— 55 —

ковъ. Но проживъ въ Харьковѣ три недѣли, онъ нео-
жиданно исчезъ изъ него и снова пришлось отыскивать
его. Онъ оказался въ Орѣй, въ домѣ умалишенныхъ.
Состояніе его въ это время было буйное, и его при-
шлось везти связаннымъ, въ отдельномъ купе. Въ Харь-
ковѣ онъ былъ препровожденъ въ больницу умалишен-
ныхъ на Сабуровой дачѣ. Онъ узнавалъ всѣхъ, созна-
валъ, что онъ боленъ, но въ тоже время постоянно
жилъ въ мірѣ фантазій и говорилъ постітителямъ самыя
невѣрятныя вещи. На Сабуровой дачѣ онъ прожилъ
нѣсколько месяцевъ. Затѣмъ, по совѣту проф. Ковалев-
скаго, былъ перевезенъ въ Петербургъ, въ лечебницу
Фрея. Здѣсь онъ оправился отъ помѣшательства, но
представлялъ собой человѣка, совершенно разбитаго и
физически и нравственно, какой-то полутрупъ. Въ та-
комъ видѣ его привезли къ роднымъ въ Харьковъ, а
отсюда его взялъ къ себя въ деревню дядя В. С.
Акимовъ.

Въ деревни дяди. Еримовкѣ, въ Херсонскомъ уѣздѣ,
на берегу Днѣпровско-Бутскаго лимана, прожилъ В.
М—чѣ съ конца 1880 г. до весны 1882 г. Крайне
уединенное мѣсто это какъ нельзя болье подходило къ
состоянію здоровья В. М—ча. Отсутствіе рѣзкихъ впе-
чатлѣній, полное спокойствіе и степное раздолье—все
это вполнѣ благопріятствовало выздоровленію. Родствен-
ники, у которыхъ жилъ В. М—чѣ, были къ нему крайне
добры, и онъ всегда вспоминалъ съ удовольствіемъ о
проведенномъ у нихъ времени. Онъ вѣръ самый регу-
лярный образъ жизни, правильно питался. ходилъ и
ѣдилъ по окрестностямъ, катался зимой на конькахъ
по лиману. Оправившись нѣсколько, онъ взялся и за

— 56 —

умственныя занятія необременительного свойства: писать протоколы въ камерѣ своего дяди, мироваго суды, учился англійскому языку, читалъ кое-что, переводилъ (въ это время онъ перевелъ. «Colombo» Мериме; переводить напечатанъ въ 1883 г. въ «Изящной Литературѣ»). У В. С. Акимова оказалась недурная опіюлотека; особенно много было въ ней французскихъ авторовъ, которыхъ В. М—чѣ принялся перечитывать; вмѣстѣ съ тѣмъ получались почти всѣ періодическія изданія, и В. М—чѣ зачитывался своихъ излюбленныхъ Щедрина и Гл. Ив. Успенскаго *).

Мало-по-малу В. М—чѣ оправился, и къ нему вернулось даже веселое настроеніе. Нѣкоторыя письма его къ друзьямъ, относящіяся къ началу 1882 года, отличаются даже коморомъ. Спокойное состояніе нерѣдко. однако, прерывалось воспоминаніями о прошломъ, утрызеніями совѣсти за совершенное во время безумія. Такъ Фауиску онъ писалъ, между прочимъ **):

«Больѣ всего угнетаютъ меня безобразныя, мучительныя воспоминанія последнихъ двухъ лѣтъ. Господи, какъ извращаетъ человекъа бользнь! Чего я только не надѣлалъ въ своемъ безумствѣ. Хотя и существуетъ мнѣніе, что человекъ стѣ больнымъ мозгомъ не отвѣтственъ за свои поступки, но я по вилку, что оно не такъ. По крайней мѣрѣ, то, что называется совѣстью, мучить меня ничуть не менѣе за сдѣланное во время изступленія, какъ если бы его и вовсе не было.

Вмѣстѣ съ тѣмъ смущалъ В. М—ча вопросъ о бу-

*) Сб. П. Г., стр. 47 и 38, а также сб. «Кр. ц.», стр. 13.

**) Сб. П. Г., стр. 44.

— 57 —

дущемь. Такъ, въ концѣ пребыванія въ Ефимовкѣ, 1882 г. апреля 3, онъ писалъ тому же Фауссеку *):

«Я въ послѣднее время опять повѣсилъ носъ на квинту (ей Богу. не могу уяснить себѣ этого выраженія). Причины этому самыя резонныя: оставаться въ Ефимовкѣ зазорно, хотя я и знаю, что я здѣсь не составляю тяготы,—зазорно передъ самимъ собою: вѣдно нужно же. наконецъ, куда-нибудь дѣваться. Полкъ—чудище одно. Матушка пишетъ, что хорошо я бы сдѣлалъ, если бы постарался попасть въ городскіе учительа въ Петербургѣ. оно, положимъ, и хорошо,—только дѣло въ томъ, что я считаю себя совершенно негоднымъ для такого дѣла. Когда-то я даже слово далъ себѣ никогда не лѣзть въ педагогію. Да, наконецъ, и не легко вовсе захватить одну изъ 20 открывшихся въ этомъ году ваканцій; я увѣренъ. что на 20 мѣстѣ явится. по крайней мѣрѣ. 120 конкурентовъ, которые всѣ больно меня имѣютъ право на мѣсто. Пробѣгать къ помощи протекціи, чтобы мнѣ оттереть дѣйствительно годнаго человека,—какъ-то погано».

О томъ, чтобы существовать одною литературою, нечего было и думать. Въ виду большин В. М—чѣ готовъ былъ совсем отказаться отъ литературы. «Писатѣ я не могу (должно быть), а если и могу, то не хочу,— писалъ онъ въ письмѣ къ В. Н. Афанасьеву 31 декабря 1881 г. **):—ты знаешь, что я писалъ, и можешь имѣть понятіе, какъ доставалось мнѣ это писание. Хорошо или нехорошо выходило написанное, это

*) Тамъ же, стр. 39.

**) Сб. П. Г., стр. 40.

— 58 —

вопросъ посторонній; но что писалъ въ самомъ дѣлѣ
одними своими несчастными нервами, и что каждая
буква стоила мнѣ капли крови, то это, право, не бу-
детъ преуличеніемъ. Писать для меня теперь—зна-
чить снова начать старую сказку, и черезъ три-че-
тыре года, можетъ быть, снова попасть въ большину
душевно-больныхъ. Богъ съ ней, съ литературой, если
она доводитъ до того, что хуже смерти, гораздо хуже.
повѣрь мнѣ. Конечно, я не отказываюсь отъ нея на-
всегда; черезъ нѣсколько лѣтъ, можетъ быть, и напи-
шу что-нибудь. Но сдѣлать литературныя занятія един-
ственнымъ занятіемъ жизни — я рѣшительно отказы-
ваюсь».

Размышленія о томъ, какъ устропиться, привели В.
М—ча даже къ мысли, какъ мы выше говорили, о вто-
ричномъ поступленіи въ военную службу, и это намѣ-
реніе одно время тагъ серьезно заняло его, что онъ
по этому поводу велъ продолжительную переписку со
старымъ товарищемъ-офицеромъ.

Въ послѣднее время пресбыванія въ Ефимовкѣ В.
М—чѣ написать свою сказочку «То, чего не было».
Предназначалась она для рукописнаго дѣтскаго жур-
нальчика «Маленькій корабликъ», который задумали
издавать дѣти А. Я. Герда. Но сказка, какъ В. М—чѣ
самъ признавалъ, вышла недѣтская. «Скалдырническая»,
т. е. слишкомъ мизантропическая, и была напечатана
въ журналѣ «Устоп». Но раньше выхода въ свѣтѣ, она
стала известною среди публики и возбудила разные
толкъ. По этому поводу В. М—чѣ жалуется въ письмѣ
къ В. А. Фауссеку (26 февраля 1882 г.) *):

*) Сб. Н. Г., стр. 41.

— 59 —

«Господи, вотъ гдѣ пестинные мизантропы, серъ! Экій, подумаешь, нюхъ! Гдѣ и нѣтъ ничего — и тамъ слышится имъ запахъ. Клянусь моимъ свиданьемъ съ вами: мнѣ и въ голову не приходило, что за этими Антонами и мухами можно угадывать что-нибудь, кромѣ мухъ и Антоновъ. Какъ хорошо прежде было: спиди сейѣ и бряцай «рукой разсъянной», а теперь только начнешь бряцать — думаешь: просто струну невинную зацѣшłą. анъ оказывается, что NN за носъ задѣлъ».

Въ маł. 1882 года В. М—чѣ былъ уже въ Петербургѣ. Въ числѣ причинѣ, влекшихъ его сюда, было желаніе повидаться съ Тургеневымъ, который сочувственно отнесся къ В. М—чу съ появліемъ первыхъ разсказовъ его и принимать большое участі въ немъ во время его болѣзни. Когда В. М—чѣ оправился, онъ вступилъ съ Тургеневымъ въ переписку. Послѣдній собирался приїхать на лѣто 1882 г. въ Россию и приглашалъ В. М—ча провести это лѣто у него въ имѣніи (Спасское-Лутовиново). Болѣзнь помышала Тургеневу побывать въ Россию, но онъ все-таки приглашалъ В. М—ча приїхать въ Спасское и пожить тамъ, сколько поживется.

Прибывъ въ Петербургъ, В. М—чѣ занялся изданиемъ первой книжки своихъ разсказовъ. Когда книжка была напечатана, В. М—чѣ воспользовался приглашеніемъ Тургенева и отправился въ Спасское. Здѣсь въ это время гостилъ поэтъ Я. П. Полонскій съ семьей: такимъ образомъ образовалось небольшое общество. В. М—чѣ съ удовольствіемъ отзывался о временіи, проведенномъ въ имѣніи Тургенева, говоря, что тамошняя обстановка какъ нельзя лучше благопріятствовала ду-

— 60 —

шевному успокоению и работке. Въ это время были нанаписаны имъ «Записки рядоваго Иванова».

Осенью В. М—чѣ былъ снова въ Петербургѣ. Начались попски какого-нибудь посторонняго занятія ради насущнаго хлѣба. Сначала В. М—чѣ поступилъ въ помощники управляющаго торговою частью Анноповской писчебумажной фабрики, въ Гостиномъ дворѣ, на 50 р. мѣсячнаго жалованья. Но занятія эти, довольно иногда тяжелыя и отнимавшія у него много времени, продолжались недолго, а въ слѣдующемъ году В. М—чѣ получилъ мѣсто секретаря слѣзда представителей жѣлѣзныхъ дорогъ. Въ слѣдующемъ же 1883 г. 11 февраля В. М—чѣ женился на слушательницѣ женскихъ врачебныхъ курсовъ, Надеждѣ Михайловнѣ Золотиловой.

Съ пріiskаніемъ мѣста и съ женитьюю для В. М—ча наступилъ самая свѣтлый моментъ его жизни. Семейная жизнь его была до того счастлива, что даже удивляла его, и онъ писалъ всегда друзьямъ о ней, какъ объ «удивительномъ исключеніи изъ матримоніальныхъ порядковъ»... «Вотъ одиннадцатый мѣсяцъ, какъ мы обывались — писалъ В. М—чѣ Латкину 9 декабря 1887 г.—всегда буду помнить этотъ годъ съ благодарностью Богу и судьбѣ. И падѣемся, что наша жизнь будетъ долго также спокойна (глупое слово, найди самъ): очень ужъ мы съ нею сошлись»...

Кромѣ взаимной любви и соотвѣтствія характеровъ молодыхъ супруговъ, большое значеніе для В. М—ча имѣло то обстоятельство, что Надежда Михайловна была женщина-врачъ. Большой, онъ нуждался не только въ заботливомъ уходѣ, но и въ разумномъ медицинскомъ присмотрѣ. В. М—чѣ хорошо понималъ, какъ много

— 61 —

заботъ, хлопотъ и страданій доставлялъ онъ женѣ и очень высоко цѣнѣлъ ея терпѣливыя и нѣжныя попеченія о немъ.

Благодаря занимаемому мѣсту, матеріальные заботы были сняты съ В. М—ча. Мѣсто секретаря сѣзда, в:ѣнъ обеспечивая скромныя потребности его, въ то же время не особенно обременяло его: оно требовало усиленныхъ занятій не болѣе одного, двухъ мѣсяцевъ въ году, когда соѣбрался съѣздъ; въ остальное время текущія двѣла отнимали очень немного времени. Отношенія къ сослуживцамъ и начальству у В. М—ча сразу установились самыя задушевныя.

Обезпеченность и досугъ доставили В. М—чу возможность свободно располагать своимъ временемъ и писаться, когда приходитъ желаніе. И вотъ мы видимъ, что онъ энергически принялся за литературую работу. Въ половинѣ 1883 года онъ писалъ сразу три разсказа, между прочимъ «Красный цвѣтокъ». Съ этого же времени онъ задумалъ большую историческую повѣсть изъ эпохи Петра Беликаго, о чемъ онъ мечталъ еще въ ранніе годы юности, какъ признавался самъ, и для этого усиленно занимался чтеніемъ историческихъ письсканій и сырыхъ матеріаловъ, относящихся къ этой эпохѣ. Содержаніе повѣсти должно было представлять борьбу старой и новой Россіи. Представителями послѣдней должны были быть самъ Петръ и «пирожникъ»—князь Меньшиковъ, а представителемъ старой Россіи—извѣстный подъячій Докукинъ, рѣшившійся поднести Петру знаменитое «письмо», въ которомъ онъ прямо и рѣшительно указалъ ему темныя стороны его дѣятельности. Фигура Петра производила еще въ дѣтствѣ гро-

— 62 —

мадное впечатление на В. М—ча, а личность Докукина
занинтересовала его при первомъ же знакомстве. Мысль
объ историческому роману не оставляла В. М—ча до
самой смерти, и во всѣ осталые годы своей жизни
онъ постоянно былъ занять ознакомленіемъ съ мате-
ріалами по исторіи эпохи Петра І, а также предше-
ствовавшаго и послѣдующаго времени.

Однимъ словомъ, впродолженіе всего 1883 года
В. М—чѣ былъ избавленъ отъ припадковъ меланхоліи.
былъ веселъ, оживленъ, полонъ смергіи, надеждъ, не
смотря на то, что лѣто провелъ въ Петербургѣ, огра-
ничившись лишь необольшою оккурсією, съ Малыше-
вымъ въ Тихвинъ на 500-лѣтіе тихвинской иконы, при
чемъ туда халі они по желѣзной дорогѣ и на поче-
выхъ, а назадъ—на почтовыхъ и на пароходѣ по Сяси,
каналамъ и Невѣ.

Но при всемъ этомъ вышнемъ благополучіи и до-
вольствѣ, даже и въ эти самые свѣтлые дни жизни не
переставалъ точить сердца В. М—ча червякъ, не да-
вавшій ему насладиться вполнѣ безоблачнымъ счастіемъ.
Съ одной стороны, не мало смущала его временамъ
боясьи вновь подвергнуться психическому недушѣ. Такъ,
по словамъ Я. В. Абрамова, В. М—чѣ не разъ гово-
рилъ ему *): «Я предпочиталъ бы страдать самою ужас-
ною болью, быть спиритикомъ, отличаться край-
нимъ уродствомъ, наконецъ, потерять обрѣ руки, только
избавиться бы отъ этой ужасной болѣзни сумасhestвія».
Такія мрачныя опасенія В. М—чѣ высказывалъ даже
въ минуты совершеннаго снокойствія и счастія. Вмѣстѣ

*) Сб. Н. Г., стр. 44.

— 63 —

съ тѣмъ, общій характеръ русской жизни въ то время
былъ таковъ, что омрачалъ духъ даже людей съ впоминѣ
здоровыми нервами. Молно же судить о томъ, какъ тя-
жело ложились впечатленія жизни на болѣзенно-чут-
кія нервы В. М—ча. Такъ, по поводу извѣстія о са-
моубійствѣ: одной знакомой двѣшки онъ писалъ, между
прочимъ, В. А. Фауссеку въ письмѣ 18 мая 1883 г.:

«Всѣ люди, которыхъ я зналъ, раздѣляются (между
прочими дѣленіями, которыхъ, конечно, множество: умные
и дураки. Гамлеты и Донъ-Кихоты, лѣнтян и дѣятель-
ные и пр.) на два разряда. Ишь, върше, распредѣ-
ляются между двумя крайностями: одинъ обладаютъ хо-
рошимъ, такъ сказать, самочувствіемъ, а другіе —
сквернымъ. Одинъ живетъ и наслаждается всякими ощу-
щеніями: Тѣsty онъ — радуется, на небо смотритъ —
радуется. Даже низшія физіологическія отправленія
совершаетъ стѣ видимымъ удовольствіемъ. Это я не
разѣ слышалъ, да напрibo и вы тоже. Словомъ, для
такого человѣка самый процессъ жизни—удовольствіе,
самое сознаніе жизни — счастіе. Вотъ какъ Платоша
Каратаевъ. Такъ ужъ онъ устроенъ, и я не върю ни
Толетому, ни кому иному. Что такое свойство Платоши
зависить отъ міросозерданія, а не отъ устройства. Дру-
гіе же совѣмъ напротивъ: озолоти его, онъ все обрюж-
жить: все ему скверно; успѣхъ въ жизни не достав-
ляетъ никакого удовольствія, даже если онъ вполне на
лицо. Просто человѣкъ, неспособенъ чувствовать удо-
вольствія, — неспособенъ да и все тутъ. Отчего? — ко-
нечно, не я вамъ это скажу: когда Бернары найдутъ
хвостки самыхъ хвостиковъ, нервовъ и все поймутъ и
опишутъ, тогда сейчасъ и обляснятъ. Посмотрятъ подъ

— 64 —

микроскопом и скажутъ: ну, брать, жiven, потому что если тёбя даже каждый день сть чь станутъ, то и тогда ты будешь доволенъ и будешь чувствовать себя великолѣпно. А другому скажутъ: плохо твое дѣло, никогда ты не будешь доволенъ: лучше заботайся временно помній. И такой человѣкъ помретъ. Такъ умерла и Надя. Ей тоже все сладкое казалось горькимъ. Да и сладкаго немного было»...

Переходя затѣмъ къ себе, В. М—чѣ пишешь въ томъ же письмѣ:

«Служу, женатъ. Вообще «очень потолѣстѣлъ и играетъ на скрипѣ», насколько можетъ предаваться такому занятію человѣкъ, который по устройству своему также склоненъ принимать сладкое если не за горькое, то за не очень сладкое. Насколько я могу быть доволенъ, какъжется, доволенъ. Недоволенъ только тѣмъ, что почти ничего не пишу. Пугаюсь даже, Викторъ Андреевичъ, не кончилъ-ли я своей литературной карьеры. До такой степени трудно писать, думать, что я не знаю. Въ головѣ-ли у меня совершается какой-то скверный процессъ («хвостики» портятся), или это «такъ»—временное затмѣніе напало? Не знаю, но только хотя писать охота смертная, да участь горькая — ничего не выходить».

Насколько внѣшнія впечатлѣнія раздражали и мучили В. М—ча, мы молемъ судить также и изъ слѣдующей выдержки изъ письма В. М. Латкину 23 декабря 1883 г.

«Б-го были мы съ Васей у Х: собралось на пятерини человѣкъ 15 молодыхъ учителей, адъюнктовъ, лаборантовъ и прочей ученої братіи. Нехорошее я вы-

— 65 —

несъ впечатлѣніе. Разговоры объ единицахъ, решеніе геометрическихъ курьезовъ, разговоры о трихлорметил-бензолопдно окисли какой-то чертовщины (я, конечно, навралъ въ этомъ названіи, какъ дикарь, но si nono, e ben trovato)—это часть первая. Гнусныйшіе въ полномъ смыслѣ анекдоты—соединеніе ужасной чепухи съ безцельной и неостроумной пахабщиной (какая-то турецкая или ташкентская) это вторая. Основательная выпивка — третья. И�onne нічего. Ни одного не только разумнаго, а хоть сколько-нибудь интереснаго слова. Право, какое-то одичаніе... Да и вообще одичаніе. Какъ мы привыкли, напримеръ, къ этому свѣжеванію. Толкуютъ, конечно, потому что любопытно и интересно, но ужаса — никакого, такого ужаса, какой испытываетъ человекъ въ морѣ, а онъ (ужасъ) законенъ»...

Подъ влѣяніемъ всѣхъ этихъ впечатлѣній, уже въ февралѣ 1884 года В. М—чѣ заскучалъ. Такъ, 3-го февраля онъ писалъ В. А. Рассеку: «Тепери я въ лачу жизнь. Именно не живешь, а влачишь жизнь, т. е. не прилагаешь къ ней никакихъ стараній, а отдаешься пассивно: пусть будетъ, что будетъ. Съ нетерпѣніемъ окидаю перемѣны настроенія (точно морлятъ вѣтра!), чтобы что-нибудь писать. Пробовалъ я было писать, да что-то не идетъ... Вчера миг. минуло 29 лѣтъ. Довольно скверное чувство овладѣваетъ мной при мысли, что тридцать лѣтъ черезъ годъ. И что молодость прошла. А впрочемъ, куда ни посмотришь, молодость далеко не борьтается въ авантажѣ. Можетъ быть, и лучше, что моя молодость прошла» *)...

*) Сб. П. Г., стр. 51.

ТРЕТЬЯ КНИГА.

5

— 66 —

Въ теченіи лѣта хандра эта усилилась до такой степени, что В. М—чѣ долгень былъ прекратить всѣ лія занятія. «Я страшно хандрю всѣ эти полгода — писалъ онъ В. А. (Рауссеку *) — самой скверной, безпринчинной хандрой и укасно боюсь, какъ бы не заболѣть. Миѣ не такъ страшно умереть, какъ заболѣть. А не будь возлѣ меня Надежды Михайловны, непремѣнно заболѣть бы... Теперь у меня нѣтъ острой, му-чительной тоски, но апатія и лѣнь чудовищныя И нѣтъ никакихъ силъ сбросить ихъ ъ себя. Очень люхи мои дѣла, В. А.»

Но на этотъ разъ, благодаря уходу жены и силамъ, пріобрѣтеннымъ пресѣваніемъ въ Ефимовкѣ, В. М—чѣ скоро отѣлался отъ своей болѣзни и къ августу на столько оправился, что могъ приняться за большую ра-боту, именно за повѣсть «Надежда Николаевна». «Ты спрашиваешь—писалъ онъ В. М. Латкину 10 августа 1884 года—что я шну. Приступаю только къ написа-нію той самой стариной штукъ о художнице, его аман-тѣ и злодѣз-уобійцѣ, которую ты, помнится, одобрилъ. Выйдетъ что-то листа въ четыре, а можетъ быть и больше—по моимъ привычкамъ вещь огромная, надъ которой придется сидѣть мѣсяца 2—3» **).

Затѣмъ 18 ноября онъ писалъ тому же Латкину: «Художнице-уобійца подходить къ концу: нарочно для него ходилъ въ «залѣ общедоступныхъ увеселеній» (нѣ-что въ родѣ Маркинкевича) и тамъ созерцалъ множе-ство б. и б.».

*) Тамъ же. стр. 111.

**) См. П. Г., стр. 53.

— 67 —

Къ началу 1825 года повесть оли: окончена п
печатана въ первыхъ книжкахъ «Русской Мысли». Во-
обще къ этому времени жизнь В. М—ча вполне уста-
новилась, и остальные годы представляютъ одинъ и
тотъ же однообразный характеръ: здой нисколько мѣ-
сяцевъ оживленія и энергической дѣятельности въ сво-
ободныя часы отъ службы. гѣто, проводимое по боль-
шей части въ квартирѣ родныхъ его жены, въ Сухо-
путной таможни у Екатеринбурга, проходило въ непиз-
мыйныхъ припадкахъ меланхоліи, которые съ каждымъ
годомъ дѣлались продолжительнѣе.

Но прежде, чѣмъ мы остановились на выдающихся
фактахъ четырехъ последнихъ лѣтъ жизни В. М—ча
и на его печальной кончинѣ, постараемся, на сколько
можемъ, изобразить портретъ В. М—ча со всеми вы-
дающимися нравственными и уственными качествами
его. руководствуясь для этого воспоминаніями друзей
его, и въ особенности В. А. Фауссека, знавшаго полон-
ного очень близко въ продолженіи 12 лѣтъ и напеча-
тавшаго въ Сб. Пам. Гарш. самыя обстоятельныя вос-
поминанія о своемъ другі.

Первое, что васъ бѣле всего поражаетъ во всѣхъ
отзывахъ о В. М—ч., какъ о человѣкѣ, это бѣлый и
единодушный восторгъ при видѣ чего-то необыкновен-
наго по своей безкоризненной цѣльной идеальности.
Такъ, напр.. вотъ какъ отзывается о немъ А. Н. зд-
тель *): «При первомъ же знакомствѣ васъ необыкно-
венно влекло къ пему. Печальный и задумчивый взглядъ
его бѣдныхъ «лучистыхъ» глазъ, дѣтей и ульяка на

*) Сб. Кр. Цв. стр. 45—46.

— 68 —

губахъ, то застѣнчивая, то ясная и добродушная, «ис-
кренній» звукъ голоса—я не умѣю подобрать другаго
выраженія—что-то необыкновенно простое и малое въ
двиненіяхът. — все въ немъ прельщало... И за всѣмъ
темъ, все, что онъ ни говорилъ, все, что онъ ни ду-
малъ, не становилось въ противорѣчіе съ его вѣнш-
ніи обстоятельствами; не вносило диссонанса въ эту
удивительно гармоническую натуру. Трудно было най-
ти большую скромность, большую простоту, большую
искренность: въ малѣйшихъ оттѣнкахъ мысли, какъ и
въ малѣйшемъ жестѣ, можно было замѣтить ту же при-
сущую ему мягкость и правдивость...»

Съ такимъ же восторгомъ отзывается о своемъ другі.
и В. А. Фауссекъ **): «Я часто думалъ—говорить онъ—
что если можно представить себѣ такое состояніе міра,
когда въ человѣчествѣ наступила бы полная гармонія,
то это было бы тогда, если бы у всѣхъ людей былъ
такой характеръ, какъ у В. М—ча. Онъ не былъ спо-
собенъ ни на какое дурное движение душевное. Основ-
ная черта его была—необыкновенное уваженіе къ пра-
вамъ и чувствамъ другихъ людей, необыкновенное при-
знаніе человѣческаго достоинства во всякомъ человѣкѣ,
не разсудочное, не вытекающее изъ выработанныхъ
убѣжденій, а безсознательное, инстинктивно свойствен-
ное его натурѣ. Чувство человѣческаго равенства было
ему присуще въ высшей степени; всегда со всѣми людь-
ми, безъ исключенія, держался онъ одинаково... Онъ
уважалъ право всякаго человѣка имѣть свои интересы,
и стѣ кѣмъ бы онъ ни говорилъ, умѣлъ всегда войти

*) Сб. П. Г., стр. 107.

— 69 —

въ кругъ желаній и понятій своего собесѣдника, понять
и оцѣнить значеніе тѣхъ интересовъ, которые его за-
лимаютъ... Насмѣшливость совершенно не была въ его
характерѣ. Онъ любилъ трунить и добродушно подсмѣл-
аться надъ своими друзьями, охотно и самъ въ свою
очередь подвергался шуткамъ. Но я въ жизни не слы-
халъ, чтобы онъ сказалъ кому-либо въ лицо насмѣшку
или самую незначительную колкость; если онъ хотѣлъ
выразить свое неодобреніе, то всегда говорилъ серы-
сезно и открыто, и всегда съ огорченіемъ.

«Когда онъ узнавалъ о какомъ-нибудь зломъ дѣлѣ,
дурномъ поступкѣ, въ немъ сильнѣе пробуждалось чув-
ство участія къ пострадавшему, чѣмъ негодовалія про-
тивъ обидника. А все-таки иногда онъ бывалъ вспыль-
чивъ, и если на его глазахъ случалась какая-нибудь
гадкая, злая обида. онъ могъ выходить изъ себя и
обезъ малѣшаго колебанія и раздумья становился на
защиту обижаемаго, не стѣняясь въ выраженіяхъ
вражды. Теорія непротивленія злу казалась ему особен-
но неспitatичною своею холодною разсудочностью»...

А вотъ что говорить о В. М—чѣ сослуживецъ его
г. Н. Васильевъ *)

«Своимъ благороднымъ, добродушно кроткимъ, про-
стымъ и тихимъ обращеніемъ, В. М—чѣ приблизилъ
къ собы всѣхъ, имѣвшихъ съ нимъ дѣло, пріобрѣлъ
общія симпатіи служащихъ, сталъ об всѣхъ лю-
дымцемъ. Кротостью и добродушіемъ онъ доводилъ
иногда до изумленія. Въ подтвержденіе послѣдняго, я
приведу здѣсь два-три факта.

*) См. Сб. Кр. Ц., стр. 25.

— 70 —

Разъ послашпый за полученіемъ денегъ на почту по однойъ повѣсткѣ получилъ и сдалъ ему деньги сполна, а по другой отдалъ только пакетъ съ препроводитель- ной бумагой, извинившись, что вложенные деньги издёр- жалъ на свои потребности, и В. М—чѣ, по добротѣ своей, не только не донесъ объ этомъ кому слѣдовало. не въ состояніи былъ сдѣлать ему даже леткаго замѣ- чанія за это; вложилъ недоставленныя деньги изъ своихъ средствъ и только сожалѣлъ о поступшемъ такъ.

«Въ другой разъ пришлось мнѣ быть свидѣテлемъ дерзкаго оскорбленія его лицомъ почти что посторон- нимъ, безъ малѣйшаго со стороны В. М—ча повода, отъ котораго онъ отошелъ безропотно и плакалъ; а на другой день самъ же себя винилъ, что оскорбился, го- воря, что можетъ быть и самъ онъ виновать, что съ нимъ такъ поступили».

Не смотря на то, что по цѣлымъ мѣсяцамъ онъ былъ одержимъ припадками меланхоліи и писалъ такие мрачные разсказы, при малѣйшемъ проясненіи духа и едва онъ чувствовалъ себя хоть немного здоровымъ, онъ тотчасъ же дѣлался преисполненнымъ самою свѣт- лою жизнерадостностью. «У него была—говорить В. А. Фауссекъ *) — огромная способность понимать и чув- ствовать счастье жизни. Его разносторонняя, впечатли- тельная, богато-одаренная натура была країне чутка ко всему доброму и хорошему въ мірѣ; всѣ источники радости и наслажденія въ человѣческой жизни были ему доступны и понятны. Страстный цѣнитель искусствъ

*) Сб. П. Г., стр. 110.

— 71 —

онъ всего душою любилъ, поззію, живошь и музыку,
ногда не уставалъ ими наслаждаться. Знатокъ и лю-
бятель природы, онъ чрезвычайно чутко относился ко
всѣмъ ел красотамъ, ко всѣмъ ея проявленіямъ; онъ
любилъ небо и звѣзды, море и стѣнь, звѣрей и растенія:
книга природы была для него великолѣпная книга, каж-
дая страница которой доставляла ему наслажденіе. Онъ
любилъ людей, былъ общеительнаго характера, и человѣ-
ческое общество ему, дооброму, скромному и въ высшей
степени терпимому человѣку, всегда было пріятно, всегда
доставляло удовольствіе. Онъ любилъ всякия физическія
упражненія, вслѣй личный трудъ и стъ управленіемъ
и радостью предавался имъ. Словомъ, всѣ источники
радости и удовольствія, какіе только существуютъ для
людей, всѣ, были ему доступны»...

Нзь всѣхъ ручныхъ упражненій самымъ любимымъ
для него было переплетенное мастерство, которымъ онъ
занямался съ большою любовью и посвящалъ ему бобык-
новенно почти каждый день, предъобленные и послѣ-
обленные часы. «Его первность--говоритъ В. А. Раус-
секъ *) — его живялъ, подвигная натура не давала по-
коя его рукамъ, въчно ищущимъ дѣятельности, и когда
въ нихъ попадали какіе-нибудь вещи, инструменты,
мелкіе приборы, ключетъ, бумаги и шіповки — они под-
вергалісь цѣлому ряду фантастическихъ превращеній...
Когда я, возвращаясь домой, находилъ въ своей ком-
натѣ какой-нибудь особенно странный безпорядокъ —
книги, разложенные узоромъ, или на столѣ originalное
сооруженіе, на верхушку, котораго качалась на кон-

*) Сб. П. Г., стр. 97.

— 72 —

Чикъ пера записка, я зналъ уже, что это заходилъ безъ меня В. М—чъ».

Техническія способности однадцы совершенно неожиданно принесли ему не малую для него выгоду. Ему пришлось быть вечеромъ у одного стараго знакомаго, иккенера. Разговоръ зашелъ о преміи, назначенной за устройство особаго приспособленія къ вагонамъ для певервозки хлѣба. Обсуждая задачу и придумывая ея рѣшеніе, пріятели мало по малу создали цѣлыйный проектъ вагона, въ тотъ же вечеръ нашисали его; сестра инженера переписала, и они рѣшили подать его, и если по-лучать премію, раздѣлать ее на три части по числу сотрудниковъ.

Премія въ самомъ дѣлѣ досталась прозекту, и В. М—чѣ получилъ на свою долю около 800 руб. Надсонъ, жившій тогда загранцей, въ шуточномъ письмѣ къ В. М—чу поздравлялъ его съ успехомъ на инженерномъ поприщѣ и предсказывалъ ему великую желѣз-подорожную будущность *).

Начитанность В. М—ча была обширна и разнообразна, а превосходная память помогала ему сохранять въ головѣ обширный запас свѣдѣній. На первомъ планѣ, конечно, стояла для него русская литература, и онъ зналъ ее очень хорошо. У него былъ тонкій вкус и отличное критическое пониманіе. Сужденія его были мѣстки и оригинальны, и отрывы его были всегда вполнѣ. Искренни и самостоятельны; все, что онъ говорилъ, было всегда его собственное, придуманное; онъ былъ въ высшей степени самостоятельнѣ и независимъ въ своихъ

*) Сб. П. Г., стр. 98.

— 73 —

миѣніяхъ. За современнымъ движеніемъ литературы онъ сідилъ внимательно, и всякое проявленіе новаго таланта его сердечно радовало. Покойнаго Надсона онъ близко зналъ и любилъ, и считалъ его очень талантли- вымъ. Въ последніе годы жизни поэта, когда онъ, уми- рая отъ чахотки, жилъ то заграницей, то въ Кіевѣ, то въ Крыму. В. М—чѣ постоянно перешисывался стъ нимъ и радъ былъ хоть какой-нибудь бездѣлицей доставить ему мимолетное удовольствіе. Онъ шисалъ ему остроум- ныя, полныя юмора шисьма; однажды онъ сочинилъ далѣе цѣлое посланіе на церковно-славянскомъ языке, тщательно выводя славянскія буквы... Съ величайшего симпатіей встрѣтилъ онъ появленіе разсказовъ г. Ко- роленко и поздѣе г. Чехова; въ его сердцѣ не было никогда ни тѣні зависти къ чужому умѣху.

«Онъ любилъ,— говорить далѣе г. В. А. Фауссекъ *)— изучать старую русскую литературу, и нѣкоторыя ста- ринныя произведенія были его любимыми книгами, ко- торыя онъ зналъ почти нанзустъ. Кт. числу таковыхъ припадлежало. напр., житіе протопопа Аввакума. Онъ зналъ также много нанзустъ изъ старыхъ поэтовъ, изъ Юмоносова и Державина, любилъ цитировать. Держа- вина и указывать на его поэтическія достопнства. Пуш- кина и Лермонтова онъ перечитывалъ изъ года въ годъ. Онъ говорилъ мнѣ какъ-то, что Пушкина надо каждый годъ перечитывать, потому что стъ каждымъ годомъ жизни открываешь въ немъ все новыя черты. Я засталъ его какъ-то за «Евг. Онѣгинымъ»: онъ ска- залъ мнѣ, что сейчасъ плакалъ, читая, плакалъ не по-

*) См. Сб. II. Г., стр. 100.

— 74 —

тому что былъ тронутъ какими-шбудь мѣстами самой
позмы, а плачалъ отъ умпленія и восторга при мысли,
что у насъ былъ такой поэтъ. «Вотъ стихи, которые
я тысячи разъ читалъ, и всѣкій разъ замѣчаю новыя
подробности». Онъ сталъ читать мѣнъ отѣзďь Лари-
ныхъ изъ деревни и указалъ на стихъ «Ведутъ на
дворъ осмнадцать князь», какъ на перлѣ обрōдуш-
наго юмора, укопавшій до сихъ поръ отъ его вни-
манія.

Но настоящимъ властителемъ его думъ былъ Л. Н.
Толстой. Его произведенія были для него настолько
книгой, несравнимымъ образомомъ художественнаго твор-
чества. Онъ перечитывалъ его десатки разъ и помнилъ
всякую подробность. О герояхъ и разныхъ событіяхъ
изъ романовъ Толстого онъ часто въ разгогорѣ упоми-
налъ такимъ тономъ. Какъ будто это былъ не вымы-
селъ, а действительность. Но съ религіозно-нравствен-
нымъ ученіемъ Л. Н. Толстого Гаршинъ не могъ согла-
ситься. Самая сущность этого ученія казалась ему оши-
бочной, вслѣдствіе стремленія построить жизнь на раз-
судочной почвѣ; между тѣмъ, жизнь управляется, по
мнѣнію В. М—ча, главнымъ образомъ страстями лю-
дей. Ученіе о «непротивленіи злу» было ему несимпа-
тично: онъ не одобралъ Толстого за его преніе къ
историческому развитію нравственности, къ «историче-
скому взгляду» на жизнь. Это не мѣшало ему, конечно,
сочувствовать цѣлямъ и действеніи «Посредника».
Онъ былъ другимъ съ П. Г. Чертковымъ и относился
къ нему съ большою симпатіею и уваженіемъ. Въ 1886 году
онъ предоставилъ «Посрединку» издать «Четыре дни»
съ картинками.

— 75 —

«Власть тымы» онъ встрѣтилъ съ величайшшьмъ энту-
зіазомонъ. Въ одномъ небольшомъ обществѣ: нѣкій кри-
тикъ прочѣль свою рецензію на драму В. М—ча, и онъ вражалъ на нее, произ-
мутившую В. М—ча. и онъ вражалъ на нее, произ-
несши экспромптомъ цѣлую рѣчь, и такъ краснорѣчно,
такъ убѣдительно, что, казалось, вложилъ всю душу
въ защиту любопиаго писателя. Онъ защищалъ шьесу
Толстого противъ обвиненія въ безправственности: по
его мнѣнію, «Власть тымы» была настоящая, истинная
трагедія. Какъ ее понимали греки: по Аристотелю, тра-
гедія должна вызывать въ зрителѣ ужасъ и состра-
даніе»: «Власть тымы» именно и вызываетъ ужасъ и
состраданіе.

Съ европейскими литературами Гаршинъ не былъ
знакомъ съ такою же основательностью: ему было
лохое знаніе языковъ, такъ какъ лишь на француз-
скомъ языке онъ могъ читать свободно. Съ дѣтства
не выучившись языкамъ практически, онъ потомъ ни-
когда уже не могъ этого сдѣлать, хотя часто огоркался
своимъ незнаніемъ. Не разъ принимался онъ за эпiste-
матическое чтеніе по итмецки или по англійскіи, за
грамматику и упражненія, но скоро утомился и бро-
салъ. Онъ воеме не былъ лишенъ, но не могъ быть
усідчивымъ; онъ никогда не могъ заниматься тѣмъ,
что требовало много терпѣнія и выучки. Однообразный
и утомительный трудъ, частое повтореніе одного и того
же были ему не по нервамъ. А между тѣмъ, англій-
скій языкъ особенно привлекалъ его національный ге-
ній англійскаго народа былъ для него всегда предмет-
томъ уваженія и глубокаго интереса. Когда онъ меч-
талъ о потѣлѣ за гранпцу, то на первомъ планѣ всегда

— 76 —

стояли Англія и Лондонъ. Ни одинъ народъ, по его
мнѣнію, не могъ выставить двухъ такихъ именъ, какъ
Ньютонъ и Дарвинъ: «и если я прибавляю къ нимъ—
говорилъ онъ—еще третье великое имя—Шекспira, то
должно сказать, что это действительно первый народъ
на землѣ».

Тѣмъ не менѣе. европейскихъ классиковъ, равно
какъ и древнихъ (разумѣется, въ переводахъ) онъ зналъ
хорошо. Два европейскіе писателя пользовались его осо-
бенною любовью—это Диккенсъ и Андерсенъ. Сlogу
Диккенсовскихъ героевъ онъ любилъ подражать въ
шутку въ своихъ письмахъ. Вліяніе Андерсеновыхъ ска-
зокъ отразились на его собственной литературной дѣя-
тельности. Онъ сообщилъ однажды своему пріятелю,
В. А. Фaulсску. что ему хотелось бы издать когда-
нибудь всѣ свои сказки отдельной книжечкой съ об-
щимъ посвященіемъ «великому учителю своему Гансу
Христіану Андерсену». О его любви къ живописи, о
постоянныхъ посвященіяхъ выставокъ и о знакомствахъ
въ художественномъ мірѣ мы говорили. Поздѣе зна-
комства эти еще бОльше расширились, особенно среди
членовъ товарищества передвижныхъ выставокъ: онъ
былъ въ дружескихъ отношеніяхъ съ И. Е. Рѣшенымъ
и Н. А. Яропенко. Особенно сблизился онъ съ пер-
вымъ. «Очень я сошелся съ Рѣшенымъ—пшетъ онъ
въ письмѣ къ Латкину 10 августа 1884 г. *)—какъ
емуовѣкъ онъ мнѣ нравится не меньше, чѣмъ какъ ху-
дожникъ. Такое милое, простое, доброе и умное созда-
ніе Божіе этотъ Нѣля Ефимычъ, и къ этому еще, на-

*) Сб. П. Г., стр. 52.

— 77 —

сколько я могъ оцѣнить, сильный характеръ, при ви-
димой мяткости и даже нѣжности. Не говорю о томъ,
какъ привлекателенъ уже самыі талантъ его. Я, ка-
жется, писалъ тѣбѣ, что онъ началъ мой портретъ.
Скоро онъ будетъ кончень»...

Въ какой восторгъ привела его знаменитая картина
Рѣшина «Иванъ Грозный», мы можемъ судить по вы-
держкѣ изъ сѣдующаго письма В. М—ча къ В. М.
Латкину, 20 февраля 1885 г. **).

«Въ какомъ бы восторгъ былъ ты теперь, увидѣвъ
«Ив. Грозн.» Рѣшина. Да, такой картины у насъ еще
не было. ни у Рѣшина, ни у кого другаго, — и я же-
налъ бы осмотрѣть всѣ европейскія галлерен для того
только, чтобы сказаты тоже и про Европу... Прел-
ставь себѣ Грознаго, стъ котораго соскочилъ царь, со-
скочилъ Грозный, тиранъ, владыка, — ничего этого
нѣтъ: передъ тобою выбштый изъ сідла звѣрь, ко-
торый подъ вліяніемъ страшнаго удара на минуту
сталъ человѣкомъ. Я радъ, что живу въ то время,
когда живетъ Плья Ефимовичъ Рѣшина. У меня нѣтъ
похвалы для этой картины, которая была бы ея де-
стойна»...

Члены товарищества передвижныхъ выставокъ при-
глашали его на свои обычные объѣды передъ началомъ
выставки.

Возросшій въ то время, когда у насъ естественныя
науки были въ особенной модѣ и литература наводня-
лась популярными переводными книгами по естество-
знанію, В. М—чѣ въ молодости прочиталъ множество

*) Сб. Н. Г., стр. 54.

— 78 —

такихъ книгъ; да и поздние прочитывалъ все, что по-
падало ему подъ руку изъ области естествознания. О
лѣтѣ, о степени, о животныхъ, дикихъ и домашнихъ, о
ихъ и правахъ и привычкахъ, могъ онъ говорить цѣлые
часы; въ его разсказахъ было много поззіи, много
юмору и наблюдательности. Пмя Дарвина было для него
однимъ изъ величайшихъ именъ и къ нашимъ доморо-
ценнымъ антисдарвинистамъ онъ относился съ враж-
дебой насмѣшкой. «Они не понимаютъ того,— говорилъ
онъ, — что если бы даже всѣ теоретические взгляды
Дарвина были поколеблены, его заслуга отъ этого не
уменьшится. Онъ взглянулъ на міръ иными глазами,
чѣмъ смотрѣли до него; онъ научилъ людей иначе ду-
мать. Его критики не замѣчаютъ того, что, когда они
даже опровергаютъ его, они идутъ въ томъ же на-
правленіи, которое имъ указано, смотрятъ на вещи такъ,
какъ онъ научилъ смотрѣть».

Писалъ онъ свои разсказы недолго, обыкновенно
даже очень быстро, исписывая мелкимъ почеркомъ ма-
ленькіе, безпорядочные ключи бумаги: но когда онъ
садился писать, весь разсказъ былъ уже готовъ въ его
головѣ. Онъ обдумывалъ его на улицѣ, во время свопхъ
продолжительныхъ прогулокъ, или дома. работая, за
переплетнымъ станкомъ. Онъ говорилъ, что главное
удовольствіе, доставляемое ему переплетаніемъ книгъ,
состоитъ въ томъ, что за этимъ занятіемъ такъ хорошо
думать.

Тѣмъ не менѣе, онъ не могъ много и долго рабо-
тать. Не даромъ говорилъ онъ, что каждая буква стоила
ему кани крови. Литературная работа слишкомъ утом-
ляла его, слишкомъ напрагала его нервы, чтобы онъ

— 79 —

могъ постоянно или часто заниматься ею. Онъ не могъ
писать спокойно и не волнуясь; его маленькие разсказы
требовали отъ него сильнаго напряженія всѣхъ душев-
ныхъ силъ и созданія его воображенія глубоко его вол-
новали.

П. Павловскій въ своей статьѣ Добютъ В. М. Гар-
шина» *) разсказываетъ. какъ В. М—чѣ пришелъ
однажды къ одной знакомой акушеркѣ. г-жѣ Д., когда
она готовилась къ экзамену. Какъ товарищу, котораго
достаточно уважаешь, чтобы не стыдиться съ нимъ,
она сказала ему, что занята и не можетъ съ нимъ бол-
тать. — «Ничего, работайте. я попишу», отвѣтилъ В.
М—чѣ. Д. продолжала заниматься, а В. М—чѣ, вы-
нувши записную кніжку, сталъ что-то записывать. Про-
шло нѣкоторое время: г-жѣ Д., углушенная въ занятіе,
обыла вдругъ проена рыданіями. Плакалъ В. М—чѣ,
описывая страданія Надежды Николаевны.

Мы уже говорили выше, что въ последніе четыре
года большая В. М—ча возвращалась къ нему каждое
дѣло, становилась сильнѣе и все больше и больше захваты-
вала осенніе мѣсцы. «Промучавши его, по словамъ
В. А. Фауссека *), цѣлое гѣто. это меланхолическое
состонніе проходило въ августѣ-сентябрѣ такъ же обы-
стро и внезапно, какъ появлялось. Пной разъ было даже
удивительно. Три дня тому назадъ видѣлъ Гаршина въ
самомъ несчастномъ видѣ: смотрилъ — онъ идѣть без-
рой, спокойный, а еще черезъ два дня весель и под-
вижень. какъ будто съ нимъ ничего не было. У него

*) Сб. «Кр. цв.», стр. 20.

**) Сб. П. Гарш., стр. 11.

— 80 —

былъ одинъ странный симптомъ болѣшія. Со времени
наступленія тоски онъ не могъ курить: какъ только
болѣзнѣ начинала его покидать, у него вдругъ снова
появлялся аппетитъ и вкусь къ куренію. Онъ зналъ
это, и въ концѣ лѣта съ какимъ-то сусевшнымъ чув-
ствомъ ждалъ, когда онъ будетъ опять въ состояніи
курить. Это олиданіе раздѣляли и его окружающіе:
какъ только куреніе дѣалось ему доступнымъ, онъ
зналъ, что черезъ нѣсколько дней будетъ здоровъ. «Вт.
эти тяжкіе, ежегодно повторавшіеся периоды, жена его
была ему неощѣненнымъ другомъ, помощникомъ, нянь-
кой. Съ безконечнымъ терпѣніемъ, ухаживала она за
нимъ, успокоивала, берегла его, отстраняя отъ малѣй-
шихъ трудовъ, хлопотъ и волненій, день и ночь вози-
лась около него, чтобы хоть чѣмъ-нибудь развлечь, об-
легчить и успокоить. Онъ былъ такъкель въ это время:
его мрачный, страдающій видъ производилъ невольно
угнетающее впечатѣніе. Его слезы и жалобы разстра-
вали. Иногда онъ становился раздражительнымъ. Без-
помощный и изнеможенный, онъ не могъ исполнять са-
мыхъ пустыхъ житейскихъ мелочей; поити куда-нибудь
по самому пустому дѣлу было для него невыносимымъ
трудомъ. Служба его, обыкновенно мало его утомляв-
шая, даже развлекавшая его, превращалась для него
въ каторгу. И надобно отдать справедливость учреж-
денію, въ которомъ онъ служилъ: и главный завѣдую-
цій имъ, и всѣ сослуживцы относились къ В. М—чу
съ полнымъ участіемъ, съ самымъ пскреніемъ внима-
ніемъ. Во время его заболеванія ему доставляли все-
возможныя облегченія, обыкновенно освобождали даже
совсѣмъ отъ его обязанностей до выздоровленія. Онъ.

— 81 —

высоко цѣнилъ дружелюбное участіе и хорошее распо-
ложеніе своихъ сослуживцевъ и чувствовалъ къ нимъ
самую теплую благодарность.

Въ свободные отъ болѣзни мѣсяцы В. М—чѣ по
прежнему занимался изученіемъ 18-го столѣтія для
своего историческаго романа, редактировалъ вмѣстѣ съ
А. Я. Гердомъ выпуски обълѣографическаго листка подъ
заглавіемъ «Обзоръ дѣтской литературы». Въ началѣ
1886 года былъ написанъ имѣ разскаль «Агей». Это
былъ послѣдній его беллетристическій трудъ, появив-
шійся въ печати, въ апрѣльской книжкѣ «Русской
Мысли». Лѣто 1886 года провелъ онъ въ Сухопутной
таможеніи въ ужасномъ видѣ.

«Я посѣщалъ его въ это время нѣсколко разъ—
разсказываетъ Я. В. Абрамовъ *)—мнѣ приходилось
видѣть его больнымъ и въ предшествовавшія лѣта. но
никогда онъ не производилъ на меня такого тяжелаго
впечатлѣнія, какъ въ это лѣто. Особенно тяжело было
видѣть его въ первое посѣщеніе. Онъ лежалъ полураз-
дѣтый и увѣрялъ, что не можетъ подняться съ постели.
Дѣбствительно, онъ страшно исхудалъ и казался совер-
шенно обезсиленнымъ. Между прочимъ, онъ жаловался
на сильную боль въ одномъ мѣстѣ головы, боль, дово-
дившую его до того, что онъ кричалъ. Мало по малу,
разговаривая съ В. М—чел. о текущихъ литератур-
ныхъ явленіяхъ, а также о французскихъ и англійскихъ
писателяхъ, въ особенности о Диккенсѣ, въ симпатіяхъ
къ которому мы сходились, я «ствѣкъ его мысли отъ
его собственнаго состоянія и онъ мало по малу побод-

*) Сб. Н. Г., стр. 59—60.

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

— 82 —

рѣлъ, забыть о своей головной боли, всталъ съ постели
и даже предложилъ мѣнѣ погулять по салику и огороду,
прилегавшимѣ къ дому. Мы отправились, ходили, ле-
жали на землѣ — и В. М—чѣ былъ очень разговорчивѣ
и почти весель. Между прочимъ, онъ много смѣшного
разсказывалъ по поводу полуразрушившихся построекъ.
стоявшихъ передъ нами, выстроенныхъ въ ожиданіи
громаднаго наплыва товаровъ, подлежащихъ таможен-
ному осмотру, но оказавшихся не пужными за отсут-
ствіемъ этихъ товаровъ. Но затѣмъ какой-то неосто-
рожный вопросъ съ моей стороны навелъ его мысли
снова на него самого, и онъ сразу измѣнился: почув-
ствовалъ себя уставшимъ, больнымъ, поспѣшилъ въ
комнаты, — и я оставилъ его совѣтѣ разнемогшимся.

Въ такомъ же родѣ были и остальные наши сви-
данія. Въ его болезни большую роль играло раз-
строенное воображеніе, но насколько онъ действи-
тельно страдалъ, лучше всего показывало его посел-
тѣніе, осунувшееся лицо. его худоба и полная не-
способность что-либо дѣлать въ периодъ болезни. Ме-
скду прочимъ, онъ жаловался въ это лѣто на то,
что у него пропала довольно большая работа: въ тече-
ніе предшествовавшей зимы она сложилась у него въ
головѣ и уже въ значительной мѣрѣ была перенесена
на бумагу; оставались связать отдѣльныя части, и по-
вѣрѣь была бы готова, но больныі помѣшала этому. И
онъ, какъ упѣрсялъ, забылъ, что собственно онъ хотѣлъ
написать. Кажется, эта работа была имъ сожжена.

«Къ зимѣ 1886 г. В. М—чѣ опять оправился. Въ
эту зиму—разсказываетъ Я. В. Абрамовъ—я видѣлся
съ нимъ особенно часто. Помимо свиданій безъ особен-

— 83 —

но опредѣленной цѣли, мы сходились часто потому, что
работали вмѣстъ надъ обработкой матеріала для дальнѣйших
выпусковъ «Обозра дѣтской литературы». Никогда В. М—чѣ не казался мнѣ такимъ веселымъ и
полнымъ жизни. Какъ въ эту зиму 1886—87 гг. Между
прочимъ, онъ усиленно интересовался въ это время ху-
дожественными работами и старался просвѣтить на
этотъ счетѣ меня. совершеннаго профана по этой части:
онъ чуть не читалъ мнѣ цѣлыя лекціи по теоріи и
писторіи искусства. затащилъ разъ на передвижную вы-
ставку и т. д. Въ это время онъ написалъ для «Св-
вернаго Вѣстника» статью—отчетъ по поводу очеред-
ной выставки. Глядя на него, на его ожиданіе. не-
вольно хотелось вѣрить въ то, что онъ избавился отъ
своего недуга. Особенно бодрымъ выглядѣ лѣ онъ по-
слѣ того, какъ раннею весною 1887 года сѣдалъ двух-
недѣлную экскурсію въ Крымъ въ обществѣ нѣсколь-
кихъ друзей. Уже въ половинѣ юня В. М—чѣ былъ
еще вполне здоровъ и стропилъ разные планы какъ от-
носительно поѣздокъ въ Англію, на югъ Россіи и т. п.

«Но бользнь пришла, когда ея всего мѣнѣе олѣ-
дали, и уже не оставляла В. М—ча до самой смерти.
На этотъ разъ, кромѣ внутренней причины, дѣйство-
вали и внѣшнія. На В. М—ча обрушился рядъ пепрі-
ятностей, приведшихъ къ полному разрыву съ облз-
кими ему людьми. Бользнь В. М—ча сначала проявил-
лась въ формѣ болѣ легкой сравнительно съ предше-
ствовавшими годами, но затѣмъ она крайне успѣлась
и съ наступленіемъ холоднаго времени не только не
пocчезла. Какъ обывало прежде, но сѣдалась еще интен-
сивнѣ. Ко всему, перенесенному В. М—чемъ, принос-

— 84 —

динился еще рядъ новыхъ непріятностей. Съ начала
болѣзни В. М—чѣ, по обыкновенію, былъ освобожденъ
отъ исполненія своихъ обязанностей по съѣзду до улуч-
шенія здоровья. Но время шло, болѣзненное состояніе
не исчезало. В. М—чѣ считалъ невозможнымъ долѣе
пользоваться любезностью своего начальства и рѣшился
приступить къ исполненію обязанностей секстаря, не
смотря на свое печальное состояніе. Но когда онъ
явился на службу, временно замѣнявшій его господинъ
встрѣтилъ его крайне грубо и заявилъ ему, что онъ,
соглашаясь замѣнить В. М—ча, разсчитывалъ занять
его мѣсто навсегда. Грубая выходка эта такъ подбѣй-
ствовала на В. М—ча, что онъ немедленно заявилъ
объ оставленіи имъ мѣста секретаря. Съ этого времени
къ числу давившихъ В. М—ча мыслей присоединились
еще мысли о томъ, что ему нечѣмъ будетъ жить, что
теперь онъ ни къ чему негоденъ и неспособенъ и что
онъ вынужденъ будетъ обременять свою жену заботами
о его содержаніи.

«При болѣзнемъ состояніи В. М—ча на него
крайне вредно отражалась каждая мелкая непріятность,
а въ эту зиму 1887—88 года, какъ на рочно, этихъ
непріятностей выпало на его долю весьма не мало,
Номию, между прочимъ, какъ болѣзню отозвалась на
немъ грубая выходка одного изъ «начинающихъ писа-
цевей» (надобѣдавшихъ В. М—чу свои визитами и
просьбами о прочтеніи или приступеніи ихъ дебютовъ);
В. М—чѣ откровенно высказалъ свое невысокое мнѣ-
ніе о его «произведения», и тотъ наговорилъ В. М—чу
кучу самыхъ невозможныхъ дерзостей, чѣмъ разстроилъ

— 85 —

несчастнаго В. М—ча до послѣдней степени болѣзнен-
ности.

«Еще болѣе болѣзненно действовали на В. М—ча
разныя непріятныя исторіи, совершавшіяся въ это время
въ литературном мірѣ. В. М—чѣ всегда крайне скор-
бѣлъ передъ раздорами, царящими въ литературном
мірѣ, вызываемыми сплошь и рядомъ чисто личными
отношеніями. Въ зиму 1887—88 гг. было особенно
много таких печальных явлений, — и они крайне
болѣзненно отзывались на впечатлительнойатурѣ В
М—ча.

«Въ началѣ 1888 года съ В. М—чемъ произошелъ
любопытный эпизодъ, вполѣ характерный для этой
святой личности. Проходя ночью по Невскому проспекту,
В. М—чѣ сдѣлался свидѣテлемъ возмутительной сцены:
по распоряженію агента общественной нравственности
два дворника волокли дѣвушку. Заподозрѣнную въ про-
ституціи. В. М—чѣ возмутился такимъ безцеремоннымъ
обращеніемъ съ человѣкомъ, хотя бы и съ проститут-
кою, и вступился за несчастную. Заступничество его
увлекло и собравшуюся на мѣстѣ толпу, которая также
вступилась за дѣвушку. Явилась полиція, и послѣ раз-
ныхъ пререканій нѣсколько лицъ съ В. М—чемъ от-
правились въ участокъ заявить жалобу на жестокое
обращеніе агентовъ полиціи съ заподозрѣнной. Тамъ,
вмѣсто принятія жалобы, перешисали всѣхъ явившихся
и привлекли ихъ къ отвѣтственности за нарушеніе обще-
ственной тишины и порядка. На разбирательствѣ у ми-
роваго судьи (конечно оправдавшаго всѣхъ привлечен-
ныхъ къ дѣлу) высказалась во всей ясности симпатич-
ная, глубоко-гуманная, всепрощающая натура В. М—ча.

— 86 —

Въ то время, какъ другіе участники дѣла не могли иначе, какъ съ глубокой злобой, говорить объ агентѣ, врачебно-полицейскаго комитета, арестовавшемъ не-счастную дѣлушку, о дворникахъ, тащившихъ ее, и с полицейскомъ чиновнику, грубо встрѣтившемъ проте-стантовъ, явившихся въ участокъ заступиться за арестованную, В. М—чѣ относился ко всѣмъ этимъ ли-цамъ безъ малѣйшей злобы, указывая на то, что ко-рень зла не въ этихъ исполнителхъ медико-полицей-скаго надзора, а въ самомъ этомъ надзорѣ, въ тѣхъ условіяхъ жизни, которые создали и поддерживаютъ этотъ надзоръ» *).

До начала послѣдняго приступа болѣзни, лѣтомъ 1887 года В. М—чѣ задумалъ и почти написалъ новый разсказъ, какъ объ этомъ онъ сообщалъ В. А. Фаус-секу въ письмѣ отъ 15 июня 1887 года **).

«Почти кончилъ разсказъ, который врядъ-ли уви-дитъ свѣтъ. Не знаю, порвать его или отложить. Очень деликатный для меня попросъ. Дѣло въ томъ, что въ разсказъ фигурируетъ фантастическій элементъ и, мо-жешь себѣ представить, наука. А такъ какъ дѣйствую-ція лица могутъ говорить о наукѣ, не превышая уровня пониманія автора, то выходить дѣло очень-пюхо...»

Когда осенью, того же года, В. А. Фауссекъ по-сѣтилъ В. М—ча, послѣдній передалъ ему содержаніе этого разсказа ***).

«Это была странная исторія,— разсказываетъ В. А.

*) Сб. П. Г., стр. 63.

**) Тамъ же, стр. 116.

***) Тамъ же, стр. 117—118.

— 87 —

Фауссекъ въ своихъ воспоминаніяхъ.—съ яркимъ. фантастическимъ характеромъ, съ медіумническими явленіями и пространными діалогами научнаго и философскаго характера. Общій смыслъ ея былъ — защита ересей въ наукѣ, протестъ противъ научной нетерпимости, противъ исключительной ортодоксальности людей ученаго міра. Дѣствующія лица повѣсти были ученные, старые и молодые, профессора университета и ученики ихъ начинающіе, но гордые знаніемъ и враждебные ко всему. Что «не научно», химики и физики. Между прошлімъ. тамъ появлялись съ своими теоретическими взглядами и дѣствительныя лица. не названныя, конечно, но описанныя съ полнымъ сохраненіемъ всехъ ихъ индивидуальныхъ чертъ, и между ними профессора Менделѣевъ и Манасинъ. Оба они были всегда предметомъ глубокаго уваженія В. М—ча, и лично здѣшнѣй съ проф. Манасиннымъ, онъ назывался о немъ съ симпатіей. Но, не будучи ніколько ни спригнатомъ, ни гомеопатомъ, не одобрялъ ихъ отношенія къ этимъ «середня». Въ повѣсти аргументація его основывалась главнымъ образомъ на исторіи наукъ, на томъ, сколько разъ уже ученія и теоріи казавшіяся и всѣми признаваемыя за нелюшь, за грубыя заблужденія, за сусвѣріе—оказывались основанными наѣвпѣ реальныхъ фактахъ и открывали для научнаго изслѣдованія такія области. такія явленія, самое существованіе которыхъ никѣмъ не подозрѣвалось.

«Главными дѣствующими лицами разсказа были два молодыхъ пріятеля: одинъ начинающій ученьі, молодой самодовольный педантъ, другой—тоске натуралистъ по образованию, но не занимающійся спеціально

— 88 —

наукою, замкнутый въ себе, странный, болѣзненный
чудакъ, можетъ быть даже съ легкимъ «психозомъ» и
съ сильною наклонностью къ отвлеченному мышленію.
Онъ въчно сидитъ одинъ въ своей комнатѣ и думаетъ:
и додумался до медіумическихъ явленій. По просьбѣ
своего ученаго друга, пораженнаго новыми и тайн-
ственными явленіями, онъ показалъ то, до чего онъ
додумался, избранному обществу ученыхъ скептиковъ—
и поплатился, заранѣе это зная, за обнаруженіе своей
«творческой силы» всей своей душевной дѣятельностью:
послѣ сеанса онъ впалъ въ неизлечимое слабоуміе. При
этомъ въ повѣсти былъ описанъ петербургскій универ-
ситетъ, зданіе физическаго кабинета, старинное зданіе,
которое всегда интересовало В. М—ча.

«Онъ передалъ мнѣ весь разсказъ последовательно
и подробно, во многихъ мѣстахъ, въроятно, прямо под-
лізанными словами, какъ было написано, и все, что онъ
разсказывалъ, было очень умно и очень интересно; не-
смотря на отечественныя разсужденія, самый интересъ
разсказа и фабулы все больше и больше возрасталъ, а
фантастическій элементъ, полный страстной и нѣсколько
болѣзненной поэтичности, придавалъ всему разсказу
особенный оригинальный оттѣнокъ. Вообще, это была
вещь въ высшей степени оригинальная. Онъ написалъ
ее въ юнѣ, кажется, всего въ нѣсколько дней, а когда
заболѣлъ, то сжегъ рукопись. и теперь, разсказывая
мнѣ, глубоко сожалѣлъ объ этомъ, и говорилъ. что не
сможетъ уже вновь написать позднѣе, «когда поправ-
вится». Но ему уже не суждено было поправиться...

Съ тѣхъ поръ, какъ онъ вышелъ въ отставку, жизнь
его совершенно вышелъ изъ коленъ. Онъ плакалъ. по

— 89 —

словамъ В. А. Фауссека, жаловался на свои страданія
и приходилъ все въ большее и большее отчаяніе. По
ночамъ его мучила безсонница и засыпалъ онъ часто
не раньше 5 часовъ утра; проснувшись, онъ не имѣлъ
силы встать съ постели и лежалъ иногда до 3. до 4
часовъ дня. Никакого занятія онъ не могъ переносить:
его переплетный станокъ всю зиму простоялъ безъ упо-
требенія. Общество людей нѣ сколько развлекало его.
но не надолго. Иногда, когда къ нему собиралось ве-
черомъ нѣ сколько друзей и завязывался живой разго-
воръ о всякихъ вещахъ — о литературѣ, о политикѣ, о
природѣ, онъ, сначала вялый, молчаливый и грустный,
постепенно оживлялся, голосъ его становился громче и
сильнѣе, онъ стряхивалъ съ себя тоску свою и дѣ лался
на нѣ которое время тѣ ль же умнымъ и живымъ собе-
сѣ дникомъ, какимъ онъ былъ обыкновенно. Но какъ
только онъ оставался одинъ, минутное искусственное
оживленіе исчезало мгновенно, и душой его опять овла-
дѣ валъ мракъ отчаянья...

«Друзья его совѣтовали ему уѣ хать; но онъ ни за
что не хотѣлъ. боялся безлюдья и зимней дурной по-
годы гдѣ -нибудь на югѣ, куда-бы могъ онъ поѣ хать.
Н. Л. и М. П. Ярошенко предлагали ему ļхать въ
Кисловодскъ и жить тамъ у нихъ на дачѣ. Въ пер-
выхъ числахъ марта В. М—чу стало хуже, онъ рѣ-
шился воспользоваться этимъ предложеніемъ гг. Яро-
шенко и началъ собираться въ дорогу. Но послѣ ко-
роткаго перерыва больѣ знь пошла впередъ быстрыми и
рѣ шительными шагами: онъ сталъ бояться за себя,
поѣ халъ къ д-ру Фрею и совѣтовался съ нимъ. Док-
торъ еще надъявся на улучшеніе и уговаривалъ его

— 90 —

немедленно ухать. У него стали, повидимому, про-
скальзывать безумныя иден, такъ какъ въ послѣдніе
дни у него вырывались замѣчанія и слова, непонятныя
для слушателей. Онъ чувствовалъ, вѣроятно, приближе-
ніе безумія, не выдержалъ страшнаго ожиданія, и 19-го
марта, наканунѣ назначеннаго отъѣзда, когда все уже
было готово и венчи уложены, послѣ мучительной, без-
сонной ночи, въ припадкѣ безумной тоски, онъ вышелъ
изъ своей квартиры, спустился этажомъ ниже, и бро-
сился съ лестницы въ пролетъ.

«Его подняли разбитаго, съ переломенной ногой,
и перенесли въ квартиру Тѣ нѣ сколько часовъ, кото-
рые онъ оставался еще въ сознаніи, онъ глубоко стра-
даль нравственно, не переставая упрекать себя за
свой поступокъ. Въ близости конца онъ, повидимому,
былъ увѣренъ. «Неужели? неужели?» сказалъ онъ, глядя
на свои изувѣченныя ноги; была-ли это радость, что
прекратятся его страданія, или ужасъ призывали, что
для него все кончено,—это осталось непонятнымъ. Док-
тору, который успокаивалъ его, что черезъ мѣсяцъ онъ
встанетъ, онъ отвѣтилъ усмѣшкой. Когда А. Я. Гердъ
пріѣхалъ къ нему, онъ засталъ В. М—ча лежащимъ
на кровати и цѣлующимъ руки жены. На вопросъ,
больно-ли ему, страдаетъ-ли онъ, онъ отвѣтилъ А. Я.
Герду: «что значитъ эта боль въ сравненіи съ тѣмъ,
что здѣсь!»—и указалъ на сердце. Когда физическое
страданіе успѣвалось, В. М—чѣ говорилъ «такъ мнѣ
и нужно, такъ мнѣ и нужно».

Изъ маленькой квартири въ Поварскомъ переулкѣ,
гдѣ было неудобно оставлять больного и по тѣнотѣ
помощія, и по недостатку воздуха, онъ былъ въ тотъ

— 91 —

же день перевезенъ въ лечебницу Краснаго креста (на Бронницкой улицѣ). Тамъ онъ вскорѣ по прибытию впалъ въ безсознательное состояніе и уже не выходилъ изъ него до смерти. «Я увидѣлъ его—разсказывалъ В. А. Фауссекъ *)—уже въ больницѣ, въ безсознательномъ состояніи. Около него сидѣла жена его и В. М. Латкинъ. Онъ казался спящимъ крѣпкимъ и спокойнымъ сномъ здороваго, но очень утомленнаго человека. Дышаніе его было сильное и громкое. Онъ не шевелилъ ни рукой, ни ногой, и жена его (бывшая при немъ безотлучно) отъ времени до времени перемѣняла положеніе его головы и тѣлѣ, чтобы не отекающі члены. Къ головѣ его прикладывали ледъ. Красивый, южный типъ его смутлаго лица, его густые, черные волосы калѣ-то особенно рѣзко выдѣлялись на облѣй полушарѣ, обломѣ одѣялѣ и обломѣ платкѣ, припрывавшемъ голову. Выраженіе лица было спокойно и не обнаруживало страданія»...

Въ четвергъ, 24-го марта, онъ тихо скончался. Похороны В. М—ча въ субботу, 26 марта, были торжественные. Собралосы и ні сколько тысячъ человекъ, пожелавшихъ проводить его въ послѣднее жилище. На гробѣ было положено болѣе 20 вѣнковъ, изъ которыхъ особенно выдѣлялись вѣнки отъ высшихъ учебныхъ заведеній Петербурга, а также отъ разныхъ женскихъ «курсовъ» высшихъ, фельдшерскихъ, акушерскихъ. На могилѣ были прописаны обычныя рѣчи. Печать единодушно оплакала безвременную утрату лучшаго изъ модныхъ писателей, подававшаго своимъ талантомъ са-мыя блистящія надежды, а друзья не могли утѣшиться. потерявъ въ лицѣ его человека, въ высшемъ смыслѣ

*) См. Сб. П. Г., стр. 123.

— 92 —

этого слова, который своею идеальною цѣльностью и чистотою мирилъ ихъ съ жизнью и пробуждалъ ихъ силы къ соревнованію и совершенствованію. Память его въ концѣ того же года была почтена двумя сборниками. Одинъ былъ изданъ друзьями Гаршина, нѣсколькими напоблѣе близкими къ нему писателями и художниками, подъ заглавіемъ «Памяти Гаршина»; другой сборникъ «Красный цвѣтокъ» былъ изданъ нѣсколькими молодыми беллетристами, сверстниками Гаршина. Цѣль перваго сборника заключалась въ учрежденіи школы покойнаго. Второй сборникъ имѣлъ своимъ предназначеніемъ предоставить чистый сборъ въ комитетъ общества для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ для пріобщенія къ капиталу имени В. М. Гаршина. Объ цѣли были достигнуты, такъ какъ сборники были распроданы въ теченіи одного года. Кромѣ массы статей и изящныхъ рисунковъ, которыми художники украсили сборникъ «Памяти Гаршина», въ обоихъ сборникахъ были тщательно собраны и напечатаны множество писемъ Гаршина, воспоминаній о немъ родныхъ и друзей и прочихъ біографическихъ матеріаловъ, которые главнымъ образомъ и послужили для настоящаго очерка. Но, конечно, все собранное и обнародованное пока составляетъ лишь часть всѣхъ тѣхъ біографическихъ матеріаловъ, какія могутъ быть напечатаны лишь впослѣдствіи, когда придетъ для этого время. Поэтому многія обстоятельства жизни Гаршина остаются пока неразъясненными и полная біографія его возможна будетъ лишь въ большѣе или менѣе отдаленномъ будущемъ.

А. Скабичевскій.

ЛЯГУШКА ПУТЕШЕСТВЕННИЦА.

СКАЗКА.

Жила-была на свѣтѣ лягушка-квакушка. Сидѣла она въ болотѣ, ловила комаровъ да мошку, весною громко квакала вмѣстѣ со своими подругами. И весь вѣкъ она прожила бы благополучно—конечно, въ томъ случаѣ, еслі бы не стѣлъ ее аистъ. Но случилось одно происшествіе.

Однажды она сидѣла на сучкѣ высунувшейся изъ воды коряги и наслаждалась теплымъ мелкимъ дождикомъ.

«Ахъ, какал сегодня прекрасная мокрая погода! думала она. — Какое это наслажденіе — жить на свѣтѣ!»

Дождикъ моросилъ по еднѣ пестренькой лакированной спинкѣ; капли его подтекали ей подъ брюшко и за лапки, и это было восхитительно, пріятно, такъ

— 94 —

пріятно, что она чуть-чуть не заквакала, но, къ счастью, вспомнила. что была уже осень и что осенью лягушки не квакаютъ — на это есть весна — и что, заквакавъ, она можетъ уронить свое лягушечье достоинство. Поэтому, она промолчала и продолжала нѣжиться.

Вдругъ тонкій, свистящій, прерывистый звукъ раздался въ воздухѣ. Есть такая порода утокъ: когда онѣ летятъ, то ихъ крылья, разсѣкая воздухъ, точно поютъ, или, лучше сказать, посвистываютъ; фью-фью-фью раздается въ воздухѣ. когда летить высоко надъ вами стадо такихъ утокъ, а ихъ самыхъ даже и не видно — такъ онѣ высоко летать. На этотъ разъ утки, описавъ огромный полукругъ, спустились и сѣли какъ разъ въ то самое болото, гдѣ жила лягушка.

— Кря, кря! сказала одна изъ нихъ. — Летѣть еще далеко; надо покушать.

И лягушка сейчасъ же спряталась. Хотя и знала, что утки не станутъْ быть ее, большую и толстую квакушку, но все-таки, на всякій случай, она нырнула подъ корягу. Однако подумавъ, она рѣшилась высунуть изъ воды свою лупоглазую голову: ей было очень интересно узнать, куда летятъ утки.

— Кря, кря! сказала другая утка: — укъ холодно становится! скорѣй на югъ! скорѣй на югъ!

И всѣ утки стали громко крякать въ знакъ одобрения.

— Госпожи утки! осмѣлилась сказать лягушка: —

— 95 —

что такое югъ, на который вы летите? Прошу пазвенія за безпокойство.

И утки окружили лягушку. Сначала у нихъ явилось желаніе съѣсть ее, но каждая изъ нихъ подумала, что лягушка слишкомъ велика и не пролѣзетъ въ горло. Тогда всѣ онѣ начали кричать, хлопая крыльями:

— Хорошо на югѣ! Теперь тамъ тепло! Тамъ есть такія славныя, теплыя болота! Какіе тамъ червяки! Хорошо на югѣ!

Онѣ такъ кричали, что почти оглушили лягушку. Едва-сдва она убѣдила ихъ замолчать и попросила одну изъ нихъ, которая казалась ей толще и умнѣе всѣхъ, объяснить ей, что такое югъ. И когда та разсказала ей о югѣ, то лягушка пришла въ восторгъ, но въ концѣ все-таки спросила, потому что была осторожна:

— А много ли тамъ мошекъ и комаровъ?

— О! цѣлыя тучи! отвѣчала утка.

— Ква! сказала лягушка и тутъ же обернулась посмотреть, нѣтъ ли здѣсь подругъ. которая могли бы услышать ее и осудить за кваканье осенью. Она ужъ никакъ не могла удеряться, чтобы не квакнуть хоть разикъ:

— Возмите меня съ собой!

— Это мнѣ удивительно! воскликнула утка. — Какъ мы тебя возьмемъ? у тебя нѣтъ крыльевъ.

— Когда вы летите? спросила лягушка.

— 96 —

— Скоро, скоро! закричали всё утки.—Кря, кря! кря! кря! тутъ холодно! на югъ! на югъ!

— Позвольте мнѣ подумать только пять минутъ, сказала лягушка: — я сейчасъ вернусь; я навѣрное придумаю что-нибудь хорошее.

И она шлюнулась съ сучка, на который было снова влѣзла, въ воду, нырнула въ тину и совершенно зарылась въ ней, чтобы посторонніе предметы не мѣшали ей размышлять. Пять минутъ прошло: утки совсѣмъ ужъ было собрались летѣть, какъ вдругъ изъ воды, около сучка, на которомъ спидѣла лягушка, показалась ея морда, и выраженіе этой морды было самое сіяющее, на какое только способна лягушка.

— Я придумала! я нашла! сказала она: — пусть двѣ изъ васъ возьмутъ въ свои клювы прутки, а я прицѣплюсь за него посерединѣ. Вы будете летѣть, а я ёхать. Нужно только, чтобы вы не крякали, а я не квакала, и все будетъ превосходно.

Хотя молчать и тащить хотя бы и легкую лягушку три тысячи верстъ не Богъ знаетъ какое удовольствіе, но ея умъ привелъ утокъ въ такой восторгъ, что онѣ единодушно согласились нести ее. Рѣшили перемѣняться каждые два часа, и такъ какъ утокъ было, какъ говорится въ загадкѣ, столько, да еще столько, да полстолько, да четверть столько, а лягушка была одна, то нести ее приходилось не особенно часто. Нашли хорошій, прочный прутки; двѣ утки взяли его въ клювы, лягушка прицѣпилась

— 97 —

ртомъ за середину, и все стадо поднялось на возвухъ. У лягушки захватило духъ отъ страшной высоты, на которую ее подняли: кромѣ того, утки летѣли не ровно и дергали прутикъ: обѣдная квакушка болталась въ воздухѣ, какъ бумажный паяцъ, и изо всей мочи стискивала свои челюсти, чтобы не оторваться и не шлепнуться на землю. Однако, она скоро привыкла къ своему положенію и даже начала осматриваться. Подъ нею быстро проносились поля, луга, рѣки и горы, которые ей, впрочемъ, было очень трудно разсматривать, потому что, вися на прутикѣ, она смотрѣла назадъ и немного вверхъ, но кое-что все-таки видѣла и радовалась, и гордилась.

«Вотъ какъ я превосходно придумала», думала она про себя.

А утки летѣли вслѣдъ за несшей ее передней парой, кричали и хвалили ее.

— Удивительно умная голова наша лягушка, говорили онъ. — Даже между утками мало такихъ найдется.

Она едва удерживалась, чтобы не поблагодарить ихъ, но, вспомнивъ, что открывъ ротъ, она свалится съ страшной высоты, еще крѣпче стиснула челюсти и рѣшилась терпѣть. Она болталась такимъ образомъ цѣлый день: несшія ее утки перемѣнялись на лету, ловко подхватывая прутикъ; это было очень страшно; не разъ лягушка чуть было не квакнула отъ страха, но нужно было пить присутствіе духа, и она его имѣла. Вечеромъ вся компанія остановилась въ ка-

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

7

— 98 —

комъ-то болотѣ; съ зарею утки съ лягушкой снова пустились въ путь, но на этотъ разъ путешественница, чтобы лучше видѣть, что дѣлается на пути. прицѣпилась спинкой п головой впередъ, а брюкомъ назадъ. Утки летѣли надъ сжатыми полями, надъ пожелтѣвшими лѣсами и надъ деревнями, полными хлѣба въ скирдахъ; оттуда доносился людской говоръ и стукъ цѣповъ, которыми молотили рожь. Люди смотрѣли на стаю утокъ и, замѣчая въ ней что-то странное, показывали на нее руками. И лягушкѣ ужасно захотѣлось летѣть поближе къ землѣ: показать себя и послушать, что объ ней говорятъ. На слѣдующемъ отдыхѣ она сказала:

— Нельзя ли намъ летѣть не такъ высоко? У меня отъ высоты кружится голова и я боюсь свалиться, если мнѣ вдругъ сдѣлается дурно.

И добрыя утки обещали ей летѣть понпже. На слѣдующій день онѣ летѣли такъ низко, что слышали голоса:

— Смотрите, смотрите! кричали дѣти въ одной деревни: —утки лягушку несутъ.

Лягушка слышала это, и у нея прыгало сердце.

— Смотрите, смотрите! кричали въ другой деревни взрослые: —вотъ чудо-то!

«Знаютъ ли они, что это придумала я, а не утки?» подумала квакушка.

— Смотрите, смотрите! кричали въ третьей деревни. — Экое чудо! И кто это придумалъ такую хитрую штуку?

— 99 —

Тутъ лягушка ужъ не выдержала и, забывъ вся-
кую осторожность, закричала изо всей мочи:

— Это я! Я!

И съ этимъ крикомъ, она полетѣла вверхъ тор-
машками на землю. Утки громко закричали; одна
пзъ нихъ хотѣла подхватить обѣдную спутницу на
лету, но промахнулась. Лягушка, дрыгая всѣми че-
тырьмя лапками, быстро падала на землю; но такъ
какъ уткп летѣли очень быстро, то и она упала не
прямо на то мѣсто, надъ которымъ закричала и гдѣ
была твердая дорога, а гораздо дальше, чтобы
для нея большимъ счастіемъ, потому что она бул-
тыхнулась въ грязный прудъ на краю деревни.

Она скоро вынырнула изъ воды и тотчасъ же
опять сгоряча закричала во все горло:

— Это я! Это я придумала!

Но вопросъ нея никого не было. Испуганныя
неожиданнымъ плескомъ, мѣстныя лягушки всѣ по-
прятались въ воду. Когда онъ началі показываться
пзъ нея, то съ удивленіемъ смотрѣли на новую.

И она разсказала имъ чудную исторію о томъ,
какъ она думала всю жизнь п, наконецъ, изобрѣла
новый необыкновенный способъ путешествія на ут-
кахъ; какъ у нея были свои собственныя уткп, ко-
торыя носили ее, куда ей было угодно; какъ она
побывала на прекрасномъ югѣ, гдѣ такъ хорошо,
гдѣ такія прекрасныя, теплыя болота и такъ много
мошекъ и всякихъ другихъ съѣдобныхъ настюкомыхъ.

— 100 —

— Я захала къ вамъ посмотреть, какъ вы скивете, сказала она.—Я пробуду у васъ до весны, пока не вернутся мои утки, которыхъ я отпустила

Но утки ужъ никогда не вернулись. Онъ думали, что квакушка разбила о землю, и очень жалели ее.

СКАЗАНІЕ О ГОРДОМЪ АГГЕБ*).

Жилъ въ нѣкоторой странѣ правитель; звали его Аггей. Былъ онъ славенъ и силенъ: далъ ему государь полную власть надъ страною; враги его боялись, друзей у него не было, а народъ во всей области жилъ смирно, зная сплу своего правителя. И возгордился правитель, и сталъ онъ думать, что никого нѣтъ на свѣтѣ сильнѣе и мудрѣе его. Жилъ онъ пышно; множество у него было богатства и слугъ, съ которыми онъ никогда не говорилъ: считалъ ихъ недостойными. Съ женою своею жилъ въ ладу, но держалъ и ее строго, такъ что не смѣла она сама заговаривать, а ждала, пока не спроситъ ее или не скажетъ ей что-нибудь мужъ.

Жилъ такъ Аггей одинъ, точно на высокой башни стоялъ. Спизу толпы народа на него смотрятъ, а онъ

*) Пересказъ старинной легенды.

— 104 —

не хочетъ никого знать и стоять на своемъ узень-
комъ помостѣ; думаетъ, что одно это мѣсто его до-
стойно: хоть одиноко, да высоко.

Пошелъ въ праздникъ Аггей въ церковь. При-
шелъ онъ туда съ женою своему въ пышныхъ одеж-
дахъ: мантіи на нихъ были златотканныя, пояса съ
дорогими каменьями, а надъ вими несли парчевой
балдахинъ. И впереди ихъ, и сзади шли воины съ
мечами и сѣкирами и довели ихъ до царскаго мѣста,
откуда имъ слушать службу. Вокругъ нихъ стали
начальники и чиновники. И слушалъ Аггей службу,
и думалъ по-своему, какъ ему казалось, вѣрно пли
невѣрно говорится въ святомъ писаніи.

Началъ протопопъ книгу читать в дошелѣ онъ
до того мѣста, гдѣ написано: «богатые обнищаютъ,
а нищіе обогатѣютъ». Услышалъ Аггей такія слова
и разгнѣвался.

— Что ты, — говорить, — попъ, вздумать читать
такую ложь? Не знаешь развѣ, какъ славенъ я и
богатъ? Какъ мнѣ обнищать, а нищему обогатѣть
противъ меня?

Протопопъ же не слушалъ его и дальше сталъ
читать книгу, и службу отслужилъ до конца, не от-
вѣчая Аггею.

И разъярился правитель: протопопа велѣлъ за-
ковать въ кандалы и посадить въ темницу, а листъ,
на котором тѣ слова были написаны, велѣлъ изъ
книги выдрать.

Отвели протопопа въ темницу и листъ выдрали,

— 105 —

а правитель Аггей пошел въ свои палаты пиро-
вать и на пиру пить, йлъ и веселился.

Шелъ за городомъ одинъ юноша и увидѣлъ оленя,
такого рослаго и красиваго, что до тѣхъ поръ и
не видывалъ. И захотѣлъ онъ угодить правителю:
побѣжалъ въ городъ, пришелъ въ его палаты и ска-
залъ объ оленѣ слугамъ. Донесли о томъ Аггею, и
приказалъ онъ собираться на охоту.

Выхала охота въ поле; увидѣли оленя и поска-
кали къ нему. Стоитъ олень, голову поднялъ, на
охоту оглядывается, будто ждетъ чего-то. Не ви-
далъ такого звѣря и самъ Аггей: рослый и глад-
кій, морда тонкая, умная; рогъ, какъ дерево вѣтви-
стое, отъ конца до конца цѣлая сажень. Шерсть
гнѣдал, блеститъ, какъ лощенная; лялки бѣлыя, какъ
снѣгъ. Скачетъ къ нему Аггей и дивится, что не
уходитъ олень, а на него все смотритъ большими
глазами, точно сказать что-то хочетъ. Подскакалъ
Аггей, думалъ ужъ копье метнуть; повернулся звѣрь,
взмахнулъ вѣтвистыми рогами, прянулъ первымъ
скокомъ на три сажени и пошелъ по полю; копь
былъ у Аггея такой, что и цѣны ему не было, а
сталъ отставать. Обернулся правитель на своихъ
охотниковъ, а ихъ ужъ едва и видно; посмотрѣлъ
впередъ на оленя и видитъ, что звѣрь пошелъ тише.---
«Ну,— думаетъ, — догонью!» Скачетъ во всю конскую
мочь и видитъ—все ближе и ближе къ нему бѣлыя
лялки олены мелькаютъ. Только хотѣлъ было копье
бросить,— олень обернулъ голову, паддалъ—и опять

— 106 —

Аггей далеко отъ него. Охоты укъ давно не видно,
и скачутъ въ чистомъ полѣ только олень да Аггей
на конѣ.

Гонялся онъ за нимъ полдня; видитъ, накопецъ,
что олень къ рѣкѣ бѣжитъ. «Ну,— думаетъ, — если
направо пойдетъ — пропалъ, а налѣво — мой!» Налѣво
рѣка лукѣ сдѣлала. И некуда звѣрю было оттуда
уйти: сзади охотникъ, спереди рѣка широкая, ни
человѣку, ни звѣрю не переплыть. Повернулъ олень
палѣво; задроскало у Аггея сердце отъ радости. Ска-
четъ, а самъ думаетъ: «скоро рѣка, некуда тебя
уйти!» Подскакалъ олень къ берегу, а недалеко отъ
берега островокъ небольшой, а на островѣ кусты
густые и лѣсъ мелкій. Прыгнулъ олень со всего раз-
маха въ воду, окунулся, вынырнулъ и поплылъ на
островъ. Подскакалъ Аггей и видитъ, что звѣрь въ
кусты ушелъ. Погналъ и онъ коня въ воду.

Ступилъ конь въ воду, шагнулъ три раза и ушелъ
въ воду по шею, а дальше нога и дна не достаетъ.
Повернулъ Аггей назадъ на берегъ, думаетъ: «Олень
отъ меня и такъ не уйдетъ, а на такой быстротѣ.
пожалуй, и коня утопишь». Слѣзъ съ коня, привя-
залъ его къ кусту, снялъ съ себя дорогое платье и
пошелъ въ воду. Плылъ, плылъ, едва не унесло.
Наконецъ, попробовалъ ногой — дно. «Ну,— думаетъ,
—сейчасъ я его достану», и пошелъ въ кусты.

Разгнѣвался Господь на Аггея. Призвалъ Онъ
къ себѣ ангела и повелѣлъ ему, принявъ на себя
видъ Аггеевъ, одѣться въ его платье, сѣсть на коня

— 107 —

и йхать въ городъ. II исполнилъ ангелъ волю Господню по слову Его.

Искалъ, искалъ звѣря Аггей по пустамъ,—нѣтъ звѣря. Весь островъ кругомъ обошелъ; поперекъ сквозь кусты пылазилъ,—нѣтъ ничего. И не придумаетъ Аггей, куда дѣвался олень: впереди — рѣка широкая, никакому звѣрю не переплыть; да и увидѣлъ бы онъ оленя, если бы тотъ поплыть вздумалъ. Досадно стало Аггею: однако, дѣлать нечего, надо назадъ ворочаться. Оpty вышелъ къ водѣ, бросилъ копье, чтобъ не мѣшало, и приплылъ къ берегу. Смотритъ—ни коня, ни платья нѣтъ. Разсердился правитель, подумалъ, что украли, и рѣшилъ строго наказать вора. Вышелъ онъ изъ воды, поднялся на крутой берегъ — чистое поле, нѣтъ никого. Нечего дѣлать, нужно голому идти. Идетъ, а трава ему ноги рѣжетъ: непривычны онъ боскомъ ходить; солище печетъ голое тѣло и голову. Шелъ, шелъ Аггей, поднялся на пригорокъ; видитъ, въ лощинѣ пастухъ коровъ и телять пасетъ. Остановился Аггей и началъ ему рукой махать.

— Эй, ты,—говоритъ,—поди сюда!

Пастухъ на него смотритъ, удивляется: «Откуда,— думаетъ, — середи чистаго поля голый человекъ взялся?» Пошелъ къ нему потихоньку; въ одной рукѣ кнутъ длинный, въ другой—труба берестовая; самъ въ лаптяхъ и въ зипунишкѣ худомъ: черезъ плечо мѣшокъ для хлѣба повѣшенъ.

Аггей на него закричалъ:

— 108 —

— Ты чего не пдешь, когда зовутъ?

— А ты кто такой? спрашиваетъ пастухъ. —
Чего тебя надобно?

— Не видѣлъ ли, кто мое платье взялъ и коня
уве.пъ?

— Да ты кто такой, самъ-то? опять спраши-
ваетъ пастухъ.

— Какъ, ты меня не знаешь? Я правитель вашъ,
Аггей.

Посмотрѣлъ на него пастухъ и засмѣялся.

— Что ты, дуракъ, городишь! Правитель нашъ
сейчасъ мимо меня въ городъ съ охоты проѣхать.
Долго его тутъ охотники искали и нашли: вмѣстѣ
поѣхалъ.

— Какъ ты смѣешь, рабъ, негодяй! закричалъ
Аггей.

— Пошелъ, пошелъ! — говорить пастухъ, — а то
кнута отвѣдаешь.

Не вспомнилъ себя правитель отъ гнѣва. Забылъ
онъ, что нагъ и безоруженъ, и бросился на пастуха.
Схватилъ за плечо, хотѣлъ ударить, но пастухъ былъ
сильнѣе: повалилъ онъ Аггей на землю и началъ
бить берестовою трубою. Билъ-билъ, пока береста
вся не расплелась, и отошло тогда у него сердце.

— Вотъ, — говорить, — тебя за такие слова.
Ступай!

Поднялся Аггей, весь изобленый, побрелъ поти-
хоньку. А пастухъ подумать, и скаль ему стало.

— 109 —

«Напрасно, — думаетъ, — я человекъка изобидѣлъ: мо- жетъ, онъ шальной какой или сумасшедшій».

Отошелъ Аггей немного отъ пастуха, слышить— тотъ зоветъ его.

— Эй ты, воротись!

Аггей обернулся, смотритъ, а пастухъ въ одной рукѣ что-то держитъ, а другою рукой къ себе его манить.

— Воротись! кричитъ. — Куда ты голый пойдешь?... На тебя хоть мѣшокъ.

Стоптъ Аггей, не шевелится. Горько и стыдно стало душѣ его. Пастухъ досталъ ножъ изъ-за пояса. прорѣзалъ въ мѣшкѣ три дыры: одну для головы, а двѣ для рукъ, и подошелъ къ Аггею.

— Мѣшокъ-то у меня пустой, хлѣбъ весь съѣлъ. Нехорошо человекъку голому ходить; надѣнь вмѣсто рубахи.

Надѣлъ онъ на него мѣшокъ. Пошелъ Аггей, ни слова не сказавши, въ городъ. Идетъ, а самъ думу думаетъ о своей напасти и не знаетъ, откуда она на него пришла. Обманщикъ, видно, какой-нибудь, на него похожій, его платье взялъ и копя увелъ. И чѣмъ дальше идетъ Аггей, тѣмъ больше сердце у него разгорается. «Ужъ покажу я ему, что я— Аггей—настоящій, грозный правитель. Прикажу на площадь отвести в голову отрубить. А пастуха тоже такъ не оставлю», — подумалъ Аггей, да вдругъ вспомнилъ про мѣшокъ и застыдился.

Шелъ онъ до вечера, а до города еще далеко.

— 110 —

Пришлось ему въ полѣ ночевать: зарылся въ концу
и проспалъ всю ночь. Поднялся съ зарею и опять
пошелъ; передало отъ города вышелъ на большую
дорогу. По дорогѣ много народу въ городъ на ба-
заръ пдетъ и йдетъ. Догоняетъ его обозъ; стали его
извозчики спрашивать чтіо онъ за человѣкъ и отчего
то онъ въ мѣшокъ одѣтъ.

Вспомнилъ Аггей про пастуховы побон — и по-
боялся сказать правду.

— Я, — говорить, — не здѣшній житель; йхалъ я
черезъ вашъ городъ по дѣламъ, да дорогой напали
на меня разбойники. всего избили и ограбили, и
коня, и платье, и деньги отняли. Надѣли на меня
мѣшокъ, да и пустили.

Ножалѣли его добрые люди: собрали кто рубаху,
кто штаны; одинъ далъ ему опорки старые, другой
кафтанъ, а третій шапку. Поблагодарилъ ихъ Аггей,
спросилъ, какъ зовутъ и гдѣ ихъ найти, и пошелъ
въ городъ уже повеселѣе.

«Скоро,— думаетъ, — моему мученію конецъ. Зло-
дѣя накажу, а тѣхъ, кто мнѣ помогъ, награжу».

Пошелъ онъ прямо на соборную площадь: тамъ
его палаты стояли. Думалъ онъ въ свои ворота
войти; не узнала его стража и не пустила. Побоялся
онъ, какъ бы опять бить не стали, отошелъ и сталъ
думать чтіо ему дѣлать. Идти прямо въ домъ къ себѣ
нельзя: пока дойдешь до обманщика, и изобьютъ. и
въ тюрьму посадятъ, и убьютъ, пожалуй. «Надо по-
терпѣть», — думаетъ. Пошелъ на базаръ, гдѣ поден-

— 111 —

щики нанимались, и сталъ въ толпу. Наняли его за
малыя деньги кирпичи на постройку носить. Трудна
была ему работа: всѣ плечи въ кровь съ непривычки
пистеръ, а самъ весь будто разбитый. Получилъ онъ
подъ вечеръ деньги и раздѣлалъ ихъ на три частп:
на одну хлѣба купилъ, поѣль: другую про запасъ
на ночлегъ оставилъ, а на третью купилъ бумаги,
чтобъ написать женѣ своей письмо. Была у нихъ
одна великая тайна: зналъ про нее лишь онъ да жена
его, и чтобъ повѣрила она письму, написалъ онъ про
эту тайну, и, подойдя къ своему дому, увидѣлъ одну
женщину пзъ прислужницъ жены и отдалъ ей письмо
для передачи. Не узнала его въ дурномъ платьѣ и
женина служанка. Сталъ Аггей недалеко отъ воротъ,
отвѣта поджидаетъ.

А жена его, видя, что мужъ ея при ней, не
могла повѣрить тому письму. Подумала, не прогово-
рился ли мужъ кому про ту тайну и не злодѣй ли
какой хочетъ смутить ее. Боялась она своего гроз-
наго мужа и знала, что если узнаетъ онъ, что ей
такія письма приносять, то накажетъ ее, не разо-
бравъ дѣла. И чтобы отогнать того человѣка, что
письмо написалъ, и напугать его, чтобы никогда
больше не смѣлъ смущать ее, приказала слугамъ
схватить его, привести во дворъ и высѣчъ жестоко.
Исполнили это слуги и отпустили Аггея чуть живаго.
Приплелся онъ на постоянный дворъ и всю ночь про-
мучался: къ утру лишь заснулъ. И тѣлу его было

— 112 —

больно, а душѣ и того хуже: гнѣвъ безсильный и ярость связанная терзали его, а хуже мученія иѣтъ.

На другой день пришел праздникъ, и стали хо-
зяева съ состоялаго двора въ церковь собираться.
Нарядилась хозяйка и вышла за ворота, а мужъ на
дворѣ чѣмъ-то замѣшкался. Стала жена мужа звать:

— Иди, —кричтъ, —а то правитель въ церковь пройдетъ и не увидимъ его.

Услышалъ это Аггей и спрашиваетъ:

— А кто у васъ правитель?

— А ты не здѣшній, видно, что не знаешь? Правитель у насъ Аггей. Править онъ городомъ и всею областью уже двѣнадцать лѣтъ. Грозный у насъ правитель: вчера увидѣла я его на улицѣ, со страху чуть не упала.

Пошли хозяева въ церковь, а Аггей не знаетъ,
что ему и думать. Махнулъ онъ рукой. «Будь, что
будетъ, — думаетъ, — хуже того, что теперь, себѣ не
сдѣлаю; хоть и казнитъ меня, а пойду и обинчу зло-
дѣя». И пошелъ за хозяевами къ собору, и сталъ
съ народомъ на панерти, гдѣ проходить правителю.

И видить Аггей: идутъ его воины-тѣлохранители съ сѣкирами и мечами, и начальники, и чиновники въ праздничныхъ одесяхъ. И идутъ подъ балдахиномъ парчевымъ правитель съ правительствами: одесяты на нихъ златотканныя, пояса дорогими каменями украшенные. И взглянулъ Аггей въ лицо правителю и ужаснулся: открылъ ему Господь глаза, и узналъ

— 113 —

онъ ангела Божія. И бѣжалъ Аггей въ ужасѣ изъ города.

Бѣжалъ онъ долго, самъ не зная гдѣ и куда. И
очутился онъ въ дремучемъ лѣсу, и упалъ отъ уста-
лости подъ деревомъ, и долго лежалъ безъ силъ п,
безъ памяти, какъ будто бы оставила его на время
душа его.

Проснулся онъ ночью, и дико ему стало. Забылъ
что случилось въ послѣдніе три дня и не знаетъ,
отчего звѣзды изъ-за вѣтокъ смотрятъ на него, от-
чего надъ нимъ деревья отъ вѣтра шумятъ, отчего
ему холодно и ледятъ онъ не на своей пуховой по-
стели, а на сырой травѣ. Сталь вспоминать и все
припомилъ.

И горько плакалъ Аггей. Вспомнилъ онъ всю
жизнь свою и понялъ. что не за выдранный листъ
наказалъ его Господь, а за всю жизнь. «Прогнѣвалъ
я Господа,— думаетъ,— и будетъ ли мы теперь по-
щада и спасеніе?»

Долго лежалъ онъ и плакалъ, каясь въ грѣхѣ
своемъ и прося у Бога помощи и силы. И послалъ
ему Господь силу.

Разговор; Аггей всталъ и вышелъ изъ лѣса, и
пошелъ на свѣтлый Божій міръ, къ людямъ.

Годъ прошелъ, другой проходитъ, а жена Аггеева
все думасть, что мужъ ея, вмѣстѣ съ нею, въ нала-

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

8

— 114 —

тахъ живетъ. Только удивляется она, отчего мужъ ея сталъ смиренъ и добръ: не казнить никого и не наказываетъ; на охоту не йздить, а только въ церковь ходить, да разбираетъ ссоры и тяжбы и миритъ поссорившихся. Видится она съ нимъ рѣдко; посмотрить онъ на нее кротко, не попрежнему, скажетъ ласковое слово и уйдетъ въ свою горницу, и тамъ затворится, и сидить одинъ.

Приступила она къ нему, наконецъ. «Господинъ мой, скажи мнѣ, чѣмъ я прогнѣвала тебя, что ты удалилъ отъ себя жену свою? Не знаю за собой никакой вины; за что же ты другой годъ меня чуждаешься?»

Посмотрѣлъ на нее Ангелъ, улыбнулся тихо и сказалъ:

— Ничѣмъ ты меня не прогнѣвала, любезная жена, но я далъ Богу обѣтъ три года не знать тебя. Вотъ третій годъ уже наступаетъ, и скоро будешь ты жить попрежнему съ мужемъ своимъ.

Сказалъ и ушелъ въ свой покой и затворился. Заплакала жена и тоже пошла къ себѣ.

Такъ прожили они три года. За неделю прежде, чѣмъ пойти четвертому, отдалъ правитель приказъ собрать со всей области нищихъ и убогихъ. Будетъ на правителевомъ дворѣ всѣмъ пимъ пріемъ и угощеніе, и падѣлить ихъ правитель дарами. Поскакали гонцы во всѣ города, послали изъ городовъ приказъ по селамъ и деревнямъ, и со всѣхъ концовъ потянулись нищіе. И не зналъ никто до той поры, что

— 115 —

такъ много нищихъ въ области; всѣ дороги покрыли
они: хромые, безногіе, безрукіе, п слѣпые, п слабые,
и юродивые. И убогіе разумомъ, старые и малые.
Пдуть нищіе зрячіе больше по одночкѣ, а слѣпые
артелями. Собраллись въ городъ. п пришло ихъ столько,
что не только во дворѣ у правителя не помѣстились,
а и всю соборную площадь заняли.

Пошелъ правитель въ церковь, набились и нищіе
въ церковь. тѣ, которые попали, а другие толпою
стали передъ церковью на площади. Слуги же въ то
время на площади столы разставили и покрыли ихъ,
и поставили на нихъ пироги п похлебки. И мясо,
медъ и вино. И сколько они было нищихъ, всѣмъ
мѣста хватило.

Вышелъ правитель изъ церкви, остановился на
паперти, далъ знакъ рукой п вся толпа стихла.

— Радъ видѣть васъ всѣхъ, добрые люди: ми-
лости прошу хлѣба-соли откушать. Садитесь по мѣ-
стамъ и кушайте, а пообѣдаете, еще къ вамъ выйду.

Сказалъ и прошелъ въ свои палаты. Стали за
столы усаживаться: одна артель слѣпыхъ цѣлый
столъ заняла. Пришли эти слѣпые издалека: шли они
тихо и долго; было ихъ двѣнацать человекъ, а по-
водырь у нихъ былъ одинъ. Шелъ онъ впереди, двое
за него держались. а за тѣхъ остальные по парѣ.
Разсадилъ онъ ихъ по мѣстамъ. а самъ сталъ слу-
жить: розлилъ пмѣ по мискамъ похлебку, пироги
роздалъ, мясо нарѣзалъ, ложки въ руки далъ. Ъдятъ

— 116 —

слышные, а онъ отъ одного къ другому ходить и служить имъ.

Вотъ въ концѣ обѣда вышелъ правитель изъ своихъ палатъ и началъ обходить столы. Кого спроситъ о чемъ, кому ласковое слово скажетъ, а за нимъ идутъ слуги съ деньгами и платьемъ и всѣхъ одѣляютъ. Обошелъ всѣхъ и подходить къ послѣднему столу, гдѣ слѣпая артель сидѣла. Увидѣлъ правителя поводырь и задрожалъ, и поблѣдѣлъ весь.

Подходить къ нему правитель и спрашиваетъ:

— Ты тоже нищій?

— Нѣтъ, великій правитель, не нищій я. Слуга я нищимъ.

— Добро сказалъ ты, человекъ. Какъ зовутъ тебя?

Потупилъ поводырь глаза въ землю.

— Люди Алексѣемъ зовутъ.

Посмотрѣлъ ему въ глаза Ангелъ, улыбнулся и говорить:

— Не всяка ложь въ ложь поставится. Иди за мной.

Оставилъ поводырь своихъ слышныхъ и пошелъ за правителемъ въ палаты. Идутъ они черезъ толпу, и дивятся на нихъ всѣ люди: идутъ точно братья родные. Оба высокіе и статные, оба черноволосые и оба на одно лицо; только у поводыря въ густыхъ кудряхъ сѣдины много серебрится, да лицо почернѣло отъ вѣтра и солица, а у правителя лицо облое и свѣтлое.

— 117 —

Разступился народъ, пропустилъ ихъ; ушли они въ палаты. Провелъ поводыря Ангелъ въ дальній покой и затворился съ нимъ.

— Узналъ я тебя, Аггей, — говоритъ правпѣль, — знаешь ли ты меня?

— Знаю, господинъ, что посланъ ты былъ наказать меня. Каюсь я въ грѣхѣ моемъ и во всей жизни моей...

И заплакалъ Аггей, и плакалъ навзрыдъ. Стоитъ Ангелъ передъ нимъ: шицомъ просьѣтлѣлъ и улыбается; поднялъ Аггей голову и пересталъ плакать: не видѣлъ онъ никогда улѣятъ такой.

— Копчилось наказаніе твое,— сказалъ Ангелъ.— Возьми мантію правителеву, возьми мечъ и жезлъ, и шапку правителеву. Помни, за что ты наказанъ былъ и правъ народомъ кротко и мудро, и будь отнынѣ братомъ народу своему.

— Нѣтъ, господинъ мой, ослушаюсь я твоего велѣнія, не возьму ни меча, ни жезла, ни шапки, ни мантіи. Не оставлю я слѣпыхъ своихъ братій: я имъ и свѣтъ, и пища, и другъ, и братъ. Три года я жилъ съ ними и работалъ для нихъ, и прибылся душою къ нищимъ и убогимъ. Прости ты меня и отпусти въ міръ къ людямъ: долго сюмлъ я одинъ среди народа, какъ на каменномъ столѣ, высоко мѣ было, но одиноко; ожесточилось сердце мое, писчезла любовь къ людямъ. Отпусти меня!

— Добро сказалъ ты, Аггей,— отвѣчалъ Ангелъ. — Иди съ миромъ!

— 118 —

И пошелъ поводырь Алексей со своими двѣнацатью слѣпными, и работалъ всю жизнь на пихъ и на другихъ бѣдныхъ, слабыхъ и угнетенныхъ, и прожилъ такъ многіе годы до смерти своей.

А Ангелъ черезъ три дня оставилъ тѣло правителя. Похоронили тѣло, и залѣлъ народъ своего правителя, который сначала гордымъ былъ, а послѣ кроткимъ сталъ.

Ангелъ же явился передъ лицо Господа.

СИГНАЛЪ.

Семенъ Ивановъ служилъ сторожемъ на желѣз-
ной дорогѣ. Отъ его будки до одной станціи было
двѣнадцать, до другой—десять верстъ. Верстахъ въ
четырехъ въ прошломъ году открыли большую пря-
дильню; изъ-за лѣса ея высокая труба чернѣла, а
ближе, кромѣ сосѣднихъ будокъ, и жилья не было.

Семенъ Ивановъ былъ человѣкъ больной и раз-
бптый. Девять лѣтъ тому назадъ, онъ побывалъ на
войнѣ: служилъ въ деньщикахъ у офицера и цѣлый
походъ съ нимъ сдѣлалъ. Голодалъ онъ и мерзъ, и
на солнцѣ жарился, и переходы дѣлалъ по сорока и
по пятндесятни верстъ въ жару и въ морозъ; случа-
лось и подъ пулями бывать, да, слава Богу. ни одна
не задѣла. Стоялъ разъ полкъ въ первой линіи; цѣ-
лую недѣлю съ турками перестрѣлка была: лежитъ
наша цѣнъ. а черезъ лощинку—турецкая, и съ утра
до вечера пострѣливаютъ. Семеновъ офицеръ тоже въ
цѣнъ былъ; каждый день три раза носилъ ему Се-

— 122 —

менъ изъ полковыхъ кухонь, изъ оврага, самоваръ горячій и обедъ. Идетъ съ самоваромъ по открытому мѣсту; пули свистятъ, въ камни цемлаютъ: страшно Семену, плачетъ, а самъ пдетъ. Господа офицеры очень довольны имъ были: всегда у нихъ горячій чай былъ. Вернулся онъ изъ похода цѣлый, только руки и ноги ломить стало. Не мало горя пришлось ему съ тѣхъ поръ отвѣдать. Пришелъ онъ домой—отецъ старикъ номеръ; сынишка былъ по четвертому году—тоже номеръ, горломъ болѣлъ; остался Семенъ съ женой самъ-другъ. Не задалось имъ и хозяйство, да и трудно съ пухлыми руками и ногами землю пахать. Пришлось имъ въ своей деревни не въ терпежъ; пошли на новыя мѣста счастья искать. Побывалъ Семенъ съ женой и на Дини, и въ Херсонѣ, и въ Донщинѣ; нигдѣ счастья не достали. Пошла жена въ прислуги, а Семенъ по-прежнему все бродить. Пришлось ему разъ по машинѣ хать; на одной станціи, видитъ, начальникъ будто знакомый. Глядитъ на него Семенъ, и начальникъ тоже въ Семеново лицо всматривается. Узнали другъ друга: офицеръ своего полка оказался.

— Ты, Ивановъ? говоритъ.

— Такъ точно, ваше благородіе, я самый и есть.

— Ты какъ сюда попалъ?

Разсказалъ ему Семенъ: такъ молъ и такъ.

— Куда-лѣ теперь идешь?

— Не могу знать, ваше благородіе.

— Какъ такъ, дуракъ, не можешь знать?

— 123 —

— Такъ точно, ваше благородіе, потому, податься некуда. Работы какой, ваше благородіе, искать надобно.

Посмотрѣлъ на него начальникъ станціи, подумалъ и говоритъ:

— Вотъ что, братъ. Оставайся-ка ты покудова на станціи. Ты, кажется, женатъ? гдѣ у тебя жена?

— Такъ точно, ваше благородіе, женатъ; жена въ городѣ Курскѣ у купца въ услуженіи находится.

— Ну, такъ пиши женѣ, чтобыѣ хала. Билетъ даровой выхлопочу. Тутъ у насъ дорожная будка очистится; ужъ попрошу за тебя начальника станціи.

— Много благодаренъ, ваше благородіе, — отвѣтилъ Семенъ.

Остался онъ на станціи. Помогалъ у начальника на кухнѣ, дрова рубилъ, дворъ, платформу мелъ. Черезъ двѣ недѣли приѣхала жена, и поѣхалъ Семенъ на ручной телѣнкѣ въ свою будку. Будка новая, теплая, дровъ — сколько хочешь; огородъ маленькій отъ прежнихъ сторожей остался, и земли съ полдевятины пахотной по бокамъ полотна было. Обрадовался Семенъ: сталъ думать, какъ свое хозяйство заведетъ, корову, лошадь купитъ.

Дали ему весь нужный припасъ: флагъ зеленый, флагъ красный, фонари, рожокъ, молотъ, ключъ — гайки подвнчивать, ломъ, лопату, метелъ, болтовъ, костылей, дали дѣѣ книжечки съ правлами и росписсаніе поѣздовъ. Первое время Семенъ ночи не спалъ. Все росписсаніе твердилъ; поѣздъ еще черезъ два часа

— 124 —

пойдетъ, а онъ обойдетъ свой участокъ, сядетъ на лавочку у будки и все смотритъ и слушаетъ, не дрожатъ ли рельсы, не шумитъ ли поѣздъ. Вытвердиłъ онъ напзусть и правила; хоть и плохо читалъ, по складамъ, а все-таки вытвердилъ.

Дѣло было лѣтомъ; работа нетяжелая, снѣга отгребать не надо. Да и поѣзда на той дорогѣ рѣдки; обойдетъ Семенъ свою версту два раза въ сутки, кое-гдѣ гайки попробуетъ подвинтить, щебенку подновляетъ, водяныя трубы посмотритъ и идетъ домой хозяйство свое устранвать. Въ хозяйствѣ только у него помѣха была: что ни задумаетъ сдѣлать, обо всемъ дорожнаго мастера проси, а тотъ начальнику дистанціи доложить; пока просьба вернется, время и ушло. Сталъ Семенъ съ женою даже скучать.

Прошло времени мѣсяца два; сталъ Семенъ съ сосѣдями сторожами знакомиться. Одинъ былъ старикъ древній; все смѣнить его собирались: едва изъ будки выбирался. Къена за него и обходъ дѣлала. Другой будочникъ, что поближе къ станціи, былъ человѣкъ молодой, изъ себя худой и жилистый. Встрѣтились они съ Семеномъ въ первый разъ на полотнѣ, посерединѣ между будками, на обходѣ; Семенъ шанку снялъ, поклонился.

— Добраго, говоритъ, здоровья, сосѣдъ.

Сосѣдъ поглядѣлъ на него сбоку. — Здравствуй, говоритъ. Повернулся и пошелъ прочь. Бабы послѣ между собой встрѣтились. Поздоровалась Семенова Арина съ сосѣдкой; та толкѣ разговаривать много не

— 125 —

стала, ушла. Увидѣлъ разъ ее Семенъ: —что это, говорить, у тебя, молодица, мужъ неразговорчивый?

Помолчала баба, потомъ говорить:

— Да о чемъ ему съ тобой разговаривать? У всякаго свое... Иди себѣ съ Богомъ.

Однако, прошло еще времени съ мѣсяцъ, позна-
комились. Сойдутся Семенъ съ Васпліемъ на полотни,
сядутъ на край, трубочки покуриваютъ и разсказы-
ваютъ про свое житье-бытье. Васплій все больше
помалчивалъ, а Семенъ и про деревню свою, и про
походъ разсказывать.

— Немало, говорить, я горя на своемъ вѣку
принялъ, а вѣку моего не Богъ вѣсть сколько. Не
далъ Богъ счастья. Ужъ кому какую таланъ-судьбу
Господь дастъ, такъ ужъ и есть. Такъ-то, братецъ
Васплій Степанычъ.

А Васлій Степанычъ трубку объ рельсъ выко-
лотилъ, всталъ и говорить:

— Не таланъ-судьба намъ съ тобою вѣкъ за-
ѣдаетъ, а люди. Нѣту на свѣтѣ звѣря хищниѣе и
злѣе человѣка. Волкъ волка неѣстъ, а человѣкъ че-
ловѣка живьемъ сѣдаетъ.

— Ну, братъ, волкъ волка _ѣстъ_, это ты не го-
вори.

— Къ слову пришлось, и сказалъ. Все-таки, нѣту
твари жесточе. Не людская бы злость да жадность—
жить бы можно было. Всякій тебя за живое ухва-
тить норовить, да кусъ отхватить, да слопать.

Задумался Семенъ.

— 126 —

— Не знаю, говорить, брать. Можетъ, оно и такъ, а коли и такъ, такъ ужъ есть на то отъ Бога положеніе.

— А коли такъ, говорить Васплий, такъ нечего намъ съ тобой и разговаривать. Коли всякую скверность на Бога взваливать, а самому сидѣть да терпѣть, такъ это, брать, не человекомъ быть, а скотомъ. Вотъ тебя мой сказъ.

Повернулся и пошелъ, не простившись. Всталъ и Семенъ.

— Сосѣдъ, крпчить, за что же ругаешься? — Не обернулся сосѣдъ, пошелъ. Долго смотрѣлъ на него Семенъ, пока въ выемку на поворотѣ стало Васплия не видно. Вернулся домой, и говорить жеň:

— Ну, Арина, и сосѣдъ же у насъ: зелье, не человекъ.

Однако не поссорились они; встрѣтились опять и по-прежнему разговаривать стали, и все о томъ же.

— Э, брать, кабы не люди... Не сидѣли бы мы съ тобою въ будкахъ этихъ, говорить Васлий.

— Что-жъ въ будку... ничего, жить можно.

— Жить можно, жить можно... Эхъ ты! много жилъ, мало нажилъ, много смотрѣлъ, мало увидѣлъ. Бѣдному человеку, въ будку тамъ или где. какое ужъ житье. Ъдятъ тебя живодеры эти. Весь сокъ выжимаютъ, а старъ станешь, выбросять, какъ жмыху какую, свиньямъ на кормъ. Ты сколько жалованья получаешь?

— 127 —

— Да маловато. Васплій Степанычъ. Двѣнадцать рублей.

— А я тринадцать съ полтиной. Позволь тебя спросить, почему! По правилу, отъ правленія всѣмъ одно полагается, пятнадцать цѣлковыхъ въ мѣсяцѣ, отопленіе, освѣщеніе. Кто же это намъ съ тобой двѣнадцать пли тамъ тринадцать съ полтиной опредѣлилъ? Позволь тебя спросить?.. А ты говоришь, жить можно? Ты пойми, не объ полугорахъ тамъ пли трехъ рубляхъ разговоръ идетъ. Хоть бы и всѣ пятнадцать платили. Былъ я на станціи въ прошломъ мѣсяцѣ; директоръ проѣзжалъ, тапкѣ я его видѣлъ. Имѣлъ такую честь. Ёдеть себѣ въ отдѣльномъ вагонѣ; вышелъ на платформу, стоитъ. Да не останусь я здѣсь долго; уйду. куда глаза глядятъ.

— Куда же ты уйдешь, Степанычъ? Отъ добра добра не ищутъ. Тутъ тебя и домъ, тепло, и землицы маленько. Жена у тебя работница...

— Землицы! посмотрѣлъ бы ты на землицу мою. Ни прута на ней нѣ ту. Посадилъ было весной капустки, такъ и то дорожный мастеръ приѣхалъ: «это говорить, что такое? Почему безъ доношенія? почему безъ разрѣшенія? Выкопать, чтообъ и духу ея не было». Пьяный былъ. Въ другой разъ ничего бы не сказалъ. а тутъ втемяшлось... «Три рубля штрафу!...»

Помолчалъ Васплій, потянулъ трубочки и говорить тихо:

— Не много еще. зашпьъ бы я его до смерти.

— Ну, сосѣдъ, и горячъ ты, я тѣбѣ скажу.

— 128 —

— Не горлячъ я, а по правдѣ говорю и размы-
шляю. Да еще дождется онъ у меня, красная рожа.
Самому начальнику дистанціи жаловаться буду. По-
смотрить!

И точно пожаловался.

Проѣзжалъ разъ начальникъ дистанціи путь осма-
тривать. Черезъ три дня послѣ того господа важные
пзъ Петербурга должны были по дорогѣ проѣхать:
ревизію дѣлалъ, такъ передъ ихъ проѣздомъ все надо
было въ порядокъ привести. Балласту подсыпали, под-
равнялъ, шпалы пересмотрѣли, костыли подколотили,
гайки подвинчили, столы подкрасили; на переѣздахъ
приказали желтаго песочку подсыпать. Сосѣдка сто-
рожиха и старика своего выгнала травку подчи-
щать. Работалъ Семенъ цѣлую недѣлю; все въ справ-
ность привелъ и на себѣ кафтанъ починилъ, вычи-
стилъ, а бляху мѣдную кирпичемъ до сіянія оттеръ.
Работалъ и Василій. Пріѣхалъ начальникъ дистан-
ціи на дрезинѣ; четверо рабочихъ рукоять вертять;
шестерни жужжать; мчится телѣжка верстъ по вад-
цать въ часъ, только колеса воютъ. Подлетѣлъ къ
Семеновой будкѣ; подскочилъ Семенъ. отранортовалъ
по солдатски. Все въ справности оказалось.

— Ты давно здѣсь? спрашиваетъ начальникъ.

— Со второго мал, ваше благородіе.

— Ладно. Спаспбо. А въ сто шестьдесятъ чет-
вертомъ номерѣ кто?

Дорожный мастеръ (вмѣстѣ съ ппмъ на дрезинѣ
ѣхалъ) отвѣтилъ:

— 129 —

— Василій Спиридовъ.

— Спиридовъ, Спиридовъ... а. это тотъ самый, что въ прошломъ году былъ у васъ на замѣчаніп?

— Онъ самый п есть-съ.

— Ну ладно, посмотримъ Василія Спиридова. Трогай.

Налегли рабочіе на руковити; пошла дрезина въ ходъ.

Смотритъ Семенъ на нее и думаетъ: Ну, будетъ у нихъ съ сосѣдомъ игра.

Часа черезъ два пошелъ онъ въ обходъ. Видитъ, изъ выемки по полотну идетъ кто-то, на головѣ будто бѣлое что виднѣется. Сталъ Семенъ присматриваться— Василій: въ рукѣ палка, за плечами узелокъ малѣй-кій, щека платкомь завязана.

— Сосѣдъ, куда собрался? кричить Семенъ.

Подошелъ Василій совсемѣмъ близко: лица на немъ нѣту; бѣлый какъ мѣлъ, глаза дикіе; говорить началъ—голосъ обрывается.

— Въ городъ, говорить, въ Москву... въ правленіе.

— Въ правленіе... вотъ что! Каловаться, стало быть, идешь? Брось, Василій Степанычъ, забудь...

— Нѣтъ, братъ, не забуду. Поздно забывать. Видишь, онъ меня въ лицо ударилъ, въ кровь разбилъ. Пока живъ, не забуду, не оставлю такъ.

Взялъ его за руку Семенъ.

— Оставь, Степанычъ; вѣрно тебя говорю: лучше не сдѣлаешь.

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

9

— 130 —

— Чего тамъ лучше! Знаю самъ, что лучше не сдѣлаю; правду ты про таланъ-судьбу говорилъ. Себѣ лучше не сдѣлаю, но за правду надо, братъ, стоять.

— Да ты скажи, съ чего все пошло-то?

— Да съ чего... Осмотрѣлъ все, — съ дрезины сошелъ, — въ буду заглянулъ. Я ужъ зналъ, что строго будетъ спрашивать, все какъ слѣдуетъ исправилъ. Чхать ужъ хотѣлъ, а я съ жалобой. Онъ сейчасъ кршчать. «Тутъ, говорить, правительственная ревизія, такой-сякой, а ты объ огородѣ жалобы подавать! Тутъ, говорить, тайные совѣтники, а ты съ капустой лѣзешь!» Я не стерпѣлъ, слово сказалъ, не то чтобы очень, но такъ ужъ ему обидно показалось. Какъ дастъ онъ мнѣ... а я стою себѣ, будто такъ оно и слѣдуетъ. Уѣхали они, опамятовался я, вотъ обмылъ себѣ лицо и пошелъ.

— Какъ же будка-то?

— Жена осталась. Не прозѣваетъ: да ну ихъ совѣмъ и съ дорогой ихней!

Всталъ Василій, собрался.

— Прощай, Иванычъ. Не знаю, найду ли управу себѣ.

— Неужто пѣшкомъ пойдешь?

— На станціи на товарный попрошусь; завтра въ Москвѣ буду.

Простились сосѣди; ушелъ Василій и долго его не было. Жена за него работала, день и ночь не спала: извелась совѣмъ, подкидаючи мужа. На третій день проѣхала ревизія: паровоз, вагонъ багажный и два

— 131 —

перваго класса, а Василія все нѣтъ. На четвертый день увидѣлъ Семенъ его хозяйку; лицо отъ слезъ пухлое, глаза красные.

— Вернулся мужъ? спрашиваетъ.

Махнула баба рукой, ничего не сказала и пошла въ свою сторону.

Научился Семенъ когда-то, еще мальчишкой, изъ тальника дудки дѣлать. Выжжетъ таловой палкѣ сердце, дырки гдѣ надо высверлить, на концѣ пищикъ сдѣлаетъ и такъ славно наладитъ, что хоть что угодно пграй. Дѣлывалъ онъ въ досужее время дудокъ много и съ знакомымъ товарнымъ кондукторомъ въ городъ на базаръ отправлялъ; давали ему тамъ за штуку по двѣ копѣйки. На третій день послѣ ревизіи оставилъ онъ дома жену, вечерній шестичасовой поѣздъ встрѣтить, а самъ взялъ ножикъ и въ лѣсъ пошелъ, палокъ себѣ нарѣзать. Дошелъ онъ до конца своего участка; на этомъ мѣстѣ путь круто поворачивалъ; спустился съ насыпи и пошелъ лѣсомъ подъ гору. За полверсты было большое болото, и около него отличнѣйшіе кусты для его дудокъ росли. Нарѣзалъ онъ палокъ цѣлый пукъ и пошелъ домой. Идетъ лѣсомъ; солнце уже низко было; пишина мертвая; слышно только, какъ птицы чиликаютъ, да валежникъ подъ ногами хруститъ. Прошелъ Семенъ немного еще; скоро и полотно; и чудится ему, что-то еще слышно: будто гдѣ-то желѣзо о желѣзо позвякиваетъ. Пошелъ Семенъ скорѣй. Ремонту

— 132 —

въ то время на пхъ участкѣ не было. «Что бы это
значило?» думаетъ. Выходитъ онъ на опушку — передъ
нимъ желѣзнодорожная насыпь подымается; наверху,
на полотнѣ, человѣкъ сидитъ на корточкахъ, что-то
дѣлаетъ; сталъ подыматься Семенъ потихоньку къ
нему: думалъ, гайки кто воровать пришелъ. Смо-
трить — и человѣкъ поднялся; въ рукахъ у него ломъ;
поддѣлъ онъ рельсъ ломомъ, какъ двинетъ его въ
сторону. Потемнѣло у Семена въ глазахъ; крикнуть
хочетъ — не можетъ. Видитъ онъ Василія, бѣжить
наверхъ бѣгомъ, а тотъ съ ломомъ и ключемъ ст-
другой стороны насыпь кубаремъ катится.

— Василій Степанычъ! отецъ родной, голубчикъ,
воротись! Дай ломъ! поставимъ рельсъ, никто не
узнаетъ. Воротись, спаси свою душу отъ грѣха!

Не обернулся Василій, въ лѣсъ ушелъ.

Стоитъ Семенъ надъ отвороченнымъ рельсомъ:
палки свои выронилъ. Позѣздъ идетъ не товарный,
пассажирскій. И не остановишь его ничѣмъ: флага
нѣтъ. Рельса на мѣсто не поставишь; голыми руками
костылей не забьешь. Бѣжать надо, непремѣнно бѣ-
жать въ будку за какимъ-нибудь припасомъ. Господи,
помоги!

Бѣжить Семенъ къ своей будкѣ, задыхается. Бѣ-
жить,— вотъ-вотъ упадетъ. Выобѣжалъ изъ лѣсу—
до будки сто саженъ, не больше осталось,— слышитъ,
на фабрикѣ гудокъ загудѣлъ. Шесть часовъ. А въ
двѣ минуты седьмого поѣздъ пройдетъ. Господи! спаси
невинныя души! Такъ и видитъ передъ собою Семенъ:

— 133 —

хватитъ паровозъ лѣвымъ колесомъ объ рельсовый
обрубъ, дрогнетъ, накренится, пойдетъ шпалы рвать
и въ дребезги бить, а тутъ кривая, закругленіе, да
насыпь, да валиться то внизъ одиннадцать саженъ, а
тамъ, въ третьемъ классѣ народу биткомъ набито,
дѣти малыя. Спятъ они теперь всѣ, ни о чемъ не
думаютъ. Господи, вразуми Ты меня!.. Нѣтъ, до
будки добѣжать и назадъ во время вернуться не по-
спѣшешь...

Не добѣжалъ Семенъ до будки, повернулъ на-
задъ, побѣжалъ скорѣе прежняго. Бѣжитъ почти
безъ памяти; самъ не знаетъ, что еще будетъ. До-
бѣжалъ до отвороченнаго рельса: палки его кучей
лежать. Нагнулся онъ, схватилъ одну, самъ не по-
нимаетъ, зачѣмъ; дальше побѣжалъ. Чудится ему,
что уже поѣздъ пдетъ. Слышитъ свистокъ далекій,
слышитъ, рельсы мѣрно и потихоньку подрагивать
начали. Бѣжать дальше сплѣ нѣту: остановился онъ
отъ страшнаго мѣста саленяхъ во ста: тутъ ему
точно свѣтомъ голову освѣтило. Снялъ онъ шапку,
вынулъ изъ нея платокъ бумажный; вынулъ ножъ
пѣзъ-за голенища, перекрестился. Господи, благослови!

Ударилъ себя ножемъ въ лѣвую руку повыше
лолѣя; брызнула кровь, полила горячей струей; на-
мочилъ онъ въ ней свой платокъ, расправилъ, рас-
тянулъ, навязалъ на палку и выставилъ свой крас-
ный флагъ.

Стоитъ, флагомъ своимъ размахиваетъ, а поѣздѣ
ужъ виденъ. Не вдить его машинистъ, подойдетъ

— 134 —

близко, а на ста саженяхъ не остановить тяжелаго
поѣзда!

А кровь все льетъ и льетъ; прижимаетъ Семенъ
рану къ боку, хочетъ зажать ее, но не унимается
кровь; видно, глубоко поранилъ онъ руку. Закружи-
лось у него въ головѣ; въ глазахъ черныя мухи
залетали; потомъ и совѣтѣ потемнѣло; въ ушахъ
звонъ колокольный. Не видить онъ поѣзда и не слы-
шить шума: одна мысль въ головѣ: не устою, упаду,
уроню флагъ; пройдетъ поѣздъ черезъ меня...? По-
моги Господи, пошли смѣну...

И стало черно въ глазахъ его, и пусто въ душѣ
его, и выронилъ онъ флагъ. Но не упало кровавое
знамя на землю: чья-то рука подхватила его и под-
няла высоко на встрѣчу подходящему поѣзду. Ма-
шинистъ увидѣлъ его, закрылъ регуляторъ и далъ
контръ-паръ. Поѣздъ остановился.

Выскочили изъ вагоновъ люди, сбились толпою.
Видятъ: лежитъ человѣкъ весь въ крови, безъ па-
мяти; другой возлѣ него стоитъ съ кровавой тряп-
кой на палкѣ.

Обвелъ Василій всѣхъ глазами, опустилъ голову.

— Вяжите меня, говорить: я рельсъ отворотилъ.

— 88 —

Замѣтки о художественныхъ выставкахъ.

1887 г.

Велика дерзость, съ которой я, человекъ толпы, рѣшаюсь говорить о живописи. Нѣсколко лѣтъ тому назадъ, въ одной изъ большихъ газетъ, было высказано мнѣніе по поводу рецензій г. Стасова, что-де Стасовъ карандаша въ руки взять не умѣетъ, а съ великимъ задоромъ берется судить и радить о произведеніяхъ пластическихъ искусствъ. Положимъ, все это правда; почтенный художественный критикъ самъ не рисуетъ и судитъ не безъ нѣкотораго задора, что пзвѣстно всѣмъ, посѣщающимъ выставки картинъ и желающімъ уяснить себѣ ихъ достоинства или недостатки при помощи чтенія трудовъ г. Стасова. Но, тѣмъ не менѣе, г. Стасовъ сорокъ лѣтъ, какъ о томъ свидѣтельствуетъ превосходно исполненный нашими художниками адресъ, выставленный теперь на акварельной выставкѣ, пристально слѣдить за искусствомъ. Изъ самаго тона его статей читатель можетъ судить о степени его привязанности къ нему. Въ качествѣ завѣдующаго художественнымъ отдѣломъ публічной библіотеки, В. В.

— 136 —

Стасовъ десятки лѣтъ состоять въ буквальномъ смыслѣ слова заваленнымъ всевозможными художественными произведеніями. Понятно, ему и книги въ руки во всемъ, что касается рисунка, лѣники, колорита, линейной и воздушной перспективы и прочихъ такихъ вещей; понятно, что, слѣдя за развитіемъ нашей живописи еще съ той поры, когда не было русской школы, когда началъ работать первый русскій живописецъ Оедотовъ, и продолжая состоять въ роли оберегателя и пѣстуна нашей живописи, въ роли, исполняемой имъ съ самоотверженностью цѣнаго пса, готоваго растерзать всякаго врага родной школы, Владимиръ Васильевичъ приобрѣлъ полное право судить и рядить, раздавать отмѣтки, возводитькартины въ рангъ перловъ творенія или объявлять ихъ «гиппю» и жалкою мазнею. Прочтите адресъ, о которомъ я говорилъ, и вы убѣдитесь, что и наши художники думаютъ то же.

Мы, люди толпы, часто должны быть очень благодарны критикамъ, насъ просвѣщающимъ. Но кромѣ В. В. Стасова и двухъ-трехъ художественныхъ критиковъ, большею частью безмолствующихъ, у насъ по этой части, что называется, хоть шаромъ покати. Газетные рецензенты, съ карандашкомъ и каталогомъ бѣгающіе отъ картыны къ картинѣ и прислушвающіеся къ мнѣніямъ знакомыхъ и незнакомыхъ художниковъ, чтобы потомъ внести ихъ отрывочныя замѣчанія на столбцы газетъ, въ которыхъ они кормятся, являются критиками болѣе по какому-то стран-

— 137 —

ному недоразумінію. Писать о картинах такіє легко: недурной колоритъ, но отсутствіе жизненной правды; лѣпка портрета (п чортъ ее знает, что это за лѣпка такая! думаетъ критикъ) представляетъ собою явленіе невиданное; портретъ г. Х. писанъ въ рѣшinskихъ тонахъ; прибавить еще раккурсовъ тамъ какихъ-нибудь, да разсказалъ съ грѣхомъ пополамъ содержаніе картины,— и дѣло въ шляпѣ. Въ редакціяхъ газетъ художественная критика въ полномъ загонѣ; сплошь и рядомъ мы видимъ въ верхнемъ стажѣ газеты и въ нижнемъ два совершенно противоположные отзыва объ одномъ и томъ же произведеніи; это прямо указываетъ на то, что статьи художественныхъ критиковъ никогда никѣмъ въ редакціяхъ не просматриваются. Важное дѣло картины! Пускай пхъ пишутъ объ этпхъ пустякахъ что кому угодно! И дѣйствительно пишутъ! Однѣи рецензентъ повторяетъ ошибки каталога, другой ухитрается приписать одному и тому же г. Невреву двѣ картины: одну его «Княгиню Юсупову», а другую—«Христосъ и грѣшница» Полѣнова. Перепутать фамилии, конечно, извинительно, но приписать картины двухъ мастеровъ, необыкновенно рѣзко отлічающихся своею художественною индивидуальностью, одному лицу—это указываетъ на выходящее изъ ряда вонъ отсутствіе пониманія дѣла.

И мы, толпа, читаемъ все это, и мы иногда даже основываемъ на подобныхъ писаніяхъ свои, такъ называемыя, миѣнія. «Это хорошо, то плохо», го-

— 138 —

воримъ мы въ полномъ убѣжденіи, что наше отно-
шеніе къ художникамъ заключаетъ въ себѣ глав-
нымъ образомъ оцѣнку ихъ достоинствъ и, замѣьте,
преимущественно техническихъ. Мы не можемъ по-
нять, что нашегоъ мнѣнія въ техническихъ вопросахъ
никто не спрашиваетъ, что художникъ самъ
всегда знаетъ, что у него въ технике слабо, что
хорошо. Онъ не проситъ у насъ отмѣтки за рисунокъ,
письмо, колорить и перспективу. Ему хотѣ-
лось бы заглянуть въ нашу душу поглубже и уви-
дѣть то настоящее, что мы такъ упорно скрываемъ,
то впечатлѣніе, на которое онъ разсчитывалъ всюю
своею работую, не думая о контурахъ и колори-
тахъ, наше отношеніе къ нему какъ нехудожника
къ художнику, ибо художникъ менѣе всего пишетъ
для художниковъ и присяжныхъ критиковъ, а толь-
ко для себя (въ смыслѣ потребности и удовлетворе-
нія ея) и для толпы.

Что такое толпа по отношенію къ художнику?
Чѣмъ онъ отличается отъ нея? То, что я скажу,
конечно, азбучная пистина, но я считаю нужнымъ
сказать ее, ну, хоть бы «для перехода», и заранѣе
прошу извиненія у тѣхъ, кто скажетъ мнѣ: да это
мы очень хорошо и безъ васъ знаемъ. Художникъ,
по сравненію съ толпой, есть человѣкъ, который
лучше видитъ и можетъ передать другимъ то, что
онъ видитъ. Сколько тысячъ людей проходитъ еже-
дневно передъ драгоцѣннѣйшимъ матеріаломъ для
художественнаго творчества, не замѣчая его, или

— 139 —

созерцая безсознательно. Первое, что думаетъ каж-
дый прочитавшій или увидѣвшій высокое созданіе
искусства, — какъ это похоже, какъ это вѣрно, какъ
это знакомо и, тѣмъ не менѣе, я въ первый разъ
увидѣлъ это, созналъ это. Художникъ увидѣлъ, по-
нялъ, поставилъ передъ глазами, и видятъ всѣ, до
сихъ поръ слѣпые. Маленькій, слѣпой щенокъ, ты-
кающий мордочкой направо и налѣво и, растопыривъ
слабыя лапки, не находящій молока, когда чья-ни-
будь рука возьметъ его за шиворотъ и супетъ его
въ блюдечко, и онъ, успокоенный, начнетъ лакать
молоко, долженъ чувствовать такую же благодар-
ность, какую чувствуетъ наше сердце, сердце чело-
вѣка толпы, открывающего новый міръ чужимъ гла-
зами и трудомъ. О, жалокъ былъ бы кругъ нашихъ
представленій, если бы мы были предоставлены толь-
ко своимъ личнымъ пяти чувствамъ и мозгъ нашъ
переработывалъ бы только пищу, пми добытую. Часто
одинъ мощный, художественный образъ влагаетъ въ
нашу душу болѣе, чѣмъ добыто многими годами
жизни; мы сознаемъ, что лучшая и драгоцѣнѣйшая
часть нашегоъ я принадлежить не намъ, а тому ду-
ховному молоку, къ которому приближаетъ насъ
мощная рука творчества. Отсюда и благодарность,
отсюда и

. . . . . сей фіміамъ пахучій,
Цвѣты и лавры . . . .

которые мы подносимъ и которыми мы осыпаемъ

— 140 —

людей, одаренныхъ отъ Бога властью раскрывать
наше сердце и влагать въ него новые міры.

Постараемся же, не мудрствуя лукаво о колори-
тахъ и прочемъ, оцѣнивать не художника, не его
картину, а наше впечатлѣніе отъ его произведенія,
то самое молоко, которымъ мы питаемся. Я рѣша-
юсь писать свои замѣтки именно потому, что на-
дѣюсь, насколько хватить силъ, удержаться на этой
точкѣ зрѣнія. Можеть быть, художники найдутъ
п民間еснымъ искреннее и возможно болѣе полное
выраженіе впечатлѣнія, производимаго выраженіемъ
ихъ задушевныхъ мыслей на одного изъ тысячъ,
толпящихся на выставкахъ; можетъ быть, и мои
собратья, люди толпы, провѣряя свои личныя впечат-
лѣнія другими, переданными здѣсь, уяснять себѣ
что-нибудь. очистятъ свое впечатлѣніе и болѣе полно
воспользуются тѣмъ духовнымъ матеріаломъ, который
даютъ художественныя произведенія.

Выставка товарищества передвижныхъ выста-
водокъ въ этомъ году какъ-то особенно удачна. Труд-
но представить себѣ даже, чтобы искусство, едва
вышедшее изъ пеленокъ, существующее какъ само-
стоятельная школа едва какихъ-нибудь тридцать лѣтъ,
могло давать подобныя выставки изъ года въ годъ.
Два капитальныійшія произведенія этой выставки—
плоды не одного года работы гг. Полѣнова и Сурри-

— 141 —

кова; я не знаю, поспѣютъ ли къ будущему году крупныя вещи, задуманныя другими нашими мастерами. Говорю это къ тому, что очень можетъ быть, что будущая, XVI, выставка представить намъ менинѣе пинтересное и менѣе богатое мыслью собраніе, и что тогда непремѣнно начнутся вопли, повторяющиеся изъ года въ годъ, о паденіи русской живописи, похожіе на непзѣанный припѣвъ, двадцать разъ въ годъ выпѣваемый всею нашею печатью о паденіи русской беллетристики, припѣвъ, не умолкавшій со временъ Евгінскаго, припѣвъ, подъ коморый окрѣпла, расцвѣла п выступила въ первый рядъ европейскихъ художественныхъ литературъ и наша.

Кажъ въ одиномъ, такъ и въ другомъ случаѣ забываютъ, что писсіе живетъ не отдельными выставками п отдельными книжками журналовъ, а цѣлыми эпохами, п что двухъ-трехъ крупныхъ ве-щей довольно, чтобы ярко освѣтить пять, десять лѣтъ его жизни.

— 142 —

I.

И вси люди идяху къ нему: и сѣдъ
учаше ихъ. Приведоша же книжницы
и фарисее къ нему жену..., поставивше ю
по средѣ... Учителю, сія жена ята есть
нынѣ въ прелюбодѣяніи. Въ законѣ же
намъ Моисей повелѣ таковыя каменіемъ
побивати: ты же что глаголеши? Сія
же рѣша искушающе его. (Ев. отъ
Іоанна, гл. 8).

Знойный южный день: солнце перешло за полдень
п, бросая недолгія тѣнп, ярко освѣщаетъ преддверіе
іерусалимскаго храма съ широкою каменною лѣст-
ницею, ведущею въ сѣни, поддерживаемыя колоннами
краснаго порфира, съ нѣсколькими старыми, коря-
выми, чернозелеными, пыльными кипарисами, воз-
вышающими свои вытянутыя, сжатыя вершины въ
ясную спневу южнаго неба; справа видѣнъ бѣдный,
опаленный солнцемъ восточный городъ, уходящій въ
гору. На дворѣ храма волненіе. Только спѣшащій на ра-
боту въ поле, послѣ полуденнаго отдыха, крестьянинъ,
взгромоздившійся на смиреннаго ослика вмѣстѣ со
своими кирками и мѣшками, да небольшая кучка
людей, сидящая слѣва внизу у лѣстницы, не раздѣ-
ляютъ этого волненія. Нѣсколько женщинъ и какой-
то поселянинъ, пришедшіе съ провизіей и клѣтками
съ птицей, можетъ быть, для продажи, а можетъ

— 143 —

быть и для жертвы, еще не поняли, зачѣмъворва
лась въ ограду эта шумная толпа, зачѣмъ она ве-
детъ какую-то женщину. Группа учителя съ учени-
ками полна спокойнаго ожиданія. Въ бѣдныхъ, за-
пыленныхъ дорожныхъ одеждахъ, въ грубой обуви
сидятъ они: юноша Іоаннъ, вперившій въ толпу за-
думчивый взглядъ, два брата Зеведеовы, съ некра-
сивыми, но умными и сильными лицами; тутъ же и
человѣкъ, носящій суму черезъ плечо, съ острыми,
сухими чертами лица, съ общимъ характеромъ док-
тринерства, какое и владѣло его душой и ногубило
его,—казначей Іуда. Вблизи нихъ и учитель. Онъ
обернулся къ разъяренной толпѣ, ведущей преступ-
ницу, и спокойно ждетъ вопроса предводителей.

Толпа передана художникомъ живою. Онъ про-
никъ въ самую сущность массоваго движенія и вы-
разилъ стадное чувство, большею частью преобла-
дающее въ немъ. Большинство толпы—равнодуш-
ные, повинующіеся только этому чувству, которое
велить бить—будутъ бить, велить плакать—будутъ
плакать, велить кричать «осанна!» и подстилать
одежды—будутъ сами ложиться подъ ноги гряду-
щаго. Они горятъ не своимъ огнемъ; все дало имъ
общее возбужденіе; какъ стадо овецъ, они готовы
шарахнуться за первымъ, на кого болѣе другихъ
подѣствуетъ внѣшняя причина. Многіе, быть мо-
жетъ, и не знаютъ, какъ ведутъ и за что будутъ
бить. Таковъ высокій флегматикъ, держащій пре-
ступницу за плечи и ведущій ее передъ собою. Ве-

— 144 —

детъ, очевидно, не онъ, а что ему совершенно
непозвестное, съ чѣмъ онъ и не считается, о чемъ
и не думаетъ; онъ только старательно исполняетъ
чужое величинѣе и съ добросовѣстностью современнаго
полицейскаго тащить туда, куда, какъ онъ полагаетъ,
почему-то тащить слѣдуетъ. Тутъ и улыбающійся
рыжій еврей; въ его улыбкѣ есть что-то двусмысленное;
быть можетъ, онъ наканунѣ покупалъ ласки
этой самой женщины-ребенка или подобной ей. Тутъ
же и юноша, заглядывающій на нее съ любопытствомъ
еще не проснувшейся страсти,—ему тоже
суждено участвовать въ грѣхѣ, подобномъ совершенному ей;
согбенный старикъ, съ потухшимъ взоромъ, покопавшись въ своей памяти, найдетъ и свое
участіе въ такихъ же дѣлахъ. И всѣ они ведутъ
побивать ее камнями. Такова толпа.

Но видны въ ней и иныя лица; фарисей, разъя-
ренный до послѣднихъ предѣловъ, готовый растер-
зать въ куски самъ, своей волей; другой, съ во-
сторгомъ слушающій, какъ два священника, высту-
пившіе впередъ толшы, бѣшено кривчатъ Иисусу:
«Моисей повелѣлъ памъ, а ты?» Онъ впился въ
нихъ глазами и раздѣляетъ ихъ радость и торже-
ство: ненавистному бунтовщику, возмутившему стоя-
чее болото мертваго закона, заданъ вопросъ, кото-
рый его погубитъ. Священники, составляющіе центръ
картины, составляютъ и основу ея содержанія. При-
вычная важность еще нѣсколько сдерживаетъ одного
изъ нихъ, высокаго, чернобородаго съ спильною про-

— 145 —

съдью старца, но другой, рыжий, съ одутловатымъ
апцомъ, весь обратился въ ненависть, дикую, бе-
зумную. Что для нихъ быдная дѣвочка! не все ли
равно, растерзаютъ ее пли останется она жива? Она
почти не существуетъ для нихъ; вся спла пхъ не-
нависти направлена на этого простого, спокойнаго
человѣка, хладнокровно слушающаго ихъ вопли.

Что скажетъ онъ? Инстинктивно упираясь на-
задъ, конвульсивно сжавъ руки въ кулаки, стоить
эта преступница-полуребенокъ, ожидающая казни
или милости. Не знаю, намъренно или нѣтъ, но По-
лѣновъ не сдѣлалъ изъ нея главной фигуры. Быть
можетъ, для него не была важна сама жертва; быть
можетъ, главная задача его, превосходно выполнен-
ная, состояла именно въ изображеніи толпы, о ко-
торой сейчасъ было говорено. Какъ бы то ни было,
главныя лица евангельскаго разсказа въ картинѣ не
поставлены на первый планъ. Я не могу согласиться
съ толками о томъ, что грѣшница не похожа на
грѣшницу, что Христа будто бы «искать надобно»,
что въ его изображеніп художникъ потериѣлъ пол-
ную неудачу. Не видимъ ли мы каждый день на
нашихъ улицахъ такихъ же грѣшницъ, только что
выступившихъ на путь грѣха, за которыйъ въ обб-
лейскія времена побивали камнями? Взгляните на
грѣшницу Полѣнова; не то же ли это, безпрестапно
проходящее передъ нами напивное лицо ребенка, не
сознающего своего паденія? Она не можетъ связать
его съ горькою частью, ее ожидающею, быть рас-

ТРЕТЬЯ КНИГКА.

10

— 146 —

терзанной толпой, побитой камнями; она какъ по-
павшійся дикій звѣрекъ, только жмется и пятится:
п ея застывшее лицо не выражаетъ даже ужаса.
Миг кажется, оно такъ и быть должно.

Христосъ Полѣнова очень красивъ, очень умент
и очень спокоенъ. Его роль еще не началась. Онъ
ожидаетъ; онъ знаетъ, что ничего добрайо у него
не спросятъ, что предводители столько же, и еще
болѣе, хотятъ его крови, какъ и крови преступив-
шей законъ Мопсеевъ. Чтобы ни спросили у него,
онъ знаетъ, что онъ съумѣетъ отвѣтить, ибо у него
есть въ душѣ живое начало, могущее остановить
всякое зло.

Полѣновъ взялъ всю сцену, какъ она, по его
представлению, должна была быть. Это не группа
съ театральныхъ подмостковъ, гдѣ есть главные
персонажи, тщательно одѣтые и загримпрованные.
съ художественно выраженнымъ чувствами на ли-
цахъ, и есть толпа статистовъ, одѣтыхъ съ чужаго
плеча, нелѣно разставившихъ руки и ноги и еще
болѣе нелѣпо и нецѣлесообразно корчащихъ шаб-
лонно-актерскую гримасу.

Скажу еще два слова о всей картинѣ. Она ла-
скаетъ глазъ зрителя прелостью освѣщенія, живымъ
расположеніемъ сцены и интересными подробностями.
Она красива и интересна даже в для того, кто не
захочетъ найти въ ней внутренняго содержанія, пли
не сможетъ найти его. Взгляните на фигуры зад-
няго плана, на пищаго калѣку, усѣвшагося на лѣст-

— 147 —

ницѣ, на важнаго священника, которому какой-то левитѣ менѣе важнаго ранга докладываетъ о служившемся, на выступившаго впереди всей картины терпѣливо-добродушнаго ослика, прищурившаго глаза и развѣсившаго мохнатыя уши. Одна его морда, вырѣзанная изъ полотна, могла бы, подъ названіемъ «Портретъ осла», служить украшеніемъ иной выставки. Необыкновенно пріятное впечатленіе производить также отсутствіе сухой академической условности въ одежду дѣйствующихъ лицъ. Въ картинѣ нѣтъ ни одной, что называется драпировки; все это настоящее платье, одежда; и художникъ, пристально изучившій Востокъ, съумѣлъ такъ одѣть своихъ героевъ, что они, дѣйствительно, носятъ свою одежду. живутъ въ ней, а не надѣли для подмостковъ или для позапрованія передъ живописцемъ.

Картину купилъ Государь. Если рѣшено, какъ говорятъ, помѣстить ее въ Эрмитажѣ, то его посѣтителямъ будетъ оказана большая услуга.

## II.

Другая крупная по размѣру и по содержанію картина выставки—«Боярыня Морозова» Сурикова. Опять толпа и опять преступница. Но преступница— не робкая, запуганная дѣвочка, а женщина въ полномъ сознаніи своей правоты и силы, и толпа не разъяренная, готовая растерзать, а толпа созерцующая, свидѣтельница подвига.

— 148 —

Одна изъ знатнѣйшихъ боярынь своего вре-
мени *), уже во время немилости къ ней царя Але-
ксѣя Михайловича назначенная говорить «царскую
титлу» на свадьбѣ его съ Н. К. Нарышкиной, т. е.
занимать первое, среди боярынь, мѣсто въ царскомъ
свадебномъ чинѣ, вдова брата знаменитаго друга
царя Михаила, воспитателя царя Алексѣя, въ тече-
ніе всей его молодости бывшаго правителемъ госу-
дарства,—скованная по рукамъ, брошена въ убогія
дровни, не прикрытыя даже рогожей, и подъ ка-
рауломъ стрѣльцовъ отправлена въ тюрьму (Печер-
скій монастырь). Что могла сдѣлать эта женщина?
За что ее вытащили на всенародный позоръ.

Она сама говоритъ намъ это. Высоко поднявъ
гордую голову съ полубезумнымъ выраженіемъ эк-
стаза, она широко размахнула руками, скованными
желѣзами и, поднявъ правую, сложила ее двуперст-
нымъ знаменіемъ. «Тако крещусь, тако же и мо-
люсь!» восклицаетъ она. Что для нея эти «юзы»!
Когда за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ близкій че-
ловѣкъ говорилъ ей о томъ, что, навлекая гнѣвъ
царя, она можетъ погубить своего маленькаго сына.
«красотѣ котораго сколько разъ государь, и съ ца-
рицею, удивлялись» («а ты его ни во что пола-
гаешь!»), она отвѣтила: «Христа люблю болѣе сына.
Вотъ что прямо вамъ скажу. Если хотите, выве-
дите моего сына Ивана на Пожаръ и отдайте его

*) Домашній бытъ русскихъ царицъ, Забѣллина, стр. 105.—148.

— 149 —

на растерзаніе исамъ, устрашая меня, чтобы я отступилась отъ вѣры... не помыслю отступить благочестія, хотя бы и видѣла красоту, псами растерзанную!»

Она была ревнительницей древняго благочестія. Два перста, «Исусъ» былі святыней души ея вмѣстѣ со старымъ складомъ жизни по идеаламъ Домостроя, душнымъ, темнымъ, въ который въ ту эпоху едва лишь началъ проникать свѣтъ настоящей человѣческой жизни. Какъ пчелы замазываютъ воскомъ и узбюю всякую лишнюю щель въ своемъ ульѣ, такъ и она стремилась схорониться отъ свѣта; завела въ своемъ домѣ обитель пзѣ пяти старницъ, приютъ для всевозможныхъ нищихъ и юродивыхъ, радовалась «зря въ нощи на правилѣ себя съ ними стоящую»; сама постриглась и отдала себя подъ началъ нѣкоей матери Меланіи, женщинѣ, какъ видно, тупой, безконечно ниже ея стоявшей, отдала, ибо «зѣло желаше несытною любовію иноческаго образа и житія».

Протопопъ Аввакумъ былъ вѣрнымъ ея другомъ и наставникомъ. Другіе ревнители старой вѣры поддерживали и подкрѣпляли ее. Интересны совѣты ихъ, служившіе ко спасенію души. «Въ нощи возставъ, соверши приста поклоновъ и семью молитвъ... Въ вечеру мѣру помни сидѣть; поклоны, егда метаніе по колѣну твориши, тогда главу впрямь держи; егда же великій прилучится, тогда главою до земли; и нощію приста метаній на колѣну твори. Егда совершиши сто молитвъ, стоя тогда «слава

— 150 —

и нынѣ, аллилуія и тутъ три поклона великіе вы-
ваютъ»... и т. д. и т. д. И она прилѣпилась сильною, но
темною душою къ этому міру поклоновъ, гдѣ истин-
ными героями являлись люди, подобные юродивому
Өедору, который «частѣ другой положить (ночью) и
встанетъ, тысячу поклоновъ отбросаетъ... а иное
стоя часа съ три плачетъ». «Много добрыхъ людей
знаю, а не видѣлъ (такого) подвижника», говорить
про него Аввакумъ *). «На Устюгѣ пять лѣть без-
престанно на морозѣ босъ, въ одной рубашкѣ, я
самъ сему самовидей». Самъ Өедоръ говорилъ:
«какъ отъ мороза въ теплѣ томъ станешь, батюшко'
отходить, зѣло въ тѣ поры тяжко бываетъ: по кир-
пичью тому ногами тѣми стукаешь, что каганьемъ;
а на утро опять не боятъ».

Что же это за удивительная жертва, чему она
приносится? Велика была ея потребность и не было
ей исхода. Не было живой жизни, широко раскрыв-
шей бы передъ Өедосьей Прокопьевной свои объятія,
куда бы она могла отдать свою дѣятельную любовь,
страстность, энергію и самоотреченіе. Какъ въ тем-
номъ ящикѣ, жили люди, создавая себѣ искусствен-
ный, призрачный міръ привязанностей. Всѣ они го-
ворили о Христѣ, но подъ «Христомъ» подразумѣ-
валось только безсмысленное сложеніе перстовъ, да
надобность «отбрасывать» тысячи поклоновъ и от-
мораживать свои ноги до того, чтобы онѣ по «кир-
пичью стукали». Слабые лучи свѣта новой жизни

*) Житіе Аввакума, изд. Тихонравова, стр. 81, 82.

— 151 —

безпокопли этихъ мучениковъ для мученичества; они видѣли, что ихъ призраки блѣднѣютъ, а когда засіяетъ этотъ свѣтъ, считавшійся ими дьявольскимъ навожденіемъ, то и совѣмъ исчезнутъ, а въ жертву этимъ призракамъ было уже принесено много, такъ много, что они не могли не сдѣлаться драгоцѣнными. И они ненавидѣли этотъ свѣтъ, похищавшій ихъ сокровище. П на картинѣ Сурикова, и въ дѣйствительности бѣдная женщина столько-же ненавидѣла вражій міръ, сколько любила свои призраки.

Она кончила жизнь, не уступивъ пп на іоту. На «увѣщаніяхъ» она держала себя такъ, что ей скажали: «послѣ того ты не Прокопьева дочь, а бѣсова дочь». Она радовалась, когда ее подняли на дыбу, и говорила: «вотъ что для меня велпко и по пстинѣ дивно: если сподоблюсь огнемъ сожженія въ срубѣ на Болотѣ. Это мшѣ преславно, ибо этой чести никогда еще не испытала».

Ее сослали вмѣстѣ съ сестрою, раздѣлившею ея подвигъ, въ Боровскъ. Тутъ, въ гнилой земляной тюрьмѣ, она скончалась почти отъ голода. Въ полномъ изнеможеніп опа просила караулившаго ее стрѣльца: «Очень изнемогла я отъ голода и хочуѣсть. Помилуй меня, дай мнѣ калачика». —Боюсь, госпожа, отвѣтилъ стрѣлецъ. — «Ну, хлѣбца». —Не смѣю. — «Ну, мало сухариковъ». —Не смѣю. — «Ну, принеси мнѣ яблоко или огурчиковъ». Стрѣлецъ не смѣлъ ничего дать ей. «Добро чадо! Благословенъ Богъ нашъ, изволивый тако! Если невозможно тебя

— 152 —

это, то сотвори послѣднюю любовь: убогое это тѣло
мое покройте роголкой и положите меня подлѣ се-
стры неразлучно».

Умирая, она просила вымыть ей сорочку. Воинъ
взяль ее и снесъ на рѣку п тамъ, «моя водою ма-
лое это платно», лицо свое слезами омывалъ, жалѣючи
боярынѣ.

Такъ кончила якцнь вельмокная жена, владѣтель-
ница 8,000 душъ крестьянъ и пмѣнія, оцѣниваемаго
на наши деньгъ въ нѣсколько миллионовъ.

Картина Сурикова удивительно ярко представляетъ
эту замѣчательную женщину. Всякий, кто знаетъ
ея печальную пistorію, я увѣренъ въ томъ, навсегда
будетъ покоренъ художникомъ и не будетъ въ со-
стояніи представить себѣ Оедосью Прокопьевну наче,
какъ она изображена на его картинѣ. Такъ Гроз-
наго трудно вообразить въ иной тѣлесной оболочкѣ,
чѣмъ та, какую придали ему Антокольскій и Рѣппинъ.
Изможденное долгимъ постомъ, «метаніями» и душев-
ными волненіями послѣднихъ дней лицо, глубоко
страстное, отдавшееся одной безцѣнной мечтѣ, но-
сится передъ глазами зрителя, когда онъ уже давно
отошелъ отъ картины. Толкуютъ о какой-то непра-
вильности въ положеніи рукъ, о какихъ-то невѣрно-
стяхъ рисунка; я не знаю, правда ли это, да и можно
ли думать объ этомъ, когда впечатлѣніе охва-
тываетъ, и думаешь только о томъ, о чемъ думалъ

— 153 —

художникъ, создавая картину, объ этой несчастной, загубенной мракомъ женщины.

Толпа Сурпкова, само 'собою разумѣется, не такъ живописна, какъ толпа Полѣнова. Она одна не въ грациозные опблейскіе костюмы, она не залпта южнымъ солнцемъ п расположена не передъ входомъ въ знаменитый, прекрасный храмъ, а тѣнится на сугрообахъ снѣга, на узкой московской улицѣ, средп странныхъ маленькихъ построекъ, расписанныхъ съ причудливостью неразвитаго вкуса. Но грубые московскіе люди въ шубахъ, тѣлогрѣахъ, торлопахъ, неуклюжихъ сапогахъ и шапкахъ, стоять передъ вамп, какъ живые. Такого изображения нашей ста- рой, допетровской толпы въ русской школѣ еще не было. Кажется, вы стопте средп этихъ людей п чувствуете пхъ дыханіе.

Художникъ ясно показалъ отношеніе тогдашняго общества къ непокорной боярынѣ. Тутъ есть и свои, и чужіе, и равнодушные. Пзь свопхъ, первая—сестра Морозовой, кн. Авдотья Прокопьевна Урусова, съ плачемъ пдущая радомъ съ санями, въ которыхъ влекутъ сестру. Тутъ и другіе явные сторонники ста- рой вѣры: странникъ съ котомкой и нищая старуха съ сумой, стоящая на колѣняхъ. не скрывающіе сво- его сочувствія къ пленницѣ, и превосходно задуман- ная и выполненная фігура юродиваго, сидящаго бо- спкомъ и въ рубищѣ на снѣгу. Это не Федоръ, ко- торый въ то время уже былъ повѣшенъ, а одинъ- изъ подобныхъ ему. Его багровыя оть мороза, скрю

— 154 —

ченьныя ноги, полунагое тѣло, едва прикрытое гряз-
нымъ рубищемъ, тяжкія вериги, воспаленные, гной-
ные глаза, облысѣлая голова безъ шапки, повязан-
ная платкомъ, возбуждаютъ состраданіе и ужасъ.
Онъ такъ же, какъ и Морозова, выставилъ общее
имъ знамя: сложилъ руку двуперстнымъ знаменіемъ
и показываетъ его ей, какъ бы говоря: «такъ, такъ,
государыня! обличай блудню еретическую». Глубо-
кую жалость возбуждаютъ эти несчастные, гибнущіе
изъ-за призраковъ!

Кромѣ этихъ людей, никто не смѣетъ выразить
своего сочувствія такъ открыто и смѣло. Женщины
большею частью молчатъ; горько пригорюнившись,
стоитъ богатая старуха; испуганно выглядываютъ
монахини, быть можетъ, тѣ изгнанныя инокини, ко-
торыхъ пріютила въ дому своемъ мученица; только
не видно между ними старицы Меланіи. Она умѣетъ
только учить смиренію и посту, грозитъ потерею
спасенія и не попадаетъ ни на виску, ни въ гнилую
боровскую тюрьму. Есть въ толпѣ и равнодушные,
совсѣмъ посторонніе: татаринъ, глазѣющій на зрѣ-
лище, иностранецъ въ чудной шапкѣ, вдумчиво смо-
трящій на странную, мало понятную ему сцену. Нѣ-
 сколько мальчиковъ, тоже прибѣжавшихъ посмотрѣть
на увозъ боярыни, представляютъ собою замѣча-
тельное разнообразіе и типовъ, и отношенія къ зрѣ-
лищу. Съ жаднымъ любопытствомъ обѣщать одинъ
изъ нихъ, размахивая какъ-то всѣмъ тѣломъ, одѣтымъ
въ нагольный тулупъ и ногами, обутыми въ бархатные

— 155 —

шитые сапоги; его лица не видно, но зрителю ясно,
что это зѣвака, который ни за что не пропуститъ
интереснаго зрѣлища. Въ другомъ зашевелилась
мысль: онъ уперся глазами въ лицо этой странной
женщины, выкрикивающей свое исповѣданіе; трудно
понять ему, въ чемъ именно дѣло, но онъ чувствуетъ,
что оно идетъ о правдѣ и неправдѣ, и родившаяся
мысль ростетъ; превосходно выразилъ это худож-
никъ. Невольно, смотря на этого мальчика, думаешь
о томъ, что онъ будущій сподвижникъ только-что
родившагося тогда Петра. Тутъ и третій, невинно
скалящій зубы, потому что видитъ, что другіе смѣются.
А смѣются многіе. Смѣется мужикъ, везущій боя-
рыню и замахнувшійся вожжами на лошадь, мед-
ленно выбирающуюся изъ сугробовъ; смѣется боя-
ринъ, смѣется и попъ. Ему, можетъ быть, и нѣтъ
дѣла до того, какъ слагать персты: онъ крестится
такъ, какъ повелѣли Великій Государь и святѣйшій
патріархъ. Онъ оскалилъ беззубый ротъ и ехидно
усмѣхается, глядя на бунтовщицу.

Я долженъ признаться, что, по моему мнѣнію,
въ изображеніи этого попа художникъ не совсемъ
правъ. Очевидно, онъ не любить этого попа, онъ
немного даже подчеркиваетъ: смотрите, подлый че-
ловѣкъ радъ насилию. Такъ задуманный, попъ вы-
полненъ необыкновенно живо и хорошо. Но если
разобрать хорошенько, кто былъ настоящимъ, вну-
треннимъ насильникомъ, то окажется, пожалуй, что
не угнетаемые. О, дайте этой Морозовой, дайте

— 156 —

вдохновляющему ее, отсутствующему здѣсь Аввакуму власть, — повсюду зажглись бы костры, воздвиглись бы висѣлицы и плахи, рѣкой полилась бы кровь, и бездушные призраки приняли бы многую жертву. Аввакумъ, не имѣя власти, находилъ возможность учить «лаею» и жезломъ, и стегалъ ремнемъ несогласныхъ съ нимъ въ самой церкви. Что же бы сдѣлалъ онъ на мѣстѣ патріарха и тихаго царя, доведенного до измора, выведенного изъ терпѣнія упорствомъ женщины, которую и онъ, въ челѣ всего московскаго общества, цѣнилъ и уважалъ, и которую онъ только послѣ большихъ нравственныхъ терзаній послалъ на освященную вѣками, незабѣжную виску?

Да, велика сила слабости! Какая бы дикая, чуждая истинной человѣчности идея ни владѣла душой человѣка, какіе бы мрачные призраки ни руководили имъ, но если онъ угнетенъ, если онъ въ цѣпяхъ, если его влекутъ на пытку, въ заточеніе, въ земланую тюрьму, на казнь,—толпа всегда будетъ остававливаться передъ нимъ и прислушиваться къ его рѣчамъ; дѣти получать, можетъ быть, первый толчокъ къ самостоятельной мысли и черезъ многолѣтъ художники создадутъ дивныя изображенія его позора и несчастія.

АЯСЛАРСКОЕ ДЪЛО.

I.

Мы двѣ недѣли стояли въ Ковачицѣ. Вяло, одно-
образно течетъ лагерная жизнь, когда нѣтъ никакого
дѣла, да еще въ такой глушки. Впрочемъ, глушью
Ковачицу назвать было-бы несправедливо: въ ней
находился нашъ корпусный штабъ, почтовое отдѣ-
леніе—словомъ, средства узнать что-нибудь, что дѣ-
лается въ окружающемъ мірѣ, а главное — на обо-
пхъ театрахъ войны и въ далекой, дорогой родинѣ.
Мы, по правдѣ сказать, все-таки не были пзбало-
ваны свѣжестью и обпліемъ новостей, да къ тому-
же онѣ часто являлись къ намъ обезображенныя и
преувеличеныя. Темные слухи о первыхъ плевнен-
скихъ неудачахъ были до того преувеличены, что
только газеты двухъ и трехнедѣльнаго возраста раз-
сѣяли мрачность, царившую среди офицеровъ. Ка-
жется, по прямой дорогѣ пзъ Плевны къ намъ бы-
ло бы ближе, чѣмъ черезъ Петербургъ и Москву,

— 164 —

однако, «коли въ объѣздъ — верста, а напрямикъ — пять», говорится въ сказкѣ.

Наша бригада скучала. Правда, одинъ разъ часть
нѣжинскаго полка ходила на рекогносцировку или,
върнѣе, для наказанія вооруженныхъ и возставшихъ
жителей въ Ломъ. Пошли, наказали и вернулись.
Одного потеряли убийтымъ и одинъ солдатъ спассся
какимъ-то чудомъ.

— Стали мы ворочаться, а башибузукъ издали
попаливаютъ. Пріотсталъ я маленько: выстрѣлить
обернулся; только сталъ подгонять — какъ хватить
она меня въ спину! да неловко пришлось — въ ши-
нель угодила. Семь суконъ пробило, въ восьмомъ за-
путалась.

«Она» — конечно, пуля. У солдатика, действи-
тельно, въ развернутой шинели оказалось семь при-
чудливо расположенныхъ дыръ.

— И только, братцы мои, поспѣлъ я крестъ на
себя положить, глянь — торбочку дернуло, а въ ней
двѣ дыры у самой ноги, и крошки сухарныя сы-
плются!

— Отвѣдала да и ушла. Нескусны наши россій-
скіе сухарики, острить кто-то.

Между тѣмъ, какъ мы стояли въ Ковачицѣ п.
по выраженою нѣкоторыхъ, «килли», впереди, на
боевой линіи, у Нопкіоя часто происходили стычки.

9-го августа нашъ полковой докторъ назначилъ «тѣ-
лесный смотръ». Собраться къ третьему батальону
(который стоялъ отдельно). Наша рота собралась