НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. VI.

ПРОЗА.

Мальтійскій Кавалеръ.

(Продолженіе.)

III.

Юлія осталась одна и впала въ невольную задум-
чивость. Страсшная любовь была ей извѣстна
изъ однихъ только Романовъ: она почишала ее об-
манчивымъ сновидѣніемъ души. Нѣжная привязан-
ность ея къ своему супругу основана была не на
страсти, но на взаимномъ уваженіи, оная возроди-
лась въ душѣ ея подъ видомъ искренней дружбы и
ушвердилась пошомъ шѣсѣнѣйшими узами семейныхъ
обязанностей. Въ шомъ же, чѣво въ свѣшѣ называется
любовію, видѣла проницательная Юлія или минутное
ослѣпленіе чувствъ, или суетное шоржесшво самолю-
бія, цитаемаго цуствыми похвалами и по большой
часами ложнымъ предпочтеніемъ.

Повѣсть доброй спарушки, разсказанная со
ясемъ сельскимъ просшосердечіемъ, засшавила ее

Ч. VII.

ξ

— 82 —

повѣришь, что страстная любовь существуетъ.
Бѣдный Людovicкъ конечно не имѣлъ нужды притвор-
ствовать и въ чувствованіяхъ его не могло бышь
ничего ненатуральнаго или увеличеннаго. Въ сихъ
мысляхъ и почти машинально, всшала она съ дерно-
вой скамьи, взошла въ домикъ и хотѣла видѣшь
комнату Смоптрителя, кошорый находился въ ош-
существіи. Пустоша оной произвела на нее горе-
шное впечатлѣніе. На спѣнахъ висѣли два или
три ружья, старая шляпа съ поблекшимъ вѣнкомъ
изъ цвѣшовъ, скрышка и два силуэта, предшавляв-
шіе старушку и покойнаго ея мужа. Впрочемъ ка-
залось, что компашка сія давно уже не была оби-
таема. — Взоры Юлии устремились на поблекшій
вѣнокъ. „Это вѣрно подарокъ его красавицы“,
сказала она сама себѣ; „но я бы хотѣла знать;
шеперь ли онъ получилъ его или прежде ея замуж-
ства?“

Радостный крикъ, раздавшійся подъ окномъ, прер-
валь ея размышленія: „Маминька! Маминька!
Посмочрише сюда! Какой прекрасный ягненочекъ!“
Юлия приближилась къ окну и увидѣла Аршура,
игравшаго съ веселымъ барашкомъ, кошорый былъ
привязанъ на ленѣ. Щеки ребенка пылали
ошь живаго, искренняго удовольствія. „Да прихо-
дите сюда подъ березки!“ продолжалъ Артуръ.
„Вы увидите, какъ онъ ко мнѣ ласкаешься.“ Юлия
поспѣшила удовлетворить его желанію; ребенокъ
нобѣжалъ къ ней на всшѣчу и прыгалъ по двору

— 83 —

съ такою же рѣзвосшію, какъ и малѣпькой его бара-
шекъ. Вечеръ былъ прелесшій; пурпуровые лучи
заходящаго солнца позлащали всю окрестность.
Попечительный взоръ Юліи слѣдовалъ за Артуромъ;
вдругъ мелькнулъ что-то между кусшами и нѣко-
торый непольный трепетъ, нѣкошорое шайное пред-
чувствіе объяло ея душу. Это былъ — Кавалеръ
дель-Карпо, новый ея знакомецъ. „О небо! Какимъ
образомъ находился онъ здѣсь?“ воскликнула Юлія
съ негодованіемъ. Она не встрѣчалась съ нимъ
послѣ Карнавала и этошь важный, холодный Кава-
леръ казался ей черною штѣнью, помрачившею
свѣшлыя красошь сего прелесшнаго вечера.

Кавалеръ приближился и поклонился Гр. финъ съ
обыкновенною сухою учтивосшію. Послѣ первыхъ
привѣспѣшій, сказалъ онъ нѣсколько словъ о живо-
писномъ мѣстоположеніи сей деревеньки, кошорое
находилъ онъ прекрасный изо всѣхъ окрестно-
шей. Заслѣдился онъ къ Вѣнѣ, куда, какъ намъ
извѣстно, вскорѣ отправлялась Графина: въ немно-
гихъ, по выразительныхъ словахъ изъяснялся онъ о
разнообразіи красошь шамошнихъ загородныхъ видовъ.
Опѣшь Юліи были вообще корошки; разговоръ про-
должался медленно и казалось, что самъ Кавалеръ
ждалъ благопріянчаго случая, прекрашить оной совер-
шенно. Между штѣмъ Артуръ, подбѣжавшій къ манери,
привлекъ на нѣсколько минутъ его вниманіе. Онъ смо-
трѣлъ на прелесшнаго ребчка съ нѣкошорымъ умиле-
ніемъ; по казалось, что Артуръ боялся незнакомца.

— 84 —

Онъ скрывалъ кудрявую головку свою въ плашье матери и говорилъ печальнымъ голосомъ: „Маленькой барашекъ пошелъ спашь; старушка заперла двери и я уже больше его не увижу.“

Дѣшская ошкровенность и невинная выразиша ль носшь сихъ словъ шронули Юлію до глубины сердца: казалось, что она раздѣляла печаль малюшки. Она склонила къ нему голову, цѣловала его въ заплакан- ные глаза и, ушѣшая ребенка, сама не могла воздер- жашься отъ слезъ. Какое-то горестное чувство, ко тораго изъяснишь не была она въ состояніи, объяло ея душу. — Успокоясь нѣ сколько ошъ сего внутренняго волненія, подняла она глаза; Кавалеръ ждалъ шолько сей минушы, чтобы ей ош кланяшься. Онъ поспѣшно удалился съ горы, по узкой, оброс- шей кустами тропинкѣ. Чрезъ нѣ сколько минушъ увидѣла Юлія, что онъ переѣзжалъ чрезъ озеро, въ небольшой лодочкѣ. Сѣрые шуманы вечера вскорѣ сокрыли его ошъ взоровъ Графини; а въ слѣдъ засимъ возврашилась и она въ городъ, сопровождаемая ма- ленькимъ Артуромъ.

IV.

Въ одинъ ненастный день, ввечеру, сидѣла Юлія на диванѣ съ прелестнымъ своимъ ребенкомъ и расказывала ему Исторію Красной шапокки. Рѣзвый Аршуръ слушалъ со вниманіемъ; но, по обыкновенію всѣхъ дѣшей, прерывалъ ея повѣстъ своими вопросами. „Какъ же, мамилька,“ говорилъ онъ, „пришелъ волкъ къ Красной шапоккѣ? Какъ она его не испуга-

— 85 —

лась?" — „Волкъ“, ошвѣчала Юлія, „закутался, съ головы до ногъ, въ овечью кожу и по однимъ шолько глазамъ можно было узнать"... — При сихъ словахъ ошворились двери и Графъ, сопровождаемый Кавалеромъ дель-Карпо, взошелъ въ комнату. „Ахъ!" воскликнулъ Артуръ, „я не услышу сегодня конца этой сказочки.„ Юлія раздѣляла сіе сожалѣніе: она надѣлась провести вечеръ съ милымъ своимъ ребенкомъ, шихо и спокойно. Приходъ Кавалера привелъ ее въ какое-то смущеніе, кошораго не могла она скрыть отъ своего супруга Но просищельный взоръ сего послѣдняго заставилъ ее, преодолѣть себя и всшѣпшить новаго знакомца съ обыкновенною ласковостію. Она стваралась оживить и поддерживать разговоръ: главный предмешъ онаго воспавляла Вѣна, куда всѣ они, въ непродолжительномъ времени, должны были ошправиться. Кавалеръ имѣлъ особенный даръ, изображашь предмешы живыми, разишельными чертами. Онъ вообще говорилъ не много; но каждое его слово было обдумано, каждое чувство глубоко и каждая мысль изложена въ точныхъ и ясныхъ выраженіяхъ.

Ошъ Вѣны перешли къ Ишаліи, а отъ Ишаліи къ морской службѣ и къ пушешесшіямъ. Мы уже выше сказали, что Кавалеръ дель-Карпо провелъ нѣсколько лѣшъ на морѣ и принадлежалъ къ числу отличныхъ Офицеровъ. Сія эпоха его жизни освавила ему множество пріяшнѣйшихъ воспоминаній. Казалось, что ему нуженъ былъ морской воздухъ, чшобы

— 86 —

дышать легко и свободно. Казалось, что одна
шолько безпредельная поверхность водъ могла
остановить бѣглые, пламенные его взоры. Говоря
о морскомъ сраженіи, онъ посшепенно возвышалъ
голосъ; описывалъ оное сильными, разишельными
чершами; удивлялъ, восхищалъ и приводилъ въ ужасъ
своихъ слушателей. Графъ и Графина внимали
ему съ какимъ-то благоговѣйнымъ безмолвіемъ; имъ
казалось, что они сами находились на корабіѣ, слы-
шали громъ пушекъ и трескъ возлешающихъ на воз-
духъ, пороховыхъ бочекъ; видѣли торжесшво побѣ-
дишелей, ужасъ и ощаяніе побѣжденныхъ. Юлия
осшавила свою работу и облокотясь на чайный
споликъ, неподвижно усмремила свои взоры на кра-
сорѣчиваго повѣствовашеля.

Кавалеръ, какъ бы замѣшивъ, что онъ слиш-
комъ увеченъ былъ своимъ предшествомъ, вдругъ
остановился; отодвинулся свое кресло ошъ дивана,
на которомъ сидѣли безмолвные его слушатели;
выраженіе глубокой задумчивосши изобразилось на
его челѣ и иѣкоторое торжественное молчаніе
послѣдовало за жаркимъ его разговоромъ. Но Графъ,
который умѣлъ цѣнишь живошь ума и краснорѣчіе
сердца, прервалъ сіе молчаніе. Онъ съ чувствомъ
пожималъ руку новому своему знакомцу и благодарилъ
его за прекрасную миншы, доснавленныя ему и
Графинъ занимавшымъ его повѣствованіемъ. Кава-
леръ опѣшалъ односложными словами и съ примѣшнымъ
замѣшавшисьмъ; онъ здѣлался снова молчаливъ и

— 87 —

кечаленъ и благопріятное впечатление, произведенное имъ на сей разъ въ глазахъ Юлии, казалось однимъ только минутнымъ очарованіемъ.

Занимавельный разговоръ прекрашился; всё сна-
ранія хозяевъ, возобновишь оный, были штешня;
вскорѣ пошомъ Кавалеръ ихъ освѣавилъ. Графъ не
переставалъ хвалишь его; но Юлия не соглашалась
съ его мнѣніемъ. Она находила, что разговоръ его
шолько же единообразенъ, сколько расположеніе
духа непостоянно; что у него есшь нѣкошорые
извѣстные предмешы, о коихъ любишъ онъ говорить
и говоришъ пріятно; но что исшощивъ оные, снова
дѣлается онъ сухимъ и холоднымъ. Графъ утверж-
далъ напротивъ, что одни только высокіе, изящ-
ные предмешы привлекающъ его вниманіе и воспла-
меняющъ воображеніе; что все прочее кажешся ему
штешнымъ и ничтожнымъ. „Какъ бы то ни было",
(прибавилъ Графъ), „мы должны радоваться, что
познакомились съ Кавалеромъ: дружба человѣка
шоль благородныхъ правилъ всегда пріятна, а въ
чужомъ городѣ, гдѣ мы никого не знаемъ, имѣшь
еще большую цѣну.“

V.

Знакомство Графа съ Кавалеромъ день ото дня
свановилось шевче и преврашилось наконецъ въ
искреннюю дружбу. Вскорѣ день - Карпо здѣлался
ежедневнымъ его гостемъ. Юлия, въ угожденіе
своему супругу, должна была принимать его съ
обыкновенною ласковосшю, хошя каждый приходъ

— 88 —

его возбуждалъ въ ней какое-то невольное безпо-
койшво.

Особливо въ шѣ вечера, кои Графъ, по дѣламъ
службы и своимъ собственнымъ, проводилъ въ ка-
бинешѣ и когда Кавалеръ былъ единственнымъ ея
собесѣдникомъ, чувствовала Юлія нѣкоорую мучи-
шельную принужденность, чуждую ошкровенной ея
душѣ. Дель-Карпо никогда не былъ шакъ пасмуренъ,
молчаливъ и скученъ, какъ находясь съ нею на единѣ.
Онъ сидѣлъ съ поступленными въ полъ глазами, съ
шляпою въ рукахъ и какъ будшо въ безпрестанномъ
недоумѣніи: должно ли ему ишши или осшашься?
Нѣсколько разъ показывалъ онъ намѣреніе, всшашь
съ своего кресла и простившься съ Юлиею; но, какъ
казалось, не находилъ для сего благопріятной ми-
нушы и, какъ бы невольно, просиживалъ осшашокъ
вечера.

Однажды, въ прекрасный Майскій день, послѣ бла-
гошворнаго весенняго дождя, сидѣли они въ саду
Графини, въ ошкрытой бесѣдкѣ. Почти цѣлый часъ
провели они въ мучительномъ безмолвіи, которое
лишь изрѣдка прерывалось принужденными вопросами
и односложными ошѣшами. Всѣ старанія Юліи,
ожившіе разговоръ, казались тщесіны. Облокошясь
на столикъ, сидѣла она прошивъ дверей бесѣдки;
маленькой Аршуръ спалъ у нея на колѣняхъ. Вечеръ
былъ прелесшный: освѣженная зелень наполняла
воздухъ пріятнѣйшими благоуханіями. Вдругъ Кава-
леръ съ поспѣшноснію всшалъ съ своего сшула и

— 89 —

подошелъ къ дверямъ сада. Юлія обрадовалась, думая, что онъ намѣревался ее освавить. Но Кавалеръ остановился въ дверяхъ и устремилъ ненодвижный взоръ на гусшыя сѣни деревъ. По прошепшіи нѣсколькихъ минушь, возвращился онъ къ Юліи; она испугалась, замѣнивъ смершную блѣдносшь лица его, на коемъ изображалось душевное волненіе. Онъ конечно и самъ это чувствовалъ; желая скрыть свое замѣшательство, подошелъ онъ къ маленькой ручной библиотекѣ, которая находилась въ углу бесѣдки. Машинально вынималъ онъ одну книгу за другою, пересмашривалъ оныя и опасть ставилъ на свои мѣста.

Сіе подало мысль Юліи, сокращаясь длинные и штегосшные вечера — членіемъ. „ Вы найдете здѣсь, „ говорила она Кавалеру, „ собраніе лучшихъ Стихошворцовъ. Выберише изъ нихъ одного: для меня всѣ они равно пріяты. Вы, кажешься, взяли теперь Тасса. Къ сожалѣнію, это не подлинникъ, но — и онъ и въ переводѣ превосходенъ.“

„Развѣ Вы не знаете по Ишаліянски?“ спросилъ дель-Карпо. „Не довольно хорошо, чтобы понимашь Вашихъ Стихошворцовъ“, отвѣчала Юлія. „Все равно“, сказалъ Кавалеръ, подавая ей книгу: „Ваше членіе приласкѣ эшому переводу всю прелесть подлинника.“

Юлія не ожидала сего предъюнія: она думала, что Кавалеръ возьмешь на себя, читашь Тасса. Но размысливъ нѣсколько, удосшовѣрилась она, что

— 90 —

гораздо лучше здѣлаешь, если будешь чишашь сама.
Безпечный ея собесѣдникъ можешь шогда свободно
предавашься своей задумчивости; а она останешся
какъ бы наединѣ съ своимъ Стихошворцемъ. —
Юлія развернула книгу: ей опкрылась трещья Пѣснь
Освобожденнаго Іерусалима. Вскорѣ дошла она до опи-
санія первой битвы Танкрѣда съ Клариндою. Гра-
фина съ чувствомъ чишала слѣдующіе стихи:

„Когда спокойствія не хочешь шы миѣ дать;
То сердце извлеки изъ груди утомленной,
Давно привыкшее шебѣ принадлежашь,
Другой не знавшее ограды во вселенной!
Я радостно приму ударъ швоей руки
И въ гробѣ ошдохну ошъ скорби и шоски.“

Здѣсь Юлія на минушу осваповылась: въ ближней
комнатѣ послышались ей шаги. Тогда дѣль - Карпо
съ жаромъ произнесъ (на Ишаліянскомъ языкѣ)
слѣдующіе стихи:

„Рази меня, рази! Тебѣ не воспрещаю
И благодѣшный ударъ не ошражаю!“

Въ эту микушу взошелъ Графъ. „Прекрасно,
друзья мои!“ сказать онъ, „я очень радъ, что на-
хожу мою Юлію въ такомъ пріанномъ общесшѣ.
Важное порученіе заславляешь ускорить мой
ошѣздъ и я бы вдвое сожалѣль, освавить шебя
одну, если бы не надѣлся, что почteinый другъ
нашъ принялъ на себя понеченіе о шебѣ и о дѣлахъ
нашихъ.“

„Какъ?“ воскликнула испуганная Юлія. „Ты
хочешь освавить меня одну? О, я ни за какія блага

— 91 —

въ мірѣ не соглашусь на эту жертву. Но что мѣ-
шаетъ мнѣ, ѣхать съ побою? — „Обстоятельства,
любезная Юлія“, ошѣчалъ Графъ, съ нѣжностію
прижимая ее къ своему сердцу. „Я получилъ весьма
важныя депеши и завтра же поушру долженъ ош-
правиться. Ты сама знаешь, что у насъ еслѣ
собственныя дѣла, кошорыя надобно устроишь и
что это требуетъ извѣстнаго времени. Я поручаю
ихъ шебѣ и увѣренъ, что шы приведешь ихъ въ по-
рядокъ съ обыкновеннымъ швоимъ благоразуміемъ.“

Здѣсь Кавалеръ всталъ и хошѣлъ ошканяться:
ему казалось, что присущіе его могло препяш-
ствовать свободному разговору двухъ супруговъ.
Но Графъ, проникнувъ его намѣреніе, просилъ его
остаться еще на минуту. „Я бы очень безпоко-
ился“ (говорилъ онъ), „о женѣ моей и ребенкѣ,
кошорыя должны предпринять šшоль дальнее пуше-
шествіе, если бы въ этомъ случаѣ не полагался
на Вашу дружбу. Вы шакже вскорѣ отправишесь
въ Вѣну. Могу ли я осмѣлиться, вѣришь Вашему
понеченію все, что только еслѣ для меня драго-
цѣннѣйшаго въ мірѣ?“

Дель-Карпо пожалъ ему руку и ошѣчалъ съ
улыбкою: „Въ качествѣ Кавалера, не могу я отка-
заться ошь шоль пріятной и лесшной для меня
обязанности. Но въ этомъ случаѣ, рѣшеніе за
висить не ошь меня. Надобно сперва знашь: же-
лаешь ли Гафиня имѣть меня своимъ спушникомъ?“

— 92 —

Сін послѣднія слова пробудили Юлію изъ задумчивости, въ коjomую повергло ее неожиданное извѣстіе объ ошьѣздѣ Графа. „Млѣшакъ шяжело“, возразила она съ живостію, „осташься здѣсь одной, чipo, покораясь обстоятельствамъ, пріемлю я с лѣно всѣ прочія распоряженія, какія только Графъ найдешь благоразумными и полезными.“

„Любезная Юлія!“ ошьѣчалъ Графъ, обняła ее со всемъ жаромъ супружеской пѣхости. „Намъ не должно перейти времени въ безполезномъ ропошѣ. Бывающі въ жизни смеренія обстоятельствѣ, коихъ перемѣниТЬ невозможно. Мы должны еще благодарить Провидченіе, ко whomъ, въ подобныхъ случаяхъ, никогда не оставляешь насъ безъ помощи и нерѣдко, путемъ испытаній, ведешь къ благоденствію.“

Кавалеръ удалілся. Супруги наши осталісь одни. „Что шебѣ пришла за мысль,“ со вздохомъ сказала Юлія, „ввѣришь насъ холодному, гордому добрѣ-Карпо? Ты видѣлъ, съ какимъ принужденіемъ взялъ онъ на себя трудную эту обязанность. Иc эли бы шы зналъ, какія шялкія, мучительныя цѣни налагаешь шы на меня, избравъ подобнаго супруга?,,

„Вы женщины“ (возразилъ Графъ) „всегда судите по предубѣжденіямъ: самыя благоразумійшія изъ васъ не дѣлаютъ исключенія изъ сего правила. Видя въ первый разъ человѣка, произнесете вы о немъ свой приговоръ и — почитаете справедливость его несомнѣною. Меня очень удивляешь, Юлія,

— 93 —

(прибавилъ онъ съ важнымъ видомъ), что ни короткое знакомшво, ни благоприятные мои ошывы до сихъ поръ не вывели шебя изъ заблуждения на счешъ Кавалера. Ни въ какомъ случаѣ жизни не показывала шы шакаго упоршва; и никогда еще не были мы столь различны въ нашихъ миѣніяхъ и чувствованіяхъ!"

Нѣжность сего упрека обезоружила Юлию. Она почувствовала, что была не совсемъ справедлива и приняла швердое намѣреніе, примиришься въ мысляхъ своихъ съ Кавалеромъ. Она перемѣнила шонъ разговора и съ усмѣшкою сказала Графу: „Впрочемъ, шы не могъ выбрать для меня лучшаго проводника: едва ли есть человекъ въ стѣшѣ, который бы менѣе возбуждалъ ревновѣсть, какъ этопѣгъ безмолвный, задумчивый Кавалеръ. Вся его любезность исТОЩилась, какъ видно, въ похвалѣ моимъ глагамъ, кошорою началось наше знакомшво и которая была первая и послѣдняя.“

„Кто знаетъ?“ возразилъ Графъ шѣмъ же шономъ. „Можешь быть онъ шебя боился!“ При сихъ словахъ Юлия не могла воздержаться отъ громкаго смѣха и шѣмъ кончился разговоръ о человекѣ, коего обстоятельствва шакъ скоро и неожиданно съ ними сблизили.

(Продолженіе въ следующемъ No.)

— 94 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Письма звёсаки.

(Изъ новой Оперы-Водевиль: Кто брать? клю сестра? или обманъ за обманъ, давной въ первый разъ въ Москвѣ 24-го. Января, 1824-го года. Музыка Г-на Верстовскаго.)

Жизнь наша сонъ! Все пѣснь одна:
Или ко сну, или со сна!
Одно все водится издавно.
Родаятся люди, люди мрушь
И кое-какъ пока живушь.
Куда все это какъ забавно!

*
Какъ не зѣвать? Все пѣснь одна:
Или ко сну или со сна!
Иной зѣваешь ошь бездѣлья,
Зѣваюшь многіе ошь дѣль;
Иной зѣваешь, чшо не ъль,
Другой зѣваешь, чшо съ похмелья!
Какъ пе зѣвать? . . . и проч.

*
Акшёръ въ своей зѣваешь роль;
Зѣвошой зрішель давишь свисшь!
Зѣвая низшешь Журналисшь,
А Сускрибеншь зѣваешь болѣ!
Какъ не зѣвать? . . . и проч.

*
Я холостъ былъ, — зѣвалъ безъ счеша;
Подумалъ завеситься домкомъ
И взялъ жену, чшобъ жишь вдвоемъ —
И вдвое забрала зѣвоша!
Какъ не зѣвать? Все пѣснь одна:
Пли ко сну, или со сна!

(Послѣ каждого куплета должно зѣвать подъ Музыку.)

— 95 —

Красавица.

Приди ко мнѣ, Миртилъ младой!
Ты мнѣ любезень; я пригожа,
Съ самой Діаною равняюсь бѣлизной —
И спаномъ на нее и гордосшью похожа.
И подъ вечеръ, когда я мимо пасшуховъ
Иду пошупя взоръ, едва ихъ замѣчая;
То я кажуся имъ за Нимфу сихъ бреговъ.
Они зовушъ меня, очами провожая:
„Корипа! Берегись ввѣрять себя волнамъ;
Чтобъ не казашься въ нихъ богинею пловцамъ
И чтобъ въ мольбахъ они средь яросшной пучины,
Одemiду позабывъ, не стали звашъ Корины!,

Норовъ.

— 96 —

Измѣнія.

(Изъ Кёрнера.)

1.

Ом'окъ, мечшая о будущихъ подвигахъ, дѣшки
взываетъ:
„Сколь обрадую я милую машь и омца!“

2.

Чувствовашь жизнь шоропился юноша съ пламен-
нымъ сердцемъ,
Съ каждой сливая мечтой образъ любезной своей.

3.

Съ важностью мужь осторожный вступаетъ въ
бури мірскія;
Славы призывъ его мчитъ къ цѣли возвышенныхъ
думъ.

4.

Старецъ, смотря на темнѣщій міръ угасающимъ
взоромъ,
Благословляешь мечшы, жившія въ юной груди.

В. Тило.

Печашать позволяешь: Февраля 19-го дня 1824 года,
Цензоръ А. Бирукова.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. VII.

ПРОЗА.

Мальтійскій Кавалеръ.

(Продолженіе.)

VI.

Послѣдніе лучи заходящаго солнца отражались въ зеркальной поверхности озера и позлащали лѣсп-шый берегъ. Легкая лодочка шихо кашилась по синевашымъ струямъ. Въ ней сидѣла Юлія, съ ма-ленькимъ Аршуромъ и Вильгельминою N**, лучшею изъ ея пріятельницъ. Это было на другой или на трешій день по ошьѣздѣ Графа. Вильгельмина пред-ложила сію прогулку, чтобы досшавить нѣкоторое разсѣяніе печальной Графинѣ.

Но ни прелесть вечера, ни пріятное общество искренняго друга не могли ее вывеси изъ этого унынія, въ которое повергла Юлію крашковремен-ная, но необходимая разлука съ ея супругомъ. На-противъ, всѣ ея разговоры исключительно обраща-лись къ сему предмету. Она сама не могла постиг-

Ч. VII.

7

— 98 —

нушь, ошь чего каждая мысль о пушешествіи въ
Вѣну, долженствовавшемъ соединишь ее съ Графомъ,
возбуждала въ ней какой-то невольный ужасъ. „Я
предчувешвую,“ говорила она, „что непредвидѣнное
ешеченіе обстоятельствъ или ошдалишъ наше сви-
даніе, или соединишь насъ для взаимной горесши.“

„Стыдись, Юлія,“ ошѣчала сей Вильгельмина.
„Согласны ли такія мысли съ швоимъ благораз-
уміемъ и съ шою покорносшію, кошорую оказывала
шы донынѣ къ пушамъ Провидѣнія? Повѣрь моимъ
опышамъ: нѣшь ничего обманчивѣе предчувствій. Я
скажу шебѣ еще болѣе: нигдѣ можешь бышь не бывающъ
онѣ столь ложны, какъ шамъ, гдѣ кажутся близкими
къ событию. Пылкосшь воображенія всегда удаляешь
насъ ошь исшины и вмѣсто шихой, безмятежной
пристани, вовлекаешь нерѣдко въ пучину горесшна-
го заблужденія.“

„Почемужь шы думаешь, любезная Вильгельмина,“
возразила Графина, „что частные швои опышы
могушь бышь общимъ правиломъ? Сколько примѣ-
ровъ доказывающъ намъ прошивное! Сколько разъ
случалось, что спасительное предчувствіе предо-
храняло людей ошь грозившаго имъ бѣдствія! Кто
знаешь: можешь бышь само Провидѣніе избираешь
сей пушь, для писпосланія намъ Своей помощи. Мо-
жешь бышь сей таинственный голосъ есть одинъ
изъ признаковъ нашего безсмертія, одно изъ дока-
зашельствъ того высшаго совершеншва, къ коему
мы предназначены въ другомъ, лучшемъ мірѣ.“

— 93 —

Вильгельмина задумалась и безмольно смотрѣла на синее озеро. Графиня продолжала: „Множество странныхъ феноменовъ нравственнаго міра спановятся еще болѣе чудесны, еще менѣе изъяснимы, если мы будемъ отвергашь силу предчувствій. Сюда принадлежашь симпашія и аншипашія. На примѣръ, это единственныі способъ, объяснишь ошвращеніе мое къ Кавалеру дель-Карпо, коотораго не могу я преодолѣть, не смотря на дружбу его съ моимъ мужемъ, на его прекрасный образъ мыслей и благородный характеръ. Я увѣрена, что это Кавалеръ будетъ нѣкогда виновникомъ великихъ несчастій для нашего семейства и если бы я могла дѣйствовать по моему предчувствію, то прекратила бы съ нимъ всякое сношеніе.“

„Странная мысль!“ возразила Вильгельмина. „Но я могу объяснишь это. иначе: шы слѣдуешь первому впечатлѣнію, коорное онъ на шебя здѣлалъ и коорное конечно было не весьма благоприятно. Оставь его въ покоѣ, любезная Юлия: шы никогда его не поймешь, да и самъ онъ не хочешь ошкрыть души своей. Если я не ошибаюсь, какое-то глубокое, горесшное чувство господствуешь исключительно въ его сердцѣ и дѣлаешь его равнодушнымъ ко всѣмъ внѣшнимъ предмешамъ.“

Важные сіи разговоры прерваны были радостнымъ крикомъ Артура. „Маминька! маминька!“ воскликнулъ онъ, указывая на гору, „вошь домикъ Смочрищеля, гдѣ я игралъ съ барашкомъ!“ — „Те-

— 100 —

перь уже поздо, другъ мой, " возразила Юлія. „Мы
въ другой разъ шуда заѣдемъ: мѣперь запершы
всѣ двери; барашекъ давно спишь, да и старушка
шакже. " — „Ахъ сударыня", сказалъ перевощикъ,
кошорый вмѣшался въ сей разговоръ; „а я шакъ
думаю, что уже иѣсколько ночей никто шамъ не
спишъ. Вы конечно слышали о несчастіи, кошо-
рое случилось съ Смочришениемъ. " — „Совсѣмъ
нѣшь! " возразила Юлія съ живымъ учасціемъ. „Раз-
скажи намъ объ этомъ, спарикъ! " — „Вошь ви-
дитее, въ Аргеймѣ, неподалеку ошсюда, смочрѣ. лѣ за
лѣсами юлостный егерь Францъ, кошорый, какъ го-
ворили, слишкомъ часто заглядывалъ въ рюмку. Я
его мало зналъ; но кажешься, что это правда: онъ
былъ всегда шакой красной. Онъ же худо присма-
шривалъ за своимъ лѣсомъ, мало занимался охопою
и конечно бы давно потерялъ мѣсто, если бы не
помогалъ ему здѣшній Г. Смочришель. Во вшор-
никъ на прошедшей недѣлѣ былъ онъ шакже въ Ар-
теймѣ и пошелъ въ шамошній лѣсъ, вмѣстѣ съ
Францомъ и его помощниками. Они мнѣ сами раз-
сказывают, что Францъ вышли за завтракомъ дооб-
рую кружку крѣикаго пива и едва передвигалъ но-
ти. Они были въ самой густомѣ лѣса, какъ вдругъ
онъ засшоналъ, покачивался и умеръ. Это, какъ гово-
рянъ, былъ параличъ. Но вошь что странно: нашъ Г.
Смочришель стоялъ неподвижно надъ шлемомъ, пошомъ
взглянулъ на небо и вслеснувъ руками, вскричалъ:
„Боже! Очисши душу мою опъ невольнаго согрѣ-

— 101 —

шенія!« Между шьмъ бывшіе съ ними охотники
подняли шѣло на плеча и понесли его въ Аргеймъ.
„Постойте! Постойте!“ вскричалъ Смотришель.
„Онъ можешь быть еще живъ!“ Они покачали
головою, но не смѣли ослѣшаться; положили шѣло
на шраву, а нашъ Смотришель шеръ ему виски и
руки и казался увѣреннымъ, что въ немъ были
еще остатки жизни. Все это было однакожь на-
прасно. Онъ говорилъ, что не хотѣлъ испугать,
прежде времени, Францовой жены; но она какъ-то
узнала о смерти своего мужа и сама прибѣжала въ
лѣсъ. Увидѣвъ ее, добрый нашъ Смотришель омо-
шелъ опъ шѣла, постоллъ нѣсколько минушъ
неподвижно, а пошомъ, шихими шагами, возврашился
домой. Вообразите же: онъ взялъ себѣ въ голову,
что былъ причиною смерти стараго Франца и не
имѣшъ менѣръ покою ни днемъ, ни ночью. Поччен-
ный нашъ Пасторъ не разъ приходилъ увѣщевать
его; добрая старушка, мать его, старается шакже
его успокоить; но до сихъ поръ все было безъ
успѣха. Евдный Людовикъ не имѣшъ минушъ
спокойной: онъ увѣренъ, что былъ виновникомъ
Францовой смерти и объясняетъ это какимъ-то
штраннымъ образомъ. Правду Вамъ сказать, онъ
всегда былъ такой мудреной: человѣкъ предобрый,
но молчаливъ и задумчивъ, шакъ что опъ него въ
ной день не допышаешься ни одного слова. Здѣсь
говорилъ, что онъ былъ прежде корошко знакомъ
съ женою Франца; но можешь быть это и не

— 102 —

правда. Въ деревняхъ, какъ и въ городахъ, много
бываетъ сплетней.

Несчастіе, постигнувшее Людовика, шронуло Юлію
до глубины сердца. Она вознамѣрилась посѣшить
наихъ дняхъ добрую старушку и, если можно, ушѣ-
шишь ее въ горесши.—Происшесшіе сіе подало поводъ
нашимъ пріятельницамъ къ возобновленію прежняго
разговора. Онѣ рѣдко бывали согласны въ своихъ
мнѣніяхъ: Юлія вообще судила основашельно; но
и она имѣла свои любимыя идей, имѣла нѣкошорые
предмешы, на счешѣ своихъ увлекалась живоспію
свосго воображенія.

Въ дружескихъ спорахъ возврашились онѣ въ
городъ. Графиня нашла у себя нѣсколько гостей,
кои ее ожидали, съ шѣмъ, чтобы провесши остапокъ
вечера. Это было для нея пріятнымъ разсѣяніемъ;
но печальное впечатленіе, произведенное повѣстію
стараго перевощика, казалось неизгладимо. Юлія
не находила лучшаго способа, облегчить свое сердце,
какъ разсказавъ госшамъ своимъ печальную Испорію
Людовика. Всѣ приняли въ оной большее и many
мнѣшее участіе. Кавалеръ дель-Карпо, находившийся
въ числѣ слушашелей, не могъ скрывать внутрен-
няго своего волненія. Въ продолженіе повѣси,
нѣсколько разъ перемѣнялся онъ въ лицѣ, взоръ его
смутился и чело покрылось глубокими морщинами.
Особливо конецъ оной произвелъ на него сильное
впечатленіе, кошораго Юлія и Вильгельмина не могли
не замѣшить. Онъ не участвовалъ въ прочихъ раз-

— 103 —

говорахъ, казался еще задумчивѣе обыкновеннаго
и прежде всѣхъ осшавилъ общество.

По прошесшвіи нѣсколькихъ дней, объ пріятель-
ницы, къ великому своему изумленію, услышали,
что Кавалеръ взялъ къ себѣ въ услуги Людовика
и что сей послѣдній будешь сопутствовать ему
въ Вѣну. Сей несчастливецъ хошѣлъ, какъ можно
скорѣе, осшавишь ощечество, дабы подъ свѣтлымъ
небомъ Юга разсѣять горестныя свои воспоминанія.

VII.

День ошѣзда въ Вѣну былъ наконецъ назначень:
Юлія хошѣла ошправившись рано поушру и для того
уже съ вечера просшилась съ Вильгельминою. Объ
пріятельницы были очень расшроганы: имъ казалось,
что онѣ никогда уже не увидялся.

Тѣмъ болѣе изумилась и вмѣстѣ обрадовалась
Вильгельмина, получивъ поушру слѣдующую записку
отъ Юліи: „Приходи ко мнѣ сегодня, хоши на нѣ-
сколько минушъ. Мы разлучаемся надолго, можешь
быть навсегда; а у меня есшь на сердѣ важный
вопросъ, кошорый ты должна разрѣшить, прежде,
нежели мы просшимся.“

Легко можно себѣ представить, что Вильгельми-
на не засшавила себя ждашь: удовольствіе, прове-
сши еще нѣсколько минушъ съ исчиннымъ своимъ
другомъ, казалось ей шѣмъ живѣе, что было на сей
разъ совершенно неожиданнымъ.

Юлія всштѣшила нас въ передней, гдѣ занималась
она распоряженіями для своего ошѣзда. Весь домъ

— 104 —

былъ въ движеніи: дорожные экипажи находились уже у крыльца; слуги и служанки укладывали въ нихъ безчисленные чемоданы и ящики.

„Какъ я шебѣ благодарна,“ сказала Юлія, обніяная свою пріятельницу. „Ты можешь вывесши меня изъ великаго безпокойства.“ Съ сими словами повела она Вильгельмину въ свой кабинетъ и, зашворяя дверь, объавила людямъ, что она не намѣрена ни-кого принимашь.

Засимъ подошла она къ своему бюро, открыла нижній ящикъ и выпула изъ онаго писменный папѣшъ, въ коемъ, какъ казалось, было что-то завернуто. Графиня посмочрѣла еще разъ на адресъ и на печашь и, какъ бы взвѣшивая сей пакешъ, съ примѣшною живоспію сказала: „Милая Вильгельмина! Что у шебя за связь съ Кавалеромъ? По какому случаю шы съ нимъ въ перепискѣ? Кто эта прекрасная особа, кооторой посылаешь шы ему портрѣшъ? — Ты конечно не будешь запирашься, что это мвоя рука и твой гербъ?“

Вильгельмина взяла изъ рукъ ея пакешъ, не показывая впрочемъ никакого изумленія или замѣшательства. „Я очень понимаю,“ ошѣчала она спокойно, „что это открыwere шебя удивило. Странный случай засшавилъ шебя проникнуть въ шакую шайну, кооторую, до сихъ поръ и не безъ причины, ошъ шебя скрывали. Но это не моя шайна, Юлія и я не имѣла бы права ничего шебѣ сказатьъ, если бы не опасалась, что сей портрѣшъ можешь по-

— 105 —

дашь поводъ къ дальнѣйшимъ объясненіямъ между
тобою и Кавалеромъ; объясненіямъ, кои не могутъ
быть для него пріяшны. Но скажи ми: какимъ обра-
зомъ находится онъ въ швоихъ рукахъ?“

„А сль-карпо вѣроятно выронилъ его изъ кармана,
по обыкновенной своей разсѣянности. Я нашла щитъ
портрешъ, и бумагу между подушками софы, на ко-
торой онъ сидѣлъ вчера вечеромъ и играль съ Ар-
туромъ. Ты можешь себѣ предшавить мое изумле-
ніе!“ — „О конечно,“ возразила Вильгельмина, „и
почитаю долгомъ объяснить шебѣ все. Исторія эта
довольно коротка, по заключаетъ въ себѣ необыкно-
венныея и трогательныя прошесшествія.“

Сіи послѣднія слова возбудили еще большее любо-
пытство въ Графинѣ. Она сѣла подлѣ своей пріятель-
ницы и приговилась слушашь ее со внизманіемъ.

(Продолженіе въ с. л. 6,ующемъ No.)

— 106 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Дункановъ вěтерѣ.

Шошландская Сказка.

До разсвѣша поднявшись, коня осѣдлалъ
Зnamенишый Смальгольмскій Баронъ;

И безъ омдыха гналъ, межь ушесовъ и скалъ,
Онъ коня, шоропясь въ Бродерспонъ.

Не съ могучимъ Боклю совокупно спѣшилъ
На военное дѣло Баронъ;

Не въ кровавомъ бою перевѣдашься мниль
За Шошландію съ Англіей онъ.

Но въ желѣзной бронѣ онъ сидитъ на конѣ;
Нашочилъ онъ свой мечь боевой;

И покрышь онъ щишомъ, и топоръ за сѣдломъ
Укрѣпленъ двадцати-фуншовой.

Черезъ три дни домой возврашился Баронъ,
Ошумененъ и бѣдень лицомъ;

Черезъ силу и конь, опѣнѣнъ, запыленъ,
Подъ шажелымъ сшупалъ сѣдокомъ.

Анкрамморскія бишвы Баронъ не видалъ,
Гдѣ пошоками кровь ихъ лилась;

Гдѣ на Эверса грозно Боклю напиралъ,
Гдѣ за родину былся Дугласъ.

По желѣзный шеломъ былъ изсѣченъ на неймъ,
Былъ изрубленъ и панцырь и щитъ;

Былъ недавнєю кровью щопоръ за сѣдломъ,
Но не Англійской кровью покрышь.

Соскочивъ у часовни съ коня, за ешѣной,
Прашиваясь въ кускахъ, онъ стоялъ;

И три раза онъ свиснулъ — и Пажь молодой
На условленный свисшъ прибѣжалъ.

— Подойди, мой малюшка, мой Пажь молодой!
И присядь на колѣна мои!

Ты младенецъ; но шы откровененъ душой
И слова непришворны пиво.

— 107 —

Я въ отлучкѣ былъ шри дни, мой Пажь молодой!

Мнѣ шеперь шы всю правду скажи:

Что замѣшилъ? Что было съ швоей госпожой?

И что былъ у швоей госпожи?“ —

„Госпожа по ночамъ къ отдаленнымъ скаламъ,
Гдѣ маякъ, проходила шайкомъ,
(Гдѣ огни по горамъ зажжены, чтобъ врагамъ
Не укрышься во мракѣ ночномъ).

И на первую ночь непогода была
И безъ умолку филинъ крічалъ;

Ні она въ непогоду почную пошла
На вершину пусшынную скалъ.

Тихомолкомъ подкрался я къ ней въ шемношѣ;
И сидѣла одна — я узрѣлъ.

Не стоялъ часовой на пусшой высотѣ;
Одиноко маякъ пламенѣлъ.

На другую же ночь — я за ней по слѣдамъ
На вершину опяшь побѣжалъ. —

О Творецъ! у огня одинокого шамъ
Мнѣ невѣдомый Рыцарь, стоялъ.

Подпершися мечемъ, онъ стоялъ предъ огнёмъ
И бесѣдовалъ до дого онъ съ ней;

По подъ шумнымъ дождёмъ, по при вѣтрѣ ночномъ,
Я разслушашь не могъ ихъ рѣчей.

Ні последняя ночь безненасшіа была,
И порывистый вѣперъ молчалъ;

Ні къ маяку она на свиданье пошла;
У маяка ужъ Рыцарь стоялъ.

И сказала — я слышалъ: „Въ полуночный чась,
„Передъ свѣтлымъ Дункановымъ днемъ,

Приході ны; мой мужъ не опасень для насъ:
Онъ шеперь на свиданьи иномъ.

Онъ съ могучимъ Боклю ополчился шеперь;
Онъ въ сраженьи забылъ про меня —

Ні шайкомъ опопру я для милаго дверь
Наканунѣ Дунканова дня.“

— „Я невластенъ пришти! я не долженъ пришти!
Я не смѣю пришти! (былъ ошьѣшь.)

— 108 —

Предъ Дуникановымъ днемъ одинокимъ путёмъ

Я нойду... мнѣ товарища нѣпъ!" —

,,О, сомнивіе прочь! Безмашежная ночь

Предъ великимъ Дуникановымъ днемъ

И шиха и шемпа, и свиданьямъ она
Благосклонна въ молчаньи своемъ.

Я собакъ приплку, часовыхъ уложу,

Я крыльцо пересыплю шравой

И въ прюмѣ моемъ, предъ Дуникановымъ днемъ

Безопасенъ мы будешь со мной!"

— „Пусть собака молчишь, часовой не трубишь,

И шрава не слышна подъ ногой;

Но Священникъ есшь тамъ: онъ не снипъ по ночамъ;

Онъ приходъ мой узнаешь ночной." —

,,Онъ уйдетъ къ пой порѣ: въ монаешырь на горѣ

Панихду онъ позванъ служишь.

Кто-то быль умершілѣнъ; по душѣ его онъ

Будешь три дни поминки шворишь."

Онъ нахмурясь глядѣлъ; онъ, какъ мершвый, бѣднѣлъ,

Онъ ужасенъ стоялъ при огнѣ.

— „Пусть о шомъ, кто убитъ, онъ поминки ниво-

ришь:

То, быть можешь, поминки по мнѣ!

Но полуночный часъ благосклоненъ для насъ:

Я приду подъ защипою мглы." —

Онъ сказалъ... и она... я сморю... ужъ одна

У маяка пусшынной скалы!"

И Смальгольмскій Баронъ, пораженъ, раздраженъ

И кипѣлъ и горѣлъ и сверкалъ.

— „Но скажи, наконецъ, кто ночной сей пришелъ?

Онъ, клянусь небесами, пропаль!" —

,,Показалося мнѣ, при блесшіщемъ огнѣ:

Быть шеломъ съ соколинымъ перомъ,

И палашь босвой на цѣши золошой,

Три звѣзды на щитѣ голубомъ."

— „Нѣтъ, мой Пажь молодой! мы обманули мечной:

Сей полуночный, мрачный пришелъ

Быть невясшень принти; онъ убишь на пуши;

— 109 —

Онъ въ могилу зарыштъ; онъ мерпівецъ —
„Нѣштъ! не чудилось мнѣ! я споялъ при огнѣ,
И увидѣлъ, услышалъ я самъ,
Какъ его обняла, какъ его назвала:

То былъ Рыцарь Ричардъ Кольдингамъ!"
И Смальгольмскій Баронъ, изумленъ, пораженъ,
И хладѣлъ и бѣднѣлъ и дрожалъ.

—,Нѣштъ! Въ могилѣ нокой! Онъ лежишь подъ землёй!
Ты неправду мнѣ, Пажь мой, сказалъ.

Гдѣ бѣжишь и шумишь межь ушесами Твидъ,
Гдѣ подъемлется мрачный Эльдонъ,

Ужь три ночи, какъ шамъ швой Ричардъ Кольдин-
гамъ
Пошаеннымъ врагомъ умерщвленъ.

Нѣштъ! сверканье огня ослѣпило швой взглядъ!
Оглушенъ былъ шы бурей ночной!

Ужь три ночи, три дня, какъ поминки шворяшь
Чернцы за его упокой." —

Онъ идешь въ вороша, онъ уже на крыльцовъ,
Онъ взошелъ по крушымъ сшупенямъ

На площадку, и видишь: съ печалью въ лицѣ
Одино унылая шамъ

Молодая жена — и миха и бѣдна,
И въ мечтаніи грушномъ глядишь

На поля, небеса, на Мершонски лѣса,
На прозрачно бѣгущую Твидъ.

— „Я съ побою опять, молодая жена!“ —
„Въ добрый часъ, благородный Баронъ!

,,Что раскажешь шы мнѣ? Рѣшена ли война?
„Поразилъ ли Боклю иль сражень?”

— „Англичанинъ разбитъ; Англичанъ бѣжитъ
Съ Анкрамморскихъ кровавыхъ полей —

И Боклю наблюдашь мнѣ маякъ мой велишь
И беречься недобрыхъ госпей." —

При ощѣшѣ такомъ измѣнилась лицомъ,
И ни слова! .. Ни слова и онъ!

И пошла въ свой покой съ наклоненной главой,
И за нею суровый Баронъ.

— 110 —

Ночь покойна была, но заснушь не дала.

Онъ вздыхалъ, онъ съ собой говорилъ:

,,Съ нимъ молчанье и сонъ! Не подымешется онъ!

,,Мершвецы не вспаюшь изъ могилѣ!“

Ужъ заря занялась; былъ шаинешвенный часъ
Межь разсвѣшомъ и ушренней шьмой —

И глубокимъ онъ сномъ, предъ Дункановымъ днёмъ,
Вдругъ заснулъ близь жены молодой.

Не спалося лишь ей, не смыкала очей . . .

И бродящимъ ошкышымъ очамъ,

При лампадномъ огнѣ, въ шишакѣ и бронѣ,

Вдругъ явился Рычардъ Кольдингамъ.

— „Ворошись, удалися! она говоришь. —

,,Я къ свиданью шобой приглашень!

,,Мнѣ извѣстно, кто здѣсь, неожиданный, спишь:

,,Не страшись, не пробудашесь онъ!

,,Я во мракѣ ночномъ пошахеннымъ врагомъ

,,На дорогѣ измѣной убить;

,,Ужъ три ночи, три дня, какъ монахи меня

,,Помиаюшъ — и трупъ мой зарышь.

,,Онъ съ шобой, онъ съ шобой, сей убійца ночной—

,,И ужасный шеперь ему сонъ!

,,И надолго во мглѣ, на пустынной скалѣ,

,,Гдѣ маякъ, я бродишь осужденъ;

,,Гдѣ видались мы подъ защищою шьмы,

,,Тамъ скипаюсь одинъ мершвецомъ;

,,И сюда съ высоты не сошелъ бы . . . но шы

,,Заклинала Дункановымъ днёмъ!“

Содрогнулась она и смятенья полна,

Вопросила: „Но что же съ шобой?

Дай одинъ мнѣ ошьѣть: шы спасень или нѣшь?“

Онъ печально потрясь головой.

,,Выкупаешься кровью пролитая кровь, —

,,То убійцѣ скажи моему!

,,Беззаконную небо караетъ любовь, —

,,Ты сама будь свидѣшель шому!“

Онъ шяжелою шуйцей коснулся стола;

Ей десницею руку пожалъ —

— 111 —

И десница какъ ошрое пламя была,
И по членамъ огонь пробѣжалъ.

И печатьь роковая въ столѣ вожжена:
Ошразилися пальцы на нёмъ;

На рукѣ — но маинственно руку она
Закрывала съ шѣхъ поръ полошномъ. —

Есшь монахиня въ древнихъ Драйбурскихъ стѣ-
нахъ:

И грустна и на свѣшь не глядишь;

Есшь въ Мельрозской обишли мрачный монахъ:
И дичился людей и молчишь.

Сей монахъ молчаливый и мрачный — кто онъ?
Та монахиня — кто же она?

То убійца, суровый Смальгольмскій Баронъ!
То его молодая жена!

Жуковехій.

— 112 —

На смерть В. А. Г-го,

умершаго въ самыхъ цвѣтущихъ ятмахъ.

Когда сынъ счастія умертъ,
Рвусивши жизни сладость;

Когда къ несчастному на помощь смерть придетъ; —
Гдѣ горести? Гдѣ радость?

Нераспознаемо ихъ гробъ соединить!

Подводный камень ихъ и пристань для желаній,
Хранили онъ наградъ и наказаній,
И устрашаемъ насъ и льстии.

Кто многимъ обладаю, — шошь многаго лишился;

Надежда лучшаго къ сшенящему летишъ

И сладкою его улыбкою манишь.

Счастливъ, кто получилъ, что почерпая боишься;

Счастливъ, кто получить, чего желаетъ, льстится.

Всегда рука съ рукой надежду съ страхомъ зримъ

И радость съ горестью у смершныя посшели.

Сошедшися у цѣли

И завернувшись покровомъ гробовымъ,

Печаль и радость шамъ другъ друга привѣчаетъ:

Смерть съ жизнью примиряешь!

Б — св.

Печашать позволяетесь: Февраля 23-го дня, 1824 года.

Цензоръ А. Бируковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. VIII.

ПРОЗА.

Мальтійскій Касалеръ.

(Продолженіе.)

VIII.

„За чешыре года предъ симъ, (пачала Вильгель-
мина), „жесяцкая большая моей машери заспавила
нась предиринаять пушениесшіе въ Марсель: я
надъялась, что морской воздухъ и сшаракія шамош-
нихъ Медиковъ, кои славились во всей Франціи,
возврашаять ей пошерланное здоровье. Сіе-по об-
стоятельшіво сблизило меня съ домомъ Доктора
Луэ, ученаго Врача и истиннаго друга человѣче-
сшва. Здѣсь увидѣла я Лауру, прекраснѣйшее
созданіе, какое я когда-либо встрѣчала. Она едва
имѣла 16 лѣпіь ошь роду; по уже во цвѣтѣ юноші
впала въ глубокую, неизцѣлимую задумчивость. Во
взорахъ ел было что-то неизъяснимо-строгашельное;
пріяшная улыбка ея казалась зеркаломъ крошкой
души, съ гошовносію и шерішніемъ приємнощей
всѣ страданія, ниспосылаемыя ей свыше. Г. Луэ

Ч. VII.

8

— 114 —

увѣрялъ насъ, что всѣ его сіпранія, что всѣ
врачебныя пособія, употребленныя для Лауры,
осшавались безъ успѣха. Онъ приписывалъ сіе
отчасши тому, что до сихъ поръ не зналъ испин-
ной причины ея болѣзни. Лаура никогда не повѣ-
ряла ему своихъ чувствованій; а брашь ея, Венеціян-
скій Морской Офицеръ, коморый привезъ ее въ
Марсель и поручиль сему Медику, не сообщилъ
ему никакихъ подробносшей о шомъ: въ како-
время и при какихъ обстоятельствахъ душевная
болѣзнь ея воспріяла свое начало?"

„Нѣжное участіе въ судьбѣ Лауры, а можешь
быть и мысль, что мы женщины дѣйствуемъ съ
большимъ успехомъ въ подобныхъ случаяхъ, нежели
мущины, — заснавили меня рѣшиться, написать къ
браму Лауры и испросить у него объясненія сей
пайны. Г. Луэ одобрилъ мое намѣреніе и немедленно
вручилъ миѣ адресъ эгаго брама, коморый, какъ
шы уже конечно оштудала, былъ общий нашъ
знакомецъ, Кавалеръ де.ль-Карпо.“

„Онъ не замедлѣть ошѣшомъ. Но писмо его, испол-
ненное глубокой чувствительности, не сообщѣш-
ствовало одинакожь моимъ ожиданіямъ: птичко
искала я въ ономъ изъясненія сіпранной сей загадки.
Меня ушѣшало шолько одно: Кавалеръ де.ль-Карпо
намѣревался самъ, въ ненродолѣйшемъ времени,
приѣхать въ Марсель.“

„Съ писмомъ въ рукахъ, поспѣшила я къ Г. Луэ.
„Онъ сюда самъ будешь!“ — сказала я, входя въ

— 115 —

комнату. „Кто?“ воскликнулъ дрожащій голосъ.
Это была блѣдная Лаура, которой я доселѣ не
примѣшила и кошорая, стоя позади меня, устре-
мила неподвижный взоръ на писмо Кавалера. „Брашь!
братъ мой!“ вскричала она, съ примѣшно увеличи-
шимся волненіемъ; пошомъ, помолчавъ нѣсколько ми-
нушъ, продолжала шомнымъ голосомъ: „Ешь! Онъ меня
болѣе не увидишь! Напишише, напишише ему, что-
бы онъ не пріѣжалъ!“ Вдругъ какое-то пріятное
воспоминаніе озарило ея душу; крошкая улыбка
просіяла на пасмурномъ лицѣ; она ошерла свои слезы
и смягчивѣ голосъ, сказала: „Или иѣшь! Пусть
онъ пріѣдешь.“

„Г. Луэ сжопрѣлъ на иее съ участіемъ, но сохра-
нилъ г.убокое молчаніе. Казалось, что взоры его
проникали во внутренность ея души. Лаура уга-
дывала его мысли и живой румянецъ покрылъ блѣд-
ное ея лицо. Она въ шу же минути удалилась въ
свою комнату и съ сего времени здѣлалась еще
молчаливѣе и задумчивѣе прежняго.“

„Такимъ образомъ прошло нѣсколько дней. Бо-
лѣзнѣ моей манеры препятствовала мнѣ бышь часто
въ домѣ Доктора; за шо онъ посвящалъ насъ еже-
дневно и мы нерѣдко говорили о молодой несчастніи-
вице, ввѣренной его попеченіямъ. Въ одно ушро
разбудилъ меня вопросомъ: не у меня ли находилась
Лаура? — „Нѣшь!“ ошѣчала я съ удивленіемъ и
поспѣшила одѣться, чтобы ишти къ Г. Луэ. Онъ
объявилъ мнѣ, что съ самаго разскѣшала ищушь ее по

— 116 —

всему городу. Комнату ея нашли пуспою; но ни-кто изъ людей въ домъ не видалъ, какъ она вышла. Мы шерялись въ догадкахъ и съ ужасомъ помышляли о послѣдствіяхъ сего шанненвеннаго побѣга. Разго-воры наши были прерваны шумомъ, кешорый разда-вался на улицѣ и, какъ казалось у самыхъ воронъ. Незнакомецъ входилъ на дворъ и множесшво наро-ду за нимъ послѣдуешь. „Здѣсь ли было ея жилище?“ спрашиваемъ незнакомецъ, бросая вокругъ себя дикіе взоры. „Праведное Небо!“, воскликнулъ Г. Луэ, всплеснувъ руками. „Это ея брашъ!“ — „Нѣшь!“ опѣшчалъ сей оччаяннымъ голосомъ. „Скажите луч-ше: это ея убійца! Вы болѣе не увидите Луары? Она бросилась въ море.“

„Кавалеръ не ишѣль болѣе сплы продолжашь. Г. Луэ обращился къ послѣдовавшей за нимъ полѣ и просиль объяснилъ сіе странное и горестное про-исшесшіе. Однѣ пожилой человѣкъ разсказалъ ему слѣдующее: „Цѣлое утро видѣли мы на рейдѣ моло-дую двѣвушку, копіорая задумкиво ходила взадъ и впередъ и съ примѣшнымъ волненіемъ посмашивала на корабли, стоявшіе на якорѣ. Вдругъ входилъ въ гавань Венеціянскій фрегашь. Онъ обращилъ на себя все наше вниманіе и мы забыли уже печальную красавицу, какъ вдругъ раздался жалобный крикъ: „Милосердый Боже! Она бросилась въ море! Она утопаетъ!“ Нѣ сколько человѣкъ поспѣшили за нею, но уже было поздо: волны далеко унесли несчасшную, въ ошкрышное море. Мы послали людку, чинобы по

— 117 —

крайней мѣрѣ спасши бездыханный шрупъ ея; но
онъ былъ уже поглощеннъ морскою пучиною.“

„А я злополучный,“ воскликнулъ Кавалеръ, „за
штыль шолько прибылъ въ Марсель, чшобы услышать
этою горестную вѣсшь! Уже въ первую минушу
предчувшвоваль я, что это была бѣдная Лаура;
а теперь совершенно уже удостовѣрился въ моемъ
несчасшіи!“

„Г. Лаэ съ чувствомъ пожалъ у него руку. Почи-
шая невозможнымъ, спасши Лауру, обращилъ онъ
все свое вниманіе на несчасшнаго Кавалера. Без-
мобильное его ощаяніе расстрогало всѣхъ нась до
глубины сердца. На другой день казался онъ нѣсколько
спокойнѣе. Когда всѣ мы собрались вокругъ него и
наперерывъ изъявляли ему живѣйшее участіе; шо и
онъ какъ бы почувствовавъ пошребносْть, облегчишь
свою душу. „Вы не знаешь,“ сказалъ онъ со вздо-
хомъ, „Вы не знаешь, какъ судьба этой молодой
несчасливицы шягошшъ мою совѣсть. Лаура не
была мнѣ сестра. Вошь ея Нсторія, крашкая, но
шрогашельная: Года за полтора предъ симъ, со-
отечественникъ мой Франческо Кордо ошправился
въ море съ небольшою Эскадрою, дабы усмиришь
морскихъ разбойниковъ, безпокоившихъ берега наши.
Я принялъ участіе въ сей Экспедиціи. Нѣсколько
дней сряду преслѣдовали мы разбойничьи суда, кои
съ своей шороны избѣгали всякаго съ нами сбли-
женія. Наконецъ, въ ночи на 14-е Февраля, подошли
мы къ одному изъ оныхъ на разсцѣлніе одного вѣт-

— 118 —

сшрѣла. Мы произвели огонь, сраженіе началось и, благодаря превосходestву силь и храбросили маршковъ, побѣда была вскорѣ на нашей сторонѣ. Мы ецѣнились съ кораблемъ, взошли на палубу, разсѣялись по каюшамъ и низинмъ камерамъ и объявляли побѣжденныхъ Варварійцевъ своими пленниками. Но еще въ жару сраженія, примѣщалъ я двухъ разбойниковъ, кони, связавъ веревками молюдую, прекрасную дѣвушку, хотѣли бросить ее въ море. Съ яростію устремился я на сихъ варваровъ, вырвалъ изъ рукъ ихъ песчасную жерту и, очищая себѣ пушь шпагою, благополучно пронесъ се чрезъ ряды сragающихъся непріятелей.“

„По довершеніи побѣды, обрашилъ я всѣ свои попеченія на освобожденную мною дѣвицу. Она все еще находилась въ безпаменномѣ. Наконецъ, съ мощію корабельнаго Лѣкаря, привели мы ее въ чувѣшво. Опкрывъ глаза, благодарила она меня на Ишаліянскомъ языкѣ и съ шрогашельнымъ краснорѣчіемъ сердца. Но ужасныя сцены, конхъ была она свидѣшельницею, сильно на все подѣйшвовали: „лаура впала въ жесшокую лихорадку и сшрадала оною нѣсколько недѣль, прежде, нежели могъ я перевезти ее къ сесшрѣ моей, жившей тогда въ загороднемъ домѣ своемъ, въ Доло.“

„По совершенномъ выздоровленіи и видя участіе, кошорое принимал мы въ судьбѣ ея, разсказала намъ. Лаура. Всѣ подробноси шрогашельной своей Ишоріи. Она была бѣдная спроша, ввѣренная по-

— 119 —

печению старой, жестокосердой шешки. Сія послѣд-
няя здѣлала ее служанкою единственной своей до-
чери и употребила несчасштую племянницу для
самой низкой, самой шажелой рабоны. Двоюродная
сестра ея, какъ богаяная наслѣдница, скоро нашла
себѣ жениха. Свадьба ихъ праздновалась въ загород-
номъ домѣ, на берегу моря и, между шѣмь, какъ мо-
лодые супруги и всѣ госши предавались веселію,
бѣдная Лаура, въ обыкновенномъ просшомъ плашѣ
и со слезами на глазахъ, занималась хозяйствен-
ными распоряженіями. Но при наступленіи вечера,
воспользовалась она свободною минушою, дабы вып-
ши на морской берегъ и побесѣдовать о горькой своей
учасши съ шумящими волнами. Предавшись симъ
печальнымъ размышленіямъ и давъ волю слезамъ сво-
имъ, просидѣла Лаура на берегу до глубокой ночи;
наконецъ, утомленная забошами исцелнаго дня,
впала она въ крѣпкій сонъ и, къ величайшему своему
изумленію и ужасу, пробудилась на рукахъ Вар-
варійца, кооторый повлекъ ее на свой корабль. Оста-
покъ ея Пешоріи намъ извѣстень.“

,,Здѣсь Кавалеръ дель-Карпо остановился; но во в-
рахъ его изображалась какая-то мрачная нерѣшитель-
носТЬ. Не трудно было ошгадать: что онъ имѣлъ на
душѣ еще нѣкоторыя признанія, но недоумѣвалъ: сооб-
щить ли намъ оныя? Мы не хотѣли принуждать его
и уже въ послѣдствіи узнали чрезъ Г. Луэ, что
бѣдная Лаура освободилась ошь одной болѣзни, чшо-
бы впасшь въ другую. Благодарность къ своему из-

— 120 —

бавищелю нечувствительно превращалась, въ незвивномъ ея сердцѣ, въ нѣжную и страсшную любовь. Кавалеръ не могъ ощѣшпиваться ея чувствованиемъ: сердце его не было уже свободно. Изъвѣстіе о помолвѣ его съ Паолюю Сенгіа нанесло смертельный ударъ несчастной Лаурѣ.“

„Какъ?“ воскликнула Юлия. „Дель-Карпо женашь?“ — „Развѣ шы яозабыла (продолжала Юлия), что онъ Мальтійскій Кавалеръ (*)? Горесшная смерть Лауры засѣавила его разрушить преднамѣренный бракъ съ дѣвицею Сенгіа. Тогда-то принялъ онъ сей Орденъ и на всю жизнь посвящилъ себя военной службѣ. — Но возврашився къ бѣдной Лаурѣ. Несчастная страсть къ дель-Карпо, совершенное его равнодушіе и наконецъ предстоявшій бракъ съ счасшливою соперницею, здѣлали на нее столь сильное и незгладимое впечашлѣніе, что она впала въ глубокую задумчивость и начала оказывать признаки сумасшестівія. Сюмо побудило Кавалера, ощѣзши ее въ Марсель и, подъ именемъ сестры своей, ввѣришь попеченіямъ опыніяго и человѣколюбиваго Медика Луэ.“

„Печальный конецъ Лауры шебѣ извѣстень. Прибавлю шолько, что смерть ея нанесла глубокую рану чувствительной дули Кавалера. Все наше участіе, въѣ ушѣшенія дружбы казались безплодны. онъ почиталъ себя виновникомъ безвременной и

(*) Извѣстно, что Кавалеры Со. Юанна Іерусалимскаго, по прежнимъ Спартутамъ сего Ордена, не могли квсушать въ бракъ.

— 121 —

горесшной ея кончины. Дель-Карпо оспавилъ Мар-
сель въ шакомъ мрачномъ расположеніи духа, кою-
рое возбуждало живѣйшія опасенія на собешвенный
его счѣшь. — Долго не имѣла я пошомъ никакихъ
извѣстій о Кавалерѣ дель-Карпо. Возвращеніе
мое въ отечество, горесшая померя моей машери,
наконецъ свадьба моя и важныя современныя проис-
шествія, разрушили всѣ мои сношенія съ Франціею
и изгладили множество прежнихъ госпоминаний.
Теперь, когда Кавалеръ дель-Карпо появился въ
нашемъ кругу, горесшая Исгорія Лауры возобно-
вилась въ душѣ моей со всѣми ея подробносшами.
При первой всшѣтѣ въ одномъ изъ здѣшнихъ
обществъ, просилъ онъ позволенія, посѣтишь меня.
Должно сказашь шебѣ, что, будучи въ Марсели,
нарисовала я портрешъ. Лауры и что сіе обстоя-
тельство извѣстно было Кавалеру чрезъ Г. Луэ.
Находясь у меня, изъявилъ онъ желаніе, видѣть сей
портрешъ и говорилъ о подчиникѣ онаго съ ша-
кимъ же глубокимъ, трогашельнымъ чувствомъ, какъ
и въ шо время, когда мы вмѣстѣ оплакивали
смерть песчасшной. Вмѣстѣ съ симъ, просилъ
онъ меня весьма убѣднѣльно, не разсказывашь
здѣсь никому его Исгоріи; ибо не хотѣлъ быть
предмешомъ общихъ разговоровъ и ежеминутнаго,
нескромнаго любоцветшва. Я дала слово, испол-
нишь его желаніе и вошь почему не говорила
даже и шебѣ о прежнемъ нашемъ, знакомешѣ. —
Кавалеръ просилъ меня наконецъ, уступишь ему

— 122 —

порирешь Лауры; но я не хотѣла лишишься
онаго: изображеніе сей юной несчастливцы воз-
буждало во мнѣ печальныя, но вмѣстѣ и сла-
досныя воспоминанія. Чшобы не огорчить Ка-
валера моимъ описазомъ, вызвалась я, скопировавшѣ
для него сей порирешъ, чшо онъ и принялъ съ
благодарносшію и просилъ шолько позволенія, на-
поминашь мнѣ о семъ ошѣ времени до времени.
— Представь же мое удявленіе, любезная Юлия, когда,
по прошествіи нѣсколькихъ дней, Кавалеръ совер-
шенно забылъ мое обѣщаніе и всшрѣчал меня почти
ежедневно, никогда не говорилъ уже объ этомъ пор-
шрешѣ. Окончивъ оный, я сама ему о шомъ на-
помнила; но Кавалеръ все еще не приходилъ комиѣ
и я нашлась принуждংнєю, послашь къ нему сей
порирешъ, съ запискою, конорую мы чишала. Въ
шомъ же вечеръ всшрѣшились мы у себя; гос-
Карпо казался смущеннымъ и предпочелъ благода-
ринь меня писменно. Онъ бы гораздо лучше здѣ-
лалъ, если бы это совѣмь освѣавші. Записка его
наполнена учивостями; но я не нашла въ ней и
слѣдовъ прежняго чувѣшва.“

Разговоръ ихъ прерванъ былъ голосомъ Кавалера,
кошорый послышался въ ближней комнатѣ. Въ сіе
же время объявили Графинѣ, что карешы подвезены
и все уже гошово къ ошѣзду. Въ сильномъ волне-
ніи и почти машинально спряшала она къ себѣ пор-
шрешъ Лауры и съ нѣжносшію обняла пошомъ ры-
дающую Вильгельмину. „Прости, любезная Юлия,"

— 123 —

сказала сія послѣняя штамь голосомъ. „Пусть
крошкая штыль Лауры носится надь шобою, какъ
Геній-хранникъ!“

## IX.

Пусть нesственники наши ошправились. Графиня
ѣхала въ большой дорожной карешѣ, сопровождае-
мая маленькимъ Аршуромъ и Дамою, жившею у ней
для компании. Кавалеръ дель-Карпо послѣдовальъ за
ними въ ошкрытой коляскѣ, сопутствуемый б.ѣд-
нымъ Людовикомъ. — Нѣкошорое непзъяснимое уны-
ніе владычествовало въ душѣ Юлии: повѣсть Виль-
гельмны здѣлала на нее горестное, непзгладимое
внечашлѣніе. Образъ Лауры безпресноанно ей пред-
ставлялся: странный жребій сей молодой несча-
шливицы, злополучная ея любовь и печальный ко-
нецъ — не выходили изъ ея мыслей и придавали
онымъ какую-шо мрачносьь, посшепенно распро-
странившуюся на всѣ предметы.

Исторія Лауры перемѣнила, нѣкошорымъ обра-
зомъ, ошношеніе Графини къ Кавалеру: до сихъ поръ
видѣла она въ немъ человѣка, коего харакшеръ не
согласовался съ ея харакшеромъ и кошораго обще-
шество, при всемъ его умѣ и свѣденіяхъ, казалось ей
скучнымъ и штагосшнымъ. Опкынѣ находила она въ
дель-Карпо нѣчто шаинешвенное, придававшее ка-
кую-шо значительносѣь каждому его взору и слову.
Всякой разъ, когда Юлия случайно выглядывала изъ
карешы, видѣла она Кавалера, сидѣвшаго въ коляскѣ
своей въ г.убокой задумчивосши и не обращавшаго

— 124 —

ни малѣшаго вниманія на виѣдніе предмешы.
Мрачный видъ его сœшавлялъ разинѣльную проша-
вую положнѣнь съ красотами весенней Прероды и съ
живописными мѣстоположеніями окресшихъ селеній.

„Что Вы шакъ печальны, маминька?“ спро-
сить ее однажды Аршуръ. „Во весь день не сказали
Вы мнѣ ни слова! Я шакъ люблю слушать, когда
Вы расказываеше хорошенькія сказочки! Или пого-
воримъ-те объ Вѣнѣ, куда мы теперь ъдемъ, или о
папинькѣ!“—„Я очень устала, миный Аршуръ,“ ска-
зала Юлія, едва опѣчая на невинныя его ла-
ски. — „Но чможь это значить, маминька? Вы
цѣлой день спите! Вы вѣрно не здоровы?“ Съ
сими словами сѣлѣ онъ къ ней на колѣни и, со
всею нѣжностію своего возрасша, цѣловалъ ее въ
прекрасные глаза, изъ коихъ капали крупныя слезы.
Ласки Артура расстрогали Юлію до глубины сердца:
различныя и омчасни промивуположныя чувствова-
нія шѣнились въ груди ея. Накопецъ она почув-
ствовала пошребность, облегчить свою душу; спря-
пала голову въ подушки и плакала горько, какъ
бы позабыть, что она не одна была въ карешѣ.

Аршуръ сперва плакалъ вмѣстѣ съ матерью,
ховя и не понималъ, что было причиною ея горе-
спѣя. Пошомъ, со свойственностью лѣшамъ его живосшіо,
спрыгнулъ съ колѣнѣ манери, пересѣлъ въ свой
уголокъ карешы, игралъ шириющими месмами и
кисшочками и воображалъ, что онъ управлялъ
ломадьми. Но эшаго казалось ему недовольно:

— 125 —

желая удостовѣриться, удачно ли было его подра-
жаніе, спалъ онъ на подножку карешы, выглянулъ
въ онущенное окно и высвавивъ маленькую головку
свою, съ любопытствомъ посматривалъ на лошадей.
Въ эту самую минушу въѣзжали они въ деревню,
по каменной плотинѣ. Вдругъ пронзительный крикъ
пробудилъ Юлию изъ глубокихъ ея размыщеленій —
и чшожь она увидѣла? Дверцы отворились, резвый
Артуръ выскочилъ изъ карешы и Графина, вѣр
себя отъ спраха и спчаленія, полетѣла за нимъ
въ слѣдъ . . . .

Пришедъ въ память, увидѣла она себя сидящею
подъ болью дороги и окруженою шалою незна-
комыхъ людей. Предъ нейо стоялъ Кавалеръ дель-
Карпо, державшій на рукахъ Арнура. Едва Юлия
открыла глаза, какъ нѣжный малюшка съ улыбкою
бросился въ ея объawlія.

(Продолженіе предъ.)

— 126 —

СТИХОТЕОРЕНІЯ.

Подражаніе Псалму:

„Внуша Боже молитву мою.“

Услыши, Господи! Я страшду!

Темпѣшь тучи надо мной
П я отрады сладкой жажду,

Какъ нива въ полуденный зной.

Бездѣ Судьбы, людей угрозы;

Я испощилъ и спонъ, и слезы...?

О, Милосердый Богъ! внуши

П сердца плачь, и вопль души! —

Какъ настырь, средь чужой долины,
Забылъ я пѣсни счаспья пѣшь.

Кто дастъ мнѣ крылья голубины,

Чтобъ въ лучшій край мнѣ улестѣть?

Когда мека враги лукавы,

Веками, какъ жерпву, въ смершный ровъ!..

Нѣшь! Въ чашу радости, оправы

Кладешь мнѣ — дружба и любовь! —

Я опдалъ все исплагодарнымъ; —

Доколь же пировашь коварнымъ,
Летѣя страсшись и порокъ? —

Увы, слѣды! Межь вами рокъ,

Незримый, съ гибелью, ходишь:

Не онъ ли тайно грусь наводишь
На васъ, ликующихъ въ пирахъ?

Поч‐ю не знаешь покоя

На вашихъ золотыхъ парчахъ,
Среди забавъ душою ноября,

Какъ осужденные на казнь?

За чемъ вамъ часло гибель снишся
П къ сердцу робкому штѣнишся,

Какъ змѣй, холодная боязнь?

Нѣшь правды; осмѣяли совѣсть;

Корѣсть ванъ Богъ и мракъ вашъ свѣшъ!

Увы! объ насъ какая повѣсть

Дойдешь къ пошомкамъ позднихъ лѣшъ?

— 127 —

А я, не жизнь я веселой,
Творецъ! — Твоей любви прошу.
Въ груди, ошь скорби омершѣлой,
Живое сердце я ношу.
Оно, произнесное, поскуешь,
Какъ горликъ въ гибельной сѣши.
Пусть нечесШныхъ солны ликуешь;
Но Ты зряшныхъ посѣшь!
Что миѣ до нихъ? И не желаю
Пхъ благъ нечесШныхъ для себя;
Въ моей поскѣ, какъ воскъ я шаю,
Но все надъюсь на Тебя!

О. Глинка.

Умро.

(Изъ книги: Morgen- und Abendopfer in Gesängen, соч. Виттеял.)

Ошь свѣшлоголубыхъ чертоговъ ощдаленныхъ,
Возходишъ солнце — Царь безчесленныхъ свѣшилъ.
Я, въ размышленіяхъ о Божествѣ священныхъ,
Небесну въ духъ жизнь и крѣпоссть ощущшъ.
О Искупитель нашъ, Хранитель исцѣненный!
Ты жизнь дражайшую опяшь миѣ даровать.
Прими, душа, прими сей даръ неоцѣненный
И съ радосшью вкушай, что Еогъ пебъ послать;
Но въ жершву упренню любви нецѣнной
Ты сердце принес съ молитвою смиренной!

Вспирая вокругъ себя на тысячи творений,
Воскресшихъ къ радосши ошь солчечныхъ лучей,
Внимай, душа моя, Природы пѣснь хваленій
И въ радосши сама хвали Царя Царей!
Въ чертоги благосши опверзла дерь денница;
Созданій дивныя окрылись красошь;
Съ сребрешныхъ облаковъ Всемощнаго денница
На жизненный нашъ пушь бросаетъ всѣмъ цѣisty.
Ночно же человекъ снѣ благъ не ощущаетъ,
Конторыя ему Природа посылаешь?

*

— 128 —

Почто мечнастъ онъ о собираньи злаша,
О чуждыхъ для него сокровищахъ земли,
Исканье коихъ есть здоровья, жизни шрата?
И Крезы никогда въ нихъ счаспья не нашли.
Уже ли дике народы сшранъ далекихъ
Съ ихъ златомъ и сребромъ счастливѣй насъ живушъ?
Средь благовонныхъ миршѣ, средь пальмъ лѣсовъ
г.лубокихъ
Уже лѣ спокойнѣе и шише дни ведущіе?
Уже лѣ прелесшнѣе Природа тамъ бываетъ,
Гдѣ солнца знойный лучь надъ головой сіяешь?

Чшо пользы въ лакомыхъ плодахъ древесъ без-
цѣнныхъ,
Коль Ангелъ смерти тамъ и въ воздухѣ сокрытъ?
О, дай намъ никогда не зрѣть сшранъ ощдаленныхъ,
Доколѣ жизни лучь и радосшь въ насъ блесшишь!
Не дай желать намъ пить въ рѣкѣ большой, об-
ширной,
Коль можешь и ручей въ насъ жажду ушолись!
Не въ роскоши сокрытъ неночкомъ жизни мирной:
Спокойствія нельзя на золошо купшь.
Желанья гдѣ живушъ, покой тамъ умираешь:
Посредственность одна намъ счасшѣ доставляешь.

Съ спокойной совѣстью, съ сердечнымъ умиленьемъ
Съ душою дѣтскою и преданной Тебѣ,
Позволь, о Боже нашъ! невиннымъ наслажденьемъ
Плѣняться въ мірѣ семь, Тебя храня въ себѣ;
Тебя и день и ночь сердечно прославляя
Блаженство чувствовавшіе, любовь къ Тебѣ пишать!

Милашевић.

Рязань,
въ Иванъ, 1824.

Печашашь позволялася: Марша 7-го дня 1824 года
Цензоръ А. Бироскъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. IX.

ПРОЗА.

Мальтійскій Кавалеръ.

(Продолженіе.)

Х.

„Милосердый Боже!“ воскликнула Юлія, обнимая прелестнаго малюшку и какъ бы не вѣря своему счастію. „Онъ живъ! Какимъ чудомъ спасенъ мой Артуръ?“— „Ангелъ-покровишель невинносши, (воз- разилъ Кавалеръ), сохранилъ драгоцѣнные его дни. Но знаете ли, Графиня, — (продолжалъ онъ, бро- сивъ на нее значишельный взоръ), — что Вы и сами находились въ очевидной опасности и должны бла- годарить Небо за Ваше спасеніе?“ — „Въ самомъ дѣлѣ, это чудно!“ прервали его нѣсколько голосовъ вдругъ. „Надобно же было случиться, чшобы этошъ господинъ вышелъ изъ своей коляски и шелъ пѣш- комъ по плотинѣ! Если бы онъ не удержалъ лоша- дей, шо“ —

Юлія взглянула на Кавалера съ выраженіемъ жи- вѣшей признательности. „Добрые люди,“ сказалъ сей, обращаясь къ шолпѣ кресшѣлѣ. „Вы напрасно

Ч. VII.

9

— 130 —

мнѣ это приписываеме: кареша хала довольно шихо и ребенокъ былъ бы спасенъ и безъ моей помощи.— Да и Вы, Юлія, " (продолжалъ онъ, подавая ей руку), „не должны думать, что обязаны мнѣ какою-нибудь благодарносшію: я былъ только орудіемъ, ко whomе упопребило Небо для спасенія Артура и Вашего."

Въ молчаніи взошли они въ деревню. Аршуръ, съ обыкновенною свою веселосшію, бѣжалъ предъ ними; но колѣна Графини подгибались и истощенные силы ея шребовали успокоенія. День склонялся уже къ вечеру; о дальнѣйшемъ пушешесшіи нельзя было и думать. Юлія рѣшилась, провесши ночь въ этой деревнѣ. Служители отправились впередъ, дабы пригошовить ей комнату и постелю на ближнемъ постюяломъ дворѣ; Кавалеръ повелъ ее шуда медленными шагами.

Къ счастію, нашли они здѣсь чиспую и просшорную комнатку, добрыхъ и услужливыхъ хозяевъ. Дѣтская кровать, стоявшая въ углу, казалась какъ бы нарочно пригошовленною для маленькаго Аршура. Графиня могла здѣсь расположиться со всемъ удобносшію, какая шолько возможна въ дорогѣ; но, не взирая на ушомленіе Физическихъ и душевыхъ силъ, оградный сонъ не смывалъ ея глазъ. Она принуждена была всшашь, ходила взадъ и впередъ по комнатѣ и паконецъ сѣла подъ отворенное окно, выходившее въ садъ. Густыя яблони, въ полномъ цвѣшѣ, осеняли домикъ; соловей, скрывавшійся между

— 131 —

ихъ вѣшвями, прерывалъ пишину вечера сладкогла-
снымъ своимъ пѣніемъ. Бальзамическія фіялки, пе-
штыя гвоздики, разсѣянныя по всему садику, на-
полняли воздухъ пріяшпѣйшимъ благоуханіемъ. Тихій
вѣтерокъ шепталъ между вѣшвями и навѣвалъ слад-
кую прохладу на волнующуюся грудь Юліи. Полу-
сонныя ея служанки сидѣли по угламъ комнашы,
безъ всякаго дѣла и въ глубокомъ молчаніи. Кава-
леръ, кооторый шакже не могъ уснушь, задумчиво
бродилъ по саду.

„Вы вѣрно не здоровы?“ сказалъ онъ пихимъ
голосомъ, подошедъ къ окну, подъ кошорымъ сидѣла
Юлія. „Напрошивъ,“ ошвѣчала она: „вечерній воз-
духъ освѣжилъ ушомленныя мои силы. Но Артуръ
мой худо сопшь и это меня очень безпокоишь: онъ
безпресшанно спонешъ, бросается изъ спороны въ
сторону и какой-шо багровый румянецъ покрылъ
его щеки. Я боюсь, чшобы это паденіе не произ-
вело въ немъ лихорадки. “— „О, безпокойшто Ваше
напрасное,“ возразилъ Кавалеръ, ставъ одною но-
гою на каменный высшупъ спѣны, какъ бы для
того, чшобы удобнѣе съ нею разговаривашь. „Вся-
каго рода печаль должна бышь Вамъ чуждою: Вы
имѣше сегодня столько причинъ, благодаришь по-
печительность Провидѣнія! Да и самая Природа,
самая шишина вечера возбуждашь какое-шо оград-
ное, поржесшвенное чувство. “ Юлія бросила не-
вольный взоръ на темную зелень сада; пріятно-
жалобныя шрели соловья раздавались еще ближе,

— 132 —

еще сладостите прежняго; ей казалось, что маленькій пьець спідліль на цвѣтущей вѣшви, надъ самою головою Кавалера. Юлія едва могла переводить дыханіе; въ трогашельныхъ пѣсняхъ словья находила она вѣреный отголосокъ собственныхъ своихъ чувствований. Рука ея неподвижно покоплась на окнѣ; Кавалеръ безмолвно шелѣлъ нею и — по какому-то невольному движению, пламенныя уста его коснулись сей руки. Юлія содрогнулась, но не показала ни малѣшаго изумленія или негодованія, ни словами, ни даже взоромъ.

Жалобный крикъ проснувшагося Артура пробудилъ Графиню изъ сего забвенія. Она подобѣжала къ его постелѣ. „Милосердый Боже!“ воскликнула она. „Я вижу кровь! Онъ кашляешь кровью! Бѣдный ребенокъ! Эшо слѣдствіе его паденія! Что шеперь со мною будетъ?“ Съ сними словами шала она на колѣни предъ кровашью ребенка и дрожащими руками поддерживала горячую его голову.

Кавалеръ дель-Карпо стоялъ подлѣ нея: смершная блѣдносѣ покрывала лицо его. Испуганная мать, коей всѣ мысли устремлены были къ страждущему ребенку, здѣлала знакъ рукою, какъ будто бы показывая желаніе, чтобы онъ удалился. Кавалеръ поспѣшно оставилъ комнату; по Юлія едва сіе замѣшила Менѣе, пежели чрезъ часъ, дель-Карпо возврашился и принесъ съ собою нѣсколько стклянокъ съ прохладившельными и укрѣпishingими лѣкарешками. „Употребите ихъ поскорѣе,“ сказалъ онъ Гра-

— 133 —

финѣ. „На первую минушу будешь эшаго досшапточно. Въ следъ за мною ѣдешъ сюда Лѣкаръ изъ ближняго города.“

Юлия, единошвенно заняшая Артуромъ, не знала сама, что дѣлала. Почти машинально взяла она лѣкарѣшва изъ рукъ Кавалера и заставила больнаго ѫебенка, приняшь оные. Артуръ повиновался и вскорѣ заснулъ крѣпкимъ сномъ. Чрезъ полчаса взялѣсь въ комнату Лѣкаръ, пожилой человѣкъ, коего доброе и ошковепное лицо внушало довѣренность и уваженіе. Онъ подошелъ къ постели спящаго ре-бенка и разсмартривалъ его со вниманіемъ. Юлия и Кавалеръ устремили на него проницательные взоры, какъ бы желая чисташь въ глазахъ его выраженіе страха или надежды.

Лѣкаръ безмольвно ошошелъ ошъ кроваши боль-наго; на лицѣ его не было замѣшно никакой перемѣны. Онъ потребозаль воды и приговопилъ напинокъ, который, отъ времени до времени, давалъ онъ полусонному Аршуру.

Тогда Кавалеръ дель-Карпо спросилъ его ши-химъ дрожащимъ голосомъ: „Каковъ онъ?“ — „По-дождип.е“, отвѣчалъ сей. „Надобно имѣть шерпѣ-ніе. Теперь нельзя еще предвидѣть, какое дѣйшшые произведешь лѣкарѣшво.“

„Терпѣніе!“ подумалъ Кавалеръ, съ трудомъ побѣждая внутреннее свое негодованіе. „А между штѣмъ она умираешь со страху, и я вмѣстѣ съ нею.“ Сасимъ придвинулъ онъ стулъ къ посмелѣ больнаго,

— 134 —

сълъ прошивъ Юліи и пробылъ въ семъ положеніи до самаго разсвѣша, занимаясь, подобно ей, однимъ шолько Аршуромъ и наблюдая каждое его движеніе.

Молчаливый Врачь ревностно занимался своимъ больнымъ и съ великою шочностію давалъ ему лѣкарства. Онъ замѣчалъ въ немъ каждую перемѣну; но не хошѣлъ, прежде времени, ни обнадеживать, ни устрашать печальную Графиню. Наконецъ, около 4-хъ часовъ утра, сказалъ онъ: „Лихорадка прошла и если волненіе въ крови не возобновился, то кажешься, что нѣшь болѣе никакой опасности.“

Юлія не смѣла вѣришь своему слуху: она попе-
ремѣнно сморщѣла на Докшора и на Кавалера, какъ
бы желая прочиташь въ глазахъ ихъ подшверженіе
сихъ радосшныхъ словъ. Но дель-Карпо не могъ
болѣе скрывашь своихъ чувашвованій: онъ заклю-
чилъ добраго Медика въ свои объявія, съ красно-
рѣчіемъ сердца благодарилъ его за спасеніе Аршура
и предлагалъ ему всякую награду, какой онъ шолько
пожелаешь!

Молчаливый Лѣкарь улыбнулся, и сія улыбка, оживившая спокойное лицо его, показывала, что онъ принималъ пскреннее участіе въ болѣзни и выздоровленіи Аршура. Между штѣмъ первый лучь солнца проглянулъ сквозь гусшыя вѣшви яблони, коморая, со вчерашняго вечера, здѣлалась столь незабвенною для Кавалера. Въ сію самую минушу проснулся Аршуръ, съ блѣднымъ, но довольно весе- лымъ лицомъ. „Я голоденъ, мамилька!“ сказалъ

— 135 —

онъ, обнимая Юлію, которая склонила къ нему свою голову. Просшыя слова сіи ошозвались въ ея сердцѣ, подобно звукамъ прелестнѣйшей Музыки. Она поспѣшила приготовить ему обыкновенный упренній супъ. Между шѣмъ Кавалеръ сидѣлъ у его постели, играль съ нимъ и раздѣлялъ пошомъ, во все продолженіе дня, какъ нѣжныя попеченія машери, шакъ и дальнѣйшія старанія Врача. Сейчасъ послѣдній осшавилъ ихъ поздо вечеромъ, съ пріятнымъ увѣреніемъ, чшо болѣзнь Артура не можешь имѣть никакихъ послѣдствій. Онъ имъ даже позволилъ, оправвишься въ пушь на слѣдующее утро, совѣтуя однакожь ѣхашь медленно и осторожно.

XI.

Тихая, прелестная ночь послѣдовала за симъ днемъ безпокойшва и волненія. Кавалеръ просチлся съ Графинею и занялъ ошдаленнѣйшую комнатку госшинницы, гдѣ могъ онъ свободно предашься размышленіямъ и освѣжишь ушомленныя свои силы. Весь домъ погруженъ былъ въ глубокомъ снѣ; одна только Юлія сидѣла, посреди общаго безмолвія, за писменнымъ столпкомъ и писала къ супругу своему. Она почищала за нужное, предувѣдомишь его о причинахъ, замедлившихъ ея прибышіе въ Вѣну; она хошѣла предупредить опасенія, кои могла бы возбудшь въ немъ сія медленношь. — Рука Юліи дрожала, въ мысляхъ ея не было связи и писмо ея носило на себѣ всѣ признаки душевнаго волненія.

— 136 —

Было 2 часа ушёла, когда Юлия окончала и запечатала писмо свое. Она надвалась засунуть; но благошворанный сонъ бѣжалъ опъ глѣхъ ея. Въ котлярѣ казалось ей чрезвычайно душно. Она шихо ошвонила дверь и вышла изъ дома. Трудливицы поселки давно уже всшали; въ кухнях и на дворѣ госпожицы всѣ замаллись работою. Юлия замѣщала, что двери въ садъ были не запершы; шихій, упрежный вѣтерокъ приноспѣ ей отпуда пріятный. Благовонія цвѣтовъ. Эшаго было уже довольно, чтобы выманишь ее въ садъ. На краю дороги увидѣла она бесѣдочку, сплетенную изъ козьго листа, находившагося въ полномъ цвѣшѣ. Еще два小时 и — Юлия была уже въ прохладной ея сѣпи, „Вы конечно писали?“ спросилъ ее шихій голосъ. Юлия испугалась „Ахъ! Эшэ Вы Кавалеръ и такъ рано! Я право думала. что Вы покопшесь въ губокомъ снѣ.“ — „Развѣ можно уснуть, когда чувствующе уживую радость?“ ошвѣчалъ Кавалеръ, съ жаромъ схвапивъ ея руку. „Да и Вы сами, Юлия, также не могли или не хотѣли предаться покойю!“ — „Я писала къ Графу“, ошвѣчала она послѣ нѣсколькихъ секундъ мучительнаго молчанія, „и описывала все въ подробности. Вы можете себѣ представишь, Кавалеръ, что я не забыла и шого, чего не умѣла сказать Вамъ самимъ: вѣчной, неизгладимой благодарности, кошорою я Вамъ одолжена за все Ваше усердіе и за всю“ — Здѣсь Графня освобовилась: казалось, что она не находила приличнаго слова.

— 137 —

„Юлія!“ возразилъ Кавалеръ; „я знаю, что Вы хочиме сказать; но не произносиите эшаго слова, которое шакъ слабо, шакъ недосташочно выражаетъ мои чувствованія. Вы не имѣете нужды благодаришь меня: Вы не знаете, какъ я теперь богашь, какъ я счасштливъ и какое услажденіе нахожу я въ мысли что я былъ Вамъ полезнымъ, хошя безъ всякой съ моей стороны заслужи!“

„По крайней мѣрѣ“, сказала Юлія, съ видимымъ стараніемъ, скрыть свое замѣшательство, „не приписывайте молчанія моего молу, чтобы я не умѣла чувствовать“ —

При сихъ словахъ невольный трепещь объявля ея душу. Она не могла продолжать; дыханіе ея ствснилось и слезы блеснули въ прекрасныхъ ея глазахъ. „Юлія!“ сказаль Кавалеръ дрожащимъ голосомъ. „Юлія!“ повшорилъ онъ еще разъ и какъ бы въ нѣкошоромъ забвеніи, шихо прикаль ее къ своему сердцу. „Теперь лих никогда! Позволь във-ришь шебѣ тайну, доселѣ меня шяговѣвшую; тайну страшную и сладостную...“ — При сихъ словахъ заскрыпѣла дверь сада и въ алеї послышалсь шаги. Эшо былъ бѣдный Людовикъ, кошорый, подобно Господину своему, нигдѣ не могъ палѣні покоя и пришелъ разсѣять шоску свою подъ цвѣтующею зеленью.

Кавалеръ, какъ бы пробужденный изъ минушнаго ослѣпленія, поспѣшно опустилъ руки. Юлія бѣдная, шрепещущая, волнуемая разнообразными, непонятными,

— 138 —

ными чувствованіями, — закрыла лицо свое и скорыми шагами удалилась въ домъ. Здѣсь бросилась она на колѣни подлѣ посшели спящаго Аршура и, въ шихихъ слезахъ и шеплой молишвѣ, ожидала часъ ошѣзда.

(Окончаніе въ слѣдующемъ No.)

## Нѣчто о семействѣ Рафаэля.

Ишаліянскій Литшерашоръ Пунджилеони издалъ, года за полтора предъ симъ, любопышную Біографію ошца Рафаэлева, подъ слѣдующимъ заглавіемъ. Elogio di Giovanni Santi, Pittore e Poeta, padre del gran Raffaello di Urbino. Мѣстомъ рожденія сего Джіованни Санти полагаетъ Авшоръ Кольбордоло, зѣмокъ, лежащій близь Урбино. Отецъ его, Пируццуоло ди Санте, былъ просшой гражданинъ. Мнѣніе сіе противорѣчишь шѣмъ Писашелямъ, кои производяшь родъ Рафаэлла ошъ благороднаго поколѣнія Юлія Синкція, кошорый былъ раздѣлишелемъ земель во времена Коншаншина Великаго. Ошъ сего-то происходишь наименованіе Санціо, кошорое ошибочно приняшь вмѣсто Санте или Санти. — Помянушый Джіованни Санти получилъ первые уроки въ Живописи, подражая въ особенноси фрескамъ Якова и Лоренца Сань-Северино, кои жили въ началѣ 15-го столѣтія и шрудились въ Орашоріи Св. Юанна Крестителя. Изъ сравненія, кошорое дѣлаетъ Авшоръ между

— 139 —

произведёніями сего *Санти* и нѣкоторыми древними
каршинами, сохранившимися въ церкви *Св. Иеріи* ди
Ломо, должно заключашь, что не шолько *Джіованни*,
но и самъ *Рафаэль* ими пользовался. Здѣсь же при-
водящся многіе опличные Художники сего времени,
кои могли служишь образцами для *Джіованни*, какъ-
то: *Антоніо* ди *Гидо* *Альберти*, *Оштавіано* *Мартини* ди *Губіо*, *Луціанъ* *Лаврана-Дельматино*, *Герцогскій* *Архитекшоръ* и *Баршоломео* *Коррадини*, извѣстный
подъ именемъ *Фра-Карневале*. — Машь *Рафаэля* была
дочь богатаго купца *Башисша Чіурлы*. Время замуж-
ства ея съ *Джіованни* должно полагашь вскорѣ
послѣ 1480-го года; ибо *Рафаэль* родился въ 1483-мъ
году. По смерти ея, послѣдовавшей 7-го *Октября*
1491, ощецъ *Рафаэля* (въ *Маіѣ* 1492) всшупилъ во
вторый бракъ съ *Бернардиною*, дочерью золошыхъ
дѣлъ масшера П. ди *Парте*. (Симъ опровергается
минѣніе шѣхъ, кошорые почишаюшъ рожденіе *Рафаэля*
незаконнымъ.)

Слѣдуя *Вазари* обыкновенно повѣсшующъ, что
*Джіованни Санти*, не имѣя способовъ, продолжашь воспитаніе сына своего, поручилъ его
*Петру Перуджино*, у кошораго самъ онъ нѣсколько
лѣшъ занимался *Живописью*. *Напрошивъ*, Г. *Пуджи-
леони доказываешь*, что *Джіованни умеръ 1-го Авгу-
сша 1494*, когда *Рафаэлю* было шолько 10 лѣшъ и
5 мѣсяцовъ; слѣдовашельвально, обстоятельшво сіе не
можешь быть справедливымъ.— *Засимъ слѣдуешь* ис-
численіе всѣхъ каршинъ *Джіованни Санти*, о кошо-

— 140 —

рыхъ знаменишные современники отозвались благо-
пріятнымъ образомъ. Тѣмъ замѣтаемый не-
справедливое и пристрастное сожение Лорганъ, па-
зывавшаго его весьма обыкновеннымъ Живописцемъ. До-
казашельствомъ масшерской кисши его служашь
слѣдующія каршины: Св. Севастіанъ, писанный въ
1439, для монастыря Св. Пешра въ Пертузѣ. На ци
отзываешься объ оной съ особенною похвалою. Далѣе,
каршина, писаная въ 1489-мъ году для церкви Св.
Франциска въ Урбино и предшавляющая Бога. Отеца,
съ двумя Ангелами и окруженнаго Херувимами; Пре-
святанъ дѣва съ Младенцемъ Іисусомъ; Юанны Кре-
спитель, превосходнаго рисунка и ошѣлки; другіе
образа Свяшыхъ; также портрѣшъ мальчика, спе-
санный имъ съ маленькаго Рафаэлл. Лучшимъ же
произведеніемъ его признаешь Г. Пунжілеонъ живо-
пись, находящуюся въ одной часовѣ монастыря Св.
Доминика дѣ Кацкі. Сюда въ особенности принад-
лежитъ прекрасная каршина Благовѣщенія. Въ дру-
гой, предшавляющей Воскресеніе, Художникъ пре-
взошелъ самаго себя. Но это было послѣднимъ про-
изведеніемъ его кисши. Четыре молящихся Ангела
и четыре другихъ, кои играющъ на арфахъ, окру-
жающъ воскресшаго Спасителя. Одинъ изъ нихъ до
полювины сокрышь въ облакахъ. Замѣчено, что образъ
сей всшѣчается на многихъ каршинахъ Рафаэля и
принадлежалъ къ любимымъ его идеямъ. Аьторъ нашъ
доказываешь, что онъ и во многихъ другихъ случа-
яхъ былъ подражашелемъ ощовской кисши. Такимъ

— 141 —

образомъ находишъ онъ знакомое изображеніе въ Ра-
фазовой карминѣ, представляющей бракосочешаніе,
копорая находился нынѣ въ Миланѣ; онъ уshерж-
дасшь, чшо юноша, преломляющей жезлъ, естьв по-
драваліе увѣнчанному стрѣлку, въ вышеупомѣнной
карминѣ Св. Севастіана.

Г. Пупджилеоне упоминаешь еще объ одномъ
изъ первыхъ произведеній Джіованни. Картина сія,
представляющая Пресвятую Дѣву съ Божествен-
нымъ младенцемъ, недавно куплена однимъ Ломбард-
скимъ купцемъ и вѣроятно находился гдѣ-нѣ будь
въ Ишалія. Другая, писанная на холстѣ и недавно
еще бывшая въ церкви Св. Вареоломея въ Пезаро,
представляешь Св. Іеронима сидящаго, съ двумя
колѣнопреклоненными фигурами и двумя парящими
Ангелами. На другой сторонѣ, неизвѣстно для чего,
изображенъ левъ и вообще въ карминѣ сей мудрено
понять идею. Художника. — Далье приводишъ онъ
картину, которая хранился въ Ораторіи Мальфіоре
и представляешь Пресвятую дѣву съ младенцемъ
Иисусомъ, окруженную Ангелами, Евангелистомъ
ЮANNЮ, Апостоломъ Павломъ, Св. Севастіаномъ и
Франціскомъ, и проч. Еще одна, писанная въ 1484-мъ
году, находился нынѣ въ Градарѣ и представляешь
Божію Машерь съ Предвѣчнымъ младенцемъ на ру-
кахъ. Предъ нею изображены· Св. Софіл, Свящые
Стефанъ, Миханль и Юаннъ Креститель, сверхъ того
еще нѣ сколько другихъ фигуръ и парящіе Ангелы. Въ
церкви Св. Кресла въ Фано хранился образъ

— 142 —

Божіей Машери, которая правою рукою благословляєшь, а въ лѣвой держишь цвѣшокъ; подлѣ нея представлены Св. Елена, Св. Захарій и проч. Всѣ сіи голѣвы прекрасны, но занимаюшь на каршинѣ невыгодное мѣсшо, находясь въ заднемъ груншѣ ландшафта. На сводѣ сей же церкви изображено посѣщеніе Пресвятой Дѣвы Св. Елисавешѣ, съ шремя женскими фигурами и Св. Юсифомъ. Подъ онымъ означено имя Художника. Благовѣщеніе, извѣшшное между каршинами Миланской галлерей, находилось прежде въ Синигалліи. Въ Монтефіонно украшенъ олшарь живописью сего же Художника, предшествующею Божію Машерь, предъ коей видна группа Ангеловъ и нѣсколько лицъ изъ фамиліи Оливьери.

Джіованни Санти былъ не шолько Живописецъ, но и Поэшъ. Онъ описалъ стихами дѣянія Герцога Фридерика Урбинскаго. Поэма сія, сосшоящая изъ 16-ти книгъ и 99-ти Главъ, посвящена имъ Герцогу Гидобальдо и хранишся въ числѣ Вашиканскихъ рукописей 1305-го года. Ошрывокъ изъ оной помѣщенъ былъ Фр. Пугиннотти въ извѣшшномъ периодическомъ издании: Giornale Arcadico.

Второе ождѣленіе сего сочиненія содержишь дополнишельныя сташьи и примѣчанія къ первому. Здѣсь помѣщено нѣсколько писемъ ученыхъ мужей и другихъ почшенныхъ особъ нашегоъ времени, въ числѣ коихъ находился Маркизъ Аншальдо Антальди, изъ Пезаро. Наконецъ, въ шрешьемъ ождѣленіи, присовокуплено родословное дерево Джіованни Санти,

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. X:

ПРОЗА.

Мальтійскій Кавалеръ.

(Окончаніе.)

XII.

Во весь слѣдующій день Юлія не видала или почши не видала Кавалера. Казалось, чко онъ и самъ избѣгалъ всякой съ нею всшрѣчи, всякаго объясненія. Признаніе, какъ бы невольно вырвавшееся изъ устъ его, шягошило его совѣсть. Юлія, съ своей спороны, упрекала себя въ шомъ, чко выслушала сіе признаніе и, можешъ быть, сама подала къ оному первый поводъ. — Медленно продолжали они пушь свой; но сія медленносѣть, во многихъ отшношеніяхъ непріяшная, имѣла по крайней мѣрѣ шу выгоду, чшо постепенно изглаждала мучищельныя ихъ воспоминанія.

Въ 20-ши часахъ зѣды ошь Вѣны предстоялъ имъ послѣдній ночлегъ, въ одномъ большомъ городѣ. Они прибыли шуда довольно поздо. Кавалеръ, по обыкновенію своему, подалъ руку Юліи, когда она вы-

Ч. VII.

10

— 146 —

шла изъ карепы. Графиня показывала какую-то не-
рѣшительность, слѣдовашь ли ей за проводникомъ
своимъ; шаги ея были медленны, руки дрожали и
на шемной лѣстницѣ уронила она свой рабочий
мѣшокъ и все, чшо въ немъ находилось. Кавалеръ,
который можешь быть радовался случаю, разсѣяться
себя постороннимъ заналѣемъ, осшавилъ Юлію и,
съ помощью свѣшившаго слуги, пачалъ подбирать
разбросанныя вещи. Одинъ изъ первыхъ предметовъ,
кои предшавились его взору, былъ — поршрецъ
Лауры. Лицо его вдругъ помрачилось, глаза засвер-
кали и, поднявъ поршрецъ, сказалъ онъ съ живо-
сшію: „Конечно Вильгельмина“—„Нѣшь, любезный
дель-Карпо,“ прервала его Графиня, „Вы сами оста-
вили однажды эшомъ поршрецъ у меня, по обыкно-
венной Вашей разсѣянности. Теперь случай Вамъ
его возвращаетъ. „,Случай!“ возразилъ онъ со вздо-
хомъ. „Нѣшь, Юлія, и въ эшомъ вику я наказующую
руку Провидѣнія.“

Они просшились и каждый заперся въ своей ком-
нашѣ. Ночь наступила, все ушихло въ гостинницѣ
и въ городѣ; но сладкій сонъ не смыкалъ ихъ вѣжды.
Тягостныя воспоминанія помрачали ясную душу
Юліи: въ одной шолько молишвѣ находила она ош-
раду и успокоеніе. Вдругъ раздался почповой рогъ
подъ самымъ ея окномъ. Казалось, чшо кто-то зна-
комый хошѣлъ разбудишь ее радосшнымъ привѣш-
ствіемъ. Юлія вспала, подошла къ окну и при свѣшѣ
фонарей, поставленныхъ у воротъ гостинницы,

— 147 —

узнала — своего супруга. Въ самую эшу минуту
Графъ выходилъ изъ карешы и имя Юліи было пер-
вымъ его словомъ. Онъ влешѣлъ на лѣшницу, по-
спѣшно пробѣжалъ чрезъ длинные корридоры и — въ
ту же почни минуту находился въ ея объятіяхъ.
Онъ проливалъ сладкія слезы радости, смошря шо
на нее, шо на снящаго Аршура и какъ будто хо-
пѣлъ удостовѣришь себя въ шомъ, чко они живы
и чко онъ ихъ видишь. „Я все знаю!“ сказалъ онъ.
„Сегодня поушру получилъ я писмо швое. Ты мо-
жешь себѣ предшавить, сколь разпообразныя чув-
ствованія колебали мою душу, когда я читалъ его.
Я поспѣшилъ къ вамъ на встрѣчу. — А добрый
нашъ Кавалеръ? Видишь ли, Юлія, чко я не об-
манулся въ выборѣ, ввѣривъ шебя его попеченіямъ.
Онъ, онъ былъ вашимъ избавишелемъ! Пойду, поспѣшу
обняшь его! Благодарность есть первый, священ-
нѣйшій долгъ, кошорый надлежишъ мнѣ исполнить!“

Графъ поспѣшилъ въ комнашу Кавалера, не за-
мѣшивъ, какъ Юлія блѣднѣла и краснѣла въ продолженіе сего разговора. Но двери были запершы: казалось, чко дель-Карпо покоился въ глубокомъ, не-
пробудномъ снѣ. Напрасно Графъ звалъ его, напрас-
но стучалъ въ дверь; отвѣша не было и — Графъ
принужденъ былъ оставшіть свое изъявленіе призна-
тельности до слѣдующаго упра.

Юлія внутренно радовалась, чко супругъ ея не
видалъ Кавалера. Всшѣча ихъ, которая долженшво-
вала подашь поводъ къ штаннымъ, но необходимымъ

*

— 148 —

объясненіямъ, была по крайней мѣрѣ на нѣсколько часовъ охдалена. Съ другой стороны Юлія трепет шала омъ мысли, что будешь свидѣшельницю ушренняго ихъ свиданія.

Она не обманулась въ семъ предчувствіи. Едва успѣла она одѣться и сѣла за завшракъ съ своимъ супругомъ, какъ ошворилась дверь и дель-Карпо, предводимый Артуромъ, взошелъ въ комнату. Графъ бросился въ его объятія и благодарилъ его съ про- гашельнымъ краснорѣчіемъ сердца. На лицѣ Кава- лера изображалось необыкновенное соединеніе внутренняго достоинства съ благородною скромно- сшію. Слезы умиленія блишали въ глазахъ его; Юлія не смѣла возвесши на него своихъ взоровъ. „Оста- новившесь, великодушный другъ,“ сказалъ онъ Графу. „Я не достоинъ Вашей благодарности. Позвольте me говорить съ Вами опкровенно и судите пошомъ: что изъ насъ у другаго въ долгу? Вы думаешь, что обязаны мнѣ признательностію, что на окышѣ извѣдали мою дружбу. Но Вы ошибаетесь: меня одушевляло другое чувство и это была — нѣжная, пламенная любовь къ Юліи! При первой съ нею всшрѣчѣ, при первомъ видѣ сихъ прекрасныхъ глазъ — сердце мое принадлежало уже Графинѣ. Я старался скрыть, преодолѣть сію пагубную страсшь; но слабосшь человѣческая превозмогла и — въ одну не- счасшную минушу, шажкое сіе признаніе вырвалось изъ усшѣ моихъ. Оскорбленная Графиня наказала меня праведнымъ своимъ гнѣвомъ. Я не смѣю умо-

— 149 —

лять ее в прощеніи: я знаю, что не заслужил онаго. Но предъ Вами, почтенный другъ, долженъ я принести искреннее признаніе: если оно не уменьшишь невольной вины моей, шо по крайней мѣрѣ облегчишь мое сердце. Ошь Вашего великодушія зависишь просшить меня; но я буду еще умѣть показашь себя за это минушное, горестное заблуждение. — А Вамъ, Юлія, повторю я сшихи, кошоры мы нѣкогда вмѣстѣ чишали:

> „Рази меня, рази! Тебѣ не воспрещаю
> И благодѣшельный ударъ не ошражаю!“

Изумленный Графъ сохранялъ, нѣсколько минушъ, глубокое молчаніе: проницашельный взоръ его услѣменъ былъ на Кавалера. Но вдругъ лицо его просіяло дружесвенною улыбкою; онъ заключилъ дель-Карпо въ свои объятія и сказалъ: „Ты ее любишь, шы въ этомъ признаешься и мнѣ ли оскорбляшься швоими чувствованіями? Любовь швоя чиста, какъ предмешъ ся; безкорыстна, какъ благородная душа швоя. Останься навсегда нашимъ другомъ и искреннее уваженіе Юліи да будешь наградою швоей приверженності!“

> „Такъ!“ ошвѣчалъ Кавалеръ. „Все счасшіе моей жизни заключено въ этой любви. Я вижу въ Юліи свѣшозарное солнце, коего благошворные лучи не престанушь озарять меня, гдѣ бы я ни находился. Всегда и повсюду будешь она моимъ Геніемъ-Хранителемъ, невидимымъ судьею всѣхъ моихъ дѣяній. Но я не могу (прибавилъ онъ съ горестною улыб-

— 150 —

кою), я не смѣю оставаться съ вами: миѣ ли, слабому смершному, приближшься къ величесшенному свѣтилу Небесъ? Лучи его совсѣмъ бы меня ослѣнили! — Ишакъ просшилcе, друзья мои!“ сказалъ опъ, прижимая къ сердцу руки Графа и Юліи. „Я удаляюсь опъ васъ и удаляюсь надолго: пусТЬ добр拔льная эта разлука изгладишъ минушное мое заблужденіе и шѣмъ успокошъ угрызающую меня совѣсцѣ!

XIII.

Прошло нѣсколько лѣпѣ. Графъ и Графиня, воз-
вратившіеся въ ощечество, не имѣли никакого
извѣстія о несчастномъ своемъ другѣ. Однажды,
когда Юлія сидѣла въ своей комнатѣ, объявили ей,
что пришелъ Людовикъ, бывшій слуга Кавалера
делѣ-Карпо. Графиня поблѣднѣла при его входѣ.
„Я догадываюсь“, сказала она, „чпю ты привезъ
намъ печальное извѣстіе.“ Людовикъ кивнулъ голо-
вою въ знакъ согласія: слезы прерывали его голосъ.
„Бѣдный Господинъ мой приказалъ Вамъ сказашь,
что Лаура увлекла его за собою въ морскую
пучину.“ — „Какъ онъ умеръ?“ спросила Юлія,
послѣ нѣсколькихъ минушъ молчанія. „Ошъ ранъ,
полученныхъ имъ въ морекомъ сраженіи,“ возразилъ
Людовикъ. „Онъ долго сшрадалъ, но скончался
прежде, нежели успѣли мы присшашь къ берегу.
Тѣло несчастнаго Кавалера покоймся на днѣ моря.“

Любезная Людовика болѣе не сущесшвовала; но
добрана сшарушка, машъ его, находилась еще въ

— 151 —

живыхъ. Онъ перехалъ къ ней въ шошъ же самый
домикъ, гдѣ жилъ онъ, бывши лѣснымъ Смочрише-
лемъ. Графиня купила оный, за нѣсколько времени
предъ симъ, у его преемника и подарила печальной
старушкѣ, дабы хоши нѣкоторымъ образомъ облег-
чишь ея положеніе.

Сюда-шо, ошъ времени до времени, пріѣзжала
Юлия, съ супругомъ своимъ и рѣзвымъ Аршуромъ,
кошорый изъ прекраснаго мальчика здѣлался уже
цвѣшущимъ юпошею. Здѣсь-шо, подъ штнію березъ
и на берегу свѣшлаго озера, ногружались они въ
сладосшное воепоминаніе минувшаго; разсуждали о
ненсовѣдимыхъ пушяхъ Провидѣнія, о горесшяхъ
и радосняхъ жизни и, каждый разъ, благословляли
прахъ Кавалера, коего благородная душа досшойна
была счасшливѣйшей участи.

(Вольный переводъ.)

— 152 —

Нь сколько словъ объ Исторіи Государства
Россійскаго, сочиненной Н. М. Карамзиныжъ.

Онъ беззабошно ждешъ суда
Ошь современниковъ правдивыхъ,
Не замѣчая и лица
Зависшниковъ несправедливыхъ!
И имъ не разорвашь вѣнца,
Кошорый взяло дарованье :
Ихъ злоба — имъ однимъ сшраданье!

Жуковскій.

На сихъ дняхъ вышедшіе въ свѣшъ десятый и
одиннадцатый помы Исторіи дающъ намъ случай,
сказашь нѣ сколько словъ вообще о семъ швореніи.
Исторія Государства Российскаго есшь самый вели-
колѣпный, самый прочный памятникъ, воздвигнушый
въ Царствованіе АЛЕКСАНДРА. Въ первый разъ
она, какъ яркій феноменъ, озарила горизоншъ нашего
очечества въ 1816-мъ году.

Нельзя было сей книгѣ явишься болѣе кошаші,
болѣе въ пору: эшь было блипшашельнѣйшее время
Царской и народной славы. Наполеонъ защочень
на осшровѣ Св. Елены; поспавлена плошина гибель-
ному пошоку революцій; опрокинушые преешолы
возстановлены, и Российскій Монархъ, при радосшныхъ
восклицаніяхъ освобожденныхъ народовъ, возврашился
въ свою сшолицу. — Вниманіе Европы было обра-
щено на Россианъ, на сей народъ великодушный и
для нея новый. Всѣ съ благоговѣйнымъ любопыш-
швомъ спрашивали: какъ создано сіе огромное

— 153 —

Государство, о кошоромъ еще въ началѣ XVII
шолѣшія мы рѣдко слыхивали? Какіе Герои возвы-
сили его на сію шепень величія и могущесшва?
Кшо сіи исполины, кошорые пошряели Сшокгольмъ,
Испагань и Константинополь, прикрыли щишомъ
своимъ Вѣну, обуздали своевольство Англичанъ на
моряхъ, овладѣли Берлиномъ, низложили Варшаву,
покорили Ишалію, перешли Кавказъ и Альпы, завое-
вали Парижь, возвраили олшари Христу, пресшо-
лы Царямъ и независимосшь Европѣ? Въ книгѣ
Карамзжна они нашли краснорѣчивый ошвѣшъ, на
доказашельствахъ основанный и в.ペ�ペнペД удовлетвори-
шельный.

Такая книга, какъ явленіе необыкновенное, произ-
вела сильное пошрясеніе въ умахъ, и соишечесшвен-
никовъ нашихъ и иностранныхъ. Наши Чишашели
безъ сомнѣнія помняшъ, съ какимъ единодушнымъ
восшоргомъ была она принята жишелями здѣшней
 столицы. Государь Императоръ пожаловалъ Сочинищелю
60-шъ шысячь рублей на печашаніе, наградилъ его
шруды Орденомъ Св. Анны 1-го класса и еще болѣе
безпримѣрнымъ Своимъ благоволеніемъ. Государыни
Императорцы и всѣ Члены Царской Фамиліи, въ
самыхъ лесшныхъ выраженіяхъ, изъявили ему Высо-
чайшую благодарность. Три пысечи экземпляровъ
разошлись очень скоро — и пошребовалось новое
изданіе, шакже изъ трехъ пысечь экземпляровъ. —
Увѣряюшъ, чшо даже экипажи, иѣсколько дней, рѣже
етучали по мосшовой Пешербургской; всѣ съ

— 154 —

смрастнымъ любопышствомъ углубились въ членіе Исторіи предковъ, коихъ славное имя помолки не уронили, а возвеличили.— Такой благосклонный пріемъ, по естественному ходу вещей, долженствовалъ возбудить зависшь, кошорая вооружилась самыми острыми своими жалами и обращинь вниманіе Кришики, кошорая указала ея погрѣшности, будучи увѣрена, что Исторіографъ симъ воспользуется для исправленія оныхъ при будущемъ изданіи. — Равнодушіе Публики есть вѣрное доказашельство посредственности и близкой смерти сочиненія.

Здѣсь мы не можемъ не остановиться и не пожалѣть, что Тургеневъ (Н. И), Дашковъ или Блудовъ не занялись Кришическимъ разборомъ Исторіи Государсшва Россійскаго. Судя по ихъ глубокимъ свѣденіямъ, по ихъ вкусу, по ихъ знанію древносшей и языка ощечесвеннаго, какой бы это былъ драгоцѣнный разборъ! Въ какомъ бы блескѣ, съ какимъ бы безпристрастіемъ и благонамѣренностію показали они намъ красошы и достоиншва сей книги и великія заслуги Карамзина, посвящившаго сему творенію двадцать пять лучшихъ лѣшъ своей жизни!

Нашъ Историкъ, безъ гордости и унынія, слышалъ похвалы и порицапія и не ошѣчалъ ни слова своимъ Рецензенщамъ. Онъ нравъ. Эпо самый благородный ошѣшь и лучшее средство, заслужить уваженіе въ глазахъ Публики. Если книга хороша,

— 155 —

ню хулы забудутся; если худа, то никакія
оправданія не помогушь.

Дсвятый томъ вышелъ въ 1820-мъ году. Онъ неволь-
но напомнилъ о Французскомъ Историкѣ Мезере,
у кошораго Людовикъ XIV, прославляемый покрови-
шель Наукъ и Художествъ — ошнялъ 4000 фран-
ковъ пансіона за то, что онъ осмѣлился писать
правду и осуждать въ предкахъ Королевскихъ до-
стойное осужденія. Сей томъ Исторіи есть лучшій
свидѣшель пошомству, что въ царствованіе АЛЕК-
САНДРА благонамѣренные Писашели могли еще
свободнѣе мыслишь и писать, нежели при Екатеринѣ.
Съ ужасомъ пробѣгая кровавыя страницы душе-
губствъ Царя Юанна Васильевича Грознаго, Чишашель
ощущаетъ въ душѣ своей то же, что пушеше-
ственникъ, посѣщающій село Преображенское, гдѣ
находилась Тайная Канцелярія. „Я видѣлъ“ говоришъ
Карамзинъ (В. Е. 1803., No. 6., стр. 130.) „глубокія
ямы, гдѣ сидѣли несчастные; видѣлъ желѣзныя
рѣшетки въ маленькихъ окнахъ, сквозь кошорыя
проходилъ свѣтъ и воздухъ для сихъ Государствен-
ныхъ пресшупниковъ. Воспоминаніе конечно горе-
стное; но въ ту же минуту вы произносиште имя
АЛЕКСАНДРА — и сердце ваше ождыхаетъ!“

Чишая деслтый и одиннадцатый шомы, въ коихъ
описывается Царствованіе Θεοδора Ιοαννίγκα,
избраніе на Царство Бориса ΘεοδορούΓκα Годунова,
несчастный конецъ его, похищеніе престола Лже-
діи.Инtrіємъ, происки Лашинскаго Духовеншва,

— 156 —

ужасы междуцарствия, остервенье Поляковъ, ихъ гордыня, ихъ ненависшное господство, изгнание изъ предбловъ Россіи, ненависшь двухъ народовъ одного происхождения,— ошь всего сердца благословляемъ мудрую Полишику воскресишеля Польскаго имени. Переносимся воображеніемъ въ Варшаву и сленшимъ рѣчью одного изъ Польскихъ Депуташовъ Всемилославѣйшему Нашему Государю:

„Будучи весьма крѣпко привязаны къ правамъ и обычаямъ нашимъ и не понимая, какъ возможно бышь счасшливыми безъ ощечесшва, мы не одинъ разъ принуждены были искашь чужой помощи; но шолько Тебѣ единому, Всепресвѣшлѣйшій Государь, можемъ принести искреннюю дань благоговѣнія и любви нашей. Ваше Величество явили на насъ всѣ вдѣловенія великой души Своей; а мы обязаны явить, сколько священная приверженносшь удобна всобудишь въ насъ признательносшь: мы съ радождію приняли на себя сю обязанность и подшвердили ее своею приягою.“

„Сердца наши желали увѣковѣчить память эпохи, шолико для насъ любезной и знаменитой. ВозSEMBОВЛЯЯ ПАДШУЮ НАДЕЖДУ НАЩУ, ВСЕМИЛОСТИВѣЙШІЙ Государь, Ты стяжалъ всѣ благіе наши общы, возвращая намъ ощечество; Ты обезпечилъ наше счасшіе, а соединяя насъ неразлугно съ древними бракъями нашими, Ты соединилъ всѣхъ подъ мощный, отегескій Свой скипетръ..,“

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XI.

ПРОЗА.

О Поэмахъ А. С. Пушкина и въ особенности
о Бакчисарайскомъ фонтанѣ.

Всего удивительные то, что Сочинитель сей Поэмы
не имѣетъ еще двадцати пяти лѣтъ over рождения.

С. О. 1820, No. XXXVII, стр. 154.

Это уже третья Поэма, сочиненная А. С. Пуш-
кинымъ! Въ каждой изъ нихъ новое твореніе и
новыя красоты! И Поэшъ нашъ въ шакомъ возра-
стѣ, когда человѣкъ соединяешь съ пылкосшью мо-
лодосши и смѣлосшью цвѣшущаго воображенія умѣ
зрѣлый, начишенность и опышенность! Чего не льзя
ожидать over эшаго могущесшеннаго дарованія, ко-
шорое исполнскими шагами идешь къ совершенству?

Въ *Русланъ* Авторъ предшавилъ намъ древнюю
Русь православную, злашоверхій Кіевъ, пышнаго
Князя *Владиміра*, роскошныхъ Бояръ, сильныхъ бо-
гатырей Двора его и вѣщаго *Баяна*, поющаго побѣ-
ды Славянъ, ихъ великодушные подвиги. Содержаніемъ

Ч. VII.

11

["— 162 —", "сей Поэмы — похинченіе Царевны Людмилы изъ объ-\nяний супруга ся, Випязя Руслана, волшебникомъ Чер-\nпопоромъ. Любовь Героевъ Поэмы взаимная; сердца\nи руки ихъ соединены. Разлука и препятствія къ\nихъ блаженству отъ поспоронней причины; сча-\nспливаł развязка еще въ первой Пѣсни предсказана.\nБлагодѣшельный волшебникъ, покровищель нашего\nВипязя, говоришъ ему:", ", Руслать, лишился шы Людмилы;\nТвой швердый духъ иердешъ силы;\nНо зла проминanse быстрый мигъ:\nНа время рокъ шебя поснигъ.\n\n. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— 165 —

И памяти нешерпѣливой
Передаетъ языкъ чужой.

Замѣшимъ мимоходомъ, чшо въ слогѣ нашего Поэта,
уже давно запимающаго одно изъ почешнѣйшихъ
мѣстъ между первоклассными ощечественными Писа-
шеллми, видна вѣрная рука, водимая вкусомъ: нѣшь
ничего не яснаго, неопредѣленнаго, запушаннаго, тя-
желаго. Почти вездѣ почность выраженій, съ раз-
борчивосшью употребленныхъ; снихи плѣняющъ
легкосшью, евѣжесшью, простошою и гармоніею;
кажется, чшо они не стоили никакой работы, а
сами собою скашывались съ лебединаго пера его. (b)

Но здѣсь не о сшихахъ дѣло. Намъ хочется шолько
очерпишь сей сильный харакшеръ дѣвы горъ, ибо
онъ есть переходъ къ харакшерамъ Героинь Бакги-
сарайскаго фонтана. Для эшаго мы принуждены вы-
бирать мѣстца, гдѣ Поэтъ раскрылъ душу своей
Героини. Послушаемъ, съ какою живостью сша-
рается она передишь въ равнодушнаго Плѣнника
любовь, волнующую кровь ея.

Развесели свой взоръ унылый,
Склонись главой ко мнѣ на грудь,
Свободу, родину забудь.
Скрываться рада я въ пустынѣ
Съ шобою, Царь души моей!
Люби меня: никшо донынѣ
Не цѣловалъ моихъ очей;
Къ моей пошелѣ одинокой
Черкесъ младой и черноокой

(b) С. О. 1820, No. XXXVIII.

— 166 —

Не крался въ тишинѣ ночной;
Слыву я дѣвою жестокой,
Неумолимой красочной.
Я знаю жребій, мнѣ гошовый:
Меня отецъ и брашь суровый
Немилому продашь хошяшь
Въ чужой аулѣ, цѣною злаша.
Но умолю отца и браша;
Не шо, найду кинжалъ иль лдъ.
Непоснижимой, чудной силой,
Къ тебѣ я вся привлечена;
Люблю шебя, невольникъ милой,
Душа шобой упоена . . . . . . . .

Можешь ли страсшь изъясняться живѣе, пламен-
нѣе? Замѣшьше, какъ масшерски воспользовался
Пушкинъ пылкимъ и неукрощимъ харакшеромъ
дикихъ Горцевъ: онъ долженъ бышь видѣнъ и въ
самой невинной, молодой Черкешенкѣ. У нее гошово
Азіятское лѣкарспо прошивъ принужденнаго замуж-
ства: „найду кинжалъ иль лдъ!“ говоришъ она съ
рѣшимоствю.

И тогда, какъ она ослѣплена была надеждою;
когда ей казалось, что ея счасшье шоль ошь нея
близко; когда, преодолѣвъ Азіятскую гордосшь и
дѣвическую спыдливосшь, она первая говоришь
плѣннику: люблю тебя! — онъ разрушаетъ все зданіе
ея блаженства; открываемъ, что онъ любишь дру-
гую. Какое быстрое, сильное, визапное пошрясе-
ніе должно произойти въ душѣ ея! Какой неизмѣ-
римый переходъ ошь вѣрной надежды къ ощчаянію!

Раскрывъ уста, безъ словъ рыдая,
Сидѣла дѣва молодая:

— 168 —

Его зову, къ нему стремлюсь,
Молчу, не вижу, не внимаю;
Тебѣ въ забвеньи предаюсь
И шайный призракъ обнимаю.
О немъ въ пусшынѣ слезы лью;
И повсюду онъ со мною бродишь
И мрачную тоску наводишь
На душу спрую мою..,

Далѣе — онъ изъясняется еще откровеннѣе:

„Не плачь! и я гонимъ судьбою,
И муки сердца испышалъ.
Нѣшь! я не зналъ любви взаимной:
Любилъ одинъ, страдалъ одинъ
И гасну я, какъ пламень дымкой,
Забывший средь пусшыхъ долгѣнъ.
Умру вдаль бреговъ желанныхъ;
Миѣ будетъ гробомъ яшя спешь;
Здѣсь на костяхъ моихъ изгнанныхъ
Заржавшій шаягосшная цѣнь......

Прочишавъ сіи сшихи, каждый сосшавилъ бы
ясное понятіе о характерѣ человека, въ ощечесшѣ
своемъ пылавшаго несчастною, нераздѣляемою вза-
имно страсшію. Еслибъ Авторъ на эшомъ осша-
новился: што Плънникъ его былъ бы лицомъ занима-
тельнымъ. Но онъ къ симъ чершамъ прибавилъ чер-
шы защемняющія и даже унижающія его характеръ.
На примѣръ, онъ защавляетъ его говоришь, чѣко
онъ лишился ощечества,

... Гдѣ пламенную младосшь
Онъ гордо началъ безъ забошь,
Гдѣ первую позналъ онъ радосшь,
Гдѣ много milаго любилъ,
Гдѣ обнялъ грозное страданье,
Гдѣ бурной жизнью погубилъ

— 169 —

Надежду, радость и желанье —

И лучшихъ дней воспоминанье

Въ увядшемъ сердцѣ заключилъ.

Людей и свѣшъ извѣдалъ онъ,

Узналъ невѣрной жизни цѣну:

Въ сердцахъ друзей нашелъ измѣнну,

Въ межтахъ любви — безумный сонъ.

Наскуча жершвой бышь привычной

Давно презрѣнной суешы,

И непріязни двуязычной,

И просподушной клеветы,

Омшупникъ свѣша, другъ Природы,

Покинулъ онъ родной предѣлъ

И въ край далекій полетѣлъ

Съ веселымъ призракомъ свободы.

По этому описанію, воображеніе то предшавляешьъ человѣка, исшощеннаго наслажденіями сладострастія; то возненавидѣвшаго порочный свѣшъ и вырвавшагося изъ столицы, чшобы подышать свободою и насладиться красошами Природы.

,,Забудь меня; твоей любви,

Твоихъ восторговъ я не стою;

Безцѣнныхъ дней не трашь со мною;

Безъ упоеньа, безъ желаній,

Я влну жершвою спрасшей.,,

Такія темныя слова въ услахъ человѣка, пламенно любимаго, невольно засшавляющъ насъ видѣть въ немъ холоднаго эгоисша, развращнаго вѣтреника.

Ему бы легче и благороднѣе было оказатьсь отъ новой любви постосянною своею привязанносшью, хошя первая любовь его и ошвергнуша: шѣмъ

— 170 —

върхнѣе заслужилъ бы онъ сосْстраданіе и уваженіе
Черкешенки (с) Между тѣмъ, слова: твоихъ востор-
говъ я не стою, или: безъ желаній, я влну жертвою
страстей — охлаждающі всякое участіе въ судьбѣ
его. Несчасшный любовникъ могъ бы сказашь ей:
мое сердце туждо новой любви; но что имѣшь при-
чину признаваться, что онъ не стоитъ достоинъ
невинносши, шошъ разрушаетъ всякое очарованіе
на счешѣ своей правственности. По сихъ поръ
Руской пльникъ засшавляешъ насъ жалѣшь о своей
холодносши; но сказавъ:

Другаго юношу зови!

Недолго женскую любовь

Пегалить хладная разлука;

Пройдешь любовь, настанешь скука,

Красавица полюбитъ вновь. —

Пльникъ производитъ въ еердцѣ негодованіе.
Такія слова прилично сказашь измѣнившей ему свѣш-
ской прелесшницѣ, а не дѣвицѣ добродѣшельной,
сельской, пылающей неисцѣлимо сшрасшью, кошо-
рая потухла только съ ея жизнію.

Довольно о характерахъ! Какъ въ Русланъ кар-
тина стараго поля битвы, единоборствва Руслана
съ Рогдаемъ, свадебнаго пира, шакъ въ Кавказскомъ
пльникъ великолѣпная картина заоблачныхъ горъ,
набѣги и хишросши, образъ жизни, нравы и обычаи

(с) Покорѣнѣе просимъ нашихъ Читателей не выпускать изъ
виду, что мы руководствуемся въ сужденияхъ о Кавказскомъ
пльникахъ Крышкою Н. А. Плешнева, безприсутственны и на
правахъ хоронаго вкуса основанною. В.

— 172 —

И освященнаго вѣками,

Напрасно золошо и мраморъ

Въ чертогахъ пышно разсыпаетъ,

Когда украсивши снаружи

Онъ подрываешъ ихъ основу.

Пуссть намъ ошѣшъ дадушъ Софисты,
Гельвецій, Дидерошъ, Спиноза:

Кого безбожіе ушѣшишь?

Кому ничшожество пріятно?

Кому не нуженъ якорь Вѣры?

Несчастному ль, кошорый въ гробѣ

Пожеронилъ свое блаженство? —

Нѣтъ! взоръ его, въ слезахъ потухшій,

Подъяшъ горѣ, къ странѣ свиданья.

Вдругъ ль и машери, сидящей

Съ груднымъ трепещущимъ младенцемъ

На пеплѣ хижины сгорѣвшей? —

Но безпріюшная съ надеждой

Покрова просишъ ошѣ непастья

У Богоматери Скорбящей;

Съ молинвой руки просшираешъ

Къ Тому, кто въ небесахъ обширныхъ,

Обишли имѣшъ многи.

Иль сирошѣ, кошорый въ людкѣ

Забышѣ ошцемъ себя-любивымъ

И брошенъ матерью развращеннойъ? —

Ахъ, нѣшь съ смиреньемъ и любовью

Онъ ошѣ Отца сирошъ бездомныхъ

Моляся ждешъ усыновленья.

Счасливцу ли? — Но онъ желаетъ

Продалишъ за гробомъ наслажденье

И жить въ странѣ, гдѣ нѣшь разлуки,

Съ подругою, съ дѣшьми, съ семейшвомъ

Имъ одолженныхъ брашій — нищихъ.

Когожь безбожіе ушѣшишь?

Кому ничшожество пріятно?

Кому не нуженъ якорь Вѣры?

— 173 —

Монарху ли? — Царь добрый видишь

Надзоръ Свяшаго Провидѣнья;

Онъ видишь, что Цари и Царства

Ошь дуновенія Господня

Расшушъ, цвѣшушъ и померкающъ;

Онъ видишь — и съ душею ясной

Гошовъ ошдашь омчешъ въ правленьи

Царю Царей и Сердцевѣдцу

И промѣнять корону міра

На праведныхъ вѣнецъ нешлѣнный.

Герою ли, кошорый въ брани

За честь, омчизну и свободу

Во прахъ бросаетъ жизнь омважно? —

Нѣшь! онъ средь ужасовъ и крови

Зришь храмъ безсмертія омверестымъ

Для Витязей добра и чести,

Зарю величія и славы

Всесасладшельной и чисшой.

Судѣ ль, кошорый подъ сверканьемъ

Сѣкиръ, при видѣ эшафона,

Прошивъ мучителя съ спокойной

Рѣшимосшью и пвердымъ духомъ

Святую правду защищаетъ? —

Нѣшь! Презирая казнь и ссылку,

Заспупникъ крѣпкій за нежности,

Не въ семъ — въ помъ мірѣ ждешъ награды

Ошь Бога исшины и свѣша.

Насшавнику ли? — Умъ незрѣлый

Воспитанниковъ развернувшись

И къ добротѣшели высокой

Ихъ чисшыя сердца направя,

Онъ видишь съ сладкимъ восхищеніемъ

Въ младыхъ цвѣшахъ плоды безсмертья.

Не земледѣльцу ли, кошорый,

Склонясь на плугъ, льешъ пошь кровавый

И въ горѣ, нпщешѣ, работѣ,

И безпрерывной и шяжелой,

Нерѣдко не имѣшь корки

— 174 —

Пасущнаго сухаго хлѣба,
Чтобы смочить его слезами
И раздѣлыи съ полунагими
Атпьми и милою женою,
Полуизсохшею отъ скорби? —
Нѣпъ! цѣлый вѣкъ неся съ шерпѣньемъ
Тяжелую сей жизни ношу,
Покорный власши предержащей,
Онъ видимъ при концѣ дороги,
Какъ мореходецъ послѣ бури,
Какъ рашникъ послѣ грозной бишвы, —
Зелены пальмы предъ собою,
11 смерть къ одру его слешаешь
Съ улыбкой, въ образѣ младенца.
Какъ будто шихимъ сномъ забывшись,
Блаженный старецъ умираешь,
Сказавъ сынамъ: „До воскресенья!“
Безбожіе — злодѣевъ вѣра,
Ничтожество — прюшъ развраша,
Убѣшіва, месши и ковареніа.
Безбокники-Софисты видашъ
Ее тѣсн вселенной неустройшво,
Землянрасенія и памѣнь
Горѣ огнедушныхъ кровавый,
И змій и смрадныя болота.
Доводы ихъ — прокала. язва,
Лезвіе, война и сердце,
Холотное къ красамъ Природы,
Безжалосшное къ человѣкамъ,
Неблагодарное къ благому
Виновнику прекрасной жизни.
Ихъ өиміамъ куряшъ несчастья,
Ихъ жрецъ — печальный осшавъ смерти,
Оншарь — ужасная могила,
Ихъ богъ, достойный ихъ, — ничтожность!
Друзья, сравнимъ! Какая разность
У Бога ихъ съ Творцомъ и Богомъ
Паскалл, Лейбница, Невтона,

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XII.

ПРОЗА.

О Поэмахъ А. С. Пушкина и въ особенности
о Баккисарайскомъ фонтанц.

(Окопчаніе.)

Въ сей послѣдней Поэмѣ дѣйствіе промисходишъ
въ Тавричѣ. На семъ полуостровѣ прекрасная Природа
величественна, но не ужасна; дика, по не мрачна.
Поэшь изобразилъ здѣсь полуварварскіе нравы Ташаръ,
нѣсколько смягченные роскошью, сосѣдствомъ съ
Европейцами, знойныхъ климашомъ и Нскушвами;
раболѣпный Дворъ Хана; жизнь несчасшныхъ неволь-
ницъ его, заключенныхъ въ Гаремѣ; ихъ заняшія,
забавы, скуку; страсти Азіятокъ, вооруженныя
кинжаломъ, всегда гошовыя на убійшво и пресшуп-
леніе.

Планъ не хишрый, не многосложный, но искусно
развернушый; ходъ легкій, свлзь естественная,
занимательность, чась ошъ часу, возрастаетъ; харак-
теры привязываюць, положенія трогаюшъ. Пушкинъ

Ч. VII.

12

— 176 —

Кездѣ находилъ случай говоришь сердцу и не приев
дипъ насъ въ досаду неумѣшною шушливосшью шамъ,
гдѣ должно шрогашь; не чуждается высокаго, если
оно ему предшествовалось, и Траггескаго, если оно
не чуждо его предшеству. Все это требовало глубо-
каго знанія мѣстностей, исобыкновенной кисли ц
яркихъ, особыхъ красокъ, для сихъ новыхъ кар-
типъ, при взгляде на кошорыя Европейскій Чіта-
пель переносился бы въ Тавриду, въ роскошные
чертоги Хана, гдѣ вѣчно бьюшъ холодные фонтаны;
въ сады его, гдѣ всегда благоухающі розы и ясмины,
зрѣшь золошой лимонъ и смѣющія яхопшовыя
кисли винограда.

Гирей, Ханъ Крымскій, въ набѣгѣ своемъ взялъ въ
плѣнъ Марію, Княжну Польскую, влюбился въ нее
и для сей новой страсши, измѣнилъ прежней своей
любимицѣ — Заремъ. Сія ревнивая Грузинка, обла-
давшая его сердцемъ и сама страсшно въ него
влюбленная, умершвляешь кievпную соперницу свою
и за шо осуждена къ смерти и — брошена въ
море. Неушѣшный Гирей

Воздвигнулъ мраморный фонтанъ,
Въ углу дворца уединенный:
Надъ нимъ Кресшомъ осѣнена
Магомешанская луна.
(Символь, конечно, дерзновенный,
Незнанья жалкая вина!)
Есшь надпись: ўдкими годами
Еще не сглажена она.
За чуждыми сѣ чершами,
Журчиншъ во мраморѣ вода

— 179 —

И каплешь хладными слезами,
Не умолкая никогда.
Такъ плачешь машь во дни печали
О сыпѣ, падшемъ на войнѣ.
Младыя дѣвы въ пой смрань
Преданье смарины узнали
И мрачный памятникъ онъ
Фонтаномъ слезъ имяновали.

Вошь содержаніе! Разсмочримъ подробности;
опредѣлимъ особенности сей драгоцѣнной бездѣлки,
сего алмаза, смоль прелесшко сирланнаго. Грозный
Ханъ печально курилъ пруку, безмолвные рабы
шѣнились вкругъ него, онъ махнулъ рукою — и
всѣ исчезли. Гирей остался одинъ и вzdыхашь
свободнѣе. Но вошь чего онъ шакъ грустень?

Что движешь гордою душою?
Какою мыслью занялъ онъ?
На Русь ли вновь идешь войпою,
Несешь ли Польшѣ свой законъ?
Горишь ли местію кровавой?
Ошкрылъ ли въ войскѣ заговоръ?
Страшнѣся ли народовъ горъ
Иль козней Генуи лукавой?

Прочишавъ сіи стихи, мы имѣемъ уже досташоч-
пое понятіе о нравахъ хищныхъ Ташаръ, о Поли-
мическихъ ошишеніяхъ Крымъ къ сосѣдственнымъ
Государствамъ; объ ужасѣ сихъ временѣ, когда не знали
никакихъ народныхъ правъ, кромѣ силы; когда все
рѣшалось — копьемъ и саблею и плѣнныхъ про-
давали въ рабешко, безъ различія пола и возрасша.
Вся Иешорія Ташарскихъ набѣговъ заключена въ
семъ ошрывкѣ.

— 180 —

Прекрасна картина Гарема; масшерски описания
забавы прелесшныхъ невольницъ, въ немъ заключённыхъ;
превосходно начершанъ характеръ Гирея,
неукрощимаго Восшочнаго Деспота, укрощёнаго
любовью, изъ шигра сдѣлавшагося агнцемъ; жалкое
существованіе раболѣниаго Евнуха, кошораго

— — ревнивый взоръ и слухъ
За всѣми слѣдуешь всечасно.
Его стараньемъ заведёнъ
Порядокъ вѣчный: воля Хана
Его единственный законъ.
Его душа любви не просишь;
Какъ исшуканъ онъ переносишь
Насмѣшки, ненависшь, укоръ,
Обиды шалости нескромной,
Ему извѣстенъ женскій нравъ;
Онъ испыталъ, сколь онъ лукавъ
И на свободѣ и на волѣ;

портрешъ Заремы — звѣзды любви, красы Гарема; но описаніе плѣна, и несчасшныхъ приключеній Польской Княжны Маріи сосшавляешь сущесшвенное достописьо Бакчисарайскаго фоншана и шавишъ его несравненно выше Руслана и Кавказскаго плънкика. До сихъ поръ Пушкинъ не написалъ ничего благороднѣе, возвышеннѣе, свящѣе!

Вѣрио нашъ молодой соотечественникъ прочишалъ краснорѣчный ошрывокъ Шатобріана о Вольтерѣ: „Еслибъ намъ неизвѣстна была, „говоришъ онъ, „несчасшая система, кошорая оледѣняла Пішическое дарованіе Вольтера; шо для насъ трудно было бы понять, что засшавило его предпочтѣь Аллегорическія божесшва Хриспіянѣшву. У него естѣ нѣко-

— 181 —

торая шеплота въ шѣхъ мѣстахъ его Поэмы, гдѣ онъ перестаетъ быть Философомъ и дѣлаешься Хри- стіяниномъ. Какъ скоро коснулся онъ Религіи, сего источника всего Пішическаго; шо родникъ хлынулъ изобильно. Еслибъ Вольтеръ, шакже какъ Сочинитель Гоөоліи, былъ напишанъ духомъ Религіи; еслибъ, подобно ему, изучилъ Св. Ошцовъ и древности; еслибъ не бросался во всѣ роды и за всѣми предмешами; — то въ его Поэзіи было бы несравненно болѣе муже- ства и силы, а проза его пріобрѣла бы ту скром- носшь и важносшь, кошорыхъ шоль часшо недо- стаетъ въ ней.“

О другъ! служенье Музъ
Должно бышь ихъ досшойпо.

Возвращимся къ Бакчисарайскому фонтану. Недавно непорочная Марія, Ангелъ красоты, заключена въ Гаремъ; ощецъ ея погибъ, зámокъ разграбленъ, свѣшлица ея опустѣла . . . . .

Увы! Дворецъ Бакчи-Сарая,
Скрывашь юную Княжну.
Въ неволѣ шихой увядая,
Марія плачешъ и грушишъ.
Гирей несчастную щадишь:
Ея унынье, слезы, сноны
Тревожашь Хана крашкій сонъ
И для нея смягчаешь онъ
Гарема строгіе законы.
Угрюмый сторожь Ханскихъ жěнъ
Ни днемъ, ни ночью къ ней не входитъ;
Рукой забошливой не онъ
На ложе сна её возводишь;
Не смѣешь усремиться къ ней
Обидный взоръ его очей;

["— 182 —", "Она въ купальнѣ похаенной\nОдна съ невольницей своей;\nСамъ Ханъ бошется дѣвы пленной\nПечальный возмущашь покой;\nГарема въ дальнемъ охлѣленьи\nПозволено ей жить одной\nИ, мнился, въ помъ уединеньи\nСокрылся нѣкто не земной.\nТамъ день и ночь горилъ лампада\nПредъ ликомъ Дѣвы Пресвятой;\nДуши москующей опрада —\nТамъ упованье въ шининѣ\nСъ смиренной Вѣрой обишаешь\nИ сердцу все напоминаешь\nО близкой, лучшей сторонѣ.\nТамъ дѣва слезы проливашь\nВдали зависящихъ подругъ,\nИ между шѣмъ, какъ все вокругъ\nВъ безумной нѣтѣ ушопаешь,\nСвящыню строгую скрываешь\nСпасенный чудомъ уголокъ.\nТакъ сердце, жерива заблужденій,\nСреди порочныхъ упослій\nХранишь одинъ свящой залогъ,\nОдно божесвятенное чувство . . . . .", "Съ какимъ искусствомъ описалъ онъ оспорожносшь\nЕвнуха; возможносшь, прокрасшься Заремѣ въ спальню\nкъ Польской Княжнѣ; съ какою хитросшію приго-\nшовлены къ этому свиданію всѣ обстоятельства—\nи какая сцена!", "Наспала ночь . . . . . . . . . . . . .

— 183 —

Дозоромъ обошелъ Евнухъ.
Теперь онъ спишь; по сшрахъ приляжный
Тревожишь въ немъ и спящій духъ.

Измѣнъ всечасныхъ ожиданье
Покоя не даетъ уму:

То чей-то шорохъ, то шепшанье,
То крики чудаяся ему.

Обманушый невѣрнымъ слухомъ,
Онъ пробуждается, дрожишь,

Испуганнымъ приникнулъ ухомъ;

Но все вокругъ его молчишь.

Всѣ жены спятъ. Не спятъ одна;
Едва дыша всшаетъ она.

Идетъ... Рукою шоропливой
Открыла дверь; во шмѣ ночной
Стунаешъ легкою ногой.

Въ дремотѣ чушкой и путливой
Предъ пей лежишь Евнухъ сѣдой...

Какъ духъ, она промчалась мимо!...

Предъ нею дверь. — Съ недоумѣемъ
Ея дрожащая рука
Коснулась вѣрнаго замка...

Вошла, взираешь съ изумленьемъ —
И тайный сшрахъ въ нее проникъ.

Лампады свѣтѣ уединенный,
Кившій печалью озаренный,

Пречистой Дѣвы крошкій ликъ

И Крестъ, любви символъ священный.

Предъ ней покопилась Княжна,

Спорхнувшій съ неба сынъ Эдема,
Казалось, Ангелъ почивалъ

И сонный слезы проливалъ

— 184 —

О бѣдной плѣнницѣ Гарема.
Увы, Зарема! чipo съ мобой?
Спѣснилась грудь ея тоской,
Невольно клоняшся колѣна
И толишь: „Сжалъся надо тной,
Не оспергай моихъ моленій!...,,
Ея слова, движенье, спонъ
Прервали дѣвы тихій сопъ;
Княжна со спрахомъ предъ собою
Младую незнакомку зрѣшь,
Въ смѣшеньи, шрепешной рукою
Ее подъемля, говорилъ:
„Кшo шы? .... одна, порой ночюю
За чѣмъ мы задѣсь?“... — „Я шла къ шебѣ:
Снали меня 1“

Въ эшомъ словѣ заключающіся и увѣренность въ
высокой добротѣшли ея соперницы, и вся дерзкая
рѣшимость Грузинки Заремы, и весь адъ любви и
ревносши, кипящій въ груди ея. Сіе посѣще-
ніе, сіи подогнувшияся колѣна, сіе признаніе,
невольно вырвавшееся изъ ея сердца и открываю-
щее шайну, копорую она ошъ себя самой ушашь
бы желала: вошъ шоржество Генія! Вошъ Природа,
которую поймалъ онъ въ самыхъ сокровенныхъ ея
дѣйствіяхъ! Кажется, что слезы и споны задушашь
Зарему, что послѣ эшаго слова она ничего произне-
сши не будешъ въ сосшояніи. Но Поэшь знаешь,
что при внезапномъ сильномъ пошрясеніи, человѣкъ
назодишъ въ себѣ и силы необыкновенныя. Грузинка
продолжашь:

,, . . . . . . . . . . . . . Въ моей судьбѣ
,,Одна надежда миѣ осшалась;

["— 186 —", "Пресшупной думой омрачилась,\nГпрей измѣною дыша,\nМоихъ не слушаешь укоровъ;\nЕму докученъ сердца спонъ;\nНи прежнихъ чувствъ, ни разговоровъ\nСо мною не находишъ онъ.\nТы пресшупленью не причасшна,\nЯ знаю; не швоя вина ....\nИ шакъ, послушай! я прекрасна;\nВо всемъ Гаремѣ шы одна\nМоглабъ еще мнѣ бышь опасна;\nНо л для страсти рождена,\nНо ты любить, какъ я, не можешь!\nЗа чемъ же хладной красошой\nТы сердце слабое шревожишъ?\nОставъ Гирел мнѣ; онъ мой!\nНа мнѣ горятъ его лобзанья,\nОнъ клятвы страшныя ..:..:..:..:..:..:..:..:..:..:..:..:..:..

— 187 —

Чумь хочешь отверати его!

Клянись! “ ......

Слова ужасныя: въ нихъ соединены зависшь, пена-
висешь, угрозы, бунтующія въ сердцѣ Заремы. Чша-
шель уже видишъ вдали мщеніе, подающее кинжалъ
сей ослѣнленной женщинѣ; знаешь, что Религія и
правила Нравшенностіи не остановяшъ руки
ея — и шрепещешь за Марію.

„Но слушай!... если я должна
Тебѣ...... кинжаломъ я владю;
Я близъ Кавказа рождена.,,

Слова ненавистныя: но онъ сообразны съ характе-
ромъ, положеніемъ и нравами Заремы. Въ Сералѣ не
щадятъ соперницу, ошь кошорой кинжалъ освобо-
дишь можешь.

Сказавъ, исчезла вдругъ. За нею
Не смѣшъ слѣдовашь Княжна.
Невинной дѣвѣ непонятенъ
Языкъ мучительныхъ спрасшей;
Но голосъ ихъ ей смушно вняненъ,
Онъ спраненъ, онъ ужасенъ ей.

Ошь сего спиха до конца, вся Поэма естъ про-
гашельная Элегія. Сердце не вынесло бы болѣе, —
нашъ Поэшь это знаешь; онъ спѣшишь дать ош-
дохнушь ему. Сильныя, мучительныя спрасши
умолкли и шихое чувѣство горесши, засшупая ихъ
мьется, непримѣшно переходишъ къ чувѣшву унынія.

Какія слезы и моленья
Ее спасушъ ошь посрамленья?
Что ждешь ее? Ужели ей
Оспанокъ горькихъ юныхъ дней
Провесшь наложницей презрѣнной?

— 189 —

Какаябъ ни была вина,
Ужасно было наказанье!

Пушкинъ оканчиваетъ прекраснымъ Эпилогомъ въ
честь Тавриды и обѣщаніемъ, скоро возвраш信息技术
на веселыя берега Салгира; въ сады, гдѣ янтарѣ
и яхоншъ винограда маняшъ жадный взоръ Сѣвер-
наго пушешественника,

И зеленѣющая влага
Предъ нимъ и блещешъ и шумишъ
Вокругъ ушесовъ Аю-Дага.....

А мы окончимъ зію сшашью Паприочическимъ
желаніемъ, чшобы нашъ славный соошечественникъ,
сшоль много исполнить и сшоль многое обещающій,
рѣшился посвятишь несколько лѣшъ на сооруженіе
ошечесшву и себѣ вѣчнаго памятиика: подарилъ бы
Россіи — Эпическую Поэму! Наша Исторія богата
предмешами, досшойными Эпоней: Владимиръ Вели-
кій, ЮANN покоритель Казани, Ермакъ завоевать
Сибири — ожидаюшъ Пьенопѣвца.

Эпическая Поэма есшь шакой памяшиникъ, кошо-
рый переживешъ вѣки. Агины и Римъ живы въ
пѣсняхъ Гомера и Виргилія!

B.

— 190 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Чу ствования во время грозы.

Какъ мрачной ризой, черны шучи
Подернули небесъ лазурь;

Въ поляхъ клубится прахъ лешучій
Дыханіемъ грозящихъ бурь.

Дубравъ колеблются вершины,
Содроглись горы и пучины,

Разсыпаясь молнійной браздой,
Ударилъ громъ въ концы вселенные —
И смерший, въ страхѣ ницъ склоненный,
Зовешь Незримаго мольбой.

*

„Се Онъ! Се грянулъ Вседержitelь!
Се Онъ, сердецъ всѣхъ Судія!
Поборникъ правыхъ, злобныхъ мешчель,
Въ чьей длани жребій бытія!,, —
О слабый смерший! Нужны ль громы,
На огненныхъ крилахъ несомы,
Къ повѣданью шебѣ Творца?
Рожденъ съ безсмертною душою,
Познай любовію святою
Всещедраго къ пебѣ Опца.

Твой сердца гласъ краснорѣчный
О немъ всечасно говоришь.
И сонмъ свѣшилъ сихъ молчаливый
Хвалу Сошворшему гремишь.
Дерзнешъ ли духъ небесъ къ престолу,
Иль мыслію нисходишь долу, —
Равно шворенья въ глубинѣ,
Какъ капля въ безднѣ, изчезаешь,
11 умиленный, обожаешь
Его въ священной пшишѣ.

I'.

— 191 —

# Соболь и Кошка

Басия.

Однажды съ кошкою домашней
Сошелся соболь Гдѣ? Когда?
Вопросъ Чишателей всегдашій;
Да нужноль омвѣчашь всегда?

Они сошлись: вошъ вамъ и все шушъ! Соболь

Знакомкѣ говоришъ: „Я выросъ со звѣрьми;
А шы живешь съ людьми,
И знаешь ихъ, конечно, вдоволь.

Хошѣлъ бы слышать я, кто изъ звѣрей пушныхъ
Всѣхъ болѣе въ чесши у нихъ?

Какъ судитъ о мѣхахъ народъ шорговой?

Скажи жъ пожалуй, мнѣ:

Вошъ мой мѣхъ, на примѣрѣ, въ какой у нихъ цѣнѣ?—
„Да не въ дежевой.

Живу я у купца, кошорый шоргъ гуршовой
Ведешь мѣхами лѣшъ ужъ шесшь —

И въ лавкахъ у него мѣховъ не перечесшь;
Но швоему — большая честь!

При мнѣ онъ всякой разъ предъ бѣлкою, лисицей,
Идаже предъ кунцей

За пышность и за ось шебя превозносиль.“ —
„Ну гтожь! Онъ дьло говорил
И, видно, геловѣкъ толковой.“ —
„Однакожь, знаешь ли: чей мѣхъ

Онъ выше швоего и выше спавшъ всѣхъ?

Бобровой!

Вошъ мѣхъ, онъ говоришъ, и прочный и густой;
Сгоришъ — не полиняешь!“ —
„Ну гто онъ полимаетъ?
И, видно, геловѣкъ пустой!“

Иллиевский

— 192 —

# Пьснь Русских воиновъ.

(Музыка Г. Маурера.)

Свящая шо у насъ была война!

И шы, и шы увѣдала смятенье,

О милый край, о Русская страна!

И намъ, и намъ грозило покоренье!

Еваги, какъ буря, къ намъ войной —

И слѣдъ ихъ былъ — пожаръ и спепи!

Для насъ звеньи рабѣшва цѣпи

И врагъ ругался надъ Москвой!...

Но спали Рускіе стѣной,

И ошестояли тронъ и Царѣшво.

Насъ Русской Богъ водилъ къ свящой войнѣ
И ђѣ прахъ ошъ насъ — угрозы и коварѣшво!

Я признаюсь, мнѣ часто въ сладкомѣ снѣ

Гремѣшъ шошъ бой, когда спасалось Царѣшво.

Тушъ прежнимъ грудь полна огнемъ;

Въ мечмахъ я просшираю руки

И въ перекапахъ рашкый громъ

И спрашней бишвы слышу звуки...

Но защихаетъ дальній бой

И слышенъ гласъ привѣшной славы!...

Они бѣгушъ — сіи полны враговъ
Ебѣгушъ ошъ насъ — какъ спрашная зараза!

А Русской Царь — съ Анѣповскихъ береговъ

Съ Задонскихъ странъ, съ сѣдѣхъ вершинъ Кавказа,
Привѣлъ, подъ знамѣ чесни, рашь

Ошъ береговъ пустынной Лены,

На берега роскошной Сены,

Побѣды праздникъ пировашь! —

Забыло все, и Русской жилъ

Какъ гость, въ стѣнахъ столицы славной!

О. Глинка.

Конецъ 7-й книжки.

(При семъ листкѣ Нопы.)

Печашать, позволяешься: Марта 29-го дня 1824 года.

Цензоръ А. Бируковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XIII.

ПРОЗА.

Венеціянскій Арсеналъ.

(Изъ ппсехъ Морскаго Офицера.)

Проснувшись въ 9 часовъ, я думалъ, что уже не
успѣю осмошрѣшь до обѣда Венецію. Но что я го-
ворю: развѣ какую-нибудь часшь ея? Взглянулъ въ
окно; на улицѣ все было шихо, какъ въ глухую пол-,
ночь. Я опяшь легъ; но не могъ заснушь, звонилъ,
кликалъ слугу, сошелъ внизъ и увѣрился, что въ
домѣ даже и рабочники еще спяшь. Наконецъ, въ
10-шь часовъ, пришелъ слуга и взглянулъ на меня
шакъ, какъ бы хошѣлъ сказашь, что я не умѣю
жить; ибо всшалъ совершенно не по Венеціянски.

Венеціяне ужинаюшь въ четыре или пять часовъ
УШРА, ложашся спашь на развѣшѣ, всшаюшь въ
полдень; въ упреннемъ нарядѣ приходяшь въ ко-
фейные домы завшракашь и до шрехъ или чешырехъ
часовъ гуляющъ и занимающся дѣлами. Пошомъ воз-
вращающіся домой; въ пяшомъ и шесшомъ часу обѣ-
даюшь въ шракширахъ; ложашся спашь и до 8-ми
Ч. VIII.

1

— 1 —

часовъ городъ пустѣшь. Въ девятомъ уже собираюшся,
въ нарядномъ уборѣ, на площадь Св. Марка. Въ домахъ
рѣдко даются балы и объды, исключая весьма не-
многихъ богачей, кошорые имѣюшь связи съ ино-
странными. — Въ половинѣ десятаго часа ѣдушь
въ Тсацпрѣ, гдѣ посѣщаюшь знакомыхъ; въ полночь
идушь въ Ридотшо. Такова жизнь въ Венециі! Не-
знаю, правился ли Вамъ, а для меня кажешься са-
мою пріяшною и удобною для сохраненія здоровья. —
Въ зимнее время несколько оштупаюшь ошь сихъ
правилъ. Быть города нѣшь ни садовъ, ни полей;
не куда ишь пользовашься воздухомъ, и шолько дво-
ряне, имѣющіе дачи на машеромъ берегу, удаляющіеся
шуда на лѣшо и шамъ живушъ по деревенскі. При
началѣ осени всѣ персѣжашіе въ горѣдъ.

Въ скинхадцамъ часоъ я пришелъ на площадь. Въ
короткое время досв. Дозіана нашелъ Родостомо, кошо-
рый, по призвѣмъ мей, согласился показанъ мнѣ Ар-
сеналъ. На дорогѣ всшѣшилъ насъ посланный ошь
Г. Б., приглашавшій меня на объѣдь къ здѣшнему
Морскому Начальнику, Г. Паулуги; по я, не желая
терять золошаго времени, отказался, зашелъ въ
книжную лавку и взялъ книгу, подъ заглавіемъ: Опи-
саніе Венециі для иностранцевъ. Изъ ней выберу
нужныя свѣденія, присовокупя мои замѣчанія о ше-
перешнемъ соснояніи Арсенала.

Славный Венецианскій Арсеналъ, опкуда вышли
миготочленные Флошы, кошорые были ужасомъ Ара-
бовъ и Сарацицъ и зависшію Генуэзцевъ, уже больѣ

— 110 —

И свѣтланыя искры сіяли въ очахъ,
И кудри играли вкругъ шен прямой.
„Отецъ! Благодашью свяшой осѣни
Пришельца изъ бурнаго свѣша. Окрой
Высокую шайну; скажи мнѣ, мудрецъ:
Какъ въ мірѣ мяшежномъ безъ бурн прожить?

И гдѣ обишаешь блаженшво? Скажи:
Гдѣ съ пылкой душой я счасшье найду?

Пусь мудросми хладной созрѣлый совѣшь
Кипящую жажду въ груди ушопшь!

Напой меня свѣшомъ вѣщаній свяшыхъ:
Окрой, благоданный, мнѣ шайны Судьбы

И жизни Науку!" — И старецъ въ ошвѣшь:
„О посланный сердцу наслѣдникъ младой!

Приди, мой желанный! и шайну прими,
Высокую шайну... Въ сей книгѣ она:

Вся жизни немудросыль въ сей книгѣ свяшой,

Завѣшной: — мы каждый читай ее день,
И лесшь, но не боль, для каждого дня!

Не болѣе, помни!"... Съ симъ словомъ почили,

Какъ шихій младенецъ, столѣшній мудрецъ.

И было преданье, что Ангелъ пусшынь
Восхипшія земные осшашки его!...

Вошь ночь прошекаетъ, какъ вѣчноше!...

Съ зарей

Къ завѣшной подходишъ пылающій чтецъ
И къ розовой лешѣ дущюю летишь.

Чишаетъ, и сердце весельемъ зажглось:

Все розовымъ свѣшомъ сіяешь въ очахъ;

— IIIA —

Всѣ жилы, какъ сшруны, дрожашь — и ключемъ
Кипишъ молодая, румяная кровь.
Улыбка играецъ на свѣжемъ лицѣ;
Онъ, кажешься, слышишъ падежды привѣшь
И голосъ знакомыхъ мечтаній: онъ весь
Восторгъ и желанье . . . . . Ужь лисшь пробѣжаль
И далѣ, все далѣ, какъ вспыхнувшій огнь
При вѣяньи вѣшра на полѣ сухомъ;
И вѣшь въ упоеньи, всю первую часть
Прочелъ, поглошилъ онъ — и розовый свѣшь
Угасъ и поблекла улыбка . . . . Онъ сшихъ;
Но слышишъ онъ новый заманчивый гласъ:
„Все далѣе, далѣ!“ Эфиръ голубой
Сіяешь, какъ небо, въ завѣшныхъ лискахъ:
И все постояннѣй и все шамъ вѣрнѣй,
И счастья обѣшы слышнѣе — и цѣль
Вдаш, за пуманомъ, ясенѣе горишь . . . .
Спокойнѣе взоры чтеціа; — но унылъ
И пасмуренъ спалъ онъ, когда перешелъ
За черную ленту . . . . Тамъ вылая жизнь,
Какъ сонныл воды въ пустышныхъ брегахъ . . . .
Прочелъ — и со вздохомъ воспомнилъ завѣшь,
И тихо побрелъ онъ къ родной сторонѣ.
Но шамъ не надолго онъ госшь у друзей!
Онъ сохнешь, онъ вянетъ ощѣвѣшей душой;
Линяешь румянецъ на впалыхъ щекахъ
И жизнь догораетъ во взорахъ — и вѣшь,
Унылый, онъ рано въ могилу сошелъ. —
Постигнулъ тайну кончины его . . . . .

— 112 —

И брастья и други, по лѣшамь забавь,
Вздыхая, жалѣли о пылкомь чпецѣ,
Что книгу онъ жизни шакъ рано прочѣть! . . .

Ө. Глиняка.

Эпиграмма.

Ты правъ! Сожжемъ, сожжемъ его шворенья!
Онь не по насъ! Галимашьи въ немъ нѣтъ!
Въ немъ смѣлый умъ, пошомокъ просвѣщенья;
Есть жаръ, есть вкусъ, сей вѣчноюный цвѣтъ!
Но что намъ въ нихъ? Онъ Граціи улыбкой
Былъ вдохновень, когда шуша нисаль
И слогъ его, устуцчивый и гибкой,
Живой Прошей, всѣ измѣненья браль.
Но что намъ въ томъ? Пусть яркій пламень казни
Вѣнецъ шворца и нашъ позоръ сожмешь!
Но шы, дружокъ, пы чуждъ шакой боязни!
Какъ сжечь тебя? Не загорится ледъ!

К. В — й.

Печашашь позволленъся: Маія 30-го дня, 1824 года.
Цензоръ А. Бируковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XX.

ПРОЗА.

О нововышедшей книгѣ: Кутешествіе по
Тавриды, соч. И. М. Мурабьева-Апостола.

,,Ни одинъ еще годъ (*) не былъ бѣднѣе ориги-
нальными произведеніями прошедшаго 1823-го," ска-
залъ А. А. Бестужевъ въ Полярной звѣздѣ, на 1824-й
годъ изданной. Этаго, къ радосши любителей изящ-
наго, ислъзя будешь повторить о текущемъ годѣ.
Десятый и одиннадцатый помы Исторіп Государ-
ства Россійскаго, Н. М. Карамзинна; исправленныя
творенія И. И. Д. литриева, съ ученымъ предисло-
віемъ Князя Въземскаго; шрешіе изданіе Стихошво-
реній Жуковскаго, весьма многими превосходными
пьесами обогащенное; новое изданіе сочиненій Озе-
рова и Бахтисарайскій фонтанъ, Поэма А. С. Пуш-
кина, вышедшія, одно за другимъ, въ началѣ сего
года, обогатили бы Литтературу просвѣщеній-

(*) Любопытно знать, откуда Авторъ Обозрѣнія Литтературы начинаешь свое лѣшосчитаніе? В.

Ч. VII.

8

— 114 —

нихъ Государствъ и вездѣ были бы всшѣрѣчены
съ восшоргомъ.

Вошь и еще одна Европейская книга, въ исчиномъ, обширномъ смыслѣ сегѣ слова! — Путешествіе по Тавричъ И. М. Мураевска-Апостола, хотя окончано печатаніемъ въ 1823-мъ году, однако по всей справедливости принадлежитъ благодашному 1824-му. Сочинитель ед. присывъ въ Санктиенербургъ и найдя въ книгѣ своей многія нестерпимыя опечатки, османовілъ ходъ ед.; перепечаталъ страницы, на—whichъ нашелъ важнейшія, смыслъ зашемняющія погрѣшности и неправильъ ихъ на чертежахъ и ландкармахъ. Его путешествіе писано не для одной России, но для Европы; это не лешучіе листки, по книге. Она уже переведена на Нѣмецкій языкъ и, безъ сомнѣнія, не замедлишъ явиться на Французскомъ и Англійскомъ.

Издатель иностранныхъ Журналовъ конечно будушъ признавшій те къ глубокимъ, ученымъ изъ-исканіямъ нашего почиленнаго сошечественника, нежели Русскій Библиографъ, кошорый мимоходомъ и коротко упомянутъ о выходѣ въ свѣпъ сей важной книги; замѣшилъ ничтожный погрѣшности въ слогѣ и ни слова не сказалъ о ед. вишренномъ достоинствѣ (valeur intrinsèque). Можно подумать, чѣко дѣло шло о переводѣ какого нибудь мѣлочнаго Французскаго Романа.

Слѣдъ нашего Крымскаго путешественника ясенъ
и шочень; есшь страницы краснорѣчины. Онъ

— 115 —

желая оживить и разнообразить для нѣкоторыхъ
Читашелей сухія, скучныя изъисканія и подробно-
сти, — разсказываешь иногда анекдоты пріятные,
рисуешь каршины веселыя. Но какъ большой
машеръ, принаровляешь сіи анекдоты, — сіи описа-
нія къ главной своей цѣли и дѣлаетъ объступ-
ленія, не нарушая единства. У него все слу-
жишь или къ поясненію Исторіи Крыма, или къ
точнѣйшему опредѣленію мѣстъ, описанію климаша,
произведеній Тавриды и нравовъ ея обиташелей.
Встрѣчающіеся странныя выраженія, неупотреби-
тельныя слова, Лашинизмы, Галлицизмы: у когдѣ
нѣшь ихъ? Оцѣнише же сокровища, разсыпанныя
нашимъ пушешешвенникомъ въ его книгѣ, и вы
забудете о погрѣшносняхъ! На каждой страницѣ
найдете вы классическія познанія Древности, уди-
вилѣное шерпѣніе въ изъисканіяхъ, быстрыя со-
ображенія, вѣрныя догадки, плодъ чшенія Древнихъ
и наблюдений въ многочисленныхъ пушешествіяхъ по
Европѣ. Еслибъ и вся книга была наполнена
Граммашическими ошибками, написана дурнымъ изы-
комъ; то за одну Исторію Царей Воспорeticzkъ
Литтераршоры простили бы ему сіи недосшашки.
Можешь бышь я ошибаюсь; но, мнѣ кажешься, что
ни на Французскомъ, ни на Нѣмецкомъ нѣшь равной
ей въ достоинствѣ Исторіи Государечства. Мишрида-
това. При всей ея крашкости, она самая полная,
изъ досшовѣрнѣйшихъ источниковъ почерпinnушахъ и

— 116 —

безъ темныхъ промежушковъ, кошорые всѣ озарены
свѣтильникомъ здравой Крипики.

,,Россія, общество мое !!, — восклицаетъ востор-
женный нашъ пушешественникъ въ концѣ своей
книги. — ,,На поприщѣ славы оружія шы уже
достигла до мешы; но сколько еще открывается
шебѣ иныхъ пушей къ славѣ !!, — Дарите насъ
чаще такими книгами! скажемъ мы ему въ ошвѣшь
на сіе восклицаніе, и Вы омчасни исполните свое
пашріошическое желаніе! Въ общественныхъ би-
бліошекахъ просвѣщенныхъ Государствъ и въ ча-
стныхъ Европейскихъ Литтераторовъ, Ваше пуше-
шествіе займешь почешное мѣсто, подлѣ твореній
Люмоносова, Карамзина, Муравьева (М. Н.), и рядомъ
съ пушешествіями Палласа, Крузенштерна, Голов-
нина, Муравьева (А. Н., въ Хиву), Броневскихъ,
Мейендорфа и другихъ нашихъ сошественниковъ.

Послѣдуемъ золошому правилу одного извѣстнаго
пашего Поэма:

,,Примѣръ и опытность полезнѣй наставленій!"
- И для удостовѣренія почшенныхъ любителей
Исторіи и Словесности, что сія книга написана
не варварскимъ языкомъ, предложимъ здѣсь нѣсколько
образчиковъ.

Описаніе Ханскаго дворца въ Бахтисараль.

Вчера ввечеру подъѣхавъ къ Бахчисараю и спу-
стившись въ ущелину, въ кошорой онъ лежитъ, я
засѣшлю успѣлъ только проѣхать длиную улицу,
следующую къ Ханъ-Сараю, (ш. е. къ Ханскому дворцу),

— 117 —

на Восшочномъ концѣ города находящемуся. Солнце давно уже не видно было за горами и сумракъ начи- палъ сгушаться, когда я вступилъ на первый дворъ Сарал. Это не помѣшало мнѣ пробѣжать по пере- мамъ и дворамъ Таврической Альгамбры; и чѣмъ менѣе видимы спановились предмешы, шѣмъ живѣ дѣлалась игра воображенія моего, наполнившагося радужными цвѣшами Восточной Поэзіи. Я не знаю, что бы я далъ вчера за то, чѣпъ имѣть Тыслу и одну ногь; конечно на пролетѣ всю вчерашнюю прослушалъ бы Шехаразаду.

Я поведу тебя, мой другъ, не изъ покоевъ, но шакъ какъ должно, ошь внишнихъ ворошь, въ кошо- рыя проѣздъ съ улицы, по мосшу, чрезъ узкую грязную рѣчку Сурукъ-су. Прошедъ въ вороша, шы на первомъ дворѣ; на просшранномъ паралел- лограмѣ, коего противуположный входъ, малый бокъ граничилъ въ садовыми шеррасами; оба же большіе заняты на лѣвой сторонѣ Мечетью и службами; а съ правой, дворцемъ, состоящимъ изъ смежныхъ необыкновенной вышины зданій. На этой правой сторонѣ, чрезъ вороша, подъстроеніемъ находящіяся, шы проходишь во внутренній дворъ, гдѣ шошчасъ на лѣвой рукѣ, предшавляются шебѣ желѣзныя двери, пестро въ Арабскомъ вкусѣ укра- шенныя, съ двуглавымъ надъ ними орломъ, занят- шимъ мѣсто Оштоманской луны. Эшо входъ на большое крыльцо. (*)

(*) На нихъ Арабская налпись.

— 118 —

Переступивъ за порогъ, шы въ пространныхъ сѣняхъ, на марморномъ помостѣ, и на правой рукѣ видишь широкое крыльцо, ведущее на верхнія палашы. Но сперва остановимся въ сѣняхъ и посмотримъ на два прекрасные фонтана, безпресшанно ліющіе воду изъ стѣны въ бѣлыя марморныя чаши: одинъ насупрошивъ дверей; другой пошчасъ на лѣво. Надъ симъ послѣднимъ слѣдующая странная и любопышная надпись:

,,Сласа Всевышнему Богу! Возвеселілосл вновь лице Бахтисараг, благотворнымъ о пень попегеніемъ Святлѣйшаго Керимъ-Гирсль-Хана. Онъ-то утолілъ жажду страшіи ofsосю щедрою рукою и тщится еще влажшее оказать благодѣяніе, когда будетъ на то помощь Божій. Попегительнымъ стараніемъ своимъ онъ открылъ славный токъ воды. Ежели есть другой подобной красоты фонтанъ, да представетъ онъ! Видѣли мы городъ Шамъ и Багдадъ, но такого прекраснаго фонтана нигдѣ не видѣвали. — Согнілѣвшій надпись сію писецъ, по имени Шейхій. — Человѣкъ, томимый жаждою, сквозь воду, изъ тоненькой, какъ палецъ, его трубки, истекающую, прогтетъ нагертаніе сіе на фонтанѣ. Но что же оно гласить? Прінди, пей сію прозрагную воду, изъ самаго чистаго истогника текущую: она здравіе даетъ.“ (Сія послѣдняя рѣчь, въ переводѣ буквъ на числа, значишь: 1176-й годъ ошъ Эгиры.)

Надъ фонтаномъ насупрошивъ дверей:

,,Капланъ-Гирей-Ханъ, Гаджи-Селимъ-Гирсль Хана сыны. Господь Богъ да проститъ обоимъ прегрѣшеніе

— 119 —

пхъ, равноьирно отцу и жатери! 1776 годъ отъ
Эгнъи."

Дабы не оставить иного недосказаннымъ о семъ
нижнемъ помосшѣ, замѣшимъ широкій корридоръ
отъ лѣваго угла, прошисположный входу стѣны,
ведущій прямо въ домовую Ханскую божицу, надъ
дверью коей начершано:

Селамидъ-Грепъ Ханъ, сыпь Гаджи-Селлъ Гирел
Хана.

Другая дверь того же корридора налѣво, даетъ
входъ въ большую комнату, гдѣ диванъ вокругъ
стѣнъ, до половины покол, съ марморнымъ посреди
онаго водометомъ. Это убѣжѣе прелесшно про-
хладою въ знойные часы, когда раскаляются отъ
жару окружающія Вахчисарай горы. Трещья дверь
ведешь въ Ханскій Диванъ, ш. е. въ комнату, гдѣ
собирался Государешвенный Совѣтъ; въ нее естъ
входъ и черезъ переднюю, снаружи отъ большаго
двора.

Когда я опнулъ шебѣ одну изъ залѣ верхняго жилья,
шы будешь имѣть понятіе о всѣхъ прочихъ, разн-
ствующихъ между собою однимъ полько большимъ или
мѣншимъ украшеніемъ на стѣнахъ. Какъ фасадъ
строенія не по прямой чертѣ, а городками; шо
первое должно замѣшить, что главныя залы освѣ-
щены съ трехъ сторонъ, ш. е. всѣ изъ фасады
выступающія оныхъ стѣны всплошь окончаныя.
Другаго входу въ залу иѣпь, кромѣ одной двери бо-
ковой, непримѣшной между пиластрами Аравскаго

— 120 —

вкуса, между коими и шкафы, шакже непримѣшные,
находился по всей эшой темной стѣнѣ. Надъ оными
(въ лучшихъ залахъ) стекла внишри и снаружи по-
коя, до пошолка, между коими стоять украшенія
латной работы, какъ-то чаши съ людами, съ цвѣ-
шами или деревца съ чучелами разныхъ птицъ.

Пошолки, шакже какъ и темная стѣна, столярной
работы и весьма красивы: это шоненькая вызолю-
ченная рѣшетка, лежащая на лаковомъ грунѣ, гу-
сшаго краснаго цвѣша. На полу я увидѣлъ знакомыя
мѣ въ Пенаніи Эстеры, ш. е. рогожки, весьма
искусно сплешеныя изъ проспика, родъ гениста
и унопреблемыя вмѣсто ковровъ на полахъ кир-
пичныхъ или каменныхъ. Для защиты ошь яркости
лучей въ комнатѣ, съ трехъ сторонъ освѣщенной,
кромѣ ставней служашь еще и цвѣшныя, узорчатыя
стекла въ окнахъ; любимое рыцарскихъ замковъ укра-
шеніе, безъ сомнѣнія занялось Европейцами ошь Во-
спочныхъ народовъ, во время Кресшовыхъ походовъ.

Если въ заключеніе сего общаго описанія шы пред-
ставишь себѣ диванѣ, ш. е. подушки, иѣ когда изъ
шелковыхъ шканей, на полу лежащія, вокругъ всѣхъ
стѣнъ, исключая темной, шы будешь имѣть поня-
шіе о лучшихъ залахъ дворца, кромѣ трехъ или че-
шырехъ, передѣланныхъ для Императрицы Екате-
рины II въ Европейскомъ вкусѣ, съ высокими ди-
ванами, съ креслами и столами. Сія послѣдняя
ушварь особливо драгоцѣнна, для насъ крещеныхъ;
ибо во всѣхъ странахъ, гдѣ проповѣдуешься Кōранъ,

— 121 —

правовѣрные вмѣсто столовъ употребляющъ низкія круглыя скамьи, на кошорыхъ ставятъ подносы и йдятъ на нихъ сидя, поджавъ подъ себя ноги, на полу.

Ты легко догадашься можешь, что въ сторонѣ отъ сегостроенія находился Гаремъ, неприсутный для всѣхъ, кромѣ Хана и для него одного имѣющій сообщеніе чрезъ корридоръ съ дворцемъ. Эта часть болѣе всего въ упадкѣ. Разные домики, въ коихъ нѣ- когда жертвы любви, или лучше сказашь любостра- стія, шомилися въ неволѣ, представляющіе шеперь печальную картину разрушенія: обвалившіеся по- толки, изломанные полы. Время сокрушило узилище; но что въ шомъ пользы, когда то же время, рокомъ узинцамъ опредѣленное, прошекло для нихъ без- опрадно, въ рабскихъ угожденіяхъ одноку, не по сердцу избранному другу, но жесшокому власше- лину? — На краю сего Гарема шопшъ, на боль- шомъ дворѣ, высокая шестигольная бесѣдка, съ рѣ- шетками вмѣсто оконъ, изъ которой, какъ сказы- вающъ, Ханскія жены, невидимыя, сморѣли на игры, въѣзды Пословъ и другія позорища. Иные говорятъ, что будто бы тушь Ханъ любовался фазанами и показываль ихъ любимцамъ своимъ. Это послѣднее посому, только вѣроятно, что пѣшухъ съ семей- ствомъ своимъ есть единственная картина, ко- торую супругъ-Музульманъ можешь представлять невольницамъ своимъ въ оправданіе многоженства. Между сею полусогнившею бесѣдкою и комнапою, о

— 123 —

кошорой л говорилъ, на нижнемъ помосшѣ съ мар-
морнымъ фоншаномъ, естъ прекрасный цвѣшничекъ,
гдѣ миршы и розы могли нѣкогда внушать цѣси
Ташарскому Анакреону.

Но пора оставившь сіи грудь шѣснящіе памятни-
ки нѣвольничества и выпши подышать на числомъ
воздухѣ. Вошь, насупротивъ большихъ ворошь, на
концѣ двора, къ горѣ примыкающагося, шеррасы въ
чечыре уступа, на коихъ плодопосныя деревья, ви-
ноградъ на рѣшешкахъ и прозрачные источники, съ
уступа на другой ліющіеся въ каменные басейны.
Можешь быть нѣкогда Мурзы-Царедворцы, уподобляя
Гиреевъ съ владыками Вавилона, сравнивали и шер-
расы ихъ съ висящими садами Семирамиды; но те-
перь Крымское чудо сіе предшавляешь видъ опу-
шѣнія, шакъ какъ и всѣ памятники въ Тавридѣ.
Болѣ всего жаль драгоцѣнийшаго здѣсь сокровища,
воды: многія шрубы уже засорились, а нѣкошорые
источники и совѣмъ изчезлиш.

За мечетью, вѣѣ двора, кладбище Хановъ и Сул-
шановъ владѣшельнаго дома Гиреевъ. Прахъ ихъ по-
кошся подъ бѣлыми марморными гробницами, осѣ-
ненными высокими шополями, орѣховыми и шелко-
вичными деревьями. Тушь лежишь Менгли и ощецъ
его, основашель могущества Царства Крымскаго.
Всѣ памятники покрыты надписями; но онѣ, какъ
говорился, не при мнѣ были писаны; а мнѣ осша-
валося шолько пожалѣшь, что до сихъ поръ не на-
шелся любопытный, знающій Аравскій языкъ, ко-

— 123 —

шорый бы захошѣлъ потрудиться, списашь надгробныя и перевести ихъ. Марморы сіи хося не Аронделевы, однако же были бы не безъ пользы для Исторіи Крыма, столь шѣсную связь имѣющей съ нашею, ошъ XV вѣка до подданства полуосшрова Россіи. На всякий случай я совѣтовалъ бы поспѣшить; ибо многіе столпы съ чалмами лежашь уже на землѣ, обвиншые повиликою:

> A Turban carved in mould'ring stone,
> A pillar with rank weeds o'eryrown,
> Whereon can now be scarcely read
> The Koran verse, that mourns the dead.

Въ шомъ же клађбищѣ, но на открытомъ мѣстѣ, за стѣною мечети, сооружены двѣ, подобныя другъ другу (1) ротонды, съ куполами. Въ нихъ безъ порядку разсѣланы по полу деревянные пустые гробы, означающіе мѣща, гдѣ сокрышъ прахъ Гиреевъ, предпогнѣвшія (2) каменный сводъ небесному и ограду открытой навѣ Божіей, гдѣ усоншій въ сладкихъ просонкахъ слышитъ надъ собою шумъ падающаго дождя. (**) Гробы эти нѣкогда были покрышь шканими; шеперь однѣ голыя доски. На немногихъ шолько осшалися лоскутка (3) чернаго сукна; надъ

(1) Надлежало бы сказать: одна другой; ибо ротонда имя сущ. женскаго рода. В.

(2) Надобно бы сказать: предпогнѣвшихъ. В.

(**) Und nicht lange, so geht in der Dämmerung eins nach der andern Müde zur Ruh, von dem Vater im kühlen Lager gesegnet, Hört süssträumend der Winde Geräusch und des tropfenden Regens. Voss, Luise, I v. 327.

(г) Множ. лоскутки, а не лоскутка. В.

— 124 —

нѣкошорыми ерлыки на Рускомъ языкѣ, съ именами
дежащихъ подъ ними; и этимъ мы обязаны един-
ственное старанію нынѣшняго Бахчисарайскаго Пов-
киціймейцерра, Г. Ананьіга. Я шщетно искалъ шутъ
комюраго и будь изъ владѣльцевъ-Хановъ; осщалися
полько немногіе имена Султановъ.

Прежде нежели осщавишь еію юдоль сна непро-
будущаго, я укажу шебѣ отсюда на холмъ, въ лѣво-
обѣ верхней садовой меррасы, на коемъ стошть
красивое зданіе съ круглымъ куполомъ: это мавзо-
лей прекрасной Грузинки, жены Хана Керимъ-Гирея.
Новая Запра, силою прелестей своихъ, она повсѣ-
вала тому, кому все здѣсь повиновалось, но не долго:
увлѣр рапскій цвѣтъ въ самое утро жизни своей и
безопрадый Керимъ соорудилъ любезной памятникъ
сей, дабы сжедневно входить въ оный и ушѣшашься
слезами надъ прахомъ незабвенной. Я самъ хошѣлѣ
поклониться гробу красавицы; но нѣтъ уже болѣе
впода къ нему: дверь наглухо заложена.

Нельзя въ Бахчисараѣ.

Весьма справедливо замѣчено, что лунный свѣтъ
выгодіе солѣянаго для Архитектурныхъ видовъ.
Но цѣлымъ часамъ, въ мѣсячные вечера, случалось
мнѣніе просиживашь въ Веронекомъ Теашрѣ и въ Ко-
лизѣ Римскомъ, восхищаясь сими памятниками ве-
личія и вкуса древняго Зодѣства; (4) но здѣсь пред-

(4. Зодѣство, а нѣсколько строкъ выше — Архитектура. Есіи Ру-
ское слово хорошо выражается идею; то на что же упо-
мѣрблять и постіранное? В.

— 125 —

ставилося мнѣ такое зрѣлище, котораго описывѣ
ниқакъ нельзя, а надобно видѣть самому, чшобы
имѣть о немъ понятіе. Дабы хотя немного объ-
яснять шебѣ эту каршину, я долженъ прибѣгнуть
къ сравненію Поэзіи классической съ романтическою.
Въ Римѣ и Веронѣ — Виргилий: величіе, соразмѣр-
носьть, выспренносьть, вкусъ. Здѣсь Аріосто и Шек-
спиръ: несобузданный полешъ воображенія; величе-
сшвенная Природа, но дикая; чудовища и подлѣ нихъ
Ангелика и Дездемона. (5) Но гдѣ же, шы спросишь
меня, всѣ эти предмешы, съ коими я сравниваю сіи
два разные роды Поэзіи? — Около меня, мой другъ:
на вершинѣ горъ, со всѣхъ споронъ Бахчисарай
окружающихъ. Здѣсь я вижу башню, къ паденію скло-
нившуюся, надъ пропастью висящую; далѣе обелискъ
и подлѣ него раззоренный городъ; шушъ предшав-
ляется взорамъ моимъ стѣна и я счищаю зубцы
на ней; шамъ пирамида огромная, можешь быть,
гробница какого-нибудь Киммерійскаго вождя, заво-
евашеля страны сей. И все это произведеніе вели-
чайшаго Зодчаго — времени, коего орудіямъ, водѣ и
воздуху, (6) ишѣ во всей Природѣ вещества сшоль
швердаго, которое бы не уступало! Любуясь сим-
предметами Природы, такъ сказать, Искуству по-
дражающей, погруженный въ мечтаніе, я увидѣлъ

(5) Кажется, что противоположность была бы разнолиже, если бы сказать: „Съ одной стороны — Виргилий, Корнель, Раенинь; съ другой — Тассь, Шекспиръ, Шиллеръ.“ В.

(6) И оoru? В.

— 126 —

быстро бѣгущее надъ собою облако и невольно вспо-
миль Данте: мнѣ казалось, что мчашся надо мною,
вихремъ влекомые, неразлучные Франческа и Паоло.

Quali Columbi dal disio chiamati,
Con l'ale aperte e ferme al dolce nido

Volan per l'aer dal voler portati.

Нельзя здѣсь не вспомнишь о Данти! Это дно
воронки, на кошоромъ сшопшь Ханъ-Сарай; это
cherehie, обручь горъ, съ чудовищными на нихъ при-
зраками; шомный свѣшъ луны;

L'ora del tempo e la dolce stagione; —
все предшавляешь воображенію картины безсмерт-
наго Ф.люреншинскаго изгнанника.

(Окончание вперед.)

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Глаголы неба.

Небеса повѣдающъ славу Божію. (Пс. 19-й.)

Когда взойдешь межь звѣздъ луна
И молчаливо, въ храмъ Природы,
Низходишь ночи пишина,
И въ ясно-зеркальныя воды
Глядишь прибрежные лѣса, —
О чемъ глаголяшь небеса?
Онѣ Твою вѣщающъ славу,
Премудрый Богъ, Твою любовь!
И вѣрны вѣчному уставу
Свѣшила выспреннихъ круговъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XXI.

ПРОЗА.

О пововышедшей книгѣ: Путешествіе по Табридѣ, соц. И. М. Муравьева-Апостола.

(Окончаніе.)

Никисткій садъ.

Что шагъ впередъ, шо дорога труднѣе, а виды
живописнѣе. Когда я выѣхалъ изъ Гурзуфа, рано по
упру, погода была пасмурная, иногда дожжикъ на-
крапывалъ. Сѣдыя облака, какъ расшинувшая волна,
препоясывали Ййлу. Мы иногда поднимались къ нимъ,
находились въ обласши шучь и плашье обмокало на
насъ, какъ ошь сильнаго дождя. Верещъ десять
считашется до деревни Никишы; ошь нея до мыса
того же имени, дорога идешь крушымъ спускомъ,
верещы на двѣ и болѣе, сквозь густой лѣсъ. На-
добно имѣть перо Бернарденово, чтобы ошважишься
на описание величественной прелесши сего лѣса,
коего вѣковыя деревья могушь дать понятіе о мѣ-
смахъ, гдѣ цвѣла и завяла юноспь Павла и Вир-
Ч. VIII.

9

— 130 —

генні. Шесшос Октября — и ни одного желтаго листочка!

Hinc ver adsiduus atque alienis mensibus aestas.

Здѣсь прозябеніе во всей силѣ своей и красотѣ. Деревья, въ три охваша, шелковичныя, орѣховыя, гранашовыя, фиговыя и множество другихъ родовъ, произведенія роскошныхъ небосклоновъ. Дикой вино-градъ вьешься около нихъ и на вѣшвяхъ чужихъ кладешъ тяжелые грозды свои, кошорыхъ бы самъ не въ силахъ былъ сдержать. Я думалъ, что какой-нибудь волшебникъ занесъ меня въ дремучій лѣсъ, на берега Амазоны. Но дикость исчезла: передо мною Никишскій садъ, устроенный уступами на мысѣ. Уютный, просненькой домикъ стоишъ на верхнемъ изъ сихъ уступовъ: онъ выстроенъ для управляющего сими садами и въ немъ двѣ комнашы опредѣлены для посѣшишелей сихъ мѣстъ. Утонченность въ угощеніи не довольствуется здѣсь предложеніемъ пушешественнику всего нужнаго къ огдохновенію. Она желаетъ дать и уму его пріятное занятіе: въ одной изъ комнашъ стоишъ шкафъ, наполненный книгами, разумѣется Бошаническими, между коими я видѣлъ прекрасное издание Палласовой Flora Rossica; и всѣ собранныя здѣсь сокровища служашь къ удовольствію или къ удовлетворенію любопышства госшей.

Прекрасныя, какъ въ Англійскомъ саду, дорожки, ведущъ по уступамъ ошь дома къ оранжереѣ п да-лѣе къ жилищу садовника. Онѣ вьются между разсад-

— 131 —

никами и школами деревъ, которых (7) располагающъ или размножень и или вновь водворилъ въ Тавридъ и въ иныхъ краяхъ Россіи. На сей конецъ ежегодно обнародовается печатіными листами 31 о всѣхъ родахъ распѣній, здѣсь находящихся. Исполное благодѣяніе для умѣющихъ пользоваться онымъ; ибо вслѣй можешь прямо по Почтѣ ошнесшись въ Садовое Иницистское Правленіе и получишь исправно, за самую умѣренную цѣну, все, что изъ описи имѣть пожелаетъ. Я видѣлъ здѣсь миршъ, кипарись, каковыхъ лучше не видалъ въ Андалузіи и Тосканѣ; однимъ словомъ, здѣсь распѣтъ на открытомъ воздухѣ всѣ деревья и кусты, коими гордятся Южные края Европы. Одни только апельсинныя и лимонныя деревья стоятъ здѣсь въ кадкахъ, чему я удивляюсь; ибо никакого сомнѣнія въ щомъ не имѣю, что и они бы росли въ землѣ, наблюдая только осPORожность, укрывашь ихъ во время короткой зимы, и то пока заматерѣющъ. На среднемъ садовомъ уступѣ, между верхнимъ и штѣмъ, на коемъ домъ садовниковъ, стошь оранжерея огромна и въ это время года пусшая; посому что въ Октябрѣ мѣсяцѣ весь мысъ можешь служить вмѣсто оранжEREI. Ошъ нея мы взошли другими дорожками на гору

(7) Надлежало бы сказать: которыя. В.

(8) За чѣлѣ бы не напечатать о такомъ общеполезномъ предметѣ въ Петербургскихъ и Московскихъ Вѣдомостяхъ. Вошь это бы значило въ прямомъ смыслѣ обнародовать. Признаюсь, къ сыду моему, я не видалъ ни одногоъ такого печашнаго листа. В.

— 132 —

и ошъ жару на силу добрались до вершины холма,
на коемъ сооруженъ на шесши столпахъ круглый,
открытый храмъ. Тебѣ, можешь быть, покажешься
странно, что сказавъ о пасмурной погодѣ, кошорою
день начался, я жалуюсь теперь на жаръ; но оно
было дѣйствительно такъ. Пока я еще лѣсомъ халъ,
погода разгулялась и къ полдню не осталось ни
облачка на небѣ; къ тому же вспомни, что я на
Южномъ берегъ Тавриды и подъ 44° широты.

Я заговорилъ о храмѣ: это очень хорошаго вкуса
Рошонда, посреди коей поставленъ на пьедессталѣ
бронзовый, больше Натуры, босни Линнел. (9) Упсаль-
скій Философъ, кажешься, съ добродушною улыбкою
смотрите на полуденный край, гдѣ солнце наиболье
милуешь прозябенія; предметы постitionalныхъ за-
няній полезной, добродѣшельной жизни. Отечаяая
шушъ, я любовался великолѣшнымъ зрѣлищемъ заката
солнца за мысъ Ай-Тодеро. Дневное свѣтило уже
скрылось ошъ глазъ моихъ; но лучи его долго еще
не погасали на верхахъ Яйлы. Сколь сильно дѣ-
ствуетъ на душу соединеніе прелестей Природы
и Искусства! Глядя на изваяніе, воображеніе мое
одушевляло исчуканъ и миѣ мечталося видѣть са-
маго Линнел, смотрящаго съ восхищеніемъ на мѣ-
ста, недавно еще единою дикою Природою украшен-
ныя, а теперь начинающія образоваться рукою про-
свѣщенія. Нельзя было избрать мѣста удобнѣйшаго.

(9) Авторъ сбывчиво выразился. Ему хочется сказать: больше, нежели въ натуральный ростъ, боясь Линнел. В.

— 133 —

для храма, посвященнаго образованию Науки о Царешвѣ прозябенія; и другой, подобный же сему холмъ ожидаешь памяшника Палласу, коего шруды и осшатокъ жизни посвящены были на пользу здѣшней страны. Не ша ли самая рука воздвигнешь и сей памяшникъ великому нашему Геологу, ошь кооторой Никишской садъ получилъ Линнеевъ бюстъ? Эшь даръ Графа Николая Пешровича Румянцова; вездѣ, мой другъ, гдѣ шолько коснешься рѣчь о распостраненіи полезныхъ знаній, объ улучшеніи или украшеніи жребія человѣческва, шы можешь быть увѣренъ, что услышишь имя сего истиннаго, крошкаго благошворишеля Наукъ и Художествъ.

Весь эшошь день я въ восхищеніи провелъ въ Никишѣ. До поздной ночи сидѣлъ на крыльѣ; не могъ рѣшиться освавишь окружающихъ меня очаровательныхъ каршинъ. Физіогномія лѣша во всей его силѣ и юности! Ничто здѣсь не напоминаешь объ осени. Одни шолько сѣдые шуманы, вѣнчающіе главу неприсшупной Яйлы, указывающъ, что за нею Октябрь. А здѣсь..... какой шеплый, благорасшовренный воздухъ! Какое чисшое, безоблачное небо! Луна взошла; засверкали лучи ея по зыбямъ морскимъ; освѣтились скалы, горы, рощи и озарился безпредѣльный эмиръ.

εραυνάμενο δαίρει περιέφθυνος ἀεράπετος αἰεὶ.

И не хошя здѣсь вспомнишь пѣвца Илюна! Какъ въ Нравственномъ, шакъ и въ естественномъ мірѣ,

— 134 —

МЫСЛЬ о н мъ невольно присоединяелcся кo всему
шому, что велико и прекрасно.

## Трогательное пронышествие.

Я былъ здѣсь свидѣшлемъ явленія во вкусъ Нес-
панскихъ приключеній XV вѣка. Малаганецъ, пріѣ-
хавшій шестнадцать лѣшъ тому назадъ съ мери-
носами въ Таврію, по нѣкоторымъ неудачнымъ опы-
шамъ, предпочелъ садоводство пастушеской жизни
и всшепилъ въ службу къ здѣшнему хозяину въ
качествѣ садовника. Не знаю, шакъ ли опъ иску-
сень въ ремесѣ своемъ, какъ бывали Мавры въ
отечествѣ его; но весьма подозрѣваю, что по край-
ней мѣрѣ дѣдъ его былъ шо, что называлось въ
Испаніи Christiano nuevo, новый Хриспіянинъ, ш. е.
недавно обращенный и чipo въ крови его осщалося
еще много. Аравскаго. Иначе бы нѣизлa было шакъ
преобразоваться семейству его, въ копоромъ, исклю-
чая большой дочери, родившейся въ Малагѣ, прочіе
всѣ дѣми до того отатарились, что и не говорятъ
другимъ языкомъ, кромѣ Ташарскаго. Сшаршій сынъ
подросъ, пришла пора жениться; но гдѣ взять
подругу? Ждашь ли, чипобы случай и нѣвѣсту съ
мериносами привезъ на кораблѣ изъ Малаги? Не
дождешься! А здѣсь впереди море; сзади горы; въ
селеніи одни Ташары, Ташарокъ и не видашь.
Положеніе довольно заспруднительное; но любовь
все устроила къ лучшему, любовь, прошивъ копорой
недосташечны ни высокія стѣны Гаремовъ, ни по-
крывала, коими здѣшнія красавицы завершывающіе,

— 135 —

какъ муміямъ, себѣ лица. Корошко сказашь, Испа-
нецъ нашъ увидѣлъ пригожую Ташарочку; какъ уви-
дѣлъ ее, не знаю; но познакомился съ нею, полюбилъ
ее, полюбился ей, увѣрилъ ее, что Магомешъ не
Пророкъ — и она охочно повѣривъ ему, выбѣжала изъ
отцовскаго дому и кинулась въ объятія машери
любезнаго. Ее-то я, видѣлъ окруженную новымъ
семействомъ своимъ, просящую покровишельства и
прощенія у Начальника Губерніи. Надобно было
выслушашь объ сшоропы; узнать, не было ли при-
нужденія, обмана. Для эшаго внесенъ былъ сша-
рикъ, ощецъ красавицы, съ нѣкоторыми при немъ
изъ почешныхъ въ селеніи. О ужасъ! Онъ видѣлъ
дочь свою, въ присушествіи мущинъ, съ лицемъ
непокровеннымъ! Эшаго уже довольно, чтобы ошга-
дашь намѣреніе ея. Онъ подходишъ къ ней и
говоришъ съ жаромъ. Вся душа его была на лицѣ
и въ газахъ, изъ кихъ градомъ кашились слезы.
Не знавъ языка, я понималъ ясно, когда онъ гово-
рилъ ей о Вѣрѣ; когда напоминалъ о нѣжности
своей; когда укорялъ въ неблагодарности; когда
умолялъ, не покидашь отца и дома и Бога, кошо-
рый ему даровалъ ее. Все было шщешно: неумо-
лимая безмолвствуя сшояла съ поникшею головою,
какъ будто опасаясь, чтобы взоръ ея не всшѣ-
щился съ родишельскимъ и вмѣсто омѣшва —
перекрестилась. Горько зарыдалъ ощецъ, увидѣвъ
сей знакъ острѣченія и кинулся въ руки товари-
щамъ своимъ, кошорые вывели его изъ комнашь.

— 136 —

Паденіе Кафії.

Магомешь II, успѣшно окончившій походъ свой
прошивъ Персопь, помышлялъ тогда обращіть
всѣ силы Опшоманскія на Ималію, на Альбанію;
а между шѣмъ гошовился покорішь себѣ остро-
ѣа Кандію и Родось. Разсудивъ однакожь, чшо
безполезно было предпріяншіе шаковыхъ завоева-
ній, не имѣя морскаго ополченія, превосходнаго
числомъ прошівъ шѣхъ, съ коми думалъ весѣ
войну, онъ назалъ съ того, что вооружить (10)
482 галеры, и флюшъ сей стоялъ уже гошо-
вымъ плыть къ Кандіи, когда Эжинскъ, мщеніемъ
пылающій, предшалъ предъ нимъ съ предложе-
ніемъ завоеванія Тавриды. Сколь ни желалъ Маго-
мешъ привести къ окончанію первое намѣреніе
свое; но представляемая ему на Сѣверѣ новая,
легчайшая добыча, не позволила колебаться въ
выборѣ, шѣмъ паче, чшо и здравая Политика вну-
шала ему предпочнішельно избрань послѣднее.
Овладѣшь нолуостровомъ Крымскимъ, заключить
весь Поншъ въ предѣлахъ Имперіи своей, покоринь
Ташаръ, грабишь богашыя Генуэзскія поселенія,
особливо же исстребишь морскую силу ихъ, всегда
ему опасную: эшаго уже досшапочно было бы къ
возбуждению альчности въ шакомъ завоевашелѣ,
ка-
ковъ былъ Магомешъ. Но сверхъ сего самая без-
опасность Имперіи, особливо новой столицы его,

(10) Если это не овечка, шо Галициэмъ. В.

— 137 —

предшавяла ему необходимость, прежде всего
обезпечить себя со стороны Сѣвера; ибо онъ легко
могъ догадываться, что естесшвенные враги его,
Россіяне, Поляки и Венгры, всегда найдушь въ
Генуэзцахъ сподвижниковъ, гошовыхъ соединиться
прошивъ него съ враждебными ему Хрістіянскими
племенами Вмѣсто похода на Кандію, Капуданъ-
Паша Ахметъ поплылъ со ввѣреннымъ ему Флошомъ
къ берегамъ Тавриды.

Уже за два мѣсяца до этого Элинекъ снояль подъ
стѣнами Каффы съ войскомъ, соспоящимъ изъ пере-
давшихся на его сторону Тапаръ и старался, если
не овладѣшь, шо по крайней мѣрѣ, какъ можно болѣе
вредить городу. Безполезны были всѣ усилия его;
Генуэзцы презирали ихъ и едва почитали войною
слабыя его покушенія, какъ внезапно увидѣли они
заливъ свой, покрытый Турецкимъ Флошомъ. 1-го
Іюня 1475-го года, Ахметъ приплылъ къ Каффѣ; вы-
грузилъ безъ всякаго сопропивленія Артиллерію
свою и въ четырехъ мѣстахъ устроилъ батареи.
На пятыя сушки старыя стѣны были разбиты;
Турки начинали уже спрѣлять по новымъ и дѣлать
подкопы; шогда Каффскіе жишели, пошерявъ надежду
защищаться прошивъ столь превосходной силы, рѣ-
шились здаться и послали ключи города къ Пашѣ.
Онъ долго колебался принять ихъ, предпочитая ко-
нечно войти въ Каффу съ оружіемъ въ рукахъ,
дабы не имѣть нужды щадить ни людей, ни вещей;
но Генуэзцы неоштупно умоляли его, принять ихъ

— 138 —

безусловную здачу — и Ахмешъ наконецъ согласился. Сперва Чиновники были посланы въ городъ, чтобы занять Консульскій дворецъ, оь у жителей оружіе, описать ихъ имѣнія и дѣшей, коихъ числомъ 1500 было послано въ Константинополь, для образования ихъ въ будущіе Янычары. На другой день самъ Паша вступилъ въ Каффу; наложилъ тяжкія подаши на жителей; половину имѣнія ихъ описалъ въ Казну; за товары иноземцевъ взялъ выкуну 25,000 цеклиновъ и собравъ безъ исключенія всѣхъ поселенцевъ, съ оснащкомъ имущества ихъ, опираobilъ на судахъ въ Царь-градъ, гдѣ, въ предшествіи онаго Перѣ, отведенъ былъ имъ пустырь для посроенія себѣ жилищѣ. (11).

Такимъ образомъ по двухсотѣшнѣемъ существованіи, пала Каффа, и вмѣстѣ съ нею всѣ Генуэзскія владѣнія въ Крыму. Гусшой мракъ невѣжества покрылъ на приста лѣшъ прекрасную Тавриду, весь Сѣверный берегъ Понта; и гордые владыки Европы, въ теченіе шрехъ вѣковъ, покупали уничиженіями предъ варварами, позволеніе плавать по Черному морю. (12) Наконецъ, побѣд-

(11) Весь подробности сіи о сдаче Каффы пазвечены мною изъ Giustiniano, Annali da Genova.

Прим. Сок.

(12) Les actes (des Puissances Européennes avec la Porte) ne portent dans l'original, que le titre de *Diplôme Impérial*, titre, que l'on a rendu en français par *Capitulation*; et ne sont autre chose, que des lettres de privilège, que la *sublime Porte* daigne accorder aux Souverains infidèles, qui l'en supplient et que dans son protocole elle qualifie de *sujets soumis*.

Paris, Considérations sur la crise actuelle de l'Empire Ottoman.

Прим. Сокинителя.

— 139 —

носное оружие Российское бдеспуло на берегахъ онаго — и занялась новая заря просвященія надъ всемъ Юговосточнымъ краемъ Европы. Несмѣшны выгоды, кошорыхъ можешь ожидать родъ человѣцкій ошъ сего завоеванія! Ошъ него начинается славный Периодъ въ Исторіи, исчезашъ шуманъ невѣжества и снова озарится свѣтомъ земля, Музамъ любезная. Тогда язва навѣкъ сокроется въ безводныхъ пустыняхъ Африки; тогда еще ужаснѣйшее язвы зло, рабство, въ оковахъ кошораго мысячи Европейцевъ вячашъ страдальческую жизнь въ Тунистъ, Алжирѣ, Марокко и проч., убѣжидъ въ вершепы Азіи; и тогда только, Европа, шы будешь имѣть право поднять чело свое, превозносясь надъ прочими частями свѣша. Пускай другие народы гордятся успѣхами въ Наукахъ и Художествахъ! Ты, Россія, съ двѣнадцашаго года сего столѣтія, всшепила на великое поприще: шебѣ дано побѣждать и побѣжденнымъ даровашь миръ и благоденствіе!

Объ учености нашего Автора; искусствѣ, сличашь между собою древнихъ Писателей, подкрѣплять ихъ древними памятниками и извѣткашь изъ того настоящую степень достовѣрности, никто не сомнѣваешься. Намъ хотѣлось показать любителямъ ощечественнаго чтенія, что нашъ Крымскій пустешественникъ пишешъ ясно, чисто, сильно и въ приличныхъ мѣсахъ умѣшъ быть краснорѣчивъ и живописенъ. Для этого мы предложили имъ въ

— 140 —

выписках такіе ошрывки изъ его книги, которые требовали не грифеля для Математических повѣрокъ, а пера, въ радужныя краски омоченнаго — и, боясь, чтобъ не укорили насъ въ пристрастіи, замѣшили въ сихъ ошрывках самыя мѣлочные погрѣшности.

Будучи увѣрены, что описанія Бахчисарайскаго дворца Хановъ, ночи въ Бахчисараѣ, Никишскаго сада, шрогашельнаго происшесшія и паденія Кафы, удовлетворительно разрѣшающъ задачу о достоинствѣ слога нашего Автора, мы смѣло ставимъ подъ нашею спашьсю слова: *то надежда доказать*.

В.

Царское Село,
24-го Майя.

— 141 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Гордость.

(Подражание Царю Давиду.)

Что хвалишься умомъ, счасшливый,
Какъ бритву изощря языкъ?
Почто свой помыслъ горделивый
На дерзосшь ополчать обыкъ?

Почто главу подъявъ высоко,
Пятой всѣхъ попирать гошовъ
И хитрое бросая өко,
Смиренному копаешь ровъ?

Почто на ближняго презрѣнье, —
На браша устремляешь смѣхъ?
Ужель невинныхъ поношенье
Себѣ не спавищь шы за грѣхъ?

Иль въ духъ швой не ліешься радость,
Коль ближнимъ не творишь вреда?
Иль въ сердцѣ ощущаешь сладость
Отъ ихъ улики и спыда?

— 142 —

Иль мой позоръ шебѣ въ шрапезу
И въ алчну снѣдь спыдѣнье щекъ?
Иль въ пишіе упадшу слезу
Себѣ неиспово обрекъ?

Вотще ширяешься киченьемъ,
Безумный счасътъя временщикъ!
Падешь — и надъ швоимъ паденьемъ
Раздастся поруганья кликъ!

Падешь — и мѣsша не познаюшъ,
Гдѣ возрасшалъ гордыни сынъ!
Надежды днесъ шебя лобзаюшъ;
Но въ сѣшь ихъ ляжешь, исполинъ!

Не шако вамъ, смиренья чада!
Вамъ горесши — искусъ земной;
Надежда ваша — вамъ ограда;
Веселье — совѣши покой!

Какъ былію роса желанна,
Такъ вамъ преспѣянье друзей;
Ихъ миръ — небесная вамъ манна;
Любовь ихъ, — какъ главѣ елей!

— 144 —

# Судитель.

(Нрипчка.)

,,Ахши, землякъ! въ своемъ ли шы умѣ?

Ты хочешь осушашь Фонтанку? “ —

Сказалъ Антонъ Фомъ,

Прибавивъ не шушя побранку.

Фома качалъ насосъ;

Но, выслушавъ свою смѣшанный вопросъ,
Осенавился

И шакъ съ Антономъ распластился:
„Антонушка! шы хуже, чѣмъ оселъ!

Что въ голову пришло шебѣ, уроду?

Не выкачашь хочу я воду,

А накачашь въ кошелѣ.“

Досадно, какъ невѣжды

Начнешь дѣла цѣнить!

Умѣй хошь Кодексъ сочинить,

А умнымъ слышь ошь нихъ — ни малой нѣшь надежды!

— но —

Печашашьпозволяется: Юня 13-го дня, 1824 года.

Цензоръ А. Б纯ковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XXII.

ПРОЗА.

Минная отраса.

Повсьць Г. Клаурена.

Г. Мербахъ, бывшій иѣкогда пошавщикомъ
съєстныхъ припасовъ для Арміи, купилъ себѣ кре-
спѣянскій домикъ въ селеніи Визенфлиєѣ, въ окре-
сшностяхъ одного большаго города. Здѣсь-то хошѣлъ
онъ провесни оспашокъ діей своихъ, въ спокойствіи
и удовольствіи. Значищѣльное его имѣніе достав-
ляло къ сему всѣ возможные способы. Г. Мербахъ
былъ вдовъ и бездѣшень; что ему однакожь не
преняшествовало, воспитывать у себя молодыхъ и
пригожихъ дѣвицъ, кошрыхъ называлъ онъ своими
племянницами. Здѣлавъ помянулую покупку, приказалъ
онъ сломашь кресѣянскую хижину и на мѣстѣ
оной построилъ большой домъ, кошорый вкусомъ
и богашою омѣякою едва ли не превосходилъ
всѣ подобныя заведенія въ цѣломъ околошкѣ.
Ночи кажую недѣлю, множество пріяшелей
пріѣзжали къ ему изъ города, забавлялись

Ч. У.М.

10

— 146 —

ВЫСШЕ СЪ НИЯ ОХОШОЮ, НИЛИ И ШУШИЛИ СЪ
ПРИГОЖИМИ КРЕСТЬЯЛИКАМИ. ВСЕ ЭТО, А БОЛЬЕ ВСЕГО
ПОСЛЯДНЕЕ, НЕ ИРАВИЛОСЬ ПОСЕЛЯНАМЪ, ОСЕБНО
МОЛОДЕЖИ. ВЕЯ ДЕРЕВНЯ НЕ ШЕРПЬЛА Г. Мербаха.
КТОМУЛЬ ИИКШО НЕ ЗНАЛЪ, КАКИМЪ ОБРАЗОМЪ НА-
ЖИЛЪ ОНЪ СВОЕ БОГАШЕСЬЛО; ХОШЯ И ГОВОРИЛИ, ЧШО ОНОЕ
ПРИОБРѣШЕНО ИМЪ ВО ПРЕМЯ ВОЙНЫ. БѣДНЫЕ ЖИТЕЛИ
ВИЗЕНФЛИСА ЗНАЛИ ОПЫШОМЪ, КАКЪ ВЪ ВОЙНѣ ШЕРЯЮТЪ
ИМУЩЕСТВО И ОСНАЮЧЕССЯ СЪ СУМОЮ; НО ЧПБЫ МОЖНО
БЫЛО ОТЪ ВОЙНЫ РАЗБОГАПѣШЬ, — ЭТО БЫЛО СВЫШЕ
ИХЪ ПОНАТЫЯ.

КШО-ПО РАСПУСШИЛЪ СЛУХЪ, ЧШО Г. Мербахъ не-
ПРАВИЛЬНЫМЪ ОБРАЗОМЪ НАЖИЛЪ СВОИ СОКРОВИЩА.
БОЛТЛИВЫЕ ИЗЪ ПОСЕЛЯНЪ НАЧАЛИ О ТОМЪ СУДИТЬ И
РЯДИТЬ И НАКОНЕЦЪ СОСТВАЛИ ЦТЛУЮ ИСТОРИЮ,
ИМЯННО, БУДШО БЫ МЕРБАХЪ ОТПРАВИЛЪ НА ТОМЪ СВѣШЪ
ОФИЦЕРА, СТОЯВШАГО У НЕГО НА КВАРТИРѣ; ЗАВЛАДѣЛЪ
ДЕНЬГАМИ, ПОЛУЧЕНными ИМЪ ВЪ ДОБЫЧУ И ПРИ-
НУЖДЕНИЪ БЫЛЪ СКРЫШЬЕВА ИЗЪ ПРЕЖИЯГО СВОЕГО ЖИЛИЩА.
ПРОИСШЕСТВВЕ СІЕ, ИСТинное ИЛИ ВЫДУМАННОЕ, БЫЛО
ВЪ ГЛАЗАХЪ ИХЪ ДОСТАЮЧНЫМЪ ОБЪЯСНЕНІЕМЪ ВСЕГО
ПРОЧАГО.

Мербахъ, ГОВОРИЛИ ОНИ, НЕ ХОДИЛЪ ВЪ ЦЕРКОВЬ ОТЪ
ШОГО, ЧШО НЕ СМѣЛЪ ПРЕДШАТЬ ПРЕДЬ ОЛТАРЕМЪ БО-
ЖІИМЪ. ОНЪ НОСИЛЪ ВСЕГДА ШЛЯПУ, НАХЛОБУЧИВЪ НА ГЛАЗА,
ОТЪ ШОГО, ЧШО БОЛЬЕСЯ ПРИМО СМОШРѣШЬ ЛЮДЯМЪ ВЪ
ЛИЦО. У НЕГО ВСЕГДА ПИРЫ И ВЕСЕЛЬСЕ, — ДЛЯ ШОГО,
ЧШО ОНЪ ХОЧЕМЪ ЗАГЛУШИТЬ УГРЫЗЕНІЯ СОВѣСТИ.
СЛОВОМЪ, ДОБРЫМЪ ПОСЕЛЯНАМЪ КАЗАЛОСЬ ЛЕНѣЕ ДНЯ,

— 147 —

что душа Мербахова обременена была шяжкимъ пре-
ступленіемъ. Иные швердилли: „Не даромъ гово-
рится пословица: подобный подобнаго ищетъ.
Каковъ хозяинъ, шаковы и гости; когда пріѣдушь въ
деревню, шо у нихъ пиръ горой! Да и смиренницамъ,
его воспитанницамъ, не сморши въ глаза; мудрено
ручаться и за ихъ поведеніе.« Однимъ словомъ,
крестьяне худо вѣрпли чесшносціи Мербаха и всѣми
способами спарались задирать его и досаждать
ему. Спарики по ночамъ вызгоняли сядо на его
лугъ и нарочно раскопали новый ровъ, проведен-
ный вокругъ его поля. Молодежь не довольствова-
лась шѣмъ, что тайно опустошала садъ его, но
съ злюбною радосшью ломала сучья и самыя вер-
хушки прекрасныхъ яблонь и грушь. Однажды
ночью вырвали даже изъ земли нѣсколько сошь
молодыхъ деревьевъ, имъ посаженныхъ.

Мербахъ нашъ не могъ сморрѣть на всѣ сіи про-
казы равнодушно; но въ пріятномъ кругу своихъ
домашнихъ и въ обществѣ веселыхъ постшишелей
онъ скоро забываль наглые поступки своихъ сосѣдей
и, къ большой досадѣ сихъ послѣднихъ, опѣчалъ
имъ презрѣніемъ и даже не думалъ жаловаться на
нихъ въ Приказной избѣ.

,,Вопъ что значишъ имѣть дурную совѣсть”,
говорили проницашельные крестьяне: „когда бы со-
вѣсть у него была чисша; шо давно бы онъ уже
подалъ на насъ челобишную. Но ему Приказная
изба страшнѣе ада.‘ Кшо знаешь, что можешь‘

— 148 —

вымили, если коемуша презиляло его поведения? Тогда спросилъ его, чтобы онъ собралъ богатство, кошоросъ изъпъ проживавшій шакимъ иешъвальнымъ образомъ?"

Всяка молва, имѣшь, какъ гогорашъ, иккoшорое основаніе. Носомить, сколько сіе почли общее правило было справедливо въ настоящемъ случае, кошорый вирочемъ не сешь вымищленный.

Въ одинъ день кресшланинь Маршинъ привезъ на городской рынокъ въ дровь, нарубленныхъ имъ въ прошлую ночь въ Наркѣ Г. Мербаха.

„Не изъ Визенфлиса ли ты?" спросилъ его одинъ молодой человекъ и получивъ ушвердительный охвѣшъ, оставилъ ему писмо къ Г. Мербаху и просилъ его доставить оноеoitчасъ по приѣздѣ своемъ домой. „Писмо знаю" прибавилъ онъ, „заключашъ въ себѣ иначе важное." Маршинъ объщался исполнилъ сіе порученіе и положилъ писмо въ карманъ.

Возвращаясь домой, въ лѣ онъ съ собой сына одногоъ школьнаго Учищеля, мальчика лѣшь 12-ми. Маршинъ повершывалъ письмо шакъ и сякъ: ему не пошлось распечаташь его; по онъ дорого бы заплатилъ, чтобы узнать, что въ немъ написано. Молодой человекъ, вручившій ему это писмо, былъ изъ числа друзей Г. Мербаха; онъ часшо видаль его въ деревнѣ а посому и не мудрено было ему узнать Маршинна. Онъ шакъ убѣдительно просилъ его, какъ можно скорѣ доставить писмо: нельзя, что-лѣ оно не заключ

— 179 —

чало въ себѣ чего пібудь важнаго. Онъ ралогнулъ
немного конверить и увидѣть пѣсколько словъ; но
не умѣть читать писаннаго. Къ счаспію, на возу
его сидѣть Гепій ученосши, сыпь школьнаго Ма-
штера. Маршишъ халъ затянять мальчику въ ошвер-
сніе пакеша и сей прочѣть слѣдующія слова:
„Маюр“ — „яд“ — „прунь на повозку“ —
„будешь весело.“ —

Маленький Инквизиторъ не могъ болнѣ разсмо-
трѣшь. Но Маршишу и не нужно бы знать болнѣ;
ибо ему казалось уже яснымъ, что кого-то хошять
оправить ядомъ, опвезти шіло къ Мербаху м
при сомь случае повеселиться.

До сихъ поръ Маршишъ шелъ пѣшкомъ подаль
воза; шушь вскочить онъ на шелѣгу и погналь
свою лошадь скорою рысью. Писмо причинало ему
ужаснѣе-безопоколѣнѣо.

Онъ посѣшить леніться съ нимъ къ Старосѣ;
разсказать ему, что читать мальчикъ и съ юрже-
сшевѣннымъ видомъ положить передъ нимъ писмо. Сша-
росша, со всею посѣшноснью и безъ всякаго шума,
собралъ кресенья, разсказать имъ случившееся м
все собраніе единогласно положію, распечаташь
писмо, дабы паконецъ опкрыть пайныя престу-
риленія Г. Мербага.

Казалось, что деревенскіе умніки на сей разъ
не обманулись. Писмо содержало въ себѣ слѣ-
дующее:

— 150 —

,,Любезный другъ!“

,,Сегодня ввечеру мы къ шебѣ не будемъ. Надобно, чшобы Маіоръ учинился сперва жертвою коварства. Воплощенный сашана, холодный Вурмч, принадлежитъ шакже къ числу заговорщиковъ. Въ половинѣ 8-го ядъ подѣйствуетъ; въ девянь часовъ мы положимъ трупъ на повозку; а шебѣ достанется скрыть его. Надѣюсь, что намъ будешь очень весело. Пригоповь молько Шампанскаго, чшобы спарый Миллеръ не грусилъ объ убитомъ сынѣ. Мы привеземъ съ собою и Кальба; дай шолько ему опдохнуть опъ пespуга, причиненного приспавленнымъ къ груди писшолешами. Завтра поутру будемъ къ шебѣ, стрѣлять въ цѣль. Прощай!

Твой
вѣрный другъ.”

Нѣкоторыя слова показались слушанцелямъ не-
понятными; но всё они заключили, что эпо былъ
особливый языкъ, которой обыкновенно упропребляющъ
люди сего разбора. Между шѣмъ ясно обнаружи-
лось, что таковъ Г. Мербахъ и его пріятели;
шушъ общество начало разсуждашь о шомъ, какія
иѣры надлежало принять въ семъ случаѣ. Послѣ
многихъ споровъ, Старосша учинилъ сіѣдующія
распоряженія. Маршину, съ 12-ю дюжинъ кресѣянъ,
вооруженныхъ оглоблями, вилами и косами, ввечеру
въ 9-шь часовъ, приказано застьѣшь въ кусшарникѣ близъ
дороги, по кошорой злодѣи должны проѣзжашь изъ
города въ Визенфлисъ. Всѣмъ имъ вельѣно запасшись

["— 151 —", "веревками, чшобы связать шайку, прямо доспавшуюся въ селеніе. Двадцать человекъ другихъ, подъ предводимымъ сельскаго кузнеца, назначены для окружения Мербахоза дома. Они должны were all switch the fire of his own house, and take care of the children. In addition to this, they have to watch the children all the night. This is very difficult, because the children play in the river all night long, and it is very hard to get them back to the house. Moreover, there are many other children to watch, and it is very difficult to keep them all away from the house. Moreover, there are also the children of the neighbors to watch, and it is very difficult to keep them all away from the house. Moreover, there are also the children of the neighboring villages to watch, and it is very difficult to

— 152 —

силою, что бъдный Староста ударил объ землю
и оплетълъ шага на три ошъ акацій. Дама и
Кавалеръ убрались заблаговременно ошъ шучи
ругательствъ и проклятій, кошорая голова была
разразиться на нихъ, со стороны выбишаго изъ
съдла Старосны. Между штѣмъ Буцефаль во весь
опоръ пусшился назадъ къ любезной родинѣ.

Паденіе Визефлиисскаго Инквизитора было вер-
тикальное и казалось ему штѣмъ чувствительность,  
что не задолго предъ штѣмъ наполнилъ онъ себѣ же-  
лудокъ сыпнымъ кушаньемъ. Онъ проклиналъ свою  
должность, состда Мербеха, коварнаго Бурна и  
шрупъ Маіора; наконецъ, съ большимъ усиліемъ при-  
поднялся изъ кусна акацій. Ключи каламенковой  
его фуфайки, осшавшись на мернахъ цѣшущаго ку-  
старника, означали слѣды сего паденія; а пуховой  
каршузикъ, кошорому недосшавало шолко крыль-  
евъ, чтобы унодобиться Меркуріевой шляпѣ, про-  
паль нёвозврашно. Съ разбишымъ штѣломъ, покрышый  
ранами и съ ошкрышою головою, воображая Буцефала  
своего спокойно стоящимъ у мирныхъ яслей, — съ  
досадою пошелъ онъ въ городъ; покрѣшлъ себѣ же-  
лудокъ въ первомъ минѣ. Курфиршескою крыпитель-  
ною водкою (*) и во всей подробности донесъ пошомъ  
изумленному Судѣ объ умышляемомъ злодѣяніи.

Не сморщил на леснопое свое паденіе, Староста
сберегъ однакохъ писмо, какъ важнѣйшій документъ въ

(*) Назаніе одного мікэра, весьма употребимѣнаго въ Германіі.

— 153 —

семь неслыханномъ уголовномъ дѣлѣ. Судья, еъ не-
имовѣрною поспѣшноснію, соспавиль смѣту судеб-
нымъ издержкамъ, кошорыя при семъ благопріянномъ
случаѣ должны быть вознаграждены сполна; послалъ
шончасъ за уѣзднымъ Лѣкаремъ, для освидѣшель-
ствованія Маіорова шѣла, а сверхъ мого и за Хирур-
гомъ. Но прибытии мого и другаго, запасся онъ
нужнымъ количествомъ пѣревъ и взялъ полешоны
бумаги и бушылку черниль, для сосшавленія про-
шокола. Послѣ сихъ предварительныхъ распоряженій,
всѣ чешверо выѣхали изъ города. Но мы освящимъ ихъ
пушешествовать и возврашиваемся къ нашему отряду,
скрышому въ засадѣ.

(Окончание въ следующей No.)

— 154 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Ариадна. (*)

Канатанна.

Ужь берегъ Наксоса денницей озлашился,
Въ волнахъ зашренепалъ его румяный екашъ;
Глухой невяшный гулъ въ ущельяхъ пробудился
Ошъ громкихъ пѣсень Ореадъ.

На влагѣ голубой корабль вдали бѣлѣшь;
Но чей съ ушеса взоръ, лешя за нимъ, хладѣшь?

Кто въ перси трепешной рукой себя разишь?

На сумрачномъ челѣ омчаянье блуждаетъ,
Погаснулъ свѣшь очей, увянулъ цвѣшь ланиць;

Эзръ кудри черныя со свисшомъ развѣваешь.

Чьи столь разишельны, столь жалобны слова? —

То дцерь Миносова: она зовешь Тезея!

Какъ въ бурю нѣжная лилея,
Ея въ шоскѣ на грудь скашилася глава.

„Сокрылся счасшья лучь омрадный —
Ужасный мракъ въ душѣ моей,
Поспой, безжалостный Тезей !
Услышь ешенанье Ариадны,
Взгляни хошь разъ на берегъ сей!“

(*) „Не знаю,“ — пшишь молодой Поэмъ къ Издателямъ — „хоро-
шю ли я сдѣлать, кончинъ свою Канатану помопленіемъ Геропни;
но въ семъ случъ Герастенбергъ, какъ Вамъ назвѣстно, былъ не
жалоснавѣ мена в вошь чю Гердеръ сказалъ о помъ: „Wo soll
die Unglückliche hin, da die Oreade sebst sie auf ihrem Felsen
nicht duldet? Keine Zuflucht ist ihr übrig, als in den Wellen.
Minter allen Idiленсенен des Schreckens, der Liebe, des Jammers,
durfte eine Kantate zu enden.“ (Herders Schriften, Band 23, St. 55.)

— 155 —

„Но мы не внемлешь мнѣ! Умолкну, другъ жестокой!

Вошіе для брошенной сердечныя мольбы;

Вошіе присылъ любви, призывъ шоски глубокой!

Не раздѣлалъешь мы со мной моей судьбы; —

На одинокое осуждена смераданье!

Знать, умерло въ душѣ швоей восноминанье

О радостяхъ любви, о счастьи прошлыхъ дней!“

„Но ахъ! посной, посной Тезей!
Услышь моленье Аріадны!

На мигъ печаль души разсѣй!

Еще единый взоръ очей,

Животворцаїй и оградный!

Не знать неопышной душой,

Что въ свѣшѣ еслѣ обмань, я знала, что есть
радость;

Тебѣ я вѣрила и счастіе и младость —

II все освавила, чтобы летѣть съ шобой:

Домъ Царскій, славу, край родной,

II иѣжнаго ощца и машь чадолюбиву!

Твои слова, швой иѣжный взглядъ,

Любови въ сердце влили ядъ,

Сулили долю мнѣ счастливу. —

Ахъ! Я съ весельемъ за шобой

На край бы свѣша полешѣла;

Въ чертогахъ, въ хижинѣ просшой

Рабой швоею бышь хошѣла;

Ловила бъ взоры, ласки я

И мысли угадать спѣшила;

— 167 —

И милую радосшь
Утрашила шы, —
Скорѣе, скорѣе
Ипшь жизни прерви !
Что сердца груслинѣе
Безъ сладкой любви? "

Такъ пѣли Нимфы горъ; печальные ихъ звуки
Младой страдалицы всю душу поignяли:
Но черные власы не рвали слабы руки
Но слезы изъ очей песчастной не шекли.
Какъ мраморъ блѣдная, беззюлвна, не рыдала
И взоромъ вышину ушеса измѣрила . . . . . . . .
Рѣшилась — бросилась и ахъ!
Она уже въ волнахъ. —
И море на судьбу жестокую роптало,
И эхо по бретамъ протяжно проспонало.

В. Тепляковъ.

— 158 —

Каминъ.

Люблю въ ненастье у калина
Задумчиво, друзья, сидѣть;
Люблю, когда въ душѣ кручина,
На бѣглый огонекъ смочѣть
И съ Тибра береговъ кичливыхъ,
На крыльяхъ думъ нешерпѣливыхъ,
Лешѣть на родину порой,
Межь шѣмъ, какъ искры умирал,
Въ дыму прозрачномъ изчезая,
Шлюшъ вѣждамъ сонъ — душѣ покой.

*

Тогда, на время поселенецъ
Я между небомъ и землей,
Какъ въ люлькѣ шихій спишъ младенецъ,
Вчушаю сладостный покой.
Легко по воздуху носимый,
Въ какой-то край необозримый,
Все въ даль лечу... Каминъ поухъ...
Минуша! — и каминъ пылешь,
Блестишь и снова умираешь,
И снова взволновался духъ.

*

Уже надъ Римскими холами
Не видно золошыхъ лучей;
Стояшь, какъ призраки, радами
Осеншки храмовъ, Колокей.

— 159 —

Небсь недвижимы законы:
Изчезли сильныхъ Легіоновъ
Въ шуманѣ мыслячей вѣковъ;
Цари, Герои возставали
И до небсь возьмёшься — пали!
Здѣсь ихъ развалины гробовъ!

Повсюду шишина нѣмая:
Тамъ Тибръ и рошѣшъ и бѣжитъ,
И слава Римлянъ, возстѣдай
На брегѣ, пасмурно молчитьъ.
Я слышу — ошдаленны мыны
Бѣгушъ шолпою въ мрачны сѣни
Ихъ шихій внемше разговоръ:
„Все здѣсь проходишъ, изчезаешь;
За Царствомъ Царство погибаешь.
Судьбы то тайный приговоръ!“

Чтожь слава, чipo вѣнецъ въ семъ мірѣ,
Коль съ ними гибненьITY человѣкъ?
Гдѣ польза въ томъ, чipo Бардъ на лирѣ
Прославишъ людямъ славный вѣкъ?
Съ начала міра жребій розданъ:
Въ немъ человѣкъ для смерти созданъ.
Еднѣ незамедлиимъ приходъ:
Царя достигнешь па престолѣ,
Раба освободишъ въ невольѣ,
Всшевожишъ рѣзвый хороводъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XXIII.

ПРОЗА.

Минимал отрава.

(Окончание.)

Решивый конь старосшы, испуганный опахаломъ городской Дамы, пронесся съ каршузомъ, запушавшимся въ поводахъ и безъ сѣдока, въ немношѣ ночи; мудрено ли, что онрядъ принялъ его за злаго духа? Храбрые кресшѣные готовы были бѣжать. Одна молько неусправимость Маршинова могла оснастовать ихъ. Какъ достойный военачальникъ, сильною рѣчью возбудилъ онъ стыдъ въ бывшихъ и заснавинъ ихъ снова занять свой поспѣ. Въ ту же минуту показалась шайка злодѣвъ; но наши Герои, напуганіше Буңефаломъ, потеряли уже бодрость. Мартинъ скомандовалъ къ нападенію: четверо должны были схвашить лошадей подъ уздцы, двое напасѣть жа извозника, а прочіе шесшеро управляться съ повозкою. Но никто не шрогался съ мѣстą; ни одинъ не смѣлъ дохнуть; повозка проѣхала мимо и тогда Маршину удалось наконецъ вывесить изъ засады.

Ч. VIII.

II

— 162 —

свою дивизию. Тутъ опкуда взялась храбрость; всѣ
кинулись за повозкою въ погоню; всѣ кричали, какъ
бѣшеные. Лошади, запряженныя въ повозку, испуга-
лись; сидящіе въ ней воображали видѣть передъ
собою шайку разбойниковъ; одинъ изъ сѣдоковъ вы-
стрѣлилъ по нихъ изъ ружья. Всѣ 12 человѣкъ сво-
ими ушами слышали, какъ пуля мимо ихъ просви-
стала и видѣли, какъ она сбила шляпу съ Маршина,
кошорый былъ принадцатымъ и послѣднимъ. Рѣзкій
свистъ оной служилъ знакомъ къ бѣгšву: не дожи-
даясь команды, весь ошрядъ и съ предводишелемъ
своимъ, скорымъ маршемъ ошрешировался въ ку-
старникъ.

Тутъ послышали они вдали стукъ другой повозки.
Староста, какъ обыкновенно думающъ всѣ великіе
Полководцы, не открылъ никому своего плана;
итакъ они не знали, что онъ везешь съ собою
Юсшицію. Безъ сомнѣнія, думали они, сія послѣдняя
повозка припадлежишъ къ первой — и Маршинъ упо-
пребилъ все свое краснорѣчіе, дабы убѣдить своихъ
воиновъ, что стоишь только соединенными силами
напасшь на лошадей, кучера и повозку и тогда уже
нѣчего опасашься со стороны сѣдоковъ. Слова сіи
подѣйшвовали: дружина объщалась выполнить при-
казаніе своего Командира и — сдержала слово. Съ
дикимъ крикомъ выскочили кресшьяне изъ за кусшовъ
и пользоваясь шемношою ночи, такъ оптопчивали
почленнаго своего старосту, Судью, уѣзднаго Лѣ-
каря и Хирурга, что они чушь не испустили духа

— 163 —

на мѣстѣ. Но едва распознали они голоса городскихъ Чиповниковъ и Старосты, какъ поспѣшно скрылись, одинъ за другимъ, въ кусшарникъ. Между штѣмъ извощикъ, кошорому также досталось нѣсколько ударовъ, почувствовавъ себя на свободѣ, понгалъ лошадей своихъ къ селенію и пришомъ съ такою скороспію, что нельзя было узнать виповныхъ.

Староста безъ сомнѣнія узналъ ихъ; но какъ Судѣѣ болѣе всѣхъ досталось, шо и умолчалъ, что онъ пошавилъ сей ошрядъ, а выдавалъ оный за часѣть шайки Мербаховой.

Маршинъ, сколько ни былъ напуганъ своею неудачею, однакожь не могъ не смѣялся сему происшествію; ибо по его миѣнію, Судья и Староста давно эшаго заслужили. За то крестьяне искренно сожалѣли о Лѣкарѣ и Хирургѣ, кошорые, какъ на бѣду, шушъ же случились. Но какъ дѣло было уже сдѣлано; то они взаимно поклялись, молчать о семъ приключеніи и малыми ошрядами, пробрались въ селеніе, желая посмотрѣть, что сдѣлалъ кузнецъ съ Г-мъ Мербахомъ и его друзьями и съ ошравленнымъ Маіоромъ. Кузнецъ лучше управился съ своимъ ошрядомъ. Онъ схватилъ Мербаха, приказалъ связать его сообщниковъ и заперешь въ особую комнату племянницъ; но мершваго шѣла нигдѣ не могли найти.

Какъ скоро Судья ошдохнулъ ошъ перваго шраха и примочилъ раны свои водкою; шо пошчась раз-

— 164 —

шворилась дверь Приказной избы и онъ приступилъ къ допросу. Все селеніе собралось и ожидало онаго съ нешерпѣливымъ любопытствомъ.

Допросъ начался съ Мербаха.

Опъ хошѣлъ было жаловаться на причиненныя ему обиды; но Судья засшавилъ его молчашь, сказавъ, что онъ въ свою очередь будешъ выслушанъ, но прежде всего долженъ дать ошвѣшь на предлагаемые ему вопросы. Главные пункты доноса касались способа, какимъ нажилъ онъ имѣніе. Исторія мнимо убитаго Офицера; обращенія его съ живущими у него въ домѣ женщинами, связи съ шайкою разбойниковъ и очевидныхъ признаковъ угрызающей его совѣстіи. Мербахъ ошвѣчалъ корошко и спокойно:

„Имѣніе свое нажилъ я посредствомъ удачныхъ носпавокъ для Арміи; сказанный Офицеръ точно умеръ въ моемъ домѣ, но въ шакой бѣдности, что и на свой счешѣ принужденъ былъ похоронишь его; чечѣпире бѣдныя, но благовоспитанныя дѣвицы, живущія въ моемъ домѣ, — сушь дочери покойной сестры моей изъ Регенсбурга, кошорыхъ я взялъ къ себѣ по смерши ихъ матери; шайки, съ кошорою будто бы я въ связи, я вовсе незнаю; въ церковь здѣшней деревни не хожу нашому, что Проповѣдникъ мнѣ не нравился и что въ ближнемъ городѣ есть другой, умнѣе и краснорѣчивѣе; а шаялу надвигаю на глаза, проходя по селенію, для того還要ко, чшобы не видѣть дурныхъ людей, кошорые безъ всякой причины и съ намѣреніемъ дѣлающі мнѣ

— 165 —

зло. Не любя ссоры, я до сихъ поръ не жаловался; но когда къ тому вызванъ, шо требую законнаго удовлетворенія.“

Судья, кошорой былъ очень радъ, что завязываешь-ся новая шляхба у Мербаха съ кресшьянами Визецкими, объявилъ, что о шомъ надлежишь подашь особую жалобу и приказалъ удалишься Мербаху, чтобы допросишь шайку.

Пріțăzжіе бъли предшавлены и освобождены отъ веревочныхъ оковъ.

Въ какое же пришелъ изумленіе Судья, когда въ сей шайкѣ нашелъ онъ Совѣшника Палашы Ф..., Ассессора Л..., Главнаго Смозришеля надъ строеніями Г... и чешырехъ Акшёровъ, кошорые всѣ были ему корошко знакомы и извѣстны по своей чесносости!

При несожданной всштѣчѣ, съ сельскимъ кузнецомъ и его Легіонами, всѣ они защищались, какъ львы; всѣ покрыли себя славою и ранами и хоши нослѣднія причиняли имъ жесшокую боль, однакожь они не потеряли присушествія духа. Случай сей казался имъ столь забавнымъ, что они смѣялись въ глаза сна-ринному своему знакомцу, Г. Судьѣ.

Но сей послѣдній не расположенъ былъ шушишь. Онъ принявъ важный видъ, прочѣлъ въ слухъ роко-вое писмо и шребовать объясненія:

„Кшо изъ арессаншовъ писать его? — Кшо ша-ковь Маіорь, бывшій жершвой коварства? — Кшо холодный Вурль? Кого оправдили ядомъ? — Изъ.

— 166 —

какой Аптеки брали ядъ? Гдѣ шеперь находился
шрупъ, который назначено здѣсь упряташать? "

„Нѣшь ли между ими стараго Милгера, котораго
хотѣли ушѣшить въ поерѣ убитаго сына его? —
Кѣмъ, когда и гдѣ онъ убитъ? — И какое обще-
ятельство кроется въ разсужденіи Кальба и при-
сшавленныхъ къ груди его пистолешовъ? "

„Сіе писмо,“ прибавилъ онъ, „было причиною
взятія вашего подъ стражу. Послѣ эшаго надобно
отложить всякое покушеніе къ запирательству; ибо
этошь докуменшъ явно васъ изобличаетъ; а нахо-
дащіяся при васъ ружья и упорное сопропивленіе,
назначеннымъ ошъ Суда для взятія вашего лицамъ, слу-
жашь новымъ доказательствомъ сего пресшупленія.”

Послѣ сей важной и шоржесственной рѣчи, всѣ
обвиняемые подняли громкой смѣхъ. Совѣшникъ на-
чалъ говоришь: „Г. Судья! Ружья взяли мы съ со-
бою, какъ изъ писма видно, для этого, что на дру-
гой день приглашены были общимъ пріятелемъ на-
шимъ, стрѣлять въ цѣль. Ошъ нападенія сельскаго
Вулкана и его Циклоповъ, защищались мы, какъ ни
въ чемъ невиновные люди, ни мало не ожидая по-
добной встрѣчи; еще менѣе воображали мы видѣть
блюстителей Правосудія, но думали, что дѣло имѣ-
смъ съ пьяными кресшьянами. Впрочемъ случившеюся
у меня шеперь аффишкою могу доказать, что сего-
дня играли на Театрѣ Коварство и любовь. Эшошь
Господинъ представлялъ Маіора; подлѣ него видите
вы Секрешаря Бурма; это музыкантъ Миллеръ, а

— 168 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Краснорѣєе.

(Отрывок из III-ї пьени Поэмы: Искусства и Науки.)

(Согинитель, сказавъ о Вялнін, Зодгествы, Музыкъ,
Жизописи, Гравированін и Поэзін, продолжаетъ:)

И Краснорѣчіе, плѣнитель мощный чувешьъ,
Рука съ рукой сюишь въ раду другихъ Иесусівъ,
Изящныхъ, какъ опо: съ нерунами, съ цвѣнами,
Съ кадиломъ иль мечемъ, съ державой иль вѣсами.

Но мало взоры, слухъ, сердца обворожишь:

Оно желаетъ умь, расшрогавь, убѣдишь.

Во имя ли Хрисша, во имя ли закона,

Во имя ли Царя, съ каведры или шрона,

Къ гражданамъ ли, Судьямъ иль войску говоришь,

И укоряетъ ли, пль хвалишь иль грозишь,

Вишія сладостный, огня и силы полный,

Колышетъ словомъ устъ народа бурны волны.

Велишь — и граждане Аонь взываюць: брань!

И ищешь конія трепещущая длань.

Велишь — и грозный громъ на Кашилину гряпуль,
Лучь бездну облеснулъ, смяшенный Римъ воспра-
нуль . . . .

И страшный врагъ бѣжитъ уничтоженъ, посрамленъ,

И Римъ воинственный Вишіею спасень!

Велишь — и мудрецы, вожди, Владыки міра,

Съ которыхъ смертью сняшь ихъ лапь, вѣнецъ,
пордира,

— 163 —

Къ Глъбону, къ Моншескъе, къ Карамзину и, лушъ,
Внимашъ своимъ дѣламъ пхъ неумычный судъ
И человѣческва бытъ славой иль позоромъ.

Къ вамъ обращалось я съ грозою и съ укоромъ,
О сильные земли, кошорыхъ гордый взглядъ
Кичливо надаешь съ высшъ на Феба чадъ!
Ужасные враги изящнаго и славы!

Увишый лавромъ мечь, сіяніе державы
Васъ ощѣ проклятія попюмства не спасешь!

Подъ шлемомъ, подъ вѣнцомъ, подъ мишрою найдешь
И граненъ мщеніе надъ вами Аполлона (*),
Божественной стрѣлой сразившаго Пиѣона!

Раскройте Лѣшопись; осгановите взоръ
На кровавыхъ листахъ; прочтише свой позоръ!

Кто просвѣщенія былъ въ древности гонишель?
Глупецъ Калнгула, Домиціанъ губпѣль,
Непстовій Омаръ, чудовище Неронъ!

На просвѣщеніи (**) посташенъ крѣпко шронъ,
Свобода, правда, честь, законы, Вѣра, нравы.

Любители Наукъ всегда любимцы славы;
Плушархъ и Ливій ихъ дѣла опшушъ намъ —
И будушъ въ образецъ народамъ и Царямъ,

(*) Само собою разумѣніе, что здѣсь для Аполлона употреблено Апегорическі, въшѣмо — Поэзіи, Краснорѣчія, Нещоріи и всѣхъ Наукъ и Изящныхъ Пскушвъ. Примѣз. Сочиніе.

(**) Т. е. нестанное просвѣщеніе, а не то, копь Европа была наводняема въ продолженіи последних пятидесятыхъ летъ. Вѣшь съ Боссюетажи, Фенелонами, Монтескъе, Латройтраш, входіи къ намъ вредныя сочиненія Философії — эмблема-фигуры, конъорѣнъ сами Французы не сплавлять рѣдомъ съ мудрецами, просвѣшеннами рода человѣческаго. Они наняли Философовъ только Екатерину, Гассенди, Малтебраншу, Наскали. — Никакъ. Сочиніе.

— 170 —

Свѣтилами вѣковъ — Периклъ, Кольберъ, Христина,
Левъ, Августъ, Людовикъ, нашъ Петръ, Екашерина
И Ты, о Александръ, о лучшій изъ Царей!

Великъ, освободя Европу изъ цѣпей,

Великъ Ты, новаго Ашиллы побѣдишель;

Но меньшель — Рускаго Тиршея покровишель

И Тита-Ливія призвавъ и одаря

Съ великолѣпіемъ Российскаго Царя?

Воейковъ.

Дерпшь,

1818.

Берега Волхова.

Посвящено Алексью Романовну Томилову. (*)

День упадаль во губь лѣсостъ;
Въ долинѣ вечеръ воцарялся
И межь высокихъ береговъ
Спокойно Волховъ разливался.
Надъ нимъ, нависнувши стѣной,
Твердыни праздныя (**) дремали,
Вблизи спѣлъ курганъ крушой
И штни на водахъ лежали.

(*) Сіе Стихотвореніе было уже напечашано къ однимъ Журнальцъ, но съ невѣришаго списка и съ пропусками.

(**) Рюрикова крѣпость.

— 171 —

Воспоминанья прошлыхъ дней
На сихъ мѣснахъ въ моей душѣ пиѣсились:
Такъ, здѣсь полны богатырей
Съ пришельцами за кровъ родимыхъ бились.
Правдивымъ мщеніемъ кипѣла Русскихъ грудь,
Свободу жизни ограждая
И часшо Волхова багровѣлъ свѣшлый пушь,
Враждебныхъ шрупы увлекая.
Бышь можешь, богатырь на камни семъ острилъ
Свой мечь, пришупленный щишами;
Иль обезсиленный, склонясь надъ нимъ, просилъ
Онъ у Небесъ побѣды надъ врагами.
Теперь все смолкло здѣсь! Лишь въ бурю врантъ
кричишь,
Гниѣдаясь въ башнѣ позабышой;
На ржавыхъ веряхъ дверь дряхлая скрыпшь
И свищешь вѣтръ въ спѣнѣ разбитой.
Иль время иногда рушительной рукой
Съ вершины камни обрываешь
И Волховъ съ шумомъ поглощаетъ
Потомковъ древнOSTI святой. —
Такъ старецъ, ослабѣвъ ошь бѣдъ,
Теряешь вѣтхія сѣдины
И алчной вѣчноши пучины
Уносяшь ихъ минушный слѣдъ !..

О Волховъ! береговъ швоихъ
Не оглашаешь днесъ ни голосъ грозной бишвы,
Ни шяжкій спонъ послѣднія молитвы,
Ни вои дѣвъ съ полей родныхъ.

— 172 —

Къ мебѣ Пѣвецъ идешь съ довольною душой.

Онъ любишь съ башни зрѣшь, задумчивости полный,
Какъ ты волнуешься сребристою струёй,
Кожебля рыбарей разбросанные чёлыны;

И передъ нимъ цвѣшущее село

Склоняешься падъ нихми водами,

Любуяся въ ихъ свѣшное спекло.

Здѣсь берегъ обнёлся зелеными лугами;

Тамъ онъ спѣной песчаною обвись

И ели древнія надъ нимъ шашромъ сплелись!

Миѣ не забышь шѣхъ помныхъ влечашлѣній,
Пишавшихъ мысль мою при Волховскихъ струяхъ:
Каршинные брега, я помню васъ въ мечтахъ,
Какъ помняшъ призраки веселыхъ сновидѣній ! ..

В. Григорьевъ.

— 173 —

Къ спокойствію.

Элегія.

Mais ma prière est faible et n'est pas entendue.

Millevoye.

Обишель тихая отшельниковъ смрченныхъ,
Привѣнствую шебя! Я слабою стопой
Брожу, задумавшись, въ твоихъ стѣпахъ священныхъ,
Остаткахъ древності сѣдой.
Стихія грозная кипящими волнами
Кругомъ оградъ твоихъ высокихъ облегла
И разлучила міръ, блесшій суетами
И добрыхъ иноковъ дѣла.

Здѣсь не услышимъ мы веселыхъ восклицаній,
Ни арфы, дынущей подъ хиррою рукой;
Ни смѣха посреди роскошныхъ пированій
Толпы, и рѣзвой и живой.
Но здѣсь спокойствіе душевно обишается,
И тихнѣмъ пагубныхъ волненіе сирасшей,
И время медленный полешъ свой просширяется,
И разумъ дѣйствуетъ быстрѣй.
И въ ожиданіи безмолвствуетъ обишель;
И въ угреннихъ лучахъ ея блесшается Кресшь
И эхо пробудя, небесъ благовѣсшель
Смущается шинину окресшь!
И храмъ исполнился усерднаго моленья,
И Гимны Божесшву подъ сводами гремятъ;
И сердце плаваемъ въ воспоргахъ умиленья,
И слезы на очахъ блеслянѣ.....

— 174 —

Привѣтствую тебя, о сердца гость нежданый,
Спокойствіе души, безмолвіе страшей !
Гость, легкомысленно мной иѣкогда изгнанный

При плесках вѣшреныхъ друзей !
Челомъ раскаяннымъ склоняюсь предъ шобою
И равнодушія, какъ благосни, молю:

Съ душею огненной скучалъ я шишиною —
И чашу золъ испилъ ! . . . Люблю; —
Но шерпія въ любви рука моя срывала,
И вянулъ жизни цвѣшъ среди печальныхъ думъ
И сердце для падежъ, для счасшья умпирало,
И пресмыкался смѣлый умъ . . .

Спокойствіе души! О примирись со мною,
И счастье прежнее мнѣ возврачи собой;
Ондай мечшы мои, разбросанны Судьбою

И огнь Поэзіи святой !
Расторгни шляжкія оковы заблужденій,
Усталое отъ бѣдъ мнѣ сердце обнови
И сномъ убійственнымъ почіющій мой Геній,
На пушь изящнаго зови! . . .

Увы, ошвергнуто призывное моленье.
Не внемля поздняго раскаянья слезамъ,
Ты скрылося опяшь, какъ легкое видѣнье
Въ ночи представилось глазамъ!

Добыча вѣчная мученій неизбѣжныхъ,
Я снова оснась игралищемъ Судьбы,
И сердца своего и помысловъ мяшежныхъ,
И чувствій штагостной борьбы.

— 175 —

Вотще бы къ вамъ пришелъ, госеппріимны стѣны,
Убѣжища себѣ спокойнаго искашь:

Нѣпъь, сердце естрасшное и разумъ возмущенный
Не могушъ Неба созерцать!

Когда Анахорешъ въ безмолвіи Природы,
Подъ кровомъ сумрака вкушалъ бы мирный сонъ;
Тогда бы именемъ любезнымъ мрачны своды

Наполнилъ мой унылый спонъ!

Карніоглинъ-Пинскій.

Стих и

на случай Высочайшаго посъятия ГОСУДАРЕМЪ ИМПЕРАТОРОМЪ
Инстытута Корпуса Нижеперовъ Нушей Сообщенія.

О день, исполненный оградъ!
О Александръ Благословенный!
Тебя ль срѣшаетъ вершоградъ,
Ткоей десницей насажденный?

Какъ солнце съ горней высошы,
Равно ко всѣмъ Ты взоръ скоплешь,
Равно для всѣхъ доступенъ Ты,
Благошворишь и оживляешь.

Ты здѣсь открылъ Наукамъ пушь
И юные сыны Россіи
Стеклись съ восторгомъ почерпнуть
Искусство, побѣждать стихіи.

— 176 —

О Внукъ Великаго Пестра!
Ты совершилъ завѣшь Дѣда
И нокровинIELю добра
Сплела вѣнокъ стихій побѣда.
Чрезъ дебри нѣвы проложилъ,
Чрезъ спепи — рѣки быстротечны
И памятникъ соорудилъ
Близъ водъ Онеги вѣковѣчный.

Твой громъ пройдетъ изъ рода въ родъ,
Смиришель гордаго Эрева
И возврашилъ сторичный плодъ
Тобой постянное древо!

Павелъ Терлесвъ.

31-го Маія, 1824.

а.) Въ 31-й день минувшаго Маія, въ 12-ть часовъ утра, ЕГО ПМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛЧЕСТВО удосконѣть изволилъ Высочайшимъ посвященіемъ своимъ Исполнитупъ Корпуса Ижженеровъ Путей Сооб-шенія и осмашривалъ, вмѣстѣ съ онымъ, помѣщенное въ помъ же домъ Дежуршество сего Корпуса, съ разными масшерскими завѣс-ніями Главнаго Управленія и наконецъ Военностропійское Уча-лище Пулей Сообщенія. Сог.

b.) Здѣсь разумѣвшеся Онежскій каналъ, котораго устроеніе на-чашо и кончено въ благоденственное Царствованіе ГОСУДАРЯ ПМПЕРАТОРА. — Сей каналъ служитъ къ безопасному сливованію судовъ изъ Волги, чрезъ Маринскій каналъ, въ Санктиенцербургъ. Сог.

Печатать позволяется: Юля 1-го дня, 1824 года.
Цензоръ А. Бируковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

No. XXIV.

ПРОЗА.

Ньго объ Испанін,

въ обещании къ языку, Литтературъ, Искусствамъ и общежитію.

Испанія, съ богашыми и разнообразными преле-
стиями Южной Природы, съ драгоцѣнными памяшни-
ками Древности, съ неизгладимыми осташками пра-
родительскихъ правовъ и обычаевъ, съ Историче-
скими воспоминаніями разныхъ эпохъ, частію слав-
ными, частію горестными, по всегда любопытны-
ми, — Испанія представляется взору наблюдателя
картину единоственную, великолѣпную. Страна сія
есь нѣ коморый цвѣтущій вершоградъ, невольно
переселяющій воображеніе въ древніе сады Геспе-
ридскіе. Мы хотѣли бы руководствоваться Читашеля
при обозрѣніи сего очаровашельнаго края и всѣхъ
его сокровищъ; хотѣли бы сопствовавшіе ему въ
благоухающіе лѣса Андалузіи, въ цвѣтущія долѣны
и живописныя горы Каспіиіні; хотѣли бы подслу-
шашь любимыя пѣсни народа, ошъ Природы Піими-
ческаго; хотѣли бы проникнуть въ богатый рудникъ

Ч. VII.

12

— 173 —

Непанской Ламперашуры, не довольно еще изъѣ-
сшной въ другихъ странахъ Европы. Но шѣные
предѣлы, въ коихъ мы должны заключить себя, не
позволяюѣ намъ входить въ сіе подробное обозрѣ-
ніе: мы удовольствуемся только нѣкоторыми, глав-
ными чершами и обращимъ вниманіе Чишашеля на
заменіщныхъ пушечесственниковъ и Ламперашо-
ровъ, коихъ сомнѣніями пользовались мы при со-
снавленіи сей сташьк. Пімена Бургуана, Лаборда,
Тоунзенда, Фишера, Ребюса и Бумервека извѣшны
въ ученомъ свѣтѣ и довольно уже ручаются за до-
словѣрношь и занимашѣношь извѣстій, кои за-
имѣствованы изъ стоіь превосходныхъ иешочниковъ.

Псапанія еще во времена Римлянъ, пользовалась
славою земли, благословенной Природою. Любишелямъ
древней Словесности безъ сомнѣнія извѣшнѣнъ стихъ
К. щвдіана, коимъ изображаетъ онъ сію страну:

Dives equis, frugum facilis, pretiosa metallis.

### III. E.

Конями обніяна, землей плюдоносна и златомъ
богата.

ПриOTTейскій полуосшровъ, огражденный съ одной
стороны неприсутными, пеполинскими горами, а
съ прочихъ смываемый прохладными волиами Океана,
образуетъ какъ бы нѣкоторый опѣдный край
Европы, не мевѣе отличный отъ сосѣдей своихъ
нравами и обычалими обитателей. Между первыми
поколѣніями народа, поселившагося посреди стоіь
роскошной Природы, прохлаждаемаго шѣнію благо-

— 179 —

ухающихъ померанцовъ и золошными ихъ п.людами.
воспаменяемаго сокомъ жившельнаго впнограда,
образовался уже и харакшеръ онаго: важный, по-
столинный и гордый, исшинно-національный и исши-
но-П.имическій. Усердіе къ Вѣрѣ и любовь къ
изящному, Пашріошизмъ и народная гордосТЬ бы-
ли, и тогда уже, ошличищельными его чершами.
Къ сему присоединились въ послѣдшвіи — стран-
ное смѣшеніе Испанцовъ съ Маврами, взаимное
в.піяніе національнаго духа и досшославныя войны,
продолжавшіяся болѣе 7-ми столѣй и наконецъ
увѣнчанныя блишашельнымъ шоржествомъ Креста
надъ Магомешанскою луною. Какъ сбіжленіе, шакъ
и самые раздоры сихъ двухъ націй, оставили неиз-
гладимое впечатлѣніе въ харакшерѣ Испанцовѣ.
Мавры сообщили имъ свой воинственный духъ и
любовь къ Рыцарскимъ упражненіямъ, свое уваже-
ніе къ благородству крови и сей живой колоришъ
Восшочной Поэзіи, коимъ донынѣ п.ѣпляемся мы въ
Стихопворцахъ Южной Европы. Съ другой сто-
ропы, продолжишельныя войны прошивъ пновѣр-
цовъ, — войны, коихъ побужденія казались столь
праведны, а послѣдшвія долженствовали быть
столѣ рѣшительны, — возбудили въ душѣ Испан-
цовъ шотѣ благочестивый Энтузіазмъ, коимъ нація
сія отличается еще и донынѣ. — Можно сказать,
что житель Пиринейскаго полюострова заимствовалъ
ошъ Римлянъ гордосТЬ, ошъ Мавровъ — живосТЬ
и быстрому, ошъ Западныхъ Гошѣовъ — важносТЬ

*

— 180 —

и глубокомысліе. Сшоль же далекій ошь вѣтренності и
наружнаго блеска Француза, какъ и ошь проницавшій-
ной хитрости Ишаліянца, является намъ Испанецъ,
какъ исшінный Стихопворецъ между націями, съ
нѣкоторою дѣшскою простопою и съ душевною, Піи-
шническою гордоспію. Онъ храбръ на полѣ брани, но
ожесточеніе его нерѣдко переходишь къ суровости;
гнѣвъ его ужасенъ и мщеніе неукропимо. Открышіе
и завоеваніе Америки, гдѣ всѣ спрасши, поперемінно
и совокупно, возжигали губишельные свои пламен-
ники, предшавляющъ тому живыя, неоспоримыя
доказательства. — Въ одной только Испаніи духъ
Рыцарства могъ преуспѣшь и образовашься до
шоль высокой спепени; всѣ права, всѣ обязанности
онаго наблюдались въ сей странѣ съ безусловною
покорностію. Благородный Испанецъ, любящій сво-
боду и гордый въ душѣ своей, всегда съ прога-
шельнымъ, можно сказашь съ дѣшскимъ повшно-
веніемъ, преклонялъ главу свою предъ Королемъ,
предъ служителами Церкви и предъ прекраснымъ
поломъ (*). — Онъ спрасшень въ любви, но не
способенъ къ скорымъ и шоль же быстро прехо-
дающимъ впечатлѣніямъ; ревнивъ до безумія и ужа-
сенъ въ своемъ мщеніи за нарушеніе вѣрности. —
Жаркій климатъ; щедрая Природа, открывающая

(*) Не нужно, кажется, напоминать, что сіе касается до Испанцовъ
среднихъ вѣковъ. Въ новейшія времена видѣли мы, къ сожале-
нію, примѣры пропивнаго. — Прочія характеристическія черты
сего народа оснались неизмѣнными и донышь.

— 181 —

легкіе способы къ жизненными наслажденіями; ико-
шорая безпечность, неразлучная спушница всѣхъ
націй, одаренныхъ живымъ, пылкимъ воображеніемъ,
а можешь быть и другія, внѣшнія причины дѣлающъ
Испанца не столь дѣятельнымъ, не столь про-
мышленнымъ, какъ бы надлежало этого ожидашъ при
столь обильныхъ пособіяхъ. Ошь сего-то пропехо-
димъ, что въ сей благословенной землѣ, тысячи
семействъ томятся въ бѣдности; что Государ-
ственное богашество, не взирая на столь разно-
образные и непзякаемые источники, весьма по-
средственно и что земля не имѣшь и половины
того населенія, которое могла бы опа вмѣщашь. —
Въ дополненіе характеристики Испанца скажемъ,
что онъ никогда не подражаетъ обычаямъ чужихъ
народовъ и рѣдко показываетъ желаніе, всшепить
съ ними въ ближайшія связи. Качесшво сіе,
во многихъ ошношеніяхъ, можешь назваться по-
хвальнымъ; но оное конечно содѣйствовало къ тому,
что Испанская нація далеко еще ошпала ошь
другихъ, на счетъ ушонченчостей общежитія.

Ошь иравовъ перейдемъ мы къ языку, кошорый
есть непосредственный ошпачашокъ національнаго
характера. Ошпачашокъ сей наиболѣе замѣшенъ
въ шакомъ народѣ, коего ошличишельныя чершы
еще не изгладились чрезъ смѣшеніе съ чужеземцами.
Первоначальный языкъ Испаніи былъ языкъ древнихъ
Каннабровъ, коего слѣды оснались еще въ нарѣчіи
обиташелей Пиринейскихъ горь, низвѣстномъ подъ

— 182 —

имением Басскаго. За симъ языкомъ, вѣролючно
обогащеннымъ Феникійскими и Каровагенскими сло-
вами и оборотами, послѣдоваль, во время Римскаго
владычества, языкъ Лашинскій. Любишіе древней
Словесности вспомнялъ при семъ случаѣ, что
Испанія дала Риму Квентилиана, одного изъ зна-
меништѣйшихъ насташниковъ Краснорѣчія. Во время
Визигоновъ образовался и въ Испаніи языкъ Рома-
ническій (Romanzo), который однакожь, до самаго
нападенія Мавровъ, не могъ вышѣснять Лашинскаго.
Когда Арабы покорились большую чась Испаніи и
великодушно поступали съ осшавшимися жителями;
то и языкъ ихъ вскорѣ взошелъ во всеобщее упо-
требленіе. Сей послѣдній былъ тогда весьма образо-
ванъ, а Поэзія Арабская находилась въ самомъ цвѣ-
тущемъ сосТОяніи. Но Испанцы были шолько
побѣждены, но не порабощены новыми своими вла-
сшишелями. Нѣкошорые изъ нихъ удалились къ
берегамъ Атлантическаго моря, въ горы нынѣшней
Аспуріи, Галиціи и Бискаіи; другіе взяли свое
направленіе къ Сѣверовосшоку и поселились у подошвы
горъ Пиринейскихъ, въ Аррагоніи и Наваррѣ. Въ
сіе-шо время сосвавилось множество небольшихъ
Королевствъ и Княжеествъ, кои нерѣдко были между
собою въ раздорѣ, но всегда соединялись, когда над-
лежало подвизашься прошивъ общихъ непріятелей,
Мавровъ. Въ сіе-шо время образовалось мощное Кр-
олевство Леонское, заключавшее въ себѣ всю ны-
нійнію Поршугаллію; съ другой спороны возстала

— 183 —

Аррагонія, бывшая какъ бы средошочіемъ благород-
пыхъ усилий Пепанцевъ пропивъ Мавришанскаго
владычесшва. Вмѣсто съ нею возникла Касшилія,
копорая въ послѣднѣйшіи помрачила блескомъ своимъ
самую Аррагонію и наконецъ, уже по изгнаніи Мав-
ровъ, соединилась съ оною. — Таковое раздѣленіе
на многія області имѣло необходимое вліяніе на
языкъ Пепанскій: во время продолжительной брани
съ Маврами образовалось шшолько же нарѣчій, сколько
возникало новыхъ Королевствъ. По измѣненія сіи
послѣнѣно изглаждались, когда два или нѣсколько
владѣній соединялись въ одно. — Такъ называемый
Романгескій языкъ получилъ первое свое образованіе
въ прибрежныхъ областяхъ и — что довольно замѣча-
шельно — въ одно и то же время и въ шомъ же самомъ
духѣ, образовался въ Мурціи, Валенціи и Кашалоніи,
какъ и на берегахъ Португаліи до самой Галиціи.
Тамъ принялъ онъ характеръ составіяго Прован-
сальскаго или Лимозенскаго, а здѣсь Касшильскаго
нарѣчія. Но главныя черты шого и другаго были
шѣ же самыя, ш е. нѣкоторая мягкость и нѣж-
носство, оплачающія языки вѣтхъ прибрежныхъ оби-
шашелей Нарѣчіе Галиційское, въ самой провинціи
сего имени, донынѣ сохранилось между народомъ;
по перейдя въ Португалію, образовало особенный
языкъ, кооторой въ послѣднѣйшіи соединялся съ Ка-
сшильскимъ. — Каталонское нарѣчіе, распростра-
нившееся и въ Аррагонію, процвѣшало во время
Трубадуровъ и вообще до тѣхъ поръ, пока Про-

— 184 —

ваисальская Поэзия существовала еще въ Испаніи.
Но по соединеніи двухъ главныхъ Королевствъ,
чрезъ бракъ Фердинанда и Изабеллы, помянутое па-
рѣчіе принуждено было уступить Касшильскому.
Сіе послѣднее вскорѣ здѣлалось господствующимъ и,
можешь быть, не безъ причины заслуживало сіе
первосistво. Положеніе Королевшва Касшильскаго,
въ самомъ средошіи Пирнейскаго полуострова,
немало къ сему способствовало. Ощдалена будучи
опъ береговъ и непричастіа вліянію сосѣдей, Ка-
сшилія сохранила напѣльную оригинальность, какъ
въ харакшерѣ обопашелей, шакъ и въ языкѣ и По-
эзіи. Сей-шо языкъ и сія Поэзія, кои мы смѣло мо-
жемъ назвать драгоцѣнійшими украшеніями бла-
гословенной своей отчизны, вскорѣ распространи-
лись и въ сосѣднюю обласْть Кашалонію, которая
въ то же время и навсегда присоединилась къ Касши-
ліи. Поршугалія напротивъ, сосвавлявшая уже съ
12-го вѣка особливое Королевство, не только сохрани-
ла свое нарѣчіе и Поэзію; но и находилась, въ оппо-
шеніи къ онымъ, во всегдашнемъ сосязаніи и со-
перничествѣ съ Касшиліею. Легко можешь сташься,
что сіе соперничество немало содѣйствовало къ
успѣхамъ изящной Словесности, какъ въ той, шакъ
и въ другой землѣ.

Нарѣчіе Касшильское вскорѣ здѣлалось господ-
ствующимъ въ Испаніи и сохранило сіе первосiсто
даже донынѣ. Слѣдовашельно, крашкая характери-
сшика онаго будешь вмѣстѣ характерисшикою языка

— 185 —

Испанскаго. Важносْть, глубина, полнота въ идеяхъ,
богашْсْтво словъ и неизчерпаемое обиліе оборо-
товъ — вошь ошличительныя его свойства! На
счешъ плавносْти и благозвучія имѣшь оный столь
же важныя преимущесْтва: изобиліе гласныхъ буквъ
и чисшый и полный ихъ выговоръ придаетъ нѣчко
Пітическое и самой просшой рѣчи. Посему-шо, на
счешъ стихосложенія и богашْсْтва и звучносْти рнөмъ,
языкъ сей едва ли не превосходишь всѣ новѣйшіе.
Древній и постгоянно сохранившійся обычай, сопро-
водять всѣ пѣсни гитарою, много шакже содѣй-
сшоваль къ плавносْти Испанскихъ стиховъ. —
Простоша есْть всегдашня спушница важности; а
посему и не мудрено, что Грамапіческія правила и
формы сего языка, склоненія и прочія измѣненія
онаго вообще просшы и немногосложны. Сія важ-
носْть не препятствуешь однакожь Испанцамъ,
находить удовольствіе въ игру словъ, къ которой
языкъ ихъ не менѣе способень, какъ и Французской,
съ шѣмъ только различіемъ, что оная скорѣе можешь
назваться игрою воображенія и ознаменовала большею
смѣлоснію и благородствомъ. — Другія націи, какъ-
то Французы и отчасти Пталіянцы, соединяющі
нерѣдко множество словъ, дабы подчинить ихъ из-
вѣстнымъ неизмѣняемымъ формамъ и вывесши по-
шомъ главное заключеніе пин изразишь главную
мысль. Испанецъ и въ семъ случаѣ поступаешь
гораздо простѣе: употребленіе пусшыхъ, безполез-
ныхъ словъ для него несносно и опъ шошчасъ при-

— 186 —

ступаешь къ дѣлу, предоставляя соединеніе идей самому Читателю или слушателю. Онъ впадаетъ скорѣе въ другую крайность, ш. е. въ избышокъ мыслей и картины, особливо говоря о тщахъ предмешахъ, кои трогающі его чувствительность и воспаменяющі воображеніе.

Мы уже выше назвали Испанцевъ націю исчинно Піитическою. Мудрено ли, что глазное богашество ихъ Литтерашуры состоитъ въ Поэзіи? Сокровища оной столь же драгоцѣнны, какъ и разнообразны. Тѣмъ болѣе должно пожалѣшь, что оныя столь мало еще извѣстны въ прочихъ земляхъ Европы. Германцы, сіа нація, коей нешомимая дѣятельность приобрѣла нѣкошорый родъ монополіи въ Литтерашурѣ и учености, были и здѣсь предшественниками сосѣдей своихъ: они умѣли уже присвоить себѣ лучшія произведенія Испанской Словесности. Почченное имя А. В. Шлегелл блишаетъ и здѣсь въ полномѣ сіаніи: онъ успѣшно пересадилъ на землю омечесшенную самые прелесшные, самые благоухающіе цвѣшы сей Литтерашуры. Грись и Мальксургъ съ честію шесшующъ по слѣдамъ его, въ преложеніи остроумнаго и неис所在маго Кальдерона. Профессоръ Бутервекъ посвятилъ Испаніи обширное отдѣленіе въ своей Исторіи изящной Словесности новѣшихъ временъ. Между Французскими Писателями, Женгене и Сисмонди знакомили своихъ сошественниковъ съ сокровищами Испанской Поэзіи. Самое крашкое обозрѣніе оныхъ вывело бы насъ изъ

— 187 —

предѣловъ сей сташьи, кошорая и безъ этого, по крайней мѣрѣ цѣкоthорымъ изъ Чипашелей, покажешься слишкомъ длиною. Мы предосшавляемъ себѣ удовольствіе, сообщить имъ сіе обозрѣніе при другомъ случаѣ, въ сташьѣ, кошорая исключительно посвящена будешь Испанской Поэзіи.

Досшойно примѣчанія, что въ сей странѣ, по всѣмъ огношеніямъ Стихшторной, прочія Испусківа, кон шакже содѣйствующі къ удовольствіямъ воображенія, никогда не были въ всѣйма цвѣтущѣй соснояніи. Казалось, что Поэзія, сія старшая сестра прочихъ Художествъ, присвоила себѣ надъ ними безусловное первенство и не хотѣла шерпѣть и самой тѣні состязаніл. Никакая Словесность шакъ не бѣдна произведеніями изящнаго Краснорѣчія, какъ Испанская. Недосшахокъ сей шѣмъ непоня室ѣ, что не можешь происходить отшъ языка, кошорый, по своему богашеству, звучноши и по всѣмъ огношеніямъ, кажешься всѣйма способнымъ для Краснорѣчія. — Музыка и Танцованье сушь Испусківа общежительныя и пошому свойственны всѣмъ народамъ. Но Музыка въ Испаніи была всегда неразлучною спущеніе и какъ бы служительнѣю Поэзіи; симѣто объясняется всеобщая любовь къ сему Испускѣ и распространеніе онаго между всѣми Сословіями. За шо Музыка Испанская, ошдѣльно отшъ Поэзіи, не прозвела ночни ни одного твореніл, кошорое заслужило бы Европейскую славу. — Въ шанцахъ сушь много національнаго: цѣкоthорые изъ оныхъ всѣйма

— 183 —

пріланы и выразишильны. — Внутреннія произве-
денія Живописи и Скульптуры украшають храмы и
чершоги Испаніи; но вообще мало извѣстны вѣ
оной. Между Живописцами находились однакожь
Художники ошиличныхъ шаланшовъ; число ихъ до-
вольно значительно и произведенія иѣкошорыхъ,
вывезенныя изъ ощечества, оцѣнены по досшон-
сству и охороноашеся любишелями. (*) Впрочемъ
собственно Испанской школы никогда не суще-
ствовало: она есть оцрасль Ишаліянской.

Единешвенное Искусство, дѣлающее исключеніе
изъ вышеприведенного общаго правила, есть Архи-
тектура: Испанія сохраняешь драгоцѣннѣйшіе
памятники онаго. Эпоха Мавришанскаго владыче-
сства была вмѣстѣ благопріятнѣйшею эпохою для
сего Художества. Здѣсь-то Архитектура Гошиче-
ская соединилась съ Арабскою, а сія послѣдняя
смягчила и украсила первую и придала оной боль-
шую роскошь и разнообразіе. Новсюду въ Испаніи,
а особливо въ Королевествѣ Гранадскомъ, находящся
великолѣные осфашки сего Ново-Гошическаго Зод-
чества. Мавришанскій дворецъ Альгамбра, съ без-
численными своими башнями и прелесшнымъ Гене-
ралифомъ, есть драгоцѣннѣйшій памятник Араб-
скаго искусства и великолѣнія. Между зданіями

(*) Въ Императорскомъ Эрмитажъ находился нынѣ прекрасное
собраніе картины ієспанскихъ Художниковъ. По единостямому
увріенію пушешественниковъ, иіі одна Европейская сцена,
(разумѣніе, выключал Мадрина), не имѣлъ подобнаго.

— 189 —

позднейшихъ времень, монасшырь и дворецъ Эску-
ріальскій безъ сомнѣнія занимашь первое мѣсто;
но сіе первенство принадлежитъ сму больѣ по
огромносши, нежели по працѣносні и краснѣ
Архинекшуры. — Ее многихъ городахъ находятся
также старинныя церкви, посросленныя въ Гош-
ческомъ вкусѣ и принадлежанія къ числу прекрас-
нѣйшихъ зданій въ семъ родѣ. Впрочемъ, ни одна
изъ очныхъ не можешь сташь на ряду ни съ вели-
чесвеннымъ Мюперемомъ въ Страсбургѣ, ни съ
церквю Св. Стśфана въ Вѣнѣ.

СТПХОТВОРЕНІЯ.

Евпатор.

(Послѣдно А. Н. Т — у.)

,,Ты знаешь ли, вишлазь, ужасную вѣлѣ?
Въ Рязанскія стѣны вломились Тамары.
Тамъ спѣльные долго скинулись удары,
Тамъ ярослоно билась съ наслѣдѣ чеснѣ;
Но все побѣди Башылы рани:
Нашъ градъ — неправѣе и Князь нашъ убішѣ!"
Евпаторіо блѣдный гонецъ говорилъ
И, страшно блѣднѣ, внимашь Евпатор.

— 190 —

„О Вишня! И видѣлъ сей день роковой.
Багровое пламя весь градъ обхвашило,
Какъ башня спрямилось и бурей завыло;
На смертинахъ смертельный свирѣпствовалъ бой
И крики послѣднихъ молитвъ и проклятий
Въ дыму заглушали звеньщій булатъ;
Все пало — и небо смертѣло сей адъ!“
Ужасно блѣдны внимаетъ Евпамій.

*

Гдѣ-гдѣ на широкой долинѣ, огонь
Сверкаешь во мракѣ ночнаго пумала:
То грозная рать побѣдителя-Хана
Покошся — шихи вошель и конь;
Лишь изрѣдка, черной тревожимый грезой,
Ташаринъ въ просонкахъ съ собой говоришь,
Иль вздрогнувъ, безмолвно подвинешь свой щитъ,
Иль схвашилъ свое боевое желѣзо!

*

Вдругъ ... что шамъ за попошь въ ночной
пишинѣ?
„На бишву, на бишву!“ взываюшь Ташары.
Ошкудажь свершишель ошчаянной кары?
Не все ли погиблю въ крови и въ огнѣ?
О родина, родина! Подъ латами чесши
Есшь сильное чувство, живое, одно; —
Полмершваго руку подъемлешь оно
Съ послѣднимъ ударомъ рѣшительной месши!

— 191 —

Какъ море вздымается, какъ море шумитъ,
Почуя незаконный набѣгъ Урагана, —
Нумляшъ и волюнующся рашкики Хана;
Нодъ топомомъ конскимъ долина дрожишь;
Толпы за топами, какъ тучи, густыя
Дружину ошважныхъ ствениющъ кругомъ;
Сюо копій сражаются съ Рускимъ копьемъ —
И пало Геройшво предъ силой Башыя!

*

Рѣдѣшь почнаго шумана покровъ;
Умихла долина убійства и славы.
Кто сей на долинѣ убійства и славы
Лежишь, окруженный тѣлами враговъ?
Усна ужь не кличушъ непрепешныхъ братій;
Ужь кровь запеклась въ ошверстіяхъ лапь;
А длань еще держишъ кровавый булатъ!
Сей падшій вошель свободы — Евпашій.

Н. Языковъ.

Дерншь,
12-го Апрѣл, 1824.

— 192 —

## Невыгоды липа.

(Съ Французскаго.)

Какъ сельскій мой пріюшъ зимой мыль мѣлѣ бываетъ!
Нѣтъ принужденія въ мѣсѣ, пѣтъ сельскій, суеты;
Говарищи мои — захлѣья и мечши;
Но лѣшнѣ мой сосѣдъ къ себѣ перестѣжаетъ.
Когда другие ждутъ, чтобѣ краснымъ днямъ во сѣдѣ,
Лѣсъ пышной зеленью, а лугъ одѣлся цвѣшнѣмъ,
Дрожу я, думая, что возвращается съ лѣшнѣмъ
И комары и мой сосѣдъ!

Кн. Вяземскій.

## Эпиграмма.

Крезъ богашѣшь каждый годъ
И скушешь каждый годъ его спѣшѣе мучишь.
Бѣда, какъ новое паслѣдство Крезъ получишь:
Онъ съ голоду умрѣшь!

К. Вяземскій.

## Конец 8-й книжки.

Печатать позволяешся: Иelsen 16-го дня, 1824 года.

Цензоръ А. Бируковъ.

— 2 —

Обитель жабъ и смѣй;

И Свеаборгъ каршинный,

Съ граничной крѣпостью сбокъ,

И новый Воскресенскъ и Соловецкъ спаршиный;

Пожаровъ и нашесшій слѣдъ —

Въ развалинахъ града и селы,

И поле славное побѣдъ,

И славныхъ намашникъ веселый.

Россія — цѣлыя слѣпъ!

Съ 1802-го года, каждое лѣто было мною посвящаемо на обозрѣніе какой-нибудь ощечественной области: то Казани и Никліго-Новагорода, то Кіева и Чернигова, то Воронежа, Харькова и Екатеринославія. Я былъ тогда въ цѣтѣшуйцей молодости и пузешечнѣвовалъ по болѣшь. Въ 1813-мъ году долженъ былъ тѣхать на Кавказъ по невольѣ: ошь сильной проспуды въ головѣ и спінѣ чувствовалъ я медленную пыльку и не могъ ни спать, ни шагу садѣшь безъ боли.

Не имѣлѣ власши, выбирамъ мѣшко, ошь меня за-
дисѣло назначить для себя дорогу.

Я видѣлъ Дона берега;

Я зрѣлъ, какъ онъ, понѣлъ шелковы,

Необозримые луга,

Одушевленны шабунами;

Я зрѣлъ, какъ мыхими водами,

Межъ виноградными садами,

Онъ, зеленѣя, протекалъ.

И ясной, влагой, омрачалъ.

— 3 —

Брета, покрышье снадами,
Ряды снѣвнившихся сруговъ
И на склоненіи холмовъ
Донскихъ богашырей спаницы.
Я часло слушалъ, какъ пѣвицы
Родимый прославляюшъ Донъ,
Спокойствіе спалѣцъ счаспіявыхъ,
Вождей и коней ихъ решивыхъ.
Съ спиреньемъ ошдалъ я поклонъ
Жилищу Вихря-Ашамана
И изъ завѣшнаго спакана
Его здоровье на Цымлѣ
Пилъ, окруженный старикам
И Вишязи подъ сѣдинами
Сошничамъ въ чужой землѣ
Ура! за мною восклицали. (*)

Я видѣлъ цвѣшущее Армянское мѣшечко Нахичеванъ, крѣпосшь и городъ Св. Димиря, промышленный Таганрогъ, и поклонился развалинамъ древнаго Агова. Ишакъ, на сей разъ я предпочелъ Томскую дорогу, шакъ названную пошому, что Генералъ Толглебенъ первый прошелъ ею съ Томскимъ полкомъ, ошъ Сарепшы до Моздока. Мнѣ хошлось, дочѣхавъ до Бургонъ-Можаръ, поворошилѣ вправо, осмопрѣшь великолѣнныя развалины большихъ. Можаръ и пріѣхать прямо въ Георгіевскъ.

(*) Смотри Стихошворенія В. А. Жуковскаго, чаетъ II, стр. 39.

— 4 —

Живучи въ Сарептѣ, я ожидалъ себѣ товарища, сослуживца и друга, И. В. С — ва, кошорый вмѣстѣ со мною желалъ прибѣгнуть къ цѣлительнымъ водамъ для поправленія здоровья, службою развѣшеннаго. Въ это время бросилъ якорь въ усшѣ Сарептодинъ изъ разѣздныхъ военныхъ Гаркоустовъ.(*) Долго ли Рускимъ познакомились? Мы пошчась подружились съ Начальникомъ онаго, Г. Флоша Лейшенаншомъ — ямъ, любезнымъ молодымъ чело- вѣкомъ. За обѣдомъ онъ объявилъ миѣ, что завтра на зарѣ опшливаетъ къ Царевымъ Падамъ, на берега Ахшубы; сказалъ, чко шамъ уцѣлѣи еще отъ вре- мени любопытныя развалины двухъ огромныхъ Та- шарскихъ зданій; пригласилъ меня съ собою и ру- чался, чко чрезъ семь дней мы возвратимся въ Сарепту, хошя бы во всю эту недѣлю дули про- шивные вѣпры. Страсшно любя пушешествія и ра- считывая, чко если мой С. и черезъ день послѣ меня прибудетъ въ Сарепту, то ему необходимо надобно омдохнуть отъ дальней дороги, — я не захочѣлъ упустишь такой благодатный случай, осмотрѣть развалины столицы Золотой Орды.

(*) По истеблѣніи Пугачева, сочтено за нужное пять 12 Гарко- ушовъ по Камъ и Волгѣ. Извѣстно, чко прежде сего нападали разбойники весьма часто на суда, пляшія по симъ двумъ рѣ- канъ; мѣры, кошоры брало пропивъ нихъ мѣстное Правопис- ство, всегда оказывались недостаипочными; но съ учрежденія во- оруженныхъ разѣздныхъ Гаркоустовъ, разбойники исчезли и спрам- мое слово: смрыны на князку, не пугаемъ людцовъ нашихъ. Каждый Гаркоушъ нытѣетъ 5 иныхъ орудій в, кровь маширосою, омрѣдъ легко вооруженныхъ солдатъ, для высадки и поисковъ.

Прим. В. Н. Берег.

— 5 —

Въ за часа утра в стоялъ уже на палубѣ и по-
жималъ руку у егоего добраго моряка, кошорый,
кура трубку, приказывалъ сняться съ якоря.

Попушный вѣшръ округлилъ наруса; вода зашумѣла, волны запѣнились и нашъ корабликъ полешѣлъ, какъ бѣлый лебедь. Берегъ нобѣжалъ ошь насъ. Сарепша попонула въ своей райской долинѣ; одинъ шинль церкви ея свѣшѣлся. Величественная Волга развернулась передъ глазами, какъ длинная синя скатершь. Мы проплыли мимо древеньки Шенъ-Бруннъ, осшавили за собою цѣлишельныя воды Гезундъ-Брунна, пролетѣли село Остраду съ его краемъо церковью. Это было любимое мѣстопребываніе мудраго правилѣлл Астраханской Губерніи, Никишы Аванасьевича Бекетова. Да будешь благословенна память его! Онъ основалъ Руское шорговое общество въ Астрахани, давшее быстрѣйшее движеніе нашей шорговѣлъ и перевѣсъ Рускимъ купцамъ передъ Армянами, раздвинувшее кругъ ел до предѣловъ Индіи; онъ улучшилъ винодѣлие, и самъ, въ Черепахѣ, помѣстьѣ своемъ, подалъ шому первый примѣръ, вызвавъ искусствыхъ виноградарей и выписавъ изъ Венгрии всѣ поштебныя орудія и даже бочки.

Скоро новорошили мы вправо (*) и опкрылся Ца-
рицынѣ, разбросанный по крушымъ уступамъ высо-

(*) Не спрашивайте, почиу выбрали мы иногда самую дальнюю до-
рогу. Цѣлую нашей было — наслаждаться, пѣшить зрѣніе живо-
писными видами. Надобно прибавить къ этому, что любезный
мой пушеводитель хошьлъ бlesшьць передо мою Топографиче-
скимп свѣдѣніями окрута, вътренинаго его надзору. В.

— 6 —

каго Волжскаго берега. Видъ прекрасный! Соборник
церковь вѣнчаетъ ушесъ обнаженный и впередъ вы-
сшупивший; кудрявые кусты закрывающі глубокіе
овраги; домики подъ наклономъ скалъ, грозящихъ
раздавить ихъ; новилика, гирляндами сползающая къ
рѣкѣ и разбросанная зелеными кудрами между ого-
рвавшимися каменьями; ключи, серебряными змѣй-
ками віющіеся по краснымъ бокамъ горы; величе-
спивныя деревья, подмышья водою и смотрящія въ
зеленую долину, какъ будто желая спрыгнуть туда,
гдѣ уже многіе шоварищи ихъ, обрушась, нашли мин-
хое убѣжище и укоренились. Еще далѣе — въ при-
снани, расшвысъ высокими мачтами, лодки съ ря-
дами веселъ, какъ будто съ крыльями; голоса плов-
цовъ, между собою перекликающихся; движеніе лю-
дей, по шропникамъ косогора выгружающихся или на-
гружающихся на суда шовары и чернѣющихся, какъ
муравьи около раскопанной своей кучки.

Въ Царцынѣ живетъ осмидесятичетырехѣш-
ній весельчакъ, уѣздный Судья Н-ръ. Въ семилѣщнюю
войну былъ онъ Адъютаншомъ Генерала, Графа Чер-
нышева (Захара Григорьевича) и любишь разсказы-
вать, какъ славно Рускіе побили Прусаковъ подъ
Франкфуртомъ; какъ Фридрихъ Великій обязанъ сво-
имъ спасеніемъ Козацкой лошади, коморую усшупить
ему одинъ изъ его Адъютаншовъ, видя, что Англій-
ская лошадь подъ Королемъ ешала; какъ при восше-
ствіи на пресшоль Пешра III, Корпусъ Чернышева
присоединился къ Прусской Арміи; какъ хитрый Ко-

— 7 —

роль принялъ его славнаго Полководца въ Б, не задолго передъ тѣмъ Рускими бомбардированнымъ и ведя его по развалинамъ въ уцѣлѣвшія кожнашы дворца, имъ занимаемыя, просилъ у него низвіненія, кошросое — прибавилъ Фридрихъ — „тѣмъ легче надъюсь получить отъ Васъ, что Еы сами призвели мой замокъ въ то жалкое положеніе, въ какъ его видите.“

На высокой палубѣ, прислонясь къ мачѣ, я любовался рѣкою и островами: красоты необозримой равнины имѣтьъ своего рода величіе, когда великолѣнная рѣка кубить по ней свои пышныя волны, когда вѣшви величавыхъ деревъ, широкими шашрами раскинутыя и съ берега наклоненыя, глядятся въ подвижное зеркало водъ или въ поржественную ночь освѣщены лучами мѣсяца. Тридцативерсшное пространство отъ Сарепты до Селистрянаго городка, или ошъ нагорнаго берега Волги до луговаго берега рукава ся, называемаго Ахшубою, есть зеленый коверъ, покрытый яркими зеркалами и серебряною сѣшью рѣчекъ, ручьевъ и прошоковъ. Сіи блесшящія ними живой воды безпреспанно пересекаются, расходятся, сливаются, опять разбѣгаются въ разныя стороны; кажешься, ручьи ищушъ одинъ другаго, гонятся одинъ за другимъ и соспавляющъ безчисленный Архипелагъ острововъ, испещренныхъ ландышами, шюльпанами, незабудками, шиповникомъ; отѣненныхъ шелковицами, дубами, осокорями, дикими мблонями или заросшихъ частымъ шальникомъ и

— 8 —

камышемъ, высокимъ, какъ лѣсъ и волюующимся, какъ море.

Мы вплыли въ рѣчку (по здѣшнему ёрнкѣ), которой берега заросли непроходимымъ камышемъ; пารуса подобрали; гребцы размахнули веслами. Чѣмъ далѣе подвигался маленькой нашъ корабликъ, тѣмъ рѣчка становилась уже и уже. Часшо скользилъ онъ по министому дну: шакъ мѣлокъ былъ прошокъ, по которому мы плыли. Попадались мѣста, гдѣ совѣмъ нельзя было гресть: тогда машросы шапили Гаркоушъ бечевою, по поясъ, а иногда и по горло въ водѣ; переплывали глубокіе поперечные ручьи и почти бѣжали шамъ, гдѣ берегъ былъ крѣпокъ и гдѣ росли уродливые дубы, а не камышь. „Хочешь ли видѣть норы, въ кошорыхъ въ старину укрывались наши Корсары — Волжскіе разбойники?“ — „Очень!“ — „Сойдемъ же на берегъ! Ослабь бечеву! Къ берегу! Бросай сходни,“ закричалъ мой Лейтеманшъ и покуда исполнялись его приказанія, онъ вынулъ изъ шкафа пару добрыхъ пистолетовъ, обилъ кремень, оправилъ полку, продулъ, зарядилъ ихъ пулами и защкнулъ въ широкіе свои карманы. Янтарь задымился въ усшихъ его — и мы пусшились въ пушь. Долго шли мы въ сопровожденіи Унтеръ-Офицера, двухъ рядовыхъ съ ружьями и двухъ маршосовъ, изъ коихъ одинъ несъ заженный фонарь и пукъ восковыхъ свѣчь, по мокрому лугу, безпресшанно увязая въ грязи, между кустовъ и деревьевъ, въ глушь шальника, направляя свой пушь по заруб-

— 9 —

камъ на деревьяхъ. Нередъ пами ошкрылась небольшая поллна; на ней, между полестыми корнями сгорбленнаго дуба, машросъ поднялъ изъ досокъ сплочченную и снаружи мохомъ и корнями весьма искусно оправленную заслонку, снизу обишую желѣзными полосами, съ двумя полестыми кольцами для запора. Тутъ увидѣли мы нору (*) stolp узкую, чшо человѣкъ въ нее съ шрумомъ пролѣзть можешь. По вешхой изломанной лѣстницѣ спустился туда сперва съ фонаремъ старый нашъ Уншеръ-Офицеръ, ко whomу всѣ окрестносши были знакомы. За нимъ сошелъ С...нъ и я. Солдашы и машросы осдались у входа на караулѣ. Предоспорожносѣе необходимаа: ибо и теперь еще изрѣдка скрываются въ шросшникѣ бродаги. Разсказывающъ, чшо при покойной Государынѣ, одинъ оплошный, а можешь бышь и аличный къ корѣстіи Засѣдатель, посланный для поимки воровъ, погибъ въ одномъ изъ шакихъ подземельевъ. Шайка разбойниковъ укрывалась въ ближнемъ болошѣ ошъ его преслѣдованій. Свислокъ ихъ соглядашая увѣдомилъ Ашамана, чшо вся Команда спустилась въ нору; вдругъ разбойники выскочили, захлопнули подъемную дверь и завалили выходъ каменьями. Черезъ нѣсколько недѣль, Исправникъ съ полпою понятыхъ изъ Приволжскихъ селеній, послѣ долгихъ поисковъ, съ трудомъ ошъискали заваленную нору и спусшясь въ нее, нашли и солдашь и Начальника, умершихъ голодною смертью.

(*) На островахъ Волгы находится моложество подобныхъ подземель: описанное здесь есть салое землянское. В.

— 10 —

Спустяся сажени двѣ подъ землю, мы очушились на площадь: подъ низким сводом прошлись одинъ за другимъ, съ зажженными свѣчами, въ просторный верхень съ палашами, нарами и печью, у коей широкая шруба раздѣлялась впередъ на пашѣ шоненькихъ, въ разные стороны проведенныхъ, дабы тусло выходящій дымъ не могъ обличить ихъ убѣжища. Нѣсколько опѣловъ опгорожено досками, опять на нѣсколько піемныхъ каморокъ перегороженныхъ, съ дверьми и пешлами для зажковъ. Въ иныхъ чуланахъ (въ рояшно полетныхъ: для Ашамана, Есауловъ и женщинъ) находились кровами съ рогожами изъ чолана (цвѣшнаго камыша), крашеные сундучки, шкафчики и подвалы; въ другихъ разбросаны кадки, боченки, ведра, шпифы, ковши, разбитые стаканы (позолоченные, съ двуглавымъ орломъ или вензелемъ) и горшки; въ иныхъ перемешныя сумы, заржавѣлые ружейные стволы, пилы, свисшки, подъемы; развѣшены на деревянныхъ гвоздяхъ рога для пороха, связки ключей и крючевъ, нанизанныхъ на желѣзную проволоку; большіе ножи и нагайки (*). Въ переднемъ угу каждой каморки стояли Образа, а въ одномъ сдѣланъ для свѣтныни рѣзной кіопъ за слюдою и передъ нимъ лампада и огарки восковыхъ свѣчъ (**). Странно, что мы нашли коровій хлѣвъ и конюшню:

(*) Однажды спрежившіе запреты своимъ подчиненными, уносили съ собою вещи, здѣсь находившіяся. В.

(**) Доказашемَاльство самаго закоснѣлаго невѣжеста! Грабля и умерщвляя, безухцы-злодѣи встали, что свѣчею, соблюдениемъ несомнѣ и земными поклонами они могли умилославить Бога! В.

— 11 —

върный знакъ, что сюда былъ другой входъ, кошораго мы со всемъ спараніемъ нашимъ не отъискали. Старый служивый принесъ намъ женскій башмакъ подземельной щеголи: онъ сшишь изъ краснаго трину, на превысокомъ каблукѣ, подбитомъ мѣдною бляхою. Спереди всшавлены въ немъ маленькія зеркальца и по мѣстамъ разноцѣшная фольга; весь башмакъ выложенъ въ узоръ золошою бишью.— Чьи руки выкопали эшотъ разбойничій вершепь? Кто были его ужасные обишашели? Изъ какихъ странъ собрались они? Долго ли существовало ихъ скопище? Чѣмъ кончились кровавые подвиги сихъ Волжскихъ Корсаровъ? Можешь быть, здѣсь жили вмѣстѣ и добрый, увлеченный обстоятельствами, съ душою, ожесточенною братьями — человѣками; и злой, находившій звѣрское удовольствіе видѣть смершныя судороги младенцевъ, имъ заколанныхъ и храниніе старцевъ, имъ зарѣзанныхъ. Можешь быть, здѣсь скрывался сынъ, оклевешанный мачихою и проклятый родишелемъ; опозоренный женою мужъ омщалъ за честь свою невиннымъ плавашеламъ; игрокъ, кошораго друзья искусно ограбили; солдасть, привыкшій на войнѣ къ грабежу и насилию; бродита, кошораго преступные родители въ дѣшевѣ учили просить милостыню и юродствовать; купецъ, прошорговавшійся и желавшій съ ножемъ въ рукѣ остановиться Фортуну на большой дорогѣ; Дворяниń, въ похожей на ненависть любви своей къ роду человѣческому, устремившійся по слѣдамъ Карла

— 18 —

Вдовицу съ бѣднымъ сиротой;
Кому сибшно дѣшей сшенанье,
Кшо лѣшь и пола не щадишь, —
Кого убійшло веселишь,
Какъ юношу любви свиданье.
Запихло все — и вошь луна
Свой блѣдный свѣтъ на нихъ наводишь
ІІ чаша пѣннаго вина
Изъ рукъ въ другія переходитъ.
Просшерты на землѣ сырой
Иные чушко засыпають
ІІ сны зловѣщіе лешають
Надъ ихъ преступною главой. (*)

Между шѣмъ мы вышли на бѣлый свѣшъ изъ душ-
наго подземелья и съ наслажденіемъ вздохнули свѣ-
жимъ воздухомъ. Рускіе разбойничьи Апаманы не
похожи на другихъ: Ермакъ Тимофѣевичь ошкрылъ
новый міръ, завоевалъ сильныя Царешва, раскаялся и
повергъ къ стопань Бѣлаго Царя золошой скипѣръ
Сибири. Стенька Разинъ пошопилъ въ крови цѣлыя
области, побрались крѣпкіе города по берегу
Каспійскаго моря и держалъ въ спрахѣ Шаха Пер-
сидскаго. Пугачевъ (**).... Но вдругъ гралупі наші
пѣсенники и вывели меня изъ глубокаго размышле-
нія. Поднявший взоръ мой былъ пораженъ пріяшною
мечаянностью: на берегу разбира палашка, разве-

(*) Спихл А. С. Пулянка. В.

(**) Оба ножианы и ножбыли на зларотointъ въ Монастырь. В.

— 14 —

День огонь, варился ужинъ, вблизи кипѣлъ самоваръ.
а подъ деревьями сидѣли въ кружку наши машросы
и съ двумя рожками пѣли унылыя Рускія пѣсни,
кошорыхъ родные звуки шакъ сладко шрогающъ
сердце.

Старинный пѣсни Волжскихъ разбойниковъ.

Ты безсчасший добрый молодецъ,
Безшаланнал головушка швоя!
Что ни въ чемъ то мѣь, брашцы, шалану иѣшь?
Ни въ поргу, брашцы, ни въ шоварищахъ,
Что ссылающъ меня съ корабля долой:
„Ты сойди, сойди съ корабля долой!
Ошь шебя ли ошь бесчасшнаго
Сине море взволновалося,
Черны волны всколыхалися?

Ужъ какъ взговоришь бесчасшный добрый молодецъ:
Мы пригрянемъ-ше въ весёлочки,
Мы причалимъ-ше ко бережку,
Къ часшому кусшу ракишовому,
И мы срѣжемъ-ше по прушику,
И мы сдѣлаемъ по жеребью,
И мы кинемъ ихъ во сине море.
Ахъ! всѣ жеребьи поверхъ воды;
А бесчасшнаго, какъ ключь ко дну.

2.

Не шуми, маши зелёная дубравушка;
Не мѣшай мнѣ доброму молодцу думу думати;

— 15 —

Что заупра мнѣ доброму молодцу въ допросъ идши,
Передъ грознаго Судью, самаго Царя.

Еще спанешъ Государь-Царь меня спрашивашь:
„Ты скажи, скажи, удалый, добрый молодецъ! ..
Ужъ какъ съ кѣмъ шы воровалъ, съ кѣмъ разбой
держалъ?

Еще много ли съ тобой было поварищей?“

Я скажу шебѣ, Надёжа — православный Царь!

Всесъ правду скажу шебѣ, всю исшину,

Что поварищей у меня было чешверо.

Еще первый мой поварищъ — шемная ночь;

А второй мой поварищъ — булатшный ножъ;

А какъ трепій мой поварищъ — то мой добрый
конь;

А чешверный мой поварищъ — то мой крѣпкой
лукъ;

А разсылщики мои — сшрѣлы осшрыя.

Тутъ возговоришъ Надёжа-православный Царь:

„Исполашь шебѣ, удалый добрый молодецъ;

Что умѣлъ шы воровашь, умѣлъ ошвѣшь держашь.

Я за то шебя, дѣшинушка, пожалую,

Середи поля хоромами высокими,

Что двумя ли сполбами съ перекладиной.

3.

Ты воспой, воспой младъ жавороночнѣкъ:

Сидючи весной на проталинкѣ:

Добрый молодецъ, сидя въ шеминѣ,

Пишешь грамотку къ омцу, къ матеркъ:

Во письмѣ пишешь добрый молодецъ:

— 16 —

„Государь мы мой, родной матушка !
Государыпła родна машушка !
Выкупайте вы добра молодца,
Своего сына вы родимаго!“ —
Отецъ съ машерью ошказалися,
И весь родъ-племя опрекалися:
Въ родѣ нашемъ-де воровъ не было,
Воровъ не было, ни разбойниковъ.
Ты воспой, воспой, жавороночикъ,
Сидючи весной на прошалинкѣ.
Доброй молодецъ пишешъ въ шемницу
Ко душѣ своей, красной дѣвицѣ:
Ты душа моя, красна дѣвица:
Моя вѣрная полюбовница !
Выручай меня добра молодца! —
Вдругъ возговоришъ красна дѣвица:
„Ахъ, вы нянюшки мои, мажушки !
Мои сѣнцы вѣри дѣвушки !
Принесите вы золоты ключи,
Ошмыкайте мнѣ ларцы кованы,
Досшавайте вы золоту казну,
Выкупайте вы добра молодца,
Друга милаго и сердечнаго.“

4.

Ахъ, далече, далече въ чистомъ полѣ,
Сшояю шушь деревцо велими высоко;
Нодъ шѣмъ ли подъ деревомъ выросшая влава,
На той ли праванькѣ разцѣшали цвѣшы,
Разцѣшали цвѣшы, все лазоревые.

— 17 —

На шѣхъ ли на цвѣтахъ разостланѣ коверъ,

На шомъ ли на коврѣ два браша сидяшь,

Два браша сидяшь, два родимые.

Большой-шо брашецъ въ цимбалы играль,

А меньшой-шо брашецъ пѣсню принѣвалъ:

,,Породила насъ машушка, какъ двухъ сыновей;

Вспоиљ, вскормилъ башюшка, какъ двухъ соколовъ;

Научила молодцовъ чужа дальня спорона,

Чужа дальня спорона, Понизовы города.

Чужа дальня спорона безъ вѣтру сушишь,

Безъ вѣтру сушишь и безъ морозу знобишь.

Какъ думала мачиха насъ вѣкъ не избыть,

Избыла насъ змѣя люшая, единымъ часомъ;

А шеперь шебѣ, мачиха, насъ вѣкъ не видашь.

Горкоушъ опятья отчалилъ и пошелъ по узкой
рѣчкѣ, обросшей частымъ просшникомъ, какъ
будшо по шропинкѣ, пробитой въ густомъ лесу.

Черезъ полчаса выплыли мы въ большое озеро,
которое кипѣло и волновалось; подняли паруса;

крѣпкій вѣтеръ наклонилъ наше судно на бокъ — и
оно помчалось, разрѣзывая пѣнныя волны. Должно-
стные машросы заняли свои мѣста, праздные улеглись

спать. Смерклось. Ночь была безлунная; ни одно
облачко не шемнѣло на голубомъ сводѣ, небесъ;
звѣзды ярко сверкали, шоржественная шишина цар-
ствовала. Ни человѣкъ, ни звѣрь, ни птица ее не
нарушали. Только вѣтеръ играль парусами, одно-
образно плескали волны и сонные осещры, всшре-
воженные шумнымъ ходомъ нашего Гаркоуша, всплы-

2

— 18 —

вали иногда на поверхность и огромными племами разбрызгивали черную влагу. На досугѣ, я переселялся воображеніемъ въ вѣка, давно промелькнувшіе. Какихъ народовъ и племенъ не поплашь свои струями, о древняя Ра! Сколько видѣла городовъ цвѣпущихъ, воинсіпъ многочисленныхъ, завоевашелей, покрытыхъ позоромъ или славою, кораблей — Индейскимъ золотомъ, Персидскими коврами, яншарями Борусскими, соболями Сибирскими, парчами Новогородскими нагруженныхъ. Вихрь завоеваній гналъ народы, какъ volны, отъ Восшока къ Западу; они, какъ volны, вспавали, падали, вышѣсняли одинъ другой; Царспіва росли, процвѣшали и померкали. Свирѣпыя Орды Ашіллы облили кровію луга пиво; лютые воины Дизавула усыпали ихъ золою городовъ и селъ; кровожадный Ханъ Аварскій запрудилъ воды швои шрупами; на швоихъ берегахъ была колыбель хищныхъ Половцевъ; съ швоихъ горъ хлынули въ Европу сокрушительныя полчища Чингисъ-Хана; въ швоихъ ущеліяхъ гнѣзділись альчныя золота и крови, дикія Орды Байыевы. Но шы же

О Волга, рѣкъ, озерѣ краса,
Глава, Царица, честь и слава,
О Волга пышна, величава!

несла на серебряномъ хребѣ своемъ грознаго Ермака въ сѣнѣныя нуҫтыпи Сибири, Царя Юанна подъ стѣны Казани, Петра Великаго на берега Персидскіе; по швоимъ волнамъ шоржественно шесшовали Екашерина великая и другая Екашерина,

— 19 —

стою рано похищенная безвременною смертію. На
птовихъ красныхъ берегахъ родились Поэшы знамени-
тые и воспѣли шебя, ихъ кормилицу. (*)

Заря начинала алѣть и озеро было осыпано розо-
вымъ блескомъ, когда мы въѣхали въ Ахтубу.
Это самой широкой рукавъ Волги; онъ ощѣлялся
ошъ нея въ 15-ти верстахъ выше Царицына (**)
(въ Саратовской Губерніи); прямо кидается на
Востокъ, къ Царевымъ Падамъ или къ цѣпи хол-
мовъ, гдѣ блишала пышная столица повелишелей
Золотой Орды; пошомъ поворачиваешь къ Югу и
на пространствѣ 350-ти верстъ (въ Астраханской
Губерніи) то сближается, то ощдаляется, то по-
перечными прошоками (***) соединяешься съ рѣкою-

(*) Карамазинъ родился въ Симбирскѣ, Державинъ въ Казани, Дми-
шриевъ близь Сызрана; молодой пламенный Пѣснопѣвецъ, Н. М.
Языковъ, илакже Казанскій уроженецъ пѣвецъ Волги. Вось
сших его, навечатанные въ Повостлѣхъ Лит., ч. II, спр. 204.
„Гдѣ твоя родина, Пьвецъ молодой?“ —
— Гдѣ берегъ усѣавленнъ рядами кургановъ,
Гдѣ были Славяне при пѣсняхъ Баяновъ;
Гдѣ Волга, какъ море, волнами шумшія.
Тамъ память Геросѣвъ, шамъ край вдохновеній;
Тамъ все, что мнѣ млю, чѣмъ сердце горѣній;
Туда горделивый Пьвецъ полепшія —
И струны пробудятъ минувшаго Геній!..

(**) Паллась полагаетъ въ 10-ти верстахъ; но его размѣры раз-
стояній почти всегда невѣры В.

(***) Съ правой спороны Ахтубы, главные ея прошоки, уходящіе иногда очень далеко въ спень, называющеся: Подсшенный, Соллика, Куркинъ, Сухая Ахтуба, Цасакольскій, Запорный, Цасакольскій Ильмень и при немъ шесшь озеръ и рѣки: Хараузюкъ, Казанка, Аюшевъ, Локатинъ, Амудукъ, Упурей, Понсречный, Берекетъ и Крымза.

Съ лѣвой спороны, ш. с. между Ахтубою и Волгою: Дубов-
скій, Садковская Волошка, Влазовскіл усѣлъ, Ступинскій, Вла-

*

— 21 —

Большія груды кирпичей, оснашки домовъ, и песяць еще набросаны улицами; кочки срубленныхъ садовыхъ деревьевъ и песяць еще стоятъ рядами; по водопроводамъ и песяць еще течетъ вода въ свинцовыя шрубы, кошорыя здѣшніе поселеніе выкапывающі; лѣстинцы вьюся на верхъ башенъ и пустьные минарешы ждутъ молельщиковъ. Изо всѣхъ, пѣсколько уцѣлѣвшихъ зданий, наибольѣ поражаютъ взоръ великолѣпныя развалины главной мечети. Она чрезвычайно высока, въ динну имѣть 12, въ ширину 10 сажень — и раздѣлена на два равные притвора. Въ одномъ виутреннія стѣны успѣавлены гробами, кошорые подъ своды ихъ вдвинуты, пошомъ кирпичами закладены и только по надписямъ изъ Алкорана, на разноцѣтныхъ изразцахъ выпукло начертаннымъ, замѣшны. Безъ вслакаго сомнѣнія, здѣсь были погребаемы Ханы; ибо корысполюбіе, разрывая своды, находили гробы, серебромъ окованные, одежды парчевыя, жемчугомъ и драгоцѣнными камнями унизаныя. Во второмъ, украшенномъ ГосподLYми пиластрами, витыми изразцовыми стопами и сводами, узкими и динными окнами, — совершалось Богослуженіе. Сей огромный храмъ построенъ изъ числа ослѣланныхъ кирпичей, по чертежу изящному и правильному; въ часахъ его и въ цѣломъ соблюдены соответственность и соразмѣрность; всѣ ушупы, впадины, выпуклости и прорѣзы наружныхъ стѣнъ украшены разнообразными, страннаго вида изразцами — зелеными, желѣными, бѣлыми, синими и пешиными. Главная же

— 22 —

сшорона, отколъ былъ и входъ, одѣта сверху до низу муравленою Мозаикою. Малороссіяне, здѣсь поселенные, выбираютъ кирпичи на свои домашнія надобности и выкидываютъ косши завоевателей равнодушно, не забошясь о шомъ, кому принадлежалъ черепъ, безъ чести ими на землю бросаемый и даже червлими покинутый. Что касается до меня; то я разсмартривалъ ихъ съ сильнымъ душевнымъ волнениемъ, представляя себѣ, что онъ былъ чертогомъ души человѣка могущаго и гордаго, что милліоны оплакивали смершь его, что теперь не осHAалось въ живыхъ ни одного изъ проливавшихъ слезы; что милліоны гошовы были обнажшь за него мечи свои, а теперь ни одинъ стражь не оберегашь сихъ гробницъ, въ коихъ даже и прахъ Царей не покопшся. Онъ нераспознаемо смѣшанъ съ пепломъ просшолюдиновъ, не смѣвшихъ подняшь на нихъ раболѣннаго взгілда. Теперь взираемъ на нихъ безъ ужаса — и одинъ взоръ на сіи кости, одна минуша размышленія говоришъ здѣсь сердцу болѣе, нежели цѣлыя книги поученій.

Другое, замѣчательное по огромносости и великолѣпію зданіе — дворецъ Ханскій. Онъ построенъ на высокомъ холмѣ и обнесенъ каменною оградою, ошчасми разрушенною. Весь пространный дворъ его вымощенъ плишою; передъ окнами былъ прудъ и къ водѣ каменные сходы, красиво ошѣланные; изъ нихъ не выпало почти ни одного камня. Въ нижнемъ ярусѣ сохранились пяшь круглыхъ комнатъ со сводами:

— 23 —

одна большая по срединѣ и четыре по угламъ, не
столь пространныя. Всѣ онѣ внутри убраны раз-
ноцѣшными изразцами.

Уцѣлѣвшия, кругомъ разбросанныя, муравленныя
плишы съ Арабскими надписями употребляющеся здѣш-
ними поселанами на украшеніе жилищъ ихъ. Странно
видѣть изразцы черпоговъ Башьевыхъ, всшавленные
въ печь кресштынской хижины и правило изъ Акко-
рана надъ дверью житницы православнаго Хриспія-
нина !! . . . Но развѣ не видимъ мы Наполеоновыхъ
бомбъ и ядеръ у подмосковныхъ кресштынъ въ банкъ
на каменкахъ? — Прежде близь сего дворца находили
много серебряныхъ монетъ, серги, перстни, занонки
и разныя драгоцѣнныя бездѣлки. Я купилъ одну
маленькую, съ нашъ пяпачокъ, серебряную и до 50
мѣдныхъ монетъ, копорыя подарилъ Дерпшскому
Университету, въ бышнось мою тамъ Профессо-
ромъ. Кромѣ двухъ вышеонисанныхъ зданій нашли
мы, недалеко ошъ озера, Ташарами Сахарнымъ назы-
ваемаго, башню, довольно хорошо сохранившуюся и
множество любопышныхъ развалинъ, за шремя
просшникомъ обросшими озерами на спепи
Уральской.

Всегда печаленъ видъ развалии большой столицы,
очернѣнныхъ шуманами вѣковъ; кажешься, падъ ними
носится блѣдная тѣнь прежняго ихъ величія. Съ
какимъ же чувствомъ смочрѣлъ на нихъ я, жишель
Москвы, шолько возвратившійся съ ея дымящихся
развалинъ, гдѣ видѣлъ падшіе черпоги Царей, рас-

— 24 —

треснушую ограду Кремловскую, поруганныя церкви,
и гдѣ

Лишь угли, прахъ и камней горы,
Лишь груды шѣлъ кругомъ рѣки,
Лишь нищихъ блѣдные полки
Вездѣ мои встрѣчали взоры. (*)

Какъ скоропреходяще на землѣ величіе? Давно
ли повелишли Капчакской Орды обременяли оковами
сильныхъ Царей и превращали въ пустыню много-
людныя области? Когда Ханъ Узбекъ выѣзжалъ къзь
своей сполицы на охоту, шо нѣсколько сошь шы-
сячь Монголовъ, въ богатыхъ одеждахъ и на краси-
выхъ коняхъ, его сопровождали; шумный необозримый
станъ кипѣлъ веселымъ народомъ; пошѣхи смѣнялись
пошѣхами; дикія штепи казались улицами городовъ
иноголюдныхъ; Индейскіе и Греческіе шовары (**) прельщали взоры покупщиковъ. Давно ли здѣсь сви-
рѣпый Тамерланъ, съ неслыханною пышносшью, двад-
цать шесть дней праздновалъ свою побѣду надъ
Тахтамышемъ? Берега Волги и штѣны Шери-Сарая
шумѣли шоржесшвенными кликами. Завоевашель-Царь
сидѣлъ на золошомъ престолѣ, въ богатой одежѣ,
въ вѣнцѣ, съ державою и услаждалъ свой слухъ по-
хвальными Стихошвореніями Монгольскихъ Иѣсно-
пѣвцевъ, кошорые воспѣвали его блесшашіе военные
подвиги.

(*) Посланіе Батюшкова къ А....у.

(**) См. Карамаза, Цемерія Государства Російскаго.

— 35 —

Въ Шери-Сарат находилось 26 Христіанскихъ церк-
вей. Мишрополишъ Криллъ, въ 1261-мъ году, учредилъ
для нихъ новую Епархію подъ именемъ Сарской, а
Епископъ Оеогностъ здилъ ошсюда въ Царь-градъ.
Посломъ ошъ славнаго Ногал къ шесшю его, Грече-
скому Императору Миханлу. (*)

Нынѣ ласшочки лѣпятъ гнѣзда свои на зубцахъ
башенъ, пауки разестилаюшь шкань свою въ шере-
махъ Царицъ, ящерицы и змѣи гнѣздялся въ думной
Палашѣ Хана. Мнѣ нигдѣ не случалось видѣть такого
множества змѣй: онѣ лежашь на солнцѣ стогами и на
каждомъ шагу подъ ноги попадаються. Башыева епо-
лица достойна имѣть шакихъ жишелей: змѣи напо-
минаюшь мучипелей-Монголовъ, кошорые шри вѣка
перзали Россіянъ исшомою, разбоемъ и насиліемъ.
Сердце мое обливалось кровію, когда, сшоя на сводѣ
Башыева дворца, обозрѣвалъ я и снова населялъ въ
воображеніи опусшѣлую его столицу. Можешь бышь,
въ сихъ чертогахъ Великій Князь *Александръ Нев-
скій* поклонялся надмѣнному Хану *Берку*; можешь
быть на сей площади пострадалъ за вѣру Князь *Ро-
канъ* Галицкій, замученъ Князь *Миханль* Ярославль
Тверскій и казненъ Свящый мученикъ, Князь *Миханль*
Черниговскій, не измѣнившій Вѣрѣ, не внявшій ни
слезамъ юнаго сына, ни мольбамъ вѣрныхъ Бояръ
своихъ. „Для васъ не погублю души, — говорилъ онъ
въ часъ смерти и, свергнувъ съ себя маншію

(*) Карамзинъ.

— 27 —

дите и взпрайте: древняя Помпея воскресает и снова зиждется градъ Геркулесовъ! Спѣшите оживинь шумные Портики съ свѣшлыми ихъ припворами! Отворенъ обширный Театръ: семью вратами стремитесь въ него, шолны! Гдѣ вы, Мимы? Поспѣшише сюда! Сынъ Амреевъ! соверши жершву говѣтовую! Карающій Хоръ! преслѣдуй Ореста. Куда ведутъ враша побѣды? Узнаете ли вы Форумъ? Кто возсѣдишь шамъ на креслахъ Курульскихъ? Ликторы! Предшествуйте съ сѣкирами! Прешоръ! Всшупи на судилище и совершай судъ! Свидѣтель и проситель! Предстаньше предъ него!—Обширныя стогны открылись взорамъ. Возвышенная, узкая дорожка шищется вокругъ домовъ. Сѣнисшыя кровли возносятся надъ зданіями; чисшыя комнаты окружающъ уединенный дворъ. Скоро пробудился дремлующій промышленникъ и долго запершыя двери не препятствующъ болѣе веселому дню разогнать мрачную ночь. Посмотрише на сей длинный рядъ чисныхъ скамеекъ; посмотрише, какъ опъ песшыхъ камней летяшъ сверкающія искры. Какою свѣжесшію блистаетъ спѣна, яркими красками покрылся! Но гдѣ Художникъ? Онъ шолько что бросилъ кисшь. Роскошные плоды, со вкусомъ расположенные цвѣшы, украшающъ сіи прелесшныя изображенія. Здѣсь, съ полною корзиною крадешся Амуръ; шамъ Геніи прохлаждающъ пурпуровое вино, здѣсь въ неистовомъ восторгѣ пляшешъ Вакханка, шамъ другая покошится въ сладкой дремошѣ. Здѣсь, еще одна, опираясь бѣлымъ колѣномъ на блестящій

— 138 —

Ампеловскій віншер.

(1821)

Гдѣ въ наші времена
Спішешъ Оксанъ; шамъ древле просицялась
Обширная страна
И Ампеловцою у Грековъ называлась,
Преданъ шемья дошлі до насъ, чѣ шамъ,
По временамъ,
Какой шо вѣшеръ дуль чудесной,
Кошорый, силой незвѣшной,
Въ минушу всѣкаго въ сороку превиццялъ,
Кшо спішкомъ о свинъ доешонешвахъ мечшалъ.
Разъ, въ продолженіе блесшящаго гулянья,
Вдругъ страшный вѣшеръ сей откуда ни возьмись!
Чножь? Тысачи сорокъ на воздухъ поднялись
Изъ многою люднаго собранья.
Ну если бы, не въ добрый часъ,
Такому вѣшру душь случилося у насъ;
Тогда бы (можно въ шомъ ручашься)
Всѣмъ, грѣшнымъ, шамъ пришлось на воздухъ подки-
машься!

Масальскій.

— 130 —

# Гробница.

(1824)

Былонося вдаль надгробный камень;
Надъ пинь шумишь печально древній лѣсъ.

Какъ ласково пурпуровый свой пламень
'Тьень на него заря съ небесъ!

Промчался вѣкъ! Супруги огорченной
Спенаніямъ не внемлешь, мраморъ, ты!
Весенніе на гробъ уединенной

Давно не сыплюшись цвѣтны.

Скажи: кто скрылъ, гробница, подъ шобою?
Чей жизни ты льлѣешь мершвый с.ѣдъ?

Ани кончилъ онъ, ласкаемый Судьбою,
Иль обнялъ смерть среди золѣ и бѣдъ?

Въ отвѣтъ одно угрюмое молчанье!
Давно съ землей его смѣшался прахъ!

И не узнать на мраморѣ названье
Въ полузчезнувших чертахъ!

Твой грустень видъ, уединенный камень;
Уныніемъ ты наполняешь лѣсъ!

Какъ ласково пурпуровый свой пламень
'Льешь на тебя заря съ небесъ!

Масальскій.

— 141 —

Къ печальной, красавицѣ.

Я видѣлъ, — но не свѣшальный взоръ —
П сквозь невинности привѣшы
Я на челѣ прочелъ укоръ
И грустні явныя замѣшы,
Вездѣ унынія печать.

Твои глаза мнѣ все сказали,
Когда шы думала молчать.
Могущество твоей печали,
Необходимость вѣкъ страдать..
Я понялъ вдругъ твой взглядъ унылый
И поступь тихую твою;
Я самъ, прекрасная, люблю,
Любилъ мнѣ непонятной сплой.
Я въ жершву спрасши все принесъ,
И юносшь и желанье славы,
И сердцу сладкія забавы
Умъ, знанья, — всѣ дары Небесъ!

Когда и шы душой печальной
Мешишь къ странѣ незримой, дачной;
Когда предмешъ любви твоей
Похищенъ хладною могилой;
Годда шы съ жалобой моей
Советни свой плачъ унылой!....

В. Карлігофа.

— 143 —

Къ красавицѣ.

Очи ясно-голубые,
Брови черныя, густыя,
Алыхъ устъ иѣмой привѣшь, —
Все меня къ шебѣ влечешь.
Будь, красавица, смѣлѣе,
Будь въ любви еще иѣжиѣе —
И, на вѣки плѣнникъ швой,
Я забуду жребій свой!

П. Пепровъ.

Красноярскъ на Енисѣ.

Логогрифъ.

Хочя не длиное я слово представляю;
Но многія въ себѣ рѣченья заключаю
И если вы меня желаете узнать,
То порозь каждое страрайшесь отгадать.

Вамъ величавое шушь дерево явилось,
Которое красой и крѣпосшью гордилось (1);
Потомъ мешалловый пль глиняный сосуд,
Полезный въ Химіи, на фабрикѣ, въ заводѣ; —
Въ другомъ значеніи его же извлекушь
Вамъ Машемашики изо всего въ Природѣ (2).

Найдешь живописное: оно живешь въ водахъ;
Но часто и у насъ бываетъ на столахъ,

А шолько странно шумъ, что цвѣшь перемѣняешь (3).
Разу, что подъ сшѣной Тифлие прошекаетъ.

— 144 —

И вмени шогожь Швейцарскій городокъ (4);
Прозванье Римское (5); одежду, что звонкъ
Въ походѣ, на войнѣ, употребляешь въ полѣ,
Зимою жь можешь вскъ надѣть ее по волѣ (6);
Часьць шѣла важную, — (она у насъ въ двоёмъ) —
Безъ коей дѣйствовашь не можно и перомъ (7);
Священное и рукъ и сердца сопряженье (8);
Словѣ, чѣмъ выражашь привыкли изумленье (9);
То восклицаніе, кошорымъ нашъ пародъ,
Привѣшшвушешь всегда Высокій Царской родъ (10)
И восклицанье жь, чѣмъ знакъ вы подаете,
Когда нечаянно далеко въ лѣсъ уйдете (11);

Французскій городокъ: хоть онъ неважнымъ слышь,
Но Герцогскій пинтуль Владѣльцу приносилъ (12);
И наколецъ сосудъ недорогой, плешеный,
Почти всегда икрѣль меду посвященный; —
Но слово это же въ значеніи другомъ
Искусственны явить и молнію и громъ (13):

Чможь цѣлое? Рѣка, въ Россіи прошекаетъ
И шихими она смруями напаятъ,
Вельможу добраго, маспішаго Пѣвца,
Достойнаго ошь Музъ и ошь друзей вѣнца (14).

С...

(Священіе въ съдующей No.)

Печатьéseпъ позволяется: Сентября 27-го дня, 1824 года.
Цензоръ А. Бируковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

Октябрь, 1824.

ПРОЗА.

Писмо о страсті.

Le pays des chimeres est en ce monde le seul digne d'être
habité, et tel est le néant des choses humaines, qu'hors l'être
existant par lui-même, il n'y a rien de beau que ce qui n'est
pas.

J. J. Rousseau.

Вы хошипе, прелестная Эльвира, знашь мысли
мой о страсті: понимаю Ваше намъреніе и улыбаюсь
невольно. Serai-je donc toujours accable des vos bro-
cards, madame? On ne peut être plus las que je le
suis de vos injustices, et de votre langue — говорю
вмѣстѣ съ Шольё, другомъ Лафара (*). — „Вы лю-
бите часто философствовать, а я люблю иногда
Ваю слушашь. И такъ скажите, прошу Васъ, въ
чемъ, по мнѣнію Вашему, соспошь страстіе? По
крайней мѣрѣ увѣдомьше меня, къ какой Вы приня-
длежите школѣ, касательно страстіл?“ — Прочи-
шавъ эши Атшическія строки письма Вашего, я про-
изнесъ невольнымъ образомъ слѣдующій стихъ Делилл:

J'entends crier la dent de la lime mordante.

(*) Lettre XXXII à Mad. la Duchesse de Bouillon.

К. IX.

10

— 146 —

Вижу теперь, сколь обманчивы ожидания пріятныя.
Я надялся, что сельскій воздухъ, кошорымъ Вы
теперь дышете, что

Шумъ рощей и ключей журчанье

И зелень яркая луговъ

И томныхъ горлицъ воркованье

И благовоніе цвѣшовъ —

сдѣлаюшъ изъ Васъ просвосердечную пасшушку Ар-
кадскую — разумѣшется на время — когда солице
будешь прошекашь знаки Тельца, Близнецовъ, Рака
и желтогриваго Льва, дышущаго пламенемъ; что
янтарный сошъ шрудолюбивыхъ пчелъ Вашихъ, ко-
шорый не уступилъ бы въ сладости соту Г'имеш-
скому, смягчшъ колкій языкъ Вашъ. Но нѣшь, пре-
красная Эльвира! въ деревнѣ и столицѣ, въ уединен-
номъ будуарѣ и посреди шолпы перелешныхъ обожа-
шелей, Вы вездѣ одинаковы: Граціи и остроуміе
Аштическое повсюду за Вами слѣдующъ. Вы по-
сшигли шайну уязвлять пріяшно сшрѣлами насмѣшки,
увивая ихъ цвѣшами любезноши.

И такъ Вы хошише бесѣдовашь со мною о σταστικί?
Ахъ, для меня было бы пріяшнѣе — и даже легче—
наслаждашься счасшіемъ, нежели разсуждашь объ
немъ! И Вамъ ли собирать сисшемы счасшія, когда
Вы однимъ взоромъ ласковымъ можеше даршь бла-
женство смершнымъ! S'il m'avoir fallu répondre à
une autre — говорю еще разъ вмѣстѣ съ Шольє, во-
спитанникомъ Шапелля и любимымъ Вашимъ По-
этомъ — j'aurois rongé mes ongles et graté ma tête.

— 147 —

Pour vous, en amour, en prose, en vers, tout est
saillie et enthousiasme (*). Такъ, Эльвира! любовь,
сшихи и прозу, Вы все оживляете! Но я боюсь,
чтобы exordium мой не показался Вамъ слишкомъ
длиннымъ и удаленнымъ ошъ цѣли. Вы шошчасъ ска-
жеше: „Позвольше напомнить Вамъ, что Вы
сбились съ дороги, кошорая должна быть для Васъ
пріятна, пособу чѣво ведешь — къ сгастію.“ —
Согласенъ; но согласишесь и Вы, чѣво, стремясь во
храмъ счасшія, нельзя миновашь Васъ, Ninfa bella
e gentile!

Ma che dissi una Ninfa? anzi una Dea,
Più fresca e più vezzosa
Di matutina rosa (**).

Впрочемъ я подобенъ въ эшомъ случаѣ пушеше-
ственникамъ, кошорые часто оспавляюшъ прямую
дорогу, увлеченные пріятностію видовъ окрестныхъ;
и чувствую, чѣто если не перестану говоришь о
Васъ, то вѣчно не дойду до парафразиса темы. Эшо
моя слабосшь, прелестная Эльвира!..... Но на-
чнемъ, увы! разсуждать о счасшіи!

Я всегда разсмартривалъ человѣка въ двухъ ошно-
шеніяхъ: въ ошношеніи къ его состоянію нашураль,
ному и въ ошношеніи къ его состоянію Полишиче-
скому. Въ первомъ состояніи всѣ причины желаній
и дѣйствій человѣка опкрыты и ясны для ума са-
маго обыкновеннаго; во второмъ — шо есшь въ со-

(*) Lettre XX à mad. la Duches. de Bouillon.

(**) Guarini (Pastor fido).

— 148 —

сстоянію Политическомъ — желанія и действія за-
висшъ непосредственно отъ образа мыслей, полу-
чившихъ извѣстное направленіе чрезъ воспитаніе;
отъ воображенія, отъ тысячи различныхъ обсто-
яльствъ, измѣниющихся почти ежеминутно. И
шакъ не трудно опредѣливъ страстіе человѣка на-
шуральнаго, пошому что предместь онаго всегда одно-
образенъ, а средства, служащія къ досниженію сего
предмеша, душавлены ему благоѣшельною При-
родою, наровнѣ съ прочими живошными. Безболѣз-
ненное состояніе шѣла и совершенное удовлетво-
реніе физическимъ пошребностямъ жизни — вошь,
по мнѣнію моему, единственное и простое счастіе
человѣка натуральнаго; словомъ, оно заключается
не въ приобрѣшеніи вещей, совершенно безполезныхъ
для его существеннаго благосостоянія, но въ от-
чужденіи всякой нежынѣй и боли, существенно и
необходимо вредящихъ его Природѣ. Но опредѣливъ
счастіе человѣка общественнаго или Политическаго
очень трудно, чтобы не сказать почти невозмож-
но (*); ибо люди — въ состояніи Политическомъ —
не имѣютъ извѣстной и общей цѣли, стремясь къ
счастію. Каждый смотритъ на оное съ своей точки

(*) Хладнокровный законовѣдецъ скажетъ: соображай свои свободныя действія съ законами того общества, въ которомъ живешь ты — и будешь счастливо. Но всякой можешь спросить его: что далъ иебъ право ощѣчать за меня? Здѣсь смѣшаны идент: соображеніе свободныхъ нашихъ действій съ законами того общества, въ которомъ живемъ мы, можемъ обезопасить насъ отъ сѣкиры правосудія, но недостаточно, чтобы сдѣлать насъ счастливыми.

— 149 —

зрѣнія; смочимъ не простыми глазами, но, такъ сказашь, въ призму, умножающую и предметъ и раздуги почти до безконечности. Впрочемъ, это очень естественно; потому что воображеніе, парящее за возпламененныя сферы вселенной (extra longè flam-mantia moenia mundi *), и честолюбіе — страсть, рожденная въ человѣкѣ жизнію общественною — даже въ самыхъ желаніяхъ собственнаго блаженства управляющъ нами, какъ два могучіе деспота; а желанія сім, не имѣя опредѣленныхъ границъ и возрастая по мѣрѣ успѣховъ, дѣлающіся неизбѣжнымъ препятствіемъ къ наслажденію настоящему.

O miseras hominum mentes! ô rectora caesa (**)!

Впрочемъ, прелестная Эльвира, если мнѣ необходимо должно, исполняя прихотливое желаніе Ваше, опредѣлишь счастіе свѣтлоокое; шо я сдѣлаю для васъ еще болѣе: наименую вамъ даже самихъ родителей счастія. Огарованіе и Фантазія — вотъ тѣ легкокрилые Сильфы, которыми ماинственное божество сіе обязано своего жизнію. Оно получило въ удѣлѣ прелестъ отъ ощца своего и невещественность отъ мѣшери. Слѣдовашѣльно счастіе — qu'encense l'avide mortel — заключается въ мегтъ прелестной, которая

Путь жизненный цвѣтами устилаешь,
Преобращешь въ рай громады вѣчныхъ льдовъ,
Баюкаешь Царей и пастуховъ,
Въ Олимпѣ шрапезу съ богами раздѣлnejшъ,

(*) *Lucret. lib. I. vers. 74.*

(**) Jdem. lib. II. vers. 14.

— 150 —

Во мракѣ звѣздочкой привѣшною блестишь,
И опкрываетъ всѣмъ, какъ благошворный Геній,
Источникъ разныхъ наслажденій
И дни ненастны золошишь.

Но когда холодный разсудокъ и угрюмая опыт-
носْть сожгушъ своимъ факеломъ очаровашельный
флеръ, наброшенный на предмешы; шогда цвѣшы
прелесшные, украшавшіе пушь жизни, увянушъ, и
мы должны будемъ — съ пустымъ сердцемъ — сту-
пашь только по однимъ мернамъ колючимъ.

Я не спану изчисляшь здѣсь различныхъ мнѣній
Философовъ древней Греціи объ этомъ предмешѣ.
Каждый изъ нихъ дѣлалъ собственное опредѣленіе
сгастію. Они, къ достиженію онаго, предлагали
разныя средства любопытнымъ Грекамъ; но Греки
не сдѣлались отъ того счастливѣе. Всѣ размынле-
нія мудрецовъ — Стоиковъ и Эпикурейцевъ — шре-
мились единственно къ сей существенной цѣли
жизни человѣческой. Нѣкоторые полагали счастіе
даже въ самой смерти, говоря, что боги не могутъ
послать лугшей награды за добродѣшель и под-
крѣпляли мнѣніе свое Историческими примѣрами (*).

(*) Вопъ два изъ оныхъ: 1.) Нѣкоторой жрицъ Аргосской нужно было для торжесшеннаго жершвоприношенія ъхать въ колесницѣ во храмъ, оспошоньшій довольно далеко отъ города; но вожацый мѣдлилъ пригономъ воловъ, кошорые должны были везти жрицу. Тогда двое сыновей ел, Клеобисъ и Бпоопъ, сняли съ себя одежды, умасшили шѣло масломъ и впряталі себя въ колесницу. Жрица, прибывъ такимъ образомъ во храмъ, молила Юнону низпослать вьѣ за любовь сыновнюю самое высочайшее благо, какимъ только боги могутъ наградить человѣка. Юноши, ощужнѣнъ съ манерію, лесли спать: ушромъ нашли ихъ уже мершвыми.

— 151 —

Альцидамасъ, одинъ изъ славныхъ Риторовъ Древ-
носши, сочинилъ даже похвальное слово смерши (*).

Все это доказываешь, сколь много предметъ сей
занималъ умы древнихъ. Философы и настлавники,
желая умствовать и ометчить себя новосшію мы-
сіей, наконецъ должны были прибѣгнуть къ подоб-
нымъ странностямъ, пошому чшо всѣ возможныя
системы счасшія были уже сосшавлены и всѣ ипо-
пезы, доказывающія справедливосшь оныхъ, были
уже изпущены.

Я не сщану спорить, что богатства, слава,
красота и здоровіе, дружба и молодосшь, наслажде-
нія любви и удовольствія чувственныя могушь
сышь, въ продолженіи нѣкошораго времени, пріяшны,
усладительны для человѣка; однако всѣ эти выгоды
не могутъ сдѣлать его счастливымъ, говоря во всей
силѣ значенія сего слова. Богатство очень часпо
намъ въ шягосшь, пошому что почи не осшавляешь
времени желаніямъ, будучи средствомъ къ исполне-
нію оныхъ; слава непосшоянна и подвержена яду
зависши; красота облешаетъ, какъ цвѣшь нѣжный;
здоровье смѣжно съ болѣзнію; дружба подвержена

2.) Когда Трофоній и Агамедъ соорудили храмъ Дельфійскій, какъ монументы своего благочестія, они просили Аполлона, не определяя награды, низпослать пмъ благо, самое полезное для человѣка. Аполлонъ пзвѣшшилъ ихъ, что по прошесшій трехъ дней желаніе ихъ будешъ исполнено: на четверший день они умерли. Изъ прошесшія сего заключили, что Аполлонъ, коморому прочіе боги даровали въ удаль познаніе о будущемъ, починаешь смершь высочайшими благомъ для человѣка. Cic. Tuse. disput. I. n. 47.

(*) Cic. Tusc. disput. I. n. 48.

— 152 —

различнымъ преврашносціямъ; молодоссть улешаець
пічкой, стрѣлою; наслажденія любви проходятъ
съ лѣшами окриленной юносши и жало чувствен-
ныхъ удовольствій примуплается скоро. — Платонъ
называетъ жизнь, разположенную по разуму и мудро-
сли, наібожественнѣйшею (*); однако разумъ очень
близокъ къ заблужденіямъ, а мудрость, по большой
части, бываетъ условна. Наконецъ самая добродѣ-
шель, единошвенно собственными силами дѣйствую-
щая, не можешь сдѣлашь человѣка благополучнымъ:
она служишь шолько (шакъ мнѣ кажешься) главнѣйшим
основаніемъ счастію, сему прелестному божеству,
предъ кошорымъ вѣс куряшъ өзміамы, кошораго всі
ищушъ, и никто почти не находишъ; счасшію,
кошорое полагаю я — въ меттѣ прелестной.

Если бы опкрылись человѣку вѣс испины —
груешь и убійственная пусшоша овладѣли бы его
сердцемъ. Почему? Вы меня спросите. Пошому,
что тогда изчезло бы огарованіе. Слѣдовательно
очарованіе необходимо для счастія человѣка. Но
чтобы оно могло сдѣлашь насъ болье счастливыи,
ему необходимо должно доспигнуть состоянія пре-
восходнѣйшаго, то есть — обратиться въ метту пре-
лестную. Почему завидуемъ мы дѣшскому возрасту?
Пошому, что дѣши, не зная заболъ, живушъ въ
царствѣ тысячи прелестныхъ для нихъ фавшазій. —
Вамъ безъ сомнѣнія случалоесь, прелестная Эльвира,

(*) Plat. in Philiv.

— 153 —

мexpшaшь шк прiятныя впечатлёнiя, копoрыя
oставляюшь по себѣpдёнiя очаровашeльныя.
Видимые во снѣ луга, усъянные прекрасными цвѣ-
шами; протекающіе по нимъ свѣшлые источники;
высокія и зеленыя рощи, на муравѣ кошорыхъ, при
лунномъ сіяніи, пляшушь въ хороводахъ съ разпу-
щенными волосами прелесшныя Нимфы; идеалъ кра-
соты, сладостный сердцу: всѣ сіи предмешы и ихъ
обстоятельства сохраняешь память съ неизъасни-
мою прiятносшію, въ продолженіи нѣкошораго вpе-
мени, потому что сновиденіе очаровашeльное дѣ-
лается для насъ, по pробужденiи, мeгтoю прелe-
стною, на нѣкошорое время. Сверхъ сего, по мнѣнію
Философовъ, воображеніе живѣе дѣйствуетъ во время
сна и душа получаетъ впечатлёнія сильнѣйшія. Не
слѣдуешь ли изъ эшаго заключить, что чѣмъ про-
должишешь и прелестнѣе на яву фантазія наша,
шѣмъ она прiятнѣе; слѣдовашельно, шѣмъ болѣе
заключешь въ себѣ, шакъ сказать, элементовъ сча-
стія нашего.

Представьте себѣ Живописца, кошорый гошовится
писать каршину; на примѣръ ту сцену изъ Испо-
ріи Амура и Психеи, когда любопытная сія Царевна,
чувствуя, что супругъ ея заснулъ, разсматриваетъ
его съ лампою въ рукѣ. Въ обществѣ, въ уедине-
ніи — онъ весь проникнешь своимъ предмешомъ и
его обстоятельствами: прекрасная Психея, въ лег-
кой и прозрачной одежѣ, шихонько всшаетъ ночью
съ носцели и разсматриваетъ, при свѣшѣ лампады,

— 154 —

своего супруга; и вмѣсто ужаснаго чудовища, кошорымъ она его почищала, встрѣчаетъ Амура, сего прекраснаго мальчика, съ пылающими на щекахъ розами, съ легкими и какъ серебро блестящими крыльями, съ золошыми кудрями, разсыпанными по плечамъ его. Прелестный богъ, размѣшавшись небрежно, спить съ полуошкрышными устами на пурпуровомъ своемъ ложѣ; страхъ и радость изображены на лицѣ Царевны: предметь сей съ неизъяснимою прелестію дѣйствуетъ на воображеніе Художника. Присоедините къ себе мысль всеобщихъ похвалъ; мысль, что когда картина его будетъ высшавлена въ Академіи, — пылкій молодой человѣкъ закипшъ любовію, смочря на его Психею, а нѣжная пянадцашилѣшняя дѣвушка, взглянувъ на его Амура, вздохнешь тайно и покраснѣшь, какъ Майская роза. Сообразите всѣ сіи обстоятельства, прекрасная Эльвира, и согласитесь со мною, что эта мегта прелестная сосвавляетъ все блаженство сего Художника: слѣдовашельно онъ страстливъ.

Представьше себѣ Поэта и страшнаго любовника. Первый, сопущствуемый новсюду крылашами и, шакъ сказашь, радужными своими фаншазіями и ожидающій награднаго вѣника изъ миршъ или вѣчнозеленѣющего лавра, находишъ неизчерпаемый источникъ наслажденія — въ своей мегтѣ прелестной. Второй, блаженный шій изъ смертныхъ, ни на одно мгновеніе не покидаетъ въ мысляхъ своей любовницы. Ея гебеновые или голубые глаза, ся кудри, румянецъ, грудь, поикій и прелестный станъ, подобный

— 155 —

страну волшебницы, легкая нога, красиво обушал —
все занимаетъ, пичаешь, плаёнешъ его воображеніе.
Въ разлукѣ онъ неразлученъ съ нею; она, по сло-
вамъ одного изъ Поэповъ нашихъ, повсюду спут-
никъ его незрилый. Я скажу еще болѣе (и это
докажешь силу фаншазіи): онъ любишь не ее именно,
но существо мечташельное, составленное шолько
по ея формамъ въ его воображеніи, но украшенное
всѣми прелестями Грацій. Самыя сновидѣнія, уси-
ливая его фаншазію, придаюшъ ей новую пріят-
носْть и новое очарованіе. Прелестныя ожиданія,
сладосшная надежда, мысль о скоромъ свиданіи —
все это обращается, шакъ сказать, въ сшихію,
необходимую для его сущесшванія. Въ крылашыхъ
мечмахъ своихъ иногда обишаешь опъ съ своєю
подругою на пусшомъ осшровѣ; сшрошь шалашь,
гдѣ могъ бы укрыться съ нею опъ непогодной ночи;
иногда, при лунномъ свѣтѣ, гуляешь съ нею въ
уединенныхъ аллеяхъ прекраснаго сада; взглядываетъ
порою на прозрачный флеръ, волнующійся на груди
ея; чувствуешь препешаніе руки ея въ рукѣ своей,
и — кипя восторгами — срываетъ первый поцѣлуй
любви съ дѣвственныхъ усшѣ ея . . . . . . Удержи,
удержи полешъ свой, мегта прелестна! Сладо-
спныя очарованія, продлишесь! или счастіе любов-
ника — изчезнешь вмѣстѣ съ вами!

Вошь, прелестная Эльвира, Вы уже видѣли при
существа, блаженствующія мегтою прелестною. Но
я скажу еще болѣе. Предшавьше себѣ челоѣка,

["— 156 —", "поврежденнаго въ здравомъ разсудкѣ, но кошораго предмешъ помѣшавѣльшва (idea fixa) не имѣшь въ себѣ ничего заболнаго, мрачнаго и печальнаго. Представьте его, на примѣръ, почищающимъ себя великимъ завоевавѣлемъ, очаровавѣльнымъ Музыкан-шомъ, или знаменитымъ Рыцаремъ, или роскошнымъ Лукулломъ. Великій завоевавѣль — въ постоянныхъ мечтахъ своихъююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююю

— 157 —

Машильды, Лоры или Изабеллы, сдѣлавшейся уже влады-
чицею души его. Иногда — на шурнирахъ — оснается
онъ побѣдашелемъ всѣхъ Рыцарей: Герольдъ боя тру-
битъ побѣду; Герольдъ мира украшаешь шлемъ ви-
тязя награднымъ вѣнкомъ, сплетеннымъ изъ лапра
и оливы. Рыцарь снимашь вѣнокъ съ своего пер-
нагаго и блестящаго шлема, надѣваешь на острый
кожецъ конія и подносишь Царицѣ своего сердца,
почтиerno склонивъ передъ нею къ землѣ кольно;
громкія рукоплесканія раздаются въ народѣ и со
скамей великолѣпнаго амфиasteяра. Роскошный Лу-
кулѣ — онъ даетъ праздники друзьямъ своимъ въ
Аполлоновой зальѣ; угощаетъ ихъ Мальтійскими жу-
равлли, Нумидійскими курицами, Колхидскими фа-
занами, Сицилійскими рыбами, павлиниами, соловьями
и Лукринскими устрицами; увиваетъ цвѣтами чаши,
кипящія Фалерцкимъ и Цекубскимъ виномъ и —
безпечный о будущемъ — наслаждается настоящимъ,
возклицая: Ede, bibe, lude, post mortem nulla vo-
luptas! — Каждая изъ сихъ прелеспныхъ фаншазій,
заставляя сего человѣка, поврежденнаго въ здравомъ
разсудѣ, чувствовать собственное совершенство, про-
ливаетъ въ душу его непзъяснимую преместь и удо-
вольствіе. И шакъ, Эльвира, кто не согласился
назвашь его — гсталивымъ? (*)

(*) Въ Аргосѣ (говорить Горацій) бывъ одинъ человекъ, колиорый, сидя въ пустомъ Театрѣ и воображая, что слышали прекрасныя Трагедіи, рукоплескать и восхищаться. Впрочемъ онъ былъ человекъ разсудительный, хорошій: соѣдъ, любезный, хозяинъ, добрый супругъ и господинъ крошкій. Родственники не щадили

— 158 —

Зная Вашъ образъ мыслей и будучи убѣжденъ на
самомъ опышѣ въ желаніи Вашемъ, всегда и во всемъ
мнѣ прошивурѣчить, я не сомнѣваюсь, что прочи-
шась эти сроки, Вы скажете! — „Парадоксы,
ипотезы! Вы предшавили мнѣ молько четые су-
щества, имѣющихъ, по вашимъ началамъ, право
на стастіе: Живописца, Поэта, любовника и съума-
сшедшаго — людей, увлеченныхъ силою разгорячен-
наго воображеніл. Къ шому, говоря вообще,
долго ли можешь продолжашься Ваша мегта преге-
стнал? Ее можно уподобить быстроуядающей розѣ:
когда цвѣла — украшала долину; но, развернувшись
устромъ, увяла къ вечеру! — И шакъ стастія Ва-
шего нельзя пріобрѣстіи никакими стараніями, ника-
кими нравственными усилиями; пошому что оно
необходимо должно быть или дѣйствіемъ самой

ни денегъ, ни стараній, чпобы его вылѣчить. Наконецъ, выгнавъ
изъ него посредствомъ чисшаго эллебора болѣзнь и желѣчь, успѣли
они въ своемъ желаніи. Едва только получилъ онъ разсудокъ: —
„Друзья жестокіе! (сказалъ имъ) вы не спасли меня, а погу-
били: я былъ стастиковъ; а теперь отъ лѣкарствъ вашихъ
пріятная мечта моя изчезла!“ — *Hor, lib. 11. Epist. 11. ad
Flor. vers. 128 et seq.*

Fuit haud ignobilis Argis,
Qui se credebat miros audire tragoedos,
In vacuo laetus sessor plausorque theatre:
Cetera qui vitae servaret munia recto
More, bonus sané vicinus, amabilis hospes,
Comis in uxorem, posset qui ignoscere servis,
Et signo laeso non insanire lagenae,
Posset qui rupet et puteum vitare patentem.
Hie ubi cognatorum opibus curisque refectus,
Expulit elleboro morbum bilemque meraco,
Et rediut ad se: Pol me occidistis, amici,
Non servastis, ait: cui sie exorta voluptas,
Et demptus per vim mentis gratissimus error!

— 159 —

Природы или случая, а что всего хуже, — не имѣшъ ничего существеннаго. Я не желаю Героямъ Вашимъ Альнаскаровой участі (*) —

Когда изъ прелестныхъ устъ Вашихъ, Эльвира, кошорыхъ яркій коралль, опшѣняющій два стройныхъ ряда перловъ, кошорые не уступили бы своею бѣлизною и своимъ блескомъ Эретрскимъ жемчужинамъ; когда изъ такихъ прелестныхъ устъ, повторю я, вылешающъ Ашшическія возраженія, шо кто осмѣлился опровергать ихъ? И шакъ я не стану спорить съ Вами: позвольше только сказать Вамъ нѣсколько словъ въ оправданіе моей шезы. Я увѣренъ, что очень мало такихъ людей или, лучше сказать, почти нѣшъ ни одного человѣка, кошорый не имѣлъ бы предмеша, занимающаго съ пріяшностію его воображеніе, словомъ, своей мѣгты, прелестной. Она не бываетъ собственнымъ удѣломъ однихъ только Живописцевъ, Поэтовъ или любовниковъ. Нѣшъ! эта прекрасная волшебница ко всѣмъ прикасается магнешическимъ жезломъ своимъ: одни болѣе, другіе менѣе чувствующіе дѣйствіе сего живошворнаго прикосновенія; но всѣ вообще подвластны ея могуществу. Укажише миѣ хошя одного человѣка, который бы никогда не испышалъ надъ собою сладостнаго вліянія мѣгты прелестной; укажише миѣ, говорю, такаго человѣка — и я не поколеблюсь назвать его автомашомъ, если только

(*) См. Воздушные зажки, прелестную Сказку И. И. Амитріева.

— 130 —

люди могут быть авшомашами. — Вы спрашиваете: „долго ли можешь продолжаться эта мегта прелестнал?“ — Ахъ, Эльвира! Не время сладко — нас.тажденье, сказалъ одинъ Русской Стихотворецъ. Впрочемъ, изчезнувшая мегта прелестнал можешь замѣнена быть другою, другая шреміею, и такъ далѣе. Чѣмъ п.паменѣте, чѣмъ раздражищељнѣе воображеніе, чѣмъ житьѣ чувства сердечныя, штѣмъ продолжительнѣе бываетъ сія прогрессія. — „Но счаспія Вашего (говорите Вы), нельзя цріубрѣсти никакими ствараніями, никакими нравственными усилиями.“ — Нельзя пошому, Эльвира! Что онъ совершенно для сего безполезны: каждый, безъ всякихъ ствараній, безъ всякихъ усилий нравственныхъ, можешь, по Природѣ своей, имъ наслаждаться; нужно щолько дать нѣкоторое направление воображенію. Счасшіе сіе штѣмъ удобнѣе, что не имѣешь общей п.п. опредѣленной прелесши: каждый можешь досвигнушь онаго, слѣдуя единственно прожденнымъ своимъ склонностямъ; штѣмъ драгоцѣннѣе, чіно оно, подобно спокойствію Горація, не покунается ни жемчугомъ, ни пурпуромъ, ни золономъ (*). — „А что всего хуже (продолжаете Вы), не имѣешь ничего существеннаго.“ — Согласенъ; но, прелесшная Эльвира! существенность очень часто, чтобы не сказать почти всегда, оправляешь штѣ предмешы, ко-

(*) ... non gemmis, neque purpurà venale, nec auro.

Lib. II. Od. X. ad Grosph.

— 161 —

морые плащали насъ — въ воображеніи. Скажемъ
вмѣстѣ съ Ламаршиномъ:

Du nectar idéal sitôt qu'elle a gouté,
La nature répugne à la réalité (*).

Мечташь о счастіи, значишь — наслаждаешься счастіемъ; значишь — пить медленно изъ чаши благовенства. Но мы не мечтаемъ о томъ, что видимъ; воображеніе не украшается цвѣтами своихъ штѣхъ предмешовъ, кошорыми мы обладаемъ; словомъ, пачаю существенности и конецъ наслажденій слишы между собою.

Вошь, прелесшала Эльвира, мысли мои о счастіи.
Кажется, Вамъ одной молько предоставлено будить
мою лѣноссть; и сели Вы дѣласше такія чудеса за
пѣсколько сотъ верешь, что чего бы Вы не произ-
вели надо мною, когда бы я могъ получать прика-
занія Ваши ошь Вась изумѣло? Признаюсь, я вы-
далъ умныхъ и любезныхъ женщинъ; но мылье,
остроумите и любезите Вась я не видѣваль;

Car peu de femmes, comme yours,
Se trouvent audessus des hommes,
Et tout le reste est — audessus (**).

За то, прекрасная Эльвира, никого сполько и такъ
часто не хвалю я, какъ Васъ и ни о чемъ не вспо-
минаю сь такимъ удовольствіемъ. какъ о Вашемъ
остроуміи и Валей любезности, холі первое и

(*) *Médit. II.*

(**) Chaulieu.

II

— 162 —

очень часло вонзало въ меня свои стрѣлы. Я даже увѣрепъ, что и это писмо мосе не избѣжишь онъ Вашихъ насмѣшекъ, впрочемъ милыхъ и пѣнинѣльныхъ.

Вы наслаждаетесь шеперь прияшнымъ разнообразіемъ сельскихъ видовъ, дышете бальзамическимъ воздухомъ, гуляете по цвѣшнымъ и муравчашымъ коврамъ, съ прияшностію склоняете слухъ Вашъ то къ пѣнію дубравныхъ пшашекъ, то къ гармоническому журчанію ручейка, ясно бѣгущему подъ лиственнымъ сводомъ сребристыхъ шополей, липъ и блистающихъ золотомъ акацій; — а я, *Amarilli mia dolce* (*)! глошаю городскую пыль, невольно вращаюсь въ вихрѣ суетъ, кошорый не уступаешь въ быстротѣ своей вихрю Декаршову, и, вмѣсто очаровательной мелодіи дубравныхъ пѣвицъ, слышу только то однообразный стукъ экипажей по московой, то пронзibleный голосъ разнощиковъ или глупый крикъ несносныхъ попугаевъ, высшавленныхъ на балконахъ въ огромныхъ квѣшках. О, съ какимъ бы удовольствіемъ полешѣлъ я подъ госпитріимные и мрачные своды Вашихъ столѣщнихъ дубовъ и буковъ, съ моимъ Дантѣ, Шекспіромъ или Бейроновѣ! Съ какою бы радосшію вестрѣчалъ я съ Вами на холмѣ возхожденіе солнечное или привѣстствовалъ бы прощальнымъ взоромъ злато-багряный закатъ сего великолѣпнаго свѣтила! Но что дѣ-

(*) Guarini (*Pastor fido*).

— 164 —

лерг доказали, что они одного миelinія со мною. Вы-
писка, здѣсь предлагаемая, изъяснилъ случай, взяшый
за основаніе моего Стихшоворенія. Имя Николал III,
весьма не-Пиншическое, замѣшить я именемъ Азо.

,,Въ Царешвованіе Николал III, церрара была сви-
дѣшельницею кроваваго зрѣліща въ семейшѣѣ сво-
его Государя. Маркизъ д'Эсте, по доносу одного изъ
своихъ Придворныхъ, началъ замѣчацѣь за своею су-
пругою Паризинюю и, къ несчастію, собственными
глазами удостовѣрился въ преспунной связи ея съ
побочнымъ своимъ сыномъ, Гюгомъ Беати, храбрымъ
юношесю. По приговору оскорбленнаго опца и су-
пруга, орублены имъ обоимъ головы. Сія казнь сдѣ-
лала его позоръ гласнымъ. Герцогъ пережилъ свое
несчастіе: великое, если они дѣйствительно были
виновны; несравненно больше, если они были не-
вины. Я съ своей спороны ни въ шлемъ, ни въ
другомъ случаѣ, не могу одобрить сіе въ ужасъ при-
водящее мщеніе родителя и супруга." (Глббонъ,
С.льсь.)

Паризька.

I.

Насталъ часъ, въ который соловей разсыпаетъ
сладкія прели свои въ рощь и любовь шопошомъ
объщаетъ тайное свиданіе. Вѣяніе вѣтерка, шумъ
воды очаровывающі уединеннаго мечташеля; цвѣты
освѣжаются студеными канцелями росы; звѣзды сіяющі
въ небномолубомъ звирѣ и отражаются въ водахъ.
Зелень листьевъ чернѣешь; на небѣ царствуешь и

— 155 —

свѣтъ и тѣнь; сей сумракъ, столь чистый и столь
сладостный, видимый вечеромъ, въ то время, какъ
заря пошухаетъ, а мѣсяцъ ярчѣ загорается.

## II.

Не внимать ли шумъ водоскаша выходить Пари-
зина изъ черниговъ владѣ tella Эстскаго? Не созер-
цать ли тихое сіяніе звѣздъ углубляется она въ
сѣнь дремучую? Не сорвать ли благовонный цвѣтокъ
она у цвѣтника остановилась? Нѣтъ, она не слу-
шаетъ соловья: шорохъ въ кустахъ, ею слышимый,
ей пріятнѣе. Кто-то приближается. Чело ея по-
блѣднѣло и сердце чаще забилося. Сладкій голосъ
тихо кличешъ ее, сливаясь съ шрепшомъ листьевъ.
Румянецъ снова разцвѣлъ на ея щекахъ и сердце
сжалось. Еще мигъ — и они вмѣстѣ: любовникъ ея
близко; онъ у ногъ ея.

### III.

Міръ исчезъ для нихъ в полѣ времени неза-
мѣшенъ. Существа живыя, небо, земля не суще-
ствующъ ни для взоровъ, ни для сердецъ ихъ. Рав-
нодушны для всего, ихъ окружающаго, какъ мершвые;
для всего, что у нихъ надъ головой и подъ ногами,
какъ будто бы все умерло, они дышашь одинъ дру-
гимъ; ихъ вздохи полны сладости. Ихъ упоеніе
столь велико, что еслиъ жаръ ихъ упоенія не здѣ-
лался умьренніе: онъ сжегъ бы сердца, въ кошо-
рыхъ пылаешь. Но мысль о пресшупленіи, объ
опасности, не нарушаетъ ли сего счасшливаго вѣ-
стѣ, сей сладостійой забывчивости? Ахъ! Тотъ,

— 166 —

кио любишь, шошь не вѣдаемъ ни страха, ни сом-минѣнія, — лишь бы увидѣшься! Онъ не думаешь, что наслажденіе дано намъ на мигъ, что оно промчится — и невозвратно! Мы пробуждаемся прежде, нежели успѣемъ увѣришься, что не возвращаятся наши п.ѣнишельныя сновидѣнія.

IV.

Съ шомными глазами освавляюшь они пріюшь любви; надѣются на близкое свиданіе, клянупся въ страши; но печальна душа ихъ, какъ будто бы они на вѣки разлучаются. Сіяніе луны облеснуло чело Паризнны; она боится, что нѣкогда напрасно будешь умолять Небо о милосердіи; ей казалось, что звѣзды, свидѣшлись ея пресшупленія, глядяшь на нее, какъ обвиншешь. Часшые вздохи, продолжительные поцѣлуи, усша, которыя прильнувъ не хо-шятъ разестаться, еще удерживаюшь ихъ вмѣстѣ. Но должно разестаться. Сердца ихъ сжаты и тре-пещушь; по жиламъ ихъ пробѣжала дрожь, обыкно-венное слѣдствіе содѣяннаго пресшупленія.

V.

Гюгъ пробрался въ уединенную свою спальню, куда страсть въ мечтахъ приглашаетъ супругу другаго. Паризнна идешь успокоить пресшупную главу на сердцѣ довѣрчиваго супруга: лихорадочный бредъ тревожишь покой ея. Отръ грезъ, вошующихъ кровь ея, живая краска проступаетъ на щекахъ; изъ успѣ ея вылетѣло такое имя, которое на яву произнестрѣ она бы не осмѣлилась. Прижимаетъ супруга къ груди,

— 167 —

ешрасшію къ другому препещўщей; горлчія любаз-
нія пробудили Азо и мысленно счаспішвый, онъ
воображаетъ себя по прежнему предмешомъ ласкъ и
вздоховъ; въ заблужденіи, онъ гошовъ пілакашь ошь
любви къ шой, кошорая даже и во время сна имъ
только занимаетесь.

VI.

Онъ обнимаетъ Паризину и чушкимъ ухомъ при-
слушивается къ прерывчашымъ словамъ ея; ему
чудился... Внезаиный ужасъ поразилъ его; Принцъ
Азо оценивѣлъ, какъ бы услышалъ шрубу Архангела.
Зачѣмъ это не послѣдній, сшрашный день? Звукъ,
ошь кошораго раскроется его могила и самъ онъ
ошь смершнаго сна пробудился, чтобы предшашь
предъ вѣчнаго Судію, не сильѣе пошрасешь его
душу. Совершилось! Съ сего времени нѣтъ для него
на землѣ счасшія. Сіе имя, во снѣ Паризиною при-
зываемое, свидѣшельшевуешь его стыдъ и ея поно-
шеніе. Чье имя подымаетъ дыбомъ власы и сокру-
шаетъ его душу, какъ ревущій валъ сокрушаетъ
ушлый челнокъ и въ черной безднѣ пошопляешь пла-
вашęля? Имя Гюга — его сына, рожденнаго шою,
кошорую любілъ онъ въ молодосши, плодъ беззакон-
ной любви; его произвела на свѣшъ легковѣрная
Бланка, повѣрившая любовнымъ увѣреніямъ Принца,
кошорый не могъ ошдашь ей свою руку.

VII.

Азо схвашилъ со стѣны кинжалъ, вынулъ до пол-
ножень — и опяшь медленно вложилъ его. Она не

— 168 —

достойна жизнь; по въ силах ли онъ умершить
прелесстную женщину, сняшую и сквозь сонъ уны-
бающуюся? Ему жаль разбудить се; онъ устремилъ
на нее взоръ, который оледѣналъ бы ее смершнымъ
хладомъ, сейшъ она открыла глаза и, при свѣтѣ
лампахъ, увидѣла его гнивое чело, орошенное
холодныхъ пошомъ! Гаризна умолкала; по еще спить
и не видить меча, надъ свою висящаго.

VIII.

На разветѣт, Азо вывѣдываетъ роковую тайну
отъ Придворныхъ: все открылось! Ему не
оснается ни малѣшаго сомтигія. Все свидѣтelli-
ствуетъ с.лабость Гаризны и позоръ ея супруга.
Служишецкцы Принцесъы, помогавшія ей скрывать
свои слабости, спѣшашь, избѣгая наказанія, набро-
сить весь позоръ на свою повелительницу. Съ
видомъ ошкровѣлости, онъ разсказывающі малѣй-
шія обстоятельства. Ничего не оснается болѣе
знать его горестному сердцу.

IХ.

Азо не любишь медлить. Наслѣдникъ древняго
владѣшельнаго Дома Князей Эешекихъ, окруженный
Вельможами и шк.охранительами, предъдаетъ онъ
въ своемъ Совѣтѣ. Передъ нимъ оба преступника:
тошь и другая въ цвѣтѣ лѣтъ, тошь и другая
прелесшы, очаровашельны. Боже великій! Сынъ
обезоруженный, окованный, предшопъ родителю,
готовому во гнивѣ произнесемъ ему смеренный при-

— 169 —

говоръ, а себѣ позоръ вѣчный. Гюгъ не потерялъ духа, хотя и хранилъ глубокое молчаніе.

## Х.

Безмолвна, какъ опъ и блаѣдна, какъ мертвая, Паризъна твердо ожидаетъ своего приговора. О, какъ перемѣнлась ша, которой говорящіе взгляды разливали веселосѣть въ чершогахъ Царскихъ! Давно ль Вельможи считали за честь, служить ей и кра- савицы учились подражать ея голосу, перепищали походку, осанку прелестной своей повелительницы! Еслибѣ одна слеза выкашилась изъ очей ея: тысяча мечей засверкали бы; тысяча Рыцарей явилась бы у ногъ ея; каждый искалъ бы, какъ верховнаго сча- стія, быть объявленнымъ ея защитникомъ, мешите- лемъ ея оскорбѣRELю. Какая незапная перемѣна! Гдѣ власѣть ея? Будушъ ли повиноваться ей Придвор- ные? Кругомъ мершвое молчаніе, глаза опущены, брови воздымаются, руки сложены на груди кре- сшомъ; всѣ, какъ будшо окаменѣлые, они едва удер- живаютъ на устахъ негодованіе. Вотъ образъ Рыцарей, Дамъ и Придворныхъ! Юный Герой ея избранія, преклонявшій предъ нею коніе свое, кошо- раго свободная рука съ опасностію жизни, выручила бы свою владычицу, обожаемый любовникъ Принцессы стоялъ съ нею рядомъ; руки его скованы. Онъ не можетъ видѣть очей, не столько о собственномъ злосчастіи, но о бѣдственной участі друга про- ливающихъ слезы. Вчера еще тонкія жилы слегка разриеовывали багрянцемъ ея бѣлыя вѣжды, манив-

— 170 —

шія поцѣлун. Сегодня поспѣшыя, безжизненныя
онѣ давшшь, а не смыкаюшь сіи полугасшія очи,
поіныя слезами.

XI.

Самъ Гюгъ пакалъ бы надъ нею; по всѣ взоры
на него устремлены. Онъ подавшіь печаль; на его
челѣ видно нѣчто мрачное и презирающее. Онъ
сшыдится показашь себя расстроганнымъ и шрепе-
шашь передъ шолпою; но не смѣлъ возвесть глазъ
на *Паризну.* Воспоминаніе минувшихъ дней, его
вины, его страсти, его настоящее положеніе, гнѣвъ
родителя, негодованіе всѣхъ людей добродѣшель-
ныхъ, его участь на земѣ и на небѣ; судьба уча-
сшіцы его пресшупленія: вошь мысли, пѣснящілся
въ головѣ его! Дерзнешъ ли онъ возвесьсь взоръ на
чело, уже завянувшее, уже покрышое смершію
бѣдностію?... Ахъ, безъ сомпѣнія у него вырва-
лось бы призланіе въ пресшупной связи; онъ поспѣ-
шилѣ бы облегчить совѣсть.

XII.

Азо вѣщалъ: „Вчера еще я гордился своею супру-
гою и сыномъ. Поушру сонь исчезъ. Прежде оконча-
нія дня у меня не будетъ ни супруги, ни сына.
Я осужденъ къ шоскѣ и одиночеству. Покоримся
Судьбѣ: каждый на моемъ мѣсѣш то же бы здѣлалъ.
Не я разорвалъ узы, нась связующія. Приговоръ под-
писанъ. Наказаніе гошово. Гюгъ! Священникъ ожи-
даемъ шебя: шы получить награду за пресшупле-
ніе. Прощай, молись о душѣ своей. Омserочиваю

— 171 —

казнь швою до вечерней звѣзды; даю тебѣ время,
примириться съ Богомъ, если сіе возможно. Его
милосердіе безпредѣльно; на землѣ же нѣшь уголка,
тѣ бы шы и я могли одинъ часъ дышашь однимъ
воздухомъ. Я не буду зришелемъ швоей казни; но
ты, невѣриная, шы увидишь его обезглавленнаго.
Прощай, вѣроломная и легкомысленныя! Не я, шы
проливаешь кровь Гюга. Переживи, если можешь,
зрѣлище его казни. Наслаждайся жизнью, кotorую
дарю тебѣ.“

XIII.

Сказавъ сіе, Азо закрылъ лице свое. Напружен-
ныя жилы на челѣ его сильно бились, какъ будто
бы кровь изо всего шѣла прилила къ головѣ. Онъ
преклонилъ голову и дрожащѣю рукою закрылъ глаза,
какъ будто желая скрышь отъ зришелей шо, что
они выражали. Въ это время Гюгъ простеръ къ
нему свои окованныя руки — и требовалъ слова.
Принцъ молча далъ ему позволеніе:

„Я не боюсь смерти,“ сказалъ осужденный; „шы
видѣлъ, какъ я рядомъ съ шобою мчался сквозь
ужасы боя; мечь никогда не осшавался празднымъ
въ рукѣ моей; сей мечь, вырванный у меня швоими
вопнами, болѣе за шебя пролилъ крови, нежели
 сколько прольешь сѣкира палача. Ты далъ мнѣ
жизнь: шы власшень назадъ ее попотребовать. Я
не благодарю шебя за эшопѣ даръ. Бѣдствія манерц
моей живы въ душѣ моей: ея любовь ошвергнущая,
честь поруганная, позоръ ея, доставшийся въ наслѣд-

— 172 —

СТВО ЕЯ СЫНУ; ОНА СОШЛА ВЪ МОГИЛУ, КУДА И СЫНЬ
ЕЯ — ШВОЙ СЫНЬ И СОНЕРПИКЪ, СКОРО ЗА НЕЮ ПОСЛѣ
ДУЕТЪ. ЕГО СЕРДЦЕ, РАСТШЕРЗАННОЕ ШОБОЮ; ЕГО ГОЛОВА,
ОТРУБЛЕННАЯ ПАЛАЧАМИ, ВОЗВѣСШАТЪ ВЪ ЦАРЭСВѣ
МЕРШВЫХЪ НЕЖНОСТЬ ПЕРВОЙ ШВОЙ СТРАСШИ И
ОШЕЧЕСКУЮ ЗАБОШЛИВОСТЬ. ПРАВДА, Л ОСКОРБИЛЪ
ШЕБЯ: ПО ОБИДА ЗА ОБИДУ! СІЯ МОЛОДАЯ СУПРУГА,
ДРУГАЯ ЖЕРШВА ШВОСЬ ГОРДОСТИ, БЫЛА МНѣ НАЗНАЧЕНА.
ТЫ ЭШО ВѣДАЕШЬ! ТЫ УВИДѣЛЪ ЕЕ И ПОЖЕЛАЛЪ ЕЯ
ПРЕЛЕСТЕЙ. ПОСМѣВАЛСЬ НАДЪ МОИМЪ РОЖДЕНИЕМЪ,
КОШОРАГО ВЕСЬ СШЫДЪ НА ШЕБЯ ПАДАЕШЬ, ШЫ ВЫР-
ВАЛЬ У МЕНИЯ, КАКЪ У НЕДОСТОЙНАГО, РУКУ ПАРЛЗНЫ.
Я НЕ ОТЫСКИВАЛЪ ПРАВА, НОСИШЬ ШВОЕ ИМЯ, НИ ВОЗ-
СЕСТЬ НА ПРЕСПОЛЬ МОНАРХОВЪ, ШВОИХЪ ПРЕДКОВЪ.
ЕСЛИБЪ МНѣ ДОЗВОЛЕНО БЫЛО, ПРОЖИШЬ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО
ЛѣТЪ; ШО Я БЫ УМѣЛЪ СДѣЛАШЬ СВОЕ ИМЯ ЗНАМЕНИШТЕ
ИМЕНИ ПРИНЦОВЪ ЭСТСКИХЪ И ЗАСЛУЖИТЬ ПОЧЕСТНИ
СОБСТВЕННЫМИ МОНИТИ ДОСТОИНСТВАМИ. Я УМѣЛЪ ВЛА-
ДѣШЬ МЕЧЕМЪ: Я НАДѣЯЛЯСЯ ПРИОБРѣСТЬ ИМЪ ШЛЕМЪ,
КОШОРЫЙ НЕ УСТУПИЛЪ БЫ ВЪ СІЯНІИ НИ ОДНОМУ ИЗЪ
УКРАШАЮЩИХЪ ЧЕЛО ГЕРОЕВЪ ШВОЙ КРОВИ. САМЫЯ
БЛИСШАТЕЛЬНЫЯ ШПОРЫ НЕ ВСЕГДА ВЕЛЬМОЖЕСКИМЪ
СЫНОВЬЯМЪ ВЪ УДѣЛѣ ДОСТАВАЛИСЯ; МОИ ЧАСТО МЧАЛИ,
КАКЪ ВИХРЬ, КОНА МОЕГО И Я, ВОСКЛІЦАЯ: ЭСТЬ И
ПОБЪДА, ОПЕРЕЖИВАЛЪ ПРИНЦОВЪ ВЫСОКАГО РОДА И
ОПРОКИДЫВАЛЪ НЕПРІЛШЕЛЯ,

,,НЕ ИЩУ ОПРАВДЫВАШЕСЯ ВЪ ВИПЪ МОЕЙ, НЕ ХОЧУ
РАСТРОГАТЬ ШЕБЯ И ВЫМОЛИШЬ ОТСРОЧКУ: НЕСКОЛЬКО
ЧАСОВЪ, НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧАШЪ. ПУСТЬ

— 173 —

время пролешилъ надо моимъ безчувственнымъ
прахомъ! Несчасшие, мучительные дни жизни
моей не могли бышь продолжительны. Подло мое
имя, подло мое рожденіе: швоя надменосить не
рѣшилась облагородишь такаго, какъ я, человекъа.
Но въ моихъ чершахъ швои чершы находятъ; вся
душа моя изъ швоей вылилась. Ошъ шебя получилъ
я сей дикій нравъ. Ошъ шебя... Ошъ чего шы
вдругъ содругнулся? Точно такъ! Ошъ шебя наслѣ-
довалъ я силу руки и пламень сердца! Не одну
жизнь шы даровалъ мнѣ; всѣ мои чувства обличающь
шебя, моего родителя. Воззри на слѣдствие пре-
ступныхъ своихъ связей; Небо наказало шебя слишкомъ
на шебя похожимъ сыномъ. Тебѣ нельзя
отрѣчься ошъ сына, колораго душа, какъ швоя, не-
укропима. Я подражалъ шебѣ въ упошребленіи
жизни, шобою на мигъ мнѣ данной и солью рановре-
менно опнимаемой: надвинувъ шлемъ и поднявъ
мечь, мы не одинъ разъ выēстѣ устремляли коней
своихъ по грудамъ кровавыхъ труповъ. Прошедшсе
ничто; еще мигъ — и будущее будешь на него
похоже. Зачѣмъ не умеръ я въ сраженіи? Ты поту-
билъ мать мою; шы оппалъ у меня невѣсту, мнѣ
назначенную. Но шы ощецъ: какъ бы жестокъ ни
былъ приговоръ швой, онъ справедливъ. Жизнь
моя началась посыдно, посыдно и кончился. Вина
сына есть вина оща: во мнѣ шы обоихъ наказы-
ваешь. Въ глазахъ людей я кажусь виновнѣе; мо-
жешь быть, Сердцевѣдецъ смотришь на сіе дѣло
миаче.“

— 174 —

XIV.

Сказалъ — и скрестиłъ зазвѣнѣвшія цѣпями руки.
Сей печальный звукъ тронулъ всѣхъ находившихся
въ собраніи. Но прелесши Паризны поразили и
тронули ихъ еще чувствительнѣе. Могла ли она
хладнокровно выслушашь приговоръ любовника, ею
въ несчастіе вовлеченнаго? Ея смутные взоры
блуждали по сторонамъ, не осщанавливаясь ни на
одномъ предмешкѣ; вѣжды ея не смыкались; мершвая
бѣлизна разлилась около голубыхъ зрачковъ ея. Видя
шакую безчувственпость, можно бы подумать, что
кровь застыла въ ея жилахъ, еслибъ изрѣдка не
выкашывались изъ глазъ ея слезы, какихъ не проли-
валъ ни одинъ смертный.

Она хотѣла говорить; но звуки голоса умирали
на устахъ ея. Она вздохнула столь штяжко, что
казалось, будто это смертный спонъ души ея.
Снова напрягла всѣ силы; но не могла произнесть
ни одного внешнаго слова; протяжно проспонала и
упала, какъ истуканъ, низверженный съ своего под-
ножія, болѣе похожая на трупъ безжизненный или
на мраморъ, предшавляющій супругу Азо, нежели
на сію прелеспную пресшупницу, которой сердце
могло забыться пресшупною любовью, но не въ
силахъ было вынесшь своего стыда и отчаянія...
Она еще дышешь... Слишкомъ скоро освободили ее
отъ обморока; но умъ ея помѣшался. Всѣ органы
чувствъ разстросены сильнымъ ударомъ и мозговые
нервы передающъ мысли ея тускло и сбивчиво.

— 175 —

шакъ ослабшал отъ дождя шешива невѣрно посы-
лаетъ спрѣлы: Каршина прошедшаго для ней
изглажена; оно омрачено гусшымъ шуманомъ, сквозь
который лучь свѣша рѣдко проглядываетъ и оза-
ряетъ весь ужасъ ея положенія. Такъ въ бурную
ночь озаряетъ молнія пусшыню, въ кошорой заблу-
дился путешественникъ!

Съ тайнымъ страхомъ чувствуешь она мучитель-
ное бремя на сердцѣ: по холоду, по стѣсненію, она
понимаетъ, что стыдъ и преступленіе его подав-
ляющъ. Она вспоминаетъ, что смерть грозила по-
разить кого-то; но кого? она забыла! Жива ли
она? Земли ли касается ногами? Небо ли видишь
надъ своею головою? Человѣки или адскіе духи угро-
жаютъ мрачными взорами шой, для кошорой улыбка
на всѣхъ лицахъ расцвѣшала? Все смѣшано и не-
изъяснимо для ея души изшупленной; все являешься
ей хаосомъ надеждъ и страховъ. Поперемѣнно то
плачетъ, то смѣется, но и въ плачѣ и въ смѣхѣ
ея видно сумасшествіе. Она думаетъ, что погру-
жена въ сонъ судорожный: желашельно, чтобъ она
не пробуждалась какъ можно долго!

XV.

Прошляно и жалобно заспонали колокола на сѣ-
рой баши монастырской: они наполнили сердца
горесенью. Уже слышны Псалмы погребальные: они
сочинены для жителей могилы и для шѣхъ, кошо-
рые гошовы сойти шуда. Сія пѣснь смерти, сей
упылый звонъ колоколовъ призываюшъ къ молишѣ о

— 176 —

душѣ человѣка, на казнь осужденнаго; колѣопреклоненья предъ монахомъ, на голой и холодной землѣ, онъ близокъ къ вѣчной шеминцѣ. О горе! Предъ нимъ эшафотъ; стражи окружающі его и палачь, съ обнаженными руками, гошовый къ удару вѣрному и скорому, разсмарчивашь осирпіе сѣкиры. Народъ въ безмолвномъ страхѣ сѣгается, чшобы видѣть казнь сына, отцемъ осужденнаго.

## XVI.

Это происходило въ прекрасный лѣтний вечеръ, при захожденіи солнца, которое не должно бы освѣщать дня. злосчастнаго. Его послѣдніе лучи упали на главу Гюга, въ шу минушу, когда онъ окончилъ свою исповѣдь и голосомъ раскаянія скорбя о своей участі, пакончился, чтобы принять въ сердце священныя слова Божія служителя, имѣющія силу смывать грѣхи. Въ шу минушу сіаніе диевиаго сѣтмила упало на разбросанныя кудри черныхъ во-лосъ его, по еще лучезарнѣе, какъ грозная молшія, блеснуло оно на убійственной сѣкирѣ. О какъ го-рестенъ былъ сей послѣдній часъ! Ужасъ оледѣнѣ всѣхъ пришелей. Преступленіе было велико, законъ правъ и, не смотря на то, всѣ содрогнулись.

## XVII.

Уже окончилъ свои молитвы сей сынъ вѣроломный, сей любовникъ дersоземный. Перешы его перебрали чещи и всѣ грѣхи его открыты. Пробилъ послѣдній часъ его: епанча упала съ п.лечь. Черные волосы обрѣзаны. Шарфъ, подарокъ Паризны, съ которымъ

— 177 —

онъ никогда не разсшавался, теперь не сойдешь съ нимъ въ могилу; его сняли и повязка гошова закрыть глаза... Но нѣшь! Онъ не допусшишь столь поэтыднаго оскорбленія до благороднаго чела своего. Когда рука палача хотѣла завязать ему глаза, какъ будто бы не смѣвшіе видѣть смерть близко, гордыя чувствованія сердца его, ко торыя, суда по наружности, казались заглушенными, вдругъ до половины пробудились: онъ оштолкнулъ позорную повязку и вскричалъ съ негодованіемъ: „Нѣшь! нѣшь! я не дорожу ни кровью, ни жизнью. Ноги мои скованы; но умру съ свободными глазами. Руби!....“ Онъ умолкъ, положилъ голову на роковую плаху. „Руби!“ было послѣднее слово, имъ произведенное. Воля его исполнена; взмахнутый мороръ упалъ; голова покатилась и кровавый трупъ оподвинулся. Изъ всѣхъ жилъ полилась кровь волнами. Глаза и уста запрепетали; но сіи судороги были мгновенны.

Онъ умеръ, какъ преступникъ, но безъ ожесточенія; онъ молился на колѣняхъ, покарялся своей участи, не отвергалъ ушѣшеній Вѣры и уповалъ на Божіе милюсердіе. Когда склонилъ онъ голову на лоно служителя Олтаря, всѣ земные помыслы были чужды его сердцу. Въ этошь часъ онъ забылъ и раздраженнаго имъ ощца и подругу свою несчастную. Ни жалобы, ни ощчаянія; всѣ мысли его къ Небу, всѣ слова его молишва. Послѣднее желаніе — умерешь съ открытыми глазами, было единственнымъ его прощаніемъ съ зрителями его казни.

12

— 178 —

XVIII.

Безмолвны, какъ шошъ, на усша комораго смерть
наложила печать свою, зрители едва смѣли ды-
шать. По всѣмъ, опъ одного къ другому, какъ
электрическая искра, пробѣжала дрожь въ то мгно-
веніе, когда шопоръ звукнуло — и прекрашилъ и
жизнь и любовь несчастнаго. Незапное оцепѣненіе
оспановило въ глубинѣ сердецъ спонъ, гошовый изъ
нихъ вырвашься. Но ошколѣ сей крикъ безумія и
ужаса, подобный жалобному воплю машери, лишив-
шейся сына, незапнымъ ударомъ пораженнаго? Сей
пронзительный вопль, какъ голосъ души, осужденной
на вѣчныя муки, проникъ до неба. Онъ раздался изъ
дворца Азо. Всѣ оглянулись: ничего невидно, ничего
не слышно. Это вопль женщины— и никогда оччаяніе
не выражалось столь жалобно. О еслибъ съ нимъ
вмѣстѣ прекрашилась и жизнь страдалицы! Вомъ
единодушное желаніе всѣхъ сострадавельныхъ эри-
шелей!

XIX.

Гюгъ погибъ — и съ шѣхъ поръ не видно Паризны
ни въ садахъ, ни въ чершогахъ. Пмя ея, подобно
шѣмъ страннымъ словамъ, кошорые производяшъ
страхъ и смятеніе, никогда не произносится: какъ
будшо бы она никогда не существовала! Никогда
Принцъ Азо не воспоминалъ ни о супругѣ, ни о
сынѣ; надъ шѣлами ихъ не воздвигнуло ни гробницы,
ли памятника; они преданы забвению; прахъ ихъ,
и особенно казненнаго, почитался нечистымъ; по

— 179 —

жребій Паризьны оснался безвъсшенъ, какъ шрупъ
ея въ шемномъ гробѣ.

Сокрылась ли она въ монастырь, дабы слезами
раскаянія умилостивишь Бога и досигнушь неба
трудною дорогою поста и молишвы? Ядъ или кин-
жалъ положилъ конецъ пресшупной любви ея? Или
Небо, сжалясь надъ ея муками, прекратило дни ея
въ шошъ мигъ, когда увидѣла она шопоръ, омдѣлив-
шій голову ея возлюбленнаго? Никто не вѣдаетъ и
никогда вѣдашь не будешь! Какъ бы шо ни было,—
жизнь ея началась и поуххла въ слезахъ.

XX.

Азо взялъ другую супругу — и добродѣшельные
сыновья окружили его старость. Ни одинъ изъ нихъ
не равнялся красошою и храбростью съ шѣмъ, ко-
шорый почивалъ во мракѣ гроба. Можешь быть, ихъ
родитель смордѣлъ на нихъ равнодушными глазами
и со вздохами, прошивъ его воли вырывавшимися;
но никогда слезы не орошали ланишъ, никогда улыбка
не озаряла широкаго чела его, на кошоромъ рано
дума провела морщины: бразды, нарѣзанныя паля-
щю горестію, слѣды ранъ душевныхъ. Для него
уже не существовали ни другія радости, ни другія
печали. Ночью сонъ ослѣшалъ далеко ошь вѣждъ
его, дни помрачены были скорбью. Не чувствитель-
ное ни къ похвалѣ, ни къ порицанію сердце его
само себя убѣгало; но его страданія жили съ нимъ
неразлучно. Когда казалось, чѣпю воспоминанія не-
респавали шерзашь его; тогда-то и вгрызались онъ

*

— 180 —

глубже въ его сердце. Въ самый люшый морозъ
шолько поверхность воды шолестымъ льдомъ покры-
вается: подъ нимъ вода печешъ и не можешь
остановиться. Душа Азо не могла вырвать чер-
ныхъ мыслей: онъ пустили глубоко свои корни.
Таковъ уснавъ Природы! Тщетно спараемся мы
осушишь свои слезы: онъ шекушъ изъ сердца.
Тщетно желаемъ заградишъ ихъ дорогу: сіи
не излившіяся слезы обращаются къ своему источ-
нику и накопляются шамъ, хотія нёвидимыя, но
еще чище, еще шеплѣе и шѣмъ горьче, чшо мы
ихъ не замѣчаемъ.

Азо часто подсшерегалъ въ сердцѣ своемъ воз-
вратъ нѣжности къ шѣмъ, кошорыхъ казнилъ онъ.
Ему невозможно было наполнишь пустошу, ими
останавленную; ему не было надежды увидѣться съ пред-
метами его горести, въ обишсли, тѣбѣ соединяются
души праведниковъ. Несчасшье гнало его до самой
спаросши.

Когда искусная рука обрубаетъ больныя вѣтви;
то дерево спановившися еще зеленѣе, еще сѣнистѣе.
Но когда гнѣвный перунъ сожжешь его трепещущіе
сучья; тогда дерево засыхаетъ на корнѣ и болѣе
не одѣваешься листьями.

Я.

— 181 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Безсмертіе.

Поздражение лахаршину.

(Къ браму.)

Какъ рапо дней моихъ склонлется свѣтило!
Па бѣдное чело ложился ночи пѣнь;
Едва сквозь сумерки проглядываетъ день —
П гаснешъ. — Онъ погасъ . . . . . Изчезло все, что
было!

Пусть, съ ужаса иной оштупишъ охладѣвъ
Онъ факловъ гробовыхъ, блеснувшихъ въ церкви
мрачной;
Пусть дрогнешъ злой богачь за шрапезою брачной
Прислушавъ шесшвія прощальнаго напѣвъ . . .
Пусьр дрогнешъ, если врань, смершь крикомъ
вызывая,

Добычи чуткій стражь, на кровѣ замка сѣлъ;
Нѣь фиміамъ кадилъ изъ окопъ вылетая,
Разносишь вѣсь, что духъ опѣ жизни оплѣшѣлъ! . . .
Пусть онъ, пусьр онъ бѣжишь опѣ всшрѣчи по-
гребальной!
Какъ узникъ жду шебя, кончипы часъ печальной!
Пусть соѣешь черная и сусѣрный страхъ
Оправленную жизнь разсѣятъ на пирахъ!
Твой отзывъ страшенъ имъ: пы скрышь и непзбѣ-
женъ;
Не устрашишь мсня — я въ жизни безнадеженъ!

— 182 —

Предвѣстникъ вѣчности — мы разрушаешь прахъ!

Неумолимъ, какъ рокъ... леши, посланникъ рая!

О спутникъ мои! Часъ горѣкій насшаетъ...

Друзья, не жизнь люблю; но васъ: есть жизнь другая!

Мой Ангелъ, въ пушь звѣзду безсмертья зажигая,
Надъ краемъ гроба Кресшь спасенья подаетъ.

Нѣшь, Ангелъ смерши, нѣшь: еще одно мгновенье!
Отерочь и дай взглянуть еще на свѣтъ родной:
Я пропаду на немъ, какъ дымъ, какъ сповидѣнье...,
Я жилъ, — умру, не знавъ, что жизнь и что рож-
денье.

Скажи: узнаю ли, духъ, житель неземной,
Когда былъ не во мнѣ, гдѣ былъ мы? Гдѣ ша сфера,
Въ которой плавалъ мы?... И міръ осшавя свой,
Зачѣмъ мы здѣсь, гдѣ скорбь лишь услаждаетъ Вѣра?
Кто заключилъ шебя въ сей чувственный сосшавъ?
Что будетъ духъ, свою шемницу разорвавъ?
Душа! Въ какой эфиръ швоя стремился сила?
Изгнанница небесъ, уже мы ихъ забыла?
Въ пебѣ осталась лишь невнящная тоска
И. какъ звѣзда упавъ на землю с высока, —
Невесной искрою мы пыль одушевля!

О горній духъ! Скажи: за шемнымъ краемъ жизни,
Жизнь первую забывъ, начнешь другую ль вновь?
Иль полешишь въ свой міръ, въ отрадный міръ
Ошчизны,
Гдѣ обоймушь шебя и вѣчнөсшь и любовь?

— 183 —

Такъ, неизмѣнный другъ! Съ сей искрой упованья
Безъ ужаса свой ликъ всстрѣчаю на стеклѣ,

* Символѣ истины: съ сей Вѣрой, безъ ропшанья,
День каждый вижу я на пасмурномъ челѣ,
Какъ жизни ранній цвѣшъ ежеминутно вянешъ...
Въ сей Вѣрѣ сладосшной, мой другъ, прощусь съ
шобой,

Когда по членамъ смерть распространяться сна-
нешь...

Я мало жилъ — но я съ безсмертною душой!

Постой... Окинь весь кругъ Природы бѣглымъ
взглядомъ!

Что видишь в кругъ себя? Начало и конецъ.

Всему чреда: цвѣшокъ, сей упренній жилецъ,
Онъ къ вечеру изчезъ... но замѣнился братомъ:
Ошвѣлѣ — цвѣшешъ другой — и вѣчно въ цвѣшѣ
лугъ.

Но каждому свой мигъ: пропалъ — и невозврашно.

День, ночь, зима, весна: вошь безконечный кругъ:
Въ Природѣ все идетъ впередъ, но не обращно.

Ахъ! безотраденъ міръ бездушныхъ мудрецовъ!

Взгляни: вокругъ шебя все чахнешь, все слабѣшь
И гордый кедръ уналъ подъ временемъ годовъ!

Рѣка изсякнула; ошь древнихъ береговъ

Ошхлынулъ Океанъ и г.убь морей мѣлѣшь;

Жизнь срочную земли уводишъ каждый годъ
И даже медленно блѣднѣешъ неба сводъ.

Свѣшило, чье въ вѣкахъ шерялось начало,

И солнце, какъ и мы, къ кончинѣ ближе стало

— 184 —

И въ мершвыхъ небесахъ пустой оставя пушь,
Ошь насъ закатишся навѣкъ когда нибудь.
Сшолѣшья крадушся невидимымъ щеченьемъ
И оставляющъ вслѣдъ — изшлѣнѣе за изцѣнѣемъ.
Взгляни какъ времени рѣка, изъ вѣка въ вѣкъ,
Уносишь, все чѣ по здѣсь живешъ... А человѣкъ,
А человѣкъ одинъ, минутное созданье! , ......

....................
Уничтоженіе! О слова страшный звукъ!
Не пробѣжало ли по сердцу содроганье
И мрачнымъ ужасомъ не захвашило лѣ духъ? .....

Какъ? какъ?... Моя душа, съ земнымъ, бездуш-
нымъ шѣломъ,
Разстѣшется, какъ пыль? Иль, какъ лешучій звонъ,
Погибнѣшъ въ шишинѣ подъ сводомъ опустилымъ?...
Иль, въ ночи вѣчной, насъ обнимешъ вѣчный сонъ?
Къ чему любишь, къ чему? ... Друзья, супруги,
братья,
Тамъ нѣтъ свиданія? ... И злой и добрый — мы .....

........................
О другъ моей души! Пусть грянетъ громъ
прокляшья
Надъ суетмодрыми учителями тѣмы!
Возненавидѣлъ я системъ коварныхъ ложности,
Упрекъ изъ вѣка въ вѣкъ для мудрости земной;
Но вѣчності обличипъ ихъ гордую ничтожносѣ!....

Какъ? Умирающій швой другъ передъ побой,
Вздохъ штешный испустивъ, край жизни пересшу-
нишь.

— 185 —

И въ щомъ, кто шакъ любилъ, ужъ въ немъ ничто не любишъ?...

Прочь, мысль безумія! Кто иѣрилъ, кто любилъ, Тому Природы всей не страшно разрушење!

Когда я видѣшь могъ паденіе садѣшиль

Съ небесъ испуганныхъ и смершій часъ творенья;

Когда изъ сцройныхъ сферъ вдругъ выспупашь міры

И заблудаясь во щмѣ, громадные шары

Столкнулся край обѣ край въ разumuоююмъ цобѣгъ;

Когда, услышавъ шрескъ родной сюей земли,
Осиротѣлый шаръ узналъ бы я вдали,

Пустой, шоскующій о падшемъ человѣкѣ;

Когда его ударъ комещы раздробилъ.

И пережилъ бы я землі уничтоженье...

Одинъ, свидѣшелемъ постѣднимъ разрушенія,

Забышый въ хаосѣ поухнувшихъ свѣшилъ; —

Творецъ! и въ ужасѣ Тебя бы я любилъ!

Съ надеждой всштѣшшь лучь всемірнаго разсвѣша,

Я ешалъ бы ждать Тебя и на обломкахъ свѣша!

Какъ часто... Поминшь ли?.. Съ громадъ лѣси-
стыхъ горъ

Иль съ дикихъ береговъ задумчивыхъ озёръ —

Один, въ земномъ кругу: на крыльяхъ думъ, съ вершины

Спускались мы, какъ вихрь, въ дремучія дозины.

О дни оградные, гдѣ вы?.. Ахъ! я мечталъ!

Ихъ нѣшь!.. Но и шепрь ихъ ошыву я внемю!

— 186 —

Теряясь въ радости, нашъ взглядъ перслесталъ
Съ земли на небеса, съ небесъ онять на землю.
— „Творецъ! взывали мы — „вселенная Твой храмъ;
Ты въ немъ сокрышъ ошъ насъ, Ты необъяшенъ
намъ;

Но красота Твоя въ разсвѣшѣ утра дышешь.

Невидимый! Тебя душа повсюду слышишь!

Превченъ, всемогущь, весь крошосْть, весь любовь...
Нѣшь! чѣпъ Тебя назвашь, всѣ звуки шщешны

словъ

И умъ перряется въ величіи безбрежномъ,
Какъ человѣка жизнь въ безсмертніи вѣковъ!

Но духъ сей, о Творецъ! влеченьемъ неизбѣжнымъ,
Сей сокрушенный духъ, онъ просится къ Тебѣ

И чувствуя къ любви свое предназначенье,

Горитъ желаніемъ, вмѣстѣсь ее въ себѣ!“

Такъ восклицали мы и дружное моленье
Какъ легкій фиміамъ, взлешало къ небесамъ

И въ пламенныхъ очахъ блишшало умиленѣ:

Мы были на земѣ, но духомъ были — шамъ!

Ахъ! Иногда душа, въ небесныя мгновенья,
Нешерпѣливая, какъ пламень, какъ эфиръ,

Желаешь вырваться: ей душенъ дольній міръ!

О смерти духъ! Въ сей мигъ свяшаго изступленья,
Взмахни своей косой и цѣніи разорви!

Изъ міра въ міръ стремясь къ Ощцу міровъ и свѣша,

По безпредѣльности, на крыліяхъ любви,

Она бы вознеслась, какъ понкій лучь разсвѣша!

Норовъ кладшій,

— 187 —

Ошнька Врага.

Шутя скрыпачь, а ремесломъ другъ хмѣлю,
Съ попойки всталь — и слегъ больной въ пошслю,
Жена въ слезахъ послала за Врачомъ;
Приходитъ онъ и съ гробовымъ лицомъ
Вѣщаетъ въ слухъ: „Сообразъя догадки,
Здѣсь нахожу съ ознобомъ лихорадки
И жажды жаръ; но мудрый Гипократъ
Велишъ сперва намъ жажды пылъ убавишь.“ —
Больной на то: „Нѣшь! нѣшь! пуское, брашь!
Сперва прошу ошъ холода избавить,
А съ жаждой самъ управьтесь я радъ;“

К. В.

— 188 —

Бардъ.

Въ групши глубокой,
Съ липрой зламою,
Бардъ свѣтлоокой,
Передъ зарєю
Яснаго дня,
Взоры на мѣсцъ
Къ небу возведши,
Жалобно пѣль:
„Мѣсяцъ, плывущій
Въ воздухѣ синемъ,
Томнц ліющій
Свѣтъ по долинамъ,
Искры струей,
Что шы блишшаєль
И обольщаешь
Взоръ красошой?“
„Крашко сіанье,
Мѣсяцъ унылой;
Крашко блишшаєе
Сь прелеєшью million:
Миръ — красошы!
Свѣтишь напрасно:
Утро лишь яено —
Скросшієя шы! “... —
„Также красою
Въ юности крашкой
Цвѣль я младою!
Время украдкой

— 191 —

Къ Фантазіи.

О прелестная Фантазія,
Душь чувствительных сонушища,
Сердце пылкое къ плященному
Окриляющая въ младості !
Ты, что въ мракъ ощдаленія
Поучающей насъ Древности,
Ищешь съ юнымъ Музъ любителямъ
Въ пищу грезъ воображенія
И въ Поэзіи божественной
Образуя умъ возвышенный,
Всѣхъ красошъ ся къ познанію
Изощряешь въ немъ разборчивость !
Слухъ склони къ Пьвцу безвѣстному :
Звучнымъ голосомъ Поэзіи
Я къ шебѣ взываю, чудная !
Будь, молю шебя, всегдашнѣю
Юныхъ дней моихъ подругою,
Хладной старости — усладою,
Въ счастьи — спутницей веселою,
А въ несчастіи — оградою !

П. Петросъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

Ноябрь, 1824.

ПРОЗА.

Нько писемь одного Рускаго путешественника къ В. А. Ж. изъ Рима.

3-го Апръялк.

Въ самой пытной и населенной части древнаго
Рима, куда, во время величія падшей сшолицы,
шекался народъ шумными шолпами на жестокія
увеселенія, возвышаются и шеперь еще огромные
осташки Колизея, Амфишеатра Флавіева.

Здѣсь бойцы сражались между собою на смерть;
здѣсь люди боролись съ хищными, голодными звѣрями
и часло погибали въ борьбѣ, не возбудивъ и сожалѣ-
нія въ зришеляхъ; левъ и шигръ цѣнились болѣе,
чѣмъ купленный невольникъ. Эпо называлось иг-
рами; Императоръ и даже жрицы Весты при-
сутствовали на нихъ, быть можешь, съ удоволь-
ствіемъ глядя на кровь, шекущую по обнаженнымъ
членамъ умирающаго Гладіашора. — Послѣ, во время
гоненія Христіянъ, на шомъ же поприщѣ проливалась
кровь страдавшихъ за Вѣру.

К. Х.

1

— 2 —

Теперь, среди арены воздвигнушь Крестъ, кругомъ его, смолтъ Христіанскіе олшари; михія молишвы бѣднаго, просшершаго предъ образомъ Спасителя и шаги Художника, приходящаго искать вдохновеній подъ развалившимися сводами, одни нарушаюшь молчаніе и уедиеніе Колизея.

Вчера пошелъ я шуда, взглянуть на заходящее солнце. Вечерніе колокола, ошронивъ ave Maria, умолкли; спукъ карешъ шумнаго Корсо не доходилъ до меня и я, поднявшись съ трудомъ по остаткамъ каменной лѣстницы, сморѣлъ, какъ послѣдніе лучи золотили верхнія ступени и круглые переходы величественнаго сего зданія. Мало по малу, шки ложились на всѣ предметы и солнце спустилось въ развалинахъ Неронова дворца, за собыднюю Палатинскую гору.

Арека была совершенно пусша; въ амфипhteапрѣ находился одинъ я. Безчисленное множество пинчекъ, съ веселыми пѣснями, усаживались на ночь въ густомъ длюшѣ, кошорый, прильнувъ къ осмугленному вѣками бѣлому мрамору, зеленою стѣною взбирался по сводамъ и смолнамъ. Другъ развалинѣ — ящерица, мелькала межь нагрѣпныхъ солнцемъ камней. Наконецъ все упѣхло; одна летучая мышь, кружа надъ моею головою и исчезая въ ущеліяхъ галлерей, шеперь ей одной изъсмѣныхъ и для ней одной присшупныхъ, казалось, свистомъ своимъ хошѣла выжить и меня изъ своего жилища.

— 3 —

Вдругъ послышалось церковное пѣніе; рядъ Капуцпновъ, съ поникшими главами, какъ будшо пѣни погибшихъ здѣсь мучениковъ, вошли чрезъ главный Портикъ въ арену, приближлись ко Кресту и, послѣ корошкой молитвы, продолжали шихое шесвіе въ прошивоположную єторону и скрылись за стѣнами храма Венеры. Я шо же вышелъ и могъ бы видѣнное счесь призракомъ, если бы у входа Колизея не нашелъ Кардипала, кошорый, садясь въ позолоченную карету, благословлялъ проходящихъ и спарался обогнать пѣшихъ служищелей Олтаря.

4-го Апръяля.

Я долго искалъ и не могъ найти Тарпейской скалы; наконецъ, въ узкой улицѣ, которая выходишъ однимъ концемъ на Капитольскую площадь, прочищалъ я на доскѣ, прибитой къ дверямъ запачканныго дома: Ingresso alla Rocca Tarpeja. Маленькая лѣстница ведешъ къ небольшому огороду, въ кошорый впусила меня прачка. Она стираетъ черное сълье современниковъ и за полпаола показываешъ страшную при ихъ предкахъ Тарпейскую скалу. — Я нашелъ, чшо и теперь нельзя безопасно спрыгнуть съ сего возвышенія, хотя насыпь, сдѣланная или сдѣлавшаяся при подошвѣ горы, скрываетъ половину насшоящей ея высошы; я нашелъ еще, чшо артиллерія, цвѣтная капуста, висящія по прошлунчамъ веревкамъ рубахи и сама хозяйка не внушающі достаючнаго почшенія къ сему памятнику первыхъ временъ Рима. — Чшо бы стоило укра-

— 4 —

сшить его и щекольким шашкуями, которыя до сих пор поръ ежедневно выкашываются въ Римѣ и въ окрестностяхъ? Будемъ надѣяніе, что кіно нибудь изъ Сенаторовъ сдѣлаетъ сіе иредложеніе и чіко оно прочими принято будешь единодушно. — Сенашъ собирается здѣсь подлѣ, въ Капитоліи; но власшь его, говорилъ, пемного измѣнилась.

5-го Апріля.

На шомъ холмѣ, гдѣ Ромулъ заjoжилъ основаніе величію Римлянъ и съ котораго пошомъ управляли они вселенію, теперь всего менѣе видно признаковъ старины. — Не сморя на двухъ базальшовыхъ львовъ, стоящихъ внизу у лѣстинцы Капитоліи, не сморя на мраморныхъ великановъ Кастора и Поллукса, которые стоятъ на той же лѣстинцѣ вверху, физіогомія Monte Capitolino самая не старая.

Капитольская площадь украшена большою бронзо-
вою спашусю Марка Асрелія. Императоръ пред-
сіавленъ верхомъ. Невозможно удачиe выразить
движение коня и спокойную увѣршенность сѣдока;
онъ, кажется, гордо пробѣгаетъ ряды и раздаетъ
повелѣнія собранному войску. Монументъ сей най-
день близъ Арки Сеншима Севера и можель почесться
единственнымъ, какъ изящнолію отѣлки, шакъ и
свосю величиною: хошя бы онъ одинъ дошелъ до
времень нашихъ, пю было бы сего досшапочно,
чтобы дать высочайшее мнѣніе о степени совер-
шении Скульшуры Древнихъ.

Строеніе, окружающее съ прехъ сторонъ площадь
ничего не представляешь особеннаго, хошя и сдѣлано

— 5 —

по рписункамъ славнаго Милецк-Анжели-Буопаротти.—
Оно заключаешь два наполненные Музея и пустыя
залы Сенаша. — Въ Музелехъ ееть нѣсколько хоро-
шихъ, извѣстныхъ карпинѣ и миожество прекрас-
ныхъ спатуй, найденныхъ въ разное время въ
Тиволи и въ Римѣ. Въ одной изъ комнатъ показы-
вающъ древнѣйшее бронзовое изображеніе кормилицы
Ромула и Рема, кооторой, въ день смерти Юлия
Кесаря, молния пробила двѣ заднія лапы. Въ дру-
гой комнатѣ, между прочими бронзами, изшелъ я
двѣ хорошо отмISHыя ушки. Custodio, хранитель
Музея, кооторый съ важностію толковалъ мнѣ опис-
чесвенные памятники, увѣдомилъ меня, что эшѣ
двѣ ушки сдѣлали въ память гусей, спасшихъ Ка-
пинолю. Я поблагодарилъ его по Папаниски за
истолкованіе, прибавивъ по Руски а ты, другъ мой,
совершенный гусь. Слѣдуя древнему обычаю, Депутаты
Евреевъ (кооторые всѣ живутъ въ нечисломъ углу
Рима), приходятъ до сихъ поръ ежегодно, въ из-
вѣсный часть въ Сенамъ, присаташь въ вѣрилосн
и слѣдуяроші же древнему обычаю, Евреевъ до
сихъ поръ запирающі на ночь въ ихъ нечисломъ
кваршалѣ, ежедневно въ извѣстный часть.

Б-го Априль.

Если храмъ Юпитера Капитолинскаго, богатый
рѣдкими мраморами и драгоцѣнностями, похищен-
ными у непріятеля, если съ нимъ вмѣстѣ семь
другихъ храмовъ, сооруженныхъ на горѣ Капито-
линской, изчезли; то памятникъ, воздвигнущый

— 6 —

безъ намъренія въ отдалѣнійшей части города,
устоялъ пропивъ столѣшій, кошорыя падъ нимъ
ничего не могутъ и пропивъ разрушительной руки
варваровъ, кошорымъ онъ не представлялъ ничего
привлекательнаго. Одно развѣ землетрясеніе, шакъ
часто измѣняющее поверхность Пшаліи, поглошилъ
можетъ быть со временемъ Monte Testaccio.

Гора, въ 170 шаговъ вышницы и въ 500 окружности,
сшолъ на берегу Тибра; съ ней видѣнъ весь Римъ
и часть окрестностей. Гора эта составлена не
изъ чего больше, какъ изъ обломковъ глиняныхъ со-
судовъ, въ кохъ Римляне сберегали вино, масло и
сохраняли пепѣль умершихъ. Хочя упошребленіе
шаковой посуды было у Римлянъ всеобщее; но какъ
честолковашь шакое нецонашиное количество череп-
ковъ? Еще мудренѣе понять, чемъ можно было за-
шавить человѣка, несите послѣдній разбитый гор-
шокъ на шакую гору, когда онъ могъ его бросить
въ ближнюю яму? Что бы рѣшить задачу сихъ би-
шыхъ горшковъ, давно себѣ ломающі голову Пша-
ліянскіе Антикваріи.

Сойдя съ Monte Testaccio, я разсмашивалъ пира-
миду Каія Цестія (Caius Cestius). Гордая могила
передала позднему пошомешву безславное имя че-
ловѣка, о сущестовании коего древніе Писашіе
молчашь, а новѣшіе спорялъ и несогласны: въ по-
сѣднихъ ли временахъ Республики, или въ первыхъ
годахъ Царешвованія Августа, жилъ и умеръ Caius
Cestius? Положительнымъ однакожь кажешься то,

— 7 —

что когда построена надгробная пирамида сія,
Римляне захопились уже болѣе о тщеславіи, нежели
о славѣ. Никому неизвѣстный Р. Е. лежишь подъ
великолѣпнымъ памятникомъ изъ бѣлаго Греческаго
мрамора; а гробницы добродѣшельныхъ Сципіоновъ
ошъисканы шолько недавно, по случаю и ничего
другаго не предшавляющъ, какъ шемный погребъ,
выкопанный въ горѣ и въ кошоромъ славныя имена
написаны скромно, на просшомъ камни.

Вопѣь, любезный другъ, нѣсколько безпорядочныхъ
разсказовъ о прогулкахъ моихъ по Риму.— Если ты
хочя мало знакомъ съ планомъ сего города, то
имѣешь право сиросишь у меня: почему я шакъ
легко перескочилъ изъ Колизея въ Капитолію, а от-
сюда на Monte Testaccio? Ошъ чего не остановился
у кошорой нибудь изъ развалинъ, коими усыпанъ
Форумъ Романумъ и зачемъ, умалчивая о храмѣ
Весты, мимо кошораго шелъ, предпочелъ говоришь
о черепицахъ?

Другъ мой, я на древносши смошрю болѣе какъ
Художникъ, нежели какъ Историкъ. Чшобы опи-
сывать Римскіе памятники по порядку, надлежало
бы имѣть время и особенно познанія, въ кошорыхъ
у меня недосшашокъ; притомъ же о предмешахъ
возвышенныхъ надлежишъ и говоришь языкомъ
возвышенымъ. Шакъ прошивъ меня возшали бы
обженные: Пѣсторія Римская и Русской языки, съ
кошорыми и шакъ уже я не очень въ ладу. — На
Колизей я смошрѣль и что видѣль, шо писалъ; но

— 8 —

храмы: Мира, Рима, Венеры, Юпитера Громоносца, означенные полько нѣсколькими разрушенными колоннами или сводами, мало говорятъ моему воображенію въ шеперешнемъ ихъ видѣ, а въ первобытномъ — я съ ними незнакомъ.

Я не упомянулъ о храмѣ Вестны, хотя онъ и сбережень въ довольной цѣлости; потому что это не шошь храмъ, основанный Нумою, въ кошоромъ хранили священный огнь и Палладіумъ. — Храмъ Вестны, пенеръ существующій, ешшь довольно далеко ошь мѣша, гдѣ нѣкогда находился главное свяшилище сей богини; онъ малъ и не имѣшь ничего величественнаго. Близъ него впадаетъ въ Тибръ извѣстная, но не знаю почему славная Cloaca maxima; про нее говорятъ и Плиній; а я признаюсь, не понимаю, что мудренаго въ невесьма длинномъ канальѣ, выкопанномъ для штока водъ подъ землею, когда Римляне осшавили намъ образцы рабошь, истинно удивительныхъ, какъ на примѣръ всѣ ихъ водопроводы (Aquaeductus)?

Прощай, любезный другъ, до Неполя; цѣлую себя и совѣшную писать ко мнѣ хотя эрѣдка.

— 9 —

Мазепа.

(Изв сочиненій Лорда Бейрона.)

Председателі.

„Польскій Шляхтнігъ, по имени Мазепа, занималъ
тогда сіе мѣсіо. Онъ родился въ Подольскомъ
Воеводствѣ и находился Нажемъ при Королѣ Казн-
мярѣ, при Дворѣ кошораго неміного познакомился
съ изящною Словесностію.“

„Любовная связь его съ женой одного Польскаго
Шляхтича обнаружилась: раздраженный мужь при-
вязалъ его обнаженнаго къ дикой лошади и пусшилъ
въ степь. Лошадь, приведенная изъ Украйны, по-
несла его прямо на родину. Мазепа найдень безъ
чувствъ, умирающимъ ошь голода и жажды: поселне
возвраили его къ жизни. Онъ долго оснавался
между ними — и остался въ набѣгахъ на Тамар-
скія границы. Его свѣденьі дали ему большой вѣсъ
между Козаками. Царь, слыша объ немъ похвалы
его сошечесвениниковъ, посіавилъ его Гешманомъ
Малороссіи.“

Вольтеръ, Исторія Карла ХІІ.

„Бѣгущій Король былъ горячо преслѣдованъ, лошадь
подъ нимъ убіяла; Полковникъ Жіетта, раненный
и исходившій уже кровью, уступилъ ему свою. Пі-
такъ сей завоевался, въ бѣгствѣ своемъ, два раза
былъ посаженъ на лошадь, на кошорой не въ со-
сияніи былъѣ здинь во время бишвы.“

Вольтеръ, Исторія Карла ХІІ.

— 10. —

„Король съ нѣсколькими всадниками поскакаль другою дорогою. Его кареша изломалась; посадили его на лошадь. Къ довершенію бѣдствія, ночью онъ заблудился: тогда мужество не могло уже замѣнять его истощенные силы; боль въ ранѣ, ошь трудностей дороги, сдѣлалась истерпимою; утомленная лошадь подъ нимъ пала. Не смотря на опасность, которой ежеминутно подвергался, будучи оживłąду окружень искавшими его побѣдителями, онъ принужденъ былъ нѣсколько часовъ охлыхашь подъ деревомъ.“

Вольтеръ, Исторія Карла XII.

## Мазепа.

### I.

Счастіе измѣнило Шведскому Королю на поляхъ Полтавскихъ; онъ видѣлъ войско свое, обращенное въ бѣгшество; храбрѣйшіе ратники умершьлены въ глазахъ его. Могущество и слава, войною пріобрѣшаемыя, — непосТОянныя, какъ люди, которые за ними гоняющіеся, — перешли на сторону побѣдноснаго Царя — и Москва освободилась ошь опасности.

Настанешъ день еще ужасѣйшій, еще достопамяннѣйшій, когда пылающія Кремлевскія башни освѣтнятъ позоръ и бѣгшество непріятеля, несравненно славнѣйшаго и грознѣйшаго. Онъ будущъ свидѣштелями пораженія, еще гибельнѣйшаго; услышашь ударъ грома, который грянешъ еще страшнѣе и

— II —

разразится над главою завоевашеля и изумленныхъ его войновъ!

## II.

Таково счастіе сраженій: раненый, обагренный кровью своею и своихъ воиновъ, погибшихъ тысячами для спасенія Короля своего, Карль бѣжалъ по пусшынямъ и переплывалъ рѣки. Тогда исшина могла бы свободно укорять честолюбивое и униженное могущество гордаго самовласшеля; по въ рядахъ его не с.лышно ропоша.

Конь убишъ подъ Нведскимъ Государемъ; Полковникъ Женка успѣшнѣ ему своего — и пошелъ шоминѣся въ Рускомъ плащу. Новый конь бодро пронесъ его исколѣко миль, но шакже паль ошь успѣлосни. Въ чашѣ лѣса, кошораго глубокій мракъ освѣщался только кое- гдѣ сверкающими огнями передовой его стращи и пылающими косшрами, служащими знакомъ для враговъ, его окружающихъ, Монархъ на голой землѣ распростеръ члены свои, оцѣнѣвшие ошь долговременнаго напряженія. Это ли лавры, это ли ложе покол, за кошерое народы вооружаются и взаимно губяшь одинъ другой?

Монарха положил подъ дикимъ деревомъ: онъ ушомленъ сраженіемъ и быстрымъ походомъ. Раны мучашъ его, члены замерли, ночь шемна и холодна: припадокъ лихорадки не допускаетъ къ нему спа съ минутнымъ успокоеніемъ. Карль по Царски переносилъ свое несчастіе. Его страданія превосходилъ мѣру; по онъ пресдолѣваетъ и боль и

— 12 —

скорбь и, повелишель надъ собою, какъ недавно еще былъ повелишель Царешвъ, налагаетъ на ихъ молчаніе.

### III.

Полководцы окружающъ его... Увы! ихъ немного: бѣдствія въ одинъ день уменьшили число ихъ. Но крайней мѣрѣ они умерли, какъ храбрые Рыцари. Тѣ, коихъ пощадилъ рокъ, безмолвны и прискорбны, лежашь подлѣ своего Монарха и рядомъ съ лошадьми своими: человѣкъ и живошное равны въ дни опасности, они товарищи въ несчасшіи. Между ними, Гетманъ Украинскій Мазепа, воинъ хладнокровный и мужественный,шелешъ себѣ поспѣю подъ сѣнью древнаго дуба. Онъ самъ столь же крѣпокъ и почни столько же ешаръ, какъ сей Царь лѣсовъ. Хозя повелишель Украйны былъ изнуренъ поспѣшнымъ и труднымъ походомъ; однако не забылъ коня своего: они подосamelъ подъ него лишьевъ, пошрепалъ по шеѣ, разгладилъ гриву, опустилъ подпругу, разнудалъ его и чрезвычайно обрадовался, увидя, что они щиплешъ сухой ковыль. Онъ боялся, что утомленный трудною дорогою, они ошкажешься отъ травы, увлажненной росою. Конь былъ споль же привыченъ къ перенесенію трудовъ, какъ и всадникъ его; они могъ довольствоваться скудною пищей и ошдыхашь на черешвой землѣ. Быстрый, какъ вѣшеръ, гордый, но покорный, онъ повиновался мановенію; вскормленный въ шабунѣ Ташарскомъ, онъ понималъ голосъ своего господина, узнавалъ его въ шолпѣ и, какъ

— 13 —

робкая лань, въ мракъ беззвѣздной ночи, гошовъ бѣ-
жать по слѣдамъ своего всадника, ошь вечерней
зари до утренней.

IV.

Пошомъ уже Мазепа началъ о себѣ заболиться;
разосchalъ свой плащъ на землю, приставилъ къ
дубовому пню копье, осмошрѣлъ ружье, ошкрылъ
полку, чщобъ увидѣшь, не ссыпался ли порохъ, при-
виншилъ кремень. Наконецъ, обнажилъ саблю до
половины, опяшь вложилъ въ ножны и, вынувъ
изъ походной сумки грубую нищу, предложилъ
ее Королю и Вождамъ, съ мѣньшесю робостью, не-
жели Царедворцы на пышномъ праздникѣ. Карлъ,
желая казаться веселымъ и презирающимъ раны и
несчастія, принялъ ее съ улыбкою.

,,Мазепа,“ сказалъ онъ ему, — ,,мои воины не
уступающъ шебѣ ни въ силѣ, ни въ мужествѣ;
какъ шы, переносяшъ они трудные походы; храбры
въ биевѣ и быспыры въ лешучихъ ошрядахъ; но
признаюсь, что со временъ Александра Македонскаго,
земля не видала такой во всемъ сходной пары,
какъ шы и нивой Буцефалъ. Кто видѣлъ, какъ шы
мчишься по пусшынѣ и переплываешь рѣки, для
глазъ того померкла слава Скиэскихъ наѣздниковъ.“

,,Да будешь проклята школа, въ кооторой обучился
я верхомъ бѣздить!“ — ошвѣчалъ Мазепа. — ,,По-
чему же?“ возразилъ Карлъ — ,,шы лихой бѣздокъ.“

,,Ахъ“ сказалъ Гешманъ, ,,моя повѣсть долга; а
намъ не одну милю проѣхать оссталось и не одинъ

— 14 —

разъ доведешься махнуть сабленью прежде, нежели на
другой берегъ Анапра успѣемъ переправиться.
Вашему Величесшву нуженъ ождыхъ; я буду охрана-
паять покой Вашъ."

„Нѣтъ!“ вскричалъ Монархъ, „непремѣнно хочу
слышать швое приключеніе. Сонъ улешаешь опъ
вѣждъ моихъ. Какъ знайь: можешь быть иной по-
вѣсшь усыпить меня!“

V.

„Государь!“ сказалъ Мазепа— „съ эшою надеж-
дою я гоповъ пошревожить мою семнадесятилѣшнюю
память. Думаю, чipo миѣ тогда было двадцать
летъ; точно, двадцать лѣшъ. Казнипрѣ царство-
вать и весна шесшь разъ обновляла землю съ тѣхъ
поръ, какъ я находился при немъ Пажемъ. Янъ Ка-
знипрѣ былъ любитель учености и совсемъ не по-
ходилъ на Ваше Велическіво. Онъ не любилъ сра-
женій, не завоевывалъ и не шерялъ Царешвъ и, вы-
ключая безпокойствъ Варшавскаго семейства, спо-
койно владѣествовалъ. Конечно, и у него были
свои заботы: онъ любилъ Музъ и красавицъ; иногда
шѣ и другія выводили его изъ шерстяи и онъ жа-
лѣлъ, чipo не въ лагерѣ. Но онъ выбиралъ другую
любовницу или новую книгу и — душа его проясня-
лась. Онъ любилъ давать пышные праздники. Жи-
шели Варшавы шолопанься въ его чершогахъ, удив-
лялись великолѣнію Двора его, пышнымъ нарядамъ
Дамъ и шитой золотомъ одеждѣ его Царедворцевъ.
Казнипрѣ былъ Польскимъ Саломономъ; шакъ назы-

— 15 —

вали его въ смихахъ всѣ Поэшы, исключая одного, который не получивъ пенсіона, сочнилъ на Короля Саширу и хвалился тѣмъ, чѣю онъ лѣстить не умѣшѣь. Только и слышно было о пирахъ и кару- селяхъ; всѣ Придворные сдѣлались Стихошворцами; мнѣ самому однажды почасшлѣлось нанизапь нѣ- сколько десятковъ рймъ. Я подписалъ подъ свѣсю Элегію: *Нескакый Тирепей*.

VI.

Недалеко ошь смишцы жилъ одинъ Воевода, знат- ной старинной породы, богатый, какъ соляной или серебряный рудникъ и надмѣный, — Вы безъ шруда повѣрише — какъ будто бы онъ вышелъ изъ головы Юлитера. Его родъ былъ смиль высокъ, а богат- шво смиль велико, чѣю рѣдкіе изъ Польскихъ Вель- можь могли съ нимъ равнѣть себя. Но онъ до шого любовался своими червонцами и шакъ часло пере- бираль пергаментные лиспы Родословной, чѣю по- шнерялъ умъ и вообразилъ, чѣю весь ихъ блескъ, всѣ ихъ доспоиншво ошь знамѣшой его особы происшскашъ.

Жена его была размічнаго съ нимъ образа мыслей; шридцашью годами моложе своего мужа, каждый день болѣе и болѣе тягошилась она самовласшіемъ гор- даго Воеводы. Тайныя и долго скрываемыя желанія, падежды, опасенія, нѣсколько прощальныхъ слезъ при разлукѣ съ добродѣшелью, два-три безпокойныхъ сновидѣнія, любовные взгляды молодыхъ Варшав- скихъ вѣтрениковъ, серенады, балы, смягчающіе

— 16 —

самых холодныхъ женщинъ, мало по малу, какъ это обиликовенно случается, прозвели и здѣсь свое дѣйствие. Красавица начала томиться... разнѣ- жилась — и спустяной Воевода къ другимъ пышнымъ шиншамъ прибавилъ еще одно.

VII.

Я былъ тогда прекрасный Пажинъ. Въ семдесать лѣшь позволено похвалиться, что въ цвѣтущемъ возрастѣ мало находилъ я молодыхъ людей сташинѣ себя и пригожѣе. Миѣ хорошо было знакомо искусство нравиться. Я былъ сплѣсъ, молодъ, весель. Лице мое совсемъ не походило на шеперешсе: загорѣлые щеки блистали нѣжностью и румянцемъ. Годы, заношы и военные труды избраны чело мое и ожесмочили душу. Моимъ тогдашнимъ знакомцамъ трудно бы меня узнать шеперь. Сія пере- мѣна произошла во мчѣ гораздо прежде, нежели старость успѣла наморщить чершы мои. Еслибъ погасли во мчѣ прежнія силы, храбрость и дѣя- тельность; то я не могъ бы забавлять васъ своими разсказами, въ шемную ночь, подъ открытымъ небомъ.

Возвратимся къ моей повѣсти. Прелестная Тереза... Миѣ мечтается, будто она мелькнула мимо эшаго каштанового дерева. Память ея жива въ моемъ сердцѣ!

Не нахожу словъ, изобразишь вамъ стройность ея высокаго стана. Черноглаза, какъ Азіяшки... эшотъ цвѣтъ глазъ доскался въ наслѣдство нашимъ Поль-

— 17 —

камъ по сосѣдству ошь Турокъ... Изъ очей ея исходилъ шихій свѣшъ, подобный первымъ лучамъ новаго мѣсяца. Я часто упособлялъ ясное чело ся свѣшлой поверхности озера, позолоченной солнечнымъ сіяніемъ: волны не колыхнулись и небо любiente смотрѣться въ его зеркальѣ. Румяныя щечки, розо-выя уста... что могу я еще прибавишь? Я любилъ, я люблю ее. Въ шакомъ сердцѣ, какъ мое, страсть не знаетъ предѣловъ. Она вѣчна — и мечта прошед-шаго со мною неразлучна.

VIII.

Я увидѣлъ Терезу, вздохнулъ; Тереза не сказала ни слова — по дала ошѣшь: есть шысяча движе-ній, шысяча взглядовъ, видимыхъ, понятныхъ и неизъяснимыхъ. Это невольныя искры мысли, выры-вающіяся изъ души, пылающей любовью; посред-ствомъ ихъ, влюбленные имѣющъ чудное и шаин-ственное сношеніе. Эпо кольца огненной цѣпи, кошо-рая прошивъ воли сочешаваешь два юныя сердца и какъ электрическій мешаллъ, служишъ проводни-комъ ихъ взаимному пламени.

При свиданьи я вздыхалъ, въ разлукѣ шомился любовію. Робость мѣшала мнѣ объясниться. Наконецъ, я ей представленъ и мы, не возбуждая подозрѣнія, могли съ нею иногда разговаривать. Сто разъ я гошовъ былъ открытсья; сто разъ начиналъ говоришь. Слова уми-рали на дрожащихъ устахъ моихъ. Однажды... есть игра, выдуманная для препровожденія времени, не помню, какъ она называется; — однажды, нечаянно, случилось

2

— 18 —

Терезѣ со мною играть въ нее. Я мало забошился
о выигрышѣ и о проигрышѣ. Я видѣлъ, говорилъ,
чувствовалъ себя близко шой, кооторую любилъ
споль нѣжно. Я наблюдалъ за нею, какъ самый
зоркій часовой: желашельно, чтобъ наша спража
оберегала насъ съ такимъ усердіемъ! Красавица за-
думалась, не занималась игрою, не радовалась и не
огорчалась перемѣною счасшья; однако продолжала
играть. Казалось, пайная сила ее удерживала. Вне-
запная мысль, какъ молитвя, блеснула у меня въ умѣ.
Я читалъ въ глазахъ ея, что она не осудитъ меня
умереть съ оччаянія — и, запинаясь на каждомъ
словѣ, объяснился. Рѣчь моя не блишала краснорѣ-
чіемъ, но меня выслушали — и эшаго довольно. Жен-
щина, одии разъ позволить говоришь себѣ любви,
позволишь это и въ другой разъ; это значишь,
что у ней не ледяное сердце — и первый отказъ
не есть еще послѣдній.

## ІХ.

Я любилъ и былъ любимъ взаимно. Говорятъ, что
Ваше Величество не подвержены симъ сладкимъ
слабостямъ. Я эшому вѣрю и постараюсь сокра-
шить Иешорію моихъ наслажденій и спраданій: все
это смѣшно и мѣлочно въ глазахъ Вашихъ. Осмѣлюсь
шолько замѣшить, что не всѣ люди рождены пове-
лѣвать спрасшями, шакъ какъ Вы, Государь, пове-
лѣваете себѣ и народамъ. Что до меня; шо хоша
шакже владѣшель, или справедливѣе сказать, былъ
владѣшелемъ и вождемъ многочисленнаго войска, ко-

— 19 —

пюрос, по моему маповенію, бросалось на всѣ опа-
спосми, — я не могу похвалишься, что имѣлъ надъ
собою такую же власть, какую приобрѣлъ кадъ
другими.

Какъ сладка участь счастливаго любовника и
какъ она перемѣнчива! Рано или поздно онъ пла-
милъ ужасною цѣною за минуты блаженства. Мы
шайно видались съ Терезою и для моего кипящаго
нетерпѣнія часъ свиданія приходилъ всегда очень
поздно. Дни и ночи пролетали; я считалъ полько
часы радостнаго вмѣстѣ! Увы! я немного насчи-
талъ ихъ! Съ шѣхъ поръ не имѣя подобныхъ, за
одинъ такой часъ, ощдалъ бы всю влассть, всю
славу и съ радосшью согласился бы снова быть
Пажемъ, обладашелемъ одного только сердца. У меня
шогда ничего не было, кромѣ шпаги и всѣ сокро-
вища составляли дары Природы: молодоссть и
здоровье.

Таинственный часъ свиданія! Говорятъ, что
скрышносْть придаетъ ему прелестей. Можешь
быть, это и справедливо; но я охотно пожершво-
валъ бы жизнію за счастье, хотя однажды порже-
співенно назвать Терезу своею супругою. Не по
сердцу мнѣ тайныя, непозвольtel性的 свиданія.

X.

Тысяча зависчивыхъ глазъ присмартривающъ за
влюбленными; коварное любопытство не дремлѣшь.
Въ одну прекрасную ночь, подкупленные люди под-
стерегли меня и схваили.

*

— 20 —

Ясновельможный Панъ трепешалъ ошъ бѣшенства. Я былъ безоруженъ; но и вооруженный, со шпагою въ рукѣ, что могъ бы я сдѣлашь прошивъ множества? Я находился подлѣ его замка, далеско ошъ города, линенъ всякой помощи. Начинаю свѣташь. „Наступилъ постѣдній день швой, пробилъ смершный часъ швой!“ говорилъ я самъ себѣ. Между шѣмъ меня привели въ замокъ. Не знаю, что сдѣлалось съ моею Терезою: съ шѣхъ поръ мы не видалися.

Вы можете себѣ легко предшавить, что гнѣвный Воевода обошелся со мною не очень ласково. Онъ былъ правъ! Больше всего раздражала его мысль, что я взмушилъ чистый пошокъ его благородной крови, запяталъ гербъ его.

XI.

„Приведите дикую лошадь!“ вскричалъ онъ. И черезъ минушу лошадь стояла у крыльца. Эшо былъ благородный конь Украинской породы: гошовый лешѣть съ быстрою живой мысли, онъ былъ дикъ, какъ дикая коза. Пойманный въ стрепи, шолько за сушки, онъ не зналъ ни шпоръ, ни узды. Сей сынъ пустыни стоялъ передо мною съ подъятою дыбомъ гривою, храпѣлъ, пѣнился ошъ гнѣва и боязни; конюшіе крѣпко привязали меня на хребтѣ его, сняли съ него арканъ, пустили на волю. Мы полешѣли. Не шакъ быстро, не шакъ стремительно водопадъ мчился по ушесамъ.

— 21 —

XII.

Мы лешѣли; дыханіе мое занималось. Я не за-
мѣшилъ, въ какую сторону помчалъ меня конь мой;
это случилось на разсвѣшѣ; послѣдніе, слышанные
миною звуки человѣческаго голоса были насмѣшки
моихъ мучителей. Вѣшеръ доносилъ ко мнѣ ихъ
громкій хошошъ и звѣрскія восклицанія. Въ бѣшен-
ствѣ я хошѣлѣ оглянушься, оборвалъ веревку, кото-
рою былъ привязанъ къ лошадиной шеѣ, приподнялся
до половины и послалъ имъ проклятія; думаю, чшо
шопѣшь скакуна моего помѣшалъ имъ ихъ слышашь
или, по омдаленносши, онѣ не дошли до нихъ.
Очень жаль эшаго: мнѣ бы хошѣлось за ихъ брань
заплашить бранью и оскорбленіемъ за оскорбленіе.
Правда, чшо чрезъ нѣсколько лѣшъ я заплашилъ
имъ долгъ свой съ нихвою: въ замкѣ ясновельможнаго
врага моего не осшался камень на камнѣ. Все
сравнено съ землею. Нивы его вышоптаны и одна
полынь на нихъ развѣваешься. Путникъ, проходя
мимо чертоговъ его, не замѣшилъ, чшо шушъ на-
ходилось когда будь жилище человѣческое; я
видѣлѣ, какъ пылающія башни замка и дымящіеся
зубцы ихъ рухнули и засыпали рвы; я видѣлѣ, какъ
расшопившійся свинецъ огненнымъ дождемъ шекъ съ
горящихъ закопченыхъ кровель. Толщина стѣнъ не
заширила ихъ ошь моей месши: онѣ преснули — и
разсыпались. Жалкая сволочь, кошорая шакъ злобно
ругалась моимъ несчастіемъ, видя, какъ дикій конь
сшрѣюю помчалъ меня по спени, конечно не подозрѣ-

— 22 —

валя, что я возвращусь къ нимъ въ непродолжитель-
номъ времени съ десятью шысячами омважныхъ
Козаковъ и возблагодарю Воеводу за его угощеніе.

Казнь моя была для нихъ праздникомъ: они безжа-
лосшно прикрушили меня крѣпкими веревками. Я
опмстилъ имъ.

XIII.

Мы летѣли на крылахъ вѣтра, оставляя за собою
деревни и села. Мы разѣкали воздухъ, какъ легкій
мешеоръ, сверкающій и угасающій, тогда какъ молнія
на Сѣверѣ мгновенно освѣщаемъ шемношу ночи.
Ни города, ни села не встрѣчали мы дорогою: во
всѣ спороны широкое поле, на концѣ кошораго вдали
дремучій лѣсъ синѣлся, да кое-гдѣ мелькали башни
крѣпостей, ошь Ташарскихъ набѣговъ построенныя.
Я не видалъ нигдѣ слѣда человѣческаго. За годъ
передъ мѣмъ, Турецкая Армія проходила сими спешями;
зелень не росла на мѣстѣ, орошенномъ кровью,
изрышомъ копышами конницы; небеса были темно-
сѣры; глухой вѣшеръ грустно свисталъ въ ковылѣ;
миѣ хотѣлось бы ошвѣчашь ему вздохомъ; но мы
неслись шакъ шибко, что неп verzъ было ни вздоху, ни
молиться. Холодный пошь капалъ съ меня на
блесшущую гриву скакуна; ноздри его раздувались
ошь гнѣва и спраха. Иногда мечшалось миѣ, что
онъ бѣжишь шише; мечшалось! ибо шѣло мое было
для него легкою ношею — и щекоча подстрѣкало его
къ быстрѣйшему бѣгу. Каждое движение, сдѣланное
мною для освобожденія оружияхъ и терпаемыхъ

— 23 —

монхъ членовъ, умножало его страхъ и бѣшенство. Я пытался укрощить его ослабшимъ голосомъ; но опъ трепешалъ опъ каждаго звука, какъ опъ удара бичемъ, какъ будно опъ рѣзкаго зыка трубы военной. Узы мои обагрились кровью и горло засохло опъ цаменной жажды.

XIV.

Мы въѣхали въ обширный лѣсъ: конца его ни съ одной спороны нельзя было видѣть. Тамъ и сямъ возвышались вѣковыя деревья, кошорыхъ крѣпкіе корни могли противостоять Сибирскимъ мяшелямъ, все на пути своемъ сокрушающимъ. Деревья стояли рѣдко и юныя ошрасли, густыя и сѣнистыя, росли подъ ихъ прародищельскою сѣнью. Сіи кусты роскошно опушались весеннею зеленью. Еще далеко было до осенней поры, устилающей землю багранными листьями, подобными крови, запекшейся на шрупахъ воиновъ, лишенныхъ нагребенія. Я замѣчалъ, что много деревьевъ недавно срублены: на площадкахъ возвышались темный каштанъ, крѣпкій дубъ и ель пирамидальная. Къ счастію, они спояли довольно далеко одинъ опъ другаго. Ихъ вѣшви гнулись, уступая намъ дорогу и щадили мое шѣло, и безъ того исчерзанное. У меня оставалось еще довольно силь для перенесения боли въ ранахъ, застылыхъ опъ стужи; я былъ шакъ крѣпко привязанъ, что не боялся унасить. Мы промчались, какъ вихрь, оставая за собою и лѣсъ, и кустарники, и цѣлыя штада волковъ, гнавшихся за нами, съ мою

— 24 —

несупомимоспью, кошорая часпо приводишъ въ
ошчаяніе и алчныхъ псовъ и горячихъ охошниковъ.
Они не осшавляли слѣдовъ нашихъ до разсвѣша; пушь
я увидѣлъ ихъ въ самомъ близкомъ ошь насъ раз-
сцюяніи; почью я слышалъ легкій шумъ ногъ ихъ
за нами. Смершь была незбѣжна; но я желалъ
бы погибнуть съ мечемъ въ рукахъ, бросившись въ
шолну непріяшелей и окруживъ себя ихъ шрупами.
Сначала мнѣ хошлось, чшобъ лошадь моя скорѣе
утомилась; шеперь боялся я, что она обезсилѣшь.
Напрасное опасеніе: она не измѣняла дикой своей
породѣ; летѣла, какъ легкая серна, какъ бѣлый
сѣгъ, замещающій хижину земледѣльца. Еще болѣе
испуганная, еще болѣе разгоряченная, она сердилась,
какъ дипа, кошорому ошказали дашь игрушку, какъ
женщина, кошорая выходишъ изъ себя въ минушу
вспыльчивосши.

XV.

Лѣсъ остался позади насъ. Солнце совершило
половину пушки своего, и хоши это происходило въ
Юнѣ, однако я не могъ согрѣшься. Можешь быть,
кровь засшыла въ моихъ жилахъ. Долгое страданіе
приводишъ въ уныніе самаго мужественнаго чело-
вѣка. Я тогда былъ не то, что теперь: необуз-
данъ, стремишеленъ, какъ зимній пошокъ, я не успѣ-
валъ еще самъ себѣ дать ощупѣ въ своихъ чув-
ствахъ и онѣ уже обнаруживались небольно въ моихъ
дѣйствіяхъ. Ярость и страхъ, пышка изможден-
ныхъ членовъ, стужа, голодъ, стыды и ощаяніе,

— 25 —

видѣпль себя обнаженнымъ, привязаннымъ къ дпкой
лошади: развѣ эшаго недовольно было, чтобъ изну-
рить бренный шѣлесный соспавъ мой? Мудрено ли
было ему, пасть подъ бременемъ столь многихъ золь,
вмѣстѣ на него ополчившихся? Въ жилахъ моихъ
шекла кровь пылкая; я происходилъ ошъ предковъ,
кошорыхъ гнѣвъ, мгновенно воспламеняющійся, похо-
дилъ на ярость змѣи, на кошорую пушникъ насшу-
пилъ дерзкою ногою.

Мнѣ казалось, что земля убѣгаетъ, чipo небо
вершился кругомъ меня и что я падаю съ лошади:
увы! мои путы крѣпкими узлами были занянуты.
Сердце мое сжалось, голова кружилась, жилы въ лискахъ
бились или слишкомъ скоро, или совсемъ оспанав-
ливались. Небо предшавлялось мнѣ колесомъ, без-
престанно кашящимся, дерева шатались. Вдругъ
глаза мои пошемпѣли: обморокъ! Не столь тяжко
разсшается душа съ шѣломъ! Терпя жесточайшія
муки, я чувствовалъ, что взоръ мой померкалъ и
снова опкрывался; шщетно усиливался я прогля-
нуть и оцамявашься; я походилъ на пловца, ко-
шорый, спасаясь на доскѣ послѣ кораблекрушенія,
то покроется волнами, то изъ нихъ вынырнетъ.
Моя жизнь походила на шѣ мечшашельныя молны,
кошорыя въ первыхъ припадкахъ горячки ночью
блещушь въ закрышныхъ глазахъ нашихъ; скоро она
почви угасла; боль ущипла; вмѣсто шого я чувство-
валъ какое то шоскливое безпокойство, несноснѣй-
шее самой боли. Боюсь, что въ смерший часъ на-

— 26 —

добно будешъ еще подвергнуться этой пыщкѣ. Я думаю даже, что при смерти нашей тоска еще мучительнѣе. Что дѣлашь! я воегда равнодушно всштѣчалъ смершь: она теня не испугается.

## XVII.

Внезапно я опомнился. Гдѣ я? Чувешвую холодъ, оглохъ и оцѣпѣлъ. Мало по малу члены мои оживають, жилы начали биться; но еильный испуг, снова попрясь всю мою внушрепносьть; гусшая и замерзшая кровь бросилась къ сердцу. Ужасные звуки поразили слухъ мой: я началъ разумчашь предметы, хошя и шускло и какъ будто бы сквозь шолестый крисшалъ. Мнѣ слышноял шумъ волнѣ: я увидѣлъ звѣздами устьянное небо. Это былъ не сонъ: лошадь плыла черезъ широкую рѣку; мы были уже на срединѣ и ешремились къ уединенному и незнакомому берегу. Благотворная влага умолила боль и члены мои почерпнули въ рѣкѣ спасительныя, хотя и скоропреждающія силы. Мой благородный конь широкою грудью отважно разсѣкалъ волны. Мы доплыли до скользкаго берега: сія приспѣань не обещала мнѣ конца моимъ бѣдствіямъ; за мною мракъ и опасносьь, впереди шма и ужасъ. Сколько часовъ все это продолжалось! не вѣдаю; я былъ ни живъ, ни мершвъ — и едва чувешвовалъ въ себѣ жизнь.

## XVIII.

Конь мой вскочилъ на берегъ, кооторый, казалось, оттолкнулъ его. Влажная шерсть и грива его лоснились, члены шрепшали и ошь боковъ всшавалъ

— 27 —

гусевой паръ. Онъ напрягъ веѣ силы и опять вы-
прыгнулъ на берегъ. Въ темношѣ ночи безпредѣль-
ная ешень передъ нами разсшиталася; око не могло
измѣрить ея широю, подобную пропасшямъ, во
сѣ насъ пугающимъ. Мѣсяцъ, взошедшій въ нравой
сторонѣ у насъ, освѣпилъ кое-гдѣ курганы, тем-
нымъ деркомъ одѣшые и, какъ осшрова, во взволно-
ванномъ морѣ бѣлаго ковыля плававшіе. Однако ничего
похожаго на хижину вдали не открывалось — и госше-
пріимный огонь нигдѣ не свѣшился; даже будущій
огонь ни разу ложнымъ блискомъ своимъ не припесь
минѣ ограды. Пусть бы онъ обманувъ меня, хошь
на мигъ обрадовалъ! Онъ бы напомнилъ мнѣ о жи-
лищахъ человѣческихъ.

XVIII.

Силы скакуна моего исшопщилие; онъ шащился
шагомъ и едва передвигалъ ноги; слабый младенецъ
могъ бы вести его за поводъ. Увы! какую выгоду
могъ я найти въ шомъ, чюо присмирѣлъ дикій конь
мой? Узы мои не ослабли, не развязалие; но хошь
бы, какимъ нибудь чудомъ, я ошь нихъ и оевободился:
то конечно не далеко бы ушелъ съ опухшими и
окровавленными ногами. Я уже не разъ пытался
разорвать веревки; но только шуже и шуже ихъ
сшагивалъ, ошь чего боль становилась несомнѣе.
По крайней мѣрѣ, я видѣлъ близкій конецъ монгъ
страданіямъ.

Лучи, сквозь облака прокравшіеся, возвѣсили мнѣ
утро. Какъ липко всходило солнце! Я не могъ ло-

— 28 —

ждаўся того часа, когда совершенно разсвѣтнепъ и ночныя шѣни разсѣяўся. Между шѣмъ, пурпуръ прекрасно разрисовывалъ Воспочное небо и звѣзды, съ приближениемъ Царя свѣтлѣ, пошухали; а я обвинылъ солнце въ медленносни.

## ХІХ.

Наконецъ оно взошло; пары, носились надъ степью, разсѣялись. Ни лѣсъ, ни рѣка, ни поле, не представляли мѣ ничего опраднаго. Ни звѣрь, ни человѣкъ не нанечашлѣлъ на сухой землѣ слѣдовъ своихъ. Самый воздухъ безмолвствовалъ. Ни одно насѣкомое не жужжало, ни одна пмица не привѣствовала утреннее солнце. Мой конь, шяжко дыша, прощащілъ меня иѣсколько верстъ по необнимаемой дикой степи. Въ это время мѣ послышалось ржаніе коней. Оно неслось изъ чернаго сосноваго бора. Сперва я почель его стономъ вѣтра, качающаго деревьями; но увидѣлъ шабунъ дикихъ лошадей, къ намъ приближающихся. Я хотѣлъ закричать: усша мои запеклись и слились. Лошади гордо скакали вокругъ насъ: гдѣ же руки, управляющія браздами? Вижу тысячу лошадей и ни одного всадника. Ихъ хвосты развѣвались по волѣ вѣтра; никогда рука не пegrала съ ихъ длинною гривою, не трепала по ихъ гордой шеѣ, ихъ широкія ноздри не стѣснялись намордникомъ, уділа не окровавляли пмѣ рша, ихъ ноги не знали желѣзъ, ихъ бока не уязвляли ни бичь, ни шпоры. Это шабунъ лошадей дикихъ, какъ волны Океана. Земля, какъ эхо грома, звучала подъ ихъ

— 29 —

копышами. Онъ къ намъ приближились и конь мой
шалъ поднимать ноги провориіе. Онъ хотѣлъ за-
ржашь съ радосши; но испусивъ нѣсколько дрожа-
щихъ звуковъ, упалъ. Нѣсколько минутъ шрепеталъ
онъ; но глаза его остались и зрачки поухали:
онъ скорчился, прошанулся и издохъ.

## XX.

Между шѣмъ табунъ сиппныхъ братій его при-
ближился; онъ слышалъ послѣдій вздохъ его. Сін
животныя съ удивленіемъ смочрѣли на человѣка,
кровавыми узами привязаннаго къ хребту ихъ това-
рища. Остановились . . . содрогаются . . . дышать
недоверчиво . . . скачутъ шуда и сюда . . . еще
разъ возвращаются, оштупающъ и разбѣгаются
въ разныя спороны. Пошомъ, послушные вождю
табуна, черному, какъ воронъ, скачутъ, удаляются,
прыщутъ поздрями пѣну и, по врожденному чув-
ству, испуганные видомъ человѣка, въ ближнемъ
лѣсу скрываются.

Они оставили меня омчаяннаго, привязаннаго къ
лошадиному шрупу. Ахъ! Онъ уже не чувствовалъ
гибельнаго бремени, причины его смерти; бремени,
ошь кошраго желалъ бы я его избавить. Мы оба
лежали на землѣ, неподвижные, и мершвый и
умирающій. Я совсемъ омчаялся избавленія.

## XXI.

Съ утра до вечера, находился я въ этомъ бѣд-
ственномъ положеніи, считая часы люшими стра-
даніями. Во мнѣ оставалось столько жизни, чпо-

— 30 —

бы видеть захожденіе послѣдняго моего солнца. Я
ждалъ смерти съ безнадежною рѣшимосшью, съ
какою ждушъ ее сшарики, предувѣдомленные
годами о скоромъ ея приходѣ. Людамъ извѣсшно,
что она не пройдешь мимо; а между шѣчъ, они
берушь прошивь нее такія предосторожности, какъ
будто бы это просшая сѣть, коморой можно избѣг-
нушь. Мы часто желаемъ и зовемъ къ себѣ смерть,
даже ищемъ ее въ битвахъ; но, чисшосердечно
сказать, всшѣча съ нею непріяшна, въ какомъ бы
видѣ она ни предшавилась.

## XXII.

Чрезвычайно рѣдко, дѣти счастья, пресыщенные
виномъ и роскошными брашнами на пиру жизни,
прощаются съ нею столь безропонно и шихо, какъ
бѣдняки и несчастливцы. Удившельно! Странно!
Первые всемъ насладились, всемъ наскучили; имъ
оставался только страхъ постерять богатешко,
знаменеть, здоровье; послѣдніе надѣялись близкаго
конца своимъ бѣдствіямъ. Имъ бы надлежало больше
сердиться на смерть, которая выводилъ ихъ изъ
свѣта, можешь быть, накапить шого дня, когда
носѣтило бы ихъ счастье.

## XXIII.

Солнце садилось... Никакой надежды на освобож-
дzenie. Я уже считалъ себя приговореннымъ, смѣ-
шашь свой прахъ съ холоднымъ прахомъ издохшей
подо мною лошади. Тусклые глаза мои требовали
смерти. Я обращалъ послѣдніе взоры къ небу — и

— 31 —

увидѣлъ между собою и солицемъ воропа, съ непродъ-
ніемъ ожидавшаго. моей смерти, чѣпъ начашь кро-
вавый пиръ свой. Онъ плавалъ надъ нами, садился
на землю и опяшь около нась увивался. Широкія
крылья его махали надъ моей головою; наконецъ,
онъ подлѣшѣлъ ко мнѣ штоль близко, чѣто я могъ
бы его ударить, еслибъ имѣлѣ силу; но легкое дви-
женіе руки, горѣть песку, шихо взброшеннаго,
гробовой мой голосъ: все это его испугало и
отогнало.

Далѣе, ничего не знаю. Помню, шолько очень не-
ясно, о лутезарной звѣздѣ, кошорая привѣшно блес-
нула въ ошдаленіи и шихо и колебалсь ко мнѣ
приближалася. Помню, чѣто я охолодѣлѣ, чѣто съ шру-
домъ опомнился и опяшь обмерѣ; пошомъ какое-по
легкое дуновеніе, возврашившее мнѣ чувства; пріят-
ное, но непродолжительное ощущеніе бытія, какъ
бы кусокъ льда, облегшій мнѣ сердце — и наконецъ
искры свѣта, блеснувшія въ глазахъ моихъ, болѣз-
ненное дыханіе, ускоренное біеніе жиль, дрожь,
вздохъ и обморокъ.

## XXIV.

Пробуждаюсь... Гдѣ я? Человѣческій ли образъ
предо мною?.. Подъ крышею ли, въ хижинѣ ли
нахожуся? На пошелѣ ли размещаны мои члены?..
Взоръ ли подобнаго мнѣ смершнаго устремленъ на
меня шакъ шихо, съ шакимъ благоволеніемъ? Въ
сомнѣніи закрылѣ я вѣжды и думалѣ, чѣто еще не
прошелѣ послѣдній обморокъ.

— 32 —

Молодая, стройная дѣвушка, съ прелесшными
кудрями, по плечамъ разбросанными, прислонясь къ
сшѣнѣ, смотрѣла на меня присшально. Пришедъ въ
чувѣство, я былъ пораженъ яркимъ блескомъ черныхъ
ея глазъ, иѣсколько дикихъ и на мои глаза устрем-
ленныхъ. И я въ свою очередь вперилъ на нее
взоръ свой, желая удостовѣриться, не призракъ ли
передо мною и узнашь, на бѣломъ ли я свѣтѣ. Она
улыбнулась, замѣшая, что вѣжды мои раскрылися. Я
хотѣлъ говорить, но языкъ и. повиловался. Кра-
савица подошла къ постелѣ и, приложа перешѣ къ
усшамъ своимъ, дала разумѣть, что мнѣ вредно
дѣлать напряженіе и что надобно дождаться веѣ-
враша силъ моихъ. Пошомъ, положа свою руку на
мою, поправила изголовье, удалилась ошѣ мени безъ
шума, шихо расшворила дверь и произнесла иѣ-
сколько словъ въ полголоса. Никакое пѣніе не могло
быть слаще сихъ звуковъ; самый шорохъ ея по-
ходки имѣлъ въ себѣ какую-то неизъяснимую пре-
лесшь. Тѣ, кого она звала, не откликнулись. Она
вышла совсемъ изъ комнаты; но прежде взоромъ и
знаками дала мнѣ знать, что здѣсь безопасно, что
она хозяйка, что уходишъ недалеко и скоро воз-
вратится. Со всемъ шѣмъ, мнѣ тяжко было чувство
одиночества.

XXV.

Она вошла опять съ ощемъ и матерью... Чшо
вамъ сказашь еще? Они подняли меня въ сшепи,

— 33 —

безъ чувствъ, перенесли въ близию хаму и воз
врашили къ жизни будущаго ихъ повелишеля.

Такимъ образомъ бѣшеный шарикъ, желая про-
должительными муками ушοлишь падо мною злоб-
ное свое мщеніе, пустилъ меня въ степь обнажен-
наго, связаннаго, окровавленнаго... Думалъ ли
онъ, что эшѣ связанныя руки будушъ носить бы-
лаву Гешманскую? Кшо изъ насъ можешь пред-
изнать будущую судьбу свою? Не станемъ отчая-
ваться! Завіра же, можешь бышь, лошади наши
будушъ щипать шраву на Турецкомъ берегу
Днѣпра... О какую шеплую благодарносць при-
несу я Небу, когда увижу Днѣпръ между нами и
непріятелемъ! Добрая ночь, моварищи!"

Гешманъ заснулъ подъ шпелью дуба, на листья-
номъ ложѣ, имъ самимъ подосшланномъ. Онъ не на-
ходилъ его ни жесшимъ, ни новымъ. Воинствен-
ный Гешманъ никогда не забошился ни о мѣстѣ,
ни о часѣ: онъ засыпалъ шамъ, гдѣ сонъ засла-
валъ его. Онъ спишъ... Вы удивляємесь, чтобъ
Карлъ не поблагодарилъ его за повѣсть. Мазепа не
дивился: прошло больше часа, какъ Монархъ спалъ.

3

— 34 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Прелесши деревни.

(Съ Фрапцузскаго.)

Неразъ хвалили безъ ума
Деревню, пристань всѣмъ весельямъ.
Запѣй въ Поэтахъ нашихъ шма;
Не знать цѣны ихъ рукодѣльямъ —
И Боже насъ оборони!
Но воспѣвал рощи, воды
И дикія красы Природы,
Не рѣдко поряшь дичь они!

*

Лѣсокъ распишутъ ли? Какъ разъ
И вѣчный соловей поспѣшь!
Лужокъ разстеляшь? На заказъ
И роза вѣчная алѣшь!
Повѣрь ихъ пѣснь: вдоль полей
Расшутъ репейники съ крапивой
И слышенъ галокъ хоръ крикливой,
И хоръ индеекъ и гусей!

*

Съ собачкой стадо у рѣки:
Вотъ случай мнѣ запѣть Эклогу!
Но чожь? — Бодаются быки,
А шафка мнѣ кусаетъ ногу!
Кажь пасшушокъ? Прямой пасшухъ!
Подъ шяжесью густой овчинки

— 35 —

Онъ скрыпомъ хриплыя волынки
Немилосердо рѣжетъ слухъ!

*

Сіанье шомное луны
Влечетъ къ задумчивой дремотѣ;
Но гонишъ прочь мечшаній сны
Лягушекъ кваканье въ болотѣ.
Хочу заснуть безъ мешафоръ;
Но мнѣ и въ шомъ успѣха мало·
Комарій нискъ и мухи жало
На сонъ мой входитъшъ въ заговоръ!

*

Нѣшъ, воля ваша, Господа!
Но деревенскія забавы
Найду безъ лишняго труда,
НесOUTRACING изъ засшавы.
Злой враль не. шошъ же ли комаръ?
Репейники цвѣшушъ въ Журналахъ,
Гусей всшрѣчаю въ самохвалахъ,
А. спѣсь индеекъ въ спѣси баръ.

К. В — ій.

— 36 —

# Чельдъ-Гарольдъ.

(Подраж. Ньмецкому.)

Въ сумрачномъ углу, съ мечпами,
Я одинъ въ пустомъ дому:
„Пажь мой! мигомъ за друзьями! —
„Ньшъ мерпѣнья одному!..

Свѣчи сотнями зажглисл;
Зала вся людьми полна:
„Пажь мой! Госши собралися:
Мигомъ — ужинъ и випа!
Погребъ выбери до дна!“

Вошъ и я въ кругу веселомъ,
Слышу арфъ волшебный звукъ:
Тихо льешсл шонъ за випонъ,
Все гармонія вокругъ!..

Но какимъ внезапнымъ спономъ
Пораженъ смущенный слухъ?
Сердце охладѣю вдругъ...
Кровь вся въ голову вступила!
„Прочь сихъ арфъ надгробный спонъ!
Мершвецамъ приличень онъ —
Насъ же радость посѣшила!“

Перебравъ за строемъ смрой,
Заиграли виовь арфисты:
Слышенъ волни сердитыхъ вой,
Гулъ громовъ и вѣтрой свисты.

— 37 —

Что за шумъ? Что слышу я?
Я и шакъ убишь шоскою —
Иль вамъ смершь нужна моя?
Дайше мнѣ бѣжашь, друзья!
Пропасшь, пропасшь подо мною!

Побѣгу въ шуманну далъ,
Разсѣвашь свою печаль:
Пажь! коня, коня скорѣе!
Я едва могу дышашь...
Здѣсь, въ груди, мнѣ всё пѣсенѣе...
Нѣтъ, мнѣ пушь еще больнѣе...
Нѣтъ, постой коня сѣдлать!..

Не поймиль на лугъ душистый,
Иль на берегъ сей гористый?
Пусто шамъ — и на горахъ!..
Не поймиль въ сей боръ дремучій,
Гдѣ летаюшъ врановъ тучи? —
Нѣтъ — шамъ холодно въ шѣняхъ!..

Въ сумрачномъ углу съ мечпами,
Я опять въ пустомъ дому:
Свѣтишь мѣсяцъ надъ водами;
Страшно ночью одному!..

Норовъ.

Гапсаль, 20-го Августа.

— 38 —

Посланіе къ А. Н. М. Данплевскому.

Когда Горацій Меценаша
Въ своемъ Тибурѣ угощалъ,
Не домъ, горящій блескомъ злаша
Любимца Августова ждалъ,
Но лугъ, пріютъ обычный спада,
Полянка, десятина сада,
Гдѣ вѣченъ водъ падущихъ шумъ —
И въ сѣнь уединенну бука
Призвавъ, дружила ихъ Наука
И прелессѣ стихошворныхъ думъ.

*

Тамъ, подъ Сабинскимъ чисшымъ небомъ,
Краса Эольскихъ дочерей,
Младая Нимфа, съ солью, съ хлѣбомъ,
Встрѣчала дорогихъ госшей.
Просшой объдъ, одно-два блюда
И свободный изъ подъ спуда,
Залишый масломъ вѣковымъ —
Кувшинъ съ Фалерномъ аромашнымъ . . . .
Пиръ скудный! . . . но пирамъ ли знашнымъ,
Равняться, Данк.левскій, съ нимъ?

*

Хорола жишель не Горацій;
Украина — не древній Римъ;
Но и въ пріютъ моихъ акацій
Проложенъ путь мечпамъ благимъ!

— 40 —

Полліонъ.

(Цяъ Виргилія.)

Эклога IV.

Содержание.

Эклога сія опіносятся ко времені примиренія
между Окіпавіемъ и Антоніемъ. Народъ Римскій,
ушомленный мієздоусобною войною і раздорами, на-
дѣлался, наконецъ, наслаждаіься ешЬЬ давно желает
мымъ спокойствіемъ і безопасностью. Виргилій по-
свяшилъ сію Эклогу Полліону, своему благодѣшлѣо,
кошорый очень міоге споспѣшествовалъ заключенію
мира между враждующіми єшоронами.

Сія Эклога содержалъ предсказаніе о блишташель-
ной учасши одного знаменишой кройи младенца, ко-
тораго пи родъ, пи имя намъ непѣсшны. Стихо-
шворецъ воспользовался йзвѣшными книгами Сивиллы,
въ кошорыхъ предсказано о возвращеніи на землю зо-
ломаго вѣка.

Музы Сициліи, пѣсней, но о важнѣйшихъ пред-
мешахъ!

Всѣ не могушь любить лѣса и смиренныя кущи;
Станемъ пѣшь о лѣсахъ, но достойныя Консула
пѣсни!

Вѣкъ послѣдній, Сивиллой обещанный намъ, на-
ступаетъ:
Въ прежнемъ чинѣ шелерь пошекушь уже новые
вѣки;

— 41 —

Съ неба слешла Ашреа и Царство Сашурка на-  
сшало;

Новый родъ человѣковъ посланъ съ Олимпа на землю.

Будь благосклонна младенцу, который въ свѣшь
сей родится,

Вѣкъ золошой возрашишь, прекратишь вѣкъ бѣд-  
сшвій желѣзный.

Чиспая дѣва Луціна! Твой брашъ Осѣь воцарился.

Ты, Полліонъ! Еще Консуломъ дни споль славные
узришь;

Въ новомъ порядкѣ ходъ великихъ мѣсяцовъ свѣшлый.

Еслижь не всѣ на землѣ изгладилъ слѣды пресшु-
пленій,

Ты, вождь нашъ надежный! то скоро землю очи-
сіятъ.

Жизнь ошъ Боговъ онъ получшь, увидшь, смѣ-
шенный съ богами,

Сонмъ Геросвъ — и самъ онъ видимъ въ ихъ сонмѣ
в.ладыкой

Міра, ко whomу добреспь ошца его миръ возвра-
шила!

Дивный младенецъ! Тебѣ земля безъ шрудовъ и
услій

Въ даръ принесешъ бродящій плюць и алыя розы,
Дикій баккаръ, грудоагодникъ, вмѣшь съ веселымъ
акапшомъ.

Сами въ загонъ возвращаясь съ млекомъ налишными
сосцами

Козы; не будушь спіада шревожимы грозными львами;

— 42 —

В кругъ колыбели швоей запестрѣюшь цвѣпы благовонны;
Люшые зміи изсохнушь; шравы съ обманчивымъ, скрышымъ
Ядомъ погибнушь; вездѣ расцѣшешь кардамонъ
Ассирійскій.

Но возрастная, когда развернешь шы лѣшопись
славы,
Повѣсшь о доблесяхъ предковъ, омца о подвигахъ
дивныхъ:
Гибкіе класы мало по малу поля позолошашь,
Въ крупныхъ кисшихъ виноградъ на безплодныхъ
деревьяхъ созрѣешь;
Жесшкіе дубы съ лисшовъ закаплюшъ медвяную
росу.

Еслижь оешанутся древнихъ слѣды злодѣяній и если
Алчносшь ко злашу умчишъ пловцовъ въ бурливое
море,
Гордосшь ограды создасшь, а нужда воздѣлаешь
землю;

То вновь явился Тифисъ и новой дружинъ Героевъ
Пушь въ Колхиду укажешь. Еслижь опяшь закипишь брань;

То подешупишь новый Ахиллъ подъ новую Трою.

Но когда, о юноша! шы возмужаешь; тогда ужь
Плавашь купцы зарекушła; сосна же, преобразившись
Въ судно, не ешанешь грузъ мчашь по морю; будешь и шощій

— 43 —

Кряжь плодородень; плугъ драшь землю, коса стричь
лозы

Гроздій забудешь; воловь опрѣшишь опъ плуга
орашай;

Больше не нужно воли заимствовать красокъ раз-
личныхъ:

Каждый овенъ цвѣтъ шерести своей гуляя въ лугу
перекрасишъ;

Мягкой багряной волной Природа агнцевъ одѣнешь.

Парки сказали своимъ вершенамъ: „Кружитесь,
придише
Вѣки, подобные симъ; шакъ рокъ повелѣлъ непре-
ложный!“

Ошрасль великаго Зевса, младенецъ, богами лю-
бимый!
Быстро къ славѣ лети, когда швое время насту-
пишъ!

Видишь: земля, широкое море, глубокое небо,
Сводъ шяжельный и выпуклый міра и все всколебалось!
Видишь, какъ все ждешь съ нешерпѣньемъ желан-
наго вѣка!

Еслибъ возможно жизни моей еще продолжиться
Столько, чѣнъ мѣгкъ я швои дѣянья прославишь:
То ни Өракійскимъ Орфеемъ, хошя онъ сынъ Кал-
люны,
То ни Линусомъ славнымъ, хошя онъ сынъ Апол-
лона,

Я не боюсь, я бышь не моту тогда побѣжденнымъ!

— 46 —

Процца.чаяная пьеснь умирающаго Цакна.

Просши, моя радосшь! Просшище, забавы!

Послѣдній мой съ вами свиданія часъ;
Изчезлии при гробѣ всѣ призраки славы
И пламень любови — на вѣки угасъ!...

*

О други! въ чесшь Вакха — вы пейше прекрасный,
Нурпуровый некшаръ — сей чашей злашой;
А шы, Зевсъ Стигійскій! (*) быть можешь, въ ужасный
Сей вечеръ, я буду пить вмѣстѣ съ тобой!

*

Нанса, мой Ангелъ! Нанса, другъ милой!
Къ моей шы могилѣ печально придетъ
И вспомнишь о другѣ съ тоскою упылой,
И горькія слезы пошокомъ прольешь!

*

О други! Въ чесшь милой — фіалѣ благовонный
Мы выпьемъ съ улыбкой привѣшливой вновь!
Ахъ, скоро насшупишъ мой часъ похоронный —
И въ сердцѣ холодномъ проштынешъ любовь!

*

Не плачь же, Нанса, не плачь, другъ безцѣнный!
Престань сіи слезы горячія лишь!
Уже ли шы сіпанешь осташокъ мой плѣнный
Сшоль пламенными сердцемъ — и въ гробѣ
любишь?

*

(*) Такъ древніе называли Плутона.

— 47 —

Уже ли шы хочешь — увянюшь съ зарсю
Цвѣшущихъ, какъ роза, дѣвическихъ лѣшъ?...
Ахъ!... въ гробѣ ужасномъ, подъ хладной землею,
Сей пламенной страсши, прекрасная, нѣшъ!

*

О други! Осушимъ дно чаши прощальной;
Осушимъ въ честь строгихъ Аединскихъ Судей!
Ихъ шакже проводятъ къ могилѣ печальной;
Имъ шакже быть въ мрачномъ жилищѣ штейней!

*

Когда же положашь меня со слезами,
Съ унылою скорбью, въ могилу мою;
Вы скромными урну украсьше словами:
„Онъ всшрѣшилъ съ улыбкой кончину свою!“

*

Просши же, Наиса! Просши, другъ мой нѣжный! —
Ужъ небо злашился вечерней зарей, —
П скоро ударишь мой часъ неизбѣжный,
И хладное сердце засыплюшъ землей!

Дм. Тимофьев.

Нижний-Новгородъ.

— 48 —

Уныніе.

Куда, куда сокрылся пы,
Веселья лучь неумолимой!
И наслажденья и мечты
Съ побой умчались невидимо.

Душа забыла, чѣмъ жила;
Она знать радость разучилась;
Надъ жизнію печали мгла,
Какъ мракъ густой, разпросилась,
Среди морей, подъ кровомъ тучь
На челнокъ пловецъ блуждаешь:
Ему вездѣ дня бѣдный лучь
Лишь даль пустую освѣщаетъ.

Какъ онъ — надежды лишена
Душа моя; она уныла,
Она угрую и мраяна,
Какъ ночью хладная могила.

Ей счастья одичалъ привѣшь,
Любовь въ ней къ жизни онѣмѣла,
Ей сталъ пустыней скучной свѣшь,
Она къ ушѣхамъ охладѣла.

О! возвратись и озари
Ее опять, земная радость,
Какъ юный лучь златой заря
Даришь шворенью утра сладость!

А. Г — в.

Печашать позволяется. Ноября 10-го дня, 1824 года.

Цензоръ А. Бируковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

Декабрь, 1824.

ПРОЗА.

Авреліо.

Повсѣсь въ двѣми картинахъ.

Der liebeglühende Schmetterling stürzte
sich in die Flamme, und sie verzehrte sein
schmachtendes Herz und verlöschte.

Картина первая.

Въ то время, когда города благословенной Италія
пылали междуусобною бранью Джибеллиновъ и Гель-
фовъ, Авреліо и Себастіанъ, два Флореншинскіе
юноши знашиаго происхожденія, спускались на сташ-
ныхъ коняхъ своихъ въ долину Арнскую, въ кошо-
рой разстилается величественная Флоренція съ
своими гордыми дворцами и башнями.

Среди веселыхъ и невинныхъ игръ провелъ Авреліо
годы безпечнаго младенчества на берегахъ Арно.
Отсцъ его, Варооломей Джерардини, увлеченный бу-
рёю гибельныхъ паршій, не имѣя средствъ къ обра-
зованію едицтвеннаго сына, вѣрилъ его попеченію
дяди, по имени Тебальдо, кошорый тихо проводилъ
ослапокъ дней своихъ въ уединенномъ замкѣ.

К. Х.

4

— 50 —

По смерти стараго дяди, Аврелію покинулъ опу-
спѣвшій замокъ, чтобъ возвратиться въ родимую
Флоренцію, куда уже давно сердце влекло его не-
преодолимою силою. На дорогѣ встрѣтился онъ съ
веселымъ Себастіаномъ, творищемъ его юноши, ко-
торый, не слѣдуя примѣру молодаго задумчиваго
Ажерардини, легкомысленно забывалъ прошедшее и,
не забошясь о будущемъ, жадно ловилъ одни лишь
быстротечныя мгновенія настоящаго. Аврелію радъ
былъ продолжашь пушь свой съ веселымъ другомъ.

При видѣ Флоренціи воскресли предъ взорами его
всѣ прелесши минувшей юноши, какъ бы пробуж-
денныя волшебною силою. Свѣтлыя волны Арно
навѣвали на него прохладу; розовымъ блескомъ обли-
лась свѣжая зелень деревъ; бѣлыя дымныя облака
стремились въ слѣдъ закапившемуся солнцу; на си-
немъ Западѣ алѣла заря, сливаясь съ рѣзвыми вол-
нами Арно.

Съ умиленіемъ сердечнымъ припѣшствовалъ онъ
деревья, кустарники и рощи своей ошчизны. Ему
казалось, какъ будто спалъ онъ г.убокимъ и долгимъ
сномъ и проснулся теперь въ знакомыхъ окрестно-
стяхъ. Долго взоръ его покопился на благоволной ли-
повой рощѣ, неизгладимо впечатлѣвшейся въ его
памяти. Здѣсь, будучи ребенкомъ, неусибашимо
взбирался онъ на сѣнистыя вершины деревъ и съ
рѣзвою радостію качался на гибкихъ вѣтвяхъ. Въ
сей-то рощѣ обрушился однажды коварный сучокъ
и юный Авреліо упалъ на обнаженные корни дре-

— 51 —

весные. Онъ разбился до крови и не могъ припод-
няться. Тушь прибѣжала йзь темной сѣни пре-
лесшная дѣвушка: взглянувъ съ душевнымъ уча-
стіемъ на бѣднаго Авреліо, она шелковымъ плашкомъ
своимъ ошерла кровь на лицѣ его, ушѣшала его нѣж-
нѣйшими ласками и наконецъ, причолвивъ: „Прощай
же шеперь, милый другъ мой! Бапюшка Ринальдо вѣрно
безпокоился о долгомъ моемъ отсушствіи,“ — умча-
лась, какъ быстрая серна. Черныя кудри ея взвилися
и обнажили бѣлоснѣжную шею. Авреліо, въ сердцѣ
коего глубоко впечатѣлось внезапное явленіе милой
дѣвушки, шихими шагами побрелъ домой. На дорогѣ
всѣрѣ шилась съ нимъ старушка и спросила съ
внутреннимъ безпокойствомъ: „Не видалъ ли шы
нашей Лукреціи? Сохрани Боже, если Ринальдо
узнаешь, что рѣзвая дочка его опять ускользнула
и бродишъ по рощѣ одна одинехонька!“ — „Не без-
покойся, бабушка,“ отвѣчалъ Авреліо: „Лукреція
была дѣйствительно здѣсь, но возвраилась уже къ
отцу своему.“ Старушка, услышавъ сіе, поспѣшно
удалилась.

Вскорѣ послѣ того молодой Джерардини оставилъ
Флоренцію. Съ того времени не видалъ онъ преле-
стной дѣвушки; но имя и черты ея глубоко врѣза-
лись въ сердцѣ его, пылкомъ, чувствительномъ.

Авреліо погрузился въ сладостныя мечшы о
прекрасныхъ дняхъ минувшей юности, о невинныхъ
играхъ и забавахъ, кошорыя ожили предъ нимъ со
всемъ очарованіемъ. — „Мы должны быть оспорожны,

*

— 52 —

Авреліо!" — сказалъ накопецъ Себастіанъ. „когда сегодня ввечеру будемъ проѣзжать черезъ городъ: здѣсь невинный помотокъ сраждёнъ за давнее пре-ступленіе предка. Я не страшусь смерти на полѣ брани, за честь и благо отчизны; но измѣны и тайны убійства, свирѣсшвующія, какъ страшная зараза, подъ небомъ счастливой Паліи, наполняющі сердце мое ужасомъ и уныніемъ."

Авреліо содрогнулся: шакъ гримь визапной вос-ной грозы поражашь мирныя хижины поселанъ! Сладостныя мечты юности, уже воскреснувшія отъ долгаго усыпленія, вдругъ опять исчезли и унесли съ собою всѣ радосши жизни. Ужасы взаим-ной ненависти, низвергающей въ безду погибели два цвѣшущихъ поколѣнія, предшали въ кровавыхъ чертахъ его воображенію. „Увы!" вздохнулъ онъ — „кшо повѣришь, чшо жители сихъ роскошныхъ дольнь оставляющъ крашкую жизнь свою постыдною враж-дою? Ахъ! И я долженъ буду обагрить мечь невин-ною кровью; долженъ буду ненавидѣшь — или меня почшушъ недосшейнымъ моихъ предковъ!"

Онъ соскочилъ съ коня. „Оставь меня здѣсь, Себастіанъ! я скоро послѣдую за шобою. Мрачныя мысли взволновали сердце мое: въ шакомъ сосшояніи не могу явишься къ родителю. Не безпокойся обо мнѣ, другъ мой: шы меня знаешь!"

Себастіанъ засмѣялся: „Какъ шы хочешь, сран-пый человекъ! — Купайся здѣсь въ вечерней росѣ, а я

— 53 —

между штмъ дома орошу уста свои сверкающимъ виномъ“

И при сихъ словахъ онъ пусши лъ коня и поска-
калъ по дорогѣ, ведущей во Флюренцію, вмѣстѣ съ
служителемъ и конемъ своего друга.

Авреліо бросился на дернъ, испещренный цвѣ-
шами. Умирающій свѣтъ вечерней зари едва багря-
нилъ Западъ. Непзълнимая шоска тяжелымъ камнемъ
упала на сердце юноши. „Она моего я не знаю и
никогда не зналъ его;“ — гово рилъ онъ со слезами:
„Онъ принужденъ былъ всю жизнь свою борошься
съ вихремъ враждебныхъ партій; онъ не могъ жить
для своего семейства. Въ безмолвной горести увяла
машь моя преждевременно: она не перенесла ужас-
наго зрѣлища неслыханныхъ преступленій, предъ
очами ся совершенныхъ.“

„О машь моя! — спеналъ онъ, снѣдаемый шоскою—
„щебя ужъ я не увижу, когда возвращусь въ ошчизну
послѣ долгой разлуки. Ты не прижмешь меня къ
своему сердцу, не будешь спрашивать съ нѣжною
ласкою: зачѣмъ ты надѣлалъ миѣ столько безпокой-
ства, Авреліо? Гдѣ ты былъ шакъ долго, любезный
сынъ мой? — Тебя зарыли въ мрачную могилу и
я шцешно взываю къ хладной землѣ: О машь моя!
швой Авреліо здѣсь; онъ хочешь уснушь въ швоихъ
объятіяхъ. Ты не внемлешь ему, ты спишь сномъ
непробуднымъ.“

Онъ приникъ головою къ мягкой шравѣ и слезы
полились ручьями изъ очей его. Благовонные цвѣшы

— 54 —

орошали горящія ланишы его прохладішельною росою. Въ ближнемъ кустарникѣ соловей оглашалъ окрестносія прошяжными, сладосшными звуками.

Вдругъ раздался дикій голосъ: „Встань, юный Вишязь! Поспѣші домой! Дорога къ Флоренціи опасна въ почное время.“

## Картина втораг.

Авреліо оглянулся: предъ нимъ стоялъ старецъ, согбенный подъ бременемъ лѣшь.

„Мечь защитникъ мой!“ — гордо ошвѣчалъ юноша.

Старецъ улыбнулся и посмочřѣлъ на него съ участіемъ. „И благородный Франческо,“ вѣщалъ онъ, „не слушался моихъ совѣтовъ: онъ то же надѣлся на свой испытанный Рыцарскій мечь; но онъ не спасъ его ошь убійственной стали Ажерардини.“

Изумленный Авреліо успремилъ глаза на старца: „Ошь убійственной стали Ажерардини, говоришь ты? Знай же, старецъ, я самъ“... Но вдругъ, опомнясь, продолжалъ: „Я чужестранецъ, не знаю Флоренціи, не знаю, что происходитіо въ семъ городѣ; вѣщай, что разумѣешь ты подъ убійственною стастью Ажерардини?“ — И въ сильномъ движеніи схвапивъ руку старца, воскликнулъ: „Говори, другъ мой, что знаешь ты про убійственную сталь Ажерардини?“

Старецъ, смотря на него съ удивлѣніемъ, ошвѣчалъ спокойно: „Если ты идешь во Флоренцію, благородный Рыцарь; то пойдемъ вмѣстѣ. Дорогою раз-