1841.

ОНИ ЛЮБИЛИ ДРУГЪ ДРУГА. ТАМЛАРА.

247

Но остался влажный слѣдъ въ морщинѣ:
Стараго утеса. Одиноко
Онъ стоитъ; задумался глубоко
П тихонько плачетъ онъ въ пустынѣ...

[ИЗЪ ГЕЙНЕ].

Они любили другъ друга такъ долго и нѣжно
Съ тоскою глубокой и страстью безумно-мятежной;
Но, какъ враги, пзбѣтали признанья и встрѣчи,
И были пусты и хладны ихъ краткія рѣчи.
Они разстались въ безмолнномъ и гордомъ страданьѣ
И милый образъ во снѣ лишь норою впдали;
И смерть пришла; наступило за гробомъ свиданье —
Но въ мірѣ новомъ другъ друга они не узнали.

ТАМЛАРА.

Въ глубокой тѣсни, дарьяла,
Гдѣ роется Терекъ во мглѣ,
Старинная башня стояла,
Чернѣя, на черной скалѣ.

Въ той башни высокой и тѣсной
Царица Тамара жила,
Прекрасна, какъ ангелъ небесный,
Какъ демонъ — коварна и зла.

И тамъ, сквозь туманъ полуночи,
Елисталъ огонекъ золотой,
Кидался онъ путницу въ очи,
Манилъ онъ на отдыхъ ночной.

1841.

СВИДАНІЕ.

249

ІІ съ илачемъ обезласное тѣло
Спѣшили онъ унести...
Въ окнѣ тогда что-то обѣтѣло,
Звучало оттуда: «прости!»

Іі было такъ нѣжно прощанье,
Такъ сладко тотъ голосъ звучалъ,
Какъ будто восторгъ свиданья
И ласки любви обѣщалъ...

СВИДАНІЕ.

Ужъ за горой дремучею
Погасъ вечерній лучъ,
Едва струей гремучею
Сверкаетъ жаркій ключъ;
Сады благоуханіемъ,
Наполнились живымъ;
Тицлисъ объятъ молчаніемъ;
Въ ущельи мгла и дымъ;
Летаютъ сны мучители
Надъ грѣшными людьми,
Іі ангелы хранители
Бесѣдуютъ съ дѣтьми.

Тамъ, за твердыней старою
На сумрачной горѣ
Подъ свѣжею чинарою
Лежу я на коврѣ —
Лежу одинъ и думаю:
Уже ли не во снѣ
Свиданье въ ночь угрюмую
Назначила ты мнѣ?

250

СВИДАННЕ.

1841

И въ этотъ часть таппъственный,
Но сладкий для любви,
Тебя, мой другъ единственный,
Зовутъ мечты моп.

Внизу отни дозорные
Лишь на мосту горятъ,
И колокольни черныя
Какъ стóрожи стоять;
И поступью несмѣлою
Изъ бань со встехъ сторонъ
Выходятъ цѣпью бѣлою
Четы грузинскихъ жень;
Вотъ улицей пустынною
Бредутъ, едва скользя...
Но подъ чадрою длинною
Тебя узнать нельзя!

Твой домикъ съ крышей гладкою
Мнѣ видѣнъ вдалекѣ,
Крыльцо съ ступенью шаткою
Купается въ рѣкѣ.
Среди прохлады, вѣющей
Надъ синею Курой,
Онъ сѣтью зеленѣющей
Окутанъ п.лющевой.
За тополью высокою
Я вижу тамъ окно...
Но свѣчкой одинокою
Не свѣтится оно!

Я жду. Въ недоумѣніи
Напрасно бродить взоръ;
Кинжаломъ въ нетерпѣніи
Изрѣзалъ я коверъ.

841.

СВИДАНИЕ.

251

Я жду съ тоской безплодною;
Мнѣ грустно, тяжело...

Вотъ сыростью холодною
Съ востока понесло;

Краснѣютъ за туманами
Сѣдыхъ вершинъ зубцы;

Виходятъ съ караванами
Изъ города купцы...

Прочь, прочь, слеза позорная!
Кину, душа моя!

Твоя измѣна черная
Понятна мнѣ, змѣя!

Я знаю, чѣмъ утѣшенный
По звонкой мостовой

Вчера скакалъ, какъ обѣшеный,
Татаринъ молодой.

Недаромъ онъ красуется
Передъ твопмѣ окномъ,

П твой отецъ любуется
Перспид eskimъ жеребцомъ!

Возьму впинтовку д.инную,
Пойду я изъ воротъ:
Тамъ, подъ скалой пустынною
Есть узкій поворотъ.

До полдня за могильною
Часовней подожду,

П на дорогу пыльную
Впинтовку наведу.

Напрасно грудь колышется!
Я легъ между камней...

Чу! близкій топотъ слышится.
А! это ты, злодѣй!

252

ДУБОВЫЙ ЛИСТОКЪ ОТОРВАЛСЯ.

1841

Дубовый листокъ оторвался отъ вѣтки родиной
И въ степь укатился, жестокою бурей гонимый;
Засохъ и увялъ онъ отъ холода, зноя и горя,
И вотъ, наконецъ, докатился до Чернаго Моря.

У Чернаго Моря чинара стоптъ молодая,
Съ ней шепчется вѣтеръ, зеленыя вѣтви маская;
На вѣтвяхъ зелевыхъ качаются райскія итицы,
Поютъ онѣ пѣсни про славу морской царь-джѣвцы.

И странникъ прижался у корня чинары высокой,
Пріюта на время онъ молитъ съ тоскою глубокой.
И такъ говоритъ онъ: «я бѣдный листочекъ дубовый,
До срока созрѣлъ я и п выросъ въ отчизнѣ суровой.

«Одинъ и безъ цѣли по свѣту ношуся давно я,
Засохъ я безъ тѣнп, увялъ я безъ сна и покоя.
Прими же пришельца межъ листьевъ свопхъ изумрудныхъ—
Немало я знаю разсказовъ мудреныхъ и чудныхъ.»

— На что мнѣ тебя! отвѣчаетъ младая чинара:
Ты пыленъ и желтъ, и сынамъ моимъ свѣжимъ не пара.
Ты много видалъ, да къ чему мнѣ твои необмѣщы?
Мнѣ слухъ утомлилѣ давно ужѣ и райскія итицы...

Пди себѣ дальше, о странникъ! тебя я не знаю.
Я солнцемъ любима, цвѣту для него и блестаю;
По небу я вѣтви раскинула здѣсь на просторѣ,
И корни моп умываетъ холодное море.

254

МОРСКАЯ ЦАРЕВНА.

1841

Но не тѣмъ холоднымъ сномъ могли —
Я бъ желалъ навѣки такъ заснуть,
Чтобъ въ груди дрожали жизни силы,
Чтобъ, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтобъ всю ночь, весь день мой слухъ лѣтъя,
Про любовь мнѣ сладкій голосъ пѣлъ;
Надо мной чтобъ, вѣчно зеленѣа,
Темный дубъ склонялся и шумѣлъ.

МОРСКАЯ ЦАРЕВНА.

Въ морѣ царевчѣ купаетъ коня,
Слышитъ: «царевчѣ, взглани на меня!»

Фыркаетъ конь и ушами прадетъ,
Брызжетъ и плещетъ, и далѣ пливетъ.

Слышитъ царевчѣ: «я царская дочь;
Хочешь провесть ты съ царевною ночь?»

Вотъ показалась рука изъ воды,
Ловитъ за кисти шелковой узды.

Вышла младая потомъ голова;
Въ косу вилелася морская трава.

Синія очи любовью горятъ,
Брызги на шеѣ какъ жемчугъ дрожать.

Мыслитъ царевчѣ: «добро же, постой!»
За косу ловко схватилъ онъ рукой.

Держитъ. Рука боевая сильна...
Плачетъ, и молптъ, и бьется она.

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

[1839—1840].

ПРЕДИСЛОВИЕ

КО 2-МУ ИЗДАНИЮ.

Во всякой книге предисловие есть первая и вмѣстѣ съ тѣмъ
послѣдняя вещь. Оно и пис служитъ объясненіемъ цѣли сочиненія,
или оправданіемъ и отвѣтомъ на критique. Но обыкновенно
читателямъ дѣла нѣтъ до правственной цѣли и до журнальныхъ
нападковъ, и потому они не читаютъ предисловій. А жаль, что
это такъ; особенно у насъ! Наша публика такъ еще молода и про-
стодушна, что не понимаетъ басни, если въ концѣ ея не нахо-
дитъ нравоученія. Она не угадываетъ шутки, не чувствуетъ про-
ніи; она, просто, дурно воспитана. Она еще не знаетъ, что въ
порядочномъ обществѣ и въ порядочной книге явная брань не
можетъ пмѣть мѣста; что современная образованность изобрѣла
орудіе болѣе острое, почти невидимое, и тѣмъ не менѣе смер-
тельное, которое, подъ одеждою лести, наноситъ неотразимый п
вѣрный ударъ. Наша публика похожа на ировинціала, который,
подслушавъ разговоръ двухъ дипломатовъ, принадлежащихъ къ
враждебнымъ дворамъ, остался бы увѣренъ, что каждый изъ
нихъ обманываетъ свое правительство въ пользу взапмной, нѣж-
нѣйшей дружбы.

Эта книга испытала на себѣ еще недавно несчастную довер-
чивость и которыхъ читателей и даже журналовъ къ букваль-
ному значенію словъ. Иные ужасно обидѣлись, и не шута, что
имъ ставатъ въ примѣръ такого безнравственнаго человѣка,

Лермонтовъ, т. І.

17

258

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1841.

какъ «Герой Нашего Времени»: другіе же очень тонко замѣчали, что сочинитель нарисовалъ свой портретъ и портреты свопхъ знакомыхъ... Старая и жалкая шутка! Но, видно, Русь ужъ такъ сотворена, что все въ ней обновляется, кроме глупостей. Самая волшебная изъ волшебныхъ сказокъ у насъ едва ли избѣгнетъ упрека въ покушение на оскорбленіе личности.

«Герой Нашего Времени», милостивые государь мои, точно портретъ, но не одного человека; это портретъ, составленный изъ пороковъ всего нашего поколія, въ полномѣ пхъ развитіи. Вы мнѣ опять скажете, что человекъ не можетъ быть такъ дуренъ; а я вамъ скажу, что если вы вѣрили возможности существованія всѣхъ трагическихъ и романтическихъ злодѣевъ, отчего же вы не вѣруете въ действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами, гораздо болѣе ужасными и уродливыми, отчего же этотъ характеръ, даже какъ вымыслѣ, не находить у васъ пощады? Ужъ не оттого ли, что въ немъ больше правды, нежели вы того желали?

Вы скажете, что правственность отъ этого не выигрываетъ? Назвините. Довольно людей кормили сластями: у нихъ отъ этого спортился желудокъ; нужны горькія лекарства, ёдкія истины. Но не думайте, однако, послѣ этого, чтобъ авторъ этой книги нѣмѣлъ когда-нибудь гордую мечту сдѣлать суправителемъ людскихъ пороковъ. Боже его избави отъ такого невѣжества! Ему, просто, было весело рисовать современного человека, какимъ онъ его понимаетъ, и къ его и, вашему несчастію, спишкомъ часто встрѣчалъ. Будетъ и того, что болѣзнь указана, а какъ ее излечить—это ужъ Богъ знаетъ! —[1841].

I.

БЭЛА.

Я ёхалъ на перекладныхъ изъ Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла изъ одного небольшаго чемодана, который до половины былъ набитъ путевыми запiskами о Грузіи. Большая

1839.

БЯЛА.

259

часть изъ нихъ, къ счастію для васъ, потеряна, а чемоданъ съ
остальными вещами, къ счастію для меня, остался цѣлъ.

Ужъ солнце начинало прятаться за снѣговой хребетъ, когда
я въѣхалъ въ Койшаурскую Долину. Осетинъ-извощикъ неуто-
мимо погонялъ лошадей, чтобъ успѣть до ночи взобраться на
Койшаурскую гору, и во все горло распѣвалъ пѣсни. Славное
мѣсто эта долина! Со всѣхъ сторонъ горы неприступныя, крас-
новатыя скалы, обвѣшенныя зеленымъ плющемъ и увѣнчанныя
кунами чинамъ, желтые обрывы, пстерчепные промоннамъ, а
тамъ высоко, высоко, золотая бахрома снѣговъ, а внизу Арагва,
обнявшись съ другой безпѣменной рѣкой, шумно вырывающейся
изъ чернаго, полнаго мглою ущелья, тянется серебристою нитью
и сверкаетъ, какъ змѣя, своею чешуею.

Подъѣхавъ къ подошвѣ Койшаурской горы, мы останови-
лись возлѣ духана. Тутъ толпились шумно десятка два грузинъ
п горцевъ: по близости караванъ верблюдовъ остановился для
ночлега. Я долженъ былъ нанять быковъ, чтобъ втащить мою
тележку на эту проклятую гору, потому что была уже осень п
гололедица — а эта гора имѣетъ около двухъ верстъ д. пынъ.

Нечего дѣлать, я нанялъ шесть быковъ и нѣсколькихъ осе-
тинъ. Одинъ изъ нихъ взвалилъ себѣ на плечи мой чемоданъ,
другіе стали помогать быкамъ почти однимъ крикомъ.

За моею тележкою четверка быковъ тащила другую, какъ ни въ чемъ не бывало, не смотря на то, что она была до верху накладена. Это обстоятельство меня удивило. За нею шелъ ея хозяинъ, покуривая изъ маленькой кабардинской трубочки, обдѣланной въ серебро. На немъ былъ офіцерский сюртукъ безъ эпо-
летъ п черкесская мохнатая шанка. Онъ казался лѣтъ пятидесятні;
смуглый цвѣтъ лица его показывалъ, что оно давно знакомо съ
зака въазскимъ солнцемъ, и преждевременно посѣдѣвшіе усы не
соотвѣтствовали его твердой походкѣ и бодрому виду. Я подо-
шелъ къ нему и поклонился; онъ молча отвѣчалъ мнѣ на по-
клонъ и пустилъ огромный клубъ дыма.

— Мы съ вами попутчики, кажется?

Онъ молча опять поклонился.

*

260

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1839

— Вы, върно, йдете въ Ставрополь?

— Такъ-съ точно... съ казенными вещами.

— Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тажелую тележку четыре быка тащатъ шутя, а мою, пустую, шесть скотовъ едва подвигаютъ съ помощью этихъ осетпнъ?

Онъ лукаво улыбнулся и значительно взглянулъ на меня.— Вы, върно, недавно на Кавказъ?

— Съ годъ, отвѣчалъ я.

Онъ улыбнулся вторично.

— А что жъ?

— Да такъ-съ; ужасныя бестіи эти азіяты? Вы думаете они помогаютъ, что крічатъ? А чортъ ихъ разберетъ, что они крічатъ? Были-то ихъ понимаютъ; запрягите хоть двадцать, такъ коли они крикнутъ по-своему, быки все ни съ мѣста... Ужасные плуты! А что съ нихъ возьмешь? Любятъ деньги драть съ про-ѣзжающихъ... Избаловали мошенниковъ! Увидите, они еще съ васъ возьмутъ на водку. Ужъ я ихъ знаю; меня не проведутъ!

— А вы давно здѣсь служите?

— Да я уже здѣсь служилъ при Алексѣевѣ Петровчѣ,* отвѣ-чалъ онъ, пріосапившись. Когда онъ пріѣхалъ на Линію, я былъ подпоручикомъ — прибавилъ онъ — и при немъ получилъ два чина за дѣла противъ горцевъ.

— А теперь вы?

— Теперь считаюсь въ третьемъ линейномъ батальйонѣ. А вы, смѣю спросить?

Я сказалъ ему.

Разговоръ этимъ кончился, и мы продолжали молча идти другъ подлѣ друга. На вершинѣ горы нашли мы снѣгъ. Солнце закатплось, и ночь послѣдовала за днемъ безъ промежутка, какъ это обыкновенно бываетъ на югѣ; но, благодаря отливу снѣговъ, мы легко могли различать дорогу, котораі все еще шла въ гору, хотя уже не такъ круто. Я велѣлъ положить чемоданъ въ тележку, замѣнить быковъ лошадямъ, и въ послѣдній разъ оглаз-

* Ермоловѣ.

1839.

БЭЛА.

261

нулся внизъ на долину; но густой туманъ, нахлынувшій вол-
нами изъ ущелій, покрывалъ ее совершенно, и ни единый звукъ
не долеталъ уже оттуда до нашего слуха. Осетини шумно обсту-
пили меня и требовали на водку; но штабсъ-капитанъ такъ грозно
на нихъ прикрикнулъ, что они въ мигъ разбѣжались. — Вѣдь
этакой пародъ! сказалъ они: и хлѣба порусскіи назвать не умѣетъ,
а выучилъ: «офицеръ, дай на водку?» Ужъ татары по мнѣ лучше:
тѣ хоть непьющіе...

До станціи оставалось еще стъ версту. Кругомъ было тихо, такъ
тихо, что по жужжанію комара можно было слѣдить за его по-
летомъ. Налѣво чернѣло глубокое ущелѣе; за нимъ и впереди
насъ темноseinія вершины горъ, изрѣтая морщинами, покрытыя
слоями снѣга, рисовались на блѣдномъ небосклонѣ, еще сохра-
нившемъ послѣдній отблескъ заряп. На темномъ небѣ начинали
мелькать звѣзды, и, странно, мнѣ показалось, что они гораздо
выше, чѣмъ у насъ, на сѣверѣ. По обѣимъ сторонамъ дороги
торчали голые, черные камни, кой-гдѣ изъ-подъ снѣга выгля-
дывали кустарники; но ни одинъ сухой листокъ не шевелился,
и весело было сливать среди этого мертваго сна природы фыр-
канье усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье рус-
скаго колокольчика.

Завтра будетъ славная погода! сказалъ я. Штабсъ-капитанъ
не отвѣчалъ ни слова и указалъ мнѣ пальцемъ на высокую гору,
поднимавшуюся прямо противъ насъ.

— Что жъ это? спросилъ я.

— Гутъ-Гора.

— Ну, такъ что жъ?

— Посмотрите, какъ курится.

И въ самомъ дѣлѣ, Гутъ-Гора курилась; по бокамъ ея пол-
зали леткія струйки облаковъ, а на вершинѣ лежала чернал туча,
такая черная, что на темномъ небѣ она казалась пятномъ.

Ужъ мы различили почтовую станцію, кровли окружающихъ
ее саклей, и передъ нами мелькали привѣтные огоньки, когда
пахнулъ сырой, холодный вѣтеръ, ущелье загудѣло и пошелъ
мелкій дождь. Едва успѣлъ я накинуть бурку, какъ повалилъ

262

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

сиѣгъ. Я съ благоговѣніемъ посмотрѣлъ на штабъ-капп-
тана ..

— Намъ придется здѣсь почевать, сказалъ онъ съ досадою:
въ такую метель черезъ горы не перестѣдешь. Что? Били ль обвалы
на Крестовой? спросилъ онъ пзвощка.

— Не было, господинъ, отвѣчалъ осетинъ-пзвощикъ: — а
вспить много, много.

За непмѣніемъ комнаты для прозважающихъ на станціи, намъ
отвели ночлегъ въ дымной саклѣ. Я пригласилъ свого спутника
вышить вмѣстѣ станцъ чаю, ибо со мною былъ чугунный чай-
никъ — единственная ограда моя въ путешествіяхъ по Кавказу.

Сакла была прилаглена одинъ бокомъ къ саклѣ; три сколы-
кія мокрыя ступени вели къ ея двери. Ощупью вошелъ я и на-
тинулся на корову [хлѣвъ у этихъ людей замѣняетъ лакейскую].
Я не зналъ куда дѣваться: тутъ бѣятъ очцы, тамъ ворчитъ со-
бака. Къ спастью, въ сторонѣ блеснулъ тускливый свѣтъ и по-
могъ миѣ найти другое отверстіе на подобіе двери. Тутъ откры-
лась картина, довольно занимательная: широкая сакля, которой
крыша опиралась на два закопченные столба, била полна на-
рода. По серединѣ трещалъ огонекъ, разложенный на землѣ, и
димѣ, выталкиваемый обратно вѣтромъ изъ отверстія въ крышѣ,
разстилился вокругъ такой густой пеленою, что я долго не могъ
осмотрѣться; у огня спѣли двѣ старухи, множество дѣтей в
одинъ худощавый грушинѣ, всѣ въ лохмотвахъ. Нечего было дѣ-
лать! мы пріютились у огня, закурили трубки, и скоро чайникъ
зашпѣлъ привѣтливо.

— Калкіе люди! сказалъ я штабъ-капптану, указывая на
нашихъ грязныхъ хозяевъ, которые молча на насъ смотрѣли въ
какомъ-то остолбенѣніи.

— Преглупый народъ! отвѣчалъ онъ. Повѣрите ли? Ничего
не умѣютъ, неспособны ни къ какому образованію! Ужъ по край-
ней мѣрѣ наши кабардинцы, или чечепцы, хотя разбойники, го-
лиши, за то отчалинные башки; а у этихъ и къ оружію никакой
охоты нѣтъ: порядочного копилкала ни на одномъ не увидишь.
Ужъ подлинно осетины!

1839.

БЭЛА.

263

— А вы долго были въ Чечнѣ?

— Да я лѣтъ десять стоялъ тамъ въ крѣпости съ ротою, у Каменного Брода — знаете?

— Слыхалъ.

— Вотъ, батюшка, надобно намъ эти головорѣзы. Ныньче, слава Богу, смириѣе; а бывало, на сто шаговъ отойдешь за валъ, ужъ гдѣ нибудь косматый дьяволъ спидтъ и караулить: чуть за- зѣвался, того и гляди—либо арканъ на шеѣ, либо пуля въ за- тылѣ. А молодцы!...

— А, чай, много съ вамъ бывало приключеній? сказалъ я, подстрекаемый любопытствомъ.

— Какъ не бывать! бывало...

Тутъ онъ началъ щипать лѣвый усъ, повѣсилъ голову и при- задумался. Мне страхъ хотелось вытянуть пзъ него какую ни- будь исторійку — желаніе, свойственное всемъ путешествующимъ и записывающимъ людямъ. Между тѣмъ чай поспѣлъ; я выта- щилъ изъ чемодана два походные стаканчика, налилъ и поста- вилъ одинъ передъ нимъ. Онъ отхлебнулъ и сказалъ какъ будто про себя: «да, бывало!» Это воскликаніе подало мнѣ большія надежды. Я знаю, старые кавказы любятъ поговорить, пораз- сказать; пмѣ такъ рѣдко это удается: другой лѣтъ пять стоптъ гдѣ нибудь въ захолустѣ съ ротой, и цѣлыя пять лѣтъ ему ни- кто не скажетъ: здравствуйте [потому что фельдфебель гово- ритъ здравія желая]. А поболтать было бы о чемъ: кругомъ народъ дикій, любопытный; каждый день опасность; случап вы- ваютъ чудные, и тутъ поневолѣ пожалѣешь о томъ, что у насъ такъ мало записываютъ.

— Не хотите ли подбавить рому? сказалъ я моему собесѣд- нику: у меня есть облѣй, изъ Тифлиса; теперь холодно.

— Нѣтъ-съ, благодарствуйте, не пью.

— Что такъ?

— Да такъ. Я далъ себѣ заклять. Когда я былъ еще под- поручикомъ, разъ, знаете, мы подгуляли между собою, а ночью сѣдалась тревога; вотъ мы и вышли передъ фронтъ навеселѣ, да ужъ и досталось намъ, какъ Алексѣй Петровичъ узналъ: не

264

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1839.

дай Господи, какъ онъ разсердился! чуть-чуть не отдалъ подъ
судъ. Оно и точно: другой разъ цѣлый годъ живешь никого не
видишь, да какъ тутъ еще водка—пропадшій человѣкъ!

Услышавъ это, я почти потерялъ надежду.

— Да вотъ хоть черкесь, продолжалъ онъ: какъ напьются
бузы на свадьбу, пли на похоронахъ, такъ и пошла рубка. Я разъ
насилу ноги унесъ, а еще у мпринова князя былъ въ гостяхъ.

— Какъ же это случилось?

— Вотъ... [онъ набилъ трубку, затянулся и началъ разсказывать], вотъ изволите видѣть, я тогда стоялъ въ крѣпости за Терекомъ съ ротой—этому скоро пять лѣтъ. Разъ, осенью, пришелъ транспортъ съ провіантомъ; въ транспортѣ былъ офицеръ, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-пяти. Онъ явился ко мнѣ въ полной формѣ и объявилъ, что ему veryingly останься у меня въ крѣпости. Онъ былъ такой тоненькій, объленькій; на немъ мундпръ былъ такой новенькій, что я тотчасъ догадался, что онъ на Кавказъ у насъ недавно. «Вы, вѣрно», сиросилъ я его, «переведены сюда изъ Россіи?» — Точно такъ, господинъ штабсъ-каштанъ, отвѣчалъ онъ. Я взялъ его за руку и сказалъ: «Очень радъ, очень радъ. Вамъ будетъ немножко скучно... ну, да мы съ вамъ будемъ жить попріятельски. Да, пожалуйста, зовите меня просто Максимъ Максимовичъ, и пожалуйста—къ чему эта полная форма? приходите ко мнѣ всегда въ фуражкѣ.» Ему отвели квартипру, и онъ поселился въ крѣпости.

— А какъ его звали? сиросилъ я Максима Максимовича.

— Его звали... Григориемъ Александровичемъ Печорскимъ. Славный былъ малый, смѣю васъ увѣрить; только немножко странень. Вѣдь, напримѣръ, въ дождикъ, въ холодъ, цѣлый день на охотѣ; всѣ иззябнутъ, устанутъ—а ему иначе. А другой разъ сидитъ у себя въ комнатѣ, вѣтеръ пахнётъ, увѣряетъ, что просту himself; ставнемъ стукнетъ, онъ вздрогнетъ и поблѣднеть; а при мнѣ ходить на кабана одинъ на одинъ; бывало, по цѣлымъ часамъ слова не добьешься, за то ужъ иногда какъ начнетъ разсказывать, такъ животики надорвешь со смѣху... Да-съ, съ бойшими странностями, и должно быть богатый человѣкъ: сколько у него было разныхъ дорогихъ вещицъ!...

1839.

БЭЛА.

265

— А долго онъ сть вами жилъ? спросилъ я опять.

— Да сть годъ. Ну, да ужъ за то памятень мнѣ этотъ годъ; надѣлалъ онъ мнѣ хлопотъ, не тѣмъ будь помянутъ!... Вѣдь есть, право, этакіе люди, у которыхъ на роду написано, что съ ними должны случаться разные необыкновенные вещи!

— Несыбкновенные? воскликнулъ я съ видомъ любопытства, подливая ему чаю.

— А вотъ я вамъ разскажу. Верстъ шесть отъ крѣпости жилъ одинъ мирной князь. Сынчиako его, мальчикъ лѣтъ пятнадцати, повадился къ намъ ёздить всякій день, бывало, то за тѣмъ, то за другимъ. И ужъ точно избаловали мы его съ Григорьемъ Александровичемъ. А ужъ какой былъ головѣзъ, проваренный на что хочешь; шанку ли поднять на всемъ скаку, изъ ружья ли стрѣлять. Одно было въ немъ нехорошо: ужасно падокъ былъ на деньги. Разъ, для смѣха, Григорій Александровичъ обѣщался ему дать червонецъ, копи онъ ему украдетъ лучшаго козла изъ отцовскаго стада; и что жъ вы думаете: на другую же ночь притащилъ его за рога. А, бывало, мы его вздумаемъ дразнить, такъ глаза кровью и нальются, и сейчасъ за кинжалъ. «Эй, Азамать, не сносить тебя головы», говорилъ я ему: «iamantъ будетъ твоя башка!»

— Разъ, приѣзжаетъ самъ старый князь звать насъ на свадьбу: онъ отдавалъ старшую дочь замужъ, а мы были съ нимъ кунани: такъ нельзя же, знаете, отказаться, хоть онъ и татаринъ. Отиравились. Въ аулѣ множество собакъ встрѣтило насъ громкимъ лаемъ. Женщины, увидя насъ, прятались; тѣ, которыхъ мы могли рассмотрѣть въ лицо, были далеко не красавицы. «Я имѣлъ гораздо лучшее мнѣние о черкешенкахъ», сказалъ мнѣ Григорій Александровичъ.—Погодите, отвѣчалъ я, усмѣхалось. У меня было свое на умѣ.

— У князя въ саклѣ собралось уже множество народа. У азіятовъ, знаете, обычай всѣхъ встрѣчныхъ и поперечныхъ приглашать на свадьбу. Насъ приняли со всѣми почестями ивели въ кунацкую. Я, однако же, не позабылъ подмѣтить, гдѣ поставили нашихъ лошадей, знаете, для непредвидимаго случая.

266

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННЯ.

1839.

— Какъ же у нихъ празднують свадьбу? спросилъ я штабсъ-  
канцтана.

— Да обыкновенно. Сначала мулла прочитаетъ имъ что-то
пзъ корана; потомъ дарятъ молодыхъ и всѣхъ ихъ родствен-
никовъ; Ђдятъ, пьютъ бузу, потомъ начинается джигитовка и
всегда одинъ какой-нибудь оборвышь, засаленный, на скверной
хромой лошаденкѣ, помается, паласшаетъ, смѣшить честную
компанію; потомъ, когда смеркнется, въ кунацкой начинается,
по нашему сказать, балъ. Бѣдный старчишка бренчитъ на трех-
струнной... забылъ какъ по ихнему... ну, да въ родѣ нахей
балалайки. Дѣвки и молодые ребята становятся въ двѣ шеренти,
одна противъ другой, х.опаютъ въ ладоши и поютъ. Вотъ вы-
ходитъ одна дѣвка и одинъ мужчина на середню, и начинаютъ
говорить другъ другу стихи нараспѣвъ, чтоо попало, а осталь-
ные подхватываютъ хоромъ. Мы съ Печорнымъ сидѣли на по-
четномъ мѣстѣ и вотъ къ нему пошала меньшая дочь хозяина,
дѣвушка лѣтъ шестнадцати, и прошѣла ему... какъ бы сказать?...
въ родѣ комилимента.

— А что жъ такое она прошѣла, не помните ли?

— Да, кажется, вотъ такъ: «стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кацтаны на нихъ серебромъ выложены, а молодой русскій офицеръ стройнѣе ихъ, и галупы на немъ золотые. Онъ какъ тополь между ними, только не расти, не цвѣсти ему въ нашемъ саду». Печоринъ всталъ, поклонился ей, преложилъ руку ко лбу и сердцу, и просилъ меня отвѣчать ей; я хорошо знаю по-ихнему, и перевелъ его отвѣтъ.

— Когда она отъ насъ отошла, тогда я шепнулъ Григорью Александровичу: ну что, какова? — Прелесть! отвѣчалъ онъ; а какъ ее зовутъ? — Ее зовутъ Бэлою, отвѣчалъ я.

— И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза
черные, какъ у горной серны, такъ и загладывали къ вамъ въ
душу. Печоринъ въ задумчивости не сводилъ съ нея глазъ, и
она частенько изподлобья на него посматривала. Только не одинъ
Печоринъ любовался хорошенькой плажной: изъ угла комнаты
на нее смотрѣли другие два глаза, неподвигные, огненные. Я

1839.

БЭЛА.

267

сталъ вг.ладиться, и узналъ моего стараго знакомаго Казбича.
Онъ, знаете, былъ не то, чтобъ мирной, не то, чтобъ немирной.
Подозріній на него было много, хоті онъ ни въ какой шалости
не былъ замѣченъ. Бывало, онъ приводилъ къ намъ въ крѣ-
пость барановъ и продавалъ дешево, только никогда не торго-
вался: что запроситъ, давай,—хоть зарѣжь, не уступитъ. Го-
ворили про него, что онъ любитъ таскаться за Кубань съ абрѣ-
ками, и, правду сказать, рожа у него была самая разбойничья;
маленький, сухой, широколечий... А ужъ ловокъ-то, ловокъ-то
былъ, какъ бѣсъ! Бешметъ всегда пзоранный, въ заплаткахъ,
а оружіе въ серебрѣ. А лошадь его славилась въ цѣлой Кабар-
джѣ — и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно.
Недаромъ ему завидовали всѣ наѣздники, и не разъ пытались
ее украсть, только не удавалось. Какъ теперь гляжу на эту ло-
шадь; вороная какъ смоль, ноги—струнки, и газа не хуже чѣмъ
у Эцы; а кака! сила! скапі хоть на 50 верстъ; а ужъ выѣз-
жена—какъ собака обѣастъ за хозяиномъ; голосъ даже его знала!
Бывало, онъ ее никогда и не привязываетъ. Ужъ такая разбой-
ничья лошадь!...

— Въ этотъ вечеръ Казбичъ былъ угрюмѣе, чѣмъ когда
нибудь, и я замѣтилъ, что у него подъ бешметомъ надѣта коль-
чуга.—«Не даромъ на немъ эта кольчуга», подумалъ я: «ужъ
онъ вѣрно что нибудь замышленъ.»

— Душно стало въ саклѣ, и я вышелъ на воздухъ освѣ-
житься. Ночь ужъ ложилась на горы, и туманъ начиналъ бро-
дить по ущельямъ.

— Мне вдумалось завернуть подъ навѣсъ, гдѣ стояли наши
лошади, посмотрѣть, есть ли у нихъ кормъ, и притомъ осто-
рожность никогда не мѣшаетъ; у меня же была лошадь славная,
и ужъ не одинъ кабардинецъ на нее умильно поглядывалъ, при-
говаривалъ: якши тне, чекъ якши!

— Пробираюсь вдоль забора, и вдругъ слышу голоса; одинъ
голость я тотчасъ узналъ: это былъ повѣса Азамать, сынъ на-
шего хозяина; другой говорилъ рѣже и тише. «О чемъ они тутъ
толкуютъ?» подумалъ я: «ужъ не о моей ли лошадѣ?» Вотъ

268

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

писать я у забора и сталъ прислушиваться, старался не про-
пустить ни одного слова. Иогда шумъ нысень и говоръ голод-
совъ, вылетая изъ сакна, заглушали любопытный для меня раз-
говоръ.

— «Славная у тебя лошадь! говорилъ Азаматъ: если бы я
былъ хозяинъ въ домъ и нимѣлъ табунъ въ триста кобылъ, то
отдалъ бы половину за твоего скакуна, Казбичъ!»

— А! Казбичъ! — подумалъ я, и вскоминѣ кольчугу.

— «Да», отвѣчалъ Казбичъ послѣ нѣкотораго молчанія: «Въ
цѣлой Кабардѣ не найдешь такой. Разъ — это было за Тере-
комъ — я здѣлѣлъ съ абреками отбивать русскіе табуны; намъ не
посчастливалось, и мы разыпались къ то куда. За мной неслись
четыре казака; уже я слышалъ за собою крики гауровъ и передо
мною былъ густой лѣсъ. Прилетъ я на сѣдло, поручилъ себя
Аллаху, и въ первый разъ въ жизни оскорѣилъ коня ударомъ
плети. Какъ штица пырнулъ онъ между вѣтвями; остря ко-
лючки рвали мою одежду, сухіе сучья карагача были меня по
ліцу. Конь мой прыгалъ черезъ пин, разрывалъ кусты грудью.
Лучше было бы ми въ его бросить у опушки и скрыться въ лесу
пѣшкомъ, да жаль было съ нимъ разостаться — и пророкъ воз-
наградилъ меня. Нѣсколько пуль провизжало надъ моей голод-
вою; я уже слышалъ, какъ спѣшившіеся казаки бѣжали по слѣ-
дамъ... Вдругъ передо мною рывина глубокая; скакунъ мой
призадумался — и прыгнулъ. Заднія его коныта оборвались съ
противнаго берега, и онъ повистъ на передничѣ ногахъ. Я бро-
силъ поводья и полетѣлъ въ оврагъ; это спасло моего коня: онъ
выскочилъ. Казаки все это видѣли, только ни одинъ не пустилъ
меня искать: они вѣрно думали, что я убился до смерти, и я
слышалъ, какъ они бросились ловить моего коня. Сердце мое
облилось кровью; понадъ я по густой травѣ вдоль по оврагу —
смотрю: лѣсъ кончился, нѣсколько казаковъ выбѣзжаютъ изъ
него на полану, и вотъ выскакиваетъ прямо къ нимъ мой Ка-
рагѣзъ; всѣ кинулись за нимъ съ крикомъ; долго, долго они за
нимъ гонялись, особенно однѣ раза два чутѣ-чутѣ не накинуłъ
ему на шею аркана; я задрожалъ, опустилъ глаза и началъ мо-

1839.

БЭЛА.

269

литься. Черезъ ивскою мгновеній поднимая пхъ — и влку,
мой Карагёзъ летитъ, развѣвал хвостъ, вольный какъ вѣтеръ:
а глури далеко одинъ за другимъ тянутся по стени на измучен-
ныхъ коняхъ. Валлахъ! это правда, пестинная правда! До позд-
ней ноч и сидѣлъ въ своемъ оврагѣ. Вдругъ, что жъ ты ду-
маешь, Азаматъ? во мракѣ слышу, бываетъ по берегу оврага
конь, циркаетъ, ржетъ и бьетъ копытами о землю; я узналъ
голосьъ моего Карагёза, это былъ онъ, мой товарищъ!... Съ тѣхъ
поръ мы не разлучались.»

— И спoloно, какъ онъ трепалъ рукою по гладкой шеѣ
своего скакуна, давая ему разныя пѣкния названья.

— «Если объ у меня былъ табунъ въ тысячу коблищъ, ска-
залъ Азаматъ: то отдалъ бы тебя его весь за твоего Карагёза.»

— «Покъ, не хочу,» отвѣчалъ равнодушно Казбичъ.

— «Послушай, Казбичъ, говорилъ, ласкаясь къ нему Аза-
матъ: —ты добрый человекъ, ты храбрый дligитъ, а мой отецъ
бонется русскихъ и не пускаетъ меня въ горы; отдаю мпѣ свою
лошадь, и я сдѣлаю все, что ты хочешь; уграду для тебя у отца
лучшую его винтовку, или шашку, чтоо только пожелаешь — а
шашка его настоящая гурда: приложи лезвьеемъ къ рукѣ, сама
въ тѣло воньется; а кольчута такая, какъ твоя, ии почему.»

— Казбичъ молчалъ.

— «Въ первый разъ, какъ я увидѣлъ твоего коня, про-
должалъ Азаматъ: когда онъ подъ тобой крутился и прыгалъ
раздувая ноздри, и кремни брызгами летѣли пзъ-подъ копытъ
его, въ моей душѣ сдѣлалось что-то непонятное, и съ тѣхъ поръ
все мнѣ опостылило: на лучшихъ скакуновъ моего отца смо-
трѣлъ я съ презрѣніемъ, стыдно было мпѣ на нихъ показаться,
и тоска овладѣла мной; и, тоскуя, проспѣнвалъ я на утесѣ цѣ-
лые дни, и ежеминутно мыслямъ моимъ являлся вороной ска-
кунъ твой съ своей стройной поступью, съ своимъ гладкимъ,
прымымъ, какъ стрѣла, хребтомъ; онъ смотрѣлъ мнѣ въ глаза
своими бойкими глазами, какъ будто хотѣлъ слово вымолвить.
Я умру, Казбичъ, если ты мнѣ не продашь его!» сказалъ Аза-
матъ дрожащимъ голосомъ.

270

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

— Мнѣ послышалось, что онъ заплакалъ; а надо вамъ сказать, что Азаматъ былъ преупрямый мальчишка, и ничтѣмъ, бывало, у него слезъ не выбьешь, даже когда онъ былъ и поломоже.

— Въ отвѣтъ на его слезы послышалось что-то въ родѣ смѣха.

— «Послушай, сказалъ твердымъ голосомъ Азаматъ: вп-dnшь, я на все рѣшаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Какъ она пляшетъ! какъ поетъ! а вышиваетъ золотомѣ—чудо! не бывало такой жени и у турецкаго падпішаха... Хочешь? Дождись меня завтра ночью, тамъ въ ущельѣ, гдѣ бѣжитъ потокъ: я пойду съ нею мино въ соѣдний аулъ — и она тволя. Неужели не стонетъ? Бэла твоего скакуна?»

— Долго, долго молчалъ Казбічъ; наконецъ, вмѣсто отвѣта онъ затянулъ старинную пѣсню вноголоса: *

Много красавицъ въ аулахъ у насъ,
Звѣзды сияютъ во мракѣ ихъ глазъ,
Сладко любить ихъ — завидная доля;
Но веселый молодецкая воля.
Золото купить четыре жены,
Конь же ихкой не имѣтьці цѣны:
Онъ и отъ вихря въ стени не отстанетъ,
Онъ не измѣнитъ, онъ не обманетъ.

— Напрасно упрашивалъ его Азаматъ согласиться, и пла-  
калъ, и лыстнѣ ему, и клялся; наконецъ Казбічъ нетерпѣливо  
прервалъ его:

— «Поди прочь, безумный мальчишка! Гдѣ тебя зѣздить на
моемъ конѣ? На первыхъ трехъ шагахъ онъ тебя сбросить, п
ты разойешь себѣ затылокъ объ камни.»

— «Меня!» крикнулъ Азаматъ въ бѣшенствѣ, и желѣзо дѣт-
скаго кинкала зазвенѣло объ кольчугу. Сильная рука оттоле-
нула его прочь и онъ ударился объ п. летень такъ, что плетень

* Прошу прощенія у читателей въ томъ, что переложилъ въ стихи пѣсню Казбича, переданную мнѣ, разумѣется, прозой, но привычка—вторая натура.

1839.

БЭЛА.

271

зашатался. «Будетъ потѣха!» подумалъ я, кинулся въ конюшню, взнудзалъ лошадей нашихъ и вывелъ ихъ на задний дворъ. Черезъ два минуты ужъ въ саклѣ былъ ужасный гвалтъ. Вотъ что случилось: Азаматъ вбѣхалъ туда въ разорванномъ бешметѣ, говоря, что Казбичъ хотелъ его зарѣзать. Всѣ выскочили, схватились за ружья — и пошла потѣха! Крикъ, шумъ, выстрѣли; только Казбичъ ужъ былъ верхомъ и вертѣлся среди толны по улицѣ, какъ бѣсъ, отмахиваясь шашкой. «Плохое дѣло — въ чужомъ пиру похмелье», сказалъ я Григорью Александровичу, поймавъ его за руку: «Не лучше ли намъ поскорѣй убраться?»

— Да погодите, чѣмъ кончится.

— Да ужъ, вѣрно, кончится худо; у этихъ азіатовъ все такъ: натянулись бузы — и пошла рѣзна! — Мы сѣли верхомъ п усекали домой.

— А что Казбичъ? спросилъ я нетерпѣливо у штабсъ-канонита.

— Да что этому народу дѣлается! отвѣчалъ онъ, донивая стаканъ чая — вѣдь ускоплену!ъ!

— И не раненъ? спросилъ я.

— А Богъ его зваетъ! Живущи разбойники! Видалъ я-съ ныхъ въ дѣлѣ, напримѣръ: вѣдь весь неплотъ, какъ рѣшето, штыками, а все махаетъ шашкой. — Штабсъ-канонанъ послѣ икотораго молчанія продолжалъ, топнувъ ногою о землю:

— Никогда сей не прощу одного: чортъ меня дернулъ, пріѣхавъ въ крѣпость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слишалъ, сидя за заборомъ; онъ посмѣялся — такой хитрый! — а самъ задумалъ кое-что.

— А что такое? Расскажите, пожалуйста.

— Ну, ужъ нѣчего дѣлать! началъ разсказывать, такъ надо продолжать.

— Дня черезъ четыре пріѣзжаетъ Азаматъ въ крѣпость. По обыкновенію, онъ зашелъ къ Григорью Александровичу, который его всегда кормилъ лакомствами. Я былъ тутъ. Зашелъ разговоръ о лошадяхъ, и Печоринъ началъ расхваливать лошадь Казбича: ужъ такая-то она рѣзвая, красивая, словно сер-

272

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

на — ну, просто, по его словамъ, этой и въ цѣломъ мірѣ
нѣтъ.

— Засверкали глазенки у татарченка, а Печоринъ будто не
замѣчаетъ; я заговорю о другомъ, а онъ, смотришь, тотчасъ
собьетъ разговоръ на лошадь Каз опча. Эта история продолжа-
лась вслій разъ, какъ пріѣзгалъ Азаматъ. Недѣли три спустя,
сталъ я замѣчать, что Азаматъ бѣднѣетъ и сохнетъ, какъ бы-
ваетъ отъ любви въ романахъ-сл. Чтò за диво?...

— Вотъ видите, я ужъ послѣ узналъ всю эту штуку: Гри-
горій Александровичъ до того его раздразнилъ, что хоть въ
воду. Развѣ онъ ему и скажи: «Винку, Азаматъ, что тебе больно
понравилась эта лошадь, а не видать тебя ея, какъ своего за-
тилка! Ну, скажи, чтò бы ты далъ тому, кто тебе ее подарилъ бы?»

— Все, что онъ захочетъ, отвѣчалъ Азаматъ.

— Въ такомъ случае я тебе ее достану, только съ усло-
віемъ... Поклянлись, что ты его исполнишь...

— Клянусь... Клянись и ты!

— Хорошо! Клянусь, ты будешь владѣть конемъ; только
за него ты долженъ отдать мнѣ сестру Белу: Карагёзъ будетъ
ея калимомъ. Надѣюсь, что торгъ для тебя выгоденъ.

— Азаматъ молчалъ.

— Не хочешь? Ну, какъ хочешь! Я думалъ, что ты муж-
чина, а ты еще ребенокъ: рано тебе ёздить верхомъ...

— Азаматъ вспыхнулъ.

— А мой отецъ? скажалъ онъ.

— Развѣ онъ никогда не уѣзжастъ?

— Правда...

— Согласенъ?...

— Согласенъ, прошепталъ Азаматъ, бѣдный какъ смерть.—
Когда же?

— Въ первый разъ, какъ Казбичь пріѣдетъ сюда; онъ обѣ-
щался пригнать десятокъ барановъ; остальное—мое дѣло. Смо-
три же, Азаматъ!

— Вотъ они и сладши это дѣло... по правдѣ сказать, не-
хорошее дѣло! Я послѣ и говорилъ это Печорину, да только онъ

1839.

БЭЛА.

273

мнѣ отвѣчалъ, что дикая черкешенка должна быть счастлива,
пмѣя такого milаго мужа, какъ онъ, потому что, по ихнему,
онъ все-таки ея мужъ, а что Казбиччъ—разбойникъ, котораго
надобно было наказать. Сами посудите, что жъ я могъ отвѣ-
чать противъ этого?... Но въ то время я ничего не зналъ объ
ихъ заговорѣ. Вотъ, разъ пріѣхалъ Казбиччъ и спрашиваетъ,
не нулно ли барановъ и меду; я велѣлъ ему привести на другой
день. «Азаматъ!» сказалъ Григорій Александровичъ: «завтра
Карагёзъ въ моихъ рукахъ; еслі ныньче ночью Бэла не будетъ
здѣсь, то не видать тебя коня...»

— Хорошо! сказалъ Азаматъ и поскакалъ въ аулъ. Вече-
ромъ Григорій Александровичъ вооружился и выѣхалъ изъ крѣ-
пости: какъ они сладили это дѣло — не знаю, только ночью они
оба возвратились, п часовой видѣлъ, что поперегъ сѣдла Аза-
мата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а
голова окутана чадрой.

— А лошадь? спросилъ я у штабсъ-канцтана.

— Сейчасъ, сейчасъ. На другой день утромъ рано пріѣхалъ
Казбиччъ и пригналъ десятокъ барановъ на продажу. Привязавъ
лошадь у забора, онъ вошелъ ко мнѣ; я поподчивалъ его чаемъ,
потому что хотя разбойникъ онъ, а все-таки былъ моимъ ку-
накомъ. *

— Стали мы болтать о томъ о семъ... Вдругъ, смотрю, Каз-
биччъ вздрогнулъ, перемѣнился въ липѣ — п къ окну; но окно,
къ несчастію, выходило на задворье. — «Что съ тобой?» спро-
силъ я.

— Моя лошадь!... лошадь! сказалъ онъ, весь дрожа.

Точно, я услышалъ топотъ копытъ:—это, вѣрно, какой ни-
будь казакъ пріѣхалъ...

— Нѣтъ! Урусъ-яманъ, яманъ! заревѣлъ онъ и опрометью
бросился вонъ, какъ дикій барсъ. Въ два прыжка онъ былъ ужъ
на дворѣ; у воротъ крѣпости часовой загородилъ ему нуть ружь-
емъ; онъ перескочилъ черезъ ружье и кинулся бѣжать по до-

* Кунакъ значитъ пріятель.

Лермонтовъ, т. І.

18

274

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1839.

рогъ... Вдали вчлась пыль—Азаматъ скакалъ на лихомъ Ка-
рагёзъ; на-бѣгу Казбочь выхватилъ изъ чехла ружье и выстрѣ-
лилъ. Съ минуту онъ остался неподвижень, пока не убѣдился,
что далъ промахъ; потомъ завизжалъ, ударилъ ружье о камень,
разбилъ его въ дресёзѣ, повалился на землю и зарыдалъ какъ
ребенокъ... Вотъ круь омъ него собрался народъ изъ крѣпости—
онъ никого не замѣчалъ; постоянно, потолковали, и пошли на-
задъ; я велѣлъ возлѣ не го положить ленъи за барановъ — онъ
пихъ не тронулъ, лежалъ себѣ ничкомъ, какъ мертвый. Повѣ-
рште ли, онъ такъ пролежа лъ до поздней ночи и цѣлую ночь?...
Только на другое утро пришелъ онъ въ крѣпость и сталъ про-
сить, чтобъ ему назвали похѣтителя. Часовой, который видѣлъ
какъ Азаматъ отвязалъ коня и усакалъ на немъ, не почелъ за
нужное скрывать. При этомъ изъ гласа Казбоча засверкали,
и онъ отправился въ аулъ, гдѣ я плѣ отецъ Азамата.

— Что жъ отецъ?

— Да въ томъ-то и штука, что его Казбичъ не нашелъ: онъ
куда-то уѣзжалъ дней на шесть, а то удалось ли бы Азамату
увезти сестру?

— А когда отецъ возвратился, то ид дочери, ни сына не
было. Такой хитрецъ: вѣдь смекнулъ, что не сносить ему голо-
вы, если объ онъ пошелся. Такъ съ тѣхъ поръ и пропалъ: вѣрно,
присталъ къ какой нибудь шайкѣ абрековъ, да сложилъ буй-
ную голову за Терекомъ, или за Кубанью; туда и дорога!...

— Признаюсь, и на мою долю порядочно досгалось. Какъ я
только провѣдалъ, что черкешенка у Григорья Александровича,
то надѣлъ эполеты, шиагу и пошелъ къ нему.

— Онъ лежалъ въ первой комнатѣ на постели, подложивъ
одну руку подъ затылокъ, а другой держа погасшую трубку;
дверь во вторую комнату была заперта на замокъ, и ключа въ
замкѣ не было. Я все это тотчасъ замѣтилъ... Я началъ кашлять
и постукивать каблуками о порогъ—только онъ притворялся,
будто не слышалъ.

— Господинъ пранорщикъ! сказалъ я какъ можно строже:—
развѣ вы не видите, что я къ вамъ пришелъ?

1839.

БЭЛА.

275

— Ахъ, здравствуйте, Максимъ Максимычъ! Не хотите ли трубку? отвѣчалъ онъ, не поднимаясь.

— Назвините, я не Максимъ Максимычъ: я штабсъ-капитанъ.

— Все равно. Не хотите ли чаю? Если бы вы знали, какая мучитъ меня забота!

— Я все знаю, отвѣчалъ я, подошедъ къ кровати.

— Тьмь лучше: я не въ духѣ разсказывать.

— Господинъ пранорщикъ, вы сдѣлали проступокъ, за которыйъ я могу отвѣчать...

— Н, полноте! что жъ за обѣда? Вѣдь у насъ давно все пополамъ.

— Что за шутки! Пожалуйте вашу шпагу!

— Митька, шпагу!...

— Митька принесъ шпагу. Исполнивъ долгъ свой, сѣлъ я къ нему на кровать и сказалъ: послушай, Григорій Александровичъ; признайся, что нехорошо.

— Что нехорошо?

— Да то, что ты увезъ Бэлу... Ужъ эта мнѣ бестія Азаматъ!... Ну, признайся, сказалъ я ему.

— Да когда она мнѣ нравится?

— Ну, что прикажете отвѣчать на это?... Я сталъ въ-тупникъ. Однако жъ, послѣ нѣкотораго молчанія, я ему сказалъ, что если отецъ станетъ ее требовать, то надо будетъ отдать.

— Вѣвсе не надо!

— Да онъ узнаетъ.

— А какъ онъ узнаетъ?

— Я опять сталъ въ-тупникъ.—«Послушайте, Максимъ Максимычъ!» сказалъ Печоринъ, приподнявшись: «вѣдь вы добрый человекъ—a если отдадимъ дочь этому дикарю, онъ ее зарѣжаетъ, или продасть. Дѣло сдѣлано, не надо только охотою портить, оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу...»

— Да покажите мнѣ ее, сказалъ я.

— Она за этой дверью; только я самъ ныньче напрасно хотѣлъ ее видѣть: спидтъ въ углу, закутавшись въ покрывало, не говорить и не смотрить; пуглива, какъ дпкая серна. Я нанялъ

*

276

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНН.

1839.

нашу духанщину: она знаетъ потатарски, будетъ ходить за нею
и пріучитъ ее къ мысли, что она моя; потому что она никому
не будетъ принадлежать кромѣ меня — прибавилъ онъ, ударивъ
кулакомъ по столу.—Я и въ этомъ согласился... Что прикаже-
те дѣлать? Есть люди, съ которыми непремѣнно должно согла-
шаться.

— А что? спросилъ я у Максима Максимыча: въ самомъ ли
дѣлѣ онъ пріучилъ ее къ себѣ, или она зачахла въ неволѣ, съ
тоски по родинѣ?

— Помилуйте, отчего же съ тоски по родинѣ? Изъ крѣпости
видны были тѣ же горы, что изъ аула — а этимъ дикарамъ
больше ничего не надобно. Да притомъ Григорій Александро-
вичъ каждый день дарилъ ей что нибудь; первые дни она, мол-
ча, гордо отталкивала подарки, которые тогда доставаллись ду-
ханщинѣ и возбуждали ся краснорѣчіе. Ахъ, подарки! чего не
сдѣлаетъ женщина за цѣтную тяпачку... Ну, да это въ сто-
рону... Долго былся съ нею Григорій Александровичъ, между
тѣмъ учился потатарски, и она начинала понимать по-нашему.
Мало по малу, она пріучилась на него смотрѣть, сначала из-
подлобья, пскоса; и все грустила, напѣвала свои пѣсни въ пол-
голоса, такъ что, бывало, и мнѣ становилось грустно, когда
слушалъ ее изъ сосѣдней комнаты. Никогда не забуду одной
сцены: шелъ я мимо и заглянулъ въ окно; Эбла сидѣла на ле-
жанкѣ, повѣсивъ голову на грудь, а Григорій Александровичъ
стоялъ передъ нею. «Послушай, моя пери,» говорилъ онъ:
«вѣдь ты знаешь, что, рано пли поздно, ты должна быть моею
— отчего же только мучишь меня? Развѣ ты любишь какого ни-
будь чеченца? Если такъ, я тебя сейчасъ отпушу домой?»—Она
вздрогнула едва примѣтно и покачала головой.—«Или», про-
должалъ онъ, «я тебя совершенно ненавистенъ?» —Она вздох-
нула.—«Или твоя вѣра запрещаетъ полюбить меня?» —Она по-
блѣднѣла и молчала.—«Повѣрь мнѣ, Аллахъ для всѣхъ пле-
менъ одинъ и тотъ же, и если онъ мнѣ позволяетъ любить тебя,
отчего же запретитъ тебя платить мнѣ взаимностью?» —Она по-
смотрѣла ему пристально въ лицо, какъ будто пораженная этой

1839.

БЭЛА.

277

новой мыслию; въ глазахъ ея выразились недовѣрчивость и желаніе убѣдиться. Что за глаза! они такъ и сверкали, будто два угля.

— Послушай, милая, добряя Бэла! продолжалъ Печоринъ: ты видишь, какъ я тебя люблю; я все готовъ отдать, чтобы тебя развеселить! я хочу, чтобы ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселѣй? — Она призадумалась, не спуская съ него черныхъ гласть, своихъ; потомъ улыбнулась ласково и кивнула головой въ знакъ согласія. Онъ взялъ ея руку и сталъ ее уговаривать, чтобы она его поцѣловала; она слабо защищалась и только повторяла: «поджалустана, не пада, не нада». Онъ сталъ настапвать; она задрожала, защакала. — «Я твоя плѣнница», говорила она: «твоя раба, конечно, ты можешь меня принудить» — и опять слезы.

— Григорій Александровичъ ударилъ себя въ лобъ кулакомъ и выскочилъ въ другую комнату. Я зашелъ къ нему; онъ сложа руки прохаживался угрюмый взадъ и впередъ. «Чтò, батюшка?» сказалъ я ему. — «Дьяволъ, а не женщина!» отвѣчалъ онъ: «только я вамъ даю мое честное слово, что она будетъ моя...» Я покачалъ головою. «Хотите пари?» сказалъ онъ: «черезъ недѣлью!» — Извольте! — Мы ударили по рукамъ и разошлись.

— На другой день онъ тотчасъ отправилъ нарочнаго въ Кизляръ за разными покупками; привезено было множество разныхъ перепискихъ матерій, всѣхъ, не перечесть.

— Какъ вы думаете. Максимъ Максимовичъ, сказалъ онъ мнѣ, показывая подарки: — устоптъ ли азіятская красавица противъ такой батаре? — Вы черкешенокъ не знаете, отвѣчалъ я; это совсемъ не то, что грузинки или закавказскія татарки — совсемъ не то. У нихъ свои правила; онѣ иначе воспитаны. — Григорій Александровичъ улыбнулся и сталъ насвистывать маршъ.

— А вѣдь вышло, что я былъ правъ: подарки подѣйствовали только въ половину: она стала ласковѣе, довѣрчивѣе — да и только; такъ что онъ рѣшился на послѣднее средство. Разъ утромъ онъ велѣлъ освѣдлать лошадь, одѣлся почеркески, во-

278

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

оружился и вошел къ ней. «Вама!» сказалъ онъ: «ты знаешь, какъ я тебя люблю. Я рѣшился тебя увести, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь; я ошился: — прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я имѣю; если хочешь, вершись къ отцу — ты свободна. Я виноватъ передъ тобой и долженъ наказать себя. Прощай, я ѣду — куда? почему я знаю! Авось, недолго буду гоняться за пулей или ударомъ шашки; тогда вспомни обо мнѣ п прости меня.» — Онъ отвернулся и протанулъ ей руку на прощанье. Она не взяла рукъ, молчала. Только, стоя за дверью, я могъ въ щель разсмотрѣть ея лицо; и мнѣ стало жаль — такая смертельная блѣдность покрыла это милое личко! Не слыша отвѣта, Печоринъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери; онъ дрожалъ — и сказать ли вамъ? я думаю, онъ въ состояніи былъ исполнить въ самомъ дѣлѣ то, о чемъ говорилъ шута. Таковъ ужъ былъ человѣкъ, Богъ его знаетъ! Только едва онъ коснулся двери, какъ она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею. — Повѣрите ли? я, стоя за дверью, также заплакалъ, то есть, знаете, не то, чтобъ заплакалъ, а такъ — глупость!...

Штабъсъ-каштанъ замолчалъ.

— Да, признаюсь, сказалъ онъ потомъ, теребя усы: мнѣ стало досадно, что никогда ни одна женщина меня такъ не любила.

— И продолжительно было ихъ счастіе? спросилъ я.

— Да, она намъ призналась, что съ того дня, какъ увидѣла Печорна, онъ часто ей грезился во спѣ, и что ни одинъ мужчина никогда не производилъ на нее такого впечатѣнія. — Да, они были счастливы!

— Какъ это скучно! воскликнулъ я невольно. Въ самомъ дѣлѣ, я ожидалъ трагической развязки, и вдругъ такъ неожиданно обмануть мон надежди!... «Да неужели,» продолжалъ я: «отецъ не догадался, что она у васъ въ крѣпости?»

— То есть, кажется, онъ подозрѣвалъ. Спустя нѣсколько дней, узнали мы, что старикъ убитъ. Вотъ какъ это случилось...

Вниманіе мое пробудилось снова.

— Надо вамъ сказать, что Казбичъ вообразилъ, будто Ала-

1839.

БЯЛА.

279

матъ съ согласія отца укралъ у него лошадь, по крайней мѣрѣ я такъ подагаю. Вотъ онъ разъ и дожидался у дороги, версты три за ауломъ; старикъ возвращался изъ напрасныхъ попсковъ за дочерью; уздени его отстали — это было въ сумерки — онъ йхалъ задумчиво шагомъ, какъ вдругъ Казбичъ, будто кошка, нырнуло изъ-за куста, прыгъ сзади его на лошадь, ударомъ кинжалъ свалилъ его на земь, схватить новоды! — и былъ таковъ; нѣкоторые уздени все это видѣли съ пригорка; они бро- слись догонять, только не догнали.

— Онъ вознаградилъ себя за потерю коня и отменилъ, сказалъ я, чтобъ вызвать мнѣніе моего собесѣдника.

— Конечно, по-ихнему, сказалъ штабсъ-канонъ, — онъ былъ совершенно правъ.

Меня невольно поразила способность русскаго человѣка при- мѣняться къ обычалымъ тѣхъ народовъ, среди которыхъ ему слу- чается жить. Не знаю, достойно порицанія или похвалы это свойство ума, только оно доказываетъ ненмовѣрную его гбб- кость и присутствіе этого яснаго, здраваго смысла, который прощаетъ это вездѣ, гдѣ видитъ его необходимость, или невоз- можность его уничтоженія.

Между тѣмъ чай былъ выпить; давно запряженные кони продрогли на снѣгу; мѣсяцъ обѣднѣлъ на западѣ и готовъ ужъ былъ погрузиться въ черные свои тучи, висѣвшія на дальнихъ вершинахъ, какъ ключи разодраннаго занавѣса. Мы вышли изъ сакли. Вопреки предсказанію моего спутника, погода проясни- лась и обѣщала намъ тихое утро; хороводы звѣздъ чудным спорами узорами сплетались на далекомъ небосклонѣ п одна за другою гасли по мѣрѣ того, какъ обѣдноватый отблескъ востока разли- вался по темно-лиловому своду, озаряя постененно крутыя от- логости горъ, покрытія дѣвственными снѣгами. Направо и на- лѣво чернѣлі мрачные, таньственныя пропастъ; п туманы, клубясь и изливаясь какъ змѣи, сползали туда по морщинамъ сожѣднихъ скалъ, будто чувствуя п пугались приближенія дня.

Тихо было все на небѣ и на землѣ, какъ въ сердцѣ человѣка въ минуту утренней молитвы; только изрѣдка набѣгалъ про-

280

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНП.

1839.

хладный вѣтеръ съ востока, приподнимая гриву лошадей, по-
крытую пнеемъ. Мы тронулись въ путь; съ трудомъ пять ху-
дыхъ клячъ тащили напин повозки по извилистой дорогѣ на
Гудъ-гору. Мы шли пѣшкомъ сзади, подкладывая камни подъ
колеса, когда лошади выбивались изъ силъ; казалось, дорога
вела на небо, потому что, сколько глазъ могъ разглядѣть, она
все поднималась пі наконецъ пропадала въ облакѣ, которое еще
съ вечера отдыхало на вершинѣ Гудъ-горы, какъ коршунъ,
ожидающий добычу; снѣгъ хрустѣлъ подъ ногами нашими; воз-
духъ становился такъ рѣдокъ, что было больно дышать: кровь
поминутно припивала въ голову, но со всѣмъ тѣмъ какое-то
отрадное чувство распространилось по всѣмъ моимъ жиламъ, и
мнѣ было какъ-то весело, что я такъ высоко надъ міромъ—чув-
ство дѣтское, не спорю, но, удаляясь отъ условій общества пі
приближаясь къ природѣ, мы невольно становимся дѣтьми: все
приобрѣтенное отпадаетъ отъ душі, и она дѣлается вновь такою,
какой была нѣкогда и вѣрно будетъ когда прибудь опять. Тотъ,
кому случалось, какъ мнѣ, бродить по горамъ пустыннымъ и
долго-долго всматриваться въ ихъ причудливые образы, пі жад-
но глотать животворающій воздухъ, разлитый въ ихъ ущельяхъ,
тотъ, конечно, пойметъ мое желаніе передать разсказать, нари-
совать эти волшебныя картыны. Вотъ, наконецъ, мы взобрались
на Гудъ-гору, остановились пі оглянулись: на ней висѣло сѣрое
облако, пі его холодное дыханіе грозило близкой бурею; но на
востокѣ все было такъ ясно и золотисто, что мы, то есть я пі
штабсъ-капитанъ, совершенно о немъ забыли... Да, и штабсъ-
капитанъ: въ сердцахъ простыхъ чувство красоты пі величія при-
роды сильнѣе, живѣе во сто кратѣ, чѣмъ въ насѣ, восторжен-
ныхъ разскащикахъ на словахъ пі на бумагѣ.

— Вы, я думаю, привыкли къ этимъ великолѣпнымъ карти-
намъ? сказалъ я ему.

— Да-съ, и къ свисту пули можно привыкнуть, то есть при-
выкнуть скрывать невольное біеніе сердца.

— Я слышалъ, напротивъ, что для пныхъ старыхъ воиновъ
эта музыка даже пріятна?

1839.

ВЭЛА.

281

— Разумѣется, если хотите, оно приятно; только все же потому, что сердце бьется сильнѣе. Посмотрите, прибавьте онъ, указывая на востокъ: что за край!

И точно такую панораму врядъ ли гдѣ еще удается мнѣ видѣть: подъ нами лежала Койшаурская домаша, пересѣкаемая Арагвой и другой рѣчкой, какъ двумя серебряными нитями; голодоватый туманъ скопившіль по ней, убѣгая въ сосѣднія тѣснины отъ теплыхъ мучей утра; направо и налѣво гребни горъ, одинъ выше другаго, пересѣкались, тянулись, покрытые снѣгами, кустарникомъ; вдали тѣ же горы, но хоть бы двѣ скалы похожія одна на другую—и всѣ эти снѣга горѣли румянымъ блескомъ такъ весело, такъ ярко, что кажется, тутъ бы и остался жить на вѣки; солнце чуть показалось изъ-за темнонапѣній горы, которую только привычный глазъ могъ бы различить отъ грозовой тучи; но надъ солнцемъ была кровавая полоса, на которую мой товарищъ обратилъ особенное внимание. «Я говорилъ вамъ», воскликнулъ онъ, «что мыльче будетъ погода; надо торопиться, а то, пожалуй, она застанетъ насъ на Крестовой. Трогайтесь!» закричалъ онъ ямщикамъ,

Подложили цѣни подъ колеса вмѣсто тормазовъ, чтобъ они не раскатывались; взяли лопадей подъ-уздцы и начали спускаться; направо былъ утесь, налѣво пропасть такая, что цѣлая деревушка осетинъ, живущихъ на дѣи ея, казалась гнѣздомъ ласточки; я содрогнулся, подумавъ, что часто здѣсь, въ глухую ночь, по этой дорогѣ, гдѣ двѣ повозки не могутъ разъѣхаться, какой небудь курьеръ разъ десять въ годъ проѣзжаетъ, не вылѣзая изъ своего тряскаго экипака. Одинъ изъ нашихъ назвощниковъ былъ русскій ярославскій мужикъ, другой осетинъ. Осетинъ велѣ коренную подъ-уздцы со всѣми возможными предосторожностями, отпрятши заранѣе уносныхъ — а нашъ безпечный русакъ даже не слѣзъ съ облучка! Когда я ему замѣтилъ, что онъ могъ бы побезнокониться въ пользу хотя моего чемодана, за которымъ я вовсе не желалъ лазить въ эту бездну, онъ отвѣчалъ мнѣ: «И, баринъ! Богъ дастъ не хуже ихъ доѣдемъ; вѣдь намъ не впервые!» — и онъ былъ правъ: мы точно могли

282

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

бы не дочхать. однако жъ все-таки дочхали. И если бъ всѣ люди побольше разсуждали, то убѣдились бы, что жизнь не стоитъ того, чтобъ объ ней такъ много заботиться...

Но, можетъ быть, вы хотите знать окончаніе исторіи Элы? —Во-первыхъ, я пширу не повѣсть, а путевыя записки: слѣдовательно, не могу заставить штабо-канитана разсказывать прежде, нежели онъ началъ разсказывать въ самомъ дѣлѣ. Итакъ, погодите, или, если хотите, перерверните и нѣкою странщинъ, только я вамъ этого не совѣтую, потому что перетѣздъ черезъ Крестовую гору [или, какъ называетъ се ученикъ Гамба, le Mont St.-Christophe] достопіь вашего любовіятства. Итакъ, мы спускались съ Гудъ-гори въ Чертогу долину... Вотъ романтическое названіе! Вы уже видите гнѣздо злаго духа между неприступными утесами — не тутъ-то было: названіе Чертовой долины пропрошить отъ слова «черта», а не «чортъ» — пѣо здѣсь когда-то была граница Грузіи. Эта дочина была завалена снѣговыми сугробами, напоминающими довольно живо Саратовъ, Тамбовъ и прочія милия мѣста нашего отечества.

«Вотъ и Крестовала!» сказа тѣ мѣнѣ штабо-канитанѣ, когда мы стѣхали въ Чертогу долину, указывая на холмъ, покритый пеленой снѣга; на его вершинѣ чернѣлся каменный крестъ, и мы молимо его вела една-сѣна замѣтная дорога, по которой провожаютъ только тогда, когда бояковал завалена снѣгомъ: наши во-боицки обьявили, что обyalовъ еще не было, и сберегая лошадей, повезли насъ кругомъ. При поворотѣ встрѣтили мы чело-вѣкъ пять осетинъ; они предложили намъ свои услуги и, уздѣ-паясь за колеса, съ кривкомъ принялись тащить и поддерживать нашу тележку. И точно, дорога опасна! паправо висѣли надъ нашими головами груди снѣга, готовыя, кажется, при первомъ порывѣ вѣтра оборваться въ ущелье; узкал дорога частію бѣма покрыта снѣгомъ, который въ иныхъ мѣстахъ проваливался подъ ногами, въ другихъ превращался въ ледъ отъ дѣйствія соленыхъ щелей и ночныхъ морозовъ, такъ что съ трудомъ мы сами пробирались; лошади надали; —налѣво зіяла глубокая разсѣли-на, гдѣ катился потокъ, то скрывалось подъ леданой корою, то

1839.

БЕЛА.

283

съ нѣною прыгал по чернымъ камнамъ. Въ два часа едва могли мы обогнуть Крестовую гору—двѣ версты въ два часа! Между тѣмъ тучи спустились, повалилъ градъ, снѣгъ; вѣтеръ, врывались въ ущелья, ревѣлъ, свисталъ, какъ Соловей-Разбойникъ, и скоро каменный крестъ скрился въ туманѣ, котораго волны, одна другой гуще и тѣнѣе, набѣгали съ востока... Кстати, обл этомъ крестъ существуетъ странное, по всеобщее преданіе, будто его поставилъ имераторъ Петръ Г, проѣзжал черезъ Кавказъ; но, во-первыхъ, Петръ былъ только въ Дагестанѣ, и во-вторыхъ, па крестѣ было написано крупными буквами, что онъ поставленъ по приказанію ген. Ермолова, а именно въ 1824 году. Но преданіе, не смотря на надпись, такъ укоренилось, что, пра-во, не знаешь чему вѣрить, тѣмъ болѣе, что мы не привыкли вѣрить надписямъ.

Намъ должно было спускаться еще версть пать по обледенѣвшимъ скамамъ и топкому снѣгу, чтобъ достичнуть станціи Коби. Лошади измучились, мы продрогші; метель гудѣла сильнѣе и сильнѣе, точно наша родимая, сѣверная; только ед дикѣе напѣвы были печальнѣе, заупивнѣе. «И ты, изгнанница,» думалъ я, «плачешь о своихъ широкихъ, раздольныхъ стенахъ! Тамъ есть гдѣ развернуть холодныя крылья, а здѣсь тебя душно и тѣсно какъ орлу, который съ крикомъ бьется о рѣшетку желѣзной своей клѣтки.»

— Плохо! говорилъ штабсъ-каштанъ: посмотрите, кругомъ ничего не видно, только туманъ да снѣгъ; того и гляди, что свалимся въ пропасть или засядемъ въ трущобу; а тамъ пониже, чай, Байдара такъ разыгралась, что и не переѣдешь. Ужъ эта мнѣ Asia! что люди, что рѣчики—никакъ нельзя положиться.

Извощики съ крикомъ и бранью колотили лошадей, которые фыркали, упирались не хотѣли ни за что въ снѣгъ тронутся съ мѣста, не смотря на краснорѣчіе кнутовъ. «Ваше благородіе,» сказалъ наконецъ одинъ: «вѣдь мы ныньче до Коби не достѣдемъ; не прикажете ли, покамѣстъ можно, своротить налѣво? Вонъ тамъ что-то на косогорѣ чернѣется—вѣрио, саки: тамъ всегда-съ проѣзжающіе останавливаются въ погоду; они говорятъ,

284

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

что проведутъ, если дадите на водку,» прибавилъ онъ, указывая на осетину.

— Знаю, братецъ, знаю безъ тебя! сказалъ штабсъ-канцтантъ. Ужъ эти бестіи! рады придраться, чтобъ сорвать на водку.

— Признайтесь, однако, сказалъ я, что безъ нихъ намъ было бы хуже.

— Все такъ, пробормоталъ онъ: — ужъ эти мнѣ проводники! чутьемъ слишать, гдѣ можно поползоваться, будто безъ нихъ и нельзя найти дороги.

Вотъ мы свернули палѣво и кое-какъ послѣ многихъ хлопотъ, добравшись до скучнаго царюта, состоящаго изъ двухъ саклей, сложенныхъ изъ плинтъ и булижника и обведенныхъ такою же стѣною. Оборванные хозяева насъ приняли радушно. Я послѣ узналъ, что правительство имъ илатитъ и кормить ихъ съ условіемъ, чтобъ они принимали путешественниковъ, застигнутыхъ бурею. — Все къ лучшему, сказалъ я, присыпъ у огня: — теперь вы мнѣ доскажете вашу исторію про Эду; я увѣренъ, что этимъ не кончилось.

— А почему жъ вы такъ увѣрены? отвѣчалъ мнѣ штабсъ-канцтантъ, примигивая съ хитрой улыбкою.

— Оттого, что это не въ порядѣ вещей: что началось необыкновеннымъ образомъ, то должно такъ же и кончиться.

— Вѣдь вы угадали...

— Очень радъ.

— Хорошо вамъ радоваться, а мнѣ такъ, право, грустно, какъ вспомню. Славная была дѣвочка, эта Эда. Я къ ней конецъ такъ привыкъ, какъ къ дочерѣ, и она мена любила. Надо вамъ сказать, что у мена нѣтъ семейства: объ отцѣ и матері я лѣтъ двѣнадцать ужъ не имѣю позвѣстія, а запастись женой не догадался раньше — такъ теперь ужъ, знаете, и не къ лицу; я и радъ былъ, что нашелъ кого баловать. Она, бывало, намъ поетъ пѣсни, пль пляшетъ лезгинку... А ужъ какъ пласала! Видалъ я нашихъ губернскихъ барышень, а разъ былъ-съ и въ Москвѣ въ благородномъ собраніи, лѣтъ двадцать тому назадъ,

1839.

БЭЛА.

285

—только куда имъ! совсем мъ не то!... Григорий Александровичъ наряжалъ ее какъ куколку, хошилъ летѣялъ, и она у него такъ похоронила, что чудо! съ лица и съ рукъ сошелъ загаръ, ру-манецъ разыгрался на щекахъ... Ужъ какал, бывало, веселая, и все надо мной, проказница, подшучивала... Богъ ей прости!...

— А что, когда вы ей объявилъ о смерти отца?

— Мы долго отъ нея это скрывали, пока она не привыкла къ своему положенію; а когда сказали, такъ она дня два попла-кала, а потомъ забыла.

— Мысца четыре все шло какъ пятья лучше. Григорий Александровичъ, я ужъ кажется говорилъ, страстно любилъ охоту: бывало, такъ его въ лѣсъ и подмнываетъ за кабанами, или козами—а тутъ хоть бы вышелъ за крѣпостной валъ. Вотъ, однако жъ, смотрю, онъ сталъ снова задумываться; ходить по комнатѣ, загнувъ руки назадъ; потомъ разъ, не сказавъ никому, отправился стрѣлять — цѣлое утро пропадалъ; разъ и другой, все чаще и чаще... «Нехорошо,» подумалъ я: «вѣрно между ними черная кошка проскочила.»

— Одно утро захожу къ нимъ—какъ теперь передъ глазами: Бэла сидѣла на кровати въ черномъ, шелковомъ бешметѣ, блѣднѣнѣкалъ, такая печальна, что я постугался.

— А гдѣ Печоринъ? спросилъ я.

— На охотѣ.

— Сегодня ушелъ? — Она молчала, какъ будто ей трудно было выговорить.

— Нѣтъ, еще вчера, наконецъ сказала она, тяжело вздох-нувъ.

— Ужъ не случилось ли съ нимъ чего?

— Я вчера цѣлый день думала, думала, отвѣчала она сквозь слезы; придумывала разные несчастія: то казалось мнѣ, что его ранпль дикій кабанъ, то чеченецъ утащилъ въ горы... А нычье мнѣ ужъ кажется, что онъ меня не любитъ.

— Право, милая, ты хуже ниčего не могла придумать!

— Она заплакала, потомъ съ гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала:

286

ГЕРОЙ НАПЕГО ВРЕМЕНП.

1839.

— Если онъ меня не любить, то кто ему мѣшаетъ отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это такъ будетъ продолжаться, то я сама уйду: я не раба его—я княжеская дочь!...

— Я сталь ее утоваривать. — Погляшай, Бэла, вѣдь непьза же ему вѣкъ сидѣть здѣсь, какъ пришитому къ твоей юбкѣ: онъ человекъъ молодой, любить погоняться за дочью — походить да и придетъ; а если ти будешь грустить, то сорѣй ему наслучшь.

— Правда, правда, отвѣчала она: я буду весела. — И съ хо-
хоромъ схватила свой бубень, начала пѣть, и пласть и пригать
около меня; только и это не было продолжительно: она опять
упала на постель и закрыла лицо руками.

— Что было съ нею мы дѣлать? Я, знаете, никогда съ жен-
щинами не обращался: думалъ, думалъ, чѣмъ ее утѣшить, и
нicheto не придумалъ; нѣсколько времени мы оба молчали...
Пренепріятное положеніе-сл!

Наконецъ я ей сказалъ: «хочешь, нойдемъ, прогулаться на валъ, погода славная!» — Это было въ сентябрѣ. П точно, день былъ чудесный, свѣтлый и не жаркій; всѣ горш видали были какъ на блюдечкѣ. Мы пошли, походили по крѣпостному валу впередъ и впередъ, молча; наконецъ она сѣла на жеритъ, и я сѣлѣ возлѣ нея. Ну, право, вспоминать смѣшно: я began за нею, точно какая небудь наньа.

— Крѣпость наша стояла на высокомъ мѣстѣ, и видъ былъ съ вала прекрасный: съ одной стороны широкая поляна, изрытая нѣспольши балками,* оканчивалась лѣсомъ, который та- нулся до самаго хребта горъ; кое-гдѣ на ней димились аулы, ходили табуни; съ другой бѣжала мелкая рѣчка, и къ ней при- мыкаль частый кустарникъ, покривавшій кремнистыя возвишен- ности, которая соединялись съ главной цѣнью Кавказа. Мы сн- дѣли на углу бастіона, такъ что въ обѣ стороны могли видѣть все. Вотъ, смотрю: изъ лѣса выбѣжастъ кто-то на сѣрой лоша- ди, все лиже и лиже, и наконецъ остановился по тү сторону рѣчи саженыхъ во стѣ отъ насть, и пачалъ кружить лошадь свою

* Обрати.

1839.

БЭЛА.

287

какъ бѣшеный. Чго за притча!... «Посмотри-ка, Бэла, сказалъ я: у тѣбя глаза молодые, что это за джигитъ: кого это онъ прі-ѣхалъ тѣшить?...»

— Она взглянула, и вскрикнула: «это Казбѣчъ!»

— Ахъ онъ разбѣшень! смѣатся что ни пріѣхалъ налѣ
нами? — Вематриваясь, точно Казбѣчъ: его смуглая роза, обор-
ванный, граненый какъ всегда. — «Это лошадь отца моего,»
сказала Бэла, схвативъ меня за руку; она дрожа на какъ листъ,
и глаза ся сверкали. — Ага! подумалъ я: и въ тѣбѣ, душенька,
не молчить разбѣшенья кровь!

— Подойди-ка сюда, сказалъ я часовому: осмотри ружье, да
ссади мнѣ этого молодца — получивъ рубль серебромъ. — «Слу-
шаю, ваше высокоблагородіе; только онъ не стоитъ на мѣстѣ...»
— Принялі! сказалъ я, смѣясь. — «Эй! побезный!» закричалъ
часовой, махая ему рукой: «подожди маленько, что ты круташь-
ся какъ волчокъ?» — Казбѣчъ остановился въ самомъ дѣлѣ п
сталъ вслушиваться: вѣрно думалъ. что съ нимъ заводятъ
переговоры — какъ не такъ!... Мой гренадеръ приложился...
бацъ!... мимо; — только-что порохъ на поймѣ всныххнулъ, Каз-
бѣчъ то-кинулъ лошадь, и она дала скажекъ въ сторону. Онъ
привсталъ на стременахъ, крикнулъ что-то по своему, погро-
зилъ нашагой — и былъ таковъ.

— Какъ тѣбѣ не стыдно! сказалъ я часовому.

— Ваше высокоблагородіе! умирать отправился, отвѣчалъ
онъ: такой проклятий народъ, съ разу не убѣшь.

— Четверть часа спустя, Печоринъ вернулся съ этой. Бэла
бросплась ему на шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека
за долгое отсутствіе... Даже я ужъ на него разсердился. — По-
милуйте, говорилъ я: вѣдь вотъ сейчасъ тутъ былъ за рѣчкою
Казбѣчъ, и мы по немъ стрѣляли; ну, долго ни вамъ на него
наткнуться? Эти горцы народъ местительный; вы думаете, что
онъ не догадывается, что вы частію помогли Азамату? А я
бысь объ закладъ, что ныньче онъ узналъ Бэлу. Я знаю, что,
годъ тому назадъ, она ему больно нравилась — онъ мнѣ самъ
говорилъ — и если бъ надѣялся собрать порядочный калымъ, то

288

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

Вѣрно бы посватался...—Тутъ Печорникъ задумался.—Да, отвѣ-
чалъ онъ: надо быть осторожнѣе... Бэла! съ нынѣшняго дня ты
не должна болѣе ходить на курностной валъ.

— Вечеромъ я нимѣлъ съ нимъ длиное объясненіе: мнѣ
было досадно, что онъ перемѣнился къ этой обѣдной дѣвочкѣ;
кромѣ того, что онъ половину дня проводилъ на охотѣ его обращеніе стало холодно, ласкалъ онъ ее рѣдко, и она замѣтно напинала сохнуть, личко ея вытянулось, боязлие глаза потуск-
нѣли. Бывало спросшь: о чемъ ты вздохнула, Бэла? ты печаль-
на? «Нѣтъ.» Тебѣ чего и будь хочется? «Нѣтъ.» Ты тоскуешь
по роднымъ? «У меня нѣтъ родныхъ.» Случалось по цѣлымъ
днямъ, кромѣ «да» да «нѣтъ», отъ нея ничего больше не добь-
ешься.

— Вотъ объ этомъ-то я и сталъ ему говорить. «Послушайте,
Максимъ Максимовичъ,» отвѣчалъ онъ: у меня несчастный харак-
теръ: воспитаніе ли меня сдѣлало такимъ, Богъ ли такъ меня
создалъ — не знаю; знаю только то, что если я причиною песча-
стія другихъ, то и самъ не менѣе несчастливъ. Разумѣется, это
имъ плохое утѣшеніе — только дѣло въ томъ, что это такъ. Въ
первой моей молодости, съ той минуты, когда я вышелъ изъ
опеки родныхъ, я сталъ наслаждаться бышено всѣми удоволь-
ствіями, которые можно достать за деньги, и разумѣется, удо-
вольствія эти мнѣ опротивѣли. Потомъ пустился я въ большой
свѣтъ, и скоро общество мнѣ также надоѣло; влюблялся въ свѣт-
скихъ красавицъ, и былъ любимъ; но ихъ любовь только раз-
дражала мое воображеніе и самолюбіе, а сердце осталось пусто...
Я сталъ читать, учиться — науки также надоѣли; я видѣлъ, что
ни слава ни счастье отъ нихъ не зависятъ нисколько, потому что
самые счастливые люди — невѣжды, а слава — удача, и чтобы до-
биться ея, надо только быть ловкимъ. Тогда мнѣ стало скучно...
Вскорѣ перевели меня на Кавказъ: это самое счастливое время
моей жизни. Я надѣлся, что скука не живетъ подъ чеченскими
пулями — напрасно: черезъ мѣсяцъ я такъ привыкъ къ ихъ жуж-
жанью и къ близости смерти, что, право, обращалъ больше
вниманія на комаровъ, и мнѣ стало скучнѣе прежняго, потому

1839.

БЭЛА.

289

что я потерялъ почти послѣднюю надежду. Когда я увидѣлъ
Бэлу въ своемъ домѣ, когда въ первый разъ, держа ее на колѣ-
нахъ, цѣловалъ ея черные локоны, я, глупецъ, подумалъ, что
она ангелъ, посланный мнѣ сострадательной судьбой... Я опять
ошибся: любовь дикари немногимъ лучше любви знатной ба-
рыши; незжество и простосердечіе одной также надоѣдаютъ,
какъ и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я ей
благодарень за нѣсколько минутъ довольно сладкихъ, я за нее
отдамъ жизнь—только мнѣ съ нею скучно... Глупецъ я, или
злодѣй—не знаю; но то вѣрно, что я также очень достопинъ со-
жалѣшія, можетъ быть больше, нежели она: во мнѣ душа спор-
чена свѣтомъ, воображеніе безпокойное, сердце ненасытное; мнѣ
все мало; къ печали я также легко привыкаю, какъ къ наслаж-
дению, и жизни моя становится пустѣе день отъ дня; мнѣ оста-
лось одно средство: путешествовать. Какъ только будетъ мож-
но, отправлюсь—только не въ Европу, избави Боже!—поѣду въ
Америку, въ Аравію, въ Индію—авось гдѣ нибудь умру на до-
рогѣ! По крайней мѣрѣ, я увѣренъ, что это послѣднее утѣшеніе
нескоро истощится, съ помощью бурь и дурныхъ дорогъ.» —
Такъ онъ говорилъ долго, и его слова врѣзаллись у меня въ па-
мати, потому что въ первый разъ я слышалъ такія вещи отъ
двадцати пяти-летняго человѣка, и, Богъ дастъ, въ послѣдній...
Чтò за диво! Скажите-ка, пожалуста, продолжалъ штабсъ-ка-
питанъ, обращаясь ко мнѣ: вы вотъ, кажется, бывали въ сто-
лицѣ, и недавно—неужто тамошняя молодежь вся такова?

Я отвѣчалъ, что много есть людей, говорящихъ то же самое;
что есть, вѣроятно, и такіе, которые говорятъ правду; что
впрочемъ разочарованіе, какъ всѣ моды, начавъ съ высшихъ
слоевъ общества, спустилось къ низшимъ, которые его донаши-
ваютъ, и что ныньче тѣ, которые больше всѣхъ и въ самомъ
дѣлѣ скучаютъ, стараются скрыть это несчастіе, какъ порокъ.—
Штабсъ-капитанъ не понялъ этихъ тонкостей, покачалъ головою
и улыбнулся лукаво.

— А все, чай, французы ввели моду скучать?

— Нѣтъ, англічане.

Лермонтовъ, т. І.

19

290

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1839.

— Ага, вотъ что!... отвѣчалъ онъ: да вѣдь они всегда были отъявленные пьяницы!...

Я невольно вспомнилъ объ одной московской барынѣ, когда утверждала, что Байронъ былъ больше ничего, какъ пьяница. Впрочемъ, замѣчаніе штабсъ-канцтана было пзвинтельнѣе: чтобъ воздержаться отъ вина, онъ конечно старался увѣрять себя, что всѣ въ мірѣ несчастія происходилъ отъ пьянства.

Между тѣмъ онъ продолжалъ своей разсказъ такимъ образомъ:

— Казбичъ не являлся снова. Только, не знаю почему, я не могъ выбрать изъ головы мысли, что онъ не даромъ приѣзжалъ и затѣваетъ что-нибудь худое.

— Вотъ, разъ уговаршветъ меня Печоринъ йхать съ нимъ на кабана; я долго отнѣкновался: ну, что мнѣ былъ за дпковинка кабанъ! Однако жъ утащилъ-таки онъ меня съ собою.—Мы взяли человѣкъ пять солдатъ и уѣхали рано утромъ. До десяти часовъ шныряли по камышамъ и по лѣсу—нѣтъ звѣря. «Эй, не воротиться ли?» говорилъ я. «Къ чему упрямиться? Ужъ, видно, такой задался несчастный день!» Только Григорій Александровичъ, не смотря на зной и усталость, не хотѣлъ воротиться безъ добычи... Таковъ ужъ былъ человѣкъ: что задумаетъ — подавай; видно, въ дѣтствѣ былъ маменькой избалованъ... Наконецъ въ полдень отыскали прокатаго кабана—пафь! пафь! не тутъ-то было: ушелъ въ камыши... такой ужъ былъ несчастный день!... Вотъ мы, отдохнувъ маленько, отправились домой.

— Мы йхали рядомъ, молча, распустивъ поводья, и были ужъ почти у самой крѣпости; только кустарникъ закрывалъ ее отъ насъ. Вдругъ выстрѣлъ... Мы взглянули другъ на друга: насъ поразило одинаковое подозрѣніе... Опрометью поскакали мы на выстрѣлѣ—смотримъ: на валу солдаты собрались въ кучу и указываютъ въ поле, а тамъ летитъ стремглавъ всадникъ и держитъ что-то обѣлое на сѣднѣ. Григорій Александровичъ взвизгнулъ не хуже любаго чеченца; ружье изъ чехла—и туда; я за нимъ.

— Къ счастью, по причинѣ неудачной охоты, наши кони не были пэмучечы: они рвались изъ-подъ сѣдла и съ каждымъ

1839.

БЭЛА.

291

мгповенiемъ мы были все ближе и ближе... И наконецъ я узналъ Казбича, только не могъ разобрать, что такое онъ держалъ цередъ собою. Я тогда поравнялся съ Печорнымъ и кричу ему: Это Казбич!... Онъ посмотрѣлъ на меня, кинулся головою, и ударилъ коня п.етью.

— Вотъ наконецъ мы были ужъ отъ него на рукейный выстрѣлъ; измучена ли была у Казбича лошадь, или хуже нашихъ, только, не смотря на всѣ его старанiя, она не больно подвигалась впередъ. Я думаю, въ эту минуту онъ вспомнилъ своего Карагёза...

— Смотрю: Печоринъ на скаку приложился изъ ружья... «Не стрѣляйте!» крикнулъ я ему: «берегите зарядъ; мы и такъ его догонимъ.» — Ужъ эта молодежь! вѣчно некстати горячится... Но выстрѣлъ раздался и пуля перебила заднюю ногу лошади: она сгоряча сдѣлала еще прыжковъ десятокъ, споткнулась и упала на колѣни. Казбичъ соскочилъ, и тогда мы увидѣли, что онъ держалъ на рукахъ своихъ женщину, окутанную чадрою... Это была Бэла... бѣдная Бэла! — Онъ что-то намъ закричалъ по-своему и занесъ надъ нею кинжалъ... Медлить было нечего: я выстрѣилъ въ свою очередь, на удачу; вѣрно пуля попала ему въ плечо, потому что вдругъ онъ опустилъ руку. Когда дымъ разсѣвался, на землѣ лежала раненая лошадь и воззялъ нея Бэла; а Казбичъ, бросивъ ружье, по кустарникамъ, точно кошка, карабкался на утесъ. Хотѣлось мнѣ его снять оттуда—да не было заряда готоваго! Мы соскочили съ лошадей и кинулись къ Бэлѣ. Бѣдняжка, она лежала неподвпянно и кровь лилась изъ раны ручьями... Такой злодѣй! хоть бы въ сердце ударилъ — пу, такъ ужъ и быть, однимъ разомъ все бы кончилъ, а то въ спину... самый разбойникiй ударъ! Она была безъ памяти. Мы изорвали чадру и перевязали рану калъ можно туже. Напрасно Печоринъ цѣловалъ ея холодныя губы—нчто не могло привести ее въ себя.

— Печоринъ сѣлъ верхомъ; я поднялъ ее съ земли и кое-какъ посадилъ къ нему на сѣдло; онъ обхватилъ ее рукой, и мы поѣхали назадъ. Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанiя, Григо-

*

292

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1839.

рій Александровичъ сказалъ мнѣ: «послушайте, Максимъ Максимовичъ мы этакъ ее не довеземъ живую.»—«Правда!» сказалъ я, и мы пустили лошадей во весь духъ.—Насъ у воротъ крѣпости ожидала толпа народа. Осторожно перенесли мы раненую къ Печорину и послали за лекаремъ. Онъ былъ хотя пьянъ, но пришелъ, осмотрѣлъ рану и объявилъ, что она больше дня жить не можетъ; только онъ ошибся...

— Выздоровѣла? спросилъ я у штабсъ-капитана, схвативъ его за руку и невольно обрадовавшись.

— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ:—а ошибся лекарь тѣмъ, что она еще два дня прожила.

— Да объясните мнѣ, какимъ образомъ ее похитилъ Казбпчъ?

— А вотъ какъ: не смотря на запрещеніе Печорина, она вышла изъ крѣпости къ рѣчкѣ. Было, знаете, очень жарко; она сѣла на камень и опустила ноги въ воду. Вотъ Казбпчъ подкрался—цапъ-цапанъ ее, зажалъ ротъ и потащилъ въ кусты, а тамъ вскочилъ на коня, да и тягу. Она, между тѣмъ успѣла закричать; часовые всполошились, выстрѣлили, да мимо, а мы тутъ и подоспѣли.

— Да зачѣмъ Казбпчъ ее хотѣлъ увезти?

— Помилуйте! да эти черкесы назвѣстный воровской народъ: что плохо лежитъ, не могутъ не стянуть; другое и не нужно, а все украдетъ... ужъ въ этомъ прошу ихъ назвинить! Да притомъ она ему давно-таки нравилась.

— И Бэла умерла?

— Умерла; только долго мучилась, и мы ужъ съ нею измучились порадкомъ. Около десяти часовъ вечера она пришла въ себя; мы спидѣли у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина.—«Я здѣсь, подлѣ тебя, моя джанечка» [то есть, понашему, душенька], отвѣчалъ онъ, взвѣтъ ее за руку.— Я умру! сказала она.

— Мы начали ее утѣшать: говорили, что лекарь объщалъ ее вылечить непремѣнно. Она покачала головкой и отвернулась къ стѣнѣ: ей не хотѣлось умирать!...

1839.

БЭЛА.

293

— Ночью она начала бредить; голова ея горѣла; по всему тѣлу иногда пробѣгала дрожь лихорадки. Она говорила несвязанныя рѣчи объ отцѣ, братѣ; ей хотѣлось въ горы, домой... Потомъ она также говорила о Печоринѣ, давала ему разныя нѣжныя названія, или упрекала его въ томъ, что онъ разлюбилъ свою джанечку.

— Онъ слушалъ ее молча, опустивъ голову на руки; нотолько я во все время не замѣтилъ ни одной слезы на рѣсницахъ его: въ самомъ ли дѣлѣ онъ не могъ плакать, или владѣлъ союбою—не знаю; что до меня, то я ни чего жальче этого не видалъ.

— Къ утру бредъ прошелъ; съ часъ она лежала неподвижная, бѣдная, и въ такой слабости, что едва можно было замѣтить, что она дышетъ; потомъ ей стало лучше, и она начала говорить, только, какъ вы думаете, о чемъ?.. Этакая мысль придетъ вѣдь только умирающему!... Начала печалиться о томъ, что она не христіанка, и что на томъ свѣтѣ душа ея никогда не встрѣтится съ душею Григорья Александровича, и что иная женщина будетъ въ раю его подругой. Мнѣ пришло на мысль окрестить ее передъ смертью: я ей это предложилъ; она посмотрѣла на меня въ нерѣшніи и долго не могла слова вымолвить; наконецъ отвѣчала, что она умретъ въ той вѣрѣ, въ какой родилась. Такъ прошелъ цѣлый день. Какъ она перемѣнилась въ этотъ день! Бѣдныя щеки впали, глаза сдѣлались большіе, большіе; губы горѣли; она чувствовала внутренній жаръ, какъ будто въ груди у ней лежало раскаленное желѣзо.

— Настала другая ночь; мы не смыкали глазъ, не отходили отъ ея постели. Она ужасно мучилась, стонала, и только-что боль начинала упихать, она старалась увѣрить Григорья Александровича, что ей лучше, уговаривала его идти спать, цѣловалась его руку, не выпускала ея изъ своихъ. Передъ утромъ стала она чувствовать тоску смерти, начала метаться, сбила перевязку и кровь потекла снова. Когда перевязали рану, она на минуту успокоилась и начала просить Печорина, чтобъ онъ ее поцѣловалъ. Онъ сталъ на колѣни возлѣ кровати, приподнялъ ея голову съ подушки и прижалъ свои губы къ ея холодѣющимъ

294

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

губамъ: она крѣпко обвила его шею, дрожащими руками, будто въ этомъ поцѣлуѣ хотѣла передать ему свою душу... Нѣтъ, она хорошо сдѣлала, что умерла! Ну, что бы съ ней сталоось, если объ Григорій Александровичъ ее покинулъ? А это бы случилось, рано или поздно...

— Половину сѣднящаго дня она была тиха, молчалива и послушна, какъ ни мучилъ ее нашъ лекарь припарками и мпк-структурой. — Помилуйте! говорилъ я ему: вѣдь вы сами сказали, что она умретъ непремѣнно, такъ зачѣмъ тутъ всѣ ваши пренапараты? — Все-таки лучше, Максимъ, Максимовичъ, отвѣчалъ онъ: чтобы совѣсть была покойна. — Хороша совѣсть!

— Послѣ полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна, но на дворѣ было жарче, чѣмъ въ комнатѣ; поставили лѣду около кровати—ничего не помогало. Я зналъ, что эта невыноспая жажда—признакъ прибывшего конца, и сказалъ это Печорину.

— Воды, воды!... говорила она хриплимы голосомъ, приподнявшись съ постели.

— Онъ сдѣлался блѣднѣ какъ полотно, схватилъ стаканъ, наилѣ и подалъ ей. Я закрылъ глаза руками и сталъ чистать молитву — не помню какую... Да, батюшка видалъ я много, какъ люди умираютъ въ госпиталяхъ и на полѣ сраженія, только это все не то, совсемъ не то!... Еще, признаться, меня вотъ что печалитъ: она передъ смертью ни разу не вспомнила обо мнѣ; а кажется я ее любилъ какъ отецъ... Ну, да Богъ ее проститъ!... И вправду молиться: что же я такое, чтобы обо мнѣ вспоминать передъ смертью?...

— Только-что она писила воды, какъ ей стало легче, а минуты черезъ три она скончалась. Приложили зеркало къ губамъ — гладко!...

Я вывелъ Печорина вонъ изъ комнаты и мы пошли на крѣпостной валъ; долго мы ходили взадъ и впередъ рядомъ, не говоря ни слова, загнувъ руки на спину; его лицо ничего не выражало особеннаго, и мнѣ стало досадно: я бы, на его мѣстѣ, умеръ съ горя. Наконецъ онъ сѣлъ на землю, въ тѣни, и на-

1839.

БЭЛА.

295

чалъ что-то чертить палочкой на пескѣ. Я, знаете, больше для приличія, хотѣлъ утѣшить его, началъ говорить; онъ поднялъ голову и засмѣялся... У меня морозъ пробѣжалъ по кожѣ отъ этого смѣха... Я пошелъ заказывать гробъ.

— Признаться, я частію для развлеченія занялся этимъ. У меня былъ кусокъ термаламы, я обилъ ею гробъ п украсилъ его черкесскими серебряными галунами, которыхъ Григорій Александровичъ накупилъ для нея же.

— На другой день рано утромъ мы ее похоронили за крѣпостью, у рѣчки, возлѣ того мѣста, гдѣ она въ послѣдній разъ сидѣла: кругомъ ея моглики теперь разрослись кусты бѣлой аканціи и бузинны. Я хотѣлъ было поставить крестъ, да, знаете, нем留о: все-таки она была нехристіанка...

— А что Печоринъ? спросилъ я.

— Печоринъ былъ долго нездоровъ, исхудалъ, бѣдняжка; только никогда съ этихъ поръ мы не говорили о Бэлѣ; я видѣлъ, что это ему будетъ непріятно, такъ зачѣмъ же! — Мѣсяца три спустя, его назначили въ е—й полкъ, и онъ уѣхалъ въ Грузію. Мы съ тѣхъ поръ не встрѣчались... Да, помнится, кто-то недавно миѣ говорилъ, что онъ возвратился въ Россию, но въ приказахъ по корпусу не было. — Впрочемъ до нашего брата вѣстіи поздно доходятъ.

Тутъ онъ пустился въ длинную диссертацію о томъ, какъ непріятно узнавать новости годомъ позже—вѣроятно для того, чтобъ заглушить печальныя воспоминанія.

Я не перебивалъ его и не слушалъ.

Черезъ часъ явилась возможность хать; метель утихла, небо прояснилось, и мы отправились. Дорогой невольно я опять завелъ разговоръ о Бэлѣ и Печоринѣ.

— А не слыхали ли вы, что сдѣлалось съ Казбичемъ? спросилъ я.

— Съ Казбичемъ? А, право, не знаю... Сlimшалъ я, что на правомъ флангѣ у шапсуговъ есть какой-то Казбичъ, удалецъ, который въ красномъ бешметѣ разъѣзжаетъ шажкомъ подъ нашими выстрѣлами и превѣжливо раскланивается, когда пуля прожужжить близко; да врядъ ли это тотъ самый!...

296

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

Въ Кобп мы разстались съ Максимомъ, Максимычемъ; я по-
ѣхалъ на почтовыхъ, а онъ по принчипѣ тяжелой поклажи не
могъ за мной слѣдовать. Мы не надѣались никогда болѣе встрѣ-
титься, однако встрѣтились, и, если хотите, я разскажу: это
цѣлая исторія... Сознайтесь, однако жъ, что Максимъ Максп-
мычъ человѣкъ достойный уваженія?... Если вы сознаетесь въ
этомъ, то я полнѣ буду вознагражденъ за свой, можетъ быть,
слишкомъ длинный разсказъ.

## II.
### МАКСИМЪ МАКСИМЫЧЬ.

Разставшись съ Максимомъ Максимычемъ, я живо проска-
калъ Терекское и Дарьяльское ущелія, завтракалъ въ Казбѣкъ,
чай пилъ въ Ларсѣ, а къ ужину поспѣшилъ въ Владикавказъ.
Избавляю васъ отъ описания горъ, отъ возгласовъ которые ни-
чего не изображаютъ, особенно для тѣхъ, которые тамъ не были,
и отъ статистическихъ замѣчаній, которыхъ рѣшительно никто
чить не станетъ.

Я остановился въ гостиницѣ, гдѣ останавливаются всѣ про-
ѣзжіе, и гдѣ между тѣмъ некому велѣть зажарить фазана и
сварить щей, пбо три пнvlнда, которымъ она поручена, такъ
глупы, пли такъ пьяни, что отъ нихъ никакого толка нельзя
добиться.

Мнѣ объявилъ, что я долженъ прокить тутъ еще три дня,
ибо «оказія» изъ Екатеринограда еще не пришла и слѣдователь-
но отправиться обратно не можетъ. Что за оказія!... Но дур-
ной каламбуръ не утѣшеніе для русскаго человѣка, и я для
развлеченія вздумалъ записывать разсказъ Максима Максимы-
ча о Балѣ, не воображая, что онъ будетъ первымъ звѣномъ
длинной цѣни повѣстей; видите, какъ иногда маловажный слу-
чай имѣть жестокія послѣдствія!... А вы можетъ быть не
знаете что такое «оказія?» Это—прикрытіе, состоящее изъ пол-

1839.

МАКСИМЪ МАКСИМЫЧЪ.

297

роты пѣхоты и пушки, съ которымъ ходатъ обозы чрезъ Кабар-
ду изъ Владикавказа въ Екатериноградъ.

Первый день я провелъ очень скучно; на другой, рано утромъ
въѣзжаетъ на дворъ повозка... А! Максимъ Максимычъ!... Мы
встрѣтились какъ старые приятели. Я предложилъ ему свою ком-
нату; онъ не церемопился, даже ударилъ меня по плечу и скрип-
нулъ ротъ на манеръ умѣбки. Такой чудакъ!...

Максимъ Маскимычъ пѣлъ глубокія свѣдѣнія въ поварен-
номъ искусствѣ: онъ удивительно хорошо закарилъ фазана,
удачно полилъ его огуречнымъ разсоломъ, и я долженъ при-
знаться, что безъ него пришлось бы остаться на сухомѣденіи.
Бутылка кахетинскаго помогла намъ забыть о скромномъ числѣ
блюдѣ, которыхъ было всего одно, и, закуривъ трубки, мы усѣ-
лись—я у окна, онъ у затопленной печи, потому что день былъ
сырой и холодный. Мы молчали. О чемъ было намъ говорить?...
Онъ ужъ разсказалъ мнѣ о себѣ все, что было занимательнаго,
а мнѣ было нечего разсказывать. Я смотрѣлъ, въ окно. Множе-
ство низенькихъ домиковъ, разбросанныхъ по берегу Терека,
который разбѣгается ширие и ширие, мелькали изъ-за деревъ, а
дальше сопѣлись зубчатою стѣною горы и изъ-за нихъ выгля-
дывалъ Казбекъ въ своей бѣлой архирейской шапкѣ. Я съ
ними мысленно прощался: мнѣ стало ихъ жалко...

Такъ сидѣли мы долго. Солнце пряталось за холодныя вер-
шины, и бѣловатый туманѣ начиналъ расходиться въ долинахъ,
когда на улѣцѣ раздался звонъ дорожнаго колокольчика пѣр-
кѣ пизвощиковъ. Нѣсколько повозокъ съ грязными армянами въѣха-
ло на дворъ гостиницы и за ними пустая дорожная коляска;
ея легкій ходъ, удобное устройство и щегольской видъ пѣбли
какой-то заграничный отпечатокъ. За нею шелъ человѣкъ съ
большими усами, въ венгеркѣ, довольно хорошо одѣтый дѣя ла-
кея; въ его званіи нельзя было ошибиться, вдя ухарскую за-
машку, съ которой онъ вытрахивалъ золу изъ трубки и покри-
кивалъ на ямщика. Онъ явно былъ балованный слуга лѣниваго
барына—нѣчто вродѣ русскаго фигаро.—«Скажи, любезный,
закричалъ я ему въ окно, что это—оказія пришла, что ли?» —

298

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

Онъ посмотрѣлъ довольно дерзко, поправилъ галстухъ и отвернулся; шедшій возлѣ него армянинъ, улибаясь, отвѣчалъ за него, что точно пришла оказія и залтра утромъ отравится обратно. — «Слава Богу!» сказалъ Максимъ Максимычъ, подошедшій къ ону въ это время. «Экал чуднал коласка!» прибавилъ онъ: «вѣрно какой ипудъ чиновникъ будетъ на слѣдствіе въ Тифлисъ. Видно не знаетъ нашихъ горокъ! Нѣтъ, шутишь, любезный: онъ не свой брать, растрежутъ хоть англійскую!» — А кто бы это такое былъ—подойдемте-ка узнать...» Мы вышли въ корридоръ. Въ концѣ корридора была отворена дверь въ боковую комнату. Лакей съ пзвощикомъ перетаскивали въ нее чемоданы.

— Послушай, братецъ, спросилъ у него штабсъ-капитанъ: чья эта чудесная коласка?... а?... Прекрасная коласка!... Лакей, не оборачивалъся, бормоталъ что-то про себя, развязывая чемоданъ. Максимъ Максимычъ разсердился: онъ тронулъ неучтивна по плечу и сказалъ: я тебя говорю, любезный...

— Чья коласка?... Моего господина...

— А кто твой господинъ?

— Печоринъ...

— Что ты? что ты? Печоринъ?... Ахъ, Боже мой!... да не служилъ ли онъ на Кавказѣ?... воскликнулъ Максимъ Максимычъ, дернувъ меня за рукавъ. У него въ глазахъ сверкала радость.

— Служилъ, кажется—да я у нихъ недавно.

— Ну, такъ!... такъ!... Григорій Александровичъ?... Такъ вѣдь его зовутъ?... Мы съ твоимъ бариномъ были пріятли, прибавилъ онъ, ударивъ дружески по плечу лакей, такъ что заставилъ его пошатнуться...

— Позвольте, сударь; вы мнѣ мѣшаете, сказалъ тотъ, нахмурившись.

— Экой ты, братецъ!... да знаешь ли, мы съ твоимъ бариномъ были друзья закадычные, жили вмѣстѣ?... Да гдѣ жъ онъ самъ остался?...

Слуга объявилъ, что Печоринъ остался ужинать и ночевать у полковника Н...

1839.

МАКСИМЪ МАКСИМЫЧЪ.

299

— Да не найдетъ ли онъ вечеромъ сюда? сказалъ Максимъ Максимычъ: или ты, любезный, не пойдешь ли къ нему за-чёмъ нибудь?... Коли пойдешь, такъ скажи, что здѣсь Максимъ Максимычъ—такъ и скажи... ужъ онъ знаетъ... Я тебя дамъ восьмигривенный на водку...

Лакей сдѣлалъ презрительную мину, слыша такое скромное обещание, однако увѣрилъ Максима Максимыча, что онъ исполнить его поручение.

— Вѣдь сейчасъ пропѣжитъ!... Сказалъ мнѣ Максимъ Максимычъ съ торжествующимъ видомъ: пойду за ворота его дожидаться... Эхъ! жалко, что я незнакомъ съ Н...

Максимъ Максимычъ сѣлъ за воротами на скамейку, а я ушелъ въ свою комнату. Признаюсь, я также съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ ждалъявленія этого Печорина; хотя по разсказу штабсъ-канонина, я составилъ себѣ о немъ не очень выгодное понятіе, однако нѣкоторые черты въ его характерѣ показались мнѣ замѣчательными. Черезъ часъ инвалидъ принесъ кинящій самоваръ и чайникъ. «Максимъ Максимычъ, не хотите ли чаю?» закричалъ я ему въ окно.

— Благодарствуйте; что-то не хочется.

— Эй выпейте! Смотрите, вѣдь ужъ поздно, холодно.

— Ничего; благодарствуйте...

— Ну, какъ угодно! Я сталъ пить чай одинъ; минутъ черезъ десять входитъ мой старикъ.

— А вѣдь вы правы: все лучше выпить чайку — да я все ждалъ. Ужъ человѣкъ его давно къ нему пошелъ, да видно что нибудь задержало.

Онъ наскоро выхлебнулъ чашку, отказался отъ второй п ушелъ опять за ворота въ какомъ-то безпокойствѣ: явно было, что старика огорчало небреженіе Печорина, п тѣмъ болѣе, что онъ мнѣ недавно говорилъ о своей съ нимъ дружбе, п еще часъ тому назадъ былъ увѣренъ, что онъ пропѣжитъ, какъ только услышитъ его имя.

Ужъ было поздно и темно, когда я снова отворилъ окно и сталъ звать Максима Максимыча, говоря, что пора спать; онъ

300

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

что-то пробормотать сквозь зубы; я повторил приглашение — онъ ничего не отвѣчалъ.

Я легъ на диванъ, завернувшись въ шинель и оставивъ свѣчу на лежанке, скоро задремалъ и проспалъ бы спокойно, если бы, уже очень поздно. Максимъ Максимычъ, войдя въ комнату, не разбудился меня. Онъ бросилъ трубу на столъ, сталъ ходить по комнатѣ, шевырять въ печи, наконецъ легъ, но долго кашлялъ, шевалѣлъ, ворочался...

— Не ключи ли васъ кусаешь? спросилъ я.

— Да, ключи... отвѣчалъ онъ, тажело вздохнувъ.

На другой день утромъ я проснулся рано, но Максимъ Максимычъ предупредилъ меня. Я нашелъ его у воротъ сидящаго на скамейке. «Мнѣ падо сходить къ коменданту», сказалъ онъ: «такъ пожалуста, если Печоринъ придетъ, пришлите за мной...»

Я обѣщался. Онъ побѣжалъ, какъ будто члены его получили вновь юношескую силу и гибкость.

Утро было свѣжее и прекрасное. Золотая облака громоздились на горахъ, какъ новый радъ воздушныхъ горъ; передъ воротами разстилалась широкая площадь; за нею базаръ кипѣлъ народомъ, потому что было воскресенье: босые мальчики-осетники, неся за плечами котомки съ сотовымъ медомъ, вертѣлись вокругъ меня; я пхъ прокинулъ: мнѣ было не до нихъ — я начиналъ раздѣлывать безпокойство добраго штабсъ-канонина.

Не прошло десяти минутъ, какъ на концѣ площади показался тотъ, котораго мы ожидали. Онъ шелъ съ по.колвникомъ Н..., который, доведя его до гостиницы, простился съ нимъ и новоротилъ въ крѣпость. Я тотчасъ же послалъ инвалида за Максимомъ Максимычемъ.

На встрѣчу Печорина вышелъ его лакей и доложилъ, что сейчасъ станутъ закладывать, подалъ ему ящикъ съ сигарами и, получивъ нѣсколько приказаній, отправился хлопотать. Его господинъ, закуривъ сигару, зѣвнулъ раза два и сѣлъ на скамью по другую сторону воротъ. Теперь я долженъ нарисовать вамъ его портретъ.

1839.

МАКСИМЪ МАКСИМЫЧЪ.

301

Онъ былъ средняго роста; стройный, тонкій станъ его и
широкія плечи доказывали крѣпкое сложеніе, способное перено-
сить всѣ трудности кочевой жизни и перемѣнны климатовъ, не-
побѣжденное ни развратомъ столічной жизни, ни бурами ду-
шевными; пільный бархатный сюртучокъ его, застегнутый толь-
ко на двѣ пинхія пуговицы, позволилъ разглядѣть осмѣшитель-
но-чистое бѣлье, изобличавшее привычні порядочнаго человѣка;
его запачканія перчатки казалось нарочно смешаннымъ по его
маленькой арстократической рукѣ, и когда онъ снялъ одну
перчатку, то я былъ удивленъ худобой его бѣдныхъ нальцевъ.
Его походка была небрежна и тѣнива, но я замѣтилъ, что онъ
не размахивалъ руками—вѣрный призракъ нѣ которой скрытно-
сти характера. Впрочемъ, это мои собственные замѣчанія, ос-
нованныя на моихъ же наблюденіяхъ, и я вовсе не хочу васъ
заставить вѣровать въ нихъ слѣпо. Когда онъ опустился на
скамью, то прямой станъ его согнулся, какъ будто у него въ
спинѣ не было ни одной косточки; положеніе всего его тѣла
изобразило какую-то нервпческую слабость; онъ спѣлѣ, какъ
спидитъ Балзакова тридцатилѣтняя кокетка на свопхъ пуховыхъ
креслахъ послѣ утомительнаго бала. Съ перваго взгляда на ли-
цо его, я был не далъ ему болѣе двадцатитрехъ лѣтъ, хотя по-
слѣ я готовъ былъ дать ему тридцать. Въ его у. пыбкѣ было что-
то дѣтское. Его кожа имѣла какую-то женскую нѣжность; бѣ-
локурие волосы, вьющіеся отъ природы, такъ живописно обр-
совывали его бѣдный, благородный лобъ, на которомъ только
по долгомъ наблюденип можно было замѣтить слѣды морщинъ,
пересѣкавшихъ одна другую и, вѣроятно, обозначавшихся го-
раздо явственнѣе въ минуты гнѣва, или душевнаго безпокой-
ства. Не смотря на свѣтлый цвѣтъ его волосъ, усы его и брови
были черные—презнакъ породы въ человѣкѣ, такъ какъ черная
грива и черный хвостъ у бѣлой лошади. Чтобы докончить порт-
ретъ, я скажу, что у него былъ немного вздернутый носъ, зу-
бы ослѣшительной бѣлкины и каріе глаза; о глазахъ я долженъ
сказать еще нѣ сколько словъ.

Во-первыхъ, они не смѣялись, когда онъ смѣялся! — Вамъ не

302

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1839.

случалось замѣчать такой странности у икоторыхъ людей?...
Это признакъ или злаго права, или губокой, постоянной гру-
сти. Изъ-за подушенныхъ ръсницъ они сіли какимъ-то фос-
форическимъ блескомъ, если можно такъ выразиться. То не бы-
ло отраженіе жара душевнаго, или итрающаго воображенія: то
былъ блескъ, подобный блеску гладкой стали, ослѣпительный,
но холодный; взглядъ его — непродолжительный, но проницатель-
ный и тяжелый, оставлялъ по себѣ непріятное впечатленіе не-
скромнаго вопроса и могъ бы казаться дерзкимъ, если объ не
былъ столь равнодушно-спокоенъ. Всѣ эти замѣчанія пришли
мнѣ на умѣ, можетъ быть, только потому, что я зналъ икото-
рыя подробности его жизни, и, можетъ быть, на другаго видъ
его прозвелъ бы совершенно различное впечатленіе; но такъ
какъ вы о немъ не усилішите и отъ кого, кромѣ меня, то по
невольѣ должны довольствоваться этимъ изображеніемъ. Скажу
въ заключеніе, что онъ былъ вообще очень недуренъ и имѣлъ
одну изъ тѣхъ оригинальныхъ физіономій которая особенно нра-
вятся женщинамъ.

Лошади были уже заложены; колюкочникъ по временамъ
зверѣнія падъ дуюю, и лакей уже два раза подходилъ къ Печо-
рину съ докладомъ, что все готово, а Максимъ Максимычъ еще
не явился. Къ счастію, Печоринъ былъ погруженъ въ задумчи-
вость, глядя на синіе зубцы Кавказа, и, пажется, вовсе не торо-
нился въ дорогу. Я подошелъ къ нему. «Если вы заходите еще
немного подождать», сказалъ я, «то будете имѣть удовольствіе
увидѣться съ старымъ пріятелемъ...»

— Ахъ, точно! быстро отвѣчалъ онъ: мнѣ вчера говори-
ли; но гдѣ же онъ? — Я обернулся къ людямъ и увидѣлъ Ман-
сима Максимыча, бѣгущаго что было мочи... Черезъ нѣсколько
минутъ онъ былъ уже возлитъ насть; онъ сѣдва могъ дышать; потъ
градомъ катился съ лица его; мокрые ключки сѣдныхъ волосъ,
вырвавшись изъ-подъ шапки, прикленлись ко лбу его; колѣни
его дрожали... онъ хотѣлъ кинуться на шею Печорину, но тотъ
довольно холодно, хотя съ привѣтливой улыбкой, протянулъ
ему руку. Штабсъ-капитанъ на минуту остолбенѣлъ, но по-

1839.

МАКСИМЪ МАКСИМЫЧЪ.

303

томъ жадно схватилъ его руку обѣими руками: онъ еще не могъ говорить.

— Какъ я радъ, дорогой Максимъ Максимычъ! Ну, какъ вы поживаете? сказалъ Печоринъ.

— А... ты?... а вы?... пробормоталъ со слезами на глазахъ старикъ: сколько лѣтъ... сколько дней... да куда это?...

— Ёду въ Персію—и дальше...

— Неужто сейчасъ?... Да подождите, дражайший!... Неужто сейчасъ разстанемся?... Сколько времени не видались...

— Мнѣ пора, Максимъ Максимычъ,— былъ отвѣтъ.

— Боле мой, Боле мой! да куда это такъ спѣшите?... Мнѣ столько бы хотѣлось вамъ сказать... столько разспросить... Ну, что? въ отставку?... какъ?... что подумывали?...

— Скучалъ! отвѣчалъ Печоринъ, улыбаясь.

— А помните наше житье-бытѣ въ крѣпости?... Славная страна для охоты!... Вѣдь вы были страстный охотникъ стрѣлать... А Бэла?...

Печоринъ чуть-чуть поблѣднѣлъ и отвернулся...

— Да, помню! сказалъ онъ, почти тотчасъ принужденно зѣвнувъ.

Максимъ Максимычъ сталъ его упрашивать остаться съ нимъ еще часа два. «Мы ставно пообѣдаемъ», говорилъ онъ: «у меня есть два фазана; а кахетинское здѣсь прекрасное... разумѣется не то, что въ Грузіи, однако лучшаго сорта... Мы поговоримъ... Вы мнѣ разскажете про свое житlle въ Петербургъ... А?...»

— Право, мнѣ нечего разсказывать, дорогой Максимъ Максимычъ... Однако прощайте, мнѣ пора... я спѣшу... Благодарю, что не забыл... прибавилъ онъ, взявъ его за руку.

Старикъ нахмурилъ брови... Онъ былъ печаленъ и сердитъ, хотя старался скрыть это. «Забыть!» проворчалъ онъ: «я-то не забылъ ничего... Ну, да Богъ стъ вами... Не такъ я думалъ съ вами встрѣтиться...

— Ну, полно, полно! сказалъ Печоринъ, обнявъ его друже-ски: неужели я не тотъ же?... Что дѣлать?... всякому своя до-

304

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

рога... Удастся ли еще встретиться — Богъ знает!... Говоря это онъ уже сидѣлъ въ коласкѣ и ямщикъ ужъ началъ подобирать возжи.

— Постой, постой! закричалъ вдругъ Максимъ Максимовичъ, ухватаясь за дверцы коласки: — совсем было забылъ... У меня остались ваши бумаги, Григорій Александровичъ... я ихъ таскаю съ собой... думалъ найти васъ въ Грузіи, а вотъ гдѣ Богъ дать свидѣться... Что мнѣ съ ними дѣлать?...

— Что хотите! отвѣчалъ Печоршъ.—Прощайте...

— Такъ вы въ Персію?... а когда вернетесь?... кричалъ въ с.г.дъ Максимъ Максимовичъ.

Коласка была уже далеко, но Печоршъ сдѣлалъ знакъ рукой, который можно было перевести с.г.дующимъ образомъ: врядъ ли! да и не зачѣмъ!

Давно уже не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колесъ по кремнистой дорогѣ, а бѣдный старикъ еще стоялъ на томъ же мѣстѣ въ г.убокой задумчивости.

«Да», сказалъ онъ папонецъ, старалась принять равнодушный видъ, хотя слеза досады по временамъ сверкала на его рѣсшицахъ: «конечно, мы бы.ш пріятели — пу, да что пріятели въ нынѣшнемѣ вѣкѣ!... Что ему во мнѣ? Я не богатъ, не чиновенъ, да и по лѣтамъ совсем ему не пара... Вишь какимъ онъ франтомъ сдѣлался, какъ побивалъ опять въ Петербургѣ... Что за коласка!... сколько поклажи!... и лакей такой гордый!...» Эти слова были пропизнесены съ пронпческой улибкой. «Слажите, продолжалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: ну, что вы объ этомъ думаете?... пу, какой бѣсъ несетъ его теперь въ Персію?... Смѣшно, ей-Богу, смѣшно!... Да я всегда зналъ, что онъ вѣтрений человѣкъ, на котораго нельзя надѣяться... А, право, жаль, что онъ дурно кончитъ... да и нельзя наче!... Ужъ я всегда говорилъ, что нѣтъ проку въ томъ, кто старыхъ друзей забываетъ!...» Тутъ онъ отвернулся, чтобъ скрыть свое волненіе, и пошелъ ходить по двору около своей повозки, показывалъ, будто осматривалъ колеса, тогда какъ глаза его помпнутно наполнялись слезами.

1839.

МАКСИМЪ МАКСИМЫЧЪ.

305

— Максимъ Максимычъ, сказалъ я, подошедши къ нему, а что это за бумаги вамъ оставилъ Печоринъ?

— А Богъ его знаетъ! какія-то записки...

— Что вы изъ нихъ сдѣлаете?

— Что? Я веду надѣлать патроновъ.

— Отдайте ихъ лучше мнѣ.

Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ, проворчалъ что-то сквозь зубы и началъ рыться въ чемоданѣ; вотъ онъ вынулъ одну тетрадку и бросилъ ее съ презрѣніемъ на землю; потомъ другая, третья и десятая пинѣли ту же участь: въ его досадѣ было что-то дѣтское; мнѣ стало смѣшно и жалко...

— Вотъ онѣ всѣ, сказалъ онъ; поздравляю васъ съ на-
ходкою...

— И я могу дѣлать съ нимъ все, что хочу?

— Хоть въ газетахъ печатайте. Какое мнѣ дѣло?... Что я, развѣ другъ его какой, или родственникъ?... Правда, мы жили долго подъ одной кровлей... Да мало ли съ кѣмъ я не жилъ?...

Я схватилъ бумаги и поскорѣе унесъ ихъ, боясь, чтобъ штабсъ-капитанъ не раскаялся. Скоро пришли намъ объявить, что че-резъ часъ тронется оказія; я велѣлъ закладывать. Штабсъ-капитанъ вошелъ въ комнату въ то время, когда я уже надѣвалъ шапку; онъ, казалось, не готовился къ отѣзду; у него былъ какой-то принужденный, холодный видъ.

— А вы, Максимъ Максимычъ, развѣ не йдете?

— Нѣтъ-съ.

— А что такъ?

— Да я еще коменданта не видалъ, а мнѣ надо сдать кой-
какія казенныя вещи...

— Да вѣдь вы же были у него?

— Былъ, конечно, сказалъ онъ, заминалась; да его дòма не было... а я не дождался.

Я понялъ его: бѣдный старикъ въ первый разъ отъ роду,
можетъ быть, бросилъ дѣла службы для собственной надоб-
ности, говоря языкомъ бумажнымъ,— и какъ же онъ былъ на-
гражденъ!

Лермонтовъ, т. І.

20

306

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1839.

— Очень жаль, сказалъ я ему, очень жаль, Максимъ Максимовичъ, что намъ до срока надо разстаться.

— Гдѣ намъ, необразованнымъ старикамъ, за вами гоняться!... Вы молодежь свѣтская, гордая; еще покамѣстъ подъ черкесскими пулями, такъ вы туда-сюда... а послѣ встрѣтитесь, такъ стыдитесь и руку протянуть нашему орату.

— Я не заслужилъ этихъ упрековъ, Максимъ Максимовичъ.

— Да я, знаете, такъ, къ слову говорю; а впрочемъ, желаю вамъ всякаго счастія и веселой дороги.

Мы проступлись довольно сухо. Добрый Максимъ Максимовичъ сдѣлался упрямымъ, сварливымъ штабсъ-капитаномъ! И отчего? Оттого, что Печоринъ, въ разсѣанности, пли отъ другой причины, протянулъ ему руку, когда тотъ хотѣлъ кинуться ему на шею. Грустно видѣть, когда юноша теряетъ лучшія свои надежды и мечты, когда предъ нимъ отдергивается розовый ф.ёртъ, сквозь который онъ смотрѣлъ на дѣла и чувства человѣческія, хотя есть надежда, что онъ замѣнитъ старая заблужденія новыми, не менѣе преходящими, но за то не менѣе сладкими... Но чѣмъ ихъ замѣнить въ лѣта Максима Максимовича? По невольѣ сердце очерствѣетъ и душа закроется...

Я уѣхалъ одинъ.

ЖУРНАЛЪ ПЕЧОРИНА.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Недавно я узналъ, что Печоринъ, возвращаясь изъ Персіи, умеръ. Это извѣстіе меня очень обрадовало: оно давало мнѣ право печатать эти записки, и я воспользовался случаемъ поставить свое пмя надъ чужимъ произведеніемъ. Дай Богъ, чтобы читатели меня не наказали за такой невинный подлогъ!

Теперь я долженъ нѣсколько объяснить причины, побудившія меня предать публикѣ сердечные тайны человѣка, котораго я никогда не зналъ. Добро бы я былъ еще его другомъ: коварная нескромность истиннаго друга понятна каждому; но я ви-

1839.

ЖУРНАЛЪ ПЕЧОРИНА.

307

дѣлъ его только разъ въ моей жизни на большой дорогѣ, слѣ-
довательно, не могу питать къ нему той непзъяснимой ненави-
сти, которая, таясь подъ личиною дружбы, ожидаетъ только
смерти и пли несчастія любимаго предмета, чтобъ разразиться
надъ его головою градомъ упрековъ, совѣтовъ, насмѣшекъ и
сожалѣній.

Перечитывая эти записки, я убѣдился въ пскренности того,
кто такъ безпощадно выставлялъ наружу собственныя слабости
и пороки. Исторія души человѣческой, хотя бы самой мелкой
души, едва ли не любопытнѣе и не полезнѣе исторіи цѣлаго на-
рода, особенно когда она — слѣдствіе наблюдений ума зрѣлаго
надъ самимъ собою, и когда она писана безъ тщеславнаго жел-
анія возбудить участіе и пли удивленіе. Исповѣдь Руссо имѣетъ
уже тотъ недостатокъ, что онъ читалъ ее своимъ друзьямъ.

Итакъ, одно желаніе пользы заставило меня напечатать
отрывки изъ журнала, доставшагося мнѣ случайно. Хотя я пе-
ремѣнилъ всѣ собственныя имена, но тѣ, о которыхъ въ немъ
говорится, вѣроятно, себя узнаютъ и, можетъ быть, они най-
дутъ оправданіе поступкамъ, въ которыхъ до сей поры обви-
ныли человѣка, уже не имѣющаго отынѣ иначе общаго сл
здѣшнимъ міромъ: мы почти всегда извиняемъ то, что пони-
маемъ.

Я помѣстилъ въ этой книге только то, что относилось къ
пребыванію Печорина на Кавказъ. Въ моихъ рукахъ осталась
еще толстая тетрадь, гдѣ онъ разсказываетъ всю жизнь свою.
Когда небудь и она явится на судъ свѣта; но теперь я не смѣю
взять на себя эту отвѣтственность по многимъ важнымъ при-
чинамъ.

Можетъ быть, иѣкоторые читатели захотятъ узнать мое мнѣ-
ние о характерѣ Печорина. Мой отвѣтъ — заглавіе этой книги.
«Да это злая пронія!» скажутъ они. — Не знаю.

*

308

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

I.

ТАМАНЬ.

Тамань — самый скверный городишка изъ всѣхъ приморскихъ городовъ Россіи. Я тамъ чуть-чуть не умеръ съ голода, да еще въ добавокъ меня хотѣли утопить. Я пріѣхалъ на перекладной тележкѣ поздно ночью. Ямщикъ остановилъ усталую тройку у воротъ единственнаго каменнаго дома, что при вѣздѣ. Часовой, черноморскій казакъ, услышавъ звонъ колокольчика, закричалъ съ просонья дикимъ голосомъ: «кто идетъ?» Вышелъ урядникъ и десятникъ. Я пмѣ объяснилъ, что я офицеръ, ѣду въ дѣйствующій отрядъ по казенной надобности, и сталъ требовать казенную квартру. Десятникъ насы повелъ по городу. Къ которой избѣ ни подъѣдемъ — занята. Было холодно; я три ночи не спалъ, измучился и началъ сердиться. — Веди меня куда-нибудь, разбойникъ! хоть къ чорту, только къ мѣсту! закричалъ я. — «Есть еще одна матера», отвѣчалъ десятникъ, почесывая затылокъ: «только вашему благородію не понравится: тамъ нечisto!» Не понявъ точнаго значенія послѣдняго слова, я велѣлъ ему идти впередъ, и послѣ долгаго странствованія по грязнымъ переулкамъ, гдѣ по сторонамъ я видѣлъ одни только ветхіе заборы, мы подъѣхали къ небольшой хатѣ на самомъ берегу моря.

Полный мѣсцѣ свѣтилъ на камышевую крышку и бѣлия стены моего новаго жилища; на дворѣ, обведенномъ оградой изъ булижника, стояла, избочась, другая лачужка, менѣе и древнѣе первой. Берегъ обрывомъ спускался къ морю почти у самыхъ стѣнъ еа, и внизу съ безпрерывнымъ ропотомъ плескались темноспія волны. Луна тихо смотрѣла на безпокойную, но покорную ей стихію, и я могъ различить при свѣтѣ еа, далеко отъ берега, два корабля, которыхъ черныя снасти, подобно паутинѣ, неподвижно рисовались на бѣдной чертѣ небосклона. «Суда въ пристани есть, подумалъ я: завтра отправлюсь въ Геленджикъ.»

1839.

ТАМАНЬ.

309

При мнѣ писравлялъ должность деньщика линейскій казакъ.
Вѣтѣвъ ему выложить чемоданъ и отпустить изъвощика, я сталъ
звать хозяина—молчатъ; стучу—молчатъ... что это? Наконецъ
изъ сѣней выползъ мальчикъ лѣтъ, четырнадцати.

— «Гдѣ хозяинъ?» — Не-мà. — «Какъ совсемѣмъ нѣту?» — Сов-
симъ. — «А хозяйка?» — Побигла въ слободку. — «Кто же мнѣ
отопретъ дверь?» сказалъ я, ударивъ въ нее ногою. Дверь сама
отворилась; изъ хаты повѣло сыростью. Я засвѣтилъ сѣрную
спичку и поднесъ ее къ носу мальчика: она озарила два бѣлые
глаза. Онъ былъ слѣпой, совершенно слѣпой отъ природы. Онъ
стоялъ передо мною неподвижно и я началъ разсматривать
черты его лица.

Признаюсь, я имѣю спильное предубѣжденіе противъ всѣхъ
слѣпыхъ, кривыхъ, глухихъ, нѣмыхъ, безногихъ, безрупныхъ,
горбатыхъ и проч. Я замѣчалъ, что всегда есть какое-то стран-
ное отношеніе между наружностью человѣка и его душею; какъ
будто, съ потерею члена, душа теряетъ какое-нибудь чувство.

Итакъ, я началъ разсматривать лицо слѣпаго; но что при-
кажете прочитать на лицѣ, у котораго нѣтъ глазъ?... Долго я
глядѣлъ на него съ невольнымъ сожалѣніемъ, какъ вдругъ едва
примѣтная улыбка пробѣжала по тонкимъ губамъ его и, не знаю
отчего, она произвела на меня самое непріятное впечатленіе.
Въ головѣ моей родилось подозрѣніе, что этотъ слѣпой не такъ
слѣпъ, какъ оно кажется; напрасно я старался увѣрить себя, что
бѣльмы подѣлать невозможно, да и съ какой цѣлью? Но что
дѣлать? — я часто склоненъ къ предубѣжденіямъ...

— «Ты хозяйскій сынъ?» спросилъ я его наконецъ. — Нп.
— «Кто же ты?» — Спрота, убогій. — «А у хозяйки есть дѣти?»
— Нп; была дочь, да утикла за море съ татаринномъ. — «Съ ка-
кимъ татаринномъ?» — А бѣсъ его знаетъ! крымскій татаринъ,
лодочникъ изъ Керчи.

Я вошелъ въ хату: двѣ лавки и столъ, да огромный сундукъ
возлѣ печи составляли всю ея мебель. На стѣнѣ ни одного
образа — дурной знакъ! Въ разбитое стекло врывался морской
вѣтеръ. Я вытащилъ изъ чемодана восковой огарокъ и, засвѣ-

310

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

тивъ его, сталъ раскладывать вещи, поставилъ въ уголъ шашку
и ружье, пистолеты положилъ на столъ, разосталъ бурку на
лавкѣ, казакъ свою на другой; черезъ десять минутъ онъ за-
храпѣлъ, но я не могъ заснуть: передо мной во мракѣ все вер-
тѣлся мальчикъ съ бѣлыми глазами.

Такъ прошло около часа. Мѣсяцъ свѣтилъ въ окно и лучъ
его игралъ по земляному полу хаты. Вдругъ на яркой полосѣ,
пересѣкающей полъ, промелькнула тѣнь. Я привсталъ и взгля-
нулъ въ окно: кто-то вторично пробѣжалъ мимо его и скрылся
Богъ знаетъ куда. Я не могъ полагать, чтобъ это существо
сбѣжало по отвѣсу берега; однако иначе ему некуда было дѣ-
ваться. Я всталъ, накинулъ бешметъ, опоясалъ кинжалъ и тихо-
тихо вышелъ изъ хаты; на встрѣчу мнѣ слѣпой мальчикъ. Я
пританлся у забора, и онъ вѣрной, но осторожной поступью
прошелъ мимо меня. Подъ мышкой онъ несъ какой-то узелъ и,
повернувъ къ пристани, сталъ спускаться по узкой и кругой
тропинкой. «Въ тотъ день нѣмые возопіютъ и слѣпые прозрятъ»,
подумалъ я, с.ѣдя за нимъ въ такомъ разстояніи, чтобъ не
терять его изъ вида.

Между тѣмъ луна начинала одѣваться тучами и на морѣ
поднялся туман; едва сквозь него сѣтился фонарь на кормѣ
ближнего корабля; у берега сверкала шѣна валуновъ, ежемн-
утно грозящихъ его потопить. Я, съ трудомъ спускался, про-
бирался по крутизѣ, и вотъ вижу: слѣпой пріостановился, по-
томъ повернулъ низомъ направо; онъ шелъ такъ ближко отъ
вода, что, казалось, сейчасъ волка его схватитъ и унесетъ; но,
видно, это была не первая его прогулка, суда по увѣренности,
съ которой онъ ступалъ, съ камня на камень и избѣгалъ рыт-
винъ. Наконецъ онъ остановился, будто прислушивался къ чему-
то, присѣлъ на землю и положилъ возь себя узелъ. Я наблю-
далъ за его движеніями, спрятавшись за выдавшеюся скалою
берега. Спустя нѣсколько минутъ, съ противоположной стороны
показалась бѣлая фигура; она подошла къ слѣпому и сѣла возь
него. Вътеръ по временамъ приносиłъ мнѣ ихъ разговоръ.

— Что, слѣпой? сказалъ женскій голосъ: — буря сильна;

1839.

ТАМАНЬ.

311

Янко не будетъ. — Янко не боится бури, отвѣчалъ тотъ. — Туманъ густѣть, возразилъ опять женскій голосъ, съ выражениемъ печали.

— Въ туманѣ лучше пробраться мимо сторожевыхъ судовъ, былъ отвѣтъ. — А если онъ утонетъ? — Ну, что жъ? въ воскресенье ты пойдешь въ церковь безъ новой ленты.

Послѣдовало молчаніе; меня, однако, поразило одно: слѣпой говорилъ со мною малороссійскимъ нарѣчіемъ, а теперь изъяснялся чисто по русски.

— Видишь, я правъ, сказалъ опять слѣпой, ударивъ въ ладонь: — Янко не боится ни моря, ни вѣтровъ, ни тумана, ни береговыхъ сторожей; прислушайся-ка: это не вода плещетъ, меня не обманешь — это его длинныя весла.

Жепщина вскочила и стала всматриваться въ даль съ видомъ безпокойства.

— Ты бредишь, слѣпой! сказала она: я ни чего не вижу.

Признаюсь, сколько я ни старался разочинить вдалекъ что-нибудь на подобіе лодки, но безуспѣшно. Такъ прошло минутъ десять; и вотъ показалась мелку горамъ волнъ черная точка: она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волнъ, быстро спускалась съ нихъ, приближалась къ берегу лодка. «Отваженъ былъ пловецъ, рѣшившійся въ такую ночь пуститься чрезъ проливъ на разстояніе двадцати верстъ, и важная должна быть причпна, его къ тому побудившая.» Думая такъ, я, съ невольнымъ біеніемъ сердца, глядѣлъ на бѣдную лодку; но она, какъ утка, ныряла, и потомъ, быстро взмахнувъ веслами, будто крылыми, выскакивала изъ пропасти среди брызговъ пѣны; и вотъ, я думалъ, она ударится съ размаха обѣ берегъ и разлетится въ дребезги; но она ловко повернулась бокомъ и вскочила въ маленькую бухту невредима. Изъ нея вышелъ человѣкъ средняго роста, въ татарской бараньей шалкѣ; онъ махнулъ рукою — и всё трое принялись вытаскивать что-то изъ лодки; грузъ былъ такъ великъ, что я до сихъ поръ не понимаю, какъ она не потонула. Взявъ на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу, и скоро я потерялъ ихъ

312

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

изъ вида. Надо было вернуться домой; но, признаюсь, всѣ этп
странности меня тревожили, и я насплу дождался утра.

Казакъ мой былъ очень удивленъ, когда, проснувшись, уви-
далъ меня совсѣмъ одѣтаго; я ему, однакожъ, не сказалъ при-
чины. Полюбовавшись нѣ сколько времени изъ окна на голубое
небо, усѣянное разорванными облачками, на дальній берегъ
Крыма, который тяется лиловой полосой и кончается утесомъ,
на вершинѣ коего бѣлѣется маячная башня, я отправился въ
крѣпость Фанагорію, чтобъ узнать отъ коменданта о часѣ моего
отъѣзда въ Геленджикъ.

Но — увы! комендантъ ничего не могъ сказать мнѣ рѣш-
тельнаго. Суда, стоявшія въ пристаннѣ, были всѣ ли стороже-
выя, или купеческія, которые еще даже не начинали нагру-
жаться. — «Можетъ быть, дня черезъ три, четыре придетъ по-
товое судно, сказалъ комендантъ: — и тогда мы увидимъ». Я
вернулся домой угрюмъ и сердитъ. Меня въ дверяхъ встрѣтилъ
казакъ мой съ испуганнымъ лицомъ.

— Плохо, ваше благородіе! сказалъ онъ мнѣ.

— Да, брать, Богъ знаетъ, когда мы отсюда уѣдемъ!

Тутъ онъ еще больше встревожился и, наклонясь ко мнѣ,
сказалъ шопотомъ: — здѣсь нечпсто! я встрѣтилъ сегодня чер-
номорскаго урядника; онъ мнѣ знакомъ — былъ прошлаго года
въ отрядѣ; какъ я ему сказалъ, гдѣ мы остановились, а онъ
мнѣ: здѣсь, брать, нечпсто, люди недобрые!... Да и въ самомъ
дѣлѣ, что это за слѣпой!... ходитъ вездѣ одинъ, и на базарѣ, за
хлѣбомъ, и за водой... ужъ, видно, здѣсь къ этому привыкли.

— Да что жъ? по крайней мѣрѣ, показалась ли хозяйка?...

— Сегодня безъ васъ пришла старуха и съ ней дочь.

— Какая дочь? у нея нѣтъ дочери. — А Богъ ее знаетъ, кто она, коли не дочь; да вонъ старуха спидитъ теперь въ своей хатѣ.

Я вошелъ въ лачужку. Печь была жарко натоплена, и въ
ней варился обѣдъ довольно роскошный для бѣдняковъ. Старуха
на всѣ мон вопросы отвѣчала, что она глуха, не слышитъ. Что
было съ ней дѣлать? Я обратился къ слѣпому, который спдѣлъ
передъ печью и подкладывалъ въ огонь хворостъ. «Ну-ка, слѣ-

1839.

ТАМАНЬ.

313

пой чертёнокъ, сказалъ я, взявъ его за ухо:—говори, куда ты
ночью таскался съ узломъ—а?» Вдругъ мой слѣпой заплакалъ,
закричалъ, заохалъ: куды я ходивъ?... никуды не ходивъ...
съ узломъ?... якимъ узломъ?—Старуха на этотъ разъ услы-
шала и стала ворчать: «Вотъ выдумываютъ, да еще на убогаго!
За что вы его? что онъ вамъ сдѣлалъ?» Мнѣ это надоѣло и я
вышелъ, твердо рѣшившись достать ключъ этой загадки.

Я завернулся въ бурку и сѣлъ у забора на камень, погляды-
вая въ даль; передой мной тянулось ночною бурею взволнован-
ное море, и однообразный шумъ его, подобный ропоту засыпаю-
щаго города, напомнилъ мнѣ старые годы, перенесъ мои мысли
на сѣверъ, въ нашу холодную столицу. Волнуемый воспомина-
ніямъ, я забылся... Такъ прошло около часа; можетъ быть, и
болѣе... Вдругъ что-то похожее на пѣсню поразшло мой слухъ.
Точно это была пѣсня, и женскій свѣжій голосокъ—но откуда?...
Прислушиваюсь: напѣвъ стройный—то протяжный и печальный,
то быстрый и живой. Оглядываюсь—никого нѣтъ кругомъ; при-
слушиваюсь снова— какъ будто падаютъ съ неба. Я под-
нялъ глаза: на крышѣ хаты моей стояла дѣвушка въ полоса-
томъ платьѣ, съ распущеннымъ косами, настоящая русалка.
Защитивъ глаза ладоюю отъ лучей солнца, она пристально
всматривалась въ даль, то смѣялась и разсуждала сама съ со-
бой, то запѣвала снова пѣсню.

Я запомнилъ эту пѣсню отъ слова до слова:

Какъ по вольной волюшкѣ —
По зелену морю,
Ходять все кораблики
Бѣлопарусники.

Промежъ тѣхъ корабликовъ
Моя лодочка,
Лодка не снащеная
Двухвесельная.

Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымутъ крылышки,
По морю размечутся.

314

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1839.

Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Ужъ не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везетъ моя лодочка
Вещи драгоцѣнныя,
Правитъ ею въ темну ночь
Буйная головушка».

Мнѣ невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тотъ же голосъ; я на минуту задумался, и когда снова посмотрѣлъ на крышку, дѣвушки тамъ не было. Вдругъ она пробѣжала мимо меня, напивая что-то другое, и, прищелкивая пальцами, вбѣжала къ старухѣ, и тутъ начался между ними споръ. Старуха сердилась, она громко хохотала. И вотъ вижу, бѣжить опять въ припрыжку моя ундина; поровнившись со мной, остановилась и пристально посмотрѣла мнѣ въ глаза, какъ будто удивленная монмъ присутствіемъ; потомъ небрежно обернулась и тихо пошла къ пристанці. Этимъ не кончилось: цѣлый день она вертѣлась около моей квартиры; пѣньё и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лицѣ ед не было никакихъ признаковъ безумія; напротивъ, глаза ея съ бойкою пронцѣательностью остановились на мнѣ, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий разъ они какъ будто бы ждали вопроса. Но только я началъ говорить, она убѣгала, коварно улыбалась.

Рѣшительно, я никогда подобной женщины не видِвавль. Она была далеко не красавица, но я пѣю свои убѣжденія также и насчетъ красоты. Въ ней было много породы... порода въ женщинахъ, какъ и въ лошадяхъ, великое дело: это открытие при надеждить юной Франціи. Она, т. е. порода, а не юная Франція, большею частью изоблѣчается въ поступъ, въ рукахъ и ногахъ; особенно носъ очень много значить. Правильный носъ въ Россіи рѣже маленькой ножки. Мосей пѣвницѣ казалось не болѣе 18 лѣтъ. Необыкновенная гибкость ея стана, особенное, ей только свойственное, наклоніе головы, длинные русые волосы,

1839.

ТАМАНЬ.

315

какой-то золотистый от.швъ ея слегка загорѣлой кожи на шеѣ
и плечахъ, и особенно правильный носъ—все это было для меня
обворожительно. Хотя въ ея косвенныхъ взглядахъ я читалъ
что-то дикое и подозрительное, хотя въ ея улыбкѣ было что-то
неопредѣленное, но такова сила предубѣжденій: правильный
носъ свелъ меня съ ума; я вообразилъ, что нашелъ Гетеву
Миньйону—это причудливое созданіе его нѣмецкаго воображе-
нія; и точно, между ними было много сходства: тѣ же быстрые
переходы отъ величайшаго безпокойства къ полной неподвижно-
сти, тѣ же загадочные рѣчи, тѣ же прыжки, странныя пѣсни...

Подъ вечеръ, остановивъ ее въ дверяхъ, я завелъ съ нею слѣ-
дующій разговоръ:

— Скажи-ка мнѣ, красавица, спросилъ я: — что ты дѣлала
сегодня на кровѣ? — А смотрѣла, откуда вѣтеръ дуетъ. — За-
чѣмъ тебя? — Откуда вѣтеръ, оттуда и счастье. — Что же? развѣ
ты пѣснею зазывала счастье? — Гдѣ поётся, тамъ и счастливится.
— А какъ неравно напоешь себѣ горе? — Ну что жъ? гдѣ не бу-
детъ лучше, тамъ будетъ хуже, а отъ худа до добра опять не-
далеко. — Кто жъ тебя выучилъ эту пѣсню? — Никто не выучилъ;
вздумается — запою; кому услыхать, тотъ услышитъ; а кому не
должно слышать, тотъ не пойметъ. — А какъ тебя зовутъ, моя
пѣвунья? — Кто крестилъ, тотъ знаетъ. — А кто крестилъ? — По-
чему я знаю. — Экая скрытнал! А вотъ я кое-что про тебя узналъ
[она не измѣнилась въ лицѣ, не пошевельнула губами, какъ
будто не объ ней дѣло]. Я узналъ, что ты вчера ночью ходила
на берегъ. — П тутъ я очень важно пересказалъ ей все, что вп-
дѣлъ, думая смутить ее; нимало! Она захохотала во все горло.
— Много видѣли, да мало знаете; а что знаете, такъ держите
подъ замочкомъ. — А если бъ я, напримѣръ, вздумалъ донести
комеданту? — И тутъ я сдѣлалъ очень серьёзную, даже строгую
мину. Она вдругъ прыгнула, запѣла и скрылась, какъ птичка,
выпнутутая изъ кустарника. Послѣднія слова мои были вовсе
не умѣста; я тогда не подозрѣвалъ ихъ важности, но внослѣд-
ствіи пмѣлъ случай въ нихъ раскаались.

Только что смерклось, я ве.лѣ.лъ казаку нагрѣть чайникъ по

316

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1839.

походному, засвѣтилъ свѣчку и сѣлѣ у стола, покуривая изъ дорожной трубки. Ужъ я доканчивалъ второй стаканъ чая, какъ вдругъ дверь скрипнула, легкій шорохъ платья и шаговъ послышался за мной; я вздрогнулъ и обернулся — то была она, моя ундина. Она сѣла противъ меня тихо и безмолвно, и устремила на меня глаза свои, и, не знаю почему, но этотъ взоръ показался мнѣ чудно нѣженъ; онъ мнѣ напомилъ одинъ изъ тѣхъ взгладовъ, которые въ старые годы такъ самовластно пgrали моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчалъ, полный непзъяснимаго смущенія. Лицо ея было покрыто тусклой блѣдностью, изоблѣчавшей волненіе душевное; рука ея безъ цѣли бродила по столу, и я замѣтилъ въ ней легкій трепетъ; грудь ея то высоко подымалась, то, казалось, она удерживала дыханіе. Эта комедія начинала мнѣ надоѣдать, и я готовъ былъ прервать молчаніе самымъ прозанческимъ образомъ, то есть предложить ей стаканъ чая, какъ вдругъ она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцѣлуй прозвучалъ на губахъ монхъ. Въ глазахъ у меня потемнѣло, голова закружилась, я сжалъ ее въ мохъ облатіяхъ со всею сплою юношеской страсти, но она, какъ змѣя, скользнула между монами руками, шеннувъ мнѣ на ухо: «ныньче ночью, какъ всѣ уснутъ, выходи на берегъ,» и стрѣлою вскочила изъ комнаты. Въ сѣняхъ она опрокинула чайникъ и свѣчу, стоявшую на полу. «Экой бѣсѣдѣвка!» закричалъ казакъ, расположившійся на соломѣ и мечтавшій согрѣться остатками чая. Только тутъ я опомнился.

Часа черезъ два, когда все на пристанні умолкло, я разбудилъ своего казака. «Если я выстрѣлю изъ пистолета, сказалъ я ему, то бѣги на берегъ». Опъ выпучилъ глаза и машинально отвѣчалъ: «слушаю, ваше благородіе». Я заткнулъ за поясъ пистолетъ и вышелъ. Она дождалась меня на краю спуска; едя одежда была болѣе нежели легкая, небольшой платокъ опоясывалъ ея гибкій станъ.

— Идите за мной! сказала она, взявъ меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, какъ я не сломалъ себѣ шен; внизу мы повернули направо и пошли по той же дорогѣ, гдѣ

1839.

ТАМАВЬ.

317

жаканунѣ я слѣдовалъ за слѣднимъ. Мѣсяцъ еще не вставалъ и
голко двѣ звѣздочки, какъ два спасительные маяка, сверкали
на темноспнемъ сводѣ. Тяжелыя волны мѣрно и ровно катились
одна за другой, едва приподнимая одинокую лодку, причален-
ную къ берегу. «Войдемъ въ лодку», сказала моя спутница. Я
колебался—я не охотникъ до сантпментальныхъ прогулокъ по
морю; но отступать было не время. Она прыгнула въ лодку, я
за ней, и не успѣлъ еще опомниться, какъ замѣтилъ, что мы
плывемъ. «Что это значить?» сказалъ я сердито.—«Это значить,
отвѣчала она, сажая меня на скамью и обвивъ мой станъ ру-
ками:—это значить, что я тебя люблю...» И щека ея прижалась
къ моей, и я почувствовалъ на лицѣ моемъ ея пламенное ды-
ханіе. Вдругъ что-то шумно упало въ воду; я хвать за поясъ—
пистолета нѣтъ. О! тутъ ужасное подозрѣніе закралось мнѣ въ
душу, кровь хлынула мнѣ въ голову! Оглядываюсь—мы отъ бе-
рега около пятидесятъ саженъ, а я не умѣю плавать! Хочу от-
толкнуть ее отъ себя — она, какъ кошка, вцѣплась въ мою
одежду, и вдругъ сильный толчокъ едва не сбросилъ меня въ
море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами нача-
лась отчаянная борьба; бѣшенство придавало мнѣ силы, но я
скоро замѣтилъ, что уступаю моему противнику въ ловкости...
«Что ты хочешь!» закричалъ я, крѣпко сжавъ ея маленькія рукъ;
пастьцы ея хрустѣли, но она не вскрикнула: ея змѣчная натура
выдержала эту питку.

— Ты видѣлъ, отвѣчала она: ты донесешь! и сверхъесте-
ственнымъ усилиемъ повалила меня на бортъ; мы оба по полсть
свѣсились изъ лодки; ея волосы касались воды; минута была
рѣшительна. Я уперся колѣнкою въ дно, схватилъ ее одной
рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и
я мгновенно сбросилъ ее въ волны.

Было уже довольно темно; голова ея мелькнула раза два
среди морской пѣны, и больше я ничего не видалъ...

На днѣ лодки я нашелъ половину стараго весла, п кое-какъ,
кослѣ долгихъ усилий, причалѣлъ къ пристани. Пробираясь бе-
регомъ къ своей хатѣ, я невольно всматривался въ ту сторону,

318

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

гдѣ наканунѣ с.лѣпой дождался ночиаго пловца. Луна уже калілась по небу и миѣ показалось, что кто-то въ об'юломъ скідѣлъ на берегу; я подбрался, подстрекаемый любопытствомъ, и при-легъ въ травѣ падъ обрывомъ берега; высунувъ немного го-лову, я могъ хорошо видѣть съ утеса все, что внизу дѣлалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнавъ мою русалку. Она вылиала морскую пѣну изъ длиныхъ волосъ свопхъ; мокрая рубашка обрисовывала гнікий станъ ся и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка: быстро приб.шپлась она; изъ нея, какъ наканунѣ, вышелъ человѣкъ въ татарской шапкѣ, но острижень онъ былъ показанъ, и за ременнымъ пойсомъ его торчалъ большой пожъ. «Янко, сказала она: все пропало!» Но-томъ разговоръ ихъ продолжался, по такъ тихо, что я ничего не могъ разслушать. — А гдѣ же слѣпой? сказалъ накопецъ Янко, возвыся голосъ. «Я его послала», былъ отвѣтъ. Черезъ пѣ- сколько минутъ явился слѣпой, таща на синий мѣшокъ, который положилъ въ лодку.

— Послушай, слѣпой! сказалъ Янко: — ты береги то мѣсто... знаешь? тамъ богатые товары... скажи [имени я не разслушалъ], что я ему больше не слуга; дѣла пошти худо, онъ меня больше не увидить; теперь опасно; поѣду искать работы въ другомъ мѣстѣ, а ему ужъ такого удальца не найти. Да скажи, кабы онъ получше платилъ за труды, такъ и Янко бы его не покинуł; а миѣ везде дорога, гдѣ только вѣтеръ дуетъ и море шумить! — Послѣ пѣкотораго молчанія Янко продолжалъ: она поѣдетъ со мною; ей неизъя здѣсь оставаться; а старухѣ скажи, что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Насъ же больше не увидить.

— А я! сказалъ слѣпой жалобнымъ голосомъ.

— На что миѣ тебя? былъ отвѣтъ.

Между тѣмъ моя ундина вскочила въ лодку и махнула то-варищу рукой; онъ что-то положилъ с.лѣпому въ руку, примол-вывъ: «На, купи себя праниковъ».—Только? сказалъ слѣпой. «Ну, вотъ тебя еще»—и унавшая монета зазвенѣла, ударясь о камень. Слѣпой ея не поднялъ. Янко съѣдъ въ лодку; вѣтеръ

1840.

Княжна мери.

319

дулъ отъ берега; они подняли маленький парусъ и быстро по-
неслись. Долго при свѣтѣ мѣсяца мелькалъ обѣлый парусъ между
темныхъ волнъ; слѣпой все сидѣлъ на берегу, и вотъ мнѣ по-
слышалось что-то похожее на рыданіе: слѣпой мальчикъ точно
плакалъ, и долго, долго... Мнѣ стало грустно. И зачѣмъ было
судьбѣ кинуть меня въ мирный кругъ честныхъ контробан-
дистовъ? Какъ камень, брошенный въ гладкій источник, я
встревожилъ ихъ спокойствіе, и какъ камень едва самъ не по-
шелъ ко дну!

Я возвратился домой. Въ сѣнихъ трещала дорогѣвшая свѣча
въ деревянной тарелкѣ, и казакъ мой, вопреки приказанію, спалъ
крѣпкимъ сномъ, держа ружье обѣими руками. Я его оставилъ
въ покой, взялъ свѣчу и вошелъ въ хату. Увы! моя шкатулка,
шашка съ серебраной оправой, дагестанскій книжалъ—подарокъ
пріятеля, все печезло. Тутъ-то я догадался, какія вещи тащилъ
проклятый слѣпой. Разбудивъ казава довольно невѣжливымъ
толчкомъ, я побрался его, посердился, а дѣлать было нечего!
И не смѣшно ли было бы жаловаться начальству, что слѣпой
мальчикъ меня обокралъ, а восьмнадцатилѣтняя дѣвушка чуть-
чуть не утопила? Слава Богу, поутру явилась возможность ļхать,
и я оставилъ Тамань. Что сталось съ старухой и съ обѣднымъ
слѣпнымъ—не знаю. Да и какое дѣло мнѣ до радостей и обѣдствій
человѣческихъ, мнѣ, странствующему офицеру, да еще съ по-
дорожной по казенной надобности!...

## II.
Княжна мери.

11-го мая.

Вчера я пріѣхалъ въ Платигорскъ, нанялъ квартиру на крае-
города, на самомъ высокомъ мѣстѣ, у подошвы Машука: во
время грозы облака будутъ спускаться до моей кровли. Ныньче
въ пать часовъ утра, когда я открылъ окно, моя комната на-
полнилась запахомъ цвѣтомъ, растущихъ въ скромномъ поли-

320

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

садникъ. Вѣтви цвѣтущихъ черешень смотрѣть мнѣ въ окно и вѣтеръ иногда усыпаетъ мой письменный столъ пхъ бѣлыми лепестками. Видъ стъ трехъ сторонъ у меня чудесный: на западъ плятиглавый Бэшту спинѣетъ, какъ «послѣдняя туча разсѣанной бурь»; на сѣверъ поднимается Машукъ, какъ мохнатая персидская шапка, и закрываетъ всю эту часть небосклона; на востокъ смотрѣть веселѣе: внизу передо мною пестрѣетъ чистенькій, новенькій городокъ, шумать цѣлебные ключи, шумить разноязычная толпа,—а тамъ, дальше, амфитеатромъ громоздатся горы все спинѣе и туманнѣе, а на краю горизонта тяется серебраная цѣнпь спѣтовыхъ вершинъ, начинаясь Казбекомъ и оканчиваясь двуглавымъ Эльборусомъ... Весело жить въ такой землѣ! Какое-то отрадное чувство разлито во всѣхъ мопхъ жилахъ. Воздухъ чпстъ и свѣжъ, какъ поцѣлуй ребенка; солнце ярко, небо спнѣ—чего бы, кажется, больше? Зачѣмъ тутъ страсти, желанія, сожалѣнія?... Однако пора. Пойду къ Елизаветинскому источнику: тамъ, говорятъ, утромъ собирается все водяное общество.

Спустясь въ середину города, я пошелъ бульваромъ, гдѣ встрѣтилъ нѣсколько печальныхъ группъ, медленно подымавшихся въ гору: то были большею частію семейства степныхъ помѣщиковъ; объ этомъ можно было тотчасъ догадаться по пестертымъ старомоднимъ сюртукамъ мужей и по изысканнымъ нарядамъ женъ и дочерей. Видно, у нихъ вся водная молодежь была уже на перечетѣ, потому что они на меня посмотрѣли съ нѣжнымъ любопытствомъ; петербургскій покрой сюртукавѣ ввелъ пхъ въ заблужденіе, но скоро, узнавъ армейскіе эпилеты, они съ негодованіемъ отвернулись.

Жены мѣстныхъ властей, такъ сказать хозяйки водъ, были благосклоннѣе; у нихъ есть лорнеты; онѣ менѣе обращаютъ вниманія на мундиръ; онѣ привыкли на Кавказъ встрѣчать подъ нумерной пуговицей пылкое сердце, и подъ бѣлой фуражкой образованный умъ. Эти дамъ очень милы, и долго милы! Всякий годъ пхъ обожатели смѣняются новыми, и въ этомъ-то,

1840.

Княжна мери.

321

можетъ быть, секретъ пхъ неутомимой любезности. Подымаясь по узкой тропинкой къ Елизаветинскому источнику, я обогналъ толпу мужчинъ статскихъ и военныхъ, которые, какъ я узналъ послѣ, составляютъ особенный классъ людей между чающими движенія воды. Они пьютъ — однако не воду, гуляютъ мало, во-лочатся только мимоходомъ: они играютъ и жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стаканъ въ колодезь кислосърной воды, они принимаютъ академическія позы; стат-скіе носять свѣтло-голубые галстухи, военные выпускаютъ пзъ-за воротника брыжей. Они исповѣдываютъ глубокое презрѣніе къ провинціальнымъ дамамъ изъ вздыхаютъ о столичныхъ арписто-кратическихъ гостиныхъ, куда ихъ не пускаютъ.

Наконецъ вотъ и колодезь... На площадкѣ, близъ него, по-строенъ домикъ съ красной кровлею надъ ванной, а подальше галерея, гдѣ гуляютъ во время дождя. Нѣсколько раненыхъ офицеровъ спѣло на лавкѣ, подобравъ костыли — блѣдные, грустные. Нѣсколько дамъ скорымп шагами ходили взадъ и впе-редъ по площадкѣ, ожидая дѣйствія водъ. Между ними былъ два-трп хорошенькія личка. Подъ виноградными аллеями, по-крывающими скатъ Машука, мелькала порою пестрая шляпка любительницы уединенія вдвоемъ, потому что всегда возлѣ та-кой шляшки я замѣчалъ или военную фуражку, или безобразную круглую шляпу. На крутой скатѣ, гдѣ построенъ павильонъ, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видовъ и наво-дили телескопъ на Эльборусъ; между ними были два гувернера съantenb воспитанниками, приѣхавшими лечиться отъ золотухи.

Я остановился, запыхавшись, на краю горы, и, прислонясь къ углу домика, сталъ разсматривать живописную окрестность, какъ вдругъ слышу за собой знакомый голосъ:

— Печорпнъ! давно ли здѣсь?

Оборачиваясь: Грушницкій! Мы обнялись. Я познакомился съ нимъ въ дѣйствующемъ отрадѣ. Онъ былъ раненъ пулей въ ногу и поѣхалъ на воды, съ недѣлю прежде меня.

Грушницкій — юнкеръ. Онъ только годъ въ службѣ; носитъ по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель.

Лермонтовъ, т. І.

21

322

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

У него георгіевскій солдатскій кресткі. Онъ хорошо сложенъ, смуглъ и черноволосъ; ему на видъ можно дать 25 лѣтъ, хотя ему едва ли 21 годъ. Онъ закидываетъ голову назадъ, когда говоритъ, и поминутно крутитъ усы лѣвой рукой, ибо правою описается на костыль. Говоритъ онъ скоро и вычурно; онъ изъ тѣхъ людей, которые на всѣ случай жизни имѣютъ готовыя пышные фразы, которыхъ просто прекрасное не трогаетъ, и которые важно драпируются въ необыкновенные чувства, возвышенныя страсти и исключительныя страданія. Прозводить эффектъ— ихъ наслажденіе; они нравятся романтическимъ провинціалкамъ до безумія. Подъ старость они дѣлаются либо мирными помѣщиками, либо пьяницами; иногда тѣмъ и другимъ. Въ ихъ душѣ часто много добрыхъ свойствъ, но ни на грошъ поэзіи. Грушницкаго страсть была декламировать: онъ закидывалъ васъ словами, какъ скоро разговоръ выходилъ изъ круга обыкновенныхъ понятій; спорить съ themъ я никогда не могъ. Онъ не отвѣчаетъ на ваші возраженія, онъ васъ не слушаетъ. Только-что вы оставайтесь, онъ начнаетъ динную тираду, повидимому имѣющую какую-то связь съ тѣмъ, что вы сказали, но которая въ самомъ дѣлѣ есть только продолженіе его собственной рѣчи.

Онъ довольно остёръ; эпиграммы его часто забавны, но никогда не бываютъ мѣтки и злы: онъ никого не убьетъ однимъ словомъ; онъ не знаетъ людей и ихъ слабыхъ струнъ, потому что занимался цѣлую жизнь однимъ собою. Его цѣль — сдѣлаться героемъ романа. Онъ такъ часто старался увѣрить другихъ въ томъ, что онъ существо не созданное для міра, обреченное какимъ-то тайнымъ страданіямъ, что онъ самъ почти въ этомъ увѣрился. Оттого онъ такъ гордо носитъ свою толстую солдатскую шинень. Я его понятъ, и онъ за это меня не любитъ, хотя мы наружно въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ. Грушницкій слыветъ отличнымъ храбрецомъ; я его видѣлъ въ дѣлѣ: онъ махаетъ шашкой, крпчить и бросается впередъ, зажмура глаза. Это что-то не русская храбрость!...

Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда нибудь съ нимъ столкнемся на узкой дорогѣ—и одному изъ насъ не сдобровать.

1840.

Княжна мერი.

323

Пріїздъ на Кавказъ—также слѣдствіе его романтическаго
фанатизма. Я увѣренъ, что наканунѣ отпѣзда изъ отцовской
деревни, онъ говорилъ съ мрачнымъ видомъ какой нпбудь хо-
рошенькой сосѣдкѣ, что онъ йдетъ не такъ, просто, служить,
но что ищетъ смерти, потому что... тутъ онъ, вѣрно, закрывъ
глаза рукою, продолжаетъ такъ: «нѣтъ, вы [или ты] этого не
должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да къ чему? Что
я для васъ? Поймете ли вы меня?...» и такъ далѣе.

Онъ мнѣ самъ говорилъ, что пропина, побудившая его всту-
пить въ К. полкъ, останется вѣчною тайною между нимъ и не-
бесами.

Впрочемъ, въ тѣ минуты, когда сбрасываетъ трагischескую
мантію, Грушницкій довольно милъ и забавенъ. Мнѣ любо-
пытно видѣть его съ женщинами: тутъ-то, я думаю, старается!

Мы встрѣтились старыми пріятелями. Я началъ его разспра-
шивать объ образъ жизни на водахъ и о примѣчательныхъ
лицахъ.

— Мы ведемъ жизни довольно прозапческую, сказалъ онъ,
вздохнувъ: пьющіе утромъ воду — валы, какъ всѣ больные, а
пьющіе вино повечеру — несносны, какъ всѣ здоровые. Женскія
общества есть; только отъ нихъ небольшое утѣшеніе: онѣ игра-
ютъ въ вистъ, одѣваются дурно и ужасно говорятъ по-фран-
цузскіи! Нынѣшній годъ изъ Москвы одна только княгиня Ли-
говская съ дочерью; но я съ ними не знакомъ. Моя солдатская
шинель — какъ печать отверженія. Участіе, которое она возбуж-
даетъ, тяжело какъ милостыня.

Въ эту минуту прошли къ колодцу мило насъ двѣ дамы: одна
пожилая, другая молоденькая, стройная. Ихъ лицъ за шляп-
ками я не разглядѣлъ, но онѣ одѣты были по строгимъ прави-
намъ лучшаго вкуса: ничего лишняго. На второй было закрытое
платье gris de perles; легкая шелковая косынка вилась во-
кругъ ея гибкой шен. Ботинки couleur puce стягивали у щи-
колки ея сухощавую ножку такъ мило, что даже непосвященный
въ тапнства красоты непремѣнно бы ахнулъ, хотя отъ удивле-
нія. Ея легкая, но благородная походка имѣла въ себѣ что-то

*

324

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

дѣвственное, ускользающее отъ опредѣленія, но понятное взору.
Когда она прошła мимо насъ, отъ нея повѣяло тѣмъ неизъяс-
нимымъ ароматомъ, которымъ дышетъ иногда записка милой
женщины.

— Вотъ княгиня Лиговскай, сказалъ Грушницкій: и съ нею
дочь ея Мери, такъ какъ она ее называетъ на англійскій ма-
неръ. Онѣ здѣсь только три дня.

— Однако ты ужъ знаешь ея имя?

— Да, я случайно слышалъ, отвѣчалъ онъ покраснѣвъ.—
Признаюсь, я не желаю съ ними познакомиться. Эта гордая
знать смотритъ на насъ, армейцевъ, какъ на дивехъ. И какое
имъ дѣло, есть ли умъ подъ нумерованной фуражкой и сердце
подъ толстой шинелью?

— Бѣдная шинель! сказалъ я, усмѣхаясь. А кто этотъ гос-
подинъ, который къ нимъ подходитъ и такъ услужливо подаетъ
имъ стаканъ?

— О! это московскій франтъ Раевичъ. Онъ игрокъ: это видно
тотчасъ по золотой огромной цѣпи, которая пзвивается по его
голубому жплету. А что за толстая трость—точно у Робинзона
Крузоэ; да и борода кстати, и прическа à la moujik.

— Ты озлобленъ противъ всего рода человѣческаго?

— И есть за что...

— О! право?

Въ это время дамы отошли отъ колодца и поровнялись съ
нами. Грушницкій успѣлъ принять драматическую позу съ по-
мощью костыля и громко отвѣчалъ мнѣ по-французски:

— Mon cher, je hais les hommes pour ne pas les mépriser,
car autrement la vie serait une farce trop dégoûtante.

Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора дол-
гимъ, любопытнымъ взоромъ. Выраженіе этого взора было очень
неопредѣленно, но не насмѣшifo, съ чѣмъ я внутренно отъ
души его поздравилъ.

— Эта княжна Мери прехорошенькая, сказалъ я ему.—У
нея такие бархатные глаза—именно бархатные: я тебя совѣтую
присвоить это выраженіе, говоря объ ея глазахъ; нижнія и верх-

1840.

Княжна мери.

325

нія рѣспубліцы такъ длинны, что лучші солінца не отражаются въ
ея зрачкахъ. Я люблю эти глаза безъ блеска: они такъ мягки,
они будто бы тебя гладятъ. Впрочемъ, кажется, въ ея лицѣ
только и есть хорошаго... А что, у нея зубы бѣлы? Это очень
важно! Жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу.

— Ты говоришь о хорошенькой женщинѣ, какъ объ англійской лошади, сказалъ Грушницкій съ негодованіемъ.

— Mon cher, отвѣчалъ я ему, стараясь поддѣлаться поддѣ его тонъ: je méprise les femmes pour ne pas les aimer, car autrement la vie serait un mélodrame trop ridicule.

Я повернулся и пошелъ отъ него прочь. Съ полчаса гулялъ я по випограднымъ аллеямъ, по известчатымъ скаламъ и висящимъ между нихъ кустарникамъ. Становилось жарко, и я поспѣшалъ домой. Проходя мимо кислосѣрнаго источника, я остановился у крытой галереп, чтобъ вздохнуть подъ ея тѣнью, и это доставило мнѣ случай быть свидѣтелемъ довольно любопытной сцены. Дѣйствующія лица находились вотъ въ какомъ положеніи: княгиня съ московскимъ франтомъ сидѣла на лавкѣ въ крытой галереѣ, и оба были заняты, кажется, серьёзнымъ разговоромъ. Княжна, вѣроятно, допивъ ужъ послѣдній стаканъ, прохаживалась задумчиво у колодца. Грушницкій стоялъ у самаго колодца; больше на площадкѣ никого не было.

Я подошелъ ближе и спрятался за угломъ галереи. Въ эту мпнуту Грушницкій уронилъ свой стаканъ на песокъ и успѣвался нагнуться, чтобъ его поднять; больная нога ему мѣшала. Бѣдняжка! какъ онъ ухитрялся, опираясь на костыль и все напрасно. Выразительное лицо его въ самомъ дѣлѣ изображало страданіе.

Княжна Мери видѣла все это лучше меня.

Легче птички она къ нему подскочила, нагнулась, подняла стаканъ и подала ему съ тѣлюдвиненіемъ, исполненнымъ невыразимой прелести: потомъ ужасно покраснѣла, оглянулась на галерею, и, убѣдившись, что ея маменька ничего не видала, кажется, тотчасъ же успокоилась. Когда Грушницкій открылъ ротъ, чтобы поблагодарить ее, она уже была далеко. Черезъ

326

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

минуту она вышла изъ галерей съ матерью и франтомъ, но,
проходя мимо Грушницкаго, приняла видъ такой чинный и важ-
ный — даже не обернулась, даже не замѣтила его страстнаго
взгляда, которымъ онъ долго ее провожалъ, пока, спустившись
съ горы, она не скрылась за липками бульвара... Но вотъ ея
шляпка мелькнула черезъ улицу: она бѣжала въ ворота одного
изъ лучшихъ домовъ Пятигорска; за нею прошла княгиня и у
воротъ раскланялась съ Раевичемъ.

Только тогда бѣдный, страстный юнкеръ замѣтилъ мое при-
сутствие.

— Ты видѣлъ? сказалъ онъ, крѣпко пожиная мнѣ руку: —
это просто ангелъ!

— Отчего? спросилъ я съ видомъ чистѣйшаго простодушія.

— Развѣ ты не впдалъ?

— Нѣтъ, видѣлъ: она подняла твой стаканъ. Если бъ былъ
тутъ сторожъ, то онъ сдѣлалъ бы то же самое, и еще поспѣш-
нѣе, надѣясь получить на водку. Впрочемъ, очень понятно, что
ей стало тебя жалко: ты сдѣлалъ такую ужасную гримасу, когда
ступилъ на прострѣленную ногу...

— И ты не былъ несколько тронутъ, глядя на нее въ эту
минуту, когда душа сіяла на лицѣ ея?

— Нѣтъ.

Я галъ; но мнѣ хотелось его побѣспить. У меня врожденная
страсть протпворѣчить; цѣлая моя жизнь была только цѣнь
грустныхъ протпворѣчій сердцу или разсудку. Присутствіе энту-
зіаста обдаетъ меня крещенскимъ холодомъ, и, я думаю, частыя
сношения съ вялѣимъ флегматикомъ, сдѣлали бы изъ меня страст-
наго мечтателя. Признаюсь еще, чувство непріятное, но знако-
мое, пробѣжало слегка въ это мгновеніе по моему сердцу; это
чувство было—зависть; я говорю смѣло «зависть», потому что
привыкъ себѣ во всемъ признаваться; и врядъ ли найдется моло-
дой человѣкъ, который, встрѣтивъ хорошенькую женщину, при-
ковавшую его праздное вниманіе и вдругъ явно предъ нимъ
отличившую другаго, ей равно незнакомаго, врядъ ли, говорю,
найдется такой молодой человѣкъ [разумѣется, жившій въ боль-

1840.

Княжна мери.

327

шомъ свѣтѣ и привышкій баловать свое самолюбіе], который бы не былъ этимъ пораженъ непріятно.

Молча съ Грушницкимъ спустились мы съ горы и прошли по бульвару мимо оконъ дома, гдѣ скрылась наша красавица. Она спала у окна. Грушницкій, дернувъ меня за руку, бросилъ на нее одинъ изъ тѣхъ мутно-нѣжныхъ взглядовъ, которые такъ мало дѣйствуютъ на женщинъ. Я навелъ на нее лорнетъ и замѣтилъ, что она отъ его взгляда улыбнулась, и что мой дерзкій лорнетъ разсердилъ ее не на шутку. И какъ, въ самомъ дѣлѣ, смѣетъ кавказскій армеецъ наводить стеклышко на московскую княжну?...

13-го мая.

Ныньче по утру зашелъ ко мнѣ докторъ; его пмя Вернеръ, но онъ русскій. Что тутъ удивительнаго? Я зналъ одного Иванова, который былъ нѣмецъ.

Вернеръ человѣкъ значительный по многимъ причинамъ. Онъ скептикъ и матеріалистъ, какъ всѣ почти медики, а вмѣстѣ съ тѣмъ поэтъ не на шутку—поэтъ на дѣлѣ всегда, и часто на словахъ, хотя въ жизнь свою не написалъ двухъ стиховъ. Онъ изучалъ всѣ живыя струны сердца человѣческаго, какъ изучаютъ жилы трупа, но никогда не умѣлъ онъ воспользоваться своимъ знаніемъ: такъ иногда отличный анатомикъ не умѣетъ вылечить отъ лихорадки. Обыкновенно Вернеръ исподтишка насмѣхался надъ своимъ больнымъ; но я разъ видѣлъ, какъ онъ пакалъ надъ умпрающимъ солдатомъ... Онъ былъ бѣдень, мечталъ о мильонахъ, а для денегъ не сдѣлалъ бы лишняго шага. Онъ мнѣ разъ говорилъ, что скорѣе сдѣлаетъ одолженіе врагу, чѣмъ другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда какъ ненависть только усплится соразмѣрно великодушію противника. У него былъ злой языкъ: подъ вывѣскою его эпиграммы не одинъ добрятъ прослылъ пошлымъ дуракомъ; его соперники, завистливые водяные медики, распустили слухъ, будто онъ рисуетъ каррикатуры на своихъ

328

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

больныхъ—больные взбѣленлись: почти всѣ ему отказали. Его
пріятели, то есть всѣ пистинно порядочные люди, служившіе на
Кавказѣ, напрасно старались возстановить его упадшій кредитъ.

Его наружность была изъ тѣхъ, которые съ перваго взгляда
поражаютъ непріятно, но которые нравятся впослѣдствіи, когда
глазъ выучится читать въ неправильныхъ чертахъ отпечатокъ
души испытанной и высокой. Бывали примѣры, что женщины
влюблялись въ такихъ людей до безумія и не промѣняли бы ихъ
безобразія на красоту самыхъ свѣжихъ и розовыхъ эндипміоновъ.
Надобно отдать справедливость женщинамъ: онъ имѣютъ ин-
стинктъ красоты душевной, оттого-то, можетъ быть, люди, по-
добные Вернеру, такъ страстно любятъ женщинъ.

Вернеръ былъ малъ ростомъ, и худъ и слабъ какъ ребенокъ;
одна нога была у него короче другой, какъ у Байрона; въ срав-
неніи съ туловищемъ, голова его казалась огромна; онъ стригъ
волосы подъ гребенку, и неровности его черепа, обнаженныя
такимъ образомъ, поразили бы френолога страннымъ сплете-
ніемъ противоположныхъ наклонностей. Его маленькіе черные
глаза, всегда безпокойные, старались проникнуть въ ваши мысли.
Въ его одежѣ замѣтны были вкусь и опрятность; его худоща-
вия, жилистыя и маленькія руки красовались въ свѣтло-желтыхъ
перчаткахъ. Его сюртукъ, галстухъ и жилетъ были постоянно
чернаго цвѣта. Молодежь прозвала его Мефистофелемъ; онъ
показывалъ, будто сердился за это прозваніе, но въ самомъ
дѣлѣ оно льстило его самолюбію. Мы другъ друга скоро поняли
и сдѣлались пріятелями, потому что я къ дружбѣ неспособенъ;
изъ двухъ друзей всегда одинъ рабъ другаго, хотя часто ни
одинъ изъ нихъ въ этомъ себѣ не признается; рабомъ я быть
не могу, а повелѣвать въ этомъ случаѣ—трудъ утомительный,
потому что надо вмѣстѣ съ этимъ и обманывать; да притомъ,
у меня есть лакеи и деньги! Вотъ какъ мы сдѣлались пріяте-
лями: я встрѣтилъ Вернера въ С... среди многочисленнаго и
шумнаго круга молодежи; разговоръ принялъ подъ конецъ ве-
чера философско-метафизическое направленіе; толковали объ
убѣжденіяхъ: каждый былъ убѣжденъ въ разныхъ разностяхъ.

1840.

Княжна мери.

329

— Что до меня касается, то я убѣжденъ только въ одномъ...
сказалъ докторъ.

— Въ чемъ это? спросилъ я, желая узнать мнѣніе человѣка,
который до сихъ поръ молчалъ.

— Въ томъ, отвѣчалъ онъ: что, рано или поздно, въ одно прекрасное утро я умру.

— Я богаче васъ, сказалъ я: у меня, кромѣ этого, есть еще
убѣжденіе, именно то, что я въ одинъ прегадкій вечеръ пмѣлъ
несчастіе родиться.

Всѣ нашли, что мы говоримъ вздоръ, а право изъ нихъ
никто ничего умнѣе этого не сказалъ. Съ этой минуты мы отпли-
чили въ толпѣ другъ друга. Мы часто сходились вмѣстѣ и тол-
ковали двоемъ объ отвлеченныхъ предметахъ очень серьёзно,
пока замѣчали оба, что мы взапмно другъ друга морочимъ.
Тогда, посмотрѣвъ значительно другъ другу въ глаза, какъ
дѣлали римскіе авгуры, по словамъ Цицерона, мы начинали
хохотать, и нахохотавшись, расходились довольные своимъ
вечеромъ.

Я лежалъ на диванѣ, устремивъ глаза въ потолокъ и зало-
живъ руки подъ затылокъ, когда Вернеръ вошелъ въ мою ком-
нату. Онъ сѣлъ въ кресла, поставилъ трость въ уголъ, зѣв-
нулъ и объявилъ, что на дворѣ становится жарко. Я отвѣчалъ,
что меня безпокоять мухи—и мы оба замолчали.

— Замѣтьте, любезный докторъ, сказалъ я, что безъ дура-
ковъ было бы на свѣтѣ очень скучно... Посмотрите, вотъ насъ
двое умныхъ людей; мы знаемъ заранѣе, что обо всемъ можно
спорить до безконечности, и потому не споримъ; мы знаемъ
почти всѣ сокровенные мысли другъ друга; одно слово — для
насъ цѣлая история; видимъ зерно каждого нашегоъ чувства
сквозь тройную оболочку. Печальное намъ смѣшно, смѣшное
грустно, а вообще, по правдѣ, мы ко всему довольно равно-
душны, кромѣ самихъ себя. Итакъ, размѣна чувствъ и мыслей
между нами не можетъ быть: мы знаемъ одинъ о другомъ все,
что хотимъ знать; и знать больше не хотимъ; остается одно сред-
ство: разсказывать новости. Скажите же какую нибудь новость.

330

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

Утомленный долгою рѣчью, я закрылъ глаза и зѣвнулъ...

Онъ отвѣчалъ подумавши: въ вашей галиматьѣ однако жъ есть идея.

— Двѣ, отвѣчалъ я.

— Скажите мнѣ одну, я вамъ скажу другую.

— Хорошо, начнайте! сказалъ я, продолжая разсматривать потолокъ и внутренно улыбаясь.

— Вамъ хочется знать какія нпбудь подробности на-счетъ кого нпбудь изъ пріѣзжихъ на воды, и я ужъ догадываюсь о комъ вы это заботитесь, потому что объ васъ тамъ уже спра- шивали.

— Докторъ! рѣшительно намъ нельзя разговаривать: мы читаемъ въ душѣ другъ друга.

— Теперь другая...

— Другая идея вотъ: мнѣ хотелось васъ заставить разска- зать что нпбудь; во-первыхъ, потому что слушать мнѣе утоми- тельно; во-вторыхъ, нельзя проговориться; въ-третьихъ, можно узнать чужую тайну; въ-четвертыхъ, потому что такие умные люди, какъ вы, лучше любать слушателей, чѣмъ разскащиковъ. Теперь къ дѣлу; что вамъ сказала княгиня Линговская обо мнѣ?

— Вы очень увѣрены, что это княгиня... а не княжна?...

— Совершенно убѣжденъ.

— Почему?

— Потому что княжна спрашивала о Грушницкомъ.

— У васъ большой даръ соображенія. Княжна сказала, что она увѣрена, что этотъ молодой человѣкъ въ солдатской ши- нели разжалованъ въ солдаты за дуэль...

— Надѣюсь вы ее оставили въ этомъ пріятномъ заблужденіи...

— Разумѣется...

— Завязка есть! закричалъ я въ восхищеніи; объ развязкѣ этой комедіи мы похлопочемъ. Явно судьба заботится о томъ, чтобъ мнѣ не было скучно.

— Я предчувствую, сказалъ докторъ, что бѣдный Груш- нницкій будетъ вашей жертвой...

— Дальше, докторъ.

1840.

Княжна мери.

331

— Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей замѣ-
тилъ, что, вѣрно, она васъ встрѣчала въ Петербургѣ, гдѣ ни-
будь въ свѣтѣ... я сказалъ ваше имя. Оно было ей пзвѣстно.
Кажется, ваша история тамъ надѣлала много шуму... Княгиня
стала разсказывать о вашихъ похожденіяхъ, прибавляя, вѣ-
ролтно, къ свѣтскимъ сплетнямъ свои замѣчанія... Дочка слу-
шала съ любопытствомъ. Въ ел воображеніи вы сдѣлались ге-
роемъ романа въ новомъ вкусѣ... Я не противорѣчилъ княгинѣ,
хотя зналъ, что она говоритъ вздоръ.

— Достойный другъ! сказалъ я, протанувъ ему руку. Док-
торъ пожалъ ее съ чувствомъ и продолжалъ:

— Если хотите, я васъ представлю...

— Помилуйте! сказалъ я, всплеснувъ руками; развѣ ге-
роевъ представляютъ? Онъ не пначе знакомятся, какъ спасая
отъ вѣрной смерти свою любезную...

— И вы въ самомъ дѣлѣ хотите волочиться за княжной?...

— Напротивъ, совсемъ мѣнпротивъ!... Докторъ, наконецъ я
торжествую: вы меня не понимаете!... Это меня, впрочемъ,
огорчаетъ, докторъ, продолжать я послѣ минуты молчанія;
я никогда самъ не открываю моихъ тайнъ, а ужасно люблю,
чтобъ ихъ отгадывали, потому что такимъ образомъ я всегда
могу, при случаѣ, отъ нихъ отпереться. Однакожъ, вы мнѣ
должны описать маменьку съ дочкой. Что онъ за люди?

— Во-первыхъ, княгиня—женщина сорока-пяти лѣтъ, отвѣ-
чалъ Вернеръ; у ней прекрасный желудокъ, но кровь испор-
чена; на щекахъ красныя пятна. Послѣднюю половину своей
жизни она провела въ Москвѣ и тутъ, на покой, растолстѣла.
Она любить соблазнительные анекдоты и сама говоритъ иногда
неприличныя вещи, когда дочери нѣтъ въ комнатѣ. Она мнѣ
объявила, что дочь ел невпинна какъ голубь. Какое мнѣ дѣло?...
Я хотѣлъ ей отвѣчать, чтобъ она была спокойна, что я никому
этого не скажу. Княгиня лечится отъ ревматизма, а дочь Богъ
знаетъ отъ чего. Я велѣлъ обѣимъ пить по два стакана въ день
кислосѣрной воды и купаться два раза въ недѣлю въ разводной
ваннѣ. Княгиня, кажется, не привыкла повелѣвать; она питаетъ

332

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

уваженіе къ уму и знаніямъ дочки, котораі читала Байрона по-
англійски и знаетъ алгебру: въ Москвѣ, видно, барышни пусти-
лись въ ученость, и хорошо дѣлаютъ, право! Наши мужчины
такъ не любезны вообще, что съ ними кокетничать должно быть
для умной женщины несносно. Княгиня очень любить молодыхъ
людей; княжна смотритъ на нихъ съ нѣкоторымъ презрѣніемъ
—московская привычка! Онѣ въ Москвѣ только и питаются, что
сорокалѣтними остряками.

— А вы был въ Москвѣ, докторъ?

— Да, я пмѣлъ тамъ иѣкоторую практику.

— Продолжайте.

— Да я, кажется, все сказалъ... Да! вотъ еще: княжна, ка-
жется, любить разсуждать о чувствахъ, страстяхъ и проч. Она
была одну зпму въ Петербургѣ, и онъ ей не понравился, осо-
бенно общество: ее, вѣрино, холодно приняли.

— Вы никого у нихъ не видали сегодня?

— Напротивъ, былъ одинъ адъютантъ, одинъ натянутый
твардеецъ и какая-то дама изъ новопріѣзжихъ, родственница
княгинъ по мужѣ, очень хорошенькая, но очень, кажется, боль-
на!... Не встрѣтили ль вы ее у колодца? — она средняго роста,
блондинка, съ правильными чертами, цвѣтъ лица чахоточный,
а на правой щекѣ черная родинка: ея лицо меня поразило своею
выразительностью.

— Родинка! проборматалъ я сквозь зубы. — Неужел?

Докторъ посмотрѣлъ на меня и сказалъ торжественно, поло-
живъ мнѣ руку на сердце: «она вамъ знакома!...» Мое сердце,
точно, билось спільнѣе обыкновеннаго.

— Теперь ваша очередь торжествовать! сказалъ я; только
я на васъ надѣюсь: вы мнѣ не измѣните. Я ее не видалъ еще,
но, увѣренъ, узнаю въ вашемъ портретѣ одну женщину, кото-
рую любплѣ встарину.... Не говорите ей обо мнѣ ни слова;
если она спроситъ, отнеситесь обо мнѣ дурно.

— Пожалуй! сказалъ Вернеръ, пожавъ плечами.

Когда онъ ушелъ, ужасная грусть стѣнспла мое сердце.
Судьба ли насъ свела опять на Кавказъ, или она нарочно сюда

1840.

Княжна мери.

333

пріѣхала, зная, что меня встрѣтитъ?... п какъ мы встрѣтимся?... и потомъ, она ли это?... Мон предчувствія меня никогда не обращали. Нѣтъ въ мірѣ человѣка, надъ которымъ прошедшее пріобрѣтало бы такую власть, какъ надо мною. Всякое напоминаніе о минувшей печали, пли радости, болѣзненно ударяетъ въ мою душу и извлекаетъ изъ ней все тѣ же звуки... Я глупо созданъ: ничего не забываю—ничего!

Послѣ обѣда часовъ въ шесть я пошелъ на бульваръ; тамъ была толпа: княгина съ княжною сидѣли на скамьѣ, окруженныя молодежью, которая любезничала нанерерывъ. Я помѣстился въ нѣкоторомъ разстояніи на другой лавкѣ, остановилъ двухъ зна-
комыхъ драгунскихъ офицеровъ, п началъ имъ что-то разска-
зывать; видно, было смѣшно, потому что они начали хохотать
какъ сумасшедшіе. Любопытство привлекло ко мнѣ нѣкоторыхъ
изъ окружавшихъ княжну; мало по малу и всѣ ее покинули и
присоединились къ моему кружку. Я не умолкалъ; мон анекдоты
были умны до глупости, мон насмѣшки надъ проходящими мимо
оригиналами были злы до непствовства... Я продолжалъ увесе-
лять публику до захожденія солнца. Нѣсколько разъ княжна
подъ ручку съ матерью проходила мимо меня, сопровождаемая
какимъ-то хромымъ старичкомъ; нѣсколько разъ ея взглядъ,
упадая на меня, выражалъ досаду, стараясь выразить равно-
душіе...

— Что онъ вамъ разсказывалъ? спросила она у одного
пзъ молодыхъ людей возвратившихся къ ней изъ вѣжливости;
вѣрно очень занимательную исторію — свои подвиги въ сраже-
ніяхъ?... Она сказала это довольно громко и, вѣроятно, съ на-
мѣреніемъ кольнуть меня. «Ага!» подумалъ я: «вы не на шутку
сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будетъ!»

Грушницкій слѣдилъ за нею какъ хищный звѣрь, и не спу-
скалъ ее съ глазъ: бьюсь объ закладъ, что завтра онъ будетъ
проспить, чтобъ его кто нибудь представилъ княгинѣ. Она бу-
детъ рада, потому что ей скучно.

334

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1840.

16-го мая.

Въ продолженіе двухъ дней мои дѣла ужасно подвинулись. Княжна меня рѣшительно ненавидитъ; ми уже пересказывали двѣ-три эпиграмми на мой счетъ, довольно колкія, но вмѣстѣ очень лестныя. Ей ужасно странно, что я, который привыкъ къ хорошему обществу, который такъ коротокъ съ ея петербургскими кузинами и тетушками, не стараюсь познакомиться съ нею. Мы встрѣчаемся каждый день у колодца, на бульварѣ; я употребляю всѣ свои сплы на то, чтобъ отвлекать ея обожателей, блестящихъ адъютаптовъ, блѣдныхъ москвичей и другихъ — и мнѣ почти всегда удается. Я всегда ненавидѣлъ гостей у себя; теперь у меня каждый день полонъ домъ, обѣдаютъ, ужинаютъ, играютъ и, увы! мое шампанское торжествуетъ надъ спою магнетическихъ ея глазокъ!

Вчера я ее встрѣтилъ въ магазинѣ Челахова; она торговала чудесный персідскій коверъ. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этотъ коверъ такъ украсить бы ея кабпнетъ!... Я далъ сорокъ рублей лишнихъ и перекупилъ его; за это я былъ вознагражденъ взгладомъ, гдѣ было самое восхитительное бѣшенство. Около обѣда я велѣлъ нарочно провести мимо ея оконтъ мою черкесскую лошадь, покрытую этимъ ковромъ. Вернеръ былъ у нихъ въ это время и говорилъ мнѣ, что эффектъ этой сцены былъ самый драматическій. Княжна хочетъ проповѣдывать противъ меня ополченіе; я даже замѣтилъ, что уже два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всекій день у меня обѣдаютъ.

Грушницкій принялъ танценный видъ: ходить закинувъ руки за спину и никого не узнаетъ; нога его вдругъ выздоро-вѣла; онъ едва хромаетъ. Онъ нашелъ случай вступить въ разговоръ съ книгиней и сказать какой-то комплиментъ княжнѣ; она, видно, не очень разборчива, ибо съ тѣхъ поръ отвѣчаетъ на его поклонъ самой милой улыбкой.

— Ты рѣшительно не хочешь познакомиться съ Литовскими? сказалъ онъ мнѣ вчера.

1840.

Княжна мери.

335

— Рѣшительно.

— Помилуй! самый пріятный домъ на водахъ! Все здѣшнее лучшее общество...

— Мой другъ, миѣ и нездѣшнее ужасно надоѣло. А ты у нихъ бываешь?

— Нѣтъ еще; я говорилъ раза два съ княжной, не болѣе. Знаешь, какъ-то напрашиваться въ домъ неловко, хотя здѣсь это и водится... Другое дѣло, если бы я носилъ эполеты...

— Помилуй! да этакъ ты гораздо интереснѣе! Ты, просто, не умѣешь пользоваться своимъ выгоднымъ положеніемъ... Да, солдатская шинель въ глазахъ вслой чувствительной барышни тебя дѣластъ героемъ и страдальцемъ.

Грушницкій самодовольно улыбнулся.

— Какой вздоръ! сказалъ онъ.

— Я увѣренъ, продолжалъ я, что княжна въ тебя ужъ влюблена.

Онъ покраснѣлъ до ушей и надулся.

О самолюбіе! ты рычагъ, которымъ Архимедъ хотѣлъ при-
поднять земной шаръ!...

— У тебя все шутки! сказалъ онъ, показывая, будто сердит-
ся: во-первыхъ, она меня еще такъ мало знаетъ...

— Женщины любятъ только тѣхъ, которыхъ не знаютъ.

— Да я вовсе не имѣю претензій ей нравиться; я, просто, хочу познакомиться съ пріятнымъ домомъ; и было бы очень смѣшно, если бъ я имѣлъ какія нибудь надежды... Вотъ вы, на-
примѣръ, другое дѣло: вы, побѣдители петербургскіе, только посмотрите—такъ женщины таютъ... А знаешь ли, Печоринъ,
что княжна о тѣбѣ говорила?...

— Какъ? Она тѣбѣ ужъ говорила обо мнѣ?...

— Не радуйся, однако. Я какъ-то вступилъ съ нею въ раз-
говоръ у колодца, случайно; третье слово ея было: «кто этотъ
господинъ, у котораго такой непріятный, тяжелый взглядъ? онъ
былъ съ вами, тогда...» Она покраснѣла и не хотѣла назвать
дня, вспомнивъ свою милую выходку. «Вамъ не нужно сказы-
вать дня, отвѣчалъ я ей, онъ вѣчно мнѣ будетъ памятенъ...»

336

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

Мой другъ, Печоринъ! я тебя не поздравляю: ты у нея на
дурномъ замѣчаніи... А. право, жаль, потому что Мери очень
мила!...

Надобно замѣтить, что Грушницкій изъ тѣхъ людей, кото-
рые, говоря о женщинѣ, съ которой они едва знакомы, назы-
ваютъ ее моя Мери, моя Sophie, если она имѣла счастіе имъ
поправиться.

Я принялъ серьёзный видъ и отвѣчалъ ему:

— Да, она недурна... Только берегись, Грушницкій! Рус-
скія барышни большею частью питаются только платоническою
любовью, не примѣшивая къ ней мысли о замужествѣ; а пла-
тоницкая любовь самая безпокойна! Княжна, кажется, изъ
тѣхъ женщинъ, которая хотятъ, чтобъ ихъ забавляли; если
двѣ минуты сраду ей будетъ возлѣ тебя скучно—ты погибъ не-
возвратно: твое молчаніе должно возбуждать ея любопытство,
твой разговоръ—никогда не удовлетворять его вполнѣ; ты дол-
женъ ее тревожить ежеминутно; она десять разъ публично для
тебя пренебрежетъ миѣніемъ п назоветъ это жертвой, п, чтобъ
вознаградить себя за это, станетъ тебя мучить, а потомъ, про-
сто скажетъ, что она тебя терпѣть не можетъ. Если ты надъ
нею не приобрѣтешь власти, то даже ея первый поцѣлуй не
дастъ тебя права на второй; она съ тобою накокетничается вдо-
воль, а года черезъ два выйдетъ замужъ за урода, изъ покорно-
сти къ маменькѣ, и станетъ себя увѣрять, что она несчастна,
что она одного только человѣка и любила, то есть тебя, но что
небо не хотѣло соединить ее съ нимъ, потому что на немъ была
солдатская шинель, хоть подъ этой толстой, сѣрой шинелью би-
лось сердце страстное и благородное...

Грушницкій ударилъ по столу кулакомъ и сталъ ходить
взадъ п впередъ по комнатѣ.

Я внутренно хохоталъ п даже раза два улюбнулся, но онъ,
къ счастію, этого не замѣтилъ. Явно, что онъ влюбленъ, по-
тому что сталъ довѣрчивѣе прежняго; у него даже появилось
серебряное кольцо съ чернью, здѣшней работы: оно мнѣ показа-
лось подозрительнымъ. Я сталъ его разсматривать, и что же?...

1840.

КНИГА МЕРИ.

337

мелкими буквами имя Мери было вырѣзано на внутренней стó-
ронѣ, и рядомъ—число того дня, когда она подняла знаменп-
тый стаканъ. Я утанлъ свое открытіе; я не хочу вынуждать у
него признаній; я хочу, чтобы онъ самъ выбралъ меня въ свои
повѣренные—и тутъ-то я буду наслаждаться!...

Сегодня я всталъ поздно; прихожу къ колодцу—никого ужъ
нѣтъ. Становилось жарко; бѣлыя мохнатыя тучки быстро бѣ-
жали отъ снѣговыхъ горъ, обѣщая грозу; голова Машука дыми-
лась, какъ загашенный факелъ; кругомъ его вплпсь и ползали,
какъ змѣи, сѣрые ключки облаковъ, задержанные въ своемъ
стремленіи и будто задѣпившіеся за колючій его кустарникъ.
Воздухъ былъ напоенъ электричествомъ. Я углубился въ вино-
градную аллею, ведущую въ гротъ; мнѣ было грустно. Я ду-
малъ о той молодой женщинѣ съ родинкой на щекѣ, про кото-
рую говорилъ мнѣ докторъ... За чѣмъ она здѣсь? И она ли? И
почему я думаю, что это она? И почему я даже такъ въ этомъ
увѣренъ! Мало ли женщинъ съ рōдинками на щекахъ! — Раз-
мышляя такимъ образомъ, я подошелъ къ самому гроту. Смотрю:
въ прохладной тѣни его свода, на каменной скамьѣ сидитъ
женщина, въ соломенной шляпкѣ, окутанная черной шалью,
опустивъ голову на грудь; шляпка закрывала ея лицо. Я хо-
тѣлъ уже вернуться, чтобъ не нарушить ея мечтаній, когда
она на меня взглянула.

— Вѣра! вскрикнулъ я невольно.

Она вздрогнула и поблѣднѣла.

— Я знала, что вы здѣсь, сказала она.

Я сѣлъ возлѣ нея и взлѣ ее за руку. Давно забытый тре-
петъ пробѣжалъ по моимъ жиламъ при звукѣ этого милаго го-
лоса; она посмотрѣла мнѣ въ глаза своими глубокими и спокой-
ными глазами; въ нихъ выражалась недовѣрчивость и что-то
похожее на упрекъ.

— Мы давно не видались, сказалъ я.

— Давно, и перемѣнлись оба во многомъ!

— Стало быть, ужъ ты меня не любишь?..

Лермонтовъ, т. І.

22

338

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1840.

— Я замужемъ!... сказала она.

— Опять? Однако, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, эта при-
чина также существовала, но между тѣмъ...

Она выдернула свою руку изъ моей, и щеки ея запылали.

— Можетъ быть, ты любишь своего втораго мужа?...

Она не отвѣчала и отвернулась.

— Или онъ очень ревнивъ?

Молчаніе.

— Что жъ? Онъ молодъ, хорошъ, особенно вѣрно богатъ?
и ты бошься... Я взглянулъ на нее и испугался: ея лицо вы-
ражало глубокое отчаяніе; на глазахъ сверкали слезы.

— Скажи мнѣ, наконецъ прошептала она, тебя очень ве-
село меня мучить? Я бы тебя должна ненавидѣть. Съ тѣхъ
поръ, какъ мы знаемъ другъ друга, ты ничего мнѣ не далъ,
кромѣ страданій... Ея голосъ задрожалъ; она склонилась ко
мнѣ и опустила голову на грудь мою.

«Можетъ быть», подумалъ я, «ты оттого-то именно меня и
любила: радости забываются, а печали никогда...»

Я ее крѣпко обнялъ, и такъ мы оставаллись долго. Наконецъ
губы наши сблизились и селились въ жаркій, упоительный по-
цѣлуй; ея руки были холодны какъ ледъ, голова горѣла. Тутъ
между нами начался одинъ изъ тѣхъ разговоровъ, которые на
бумагѣ не пимѣютъ смисла, которыхъ повторить нельзя и нельзя
даже запомнить: значеніе звуковъ замѣняетъ и дополняетъ зна-
ченіе словъ, какъ въ итальянской оперѣ.

Она рѣшительно не хочетъ, чтобы я познакомился съ ея му-
жемъ, тѣмъ хромымъ старичкомъ, котораго я видѣлъ мѣлькомъ
на бульварѣ; она вышла за него для сина: онъ богатъ и стра-
даетъ ревматизмами. Я не позволилъ себѣ надъ нимъ ни одной
насмѣшки: она его уважаетъ какъ отца — п будетъ обманы-
вать какъ мужа... Странная вещь сердце человѣческое вообще, и
женское въ особенности!

Мужъ Вѣри, Семенъ Васильевичъ Г...въ, дальній родствен-
никъ книгини Лиговской. Онъ жгветъ съ нею рядомъ. Вѣра
часто бываетъ у книгини; я ей далъ слово познакомиться съ Ли-

1840.

Княжна мери.

339

говскими и волочиться за княжной, чтобы отвлечь отъ нея вни-
маніе. Такимъ образомъ мои планы ни мало не разстроились, и
мнѣ будетъ весело...

Весело!... Да, я ужъ прошелъ тотъ периодъ жизни душевной, когда пещетъ только счастія, когда сердце чувствуетъ необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь; теперь я только хочу быть любимымъ, и то очень немногими; даже мнѣ кажется, одной постоянной привязанности мнѣ было бы довольно: жалкая привычка сердца!...

Одно мнѣ всегда было странно: я никогда не дѣлался рабомъ любимой женщины, напротивъ я всегда приобрѣталъ надъ пхъ волей и сердцемъ непобѣдимую власть, вовсе объ этомъ не стараясь. Отчего это? — оттого ли, что я никогда ничьемъ очень не дорожу, и что онъ ежеминутно боялись выпустить меня изъ рукъ? или это — магнетическое вліяніе спільнаго организма? или мнѣ, просто, не удавалось встрѣтить женщину съ упорнымъ характеромъ?

Надо признаться, что я, точно, не люблю женщинъ съ харак-
теромъ: пхъ ли это дѣло!...

Правда, теперь вспомнилъ: одинъ разъ, одинъ только разъ я любилъ женщину съ твердою волей, которую никогда не могъ побѣдить... Мы разстались врагами — и то, можетъ быть, если объ я ее встрѣтилъ пятью годами позже, мы разстались бы неначе...

Вѣра больна, очень больна, хотя въ этомъ и не признается; я боюсь, чтобы не было у нея чахотки, или той болѣзни, которую называютъ flèvre lente—болѣзнь не русская вовсе, и ей на нашемъ язмѣ пѣтъ названія.

Гроза застала пась въ гротѣ и удержала лишніе полчаса. Она не заставила меня кляться въ вѣрности, не спрашивала, любилъ ли я другихъ съ тѣхъ поръ, какъ мы разстались... Она ввѣрплась мнѣ снова съ прежней безпечностью — и я ее не обману: она единственная женщина въ мірѣ, которую я не въ сплахъ былъ бы обмануть. Я знаю, мы скоро разлучился опять, л, быть можетъ, на вѣки: оба пойдемъ разными путями до гроба;

*

340

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

но воспоминаніе о ней останется неприкосновеннымъ въ душѣ моей; я ей это повторялъ всегда, и она мнѣ вѣритъ, хотя говорить противное.

Наконецъ мы разстались; я долго слѣдилъ за нею взоромъ, пока ея шляшка не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце мое болѣзненно сжалось, какъ послѣ перваго разставанія. О, какъ я обрадовался этому чувству! Ужъ не молодость ли съ своими благотворными бурами хочется вернуться ко мнѣ онять, или это только ся прощальный взглядъ, послѣдній подарокъ — на память?... А смѣшно подумать, что на видъ я еще мальчипъ: лицо хотя блѣдно, но еще свѣжо; члены гибки и стройны; густыя кудри вьются, глаза горятъ, кровь кипитъ...

Возвратясь домой, я сѣлъ верхомъ и поскакалъ въ степь. Я люблю скакать на горячей лошади по высокой травѣ, противъ пустыннаго вѣтра; съ жадностью глотаю я благовонный воздухъ и устремляю взоры въ синюю даль, старалась уловить туманные очерки предметовъ, которые ежеминутно становятся все яснѣе и яснѣе. Какая бы горесть ни лежала на сердцѣ, какое бы безпокойство ни томило мысль — все въ минуту разсѣется; на душѣ станетъ легко; усталость тѣла побѣдить тревогу ума. Нѣтъ женскаго взора, котораго бы я не забылъ при видѣ кудрявыхъ горъ, озаренныхъ южнымъ солнцемъ; при впѣдѣ голубаго неба, или выпмая шуму потока, падающаго съ утеса на утесъ.

Я думаю, казаки, зѣвающіе на свопхъ вышкахъ, видя меня скачущаго безъ нужды и цѣли, долго мучились этою загадкой, побilli, по одежѣ принялі меня за черкеса. Мнѣ въ самомъ дѣлѣ говорили, что въ черкесскомъ костюмѣ верхомъ я больше похожъ на кабардинца, чѣмъ многіе кабардинцы. И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишняго, оружіе цѣнное въ простой отдѣлѣ, мѣхъ на шапкѣ не слишкомъ длинный, не слишкомъ короткій; ноговицы и черевки пригнаны со всевозможной точностью; бешметъ бѣлый, черкеска темнобурая. Я долго изучалъ горскую посадку: ничѣмъ нельзя такъ польстить моему самолюбію, какъ признавая мое искусство въ верховой юзѣ на кав-

1840.

Княжна мерп.

341

казскій ладъ. Я держу четырехъ лошадей: одну для себя, трехъ для пріятелей, чтобъ не скучно было одному таскаться по полямъ; они берутъ моихъ лошадей съ удовольствіемъ и никогда со мной не ёздятъ вмѣстѣ. Было уже шесть часовъ пополудни, когда вспомнилъ я, что пора объѣдать. Лошадь моя была измучена; я выѣхалъ на дорогу, ведущую изъ Пятигорска въ нѣмецкую колонію, куда часто водяное общество ёздить en piquenique. Дорога идетъ извиваясь между кустарниками, опускаясь въ небольшіе овраги, гдѣ протекаютъ шумные ручьи подъ сѣнью высокихъ травъ; кругомъ амфитеатромъ возвышаются спінія громады Бешту, Змѣной, Желѣзной и Лысой горы. Спутясь въ одинъ изъ такихъ овраговъ, называемыхъ на здѣшнемъ нарѣчіи балками, я остановился, чтобъ напонять лошадь; въ это время показалась на дорогѣ шумная и блестящая кавалькада; дамы въ черныхъ и голубыхъ амазонкахъ, кавалеры въ костюмахъ, составляющихъ смѣсь черкесскаго съ нижегородскимъ; впереди ѣхалъ Грушницкій съ княжною Мерп.

Дамы на водахъ еще вѣрятъ нападеніямъ черкесовъ среди обѣлаго дня; вѣроятно, поэтому Грушницкій сверхъ солдатской шинели повѣсилъ шашку и пару пистолетовъ; онъ былъ довольно смѣшонъ въ этомъ геройскомъ облаченіи. Высокій кустъ закрывалъ меня отъ нихъ; но сквозь листья его я могъ видѣть все и отгадать по выраженіямъ ихъ лицъ, что разговоръ былъ сантинментальный. Наконецъ они приблзились къ спуску; Грушницкій взялъ за поводъ лошадь княжны, и тогда я услышалъ копецъ ихъ разговора:

— П вы цѣлую жизнь хотите остаться на Кавказѣ? говорила княжна.

— Что для меня Россия? отвѣчалъ ея кавалеръ, страна, гдѣ тысячи людей, потому что они богаче меня, будутъ смотрѣть на меня съ презрѣніемъ, тогда какъ здѣсь — здѣсь эта толстая шинель не помѣшала моему знакомству съ вами...

— Напротивъ... сказала княжна, покраснѣвъ.

Лицо Грушницкаго изобразило удовольствіе. Онъ продолжалъ:

342

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

— Здѣсь моя жизнь протечетъ шумно, пезамѣтно и быстро, подъ пулями дикарей, и если бы Богъ мнѣ каждый годъ посылалъ одинъ свѣтлый женскій взглядъ, одинъ, подобный тому...

Въ это время они поровнялись со мной; я ударилъ плетью по лошади и выхалъ изъ-за куста...

— Mon Dieu, un circassien!... вскрикнула книжна въ ужасѣ.

Чтобы ее совершенно разувѣрить, я отвѣчалъ по французскій, слегка наклонясь:

— Ne craignez rien, madame, je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier...

Она смутилась — но отчего? отъ своей ошибки, или оттого, что мой отвѣтъ ей показался дерзкимъ? Я желалъ бы, чтобы послѣднее мое предположение было справедливо. Грушищкій бросилъ на меня недоволенный взглядъ.

Поздно вечеромъ, т. е. часовъ въ одиннадцать, я пошелъ гулять по липовой аллеї бульвара. Городъ спалъ; только въ нѣкоторыхъ окнахъ мелькали огни. Съ трехъ сторонъ чернилъ гребни утесовъ, отрасли Машука, на вершинѣ котораго лежало зловѣщее облачко; мѣсяцъ подымался на востокѣ; вдали серебраной бахрамой сверкали снѣговыя горы. Оклики часовъхъ перемежались съ шумомъ горячихъ ключей, спущенныхъ на ночь. Порою звучный топотъ коня раздавался по улицѣ, сопровождаемый скрипомъ нагайской арбы и заунывнымъ татарскимъ припѣвомъ. Я сѣлъ на скамью и задумался... Я чувствовалъ необходимость излить свои мысли въ дружескомъ разговорѣ... но съ кѣмъ?... «Что дѣлаетъ теперь Вѣра?» думалъ я... Я бы дорого далъ, чтобы въ эту минуту пожать ея руку.

Вдругъ слышу быстрые и неровные шаги... Вѣрно Грушищкій... Такъ и есть!

— Откуда?

— Отъ книгини Лиговской, сказалъ онъ очень важно. — Какъ Мери поетъ!...

— Знаешь ли что? сказалъ я ему, я пари держу, что она не знаетъ, что ты юнкеръ; она думаетъ, что ты разжалованный...

— Можетъ быть. Какое мнѣ дѣло!... сказалъ опъ разсѣянно.

1840.

КНЯЖНА МЕРИ.

343

— Нѣтъ, я только такъ это говорю...

— А знаешь ли, что ты ныньче ее ужасно разсердилъ? Она нашла, что это неслыханная дерзость; я насплу могъ ее увѣрить, что ты такъ хорошо воспитанъ и такъ хорошо знаешь свѣтъ, что не могъ имѣть намъренія ее оскорбить. Она говоритъ, что у тебя наглый взглядъ, что ты, вѣрно, о себѣ самаго высокаго мнѣнія.

— Она не опшбается... А ты не хочешь ли за нее вступиться?

— Мнѣ жаль, что я не имѣю еще этого права...

«Ого!» подумалъ я: «у него, видно, есть уже надежды».

— Впрочемъ, для тебя же хуже, продолжалъ Грушницкій: тебе теперь трудно познакомиться съ ними — а жаль! это одинъ изъ самыхъ пріятныхъ домовъ, какіе я только знаю...

Я внутренно улыбнулся.

— Самый пріятный домъ для меня теперь мой, сказалъ я, звѣвая, и всталъ, чтобъ идти.

— Однако признайся, ты раскалваешься?...

— Какой вздоръ! Еслі я захочу, то завтра же вечеромъ буду у княгини...

— Посмотримъ...

— Даже, чтобъ тебе сдѣлать удовольствіе, стану волочиться за княжной...

— Да, если она захочетъ говорить съ тобой...

— Я подожду только той минуты, когда твой разговоръ ей наскучитъ... Прощай.

— А я пойду шататься; я ни за что теперь не засну... Постлушай, пойдемъ лучше въ ресторацію, тамъ игра... мнѣ нужны ныньче спльныя ощущенія...

— Желаю тебя пропграться...

Я пошелъ домой.

344

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

21-го мая.

Прошла почти недѣля, а я еще не познакомился съ Лигов-
скими. Жду удобного случая. Грушницкій, какъ тѣнь, сѣдуетъ
за княжной вездѣ; ихъ разговоры безконечны; когда же онъ ей
наскучитъ?... Мать не обращаетъ на это вниманія, потому что
онъ не женихъ. Вотъ логика матерей! Я подмѣтилъ два, три
нѣжные взгляда—надо этому положить конецъ.

Вчера у колодца въ первый разъ явилась Вѣра... Она съ
тѣхъ поръ, какъ мы встрѣтились въ гротѣ, не выходила изъ
дома. Мы въ одно время опустили стаканы п, наклонясь, она
мнѣ сказала шопотомъ:

— Ты не хочешь познакомиться съ Лиговскими?... Мы только тамъ можемъ видѣться...

Упрекъ!... скучно! Но я его заслужилъ...

Кстати: завтра балѣ по подписѣ въ залѣ рестораціи, и я буду танцовать съ княжной мазурку.

29-го мая.

Зала рестораціи превратилась въ залу благороднаго собра-
нія. Въ девять часовъ всѣ сѣхаллись. Княгиня съ дочерью яви-
лась изъ послѣднихъ; многія дамы посмотрѣли на нее съ за-
вистью и недоброжелательствомъ, потому что княжна Мери одѣ-
вается со вкусомъ. Тѣ, которые почитаютъ себя здѣшними ари-
стократками, утанвъ зависть, примкнулісь къ ней. Какъ быть?
Гдѣ есть общество женщинъ, тамъ сейчасъ явится высшій и
низшій кругъ. Подъ окномъ, въ толпѣ народа, стоялъ Груш-
ницкій, прижавъ лицо къ стеклу и не спуская глазъ съ своей бо-
гини; она, проходя мпмо, едва примѣтно кивнула ему головой.
Онъ просіялъ какъ солнце... Танцы началлись польскимъ; по-
томъ занграли вальсъ. Шпоры зазвенѣли, фалды поднялись и
закружились.

Я стоялъ сзади одной толстой дамы, осѣненной розовыми
перьями; пышность ея платья напоминала времена фпжмъ, а

1840.

Княжна мери.

345

пестрота ея негладкой кожи — счастливую эпоху мушекъ изъ
черной тафты. Самая большая бородавка на ея шеѣ прикрыта
была фермуаромъ. Она говорила своему кавалеру, драгунскому
капитану:

— Эта княжна Лиговская пренесносная дѣвчонка! Вообразите, толкнула меня и не назвилась, да еще обернулась и посмотрѣла на меня въ лорнетъ... C'est impayable... И чѣмъ она гордится? Ужъ ее падо бы проучить...

— За этимъ дѣло не станетъ! отвѣчалъ услужливый каптанъ и отправился въ другую комнату.

Я тотчасть подошелъ къ княжнѣ, приглашая ее вальспрововать, пользуясь свободой здѣшнихъ обычаевъ, позволяющихъ танцевать съ незнакомыми дамами.

Она едва могла принудить себя не улыбнуться и скрыть свое
торжество; ей удалось, однако, довольно скоро принять совер-
шенно равнодушный и даже строгій видъ. Она небрежно опу-
стила руку на мое плечо, наклонила слегка головку на бокъ—
и мы пустились. Я не знаю таліп болѣе сладострастной и гиб-
кой! Ея свѣжее дыханіе касалось моего лица; иногда локонъ,
отдѣлившійся въ вихрѣ вальса отъ свohlъ товарищей, сколь-
эплъ по горящей щекѣ моей... Я сдѣлалъ три тура [она валь-
сируетъ удивительно хорошо]. Она запыхалась, глаза ея пому-
тились, полураскрытыя губки едва могли прошептать необхо-
димое: merci, monsieur.

Послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, я сказалъ ей, принявъ
самый покорный видъ:

Я слышалъ, княжна, что, будучи вамъ вовсе незнакомъ, я
имѣлъ уже несчастіе заслужить вашу немилость... что вы меня
нашли дерзкимъ... Неужели это правда?

— И вамъ бы хотелось теперь меня утвердить въ этомъ мнѣ-
ніи? отвѣчала она съ пронической гримаской, которая, впро-
чемъ, очень идетъ къ ея подвижной физіономіи.

— Если я имѣлъ дерзость васъ чѣмъ небудь оскорбить, то
позвольте мнѣ имѣть еще большую дерзость: просить у васъ
прощенія... И, право, я бы очень желалъ доказать вамъ, что вы
насчетъ меня ошибались...

346

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

— Вамъ это будетъ довольно трудно...

— Отчего же?...

— Оттого, что вы у насъ не бываете, а эти балы, вѣроятно, не часто будутъ повторяться.

«Это значить», подумалъ я: «что ихъ двери для меня навѣки закрыты.»

— Знаете, княжна, сказалъ я съ нѣкоторой досадой, — никогда не должно отвергать кающагося преступника: съ отчаянія онъ можетъ сдѣлаться еще вдвое преступнѣе... и тогда...

Хохотъ и шушуканье насъ окружающихъ заставили меня обернуться и прервать мою фразу. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ меня стояла группа мужчинъ, и въ ихъ числѣ драгунскій капитанъ, изъявившій враждебныя намѣренія противъ милой княжны; онъ особенно былъ чѣмъ-то очень доволent; потиралъ руки, хохоталъ и перемигивался съ товарищами. Вдругъ изъ среды ихъ отдѣлился господинъ во фракѣ съ длинными усамъ и красной рожей, и направилъ невѣрные шаги свои прямо къ княжнѣ: онъ былъ пьянъ. Остановясь противъ смутившейся княжны и заложивъ руки за спину, онъ уставилъ на нее мутно-сѣрые глаза и произнесъ хранилымъ дискантомъ:

— Пермете... ну, да что тутъ!... просто: ангажирую васъ на мазурку...

— Что вамъ угодно? произнесла она дрожащимъ голосомъ, бросая кругомъ умоляющій взглядъ. Увы! ея мать была далеко, и возлѣ никого изъ знакомыхъ ей кавалеровъ не было; одинъ адъютантъ, кажется, все это видѣлъ, да спрятался за толпой, чтобъ не быть замѣшану въ исторію.

— Что же? сказалъ пьяный господинъ, мигнувъ драгунскому капитану, который ободрялъ его знаками: — развѣ вамъ не угодно?... Я-таки опять имѣю честь васъ ангажировать pour mazure... Вы, можетъ, думаете, что я пьянъ? Это ничего!... Гораздо свободнѣе, могу васъ увѣрить...

Я видѣлъ, что она готова упасть въ обморокъ отъ страха и негодованія.

Я подошелъ къ пьяному господину, взялъ его довольно

1840.

Княжна мери.

347

крѣпко за руку и, посмотрѣвъ ему пристально въ глаза, попро-
силъ удалиться—потому, прибавилъ я, что княжна давно ужъ
обѣщалась танцовать мазурку со мною.

— Ну, нечего дѣлать!... въ другой разъ! сказалъ онъ, за-
смѣявшись, и удалился къ своимъ пристыженнымъ товарищамъ,
которые тотчасъ увели его въ другую комнату.

Я былъ вознагражденъ глубокимъ, чудеснымъ взглядомъ.

Княжна подошла къ своей матери и разсказала ей все: та
отыскала меня въ толпѣ и благодарила. Она объявила мнѣ, что
знала мою мать и была дружна съ полдюжиной моихъ тетушекъ.

— Я не знаю, какъ случилось, что мы до сихъ поръ съ вами
незнакомы, прибавила она: — но признайтесь, вы этому одни
виною; вы дичитесь всѣхъ такъ, что ни на что не похоже. Я
надѣюсь, что воздухъ моей гостиной разгонить вашъ сплинъ...
Не правда ли?

Я сказалъ одну изъ тѣхъ фразъ, которые у всякаго должны
быть заготовлены на подобный случай.

Кадрпли тянулись ужасно долго.

Наконецъ съ хоръ загремѣла музыка; мы съ княжной усѣ-
лись.

Я не намекалъ ни разу ни о пьяномъ господинѣ, ни о преж-
немъ моемъ поведении, ни о Грушнинкомъ. Впечатлѣніе произ-
веденное на нее непріятно сценою, мало по малу разсѣялось;
личко ея разцвѣло; она шутила очень мило; ея разговоръ былъ
остеръ, безъ притязанія на остроту, живъ и свободенъ; ея замѣ-
чанія иногда глубоки... Я далъ ей почувствовать очень запутан-
ной фразой, что она мнѣ давно правится. Она наклонила го-
ловку и слегка покраснѣла.

— Вы странный человекъ! сказала она потомъ, поднявъ на
меня свои бархатные глаза и принужденно засмѣявшись.

— Я не хотелъ съ вами знакомиться, продолжалъ я: — по-
тому что васъ окружаетъ слишкомъ густая толпа поклонниковъ,
и я боялся въ ней исчезнуть совершенно.

— Вы напрасно боялись: они всѣ прескучные...

— Всѣ! неужели всѣ?

348

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

Она посмотрѣла на меня пристально, старалась будто припоминать что-то, потомъ опять слегка покраснѣла и наконецъ произнесла рѣшительно: всѣ!

— Даже мой другъ Грушницкій?

— А онъ вашъ другъ? сказала она, показывая нѣкоторое смѣніе.

— Да.

— Онъ, конечно, не входитъ въ разрядъ скучныхъ...

— Но въ разрядъ несчастныхъ, сказалъ я, смѣясь.

— Конечно! А вамъ смѣшно? Я бъ желала, чтобъ вы были на его мѣстѣ...

— Что жъ? я былъ самъ нѣкогда юнкеромъ и, право, это самое лучшее время моей жизни!

— А развѣ онъ юнкеръ?... сказала она- быстро, и потомъ прибавила: а я думала...

— Что вы думали?...

— Ничего!... Кто эта дама?

Тутъ разговоръ перемѣнилъ направленіе и къ этому ужъ бо- лѣе не возвращался.

Вотъ мазурка кончилась, и мы разсталлись — до свиданія. Дамы разъѣхались. Я пошелъ ужинать и встрѣтилъ Вернера.

— А-га! сказалъ онъ: такъ-то вы! А еще хотѣли не пначе знакомиться съ княжной, какъ спасши ее отъ вѣрной смерти.

— Я сдѣлалъ лучше, отвѣчалъ я ему: спасъ ее отъ обморока ни балѣ...

— Какъ это? Разскажите.

— Нѣтъ отгадайте—о вы, отгадывающій все на свѣтѣ!

30-го мая.

Около семи часовъ вечера я гулялъ на бульварѣ. Грушницкій, увидѣвъ меня издалп, подошелъ ко мнѣ; какой-то смѣшной восторгъ блисталъ въ его глазахъ. Онъ крѣпко пожалъ мнѣ руку и сказалъ трагическимъ голосомъ:

— Благодарю тебя, Печоринъ... Ты понимаешь меня?...

1840.

Княжна мери.

349

— Нѣтъ; но во всякомъ случаѣ не стойтъ благодарности, отвѣчаłъ я, не имѣя точно на совѣсти никакого благодѣянія.

— Какъ? а вчера? ты развѣ забылъ?... Мери мнѣ все разсказала...

— А что? развѣ у васъ ужъ ныньче все общее? и благодарность?

— Послушай, сказалъ Грушницкій очень важно:—пожалуста, не подшучивай надъ моей любовью, если хочешь оставаться мопмъ пріятелемъ... Видишь: я ее люблю до безумія... и я думаю, я надѣюсь, она также меня любитъ... У меня есть до тебя просьба: ты будешь ныньче у нихъ вечеромъ; обещай мнѣ замѣчать все: я знаю, ты опитень въ этихъ вещахъ, ты лучше меня знаешь женщинъ... Женщины! женщины! кто ихъ пойметъ? Ихъ улыбки противорѣчатъ ихъ взорамъ, ихъ слова обещаютъ и манятъ, а звукъ ихъ голоса отталкпваетъ... То онъ въ минуту постигаютъ и угадываютъ самую потаенную нашу мысль, то не понимаютъ самыхъ ясныхъ намековъ... Вотъ хоть княжна: вчера елъ глаза пылали страстью, останавливаясь на мнѣ, пыньче они тусклы и холодны...

— Это, можетъ быть, слѣдствіе дѣйствія водъ, отвѣчалъ я.

— Ты во всемъ видишь худую сторону... матеріалистъ! прибавилъ онъ презрительно.—Впрочемъ, перемѣнимъ матерію—п, довольный плохимъ каламбуромъ, онъ развеселился.

Въ девятомъ часу мы вмѣстѣ пошли къ княгинѣ.

Проходя мимо оконъ Вѣры, я видѣлъ ее у окна. Мы кинулись другъ другу бѣглый взглядъ. Она вскорѣ послѣ насъ вошла въ гостинную Лиговскихъ. Княгинą меняей представила, какъ своей родственницѣ. Пили чай; гостей было много; разговоръ было общій. Я старался понравиться княгинѣ, шутки, заставлѣ ее нѣ сколько разъ смѣяться отъ души; княгинѣ также не разъ хотѣлось похохотать, но она удерживалась, чтобъ не выйти изъ принятой роли: она находитъ, что томность къ ней цдетѣ, п, можетъ быть, не ошибается. Грушницкій, кажется, очень радъ, что моя веселость ее не заражаетъ.

Послѣ чая всѣ пошли въ залу.

350

ГЕРОЙ НАШВГО ВРЕМЕНИ.

1840.

— Довольна ль ти монмъ послушаніемъ, Вѣра? сказалъ я,
проходя мимо ея.

Она миѣ кинула взглядъ, исполненный любви и благодар-
ности. Я привыкъ къ этимъ взглядамъ; но никогда опи состав-
ляли мое благенство. Княгина усадила дочь за фортепьяно;
всѣ просили ее сиѣть что-нибудь — я молчалъ, и, пользовался су-
матохой, отошелъ къ окну съ Вѣрой, которая миѣ хотѣла ска-
зать что-то очень важное для насл обонъ... Вышло — вздоръ...

Между тѣмъ княгинъ мое равнодушіе было досадно, какъ я
могъ догадаться по одному сердитому, блестящему взгляду... О,
я удивительно понимаю этотъ разговоръ, пѣмой, но выразитель-
ный, краткій, но сильный!...

Она запѣла; ея голосъ не дуренъ, но поетъ она плохо...
впрочемъ, я не слушалъ. За то Грушницкій, облокотясь на
рояль противъ нея, пожиралъ ее глазами и поминутно говорилъ
вполголоса: charmant! délicieux!

— Послушай, говорила миѣ Вѣра: — я не хочу, чтобы ты
знакомился съ монмъ мужемъ, но ты долженъ непремѣнно по-
нравиться княгинѣ; тебе это легко: ты можешь все, что хочешь.
Мы здѣсь только будемъ видѣться...

— Только?...

Она покраснѣла и продолжала: — ты знаешь, что я твоя
раба; я никогда не умѣла тебя противиться... и я буду за то
наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мѣрѣ, я хочу сбе-
речь свою репутацію... не для себя — ты это знаешь очень хо-
рошо!.. О, я прошу тебя: не мучь меня попрежнему пустыми со-
мнѣньями и притворной холодностью; я, можетъ быть, скоро
умру; я чувствую, что слабѣю со дня на день... и, не смотра
на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о
тебѣ... Вы, мужчины, не понимаете наслажденій взора, пожа-
тія руки... а я, клянусь тебя, я, прислушиваясь къ твоему го-
лосу, чувствую такое глубокое, странное благенство, что самые
жаркіе поцѣлуи не могутъ замѣнить его.

Между тѣмъ княжна Мери перестала пѣть. Ропотъ похвалъ
раздался вокругъ нея; я подошелъ къ ней послѣ всѣхъ и ска-
залъ ей что-то на счетъ ея голоса довольно небрежно.