# ОГЛАВЛЕНІЕ ПЕРВАГО ТОМА.

## I.

### Отъ Кронштадта до мыса Лизарда.

стр.

Сборы, прощаніе и отъѣздъ въ Кронштадтъ.—Фрегатъ «Паллада». — Море и морякъ. — Каютъ-компанія. — Финскій заливъ.—Свѣжій вѣтеръ.—Морская болѣзнь.—Готландъ.—Холера на фрегатѣ.—Паденіе человѣка въ море.—Зундъ.—Категатъ и Скагерракъ.—Нѣмецкое море.—Доггерская банка и Галлоперскій малякъ.—Покинутое судно.—Рыбаки.—Британскій каналъ и Спитгэдскій рейдъ.—Лондонъ.—Похороны Велиянгтона.—Замѣтки объ англичанахъ и англичанахъ.—Возвращеніе въ Портсмутъ.—Житье на Кемпердоунѣ.—Прогулка по Портсмуту, Саутси, Портси и Госпорту. — Ожиданіе попутнаго вѣтра на Спитгэдскомъ рейдѣ. — Вечеръ наканунѣ Рождества.—Силуэтъ англичанина и русскаго.—Отпыліе...

1

## II.

### Атлантическій океанъ и островъ Мадера.

Выходъ въ океанъ.—Крѣпкій вѣтеръ и качка.—Прибытие на о. Мадеру.—Городъ Фунчалъ.—Прогулка на гору.—Обѣздъ у консула.—Отъѣздъ.

86

## III.

### Плаваніе въ Атлантическихъ тропикахъ.

Нордъ-остовый пассатъ.—Острова Зеленаго Мыса.—С. Яго и Порто-Прайя. — Съверный тропикъ. — Тропическая зима.—Штилевая полоса.—Экваторъ.—Южный тропикъ и зюйдъ-остовъй пассатъ.—Летучія рыбы и акулы.—Опять штили.—Масляница.—Образъ жизни на фрегатѣ.—Купанье.—Море и небо.

128

## IV.

### На мысѣ Доброй надежды.

Приходъ въ Falsebay. — Саймбонсбей и Саймонстоунъ. — Поправки на фрегатѣ. — Капштатъ. — Welch's hotel. — Столовая

— II —

СТР.

гора, Львиная гора и Чортовъ пикъ. — Ботаническій садъ.— Клубъ. — Англичане, голландцы, малайцы, готтентоты и негры. — Краткій историческій очеркъ Капской колоніи и войнъ съ каффрами. — Поѣздка по колоніи. — Соммерсетъ. — Стелленбонъ. — Ферма Эльзенборгъ. — Паарль. — Веллингтонъ. — Мпстеръ Бенъ. — Тюрьмы и арестанты. — Дороги. — Ущелье. — Устеръ. — Минеральные ключи. — Обратный путь. — Змѣиная горка. — Птица секретарь. — Винбергъ. — Каффрскій предводитель Сейоло. — Отплытіе.

162

V.

Өтъ мыса Доброй Надежды до острова Явы.

Штормъ. — Святая недѣля. — Тридцать дней на Индійскомъ океанѣ. — Жары. — Смерчъ. — Анжерскій рейдъ. — Вечеръ на Явѣ. — Китайцы и малайцы.

321

VI.

Сингапуръ.

Приходъ на рейдъ. — Малайцы и индійцы. — Прогулка по городу и окрестностямъ. — Европейскій, малайскій и китайскій кварталы. — Продажа опіума. — Ананасы, мангу и мангустаны. — Кокосовые орѣхи. — Значеніе Сингапура. — Кумирни. — Купецъ Вампоа и его вилла.

335

VII.

Гон-Конгъ.

Видъ рейда и города. — Улица съ дворцамп и китайскій кварталъ. — Китайцы и китаянки. — Клубъ и казармы. — Посѣщеніе фрегата епископомъ и генералъ-губернаторомъ. — Заведеніе Джердина и Матисона.

381

VIII.

Острова Боннъ-Сима.

Китайское море. — Шквалы. — Выходъ въ Тихій океанъ. — Урганъ. — Штили и жары. — Островъ Пиль, портъ Ллойдъ. — Корветъ «Оливуца» и транспортъ Американской компаніи «Князь Меньшиковъ». — Курьеры изъ Россіи. — Поселенцы. — Прогулка, обѣдъ и вечеръ на берегу.

394

ОТЪ АВТОРА.

Авторъ этой, вновь являющейся, послѣ долгаго про-
межутка, книги, не располагалъ больше возобновлять ея
изданіе, думая, что она отжила свою пору.

Но ему съ разныхъ сторонъ заявляютъ, что обыкно-
венный спросъ на нее въ публикѣ не прекращается и что
сверхъ того ее требуютъ воспитатели юношества и учи-
лищныя библіотеки. Значитъ, эти путевые очерки приоб-
рѣли себѣ друзей и въ юныхъ поколѣніяхъ.

Послѣ этого авторъ не счелъ уже себя въ правѣ уклю-
няться отъ повторенія своей книги въ печати.

Онъ относитъ постоянное вниманіе публики къ его
очеркамъ, прежде всего, къ самому предмету ихъ. Опи-
санія дальнíchъ странъ, ихъ жителей, роскоши тамошней
природы, особенностей и случайностей путешествія и всего,
чтo замѣчается и передается путешественниками—какимъ
бы то ни было перомъ—все это не теряетъ никогда своей
занимательности для читателей всѣхъ возрастовъ.

Кромѣ того, исторія плаванія самого корабля, этого
маленькаго русскаго міра, съ четыремя стами обитателей,
носившагося два года по океанамъ, своеобразная жизнь

— IV —

плавателей, черты морскаго быта—все это также само по
себѣ способно привлекать и удерживать за собою сим-
патіи читателей.

Такимъ образомъ авторъ и съ этой стороны считаетъ
себя обязаннымъ, не перу своему, а этимъ симпатіямъ
публики къ морю и морякамъ, продолжительнымъ успѣ-
хомъ своихъ путевыхъ очерковъ. Самъ онъ былъ по-
ставленъ своимъ положеніемъ, можно сказать, въ необхо-
димость касаться моря и моряковъ. Связанный строгими
условіями плаванія военнаго судна, онъ покидалъ корабль
не надолго—и ему приходилось часто сосредоточиваться
на томъ, чтò происходило вокругъ, въ его пловучемъ жи-
лищѣ, и мѣшать приобрѣтаемыя, подъ вліяніемъ мимо-
летныхъ впечатлѣній, наблюденія надъ чужой природой
и людьми, съ явленіями вседневной жизни у себя «дома»,
т. е. на кораблѣ.

Изъ этого конечно не могло выйти, ни какаго-нибудь
спеціальнаго, ученаго (на чтò у автора и претензіи быть
не могло), ни даже сколько нибудь систематическаго опи-
санія путешествія, съ строго-опредѣленнымъ содержаніемъ.
Вышло то, чтò могъ дать авторъ: летучія наблюденія и за-
мѣтки, сцены, пейзажи—словомъ очерки.

Пересматривая нынѣ вновь этотъ дневникъ своихъ
воспоминаній, авторъ чувствуетъ самъ, и охотно винится
въ томъ, что онъ часто говоритъ о себѣ, являясь вездѣ,
такъ сказать, неотлучнымъ спутникомъ читателя.

Утверждаютъ, что присутствіе живой личности вно-
ситъ много жизни въ описанія путешествій: можетъ быть

— V —

это правда, но авторъ, въ настоящемъ случаѣ, не можетъ присвоить себѣ, ни этой цѣли, ни этой заслуги. Онъ, безъ намѣренія, и также по необходимости, вводитъ себя въ описанія, и избѣжать этого для него было трудно. Эпистолярная форма была принята имъ, не какъ наибольѣе удобная для путевыхъ очередовъ: письма дѣйствительно писались и посыпались съ разныхъ пунктовъ къ тѣмъ или другимъ друзьямъ, какъ это было условлено между ними п имъ. А друзья интересовались, не только путешествіемъ, но и судьбою самаго путешественника и его положеніемъ въ новомъ быту. Вотъ причина его неотлучнаго присутствія въ описаніяхъ.

По возвращеніи его въ Россію, письма, но совѣту же друзей, были собраны, приведены въ порядокъ — и изъ нихъ составились эти два тома, являющіеся въ третій разъ передъ публикою, подъ именемъ «Фрегатъ Паллада».

Если этотъ фрегатъ, вновь пересмотрѣнный, по возможности исправленный и дополненный заключительною главою, напечатанною въ литературномъ сборникѣ «Складчина», въ 1874 году, прослужитъ (какъ это бываетъ съ настоящими морскими судами, послѣ такъ называемаго «тембированія», т. е. капитальныхъ исправленій) еще новый срокъ, между прочимъ и въ средѣ юношества, авторъ сочтетъ себя награжденнымъ сверхъ всякихъ ожиданій.

Въ надеждѣ на это, онъ охотно уступилъ свое право на изданіе «Фрегата Паллада» И. И. Глазунову, представителю старѣйшаго въ Россіи книгопродавческаго дома, посвящающаго, безъ малаго столѣтіе, свою дѣятельность

— VI —

преимущественно изданію и распространенію книгъ для
юношества.

Издатель пожелалъ приложить къ книгѣ портретъ
автора: не имѣя причинъ противиться этому желанію,
авторъ предоставилъ и это право его усмотрѣнію, тѣмъ
охотнѣе, что исполненіе этой работы принялъ на себя
извѣстный русскій художникъ, рѣзецъ котораго предста-
вилъ публикѣ прекрасные образцы искусства, между про-
чимъ недавно портретъ покойнаго поэта Некрасова.

Январь,
1879.

I.
ОТЪ КРОНШТАДТА ДО МЫСА ЛИЗАРДА.

Сборы, прощаніе и отъѣздъ въ Кронштадтъ.—Фрегатъ «Паллада».—Море и моряки.—Кають-компанія.—Финскій заливъ.—Свѣжій вѣтеръ.—Морская болѣзнь.—Готландъ.—Холера на фрегатѣ.—Паденіе человѣка въ море.—Зундъ.—Каттегатъ и Скагерракъ.—Нѣмецкое море.—Доггерская банка и Галлоперскій маякъ.—Покинутое судно.—Рыбаки.—Британскій каналъ и Спидгедскій рейдъ.—Лондонъ.—Похороны Веллингтона.—Замѣтки объ англичанахъ и англичанкахъ.—Возвращеніе въ Портсмутъ.—Житье на Кемпердоунѣ.—Прогулка по Портсмуту, Саутси, Портси и Госпорту.—Ожиданіе попутнаго вѣтра на Спитгедскомъ рейдѣ.—Вечеръ наканунѣ Рождества.—Силуэтъ англичанина и русскаго.—Отплытіе.

Меня удивляетъ, какъ могли вы не получить моего
перваго письма изъ Англіи, отъ 2/14 ноября 1852 года, и
втораго изъ Гон-Конга, именно изъ мѣстъ, гдѣ объ участи
письма заботятся, какъ о судьбѣ новорожденнаго младенца.
Въ Англіи и ея колоніяхъ письмо есть завѣтный пред-
метъ, который проходитъ чрезъ тысячи рукъ, по желѣз-
нымъ и другимъ дорогамъ, по океанамъ, изъ полушарія
въ полушаріе, и находитъ неминуемо того, къ кому по-
слано, если только онъ живъ, и такъ же неминуемо воз-
вращается, откуда послано, если онъ умеръ, или самъ
воротился туда же. Не затерялись ли письма на материкѣ,
въ датскихъ и.п прусскихъ владѣніяхъ? Но теперь поздно
производить слѣдствіе о такихъ пустякахъ: лучше вновь
написать, если только это нужно...

ФР. ПАЛ, Т. І.

1

-2-

Вы спрашиваете подробностей моего знакомства съ моремъ, съ моряками, съ берегами Даніи и Швеціи, съ Англіей? Вамъ хочется знать, кàкъ я вдругъ, изъ своей покойной комнаты, которую оставлялъ только въ случаѣ крайней надобности и всегда съ сожалѣніемъ, перешелъ на зыбкое лоно морсй, кàкъ избалованнѣйшій изъ всѣхъ васъ городскою жизнію, обычно суетой дня и мирнымъ спокойствіемъ ночи, я вдругъ, въ одинъ день, въ одинъ часъ, долженъ былъ ниспровергнуть этотъ порядокъ и ри- нуться въ безпорядокъ жизни моряка? Бывало, не заснешь, если въ комнату ворвется большая муха и съ буйнымъ жужжаньемъ носится, толкаясь въ потолокъ и въ окна, или заскребетъ мышенокъ въ углу; бѣжишь отъ окна, если отъ него дуетъ, бранишь дорогу, когда въ ней есть ухабы, откажешься бѣхать на вечеръ въ конецъ города. подъ пред- логомъ «далеко бѣхать», бошься пропустить урочный часъ лечь спать; жалуешься, если отъ супа пахнетъ дымомъ, или жаркое перегорѣло, или вода не блеститъ. какъ хру- сталь... И вдругъ — на морѣ! — «Да какъ вы тамъ будете ходить — качаетъ?» спрашивали люди, которые находятъ, что если заказать карету не у такого-то каретника, такъ ужъ въ ней качаетъ. — «Какъ ляжете спать, чтò будете бѣсть? Какъ уживаетесь съ новыми людьми?» сыпались во- просы, и на меня смотрѣли съ болѣзненнымъ любопыт- ствомъ, какъ на жертву, обреченную пыткѣ. Изъ этого видно, что у всѣхъ, кто не бывалъ на морѣ, были еще въ памяти старые романы Купера или разсказы Марріета, о морѣ и морякахъ, о капитанахъ, которые чуть не са- жали на цѣпь пассажировъ, могли жечь и вѣшать подчи- ненныхъ, о кораблекрушеніяхъ, землетрясеніяхъ. «Тамъ васъ капитанъ на самый верхъ посадитъ, говорили мнѣ друзья и знакомые (отчасти и вы, помните?), бѣсть не велить

— 3 —

давать, на пустой берегъ высадитъ». — «За что?» спра-
шиваль я. — «Чуть не такъ сядете, не такъ пойдете, за-
курите сигару, гдѣ не велѣно». — Я все буду дѣлать, какъ
дѣлаютъ тамъ», кротко отвѣчалъ я. — «Вотъ вы привыкли
по ночамъ сидѣть, а тамъ, какъ солнце сѣло, такъ зату-
шать всѣ огни, говорили другие: — а шумъ, стукотня
какая, запахъ, крикъ!» — «Сопьетесь вы тамъ съ кругу!
пугали нѣкоторые: прѣсная вода тамъ въ рѣдкость, все
больше ромъ пьютъ». — «Ковшами, я самъ видѣлъ, я былъ
на кораблѣ», прибавилъ кто-то. Одна старушка все грустно
качала головой, глядя на меня, п упрашивала йхать «лучше
сухимъ путемъ кругомъ свѣта». Еще барыня, умная, ми-
ная, заплакала, когда я пріѣхалъ съ ней прощаться. Я
изумился: я видался съ нею всего раза три въ годъ и
могъ бы не видаться три года, ровно столько, сколько
нужно для кругосвѣтнаго плаванія, она бы не замѣтила.
«О чемъ вы плачете?» спросилъ я. «Мнѣ жаль васъ», ска-
зала она, отирая слезы. «Якаль потому, что лишній чело-
вѣкъ все-таки развлеченіе?» замѣтилъ я. — «А вы много
сѣдѣли для моего развлеченія?» сказала она. Я сталъ въ
тупикъ: о чемъ же она плачетъ? — «Мнѣ просто жаль, что
вы йдете, Богъ знаетъ, куда». Меня зло взяло. Вотъ какъ
смотрятъ у насъ на завидную участь путешественника!
— «Я понялъ бы ваши слезы, еслибъ это были слезы за-
висти, сказалъ я: — еслибъ вамъ было жаль, что на мою,
а не на вашу долю выпадаетъ быть тамъ, гдѣ изъ насъ
почти никто не бываетъ, видѣть чудеса, о которыхъ здѣсь
и мечтать трудно, что мнѣ открывается вся великая книга,
изъ которой едва кое-кому удается прочесть первую стра-
ницу...» Я говорилъ ей хорошимъ слогомъ. — «Полноте,
сказала она печально: — я знаю все; но какою цѣною доста-
нется вамъ читать эту книгу? Подумайте, чтò ожидаетъ васъ,

*

- 4 -

чего вы натерпитесь, сколько шансовъ не воротиться!.. Мнѣ жаль васъ, вашей участи, оттого я и плачу. Впрочемъ, вы не вѣрите слезамъ, прибавила она: —но я плачу не для васъ: мнѣ просто плачется».

Мысль ѣхать, какъ хмѣль, туманила голову, и я без-
печно и шутливо отвѣчалъ на всѣ предсказанія и предо-
стереженія, пока еще событие было далеко. Я все меч-
талъ — и давно мечталъ — объ этомъ вояжѣ, можетъ быть,
съ той минуты, когда учитель сказалъ мнѣ, что если ѣхать
отъ какой нибудь точки безостановочно, то воротишься
къ ней съ другой стороны: мнѣ захотѣлось поѣхать съ
праваго берега Волги, на котором я родился, и воро-
титься съ лѣваго; хотѣлось самому туда, гдѣ учитель ука-
зываетъ пальцемъ быть экватору, полюсамъ, тропикамъ.
Но когда, потомъ, отъ карты п отъ учительской указки,
я перешелъ къ подвигамъ и приключеніямъ Куковъ, Ван-
куверовъ, я опечалился: чтò передъ ихъ подвигами гоме-
ровы герои, Аяксы, Ахиллены и самъ Геркулесъ? Дѣти!
Робкій умъ мальчика, родившагося среди материка и не-
видавшаго никогда моря, цѣпенѣлъ передъ ужасами и обѣ-
дами, которыми наполненъ путь пловцовъ. Но съ лѣтами
ужасы изглаживались изъ памяти, п въ воображеніи жи.
и пережили молодость, только картинны тропическихъ лѣ-
совъ, синяго моря, золотаго, радужнаго неба.

«Нѣтъ, не въ Парижъ хочу», помните, тверділъ я вамъ, «не въ Лондонъ,—даже не въ Италію, какъ звучно вы о ней ни пѣли, поэтъ *), — хочу въ Бразилію, въ Индію, хочу туда, гдѣ солнце изъ камня вызываетъ жизнь и тутъ же рядомъ превращаетъ въ камень все, чего коснется своимъ огнемъ; гдѣ человѣкъ, какъ праотецъ нашъ, рветъ

*) А. Н. Майковъ.

— 5 —

несьянный плодъ, гдѣ рыщетъ левъ, пресмыкается змѣй, гдѣ царствуетъ вѣчное лѣто—туда, въ свѣтлые чертоги Божьяго міра, гдѣ природа, какъ баядерка, дышетъ сладострастіемъ, гдѣ душно, страшно и обаятельно жить, гдѣ обезсипленная фантазія нѣмѣетъ передъ готовымъ созданиемъ, гдѣ глаза не устанутъ смотрѣть, а сердце биться».

Все было загадачно и фантастически прекрасно въ волшебной дали: счастливцы ходили и возвращались съ заманчивою, но глухою повѣстью о чудесахъ, съ дѣтскимъ толкованіемъ тайнъ міра. Но вотъ явился человѣкъ, мудрецъ и поэтъ, и озарилъ таинственные углы. Онъ пошелъ туда съ компасомъ, заступомъ, циркулемъ и кистью, съ сердцемъ, полнымъ вѣры къ Творцу и любви къ Его міровданію. Онъ внесъ жизнь, разумъ и опытъ въ каменныя пустыни, въ глушь .ѣсовъ, п силою свѣтлаго разумѣнія указалъ путь тысячамъ за собою. «Космосъ!» Еще мучительнѣе прежняго хотѣлось взглянуть живыми глазами на живой космосъ. «Подалъ бы я, думалось мнѣ, довѣрчиво мудрецу руку, какъ дитя взрослому, сталъ бы внимательно слушать, и, если понялъ бы на столько, на сколько ребенокъ понимаетъ толкованія дядьки, я былъ бы богатъ и этимъ скуднымъ разумѣніемъ». Но и эта мечта улеглась въ воображеніи, вслѣдъ многимъ другимъ. Дни мелькали, жизнь грозила пустотой, сумерками, вѣчными буднями: дни, хотя порознь разнообразные, сливались въ одну утомительно-однообразную массу годовъ. Зѣвота за дѣломъ, за книгой, зѣвота въ спектаклѣ, и та же зѣвота въ шумномъ собраніи и въ пріятельской бесѣдѣ!

И вдругъ неожиданно суждено было воскресить мечты, расшевелить воспоминанія, вспомнить давно забытыхъ мною кругосвѣтныхъ героевъ. Вдругъ и я вслѣдъ за ними иду вокругъ свѣта! Я радостно содрогнулся при

— 6 —

мысли: я буду въ Китаѣ, въ Индіи, переплыву океаны,
ступлю ногою на тѣ острова, гдѣ гуляетъ въ первобыт-
ной простотѣ дикарь, посмотрю на эти чудеса—и жизнь
моя не будетъ празднымъ отраженіемъ мелкимъ, надобв-
шихъ явленій. Я обновился; всѣ мечты и надежды юности,
сама юность воротилась ко мнѣ. Скорѣй, скорѣй въ путь!

Странное, однако, чувство одолѣло меня, когда рѣшено
было, что я ѣду: тогда только сознаніе о громадности пред-
пріятія заговорило полно и отчетливо. Радужныя мечты по-
блѣднѣли надолго; подвигъ подавлялъ воображеніе, силы
ослабѣвали, нервы падали по мѣрѣ того, какъ наступалъ
часъ отѣзда. Я началъ завидовать участи остающихся,
радовался, когда являлось препятствіе, и самъ раздувалъ
затрудненія, искалъ предлоговъ остаться: Но судьба, по
большей части мѣшающая нашимъ намѣреніямъ, тутъ какъ
будто задала себѣ задачу помогать. И люди тоже, даже
незнакомые, въ другое время недоступные, хуже судьбы,
какъ будто сговорились уладить дѣло. Я былъ жертвой
внутренней борьбы, волненій, почти изнемогалъ. Куда
это? Что я затѣялъ? И на лицахъ другихъ мнѣ страшно
было читать эти вопросы. Участіе пугало меня. Я съ то-
ской смотрѣлъ, какъ пустѣла моя квартира, какъ изъ нея
понесли мебель, письменный столъ, покойное кресло, ди-
ванъ. Покинуть все это, промѣнять на чтіо?

Жизнь моя какъ-то раздвоплась, пли какъ будто мнѣ дали
вдругъ двѣ жизни, отвели квартиру въ двухъ мірахъ. Въ од-
номъ я—скромный чиновникъ, въ форменномъ фракѣ, ро-
бѣющій передъ начальническимъ взглядомъ, боящійся про-
студы, заключенный въ четырехъ стѣнахъ, съ нѣсколь-
кими десятками похожихъ другъ на друга лицъ, вицъ-мун-
дировъ. Въ другомъ я—новый аргонавтъ, въ соломенной
шляпѣ, въ бѣлой льняной курткѣ, можетъ быть, съ та-

— 7 —

бачной жвачкой во рту, стремящийся по безднамъ за зо-
лотымъ руномъ въ недоступную Колхиду, мѣняющій еже-
мѣсячно климаты, небеса, моря, государства. Тамъ я редак-
торъ докладовъ, отношеній и предписаній; здѣсь—пѣвецъ,
хотя ex officio, похода. Какъ пережить эту другую жильнь,
сдѣлаться гражданиномъ другаго міра? Какъ замѣнить ро-
бость чиновника и апатію русскаго литератора энергіею
мореходца, изнѣженность горожанина загрубѣлостью ма-
троса? Мнеѣ не дано ни другихъ костей, ни новыхъ нервъ.
А тутъ вдругъ, отъ прогулокъ въ Петергофъ и Парго-
лово, шагнуть къ экватору, оттуда къ предѣламъ южнаго
полюса, отъ южнаго къ сѣверному, переплыть четыре океа-
на, окружить пять материковъ и мечтать воротиться...
Дѣйствительность, какъ туча, проплижалась все грознѣй
и грознѣй; душу посѣщать и мелочной страхъ, когда я
углублялся въ подробный анализъ предстоящаго волжа.
Морская болѣзнь, перемѣны климата, тропическій зной,
злокачественныя лихорадки, звѣри, дикари, бури — все
приходило на умъ, особенно бури. Хотя я и безпечно от-
вѣчалъ на всѣ, частію трогательныя, частію смѣшныя пре-
достереженія друзей, но страхъ нерѣдко и днемъ и ночью
рисовалъ мнѣ призраки бѣдъ. То представлялась скала,
у подножія которой лежитъ наше разбитое судно, и уто-
пающіе напрасно хватаются усталыми руками за гладкіе
камни; то снилось, что я на пустомъ островѣ, выброшен-
ный съ обломкомъ корабля, умираю съ голода... Я про-
сыпался съ трепетомъ, съ каплями пота на лбу. Вѣдь ко-
рабль, какъ онъ ни проченъ, какъ ни приспособленъ къ
морю, чтò онъ такое? —щепка, корзинка, эпиграмма на че-
ловѣческую силу. Я боялся, выдержить ли непривычный
организмъ массу суровыхъ обстоятельствъ, этотъ крутой
поворотъ отъ мирной жизни къ постоянному бою съ но-

— 8 —

выми и рѣзкими явленіями бродячаго быта? Да наконецъ,
хватитъ ли души вмѣстить вдругъ, неожиданно развиваю-
щуюся картину міра? Вѣдь это дерзость почти титаниче-
ская! Гдѣ взять силы, чтобъ воспринять массу великихъ
впечатлѣній? И когда ворвутся въ душу эти великолѣпные
гости, не смутится ли самъ хозяинъ среди своего пира?

Я справлялся, какъ могъ, съ сомнѣніями: одни уда-
лось побѣдить, другія оставались нерѣшенными до тѣхъ
поръ, пока дойдетъ до нихъ очередь, и я мало-по-малу
ободрился. Я вспомнилъ, что путь этотъ уже не Магел-
лановъ путь, что съ загадками и страхами справились
люди. Не величавый образъ Колумба и Васко-де-Гама
гадательно смотритъ съ палубы въ даль, въ неизвѣст-
ное будущее: англійскій лоцманъ, въ синей курткѣ, въ
кожаныхъ панталонахъ, съ краснымъ лицомъ, да русскій
штурманъ, съ знакомъ отличія безпорочной службы, ука-
зываютъ пальцемъ путь кораблю и безошибочно назна-
чаютъ день и часъ его прибытія. Между морякамп, зѣ-
вая апатически, лѣниво смотритъ «въ безбрежную даль»
океана литераторъ, помышляя о томъ, хороши ли гостин-
ницы въ Бразиліи, есть ли прачки на Сандвичевыхъ остро-
вахъ, на чемъ ѳздятъ въ Австраліи? — Гостиницы от-
личныя, отвѣчаютъ ему, на Сандвичевыхъ островахъ най-
дете все: нѣмецкую колонію, французскіе отели, англій-
скій портеръ — все, кромѣ — дикихъ. Въ Австраліи есть
кареты и коляски, китайцы начали носпть прландское по-
лотно; въ Остъ-Индіи говорятъ всѣ по-англійски; аме-
риканскіе дикари изъ лѣса порываются въ Парижъ и въ
Лондонъ, просятся въ университетъ; въ Африкѣ черные
начинаютъ стыдиться своего цвѣта лица и понемногу при-
выкаютъ носить бѣлыя перчатки. Лишь съ большимъ тру-
домъ и издержками можно попасть въ кольца удава пли

— 9 —

въ когти тигра и льва. Китай долго крѣпился, но и этотъ сундукъ, съ старою рухлядью, вскрылся — крышка слетѣла съ петель, подорванная порохомъ. Европеецъ роется въ ветоши, достаетъ что придется ему въ пору, обновляетъ, хозяйничаетъ.... Пройдетъ еще немного времени, и не станетъ ни одного чуда, ни одной тайны, ни одной опасности, никакого неудобства. И теперъ воды морской нѣтъ, ее дѣлаютъ прѣсною, за пять тысячъ верстъ отъ берега является блюдо свѣжей зелени и дичи; подъ экваторомъ можно поѣсть русской капусты и щей. Части свѣта быстро сближаются между собою: изъ Европы въ Америку — рукой подать; поговариваютъ, что будутъѣздить туда въ сорокъ-восемь часовъ — шуфъ, шутка, конечно, но современный шуфъ, намекающій на будущіе гигантскіе успѣхи мореплаванія.

Скорѣй же, скорѣй въ путь! Поэзія дальнíchъ странствій исчезаетъ не по днямъ, а по часамъ. Мы, можетъ быть, послѣдніе путешественники, въ смыслѣ аргонавтовъ: на насъ еще, по возвращеніи, взглянутъ съ участіемъ п завистью.

Казалось, всѣ страхи, какъ мечты, улеглись: впередъ манилъ просторъ и рядъ неиспытанныхъ наслажденій. Грудь дышала свободно, на встрѣчу вѣяло уже югомъ, манили голубия небеса и воды. Но вдругъ за этою перспективой возникало опять грозное привидѣніе и росло по мѣрѣ того, какъ я вдавался въ путь. Это привидѣніе была мысль: какая обязанность лежить на грамотномъ путешественникѣ передъ соотечественниками, передъ обществомъ, которое слѣдить за плавателями? Экспедиція въ Японію — не иголка: ее не спрячешь, не потеряешь. Трудно теперь сѣздить и въ Италію, безъ вѣдома публики, тому, кто разъ брался за перо. А тутъ предстоитъ

— 10 —

объєхать весь міръ і разсказать об'ь этомъ такъ, чтоб'ь
слушалі разсказъ безъ скуки, безъ нетерпѣнія. Но кàкъ
и чтò разсказывать и описывать? Это одно и то же, чтò
спросить, съ какою физіономіей явиться въ общество?

Нѣтъ науки о путешествіяхъ: авторитеты, начиная отъ
Аристотеля до Ломоносова включительно, молчатъ; путе-
шествія не попали подъ ферулу реторики, и писатель сво-
боденъ пробираться въ нѣдра горъ, или опускаться въ
глубину океановъ, съ ученою пытливостью, или, пожа-
луй, на крыльяхъ вдохновенія скользить по нимъ быстро
и ловить мимоходомъ, на бумагу, ихъ образы; опписывать
страны и народы исторически, статистически, или только
посмотрѣть, каковы трактиры — словомъ, никому не от-
ведено столько простора и никому отъ этого такъ не тѣсно
написать, какъ путешественнику. Говорить ли о теоріи вѣт-
ровъ, о направленіи и курсахъ корабля, о широтахъ и
долготахъ, или докладывать, что такая-то страна была
когда-то подъ водою, а вотъ это дно было наружѣ; этотъ
островъ произошелъ отъ огня, а тотъ отъ сырости; на-
чало этой страны относится къ такому времени, народъ
произошелъ оттуда, и при этомъ старательно написать
изъ ученыхъ авторитетовъ, откуда, чтò и кàкъ. Но вы
спрашиваете чего-нибудь позанимательнѣе. Все, чтò я
говорю, очень важно; путешественнику стыдно заниматься
будничнымъ дѣломъ: онъ долженъ посвящать себя пре-
имущественно тому, чего ужъ нѣтъ давно, или тому, чтоб'ь
можетъ-быть, было, а можетъ-быть и нѣтъ. «Отошлите
это въ ученое общество, въ академію, говорите вы, —
а бесѣдуя съ людьми всякаго образованія, пишите пначе.
Давайте намъ чудесъ, поэзіи, огня, жизни и красокъ!»

Чудесъ, поэзіи! Я сказалъ, что ихъ нѣтъ, этихъ чу-
десъ: путешествія утратили чудесный характеръ. Я не

— 11 —

сражался со львами и тиграми, не пробовалъ человѣче-
скаго мяса. Все подходитъ подъ какой-то прозанческій уро-
вень. Колонисты не мучатъ невольниковъ, покупщики и
продавцы негровъ называются уже не купцамъ, а раз-
бойниками; въ пустыняхъ учреждаются станціи, отели;
черезъ бездонныя пропасти вѣшаютъ мосты. Я съ ком-
фортомъ и безопасно проѣхалъ сквозь рядъ португаль-
цевъ и англичанъ—на Мадерѣ и островахъ Зеленаго мыса;
голландцевъ, негровъ, готтентотовъ и опять англичанъ —
на мысѣ Доброй Надежды; малайцевъ, пндусовъ и... англи-
чанъ — въ Малайскомъ архипелагѣ и Китаѣ, наконецъ
сквозь японцевъ и американцевъ — въ Японіи. Что за
чудо увидѣть теперь пальму и бананъ, не на картинѣ,
а въ натурѣ, на ихъ родной почвѣ,ѣсть прямо съ де-
рева гуавы, мангу и ананасы, не изъ теплицъ, тощіе и
сухіе, а сочные, съ римскій огурецъ величиною? Что уди-
вительнаго теряться въ кокосовыхъ непзимѣрныхъ лѣсахъ,
путаться ногами въ ползучихъ ліанахъ, между высокихъ,
какъ башни, деревьевъ, встрѣчаться съ этими цвѣтными
странными нашими братьями? А море? И оно обыкно-
венно во всѣхъ своихъ видахъ, бурное, пли неподвиж-
ное, и небо тоже, полуденное, вечернее, ночное, съ раз-
бросанными, какъ песокъ, звѣздами? Все такъ обыкно-
венно, все это такъ должно быть. Напротивъ, я уѣхалъ
отъ чудесъ: въ тропикахъ ихъ нѣтъ. Тамъ все одинаково,
все просто. Два времени года, и то это такъ говорится,
а въ самомъ дѣлѣ ни одного: зимой жарко, а лѣтомъ зной-
но; а у васъ тамъ, на «дальнемъ сѣверѣ», четыре се-
зона, и то это положено по календарю, а въ самомъ-то
дѣлѣ ихъ семь или восемь. Сверхъ положенныхъ, тамъ
въ апрѣлѣ является нежданное лѣто, моритъ духотой, а
въ іюнѣ непрошенная зима порошить иногда снѣгомъ,

— 12 —

потомъ вдругъ наступитъ зной, какому позавидуютъ тро-
пики, и все цвѣтетъ и благоухаетъ тогда на пять ми-
нутъ, подъ этими страшными лучами. Раза три въ годъ,
Финскій заливъ и покрывающее его сѣрое небо нарядятся
въ голубой цвѣтъ и млѣютъ, любуясь другъ другомъ, и
сѣверный человѣкъ, дучи изъ Петербурга въ Петергофъ,
не насмотрится на рѣдкое «чудо», ликуетъ въ непривыч-
номъ зноѣ, и все заликуетъ: дерево, цвѣтокъ и животное.
Въ тропикахъ, напротивъ, страна вѣчнаго зефира, вѣчнаго
зноя, покоя и синевы небесъ и моря. Все однообразно!

И поэзія измѣнилась священную красоту. Ваши музы,
любезные поэты *), законныя дочери парнасскихъ Каменъ,
не подали бы вамъ услужливой лиры, не указали бы на
тотъ поэтическій образъ, который кидается въ глаза новѣй-
шему путешественнику. И какой это образъ! Не блестяю-
щій красотою, не съ атрибутами силы, не съ пскрой де-
монскаго огня въ глазахъ, не съ мечемъ, не въ коронѣ,
а просто въ черномъ фракѣ, въ круглой шляпѣ. въ об-
ломъ жилетѣ, съ зонтикомъ въ рукахъ. Но образъ этотъ
властвуетъ въ мірѣ надъ умами и страстями. Онъ всюду:
я видѣлъ его въ Англіи — на лицѣ, за прилавкомъ ма-
газина, въ законодательной палатѣ. на брежѣ. Все изя-
щество образа этого, съ синими глазами, блестить въ
тончайшей и бѣлѣйшей рубашкѣ, въ гладко выбраннымъ
подборокъ и красиво причесанныхъ русыхъ плязшихъ
бакенбардахъ. Я писалъ вамъ, какъ мы, гонимые бур-
нымъ вѣтромъ, дрожа отъ сѣвернаго холода. пробѣжали
мило береговъ Европы, какъ въ первый разъ палъ на насъ
у подошвы горъ Мадеры, ласковый лучъ солнца, и послѣ
угрюмаго, сѣро-свинцового неба и такого же моря, заплес-

*) В. Г. Бенедиктовъ и А. Н. Майковъ.

— 13 —

кали голубия волны, засіяли синія небеса, какъ мы жадно
бросились къ берегу погрѣться горячимъ дыханіемъ земли,
какъ упивались за версту повѣявшимъ съ берега благо-
уханіемъ цвѣтовъ. Радостно вскочили мы на цвѣтущій
берегъ, подъ олеандры. Я сдѣлалъ шагъ и остановился
въ недоумѣніи, въ огорченіи: какъ, и подъ этимъ небомъ,
среди ярко-блещущихъ красокъ моря и зелени... стояли
три знакомые образа, въ черномъ платьѣ, въ круглыхъ
шляпахъ! Они, опираясь на зонтики, повелительно смот-
рѣли своими синими глазами на море, на корабли и на
воздымавшуюся надъ ихъ головами и поросшую виноград-
никами гору. Я шелъ по горѣ: подъ портиками, между
фестонами виноградной зелени, мелькалъ тотъ же образъ;
холоднымъ и строгимъ взглядомъ слѣдилъ онъ, какъ толпы
смутлыхъ жителей юга добывали, обливаясь пòтомъ, дра-
гоцѣнный сокъ своей почвы, какъ катили бочки къ бе-
регу и усылали въ даль, получая за это отъ повелите-
лей право ъсть хлѣбъ своей земли. Въ океанѣ, въ мгно-
венныхъ встрѣчахъ, тотъ же образъ видѣнъ былъ на па-
лубѣ кораблей, насвистывающій сквозь зубы: rule Bri-
tannia upon the sea. Я видѣлъ его на пескахъ Африки,
слѣдящаго за работой негровъ, на плантаціяхъ Индіи и
Китая, среди тюковъ чаю, взглядомъ и словомъ, на сво-
емъ родномъ языкѣ, повелѣвающаго народами, корабля-
ми, пушками, двигающаго необъятными естественными
силами природы... Вездѣ и всюду этотъ образъ англій-
скаго купца носится надъ стихіями, надъ трудомъ чело-
вѣка, торжествуетъ надъ природой!

Но довольно дѣлать pas de géants: будемъ путешествовать умѣренно, шагъ за шагомъ. Я уже успѣлъ побывать съ вами въ пальмовыхъ лѣсахъ, на раздольѣ океановъ, не выѣхавъ изъ Кронштадта. Оно и не легко: если,

— 14 —

сбираясь куда-нибудь на богомолье, въ Кіевъ, или изъ деревни въ Москву, путешественникъ не оберется сума-тохи, по десяти разъ кидается въ объятія родныхъ и друзей, закусиваетъ, присаживается и т. п., то сдѣлайте посылку, сколько понадобится времени, чтобы тронуться четыремъ стамъ человѣкъ—въ Японію. Три разаѣ здѣлѣ я въ Кронштадтъ, и все что-нибудь было еще не готово. Отъѣздъ откладывался на сутки, и я возвращался еще провести день тамъ, гдѣ провелъ лѣтъ семнадцать, и гдѣ наскучило жить. «Увілку ли я опять эти главы и кресті?» прощался я мысленно, отвалпвая въ четвертый и послѣдній разъ отъ Англійской набережной.

Наконецъ 7 октября фрегатъ «Паллада» снялся съ якоря. Съ этимъ началась для меня жизнь, въ которой каждое движеніе, каждый шагъ, каждое впечатленіе были не похожи ни на какие прежніе.

Вскорѣ все стройно засуетилось на фрегатѣ, до тѣхъ поръ неподвижномъ. Всѣ четыреста человѣкъ экипажа столпились на палубѣ, раздаллись командныя слова. многіе матросы поползли вверхъ по вантамъ, какъ мухи облѣпили реп, и судно окрылилось парусами. Но вѣтеръ былъ не совсемъ посутный, и потому насъ потащилъ по заливу сильный пароходъ и на развѣтѣ воротились, а мы стали бороться съ поднявшимся бурнымъ, или. какъ моряки говорятъ, «свѣжимъ» вѣтромъ. Началась спільная качка. Но эта первая буря мало подѣйствовала на меня: не бывши никогда на морѣ, я думалъ, что это такъ должно быть, что иначе не бываетъ, то-есть, что корабль всегда раскачивается на обѣ стороны, палуба вырывается изъ-подъ ногъ, и море какъ будто опрокидывается на голову.

Я сидѣлъ въ каютъ-компаніи, прислушиваясь въ не-доумѣніи къ свисту вѣтра между снастей и къ ударамъ

— 15 —

волнъ въ бока судна. Наверху было холодно; косой, мерз-
лый дождь хлесталъ въ лицо. Офицеры беззаботно раз-
говаривали между собой, какъ въ комнатѣ, на берегу;
пные читали. Вдругъ раздался пронзительный свистъ,
но не вѣтра, а боцманскихъ свистковъ, и вслѣдъ затѣмъ
разнесся по всѣмъ палубамъ крикъ десяти голосовъ: «По-
шелъ всѣ наверхъ» Мгновенно все народонаселеніе фре-
гата бросилось снизу вверхъ; отсталыхъ матросовъ по-
буждали боцмана. Офицеры бросили книти, карты (гео-
графическія: другихъ тамъ нѣтъ), разговоры, и стреми-
тельно побѣжали туда же. Непривычному человѣку по-
кажется, что случилось какое непудь обѣдствіе, какъ-будто
что-нибудь сломалось, оборвалось, и корабль сейчасъ
пойдетъ на дно. «Зачѣмъ это зовутъ всѣхъ наверхъ?»
спросилъ я бѣжавшаго мимо меня мичмана. «Свистятъ
всѣхъ наверхъ, когда есть авральная работа», сказалъ
онъ въ торопяхъ и нсчезъ. Цѣпляясь за трапы и веревки,
я выбирался на палубу и сталъ въ уголокъ. Все суети-
лось. «Что это такое авральная работа?» спросилъ я дру-
гаго офицера. — «Это когда свистятъ всѣхъ наверхъ»,
отвѣчалъ онъ и занялся—авральною работой. Я старался
составить себѣ идею о томъ, что эта за работа, глядя
что дѣлаютъ, но ничего не уразумѣлъ: дѣлали все то
же, что вчера, что, вѣроятно, будутъ дѣлать завтра:
тянутъ снасти, поворачиваютъ реп, подбираютъ паруса.
Офицеры объяснили мнѣ сущую истину, мнѣ бы слѣдо-
вало такъ и понять просто, какъ оно было сказано — и
вся тайна была тутъ. Авральная работа значитъ—общая
работа, когда одной вахты мало, нужны всѣ руки, оттого
всѣхъ и «свистятъ наверхъ»! По-англійски, если не оши-
баюсь, и командуютъ «всѣ руки вверхъ!» (all hands up!).
Черезъ пять минутъ, сдѣлавъ что нужно, всѣ разошлись

— 16 —

по своимъ мѣстамъ. Б. К. въ трехъ шагахъ отъ меня
насвистывалъ подъ шумъ бури мотивъ изъ оперы. На-
прасно я силился подойти къ нему: ноги не повино-
вались, и онъ смѣялся моимъ усиліямъ. «Морскихъ
ногъ нѣтъ еще у васъ», сказалъ онъ. — «А скоро бу-
дутъ?» спросилъ я. «Мѣсяца черезъ два, вѣроятно.» Я
вздохнулъ: только это и оставалось мнѣ сдѣлать при
мысли, что я еще два мѣсяца буду ходить какъ ребе-
нокъ, держась за юбку няньки. Вскорѣ обнаружилась
морская болѣзнь у молодыхъ и подверженныхъ ей, и.ш
небывшихъ давно въ походѣ моряковъ. Я ждалъ: когда
начну и я отдавалъ эту скучную дань морю, а ждалъ
непремѣнно. Между-тѣмъ, наблюдалъ за другими: вотъ
молодой человѣкъ, гардемаринъ, блѣднѣетъ, опускается
на стулъ; глаза у него тускнѣютъ, голова клонится на
сторону. Вотъ смѣнили часоваго и онъ, отдавъ ружье,
бѣжитъ опрометью на бакъ. Офицеръ хотѣлъ что-то за-
кричать матросамъ, но вдругъ отвернулся шцомъ къ
морю и оперся на бортъ... «Что это, васъ, кажется,
травитъ? говоритъ ему другой. (Травить, вытравли-
бать—значитъ выпускать понемногу канатъ). Едва успѣ-
ваешь отскакивать, то отъ того, то отъ другаго... — «Вы-
пейте водки,» говорятъ мнѣ одни. — «Нѣтъ, лучше ли-
моннаго соку,» совѣтуютъ другіе; третьи предлагаютъ
луку или рѣдьки. Я не зналъ, на что рѣшиться, чтобы
предупредить болѣзнь, и закурилъ сигару. Болѣзнь все
не приходила, и я тревожно похаживалъ между больными,
ожидая, вотъ-вотъ начнется. «Вы курите въ качку си-
гару и ожидаете послѣ этого, что васъ укачаетъ: на-
прасно!» сказалъ мнѣ одинъ изъ спутниковъ. II въ са-
момъ дѣлѣ напрасно: во все время плаванія я ни разу
не почувствовалъ ни малѣйшей дурноты и возбуждалъ
зависть даже въ морякахъ.

— 17 —

Я съ перваго шага на корабль сталъ осматриваться. И теперь еще, при концѣ плаванія, я помню то тяжелое впечатлѣніе, отъ котораго сжалось сердце, когда я въ первый разъ вглядывался въ принадлежности судна, заглянулъ въ трюмъ, въ темные закоулки, какъ мышниныя норки, куда едва доходитъ бѣдный лучъ свѣта чрезъ толстое въ ладонь стекло. Съ перваго раза невыгодно дѣйствуетъ на воображеніе все, чтò потомъ привычному глазу кажется удобствомъ: недостатокъ свѣта, простора, люки, куда люди какъ-будто проваливаются, приговiolенные къ стѣнамъ коммоды и диваны, привязанные къ полу столы п стулья, тяжелыя орудія, ядра и картечи, правильными кучами на кранцахъ, какъ на подносахъ, представленныя у орудій; груды снастей, висящихъ, лежащихъ, двигающихся и неподвижныхъ, койки, вмѣсто постелей, отсутствіе всего лишняго; порядокъ и стройность, вмѣсто красиваго безпорядка и некрасивой распущенности, какъ въ людяхъ, такъ и въ убранствѣ этого пловучаго жилицца. Робко ходить въ первый разъ человѣкъ на кораблѣ: каютъ ему кажется гробомъ, а между тѣмъ, едва ли онъ безопаснѣе въ многолюдномъ городѣ, на шумной улицѣ, чѣмъ на крѣпкомъ парусномъ суднѣ, въ океанѣ. Но къ этой истинѣ я пришелъ не скоро.

Намъ, Русскимъ, дѣлаютъ упрекъ въ лѣни, и недаромъ. Сознаемся сами, безъ помощи иностранцевъ, что мы тяжелы на подъемъ. Можно ли повѣрить, что въ Петербургѣ есть множество людей, тамошнихъ уроженцевъ, которые никогда не бывали въ Кронштадтѣ оттого, что туда надоѣхать моремъ, именно оттого, зачѣмъ бы столько съѣздить за тысячу верстъ, чтобы только испытать этотъ способъ путешествія? Моряки особенно жаловались мнѣ на недостатокъ любознательности въ нашей публикѣ

ФР. ПАЛ., Т. І.

2

— 18 —

ко всему, чтò касается моря и флота, и приводили въ
примѣръ англичанъ, которые толпами, съ женами и дѣть-
ми, являются на всякій корабль, приходящій въ портъ.
Первая часть упрека совершенно основательна, то-есть
въ недостатѣ любопытства; что касается до второй, то
англичане намъ не примѣръ. У англичанъ море — ихъ
почва: имъ не по чемъ ходить больше. Оттого въ англій-
скомъ обществѣ есть множество женщинъ, которые бы-
вали во всѣхъ пяти частяхъ свѣта. Нѣкоторыя постоянно
живутъ въ Индіи и пріѣзжаютъ видѣться съ родными въ
Лондонъ, какъ у насъ изъ Тамбова въ Москву. Слѣдуетъ
ли отъ этого упрекать нашихъ женщинъ, что онѣ не
бываютъ въ Китаѣ, на мысѣ Доброй Надежды, въ Ав-
страліи, или англичанокъ, за то, что онѣ не бываютъ въ
Камчаткѣ, на Кавказѣ, въ глубинѣ азіятскихъ степей?

Но не знать петербургскому жителю, чтò такое на-
луба, мачта, рей, трюмъ, транъ, гдѣ корма, гдѣ носъ,
главныя части и принадлежности корабля — не совсемъ
позволительно, когда подъ бокомъ стоитъ флотъ. Многіе
оправдываются тѣмъ, что они не имѣютъ между моря-
ками знакомыхъ, и оттого затрудняются сдѣлать впизтъ
на корабль, не зная, какъ «моряки примутъ». А при-
мутъ отлично, какъ хорошіе знакомые; даже самолюбію
ихъ будетъ пріятно участіе къ ихъ дѣлу, и они позна-
комятъ васъ съ нимъ съ радушіемъ п самою изысканною
любезностью. Поѣзжайте лѣтомъ на кронштадтскій рейдъ,
на любой военный корабль, адресуйтесь къ командру,
или старшему, или, наконецъ, къ вахтенному (карауль-
ному) офицеру, съ просьбой осмотрѣть корабль, п если
нѣтъ «авральной» работы на кораблѣ, то я вамъ ру-
чаюсь за самый пріятный пріемъ.

Пріѣхавъ на фрегатъ, еще съ багажемъ, я не зналъ,

— 19 —

куда ступить, и въ незнакомой толшѣ остался совершен-
нымъ сиротой. Я съ недоумѣніемъ глядѣлъ вокругъ себя
и на свои, сложенные въ кучу вещи. Не прошло ми-
нуты, ко мнѣ подошли три офицера: Б. Ш., мичманы
Б. и К. — мои будущіе спутники и отличные пріятели.
Съ ними подошла куча матросовъ. Они разомъ схватили
все, чтò было со мной, чуть не меня самого, и понесли
въ предназначенную мнѣ каюту. Пока Б. Ш. водворялъ меня
въ ней, Б. пришелъ молодаго, коренастаго, гладко остр-
женного матроса. — «Вотъ этотъ матросъ вамъ назначень
въ вѣстовые», сказалъ онъ. Это былъ Θаддеевъ, съ ко-
торымъ я уже давно познакомилъ васъ. — «Честь имѣю
явиться», сказалъ онъ, вытянувшись и оборотившись ко
мнѣ не лицомъ, а грудью: лицо у него всегда было обра-
щено нѣ сколько стороной къ предмету, на который онъ
смотрѣлъ. Русые волосы, бѣлые глаза, бѣлое лицо, тон-
кія губы—все это напоминало скорѣе Финляндію, нежели
Кострому, его родину. Съ этой минуты мы уже съ нимъ
не разлучны до сихъ поръ. Я изучилъ его недѣли въ
три окончательно, то-есть, пока шли до Англіи; онъ
меня, я думаю, въ три дня. Сметливость и «себѣ на умѣ»
были не послѣдними его достоинствами, которые при-
крывались у него наружною неуклюжностью костромитя-
нина и субординаціею матроса. — «Помоги моему чело-
вѣку установить вещи въ каютѣ», отдалъ я ему первое
приказаніе. И то, чтò моему слугѣ стало бы на два утра
работы, Θаддеевъ сдѣлалъ въ три пріема — не спраши-
вайте какъ. Такой ловкости и цѣпкости, какою обладаетъ
матросъ вообще, а Θаддеевъ въ особенности, встрѣтишь
развѣ въ кошкѣ. Черезъ полчаса все было на своемъ
мѣстѣ, между-прочимъ, и книги, которые онъ расположِ
жилъ на коммодѣ въ углу полукружіемъ и перевязалъ,

*

— 20 —

на случай качки, веревками такъ, что нельзя было вынуть ни одной безъ его же чудовищной силы и ловкости, и я до Англіп пользовался книгами изъ чужихъ обпліотекъ.

«Вы, вѣрно, не обѣдали, сказалъ Б. — а мы уже кончили свой обѣдъ: не угодно ли закусить?» Онъ привелъ меня въ каютъ-компанію, просторную комнату внизу, на кубрикѣ, безъ оконъ, но съ люкомъ наверху, чрезъ коморый падаетъ обильный свѣтъ. Кругомъ помѣщались маленькія каюты офицеровъ, а по срединѣ насквозь проходила бизань-мачта, замаскированная круглымъ диваномъ. Въ каютъ-компаніи столлъ длинный столъ, какіе бываютъ въ классахъ, со скамьями. На немъ офицеры обѣдаютъ и занимаются. Была еще кушетка и больше ничего. Какъ ни массивенъ этотъ столъ, но, при спільной качкѣ, и его бросало изъ стороны въ сторону, и чуть-было однажды не задавило нашегоъ миньятурнаго, добраго, услужливаго распорядителя офицерскаго стола, П. А. Т. Въ офицерскихъ каютахъ было только мѣсто для постели, для коммода, который въ тоже время служилъ и столомъ, и для стула. Но за то все пригнано къ помѣщенію всякой всячины, какъ нельзя лучше. Платье висѣло на перегородкѣ, бѣлье лежало въ ящикахъ, устроенныхъ въ постели, книги стояли на полкахъ.

Офицеровъ никого не было въ каютъ-компаніи: всѣ были наверху, вѣроятно, «на авральной работѣ». Подаліп холодную закуску. А. А. Б. утощалъ меня. «Извините, горячаго у насъ ничего нѣтъ, сказалъ онъ: всѣ огни потушены. Порохъ принимаемъ». — Порохъ? а много его здѣсь?» освѣдомился я съ большимъ участіемъ. — «Пудовъ пятьсотъ приняли: остается еще принять пудовъ триста». — «А гдѣ онъ у васъ лежитъ? еще съ двѣйшимъ участіемъ спросилъ я. — «Да вотъ здѣсь, сказалъ онъ, ука-

— 21 —

зывая на полъ, подъ вами». Я немного пріостановился
жевать при мыслях, что подо мной уже лежитъ 500 пу-
довъ пороху, и что въ эту минуту вся «авральная ра-
бота» сосредоточена на томъ, чтобы подложить еще пу-
довъ триста. «Это хорошо, что огни потушены», похва-
лилъ я за предусмотрительность. «Помилуйте, чтò за хо-
рошо: курить нельзя», сказалъ другой, входя въ каюту. —
«Вотъ какое различіе бываетъ во взглядахъ на одинъ и
тотъ же предметъ!» подумалъ я въ ту минуту, а черезъ
мѣсяцъ, когда, во время починки фрегата въ Портсмутѣ,
сдавали порохъ на сбереженіе въ англійское адмирал-
тейство, ужасно ропталъ, что огня не даютъ и что по-
курить нельзя.

Къ вечеру собрались всѣ: камбузъ (печь) запылалъ;
подали чай, ужинъ — и задымились сигары. Я перезна-
комился со всѣми, и вотъ съ тѣхъ поръ до сей минуты—
какъ дома. Я думалъ, судя по прежнимъ слухамъ, что сло-
во чай у моряковъ есть только аллегорія, подъ которою
надо разумѣть пуншъ, и ожидалъ, что когда офицеры со-
берутся къ столу, то начнется авральная работа за пун-
шемъ, загорится живой разговоръ, а съ нимъ и носы, по-
томъ кончится дѣло объясненіями въ дружбѣ, даже объя-
тіями, словомъ, исполнится вся программа оргіи. Я уже
придумалъ, какъ мнѣ отдѣлаться отъ участія въ ней. Но
къ удивленію и удовольствію моему, на длинномъ столѣ
стоялъ всего одинъ графинъ хереса, изъ котораго чело-
вѣка два выпили по рюмкѣ, другіе и не замѣтили его.
Послѣ, когда предложено было вовсе не подавать вина за
ужиномъ, всѣ единодушно согласились. Рѣшили: излишкъ
въ экономіи отъ вина приложить къ суммѣ, опредѣленной
на библіотеку. О ней былъ длинный разговоръ за ужи-
номъ, «а объ водкѣ ни полслова!»

— 22 —

Не то разсказывалъ мнѣ одинъ старый морякъ о преж-
нихъ временахъ! «Бывало, смѣнишься съ вахты иззябшій и
перемокшій—да какъ хватишь стакановъ шесть пунша!...»
говорилъ онъ. Өаддеевъ устроилъ мнѣ койку и я, несмотря
на октябрь, на дождь, на лежавшіе подъ ногами восемьсотъ
пудовъ пороха, заснулъ, какъ рѣдко спалъ на берегу, уто-
мленный хлопотами переѣзда, убаюканный свѣжестью воз-
духа и новыми, не непріятными впечатлѣніямъ. Утромъ я
только что проснулся, какъ увидѣлъ въ каютѣ своего город-
скаго слугу, который не успѣлъ съ вечера отправиться на бе-
регъ и ночевалъ съ матросами. «Баринъ! сказалъ онъ встре-
воженнымъ и умоляющимъ голосомъ: не йздите, Христа
ради, по морю!» — «Куда?» — «А куда йдете: по край
свѣта». — «Какъ же йхать?» — «Матросы сказывали, что
сухимъ путемъ можно.» — «Отчего жь не по морю?» —
«Ахъ, Господи! какія страсти разсказываютъ. Говорять:
вонъ съ этого бревна, что наверху поперекъ виситъ...» —
«Съ рея, поправилъ я. Что жь случилось?» — «Въ бурю
вѣтромъ пятнадцать человѣкъ въ море снесло; наспу вы-
тащили, а одинъ утонулъ. Не йздите, Христа ради!» Вслу-
шавшись въ нашъ разговоръ, Өаддеевъ замѣтилъ, что
качка ничего, а что есть на морѣ такія мѣста, гдѣ «кру-
тить», и когда корабль въ эдакую «кручу» попадетъ, такъ
сейчасъ вверхъ килемъ перевернется. «Какъ же быть-то,
спросилъ я, и гдѣ такія мѣста есть?» — «Гдѣ такія мѣ-
ста есть?» повторилъ онъ:—штурмана знаютъ, туда не
ходять».

И такъ мы снялись съ якоря. Море бурно и желто,
облака сѣрыя, непроницаемыя; дождь и снѣгъ шли попе-
ремѣнно—вотъ что провожало насъ изъ отечества. Ванты
и снасти леденѣли. Матросы въ байковыхъ пальто, жа-
лись въ кучу. Фрегатъ, со скрипомъ и стономъ, перева-

— 23 —

ливался съ волны на волну; берегъ, въ виду котораго шли мы, зарылся въ туманахъ. Вахтенный офицеръ, въ коланомъ пальто и клеенчатой фуражкой, зорко глядѣлъ вокругъ, стараясь не выставлять наружу ничего, кромѣ усовъ, которымъ предоставлялась полная свобода мерзнуть и мокнуть. Больше всѣхъ заботы было другу. Я въ предъидущихъ письмахъ познакомилъ васъ съ нимъ и почти со всѣми моими спутниками. Не стану возвращаться къ ихъ характеристикам, а буду упоминать о каждомъ кстати, когда придетъ очередь. Другу, какъ старшему штурманскому капитану, предстояло наблюдать за курсомъ корабля. Финскій заливъ весь усѣянъ мелами, но онъ превосходно обставленъ маяками, въ ясную погоду въ немъ такъ же безопасно, какъ на Невскомъ проспектѣ. А теперь, въ туманъ, другъ, какъ ни напрягалъ зрѣніе, не могъ видѣть Нервинскаго маяка. Безпокойству его не было конца. У него только вѣрно разговору, чтобъ о маяком. «Какъ же такъ, говорилъ онъ всякому, кому и друга не было до маяка, между прочимъ и мнѣ: по разсчету ужъ съ полчаса мы должны видѣть его. Онъ тутъ, непремѣнно тутъ, вотъ противъ этой ванты, ворчалъ онъ, указывая короткимъ пальцемъ въ туманъ: да каторжный туманъ мѣшаетъ. Ахъ, ты Господи! поди-ка посмотри ты, не увидишь ли?» говорилъ онъ кому-нибудь изъ матросъ.—«А это чтобъ такое тамъ, какъ будто стрѣлка?... сказалъ я.— «Гдѣ? гдѣ?» живо спросилъ онъ.—«Да вонъ, кажется...» говорилъ я, указывая въ даль.—«Ахъ, въ самомъ дѣлѣ—вонъ, вонъ, да, да! Видѣнъ, видѣнъ!» торжественно говорилъ онъ и капитану, и старшему офицеру, и вахтенному, и бѣгалъ, то къ картѣ въ каюту, то опять наверхъ. «Видѣнъ, вотъ, вотъ онъ, весь видѣнъ!» твердилъ онъ, радуясь, какъ будто увидѣлъ роднаго отца. И пошелъ мѣрять и высчитывать узлы.

— 24 —

Мы прошли Готландъ. Тутъ я услышалъ морское по-
вѣрье, что, поровнявшись съ этимъ островомъ, суда бро-
сали, бывало, мѣдную монету духу, охраняющему островъ,
чтобы онъ пропустилъ мимо безъ бурь. Готландъ — ка-
мень съ крутыми ровными боками, къ которымъ нѣтъ
никакого приступу кораблямъ. Не разъ они дѣлались до-
бычей бурнаго духа, и свирѣпое море высоко подбрасы-
вало обломки ихъ, а иногда и трупы, на крутые бока
негостепріимнаго острова. Прошли и Борнгольмъ — по-
мните: «милый Борнгольмъ» и таинственную, недосказан-
ную легенду Карамзина? Все было холодно, мрачно. На
фрегатѣ открылась холера, и мы, дойдя только до Даніи,
похоронили троихъ людей, да одинъ смѣлый матросъ со-
рвался въ бурную погоду въ море и утонулъ. Таково было
наше обрученіе съ моремъ, и предсказаніе моего слуги
отчасти сбылось. Подать упавшему помощь, не жертвуя
другими людьми, по причинѣ сильнаго волненія, было
невозможно.

Но дни шли своимъ чередомъ и жизнь на корабѣ
тоже. Отправляли службу, обѣдалли, ужинали — все по
свистку, и даже по свистку веселились. Обѣдъ — это тоже
своего рода авральная работа. Въ батарейной палубѣ при-
вѣшиваются большія чашки, называемыя «баками», куда
накладывается кушанье изъ одного общаго или «брат-
скаго» котла. Даютъ одно блюдо: щи съ солониной, съ
рыбой, съ говядиной, или кашицу; на ужинъ то же, иногда
кашу. Я подошелъ однажды попробовать. «Х.ѣбъ да соль»,
сказалъ я. Одинъ изъ матросовъ, изъ учтивости, чисто
облизалъ свою деревянную ложку и подалъ мнѣ. Щи пре-
вкусныя, съ сильною приправой луку. Конечно, нужно
имѣть матросскій желудокъ, то-есть нуженъ моціонъ ма-
троса, чтобы переварить эти куски солоны и лукъ, съ

— 25 —

вареною капустой — любимое матросами и полезное на
морѣ блюдо. Но одно блюдо за общимъ — этого мало,
думалось мнѣ: матросы, пожалуй, голодны будутъ.— «А
много ли вы йдите? спросилъ я.— «До отвалу, ваше вы-
сокоблагородіе», въ пять голосовъ отвѣчали обѣдающіе.
Въ самомъ дѣлѣ, то отъ одной, то отъ другой группы
опрометью бѣжалъ матросъ, съ пустой чашкой, къ брат-
скому котлу, и возвращался осторожно, неся полную до
краевъ чашку.

Веселились по свистку, сказалъ я: да, тамъ, гдѣ со-
брано въ тѣсную кучу четыреста человѣкъ, и самое ве-
селье подчинено общему порядку. Послѣ обѣда, по окон-
чаніи работъ, особенно въ воскресенье, обыкновенно раз-
дается команда: «свистать пѣсенниковъ наверхъ!» И на-
чинается веселье. Особенно я помню, какъ это странно
поразило меня въ одно воскресенье. Холодный туманъ
покрывалъ небо и море, шелъ мелкій дождь. Въ такую
погоду хочется уйдти въ себя, сосредоточиться, а ма-
тросы пѣли и плясали. Но они странно плясали: усилен-
ныя движнія ясно разногласили съ этою сосредоточен-
ностью. Пляшущіе были молчаливы, выраженія лицъ хра-
нили важность, даже угрюмость, но тѣмѣ кажется, они
усерднѣе работали ногами. Зрители вокругъ, съ тою же
угрюмою важностью, пристально смотрѣли на нихъ. Пляска
имѣла видъ напряженнаго труда. Плясали, кажется, лишь
по сознанію, что сегодня праздникъ, слѣдовательно, надо
веселиться. Но еслибъ отмѣнили удовольствіе, они были
бы недовольны.

Плаваніе становилось однообразно и, признаюсь, скуч-
новато: все сѣрое небо, да желтое море, дождь со снѣ-
гомъ, или снѣгъ съ дождемъ — хоть кому надоѣстъ. У
меня ужь заболѣли зубы и високъ. Ревматизмъ напомнилъ

— 26 —

о себѣ живѣе, неже ши когда-нибудь. Я слегъ и нѣ сколько дней пролежать, закутанный въ теплый одѣяла, съ подвязанною щекой.

Только у береговъ Даніи повѣяло на насъ тепломъ, и мы ожили. Холера исчезла со всѣми признаками, ревматизмъ мой унялся и я сталъ выходить на улицу — такъ я прозвалъ палубу. Но бури не покидали насъ: таковъ обычай на Балтійскомъ морѣ осенью. Пройдетъ день, два — тихо, какъ-будто вѣтеръ собирается съ силами, и грянетъ потомъ такъ, что бѣдное судно стонетъ, какъ жгвое существо. День и ночь на кораблѣ бдительно сидятъ за состояніемъ погоды. Барометръ дѣлается общимъ оракуломъ. Матросъ и офицеръ не смѣютъ надѣяться проспать покойно свою смѣну. — «Пошелъ всѣ на верхъ!» раздается п среди ночнаго безмолвія. Я, лежа у себя въ койкѣ, слышу всякій стукъ, крикъ, всякое движеніе парусовъ, командныя слова, п начинаю понимать смыслъ послѣднихъ. Когда заслышишь приказаніе: «поставить брамсели, лиселя», покойно закутываешься въ одѣяло п засыпаешь беззаботно: значитъ тихо, покойно. За то какъ навостришь уши, когда велять «брать два, три рипа», то-есть уменьшить парусъ. Лучше п не засыпать тогда: все равно, послѣ проснешься по-неволѣ.

Заговоривъ о парусахъ, кстати скажу вамъ, какое впечатлѣніе сдѣлала на меня парусная система. Многіе наслаждаются этою системой, видя въ ней доказательство будто бы могущества человѣка надъ бурною стихіей. Я вижу совсемъ противное, то-есть доказательство его безсилія одолѣть воду. Посмотрите на постановку п выборку парусовъ в близи, на сложность механизма, на эту сѣть снастей, канатовъ, веревокъ, концовъ п веревочковъ, пзѣ которыхъ каждая отправляетъ свое особенное назначеніе

— 27 —

и есть необходимое звено въ общей цѣпи; взгляните на
число рукъ, приводящихъ ихъ въ движеніе. И между-
тѣмъ къ какому неполному результату приводятъ всѣ эти
хитрости! Нельзя опредѣлить срокъ прибытію паруснаго
судна, нельзя бороться съ противнымъ вѣтромъ, нельзя
сдвинуться назадъ, наткнувшись на мѣль, нельзя пово-
ротить сразу въ противную сторону, нельзя остановиться
въ одно мгновеніе. Въ штиль судно дремлетъ, при про-
тивномъ вѣтрѣ лавируетъ, то есть виляетъ, обманываетъ
вѣтеръ и выигрываетъ только треть прямаго пути. А вѣдь
нѣсколько тысячъ лѣтъ убито на то, чтобъ выдумывать
по парусу и по веревкѣ въ столѣтіе. Въ каждой верев-
кѣ, въ каждомъ крючкѣ, гвоздѣ, дощечкѣ, читаешь исто-
рію, какимъ путемъ истязаній приобрѣло человѣчество
право плавать по морю при благопріятномъ вѣтрѣ. Всѣхъ
парусовъ до тридцати: на каждое дуновеніе вѣтра при-
ходится по парусу. Оно, пожалуй, красиво смотрѣть со
стороны, когда на безконечной глади водъ плыветъ ко-
рабль, окрыленный бѣлыми парусами, какъ подобіе ле-
бедя, а когда попадешь въ эту паутину снастей, отъ ко-
торыхъ проходу нѣтъ, то увидишь въ этомъ не доказа-
тельство силы, а скорѣе безнадежность на совершенную
побѣду. Парусное судно похоже на старую кокетку, ко-
торая нарумянится, набѣшится, поддѣнетъ десять юбокъ
и затянется въ корсетъ, чтобы подѣйствовать на любов-
ника, и на минуту иногда успѣетъ; но только явится мо-
лодость и свѣжесть силъ—всѣ ея хлопоты разлетятся въ
прахъ. И парусное судно, обмотавшись веревками, за-
вѣсившись парусами, роетъ туда же, крахти и охая, волны;
а чуть задуетъ въ лобъ—крылья и повисли. До паровъ
еще, пожалуй, можно бы не то чтò гордиться, а забав-
ляться сознаніемъ, что вотъ-де дошли же до того, что пла-

— 28 —

ваемъ по морю съ попутнымъ вѣтромъ. Нѣкоторые находятъ, что въ пароходѣ меньше поэзіи, что онъ не такъ опрятенъ, некрасивъ. Это отъ непривычки: еслибъ пароходы существовали нѣсколько тысячъ лѣтъ, а парусныя суда недавно, гласъ людской, конечно, находилъ бы больше поэзіи въ этомъ быстромъ, видимомъ стремленіи судна, на которомъ не мечется изъ угла въ уголъ измученная толпа людей, стараясь угодить вѣтру, а стоптъ въ бездѣйствіи, скрестивъ руки на груди, человѣкъ, съ покойнымъ сознаніемъ, что подъ ногами его сжата сила, равная силѣ моря, заставляющая служить себѣ и бурю и штиль. Напрасно водили меня показывать, кāкъ красиво вздуваются паруса съ подвѣренной стороны, кāкъ фрегатъ, лежа бокомъ на водѣ, рѣжетъ волны и мчится по двѣнадцати узловъ въ часъ. «Эдакъ и пароходъ не пойдетъ!» говорятъ мнѣ. — «Да за то пароходъ всегда пойдетъ». Горе моряку старинной школы, у котораго весь умъ, вся наука, искусство, а за ними самолюбіе и честолюбіе разсѣлись по снастямъ. Дѣло рѣшено. Паруса осталось на долю мелкихъ судовъ и небогатыхъ промышленниковъ; все остальное усвоило паръ. Ни на одной военной верфѣ не строятъ большихъ парусныхъ судовъ; даже старая передѣлываются на паровыя. При насъ въ портсмутскомъ адмиралтействѣ розняли уже совѣмъ готовый корабль пополамъ и вставили паровую машину.

Мы вошли въ Зундъ: здѣсь невпдавшему никогда ничего, кромѣ нашихъ ровныхъ степныхъ мѣстностей, въ первый разъ являются въ туманѣ картины горъ, желтыхъ, лиловыхъ, сѣрыхъ, смотря по освѣщенію солнца и разстоянію. Шведскій берегъ весь гористый. Датскій видѣнъ ясно. Онъ намъ представилъ картину увядшей осенней зелени, нѣсколько деревень. Романтики, глядя на крѣпо-

— 29 —

сти обоихъ береговъ, припоминали могилу Гамлета; бо-
лѣе положительные люди разсуждали о несправедливости
зундскихъ пошлинъ, самые положительные—о необходимости запастись свѣжею провизіей, а всѣ вообще мечтали
съѣхать на сутки на берегъ, ступить ногой въ Данію,
обѣгать Коненгагенъ, взглянуть на физіономію города, на
картину людей, быта, немного распрявать ноги послѣ
качки, поѣсть свѣжихъ устрицъ. Но ничего этого не слу-
чилось. На другой день заревѣлъ штормъ, сообщенія съ
берегомъ не было, п мы простояли, помнится, трое су-
токъ въ печальномъ бездѣйствіи. Простоять въ виду бе-
рега, не имѣя возможности съѣхать на него, гораздо скучнѣе,
нежели пробыть мѣсяцъ въ морѣ, не видя береговъ.
Въ этомъ я убѣдился вполне. Обѣдали, шли чай, раз-
говаривали: читали, заучили картину обоихъ береговъ
напустъ, п все-таки временп оставалось много. Изрѣдка
нарушалось однообразіе неожиданнымъ развлеченіемъ.
Въжить иногда въ капитанскую каюту вахтенный и тре-
вожно скажетъ: «купецъ наваливается, ваше высокобла-
городіе!» Книги, обѣдъ—все бросается, обѣутъ наверхъ;
я туда же. Въ самомъ дѣлѣ купеческое судно, называемое
въ морѣ коротко «купецъ», для отличія отъ военаго, сбитое
теченіемъ, или отъ неумѣнья править, такъ и ломить, п.ш
на носъ, или на корму, того и гляди стукнется, повредить
какъ-нибудь утлегарь, поломаетъ рей—п не перечтешь
сколько надѣлаетъ вреда себѣ и другимъ. Начинается крикъ,
шумъ, угрозы, съ одной стороны по-русски, съ другой энер-
гическіе отвѣты и оправданія по-голландски, или по-англій-
ски, по-нѣмецки. Другъ друга въ суматохѣ не слышатъ, не
понимаютъ, а кончится все-таки тѣмъ, что расцѣпятся—п
все смолкнетъ: корабль нѣмъ и недвижимъ опять; только
часовой задумчиво ходить съ ружьемъ взадъ и впередъ.

— 30 —

Завидятъ ли огни ночью — еще больше тревоги. На бдительность купеческихъ судовъ надѣяться нельзя. Тамъ все принесено въ жертву экономіи; отъ этого людей на нихъ мало, рулевой большею частію одинъ: нельзя понадѣяться, что ночью онъ не задремлетъ надъ колесомъ и не прозваветъ встрѣчныхъ огней. Столкновеніе двухъ судовъ ведетъ за собой неминуемую гибель одного изъ нихъ, меньшаго непремѣнно, а иногда и обоихъ. Отъ этого всегда поднимается гвалтъ на суднѣ, когда завидятъ идущіе на встрѣчу огни, кричатъ, бьютъ въ барабанъ, жгутъ бенгальскіе огни, и если судно не мѣняетъ своего направленія, палятъ изъ пушекъ. Это особенно пріятно, когда многіе спятъ по каютамъ и не знаютъ, въ чемъ дѣло, а тутъ вдругъ раздается трескъ, отъ котораго дрогнетъ корабль. Но и къ этому привыкаешь.

Б. Ш. одинъ посланъ былъ по дѣлу на берегъ, а потомъ, вызвавъ лоцмана, мы прошли Зундъ, лишь только стихнулъ штормъ, и пустились въ Каттегатъ и Скагерракъ, которые пробѣжали въ сутки.

Я въ это время читалъ замѣчательную книгу, отъ которой нельзя оторваться, не смотря на то, что читать уже не совсемъ новое. Это «Исторія кораблекрушеній», въ которой собраны за старое и новое время всѣ случаи известныхъ кораблекрушеній, со всѣми последствіями. В. А. К. читалъ ее и далъ мнѣ прочесть «для успокоения воображенія», какъ говорилъ онъ. Хорошо успокоение: прочесть подъ-рядъ сто исторій, одна страшнѣе и плачевнѣе другой, когда пускаешься года на три жить на морѣ! Только и говорится о томъ, какъ корабль стукнулся о камень, повалился на бокъ, какъ рухнули мачты, палубы, какъ гибли сотнями люди — одни раздавленные пушками, другие утонули... Взглянешь около себя и

— 31 —

увидишь мачты, палубы, пушки, слышишь ревъ вѣтра,
а не вдалекѣ, въ краснорѣчивомъ безмолвіи, стоять кра-
сивыя скалы: не разъ содрогнешься за участь путешественниковъ!.. Но я убѣдился, что читать и слушать разсказы объ опасныхъ странствіяхъ гораздо страшнѣе, нежели испытывать послѣднія. Говорятъ, и умирающему не такъ страшно умирать, какъ свидѣтелямъ смотрѣть на это.

Потомъ, вникая въ устройство судна, въ исторію всѣхъ этихъ разсказовъ о кораблекрушеніяхъ, видишь, что корабль погибаетъ не легко и не скоро, что онъ до послѣдней доски борется съ моремъ и носитъ въ себѣ прòпасть средствъ къ защитѣ и самохраненію, между которыми есть много предвидѣнныхъ и непредвидѣнныхъ, что, лишась почти всѣхъ своихъ членовъ из частей, онъ еще тысячи миль носится по волнамъ, въ видѣ остова, и долго хранить жизнь человѣка. Между обреченнымъ гибели судномъ и разсвирѣшшимъ моремъ завязывается упорная битва: съ одной стороны слѣпая сила, съ другой отчаяніе и зоркая хитрость, указывающая самому крушенію совершаться постепенно, по правиламъ. Есть цѣлая теорія, какъ защищаться отъ гибели. Срѣжетъ ли ураганъ у корабля всѣ три мачты: кажется, какъ бы не погибнуть? Вѣдь это все равно, чтò отрѣзать возжи у горячей лошади, а между-тѣмъ поставятъ фальшивыя мачты, изъ запаснаго дерева—и идутъ. Оторвется ли руль: надежда спастись придаетъ изумительное проворство, и дѣлается фальшивый руль. Оказывается ли сильная пробоина, ее затягиваютъ на первый случай просто парусомъ—и отверстіе «засасывается» холстомъ и не пропускаетъ воду, а между-тѣмъ десятки рукъ изготовляютъ новыя доски и пробоина заколачивается. Наконецъ судно отказывается отъ битвы, идетъ ко дну: люди бросаются въ шлюпку,

— 32 —

и на этой скорлупкѣ достигают б.пжайшаго берега, иногда за тысячу миль.

Въ Нѣмецкомъ морѣ, когда штормъ утихъ, мы видѣли одно такое безнадежное судно. Мы сначала не знали, что подумать о немъ. Флага не было: оно не подняло его, когда мы требовали этого, поднявъ свой. Подойдя б.п.же, мы не замѣтили никакого движенія на немъ. Наконецъ поѣхали на шлюпкѣ къ нему—на немъ ни одного человѣка: судно было брошено на гибель. Трюмъ постоянно наполнялся водой, и еслибъ мы остались тутъ, то, вѣроятно, къ концу дня увидѣли бы, какъ оно погрузится на дно. Видите ли, сколько времени нужно и безнадежному судну, чтобы потонуть... къ концу дня! А оно уже было лишено своего разума и воли, то-есть людей, и с.лѣдовательно перестало бороться. Оно гибло безотвѣтно. Носовая его часть опустилась: печальная картина, какъ картина всякой агоніи!

Въ этотъ же день, недалеко отъ этого корабля, мы увидѣли еще нѣсколько точекъ вдали и услышали крикъ. Въ трубу разглядѣли лодки; подвигаясь б.п.же, разничли явственнѣе человѣческіе голоса. «Рыбаки, должно-быть», сказалъ капитанъ. — «Нѣтъ, возразилъ О. А., слышите, вопли! Это вѣроятно погибающіе просятъ о помощи: нельзя ли поворотить?» — Капитанъ былъ убѣжденъ въ противномъ; но чтобъ не брать грѣха на душу, велѣлъ держать на рыбаковъ. Ему, однако, не очень нравилось терять время попустому: военнымъ судамъ разгуливать по морю некогда. — «Если это, ворчалъ онъ, рыбаки кричатъ, предлагаютъ рыбу... Принготовить бранспойты!» приказалъ онъ вахтенному (бранспойты — пожарныя трубы). Матросамъ велѣно было набрать воды и держать трубы на-готовѣ. Черныя точки между-тѣмъ пре-

— 33 —

вратились въ лодки. Вотъ видны и люди, которые, стоя въ нихъ, вопятъ такъ, что, я думаю, въ Голландіи слышно. Подходимъ ближе — люди протягиваютъ къ намъ руки, умоляя — купить рыбы. Велѣно держать вплоть къ лодкамъ. — «Бранспойты!» закричалъ вахтенный, и рыбакамъ заданъ былъ обильный душъ, къ нескажанному удовольствію нашихъ матросовъ, и рыбаковъ тоже, потому-что и они засмѣялись вмѣстѣ съ нами.

Впрочемъ, напрасно капитанъ дорожилъ такъ временемъ. Мы разсчитывали 20-го, 21-го октября придти въ Портсмутъ, а пробыли въ Нѣмецкомъ морѣ столько, что لمѣли бы время сворачивать и держать на каждого рыбака, котораго только завидимъ. Задулъ постоянный противный вѣтеръ и десять дней не пускалъ войдти въ Англійскій каналъ. «Что жь вы дѣлали десять дней?» спросите вы. Вамъ трудно представить себѣ, какъ можно пробыть десять дней на кораблѣ, когда часъ ёзды между Петербургомъ и Кронштадтомъ наводитъ скуку. Да, нѣ сколько часовъ пробыть на морѣ скучно, а нѣ сколько недѣль—нпчего, потому-что нѣ сколько недѣль есть уже капиталъ, который можно употребить въ дѣло, тогда какъ изъ нѣ сколькихъ часовъ ничего не сдѣлаешь. Впрочемъ, у насъ были и раз-&mdash;леченія: появились касатки или морскія свиньи. Онѣ презабавно прыгали черезъ волны, показывая черные, толстые хребты. По вечерамъ, наклонясь надъ бортомъ, мы любовались сверкающими въ пучинѣ фосфорическими искрами мелкихъ животныхъ.

Идучи Балтійскимъ моремъ, мы обѣдали почти роскошно. Припасы были свѣжіе, поваръ отличный. Но лишь только задулъ противный вѣтеръ, стали опасаться, что онъ задержитъ насъ долго въ морѣ, и рѣшили беречь свѣжіе припасы. Опасеніе это оправдалось в-&mdash;нѣ.

ФР. ПАЛ., Т. І.

3

— 54 —

Оставалось миль триста до Портсмута: можно бы про-
махнуть это пространство въ одинъ день, а мы носились
по морю десять дней, и все по одной линіи. «Гдѣ мы?»
спросишь, проснувшись, утромъ у дѣда. «Въ морѣ», го-
воритъ онъ сердито. — «Я знаю это и безъ васъ», еще
сердитѣе отвѣчаете вы: «да на котором мѣстѣ?» — «Вонъ,
взгляните, развѣ не видите? все тамъ же, гдѣ были и
вчера: у Галлоперскаго маяка». — «А теперь куда идемъ)? —
«Куда и вчера ходили: къ Догтерской банкѣ». Банка эта
мелка относительно общей глубины моря, но имѣетъ до-
статочную глубину для большихъ кораблей. На ней не
только безопасно, но даже волненіе не такъ чувствительно.
На ней стараются особенно держаться голландскія ры-
бачьи суда. «Ну что, подвигаемся?» спросите потомъ ве-
черомъ у дѣда, общаго ораку.на. «Какъ же, отлично: кру-
той бейдевиндъ: 7¼ узловъ хода». — «Да подвигаемся ли
впередъ?» спрашиваете вы съ нетерпѣніемъ. — «Разу-
мѣется, впередъ: къ Галлоперскому маяку, отвѣчаетъ дѣдъ:
ужь, чай, и видѣнъ!»

Вследствіе этого, на столѣ чаще стала появляться
солонина; состарѣвшіяся отъ морскихъ треволненій куры
и утки, и поросята, выросшіе до степени свиней, посту-
пили въ число тонкихъ блюдъ. Даже прѣсную воду стали
выдавать по порціямъ: сначала по двѣ, потомъ по одной
кружкѣ въ день на человѣка, только для питья. Умы-
ваться предложено было морскою водой, пли не умы-
ваться, ad libitum. Скажу вамъ по секрету, что Θаддеевъ
изловчился какъ-то обманывать бдительность Терентьева,
трюмнаго унтеръ-офицера, и пзъ-подъ носа у него тас-
калъ изъ систернъ каждое утро по кувшину воды мнѣ на
умыванье. — «Досталъ, говорилъ онъ радостно каждый
разъ, вбѣгая съ кувшиномъ въ каютъ: нà, вотъ, ваше

— 35 —

высокоблагородие, мойся скорѣе, чтобъ не застану, да не
спросили, гдѣ взялъ, а я пока достану тебя полотенце
рожу вытереть!» (ейбогу, не лгу!) Это костромское про-
стодушіе такъ нравилось мнѣ, что я Христомъ Богомъ
просилъ другихъ не учить Оаддесева, какъ обращаться со
мною. Такъ удавалось ему дня три, но однажды онъ во-
ротился съ пустымъ кувшиномъ, ерошилъ рукой заты-
локъ, чесалъ спину и чему-то хохоталъ, хотя сквозь смѣхъ
проглядывала нѣкоторая принужденность. — «Э! лѣшій,
чортъ, какую затрещину далъ!» сказалъ онъ наконецъ,
гладя то спину, то голову. — «Кто, за что?» — «Терентьевъ,
чортъ эдакой! увидалъ, сволочь! Я зачерпнулъ воды-то,
ужь и на трапѣ пошелъ, а онъ откуда-то и подвернулся,
вырвалъ кувшинъ, вылилъ воду назадъ, да какъ треснетъ
по затылку, я на трапѣ, а онъ сзади въ догонку лопа-
ремъ по спинѣ сѣздилъ!» И опять засмѣялся. Я ужь
писалъ вамъ, какъ радовала Оаддеева всякая неудача,
приключившаяся кому-нибудь, полученный толчекъ, даже
имъ самимъ, какъ въ настоящемъ случаѣ.

Главный надзоръ за трюмомъ порученъ былъ П. А.
Т-ву, о которомъ я упомянулъ выше. Онъ былъ добрый
и обязательный человекъ вообще, а если поддѣлаться къ
нему немножко, тогда нѣтъ услуги, которой бы онъ не
оказалъ. Всѣ знали это и частенько пользовались его
добротой. Онъ, по общему выбору, распоряжался хозяй-
ствомъ каютъ-компаніи, и вотъ тутъ-то встрѣчалось мно-
жество поводовъ обязать того, другаго, вспомнить, что
одинъ любитъ такое-то блюдо, а другой не любить, и т. п.
Онъ часто бывалъ жертвою своей обязательности, затруд-
няясь, какъ угодить вдругъ многимъ, но большею частью
выходилъ изъ затрудненій побѣдителемъ. А пногда его
бралъ задоръ: все это подавало постоянный поводъ къ

*

— 36 —

безчисленнымъ сценамъ, которые развлекали, насъ, не только между Галлоперскимъ маякомъ и Доггерской банкой, но и въ тропикахъ, и подъ экваторомъ, на всѣхъ четырехъ океанахъ, и развлекаютъ до-сихъ-поръ. Напри-мѣръ, онъ замѣтитъ, что кто-нибудь не Ђстъ супу: «от-чего вы не Ђдите супу?» спроситъ онъ.—«Такъ, не хо-чется», отвѣчаютъ ему.—«Нѣтъ, вы скажите откровенно», настаиваетъ онъ, мучимый опасеніемъ, чтобы не обви-нили его въ небрежности, или неумѣньи, пуще всего въ неумѣньи исполнять свою обязанность. Онъ былъ до край-ности щекотливъ.—«Да право я не хочу: такъ что-то...»— «Нѣтъ, вѣрно нехорошъ супъ: не даромъ вы не Ёдите. Скажите пожалуйста!» Наконецъ тотъ рѣшается сказать что-нибудь.—«Да, что-то сегодня не вкусенъ супъ...» Онъ не успѣлъ еще договорить, какъ кроткій П. А. сви-рѣпѣетъ.—«А чѣмъ онъ нехорошъ, позвольте спросить? вдругъ спрашиваетъ онъ въ негодованіи:—самъ покупалъ провизію, старался угодить—и вотъ награда! Чѣмъ не-хорошъ супъ?»—«Нѣтъ, я ничего, право...» начинаетъ тотъ.—«Нѣтъ, извольте сказать, чѣмъ онъ нехорошъ, я требую этого», продолжаетъ онъ, окидывая всѣхъ взгля-домъ:—двадцать человѣкъ обѣдаютъ, никто ни слова не говоритъ, вы одни только... Господа! я спрашиваю васъ— чѣмъ нехорошъ супъ? Я, кажется, прилагаю всѣ стара-нія, говоритъ онъ со слезамъ въ голосъ и съ па PHOPOS:— общество удостоило меня довѣрія, надѣюсь, никто до сихъ поръ не былъ противъ этого, что я блиштательно оправ-дывалъ это довѣріе; я дорожу оказанною мнѣ довѣрен-ностью...» и такъ продолжаетъ, пока дружно не захохо-чутъ всѣ, и наконецъ онъ самъ. Иногда на другомъ концѣ заведутъ стороной, вполголоса, разговоръ, что вотъ зе-лень не свѣжа, да и дорога, что кто-нибудь будто былъ

— 37 —

на берегу и видѣлъ лучше, дешевле. — «Чтò вы тамъ шепчете, позвольте спросить?» строго спроситъ онъ. — «Вамъ чтò за дѣло? — Можетъ-быть, что-нибудь на счетъ стола, находитe, что это нехорошо, дорого, такъ снимите съ меня эту обязанность: я цѣню ваше довѣріе; но если я могъ возбудить подозрѣнія, недостойныя васъ и меня, то я готовъ отказаться»... Онъ даже встанетъ, положить салфетку, но общій хохотъ опять усадитъ его на мѣсто.

Избалованный общимъ вниманіемъ и участіемъ а мо-
жетъ-быть и баловень дома, онъ любилъ иногда приве-
редничать. Начнетъ охать, вздыхать, жаловаться на не-
бывалый недугъ, или утомленіе отъ своихъ обязанностей,
и требуетъ утѣшеній. — «Витулъ, Витулъ!» томно кли-
четъ онъ, отходя ко сну, своего вѣстоваго. «Я такъ
усталъ сегодня: раздѣнь меня, да уложи.» Раздѣванье
сопровождается вздохами и жалобами, которые слышны
всѣмъ изъ-за перегородки. — «Завтра на вахту рано вста-
вать, говоритъ онъ, вздыхая: подложи еще подушку, по-
выше, да постой, не уходи, я, можетъ-быть, что-нибудь
вздумаю!»

Вотъ къ нему-то я обратился съ просьбою, нельзя ли
мнѣ отпускать по кружкѣ прѣсной воды на умыванье,
потому-де, что мыло не распускается въ морской водѣ,
что я не морякъ, къ морскому образу жизни не привыкъ,
и слѣдовательно, на меня, казалось бы, строгость эта
распространяться не должна. — «Вы знаете, началъ онъ,
взявъ меня за руки,—какъ я васъ уважаю и какъ дорожу
вашимъ расположеніемъ: да, вы не сомнѣваетесь въ
этомъ?» настойчиво допытывался онъ. — «Нѣтъ», съ чув-
ствомъ подтвердилъ я, въ надеждѣ, что онъ станетъ да-
вать мнѣ прѣсную воду. — «Повѣрьте, продолжалъ онъ,
что еслибъ я среди моря умиралъ отъ жажды, я бы от-

— 38 —

далъ вамъ послѣдній стаканъ: вы вѣрите этому?»—«Да»... уже нерѣшительно отвѣчалъ я, начиная подозрѣвать, что не получу воды. — «Вѣрьте этому, продолжалъ онъ,—но мнѣ больно, совѣстно, я готовъ — ахъ Боже мой! зачѣмъ это... Вы можетъ-быть, подумаете, что я не желаю, не хочу... (и онъ пролилъ потокъ синонимовъ). Нѣтъ не не хочу я, а не могу, не приказано. Повѣрьте, еслиъ я имѣлъ малѣйшую возможность, то конечно, надѣюсь, вы не сомнѣваетесь»... И повторилъ свой монологъ. — «Ну, нечего дѣлать: le devoir avant tout, сказалъ я: — я не думалъ, что это такъ строго». Но ему жаль было отказать совсемъ мъ. — «Вы говорите, что Θαδδεевъ таскалъ воду тихонько», сказалъ онъ.—«Да.»—«Такъ я его за это на бакъ отправлю». — «Вамъ мало кажется, что его Терентьевъ попотчивалъ лопаремъ, замѣтилъ я, вы еще хотите прибавить? Притомъ я сказалъ вамъ это по довѣренности, вы не имѣете права»... — «Правда, правда. Нѣтъ, это я такъ... Знаете что, перебилъ онъ: пусть онъ продолжаетъ потихоньку таскать по кувшину, только, ради Бога, не больше кувшина: если его Терентьевъ и поймаетъ, такъ что жь ему за важность, что лопаремъ ударитъ или затрещину дастъ: вѣдь это не всякій день»... «А если Терентьевъ скажетъ вамъ, ишь вы сами поймаете, тогда...»—«Отправлю на бакъ!» со вздохомъ прибавилъ П. А.

Ужь я теперь забылъ, продолжалъ ли Θαδδεевъ дѣлать экспедиціи въ трюмъ для добыванія мнѣ прѣсной воды, забылъ даже, какъ мы провели остальные пять дней странствованія между маякомъ и банкой; помню только, что однажды, засидѣвшись долго въ каютѣ, я вышелъ часовъ въ пять послѣ обѣда на палубу—и вдругъ близехонько увидѣлъ длинный, скалистый берегъ п пустыя земленыя равнины.

— 39 —

Я взглядомъ спросилъ кого-то: чтò это? — «Англія», отвѣчали мнѣ. Я присоединился къ толпѣ, и молча, съ другим, сталъ пристально смотрѣть на скалы. Отъ берега прямо къ намъ шла шлюпка; долго кувыркалась она въ волнахъ, наконецъ пристала къ борту. На палубѣ показался низенькій, приземистый человекъ, въ синей куртѣ, въ спнихъ панталонахъ. Это былъ лоцманъ, вызванный для провода фрегата по каналу.

Между двухъ холмовъ лѣпилась куча домовъ, которые, то скрывались, то появлялись, изъ-за баграмы набѣгавшихъ на берегъ буруновъ: къ вершинамъ холмовъ приписло облако тумана. «Чтò это такое?» спросилъ я лоцмана.—«Dover» каркнулъ онъ. Я оглянулся налѣво: тамъ рисовался неясно сизый, неровный и крутой берегъ Франціи. Ночью мы бросили якорь на Спитгедскомъ рейдѣ, между островомъ Вайтомъ и крѣпостными стѣнами Портсмута.

Июнь, 1854 года.

На шкунѣ Востокъ, въ Татарскомъ проливѣ.

Здѣсь прилагаю два письма къ вамъ, которые я не послали изъ Англіи, въ надеждѣ, что со временемъ успѣю дополнить ихъ наблюденіями надъ тѣмъ, что видѣлъ и слышалъ въ Англіи, и привести все въ систематическій порядокъ, чтобы представить вамъ удовлетворительный результатъ двухмѣсячнаго пребыванія нашегоъ въ Англіи. Теперь вижу, что этого сдѣлать не въ состояніи, и потому посылаю эти письма безъ перемѣны, какъ они есть. Удовольствуйтесь бѣглыми замѣтками, не о странѣ, не о силахъ и богатствѣ ея, не о жителяхъ, не о ихъ нравахъ, а о томъ только, чтò мелькнуло у меня въ глазахъ. У

— 40 —

какого путешественника достало бы смѣлости чертить об-
разъ Англіи, Франціи, странъ, которые мы знаемъ не
меньше, если не больше, своего отечества? Поэтому са-
мому наблюдательному и зоркому путешественнику позво-
лительно только прибавить какую-нибудь мелкую, ускольз-
нувшую отъ общаго изученія черту: прочимъ же, въ томъ
числѣ и мнѣ, можетъ-быть, позволено только развѣ гово-
рить о своихъ впечатлѣніяхъ.

Письмо 1-е.

20 ноября 1852 года.

Не знаю, получили ли вы мое коротенькое письмо изъ
Даніи, гдѣ, впрочемъ, я не былъ, а писалъ егоово время сто-
янки на якорѣ, въ Зундѣ. Тогда я былъ боленъ и вся-
чески разстроенъ: все это должно было отразиться въ въ
письмѣ. Не знаю, смогу ли и теперь сосредоточить въ
одинъ фокусъ все, чтò со мной и около меня дѣлается,
такъ, чтобы это, хотя слабо, отразилось въ вашемъ во-
ображеніи. Я еще самъ не опредѣлилъ смысла многихъ
явленій новой своей жизни. Голыхъ фактовъ я сообщать
не желалъ бы: ключа къ нимъ не всегда подберешь, и
потому поневолѣ придется освѣщать пхъ свѣтомъ вообра-
женія, иногда можетъ-быть фальшивымъ, и идти путемъ
догадокъ тамъ, гдѣ темно. Теперь еще у меня пока нѣтъ
ни ключа, ни догадокъ, ни даже воображенія: все это по-
давлено рядомъ опытовъ, болѣе или менѣе трудныхъ, но-
выхъ, иногда не совсемъ занимательныхъ, вѣроятно, по-
тому, что для многихъ изъ нихъ нуженъ запасъ свѣжести
взгляда и большей впечатлительности: въ извѣстныя лѣта

— 41 —

жизнь начинаетъ отказывать человеку во многихъ при-
манкахъ, на томъ основаніи, на какомъ скупая мать от-
казываетъ въ деньгахъ выдѣленному сыну. Такъ, напри-
мѣрѣ, я не постигъ уже поэзіи моря, можетъ-быть, впро-
чемъ, и оттого, что я еще не выдалъ ни «безмолвнаго»,
ни «лазурнаго» моря, и кромѣ холода, бури и сырости
ничего не знаю. Слушая пока мои жалобы и стоны, вы,
пожалуй, спросите, зачѣмъ я уѣхалъ? Сначала мнѣ, какъ
школьнику, придется сказать «не знаю», а потомъ, по-
думавъ, скажу: «а зачѣмъ бы я остался?» Да позвольте:
уѣхалъ ли я? откуда? изъ Петербурга? Эдакъ, пожалуй,
можно спросить, зачѣмъ я на-дняхъ уѣхалъ изъ Лондона,
а нѣсколько лѣтъ тому назадъ изъ Москвы, зачѣмъ че-
резъ двѣ недѣли уѣду изъ Портсмута и т. д.? Развѣ я
не вѣчный путешественникъ, какъ и всякий, у кого нѣтъ
семьи и постояннаго угла, «домашняго очага», какъ го-
ворили въ старыхъ романахъ? Тотъ уѣзжаетъ, у кого есть
все это. А прочіе вѣкъ свой живутъ на станціяхъ. По-
этому я только выѣхалъ, а не уѣхалъ. Теперь слѣдуютъ
опасности, страхи, заботы, волненія морскаго плаванія: онп
могли бы остановить. Какъ-будто ихъ нѣтъ, или меньше
на берегу? А отчего же, откуда эти вѣчныя жалобы на
жизнь, эти вздохи? Если нѣтъ крупныхъ, бѣдъ, или внѣш-
нихъ замѣтныхъ волненій, за то сколько невидимыхъ, но
острыхъ иглъ вонзается въ человека среди сложной и шум-
ной жизни въ толпѣ, при ежедневныхъ стычкахъ «съ ближ-
нимъ!» Щадитъ ли жизнь кого-нибудь и гдѣ-нибудь? Вотъ
здѣсь нѣтъ сильныхъ нравственныхъ потрясеній, глубо-
кихъ страстей, живыхъ и разнообразныхъ симпатій и не-
навистей: Пружины, двигающія этимъ, ржавѣютъ на морѣ,
вмѣстѣ съ желѣзомъ, сталью и многимъ другимъ. За то
тутъ другіе двигатели не даютъ дремать организму: бури,

— 42 —

лишенія, опасности, ужасъ, можетъ-быть, отчаяніе, на-
конецъ с.тѣ, дуетъ смерть, которая вездѣ с.тѣ, дуетъ; здѣсь
только быстрѣе, нежели гдѣ-нибудь. Видите ли: я имѣлъ
причиныѣ хать, или не имѣлъ причини оставаться—все
равно. Теперь нужно только спросить: къ чему же этотъ
рядъ новыхъ опытовъ выпалъ на долю человѣка, неимѣю-
щаго запаса свѣжести и бдѣльшей впечатлѣательности, ко-
торый не можетъ, ни съ успѣхомъ воспользоваться нами,
ни оцѣнить, который даже просто усталъ выносить ихъ?
Вотъ къ этому я и не могу прибрать ключа; не знаю, чтò
будетъ дальше: можетъ-быть, онъ найдется самъ собою.

Поэтому я уѣхалъ изъ отечества покойно, безъ сер-
дечнаго трепета и съ совершенно сухими глазами. Не
называйте меня необлагодарнымъ, что я, говоря «о петер-
бургской станціи», умолчалъ о дружѣ, которой одной
было бы довольно, чтобъ удержать человѣка на мѣстѣ.

Дружба, какъ бы она ни была сильна, едва ли удер-
житъ кого-нибудь отъ путешествія. Только любовникамъ
позволительно плакать и рваться отъ тоски, прощаясь,
потому-что тамъ другіе двигатели: кровь и нервы: оттого
боль и въ разлукъ. Дружба вьетъ гнѣздо не въ нервахъ,
не въ крови, а въ головѣ, въ сознаніи.

Если много явилось и исчезло разныхъ теорій о люб-
ви, чувствѣ, кажется, такомъ опредѣленномъ, гдѣ форма,
содержаніе и результатъ какъ ясны, то воззрѣній на дружбу
было и есть еще больше. Въ спорахъ о любви начинаютъ
примиряться; о дружѣ еще не рѣшили ничего опредѣ-
лительнаго и, кажется, долго не рѣшать, такъ-что до нѣ-
которой степени каждому позволительно составить самому
себѣ идею и опредѣленіе этого чувства. Чаще всего на-
зываютъ дружбу безкорыстнымъ чувствомъ; но настоящее
понятіе о ней до того затерялось въ людскомъ обществѣ,

— 43 —

что такое определение сдѣлалось общимъ мѣстомъ, подъ которымъ собственно не знаютъ, что надо разумѣть. Многіе постоянно ведутъ какой-то арифметическій счетъ—въ родѣ приходо-расходной памятной книжки—своимъ заслугамъ и заслугамъ друга; справляются безпрестанно съ кодексомъ дружбы, который устарѣлъ гораздо больше Пторомеевой географіи и астрономіи, или Аристотелевой риторикп; все еще пещутъ, нѣтъ ли чего въ родѣ Пиладова подвига, ссылаясь на любовь, имѣющую въ ежегодныхъ календаряхъ свои статистические таблицы помѣшательствъ, отравленій и другихъ несчастныхъ случаевъ. Когда захотятъ похвастаться другомъ, какъ хвастаются китайскимъ сервизомъ, или дорогою собольей шубой, то говорятъ: «это испытанный другъ,» даже выставляютъ цифру XV, XX, XXX-лѣтній другъ, и такимъ образомъ жалуютъ другу знакъ отличія и составляютъ ему очень аккуратный формуляръ. Напротивъ того, про «неиспытаннаго» друга говорятъ: «этотъ приходитъ толькоѣсть да пить, а мы не знаемъ, каковъ онъ на дѣлѣ. «Это у многихъ называется «безкорыстною» дружбой.

Чтò это, проглатіе дружбы? непониманіе или непри-
знаваніе ея правъ и обязанностей? Боже меня сохрани!
Я только псключилъ бы слово «обязанности» изъ чувства
дружбы, да и слово «дружба» — тоже. Первое звучить
какъ-то офиціально, а второе пòшло. Разберите на досугѣ,
отчего смѣшно не въ шутку назвать извѣстныя отноше-
нія мужчины къ женщинѣ любовью, а мужчины къ муж-
чинѣ дружбой. Порядочные люди прибѣгаютъ въ этихъ
случаяхъ къ перифразамъ. Обветшали эти названія, ска-
жете вы. А чувства не обветшали: отчего же обветшали
слова? И что за дружба такая, что за другъ? Точно чинъ.
Плохо, когда другъ проводитъ въ путь, встрѣтитъ или

— 44 —

выручитъ изъ бѣды по обязанности, а не по влеченію. Не лучше ли, когда порядочные люди называютъ другъ друга просто Семеномъ Семеновичемъ или Васильемъ Васильевичемъ, не одолживъ другъ друга ни разу, развѣ ненарочно, случайно, не ожидая ничего одинъ отъ другаго, живутъ десятки лѣтъ, не неся тяжести изъ, которыя несетъ одолженный передъ одолжившимъ, и наслаждаясь другъ другомъ, если можно, безсознательно, если нельзя, то какъ можно менѣе замѣтно, какъ наслаждаются прекраснымъ небомъ, чудеснымъ климатомъ въ такой странѣ, гдѣ даетъ это природа безъ всякой платы, гдѣ этого нельзя ни дать нарочно, ни отнять? Мудрено ли, что при такихъ понятіяхъ, я уѣхалъ отъ васъ съ сухими глазами, чему не мало способствовало еще и то, что, уѣзгая надолго и далеко, покидаешь кучу надоѣвшихъ до крайности лицъ, занятій, стѣнъ, и ѣдешь, какъ я рхалъ, въ новые, чудесные міры, въ существованіе которыхъ плохо вѣрится, хотя штурманъ по пальцамъ разсчитываетъ, когда должны прийти въ Индію, когда въ Китай, и увѣряетъ, что онъ былъ вездѣ по три раза.

### Декабрь. Лондонъ.
Какъ я обрадовался вашимъ письмамъ—и обрадовался безкорыстно! въ нихъ нѣтъ ни одной новости, и не могло быть: въ какіе-нибудь два мѣсяца не могло ничего случиться; даже никто изъ знакомыхъ не успѣлъ выѣхать изъ города, или пріѣхать туда. Пожалуйста, не пишите мнѣ, что началась опера, что на сценѣ появилась новая французская пьеса, что открылось такое-то общественное увеселительное мѣсто: мнѣ хочется забыть физіономію петербургскаго общества. Я уѣхалъ отчасти затѣмъ, чтобы отдѣлаться отъ однообразія, а оно будетъ преслѣдовать меня повсюду. Самъ я только-что собрался объщать вамъ—не писать объ Англіп, а вы тре-

— 45 —

буете, чтобъ я писалъ, сердитесь, что до сихъ поръ не
сказалъ о ней ни слова. Странная претензія! Уже ли
вамъ не наскучило слышать и читать, чтò пишутъ о Ев-
ропѣ и изъ Европы, особенно о Франціи и Англіи? При-
кажете повторить, что туннель подъ Темзой очень... не
знаю, чтò сказать о немъ: скажу—безполезенъ, что цер-
ковь Св. Павла изящна и громадна, что Лондонъ много-
люденъ, что королева до сихъ поръ спрашиваетъ позво-
ленія лорда-мера проѣхать черезъ Сити и т. д. Не надо
этого: но правда ли, вы все это знаете? — Пишите, го-
ворите вы, такъ, какъ будто мы ничего не знаемъ.”—
Пожалуй; но вѣдь это выйдетъ вотъ чтò: «Англія страна
дикая, населена варварами, которые питаются полусы-
рымъ мясомъ, запивая его спиртомъ; говорятъ гортанными
звуками; осенью и зимой скитаются по полямъ и лѣсамъ,
а лѣтомъ собираются въ кучу; они угрюмы, молчаливы,
мало сообщительны. По воскресеньямъ ничего не дѣлаютъ,
не говорятъ, не смѣются, важничаютъ, по утрамъ спдать
въ храмахъ, а вечеромъ по своимъ угламъ, одноко, и на-
пиваются порознь; въ будни собираются, говорятъ длинн-
ныя рѣчи и напиваются сообща.» Это описаніе достойно
временъ Кошихинскихъ, скажете вы, и будете правы, какъ
и я буду правъ, сказавъ, что объ Англіи и англичанахъ
мнѣ писать нечего, развѣ вскользь, говоря о себѣ, когда
придется къ слову.

Черезъ день, по приходѣ въ Портсмутъ, фрегатъ втя-
нули въ гавань и ввели въ докъ, а людей перевели на
«Кемпердоунъ»—старый корабль, стояній въ портѣ праздно
и назначенный для временнаго помѣщенія командъ. Тамъ
поселились и мы, то-есть туда перевезли наши пожитки,
а сами мы разѣхались. Я уѣхалъ въ Лондонъ, пожилъ
въ немъ, съѣздилъ опять въ Портсмутъ, и вотъ теперь
воротился сюда.

— 46 —

Долго не изгладятся изъ памяти тѣ впечатлѣнія, ком-
торыя кладетъ на человѣка новое мѣсто. На эти случаи,
кажется, есть особые глаза и уши, зорче и острѣе обык-
новенныхъ, или какъ-будто человѣкъ, не только глазами
и ушами, но лѣгкими и норами вбираетъ въ себя впе-
чатлѣнія, напитывается ими, какъ воздухомъ. Отъ этого
до сихъ поръ памятна мнѣ эта тѣсная кучка красныхъ,
желтыхъ и бѣлыхъ домиковъ, стоящихъ бѣдно въ водѣ,
когда мы «втягивались» въ портсмутскую гавань. Отъ
этого такъ глубоко легла въ памяти картина разрѣзан-
ныхъ нивами полей, точно разлиневанныхъ страницѣ,
когда ѣхалъ я изъ Портсмута въ Лондонъ. Жаль только
(на этотъ разъ), что везутъ съ неимовѣрною быстротою:
хижины, фермы, города, замки мелькаютъ. Какъ писан-
ные. Погода странная — декабрь, а тепло: вчера была
гроза; тамъ вдругъ пахнётъ холодомъ. даже послышится
запахъ мороза, а на другой день въ пальто нельзя хо-
дить. Дождей вдоволь; но на это никто не обращаетъ ни
малѣйшаго вниманія, скорѣе обращаютъ его. когда про-
глянетъ солнце. Зелень очень зелена, даже зеленѣе, го-
ворятъ, нежели лѣтомъ: тогда она желтая. Нужды нѣть,
что декабрь, а въ поляхъ работаютъ, собираютъ овощи—
нельзя разсмотрѣть съ дороги—какіе. Туманы обываютъ,
если не каждый день, то черезъ день непремѣнно: можно
бы, пожалуй, нажить сплинъ; но они не русскіе, а я не
англичанинъ: что же мнѣ терпѣть въ чужомъ пру пох-
мѣлье? Довольно и того, что я, по мишности пхъ, два раза
ходилъ смотрѣть Темзу и оба раза видѣть только непро-
ницаемый паръ. Я отчаялся уже и видѣть рѣку, но дох-
нулъ вѣтерокъ и Темза явилась во всемъ своемъ некра-
сивомъ нарядѣ, обстроенная кирпичными неопрятными
зданіями, задавленная судами. За то какая жизнь и дѣя-

— 47 —

тельность кинштъ на этой зыбкой улицъ, управляемая мер-
куріевымъ жезломъ!

Не забуду также картины пылающего въ газовомъ пла-
мени необъятнаго города, представляющейся путешествен-
нику, когда онъ подъѣзжаетъ къ нему вечеромъ. Паро-
возъ вторгается въ этотъ океанъ блеска и мчитъ по кры-
шамъ домовъ, надъ изящными пропастями, гдѣ. Какъ въ
калейдоскопѣ, между росписанныхъ, облитыхъ яркимъ блес-
комъ огня и красокъ улицъ, двинется муравейникъ.

Но вотъ я, наконецъ, озадаченный вщечатѣніями и утом-
ленный трехъ-часовою неподвижностью въ вагонѣ и полу-
часовоюѣздою въ кебѣ по городу, водворенъ въ домѣ, въ
квартирѣ.

На другой день, когда я вышелъ на улицу, я былъ
въ большомъ недоумѣніи: надо было начать путешество-
вать въ чужой странѣ, а я еще не рѣшилъ, какъ. Меня
выручила изъ недоумѣнія процессія похоронъ Веллипт-
тонъ. Весь Лондонъ преполненъ одной мысли; не знаю,
былъ ли онъ полонъ того чувства, которое выражалось
въ газетахъ. Но decorum печали былъ соблюденъ до ме-
лочей. Даже всѣ лавки были заперты. Лондонъ заперъ
лавки — сомнѣнія нѣтъ: онъ очень печаленъ. Я вцѣлѣ
катафалкъ, блестящую свиту, войска и необозримую, какъ
океанъ, толпу народа. До пятнѣ до шести часовъ я
нехотя купался въ этой толпѣ, тщетно стараясь добраться
до какого-нибудь берега. Потокъ увлекалъ меня изъ улицы
въ улицу, съ площади на площадь. Никого знакомыхъ
со мной не было — не до меня: всѣ заняты похоронами,
всѣхъ поглотила процессія. Одни нашли гдѣ-набудь окно,
другіе пробрались въ самую церновь Св. Павла, гдѣ со-
вершалась церемонія. Я былъ одинъ въ этомъ океанѣ и
нетерпѣливо ждалъ другаго дня, когда Лондонъ выдетъ

— 48 —

изъ ненормальнаго положенія и заживетъ своею обычною жизнью. Многіе обрадовались бы видѣть такой необыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы, но я ждалъ не того; я видѣлъ это у себя; мнѣ улыбался завтрашній, будничный день. Мне хотелось путешествовать не офиціально, не пріѣхать и «осматривать», а жить и смотрѣть на все, не насилу наблюдательности, не задавая есѣ утомительныхъ уроковъ, осматривать ежедневно, съ гидомъ въ рукахъ, по стольку-то улицъ, музеевъ, зданій, церквей. Отъ такого путешествія остается въ гolorовѣ хаосъ улицъ, памятниковъ, да и то не надого.

Вообще большая ошибка—стараться собирать впечатлѣнія: собенешь чего не надо, а что надо, то ускользнетъ. Если путешествуешь не для спеціальной цѣли, нужно, чтобы впечатлѣнія недданно и незванно сами собирались въ душу; а къ кому они такъ не ходятъ, тотъ лучше не путешествуй. Оттого я довольно равнодушно пошелъ вслѣдъ за другими въ британскій музеумъ, по сознанію только необходимости видѣть это колоссальное собраніе рѣдкостей и предметовъ знанія. Мы цѣлое утро осматривали ниневійскія древности, этрусскія, египетскія и другія залы, потомъ змѣй, рыбъ, насѣкомыхъ, почти все то, что есть и въ Петербургѣ, въ Вѣнѣ, въ Мадритѣ. А между тѣмъ времени лишь бы столько, чтобы взглянуть на Англию и на англичанъ. Оттого меня тянуло все на улицу, хотелось побродить, не между муміями, а среди живыхъ людей.

Я съ неиспытаннымъ наслажденіемъ вглядывался во все, заходилъ въ магазины, заглядывалъ въ домы, уходилъ въ предмѣстья, на рынки, смотрѣлъ на всю толпу и въ каждого встрѣчного отдѣльно. Чѣмъ смотрѣть на сфинксы и обелиски, мнѣ лучше нравится простоять цѣлый часъ на перекресткѣ и смотрѣть, какъ встрѣтятся два англи-

— 49 —

чанина, сначала попробуютъ оторвать другъ у друга руку, потомъ освѣдомятся взаимно о здоровьѣ и пожелаютъ одинъ другому всякаго благополучія; смотрѣть ихъ походку или какую-то иноходь, и эту важность до композма на лицѣ, выраженіе глубокаго уваженія къ самому. себѣ, нѣкотораго презрѣнія, или по крайней мѣрѣ холодности къ другому, но благоговѣнія къ толпѣ, то-есть къ обществу. Съ любопытствомъ смотрю, какъ столкнутся двѣ гухарки, съ корзинами на плечахъ, какъ несется нескончаемая двойная, тройная цѣпь экипажей, подобно рѣкѣ, какъ изъ нея съ не-подражаемою ловкостью вывернется одинъ экипажъ и сольется съ другою нитью, или какъ вся эта цѣпь мгновенно онѣ-мѣетъ, лишь только по-писменъ съ тротуара подниметъ руку.

Въ тавернахъ, въ театрахъ, — вездѣ пристально смотрю, какъ и чтò дѣлаютъ, какъ веселятся, ёдятъ, пьютъ; слѣжу за мимикой, ловлю эти неуловимые звуки языка, которымъ, волей-неволей, долженъ объясняться съ грѣхомъ пополамъ, благословляя судьбу, что когда-то учился ему: иначе, хоть не заглядывай въ Англію. Здѣсь, какъ о рѣдкости, возвѣщаютъ крупными буквами на окнахъ магазиновъ: ici on parle français. Да, путешествовать съ наслажденіемъ и съ пользовой значить пожить въ странѣ и хоть немного слить свою жизнь съ жизнью народа, который хочешь узнать: тутъ непремѣнно проведешь параллель, которая и есть-искомый результатъ путешествія. Это вглядыванье, вдумыванье въ чужую жизнь, въ жизнь ли цѣлаго народа, или одного человѣка, отдѣльно, даетъ наблюдателю такой общечеловѣческій и частный урокъ, какого ни въ книгахъ, ни въ какихъ школахъ не отыщешь. Недаромъ еще у древнихъ необходимымъ условиямъ усовершенствованнаго воспитанія считалось путешествіе. У насъ оно сдѣлалось роскошью и забавою. По-

ФР. ПАЛ., Т. І.

4

— 50 —

жалуй, безъ приготовленія, да еще безъ воображенія, безъ наблюдательности, безъ идеи, путешествіе, конечно, только забава. Но счастливъ, кто можетъ и забавляться такою благородною забавой, въ которой нехотя чему'-нибудь да научиться! Вотъ Regentstreet, Oxfordstreet, Trafalgar-place—не живыя ли это черты чужой физіономіи, на которой движется современная жизнь, и не звучитъ ли въ именахъ память прошедшаго, повѣствуя на каждомъ шагу, какъ слагалась эта жизнь? Что въ этой жизни схожаго и что несхожаго съ нашей?.. Воля ваша, какъ кто ни расположенъ только забавляться, а брода въ чужомъ городѣ и народѣ, не сможетъ отдѣлаться отъ этихъ вопросовъ и закрыть глаза на то, чего не видалъ у себя.

Брода среди живой толпы, отыскивая всюду жизнь, я, между прочимъ, наткнулся на великое прошедшее: на Вестминстерское аббатство, и былъ счастливѣе въ это утро. Такіе народные памятники—тѣ же страницы истории, но тѣсно связанныя съ текущею жизнью. Ихъ конечно надо учить назвсть, да они сами такъ властительно ложатся въ память. Впрочемъ, глядя на это аббатство, я даже забылъ исторію,— оно произвело на меня впечатлѣніе, чисто эстетическое. Меня поразилъ готчеческій стиль въ этихъ колоссальныхъ размѣрахъ. Я же былъ во время службы съ пѣвчими, при звукахъ великолѣнато органа. Фантастическое освѣщеніе цвѣтныхъ стеколъ въ стрѣльчатыхъ окнахъ, полумракъ по угламъ, бѣлыя статуи великихъ людей въ нишахъ и безмолвная, почти недышащая толпа молящихся — все это образуетъ одно общее, грандіозное впечатлѣніе, отъ котораго долго слышится какая-то музыка въ нервахъ.

Благодаря настойчивымъ указаніямъ живыхъ и печатныхъ гидовъ, я въ первые пять-шесть дней успѣлъ осмо-

— 51 —

трѣть большую часть офиціальныхъ зданій, музеевъ и па-
мятниковъ и, между прочимъ, національную картинную
галлерею, которая величиною будетъ съ прихожую нашего
эрмитажа. Тамъ сотни три картинъ, изъ которыхъ запом-
нишь развѣ «снятіе со креста» Рембрандта, да два-три
нейзажа Клюда. Осмотрѣвъ тщательно дворцы, парки,
скверы, бпржу, заплативъ эту дань офиціальному любо-
пытству, я уже все остальное время жиль по-своему. Лон-
донъ по преимуществу городъ поучительный, то-есть ни-
гдѣ, я думаю, нѣтъ такого множества средствъ пріобрѣсть
дешево и незамѣтно всякихъ знаний. Безконечное утро,
съ девяти часовъ до шести, промелькнетъ — не видишь
какъ. На каждомъ шагу манятъ отворенные двери зданій,
гдѣ увидишь что-нибудь любопытное: машину, рѣдкость,
услышишь лекцію естественной исторіи. Есть учрежденіе,
гдѣ показываютъ результаты всѣхъ новѣйшихъ изобрѣте-
ній: дѣйствіе паровъ, образчикъ воздухоплаванія, движе-
нія разныхъ машинъ. Есть особое временное зданіе, въ
которомъ помѣщенъ громадный глобусъ. Части свѣта пред-
ставлены рельефно, не снаружи шара, а внутри. Зрители
ходятъ по лѣстницѣ и останавливаются на трехъ площад-
кахъ, чтобы осмотрѣть всю землю. Ихъ сопровождаетъ
профессоръ, который читаетъ бѣглую лекцію географіи,
естественной исторіи и политическаго раздѣленія земель.
Маю того: тутъ же въ залѣ, есть замѣчательный геогра-
фическій музей, преимущественно Англіи и ея колоній.
Тутъ цѣлыя страны изъ гипса, съ выпуклыми изображе-
ніями горъ, морей, и потомъ всѣ пособія къ изученію
всеобщей географіи: карты, книги, начиная съ младенче-
скихъ временъ географіи, съ аравитянъ, римлянъ, гре-
ковъ, карты отъ Марка Паоло до нашихъ временъ. Есть
библіографическія рѣдкости.

*

— 52 —

Самый британский музеум — о котором я такъ не-
благосклонно отозвался за то, что онъ поглотилъ меня на
цѣлое утро въ своихъ громадныхъ сумрачныхъ залахъ,
когда мнѣ хотѣлось на свѣтѣ Божій, смотрѣть все живое—
онъ развѣ не есть огромная сокровищница, въ которой, не
только ученый, художникъ, даже просто фланеръ, зѣвака,
почерпаетъ какое-нибудь знаніе, уйдетъ съ идеей обога-
тить намять свою не однимъ фактомъ? И сколько такихъ
заведеній по всемъ частямъ, и почти даромъ! Между про-
чимъ, я посвятилъ съ особеннымъ удовольствіемъ цѣлое
утро обозрѣнію зоологическаго сада. Здѣсь уже я видѣлъ
не муміи и не чучелы животныхъ, какъ въ музеумѣ, а жи-
вую тварь, собранную со всего міра. Здѣсь до значитель-
ной степени можно наблюдать нѣкоторыя стороны жизни
животныхъ почти въ естественномъ состояніи. Это посто-
янная лекція, наглядная, осязательная, въ лицахъ, со всѣ-
ми подробностями, и отличная прогулка въ то же время.
Сверхъ того, всякому посвѣтителю въ этой прогулкѣ пре-
доставлено полное право наслаждаться сознаниемъ, что онъ
«царь творенія» — и все это за шпилнгъ.

Наконецъ, если нечего больше осматривать, осматривайте просто магазины: многіе изъ нихъ тоже своего рода музеи — товаровъ. Обиліе, роскошь, вкусъ и раскладка товаровъ поражаютъ до унынія. Богатство подавляетъ во- ображеніе. Кто и гдѣ покупатели? спрашиваешь себя, заглядывая и боясь войти въ эти мраморные, малахитовые, хрустальные и бронзовые чертоги, передъ которыми вся шехеризада покажется дѣтскою сказкой. Передъ четырех- аршинными зеркальными стеклами можно стоять по цѣ- лымъ часамъ и вглядываться въ эти кучи тканей, драгоцѣн- ныхъ камней, фарфора, серебра. На бдільшей части това- ровъ выставлены цѣны; и если увидишь цѣну, доступную

— 53 —

карману, то нѣтъ средства не войти и не купить чего-нибудь. Я послѣ каждой прогулки возвращаюсь домой съ набитыми всякой всячиной карманами, и потомъ выкладывая каждую вещь на столъ, принужденъ сознаваться, что вотъ это вовсе не нужно, это у меня есть, и т. д. Купишь книгу, которой не прочтешь, пару пистолетовъ, безъ надежды стрѣлять изъ нихъ, фарфору, который на морѣ и не нуженъ, и неудобенъ въ употребленіи, сигарочницу, палку съ кинжаломъ и т. п. Но прошу защититься отъ этого соблазна на каждомъ шагу, при этой дешевизнѣ!

Къ этому еще прибавьте, что всякую покупку, которую нельзя положить въ карманъ, вамъ принесутъ на домъ, и почти всегда прежде, нежели вы сами воротитесь. Но при этомъ незабудьте взять отъ купца счетъ съ роспиской въ полученіи денегъ — такъ мнѣ совѣтывали дѣлать; да и купцы, не дожидаясь требованія, сами торопятся дать счетъ. Случается иногда, безъ этой предосторожности, залатить вторично. Я бы, въ добавокъ къ этому, посовѣтовалъ еще узнать до покупки цѣну вещи въ двухъ-трехъ магазинахъ, потому-что нигдѣ нѣтъ такого произвола, какой царствуетъ здесь въ назначеніи цѣны вещамъ. Купецъ назначаетъ, кажется, цѣну, смотря по физіономіи покупателя. Въ одномъ магазинѣ женщина спросила съ меня за какую-то бездѣлку два шиллинга, а мужъ пришелъ и потребовалъ пять. Узнавъ, что вещь продана за два шиллинга, онъ изъ подтишка шинѣлъ на жену все время, пока я былъ въ магазинѣ. Въ одномъ магазинѣ за пальто спросятъ четыре фунта, а рядомъ, изъ той же матеріи — семь.

Лондонъ—поучительный и занимательный городъ, вторую я, но занимательный только утромъ. Вечеромъ онъ для иностранца—тюрьма, особенно въ такой сезонъ, когда нѣтъ спектаклей и другихъ публичныхъ увеселеній, то-

— 54 —

есть осенью и зимой. Пожалуй, кому охота, изучай по ве-
черамъ внутреннюю сторону народа—нравы; но для этого
надо сливаться и съ домашнею жизнью Англичанъ, а это не
легко. Съ шести часовъ Лондонъ начинаетъ обѣдать и обѣ-
даетъ до 10, до 11, до 12 часовъ, смотря по состоянію и
образу жизни, потомъ спитъ. Словомъ «обѣдаетъ» я хо-
тѣлъ только обозначить, чѣмъ наполняется извѣстный часъ
сутокъ. А собственно англичане не обѣдаютъ, они йдятъ.
Кромѣ торжественныхъ обѣдовъ во дворцѣ, или у лорда-
мера и другихъ, на сто, двѣсти и болѣе человѣкъ, то-есть
на весь міръ, въ обыкновенные дни подаютъ на столѣ двѣ-
три перемены, куда входить почти все, что йдятъ люди
повсюду. Всѣ мяса, живность, дичь и овощи—все это безъ
распредѣленій по днямъ, безъ соображеній о соотношеніи
блюда между собою.

Что касается до національныхъ англійскихъ кушаньевъ
напримѣръ, пуддинга, то я гдѣ ни спрашивалъ, нигдѣ не
было готоваго: надо было заказывать. Видно англичане
сами довольно равнодушны къ этому тяжелому блюду—я
говорю о пюмпудингѣ. Всѣ мяса, рыба отличнаго каче-
ства, и всѣ почти подаются au naturel, съ приправой
только овощей. Тяжеловато, грудовато, а впрочемъ, очень
хорошо и дешево: былъ бы здоровый желудокъ; но англи-
чане на это пожаловаться не могутъ. Еще они могли бы
тоже принять въ свой языкъ нашу пословицу: «не красна
изба углами, а красна пирогами», если у нихъ были пи-
роги, а то нѣтъ; пирожное они подаютъ, кажется. Въ по-
дражаніе другимъ: это стереотипный аболочный пирогъ. да
яичница съ вареньемъ и кремъ безъ сахара, или что-то въ
этомъ родѣ. Да, не красны углами ихъ таверны: голыя,
подъ дубъ сдѣланныя или дубовыя стѣны и простые столы;
но опрятность доведена до роскоши: она превышаетъ необ-

— 55 —

ходимость. Особенно въ бѣльѣ; скатерти—ослѣпительной
бѣлизны, и салфетки были бы тоже, еслибъ онѣ были, но
ихъ нѣтъ, и вамъ подадутъ салфетку только по настойчи-
вому требованію — и то не вездѣ. И это можетъ служить
доказательствомъ опрятности. «Зачѣмъ салфетка? говорятъ
англичане; руки вытирать? да онѣ не должны быть выпач-
каны», также какъ и ротъ, особенно у англичанъ, которые
не носятъ ни усовъ ни бородъ. Я въ разное время, начи-
ная отъ пяти до восьми часовъ, обѣдалъ въ лучшихъ та-
вернахъ, и почти никогда менѣе двухъ сотъ человѣкъ за
столомъ не было. Въ одной изъ нихъ, divantavern, хозяинъ
присутствуетъ постоянно самъ среди посѣтителей, самъ
слѣдитъ, всѣ ли удовлетворены, и гдѣ замѣтитъ отсутствіе
слуги, является туда, или посылаетъ сына. А у него, гово-
рятъ, прекрасный домъ, лучшіе экипажи въ Лондонѣ, мо-
жетъ быть—все отъ этого. Примѣръ не для однихъ трак-
тирщиковъ!

Итакъ, изъ храма въ храмъ, изъ музея въ музей, —
время проходило непримѣтно. И вездѣ, во всѣхъ этихъ
учрежденіяхъ, волнуется толпа зрителей: подумаешь, что
англичанамъ нечего больше дѣлать, какъ ходить и
смотрѣть достопримѣчательности. Они въ этомъ отно-
шеніи и у себя дома похожи на иностранцевъ, а ино-
странцы смотрятъ хозяевами. Такой пристальной внима-
тельности, почти до страданія, нигдѣ не встрѣтишь. Въ
другихъ мѣстахъ достало бы не меньше средствъ завести
все это, да вездѣ ли придутъ зрителі и слушатели толпами
поддержать мысль учредителя? Но если много зрителей ум-
ныхъ и любознательныхъ, то и нѣтъ нигдѣ столько про-
стыхъ зѣкахъ, какъ въ Англіи. О какой глупости ни объя-
вите, какую цѣну ни запросите, посѣтители явятся, и, по
обыкновенію, толпой. Мнѣ казалось, что любопытство у

— 56 —

нихъ не рождается отъ досуга, какъ, напримѣръ у насть;
оно не есть тоже живая черта характера, какъ у францу-
зовъ, не выражаетъ жажды знанія, а просто—холодное со-
знаніе, что то или другое полезно, а потому и должно быть
осмотрѣно. Не видать, чтобъ они наслаждались тѣмъ, что
пришли смотрѣть; они осматриваютъ, какъ-будто прини-
маютъ движимое имущество по описи: взглянуть, тамъ ли
повѣшено, такой ли величины, какъ напечатано, или ска-
зано имъ, и идутъ дальше.

Я имѣлъ терпѣніе осмотрѣть волей-неволей и всѣ фо-
кусы; напримѣръ: высиживаніе цыплять парами, неотпи-
раемые американскіе замки и т. п. Глядя, какъ англичане
возятся сть свомь умершимъ дюкомъ, вотъ ужъ третью
недѣлю, кажется, что они высидѣли и эту рѣдкость. Онъ
ужъ похороненъ, а они до сихъ поръ ходятъ осматривать—
что вы думаете? мостки, построенные въ церкви Св. Павла
по случаю похоронъ! Отъ этого я до сихъ поръ еще не
могъ заглянуть внутрь церкви: я не англичанинъ и не хочу
смотрѣть мостковъ. До сихъ поръ нельзя сдѣлать шагу,
чтобъ не наткнуться на дюка, то-есть на портретъ его. на
бюсть, на гравюру погребальной колесницы. Вчера появи-
лась панорама Ватерлоо: я думаю, снимутъ панораму и сть
мостковъ.—«Не на похороны ли дюка приѣхали вы?» спро-
силъ меня одинъ купецъ въ лавкѣ, узнавъ во мнѣ ино-
странца.—«Yes, o yes!» сказалъ я. Я въ памяти своей ни-
какъ не могъ сжать въ одинъ узелъ всѣхъ заслугъ покой-
наго дюка, оттого (къ стыду моему) былъ холоденъ къ его
кончинѣ, даже еще (прости мнѣ Господи!) подосадовалъ на
него, что онъ помѣшалъ мнѣ торжественнымъ шествіемъ
по улицамъ, а нуще всего мостками, осмотрѣть что хотѣ-
лось. Не подумайте, чтобы я порицалъ уваженіе къ безчи-
сленнымъ заслугамъ британскаго Агамемнона—о нѣтъ! я

— 57 —

самъ купилъ у мальчишки медальонъ героя изъ какой-то
композиціи. Думая дать форпенсъ, я ошибкой вынулъ изъ
кошелька оставшійся тамъ гривенникъ или пятпалтынный.
Мальчишка догналъ меня, и тыча монетой мнѣ въ спину,
какъ зарѣзанный кричалъ: «no use, no use!» (не ходитъ).

Гляда на всѣ фокусы и мелочи англійской изобрѣта-
тельности, О. А., жившій въ Китайѣ, сравнилъ англичанъ
съ китайцами по мелочной, мироскопической дѣятельно-
сти, по стремленію къ торговству и по нѣкоторымъ дру-
гимъ причинамъ. Американскій замокъ, о которомъ я упо-
мянѣлъ — это такой замокъ, который такъ запирается, что
и самъ хозяинъ подъ часъ не отопретъ. Прежде былъ прин-
ятъ въ здѣшнихъ государственныхъ кассахъ, между про-
чимъ, въ банкѣ, какой-то, тоже неотнираемый замокъ: по
крайней мѣрѣ онъ долго слылъ такимъ. Но явился амери-
канецъ, вызвался отпереть его — и дѣйствительно отперъ.
Потомъ онъ предложилъ изобрѣтенный имъ замокъ и на-
значилъ премію, если отопрутъ. Замокъ былъ отданъ
экспертамъ, тремъ самымъ ловкимъ мошенникамъ, пригла-
шеннымъ для этого изъ портсмутской тюрьмы. Знаменитые
отниратели всякихъ дверей и сундуковъ, снабженные всѣми
нужными инструментами, пробились трое сутокъ, ничего
не сдѣлали и объявили замокъ — неотнираемымъ. Всѣ д-
ствіе этого онъ принятъ теперь въ казенныхъ мѣстахъ,
вмѣсто прежняго. Весь секретъ, сколько я могъ понять изъ
объясненій содержателя магазина, гдѣ продаются эти замки,
заключается въ бородѣ ключа, въ которую каждый разъ,
когда надо запереть ящикъ или дверь, можетъ быть вста-
вляемо произвольное число пластинокъ. Нельзя отпереть
замкв иначе, какъ зная, сколько именно вставлено пласти-
нокъ и какимъ образомъ онъ расположены; а пластинокъ
много. Есть замки и для колосальныхъ дверей, и для ма-

— 58 —

ленькихъ шматулокъ, цѣной отъ 10 ф. стерлинговъ до 10
шиллинговъ. Хитро, не правда ли?

Моему тѣмъ общее впечатлѣніе, какое производить на-
ружный видъ Лондона, съ циркуляцией народонаселенія,
странно: тамъ до двухъ милліоновъ жителей, центръ все-
мірной торговли, а чего бы вы думали не замѣтно? — жизни,
то-есть ея бурнаго броженія. Торговля видна, а жизни нѣтъ:
и ш вы должны заключить, что здѣсь торговля есть жизнь,
какъ оно и есть въ самомъ дѣлѣ. Послѣдняя не бросается
здѣсь въ глаза. Только по итогамъ сдѣлаешь выводъ, что
Лондонъ первая столица въ мірѣ, когда сочтешь, сколько
громадныхъ капиталовъ обращается въ день, и ш годъ,
какой страшный совершается приливъ и отливъ иностран-
цевъ въ этомъ океанѣ народонаселенія, какъ здѣсь сходятся
покрывающія всю Англию желѣзныя дороги, какъ по ули-
цамъ изъ конца въ конецъ города снуютъ десятки тысячъ
экипажей. Ахнешь отъ изумленія, но не замѣтишь всего
этого глазами. Такая господствуетъ относительно тишина,
такъ всѣ физіологическія отправленія общественной массы
совершаются стройно, чинно. Кромѣ непозбожнаго шума
отъ лошадей и колесъ, другаго почти не услышишь. Го-
родъ, какъ живое существо, кажется, сдерживаетъ свое ды-
ханіе и біеніе пульса. Нѣтъ ни напраснаго крика, ни лиш-
няго движенія, а улѣ о пѣніи, о прыжѣ, о шалости и
между дѣтьми мало слышно. Кажется, все разочитано. Взѣ-
шено и оцѣнено, какъ-будто и съ голоса, и съ министер-
ствѣ тоже пошлішу, какъ съ оконъ, съ колесныхъ шинъ.
Экипажи мчатся во всю прыть, но кучера не кричать, да и
прохожій никогда не зазываетъся. Пѣшеходы не толкаются,
въ народъ не видать ни ссоръ, ни дракъ, ни пьяныхъ на
улицѣ, между тѣмъ почти каждый англичанинъ напивается
за обѣдомъ. Всѣ спѣшать, бѣгутъ: беззаботныхъ и лѣни-
выхъ фигуръ, кромѣ моей, нѣтъ.

— 59 —

Дурно одѣтыхъ людей—тоже не видать: они, должно-быть, какъ тараканы, прячутся гдѣ-нибудь въ щеляхъ от-даленныхъ кварталовъ: бойшая часть одѣты со вкусомъ и нарядно; остальные чисто, всѣ причесаны, приглажены и особенно обриты. Нашъ другъ Я. непремѣнно сказалъ бы: здѣсь каждый — Бриттъ. Я брѣюсь черезъ день и оттого слуги въ тавернахъ не прежде начинаютъ уважать меня, какъ когда, послѣ обѣда, дамъ имъ шиллингъ. Вы, Н. А., съ своею инвалидною бородой были бы здѣсь не-возмомны: вамъ, какъ только бы вы вышіші на улицу, непре-мѣнно подадутъ милостыню. Улицы похожи на велико-лѣпныя гостиныя, наполненныея одними господами. Такъ-называемаго простаго, или, еще хуже, «чернаго» народа не видать, потому-что онъ здѣсь—не черный: мужикъ въ плисовой куртѣ и панталонахъ, въ обѣдой рубашкѣ, во-все не покажется мужкомъ. Даже иная рабочая лошадь такъ тихо и важно выступаетъ, какъ баринъ.

Извѣстно, какъ англичане уважаютъ общественные при-личія. Это уваженіе къ общему спокойствію, безопасно-сти, устраненіе всѣхъ непріятностей и неудобствъ—про-стируется даже до нѣкоторой слуки. Едешь въ вагонѣ, народу биткомъ набито, а тишина, какъ будто «въ гробѣ тьмы людей», по выраженію Пушкина. Англичане учтвы до чувства гуманности, то-есть учтивы на столько, на сколько въ этомъ действитель-но настоитъ надобность, но не суетливы, и особенно не нахальны, какъ французы. Они отвѣтить на дѣльный вопросъ, сообщать вамъ свѣдѣ-ніе, въ котором нуждаетесь, укажутъ дорогу и т. п., но не будутъ довольны, если вы къ нимъ обратитесь просто такъ, поговорить. Они принимаютъ въ соображеніе, что если однимъ скучно сидѣть молча, то другіе, напротивъ, любятъ это. Я не видалъ, чтобы въ вагонѣ, на пароходѣ,

— 60 —

одинъ взялъ, даже попросилъ у другаго праздно-лежащую
около газету, дотронулся бы до чужаго зонтика, трости.
Всѣ эти фамильарности съ незнакомыми нетерпимы. За
то ни кто не запоетъ, не засвиститъ около васъ, не по-
ложитъ ногу на вашу сцамью, или стулъ. Есть тутъ своя
хорошая и дурная сторона, но кажется, больше хорошей.
Французы и здѣсь выказываютъ непріятныя черты своего
характера: они нахальны и грубоваты. Слуга-французъ
протянетъ руку за шиллингомъ, едва скажетъ merci, и тутъ
же не подниметъ уроненнаго платка, не подастъ пальто.
Англичанинъ все это сдѣлаетъ.

Время между тѣмъ близится къ отѣзду. На фрегатѣ
работы приходятъ къ окончанію: того и гляди назначатъ
день. А какъ еще хочется посмотреть и погулять въ этой
разумной толпѣ, чтобъ потомъ перейти къ невоздѣланной
природѣ и къ такимъ же невоздѣаннымъ ея дѣтямъ! Про
природу Англии ничего не говорю: какая тамъ пршрода!
ея нѣтъ, она воздѣлана до того, что все растетъ и жи-
ветъ по программѣ. Люди овладѣли ею и сглаживаютъ ея
вольные слѣды. Поля здѣсь расписные паркеты. Съ де-
ревьями, съ травой сдѣлано тоже, чтоб съ лошадьмп и съ
быками. Травѣ дается видъ, цвѣтъ и мягкость бархата.
Въ полѣ не найдешь празднаго ключка земли; въ паркѣ
нѣтъ самороднаго куста. И животныя испытываютъ ту же
участіе. Все породисто здѣсь: овцы, лошади, быки, собаки,
какъ мужчины и женщины. Все крупно, красиво, бодро:
въ животныхъ стремленіе къ исполненію своего назначе-
нія простерто, кажется, до разумнаго сознанія, а въ лю-
дахъ, напротивъ, низведено до степени животнаго ин-
стинкта. Животнымъ такъ внушаютъ правила поведенія,
что быкъ какъ-будто бы понимаетъ, зачѣмъ онъ жирѣетъ,
а человекъ напротивъ старается забывать, зачѣмъ онъ

— 61 —

круглый божий день и годъ, и всю жизнь, только и дѣ-
лаетъ, что подкладываетъ въ печь уголь, и.ш открываетъ
п закрываетъ какой-то клапанъ. Въ человѣкѣ подавляется
его уклоненіе отъ прямой цѣли; отъ этого, можетъ-быть,
такъ много встрѣчается подей, которые съ перваго взгляда
покажутся ограниченными, а они только спеціальные. И
въ этой спеціальности—причина успѣховъ на всѣхъ пу-
тяхъ. Здѣсь кузнецъ не займется слесарнымъ дѣломъ, от-
того онъ первый кузнецъ въ мірѣ. И всѣ такъ. Меха-
никъ, инженеръ не побонится упрека въ незнаніи полити-
ческой экономіи: онъ никогда не прочелъ ни одной книги
по этой части; не заговаривайте съ нимъ и о естествен-
ныхъ наукахъ, ни о чемъ, кромѣ инженерной части—онъ
покажется такъ жалко ограниченъ... а между тѣмъ подъ
этою ограниченностью кроется иногда огромный талантъ,
и всегда сильный умъ, но умъ, весь ушедшій въ меха-
нику. Скучно покажется «универсально» образованному
человѣку разговаривать съ нимъ въ гостиной; но, пмѣя
заводъ, пожелаешь выписать къ себѣ его самаго, или его
произведеніе.

Все бы это было очень хорошо, то-есть эта практич-
ность, но, къ сожалѣнію, тутъ есть своя непріятная сто-
рона: не только общественная дѣятельность, но и вся жизнь
всѣхъ и каждого сложилась и дѣйствуетъ очень практиче-
ски, какъ машина. Незамѣтно, чтобъ общественные и част-
ныя добродѣтели свободно истекали изъ свѣтлаго человѣ-
скаго начала, безусловную прелесть котораго общество дол-
жно чувствовать непрестанно и непрестанно чувствовать
тоже и потребность наслаждаться имъ. Здѣсь, напротивъ,
видно, что это все есть потому, что оно нужно зачѣмъ-то,
для какой-то цѣли. Кажется, честность, справедливость, со-
страданіе добываются какъ каменный уголь, такъ что въ ста-

— 62 —

тистическихъ таблицахъ можно, рядомъ стъ итогомъ сталь-
ныхъ вещей, бумажныхъ тканей, показывать, что вотъ та-
кимъ-то закономъ, для той провинціи или колоніи, добыто
столько-то правосудія, или для такого дѣла подбавлено въ
общественную массу матеріала для выработки тишины,
смягченія правовъ и т. п. Эти добродѣтели приложены
тамъ, гдѣ ихъ нужно, и вертятся, какъ колеса, оттого онѣ
лишены теплоты и прелести. На лицахъ, на движеніяхъ,
поступкахъ, рѣзко написано практическое сознаніе о добрѣ
и злѣ, какъ неизбѣжная обязанность, а не какъ жизнь, на-
слажденіе, прелесть. Добродѣтель лишена своихъ лучей;
она принадлежитъ обществу, націи, а не человѣку, не
сердцу. Оттого, правда, вся машина общественной дѣятель-
ности движется непогрѣшительно, на это употреблено тьма
чести, правосудія; вездѣ строгость права, законъ, вездѣ
ограда имъ. Общество благоденствуетъ: независимость и
собственность его неприкосновенны. Но за то есть щели,
куда не всегда протѣснится сила закона. Гдѣ безсильно и
общественное мнѣніе, гдѣ люди находятъ способъ обой-
тись безъ этихъ важныхъ посредниковъ и вѣдаются сами
собой: вотъ тамъ-то машина общаго движенія оказывается
неприложимою къ мелкимъ, индивидуальнымъ размѣрамъ
и колеса ея вертятся на воздухѣ. Вся англійская торговля
прочна, кредитъ непоколебимъ, а между тѣмъ покупателю
въ каждой лавкѣ надо брать росписку въ полученіи денегъ.
Законы противъ воровъ многи и строги, а Лондонъ счи-
тается, между прочимъ, образцовою школою мошенниче-
ства, и воровъ числится тамъ нѣсколько десятковъ тысячъ;
даже ими, какъ товарами, снабжается континентъ, и искус-
ство запирать замки спорить съ искусствомъ отпирать ихъ.
Прибавьте, что нигдѣ нѣтъ такого количества контрабан-
дистовъ. Вездѣ рогатки, машинки для провѣрки совѣстей,

— 63 —

какъ сказано выше: вотъ какіе двигатели поддерживаютъ
добродѣтель въ обществѣ, а кассы въ банкахъ и купече-
скихъ конторахъ дѣлаются частенько добычей воровъ. Фи-
лантропія возведена въ степень общественной обязанности,
а отъ бѣдности гибнутъ, не только отдѣльныя лица, семей-
ства, но цѣлыя страны подъ англійскимъ управленіемъ.
Между тѣмъ этотъ нравственный народъ, по воскреньямъ
ѣстъ черствый хлѣбъ, не позволяетъ вамъ въ вашей ком-
натѣ заиграть на фортепіано, или засвистать на улицѣ.
Призадумаешься надъ репутаціей умнаго, дѣловаго, рели-
гіознаго, нравственнаго и свободнаго народа!

Но, можетъ быть, это все равно для блага цѣлаго чело-
вѣчества: любить добро за его безусловное изящество и
быть честнымъ, добрымъ и справедливымъ-даромъ, безъ
всякой цѣли, и не умѣть нигдѣ и никогда не быть такимъ,
или быть добродѣтельнымъ по машинѣ, по таблицамъ, по
востребованію? Казалось бы, все равно, но отчего же это
противно? Не все ли равно, что статую изваялѣ Фидій, Ка-
нова, или машина? можно бы спросить...

Вы можете упрекнуть меня, что, говоря обо всемъ, что
я видѣлъ въ Англіи, отъ дюка Веллингтона до высиживае-
мыхъ парàми цыплятъ, я ничего не сказалъ о женщинахъ.
Но говорить о нихъ поверхностно—не хочется, а наблюдіи
ихъ глубже и пристальнѣе—не было времени. И гдѣ было
наблюдать ихъ? Я не успѣлъ познакомиться съ семейными
домами, и потому видалъ женщинъ въ церквахъ, въ мага-
зинахъ, въ ложахъ, въ экипажахъ, въ вагонахъ, на ули-
цахъ. Отъ этого могу сказать только—и то для того, чтобъ
избѣжать предполагаемаго упрека — что онѣ прекрасны,
стройны, съ удивительнымъ цвѣтомъ лица, не смотря на
то, что ёдятъ много мяса, пряностей, и пьютъ крѣпкія
вина. Едва ли въ другомъ народѣ разлито столько красоты

— 64 —

въ массѣ, какъ въ Англіи. Не судите о красотѣ Англичанъ
и Англичанокъ по этимъ рыжимъ господамъ и госпожамъ,
которые дезертируютъ изъ Англіи подъ именемъ шкипе-
ровъ, машинистовъ, учителей, и гувернантокъ, особенно
гувернантокъ: это оборыши; красивой женщинѣ не зачѣмъ
бѣжать изъ Англіи: красота—капиталъ. Ей очень практи-
чески сдѣлаютъ вѣрную оцѣнку и найдутъ надлежащее
приспособленіе. Женщина же уродъ не имѣетъ никакой
цѣны, если только за ней нѣтъ какого нибудь особеннаго
таланта, который нуженъ и въ Англіи. Одно преподава-
ніе языка, или хожденіе за ребенкомъ тамъ не важность:
остается уѣхать въ Россию. Англичанки большею частью вы-
соки ростомъ, стройны, но немного горды и спокойны,—
по словамъ многихъ, даже холодны. Цвѣтъ газъ и волосъ
до безконечности разнообразенъ: есть совершенныя брю-
нетки, то-есть съ черными, какъ смолѣ, волосами и гла-
зами, и въ то же время съ необыкновенною бѣлкой піс
яркимъ румянцемъ; потомъ слѣдуютъ каштановые воло-
сы, п все-таки бѣлые лицо, и наконецъ тѣ нѣжныя лица—
фарфоровой бѣлкины, съ тонкожю прозрачною кожею, съ
легкимъ розовымъ румянцемъ, окаймленныя льняными буд-
рами, нѣжныя и хрупкія созданія съ лебединою шеей, съ
неуловимою граціей въ позѣ и движеніяхъ, съ гордѣшною
стыдливостью въ прозрачныхъ и чистыхъ, какъ стекло, п
лучистыхъ г.лазахъ. Надо сказать, что п мужчины достойны
этихъ леди по красотѣ: я уже сказала, что все, начиная съ
человѣка, породисто и красivo въ Англіп. Мужчины под-
ходатъ почти подъ тѣ же разряды, по цвѣту волосъ и лица,
какъ женщины. Они отличаются тѣмъ же ростомъ, наруж-
нымъ спокойствіемъ, гордостью, важностью въ осанкѣ,
твердостью въ поступи.

Кажется, женщины въ Англіи—единственный предметъ,

— 65 —

которой пощадило практическое направленіе. Онѣ власту-
ютъ здѣсь; и еслі и бываютъ предметомъ спекуляціи, какъ
напримѣръ, мистрисъ Домъи, то не болѣе, какъ въ дру-
гихъ мѣстахъ. Передъ ними курится постоянный οиміамъ
на домашнемъ алтарѣ, у котораго англичанинѣ, пзѣгавъ
утромъ городъ, передѣлавъ всѣ дѣла, складываетъ, съ ме-
кинтошемъ и зонтикомъ, и свою практичность. Тамъ гас-
нетъ огонь машины и зажигается другой, огонь очага или ка-
мина; тамъ англичанинѣ перестаетъ быть администрато-
ромъ, купцомъ, дипломатомъ, и дѣлается человѣкомъ, дру-
гомъ, любовникомъ, нѣжнымъ, откровеннымъ, довѣрчи-
вымъ, и какъ ревниво охраняетъ онъ свой алтарѣ! Этого я
не видалъ: я не проникалъ въ семейства, и знаю только по
наслышкѣ и по весьма немногимъ признакамъ, между
прочимъ потому, что англичанинѣ, когда хочетъ познако-
миться съ вами покороче, оказать особенное вниманіе, зо-
ветъ васъ къ себѣ, въ свое святилище, обѣдать: больше
ужъ онъ сдѣлать не въ состояніи.

Гоголь отчасти вспортилъ мнѣ впечатлѣніе, которое
производятъ англичанки: послѣ всякой хорошенькой англи-
чанки мнѣ мерещится капитанъ Кошейкинъ. Въ театрахъ
видѣлъ я благородныхъ леди: хороши, но черезчуръ чо-
порно одѣты для маленькаго, дряннаго театра, въ которомъ
показывали діораму восхожденія на Монбланъ: всѣ — де-
кольте, въ бѣлыхъ мантильяхъ, съ цвѣтами на головѣ, от-
чего немного походятъ на нашихъ цыганокъ, когда послѣд-
нія являются на балюстраду пѣть. Жпья путешественни-
комъ въ отеляхъ, я мало имѣлъ случаевъ вблизи наблюдать
женщинъ, кромѣ хозяекъ въ трактирахъ, торгующихъ въ
магазинахъ и т. п. Вотъ двѣ служанки суетятся и бѣгаютъ
около меня, какъ двѣ почтовыя лошади, и убійственно,
какъ сороки, на каждое мое слово твердятъ: «yes, sir, no,

ФГР. ПАЛ., Т. І.

5

— 66 —

sir». Онъ въ ссорѣ за какіе-то пять шил.инговъ и такъ по-
глощены ею, что о чемъ ни спросишь, онъ сейчасъ пере-
ходатъ къ жалобамъ одна на другую. Еще оставалось бы
сказать что-нибудь о тѣхъ леди и миссъ, которыея, порав-
нявшись стъ вами на улицѣ, дарятъ у.любкой, или вырази-
тельнымъ взглядомъ, да о портсмутскихъ дамахъ, продаю-
щихъ всякую вслчину; но и тѣ и другія такія же, какъ у
насъ. О последнихъ можно развѣ сказать, что онъ от.пш-
чаются такою рельефностью бюстовъ, что путешественника
поражаетъ это излишество въ нихъ столько же, сколько не-
достатокъ, въ этомъ отношеніп, у молодыхъ дѣвушекъ. Не
знаю, поражаетъ ли это самихъ англичанъ.

Говорятъ англичанки еще от.пчаются величиной сво-
ихъ ногъ: не знаю, правда ли? Мне кажется тутъ есть от-
части и предубѣжденіе, и именно оттого, что никакія дру-
гія женщины не выставляютъ такъ своихъ ногъ на показъ,
какъ англичанки: переходя черезъ ул.щину, въ грязь, онъ
такъ высоко поднимаютъ юбки, что... даютъ полную воз-
можность рассматривать ноги.

31 декабря 1852 г. Вамъ я думаю, наскучило полу-
чать отъ меня письма все изъ одного мѣста. Что дѣлать!
Видно мнѣ на роду написано быть самому лѣнивымъ и за-
ражать лѣнью все, что приходить въ соцрикосновеніе со-
мною. Лѣнь размѣта, кажется, въ атмосферѣ, и событія
пріостанавливаются надъ москвą головой. Помните, какъ
лѣниво уѣзжалъ я изъ Петербурга, и только съ четвертою
попыткой удалось мнѣ «отвалить» изъ отечества. Вотъ и те-
перъ лѣниво выѣзжаемъ изъ Англии. Мы ужъ «вытянуллись»
на рейдъ, подуй N или NO, и въ полчаса мы поднимемъ
крылья и вступимъ въ океанъ, да онъ не готовъ видно при-
нять насъ; онъ какъ-будто уплаживаетъ намъ путь вѣсто-
выми вѣтрами. Я даже не могу сказать, что мы въ Англии,

— 67 —

мы просто на фрегатѣ; насъ пятьсотъ человекъ: это угрозъ Россіи. Берегъ верстахъ въ трехъ; впереди ныряетъ въ волнахъ низенькая портсмутская стѣна, съ боку у ней тяется песчаная мель, сзади насъ зеленѣетъ Вайтъ, а за тѣмъ все море, съ сотней разбросанныхъ по неизмѣримому рейду кораблей, ожидающихъ, какъ и мы попутнаго вѣтра. У насъ объ Англіи помину нѣтъ; мы распросялись съ ней, кончили всѣ дѣла, а ёздить гулять мѣшаетъ вѣтеръ. Третьягодня отправились двѣ шлюнки и остались въ портѣ—такъ задумо. Изрѣдка только англійскал верейка, какъ коза, проскачетъ по валамъ къ Вайту, или отъ Вайта въ Портсмутъ.

24-го, въ сочельникѣ, сѣхалъ я на берегъ утромъ: было сносно; но когда поѣхалъ оттуда... ахъ, какой вечеръ! какъ надолго останется онъ въ памяти! Сдѣлавъ нѣкоторые покупки, я въ пристани Albertpier взялъ англійскую шлюпку и отправился назадъ домой. Пока ёхали въ гавани, за стѣнами, казалось покойно, но лишь выѣхали на просторъ, тамъ думо свирѣпо, да къ этому холодъ, темнота и яростный шумъ буруновъ, разбивающихъся о крѣпостную стѣну. Гребцы мои, англичане, не знали, гдѣ помѣстился нашъ фрегатъ. «Вечеромъ два огня будутъ на гафелѣ», сказали мнѣ на фрегатѣ, когда я ёхалъ утромъ. Я смотрю въ даль, гдѣ чуть-чуть видно мелькаютъ силуэты судовъ, и вилку миллюны огней въ разныхъ мѣстахъ. Я придерживалъ одной рукой шляпу, чтобъ ее не слуло въ море, а другую пряталъ—то за пазуху, то въ карманы отъ холода. Гребцы бросили весла и, поставивъ парусъ, сами сѣли на дно шлюпки и вполголоса бормотали промежъ себя. Шлюпку нашу подбрасывало вверхъ и внизъ, валы періодически врывались верхушкой къ намъ и обливали спину. Небо заволокло тучами, а ёхать три версты. Подъѣхали къ одной

*

— 68 —

группѣ судовъ: «russian-frigate?» спрашиваютъ мои гребцы. «No», пронзительно доносится до насъ по вѣтру. Дальше, къ другому «Nein», отвѣчаютъ намъ. Надо было лечь на другой галсѣ и плыть еще версты полторы вдоль рейда. Вотъ тутъ я вспомнилъ всѣ проведенные съ вами двадцать-четвертые декабря; живо себѣ воображалъ, что у васъ въ залѣ и свѣтло, и тепло, и что я бы теперь сидѣлъ тамъ съ тѣмъ, съ другимъ, съ той, другой... «А вотъ чтò около меня!» добавлялъ я, боязливо и вопросительно поглядывая, то на валы, которые поднимались около моихъ плечь и локтей и выше головы, то въ даль, стараясь угадать, привѣтнѣе ли и свѣтлѣе ли другихъ огней блеснутъ два фонаря на русскомъ фрегатѣ? Наконецъ добрался и засталъ все-нощную наканунѣ Рождества. Этотъ маленькій эпизодъ напомнилъ мнѣ, что пройденъ только вершонъ необъятнаго, ожидающего впереди пространства; что этотъ эпизодъ есть обыкновенное явленіе въ этой жизни; что въ три года можетъ случиться много такого, чего не выживешь въ шестьдесятъ лѣтъ жизни, особенно нашей русской жизни!

Какимъ испытаніямъ подвергается пэбалованная нервозность вѣчнаго горожанина здѣсь, въ борьбѣ со всѣмъ окружающимъ! Все противоположно прежнему: воздухъ вмѣсто толстыхъ стѣнъ, прдпасть вмѣсто фундамента, сводъ изъ сѣти снастей, качающійся столъ, который отходитъ отъ рук, когда пишешь, или рука отходитъ отъ стола, тарелка ото рта. «Не шуми, сиди, смирно!» безпрестанно раздается въ обыкновенномъ порядке береговой жизни. «Шуми, стучи и двигайся!» твердятъ здѣсь на каждомъ шагу. Вмѣсто удобствъ и комфорта, пріучаютъ къ неудобствамъ. На дняхъ капитанъ ходитъ взадъ и впередъ по палубѣ въ одномъ сюртукѣ, а у самого отъ холода нижняя челюсть тоже ходитъ взадъ и впередъ.

— 69 —

«Зачёмъ, молъ, вы не надѣнете пальто»? — «Для примѣра командѣ», говоритъ. И многое, что сочтешь тамъ, на бе-регу, сидя на диванѣ, въ теплой комнатѣ, отступленіемъ отъ разума—здѣсь пстина. И вы видите, что эти уклюне-нія здѣсь оправдываются, а ваши асболютныя истины нѣтъ. Вамъ неловко, потому-что нельзя же заставить себя вѣ-рить въ уклюенія или въ мѣстную истину, хотя она и оправ-дывается необходимостью. Забудьте отчасти ваше воспита-ніе, выработанность и изнѣженность, когда вы на морѣ. Но ничего: ко всему можно притерпѣться, привыкнуть, даже не простуживаться. У меня вотъ и високъ пересталъ болѣть. Даже не скоро потомъ отдѣлаюсь я отъ привычекъ, которые наложитъ на меня морской бытъ, по возвращеніи на берегъ. Мне будетъ казаться, что мебель надо «принайтовить», окна не закрыть ставнями, а «задраить», при свѣжемъ вѣтрѣ буду ждать, что «засвистятъ всѣхъ наверхъ рифы брать».

Сколько благъ сушить я себѣ въ вояжѣ и сколько ужъ ихъ не осуществилось! Вотъ я думалъ бѣжать отъ рус-ской зимы и прожить два года, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережилъ, англійскую переживаю, въ тропики приземъ въ тамошнюю осень. А безтолочь какая: празднують два Рождества, рус-ское и англійское, два Новые года, два Крещенья. Въ ан-глійское Рождество была крайняя нужда въ работѣ,— сво-пхъ рукъ не доставало: англичане и слышать не хотять о работѣ въ праздникъ. Въ наше Рождество англичане пришли, да совѣстно было заставлять работать своихъ.

Сказалъ бы вамъ что-нибудь о своихъ товарищахъ, но о нѣкоторыхъ я говорилъ, о другихъ буду говорить впо-сѣдствіи. Въ послѣднее время я жилъ близко, въ одной огромной каютѣ англійскаго корабля, пока нашъ фрегатъ былъ въ докѣ, съ четырьмя товарищами. Одинъ—невоз-

— 70 —

мутимо покоеńъ въ душѣ и со всѣми всегда одинаковъ; ни во чтò не мѣшается, ни веселъ, ни печаленъ; ни отъ чего ему ни больно, ни холодно; на все согласенъ, чтò предюкатъ другіе; со всѣми ласковъ до дружества, хотя нѣтъ у него друзей, но и враговъ нѣтъ. Куда его ни повези, ему все равно; онъ всѣмъ доволенъ, ни на чтò не жалуется. Всякую новость узнаетъ днемъ позже другихъ; кажется, для него выдумали слово «покладной». Другой, съ которымъ я чаще всего бесѣдую, очень милый товарищъ, тоже всегда ровный, никогда невыходящій изъ себя человѣкъ; но его не такъ легко удовлетворить, какъ перваго. Онъ любитъ комфортъ и безъ него нѣсколько страшаетъ, хотя и старается приспособиться къ несвойственной ему сферѣ. Онъ свѣтскій человѣкъ; а такие люди всегда мнѣ нравились. Свѣтское воспитаніе, если оно въ самомъ дѣлѣ свѣтское, а не претензія только на него, не такъ поверхностно, какъ обыкновенно думаютъ. Не мѣшая, ни глубокому образованію, даже учености, ни какому спеціальному направленію, оно выработываетъ много хорошихъ сторонъ, не даетъ глюхнуть порядочнымъ качествамъ, образуетъ весь характеръ и, между прочимъ, учитъ скрывать не одни свои недостатки, но и достоинства, чтò гораздо труднѣе. То, чтò иногда кажется врожденною скромностью, отсутствіемъ страсти—есть только воспитаніе. Свѣтскій человѣкъ умѣетъ поставить себя въ такое отношеніе съ вами, какъ-будто забываетъ о себе и дѣлаетъ все для васъ, всѣмъ жертвуетъ вамъ, не дѣлая въ самомъ дѣлѣ и не жертвуя ничего, напротивъ, еще курить ваши же сигары, какъ Б. моп. Все это, кажется, пустяки, а между тѣмъ это придаетъ обществу чрезвычайно много, по-крайней-мѣрѣ, наружного гуманитета.

Мы мирно жили, еще съ недѣлю, по возвращеніи изъ

— 71 —

Лондона въ Портсмутъ, на Кемпердоунѣ, большинъ обще-
ствомъ. Всѣ размѣщены были очень удобно по многочи-
сленнымъ каютамъ стопушечнаго стараго англійскаго ко-
рабля. Утромъ мы всѣ четверо просыпались въ одно мгно-
веніе, ровно въ восемь часовъ, отъ пушечнаго выстрѣла
съ «Экселента», другаго англійскаго корабля, стоявшаго
на мертвыхъ якоряхъ, то-есть неподвижно, въ нѣсполь-
кихъ саженяхъ отъ насъ. После завтрака, состоявшаго изъ
горы мяса, картофеля и овощей, то-есть тяжелаго обѣда,
всѣ расходились: офицеры въ адмиралтейство на фрегатъ
къ работамъ, мы, не-офицеры, или занимались дома, или
шили за покупками, гулять, кто въ Портсмутъ, кто въ
Портси, кто въ Саутси, или въ Госпортъ—это названія
четырехъ городовъ, связанныхъ вмѣстѣ с составляющихъ
Портсмутъ. Всѣ они пмѣютъ свой характеръ. Портси и
Портсмутъ — торговыя части, наполненные магазинами,
складочными амбарами, съ таможней. Тутъ же помѣщается
адмиралтейство, тутъ и пріютъ моряковъ всѣхъ націй.
Саутси—чистый кварталь, гдѣ главныя церкви и большіе
домы; тамъ помѣщаются и власти. Эти кварталы отдѣ-
ляются между собою стѣной. Госпортъ лежитъ на другой
сторонѣ гавани и сообщается съ прочими тремя кварта-
лами посредствомъ пароваго парома, который безпрестанно
по веревке ходитъ взадъ и впередъ и за грошъ перево-
зитъ публику. Кромѣ того, есть безчисленное множество
яликовъ. Въ Госпортѣ тоже есть магазины, но уже второ-
степенные, фруктовыя лавки, очень хорошая гостинница
Indiaarms, гдѣ мы приставали, и станція лондонской же-
лѣзной дороги. Впрочемъ, всѣ эти города можно обойти
часа въ два. Госпортъ состоитъ изъ одной улицы и нѣ-
сколькихъ переулковъ. Саутси изъ одной площади, вала
и крѣпостной стѣны. Только Портсмутъ и Портси, свя-

— 72 —

занные вмѣстѣ, имѣютъ нѣсколько улицъ. Домы, магазины, торговля, народъ—все какъ въ Лондонѣ, въ меньшихъ и не столь богатыхъ размѣрахъ; но все-таки, относительно, богато, чисто и грасиво. Море, матросы, кограбли и адмиралтейство сообщаютъ городу свой особый отпечатокъ, такой же, какъ у насъ въ Кронштадтѣ, только побольше, полюднѣе.

Потомъ часамъ къ шести сходились объѣдать во второй разъ, такъ что О. А. недоумѣвалъ, послѣ котораго объѣда надо было лечь «отдохнуть».

Въ прогулкахъ своихъ я пробовалъ было брать съ сожбою Φαδδεева, чтобъ отнести покупки домой, но раскаялся. Онъ никому спуску не давалъ, не уступалъ дороги. Есш то-кнутъ его, онъ не преминетъ отвѣтить кула-комъ, п.ш задиралъ ребятишекъ. Онъ внесъ на чужіе берега свой костромской элементъ и не разбавилъ его ни каплей чужаго. На всякий обычай, непохожій на свой, на учрежденіе, онъ смотрѣлъ какъ на ошибку, съ большимъ недоброже-лательствомъ, и даже съ презрѣніемъ.—«Сволочь эти асеи!» (такъ называютъ матросы англичанъ отъ употребляемаго безпрестанно въ англійской рѣчѣ — *J say, я говорю, послушай*). Какъ онъ глумился, увидѣвъ на часахъ шотландскихъ солдатъ, одѣтыхъ въ яркій, блестящій костюмъ, то-есть въ юбку изъ к.тѣтчатой шотландской матеріи, но безъ панталонъ, и потому съ голыми колѣнками!—«Королева разсердилась: штановъ не дала», говорилъ онъ съ хохотомъ, указывая на голыя ноги солдата. Только въ пользу одной шерстяной матеріи, называемой «англійской кожей» и употребляемой простымъ народомъ на платье, онъ сдѣлалъ сключеніе, и то потому, что панталоны изъ нея стопли всего два шиллинга. Онъ просилъ меня купить этой кожи себѣ и товарищамъ по порученію, и самъ отправился со мной. Но