— 73 —

Боже мой! какимъ презрѣніемъ обдалъ онъ англійскаго купца, нужды нѣтъ, что тотъ смотрѣлъ совершеннымъ джентльменомъ! Какое счастіе, что они не понимали другъ друга! Но по одному лицу, по голосу Өаддеева, можно было догадываться, что онъ третируетъ купца en canaille, какъ какого-нибудь продавца баранокъ въ Чухломѣ. «Врешь, не то показываешь», говорилъ онъ, швыряя штуку матеріи. «Скажи ему, ваше высокоблагородіе, чтобы далъ той самой, которой отрѣзалъ Терентьеву да Кузьмину». Купецъ подавалъ другой кусокъ.—Не то, сволочь, говорятъ тебя!» И все въ этомъ родѣ.

Однажды, въ Портсмутѣ, онъ прибыжалъ ко мнѣ, сіяя отъ радости и сдерживая смѣхъ. — Чему ты радуешься?» спросилъ я. «Мотыгинъ... Мотыгинъ»... твердилъ онъ, смѣясь. (Мотыгинъ—это другъ его, худощавый, рябой матросъ).—«Ну, что жъ Мотыгинъ?»—«Съ берега воротился...»—«Ну?» — «Позови его, ваше высокоблагородіе, да спроси, что онъ дѣлалъ на берегу?» Но я забылъ объ этомъ, и вечеромъ встрѣтилъ Мотыгина съ спнимъ пятномъ около глазъ. «Чтò съ тобой? отчего пятно?» спросилъ я. Матросы захототали; пуще всѣхъ радовался Өаддеевъ. Наконецъ объяснилось, что Мотыгинъ вздалмѣ «поиграть» съ портсмутской леди, продающей рыбу. Это все равно, что поиграть съ волчицей въ лѣсу: она отвѣчала градомъ кулачныхъ ударовъ, изъ которыхъ одинъ попалъ въ глазъ. Но и матросъ въ своемъ родѣ тоже не овца: оттого эта волчья ласка была для Мотыгина не больше, какъ сарказмъ какой-нибудь барыни на неумѣстную любезность франта. Но Өаддеевъ утѣшается этимъ еще до сихъ поръ, хотя синее пятно на глазу Мотыгина уже пожелтѣло.

Наконецъ намъ объявили, чтобъ мы перебирались на фрегатъ. Поднялась суматоха: барказъ, катера, съ утра до

— 74 —

вечера, перевозили съ берега разнаго рода запасы; люди перетаскивали все наше имущество на фрегатъ, который подвели вплоть къ Кемпердоуну. Среди этой давки, шума, суеты, вдругъ протискался сквозь толпу къ капитану П. А. Т., нашъ застольный хозяинъ. «И. С., ради Бога, поспѣшно говорить онъ, позвольте шлюпку, теперь же, сю минуту...» —«Зачѣмъ, куда? шлюпки всѣ заняты—вы видите. Послѣдняя идетъ за углемъ. Зачѣмъ вамъ?»—«Курица выскочила, когда переносили курятинку, и уплыла. Вонъ она-съ, вонъ какъ бьется: ради Бога, пожалуйте шлюпку; сейчасъ утонетъ. Извольте войти въ мое положеніе: офицеры удостопили меня довѣренности, и я оправдывалъ...» Капитанъ разсмѣялся и далъ ему шлюпку. Курица была поймана и возвращена на свое мѣсто. Вскорѣ мы вытянулись на рейдѣ. Стоимъ здѣсь и ждемъ погоды.

Каждый день прощаюсь я съ здѣшними берегами, повѣряю свои впечатлѣнія, какъ скупой повѣряетъ втихомолку каждый спрятанный грошъ. Дешевы мои наблюденія, немного выношу я отсюда, можетъ-быть отчасти и потому, что ёхалъ не сюда, что тороплюсь все дальше. Я даже боюсь сливкомъ вглядываться, чтобы не осталось сору въ памяти. Я охотно разстаюсь съ этимъ всемірнымъ рынкомъ и съ картиной суеты и движенія, съ колоритомъ дыма, угля, пара и копоти. Боюсь, что образъ современного англичанина долго будетъ мѣшать другимъ образамъ... Сѣду скорѣ черты этого образа вамъ и постараюсь забыть.

Замѣчу, между прочимъ, что все здѣсь стремится къ тому, чтобы устроить образъ жизни какъ можно проще, удобнѣе и комфортабельнѣе. Сколько выдумокъ для этого, сколько потрачено генія изобрѣтательности на машинки, пружинки, таблицы и другие остроумные способы, чтобы человѣку было просто и хорошо жить! Если обстановить

— 75 —

этими выдумками, машинками, пружинками и таблицами
жизнь человека, то можно въ pendant къ вопросу о томъ,
«достовѣрѣе ли стала история съ тѣхъ поръ, какъ раз-
множились ея источники» — поставить вопросъ: «удобнѣе
ли стало жить на свѣтѣ съ тѣхъ поръ, какъ размножились
удобства?»

Новѣшій англичанинъ не долженъ просыпаться самъ;
еще хуже, если его будить слуга: это варварство, отста-
лость, п притомъ слуги дороги въ Лондонѣ. Онъ просы-
пается по будильнику. Умывшись посредствомъ машинки
и надѣвъ вымытое пàромъ бѣлье, онъ садится къ столу,
к.ладетъ ноги въ назначенный для того ящикъ, обитый мѣ-
хомъ, и готовить себѣ, съ помощью пара же, въ три се-
кунды бифстексъ и.п. котлету, и запиваетъ чаемъ, потомъ
принимается за газету. Это тоже удобство — одолѣть листъ
«Times» и.п «Herald»: иначе онъ будетъ г.лухъ и нѣмъ
цѣлый день. Кончивъ завтракъ, онъ по одной таблицѣ при-
поминаетъ, какое число и какой день сегодня, справляется
что дѣлать, беретъ машинку, которая сама дѣлаетъ выклад-
ки: приноминать и считать въ головѣ неудобно. Потомъ
идетъ со двора. Я не упоминаю о томъ, что двери передъ
нимъ отворяются и затворяются взадъ и впередъ почти
сами. Ему надо побывать въ банкѣ, потомъ въ трехъ горо-
дахъ, поспѣть на биржу, не опоздать въ засѣданіе парла-
мента. Онъ все сдѣлалъ, благодаря удобствамъ. Вотъ онъ,
поэтическій образъ, въ черномъ фракѣ, въ обѣломъ гал-
стухѣ, обритый, остриженный, съ удобствомъ, то-есть съ
зонтикомъ подъ мышкой, выглядываетъ изъ вагона, изъ
кеба, мелькаетъ на пароходахъ, сидитъ въ тавернѣ, п.лы-
ветъ по Темзѣ, бродитъ въ музеумѣ, скучетъ въ паркѣ!
Въ промежуткахъ онъ успѣлъ посмотрѣть травлю крысъ,
какіе нибудь мостки, купилъ колодки отъ сапогъ дюка.

— 76 —

Мимоходомъ съѣлъ высиженнаго паромъ цыпленка, внесъ
фунтъ стер.интъ въ пользу обѣдныхъ. Послѣ того, покойный
сознаніемъ, что онъ прожилъ день по всѣмъ удобствамъ,
что видѣлъ много замѣчательнаго, что у него есть дюкъ и
паровые цыплята, что онъ выгодно продалъ на брежѣ пар-
тію бумажныхъ одѣялъ, а въ парламентѣ свой голосъ, онъ
садится обѣдать, и вставъ изъ-за стола не совсѣмъ твердо,
вѣшаетъ къ шкафу и бюро неотпираемые замки, снимаетъ
съ себя машинкой сапоги, заводитъ будильникъ и ложится
спать. Вся машина засыпаетъ.

Облако англійскаго тумана, пропитанное паромъ и ды-
момъ каменнаго угля, скрываетъ отъ меня этотъ образъ.
Оно проносится, и я вижу другое. Вижу гдѣ-то далеко от-
сюда, въ пространной комнатѣ, на трехъ перинахъ. глу-
боко спящаго человѣка: онъ и обѣими руками, и одѣяломъ
закрылъ себѣ голову, но мухи нашли свободныя мѣста,
кучками усѣлись на щекѣ и на шеѣ. Спящій не тревожит-
ся этимъ. Будильника нѣтъ въ комнатѣ; но есть дѣдовскіе
часы: они каждый часъ свистѣньемъ, хрипѣньемъ и всхіп-
пываньемъ пробуютъ нарушить этотъ сонъ—и все напрас-
но. Хозяинъ мирно почиваетъ; онъ не проснулся, когда по-
сланная отъ барыни Парашка будитъ гѣ чаю, послѣ трое-
кратнаго тщетнаго зова, потопкала спящаго, хотя женски-
ми, но довольно жесткими кулаками въ ребра; даже когда
слуга, въ деревенскихъ сапогахъ, на солидныхъ подош-
вахъ, съ гвоздями, трижды входилъ и выходилъ, потрясая
половицы. И солце обжигало, сначала темя, потомъ вы-
сокъ спящаго — и все почивалъ онъ. Непозвѣстно, когда
проснулся бы онъ самъ собою, развѣ когда не стало
бы уже человѣческой мочи спать, когда нервы и мускулы
настойчиво потребовали бы дѣятельности. Онъ пробудил-
ся оттого, что ему приснился дурной сонъ: его кто-то

— 77 —

началъ душить во снѣ, но вдругъ раздался отчаянный крикъ пѣтуха подъ окномъ — и баринъ проснулся, обливаясь пòтомъ. Онъ побранилъ было пѣтуха, этотъ живой будильникъ, но, взглянувъ на дѣдовскіе часы, замолчалъ. Проснулся онъ, сидитъ в недоумѣваетъ, какъ онъ такъ заспалъся, и невѣритъ, что его будил, что солнце ужъ высоко, что прикащикъ два раза приходилъ за приказаніями, что самоваръ трижды перекипѣлъ. — «Что вы нейдете сюда?» ласково говоритъ ему голосъ изъ другой комнаты.

— «Да вотъ одного сапога не найду, отвѣчаетъ онъ, шаря ногой подъ кроватью, и панталоны куда-то запропастились». — «Гдѣ Егорка?» Справляются насчетъ Егорки, и узнаютъ, что онъ отправился рыбу ловить бреднемъ, въ обществѣ нѣкоторыхъ любителей изъ дворовыхъ людей. Пока бѣгутъ, не спѣша, за Егоркой на прудъ, а Ваньку отыскиваютъ по заднимъ дворамъ, или Митьку извѣлкаютъ изъ глубины дѣвичьей, баринъ мается, сидя на постѣгѣ, съ однимъ сопогомъ въ рукахъ, и сокрушается объ отсутствіи другаго. Но все приведено въ порядокъ: сапогъ еще съ вечера затащила въ уголъ подъ диванъ Мимишка, а панталоны оказались висящими на дровахъ, гдѣ, второпяхъ, забылъ ихъ Егорка, чистившій пятье и внезапно приглашенный товарищами участвовать въ рыбной ловѣ.

Сильно бы вымыли ему голову, но Егорка принесъ къ обѣду цѣлую корзину карасей, сотни двѣ раковъ, да еще барченку сдѣлать дудочку изъ камыша, а барышнѣ досталъ два водяные цвѣтка, за которыми, чуть не съ опасностью жизни, лазилъ по горло въ воду на средину пруда. Напившись чаю, приступаютъ къ завтраку: подадутъ битаго мяса съ сметаной, сковороду грибовъ, или каши, разогрѣютъ вчерашнее жаркое, дѣтямъ изготовить манный супъ—всякому найдутъ что нибудь по вкусу. Наступаетъ время

— 78 —

дѣятельности. Барину по городамъѣздить не нужно: онъ
ѣздить въ городъ только на ярмарку разъ въ годъ, да на
выборы: и то, и другос еще далеко. Онъ беретъ кален-
дарь, справляется, какого святаго въ тотъ день: нѣтъ ли
именинниковъ, не надо ли послать поздравить. Отъ сосѣда
за прошлый мѣсяцъ пришлютъ всѣ газеты разомъ, и цѣ-
лый домъ занасается новостями надо.го. Пора по рабо-
тамъ; пришелъ прикащикъ—въ третій разъ.
«Что скажешь, Прохоръ?» говорилъ баринъ небрежно.
Но Прохоръ ничего не говоритъ; онъ еще небрежнѣе до-
стаетъ со стѣны машинку, то-есть счеты, и подаетъ бари-
ну, а самъ, выставивъ одну ногу впередъ, а рукъ зало-
живъ назадъ, становится поодаль. «Сколько чего?» спра-
шиваетъ баринъ, готовясь класть на счетахъ.

«Овса въ городъ отпущено, на прошлой недѣль семь-
десять...» хочется сказать — пять четвертей. — «Семьде-
сять девять», договариваетъ баринъ и кладетъ на счетахъ.
— «Семьдесятъ девять» мрачно повторяетъ прикащикъ и
думаетъ: «экая память-то мужицкая, а еще баринъ! сосѣдь-
то баринъ, слышь, ничего не помнить...»

— А навѣдывались купцы о хлѣбѣ? вдругъ спросилъ
баринъ, поднялъ очки на лобъ и взглянувъ на прикащика.

— Былъ одинъ вчера.

— Ну?

— Дешево даетъ.

— Однако?

— Два рубля.

— Съ гривной? спросилъ баринъ.

Молчитъ прикащикъ: купецъ точно съ гривной давалъ.
Да какъ же баринъ-то узналъ? вѣдь онъ не видѣлъ купца!
Рѣшено было, что прикащикъ поѣдетъ въ городъ на той
недѣлѣ и тамъ покончитъ дѣло.

— 79 —

— Что жъ ты не скажешь? вопрошаетъ баринъ.

— Онъ объщалъ побывать опять, говоритъ прикащикъ.

— Знаю, говоритъ баринъ.

«Какъ знаетъ?» думалъ прикащикъ: «вѣдь купецъ не
обѣщалъ...»

— Онъ завтра къ батюшкѣ за медомъ заѣдетъ, а от-
туда ко мнѣ, и ты приди, и мѣщанинъ будетъ.

Прикащикъ все мрачнѣй и мрачнѣй.

— Слушаю-съ, говоритъ онъ сквозь зубы.

Баринъ помнить даже, что въ третьемъ году Василій
Васильевичъ продалъ хлѣбъ по три рубля, въ прошломъ
дешевле, а Иванъ Иванычъ по три съ четвертью. То въ
полѣ чужихъ мужиковъ встрѣтить, да спроситъ, то напп-
шетъ кто нибудь изъ города, а не то такъ, видно, во снѣ
приснится покупщикъ, и цѣна тоже. Не даромъ долго
спитъ. И щелкаютъ они на счетахъ съ прикащикомъ,
иногда все утро или цѣлый вечеръ. Такъ что тоску наве-
дутъ на жену и дѣтей, а прикащикъ выйдетъ весь въ поту
изъ кабинета, какъ будто верстъ за тридцать на богомолье
пѣшкомъ ходилъ.

— Ну, что еще? спрашиваетъ баринъ. Но въ это время
раздался стукъ на мосту. Баринъ поглядѣлъ въ окно. «Кто-
то йдетъ?» сказалъ онъ; и прикащикъ взглянулъ. «Иванъ
Петровичъ, говоритъ прикащикъ, въ двухъ коляскахъ.»

— А! радостно воскликаетъ баринъ, отодвигая счеты.

— Ну, ступай; ужо вечеромъ какъ-нибудь улучимъ минуту,
да сосчитаемся. А теперь пошли-ка Антипку съ Мишкой
на болото да въ лѣсъ, десятковъ пять дичи къ обѣду нако-
лотить: видишь, дорогіе гости пріѣхали!

Завтракъ снова является на столѣ, послѣ завтрака кофе.
Иванъ Петровичъ пріѣхалъ на три дня, съ женой, съ дѣть-
ми и съ гувернеромъ и съ гувернанткой, съ нянькой, съ

— 80 —

двумя кучерами и съ двумя лакеями. Ихъ привезли восемь
лошадей: все это поступило на трехдневное содержание хо-
зяина. Иванъ Петровичъ дальній родня ему по женѣ: не
пріѣхать же ему за пятьдесятъ верстъ—только пообѣдать!
Послѣ объятій, начался подробный разсказъ о трудностяхъ
и опасностяхъ этого полуторасуточнаго переѣзда.

— Пообѣдавъ вчера, выѣхали мы, благословясь около
вечерень, спѣшили засвѣтло проѣхать Волчій Вражекъ,
а остальные пятнадцать верстъѣхали въ темнотѣ —зги
Божіей не видать! Ночью поднялась гроза, страсть какая—
Боже упаси! Какіе яровые у Василья Степаныча, видѣл?

— Какъ же, нарочноѣ взилъ. Слышали, ужъ онъ за-
продалъ хлѣбъ. А каковы овсы у васъ?

И пошла бесѣда на три дня.

Дамы пойдутъ въ садъ и оранжерею, а баринъ съ го-
стемъ отправились по гумнамъ, по полямъ, на мельницу,
на луга. Въ этой прогулкѣ умѣстились три англійскіе го-
рода, биржа. Хозлинъ осмотрѣлъ каждый уголокъ; нужды
нѣтъ, что хлѣбъ еще на корню, а онъ прикнулъ въ умѣ,
что у него окажется въ наличности по пстеченій года,
 сколько онъ пошлетъ сыну въ гвардію, сколько запла-
тить за дочь въ институтъ. Обѣдъ гомерическій, ужинъ
такой же. Потомъ, забывъ вынуть ключи изъ тульскихъ
замковъ у бюро и шкафовъ, стелютъ пуховки, которыхъ
достанетъ всѣмъ, сколько бы гостей ни приѣхало. Жи-
вая манина стаскиваетъ съ барина сапоги, которые, мо-
жетъ-быть, опять затащить Миншика подъ диванъ, а пан-
талоны Егорка опять забудетъ на дровахъ.

Что же? среди этой дѣятельной лѣни и лѣнливой дѣя-
тельности нѣтъ и помина о бѣдныхъ, о благотворитель-
ныхъ обществахъ, нѣтъ заботливой руки, которая бы...
Мнѣ видится длинный рядъ бѣдныхъ избѣ, до половины

— 81 —

занесенныхъ снѣгомъ. По тропинкѣ съ трудомъ проби-
рается мужичокъ въ заплатахъ. У него виситъ холстин-
ная сума черезъ плечо, въ рукахъ длинный посохъ, ка-
кой носили древніе. Онъ подходитъ къ избѣ и колотитъ
посохомъ, приговаривая «сотворите святую милостыню».
Одна изъ щелей, закрытыхъ крошечнымъ стекломъ, ото-
двигается, высовывается обнаженная загорѣлая рука, съ
краюхою хлѣба. «Прими Христа ради!» говоритъ голосъ.
Краюха падаетъ въ мѣшокъ, окошко захлопывается. Ни-
щій, крестясь, идетъ къ слѣдующей избѣ: тотъ же стукъ,
тѣ же слова и такая же краюха падаетъ въ суму. И сколько
бы ни прошло старцевъ, богомольцевъ, убогихъ, калѣкъ,
передъ каждымъ отодвигается крошечное окно, каждый
услышитъ: «прими Христа ради», загорѣлая рука не
устаетъ высовываться, краюха хлѣба неизбѣжно падаетъ
въ каждую подставленную суму.

А баринъ, стало-быть, живетъ въ себя, «въ свое брюхо»,
какъ говорятъ въ той сторонѣ? Стало-быть онъ никогда не
освѣжить души своей волненіемъ при взглядѣ на бѣднаго,
не брызнетъ слеза на отекшія отъ сна щеки? И когда онъ
считаетъ барыши за несжатый еще хлѣбъ, онъ не отдѣляетъ
нѣсколько сотъ рублей послать въ какое-нибудь заведеніе,
поддержать сосѣда? Нѣтъ, не отдѣляетъ въ умѣ ни копѣй-
ки, а отдѣлитъ развѣ столько-то четвертей ржи, овса, гре-
чихи, да того-сего, да съ скотнаго двора телятъ, поросять,
гусей, да меду съ ульевъ, да гороху, моркови, грибовъ,
да всего, чтобъ къ Рождеству послать столько-то чет-
вертей роднѣ, «съдьмой водѣ на киселѣ», за сто верстъ,
куда ужъ онъ посылаетъ десять лѣтъ этотъ оброкъ, столь-
ко-то въ годъ какому-то бѣдному чиновнику, который же-
нился на сироткѣ, оставшейся послѣ погорѣлаго сосѣда,
взятой еще отцомъ въ домъ и тамъ воспитанной. Этому чи-

ФР. ПАЛ., Т. І.

6

— 82 —

новнику посылают еще сто рублей деньгами къ Пасхѣ,
столько-то раздать у себя въ деревнѣ старымъ слугамъ,
живущимъ на пенсіи, а пхъ много, да мужичкамъ, которые,
то ноги отморозили, ёздивши по дрова, то обгорѣли, суша
хлѣбъ въ овинѣ, кого въ дугу согнуло отъ какой-то лихой
болѣсти, такъ-что спины не разогнетъ, у другаго темная
вода закрыла глаза. А какъ удивится гость, приѣхавшій на
цѣлый день къ нашему барину, когда, просидѣвъ утро въ
гостиной и не увидѣвъ никого, промѣхозлина и хозяйки,
вдругъ видитъ за обѣдомъ цѣлую ватагу какихъ-то старич-
ковъ и старушекъ, которые нахлынутъ изъ заднихъ комнатъ
и занимаютъ «привычные мѣста!» Они смотрятъ робко, го-
ворать мало, но кушаютъ много. И Боже сохрани попрек-
нуть ихъ «кускомъ!» Они почтительны и къ хозяевамъ и
къ гостямъ. Баринъ хватился своей табакерки въ карманѣ,
ищетъ глазами вокругъ: одинъ старчокъ пообѣжалъ за ней,
отыскалъ и принесъ. У барыни шаль спустилась съ плеча:
одна изъ старушекъ надѣла ее опять на плечо. да тутъ же
кстати поправила бантикъ на чепцѣ. Спросишь, кто это
такіе? Про старушку скажутъ, что это одна «вдова», по-
жалуй назовутъ Настасьей Тихоновной, фамилію она почти
забыла, а другіе и подавно: она ненужна ей больше. При-
бавятъ только, что она обѣдная дворянка, что мужъ у ней
былъ игрокъ, или спился съ кругу, и ничего не оставилъ.
Про старичка, какого-нибудь Кузьму Петровича, скажутъ,
что у него было душъ двадцать. что холера избавила его
отъ большей части изъ нихъ, что землю онъ отдаетъ въ
наемъ за двѣсти рублей, которые посылаетъ сыну, а самъ
«живетъ въ людяхъ».

И многіе годы проходить такъ, и многія сотни уходить
«куда-то» у барина, хотя денегъ, повидимому, не бросаютъ.
Даже барыня, исполняя евангельскую заповѣдь и проходя

— 83 —

сквозь безконечный рядъ нищихъ отъ обѣдни, тратитъ на это всего калихъ-нибудь рублей десять въ годъ. Вотъ на выборахъ, въ городѣ, оно замѣтно, куда деньги идутъ. Кончились выборы: предводитель беретъ листъ бумаги и говорить: «заключимте, милостивые государди, наши засѣданія посильнымъ пожертвованіемъ въ пользу обѣдныхъ нашей губерніи, да на школы, на больницы», и пишешь двѣсти, триста рублей. А нашъ баринъ думалъ, что, купивъ женѣ два пластья, мантилью, нѣсколько чепцовъ, да впна, сахару, чаю и кофе на годъ, онъ уже можетъ закрыть бумажникъ, въ которомъ опочилъ изрядный запасный кашталецъ, го-дичная экономія. Авотъ тутъ вынимается сто рублей: стыдно же написать при всѣхъ двадцать пять, даже пятьдесятъ, когда Осипъ Осипычъ и Михайло Михайлычъ написали по сту. «Теперь, кажется, все», думаетъ онъ. Вдругъ у губернатора, вечеромъ, губернаторша сама раздаетъ гостямъ касіе-то билеты. Что это такое? Билеты на лотерею съ баломъ, спектаклемъ, въ пользу погорѣвшихъ семействъ. Губернаторша уѣхъ двоихъ упрекнула въ скупости, и они попѣшно взяли еще по нѣскольку билетовъ. За этимъ не-куда уже тратить денегъ, только вотъ остался иностранецъ, который пріѣхалъ учить гимнастикѣ, да ему не повезло, а въ числѣ гимнастическихъ упражненій у него нѣтъ такой штуки, кàкъ выбираться изъ чужаго города безъ денегъ, и онъ не знаетъ, чтò дѣлать. Дворяне сложились помочь ему добраться домой; недостаетъ ста рублейъ: поглядываютъ на нашегоъ барина... И вотъ, къ концу года выходитъ вовсе не тотъ счетъ въ деньгахъ, какой онъ прикинулъ въ умѣ, ходя по полямъ, когда хлѣбъ былъ еще на корню... Не по машинѣ считалъ!

Но... однако... чтò вы скажете, друзья мои, прочитавъ это... эту... это письмо—изъ Англіи? куда я заѣхалъ? чтò

*

- 84 -

описываю? скажете, конечно, что я повторяюсь, что я... не
выѣзжалъ... Виновать: передъ глазами все еще мелькаютъ
родныя и знакомыя крыши, окна, лица, обычаи. Увижу но-
вое, чужое, и сейчасъ въ умѣ прикину на свой аршинъ. Я
вѣдь ужь сказалъ вамъ, что искомый результатъ perшете-
ствія — это параллель между чужимъ и своимъ. Мы такъ
г.убоко вросли кормами у себя дома, что куда и какъ на-
долго бы я ни заѣхалъ, я всюду унесу почву родной Обло-
мовки на ногахъ, и никакіе океаны не смоютъ ея!

Прощайте: мы уже снялись съ якоря, но не совсемъ
удачно. Начались шквалы: шквалы—это, когда вы сидите
на дачѣ, ничего не подозрѣвая, съ открытыми окнами,
вдругъ на балконъ вашъ налетаетъ вихрь, врывается съ
пылью въ окна, бьетъ стекла, валитъ горшки съ цвѣтами,
хлопаетъ ставнями, когда бросаются, по обыкновенію позд-
но, затворять окна, убирать цвѣты, а между тѣмъ дождь
успѣлъ хлынуть на мебель, на паркетъ. Теперь это повто-
ряется здѣсь каждые полчаса, и вотъ третьи сутки мы ла-
вируемъ въ Каналѣ, гдѣ дорога не широка: того и гляди
прижметъ къ французскому берегу, а тамъ мели, да мели.
Англійскій лоцманъ снесетъ немного ночью, а остальное
время стоитъ у руля, слѣдить зорко за каждою струей, онъ
и въ туманъ бросаетъ лотъ и по грунту распознаетъ мѣ-
сто. Всего хуже встрѣчныя суда, а ихъ тутъ множество.

Вы уже знаете, что мы идемъ не вокругъ Горна, а че-
резъ мысъ Доброй Надежды, потомъ черезъ Зондскій про-
ливъ, оттуда къ Филиппинскимъ островамъ, и наконецъ въ
Китай и Японію. Пробывъ долго въ Англіи, мы не поспѣли
бы обогнуть до марта Горнъ. А въ мартѣ, то-есть въ равно-
денствіе, тамъ господствуютъ свирѣпые вѣстовые и, слѣ-
довательно, намъ противные вѣтры. А отъ мыса Доброй
Надежды они будутъ намъ попутные. Въ Индѣйскихъ мо-

— 85 —

ряхъ бываютъ, правда, ураганы, но бываютъ, слѣдователь-
но могутъ и не быть, а противные вѣтры у Горна непре-
мѣнно будутъ. Это напоминаетъ немного сказку объ Иванѣ
царевичѣ, въ которой на перекресткѣ стоитъ столія съ
надписью: «если поѣдешь направо, волки коня сѣдятъ, на
лѣво—самого сѣдятъ, а прямо—дороги нѣтъ». Обратный
путь предполагается кругомъ Америки. И обо всемъ этомъ
толкуютъ здѣсь гораздо меньше, нежели, бывало, при сбо-
рахъ въ Павловскъ или Парголово. А хотите ли знать раз-
стоянія? Отъ Англіп до Азорскихъ острововъ, напримѣръ,
2250 морскихъ миль (миля 1³/₄ версты), оттуда до экватора
1020 м., отъ экватора до мыса Доброй Надежды 3180 м.,
а отъ мыса Доброй Надежды до Зондскаго пролива 5400 м.,
всего около двадцати тысячъ верстъ. Скучно считать, лучше
проѣхать! До вечера.

11 января. До вечера: какъ не до вечера! Только на третій день послѣ того вечера могъ я взяться за перо. Теперь вижу, что адмиралъ былъ правъ, зачеркнувъ въ одной бумагѣ, въ которой предписывалось шкунѣ соединиться съ Фрегатомъ, слово «непремѣнно». — «На морѣ непремѣнно не бываетъ», сказалъ онъ. — «На парусныхъ судахъ», подумалъ я. Фрегатъ рылся носомъ въ волнахъ и ложился по-перемѣнно на тотъ и другой бокъ. Вѣтеръ шумѣлъ, какъ въ лѣсу, и только теперь смолкаетъ. Сегодня, 11-го января, утро ясное, море стихаетъ. Видѣнъ Эдистонскій маякъ и гладкій, безотрадный утесъ Лизарда. Прощайте, прощайте! Мы у порога въ океанъ. Когда услышите вой вѣтра съ запада, помните, что это только слабое эхо того зефира, который треплетъ насъ, а задуетъ съ востока, отъ васъ, пошлите мнѣ поклонъ —дойдетъ. Но ужъ присталъ къ борту ботъ, на который ссаживаютъ лоцмана. Спѣшу запечатать

— 86 —

письмо. Еще послѣднее прости! Увидимся ли? Въ путешествіи, или «походѣ», какъ называютъ мои товарищи, пока еще самое лучшее для меня—надежда воротиться.

январь 1853 года.

Британскій каналъ.

## II.
### АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАНЪ И ОСТРОВЪ МАДЕРА.

Выходъ въ океанъ. — Крѣпій вѣтеръ и качка. — Прибытіе на Ма-
деру — Городъ Фунчалъ. — Прогулка на гору. — Обѣдъ у консула. —
Отѣздъ.

Съ 6 по 18 января 1853.

Кончено, я рѣшительно путешествую. Я все ждалъ перемѣны, препятствія; мнѣ казалось, судьба одумается и не пошлетъ меня дальше: поэтому нерѣшительно дѣлаль въ Англіи приготовленія къ отъѣздѣ, не запасалъ многаго, чтò нужно для дальнаго вояжа, и взялъ кое-что. годное больше для житья на берегу. Но вотъ океанъ: переступшь за его порогъ — и возврата нѣтъ! Я изъ Англіи писалъ вамъ, кàкъ мы плавали по Каналу, кàкъ насъ подхватилъ въ немъ свѣжій вѣтеръ и держалъ тамъ четверо сутокъ. Письмо это, со многими другими, взялъ англійскій лоцманъ, который провожалъ насъ по Каналу и потомъ сѣхалъ на рыбачьемъ ботѣ у самаго Лизарда. 11-го января вѣтеръ утихъ, погода разгулялась, море улеглось и немножко по-синѣло, а то все было до крайности сѣро, мутно; только

— 87 —

волны, поднимаясь, показывали свои аквамаринныя верхушки. Вотъ мшияхъ въ трехъ объёбитъ стройная, какъ станъ женщины, башня Эддистонскаго маляка. Онъ построенъ на морѣ, на камнѣ, въ нѣсколькихъ мшияхъ отъ берега. Бурунъ съ моря хлещетъ, говорятъ, въ бурю до самаго φοнаря. Нѣсколько разъ вѣтеръ смѣялся надъ усилиями человѣка, сōрасывая башню въ море. Но человѣкъ терпѣливо, на обломкахъ стараго, строплъ новое зданіе крѣпче и ставилъ фонарь, и теперь зажигаетъ опять огонь и, въ свою очередь, смѣется надъ вѣтромъ. Вотъ и Лизардъ, пустой, голый и гладкій утесь, далеко ушедшій въ море отъ береговъ. Отъ подошвы его растилается свѣтлая площадь океана.

Всѣ были наверху, пока ссаживали лоцмана. Я, прислонившись къ шпилю, смотрѣлъ на океанъ и о чемъ-то задумался. Вдругъ меня кто-то схватилъ за руку, стиснулъ ее и началъ неистово трясти. Что за шутка? А! это лоцманъ прощается. Смотрю: лакрированная шляпа и синяя куртка пошли дальше, обходя всѣхъ такимъ порядкомъ. Всякаго молча схватитъ онъ за руку, точно укуситъ, кивнетъ головой и потомъ къ слѣдующему. Я далъ ему письмо, которое уже у меня было готово: онъ схватилъ и опустилъ его въ карманъ, кивнувъ тоже головой. Какой карманъ! Я успѣлъ бросить туда взглядъ: точно колодезь! Тамъ лежало писемъ тридцать, но они едва покрывали дно. Мы быстро подвигались къ океану. «Дѣдушка»! спросилъ кто-то нашего А. А., «когда же будемъ въ океанѣ»?—«Мы теперь въ немъ», отвѣчалъ онъ. «Такъ ужъ изъ канала вышли»? спросилъ другой, глядя по объимъ сторонамъ канала.—«Нѣтъ еще: вѣдь это каналъ и есть, гдѣ мы».—«Кто жъ васъ разберетъ»? отвѣчали ему недовольные. — «Положите мѣтку», сказалъ дѣдушка, «когда назадъ пойдемъ, такъ я вамъ и скажу, гдѣ кончится каналъ и гдѣ начало

— 88 —

океана... Смотрите, смотрите»! сказалъ онъ мнѣ, указывая на море. — «Что такое»? спросилъ я, глядя во всѣ стороны. «Неужели не видите? Да вотъ смотрите: не дальше кабельтова отъ насъ». Смотрю: то тамъ, то сямъ брызнетъ изъ воды тонкой струей фонтанчикъ и пропадетъ. Потомъ опять. «Не можетъ-быть, чтобъ здѣсь были киты»! сказалъ я.—«Не настоящіе киты, а мелочь изъ ихъ породы», замѣтилъ дѣдъ.

Я цѣлое утро не сходилъ съ юта. Мнѣ хотелось познакомиться съ океаномъ. Я уже отъ поэтовъ зналъ, что онъ «безбреженъ, мраченъ, угрую, безпредѣленъ, неизмѣримъ и неукротимъ», а учитель географіи сказалъ мнѣ когда, что онъ просто — Атлантическій. Теперь я жадно вглядывался въ его физіономію, какъ вглядываются въ человѣка, когда знали по портрету. Мнѣ хотелось повѣрить портретъ съ подлинными чертами лежавшаго передо мной великана, во власть котораго я отдавался на долгое время. «Какой же онъ въ самомъ дѣлѣ»? думалъ я, поглядывая кругомъ. «Чтò таится въ этомъ неизмѣренномъ омутѣ? Чѣмъ океанъ угостить пловцовъ?...» Онъ былъ покоенъ: по немъ едва шевелились легкими радами волны, какъ-будто ряды тихихъ мыслей, пробѣгающихъ по лицу; страсти и порывы молчали. Напутный вѣтеръ и умѣренное волненіе такъ ласково манили дальше, а тамъ... «Гдѣ же онъ неукротимъ»? думалъ я опять: «на старческомъ лицѣ ни одной морщинки! Необозримъ онъ, правда: зришь его не больше, какъ миль на шесть вокругъ, а тамъ спускается на него горизонтъ въ видѣ довольно-грязной занавѣски. Поверхность шара и на этомъ пространствѣ образуетъ дугу, закрывающую даль. «Могучъ, мраченъ—гм! посмотримъ, посмотримъ» и, оглядѣвъ море справа, я оборотился налѣво и устремилъ взглядъ прямо въ физіономію... Өаддеева. Онъ стоялъ передо мной,

— 89 —

съ фуражкой въ рукѣ. «Чтò ты»? — «Поди, ваше высоко-
благородіе, объдать, я давно зову тебя, да не слышишь».
Я тѣмъ охотнѣе принялъ это приглашеніе, что наверху
было холодно. Сѣверный вѣтеръ дышалъ такой прохладой,
что въ байковомъ пальто отъ него трудно было спрятаться.

За столомъ дѣдъ сидѣлъ подтѣ меня и былъ очень ве-
селъ; онъ даже предложилъ мнѣ выпить вмѣстѣ рюмку вина,
по случаю вступленія въ океанъ. «Поздравляю съ океаномъ»,
сказалъ онъ. — «Вы очень рады ему, вѣроятно, какъ ста-
рому знакомому»? спросилъ я. «Да, мы другъ друга знаемъ»,
отвѣчалъ онъ, «п точно я радъ: теперь на карту хоть не
гляди, по ночамъ можно спать: камней, банокъ, береговъ—
долго не дождемся». — «А буря»? — «Какая буря»? — «Ну,
штормъ», поправился я. «Это не по моей части», сказалъ
онъ. «Я буду спать, а И. С. и вотъ И. Н. нѣтъ. Да чтò
такое штормъ на океанѣ? Если еще при попутномъ вѣтрѣ,
такъ это значитъ мчаться во весь духъ на лихой тройкѣ,
не перемѣная лошадей»!

Внизу, за обѣдомъ, потомъ за чашкой кофе и снгарой,
а тамъ за книгой и забыли про океанъ... да не то, что про
океанъ, а забыли и о фрегатѣ. Точно-гдѣ нибудь въ ком-
натѣ собралось нѣсколько человекъ пріятелей у добраго
хозяина, который предоставляетъ всякому дѣлать, что онъ
хочетъ. Я разложилъ у себя на бюро бумаги, книги, по-
ставилъ на свое мѣсто чернильницу, расположилъ всѣ ме-
лочи письменнаго стола, какъ дома. Өаддееву онять доста-
лось немало возиться съ убранствомъ каютъ. Я не могъ
надивиться его дѣятельности, способностямъ и спѣ. Я,
кажется, писалъ вамъ, что мнѣ дали другую каюту, вверху
на палубѣ. Это была маленькая комнатка съ окномъ. Надо
было установить въ ней все, какъ и въ прежней. И Өад-
деевъ все это сдѣлалъ еще въ Портсмутѣ, при переселеніи

— 90 —

съ Кемпердоуна на фрегатъ. Доска ли нейдетъ — мигомъ унесетъ ее, отпилитъ лишнее, и ужъ тамъ, какъ она ни упрямься, а онъ втиснетъ ее въ свое мѣсто. Ему нужды нѣтъ, если отъ этого что-нибудь расползется врозь: онъ и то поправитъ, и опять нужды нѣтъ, если доска треснетъ. Онъ одинъ придѣлалъ полки, устроилъ кровать, вбилъ гвоздей, сдѣлалъ вѣшалку и потомъ принялся разбирать вещи по порядку, съ тою только разницею, что сапоги положилъ уже не съ книгами, какъ прежде, а выстроилъ ихъ длиннымъ рядомъ на коммодѣ и бюро, а ваксу, мило, щетки, чай и сахаръ разложилъ на книжной полкѣ. «Блѣе доставать», сказалъ онъ на мой вопросъ, зачѣмъ такъ сдѣлалъ. Съ книгами поступилъ онъ такъ же, какъ и прежде: поставилъ ихъ на верхнія полки, куда рукой достать было нельзя, и такъ плотно уставилъ, что вынуть книгу не было никакой возможности. У него было тоже враждебное чувство къ книгамъ, какъ и у береговаго моего слуги: оба они не любили предмета, за которымъ надо было ухаживать съ особыеннымъ тщаніемъ, а чуть неосторожно поступшь, такъ, того и гляди, разорвешь. Иногда онъ, не зная назначенія какой-нибудь вещи, брать ее въ руки и долго разсматривалъ, стараясь угадать, чтобы это такое было, и уже поставилъ по своему усмотрѣнію. Попался ему одеколонъ: онъ смотрѣлъ-смотрѣлъ, наконецъ наилѣ了自己的 немногоъ на руку: «уксусъ», рѣшилъ онъ, сунувъ стклянку куда-то подальше въ уголъ.

Мнѣ надо было нѣсколько измѣнить въ каютѣ порядокъ, и это стоило не малаго труда. Но худо ли, хорошо ли, а каюта была убрана; все въ ней разставлено и разложено, по возможности, какъ слѣдуетъ; каждой вещи назначено мѣсто на два, на три года. А про океанъ, говорю, и забыли. Только изрѣдка кто-нибудь придетъ сверху и ска-

— 91 —

жетъ, что славно идемъ: девять узловъ, вѣтеръ попутный. П въ самомъ-дѣлѣ шли отчично. Но океанъ не забылъ про насъ. Къ вечеру стало покачивать. Ну, чтò за важность? пусть немного и покачаетъ: на то и океанъ. Странно, даже досадно было бы, если дѣло обошлось такъ тихо и мирно, какъ гдѣ-нибудь въ Финскомъ заливѣ.

Къ чаю надо было уже положить на столъ рейки, то-есть поперечныя дощечки ребромъ, а то чашки, блюдечки, хлѣбъ и прочее позло то въ одну, то въ другую сторону. Да и самимъ неловко было спдѣть за столомъ: сосѣдъ наваливался на сосѣда. Начались обыкновенные явленія качки: вдругъ дверь отворптся и съ шумомъ захлопнется. Въ каютахъ, то тамъ, то здѣсь, что-нибудь со стукомъ упадетъ со стола, или сорвется со стѣны, выскочитъ изъ шкапа и со звономъ разобьется—стаканъ, чашка, а иногда и самъ шкапъ зашелится. А тамъ вдругъ, слышишь, сочится гдѣ-то сквозь стѣнку струя и падаетъ дождемъ на чтò случится, безъ разбора—на столъ, на диванъ, на голову кому-нибудь. Сначала это возбуждало шутки. Смѣшно было смотрѣть, когда кто-нибудь пойдетъ въ одинъ уголъ, а его отнесетъ въ другой: никто не ходилъ кāкъ слѣдуетъ, все притопывая. Юность рѣзвилась, каталась изъ угла въ уголъ, какъ съ горъ. Вѣстовые бѣгли, то туда, то сюда, на шумъ упавшей вещи, съ тѣмъ, чтобъ поднять уже черепки. Сразу не примешь всѣхъ мѣръ противъ непріятныхъ случайностей. Эта качка напоминала мнѣ пока наши похоженія въ Балтійскомъ и Нѣмецкомъ моряхъ — не больше. Не привыкать уже было засыпать подъ размахи койки взадъ и впередъ, когда голова и ноги постепенно поднимаются и опускаются. Я какъ заснулъ, и то съ грѣхомъ пополамъ: но не одинъ разъ будилъ меня стукъ, топотъ людей, суматоха съ парусами.

Еще съ вечера начали брать рифы: одинъ, два, а по-

— 92 —

томъ всѣ четыре. Едва станешь засыпать — во снѣ вѣдь
другая жизнь и, стало-быть, другія обстоятельства —
приснитесь вы, ваша гостиная, или дача какая-нибудь;
кругомъ знакомыя лица; говоришь, слушаешь музыку:
вдругъ хаосъ — ваши лица скажаются въ какіе-то при-
зраки; полуоткрываешь сонные глаза и видишь. не то во
снѣ, не то на яву, половину вашего фортепьяно и поло-
вину скамьи; на картинѣ, вмѣсто женщины съ обнаженной
спиной, очутился часовой; раздался внезапный трескъ,
звонь—очнешься—что такое? ничего: заскрипѣлъ трапъ,
хлопнула дверь, упалъ графинъ, или кто-нибудь вскаки-
ваетъ съ постели и бранится, облитый водою. хлопнувшей
къ нему изъ полупортика прямо на тюфякъ. Утомленный,
заснешь опять; вдругъ ударъ, точно подземный, такъ-что
сердце дрогнетъ — проснешься: ничего — это поддало въ
корму, то-есть ударило волной... И такъ до утра! Все еще
было сносно, не болѣе того, что мы уже испытали прежде.
Но утромъ 12 января дѣло стало посерьёзнѣе. «Буря»,
сказали бы вы, а мои товарищи называли это очень свѣ-
жимъ вѣтромъ. Я пробовалъ пойти наверхъ или «на улицу»,
какъ я называлъ верхнюю палубу, но ходить было нельзя.
Я постовалъ у шпиля, посмотрѣлъ, калъ море вдругъ скроется
изъ глазъ совсемъ подъ фрегатъ и передъ вамъ палуба
стоитъ стоймя, то вдругъ скроется палуба и вмѣсто нея
очутится стѣна воды, которая такъ и лѣзетъ на васъ. Но
не бойтесь: она сейчасъ опять спрячется, только держитесь
обѣими руками за что-нибудь. Оно красиво, но однообраз-
но... Я воротился въ общую каюту. Трудно было и обѣ-
дать: чуть зазѣваешься, тарелка наклонится и ручей супа
быстро потечетъ по столу до-тѣхъ-поръ, пока обратный
толчокъ не погонитъ его назадъ. Мнѣ ужь становилось до-
садно: дѣлать ничего нельзя, даже читать. Сидя ли, лежа

— 93 —

ли, а все надо думать о равновѣсіи, упираться то ногой, то рукой. Вечеромъ я лежалъ на кушеткѣ у самой стѣны, а напротивъ была софа, устроенная кругомъ бизань-мачты, которая проходила чрезъ каюту внизъ. Вдругъ поддало, тоесть шальной п.п., пожалуй, девятый валъ ударилъ въ корму. Всѣ ухватились, кто за чтò могъ. Я прежде, нежели подумалъ объ этой предосторожности, вдругъ почувствовалъ, что кушетка отдѣплась отъ стѣны, а я отдѣляюсь отъ кушетки. «Куда?» мелькнулъ у меня вопросъ въ головѣ, а за нимъ и отвѣтъ: «на круглую софу». Я такъ и сдѣлалъ: распростеръ руки и препокойно перевалился на мяткія подушки круглой софы. Присутствовавшіе: капитанъ Л., баронъ К. и кто-то еще, сначала подумали, не ушибся ли я, а увидя, что нѣтъ, расхохотались. Но смѣяться на морѣ безнаказанно нельзя: кто-нибудь тутъ же пойдетъ по каютѣ, его повлечетъ наклонно по полу; онъ не успѣетъ наклониться и, смотришь, пріобрѣлъ шишку на головѣ; другаго плечомъ ударило о косякъ двери, и онъ начинаетъ бранить. Богъ-знаетъ, кого.

Скучное дѣло качка; всѣ недовольны; нельзя, какъ слѣдуетъ, читать, писать, спать; видны также обѣдныя, страдальческія лица. Норадокъ дня и ночи нарушенъ, кромѣ собственно-морскаго порядка, который, напротивъ, усугубленъ. Но за-то обѣдъ, ужинъ и чай становятся какъ-будто постороннимъ дѣломъ. Занятія, бесѣды нѣтъ... Просто, нѣтъ житья!

12-го и 13-го января, вѣтеръ уже превратился въ крѣпкій и жестокій, какого еще у насъ не было. Всѣ полупортики, люминаторы были наглухо закрыты, верхніе паруса убраны, пушки закрѣплены задними талями, чтобъ не давили тяжестью своего борта. Я не только стоять, да и сидѣть уже не могъ, если не во чтò было упираться руками

— 94 —

и ногами. Кое-какъ дообрался я до своей каюты, въ которой не былъ со вчерашняго дня, отворилъ дверь и не вошелъ— всѣ эти термины теряютъ значеніе въ качку — былъ втиснутъ толчкомъ въ каюту и старался удержаться на ногахъ, упираясь кулаками въ обѣ противоположныя стѣны. Я àхнулъ: платье, бѣлье, книги, часы, сапоги, всѣ мои ппсьменныя принадлежности, которые я было-расположилъ такъ аккуратно по ящикамъ бюро—все это въ кучѣ валялось на полу и при калдомъ толчкѣ металось то направо, то налѣво. Ящикъ выскочили изъ своихъ мѣстъ, щетки, гребни, бу-маги, письма—все вздохло по полу, въ перегонку, чтò скорѣе скакнетъ въ уголъ, ишъ оттуда на средину.

«Өаддеевъ!» закричалъ я въ ужасѣ. «Өаддеевъ!» повторилъ одинъ матросъ; «Өаддеевъ, Өаддеевъ!» повторилъ другой и за нимъ третій, потомъ этотъ третій заглянулъ ко мнѣ въ каюту. «Они на кубрикѣ, ваше высокоблагородіе, сказалъ онъ: «сейчасъ придутъ». — «Кто они?» спросилъ я.—«А Өаддеевъ». Матросы пначе въ третьемъ лицѣ другъ-друга не называютъ, какъ они, ишъ матросикомъ, тогда какъ, обращаясь одинъ къ другому прямо, пизмѣняютъ тонъ. «Иди, Сенька, дьяволъ, скорѣе! тебя II. А. давно зоветъ», сказалъ этотъ же матросъ Өаддееву. когда тотъ появился. «Ну, ты разговаривай у меня, сволочь»! отвѣчалъ Өаддеевъ шопотомъ, показывая ему кулакъ. Это у нихъ вовсе не брань: они говорятъ не сердясь, а такъ, своя манера. Когда же хотятъ выразиться нѣжно, то называютъ другъ друга братишкой. «Посмотрите-ка!» сказалъ я Өаддееву, указывая на безпорадокъ и, махнувъ рукою, ушелъ въ капитанскую каюту.

Это былъ просторный, удобный, даже роскошный кабинетъ. Огромный платяной шкапъ орѣховаго дерева. большой письменный столъ съ полками, пьянино, два мягкіе

— 95 —

дивана и болѣе полудюжины креселъ, составляли его мѣ-
бель. Вотъ тамъ-то, между шкапомъ и пьянино, крѣпко-
привинченными къ стѣнѣ и полу, была одна полукруглал
софа, представлявшая надежное убѣжище отъ кораблекру-
шенія. Любезный, гостепріимный хозяинъ, И. С. У., пре-
доставлялъ ее въ полное мое распоряженіе. Самъ онъ не
былъ изнѣженъ и почти ею не пользовался, особенно въ
непогоду. Тогда онъ не раздѣвался, а соснетъ гдѣ-нибудь
въ креслѣ, готовый каждую минуту обѣжать на палубу. Ся-
дешь на эту софу, и какая бы качка ни была—килевая ли,
то-есть продольная, или боковая, поперечная—упасть было
некуда. Одна половина софы шла вдоль, а другая поперегъ
фрегата. Тутъ не пускалъ упасть шкапъ, а тамъ пьянино.
Тутъ-то я и поселился. Качка усиливалась. Изъ обоихъ
оконъ мнѣ видно было море. Что за безобразіе, или, по-
жалуй, что за красота! «Бури — прекрасно! поэзія!» ска-
жете вы въ ребяческомъ восторгѣ. «Какал бури — свѣжій
вѣтеръ!» говорятъ вамъ.

Можетъ-быть, оно и поэзія, если смотрѣть съ берега,
но быть героемъ этого представленія, которымъ природа
время отъ времени угощаетъ плавателей, право, незани-
мательно. Сами посудите, что тутъ хорошаго? Огромные
холмы съ бѣлымъ гребнемъ, съ воемъ толкая другъ друга,
встаютъ, падаютъ, опять встаютъ, какъ-будто толпа вдругъ
выпущенныхъ на волю бѣшеныхъ звѣрей дерется въ остер-
венѣніи, только брызги какъ дымъ поднимаются, да стонъ
носится въ воздухѣ. Фрегатъ взберется на голову волны,
дрогнетъ тамъ на гребнѣ, потомъ упадетъ на бокъ и начи-
наетъ скользить съ горы, спустившись на дно между двухъ
бугровъ, выпрямится, но только затѣмъ, чтобъ тажело пере-
валиться на другой бокъ и лѣзть вновь на холмъ. Когда
онъ опустится внизъ, по сторонамъ его вздышаются водя-

— 96 —

ныя стѣны. Въ каютъ лампы, картинки, висячій барометръ
вытягивались горизонтально. Нѣсколько стульевъ поволь-
ничали было, оторвались отъ своихъ мѣстъ и полетѣли въ
уголъ, но был пойманы и привязаны опять. Какія бы,
однако, ни были взяты предосторожности противъ паденія
разныхъ вещей, но почти при всякомъ толчкѣ что-нибудь
да найдетъ случай вырваться: или книга свалится съ полки,
или куча бумагъ, карта поползетъ по столу и тутъ же за-
хватитъ по дорогѣ чернильницу, или подсвѣчникъ. Вече-
ромъ разъ упала зажженная свѣча и прямо на карту. Я
былъ въ каютѣ одинъ, всталъ, хотѣлъ побѣжать, но неодо-
лимая тяжесть гнула меня къ полу, а свѣча вспыхивала
спѣнѣе, вотъ того-гляди вспыхнетъ и карта. Я ползкомъ
подобрался къ ней и кое-какъ поставилъ на свое мѣсто.

«Крѣпкій вѣтеръ, жестокій вѣтеръ!» говорилъ повре-
менамъ капштанъ, входя въ каюту и танцую въ ней. «А вы
это все спдите? Еще не приобрѣлі морскихъ ногъ». — Я и
свои потерялъ», сказалъ я. Но ему не вѣрилось, какъ это
человѣкъ можетъ не ходить, когда ноги есть. «Да вы
встаньте, ну, попробуйте», уговаривалъ онъ меня. «Про-
бовалъ», сказалъ я, «да безъ пользы, даже со вредомъ п для
себя и для мебели. Вотъ, пожалуй...» Но меня потянуло
по совершенно-отвѣсной попатости пола, и я побѣжалъ въ
уголъ, какъ давно не обѣгалъ. Тамъ я кулакомъ попалъ въ
зеркало, а другой рукой въ стѣну. Капштану было смѣшно.
«Что же вы чай нейдете пить?» сказалъ онъ. «Не хочу!»
со злостью сказалъ я. «Ну, я ведю вамъ сдѣлать здѣсь». —
«Не хочу!» повторилъ я... Я былъ очень золъ. Сначала
качка наводитъ съ непривычки страхъ. Когда судно ка-
тится съ вершины волны къ ея подножію и переходитъ на
другую волну, оно дѣлаетъ такой размахъ, что, кажется,
сейчасъ разсыплется въ дребезги; но когда убѣдился, что

— 97 —

этого не случится, тогда дѣлается скучно, досадно, досада
превращается въ озлобленіе, а потомъ въ уныніе. Время
идетъ медленно: его измѣряешь не часами, а ровными, тя-
желыми размахами судна и глухими ударами волнъ въ бока
и корму. Это не тихое чувство покорности, résignation, а
чистая злоба, которая пожираетъ васъ, портитъ кровь, пе-
чень, желудокъ, раздражаетъ желѣць. Во рту сухо, языкъ
горитъ. Нѣть ни апетита, ни сна; ѣшь, чтобъ какъ-нибудь
наполнить праздное время и пустой желудокъ. Не спишь,
потому-что не хочется спать, а забываешься отъ утомленія
въ полу-дремотѣ, и въ этомъ состояніи опять носятся надъ
головой уродливыя грёзы, опять галлюцинаціи: знакомыя
лица являются, какъ миологическіе боги и богини. То ваша
голова и станъ, мой прекрасный другъ, но въ матросской
куртѣ. то будто пушка въ вашемъ замасляномъ пальто, лю-
безный мой артистъ, спдитъ подлѣ меня на диванѣ. Зас-
нешь и вполглаза видишь наяву снасть, а рядомъ откуда-то
возьмутся шелковыя драпри какой-нибудь петербургской
гостиной—вазы, цвѣты, изъ-за которыхъ тутъ же выгляды-
ваетъ урядникъ Терентьевъ. Далѣе опять франты, женщи-
ны, но вмѣсто кружевнаго платка въ рукахъ женщины—кà-
болка (оборвышь веревки), или банникъ, а франтъ третъ па-
лубу пескомь... И вдругъ эти франты и женщины завоютъ,
заскрипятъ; шицца у нихъ вытянулись, разломились—х.юпъ,
полетѣли куда-то въ бездну... Откроешь глаза и увидишь,
что кàболка, банникъ, Терентьевъ—все на своемъ мѣстѣ:
а вазъ, цвѣтовъ и васъ, милия женщины — увы, нѣть!
Подъ-часъ до того все перепутается въ головѣ, что шумъ
п трескъ, и эти водяные бутры, съ пѣной и брызгами, ка-
жутся сномъ, а берегъ, домы, покойная постель—дѣйстви-
тельностью, отъ которой при каждомъ толчкѣ жестоко отрез-
вляешься.

ФР. ПАЛ., Т. І.

7

— 98 —

Я такъ и ночевалъ не въ своей каютѣ. Капитанъ тутъ
же рядомъ спалъ одѣтый, безпрестанно вскакивая п выбѣ-
гая на палубу. Өаддеевъ утромъ явился съ бѣльемъ и звалъ
въ каютъ-компанію, къ чаю. «Не хочу!» былъ одинъ от-
вѣтъ. «Не надо ли, принесу сюда?» — «Не хочу!» твердилъ
я, потому-что наканунѣ попытка напиться чаю не увѣнча-
лась никакимъ успѣхомъ: я обжегъ пальцы и уронилъ чаш-
ку. «Что, еще не стихаетъ?» спросилъ я его. — «Куда-те
стихать, такъ и реветъ. Ужъ такое сердитое море здѣсь!»
прибавилъ онъ, глядя съ непростительнымъ равнодушіемъ
въ окно, какъ волны вставали и падали, разсыпаясь пѣною
и брызгами. Я отъ слухи старался вглядѣться въ это равно-
душіе, чтò оно такое: привычка ли матроса, испытаннаго
въ штормахъ, увѣренность ли въ сплахъ и средствахъ? —
Нѣтъ, онъ молодъ и закалиться въ служѣ не успѣлъ. Чув-
ство ли покорности судьбѣ: и того, кажется, нѣтъ. То чув-
ство выражается сознательною мыслью на лицѣ и вырабо-
таннымъ ею спокойствіемъ, а у него лицо все-такъ же
кругло, бѣло, безъ всякихъ отмѣтинъ и примѣтъ. Это про-
стое—равнодушіе, въ самомъ незатейливомъ смыслѣ. Съ
этимъ же равнодушіемъ онъ, то-есть Өаддеевъ — а этихъ
Өаддеевыхъ легіонъ — смотритъ п на новый прекрасный
берегъ, и на невиданное имъ дерево. человѣка — словомъ,
все отскакиваетъ отъ этого спокойствія, кромѣ одного, ни-
чѣмъ несокрушимаго стремленія къ своему долгу — къ ра-
ботѣ, къ смерти, если нужно. Вглядывался я в заключить, что
это равнодушіе — родня тому спокойствію, или той безпеч-
ности, съ которой другой Өаддеевъ гдѣ-набудь на берегу, по
веревки, съ топоромъ, взопрается на колокольню п чинить
шпицъ, или сидить, съ кистью, на дощечке п болтается въ
воздухѣ, наверху четырехъ-этажного дома, оборачиваясь,
въ размахахъ веревки, спиной, то къ улицѣ, то къ дому. По-

— 99 —

«смотрите ему въ лицо: есть ли сознаніе опасности? — Нѣтъ.
Онъ лишь старается при толчкѣ упереться ногой въ стѣну,
чтобъ не удариться колѣнкой. А внизу третій Өаддеевъ,
который держитъ веревку, не очень заботится о томъ, ка-
ково тому вверху: онъ зѣваетъ, съ своей стороны, по сто-
ронамъ.

Өаддеевъ и передъ обѣдомъ явился съ приглашеніемъ
обѣдать. но едва я сѣднѣлъ шагъ, какъ надо было падать,
или проворно сѣсть на свое мѣсто. «Не хочу!» сказалъ я
злобно. — «Третьяя склянка! зовутъ, ваше высокоблагородіе»,
сказалъ онъ, глядя по обыкновенію въ стѣну. Но на этотъ
разъ онъ чему-то улыбнулся. «Что ты смѣешься?» спро-
сплѣ я. Онъ захохоталъ. — «Что съ тобой?» — «Да смѣхъ
такой…» — «Ну, говори, что?» — Шведовъ треснулся гоło-
вой о палубу». — «Гдѣ? какъ?» — «Съ койкі сорвался: мы
трое подвѣсились къ одному крючку, крючокъ сорвался, мы
всѣ и упали: я ничего, и Паисовъ ничего, упали просто и
встали, а Шведовъ голову ушибъ — такой смѣхъ! Теперь
спдитъ да стонеть».

Уже не въ первый разъ замѣтилъ я эту черту въ моемъ
вѣстовомъ. Попадется ли кто, достанется ли кому — это
бросало его въ смѣхъ. Поди, разбирай, изъ какихъ элемен-
товъ сложился русскій человѣкъ! И это не отъ злости: онъ
совсѣмъ не былъ золъ, а такъ, черта, требующая тонкаго
анализа и особеннаго опредѣленія. Но ему на этотъ разъ
радость чужому горю не прошла даромъ. Не успѣлъ онъ
разсказать мнѣ о паденіи Шведова, какъ вдругъ разсыль-
ный явился въ дверяхъ. «Кто подвѣшвался съ Шведовымъ
на одинъ крючокъ?» спросилъ онъ. «Кто?» во вопросомъ отвѣ-
чалъ Өаддеевъ. — «Паисовъ, что ли?» — «Паисовъ?» — «Да
говори спорѣй, еще кто?» спросилъ опять разсылный.
«Еще?» продолжалъ Өаддеевъ спрашивать. «Поди къ вах-

*

— 100 —

тенному», сказалъ разсылный: «всѣхъ требуютъ!» Өаддеевъ сѣлался очень-серьёзенъ и пошелъ, а по возвращеніи былъ еще серьёзнѣе. Я догадался, въ чемъ дѣло. «Что жь ты не смѣешься?» спросилъ я: «кажется, не одному Шведову досталось?» Онъ молчалъ. «А Паисову досталось?» Онъ опять разразился хохотомъ. «Досталось, досталось и ему!» весело сказалъ онъ.

«Нѣтъ, этого мы еще не испыталі!» думалъ я, покачиваясь на диванѣ и глядя, какъ дверь кланялась окну. а зеркало шкапу. Өаддеевъ пошелъ-было вонъ, но мнѣ пришло въ голову пообѣдать тутъ же на мнѣстѣ. «Не принесешь ли ты мнѣ чего-нибудь поѣсть въ тарелкѣ?» спросилъ я: «по-проси жаркого, или холоднаго». —Отчего не принести, ваше высокоблагородіе, нзволь, принесу!» отвѣчалъ онъ. Черезъ полчаса онъ появился съ двумя тарелками въ рукахъ. На одной былъ хлѣобъ, солонка, ножъ, вилка и салфетка, а на другой кушанье. Онъ шелъ очень-пскусно, упираясь то одной, то другой ногой, и держа въ равновѣсіи рукъ, а мнѣстами вдругъ осторожно присѣдалъ, когда покатость пола становилась очень-крута. «Вотъ теобѣ!» сказалъ онъ (мы съ нимъ были на ты; онъ говорилъ вы уже въ готовыхъ фразахъ: «ваше высокоблагородіе», или «воля ваша» и т. п.) Онъ сѣлъ подіь меня на полу, держа тарелки. «Чего же ты мнѣ принесъ?» спросилъ я. — «Тутъ все есть, всякія кушанья», сказалъ онъ. — «Какъ все?» Гляжу: въ-самомъ-дѣлѣ все: вотъ курица съ рисомъ, вотъ горячій пастетъ, вотъ жареная барашина — вмѣстѣ въ одной тарелкѣ. и все прикрыто вафлей. «Помилуй, вѣдь этогоѣсть нельзя. Недоставало только, чтобъ ты мнѣ супу напилъ сюда!» — «Нельзя было», отвѣчалъ онъ простодушно: того гляди, прольешь». Я сталъ разбирать куски порозень, кладя кое-что въ ротъ, и такъ мало-по-малу дошелъ — до вафли. «Зачѣмь

— 101 —

ты не положилъ и супу!» сказалъ я, отдавая тарелки на-
задь.

«Боже мой! кто это выдумалъ путешествія?» невольно,
съ горестью, воскликнулъ я: «ѣдешь четвертый мѣсяцъ,
только и видишь сѣрое небо и качку!» Кто-то засмѣялся.
«Ахъ! это вы!» сказалъ я, увидя, что въ каютѣ стоитъ,
держась рукой за потолокъ, самый высокій изъ моихъ то-
варищей, К. И. Л. «Да право!» продолжалъ я: «гдѣ же это
спнес море, голубое небо, да теплота. птицы какія-то, да
рыбы, которыхъ, говорятъ, видно на самомъ днѣ?» На
ропотъ мой какъ тутъ явился и дѣдъ.

«Вотъ вѣдь это кто все разсказываетъ о голубомъ небѣ,
да о теплѣ! сказалъ Л. — «Гдѣ же тепло? Подавайте голу-
бое небо и тепло!..» приставалъ я. Но дѣдъ маленькими
своими шажками проворно пошелъ къ картѣ и началъ мѣ-
рять по ней циркулемъ градусы, да чертить карандашемъ.
«Сышите ли?» сказалъ я ему.

— 42 и 18! говорилъ онъ вполголоса. Я повторилъ ему мою жалобу.

— Дайте пройти Бискайскую бухту — вотъ и будетъ вамъ тепло! Да погодите еще, и тепло наскучить: будете вздыхать о холодѣ. Что вы все сидите? Пойдемте.

— Не могу; я не стою на ногахъ.

— Пойдемте, я васъ отбуксирую! сказалъ онъ и повелъ меня на шканцы. Опираясь на него, я вышелъ «на улицу» въ тотъ самый моментъ, когда палуба вдругъ какъ-будто вырвалась изъ-подъ ногъ и скрылась, а передъ глазами очу-тилась цѣлая изумрудная гора, усыпанная голубыми вол-нами, съ облѣими, будто жемчужными, верхушками, блес-нула и тотчасъ же скрылась за бортъ. Меня стало прижи-мать къ пушкѣ, оттуда потянуло къ люку. Я обѣими руками уцѣпился за лееръ.

— 102 —

— Ведите назад! сказалъ я дѣлу.

— Что вы? посмотрите: отлично!

У него все отлично. Несетъ ли попутнымъ вѣтромъ
по десяти узлѣпъ въ часъ — «славно, отлично!» говорить
онъ. Дуетъ ли вѣтеръ прямо въ лобъ и пятитъ назадъ —
«чудесно! восхищается онъ: по полтора узла идемъ!» На
него не действуетъ никакая погода. Онъ и въ жаръ, и въ
холодъ всегда застегнутъ, всегда бодръ; только въ жаръ
подбородокъ у него свѣтится, какъ-будто вымазанный мас-
ломъ; въ качку и не въ качку стоитъ на ногахъ твердо,
заложивъ коротенькія рукъ на спину, или немного-понпже,
а на ходу шагаетъ маленькими шажками. Его не возму-
щаетъ ни бура, ни штиль — ему все-равно. Близко къ бе-
регъ, далеко ли — ему тоже дѣла нѣтъ. Онъ — былъ почти
вездѣ, а гдѣ не былъ, такъ не печалится, если не удастся
побывать. Я не слыхалъ, чтобъ онъ на что-нибудь или на
кого-нибудь жаловался. «Отлично!» твердитъ только. А если
кто-нибудь при немъ скажетъ ли, сдѣлаетъ не отлично,
такъ онъ посмотритъ только испытующимъ взглядомъ на
всѣхъ кругомъ и улыбнется по-своему. Онъ напоминаетъ
собою тѣхъ созданныхъ Куперомъ лицъ, которые родились
и воспитались на морѣ, или въ глухихъ лѣсахъ Америки,
и на которыхъ природа, окружавшая ихъ, положила непз-
гадимую печать. И онъ тоже съ тринадцати лѣтъ ходить
въ море и двухъ лѣтъ сраду никогда не жилъ на берегу.
За своеобразіе ли, за доброту ли — а его всѣ любят.
Здравствуйте, дѣдъ! Куда вы это торопитесь?» говорила
молодость. «Не мѣшайте: иду опредѣлиться», отвѣчаł
онъ, и шелъ, не оглядывался, ловить солнце. «Да гдѣ мы
теперь?» спрашивали опять. «Въ Божьемъ мірѣ!» — «Зна-
емъ; да гдѣ?» — «38º сѣв. шпроты и 12º западной до-
готы». — «На параллели чего?» — «А поглядите на кар-

— 103 —

ту». — «Скажите...» — «Пустите, пустите!» говорил онъ,
расталкивая молодёжь, какъ толпу ребятишекъ.

— Холодно, дѣдъ! ведите меня назадъ, говорилъ я.

— Что за холодно — отлично! отвѣчалъ онъ.

Не дождавшись его, я пошелъ одинъ опять на свое
мѣсто, но дорого заплатилъ за смѣюсть. Я вошелъ въ ка-
юту и не успѣлъ добѣжать до большой полукруглой софы,
какъ вдругъ сильно поддало. Чувствуя, что мнѣ не устоять
и не усидѣть на полу, я быстро опустился на маленькій
диванѣ и думалъ, что спасусь этимъ; но не тутъ-то было:
надо было прирости къ стѣнѣ, чтобы не упасть. Диванѣ
былъ пригожденъ и не упалъ, а я, какъ ни крѣпился, но
долженъ былъ, къ крайнему прискорбію, разстаться съ ди-
ваномъ. Меня сорвало съ него и ударило грудью о кресло
такъ сильно, что кресло, хотя и осталось на мѣстѣ, потому-
что было привязано къ полу, но у него подломилась ножка,
а меня перебросило черезъ него и повлекло дальше по полу.
По дорогѣ я уш unpъ еще колѣнку, да задѣлъ за что-то щелкой.
Примчавшись къ своему мѣсту, я нѣ сколько минутъ сидѣлъ
отъ болѣи неподвижно на полу. Къ-счастью, ушибъ не оста-
вилъ никакихъ послѣдствій. Съ недѣ лю больно было дотро-
гиваться до груди, а потомъ прошло.

Въ это время К. П. Л. вошелъ въ каюту. Я сталъ раз-
сказывать о своемъ горѣ.

— А вы скорѣй садитесь на полъ, сказалъ онъ, — когда
васъ сильно начнетъ тащить въ сторону, и ничего, не
стащить!

Вдругъ въ это время стало кренить на мою сторону.

— Вотъ, вотъ такъ! училъ онъ, опускался на полъ. —
Ай, ай! закричалъ онъ потомъ, ища руками кругомъ, за что
бы ухватиться. Его потащило съ горы, и онъ стремительно
домчался вплоть до меня... на всегда готовомъ экипажѣ. Я

— 104 —

только-что успѣлъ подставить ноги, чтобъ онъ своимъ ростомъ и дородствомъ не сокрушилъ меня.

Такъ дни шли за днями, или не «дни», а «сутки». На берегу замѣчаются только одни дни, а въ морѣ, въ качкѣ, с nastь, не когда хочешь, а когда можешь. Тамъ рядомъ съ обыкновеннымъ, природнымъ днемъ, является какой-то другой, искусственный, называемый на берегу ночью, а тутъ полный заботъ, работъ, возни. Томительныя сутки шли за сутками. Человѣкъ мечется въ тоскѣ, ищетъ покойнаго угла, хочетъ забыться, забыть море, качку, почитать, поговорить — не удается. Всякий суставъ въ немъ, всякий нервъ бодрствуетъ, раздраженный и утомленный продолжительнымъ напряженіемъ. Прошлое спокойствіе, минуты счастья, отличное плаваніе, родина, друзья — все забыто; а если и припоминается, такъ съ завистью. «Да не-уже-ли есть берегъ?» думаешь тутъ: «уже-ли я былъ когда-нибудь на землѣ, ходилъ твердой ногой, спалъ въ постели, мылся прѣсной водой, йлъ четыре-пять блюдъ, и все въ разныхъ тарелкахъ, читалъ, писалъ на столѣ, который не пляшетъ? Уже-ли есть сады, теплый воздухъ, цвѣты...» II цвѣты припомнишь, на которые на берегу и не глядѣлъ. Такъ вотъ она, странническая жизнь, исполненная приключеній, тревогъ, бурь, волненій, о которыхъ вздыхалъ я на берегу! Ну, заварилъ кашу, наслаждайся теперь! Неблагодарная память не сохраняетъ добра. Тутъ является жалкое, отравляющее жизнь наморѣ чувство—раскаянія: зачѣмъ поѣхать!

Въ этомъ расположеніи я выбрался изъ каюты, въ которой просидѣлъ полторы сутокъ, неблагосклонно взглянулъ на океанъ и пробиралсь въ общую каюту, мысленно повѣрялъ эпитеты, данные ему Байрономъ, Пушкинымъ, Бенедиктовымъ и другимъ — «утрюмый, мрачный, могучій,» и Өаддеевымъ — «сердитый.» «Соленый, скучный, безоб-

— 105 —

разный и однообразный! прибавил я к этому списку, сходя по трану внизъ: заладилъ одно — и конца нѣтъ!»

Внизу вездѣ вода, сырость; спали кое-какъ, гдѣ попало. Я тутъ же прилегъ и разъ десять вскакивалъ ночью, пробуждаясь отъ скрипа, отъ какого-нибудь внезапнаго крика, отъ топота людей, отъ свистковъ; въ просонкахъ видѣлъ, какъ дѣдъ приходилъ и уходилъ съ веселымъ видомъ.

— Качаетъ, дѣдъ! жаловался я.

— Еще бы не качать: крутой бейдевиндъ! сказалъ онъ.
—Отлично.

— Что же отличнаго?..

— Какъ чтò: 10¼ узловъ ходу, прошли Бискайскую бухту, утромъ будемъ на параллели Финистерре.

— Подите вы, отлично!

Вдругъ показался въ дверяхъ своей каюты О. А. Г., котораго мы звали переводчикомъ. Блѣдный, съ подушкой въ рукахъ, онъ вошелъ въ общую каюту и легъ на круглую софу. Его мутило. Онъ не зналъ сна, апетита. Полежавъ тамъ минутъ пять, онъ перешелъ на кушетку, потомъ садился на стулъ, но вскакивалъ опять и нигдѣ не находилъ покоя. Кертва морской болѣзни съ перваго выхода въ море, онъ возбуждалъ общее, но безполезное участіе. Его отвели въ батарейную палубу и подвѣсили тамъ койку недалеко отъ люка, чрезъ который проходилъ свѣжій воздухъ. Мне стало совѣстно за свою досаду и я пересталъ жаловаться.

Слѣдующіе дни тянулись такъ же однообразно, волнисто, бурно, холодно. Небо и море сѣрыя. А вѣдь это ужъ испанское небо! Мы были въ 30-хъ градусахъ широты. Мы такъ были заняты, что и не замѣтили, какъ миновали Францію, а теперь огибали Испанію и Португалію. Я, отъ негерего-дѣлать, любилъ уноситься мысленно на берега, мимо которыхъ мы шли и которыхъ не видали. Парижъ возбуж-

— 106 —

далъ общій интересъ. Мы оставили его въ самый занимательный моментъ: Лудовикъ-Наполеонъ только-что вошелъ на престолъ. Англия одна еще признала его — больше ничего мы не знали. Улеглись ли партіи? съумѣлъ ли онъ поддержать порядокъ, который возстановилъ? тихо ли тамъ? — вотъ вопросы, которые шевелились въ головѣ, при воспоминаніи о Франціи. «Въ Парилѣ бы!» говорилъ я со вздохомъ: «пожить бы тамъ, въ этомъ омутѣ новостей, искусствѣ, модѣ, политики, ума и глупостей, безобразія и красоты, глубокомыслія и пошлостей — пожить бы эпикурейцомъ, насмѣшливымъ наблюдателемъ всѣхъ этихъ проказъ! «А вотъ Испанія, съ своей цвѣтущей Андалузіей», уныло думалъ я, глядя въ ту сторону, гдѣ дѣдъ указалъ быть испанскому берегу. «Севилья, caballeros, съ гитарами и шпагами, женщины, балконы, лимоны и померанцы. Dahin бы, въ Гренаду куда-нибудь, гдѣ такъ умно и пизящно путешествоваль эпикуреецъ Б., умѣвшій выяснуть до капли всю сладость испанскаго неба и воздуха, женщинъ и апельсиновъ — пожить бы тамъ, положать подъ олеандрами, тополями, сочетать русскую лѣнь съ испанскою и посмотрѣть, чтò пзъ этого выйдетъ.

Но фрегатъ мчится — едва только дѣдъ успѣваетъ доносить начальству: 40, 38, 35 градусовъ, паралель—Сан-Винцента, Кадикса... Прощай Испанія, прощай Европа! Прощайте друзья мон! увижу ли я васъ? Дойдутъ ли когда-нибудь до васъ эти строки, которые пишу, точно подъ шумъ столѣтней дубровы, хотя подъ южнымъ, но еще сѣрымъ небомъ, пишу въ тепломъ байковомъ пальто? Далеко, кажется, уѣхалъ я, но чую еще сѣверъ смущенной душой; до меня еще допосится дыханіе его зимы, вижу его колорить на водѣ и небѣ. Я какъ будто близко. Я не вижу ни голубаго неба, ни синяго моря. Шумъ, холодъ и соленыя орзги — вотъ пока моя сфера!

— 107 —

18-го января, въ осьмой день по выходѣ изъ Англіи, часовъ въ 9-ть утра, кто-то постучался ко мнѣ въ дверь. «Кто тамъ?» спросилъ я. — «Я», послышался отвѣтъ. «А! это вы, милый мой сосѣдъ?» — «Что вы дѣлаете?» спросилъ онъ. «Чтò?» отвѣчалъ я вопросомъ, какъ Θαδδεевъ. «Вѣрно лежите?» — «Почти...» сказалъ я, барахтаясь отъ качки въ постели, одолѣваемый подушками. «Стыдитесь!» — «Я и то стыкусь, да что жь мнѣ дѣлать?» говорилъ я, уни- мая подушки и руками и ногами. «Мадера видна». — «Что вы?» — «Θαδδεевъ, Θαδδεевъ!» закричалъ я. Онъ вошелъ. «Что жь ты нейдешь будить меня? Мадера видна?» спросилъ я, думая, не подшушилъ ли надо мной сосѣдь. «Ма- дера?» спросилъ Θαδδεевъ, глядя на меня такъ тонко, какъ дай-Богъ хоть какому дипломату. «Ну, да?» сказалъ я съ нетерпѣніемъ. Онъ сталъ смотрѣть на стѣну съ обычнымъ равнодушіемъ. «Берегъ видѣнъ», отвѣчалъ онъ, помолчавъ: «ужь съ седьмаго часа». — «Что жь ты не пришелъ мнѣ сказать?» упрекнулъ я его. «Воды горячей не было—брить- ся», отвѣчалъ онъ: «да и сапоги не чищены». — «Ну, давай, давай одѣваться! Что тамъ на верху?» — «Господи! какъ тепло, хорошо ходить-то по палубѣ: мы всѣ сапоги сняли», отвѣчалъ онъ съ своимъ равнодушіемъ, не спрашивая, ни себя, ни меня и ни кого другаго, объ этомъ внезапномъ теплѣ въ январѣ, не дѣлал никакихъ солѣженій, не задавая себѣ задачъ... «Господи!» отвѣчалъ я: «какъ тебя должно быть занимательно и путешествовать, и жить на свѣтѣ, младенецъ съ исполнскими кулаками! Живо, живо, одѣ- ваться!» прибавилъ я. — «Успѣешь, ваше высокоблагоро- діе», отвѣчалъ онъ: «вотъ — нà, прежде умойся!» Я боялся улыбнуться: мнѣ жаль было портить это костромское про- стодушіе европейской цивилизаціей, тѣмъ болѣе, что мы уже и вышли изъ Европы и подходили... къ Костромѣ, въ своемъ родѣ.

— 108 —

Я вышелъ на палубу. Что за картина! Вмѣсто уродли-
выхъ бутровъ съ пѣной и брызгами — крупная, но ровная
зывъ. Вѣтеръ не рѣжетъ лица, а играетъ около шеи, какъ
шелковая ткань, и пріятно щекочетъ нервы; солнце сильно
грѣетъ. Передъ глазами, въ трехъ миляхъ, лежитъ масса
бурыхъ холмовъ, одинъ выше другаго; разнообразныя глы-
бы земли и скалъ, брошенныхъ въ кучу, лѣзутъ другъ че-
резъ друга все выше-и-выше. Одна скала какъ-будто отор-
валась и упала въ море отдѣльно: подъ ней сводъ насквозь.
Все казалось голо, только покрыто густымъ мхомъ. Но далъ
обманывала меня: это не мохъ, а цѣлые лѣса; нигдѣ не ви-
дать жилья. Холмы, какъ пустая декорація, поднимались
изъ воды и, кажется, грозили рухнуть, лишь только подой-
дешь ближе. Налѣво видѣнъ былъ, но довольно-далеко,
Порто-Санто, а еще дальше — Дезертосъ, маленькіе ос-
тровки, или, лучше сказать, скали. Дѣдъ пальцомъ показ-
зывалъ рулевымъ, какъ держать въ проливъ между ними.
Мы еще были съ боку Мадеры. Лапцомъ она смотрѣла къ
югу. Стали огнбать уголъ....

18 Января. Какъ прекрасна жизнь, между-прочимъ, и потому, что человекъ можетъ путешествовать! Cogito ergo sum — путешествую, слѣдовательно наслаждаюсь, перевелъ я на этотъ разъ знаменитое изреченіе, поднимаясь въ носилкахъ по горѣ и упиваясь необыкновеннымъ воздухомъ, не зная на что смотрѣть: на виноградники ли, на вилы, или на синее небо, или на океанъ. Мне казалось, что я съ этого утра только и начать путешествовать, что судьба нарочно послала намъ грозныя, тяжелыя и скучныя испытанія, крѣпкій, семь дней безъ устали свирѣствовавшій холодный вѣтеръ и сѣрое небо, чтобъ живѣе тронуть мягкостью воздуха, теплымъ блескомъ солнца, нѣжнымъ коло-

— 109 —

ритомъ красокъ, и всей этой гармоніей волшебнаго острова,
которая связуетъ здѣсь небо съ моремъ, море съ землей — и
все вмѣстѣ съ душой человѣка.

Когда мы обогнули восточный берегъ острова и повер-
нули къ южному, насъ ослѣпила великолѣпная громадная
картина, которая какъ-будто поднималась изъ моря, засло-
нила собой и небо и океанъ, одна изъ тѣхъ картинъ, кото-
рыя видишь въ панорамѣ, на полотнѣ, и не вѣришь, при-
писывая обольщенію кисти. Группа горъ тѣсно жалась къ
одной главной горѣ — это первая большая гора, которую
увидѣли многіе изъ насъ, и то она помѣщена въ аристо-
кратію горъ, не за высоту, составляющую всего около 6000
футовъ надъ уровнемъ моря, а за свое вино. Но намъ. осо-
бенно послѣ низменныхъ и сырыхъ береговъ Англіи, гора
показалась исполнномъ. И какъ она была хорошо убрана!
На вершинѣ бѣлѣлся снѣгъ, а бока покрыты темною, мѣ-
стами бурою растительностью; кое-гдѣ ярко зеленѣе сады.
Въ разныхъ мѣстахъ по горамъ носились облака. Тамъ бѣ-
лое облако стояло неподвижно, какъ-будто прильнуло къ
землѣ, а тамъ раскинулось по горѣ другое, тонкое и прозрач-
ное, какъ кисея, и сѣяло дождь; гора опоясывалась радугамъ.
Въ одномъ мѣстѣ кроется цѣлый лѣсъ въ темнотѣ, а тутъ
вдругъ обольется ярко лучамъ солнца, какъ золотомѣ. кру-
тая окраина съ садами. Не знаешь, на что смотрѣть, чѣмъ
любоваться; бросаешь жадный взглядъ всюду и не поспѣ-
ваешь слѣдить за этой игрой свѣта, какъ въ діорамѣ.

По скату горы шли виноградники, изъ-за зелени кото-
рыхъ выглядывали виллы. На полгорѣ, на уступѣ, видна
церковь, господствующая надъ садами и надъ городомъ.
Городъ Фунчалъ... Уже ли это городъ: эти бѣлѣющие внизу
у самой подошвы, на берегу, домы, какъ-будто крошки са-
хара, или отвалившейся откуда-то штукатурки? Чѣмъ бѣш-

— 110 —

же подвигались мы къ берегу, тѣмь становилось теплѣе.
Чувствуешь чье-то близкое, горячее дыханіе на лицѣ. Горы
справа, слѣва, утесами спускались къ берегу. На одномъ
изъ нихъ, слѣва отъ города, поставлена батарея. Внизу,
подъ бокомъ другаго утеса, пробирался къ рейду купече-
скій корабль. Мы навели зрительныя трубы на него. Ко-
рабль былъ буквально покрытъ, почти задавленъ пассажи-
рами, все эмигрантами, ўдущими изъ Европы въ Америку,
или Австралію. Ну, дай Богъ имъ счастливо добраться!
Намъ показалось, что ихъ тамъ болѣе трехсотъ человѣкъ.
Какъ они помѣщаются?... Всѣ они вышли смотрѣть берегъ.

Гавани на Мадерѣ нѣтъ и рейдъ ея не удобенъ для судовъ, потому-что нѣтъ глубины, и, пп. она. пожалуй есть, и слишкомъ большая, оттого и не годится для якорной стоянки: недалеко отъ берега—60 п 50 саженъ; наконецъ почти у самой пристани, такъ-что съ судовъ разговаршивать можно — все еще пятнадцать саженъ. Военные суда мало становятся здѣсь на якорь, а купеческія хотя п останавливаются, но чуть подуетъ вѣтеръ съ юга, они уходятъ на сѣверную сторону, а отъ сѣверныхъ вѣтровъ прячутся здѣсь. Мы остановились здѣсь только за тѣмъ, чтобы взять живыхъ бирковъ и зелени, поэтому и рѣшено было на якорь не становиться, а держаться на парусахъ въ теченіе дня; с.ѣдовательно, остановка предполагалась кратковременная, и мы посилили воспользоваться сю. Судно наше не въ первый разъ видѣло эти берега. Нѣсколько лѣтъ назадъ, оно было здѣсь и взимало въ Лиссабонѣ.

Насъ опружили любви всякихъ величинъ и формъ.
Пріѣхалъ капитанъ падѣ портомъ поздравить съ благопо-
лучнымъ прибытіемъ и освѣдомиться о здоровѣ плавате-
лей. Кажется, чего учтивѣе? А скажите-ка, что вы нездо-
ровы, что у васъ, напримѣръ, человѣкъ двадцать-тридцать

— 111 —

больныхъ лихорадкой, такъ васъ очень-учтиво попросять не съѣзжать на берегъ и какъ-можно-скорѣе удалиться. Привезли апельсиновъ, еще чего-то; приѣхала прачка, трак-тирщица; всѣ совали намъ въ руки свои адресы, и я опу-стилъ въ карманъ своего пальто еще двѣ карточки, гѣ дю-жинамъ прочихъ, приобрѣtenныхъ въ Англіи. Ихъ такъ много накопилось въ карманахъ всѣхъ платьевъ, что лѣнѣ было заняться побросать ихъ за бортъ. «Въ другое время, nur nicht heute», думалъ я согласно съ извѣстнымъ нѣ-мецкимъ двустпіемъ. Послѣ всего этого отдѣлилась отъ берега шлюбка подъ русскимъ флагомъ. Въ ней сидѣлъ русскій чиновникъ, въ вицмундирѣ министерства иностран-ныхъ дѣлъ, съ русскимъ орденомъ въ петлицѣ. Это—кон-сульт. Онъ узналъ сейчасъ корабль, спросилъ, нѣтъ ли между плавателями старыхъ знакомыхъ и пригласилъ насъ нѣсколько человекъ къ себѣ на обѣдѣ. Былъ часъ одинад-цатый утра, когда мы сѣли въ консульскую шлюбку. Греб-цы, всѣ португальцы, одѣтые очень-картинно, въ бѣлыхъ спенсерахъ, съ отложными воротниками, въ маленькихъ, едва покрывающихъ темя, красныхъ, или синихъ шапоч-кахъ, но безъ обуві. Шея и грудь открыты; всѣ почти съ бородами, но безъ усовъ, и большею частью рослый, кра-сивый народъ.

Я, бывало, съ большой недовѣрчивостью читалъ въ пусте-шествіяхъ о какихъ-то необыкновенныхъ запахахъ, кот-орые доносятся, съ берега за версту, до носовъ морепла-вателей. Я думалъ, что эти запахи присутствовали въ но-совыхъ платкахъ путешественниковъ, франтовъ эпохи Лу-довиковъ XIV и XV-го, когда прыскались духами до обмо-рока. Но вотъ, въ самомъ-дѣлѣ, мы еще далеко были отъ берега, а на насъ повѣяло теплымъ, пахучимъ воздухомъ, смѣсью ананасовъ, гвоздики, какъ мнѣ казалось, и еще

— 112 —

чего-то. Кто-то изъ насъ, опытный въ дѣлѣ запаховъ, рѣшилъ, что пахнетъ эліотропомъ. Вмѣстѣ съ запахомъ доносились звуки церковнаго колокола, потомъ музыки. А декорація горѣ все поминутно мѣнялась: тамъ, гдѣ было сейчасъ свѣжо, ясно, золотисто, теперь задернуто точно флеромъ, а на прежнемъ мѣстѣ, на высотѣ, вдругъ озарились бурые холмы опаленной солнцемъ пустыни; тамъ радута.

Вглядываясь въ новый, поразительный красотой берегъ, мы незамѣтно очутились у пристани, или, виноватъ. ея нѣтъ — ну тамъ, гдѣ она должна быть. Шлюпки не пристаютъ здѣсь, а высакиваютъ съ бурунами на берегъ, въ кучу мелкаго щебня. Гребцы, засучивъ панталоны, идутъ въ воду и тащатъ шлюбку до сухаго мѣста, а потомъ вынимаютъ и пассажировъ. Мы почти бѣгомъ бросились на берегъ по площади, къ ряду домовъ и къ бульвару, который упирается въ море.

Какъ пріятно расправить ноги послѣ многодневнаго плаванія! Походка еще невѣрна, надо нѣсколько минутъ привыкать ходить, отвыкнешь и устаешь сразу.

На бульварѣ, подъ яворами п. олеандрамп, стояли невolvinko три человѣческія фигуры, гладко обритыя, съ синими глазами, съ красивыми бакенбардами. Въ черномъ платьѣ, бѣлыхъ жилетахъ, въ групныхъ шляхахъ, съ зонтиками, и съ пронзительнымъ любоносствомъ смотрѣли, то на наше судно, то на насъ. Нужно ли называть пхъ? И тутъ они? Мало еще мы видѣли пхъ! Лучшіе домы въ городѣ и лучшіе виноградники за городомъ принадлежатъ античнымъ. Пусть бы такъ; да зачѣмъ сами-то они здѣсь? Какъ непріятно видѣть въ маткомъ воздухѣ, подъ нѣжнымъ небомъ, среди волшебныхъ красокъ, эти жосткія явленія! Но мы развлечены были разнообразіемъ другихъ предметовъ. Музыка, едва слышная на рейдѣ, раздавалась громко изъ

— 113 —

одного длиннаго зданія — казармъ, какъ сказалъ консулъ: музыканты учились. Мы пошли по улицамъ, расположеннымъ амфитеатромъ, потому-что гора начинается прямо отъ берега. Однако идти по мостовой не совсѣмъ гладко: она вся состоитъ изъ небольшихъ, довольно-острыхъ каменьевъ: и сквозь подошву чувствительно. Въ домахъ жалюзи наглухо опущены отъ жара; домы очень просты, въ два этажа, и въ одинъ; многіе окружены каменнымъ заборомъ. Вездѣ видны сады, зелень, плющи; даже мостовая поросла мелкой травой.

Но отчего на улицахъ мало дѣятельности? Толпа народа гуляетъ праздно; всѣ нарядно одѣты. На югѣ вообще работать не охотники; но ужъ такъ лѣниться, что нигдѣ ни признака труда—это изъ рукъ вонъ. «Сегодня воскресенье, оттого и магазины заперты», сказалъ консулъ, который шелъ тутъ же съ нами. Не помню, кто-то изъ путешественниковъ говоритъ, что городъ нечистъ—неправда, онъ очень опрятенъ, а бѣлизна стѣнъ и кровель придаютъ ему даже болѣе, нежели опрятный видъ. Грязи здѣсь, подъ этимъ солнцемъ, быть не можетъ. По словамъ консула, здѣсь никогда болѣе трехъ дней дурной погоды не бываетъ, и то немного вспрыснетъ дождь, прогремитъ громъ—и снова солнце запграетъ надъ островомъ. Да оно и не прячется никогда совершенно, и мы видѣли, что оно въ одномъ мѣстѣ свѣтитъ, въ другомъ на полчаса скроется. Оссіановской, сырой и туманной погоды, здѣсь не бываетъ.

Пока мы шли къ консулу, насъ окружаила толпа португальцовъ, очень пестрая и живописная костюмами, съ смутлыми лицами, черными глазами, въ шапочкахъ, колпакахъ, или просто съ непокрытой головой, красавцовъ и уродовъ, но больше красавцовъ. Между уродами немало видно обезображенныхъ оспой. Есть и негры, но немного. Всѣ они,

ФР. ПАЛ., Т. І.

8

— 114 —

на разныхъ языкахъ, больше по-французски и по-англійски, очень-плохо на томъ и другомъ, навязывались въ проводники. «Вотъ госпиталь, вотъ казармы», говорилъ одинъ; «это церковь такая-то», перебивалъ другой; «а это домъ русскаго консула», добавилъ третій. Мы туда и повернули, и обманутые проводники вдругъ замолчали.

Небольшой каменный домъ консула спрятался за каменную же стѣну, между чистымъ дворомъ и садомъ. Консулъ, родомъ португалецъ, женатъ на второй женѣ, португалкѣ, очень молодой, черноглазой, блѣдной, тоненькой женщинѣ. Онъ представилъ насъ ей, но къ сожалѣнію, она не говорила ни на какомъ другомъ языкѣ, кромѣ португальскаго, и потому мы только поглядѣли на нее, а она на насъ. Консулъ говорилъ по-англійски и немного по-французски. Ему лѣтъ за 50. Отъ первой жены у него есть взрослый сынъ, котораго онъ общалъ показать намъ за общдомъ. Насъ ввели почти въ темную гостинную; было прохладно, но подняли жалюзи, и въ комнату хлынулъ свѣтъ и жаръ. Изъ оконъ прекрасный видъ внизъ, на расположенные амфитеатромъ по берегу домы и на рейдъ. Но мы только-что ступли на подошву горы: домъ консула недалеко отъ берега — прекрасные виды еще были вверху.

Поговоривъ немного съ хозяиномъ и помолчавъ съ хозяйкой, мы объявили, что хотимъ гулять. Сейчасъ явилась опять толпа проводниковъ, и другая съ верховыми лошадьми. На одной площадкѣ, подъ большимъ деревомъ, мы видѣли много этихъ лошадей. Трое или четверо нашихъ сѣли на лошадей и скрылись съ проводниками. Консулъ предложилъ, не хочу ли я, мнѣ приведутъ также лошадь, или не предпочту ли я паланкинѣ. «Въ паланкинѣ было бы войкойнѣе», сказалъ я. Консулъ не успѣлъ перевести оставшейся съ нами у воротъ толпъ моего отвѣта, кагъ и эта

— 115 —

толпа бросилась отъ насъ и исчезла. Консулъ извинился, что не можетъ провожать насъ въ горы: «тамъ воздухъ холоденъ», сказалъ онъ: «теперь зима, и я боюсь за себя. Вамъ совѣтую надѣть пальто», прибавилъ онъ, но я осталُь пальто у него въ домѣ. Зима! хороша зима: по улицѣ жарко идти, солнце пропекаетъ спину чуть не насквозь. «Не опоздайте же къ обѣду: въ 4 часа!» кричалъ мнѣ консулъ, когда я, въ ожиданіи паланкина, пошелъ по улицѣ пѣшкомъ. За мной увязались идти двое мальчишекъ; одинъ болталъ по-французски, то-есть исповеркаетъ два слова французскихъ, да прибавитъ три португальскихъ; другой тоже дѣлалъ съ англійскимъ языкомъ. Однакожь мы какъ-то понимали другъ друга.

Я не торопился на гору: мнѣ еще ново было все въ городѣ, гдѣ на всемъ лежить яркій, южный колоритъ. И тутъ солнце свѣтитъ не по-нашему, какъ-то румянѣе; тѣни отъ того всѣ рѣзче, или ужъ мнѣ такъ показалось послѣ продолжительной дурной погоды. Изъ-за заборовъ выглядываетъ не наша зелень. Вездѣ по стѣнамъ и около оконъ фестономъ лѣпится безконечный плющъ, да цѣлая ширма широколиственнаго винограда. Мѣстами видны, поверхъ заборовъ, высокія стройныя деревья, съ мелкою зеленью, это—мирты и кипарисы. Народъ, непохожій на нашъ, сѣверный: все смуглыя лица, да рѣзкія, подвижныя черты. А вотъ вдругъ вижу, однакожь, что-то очень сѣверное, будто сани. Что за странность: экипажи на полозьяхъ, изъ свѣтлаго, кажется, ясневаго или пальмоваго дерева; на нихъ мѣста, какъ въ кабріолетѣ. Запряжены эти сани парой быковъ, которые, разумѣется шагомъ, тащатъ странный экипажъ по каменьямъ. Въ экипажѣ сидить семейство: мужъ съ женой и дѣти. «Стало быть, колясокъ и каретъ здѣсь нѣтъ» заключилъ я: «мало мѣста, и зѣдить имъ на гору

*

— 116 —

круто, а по городу негдѣ». Ъздятъ верхомъ и въ носилкахъ. Мимо меня проскакала, на небольшой красивой лошадкѣ, плотная барыня, вся въ бѣлой кисеѣ, въ бѣлой шляпѣ; подлѣ, держась за уздечку, бѣжалъ проводникъ. И наши поѣхали съ проводниками, которые тоже бѣжали рядомъ съ лошадью, да еще въ гору — что же у нихъ за лёгкія? Другую барыню быстро пронесли мимо меня въ паланкинѣ. Такъ вотъ онъ, паланкинѣ! Это маленькая повозочка, или колясочка, въ родѣ дѣтскихъ, обитая какой-нибудь матеріей, обыкновенно ситцемъ, или клеенкой. Къ крышкѣ ея придѣлана посрединѣ толстая жердь, которую проводники кладутъ себѣ на плечи. Я все шелъ пѣшкомъ, и двое мальчишекъ со мной. Въ домахъ иногда открывались жалюзи; изъ-за нихъ сверкалъ чей-то глазъ, и потомъ рѣшетка снова захлопывалась. Это какой-нибудь сонный португалецъ, или португалка, услышавъ звонкіе шаги по тихой улицѣ, на-минуту выглядывали, какъ въ провинціи, удовлетворить любопытству, и снова погружались въ дремоту съесты. Дальше опять я видѣлъ важно шагающаго англичанина, въ обѣломъ галстухѣ, и если не съ зонтикомъ, такъ съ тростью. Тамъ, должно быть у шинка, толчется кучка народу. Но все тихо: по климату — это столица міра; по тиши, малопюдству и образу жизни — степная деревня.

Слышу топотъ за собой. За мной мчится паланкинѣ; проводники догнали меня и поставили носилки на землю. Напрасно я упрашивалъ ихъ дать мнѣ походить: они схватили меня съ крикомъ за обѣ руки и буквально упрашали въ колыбель. Мнѣ было какъ-то неловко, совѣстно хать на людяхъ, и я опять-было выскочилъ. Они опять стали бороться со мной и таки-посадили, или, лучше сказать, положили, потому-что сидѣть было неловко. «А что жь, ничего!» думалъ я: «мнѣ хорошо, какъ на диванѣ; каково имъ? Пусть

— 117 —

себѣ несутъ, коли есть охота!» Я ожидалъ, что они не под-
нимутъ меня, но они, какъ ребенка, вскипули меня съ па-
ланкиномъ вверхъ и помчали по улицамъ. А всего двое: но
за-то, чтò за рослый, красивый народъ! какъ они стройны,
мужественны на взглядъ! Изъ-за отстегнутаго воротника
рубашки глядѣла смутлая и крѣпкая грудь. Оба, разумѣется,
черноглазые, черноволосые, съ длинными бородами. Скоро
мы стали подниматься въ гору; я думалъ, тутъ устанутъ
они, но они шли скорымъ шагомъ. Однако, лежать мнѣ
надоѣло: я привсталъ, чтобъ сѣсть и смотрѣть по сторо-
намъ. Преширокая ладонь подкралась сзади и тихонько
опрокинула меня опять на спину. «Это чтò?» Я опять при-
всталъ, колыбель замоталась и пошла медленнѣе. Опять та
же ладонь хочетъ опрокидывать меня. «Я сидѣть хочу, god-
dam!» закричалъ я. Они объяснили, что имъ такъ неловко
нести, тяжело... «А, тяжело? мнѣ что за дѣло: взялись, такъ
несите». Но чуть я задумывался, ладонь осторожно пыта-
лась, какъ-будто незамѣтно отъ меня самого, опрокинуть
меня. Мнѣ надоѣло это, и я пошелъ пѣшкомъ. «Зима —
хороша зима!» думалъ я, скидая жакетку. А консульт совѣ-
товалъ еще надѣть пальто, говорилъ, что въ горахъ воз-
духъ холоденъ. Кàкъ не холоденъ — печетъ!

Проводники вдругъ остановились у какого-то домика,
что-то крикнули, и намъ вынесли кружки три вина. По-
даютъ и мнѣ — какъ не попробовать: вѣдь это мадера, еще
и прямо изъ источника! Точно, мадера; но чтò за дрянь!
должно-быть, молодое вино. Я отдалъ кружку назадъ. Про-
водники поклонились мнѣ и мгновенно осушили свои круж-
ки, а двое мальчишекъ, которые бѣжали рядомъ съ палан-
киномъ и на гору, выпили мою. Все это, конечно, на мой
счетъ, потому-что, подавъ кружки, португалецъ, обратился
ко мнѣ, съ словами: «one shilling, signor». Изъ-за забора

— 118 —

выглядывала виноградная зелень, но винограда уже не было
ни одной ягоды: онъ весь собранъ давно. Меня понесли
дальше; съ проводниковъ ручьями лилъ потъ. «Какъ же вы
пьете вино, когда и такъ жарко?» спросилъ я ихъ съ по-
мощью мальчишекъ и посредствомъ трехъ или четырехъ
языковъ. «Вино-то и помогаетъ: безъ него устали бы», от-
вѣчали они и, вѣроятно, на основаніи этой гигіены, че-
резъ полчаса остановились на горѣ у другаго виноградника
и другой лавочки, и опять выпили.

Тутъ на дверяхъ висѣла связка какихъ-то незнакомыхъ
мнѣ плодовъ, съ виду похожихъ на огурцы средней вели-
чины. Кожа, какъ на бобахъ — на иныхъ зеленая, на дру-
гихъ желтая. «Чтò это такое?» спросилъ я. «Бананы»—го-
ворятъ. «Бананы! тропическій плодъ! Дайте, дайте сюда!»
Мнѣ подали всю связку. Я оторвалъ одинъ и очистилъ—кожа
слѣзаетъ почти отъ прикосновенія; попробовалъ—не по-
нравилось мнѣ: прѣсно, отчасти сладко, но вяло и притор-
но; вкусъ мучнистый, похоже немного и на картофель, и на
дыню, только не такъ сладко, какъ дыня, и безъ аромата, или
съ своимъ собственнымъ, какимъ-то грубоватымъ букетомъ.
Это скорѣе овощь, нежели плодъ, и между плодами онъ —
parvenu. Я заплатилъ шиллингъ и пошелъ къ носилкамъ; но
хозяинъ лавочки побѣжалъ за мной и совалъ мнѣ всю связку.
«Не надо!» сказалъ я. — «Вы заплатили за всю, signor,
такъ надо», говорилъ онъ и положилъ связку въ носилки.

Мы поднимались все выше; дорога шла круче. «Чтò это
такое?» спрашивалъ я, часто встрѣчая по сторонамъ пре-
красные сады съ домами. — «English garden» (англійскій
садъ) говорили проводники. На лучшихъ мѣстахъ вездѣ
были english garden. Я входилъ въ ворота, и газа разбѣ-
гались по прекраснымъ аллеямъ тополей, акацій, кипари-
совъ. Въ тѣни зелени пряталлись домы изящной архитек-

— 119 —

туры, съ галерейми, верандами, со всѣми затѣями барской
роскоши; тутъ же были и пхъ виноградники. Англичане
здѣсь господа; лучшее вино идетъ въ Англію. Между пор-
тугальскими торговыми домами мало богачей. Нашъ кон-
сулъ считается значительнымъ виноторговцемъ, но онъ жи-
ветъ очень-скромно, въ сравненіи съ британскими него-
ціантами. Они торгуютъ не однимъ виномъ. По просьбѣ
консула, несмотря на воскресенье, намъ отперли одинъ
магазинъ, лучшій на всемъ островѣ, и этотъ магазинъ —
англійскій. Чего въ немъ нѣтъ! англійскія иглы, ножи и
прочія стальныя вещи, англійскія бумажныя и шерстяныя
ткани, сукна; ихъ же бронза, фарфоръ, ирландскія полотна.
Сожалѣть ли объ этомъ, или досадовать — право, не знаю.
Оно досадно, конечно, что англичане на всякой почвѣ, во
всѣхъ климатахъ пускаютъ корни, и всюду прививаются
эти корни. Еще досаднѣе, что они носятся съ своею гор-
достью, какъ курица съ яйцомъ, и кудахтаютъ на весь міръ
о своихъ успѣхахъ; наконецъ, еще болѣе досадно, что они
не всегда разборчивы въ средствахъ къ пріобрѣтенію правъ
на чужой почвѣ, что берутъ, чуть можно, посредствомъ
англійской промышленности и англійской юстиціи; а гдѣ
это не въ ходу, такъ вспоминаютъ средневѣковый фау-
стрехтъ — все это досадно изъ рукъ вонъ. Но зачѣмъ не
сказать и правды? Не будь пхъ на Мадерѣ, гора не воздѣ-
лывалась бы такъ дѣятельно, не была бы застроена такими
изящными виллами, да и дорога туда не была бы такъ
удобна; народъ этотъ не одѣвался бы такъ чисто по воскре-
сеньямъ. Не даромъ онъ говорить по-англійски: даромъ
южный житель не пошевелить пальцомъ, а тутъ онъ шеве-
литъ языкомъ, да еще по-англійски. Англичинъ даетъ
ему нескончаемую работу и за все платитъ золотомъ, ко-
тораго въ Португаліи немногоъ. Конечно, въ другомъ мѣстѣ

— 120 —

тотъ же англичанинъ возьметъ самъ золото, да еще и отравить, какъ въ Китай, напримѣръ... Но теперь не о Китай рѣчъ.

На одной вилѣ, за стѣной, на балконѣ, я видѣлъ прекрасную женскую головку: она глядѣла на дорогу, но такъ гордо, съ такимъ холоднымъ достоинствомъ, что неловко и нескромно было смотрѣть на нее долго. Голубые глаза, льняные волосы: должно-быть, миссъ, или леди, но никакъ не синьйора. Однако, я усталъ идти пѣшкомъ и уже не насильно легъ въ паланкинъ, но вдругъ вскочилъ опять: подо мной что-то было: я легъ на связку съ бананами и раздавилъ ихъ. Я хотѣлъ выбросить ихъ, но проводники взяли, раздѣлили поровну и сѣли. Мы продолжали подниматься по узкой дорогѣ между сплошными заборами по обѣпмѣ сторонамъ. Кое-гдѣ между зелени выглядывали цвѣты, но мало. А зима, говоритъ консулъ; хороша зима: олеандръ въ цвѣту!

Вдругъ въ одномъ мѣстѣ мы вышли на открытую со всѣхъ сторонъ площадку. Португальцы поставили носилки на траву. «Bella vischta, signor!» сказали они. Въ-самомъ-дѣлѣ, прекрасный видъ! Описывать его смѣшно. Ужъ лучше снять фотографію: та покрайней-мѣрѣ передастъ всѣ подробности. Мы были на одномъ изъ уступовъ горы, на половинѣ ея высоты... и того нѣтъ: подъ ногами нашими цѣлое море зелени, внизу городъ, точно игрушка; тамъ чуть-чуть видно, какъ ползаютъ люди и животныя, а дальше вовсе не игрушка—океанъ; на рейдѣ опять игрушки—кограбли, въ томъ числѣ и нашъ.

Не хотѣлось уходить оттуда, а пора, да и жарко. Но я все стоялъ. «Bella vischta!» сказалъ я португальцамъ и потомъ присбавилъ gracia — не зная, какъ сказать имъ «благодарю». Они поклонились мнѣ, значитъ поняли. Мо-

— 121 —

жно снять посредствомъ дагерротипа, пожалуй, и море, и
небо, и гору съ садами, но не нарисуешь этого воздуха,
которымъ дышетъ грудь, не передашь его легкости и слад
дости. Много разсказываютъ о цѣлительности воздуха Ма-
деры: можетъ-быть, дѣйствіе этого воздуха на здоровье
замѣтно по послѣдствіямъ; но сладостью, которой онъ
напитанъ, упиваешься, лишь только ступишь на берегъ. Я
дышалъ, бывало, воздухомъ нагорнаго берега Волги и ду-
малъ, что нигдѣ лучшаго не можетъ быть. Откроешь утромъ
въ лѣтній день окно, и въ лішо дунетъ такая свѣжая, здо-
ровая прохлада. На Мадерѣ я чувствовалъ ту же свѣжесть и
прохладу волжскаго воздуха, который шьешь, какъ чистѣй-
шую ключевую воду, да, сверхъ того, онъ будто раство-
ренъ... мадерой, скажете вы? Нѣтъ, тонкими ароматами
этой удивительной почвы, питающей сѣверные деревья и
цвѣты, рядомъ съ тропическими, на каждомъ ключѣ земли
въ нѣсколько саженъ, и неотравляющій воздуха никакимъ
ядовитымъ дыханіемъ жаркаго пояса. Въ этомъ состоитъ
особенность и знаменитость острова.

Кажется, ни за что не умрешь въ этомъ цѣлебномъ,
полномъ нѣги воздухѣ, въ теплой атмосферѣ, то-есть не
умрешь отъ болѣзни, а отъ старости развѣ, и то когда за-
живешь чужой вѣкъ. Однако, здѣсь оканчиваетъ жизнь дочь
бразильской императрицы, сестра царствующаго импера-
тора. Но она прибѣгла къ цѣлительности здѣшняго воздуха
уже въ послѣдней крайности, какъ прибѣгаютъ къ первому
знаменитому врачу — поздно: съ часу на часъ ожидаютъ ея
кончины. Португальцы съ выраженіемъ глубокаго участія
сказывали, что принцесса—sick, very sick (очень-плоха)
и сильно страдаетъ. Она живетъ на самомъ берегу, въ кра-
сивомъ домѣ, который занималъ нѣкогда блаженной памяти
Е. И. В. герцогъ Лейхтенбергскій. Капитанъ надъ пор-

— 122 —

томъ, при посѣщеніи нашего судна, просилъ не салютовать
флагу, потому-что пушечные выстрѣлы могли бы потребо-
жить больную.

Хороша зима! А кто жь это порхаетъ по кустамъ, поетъ?
Не наши ли лѣтнія гостьи? А тамъ какіе это цвѣты выгля-
дываютъ изъ-за забора? Бываютъ же такія зимы на свѣтѣ!

Меня понесли съ горы другою дорогою, или, лучше
сказать, тропинкою, извилистою, узенькою, среди неогоро-
женныхъ садовъ и виноградниковъ, между хижинъ. Во всю
дорогу въ глазахъ была также картина, которую вытѣснять
изъ памяти только такія же, если будутъ впереди. Намъ
попадались все рослые португальцы. Женщины, особенно
старыя, повязаны платками, и въ этомъ нарядѣ—точь-въ-
точь наши деревенскія бабы. Мы опять остановились у ви-
ноградника; это было уже въ третій и, какъ я объявилъ,
въ послѣдній разъ. Четвертый часъ—надо было торопиться
къ обѣду. Въ небольшомъ домикѣ, или сараѣ съ скамьями,
былъ хозяинъ виноградника, или прикащикъ; тутъ же были
двѣ женщины. Мнѣ бросилась въ глаза красота одной, юж-
ная и горячая. Она была высокаго роста, смутла, съ яркимъ
румянцемъ, съ большими черными глазами и съ косой, ко-
торая, не укладываясь на головѣ, падала на шею—словомъ,
какъ на картинахъ пишутъ римлянокъ. Другую я едва за-
мѣтилъ, хотя она безпрестанно болтала и смѣялась. Она
была... старуха.

Прежде, нежели я сѣлъ на лавку, проводники мои дер-
жали уже по кружкѣ и пили. «А signor не хочетъ вина?»
спросилъ хозяинъ. Я покачалъ головой. «А за здоровье
синьйоры?» спросилъ онъ, замѣтивъ, что я пристально
изучаю глазами красавицу. «Вино это не хорошо; краса-
вица лучше стоитъ», сказалъ я. Едва мальчишки перевели
ему это, какъ онъ вышелъ вонъ и вскорѣ воротился съ

— 123 —

кружкой другаго вина. Онъ съ гордостью и увѣренностью
подалъ мнѣ кружку и что-то сказалъ, чего я не понялъ. Я
поклонился красавицѣ и попробовалъ. «Да, это не то вино,
что подавалъ проводникамъ: это положительно-хорошая
мадера. Я съ удовольствіемъ выпилъ глотка два и передалъ
кружку красавицѣ. Она отпила немного, но я сдѣлалъ ей
знакъ, чтобъ она продолжала; она смѣялась и отговаривав-
лась; хозяинъ сказалъ что-то, и она кончила кружку. «А за
эту?» сказалъ проводники. Я обернулся: старуха сидѣла
уже подлѣ меня. Принесли и еще кружку; я опять попро-
бовалъ за здоровье старой португалки. Благодарностямъ
не было конца. Всѣ вышли меня провожать, и хозяинъ, и,
женщины, награждая разными льстивыми эпитетами.

Мы быстро спустились въ городъ, промчались мимо до-
мовъ, нѣсколькихъ отелей, между-прочимъ французской,
черезъ площадь. На дорогѣ перегнали меня наши спутники
верхомъ. По дорогѣ пришлось проходить черезъ рынокъ.
Онъ живо напомнилъ мнѣ сцену изъ «Фенеллы»: такая же
толпа мужчинъ и женщинъ, пестро-одѣтыхъ, да еще, въ
добавокъ, были тутъ негры, монахи; все это покупаетъ п
продаетъ. Рынокъ заставленъ корзинами съ фруктами, съ
рыбой; тутъ стоймя приставлены къ дверямъ лавокъ связки
сахарнаго тростника, который рѣжутъ кусками и продаютъ
простому народу, какъ лакомство. Вездѣ лежатъ кучи зе-
лени, овощей. Вдругъ вижу знакомое лицо: это нашъ спут-
никъ, который закупаетъ провизію. Но отчего у него пост-
ное лицо? Меня поднесли къ нему. «Ахъ, это вы?» сказалъ
онъ, прищурясь и вглядываясь въ меня.—«А это вы?» ска-
залъ я: «что вы такъ невеселы?» — «Да вотъ поглядите»,
отвѣчалъ онъ, указывая на быка, котораго я въ толпѣ на-
рода и не замѣтилъ:—«что это за быкъ? Въ Англии собаки
больше: и десяти пудовъ нѣтъ». —Ну, пойдемте къ консулу

— 124 —

обѣдать», сказалъ я: «и попробуемъ, каковы эти быки на вкусъ». Онъ вздохнулъ, и мы отправились. Быки здѣсь въ-самомъ-дѣлѣ менѣи, но говядина очень-хороша.

На дворѣ у консула оба носильщика, спустивъ меня съ носилокъ, протянули ко мнѣ руки, а за ними и мальчишки. «Сколько они просятъ?» спросилъ я консула, который смотрѣлъ въ окно. Онъ поговорилъ съ ними. «Дорого просять: три доллара», сказалъ онъ. «Какъ далеко вы были? гдѣ?» Но почему я зналъ, гдѣ я былъ? Я отдалъ ему фунтъ стерлингъ и просилъ заплатить и носильщикамъ и мальчишкамъ. Получивъ деньги, мальчишки быстро скрылись со двора, а носильщики протянули опять руки. «Чего имъ?» спросилъ я консула. «Пустое, не надо!» кричалъ консулъ, махая имъ рукой: «идите, идите!» На водку еще просять. «Не давайте...» — «Да они три раза взяли съ меня нату-рою», сказалъ я: «теперь вотъ...» Я бросилъ имъ по мел-кой монетѣ. Они быстро подобралли и съ поклонами, быст-рѣе мальчишекъ, исчезли со двора. А все на русскаго че-ловѣка говорятъ, что проситъ на водку: онъ точно проситъ; но если поднесутъ, такъ онъ и не попроситъ, а жпѣтю юга, какъ вижу теперь, и не поднесутъ, а онъ вышьетъ, и все-таки попросить на водку.

Я засталъ хозяйку въ саду. Съ ней была пожилая дама, вся въ черномъ, начиная съ чепца до ботинокъ; и сама хозяйка тоже; онѣ, должно-быть, въ траурѣ. Хозяйка пред-ставила меня старушкѣ: «My mother» (матушка), сказала она. Садъ маленькій, но чего тутъ не было? Кофейныя дeревья, бананы, ананасы, множество цвѣтовъ. Хозяйка сор-вала одну кофейную почку, открыла и показала намъ вну-три два, уже сформировавшіяся кофейныя зерна. «Какъ жаль, что теперь зпма!» говорила она, а мужъ переводилъ: «ничего нѣтъ! Вотъ ананасы еще не поспѣли», и она ука-

— 125 —

зала на гряду извѣстной вамъ зелени ананасовъ. «Къ де-
серту нёчего подать. Одни только бананы!» Зима! «какъ
жаль, что этакая зима!» До какой степени могутъ избало-
ваться люди! «А это чтò? посмотрите-ка, вѣдь это нашъ
зеленый лукъ!» сказалъ Б., сорвалъ пучокъ и мы съ нимъ
отвѣдали нашегоъ сѣвернаго плода.

Консультъ познакомилъ насъ съ сыномъ, молодымъ чело-
вѣкомъ лѣтъ двадцати съ небольшимъ. Онъ только-что во-
ротился изъ Франціи, гдѣ учился медицинѣ. Я все думалъ,
какъ обѣдаютъ по-португальски, и ждалъ чего-нибудь сво-
его, оригинальнаго; но оказалось, что ныньче по-порту-
гальски обѣдаютъ по-англійски: послѣ супа, на столъ ра-
зомъ поставили ростбифъ, котлеты и множество блюд со
всякою зеленью—все явленія знакомыя. Въ этомъ почти и
состоялъ весь обѣдъ. Главнымъ украшеніемъ его было
вино и десертъ. Вино, разумѣется, мадера, красная и бѣ-
ная. И та и другая превосходнаго качества, особенно крас-
ная, какъ рубинъ, которая называется здѣсь тинто. Лучше,
кажется, и не выдумаешь вина. Правда, я пилъ въ Петер-
бургѣ однажды вино, привезенное въ подарокъ отсюда же,
превосходное, но другаго рода, изъ сладкихъ винъ, извѣст-
ное подъ названіемъ мальвази-мадеры. Красная мадера не
имѣетъ ни малѣйшей сладости; это капитальное вино и
намъ показалось несравненно-выше бѣлой, madeire secco,
которую мы только попробовали, а на другія вина и не
смотрѣли.

Дессертъ состоялъ изъ апельсиновъ, варенья, банановъ,
гранатъ; еще были тутъ, называемыя по-англійски, кастард-
эппльзъ (custard-apples), плоды, похожіе видомъ и на гру-
шу, и на яблоко, съ бѣлымъ мясомъ, съ черными сѣменами.
И эти были неспѣлые. Хозяева просили насъ взять по нѣ-
скольку плодовъ съ собой и поддержать ихъ дня три-четыре

— 126 —

и тогда уже ёсть. Мы такъ и сдѣлали. Дѣйствительно, нѣтъ
лучше плода: мягкій, нѣжный вкусъ, напоминающій сли-
вочное мороженое и всю свѣжесть фрукта, съ тонкимъ аро-
матомъ. Плодъ этотъ, когда поспѣетъ, надо ёсть ложеч-
кой. Если не ошибаюсь, по-испански онъ называется наха.
Обѣдъ тянулся довольно долго, по-англійски, и кончился
тоже по-англійски: хозяинъ сказалъ спичъ, въ которой изъ-
являлъ удовольствіе, что второй разъ уже угощаетъ да�е-
кихъ и рѣдкихъ гостей, желалъ счастливаго возвращенія и
звалъ вторично къ себѣ.

Уже въ сумерки простились мы съ португацкимъ се-
мействомъ, оказавшимъ намъ гостепріимство. Этотъ день,
вырванный изъ береговой жизни, надолго разлилъ чувство
удовольствія между нами. Внезапно-развернувшаяся пе-
редъ нами картина острова, жаркое солнце, яркій видъ го-
рода, хотя чужія, но ласковыя лица—все это было неждан-
нымъ, веселымъ праздничнымъ мгновеніемъ и вліло живи-
тельную каплю въ однообразный, долгій путь. Я забылъ о
прошедшихъ неудобствахъ и покойнѣе смотрѣлъ на буду-
щія. Нигдѣ человѣкъ не бываетъ такъ жалокъ, дерзокъ, и
повременамъ такъ внезапно счастливъ, какъ на морѣ. Хо-
зяйка дала намъ по букету цвѣтовъ. Я сказалъ, что отошло
свой, въ подарокъ отъ нея, русскимъ женщинамъ. Она по-
вѣрила и нарвала мнѣ еще. Я только сѣлъ въ шлюпку и
пустилъ букетъ въ море. «Что же это? какъ можно?» за-
кричите вы на меня...» А что жь съ ними дѣлать? не по-
слать же въ самомъ дѣлѣ въ Россію.—«Въ стаканъ поста-
вить, да на столъ».—Знаю, знаю. На морѣ это не совсемъ
удобно.—«Такъ зачѣмъ и говорить хозяйкѣ, что пошлете
въ Россію?» Что это за житье—никогда не солги!

Но пора кончить это письмо... Какъ? что?... А чтожь
о Мадерѣ: объ управленіи города, о мѣстныхъ властяхъ, о

— 127 —

числѣ жителей, о количествѣ выдѣлываемаго вина, о тор-
говлѣ: цифры, факты—гдѣ же все? Въ правѣ ли вы требо-
вать этого отъ меня? Вѣдь вы просили писать вамъ о томъ,
чтò я самъ увижу, а не то, что написано въ вѣдомостяхъ,
таблицахъ, календаряхъ. Здѣсь все, чтò я видѣлъ въ тече-
ніе 10-ти или 12-ти часовъ пребыванія на Мадерѣ. Жите-
лей всѣхъ я не видѣлъ, властей тоже, и даже не успѣлъ
хорошенько посѣтить ни одного виноградника.

Когда мы сѣли въ шлюпку, корабль нашъ былъ вер-
стахъ въ пяти; онъ весь день, то подходилъ къ берегу, то
отходилъ отъ него. Теперь чуть видны были паруса. Вѣ-
теръ дулъ сѣверный и довольно свѣжій, но ровный. Было
тепло; сѣверный холодъ не доносился до береговъ Мадеры.
Я глядѣлъ все назадъ, на островъ: мнѣ хотѣлось навсегда
врѣзать его въ память. Между тѣмъ темнота наступала бы-
стро. Облака надвигались на высоту пика, потомъ вдругъ
обнажали его вершину, а тамъ опять скрывали ее; казалось
надо было ожидать бури, но ничего не было: тучи только
играли съ горами. Я обернулся на Мадеру въ послѣдній
разъ: она вся закуталась, какъ въ мантію, въ облака, какъ
будто занавѣсъ опустился на волшебную картину, и лежала
далеко за нами темной массой; впереди довольно уже близ-
ко неслась на насъ другая масса—нашъ корабль.

Я послалъ къ вамъ коротенькое письмо съ Мадеры, а
это пошлю изъ перваго порта, откуда только ходитъ почта
въ Европу; а откуда она не ходитъ теперь?

До свиданія.

Атлантическій Океанъ.

23 января 1853.

III.

ПЛАВАНІЕ ВЪ АТЛАНТИЧЕСКИХЪ ТРОПИКАХЪ.

Нордъ-остовый пассатъ.—Острова Зеленаго Мыса.—С. Яго и Порто-
Прайя.—Сѣверный тропикъ.—Тропическая зима.—Штилевая по-
лоса.—Экваторъ.—Южный тропикъ и зюйдъ-остовый пассатъ.—
Летучія рыбы и акулы.—Опять штили.—Масляница.—Образъ жизни
на фрегатѣ.—Купанье.—Море и небо.

(Письмо къ В. Г. Бенедиктову.)

Въ поэтическомъ и дружескомъ напутствованіи *), вы указали мнѣ, Владиміръ Григорьевичъ, обогнуть земной шаръ. Я не обогнулъ еще и четверти, а между тѣмъ мнѣ захотѣлось уже побесѣдовать съ вами на необъятной дали, средп волнъ, на рубежѣ атлантическаго, южнополярнаго и индійскаго морей, когда вокругъ все спитъ, кромѣ вахтеннаго офицера, меня и океана. Мнѣ хочется повѣрить, тѣкъ ли далеко «слышенъ сердечный голосъ», какъ предсказалі вы? Къ сожалѣнію, это обстоятельство завпитъ болѣе отъ справности почтъ, нежели сердецъ нашихъ.

Хотѣлось бы върно изобразить вамъ, гдѣ я, чтò вижу,
но о многомъ говорятъ черезчуръ много, а сказать нечего;
съ другаго, напротивъ, какъ ни бsbся, не снмешь и бpд-
ной копіи, развѣ вы дадите взаймы вашего воображенія и

*) Въ посланіи къ И. А. Гончарову, напечатанномъ въ полномъ
собраніи стихотвореній Бенедиктова.

— 129 —

красокъ. Я изъ Англіи писалъ вамъ, что чудеса выдохлись, праздничныя явленія обращаются въ будничныя, да и сами мы уже развращены раннимъ и заочнымъ знаніемъ такъ называемыхъ чудесъ міра, стыдимся этихъ чудесъ, торопливо стараемся разоблачить чудо отъ всякой поэзіи, боясь, чтобы насъ не заподозрѣли въ вѣрѣ въ чудо, или въ младенческомъ влеченіи къ нему: мы выросли и оттого предпочитаемъ скучать и быть скучными. Гдѣ искать поэзіи? Одно анализировано, изучено и утратило прелесть тайны, другое прискучило, третье оказалось ребячествомъ. Куда же дѣлась поэзія и чтò дѣлать поэту? Онъ какъ-будто остался за штатомъ. Надѣть ли поэзію, какъ праздничный кафтанъ, на современную идею, или по прежнему скитаться съ ней въ родимыхъ поляхъ и лѣсахъ, смотрѣть на луну, нюхать розы, слушать соловьевъ, или наконецъ цдти съ нею сюда, подъ эти жаркія небеса? Научите.

Для меня путешествіе имѣетъ еще пока, не столько прелесть новизны, сколько прелесть воспоминаній. Проходя практически каждый географическій урокъ, я переживаю угасшее, нѣкогда страстное впечатленіе, какое рождалось съ мыслью о далекихъ странахъ и моряхъ, и будто переживаю дѣтство и юность. Но подъ-часъ бываетъ досадно. Вотъ морская карта: она вся испещрена чертами, точками, стрѣлками и надписями. «Въ этой широтѣ, говоритъ одна надпись, въ такихъ-то градусахъ, ты встрѣтишь такіе вѣтры», и притомъ показаны мѣсяцъ и число. «Тамъ около этого времени попадешь въ ураганъ», сказано далиѣ, сказано тоже, какъ и выйти изъ него, «а тамъ иди по такой-то параллели, попадешь въ муссонъ, который донесетъ тебя до Китая, до Японіи». Далѣ еще лучше: «въ такомъ-то градусъ увидишь въ первый разъ акулъ, а тамъ летучую рыбу»—и точно увидишь. «Въ 38° ю. ш. и 75° в. д.

ФР. ПАЛ., Т. І.

9

— 130 —

сидятъ, сказано, птицы». «Ну, думаю, ужъ это вздоръ: не сидятъ же онъ тамъ» и сталъ слѣдить по картѣ. Я просилъ другихъ дать себѣ знать, когда приDEMъ въ эти градусы. Утромъ однажды говорятъ мнѣ, что пришли: я взялъ трубу и различилъ на значительномъ пространствѣ черныя точки. Подходимъ ближе: стая морскихъ птицъ колыхается на волнахъ. Наконецъ написано, что въ атлантическихъ тропикахъ термометръ не показываетъ болѣе 23° по Реомюру въ тѣни. И точно не показываетъ.

Одно только не вошло въ Реперовы таблицы, не покорилось никакимъ выкладкамъ и цифрамъ, одного только не смогъ никто записать на картѣ....

Но дайте договориться до этихъ чудесъ по порядку, какъ я дѣхалъ до нихъ.

Я писалъ вамъ, какъ я былъ очарованъ островомъ (и виномъ тоже) Мадеры. Потомъ, когда она скрылась у насъ изъ вида, я немного разочаровался. Что это за путешествіе на Мадеру? Отъ Испаніи рукой подать, всего какихъ ни будь миль триста! Это госпиталь Европы.

Но вотъ стали выходить изъ тридцатыхъ градусовъ: все теплѣе и теплѣе. «Паръ костей не ломить» выдумали поговорку у насъ: но эта поговорка заключаетъ отрицательную похвалу теплу отъ печки, которая, кромѣ тепла, ничего и не даетъ организму. А солнечное, и притомъ здѣшнее тепло! Боже мой! чтò оно дѣлаетъ съ человѣкомъ? какъ облегчитъ отъ всякой нравственной и физической тягости! точно сниметъ ношу съ плечъ и съ головы, дастъ свободу дыханію, чувству, мысли... И такъ цѣлые, многіе дни и ночи! Долго мы не выйдемъ изъ магическаго круга этого голубаго, вѣчно-сіяющего лѣта. Подумайте, года два все будетъ лѣто: сколько въ этой перспективѣ умѣстится тѣхъ короткихъ мгновеній, которые мы, за исключеніемъ холода, дож-

— 131 —

дей и тумановъ, насчитаемъ въ нашемъ сѣверномъ минья-
турномъ лѣтѣ! «Дѣдъ, гдѣ мы теперь?» спросилъ я однаж-
ды. «Я ужь вамъ три раза сегодня говорилъ; не стану по-
вторять», ворчитъ онъ; потомъ, по обыкновенію, скажетъ.
«Пойдемте, говоритъ, таща меня за рукавъ, на югъ: вонъ
это что? глядите!...» — «Облако». — Какъ не облако! по-
смотрите хорошоенько: ну, что?» — «Туча». — «Эхъ, вы,
туча! Какая туча? островъ Пальма». «Что вы! Канарскіе
острова!» «Какъ же вы не видите?» — «Что же дѣлать, если
здѣсь облака похожи на берега, а берега на облака. Гдѣ же
Тенерифъ?» спрашиваю я, пронзая взглядомъ золотой ту-
манъ и видя только блѣдно-синій очеркъ «облака», какъ ка-
залось мнѣ. «Не удивимъ, говоритъ дѣдъ: мы у него на па-
раллели, только далеко». — «Зайдемъ въ Санта Круццъ?»
— «Опять зайти: часто будетъ! Эдакъ никогда не доберемся
до Японіи». А подъ какимъ градусомъ лежитъ Пальма?»
— «Подите посмотрите сами на картѣ». Я не пошелъ, знал,
что онъ скажетъ. И въ самомъ дѣлѣ сказалъ. «Подъ 27°.
Вѣдь съ вами же вчера цѣлый часъ толковали». — «За-
былъ». — «Какъ же я-то не забываю?» «На то вы дѣдъ». — Да
что это, пассатъ что ли дуетъ?» спросилъ я, а самъ придер-
жался за снасть, потому что время отъ времени покачивало.
«Кто его знаетъ? не разберешь! ворчалъ дѣдъ». — Рано бы,
кажется, а похожъ. Вотъ подождемъ денька два-три».

Но денька два-три прошли, перемѣны не было: тотъ же
вѣтеръ несъ судно, надувая паруса и навѣвая на насъ про-
хладу. По-русски приличнѣе было бы назвать пассатъ вѣч-
нымъ вѣтромъ. Онъ отъ вѣка дуетъ одинаково, поднимая
умѣренную зыбь, которая не мѣшаетъ ни читать, ни пи-
сать, ни думать, ни мечтать. Переходъ отъ качки и холода
къ покою и теплу былъ такъ ощутителенъ, что я съ радости
не читалъ и не писалъ, позволялъ себѣ только мечтать—о

*

— 132 —

чемъ? о Петербургѣ, о Москвѣ, о васъ? Нѣтъ, сознаюсь,
мечты опережали корабль. Индія, Манилла, Сандвичевы
острова—все это вертѣлось у меня въ головѣ, какъ у пья-
наго нелсныя лица его собесѣдниковъ.

22 января Л. А. П., штурманскій офицеръ, за утрен-
нимъ чаемъ сказалъ: «Поздравляю: сегодня въ восьмомъ
часу мы пересѣкли сѣверный тропикъ». — «А я ночь
озябъ», замѣтилъ я. «Какъ такъ?»—«Такъ, взялъ да и озябъ:
видно, кто нибудь изъ насъ охладѣлъ, или я, или тропики».
Я лежалъ легко одѣтый подъ самымъ люкомъ, а «ночной
зефиръ струилъ эөиръ» прямо на меня.

«Ну, чтò море, чтò небо? какія краски тамъ?» слышу я
ваши вопросы? Кàкъ всходитъ и заходитъ заря? кàкъ сіяютъ
ночи? Все прекрасно — неправда ли?» — «Хорошо, только
ничего особеннаго: такъ же, какъ и у насъ въ хорошій
лѣтній день... Вы хмуритесь? А позвольте спросить: развѣ
есть что-нибудь не прекрасное въ природѣ? Отыщите
въ сердцѣ искру любви къ ней, подавленную гранит-
ными городами, сномъ при свѣтѣ солнечномъ и бѣготней
въ сумракѣ и при свѣтѣ лампѣ, раздуйте ее и тогда по-
пробуйте выкинуть изъ картины какую-нибудь некрасп-
вую мѣстность. По-крайней-мѣрѣ со мной, а съ вами ко-
нечно и подавно, всегда такъ было: когда фальшвыя п
ненормальныя явленія и ощущенія освобождали душу хоть
на-время отъ своего пга, когда глаза, привыкшіе къ строй-
ности улицъ и зданій, на минуту, случайно, падали на пер-
вый болотный лугъ, на крутой обрывъ берега, всматрива-
лись въ чащу сосноваго лѣса съ песчаной почвой: кàкъ
полюбишь каждую кочку, песчаный косогоръ п поросшую
мелкимъ кустарникомъ рытвину! Все находлю почетное
мѣсто въ моей фантазіи, все поступало въ капиталъ тѣхъ
матеріаловъ, изъ которыхъ слагается нѣжнал, высокая,

— 133 —

артистическая сторона жизни. Разъ напечаталськъшись въ
душъ, эти бѣдные, но полные своей задумчивой жизни
образы остаются тамъ до сей минуты, нужды нѣтъ, что ря-
домъ съ ними тѣснятся теперь въ душу такія праздничныя
и поразительныя явленія.

Нужно ли вамъ поэзіи, яркихъ особенностей природы—
не ходите за ними подъ тропики: рисуйте небо вездѣ,
гдѣ его увидите, рисуйте съ торцовой мостовой Невскаго про-
спекта, когда солнце, изливъ огонь и блескъ, на крыши до-
мовъ, протечетъ чрезъ Аничковъ и Полицейскій мосты, мед-
ленно опустится за Чекуші; когда небо какъ-будто заду-
мается ночью, подблѣднѣетъ на минуту и вдругъ всныхнетъ
опять, какъ задумывается и человѣкъ, ища мысли: по лицу
на мгновенье разольется туманъ и потомъ внезапно оза-
рится оно отъисканной мыслью. Запылаетъ небо опять,
обольетъ золотомъ и Петергофъ, и Муріно, и Крестовскій
островъ. Сознайтесь, что и Муріно, и острова хороши
тогда, хорошъ и Финскій заливъ, какъ зеркало въ богатой
рамѣ: и тамъ блестятъ, играя, жемчугъ, изумруды...

Виновать, плавая въ тропикахъ, я очутился въ Чеку-
шахъ и рисую чухонскій пейзажъ: это, впрочемъ, потому,
что мнѣ еще не шутя нечего сказать о тропикахъ. Каждый
день во вское время смотрѣлъ я на небо, на солнце, на
море — и вотъ мы уже въ 14º мироты, а небо все такое же,
какъ у насъ, т. е. повыше, на зенитѣ, голубое, къ гори-
сонту зеленованое. Тепло, какъ у насъ въ юлѣ, и то за го-
родомъ, а въ городѣ отъ камней бываетъ и жарче. Мы одѣ-
лись въ тропическую форму: въ обѣлое, а потомъ сознались,
что еслиъ остались въ небѣломъ, такъ не задохлись бы. Рео-
мюръ показывалъ 22º въ тѣни. Лучи теряютъ свою жгучую
силу на морѣ. Кромѣ того, палубу смачивали водой и надъ
головой растягивали тентъ. Кругомъ не было стѣнъ и скалъ,

— 134 —

запирающихъ воздухъ, и сквозь снасти свободно вѣялъ пассатъ. Небо часто облачно, такъ-что мы не можемъ видѣть ни восхожденія, ни захожденія солнца. Оно выходило изъ-за облакъ и садилось въ тучи. «Что жь это вы, дѣдъ, насказали о тропическихъ жарахъ, о невиданныхъ ночахъ, о Южномъ Крестѣ? Все, чтò мы видимъ, слабо...» — «Теперь зима, январь» говоритъ онъ, обмахиваясь фуражкой и отирая потъ, капавшій съ небритаго подбородка, «вотъ дайте перевалиться за экваторъ, тогда будетъ потеплѣе. А Южный Крестъ долженъ быть теперь здѣсь, вонъ за лѣвой вантой!» и онъ указалъ коротенькимъ пальцомъ на ванту. «Дался имъ этотъ Крестъ, ворчалъ дѣдъ, спускаясь въ локъ: выдумали Крестъ! И Креста-то никакого нѣтъ: просто четыре небольшія звѣзды... Пойти-ка лучше лечь, а то еще...» и исчезъ въ локъ.

Вверху однако жь небо было свободно отъ тучъ и оттуда, какъ изъ отверстій какого-то озареннаго свѣтомъ храма, сверкали милліоны огней всѣми красками радути, какъ не сверкаютъ звѣзды у насъ никогда. Какъ страстно, горячо свѣтятъ онѣ! кажется, отъ нихъ это такъ тепло по ночамъ! Эта вѣчно-играющая и что-то будто говорящая на непонятномъ языкѣ картина неба никогда не надоѣстъ глазамъ. Выйдешь изъ каюты на полчаса дохнуть ночнымъ воздухомъ и простошь въ онѣмѣніи два-три часа, не отрывая взгляда отъ неба, развѣ глаза невольно сами сомкнутся отъ усталости. Затверживаешь узоръ б.пжай-шихъ созвѣздій, смотришь на переливы этихъ зеленыхъ, сп-нихъ, кровавыхъ огней, потомъ взглядъ утонетъ въ розовой пучинѣ млечнаго пути. Все хочется допскаться, на чтò намекаетъ это мерцаніе, какой смыслъ выходитъ изъ этихъ таинственныхъ, непонятныхъ рѣчей? И уйдешь, не объяснивъ ничего, но уйдешь въ какомъ-то чаду раздумья, и на другой день жадно читаешь опять.

— 135 —

Море... Здѣсь я въ первый разъ понялъ, чтò значить
«синее» море, а до-сихъ-поръ я зналъ объ этомъ только
отъ поэтовъ, въ томъ числѣ и отъ васъ. Синій цвѣтъ тамъ,
у насъ, на сѣверѣ—праздничный нарядъ моря. Тамъ есть
у него другіе цвѣта, въ Балтійскомъ, напримѣръ, желтый,
въ другихъ моряхъ зеленый, такъ называемый аквамарин-
ный. Вотъ, наконецъ, я вижу и синее море, какого вы не
видали никогда. Это не слегка сверху окрашенная вода,
а густая яхонтовая масса, одинаково синяя на солнцѣ и въ
тѣни. Не устанешь любоваться, глядя на роскошное сіяніе
красокъ на необозримомъ, окружающемъ насъ полѣ водъ.

Какъ ни привыкаешь къ противоположностямъ здѣш-
няго климата съ нашимъ и къ путаницѣ во временахъ года,
а иногда невольно поразишься мыслью, что теперь январь,
что вы кутаетесь тамъ въ мѣха, а мы напрасно ищемъ въ
водѣ отрады. Только Θадδεεвъ ничѣмъ не поражается:
«тепло, хорошо!» говоритъ онъ. Зима, зима, а палубу то-
и-дѣло поливаютъ водой, но дерево быстро сохнетъ и из-
даетъ сильный запахъ; смола, канатъ тоже, желѣзо, мѣдь—
и тѣ подъ этими лучами пахнутъ. Видѣли мы пролетѣв-
шую надъ водой одну летучую рыбу, да одну шарку или
акулу, у самаго фрегата. О животныхъ больше и помину не
было. Зима все продолжалась, т. е. облака плотно засти-
лали горизонтъ, по вечерамъ иногда бывало душно, но
духота разрѣшалась проливнымъ дождемъ—и опять легко
и отрадно было дышать.

Мои товарищи все доискивались, отчего погода такъ
мало походила на тропическую, т. е. было облачно, какъ я
сказалъ, туманно, и вообще мало было свойствъ и призна-
ковъ тропическаго пояса, о которыхъ упоминаютъ путешеств-
енники. Приписывали это близости африканскаго бе-
рега, или какимъ-нибудь неизвѣстнымъ намъ особеннымъ

— 136 —

свойствамъ Гвинейскаго залива. Любопытно бы было срав-
нить шханечные журналы нѣсколькихъ мореплавателей въ
этихъ долготахъ, чтобъ рѣшить о томъ, одинаковыя ли
обстоятельства сопровождаютъ плаваніе въ большей, или
въ меньшей долготѣ. Да, я забылъ сказать, что мы не по-
с.ѣдовали примѣру большей части мореплавателей, кото-
рые, отправляясь изъ Европы наюгъ Америки или Африки,
стараются, Богъ знаетъ для чего, пересѣчь экваторъ какъ
можно дальше отъ Африки. Одинъ изъ новѣйшихъ путе-
шественниковъ, Бельчеръ, кажется, первый замѣтилъ, что
нѣтъ причины держаться ближе Америки, особенно когда
идутъ къ мысу Доброй Надежды, или въ Австралию, что
это удлинняетъ только путь, тѣмъ болѣе, что зюйдъ-осто-
вый пассатъ и безъ того относить суда далеко къ Америкѣ
и заставляетъ дѣлать значительный уголъ. С.ѣдня этому
основательному указанію, нашъ адмпралъ велѣлъ держать
ближе къ Африкѣ, и потому мы почти не выходилъ изъ
14 и 15º западной долготы.

Мы не замѣтили, какъ сѣверный, гнавшій насъ до
Мадеры вѣтеръ слился съ пассатомъ, п когда мы убѣ-
дились, что этотъ вѣтеръ не случайность, а настоящій
пассатъ, и что мы уже его не потеряемъ, то адмпралъ
рѣшилъ остановиться на островахъ Зеленаго Мыса, въ
пятистахъ верстахъ отъ африканскаго материка, и именно
на о. С. Яго, въ Порто-Прайя, чтобъ пополнить свѣжіе
припасы. Портъ очень удобенъ для якорной стоянки. Здѣсь
застали мы два американскіе корвета, да одну шкуну, от-
правляющихся въ Японію же, къ эскадрѣ коммодора Перри.

Ровно чрезъ недѣлю послѣ прогулки на Мадерѣ, также
въ воскресенье, завидѣли мы разбросанные на далекомъ
разстояніи по горизонту большіе и небольшіе острова.
Одни изъ нихъ, подальше, казались темносинними, другіе,

— 137 —

поближе, бурыми массами. Самый близкий, Сант-Яго, лежалъ, какъ громадный комъ красной глины. Мы подвигались все ближе: масса обозначалась ясной, утесы отдельлись одинъ отъ другаго и весь рисунокъ острова очертился передъ нами, когда мы миляхъ въ полутора бросили якорь. Отъ Мадеры до о-въ Зеленаго Мыса считается тысяча морскихъ миль померидіану. Это 1750 нашихъ верстъ.

Направо утесы, налѣво утесы, между ними уходитъ въ горы долина, оканчиваяющаяся песчанымъ берегомъ, въ который хлещетъ бурунъ. У самаго берега, слѣва отъ насъ, видѣнъ пустой маленькій островокъ, направо масса накиданныхъ другъ на друга утесовъ. По одному изъ нихъ идетъ мощеная дорога кверху, въ Порто-Прайя. Пониже дороги, ближе къ морю, въ ущельѣ скалѣ, кроется какъ-будто трава—такъ кажется съ корабля. На берегу, въ одномъ углу подъ утесами, видно зданіе и шалаши. Остальной берегъ между скалами весь пустой, низменный, просто куча песку, и на немъ ростетъ тощій рядъ кокосовыхъ пальмъ. Какъ все это вмѣстѣ взятое печально, скудно, голо, опалено! Пальмы уныло повѣсили головы; никто нейдетъ искать подъ ними прохлады: онѣ даютъ столько же тѣни, сколько метла.

Все спитъ, все нѣмѣетъ. Нужды нѣтъ, что вы въ первый разъ здѣсь, но вы видите, что это не временный отдыхъ, награда дѣятельности, но покой мертвый, непробуждающійся, что картина этѣ никогда не мѣняется. На всемъ лежитъ печать сухости и безпощаднаго зняя. Пріѣзжайте черезъ годъ, вы, конечно, увидите тотъ же песокъ, тѣ же пальмы счетомъ, валяющихся въ пескѣ негровъ и негритянокъ, тѣ же шалаши, то же голубое небо съ бѣлымъ отблескомъ пламени, которое мертвитъ и жжетъ все, что не прячется гдѣ-нибудь въ ущельи, въ

— 138 —

тѣни утесовъ, когда нѣтъ дожда, а его не бываетъ здѣсь иногда по нѣскольку лѣтъ сряду. И это же солнце вызвоветъ здѣсь жизнь изъ самаго камня, когда тропическій ливень хоть на нѣсколько часовъ напоитъ землю. Ужасно это вѣчное безмолвіе, вѣчное нѣмѣніе, вѣчный сонъ среди неизмѣримой водяной пустыни. Безконечныя воды разстилаются здѣсь, какъ безконечные пески той же Африки, черезъ которые торопливо крадется караванъ, боясь, чтобы жажда не застигла его въ безводномъ пространствѣ. Здѣсь торопливо скользитъ по глади водъ судно, боясь штилей, а съ ними и жажды и голода. Пароходъ заброситъ немногія письма, возьметъ другія и спѣшитъ пройти мимо обреченной на мертвый покой страны. А какія картины неба, моря! какія ночи! Пропадаютъ эти втунѣ истраченныя краски, это пролитое на голыя скалы безконечное тепло! Человѣкъ бѣжитъ изъ этого царства дремоты, котораі сковываетъ энергію, умѣ, чувство, и обращаетъ все живое въ подобіе камня. И припоминалъ сказки объ окаменѣломъ царствѣ. Вотъ оно: придетъ богатырь, принесетъ трудъ, искусство, цивилизацію, разбудить и эту спящую отъ вѣка красавицу, природу, и дастъ ей жизнь. Время, кажется, недалеко. А теперь, гляда на эту безжизненность и безмолвіе, ощущаешь что-то похожее на ужасъ или на тоску. Ничто не шевелится тутъ; все молчить подъ блескомъ будто разгнѣванныхъ небесъ. Вѣ морѣ, о, въ морѣ совсемъ иначе говоритъ этотъ царственный покой сердцу! Горе жителямъ, когда нѣтъ дожда: они мрутъ съ голода. Земля производить здѣсь кофе, хлопчатую бумагу, всѣ южные плюды, рисъ, а въ засуху только морскую соль, которая и составляетъ одну изъ главныхъ статей здѣшней промышленности.

Къ намъ пріѣхалъ чиновникъ, негръ, въ форменномъ

— 139 —

фракțь, съ галунами. Онъ, по обыкновенію, освѣдомился
о здоровьѣ людей, потомъ объ имени судна, о числѣ лю-
дей, о цѣли путешествія и все это тщательно, но съ боль-
шимъ трудомъ, съ гримасами, записалъ въ тетрадь. Я
стоялъ подлѣ него и смотрѣлъ, кàкъ онъ выводилъ кара-
кули. Не легко далась ему грамота.

Вскорѣ мы поѣхали на берегъ: насъ не встрѣтили ни
ароматы, ни музыка, какъ на Мадерѣ. Только утесы росли
по мѣрѣ того, какъ мы прибывались; а трава, которая
видна съ корабля въ ущельѣ, превратилась въ пальмо-
вую рощу. Но я съ наслажденіемъ путешественника смо-
трѣлъ и на этотъ берегъ, печальный образчикъ афри-
канской природы. Для сѣвернаго глаза все было порази-
тельно; обожженные утесы и безмолвіе пустыни, грозная
безжизненность отъ избытка солнца и недостатка влаги,
и эти пальмы, вросшія въ песокъ и безнаказанно под-
ставляющія вѣчную зелень подъ 40° жара. Можетъ быть,
отъ того особенно и поразительно, что и у насъ есть
свои пустыни, и сухость воздуха, и грозная безжизнен-
ность, наконецъ вѣчная зелень сосенъ, и даже 40 градусовъ.

На берегу тѣснилась куча негровъ и негритянокъ и
голыхъ ребятишекъ: они ждали, когда пристанетъ наша
шлюпка. Здѣсь также нѣтъ пристани, какъ и на Мадерѣ,
шлюпка не подходятъ къ берегу, а остается на песчаной
мели, шаговъ за пятнадцать до сухаго мѣста. Наши мат-
росы засучили панталоны и соскочили въ воду, чтобъ
перенести насъ, но тутъ же по поясъ въ водѣ стояли
полунагіе негры, желая оказать намъ ту же услугу. Спе-
куляція ихъ не должна пропадать даромъ: я протянулъ
къ нимъ руки, они схватили меня, я крѣпко держался
за голыя плечи и черезъ минуту стоялъ на песчаномъ
берегу. Тамъ стоить небольшой пакгаузъ, таможенное

— 140 —

зданіе, какъ сказали намъ. Оно заперто; кругомъ его
шалаши на четырехъ столбахъ, съ крышей изъ пальмо-
выхъ ластьевъ. «Есть ли фрукты?» спросили мы у нег-
ровъ; они бросились и скрылись за утесомъ. Но мы не
стали ждать ихъ и пошли по мощенной дорогѣ на гору.
Африканское солнце, хотя и зимнее, дало знать себя.
На морѣ его не чувствуешь: жаръ умѣряется вѣтромъ,
за то на берегу! Гора не высока и не крута, а мы едва
взошли и на нѣсколько минутъ остановились отдохнуть,
отирая платками лобъ и виски. На горѣ, надъ портомъ,
господствует устроенная на каменной платформѣ бата-
рея. Мы пошли нальво отъ нея въ городъ и скоро вы-
шли на площадь. Часовые, португальцы и мулаты, въ
мундирахъ, но босые, учтиво кланялись. Мулаты не со-
всѣмъ нравятся мнѣ. Ужъ если быть чернымъ, такъ чер-
нымъ какъ уголь, чтобъ кожа лоснилась, какъ хорошо
вычищенный сапогъ. Въ этомъ еще есть, если не кра-
сота, такъ оригинальность. А эти блѣдночерныя, матовыя
тѣла непріятны на видъ.

На площади были два-три довольно большіе каменные
дома, казенные, и, между прочимъ, гауптвахта; далѣе шла
улица. Въ ней частные домы, небольшіе,ны, но ка-
менные, всѣ съ жалюзп, были наглухо закрыты. Улица на-
поминаетъ любой нашъ уѣздный городъ въ лѣтній день,
когда полуденное солнце жжетъ безпощадно, такъ что ни
одной живой души не видно нигдѣ; только ребятки без-
наказанно, съ непокрытыми головами, бѣгаютъ по улицѣ
и звонкимъ крикомъ нарушаютъ безмолвіе. Все прочее
спитъ, или просто лѣнится. Пэрѣдка, негхотя, выглянетъ
изъ окна какоенибудь равнодушное лицо и опять спря-
чется. И на насъ выглянули два-три офицера изъ ка-
зармъ; но этимъ только сходство и огранчивается, а

— 141 —

дальше ужь ничего нѣтъ похожаго. На площади стоитъ невысокій столбъ съ португальской короной наверху — знакъ владычества Португаліи надъ группой острововъ. По всей площади и по улицѣ привязано было къ колодамъ нѣсколько лошадей и премножество ословъ, большею частью осѣдланныхъ деревяннымп сѣдлами.

Идучи по улицѣ, я замѣтилъ издали, что одинъ изъ нашихъ спутниковъ вошелъ въ какой-то домъ. Мы шли втроемъ. «Куда это онъ пошелъ? пойдемте и мы!» предложилъ я. Мы пошли къ дому и вошли на маленькій дворикъ, мощенный бѣлыми каменными плитами. Въ углу, подъ навѣсомъ, привязанъ былъ оселъ и тутъ же лежала свинья, но такая жирная, что не могла встать на ноги. Дальше бродили какія-то пестрыя, красивыя куры, еще прыгали маленькій, съ крупнаго воробья величиной, зеленый попугай, какихъ привозятъ иногда на петербургскую биржу. Попугай вертѣлся подъ ногами, и кто-то изъ насъ, можетъ быть я, наступилъ на него: онъ затрепеталъ крыльями и, хромая, спотыкаясь, поспѣшно скрылся отъ сѣверныхъ варваровъ въ уголъ. Мы поднялись по деревянной лѣстницѣ во второй этажъ, въ галерею, и потомъ вошли въ комнату. Насъ встрѣтила пожилая дама; мы ей поклонились, она намъ. Она молча указала на стулья. Мы сѣли и начали было съ ней разговоръ поанглійски, а она намъ по-португальски; мы по-французски, а она опять по-своему. Мы ужь хотѣли раскланяться, но она что-то сказала намъ и поспѣшно вышла изъ комнаты. Чрезъ минуту она вывела молодую, прехорошенькую дѣвушку. Та стыдливо шла за нею и робко отвѣчала на нашъ поклонъ. Мы поглядывали другъ на друга въ недоумѣніи... Что же это такое? Хозяйка кое-какъ дала намъ понять, что эта дѣвушка говоритъ или понимаетъ по-фран-

— 142 —

цузски. Мы засыпали ее вопросами, но она, или не гово-
рила, или не понимала, или, наконецъ, въ Порто-Прайя,
подъ именемъ французскаго, разумѣютъ совсѣмъ другой
языкъ. Однакожь кое-какъ мы поняли изъ нѣсколькихъ,
по временамъ вырывавшихся у нея французскихъ словъ,
что она привезена сюда изъ Лиссабона и еще не заму-
жемъ, живетъ здѣсь съ родственниками. Да Богъ знаетъ,
то ли еще она сказала: это мы такъ растолковали ея отвѣ-
ты. Мы поклонились и ушли. «У кого это мы были, гос-
пода?» спросилъ меня одинъ изъ товарищей. «А ей-богу
не знаю». — «Да зачѣмъ мы заходили сюда?» приставалъ
онъ ко мнѣ. «И этого не знаю. Сюда вошелъ Т. и мы за
нимъ. Да кстати, гдѣ же онъ?» — «Да онъ не въ этотъ
домъ вошелъ, а вонъ въ тотъ... вонъ онъ выходитъ». Въ
самомъ дѣлѣ Т. вышелъ изъ другаго дома, рядомъ. «Плоха
провизія и мало! со вздохомъ сказалъ онъ: быки, коровы
не крупнѣе здѣшнихъ ословъ. Какъ-то мы доберемся до
мыса Доброй Надежды?» Итакъ мы это, въ качествѣ путе-
шественниковъ, посѣтили незнакомый домъ!

Тутъ негръ предложилъ намъ, не хотимъ ли мы по-
ѣхать на ослѣ, или лошади. Третій нашъ спутникъ по-
ѣхалъ; а мы вдвоемъ съ О. пошли пѣшкомъ и скоро изъ
города вышли въ деревню, составляющую продолженіе
его. Все это предмѣстье состоитъ изъ глиняныхъ маза-
нокъ, безъ оконъ. Я заглядывалъ туда: бѣдная домашняя
утварь, деревянныя скамьи—вотъ и все украшеніе. Не-
гровъ молодыхъ не видать: вѣроятно всѣ на работѣ въ
поляхъ. Тутъ только старики и старухи, и какія безобраз-
ныя! Одна особенно поразила насъ безобразіемъ; она не-
реходила улицу и не могла разогнуться отъ. старости.
На видъ ей было лѣтъ девяносто. Лысая, съ небольшими
остатками сѣдныхъ клочковъ. За-то видѣли и нѣсколько

— 143 —

красавицъ въ своемъ родѣ. Что за губы, что за глаза!
Тѣло лоснится, какъ атласъ. Глаза не безъ выраженія ума
и доброты, но болѣе, кажется, страсти, такъ что и обык-
новенный взглядъ ихъ нескроменъ. Вѣко распахнется ме-
дленно и широко, глазъ выкатится оттуда весь и выразитъ
разомъ все, что гнѣздится въ чувственномъ тѣлѣ. Одѣты
онѣ довольно живописно: въ юбкѣ, но безъ рубашки, а
сверху черезъ одно плечо накинуто что-то въ родѣ бумаж-
ной шали до колѣнъ; другое плечо и часть груди обнажены.
Голова повязана платкомъ, и очень хорошо: глазамъ евро-
пейца непріятно видѣть короткіе волосы на женской го-
ловѣ, да еще курчавые. Нѣкоторыя изъ этихъ дамъ долго
шли за нами и на исковерканномъ англійскомъ языкѣ (и
здѣсь англичане—замѣтьте!) просили денегъ, Богъ знаетъ
по какому случаю. Одѣты онѣ были не нищенски. Развѣ
не предлагали ли онѣ какихъ нибудь услугъ?... Но мы
только и могли понять изъ ихъ безсвязныхъ рѣчей одно
слово: money. Голыя ребятишки бѣгали; старики и ста-
рухи, одни лѣниво бродили около домовъ, другіе лежали
въ своихъ хижинахъ. Я видѣлъ и англичанъ, но тѣ не ле-
жали, а куда-то уѣзжали верхомъ на лошадяхъ: кажется
на свои кофейныя плантаціи... Это все богатыри, стараю-
щіеся разбудить спящую красавицу.

Мы вдвоемъ прошли всю деревню и вышли въ поле.
Деревня и городъ построены на самомъ краю утеса. По
крутизнѣ разбросаны были кое-гдѣ хижины, или выходили
туда садами. Мы по дорогѣ сошли въ долину; она была
цвѣтущимъ оазисомъ посреди этихъ желтыхъ и сѣрыхъ
глыбъ песку. Чего въ ней не растетъ? И все было ново
намъ: мы знакомились съ декораціею не нашихъ деревьевъ,
не нашей травы, кустовъ, и жадно хотѣли запомнить все:
группировку ихъ, отдѣльный рисунокъ дерева, фигуру

— 144 —

листьевъ, наконецъ плоды, какъ будто смотрѣли на это
въ послѣдній разъ, хотя намъ только это и предстояло ви-
дѣть на долгое время. Изъ плодовъ видѣли фиги, кокосы,
много апельсинныхъ деревьевъ, но безъ апельсиновъ, цвѣ-
товъ вовсе почти не видать; мало и насѣкомыхъ, все по
случаю зимы. Я видѣлъ только одну пролетѣвшую птицу,
величиной съ галку, съ длиннымъ голубымъ хвостомъ. Мы
прошли эту рощу, или садъ—садъ потому, что въ нѣко-
торыхъ мѣстахъ фруктовыя деревья были огорожены; кое-
гдѣ видѣлъ я шалаши и въ нихъ старые негры стерегли
садъ, какъ и у насъ это бываетъ. За рощей, дальше, про-
стирались поля, частью воздѣланныя, частью пустыя; кое-
гдѣ видѣнъ лѣсъ. Но мы ограничили свою прогулку доли-
ною: дальше идти было жарко.

Мы воротились къ берегу садомъ, не поднимаясь опять
на гору, останавливались передъ разными деревьями. На
берегу застали живую сцену. Многіе негры натаскали кор-
зинъ съ апельсинами, другіе успѣли устроить кресла на
носилкахъ, чтобы переносить насъ на шлюпку. Всѣ эти
спекулянты сидѣли и лежали группами на пескѣ, ожидая
насъ. Я подошелъ къ одной группѣ и засталъ негровъ за
картами. И какъ вы думаете, во чтò они играли? Въ свои
козыри! Если объ не эти черныя, лоснящія лица, не кур-
чавые, точно напудренныя березовымъ углемъ волосы, я
бы подумалъ, что я вдругъ зашелъ въ какую нпбудь про-
винціальную лакейскую. Я приглядѣлся къ пigrѣ—нѣтъ
сомнѣнія: свои козыри. Вонъ одинъ изъ играющихъ, не
имѣя чѣмъ покрыть короля, потащилъ всю кучу засален-
ныхъ картъ къ себѣ, а другіе оскалили бѣлые зубы. Я по-
смотрѣлъ на прочія группы и поскорѣй отвернулся. Двѣ
негритянки, должно быть сестры: одна положила голову
на колѣни другой, а та... Да вы видали эти сцены, проѣз-

— 145 —

жая въ лѣтній день дорогой наши села... Нѣкоторые изъ негровъ бранились между собой — и это вы знаете: по-пробуйте остановиться въ Москвѣ или Петербургѣ, гдѣ продаютъ сайки и калачи, и поторгуйте у одного: какъ все это закричитъ и завоюетъ! Тоже и здѣсь, да и вездѣ, какъ кажется. Ссоры эти были напрасны: сколько они ни принесли апельсиновъ, мы все купили. Меня эти апель-сины прежде всего поразили своей величиной: къ намъ такихъ не привозятъ. А съѣвши одинъ апельсинъ, я долженъ былъ сознаться, что хорошихъ апельсиновъ до этой минуты никогда не ўлъ. Можетъ быть, это одинъ попался удачный, думалъ я и взялъ другой: и другой такой же, я—третій: всѣ какъ одинъ.

Пока я производилъ эти сравнительные опыты любо-
знательности, съ разныхъ сторонъ сходились наши спут-
ники и принялись за то же самое. Отъ одной прогулки
всѣ измучились, изнурились; никто не былъ похожъ на
себя: въ поту, въ пыли, съ раскраснѣвшимися и загорѣ-
лыми лицами; но всѣ, какъ нельзя болѣе довольные: вся-
кій видѣлъ что нпбудь замѣчательное. Я рѣшился купить
у старой негритянки (я всегда, гдѣ можно, отдаю пред-
почтеніе дамамъ) всю корзинку апельсиновъ. Она изъ дру-
гой корзинки выбрала еще нѣсколько самыхъ лучшихъ
апельсиновъ и хотѣла мнѣ подарить. «Present, present»,
твердила она. Но я не хотѣлъ уступить ей въ галанте-
рейномъ обращеніи и сталъ вынимать изъ кармана день-
ги, чтобъ заплатить и за эти. Она ужасно разсердилась
и взяла было назадъ и первую корзину. Она болтала не-
много по-англійски и называла меня: синьоръ французъ.
О русскихъ она не слыхивала. Тутъ же, у самаго берега,
купались наши матросы, иногда выходили на берегъ и
погрѣвшись на солнцѣ, шли онять въ воду, но черныя

ФР. ПАЛ., Т. І.

10

— 146 —

дамы не обращали на это ни малѣйшаго вниманія: видно
имъ не въ первый разъ.

Я съ пришедшими товарищами, при закатѣ солнца, вер-
нулся на фрегатъ, пристально вглядываясь въ эти утесы,
чтобъ оставить рисунокъ въ памяти. Берегъ постепенно
удалялся, утесы уменьшались въ размѣрахъ; роща въ
ущельѣ попрежнему стала казаться пучкомъ травы; кучки
негровъ на берегу толпились, точно мухи, собравшіяся
около капли меду; двое нашихъ, отправившихся на ма-
ленькиій пустой островокъ, лежащій въ заливѣ, искать на-
сѣкомыхъ, раковинъ или растеній, ползалли, какъ два му-
равья. Долина скрылась изъ глазъ п опять всл картина
острова стала казаться такою увядшею, сухою и печаль-
ною, точно старуха, но подрумяненная на этотъ разъ пур-
пуровымъ огнемъ солнечнаго заката.

Шлюпка наша уже приставала къ кораблю, когда
вдругъ С. закричалъ съ палубы гребцамъ: «живо, ско-
рѣй, ступайте туда, вонъ ограмная черепаха плаваетъ
поверхъ воды, должно быть спитъ—схватите!» Мы пово-
ротили, куда указалъ С., но черепаха проснулась п погру-
зилась въ глубину, п мы воротились на сѣтѣмъ. Если объ
остановка была продолжительнѣе, можно было бы осмо-
трѣть здѣшніе соляные бассейны. Добываніе соли—глав-
ный промыселъ острововъ. Бассейны, во время припевовъ,
наполняются морской водой, которая, испараясь отъ жара,
оставляетъ обильный осадокъ соли. Жителі добываютъ
еще какую-то растительную краску, разводятъ немного
кофе, сахарнаго тростника, хлопчатой бумаги, но все-
таки очень бѣдны.

На другой день мы ушли дальше. Давно ужъ дѣдъ гро-
зилъ намъ штилевой полосой, которая опоясываетъ землю
въ нѣсколькихъ градусахъ отъ экватора. Штили, а не

— 147 —

бури — ужасъ для парусныхъ судовъ. А я передъ тѣмъ
только что заглянулъ въ Араго и ужаснулся, еще не видя
ничего. Въ самомъ дѣлѣ, каково простоять мѣсяцъ на
одномъ мѣстѣ, подъ отвѣсными лучами солнца, въ тыся-
чахъ мыль отъ берега, томиться отъ голода, отъ жажды?
Припомнишь всѣ сцены ужаса, какими сопровождались по-
добныя событія...

29-го января, въ 3° сѣверной широты мы потеряли
пассатъ и вошли въ роковую полосу. Вмѣсто десяти уз-
ловъ, т. е. семнадцати верстъ, пошли по два, по полтора
узла. Вѣтеръ иногда падалъ совсемъ и обезвѣтренные па-
руса тоже падали, хлопал о мачты. Мы вопросительно ози-
рались вокругъ, а небо, море сіяютъ нестерпимымъ блес-
комъ, точно смѣются, какъ иногда смѣется сильная злоба
надъ немошью. Встанемъ утромъ: «что, идемъ?» Нѣтъ,
полземъ по полуторы, по двѣ версты въ часъ. Море ко-
лыхается цѣлой массой, какъ густой расплавленный ме-
талъ; ни малѣйшей чешуи, даже никакого всплеска. Мы
думали, что бездѣйствіе вѣтра протянутся долгіе дни, но
опасенія наши оправдались не здѣсь, а гораздо юнѣе,
по ту сторону экватора, гдѣ бы всего менѣе должно было
ожидать штилей. 31-го января паруса зашевелились по-
живѣе, повѣялъ вѣтеръ, сначала неопредѣленный, измѣн-
чивый, а въ 1° сѣв. широты задулъ и ожидаемый SO,
пассатъ. Мы были у самаго экватора.

2-го января, ложась вечеромъ спать, я готовился на
утро присутствовать при перехожденіи черезъ экваторъ.
Но 3-го числа, въ 8 часовъ утра, дѣдѣ донесъ началь-
ству, что мы уже въ южномъ полушаріи: въ пять часовъ
фрегатъ пересѣкъ экваторъ въ 18° западной долготы. Мы
всѣ, однакожь, высыпали наверхъ и вопросительно смот-
рѣли во всѣ стороны, какъ будто хотѣли видѣть тотъ де-

*

— 148 —

ревянный ободочекъ, который, подъ именемъ экватора, оноясываетъ глобусъ.

Всѣ были погружены въ раздумье. П. А. Т., облокотясь на гикъ, смотрѣлъ въ даль. Всѣ заняты экваторомъ. «Ну, что, П. А.: вотъ и мы за экваторъ шагнули, сказалъ я ему: скоро на мысѣ Доброй Надежды будемъ!» — «Да, отвѣчалъ онъ, глубоко вздохнувъ и равнодушно поглядывая на бирюзовую гладь водъ: оно конечно очень пріятно... А есть ли тамъ дрожжи?» Ну, можно ли усерднѣе заботиться объ исполненіи своей обязанности, какъ бы она священна ни была, какъ, напримѣръ, обязанность о продовольствіи товарищей? Добрый П. А.! Вдругъ глаза его заблистали необыкновеннымъ блескомъ: я думалъ, что онъ увидѣлъ экваторъ. Онъ протянулъ и руку. «Опять кто-то бананы поѣлъ! воскликнулъ онъ въ негодованіи: вѣрно З.: онъ сегодня ночью на вахтѣ стоялъ». На ночь фрукты развѣшивали для свѣжести на палубѣ и къ утру всегда ихъ нѣсколько убывало. Т. производилъ строгое слѣдствіе, но кромѣ лукавыхъ улыбокъ, никогда ничего добиться не могъ.

Пересѣки и тропикъ и экваторъ,
И отпируй сей праздникъ моряковъ!..

предписывали вы мнѣ, ваше превосходительство, Влади-
міръ Григорьевичъ: я мысленно пригласилѣ васъ на этотъ
праздникъ, но онъ не состоялся. О немъ и помысла не
было. Матросы наши миоологіп не знаютъ, и потому не
только не догадались вызвать Нептуна, даже не поздра-
вили насъ со вступленіемъ въ его завѣтныя владѣнія и
не собрали денежную, или винную дань, а мы имъ не на-
помнили, и день прошелъ скромно. Только ночью капітанѣ
пригласилѣ насъ къ себѣ учинать. Почетнымъ гостемъ былѣ
дѣдъ: не впервые совершалѣ онъ этотъ путь, и потому

— 149 —

бокалъ теплаго шампанскаго былъ выпитъ за его здоровье.
«Сколько разъ вы пересѣкли экваторъ?» спросили мы его.
«Одиннадцать разъ» отвѣчалъ онъ. «Хвастаете, дѣдъ: вѣдь
вы три раза ходили вокругъ свѣта: итого шесть разъ!»
—«Такъ; но однажды на самомъ экваторѣ корабль захва-
тили штили и насъ раза три-четыре перетаскивало, то по
tu, то по эту сторону экватора».

На шкунѣ «Востокъ», купленной въ Англіи и ушед-
шей вмѣстѣ съ нами, справляли, какъ мы узнали послѣ,
Нептуново торжество. Я радъ, что у насъ этого не было.
Вѣдь какъ хотите, а праздникъ этотъ — натяжка страш-
ная. Дурачество весело, когда человѣкъ наивно дура-
чится, увлекаясь и увлекая другихъ; а когда онъ шутитъ
надъ собой и надъ другими по обычаю, съ умысломъ,
тогда становится за него совѣстно и неловко. Если жь
смотрѣть на это какъ на поводъ къ развлеченію, на случай
повеселиться, то въ этомъ и безъ того недостатка не было.
Не только въ праздники, но и въ будни, послѣ ученья и
всѣхъ работъ, свистятъ пѣсенниковъ и музыкантовъ на-
верхъ. И вотъ, морская даль, подъ этими синими и ясны-
ми небесами, оглашается звуками русской пѣсни, испол-
ненной неистоваго веселья, Богъ знаетъ отъ какихъ ра-
достей, и сопровождаемой изступленной пляской, или по-
слышатся столь извѣстные вамъ, хватающіе за сердце
стоны и вопли, отъ какихъ-то старинныхъ, историче-
скихъ, давно забытыхъ страданій. И все это вмѣстѣ, безъ
промежутка: и дикій разгулъ, топотъ трепака, и истори-
ческія рыданія заглушаютъ плескъ моря и скрипъ снастей.
Такое развлеченье имѣло гораздо болѣе смысла для ма-
тросовъ, нежели торжество Нептуна: по крайней мѣрѣ
въ немъ не было аффектаціи, особенно когда прибавля-
лась къ этому лишняя, противъ положенной отъ казны,

— 150 —

чарка. Въ этомъ недостатка на корабляхъ не бываетъ:
за всякую послугу, угожденіе матроса, офицеръ платить
чаркой водки. Съѣдетъ ли онъ по своей надобности на
берегъ, по возвращеніи даетъ гребцамъ по чаркѣ водки
и т. и. Такимъ образомъ этихъ чарокъ набирается много
и онѣ выпиваются при удобномъ случае.

Плаваніе въ южномъ полушаріи замедлялось против-
нымъ зюйдъ-остовымъ пассатомъ; по меридіану уже идти
было нельзя: діагональ отводила насъ въ сторону, все къ
Америкѣ. 6, 7 узловъ былъ самый большой ходъ. «Ну,
вотъ вамъ и лѣто!» говорилъ дѣдъ, красный, весь въ поту,
одѣтый въ прюнеллевыя ботпинки, но, по обыкновенію,
застегнутый на всѣ пуговицы. «Вотъ и акулы, вотъ и
Южный Крестъ, вонъ и «Магеллановы облака» и «Угольные
Мѣшки!» Тутъ ужъ особенно замѣтно цѣлыми стаями на-
чали рѣять надъ поверхностью воды летучія рыбы.

Я забылъ посмотреть на магнитную стрѣлку, когда
мы проходили магнитный экваторъ, отстоящій на три
градуса отъ настоящаго. Находясь въ равномъ разстоя-
ніи отъ обоихъ полюсовъ, стрѣлка ложится будто бы тамъ
параллельно экватору, а потомъ, по мѣрѣ приблизенія
къ южному полюсу, принимаетъ свое обыкновенное по-
ложеніе, и только на полюсѣ становится совершенно вер-
тикально. Такъ ли это В. Г.? Вы любите вопрошать у
самой природы о ея тайнахъ: вы смотрите на нее гла-
зами и поэта и ученаго... Въ 11º солнце осталось уже
надъ нашей головой и не пошло къ югу. Одинъ изъ руле-
выхъ матрось съ недоумѣніемъ донесъ объ этомъ штурману.

14-го февраля начались тѣ штили, которыхъ напрасно
боялись у экватора. Опять пошли по узлу, по полтора,
ногда совсемъ не шли. Сначала мы не тревожились,ожи-
дая, что не сегодня, такъ завтра задумѣть поживѣе; но про-

— 151 —

ходили дни, ночи, паруса висѣли, фрегатъ только качался почти на одномъ мѣстѣ, иногда довольно-сильно, отъ крупной зыби, предвѣщавшей повидимому вѣтеръ. Но это только слабое и отдаленное дуновеніе, гдѣ-то, въ счастливомъ мѣстѣ, пронесшагося вѣтра. Появлявшіяся на горизонтѣ тучки, казалось, несли дождь и перемѣну: дождь точно лилъ потоками, непрерывный, а вѣтра не было. Черезъ часъ солнце блистало по прежнему, освѣщая до самаго горизонта густую и неподвижную площадь океана.

Покойно, правда, было плавать въ этомъ безмятежномъ царствѣ тепла и безмолвія: оставленная на столѣ книга, чернильница, стаканъ, не трогались; вы ложились безъ опасенія умереть подъ тяжестью коммода или пōлки книгъ; но сорокъ слишкомъ дней въ морѣ! Берегъ сдѣлался господствующею нашею мыслью и мы не мало образовались, вышедши, 16-го февраля утромъ, изъ южнаго тропика. Разчитывали на дующіе около того времени вѣстовые вѣтры, но и это ожиданіе не оправдалось. Въ воздухѣ мертвая тишина, нарушаемая только хлопаньемъ грота. Ночью съ 21 на 22 февраля, я отъ жара ушелъ спать въ каютъ-компанію и легъ на диванѣ, подъ открытымъ люкомъ. Меня разбудилъ неистовый топотъ, въ родѣ трепака, свистъ и крики. На лицо упало нѣсколько брызгъ. «Шквалъ! говорить: ну, теперь задуетъ!» Ничего не было, шквалъ прошелъ и фрегатъ опять задремалъ въ штилѣ.

Такъ дождались мы масляницы и провели ее довольно вяло, хотя П. А. дѣлалъ все, чтобъ чѣмъ-нибудь напомнить этотъ веселый моментъ русской жизни. Онъ напекъ блиновъ и икру замѣнилъ сардинами. Сливки, взятыя въ Англіи въ числѣ прочихъ презервовъ, давно обратились въ какую-то густую массу, и онъ убѣдительно просилъ принимать ее за сметану. Пѣсни, напоминавшія татарское

— 152 —

го, и буйные вопли quasi-веселья оглашали болѣе, не-
жели когда-нибудь, океанъ. Унылые напѣвы казались бо-
лѣе естественными, какъ выраженіе нашей общей скуки,
порождаемой штилями. Нельзя же, однако, чтобъ масля-
ница не вызвала у русскаго человѣка хоть одной улыбки,
будь это среди знойныхъ зыбей Атлантическаго Океана.
Такъ и тутъ, задумчиво расхаживая по юту, я вдругъ
увидѣлъ какое-то необыкновенное движеніе между матро-
сами: это не рѣдкость на суднѣ; и я думалъ сначала,
что они тянутъ какой-нибудь брасъ. Но что это? совсемъмь
не то: они возятъ другъ друга на плечахъ около мачтѣ.
Празднуя масляницу, они не могли не вспомнить катанья
по льду и замѣнили его ъздой другъ на другъ удачнѣе,
нежели П. А. икру замѣнилъ сардинами. Глядя, какъ за-
бавляются, катаясь другъ на другѣ, и молодые, п усачи
съ просѣдью, расхоочешься этому естественному, на-
ціональному дурачеству: это лучше льняной бороды Неп-
туна и осыпанныхъ мукой лицъ.

Въ этой, повидимому, сонной и будничной жизни вы-
далось однакожь одно необыкновенное, торжественное,
утро. 1-го марта, въ воскресенье послѣ объѣдни и обыч-
наго смотра командѣ, послѣ вопросовъ: всемъ ли она до-
вольна, нѣтъ ли у кого претензіи, всем, офицеры и ма-
тросы, собрались на палубѣ. Всѣ обнажили головы: адми-
ралъ вышелъ съ книгой и вслухъ прочелъ морской уставъ
Петра Великаго.

Потомъ опять все вошло въ обычную колею и дни
текли однообразно. Въ этомъ спокойствіи, уединеніи отъ
цѣлаго міра, въ теплѣ и сіяніи, фрегатъ принимаетъ
видъ какой-то отдаленной степной русской деревни. Вста-
нешь утромъ, никуда не спѣша, съ полнымъ равновѣ-
сіемъ въ силахъ души, съ отличнымъ здоровьемъ, съ свѣ-

— 153 —

жей головой и апетитомъ, выльешь на себя нѣсколько ведеръ воды прямо изъ океана и гуляешь, пьешь чай, потомъ сядешь за работу. Солнце ужь высоко; жаръ палитъ: въ деревнѣ вы не пойдете въ этотъ часъ, ни рожь посмотрѣть, ни на гумно. Вы сидите подъ защитой маркизы на балконѣ, и все прячется подъ кровъ, даже птицы, только стрекозы отважно рѣютъ надъ колосьями. И мы прячемся подъ растянутымъ тентомъ, отворивъ настежь окна и двери каютъ. Вѣтерокъ чуть-чуть вѣетъ, ласково освѣжая лицо и открытую грудь. Матросы ужь отобѣдали (они обѣдаютъ рано, до полудня, какъ и въ деревнѣ послѣ утреннихъ работъ) и группими сидятъ или лежать между пушекъ. Иные шьютъ бѣльё, платье, сапоги, тихо мурлыча пѣсенку; съ бака слышатся удары молотка по наковальнѣ. Пѣтухи поютъ, и далеко разносится ихъ голосъ среди ясной тишины и безмятежности. Слышатся еще какіе-то фантастические звуки, какъ будто отдаленный, едва уловимый ухомъ звонъ колоколовъ... Чуткое воображеніе, полное грѣзъ и ожиданій, создаетъ среди безмолвія эти звуки, а на фонѣ этой синевы небесъ какіе-то отдаленные образы...

Выйдешь на палубу, взглянешь и ослѣпнешь на ми-
нуту отъ нестерпимаго блеска неба, моря; отъ мѣди на-
кораблѣ, отъ желѣза отскакиваютъ снопы лучей; палуба,
и та нестерпимо блещетъ и уязвляетъ глазъ своей бѣ-
лизной. Скоро обѣдать; а чтò будетъ за обѣдомъ? Кстати
Т. на вахтѣ: спросить его. «Что сегодня, П.А.？」 Онъ
только было разинулъ ротъ отвѣчать, какъ вышелъ ка-
питанъ и велѣлъ поставить лиселя. Ему показалось, что
подуло немного посвѣжѣе. «На лисель-фалы!» комаидуетъ
П. А. дѣтскимъ басомъ и смотритъ не на лисель-фалы,
а на капитана. Тотъ тихонько улыбается и шагаетъ со

— 154 —

мной по палубѣ. Вотъ капитанъ замѣтилъ что-то на бакѣ
и пошелъ туда. «Что жь за обѣдомъ!» спросилъ я П. А.,
пользуясь отсутствіемъ капитана. «Супъ съ катышками,
говорить П. А. Вы любите этотъ супъ?»—«Да, ничего,
если зелени побольше положить», отвѣчаю я. «Радъ бы
душой, продолжаетъ онъ съ свойственнымъ ему чувств-
вомъ и краснорѣчіемъ: — повѣрьте, я бы всѣмъ готовъ
пожертвовать, сна не пожалѣю, лишь бы только зелени
въ супѣ было побольше, да не могу, видить Богъ, не
могу... Ну, такъ и быть, для васъ... Эй, вахтенный!
поди скажи Карпову, чтобъ спросилъ у Янцева еще зе-
лени и положилъ въ супъ. Видите, это для васъ, сказалъ
онъ: — пусть бранятъ меня, если не достанетъ зелени до
мыса Доброй Надежды!» Я съ чувствомъ пожалъ ему руку.
«А еще что?» нѣжно спросилъ я, тронутый его добро-
той. «Еще... курица съ рисомъ...»—«Опять!» горестно
воскликнулъ я. «Что дѣлать, что мнѣ дѣлать — войдите
въ мое положеніе: у меня пятокъ барановъ остался, три
свиньи, пятнадцать утокъ и всего тридцать куръ: изо ста
тридцати — подумайте! вѣдь мы съ голоду умремъ!» Видя
мою задумчивость, онъ не устоялъ. «Завтра, такъ и быть,
вели зарѣзать свинью...»—«На вахтѣ не разговариваютъ:
опять лисель-спиртъ хотите сломать!» вдругъ раздался
сзади насъ строгій голосъ воротившагося капитана. «Это
не я-съ, это И. А.!» тотчасъ же пожаловался на меня
П. А., приложивъ руку къ козырьку. «Поправь лисель-
фалъ!» • закричалъ онъ грозно матросамъ. Капитанъ опять
отвернулся. П. А. отошелъ отъ меня. «Вы не досказа-
ли!» замѣтилъ я ему. Онъ боязливо поглядѣлъ во всѣ
стороны. «Жаркое—утка, грозно шипѣлъ онъ черезъ ютъ,
стараясь не глядѣть на меня, «ппрожное...» Бѣлая фу-
ражка капитана мелькнула близь юта и исчезла. «Пи-

— 155 —

рожное — оладьи съ инбирнымъ вареньемъ... Отстаньте отъ меня: вы все въ обѣду меня вводите!» съ злобой прошепталъ онъ, отходя отъ меня какъ можно дальше, такъ-что чуть не шагнулъ за бортъ. «Дессерта не будетъ, заключилъ онъ почти про себя: З. и Б. по ночамъ все появились, такъ-что въ воскресенье дамъ по апельсину, да по два банана на человѣка». Иногда и не спросишь его, но онъ самъ не утерпить. «Сегодня явелѣлъ ветчину достать, скажетъ онъ: — и вынуть горошекъ изъ презервовъ» и т. д. досkажетъ снисходительно весь обѣдъ.

Послѣ обѣда, часу въ третьемъ, вызывались музыканты на ютъ и мотивы Верди и Беллини разносились по океану. Но послѣ обѣда лѣниво слушали музыку и музыканты вызывались больше для упражненія, чтобъ протверживать свой репертуаръ. Въ этомъ климатѣ сьеста необходима; на сѣверѣ въ самый жаркій день вы легко просидите въ тѣни, не устанете и не изнеможете, даже займетесь дѣломъ. Здѣсь, одѣтые въ легкое льняное пальто, безъ галстуха и жилета, сидя подъ тентомъ, безъ движенія, вы потеряете отъ томительнаго жара силу, и какъ ни бодритесь, а тѣло клонится къ дивану, и вы во снѣ должны почерпнуть освѣженіе организму.

Природа между тѣмъ доживала знойный день: солнце клонилось къ горизонту. Смотришь далеко и все ничего не видно вдали. Мы прилежно смотрѣли на просторную гладь океана и молчали, потому-что нечего было сообщить другъ другу. Выскочитъ развѣ стая летучихъ рыбъ и, какъ воробьи, пролетитъ надъ водой: мгновенно всѣ руки протянутся, глаза загорятся. «Смотрите, смотрите!» закричатъ всѣ, но всѣ и безъ того смотрятъ, какъ стадо бонитовъ гонится за несчастными летуньями, играя фіолетовой спиной на поверхности. Исчезнетъ это явленіе

— 156 —

и все исчезнетъ и опять хоть шаромъ покати. Сонъ и спокойствіе объемлютъ море и небо, какъ идеалъ отрадной, прекрасной, немучительной смерти, какою хотелось бы успокоиться измученному страстями и невзгодами человѣку. Оттого, кажется, душа повергается въ такую торжественную и безотчетно-сладкую думу, такъ поражается она картиной прекраснаго, величественнаго покоя. Картина оковываетъ мысль и чувство; все молчитъ и не колыхнется и въ душѣ, какъ вокругъ. «Что-то плыветъ!» вдругъ однажды сказалъ одинъ изъ насъ, указывая въ даль, и всѣ стали смотрѣть по указанному направленію. Нѣкоторые сбѣгали за зрительными трубами. «Да, подтвердилъ другой: — я вижу черную точку.» Молчаніе. Точка увеличивалась «Ящикъ какой-то,» говорятъ потомъ. «Ящикъ... Боже мой! что въ немъ?» Дыханіе замираетъ отъ ожиданія. Воображеніе рисуетъ, Богъ знаетъ, чтò. Ящикъ все ближе и ближе. «Курятникъ!» воскликнулъ одинъ. Молчаніе. «Да, точно курятникъ,» подтвердилъ другой, вглядѣвшись окончательно: — вѣрно на какомъ-нибудь суднѣ вышли куры, вотъ и выбросили курятникъ за бортъ.» — «Позвольте, замѣтилъ одинъ скептикъ: не отъ лимоновъ ли это ящикъ?» — «Нѣтъ, возразилъ другой наблюдатель: — видите, онъ съ рѣшеткой». И долго провожали мы глазами проплывшій мимо насъ курятникъ, догадываясь и разсуждая, брошенный ли это по необходимости ящикъ, или обломокъ сокрушившагося корабля.

Часу въ пятомъ купали команду. На воду спускали парусъ, который наполнялся водой, и матросы прыгали съ борта, какъ въ яму. Но за ними надо было зорко смотрѣть: они всѣ старались выпрыгнуть за предѣлы паруса и поплавать на свободѣ, въ океанѣ. Нечего было опасаться, что они утонутъ, потому-что всѣ плаваютъ

— 157 —

мастерски, но боялись акулъ. И такъ однажды съ марса
закричалъ матросъ: «большая рыба идетъ!» Къ купаль-
щикамъ тихо подкрадывалась акула; ихъ всѣхъ выгнали
изъ воды, а акулѣ сначала бросили бараньи внутренно-
сти, которыя она мгновенно проглотила, а потомъ коль-
нули ее острогой и она ушла подъ киль, оставивъ слѣ-
домъ по себѣ кровавое пятно. Около нея, какъ змѣи,
выляли въ водѣ всегда сопровождавшія ее двѣ, или три
рыбы, прозванныя лоцманами. П. А., во время купанья,
тоже являлся усерднымъ дѣйствующимъ лицомъ. Какъ
ротный командиръ, онъ носился по всѣмъ палубамъ и
побуждалъ лѣнивыхъ матросовъ лѣзть въ воду. «Пошелъ,
пошелъ, кричалъ онъ: что ты не раздѣваешься? А гдѣ
Витулъ, гдѣ Өаддеевъ? маршъ въ воду! Позвать всѣхъ
коковъ (поваровъ) сюда и перекупать ихъ!»

Въ шестомъ часу, по окончаніи трудовъ и съесты, обще-
ство плавателей выходило наверхъ освѣжиться, и тутъ-то
широко распахивалась душа для страстныхъ и нѣжныхъ
впечатлѣній, какими дарили насъ невиданныя на сѣверѣ
чудеса. Да, чудеса эти не покорились никакимъ выклад-
камъ, ципфрамъ, грубымъ прикосновеніямъ науки и опыта.
Нельзя записать тропическаго неба и чудесъ его, нельзя
измѣрить этого необъятнаго ощущенія, которому отдаешь-
ся съ трепетной покорностью, какъ чувству любви. Гдѣ
вы, гдѣ вы, В. Г.? П. пывите скорѣй сюда и скажите, какъ
назвать этотъ нѣжный воздухъ, который, какъ теплыя
волны, омываетъ, нѣжитъ и лелѣетъ васъ, этотъ блескъ
неба въ его фантастическомъ неописанномъ уборѣ, эти
цвѣта, среди которыхъ утопаетъ вечернее солнце? Океанъ
въ золотѣ или золото въ океанѣ, багровый пламень, чи-
стый, ясный, прозрачный, вѣчный, непрерывный пожаръ,
безъ дыма, безъ малѣйшей былинки, напоминающей землю.

— 158 —

Покой неба и моря — не мертвый и сонный покой: это покой какъ будто удовлетворенной страсти, въ котором небо и море, отдыхая отъ ея сладостныхъ мученій, любуются взаимно въ объятіяхъ другъ друга. Солнце уходить, какъ осчастливленный любовникъ, оставившій долгій, задумчивый слѣдъ счастья на любимомъ лицѣ.

На этомъ пламенно-золотомъ, необозримомъ полѣ, лежатъ цѣлые міры волшебныхъ городовъ, зданій, башенъ, чудовищъ, звѣрей — все изъ облаковъ. Вотъ, смотрите, громада исполнской крѣпости рушится медленно, безъ шума; упалъ одинъ бастіонъ, за нимъ валится другой; тамъ опустилась, подавляя собственный фундаментъ, высокая башня, и опять все тихо отливается въ форму горы, остроговъ, съ лѣсами, съ куполами. Не успѣло воображеніе воспринять этотъ рисунокъ, а онъ уже таетъ и распадается, и на мѣсто его тихо воздвигся откуда-то корабль и повисъ на воздушной почвѣ; изъ огромной колесницы уже сложился станъ исполнской женщины; плеча еще цѣлы, а бока уже отпали и вышла голова верблюда; на нее напираетъ поглощаетъ все собою рядъ солдатъ, несущихся цѣлымъ строемъ...

Изумленный глазъ смотритъ вокругъ, не увидитъ ли руки, которая, играя, строитъ воздушныя видѣнія. Тпхо, нѣжно и лѣниво ползутъ эти тонкіе и прозрачные узоры въ золотой атмосферѣ, какъ мечты тянутся въ дремлющей душѣ, слагаясь въ плѣнительные образы и разлагаясь опять, чтобъ слиться въ фантастической игрѣ...

Пусть живописцы найдутъ у себя краски, пусть хоть назовутъ эти цвѣта, которыми угасающее солнце окрашиваетъ небеса! Посмотрите: фіолетовая пелена покрыла небо и смѣшалась съ пурпуромъ; прошло еще мгновеніе и сквозь нея проступаетъ томно-зеленый, яшмовый от-

— 159 —

тѣнокъ; онъ въ свою очередь овладѣлъ небомъ. А замки,
башни, лѣса, розовые, палевые, коричневые, сквозятъ отъ
послѣднихъ лучей быстро исчезающаго солнца, какъ освѣ-
щенный храмъ... Вы недвижны, безмолвны, мѣете передъ
радужными слѣдами солнца: оно жаркимъ прощальнымъ
лучомъ раздражаетъ нервы глазъ, но вы погружены въ ту-
манѣ поэтической думы; вы не отводите взора; вамъ не
хочется выйти изъ этого мѣнія, изъ нѣги покоя. Очнув-
шись, со вздохомъ скажешь себѣ: ахъ, еслибъ всегда и
вездѣ такова была природа, такъ же горяча и такъ вели-
чаво и глубоко покойна! Еслибъ такова была и жизнь!...
Вѣдь бури, бѣшеныя страсти не норма природы и жизни,
а только переходный моментъ, безпорядокъ и зло, про-
цессъ творчества, черная работа — для выдѣлки спокой-
ствія и счастія въ лабораторіи природы....

Солнце не успѣло еще догорѣть, вы не успѣли еще
додумать вашей думы, а оглянитесь назадъ: на западѣ еще
золото и пурпуръ, а на востокѣ сверкаютъ и блещутъ
уже милліоны глазъ: звѣзды и звѣзды, и между ними
скромно и ровно сіяетъ Южный Кресть! Темнота, какъ
шапка, накрыла васъ: острова, башни, чудовища—все про-
пало. Звѣзды искрятся сильно, дерзко, какъ будто спѣшать
пользоваться промежуткомъ отъ солнца до луны; ихъ при-
бываетъ все больше и больше, онѣ проступаютъ. сквозь
небо. Та же невидимая рука, которал чертила воздушныя
картины, поспѣшно зажигаетъ огни во всѣхъ углахъ тверди
и—засіялъ вечерній пиръ! Новыя силы, новыя думы и но-
вая нѣга проснулись въ душѣ. Опять, какъ вчера, она
ищетъ въ огняхъ—разума, жадно читаетъ огненные буквы
и порывается туда...

Но вотъ луна: она не тускла, не блѣдна, не задум-
чива, не туманна, какъ у насъ, а чиста, прозрачна, какъ

— 160 —

хрусталь, гордо сіяетъ бѣлымъ блескомъ и не воспѣта,
какъ у насъ, поэтами, слѣдовательно дѣвственна. Это не
зрѣлая, увядшая красавица, а бодрая, полная силъ, жизни
и строгаго цѣломудрія дѣва, какъ сама Діана. Хлынулъ
по морю и по небу ея пронзительный свѣтъ; она усми-
рила дерзкое сверканье звѣздъ и воцарилась кротко и ве-
личаво до утра. А океанъ, вы думаете, заснулъ? Нѣтъ;
онъ кипитъ и сверкаетъ пуще звѣздъ. Подъ кораблемъ
разверзается пучина пламени, съ шумомъ вырываются по-
токи золота, серебра и раскаленныхъ углей. Вы ослѣп-
лены, объяты сладкими творческими снами... вперяете
неподвижный взглядъ въ небо: тамъ наливается, то зо-
лотомъ, то кровью, то изумрудной влагой, Конопусъ,
яркое свѣтило корабля Арго, двѣ огромные звѣзды Цен-
тавра. Но вы съ любовью успокоитесь отъ нестерпи-
маго блеска на четырехъ звѣздахъ Южнаго Креста: онѣ
сіяютъ скромно и, кажется, смотрятъ на васъ такъ при-
стально и умно. Южный Крестъ... Случалось ли вамъ (да
какъ не случалось поэту!) вдругъ увидѣть женщину, о
красотѣ, граціи которой долго жужжали вамъ въ уши, и
не найти въ ней ничего поражающаго? «Чтò же въ ней
особеннаго? говорите вы, съ удивленіемъ всматриваясь въ
женщину: она проста, скромна, ничѣмъ не отличается...»
Всматриваетесь долго, долго, и вдругъ чувствуете, что лю-
бите уже ее страстно! Пі про Южный Крестъ, увидя его
въ первый, второй и третій разъ, вы спросите: чтò въ
немъ особеннаго? Долго станете вглядываться и кончите
тѣмъ, что, съ наступленіемъ вечера, взглядъ вашъ бу-
детъ искать его перваго, потомъ, обозрѣвъ всѣ появив-
шіяся звѣзды, вы опять обратитесь къ нему и будете по-
часту и подолгу поконить на немъ ваши глаза.

Наступаетъ, за знойнымъ днемъ, душно-сладкая, дол-

## IV.
### НА МЫСЬ ДОБРОЙ НАДЕЖДЫ.

Приходъ въ Falsebay.—Саймонсбей и Саймонстоунъ.—Поправки на
фрегатъ.—Капштатъ.—Welch' hotel.—Столовая гора, Львиная гора
и Чортовъ пикъ —Ботаническій садъ.—Клубъ.—Англичане, Гол-
ландцы, Малайцы, Готтентоты и Негры.— Краткій историческій
очеркъ Капской колоніи и войнъ съ Каффрами.—Поѣздка по коло-
ніи — Соммерсетъ.— Стелленбошъ.—Ферма Эльзенборгъ.—Паарль.—
Веллинтонъ.—Мистеръ Бенъ.—Тюрьмы и арестанты.—Дорогп.—
Ущелье.—Устеръ.—Минеральные ключи.—Обратный путь.—Змѣнаяя
горка.— Птица секретарь.— Винбергъ.— Каффрскій предводитель
Сейоло.—Отплытіе.

Съ 10 марта по 12 апреля 1853.

Хотя нашъ пловучій міръ довольно великъ, средствъ незамѣтно проводить время было у насъ много, но все плавать да плавать! Сорокъ дней слишкомъ не видали мы берега. Самые бывалые и терпѣливые пзъ насъ съ гріп-масой смотрѣли на море, думая про себя: скоро ли что-нибудь другое? Другъ на друга почти не глядѣли, перестали заниматься, читать. Всякій зналъ, чтò подадутъ къ обѣду, въ которомъ часу тотъ или другой ляжетъ спать; даже нёхотя замѣтишь, у кого сапогъ разорвался, или пан-талоны выпачкались въ смолѣ.

Я писалъ вамъ, что насъ захватили штили въ юж-номъ тропикѣ; послѣ штилей наконецъ засвѣжѣло, да вѣдь кàкъ! Опять пошло свое: ни ходить, ни сидѣть, ни

— 163 —

лежать порядкомъ! Это было въ четвергъ, въ началѣ марта. Не стану повторять, о чемъ уже писалъ, о качкѣ. Только это нагнало на меня такую хандру, что море, казалось, опротивѣло мнѣ навсегда. Хотя это продолжалось всего дней пять, но меня не обрадовалъ п берегъ, который мы увидѣли въ понедѣльникъ. Море къ берегу вдругъ измѣнилось: изъ синяго обратилось въ коричнево-зеленоватое, какъ ботвинье. Это отъ морскихъ растений, отъ капусты, травъ, животныхъ и т. п. Въ одну изъ ночей оно необыкновенно опистало фосфорическимъ свѣтомъ. Какой видъ! Когда обливаешься вечеромъ, въ темнотѣ, водой, прямо изъ океана, искры сплются, бѣгутъ, скользятъ по тѣлу и пропадаютъ подъ ногами, на палубѣ. Это мелкія животныя, называемыя, кажется, медузами. Море уже отзывалось землей, несло на себѣ ея слѣды; бѣшено кипаясь на берега, оно оставляетъ рыбъ, ракушки, и уносить песокъ, землю и прочее. А какая бездна невидимыхъ и невѣдомыхъ человѣку тварей двинется и кипитъ въ этой чашѣ, переполненой жизнью! Тутъ пока преприлежно извѣдывали ихъ альбатросы, чайки и морскія ласточки, летавшіе низко надъ водой. Эти птицы однѣ оживляютъ море: мы видѣли ихъ иногда на разстояніи 500 миль отъ ближайшаго берега. Между ними много такъ называемыхъ у насъ «глупышей», большихъ птицъ, съ тонкими, стройными, пѣгими, крыльями, съ тупой головой и съ крѣпкимъ носомъ. Въ самомъ дѣлѣ у нихъ глуповата физіономія. Онѣ безвкусны, жестки, летаютъ надъ самымъ кораблемъ и часто зацѣпляютъ крыльями за паруса.

7-го или 8-го марта, при ясной, теплой погодѣ, когда качка унялась, мы увидѣли множество какой-то красной массы, плавающей огромными пятнами по водѣ. Наложили ведра два — икра. Не даромъ видѣли стаи рыбы,

*

— 164 —

шедшей незадолго передъ тѣмъ тучей подъ самымъ носомъ фрегата. Я хотѣлъ продолжать купаться, но это уже были не тропики: холодно, особенно послѣ свѣжаго вѣтра. Өаддеевъ такъ съ радости и покатился со смѣху, когда я вскрикнулъ, лишь только онъ вылилъ на меня ведро.

9-го мы думали было войти въ Falsebay, но ночью скользнули мимо и очутились миль за 15 по ту сторону мыса. Исполинскія скалы, почти совсѣмъ черныя отъ вѣтра, какъ зубцы громадной крѣпости, ограждаютъ южный берегъ Африки. Здѣсь вѣчная борьба титановъ—моря, вѣтровъ и горъ, вѣчный прибой, почти вѣчныя бури. Особенно хороша скала Hanglip. Вершина ея нагибается круто къ срединѣ, а основаніе выдается въ море. Вершины горъ состоять изъ песчаника, а основаніе изъ гранита. Наконецъ 10 марта, часу въ шестомъ вечера, идучи снизу по трану, я взглянулъ вверхъ и остолбенѣлѣ: гора такъ и лѣзетъ на насъ. «Мы на мели?» спросилъ я дѣда. «Что вы! Богъ съ вами: типунъ бы вамъ на языкъ—на якорь становимся!» Въ самомъ дѣлѣ скомандовали: «изъ бухты вонъ!» потомъ: «отдай якорь!» Раздался минутный громъ рванувшейся цѣпі, фрегатъ дрогнулъ и остановился. Мы стали въ полутора верстахъ отъ берега, но онъ состоялъ изъ горы и она показалась мнѣ такъ высокą, что скрадывала разстояніе, подавляя высотой домы и церкви Саймонстоуна. А послѣ, когда я увидѣлъ Столовую гору, эта мнѣ показалась пригоркомъ. Къ намъ наѣхали, по обыкновенію, разныя лица, съ рекомендательным письмами отъ датскихъ, голландскихъ и прочихъ кораблей, портные, прачки мужескаго пола и т. п.

Саймонсбей — это небольшой, укромный уголокъ большой бухты Фальсбей. Въ нее надо войти умѣючи, а то какъ разъ стукнешься о каменья, которые почему-то на-

— 165 —

зываются «римскими», или о Ноевъ ковчегъ, большой, пло-
скій, высовывающійся изъ воды камень у входа въ заливъ,
въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ берега, который тоже весь
усѣянъ, болѣе или менѣе, крупными каменями. Начинал
съ апрѣля, суда приходить сюда; и тѣ, которыя стоять въ
Столовой бухтѣ, на зиму переходить сюда же, чтобы ук-
рыться отъ сильныхъ юго-западныхъ вѣтровъ. Саймонская
бухта защищена со всѣхъ сторонъ горами.

Лишь только мы сталли на якорь, одна изъ горъ, съ
правой стороны отъ города, накрылась облакомъ, которое
плотно, какъ парикъ, легко на вершину. А по другому,
самому высокому утесу, медленно ползало тоже облако,
спускаясь по обрыву, точно слой дыма изъ исполнской
трубы. У самаго подножія горы лежатъ домовъ до сорока,
англійской постройки; между ними видны двѣ церкви, про-
тестантская и католическая. У адмиралтейства англійскій
солдатъ стоитъ на часахъ, въ заливѣ качается англійская
же эскадра. Въ одномъ изъ лучшихъ домовъ живетъ на-
чальникъ эскадры, коммодоръ Тальботъ.

Скудная зелень едва смягчаетъ утрюмость пейзажа. Сады
изъ кедровъ, дубовъ, немножко тополей, немножко вино-
градныхъ трепляжей, кое-гдѣ кипарись и миртъ, да заборы
изъ колючихъ кактусовъ и исполнскихъ алоэ, которыхъ
корни обратились въ древесину — вотъ и все. Голо, уеди-
ненно, мрачно. Въ городѣ однакожь есть нѣсколько весьма
порядочныхъ лавокъ; одну изъ нихъ, помѣщающуюся въ
отдѣльномъ домикѣ, можно назвать даже богатою.

Спутники мои безпрестанно съѣзжали на берегъ, нѣ-
которые уѣхали въ Капштатъ, а я глядѣлъ на холмы, хо-
дилъ по палубѣ, читалъ было, да не читается, хотѣлъ пи-
сать — не пишется. Прошло дня три-четыре, инерція про-
должалась. Однажды наши, пріѣхавъ съ берега, разска-

— 166 —

зывали, что на пристани къ нимъ подошелъ старицъ, и
чисто, по-русски, сказалъ: «здравія желаю, ваше благо-
родіе». — Кто ты такой? откуда?» спросилъ нашъ офи-
церъ. — «Русскій, отвѣчалъ онъ: въ 1814 году взять Фран-
цузами въ илѣнѣ, потомъ при Ватерлоо дрался съ Англи-
чанами, взять имп, завезень сюда, женился на черной,
имѣю шестерыхъ дѣтей». — «Откуда ты родомъ?» — «Изъ
Орловской губерніи». Но отъ него трудно было добиться
другихъ свѣдѣній — такъ дурно говорилъ онъ уже по-рус-
ски. Нашъ фрегатъ обнажили, спустили рангоутъ, сняли
ванты — и закипѣла работа. Шлюпки безпрестанно йѣдли
на берегъ и обратно. П. А. Т., успѣвшій облечься въ жел-
тенькое пальто и соломенную шляпу съ голубой лентой,
ежедневно уѣзжалъ въ пустой шлюпкѣ и приѣзжалъ, или
лучше сказать, приѣзжала шлюпка съ мясомъ, зеленью,
фруктами, и съ нимъ. Соломенная шляпа, какъ цвѣтокъ,
видна была между бычачьей ногой и арбузамп.

«Гдѣ мы?» спросилъ я однажды, скучи ради. Өаддеева.
Онъ косо и подозрительно поглядѣлъ на меня, предвидя, что
вопросъ сдѣланъ не даромъ. «Не могу знать», говорилъ
онъ, оглядывая съ своимъ равнодушіемъ стѣны. «Это глупо
не знать, куда приѣхалъ». Онъ молчалъ. «Говори же». —
«Почемъ я знаю?» — «Что жъ ты не спросишь?» — «На что
мнѣ спрашивать?» — Воротишься домой, спросятъ, гдѣ былъ;
что ты скажешь? Слушай же: я тебя скажу, да смотри, помни.
Откуда мы приѣхали сюда?» Онъ устремилъ на меня глаза,
съ намѣреніемъ, во что бы ни стало, понять, чего я хочу,
и по возможности удовлетворить меня; а мнѣ хотелось
навести его на какое-нибудь соображеніе. «Откуда приѣ-
хали?» повторилъ онъ вопросъ. «Ну, да?» — «Изъ Англіи».
«А Англія-то гдѣ?» Онъ еще больше косо сталъ смо-
трѣть на меня. Я вижу, что мой вопросъ тёменъ для

— 167 —

него. «Гдѣ Франція, Италія?»—«Не могу знать». — «Ну,  
гдѣ Россія?» — «Въ Кронштадтѣ», проворно сказалъ онъ.  
«Въ Европѣ, поправилъ я; а теперь мы пріѣхали въ  
Африку, на южный ея край, на мысъ Доброй Надежды».  
— «Слушаю-съ». — «Помни же!»

И географическій урокъ Θаддееву былъ развлеченіемъ
среди горъ, песковъ, въ захолустьѣ. На фрегатѣ сильно ра-
ботали: вездѣ лежали снасти, реи; прохода нѣтъ. Только на
ютѣ и можно было ходить; тамъ по временамъ играла му-
зыка. Мы лорнировали берегъ, удили рыбу и, между про-
чимъ, вытащили какую-то толстенькую рыбу, съ круглой
головкой, мягкую, безъ чешуи; брюхо у ней желтое, а
спина вся въ пятнахъ. Ее посадили въ кадку. Пріѣхалъ
кто-то изъ англичанъ и, увидѣвъ ее, торопливо предупре-
дилъ, чтобъ не бли. «Это ядовитая, сказалъ онъ: отъ нея
умираютъ черезъ пять, десять минутъ. Были примѣры:
однажды отравилось нѣсколько человѣкъ съ голландскаго
судна. Свиньи иногда бѣдятъ ее, выброшенную на берегъ,
повертятся, повертятся потомъ и около-ьютъ». Вытаски-
вали много отличной, вкусной рыбы, похожей видомъ на
лежа; еще какой-то красной, потомъ плоской; разнооб-
разіе рыбьихъ породъ неистощимо. Еще намъ къ столу
навезли превосходнаго винограду, весьма посредствен-
ныхъ арбузовъ и отличныхъ крупныхъ огурцовъ.

На четвертый день и я собрался съѣхать на берегъ,
съ нашими докторами и съ Б. К.: первые собрались бо-
танизировать, а мы съ Б. К. — мѣшать имъ. По бере-
гамъ кое-гдѣ были разбросаны каменья, но такіе, что
изъ каждаго можно построить препорядочный домикъ.
Когда я собрался ѣхать, и Θаддеевъ явился ко мнѣ: «По-
звольте и мнѣ съ вами, ваше высокоблагородіе», сказалъ
онъ. «Куда?»—«Да въ Африку-то», отвѣчалъ онъ, помня

— 168 —

мой урокъ.—«Что ты станешь тамъ дѣлать?»—«А вонъ
на ту гору охота влѣзть!»

Ступивъ на берегъ, мы попали въ толпу малайцевъ, нег-
ровъ и африканцевъ, какъ называютъ себя бѣлые, родив-
шіеся въ Африкѣ. Одни работали въ адмиралтействѣ, другіе
праздно глядѣли на море, на корабли, на пріѣзжихъ, или
просто такъ, на что случится. За нами шли наши слуги; кто
несъ ружье, кто сѣтку ловить насѣкомыхъ, кто молотокъ—
разбивать каменья. «Смотрите, говорили мы другъ другу:
уже нѣтъ ничего нашего, начиная съ человѣка; все другое:
и человѣкъ, и платье его, и обычай». Плетни устроены
изъ кустовъ кактуса и алоэ: не дай Богъ схватиться за
кустъ—что наша крапива! Не только честный человѣкъ,
но и воръ, даже любовникъ, не перелѣзутъ черезъ такой
заборъ: милліонъ едва замѣтныхъ глазу иглъ вонзится въ
руку. И камень не такой, и песокъ рыжій, и травы
странныя: одна какая-то кудрявая, другая въ палецъ тол-
щиной, третья бурая, какъ мохъ, та дымчатая. Пошли
за городъ, по мелкому и чистому песку, на взморье: подъ
ногами хрустѣли раковинки. Все не наше, не такое,
твердили мы, поднимая то раковину, то камень. Про-
мелькнетъ воробей — гораздо наряднѣе нашего, франтъ,
а сейчасъ видно, что воробей, какъ онъ ни франти. Тотъ
же лётъ, тѣ же манеры, и такъ же копается, какъ нашъ,
во всякой дряни, разбросанной по дорогѣ. II ласточки, и
вороны есть; но не тѣ: ласточки сѣрѣе, а ворона чер-
нѣе гораздо. Собака залаяла, и то не такъ, отдаетъ чу-
жимъ, какъ-будто на иностранномъ языкѣ лаетъ. По ули-
цамъ бѣгали черномазые кудрявые мальчишки, толпились
черныя, или коричневыя женщины, малайцы, въ высо-
кихъ соломенныхъ шляпахъ, похожихъ на колокола, но
съ болѣе раздвинутыми, или поднятыми нѣсколько кверху

— 169 —

полями. Только свинья такъ же неопрятна, какъ и у насъ, и такъ же неистово чешетъ бокъ объ уголъ, какъ-будто хочетъ своротить весь домъ, да кошка, сидя въ палисадникѣ, среди миртъ, преусердно лижетъ лапу и потомъ мажетъ ею себѣ голову.—Мы прошли мимо домовъ, садовъ, по песчаной дорогѣ, миновали крѣпость и вышли налѣво за городъ.

Насъ предупреждали, чтобъ мы не ходили въ пол-
день близь кустовъ: около этого времени выпо.изаютъ змѣи
грѣться на солнцѣ; но мы не слушали, шевелили пал-
ками въ кустахъ, смѣло прокладывая себѣ сквозь нихъ
дорогу. Змѣи, кажется, еще болѣе остерегаются людей,
нежели люди ихъ. Я видѣлъ только ящерицу, хотѣлъ
прижать ее тростью на мѣстѣ, но зеленая тварь съ не-
постижимымъ проворствомъ скользнула въ норку. По одной
дорогѣ съ нами шли три черныя женщины. Я спросилъ
одну, какого она племени: «финго! сказала она, мозам-
бикъ! закричала потомъ, готтентотъ!» Всѣ три начали
громко хохотать. Не разъ случалось мнѣ слышать этотъ
наглый хохотъ черныхъ женщинъ. Если пройдете мимо—
ничего; но спросите черную красавицу о чемъ-нибудь,
напримѣръ, о ея имени, или о дорогѣ, она совретъ и
вслѣдъ за отвѣтомъ раздастся хохотъ ея и подругъ, если
онъ тутъ есть. «Бичуанъ! Каффръ!» продолжала кричать
намъ баба. Въ-самомъ-дѣлѣ — баба. Одѣта, какъ наши
бабы: на головѣ платокъ, около поясницы что-то въ родѣ
юбки, какъ у сарафана, и сверху рубашка; иногда пла-
токъ на шеѣ, иногда нѣтъ. Нѣкоторые женщины, изъ ко-
ричневыхъ племенъ, поразительно сходны съ нашими за-
горѣлыми деревенскими старухами; за то черныя ни на
что не похожи: у всѣхъ толстыя губы, выдавшіяся челю-
сти и подбородокъ, глаза какъ смоль, съ желтымъ бѣл-

— 170 —

комъ, и рядъ бѣлѣйшихъ зубовъ. Улыбка на черномъ лицѣ неумѣстъ что-то страшное и злое.

Мы нашли цѣлый музеумъ между каменьями, въ которые яростно бьетъ прибой: раковинъ, моллюсковъ, морскихъ ежей и раковъ. Слизняки такъ приростаютъ къ каменьямъ, что нѣтъ возможности отодрать ихъ. Они эластичны: только пожмешь, изъ нихъ фонтанами брызжетъ вода. Морской ежѣ—это полурастеніе, полуживотное: онъ растетъ и, кажется, дышешь. Это комокъ травянистаго тѣла, которому основаніемъ служитъ зелененькая, травянистая же чашечка. Весь онъ усѣянъ иглами и ярко блещетъ красками. Нашъ любитель-natуралистъ набралъ ихъ множество, сверхъ того, цвѣтовъ, прутьевъ, листьевъ, раковинъ. Раковины, однакожь, были такъ себѣ, простоваты. Между тѣмъ въ отели я видѣлъ великолѣпныя, разноцвѣтныя и огромныя раковины. «Это здѣшнія?» спросилъ я. «Нѣтъ, отвѣчали мнѣ: съ о. Св. Маврикія». Я замѣтилъ, что куда ни приѣдешь, найдешь что нибудь замѣчательное; спросишь, откуда оно, всегда укажутъ дальше, впередъ, а иногда назадъ. Въ Капштатѣ я увидѣлъ въ табачномъ магазинѣ футлярчики для спичекъ, точеныя изъ красиваго, двухцвѣтнаго дерева. Я сейчасъ же купилъ нѣсколько на память о мысѣ Доброй Надежды. Я спросилъ, какъ зовутъ дерево? «боксъ», сказалъ англичанинъ. «А откуда оно?»—«Изъ Англіи», отвѣчалъ онъ. На о. Св. Маврикія, пожалуй скажутъ, что раковины изъ Парижа. Впрочемъ здѣсь, какъ въ цѣломъ мірѣ, есть провинціальная замашка выдавать свои товары за столичные. Что ни спросишь: шляпу, сапоги—это изъ Лондона! отвѣчаютъ вамъ. Я вспомнилъ наши уѣздные города и надписи на блѣдносиней доскѣ портной изъ Нижняго. Табачникъ думалъ, что Богъ знаетъ какъ утѣшить меня, выдавъ свой товаръ за англійскій.

— 171 —

Воротясь съ прогулки, мы зашли въ здѣшнюю гостин-
ницу Fountain hotel: домъ голландской постройки, съ на-
вѣсомъ, въ видѣ балкона, съ чисто убранными комнатами,
въ которыхъ полы были лакированы. Потолокъ въ комна-
тахъ былъ изъ темнаго дерева, привозимаго съ восточ-
наго берега, изъ порта Наталь. Доставка его изнутри ко-
лоніп обходится дорого, оттого дерево употребляется только
на мебель и другія, самыя необходимыя подѣлки. За то ка-
мень ни почему: всѣ домы каменные. Мы видѣли даже нѣ-
ско.лько очень бѣдныхъ рыбачьихъ хижинъ, по дорогѣ отъ
Саймонстòуна до Капштата, построенныхъ изъ костей вы-
брошенныхъ на берегъ китовъ и другихъ животныхъ. Мы
сѣли у окна за жалюзи, потому что хотя и было уже (у
насъ бы надо сказать еще) 15 марта, но день былъ жар-
кій, со.нце пекло какъ у насъ въ юлѣ, или какъ здѣсь
въ декабрѣ.

На каминѣ и по угламъ вездѣ разложены минералы,
раковины, чучелы птицъ, звѣрей, или змѣй, вѣроятно все
«съ о. Св. Маврикія». Въ каминѣ лежало множество су-
хихъ цвѣтовъ, изъ породы иммортелей, какъ мнѣ ска-
зали. Они лежатъ, не измѣняясь по многу лѣтъ: черезъ
десять лѣтъ такъ же сухи, ярки цвѣтомъ, и также ничѣмъ
не пахнутъ, какъ и несорванные. Мы спросили инбир-
наго пива и констанскаго вина, произведенія знаменитой
Констанской горы. Пиво мальчикъ вылилъ все на Б. К.,
а констанское вино такъ сладко, что изъ рукъ вонъ. Оно
напоминаетъ вкусомъ немного малагу, но только слаще.
На стѣнахъ были плохія картинки—неизбѣжная принад-
лежность станцій и трактировъ всего земнаго шара, какъ
я убѣдился теперь. Безъ нихъ скучно на станціи: это боль-
шое развязаніе для путешественника. Припомните, сколь-
ко разъ вамъ пришлось улыбнутся, разсматривая на на-

— 172 —

нихъ станціахъ, пока запрягаютъ лошадей, простодушныя
изображенія лицъ и событій? И тутъ то же самое. Вотъ,
напримѣръ, на одной картинкѣ представлена драка сол-
дата съ контрабандистами: герои рѣжутъ и колятъ другъ
друга, а лица у нихъ сохраняютъ такое спокойствіе, ка-
гого въ подобныхъ случаяхъ не можетъ быть даже у англи-
чанъ, которые тутъ изображены, что и составляетъ истин-
ный комизмъ такого изображенія. На другихъ картинкахъ
представлена счачка съ препятствіями: лошади вверхъ но-
гами, люди по горло въ водѣ. По этимъ картинкамъ я за-
ключилъ не видавъ еще хозяевъ, что гостинница англій-
ская. У голландцевъ скàчекъ не изображается, за то вездѣ
увидишь охоту за тиграми, или лисицами, потомъ пор-
треты королей и королевъ. И тамъ плѣннялся своего
рода несообразностями: барсъ схватилъ зубами охотника
за ногу, а охотникъ, лежа въ тростникѣ, смотрить въ
сторону и смѣется. Вообще можно различать англійскія
и голландскія гостинницы съ перваго взгляда. У англій-
чанъ вездѣ видѣнъ комфортъ, или претензія на него, у
голландцевъ — патріархальность проявляющаяся въ ста-
ринной, почернѣшей отъ времени, но чисто содержимой
мебели, особенно въ деревянныхъ пузатенькихъ бюро и
шкапахъ, съ дѣдовскимъ фарфоромъ, серебромъ и т. п.
По состоянію однѣхъ этихъ гостинницъ безошибочно мо-
жете заключить, что голландцы падаютъ, а англичане воз-
вышаются въ здѣшней сторонѣ. У первыхъ все смотрить
скучно, запущенно; у послѣднихъ весело, ново и свѣжо.
Мы провели съ часъ, покуривая сигару и гляда въ окно
на корабли, въ томъ числѣ на нашъ, на дальнія горы; тѣ-
шились мыслью, что мы въ Африкѣ. «А вѣдь это самый
южный трактиръ отсюда по прямому пути до полюса, ска-
залъ мнѣ товарищъ — внесите это въ вашу записную книж-

— 173 —

ку». Я не зналъ, къ какому роду знаній отнести это за-
мѣчаніе и обѣщалъ помѣстить его особо.

Я никакъ не ожидалъ, чтобъ Өаддеевъ способенъ былъ
на какую-нибудь любезность, но, воротясь на фрегатъ, я
нашелъ у себя въ каютѣ великолѣпный цвѣтокъ: горный
тюльпанъ, величиной съ чайную чашку, съ розовыми
листьями и темнымъ, коричневымъ мхомъ внутри, на
длинномъ стеблѣ. «Гдѣ ты взялъ?» спросилъ я. «Въ Аф-
рикѣ, на горѣ досталъ», отвѣчалъ онъ.

Мы собрались въ семеромъ въ Капштатъ, но съ тѣмъ,
чтобъ сдѣлать поѣздку подальше, въ колонію. И однажды
утромъ, взявъ по чемоданчику съ обѣльемъ и платьемъ,
да записныя книжки, пустились въ двухъ экипажахъ, т. е.
фурахъ, крытыхъ съ боковъ кожей.

Отъ Саймонсбея до Капштата всего 24 англійскихъ
мили, или 36 верстъ. Дорога, первыя 12 миль, идетъ по
берегу, то у подошвы утесовъ, то песками, или по ре-
брамъ скалъ, все по шоссе; дорога невеселая, хотя море
постоянно въ виду, а надъ головой тѣснятся утесы, усѣян-
ные кустарниками, но все это мрачно, голо. Верхушки
утесовъ рѣзко оттѣняются своимъ темносѣрымъ цвѣтомъ
песчаника отъ покрытаго травой гранита. Мы видѣли вы-
соко въ ущельяхъ горъ пасущихся коровъ: онѣ казались
снизу букашками. Въ одномъ мѣстѣ, направо, есть озерко
прѣсной воды. Кое-гдѣ одиноко стоять рыбачьи хижины;
двѣ-три дачи подъ горой, да маленькая гостинница—вотъ
и все. Жизни мало; только чайки плавно носятся по при-
брежью, да море вѣчно и неумолкаемо шумитъ и плещетъ.
На половинѣ дороги другая гостинница, такъ и называется
Halfway (половина пути). Нашъ кучеръ остановился тутъ,
отпрягъ лошадей и предложилъ намъ потребовать refresh-
ment, т. е. закусить. На дворѣ росло огромное кедровое

— 274 —

показалъ блѣдно-красныя челюсти, щелкнулъ языкомъ и из-
далъ двѣ гортанныя ноты. «А мать?» спросилъ смотри-
тель. Бушменъ опять щелкнулъ и издалъ двѣ, уже другія
ноты. Вопросы продолжались. Отвѣты измѣнялись, или въ
нотахъ, или въ способѣ прищелкиванья. Совершено звѣ-
риный способъ объясняться! И это мой братъ, ближній!
думалъ я, болѣзненно наблюдая это, какое-то недосданное,
жалкое существо. «Они, должны-быть, совсемъ безъ смы-
сла, сказалъ я: умъ у нихъ кажется вовсе не развитъ». —
«Нельзя сказать, отвѣчалъ смотритель: они дики и нелю-
димы, потому-что живутъ въ своихъ землянкахъ посемейно,
но они очень смышлены, особенно мастера слукавить и
стащить что нибудь. Кромѣ-того, они славно ловятъ звѣ-
рей, птицъ и рыбу. Звѣрей они убиваютъ ядовитыми стрѣ-
лами. Вообще они проворны и отважны, но безпечны и не
любятъ работы. Если имъ удастся приобрѣсти нѣсколько
штукъ скота кражей, они ёдятъ безъ мѣры; дни и ночи про-
водятъ въ этомъ; а когда все съѣдятъ, туго подвяжутъ себѣ
животы и сидятъ по недѣлямъ безъ пищи».

Вывели и прочихъ бушменовъ: точно такіе же мало-
рослые, загнанные, съ безсмысленнымъ лицомъ, старич-
ки, хотя имъ было не болѣе, какъ по тридцати лѣтъ.

Чѣмъ больше я вглядывался въ готтентотовъ и бушме-
новъ, тѣмъ больше убѣждался, что они родня между
собой. Готтентоты отрекаются оть этого родства, но
черты лица, отчасти языкъ, цвѣтъ кожъ — все убѣждаетъ,
что они одного корня. Однимъ, вѣроятно, благопріятство-
вали обстоятельства и они приучились жить обществомъ,
заниматься честными и полезными промыслами, словомъ,
быть порядочными людьми; другіе остаются въ дикомъ, поч-
ти въ скотскомъ состояніи, избѣгаютъ даже другъ друга и
ведутъ себя негодяями. Сколько и въ семьяхъ, среди ци-

— 275 —

вилизованнаго общества, встрѣчается примѣровъ братьевъ, жизнь которыхъ сложилась такъ, что одинъ — образецъ порядочности, другой отверженецъ семьи! «За что они содержатся?» спросилъ я. «За воровство, какъ и большая часть арестантовъ», отвѣчалъ смотритель. «Подолгу ли содержать ихъ въ тюрьмѣ!» — «Отъ трехъ до пятнадцати лѣтъ». — «Что они дѣлаютъ, чѣмъ ихъ занимаютъ?» — «А дорогу-то, по которой вы ёдете, сказалъ мистеръ Бенъ, кто жь дѣлаетъ, какъ не они? Вотъ завтра вы увидите ихъ за работой.»

Мы заглянули въ длинный деревянный сарай, гдѣ живутъ преступники. Онъ содержится чисто. Оконъ нѣтъ. У стѣнъ идутъ постели рядомъ, на широкихъ доскахъ, устроенныхъ, какъ у насъ палати въ избахъ, только ниже. Тамъ мы нашли большое общество сидѣвшихъ и лежавшихъ арестантовъ. Я спросилъ, можно ли, какъ это у насъ ворится, дать денегъ арестантамъ, но-мнѣ отвѣчали, что это строго запрещено.

Мы поблагодарили смотрителя и г. Бена за доставленное намъ печальное удовольствіе и отправились далѣе. «Это еще непослѣднее удовольствіе: впереди три», сказалъ мистеръ Бенъ. «Напрасно мы не закусили здѣсь! говорилъ Б., вѣдь съ нами есть мясо, куры...» Но мы уже хвали дальше: 3. громко пѣлъ: «Зачѣмъ, зачѣмъ обворожила, коль я душпѣ твоей не милѣ»... Потомъ вдругъ пускался разсказывать, то дѣтскую шалость, отрывокъ изъ воспитанія, то начертитъ чей-нибудь портретъ, характеръ, или просто передразнитъ кого-нибудь. Мы любили слушать его. Память у него была баснословная, такъ-что онъ передавалъ малѣйшія детали происшествія. Вотъ Б. К., напротивъ, ничего не помнилъ, ни мѣстности, ни лицъ, и тоже никогда не смотрѣлъ впередъ. Онъ жилъ настоящимъ мгновеніемъ, за

*

— 276 —

то ужь жилъ в圓ъ. Никто скорѣе его не входилъ въ чу-
жую идею, никто тоньше не понималъ юмора и не сочув-
ствовалъ картинѣ, звуку, всякому артистическому явленію.

Мы стали въѣзжать въ самое ущелье. Зеленые холмы
и овраги смѣнились дикими каменными утесами, черными,
или сѣдными. Дорога прорублена была по окраинамъ скалъ.
Горы близко тѣснились черезъ ущелье другъ къ другу.
Солнце не достигало до насъ. Мы съ изумленіемъ смо-
трѣли на угруюмыя громады, которые висѣли надъ нами.
Въ пустынѣ царствовало страшное безмолвіе, такъ-что п
3. пересталъ пѣть. Мы изрѣдка мѣнялись между собою
словомъ и съ робостью перебѣгали глазами отъ утеса къ
утесу, отъ пропасти къ пропасти. Мы какъ-будто попали
въ западню, хотя намъ ничего не угрожало.

Представьте себѣ надъ головой сплошную каменную
стѣну горъ, которая заслоняетъ небо, солнце, и которой не
видать вершины. По этимъ горамъ брошены другія, мень-
шія горы; онѣ, упавъ, раздробились, разсыпались п покати-
лись въ пропасти, но вдругъ будто были остановлены на пу-
ти и повисли надъ бездной. То видѣшь точно цѣлый городъ,
съ обрушившимися отъ какого-нибудь страшнаго перево-
рота башнями, столбами и основаніями зданій, то толпы
слоновъ, носороговъ и другихъ животныхъ, которые дра-
лись въ общей свалкѣ и вдругъ окаменѣли. Тамъ, кажется,
сидятъ группой изваянія великановъ. Здѣсь, на горѣ, чуть-
чуть держится скала, цѣпляясь за гору однимъ угломъ, и
всѣмъ основаніемъ виситъ надъ бездной. Далѣе и далѣе
все стѣны горъ и все разбросанныя на нихъ громадные
обломки, похожіе на монастыри, на исполніе надгроб-
ные памятники, точно слѣды страшнаго опустошенія.

Кажется, довольно одного прикосновенія къ этимъ глы-
бамъ, чтобъ они полетѣли внизъ, между-тѣмъ здѣсь Архи-

— 277 —

медовъ рычагъ безсиленъ. Нужно по-крайней-мѣрѣ землетрясеніе, или мистера Бена, чтобъ сдвинуть ихъ съ мѣстა.

Внизу зіяютъ пропасти, уже не съ зелеными оврагами и чуть-чуть журчащими ручьями, а продолженіе тѣхъ же горъ, съ грудами отторженныхъ сѣрыхъ камней и съ мутножелтыми стремительными потоками, или мертвымъ и грязнымъ болотомъ на днѣ. Ёдешь по плечу исполинской горы и, несмотря на всю увѣренность въ безопасности, съ невольнымъ смущеніемъ глядишь на громады, которые какъ-будто сдвигаются все ближе и ближе, грозя раздавить путниковъ. Взглянешь внизъ, въ бездну, футовъ на 200, на 300, и съ содроганіемъ отвернешься; взглянешь наверхъ, а тамъ такія же бездны опрокинуты надъ головой. Всѣ эти массы истерзаны какъ-будто небеснымъ гнѣвомъ и разбросаны по прихоти нечеловѣческой фантазіи. «Что, спросилъ я у З., есть въ Псковской губерніи такія пропасти?» — «Страшновато!» шепталъ онъ, съ судорожнымъ, нервическимъ хохотомъ, косясь пугливо на бездну. Потомъ вдругъ, чтобъ ободрить себя и показать, что ему ни почему, горланилъ: «Люди добрые, внемлите»... Но потомъ морщился и уныло затягивалъ: «Не билъ барабанъ» и постепенно затихалъ.

Мы проѣхали черезъ продолбленный насквозь и летящій на самой дорогѣ утесъ, потомъ завернули за скалу и ждали, чтò тамъ будетъ: мы очутились надъ бездной, глубже и страшнѣе всѣхъ, которые миновали. Въ добавокъ къ этому, дорога здѣсь была сдѣлана пока только для одного экипажа; охранительныхъ каменьевъ по сторонамъ не было и лошади шли по самой окраинѣ «Вы всю... грусть мою... поймите», запѣлъ было, но уже вполголоса, З. и смолкъ. По узенькой, недодѣланной дорогѣ, по которой еще кое-гдѣ валялись приготов-

— 278 —

ленные для работъ каменья и воткнутъ былъ заступъ, надо было заворотить налѣво. «Что жь вы не поете?» спросилъ я. «Постойте, дайте проѣхать, вы видите»... Съ мучительнымъ ощущеніемъ проѣхали мы поворотъ и вздохнули свободно, когда дорога опять расширилась. «Есть ли здѣсь животныя?» спросилъ я Вандика. «О, много!»—«Какихъ же?» — «Бабуановъ (павіановъ, большихъ черныхъ обезьянъ). Я удивляюсь, прибавилъ Вандикъ, оглядываясь по сторонамъ, что ихъ нѣтъ сегодня: онѣ стадами скачутъ по скаламъ, и лишь завидятъ людей и лошадей, поднимаютъ страшный крикъ».—«Можетъ-быть, оттого нѣтъ, что сегодня воскресенье», замѣтилъ З. «Слава Богу, впрочемъ, что нѣтъ. Еслибъ хоть одна лошадь псугалась п защалила, такъ намъ пришлось бы плохо».—«Есть еще волки, тигры», сказалъ Вандикъ.—«Волки—здѣсь? быть не можетъ! Волки—сѣверное животное», замѣтили мы. «Знаю, съ улыбкою отвѣчалъ Вандикъ, но здѣсь такъ называютъ гіенъ, а я, по привычкѣ, назвалъ ихъ волками». Вандикъ былъ образованный кучеръ.

Мистеръ Бенъ послѣ подтвердилъ слова его и прибавилъ, что гіенъ и шакаловъ водится множество вездѣ въ горахъ, даже поблизости Капштата. Пхъ отравляютъ стрихниномъ. «И тигровъ тоже много, говорилъ онъ: ихъ еще на прошлой недѣлѣ видѣли здѣсь въ ущельѣ. Но здѣшніе тигры мелки, съ большую собаку.» Это видно по шкурамъ, которые продаются въ Капштатѣ.

Скоро мы подъѣхали къ живописному мѣсту. Горы вдругъ раздвинулись на минуту и образовался поперечный разрѣзъ. Солнце тотчасъ воспользовалось этимъ и ярко освѣтило глубокій оврагъ до дна. Дно и бока оврага заросли травой и кустами. Внизу текъ ручей. Отъ утеса къ утесу черезъ разрѣзъ велъ мостъ—чудо инженернаго

— 279 —

искусства. Онъ, какъ скала, плотно сложенъ изъ квадрат-
ныхъ п.п.тъ песчаника. Длиной онъ футовъ сорокъ, а
внизъ опускался сплошной каменной стѣной, футовъ на
70, и упирался въ дно оврага. Налѣво отъ моста, въ
ущельи, заросшемъ зеленью, журчалъ каскадъ и падалъ
внизъ. Мы остановились и пошли по уступу скалы — кто
пить, кто ловить насѣкомыхъ и собирать травы. Во всемъ
ущельи, простирающемся на 14 англійскихъ миль, сдѣ-
лано до сорока каменныхъ мостовъ и мостиковъ: можно
судить, сколько употреблено тутъ дарованія, соображе-
ній и физческаго труда! Каменья надо было таскать
сверху, или снизу; многія скалы рвать порохомъ. Бень
намъ показывалъ слѣды такихъ взрывовъ и обѣщалъ по-
казать, на возвратвомъ пути, и самые взрывы.

За мостомъ ущелье въ нѣкоторыхъ мѣстахъ опять сжималось, но уже замѣтно было, что оно должно скоро кончиться. Здѣсь природа веселѣе; по горамъ росла обильная зелень. Даже брошенные по скатамъ каменья обросли кустами и травой, со множествомъ цвѣтовъ. Много попадалось птицъ, жужжали милліоны насѣкомыхъ; на камняхъ часто видѣли мы разноцвѣтныхъ ящерицъ, которые выполняли на солнце погрѣться. Въ одномъ мѣстѣ прямо изъ скалы, чуть-чуть, текла струя свѣжей, холодной воды; подъ ней вставленъ былъ арестантами желѣзной желобокъ. «Зимой это большой каскадъ, сказалъ Бень: ихъ множество тутъ; вонъ тамъ, тутъ!» говорилъ онъ, указывая рукой въ разныя мѣста. Сколько грандіозна была та часть ущелья, которую мы миновали, столько же улыбалась природа здѣсь. Тутъ были живописныя уклоненія скалъ въ сторону, образующія тѣнистые уголки, природные гроты.

Вскорѣ мы подъѣхали къ самому живописному мѣсту.

— 280 —

Мы только спустились съ одной скалы и передъ нами представилась широкая расчищенная площадка, обненская валомъ. На площадке выстроено нѣсколько флигелей. Это другая тюрьма. Въ нѣкоторомъ разстояніи, особо отъ тюремныхъ флигелей, стоялъ маленькій домикъ, гдѣ жилъ сынъ Бена, онъ же смотритель тюрьмы и помощникъ своего отца. Кругомъ тѣснились скалы, выглядывая одна изъ-за другой, какъ-бѣдно вставали на цыпочки. Площадка была на полугорѣ; внизъ шли тоже скалы, обросшія густою зеленью и кустами и уставленныя прихотливо разбросанными каменьями. На днѣ живописнаго оврага текъ большой ручей, черезъ который строился каменный мостъ. Рядомъ съ мостомъ шла плодина, служившая преградой ручью, на время, пока строился мостъ. Черезъ эту плотину шла и временная дорога. Берега ручья, скаты горы — все потонуло въ зелени. Бень съ улыбкой смотрѣлъ, какъ мы молча наслаждались великолѣпной картиной, поворачиваясь медленно то на ту, то на другую сторону. Потомъ оглянулись и замѣтили, что уже мы давно на дворѣ, что Вандикъ отпрягъ лошадей и передъ нами стояли двое молодыхъ людей: сынъ Бена, бѣлокурый, краснощекій молодой человѣкъ, и другой, пасторъ-миссіонеръ. Мы познакомились и вошли въ домъ. Мы велѣли вынуть изъ экипажей провизію и вино, сынъ Бена тоже засуетился готовить завтракъ.

Но прежде мы отправились смотрѣть тюрьму. Все то же, только поменьше арестантовъ. Они сидѣли и лежали на дворѣ и всѣ старались помѣститься на солнцѣ. Осobенно одинъ старикъ-негръ привлекъ мое внимание: у него болѣла нога и онъ лежалъ, растянувшись, по срежинѣ двора и опершись на локотъ, лицомъ прямо къ солнцѣ. Спереди голова у него была совсѣмъ лысая и лучи

— 281 —

играли на ней, какъ на маковкѣ башни. Былъ полдень,
жара такъ и палила, особенно тутъ, въ ущельѣ, гдѣ воз-
духъ спертъ и камни сильно отражаютъ лучи. «Зачѣмъ ихъ
выводятъ на солнце? спросили мы: вѣдь это вредно». —
«Нѣтъ, отвѣчалъ Бень: они любятъ и охотнѣе работаютъ
въ солнечный жаркій день, нежели въ пасмурный». Я спро-
силъ у многихъ имена: готтентотовъ звали: Саломонъ,
Каллюръ; бушменовъ—Вильденсонъ и Когельманъ. Но эти
имена даны уже европейцами, а я спросилъ, чтобъ они
сказали мнѣ, какъ ихъ зовутъ на ихъ природномъ языке.
Бушмены, казалось, поняли о чемъ ихъ спрашиваютъ:
они состояли молча, потупивъ глаза въ землю. Миссіо-
неръ повторилъ вопросъ; тогда они, попорядку, сна-
чала одинъ, потомъ другой, помычали и щелкнули язы-
комъ. Записать эти звуки не было возможности. Я обра-
тился къ каффрамъ. Одинъ бойко произнесъ имя «Дольфъ»,
другой—«Дай». Потомъ я спросилъ одного чернаго, ка-
кого онъ племени и какъ его зовутъ. Онъ сказалъ, что
отецъ у него мозамбикъ, мать другаго племени, но не
сказалъ какого, а зовутъ его «Лакиди». Всѣ они разу-
мѣютъ и кое-какъ объясняются по-англійски. Одѣты они,
кто въ курткѣ, кто въ рубашкѣ и шароварахъ.

Мы пошли во флигель къ Бену. Тамъ молодой, чер-
ный, какъ деготь, негръ, лѣтъ двадпати и красавецъ со-
бой, то-есть съ крутыми щеками, выпуклымъ лбомъ, ви-
сками, толстогубый, съ добрымъ выраженіемъ въ глазахъ,
прекрасно сложенный, накрывалъ на столъ. Онъ мнѣ очень
понравился. «Вы нанимаете этого негра?» спросилъ я сына
Бена.—«Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: это тоже арестантъ, военно-
плѣнный, дрался за каффровъ и недавно взятъ въ плѣнъ.
Я его не мѣшаю съ другими арестантами: онъ очень сми-
ренъ и послушенъ». —«Долго они работаютъ?»—«Съ вос-

— 282 —

хожденія солнца до захожденія; тутъ много времени ухо-
дитъ въ ходьбѣ на мѣсто и обратно». Пока мы говорили
съ Беномъ, З., миссіонеръ и нашъ докторъ, ходили въ ру-
чей купаться, потомъ принялись за мясо, утокъ и проч.

Часа въ три пустились дальше. Дорога шла теперь по
склону и лошади бѣжали веселѣе. Ущелье все расширя-
лось, открывая горизонтъ и дальнія мѣста. «Ничего те-
перь не боюсь!» весело говорилъ З. и запѣлъ вмѣстѣ съ
птицами, которыя щебетали и свистали гдѣ-то въ вышинѣ.
Кругомъ горы теряли съ каждымъ шагомъ угрюмость и мы
незамѣтно выѣхали изъ ущелья, переѣхали рѣчку, мо-
стикъ, и часовъ въ пять остановились на полчаса у ма-
ленькой мызы Клейнбергъ. Тутъ была третья и послѣдняя
тьрьма, меньше первыхъ двухъ; она состояла изъ одного
только флигеля, окруженнаго рѣшеткой; за ней толпи-
лись черные. Мыза вся состояла изъ одноэтажнаго до-
мика, съ плантаціями маиса вокругъ и съ виноградникомъ.
На дворѣ росло огромное дерево, къ которому на длинной
веревкой привязана была большая обезьяна, павіанъ. Не
смотря на короткую остановку, кучера наши отпрягли ло-
шадей. Хозяинъ мызы, по имени Леру, потомъ фран-
цузскаго протестанта; жилище его смотрѣло скудно и
жалко. Напрасно Б. К. заглядывалъ: нѣтъ ли чего-нибудь
пообѣдать. За-то Леру вынесъ намъ множество банокъ...
со змѣями, потомъ камни, шкуры тигровъ и т. п. «Ну,
послѣднія времена пришли! говорилъ Б.: просишь у близ-
няго хлѣба, а онъ даетъ камень, вмѣсто рыбы — змѣю».
Мы сѣли на стульяхъ, на дворѣ, и смотрѣли, какъ обезь-
яна, то влѣзала на дерево, то старалась схватить кото-
раго-нибудь изъ бѣгавшихъ мальчишекъ, или собакъ. Ни
тѣхъ, ни другихъ она терпѣть не могла, какъ сказали
намъ хозяева. Дѣтей не пускали къ ней, а собакъ, на-

— 283 —

противъ, подталкивали. Надо было видѣть, какъ она схва-
титъ пребольшую собаку и начнетъ такъ поворачивать и
кусать ее, что та съ визгомъ едва вывернется изъ лапъ
ея и обѣжитъ спрятаться. Потомъ обезьяна сядетъ, под-
горюнится и смотритъ на насъ. Кучера стали бросать въ
нее каменья, но она увертывалась такъ ловко, что ни
одинъ не попадалъ. Солнце уже садилось, когда мы по-
ѣхали дальше, къ Устеру, по одной, еще неконченной
дорогѣ. Песокъ, груды камней и рытвины — вотъ что пред-
стояло намъ. Мы переправились въ бродъ черезъ рѣку,
остановились на минуту около какого-то шалаша, гдѣ про-
давали прохожимъ хлѣбъ, кажется, еще водку, и гдѣ наши
купили страусовыхъ яицъ, величиной съ маленькую дыню.

Недалеко отъ Устера, мы объѣхали кругомъ холма,
который гдѣ-нибудь въ саду могъ представлять большую
гору: это—куча каменьевъ, поросшихъ кутарниками, въ
которыхъ, говорятъ, много змѣй, оттого она п называется
Шлянгенхель, то есть Змѣиная горка. Вообще колонія изо-
билуетъ змѣями; между ними много ядовитыхъ, и между
прочимъ, извѣстная кобракапелла, Въ Стелленбошѣ Ферст-
фельдъ сказывалъ намъ, что, за нѣсколько дней предъ на-
ми, восьмилетняя дѣвочка сунула руку въ нору ящерицы,
какъ казалось ей, но оттуда выскочила очковая змѣя и
ужалила ее. Дѣвочка чрезъ полчаса умерла. На мызѣ
Клейнбергъ говорили, что въ окрестностяхъ водится боль-
шая, желтая, толстая змѣя, которая, нападая на кого-ни-
будь, становится будто на хвостъ и перекидывается назадъ.

Совсѣмъ стемнѣло, когда мы стали подъѣзжать къ Усте-
ру. Дорога ужасная: пески, каменья, безпрестанныя ямы.
Иногда мы получали такие толчки, что экипажъ откиды-
вало въ сторону. Темнота адская; мы не видѣли куда ща-
ли: передъ глазами стояла какъ-будто стѣна. Лошади бѣ-

— 284 —

жали чуть-чуть замѣтной рысью. «Какъ бы въ оврагъ не свалиться» говорили мы.—«Нѣтъ не свалимся, отвѣчалъ Вандикъ: на камень, можетъ-быть, попадемъ не разъ, и въ рытвину колесо заѣдетъ, но въ оврагъ не свалимся: одна изъ переднихъ лошадей куплена мною, недѣли двѣ на-задъ, въ Устерѣ: она знаетъ дорогу».—«Да вотъ, въѣз-жаемъ, вотъ зданія какія-то!» сказалъ Б. Въ-самомъ-дѣлѣ мы поровнялись съ какими-то темными массами, которыя Б. принялъ за домы; но это оказались деревья. Мы про-должали трястись и пробирались ошупью. Черезъ четверть часа 3. сказалъ «вотъ теперь-такъ пріѣхали: я вижу об-лую стѣну неподалеку».—«Это Устеръ?» спросили Ван-дика. «Нѣтъ, это ферма, сказалъ онъ: отъ нея еще мили четыре до Устера». Ахъ, какое наказаніе! Мѣстами мы проѣзжали большія пространства булыжника: это значитъѣ хали по высохшему руслу рѣки. Колеса такъ визжали въ каменяхъ, что нельзя было разговаривать. Мы еще нѣсколько разъ ошиблись, принимая, то кусты, то ближай-шіе холмы за городскія зданія. Потомъ намъ надоѣло и ѣхать, и ошибаться; мы соскучились и спѣші молча, только хватались за бока, когда получали толчокъ. На-конецъ, черезъ добрый часъ ѣзды отъ фермы, Вандикъ вдругъ остановилъ лошадей и спросилъ кого-то и что-то по-голландскі. Ему крикнуло въ отвѣтъ голосовъ двад-цать. «Что это? гдѣ мы?» спрашиваемъ Вандика.—«Въ городѣ, отвѣчалъ онъ; да вотъ не вижу улицы, не знаю, какъ проѣхать къ отели». Я напрягъ зрѣніе въ темнотѣ и отличилъ силуэты темныхъ фигуръ, которые стояли около нашегоъ экипажа. «Что это за народъ?»—«Black people» отвѣчалъ Вандикъ, пуская лошадей дальше. Вдругъ чер-ные что-то дружно крикнули намъ вслѣдъ, лошади испу-гались и сильно дернули впередъ. «Аппль!» закричалъ

— 285 —

Вандикъ, и обратясь, тоже что-то крикнулъ чернымъ. Показались огни, и мы уже свободно мчались по широкой, безконечной улицѣ, съ низенькими домами по обѣимъ сторонамъ, и остановились у ярко освѣщенной отели, въ концѣ города. «Ухъ, уфъ, ахъ, охъ!» раздавалось по мѣрѣ того, какъ каждый изъ насъ вылѣзалъ изъ экипажа. Отель эта была лучше всѣхъ, которые мы видѣли, какъ и самъ Устеръ лучше всѣхъ мѣстечекъ и городовъ по нашему пути. Въ гостиной, куда входишь прямо съ площадки, было все чисто, какъ у порядочно-живущаго частнаго человѣка: прекрасная новая мебель, крашеные полы, круглый столъ, на немъ два большіе бронзовые канделябра и ваза съ булетомъ цвѣтовъ.

Очевидно, что хозяева англичане. Мистеръ Бенъ съ Б. отправились хозяйничать, хлопотать объ ужинѣ, П. ухаживалъ около Бена, стараясь отблагодарить его постояннымъ вниманіемъ за предпринятую имъ для насъ поѣздку. Я сѣлъ на балконъ и любовался темной и теплой ночью, дышалъ и не надышался безмятежнымъ, чистымъ воздухомъ. Вдали, на темномъ фонѣ неба, лежали массы еще темнѣе: это горы. Г. вышелъ на балконъ, долго вслушивался и вдругъ какъ-будто свалился съ крыльца въ тьму кромѣшную и исчезъ. «Куда вы?» кричалъ я ему вслѣдъ.— «Тутъ должна быть близко канава, отвѣчалъ онъ: слышите, какъ лягушки квакаютъ, точно стучатъ чѣмъ-нибудь; вѣрно не такія, какъ у насъ; хочется поймать одну». Въ-самомъ-дѣлѣ кузнечики и лягушки взапуски отличались одни предъ другими.

Ужинъ, благодаря двойнымъ стараніямъ Бена и Б., былъ, если не отличный, то обильный. Ростбифъ, бифстектъ, ветчина, куры, утки, баранина, съ приправой горчицъ, перцевъ, сой, пикулей и другихъ отравъ, которые

— 286 —

страшно употребить и наружно, въ видѣ пластырей, и
которыя англичане принимают внутрь, совсем мъ загромоз-
дили столъ, такъ что виноградъ, фиги и миндаль стояли
на особомъ столѣ. Было весело. Бенъ много разсказывалъ,
Б. многоѣ лѣ, мы много слушали, З. послѣ дессерта много
древалъ.

Послѣ долгой бесѣды за ужиномъ, насъ развели по
комнатамъ. Я съ З. заняли большой нумеръ, съ двумя по-
стелями, Б. и П. спали отдѣльно въ этомъ же домѣ, а ми-
стеръ Бенъ, Г. и докторъ отправились во флигель, вы-
строенный внутри двора и обращенный дверями къ садинку.
Оконъ въ ихъ комнатахъ не было, да и жарко было бы
отъ солнца. А кому нуженъ свѣтъ, тотъ могъ отворить
дверь. Оно, какъ видите, просто, первобытно, по-афри-
кански. З. спалъ мертвымъ сномъ, даже прислуга—негръ
и дѣвка, долго гремѣвшіе ложками и тарелками, угомони-
лись. Тишина воцарилась мертвая. Я тоже наконецъ хо-
тѣлъ лечь спать, но прежде посвятилъ нѣсколько минутъ
тщательному осмотру своей кровати. Она была большая,
двуспальная, какъ вездѣ въ англійскихъ владѣніяхъ, но
такой, какъ эта, я еще не видывалъ. Она была подъ балда-
хиномъ изъ темной шерстяной матеріи, висѣвшей тяже-
лыми фестонами, съ кистями и бахрамой. На задней доскѣ
кровати стоялъ какой-то щитъ; на немъ вырѣзано было
изображеніе какъ-будто короны и герба. Занавѣски, мрач-
наго цвѣта, съ крупными складками, плотно закрывали
высокую постель. Я раза три обошелъ вокругъ этого ката-
фалка и не зналъ, какъ приступить къ угруюмому ложу;
робость напала на меня. Мнѣ пришелъ на память древній
замокъ и мрачная комната, въ которой гостилъ и ночевалъ
какой-нибудь Плантангенетъ или Стюартъ. И съ тѣхъ-поръ
комната чтится, какъ святыня; она на-глухо заперта и по-

— 287 —

стель оставлена въ своемъ тогдашнемъ видѣ; никто не до-
трогивался до нея, а я вдругъ лягу! Однако надо было
лечь. Я раздвинулъ занавѣски и передо мной представи-
лась цѣлая гора пуховиковъ, съ неизмѣнной длинной и
круглой подушкой. Нѣсколько одѣялъ, сложенныхъ вмѣстѣ,
были такъ массивны, что я на-силу ихъ поднялъ. Хотѣлъ
влѣзть и не могъ: высоко. Два раза пытался я добраться
до средины постели и два раза скатывался долой. Такъ
и остался на краю. Я сталъ уже засыпать, какъ вдругъ
услышалъ шорохъ. Что это? ужъ не тѣнь ли королевская
идетъ на свой старый ночлегъ? Шорохъ все сильнѣе и
сильнѣе; вскорѣ по балдахину началась мелкая и частая
бѣготня — мышей. Ну, это не бѣда. Я хотѣлъ-было за-
снуть, но вдругъ мнѣ пришло въ голову сомнѣніе: вѣдь
мы въ Африкѣ; здѣсь вонъ и деревья, и скотъ, и люди,
даже лягушки не такія, какъ у насъ; можетъ-быть, чего
добраго, и мыши не такія; можетъ-быть онѣ.... Не рѣшивъ
этого вопроса, я засыпалъ, но бѣготня и пискъ разбудили
меня опять; открою глаза и вижу, что къ окну приблизится
съ улицы какая-то тѣнь, взглянетъ и медленно отодви-
нется, и вдругъ опять сонъ осилитъ меня, опять разбу-
дятъ мыши, опять явится и исчезнетъ тѣнь въ окнѣ....
Точно какъ въ дѣтствѣ бывало, когда еще нервы не окрѣп-
ли: печь кажется въ темнотѣ мертвецомъ, висящее всегда
въ углу платье — небывалымъ явленіемъ. Послѣ этого
сравненія, мелькнувшаго у меня въ головѣ, какъ ни рѣзво
бѣгали мыши, какъ ни настойчиво заглядывала тѣнь въ
окно, я не далъ себѣ труда дознаваться, какія мыши были
въ Африкѣ и кто заглядывалъ въ окно, а крѣпко-накрѣпко
заснулъ.

Рано утромъ все уже было на ногахъ, а я еще все
спалъ. Даже Б., и тотъ всталъ и приходилъ два раза ска-

— 288 —

затѣ, что breakfast на столѣ. Пришелъ П. и тоже торопилъ вставать: «Пора-де йхать». — «Да куда это съ-этихъ поръ?» — «Визиты дѣлать». — «Какіе, кому въ Устерѣ видиты дѣлать?» — «А къ Русскому, который здѣсь живетъ. Ужь мистеръ Бенъ завтракаетъ. Вставайте: онъ поведетъ насъ», торопилъ неотвязчивый П. «Потомъ, говорилъ онъ, вчера здѣшній magistrate (судья), котораго мы видѣли въ Бенсклюфѣ (ущелье Бена) просилъ заѣхать къ нему; потомъ отправимся на минеральныя воды» — «Потомъ еще куда? перебилъ я: и все въ одинъ день!» Но П. заказалъ верховыхъ лошадей и велѣлъ заложить наши экипажи. Я одѣлся, вышелъ въ поле и тутъ только увидѣлъ, какимъ прекраснымъ пейзажемъ горъ ограниченъ Устеръ. Грамады были мѣстами зелены, мѣстами изрыты и дики, съ наростами сѣдныхъ камней, съ группами деревьевъ, съ фермами и виноградниками. Равнина вооругъ горъ была частью песчана, частью зелена и уставлена фермами. День начинался блестящій и жаркій. Пока еще была свѣжая прохлада, я сдѣлалъ маленькую прогулку по полямъ, съ майсомъ и виноградомъ, и воротился на балконъ, кругомъ обсаженный розовыми кустами, миртами и другими, уже отцвѣтшими деревьями.

Вскорѣ раздался тонотъ: готтентотъ пріѣхалъ верхомъ на одной лошади, а двухъ велъ порожнихъ, потомъ явились и наши кучера.

Въ ожиданіи товарищей, я прошелся немного по улицѣ и разсмотрѣлъ, что городъ выстроенъ весьма правильно и чистота въ немъ доведена до педантизма. На улицѣ не увидишь ничего лишняго, брошеннаго. Канавки, идущія по объимъ сторонамъ улицъ, мостики, содержатся какъ будто въ какомъ-нибудь паркѣ. «Скучный городъ!» говорилъ З. съ тоской, глядя на эту чистоту. При постройкѣ

— 289 —

города не жалѣли мѣста: улицы такъ широки и длинны, что въ-самомъ-дѣлѣ, безъ густаго народонаселенія, немногого скучно на нихъ смотрѣть.

Впрочемъ, это только слава, что великъ городъ. Будетъ великъ, когда въ черту его войдутъ цѣлыя поля! Однѣхъ площадей, или скверовъ, здѣсь около 24; каждая площадь пмѣетъ до 11 акръ, сказывалъ Бенъ. Въ городѣ теперь пока, и съ его уѣздомъ, около 5,000 жителей. Онъ еще ждетъ народонаселенія, какъ и вся колонія. Проѣзжая эти пространства, гдѣ на далекое другъ отъ друга разстояніе разбросаны фермы, невольно подумаешь, что пора бы уже этимъ фермамъ и полямъ сблизиться такъ, чтобы они касались другъ друга, какъ въ самой Англіи, чтобъ сосѣднія нивы раздѣлялись только канавой, а не степями, чтобъ ни одинъ ключекъ не пропалъ даромъ... Но гдѣ взять народонаселенія? Здѣсь нѣтъ золота и толпа не хлынетъ сюда, какъ въ Калифорнію и Австралію. Здѣсь нужны люди, которые бы шли на подвигъ; или надо обмануть пришельцовъ, сказать, что кладъ зарытъ въ землѣ, какъ сдѣлалъ земледѣлецъ передъ смертью съ своими дѣтьми, чтобы они изрыли ее всю. На это мало найдется охотниковъ. Англійское правительство хотѣло помочь горю и послало цѣлый грузъ неохотниковъ — ссылѣныхъ: но жители Канштата толпой вышли на пристань и грозили закидать ихъ каменьями, если они выйдутъ на берегъ. Черные еще въ дѣтствѣ: они пока, какъ дѣти, кусаютъ пекущуюся о нихъ руку. Народонаселеніе въ Устерѣ смѣшанное. Здѣсь довольно и черныхъ. Для нихъ есть особая церковь, которыхъ всего двѣ; обѣ англійскія. Жители занимаются земледѣліемъ, почти во всѣхъ видахъ. До-сихъ-поръ мало было сбыта, потому-что трудно возить продукты въ горахъ. Съ устройствомъ дороги черезъ ущелье, Устерѣ, и всѣ ближайшія къ Бенсклюфу мѣста, должны подняться.

ФР. ПАЛ., Т. І.

19

— 290 —

Кромѣ хлѣба, здѣсь много и плодовъ; особенно хвалять яблоки и груши. Тѣ, которые мы видѣли, нельзя čсть: онѣ, правда, велики, но жестки и годны на варенье, или въ ком-потъ. Другie плоды всѣ уже отошли.

Около города текутъ двѣ рѣки: Гексъ и Брееде. Изъ Гекса вода, чрезъ акведуки, миль за пять, идетъ въ городъ. Жители платятъ за это удобство маленькую пошлину.

Товарищи воротились отъ мнимаго русскаго. Онъ изъ нѣмцевъ, по имени Вейнертъ, жилъ долго въ Москвѣ, въ качествѣ учителя музыки, или что-то въ этомъ родѣ, по-лучилъ за службу пенсіонъ и удалился, по болѣзни, сначала куда-то въ Германію, потомъ на мысъ Доброй Надежды, ради климата. Онъ по-русски помнилъ нѣсколько словъ, все остальное забылъ, но любилъ русскихъ и со слезами привѣтствовалъ гостей. Онъ боленъ, кажется, парамаличемъ, одинокъ и въ тоскѣ доживаетъ вѣкъ. Вотъ что сказали мнѣ, воротясь отъ Вейнерта, товарищи, прпобавивъ, что вечеромъ онъ самъ придетъ.

Становилось однако жарко; надо было отправляться къ минеральнымъ источникамъ и прежде еще заѣхать къ Лесюеру, судьѣ, съ визитомъ. Б., П. и Г. поѣхали верхомъ, а мы въ экипажахъ. Въ концѣ улицы стоялъ большой двухъэтажный, очень красивый домъ, съ высокимъ крыльцомъ и закрытыми жалюзи. Мы постучались: негрپтянка отворила намъ двери и мы вошли почти ощупью въ темныя комнаты. Негръ открылъ жалюзи и ввелъ насъ въ чистую, большую гостиную, убранную по старинному, въ голландскомъ вкусѣ, такъ же какъ на мызѣ Эльзенборгъ.

Чрезъ минуту явился хозяинъ, въ черномъ фракѣ, въ бѣломъ жилетѣ и галстухѣ. Онъ молча, церемонно подалъ намъ руки и заговорилъ по-англійски о нашей экспедиціи, распрашивалъ о фрегатѣ, о числѣ людей и т. п. Типъ

— 291 —

Француза не исчезъ въ немъ: черты, окладъ лица, ясно говорили о его происхожденіи, но въ походѣ, въ движенияхъ ужъ посемилась, не то что фрегма, а какая-то нужденность. По-французски онъ не зналъ ни слова. Пришелъ зять его, молодой докторъ, очень любезный и разговорчивый. Онъ говорилъ по-англійски и по-нѣмецки; ему отвѣчали и на томъ и на другомъ языке. Онъ изъявилъ, какъ и всѣ почти встрѣчавшіеся съ нами иностранцы, удивленіе, что русскіе говорятъ на всѣхъ языкахъ. Эту пѣсню мы слышали вездѣ. «Вы не русскій, сказали мы ему, одна-кожь вотъ говорите же по-нѣмецки, по-англійски и по-голландски, да еще, вѣроятно, на какомъ-нибудь изъ здѣшнихъ мѣстныхъ нарѣчій».

Хозяева повели насъ въ свой садъ: это былъ лучшій, который я видѣлъ послѣ капштатскаго ботаническаго. Садъ старый, тѣнистый, съ огромными величавыми дубами, исполинскими грушевыми и другими фруктовыми деревьями, между-прочимъ, персиковыми и гранатовыми; тутъ были и шелковичныя деревья, и бананы, виноградъ. Меня поразило особенно фиговое дерево, подъ которымъ могло помѣститься болѣе ста человѣкъ. Подъ тѣнью его мы совсѣмъ спрятались отъ солнца. «Что это не подчуютъ ничѣмь?» шепталъ З., посматривая на крупныя фиги, выглядывавшія изъ-за листьевъ, на бананы и на кисти кое-гдѣ еще оставшагося винограда. Хозяева какъ-будто утاجдали его мысль: они предложили попробовать фиги, но предупредили, что, можетъ-быть, онѣ не совсѣмъ спѣлы. Мы попробовали и бросили ихъ въ кусты, а З. съѣлъ не одну, упрекая насъ «черезчуръ въ нѣжномъ воспитаніи».

Источники отстоять отъ Устера на 4¹/₂ англійскія мили. Все это пространство занято огромной луговиной, которая зимой понимается водой. Эта луговина, вмѣстѣ съ источ-

*

— 292 —

никами, называется Brandt Vallei. Мы ёхали песками по
рѣчному дну, по которому мѣстами росла трава. Вскорѣ
подъѣхали и къ самой рѣчке. Она была довольно широка
и глубока. Кучера не знали брода, но въ это время пере-
ходили рѣку готтентоты съ волами: по ихъ слѣдамъ проѣха-
и мы. Много было возни съ лошадьми. Мальчишка-готтен-
отъ долженъ былъ сначала ихъ вести, Вандикъ безпре-
станно кричать «апплъ». Верховыя лошади тоже упрями-
лись. У нашихъ всадниковъ ноги по колѣни ушіш въ воду.
Они не предвидѣли этого обстоятельства, а то, можетъ-
быть, и не поѣхали бы верхомъ. Одинъ изъ нихъ, натура-
листъ, хотѣлъ, кажется, избавиться этого неудобства, гро-
моздился, громоздился на сѣдѣ, подопрая ноги, и кончилъ
тѣмъ, что, къ немалому нашему удовольствію, упалъ въ
воду. Жара была невыносимая; лошади по песку скоро
ѣхать не могли и всадники не знали, куда дѣться отъ
солнца: они раскраснѣлись ужасно и успѣли загорѣть. Я
изъ глубины коляски, изъ-подъ полотняннаго крова, возсы-
лалъ благодарственные моленія небу, что не ёду верхомъ.

Но вотъ и пріѣхали. Видимъ: въ одномъ мѣстѣ изъ
травы валитъ, какъ изъ миски съ супомъ, густой паръ и
стелется по долинѣ, обозначая путь ключа. Около водъ
стояла небольшая, бѣдная ферма, гдѣ мы оставилі лоша-
дей. У самыхъ источниковъ росли прекрасныя деревья: то-
поли, дубы, ели, айва, кусты папоротника, шиповника п
густая сочная трава. По тропинкѣ, сквозь кусты, пробра-
лись мы не безъ труда къ круглому небольшому бассейну.
въ который струился горячій ключъ, и опустили въ него
руки. Горячо, но можно продержать нѣсколько секундъ:
брали воду въ ротъ: ни вкуса, ни запаха. Мы опускали
туда яйцо, 3. айву: но ни яйцо, ни айва не варились. Зять
Лесюера, докторъ, сказывалъ, что какъ ни горяча вода, но

— 293 —

она не только не варитъ ничего, но даже не годится для
бритья, не размягчаетъ бороды. «Гдѣ же холодный ключъ?»
спросилъ я. «А вотъ», сказали мнѣ, указывая подъ ноги.
—«Гдѣ?» — «Да вотъ». — «Это?» Я посмотрѣлъ, не про-
пили ли гдѣ по близости изъ ушата воду, и та бы стреми-
тельнѣе потекла. На сажень отъ горячаго источника, струи-
лась изъ-подъ дерева нить воды и тихо пропадала въ тра-
вѣ — вотъ вамъ и минеральный ключъ! Воды эти помогаютъ
болѣе всего отъ ревматизма; но больныхъ было всего трое;
они жили въ двухъ, трехъ хижинахъ, построенныхъ далеко
отъ истока ключей. П., Бенъ и докторъ вошли туда, а я
остался. Ужасно было переходить горячую, открытую рав-
нину, подъ вертикальными, полуденными лучами солнца.

Я предпочелъ остаться въ тѣни деревьевъ и сталъ по-
могать натуралисту ловить насѣкомыхъ. Онъ былъ близо-
рукъ до слѣпоты и ему надо было ползать въ травѣ, чтобъ
увидѣть насѣкомое. Я замѣтилъ множество огромныхъ,
ярко-красныхъ кузнечиковъ, которые не прыгали, какъ
наши, а летали; но ихъ удобно было ловить: они летѣли
недолго и тотчасъ опускались. Онъ пряталъ ихъ въ кар-
маны, клалъ въ бумажки, въ фуражку—вездѣ. Но все это
ни къ чему не повело: на другой день нельзя было войти
къ нему въ комнату, чтò случалось довольно-часто, по ми-
лости змѣй, ящерицъ и потрошеныхъ птицъ. «Что это у
васъ за запахъ такой?» — «Да вонъ, говорилъ онъ, афри-
канскіе кузнечики протухли: жирны очень, нельзя съ ними
ничего сдѣлать: ни начинить ватой, ни въ спиртъ поса-
дить—нѣжны».

Наши товарищи, путешествующіе съ самоотверже-
ніемъ, едва дотащились назадъ послѣ посѣщенія боль-
ныхъ. Удивительно, какъ и эти трое больныхъ запаслись
ревматизмомъ въ климатѣ, въ которомъ непростительно

— 294 —

простудиться! Будь эти воды въ Европѣ, около нихъ возни-
кло бы цѣлое мѣстечко; а сюда изъ другихъ частей свѣта
ѣздятъ лечиться однимъ только воздухомъ; между-тѣмъ въ-
окружности Устера есть около восьми мѣстъ съ минераль-
ными источниками. Мы взяли въ бутылку воды, нѣкоторые
изъ всадниковъ пересѣли въ экипажъ и мы покинули это
живописное мѣсто, оживленное сильною растительностью.

Въ Устерѣ сейчасъ сѣли за tiffing, второй завтракъ,
потомъ пошли гулять, а кому жарко, тотъ сѣлъ въ тѣни
деревьевъ, на балконѣ дома. Часовъ въ пять, когда жара
спала, пошли по городу, встрѣтили доктора, зятя Лесюера.
Онъ повелъ насъ въ церковь, выстроенную самимъ пасто-
ромъ для черныхъ. Другая видна была вправо отъ большої
улицы, на площадкѣ; но та была заперта. «Скучный горо дъ
Устеръ! твердилъ З., идучи съ нами; домой хочу, на фре-
гатъ: тамъ теперь ванты перетягиваютъ — славно, весело!»
Въ этихъ немногихъ словахъ высказаєся морякъ: онъ лю-
билъ свое дѣло. Мы вошли въ церковь черныхъ. Проще
ничего быть не можетъ: деревянная, довольно-большая зала,
безъ всякихъ украшеній, съ хорами. Вдоль отъ алтаря до
выхода, въ два ряда стояли скамьи грубой работы. Впе-
реди, ближе къ алтарю, было поставлено поперегъ церкви
нѣсколько скамеекъ получше. «А это для кого?» спро-
силъ я. — «Это для бѣлыхъ, которые бы вздумали придти
сюда». — «Зачѣмъ это отлѣчіе въ церкви? замѣтлѣ я.
Можетъ-быть, черные мысленно дѣлаютъ не совсѣмъ вы-
годное заключеніе о смиреніи своихъ наставниковъ». —
«Нѣтъ, тутъ другая причина, сказалъ докторъ: съ черными
нельзя вмѣстѣ сидѣть: отъ нихъ пахнетъ; они мажутъ тѣло
растительнымъ масломъ, да и испарится у нихъ имѣть
особенный запахъ.»

Въ-самомъ-дѣлѣ, въ тюрьмахъ, когда насъ окружали

— 295 —

черные, пахло не совсем хорошо, такъ-что Б., болѣе
всѣхъ насъ заслужившій отъ З. упрекъ въ «нѣжномъ воспи-
таніи», смотрѣлъ на нихъ, стоя поодаль.

Мы вошли къ доктору, въ его маленькій домикъ, имѣв-
шій всего комнаты три-четыре, но очень уютный и чисто
убранный. Хозяинъ предложилъ намъ Капскаго вина и си-
гаръ. У него была небольшая коллекція предметовъ нату-
ральной исторіи. Между прочимъ онъ подарилъ нашему
доктору корень алоэ особой породы, который растетъ безъ
всякаго грунта. Посади его въ пустой стаканъ, въ банку, по-
ставь просто на окно, или повѣсь на стѣну и забудь—онъ
будетъ рости, не завянетъ, не засохнетъ. Такъ онъ росъ
и у доктора, на стѣнѣ, и года въ два обвилъ ее всю вокругъ.

Когда мы пришли въ свою отель часу въ седьмомъ, столо-
вая ужъ ярко освѣщена была многими канделябрами. Столъ
блисталъ, какъ банкетъ. Это былъ не вчерашній импрови-
зированный объѣдъ, а обдуманный и приготовленный съ
утра. Тутъ были супы, карри, фаршированныя мяса и
птицы, сосиски, зелень. Нашъ скромный докторъ такъ и
обомѣлъ, когда вошелъ въ столовую. Онъ былъ, по стро-
гой умѣренности и простотѣ нравовъ, живой контрастъ съ
Б., у котораго гастрономическія наклонности были развиты
до тонкости. «Вѣдь ужъ мы, кажется, обѣдали, замѣтилъ
онъ: четыре блюда имѣли». —«То былъ tiffing, т. е. второй
завтракъ, а не объѣдъ, замѣтилъ Б. Вчера безъ обѣда, и
сегодня тоже — слуга покорный!»

Объѣдъ тянулся до полуночи. Здѣсь Бенъ показалъ себя и
живымъ собесѣдникомъ: онъ пѣлъ своимъ фальцетто шот-
ландскія и англійскія пѣсни на весь Устеръ, такъ-что я
видѣлъ сквозь жалюзи множество глазъ, смотрѣвшихъ съ
улицы на нашъ пирѣ. Мы тоже пѣли, и хоромъ, и по
одиночкѣ, съ аккомпаньементомъ фортепьяно, которое тутъ

— 296 —

было въ углу. «Thank you, thank you» повторалъ Бень послѣ каждой русской пѣсни, каждаго, немилосердо растерзаннаго итальянскаго мотива.

Въ срединѣ обѣда, вдругъ вошелъ къ намъ въ столовую пожилой человѣкъ, сильно разбитый ногами. Одну изъ нихъ онъ немного приволакивалъ. «Сдраствуйте, каспада» сказалъ онъ: «карашо, карашо» прибавилъ потомъ, не знаю къ чему. Мы разступились и дали ему мѣсто за столомъ. Это былъ Вейнертъ, quasi-русскій, съ которымъ наши познакомились утромъ. Онъ съ умилениемъ смотрѣлъ на каждаго изъ насъ, не различая, съ кѣмъ ужъ онъ видѣлся, съ кѣмъ нѣтъ, вздыхалъ, жалѣлъ, что уѣхалъ изъ Россіи, просилъ взять его съ собой, а подъ конецъ обѣда, выпивъ нѣсколько рюмокъ вина, совсѣмъ ослабѣлъ, плакалъ, говорилъ смѣсью разныхъ языковъ, примѣшивая безпрестанно карашо, карашо. Онъ напоминалъ мнѣ старые наши провинціальные нравы: одного изъ тѣхъ гостей, которые заберутся съ утра, сидятъ до поздняго вечера, и отъ котораго не знаютъ, какъ освободиться. Отъ него уходятъ, намекаютъ ему, что пора домой. Шепчутся, а онъ все сидитъ, особенно если еще выпьетъ. Мы, одинъ за однимъ, разошлись по своимъ комнатамъ, а гость пошелъ къ хозяевамъ, и мы еще долго слышали, кàкъ онъ тамъ хныкалъ, вздыхалъ и кàкъ раздавался около него смѣхъ и разговоры. Ужъ было за полночь, когда я изъ окна видѣлъ, кàкъ онъ, съ фонарикомъ въ рукахъ, шелъ домой.

На другой день утромъ, мы поѣхали обратно. У Змѣиной горки, завидѣли мы вдали, въ полѣ, какую-то большую бѣлую птицу, видомъ напоминающую аиста, которая величаво шагала по травѣ. «Секретарь, секретарь!» кричала намъ ученая партія. Мы всѣ повыска-

— 297 —

кали изъ экипажей и побѣжали по кустамъ смотрѣть ити-
цу, которая носитъ это имя. Замѣтивъ приближающихся
подей, птица начала учащенными шагами описывать кру-
ги по травѣ, все меньше и меньше, и когда мы по-
дошли на столько, что могли разглядѣть ее, она взмах-
нула крыльями п скрылась. Птица «секретарь» извѣстна
тѣмъ, что ведетъ дѣятельную войну съ змѣями. У ней тол-
стыя, сильныя ноги и острые когти. Она однимъ ударомъ
ноги раздробляетъ голову кобракапелль, или подхватить
ее въ когти, взлетитъ повыше п броситъ на камень.

Садясь въ экипажъ, я замѣтилъ, что у насъ опять но-
вая лошадь. «Гдѣ жь та?» спросилъ я Вандика. «Вонъ
она!» отвѣчалъ онъ, указывая назадъ. Я увидѣлъ сзади
нашихъ экипажей всадника: нашъ готтентотъ-мальчишка
ѣхалъ верхомъ. Затѣмъ онъ и былъ взятъ въ поѣздку,
какъ объяснилось теперь. «А что жь съ этой лошадью
станешь дѣлать?» спросилъ я. «Промѣняю въ Паарлѣ на
ту, которую видѣлъ на лугу». — «А ту въ Капштатъ возь-
мешь?» — «Нѣтъ, промѣняю въ Стелленбошѣ на малень-
кую, обѣленькую». — «Какъ же, мальчишка все будетъ
ѣхать сзади, каждый разъ на новой лошади?» — «Yes»,
отвѣчалъ Вандикъ съ усмѣшкой.

Только мы проѣхали Змѣиную горку и З. затянулъ-бы-
ло: «Что ты, дѣва молодая, не отходишь отъ окна»,
какъ мистера Бена кто-то будто кольнулъ. Онъ остановилъ
повозку, быстро выскочилъ и еще быстрѣе побѣжалъ въ
кусты. З. съ хохотомъ сталъ дѣлать лукавыя замѣчанія. Но
за Беномъ также быстро повыскакали и прочіе спутники.
Хохотъ и лукавыя замѣчанія удвоплись. Я подумалъ: не
опять ли показался «секретарь»? Оказалось, что Бенъ хо-
тѣлъ осмотрѣть поле для новой дороги, которую долженъ
былъ прокладывать отъ ущелья до Устера. Мы не хотѣли

— 298 —

отстать и пошли за ними. Но трава была такъ густа, кусты такъ непроницаемы, Змѣиная горка такъ близка и разсказы о змѣяхъ такъ живы, что молодой нашъ спутникъ, обыкновенно не робкій, хоочущій и среди опасностей, пустился однакожь такими скачками впередъ, вслѣдъ за первой партией, что мы съ Б. остановились и преслѣдовали его дружнымъ хохотомъ. Онъ скакалъ черезъ кусты, бѣжалъ, спотыкался, опять скакалъ, какъ-будто за нимъ бросились въ погоню всѣ обитатели Змѣиной горки. Среди этихъ скачковъ онъ отвѣчалъ намъ также хохотомъ.

Вскорѣ все пришло въ прежній порядокъ. Мы тряслись по плохой дорогѣ рысью, за нами трясся мальчишка-готтентотъ, З. заливался пісѣ: «Развѣ ждешь ты? да кого же? не солдата ли пѣвца?» Мы съ Б. спмпатизировали каждому живописному рву, группѣ деревьевъ, руслу изсохшей рѣчки и наслаждались молча. Изъ другой карты слышался живой разговоръ. Такъ въѣхали мы опять въ ущелье, и только, гдѣ становились поугрюмѣе, З. опять морщился и запѣвалъ мрачно: «Не билъ барабан передъ смутнымъ полкомъ». На мызѣ Клейнбергъ, сынъ Бена встрѣтилъ насъ верхомъ. Здѣсь взяли мы купленныхъ змѣй, тигровую шкуру, подразнили обезьяну и поѣхали ко второй тюрьмѣ, къ жилищу молодаго Бена.

По дорогѣ вездѣ работали черные арестанты, съ непокрытой головой, прямо подъ солнцемъ, не думая прятаться въ тѣнь. Солдаты, не спуская съ нихъ глазъ, держали заряженныя ружья на второмъ взводѣ. Въ одномъ мѣстѣ мы застали людей, которые ходили по болотистому дну пропасти и чего-то искали. Вандикъ поговорилъ съ ними по-голландски и сказалъ намъ, что тутъ наканунѣ утонулъ пьяный человекъ и вотъ теперь пнутъ его и не могутъ найти.

Къ обѣду пріѣхали мы къ молодому Бену и расположи-

— 299 —

лись объдать и кормить лошадей. Погода была такъ же хо-
роша, какъ и за три дня, когда мы тутъ были. Но картина
угрюмыхъ скалъ, рѣки, ущелья и моста оживлена была
присутствіемъ множества людей. Черные тѣснились на дво-
рѣ, по скаламъ, но болѣе всего на мосту, который строил-
ся. «Вотъ посмотрите, сказалъ намъ мистеръ Бенъ: сей-
часъ взрывъ будетъ». Мы обратились взглядъ на людей, тол-
пившихся за мостомъ, около кучи камней. Вдругъ люди всѣ
бросились бѣжать отъ камней въ разныя стороны и каждый
присѣлъ не подалеку, кто за пень, кто за камень, и смо-
трѣли оттуда, чтò будетъ. Раздался взрывъ, какъ г.лухой
пушечный выстрѣлъ. Почва приподнялась немного подъ
каменьями и нѣкоторые изъ нихъ подскочили, а другіе про-
сто покатились въ сторону. Сдѣлано было при насъ нѣ-
сколько такихъ взрывовъ.

Опять мы разсматривали и распрашивали, съ помощью
миссіонера, черныхъ, о ихъ именахъ, племени, мѣсторож-
деніи. Наконецъ стали снимать съ нихъ портреты, сначала
по одиночкѣ, потомъ Г. хотѣлъ снять одну общую картину
со всего этого живописнаго уголка ущелья. Изъ черныхъ
составили группу на дворѣ. Мистеръ Бенъ, съ сыномъ,
и миссіонеръ стояли возлѣ нихъ. Мы съ Б. взобрались на
ближайшую скалу, которая была прямо надъ флигелемъ
Бена и тоже входила въ картину. Насъ просили не шеве-
литься. Но мы украдкой покуривали, въ твердомъ убѣжде-
ніи, что Г. по близорукости не разглядитъ.

Впрочемъ, изъ этой великолѣпной картины, какъ и
изъ многихъ другихъ, ничего не выходило. Приготов-
леніе бумаги для фотографическихъ снимковъ требуетъ,
какъ извѣстно, величайшей осторожности и вниманія. Надо
имѣть совершенно темную комнату, долго приготовлять
разные составы, давать время бумагѣ вылеживаться, и со-

— 300 —

бюдать другія, подобныя этимъ условія. Несмотря на
самопожертвованіе Г., съ которымъ онъ трудился, ничего
этого соблюсти было нельзя.

Передъ обѣдомъ, черные принесли намъ убитую ими
еще утромъ, какую-то ночную змѣю. Она немного менѣе
аршина, смугло-бѣлая, очень красивая на видъ. Ее уда-
вили, принесли на тесемкѣ и повѣсили на ручкѣ замка у
двери. Ее трогали, брали въ руки, но признаковъ жизни
не замѣчали. Глаза у ней закрылись, мелкіе и частые зубы
были наружѣ. Она висѣла уже часа два. Мнѣ в思умалось
дотронуться ей до хвоста горячей сигарой: вдругъ змѣя на-
чала биться, извиваться, поджимать и опускать хвостъ.
Другіе стали повторять то же самое. Потомъ посадили ее
въ спиртъ.

Послѣ обѣда мы распрощались съ молодымъ Беномъ
и отправились въ Веллингтонъ, куда пріѣхали поздно ве-
черомъ. Топающий хозяинъ опять поставилъ весь домъ
вверхъ дномъ, опять наготовилъ баранины, ветчины, чаю—
и опять все дурно.

Утромъ, передъ отѣздомъ изъ Веллингтона, мы пошли
съ визитомъ къ г. Бену благодарить его за обязательное
вниманіе къ намъ. Бенъ представилъ насъ своимъ доче-
рямъ, четыремъ зрѣлымъ «африканкамъ», то-есть рож-
деннымъ въ Африкѣ. Жена у него была голландка. Онъ
вдовецъ. Около дѣвицъ было много собаченокъ—признакъ
исчезающихъ надеждъ на любовь и супружество. Зрѣлые
дѣвы, переставъ мечтать, сосредоточиваютъ потребность
любить—на кошкахъ, на собаченкахъ, души, болѣе нѣж-
ныя—на цвѣтахъ. Старшая дочь была старая дѣва. Третья,
высокая, стройная дѣвушка, очень недурна собой, про-
чія—такъ-себѣ. Онъ стали предлагать намъ кофе, зав-
тракъ, но мы поблагодарили, отговариваясь скорымъ отъ-

— 301 —

Ђздомъ. Мистеръ Бенъ предложилъ посмотрѣть его музей ископаемыхъ. Нѣсколько небольшихъ остововъ пресмыкающихся онъ предложилъ взять для петербургскаго музеума натуральной псторіи.

На прощаньи онъ сказалъ намъ, что мы теперь видѣли полный образчикъ колоніи. «Вся она такая: тѣ же пески, мѣстами болота, кусты и крупныя травы».

Мы йхали по знакомой уже дорогѣ рисью. Пріѣхали въ Паарль. Вандинъ повезъ насъ другой дорогой, которая идетъ по нижнимъ террасамъ мѣстечка. Я думалъ, что онъ хочетъ показать намъ весь Паарль, а оказалось, что ему хотѣлось только посмотрѣть, ходить ли еще на лугу лошадь, которая его такъ озадачила въ первый проѣздъ. Только-что онъ привезъ насъ въ знакомую гостиницу, какъ отпрятъ лошадей и скрылся. На этотъ разъ насъ встрѣтила ма. Па былъ тоже дома. Это сухощавый и молчаливый англичанинъ, весьма благовидной наружности п съ приличными манерами. Онъ, казалось, избѣгалъ путешественниковъ и ни во что не вмѣшивался, какъ человѣкъ, непривыкшій содержать трактиръ. Можетъ-быть, это въсамомъ-дѣлѣ не его ремесло; можетъ-быть, его принудили обстоятельства. Все это можетъ-быть; но дѣло въ томъ, что насъ принимали и угощали ма и вторая дѣвица. Первая была, по словамъ сестры, больна и лежала въ постели. Мы пожалѣли и велѣли ей кланяться.

По дорогѣ отъ Паарля, готтентотъ-мальчишка, йхавшій на вновь вымѣненной въ Паарлѣ лошади, безпрестанно исчезалъ дорогой въ кустахъ и гонялся за маленькими черепахами. Онъ поймалъ двѣ: одну далъ въ нашу карту, а другую ученой партіи, но мы и свою сбыли туда же, потому-что у насъ за ней никто не хотелъ смотрѣть, а она ползала вездѣ, карабкаясь вонъ изъ экипажа, и падала.

— 302 —

Вечеромъ мы нагрянули въ Стелленбошъ, заранѣе
обѣщая себѣ обильный ужинъ, виноградъ, арбузы, покой-
ный ночлегъ и выразительные взгляды толстой, черногла-
зой мулатки. Но домъ былъ весь занятъ: изъ Капштата
ѣхали какіе-то новобрачные домой, на ферму, и ночевали
въ той самой комнатѣ, гдѣ мы спали съ З. Намъ, одна-
кожь, предложили ужинъ и фрукты, и даже взгляды му-
латки, все, кромѣ ночлега. Хозяйка для спанья заняла ком-
маты въ домѣ напротивъ, и мы шумно отправились на но-
вый ночлегъ, въ огромную, съ нѣсколькими постелями
комнату, не зная, чей домъ, чтò за люди живутъ въ немъ.
Видѣли только, что вечеромъ сидѣло на балконѣ какое-то
семейство.

На другой день рано мы уѣхали. Мальчишка-готтен-
тотъ трясся сзади уже на бѣленькой стелленбопіской ло-
шадкѣ. Паарльская была запряжена у насъ въ картѣ, а
устерская осталась въ Стелленбошѣ.

Къ обѣду, то-есть часовъ въ пять, мы, запыленные, за-
горѣлые, небритые, остановились передъ широкимъ крыль-
цомъ Welch's Hotel въ Капштатѣ и застали въ сѣняхъ толпу
нашихъ. «Каролина» была въ своей рамкѣ, въ своемъ чор-
номъ платьѣ, которое было ей такъ къ лицу, съ сѣточкой
на головѣ. Пошли распросы, толки, новости съ той и съ
другой стороны. Хозяйки встрѣтили насъ, какъ старыхъ
друзей. Ричардъ сначала сморщился, потомъ осклабился
отъ радости, неимовѣрно скривилъ ротъ и носъ на сто-
рону, хотѣлъ-было и лобъ туда же, но не могъ, видно
платокъ на головѣ крѣпко завязанъ: у него только складки
на лбу изъ горизонтальныхъ сдѣлаллись вертикальными.
Каролина улыбалась намъ пріятнѣе, нежели вновь при-
бывшимъ изъ Капштата товарищамъ. Слуги вмигъ раста-
щили наши вещи по нумерамъ и мы были прочно водво-

— 303 —

рены въ отель, какъ-будто и не выѣзжали изъ нея. Моло-
дая служанка Алиса, какъ всѣ англійскія служанки, бро-
салась изъ угла въ уголъ, съ легкостью птицы летала по
лѣстницамъ, тамъ отдавала приказаніе слугамъ, тутъ отвѣ-
чала на вопросъ, мимоходомъ кому-нибудь у.лыбалась, или
отмахивалась отъ черезчуръ настойчивыхъ любезностей
какого-нибудь кругосвѣтнаго путешественника.

Шумной п многочисленной толпой сѣли мы за столъ.
Однихъ русскихъ было человѣкъ двѣнадцать, да нѣсколько
семействъ англичанъ. Я успѣлъ замѣтить только бѣлоку-
раго, полнаго пастора, съ женой п съ дѣтей. Нельзя не
замѣтить: крикъ, шумъ, вездѣ дѣти, въ сѣняхъ, по ступе-
нямъ лѣстницы, въ нумерахъ, на крыльцовѣ — и все пастора.
Настоящій Авраамъ — послѣ божественнаго посѣщенія!

Какъ только я пришелъ въ свой нумеръ, тотчасъ по-
смотрѣлъ, вставлено ли стекло. Нѣтъ. Я съ жалобой къ
хозяйкѣ: «Что жь стекло-то?» спросилъ я съ укоромъ. Я
такъ и ждалъ, что старуха скажетъ: «праздники были,
нельзя», но вспомнилъ, что у протестантовъ ихъ почти
нѣтъ. Что жь она скажетъ мнѣ? думалъ я: «что забыла,
что жаль деньги тратить; жветъ и такъ». Она молчала.
Я повторилъ свою жалобу. «Война съ каффрами все мѣ-
шаетъ», сказала она. Ну, я никакъ не ожидалъ такой отго-
ворки: совершенно мѣстная! «Всѣ мастеровые заняты...
никакъ не могла найти. Вотъ завтра пошлю». Но стекло,
ни завтра, ни послѣзавтра, ни во вторичный мой пріѣздъ
въ Капштатъ, вставлено не было, да и теперь, я увѣренъ,
такъ же точно, какъ и прежде, въ него дуетъ вѣтеръ и хле-
щетъ дождь, а въ хорошую погоду летаютъ комары. А все
говорятъ на русскаго человѣка: онъ безпечень, небрежень,
живетъ на авось: чѣмъ «каффрская война» хуже нашихъ
праздниковъ?

— 304 —

Жизнь наша опять потекла прежнимъ порядкомъ. Ран-
нее утро всякий занимался чѣмъ нибудь въ своей комнатѣ:
кто приводилъ въ порядокъ коллекцію собранныхъ расте-
ній, животныхъ и минераловъ, кто записывалъ видѣн-
ное и слышанное, другіе читали описаніе капской коло-
ніи. Послѣ тиффинга всѣ расходились по городу и окрест-
ностямъ, потомъ обѣдали, потомъ смотрѣли на «картинку»
и шли спать.

На другой день по возвращеніи въ Капштатъ, мы пред-
приняли прогулку около Львиной горы. Точно такая же до-
рога, какъ въ Бенсклюфѣ, идетъ по хребту Льва, начи-
наясь въ одной части города и оканчиваясь въ другой. Мы
взяли двѣ коляски п отправились часовъ въ одиннадцать
утра. День начинался солнечный, безоблачный п жаркій
до-нельзя. Дорога шла по берегу моря, мимо дачъ и
фермъ. Здѣсь пока, до начала горы, растительность была
скудная, и дачи, съ опаленною кругомъ травою и тощим
кустами, смотрѣли жалко. Онѣ съ закрытыми своими жа-
люзи, какъ-будто съ закрытыми глазами, жмурлились отъ
солнца. Кругомъ немногія деревья и цвѣтники, неудачная
претензія на садъ, дѣлали эту наготу еще разительнѣе.
Только одни исполнінскіе кусты алоэ, вдвое выше человѣ-
ческаго роста, не боялись солнца п далеко распѣдывали
свои сочные и колючіе листья. Они сплошнымъ заборомъ
окружали дачи. На покатостяхъ горы природа измѣняется:
начинается густая зелень п тѣснѣе пдутъ фермы и дачп.
Одна изъ нихъ называется Green Point. Она построена
на скатѣ зеленой оконечности Львиной горы. Сюдаѣ здятъ
изъ города любоваться моремъ и горой. Мы поѣхали въ
гору. Она идетъ отного, по прекрасному шоссе, мѣстами
въ тѣни густыхъ каштановыхъ и дубовыхъ аллей. Бока
горы заросли лѣсомъ до самаго моря. Въ лѣсу, во всѣхъ

— 305 —

направленіяхъ, идутъ конныя дороги и тропинки. Не по-
слѣднее наслажденіе проѣхаться по этой дорогѣ, смотрѣть
внизъ на этотъ кудрявый, тѣнистый дѣсѣ, на голубую
гладь залива, на дальнія горы и на громадный зеленый
холмъ надъ вашей головой слѣва. Внизу, между каменьями,
о которые съ яростью плещутся вѣчные буруны, кое-гдѣ
въ затишьяхъ, въ прозрачной водѣ, я видѣлъ стаями играв-
шую рыбу, разной величины и формы.

Но жарко, очень жарко; лошади начинали останавливаться. Пока мы выходили изъ коляски на живописныхъ мѣстахъ, я видѣлъ, что мальчишка-негръ, кучеръ другой коляски, безпрестанно подбѣгалъ къ нашему, негру же изъ племени Бичуанъ, и все что-то шептался съ нимъ. Лишь только мы въѣхали на самую высокую точку горы, лошади вдругъ совсем мѣ остановились и будто не могли идти далѣе. Кучера стали будто погонять ихъ, а онѣ бѣсились и рвались къ пропастямъ. Понятна кучерская тактика. Я погрозилъ мальчишкѣ-негру не заплатить ему всѣхъ условенныхъ денегъ. «T'is hot, very hot, sir (очень жарко), бормоталъ онъ: лошади не могутъ идти». Подъ нами, въ полугорѣ, было какое-то деревянное зданіе, въ родѣ бесѣдки, едва замѣтное въ чащѣ зелени. «Что это за домъ?» спросили мы. «Трактиръ ротонда, сказали кучера: здѣсь путешественники заѣзжаютъ освѣжиться и отдохнуть». Б. только что услыхалъ объ «освѣженіи,» какъ пустился сквозь чащу лѣса, цѣликомъ, внизъ, устраняя тростью вѣтви. Мы за нимъ, и скоро, измученные, добрались до трактира, который окруженъ открытой круглой галлерей, отчего и называется ротондой.

Здѣсь царствовала такая прохлада, такая свѣжесть отъ зелени и съ моря, такой величественный видъ на море, на лѣса, на пропасти, на дальній горизонтъ неба, на качаю-

ФР. ПАЛ., Т. І.

20

— 306 —

щіяся вдали суда, что мы, въ радости, перестали сердиться
на кучеровъ и велѣли дать имъ вина, въ благодарность за
счастливую идею завести насъ сюда. Садикъ, кромѣ ду-
бовъ, елей и кедровъ, былъ наполнень фруктовыми де-
ревьями и цвѣточными кустами. Толстая голландка при-
несла намъ лимонаду и вина. Мы закурили сигары и по-
грузились взглядомъ въ широкую, покойно лежавшую пе-
редъ нами картину, горячую, полную жизни, игры, красокъ!

Кучера, несмотря на водку, рѣшительно объявили, что день черезчуръ жарокъ и дальше ѣхать кругомъ всей горы нѣтъ возможности. Что съ ними дѣлать: браниться? — не поможетъ. Заводить процесъ за десять шиллинговъ — вы играешь только десять шиллинговъ, а кругомъ Льва все таки не поѣдешь. Мы велѣли той же дорогой ѣхать домой.

Надо было, однакожь, сѣздить въ Саймонстоунъ и
узнать пообстоятельнѣе, когда идемъ въ море. Мы вдвоемъ
съ С., взявъ Вандика, отправились въ Саймонстоунъ на
парѣ, въ той же картѣ, которая возила насъ по колоніи.
Дорогой ничего не случилось особеннаго, только С., про-
ѣхавшій тутъ одинъ разъ, напередъ разсказывалъ всѣ по-
дробности мѣстности, всякую отмель, бухту, ферму: удп-
вительный глазъ и славная память! Да еще сынъ Вандика,
мальчикъ лѣтъ шести, котораго онъ взялъ такъ, прока-
таться, долгомъ считалъ высовывать голову во всѣ отвер-
стія, сдѣланныя въ покрышкѣ экипажа для воздуха, и въ
одно изъ нихъ высунулся такъ неосторожно, что выпалъ
вонъ, и прямо носомъ. Пустыня огласплась неистовымъ
крикомъ. Къ счастью, въ африканскихъ пустыняхъ нынче
почти вездѣ есть трактиры. Тамъ шалуна обмыли, дали
примочки, и потомъ Вандикъ, съ первымъ встрѣтившимся
экипажемъ, который былъ, конечно, знакомъ ему, отослалъ
сына домой.

— 307 —

Въ Саймонстунѣ я засталъ у насъ большія приготовленія къ обѣду и балу, который давали англичанамъ, въ отплату за ихъ обѣдъ и балъ и за дружескій пріемъ. Я перепугался: балъ и обѣдъ! Въ этихъ двухъ явленіяхъ выражалось все, отчего такъ хотелось удалиться изъ Петербурга навремя, пожить иначе, по возможности безъ повтореній, а тутъ вдругъ балъ и обѣдъ! О. А. также втихомолку смущался этимъ. Онъ не былъ въ Капштатѣ и отчаявался уже быть. Я подговорилъ его уѣхать, и дня черезъ два, съ тѣмъ же Вандикомъ, который былъ еще въ Саймонстоунѣ, мы отправились въ Капштатъ.

Но О. А. имѣлъ, чтò французы называютъ, du guignon. Къ вечеру сталъ подувать порывистый вѣтерокъ, горы закутались въ облака. Вскорѣ облака заволокли все небо. А я подготовлялъ-было его увидѣть Столовую гору, назначилъ пункѣтъ, съ котораго ее видно, но передъ нами стояли горы темныхъ тучъ, какъ-будто стѣны, за которыми прятались и Столъ и Левъ. «Ну, завтра увижу, сказalte онъ, торопиться нечего». Вѣтеръ дулъ сильнѣе п сильнѣе и наносилъ дождь, когда мы вечеромъ, часовъ въ семь, подъѣхали къ отели.

Утромъ я вошелъ къ О. А.: окно его комнаты обращено было прямо къ Столовой горѣ. «Ну, смотрите же теперь, сказалъ я, какова гора...» и открылъ ставни. Но горы не было: мрачная туманная пелена закрывала все. Дулъ вѣтеръ, въ окно летѣли брызги дождя. Досадно, надо было подождать полудня: авось разгуляется. Алиса приснесла намъ чаю, потомъ мы пошли еще въ столовую опять пить чай, съ аккомпаньементомъ котлетъ, рыбы, дичи и фруктовъ. «It rain's» (дождь идетъ), сказала m-rs Welch.— «Да, съ упрекомъ отвѣчалъ я ей: и въ моей комнатѣ тоже». Каролина еще почивала. Я повелъ О. А. смотрѣть

*

— 308 —

городъ. Мы ходили по грязнымъ улицамъ и мокрымъ трот-
туарамъ, заходили въ магазины, прошли по ботаническому
саду, но окрестностей не видали: за двѣсти саженъ всѣ
предметы пратались въ туманѣ. О. А. зашелъ въ книж-
ный магазинъ, да тамъ и сѣлѣ. И та внига ему нравится,
и другая нужна; тамъ увидитъ изданіе, котораго у него
нѣтъ, и купитъ книгу. Насилу я вытащилѣ его домой.
Тамъ застали суматоху: пасторъ уѣзжалъ въ Англію. Въ
сѣняхъ лежали грудой чемоданы, узлы, ящики; толпились
няньки, дѣти — и все исчезло. Стало просторнѣе, но не
надолго. Мы завтракали впятеромъ: докторъ съ женой,
еще какіе-то двое молодыхъ людей, изъ которыхъ одного
звали капитаномъ, да еще англичанинѣ, большой ростомъ,
большой крикунѣ, большой говорунѣ, держитъ себя очень
прямо, никогда не смотритъ подъ ноги, въ комнатѣ всегда
сидитъ въ шляпѣ. Черезъ часъ, съ пришедшаго изъ Индіи
парохода, явились другіе путешественники и толпой на-
хлынули въ отель.

Трактиръ стоитъ на распутіи міра. Мысъ Д. Н. крайняя
точка, перекрестокъ путей въ Европу, Индію, Китай, Фи-
липпинскіе острова и Австралию. Отъ этого, сегодня вы обѣ-
даете въ обществѣ двадцати человѣкъ, невольно заводите
знакомство, иногда успѣетъ зародиться, въ теченіе нѣсколь-
кихъ дней, симпатія; каждый день вы съ бойшимъ удоволь-
ствіемъ спѣшите свидѣться за столомъ, или въ общей про-
гулѣ, съ новымъ и неожиданнымъ пріятелемъ. Но въ одно
прекрасное утро приходите и, вмѣсто шумнаго общества,
или вмѣсто знакомыхъ, обѣдаете въ кругу новыхъ лицъ;
вмѣсто веселаго разговора царствуетъ печальное, принуж-
денное молчаніе. «Гдѣ же тѣ?» Вамъ подаютъ газету: тамъ
напечатано, что сегодня въ Англію, въ Австралию, или
въ Батавіо, отправился пароходъ, во столько-то сплѣ, съ
такимъ-то грузомъ и съ такими-то пассажирами.

— 309 —

Послѣ завтрака я повезъ О. А. по городу и окрестно-
стямъ. Напрасно мы глядѣли на Столовую гору, на Льва:
ихъ какъ-будто и не бывало никогда: на ихъ мѣстѣ виситъ
темнобурая туча, и больше ничего. Я велѣлъѣ хать къ
Green-point. Мы проѣхали четыре, пять верстъ по берегу;
дальшеѣ хать было не зачѣмъ: ничего не видать. Вѣтеръ
свирѣпствовалъ, море бушевало. Мы оставили коляску на
дорогѣ и сошли съ холма къ самому морю. Тамъ лежали,
частью въ водѣ, частью на берегу, громады камней, нѣкогда
сброшенныхъ съ горныхъ вершинъ. О нихъ яростно оплись
буруны. Я нигдѣ не видалъ такихъ буруновъ. Они, какъ-
будто рядъ гигантскихъ всадниковъ, наскакивали съ шу-
момъ, похожимъ на пушечные выстрѣлы, и съ облакомъ
пѣны, на каменья, прыгали черезъ нихъ, какъ взбѣсившіеся
кони черезъ пропасти и преграды, и наконецъ, обезсилен-
ные, падали ключьями грязной, желтой пѣны на песокъ. Мы
долго не могли отвести глазъ отъ этой монотонной, но
грандіозной картины.

За обѣдомъ мы нашли вновь прибывшее большое обще-
ство. Старый полковникъ ост-индской службы, съ женой,
прослужившій свои лѣта въ Индіи и возвращавшійся въ
Англію. Онъ высокій, худощавый старикъ, въ синей курт-
кѣ, похожъ болѣе на шкипера купеческаго судна. Жена
его, высокая, худощавая женщина, съ болѣдно-русыми во-
лосами. Она, волосокъ къ волоску, расположила скудную
свою шевелюру и причесалась почти до мозгу. Подлѣ меня
сидѣлъ другой старикъ, тоже возвращавшійся изъ Индіи,
важный чиновникъ, весьма благообразный, совсемъ сѣдой.
Какъ бы онъ годился быть дядей, который возвращается
изъ Индіи, съ огромнымъ богатствомъ, и подоспѣваетъ
кстати помочь племяннику жениться на обѣдной дѣвицѣ,
какъ, бывало, писывали въ романахъ! Онъ одѣтъ чисто,

— 310 —

даже изысканно, на пальцѣ у него большой перстень—совершенный дядя! Онъ давно посматривалъ на меня, а я на него. Я видѣлъ, что онъ не безъ любопытства глядитъ на русскихъ. Вижу, что ему хочется заговорить, узнать, можетъ-быть, чтò нибудь о Россіи. Передъ нимъ стоялъ портвейнъ, передо мной хересъ. Наконецъ старикъ заговорилъ. «Позвольте мнѣ выпить съ вами рюмку вина?» скажалъ онъ. — «Съ удовольствіемъ», отвѣчалъ я, и мы нашли—онъ мнѣ портвейну, котораго я въ ротъ не беру, а я ему хересу, котораго онъ не любитъ. Послѣ этого водворилось молчаніе. Мы жевали. Опять я вижу, онъ цѣлится спросить меня. «Какова дорога отъ Саймонстоуна сюда?» спросилъ онъ наконецъ. «Очень хорошая!» отвѣтилъ я и затѣмъ онъ больше меня ни о чемъ не спрашивалъ. Еще за столомъ сидѣла толстая претолстая барыня, лѣтъ сорока пяти, съ большими, томными, медленно мигающими глазами, которые она поминутно обращала на капитана. Она крѣпко была затянута въ корсетъ. Платье сидѣю на ней въ обтяжку и обнаруживало круглыя, массивные плечи, руки и прочее, чѣмъ такъ щедро одарила ее природа. Кушала она очень мало и чуть-чуть кончикомъ губъ брала въ ротъ маленькіе кусочки мяса, или зелень. Были тутъ вчерашніе двое молодыхъ людей. Уes, у-е-с! поддакивала безпрестанно полковница, пока ей говорилъ кто-нибудь. О. А., отъ скуки, въ промежуткахъ двухъ блюдъ, считалъ, сколько разъ скажетъ она уes. «Въ семь минутъ 33 раза» шесталъ онъ мнѣ.

Послѣ обѣда «картинка» красовалась въ рамкѣ, еще съ дополненіемъ: подлѣ Каролины, Алліса, илі Элейсъ, какъ наши звали Alice, поздѣваясь надъ англійскимъ произношеніемъ. Я подошелъ одинъ любезничать съ нимп. Цѣль этой любезности была — выхлопотать себѣ на вечеръ восковую

— 311 —

свѣчу. Дня три я напрасно просилъ, даже далъ денегъ Али-
сѣ, чтобы купила свѣчь. Хозяйки прислали деньги назадъ,
а свѣчей не прислали. Наконецъ рѣшились дать мнѣ не
сальную свѣчу. Получивъ желаемое, я ушелъ къ себѣ и
только сѣлъ за столъ писать, какъ вдругъ слышу голосъ
О. А., который, чистѣйшимъ русскимъ языкомъ, кричить:
«Нѣтъ ли здѣсь воды, нѣтъ ли здѣсь воды?» Сначала я не
обратилъ вниманія на этотъ крикъ, но вспомнивъ, что,
кромѣ меня и натуралиста, въ городѣ русскихъ никого не
было, я сталъ вслушиваться внимательнѣе. Голосъ его при-
ближался все болѣе и болѣе и выражалъ тревогу. «Нѣтъ
ли здѣсь воды? воды, воды скорѣе!» кричалъ онъ почти съ
отчаяніемъ. Я выскочилъ изъ-за стола, гляжу: онъ бѣжитъ
по корридору прямо въ мою комнату; въ рукахъ у него
громъ и молнія, а около него распространяется облако
смраднаго дыма. Я испугался. «Чтò это такое?» Нѣтъ ли
здѣсь воды? воды скорѣе!» твердилъ онъ. У него загорѣ-
лась цѣлая тысяча спичекъ и онъ до того оторопѣлъ, что,
забывшись, по-русски требовалъ воды, тогда какъ во всѣхъ
комнатахъ, въ томъ числѣ и у него, всегда стояло по цѣ-
лому кувшину. Спички продолжали шипѣть и трещать у
него въ рукахъ. «Вотъ вода!» сказалъ я, показывая на умы-
вальникъ, «и у насъ въ комнатѣ есть вода». — «Не дога-
дался!» отвѣчалъ онъ. Я сталъ звать Алису, вынести ос-
татки фейерверка, и потомъ уже далъ полную волю смѣху.
«Не зовите, не зовите, перебилъ онъ меня: стыдно бу-
детъ». — «Стыдъ не дымъ, глаза не выѣстъ, сказалъ я, а
отъ дыма вашего можно въ обморокъ упасть».

На другой день за завтракомъ, сошлось насъ опять все-
го пятеро, и ли шестеро: полковникъ съ женой, англича-
нинъ-крикунъ, да мы. Завтракали по-домашнему. Полков-
ница разливала чай и кофе. Она говорила по-французски

— 312 —

и между нами завязался живой разговоръ. Сначала только
и было толку, что о вчерашнемъ фейерверкѣ. Я, еще про-
ходя мимо буфета, слышалъ какъ крикунъ спросилъ у m-rs
Welch, что за смрадъ распространился вчера по отели; по-
томъ онъ спросилъ полковницу, слышала ли она этотъ за-
пахъ. «Yes, o yes, yes!» наладила она разъ десять сряду.
«Отвратительно, невыносимо!» продолжалъ крикунъ. «Yes,
y-e-s» жалобно, съ придыханіемъ повторила полковница.
«Разъ, два, три, четыре!» считалъ О. А., сколько разъ она
скажетъ yes. «А знаете ли, чтò значитъ этотъ yes?» спро-
силъ я его. — «Это значитъ подтвержденіе, наше да», от-
вѣчалъ онъ. «Такъ: но знаете ли, чтò оно подтверждаетъ?
что вчера отвратительно пахло сѣрой...» — «Что вы: ахти!»
встрепенувшись, заговорилъ онъ, и чтобъ скрыть смуще-
ніе, взялъ всю яичницу къ себѣ въ тарелку. «А вы слыша-
ли этотъ запахъ? приставалъ крикунъ, обращаясь къ пол-
ковнику и поглядывая на насъ. «Не правда ли, что похоже
было, какъ-будто въ домѣ пожаръ?» спросилъ онъ опять
полковницу. «Yes, yes», отвѣчала она. «Пять, шесть!» счп-
талъ печально О. А.

Вскорѣ она заговорила со мной о фрегатѣ, о нашемъ
путешествіи. Узнавъ, что мы были въ Портсмутѣ, она жи-
во спросила меня, не знаю ли я тамъ въ Southsea церкви
св. Евстафія». — «Какъ же, знаю», отвѣчалъ я, хотя и не
зналъ, про которую церковь она говоритъ: ихъ тамъ не
одна. — «Прекрасная церковь», прибавилъ я. — «Yes... oui,
oui», потомъ, прибавила она. «Семь», считалъ О. А., до-
вольный, что разговоръ перемѣнился: «я ужъ кстати и oui
 сочту», шепталъ онъ мнѣ.

Тучи въ этотъ день были еще гуще и непроницаемѣе.
О. А. надо было хать назадъ. Съ сокрушеннымъ серд-
цемъ сѣлъ онъ въ карету Вандика и выхалъ, не видавъ

— 313 —

Столовой горы. «Это меня за что-нибудь Богъ наказалъ!» сказалъ онъ уѣзжая. Едва прошелъ часъ, полтора, я былъ въ ботаническомъ саду, какъ вдругъ вижу: Столовая гора понемногу раздѣвается отъ облаковъ. Сначала показался уголъ, потомъ вся вершина, наконецъ п основаніе. По зеленп ея заблистало солнце, въ пять минутъ все высохло, кругомъ меня по кустамъ щебеталі колибри, и весь Капштатъ, съ окрестностями, облился яркимъ золотымъ блескомъ. Мнѣ вчужѣ стало обидно за О. Л.

Мы одни оставались съ натуралістомъ; но пришла и наша очередь хать. Намъ дано знать, что работы на фрегатѣ кончены, провизія доставлена и чрезъ два дня онъ снимется съ якоря. Мы послали за Вандикомъ. Онъ пріѣхалъ верхомъ на обѣленькой стелленбошской лошадкѣ, въ своей траурной шляшѣ, съ улыбкой вошелъ въ комнату и опираясь на бичь, по прежнему остановился у дверей. «Отвези въ послѣдній разъ въ Саймонстоунъ, сказалъ я не безъ грусти: завтра утромъ пріѣзжай за намъ». — «Yes, sir, отвѣчалъ онъ: а знаете ли, прибавилъ потомъ, что пришло еще русское судно?» — «Какое? когда?» — Вчера вечеромъ», отвѣчалъ онъ. Оказалось, что это былъ нашъ транспортъ «Двина», который мы видѣли въ Англіи.

Жаль было намъ уѣзжать изъ Капской колоніи: въ ней было привольно, мы пригрѣлись къ этому мѣсту. Другие говорятъ, что если они плаваютъ долго въ морѣ, имъ хочется берега; а поживутъ на берегу, хочется въ море. Мнеѣ совсемъ не такъ: если мнѣ гдѣ-нибудь хорошо, я начинаю пускать корни. Удобна ли квартира, покойно ли кресло, есть хорошой видъ, прохлада — мнѣ не хочется дальше. Меня влечетъ уютный домикъ съ садомъ, съ балкономъ, останавливаетъ добрый человѣкъ, хорошенькое личико. Сколько страстишекъ успѣетъ забраться въ сердце! сколь-

— 314 —

ко тонкихъ, сначала неосязаемыхъ нитей, протянется оттуда въ разныя стороны! Поживи еще — и эти нити окрѣпнутъ, обратятся въ такъ называемыя «узы». Жаль будетъ покинуть знакомый домъ, улицу, любимую прогулку, добраго человѣка. Такъ и мнѣ ужь становилось жаль бросать мой 8-ой нумеръ, готтентотскую площадь, ботаническій садъ, видъ Столовой горы, нашихъ хозяевъ, и между прочимъ еврея-доктора.

Долго мнѣ будутъ сниться широкія сѣни, съ прекрасной «картинкой», крыльцо съ виноградными лозами, длинный столъ съ собесѣдниками со всѣхъ концовъ міра, съ гримасами Ричарда; долго будетъ чудиться и «ує», и бѣготня Алисы по лѣстницамъ, и крикунъ-англичанинъ, и мое окно, у котораго я любилъ работать, глядя на сѣрые уступы и зеленые скаты Столовой горы и Чертова пика. Особенно еще вспомнишъ, что впереди море, море и море!

«Good bye!» прощались мы печально на крыльцѣ съ старухой Вельчъ, съ Каролиной. Ричардъ, А.шса, корявый слуга и малаецъ-поваръ — всѣ вышли проводить и взять обычную дань съ путешественниковъ—по нѣскольку шп.линговъ. Дорогой встрѣтили доктора, верхомъ, съ женой, и на вопросъ его, совсемъ ли мы уѣзжаемъ, «нѣтъ» обманулъ я его, чтобъ не выбоваривать еще разъ good bye, которое звучитъ не веселѣе нашегоъ «прощай».

Скоро мы выѣхали изъ города и катились по знакомой аллѣ, изъ дубовъ и елей, между дачъ. Но чтò это меня все безпокоитъ? Нельзя прижаться спиной: что-то лежить сзади; подъ ногами тоже что-то лишнее. «Вы не прижимайтесь очень спиной, говорилъ мнѣ натуралистъ: тамъ у меня птицу раздавите». Я подвинулся на свою сторону и только собрался опереться бокомъ къ экппажу. «Ахъ, поосторожнѣе, пожалуйста! живо предупредилъ онъ меня:

— 315 —

тамъ змѣя въ банкѣ, разобьете!» Я сталъ протягивать но-
ги. «Постойте, постойте! торопливо заговорилъ онъ: тутъ
ящикъ съ букашками, подъ стекломъ. Да у васъ руки пу-
сты: чтобы вамъ поддержать его въ рукахъ!» Этого только
недоставало! Бѣда ѣздить съ натуралистами! У самаго у
него въ рукахъ была какая-то коробочка, кругомъ все узел-
ки, пачки, въ углу торчали вѣтки и листья. Когда ѣхали
по колоніи, такъ еще онъ везъ сомнительную змѣю: не зна-
ли, околѣла она, или нѣтъ.

Доѣхавъ до мѣстечка Винбергъ, мы свернули въ него
и отправились посѣтить одного изъ каффрскихъ предво-
дителей, Сейоло, который содержался тамъ подъ крѣпкимъ
карауломъ.

Славное это мѣстечко Винбергъ! Это большой паркъ,
съ веселыми, небольшими дачами. Вы Ёдете по аллеямъ,
между дубами, каштанами, тополями. Домики едва выгля-
дываютъ изъ гущи садовъ и цвѣтниковъ. Это все лѣтнія
жилища горожанъ, большею частью англичанъ-негоціан-
товъ. Дорога превосходная, воздухъ отрадный; сквозь де-
ревья мелькаютъ вдали пейзажи горъ, фермы. Особенно
хороша Констанская гора, вся покрытая впноградниками,
съ фермами, дачами у подошвы. Мы быстро катились по
дорогѣ.

Вдругъ я вспомнилъ, что къ Сейоло надо привезти
какой-нибудь подарокъ, особенно табаку, а у меня ни-
чего нѣтъ. «Гдѣ бы купить, Вандикъ?» спросилъ я. Ван-
дикъ молча завернулъ въ узенькую аллею и остановился
у воротъ какой-то хижины. «Что это?» — «Лавочка». —
«Гдѣ же?» — «Да вотъ». Ну, эта лавочка можетъ служить
выраженіемъ первобытной идеи о торговлѣ и о магазинѣ,
какъ эта идея только зародилась въ головѣ того, кому
смутно представлялась потребность продавать и покупать.

— 316 —

Подъ навѣсомъ изъ травы reet, сколочено было нѣсколько
досокъ, образующихъ полки; ни боковыхъ стѣнъ, ни двев-
рей, не было. На полкахъ была глиняная посуда, свѣчи,
мыло, кофе, еще какіе-то предметы общаго потребленія,
и наконецъ табакъ и сигары. Все это валялось вмѣстѣ,
безъ обертки, кое-какъ. «Дайте мнѣ сигаръ?» спросилъ я
у высокаго, довольно-чисто одѣтаго англичанина. Онъ по-
далъ мнѣ нѣсколько пачекъ. «Еще нѣтъ ли у васъ чего
нибудь?» говорилъ я, оглядывая лавочку. «Are you of the
country (вы здѣшній)?» спросилъ меня продавецъ. «Нѣтъ;
а что?» — «То-то я васъ никогда не видалъ, да и по раз-
говору слышно, что вы иностранецъ. Чего вамъ еще и
зачѣмъ? прибавилъ онъ». — «Хочу подарить что-нибудь
Сейоло» сказалъ я, закуривъ сигару. П не радъ былъ,
что закурилъ: давно я не куривалъ такой дряни. «Такъ
это вы ему покупаете сигары?» вдругъ спросилъ онъ. «Да».
Англичанинъ молча отобралъ у меня всѣ пачки и поло-
жилъ назадъ на полку. «Не стоитъ ему давать такихъ хо-
рошихъ сигаръ: онъ толку не знаетъ, прибавилъ онъ по-
томъ: а вотъ лучше подарите ему это». Онъ подалъ мнѣ
чернаго листоваго табаку, приготовленнаго въ видѣ прес-
сованной дощечки для куренія и для жеванія. «Онъ вамъ
будетъ гораздо благодарнѣе за это, нежели за то», гово-
рилъ хозяинъ, отдирая мнѣ часть дощечки. «Я всю возьму,
сказалъ я, да и то мало, дайте еще». — «Довольно, рѣ-
шительно сказалъ англичанинъ: больше не дамъ». Не знаю,
какъ и когда, съ такимъ способомъ торговли, разбогатѣеть
этотъ купецъ.

Въ полуверстѣ отъ мѣстечка, на голой, далеко расчи-
щенной кругомъ площадкѣ, стояло бѣлое небольшое зда-
ніе, обнесенное каменной стѣной. У дверей стоял часо-
вые и нѣсколько какихъ-то джентльменовъ. «Можно ви-

— 317 —

дѣть Сейоло?» спросили мы. Джентельмены вѣжливо поклонились, ввешали насъ въ сѣни, изъ которыхъ мы вышли на маленькій дворъ, къ желѣзной рѣшеткой. Они отперли дверь и пригласили насъ войти. Мы вошли. Маленькое, обнесенное стѣной пространство усыпано было желтымъ пескомъ. Въ углу навѣсъ; тамъ видны были постели. На пескѣ, прямо на солнцѣ, лежали два тюфяка, поодаль одинъ отъ другаго. На одномъ лежалъ Сейоло, на другомъ его жена. Когда мы подошли и кивнули ему головой, онъ привсталъ, сѣлъ на тюфякѣ и протянулъ намъ руку. Жена его смотрѣла на насъ, опершись на локоть, и тоже первая подала руку. Я отдалъ Сейоло табакъ и сигары. Онъ взялъ и, не поглядѣвъ, что было въ бумагѣ, положилъ подлѣ себя. Потомъ мы молча стали разглядывать другъ друга. Я любовался и пмъ и его женой; они, я думаю, нами не любовались. Онъ мужчина лѣтъ тридцати, высокаго роста вершковъ четырнадцати, атлетическаго сложенія, стройный, темно-коричневаго, матоваго цвѣта. Одѣтъ онъ былъ въ жакетѣ и синихъ панталонахъ; ноги у него босыя, грудь открыта на распашку. Она — въ ситцевомъ платьѣ европейскаго покроя, въ чулкахъ и башмакахъ, голова повязана платкомъ. Она свѣтлѣе мужа цвѣтомъ. Ей всего лѣтъ девятнадцать, илл. двадцать. У ней круглое смугло-желтое лицо, темно каріе глаза, съ выраженіе доброты, и маленькая, стройная нога. Они съ любопытствомъ слѣдили за каждымъ нашимъ движеніемъ и изрѣдка усмѣхались, продолжая лежать. Намъ хотелось поговорить, но переводчика не было дома. У моего товарища былъ портретъ Сейоло, снятый имъ за нѣсколько дней передъ тѣмъ, посредствомъ фотографіи. Онъ сдѣлалъ два снимка: одинъ себѣ, а другой такъ, на случай. Я взялъ портретъ и показалъ его, сначала Сейоло: онъ посмотрѣлъ

— 318 —

и громко захохоталъ, потомъ передалъ женѣ. «Сейоло,
Сейоло!» заговорила она, со смѣхомъ указывая на мужа,
опять смотрѣла на портретъ и продолжала смѣяться. По-
томъ отдала портретъ мнѣ. Сейоло взялъ его и сталъ
пристально разсматривать.

Наконецъ пора было уходить. Сейоло подалъ намъ
руку и ласково кивнулъ головой. Я взялъ у него портретъ
и отдалъ женѣ его, дѣлая ей знакъ, что оставляю его ей
въ подарокъ. Она, повидимому, была очень довольна, по-
дала мнѣ руку и съ улыбкой кивала намъ головой. И ему
понравилось это. Онъ, отъ удовольствія, привсталъ и за-
хохоталъ. Мы вышли и поблагодарили джентльменовъ.

Я вспомнилъ, что нѣкоторые изъ моихъ товарищей,
видѣвшиe уже Сейоло, говорилъ, что жена у него не-
хороша собой, съ злымъ лицомъ и т. п.; и удивлялся,
какъ взгляды могутъ быть такъ различны въ опредѣле-
ніи даже наружности женщины! «Видѣли Сейоло?» съ
улыбкой спросилъ насъ Вандикъ. «Да: у него хоро-
шенькая жена», связалъ я, желая узнать, какого онъ мнѣ-
нія о ней. «Да которая? у него ихъ семь». — «Семь? что
ты?» — «Да, семь; недавно адъютантъ его привезъ ему
одну, а другую взялъ. Онъ поочереди приѣзжаютъ къ нему
и проводятъ съ нимъ недѣли по три, по четыре». Мы съ
натуралистомъ посмотрѣли другъ на друга, засмѣялись и
поѣхали дальше.

Сейоло — одинъ изъ второстепенныхъ вождей. Онъ
взялъ въ плѣнъ въ нынѣшнюю войну. Его слѣдовало
повѣсить, но губернаторъ смягчилъ приговоръ, замѣнивъ
смертную казнь заключеніемъ. Съ-тѣхъ-поръ, какъ ан-
гличане воюютъ съ каффрами, то есть съ 1835 года,
эти дикари поступаютъ совершенно одинаково, по при-
нятой ими однажды системѣ. Они грабятъ границы ко-

— 319 —

лонін, угоняютъ скотъ, жгутъ фермы, жилища поселянъ, и бѣгутъ далеко въ горы. Тамъ многія племена соединяются и воюютъ съ ожесточеніемъ, но не нападаютъ въ полѣ на массы войскъ, а на отдѣльные небольшіе отряды, истребляютъ ихъ, берутъ въ плѣнъ и прячутся. Когда наконецъ англичане доберутся до нихъ и въ неприступныхъ убѣжищахъ, тогда они смиряются, несутъ повинныя головы, выдаютъ часть оружія и скота и навремя захпахаютъ, грабя изрѣдка, при случаѣ. Ихъ обязываютъ къ миру, къ занятіямъ, къ торговѣ: они все обѣщаютъ, а потомъ, при первой оказіи, запасшись опять оружіемъ, дѣлаютъ то же самое. И этому долго не будетъ конца. Спой съ ними ничего не сдѣлаешь. Они подчинятся современемъ, когда выучатся наряжаться, пить вино, увекутся роскошью. Ихъ побѣдятъ не порохомъ, а комфортомъ. Эти войны имѣютъ, кажется, одинъ характеръ съ нашими войнами на Кавказѣ.

Сейюю нападалъ на отряды, отбивалъ скотъ, убивалъ плѣнныхъ англичанъ, и когда увидѣлъ, что ему придется плохо, что, рано или поздно, не избѣжить ихъ рукъ, онъ добровольно сдался начальнику войскъ, полковнику Меклину, и отданъ былъ подъ военный судъ.

Чѣмъ ближе подъѣзжали мы къ Саймонстоюну, тѣмъ становилось скучнѣе. Особенно напала на меня тоска, когда я завидѣлъ рейдъ и нашъ фрегатъ, вооруженный, съ выстрѣленными брамстеньгами, вытянутымъ такелажемъ, всѣмъ готовый выйти въ море. Мы кое-какъ плелись по песчаной отмели, по которой раскатывался приливъ. Чуть валъ ударить по сильнѣе — и обдастъ шумной пѣной колеса нашего экипажа, лошади фыркали и бросались въ сторону. «Аппль!» кричалъ Вандикъ и опять пускалъ ихъ по мокрому песку.

— 320 —

11 апрѣля вечеромъ, при свѣтѣ луны, мы поѣхали съ У. и П. на шлюпкѣ къ В. А. К., на шкуну «Востокъ», которая снималась съ якоря.

Не помню, писалъ ли я вамъ, что эта шкуна, купленный адмираломъ въ Англіи, для совмѣстнаго плаванія съ нашимъ фрегатомъ, должна была соединиться съ нами на мысѣ Доброй Надежды. Теперь адмиралъ посылалъ ее впередъ.

Вечеръ былъ лунный, море гладко, какъ стекло; шкуна шла подъ малыми парами. У выхода изъ Фальсбэй мы простпились съ К. надолго и пересѣли на шлюпку. Фортфортный блескъ былъ такъ силенъ въ водѣ, что весла черпали какъ-будто растопленное серебро, въ воздухѣ разливался запахъ морской влажности. Небо сквозь рѣдкія облака слабо теплилось звѣздами, затмѣваемыми луннымъ блескомъ. Половина залива ярко освѣщалась луной, другая таплась въ тѣни.

На другой день, 12-го апрѣля, ушли и мы. Было тихо, хорошо, но не надолго.

Май, 1853 года.
Индійскій океанъ.

V.
ОТЪ МЫСА ДОБРОЙ НАДЕЖДЫ ДО ОСТРОВА ЯВЫ.

Штормъ.—Святая недѣля.—Тридцать дней на Индійскомъ океанѣ.—
Жары.—Смерчъ.—Анжерскій рейдъ.—Вечеръ на Явѣ.—Китайцы и
Малайцы.

Отъ мыса Доброй Надежды предположено было идти
по дутѣ большаго круга: спуститься до 38° южной ши-
роты и идти по параллели до 105° восточной долготы;
тамъ подняться до точки пересѣченія 30° южной широты.
Мы ушли изъ Фальсбэй 12-го апрѣля.

Индійскій океанъ встрѣтилъ насъ еще хуже, нежели
Атлантическій: тамъ дулѣ хоть крѣпкій, но попутный вѣ-
теръ, а здѣсь и крѣпкій, и противный, обратившійся въ
штормъ, который на берегу называютъ бурей.

Знаменитый мысъ Доброй Надежды какъ-будто совѣ-
стится предъ путешественниками за свое приторное на-
званіе, и долгомъ считаетъ всякому изъ нихъ напомнить,
что у него было прежде другое, больше ему къ лицу.
И въ-самомъ-дѣлѣ, рѣдкое судно не испытываетъ штор-
ма у древняго мыса Бурь.

Я ничего не зналъ, чтò замышляетъ противъ насъ
Мысъ и покойно сидѣлъ въ общей каютѣ послѣ обѣда,
на диванѣ, у бизань-мачты. Свистали нѣсколько разъ

ФР. ПАЛ., Т. І.

21

— 322 —

всъхъ наверхъ рифы брать. Я ужъ не спрашивалъ теперь, чтò это значитъ. «Свѣжѣетъ!» говорилъ, то тотъ, то другой офицеръ, сходя сверху. А это такъ же обыкновенно на морѣ, какъ еслибъ сказать на берегу: «дождь идетъ, или пасмурно, ясно». Началась качка, и довольно-сильная—и это ни почему. Любитель-нтуралистъ, по обыкновенію, отправился въ койку мучиться морскою болѣзнію; слуги ловили стулья, стаканы, и все, что нӑчало метаться съ мѣста на мѣсто; принайтавливали мебель въ каютахъ. Пошелъ дождь и началъ капать въ каюту. Мѣсто, гдѣ я сидѣлъ, было самое покойное, и я удерживалъ его до по-слѣдней крайности. Ревъ вѣтра долеталъ до общей каюты, размахи судна были все больше и больше. Штормъ былъ классическій, во всей формѣ. Въ теченіе вечера, прихо-дили раза два за мной сверху, звать посмотрѣть его. Раз-сказывали, кàкъ, съ одной стороны, вырывающаяся изъ-за тучъ луна озаряетъ море и корабль, а съ другой, нестер-пимымъ блескомъ играетъ молнія. Они думали, что я буду описывать эту картину. Но какъ на мое покойное и су-хое мѣсто давно ужъ было три или четыре кандидата, то я и хотѣлъ досидѣть тутъ до ночи; но не удалось. Часовъ въ десять вечера, жестоко поддало, валъ хлынулъ и раз-лился по всѣмъ палубамъ, на которыхъ и безъ того много скопилось дождевой воды. Она потоками устремилась въ люки, которыхъ не закрывали для воздуха. Щѣлые каскады начали хлестать въ каюту, на столъ, на скамьи, на полъ, на насъ, не исключая и моего мѣста, и меня самаго. Всѣ поджали ноги, или разбѣжались, куда кто могъ. Младшій и самый веселый изъ нашихъ спутниковъ, З., вскочилъ на скамью и, съ неизмѣннымъ хохотомъ, ухвативъ гдѣ-то изъ угла кота, бросилъ его подъ каскады. Мальчишка-гол-ландецъ горько заплакалъ, думая, что насталъ послѣдній

— 323 —

часъ. Б. выглянулъ изъ своей каюты и закричалъ на дне-
зальныхъ, чтобъ сводили воду шваброй въ трюмъ. Я стоялъ
въ водѣ на четверть выше ступни и не зналъ, куда дѣсься,
чтò дѣлать. А я былъ въ башмакахъ: отъ сапогъ мы дол-
жны были отказаться еще въ сѣверномъ тропикѣ. Я хо-
тѣлъ пробраться вверхъ, въ свою, или капитанскую каю-
ту, и ждалъ, пока вода сбудется.

— Что вы тутъ стоите? пойдемте вверхъ, сказалъ
мнѣ Н. Н. С. и, ухвативъ меня мимоходомъ, потащилъ
съ собою бѣгомъ.

По трапамъ еще стремились потоки, но у меня ноги
ужь были по колѣни въ водѣ — нечего разбирать, какъ бы
посуше пройти. Мы выбрались наверхъ: темнота ужасная,
вой вѣтра еще ужаснѣе; не видно было, куда ступить.
Вдругъ молнія. Она освѣтила, кромѣ моря, еще озеро воды
на палубѣ, топну народа, тянувшаго какую-то снасть, да
протянутые леера, чтобъ держаться въ качку. Я шагалъ
въ водѣ черезъ веревки, сквозь толпу; добрался кое-какъ
до дверей своей каюты, и тамъ, ухватясь за кнехтъ, чтобъ
не бросило куда-нибудь въ уголъ, пожалуй, на пушку,
остановился посмотрѣть хваленый штормъ. Молнія какъ
молнія, только безъ грома, или его за вѣтромъ не слы-
хать. Луны не было.

— Гдѣ жь она? подайте луну! сказалъ я дѣду, ко-
торый приходилъ за мной звать меня вверхъ.

— Нѣтъ, ужь она въ Америку ушла, сказалъ онъ: —
еще бы вы до завтра сидѣли въ каютѣ!

Нечего дѣлать, надо было довольствоваться одной мол-
ніей. Она сверкала часто и такъ близко, какъ-будто каса-
лась мачтъ и парусовъ. Я посмотрѣлъ минутъ пять на мол-
нію, на темноту и на волны, которые все силились пере-
лѣзть къ намъ черезъ бортъ.

*

— 324 —

— Какова картина? спросилъ меня капитанъ, ожидая восторговъ и похвалъ.

— Безобразіе, безпорядокъ! отвѣчалъ я, уходя весь мокрый въ каюту, перемѣнить обувь и бѣлье.

Но это было не легко, при качке, безъ Өаддеева, который гдѣ-нибудь стоялъ на брассахъ, или присутствовалъ вверху, на нокахъ рей: онъ одинъ зналъ, гдѣ что у меня лежитъ. Я отворялъ то тотъ, то другой ящикъ, а ящики лѣзли вонъ и толкали меня прочь. Хочешь сѣсть на стулъ— качнетъ, и следешь мимо. Я легъ и заснулъ. Вѣтеръ смягчился и задулъ попутный; судно понеслось быстро.

На другой день стало потише, но все еще качало, такъ что въ страстную среду не могло быть службы въ нашей церкви. Остальные дни страстной недѣли у утро первого дня Пасхи прошли покойно. Замѣчательно, что въ этотъ день мы были на меридіанѣ Петербурга.

— Это и видно, замѣтилъ кто-то: — дождь льетъ совершенно по-нашему.

Кажется, это въ первый разъ случилось — служба въ православной церкви, въ южномъ полушаріи, на волнахъ, послѣ только-что утихшей бури. Въ первый день Пасхи, когда мы обѣдали у адмирала, вдругъ съ трескомъ, звономъ, вылетѣла изъ полупортика рама, стекла разбились въ дребезги, и кудрявый, сѣдой валъ, какъ самъ Нептунъ, влетѣлъ въ каюту и разлился по полу. Большая часть выскочила изъ-за стола, но насъ трое успѣли. Я одною рукою держалъ тарелку, а другою стаканъ съ виномъ. Ноги мы поджали. Пришли матросы и вывели швабрами нежданнаго гостя вонъ.

Дальнѣйшее тридцати-одно-дневное плаваніе по Индійскому океану было довольно-однообразно. Начало мая не лучше, какъ у насъ: небо постоянно облачно; рѣдко

— 325 —

проглядывало солнце. Ни тепло, ни холодно. Нѣкоторые, однакожь, одѣлись въ суконныя платья — и умно сдѣлали. Я упрямился, ходилъ въ лѣтнемъ, за то у меня не разъ схватывало зубы и високъ. Ожидали зюйд-вестовыхъ вѣтрковъ и громаднаго волненія, которому было гдѣ разгуляться въ огромномъ бассейнѣ, чистомъ отъ самаго полюса; но вѣтры стояли нордовые, и все-таки благопріятные. Мы неслись верстъ по семнадцати, иногда даже по двадцати въ часъ, и такъ избаловались, что чуть пойдемъ десять или двѣнадцать верстъ, ужъ ворчимъ. Волненіе ни то, ни сё: не такое сильное, чтобъ мѣшало жить, но безпокойное на столько, что не давало ничѣмъ заняться, кромѣ чтенія.

Мы видѣли много вблизи и вдали игравшихъ китовъ, стаи птицъ, которымъ указано по картѣ сидѣть въ такомъ-то градусѣ широты и долготы, и онѣ въ-самомъ дѣлѣ сидѣли тамъ: все альбатросы, чайки и другія морскія птицы, съ лежащихъ въ 77º восточной долготы, пустыхъ, каменистыхъ островковъ, «Амстердама» и «св. Павла». Мы прошли мимо ихъ ночью. Наконецъ стали подниматься постепенно къ сѣверу и дошли до точки пересѣченія 105º долготы и 30º широты, и 10-го мая пересѣкли тропикъ Козерога. Ждали пассата, а думѣ чистый S, и только въ 18º получили пассатъ.

Я надѣлся на эти тропики, какъ на каменную гору: я думалъ, что настанетъ, какъ въ Атлантическомъ океанѣ, умѣренный жаръ, ровный и постоянный вѣтеръ; что мы войдемъ въ безмятежное царство вѣчнаго лѣта, голубаго неба, съ фантастическимъ узоромъ облаковъ, и си-няго моря. Но ничего похожаго на это не было: вѣтеръ, качка, такъ-что полупортики у насъ постоянно были закрыты.

— 326 —

— Що-сь, воно не тее, эти тропики! сказалъ мнѣ одинъ спутникъ, жившій долго въ Малороссіи, который тоже надѣялся на такое же плаваніе, какъ отъ Мадеры до мыса Доброй Надежды.

Правда, съ сѣвера въ иные дни несло жаромъ, но не такимъ, который нѣжитъ нервы, а духотой, пàромъ, какъ изъ бани. Дожди иногда лились потоками, но ни- сколько не прохлаждали атмосферы, а только разводили сырость и мокроту.

13-го мая мы прошли въ виду необитаемаго острова «Рождества», похожаго немного фигурой на нашъ Гохландъ.

Но вотъ стало проглядывать солнце, да ужъ такъ, что хоть бы и ненадо. Пора вынимать об'юдое пальто и фуражку. Чѣмъ олиже къ берегу, тѣмъ хуже, жарче. Завидѣли берега Явы, хотѣли войти въ Зондскій проливъ между Явой и островкомъ «Принца», въ двѣ милиши- риною, покрытымъ лѣсомъ краснаго дерева. На немъ двѣ-три маленькія деревушки; но теченіемъ отнесло даль- ше. Пришлось войти прямо въ ворота, минуя калитку. При входѣ въ проливъ начались мертвые штили. Вода, какъ зеркало, небо безмятежно—такъ и любуются другъ другомъ: ничто не дохнетъ въ природѣ. Берегъ — одна зеленая кайма. Кажется, чего бы? дождались и тишины, и тепла; но въ это тепло хорошо сидѣть на балконѣ загороднаго дома, въ тѣни непроницаемой зелени, а не тутъ, подъ зноемъ 25° въ тѣни по Реом. Купались, да что толку: температура воды отъ 20 до 22°, ничего не прохлаждаетъ. Дышешь тяжело, ляжешь — волосы и лицо мокнутъ. «Що-сь воно не тее» повторялъ мой Малорос- сіянинъ, отирая лицо.

И ночи не приносили прохлады, хотя и были вели- колѣпны. Каждую ночь, на горизонтѣ, во всѣхъ углахъ,

— 327 —

играла яркая зарница. Небо млѣло избыткомъ жара, и по вечерамъ носились въ немъ, въ видѣ пыли, какіе-то атомы, помрачавшіе немного огнистыя здри, какъ-будто сѣмена и зародыші жаркой производительной силы, конторую такъ обильно лили здѣсь на землю и воду соленечные лучи. Мы часто видѣли метеоры, пролетавшіе по горизонту. Въ этомъ воздухѣ, природа, какъ-будто явно и открыто для человѣка, совершаетъ процесъ творчества; здѣсь можно непосвященному глазу слѣдить, какъ образуются, растутъ и зрѣютъ ея чудеса; послушивать, какъ растетъ трава. Творческія мечты ея такъ явны, какъ вдохновенные мысли на лицѣ художника. Авось услышимъ, какъ растетъ — хоть сладкій картофель, или табакъ. По ночамъ реомюръ показывалъ только градусомъ меньше противъ дня.

Однажды я, въ изнеможеніи, сѣлъ въ капитанской каютѣ на диванъ и нечаянно заснулъ. Слышу крикъ, просыпаюсь— свѣтло. Спрашиваю, который часъ: шестой, говорятъ. «Зарядить пушку ядромъ!» кричитъ вахтенный. Что это, кого тамъ? подумалъ я. Въ это время пришли съ вахты сказать, что видѣнъ пароходъ не пароходъ, а Богъ знаетъ что. Я бросился наверхъ, вскочилъ на пушку, смотрю: близко, въ полуверстѣ, мчится на насъ — въ-самомъ-джѣлѣ «Богъ знаетъ что»: черный, крутящійся столпъ съ дымомъ, похожій, пожалуй, и на пароходъ; но съ неба, изъ облака, тянется къ нему какая-то темная, узкая полоса, будто рукавъ; все ближе, ближе. «Готова ли пушка?» закричалъ вахтенный. «Готова!» отвѣчали снизу. Но явленіе начало блѣднѣть, разлагаться, и вскорѣ, саженяхъ въ ста-пятидесяті отъ насъ, пропало безъ всякаго слѣда. Извѣстно, что смерчи или водяные столпы разбиваютъ ядрами съ кораблей, иначе они, налетѣвъ на судно, могутъ сломать

— 328 —

рангоутъ, или изорвать паруса. Отъ ядра они разлетаются и разрѣшаются обильнымъ дождемъ. Мы еще видѣли послѣ раза два такія явленія, но они близко не подходили къ намъ.

Штилли держали насъ дня два почти на одномъ мѣстѣ, наконецъ 17 мая нашего стиля, но чуть-чуть засвѣжевшему вѣтерку. мимо низменнаго, потерявшагося въ зелени берега, добрались мы до Анжерскаго рейда и бросили якорь. Чрезъ нѣсколько часовъ прибылъ туда же испанскій транспортъ, который везъ изъ Испаніи отрядъ войскъ въ Маниллу.

Я очень радъ, что наконецъ пріѣхалъ къ такому берегу, у котораго нѣтъ никакого прошедшаго и никакой исторіи. Не нужно шевелить книгъ, справляться и преважно увѣрять васъ, что городъ, государство, основаны тогда-то, заняты тѣмъ-то и т. п. Что такое Анжеръ? Малайское селеніе, неподверженное никакимъ перемѣнамъ. О немъ упоминаетъ еще Тунбергъ. Оно тò же было при немъ, чтò и теперь. На рейдѣ, у Анжера, останавливаются налиться водой, запастись зеленью, суда, которые не хотятъ идти въ Батавію, гдѣ свирѣпствуютъ гнельные, особенно для иностранцевъ, липхорадки. Батавія лежитъ на сутки йзды отсюда сухимъ путемъ. Мы мечтали съѣздить туда, пробыть тамъ день и вернуться. Думали, что тутъ есть и шоссе, и удобные экипажи. Ничего этого не было. Въ двѣ недѣли разъ отправляется изъ Анжера почта въ Батавію; почтальонъ йдетъ верхомъ.

— А можно ли нанять экипажи? спросили мы.

— Нѣтъ, нанять нельзя, а можно получить даромъ, говорятъ малайцы.

— Ну, нечего дѣлать, хоть даромъ, все равно. Да у кого же?

— 329 —

— У коменданта есть колясочка, у таможеннаго чиновника тоже: попросить, такъ они дадутъ.

— Мы сейчасъ же пойдемъ къ нимъ...

— Да ихъ нѣтъ въ Анжерѣ: они уѣхали въ городокъ, лежащій на пути въ Батавію, въ трехъ часахъ ѣзды отъ Анжера.

— А когда будутъ?

— Завтра или послѣ завтра.

Всѣ наши мечты рушились.

Между-тѣмъ насъ окружило множество малайцевъ и индійцевъ. Коричневые, красноватые, полуголые, безъ шляпъ, и въ коническихъ тростниковыхъ, п.ш черепаховыхъ шляпахъ, собрались они въ лодкахъ около фрегата. Всѣ они кричали, показывая — одинъ обезьяну, другой — корзинку съ кораллами и раковинами, третій — кучу ананасовъ и банановъ, четвертый — живую черепаху, или попугаевъ.

Жаръ несносный; движенія никакого, ни въ воздухѣ, ни на морѣ. Море — какъ зеркало, какъ ртуть: ни малѣйшей ряби. Видъ пролива и обоихъ береговъ поразителенъ подъ лучами утренняго солнца. Какіе мягкіе, нѣжащіе глазъ цвѣтà небесъ и воды! Кàкъ ослѣпительно-ярко блещетъ солнце и разнообразно играетъ лучами въ водѣ! Въ иномъ мѣстѣ пучина кипитъ золотомъ, тамъ какъ-будто горитъ масса раскаленныхъ угольевъ: нельзя смотрѣть: а подальше, кругомъ до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глазъ глубоко проникаетъ въ произрачныя воды. Земли нѣтъ: все лѣса и сады, густые какъ щетка. Деревья сошли съ берега и тѣснятся въ воду. За садами вдали видны высокія горы, но не обожженныя и угрюмыя, какъ въ Африкѣ, а всѣ заросшія лѣсомъ. Направо явайскій берегъ, налѣво, среди пролива,

— 330 —

зеленый островокъ, а сзади, на дальнемъ цланѣ, синѣетъ Суматра.

Наши толной бросились на берегъ. Меня капитанъ пригласилъ ёхать съ собой, немного погода, пока упра- вятся на суднѣ. Наконецъ, часу во второмъ, мы поѣхали втроемъ. До берега было версты двѣ. Едва мы отъѣха- ли саженъ сто, какъ вдругъ видимъ, наши матросы та- щатъ изъ воды акулу. Они дотащили ее уже до пушекъ. «Вернемся на минуту посмотрѣть» сказали мои товарищи. Я былъ противъ этого: меня манилъ берегъ и я неохотно возвращался. Но мы не успѣли обернуть шлюпки, какъ акула сорвалась и бухнула въ воду. Туда и дорога! Я обрадовался, мы продолжали путь и вскорѣ въѣхали въ мутную. узенькую рѣчку, съ каменною пристанью.

Направо видно большое, низенькое кирпичное зданіе, обнесенное валомъ, на котором стояло нѣсколько ору- дій небольшаго калибра. Надъ домомъ лѣниво висѣлъ голландскій флагъ; у воротъ, какъ соны мухи, чуть ползали, отъ зноя, часовые съ ружьями. Это была крѣ- пость и жилище коменданта. Мы не знали, куда намъ направиться. Налѣво отъ дома, за рѣчкой, сквозь деревья, видѣнъ былъ рядъ хижинъ, за нпмп густой лѣсъ, прямо лѣсъ, направо за крѣпостью лѣсъ. Мы вошли на дворъ крѣпости: онъ былъ сквозной, насквозь видѣнъ опять лѣсъ. Мы вышли на довольно-широкую дорогу и очути- лись въ непроходимомъ тропическомъ лѣсу, съ блестящею докораціею кокосовыхъ пальмъ, которые, то тянулись длин- нымъ строемъ, то, сбившись въ кучу, вмѣстѣ съ кустами, представляли непроницаемую зеленую чащу.

Нельзя богаче и наряднѣе одѣть землю, какъ она одѣта здѣсь. Право, глядя на эти лѣса, не повѣришь, чтобъ случай игралъ здѣсь группировкой деревьевъ. Тутъ

— 331 —

пальмы, какъ по обдуманному плану, перемѣшаны съ ку-
стами; тамъ будто тоже съ умысломъ оставлена лужайка,
или небольшое болото, поросшее тѣмъ крупнымъ, желтымъ
тростннкомъ, изъ котораго у насъ дѣлаютъ такія славныя
трости. Посмотришь ли на каждую пальму отдѣльно: какая
оригинальная красота! Она граціозно наклонилась; листья,
какъ длинные, правильными прядями расчесанные волосы;
подъ ними висятъ тяжелыя кисти огромныхъ орѣховъ.
Все, кажется, убрано заботливою рукою человѣка, кото-
рый долго и съ любовью трудился надъ отдѣлкою каж-
дой вѣтви, листка, всякой мелкой подробности. А между
тѣмъ это дѣвственные, дикіе лѣса. Человѣкъ почти не
касался ихъ. Бѣдный малаецъ только-что врубается въ
чащу, отнимая пространство у звѣрей. Мы видѣли но-
выя, заброшенныя въ глушь лѣса, еще строющіяся хи-
жины, подъ пальмами и изъ пальмъ, крытыя пальмовыми
же листьями. Къ этимъ хижинамъ едва-едва протоптаны
свѣжія дорожки. Мы шли, прислушиваясь къ каждому
звуку, къ крику насѣкомыхъ, неизвѣстныхъ намъ птицъ,
и пугали другъ друга.

«Тигръ!» скажетъ что-нибудь. «Змѣя!» говоритъ дру-
гой. Всѣ невольно быстро оглянутся и потомъ засмѣются
сами надъ собой.

Я хотѣлъ-было напомнить дѣтскую басню о лгунѣ; но
какъ я солгалъ первый, то мораль была мнѣ не къ лицу.
Однакожь пора было вернуться къ деревнѣ. Мы шли съ
часъ все прямо, и хотя шли въ тѣни лѣса, всѣ въ бѣломъ
съ ногъ до головы и легкомъ платьѣ, но было жарко. На
обратномъ пути встрѣтили нѣсколько малайцевъ, мужчинъ
и женщинъ. Вдругъ до насъ донеслись знакомые голоса.
Мы взяли направо въ лѣсъ, прямо на голоса, и вышли на
широкую поляну.

— 332 —

Тамъ были всѣ наши. Но чтò это они дѣлаютъ? По по-
лянѣ текла та же мутная рѣчка, въ которую мы въѣхали.
Здѣсь она дугообразно разлилась по луговинѣ, прячась въ
густой травѣ и кустахъ. Кругомъ росли рѣдкія пальмы.
Трое или четверо изъ нашихъ спутниковъ, скинувъ пальто и
жилеты, стояли подъ пальмами и упражнялись въ сбиваніи
палками кокосовыхъ орѣховъ. Усерднѣе всѣхъ старался
нашъ молодой спутникъ по Капской колоніи, П. А. З.; прочіе
стояли вокругъ и смотрѣли, въ ожиданіи паденія орѣховъ.
Крики и хохотъ раздавались по лѣсу. Шагахъ въ пятидесятіи
оттуда, на вязкомъ берегу, въ густой травѣ, стояли по ко-
лѣни въ тинѣ два буйвола. Они, склонивъ головы, при-
стально и робко смотрѣли на эту толпу, не зная, чтò имъ
дѣлать. Ихъ тутъ нечаянно засталі: это было видно по ихъ
позѣ и напряженному вниманію, съ которымъ они сторо-
жили минуту, чтобъ уйти; а уйти было некуда: направо
ли, налѣво ли, все надо проходить чрезъ толпу, пли идти
въ рѣчку.

Наконецъ полетѣлъ одинъ орѣхъ, -другой, третій. Толь-
ко лишь толпа замѣтила насъ, какъ всѣ бросились къ
намъ и заговорили разомъ.

— Крокодила видѣли! кричалъ одинъ. — Вотъ этакой величины! говорилъ другой, разводя руками.

— Какой страшный! какие зубы!

— Гдѣ жь онъ? спросили мы.

— Вотъ, вотъ здѣсь.

И потащили насъ къ мостику и къ рѣчкѣ.

— Мы только вошли на мостикъ... началъ одинъ.

— Нѣтъ, еще мы вонъ гдѣ были... говорилъ другой.

— Да нѣтъ, господа, я прежде всѣхъ увидалъ его; вы еще тамъ, въ деревнѣ были, а я... Постойте. Я все видѣлъ, я все разскажу по порядку.

— 333 —

— Куда жь онъ дѣвался? спросили мы.

— Въ кусты ушелъ, вотъ сюда, закричали всѣ, показывая на кусты, которые совсѣмъ закрывали берегъ б. изъ мостика.

— Онъ показался на поверхности воды, проплылъ подъ мостикомъ. Мы закричали, погнались за нимъ; онъ перепугался и ушелъ туда. Вотъ, вотъ на этомъ самомъ мѣстѣ...

— Вѣрно щерица! замѣтилъ я, отчасти съ досады, что не видалъ крокодила. Меня не удостоили и отвѣта.

— Пойдемте же въ кусты за нимъ! приглашалъ я, но не пошелъ. И никто не пошелъ. Кусты стѣснились въ такую непроницаемую кучу и смотрѣли такъ подозрительно, что можно было побиться объ закладъ, что тамъ гнѣздился, если не крокодилъ, такъ непремѣнно змѣя, и вѣроятно не одна: ихъ множество на Явѣ.

— Какъ жаль, что вы не видали крокодила! сказалъ мѣ одинъ изъ молодыхъ спутниковъ, которому непремѣнно хотелось выжить изъ меня сомнѣніе, что это былъ не крокодилъ.

— Ну, что жь, увижу у Зама, какъ вернусь въ Петербургъ, сказалъ я: тамъ маленькій есть; выростетъ дотѣхъ-поръ.

Мы пошли въ деревню. Она вся состояла изъ бамбуковыхъ хижинъ, крытыхъ пальмовыми листьями и очень похожихъ на хлѣвы.

Оконъ въ хижинахъ не было, да и не нужно: оттуда сквозь стѣны можно видѣть, чтò дѣлается наружь, зато и снаружи видно все, чтò дѣлается внутри. А внутри ничего не дѣлается: малаецъ лежитъ на цыновкѣ, или ребятшки валяются, какъ поросята.

Малайцы толпились по улицамъ почти голые; рѣдкіе

— 334 —

были въ панталонахъ. Они довольствовались кускомъ гру-
бой ткани, накинутой на плечи, или обвязанной около
поясницы. Рты у всѣхъ какъ-будто окровавлены, отъ бе-
теля, который они жуютъ и который раздражаетъ десны.
Мы наткнулись на маленькій рынокъ. На берегу рѣчки
росло роскошнѣйшее изъ троическихъ деревьевъ—бані-
анъ. Толстый стволъ, состоящій изъ множества крѣпко
сросшихся вмѣстѣ корней, оканчивается густой шапкой
темной зелени, съ толстыми маслянистыми листьями. Отъ
вѣтвей вертикально тянутся растительныя нити и, вро-
стая въ землю, пускаютъ корни, изъ которыхъ образу-
ются новыя деревья. Дай волю—и почва заросла бы эти-
ми гигантами растительнаго царства, подавляющими все
вокругъ. Анжерское дерево покрывало вѣтвями весь ры-
нокъ. Человѣкъ около пятидесятіи сидѣли на цыновкахъ и
продавали готовый бетель на листяхъ банана, какіе-то во-
дяные плоды, въ родѣ орѣховъ и жолудей, рыбу, табакъ.

Вечеръ наступалъ быстро. Небо мѣло заревомъ п ато-
мами; ни одного облака на немъ. Мы шли по деревнѣ,
видѣли въ первый разъ китайцевъ, сначала ребятишекъ
съ полуобритой головой, потомъ старухъ, съ цѣлымъ сто-
гомъ волосъ на головѣ, поддерживаемыхъ большою брон-
зовою булавкой. Встрѣтились у пристани съ толпой испан-
цевъ, которые съѣхали съ транспорта погулять. Мы рас-
кланялись, спросили другъ друга, кажется, о здоровѣ (о
погодѣ здѣсь не разговариваютъ), о цѣли путешествія, и
разошлись. Мы пошли въ лавку: дà, здѣсь есть лавка,
разумѣется, китайская. Представьте себѣ мелочную лавку
гдѣ-нибудь у насъ въ уѣздномъ городѣ: точь-въ-точь какъ
въ Анжерѣ. II тутъ свѣчи, мыло, связка банановъ, какъ
у насъ бы связка луку, потомъ чай, сахарный тростникъ
и песокъ, ящики, коробочки, зеркальца и т. п. Купецъ,

— 335 —

сѣдой китаецъ, въ синемъ халатѣ, съ косой, въ очкахъ
и туфляхъ, да два прикащика, молодые, съ длинными
предлинными, какъ черныя змѣи, косами, съ длинными же,
смутлоблѣдными, истощенными лицами и съ ногтистыми,
какъ у птицъ когти, пальцами. Всѣ они говорили по-ки-
тайски, по-малайски и по-англійски, но не по-голландски.
Долго ли англичане владѣли Явой и кāкъ давно, а до-сихъ-
поръ слѣдъ ихъ не пропадаетъ здѣсь!

Намъ подали по чашкѣ чаю. Узнавъ, что у нихъ есть
лимонный сиропъ, мы съ неистовствомъ принялись за ли-
монадъ. Охотники до рѣдкостей покупали длинныя тро-
сти, раковины и т. п. Тутъ мы раздѣлились партіями и
разсыпались по деревнѣ и окрестностямъ. Въ переулкахъ
тѣ же хижины, большая часть на сваяхъ, отъ сырости и
насѣкомыхъ. Хижины прячутся въ бананникѣ и подъ паль-
мами кобоса и areca. Скоро и хижины кончились; мы по-
шли по огромному, огороженному, вѣроятно, для скота,
лугу и дошли до болота и обширнаго оврага, заросшаго
сплошнымъ лѣсомъ. Стало совсемъ темно; только звѣзды
лили блѣдный, но пронзительный свѣтъ. Нѣсколько че-
ловѣкъ ощупью пошли по опушкѣ лѣса, а другіе, въ томъ
числѣ и я, предпочли идти къ китайцу пить чай. Мы вы-
тащили изъ лавки всѣ табуреты на воздухъ и усѣлись за
маленькими столиками.

Что это за вечеръ! Это волшебное представленіе,
роскошное, обаятельное пиршество, надъ которымъ, ка-
жется, всѣ искусства истощили свои средства, а здѣсь
и признаковъ искусства не было. Какими красками бле-
щутъ послѣдніе лучи угасающего дня и сумрака воца-
ряющейся ночи! Въ пространствѣ носятся какіе-то зву-
ки; лѣсъ дышетъ своею жизнью; слышатся, то шопотъ,
то внезапный, осторожный шелестъ его обитателей:

— 336 —

звѣрь ли пробѣжитъ, порхнетъ ли вдругъ съ вѣтки испуганная птица, или змѣй пробирается по сухимъ прутьямъ? Вблизи бродятъ надъ рѣчкой темные силуэты людей. Въ берега плещется вода. Тепло, сильно пахнетъ чѣмъ-то прянымъ.

«Смотрите, сказалъ я сосѣду своему: видите, звѣзда плыветъ въ чащѣ баніана?» — «Это вѣтви колышатся, отвѣчалъ онъ: а сквозь нихъ видны звѣзды... Вонъ другая, третья звѣзда, а вонъ и мимо насъ несется одна, двѣ, три— нѣтъ, это не звѣзды». «Витулъ! закричалъ я проходившему мимо матросу, поймай вонъ эту звѣзду!» Витулъ покрылъ ее фуражкой и принесъ мнѣ, потомъ бросился за другой, за третьей, и наловилъ нѣсколько продолговатыхъ цвѣтныхъ мухъ. Въ концѣ хвоста, снизу, у нихъ ярко сіяетъ, бентальскимъ, зеленовато-блѣднымъ огнемъ, прекрасная звѣздочка. Блескъ этихъ звѣздъ сіялъ ярче свѣчъ, но недолго. Минуты чрезъ двѣ, три, муха ослабѣвала и свѣтъ постепенно утасалъ.

Мы часа два наслаждались волшебнымъ вечеромъ, и неохотно, медленно, почти ощупью, пошли къ берегу. Былъ отливъ и шлюнки наши очутились на мели. Мы долго шли по плотинѣ, и не спуская глазъ съ чудеснаго берега, долго плыли по рейду. Гребцы едва шевелили веслами, разгребая спящую воду. Пробужденная, она густымъ золотомъ обливала весла. Вдругъ насъ поразилъ нестерпимый запахъ гнили. Мы сначала не догадывались, что это значитъ; потомъ ужъ вспомнили о кораллахъ и ракушкахъ, которые издаютъ сильный противный запахъ. Вѣроятно мы хали надъ коралловой банкой.

На другой день утромъ мы ушли, не видавъ ни одного европейца, которыхъ всего трое въ Анжерѣ. Мы плыли дальше по проливу, между влажными, цвѣтущими берегами

— 337 —

Явы и Суматры. Мѣстами, на гладкомъ зеркальѣ пролива,
лежали, какъ корзинки съ зеленью, маленькіе островки,
означенные только на морскихъ картахъ, подъ именемъ
Двухъ братьевъ, Трехъ сестеръ. Кое-гдѣ были отдѣльно
брошенные каменья, безъ имени, и тѣ обросли густою
зеленью.

Природа — нѣжная артистка здѣсь. Много любви
потратила она на этотъ, можетъ быть, самый роскош-
ный уголокъ міра. Мѣстами даже казалось слишкомъ убра-
но, слишкомъ сладко. Мало поэтическаго безпорядка, нѣтъ
небрежности въ творчествѣ, не видать минутъ забвенія,
усталости въ творческой рукѣ, нѣтъ отступленій, въ кото-
рыхъ часто больше красоты, нежели въ цѣломъ планѣ со-
зданія. Ёдешь какъ-будто среди неизмѣримыхъ, воздѣлан-
ныхъ садовъ и парковъ всесвѣтнаго богача. Страстное, го-
рячее дыханіе солнца вѣчно охраняетъ эти мѣста отъ хо-
лода и непогоды, а другой дѣятель, могучая влага, умѣ-
ряетъ силу солнца, питаетъ почву, родитъ нѣжные плюды
п... убиваетъ человѣка испареніями.

Прощайте, роскошные, влажные берега: дай Богъ ни-
когда не возвращаться подъ ваши деревья, подъ жгучее
небо и на болотистые пары! Довольно взглянуть одинъ
разъ: жарко, и какъ-разъ лихорадку схватишь!

20 мая, 1853 года.

Анжерскій рейдъ.

ФР. ПАЛ., Т. І.

22

VI.
СИНГАПУРЪ.

Приходъ на рейдъ. — Малайцы и индійцы. — Прогулка по городу и окрестностям. — Европейскій, малайскій и китайскій кварталы. — Продажа опіума. — Ананасы, мангу и мангустаны. — Кокосовые оръхи. — Значеніе Сингапура. — Кумирни. — Купецъ Вампоа и его вилла.

Съ 24-го мая по 2-е июня 1853.

Гдѣ я, о, гдѣ я, друзья моп? Куда бросила меня судь-
ба отъ нашихъ березъ и елей, отъ снѣговъ и лѣдовъ,
отъ злой зимы и безхарактернаго лѣта? Я подъ эквато-
ромъ, подъ отвѣсными лучами солнца, на межѣ Пндіи и
Китая, въ царствѣ вѣчнаго, безпощадно-знойнаго лѣта.
Глазъ, привыкшій къ необозримымъ полямъ ржп, видитъ
плантаціи сахара и риса; вѣчно-зеленая сосна смѣнилась
неизмѣнно-зеленымъ бананомъ, кокосомъ: клювка и мо-
рошка уступили мѣсто ананасамъ и мангу. Я на родинѣ
ядовитыхъ перцовъ, пряныхъ кореньевъ, слоновъ, тигровъ,
змѣй, въ странѣ бритыхъ и бородатыхъ людей, изъ ко-
торыхъ одни не вѣдаютъ шапокъ, другіе носятъ кучу тка-
ни на головѣ; одни вѣчно гомозятся за работой, съ мо-
лотомъ, съ ломомъ, съ пглой, съ рѣзцомъ; другіе едва
даютъ себѣ трудъ съѣсть горсть рису и перемѣнить
мѣсто въ цѣлый день; третьи, объявивъ вражду всякому
порядку и труду, на легкихъ «проа» отважно рыщутъ по

— 339 —

морямъ и насильственно собираютъ дань съ промышлен-
ныхъ мореходцевъ.

Осторожно и медленно, какъ-будто высматривая тай-
наго врага въ засадѣ, подходили мы въ темнотѣ къ син-
гапурскому рейду. Указанія знаменитаго Горсбурга, из-
следовавшаго глубины и свойства этихъ морей, и лотъ,
были нашими ежеминутными руководителями. Наконецъ
отдали якорь—и напряженное вниманіе, заботливое вышы-
тываніе мѣстности и суетливая дѣятельность людей на
фрегатѣ, тотчасъ же замѣнилась беззаботностью отдыха.
Подъ покровомъ черной, но прекрасной, успокоительной
ночи, какъ подъ шатромъ, хорошо было, и спать мертвымъ
сномъ уставшему матросу, и разговаривать за чайнымъ
столомъ офицерамъ. Наверху царствуетъ торжественное,
но не мертвое безмолвіе, хотя нѣтъ движенія въ воз-
духѣ, нѣтъ ни малѣйшей зыбки на водѣ. Но сколько жизни
покоится въ этойей, нѣжной теплотѣ, передъ кото-
рой вы довѣрчиво, безъ опасенія, открываете грудь п
горло, кайкъ передъ ласкамъ добрыхъ людей довѣрчиво
открываете сердце! Сколько прелести тайтся въ этомъ
непмовѣрно-яркомъ блескѣ звѣздъ и въ этомъ морѣ, ко-
торое тихонько ползетъ цѣлой массой то впередъ, то на-
задъ, движимое теченіемъ, — даже въ темныхъ глыбахъ
скалъ и въ бахрамѣ вѣнчающихъ ихъ вершины лѣсовъ!

Все кажется, что среди тишины зрѣетъ въ природѣ
дума, огненные глаза сверкаютъ сверху такъ выразительно
и умно, внезапный, тихій всплескъ воды какъ-будто про-
молвился отвѣтомъ на чей-то вопросъ; все кажется, что
среди тишины и живой, теплой мглы, раздастся какой-
нибудь таинственный и торжественный голосъ. Чего-то
ждешь, о чемъ-то думаешь, что-то чувствуешь, чего ни
опредѣлить, ни высказать не можешь. Только сердце тре-

*

— 340 —

пещетъ отъ силы необъяснимаго, страстнаго ощущенія:
даже нервамъ больно! Подъ этимъ небомъ, въ этомъ возду-
хѣ, носятся фантастическіе призраки; подъ крыльями та-
кихъ ночей только снятся жаркіе сны и необузданныя по-
этическія грезы, о нисхожденіи Брамы на землю, о жар-
кой любви боговъ къ смертнымъ — всѣ эти страстные
образы, въ которыхъ воплотилось чудовищное плодородіе
здѣшней природы.

Начиная съ Зондскаго пролива, мы все наслаждались
такими ночами. Небо, какъ книга здѣсь, которую не
устанешь читать: она здѣсь открытѣе и яснѣе, какъ-будто
само небо ближе къ землѣ. Мы съ Б. К. подолгу стояли
на вахтенной скамьѣ, любуясь по ночамъ звѣздамъ, ярко-
игравшей зарняцей, и особенно метеорами, которые, блестя
бенгальскими огнями, нерѣдко бороздили небо во всѣхъ
направленіяхъ.

Вдругъ однажды, среди ночной тишины, раздался по-
дѣл фрегата шумъ весель. «Чтò это такое? лодка въ от-
крытомъ морѣ?» спросилъ я и сталъ пристально смотрѣть
въ полупортикъ. И Өадеевъ, который, спя верхомъ на
пушкѣ, доставалъ изъ-за борта воду и окачивалъ меня,
сталь тоже смотрѣть. Въ лодкѣ спѣло трое, но кто —
нельзя было разобрать въ темнотѣ. «Кто бы это былъ?»
спрашивалъ я, не зная, чтò подумать объ этомъ явленіи. —
«Опять Чухны, ваше высокоблагородіе!» сказалъ Өад-
деевъ равнодушно, разумѣя малайцевъ, которыхъ онъ
видѣлъ на Явѣ. «Или Литва» замѣтилъ другой ма-
тросъ, еще равнодушнѣе. Малайцы привезли нѣсколько
ананасовъ и предлагали свои услуги, какъ лоцмана. Мы,
шутя, дѣлали предположенія: не пираты ли это, которые
подосланы своею шайкою вывѣдать, какого рода судно
пѣсть, сколько на немъ людей и оружія, чтобъ потомъ

— 341 —

рѣшить, напасть на него, или нѣтъ. Это обыкновенная тактика здѣшнихъ пиратовъ. Однажды они явились, так-же въ числѣ трехъ-четырехъ человѣкъ, на палубу голланд-скаго судна, съ фруктами, напитанными ядомъ, и отра-вивъ экипажъ, потомъ нагрянули цѣлой ватагой и овла-джѣли судномъ. Людей, какъ это они всегда дѣлаютъ, от-вели на одинъ изъ Зондскихъ острововъ въ плѣнѣ, а судно утопило.

Одинъ малаецъ взобрался на палубу и остался ночевать у насъ, другіе два ночевали въ лодѣ, которая прицѣпилась за фрегатъ и шла за нами. Это было 24-го мая, часовъ въ одиннадцать утра; мы вошли въ сингапурскій проливъ, ла-вируя. Пошелъ дождь, да еще со шкваломъ, и освѣжиłъ ат-мосферу. Мы отдохнули отъ жара: реомюръ показывалъ 23¼° въ тѣни, между-тѣмъ малаецъ озябъ. На немъ была ситцевая юбка, на плечахъ родъ рубашки, а поверхъ всего кусокъ красной бумажной ткани; на головѣ неизбѣжный пла-токъ, какъ у нашихъ бабъ; ноги голыя. Это ужѣ полный ко-стюмъ; прочіе большею частью ходятъ полунагіе. Малаецъ прятался подъ навѣсомъ юта, потомъ, увидѣвъ дверь моей каюты отворенною, поставилъ туда сначала одну ногу, за-тѣмъ другую и спину, а голова была еще наружѣ. «Холод-но?» спросилъ я его. — «Yes» отвѣчалъ онъ и вошелъ со-вѣсмъ въ каюту. Но мнѣ показалось не естественно озяб-нуть, при двадцати слишкомъ градусахъ тепла, оттого я не могъ проникнуться состраданіемъ къ его положенію и мах-нулъ ему рукою, чтобъ онъ шелъ вонъ, лишь-только онъ загородилъ мнѣ свѣтъ. Два его товарища, лежа въ своей лодкѣ, нисколько не смущались тѣмъ, что она черпала, во время шквала, и кормой и носомъ; одинъ лѣниво выливалъ воду ковшомъ, а другой еще лѣнивѣе смотрѣлъ на это.

Вечеромъ стали подходить къ Сингапуру. Любопытно

— 342 —

взглянуть на эту кучу толпящихся на маленькомъ ключкѣ разноцвѣтныхъ и разноязычныхъ народовъ, среди кото-
рыхъ американецъ Вильксъ насчитываетъ до двадцати од-
нихъ азіатскихъ племенъ.

25-го мая. Утро. Солнце блещетъ, и все блещетъ съ нимъ. Какія картины вокругъ! какая жизнь, суматоха, шумъ! Что за лица! какіе языки! Кругомъ насъ острова, всѣ въ зелени; прямо, за лѣсомъ мачтъ, на возвышенностихъ, видны городскія зданія. Джонки, лодки, китайцы и индійцы, проѣзжаютъ съ берега на суда и обратно, пересѣкая другъ другу дорогу. Направо и налѣво отъ насъ — все дико; непроходимый кокосовый лѣсъ смотрится въ заливъ; сзади море.

Утромъ рано стучится ко мнѣ въ каюту И. П. Б. и просовываетъ въ полудутренную дверь руку, съ какимъ-то темно-краснымъ фруктомъ, видомъ и величиной похожимъ на небольшое яблоко. «Попробуйте», говоритъ. Я разрѣзалъ плодъ: подъ красною мякотью скрывалась обѣлая, кислосладкая сердцевина, состоящая изъ нѣсколькихъ отдельній, съ крупнымъ зерномъ въ каждомъ изъ нихъ. Прохладительно, свѣжо, тонко и сладко, съ легкой кислотой. Это мангустанъ, а по-англійскому произношенію «мангу-стэнъ». Англичане не могутъ не псковеркать слова.

Ко мнѣ въ каюту толпой стали ломиться индійцы, ма-
лайцы, китайцы, съ аттестамі отъ судовъ разныхъ націй,
все портные, прачки, комиссіонеры. На палубѣ настоя-
щій базаръ: разноцлеменные гости разложили товары, и
каждый горланилъ на своемъ языке, предлагая матеріп, ра-
ковины, обезьянъ, птицъ, кораллы.

Я заглянулъ за бортъ: тамъ цѣлая флоткия лодокъ, на-
груженныхъ всякой всячиной, всего болѣе фруктами. Ана-
насы лежали грудами, какъ у насъ рѣпа и картофель—и ка-

— 343 —

кіе! Я не думалъ, чтобъ они достигали такой величины и
красоты. Сейчасъ разрѣзалъ и началъ ъсть: сокъ текъ по
рукамъ, по тарелкѣ, капалъ на полъ. Хотѣлъ писать пись-
мо къ вамъ, но меня тянуло на палубу. Я покупалъ, то ра-
ковину, то другую бездѣлку, а болѣе вглядывался въ эти
новыя для меня лица. Что за живописный народъ индійцы,
и что за неживописный — китайцы! Первые стройны, раз-
вязны, свободны въ движеніяхъ; у нихъ. въ походкѣ, въ ми-
микѣ, есть какая-то торжественная важность, лѣнь и грація.
Говорятъ они горломъ, почти не шевеля губами. Грація эта
неизъисканная, неумышленная: будь тутъ хоть капля созна-
нія, нельзя было бы не расхохотаться, глядя, кāкъ они мед-
ленно п осторожно ходятъ, какъ гордо держатъ голову, кāкъ
размѣренно машутъ руками. Но это къ нимъ идетъ: торо-
п.швость была бы имъ не къ лицу.

Вся верхняя часть тѣла у индійцевъ обнажена, но
онъ чѣмъ-то мажутся, чуть-ли не кокосовымъ масломъ,
пначе никакая кожа не устоитъ противъ этого солнца. На
бедрахъ у нихъ родъ юбки изъ бумажной синей, или крас-
ной матеріи. Въ ушахъ серьги непремѣнно, у иныхъ по
двѣ, въ верхней и нижней части уха, а у одногоъ продѣта
въ ухо какая-то серебряная шпилька, у другаго сережка
въ правой ноздрѣ. Этотъ былъ старъ, одѣтъ въ бѣлую
юбку, а верхняя часть тѣла прикрыта красной мате-
ріей; на головѣ чалма. Стали всѣхъ ихъ собирать въ
одинъ уголъ судна, на шкафутъ, чтобъ они не бродили вез-
дѣ; старикъ усердно помогалъ въ этомъ. Матросы, про-
гнавъ всѣхъ, наконецъ прѣгнали и его самаго туда же.

Китайцы свѣтлѣе индійцевъ, которые всѣ темно-шеко-
ладнаго матоваго цвѣта, тогда какъ тѣ просто смуглы; у
нихъ тѣло почти какъ у насъ, только глаза и волосы совер-
шенно черные. Они тоже ходятъ полуголые. У многихъ

— 344 —

старческія физіономіі, бритыя головы, кромѣ затылка, отъ котораго тяется длинная коса, болтаясь въ ногахъ. Морщины и отсутствіе усовъ и бороды дѣлаютъ ихъ чрезвычайно-похожими на старухъ. Ничего мужественнаго, бодраго. Лица точно вылиты одно въ другое.

А чтò за физіономіи на лодкахъ! Вотъ старый индіецъ, черный, съ сѣдыми бакенбардами и бородой, растущей ни-же губъ, кругомъ подбородка. А вотъ малаецъ, цвѣта крас-ной мѣди, гребетъ двумя вмѣстѣ связанными веслами, тол-кал ихъ впередъ отъ себя. Одни лежали прямо подъ солн-цемъ, другіе сидѣли на пяткахъ, непостижимымъ для евро-пейца образомъ. Ко мнѣ ужъ не разъ подходилъ одинъ гово-рящій по-французски индіецъ, «Откуда ты родомъ?» спро-силъ я. Онъ мнѣ сказалъ непонятное и неизвѣстное мнѣ названіе. — «Да ты индіецъ?» — «Нѣтъ!» заговорилъ онъ, сильно качая головой. — «Ну, малаецъ?» Онъ еще сильнѣе сталъ отрекаться. — «Кто жь ты, изъ какой страны?» — «Исламъ, мусульманъ». — «Да это твоя религія; а родомъ?» — «Исламъ, мусульманъ» твердилъ онъ. — «Ну, изъ ка-кого ты города?» — «Понишери». — «А! такъ какъ же не индіецъ?» Онъ махалъ головой. «Индусъ вонъ!» говорилъ онъ, показывая на такого же, какъ и онъ самъ: «а я пс-ламъ». — «А! тѣ браминской вѣры». — «Да! да! Брамà, ин-дусъ!» повторялъ онъ.

Тотчасъ послѣ обѣда судно онустѣло: всѣ уѣхали. Мнѣ предложилъ капитанъ йхать съ нимъ, но просилъ подождать, пока онъ распорядился на фрегатѣ. А лодки все не уѣзжали отъ насъ, сбывая фрукты. У всѣхъ каюты завале-ны были ананасами; кокосы валялись подъ ногами. Всякій матросъ вооруженъ былъ ножомъ и ананасомъ; за любой у насъ, на Сѣверѣ, заплатили бы отъ пяти до семи рублей серебромъ, а тутъ онъ стоитъ два пенса; за шиллингъ да-

— 345 —

вали дюжину, за испанскій талеръ—сотню. Но отъ ананасовъ началъ чесаться у многихъ языкъ (въ буквальномъ смыслѣ), губы щипало кислотой. Многіе предпочиталиanasамъ мангу: онъ фигурой похожъ на крупную желтую сливу, только съ толстой кожей и съ большой косточкой внутри; мясо состоитъ изъ волоконъ оранжеваго цвѣта, напитанныхъ вкуснымъ сокомъ.

Кромѣ фруктовъ, индійцы продавали платье европейское, рубашки, сапоги, китайскіе ларчики для чая, для рукоедья, и т. п.

Я, въ ожиданіи съѣзда на берегъ, облокотившись на съятки, смотрѣлъ на индійскія лодки, на разнообразныя группы разноцвѣтныхъ тѣлѣ. Часовъ въ пять, передъ захожденіемъ солица, мухаммедане стали тутъ же, на лодкахъ, дѣлать омовеніе и творить намазъ. Одинъ молодой, умывшись, взялъ какой-то старый грязный платокъ, разостлалъ его передъ сойбой и, обратясь на западъ, къ Меккѣ, началъ творить земные поклоны. Онъ, сидя на пляхахъ, шевелилъ губами и повременамъ медленно оборачивалъ голову направо, нальво, назадъ, и не обращалъ вниманія на зрителей съ фрегата. Онъ молился около получаса, и едва кончилъ, за нимъ медленно поднялся другой и еще медленнѣе началъ дѣлать тоже.

Капитанъ готовъ былъ не прежде, какъ въ шесть часовъ. Когда мы подъѣзжали къ берегу, было уже темно, аѣхать надо рейдомъ около трехъ верстъ. На берегу насъ встрѣтили фіакры (легкія кареты, запряженныя одной маленькой лошадкой, на какихъ у насъ ђздять дѣти). Мы, однакожь, ђхать не хотѣли, а индійцы все-таки шли за нами. Между-тѣмъ мы не знали куда идти: газъ еще туда не проникъ и на улицѣ ни зги не видно. Пошли нальво: намъ прекратила путь рѣчка и какой-то павильонъ; на другой сторонѣ мелькали огни, освѣщавшіе, повидимому,

— 346 —

ряды лавокъ. Мы знали, что есть и мосты, но какъ попасть
на нихъ? Къ счастью, встрѣтились два нѣмца и проводили
насъ въ London-Hotel. Вечеръ былъ очень теменъ. Меня
поразилъ приторно-сладкій и сильный запахъ, будто мус-
куса, довольно-противный. Насѣкомыя сильно трещали въ
травѣ, такъ-что это походило больше на пѣніе птицъ. Мы
спрѣсшили въ отели содовой воды и чаю и усѣлись наверху,
на балконѣ. Мои товарищи вздумали все-таки идти гулять;
я было-пошолъ съ ними, но какъ надо было идти ощупью,
то мнѣ скоро надоѣло это, и я вернулся на балконъ допи-
вать чай. Тутъ приходило и уходило нѣсколько, по види-
мому, жявущихъ въ нумерахъ трактира англичанъ и аме-
риканцевъ. Онн садились на кресла и обѣ ноги клали на
столъ (ихъ манера спѣть), требовали себѣ чаю и молча-
ли. Чай—микстура, съ сильнымъ запахомъ и вкусомъ —
точно лекарственной травы.

Съ наступленіемъ ночи опять стало нервамъ больно,
опять явилось неопредѣленное безпокойство до тоскн, отъ
остроты наркотическихъ испареній, отъ теплой мглы, отъ
тѣснившихся въ воображеніи призраковъ, отъ смутныхъ
думъ. Нѣтъ, не вынесешь долго этой жизни, среди розъ,
ядовъ, баядерокъ, пальмъ, подъ отвѣсными стрѣлами, ко-
торыя злобно мечетъ солнечный шаръ!

Отъ нечего дѣлать я оглядывалъ стѣны и вдругъ вижу:
надъ дверью что-то ползетъ, дальше на потолкѣ тоже, надъ
моей головой, кругомъ по стѣнамъ, въ углахъ — вездѣ.
«Чтò это?» спросилъ я слугу-португальца. Онъ отвѣчалъ
мнѣ что-то — я не понялъ. Я подошолъ ближе и разгля-
дѣлъ, что это ящерицы, вершка въ полтора и два величи-
ной. Онѣ полезны въ домахъ, потому-что истребляютъ на-
сѣкомыхъ.

Наконецъ мои товарищи вернулись. Они сказали, что

— 347 —

нагулялись вдоволь, хотя ничего и не видели. Пошли въ
столовую и принялись опять за содовую воду. Они не зна-
ли, куда дѣться отъ жара, и велѣли мальчишкѣ-китайцу
махать привѣшеннымъ къ потолку, во всю длину столовой,
исполинскимъ вѣеромъ. Это просто широкій кусокъ полот-
на съ кисейной бахрамой; отъ него къ дверямъ протянуты
снурки, за которые слуга дергаетъ и освѣжаетъ комнату. Но
глядя на эту затѣю, не можешь отдѣлаться отъ мысли, что
это—искусственная, временная прохлада, что вотъ только
перестанетъ слуга дергать за веревку, сейчасъ на васъ опять
какъ-будто надѣнутъ въ банѣ шубу.

Посидѣвъ немного, мы пошли къ капптанской гичкѣ.
За нами потянулась толпа индийцевъ, полагая, что мы най-
мемъ у нихъ лодку. Обманувшись въ ожиданіи, они всяче-
ски старались услужить: одинъ зажегъ фитиль посвѣтить,
когда мы садились, другой подалъ руку и т. п. Мы дали имъ
нѣсколько центовъ (мѣдныхъ монетъ), полученныхъ въ
сдачу въ отели, и отправились.

Возвращеніе на фрегатъ было самое пріятное время въ
прогулкѣ: было совершенно-прохладно; ночь тиха; кру-
гомъ, на чистомъ горизонтѣ, рѣзко отдѣлялись черные си-
луэты пиковъ и лѣсовъ и ярко блистала зарница — вѣчное
украшеніе небесъ въ здѣшнихъ мѣстахъ. Прямо на голову
текли лучи звѣздъ, какъ серебряныя нити. Но вода была
лучше всего: весла съ каждымъ ударомъ черпали чистѣй-
шее серебро, которое каскадомъ сыпалось и разбѣгалось
искрами далеко вокругъ шлюпки.

27 мая. Мы собрались вчетверомъ сдѣлать прогулку поосновательнѣе, и поѣхали часовъ въ 11 утра, но и то было ужъ поздно. Хотѣли ходить, но не было никакой возможности. Мимоѣздомъ, на рейдѣ, мы осмотрѣли ки-

— 348 —

тайскую джонку. Издали она дразнила наше любопытство: корма и носъ несоотвѣтственно-высоко поднимались надъ водой. Того и гляди, кажется, рухнутъ эти непрочныя пристройки на курьихъ ножкахъ, похожія на голубятни. Джонка была выкрашена голубымъ, краснымъ и желтымъ цвѣтами. На носу, съ обѣихъ сторонъ, нарисовано по рыбьему глазу: китайцамъ все хочется сдѣлать эти суда похожими на рыбу. Мы подъѣхали; лодки очистили намъ дорогу; китайцы приняли насъ съ улыбкою. Ихъ было человѣкъ пять; одни полуголье, другіе неопрятно одѣтые. Мы вошли прямо мимо кухонной печи, около которой возился поваръ. Насъ обдало удушливымъ, вонючимъ паромъ изъ трубы. Джонка нагружена была разнымъ деревомъ, которое везла въ Китай, краснымъ, сандальнымъ и другими. Эти дерева были такъ скользки, что мы едва могли держаться на ногахъ. Мы взобрались по лѣсенкѣ на корму. Тамъ, въ углубленіи, была кумирня, съ идолами, а по бокамъ грязныя каюты. Одинъ китаецъ чесалъ другому—по видимому, хозяину—косу. Они молча смотрѣли на насъ и предоставляли намъ ходить и смотрѣть. Все было слѣплено изъ дощечекъ, жердочекъ, цыновокъ; паруса тоже изъ цыновокъ. Руль неуклюжій, неготесанный, уродливый. Мы ушли и свободно вздохнули на катерѣ, дивясь, кàкъ люди могутъ пускаться на такихъ судахъ въ море, до этихъ мѣстъ, за 1,800 морскихъ миль отъ Кантона! Послѣ ужъ, качаясь въ штпляхъ китайскихъ морей, или несомые плавно попутнымъ муссономъ, мы поняли, отчего ходятъ далеко джонки. За-то сколько пхъ погибаетъ въ ураганы!

Въѣхавъ прямо въ рѣчку и миновавъ множество джонокъ и яликовъ, сновавшихъ взадъ и впередъ, то съ кладью, то съ пассажирами, мы вышли на набережную, застроен-

— 349 —

ную каменными лавками, совершенно-похожими на наши гостиные дворы: тѣ же аркп, сквозныя лавки, амбары, кучи тюковъ, бочки и т. п.; тотъ же шумъ и движеніе. Купцы, большею частью, китайцы; товары продаютъ оптомъ и отправляютъ изъ Китая въ Европу, пли, обратно, выписываютъ изъ Европы въ Китай. Но вотъ наконецъ добрались и до мелкихъ торговцевъ. Китайцы, въ такихъ же костюмахъ, въ какихъ мы ихъ видѣли на Явѣ, сидѣли въ лавкахъ. Бѣлая бумажная кофта, въ родѣ женскихъ ночныхъ кофтъ, и шаровары черные, а болѣе си-ніе, у богатыхъ атласные, потомъ бритая передняя часть головы и длинная до пятъ коса, природная, пли искусственная, отсутствіе шляпы и присутствіе вѣера, замѣняющего ее—вотъ ихъ костюмъ. Китаецъ носитъ вѣеръ въ рукѣ, и когда выходитъ на солнце, прикрываетъ пмѣ голову. Впрочемъ простой народъ, работающій на воздухѣ, носитъ плетенныя изъ легкаго тростника шляпы, конической формы, съ преширокими полями. На Явѣ я видѣлъ малайцовъ, которые покрываютъ себѣ голову просто спинною костью черепахп. Европейцы ходятъ... какъ вы думаете, въ чемъ? Въ полотняныхъ шлемахъ! Эти шлемы совершенно похожи на шлемъ дон-Кихота. Отчего же не видать соломенныхъ шляпъ? чего бы, кажется, лучше: Манила такъ близка, а тамъ превосходная солома. Но потомъ я опытомъ убѣдился, что солома слишкомъ жидкая защита отъ здѣшняго солнца. Шлемы эти дѣлаются двойные, съ пустотой внутри и маленькимъ отверстіемъ для воздуха. Другіе, особенно шкипера, носять соломенные шляпы, но обвиваютъ поля и тулью ел бѣлой матеріей, въ видѣ чалмы.

Мы прошли каменные ряды и дошли наконецъ до деревянныхъ, которые въ то же время и домы китайцевъ.

— 350 —

Верхній этажъ занятъ жильемъ, а нижній лавкой. Здѣсь
собрано все, чтобъ оскорбить зрѣніе и обоняніе. Голые
китайцы, въ однѣхъ юбкахъ, или шароварахъ, а иные
только въ повязкахъ кругомъ поясницы, сидя, въ лав-
кахъ, или наружь у порога, чесали длинныя косы другъ
другу, или брили головы и подбородки. Они проводятъ
за этимъ цѣлые часы; это—ихъ кейфъ. Нѣкоторые, сидя,
клали голову на столикъ, а цирюльникъ, обривъ, препри-
лежно начиналъ поколачивать потомъ еще по спинѣ, долго
и часто, этихъ сибаритовъ. Это, кажется, походило на то,
какъ у насъ щекотятъ пятки или перебираютъ суставы
въ баняхъ охотникамъ до такихъ удовольствій.

Но видѣ этихъ бритыхъ до нельзя головъ и лицъ, голыхъ,
смугло-желтыхъ тѣлъ, этихъ, то старческихъ, то хотя и мо-
лодыхъ, но гладкихъ, мягкихъ, лукавыхъ, безъ выраженія
энергіи и мужественности, физіономій, п наконецъ подроб-
ности образа жизни, семейный и внутренній бытъ, вышед-
шій на улицу — все это очень своеобразно, но не привле-
катѣльно.

Самый родъ товаровъ, развѣшенныхъ и разложенныхъ
въ лавкахъ, тоже, большею частію, заставляетъ отворачи-
вать глаза и носъ. Тамъ видны сырые, печенные и вяленые
мяса, рыба, раки, слизняки и т. п. дрянь. Тутъ же под-
вижная лавочка, съ жаровней и кастрюлей, съ какой-ни-
будь лапшой, или киселемъ, студенью и т. п. вещами, въ
которыя пристально не хочется вглядываться. Или сейчасъ
же рядомъ совсемѣмъ противное: лавка съ фруктами и зе-
ленью такъ и тянетъ къ себѣ: ананасы, мангустаны, ар-
бузы, мангу, огурцы, бананы и т. п. навалены грудами.
Среди этого, увидишь стараго китайца, съ сѣдой косой,
голаго, но въ очкахъ; онъ сидитъ и торгуетъ. Въ другомъ
мѣстѣ вдругъ пахнётъ чеснокомъ и тѣмъ незабѣжнымъ,

— 351 —

похожимъ на мускусъ запахомъ, который, кажется, издаетъ сандальное и другія пахучія деревя. Къ этому еще прибавьте кокосовое масло, табакъ и опіумъ—отъ всего этого теряешься. Все это сильно растворяется въ жаркомъ индійскомъ воздухѣ и разносится всюду.

Мы вырвались изъ китайскаго города и, черезъ деревянный высокій мостъ, перешли на европейскую сторону. Здѣсь совсемѣе другое: просторъ, чистота, прекрасная архитектура домовъ, совсемѣ закрытыхъ шпалерою изъ мелкой, стелущейся, какъ плющъ, зелени, съ голубыми цвѣтами; двѣ церкви, протестанская и католическая, обесенныя большинными дворами, густо засаженными фиговыми, мускатными и другими деревьями и множествомъ цвѣтовъ. Къ намъ присталъ индіецъ, навязываясь въ проводникъ. Мы велили ему вести себя на холмъ, къ губернаторскому дому. Дорога идетъ по великолѣшной аллѣ, менду мускатными деревьями, и померанцовыми, розовыми кустами. Трава вся состояла изъ mimosa pudica (не-троньменя). Отъ прикосновенія зонтикомъ къ травѣ, она мгновенно сжималась по нашимъ слѣдамъ.

Не было возможности дойти до вершины холма, гдѣ стоялъ губернаторскій домъ: жарко, потъ струился по лицамъ. Мы полюбовались съ полугоры рейдомъ, городомъ, котораго европейская правильная часть лежала около холма, потомъ велиѣли скорѣе вести себя въ отель, подъ спасительную сѣнь, добрались до балкона и заказали завтракъ, но прежде выпили множество содовой воды и едва пришли въ себя. Несмотря на зонтикъ, солнце жжетъ безъ милосердія ноги, спину, грудь—все, куда только падаетъ его лучъ.

Европейское общество состоитъ изъ консуловъ всѣхъ почти націй. Они живутъ въ прекрасныхъ домахъ, на эспланадѣ, идущей по морскому берегу. Всѣхъ евроцей-

— 352 —

цевъ здѣсь до четырехсотъ человѣкъ, китайцевъ сорокъ, индійцевъ, малайцевъ и другихъ азіятскихъ племенъ до двадцати тысячъ: это на всемъ островѣ. Въ городѣ я видѣлъ много европейскихъ домовъ въ упадкѣ; на нѣкоторыхъ приклеены бумажки съ надписью: отдаются въ наемъ. Самая биржа, старое зданіе, съ обвалившейся штукатуркой, не обновляется съ-тѣхъ-поръ, какъ возникъ Гонгъ. Говорятъ, отъ этого Сингапуръ нѣ сколько потерялъ въ торговомъ отношеніи. Нѣ которые европейцы, особенно англичане, перенесли кругъ своей дѣятельности туда. Китайцы тоже нѣ сколько рѣже стали здить въ Сингапуръ, имѣя возможность сбывать свои товары тамъ, у самыхъ воротъ Китая.

Впрочемъ Сингапуръ, какъ складочное мѣсто между
Европой, Азіей, Австралией и островами Индійскаго архи-
пелага, не заглохнетъ никогда. Притомъ онъ служитъ прію-
томъ малайскимъ и китайскимъ пиратамъ, которые еще
весьма-сильны и многочисленны въ здѣшнихъ моряхъ. Боль-
шую часть награбленныхъ товаровъ они сбываютъ здѣсь,
являлись въ видѣ мирныхъ купцовъ, а оружіе и другія уликъ
своего промысла прячутъ на это время въ какой-нибудь
маленькой бухтѣ ненаселеннаго островка. Бельчеръ гово-
ритъ, что сингапурскіе китайцы занимаются выдѣлкой ору-
жія собственно для нихъ. Поэтому истребить пиратовъ по-
чи нѣ тѣ возможности: у нихъ на нѣ которыхъ островахъ
есть такъ хорошо укрѣпленныя мѣста, что могутъ проти-
виться всякой вооруженнойъ силѣ. Да и кāкъ проникнутъ
къ нимъ большія военные суда, когда бухты эти доступны
только легкимъ разбойничьимъ проа? «Можетъ-быть, тутъ
половина пиратовъ», думалъ я, глядя на сновавшія по
рейду длинныя барки, съ парусами изъ цыновокъ.

На биржѣ толпятся китайские, армянские, персидские

— 353 —

купцы п, разумѣется, англичане. Народонаселеніе кипитъ
и движется. Вотъ китаецъ, почти нищій, нагой, бѣжитъ
проверно, въ своей тростниковой шляпѣ, и несетъ на ниткѣ
какую-нибудь дрянь на обѣдъ, или кусокъ рыбы, или пе-
чонки, какія-то внутренности; вотъ другой, съ водой, съ
ананасами на лоткѣ, или другими фруктами, третій везетъ
кладъ на парѣ горбатыхъ быковъ. Вотъ выступаютъ, въ
бѣлыхъ, кисейныхъ халатахъ, персіяне; вотъ парси, съ
бѣднымъ, матовымъ цвѣтомъ лица и лукавыми глазами;
далѣе армянинъ, въ европейскомъ пальто; тамъ карета
промчалась съ китайцами изъ лавокъ въ ихъ кварталъ; тутъ
англичанинъ йдетъ верхомъ.

Позавтракавъ, мы послали за каретами и велѣли йхать
за городъ. Кареты и кучера—не послѣдняя достопримѣча-
тельность города и тотчасъ бросится въ глаза. Я ужь гово-
рилъ, что едва вы ступите со шлюшки на берегъ, васъ окру-
жатъ нѣсколько кучеровъ, съ свонми каретами. Послѣднія
безъ рессоръ, но покойны, какъ люльки; внутри собственно
два мѣста; но если потѣсниться, то окажется, пожалуй, и
четыре. Подушки и стѣнки обиты цыновками. Карету въ
одинъ конецъ, поближе, нанимаютъ за полдоллара, подаль-
ше—за долларъ, и на цѣлый день—тоже долларъ. Для ку-
чера мѣста нѣтъ: онъ что есть мòчи бѣжитъ рядомъ, держа
лошадь за узду, тогда какъ, по этой нестерпимой жарѣ,
европеецъ едва сидитъ въ каретѣ. Въ Сингапурѣ нѣтъ
мостовой, а есть убитыя пескомъ и укатанныя аллеи, какъ
у насъ гдѣ-нибудь въ Елатинскомъ паркѣ. Индіецъ, полу-
голый, съ маленькимъ передникомъ, бритый, въ чалмѣ,
или съ большими волосами, смотря по тому, какой онъ
вѣры, бѣжитъ ровно, граціозно, далеко и медленно отки-
дывая ноги, назадъ, улыбаясь и показывая рядъ отличныхъ

ФР. ПАЛ., Т. І.

23

— 354 —

зубовъ. Ночью ихъ обязали ёздить съ фонарями, иначе здѣсь ни зги не видать.

Они помчали насъ сначала по предмѣстьямъ, малай- скому, индійскому и китайскому. Малайскія жилища—про- сто сквозныя клѣтки изъ бамбуковыхъ тростей, прикрытыя сухими кокосовыми листьями, едва достойныя называться сараями, на сваяхъ, отъ сырости, и отъ насѣкомыхъ тоже. У китайцевъ побогаче — сплошные ряды домовъ въ два этажа: внизу лавки и мастерскія, вверху жилье, съ жа- люзи. Индійцы живутъ въ мазанкахъ.

Кругомъ все заросло пальмами areca, или кокосовыми; обработанныхъ полей съ хлѣбомъ немного: есть плантаціи кофе и сахара, и то мало: мѣста нѣтъ; все болота и густые лѣса. Рисъ, главная пища южной Азіи, привозится въ Спн- гапуръ съ Малакскаго и Индійскаго полуострововъ. Но за то сколько деревьевъ! хлѣбное, тутовое, мускатное, по- меранцы, бананы и другія.

Мы ёхали по берегу той же, протекающей по городу рѣки, которая по немъ, или городъ по ней, называется Спн- гапуръ. Она мутна и не радуетъ глазъ, притомъ очень узка, но не мелка.

По берегу тянулись мазанки и хлѣпки, изъ которыхъ выглядывалъ, то индіецъ, то малаецъ. Въ одномъ мѣстѣ, на большомъ лугу, мы видѣли группу мужчинъ, женщинъ и дѣтей, въ яркихъ, рѣжущихъ глаза красныхъ и синихъ костюмахъ: они собирали что-то съ деревьевъ. Тамъ вы- сунулась изъ воды голова буйвōла; тамъ бѣдный и давно небритый китаецъ, подъ плетеной шляпой, тащитъ, обли- ваясь потомъ, ношу; тамъ нѣсколько ихъ сидятъ около по- ходной лавочки, или въ своихъ магазинахъ, на пяткахъ, въ кружокъ, и уплетаютъ двумя палочками вареный рисъ, держа чашку у самаго рта, и время отъ времени, достаютъ

— 355 —

изъ другой чашки, съ темною жидкостью, этими же палочками необыкновенно-ловко какіе-то кусочки и ёдятъ. Мы перебхали нѣсколько мостиковъ; вдали, на холмахъ, видны европейскія дачи, выглядывавшія изъ гущи кипарисовъ, банановъ и пальмовыхъ рощъ. Наконецъ въѣхали опять въ китайскій кварталъ и опять насъ охватили разные запахи.

Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ надъ лавками я видѣлъ надпись по-англійски: дозволенная продажа опіума. Мы хотѣли взглянуть, какъ курятъ опіумъ, и вошли въ лавочку; но тамъ только продавали его. Насъ подвозили ко многимъ такимъ лавочкамъ: это были отвратительнѣйшія, неонпрятныя клѣтушки, гдѣ нагіе китайцы предлагали намъ купить отравы. Наконецъ кули повелѣ насъ черезъ одну лавчонку въ темный чуланъ: тамъ, на грязной цыновкѣ, лежалъ одинъ курильщикъ; онъ безпрестанно палочкой черпалъ опіумъ и клалъ его въ крошечное отверстіе круглой большой трубки. Но духота, вонь и жаръ, отъ помѣщавшейся рядомъ китайской кухни, были тапѣ сильны, что мы, не дождавшись дѣйствія опіума, обѣжали вонъ и вздохнули свободно, выбхавъ изъ китайскаго квартала.

Нѣкоторымъ нужно было что-то купить, и мы велѣли везти себя въ европейскій магазинъ; но собственно-европейскихъ магазиновъ нѣтъ: европейцы ведутъ оптовую торговлю, привозятъ и увозятъ грузы, а розничная торговля вся въ рукахъ китайцевъ. Лавка была большая, въ двѣ комнаты: и чего-чего въ ней не было! Полотна, шелковыя матеріи, сигары, духи, мыло, помада, наконецъ китайскія рѣзныя вещи, чай и т. п.

Между-прочимъ вдругъ намъ бросилось въ глаза, на кускѣ холста, русское клеймо: фабрики А. Перлова. Это дукъ. «Откуда? какъ?» спросили мы прикащика-англичанина. «Это англійскій дукъ», сказалъ онъ, «а клеймо

*

— 356 —

русское». Я нарочно мѣшкалъ въ лавкѣ: мнѣ хотѣлось дать отдохнуть кучерамъ; но они, кажется, всего меньше думали сами объ этомъ. Мнѣ сначала было совѣстно ѣхать и смотрѣть, какъ они бѣгутъ, но черезъ полчаса я привыкъ смотрѣть, а они—бѣжать. «Куда бы еще пойти? чтò посмотрѣть?» говорили мы. «Ахъ! да вѣдь мы нѣкоторымъ образомъ въ Индіи: здѣсь должны быть слоны; надо посмотрѣть, поѣздить на нихъ». «Есть здѣсь слоны?» спросили мы у кули. — «Есть», отвѣчалъ онъ.—«Гдѣ жь они? много ихъ?» — «Одинъ». — «Одинъ! Ну, для такого островка и одного довольно! А можно поѣздить на немъ?» — «Нѣтъ, нельзя, онъ на сахарномъ заводѣ работаетъ».

Часа въ четыре, покружась еще по улицамъ, походивъ по эспланадѣ, полюбовавшись садами около европейскихъ домовъ, мы вернулись въ London hotel — и сейчасъ подъ вѣеръ. Стали звонить къ обѣду. Хотя у насъ еще не успѣлъ пробудиться аппетитъ, однакожь мы съ Б. К. отправились «посмотрѣть, чтò ѣдятъ», какъ онъ говорилъ. Но я всегда въ этихъ случаяхъ замѣчалъ, что онъ придаетъ слушкомъ-много значенія глаголу смотрѣть. Столовая помѣщалась въ особой, выстроенной на дворѣ деревянной, открытой со всѣхъ сторонъ галлереѣ, какія у насъ дѣлаются для игры въ кегли; да тутъ же, кстати, на дворѣ была и другая такая же галлерея для этой игры. Длинный предлинный столъ, надъ нимъ вѣеръ, висящій съ потолка вдоль всего стола, п въ углу два, не очень мягкіе, некрасивые дивана, составляли все убранство залы. Мы застали уже человѣкъ до пятнадцати англичанъ и американцевъ: они, по обыкновенію, пили-себѣ, какъ будто въ Англіи, хересъ, портвейнъ и эль.

Обѣдъ, по англійскому обычаю, былъ весь на столѣ. Намъ подали горячее: я попробовалъ—что-то родное. «Да

— 357 —

это уха» сказалъ я Б. — «Супъ изъ рыбы» поправилъ онъ
педантически. Потомъ подали рыбу, но она показалась мнѣ
несвѣжа, и отличную вареную зелень. Всякій браłъ, чего
хотѣлъ, а выбрать было изъ чего: стояло блюдѣ десять.
Свинина была необыкновенной бѣлизны, свѣжести и
вкуса. Надо отдать справедливость здѣшнимъ свиньямъ:
на взглядъ онѣ непрасивы, хуже нашихъ: низенькія,
вмѣсто щетины, съ маленькою, рѣдкою и мягкою шер-
стью, похожей на пухъ, черезъ которую сквозитъ жирѣ;
спина вогнута, а брюхо касается земли. Онѣ не могутъ
почти ходить отъ жиру, но вкусомъ необычайно нѣжны.
За-то же здѣсь и обращаются съ ними весьма нѣжно. Я
видѣлъ, ихъ везли цѣлый возь на двухъ буйволахъ: каждая
свинья помѣщалась въ особой, круглой плетенкѣ, сдѣлан-
ной по росту свиньи. Отъ этого не слышно пронзитель-
наго визга, какой у насъ иногда раздается по всей улицѣ.
Въ другой разъ, два китайца несли на плечахъ, съ призна-
ками большой осторожности, и даже, кажется, уваженія,
такую корзину, въ которой небрежно покоплась свинья.

На всѣ такія мѣста, какъ Сингапуръ, то-есть торговыя
п складочные, я смотрю несовсѣмъ-благосклонно, или, луч-
ше, несовсѣмъ-весело. На всемъ лежить печать случайности
п необходимости, вынужденной обстоятельствами. Встрѣ-
чаешь европейца и видишь, что онъ пріѣхалъ сюда на са-
мое короткое время, для крайней надобности; даже у того,
кто живетъ тутъ лѣтъ десять, написано на лицѣ: «только
крайность заставляетъ меня томится здѣсь, а то вотъ при
первой возможности уѣду». И на домѣ, кажется, написано:
«меня бы не было здѣсь, еслибъ консулъ не былъ нуженъ:
лишь только его не станетъ, я сейчасъ же сгорю, или
развалюсь».

Мы съ Б. дѣлали наблюдения надъ всѣми сидѣвшими за

— 358 —

столомъ лицами, которые стеклись съ разныхъ концовъ
міра «для стяжаній», и тихонько сообщали другъ другу свои
замѣчанія. Между-прочимъ наше вниманіе поразилъ одинъ
молодой человѣкъ своей наружностью. «Посмотрите, какой
красавецъ!» сказалъ баронъ, указывая на англичанина.
«Непростительно-хорошъ!» ствѣчалъ я. Въ-самомъ-дѣлѣ,
тонкій, нѣжный, матовый цвѣтъ кожи, голубые глаза, съ
трепещущей влагой задумчивости, кудри мягкія, какъ ленъ,
легкія, граціозно-вьющіяся и осѣняющія нѣжное лицо; го-
лосъ тихій. О, какой это счастливецъ бѣжалъ изъ Европы?
Чтò повлекло его сюда? уже ли золото? Быть бы ему между
васъ, женщины; но изъ васъ только одинъ англичанки мо-
гутъ заплатить ему такой же красотой. Это британскій
типъ красоты, нѣжной, чистой и умной, если можно такъ
выразиться: тутъ не было никакихъ розъ, ни шпій, ни бро-
вей дугой; все дѣло было въ чистотѣ и гармоніи линій и
оттѣнковъ, какъ въ отлично-составленномъ букетѣ.

Я смотрѣлъ на красавца, слѣдилъ за его разговоромъ
и мимикой: мнѣ хотелось замѣтить, знаетъ ли онъ о своей
красотѣ, цѣнитъ ли ее, словомъ — фатѣ ли онъ. Но тутъ
не было женщинъ, а это только и можно узнать при нихъ.
Бѣда такому красавцу: если уроду нужно много нравствен-
ныхъ достоинствъ, чтобъ не колоть глазъ своимъ безобра-
зіемъ, то красавцу нужно ихъ чуть-ли не больше, чтобъ
заставить простить себѣ красоту. Сколько надо одного ума,
чтобъ не знать о ней! Но этого не бываетъ; надо искуст-
венно дойти до потери сознанія о ней, забывать ее, то-есть,
безпрестанно помнить, что надо забывать.

Мы посидѣли до вечера въ отелѣ, бесѣдуя съ сѣдымъ
американскимъ шкиперомъ, который подсѣлъ къ намъ и
разговорился о себѣ. Онъ съ-молоду странствуетъ по мо-
рямъ. Теперь онъ везетъ грузъ въ Англію, а оттуда его

— 359 —

черезъ шесть недѣль пошлютъ въ Нью-Йоркъ, потомъ въ Ріо-Жанейро. Такъ онъ провелъ сорокъ лѣтъ.

На возвратномъ пути опять надъ нами сіяла картина
ночного неба: съ одной стороны Медвѣдица, съ другой Юж-
ный Крестъ, далѣе Канопусъ, Центавры, наконецъ могучій
небесный странникъ, Юпитеръ, лили потоки лучей, а за
ними, какъ розово-палевое зарево, сіялъ блескъ млечнаго
путі. Черныя тучи, проносившіяся надъ картиной, ка-
зались еще чернѣя, по нимъ бороздоли молніи; весла
опять дружно разгребали серебрянную влагу. Назади ки-
тайскій кварталъ блисталъ разноцвѣтными фонарями, раз-
вѣшенными у лавокъ; по рейду мелька корабельные огни.
Мы пробирались мимо джонокъ, которыхъ уродливые силу-
эты тяжело покачивались крупными тѣнями, въ одно время,
на фонѣ звѣзднаго неба и на водѣ. Ёдешь: отъ воздуха жарко,
отъ воды чуть-чуть вѣетъ прохлада. И круглый годъ такъ,
круглый годъ — подумайте! тѣ же картины, то же небо,
вода, жаръ! Какъ ни пріятно любоваться на страстную
улибку красавицы, съ влажными газами, съ полуоткры-
тымъ, жарко-дышащимъ ртомъ, съ волнующейся грудью;
но видѣть передъ собой только это лицо, и никогда не ви-
дѣть на немъ, ни заботы, ни мысли, ни стыдливаго румян-
ца, ни печали — устанешь и любоваться.

Мнѣ, однакожь, не прошелъ даромъ обѣдъ и двѣ рюмки
шампанскаго. Только желѣзные желудки англичанъ могутъ
безнаказанно придерживаться европейскаго режима въ пи-
щѣ и своихъ привычекъ. Другіе, болѣе или менѣе, платятъ
дань климату. Къ этому еще нестерпимая жара преслѣдуетъ
и днемъ и ночью. Отворяешь двери, садишься на сквозномъ
вѣтрѣ — ничего не помогаетъ. Ночной воздухъ стоитъ, какъ
церемонный гость, у дверей и нейдетъ въ каюту, не сла-
дить съ спершимся тамъ воздухомъ. Днемъ, облитыя ослѣ-

— 360 —

пительнымъ солнечнымъ блескомъ, воды сверкаютъ, какъ
растопленное серебро; лучи снопами отвѣсно и неотразимо
падаютъ на все—на скалы, на вершины пальмъ, на палу-
бы кораблей, и преломляясь, льютъ каскады огня и блеска
по сторонамъ. Бѣлая палуба блеститъ, какъ слоновая кость,
песокъ на скалахъ бѣлѣетъ, какъ снѣгъ. Все бѣжитъ, пря-
чется, защищается; европейцы, или сидятъ дома, или ёдутъ
въ шлюпкахъ подъ тентомъ, на берегу — въ каретахъ.
Только индіецъ, растянувшись въ лодкѣ, спитъ, подставляя
подъ лучи, то одинъ, то другой бокъ; закаленная кожа у
него ярко лоснится, лучи скользять по ней, не проникая
внутрь, да китайцы, съ полуобритой головой, машутъ вес-
ломъ, или ворочаютъ рулемъ, ёдучи на баркѣ по рейду, а
не то такъ работаютъ около европейскихъ кораблей, по-
стукивая молоткомъ, или таская кладь. «Ахъ!» слышатся
восклицанія: «скоро ли вернемся отсюда!» Пить хочется—
а чего? вода теплая, отозвается чаемъ. Льду, льду бы, да
снѣгу: не дымъ, а ледъ отечества намъ сладокъ и пріятень!

Между-тѣмъ кругомъ все такъ пышно: панорамы рос-
кошнѣе представить нельзя. Денное небо не хуже ночнаго.
Одно облако проходитъ за другимъ и медленно тонетъ въ
блескѣ небосклона. Здри горятъ розовымъ, фантастиче-
скимъ пламенемъ, облака здѣсь, какъ и въ атлантическомъ
океанѣ, группируются чудными узорами.

А на берегу? Пальмы агеса, съ своими темнозелеными
листьями, которыхъ верхушки будто отрѣзаны, и все дере-
во точно щеголевато острижено, кокосовыя, съ развѣсп-
стыми, длинными и острыми листьями, мускатныя, съ не-
большимъ, ярко-зеленымъ, жирнымъ листомъ, далѣе поме-
ранцы, баніаны — вотъ кайма, окружавшая насъ! Вдругъ
перемѣна декораціи: цвѣтà блекнутъ на всемъ. Пошелъ
дождь. Откуда взялось облако? Небо какъ-будто покрылось

— 361 —

простыней; полились потоки: въ пять, десять минутъ подставленныя бочки полны водой. Но вы не успѣли подумать о томъ, долго ли это продолжится, а оно ужъ и кончилось. Опять сухо; грязи здѣсь не бываетъ: ступайте по травѣ, по землѣ — подошва суха.

Живутъ же люди въ этихъ климатахъ, и какъ дешево! Одержда — кусокъ полотна или бумажной матеріи около поясницы — и только; все остальное наружѣ; ни сапогъ, ни рубашекъ. У европейцевъ есть и то и другое, но какъ охотно они бросили бы эти то и другое, и пожалуй, еще и третье... панталоны! Пища — горсть рису, десертъ — ананасъ, стоющій грошъ, а если нѣтъ гроша, а затѣмъ и ананаса, то первый, выглянувшій изъ-за чужаго забора и ничего-нестоющій бананъ, а нѣтъ и этого, такъ просто поднятый на землѣ, упавшій съ дерева мускатный орѣхъ. Питье — если не вода, которая мутна, то всегда готовый къ вашимъ услугамъ, никому и всѣмъ принадлежащій косовый орѣхъ. Жить, то-есть спать, вездѣ можно: гдѣ ни лягте — тепло и сухо.

Кстати о кокосахъ. Недолго они нравились намъ. Если ихъ сорвать съ дерева, еще зеленые, и тотчасъ пить, то сокъ прохладенъ; но когда орѣхъ полежитъ нѣсколько дней, молоко согрѣвается и густѣетъ. Въ зрѣломъ орѣхѣ оно образуетъ внутри скорлупы твердую оболочку, какъ ядро нашихъ простыхъ орѣховъ. Мы дѣлали изъ ядра молоко, какъ изъ миндаля: оно жирно и приторно; такъ пить нельзя; съ чаемъ и кофе хорошо, какъ замѣна сливокъ.

Какую роль играетъ этотъ орѣхъ здѣсь, въ тропическихъ широтахъ! Его дѣятъ и люди и животныя; сокъ его пьютъ; изъ ядра дѣлаютъ масло, составляющее одну изъ главныхъ статей торговли въ Китаѣ, на Сандвичевыхъ островахъ и въ многихъ другихъ мѣстахъ; изъ древесины

— 362 —

строютъ домы, листьями кроютъ ихъ, изъ чашекъ орѣха дѣлаютъ посуду.

Вотъ ананасы такъ всемъ намъ надоѣли: охотники ёли по цѣлому въ день. Одинъ увѣралъ, что будто съѣлъ три; мы приняли это за хвастовство. Верхушку ананаса срѣзявваютъ здѣсь болѣе, нежели на вершокъ, и бросаютъ, не потому, чтобъ она была невкусна, а потому, что остальное вкуснѣе; потомъ рѣжутъ спиралью, вырѣзывая лишнее, шелуху и щели; сокъ течетъ по ножу и кусокъ ананаса таетъ во рту. У всемъ въ каютахъ висѣли ряды ананасовъ, но одинъ изъ нашихъ офицеровъ (съ другаго судна) замѣтилъ, что изъ зеленыхъ корней ананасовъ выползли три маленькіе скорпіона, которыхъ онъ принялъ сначала за науковъ. Вскорѣ послѣ того одинъ изъ матросовъ, на томъ же суднѣ, былъ ужаленъ, вѣроятно однимъ изъ нихъ въ ногу, которая сильно распухла, но опухоль прошла, и дѣло тѣмъ кончилось.

Но что жь такое Сингапуръ? Я еще не сказалъ ничего объ этомъ. Это островокъ, въ нѣсколько миль величиной. лежащій у оконечности Малакскаго полуострова, подъ 1° 30' сѣв. шир., с.лѣдовательно, у самаго экватора. Онъ уступленъ англичанамъ, въ 1819 году, однимъ изъ малаккскихъ султановъ, которому они помогли утвердиться въ его владѣніяхъ. Надо знать, что не задолго предъ тѣмъ голландцы выхлопотали себѣ у другаго султана, соперника перваго, торговое поселеніе въ тѣхъ же мѣстахъ, именно въ проливѣ Rio. Англичане имѣютъ такой обычай, что лишь зачуютъ гдѣ торговлю, то и явятся съ своими товарами: такъ они сдѣлали и тамъ. А у голландцевъ есть обычай не пускать другихъ туда, гдѣ торгуютъ они сами. Все это было причиною того, что Сингапуръ возникъ и процвѣлъ, а голландское поселеніе пало.

— 363 —

Стенъ Билль, командиръ датскаго корвета «Галатея» и авторъ путешествія, сравниваетъ нынѣшній Сингапуръ, въ торговомъ отношеніи, съ древней Венеціей. Сравненіе слабое, несовѣмъ лестное для Сингапура. Что такое капиталы временъ Венеціанской республики предъ британскими? Что такое положеніе Венеціи, между тогдашнимъ Востокомъ и тогдашнимъ Западомъ, передъ положеніемъ Сингапура между Индіею, Китаемъ, Малаккскимъ полуостровомъ, Австралиею, Сiamомъ, Кохинхиной и Бирманской империей, которые всѣ шлютъ продукты свои въ Сингапуръ и оттуда въ Европу? А чего не везутъ теперь изъ Европы сюда? Что такое, наконецъ, такъ-называемая тогдашняя роскошь передъ нынѣшнимъ комфортомъ? Роскошь — порокъ, уродливость, неестественное уклоненіе человѣка за предѣлы естественныхъ потребностей, развратъ. Развѣ на развратъ и не уродливость платить тысячу золотыхъ монетъ за блюдо изъ птичныхъ мозговъ, или языковъ, или за филе изъ рыбы, не потому, чтобъ эти блюда были тоньше вкусомъ прочихъ, недорогихъ, а потому, что этихъ мозговъ и рыбъ не напасешься? Или, не безуміе віе обѣдать на такомъ сервизѣ, какого нѣтъ ни у кого, хоть бы пришлось отдать за него половину имѣнія? Не глупость ли заковывать себя въ золото и каменья, въ которыхъ поворотиться трудно, или надѣвать кружева, чуть не изъ паутины, и бояться сѣсть, облокотиться?

Венеціанскіе граждане (если только слово «граждане» не насмѣшка здѣсь) дѣлали все это; они сидѣли на бархатныхъ, но жесткихъ скамьяхъ, спали на своихъ колючихъ глазетовыхъ постеляхъ, ходили по своимъ великолѣпнымъ площадямъ ощупью, въ темнотѣ, и едва-ли имѣли хоть немного приблизительное къ нынѣшнему, вѣрное понятіе объ искусствѣ жить, то-есть извлекать изъ жизни весь смыслъ, весь здоровый и свѣжій сокъ.

— 364 —

Тщеславіе и грубое излишество въ наслажденіяхъ — вотъ отличительныя черты роскоши. Оттого роскошь недолговѣчна: она живетъ лихорадочною и эфемерною жизнью; никакіе Крезы не достигаютъ до геркулесовыхъ столповъ въ ней; она падаетъ, истощившись въ насыщеніи, увлекательна паденіемъ и торговлю. Рядомъ съ роскошью всегда таится невидимый ея врагъ—нищета, которая сторожитъ минуту, когда мишурная богиня зашатается на пьедесталѣ: она быстро, въ циническихъ лохмотьяхъ своихъ, сталкиваетъ царицу, садится на ея престолъ и гложетъ великолѣпные остатки.

Вспомните не одну Венецію, а хоть Испанію напримѣръ: ужъ, кажется, трудно выдумать наряднѣе эпанчу, а въ какую дырявую мантію нарядилась она послѣ! Да однѣ ли Испанія и Венеція?...

Гдѣ роскошь, тамъ нѣтъ торговли; это конвульсивные, отчаянные свачки черезъ препятствія, courses aux clochers: перескачетъ, схватитъ призъ и сломаетъ ноги.

Не таковъ комфортъ: какъ роскошь есть безуміе, уродливое и неестественное уклоненіе отъ указанныхъ природой и разумомъ потребностей, такъ комфортъ есть разумное, выработанное до строгости и тонкости удовлетвореніе этимъ потребностямъ. Для роскоши нужны богатства; комфортъ доступенъ при обыкновенныхъ средствахъ. Богачъ уберетъ свою постель валансьенскими кружевами; комфортъ потребуетъ тонкаго и свѣжаго полотна. Роскошь садится на инкрюстированномъ золоченомъ креслѣ. Ёстъ на золотѣ и на серебрѣ; комфортъ требуетъ не золоченаго, но мягкаго, покойнаго кресла, хотя и не изъ рѣдкаго дерева; для стола онъ довольствуется фаянсомъ, ли, много, фарфоромъ. Роскошь потребуетъ рѣдкой дачи, фруктовъ не по сезону; комфортъ будетъ придерживаться

— 365 —

своего обыкновеннаго стола, но за-то онъ потребуетъ
его вездѣ, куда ни заброситъ судьба человѣка: и въ Аф-
рикѣ, и на Сандвичевыхъ островахъ, и на Норд-Капѣ —
вездѣ нужны ему свѣжіе припасы, мяткая говядина, моло-
дая курица, старое вино. Вездѣ онъ хочетъ находить то
сукно и шелкъ, въ которое одѣвается въ Парижѣ, въ Лон-
донѣ, въ Петербургѣ; вездѣ къ его услугамъ долженъ быть
готовъ сапожникъ, портной, прачка. Роскошь старается,
чтобъ у меня было тò, чего не можете имѣть вы; ком-
фортъ, напротивъ, требуетъ, чтобъ я у васъ нашелъ то,
что привыкъ видѣть у себя.

Задача всемірной торговли и состоитъ въ томъ, чтобъ
удешевить эти предметы, сдѣлать доступными вездѣ и
всюду тѣ средства и удобства, къ которымъ человѣкъ
привыкъ у себя дома. Это разумно и справедливо; смѣ-
шно сомнѣваться въ будущемъ успѣхѣ. Торговля распро-
странилась всюду и продолжаетъ распространяться, раз-
нося по всѣмъ угламъ міра плоды цивилизаціи. Вопросъ
этотъ важнѣе, нежели какъ кажется съ перваго раза.
Комфортъ и цивилизація почти синонимы, или, точнѣе,
первое есть неизбѣжное, разумное послѣдствіе втораго.
И торговля не падетъ никогда, удовлетворяя, хотя тон-
кимъ, но разумнымъ потребностямъ большинства, а не
безумнымъ прихотямъ немногихъ. Дѣло впологину уже и
сдѣлано. Куда европейцъ только занесетъ ногу, вездѣ вы
тамъ подъ знаменемъ безопасности, обилія, спокойствія
и того благосостоянія, которымъ наслаждаетесь дома, про-
тятивая, конечно, ножки по одѣжкѣ.

Сингапуръ — одинъ изъ всемірныхъ рынковъ, куда пока
еще стекается все, чтò нужно и ненужно, чтò полезно и
вредно человѣку. Здѣсь необходимыя ткани и хлѣбъ, отрава
и цѣлебныя травы. Нѣмцы, французы, англичане, амери-

— 366 —

ланцы, армяне, персіяне, индусы, китайцы—все пріѣхало продать и купить: другихъ потребностей и цѣлей здѣсь нѣтъ. Роскошь посылаетъ сюда за тонкими ядами и пряностями, а комфортъ шлетъ платье, бѣлье, кожи, вино, заводить дороги, домы, прорубается въ глушь...

Чтожь значитъ старая Венеція, съ своими золочеными галерами, передъ этими уродливыми джонками, или остиндскими судами, полными огромныхъ, сырыхъ и воздѣланныхъ богатствъ?

Еще слово: что было недоступною роскошью для немногихъ, тò, благодаря цивилизаціи, дѣлается доступнымъ для всѣхъ: на Сѣверѣ ананасъ стоитъ пять, десять рублей, здѣсь — грошъ: задача цивилизаціи — быстро переносить его на Сѣверъ и вогнать въ пятакъ, чтобы вы и я лакомились имъ.

Прогрессъ сдѣлалъ уже много победъ. Прочтите описание кругосвѣтнаго путешествія, совершеннаго пятьдесятъ лѣтъ назадъ. Что это было? — пытка! Путешественникъ проходилъ сквозь строй лишеній, нуждъ, питался соленымъ мясомъ, пилъ воду, зажавъ носъ; дрался съ дикими. А теперь? Вы едва являетесь въ портъ къ индійцамъ, къ китайцамъ, къ дипломъ — васъ окружаютъ лодки, какъ окружили онъ здѣсь насъ: прачка-китаецъ, п.ш индіецъ, беретъ ваше тонкое бѣлье, крахмалитъ, моетъ, какъ въ Петербургѣ; является портной, съ дипной косой, въ кофѣтѣ и шароварахъ, показываетъ образчики суконъ, матерій, снимаетъ мѣрку и шьетъ европейскій костюмъ; съѣдете на берегъ — жители не разобѣгаются въ стороны, а встрѣчаютъ толпой, не затѣмъ, чтобы драться, а чтобы предложить карету, носилки, проводить въ гостинницу. Тамъ тотъ же мягкій бифстекстъ, тотъ же лафитъ, хересъ и чистая постель, какъ въ Европѣ.

— 367 —

Я дня два не съѣжалъ на берегъ. Больной, стоялъ я, облокотясь на сѣтки, и любовался на небо, на окрестные острова, на лѣса, на разбросанныя по берегамъ хижины, на рейдъ, съ движущеюся картиной джонокъ, лодокъ, вглядывался въ индійскія, китайскія физіономіи, прислушивался къ говору.

Особенно-любопытно было видѣть, какъ наши матросы покупали у туземцевъ фрукты, потомъ разныя вещи, ящички, вѣеры, простыя матеріі и т. п. Что за языкъ прindумали они — и понимали другъ друга! Θаддеевъ, по моему порученію, возьметъ деньги, спустится на лодки купить ананасовъ, или что-нибудь другое: вижу, онъ споритъ тамъ, сердится; наконецъ торгъ заключается и онъ приноситъ чтою нужно. «Черти этакіе: съ ними не сообразишь!» говорилъ онъ, воротясь: «вчера полнильника просилъ, а теперь хочетъ шильникъ» (шиллингъ). — «Да какъ ты тамъ говоришь съ ними?» — «По англичански». — «Какъ ты спросишь?» — «А вотъ возьму въ руку вещь, да и спрошу омачъ?» (how much? что стоить?).

Наконецъ мнѣ стало легче, и я поѣхалъ въ Сингапуръ съ нѣсколькими спутниками. Здѣсь есть громкое коммерческое имя Вампоа. Въ Кантонѣ такъ называется бухта, или верфь; оттуда ли родомъ сингапурскій купецъ — не знаю, только и его зовутъ Вампоа. Онъ ужъ лѣтъ двадцать какъ выѣхалъ изъ Китая и поселился здѣсь. Онъ не можетъ воротиться домой, не заплативъ... взятки. Да едва-ли теперь есть у него и охота къ тому. У него богатые магазины, домы и великолѣпная вилла; у него наши запасались всѣмъ; къ нему же въ лавку отправились и мы.

При входѣ сидѣлъ претолстый китаецъ, одѣтый, какъ всѣ они, въ каленкоровую кофту, въ синіе шаравары, въ туфляхъ, съ чрезвычайно-высокой замшевой подошвой,

— 368 —

такъ-что на ней едва можно ходить, а побѣжать нѣтъ воз-
можности. Голова, разумѣется, полуобрита спереди, а
сзади коса. Тутъ былъ прикащикъ-англичанинъ и нѣсколько
китайцевъ. Толстякъ и былъ хозяинъ. Лавка похожа на
магазины цѣлаго міра, съ прибавленіем китайскихъ издѣ-
лій, лакированныхъ ларчиковъ, вѣеровъ, разныхъ мелочей
изъ слоновой кости, изъ пальмоваго дерева, съ рѣзьбой и т. п.

Взглянувъ на этотъ базаръ, мы поѣхали опять по го-
роду, по всѣмъ кварталамъ — по малайскому, индійскому
и китайскому, зажимая частенько носъ, и велѣли остано-
виться передъ буддійской кумирней. На улицу выходить
на глухо запертыя ворота, съ рѣшетчатымъ заборомъ,
изъ-за котораго видна крыша съ загнутыми углами. Все
это ярко, пестро разрисовано красной, зеленой и желтой
красками. Прислужникъ-индіецъ отперъ намъ калитку и
мы вошли на чистый, вымощенный каменными плитами,
большой дворъ. Направо колодезь, потомъ пустая стѣна, и
въ углу открытая со всѣхъ сторонъ кухня. Тутъ, на пли-
тахъ и на жаровняхъ, жарились и варшились, шипя, разныя
яства. Около суетилось нѣсколько китайцевъ; налѣво, посре-
динѣ стѣны, была маленькая кумирня, съ жертвенникомъ,
идолами, курящимися благовонными и восковыми свѣчами.
На колѣняхъ передъ жертвенникомъ стоялъ бонзъ: ударяя
палочкой въ маленькій, круглый барабанъ, онъ читалъ на-
распѣвъ по книгѣ, немного въ носъ. Тутъ же, въ часовнѣ,
сидѣло около стола нѣсколько китайцевъ и шили что-то,
не обращая ни малѣйшаго вниманія на монаха. Я загля-
нулъ ему въ лицо: блѣденъ, худъ, глаза закрыты.

Весь дворъ усаженъ по стѣнамъ банановыми, пальмо-
выми и мускатными деревьями. Посреди двора стояла глав-
ная кумирня—довольно-обширное, открытое со всѣхъ сто-
ронъ зданіе, подъ тремя или четырьмя кровлями, все съ за-

— 369 —

гнутыми углами. Сколько позолоты, рѣзьбы, мишурныхъ украшеній, поддѣльныхъ камней, и какое безвкусіе въ этой восточной пестротѣ! Китайцы и индійцы, кажется, сообща прпложили, каждый свой вкусъ, къ постройкѣ п украшеніямъ зданія: оттого никакъ нельзя, глядя на эту груду камней, мишурнаго золота, полинялыхъ тканей, съ примѣсью живыхъ цвѣтовъ, составить себѣ пдею о стилѣ зданія и украшеній. Внутри кумирни помѣщались три ниши съ пдолами; кругомъ крытая галерея. Рѣзная работа всюду: на перилахъ, на стѣнахъ; даже гранитные, поддерживающие крышу столбы, тоже изваяны грубо и представляютъ животныхъ. Между пдолами стоптъ Будда, съ своими двумя прпслужниками, и какая-то богиня, еще два другіе идола—всѣ съ чудовищно-безобразнымъ лицами. Тутъ, между-прочимъ, есть фигура—эмблема настоящаго, прошедшаго и будущаго. Передъ пдолами горѣли тоненькія, длинныя свѣчи. Я хотѣлъ посмотреть, изъ какого дерева, и спросилъ одну. Индіецъ тотчасъ взялъ, захотѣгъ и подалъ мнѣ, но О. А. проворно сказалъ: «плюньте, бросьте: это онъ хочетъ, чтобъ вы идолу свѣчку поставили!»

Изъ буддійской кумирни мы поѣхали въ индійское капище, къ поклонникамъ Брамы. Черезъ довольно-высокую башню, изъ дикихъ, грубо-отесанныхъ камней, входишь на просторный, обсаженный деревьями дворъ. Прямо крытая галерея, на столобахъ, ведетъ въ капище. Но едва мы сдѣлали нѣсколько шаговъ, насъ остановилъ индіецъ, читавшій на-распѣвъ книгу, и молча указалъ намъ на сапоги, предлагая, или снять ихъ, пли не ходить дальше. Мы остановились и издали смотрѣли въ кумирню, но тамъ нёчего было смотрѣть: тѣ же три ниши, что у буддистовъ, съ позолоченными идолами, но безъ пестроты, украшенными только живыми цвѣтами. Въ галереѣ, внѣ часовни, сто-

ФР. ПАЛ., Т. І.

24

— 370 —

ялъ деревянный конь, похожій на нашихъ балаганныхъ коньковъ, но въ натуральную величину, весь расписанный, съ разными привѣсками и украшеніями, назначенный для торжественныхъ процессій, какъ объяснилъ намъ кое-какъ индіецъ.

Мы пошли назадъ; индіецъ принялся опять вопить по книгѣ, а другіе два усѣлись на пятики слушать; четвертый вынесъ намъ изъ ниши розъ на блюдѣ. Мы заглянули по сосѣдству и въ малайскую мечеть. «Это я и въ Казани вндѣлъ», сказалъ одинъ изъ моихъ товарищей, посмотрѣвъ на голыя стѣны.

Мы вышли и поѣхали по улицамъ, по рѣчкѣ.... Вдругъ насъ поразили звуки какой-то странной музыки.

По улицѣ тянулась процессія, но, благодаря лепетанью китайцовъ, мы не могли узнать, какая, только печальная. Одинъ твердилъ, на наши вопросы, «sick» (больной), но спутникъ нашъ, бывшій въ Китаѣ, объяснилъ, что это попинки по умершемъ. Двухъ женщинъ, закрытыхъ съ головы до ногъ кисейнымъ покрываломъ, вели подъ-руки. Впереди шли жрецы, потомъ какіе-то оборванцы въ рубищахъ, которые кричали; музыканты съ гонгами шли впередъ. Мы вышли изъ каретъ и вмѣшались въ процессію. Я не скажу, чтобъ музыка была совсемъ нескладна—нѣтъ, въ ней есть мелодія, но скудная и странная. Процессія повернула въ узкій переулокъ, а мы отправились въ отель, на балконъ, сидѣть и лѣниться.

На слѣдующій день мы собраллись осмотрѣть новую гавань и пришедшій изъ Австраліи пароходъ. Мы поѣхали въ гичкѣ. Погода была—превосходная, сказалъ бы я, еслибъ здѣсь была когда-нибудь другая. Мы въѣхали въ узенькій проливъ, между Сингапуромъ и другими маленькими островами, покрытыми ярко изумруднаго цвѣта зеленью.

— 371 —

Солнце такъ и лило потоки язвительныхъ лучей на скалы.
Страшно подумать взойти туда, подъ эти стрѣлы, а ки-
тайцы· и малайцы ползали тамъ голые, нѣкоторые безъ
шляпъ. Отъ здѣшнихъ лучей, если они застанутъ европей-
ца съ обнаженной головой, надо бѣжать прятаться подъ
кровъ попроворнѣе, нежели иногда бѣжишь подъ крышу
отъ ливня.

Европейскія дачи, деревеньки, берега — все тонетъ
въ зелени; вездѣ густая трава и пальмы. Наконецъ при-
стали къ пристани и пошли на пароходъ. Но чтò мнѣ па-
роходъ? Я вошелъ на-минуту, да и долой, а товарищи мои,
моряки, начали вглядываться во всякую тайку, винтъ. Я
пошелъ по пристани. Запасные пакгаузы заперты тяже-
лыми дверьми, за которыми хранятся грузы, ожидающіе ко-
раб.ей, для развоза въ Европу, въ Китай, или Австралію.
Они стоятъ безмолвные теперь; но чуть завѣетъ ожидаемый
флагъ, эти двери изрыгнутъ мильйоны, или поглотятъ ихъ.
Тутъ же выстроены обширные угольные сараи. Болѣе сот-
ни китайцевъ брали кули, пуда въ три-четыре, легко и
повеко взбрасывали ихъ себѣ на шею и мчались во всю мочь
на пароходъ, подъ этимъ солнцемъ, когда дышешь будто
огнемъ. А они ничего: тѣло обнажено, голова открыта, по-
тому-что въ тростниковой широкой шляпѣ неловко было
бы носить на шеѣ кули; только косы, чтобъ не мѣшали,
подобраны на затылкѣ, какъ у женщинъ. У многихъ совер-
шенно женскія лица, гладкія; борода и усы почти не рас-
тутъ, а они еще ихъ брѣютъ до-нельзя. Много видно ум-
ныхъ, или, лучше сказать, смышлённыхъ, а болѣе лукавыхъ
лицъ.

Мы прошли около всѣхъ этихъ торговыхъ зданій, пак-
гаузовъ, вошли немного на холмъ, къ кустамъ, подъ тѣнь
пальмъ. «Ахъ, еслибъ напиться!» говорили мы: но чего?

*

— 372 —

Тутъ берегъ пустой и только-что разработывается. Къ-
счастью наши матросы накупили себѣ ананасовъ и подѣ-
лились съ нами, вырѣзывая такъ искусно средину спиралью,
что любому китайцу въ-пору.

Мы черезъ рейдъ отправились въ городъ, гоняясь по
дорогѣ съ какой-то англійской яхтой, которая ложилась,
то на правый, то на лѣвый галсъ, граціозно описывая круги.
Но и наши матросы молодцы: въ бѣлыхъ рубашкахъ, съ
синими каймами по воротникамъ, въ бѣлыхъ же фуражкахъ,
съ разстегнутой грудью, они, при словѣ: «навалились! дай
ходъ!» разомъ вытягивали мускулистыя руки, всѣ шесть
головъ падали на весла, и какъ львы, дерующіе когтями
землю, раздирали веслами упругую влагу.

Мы въѣхали въ рѣчку п пошли бродить по знакомымъ
уже рядамъ и улицамъ. Но глазъ—несмотря на все разно-
образіе лицъ и пестроту костюмовъ, на наготу п разно-
цвѣтность тѣлъ, на стройность и грацію пндійцевъ, на сүе-
тливыхъ, желтоватыхъ китайцевъ, на коричневыхъ малай-
цевъ, у которыхъ ротъ, отъ безпрерывной жвачки бетеля,
похожъ на трубку, изъ которой лѣтъ десять курили жуков-
скій табакъ, на груды товаровъ, фруктовъ, на богатую п
яркую зелень, несмотря на все это, п.ш, пожалуй, смотря
на все, глазъ скоро утомляется, пщетъ чего-то и не нахо-
дить: въ этой толпѣ нѣтъ самой живой ея половины, ея
цвѣта, роскоши — женщинъ.

Представьте, что изъ шестидесяти тысячъ жителей,
женщинъ только около семисотъ. Европеянокъ, женъ, до-
черей консуловъ и другихъ, живущихъ по торговѣ лицъ,
немного, и тѣ, какъ цвѣты сѣвера, прячутся въ тѣнь, а
китаянокъ и индіянокъ еще меньше. Мы видѣли въ пред-
мѣстьяхъ нѣсколько китайскихъ противныхъ старухъ; мо-
лодыхъ почти ни одной; но за-то видѣли нѣсколько моло-

— 373 —

дыхъ и довольно-красивыхъ индіянокъ. Огромныя золотыя
серьги, кольца, серебряные браслеты на рукахъ и ногахъ,
бросались въ глаза.

Европеянокъ можно видѣть у нихъ дома, или съ пяти
часовъ до семи, когда онѣ катаются по эспланадѣ, опроки-
нувшись на эластическія подушки щегольскихъ экипажей,
въ легкихъ, прозрачныхъ, какъ здѣшній воздухъ, тканяхъ,
и въ шляпкахъ, неменѣе-легкихъ, à jour: точно бабочка
сидитъ на головѣ. Эти лэди лѣнпво проѣдутъ по прекрасной
дорогѣ, подъ тѣнью великолѣпныхъ баніановъ, пальмъ,
близь зеленой пелены водъ, бахрамой разсыпающихся у
самыхъ колесъ. Я только не понимаю одного: какъ чопор-
ныя англичанки, къ которымъ въ спальню не смѣетъ войти
родной братъ, при которыхъ нельзя произнести слово «пан-
талоны», живутъ между этимъ народонаселеніемъ, которое
ходитъ вовсе безъ панталонѣ? Развѣ онѣ такъ вооружены
аристократическими презрѣніемъ ко всему, чтò ниже ихъ,
какъ римскія матроны, которые, не зная чувства стыда
передъ рабами, мылись при нихъ и не удостоивали ихъ
замѣтить?... Можетъ-быть и то: видно климатъ мѣняетъ
нравы.

Еще одно, послѣднее сказаніе о Сннгапурѣ, или ско-
рѣе о дачѣ Вампоа. Купецъ этотъ пригласилъ насъ къ
себѣ, не назначивъ, кого именно, въ какомъ числѣ, а про-
сто сказалъ, что ожидаетъ къ себѣ въ четыре часа, и про-
силъ заѣхать къ нему въ лавку, откуда вмѣстѣ и поѣхать.
Мы отправились впятеромъ и застали его въ лавкѣ, не-
подвижно, съ важностью Будды, сидящаго на своемъ мѣ-
стѣ. Онъ двоихъ пригласилъ сѣсть съ собой въ карету, и
самъ, какъ сидѣлъ въ лавкѣ, такъ въ той же кофтѣ, безъ
шапки, и шагнулъ въ экипажъ. Прочіе размѣстились
въ наемныхъ каретахъ. До дачи было мили три, то-есть