156

(№ 79, 1831), сохранилось письмо Пушкина къ издателямъ его, тотчасъ по выходѣ: «Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки». Приводимъ его.

«Сейчасъ прочелъ Вечера близъ Диканьки. Они изумили меня. Вотъ настоящая веселость, искренняя, непринужденная, безъ жеманства, безъ чопорности. А мѣстами, какая поэзія, какая чувствительность! Все это такъ необыкновенно въ нашей литературѣ, что я доселѣ необразумился. Мнѣ сказывали, что когда издатель вошелъ въ типографію, гдѣ печатались Вечера, то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая ротъ рукою. Факторъ объяснилъ ихъ веселость, признавшись ему, что наборщики помирали со смѣху, навирая его книгу. Мольеръ и Фильдингъ, вѣроятно, были бы рады разсмѣшить своихъ наборщиковъ. Поздравляю публику съ истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнѣйшихъ успѣховъ.

«Ради Бога возьмите его сторону, если журналсты, по своему обыкновенію, нападутъ на исприличіе его выраженій, на дурпой тонъ и проч. Пора, пора намъ осмѣять les précieuses ridicules нашей Словесности, людей, толкующихъ вѣчно о прекрасныхъ читательницахъ, которыхъ у нихъ не бывало, о высшемъ обществѣ, куда ихъ не просять, и все это слогомъ камердинера профессора Тредьяковскаго» ¹).

¹) Изъ многихъ примѣровъ вниманія Пушкина къ талантамъ и вообще готовности на ободительное понужденіе и совѣтъ, выбираемъ слѣдующіе, первые попавшіеся намъ на память. Въ 1827 году онъ встрѣтилъ С. П. Шевырева похвалой его стихотворнымъ произведеніямъ и тутъ же, по изумительной памяти, прочелъ ему на-изустъ нѣсколько стиховъ изъ его стихотворенія: «Я есмь...» только что напечатаннаго. Въ послѣдующихъ годахъ, онъ безирестанно понуждалъ извѣстнаго нашегоъ артиста, М. С. Щепкина, къ начатію записокъ о своей жизни и сценическомъ поприщѣ своемъ и однажды, раскрывъ бѣлую тетрадь, самъ написалъ ему первую строку будущаго его труда. Одинъ изъ Лицейскихъ его товарищей, занимающий нынѣ почетное мѣсто въ морской службѣ, получилъ отъ Пушкина, при первомъ своемъ отправленіи вокругъ свѣта, динныя наставленія, какъ вести журналъ путешествія. Онъ разсказывалъ намъ, что Пушкинъ долго изъяснялъ ему настоящую манеру записокъ, предостерегая отъ излишняго разбора впечатлѣній и совѣтуя только не забывать всѣхъ подробностей жизни, всѣхъ обстоятельствъ встрѣчи съ разными племенами и характерныхъ особенностей природы. Баронъ Розенъ однимъ усиліемъ своимъ выучиться Русскому языку до возможной степени совершенства, уже обратилъ на себя его вниманіе, а когда первая стихотворная произведенія барона Розена показали и присутствіе нѣкоторой поэтической способности — Пушкинъ сдѣлался его покровителемъ и наставникомъ. Признавая въ немъ и драматическій талантъ, даже въ

157

Подъ дѣйствіемъ этого снисходительнаго взгляда на людей, и внѣш-
нія формы жизни должны были пріобрѣстъ и особенное достоин-
ство, и особенную прелесть. Въ обхожденіи Пушкина была какая-то
удивительная простота, выпрямлявшая человѣка, и съ перваго раза
установлявшая самыя благородныя отношенія между собесѣдниками.
Поэтъ Кольцовъ, введенный въ общество Петербургскихъ литерату-
ровъ, былъ пораженъ дружелюбной откровенностію пріема, сдѣлан-
наго ему Пушкинымъ. Съ робостію явился онъ къ знаменитому
поэту и не встрѣтилъ ни тѣни величаваго благоволенія, ни тѣни
покровительственнаго топа, которые тутъ еще могли бы имѣть при-
чину и достаточный поводъ. Пушкинъ крѣпко сжалъ руку Кольцова
въ своей рукѣ и заговорилъ съ нимъ какъ съ давнимъ знакомымъ,
какъ съ равнымъ себѣ.... Черта эта проявляется, такъ сказать,
нагляднымъ образомъ въ замѣчательномъ письмѣ Пушкина къ Шиш-
кову 2-му, письмѣ, которымъ онъ связываетъ удивительно просто и
благородно дружескія сношенія, прерванныя временемъ, и которое,
поэтому, и прилагаемъ здѣсь:

«Съ ума ты сошелъ, милый Шишковъ; ты мнѣ писалъ нѣсколько
мѣсяцевъ тому назадъ: *Милостивый Государь, лестное ваше зна-
комство, честь импю, покорнѣйшій слуга, такъ-что я не узналъ мо-

большей степени, чѣмъ у гг. Хомякова и Кукольника (какъ это видно изъ не-
большой замѣтки, сохранившейся въ запискахъ его), Пушкинъ особенно напра-
влялъ его вдохновеніе на лирическій родъ поэзіи, говоря: «Помните, что лири-
рическимъ поэтомъ можно быть только до 35 лѣтъ, а драмы писать до 70 и
далѣе.» Въ апогеѣ своей славы, Пушкинъ съ живымъ олобреніемъ встрѣтилъ извѣ-
стную Русскую сказку г-на Ершова: «Конекъ-горбунокъ», теперь забытую. Первые
четыре стиха этой сказки, по свидѣтельству г-на Смирдина, принадлежать Пуш-
кину, удостовѣшнему ее тщательнаго нересмотра. Такъ точно переводъ Фауста въ
стихахъ, сдѣланый г-мъ Губеромъ, нашелъ въ немъ восторженнаго цѣнителя — и
нѣсколько часовъ утра въ продолженіи нѣskолькихъ дней посвящены были про-
вѣркѣ этого перевода, вмѣстѣ съ молодымъ его авторомъ. Мы уже не говоримъ
о письмахъ Пушкина, которыми старался онъ утѣшить самую посредственность,
обращавшуюся къ нему за совѣтами, и паправить ея вниманіе въ другую сторону.
Вообще, пи одного призыва къ себѣ не оставлялъ онъ въ пренебреженіи и безъ
отрѣтѣ. Въ эпоху всеобщей страсти къ альманахамъ, одинъ молодой человѣкъ,
еще и не окончившій курса воспитанія, обратился къ нему за стихами въ собст-
венный альманахъ, для котораго притготовлено было только одно заглавіе. Пуш-
кинъ тотчасъ же послалъ ему антологическое свое стихотвореніе: *Трудъ (Мигъ
вожделѣнный насталъ), при учтивомъ письмѣ, въ которомъ сожалѣлъ, что ничего
болѣе важнаго въ эту минуту дать не можетъ. Альманахъ, разумѣется, никогда
и не выходилъ.*

158

его Царскосельскаго товарлща. Если заблагоразсудишь писать комнѣ впредь, прошу тебя быть со мною на старой ногѣ; не то мнѣ будетъ грустно. До сихъ поръ жалѣю, душа моя, что мы не столкнулись на Кавказѣ: могли бы и стариной тряхнуть, и поповѣстничать, и въ язычки постучать. Впрочемъ судьба наша, кажется, однакова и родились мы видно подъ однимъ созвѣздіемъ... Что стихи? Куда зарылъ ты свой золотой талантъ? Подъ снѣгами Эльбруса, подъ Тифлисскими виноградниками? Если у тебя есть что-нибудь, пришли мнѣ; право сердцу хочется. Обнимаю тебя. Письмо мое безтолково, да некогда мнѣ быть толковѣе.»

Самъ Пушкинъ вѣрилъ въ простодушіе геніевъ и часто объяснялъ этимъ самыя хитрыя изреченія, приписываемыя имъ. Онъ могъ дойти до этого вѣрованія и по личному опыту.

Наконецъ въ Михайловскомъ были написаны Пушкинымъ шесть главъ Онѣгина и Графа Нулинъ. О лирическихъ его произведеніяхъ и вообще, такъ-называемыхъ, мелкихъ стихотвореніяхъ не упоминаемъ: хронологическій порядокъ, въ которомъ помѣщены они въ нашемъ изданіи, легко укажетъ читателю поэтическую дѣятельность двухъ годовъ его деревенской жизни. Нѣсколько только словъ о Графѣ Нулине. Сказочка эта, возбудившая такъ много толковъ впослѣдствіи, обязана происхожденіемъ забавной мысли, которую самъ авторъ разсказываетъ на одномъ ключѣ бумажки, принадлежащемъ тоже къ разрозненнымъ и въ половину утеряннымъ его запискамъ:

«Въ концѣ 1825 находился я въ деревнѣ, пишетъ Пушкинъ, и, перечитывая Лукрецію, довольно слабую поэму Шекспира, подумалъ: что еслиъ Лукреціи пришла въ голову мысль дать пощечину Тарквинію? Быть можетъ, это охладило-бъ его предпріимчивость и онъ со стыдомъ принужденъ былъ отступить. Лукреція бы не зарѣзалась. Публикола не взбѣсился бы, — и міръ и исторія міра были бы не тѣ. Мысль пародировать Исторію и Шекспира мнѣ представилась: я не могъ воспротивиться двойному искушенію и въ два утра написалъ эту повѣсть.» Такъ справедливо, что противъ шутки Пушкинъ не могъ устоять» ¹).

¹) Это уже было почти семейнымъ качествомъ. Самъ Александръ Сергѣевичъ разсказывалъ анекдотъ изъ дѣтства своего. Меньшой братъ его, Николинька, лежалъ при-смерти. Александра Сергѣевича ввели въ комнату больнаго; умирающий ребенокъ распозналъ брата, успѣлъ показать ему языкъ и умеръ.

159

Не все, однакожъ, чѣмъ ознаменовалось въ поэтическомъ отноше-
ніи деревенское пребываніе Пушкина, отдано было имъ публикѣ.
Такъ, между прочимъ, позабылъ онъ въ тертадахъ своихъ переводъ
ХХІІІ пѣсни Аріостова Орландо. Онъ передалъ двѣнацать октавъ
пѣсни, начиная съ половины сотой до 112 включитсльно, именно
то мѣсто, которое въ программѣ ея обозначается словами Principio
della pazzia di Orlando (начало сумасшествія Орландо). Переводъ
сдѣланъ весьма небрежно; видно, что для Пушкина это было скорѣе
упражненіемъ въ Итальянскомъ языкѣ, чѣмъ настоящимъ творче-
ствомъ: такъ 101 октава имъ не додѣлана, а 110 сокращена въ 4
стиха, впрочемъ 'вполнѣ сохраняющіе содержаніе подлинника. Лю-
бопытно, что одинъ стихъ Аріосто въ 103 октавѣ затруднилъ Пушки-
на, который послѣ двухъ пріемовъ и оставилъ его не побѣжденнымъ.
Стихъ этотъ у Аріоста читается:

Va col pensier cercando in milli modi,
Non creder quel che al suo dispetto crede.

(Мысленно изыскиваетъ тысячи способовъ не вѣрить тому, чему од-
нако же вѣритъ на бѣду свою). Пушкинъ сперва перевелъ: «Еще
онъ силится не вѣрить», потомъ зачеркнулъ стихъ и написалъ: «Не
вѣрить хочетъ онъ, хоть вѣритъ,» а потомъ замаралъ и это! Со-
всѣмъ тѣмъ поэтическій колоритъ Аріостовой кисти сохраненъ вполне
въ этомъ, едва набросанномъ переводѣ и былъ бы истиннымъ подар-
комъ публикѣ въ то время. Вспомнимъ, что большинству ея поэма
Аріоста казалась или сухой волшебной сказкой, благодаря француз-
скимъ переложеніямъ, или напыщенной небылицей—по милости рус-
скихъ переводовъ; поэтическаго оттѣнка ея оно не знало ¹).

Къ этому же времени принадлежитъ и первая мысль о Египет-
скихъ ночахъ. Стихотвореніе: «Чертогъ сіялъ. . .» было написано въ
1825 году, и если можно удивляться, что Борисъ Годуновъ проле-
жалъ 6 лѣтъ въ портфелѣ автора, прежде чѣмъ явился въ свѣтѣ, то
еще болѣе заслуживаетъ изумленія долгій искусъ, какому подверже-
на была эта пьеса, явившаяся въ печати уже по смерти Пушкина.
Правда, въ тетради его, она исполнена такихъ помарокъ, что едва
можно разобрать нѣсколько отдѣльныхъ стиховъ. Только съ боку
весьма четко написано: «Aurelius Victor.» Римскій писатель IV вѣка,
который, однимъ замѣчаніемъ своимъ о Клеопатрѣ, подалъ Пушкину

¹) Переводъ изъ Аріоста находится у насъ въ Приложеніи VI къ матеріаламъ.

160

первую мысль стихотворенія. Къ этой пьесѣ поэтъ нашъ возвращал-
ся уже потомъ нѣсколько разъ, но здѣсь мы остановимся. Исторія
созданія Египетскихъ ночей до такой степени любонытна, по отно-
шенію къ способу творчества у Пушкина, что мы будемъ излагать
ее въ своемъ мѣстѣ, съ нѣкоторой подробностію. Имя Aurelius Victor
указываетъ намъ, покамѣстъ, на разнообразнѣйшее чтеніе Пушкина
въ ту же эпоху. Библіотека его уже росла по часамъ: каждую почту
присылали ему книги изъ Петербурга. Надо замѣтить, что Пушкинъ
читалъ почти всегда съ перомъ въ рукахъ: страницы русскихъ аль-
манаховъ и разныхъ другихъ брошюръ были покрыты его замѣтка-
ми, теперь, къ сожалѣнію, не существующими. Болѣе важнымъ со-
зданіемъ посвящалъ онъ извлеченія и замѣтки на особыхъ листахъ;
такимъ образомъ прочелъ онъ въ деревнѣ всего Шекспира и Римскую
Исторію Тацита. Письма Пушкина о Годуновѣ, приведенные нами,
достаточно показываютъ его глубокое пониманіе произведеній вели-
каго драматурга, но собственно работы надъ Шекспиромъ теперь
не существуетъ. Блестящимъ остаткомъ ея могутъ служить два от-
рывка: одинъ съ разборомъ Фальстафа, напечатаннымъ посмертнымъ
изданіемъ въ «Запискахъ Пушкина», а другой, касающійся драмы
Ромео и Юліи и посмертнымъ изданіемъ пропущенный. Онъ прило-
женъ былъ въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1830 г. къ переводу одной
части Шекспировой Трагедіи (Ромео и Юлія, дѣйствіе III, явленіе
1-е) неизвѣстнаго автора ¹). Орывокъ этотъ сопровождался въ аль-
манахъ припиской на концѣ: «Извлечено изъ рукописнаго сочиненія
А. С. Пушкина». Этого рукописнаго сочиненія, однако, нѣтъ въ бу-
магахъ поэта и мы принуждены огравичиться сбереженіемъ только
самого отрывка, единственнаго его остатка:

«Многія изъ трагедій, приписываемыхъ Шекспиру, ему не принад-
лежатъ, а только имъ поправлены. Трагедія Ромео и Джульета,
хотя слогомъ своимъ и совершенно отдѣляется отъ извѣстныхъ его
пріемовъ, но она такъ ясно входитъ въ его драматическую систему
и носить на себѣ такъ много слѣдовъ вольной и широкой его кис-
ти, что ее должно почесть сочиненіемъ Шекспира. Въ ней отрази-
лась Италія, современная поэту, съ ея климатомъ, страстями, празд-
никами, вѣгой, сонетами, съ ея роскошнымъ языкомъ, исполненнымъ
блеска и concelli. Такъ понялъ Шекспиръ драматическую мѣстность.

¹) Въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1829 годъ изъ той же трагедіи Шекспира по-
мѣщенъ былъ стривокъ (лучшее мѣсто всего сочиненія), по переводу П. А. Плет-
нева. Не знаемъ, ему ли принадлежить и тотъ, о которомъ здѣсь идетъ рѣчь.

161

Послѣ Джульеты, послѣ Ромео, сихъ двухъ очаровательныхъ создат-
ній Шекспировой граціи, Меркутіо, образецъ молодого кавалера того
времени, пысканный, привязчивый, благородный Меркутіо, есть за-
мѣчательнѣйшее лицо изо всей трагедіи. Поэтъ избралъ его въ пред-
ставители Итальянцевъ, бывшихъ моднымъ народомъ Европы, Фран-
цузами XVI вѣка.»

Обращаясь къ Римской исторіи, мы можемъ сказать, что Пушкинъ
нашелъ въ ней одно величавое лице, приковавшее все вниманіе его,
именно Тиберія: «Чѣмъ болѣе читаю Тацита, пишетъ онъ, тѣмъ бо-
лѣе мирюсь съ Тиберіемъ. Онъ былъ одинъ изъ величайшихъ умовъ
древности.» Въ другой разъ, въ своемъ трактатѣ о воспитаніи, о
которомъ скоро будемъ говорить, онъ прибавляетъ: «Тацитъ есть
велпкій писатель, впрочемъ исполненный политическихъ предразсуд-
ковъ.» По обыкновенію своему, Пушкинъ сталъ писать замѣтки о
Тиберіи, слѣдя за мыслями кесаря по разсказу знаменитаго Римска-
го историка и выводя изъ сжатыхъ его опредѣленій тѣ поясненія,
образцы которыхъ находятся у Макіавеля въ его разсужденіяхъ о
книгахъ Тпта Ливія. Какъ примѣръ этой борьбы съ Тацитомъ и са-
маго способа веденія исторической полемики, прилагаемъ здѣсь нѣ-
сколько отрывковъ изъ толкованій Пушкина:

I.

«Тиберій не могъ быть доволенъ Германикомъ, оказавшимъ много
слабости въ погашеніи бунта легіоновъ. Германикъ соглашается на
требованія мятежниковъ, ограничиваетъ время службы, допущаетъ
самовольныя казни, даже междоусобную битву. Блестящія пораженія
непріятеля при Марсорскихъ селеніяхъ не заглаживаютъ столь яв-
ныхъ ошибокъ. Тиберій въ своей рѣчи старался ихъ прикрыть ри-
торическими украшеніями; меньше хвалилъ онъ Друза, но откро-
веннѣе и вѣрнѣе. Счастливыя обстоятельства благопріятствовали
Друзу, но сей оказалъ и много благоразумія: не склонился на тре-
бованія мятежниковъ, самъ казнилъ первыхъ возмутителей, самъ
водворилъ порядокъ.»

II.

«Германикъ, тщетно стараясь усмирить бунтъ легіоновъ, хотѣлъ
заколоться въ глазахъ воиновъ. Его удержали. Тогда одинъ изъ
нихъ подалъ свой мечъ, говоря: «Онъ вострѣе.» Это показалось,
МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

11

162

говоритъ Тацитъ, слишкомъ злобно и жестоко самимъ яростнымъ
мятехникамъ.

«Самоубійство было обыкновенно въ древности. Мать Мессалины совѣтуетъ ей убиться. Мессалина въ нерѣшимости подноситъ ножъ то къ горлу, то къ груди, и мать ея не останавливаетъ. Сенека не препятствуетъ своей женѣ Паулинѣ послѣдовать за нимъ и проч. Предложеніе воина есть хладнокровный вызовъ, а не неумѣстная шутка.»

### III.

« Юлія, дочь Августа, извѣстная ссылкой Овидія, умираетъ въ из-
янаніи и въ нищетѣ, но не отъ нищенства и голода, какъ ппшетъ
Тацитъ. Голодомъ можно заморить въ тюрьмѣ....»

### IV.

« Нѣкто Вибій Серенъ, по доносу своего сына, былъ присужденъ
Римскимъ Сенатомъ къ заключенію на какомъ-то безлюдномъ
островѣ. Тиберій воспротивился сему рѣшенію, говоря, что чело-
вѣка, коему дарована жизнь, не слѣдуетъ лишать способовъ къ
поддержанію жизни. Слова, достойныя ума свѣтлаго и человѣколю-
биваго! »

Такъ проводилъ время Пушкинъ въ безпрерывныхъ занятіяхъ,
въ безпрерывномъ творчествѣ, въ безпрерывной бесѣдѣ съ друзьями
п въ отдохновеніяхъ дружбы, которую нашелъ близъ себя. Замыслы
на будущее не были пренебрежены имъ: въ это время уже онъ ду-
малъ объ основаній журнала, который могъ бы служить выраже-
ніемъ какъ его литературной дѣятельности, такъ и взгляда на
искусство и на текущія явленія отечественной и иностранной сло-
весности. Онъ поручалъ кн. В-му, находившемуся тогда въ Москвѣ,
устройство этого дѣла, но дѣло устроилось только въ 1827 году,
основаніемъ Московскаго Вѣстника и личнымъ его участіемъ.

Лѣто 1826 года было знойно въ Псковской губерніи. Недѣли
проходили безъ облачка на небѣ, безъ освѣжительнаго дождя и
вѣтра. Пушкинъ почти бросилъ всѣ занятія свои, ища прохлады
въ садахъ Тригорскаго и Михайловскаго и дожидаясь осени, кото-
рая приносила ему, какъ извѣстно, бодрость и веселье.

10 августа дописалъ онъ шестую главу Онѣгина, гдѣ такъ тро-
гательно прощается со своюю молодостью:

## ГЛАВА XII.

ПЕРЕЕЗДЬ ВЪ МОСКВУ И ЖИЗНЬ ПУШКИНА ВЪ ОБЪИХЪ СТОЛЦАХЪ. 1826—1827 г.: Осенью 1826 (сентября 3) Пушкинъ получаетъ позволеніе пользоваться совѣтами врачей въ Москвѣ, представленъ государю императору. — Пушкинъ снова въ деревнѣ, гдѣ получаетъ «Тригорское» Языкова и въ ноябрѣ опять является въ Москву. — Письмо къ Алексѣеву съ дороги. — Письмо къ Языкову съ приглашеніемъ участвовать въ Московскомъ Вѣстникѣ. — Стансы: «Въ надеждѣ славы». — Разсужденіе «О воспитаніи», составленное по порученію начальства. — Зима и весна 1826—1827 г. въ Москвѣ, жізнь его тамъ и недовольство жизнію. — Лѣтомъ 1827 г. Пушкинъ въ Петербургѣ, а къ осени снова возаращается въ деревню.

3 сентября получено было во Псковѣ всемилостивѣйшее разрѣшеніе на просьбу Пушкина о дозволеніи ему пользоваться совѣтами столичныхъ докторовъ. Державная рука, снисходя на его прошеніе, вызвала его въ Москву, возвратила его городской жизни, которую онъ такъ любилъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, указала ему обязанности, лежавшія на немъ, какъ на гражданинѣ и писателѣ, который долженъ употребить отличия свои способности на преданіе потомству славы нашего отечества. Тотчасъ по прибытіи въ Москву, Пушкинъ имѣлъ счастіе быть представленъ государю императору. Скажемъ здѣсь, что впослѣдствіи, во всѣхъ случаяхъ жизни своей, Пушкинъ вспоминалъ о наставленіяхъ, преподанныхъ ему въ это время отеческою снисходительностію монарха, не иначе какъ съ чувствомъ благоговѣнія и умиленіемъ.

Москва приняла его съ восторгомъ и, долго лишенный удовольствій столицы, онъ предался имъ съ энергіей, которая было заснула въ деревнѣ. Всю зиму онъ почти не брался за перо, наслаждаясь и славой, которая всюду встрѣчала его, и заискивающимъ вниманіемъ окружающихъ. Успѣхи въ обществѣ снова стояли на первомъ планѣ въ его жизни и снова овладѣла имъ та жажда перемѣнъ мѣстъ, то

166

чается любопытное свидетельство, что изданіе журнала, о котором
Пушкинъ думалъ еще въ деревнѣ, тогда было рѣшено.

« Письмо ваше получилъ я въ Псковѣ и хотѣлъ отвѣчать изъ Но-
вограда — вамъ, достойному пѣвцу того и другаго. Пишу однакожъ
изъ Москвы, куда вчера привезъ я ваше Тригорское. Вы знаете по
газетамъ, что я участвую въ Моск. Въстникъ, слѣдственно и вы
также. Адресуйте же ваши стихи въ Москву на Молчановку, въ домъ
Ренкевичевой, откуда передамъ ихъ во храмъ безсмертія. Непремѣнно
будьте же нашъ. Погодинъ вамъ убѣдительно кланяется.

« Я усталъ и боленъ — потому вамъ и не пишу болѣе. В.... кланяюсь, общая мое высокое покровительство. — 21 ноября. Тригорское ваше съ вашего позволенія напечатано будетъ во 2 № Моск. Вѣстн.

« Рады ли вы Журналу? Пора задушить Альманахи. Дельвигъ нашъ.
Одинъ Вяземскій остался твердъ и вѣренъ Телеграфу — жаль, но что
же дѣлать?»

И такъ Пушкинъ возвратился въ Москву 20 ноября, и 22 декабря уже писалъ въ домѣ Зуб., своихъ знакомыхъ, извѣстные и превосходные стансы: Въ надеждъ славы и добра. Тогда же представилъ онъ свое разсужденіе о воспитаніи юношества, составленное имъ по порученію высшаго начальства. Небольшое разсужденіе это было единственнымъ трудомъ Пушкина, шумной зимой 1826—1827 года, если исключимъ всегдашнія его занятія своимъ Онѣгинымъ. Нѣсколько черновыхъ безсвязныхъ отрывковъ трактата о воспитаніи, сохранившихся въ его бумагахъ, не даютъ никакой ясной идеи о сочиненіи; но изъ отзыва, воспослѣдовавшаго на разсужденіе, можно заключить объ односторонности основной мысли автора. Изъявляя ему признательность за нѣкоторыя отдѣльныя истины, высшее начальство поставило ему на видъ, что правило, принятое сочинителемъ, будто просвѣщеніе и геній служатъ исключительнымъ основаніемъ совершенству, есть правило невѣрное; ибо при семъ упущены изъ виду нравственныя качества и, наконецъ, примѣрное служеніе, усердіе, которые должно предпочтѣе просвѣщенію неопытному, безнравственному и безполезному. Самъ Пушкинъ сознавалъ недостатки своего труда, извиняя ихъ малымъ знакомствомъ съ предметомъ, который дотолѣ никогда не занималъ его мыслей, и прося позволенія заняться чѣмъ либо, болѣе ему близкимъ и извѣстнымъ.

Всю зиму и почти всю весну Пушкинъ пробылъ въ Москвѣ: въ

167

началѣ мая мѣсяца 1827 г. онъ получилъ дозволеніе на пребываніе
и въ Петербургѣ. Въ іюнѣ онъ уже былъ на берегахъ Невы и 14-го
іюля написалъ тамъ посланіе къ Языкову (Къ тебе сбирался я
давно), а 27 іюля стихотвореніе: *Три ключа*.

Московская его жизнь, какъ мы уже сказали, была рядомъ за-
бавъ и вмѣстѣ рядомъ торжествъ. Впервые ознакомилъ онъ тутъ
друзей съ своей комедіей о Борисѣ Годуновѣ: удивленіе и похвалы
были общія. Пушкинъ еще не пришелъ къ тому сомнѣнію о воз-
можности ея успѣха, въ которомъ находился послѣ и не безъ осно-
ванія, какъ извѣстно. Вечеръ 1826 года, когда въ первый разъ про-
челъ онъ свое произведеніе въ домѣ Вен..., если не ошибаемся,
доселѣ вспоминается многими съ восторгомъ. Неожиданность появ-
ленія этой народной драмы, не имѣвшей связи ни съ настоящими,
ни съ прошедшими явленіями русской словесности, да и оставшейся
безъ послѣдователей и продолженія; самъ чтецъ, получившій какую-
то удивительно смѣлую и оригинальную красоту въ собственномъ
вдохновеніи — все это осталось неизгладимо въ памяти свидѣителей.
Въ первое время Пушкинъ жгти съ однимъ изъ своихъ пріятелей
на Собачьей площадкѣ, въ домѣ, кажется, принадлежащемъ теперь
г-ну Левенталю. Послѣ кратковременной отлучки, онъ уже поселился
какъ мы видѣли, на Молчановкѣ, въ домѣ Ренкевичевой. Онъ вста-
валъ поздно послѣ баловъ и, вообще, долгихъ вечеровъ, проводи-
мыхъ наканунѣ. Пріемная его уже была полна знакомыхъ и посѣ-
тителей, между которыми находился одинъ пожилой человѣкъ, не
принадлежавшій къ обществу Пушкина, но любимый имъ за при-
баутки, присказги, народныя шутки. Онъ имѣлъ право входа къ
Пушкину во всякое время и платилъ ему своимъ добромъ за госте-
пріимство. Въ городской жизни, въ ея шумѣ и волненіи, Пушкинъ
былъ въ настоящей своей сферѣ. Это можно видѣть даже изъ нѣ-
сколькихъ строкъ, начертанныхъ карандаломъ на перебѣленной
копіи Бориса Годунова: « Voici ma tragedie. Je voulais vous l'apporter
moi-même, mais tous ces jours — j'ai fait le jeune homme....»

ПЛАВА ХІІІ.

Московскій Вѣстникъ. Письмо къ Погодину со стихами: «Пока не требуетъ
поэта», для его журнала. — Основаніе Московскаго Вѣстника, его направленіе,
сущность теорій Московскаго Вѣстника. — Теорія отражается въ стихотворе-
ніяхъ поэта: «Чернь» «Поэтъ, не дорожи любовію народной» и проч. — Перстень
бережно хранимый Пушкинымъ. — Пушкинъ по призванію и по теоріі стано-
вится художникомъ про себя. — Его внутренній міръ. — Стихи: «Мигъ вожде-
ленный насталъ» и нензданная строфа: «Съ толпой не дѣлишь ты ни гнѣва». —
Мисль о призваніи истиннаго поэта успокоиваетъ Пушкина въ волненіяхъ
жизни. — Заботливость Пушкина объ изданіи Московскаго Вѣстника. — Альма-
нахъ «Уранія» 1826, отрывокъ изъ письма къ Погодину съ осужденіемъ альма-
наха. — Другое письмо, свидѣтельствующес с о важности какую, наоборотъ, при-
давалъ онъ журналу.

Только неожиданные удары и неразрѣшимыя противорѣчія, въ
которыхъ онъ самъ запутывался, возвращали его отъ времени до
времени къ самому себѣ. Въ непрерывной цѣпи удовольствій, кото-
рыя подъ-часъ имѣютъ свои тяжелыя обязанности, а иногда понуж-
даютъ къ тѣмѣ опрометчивымъ шагамъ, для исправленія которыхъ
нужно такъ много энергіи, пролетѣла зима 1827 г. для Пушкина, оста-
вивъ ему нѣсколько сладкихъ восноминаній и много горечи на душѣ.
Онъ уѣхалъ изъ Москвы весной, сперва въ Петербургъ, потомъ въ
деревню, но недовольный собой и недовольный другими. Свѣтлый
взглядъ на себя и внутренняя тишина возвращались къ Пушкину
почти тотчасъ, какъ онъ сходилъ съ почвы, на которой страсти его
пріобрѣтали всегда особенную силу. Примѣровъ этому много въ
жизни его. Прибывъ въ Михайловское, онъ писалъ оттуда П. М.
П—у, посылая нѣсколько стихотвореній въ журналъ Московскій
Вѣстникъ.

« Что вы дѣлаете? Что вашъ Вѣстникъ? Посылаю вамъ лоскутокъ Онѣгина ему на шапку. Фаустъ и другие стихи не вышли еще изъ цензуры. Я убѣжалъ въ деревню, почуя риөмы.»

И вслѣдъ за этими словами, Пушкинъ начинаетъ свое превосход-
ное стихотвореніе:

169

Пока не требует поэта
Къ священной жертвѣ Аполлонъ,
Въ заботахъ суетнаго свѣта
Онъ малодушно погруженъ,

которое въ одно время представляетъ и общій поэтическій образъ и
частное изображеніе его нравственнаго состоянія въ то время.

Скажемъ нѣсколько словъ о новомъ журналѣ, существованіе ко-
тораго Пушкинъ признавалъ одно время совершенно необходимымъ
какъ для себя, такъ и для литературы. Особенно важно для біографіи его то обстоятельство, что направленіе журнала укрѣпло и
развило въ немъ тотъ взглядъ на художника и искусство, который
онъ выразилъ въ извѣстныхъ своихъ стихотвореніяхъ: *Чернь, Поэтъ,
Эхо, Поэтъ, не дорожки любовію народной, и который заслуживаетъ
подробнаго разсмотрѣнія.*

Вѣроятно, еще многіе помнятъ силія Московскаго Вѣстника оз-
накомить публику прямо съ нѣмецкими теоріями пзящнаго, по-мимо
толкованій и измѣненій французскихъ критиковъ. Такія же попытки
альманаха «Мнемозина» остались безуспѣшны, особенно за туман-
ность языка, еще необразованнаго тогда для логическихъ тонкостей
и отвлеченій. Московскій Вѣстникъ открылъ другой путь: онъ обра-
тилъ преимущественно вниманіе на осязательную сторону нѣмец-
кихъ теорій, ихъ страстную любовь къ предмету и романтическое
одушевленіе. Безъ всякой послѣдовательности и строгой системы,
журналъ прилагалъ отрывки изъ Жанъ-Поля, Тика и Шеллинга.
Правда, что отрывочность эту тогда же ставили въ упрекъ журналу,
даже его притвержденцы, какъ мы имѣли случай видѣть въ неиздан-
ной перепискѣ Туманскаго съ Пушкинымъ. Статьи сотрудниковъ
переработывали только положенія нѣмецкихъ писателей, облекая
ихъ въ ту восторженную и, отчасти, сантиментальную форму, кото-
рая составила цвѣтъ журнала и тайну его вліянія на молодыхъ
людей. Лирическій языкъ, какимъ писались эти, вообще короткія
статьи, былъ, можетъ-статься, тогда способнѣе, чѣмъ всякое другое
изложеніе — держать въ напряженіи пробуждающееся эстетическое
чувство и порождать стремленіе къ изящному, въ чемъ и состояла
цѣль журнала. Пушкинъ принялъ дѣятельное участіе въ судьбѣ его,
посвятилъ ему много своихъ произведеній и какъ человѣкъ, пони-
мавшій практическую сторону всякаго дѣла, расчитывалъ на 10 ты-
сячъ дохода за свое сотрудничество. Коммерческія его соображенія
удались только въ половину, но важнѣе всего этого то обстоятель-

170

ство, что изъ круга молодыхъ людей, содѣйствовавшихъ успѣху журнала, вынесъ онъ свой полный, установившійся взглядъ на художника и искусство. Тѣмъ быстрѣе усвоилъ онъ себѣ ихъ теорію творчества, что она только развила и дополнила собственное его пониманіе предмета, уже высказанное имъ въ извѣстномъ «Разговорѣ Книгопроведавца съ Поэтомъ», появившемся за три года до основанія журнала.

Сущность теоріи состояла въ весьма строгомъ взглядѣ, какъ на призваніе художника, такъ и на задачу самаго искусства. Послѣднее опредѣляла она проявленіемъ безконечнаго въ ограниченныхъ или конечныхъ формахъ и создавала ему такимъ образомъ цѣль высокую, независимую отъ требованій современности. Идеальное пониманіе искусства само-собой приводило къ мысли объ исключительномъ и важномъ значеніи художника, посвятившаго ему жизнь свою. Какъ служитель изящнаго, онъ не принадлежалъ толпѣ, не раздѣлялъ ея стремленій и не признавалъ ея нуждъ. Подъ дѣйствіемъ этой теоріи, имѣвшей на Пушкина сильно вліяніе, написалъ онъ свое стихотвореніе: *Чернь*, названное имъ въ рукописи: «Ямбъ». Заключительные стихи его превосходно выражаютъ сущность всего воззрѣнія:

> Не для житейскаго волненья,
> Не для корысти, не для битвъ —
> Мы рождены для вдохновенья,
> Для звуковъ сладкихъ и молитвъ.

Въ дальнѣйшемъ своемъ развитіи, ученіе ставило художника и единственнымъ вѣрнымъ цѣнителемъ своего произведенія. По сущности теоріи, художникъ не нуждался въ сочувствіи окружающихъ, не имѣлъ надобности отдавать отчета въ своихъ сношеніяхъ съ идеаломъ и одинъ зналъ первую причину и настоящую цѣль своихъ произведеній. Въ превосходномъ стихотвореніи: *Поэтъ*, не дорожи любовію народной, Пушкинъ отвергалъ всякое постороннее вмѣшательство этими гордыми словами, обращенными къ художнику:

> . . . . Живи одинъ. Дорогою свободной
> Иди, куда влечетъ тебя свободный умъ,
> Усовершенствуя плоды любимыхъ думъ,
> Не требуя наградъ за подвигъ благородной.
> Онъ въ самомъ себѣ, Ты самъ—свой высшій судъ.

Условія самаго таланта и внѣшнія обстоятельства еще болѣе укрепили въ поэтѣ нашемъ этстѣ взглядъ на художника и, по отраже-

171

нію идеи, на собственное призваніе. Талантъ Пушкина былъ тайною для него самаго, которую онъ не могъ объяснить иначе, какъ сравненіемъ съ явленіями физической природы, дѣйствующими по законамъ, имъ невѣдомымъ. Вспомнимъ его описаніе поэта въ «Разговарѣ Книгопродавца съ Поэтомъ»:

Въ гармоніи соперникъ мой
Былъ шумъ лѣсовъ, иль вихорь буйной и проч.,

вспомнимъ еще его сравненіе поэта съ эхомъ въ извѣстной пьесѣ: Эхо:

Реветъ ли звѣрь въ лѣсу глухомъ,
Трубитъ ли рогъ, гремитъ ли громъ,
Поетъ ли дѣва за холмомъ—
На всякой звукъ
Свой откликъ въ воздухѣ пустомъ
Родишь ты вдругъ.

Таковъ и ты поэтъ! восклицаетъ Пушкинъ въ концѣ стихотворенія. Дѣйствительно, его поэтическая способность должна была ему самому казаться неизъяснимымъ предопредѣленіемъ, потому что если обширное чтеніе, образованность, размышленіе давали ей матеріалы и пищу, то породить ее были не въ силахъ. Онъ такъ хорошо чувствовалъ это, что, по извѣстной склонности своей къ суевѣрію, соединялъ даже талантъ свой съ участью перстня, испещреннаго кабкими-то кабалистическими знаками и бережно хранимаго имъ. Перстень этотъ находится теперь во владѣніи В. И. Даля. Не менѣе высоко долженъ онъ былъ цѣнить и искусство вообще въ приложеніи къ самому себѣ. Кромѣ славы и обширныхъ средствъ существованія, какія были ему всегда потребны, только въ искусствѣ находилъ онъ благотворное разрѣшеніе противорѣчій собственнаго своего существованія, только въ немъ примирялся онъ съ самимъ собое и сознавалъ себя въ высокомъ нравственномъ значеніи. Такъ теорія искусства сходилась здѣсь съ самой жизнію. Впослѣдствіи холодность публики и невниманіе ея къ лучшимъ, зрѣлымъ его произведеніямъ, еще глубже погрузили его въ художническое уединеніе, которое онъ воспѣвалъ. Дѣйствительно, Пушкинъ сдѣлался и творцомъ независимымъ отъ вкуса и расположенія публики, и единственнымъ, вѣрнымъ судьей своихъ произведеній. Обстоятельства много способствовали къ оправданію и укорененію въ немъ отвлеченнойой теоріи, которая получила впослѣдствіи еще сильнѣйшее раз-

172

витіе. Къ концу своего поприща, Пушкинъ пришелъ къ мысли и убежденію, что самый трудъ, какъ предметъ, назначенный для общаго достоянія всѣхъ—ничего не значитъ въ глазахъ поэта, а важны для послѣдняго только высокія наслажденія, доставленныя теченіемъ труда. Мы находимъ уже эту мысль въ антологическомъ стихотвореніи: *Мигъ вожделѣный насталъ*, но ярче выразилась она въ одномъ незданномъ стихотвореніи, которое прилагаемъ здѣсь въ точности:

Съ толпой не дѣлашь ты ни гнѣва,
Ни удивленья, ни напѣва,
Ни нуждъ, ни смѣха, ни труда.
Глупецъ кричить: «Куда, куда?
Дорога здѣсь», — но ты не слышишь
Идешь, куда тебя влекутъ
Мечты невольныя. Твой трудъ
Тебѣ награда—имъ ты дышешь,
А плодъ его бросаешь ты
Толпъ—рабынѣ суеты . . .

Воззрѣніе это принесло существенную пользу въ жизни Пушкина. Оно отчасти успокоило его въ виду кривыхъ толковъ, скоро возбужденныхъ его произведеніями. Не надо забывать, однакожъ, что все отвлеченное и неприложимое къ жизни въ теоріи, исправлено было практическимъ смысломъ самого поэта, который никогда не могъ отдѣлиться отъ историческаго и дѣйствительнаго быта родины, отъ окружающихъ явленій природы, и никогда не могъ уйти въ самаго себя до того, чтобъ случайныя, мѣстныя явленія не тревожили его сердца и не пробуждали его вдохновенія ¹).

1) Есть и еще незданное стихотвореніе Пушкина, въ которомъ выражается его воззрѣніе на поэта, но оно особенно важно для исторіи, такъ сказать, его стихотвореній. Кому не извѣстна превосходная его пьеса: Къ Н. (Съ Гомеромъ долю ты бесѣдовалъ одинъ)? Извѣстно также, что ея величавый и суровый тонъ переходитъ въ концѣ къ тихому, граціозному образу, сообщающему всей пьесѣ неуловимую прелесть.

Нѣтъ! Ты не проклялъ насъ. Ты любишь съ высоты
Скрываться въ тѣнь долины малой;
Ты любишь громъ небесъ, а также внемлешь ты
Журчанью пчелъ надъ розой алой.

Но здѣсь еще пьеса не кончается у Пушкина. На другой страницѣ онъ продолжаетъ ее, но какъ-будто уже для самаго себя, какъ-будто для того, чтобъ

173

И надо видѣть въ перепискѣ его съ издателемъ Московскаго Вѣстника, напечатанной въ Москвитянинѣ 1842, № 10—сколько услій, поощренія, заботливости и увѣщаній истощалъ Пушкинъ на поддер- жаніе бодростнъ въ редакціи и на утвержденіе журнала. Когда изда- тель его, вѣроятно, по недостаточности средствъ, доставляемыхъ Вѣстникомъ, хотѣлъ опять приступить къ альманаху «Уранія», уже изданному пмѣ разъ въ 1826 г., Пушкинъ пришелъ почти въ ужасъ. Цѣль журнала была именно уничтожить безплодные сборники, такъ сильно размножившіеся въ это время. Пропускаемъ начало письма и приводимъ существенную часть его:

«... Нѣтъ, вы не захотите марать себѣ рукъ альманашной грязью. У васъ много накопилось статей, которыя не входять въ журналъ; но какихъ же? Quod licet Uraniae, licet тѣмъ паче Вѣстнику; не только licet, но decet. И другія причины. Какія? Деньги. Деньги будутъ. Ради Бога не покидайте Вѣстника; на будущій годъ обѣ- щаюсь вамъ безусловно дѣятельно участвовать въ его изданіи; для того разрываю непремѣнно всѣ связи съ альманашниками обѣхъ столицъ. Главная ошибка наша въ томъ, что мы хотѣли быть слишкомъ дѣльными; стихотворная часть у насъ славная, проза, можетъ быть, еще лучше, но вотъ бѣда: въ ней слишкомъ мало вздору. Вѣдь вѣрно есть у васъ повѣсть для Ураніи? Давайте ее въ Вѣстникъ. Кстати о повѣстяхъ: онѣ должны быть непремѣнно существенной частью журнала, какъ моды у Телеграфа. У насъ не то, что въ Европѣ—повѣстнѣ въ диковинку. Онѣ составили первоначальную славу Карамзина, у насъ про нихъ еще толкуютъ. Ваша Индійская сказка: *Переправа* 1) въ Европейскомъ журналѣ обратить общее вни-

не потерять случая дополнить свое воззрѣніе на поэта новой чертой. Онъ продолжается:

> Таковъ прямой поэтъ. Онъ сѣтуетъ душой
> На пышныхъ играхъ Мельпомены —
> И улыбается забавѣ площадной,
> И вольности лубочной сцены.

* * *
> То Римъ его зоветъ, то гордый Иліонъ,
> То скалы старца Оссіана,
> И съ дѣтской легкостью, межъ-тѣмъ, летаетъ онъ
> Во слѣдъ Бовы иль Еруслана.

Слѣдуетъ помнить, что эти строфы были и зачеркнуты самимъ авторомъ, какъ портящія стихотвореніе, но онѣ принадлежатъ къ его любимому представленію о той свободѣ вдохновенія, какая прилична поэту.

1) Индѣйская сказка, переведенная, кажется, съ Нѣмецкаго г-мѣ Титовымъ.

174

маніе, какъ любопытное открытіе учености; у насъ тутъ видятъ просто повѣсть и важно находятъ ее глупо. Чувствуете разницу? М. Вѣстникъ, по моему безпристрастному, совѣстному мнѣнію—лучшій изъ русскихъ журналовъ. Въ Телеграфѣ похвально ревностное трудолюбіе, а хороши однѣ статьи Вяземскаго; но за то за одну статью В. въ Телеграфѣ отдамъ 3 дѣльныхъ статьи «Московскаго Вѣстника». Его критика, положимъ, несправедлива, но образъ его побочныхъ мыслей и ихъ выраженія—рѣзко оригинальны: онъ мыслитъ, сердитъ и заставляетъ мыслить и смѣяться. Важное достоинство, особенно для журналиста!... 31-е августа. Михайловское». Письмо писано въ 1827 году, стало быть шесть мѣсяцевъ послѣ основанія журнала ¹).

¹) Такъ точно и другое письмо Пушкина къ издателю, написанное двумя мѣсяцами ранѣе, и еще изъ Петербурга (1-го юлла), отличается тѣмъ же характерокъ. Пушкинъ старается поддержать въ сотрудникахъ силы и добрыя намѣренія всѣми средствами: объщаніями, похвалой, рѣзкимъ приговоромъ общимъ противникамъ. «Простите мнѣ долгое мое молчаніе, любезный М. П.; право всякой день упрекалъ я себя въ незвѣнительной лѣни, всякой день собирался къ вамъ писать и все не собрался. По сему самому и не посылаю вамъ ничего въ М. В. Правда, что и посылать было нечего; но дайте сроку, осень у воротъ; я заберусь въ деревню и пришлю вамъ оброкъ сполна. Надобно, чтобъ нашъ журналъ издавался и на слѣдующій годъ. Онъ конечно, будь сказано между нами, первый, единственный журналъ на Руси: должно терпѣніемъ, добросовѣстностію, благородствомъ и, особенно, настойчивостію оправдать ожиданія известныхъ друзей Словесности и одобреніе великало Гете. Честь и слава милому нашему *... у. Вы прекрасно сдѣлали, что напечатали письмо нашего Германскаго Натріарха. Оно, надѣюсь, дастъ *. . у болѣе вѣсу во мнѣні общемъ.... За разборъ Мысли, одного изъ замѣчательнѣйшихъ стихотвореній текущей Словесности, уже досталось нашимъ сѣвернымъ шмелямъ отъ Крылова, осудившаго ихъ каждаго по достоинству. Вперед! И да здравствуетъ М. В.! Изъ словъ «оправдать одобреніе великаго Гете», можно заключить, что Гете зналъ не одинъ только разборъ Елены (изъ 2 части Фауста), сдѣланный С. П. Шевыревымъ, но отчасти знакомъ былъ и съ журналомъ вообще, а слѣд. и съ нѣкоторыми произведеніями Пушкина. Кстати, приволгимъ еще приписку Пушкина. «На дняхъ пришлю вамъ прозу, да Христа-ради, не обижайте моихъ сиротъ-стишонокъ опечатками и т. п. *... у пишу особо. Грѣхъ ему не чувствовать Баратынскаго, но Богъ ему судья! Мы не знаемъ прозы Пушкина въ Московскомъ Вѣстникѣ, а что касается до стиховъ, то съ 1827 по 1830 годъ, включительно, Пушкинъ помѣстилъ въ журналѣ 33 стихотворенія, включая сюда отрывокъ изъ Бориса Годунова, отрывокъ изъ Нулина и два изъ Е. Онѣгина.

## ГЛАВА XIV.

Московскій Телеграфъ и история перваго изданія стихотвореній Пушкина въ 1826 г.: Московскій Телеграфъ, его значеніе и отношеніе къ Пушкину. — Сочувствіе Пушкина къ Телеграфу въ первое время, измѣнившееся вліяніемъ Веневитинова. — Смерть Веневитинова и его характеръ. — Веневитиновъ направляетъ мысль Пушкина къ Гете. — «Новая сцена между Фаустомъ и Мефистофилемъ», перо отъ Гете. — Перечень поэмъ и времени ихъ появленія въ нечати съ 1825 по 1829 г. — Исторія перваго полнаго изданія мелкихъ стихотвореній. — Письмо изъ Одесы въ 1824 г. о притязаніяхъ Гнѣдича на изданіе стихотвореній. — Стихотворенья объщаны тремъ лицамъ. — Письмо къ Я. Н. Толстому съ отклоненіемъ новаго предложенія и стихами: «Горишь-ли ты лампада наша». — Отрывокъ изъ письма къ Бестужеву изъ Одесы 1824 о выкупѣ стихотвореній у Всеволожскаго, другой къ брату изъ Кишинева въ 1823 г. о томъ же. — Полученіе рукописи отъ Всеволожскаго въ 1824 и восторгъ, произведенный окончаніемъ этого дѣла. — Письмо къ брату изъ Михайловскаго въ 1825 съ возвращеніемъ исправленной рукописи, съ совѣтами какъ печатать ее и съ замѣткой на стихи Жуковскаго «Мотылекъ и Цвѣтъ». — Выходъ въ свѣтѣ собранія стихотвореній въ 1826 г. — Письмо изъ Михайловскаго въ 1825 г. съ указаніемъ, какъ писать предисловіе къ изданію стихотвореній 1826 г.

Нельзя оставить безъ упоминовенія другой журналъ, «Московскій Телеграфъ», который такъ часто приходитъ на умъ и на языкъ Пушкина въ его перепискѣ съ друзьями. Въ холодности поэта къ этому изданію открываются, между прочимъ, черты характера, не лишенныя своего значенія и занимательности. Пушкинъ находилъ въ немъ болѣе хлопотливости вокругъ современной науки, чѣмъ изученія кайкой-либо части ея и не одобрялъ хвастовства всякой чужой системой при первомъ ея появленіи, не дозволявшемъ еще зрѣлаго обсужденія. По существу своему, журналъ вообще представляетъ болѣе наружный видъ всякаго дѣла, чѣмъ настоящій, истинный его смыслъ и преслѣдовать это—значило именно отвергать жизненное условіе журнала. Всего же болѣе оскорбляло Пушкина то уничтоженіе авторитетовъ и литературныхъ репутацій, которое происходило отъ медленнаго приложенія вычитанныхъ идей къ явленіямъ отечественной

176

словесности. Не смотря на ловкость и остроуміе, съ какими иногда
пропизодились эти опыты, Пушкинъ не имѣлъ къ нимъ ни малѣй-
шаго сочувствія. При томъ не должно упускать изъ вида и весьма
важнаго обстоятельства. Журналъ «Московскій Телеграфъ» былъ
совершенно противоположностію духу, господствовавшему у насъ въ
эпоху литературныхъ обществъ; онъ ихъ замѣстилъ, образовавъ но-
вое направленіе въ словесности и критикѣ. Съ егоявленія, жур-
налъ вообще пріобрѣлъ свой голосъ въ дѣлѣ литературы, вмѣсто
прежняго назначенія: быть открытой ареной для всѣхъ писателей,
поприщемъ для людей съ самыми различными мнѣніями объ искус-
ствѣ. Расположеніе литературныхъ обществъ къ своимъ сочленамъ,
прямое участіе, такъ сказать, въ ихъ замыслахъ, близкое знакомство
съ существенными качествами и недостатками ихъ таланта, отъ че-
го похвала и осужденіе принимаемы были добродушно и покорно са-
мими подсудимыми—все это уже сдѣлалось тогда достояніемъ Исто-
ріи нашей литературы. Пушкинъ, можно сказать, сохранялъ, долѣе
многихъ своихъ товарищей, основныя убѣжденія стараго члена ли-
тературныхъ обществъ. Къ новому порядку вещей, гдѣ личное мнѣ-
ніе играло такую роль, онъ уже не могъ привыкнуть всю свою жизнь.
Съ первыхъ же признаковъ егоявленія, онъ началъ свою систему
расчитаннаго противодѣйствія, забывая иногда и то, что высказыва-
лось по временамъ дѣльнаго и существеннаго противниками и по-
стоянно имѣя въ виду только одно: возвратить критику въ руки ма-
лаго, избраннаго круга писателей, уже облеченнаго уваженіемъ и до-
вѣренностію публики ¹).

¹) Въ первое время появленія Московскаго Телеграфа, Пушкинъ еще не раз-
дѣлялъ тѣхъ убѣжденій, которые заставили его перемѣнить отношенія свои къ
журналу. С. Д. Полторацкій привелъ въ статьѣ своей (Иллюстрація 1846, № 9)
учтивое письмо его къ издателю журнала, отъ 2 августа 1825, когда поэтъ
жилъ еще постоянно въ Михайловскомъ: «Радуюсь, что стихи мои могутъ при-
годиться вашему журналу (конечно лучшему изъ всѣхъ нашихъ журналовъ). Я
писалъ кн. В., чтобъ онъ потрудился вамъ ихъ доставить. У него много моихъ
бредней. Надѣюсь на вашу снисходительность и желаю, чтобъ онѣ понравились
публикѣ.» Дѣйствительно, въ 1825 году, въ Московскомъ Телеграфѣ были помѣ-
щены двѣ эпиграммы Пушкина, отрывокъ изъ Цыганѣ, стихотворенія: Телѣя
жизни и Въ Альбомѣ (Если жизнь тебя обманетъ). Въ 1826 году только одно
стихотвореніе Пушкина находилось въ журналѣ: Элегія (Дюблю вашъ сумракъ
неизвѣстный), а затѣмъ онъ уже помѣщалъ въ немъ однѣ эпиграммы на Вѣст-
никъ Европы. Вліяніе Д. В. Веневитинова сильно способствовало направленію
его мыслей и предпочтеній въ другую сторону.

177

Въ мартѣ 1827 года, умеръ въ Петербургѣ Д. В. Веневитиновъ. Онъ именно принадлежалъ къ тому кругу молодыхъ людей, которые искали въ наукѣ и въ строгихъ занятіяхъ удовлетворенія своему благородному стремленію къ идеалу, добру и красотѣ. Вся его лите-ратурная дѣятельность проникнута этимъ стремленіемъ, и онъ имѣлъ свою долю вліянія на Пушкина, какъ почти каждая замѣчательная личность, встрѣчавшаяся ему на пути. Въ порывахъ Веневитинова къ истинѣ, въ его томительномъ желаніи полноты знанія, даже въ нравственномъ упадкѣ силѣ, слѣдующемъ за напряженіемъ мысли п чувства, лежало многое залоговъ будущности и развитія... За нѣ- сколько времени до смерти своей, Веневитиновъ написалъ «Посланіе Пушкину», въ которомъ призывалъ пѣвца Байрона и Шенье—во- спѣть великаго германскаго старца, Гете. Пушкинъ въ превосходной сценѣ, созданной въ это же время и названной имъ: *Новая сцена между Фаустомъ и Мефистофелемъ*, измѣнилъ, отчасти, образы гер- манскаго поэта, но съ замѣчательной силой, энергіей поэзіи. Есть предположеніе, что Гете зналъ объ этой сценѣ. Разсказываютъ, что онъ послалъ Пушкину поклонъ чрезъ одного русскаго путе- шественника и препроводилъ съ нимъ, въ подарокъ, собственное свое перо, которое, какъ мы слышали, многіе видѣли въ кабинетѣ Пушкина, въ богатомъ футлярѣ, имѣвшемъ надпись: «подарокъ Гете.»

Между тѣмъ, съ 1826 по 1829 годъ, въ теченіе трехъ лѣтъ, Пу-шкинъ выдавалъ одно за другимъ новыя свои произведенія и пере-печатывалъ старыя. Въ 1826 изданы были: *стихотворенія его въ одной книжкѣ*, о которыхъ мы уже говорили, и II глава Онѣгина (первая появилась въ 1825 году); въ слѣдующемъ 1827 г. изданы III глава Онѣгина и Цыгане; затѣмъ 1828 г. видѣлъ появленіе IV, V и VI главъ Онѣгина, и новое издание Руслана и Людмилы съ про-логомъ и предисловіемъ; наконецъ, въ 1829 году, перепечатанъ, изъ Сѣверныхъ Цвѣтовъ, *Графъ Нулинъ* въ одной книжкѣ съ повѣстью Е. Баратынскаго: *Балъ*, явилась—Полтава, сдѣлано второе издание первой главы Онѣгина и выдано новое собраніе стихотвореній въ двухъ книжкахъ. Все это, при сотрудничествѣ въ Московскомъ Вѣ-стникѣ и Сѣверныхъ Цвѣтахъ, приносило Пушкину способы на ро-скошное существованіе, но деньги исчезали въ рукахъ его прежде, чѣмъ онъ могъ сдѣлать изъ нихъ употребленіе... Первое появив-шееся собраніе его стихотвореній 1826 г. перешло черезъ нѣсколько рукъ, проданное или уступленное имъ, пока не возвратилось опять

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

12

178

къ одному изъ друзей поэта, преимущественно занимавшемуся его
интересами.

Нѣсколько подробностей объ этомъ изданіи покажутъ убѣдитель-
нымъ образомъ, что добродушная вѣтренность его не разъ вредила
всѣмъ его расчетамъ и надеждамъ на несомнѣнныя выгоды.

Прежде чѣмъ П. А. Плетневъ и отчасти братъ поэта Л. С. Пу-
шкинъ приступили въ 1825 году къ собранію стихотвореній, дол-
женствовавшихъ войти въ новое изданіе, оно уже напередъ и въ
разныя времена объщано было тремъ лицамъ, именно: Н. И. Г—чу,
Я. Н. Т—ому и Н. В. Все—ому. Всѣхъ больше правъ, кажется, имѣлъ
послѣдній, выдавшій Пушкину еще въ 1820 году 1000 руб. впередъ
за изданіе, до будущихъ окончательныхъ расчетовъ. Тробованія пер-
ваго кандидата на изданіе Пушкинъ отстранилъ очень рѣшительно
въ письмѣ изъ Одессы, отъ 12 января 1824, къ Б. «Гнѣдичѣ, гово-
ритъ онъ въ немъ, шутитъ со мной шутки въ другомъ родѣ. Онъ
разгласилъ, будто бы всѣ новые стихи, объщанные мною Т—му, про-
даны уже ему, Г—чу. Т—й написалъ мнѣ письмо пресухое, въ кото-
ромъ онъ справедливо жалуется на мое легкомысліе, отказался отъ
изданія моихъ стихотвореній, уѣхалъ въ Парижъ, и мнѣ объ немъ
нѣтъ ни слуху, ни духу. Онъ переписывается съ тобою въ «Сынѣ
Отечества»: напиши ему слово обо мнѣ, оправдай меня въ его гла-
захъ, да пришли его адресъ. Повтораю тебѣ въ послѣдній разъ мои
пени и просьбы и обнимаю тебя sans rancune и съ благодарностью за
все остальное.... Мы видимъ, что Я. Н. Т—ому были объщаны всѣ
новые стихи; но изъ другаго письма Пушкина къ тому же лицу (Ки-
шиневъ 1823) оказывается, что въ это же время настоящій покуп-
щикъ, Н. В. Всеволожскій, сохранялъ всѣ свои права, да была еще,
кромѣ того, отдѣльная подписка на нихъ, что уже требовало двухъ
разныхъ изданій Путаница еще увеличивается, когда изъ того же
письма видимъ, что Т—ой предлагалъ четвертаго или пятаго по-
купщика князя Л—ва, которому Пушкинъ тоже не отка-
зываетъ. Вотъ это любопытное письмо: «Милый Яковъ Николаевичъ.
Приступаю тотчасъ къ дѣлу. Предложеніе князя Л—ва льститъ
моему самолюбію, но требуетъ съ моей стороны нѣкоторыхъ объ-
ясненій. Я сперва хотѣлъ печатать мелкія свои сочиненія по под-
пискѣ и было роздано уже 30 билетовъ; обстоятельства принудили
меня продать свою рукопись Никитѣ Все—му и самому отступиться
отъ изданія. Разумѣется, что за розданные билеты я долженъ за-
платить и это первое условіе. Во-вторыхъ, признаюсь тебѣ, что въ

180

къ Б. изъ Одессы, отъ 24 юни 1824. «... Кончү дружеской комиссіей. Постарайся видѣть Н. Все—го, лучшаго изъ минувшихъ друзей моей минутной молодости. Напомни этому милому... эгоисту, что существуетъ нѣкто А. Пушкинъ, такой же эгоистъ и пріятный стихотворецъ. Оный Пушкинъ продалъ ему когда-то собраніе своихъ стихотвореній за 1000 руб. ассигнаціями. Нынѣ за ту же цѣну хочетъ у него купить ихъ. Согласится ли Аристипъ В? Я бы въ придачу предложилъ ему дружбу, mais il l'a depuis longtemps, d'ailleurs cela ne fait que 1000 roubles. Покажи ему мое письмо». Совсѣмъ другой тонъ является въ письмѣ Пушкина къ брату изъ Кишинева, отъ 4-го сентября 1823 г., о томъ же предметѣ. Вотъ съ какой заботливостію выражается онъ, когда говоритъ отъ сердца и что называется съ-глазу на-глазъ:... «Теперь, моя радость, поговорю о себѣ. Явись отъ меня къ Н. Все—му и скажи ему, чтобъ онъ радп-Христа погодилъ продавать мои стихотворенія до будущаго года. Если же они проданы, явись съ той же просьбой къ покупщику. Вѣтренность моя и вѣтренность моихъ товарищей надѣлала мнѣ бѣды. Около 40 билетовъ розданы. Само по-себѣ разумѣется, что за нихъ я буду долженъ заплатить. Въ посланіи къ Овидію, перемѣни такимъ образомъ:

> Ты самъ дивись, Назонъ, дивись судьбѣ превратной,
> Ты съ юныхъ лѣтъ, презрѣвъ волненья жизни ратной,
> Привыкнулъ и проч.

«Кстати объ стихахъ. То, что я читалъ изъ Шильонскаго узника—прелесть. Съ нетерпѣніемъ ожидаю успѣха Орланской Дѣвы. Но актеры, актеры! Пятистопные стихи безъ рифмы требуютъ совершенно новой декламаціи... Трагедія будетъ сыграна тономъ Смерти Роллы. Что сдѣлаетъ великолѣпная Семенова, окруженная такъ, какъ она окружена... Боюсь! Не забудь увѣдомить меня объ этомъ и возьми отъ Жуковскаго билетъ для перваго представленія, на мое имя...» Наконецъ только 14 марта 1825 года пришло извѣстіе въ Михайловское, гдѣ тогда жилъ поэтъ, о томъ, что рукопись наконецъ выручена, и надо видѣть при этомъ восторгъ Пушкина. Вотъ въ какомъ духѣ отвѣчаетъ онъ брату своему: «Братъ! Обнимаю тебя и падаю до ногъ. Обнимаю также и Александра Все—го. Перешли же мнѣ проклятую мою рукопись и давай уничтожать, переписывать и издавать. Какъ жаль, что тебя со мною не будетъ! Дѣло бы пошло скорѣе и лучше. Дельвига жду, хоть онъ и не поможетъ: у него твой

181

вкусъ, да не твой почеркъ. Элегіи мои переписаны, потомъ посланія, потомъ смѣсь, потомъ благословясь...

«Душа моя! Горчицы, рому; что нибудь въ уксусѣ, да книгъ: *Conversations de Byron, Mémoires de Fouché, Талію, Старину, да Sismondi (Littérature)* да *Schlegel (dramaturgie)* если есть у St. Florent. Холѣлъ бы я также имѣть новое издание: *Собраніе Русскихъ стихотвореній* — да дорого, 75 р.... Посмотри однакожъ.

«Каченовскій возсталъ на меня. Напиши мнѣ, благопристоенъ ли тонъ его критикъ. Если нѣтъ — пришлю эпиграмму.... Тригорское 14 Марта. Достань.... мои мелкія стихотворенія и перешли мнѣ скорѣе. Что же ты обѣщалъ мнѣ прислать Парни?» Черезъ четыре дня послѣ этого письма Пушкинъ, получившій между тѣмъ рукопись, возвращаетъ ее назадъ въ Петербургъ, уже въ исправленномъ видѣ и съ приложеніемъ новыхъ стихотвореій. Письмо его по этому поводу чрезвычайно оригинально и, какъ видно изъ приписки, составлено тотчасъ послѣ веселой и обильной трапезы, что не мѣшаетъ ему отличаться остроуміемъ, живостію и здравомысліемъ: «Братъ Левъ, братъ Пл—въ, третьяго дня получилъ я мою рукопись. Сегодня отсылаю всѣ мои новые и старые стихи. Я вытиралъ черное бѣлье на скоро, а новое сшилъ на живую нитку. Но съ вашей мощью надѣюсь, барыня публика не прибьетъ меня.... какъ прачку. Ошибки правописанія, знаки препинанія, описки, безмыслицы прошу самимъ исправить. У меня па то глазъ не достанетъ. Въ порядке шесъ держитесь также вашего благоусмотрѣнія, только не подражайте изданію Батюшкова. Исключайте, марайте съ плеча. Позволяю, прошу даже, но для сего труда возьмите себѣ въ помощники Жуковскаго, не во гнѣвъ Бул-ну, и Гнѣдича, не во гнѣвъ Гри-ву. Эпиграфа или не надо или изъ А. Шенье. Виньетку не худо, даже можно, даже должно, даже ради неба; сдѣлайте именно: *Психея*, которая задумалась над цвѣтком. И (кстати: что прелестнѣе строфы Жук.: «Онъ мнилъ, что вы съ нимъ однородные» и слѣдующей; конца не люблю ¹). Что еслибъ волшебная кисть Ө. Толстова?

¹) Въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1825 годъ напечатано было стихотвореніе Жуковскаго: «Мотылекъ и Цвѣты» съ такимъ объясненіемъ: Стихи, написанные въ Альбомъ Н. И. И., на рисунокъ, представляющій бабочку, садящую на букетѣ изъ pensées и незабудокъ. Въ третьей строфѣ пьесы говорится о мотылькѣ, слетѣвшемъ съ высоты и прельщенномъ цвѣтами:

> Онъ мнилъ, что вы съ нимъ однородные
> Переселенцы съ вышины,

182

Нѣтъ, слишкомъ дорога!
А ужасть какъ мила!...

«Къ тому же, кромѣ Уткина, ни чей рѣзецъ не достоинъ его
карандаша. Впрочемъ это все наружность. Иною прелестью плѣ-
няется.

«Что сказать вамъ объ изданіи? Печатайте каждую піесу на осо-
бенномъ листочкѣ, исправно, чисто, какъ послѣднее изданіе Жук. и
пожалуйста безъ — и безъ — и безъ ¹). Вся эта пестрота безобразна и
напоминаетъ Азію. Заглавія крупными буквами и à la ligne, но
каждую штуку особенно, хоть бы изъ четырехъ стиховъ состоящую
(развѣ изъ двухъ, такъ можно à la ligne и другую). 60 піэсъ? До-
вольно ли будетъ для 1-го тома?...»

Книжка стихотвореній вышла въ 1826 дѣйствительно безъ типо-
графской пестроты и безъ сбивки многихъ піесъ на одномъ листѣ,
но эпиграфъ къ ней взятъ изъ Проперція, а желаемой виньетки со-
всѣмъ не было приложено. Такимъ образомъ наконецъ разрѣшилось
дѣло, продолжавшееся не менѣе шести лѣтъ и которое замѣчательно
тѣмъ, что показываетъ въ Пушкинѣ соединеніе необычайной забот-
ливости къ своимъ выгодамъ, съ такой же точно непредусмотри-
тельностію и растратой своего добра. Въ этомъ заключается и весь
характеръ его.

Въ дополненіе къ этой исторіи одного изданія, открывающей лю-
бопытныя черты изъ самой жизни поэта, приводимъ еще одно пись-
мо, которое заканчиваетъ ее весьма живымъ и оригинальнымъ обра-
зомъ. Мы уже видѣли, что собраніе стихотвореній 1826 года снаб-

Что вамъ, какъ и ему, свободные
И крылья и душа даны...

Въ четвертой строфѣ — ошибка мотылька:

Не рождены вы для вниманья,
Вамъ не понятенъ чувства глазъ и проч.

и приговоръ поэта цвѣтамъ:

Пускай же къ вамъ, рѣзвясь, ласкается
Какъ вы минутной вѣтерокъ:
Иною прелестью пльняется
Безсмертья вѣстникъ, мотылекъ...»

Предпослѣдній стихъ опять приводится Пушкинымъ немного далѣе.

1) Здѣсь изображены разныя типографскія украшенія, бывшія тогда въ модѣ.

183

жено было предисловіемъ отъ издателей, гдѣ объ авторѣ говорится
какъ о третьемъ, постороннемъ лицѣ, но это предисловіе составлена
по указаніямъ самаго Пушкина и, въ добавокъ еще, имъ же и
исправлено. Вотъ что писалъ онъ брату изъ Михайловскаго, въ томъ
же 1825 г.: «Получилъ лія мои стихотворенія? Вотъ въ чемъ долж-
но состоять предисловіе: «Многія изъ сихъ стихотвореній дрянь и
недостойны вниманія Россійской публики, но какъ они часто быва-
ли печатаны Богъ-вѣсть кѣмъ, Богъ знаетъ подъ какими заглавія-
ми, съ поправками наборщика и съ ошибками издателя, такъ вотъ
онѣ, извольте кушать-съ, хоть это-съ дрянь» (сказать это помягче).
2) «Мы (сирѣчь издатели) должны были изъ полнаго собранія вы-
бросить многія штуки, которые могли бы показаться темными, буду-
чи написаны въ обстоятельствахъ неизвѣстныхъ, или мало занима-
тельныхъ для почтеннѣйшей публики (Россійской), или могущіе быть
занимательными единственно нѣкоторымъ частнымъ лицамъ, или
слишкомъ не зрѣлыя, ибо г. Пушкинъ изволилъ печатать свои сти-
хи въ 1814 г. (т. е. 14 лѣтъ)». 3) Пожалуйста безъ малѣйшей по-
хвалы мнѣ. Это непристойность и въ Бахчисарайскомъ Фонтанѣ я
забылъ замѣтить это Вяземскому. 4) Все это должно быть выраже-
но романтически, безъ буфонства—напротивъ. Во всемъ этомъ по-
лагаюсь їа Пл—ва. Если я скажу, что проза его лучше моей—вѣдь
онъ не повѣритъ. Ну по-крайней мѣрѣ столь же хороша: доволенъ
ли онъ? Да перешли на всякой случай это предисловіе ко мнѣ, а я
пришлю вамъ замѣчанія свои...». Предисловіе дѣйствительно напи-
сано было въ томъ смыслѣ, какъ указалъ поэтъ нашъ, и первое из-
даніе его стихотвореній наконецъ принадлежало ему одному безраз-
дѣльно. Къ сожалѣнію, мы имѣемъ весьма мало свѣдѣній для исто-
ріи другихъ его изданій, а она могла бы представить много любо-
пытнаго и важнаго въ біографическомъ отношеніи.

## ГЛАВА XV.

Торговая сторона двятельности Пушкина и истории произошествия
нъкоторыхъ лирическихъ его произведеній. — Пушкинъ, какъ про-
заикъ: Пушкинъ развилъ нашу книжную торговлю. — Продажа стиховъ Пуш-
кина въ книжной торговлѣ. — Отвращеніе являться въ обществѣ въ званіи
поэта. — Стихи: «На это скажутъ мнѣ съ улыбкою невѣрной». — Письменные
выговоры Пушкина въ 1824 г. друзьямъ за преждевременное распространеніе
его стихотвореній и нарушеніе тѣмъ его денежныхъ выгодъ. — Письмо къ Дель-
вигу 1827 г. съ присылкой стихотворенія «Поль небомъ голубымъ» и другихъ.—
Значеніе стихотвореній: «Подъ небомъ голубымъ», «Для береговъ отчизны даль-
ной», «Заклинаніе», въ жизни поэта. — Стихотворенье Туманскаго: «На кончину
Ризничь». — Пушкинъ зачеркиваетъ или дѣйствительно слабыя мѣста произве-
деній, или такія, которая содержаніемъ своимъ слишкомъ рѣзко выражали заду-
шевную его мысль. — Исторія созданія пьесы: «Воспоминаніе» (Когда для смерт-
наго умолкнетъ шумной день), какъ образецъ того, что Пушкинъ соединялъ
остороожность съ искренностью въ своихъ произведеніяхъ. — Неизданное окон-
чаніе стихотворенія: «Я вижу въ праздности, въ неистовыхъ пирахъ». — Пуш-
кинъ — прозаикъ. — «Мысли и замѣчаніе» его, помѣщеныя въ Сѣверныхъ Цвѣ-
тахъ 1828 г.—«Арапъ Петра Великаго», задуманный въ 1826 пишется въ 1827.—
Пушкинъ издаетъ свои сочиненія не послѣдовательно съ перескоками, затрудняв-
шими правильную ихъ опѣнку. — Появленіе Полтавы, Годунова, повѣстей Бѣл-
кина, Арапа Петра Великаго. — Пушкинъ еще въ Михайловскомъ склоняется
къ роману изъ старыхъ русскихъ преданій. — Съ первой пошьety въ Арапѣ
находитъ свой оригинальный стиль, который отражается и въ «Капитанской
дочкѣ», 9 лѣтъ спустя.

Пушкинъ самъ гордился тѣмъ, что одинъ изъ первыхъ развилъ у
насъ книжную торговлю, что было совершенно справедливо. Еще въ
1825 году писали ему изъ Москвы, въ Михайловское, что за право
вторичнаго изданія трехъ, тогда уже вышедшихъ, поэмъ его, г. Се-
ливановскій предлагаетъ 12 тысячъ руб. ассигнаціями. Сдѣлка, ка-
жется, не состоялась и право изданія перешло къ г. Смирдину, ко-
торый перевернулъ изданіе Бахчисарайскаго Фонтана за 3 тысячи
ассиг. и заплатилъ 7 тысячъ за право перепечатанія двухъ другихъ

185

поэмъ. Мы не знаемъ, сколько автору принесли остальныея его произ-
веденія; но первое, полное изданіе Евгенія Онѣгина куплено у него
было за 12 тысячъ руб. ассиг. и вѣроятно вдвое, если не болѣе, до-
ставила ему отдѣльная продажа главъ. Въ 1828 году уже самъ Пуш-
кинъ писалъ изъ Петербурга. «Здѣсь мнѣ даютъ (à la lettre) по 10
руб. за стихъ». Вообще торговая сторона нашей литературы, еще
весьма мало извѣстная, могла бы сообщить цифры, весьма любопыт-
ныя, и привести къ немаловажнымъ заключеніямъ. Статистическія
данныя книжной торговли, изложенные съ нѣкоторымъ знаніемъ дѣ-
ла, объяснили бы исторію нашей письменности въ такихъ наклон-
ностяхъ, которые или мало, или совсѣмъ не замѣчены журнальной
оцѣнкой. Книжная торговля была важнымъ дѣломъ для Пушкина:
онъ никогда не упускалъ ея изъ вида и съ нея начиналъ даже
многія литературныя свои предпріятія. Кто нѣсколько ближе
могъ вникнуть въ характеръ Пушкина, того не удивитъ мнѣніе,
которое съ особенною настойчивостію долго старался онъ уко-
ренить въ друзьяхъ и знакомыхъ, что онъ пишетъ и печатаетъ
единственно для денегъ. Это увѣреніе, расточаемое упорно и съ
какой-то претензіей, уже показывало тѣмъ самымъ нетвердость
своего основанія. Дѣло въ томъ, что оно поясняется, съ одной
стороны — теоріей творчества про самаго себя, о которой недав-
но говорили, а съ другой—жизненнымъ противорѣчіемъ, въ кото-
ромъ долго находился нашъ поэтъ. Извѣстно, что онъ всего болѣе
опасался, въ виду свѣта, своего настоящаго призванія и титла поэ-
та. Обязанный лучшими минутами жизни уединенному, кабинетному
труду, онъ искалъ успѣховъ и торжествъ на другомъ поприщѣ и
считалъ помѣхой все, что къ нему собственно не относилось. Увѣ-
реніемъ, что онъ пишетъ изъ расчета, какъ другой заводить фабрику
или занимается агрономіей, старался онъ передъ свѣтомъ закрыть
свое достоинство писателя, въ которомъ никакъ не хотѣлѣ явиться
передъ ними, хотя доброй частью своихъ успѣховъ обязанъ былъ
именно блеску, сопровождающему необыкновенный талантъ. Только
въ послѣднихъ годахъ своей жизни теряетъ онъ ложный стыдъ этотъ
и является въ свѣтѣ уже какъ писатель. Важные труды, принятые
имъ на себя, и знаменитость самаго имени, освобождаютъ его отъ
предубѣжденія, отличавшаго его молодые года. Въ эпоху, которой
занимаемся, всякое смѣшеніе свѣтскаго человѣка съ писателемъ на-
носило ему глубокое оскорбленіе. Съ одушевленіемъ читалъ онъ свои
произведенія людямъ, занимающимся литературою, но когда въ од-

186

номъ, и весьма любимомъ имъ, домѣ высшаго круга, просили его прочесть что нибудь; онъ съ жаромъ и негодованіемъ прочелъ только что написанное стихотвореніе: Чернь, и говорилъ потомъ: «въ другой разъ не будутъ просить у меня стишковъ.» Это двойственное положеніе въ обществѣ превосходно выражено имъ самимъ въ томъ отрывкѣ, который, со многими другими, предшествовалъ созданію «Египетскихъ ночей.» Художественно передана тамъ, въ лицѣ Чарскаго, борьба различныхъ направленій въ одномъ человѣкѣ, и образъ Чарскаго, какъ произведеніе искусства, гораздо лучше объяснить читателю лице поэта, чѣмъ всѣ наши разборы и описанія. Такое значеніе имѣютъ постоянныя увѣренія Пушкина, что онъ пишетъ для себя, печатаетъ для денегъ и не думаетъ о славѣ или известности. У насъ есть продолженіе неизданнаго и утеряннаго стихотворенія поэта, написанное имъ на одной сторонѣ печатнаго объявленія, оторваннаго, вѣроятно, отъ какого нибудь французскаго ролмана.

На это скажутъ мнѣ съ улыбкой невѣрной:
—Смотрите! Вы поэтъ; уклонкой лицемѣрной
Вы насъ морочите. Вамъ слава не нужна:
Смѣшной и суетной вамъ кажется она;
Зачѣмъ же пишите? —Я для себя! — «За что же
Печатаете вы?» —Для денегъ! — «Ахъ мой Боже!
Какъ стыдно!» —Почему жъ?....

На другой сторонѣ листка, гдѣ набросаны эти стихи, нелишенные, какъ кажется, нѣкотораго ироническаго оттѣнка, напечатано объявленіе французскаго книгопродавца: *Ouvrages sous presse. Contes Noires, 1 Volume in 8°.* —Aloïse ou le testament de Robert, и проч. и проч. ¹)

¹) Въ 1824 году, въ то время, какъ книгопродавецъ Смирдинъ только что купилъ за 3000 р. ас. все изданіе Бахчисарайскаго Фонтана, напечатаннаго кн. Вяземскимъ. Пушкинъ получаетъ известіе въ Одессѣ, что поэма его уже читается въ рукописяхъ почти всемъ Петербургомъ. Пушкинъ пришелъ въ неописанное волненіе и начертилъ два сильныхъ выговора брату и друзьямъ своимъ. Вотъ первый: «Вотъ что пишетъ ко мнѣ Вяз—ий:

«Въ Благонамъренномъ читалъ я, что въ какомъ-то ученомъ обществѣ читали твой Фонтанъ еще до напечатанія (на что это похоже?) и что въ П—бургѣ ходятъ тысячи списковъ съ него. Ктожъ послѣ будетъ покупать? Я на совѣсти грѣха не имѣю и проч.»

«Ни я. Но мнѣ скажутъ: а какое тѣбѣ дѣло? Вѣдь ты взялъ свои 3000 р., а тамъ хоть трава не рости. Все такъ, но жаль, если книгопродавцы, въ первый

187

Вмѣстѣ съ письмами къ Погодину, мы имѣемъ еще изъ Михай-
ловскаго и одно любопытное письмо Пушкина къ Дельвигу (отъ 31
юля 1827 г.). Посылая ему пьесу: Подъ небомъ голубымъ страны
своей родной, для Сѣверныхъ Цвѣтовъ, Пушкинъ написалъ:

«Вотъ тебѣ объщанная элегія, душа моя. Теперь у тебя отрывокъ изъ Онѣгина, отрывокъ изъ Бориса, да эта пьеса — постараюсь прислать еще что нибудь. Всномни, что у меня на рукахъ «Московскій Вѣстникъ» и что я не могу его оставить на произволѣ судьбы. Если концу посланіе къ тебѣ о черепѣ твоего дѣда, то мы и его тиснемъ. Я въ деревнѣ и надѣюсь много писать; къ концу осени буду у васъ — вдохновенія еще нѣтъ; покамѣстъ принялся за прозу. Пиши мнѣ о своихъ занятіяхъ. Что твоя проза и что твоя поэзія? Рыцарскій Ревель разбудилъ ли твою заспанную Музу? Кстати: С. говорилъ мнѣ о «Вечерѣ у Карамзина». Не печатай его въ своихъ Цвѣтахъ.... Наше молчаніе о Карамзинѣ и табѣ неприлично: не*** прерывать его. Это было бы неприличнѣе. Что твоя жена? Помогло ли ей море? Няня ее цалуетъ; а я ей кланяюсь. Пиши же. 31 июля. Михайловское.»

Стихотвореніе, приложенное къ этому письму, наводить мысль на-
шу на два другія стихотворенія Пушкина, именно на пьесу: *Для бе-

разъ поступившіе по-Европейски, обдернутся и останутся въ накладѣ; да впередъ невозможно и мнѣ будетъ продавать себя съ барышемъ. Такимъ образомъ обязанъ я про все, друзьямъ моей славы — ч... ихъ возьми и съ нею! Тутъ смотри какъ бы ..., а они кричатъ слава! Видишь, душа моя, мнѣ на всѣхъ васъ досадно. Требую отъ тебя одного — напиши мнѣ какъ Фонтанъ расходится или запишусь въ Гр. Х—ы и самъ раскуплю половину изданія.» — Вотъ второй выговоръ: «...были бы деньги, а гдѣ мнѣ ихъ взять? Что до славы, то ею мудрено довольствоваться... Слава льстить можетъ какому-нибудь В. К—ву, которому льстятъ и Петербургскія знакомства, а человѣкъ немного порядочный презираетъ и тѣхъ, и другихъ. Mais pourquoi chantais-tu? На сей вопросъ Ламартина, отвѣчаю: я пѣлъ, какъ булочникъ печетъ, портной шьетъ, К—въ пишетъ, лекарь морить — за деньги!... Пл—въ пишетъ мнѣ, что Бахчисарайскій Фонтанъ у всѣхъ въ рукахъ. Благодарю васъ, друзья мои, за ваше милочитское попеченіе о моей славѣ!... Остается узнать, раскупится-ли хоть одинъ экземпляръ печатный тѣми, у которыхъ есть полная рукописи, но это бездѣлица. Поэтъ не долженъ думать о своемъ пропитаніи, а долженъ, какъ Кор—чъ, писать съ надеждою сорвать улыбку прекраснаго пола!...» Та же, впрочемъ исторія повторилась и съ Цыганами, со II-й главой Онѣгина и со многими другими произведеніями поэта и опять вызвала словесные и письменные укоры его. Пушкинъ никакъ не могъ понять, что мудрено было удержать въ секретѣ новинку, вышедшую изъ-подъ пера его, какъ только попадалась она въ чьи-либо руки.

188

реговъ отчизны дальней и на Заклинаніе, которые, будучи взяты всѣ
вмѣстѣ, представляют одну трехчленную лирическую пѣснь, обра-
щенную къ какому-то неизвѣстному лицу, или, можетъ быть, къ
двумъ неизвѣстнымъ лицамъ, умершимъ за границей. Это однѣ изъ
всѣхъ пѣсенъ Пушкина, жизненнаго источника которыхъ отыскать
весьма трудно, но что онъ не принадлежатъ къ области чистаго
вымысла, свидѣтельствуютъ его рукописи. Тамъ, надъ первою изъ
нихъ: «Подъ небомъ голубымъ страны своей родной», поставлено бы-
ло у Пушкина число: «29 июля 1826 года», а внизу ея начертаны
слѣдующія загадочные слова:

«Усл... о. см. 25.

У. о. с. Р. И. М. К. Б.: 24.»

Въ обѣихъ строчкахъ первыя слова мы читаемъ: «услышалъ о
смерти,» но буквы Р. И. М. К. Б. и цифры остаются тайной, кото-
рую объяснить теперь съ достовѣрностью весьма затруднительно ¹).
Пьеса замѣчательна и тѣмъ, что первый стихъ ея читается въ ру-
кописи: «Подъ небомъ сладостнымъ Италіи своей». Это былъ, такъ
сказать, настоящій стихъ, ближе выражавшій самую мысль поэта,
но онъ не имѣлъ риы въ соотвѣтствующемъ ему третьемъ стихѣ,
почему и перемѣненъ на тотъ, который теперь стоитъ въ началѣ
пьесы. Гораздо труднѣе объяснить перемѣну, сдѣланную Пушки-
нымъ во второмъ стихотвореніи. Онъ начиналъ его такъ:

Для береговъ чужбины дальней
Ты покидала край родной,

и почти тотчасъ же сдѣлалъ поправку на рукописи:

Для береговъ отчизны дальней
Ты покидала край чужой,

¹) Темный намекъ на нее заключаетъ одно стихотвореніе В. Туманскаго, кото-
торое мы нашли въ Альманахъ: Сѣверная Лира на 1827, изд. Гг. Раича и
Ознобишина. Стихотвореніе имѣетъ такое оглавленіе: «На кончину Р.... Сонетъ
Посвящ. А. С. Пушкину». Выписываемъ первые стихи сонета:

Ты на землѣ была любви подруга:
Твои уста дышали слаще розъ,
Въ живыхъ очахъ, не созданныхъ для слезъ
Горѣла страсть, блистало небо Юга.

Въ концѣ сонета является помѣтка: «Одесса, Юль, 1825.»

189

сохранившуюся въ печати. Трудно теперь рѣшить, которая изъ двухъ
редакцій ближе къ исторической истинѣ. Всего болѣе свидѣтель-
ствуетъ, что стихотворенія эти связаны какой либо стороной съ
дѣйствительностію, одна помарка въ третьемъ изъ нихъ: Закли-
наніе. Тамъ Пушкинъ просто зачеркнулъ всю вторую превосходную
строфу, начиная со стпха: «Явись возлюбленная тѣнь». Подобнымъ
уничтоженіямъ подвергались у Пушкина или дѣйствительно слабыя
мѣста пьесъ, или такія, которыя содержаніемъ своимъ уже слишкомъ
рѣзко и очевидно выражали задушевныя мысли его самого. Къ
счастію, зачеркнутое мѣсто возстановлено было издателями Пушки-
на. Для образца, какъ лирическій поэтъ нашъ умѣлъ соединять и
необычайную искренность и необычайную осторожность въ своихъ
произведеніяхъ, можемъ разсказать исторію созданія чудной пьесы
его: Воспоминаніе (Когда для смертнаго умолнетъ шумный день).
Кто не помнить ея?

Эта уединенная исповѣдь, открывающая читателю, повидимому,
всѣ душевныя тайны поэта, останавливается тамъ, гдѣ, вмѣсто об-
щаго выраженія чувства человѣческаго, должно явиться выраженіе
чувства отдѣльнаго лица. Пьеса принадлежить къ 1828 году. Сѣме-
на, брошенныя суетой свѣта и собственными погрѣшностями, вы-
растаютъ часами томительнаго бдѣнія въ ночи, муками и слезами
раскаянія. Съ чуднымъ двоестишіемъ:

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строкъ печальныхъ не смываю,

кончается исповѣдь для свѣта, но Пушкинъ еще продолжаетъ ее,
уже не изъ потребности творчества, а изъ потребности высказаться
и полнѣе опредѣлить себя. Нѣсколько замѣчательныхъ строфъ по-
свящаетъ онъ еще разбору своей жизни, но эти строфы, какъ пред-
ставляющія частныя подробности, уже выпускаются изъ печати.

Я вижу въ праздности, въ неистовыхъ пирахъ,
Въ безумствѣ гибельной свободы,
Въ неволѣ, въ бѣдности, въ чужихъ степахъ
Мои утраченные годы!
Я слышу вновь друзей предательскій привѣтъ
На играхъ Вакха и Киприды,
И сердцу вновь наносить хладный свѣтъ
Неотразимыя обиды.
И нѣтъ отрады мнѣ—и тихо предо мной

190

Встаютъ два призрака младые,
Двѣ тѣни милыя—два данные судьбой
Мнѣ Ангела, во дни былые!
Но оба съ крыльями и съ пламеннымъ мечемъ.
И стерегутъ... и мстятъ мнѣ оба.
И оба говорятъ мнѣ мертвымъ языкомъ
О тайнахъ вѣчности и гроба!

19 мая 1828.

Такъ пьеса эта представляетъ намъ образецъ художническаго
очищенія произведеній и вмѣстѣ ихъ родства съ душей поэта, чѣмъ
и объясняется тайна ихъ теплоты и неотразимаго вліянія на
читателя.

Возвращаясь къ письму, остановимся на словахъ автора: «вдохновенія еще нѣтъ; покамѣстъ принялся за прозу». Онъ точно принялся за прозу и это была первая проза, выражаясь его словами, которую представилъ онъ публикѣ на другой годъ въ формѣ Мислей и Замѣчаній, напечатанныхъ въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1828 годъ. Отрывочные замѣтки эти пройдены были публикой безъ особеннаго вниманія, но сколько въ нихъ живаго ума и способности брать новую сторону всякаго предмета, теперь не трудно замѣтить. Довольно странно, что бѣглыя мысли Пушкина, набросанныя съ твердостію руки, обличающей мастера, и драгоцѣнныя по отношенію къ нему самому, пропущены были послѣднимъ, посмертнымъ изданіемъ его сочиненій, которое не обратило даже вниманія на стихи его, помѣщенные между ними. Въ то же лѣто и началомъ осени 1827 года Пушкинъ написалъ уже большую часть исторicheекой повѣсти: Арапъ Петра Великаго, которая задумана была еще въ 1826 году. Романомъ этимъ Пушкинъ положилъ основаніе простому, безъискусственному, но точному и живописному языку, который остался его достояніемъ и не имѣлъ подражателей. Должно сознаться, что самъ поэтъ нашъ виноватъ нѣсколько въ тѣхъ смутныхъ мысляхъ, которые рождались въ публике при каждомъ новомъ его произведеніи. Онъ выдавалъ ихъ не послѣдовательно, съ перескоками, скрывавшими связь и зависимость ихъ одинъ отъ другаго. Такъ, Полтава двумя годами явилась ранѣе Бориса Годунова, между тѣмъ какъ она написана три года спустя послѣ хроники. Стихъ Полтавы, доведенный до изумительной простоты и выразительности, можетъ быть, скорѣе нашелъ бы сочувствіе въ читателяхъ, если бы онъ были приготожлены хроникой къ его появлію. Добродушной и тонкій юморъ

192

зрачная струя, имѣетъ обаятельную прелесть для чувства, эстети-
чески развитаго. Поэтъ любилъ преданія родной старины съ дѣт-
ской любовью: извѣстно, что онъ заслушивался разсказовъ о ста-
ромъ житьѣ-бытьѣ, о нравахъ ближайшихъ къ Петру Первому и
появившихся за нимъ. Однажды, со словъ пріятеля своего, переда-
вавшаго ему преданія собственнаго своего семейства, составилъ онъ
записку, помѣщенную въ посмертномъ издании и у насъ, подъ назва-
ніемъ: *Отрывки изъ біографіи Н. Несомнѣнно, что, по тону разсказа,
Арабъ Петра Великаго и Капитанская дочка, такъ схожи, какъ
будто написаны вмѣстѣ, хотя ихъ раздѣляютъ цѣлыя 9 лѣтъ. Такъ
съ перваго раза, нашелъ Пушкинъ свой оригинальный стиль, чего
другіе не находятъ всю жизнь, не смотря на множество усилий. Одна-
кожъ, если мы имѣемъ право заключить, что послѣдній периодъ
жизни Пушкинской, по всѣмъ вѣроятіямъ, былъ бы занятъ рома-
номъ, то, съ другой стороны, уже нельзя утвердительно сказать
какого рода могъ быть романъ. Наравнѣ съ историческимъ и ро-
манъ современный съ яркими, характерными чертами общества
имѣлъ въ немъ, какъ и во всемъ другомъ, мощнаго представителя.
Образецъ послѣдняго, такъ много обѣщающій, данъ былъ Пушки-
нымъ въ 1832 году — извѣстной повѣстью: *Дубровскій*.

## ГЛАВА XVI.

Зима 1827—1828 г. и «Полтава»: Зима 1827—28 г. — Стихи: «To Dawe». — Существованіе Пушкина порывисто и безпокойно. — Просьба участвовать в открывшейся тогда Турецкой кампанії. — Мысли его тревожны и смутны, упреки самому себѣ, стихотворенія: «Воспоминаніе», «Даръ напрасный», «Снова тучи надо мною». — Отъѣздъ в деревню лѣтомъ 1828 г. и внезапное возвращеніе осенью в Петербургъ. — «Полтава». — Исторія созданія Полтавы в октябрѣ 1828 г. — Личность Матрены—Маріи Кочубей. — Стихи: «Рифма, звучная иодруга». — Два пропуска въ «Полтавѣ»: «Убитый ею, къ ней однойъ и монологъ Маріи «Ей Богу, говоритъ она». — Значеніе послѣдняго, появленіе «Полтавы». — Впечатлѣніе, произведенное ею, замѣчанія журналовъ. — Критика «Полтавы» въ Вѣстникѣ Европы 1829 г. — Эпиграммы на Каченовскаго, «Отрывокъ изъ литературныхъ лѣтописей». — Духъ, тонъ и манера Надоумки. — Замѣчанія его на «Графа Нулина» и «Баль». — Подробности его разбора «Полтавы». — Сужденіе Надоумки о Пушкинѣ при разборѣ VII главы «Онѣгина». — Сужденіе Съверной Пчелы 1830 г. о VII главѣ «Онѣгина». — Положеніе Пушкина въ отношеніи къ критикамъ и публикѣ. — Отрывки изъ писемъ его по этому предмету. — Предисловіе къ «Полтавѣ», сужденіе альманаха «Денница» 1831 г. о поэмѣ и двойственность ея плана, имъ указанная.

Въ началѣ зимы, Александръ Сергѣевичъ покинулъ Михайловское, но мы уже лишены данныхъ, чтобы хронологически слѣдить за его переѣздами изъ столицы въ столицу, въ концѣ 1827 и зимой 1828 г.: слѣды людей пропадаютъ скоро, если не помѣчены особенными обстоятельствами. По бумагамъ Пушкина и, преимущественно, по собственноручнымъ числовымъ замѣткамъ его на стихотвореніяхъ, которые намъ служатъ руководствующей нитью, мы знаемъ только съ достовѣрностью, что въ маѣ мѣсяцѣ 1828 года былъ онъ въ Петербургѣ и провожалъ тогда одного изъ своихъ пріятелей за границу. На самомъ пароходѣ написано было стихнтвореніе «To Dawe Esq-ı» и въ тетрадяхъ Пушкина помѣчено: «9-то мая 1828 года. Море». Въ это время существованіе Пушкина дѣлается порывистымъ и безпокойнымъ. Мѣсяцъ тому назадъ, Пушкинъ, вѣроятно, утомленный сто-

МАТЕР. ДЛЯ БЮГР. ПУШКИНА.

13

194

личной жизнью, просилъ позволенія участвовать въ открывшейся тогда кампаніи противъ турокъ, но, разумѣется, желаніе его не могло иснолниться. Безъ свѣдѣній и необходимаго приготовленія къ военному поприщу, нельзя было раздѣлять и славу войны. Мысли его становятся тревожны и смутны въ это время, и часто возвращается онъ къ самому себѣ, съ грустью, упрекомъ и мрачнымъ настроеніемъ духа. Стихотворенія: *Воспоминаніе* написано 19 мая, *Даръ напрасный* 26 мая, а за ними слѣдовало: *Снова тучи надо мною...*

На лѣто онъ, по обыкновенію, уѣзжаетъ въ Михайловское, но, противъ всѣхъ привычекъ, мы его снова уже находимъ въ Петербургѣ, въ первыхъ числахъ октября. Этотъ мѣсяцъ всегда заставалъ его въ деревнѣ; теперь было наоборотъ: Пушкинъ является въ Петербургъ и, въ шумѣ дѣлѣ, съ неописаннымъ жаромъ принимается за созданіе новой поэмы. Въ одинъ октябрь мѣсяцъ оканчиваетъ онъ ее, не выѣзжая изъ города. Поэма эта была *Полтава*.

Чрезвычайно быстро писалось новое творческое произведеніе подъ дѣйствіемъ постояннаго, неизмѣннаго вдохновенія, въ которомъ Пушкинъ нашелъ, какъ и всегда, отдохновеніе и цѣлительную силу для нравственнаго своего существа. Какъ велико было напряженіе его поэтическаго генія при созданіи *Полтавы*, можно судить по цифрамъ, выставленнымъ въ концѣ каждой изъ пѣсенъ ея и сохранившимся на клочкахъ черновой рукописи. Тамъ мы видимъ, что первая пѣснь кончена 3-го октября, вторая 9-го, третья—16-го; другими словами, двѣ пѣсни Полтавы написаны были въ 13 дней, исполненныхъ еще, какъ видно по тѣмъ же бумажкамъ, обычныхъ дѣлъ для Пушкина: посѣщенія гостей и пріемовъ. Со всѣмъ тѣмъ другой черновой оригиналъ ея, находящійся въ тетрадяхъ Пушкина, опять обнаруживаетъ всегдашній трудъ поэта и намъ уже извѣстную манеру его: ставить указательные знаки своему вдохновенію. Такъ въ первой пѣсни, передъ изображеніемъ Мазепы, мы встрѣчаемъ коротенькія строчки: «портретъ Мазепы, его ненависть, его замыслы, его сношенія съ П. и К. (съ Петромъ и Карломъ), пиры, ночи» и вслѣдъ за ними стихи:

Кто снидетъ въ глубину морскую,
Покрытую недвижно льдомъ?
Кто испытующимъ умомъ
Проникнетъ бездну роковую
Души коварной? и проч.

198

Тамъ въ башнѣ спрятался. Пойдемъ,
Не будемъ горевать о немъ,
Пойдемъ... Какой сегодня праздникъ?
Народъ бѣжитъ, народъ поетъ—
Пойду за ними; я на волѣ,
Меня никто не стережетъ...
Алтарь готовъ; въ веселомъ полѣ
Не кровь... О нѣтъ, вино течетъ!
Сегодня праздникъ. Разрѣшилъ...
Женихъ не крестный мой отецъ,
Отецъ и мать меня простили:
Идетъ невѣста подъ вѣнецъ!«
Но вдругъ, потупя взоръ безумный,
Видѣнья страшнаго полна;
Однакожъ, говоритъ она....

Далѣе сохранено все оканчаніе пѣспи, но это мѣсто четырежды за-
черкнуто Пушкинымъ и собственной рукой своей написалъ онъ съ
боку его, для типографіи: «не набирать этого». Чуткій слухъ его, вѣ-
роятно, былъ пораженъ театральнымъ, отчасти мелодраматическимъ
тономъ монолога и тотчасъ же отсѣкъ онъ неправильный наростъ,
случайно, въ недосмотрѣ созданія, привившійся къ произведенію.
Такъ внимательно долженъ слѣдить за собой всякіи писатель. Самъ
Пушкинъ иногда не могъ избѣгнуть, при всей своей зоркости, укло-
неній отъ прямаго пути, нечаянныхъ пятенъ въ созданіи!

Поэма явилась въ 1829 году, и мы скажемъ правду, если скажемъ,
что за ней послѣдовало всеобщее недоумѣніе: почти никто не узналъ
въ ней Пушкина! Блестящій, огненный стихъ его, который такъ
справедливо сравнивали съ красавицей, уступилъ мѣсто сжатому и
многовѣсному стиху, поражавшему своей опредѣленностію. Трудно
было осмотрѣться и проникнуться величіемъ этихъ стиховъ, послѣ
сладкихъ и задушевныхъ строфъ Бахчисарайскаго Фонтана и Цыганъ.

Какъ барельефъ великолѣпнаго памятника, создана была вся
историческая часть поэмы и непривычному глазу трудно было об-
нять его содержаніе, насладиться его спокойствіемъ, его художни-
ческимъ распредѣленіемъ частей, особливо, если еще вспомнимъ, что
въ большинствѣ публики съ названіемъ «поэма» связывалось понятіе
о страсти, движеніи, живописи сердца.

Складъ поэтической рѣчи, употребленный для описанія и связи
историческихъ событий, былъ тоже непонятнымъ явленіемъ. Сильно

199

окрашенный эпическимъ тономъ народнаго разсказа, онъ былъ новъ не только для массы читателей, но и для критиковъ. Такъ, самые яростные противники Пушкина находили въ отвѣтѣ Кочубея передъ пыткой:

> Такъ, не ошиблись вы: три клада
> Въ сей жизни были мнѣ отрада... и проч.

проблескъ самостоятельнаго вдохновенія (См. Вѣстникъ Европы 1829, № 9, стр. 30, Изящн. Словес.), между-тѣмъ какъ одинъ изъ привер- женцевъ его осуждалъ это мѣсто подъ предлогомъ, что Кочубей въ страшную минуту жизни не могъ говорить каламбурами и загадками (См. Сѣверные Цвѣты на 1830, Обозр. Словес.). Но отвѣтъ Кочубея, какъ и другія мѣста, идутъ параллельно съ фигуральнымъ выраже- ніемъ народныхъ эпопей и порождены ихъ духомъ и приемами. Правда, одинъ журналъ (Московскій Телеграфъ, часть XXVII, стр. 219) утверждалъ за поэмой качество Русской поэмы по-преимуще- ству, но до такой степени неопредѣленно, что изъ словъ его за- мѣтно скорѣе предчувствіе дѣла, чѣмъ настоящее пониманіе его. «Въ Полтавѣ, говорить онъ, господствуетъ спокойствіе совершенно Шекспировское и, сквозь мѣрное теченіе всей поэмы, чувствуется только невидимая сила духа Русскаго, которою поэтъ оживилъ каждое положеніе, каждую рѣчь дѣйствующихъ лицъ». Такъ, по этому опре- дѣленію, и Карлъ XII и Мазепа награждены силою духа Русскаго, которая дѣйствительно еще могла назваться невидимкой какъ въ отношеніи этихъ лицъ, такъ и въ отношеніи многихъ рецензентовъ поэмы.

Но какъ полный образецъ той чудной и весьма обыкновенной, къ сожалѣнію, критической слѣпоты, какая часто отличаетъ современ- никовъ, можно представить статью о Полтавѣ, напечатанную въ Вѣстникѣ Европы (1829, № 8 и 9), и тѣмъ болѣе заслуживающую упоминовенія, что она имѣла силу волновать Пушкина, возражав- шаго на многія изъ ея обвиненій. Вѣстникъ Европы, умершій въ 1830 г., какъ будто собралъ къ концу своего поприща все негодо- ваніе, накопленное въ немъ долгими годами насмѣшекъ и оскорбленій, нанесенныхъ ему тогдашнимъ молодымъ поколѣніемъ писателей, и отвѣчалъ имъ въ послѣдній разъ съ удвоеннымъ жаромъ и энергіей.... Прежде всего слѣдуетъ здѣсь отстранить лице редактора, о кото- ромъ мы можемъ судить теперь безпристрастнѣе и находить, пре- имущественно въ ученыхъ его трудахъ, многія права на уваженіе и

200

почетное мѣсто въ исторіи литературы ¹). Съ 1828 года является другой дѣятельный сотрудникъ на помощь журналу и даетъ ста- рымъ жалобамъ его на легкость современной литературы, на само- надѣянность ея, неуваженіе къ старымъ образцамъ, на безначаліе и отсутствіе торжественности въ ея произведеніяхъ, новую силу, йдкость и перемѣняетъ оборонительное положеніе журнала на смѣ- лое, наступательное движеніе. Онъ пишетъ не замѣтки, а большія статьи въ странной драматической формѣ, гдѣ одно лице обязано говорить вздоръ, а другое быть постоянно умникомъ. Мѣсто дѣйствія этихъ критическихъ пословицъ происходитъ въ каморкахъ, космора- махъ, на буйныхъ вечерахъ, на прогулкахъ. Все это обличало отсут- ствіе вкуса въ авторѣ, который, съ другой стороны, владѣлъ несо- мнѣнными признаками критической способности, мыслящаго ума, начитанности и ловкаго анализа. Одинъ только существенный недо- статокъ для критика изящныхъ произведеній, недостатокъ эстетиче- скаго чувства, уничтожалъ всѣ его качества и приводилъ къ неимо- вѣрнымъ странностямъ какъ въ формѣ статей, такъ и въ содер- жаніи ихъ. Всю дѣятельность молодыхъ писателей, подъ которыми всегда подразумѣвался только Пушкинъ, опредѣлялъ онъ этими бой- кими словами, показывавшими заносчивость безъ-оглядки: «Главнѣй- шими изъ пружинъ, приводящими въ движеніе весь піитическій ма- шинизмъ ихъ (новѣйшихъ поэтовъ), обыкновенно бываютъ: пуншъ,

¹) Изгѣстны эпиграммы Пушкина на Вѣстникъ Европы, которыми утѣшалъ онъ самаго себя и людей, задѣныхъ сужденіемъ журнала, но это еще не полный примѣръ страстиаго управленія въ спорѣ. Самъ Вѣстникъ Европы, великодушно перепечаталъ изъ Сына Отечества (1820, № 2) посланіе къ себѣ, гдѣ первые два стиха содержатъ рѣзкое обращеніе къ лицу, едва прикрытое литератур- нымъ оборотомъ. Посланіе принадлежало перу одного изъ почетнѣйшихъ нашихъ писателей и остается примѣромъ полемическихъ уклоненій. Мы уже объ немъ упоминали. Кромѣ стиховъ, Пушкинъ написалъ еще цѣлую, довольно большую статью въ прозѣ противъ направленія журнала, напечатанную въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1830 годъ, подъ названіемъ: *Отрывокъ изъ литературныхъ лѣто-писей*. Она не вошла въ послѣднее посмертное собраніе его сочиненій 1838—41, по правилу, принятымъ тогда, исключать всѣ полемическія статьи, рожденныя современными спорами, правилу, котораго и настоящее изданіе придерживается. Замѣчательно однакожъ, что посмертное изданіе, собравъ эпиграммы Пушкина, касавшіяся Вѣстника Европы, откинуло всѣ, къ нему не относившіяся, каковы двѣ напечатанныя въ альманахъ «Денница» (1831), одна въ журналѣ Московскій Наблюдатель (1836, томъ VII) подъ названіемъ: «Синонимы: Гостиная, Салонъ», одна въ Антологіи М. Яковлева, 1828 года подъ названіемъ: «Русскому Нкарлу» и проч. Этимъ нарушалась вѣрность принятой системѣ.

201

аи, бордо, дамскія ножки, будуарное удальство, площадное подвиж-
ничество. Самую любимую сцену дѣйствія составляютъ Муромскіе
лѣса, подвижные Бессарабскіе наметы, магическое уединеніе ови-
новъ и бань, спаленные закоулки и Фермопилы. Оригинальные ко-
стюмы ихъ:

Копыта, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки
Рога и пальцы костяные!

(IV глава Онѣгина, стр. XIX).

Торжественный окестръ ихъ:

Визгъ, хохотъ, свистъ и хлопъ
Людскал молвь и конскій топъ...»

(IV глава Онѣгина, стр. XVIII).

(Вѣстникъ Европы 1828, № 21 и 22 статья: *Литературныя опасенія
за будущій год*).

Не продолжаемъ выписокъ, но таковъ былъ взглядъ критика на Пушкина, и когда послѣ вздоровъ Тлѣнскаго (лица, обязаннаго говорить вздоръ), онъ пишетъ нѣсколько дѣльныхъ страницъ о необходимости изученія какъ самой природы, такъ и великихъ произведенийъ духа человѣческаго, для укрѣпленія и развитія творческой способности въ себѣ, то совсемъмъ и не предполагаетъ, что Пушкинъ посвящалъ имъ многіе и лучшіе часы своей жизни.

Извѣстенъ разборъ того же критика повѣстей: *Баль и Графъ Ну-
линъ* (Вѣстникъ Европы №№ 2 и 3, 1829). Шутка нашегоъ поэта,
само собой разумѣется, не могла найти пощады у строгаго судьи,
который и вообще въ поэзіи искалъ, кажется, громкихъ словъ и
внѣшняго эффекта, но разборъ написанъ былъ чрезвычайно живо и
до-сихъ-поръ вызываетъ улыбку, если не остроуміемъ, то ловкой па-
родіей содержанія и стиховъ пьесы. Это самая удачная вещь кри-
тика. Но разборъ *Полтавы*, явившійся въ томъ же 1829 году
(№№ 8 и 9), лишенъ уже и послѣдняго качества — веселости: онъ
сухо-страненъ, чтобъ не сказать болѣе. Дѣйствіе его происходитъ въ
косморамѣ, гдѣ мужичекъ показываетъ народу самыя лучшія Фон-
таны Бахчисарайскіе, а фигуру мудрости представляетъ отставной
корректоръ Университетской типографіи, Пахомъ Силычъ Правдинъ.
На вопросъ: что Полтава? Пахомъ отвѣчаетъ: «И ничего!» За тѣмъ

202

сравниваетъ онъ Мазепу Байрона — «олицетворенный идеалъ буйной независимости, посмтевающейся всѣмъ ударомъ и кознямъ враждебной жизни» съ Мазепой Пушкина, который «есть ни что иное, какъ лицемѣрный, бездушиный старичка», ни сколько не схожій съ извѣстнымъ историческимъ лицемъ. Матрена Кочубей также искажена въ характерѣ, какъ и въ имени, по мнѣнію критика. Любовь ея къ Мазепѣ — старику — невозможность, любовь старика Мазепы — фарсъ. Происхожденіе Полтавской битвы объяснено въ поэмѣ, по словамъ Правдина, только пострадавшими усами Мазепы. «Ай да усы! Это былъ бы кладъ для покойнаго выворачивателя Энеиды на-изнанку», прибавляетъ Пахомъ Силычъ. Казнь Кочубей написана съ хладнокровнымъ самоуслажденіемъ, по толкованію Правдина; Карлъ неприлично названъ бойкимъ мальчишкой и притомъ онъ еще побурлацки кричитъ надъ ухомъ Гетмана:

....ого! Пора
Вставай Мазепа,

сумасшествіе Маріи и визгъ ея непристойны: «эдакъ говорятъ только объ обваренныхъ собакахъ» и въ заключеніе Пахомъ Силычъ опредѣляетъ музу Пушкина ¹): «Ето есть, по моему мнѣнію, рѣзвая шалунья, для которой весь міръ ни въ копѣйку; ея стихія пересмѣхать все худое и хорошее... не изъ злости или презрѣнія, а просто изъ охоты позубоскалить. Ето то сообщаетъ особую физіономію поэтическому направленію Пушкина, отличающему оное рѣшительно отъ Байроновой мизантроөи и отъ Жанъ-Полева юморизма. Поэзія Пушкина есть просто пародія...» и проч. и проч. Какъ-будто устыдясь приговора своего, критикъ на слѣдующій годъ, при разборѣ 7 главы Онѣгина (Вѣстникъ Европы 1830, № 7) смягчаетъ его, удѣляя Пушкину славу Скаррона, Пиррона, Берни, Аретина, и находя, что изъ подъ его кисти выпадаютъ не рѣдко если не картины, то картинки, на которыеся нельзя не насмотрѣться. Онъ съ-изнова передѣлываетъ мнѣніе о музѣ Пушкина и переходитъ только къ другой странности: «Въ одномъ Онѣгинѣ только, говоритъ онъ, послѣ Руслана и Людмилы, вижу я талантъ Пушкина на своемъ мѣстѣ... въ своей тарелкѣ. Ему не дано видѣть и изображать природу поэтически, съ лицевой ея стороны, подъ прямымъ угломъ зрѣнія: онъ можетъ только мастерски выворачивать ее на-изнанку. Слѣдовательно, онъ

¹) Правописаніе журнала сохранено въ выпискахъ нашихъ.

203

не можетъ нигдѣ блистать, какъ только въ арабескахъ. Русланъ и Людмила представляетъ прекрасную галлерею физическикъ арабесковъ; Е. Онѣгинъ есть арабескъ міра нравственнаго». И вся эта не-прерывная цѣпь заблужденій, все это изворотливое, хотя и не совѣмъ ловкое исканіе дѣла, произошло отъ недостатка художническаго чувства и отъ мысли замѣнить живую поэзію представленіями философско-этическаго рода!

Таковы были статьи Вѣстн. Европы, рѣзкій тонъ которыхъ былъ новъ для слуха и оскорбителенъ вообще для поэта. Вскорѣ нашлись и подражатели молодому критику. Спустя нѣсколько времени, одна газета представила разборъ VII главы Онѣгина, написанный какъ будто подъ вліяніемъ рѣшимости, оказанной Вѣстникомъ Европы. Разборъ (Сѣверная Пчела 1830, № 35 и 39) объявлялъ совершенное паденіе творца Руслана, новую главу романа — пустословіемъ, предметы описаній — низкими, стихи — прозаическими и непонятно-модными, но этотъ разборъ уже не заслуживаетъ подробнаго изложенія. Образецъ его выражалъ литературное мнѣніе и ошибочную теорію творчества (вотъ почему мы и остановились на немъ); подражаніе выражаетъ только произволъ и уже не имѣетъ корня ни въ какомъ вопросѣ науки или искусства. Долго не могъ Пушкинъ постигнуть свое положеніе въ литературномъ мірѣ. Какъ человѣкъ, открывавшій новый и обширный горизонтъ искусства на Руси, онъ долженъ былъ поднять противъ себя много возраженій и вражды, и считать ихъ естественнымъ слѣдствіемъ, необходимостію своего призванія; но они волновали и сердили его. Только съ 1832 года видитъ онъ свое мѣсто и назначеніе, умолкаетъ для всѣхъ толковъ и распрей; но уже отъ горькаго чувства, оставленнаго ему журналистикой и пересудами публики, избавиться не можетъ. Чувство это таится въ немъ, несмотря на молчаніе и наружное спокойствіе, которымъ онъ обрекъ себя. Часто является оно невольно въ дружеской перепискѣ. Такъ, въ 1831 году, на увѣдомленіе одного изъ своихъ пріятелей о новомъ появившемся разборѣ его Годунова, онъ отвѣчаетъ: «Ты пишешь мнѣ о какомъ-то ёритическомъ разговорѣ, котораго я еще не читалъ. Если бы ты читалъ наши журналы, то увидѣлъ бы что все, что называется у насъ критикой, одинаково... смѣшно. Съ моей стороны я отступился; возражать серьезно не возможно, а плясать передъ публикою не намѣренъ... 21 Юля 1831.» Три года спустя, именно въ апрѣлѣ 1834, онъ повторяетъ ту же мысль въ другомъ письмѣ: «Вообще пишу много про себя, а печатаю

204

по неволѣ и единственно для денег: охота являться передъ людьми,
которые васъ не понимаютъ, чтобы... ругали васъ потомъ шесть
мѣсяцевъ въ журналахъ. Было время—литература была благородное,
аристократическое поприще. Нынче это иначе. Быть такъ».

При выходѣ въ свѣтъ, Полтава снабжена была замѣчательнымъ
предисловіемъ, сохраненнымъ въ нашемъ изданіи, и красовалась
эпиграфомъ изъ Байрона, напечатаннымъ однакожъ, съ ошибкой во
второмъ стихѣ, что лишило его смысла. (См. Примѣчанія къ Полта-
вѣ) ¹).

¹) Настоящій недостатокъ поэмы состоялъ въ двойственности ея плана и это было замѣчено тогда же критикомъ, написавшимъ Обозрѣніе Литературы въ альманахѣ «Денница» на 1831 годъ. Всю исторію любви Маріи считалъ онъ отдѣльной поэмой, которая вредить впечатлѣнію, оставляемому настоящей исторической поэмой. Къ этому можно прибавить, что въ подобныхъ случаяхъ недостатокъ чувствуется тѣмъ сильнѣе, чѣмъ ярче и превосходнѣе краски эпизода, поднятаго на высоту, ему несвойственную. Пушкинъ самъ показалъ, въ Мѣдномъ Всадникѣ, примѣръ, какъ должно вводить въ историческую раму частное лицо и событие.

## ГЛАВА XVII.

Осень 1828 г., зима 1829 г. и отъездъ на Кавказъ: Отъездъ изъ С.-Петербурга въ Маленники, деревню гг. Вульфовъ тотчасъ по окончаніи «Полтавы». — Посвященіе поэмы, неизданные стихи: «Я думалъ сердце позабыло». — Въ ноябрѣ 1828 г. кончена послѣдняя строфа «Онѣ гина», тогда же «Анчаръ». — Мысли Пушкина становятся свѣтлѣе и покойнѣе. — «Отвѣтъ Катенину», «Отвѣтъ Готовцевой», «Посланіе къ Великопольскому», значеніе всѣхъ этихъ стихотвореній. — Письмо къ Дельвигу съ анекдотомъ о сахарномъ Пушкинѣ. — Письмо о деревенской жизни. — Возвращеніе въ Петербургъ, утомленіе и нравственная усталость овладѣваютъ Пушкинымъ снова. — Мысль о «Годуновѣ» и предисловіи къ нему.

Окончивъ Полтаву, Пушкинъ тотчасъ же уѣхалъ изъ Петербурга и притомъ въ ясномъ состояніи духа, а 27 октября былъ уже въ Тверской губерніи, въ деревнѣ Маленники, принадлежавшей сосѣдямъ Пушкина по Михайловскому — владѣтелямъ Тригорскаго. Въ этотъ день написано тамъ посвященіе поэмы:

> Тебѣ.... но голосъ Музы тайной
> Коснется ль слуха твоего? и проч.,

съ эпиграфомъ: I love this sweet name (люблю это нѣжное имя) ¹) 4 ноября 1828 г. окончена тамъ же послѣдняя шуточная сторфа

¹) Можетъ быть къ этому времени относится слѣдующее, неизданное восьми-
стишіе Пушкина:

> Я думалъ, сердце позабыло
> Способность легкую страдать.
> Я говорилъ: «тому, что было
> Ужъ не бывать, ужъ не бывать!
> * * *
> Прошли любовныя печали,
> Смирились легкія мечты...
> Но вотъ опять затрепетали
> Предъ мощной властью красоты!...

208

Въ другомъ письмѣ, слѣдовавшемъ вскорѣ за этимъ, онъ повто-
ряетъ, что весело ему и даже, противорѣча прежнимъ своимъ при-
знаніямъ прибавляетъ, что душевно любитъ деревскую жизнь. «Вотъ
тебѣ отвѣтъ Готовцевой... Какъ ты находишь ces petits veirs froids
et cqu Jacobs?... Правда ли, что ты ѣдешь зарыться въ Смоленской крупѣ?
Видишь, какую ты кашу наварилъ. Посылаешь меня за Баратын·
скимъ, а самъ и драла. Что мнѣ съ тобой дѣлать? Здѣсь мнѣ
очень весело, ибо я деревенскую жизнь очень люблю. Здѣсь думаютъ,
что я пріѣхалъ набирать строфы въ «Онѣгина» и стращаютъ мною
ребятъ, какъ букою. А я ѣзжу на паромѣ и играю въ вистъ по 8 гри-
венъ роберъ... Скажи это нашимъ... — я пріѣду къ нимъ. Полно.
Я что-то сегодня съ тобою разоврался. 26 Ноября 1828. Что Иліада
и что Гнѣдичь?»

Къ новому 1829 году, Пушкинъ явился въ Петербургъ, но
здѣсь опять покидаетъ его то расположеніе духа, въ какомъ ви-
димъ его въ деревнѣ. Черезъ два мѣсяца по пріѣздѣ, утомленіе и
какая-то нравственная усталость снова нападаютъ на Пушкина. Онъ
начинаетъ томиться жаждой физической дѣятельности, которая все-
гда являлась у него, какъ вѣрный признакъ отсутствія дѣятельно-
сти духовной. Единственной и постоянной мыслію его дѣлается уже
въ это время изданіе Годунова. Онъ пишетъ тогда извѣстныя свои
письма о немъ и сильно занятъ планомъ и сущностію предисловія,
которое кажется, ему совершенно необходимо для объясненія хрони-
ки. Мысль эта занимаетъ его круглый годъ и не покидаетъ въ са-
момъ Арзрумѣ, какъ увидимъ. Борисъ Годуновъ явился однакожъ
только черезъ годъ къ 1 января 1831.

—»

## ГЛАВА XVIII.

Путешествие в Арзрумъ» 1829 г. и КАВКАЗСКІЯ СТИХОТВОРЕНІЯ: Неожиданная поѣздка на Кавказъ въ мартѣ 1829 г. — Пребываніе въ Москвѣ въ эту эпоху, жажда покоя. — 15 мая Пушкинъ въ Георгіевскѣ. — «Путешествіе въ Арзрумъ», эпоха его появленія. — Причина путешествія, обстоятельства поѣздки въ Тифлисъ и въ дѣйствующую армію. — Мысли о Годуновѣ. — Возвратный путь, русскій журналъ въ Владикавказѣ съ разборомъ «Полтавы». — Пушкинъ былъ на возвратномъ пути на Горячихъ водахъ 8 сентября 1829 г., въ началѣ ноября въ деревнѣ, по свидѣтельству стиховъ: «Зима, что дѣлать намъ въ деревнѣ». — Стихъ: «Зимнее утро» съ замѣчательной поправкой и другія. — Пушкинъ въ Петербургѣ около 16 ноября, газетныя извѣстія о путешествіи поэта. — Корреспонденція «Сѣверной Пчелы» по этому предмету. — Извѣстіе «Сѣверной Пчелы» о возвращеніи Пушкина въ Петербургъ. — Стихи, писанные на Кавказѣ: «Донъ», «Делибашъ», «Монастырь» и проч.; ихъ значеніе. — Появленіе Кавказскихъ стихотвореній въ печати. — Почему напечатаны они были не скоро и въ разбивку. — Мысли, навѣянныя случаемъ и сохранившіся въ бумагахъ поэта. — Незданные стихи: «Былъ и я среди Донцевъ», «Критонъ, роскошный гражданинъ», «Напрасно видишь тутъ ошбку». — Поэтическая бесѣда съ самимъ собой: «Зорю бьютъ — изъ рукъ моихъ».

Пушкинъ вдругъ весьма круто и неожиданно отрывается отъ общества п., въ мартѣ 1829 г., уѣзжаетъ изъ Петербурга на Кавказъ, не испросивъ даже разрѣшенія на поѣздку у кого слѣдовало. Въ бумагахъ его сохранился только видъ, данный ему отъ Спб. Почтیدиректора 4 марта 1829 г., на полученія лошадей, по подорожной, безъ-задержанія, до Тифлиса и обратно. Видъ этотъ на оборотѣ листа носитъ свидѣтельство, что былъ заявленъ на Горячихъ минеральныхъ водахъ, уже 8 сентября того же года, на возвратномъ пути поэта.

Въ Москвѣ остановивался онъ въ это время, большею частію у одного изъ самыхъ короткихъ ему людей П. В. Н... на. Чрезвычайно любопытны разсказы послѣдняго объ образѣ жизни поэта нашего во время его пріѣздовъ въ Москву, въ послѣдніе годы его холо-

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

14

210

стой жизни и во все продолженіе женатой. Изъ словъ П. В. Н... на
можно видѣть, какъ измѣнились привычки Пушкина; какъ страсть
къ свѣтскимъ развлеченіямъ, къ разнорѣчивому говору многолюд-
ства смягчилась въ немъ потребностями своего угла и семейной жи-
зни. Пушкинъ казался домосѣдомъ. Цѣлые дни проводилъ онъ въ
кругу домашнихъ своего друга, на диванѣ, съ трубкой во рту и при-
слушиваясь къ простому разговору, въ которомъ дѣла хозяйствен-
ного быта стояли часто на первомъ планѣ. Надобны были даже
усилія со стороны заботливаго друга его, чтобъ заставить Пушкина
не прерывать своихъ знакомствъ, не скрываться отъ общества и вы-
ѣзжать. Пушкинъ слѣдовалъ совѣтамъ П. В. Н... на нехотя:
такъ уже нужда отдохновенія начала превозмогать всѣ другія склон-
ности. Но 1829 году наслажденія семейственності еще смутно пред-
ставлялись ему. Цѣль была впереди, а запасъ сграстей, еще не поко-
ренный правильному теченію жизни, утихалъ только на короткое
время. Изъ дому Н...а, Пушкинъ выѣхалъ въ Тифлисъ и 15 мая
былъ уже въ Георгіевскѣ, гдѣ впервые началъ извѣстный свой жур-
налъ, приведенный въ порядокъ только въ 1835 году и напечатанный
уже въ Современникѣ 1836 года, подъ заглавіемъ: *Путешествіе въ
Арзруумъ, во время похода 1826 года.*

Нѣсколько пояснительныхъ словъ къ этому, равно драгоцѣному
и по содержанію, и по изложенію своему, документу, не будутъ лиш-
ними. Въ черновой рукописи его, Пушкинъ изъясняетъ первую при-
чину своего путешествія слѣдующимъ образомъ: «Въ 1829 году от-
правился я на Кавказъ, лечиться на водахъ. Находясь въ такомъ
близкомъ разстояніи отъ Тифлиса, мнѣ захотѣлось туда сѣздить
для свиданія съ нѣкоторыми изъ моихъ пріятелей и съ братомъ, слу-
жившимъ тогда въ Нижегородскомъ драгунскомъ полку. Пріѣхавъ
въ Тифлисъ, я уже никого изъ нихъ не нашелъ: армія выступила въ
походъ. Желаніе видѣть войну и сторону малонзвѣстную, побудило
меня просить позволенія пріѣхать въ армію. Такимъ образомъ ви-
дѣлъ я блестящую войну, конченную въ нѣсколько недѣль и увѣн-
чанную переходомъ черезъ Саганъ-Лу и взятіемъ Арзрума.» Слова
эти взяты изъ предисловія въ то время, какъ уже Пушкинъ началъ
приводить журналъ свой въ порядокъ (1835). Журналъ этотъ, какъ
впдѣли, начатъ былъ въ Георгіевскѣ; Александръ Сергѣевичъ воз-
вратился къ нему во второй разъ въ Владимирку 22 мая. Въ ю-
нѣ, перехалъ Кавказъ, онъ уже былъ въ Тифлисѣ, гдѣ прожилъ
около двухъ недѣль, ожидаю позволенія явиться въ дѣйствующую

211

противъ турокъ армію. Получивъ его, онъ тотчасъ же выѣхалъ и 13 юня, прибылъ въ Русскій лагерь, расположенный за хребтами Саганъ-Лу, на берегу Карса-Чая. Тифлискія Вѣдомости разнорѣчатъ съ этимъ показаніемъ самого поэта, говоря, что онъ прибылъ толь-ко 16-го юня въ лагерь нашъ при Исканъ-Су: какъ-бы то ни было, но съ этого времени онъ раздѣлялъ труды и походы арміи, находил-ся при разбитіи сераскира Арзрумскаго, при пораженіи Гаки-Паши и при взятіи самаго Арзрума, 27 юня. Онъ былъ одинъ во всемъ лагерѣ въ статскомъ платьѣ и довольно забавно писалъ въ Москву, что солдаты величаютъ его пасторомъ, когда онъ проѣзжаетъ мимо ихъ верхомъ. 19 июля покинулъ онъ Арзрумъ, начертилъ, въ тотъ же самый день, строки, выражавшія основную мысль, которую долж-но было развить будущее предисловіе къ Борису Годунову. Послѣ долгихъ разсужденій съ пріятелями, онъ опять еще пишетъ для се-бя въ Арзрумѣ: «Съ величайшимъ отвращеніемъ рѣшаюсь я вылать въ свѣтъ Бориса Годунова. Успѣхъ или неудача моей трагедіи бу-дутъ имѣть вліяніе на преобразованіе драматической нашей системы Боюсь, чтобъ собственные ея недостатки не замедлили хода...» 1-го августа находимъ Пушкина снова въ Тифлисѣ, на возвратномъ пу-ти въ Россію; онъ выѣзжаетъ оттуда 6-го августа, а 10-го напада-етъ, во Владикавказѣ, на Русскій журналъ, разбирашій его Полта-ву въ томъ духѣ, какъ мы показали. Онъ съ горечью замѣчаетъ: «Та-ково было мнѣ первое привѣтствіе въ любезномъ отечествѣ.» 8-го сентября онъ уже находится на Горячихъ минеральныхъ водахъ, по свидѣтельству почтамтскаго вида; въ ноябрѣ, въ деревнѣ, гдѣ 2-го ноября написано стихотвореніе: «Зима! Что дълать намъ въ деревни? Я встрѣчала», между-тѣмъ какъ Дорожные жалобы обозначены еще числомъ 4-го октября въ рукописи п, если судить по первоначаль-ному ихъ заглавію, Дорожные стихи, можетъ быть, писаны въ по-возкѣ или на станціи. Въ Петербургъ онъ является въ половинѣ ноября мѣсяца ¹).

¹) Весьма трудно опредѣлить теперь, гдѣ находился Пушкинъ съ 8-го сентября, дня отъѣзда изъ Горячеводска, до 16-го ноября, вѣроятнаго дня прибытія его въ Петербургъ. Нѣкоторый свѣтъ даетъ слѣдующая принписка Пушкина къ одной главѣ Онѣгина (восьмой, выпущенной): «Моск. Павл. Болдино. 1829.» Въ Москвѣ онъ былъ, какъ знаемъ, въ мартѣ мѣсяцѣ; мѣсто, обозначенное словомъ: Павл. намъ совершенно неизвѣстно, а Болдино — есть названіе села, Нижегородской губерніи (Лукояновскаго уѣзда), принадлежавшаго его отцу и о которомъ будемъ ещё много говорить. Такимъ образомъ можно полагать, что Пушкинъ проѣхалъ

*

212

Въ дополненіе къ этимъ замѣткамъ, да позволятъ намъ привести нѣсколько журнальныхъ извѣстій о путешествіи поэта. Мы начнемъ прямо съ мѣстныхъ Тифлисскихъ Вѣдомостей, которыя содержатъ довольно любопытныя извѣстія о пребываніи поэта въ столицѣ Грузіи. Вотъ что заключалъ въ себѣ № 29 (28 іюня 1829, пятница) Тифлисскихъ Вѣдомостей:

«Надежды наши исполнились. Пушкинъ посѣтилъ Грузію. Онъ не долго былъ въ Тифлисѣ: желая видѣть войну, онъ испросилъ дозволеніе находиться въ походѣ при дѣйствующихъ войскахъ и 16 іюня прибылъ въ лагерь при Исканъ-Су. Первоклассный поэтъ нашъ пребываніе свое въ разныхъ краяхъ Россіи означилъ произведеніями славнаго его пера: съ Кавказа далъ онъ намъ Кавказскаго Шванника, въ Крыму написалъ Бахчисарайскій Фонтанъ, въ Бессарабіи—Цыганъ, во внутреннихъ провинціяхъ писалъ онъ прелестныя картины Онѣгина. Теперь читающая публика наша соединяетъ самыя пріятныя надежды съ пребываніемъ А. Пушкина въ станѣ Кавказ-

съ Кавказа въ Болдино. На возвратномъ пути въ Петербургъ изъ деревни, онъ пробылъ въ Москвѣ только нѣсколько дней и почти никуда не показывался. Пребываніе на Кавказскихъ минеральныхъ водахъ извѣстно намъ по темнымъ слухамъ. Онъ тамъ лечился, былъ въ обществѣ друзей, игралъ... Стихотворенія, связанныя съ Кавказомъ и съ его природой, написаны имъ въ теченіе сентября и октября мѣсяца 1829 — стало быть, посреди безпокойной, странствующей жизни и въ самыхъ хлопотахъ вояжа. Пьеса: *Зима! Что дѣлать въ деревни?* и за тѣмъ: *Зимнее утро уже проникнуты поэзіей домашнаго очага и сѣверной природы. Во второмъ стихотвореніи, помѣченномъ 3-мъ числомъ ноября, сдѣлана Пушкинымъ замѣчательная поправка. Конец четвертой его строфы читается въ рукописи:*

*Веселымъ трескомъ*

*Трещитъ затопленная печь.*

*Пріятно думать у лежанки.*

*Но знаешь: не велѣть ли въ санки*

*Коня Черкасскаго запречь?*

Пушкинъ измѣнилъ послѣдній стихъ, при печати, въ другой:

*Кобылку бурью запречь?*

и такимъ образомъ изъ довольно пышнаго образа сдѣлалъ простую сельски-тихую картину. Онъ всегда такъ исправлялъ свои стихотворенія. Что касается до стихотворенія: *Стамбулъ Глуры кынче славлять, находящагося въ текстѣ «Путешествіе въ Арзрумъ», и тамъ принписаннаго Пушкинымъ какому-то небывалому янычару, Аминъ-Оглу, то оно принадлежить къ 1830 году и мы упомянемъ о немъ при описаніи жизни Пушкина въ селѣ Болдинѣ.*

213

скихъ войскъ и вопрошаетъ: чѣмъ любимый поэтъ нашъ, свидѣтель
кровавыхъ битвъ, подарить насъ изъ стана военнаго? Подобно Го-
рацію, поручавшему друга своего опасной стихіі моря, мы просимъ
судьбу сохранить нашегоъ поэта среди ужасовъ брани.»

32 № Тифлисскихъ Вѣдомостей (9 августа 1829) въ томъ же то-
нѣ извѣщалъ о вторичномъ посѣщеніи Тифлиса Пушкинымъ:

«6 августа А. Пушкинъ, возвратившійся изъ Арзрума, выхалъ
изъ Тифлиса къ Кавказскимъ минеральнымъ водамъ. Любители изя-
щнаго должны теперь ожидать прелестныхъ подарковъ, коими геній
Пушкина, возбужденный воспоминаніями о за-Кавказскомъ краѣ, безъ
сомнѣнія, надѣлитъ нашу литературу».

Корреспондентъ Сѣверной Пчелы писалъ ей изъ крѣпости Вла-
дикавказа, отъ 10 августа (Сѣверная Пчела № 110, 12 сентября
1829 года):

«Сего числа былъ здѣсь проѣздомъ А. С. Пушкинъ. Онъ пріѣхалъ
къ намъ изъ Арзрума и на другой день отправился далѣе, съ намѣ-
реніемъ побывать на Кавказскихъ минеральныхъ водахъ и, потомъ
отправиться чрезъ Моздокъ и Кизляръ, въ Астрахань.» (?)

Почти въ одинаковомъ тонѣ и одинаковыми словами, какъ и
Тифлисскія Вѣдомости, извѣщала Сѣверная Пчела о пріѣздѣ Пуш-
кина въ Петербургъ (Сѣверная Пчела № 138, 16 ноября):

«А. С. Пушкинъ возвратился въ здѣшную столицу изъ Арзрума. Онъ былъ на блистательномъ поприщѣ побѣдѣ и торжествѣ Русскаго воинства, наслаждался зрѣлищемъ, любопытнымъ для каждаго, особенно для Русскаго. Многіе почитатели его Музы надѣются, что онъ обогатитъ нашу Словесность какимъ нибудь произведеніемъ, вдохновеннымъ подъ тѣнью военныхъ шатровъ, въ виду неприступ-
ныхъ горъ и твердынь, на которыхъ мощная рука Эриванскаго
Героя водрузила Русскія знамена.»

Пушкинъ не обманулъ ожиданія; онъ написалъ: *Донъ, Дели-
башъ* (7 сентября), *Монастырь на Казбекъ* (20 сентября), *Кавказъ*
(тогожъ числа и мѣсяца), *Обвалъ*, съ *Французскимъ поясненіемъ за-
главія въ скобкахъ: *Avalanche* (29 октября): *всѣ эти необычайно-свѣ-
жія и вмѣстѣ смѣлыя картины природы, составляющія драгоцѣнные
перлы описательной поэзіи*. Природа вообще отражалась удивительно
полно и ясно въ душѣ художника и на его произведеніяхъ. Онъ не
ловилъ впечатлѣній ея съ усиліемъ, съ боязнью недосмотрѣть или
недосказать чего-либо. Картины природы у Пушкина не многословны,
но всегда раждаются вмѣстѣ съ впечатлѣніемъ, и даже въ стихахъ

214

отражаютъ характеръ каждаго явленія, возбудившаго ихъ. Стихъ пьесы Донъ исполненъ блеска и радости; онъ сжатъ и суровъ въ Обвалѣ, мѣренъ и торжественно спокоенъ въ Кавказъ. Чудная пѣснь: Олеювъ Іцитъ была патріотической пѣсностью Пушкина, довершившей эту вдохновенную передачу впечатлѣній славной войны, гремѣвшей вокругъ него; но довольно странно, что всѣ эти произведенія стали появляться уже спустя два года послѣ своего созданія, именно въ 1831 году и притомъ отдѣльно и въ разныхъ изданіахъ, какъ-то: въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ, Литературной Газетѣ и Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду. Причину этой медленности и разрозненности появленія должно преимущественно искать въ самихъ воззваніяхъ газетѣ, какія сопровождали путешествіе нашего поэта. Поэтъ сдѣлалъ на-перекоръ ожиданіямъ ихъ. Онъ не терпѣлъ посторонняго вмѣшательства въ дѣло творчества, какъ мы уже знаемъ, и обращенія газетъ къ его Музѣ производили на него непріятное впечатлѣніе. Онъ никакъ не могъ понять, а еще менѣе допустить права распоряжаться его вдохновеніемъ, назначать предметы для труда и преслѣдовать жизнь его такимъ образомъ, до самыхъ тайныхъ ея помысловъ и побужденій. Мысль эту перевелъ онъ, по обыкновенію, на поэтическій свой языкъ и выразилъ, въ 1830 году, въ превосходномъ своемъ стихотвореніи: *Отвѣтъ Анониму* (О, кто бы ни былъ ты), о которомъ мы скажемъ еще нѣ сколько словъ. Въ самомъ описаніи своего Путешествія, онъ посвятилъ ей еще нѣ сколько строкъ: «Искать вдохновенія, говорить онъ въ предисловіи, всегда казалось мнѣ смѣшной и нелѣпой причудою: вдохновенія не сыщешь; оно само должно найти поэта.» Еще свободнѣе изъяснялся онъ объ этомъ предметѣ въ дружескихъ разговорахъ: «Чего нельзя сказать ни о комъ, утверждалъ онъ, то можно сказать о поэтѣ. Вѣдь ни кто не позволитъ себѣ написать: мы думали, что такой-то поѣхалъ на Кавказъ за отличіемъ, а онъ вывезъ оттуда одну лихорадку? Почему же можно сказать въ печати: мы думали, что поэтъ напишетъ такое-то стихотвореніе, а онъ написалъ совсемѣмъ другое?»

Нѣ сколько бѣглыхъ мыслей, навѣянныхъ случаемъ, встрѣчей, ми-
нутой вспышкой вдохновенія, сохранились въ тетрадяхъ поэта отъ
этой эпохи. Къ числу такихъ произведеній, какъ извѣстно, принад-
лежитъ посланіе къ Калмычкѣ (*Прошайя, любезная Калмычка*), о ко-
торой Пушкинъ говорить еще въ рукоисси своей, что она имѣла до-
вольно пріятный голосъ и смуглое, темно-румяное личе. На обрат-
номъ пути изъ Арзрума въ Тифлисъ, 30 человѣкъ линейныхъ каза-

215

ковъ, сопровождавшихъ Пушкина и возвращавшихся на родину, встрѣ-
тили казачій полкъ, шедшій имъ на смѣну. Привѣтственные вы-
стрѣлы изъ пистолетовъ загремѣли съ обѣихъ сторонъ въ знакъ ра-
дости, 'а потомъ земляки на-скоро обмѣнялись новостями, которая
внушили Пушкину нѣсколько строчекъ:

Былъ и я среди Донцевъ,
Гналъ и я Османовъ шайку;
Въ память боевъ и пировъ,
Я привезъ домой нагайку.
Дома... въ тишинѣ
Сохранѣлъ я балалайку—
Съ вею рядомъ, на стѣнѣ
Я повѣшу и нагайку....
Что таниться отъ друзей?
Я люблю свою хозяйку:
Часто думалъ я объ ней
И берегъ свою нагайку.

Въ самомъ Арзрумѣ, 14 июня, промелькнула въ головѣ его мысль,
не оставившая потомъ никакого слѣда:

Критонъ, роскошный гражданинъ
Очаровательныхъ Аединъ,
Во цвѣтѣ жизни предавался
Всѣмъ упоепьямъ бытія....
Однажды—слушайте друзья!
Онъ по Кераминку скитался,
И вдругъ изъ рощи вѣковой,
Красою дѣвственной блистая,
Въ одежѣ легкой и простой
Явилась Нимфа молодая...

По сю-сторону Кавказа, онъ встрѣчастъ гдѣ-то бюстъ Завоевате-
ля—и пишеть къ нему:

Напрасно видишь тутъ ошибку:
Рука искусства навела
На мраморъ этихъ устъ улыбку
И гнѣвъ на хладный лоскъ чела.
Не даромъ ликъ сей двуязыченъ.
Таковъ и былъ сей властелинъ:
Къ противочувствіямъ привыченъ
Въ лицѣ и въ жизни арлекинъ

## ГЛАВА XIX.

«Галубъ» и «Путешествие Онѣгина»: Программа «Галуба». — Посмертныя названія, данные его произведеніямъ издателями. — Въ «Галубѣ» первое проявленіе эпическаго настроенія. — Анализъ «Галуба». — О выпущенной страницѣ въ «Путешествіи въ Арзрумъ», гдѣ говорится о значеніи христіанской проповѣди для дикихъ племенъ. — Вторая программа «Галуба». — Въ декабрѣ 1829 г. начаты первыя строфы VIII главы «Онѣгина», которая заключала въ себѣ странствованіе Онѣгина. — Какъ писался «Онѣгинъ». — Пропущенные строфы. — Перечень главъ съ хронологическими указаніями. — Связь идеи «Демона» съ I главой Онѣгина, по рукописи. — Неизданные стихи: «Мнѣ было грустно, тяжко, больно». — Отрывокъ изъ «Странствованій Онѣгина», помѣщенный въ Московскомъ Вѣстникѣ 1827 г. — Замѣтка объ этой выдержкѣ. — «Онѣгинъ» въ производительномъ отношеніи столько же замѣчателенъ, какъ и въ художественномъ.

По возвращеніи своемъ въ С.-Петербургъ, Пушклинъ приступилъ къ новой поэмѣ: Галубъ ¹). Правда, въ это время набросалъ онъ только программу ея и первый очеркъ; онъ принялся снова за поэму, послѣ долгаго промежутка времени, который съ достовѣрностію опредѣлить нельзя, но который полагать можно въ 3 или 4 года, да и тогда еще оставилъ онъ новое произведеніе свое безъ окончанія и отдѣлки. Все это объясняется теперь направленіемъ, какое стала принимать творческая способность Пушкина, въ послѣдніе годы его жизни. Галубъ былъ первымъ и еще не совсемъ яснымъ проблескомъ эпическаго настроенія духа, поражающаго въ Пушкинѣ, особенно съ 1833 года.

¹) Заглавія нѣкоторыхъ произведеній Пушкина, особенно тѣхъ, которые явились послѣ смерти его, придуманы издателями его сочиненій. Къ числу такихъ принадлежать: Галубъ и Русалка, не имѣвшия у автора нашего никакого обозначенія. Названіе: «Галубъ» дано Современникомъ 1837 года, и, по нашему мнѣнію, не совсемъ счастливо. Поэма должна бы назваться скорѣе «Тазитомъ», именемъ настоящаго своего героя. Въ позднѣйшихъ лирическихъ произведеніяхъ встрѣчается тоже. Стихотвореніе: Лицейская Годовщина (Выла пора, нашъ праздникъ молодой) названо такъ Современникомъ 1837 г. по отсутствію заглавія у

218

Поэма осталась въ отрывкѣ, потому-что не вполнѣ еще установилось самонаправленіе автора. Изложеніе ея программы пояснить наши слова, но скажемъ напередъ, что Кавказъ и въ это время былъ водомъ къ новымъ соображеніямъ для поэта, какъ за 9 лѣтъ пе-редъ тѣмъ.

Поэма навѣяна историческимъ горнымъ хребтомъ, но въ этотъ разъ Пушкинъ взялъ героя изъ самой среды племени, населяющего его. Тазитъ, можетъ быть, одной бѣглой чертой связывается въ Европейскимъ міромѣ: поэтъ вскользь упоминаетъ, что это ребенокъ, непзвѣстно гдѣ найденный; но за тѣмъ герой поэмы уже состваля-етъ часть того народа, съ которымъ вскорѣ начинаетъ расходиться въ характерѣ и въ требованіяхъ нравственной природы. Поэтъ даже и не описывать, какъ это случилось, какой цѣплю мыслей приве-денъ онъ былъ къ разнорѣчію съ своимъ племенемъ:

> Какъ зпать? Незрима глубь сердецъ!
> Въ мечтаньяхъ отрокъ своеволень
> Какъ вѣтеръ въ небѣ . . .
> Но отецъ
> Уже Тазитомъ недоволень.

Такое молчаніе есть замѣчательная черта силы творческаго со-ображенія. Пушкинъ не останавливается надъ тайной работой духа, неуловимой какъ подземная, скрытая работа природы. Онъ тотчасъ переходитъ къ описанію трехъ дней отсутствія Тазита изъ отцовска-го дома и, съ первыхъ стиховъ, уже вполнѣ выражаетъ, въ чудной картинѣ, неспособность Тазита, къ такъ-называемымъ доблестямъ племени: мщенію, жаждѣ, корысти, и наконецъ: отвращеніе его отъ всей нравственной основы народнаго существованія единокровныхъ. Сцены между Тазитомъ и отцомъ принадлежатъ къ разительнѣйшимъ сценамъ драматическаго искусства. Отвергнутый отцомъ, Тазитъ ищетъ любви и сватается за дочь одного чеченца. На этомъ мѣстѣ

самаго автора, но пьеса должна бы скорѣе именоваться: «19 октября 1836 года». Притомъ же она причислена журналомъ къ тремъ послѣднимъ стихотвореніямъ Пушкина, вмѣстѣ съ пьесами: *Опять на родинъ и Молитва*. Тутъ есть важная ошибка. Стихотвореніе «Опять на родинѣ», въ рукописи, имѣетъ помѣтку: «26 сентября 1835 года», стало быть, написано за 16 слишкомъ мѣсяцевъ до смерти автора, къ послѣднимъ стихотвореніямъ принадлежать не можетъ и нарушаетъ вмѣстѣ съ тѣмъ истину всего заглавія, даннаго Современникомъ (См. Примѣ-чанія къ пьесѣ).

219

отрывокъ кончается, но уже читатель предвидитъ неуспѣхъ дѣла: Тазитъ выступилъ изъ принятаго' круга понятій и войти снова въ общую жизнь народа не можетъ. Въ томъ видѣ, въ какомъ дошла до насъ поэма, читатель остается въ совершенномъ недоумѣніи, гдѣ и какой истокъ найдетъ вся эта тревога мощной души, пробужденной къ истинѣ, чѣмъ и когда можетъ завершиться эта неожиданная драма? Программа отвѣчаетъ на вопросъ и сообщаетъ настоящее слово поэмы, ея истинную мысль: вся драма должна была объясниться и закончиться христіанствомъ. Вотъ какъ составлена программа у Пушкина:

«Обрядъ похоронъ.»

«Уздень и меньшой сынъ.»

«І день (отсутствія Тазита). Лань—почта—грузинскіе купцы.»

«ІІ день. Орелъ—казакъ.»

«ІІІ день. Отецъ его гонитъ.»

По обыкновенію, Пушкинъ въ точности слѣдуетъ своей программѣ измѣнивъ только нѣкоторыя событія въ дняхъ отсутствія Тазита изъ отцовскаго дома, что читатель легко замѣтитъ, но за тѣмъ уже программа говоритъ:

«Юноша и монахъ.»

«Любовь отвергнута.»

«Битва и монахъ.»

Оба раза слово, означающее инока, проводника мира и благовѣстія, подчеркнуто въ рукописи: онъ и дѣйствительно долженъ былъ завершить благодатное дѣло сердца и обстоятельствъ. Къ нему-то, исподоволь, но съ замѣчательной твердостью руки, ведетъ поэтъ героя своего, съ самого начала. Здѣсь останавливаемся изъ опасенія впасть въ произвольныя толкованія и догадки; но полагаемъ, что немногихъ словъ нашихъ достаточно для показанія, какой обширный кругъ должна была захватить поэма, навѣянная Пушкину Кавказомъ, и чѣмъ она могла кончиться. Если принять въ соображеніе одну жаркую страницу, написанную Пушкинымъ въ своемъ Путешествіи въ Арзрумъ, и выпущенную неизвѣстно почему, гдѣ онъ говоритъ о значеніи вообще христіанской проповѣди для дикихъ племенъ, то даже представляется возможность думать, что просвѣтленный и умпротворенный Тазитъ является снова между народомъ свомъ въ качествѣ учителя и, по всѣмъ вѣроятіямъ, искупительной жертвы... Начиная съ Шатобріана, европейскія литературы нерѣдко представляли намъ развитіе той же мысли, какая преобладаетъ въ поэмѣ Пушкина;

220

но вѣрность характеру мѣстности и нравственнымъ типамъ края
пистина и трагическое величіе сдѣлали бы ее, вѣроятно, явле-
ніемъ совершенно другаго рода и не похожимъ на предшествовавшіе
образцы ¹).

Въ Петербургѣ же начата и первая строфа 8 главы Онѣгина, имен-
но 24 декабря 1829 г. Строфы Онѣгина писались въ-разбивку, и
ложились въ естественный свой порядокъ, уже по окончаніи каждой
главы. Этимъ обстоятельствомъ изъясняется множество пропущен-
ныхъ строфъ въ Онѣгинѣ; обозначенныхъ только римскими цифрами.
Нѣкоторыя изъ нихъ дѣйствительно были выкинуты, но не мало
есть п такихъ, которые совсемъ не были написаны, а если и суще-
ствовали, то единственно въ памяти поэта. Пустыя мѣста, оставля-
емыя пми въ рэманѣ, обозначались римскими цифрами и цифры эти
служили, такимъ-образомъ, скрытной связью между строфами. Много
примѣровъ подобной работы въ-разбивку находимъ въ рукописяхъ
Пушкина. Рукописи же его дополняютъ и тотъ небольшой, но весь-

1) Въ тетрадяхъ Пушкина отыскана еде и вторая программа Галуба, которой показываетъ, что Тазинъ былъ уже христіаниномъ, еще въ аулѣ своего отца. Иногда кажется, изъ сличенія обѣихъ программъ, что поэтъ имѣлъ двоякое намѣреніе въ отношеніи своего героя. По первой можно предполагать, что онъ хотѣлъ сдѣлать инока орудіемъ его просвѣтленія; во второй, что самъ инокъ, или миссіонеръ, упоминаемый въ ней, есть Тазинъ, рѣшившійся на распростра- неніе христіанства въ собственной своей родинѣ.

1. Похороны.

2. Чересез-христіанинъ.

3. Купецъ.

4. Рабъ.

5. Убійца.

6. Изгнавіе.

7. Любовь.

8. Сватовство.

9. Отказъ.

10. Миссіонеръ.

11. Война.

12. Сраженіе.

13. Смерть.

14. Эпилогъ.

Довольно любопытно, что, по мѣрѣ исполненія программы, Пушкинъ зачерки-
валъ въ ней нумера, соотвѣтствовавшіе частямъ поэмъ, уже написаннымъ. Такъ
зачеркнуты были семь первыхъ ципръ программы. Остались нетронутыми семь
другихъ. Цифры эти и слѣдовало еще обратить въ живую рѣчь и поэтическіе
образы.

222

писи, а настоящая осьмая: Странствіе Онѣгина, выпущена авторомъ Строфы этой главы, однакоже, составили порядочную часть нынѣшней 8-й главы или Большаго Света. Такимъ образомъ указаніе документа, приведенного нами, что Странствіе Онѣгина написано въ 1829, а Большой Светъ въ 1830 году — не имѣетъ строгой математической точности. Переходя къ отдѣльнымъ строфамъ, мы замѣчаемъ тоже. Строфа, напримѣръ, печатной 8 главы:

> Въ тѣ дни, въ садахъ когда Лицея
> Я безмятежно расцвѣталъ....

написана, какъ было уже сказано, 24 декабря 1829, а послѣдующія за ней строфы Х, ХІ, ХІІ помѣчены въ рукописяхъ тремя мѣсяцами ранѣе, именно: 2-мъ числомъ октября; другими словами, онъ написаны еще прежде первой строфы. Поэтъ, какъ видимъ, предоставилъ совершенную свободу вдохновенію своему и заключалъ его въ опредѣленную раму, уже по соображеніямъ, являвшимся затѣмъ. Даже время окончанія Онѣгина, показанное Пушкинымъ въ Болдинѣ, 1830 года, несовѣмъ точно: онъ дополнялъ пли, можетъ быть, переправлялъ послѣднюю главу Онѣгина еще въ 1831 году, въ Царскомъ Селѣ. Псьмо Онѣгина къ Татьянѣ помѣчено въ рукописи: «5 октября 1831.» Правда, въ Болдинѣ написаны годомъ ранѣе, 25 сентября, четыре окончательныя строфы Онѣгина, но тутъ мы опять видимъ работу на-изворотъ. Спустя годъ, Пушкинъ создалъ звено, которое должно было предшествовать пмѣ. Всего любопытнѣе, что нѣкоторыя мѣста Онѣгина перенесены въ другія сочиненія его, или сдѣлались черновыми оригиналами отдѣльныхъ стихотвореній. Намъ уже извѣстно, въ какихъ близкихъ, родственныхъ отношеніяхъ находится пьеса: Демонъ съ Кавказскимъ Плѣнникомъ, но объ ней есть намекъ п въ первой главѣ Онѣгина. При описаніп своего знакомства съ героемъ романа въ Петербургѣ, Пушкинъ прибавляетъ въ рукописи:

> Мнѣ было грустно, тяжко, больно....
> Но одолѣвъ мой умъ въ борьбѣ,
> Онъ сочеталъ меня невольно
> Своей тапнственной судьбѣ;
> Я сталъ взирать его очами:
> Съ его печальнымп рѣчами
> Моп слова звучали въ ладъ....

Синтаксическая ошибка въ четвертомъ стихѣ доказываетъ, что это не болѣе какъ бѣглая, черновая замѣтка, но она содержитъ основ-

223

ную мысль «Демона» и важна еще для насъ сознаниемъ Пушкина, что представляемый имъ идеалъ действовалъ болезненно на него самого. Действительно, въ жизни поэта вліяніе подобной личности могло быть только минутнымъ, скоропреждящимъ случаемъ. Въ той же первой главѣ, мы находимъ одно недописанное четверостпшіе, перенесенное потомъ въ Графа Нуллина:

> Такъ рѣзвый баловень служанки,
> Анбара стражъ, усатый котъ
> За мышью крадется съ лежанки,
> Протягается... идетъ...

мѣсто относится къ ХІ строфѣ. Мы еще будемъ говорить подробнѣе о черновомъ, рукописномъ Онѣгинѣ. Есть даже печатное свидѣтельство этого способа созданія. Нѣсколько строфъ выпущенной 8 главы напечатаны были въ Московскомъ Вѣстникѣ 1827 года, № VI, подъ названіемъ: Одесса. Такимъ образомъ «Странствіе Онѣгпна», можетъ быть, написано еще въ 1826 году, вмѣстѣ съ 6-й главой романа. Замѣтка къ этой выдержкѣ изъ романа не менѣе любопытна. Въ журналѣ было оговорено въ скобкахъ: «пзѣ 7 главы Онѣгпна.» Тамъ Пушкинъ въ это время еще не зналъ даже о содержаніп будущихъ пѣсеньї своей поэмы: седьмая глава Онѣгпина наполнена портретомъ Татьяны, отѣздомъ ея въ Москву и описаніемъ Москвы. Кромѣ всѣхъ другихъ качествъ, Евгеній Онѣгинъ есть еще, по-стины, пзумпительный примѣръ способа созданія, противорѣчащаго начальнымъ правиламъ всякаго сочиненія. Только необычайная вѣренность взгіяда и особенная твердость рук, могли, при этихъ условияхъ, довершить первоначальную мысль въ такомъ единствѣ, въ такой полнотѣ и художнической соразмѣрности. Не смотря на пзвѣстный перерывъ (выпущенную главу), нѣтъ признаковъ наспльственного сцѣпленія разказа въ романѣ, нѣтъ мѣста, включенаго для механпческой связи частей его. Изъ всѣхъ пропзведеній Пушкина, Евгеній Онѣгинъ наполѣе понятенъ пностранцамъ, которыхъ поражаютъ прелестъ его развязки, теплота его чувства и, особенно, мастерство и грація основнаго его рисунка. Послѣднее дѣлается для насъ вдвойнѣ замѣчательнымъ, послѣ всего сказаннаго. Оставляемъ на время знаменитое пропзведеніе Пушкина; мы скоро возвратимся къ нему, еще съ другими подробностями.

## ГЛАВА XX.

Значеніе первой половины 1830 г. въ жизни поэта, история его сно-
шеній съ вратомъ Л. С. Пушкинымъ: Декабрь 1829 г. — Мысль о смерти,
стихотвореніе: «Ерожу ли я вдоль улицъ шумныхъ». — Выпущенная строфа изъ
него и его значеніе. — Прогулка пѣшкомъ въ Царское Село и неизданное сти-
хотвореніе: «Воспоминаніями смущенный». — Значеніе стихотворенія. — Пушкину
30 лѣтъ. — Новое настроеніе духа въ его произведеніяхъ. — «Отвѣтъ Анониму»,
близость семейной жизни. — Отношенія къ брату Льву. — Братская любовь поэта,
нензданные стихи: «Братъ милый». — Фравцузское напутственное письмо къ брату
при вступленіи его въ свѣтъ. — Русскія письма А. Пушкина къ брату въ 1822 г.,
укоръ за употребленіе фравцузскаго языка. — Нѣжныя письма къ брату тогда
же. — Онъ дѣлаетъ брата редакторомъ своихъ стихотвореній. — Письмо къ
брату въ 1823 г. о различныхъ стихахъ, напечатанныхъ въ «Полярной Звѣздѣ»
1823 г. — Препорученія всѣхъ возможныхъ родовъ. — Письмо 1824 г. о достав-
леніи Эды, Русской Старины, Таліи, спора между Дмитриевымъ п княземъ Вя-
земскимъ, Чернеца Козлова, высокое мнѣніе о послѣднемъ. — Продолженіе пе-
репински, замѣтка о Хмельницкомъ — Замѣтка о наводненіи 1824 г. — Черті
состраданія въ Пушкинѣ. — Переписка съ братомъ объ изданіи первой главы
«Онѣ гина» въ 1825 г. — Переписка о перемѣнахъ въ стихахъ «Онѣ гина». — Мысль
о второмъ изданіи «Кавказскаго Пітнника», предупрежденная самовольнымъ изда-
ніемъ г. Ольдекопа при переводѣ его на нѣмецкій языкъ. — Какъ братъ Левъ
смотрѣлъ на стихи и на авторскія комиссія поэта. — Какъ начались литератур-
выя связи съ Плетневымъ. — Пушкинъ поручаетъ Плетневу изданіе своихъ со-
чиненій. — Левъ Пушкинъ и Плетневъ издатели ихъ. — Первый оказывается
неписавымъ комиссіонеромъ. — Укоръ брату за равнодушіе и легкомысліе въ
дѣлахъ. — Замѣчаніе Пушкина о повѣсти Погорѣльскаго: «Лафертовская маков-
ница». — Отношеніе Пушкина къ брату Льву послѣ 1825 г. — Возвращеніе къ
біографіи. — Стихи Гульянова, писанные въ іюнѣ 1830 г. и вызвавшіе стихотво-
реніе «Отвѣтъ Анониму». — 1830 г. и разница въ настроеніи въ двухъ его по-
ловинахъ. — Безпокойное исканіе цѣли существованія въ первой его половины.—
Желаніе ъхать за границу и опредѣлиться въ Китайскую миссію. — Стихи объ
этомъ и примѣрны — какъ большая часть произведеній его вызвана жизнью.

Замѣчательно, что въ средѣ этой живой дѣятельности, въ цѣлѣ силъ и таланта, мысль о смерти стала мелькать передъ глазами Пушкина съ неотвязчивостью, которая такъ превосходно выражена

225

въ стихотвореніи: *Брожу ли я вдоль улицъ гулянных*. . . и проч., написанномъ: «26 декабря 1829 года». Оно имѣетъ помѣтку: «С.-Петербургъ, 3 часа, 5 минутъ», и одна строфа его, выпущенная впо-слѣдствіи, еще спільнѣе подтверждаетъ общую мысль поэта:

> Кружусь ли я въ толпѣ мятежной,
> Вчушаю ль сладостный покой,
> Но мысль о смерти незабѣжной
> Вездѣ близка, всегда со мной.»

Въ серединѣ самаго стихотворонія, есть еще одна недодѣланная строфа, изъ которой ярко выходятъ два стиха, содержащіе темное предчувствіе:

> Но не вотще меня знакомить
> Съ могилой ясная мечта....

Извѣстно, что эта шьеса кончается радостнымъ приZRреніемъ съ за-
конами, положенными природѣ и человѣку; но предчувствія обману-
ли Пушкина. Еще цѣлыхъ 8 лѣтъ жизни съ ея наслажденіями п съ
ея горемъ назначала ему судьба, но стихотвореніе само по себѣ
остается, какъ памятникъ особеннаго душевнаго состоянія поэта.
Часто п часто возвращался онъ къ самому себѣ въ эту эпоху, п
всегда съ грустной мыслію. Усталое, неудовлетворенное чувство,
жизнь, разобранная на множество цѣлей, безпрестанно откидывалп
его къ прошлому и къ собственному сердцу. Голосъ, которымъ онъ
говорилъ въ эти минуты тайнаго расчета съ самимъ собою, порази-
теленъ скорбію, жаромъ п глубокой поэзіей души. Одной пзь такихъ
чудныхъ пѣсенъ проводилъ онъ и 1829 годъ, предпослѣдній годъ
холостой своей жизни.

Пушкинъ, какъ извѣстно, былъ неутомимой ходокъ п иногда дѣ-
лалъ прогулки пѣшкомъ изъ Петербурга въ Царское Село. Онъ вы-
ходилъ изъ города рано по утру, выпивалъ стаканъ вина на Сред-
ней Рогаткѣ п къ обѣду являлся въ Царское Село. Послѣ прогулки
въ его садахъ, онъ тѣмъ же путемъ возвращался назадъ. Можетъ
быть, въ одно пзь такихъ путешествій задуманы были Воспоминанія
въ Царскомъ Сельѣ, помѣченныя въ тетради его: «Декабря 1829
года, С. П. Б.» Только значительный навыкъ, пріобрѣтенный нами въ
разборѣ его рукописей, помогъ намъ списать въ точности и сохра-
нить это драгоцѣнное, во многихъ отношеніяхъ, стихотвореніе.

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

15

226

ВОСПОМИНАНІЯ ВЪ Ц. С.

Воспоминаньями смущенный,
Исполнень сладкою тоской,
Сады прекрасные, подъ сумракъ вашъ священный
Вхожу съ поникшею главой!

Такъ отрокъ Библіп—безумный расточитель—
До'капли истощивъ раскаянья фіалъ,
Увидѣвъ наконецъ родпмую обпѣль
Главой поникъ и зарыдалъ!

Въ пылу восторговъ скоротечныхъ,
Въ безплодномъ вихрѣ суеты,
О, много расточилъ сокровищъ я сердечныхъ
За недоступныя мечты!

И долго я блуждалъ, и часто утомленный,
Раскаянемъ горя, предчувствуя бѣды,
Я думалъ о тебе, пріютъ благословенный.
Воображалъ сіп сады!

Воображалъ сей день счастливый,
Когда средь нихъ возникъ Лищей
И слышалъ.... ¹) снова шумъ пгрпывый,
И видѣлъ вновь семью друзей!
Вновь пѣжнымъ отрокомъ, то пылкимъ, то лѣнивымъ,
Мечтанья смутныя въ груди моей тая,
Скитался по лугамъ, по рошамъ молчалпвымъ....
Поэтомъ .... забывался я!

И славныхъ лѣтѣ передо мною
Являлись вѣчные слѣды:
Еще исполнены Великою Жсною
Ея любные сады!

Стоятъ населены чертогами, столпами,
Гробницами друзей, кумирами боговъ,
И славой мраморной, и мѣдными хвалами
Екатерининныхъ орловъ!

14 Декабря 1829. С.-Петербургъ.

¹) Точки вездѣ замѣщаютъ неразобранные стихи. Просимъ читателей не забывать этого и при другихъ выпискахъ нашихъ.

227

Уже написавъ стихотвореніе, Пушкинъ снова возвращается къ нему
п добавляетъ его новой строфой:

Садятся призраки Героевъ
У посвященныхъ имъ столновъ;
Глядите: вотъ Герой, стѣснитель ратныхъ строевъ,
Перунъ Кагульскихъ береговъ!
Вотъ, вотъ могучій вождь полунощного флага,
Предъ кѣмъ морей пожаръ, и плавалъ, и леталъ!
Вотъ вѣрный братъ его, Герой Архипелага,
Вотъ Наваринской Ганнибалъ!

Вся строфа эта дѣйствительно необходима была для завершенія
пьесы, но и съ ней еще оно представляетъ, какъ легко замѣтить,
первый, невыправленный очеркъ—слабую тѣнь того, чѣмъ оно мог-
ло бы сдѣлаться, если бы художническій рѣзецъ прошелъ еще разъ
по немъ. Однако, е въ томъ видѣ, въ какомъ имѣемъ его, оно еще
дорого по пистинѣ чувства, по задушевному голосу, пробѣгающему въ
первыхъ двухъ его строфахъ. Такъ провожалъ Пушкинъ послѣдній
годъ молодости своей: ему уже было 30 лѣтъ и три четверти жизни
для него промчались.

Совсѣмъ другіе звукп, совсѣмъ другое настроеніе духа является
въ стихотвореніяхъ Пушкина слѣдующаго, 1830 года. Вспомнимъ
превосходную его пьесу: *Отвѣтъ Аюниму*:

О кто бы ни былъ ты, чье ласковое пѣнье
Привѣтствуетъ мое къ блаженству возрожденѣе,

которое съ глубокой жалобой на участь поэта,щающаго вни-
маніе публики цѣною собственныхъ горькихъ думъ п страданій, со-
держитъ намекъ на обстоятельство, перемѣнившее какъ жизнь Пу-
шкина, такъ п теченіе его мыслей. «Но счастіе поэта», говоритъ онъ
въ концѣ своего превосходнаго стихотворенія:

Межъ ними не найдетъ сердечнаго привѣта,
Когда боязненно безмолвствуетъ оно....

Для Пушкина наступило то счастіе, о которомъ, по свидѣтельству
покойнаго Льва Сергѣевча Пушкина, всегда мечталъ поэтъ нашъ—
счастіе семейной жизни. Кстати сказать здѣсь, что дружеское распо-
ложеніе поэта къ Льву Сергѣевчу началось весьма рано п долго
продолжалось. Какъ старшій въ семьѣ, Александръ Сергѣевчѣ часто

*

228

обращался къ брату съ совѣтами, дѣятельною помощью, иногда вы-
говорами и упреками, въ которыхъ чувство нѣжности и любви, мо-
жетъ быть, выражалось еще сильнѣе, чѣмъ въ положительномъ изъ-
явленіи его. Для брата своего, при вступленіи его въ свѣтъ, Алекс-
андръ Сергѣевичъ написалъ длинное наставленіе, которое, можетъ
быть, составляетъ лучшую характеристику какъ нравовъ времени,
такъ и его собственнаго душевнаго состоянія, въ эпоху пребыванія
на югъ Россіи. Тогда же, именно изъ Кишинева, умолялъ онъ Дель-
вига принять молодаго Льва Сергѣевича подъ свое покровительство,
какъ мы уже знаемъ изъ письма къ первому, отъ 23 марта 1821 года.
Но такъ какъ почти ни одно чувство не проходило въ душѣ Пуш-
кина безъ поэтническаго отзвука, то въ бумагахъ его сохранилось
небольшое стихотвореніе, можетъ быть, и оконченное позднѣе, но
намъ доставшееся въ отрывкѣ.

Братъ милый! отрокомъ разстался ты со мной;
Въ разлукѣ протекли медлительные годы:
Теперь ты юноша и полною душой
Цвѣтешь для радостей, для свѣта, для свободы.
Какое поприще отверзлось предъ тобой!
Какъ много для тебя восторговъ, наслажденій,
И сладостныхъ заботъ, и милыхъ заблужденій...

Да позволено намъ будетъ остановиться на нѣсколько минутъ.
Въ жизни Пушкина струна братской привязанности звучала сильно
и нельзя покинуть ее безъ вниманія; но для изложенія дѣла слѣ-
дуетъ возвратиться опять къ страннической жизни поэта на югъ
Россіи и къ пребыванію его въ деревнѣ въ 1824—25 годахъ.

Мы можемъ привести нѣсколько строкъ изъ того дружескаго
письма, о которомъ упомянули выше, и которымъ Александръ Сер-
гѣевичъ напутствовалъ брата при вступленіи его въ свѣтъ. Оно пи-
сано по-французскі и въ цѣломъ представляетъ систему, изложен-
ную очень остроумно, но весьма мало сходную съ правилами самого
автора ея, когда установился его взглядъ на предметы. Система эта
просто была модный лоскъ того времени, которымъ прикрывались
старые и молодые люди для эффекта. Вотъ что извлекаемъ изъ
письма:

«Vous êtes dans l'age où l'on doit songer à la carrière que l'on
doit parcourir. Je vous ai dit les raisons, pourquoi l'état militaire me
parait préférable à tous les autres. En touts cas votre conduite va

229

décider pour longtemps de votre réputation et peut-être de votre
bonheur.

Vous aurez affaire à des hommes que vous ne connaisez pas en-
core... Ne les jugez pas par votre coeur, que je crois noble et bon,
et qui de plus est encore jeune ... Soyez froid avec tout le monde.
La familiarité nuit toujours, mais surtout gardez-vous de vous y aban-
donner avec vos supérieurs, quelques soient leurs avances... Point
de petits soins... Défiez-vous de la bienveillance, dont vous pouvez
être susceptible. Les hommes ne la comprennent pas et la prennent
volontiers pour de la bassesse, toujour charmés de juger les autres
par eux-mêmes... N'acceptez jamais de bienfaits. Un bienfait pour la
plupart du temps est une perfidie. Point de protection, car elle asservit
et dégrade. J'aurnis voulu vous prémunir contre les séductions de
l'amitié, mais je n'ai pas le courage de vous endurcir l'âme dans l'age
de ses plus douces illusions... N'oubliez jamais l'offense volontaire...
Peu ou point de paroles et ne vengez jamais l'injure par l'injure...
Si l'état de votre fortune ou bien les circonstances ne vous permet-
tront pas de briller, ne tachez pas de pallier vos privations. Affectez
plutôt l'excès contraire. Le cynisme dans son âpreté en impose à la
frivolité de l'opinion, au lieu que les petites friponeries de la vanité
vous rendent redicule et méprisable. N'empruntez jamais; souffrez
plutôt la misère. Croyez qu'elle n'est pas aussi terrible qu'on la peint
et surtout que la certitude, où l'on peut se voir d'être malhonnête ou
d'être pris pour tel. Un jour vous entendrez ma confession; elle pourra
couter à ma vanité, mais ce n'est pas ce qui m'arrêterait lorsqu'il
s'agit de l'nterêt de votre vie».

Письмо это было послано изъ Кишинева въ Петербургъ, гдѣ тогда находилец Левъ Сергѣевичъ Пушкинъ, и замѣчательно, что не только мысли, изложенныя въ немъ, были чужды природѣ самаго поэта, какъ скоро увидимъ, но онъ даже не любилъ французской формы въ братской и дружеской перепискѣ. Вотъ что писалъ онъ изъ того же Кишинева къ молодому брату, отъ 24 января 1822 года:

«Сперва хочу съ тобой побраниться. Какъ тебя не стыдно, мой
милый, писать полу-русское, полу-французское письмо: ты не Мо-
сковская кузина. Во-вторыхъ, письма твоп слишкомъ коротки: ты
или не хочешь, или не можешь мнѣ говорить откровенно обо всемъ.
Жалѣю. Болтливость братской дружбы была бы мнѣ утѣшеніемъ.
Представь себѣ, что до моей пустыни не доходитъ ни одинъ дру-
жескій голосъ, что друзья мои, какъ нарочно рѣшились оправдать

230

элегическую мою мизантропию — и это состояніе несносно...» Вѣ-
роятно еще ранѣе, Пушкин уже обращалъ вниманіе брата на не-
пріятную смѣсь языковъ въ его письмахъ: «Здравствуй Левъ! Не
благодарю тебя за письмо твое, потому что ты мнѣ дѣльнаго ничего
не говоришь. Я называю дѣльнымъ все то, что касается до тебя.
Пиши ко мнѣ, покамѣстъ я еще въ Кишиневѣ. Я тебѣ буду отвѣ-
чать со всевозможною болтливостію и пиши мнѣ по-Русски, потому
что, слава Богу, съ моими... друзьями, я скоро позабуду Русскую
азбуку. Если ты въ родню, такъ ты литераторъ (сдѣлай мпльсть не
поэтъ). Пиши же мнѣ объ новостяхъ нашей Словесности. Что такое
Сотвореніе міра Мплонова? Что дѣлаетъ Катенинъ? Онъ ли зада-
валъ вопросы Воейкову въ Сынѣ Отечества прошлаго года? Кто на
ны? Черная шаль тебѣ нравится — ты правъ, но ее ч... знаетъ какъ
напечаталл ¹). Кто ее такъ напечаталъ?..» Послѣ этихъ двухъ пи-
семъ полученъ былъ новый отвѣтъ Льва Сергѣевича, который, какъ
видно, остался недоволенъ замѣчаніями брата. Поэтъ возражаетъ
шутливо и снисходительно, но вмѣстѣ съ признаками горячей, истинно
братской любви къ молодому человѣку! «Ты на меня дуешся милый:
не хорошо. Пиши мнѣ пожалуйста и какъ тебѣ угодно — хоть на шести
языкахъ: ни слова тебѣ не скажу. Мнѣ безъ тебя скучно. Что ты
дѣлаешь? Въ службѣ ли ты? Пора, ей-Богу, пора. Ты меня въ при-
мѣръ не бери. Если упустишь время, послѣ будешь тужить... Тебѣ
скажутъ: учись, служба не пропадетъ. Конечно я не хочу, чтобъ ты
былъ такой же невѣжда какъ..., да ты и самъ не захочешь. Чтеніе—
вотъ лучшее ученіе. Знаю, что теперь не то у тебя на умѣ, но все
къ лучшему.

«Скажи мнѣ — выросъ-лі ты? я оставилъ тебя ребенкомъ, найду
молодымъ человѣкомъ. Скажи — съ кѣмъ изъ моихъ приятелей ты
знакомъ болѣе? Что ты дѣлаешь? Что ты пишешь?... Что мой Ру-
сланъ? Не продается? Дай знать. Если же Сленинъ купилъ его, то
гдѣ же деньги? А мнѣ въ нихъ нужда. Каково идетъ изданіе Б.?
Читалъ ли ты мои стихи, ему посланные? Что Плѣнникъ? Радость
моя! Хочется мнѣ съ вами увидѣться: мнѣ въ Петербургѣ дѣло ест;
незнаю — буду ли къ вамъ, а постараюсь. Мнѣ писали, что Батюш-
ковъ помѣшался — быть нельзя. Уничтожь это вранье... Отвѣчай
мнѣ на всѣ вопросы, если можешь — и по скорѣе. Пригласи Дель-
вига и Баратынскаго..»

¹) Смотри въ примѣчаніяхъ нашихъ къ этому стихотворенію.

231

Оставляя въ сторонѣ смѣшеніе языковъ, которому не чуждѣ былъ
и самъ Александръ Сергѣевичъ въ своихъ замѣткахъ для памяти,
какъ мы видѣли, скажемъ, что молодой Левъ Пушкинъ имѣлъ еще
родственную черту съ поэтомъ. Онъ обладалъ счастливой памятью
и хорошимъ почеркомъ. Оба эти качества сдѣлали его привиллеги-
рованнымъ коммиссіонеромъ поэта по части переписки стихотво-
реній, исправленія ихъ и отдачи въ журналы и альманахи. Въ такой
должности и находился онъ дѣйствительно съ 1821 по 1825 годъ,
живя почти постоянно въ Петербургѣ, между тѣмъ какъ другой братъ
его былъ вдалекѣ отъ столицы. Мы уже имѣли случай много разъ,
въ продолженіи нашего труда, черпать свѣдѣнія підробности изъ
тогдашней переписки ихъ. Приведемъ здѣсь еще нѣ сколько выдер-
жекъ изъ нея для лучшаго показанія тѣхъ дружескихъ, короткихъ
отношеній, какія установились между обоими братьями, съ самаго
начала жизни.

По полученіи альманаха «Полярная Звѣзда» 1823, гдѣ помѣщено было стихотвореніе Александра Сергѣевича: Къ Овидію, помѣченное тамъ только двумя звѣздочками, его же пьеса Мечта воина, элегія Гнѣдича: Тарентинская Дьва и нѣ сколько пьесъ Дельвига, поэтъ нашъ бесѣдуетъ изъ Кишинева съ братомъ о себѣ и другихъ, въ такомъ удивительно-простодушномъ и нѣ жномъ тонѣ:

«Благоразумный Левинька! Благодарю за письмо. Жалко, что прочія не дошли. Пишу тебѣ окруженный деньгами, афишками, стихами, прозой, журналами, письмами — и все то благо, все добро. Пиши мнѣ о Дидло, объ черкешенкѣ Истоминой, за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому Плѣннику. Б*.. прислалъ мнѣ Звѣзду... Каковы стихи «Къ Овидію?» Душа моя! И Русланъ и Плѣнникъ — все дрянь въ сравненіи съ ними. Ради Бога, люби двѣ звѣздочки: онѣ обѣщаютъ достойнаго соперника знаменитому Па... ву, знаменитому... и прочимъ знаменитымъ нашимъ поэтамъ. «Мечта воина» привела въ задумчивость воина, что служитъ въ Иностранный Коллегіи и находится нынѣ въ Бессарабской области ¹). Эта Мечта напечатана съ ошибочнаго списка: призванье вмѣсто взыванье, тревожныхъ

¹) Пушкинъ говорить о себѣ. Далѣе слѣдуютъ у него замѣтки объ ошибкахъ альманаха. Дѣйствительно, тамъ было напечатано: «Огни враговъ, ихъ чуждое призванье вмѣсто взыванье; «ничто нѣ заглушитъ моихъ тревожныхъ думъ» вмѣсто... привычныхъ думъ. Стихъ: «Воспоминаніе и брата и друзей», напечатанный въ альманахѣ такъ: «Воспоминанье и братьевъ и друзей», показываетъ, что въ эпоху сочиненія пьесы: Война (1821), Пушкинъ думалъ о братѣ, какъ о пред-

232

думъ, слово, употребляемое знаменитымъ Р*, но которое по Русски
ничего не значитъ, воспоминаніе и брата и друзей — стихъ трога-
тельный, а въ Звѣздѣ просто плоской. Но все это не бѣда, были бы
деньги. Я радъ, что Глинкѣ полюбились мои стихи: это была моя
цѣль... Гнѣдичъ перебиваетъ у меня лавочку:

Увы! Напрасно ждалъ тебя женихъ печальный ')...

непростительно-прелестно. Зналъ бы своего Гомера, а то и намъ не
будетъ мѣста на парнасѣ. Дельвигъ, Дельвигъ! Пиши ко мнѣ, и про-
зой, и стихами; благословляю и поздравляю тебя. Добился ты нако-
нецъ до точности языка—единственной вещи, которой у тебя не до-
стовало. En avant! Marche! 30 Генваря (1823).»

Препорученія всѣхъ возможныхъ родовъ сыпались градомъ на
Льва Сергѣевича, отъ странствующаго брата его: *Mon père a eu une
idée lumineuse, пишетъ онъ ему изъ Кишинева въ 1823 году—c'est
celle de m'envoyer des habits; rappelez la lui de ma part.* Еще слово:
скажи Сленину, чтобъ онъ мнѣ прислалъ... Сына Отечества вторую
половину года. Можетъ вычесть что стоптъ изъ своего долга.» Сле-
нинъ, какъ извѣстно, купилъ первое изданіе Руслана; но выплачи-
валъ деньги по частамъ и даже книгами. «Другъ мой, повторяетъ
Пушкинъ изъ Кишинева въ томъ же 1823 году, попроси И. В. Сле-
нина, чтобъ онъ, за вычетомъ остальнаго долга, прислалъ мнѣ два
экземпляра Людмилы, 2 экземпляра Плѣнника, одинъ Шильонскаго
узника, книгу Греча и Цертелева древнія стиховторенія—поклонись
ему отъ меня». О книгахъ вообще шла переписка весьма жаркая.
Такъ въ 1824 году изъ Михайловскаго, Пушкинъ пишетъ: «Братъ!
Ты мнѣ перешлешь Нѣмецкую критику Кавказскаго Плѣнника (спро-
сить у Греча), да книгъ, ради Бога книгъ! Если П. Б. издатели не
захотятъ удостонить меня присылкою альманаховъ, то скажи Слени-
ну, чтобъ онъ мнѣ пхъ препроводилъ, въ томъ числѣ и Талію Бул-
гарина... Стиховъ, стиховъ, стиховъ!.. *Conversations de Byron, Walter
Scott:* эта пища для души. Что жъ Чухонка ²) Баратынскаго? Я
жду...» Всѣ эти комиссіи не такъ скоро исполнялись, какъ желалъ

метѣ дорогомъ его сердцу, наравнѣ съ священнымъ сердца жаромь, высокими стремленіями и волненіями творческихъ думъ. Дальнѣйшее развитіе нашего языка не потвердило мнѣнія Пушкина о нелѣности тревожныхъ думъ.

1) Стихъ изъ Тарентинской Дѣвы, Гнѣдича.

2) Эда, поэма Баратынскаго, вышедшая только въ 1826 г.

233

бы поэтъ. О Чухонкѣ онъ повтор етъ свою просьбу нѣсколькъ разъ,
одинъ за другимъ, хотя она еще не выходила изъ печати. «Торопи
Дельвига ¹), присылай мнѣ Чухонку Баратынскаго—не то, прокля-
ну тебя» (1824). «Пришли же мнѣ Эду Баратынскаго. Ахъ, онъ Чу-
хонецъ! Да если она милѣе моей Черкешенки, такъ я повѣшусь у
двухъ сосенъ и съ нимъ никогда знаться не буду» (1824); а разъ по-
этъ вышелъ даже изъ терпѣнія: «Да пришли же мнѣ Старину ²) и
Талію. Господи помялуй, не допросишься!» Въ слѣдующемъ затѣмъ
письмѣ Александръ Сергѣевичъ пзлагаетъ уже свои порученія стихо-
творно: «Братъ, здравствуй! Писалъ тебя на дняхъ, съ тебя доволь-
но. Пришли мнѣ Цвѣтовъ ³), да Эду, да поѣзжай къ Энгельгартову
обѣду. Кланяйся господину Жуковскому, заѣзжай къ П—ну и Ма-
линовскому. Поцалуй Матюшкина, люби и почитай Александра Пуш-
кина (Декабрь 1825).» Получивъ наконецъ Эду и Талію, альманахъ г.
Булгарина, онъ пишешь о первой то письмо къ Дельвигу, которое уже
намъ извѣстно, а о второй упоминаешь въ приводимомъ нами теперь.
(1825) «... Между тѣмъ пришли мнѣ тотъ № Вѣстника Европы, гдѣ
напечатанъ второй разговоръ... Дмитриева ⁴). Это мнѣ нужно для
предисловія къ Бахчисарайскому Фонтану. Не худо бы мнѣ переслать
и весь процессъ (и Вѣстникъ и Дамскій журналъ).»

«Подпись слѣдаго поэта тронула меня несказанно. Повѣсть его ⁵) прелесть. Сердись онъ, не сердись, а «хотільо простить — простить не могу» достойно Байрона. Видѣніе, конецъ — прекра- сны. Посланіе, можетъ быть, лучше поэмы; по крайней-мѣрѣ ужасное мѣсто, гдѣ поэтъ описываетъ свое затѣніе, останется вѣчнымъ об- разомъ мучительной поэзіи. Хочется отвѣчать ему стихами. Если успѣю, пошлю ихъ съ этимъ письмомъ ⁶).»

«Если можно пришли мнѣ... Child-Harold—Ламартина. То-то че-
пуха должна быть! Да вообще что нибудь новенькаго, да и Старину.
Талію получилъ и письмо отъ издателя. Не успѣлъ еще пробѣжать

1) На счетъ выачи Сѣверныхъ Цвѣтовъ — первой книжки.

2) Русская Старина, альманахъ Калайдовича 1824—1825.

3) Первую книгу Сѣверныхъ Цвѣтовъ на 1825 г.

4) Извѣстный разговоръ по поводу статьи князя Вяземскаго, приложенной къ первому изданію Бахчисарайскаго Фонтана. О полемикѣ между г. Дмитриевымъ и кн. Фяземскимъ мы уже прежде упоминали.

5) Чернеццъ, Кіевская повѣсть Козлова. 1825.

6) Поэтъ дѣйствительно отвѣчалъ ему изъ Михайловскаго стихами. См. стих.: Козлову (Пьечцъ, когда передъ тобой.)

234

Ворожея ¹) показалсь мнѣ du bon comique. А Хмѣльницкій—моя
стариннал любовница. Я къ нему имѣю слабость, что готовъ помѣ-
стить въ честь его цѣлый куплетъ, въ первую пѣснь Онѣгина. Да
кой ч..., говорятъ, онъ сердится, если объ немъ упоминаютъ, какъ
о драматическомъ писателѣ!...» Коммисіи относились иногда и къ
весьма обыкновеннымъ вещамъ: «Пришли мнѣ бумаги почтовой и
простой, пишетъ Пушкинъ, если впна, такъ и сыру; и (говоря по
Делплевски) витую сталь, пронзаящую засмоленную главу бутыл-
ки, т. е. штопоръ» (1824); иногда также очень дѣльныя комиссіи
перемѣшаны бывали съ обыкновенными, и притомъ весьма оригиналь-
нымъ образомъ:... «№ 3. Пришли мнѣ: 1) Oeuvres de Lebrun, oles,
élégies etc. найдешь у St. Florent. 2) Сѣрныя спички, 3) Карты, т. е.
картежныя (объ этомъ скажи Михайль; пусть онъ ихъ и держить
и продаетъ). 4) Жизнь Е. Пугачева. 5) Путешествіе по Тавричѣ
Муравьева. 6) Горчицы и сыру, но это тѣ мнѣ и самъ привезешь...»
Въ другой разъ Пушкинъ начинаетъ лаконически: «Фуше, Oeuvres
dram. de Schiller, Schegel, Don Juan (послѣднія 6 и проч. пѣсни), но-
ваго Walter Scott, Спирскій Вѣстникъ весь—и все это черезъ St.
Florent, а не чрезъ Сленина. Вино, вино, ромъ (12 бутылокъ), горчи-
цы, Fleur d'orange, чемоданъ дорожный, сыру Лимбургскаго, книгу
объ верховой йздѣ, хочу жеребцовъ выйзжать: vольное подражаніе
After и Байрону» (1825). Бывали, однакожъ, комиссіи у Алексан-
дра Сергѣевича, которые, по существу своему, стояли несравненно
выше всѣхъ другихъ порученій. Такъ, при полученіи пзвѣстія о на-
водненіи въ Петербургѣ, онъ предается и серьезнымъ размышле-
ніямъ, и шутливости, но вдругъ прерываетъ и то и другое слѣдую-
щимъ замѣчаніемъ: «Этотъ потопъ съ ума мнѣ нейдетъ. Онъ вовсе
не такъ забавенъ... Если тебѣ вздумается помочь какому нибудь
несчастному, помогай изъ Онѣгинскихъ денегъ, но, прошу, безъ вся-
каго шума: ни словеснаго, ни письменнаго... (8 Декабря 1824)».
Въ другой разъ онъ дѣлаетъ такую приписку къ брату; «PS. Слѣпой
Свящинникъ перевелъ Сираха (см. Инвалидъ № какой-то), издаетъ по
подпискѣ; подпишись на нѣсколько экземпляровъ» (1825). Эта ком-

¹) Въ Русской Таліи, драматическомъ сборникѣ г. Булгарина (1825), было напечатано нѣсколько явленій изъ комедіи-водевиля кн. Шаховскаго: «Ворожея или танцы духовъ» и отрывки изъ трехъ пропзведеній Н. П. Хмельницкаго, изъ перевода его: «Школа женщинъ» изъ комедіи: «Нерѣшительный или семь пятницъ на недѣлѣ» и куплеты изъ водевиля: «Суженаго конемъ не объѣдешь».

235

мисія родилась уже безъ всякаго вызова или побужденія съ какой-
либо стороны.

По отношенію къ литературѣ весьма важны хлопоты Пушкина о
собственныхъ своихъ произведеніяхъ. Мѣ уже видѣли прежде, ка-
кихъ трудовъ стоило ему первое его собраніе стихотвореній. Не ме-
нѣе заботъ доставило ему изданіе первой главы Евгенія Онѣгина
въ 1825 г., которое препоручено было Льву Пушкину, вмѣстѣ съ П.
А. Пл... вымъ. Онъ безпрестанно пишетъ объ этихъ изданіяхъ, о
перемѣнѣ въ нихъ стиховъ, о расположеніи пьесы и строфѣ, о ско-
рѣйшемъ окончаніи дѣла и проч. Вотъ выдержки изъ этой перепис-
ки: «Что Онѣгинъ? Перемѣни стихъ: звонокъ раздался. Поставь:
Швейцара мимо онъ стрѣлой ¹). Въ разговорѣ, послѣ «искалъ внима-
нія красоты,» пусти непремѣнно:

Глаза пределные читали
Меня съ улыбкою любви,
Уста волшебные шептали
Мнѣ звуки сладкіе мои ²).

«Не забудь Фонъ-Визина писать Фонвизинъ. Что онъ за нехристъ?
Онъ Русскій, изъ перерусскихъ Русскій (1824)...». «Прошу скорѣе
вытащить Онѣгина изъ... Долго не торгуйся за стихи: рѣжь, рви,
крамсай хотъ всѣ 54 строфы, но денегъ, ради Бога!»

«NB. г. пздатель Онѣгина!

Стихи для васъ одна забава
Немножко стоитъ вамъ присѣсть ³).

«Понимаете? Да нельзя ли еще подъ разговоромъ поставить, число
1823 г. Стихъ; Вся жизнь одна ли, двѣ мночи надобно бы выкинуть,
да жаль хорошъ. Жаль еще, что поэтъ не побранилъ потомства въ
присутствініи своего книгопродавца: Mes arrières—neveux me devaient
cet ombrage. Съ журналистами дѣлай, что угодно. Дарю тебе мои
мелочи на пряники; продавай или дари, что упомнишь, а переписы-

1) Этотъ стихъ дѣйствительно и находится въ XXVIII строфѣ первой главы Онѣгина.

2) Эти стихи и попали, по указанію поэта, въ разговоръ между поэтомъ и книгопродавцемъ, которымъ открывается Ев. Онѣгинъ.

3) Такъ эти стихи и напечатаны въ разговорѣ между поэтомъ и книгопродавцемъ.

236

вать мочи нѣтъ ¹)». (1824). Въ томъ же году хотѣлъ онъ составить
и второе и даніе Кавказскаго Плѣника, указалъ даже перемѣны въ
стихахъ, которые впослѣдствіи и введены были въ поэму ²), назна-
чилъ цѣну, за какую уступалъ его кнингопродавцамъ—2000 р., но
неожиданное появленіе Нѣмецкаго перевода съ полнымъ Русскимъ
текстомъ, какъ уже говорили мы, помѣшало предпріятію! Такъ точно
въ слѣдующемъ 1825 году, по выходѣ первой пѣсни Онѣгина, Пуш-
кинъ думалъ о второмъ изданіи ея, которое тоже не состоялось:
«Читалъ объявленіе объ Онѣгинѣ въ Пчелѣ. Жду шума. Если из-
даніе раскупится, то приступи тотчасъ къ изданію другому или ус-
ловься съ какимъ-нибудь книгопродавцемъ. Отпши о впечатлѣніи,
пмъ произведенномъ.» Наконецъ Пушкина сильно занимала мысль
издать въ 1825 году Цыганъ своихъ, столь долго ожидаемыхъ пу-
бликой, но мысль могла быть приведена въ исполненіе только гораз-
до позднѣе — черезъ два года.

Большая часть этихъ остановокъ происходила отъ свойствъ моло-
даго комиссіонера, которому Пушкинъ ввѣрилъ литературныя свои
дѣла. Коммиссіонеръ былъ безпеченъ отъ природы, и никакъ не могъ
принудить себя смотрѣть серьезно на порученія брата своего. Они
служили ему средствомъ къ сообщенію интересныхъ новостей прія-
теямъ, къ веселому препровожденію времени, къ пріобрѣтенію новыхъ
знакомствъ, къ шуму, къ дружескимъ преніямъ и проч. Разумѣется,
Александръ Сергѣевичъ смотрѣлъ иначе на цѣль своихъ произведе-
ній и крѣпко сердился, видя, что поэтическіе труды его обращены
въ забаву. Легкое понпманіе обязанностей своихъ приводило иногда
комиссіонера къ нескромностямъ, весьма досаднымъ. Такъ мы мо-
жемъ разсказать анекдотъ, переданный намъ П. А. Плетневымъ и въ
которомъ онъ самъ былъ дѣйствующимъ лицомъ. Въ 1821 году, П. А.
Плетневъ напечаталъ въ Сынѣ Отечества № VIII, стихотвореніе, подъ
названіемъ: «Б... овъ изъ Рима,» въ которомъ описывалъ участь ка-
кого-то поэта, потерявшаго вдали отъ родины друзей, жаръ и вдох-
новеніе. Подозрительный и уже больной Батюшковъ, находившійся
тогда въ Римѣ, принялъ стихотвореніе на свой счетъ и горько жа-
ловался на тайныхъ враговъ, распускающихъ объ немъ непріятные
слухи. А. С. Пушкинъ взялъ его сторону и въ письмѣ къ брату йдко

1) Пушкинъ въ другомъ мѣстѣ отстраняетъ критическое вмѣшательство брата въ новую поэму очень добродушно: «Ты, голубчикъ, не паходишь только въ моей пунѣ — чтожъ дѣлать? А напечатай уже такъ».

2) См. примѣчанія къ Кавказскому Плѣнику.

237

и съ негодованіемъ разобралъ какъ мысль стпхотворенія, такъ и
форму его. Письмо это было показано Львомъ Сергѣевичемъ автору
разобранной пьесы. Тогда П. А. Плетневъ отвѣчалъ извѣстнымъ
своимъ посланіемъ къ Пушкину:

Я не сержусь на ъдкій твой упрекъ
На немъ печать твоей открытой силы и проч.,

гдѣ такъ благородно и прямо высказалъ свое оправданіе. Для Александра Сергѣевича достаточно было откровеннаго объясненія, чтобъ онъ призналъ вину свою и постарался загладить ее. Съ посланія Плетнева образовалась между нимъ и поэтомъ нашимъ тѣсная дружеская связь, но вотъ что замѣтилъ послѣдній о поступкѣ брата: «Если бы ты былъ у меня подъ рукой, моя прелесть, то я бы тебѣ уши выдралъ. За чѣмъ ты показалъ Плетневу письмо мое? Въ дружескомъ обращеніи я предаюсь рѣзкимъ и необдуманнымъ суждениямъ. Они должны оставаться между нами. Вся моя ссора съ Т... мъ прописходитъ отъ нескромности кн. Шаховскаго. Впрочемъ посланіе Плетнева, можетъ быть первая его піеса, которая вырвалась отъ полноты чувства; она блещетъ красотами истинными. Онъ умѣлъ воспользоваться своимъ выгоднымъ противъ меня положеніемъ: тонъ его смѣлъ и благороденъ. На будущей почѣ отвѣчу ему... 6 Октября 1823; Кпшеневъ.»

Изъ переписки, разбираемой нами теперь, оказывается всего яснѣе,
что Левъ Сергѣевичъ имѣлъ неопреодолимую страсть къ чтенію но-
воприсылаемыхъ произведеній брата на вечерахъ и ужинахъ и за-
этимъ упражненіемъ часто забывалъ объ выпускѣ ихъ въ свѣтѣ пра-
вильнымъ образомъ. Мы видѣли уже какъ сердился поэтъ за прежде-
временное распространеніе въ публикѣ Бахчисарайскаго Фонтана;
тоже самое случилось и съ Цыганами. Левъ Сергѣевичъ передавалъ
ихъ цѣликомъ, на-память въ рукописи, всѣмъ почитателямъ таланта
своего брата, а почитателемъ его тогда былъ—весь свѣтѣ. Поэтъ
принужденъ былъ перенесть порученіе издавать свои сочиненія на
одного П. А. Плетнева. Шутливо писалъ онъ къ Дельвигу изъ Ми-
хайловскаго, отъ 8 декабря 1825 г. «Кстати: скажи Плетневу, чтобъ
онъ Льву давалъ изъ моихъ денегъ на орѣхи, а не на комиссіи
мон, потому что это напрасно. Такова безсовѣстнаго коммиссіонера
нѣтъ и не будетъ.» Такъ еще, отъ 23 июля 1825, онъ прибавляетъ
къ тому же лицу: «Если братъ захочетъ переписать мои стихи вмѣсто
того, чтобы читать ихъ на ужинахъ и украшать ими альбомъ В—вой,

239

онъ исполнялъ съ 1821 года. Дальнѣйшее описаніе сношеній между
братьями уже не можетъ относиться къ нашему труду, такъ какъ
въ нихъ, по большей части, уже нѣтъ ничего, касающагося лптера-
туры и много такого, что исключительно принадлежитъ семейному
кругу. Къ концу жизни голосъ Александра Сергѣевича становился
все строже п строже. Безпечность и отдача самаго себя теченію
жизни, какъ пришлось, не пропадали съ годами въ братѣ его. Преж-
ніе и новые совѣты оставаллись безъ дѣйствія, но въ замѣнѣ
Александръ Сергѣевичъ принималъ на себя нѣсколько разъ устрой-
ство дѣлъ своего любимца, какъ денежныхъ, такъ и жизненныхъ
вообще. Во всѣхъ кризисахъ своего существованія (а ихъ было не
мало), Левъ Сергѣевичъ тотчасъ же обращался къ надежной своей
опорѣ, къ брату, п даже писалъ ему при одномъ изъ такихъ слу-
чаевъ: «Нравоученія, если я ихъ заслуживаю, могутъ быть и послѣ,
а теперь — надобно пособить.» И никогда не обманывала его надежда.
Александръ Сергѣевичъ платплѣ его долги, очищалъ ему дорогу и
приводплѣ въ движеніе всѣ свои обширныя связи и сношенія въ
обществѣ, чтобъ выпутать его изъ ожиданной или неожиданной
бѣды. Онъ предоставлялъ себѣ только право, въ видѣ вознагражде-
нія, прочесть ему добрую нотацію въ сухомъ, часто весьма ѣстро-
умномъ письмѣ (большею частію на французскомъ языкѣ), да шут-
ливо сообщалъ друзьямъ о своихъ новыхъ хлопотахъ.... Даже и
эта небольшая доля строгости пропадала еще, когда судьба сталки-
вала ихъ опять вмѣстѣ. По разсказамъ свидѣителей, Александръ
Сергѣевичъ напрасно старался сохранить, при личныхъ свиданіяхъ
съ братомъ, серьезное выраженіе: шутка, веселость, даже просто ма-
лость одолѣвали его. И Левъ Сергѣевичъ сошелъ уже съ земнаго
поприща: онъ скончался въ Одессѣ, въ июльѣ 1852 г.

Возвращаемся къ покинутой намп пьесѣ: «Отвѣтъ Анониму».
Признаніе о блаженствѣ, къ которому по собственнымъ его словамъ
возрождался Пушкинъ, было вызвано стпхотворнымъ посланіемъ
непозвѣстнаго автора, въ которомъ многіе отгадываютъ ученаго на-
шего Египтолога г-на И. А. Гульянова. Онъ написалъ къ Пушкину
довольно длинное стпхотвореніе, гдѣ благородная мысль и жаркое

повѣсть, теперь только и брежу Тр. Фал. Мурлякинымъ, выступаю плавно, по-
вертывая голову и выгибая спину. Погорѣльскій вѣдь Перов—ий. Не правда ли?
Отъ Вяземскаго получелъ извѣстіе. Перешли ему, душа моя, все что ты имѣешь
на бумагѣ и въ памяти изъ моихъ новыхъ сочиненій. Этимъ очень обажешь
меня и загладишь пакости своего чѣнѣе-бѣсія.»

241

него въ послѣднее время. То же исканіе цѣли для своего существованія, выхода изъ обыкновенной вседневности, какое мы замѣтили п прежде, и та же невозможность избѣжать волненій жизни, которые и томили, и привлекали его. Естественнымъ слѣдствіемъ этого колебанія мысли и воли были непсполнимыя предположенія п замыслы. Такъ, въ январѣ 1830 года, онъ просилъ дозволеніяѣхать за границу, или, въ случаѣ невозможности заграничнаго вояжа, провождать нашу миссію въ Китай. Заботливость начальства о судьбѣ его отклонила оба плана съ тѣмъ снисходительнымъ добровушіемъ, съ какимъ оно всегда вело и сдерживало порывы Пушкина. На поѣздку за границу, которая разстроила бы его денежныя обстоятельства, всегда запутанныя, и отвлекла бы его отъ обыкновенныхъ занятій, не воспослѣдовало согласія, а путешествіе въ Китай отклонено по причинѣ полнаго комилекта чиновниковъ въ нашей миссіи. Въ мартѣ мѣсяцѣ, можетъ быть, даже обрадованный отказомъ, онъ быстро собрался и уѣхалъ въ Москву, намѣреваясь еще посѣтить стараго своего друга Н. Р. въ Полтавѣ; но въ Москвѣ нашелъ онъ разгадку своихъ волненій и разрѣшеніе своихъ порывовъ въ чистой любви и семейной жизни, вскорѣ послѣдовавшей за ней. Нельзя умолчать, что въ стихотвореніяхъ Пушкина, этой поэтической біографіи его самаго, есть пьеса, сохранявшая даже п черту изъ жизни, о которой сейчесъ говорили:

> Поѣдемъ, я готовъ; куда бы вы, друзья,
> Куда бъ ни вздумали, готовъ за вами я
> Повсюду слѣдовать, надменной убѣгая:
> Къ подножью лѣ стѣны далекаго Китая,
> Въ кипящій ли Парижъ, туда ли наконецъ,
> Гдѣ Тасса не поетъ уже ночной гребецъ,
> Гдѣ древнихъ городовъ подъ пепломъ дремлють мощи... и проч.

Такъ, по большей части, мотивы Пушкинскихъ стихотвореній даны ему были самой жизнью и дѣйствительностію ¹).

¹) Не говоря уже о лицейскихъ стихотвореніяхъ Пушкина, гдѣ сохранены многія личные обстоятельства автора, остающіяся теперь почти безъ возможности поясненія, но и въ другихъ его произведеніяхъ безирестанно слышится живой голосъ событія и, сквозь поэтическую призму ихъ, безпрестанно мелькаетъ настоящее происшествіе. Въ разныхъ мѣстахъ нашего труда, мы уже привели до-

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

16

## ГЛАВА XXI.

ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА: Литературная Газета и участіе в ней Пушкина. — Цѣль изданія. — Эпиграмма на современную критику: «Глухой глухова звалъ къ суду». — Минѣе Пушкина о Юріѣ Милославскомъ, драматической сценѣ Фонъ-Визина, Записках Самсона и Видока. — Отдѣльныя замѣтки тамъ же. — Значе- nie критическихъ статей Пушкина. — Противодѣйствіе современныхъ журналовъ направленію газеты. — Мысль Пушкина о необходимости возражать на всякую брань. — Значеніе полемическихъ статей Пушкина, псевдонимъ Феофилакта Ко- сичкина. — Стихотвореніе «Вельможѣ» (къ кн. Н. Б. Юсупову), значеніе этой пьесы и сужденіе о ней публики, Телеграфа и Славянина.

Къ началу 1830 года и къ петербургской жизни относится дѣя- тельное участіе Пушкина въ основаніи Литературной Газеты, пред- принятомъ Дельвигомъ. Появленіе этой газеты, совпадающее съ прекращеніемъ журнала Московскій Вѣстникъ, объясняется потреб- ностію новаго органа для литературной дѣятельности Пушкина и друзей его, что подтвердила и сама редакція въ одномъ изъ своихъ №№, сказавъ прямо, что газета издается для тѣхъ литераторовъ, которые не могутъ учавствовать ни въ одномъ изъ Петербургскихъ и Московскихъ журналовъ. Основная мысль ея вѣрнѣе выражена въ рукописной замѣткой Пушкина, гдѣ онъ изъясняетъ право публики требовать уже отъ извѣстныхъ писателей: Жуковскаго, Баратын- скаго, князя Вяземскаго и друг. оцѣнки произведеній литературнаго міра. Кромѣ прямой пользы молодымъ талантамъ, они, по мнѣнію Пушкина, могли бы вырвать критику изъ рукъ судей, положившихъ въ основаніе своему призванію только собственный произвѣдь и

казательства этому и пояснили вѣкоторыя изъ его стихотвореній чертами и анекдотами изъ жизни. Подобнымъ комментаріямъ, современемъ, могутъ быть подвергнуты почти всѣ лирическія пѣсни Пушкина. Приводимъ здѣсь, на удачу, еще нѣ сколько примѣровъ близкаю родства Пушкинской поэзіи съ явленіями общественнаго быта и съ личными обстоятельствами автора. Стихотвореніе: Меч-

243

личныя отношенія къ писателямъ. Состояніе критики въ его время онъ объяснялъ слѣдующей, довольно забавной эпиграммой, похожей, впрочемъ, на извѣстную шутку Пелиссона: *Les trois sourds*.

Глухой глухова звалъ къ суду судьи глухова.
Глухой кричалъ: «моя имъ сведена корова.»
—«Помилуй, возопилъ глухой тому въ отвѣтъ,
Сей пустошью владѣлъ еще покойный дѣдъ.»—
Судья рѣшилъ: «Почто идти вамъ братъ на брата?
Не тотъ и не другой, а дѣвка виновата!»

Подавая самъ примѣръ наставленію, Пушкинъ высказалъ свое мнѣніе о «Юріи Милославскомъ,» романѣ покойнаго М. Н. Загоскна (Литерат. Газета 1830, № 5-й); написалъ замѣчаніе о новооткрытой тогда драматической сценѣ изъ Фонъ-Визина (Литерат. Газета 1830 годъ, № 7); съ восторгомъ привѣтствовалъ появлѣніе Иліады,

мателю (Ты въ страсти горестной), напечатанное въ Сынѣ Отечества 1818 г. съ подписью: Св....ч. к. (Сверчокъ) вызвано было любовью одного молодаго человѣка, утверждавшаго, что онъ не ищетъ взаимности и доволенъ чувствомъ своимъ. Пушкинъ не понималъ этого изворота сердца, ищущаго успокоенія въ обманѣ, и отвѣчалъ на него своимъ стихотвореніемъ. Въ другой разъ, знаменитый композиторъ, хорошо извѣстный цубикъ нашей, игралъ на фортецяно Грузинскую мелодію, съ свойственнымъ ему выраженіемъ и искусствомъ. На замѣчаніе присутствующихъ, что ей недостаетъ стиховъ или романса для всеобщей извѣстности, Пушкинъ написалъ стихотвореніе:

> Не пой, красавица, при мнѣ
> Ты пѣсенъ Грузіи печальной.

Deepbourn

Подробности, находящіяся въ стихотвореніи: Онъ между нами жилъ, искъ взяты изъ дѣйствительности. Лицо, къ которому оно написано, отличалось даромъ империализаціи и разъ въ самой квартире Пушкина, въ Демутовомъ трактирѣ, долго и съ жаромъ говорило о любви, которая нѣ когда должна связать народы между собою. Чудная пьеса: Въ часы забавъ или праздной скучи была только отвѣтомъ на укоризненное опроверженіе нѣ коморныхъ мыслей въ другомъ Пушкинскомъ произведеніи; опроверженіе, сдѣ ланное духовнымъ лицомъ высокаго сана. За тѣ мъ всѣ стихотворенія Пушкина, имѣ щія форму посланій, или обращенія къ лицамъ, неизмѣ нно связаны съ какимъ либо характеристикскимъ поводомъ, съ какой-либо замѣ чательной чертой его жизни, иллъ съ особенностью его душевнаго состоянія. Даже антологическія его пьесы 20—22 головъ не лишены этой близости къ ходу дѣйствительности. Она можетъ быть усмотрѣна накопецъ и въ такихъ пьесахъ, которая, по глубокому ідْховѣтному своему содержанію, кажется, совершеніе отдѣ ляющія съ отъ обычнаго теченія жизни, каковы Н* (Съ Гомеромъ долго ты бесѣдовалъ одинъ), Тура, Пиръ Петра Великаго и проч.

*

244

въ переводѣ Гнѣдича (Литер. Газета 1830 годъ № 2 и 12) п, на-
конецъ, уже прозрѣвая безобразныя произведенія французской сло-
весности 30-хъ годовъ, не замедлившія появиться, встрѣтилъ рѣз-
кимъ, энергическимъ осужденіемъ два журнальныхъ Парижскихъ
объявленія о выходѣ Записокъ Самсона и Записокъ Видока (Литер.
Газета 1830 года, № 5 и 10). Кромѣ всего этого, много отдѣль-
ныхъ замѣтокъ, мѣткихъ, исполненныхъ остроумія, было помѣщено
на листкахъ новой газеты, но мы уже не можемъ указать ихъ чита-
телямъ. Онѣ не были имъ подписаны и н есохранились, къ сожалѣнію,
въ рукописяхъ поэта; а завѣренія и свидѣтельства его друзей, какъ
преданія словесныя, не придаютъ дѣлу той юридической достовѣр-
ности, которая необходима для опредѣленія литературной собствен-
ности. Статьи Пушкина чрезвычайно важны въ біографическомъ
отношеніи: онѣ носять тотъ характеръ уваженія къ заслугамъ людей,
противодѣйствія личному, произвольному мнѣнію, п стремленія къ
образованію общественнаго вкуса посредствомъ избранныхъ предста-
вителей въ наукѣ и словесности, какой отражается на всѣхъ послѣ-
дующихъ его сужденіяхъ. Направленіе газеты встрѣтило сильное
противодѣйствіе въ журналахъ того времени: никто не хотелъ при-
знавать непогрѣшительность избранныхъ судей тамъ, гдѣ судьей была
публика. Въ уinchеніи спора, подверглась разбору даже и система
обозначенія периодовъ старой отечественной словесности нашей име-
нами главныхъ дѣятелей. Противники Литературной Газеты отка-
зывали однимъ именамъ въ правѣ представительства, а вліяніе дру-
гихъ объясняли совокупнымъ участіемъ многихъ, менѣе извѣстныхъ
лицъ. Споръ, какъ всегда бываетъ, обратился въ простую журналь-
ную полемпку и, наконецъ, въ намеки и въ разборъ личностей. Къ
несчастію, вмѣсто молчанія, которымъ слѣдовало бы отвѣчать на
этотъ новый видъ, принятый журнальной критикой, Пушкинъ пода-
галъ, что зло должно быть истреблено его же собственнымъ ору-
жіемъ: «Нѣ которые писатели, говорилъ онъ, ввели обыкновеніе, весьма
вредное литературѣ: не отвѣчать на критики. Рѣдко кто изъ нихъ
отзовется и подастъ голосъ, и то не за себя. Развѣ и впрямь они
гнушаются своимъ братомъ—литераторомъ? . . . Если они принад-
лежатъ хорошему обществу, какъ благовоспитанные и порядочные
люди, то это статья особая и литературы не касается. . . Одинъ
писатель звенился тѣмъ, что-де съ нѣ которыми людьми неприлично
связываться человѣку, уважающему себя и общее мнѣніе, что разница
де между споромъ и дракой, что наконецъ, никто-де не въ правѣ

245

требовать, чтобъ человѣкъ разговариваль съ кѣмъ не хочетъ разговаривать. Все это не отговорка. Если уже тѣ пришелъ на сходку, то не прогнѣвайся — какова компанія, таковъ и разговоръ; если шалунъ швырнетъ въ тебя грязью, то смѣшно вызывать его биться на шпагахъ, а не поколотить его просто, а если ты будешь молчать съ человѣкомъ, который съ тобой заговариваетъ, то это съ твоей стороны обида и недостойная гордость»... Со всѣмъ тѣмъ неосновательность этого мпѣнія и его парадоксальный харіктеръ оказались на самомъ дѣлѣ. Несмотря на огромную долю остроумія, ўдкости и ядовитаго сарказма, расточенныхъ Пушкинымъ въ эпиграммахъ, принудившихъ противниковъ его къ молчанію, вся дѣятельность его на этомъ поприщѣ разнорѣчить съ обыкновеннымъ изяществомъ его провзведеній. Сатирическія статьи его, какъ тѣ, которые напечатаны были въ Телескопѣ 1831 г. № 13 и 14, подъ именемъ Ео-филакта Косичкина, не пскупаютъ своей веселостью нѣ которой жесткости въ формѣ и въ языкѣ. Спѣшимъ, однакожѣ, оставить весь этотъ періодъ страсти и увлеченія, побуждаемые къ тому и хронологическимъ порядкомъ, которому слѣдуемъ. Почти съ первыхъ нумеровъ Литературной Газеты, Пушкинъ находился уже въ Москвѣ. Нѣ тѣ никакой падобности подтверждать слова наши выписками изъ самыхъ журналовъ, начавшихъ это долгое, безполезное преніе: поводовъ къ объясненію убѣжденій и мыслей тутъ ужъ нѣ тѣ, а сказанного достаточно для предостереженія будущихъ писателей отъ дурнаго примѣра, остающагося на страницахъ исторіи литературы, какъ поученіе и какъ заслуженное наказаніе. Въ полномъ разгарѣ полемики въ 1831 году, Пушкинъ слышалъ предостерегательныя слова, которые, казалось, произносимы были самой мудростію: «Всякая брань бесчеститъ того, кто произноситъ ее, а не того, на кого направлена она. Оружіе противъ нея—презрѣніе. Въ сатирахъ Пушкина можно найти умъ, но еще болѣе желчи. Для чести его пера, а особенно для чести его разсудка—лучше было бы, если бы остались онѣ въ неизвѣстности».

Возвращаясь къ литературному отдѣлу газеты, упомянемъ, что сверхъ уже попмеонованныхъ статей, да отрывка изъ романа: Арапъ Петра Великаго подъ названіемъ Ассамблея при Петрѣ І-мъ (Литер. Газ. 1830, № 13) и еще отрывка изъ Путешествія въ Арзрумъ, подъ названіемъ: Военная Грузинская дорога, изъ путевыхъ записокъ А. С. Пушкина (Литер. Газ. 1830, № 8), въ ней было помѣщено много стихотвореній его, и съ подписью имени, и съ помѣткой ихъ

246

одинъми буквами Крс. Буквы эти составляютъ сокращенную анаграму
его Арзамасскаго прозвища: сверчокъ. Почти всѣ стихотворенія Лите-
ратурной Газеты, принадлежащія Пушкину, находятся въ сборникахъ
его сочиненій съ нѣксторыми варіантами ¹). Между нпми блеститъ
Посланіе къ К. Н. Б. Ю. (Вельможъ), написанное уже въ Москвѣ—
образецъ мастерской живописи историческихъ лицъ и эпохъ, гдѣ
часто, въ одномъ двустишіи, полно и опредѣленно выражается вся
сущность ихъ. При появленіи своемъ, оно, какъ и многія другія
произведенія поэта, возбудило неудомѣніе. Въ свѣтѣ считали его
недостойнымъ лица, къ которому писано; въ журналахъ, наоборотъ,
недостойнымъ лица, котораго обвиняли въ намѣреніи составить
панегирикъ. Любопытно сужденіе одного повременнаго изданія объ
этой пьесѣ, одинаково поражающей и совершенствомъ формы, и со-
вершенствомъ содержанія. При разборѣ Бориса Годунова, журналъ
(Московскій Телеграфъ 1833, часть 49, № 1) замѣчалъ: «Мы увѣ-
ревы, что современемъ самъ Пушкинъ выброситъ изъ собранія сво-
ихъ сочиненій многое, какъ-то: Загадку, Собраніе насѣкомыхъ, До-
рожныя жалобы, Посланіе къ Вельможъ — все это недостойно его».
Пониманіе эстетпческихъ произведеній, связывающее журналъ 1833 г.
съ журналами 1820 г.! Столько же, если не болѣе, представляетъ
странности и формы, въ которую облеклась самая похвала. Журналъ
«Славянинъ» (1830 г. часть 14), перепечатывая стихотвореніе изъ
Литературной Газеты, сдѣлалъ къ нему слѣдующее примѣчаніе: «Въ
семъ классическимъ Посланіи Протей Пушкинъ являетъ намъ Шолье
и Вольтера. Оно напоминаетъ намъ посланіе нашего блестящаго
Батюшкова къ И. М. Муравьеву-Апостолу и взято нами изъ № 30
Литературной Газеты, .. и проч.» Понятно, отъ чего Пушкинъ въ
послѣднее время съ одинаковымъ равнодушіемъ встрѣчалъ и укоры
и одобренія журналовъ.

¹) Опи указаны въ вашемъ изданіи, въ примѣчаніяхъ къ стихотвореніямъ.

## ГЛАВА XXII

ОБЩЕЕ ОБОЗРЁНІЕ КАБИНЕТНЫХЪ ЗАМЪТОКЪ И ТРУДОВЪ ПОЭТА ЗА ПРО-
ТЕКШІЙ ПЕРІОДЪ: Кабинетные труды, замѣтки, мысли, соображенія, выписки,
изученіе языка, пословицъ, старинныхъ терминовъ. — Правдоподобіе мысли, что
Пушкинъ, изучавшій книгу Царя Алексѣя Михайловича, собирался написать
что-либо по поводу соколиной охоты. — Замѣтка Пушкина о современномъ
языкѣ. — Разборы книгъ и замѣтки при ихъ чтеніи. — Понятіе Пушкина о кри-
тикѣ. — Критическія замѣтки о Трехъ повѣстяхъ Павлова, «Недовольныхъ» За-
госкина и проч., сдѣланыя во время чтенія. — Мысли Пушкина о разницѣ
между восторгомъ и вдохновеніемъ. — Значеніе этихъ мыслей и замѣтка на
мнѣніе «Телеграфа», дѣлившаго Европу на классическую и романтическую. —
Замѣтка Пушкина о А. Шенье, какъ классическому писателѣ. — О драмѣ Олина
«Корсаръ» и по поводу ея о Байронѣ. — Замѣтка: «Пушкина по поводу толковъ
о народности въ поэзіи. — Объясненіе мысли Пушкина по этому предмету. —
Плавъ Пушкина изложить свой взглядъ и понятіе объ отечественной словесности
и о романтизмѣ, приведеніе въ систему отрывковъ по этому предмету. — Отры-
вокъ о скудости свѣтской литературы въ древнемъ отечествѣ нашемъ. — Тотъ
же отрывокъ вчерѣ. — Значеніе этихъ мыслей. — Отрывокъ Пушкина о Петрѣ
и его преобразованіяхъ. — Мысли Пушкина о французской средневѣковой поэ-
зіи. — Продолженіе того же и переходъ къ вѣку Людовика XIV. — Анализъ
этихъ мнѣній. — Въ параллель съ изображеніемъ французской литературы,
Пушкинъ составилъ программу и для статьи о русской словесности, — Про-
граммы историческаго содержанія. — Очеркъ видопизмѣній феодализма. — По-
водъ къ этому черку: «Исторія Русскаго народа». — Слова Пушкина о той же
исторіи по выходѣ II-го тома. — Пушкинскій разборъ начальныхъ стиховъ «Слова
о Полку Игоревѣ». — Статьи: «О драмѣ», «Мысли на дорогѣ». — Литературныя
соображенія въ отдѣльныхъ замѣткахъ. — Романъ въ 10 письмахъ, приблизи-
тельное изложеніе его содержанія. — Два отрывка изъ неокопченныхъ повѣстей
Пушкина. — Драматическій этюдъ.

Мы достигли того времени, которое составляетъ переломъ въ су-
ществованіи Пушкина. Прежде чѣмъ пойдемъ далѣе, находимся въ
несобходимости остановиться на одной подробности, весьма важной
въ его жизни. До сихъ поръ мы видѣли вдохновенную поэтическую
дѣятельность Пушкина, и цѣнь обстоятельствъ, въ которыхъ она

248

вращалась. Кабинетный трудъ автора Годунова намъ еще неизвѣстенъ, но онъ, гораздо ранѣе трудовъ по сбору историческихъ матеріаловъ для эпохи Петра Великаго, составлялъ уже часть его дѣятельности и не можетъ оставаться въ неизвѣстности. Замѣтки, мысли, соображенія, выписки изъ сочиненій были невидимымъ, подземнымъ основаніемъ, на которомъ созидались и образъ его мыслей, и пониманіе предметовъ, и самое настроеніе духа, направлявшее поэтическій даръ его.

Прежде всего является тутъ постоянное изученіе русскаго языка. Какъ прежде служили для этого сказки, такъ теперь выступаютъ народныя пословицы, фразы и термины старой нашей литературы. Вотъ записка Пушкина по первому предмету, заключающая собственныя его поясненія и замѣтки:

«Не твоя печаль чужихъ дѣтей качать», т. е. не твоя забота.

«Бодливой коровъ Богъ рогъ не даетъ». Пословица Латинская.

«Нужда научить калачи пѣсть, т. е. нужда мать изобрѣтенія п роскоши.

«Кто въ дѣлѣ, тотъ и въ отвѣтѣ». Въ дѣлѣ, т. е. въ должности; въ отвѣтѣ, т. е. въ посольствѣ.

«Не суйся середа прежде четверга». Смыслъ ироническій и относится къ тѣмѣ, которые хотятъ оспаривать явныя, законныя преимущества; вѣроятно выдумана во время мѣстничества.

«Горе лыкомъ подпоясано». Разительное изображеніе нищеты, см. др. стих.

«Иже не вриже, его же пригоже». Насмѣшка надъ книжнымъ язмкомъ: и въ старину надъ этимъ острились» и проч.

Можно полагать, что эти замѣтки, теперь не новыя, но свидѣтельствующія о скромномъ уединенномъ занятіи поэта, будутъ занимательны для читателей. Между прочимъ, замѣтка о пословицѣ: Кто въ дѣлѣ, тотъ и въ отвѣтѣ—помогла Пушкину указать М. Н. Загоскину одну обмольку въ его романѣ «Юрій Милославскій» (См. Литер. Газ. 1830, № 5). Не менѣе живое впечатлѣніе производить и выписки терминовъ соколиной охоты, пзъ которыхъ большая часть принадлежитъ книгѣ Царя Алексѣя Михайловича: «Урядникъ или новое уложеніе и устроеніе чина Сокольничья пути» (1668), а другія — лѣтописямъ и актамъ. Вотъ поясненія Пушкина:

«Семеновской потѣшной Дворъ.

«Свѣтлица для выдерживанія птицъ.

«Челичъ — самецъ, дикомыть — самка.

249

Обнося — ремешекъ оленій, съ краснымъ сукномъ.

«Кречетъ больше и сѣрѣе сокола. Соколъ по спзѣе.

«Должикъ — въ аршина ремень сыромятный.

«Вобилъ, вобила — гусиныя крылья, съ сырымъ мясомъ.

«Шалачь — мѣшокъ для живой птицы, на ремнѣ.

«Вертлугъ желѣзный, на немъ вертится вобила.

«Стулъ — гдѣ сначала сидить кречеты.

«Толунбасы — родъ барабана для пуганья птицъ.

«Помцы

Сѣти». и проч. ¹)

«Тайникъ

Можетъ быть эти сухіе комментаріи имѣли еще другую цѣль у Пушкина, кромѣ изученія самаго предмета. Картина старой соколиной охоты нашей въ поэтическомъ описаніи, вѣроятно, уже носилась передъ его глазами, когда онъ составлялъ свои выпинки, и трудъ его былъ, статья можетъ, только ступенью для вдохновенія. Мы скоро увидимъ, что самыя строгія занятія разрѣшаллись художественными произведеніями у Пушкича: натура поэта въ немъ никогда не ослабѣвала и поэтическая струя не пзсякала, даже и въ кропотливомъ сборѣ и провѣркѣ ученыхъ матеріяловъ.

Къ числу замѣтокъ его о языкѣ, уже назвѣстныхъ публикѣ, принадлежитъ еще слѣдующая, не изданная:

«Множество словъ и выражений, насильственнымъ образомъ введенныхъ въ употребленіе, остались и укоренились въ нашемъ языке. Напримѣръ: трогательной отъ слова touchant (см. справедливое о томъ разсужденіе Г. Шпикова). Хладнокровіе. Это слово не только переводъ буквальный, но еще и ошибочный; настоящее выраженіе Французское есть Sens froîg — хладномысліе, а не Sang froid. Такъ и писали это слово до самаго 18-го столѣтія: Dans son assielle ordinaire

¹) Двѣнадцать ириведенныхъ терминовъ этой выписки находятся въ «Урядникѣ». Царя Алексія Михайловича въ разныхъ мѣстахъ, но пренумercially въ послѣдней статьѣ его: «Роспись охотничьему снаряду», гдѣ они всѣ собраны. «Урядникъ», съ своимъ церемоніаломъ посвященія въ должность Нововыборнаго Начального Сокольника, представляетъ такую превосходную картину, что можно удивиться, какъ ни одинъ изъ нашихъ писателей не воспользовался ею для исторической сцены или другаго художественного произведенія. Почти съ достовѣрностію можно сказать, что Пушкинъ имѣлъ въ виду — дать поэтическую жизнь старому литературному памятнику и представить, вмѣстѣ съ тѣмъ, картину любимой забавы царей и боярь.... Какъ не пожалѣть, что мысль не была приведена въ исполненіе? Но мы еще найдемъ много такихъ, неосуществленныхъ мыслей у нашегоъ поэта.

250

Assiette значитъ — положеніе, отъ слова asseoir, но мы перевели
каламбуромъ — не въ своей тарелкѣ.

Любезпѣйшій ты не въ своей тарелкѣ.

Горе отъ ума.

Весьма важный отдѣлъ Пушкинскхъ замѣчаній представляютъ
его разборы книгъ и статей, почему либо казавшихся ему замѣчатель-
ными. Мы уже знаемъ его привычку читать съ перомъ въ рукѣ и
приводить на книгѣ свои собственные мысли и соображенія. Мно-
жество остатковъ этой работы за чтеніемъ теперь утеряны, но по-
слѣдніе образчики ея, разбросалные по разнымъ тетрадямъ его и въ
разныхъ клочкахъ, тѣмъ драгоцѣннѣе становятся для собpatеля
Критпку вообще, мы уже видѣли, Пушкинъ понималъ весьма строго.
Онъ не любилъ въ ней характера диллетантизма, легкаго пониманія
вещей и требовалъ отъ нея спеціального знакомства съ предметомъ
и серьезнаго изложенія. Для критики художественныхъ произведе-
ній искусства онъ прибавлялъ къ этому еще другое качество—чи-
стую любовь къ искусству. «Гдѣ нѣтъ любви къ искусству — тамъ
нѣтъ и критики», говорилъ онъ. Но въ короткихъ своихъ замѣткахъ
о книгахъ и статьяхъ онъ отстранялъ требованія наук и являлся
безъ претензій только съ своей мыслію. Существенными качествами
такихъ замѣтокъ остаются проницательность, остроуміе и, особенно,
способность чувствовать невѣрность всякой абстрактной идей, какъ
бы она блестяща ни была. Онъ всегда старался отыскать, въ замѣнѣ
ея, истину практическую, приложимую къ дѣлу, сторону предмета,
которой онъ наиболѣе связывается съ жизнью — качества, не всегда
сопутствующія и спеціальному знанію!... Переступая на этотъ разъ хро-
нологическій порядокъ, скажемъ, что въ такомъ духѣ набросаны были
Пушкинымъ замѣтки о трехъ повѣстяхъ Павлова, которые упрекалъ
онъ за идеализацию челядинства; о комедіи М. Н. Загоскина «Недо-
вольные», въ которой не находилъ веселости и любезнаго прямоду-
шія другихъ его произведенияй. Замѣтка его о драмѣ Г. Погодши:
«Марфа Посадница» напечатана была только въ 1842 году въ 10 №
Москвитянина. Даже большая часть всѣхъ напечатанныхъ критиче-
скихъ статей его принадлежатъ къ непосредственнымъ впечатлѣні-
ямъ чтенія и сдѣланы, такъ сказать, въ самомъ пылу его. Таковы статьи
«Вольтеръ», «Баратынскій», «Лордъ Байронъ» о «Өракійскихъ Элегіяхъ»
Теплякова и проч. Это не болѣе какъ собственоручныя отмѣтки
Пушкина и характеръ ихъ пропавляется столько же въ ихъ сжатой

251

формѣ, сколько и въ содержаніи, прямо излагающемъ одну мысль отступленій и осмотра ея со всѣхъ сторонъ, какъ бываетъ въ настоящемъ критическомъ разборѣ. Таковъ былъ вообще способъ чте- нія у Пушкина.

Сберегая все, что осталось послѣ нашего автора, мы присоединяемъ уже къ извѣстнымъ и напечатаннымъ его отрывкамъ еще слѣдую- щіе, не менѣе первыхъ важные для определенія его взяда на предметы.

Возражая на статью одного журнала 1824 года (Мнемозина, часть II, статья: *О направленіи нашей поэзіи*, особенно лирической, въ по- слѣднее десятильты), гдѣ поэзія Русская дѣлилась на Лирическую и Элегическую п первой отдавалось преимущество, какъ содержащей болѣе силы и признаковъ восторга, главнаго зиждителя поэзіи, — Пуш- кинъ отвергалъ важность, какую вообще придаютъ послѣднему въ дѣлѣ творчества. Замѣтка эта особенно любспытна въ устахъ Пушкина.

«Критикъ смѣшиваетъ вдохновеніе съ госторгомъ. Вдохновеніе есть расположеніе души къ живѣйшему припятію впечатлѣній и сообра- женію понятій, слѣдственно и объясненію оныхъ. Вдохновеніе нужно въ геометріи, какъ и въ поэзіи ¹). Восторгъ исключаетъ спокой- ствіе — необходимое условіе прекраснаго. Восторгъ не предполага- етъ силы ума, располагающаго частями въ отношеніи къ цѣлому. Восторгъ не продолжителенъ, не постояненъ, слѣдовательно не въ силахъ произведение пинное, великое совершенство. Гомеръ непэмѣ- римо выше Пиндара. Ода стоитъ на низшихъ ступеняхъ творчества. Она исключаетъ постоянный трудъ, безъ коего нѣтъ пинно вели- лаго. Трагедія, Комедія, Сатира, всѣ болѣе ея требуютъ творчества, funtaisiie, воображенія, знанія природы. И плана не можетъ быть въ одѣ! Едпный п.ланъ Дантова Ада есть уже плодъ высокаго гепія! Ка- кой планъ въ одахъ Пиндара? какой планъ въ Водопадѣ, лучшемъ произведеніи Державина?»

Строки эти пмѣютъ въ глазахъ нашихъ особенную важность, онъ принадлежать къ разряду автобіографическихъ матеріяловъ; такъ Пушкинъ выразилъ въ нихъ характеръ собственнаго таланта и даже исторію будущаго его развитія! Спокойствіе и обсужденіе, какъ условіе прекраснаго, положены имъ были въ основу многихъ собствен- ныхъ произведеній и сроднили ихъ съ типами изящнаго, оставлен-

¹) Мысль эта повторена Пушкинымъ въ статьѣ его, напечатанной въ Сѣвер- ныхъ Цвѣтахъ на 1828 г., подъ названіемъ: «Отрызки изъ писемъ, мысли и за- мѣчанія.

252

ными классической древностію. Значеніе труда въ его произведеніяхъ мы уже видѣли п еще не разъ будемъ видѣть, а удивленіе его передъ геніальнымъ планомъ объяснится еще впослѣдствіи для читателей тѣми долгими, глубокими соображеніями, какія предшествовали у него самого изложенію предмета. Въ замѣткахъ Пушкина открывается даже, по нашему мнѣнію, и то расположеніе къ эпическому роду произведеній, которому онъ подчинился уже такъ полно, не задолго до смерти своей.

Въ отвѣтъ на мнѣніе другаго журнала 1825 года (Московскій Телеграфъ), дѣлившаго Европу на классическую, къ которой принадлежалъ, по его опредѣленію, народы Латинскаго юга, и романтическую, которой предоставлены были Германскія племена, Пушкинъ замѣчалъ: «Побѣда будетъ несомнѣнно принадлежать классицизму, благодаря неожиданной помощи, доставленной журналомъ. Данте (il yran padre Alighieri), Аріосто, Лопецъ, Кальдеронъ, Сервантесъ попали въ классическую фалангу.»

Къ книжнымъ замѣткамъ Пушкина принадлежитъ еще п слѣдующая:

«Французскіе критики имѣютъ свое понятіе объ романтизмѣ. Они относятъ къ нему всѣ произведенія, носящія на себѣ печать унынія или мечтательности. Иные даже называютъ романтизмомъ неоло-гизмѣ п ошибки грамматическія. Такомъ образомъ Андрей Шенье — поэтъ, напитанный древностью, коего даже недостатки пропстекаютъ отъ желанія дать Французскому языку формы Греческаго стпхосложенія, попалъ у нихъ въ романтическіе поэты.»

Опроверженіе неѣполнѣ справедливое: Шенье, не смотря на форму свою, ничего общаго не имѣлъ съ классической поэзіей п самъ выразплять это въ четырехъ замѣчательныхъ стихахъ своей поэмы *L'Invention*:

> «Changeons en notre miel leurs plus antiques fleurs,
> Pour peindre notre idée empruntons leurs couleurs;
> Allumons nos flambeaux à leurs feux poétiques,
> *Sur des pensées nouveaux faisons des vers antiques*».

Но пзвѣстно, что Пушкинъ, во пзвѣжаніе недоразумѣній, судилъ о родѣ произведенія по однойѣ форме его, хотя это, какъ видимъ, не было вѣрнымъ средствомъ пзвавиться отъ ошпбокъ. Впрочемъ, недосмотрѣ еще маловаженъ въ сравненіп съ запутанностію тогдашнихъ сужденій о романтизмѣ. Мы уже видѣли нѣсколько примѣровъ

253

тому, и увеличивать число них нѣтъ надобности. Были и у насъ критики, не уступавшіе французскимъ; трагикъ Озеровъ, напримѣръ, приспислялся нѣкоторыми изъ нихъ къ романтикамъ за изображеніе томленій страсти и любви. Suum cuique!

Въ 1827 году вышла драма Г. В. Олина подъ заглавіемъ: *Корсаръ, драма въ 3-хъ действіяхъ съ хоромъ, романсами и двумя пьеснями: Турецкою и Аравійскою, заимствованная изъ англійской поэмы Лорда Байрона, подъ названіемъ: The Corsair*. Пушкинъ, по обыкновенію, написалъ о драмѣ свою замѣтку. Она особенно важна тѣмѣ что выражаетъ уже ясный взглядъ на Байрона и спокойное, твердое обсужденіе образца, вліяніе котораго было въ 1827 году совсѣмъ побѣждено.

«Нп одно изъ произведеній Лорда Байрона не сдѣлало въ Англіи такого спільнаго впечатлѣнія, какъ его поэма Корсаръ, не смотря на то, что она достоинствомъ уступаетъ многимъ другимъ: Гуру въ пламенномъ изображеніи страстей, Осадь Коринова, Шильонскому Узнику въ трогательномъ развитіи сердца человѣческаго, Паризинъ въ трагической силѣ, Чайльдъ Гарольду въ глубокомысліп и высотѣ паренія лирическаго, и въ ундивительномъ Шекспировскомъ разнообразіи—Д. Жуану. Корсаръ неимовѣрнымъ свопмъ успѣхомъ былъ обязанъ характеру главнаго лица, тапнственно напоминующаго намъ человѣка, коего роковая воля правила тогда одной частью Европы, угрожая другой. По крайней-мѣрѣ англійскіе критики предполагаютъ въ Байронѣ сіе намѣреніе, но вѣроятно, что поэтъ и здѣсь вывелъ на сцену лицо, являющееся во всѣхъ его созданіяхъ и которое наконецъ принялъ онъ самъ на себя, въ Ч. Гарольдѣ. Какъ бы то ни было, поэтъ никогда не пзъяснилъ своего намѣренія: сближеніе съ Наполеономъ нравилось его самолюбію!

«Байронъ мало заботился о планахъ своихъ произведеній, или даже вовсе не думалъ о нихъ. Нѣсколько сценъ, слабо между собою связанныхъ, было ему достаточно для бездны мыслей, чувствъ и картинъ. Что же мы подумаемъ о писателѣ, который изъ поэмы Корсаръ выбираетъ одинъ только планъ, достойный нелѣпой повѣсти, и по сему дѣтскому плану составляетъ длинную трагедію, замѣнивъ очаровательную и глубокую поэзію Байрона прозой надутой и уродливой, достойной нашихъ несчастныхъ подражателей покойному Коцебу? Спрашивается: что же въ Байроновой поэмѣ его поразшло? Неужели планъ? *O Miralores*!

Весьма любопытна, въ отношеніи здраваго практическаго смысла,

254

замѣтка Пушкина о толкахъ, возбуженныхъ требованіями народно-
сти, показавшись у насъ вмѣстѣ съ понятіемъ о романтизмѣ. Во-
просъ еще былъ теменъ. Вотъ что говорилъ Пушкинъ:

«Съ нѣкотораго времени у насъ вошло въ обыкновеніе говорить о народності, жаловаться на отсутствіе народности; но пикто не думалъ опредѣлить, что разумѣетъ онъ подъ словомъ народность.

«Одинъ изъ нашихъ критиковъ, кажется, полагаетъ что народность состоитъ въ выборѣ предметовъ изъ отечественной истории ¹). Другие видятъ народность въ словахъ, оборотахъ, выраженіяхъ, т. е. радуются тому, что, изъласняясь по-Русски, употребляютъ русскія выраженія ²).

«Народность въ писателѣ есть достоинство, которое
жетъ бытъ оцѣнено одними соотечественниками: для другихъ оно
или не существуетъ, пли даже можетъ показаться порокомъ. Уче-
ный Нѣмецъ негодуетъ на учтивость героевъ Расина; Французъ
смѣется, видя въ Кальдеронѣ — Коріона, вызывающаго на дуэль
своего противника и проч. Все это оденакожъ носить печать на-
родности. Есть образъ мыслей и чувствованій; есть тма обычаевъ,
повѣрій и привычекъ, принадлежащихъ исключительно какому небудь
народу. Климатъ, образъ жизни, вѣра даютъ каждому народу особен-
ную физіономію, которая болѣе илл менѣе отражается въ поэзіи.
Въ Россиі...»

Пушкинъ не докончилъ своей замѣтки, но легко видѣть, что народность онъ полагалъ естественнымъ, природнымъ качествомъ всякаго истинно-замѣчательнаго писателя. Только посредственный талантъ или выбравшій ложную почву дѣятельности ненароденъ, потому что занимствуетъ пли поддѣлываетъ свой взглядъ, чувство, языкъ. Самъ Пушкинъ былъ, именно въ этомъ смыслѣ, народенъ, безъ созпанія, оставаясь народнымъ и въ то время, какъ переносился въ Испанію, въ рыцарскій замокъ и проч. Въ дальнѣйшемъ развитіи своей мысли онъ говорилъ, что Шекспиръ народенъ въ Отелло и Гамлетѣ; Вега и Кальдеронъ во всѣхъ частяхъ свѣта, гдѣ дѣятвуютъ ихъ героп; Аріостъ въ описаніи Китайскихъ своихъ красавцевъ; но мысль эта передана имъ такъ коротко и неразборчиво, что здѣсь выражена елъ сущность, а собственныхъ словъ автора не возможно было выписать, безъ лишнихъ и непозвольтенныхъ прибавокъ.

Постоянное изученіе отечественной словесности и вишеніе къ

1) Здѣсь встрѣчается въ рукописи пустое мѣсто, оставленное Пушкинымъ для выписки мѣшѣя.

2) Тоже.

255

живому, современному вопросу о романтизмѣ, подъ которымъ онъ
подразумѣвалъ, какъ уже мы знаемъ, весьма многое, чего въ немъ
не могло заключаться, приводило его не разъ къ мысли: изложить
свой взглядъ и понятіе объ этихъ предметахъ подробно. Свидѣте-
лями несостоянагося намѣренія остаются многочисленныя, разроз-
ненныя замѣтки, предуготовительныя объясненія, отдѣльныя мысли.
Постараемся собрать всѣ эти матеріялы, затеряннѣ доселѣ въ
массѣ его бумагъ, и сообщить нѣкоторую цѣлость, нѣкоторое един-
ство труду, хотя отрывочному, разбитому на мпожество неровныхъ
частей, но постоянному, и, какъ видно, сильно занимавшему его умъ.

Прежде всего долженъ слѣдовать отрывокъ, въ которомъ Пушкинъ
говоритъ о скудости святской литературы въ древнемъ нашемъ
отечествѣ. Литературу лѣтописей, юридическіе памятники, тогда
еще не собранные полеченіями Правительства въ такомъ изобліп,
и высокое развитіе литературы духовной—онъ отстраняетъ изъ
разсужденія. Вотъ слова его:

1) «Долго Россія оставалась чуждою Европѣ. Великая эпоха
возрожденія не имѣла на нее никакого вліянія, рыцарство не оду-
шевило чистыми восторгами, и благодѣтельное потрусеніе, прозве-
денное Крестовыми походами, не отозвалось въ нравахъ. Но Россіи
опредѣлено было высокое предназначеніе.... Ея необозримыя рав-
нія поглотили силу Монголовъ и остановили ихъ нашествіе на
самомъ краю Европы. Варвары, не осмѣясь оставить у себя въ
тылу порабощенную Русь, возвратились на степи своего востока.
Образующееся просвѣщеніе было спасено растерзанной и издыхаю-
щей Россіей, а не Польшей, какъ еще недавно утверждали Европей-
скіе журналы; но Европа, въ отношеніи Россіи, всегда была столь
же невѣжественна, какъ и неблагодарна. Духовенство, пощажен-
ное удивительной смѣтливостію Татаръ, одно, въ теченіи двухъ
мрачныхъ столѣтій, питало пскру образованности. Въ безмолвіи мо-
настырей, пюоки вели свою безпрерывную лѣтопись; архіерен въ по-
сланіяхъ своихъ бесѣдовали съ Князьями и Боярами, утѣшая сердца
въ тяжкія времена пскушеній и безнадежности. Татаре не походил
на Мавровъ. Они, завоевавъ Россію, не подарили ей пи Алгебры,
пи Аристотеля: нѣсколько сказокъ и пѣсень, безпрестанно поновля-
емыхъ изустнымъ преданіемъ, сохранили драгоцѣнныя, полупзга-
женныя черты народности и Слово о Полку Поремъ возышается
уединеннымъ памятникомъ въ пустынѣ нашей Солвесности.»

Мысль этого отрывка изложена Пушкинымъ предварительно въ

256

замѣткѣ, имѣющей почти одинаковое содержаніе съ нимъ. Прилагаемъ этотъ черновой отрывокъ для сличенія съ первымъ и лучшаго поясненія его.

2) «Приступая къ изученію нашей Словесности, мы хотѣли бы обратиться назадъ и взглянуть съ любоныствомъ и благоговѣніемъ на ея старинные памятники, сравнить ихъ съ этой бездной поэмъ, романовъ ироическихъ, и любовныхъ, и простодушныхъ, и сатирическихъ, коими наводнены Европейскія литературы среднихъ вѣковъ. Въ сихъ первоночальныхъ играхъ творческаго духа намъ пріятно было бы наблюдать исторію нашего народа, сравнить вліяніе завоеванія скандинавскаго съ завоеваніемъ Мавровъ. Мы бы увидѣли разницу между простодушною сатирою Французскаго трувера и лукавой насмѣшливостію скомороха, между площадной, полудуховной мистеріей и затѣями нашей старой комедіи. Но къ сожалѣнію старой словесности у насъ не существуетъ, за нами степь — и на ней возвышается единственный памятникъ: «Пѣснь о Полку Игоревѣ.»

Съ перваго взгляда можетъ показаться страннымъ сожалѣніе объ
отсутствіи такихъ явленій, которые въ условіяхъ древняго нашего
быта и существовать не могли; но ключъ для объясненія этого тре-
бованія находится въ практическомъ смыслѣ Пушкина. Онъ весьма
любитъ сличенія и повѣрки одного предмета съ другимъ. Такимъ
путемъ старался онъ достигнуть ясныхъ выводовъ, избѣгая, сколь
возможно, системы отвлеченаго толкованія, посредствомъ пдеи, слу-
чайно явившейся или заготовленной прежде. Мы имѣемъ еще одинъ
примѣръ его расположенія къ аналогическому способу изслѣдованій,
о которомъ скоро будемъ говорить, а теперь продолжаемъ наши
выписки:

3.) «Россія вошла въ Европу, какъ спущенный корабль: при стукѣ
топора и при громѣ пушекъ. Но войны, предпринятые Петромъ Вели-
кимъ, были благодѣтельны и плодотворны. Успѣхъ народнаго пре-
образованія былъ слѣдствіемъ Полтавской битвы и Европейское про-
свѣщеніе причалило къ берегамъ завоеванной Невы.

«Петръ І не успѣлъ довершить многое, начатое имъ. Онъ умеръ
въ порѣ мужества, во всей силѣ творческой своей дѣятельности.
Онъ бросилъ на Словесность взоръ разсѣянный, но проницательный.
Онъ возвысилъ Феофана, ободилъ Копіевича, не поладилъ съ Тати-
щевымъ за его легкомысліе, угадалъ въ бѣдномъ школьникѣ вѣчна-
го труженика — Тредьяковскаго. Сынъ Молдавскаго Господаря вос-
питывался въ его походахъ, а сынъ Холмогорскаго рыбака, убѣ-

257

жалъ отъ береговъ Бѣлаго моря, стучался у воротъ Запконоспас-
скаго училища.

«Въ началѣ 18 столѣтія Французская литература обладала Европою. Она должна была имѣть на Россію долгое, рѣшительное влияние. И такъ, прежде всего, надлежитъ намъ ее изслѣдовать.»

Отсюда начинается у Пушкина цѣнь короткихъ и сильно пере-
маранныхъ замѣтокъ, которые видимо составляютъ только програм-
му будущаго труда, первыя вѣхи, показывающія уже опредѣленное
направленіе пути, но не составляющія еще самый путь.

4) «Когда въ XII столѣтіи, подъ небомъ полуденой Франціи,
отозвалась рифма въ Прованскомъ нарѣчіи—ухо ей обрадовалось:
Трубадуры стали играть ею, придумывать для нея всевозможныя из-
мѣнія стиховъ, окружили ее самыми затруднительными формами.
Такимъ образомъ изобрѣтены Рондо, Вирле, Баллада и Тріолетъ.
(Балладой называлось небольшое стихотвореніе, въ коемъ рифма со-
четалась извѣстнымъ образомъ и которое начиналось и оканчивалось
тѣми же словам).

5) «Разсматривая безчисленное множество мелкихъ стихотвореній, кошми наводнена была Франція въ концѣ 16 столѣтія, нельзя не сознаться въ безплодной ничтожности сего мнимаго изобилія. Трудность, искусно побѣженная, счастливо подобранное повтореніе (refrain), легкость оборота, простодушная шутка, искреннее изрѣченіе рѣдко вознаграждаютъ усталаго изслѣдователя.

6) «Труверы обратились къ новымъ источникамъ вдохновенія: Алле-
горія сдѣлалась любимою формою вымысла. Церковныя празинества
и темныя, преданія о древней трагедіи породили мистери. Явилась
Лё, Романъ, Фаблю.

7) «Романтическая поэзія, коей изобразили мы смиренное рождение, пышно и величественно расцвѣтала во всей Европѣ. Игалья имѣла свою тройственную поэму, Португальцы—Лупзіаду, Испанія—Лопе де-Вега, Кальдерона, Сервантеса, Англія—Шекспира, а у Французовъ Впльонъ воспѣвалъ въ площадныхъ куплетахъ кабаки, п почитался народнымъ поэтомъ. Наслѣдникъ его Маротъ, жившій въ одно время съ Аріостомъ и Камоэнсомъ, rima de triolets, fit fleurir la ballade.

8) «Проза имѣла рѣшительный перевѣсъ: Скептикъ Монтань, Ци-
никъ Рабле, были современники Тассу».

9) «Люди, одаренные талантами, будучи поражены ничтожностью
Французскаго стихотворства, думали, что скудость языка была тому
виною и стали стараться пересоздать его по образцу древняго Гре-

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

17

258

ческаго. Образовалась новая школа, коей мнѣнія, цѣль и усилія на-
поминаютъ школу нашихъ Славяно-руссовъ, между коими также бы-
ли люди съ дарованіями. Но труды Ронсара, Коделя и Дюбелле
остались тщетными. Языкъ отказался отъ исправленія, ему чуждаго
и пошелъ опять своей дорогой. Наконецъ пришелъ Малербъ, съ та-
кой строгой справедливостію оцѣненной великимъ критикомъ Буало:

Enfin Malherbe vint et le premier en France

Fit sentir dans les vers une juste cadence.... etc.

Но Малербъ нынѣ забытъ подобно Ронсару. Сіи два таланта исто-
щили силы свои въ бореніи съ механизмомъ языка, въ усовершен-
ствованіи стиха. Такова участь, ождающая писателей, которые пе-
кутся болѣе о наружныхъ формахъ слова, нежели о мысли — истин-
ной жизни его, не заспистей отъ употребленія!

10) «Какимъ чудомъ, посереди общаго паденія вкуса, вдругъ яв-
лась толпа истинно-великихъ писателей, покрывшихъ такимъ бле-
скомъ конецъ XVII вѣка! Политическая ли щедрость кардинала Ри-
шелье, покровительство ли Людовика XIV — причиною такого фено-
мена, или каждому народу предназначена судьбою эпоха, въ которой
созвѣздіе геніевъ вдругъ является, блеститъ и исчезаетъ. Какъ бы то
ни было, вслѣдъ за толпой бездарныхъ пли несчастныхъ стихотвор-
цевъ, заключающихъ периодъ старинной Французской поэзіи, тотчасъ
выступаютъ Корнель, Буало, Расинъ, Мольеръ и Лафонтент. И вла-
дычество ихъ надъ умами просвѣщенаго міра гораздо легче можетъ
объясниться, нежели ихъ неожиданное пришествіе!

11) «У другихъ Европейскихъ народовъ поэзія существовала прежде
появленія геніевъ, одарившихъ человѣчество своими созданіями. Сіи
геніи шли по дорогѣ уже проложенной, но возвышенные умы 17-го
столѣтія застали у Французовъ народную поэзію въ пеленкахъ, спра-
ведливо презрѣли ея безсиліе и обратились къ образцамъ классиче-
ской древности. Буало-поэтъ, одаренный мощнымъ талантомъ, рѣз-
кимъ умомъ, обнародовалъ свое уложеніе, и словесность ему поко-
рилась. Старый Корнель одинъ остался представителемъ романти-
ческой трагедіи, которую такъ славно вывелъ онъ на Французскую
сцену.

12) «Между тѣмъ великій вѣкъ мнновалъ. Новыя мысли, новое
направленіе отзывалось въ умахъ, алкавшихъ новизны. Пренебрегая
цѣты и благородныя игры воображенія, словесность. .»

Здѣсь прекращаются отрывки. Позднѣе мы увидимъ, что Пушкинъ

259

называлъ Французовъ народомъ анти-поэтическимъ, оставляя за ними
только качество положительнаго народа. Особенно къ новымъ поэ-
тамъ ихъ не имѣлъ онъ никакого расположенія, но для писателей
Франціи 17-го столѣтія было у него исключеніе. Его уваженіе къ
Расину и Бауло, которые такъ мало имѣли сходнаго съ собствен-
нымъ его направленіемъ, и въ творчествѣ и въ критикѣ, свидѣтель-
ствуетъ уже это достаточнымъ образомъ. Легкомысленное презрѣніе
къ этимъ людямъ было у насъ тогда въ общемъ холу; но Пушкинъ
и здѣсь сохранилъ основную черту характера своего—не останавли-
ваться на крайностяхъ и не подчиняться опредѣленіямъ исключи-
тельнымъ и потому невѣрнымъ, которую онъ только покидалъ въ ми-
нуты своихъ порывовъ. . . Кстати сказать, что программы, о кото-
рыхъ такъ часто упоминаемъ здѣсь, служили Пушкину не только
указателями для разнаго рода трудовъ, но онъ прибѣгалъ къ нимъ
даже для направленія своихъ чтеній. Одинъ такой образчикъ мы
имѣемъ въ слѣдующей запискѣ:

«Что нынѣ называется Малороссія? Что составляло прежде Ма-
лороссію? Когда отторгнулась она отъ Россіп? Долго ли находилась
подъ владычествомъ Татаръ? Отъ Гедимина до Сагайдачнаго, отъ
Сагайдачнаго до Хмельницкаго, отъ Хмельницкаго до Мазепы, отъ
Мазепы до Разумовскаго?

Что же касается вообще до краткихъ плановъ, какими очер-
чивалъ онъ такъ сказать, размѣры своихъ будущихъ занятій, не мо-
жемъ покинуть отрывковъ безъ одногоъ замѣчанія. Пусть читатель
вспомнитъ о программѣ обозрѣнія Русской Словесности, которую
мы видѣли гораздо прежде. Приведенная нами теперь программа
обозрѣнія Французской словесности составляетъ только часть пер-
вой. Любимая критическая система Пушкина, какъ сказано, была
система сближеній п повѣрки подражанія на образцѣ, или разбора
двухъ произведеній, навѣянныхъ однимъ направленіемъ: тутъ от-
крывалась обильная пища его мѣткому уму п практическому
смыслу.—Программа обозрѣнія Русской Словности, вмѣстѣ съ пэло-
женіемъ хода Французской ея предшественницы, показываетъ намѣ-
реніе автора опредѣлить характеристическія особенности каждой и,
сравненіемъ источника съ поддѣлкой, пояснить обоихъ въ суще-
ственныишихъ качествахъ ихъ. Таково было намѣреніе Пушкина.
Переходимъ къ программамъ чисто-псторическаго содержанія. Тоже
самое намѣреніе усматривается и здѣсь, хотя и въ другой сферѣ
пысканій. Вотъ какой отрывокъ представляется тутъ прежде всего:

*

260

«Феодальное право, основанное на правѣ завоеванія.

Что были предводители?

Что былъ народъ?

Тѣлохранители.

Власть Королевская.

Продажа вольности городамъ.

Парламенты.

Vénalité des charges.

Ришелье.

Споры Аристократіи съ Парламентами.

Уничтоженіе Феодализма.»

Затѣмъ Пушкинъ развиваетъ свою программу еще подробнѣе:

1) «Феодальное правленіе—система простая и сильная, была основана на правѣ завоеванія. Побѣдители, присвоивъ себѣ землю и собственность побѣжденныхъ, обратпли ихъ самихъ въ рабство и раздѣлили все между собою. Предводители получили большіе участки. Слабые прибѣгнули къ покровительству сильнѣйшихъ, и Феодальная Іерархія установилась.

2) «Каждый владѣлецъ управлялъ въ своемъ участкѣ по своему, устанавливая свои законы, соблюдая свои выгоды и стараясь окружить себя достаточнымъ числомъ приверженцевъ, для удержанія въ повиновеніи своихъ вассаловъ или для отраженія хищныхъ сосѣдей. Для сего избирались большею частію вольные люди, составляшіе нѣкогда войско завоевателей. Со временемъ они смѣшались съ побѣжденными, и такимъ образомъ установились взаимныя обязательства между владѣльцами и вассалами.

3) «Короли, избираемые въ началѣ владѣльцами, были властителями только въ собственномъ своемъ участкѣ. Въ случаѣ войны съ непріятелемъ, новыхъ налоговъ или споровъ между двумя могущими сосѣдями, они созывали сеймы. Сеймы сіи составляли сначала одни знатные владѣльцы и военные люди: духовенство было призвано впослѣдствіи властолюбивыми Палатными мерами (Maire du Palais), а народъ гораздо позже, когда Королевская власть почувствовала необходимость противупоставить новую силу дворянству, соединенному съ духовенствомъ.

4) «Судопроизводство находилось въ рукахъ владѣльцевъ. Для записыванія ихъ постановленій избиралпсь грамотѣи изъ простолюдиновъ, ибо знатные люди занималпсь единственно военной наукою и не умѣли читать. Когда же война призывала Бароновъ къ

261

защитѣ королевскихъ владѣній или собственныхъ замковъ, то въ ихъ отсутствіи сіи грамотѣи чинили судъ и расправу, съ начала отъ имени бароновъ, а впослѣдствіи сами отъ себя. Продолжительныя войны дали имъ время основать свою самобытность. Такимъ образомъ родились Парламенты.

5) «Нужда въ деньахъ заставила Бароновъ и Епископовъ продавать вассаламъ права, нѣкогда присвоенные завоевателями. Сначала откупились рабы отъ вассаловъ, затѣмъ общины пріобрѣли привиллегіи. Впослѣдствіи времени, Короли, для уничтоженія власти сильныхъ владѣльцевъ, непрестанно покровительствовали общины, и когда мало по-малу народъ откупился, владѣльцы обѣдѣли и стали проситься на жалованье Королей. Они выбрались изъ феодальныхъ своихъ вертеповъ....

9) «Короли чувствовали всю выгоду новаго положенія. Дабы покрыть новые, необходимые расходы, они прибѣгнули къ продажѣ судебныхъ мѣстъ, ибо доходы отъ правъ, покупаемыхъ городами, начали истощаться и казались уже опасными. Сія мѣра утвердила независимость гражданскихъ чиновниковъ (de la Magistrature) и сіе словіе вошло въ соперничество съ дворянствомъ, которое возненавидѣло его.

7) «Продажа гражданскихъ мѣстъ упрочила вліяніе достаточной части народа, слѣдовательно столь же благоразумна, какъ и другіе законы. Напрасно вопили противъ сей мѣры, будто бы варварской и нелѣпой.

8) «Но вскорѣ замѣтили до какой степени сія мѣра укрѣпила независимость чиновниковъ. Ришелье установилъ Коммиссаровъ, т. е. временныхъ сановниковъ, уполномоченныхъ Королемъ. Законники возроптали, какъ на нарушеніе правъ своихъ и злоупотребленіе общественной довѣренности. Ихъ не послушали и могущество министра подавило и ихъ, и феодализмъ.»

Этотъ очеркъ видоизмѣній феодализма былъ сдѣланъ Пушкинымъ не для одного сохраненія идей и фактовъ, почерпнутыхъ въ книгахъ, но еще п съ другой цѣлью, какъ оказывается по бумагамъ. Не задолго до 1830 года появилась у насъ система приложения мыслей западныхъ историковъ къ событиямъ отечественной истории. Книга, надѣлавшая въ свое время много шума: *Исторія Русскаго народа*, явилась представительницею направленія, которое не могло выдержать повѣрки, что было почувствовано и самимъ авторомъ ея, въ послѣднихъ частяхъ его труда. Хотя замѣтки Пушкина не имѣли въ

263

общій ходъ вещей и можетъ выводить изъ онаго глубокія предположенія, частооправданныя временемъ, но невозможно предвидѣть ему служая. Одинъ изъ остроумныхъ людей прошлаго столѣтія предсказалъ могущество Россіи, но Наполеона никто не могъ предсказать.»

Таковъ былъ постоянный кабинетный трудъ поэта нашего. Нѣкоторыя изъ замѣтокъ его имѣютъ уже все значеніе первыхъ соображеній важнаго ученаго изслѣдованія. Разборъ начальныхъ стиховъ Слова о Полку Игорѣь, памятника Русской Словесности, о которомъ съ такимъ удивленіемъ отзывался всегда Пушкинъ, принадлежитъ уже къ этому роду. По обширности и значенію своему, онъ долженъ былъ составить отдѣльную статью въ нашемъ изданіи, а необходимость разъясненія его текста, вообще сбивчиваго и часто недописаннаго, заставила насъ приложить къ нему довольно многочисленныя примѣчанія (смотрі привоженіе ІХ къ матеріямъ). Скажемъ еще здѣсь, что статья: *О Драмѣ*, напечатанная въ смѣси посмертнаго изданія его сочпненій, относится также къ замѣткамъ Пушкина. Передъ разборомъ Марфы Посадницы, трагедіи г. Погодина, онъ набросалъ въ отрывкахъ своихъ взглядъ на драму вообще. Отрывки эти были напечатаны въ посмертномъ изданіи, съ искаженіемъ во многихъ мѣстахъ настоящаго ихъ смысла, что требовало уже не примѣчаній, а приложенія почти совѣмъ новой статьи. Въ дополненіе скажемъ, что рядъ статей Пушкина, озаглавленныхъ въ настоящемъ изданіи такъ: «Мысли на дорогу» (Шоссе, Москва, Ломоносовъ, и проч.)—представляетъ еще другой прпмѣръ книжныхъ замѣтокъ его. Онѣ, дѣйствительно, вызваны были чтеніемъ, написаны въ позднѣйшіе годы его жизни и превосходно выражаютъ твердое, установившееся, совершенно зрѣлое мнѣніе автора о предметахъ. Сообразивъ все сказанное, читатель получитъ довольно полную картину какъ непрерывныхъ ученыхъ и умственныхъ занятій поэта, такъ и самаго способа, какимъ онъ осуществлялъ пхъ.

Переходимъ къ литературнымъ соображеніямъ: отдѣльныя замѣтки и тутъ встрѣчаются въ избиліи. Иногда являются онѣ совершенно неожиданно. Такъ читаемъ мы замѣтку карандашемъ на боку одного черноваго стихотворенія: «Переводчики суть подставныя лошади просвѣщенія». Въ другой разъ Пушкинъ, на заглавномъ листѣ статьи о Байронѣ, дѣлаетъ выписку: «Ma chi cerea sinceramente la verità, incece de lasciarsi sparentare del ridicolo, dere far un ogetto di esame del ridicolo stesso». (Но кто чистосердечно отыскиваетъ пстину, тотъ не долженъ отступать передъ смѣшнымъ, а напротивъ, смѣш-

264

ное сдѣлать предметом своего изслѣдованія). Одинъ ключетъ бу-
маги носить строки: «Первый обожатель возбуждаетъ чувствитель-
ность женщины, прочіе бываютъ едва замѣчены. Такъ въ началѣ
сраженія первый раненый производитъ болѣзненное впечатлѣніе, и
истощаетъ состраданіе наше». На оборотѣ листка съ неконченнымъ
стихотвореніемъ читаемъ: «On a admire le Cynique, qui marcha devant
celui qui niait le mouvement. Le soleil fait tous les jours le tème chose
que Diogène, mais ne persuade personne, (Удивлялись цпику, который
вздумалъ пройти предъ тѣмъ, кто опровергалъ движеніе; но солнце
дѣлаетъ каждый день тоже, что Діогенъ, и никого не убѣждаетъ) ¹).
На оторванномъ листкѣ начертано: «Мнѣніе М. Пл. — о Дмитріѣ
Самозванцѣ, будто бы воспитанъ у Езунтовъ, удивительно дѣтское и
романтическое. Всякой былъ годенъ, чтобъ разыграть эту роль. До-
казательство послѣ смерти Отрепьева: Тушинскій воръ» и проч. и
проч. и проч.

Не обинуясь, относимъ мы къ замѣткамъ поэта и нѣсколько отрыв-
ковъ повѣствовательнаго рода. Эти бѣглые, мимолетные образы
составляютъ также программы его и особенно важны тѣмъ, что ука-
зываютъ родъ предметовъ п идей, занимавшихъ его въ извѣстныя
эпохи. Между булагами Пушкина сохранился недоконченный романъ
въ 10 письмахъ, которые не могутъ быть сообщены по безсвязности
ихъ, безчисленнымъ пропускамъ цѣлыхъ периодовъ, обозначенныхъ
иногда только первымъ словомъ и вообще перепутанному изложенію.
Для возстановленія смисла во многихъ мѣстахъ и какого-либо поряд-
ка въ цѣломъ, необходимы уже придѣлки и произвольныя измѣне-
нія, на которые нельзя рѣшиться. Мы должны ограничиться поспиль-
нымъ изложеніемъ содержанія романа, которое еще и добыто нами
не безъ труда. Романъ начинается перепиской двухъ пріятельницъ,
одной принадлежащей къ свѣтскому обществу, а другой—бѣдной
компаніонки, настоящей героини романа. Остроумныя описанія сто-
личной жизни и мѣткія картины деревенской жизни, которыми испол-
нены письма пріятельницъ, вмѣстѣ съ чертами, выражающими ихъ
собственные характеры, начинаютъ живописный контрастъ, который
все болѣе и болѣе развивается. Въ деревню, где живетъ компаніонка
является герой романа, тоже свѣтскій человекъ, и начинаетъ рисо-
вать въ письмахъ къ другу свои впечатлѣнія, рожденныя противопо-

1) Эта мысль породила небольшое стихотвореніе: *Движеніе*.

265

ложностію быта, привычекъ, понятій съ тѣмъ, что онъ видѣлъ доселѣ.
Картина становится полнѣе, но на этомъ и прерывастся. По отдѣль-
нымъ чертамъ, едва обозначеннымъ, можно судить, какъ глубоки и
вѣрны были бы всѣ замѣтки романа и какъ оригинальна сама его
завязка. Но обращаясь къ тому, что можетъ быть приведено въ извѣ-
стность, прежде всего укажемъ на продолженіе Рославлева, хотя и
не обдѣланное, и писанное съ чрезвычайною скоростію, но предста-
вляющее уже достаточную степень ясност и для разбора. Читатель най-
детъ его въ нашемъ изданіи вслѣдъ за этими матеріалами, въ прило-
женіи VIII. Затѣмъ приводимъ здѣсь два новыхъ отрывка некончен-
ныхъ повѣстей Пушкина, которые, кажется, должны быть раздѣлены
довольно значительнымъ пространствомъ времени. Вотъ первый изъ
нихъ, присующій впечатлѣнія молодости:

«4 Мая 18... произведенъ я въ офицеры и получилъ повелѣніе
отправиться въ полкъ, въ мѣстечко В. Давно ли я былъ еще каде-
томъ? Давно ли будили меня въ 6 часовъ утра, давно ли твердилъ
Нѣмецкій урокъ при вѣчномъ шумѣ корпуса? Теперь я прапорщикъ,
имѣю въ сумкѣ 475 руб., дѣлаю что хочу и скачу на перекладныхъ
въ мѣстечко В., гдѣ буду спать до 8 часовъ и гдѣ уже никогда не
промолвлю ни единаго Нѣмецкаго слова. Въ ушахъ моихъ все еще
отзываются шумъ и крики играющихъ кадетовъ, и однообразное
жужжаніе прилежныхъ учениковъ, повторяющихъ вокабулы: *le beuet,
le bluet*—василекъ; *amaranthe* амаранть, *amaranthe*, *amaranth*. Теперь
одинъ стукъ тележки, да звонъ колоколчика. ... я все еще не могу
привыкнуть къ этой типинѣ.

«Дорогою при мысли о моей свободѣ, объ удовольствіяхъ пути
и приключеніяхъ, меня ожидающихъ, чувство несказанной радости
наполняло мою душу.... Утомясь мало по-малу, принялся я наблю-
дать движеніе переднихъ колесъ и дѣлать математическія исчисленія.
Занятіе нечувствительнымъ образомъ меня утомило, и путешествіе
уже показалось не столь пріятнымъ, какъ сначала. Я попытался было
завести рѣчъ съ моимъ ямщикомъ, но онъ какъ будто избѣгалъ поря-
дочнаго разговора. На вопросы мои отвѣчалъ одними: «не можемъ
зпать В. Благородіе, а Богъ знаетъ, а ни что.» Пріѣхавъ на станцію
я отдалъ кривому смотрителю свою подорожную, но съ непзѣясни-
мымъ неудовольствіемъ услышалъ, что лошадей нѣтъ. Я заглянулъ
въ почтовую книгу. Генеральша Б*, съ будущимъ взяла 12 лошадей,
двѣ тройки пошли съ почтио, нашъ братъ прапорщикъ взялъ осталь-

266

ныя двѣ лошади: на станціи стояла одна курьерская тройка. Нечего дѣлать: я покорился необходимости.

«Не угодно ли чаю или кофею? спросилъ меня смотритель. Я бла-
подарилъ и занялся разсмотрѣніем картинъ, украшающихъ его сми-
ренную обитель. Въ нихъ изображена была исторія блуднаго сына.
Почтенный старецъ въ колпакѣ и въ шлафрокѣ отпускаетъ безпо-
койнаго юношу, который принимаетъ поспѣшно его благословеніе и
мѣшокъ съ деньгами. Въ другой изображено яркими чертами разврат-
ное поведеніе молодаго человѣка: онъ сидитъ за столомъ, окружен-
ный ложными друзьями и безстыдными женщинами. Далѣе промотав-
шійся юноша во Французскомъ кафтанѣ и въ треугольной шляпѣ
пасетъ свиней и раздѣлляетъ съ ними трапезу. Въ его лицѣ изобра-
жены глубокая печаль и разскалніе: онъ воспоминаетъ о домѣ отца
своего, гдѣ поспѣдній рабъ etc. . . Наконецъ представлено возвра-
щеніе его къ отцу своему. Добрый старикъ, въ томъ же колпакѣ и
шкафрокѣ, выбѣгаетъ къ нему на встрѣчу. Блудный сынъ стоитъ из-
колѣняхъ — вдали поваръ убиваетъ тельца, а старшій братъ съ доса-
дой вопрошаетъ о причинѣ таковой радости. Подъ картинками напе-
чатаны Нѣмецкіе стихи. Я прочелъ ихъ съ удовольствіемъ и списалъ,
чтобы на досугахъ перевести.

«Прочія картины не имѣютъ рамъ и прибиты къ стѣнѣ гвозди-
ками. Они изображаютъ погребеніе кота, споръ краснаго носа съ
сильнымъ морозомъ и въ нравственномъ, какъ и въ художественномъ
отношеніи, не стоятъ вниманія образованнаго человѣка.

«Я сѣлъ подъ окно. Виду никакого. Тѣсный рядъ однообразныхъ
избъ, прислоненныхъ одна къ другой, кое-гдѣ двѣ три яблони, двѣ-
три рябины, окруженныя худымъ заборомъ, отпряженная телега съ
моимъ чемоданомъ и погребомъ, развалившійся колодецъ около и
мѣлкая лужица: въ ней рѣзвятся желтенькіе утята подъ надзоромъ
глупой утки, какъ балованныя дѣти при Французской мадамѣ. Какая
скука! Пойду въ поле.

«Я пошелъ по большой дорогѣ. Справа тощій озимь, слѣва кустар-
ники и болото. Кругомъ плоское пространство, на встрѣчу однѣ поло-
сатыя версты, на небѣ кое-гдѣ облако и медленное солнце. Какая
скука! Дошедъ до 3-й версты, пду назадъ и удостовѣряюсь, что до
слѣдующей станціи оставалось еще: 22.

«Я сѣлъ опять подъ окномъ. День жаркій. Ямщики разбрелись; на улицѣ златовласые, замаранные ребятишки играютъ въ бабки,

267

противъ меня старуха сидитъ передъ избою подгорюнившись, изрѣд-
ка поютъ пѣтухи, собаки валяются на солнцѣ или бродятъ, высุ-
нувъ языкъ и опустя хвостъ, да поросята съ визгомъ выбѣгаютъ изъ
подъ воротъ и бросаются въ сторону, безъ всякой видимой при-
чины.

«Я спросилъ у толстой работницы, которая бѣгала поминутно мимо
меня то въ заднія сѣни, то въ чуланъ: «Нѣтъ ли чего почитать?» Она
принесла мнѣ нѣсколько книгъ. Я обрадовался и сталъ съ жадностью
ихъ разбирать, но вскорѣ охладѣлъ и успокоился, увидѣвъ затаскан-
ную азбуку и ариометику, изданную для народныхъ училищъ. Сынъ
смотрителя — буянъ лѣтъ 9, обучался по нимъ, какъ говорила она,
всѣмъ наукамъ, да выдралъ затверженные листы, за что, по закону
справедливаго возмездія, подрали его за волосы. ...»

Отрывокъ писанъ или въ 1825 году, или вскорѣ послѣ того. Кисть
Пушкина, вообще тонкая, легко узнается въ немъ. Также замѣча-
теленъ и слѣдующій теперь отрывокъ. Онъ естественнымъ образомъ
становится въ параллель съ предшествующимъ, по тону и способу
разсказа и писанъ уже, вѣроятно, около 1830 г.

«Съ Французскаго»

«Участь моя рѣшена. ... Та, которою любилъ я цѣлые два года,
которую вездѣ первую отыскивали глаза мои, съ которой встрѣча
казалась мнѣ блаженствомъ, она, она—почти моя! Ожиданіе рѣши-
тельнаго отвѣта было самымъ болѣзненнымъ чувствомъ жизни моей.
Ожиданіе замѣшкавшейся карты, угрызеніе совѣсти, сонъ передъ
поединкомъ—все это ничего не значитъ. ...

«Большая часть людей видятъ въ женитьбѣ шалн, взятыя въ долгъ,
новую карету и розовый шлафрокъ; другіе—приданое и степенную
жизнь, третьи женятся—такъ, потому что всѣ женятся, потому что
имъ 30 лѣтъ. ...

«Я никогда не хлопоталъ о счастіи. Я могъ обойтись и безъ него.
Теперь его мнѣ нужно на двоихъ, а гдѣ я возьму его?

«Что значить мои обязательства? Есть у меня больной дядя, кото-
раго почти никогда не вижу. Заѣду къ нему, онъ очень радъ; нѣтъ,
такъ онъ извинитъ меня: «Новѣса мой молодъ: ему не до меня.» Я
ни съ кѣмъ не въ перепискѣ. Долги свои выплачиваю каждый мѣсяцъ.
Утромъ встаю, когда хочу; принпмаю, кого хочу. Вздумаю гулять, мнѣ
сѣдлаютъ мою умную, смирную Женни. Ёду переулками, смотрю въ
окна низенькихъ домиковъ. Здѣсь сидитъ семейство за самоваромъ,

268

тамъ слуга мететъ комнаты, далѣе дѣвочка учится за фортепьяно.
Подлѣ нея ремесленникъ—музыкантъ. Она поворачиваетъ ко мнѣ раз-
сѣянное лицо, учитель ее бранитъ, я шагомъ ѣду мимо. Пріѣду до-
мой, разбираю книги, бумаги, привожу въ порядокъ мой туалетный
столикъ. Одѣваюсь небрежно, если ѣду въ гостин; со всевозможной
старательностію, еслі обѣдаю въ рестораніи, гдѣ читаю или новый
романъ, или журналы. Еслі Валтеръ-Скоттъ и Куперъ ничего не на-
писали, а въ газетахъ нѣтъ какого нибудь уголовнаго процесса, то
требую бутылку шампанскаго, смотрю какъ рюмка стынетъ отъ хо-
лода, пью медленно, радуясь, что обѣд мнѣ стоитъ 17 рублей, и что
могу позволить себѣ эту шалость. Вечеромъ ѣду въ театръ, отыски-
ваю въ какой-нибудь ложѣ замѣчательный нарядъ, черные глаза: я
занятъ до самаго разѣзда. Вечеръ провожу или въ мужскомъ обще-
ствѣ, гдѣ тѣснится весь городъ, гдѣ я вижу всѣхъ и гдѣ меня никто
не замѣчаетъ, пли въ любезномъ избранномъ кругу, гдѣ я говорю
про себя и гдѣ меня слушаютъ. Возвращаюсь поздно, засыпаю, читая
хорошую книгу. На другой денъ опять ѣду верхомъ переулками
мимо дома гдѣ дѣвочка играла на фортепьяно; она твердитъ на форте-
пьянахъ вчерашній урокъ. Она взглянула на меня, какъ на знако
маго и засмѣялась. Я кланяюсь и проѣзжаю мимо. Вотъ моя холостая
жизнь—счастья тутъ не нужно....»

Въ заключеніе представляемъ еще драматическій этюдъ Пушкина
и на немъ покидаемъ всписки того, что осталось изъ замѣтокъ и
программъ поэта. Трудъ нашъ можетъ дать приблизительное поня-
тіе читателю о богатствѣ и значеніи тѣхъ мыслей и предположеній
его, которыя уже утеряны навсегда или еще скрываются.

«—И ты тутъ былъ? Разскажи какъ это случилось? — Изволь; я
только расплатился съ хозяиномъ и хотѣлъ уже выдти, какъ вдругъ
слышу страшный шумъ; и Графъ сюда входитъ со всею своею сви-
тою. Я скорѣе снялъ шляпу, и по стѣнкѣ сталъ пробираться до
дверей, но онъ увидѣлъ меня и спросилъ, что я за человѣкъ: Я кро-
вельщикъ, Гаспаръ Дикъ, готовый къ вашимъ услугамъ, милости-
вый Графъ, отвѣчалъ я съ поклономъ, и сталъ пятиться къ дверямъ,
но онъ опять со мной заговорилъ и безъ всякаго ругательства. «А
 сколько ты вырабатываешь въ день, Гаспаръ Дикъ?» — Я призаду-
мался: за чѣмъ этотъ вопросъ? На всякій случай я отвѣчалъ ему
осторожно: милостивый Графъ, день на день не похожъ; въ ной
вырабатываешь пять и шесть копейкъ, а въ другой и ничего. «А

269

женатъ ли ты Гаспаръ Дикъ?» Я тутъ опять призадумался: за чѣмъ ему знать, женатъ ли я? Однако отвѣчалъ ему смѣло: женатъ.—«И дѣти есть?»—(Я рѣшился говорить всю правду, ничего не утаивая). Тогда Графъ оборотился съ своей свинѣ и сказалъ:—«Господа! Я думаю, что будетъ ненастье; моя Абервильская рана что-то начинаетъ ныть. Поспѣшимъ до дождя доѣхать; велите скорѣе сѣдлать лошадей».