303

настоящаго положенія... Но никакъ онъ не могъ придумать, съ чего начать и какую форму придать вопросу, чтобъ не показаться не-скромнымъ. Онъ долго думалъ и спросилъ:

— Вамъ сколько лѣтъ?

— Восемьдесятъ, — съострила барышня, глядя со смѣхомъ на фокусы, какіе выдѣлывалъ руками и ногами плясавшій художникъ.

Вдругъ она чему-то захохотала и сказала громко такъ, что всѣ слышали, длинную циническую фразу. Васильевъ оторопѣлъ и, не зная, какое выраженіе придать своему лицу, напряженно улыбнулся. Улыбнулся только одинъ онъ, всѣ же остальные — его пріятели, музыканты и женщины даже и не взглянули на его сосѣдку, точно не слышали цинической фразы.

— Угостите лафитомъ! — опять сказала сосѣдка.

Васильевъ почувствовалъ отвращеніе къ ея бѣлой опушкѣ и къ голосу и отошелъ отъ нея. Ему ужъ казалось душно и жарко, и сердце начинало биться медленно, но сильно, какъ молотъ: разъ!-два!-три!

— Пойдемъ отсюда! — сказалъ онъ, дернувъ художника за рукавъ.

— Погоди, дай кончить.

Пока художникъ и медикъ кончали кадриль, Васильевъ, чтобы не глядѣть на женщинъ, осматривалъ музыкантовъ. На рояли игралъ благородный старикъ въ очкахъ, похожій лицомъ на марша-ла Базена; на скрипкѣ — молодой человѣкъ съ русой бородкой, одѣ-тый по послѣдней модѣ. У молодого человѣка было лицо не глупое, не испитое, а наоборотъ, умное, молодое, свѣжее и вполне интел-лигентное. Одѣтъ онъ былъ прихотливо и со вкусомъ, игралъ съ чувствомъ. Задача: какъ онъ и приличный, благообразный старикъ попали сюда? отчего имъ не стыдно сидѣть здѣсь? о чемъ они ду-маютъ, когда глядятъ на женщинъ?

Если бы на рояли и на скрипкѣ играли люди оборванные, голодные, мрачные, пьяные, съ испитыми или тупыми лицами, тогда присутствіе ихъ было бы понятно. Теперь же Васильевъ ничего не понималъ. Онъ вспоминалъ исторію падшей женщины, которую когда то вычиталъ, и находилъ, что этотъ человѣческій образъ съ виноватой улыбкой не имѣетъ ничего общаго съ тѣмъ,

304

что онъ топерь видитъ. Ему казалось, что онъ видитъ не падшихъ
женщинъ, а какой то другой, совершенно особый міръ, ему чуждый
и непонятный; если-бы раньше онъ увидѣлъ этотъ міръ въ театрѣ
на сценѣ или прочелъ-бы о немъ въ книгѣ, то не повѣрилъ-бы...

Женщина съ бѣлой опушкой опять захохотала и громко про-
изнесла длинную циническую фразу. Гадливое чувство овладѣло имъ,
онъ покраснѣлъ и вышелъ.

— Постой, и мы идемъ! — крикнулъ ему художникъ.

IV.

— Сейчасъ у меня съ моей дамой, пока мы плясали, былъ
разговоръ, — разсказывалъ медикъ, когда всё трое вышли на улицу. —
Рѣчь шла о ея первомъ романѣ. Онъ, герой — какой-то бухгалтеръ
въ Смоленскѣ, имѣющій жену и пятерыхъ ребятъ. Ей было 17 лѣтъ
и жила она у папаши и мамаши, торгующихъ мыломъ и свѣчами.

— Чѣмъ же онъ побѣдилъ ея сердце? — спросилъ Васильевъ.

— Тѣмъ, что купилъ ей бѣлья на пятьдесятъ рублей. Чертъ знаетъ что!

«Однако-же вотъ онъ съумѣлъ выпытать у своей дамы ея ро-
манъ,— подумалъ Васильевъ про медика. — А я не умѣю»... — Господа,
я ухожу домой! — сказалъ онъ.

— Почему?

— Потому что я не умѣю держать себя здѣсь. Къ тому же
мнѣ скучно и противно. Что тутъ веселаго? Хоть бы люди были,
а то дикари и животныя. Я ухожу, какъ угодно!

— Ну, Гриша, Григорій, голубчикъ... — сказалъ плачущимъ голосомъ художникъ, прижимаясь къ Васильеву. — Пойдемъ! Сходимъ еще въ одинъ и будь они прокляты... Пожалуйста! Григоріанцъ!

Васильева уговорили и повели вверхъ по лѣстницѣ. Въ коврѣ
и въ золоченыхъ перилахъ, въ швейцарѣ, отворившемъ дверь, и въ
пано, украшавшихъ переднюю, чувствовался все тотъ же стиль С—ва
переулка, но усовершенствованный, импонирующій...

— Право, я пойду домой! — сказалъ Васильевъ, снимая пальто.

— Ну, ну, голубчикъ... — сказалъ художникъ и поцѣловалъ

305

его въ шею.—Не капризничай... Гри-Гри, будь товарищемъ! Вмѣстѣ пришли, вмѣстѣ и уйдемъ. Какой ты скотъ, право...

— Я могу подождать васъ на улицѣ. Ей Богу, мнѣ здѣсь противно!

— Ну, ну, Гриша... Противно, а ты наблюдай! Понимаешь? Наблюдай!

— Надо смотрѣть объективно на вещи,—сказалъ серьезно медикъ.

Васильевъ вошелъ въ залу и сѣлъ. Кромѣ него и пріятелей въ залѣ было еще много гостей: два пѣхотныхъ офицера, какой-то сѣдой и лысый господинъ въ золотыхъ очкахъ, два безусыхъ студента изъ межевого института и очень пьяный человѣкъ съ актерской физіономіей. Всѣ барышни были заняты этими гостями и не обратили на Васильева никакого вниманія. Только одна изъ нихъ, одѣтая Аидой, искоса взглянула на него, чему-то улыбнулась и сказала зѣвая:

— Брюнетъ пришелъ...

У Васильева стучало сердце и горѣло лице. Ему было и стыдно передъ гостями за свое присутствіе здѣсь, и гадко, и мучительно. Его мучила мысль, что онъ, порядочный и любящій человѣкъ (такимъ онъ до сихъ поръ считалъ себя), ненавидитъ этихъ женщинъ и ничего не чувствуетъ къ нимъ кромѣ отвращенія. Ему не было жаль ни этихъ женщинъ, ни музыкантовъ, ни лакеевъ.

— Это оттого, что я не стараюсь понять ихъ,—думалъ онъ.— Всѣ они похожи на животныхъ больше, чѣмъ на людей, но вѣдь они всетаки люди, у нихъ есть души. Надо ихъ понять и тогда ужъ судить...

— Гриша, ты же не уходи, насъ подожди!—крикнулъ ему художникъ и исчезъ куда-то.

Скоро исчезъ и медикъ.

— Да, надо постараться понять, а такъ нельзя...—продолжалъ думать Васильевъ.

И онъ сталъ напряженно вглядываться въ лице каждой женщинъ и искать виноватой улыбки. Но—или онъ былъ плохимъ физіономистомъ, или же ни одна женщина не чувствовала себя виноватою—на каждомъ лицѣ онъ читалъ только тупое выражение

20

306

обыденной скуки и довольства. Глупые глаза, глупыя улыбки, рѣзкіе голоса, наглыя движенія — и ничего больше. Повидимому у каждой въ прошломъ былъ романъ съ бухгалтеромъ и съ бѣльемъ на пятьдесятъ рублей, а въ настоящемъ нѣтъ другой прелести въ жизни, кромѣ кофе, обѣда изъ трехъ блюдъ, вина, кадрили, спанья до двухъ часовъ...

Не найдя ни одной виноватой улыбки, Васильевъ сталъ искать самаго умнаго лица. И вниманіе его остановилось на одномъ блѣдномъ, немножко сонномъ, утомленномъ лицѣ, которое показалось ему умилье всѣхъ. Обладательница этого лица, не молодая брюнетка, одѣтая въ костюмъ, усыпанный блестками, сидѣла въ креслѣ, глядѣла въ полѣ и о чемъ-то думала. Васильевъ прошелся изъ угла въ уголъ и точно нечаянно сѣлъ рядомъ съ нею.

— «Нужно начать съ чего нибудь пошлаго, — думалъ онъ, — а потомъ постепенно перейти къ серьезному»... — А какой у васъ хорошенькій костюмчикъ! — сказалъ онъ и коснулся пальцемъ золотой бахромы на косынкѣ.

— Какой есть... — сказала вяло брюнетка.

— Вы изъ какой губерніи?

— Я? Дальняя... Изъ Черниговской...

— Хорошая губернія. Тамъ хорошо.

— Тамъ хорошо, гдѣ насъ нѣтъ.

— «Жаль, что я не умѣю природу описывать, — подумалъ Васильевъ. — Можно было бы тронуть ее описаніями черниговской природы. Небось вѣдь любить, коли родилась тамъ. Экій я неумѣлый, Господи!» — Вамъ здѣсь скучно? — спросилъ онъ.

— Извѣстно, скучно.

— Отчего же вы не уходите отсюда, если вамъ скучно?

— Куда жъ я уйду? Милостыню просить, что ли?

— Милостыню просить лучше, чѣмъ жить здѣсь.

— А вы откуда знаете? Нешто вы просили?

— Просилъ, когда нечѣмъ было платить за ученье. Хотя бы даже не просилъ, это такъ понятно. Нищій свободный человекъ, а вы раба.

Брюнетка потянулась и проводила сонными глазами лакея, который несъ на подносѣ стаканы и зельтерскую воду.

307

— Угостите портеромъ...—сказала она и опять зѣвнула.

— «Портеромъ...—подумалъ Васильевъ.—А что если бы сейчасъ вошелъ сюда твой братъ или твоя мать? Что-бы ты сказала? А что сказали бы они? Былъ бы тогда портеръ, воображаю...»

Вдругъ послышался плачъ. Изъ сосѣдней комнаты, куда лакей понесъ зельтерскую воду, быстро вышелъ какой-то блондинъ съ краснымъ лицомъ и сердитыми глазами. За нимъ шла высокая, полная хозяйка и кричала визгливымъ голосомъ:

— Никто вамъ не позволялъ бить дѣвушекъ по щекамъ! У насъ бываютъ гости получше васъ, да не дерутся! Шарлатанъ!

Поднялся шумъ. Васильевъ испугался и поблѣднѣлъ. Въ событіей комнатѣ плакали навзрыдъ, искренно, какъ плачутъ оскорбленные. И онъ понялъ, что въ самомъ дѣлѣ тутъ живутъ люди, настоящіе люди, которые, какъ вездѣ, оскорбляются, страдаютъ, плачутъ, просятъ помощи... Тяжелая ненависть и гадливое чувство уступили свое мѣсто острому чувству жалости и злобы на обидчика. Онъ бросился въ ту комнату, гдѣ плакали; сквозь ряды бутылокъ, стоявшихъ на мраморной доскѣ стола, онъ разглядѣлъ страдальческое, мокрое отъ слезъ лицо, протянулъ къ этому лицу руки, сдѣлалъ шагъ къ столу, но тотчасъ же въ ужасѣ отскочилъ назадъ. Плачущая была пьяна...

Пробираясь сквозь шумную толпу, собравшуюся вокругъ блондина, онъ палъ духомъ, струсилъ, какъ мальчикъ, и ему казалось, что въ этомъ чужомъ, непонятномъ для него мірѣ хотятъ гнаться за нимъ, бить его, осыпать циническими фразами... Онъ сорвалъ съ вѣшалки свое пальто и бросился опрометью внизъ по лѣстницѣ.

V.

Прижавшись къ забору, онъ стоялъ около дома и ждалъ, когда выйдутъ его товарищи. Звуки роялей и скрипокъ, веселые, удалые, наглые и грустные путались въ воздухъ въ какой-то хаосъ и эта путаница попрежнему походила на то, какъ будто въ потемкахъ надъ крышами настраивался невидимый оркестръ. Если взглянуть вверхъ на эти потемки, то весь черный фонъ былъ усыпанъ бѣлыми дви-

20*

308

жущимися точками: это шелъ снѣгъ. Хлошья его, попавъ въ свѣтъ, лѣниво кружились въ воздухѣ, какъ пухъ, и еще лѣнивѣе падали на землю. Снѣжинки кружились толпой около Васильева и висли на его бородѣ, рѣсницахъ, бровяхъ... Извощики, лошади и прохожіе были бѣлы.

— И какъ не стыдно снѣгу падать въ этотъ переулокъ! — думалъ Васильевъ. — Будь прокляты эти дома!

Оттого, что онъ сбѣжалъ внизъ по лѣстницѣ, ноги подгибались отъ усталости, онъ задыхался, точно взбирался на гору, сердце стучало такъ, что было слышно. Его томило желаніе скорѣе выбраться изъ переулка и идти домой, но еще сильнѣе хотѣлось дождаться товарищей и сорвать на нихъ свое тяжелое чувство.

Онъ многаго не понялъ въ домахъ, души погибающихъ женщинъ остались для него по прежнему тайной, но для него ясно было, что дѣло гораздо хуже, чѣмъ можно было думать. Если та виноватая женщина, которая отравилась, называлась падшею, то для всѣхъ этихъ, которые плясали теперь подъ звуковую путаницу и говорили длинныя циническія фразы, трудно было подобрать подходящее названіе.

— «Порокъ есть, — думалъ онъ, — но нѣтъ ни сознанія вины, ни надежды на спасеніе. Ихъ продаютъ, покупаютъ, топятъ въ винѣ и въ мерзостяхъ, а онѣ, какъ овцы, тупы, равнодушны и не понимаютъ. Боже мой, Боже мой!

Для него также ясно было, что все то, что называется человѣческимъ достоинствомъ, личностью, образомъ и подобіемъ Божіимъ, осквернено тутъ до основанія, «въ дрызгъ», какъ говорятъ пьяницы, что виноваты въ этомъ не одинъ только переулокъ да тупыя женщины. И новыя, мрачныя мысли, какихъ раньше онъ не зналъ, стали мучить его...

Толпа студентовъ, бѣлыхъ отъ снѣга, весело разговаривая и со смѣхомъ, прошла мимо него. Одинъ изъ нихъ, высокій и тонкій остановился, заглянулъ Васильеву въ лице и сказалъ пьянымъ голосомъ:

— Нашъ! Налимонілся, братъ? Ага-га, братъ! Ничего, гуляй! Валяй! Не унывай, дядя!

Онъ взялъ Васильева за плечи и прижался къ его щекѣ мок-

309

рыми холодными усами, потомъ поскользнулся, покачнулся и,
взмахнувъ обѣими руками, крикнулъ:

— Держись! Не падай!

И засмѣявшись, побѣжалъ догонять своихъ товарищей. Сквозь
sonovou путаницу послышался голосъ художника:

— Вы не смѣете бить женщинъ! Я вамъ не позволю, чертъ васъ подери! Негодяи вы этакіе!

Въ дверяхъ дома показался медикъ. Онъ поглядѣлъ по сторо-
намъ и, увидѣвъ Васильева, сказалъ встревоженно:

— Ты здѣсь? — Послушай, ей Богу, съ Егоромъ положительно невозможно никуда ходить! Что это за человѣкъ, не понимаю! Скандалъ затѣялъ! Слышишь? Егоръ! — крикнулъ онъ въ дверь. — Егоръ!

— Я вамъ не позволю бить женщинъ! раздался на верху прон-
зительный голосъ художника.

Что-то тяжелое и громоздкое покатилось внизъ по лѣстницѣ.

Это художникъ летѣлъ кубыремъ внизъ. Его очевидно вы-
толкали.

Онъ поднялся съ земли, отряхнулъ шляшу и со злымъ, него-
дующимъ лицомъ погрозилъ вверхъ кулакомъ и крикнулъ:

— Подлецы! Живодеры! Кровошійцы! Я не позволю вамъ бить! Бить слабую, пьяную женщину! Ахъ вы...

— Егоръ... Ну, Егоръ... началъ умолять медикъ. Даю тебѣ
честное слово, что ужъ больше никогда не пойду съ тобой въ дру-
гой разъ. Честное слово!

Художникъ мало по малу успокоился, и пріятели пошли домой.

— Невольно къ этимъ грустнымъ берегамъ, запѣлъ медикъ,
меня влечетъ невѣдомая сила...

— Вотъ мельница... — подтянулъ немного погодя художникъ. —
Она ужъ развалилась... Экій снѣгъ валитъ, Мать Пресвятая! Гриш-
ка, отчего ты ушолъ? Трусъ ты, баба и больше ничего...

Васильевъ шолъ позади пріятелей, глядѣлъ имъ въ спины и
думалъ:

— «Что нибудь изъ двухъ: или человѣчество представляется,
что проституція — зло, и преувеличиваетъ, или же, если проституція
въ самомъ дѣлѣ такое зло, какъ принято думать, то эти мои ми-

310

лые пріятели такіе же рабовладѣльцы, насильники и убійцы, какъ
тѣ жители Сиріи и Каира, которыхъ рисуютъ въ «Нивѣ». Они теперь
поютъ, хохочутъ, здраво разсуждаютъ, но развѣ не они сейчасъ
эксплоатировали голодъ, невѣжество и тупость? Они—я былъ сви-
дѣтелемъ. При чемъ же тутъ ихъ гуманность, медицина, живо-
пись? Науки, искусства и возвышенныя чувства этихъ душегубовъ
напоминаютъ мнѣ сало въ одномъ анекдотѣ. Два разбойника зарѣ-
зали въ лѣсу нищаго; стали дѣлить между собою его одежду и
нашли въ сумкѣ кусокъ свиного сала. «Очень кстати,— сказалъ
одинъ изъ нихъ,—давай закусимъ».—«Что ты, какъ можно?—ужас-
нулся другой.—Развѣ ты забылъ, что сегодня среда?» И не стали
ѣсть. Они, зарѣзавши человѣка, вышли изъ лѣсу съ увѣренностью,
что они постники. Такъ и эти, купивши женщинъ, идутъ и дума-
ютъ теперь, что они художники и ученые»...

— Послушайте, вы! — сказалъ онъ сердито и рѣзко. — Зачѣмъ вы
сюда ходите? Рабовладѣльцы! Мясники! Неужели... неужели вы не
понимаете, какъ это ужасно? Ну, будьте ради Бога умны, разсуж-
дайте... Ваша медицина говоритъ, что каждая изъ этихъ женщинъ
умираетъ преждевременно отъ чахотки, или чего нибудь другого;
искусства говорятъ, что морально она умираетъ еще раньше. Каж-
дая изъ нихъ умираетъ оттого, что на своемъ вѣку принимаетъ
среднимъ числомъ, допустимъ, пятьсотъ человѣкъ. Каждую убиваетъ
пятьсотъ человѣкъ. Въ числѣ этихъ пятисотъ — вы! Теперь, если вы
оба за всю жизнь побываете здѣсь и въ другихъ подобныхъ мѣ-
стахъ по двѣсти пятьдесятъ разъ, то, значитъ, на обоихъ васъ
прійдется одна убитая женщина! Развѣ это не понятно? Развѣ не
ужасно? Убить вдвоемъ, втроемъ, впятеромъ одну глупую, голодную
женщину! Ахъ да развѣ это не ужасно, Боже мой?

— Ужасно, — согласился медикъ. — Мы, конечно, не правы, но
ты, другъ, забываешь соціальныя условія. Жениться нельзя, такъ
что-жъ тутъ разговаривать.

— Нечего врать про женитьбу! Вы бѣжите отъ непродажной
любви, потому что она налагаетъ обязанности! Гадко! Стыдно!

— Такъ и зналъ, что этимъ кончится, — сказалъ художникъ,
морщась. — Не слѣдовало бы связываться съ этимъ дуракомъ и бол-
ваномъ! Ты думаешь, что теперь у тебя въ головы великія мысли,

311

идеи? Нѣтъ, чертъ знаетъ что, а не идеи! Ты сейчасъ смотришь
на меня съ ненавистью и съ отвращеніемъ, а по моему лучше бы
ты построилъ еще двадцать такихъ домовъ, чѣмъ глядѣть такъ.
Въ этомъ твоемъ взглядѣ больше порока, чѣмъ во всемъ пере-
улкѣ! Пойдемъ, Володя, чертъ съ нимъ! Дуракъ, болванъ и больше
ничего...

— Мы, люди, убиваемъ взаимно другъ друга,—сказалъ ме-
дикъ.—Это конечно безнравственно, но философіей тутъ не поможешь.
Прощай!

На Трубной площади пріятели простились и разошлись. Остав-
шись одинъ, Васильевъ быстро зашагалъ по бульвару. Ему было
страшно потемокъ, страшно снѣга, который хлопьями валилъ на
землю и, казалось, хотѣлъ засыпать весь міръ; страшно было фо-
нарныхъ огней, блѣдно мерцавшихъ сквозь снѣговыя облака. Ду-
шою его овладѣвалъ безотчетный, малодушный страхъ. Попадались
изрѣдка навстрѣчу прохожіе, но онъ пугливо сторонился отъ нихъ.
Ему казалось, что отовсюду идутъ и отовсюду глядятъ на него
женщины, только женщины...

— Начинается у меня... — думалъ онъ. — Припадокъ начи-
нется...

VI.

Дома лежалъ онъ на кровати и говорилъ, содрогаясь всѣмъ
тѣломъ:

— Живыя! Живыя! Боже мой, онѣ живыя!

Онъ всячески изощрялъ свою фантазію и воображалъ себя
самого то братомъ падшей женщины, то отцомъ ея, то самою
падшею женщиною съ намазанными щеками, и все это приводило
его въ ужасъ.

Ему почему-то казалось, что онъ долженъ рѣшить вопросъ
немедленно, во что бы то ни стало, и что вопросъ этотъ не чужой,
а его собственный. Онъ напрягъ силы, поборолъ въ себѣ отчаяніе
и, сѣвши на кровать, обнявъ руками голову, сталъ рѣшать: какъ
спасти всѣхъ тѣхъ женщинъ, которыхъ онъ сегодня видѣлъ? По-
рядокъ рѣшенія всякихъ вопросовъ ему, какъ человѣку ученому,

312

былъ хорошо извѣстенъ. И онъ, какъ ни былъ возбужденъ, строго
держался этого порядка. Онъ припомнилъ исторію вопроса, его ли-
тературу, а въ четвертомъ часу шагалъ изъ угла въ уголъ и ста-
рался вспомнить всѣ тѣ опыты, какіе въ настоящее время прак-
тикуются для спасенія женщинъ. У него было очень много хоро-
шихъ пріятелей и друзей, жившихъ въ номерахъ Фальцфейнъ,
Голяшкина, Нечаева, Ечкина... Между ними не мало людей честныхъ
и самоотверженныхъ. Нѣкоторые изъ нихъ пытались спасать
женщинъ...

— «Всѣ эти немногочисленныя попытки, — думалъ Васильевъ, можно раздѣлить на три группыъ. Одни, выкупивъ изъ притона женщину, нанимали для нея номеръ, покупали ей швейную машинку и она дѣлалась швейц. И выкупившій вольно или невольно дѣлалъ ее своей содержанкой, потомъ, кончивъ курсъ, уѣзжалъ и сдавалъ ее на руки другому порядочному человѣку, какъ какую-нибудь вещь. И падшая оставалась падшею. Другіе, выкупивъ, тоже нанимали для нея отдѣльный номеръ, покупали неизбѣжную швейную машинку, пускали въ ходъ грамоту, проповѣди, чтеніе книжекъ. Женщина жила и шила, пока это для нея было интересно и ново, потомъ же, соскучившись, начинала тайкомъ отъ проповѣдниковъ принимать мужчинъ, или же убѣгала назадъ туда, гдѣ можно спать до трехъ часовъ, пить кофе и сытно обѣдать. Третьи, самые горячіе и самоотверженные, дѣлали смѣлый, рѣшительный шагъ. Они женились. И когда наглое, избалованное или тупое, забитое животное становилось женою, хозяйкой и потомъ матерью, то это переворачивало вверхъ дномъ ея жизнь и міровоззрѣніе, такъ что потомъ въ женѣ и въ матери трудно было узнать бывшую падшую женщину. Да, женитьба лучшее и пожалуй единственное средство.

— Но невозможное! — сказалъ вслухъ Васильевъ и повалился въ постель. Я первый не могъ бы жениться! Для этого надо быть святымъ, не умѣть ненавидѣть и не знать отвращенія. Но допустимъ, что я, медикъ и художникъ пересилимъ себя и женимся, что всѣ они выйдутъ замужъ. Но какой же выводъ? Выводъ какой? А тотъ выводъ, что пока здѣсь въ Москвѣ они будутъ выходить замужъ, смоленскій бухгалтеръ развратитъ новую партію и

313

эта партія хлынетъ сюда на вакантныя мѣста съ саратовскими,
нижегородскими, варшавскими... А куда дѣвать сто тысячъ лон-
донскихъ? Куда дѣвать гамбургскихъ?

Лампа, въ которой выгорѣлъ керосинъ, стала чадить. Васильевъ не замѣтилъ этого. Онъ опять зашагалъ, продолжая думать. Теперь ужъ онъ поставилъ вопросъ иначе: что нужно сдѣлать, чтобы падшія женщины перестали быть нужны? Для этого необходимо, чтобы мужчины, которые ихъ покупаютъ и убиваютъ, почувствовали всю безнравственность своей рабовладѣльческой роли и ужаснулись. Надо спасать мужчинъ.

— «Наукой и искусствами ничего не подѣлаешь... думалъ Васильевъ.—Какъ бы высоки ни казались науки и искусства, они всегда составляютъ дѣла рукъ человѣческихъ, они плоть отъ плоти нашей, кровь отъ крови. Они больны тѣмъ же, чѣмъ и мы, и на нихъ прежде всего отражается наша порча. Развѣ литература и живопись не эксплоатируютъ нагого тѣла и продажной любви? Развѣ наука не учитъ глядѣть на падшихъ женщинъ только какъ на товаръ, который въ случаѣ негодности слѣдуетъ браковать? Для нравственныхъ вопросовъ единственный выходъ—это апостольство.

И онъ сталъ мечтать о томъ, какъ завтра же вечеромъ онъ будетъ стоять на углу переулка и говорить каждому прохожему:

— Куда и зачѣмъ вы идете? Побойтесь вы Бога!

Онъ обратится къ равнодушнымъ извощикамъ и имъ скажетъ:

— Зачѣмъ вы тутъ стоите? Отчего вы не возмущаетесь, не негодуете? Вѣдь вы вѣруете въ Бога и знаете, что это грѣшно, что за это люди пойдутъ въ адъ! Отчего же вы молчите? Правда, онѣ вамъ чужія, но вѣдь и у нихъ есть отцы, братья, точно такіе же, какъ вы...

И безумная радость, счастье, что онъ наконецъ рѣшилъ для себя вопросъ, овладѣли Васильевымъ...

Кто-то изъ пріятелей сказалъ однажды про него, что онъ талантливый человѣкъ. Есть таланты писательскіе, сценическіе, художническіе, у него же особый талантъ—человѣческій. Онъ обладаетъ тонкимъ, великолѣпнымъ чутьемъ къ боли вообще. Какъ хорошій актеръ отражаетъ въ себѣ чужія движенія и голосъ, такъ Васильевъ умѣетъ отражать въ своей душѣ чужую боль. Увидѣвъ

314

слезы, онъ плачетъ; около больного онъ самъ становится больнымъ
и стонетъ; если видитъ насиліе, то ему кажется, что насиліе со-
вершается надъ нимъ, онъ труситъ, какъ мальчикъ, и, струсивъ,
бѣжить на помощь. Чужая боль раздражаетъ его, возбуждаетъ,
приводитъ въ состояніе экстаза и т. п.

Правъ-ли пріятель, не знаю, но то, что переживалъ Васильевъ,
когда ему казалось, что вопросъ рѣшенъ, было очень похоже на
вдохновеніе. Онъ плакалъ, смѣялся, говорилъ вслухъ тѣ слова,
какія онъ скажетъ завтра, чувствовалъ горячую любовь къ тѣмъ
людямъ, которые послушаются его и станутъ рядомъ съ нимъ на
углу переулка, чтобы проповѣдывать; онъ садился писать письма,
давалъ себѣ клятвы...

Все это было похоже на вдохновеніе ужъ и потому, что оно
продолжалось не долго. Васильевъ скоро усталъ и когда началъ
опять обдумывать вопросъ и ставить его иначе, то палъ духомъ.
Лондонскія, гамбургскія, варшавскія своею массою давили его, какъ
горы давятъ землю; онъ робѣлъ передъ этой массой, терялся; вспо-
миналъ онъ, что у него нѣтъ дара слова, что онъ трусливъ и ма-
лодушенъ, что равнодушные люди едва-ли захотятъ слушать и по-
нимать его, студента-юриста третьяго курса, человѣка робкаго и
ничтожнаго, что истинное апостольство заключается не въ одной
только проповѣди, но и въ дѣлахъ... Если въ дѣлахъ, то что-же
дѣлать? Что?

Когда было свѣтло и на улицѣ уже стучали экипажи, Ва-
сильевъ лежалъ неподвижно на диванѣ и смотрѣлъ въ одну точку.
Онъ ужъ не думалъ ни о женщинахъ, ни о мужчинахъ, ни объ
апостольствѣ. Все вниманіе его было обращено на душевную боль,
которая мучила его. Это была боль тупая, безпредметная, неопре-
дѣленная, похожая и на тоску, и на страхъ въ высочайшей сте-
пени, и на отчаяніе. Указать, гдѣ она, онъ могъ: въ груди подъ
сердцемъ; но сравнить ее нельзя было ни съ чѣмъ. Раньше у него
бывала сильная зубная боль, бывали плевритъ и невралгія, но все
это въ сравненіи съ душевной болью было ничтожно. При этой
боли жизнь представлялась отвратительной. Диссертація, отличное
сочиненіе, уже написанное имъ, любимые люди, спасеніе погибаю-
щихъ женщинъ—все то, что вчера еще онъ любилъ, или къ чему

315

былъ равнодушенъ, теперь при воспоминаніи раздражало его наравнѣ
съ шумомъ экипажей, бѣгтней корридорныхъ, дневнымъ свѣтомъ...<br>
Если бы теперь кто-нибудь на его глазахъ совершилъ подвигъ
милосердія или возмутительное насиліе, то на него то и другое
произвело бы одинакого отвратительное впечатлѣніе. Изъ всѣхъ
мыслей, лѣниво бродившихъ въ его головѣ, только двѣ не раздра-
жали его: одна—что онъ каждую минуту имѣетъ власть убить себя,<br>
другая — что боль не будетъ продолжаться дольше трехъ дней.<br>
Второе онъ зналъ по опыту.

Полежавъ, онъ всталъ и, ломая руки, прошелся не изъ угла
въ уголъ, какъ обыкновенно, а по квадрату, вдоль стѣнъ. Мелькомъ
онъ поглядѣлъ на себя въ зеркало. Лицо его было блѣдно и осу-
нулось, виски впали, глаза были больше, темнѣе, неподвижнѣе,
точно чужіе, и выражали невыносимое душевное страданіе.

Въ полдень въ дверь постучался художникъ.

— Григорій, ты дома? — спросилъ онъ.

Не получивъ отвѣта, онъ постоялъ минуту, подумалъ и от-
вѣтилъ себѣ по хохлацки:

— Нема. Въ невырситетъ пійшовъ треклятый хлопецъ.

И ушелъ. Васильевъ легъ на кровать и, спрятавъ голову подъ
подушку, сталъ плакать отъ боли. Плакалъ онъ такимъ образомъ
до самаго вечера и чѣмъ обильнѣй лились слезы, тѣмъ ужаснѣе
становилась душевная боль. Когда потемнѣло, онъ вспомнилъ о той
мучительной ночи, которая ожидаетъ его, и страшное отчаяніе
овладѣло имъ. Онъ быстро одѣлся, выбѣжалъ изъ номера и, оста-
вивъ свою дверь настежь, безъ всякой надобности и цѣли вышелъ
на улицу... Не спрашивая себя, куда идти, онъ быстро зашагалъ
къ Садовой улицѣ.

Снѣгъ валилъ по вчерашнему; была оттепель. Засунувъ руки
въ рукава, дрожа и пугаясь стуковъ, звонковъ конки и прохожихъ,
Васильевъ прошелъ по Садовой до Сухаревой башни, потомъ до Крас-
ныхъ воротъ, отсюда свернулъ на Васманную. Онъ зашелъ въ ка-
бакъ и выпилъ большой стаканъ водки, но отъ этого не стало
легче. Дойдя до Разгуляя, онъ повернулъ вправо и зашагалъ по
переулкамъ, въ какихъ не былъ раньше ни разу въ жизни. Онъ
дошелъ до того стараго моста, гдѣ шумитъ Яуза и откуда видны

316

длинные ряды огней въ окнахъ Красныхъ Казармъ. Чтобы отвлечь свою душевную боль какимъ-нибудь новымъ ощущеніемъ или другою болью, не зная, что дѣлать, плача и дрожа, Васильевъ разстегнулъ пальто и сюртукъ и подставилъ свою голую грудь сырому снѣгу и вѣтру. Но и это не уменьшило боли. Тогда онъ нагнулся черезъ перила моста и поглядѣлъ внизъ на черную, бурливую Яузу, и ему захотѣлось броситься внизъ головой, не изъ отвращенія къ жизни, не ради самоубійства, а чтобы хотя ушибиться и одною болью отвлечь другую. Но черная вода, потемки, пустынные берега, покрытые снѣгомъ, были страшны. Онъ содрогнулся и зашагалъ дальше. Прошелся онъ вдоль Красныхъ Казармъ, потомъ назадъ и спустился въ какую-то рощу, изъ рощи опять на мостъ...

— «Нѣтъ, домой, домой! — думалъ онъ. — Дома, кажется, легче»...

И онъ пошелъ назадъ... Вернувшись домой, онъ сорвалъ съ себя мокрое пальто и шапку, зашагалъ вдоль стѣнъ и неутомимо шагалъ до самаго утра.

## VII.

Когда на другой день утромъ пришли къ нему художникъ и медикъ, онъ въ разодранной рубахѣ и съ искусстванными руками метался по комнатѣ и стоналъ отъ боли.

— Ради Бога! зарыдалъ онъ, увидѣвъ пріятелей. Ведите меня куда хотите, дѣлайте, что знаете, но Бога ради скорѣе спасайте меня! Я убью себя!

Художникъ поблѣднѣлъ и растерялся. Медикъ тоже едва не заплакалъ, но полагая, что медики во всѣхъ случаяхъ жизни обязаны быть хладнокровны и серьезны, сказалъ холодно:

— Это у тебя припадокъ. Но это ничего. Пойдемъ сейчасъ къ доктору.

— Куда хотите, только ради Бога скорѣй!

— Ты не волнуйся. Нужно бороться съ собой.

Художникъ и медикъ дрожащими руками одѣли Васильева и вывели его на улицу.

— Михаилъ Сергѣичъ давно уже хочетъ съ тобой познакомиться, говорилъ дорогою медикъ. Онъ очень милый человекъ

317

и отлично знаетъ свое дѣло. Кончилъ онъ въ 82 году, а практика уже громадная. Со студентами держитъ себя по товарищески.

— Скорѣе, скорѣе... — торопилъ Васильевъ.

Михаилъ Сергѣичъ, полный, бѣлокурый докторъ встрѣтилъ
пріятелей учтиво, солидно, холодно и улыбнулся одной только щекой.

— Мнѣ художникъ и Майеръ говорили уже о вашей болѣзни,
сказалъ онъ, пытливо поглядѣвъ въ лицо Васильеву. — Очень радъ
служить. Ну-съ? Садитесь, покорнѣйше прошу...

Онъ усадилъ Васильева въ большое кресло около стола и при-
двинулъ къ нему ящикъ съ папиросами.

— Ну-съ? — началъ онъ, поглаживая колѣни. Приступимъ къ
дѣлу... Сколько вамъ лѣтъ?

Онъ задавалъ вопросы, а медикъ отвѣчалъ. Онъ спросилъ, не
былъ ли отецъ Васильева боленъ какими нибудь особенными болѣз-
нями, не пилъ ли запоемъ, не отличался ли жестокостью или ка-
кими либо странностями... То же самое спросилъ о его дѣдѣ,
матери, сестрахъ и братьяхъ. Узнавъ, что его мать имѣла отлич-
ный голосъ и играла иногда въ театрѣ, онъ вдругъ оживился и
спросилъ:

— Виноватъ-съ, а не приномните-ли, не былъ ли театръ у
вашей матушки страстью?

Прошло минутъ двадцать. Васильеву наскучило, что докторъ
поглаживаетъ колѣни и говоритъ все объ одномъ и томъ же.

— Насколько я понимаю ваши вопросы, докторъ, — сказалъ
онъ, вы хотите знать, наслѣдственна моя болѣзнь, или нѣтъ. Она
не наслѣдственна.

Далѣе докторъ спросилъ, не было ли у Васильева въ моло-
дости какихъ-либо тайныхъ пороковъ, ушибовъ головы, увлеченій,
странностей, исключительныхъ пристрастій. На половину вопросовъ,
какіе обыкновенно задаются старательными докторами, можно не
отвѣчать безъ всякаго ущерба для здоровья, но у Михаила Сер-
гѣича, у медика и художника были такія лица, какъ будто, если
бы Васильевъ не отвѣтилъ хотя бы на одинъ вопросъ, то все бы
погибло. Получая отвѣты, докторъ для чего то записывалъ ихъ
на бумажкѣ. Узнавъ, что Васильевъ кончилъ уже на естествен-
номъ факультетѣ и теперь на юридическомъ, докторъ задумался...

318

— Въ прошломъ году онъ написалъ отличное сочиненіе... — сказалъ медикъ.

— Виноватъ, не перебивайте меня, вы мѣшаете мнѣ сосредо-
точиться... — сказалъ докторъ и улыбнулся одной щекой. — Да, ко-
нечно, и это играетъ роль въ анамнезѣ! Форсированная умствен-
ная работа, переутомленіе. Да, да... А водку вы пьете? обратился
онъ къ Васильеву.

— Очень рѣдко.

Прошло еще двадцать минутъ. Медикъ сталъ волголоса вы-
сказывать свое мнѣніе о ближайшихъ причинахъ припадка и разска-
залъ, какъ третьяго дня онъ, художникъ и Васильевъ ходили въ
С—въ переулокъ.

— «Они забыли, зачѣмъ привели меня сюда... — думалъ Васильевъ. — Дома мнѣ, кажется, легче, чѣмъ здѣсь... Уйду».

Равнодушный, игриво-сдержанный тонъ, какимъ его пріятели
и докторъ говорили о женщинахъ и о несчастномъ переулкѣ, по-
казался ему въ высшей степени отвратительнымъ.

— Докторъ, скажите мнѣ только одно, сдерживая себя, чтобы не быть грубымъ, сказалъ онъ: проституція зло, или нѣтъ?

— Голубчикъ, кто-жъ спорить? — сказалъ докторъ съ такимъ вы-
раженіемъ, какъ будто давно уже рѣшилъ для себя всѣ вопросы. —
Кто спорить?

— Вы психіатръ? — спросилъ грубо Васильевъ.

— Да-съ, психіатръ.

— Можетъ быть, всѣ вы и правы! — сказалъ Васильевъ, поднимаясь и начиная быстро шагать изъ угла въ уголъ. Можетъ быть! Но мнѣ все это кажется удивительнымъ! Что я былъ на двухъ факультетахъ — въ этомъ видятъ подвигъ; за то, что я написалъ сочиненіе, которое черезъ три года будетъ брошено и забудется, меня превозносятъ до небесъ, а за то, что у меня душа болитъ, за то, что о падшихъ женщинахъ я не могу говорить такъ-же хладнокровно, какъ объ этихъ стульяхъ, меня лечатъ, называютъ сумасшедшимъ, сожалѣютъ!

Васильеву вдругъ стало невыносимо жаль себя, онъ заплакалъ
и упалъ въ кресло. Одна боль отвлекла другую и ему полегчало.

319

Люди, которыхъ онъ видѣлъ третьяго дня, живо промелькнули въ
его воображеніи.

— Живыя, живыя! — сказалъ онъ, въ отчаяніи хватая себя за
голову. — Если я разобью эту лампу, то вамъ станетъ жаль, но вѣдь
тамъ не лампы, а люди! Живыя!

Пріятели вопросительно глядѣли на доктора. Тотъ съ такимъ
выраженіемъ, какъ будто отлично понималъ и слезы, и отчаяніе,
и слова паціента, какъ будто чувствовалъ себя спеціалистомъ по
этой части, подошелъ къ Васильеву и молча далъ ему выпить
какихъ-то капель, а потомъ, когда онъ успокоился, раздѣлъ его
и сталъ измѣрять чѣмъ-то въ родѣ циркуля чувствительность его
кожи.

Отъ злобы на доктора, отъ жалости къ самому себѣ и слезъ,
Васильеву въ самомъ дѣлѣ полегчало. Когда онъ выходилъ отъ
доктора, ему уже было совѣстно, шумъ экипажей не казался раз-
дражительнымъ и тяжесть подъ сердцемъ становилась все легче
и легче, точно таяла. Въ рукахъ у него было два рецепта: на
одномъ былъ прописанъ бромистый калій, на другомъ морфій... Все
это принималъ онъ и раньше!

На улицѣ онъ постоялъ немного, подумалъ и, простившись
съ пріятелями, лѣниво поплелся къ университету.

Антонъ Чеховъ.

ВОРОНЪ-ЧЕЛОБИТЧИКЪ.

(СКАЗКА).

Все сердце у стараго ворона изболѣло. Истребляют вороній родъ; кому не лѣнь, всякій его бьетъ. И хоть бы ради прибытка, а то просто ради потѣхи. Да и само вороньё измалодушничалось. О прежнемъ вѣщемъ карканьи и въ поминѣ нѣтъ; осыплютъ вороны гурьбой березу и кричатъ зря: вотъ мы гдѣ! Нату-рально, сейчасъ—пафъ! — и десятка или двухъ въ стаѣ какъ не бывало. Ёды прежней, привольной, тоже не стало. Лѣса кругомъ повырубили, болота повысушили, звѣрье угнали — никакъ честнымъ образомъ прокормиться нельзя. Стало вороньё по огородамъ, садамъ, по скотнымъ дворамъ шнырять. А за это опять — пафъ! — и опять десятка или двухъ въ стаѣ какъ не бывало! Хорошо еще, что вороны плодущи, а то кто бы кречету да ястребу да беркуту дань платилъ?

Начнетъ онъ, старикъ, своихъ младшихъ собратій увѣщевать: не каркайте зря! не летайте по чужимъ огородамъ! — да только одинъ отвѣтъ слышитъ: ничего ты, старый хрѣнъ, въ новыхъ дѣлахъ не смыслишь! нельзя, по нынѣшнему времени, не воровать. И въ наукѣ такъ сказано: коли нечего тебя ёсть, такъ изворачивайся. И всѣ такъ ныньче живутъ: дѣла не дѣлаютъ, а изворачиваются. Про-

21

322

падать, что ли, намъ! Мы еще гдѣ дò свѣту встанемъ, снимемся
съ гнѣздъ и весь лѣсъ общаримъ — вездѣ хоть шаромъ покати. Ни
ягоды лѣсной, ни пичуги малой, ни звѣря упалого. Даже червь
и тотъ въ землю зарылся.

Слышитъ старый воронъ эти рѣчи и глубокую думу думаетъ.
Трудныя бывали на его памяти времена. Цѣлыми годами пре-
слѣдовала вороній родъ безкормица, безъ числа вороньё погибало.
Но тогда было правило: есть у тебя когти — рви ими свою грудь,
а на чужой кусокъ не зарься! Однако, и тогда ужъ было при-
мѣтно, что не долго вороньё эту школу выдержитъ. Смотрѣть, какъ
другіе живутъ припѣваючи, а самому добровольно умирать съ го-
лода — отъ одного этого хоть чье хочешь сердце изноетъ.

И наука, кстати, на помощь пришла: клюй что можешь и гдѣ
можешь! Удастся набить зобъ — летай на свободѣ сытый и веселый;
не удастся — виси прострѣленный на огородѣ, вмѣсто чучела! На то
война.

Когда принесъ его сюда, едва оперившагося, старый батько
изъ-за тридевять морей, мѣста здѣсь были вольныя. Лѣсъ да во-
да — и глазомъ не окинешь. Въ лѣсу всякой ягоды, всякаго звѣря,
птицы — всего вдоволь; въ водѣ рыба кишмя кишѣла. Начальникомъ
и тогда у нихъ былъ, какъ и теперь, ястребъ, но тогдашній ястребъ и
самъ по себѣ былъ по горло сытъ, да и простъ былъ, такъ простъ,
что и до сихъ поръ объ его простотѣ анекдоты ходятъ. Любилъ,
правда, молоденькими воронятами полакомиться, но и тутъ спра-
ведливость наблюдалъ: сегодня изъ одного гнѣзда унесетъ воронен-
ка, завтра изъ другого, а ежели видитъ, что гнѣздо бѣдное, упа-
лое, такъ и безо всего улетитъ. И подати тогда были не тяже-
лыя: по яйцу съ гнѣзда, да по перу съ крыла, да съ каждыхъ
десяти гнѣздъ по вороненку орлу въ презентъ. Отбылъ повинность—
и спи на оба уха.

Но чѣмъ дальше шло, тѣмъ глубже и глубже все измѣнялось.
Облюбовалъ вольныя мѣста человѣкъ и началъ съ того, что пус-
тилъ въ ходъ топоръ. Лѣса порѣдѣли, болота стали затягиваться,
рѣка обмелѣла. Сначала по берегу рѣки появились займки, потомъ
деревни, села, помѣщичьи усадьбы. Стукъ топора гулкимъ эхомъ
раздавался въ глубинахъ лѣсныхъ, нарушая обычное теченіе жизни

323

звѣрей и птицъ. Старѣйшины вороньяго племени уже тогда предсказывали, что грозитъ что-то недоброе, но молодое вороньё съ веселымъ карканьемъ кружилось около человѣческихъ жилищъ, словно привѣтствуя пришельцевъ. Строгіе завѣты предковъ наскучили молодымъ сердцамъ; лѣсныя глубины опостылѣли. Потребовалось новое, диковинное, неизвѣданное. Вороньё раздѣлилось на партіи; начались прерѣканія, усобицы, рознь...

Одновременно съ этими измѣніями произошли измѣнія и въ высшихъ орнитологическихъ сферахъ. Старый ястребъ оказался стоящимъ не на высотѣ своей задачи. Онъ могъ управлять только при патріархальныхъ порядкахъ, но когда отношенія усложнились, когда на каждомъ шагу въ воронье существованіе врывались новые элементы, административное чутье окончательно его покинуло. Главные начальники называли его старымъ колпакомъ; вороньё оспаривало его власть и безцеремонно каркало ему въ уши всякую чепуху. Онъ же, вмѣсто того, чтобъ пресѣчь зло въ самомъ корнѣ, только благосклонно хлопалъ глазами и шутя говорилъ: вотъ ужо, придетъ реформа, узнаете вы какъ кузькину мать зовутъ! Наконецъ, и ожидаемая реформа пришла. Старика сдали въ архивъ, а прислали вмѣсто него начальникомъ совсемъмъ молодого ястреба, да въ помощь къ нему, въ видахъ пущаго контроля, поставили кречета.

Прилетѣли новые начальники и сказали вороньему племени немилостивое слово. «Я васъ къ одному знаменателю приведу», цыркнулъ ястребъ, а кречетъ прибавилъ: «и я тоже». Сказавши это, объявили, что отнынѣ налоги увеличиваются противъ прежняго втрое, выдали окладные листы и улетѣли.

Началось окончательное раззоренье. Вороньё роптало: «налоги установили немилостивые, а новыхъ угодьевъ не предоставили!» — раздавалось по лѣсу; но ни ястребъ, ни кречетъ не внимали жалобамъ воронья и посылали копчиковъ ловить смутьяновъ, которые зря пустыя рѣчи въ народъ пущаютъ. Много было тогда гнѣздъ раззорено, много вороньяго племени въ плѣнѣ уведено и отдано на съѣденіе волкамъ и лисицамъ. Думали, что вороньё, испугавшись, на хвостѣ дани принесетъ. Но вороньё отъ испуга только металось и жалобно каркало: хоть рѣжьте, хоть стрѣляйте, а даней намъ взять не откуда!

21*

324

Такъ оно и посейчасъ идетъ: вороньё раззоряется, а казна не
наполняется. Что и добудетъ ворона на сторонѣ, и то копчикъ на
пути отниметъ. Словомъ сказать, хуже нельзя. Надумало было
вороньё новыхъ мѣстовъ искать и летуновъ впередъ для развѣ-
докъ отправило, но они улетѣть—улетѣли, а назадъ не воротились.
Можетъ быть, заблудились, можетъ быть, по пути копчики за-
давили, а можетъ быть, и сами собой съ голоду погибли. Да и
шутка сказать—съ насиженныхъ мѣстъ, невѣдомо куда, летѣть!
Нѣтъ ныньче вольныхъ мѣстъ! всюду проникъ человѣкъ! И ему
тѣсно стало. Идетъ впередъ съ топоромъ; стонутъ лѣса, бѣгутъ
звѣри, а онъ съ утра до вечера корчитъ пни, расчищаетъ пашню,
рубитъ избу, а ночью дрожитъ въ землянкѣ отъ холода и голода
въ ожиданьи, когда-то вся эта сутолока въ порядокъ придетъ.

Думалъ-думалъ старый воронъ и наконецъ надумалъ: надо
летѣть всю правду объявить. Только старъ онъ и слабъ—долетить
ли? Вѣдь летѣть—дорога не близкая. Сначала надо ястребу челомъ
бить, потомъ кречету, а, наконецъ, и къ коршуну, который въ
ту пору вороньимъ племенемъ, въ родѣ какъ начальникъ края,
правилъ.

У птицъ тоже, какъ и у людей, вездѣ инстанціи заведены;
вездѣ спросятъ: былъ ли у ястреба? былъ ли у кречета? а ежели
не былъ, такъ и бунтовщикомъ, того гляди, прослывешь.

Наконецъ, однакожъ, снялся раннимъ утромъ съ гнѣзда и по-
летѣлъ. Видитъ, сидитъ ястребъ на высокой-высокой соснѣ, ужъ
сытый, и клювъ когтями чиститъ.

— Здравствуй, старче! — привѣтствовалъ его ястребъ благо-
душно: — зачѣмъ пожаловалъ?

— Прилетѣлъ я къ твоему степенству правду объявить! — го-
рячо закаркалъ старый воронъ: — гибнетъ вороній родъ! гибнетъ!
человѣкъ его истребляетъ, дани немилостивыя раззоряютъ, копчи-
ки донимаютъ... Мрётъ вороній родъ, а кои и живы—и тѣмъ
прокормиться нечѣмъ.

— Вотъ какъ! А не отъ нерадивости ли вашей всѣ эти бѣды
на вороній родъ опрокинулись?

— Самъ ты знаешь, что нерадивости въ насъ нѣтъ. Съ утра
до ночи мы шаримъ и корму доглядываемъ. Живемъ въ трудахъ

325

какъ честному воронью жить надлежитъ, только добыть что-нибудь
честнымъ образомъ невозможно стало.

Ястребъ на минуту задумался, словно не рѣшался настоящее
слово выговорить, но наконецъ сказалъ:

— Изворачивайтесь!

Однако рѣшеніе это не удовлетворило, а только пуще взвол-
новало ворона.

— Знаю я, что ныньче всѣ изворотами живутъ,—горячо от-
вѣтилъ онъ:—да простъ на это нашъ вороній родъ. Другіе мил-
люны крадутъ, и все имъ какъ съ гуся вода, а ворона украдетъ
копѣйку—ей за это смерть. Подумай, развѣ это не злодѣйство: за
копѣйку — смерть. А ты еще учишь: изворачивайтесь! Присланъ
ты къ намъ начальникомъ, чтобъ защищать насъ отъ обидъ, а
явился первымъ раззорителемъ и угнетателемъ! Доколѣ мы будемъ
терпѣть? Вѣдь ежели мы...

Воронъ не договорилъ и испугался: не легко, видно, правду-
то объявлять.

Но ястребъ, какъ сказано было выше, былъ сытъ и смотрѣлъ
на незваннаго гостя благодушно.

— Знаю, не договаривай,—сказалъ онъ:—давно мы эту пѣсню
слышимъ, да покуда Богъ еще миловалъ... А ты всетаки на усъ
себѣ намотай: прилетѣлъ ты ко мнѣ правду объявить, да на пер-
вомъ же словѣ и запнулся... Все ли ты сказалъ?

— Все, покамѣсть, отвѣчалъ воронъ, продолжая робѣть.

— Ну, такъ я тебя вотъ что отвѣчу: правда твоя давно
всѣмъ извѣстна; не только вамъ, воронамъ, а и копчикамъ, и яст-
ребамъ, и коршунамъ. Только не ко двору она въ наше время при-
шлась, а потому сколько объ ней ни объявляй, хоть на всѣхъ пере-
кресткахъ кричи—ничего изъ этого не выйдетъ. А когда насту-
питъ время, что она сама собою объявится—этого покуда никто
не знаетъ. Понялъ?

— Понялъ я одно: что вороньему роду конецъ пришелъ!—съ
горечью отвѣтилъ воронъ.

— Ну, коли не понялъ, давай разговаривать. Говоришь ты,
что человѣкъ васъ истребляетъ—но развѣ можемъ мы, птицы, про-
тивъ человѣка идти Человѣкъ порохъ выдалалъ—а мы чѣмъ на

326

это отвѣтить можемъ? Выдумалъ человѣкъ порохъ — и палить въ насъ; что вздумается, то надъ нами и дѣлаетъ. Мы все ровно что мужики: со всѣхъ сторонъ въ нихъ всяко палять. То желѣзная дорога стрѣльнетъ, то машина новая, то неурожай, то поборъ новый. А они только знай перевертываются. Какимъ такимъ манеромъ случилось, что Губошлеповъ дорогу заполучилъ, а у нихъ послѣ того по гривнѣ въ кошелѣ убавилось — развѣ темный человѣкъ можетъ это понять? А дѣло-то простое: Губошлеповъ порохъ выдумалъ, а мужики, ровно черви, только въ навозѣ копаться умѣютъ. А ежели ты червь, такъ и живи, какъ червю жить подобаетъ. Червю и вы, вороньё, потачки не даете; вспомни-ка! чтó, еслибъ онъ на васъ гвалтъ поднялъ, не вы ли бы первые удивились: червь, молъ, ползущій, а тоже разговариваетъ! — Такъ то, старче! Кто одолѣетъ, тотъ и правъ. Понялъ теперь?

— Погибать, значитъ, надо? Ахъ какое жестокое ты слово сказалъ! — затосковалъ воронъ?

— Жестоко ли мое слово или не жестоко, не въ томъ суть, а въ томъ, что и я правды отъ тебя не утаилъ. Не той правды, которой ты ищешь, а той, которую, по нынѣшнему времени, вся- кій въ разсчетъ принимать долженъ. Но будемъ продолжать разговоръ. Ты говоришь, что копчики кормъ у васъ на лету отнимаютъ, что я самъ, ястребъ, ваши гнѣзда раззоряю, что мы не защитники ваши, а раззорители. Что-жъ: вы кормиться хотите — и мы кор- миться хотимъ. Кабы вы были сильнѣе — вы бы насъ ѣли, а мы сильнѣе, мы васъ ѣдимъ. Вѣдь это тоже правда. Ты мнѣ свою правду объявилъ, а я тебѣ — свою; только моя правда воочію совершается, а твоя за облаками летаетъ. Понялъ?

— Погибать! погибать надо! — продолжалъ твердить старый воронъ, почти не сознавая дѣйствительнаго значенія ястребовыхъ рѣчей, но инстинктивно чувствуя, что они заключаютъ въ себѣ нѣчто неслыханно-жестокое.

Ястребъ оглянулъ челобитчика съ головы до хвоста, и такъ какъ былъ сытъ, то захотѣлось ему пошутить надъ старикомъ.

— А хочешь, я тебя съѣмть! — сказалъ онъ; но увидѣвъ, что воронъ инстинктивно сдѣлалъ скачекъ назадъ, продолжалъ: — ну тебя! тощъ ты и старъ — какая это ѣда! Нутка, распахни-ка жилетъ.

327

Воронъ распустилъ крылья, и самъ удивился: кости да кожа,
ни пуху, ни первьевъ нѣтъ—волкъ голодный, и тотъ на такую
птицу не позарится.

— Вотъ видишь, каковъ ты сталъ. А все оттого, что о правдѣ
думаешь. Кабы ты по вороньи, безъ думы, жилъ—такой ли бы ты
былъ! А впрочемъ пора и кончить. Жалуешься ты еще, что по-
боры съ васъ, воронья, немилостивые берутъ—и это правда. Но
подумай: съ кого же брать? Воробьи, синицы, чижи, зяблики
— много ли они могутъ дать? рябчики, глухари, стрепета,
дятлы, кукушки?—эти живутъ каждый самъ по себѣ, ихъ и днемъ
съ огнемъ не отыщешь. Одно воронье живетъ обществомъ, какъ
настоящіе мужики, и притомъ само о себѣ непрестанно возгла-
шаетъ—что же удивительнаго, что оно въ ревизскія сказки по-
пало? А коли попалъ въ ревизскія сказки—держись! Если же въ
послѣднее время и впрямь сборы тяжелѣе прежняго стали, то,
стало быть, такъ нужно. Потребностей больше—and сборовъ больше:
это хоть кого хочешь спроси. Такъ-то вотъ, старче. Ты правду
сказалъ, и я правду сказалъ, а чья правда крѣпче—на это отвѣ-
чаетъ ваше воронье житье. Ну, а теперь лети во свояси, а я вздрем-
нуть хочу.

Однако, воронъ не возвратился во-свояси, а направилъ полетъ
къ кречету.

— Будь что будетъ, — думалъ онъ, тяжело взмахивая старче-
скими крыльями: — а я доведу дѣло до конца! Если и кречетъ
моей правды не приметъ, то полечу въ губернію къ самому кор-
шуну, а отъ правды не отступлюсь!

Кречетъ жилъ въ впадинѣ горнаго ущелья и доступъ къ нему
былъ очень труденъ. У порога его жилища сидѣлъ дежурный коп-
чикъ и принималъ просителей. На этотъ разъ дежурнымъ оказался,
извѣстный всему вороньему роду, копчикъ Иванъ Иванычъ, фа-
воритъ кречета (слухи шли даже, что онъ его побочный сынъ),
который поручалъ ему самыя важныя и секретныя дѣла. Это былъ
лихой малый, съ виду добродушный, съ благосклонными и даже
изысканными манерами. Не прочь былъ и побалагурить, и кутнуть
гдѣ-нибудь за облачкомъ, и полетать съ дѣвушками-чечоточками
въ горѣлки, и даже одолженье другу-пріятелю сдѣлать, но все

328

это благодушіе оставалось при немъ лишь до тѣхъ поръ, покуда онъ находился внѣ службы. Какъ только онъ приступалъ къ исполненію обязанностей (особливо секретныхъ порученій), то мгновенно преображался. Становился холоденъ, суровъ и исполнителенъ до жестокости. Прикажутъ ему настичь—онъ настигнетъ, прикажутъ удавить—задавитъ. Если птица и вдвое больше и сильнѣе его, онъ такимъ кубаремъ къ ней подлетитъ, что та загодя начинаетъ ужъ кричать и метаться отъ тоски. Вообще, птицы, которые бывали у него въ передѣлкѣ, при одномъ имени его трепетали отъ страха.

— Не проспался, старикъ? — иронически привѣтствовалъ чело-
битчика Иванъ Иванычъ.

Старый воронъ понялъ, что здѣсь уже все извѣстно. И у
птицъ существуютъ свои лазутчики, черезъ которыхъ не только
дѣйствія, но и тайныя помышленія обывателей извѣстны.

— Какой ужъ у стариковъ сонт! — уклончиво отвѣчалъ онъ.

— Правду объявлять прилетѣлъ? — продолжалъ копчикъ: — ну,
да впрочемъ это твое дѣло. Доложить?

— Да, ужъ сдѣлай такую милость.

Иванъ Иванычъ юркнулъ въ впадину и около часа тамъ оста-
вался. Воронъ, съ замираніемъ сердца, ждалъ его появленія. На-
конецъ, онъ показался.

— Велѣно тебѣ сказать—молвилъ онъ: —что растобарывать съ тобой некогда. Правда твоя искони всѣмъ извѣстна, да, стало быть, есть въ ней порокъ, ежели она сама собой не проявляется. Безпокойный у тебя нравъ, пустыя ты рѣчи въ народъ пущаешь. Давно-бы за это съѣсть тебя надо, да, слышь, старъ ты, худъ и немощенъ. Къ начальнику края, чай, теперь полетишь?

— Нѣтъ ужъ, что ужъ... — хотѣлъ было утаиться воронъ.

— Не запирайся! насквозь я тебя вижу! Что же, лети! только какъ бы тебѣ очи за твою правду не выклевали. — Смотри, не про-гадай! Да ты, поди и дороги не знаешь; видишь, вонъ облако, тамъ надъ самымъ этимъ облакомъ — тамъ и есть.

Не смотря на предсказаніе копчика, воронъ рѣшился довести
свое челобитье до конца. Долгимъ и кружнымъ путемъ взбирался
онъ, ночуя въ покинутыхъ звѣриныхъ норахъ и пропитываясь

329

ягодами, изрѣдка попадавшимися на отрогахъ горъ. Наконецъ, онъ
врѣзался въ облако и передъ глазами его предстало волшебное
зрѣлище.

Нѣсколько смежныхъ горныхъ вершинъ, покрытыхъ снѣгомъ,
пламенѣли въ лучахъ восходящаго солнца. Издали казался точно
сказочный замокъ, у подножія котораго застыли облака, а на верху,
вмѣсто крыши, разстилалась безконечная небесная лазурь.

Коршунъ сидѣлъ на скалѣ, окруженный цѣлой массой разно-
образнѣйшихъ птицъ. По правую сторону его сидѣлъ бѣлый кре-
четъ, помощникъ его и совѣтникъ; у ногъ кувыркались всѣхъ
сортовъ чиновники особыхъ порученій: попугаи, ученые снигири и
чижи; сзади, хоръ скворцовъ докладывалъ утреннюю почту; въ
сторонкѣ, на отдѣльной вершинѣ, дремали совы, филины и нето-
пыри, образуя изъ себя нѣчто въ родѣ губернскаго совѣта; вороны
во множествѣ мелькали вдали, съ перьями за ушами, строчили
указы, предписанія и донесенія и кричали: съ пылу, съ жару!
по пятачку за пару!

Коршунъ былъ ветхій старикъ и отъ старости едва-едва скри-
пѣлъ клювомъ. Въ ту минуту, когда у ногъ его опустился вōронъ,
онъ только что пообѣдалъ, и въ полудремотѣ, смеживъ очи, пока-
чивалъ головой, не смотря на оглушающій говоръ и шумъ. Однако,
появленіе челобитчика произвело среди птицъ нѣкоторый перепо-
лохъ, благодаря которому коршунъ встрепенулся.

— Съ просьбицей, старче? — спросилъ онъ вōрона ласково.

— Прилетѣлъ я изъ-за тридевяти земель правду твоему велико-
степенству объявить! — началъ вōронъ восторженно, но тутъ же
былъ остановленъ кречетомъ.

— Не разводи риторики! — холодно прервалъ его послѣдній: —
докладывай дѣло безъ украшеній, ясно, просто, по пунктамъ. Что
тебѣ надобно?

Началъ вōронъ по пунктамъ свое челобитье излагать: чело-
вѣкъ вороній родъ истребляетъ, копчики, ястреба, кречета дони-
маютъ, сборы немилостивые раззорятъ... И каждый разъ, какъ
кончитъ онъ одинъ пунктъ, коршунъ поскрипитъ клювомъ и
молвитъ:

— Правда твоя, старче!

330

Сердце играло въ груди стараго ворона при этихъ подтверж-
деніяхъ. Наконецъ-то! — думалось ему: — увижу я эту правду, по
которой съ-измлада тоскую! Послужу своему племени, поревную
за него! И чѣмъ дальше лилось его слово, тѣмъ горячѣе и горя-
чѣе оно звучало. Наконецъ, онъ высказалъ все, что у него было
на душѣ, и замолкъ.

— Все ли ты сказалъ? — спросилъ его коршунъ.

— Все, — отвѣтилъ воронъ.

— У ястреба, у кречета челомъ билъ?

— Билъ и у нихъ.

Онъ кратко изложилъ свой разговоръ съ ястребомъ, а также
свое неудавшееся свиданіе съ кречетомъ.

— Такъ вотъ что я тебя на твою правду скажу, — молвилъ коршунъ: — больше двухъ сотъ лѣтъ я сижу на этомъ утесѣ, и хоть бочкомъ да на солнце смотрю... Но правда и до сихъ поръ ни разу взглянуть въ лицо не могъ.

— Но почему же? — въ недоумѣніи каркнулъ воронъ.

— А потому что вмѣстить ее птицѣ не подъ силу. Ежели
кто объ себѣ думаетъ, что онъ правду вмѣстилъ, тотъ и выпол-
нить ее долженъ; а мы, стало быть, не можемъ выполнить — от-
того и смотримъ на нее изподлобья. Думается: авось либо она
мимо пройдетъ!

Коршунъ на минуту задумался и продолжалъ:

— Жестокое тебя слово ястребъ сказалъ, но правильное.
Хороша правда, да не во всякое время и не на всякомъ мѣстѣ ее
слушать пригоже. Иныхъ она въ соблазнѣ ввести можетъ, дру-
гимъ — въ родѣ укоризны покажется. Иной и радъ бы правда по-
служить, да какъ къ ней съ пустыми руками приступиться! Правда
не ворона, за хвостъ ее не ухватишь. Коли приспѣетъ время, она
и сама собой объявится. Тогда, хочешь не хочешь, а отворяй
правда ворота! Придетъ она, весь міръ осіяетъ, и будемъ мы
жить всѣ вкупѣ и в. Такъ-то, старикъ! лети-ко ты съ миромъ
и объяви вороньему роду, что я на него, какъ на каменную гору,
надѣюсь.

Н. Щедринъ.