# БИБЛЮТЕКА
ДЛЯ ЧТЕНІЯ.

## I.
РУССКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ.

### СТИХОТВОРЕНІЯ.

### ЖЕЛАНИЕ.

Чу! вихорь пронесся по чистому полю,
Чу! крикнулъ орелъ въ громовыхъ облакахъ.
О, дайте мнѣ крылья! о, дайте мнѣ волю!
Мнѣ тошно, мнѣ душно въ тяжелыхъ стѣнахъ!

Расти ли нагорному кедру въ теплицѣ,
И краснаго солнца и бурь не видать?
Дышать ли пигаргу свободно въ темницѣ,
И вихри не вѣять, и тучи не рвать?

Ни чувству простора! ни сердцу свободы!
Ни вольнаго лету могучимъ крыламъ!
Все мрачно, все пусто, и юные годы
Какъ цѣпи влачу я по чуждымъ полямъ!

6

Русская Словесность.

И утро заблещетъ, и вечеръ затлѣетъ,
Но горесть могилой на сердцѣ лежитъ!
И жатва на нивѣ душевной не зрѣетъ,
И пламень небесный безсвѣтно горить!

О, долголь стенать мнѣ подъ тягостнымъ гнетомъ?
Когда полечу я на свѣтлый востокъ?
О, дайте мнѣ волю! Орлинымъ полетомъ
Я солнцу бъ коснулся и пламень возжегъ.

Я бъ рѣяль въ зефирѣ, я мчался бъ съ грозою,
И крылья разливомъ зари позлатилъ.
Я жадно бъ упился небесной росою,
И ниву богатою жатвой покрылъ!

Но если безплодно страдальца моленье,
Но если имъ чуждо желанье души,
Мой геній хранитель, подай мнѣ терпѣнье,
Иль пламень небесный во мнѣ потуши!

П. ЕРШОВЪ.

СЕЛЬСКАЯ ЭЛЕГІЯ.

Въ тиши села уединенной
Младой страдалецъ грустно жилъ,
И долгой мукой утомленный,
Онъ добрымъ людямъ говорилъ:
«Ужъ въ церковь нашего селенья,
Васъ призываютъ на моленья,
Въ вечерній колоколъ звоня, —
Молитесь Богу за меня.

8

Русская Словесность.

Другъ.

Объятъ какимъ то чуднымъ сномъ,
Давно на берегъ морскомъ
Сидишь въ мечтаніи глубокомъ:
Гдѣ ты блуждалъ?

Поэтъ (приходя въ себя.)

Въ краю далекомъ.

И мнѣ казалось, дольній міръ
Покинулъ я, — и геній бури
Увлечъ меня въ поля лазури;
У ногъ моихъ бѣжалъ эфиръ,
И сводъ небесный надъ главою
Блисталъ сапфирной синевою;
Толпы міровъ кругомъ меня
Горѣли пламенемъ огня:
То въ купы свѣтлыя сливаясь,
То въ безпредѣльность разсыпаясь.
И геній бури, спутникъ мой,
Покинулъ грозный ликъ земной,
Одѣлся радуги лучами,
И позлащенными крылами
Прикрылъ меня, къ устамъ припалъ,
И вдупулъ въ грудь мнѣ восхищенье,
Я скоро чуднаго узналъ,
И въ сладкомъ трепетѣ я палъ
Предъ нимъ: то было вдохновенье!
И геній радость въ сердце влилъ,
Мечтой пернатой окрылилъ
Меня, — и ринулъ межъ звѣздами:
Я въ безпредѣльности леталъ,
Свободой гордою дышалъ,
Я восхищался небесами;
Мой стихъ гремѣлъ какъ Божій громъ
И разливался надъ мірами,
Какъ лучъ въ пространствѣ голубомъ....
Я жилъ, я чувствовалъ!

Стихотворенія.

Другъ.

Мечтатель!

Межъ-тѣмъ, какъ ты паришь, пріятель,
Пространства синяго во мглѣ,
Давно покинутый мечтую
Нашъ вѣкъ, желѣзною рукою
Куетъ величіе къ землѣ.
Повѣрь, мой другъ, мечты сьободной
Нашъ не оцѣнитъ вѣкъ холодной:
Деснотъ, прозаикъ, хочетъ онъ,
Чтобъ лиру бросилъ Аполлонъ;
Онъ хочетъ, чтобъ любимецъ Феба
Сошедъ съ безоблачнаго неба,
Забывъ, что огнь въ груди горитъ,
Писалъ людей домашній бытъ
И нравы общества. Сначала,
Душа поэта не внимала
Велѣнью грозному; вольна,
Носилась въ облакахъ она;
Но вѣкъ чугунною рукою
Увлекъ, свободную, съ собою,
И гордый, пламенный поэтъ,
Какъ рабъ, пошелъ за вѣкомъ вслѣдъ,
Или какъ конь въ цѣпи обоза.
Кто можетъ противъ вѣка стать?
Прошла пора стихи писать:
Потребность вѣка — проза, проза!

Поэтъ.

Виновенъ я ль, что на аккордъ чудесный
Самимъ Творцемъ настроена душа?
Что все поэзьей дынцетъ въ поднебесной
И что даль сипая роскошно хороша?
Виновенъ я ль, что шелестъ листьевъ стройный
Святой мелодіей мой нѣжить слухъ,
Иль шумъ волны пучины безскойной
Восторгомъ сладостнымъ воспламеняетъ духъ?

9

10

Русская Словесность.

Блаженъ поэтъ, когда ему возможно
Порывъ души условьямъ подчинить,
Иль вялой прозой чувства замѣнить
И времени отдать дань осторожно!
Но если огнь палящій, неземной,
Волнуетъ духъ высокій человѣка, —
Потонетъ онъ въ пучинѣ грозной вѣка,
Иль самый вѣкъ умчитъ онъ за собой.

Другъ.

Порывъ мечты души высокой!
Но, другъ, ты чувствуешь глубоко,
А родъ людской уже давно
Для чувства затворилъ окно.
Мой другъ, повѣрь, твой стихъ свободный
Не тронетъ умъ людей холодный,
И звуки лиры золотой,
Мелодья та аккордовъ дивныхъ,
Умрутъ какъ звонъ въ дали пустой,
Какъ звукъ среди степей пустынныхъ.
Утратить даромъ жаръ поэтъ!
И вдохновенье неземное,
Безъ пользы людямъ, унесетъ
Злой вѣкъ въ пространство голубое.

Поэтъ.

Гомеръ, державный царь пѣвцовъ,
Слѣпой, убогой странникъ въ мірѣ,
Бряцалъ на вдохновенной лирѣ:
Вѣкъ не цѣнилъ его стиховъ!
Въ немъ не почтилъ онъ вдохновенье;
Но за холодное презрѣнье
Отмстили тридцать пять вѣковъ.
И сквозь ихъ мглу, покрытый славой,
Протекъ державно, величаво,
Пѣвецъ героевъ и боговъ.
И Тассъ, когда съ небесъ сошедшій
Восторга духъ его обнялъ,

12

Русская Словесность.

И звѣзды златыя, несмѣтной толпою,
То тихо, то громко, склоняясь главою,
Звучали гармоніей стройной съ высотъ;
И сипія волны въ излучистомъ ложѣ
Имъ вторили, зыбля пучиною водъ:
Все это ты, Господи Боже!......

Ө. М.

ИСКУШЕНІЕ.

Есть мѣсто надъ быстрой рѣкой, на горѣ:
Тамъ древле обитель стояла;

Златыя главы возносила горѣ,
И въ грозномъ величѣ сіяла;

И тѣнію дубовъ и кедровъ густой
Былъ тотъ монастырь осѣняемъ;

Въ оградѣ струился источникъ живой,
Подгорной рѣкой поглощаемъ.

Въ обители той, въ недоступныхъ мѣстахъ
Живя, чернецы подвизались

Въ молитвахъ и строгомъ постѣ, и трудахъ,
И только во храмѣ встрѣчались.

Межъ ними одинъ былъ отшельникъ младой, —
Ко славѣ небесной влекомый;

Носилъ на челѣ онъ священный покой,
Сь волненьемъ мірскимъ незнакомый.

Въ цвѣтущія лѣта покоренъ онъ былъ
Могучія страсти влеченью:

Но рано онъ сердце свое схоронилъ,
Предавъ безнадежность забвенью;

Стихотворенія.

13

И рано для свѣта умерши душой,
На подвигъ тяжелый рѣшился;

Оставилъ на вѣки онъ край свой родной,
И въ дальней обители скрылся.

Себя онъ обрекъ на монашескій трудъ;
Покрылся простой власяницей;

Убогая келья его былъ пріютъ
Съ грозящею взору гробницей.

Тамъ, чащу мятежныя страсти испивъ,
Къ себѣ онъ былъ строго суровый;

Святыхъ размышленій обильный приливъ
Облекъ его жизнію новой.

Онъ чувства земныя въ себѣ усыпилъ,
Отринулъ свое заблужденье;

Но прежней душею еще онъ любилъ
Природой святой наслажденье.

Когда лучъ заката въ игрѣ умиралъ
На храмѣ и стѣнахъ ограды,

Нерѣдко онъ келью свою покидалъ,
Искалъ онъ вечерней прохлады;

Въ то мѣсто, гдѣ брегъ надъ широкой рѣкой
Скалой подымался высокой,

Ходилъ онъ тогда потаенной тропой,
Невидимъ никѣмъ, одинокій;

И тамъ красотамъ удивляясь земнымъ,
Далекъ былъ отъ мысли онъ тѣнной,

И душу питая восторгомъ святымъ,
Зиждителя славилъ вселенной;

Въ духовныя думы спокойной душой
Опъ сладостно тамъ погружался,

14

Русская Словесность.

И долго бесѣдуя мирно съ собой,
Къ обычнымъ трудамъ возвращался.

Прекрасный былъ вечеръ: сіялъ съ вышины
Сапфиромъ сводъ неба лучистый;

Лились ароматы въ дыханьѣ весны,
И воздухъ былъ сладостно чистый;

Лазурью съ багрянымъ отливомъ рѣка,
Струяся, ласкалась ко брегу;

Зефиръ колыхая листами слегка,
Навѣиваль томную нѣгу.

Обычной стезею той шелъ опѣ порой
На берегъ рѣки быстротечной,

И взоръ услаждая природы красой,
Дивился Премудрости Вѣчной.

Оттуда вокругъ живописный былъ видъ:
Надъ зеркальной высясь рѣкою,

Кленовою рощей былъ берегъ покрытъ
И зеленью нивъ молодою;

Красивыя села виднѣлись вдали,
Пригорковъ синѣли вершины;

Кристальны ручьи, извиваясь, текли
По пестрой одежѣ долины,

И искры неслись по водамъ голубымъ;
Стада на полянахъ пестрѣли,

И вторили холмы и рощи живымъ
Напѣвамъ пастушьей свирѣли;

Въ багряный покровъ облеченный, сіялъ
Храмъ въ небѣ златыми главами,

И, мнилось, таинственно онъ съединялъ
Нашъ бренный пріютъ съ небесами

Стихотворенія.

15

Все такъ безмятежно, прекрасно кругомъ,
Все взоры и душу плѣняло;

Все сладость-таящимъ весеннимъ лучемъ
Въ отшельника грудь проникало...

Ужъ вечеръ въ священной погасъ тишинѣ,
Нисшедъ съ потемнѣвшаго свода;

Закатъ чуть дышалъ въ пурпуровомъ огнѣ;
Въ дрему погружалась природа.

Въ глубокомъ отшельникъ стоялъ забытьи,
На западъ смотря потухавшій

И ропотъ внимая далекой струи,
Гармоніей слухъ потрясавшій...

Роскошно дыханье сихъ позднихъ часовъ
Подъ сонною ихъ темнотою;

Льетъ нѣгу ея прихотливый покровъ,
Лелѣя прохладой живою;

И все пылкимъ чувствомъ волнуемый умъ
Влечетъ неизбѣжнымъ влеченьемъ

Въ оковы тревожныхъ мечтаній и думъ,
Грудь полнитъ мятежнымъ томленьемъ.

Все въ инока душу желаньемъ живымъ,
Томительно-грустнымъ тѣснилось...

И чувство, давно позабытое имъ,
Вновь въ сердце къ нему заронилось,

Глубоко вздохнулъ онъ; сердечной слезой
Взоръ, свѣтлый дотолѣ, затмился;

И въ горькомъ унытьѣ, съ поникшей главой
Онъ съ мѣста тоски удалился.

Преслѣдуемъ мыслью, волнующей духъ,
Идетъ онъ пустынной тропою.

16

Русскап Словесность.

Ужъ запада свѣтъ безмятежно потухъ,
И почи покровъ надъ землею.

Вдругъ слышитъ, — плѣнительный голосъ за нимъ
Шепнулъ ему звукомъ привѣтнымъ;
Онъ сердну сказался напѣвомъ роднымъ,
И чувствамъ волненьемъ отвѣтнымъ.........

Чернецъ смутный вздрогнулъ; пазадъ онъ глядитъ:
Предъ ипокомъ дѣва младая,
Румянцемъ стыдливости нѣжныхъ ланитъ
И взоромъ смущеннымъ сіяя.

По трепетнымъ членамъ огонь пробѣжалъ,
Въ груди его вспыхнулъ волненьемъ;
И онъ неподвижно безмолвенъ стоялъ
Окованный чуднымъ видѣньемъ.

И сладостныхъ звуковъ знакомый привѣтъ,
Взоръ томный, одѣтый смущеньемъ,
Все сердцу сказало былаго завѣтъ,
Повѣяло прежнимъ мгновеньемъ;

И все, что въ душѣ онъ давно схоронилъ,
Что было для сердца безцѣнно,
Въ немъ образъ прелестный опять воскресилъ
Незапно, для жизни мгповенной:

Въ томъ голосѣ нѣжномъ, въ тѣхъ милыхъ чертахъ
Предметъ своей страсти несчастной
Отшельникъ узналъ...... И съ обѣтомъ въ устахъ
Къ ногамъ упадаетъ прекрасной.

И ужасъ преступную душу сковалъ:
Какъ прежде, онъ сталъ одинокой;

Лишь токъ серебристый шумъ всплеска издалъ,
И гулъ отозвался далеко......

Стихомворенія.

17

Какъ грома стрѣлой пораженный, стоялъ
Онъ въ бурномъ приливѣ смятенья,

И въ хладную грудь его мигъ сей вліялъ
Карающій пламень мученья.

Съ главой отягченною мукой нѣмой,
Съ душою, терзаемой сильно,
Убитый отчаянемъ, шаткой стопой
Пошелъ онъ, какъ призракъ могильной.

Не смѣлъ преступить онъ обители прагъ, —
Гремѣлъ надъ нимъ гласъ заклинанья;

И почь, у затворовъ простертый во прахъ,
Провелъ онъ въ слезахъ покаянья.

Когда жъ, трепеща, онъ, какъ житель могилъ,
Въ свой прежній пріютъ возвратился,

На тяжкую жизнь онъ себя осудилъ,
И въ кельѣ затворникомъ скрылся!

Не зналъ онъ ни спа, ни покоя въ трудахъ,
Тяжелой веригой тагчимый,

Онъ денно и нощно молился въ слезахъ,
Преступной минутой томимый.

Съ тѣхъ поръ онъ не видѣнъ былъ въ храмѣ святомъ,
Ни съ кѣмъ онъ съ тѣхъ поръ не встрѣчался,

И заживо мертвый, въ жилищѣ своемъ
Съ всегда нею мукой скрывался.

Ужъ годы прошли. По заглошнимъ слѣдамъ
Съ молитвою къ иноку входятъ.....

И въ кельѣ разлить былъ святой олиміамъ, —
Отшельника жъ въ ией не находятъ!

А. ВАННИКОВЪ.

Т. XIII. — Отд. I.

2

18

Русская Словесность.

ПЪСНЬ МИНЬОНЫ.

ИЗЪ ГЕТЕ.

Ты знаешь ли тотъ край, гдѣ элый апельсинъ
И золотой лимонъ растутъ среди долинъ;
Гдѣ величавый лавръ и томный миртъ цвѣтетъ,
И вѣть вѣтеркомъ съ лазуревыхъ высотъ?
Знакомъ ли онъ тебя?

Туда, любезный мой,
Туда, о другъ, пошла бы я съ тобой!

Знакомъ ли домъ тебя на мраморныхъ столбахъ?
Картины тамъ и пурпръ и злато на стѣнахъ;
Тамъ блещетъ пышный залъ, тамъ статуй длинный
рядъ:

«Бѣдняжка, чтò съ тобой?» онъ мнѣ говорятъ.
Знакомъ ли онъ тебя?

Туда, защитникъ мой,
Туда, туда, пошла бы я съ тобой!

Ты гору знаешь ли съ вершиной ледяной?
Тамъ шагъ за шагомъ мулъ излучистой тропой,
Проходитъ облака, — въ тѣснинахъ тамъ живетъ
Съ исчадіемъ драконъ, и водопадъ реветъ,
И рушится скала!

Скажи знакомъ ты съ ней?
Туда лежитъ нашъ путь. Отецъ! идемъ скорѣй......

Стихотворенія.

19

КЪ ХУДОЖНИКУ.

Изъ Г'ЕТЕ.

Взгляни, какъ все собою помрачаетъ
Созданье рукъ твоихъ; смотри, оно всегда,
Какъ яркая на небесахъ звѣзда,
Непомерцаемо межъ прочими сіяетъ!
То подвигъ твой: его свершилъ,
Въ минуты чистыхъ наслажденій,
Изъ глубины душевныхъ силъ
Самимъ собой воззванный геній!
Измѣрилъ ты, постигъ его умомъ
И довершилъ рачительнымъ трудомъ;
Смотри: художники, самъ царь, — и всѣ они
Стоятъ созданіемъ твоимъ поражены.
На юношу взгляни: онъ весь въ огпѣ,
Вся жизнь его теперь на полотить!
Въ его очахъ горитъ сердечное желанье
Пріять отъ генія могучее вліянье.
Сквозь рядъ вѣковъ, художникъ подаетъ
Путеводительную руку:
Высокой образецъ искусство въ немъ найдетъ,
Потомство обрѣтетъ науку!
Всего, что мужъ добра способенъ совершить,
Въ своихъ предѣлахъ жизнь не можетъ заключить;
Вотъ почему тотъ мужъ, покипувъ путь земной,
По смерти дѣйствуетъ какъ дѣйствовалъ живой;
Но, смертный на землѣ, за гробовымъ предѣломъ
Владычествуетъ онъ, какъ словомъ такъ и дѣломъ,
Безсмертно. Ты таковъ: столѣтья пронеслись, —
Ты живъ! Жизнь вѣчную познай и пасладись.

А СТРУГОВЩИКОВЪ,

20

Русская Словесность.

СМЕРТЬ ДЪВИЦЫ.

=

Плавалъ мѣсяцъ величавый
Въ небѣ темно-голубомъ,
Разсыпая на дубравы
Свѣтъ серебраннымъ лучемъ,
И на небѣ голубомъ,
Тамъ, въ высі, почти незримый,
Слившись съ бѣлымъ облачкомъ,
Вился голубъ среброкрылый, —
На предѣлахъ пустоты, —
Близъ таинственнаго свода.
Онъ тамъ легокъ какъ мечты,
Онъ тамъ воленъ какъ свобода.
Ахъ, съ невинностью твоей
И съ твоею простотою
Не сближайся ты съ землей,
Не ступай сюда ногою!
Отъ заботъ, отъ клеветы,
Дружбы иль любви развратной,
Здѣсь погибнешь, голубь, ты,
О, погибнешь невозвратно!..
Черезъ выспренній эонръ
Лучше въ даль скорѣй пустися,
И въ другой, ты, лучшій міръ,
Съ вихремъ въ облакѣ несися.
И тебя ль тамъ можно жить,
Гдѣ кокетство уважаютъ?
Гдѣ не знаютъ какъ любить,
Гдѣ невинность презираютъ?
Тамъ постигнутъ ли тебя,
Гдѣ о золотѣ мечтаютъ?
Гдѣ всякъ любитъ лишь себя,
Гдѣ любви прямой не знаютъ?....

29

Русская Словесность.

Какъ листъя дубравы зеленой весной,
Сихъ полчищъ знамена съ закатомъ мелькали;
Какъ листья дубравы осенней порой,
Ихъ трупы на прахъ съ разсвѣтомъ лежали!

Духъ смерти въ заразѣ крылѣ окупалъ,
И бурею бѣдъ опахнулъ вражьи силы;
И очи у спящихъ хладъ смерти сковалъ,
Сердца всколебались и на вѣкъ застыли.

И ноздри раздувъ, клонитъ конь тамъ главу;
Но пламень гордыни его ужъ не грѣстъ!
И съ устъ его пѣна, охлынувъ траву,
Какъ отплескъ буруна на ней холодѣетъ.

Тамъ всадникъ раздавленъ и блѣдѣпъ лежитъ:
Роса на челѣ и заржавѣли латы.
И тихо въ шатрахъ все: труба не звучитъ,
Знамена педвижны и праздны булаты.

И громки къ Ваалу стенанія вдовъ!
И идолы въ храмахъ его сокрушились!
И чужды ударовъ, когорты враговъ,
Отъ взора Еговы какъ снѣгъ растопились!

И. ГОГНІЕВЪ.

ПРОЗА.

ЖИЗНЬ КРЕСТЬЯНКИ.

=

Примѣчайте таинство развитія душевныхъ способностей! Тѣ способности, которые болѣе служатъ для земли нежели для неба, развиваются при зависимости отъ внѣшнихъ случаевъ, потому ли, что сама природа не хотѣла здѣсь равенства между людьми, при которомъ не могъ бы исполниться великій планъ общественной жизни; но тѣ, которые болѣе нужны для неба чѣмъ для земли, — тѣ не зависятъ ни отъ какихъ внѣшнихъ случаевъ, — напротивъ, при неблагоприятныхъ обстоятельствахъ еще скорѣе развиваются во всемъ своемъ блескѣ. Таково нравственное, святое чувство стремленія къ доброму, драгоцѣнное орудіе, даруемое человѣку для пріобрѣтенія вѣчнаго богатства. При всемъ недостаткѣ умственнаго образованія, человѣкъ можетъ быть весьма высокъ въ нравственномъ отношеніи. Нужны ли доказательства? Нашъ простой народъ представляетъ самое убѣдительное: гдѣ найдете вы болѣе возвышеннаго самоотверженія въ чувствахъ и поступкахъ? Къ несчастію, большая часть прекрасныхъ и благородныхъ дѣлъ его погибаетъ безъ вѣсти.

Я хочу сохранить одно перло изъ множества покинутыхъ сокровищъ; сохранить въ томъ точно видѣ, какъ получилъ его изъ рукъ самыхъ бережливыхъ.

Отецъ и мать Ненилы были бѣдные старики, къ несчастію, не имѣвшіе сыновей. Ненила замѣняла имъ сына. Она раздѣляла съ ними самыя трудныя рабо-

24

Русская Словесность.

ты, которые часто были ей не по силамъ и не по лѣтамъ,
и если отецъ или мать, бывало, уговаривали ее не
изнурять себя раннимъ вставаньемъ или излишними
трудами, она всегда давала одинъ отвѣтъ: «Эхъ, ро-
димые, вы уже трудились на своемъ вѣку много, а я
еще только начинаю.» Ненила вмѣстѣ съ отцемъ, а
чаще одна, зимой ѣздила за дровами, лѣтомъ пахала
хлѣбъ, косила и убирала сѣно.

Лѣтнія работы были для нея болѣе наслажденіемъ,
нежели трудомъ. Одаренная чувствительнымъ серд-
цемъ, она не могла смотрѣть на міръ Божій безъ вос-
хищенія, потому что съ сердцемъ сама природа заго-
вариваетъ.

Бывало, въ полдень, когда солнце станетъ прямо
надъ полемъ, и налѣтъ его своими жаркими лучами;
когда все твореніе замолкнетъ; глубокая тишина вод-
ворится въ природѣ; только гдѣ-гдѣ кузнечикъ про-
стучитъ въ травкѣ, только гдѣ-гдѣ стрекозка прожуж-
житъ въ тѣни деревъ, только слышенъ жаворонокъ,
котораго сладкая пѣсенька такъ и отдѣляется отъ воз-
духа, такъ и струится, словно рѣзвый ручеекъ, и о-
нять замолкаетъ, и снова льется какъ синяя вода по
камешкамъ, — Ненила, отдыхая послѣ утренней ра-
боты, на берегу рѣки, подъ развѣсистой ивою, то
прислушивалась къ стуку кузнечика, то слѣдила гла-
зами полетъ жаворонка; то разсматривала, какъ обла-
ко несется, рѣдѣетъ, исчезаетъ въ лазури, и опять
раждается, и опять растетъ и снова улетаетъ отъ взоровъ.

Однажды, въ такомъ положеніи, послышала она
издалека заунывный голосъ пѣсни — «Не одна-то во
полѣ дороженька...» Она сперва не обращала на
него вниманія, но по мѣрѣ того, какъ голосъ прибли-
жался, сердце ея невольно билось сильнѣе. «Не онъ
ли?» подумала Ненила. Вдали шелъ рослый, бравый

Жизнь Крестььлики.

25

дѣтина, лѣтѣ двадцати, въ красной рубашкѣ, съ го-
лубою лентою на шляпѣ, съ корзиною за плечами.
«Онъ! и въ самомъ дѣлѣ онъ!» невольно вскрикнула
дѣвушка, и не знала, что дѣлать, — итти ли на встрѣ-
чу, или спрятаться въ кустахъ и дожидаться его на
мѣстѣ; но покамѣстѣ продолжались разсужденія, про-
хожій подошелъ къ ней самъ.

— Здорово, Ненила Ефремовна! сказалъ онъ такимъ
голосомъ, отъ котораго у ней вся кровь прилилась къ
сердцу. — Ахъ, это ты, Игнатій!

Игнатій считался красавцемъ по всему околотку;
восьмнадцати-лѣтняя Ненила также была лучшая изъ
дѣвушекъ своей деревни: они должны были полю-
бить другъ друга.

Къ несчастію, Игнатій былъ сирота: онъ жилъ у
дяди, а дядя его былъ безчувственный скряга, гото-
вый для корысти на всякую жестокость. По смерти
родителей Игнатія, дядя взялъ его къ себѣ въ домъ,
единственно для того, чтобы впослѣдствіи отдать въ
рекруты за свое семейство: поэтому, несмотря ни на
какія просьбы Игнатія, жестокій старикъ не позво-
лялъ ему жениться на Ненилѣ. Расчетъ его былъ въ-
ренѣ. Оставаясь холостымъ, Игнатій могъ скорѣе
впасть въ шалость и подать благовидный предлогъ къ
сдачѣ въ рекруты, а женились на Ненилѣ, онъ былъ въ
состояніи отдѣлиться отъ него и перейти къ тестю.
Но, когда Игнатій наотрѣзъ сказалъ ему, что я вы-
бралъ-де себѣ двѣ дороги, — или жениться на Нени-
лѣ, или камень нашею, да въ воду, — зная его рѣши-
тельный нравъ, старикъ долженъ былъ согласиться,
чтобы въ самомъ дѣлѣ не потерять рекрута.

Въ такомъ положеніи находились дѣла Игнатія,
когда онъ встрѣтилъ Ненилу на сѣнокосѣ. Разговоръ
ихъ, отъ «здорово» да «здравствуй», шелъ далѣе и да-
лѣе, наконецъ остановился на скреннемъ признаніи,
что онъ, Игнатій, хочетъ жениться на Ненилѣ.

26

Русская Словесность.

— Что ты, Богъ съ тобой! отвѣчала Ненила, закрас
нѣвшись. Да на кого жъ я оставлю батюшку съ ма-
тушкой при старости?

— Нѣтъ, ты не любишь меня! сказалъ горестно Иг-
натій.

— Не любишь? Ахти, Господи, говорила Ненила,
залившись слезами: если бъ ты зналъ, какъ я люблю
тебя! И Божій свѣтъ безъ тебя не милъ мнѣ, и жизнь
не въ жизнь безъ тебя: но, что бы ни было со мной,
все покинуть старничковъ моихъ не могу......

— А развѣ не могу я итти къ вамъ на житье? Развѣ
не заработалъ уже я у дяди его хлѣбъ-соль?

— Не дѣлай этого, милый другъ! Дядя твой богатъ, а мы почти нищіе: за что тебѣ терпѣть нужду да горе?

— Гори все огнемъ! вскричалъ Игнатій, ударивъ
шляпою о земь. Ничего ненадобно! Богъ-дастъ, нажи-
вемъ, а коли и не такъ, все равно, лишь бы ты была
со мной.

Отецъ и мать Ненилы, какъ ни тяжело было
имъ разставаться съ нею, сами уговаривали ее выйти
за Игнатія, въ надеждѣ, что она будетъ наслаждаться
бѣльшимъ спокойствіемъ и довольствомъ въ домѣ его
дяди, зажиточнаго крестьянина. Они и не подозрѣ-
вали, чтобы дядя, имѣя достатокъ, могъ рѣшиться
пожертвовать сиротой, взятымъ на воспитаніе, потому
что сиротство, по понятіямъ нашего народа, есть нѣ-
что священное, охраняющее человѣка отъ всякаго о-
скорбленія и обиды.

Старики издержали послѣднее, чтобы снарядить
Ненилу къ замужеству. Кромѣ приданаго, надобно
было приготовить подарки для всей родни: тому ку-
шакъ, той повойникъ, и такъ далѣе. Бѣда кого-нибудь
обойти подаркомъ!

На всѣ эти приготовленія, которые вконецъ ра-
зорили бѣдныхъ родителей Ненилы, она не могла
смотрѣть безъ горькихъ слезъ, и, противъ обыкнове-

Жизнь Крестьянки.

27

нія своихъ подругъ, не въ силахъ была даже мечтать
о счастливей жизни съ милымъ Игнатіемъ.

Наконецъ все было готово къ вѣнцу: запряжена па-
рой лошадей телѣга; по телѣгѣ разостлана большая
скатерть; поѣздъ двинулся изъ избы. Ненилу едва
могли отвести отъ отца и матери: она билась и ры-
дала, какъ бы ее везли на казнь. Казалось, сердце ея
предчувствовало несчастіе.

Спустя нѣсколько мѣсяцевъ послѣ свадьбы, Игнатій, видя постоянную печаль Ненилы объ отцѣ и матери, которые жили въ другой деревнѣ, сталъ просить дядю, чтобы онъ отпустилъ его жить въ домъ тестя. Старикъ поблѣднѣлъ и затрясся отъ гнѣва, когда услышалъ просьбу Игнатья, и самая грубая брань и побои посыпались на бѣднаго племянника.

— Какъ, щенокъ! кричалъ разсвирѣнѣвшій скряга:
развѣ для того я тебя выкормилъ, чтобы отдать ни-
щимъ для работы! Вижу, что они, мошенники, под-
били тебя!......

—Бога ради, родимый дядюшка, вскричала Ненила,
бросившись къ нему въ ноги: не браните моего ба-
тюшки и матушки; они ни въ чемъ не виновны передъ
тобою? я одна всему виновата!

— Прочь отъ меня, змѣя! завонилъ неistовый ста-
рикъ, пнувъ ея ногою.

— Не смѣй бить моей жены! вскричалъ пришед-
шій въ бешенство Игнатій. Довольно и того съ тебя,
что надо мной тѣшишься!

— Такъ до этого дошло! зашипѣлъ змѣинымъ голо-
сомъ дядя. Будешь же ты меня поминть.

Озлившійся старикъ схватилъ шляпу, и опрометью
кинулся къ управляющему.

Управляющій былъ иностранецъ, прозванія не пом-
ню, разъѣвшийся на Русскомъ хлѣбѣ такъ что страхъ,

28

Русская Словесность.

толстый и дебелый Карлъ Карлычъ, былъ истинный
слонъ на воеводствѣ: онъ выдавалъ себя за прозорли-
ваго, хотя не видѣлъ далѣе своего краснаго носа, и у
него первый, кто приходилъ съ жалобою, былъ все-
гда правъ, особенно если правоту подкрѣплялъ ассиг-
націею. У насъ на Руси, есть предразсудокъ, будто
иностранцы не берутъ взятокъ. Всѣ народы берутъ,
что можно взять. Привозный Карлъ Карлычъ любиль
взятки не хуже нашихъ доморощенныхъ Иванычей,
Сидорычей и Карнычей.

Было, однако жъ, время, когда Карлъ Карлычъ не
могъ употреблять во зло своей власти: тогда имѣніе
находилось въ рукахъ добраго и умнаго владѣльца,
который большую часть года самъ жилъ въ помѣстьѣ,
лично входилъ въ житье и бытье своихъ крестьянъ,
видѣлъ ихъ избытокъ и нужду, пороки и добродѣте-
ли, и узналъ почти каждаго крестьянина поименно.
Добрые крестьяне называли его, отъ чистаго сердца,
своимъ отцемъ, и рыдали какъ дѣти, относя его въ
могилу, тѣмъ болѣе, что не видѣли пути въ его моло-
домъ сынѣ, которому они должны были достаться.

Молодой сынъ, только-что возвратившійся изъ-за
границы, получилъ тамъ такое образованіе, какое по-
лучали многіе лѣтъ десять тому назадъ: слова «сво-
бода, человѣчество, филантропія», не сходили съ его
языка, а руки каждый день безпутно сорили ударами
и заемными деньгами. Я никогда не видалъ людей съ
хвостами, о которыхъ пишетъ Плиній, но я увѣ-
ренъ, что «Русскій либералъ» собственно значитъ
то же что «человѣкъ съ хвостомъ». Слава тебе, Госпо-
ди, что эта порода перевелась нѣсколько у насъ, на
Руси! Само собою разумѣется, что молодой либе-
ралъ, проводя жизнь посреди мотовъ и красавицъ,
ни однимъ глазомъ не заглядывалъ въ свое имѣніе;
что ему и въ умъ не приходило поддержать прекрас-

Жизнь Крестьяни.

29

ныя распоряженія своего отца, и что онъ ни разу не
подумалъ, въ какомъ положеніи находятся его кресть-
яне. До того ли ему было? На плечахъ его лежали
ужасныя хлопоты о благосостояніи государства, и
онъ страхъ боялся, чтобы государство не пало, если
онъ не поддержить его съ бокаломъ шампанскаго въ
рукахъ, толкул, полусонный и полупьяный, о ве-
щахъ, въ которыхъ ни онъ, ни его пріятели, не знали
ни бельмеза. Извините этотъ монголизмъ въ рѣчи о
либеральныхъ идеяхъ. Онъ какъ-то очень къ лицу
моему герою.

Между-тѣмъ какъ «человѣкъ девятнадцатаго вѣка»
хлопоталъ о разныхъ образахъ правленія, почтен-
ный Карлъ Карлычъ, освободившись отъ всякаго
присмотра, разсудилъ за благо ввести въ его имѣніи
правительство собственнаго своего изобрѣтенія: онъ
судилъ и рядилъ крестьянъ, какъ умѣлъ, и обиралъ,
какъ хотѣлъ.

Дядя Игнатія, залѣпивъ сперва мысленное око Кар-
ла Карлыча двадцати-пяти рублевою ассигнаціею,
упалъ потомъ къ нему въ ноги, и слезно жаловался,
что племянникъ вышелъ у него изъ послушанія; что,
пьяный, бросился на него съ топоромъ, когда онъ по
родству хотѣлъ было поучить его уму-разуму, и что
одно средство его исправить, — послать на господскую
фабрику, которая была отъ деревни верстъ за сто и
наполнена выборомъ негодяевъ изъ всего имѣнія.

Слонъ на воеводствѣ, выслушавъ жалобу съ вели-
чайшею важностью, погладилъ себя по брюху, нах-
мурилъ чело, какъ-бы погрузившись въ глубокое
размышленіе, и наконецъ произнесъ великое слово,
которымъ рѣшалась судьба крестьянъ: *Карашо!*

Ненила, узнавъ о судьбѣ мужа, едва не лишилась
разсудка: она валялась въ ногахъ дяди, умоляла, за-
клинала его простить Игнатія, который легко-де мо-
жетъ развратиться на фабрикѣ и забыть ее между ху-

30

Русская Словесность.

дыми людьми; что тогда не только она лишится мужа, но и дитя, которымъ она беременна, можетъ потерять отца, остаться сиротою; что Господь самъ прощаетъ грѣшниковъ, и велитъ дѣлать то же людямъ.

Ненила сказала все, что можетъ сказать простая женщина въ минуту страсти, которая одна придаетъ людямъ истинное краснорѣчіе: ничто не тронуло жестокаго дяди. Ненила въ отчаяніи бросилась къ управляющему; ио Карлъ Карлычъ смотрѣлъ на Русскаго простолюдина, какъ назвѣря, не предполагалъ въ немъ ни какого нравственнаго чувства: Ненилу прогнали съ угрозою наказаніемъ, если явится въ другой разъ. Бѣдная женщина отсюда кинулась къ мірской избѣ, но мужа тамъ уже не было: по настоянію дяди, которому староста былъ кумъ и другъ, Игнатія уже увезли, не позволивъ ему проститься съ женою. Ненила была какъ-бы поражена громомъ: все въ головѣ ея перемѣшалось; она не понимала, что съ нею сдѣлалось и что дѣлается; она не знала, и куда идетъ, и чего хочетъ. Передъ нею очутился берегъ, и гладкая поверхность рѣки, въ которой, казалось, было такъ спокойно, такъ безмятежно, манила ее въ свои нѣдра, обольщала ее успокоеніемъ взволнованнаго сердца, утоленіемъ муки, разтерзавшей весь ея составъ. Въ подобныя минуты не бываетъ мѣста ни разсудку, ни совѣсти; человѣкъ хочетъ избавиться и убѣжать отъ самого себя. Нѣсколько шаговъ могли спасти Ненилу навсегда отъ ея лютыхъ страданій: искушеніе было ужасное! Она остановилась въ раздумьѣ, и почти уже готова была сдѣлать послѣдній шагъ, какъ ударилъ колоколъ къ вечернѣ: душа ея пробудилась; дрожь пробѣжала по членамъ; опомнившись, начала она, въ ужасѣ, креститься, и опрометью, какъ-бы кто гнался за нею изъ рѣки, побѣжала прямо въ церковь.

Священникъ той церкви былъ добрый старецъ, не

Жизнь Крестиwangi.

31

съ блестящими познаніями, но съ здравымъ умомъ
и прекраснымъ христіанскимъ сердцемъ; одинъ изъ
тѣхъ добрыхъ нашихъ пастырей, которые увлекаютъ
сердца не искусственнымъ краснорѣчіемъ, а про-
стымъ словомъ, выходящимъ прямо изъ души, пол-
ной Бога. Храмъ былъ почти пустъ, потому что
крестьяне въ это время еще не окончили днев-
ныхъ работъ. Посреди глубокой тишины храма,
каждое слово священника было слышимо ясно. Нени-
ла пожирала слухомъ и сердцемъ его молитвы, и
въ нихъ искала утѣшенія въ мукѣ, которой люди
не хотѣли помочь. Священникъ, послѣ вечерень,
читалъ канонъ Божіей Матери. Ненила, блѣдная
полумертвая, стояла передъ образомъ Ея, и дол-
го не могла собрать своихъ мыслей. Но когда свя-
щенникъ, съ глубокимъ внутреннимъ чувствомъ
произнесъ превосхедную пѣснь – «Молитву про-
лию ко Господу, и Тому возвѣщу печали моя», сле-
зы ручьями ринулись изъ глазъ Ненилы; она горько
зарыдала, такъ, что священникъ обратилъ на нее не-
вольно вниманіе. Священникъ зналъ ее съ дѣтства,
даже крестиłъ ее.

— Что съ тобою сдѣлалось? спросилъ онъ ее, по
окончанію службы.

Ненила, въ горькихъ слезахъ, разсказала ему свое
несчастіе, не утаивъ и того, что чуть не лишила себя
жизни.

— Боже тебя сохрани отъ этого страшнаго грѣха! съ
ужасомъ сказалъ священникъ.

Онъ коротко и просто изъяснилъ ей, что страданія-
ми здѣшней жизни покупаютъ будущее блаженство,
и что смиренное терпѣніе въ обществіяхъ и преданность
Богу суть главныя обязанности христіанина.

— Терпи, говорилъ добрый старецъ, самъ тронутый
до слезъ ея страданіемъ: переноси, молись; возложи

32

Русская Словесность.

печаль твою на Господа: Онъ утѣшитъ, если не здѣсь,
такъ тамъ!

Ей казалось, что она слышала голосъ ангела утѣ-
шителя, и все сказанное умнымъ и добрымъ насты-
ремъ глубоко запало въ ея сердце.

Священникъ не только словомъ, но и дѣломъ хо-
тѣлъ было помочь своей духовной дочери; но посред-
ство его не имѣло успѣха у Карла Карлыча.

Прошло четыре года, какъ Ненила была безъ му-
жа: только изрѣдка призбжалъ онъ домой. Въ эти
четыре года родились у ней двѣ дочери. Между-тѣмъ
дяда столько дѣлалъ ей притѣсненій, поступалъ съ
ней такъ жестоко и безчеловѣчно, что трудно было
бы повѣрить, если бы разсказъ мой принадлежалъ къ
разряду повѣстей и былей. Не только она не смѣла
садиться съ нимъ за столъ и браться за что-нибудь,
кромѣ черстваго хлѣба, но даже не могла перейти
отъ дверей къ переднему углу и должна была съ дѣть-
ми вѣчно жаться у печки. « Вотъ твое мѣсто, змѣя! го-
ворилъ злой дяда: далѣе шагу не смѣй! » Ненила пла-
кала, и повиновалась. Вмѣстѣ съ тѣмъ самыя труд-
ныя работы были навалены на бѣдную жертву. Она
не имѣла покоя ни днемъ, ни ночью. Тяжкіе труды
и горести крушили ее и заставили состарѣться преж-
де времени; вмѣстѣ съ здоровьемъ улетѣла и красота.
Особенно тягостна была ей необходимость покидать
дѣтей, уходя на полевыя работы.

Однажды, Ненила, отходя на поле, чувствовала осо-
бенное безпокойство, и при прощаніи съ дѣтьми, сама
не зная отъ чего, горько заплакала; она почти не мог-
ла оторваться отъ нихъ; она нѣсколько разъ возвраща-
лась назадъ, и наконецъ рѣшилась было сказать дядѣ,
что она больна, но свирѣпый взглядъ его остановилъ
ее; слова замерли на губахъ. Надобно было превоз-
мочь себя, – и она перекрестила дѣтей, и пошла на

Жизнь Крестылки.

33

поле, прижавъ рукою сердце, которое билось какъ подстрѣленная голубица.

Предчувствіс не обмануло нѣжнаго сердца матери. Въ самый полдень, когда знойное польское солнце, по-дернутое туманомъ продолжительной засухи, рисовалось въ сѣррой атмосферѣ раскаленнымъ ядромъ, чер-ный дымъ повалилъ въ сторонѣ селенія. Въ это вре-мя утомленные поселяне отдыхали; не отдыхала одна Ненила, все думая о дѣтяхъ, и она первая увидѣла дымъ.

— Пожаръ! пожаръ! закричала она. Дядюшка, от-пусти меня: я боюсь за дѣтей!

— Одни ли твои дѣти тамъ, прохрипѣлъ старикъ. Небось, змѣипоо сѣмя прежде другихъ не сгинетъ.

— Дядюшка, будь отецъ родной, умилосердись надо мною! вопила въ страхъ Ненила. Отпусти меня!......

Дымъ становился гуще и гуще; вдругъ вспыхнуло пламя, и подувшій вѣтеръ сталъ доносить звуки на-бата. Крестыяне вскочили на ноги. Ненила не могла уже болѣе терпѣть, и, не дожидаясь позволенія, бро-силась опрометью къ деревнѣ.

Не берусь описывать, что чувствовало сердце мате-ри, когда она увидѣла, что домъ, въ которомъ остались ея дѣти, былъ обнятъ пламенемъ, и что старшая дѣ-вочка бѣгаетъ въ страхъ по избѣ, крича: «Маменька! маменька!» Сказываютъ, что тигрица, которойѣ нельзя упрекнуть въ нѣжности сердца, бросается на копья, чтобы спасти своихъ дѣтей. Я слыхалъ, что горлица кружится надъ охотникомъ, унесшимъ ея птенцевъ, и уже не дорожить жизнію, которой прелесть похи-щена у ней вмѣстѣ съ дѣтьми. Что же должно чувство-вать въ подобномъ случаѣ матернее сердце существа ра-зумнаго? Всѣ ужасы ада, всѣ безчисленныя его мукам, слились въ одинъ ужасъ и одно мученіе, въ этомъ серд-цѣ, котораго напряженныя любовью фибры звонко дро-жали отъ потрясеній крика погибающихъ дѣтей. Мил-

Т. XIII. — Отд. І.

3

34

Русская Словесность.

люнъ гремянихъ бурь, ревъ тысачи океановъ—ничто въ сравненіи съ этимъ слабымъ и безполезнымъ воплемъ: «маменька! маменька!» Ненила, въ отчаяніи и въ изступлений, бросилась по горящему крыльцу къ дверямъ, но упавшая крылечная кровля не позволила ихъ отпереть. Не понимая, не чувствуя своего положенія, слыша только отражающіяся въ груди страшницы вопли дѣтей, она продолжала тщетныя усилія, пока на ней самой вспыхнуло платье. Ее взяли уже безъ памяти.

Въ продолженіе этого, голосъ ребенка постепенно ослабѣвалъ, а пламя начало проникать сквозь потолокъ въ избу. Крестьяне стояли въ страхѣ; никто не рѣшался кинуться на явную смерть. Всѣ молчали и трепетали...

— Спасу! вдругъ вскричалъ отставной солдатъ, бывшій среди ихъ. Во что бы то ни стало, спасу! Ретивое не терпить! Благослови, Господи... По-Суворовски! разъ, два, тр.....!

Съ третьимъ разомъ солдатъ вышибивъ окошко, былъ уже въ избѣ. Старшій ребенокъ, задыхаясь, лежалъ на полу; младшаго нельзя было въ дыму отыскать. Благородный воинъ схватилъ перваго, и только хотѣлъ съ нимъ броситься назадъ, какъ потолокъ рухнулъ, и общий болѣзный вопль раздался въ народъ: «Погибъ!» Но провидѣніе восхотѣло спасти ве-ликодушнаго, и спасло. Балка, перегорѣвшая съ одного конца, стала наискось на полъ, и поддержала потолокъ. Солдатъ сперва было оробѣлъ, при видѣ падающихъ бревенъ, но тотчасъ оправился, и среди тучи искръ появился въ окошкѣ. «Живъ! живъ!» радостно воскликнулъ народъ. Такъ же скоро, какъ были произнесены эти слова, лихой солдатъ выпрыгнулъ изъ окошка съ дитятемъ, и посадилъ его къ ногамъ матери. «Ай-да, молодецъ! Ай-да разудалая голова!» слышались крики со всѣхъ сторонъ.

Жизнь Крестьяники.

35

Ребенокъ, отдохнувши у ногъ матери, началъ се
будить рученками, и съ плачемъ повторялъ: «Ма-
менька! маменька!» этотъ роковой крикъ вывелъ ее
изъ забвенія. Она вздрогнула, съ ужасомъ раскрыла
глаза, и, казалось, не вѣрила, что видитъ дочь свою
живую.

— Это ты, Маша?

— Я, маменька!

— Гдѣ же Сашенька!

— Она тамъ осталась!

— О, Царь небесный!

Бѣдная мать опять упала безъ чувствъ. Священ-
никъ, бывшій при этомъ происшествіи, наблюдалъ
за нею; онъ велѣлъ перенести ее къ себе въ домъ,
и когда, послѣ многихъ усилій успѣли привести ее
въ чувство, не могъ безъ удивленія видѣть, съ ка-
кимъ вниманіемъ Ненила слушала его увѣщанія, и
съ какою преданностью волѣ Божіей переносила свое
ужасное горе. «Такъ, отецъ святой! говорила она,
стараясь удержать слезы: върю, что все отъ Господа
и Господь милостивъ: авось и взмилуется надо мною!
Неужто я никогда не буду счастлива?

Замѣтимъ, что Ненила произносила эти слова поч-
ти при всякомъ новомъ несчастіи, и всегда старалась
сохранять видъ нѣкоторой веселости, хотя наглазахъ
ея сверкали слезы.

Послѣ пожара, Ненила рѣшилась оставить семей-
ство дяди, потому что видѣла въ немъ виновника
смерти дочери. Злой старикъ пришелъ въ бѣшенство:
онъ вытолкалъ ее съ ребенкомъ изъ дому, и почти
ничего не далъ изъ мужнинаго имѣнія. Напрасно
отецъ Ненилы ходилъ къ писарю, старостѣ, управ-
ляющему: писарь и староста были запоены, а управ-
ляющій задаренъ. Карлъ Карлычъ изволилъ прика-
зать прогнать его изъ дому въ толчки. При безпутствѣ
барина, жаловаться было некому. Да если бъ она и

36

Русская Словесность.

проникла до него, — онъ бы навѣрное вељѣлъ наказать ее за дерзость. На эти вещи онъ былъ либералъ!

Ненила, полу-нагая, полу-изувѣченная, не столько думала о своей бѣдности, сколько о судьбѣ мужа, на счетъ котораго опасенія ея начинали сбываться; срокъ до котораго посланъ онъ былъ на фабрику, давно прошелъ, но жена напрасно ждала его домой и надѣялась жить сѣ нимъ, какъ живутъ добрые люди: онъ не возвращался, не радѣлъ о домѣ, не платилъ податей. Игнатій, съ развратными товарищами, сдѣлался и самъ развратникомъ и негодяемъ. Ничто, однако жъ, не могло отвратить отъ него Ненилы: она любила его попрежнему, и безъ него не могла быть счастливою; она всѣчески старалась исправить его—кроткими укоризнами,—усильными просьбами; оправдывала его передъ отцемъ и матерью; молилась за него каждую ночь съ горькими слезами предъ образомъ Богоматери. Между-тѣмъ готовилось ей новое, болѣе жестокое горе.

Ненила, за недоимку на мужѣ, по милости Карла Карлыча, лишилась дочери, которая соетавляла единственное ея утѣшеніе и отраду въ бѣдности и горѣ: ее взяли на фабрику, чтобы она заработала долгъ отца. Однѣ только матери могутъ живо представить себѣ положеніе этой несчастной, которая не опомнилась еще отъ потери одного дитяти, и лишилась уже другаго. Отчаяніе снова готово было овладѣть ея душею, номудрые совѣты священника были въ ея памяти, и, предавая себя Богу, она рѣшилась итти въ городъ, чтобы поискать средства помочь своему несчастію.

Усталая, полу-голодная, не осушавшая слезъ, Ненила шла въ городъ, а городъ самъ шелъ къ ней на встрѣчу: тогда былъ одинъ изъ тѣхъ историческихъ праздниковъ, которые даетъ добрый Русскій царь своему доброму народу. Тысячи шли, ъхали и плыли. Всевозможные экипажи, сухопутные и водяные, бы-

Жизнь Крестьяжки.

37

ли приведены въ движеніе, — кареты, коляски, дрожки, колымаги, повозки, телѣги, фуры, рыбацкія лодки, ялботы, катера, пароходы. Все, что только имѣло у себя въ карманѣ лишній рубль, и въ жизни одинъ день свободный, шло, ъхало, ползло, торопилось, спѣшило, обходило, обгоняло, гнало, давило и мяло. На всѣхъ лицахъ были написаны — удовольствіе, радость, надежда. День былъ прекрасный. Люди и природа равно были веселы, радостны, исполнены наслажденія и утѣхи.... И посреди этого всеобщаго празднєства, этого всеобщаго веселья, тащилось бѣдное, изнуренное существо съ перегорѣвшимъ отъ горести сердцемъ, съ разтерзанною душею, — шла мать, у которой отняли ребенка. Когда въ такой день, съ веселымъ лицемъ, съ самодовольною улыбкою, разбалившись въ коляскѣ съ молоденькой женѣю, летите какъ стрѣла на лихой четверкѣ по шумному шоссе и встрѣчаете бѣдную женщину, идущую въ городъ, подумайте, ради Бога, о разницѣ тѣхъ чувствѣ, которыми исполнены сами, и тѣхъ, которые давятъ грудь ея, и дайте ей милостыню! Вѣдь это ужасъ! Несчастная Ненила глубоко почувствовала эту разницу. Она заплакала при видѣ этой безчувственной радости, которая засыпала ей глаза пылью, оглушила ее хохотомъ, чуть не раздавила, и умчалась далѣе. Ноги у ней подкосились. Она упала на траву, и долго не могла собраться съ силами.

По приходѣ въ городъ, Ненила нашла мѣсто, но мѣсто бѣдное, у бѣднаго чиновника. Хотя она отказывала себѣ во всемъ, хотя каждую копьейку берегла какъ свою душу, однако жъ долго не могла скопить потребной суммы. Сверхъ того, она получила печальную вѣсть, что ея отецъ лишился ногъ и мать старуша осталать безъ всякой помощи. Ненила не знала, что дѣлать: она любила дочь, по не могла оставить и

33

Русскія .Словесность.

родителей. Къ пушему ея горю, развратившійся мужъ
также трсбовалъ отъ нея денегъ. Ненила съ необык-
повеннымъ мужествомъ и терпѣшіемъ постоянно при-
носила себя въ жертву за свое семейство. Нельзя бы-
ло знать се, не изумляясь твердости ея характера и
возвышенности души. Тутъ не было ничего при-
творнаго, потому что тутъ не было образованности.
Два года прожила она въ этомъ домѣ, и никогда ни
какое предосудительное чувство не было ею обнару-
жено; и никогда гпѣвѣ не показывался на ея лицѣ; ни-
когда неприличное слово не выходило изъ ея рта; ни-
кто не слыхалъ, чтобы хотя малѣйшій ропотъ на
судьбу вырвался изъ ея страждущей груди. День
проводила она въ трудахъ; ночью, когда всѣ засыпа-
ли, тихонько вставала и молилась.

Подходило время, когда Ненила могла уже имѣть
достаточную сумму для выкупа дочери: она начала
радоваться, воображая свиданіе съ нею; начинала изъ-
являть нѣкоторое нетерпѣніе. Оставался мѣсяцъ, мно-
го два... Но Богъ не судилъ въ этой жизни радо-
ваться Ненилѣ!

Сестра ея, неожиданно прибѣжавшая въ городъ,
принесла ей извѣстіе, что ея мужъ, по проискамъ
дяди, схваченъ и привезенъ къ сдачѣ въ рекруты.
Мужъ, хотя развращенный, хотя совершенно почти
забывшій ее, хотя вспомиnpавшій объ ней только тог-
да, когда ему нужны были деньги, но все-таки былъ
мужъ, отецъ ея дѣтей, человѣкъ, котораго она люби-
ла съ молодыхъ лѣтъ, и который не переставалъ быть
для нея дороже всего на свѣтѣ, послѣ родителей и
Бога.

Чиновникъ, у котораго жила Ненила, былъ тро-
щутъ до глубины души ея страданіемъ, и хотя не на-
дѣлся ей помочь, не имѣя ни связей, ни денегъ, но
рѣшился действовать какъ только было возможно.
Онъ былъ изъ числа тѣхъ чудаковъ, которые въ со-

Жизни Крестьянки.

59

рокъ лѣтъ не выучиваются міру, върятъ въ добродѣ-
тель, и думаютъ, что и другіе также горячо примутъ
участіе въ томъ, что тронуло ихъ слабое сердце.

Имѣніе «человѣка девятнадцатаго столѣтія», какъ
само собою разумѣется, взято было въ Опеку.

Чиновникъ, принявшій участіе въ Ненилѣ, отпра-
вился ко вновь назначенному опекуну, и въ умѣ своемъ
приготовилъ самую сильную тираду, чтобы поразить
разомъ его душу. Онъ просилъ его остановить сдачу
Игнатія въ рекруты. Одинъ видъ этого опекуна уже
охолодилъ бы адвоката Ненилы и заморозилъ его пла-
менную рѣчь при самомъ рождениі; но опекунѣ объ-
явилъ ему рѣшительно, что онъ не можетъ ничего
сдѣлать въ пользу этого человѣка, потому что самое
поведеніе Игнатія требуетъ, чтобы онъ былъ удаленъ
изъ имѣнія и служилъ примѣромъ другимъ.

Судьба преслѣдовала эту благородную женщину!
Тогда какъ всѣ крестьяне ея деревни благословляли
попечительность власти, которая спасла ихъ отъ разо-
ренія, та самая попечительность должна была нансести
ся сердцу жесточайшій ударъ.

Ненила между-тѣмъ съ ужасомъ ждала у дверей
Казенной Палаты рѣшенія своей судьбы, дрожаная и
блаѣдная какъ полотно. Нѣсколько разъ уже отворялись
двери: все еще не онъ! «Господи, Боже мой! повторя-
ла она съ трепетомъ: что будетъ?» Жгучая горесть
изсушила у ней даже самый источникъ слезъ. Она
страдала и не могла плакать. Вокругъ нея рыдали
многія жены, дѣти, матери, потому что, какъ ни вы-
ваетъ иногда разсудокъ увѣренъ въ необходимости и
даже святости приносимой жертвы, но сердце все не
можетъ скоро примириться съ мыслію о разлукѣ съ
тѣмъ, что оно привыкло любить. Рыданія и слезы
суть уже признакъ, что сердце начинаетъ облегчать-
ся, что гроза уже проносится, хотя и свирѣпствуетъ
еще бурлѣ. Но сухое, томительное, безмолновое и мрач-

40

Русская Словевность.

ное ожиданіе бѣды, — вотъ самое страшное, самое му-
чительное состояніе сердца! Ненила выпила чашу го-
рести до послѣдней капли.

Прошелъ часъ, другой, третій: это были вѣки, въ которыхъ сердце ея горѣло на кострѣ, рвалось на час- ти, и умирало каждое мгновеніе. Два роковыя слова, «лобъ» и «затылокъ», безпрерывно раздавались по лѣст- ницѣ, какъ голосъ трубы небесной, возвѣщая жизнь и смерть. Наконецъ и Ненила услышала – «затылокъ!» и едва не умерла отъ радости. Первое движеніе ея было молитва. «Слава тебе, Господи!» Самъ мужъ ея былъ радъ безъ памяти, и давно такъ ласково, такъ друж- но не говаривалъ съ нею, какъ въ эту минуту. Она обливалась слезами. Въ воображеніи ея воскресло ми- нувшее, и предавшись радости и надеждѣ, она едва могла говорить, рыдая: Другъ мой любезный! авось батюшка, Царь Небесный, и намъ дастъ, что станемъ жить не хуже другихъ. Теперь всего скорѣе намъ надобно выкупить Машеньку. Я чай, дитя мое тамъ съ тоски изсохло. Ахъ, я и вспомнить-то объ ней не могу!..... Вотъ возьми, Игнатій Кириловичъ, все, что я успѣла скопить, и пожалуйста, съѣзди про- ворнѣе на фабрику, выручи ее оттуда, мою сердечную: да не истрать же этихъ денегъ, ради самаго Господа! Не то лумру съ горя; мнѣ уже не перенести будетъ этого.»

Мужъ съ клятвою увѣрилъ ее, что исполнить ея просьбу. Она еще разъ горячо обняла его. «Прости, прости! Игнатій Кириловичъ! повторяла она, зали- ваясь слезами: можетъ-быть, я уже не увижу тебя: какъ будто сердце это говоритъ мнѣ!»

Сердце рѣдко обманываетъ: оно прозорливѣе ума,
мы видѣли, что оно никогда не обманывало этой зло-
получной, когда дѣло шло о несчастіи.

Съ часу на часъ ждала она извѣстія отъ мужа и воз-
вращенія дочери, но извѣстіе не приходило. Ненила
начинала уже безпокоиться, и, несмотря на то, вся-

Жизнь Крестьянки.

41

кую свободную минуту употребляла на приготовленія
приданаго сестрѣ, которая въ это время была просва-
тапа. Свадьба сестры также была причиною печали
для Ненилы: ей не хотѣлось, чтобы сестра ея была
снаряжена, какъ говорила она, хуже людей, а между
тѣмъ родители ея были и бѣдные и больные старики.
Она отдала сестрѣ послѣднее, что имѣла, и всякой лос-
кутокъ, всякую тряпку, попадавшуюся къ ней въ ру-
ки, старалась на что-нибудь употребить для сестры.
Съ какимъ трудемъ, съ какою любовію она лѣпила на
лоскутъ стараго камлота брошенные листочки фоль-
ги, чтобы сшить для сестры нарядный повойникъ!
Неужели этотъ старый лоскутъ и эти брошенные лист-
ки свѣтящейся мѣди не превратятся когда-нибудь въ
великолѣпные цвѣты радуги, чтобы украсить добро-
дѣтель въ области безсмертія?......

Между-тѣмъ какъ въ сердцѣ Ненилы толпились го-
рести и заботы о дочери, о мужѣ, о сестрѣ, о родите-
ляхъ, прошли, или лучше сказать, протащились, какъ
больные, иѣсколько мѣсяцевъ: жестокое время летить
какъ стрѣла, когда человѣкъ наслаждается жизнію;
онъ хотѣлъ бы остановить ея быстрое стремленіе, и
пе можетъ; но когда бѣды тяготѣютъ надъ сердцемъ,
когда оно желало бы скорѣе пройти поприще скорби,
— тутъ время останавливается, приростаетъ къ землѣ,
каменѣетъ: оно неподвижный утесь, съ котораго кап-
лютъ на сердце минута за минутой, отравленныя я-
домъ печали, оно памятникъ вашему несчастію.

Наступила весна. Извѣстіе все-еще не приходило;
но опасенія Ненилы достигли уже высшей степени:
ее мучила и судьба дочери, и едва ли не болѣе, положеніе мужа, о которомъ стали доходить до нел самыя
худыя вѣсті. Она не могла болѣе оставаться въ горо-
дѣ. Пошла.

Смотрите, какія великолѣпныя палаты настроены
на этой дорогѣ, по которой идетъ печальная и бѣдная

42

Русская Словесность.

мать и жена! Не читаете ли на нихъ таинственныхъ надписей, что первые владѣльцы, которые выстроили ихъ для своего наслажденія и гордости, давнымъ давно отжили въ нихъ, и перешли на иныя квартиры, гораздо меньшія: теперь живутъ здѣсь новые хозяева; снова гордятся ими, снова твердятъ въ пылу тщеславія—«Моя собственность!» и въ свою очередь должны будутъ оставить эту неприкосновенную собственность; наступить пора третьихъ, четвертыхъ, пятыхъ...

Эти великолѣпные чертоги, эти жилища, украшенныя всѣми аттрибутами роскоши и богатства, суть только мавзолеи мелькающихъ поколѣній, только печальныя скалы, на которыхъ минуту останавливаются люди, уносимыя волною вѣчности!

Великій Боже, изъ чего мы тутъ бьемся! Смерть окружаетъ насъ со всѣхъ сторонъ: она уже похитила у насъ все минувшее, и, едва касаемся будущаго, она вырываетъ его какъ алчный займодавецъ, и откидываетъ мгновенно въ массу прошедшаго. Съкира ея надъ нами уже занесена. Посреди разрушенія, темноты и неизвѣстности, одна Святая Религія подаетъ намъ руку помощи, зажигаетъ свѣтильникъ, озаряющій для насъ бездну жизни: отъ его луча все темное и мрачное дѣлается ясно и свѣтло, и тогда смерть уже не «трепетъ естества и страхъ», но тихій ангелъ, мирно закрывающій отягченныя слезами вежды страдальца.

Этотъ ангелъ пролетѣлъ уже надъ головою нашей страдалицы, и вѣтеръ его траурныхъ крыльевъ освѣжилъ ея измученное сердце.

Ненила, узнавъ еще въ дорогѣ, что мужъ ея не только промоталъ деньги и не возвратилъ дочери, но и самъ попалъ въ важное преступленіе, —не могла уже перенести этой убійственной вѣсти, и почувствовала ужасную боль въ груди. Едва дошла она до деревни, еще хотѣла помогать старухѣ матери въ работѣ,

Жизнь Крестьянки.

43

еще думала похлопотать о сестрѣ, какъ силы ее оставили. То были уже послѣднія усилія доброй ея души: смерть начала уже ею овладѣвать. Три дня только, по приходѣ домой, была онъ на ногахъ, и то полумертвая. «Ахъ! родимая матушка! говорила она, безъ слезъ, потому что плакать уже не могла: не жилица я больше на бѣломъ свѣтѣ! Тутъ,—показывала она на сердце,— тутъ палитъ словно пламенемъ, словно щипцами жметъ сердце, и рветъ его на куски.» На третій день она слегла въ постель. Боль увеличилась. Больная не могла сомкнуть глазъ ни на минуту; сдѣлался несосный жаръ; антоновъ огонь охватилъ всю внутренность. Ненила все еще думала не о себѣ, но о дочери, о мужѣ: ихъ звала она къ себѣ въ минуты забвенія и бреда; ихъ имена были безпрестанно на ея языкѣ. Каково жъ было ей еще узнать, что негодяй мужъ велѣлъ сказать ей самыя обидныя слова? Сестра имѣла неосторожность пересказать ихъ больной: мученія увеличились. Больная ни малѣйшаго ропота не произнесла противъ мужа; однако жъ, съ той поры, больше уже не говорила объ немъ, и стала приготовляться къ смерти; каялась въ своихъ грѣхахъ, и собственно только себѣ приписывала несчастіе своихъ родителей, своихъ дѣтей и ихъ отца; сказала, въ чемъ ее положить; просила поминать ее въ молитвахъ, и исполнивъ весь священный обрядъ христіанина, наконецъ, отошла изъ этой юдоли страданія. Смерть ея была самая тихая: она заснула, какъ засыпаетъ младенецъ. Священникъ, нѣкогда принявшій ее изъ колыбели, проводилъ ее на могилу, и не могъ удержаться отъ слезъ, когда молился, чтобы Господь успокоилъ ея духъ тамъ, гдѣ нѣтъ болѣзни и воздыханія, но жизнь безконечная!

И. КАЛАШНИКОВЪ.

ИМАТРА.

=

Лътъ черvezъ деслать, — болъе или менъе: я не доро-
жу временемъ, — когда гладкое шоссё соединитъ Пе-
тербургъ съ границею Финляндіи; когда въ жите-
ляхъ съверной столицы, которые уже начинаютъ
жестоко Ђздить верхомъ, усилится фанатизмъ къ
сельскимъ увеселеніямъ; когда на Каменномъ Остро-
ву невозможно будетъ жить за близкимъ сосѣдствомъ
и пылью, — Иматра, гдѣ уже возникаетъ Англійскій
садъ и царскій домъ, сдѣлается Меккою, куда каж-
дый порядочный мужчина и каждая благовоспитанная
дама будутъ обязаны совершить лѣтомъ священное
путешествіе, чтобы имѣть право называться хаджи
или sporting gentlemen. На берегахъ Воксы и озеръ
Финляндскихъ будутъ стоять небольшіе лагери кра-
сивыхъ палатокъ, населенные охотниками въ Париж-
скихъ звѣроловныхъ костюмахъ и рыбачками въ ор-
ганді, съ удою изъ краснаго дерева. Веселость, чув-
ствительность, нѣжныя надежды и маленькія заго-
родныя приключенія оставятъ окрестности Петер-
бурга въ іоніи и поѣдутъ почевать въ Великомъ Кня-
жествѣ Финляндскомъ.

Подлѣ Иматры будетъ трактиръ.

Я это предсказываю!

Съ первымъ лучемъ солица мы были уже на гра-
ницѣ Финляндіи.

Неширокая рѣка Сестра отдѣляла насъ отъ Вели-
каго Княжества. Нѣкогда она служила рубежемъ
между Русскимъ царствомъ и Шведскими владѣнія-
ми. Мы взъехали на противоположный берегъ, и
первое впечатлѣніе, впечатлѣніе самое пріятное для
смертнаго, который ъдетъ на перекладной телѣгѣ,
было то, что бойкая мостовая и сыпучій песокъ, по

Нматра.

43

которымъ мы до тѣхъ поръ, то прыгали, тотащились,
смѣняются тутъ дорогою ровною, какъ натанутое по-
лотно. Мы покатились по ней стрѣлою, и черезъ ми-
нуту остановились у первой Финляндской станціи.
Не требуя подорожной, содержатель почтоваго двора
подалъ намъ Dag-bok, то есть, книгу, въ которой
всякій проѣзжій долженъ записать свое имя, откуда,
куда и на сколькихъ лошадяхъ онъ йдетъ. Съ боку,
оставлена графа для замѣчанія. Она почти всегда
остается бѣлою, но это острастка для содержателей
и для ямщиковъ. Мѣстный законъ угрожаетъ имъ
строгимъ наказаніемъ за малѣйшее оскорбленіе путе-
шественника. Ямщикъ не смѣетъ даже попросить на
водку, подъ опасеніемъ быть подвергнутымъ двѣнад-
цати ударамъ прутьями. За то и удалые наѣздники,
которые въ матушкѣ Россіи, гремя саблею, влета-
ютъ на станцію съ крикомъ-«лошадей!», и въ каж-
домъ бѣдномъ смотрителѣ напередъ видятъ врага и
притѣснителя, должны здѣсь быть вѣжливы, ежели
не хотятъ перевѣдаться съ Финляндскою Θемидою, ко-
торая не смотритъ ни на усы, ни на шпоры. Штрафы
въ пять, девать и двѣнадцать рублей серебромъ неумо-
лимовзыскиваются съ нарушителя порядка, кто бы онъ
ни былъ. Все это вы можете подробно узнать изъ «пра-
вилъ», которые покажутъ вамъ на каждой станціи
вмѣстѣ съ висящимъ на стѣнѣ расписаніемъ прогон-
ныхъ денегъ, числа верстъ и лошадей и таксою съ-
ѣстныхъ припасовъ: такса — только на тотъ случай,
если есть припасы. Обыкновенно, служить она толь-
ко украшеніемъ стѣнѣ и памятникомъ проницатель-
ности Финляндскаго законодательства. Нѣкоторые изъ
этихъ правилъ особенно примѣчательны, и дѣлаютъ
честь намѣренію, съ какимъ они сочинены. Никто
напримѣръ, за исключеніемъ крайней надобности,
не въ правѣ требовать почтовыхъ лошадей и отправ-
ляться въ путь во время церковнаго служенія, въ

46

Русская Словесность.

воскресные дни. Это установленіе даетъ вамъ на.пер-
вой станціи выгодное понятіе о нравахъ народа, ко-
торый въ самомъ дѣлѣ набоженѣ и благочестивѣ.
Несмотря на значительное отдаленіе, въ которомъ,
по большей части, Финскія хижины разбросаны отъ
церкви, здѣшній селянинъ всегда оставляетъ свое
жилище, чтобъ услышать простую и понятную для
него проповѣдь пастора. Кому болѣзнь или старость
того не позволяютъ, тотъ остается дома и по книжкѣ
поетъ псалмы. Какъ часто, даже около Петербурга,
я видалъ въ Чухонскихъ деревняхъ мальчиковъ и дѣ-
вочекъ, читающихъ по цѣлымъ часамъ Священное
Писаніе дряхлымъ и слѣпымъ своимъ дѣдамъ. Люте-
ранскіе пасторы требуютъ непремѣнно отъ своихъ
прихожанъ, чтобы каждый изъ нихъ умѣлъ по край-
ней-мѣрѣ читать и поставляютъ это народу обязан-
ностью вѣры. Хваля вообще Финновъ за набожность, я
нахожу въ нихъ еще другія хорошія качества, — добро-
душіе, услужливость, примѣрную честность и даже
безкорыстіе, едва понятное при крайней и почти об-
щей бѣдности ихъ въ Финляндіи. Правда, вызамѣтите
иногда бѣдность, неопрятность, упрямство, склонность
къ пьянству, — хотя, впрочемъ, гораздо въ меньшей сте-
пени чѣмъ въ Чухнахъ Петербургскихъ, — и равноду-
шіе къ собственной пользѣ, доходящее до безчув-
ственности, но многое должно приписать тутъ бѣд-
ности самой страны, суровости климата и другимъ
мѣстнымъ обстоятельствамъ, изъ которыхъ одно ка-
жется особенно важнымъ: Финны были искони наро-
домъ покореннымъ. Хотя они управлялись въ древ-
ности природными владѣтелями, эти владѣтели бы-
ли не иное что, какъ предводители или старѣйшины
дикихъ ордъ, чуждыхъ всякой гражданственности,
жившихъ въ лѣсахъ и пустыняхъ звѣриною и рыб-
ною ловлею. Раздѣляясь на множество отдѣльныхъ
поколній, часто между собою враждебныхъ, они

Иматра...

47

не могли составить одного политическаго тѣла, и
рано сдѣлались добычею своихъ составей. Въ седь-
момъ столѣтіи Шведскій Король Иваръ Видфамній
присоединилъ къ прочимъ своимъ владѣніямъ значи-
тельную часть области «Суоми», или «Суоменмаа»,
то есть; страны болотъ, какъ называли Финляндію
собственные ся жители, именуя самихъ себя «Суо-
мелайсетами». Наслѣдники его, то выпускали изъ
рукъ это завоеваніе, то, вновь утверждая въ немъ
свою власть, проникали и въ дальнѣйшія части Фин-
ляндіи, еще совершенно дикія и неизвѣстныя. Въ
половинѣ двѣнадцатаго вѣка, при Эрикѣ ІХ, Свя-
томъ, ревностью Упсальскаго епископа, Генриха, ро-
домъ Англичанина, насаждены первыя съмена Хри-
стіанства въ южной и югозападной ея части, то есть,
въ собственной Финляндіи, Сатакундѣ и Нюландѣ.

Въ 1249 году Шведскій военачальникъ Биргеръ
Ярлъ покорилъ Остерботтенъ, гдѣ также утвердилась истинная вѣра; а въ 1293 году правитель Швед-
ціи Торкель Кнутсонъ присоединилъ къ Шведскимъ
владѣніямъ и всю остальную часть Финляндіи, — Са-
волаксъ и Карелію до өзеръ Ладожскаго и Онежскаго.
Онъ обезопасилъ свои завоеванія построеніемъ нѣ-
сколькихъ замковъ и кръпостей, и Шведы оставались
довольно долго спокойными ихъ обладателями. Но
въ 1348 году восточный край Финляндіи достался
на часть новыхъ завоевателей. Король Магнусъ II,
или Смекъ, задумавшій обратить Новгородцевъ въ
католическую вѣру, не успѣлъ въ своемъ предпрія-
тіи, и самъ, разбитый ими на берегахъ Ижоры, при-
нужденъ былъ уступить Новогороду землю до рѣки
Сестры. Эта граница между двумя вѣчно враждовав-
шими державами не могла однако жъ оставаться по-
стоянною. Мечь побѣдителя проводилъ рубежъ по
произволу, и бѣдная Финляндія въ теченіе сто-
лѣтій была театромъ безпрерывныхъ кровопроли-

48

Русская Словесность.

тій, грабежей и пожаровъ. Наконецъ славные для
Россіі договоры, Нейштатскій и Абовскій, утвер-
дили за нею Финляндію до Кюмени, а послѣ войны
1809 года и до самого Торнео.

Изъ этого бъглаго обозрѣнія двѣнадцати историчес-
кихъ вѣковъ Финляндіи, быть-можетъ, недостаточно
видно, что мы сидимъ ужъ не на кулѣ, набитомъ сѣномъ,
но въ креслахъ, довольно покойныхъ, утвержденныхъ
надъ самою осью. Поэтому тутъ же должно сказать,
что Русская телѣга, въ которой мы начали свое путе-
шествіе, смѣнилась здѣсь двухъ-колесною таратай-
кою, гигомъ, или какъ здѣсь зовутъ, карількою. Нась
везетъ бѣлокурый, сѣроглазый Финнъ; въ зубахъ его,
бѣлыхъ какъ слоновая кость, торчнѣ короткая тру-
бочка съ курительнымъ табакомъ; за поясомъ, кото-
рымъ стянута его полосатая холщевая куртка, заткнутъ
рожокъ, также съ табакомъ, но только съ нюхатель-
нымъ. Онъ держится съ удивительнымъ искусствомъ
на облучкѣ таратайки и покрикивая на своихъ лоша-
докъ, маленькихъ и красивыхъ какъ лисички, вихремъ
мчится по гранитному шоссѣ, ловко избѣгая огром-
ныхъ камней, которые все чаще и чаще съѣзжаются
по объимъ сторонамъ дороги. Станціи за двѣ до Вы-
борга вся окрестность ими усѣяна, и чѣмъ далѣе по-
двигаешься, тѣмъ болѣе они умножаются въ числѣ и
растутъ въ объемъ. Природа, въ минуту своей игре-
вости, дала имъ самыя разнообразныя и самыя дико-
винныя формы. Здѣсь, на берегу озера, между кустар-
никомъ, лежатъ угловатые обломки гранита, и съпер-
ваго взгляда немудрено принять ихъ за небольшое
селеніе. Тутъ, сквозь чащу лѣса, уродливые валуны
выглядываютъ какъ чудовища, выжидающія путни-
ка, чтобъ растерзать его. Далѣе огромный монолитъ,
похожій на исполинскія вольтеровы кресла, протяги-
ваетъ къ вамъ холодныя и косматыя свои руки, по-
Осшія мхомъ; а тамъ, на лужайкѣ передъ сосновою

Иматра.

49

рощею, стоитъ рядъ квадратныхъ камней, какъ жер-
твенники Скандинавскихъ боговъ, и примътныя на
нихъ красныя пятна желѣзной руды представляютъ
воображенію слѣды человѣческой крови, которою об-
ливались алтари Одиновы. Куда ни взглянешь, вездѣ
торчатъ безчисленные граниты, то набросанные въ
руды, то лежащіе разсѣянно. Видъ ихъ придаетъ
общей картинѣ страны характеръ безплодія и разру-
шенія. Кажется, будто разгнѣванное небо одождило
здѣсь землю каменными потоками, и пытливый умъ.
вдается въ разныя догадки, чтобъ объяснить, какими
силами произведено это явленіе? Г. Лейелль остроумно
растолковалъ его переходомъ океана. Пусть будетъ
по Г. Лейеллю! Мы взберемся на этотъ холмъ. Съ не-
го открывается красивый ландшафтъ. Минуя окрест-
ные лѣса и холмы, взоръ стремится къ синѣющей рав-
нинѣ Балтики, на краю которой лежитъ городъ. Древ-
няя башня и нѣсколько колокольныхъ шпилей возвы-
шаются посреди его; влѣво и вправо разстилаются
два предмѣстья: это Выборгъ, столица старой Фин-
ляндіи.

Солнце бросало послѣдніе лучи, и морской заливъ
облегался тучами, когда мы, оставивъ за собою юго-
восточное предмѣстье, въѣхали въ городъ черезъ во-
рота, ведущія сквозь крѣпостной валъ. Стража потреб-
овала наши паспорты; черезъ минуту они были намъ
возвращены и каріолька запрыгала по мостовой, жа-
лобно дребезжа по крупному булыжнику. Мы прика-
зали везти себя въ трактиръ «Мотти», указанный мнѣ,
какъ довольно удобное пристанище. Но безтолковый
эй-мойста не понималъ насъ, и непремѣнно хотѣлъ при-
чалить къ грязной станціи. Наконецъ, поелъ долгаго
странствія по узкимъ и изломаннымъ улицамъ, живонач-
поминающимъ добрый и неуклюжій Ревель, мы подъ-
ѣхали къ двухъ этажному каменному дому, довольно поѣ-


Т. XIII. — Отд. I.

4

30

Русская Словесность.

ношепой наружности. Широкая деревянная лѣстница,
зыблясь подъ ногами, ввела насъ въ верхній этажъ.
Пройдя корридоръ, мы очутились въ просторной и свѣт-
лой залѣ. Хозяйка, услужливая старушка, со связкою
ключей, какъ слѣдуетъ хозяйкѣ, поспѣшила встрѣтить
насъ, и указала незанятую комнату. Чашка чаю съ
знаменитыми Выборгскими кренделями подоспѣла
очень кстати, подкрѣпить усталыхъ путниковъ, и че-
резъ полчаса мы ужъ утопали въ мягкихъ перинахъ,
отъ души хваля Шведскій обычай, свято здѣсь сохра-
нившійся. Я начиналъ дремать, какъ вдругъ зауныв-
ный голосъ ночнаго сторожа раздался подъ самымъ
моимъ изголовьемъ. Не понимая словъ протяжнаго
напѣва, я безъ переводчика догадался, что онъ хо-
тѣлъ сказать:

«Полночь било, добрый часъ!
Спите, Богъ не спить за васъ.»

На другой день, только-что мы проснулись, къ намъ
явилась розовая кругленькая Финночка, въ красной
кофѣтѣ и въ нолосатой юпочкѣ, съ огромнымъ подно-
сомъ, па которомъ уставлены были всѣ принадлежно-
сти завтрака. Этотъ обычай тоже не дуренъ. Чего ра-
ди, я сълѣ у окна. Глазамъ моимъ представилась часть
города, узкій рукавъ Финскаго Залива, и за нимъ
старинный замокъ съ высокою, осьмиугольною баш-
нею. Завоеватель Кареліи, Торкель Кнутсонъ, желая
утвердиться въ ней, построилъ въ 1293 году крѣпкій
замокъ, Выборгъ, на мѣстѣ истребленнаго имъ го-
родка Суоме-Линна, древней столицы Кареліи. Мир-
ные Финны, никогда не видавшіе такихъ твердынь,
приписали сверхъ-естественной силѣ быстрое постро-
еніе замка, и въ народѣ родилось сказаніе, что гор-
ный исполницъ, помогавшій зодчему, увлекъ его по-
томъ, за оказанную услугу, въ преисподнее царство.
Урокъ этотъ здѣсь очень памятенъ, и Выборгскіе Ви-

Иматра.

31

трувии, чтобы избѣгнуть связей съ нечистою силою,
стролят съ того времени такъ, что имъ не помогаютъ
злые духи. Можно однако жъ сомнѣваться, чтобы этотъ
замокъ былъ построенъ въ тѣ времена, когда черти
были архитекторами: онъ еще довольно свѣжъ, а
сколько осадъ выдержалъ онъ отъ Датчанъ и Русскихъ.
Если это стросніе и то самое, оно по-крайней-мѣрѣ не
разъ было возобновляемо, хотя просто никто въ цѣ-
ломъ Выборгъ ничего не знаетъ. Если и были въ зам-
кѣ какія нибудь письменныя свидѣтельства, они не
могли уцѣлѣть отъ прошлаго года. Седьмаго апрѣля,
въ Великій Четвертокъ, когда еще заливъ былъ по-
крыть лѣдомъ, вдругъ сдѣлалась страшная буря, и
молнія ударила въ деревянное строеніе внутри башни
замка. Пламя мгновенно охватило его. Гарнизонъ
замка, при всей своей неустрашимости, не могъ ничего
сдѣлать. Въ башнѣ кипѣло какъ въ жерлѣ; наконецъ
всѣ рухнуло и пожаръ угасъ по истощеніи сгарае-
мыхъ веществъ. Вотъ послѣдній историческій фактъ
Выборгскаго замка, если не слишкомъ важный, то
довольно любопытный по необычайности явленія гро-
зы въ такое время года.

Путешественникъ, прибывшій въ Выборгъ, дол-
жепъ непремѣнно пройтись по городу, чтобъ лучше
увидѣть, что въ немъ нѣтъ ничего замѣчательнаго, и
потомъ уже взойти на городскую башню. Огромные
часы, которые на ней устроены, указываютъ добрымъ
гражданамъ, когда имъ пора вставать, садиться объ-
дать, ложиться спать. Эту полезную цѣль часовъ объ-
яснилъ намъ попавшійся у входа въ башню какой-то
опрятно одѣтый полу-Шведъ, въ свѣтло-сипѣмъ фра-
кѣ и красномъ суконномъ жилетѣ, изъ за котораго
выставлялись преогромные манжеты, не считая сапо-
говъ съ кисточками. Онъ безкорыстно взобрался съ на-
ми, по стотридцати восьми ступенямъ, на верхъ башни,
гдѣ стоитъ часовой и каждые полчаса послѣ боя часовъ

52

Русская Словесность.

мѣднымъ рупоромъ извѣщаетъ смертныхъ оскоротеч-
ности времени. Видъ съ башни очарователенъ. За-
ливъ моря, изрѣзанный множествомъ мысовъ и усѣ-
янный безчисленными утесами и камнями, которыхъ
гладкія блестящія вершины, выставляясь изъ воды,
отражаютъ солнечные лучи; городъ съ его оживлен-
ными улицами; обширныя зеленѣющія равнины и
вдали туманные лѣса и горы, — все это составляетъ
разнообразную панораму. Между-тѣмъ какъ мы лю-
бовались на нее, нашъ проводникъ разсказалъ, что въ
городѣ считается до трехъ тысячъ жителей, и что въ
предмѣстьяхъ можно полагать столько же; что въ портѣ
ежегодно является до шестидесяти иностранныхъ ко-
раблей, но что они къ городу не подходятъ по мелко-
водью залива, а выгружаются у острова Рогеля, въ
Трогзундѣ, верстѣ за двѣнадцать отъ берега, гдѣ на-
ходится таможня и брандвахта; что наконецъ Г. ландс-
гевдингъ живетъ вотъ въ этомъ домѣ съ садомъ, хо-
тя лучшіе крендели пекутся въ Гельсингфорскомъ
предмѣстьѣ, въ той части его, что называется «Смоль-
ными.»

Выслушавъ курсъ Выборгскōй статистики, мы по-
благодарили услужливаго незнакомца, сошли съ
башни, и на безконечно длинныхъ дрожкахъ, кото-
рыя могли бъ сказать многое о Карлъ XII, если бъ за-
хотѣли порыться въ своихъ воспоминаніяхъ, отправ-
ились въ Mon-repos, знаменитый садъ барона Ни-
колаи. Переѣхавъ городской мостъ, мы остановились;
и, по ступенямъ, высѣченнымъ въ камнѣ, взошли на
огромный утесъ, лежащій влѣво отъ дороги. На немъ
долженъ побывать каждый Русскій. Здѣсь, въ день
вступленія Русскихъ войскъ въ Выборгъ, 14 іюня
1710 года, была раскинута палатка Петра Великаго.
большой крестъ и вензель Государя, высѣченные въ
гранить, свидѣтельствуютъ объ этомъ; еще видны
пробоины, въ которыхъ утверждены были колья

Илатра.

53

шатра. Адмиралъ Апраксинъ, осаждавшій городъ;
имѣлъ уже отъ Царя подробную инструкцію. При-
ступъ назначенѣ былъ въ одно время съ сухаго пути
и съ моря, «для лучшей диверсіі непріятеля», какъ
выражался Петръ въ письмѣ къ адмиралу. «Предъ
«онымъ же штурмомъ, писалъ далѣе Царь, Господа
«Бога молить подобаетъ всѣмъ о помощи. Другое, доб-
«рую диспозицію учинить. Третіе, понеже всѣ дѣла
«человѣческія отъ сердца приходить, того ради сол-
«датскія сердца Давидовымъ реченнымъ веселіемъ
«увеселить.» Но когда все было готово къ приступу
и уже началось бомбардированіе, Государь, почув-
ствовавшій себя нездоровымъ, приказалъ отложить
штурмъ дня на два, до его выздоровленія и прибытія
къ войску. Этотъ неожиданный случай отвратилъ кро-
вопролитіе. Комендантъ Выборга, предвидя невозмож-
ность устоять, предложилъ сдаться на капитуляцію. По-
ка онъ велъ переговоры съ Апраксинымъ, Царь при
былъ къ осадному корпусу, 11 июня, и на третій день,
съ Преображенскимъ полкомъ, торжественно вошелъ
въ городъ, который могъ считаться тогда передовою
стѣною новой столицы. Въ званіи контръ-адмирала,
Царь самъ донесъ о томъ Князю-Кесарю Ромоданов-
скому: «Извѣствую вашему величеству, что комен-
«дантъ Выборгскій, по изготовленіи бреши, не дожи-
«дая штурма, вчерашняго числа на аккордъ сдал-
«ся... И тако, чрезъ взятіе сего города Санктетер-
«бургу конечное безопасіе получено: чѣмъ вашему
«величеству поздравляемъ».

Проѣхавъ версты двѣ безплоднымъ пространствомъ,
усѣяннымъ, какъ всѣ окрестности Выборга, разби-
тыми утесами и сѣро-красноватыми гранитными ва-
лунами, изъ среды которыхъ мѣстами выглядываютъ
тощія, искривленныя сосны и кусты можжевельника,
мы приблизились къ высокимъ деревяннымъ воротамъ,
еще не достроеннымъ. Опи привели насъ къ длиннои

34

Русскай Словесность.

липовой аллѣ, которая оканчивается у входа въ садъ.
Тутъ, возлѣ забора, съ лейкою въ рукахъ, стоялъ ста-
рый садовникъ. Окинувъ насъ взглядомъ, онъ рѣ-
шилъ по глазомъ ру, «что мы люди порядочные», и о-
творилъ садовую калитку. Мы были въ правѣ назваться
очень счастливыми. Грубые шалуны, которые находятъ
особенно удовольствіе въ нарушеніп установленнаго
порядка, надѣлали здѣсь столько дурачествъ, что вла-
дѣтель сада былъ принужденъ ограничить свое госте-
пріимство, и теперь пезнакомыхъ пускаютъ только по
воскресеньямъ. Входя въ садъ, мы, для большаго нази-
данія, прочли прибитое къ воротамъ объявленіе город-
скаго суда, на двухъ языкахъ, — Рускомъ и Швед-
скомъ: оно грозитъ всѣмъ похитителямъ цвѣтовъ, на-
рушителямъ итичьяго спокойствія и независимости
травъ, писателямъ экспромтовъ на скамейкахъ, и про-
чимъ садовымъ преступникамъ, штрафомъ въ двѣ над-
цать рублей серебромъ.

Не стану водить васъ съ собою по цвѣтистымъ лу-
гамъ, тѣнистымъ аллеямъ, живописнымъ утесамъ,
зеленымъ пригоркамъ этого прелестнаго убѣжища;
не стану утомлять описаніемъ всѣхъ мостиковъ,
бесѣдокъ, кюсковъ, обелисковъ, памятниковъ, кото-
рыми оно украшено. Такія подробности скучны,
вялы, холодны, темны и неудовлетворительны.
Кто хочетъ имѣть ясное и полное понятіе о Mon
Repos, тотъ долженъ видѣть его своими глазами. И
право, стоитъ сдѣлать для него нѣсколько десятковъ
верстъ, даже пріѣхать издалека, чтобъ полюбоваться
здѣсь красотами Финляндскихъ пейзажей. Они сча-
стливо сосредоточены на ограниченномъ простран-
ствѣ, и мѣстоположеніе необыкновенно благопріят-
ствовало тому, чтобъ, при нѣкоторомъ искусствѣ, ра-
сположенный на немъ садъ могъ сдѣлаться произве-
деніемъ нисподражаемо очаровательнымъ. Природѣ
такъ много для него сдѣлала, что стоило толькѣ сѣ-

Илламра.

55

довать за ея указаниями, итти по ея слѣдамъ, и, облег-
чая ея усилія, дополняя ея твореніе, действуя въ
одномъ съ ней духѣ, произвести нѣчто единственное
въ своемъ родѣ. Быть-можетъ, средства частнаго чело
вѣка не были достаточны для подобнаго предпріятія;
художникъ, который нарисовалъ этотъ садъ, быть-
можетъ, не воспользовался всѣмъ расположеніемъ
мѣстности къ изящному; несмотря однако жъ на это,
Мон-repos изобилуетъ красотами, достойными одоб-
ренія взыскательнаго вкуса и справедливыхъ по-
хвалъ.

Мысль владѣльца приготовить себѣ могилу, окру-
живъ ее прахомъ милыхъ сердцу, на вѣковѣчной ска-
лѣ, съ одной стороны неприступной и обрывистой,
омываемой волнами моря, съ другой одной зеленью
и цвѣтами, — исполнена поэзіи грустной и трогатель-
ной. Чрезъ неширокій протокъ, летучій мостъ пере-
носить васъ къ берегу высокаго острова. Бьющаясѣ
тропа ведетъ на его вершину. Начинаешь всходить по
ней между зеленѣющимъ кустарникомъ и цвѣтами,
и вдругъ взоръ останавливаеться на цебольшомъ
мраморномъ памятнику, стоящемъ близъ дорожки.
На немъ надпись:

«Auf kurze Zeit,
Ist dieser Hügel mein,
Auf lange Zeit,
Binn ich dann sein.

На краткій мигъ,
Прекрасный холмъ, ты мой;
Потомъ на вѣкъ
Я буду твой.

Въ душѣ невольно раздается звукъ страшнаго зако-
на, который съ высоты небесъ провозглашаетъ чело-
вѣку: Ты прахъ, и въ прахъ обратишься! Его отго-
лоскамъ вторить шумъ вѣтвистыхъ, мрачныхъ елей
и однообразный плескъ моря. Вокругъ васъ, всюду

36

Русская Словесность.

дремлетъ высокій гранитъ, холодный и твердый, ко-
торый долженъ одинъ остаться здѣсь послѣ наслаж-
деній человѣка. На вершинѣ скалы стоитъ неболь-
шой замокъ о четырехъ башняхъ, влѣво отъ него воз-
вышаются надгробные памятники — основателя: Mon
repos, его супруги и двухъ дѣтей. Архитектура замка
проста и красива.

Возвратясь въ Выборгъ, вечеромъ того же дня мы
пустились къ Иматрѣ. Дорога — такое же природное
шоссе, какъ и то, которымъ приближаешься къ Вы-
боргу изъ Петербурга, съ немногими исключеніями:
это кряжъ, всей Финляндіи. Окрестность, то дикая
и пустынная, то воздѣланная и обитаемая, по вездѣ
живописная и разнообразная; лѣса смѣняются луга-
ми, за лугами слѣдуютъ холмы, за холмами горы и
утесы. Повременамъ зеркало широкаго озера ярко
блещетъ отъ косвенныхъ лучей заходящаго солнца,
или, одѣваясь туманами, застилаетъ прозрачнымъ по-
кровомъ свою свѣтлую поверхность. Иногда появляют-
ся разбросанныя жилища поселянъ, а иногда и хо-
рошо обстроенный Heimath, или усадьба домовитаго
помѣщика. Изрѣдка попадалась намъ легкая каріоль-
ка съ однимъ или двумя дремющими сѣдоками, тя-
желая колымага, изъ которой выглядывали круглыя,
красныя Финскія лица, или длинная вереница роспус-
ковъ съ досками и брусьями, которые везутъ въ Вы-
боргъ съ пильныхъ мельницъ, устроенныхъ на рѣ-
кѣ Воксѣ, чтобы оттуда отправить ихъ моремъ за гра-
ницу.

За Бентолою, второю станціею отъ Выборга, убаю-
канные ровными качаніями таратайки, мы задремали.
Порою, нежданный толчокъ взбрасывалъ насъ на воз-
духъ, постепенно приготовляя сердца къ сильнѣй-
шимъ ощушеніямъ. Вдругъ, мы оба, какъ будто по
условію, проснулись въ одно время. Осматриваемся,
— свѣтаетъ; кругомъ все дико и глухо. Сѣдые тума-

Иматра.

57

ны, медленно свиваясь, какъ тяжелый занавѣсъ, исподоволь открываютъ взору окрестные лѣса и горы. Наши лошадки тихимъ шагомъ, побрякивая своими бубенчиками, взвозятъ насъ на косогоръ. Вблизи все тихо и безмолнвно; ни малѣйшій вѣтерокъ не колышетъ лѣса; даже трепещущій листъ осины безъ движенія повисъ на своемъ тонкомъ стеблѣ. Но вдали, за лѣсомъ и горами, глухой, гудящій шумъ встаетъ среди мертваго молчанія природы. Сначала, намъ казалось, что это отдаленный гулъ колокола, и зная, что до водопада оставалось болѣе семи верстъ, я никакъ не воображалъ, что это его звуки. То былъ онъ! Когда я Финляндскую Ніагару называю «водопадомъ», такъ это только изъ подобострастія къ тѣмѣ, которые прежде меня дали ей подобное имя: говоря безъ всякой лести, Иматра не водопадъ, а простая катарракта, но катарракта истинно великолѣпная. Мы приказали ъхать скорѣе, и, съ каждымъ поворотомъ колеса шумъ становился ощутительнѣе, громче, звучнѣе. Вскорѣ, вправо отъ дороги и въ нѣсколькихъ саженяхъ ниже ея, сквозь чащу деревъ, начала просвѣчивать поверхность рѣки. Ея широкія разливы мѣстами образуютъ какъ-будто озера. Тутъ, близъ береговъ вода была спокойна и почти безъ движенія; тамъ, въ серединѣ, клокоча, неслась она по камнямъ, быстрою струею. Проѣхавъ еще нѣсколько десятковъ саженъ, мы увидѣли небольшой деревянный домъ, который еще отстроивали, и своротивъ къ нему съ главной дороги вправо, черезъ полминуты остановились на лужайкѣ съ утесистымъ обрывомъ. Мы подбѣжали къ периламъ, которыми огражденъ ея берегъ.

Рѣка, широкая, какъ одинъ изъ протоковъ Невы, быстро катитъ свои воды между холмистыми, зеленѣющими берегами. Мѣстами гряды камней противятся ея стремленію, и волны, пѣнясь, перескакива-

58

Русская Словесность.

ютъ черезъ преграды: Достигнувъ продолговатаго,
лѣсистаго острова, она раздѣляется на двѣ руки, и,
обнѣвъ ими островъ, опять соединяетъ свои струй.
Но тутъ, ложе ея склоняется внезапно и круто, и вся
масса воды ввергается въ узкое гранитное русло, усѣ-
янное острыми утесами. Грозный ревъ вырывается
изъ клубовъ стремительнаго тока. Облака сребрис-
той пыли носятся надъ этою бурею истерзанной рѣ-
ки, и солнце, пронзая ихъ лучами, золотитъ ихъ, или
играетъ, въ брызжущихъ капляхъ, семью-цвѣтными
лентами радуги. Одна пѣна крутится и кинить на по-
катости потока, рѣзко отдѣлясь отъ черныхъ уте-
совъ; то мчится внизъ по влажной крутизѣ, то под-
нятая, подрѣзанная налетающими сверху волнами,
мечется обратнымъ стремленіемъ и взбѣгаетъ къ вер-
шинѣ водоската. Посреди сшибающихся волнъ внен-
запно возстаютъ пѣнистые столбы: они, какъ могу-
чіе витязи, схватываются другъ съ другомъ, между-
тѣмъ, какъ у ногъ ихъ ратуютъ ихъ дружины, огла-
шая окрестность своими кликами. Иныя волны си-
лятся вскочить на гранитный берегъ, но отраженные
его неприступными стѣнами, въ брызгахъ отпреды-
ваютъ назадъ, и въ одно мгновеніе навиваются на
клубы другихъ волнъ. Такъ летитъ бушующая сти-
хія по ложу, пробитому ею въ голомъ гранитѣ на про-
тяженій болѣе ста саженъ, и паденіе ея на такомъ
пространствѣ составляетъ только тридцать два фута.
Далѣе русло идеть отложе, берега раздаются, рѣка
течетъ быстро, еще грохоча, но уже безъ ярости, и об-
лыя волны, какъ стая лебедей, расплываются по раз-
ливу.

Поглощенный великолѣпіемъ зрѣлища, я и не за-
мѣтилъ, что всплески воды порядкомъ измочили мое
платѣе. Мы сошли въ бесѣдку, стоящую внизу водо-
пада, и долго еще не могли оторвать взоровъ отъ
страшной картины, которая съ этой точки представ-

Нятра.

59

ляется съ новою прелестью. Отсюда можно всю ее окинуть однимъ взглядомъ. «Алмазная гора», кажется прямо на васъ катится, и воображеніе цѣпеньетъ. Страшишься, что съ каждымъ мгновеніемъ паденіе этой клокочащей лавины увлечетъ васъ съ собою. Побуднаяучасть действительно постигла одного несчастного.

Въ июнѣ 1825 года, поручикъ Нейшлотскаго полка С***, былъ посланъ изъ Нейшлота въ Выборгъ, съ отрядомъ солдатъ. Остановясь для дневки въ селеніи, противъ станціи Ситолы, въ верстѣ выше водоската, онъ вздумалъ поохотитьсл, взялъ двухъ солдатъ, сѣлъ съ ними въ челнокъ и пустился по Воксѣ. Пока они лавировали между островками и камнями, которыми рѣка усѣяна въ виду деревни, не было ни какой опасности. Но, замѣтивъ вдалекѣ по теченью, дикихъ утокъ, С*** приказалъ грести къ нимъ. Солдаты предостерегали и отговаривали его, но онъ не слушалъ и велѣлъ имъ молчать. Между-тѣмъ быстрина все увеличивалась. Сначала они не замѣчали того; потомъ увидѣли, но уже было слышкомъ поздно. Подняться по течению было невозможно. Они хотѣли пригрести къ берегу, и едва поворотили, какъ волна ударила въ челнъ: онъ опрокинулся и несчастныхъ понесло въ самую пучину. Еще оставалась надежда: небольшой утесъ подымался изъ воды, передъ самымъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ по гранитному обрыву съ грохотомъ низвергается вода. Къ нему примчало погибавшихъ. Двое солдатъ, съ усиліемъ отчаянья впились въ его траву, и удержаллись. Несчастный С*** хотѣлъ также захватиться, но рука его скользила по гладкому камню, а между-тѣмъ теченіе стремило въ низъ. Еще мигъ, всполь раздался среди рева водъ, и бездна поглотила свою жертву! Проходившіе по бе-регу крестьяне увидѣли солдатъ. Они принесли длинные шесты, и, помощію ихъ, перетащили этихъ лю-

60

Русская Словесность.

дей на берегъ. Тѣло погибшаго офицера найдено въ двухъ верстахъ ниже паденья: оно было изломано и истерзано; съ трудомъ можно было узнать черты ли-ца. Житель, который разказывалъ мнѣ этотъ случай, утверждалъ, что случалось находить ниже водоската трупы медвѣдей, увлеченныхъ его стремленіемъ.

На Иматрѣ, какъ я сказалъ, строится небольшой деревянный домъ. Онъ назначается для пріѣзда Императорской Фамилии. Лѣсъ будетъ расчищенъ кругомъ, и превратится въ Англійскій садъ: на противуположномъ берегу это уже сдѣлано.

Въ Ситолѣ мы перемѣнили лошадей, и, помѣстив-шись съ нашимъ легкимъ экипажемъ на паромъ, стали переправляться на лѣвый берегъ Воксы или Вокши, какъ называютъ ее Русскіе. Эта переправа дѣлается довольно любопытнымъ образомъ. Сперва паромъ, отчаливъ, медленно поднимается на веслахъ вверхъ теченія, держась берега. Достигнувъ одного довольно значительнаго порога въ четверти верстѣ выше пристани, онъ круто поворачиваетъ и вдается въ салмое бурное волненіе. Первый напоръ волнъ, несущихся отъ порога, сильно потрясаетъ его, онъ дрожитъ, какъ бы отъ страха, и тихо, боязливо подается впередъ. Но вдругъ теченье его схватываетъ, влечетъ, стремить; паромъ, будто внезапно оживленный, смѣло описываетъ въ рѣкѣ пѣнистую дугу, и черезъ несколько минутъ останавливается у противной пристани. Такое сложное движеніе парома объяснить можно тѣмъ, что отъ самой средины верхняго порога къ двумъ противоположнымъ пристанямъ стремятся два быстрыя теченія, по расходящимся направленіямъ. Причиною того можетъ быть какой-нибудь огромный утесъ, лежащій тутъ на дѣ рѣки. У пристаней эти противныя теченія ударяются въ берега, и, отражаясь подъ угломъ своего стремленія, сталкиваются другъ съ другомъ на срединѣ рѣки, гдѣ уже

Иматра.

61

по покатости русла совокупно несутся къ главному
водоскату.

Насъ такъ заняла эта переправа, что мы чуть не за-
были вглядѣться въ лица людей, управлявшихъ па-
ромомъ. Это было однако жъ записано въ моемъ до-
рожномъ книжникѣ крупными буквами. Здѣсь, на
этомъ паромѣ, дѣва небесной красоты (хотя собствен-
но, и Чуҳонскаго неба), съ томнымъ голубымъ глазомъ
и бѣлымъ челомъ, подъ которымъ скрывался «цѣ-
лый міръ любви», перевозила Г. Сенъ-Жюліена.
Представьте жъ нашу досаду, когда, вмѣсто прелест-
ной перевощицы, которая извлекла восклицанія
такого жаркаго восторга изъ груди автора Souvenirs
et impressions de Finlande, мы увидѣли рыжаго Чу-
хонца и его морщиноватую подругу, которая годи-
лась бы въ сестрицы Макбетовскимъ вѣдьмамъ!
Съ той минуты Иматра потеряла для насъ всю свою
прелесть.

Вышедъ на берегъ, мы оглядѣлись: кругомъ разсти-
лался живописный сельскій видъ; солнце играло въ
струяхъ быстрой и свѣтлой рѣки; пороги шумѣли
и сверкали: крутые, каменистые берега были одѣты
пестрою зеленью, которая отъ темнаго цвѣта ели пе-
реходитъ въ яркіе отливы березового пароста и ло-
снящагося тальника; гибкіе побѣги дикаго гороха
спускались по утесамъ къ водѣ, красиво убирая ихъ
своими фестонами; на противномъ берегу, влѣво отъ
пристани, стояли двѣ или три хижины, надъ кото-
рыми раскинулась купа высокихъ елей, а за ними,
далѣе, поля, нивы, и много-этажный амфитеатръ хол-
мовъ и горъ, — но божественной перевощицы съ том-
нымъ голубымъ глазомъ нигдѣ не было видно!.....

Мы поднялись на берегъ и пошли къ крестьян-
скому дому, стоящему на горѣ, противъ пристани.
Хозяинъ его, красивый и бойкій Русскій мужикъ,

62

Русская Словесность.

хотя уже довольно пожилой, встрѣтил насъ у порога. Русскіе крестьяне, отпущенные на волю, часто покупают въ Финляндіи участки земли и селятся тамъ отдѣльными дворами. Кто бывалъ на Иматрѣ, тотъ вѣрно припомнить Степана Федорова, потому что онъ всякаго разсмѣшить или замучить своими разсказами и прибаутками. Мы просили его, чтобъ онъ сварилъ намъ уху изъ форелей, которыми славится Вокса, а сами поѣхали къ водоскату, чтобъ посмотреть на него съ этого берега. Тамъ нашли мы толпу Чухонъ, старыхъ и малыхъ. Въ ожиданіи посѣтителей, они стояли съ корзинками ягодъ и камешковъ. Эти камешки составляютъ примѣчательное произведение Иматры: они не иное что какъ куски глины, отторгнутые отъ береговъ стремленіемъ рѣки, округленные и обточенные объ утесы и камни, и совершенно отвердѣвшія формы ихъ разнообразны, —то причудливы, то очень правильны. Нѣкоторые покрыты тонкими полосками, струйками и желобками, какъ вещи выточенныя на станкѣ. За нѣсколько грошей Финны надавали намъ ихъ цѣлую кучу. Между тѣмъ, мы знаками старались объяснить имъ, что желали бы бросить въ водопадъ отрубокъ дерева. Двое изъ нихъ, посмышленѣе, тотчасъ поняли и умчались въ лѣсъ. Черезъ минуту они возвратились, таща съ собою нѣсколько сухихъ деревъ. Тутъ началась операція. Одинъ изъ нихъ взялъ въ руки дерево, сталъ на самый край обрыва, за перилами. Другой схватилъ его, зацѣпился ногами за выдавшійся камень. Для большей безопасности, мы взяли этого за полы куртки и тоже уперлись ногами въ камень. Вдругъ мы всѣ крикнули разомъ, подброшенное дерево взвилось къ верху, и полетѣло въ водопадъ. Сначала оно исчезло въ нѣмъ; потомъ поднялось своими изсохшими вѣтвями, будто прося о помощи, и понеслось внизъ. Другое и третье дерево имѣли такую же участие: во-

Инштта...

63

дововороты ихъ крутили, потопляли, взбрасывали, ломали, и теченье быстро уносило ихъ отъ глазъ. Полускившее осиновое бревно было разбито въ щепы. Наконецъ мы бросили длинную, тонкую еловую лесину, безъ сучьевъ. Она упала плашмя и стрѣлою помчалась по водоскату; но, встрѣтивъ надводный утесь, ударилась въ него острымъ своимъ концемъ, встала прямо, и согнувшись дугою, полетѣла какъ пущеное копье.

Разставалось съ Иматрою, мы высѣкли острыми камнями на одномъ изъ прибрежныхъ утесовъ начальныя буквы нашихъ именъ, взглянули еще разъ на эту великолѣиную гранитную чашу, которую природа напѣниваетъ во славу собственныхъ дѣлъ своихъ, и пошли ъсть уху. Многіе посъщали Иматру. Въ каждомъ она произвела впечатлѣнія разнообразныя, смотря по внѣшнимъ обстоятельствамъ и по внутреннему расположенію зрителя. Нѣкоторые видѣли въ ней подобіе паденія Рейна и Финляндскую Ніагару. Другіе, не удостоили ея даже названія порога. Тѣ, которые видѣли Иматру и Сіенскую катарракту Нила, говорятъ, что онѣ очень похожи другъ на друга, но что Иматра несравненно шумнѣе и живописнѣе.

У Степана Федорова насъ ожидали богатая уха и энаменитыя форели. Самъ Лукуллъ не ёдалъ лучшихъ, и хотя Вокшанская рыба не лакомится человѣческимъ мясомъ, какъ Римскія мурены, однако она не менѣе вкусна. Можно совѣтовать любителейъ рыбной ловли и рыбныхъ блюдъ отправляться сюда съ удочками и съ кастрюлями: въ Финляндскихъ рѣкахъ и озерахъ найдутъ они чѣмъ позаняться; они не уступать Шотландскимъ въ отношеніи къ ихтіологическимъ потѣхамъ. Воды Финляндіи изобилуютъ нѣжными форелями, жирными сигами, огромными лососями и лохами, славными налѣдами, крупными и

04

Русская Словесность.

рчезвычайно вкусными окунями, а въ нѣкоторыхъ водятся даже стерляди и осетры, не говоря о многихъ другихъ породахъ рыбъ.

Поѣздка наша шла до сихъ поръ такъ пріятно, и Финляндія такъ манила къ себѣ своими красотами, хотя мы и не нашли прелестной перевощицы съ томнымъ голубымъ глазомъ, что намъ никакъ не хотѣлось ограничиться тѣмъ, что мы видѣли. Но маршрутъ нашъ былъ составленъ только до Иматры, и мы были въ нерѣшимости, куда отсюда направиться. Въ раздумьѣ долго бродили мы глазами по нашей дожной картѣ, измѣряя разстоянія, взвѣшивая выгоды и невыгоды того или другаго пути. Какъ вдругъ взоръ нашъ упалъ на Ладожское Озеро, и на островъ Валаамъ, одиноко лежащій въ сѣверномъ углу его. Дорога до города Сердоболя, откуда переправляются водою на Валаамъ, очень гориста и вѣрно живописна; монастырь Валаамскій – древнѣйшій въ Россіи и представляетъ много любопытнаго: поѣдемъ на святой островъ! Мы поѣхали на Валаамъ.

В.Л. МИХАЙЛОВЪ.

=

СПАСЕНІЕ ЗА СПАСЕНІЕ.

ВОЕННЫЙ АНЕКДОТЪ.

Теменъ, длиненъ сентябрскій вечеръ; осенняя не-
погода шумѣла въ окна, но пріятно было въ госте-
пріимномъ домъ Яропольца. При тускломъ свѣтѣ але-
бастровыхъ лампъ, уединенно сидѣлъ я съ молодымъ
хозяиномъ въ нашемъ общемъ покойѣ, и мы сокра-
щали время разсказами о военныхъ приключеніяхъ
нашихъ въ Турціи и Польшѣ. Живо текла бесѣда,
потому что мы выбирали одни разительныя мгновенія
изъ многихъ лѣтъ и передавали ихъ другъ другу въ
самой простотѣ событій.

— « Я разскажу тебя, сказалъ мнѣ наконецъ Г—въ,
удивительный случай, бывшій со мною въ Польскую
войну, который павсегда останется у меня въ памя-
ти, по чрезвычайности моего спасенія».

— Такой разсказъ мнѣ по сердцу, отвѣчалъ я, при-
двинувъ свои кресла: слушаю со вниманіемъ.

— « Это было тотчасъ послѣ Остроленской битвы,
продолжалъ онъ: я еще служилъ тогда корнетомъ въ
лейбъ-уланахъ. Нашего генерала отрядили съ двумя
полками уланъ и лейбъ-драгунъ въ Августово, что-
бы открыть сообщеніе съ корпусомъ, стоявшимъ око-
ло Гродна. Разстояніе щиталось шестьдесятъ верстъ,
но все пространство покрывалъ дремучій лѣсъ, по ко-
торому скитались непріятельскія партіи и Кракусы.
Въ теченіе двухъ недѣль почти каждый день одинъ
офицеръ былъ посылаемъ съ двумя отрядами на реко-
гносцировку по лѣсамъ, и возвращался безъ успѣха.
Дошла очередь и до меня. Ты можешь себѣ предста-
вить, какъ непріятно разбудили меня на разсвѣтѣ звон-

Т. ХІІІ. — Отд. І.

ξ

66

Русская Словесность.

кія шпоры моего вахмистра, когда онъ, вошедъ въ мою хату кавалерійскою поступью, объявелъ, что я назначенъ на этотъ день для поиска. Съ сжатымъ сердцемъ вскочилъ я одѣваться, велѣлъ сѣдлать лошадь, собираться взводамъ и поспѣшилъ за приказаниемъ къ генералу, котораго благосклонностью имѣлъ счастіе пользоваться.

— Какъ! развѣты назначенъ? спросилъ онъ, увидѣвъ меня.

— Моя очередь, ваше превосходительство.

— Жаль, очень жаль! продолжалъ онъ, съ участіемъ смотря на меня. Ты еще такъ молодъ! Но дѣлать нечего. Вотъ, если Богъ тебя поможетъ, доставь этотъ пакетъ корпусному генералу; но въ случаѣ несчастія истреби его непремѣнно. Будь остороженъ.

Онъ обнялъ меня и мы разстались. Подумай, какъ неутѣшительно было такое прощаніе! Я уже не искалъ другихъ прощаній, съ товарищами; молча, сѣлъ на моего прекраснаго рыжаго коня, который нѣсколько оживилъ меня своей бодростью, и, съ четырмя казаками, взводомъ уланъ и взводомъ драгунъ, грустно пустился въ уединенный путь. Въ мои годы во все не лестна смерть, по встрѣтить ее на полѣ сраженія, въ рядахъ добрыхъ товарищей, и.п. быть подстрѣленнымъ, какъ звѣрь въ чащѣ лѣса – какая жестокая разница! А плѣнъ, а долгія томленія въ рукахъ грубыхъ поселянъ? все это меня волиовало. За пять верстъ отъ Августова начался лѣсъ, и становился все гуще и гуще на растоянѣ десяти верстъ до малаго селенія. Оно было пусто, я искалъ проводника; дряхлый старикъ указалъ ми, въ корчмѣ за печкою, испуганнаго Жида. Отговорки были тщетны; я посадилъ его на мою заводную лошадь, велѣлъ двумъ казакамъ опоясать его веревкою и держать съ двухъ сторонъ за концы, а одному ъхать впереди. Два улана и я слѣдовали за ними, а потомъ оба взвода по три въ

Спасеніе за спасеніе.

67

рядъ, потому что не было ни какой возможности итти
иначе по узкой тропинкѣ, извивавшейся въ дрему-
чемъ лѣсу. Такимъ ходомъ прошли мы еще плятнад-
цать верстъ до другой деревни, гдѣ однако жъ остава-
лись еще жители. Половина дороги была уже прой-
дена, лошади устали; я велѣлъ, не разсѣдлывая, кор-
мить, и самъ сталъ распрашивать о непріятельѣ. «От-
ряды Польскіе были здѣсь недавно,» отвѣчали мнѣ
крестьяне: «но уже дня два какъ удалились. Пріѣз-
жали сюда и регулярные жолнеры, но не могли
ѣхать далѣе; теперь же вамъ чиста дорога до Гродна.»

Счастливое начало внушало мнѣ самонадѣянность,
что весьма простительно въ двадцать лѣтъ. «Перещего-
ляю всѣхъ моихъ предшественниковъ!» подумалъ я съ
самодовольною улыбкою, и повѣрилъ коварнымъ сло-
вамъ поселянъ, не принявъ даже противъ нихъ ни ка-
кой мѣры предосторожности; такъ твердо былъ я увѣ-
ренъ, что достигну желаний цѣли. Однако жъ мы бла-
гополучно выкормили лошадей, и выступили. Здѣсь
начались испытанія.

Не отошли мы болѣе трехъ верстъ отъ деревни, какъ
прискакалъ ко мнѣ передовой уланъ съ извѣстіемъ,
что слышенъ выстрѣлъ. Я не повѣрилъ. Раздался вто-
рой и третій выстрѣлъ. Я оставилъ комнату. Къ сча-
стію, въ этомъ мѣстѣ выдалась поляна, и я могъ вы-
строить оба возвода въ боевой порядокъ, а самъ съ дву-
мя уланами и тремя казаками поѣхалъ шагомъ впе-
редъ осмотрѣть дорогу. Это была вторая неосторож-
ность. Спокойно прошли мы версту, и я уже начиналъ
упрекать улана за его пустую тревогу, когда внезапно
открылись передъ нами небольшая рѣка и за нею ба-
лаганы непріятельской пѣхоты, и въ туже минуту за-
кричалъ мнѣ болѣе опытный уланъ: «Ваше благородіе,
мы отрѣзаны!» Съ невольнымъ трепетомъ я оглянулся.
За нами по объимъ сторонамъ узкой тропинки стояли

68

Русский Словесность.

между деревъ Кракусы и, какъ теперь вижу, солнце ярко отражалось на длинныхъ стволахъ ихъ ружей, которыя они держали въ готовности, чтобы пропустить насъ какъ сквозь строй въ перекрестномъ огнѣ. Тогда дрогнуло мое сердце, какъ никогда не дрожало.

— Шпоры! закричалъ я отчаянно моимъ людямъ и столько же отчаянно вонзилъ ихъ въ моего лихаго коня. Конь взвился и полетѣлъ промежъ адскаго свиста пуль, которыя сыпались на насъ крупнымъ дождемъ. Избави Богъ отъ другой подобной грозы! За мною вихремъ неслись мои спутники. Но вдругъ раздался стукъ паденія и пронзительный вопль. «Ваше благородіе, спасите!» Судорожно рванулъ я мою лошадь, потому что этотъ крикъ былъ пронзительнѣе свиста пуль. Я оглянулся: подъ казакомъ моимъ была убита лошадь. «Спасите!» еще разъ и еще жалостнѣезакричалъ онъ.

— И ты его бросилъ! вскричалъ я невольно въ свою очередь, забывъ, что въ столь ужасную минуту не такъ свободно было ему разсуждать о человѣчествѣ, какъ мнѣ, сидя въ креслахъ.

—« Нѣтъ, отвѣчалъ онъ съ жаромъ: но какимъ чудомъ я спасъ его, и какъ мы оба спаслись, не понимаю. Едва удержалъ я на минуту лошадь, казакъ бросился ко мнѣ, и вскочилъ въ стремя; я охватилъ его рукою, и мы опять помчались. И въ эту минуту ни одинъ Кракусъ въ насъ не выстрѣлилъ.»

Я не далъ договорить Г-у. Я бросился къ нему на шею, и пламенно обнялъ: такъ отлегло у меня сердце за бѣднаго казака, и вмѣстѣ такъ радостно оно забилось при столь благородной чертѣ моего друга, которая столь же скромно сорвалась съ его языка въ минуту разсказа, сколь отважно совершилъ онъ самое дѣло.

—« Что съ тобою сдѣлалось? » спросилъ онъ съ удивленіемъ.

Спасеніе за спасеніе.

69

— Ничего; продолжай, сказалъ я: это такъ, минутный порывъ; ты живо разсказываешь, а я заслушался.

— « Еще нѣсколько шаговъ, и другой крикъ раздался. Моему старому улану прострѣлили - ногу, и онъ упалъ съ лошади, но уже мы были за нѣсколько шаговъ отъ своего отряда, и его подобрали товарищи. Я скомандовалъ съ права по три, и велѣлъ ретироваться. Мы подскакали къ деревнѣ. Новое препятствіе! Крестьяне загородилиTNOMUоколицу и съ дубьемъ стояли за нею. Я хотѣлъ говорить имъ. «Еще пань барзо молоды естьъ,» насмѣшливо отвѣчали мнѣ изъ толпы. Кровь у меня хлынула въ голову. «Драгуны, впередъ!» закричалъ я. Драгуны выскакали, полетѣли въ нихъ палки; но съ первымъ залпомъ корабиновъ повалилось нѣсколько мужиковъ, и толпа разсыпалась. Мигомъ разломали ворота. Осерчалые уланы съ пиками пронеслись по селенію и положили многихъ на мѣстѣ. Мы продолжали отступать рысыю по дремучему лѣсу, но за нами не было погони; по-счастію, отрядъ, встрѣченный нами, не имѣлъ при себѣ кавалеріі. Быстро достигли мы перваго селенія близъ Августова, и тамъ расположились ночевать; но на этотъ разъ гораздо осторожните. На другой день я смиренно возвратилъ пакетъ, и большой отрядъ съ пушками очистилъ эту дорогу.»

Г—въ замолчалъ, и я также. Прошло нѣсколько минутъ, во время которыхъ слышенъ былъ только шумъ дождя о широкія стекла. Наконецъ я спросилъ его.

— Скажи мнѣ, милый другъ, по совѣсти, какъ ты думаешь, что спасло тебя?

— « Какой странный вопросъ! отвѣчалъ онъ: кто кромѣ Бога?»

— И я благодарю Его, что ты это чувствуешь. Есть люди, которые, хотя и знаменовали себя невольнымъ крестомъ въ минуту опасности, но послѣ, виѣея, при-

70

Русская Словесность.

писывают свое спэсеніе одному только счастію. И такое ихъ духовное положеніе опаснѣе перваго. Ты меня тронулъ своимъ чистосердечнымъ разсказомъ; но позволь мнѣ сказать тебя въ заключеніе: ты былъ милованъ самъ за твое милосердіе къ казаку, и помилованъ для того, чтобы, получивъ однажды какъ-бы въ заемъ столь явное покровительство Божіе, часто размышлялъ объ немъ и старался быть его достойнымъ, потому что съ такихъ людей больше взыскивается какъ съ должниковъ... Но посмотри, лампы потухаютъ. Вотъ и твой непріятельскій будильникъ бьетъ полночь на колокольнѣ. Не время ли ко сну? А я благодарю тебя за пріятный вечеръ.

А. М.

ЗАПИСКИ ДОМОВАГО.

РУКОПISЬ БЕЗЪ НАЧАЛА И БЕЗЪ КОЦА, НАЙДЕНИЯ ПОДЪ ГОЛЛАНДСКОЮ ПЕЧЬЮ ВО ВРЕМЯ ПЕРЕСТРОЙКИ.

СТАТЬЯ ПЕРВАЯ.

................................. гомеопатически. Они удалились оба въ другую комнату. Моя жена и сестры пошли за ними; ихъ прекрасныя лица были подернуты тѣмъ туманнымъ безпокойствомъ, которое составляется изъ движущихся стихій любви, отчаянія и надежды и носится зловѣщимъ облакомъ надъ будущностью дорогихъ нашему сердцу, когда въ ней скрывается опасность. Вскорѣ услышалъ я глухіе вопли и вздохи, которые томно отражались въ моей спальнѣ, проникая съ трудомъ сквозь сухія и беззвучныя фибры досокъ затворенной двери. Слѣдственно, нѣтъ надежды! Я долженъ умереть аллопатически и гомеопатически! умереть по двумъ методамъ! вдвойнѣ умереть! ....... отъ безконечно великихъ количествъ лекарствъ отъ безконечно малыхъ! Это ужасно. Я думаю, что, съ тѣхъ поръ какъ люди умираютъ отъ Медицины, никто еще не испытывалъ такой печальной участи. Уверенность въ скоромъ выздоровленіи, которая въ чахоточномъ усиливается обыкновенно по мѣрѣ ослабленія силъ, поколебалась во мнѣ въ первый разъ. съ того времени, какъ лютая болѣзнь приковала меня къ постелѣ; но, къ собственному моему удивленію, страшная мысль о ис необходимости разстаться съ жизнію въ то самое мгновеніе, когда дни мои такъ весело озарились лучами восходящаго счастія, не произвела большаго пстрясенія: она

72

Русская Словесность.

ударилась въ мои чувства такъ глухо, такъ невнятно,
какъ ударяетъ молоточекъ клавиша въ отпущенную
струну, которая только зажужжитъ съ непріятнымъ
бряцаніемъ, безъ звона и эха, и опять погрузится въ
нѣмоту. Я слышалъ удаляющіеся шаги докторовъ,
которыхъ мое семейство провожало до лѣстницы, что-
бы исторгнуть у нихъ какое-нибудь признаніе, благо-
пріятное для страдальца; но объ методы были непо-
колебимы, и ушли, кланяясь очень учтиво, въ отчая-
ніи, что не могли болѣе торговать моей жизнію: когда
стукъ двери далъ мнѣ знать объ ихъ уходѣ, мнѣ даже
стало легче и веселѣе; мнѣ показалось, что ею затво-
рились всѣ хлопоты жизни, что все уже кончено, что
я ужъ не существую. Страхъ смерти обитаетъ не въ
душѣ человѣка, но въ его физической части; онъ дѣй-
ствуетъ только до тѣхъ поръ, пока преобладаютъ ма-
теріяльныя силы, подчиняя своимъ пользовамъ духов-
ное начало бытія; одно тѣло боится смерти, потому
что смерть грозитъ ему разрушеніемъ, и какъ скоро
болѣзнь и изнеможеніе отнимутъ у матеріи то страш-
ное самовластіе, которое люди называютъ голосомъ
природы, и духъ не встрѣчаетъ въ немъ болѣе противо-
рѣчія, разрушеніе тѣла дѣлается для васъ незна-
чащимъ, постороннимъ предметомъ. Разобщенныя
колеса испорченной машины перестали издавать въ
моей груди тотъ ржавый, болѣзненный скрыпъ, кото-
рымъ выражается страданіе больнаго; я впалъ въ ка-
кую-то отрадную слабость, и сколько прежде стра-
шился смерти и не могъ подумать объ ней безъ тре-
пета, столько теперь сталъ къ ней равнодушенъ. Эта
внезапная перемѣна произошла не отъ ухода моихъ
докторовъ, которыхъ мудрости я никогда не вѣрилъ:
быстрый упадокъ силъ, или точнѣе, жара крови,
одинъ былъ причиною этой каменной беззаботности,
и я могу сравнить тогдашнее мое ощущеніе съ тѣмъ,
какое испытываетъ человѣкъ, еще нѣжащійся въ теп-

Записки домоваго.

73

лой ваннъ и думающій, что вода уже простываетъ,
что уже пора выйти изъ нел на воздухъ и одѣваться.
Одиночество, въ которомʻя былъ оставленъ, одно бы-
ло для меня нѣсколько тягостно: я чувствовалъ какъ-
бы нужду въ рукѣ, которая бы помогла мнѣ встать
изъ охладѣвающей купальни бытія и подала платье;
я ждалъ, но уже безъ нетерпѣнія, возврата жены и
сестеръ, чтобы проститься съ ними; чтобы сказать,
что я ухожу; что онъ не должны печалиться; что путь,
который мнѣ предстоитъ, ни сколько не опасенъ; что
это только перемѣна квартиры... Пульсъ уже не былся
съ нѣкотораго времени: кровь, еще теплая, уже не
кружила, но стояла въ жилахъ какъ розовый спиртъ
въ Фаренгейтовыхъ трубкахъ, понижаясь отвсюду къ
сердцу подобно термометру, вышесенному на прохлад-
ный воздухъ, и, съ послѣднимъ, чуть-чуть примѣт-
нымъ, ударомъ сердца, водворилось во всемъ тѣлѣ
удивительное спокойствіе. То было восхитительное
безвѣтріе послѣ долгой бури. Сердце, эти единствен-
ные часы человѣческой жизни, остановилось какъ за-
держанный маятникъ, и время вдругъ перестало для
меня измѣряться; я жилъ уже за предълами времени,
и въ первый разъ ясно понялъ вѣчность, о которой лю-
ди, чтò бы они ни говорили, догадываются не умомъ,
а только инстинкомъ. Вѣчность! это-простое отсутствіе
всякой мѣры. Состояніе человѣка невыразимо съ той
минуты, какъ плоть отказывается отъ дальнѣйшей
работы на его существо и предоставляетъ зданіе
вѣдѣнію невещественнаго начала, духа, или, какъ
его зовутъ часто, разума. Разумъ свѣтистою волною раз-
ливается тогда по всему тѣлу и выходитъ изъ него во
всѣ поры въ видѣ радужнаго, нематеріяльнаго испа-
ренія; оно образуетъ около него эвирное облако; тѣло
какъ-бы завѣшено въ атмосферѣ своего духа. Я тутъ
впервые увидѣлъ мысль внѣ человѣка. Не глядя, ви-
дѣлъ я какъ въ зеркалѣ весь составъ своего животнаго

71

Русская Словесность.

строенія, весь этотъ удивительный механизмъ мил-
люна трубокъ, пружинъ, связей; рычаговъ и колесъ,
такихъ тонкихъ, такъ искусно сцѣпленныхъ и на ту
пору стоявшихъ въ бездѣйствіи; я могъ бы въ двухъ
словахъ объяснить физіологамъ, которые, клянусь
вамъ, не болѣе вотъ этой печи смыслять про образъ
дѣйствованія жизни, всю эту таинственную гидроста-
тику многочисленныхъ жидкостей, текучихъ и лету-
чихъ, называемую «жизнію» и производящую различ-
ныя отправленія тѣла, отъ простаго движенія ногъ до
трудовъ памяти и воображенія. Ни какая паровая мель-
ница не можетъ быть простѣе этого! И это въ самомъ дѣ-
лѣ паровая мельница. Они узнаютъ ее при смерти, въ
тѣ дивныя мгновенія, которые называютъ они послѣд-
ними проблесками ума, и которые суть только начало
великолѣпнѣйшаго изъ явленій въ тѣлѣ,— отѣленія
вещества отъ духа, матеріи отъ не-матеріі, того отъ
не-того, да отъ нѣтѣ, которыхъ взаимное сочетаніе и
вмѣстѣ съ тѣмъ противоположное стремленіе образусть
одно отѣльное цѣлое, феноменъ лица и его жизни,
отрывокъ сложной машины времени, состоящей изъ
соединенія всѣхъ отѣльныхъ жизней... Дверь ти-
хонько отворилась, и я увидѣлъ черезъ верхъ передка
моей кровати бѣлое чело жены, осѣненное черными ея
волосами въ печальномъ безпорядкѣ, который прида-
валъ ему особенную прелесть. Я хотѣлъ позвать ее къ се-
бѣ, но голосъ не вышелъ изъ груди, и слова—«другъ
мой!» вылетѣли изъ нея безъ звука, какъ-бы произне-
сенные въ совершенной пустотѣ: они потонули въ
воздухѣ у самыхъ устъ моихъ, даже не пошевеливъ
его, не произведши въ немъ тѣхъ круговъ, которые
въ такомъ множествѣ и такъ быстро выходятъ изъ
каждаго слова, упавшаго на его поверхность, дрожать,
расширяются, несутся въ даль и исписываютъ про-
зрачное пространство звучащими дугами. Это былъ
уже образъ того гробоваго безoddчія, которое начи-

Записки домоваго.

75

нается за предѣлами вещества. Я понялъ, что меня тамъ ожидало... Тихими шагами, едва касаясь земли маленькой, дрожащей ножкою, подходила ко мнѣ юная супруга. Ея блѣдное лице, заплаканные глаза, руки сложенные на груди, медленныя движенія и измятое платье, сливались въ стройную картину столь глубокаго несчастія, что гранитъ застоналъ бытъ подобнаго зрѣлища. Она сѣла противъ меня на стулѣ, и ея руки, судорожно сплетенныея пальцами, упали на колѣни, и ея глаза, изсушенные отчаяніемъ, устремились на мое лице съ несказаннымъ выраженіемъ любви и горести. Я видѣлъ въ нихъ прощаніе... Бѣдная женщина! ты должна страдать одна. О, зачѣмъ не могу теперь раздѣлить твоей печали, какъ прежде раздѣлялъ твое невинное блаженство! Сердце это уже не движется! Эта кровь уже не волнуется!... Твоя печаль только отражается на ея тиши, какъ трауръ тучъ на зеркальномъ лицѣ спящаго океана, не смущая оцѣпеньѣвшихъ пучинъ страсти. Эта кровь, зажигавшаяся пламенемъ отъ одного твоего прикосновенія, — въ горячія волны которой ты такъ часто выливала всю сладость твоего существа, — которая неслась вся къ сердцу, какъ скоро твой образъ наполнялъ его счастіемъ, теперь, когда тебя раздираютъ поломамъ, когда живую зарываютъ въ землю, эта кровь даже не шелохнется! Я дѣлалъ страшныя усилия, чтобы возбудить въ себѣ печаль, и никакъ не могъ добиться до этого чувства, которое было бы тогда для меня благодѣяніемъ. Страсти мои, казалось, сзерновались около сердца и покрыли его своими холодными кристаллами... Весь мой духъ скопился около юной супруги; я окружилъ еще недавно обожаемую женщину своей душею, которая лелѣяла ее въ своихъ объятьяхъ, проникала все ея чистое и красивое тѣло и смѣшивалась внутри его съ ея духомъ. Это не была любовь, потому что я уже не могъ любить, но

76

Русская Словесность.

ИСЧТО ТОРЖЕСТВЕННѣ ЕЛЮБВИ: МИЛОЕ ЖЕПСКОЕ СУЩЕСТВО, СЪ ПОНИКНУТОЮ ГОЛОВКОЮ И ЗАЛОМАННЫМИ РУКАМИ, СИДЬЛО ВЪ ОБЛАКЪ НЕЗЕМНАГО СВѣТА, КОТОРЫЙ ДИВНЫМЪ ОБРАЗОМЪ УСТИЛИВАЛЪ ЕЯ ПРЕЛЕСТИ И ПРИДАВАЛЪ ЕЙ ПОЧТИ НЕБЕСНУЮ КРАСУ. ТО БЫЛО ОБОГОТВОРЕНИЕ ЛЮБЯЩЕЙ ЖЕНЩИНЫ. О, ЕСЛИ БЪ ГРУБЫЯ ЗЕМНЫЯ ЧУВСТВА ДОЗВОЛИЛІ ЕЙ ВИДѣТЬ СЕБЯ ВЪ ЭТУ МИНЕТУ!...
Я СОБРАЛЪ ПОСЛѣДНІЯ СИЛЫ, ЧТОБЫ ВЫСВОБОДИТЬ РУКУ ИЗЪ-ПОДЪ ОДЪЕЛА И ПРОТЯНУТЬ КЪ НЕЙ. СЪ КАКОЮ СТРАСТІЮ СХВАТИЛА ОНА СОВОИ МЯГКИМИ И ТЕПЛЫМИ ЛАДОНАМИ ЭТУ РУКУ, ЖЕЛТУЮ, СУХУЮ, ОГЛОДАННУЮ ХИЩНОЙ БОЛЬЗНИЮ И УЗЕЬ ХОЛОДНУЮ! НИКОГДА ВЪ БЕЗУМНОМЪ УПОЕНІИ СЛАДОСТРАСТНАГО ВОСТОРГА НЕ ЦЬЛОВАЛА ОНА ЕЯ СЪ ТАКОЙ ЖАДНОСТЬЮ И ТАКИМЪ ЖАРОМЪ. ОНА ЗАРЫДАЛА. СЛЕЗЫ БРЫЗНУЛИ ИЗЪ ЕЯ ГЛАЗЪ И ПОТОПИЛИ РУКУ, ПРИГВОЗГЕННУЮ ПОЦЬЛУАМИ КЪ ЕЯ УСТАМЪ. ЧИСТЕЕ ЭТОГО УМОВЕНІЯ, Я ДУМАЮ, НѣТЪ ВЪ ПРИРОДѣ: ОНО СИЛЬНО СМЫТЬ ДАЖЕ КРУЖЬ НЕВИННАГО СЪ РУКИ УБІЙЦЫ....
ЛИЦЕ ЕЯ ЗАКРАСИЛОСЬ РУМЯНЦЕМЪ; НЕ ВЫПУСКАЯ МОЕЙ РУКИ, ОНА ПОДНЯЛА НА МЕНЯ СВОИ БОЛЬШІЕ МОКРЫЕ ГЛАЗА, И, КАЗАЛОСЬ, УМОЛЯЛА ИМИ, ЧТОБЫ Я ОСТАЛЫСЬ СЪ НЕЙ НА ЗЕМЛѣ; И Я НИКОГДА, ДАЖЕ ВЪ ДЕНЬ НАШЕГО БРАКА, НЕ ВИДАЛЪ ЕЯ ПРЕЛЕСТНѣ ІЙШЕЮ ЧЬМЪ ВЪ ЭТО МГНОВЕНІЕ. ДВЪ МОИ МОЛОДЕНЬКІЯ СЕСТРЫ, ВОШЕДЪ НЕПРИМѣТНО НЕ ЗНАЮ КОГДА, СТОЯЛИ ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ КРОВАТЫ, И ПЛАКАЛИ: ИХЪ ЛИЦА, ВЪ КОТОРЫХЪ ОГОНЬ ПЛАЧА БОРОЛОСЬ СЪ БЛѣДНОСТЬЮ И УСТАЛОСТЬЮ ОТЪ БЕЗСОННЫХЪ НОЧЕЙ, ПРОВЕДЕННЫХЪ ПОДЛѣ БОЛЬНАГО БРАТА, БЫЛИ ЕЩЕ КРАСИВѣЕ ОБЫКНОВЕННАГО. ЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ УДИВИТЕЛЬНЫМЪ ОБРАЗОМЪ ОСВѣЩАЛОСЬ ИХЪ И ВСЮ КОМНАТУ.
МЕЖДУ-ТЪМЪ ТЪЛО МОЕ БЫСТРО ОСТЫВАЛОСЬ ПО ВСТѣМЪ ОКОНЕЧНОСТЯМЪ; РУКИ И НОГИ, СОВСТѣ МЪ ОЛЕДЕНѣ ЛЫЯ, ЛЕЖАЛИ ПОДЛѣ МЕНЯ КАКЪ НЕПОДВИЖНЫЯ ГЛЫБЫ, НЕПРИНАДЛЕЖАЩІЯ КЪ МОЕМУ СОСТАВУ: ТАМЪ УЗЕЬ ГОСПОДСТВОВАЛА СМЕРТЬ; ЖИЗНЬ ЕЩЕ ТЛѣЛА ВЪ ЖЕЛУДКѣ, ГРУДИ И ГОЛОВѣ, НО И ТУТЪ УЗЕЙ ГРОБОВОЙ МОРОЗЪ, ПОДВИГАЙСЬ

Записки до моваго.

77

съ низу и боковъ, пожиралъ однѣ части тѣла за дру-
гими. Отдѣленіе духа отъ вещества происходило съ
большой силой, и въ отдаленнѣйшихъ членахъ уже
довершалось: тамъ, гдѣ духъ совсѣмъ оставилъ тлѣнное
зданіе, частицы тѣла, лишенныя своей волшебной свя-
зи, тотчасъ начинали бродить, и наступало разложеніе.

Въ сильномъ движеніи горести, моя жена, падая на
колѣни, дерпула меня за руки, не-хотя, но довольно
крѣпко. Сердце мое закачалось, —тихо, —безъ бjenія, и
легкая теплота неожиданно согрѣла пустую грудь.

Я воспользовался минутнымъ возвратомъ жизни, что-
бы сказать доброй подругѣ: «Прощай, мой другъ!.....
Я былъ счастливъ, очень счастливъ съ тобою......»

Я хотѣлѣ еще возблагодарить сестеръ за ихъ нѣжную
привязанность, по мои уста внезапно сомкнулись, и
я никакъ не могъ раздвинуть челюстей. Сердце опять
остановилось. Одно только чувство, или что-то похо-
жее на чувство, пробудилось во мнѣ при этомъ потря-
сеніи: то было сожалѣніе. Видя эту прелестную
женщину, съ которой я надѣялся дожить на землѣ
до старости, — вы сами знаете, какъ хороша моя Ли-
за! — этихъ милыхъ дѣвицъ, которые выросли и
разцвѣли на моихъ рукахъ; этотъ солнечный свѣтъ,
который лился изъ окна на стѣну розовыми и золо-
тыми струями, мнѣ стало жаль красоты и солнечна-
го свѣта. Разстаться съ ними навсегда, никогда уже
ихъ не видѣть, перейти въ неизвѣстный міръ, гдѣ
они не нужны или, можетъ — статься, не существуютъ,

-о, эта мысль способна отравить горечью всю сла-
дость смертельнаго безстрастія! Все остальное въ мі-
рѣ, право, не стоитъ ни какого сожалѣнія, и не воз-
буждаетъ его въ умирающемъ. Но этотъ чудесный
солнечный свѣтъ!..... Но эта красота, чудеснѣ сама-
го солнца и свѣта!... Ихъ однихъ хотѣлъ бы я унести
съ собою въ могилу. Я увѣренъ, что солнечное сія-
ніе создано только для того, чтобы можно было ви-

78

Русская Словесность.

дѣть красоту..... Однако жъ, это чувство, уже послѣд-
нее, было непродолжительно : жизнь, качающимися
кругами, которые постепенно уменьшались, перено-
силась въ голову; я начиналъ уже ощущать усыпле-
ніе, которое исподоволь охватывало всего меня. Охла-
дѣлыя части тѣла казались уже спящими; тѣ, кото-
рыя были еще теплы, повергались въ сильную дре-
моту. Свѣтъ померкалъ въ моихъ глазахъ: плѣни-
тельное лице жены сперва окружилось въ нихъ вѣн-
цомъ призматическихъ цвѣтовъ, потомъ стало рѣдѣть,
разсѣваться, исчезало, и наконецъ исчезло въ темно-
тѣ, прорѣзываемой волшебными огнями. Сѣтчатая
ткань глаза вдругъ окаменѣла, въ ушахъ зазвенѣло,
слухъ пресѣкся тоже. Я почувствовалъ родъ весьма
пріятнаго опьяненія, и невыразимая сладость забве-
нія скоро поглотила все мое существо. Занертая об-
мершими чувствами мысль стала выражать послѣд-
нія свои движенія ясными сновидѣніями, которые
были чрезвычайно разнообразны и игривы, какъ въ
началѣ обыкновеннаго сна. Остатокъ воли боролся
еще нѣкоторое время съ этимъ непреодолимымъ по-
зывомъ на сонъ, и, въ промежутки пробужденія, я чув-
ствовалъ, что круги сосредоточивающейся жизни, о
которыхъ говорилъ вамъ, избравъ своимъ центромъ го-
лову и съуживаясь постепенно, сбѣгаются въ мозгу,
качаются уже около одной свѣтлой точки, наконецъ
вошли всѣ въ эту точку; въ ней заключилось и
все мое самоощущеніе, которое поминутно утопало въ
превозмогающей дремотѣ. Мнѣ снилось, будто моя
жена, — оно и въ самомъ дѣлѣ такъ было, — бросилась
на меня съ рыданіемъ и начала цѣловать мои ноги и
колѣна. Мнѣ хотѣлось закричать ей: «Не тамъ, другъ
мой!... Тамъ уже я не существую!... Сюда! сюда!
разбей мою голову, и вдохни въ себя эту послѣднюю
искру жизни, которая еще сверкаетъ въ мозгу и скоро
погаснетъ...»; по слова, произносимыя въ мысли,

Записки домоваго.

79

не находили для себя звуковъ, что нерѣдко испытывается и во снахъ: все тѣло уже спало, то есть, было мертво, и жила только одна голова, но и та жила полuginию,—дремотою. Сновидѣнія, чрезвычайно странныя и всё болѣе несвязныя, текли съ необыкновенною скоростью, и такъ какъ каждое изъ нихъ, продолжаясь не болѣе одного мгновенія, кажется засыпающему дѣйствіемъ, растянутымъ на большой промежутокъ времени, то я въ эти пять минутъ, пока не уснулъ, прожилъ по-крайней-мѣрѣ два или три мѣсяца. Станный обманъ тѣла! Можно было бы написать цѣлый томъ исторій, собравъ всѣ чудныя фантазіи, которые наплодились въ моей головѣ въ короткое время этого засыпанія. Наконецъ сонъ преодолѣлъ меня,—меня, то есть, мой мозгъ, все, что еще отъ меня оставалось въ живыхъ,—и я уснулъ самымъ крѣпкимъ и роскошнымъ сномъ, какого никогда еще не испытывалъ въ жизни. Это была смерть. Вотъ и вся исторія. Я умеръ и меня похоронили; но долженъ признаться, что былъ набитый дуракъ при жизни, когда боялся того, что ни-чуть не страшнѣе обыкновеннаго сна и можетъ еще слаще его: сонъ вечерній пріятенъ только тѣмъ, что это отдыхъ послѣ трудовъ одного дня, а умирая вы засыпаете отъ изнеможенія тѣла въ цѣлый объемъ вашего земнаго существованія со всѣми его изнурительными удовольствіями, страданіями и работами, и поэтому засыпаете еще лучше. Послѣднія минуты этого оценѣнія очень похожи на то, что ощущаютъ Турки, принявъ грань опіума... Вы вздыхаете?

— Да! сказалъ я моему гостю, мертвецу: мы, домовые, и вообще всѣ духи, по-несчастію безсмертны, и никакъ не можемъ умереть.

— А вы бы хотѣли тоже быть подверженнымъ смерти!

— Почему жъ не хотѣть? Однимъ лишнимъ наслажденіемъ въ жизни болѣе!

80

Русская Словескость.

— Конечно, сказалъ мертвецъ: люди въ этомъ отноше-
ніи счастливѣе духовъ. Но вы, господа домовые, польз-
зуетесь тоже однимъ безцѣннымъ преимуществомъ:
вы можете пролѣзть во всякую замочную скважину
и вытащить въ нее все, что хотите, все, что вамъ нуж-
но; вы пользуетесь безъ труда чужимъ добромъ, не
ломая дверей и не портя замковъ, за что у людей
строжайше наказывается. Что ни говорите, а это боль-
шое счастіе! Нынче много говорятъ и пишутъ на землѣ о
безконечномъ совершенствованіи человѣчества, и
предлагаютъ различные способы кореннаго преобра-
зованія обществъ, чтобъ достигнуть этой высокой
цѣли; но я думаю, что человѣкъ тогда только былъ
бы существомъ истинно совершеннымъ, если бъ сое-
динить въ немъ удовольствіе умереть со способностью
вытаскивать незамѣтно въ замочныя скважины все,
что ему понравится,— дюжину бутылокъ силери, —хо-
рошенькую чужую жену,— Англійскую лошадь......

Въ это мгновеніе послышался страшный шумъ на
крышѣ. Я пріостановилъ моего собесѣдника; но шумъ
утихъ, и мы опять принялись за нашъ интересный
разговоръ.

— Ваши взгляды на усовершенствованіе человѣче-
ства, сказалъ я, очень свѣтлы и основательны: способ-
ность эта была бытѣмъ полезнѣе для человѣчества, что
она не влечетъ за собою ни какихъ общественныхъ
расprь, соблазновъ, неудобствъ: за пропажу, когда
двери и замки цѣлы, поколотятъ только лакеевъ или
дворецкихъ, и все кончено, — человѣчество цѣло и
спокойно.

— Жаль только, что нельзя умереть дважды, при-
совокупилъ онъ. Это было бы еще совершеннѣе и прі-
ятнѣе...

Шумъ на крышкѣ, который недавно встревожилъ
меня, имѣлъ основаніе. Когда мой гость произносиłъ
эти слова, огромная черная головешка, упавшая,

Записки домоваго.

31

какъ потомъ оказалось, сквозь дымовую трубу, со стукомъ шлепнулась оземь между каминомъ и его рѣшеткою. Мы оба вскочили съ дивана. Я подошемъ къ камину, взялъ ее въ руки и хотѣлъ положить въ жаровникъ, потому что не люблю безпорядка и во все не одобряю тѣхъ домовыхъ, которые ночью переставляютъ стулья и вытаскиваютъ подушки изъ-подъ головъ, какъ кто-то вдругъ схватилъ меня за шею, и сталъ душить, цѣлуя изо-всей силы. Я оборонялся отъ этой нечаянной нѣжности, не зная, кому за нее быть благодарнымъ; отворачивалъ голову отъ непрощенныхъ поцѣлуевъ, и тутъ только увидѣлъ, что вмѣсто головешки, держу въ рукѣ двѣ козлиныя ноги, на которыхъ опирается чье-то туловище, такъ неожиданно взвалившееся мнѣ на шею со всемо тяжестью своей сердечной дружбы. Я пустилъ эти двѣ ноги. Передо мной явился, - кто бы вы думали? - старинный другъ мой, чортъ Бубантесъ! Онъ хохоталъ какъ сумасшедшій, и, забавляясь моимъ изумленіемъ, бросился еще разъ цѣловать меня. Мы нѣжно обняли другъ друга и сжали.

— Другъ мой, Чурка! кричалъ Бубантесъ, въсѣ ся бя отъ радости: здоровъ ли, веселъ ли ты? Давно мы съ тобой не видались!

— Давненько! сказалъ я. Чай, будетъ слишкомъ двѣсти лѣтъ.

— Около того... Я совсемъ потерялъ тебя изъ виду, сказалъ Бубантесъ, и не зналъ даже, гдѣ ты обрѣтаешься. Я думалъ, что ты всё еще въ Стокгольмѣ...

— Нѣтъ другъ мой, я здѣсь, сказалъ я. Съ постройки этого дома, я поселился въ немъ, вотъ именно здѣсь, на печи... Да какими судьбами попалъ ты сюда?

— Это длинная исторія, отвѣчалъ онъ. Я раскажу ее потомъ... Я спасался изъ одногоѣста, и не Т. XIII. — Отд. І.

6

82

Русская Словесность.

зналъ, куда укрыться..... Смотрю, труба; я въ нее,
и вотъ въ твоихъ объятьяхъ.

— Зачѣмъ же ты прикинулся головешкой..... Фуй,
какъ ты меня напугалъ!

— Зачѣмъ головешкой? Да такъ! Я, вишь, хотѣлъ
упасть сюда инкогнито..... Домъ мнѣ незнакомый; я
боялся найти здѣсь ханжей, отъ которыхъ теперь очень
опасно нашему брату, чорту: грѣшатъ вмѣстѣ съ ва-
ми, а при первомъ удобномъ случаѣ сами же на васъ
доносятъ..... Знаешь ли, что ихъ опять развелось мно-
го? Я не люблю ханжей: это грѣшники, которые
хотятъ надуть чорта. Гораздо лучше имѣть дѣло съ
честными грѣшниками. Подумай, что они стали ти-
скать на меня статьи въ моихъ журналахъ!

— А ты все еще возишься съ журналами? спросилъ я.

— Да, дружище! сказалъ онъ съ глубокимъ вздо-
хомъ. Дѣлать нечего. Сатана приказалъ!..... Вотъ уже
четвертое столѣтіе, какъ я правлю должность глав-
наго чорта журналистики, и довелъ этотъ грѣхъ до
совершенства, а отъ Его Мрачности не получилъ ниче-
го, кромѣ щелчковъ въ носъ, въ награду. Ахъ, если бъ
ты зналъ, что это за поганое ремесло! съ какими
людьми приходится имѣть дѣло! Вотъ и нынче, про-
велъ весь вечеръ въ одномъ газетномъ вертепѣ, гдѣ
курили и клеветали хуже чѣмъ въ аду. Я завернулъ
туда, чтобъ помочь состряпать маленькій журналь-
ный грѣшокъ: въ нашемъ городѣ есть одна упавшая
репутація, которая издаетъ новую книгу; рѣшено бы-
ло поднять ее и поставить на ноги. Собралось чело-
вѣкъ тридцать ея пріятелей, все изъ литераторовъ.
Когда я пришелъ туда, они міромъ подымали ее съ
земли, за уши, за руки и за ноги. Я присоединился
къ нимъ и взялъ ее за носъ. Мы дружно напрягли
всѣ силы; пыхтѣли, охали, мучились, и ничего не
сдѣлали. Мы подложили колья, и кольями хотѣли
поднять ее. Ни съ мѣста! Ну, любезнѣйшій! ты не

Записки домоваго.

83

можешь себѣ представить, что значитъ упавшая лите-
ратурная репутація. Въ цѣлой вселенной нѣтъ ниче-
го тяжелѣе. Мы ее бросили. Тогда я, для опыта, не-
множко пошевелилъ хвостомъ ихъ злобу: тутъ какъ
стали они царапать и рвать всѣ репутаціи, стоячія
и лежачія; какъ понесли свой грязный вздоръ, въ
которомъ, кромѣ желчи и невѣжества, не было ни-
чего годнаго даже для ада, – да такой вздоръ, что
ужъ мнѣ, природному чорту, стало страшно и мер-
зко слушать, – такъ я не зналъ куда дѣваться! Я по-
бѣжалъ стремглавъ, поджавши хвостъ, заткнувъ уши,
зажмуривъ глаза; летѣлъ, летѣлъ, летѣлъ.... и если бъ
не эта труба..... Я немножко ушибъ себѣ бокъ..... Да
не въ томъ дѣло: здоровъ ли ты, мой старый другъ,
Чурка? Какъ поживаешь..... – Кто этотъ длинный
скелетъ? спросилъ онъ, нагнувшись къ моему уху.

– Это...... покойный хозяинъ здѣшняго дома, сказ
алъ я шепотомъ. Онъ пришелъ ко мнѣ въ гости съ
кладбища.

— Какихъ онъ правилъ?

— Очень почтенный, честный грѣшникъ.

— Познакомь же меня съ своимъ хозяиномъ, мой Чурочка. Ты всегда отличался знаниемъ свѣтскихъ приличій въ твоемъ запечкѣ.

— Съ большимъ удовольствіемъ, сказалъ я, и пред-
ставилъ ихъ другъ другу. Мой пріятель Бубантесъ,
главный чортъ журналистики! — Иванъ Ивановичъ,
бывшій читатель! — Прошу быть знакомыми, полю-
бить другъ друга и взаимно садиться.

Они поклонились и пожали себя за руку.

— Вы лавно позволили скончаться? вѣжливо спро-
силъ Бубантесъ новаго своего знакомца.

— Годъ и двѣ недѣли, сказалъ онъ.

— Какъ вы находитесь этотъ свѣтъ? продолжалъ лю-
безный чортъ.

34

Русская Словесность.

Мой мертвецъ нѣсколько смутился, не понимая во-проса.

— Когда я говорю «этотъ», быстро подхватилъ Бу-
бантесъ, это значитъ «тотъ». Свѣтъ, который вы, при
жизни, называли «тѣмъ свѣтомъ», называется у насъ
«этимъ», и обратно. Вы еще не привыкли къ нашей
терминологіи, но она очень ясна. Слѣдственно вы на-
ходите этотъ свѣтъ, нашъ свѣтъ, свѣтъ духовъ.........

— Очень пріятнымъ, отвѣчалъ наконецъ покойный
Иванъ Ивановичъ.

— Я такъ и думалъ, сказалъ чортъ съ своей ковар-
ной усмѣшкой. Я говорю это не изъ патріотизма, но
многіе очень просвѣщенные путешественники съ то-
го свѣта, то есть, съ людскаго свѣта, находятъ, что
здѣсь гораздо отраднѣе и веселѣе.

— И я того же мнѣнія, сказалъ мертвецъ. Особен-
но миѣ нравится здѣсь это удивительное спокойствіе и
безстрастіе, которыми отличается жизнь мертвецовъ.
Нельзя сказать, чтобы и жизнь того, человѣческаго,
свѣта не имѣла своихъ прелестей..... Есть кой-какіе
очень пріятные грѣхи, для которыхъ стоитъ потаскать
тѣло на своихъ костяхъ извѣстное число годовъ, но
самое важное неудобство той жизни — это теплая
кровь; кровь, которая ворочается въ васъ мельницею,
кружится настоящимъ омутомъ, разгорячаетъ васъ
при каждомъ движеніи, при каждомъ обстоятельствѣ,
пораждая тѣ вспышки внутренняго жара, которые на-
зываютъ тамъ страстями; которая жжетъ васъ, душитъ
поминутно, содержитъ тѣло въ безпрерывномъ безпо-
койствѣ, разоряетъ его, начиняетъ болѣзнями......
Это второй адъ, быть-можетъ еще хуже настояща-
го! Вообще, тамъ очень душно отъ теплой крови, и
я ни за какое благо не согласился бъ воротиться ту-
да, развѣ когда-нибудь, совершенствуя человѣчество,
выдумаютъ холодныя страсти. Здѣсь по-крайней-мѣ-
рѣ нѣтъ крови, и ничто васъ не тревожитъ; вы всегда

Записки домоваго.

35

наслаждаетесь ровною и отрадною прохладой ума,
совершенною сухостью чувства, восхитительнымъ от-
сутствіемъ страстей...

— Здѣсь бы и писать безпристрастныя критики !
воскликнулъ Бубантесъ, весело повернувшись триж-
ды на одной ножкѣ журнальнымъ франтомъ. Моимо-
лодцы завели въ одномъ городѣ, недалеко отсюда, фаб-
рику безпристрастія, да что-то нейдетъ! По-сю-пору
мы выдѣлываемъ только простую брань безъ ума, ко-
торая худо продается.

— Да что жъ вы стоите? сказалъ я моимъ гостямъ.
Присядьте, пожалуйста, у меня.

— Гдѣ жъ у тебя сидѣть? сказалъ Бубантесъ, огля-
дываясь. Тутъ нѣтъ ни одного гвоздя въ стѣнѣ! Если
бъ были три гвоздика, мы уѣлись бы рядкомъ

Онъ прошелся по залѣ, и, приблизившись къ ка-
мину, увидѣлъ, что, подъ черною корою перегорѣв-
шаго угля, мерцаетъ еще огонь. Онъ разгребъ верх-
ніе уголья, и, отъ нечего дѣлать, началъ поправлять
жаръ, уравнивать лопаткой, раздувать.

— Не угодно ли тебя чего-нибудь у насъ отвѣдать?
спросилъ я его.

— Съ моимъ удовольствіемъ-съ, сказалъ чортъ, за-
нятый своей работой. А что у тебя есть? Нѣтъ ли
Англійской горчицы?

— Какъ не быть!

Я порхнулъ въ буфетъ, и вытащилъ сквозь ключе-
вую скважину большую банку превосходной Англій-
ской горчицы, желтой какъ золото и крѣпкой какъ
огонь. Онъ взялъ банку въ одну руку, другой под-
нялъ вверхъ полы своего Нѣмецкаго кафтана, и сѣлъ
въ каминѣ на горящихъ угольяхъ.

— Вы позвольте мнѣ сидѣть здѣсь, сказалъ онъ: это
мое любимое мѣсто; а сами садитесь въ кресла передъ
каминомъ, и будемъ бесѣдовать.

86

Русская Словесность.

Мертвецъ погрузился въ красныя вольтеровскія кресла, которыя я ему придвинулъ; я взялъ стулъ, и мы составили тѣсный дружескій кругъ около камина, котораго вліяніе на чистосердечіе бесѣды и домашнее счастіе извѣстно отчасти и людямъ. Бубантесь увѣрялъ меня однажды, что объ этомъ измарано у нихъ столько бумаги, что онъ берется топить ею въ теченіе цѣлаго мѣсяца тридцать тысячъ бань. Я люблю этого милаго и умнаго чорта, но повременамъ онъ лжетъ какъ Александрійскій Грекъ!

— Объ чемъ вы изволили разсуждать между собою до моего прихода? сказалъ онъ, взявъ изъ банки ложечку горчицы. Сдѣлайте одолженіе, не церемоньтесь со мной........ Продолжайте вашъ разговоръ......

— Мы говорили о людяхъ, сказалъ я. Объ чемъ же говорить болѣе? Иванъ Ивановичъ описывалъ мнѣ тѣ пріятныя ощущенія, которыя человѣкъ испытываетъ въ минуту смерти......

— Твоя горчица чудо! прервалъ меня Бубантесь. Я не имѣлъ чести быть на званомъ объѣдѣ, который Яковъ II, король Англійскій, стряпалъ для чорта, и для котораго онъ набралъ три самыя тонкія адскія блюда, — Лимбургскій сыръ, жевательный табакъ и горчицу; но и у него не было ничего подобнаго. Вы говорили о смерти?

— Ты очень любезенъ, сказалъ я: горчица самал обыкновенная. Да; объ удовольствіяхъ смерти. И въ то самое время, когда ты къ намъ провалился, Иванъ Ивановичъ дѣлалъ весьма основательное замѣчаніе, что жизнь человѣка была бы вдвое пріятнѣе, если бъ онъ могъ умирать дважды.

— Умирать дважды? сказалъ чортъ, набивая себѣ ротъ горчицею. Если человѣкъ желаетъ умереть дважды, пусть передъ смертью онъ ляжетъ спать и умереть уже проснувшись. Уснуть или умереть, это все

Записки домоваго.

87

равно. Шекспирово perchance тутъ ничего не помо-
жетъ. Между смертію и сномъ нѣтъ ни какой разни-
цы; развѣ та, что отъ смерти нельзя очнуться.

— Однако жъ я читалъ на томъ свѣтѣ, что когда тѣло погружается въ сонъ и бездѣйствіе, тогда духъ, сво-
бодный отъ его бремени, дѣйствуетъ съ особенною
силою и свѣтлостью......

Чортъ захохоталъ такъ крѣпко, что чуть не уро-
нилъ банки и не разметалъ жару по всей залѣ.

— Ха, ха, ха! тѣло въ бездѣйствіи, а духъ въ дѣйствіи! Ха, ха, ха! Знаете ли, что такое вы чита- ли? Извините, что я смѣюсь! Ха, ха, ха, ха, ха! Мнѣ нельзя не смѣяться, потому что я знаю, откуда это вышло. Мой пріятель, чортъ Кода-нера, большной шарлатанъ, выдумалъ эту исторію для магнитистовъ, и они вмѣстѣ надули многихъ. Шутка была удачная, но удить ею можно только живыя головы, а не мертве- цовъ. Съ такой головой какъ ваша, совершенно пу- стой, чистой, безъ этого мягкаго, дряннаго мозга, ко- торымъ завалены черепы на томъ свѣтѣ, невозможно повѣрить такой безсмыслицѣ. Какъ вы хотите, чтобы въ непогребенномъ человекѣ духъ дѣйствовалъ от- дѣльно отъ тѣла или тѣло отдѣльно отъ духа, когда тѣло органическое есть сліяніе, въ данную форму, ве- щества съ невеществомъ, матеріи съ духомъ, и ког- да расторженіе ихъ самотѣснѣйшей связи тотчасъ уничтожаетъ тѣло? Вы намекаете на сны? Вы, мо- жетъ-статься, хотите представить сновидѣнія въ до- казательство отдѣльнаго дѣйствованія духа въ тѣлѣ, оцепенѣвшемъ и неподвижномъ? Но сновидѣнія, су- дарь мой, происходятъ только въ полу-бдѣніи, во время дремоты, а не совершеннаго сна, въ минуты за- сыпанія и пробужденія. Оттого, вы ихъ и помните! Но какъ скоро человекъ погружается въ сонъ полный и ровный, всѣ умственныя отправленія прекращающі-
ся совершенно; духъ его находится въ настоящемъ о-

88

Русская Словесность.

цѣпенѣніи; онъ ничего не чувствуетъ, не мыслить и не помнить; онъ мертвъ кругомъ, умеръ, и живетъ только относительно къ неутраченной еще возможности прийти опять въ полную духовно-вещественную жизнь. Сладость, которую вы чувствуете засыпая, есть именно слѣдствіе этого погруженія духа въ совершенное бездѣйствіе, въ смерть. Мы, черти, знаемъ это лучше васъ. Сколько разъ человекъ засыпаетъ, столько разъ онъ дѣйствительно умираетъ на извѣстное время. Вы можете мнѣ повѣрить. Такимъ образомъ, земное его существованіе составлено, какъ вы изволите видѣть, просто изъ безпрестанной перемежевки периодиче ской жизни и смерти. Иначе вы не объясните сна. И замѣьте, милостивые государы, что этотъ периодической возвратъ жизни и смерти соотвѣтствуетъ периодическому появлію и исчезанію солица на горизонѣ и что мысль, разумъ, когда нѣтъ насілія природѣ, прекращается какъ сколько оно заходитъ. Изъ этого вы можете выводить заключенія, какія вамъ угодно, а я между-тѣмъ буду ѣсть горчицу.

— Самое простое, заключеніе, сказалъ мой мертвецъ улыбаясь*, есть то, что я, который въ теченіе тридцати двухъ лѣтъ имѣлъ каждый день удовольствіе умирать и оживать, самъ этого не примѣчая, былъ такой же дуракъ, какъ Моліеровъ дворянинъ изъ мѣщанъ, который не зналъ, что онъ весь вѣкъ говорилъ прозою.

— Выумный мертвецъ, и дѣлаете сравненія чрезвычайно удачныя, сказалъ коварно Бубантесъ: но вы можете присовокупить, что когда, такимъ образомъ засыпая и просыпаясь, умирая и воскресая поперемѣнно, вы наконецъ доспали до такого сна, во время котораго потеряли всю теплоту и отъ котораго не могли уже проснуться, тогда вы умерли окончатель-

* Это должна быть метафора. У мертвеца, кажется, не было усть.

Записки домоваго.

89

но, навсегда, — обстоятельство, которому я обязанъ вашимъ пріятнымъ знакомствомъ и честью бесѣдовать съ вами въ этомъ мѣстѣ у общаго нашего пріятеля, домоваго Чурки. Сонъ, сударь мой, есть смерть теплал, а смерть сонъ холодный. Все дѣло состоитъ въ температурѣ. Замерзаніе здороваго человѣка начинается сномъ. Это знаютъ и черти и люди. Но полно объ этомъ. Часто ли вы бываете у нашего почтеннаго Чурки?

— О, нельзя сказать того, чтобы часто! воскликнулъ я.

— Сегодня въ первый разъ я рѣшился оставить кладбище, отвѣчалъ мертвецъ: по одному непріятному случаю...

— По какому?

— У насъ, изволите видѣть, вышла ссора съ сосѣдкой. Меня похоронили подлѣ какой-то сварливой бабы, старой и гадкой грѣшницы, скелета криваго, беззубаго и самаго безобразнаго, какой только вы можете себѣ представить. Пока мой гробъ былъ цѣлъ, я не обращалъ на нее большаго вниманія, но на прошедшей недѣлѣ онъ развалился, и съ тѣхъ поръ житья мнѣ отъ нея пѣтъ въ землѣ. Эта проклятая баба, — ее зовутъ Акулиной Викентьевной, — толкаетъ меня, бранить, щиплетъ, кусаетъ, и говорить, что я мѣшаю ей лежать покойно, что я стѣснилъ собою ея обиталище...

— Ну-съ?

— Ну, словомъ, мочи нѣтъ съ нею! Мы подрались. Я, кажется, вышибъ ей два послѣдніе зуба, которые еще оставались въ верхней челюсти.

— Ну, ну!

— Да, правда, вырвалъ еще нижнюю челюсть и честь правой ноги, и бросилъ ихъ куда-то далеко въ ровъ.

— Что жъ она на это?

90

Русская Словесность.

— Ничего. Она пошла по всѣмъ гробамъ отыскивать челюсть и ногу, всполошила всѣхъ покойниковъ, перебранилась со всѣми остовами, которые впрочемъ давно терпѣть ея не могутъ. Она никому не даетъ покоя, сажень на сто вокругъ.

— А вы что на это?

— А'я между-тѣмъ ушелъ, и, гуляя, завернулъ сюда, посмотрѣть, что дѣлается въ этомъ домъ по моей смерти.

— Вы же говорили, что вамъ такъ нравится удивительное спокойствіе нашегоъ свѣта? сказалъ насмѣшливый чортъ.

— Конечно, говорилъ, отвѣчалъ мертвецъ: на какомъ же свѣтѣ нѣтъ маленькихъ непріятностей? Впрочемъ, всѣ подобныя суматохи происходятъ здѣсь такъ тихо, такъ хладнокровно, что ихъ нельзя и называть суматохами. То ли дѣло на томъ свѣтѣ! Тамъ кровь пере-жгла бъ вамъ всѣ жилы; тамъ страсти задушили бъ васъ намѣстѣ; тамъ уже случился бъ съ вами ударъ.... Ярѣшительно предпочитаю нашъ мертвый міръ тому, и могу сказать, что если бъ не случайное неудобство быть иногда положеннымъ въ землѣ подлѣ старой бабы, сверхъественный свѣтъ былъ бы совершенство.

— Такъ вотъ какая исторія! воскликнулъ чортъ. А я, признаюсь откровенно, не имѣя чести васъ знать, думалъ все это время, что вы приволакиваетесь въ здѣшнихъ странахъ за какой-нибудь красоткой того свѣта. Вы меня извините, но это часто случается съ вашей братьею. Я знатвалъ многихъ мертвецовъ, которые про-сиживали по цѣлымъ ночамъ въ спальняхъ, подлѣ прежнихъ своихъ возлюбленныхъ и потихоньку при-кладывали свои холодные поцѣлуи къ ихъ горячимъ спящимъ устамъ. О, между вами, господа скелеты, есть ужасные обольстители прекраснаго пола!...... И тутъ

Записки домоваго.

91

нѣтъ ничего удивительнаго. Привычка большое дѣло! Это остается въ костяхъ.

Мертвецъ смутился. Онъ не зналъ, что отвѣчать чорту, бясь по-видимому, чтобы, Бубантесъ не донесъ на него въ адъ. Я рѣшился вывести его изъ за трудненія.

– Что грѣха таить, Иванъ Ивановичъ! сказалъ я. Мы можемъ говорить здѣсь откровенно. Мой старый другъ, Бубантесъ, не такой чортъ, какъ вы думаете. Онъ не въ состояніи сдѣлать подлости......

Мертвецъ ободрился.

– Признаться, сказать, продолжалъ я: покойный Иванъ Ивановичъ пришелъ собственно посмотрѣть на свою красивую супругу, которая спитъ, вотъ, черезъ три комнаты отсюда. При жизни они обожали другъ друга до безпамятства. Ему теперь не кстати быть влюбленнымъ, будучи безъ кройи и тѣла, но его бѣдная жена по-сю-пору души въ немъ не чаетъ. Какъ она плакала объ немъ! какъ рыдала! какъ нѣжно призывала его по имени, засыпая прошедшій вечеръ! Я одинъ тому свидѣтель!...... Больно смотрѣть на ея мученія, на ея отчаяніе, на ея безнадежную любовь.

Мертвецъ былъ растроганъ до глубины костей. Онъ сидѣлъ неподвижно, съ поникнутой головой, сложивъ руки на груди.

– Когда покойный Иванъ Ивановичъ пришелъ сюда, какъ-бы исторгнутый изъ земли ея любящимъ, магнитнымъ сердцемъ, какъ-бы невольно привлеченный имъ сюда, мы пошли къ ней въ спальню и нашли ее въ самомъ умильномъ положеніи. Она спала, обнявъ бѣлыми и полными руками подушку, смоченную потокомъ слезъ, на которой покоилась ея прелестная головка; обнаженные плечи и часть груди имѣли гладкость, блескъ и молочную прозрачность алебастра; пурпоровыя губки были полураскрыты и обнаруживали два ряда прекрасныхъ, перловыхъ зубовъ; въ лиліяхъ ли-

92

Русская Словесность.

ца игралъ огонь розоваго цвѣта удивительной чисто-
ты и нѣжности; она была очаровательна какъ духъ
высокихъ сферъ, и, казалось, пламенно жала эту по-
душку къ своей груди......

— Вдовьи нравы! сказалъ злой Бубантесь вполголо-
са съ хитрою усмѣшкой.

— Она, средь своей, какъ ты говоришь, теплой смер-
ти, такъ страстно и такъ чисто любила мужа, похи-
щеннаго у ней смертью холодной, что мнѣ стало до-
садно быть только духомъ подлѣ такого плѣнительна-
го тѣла, а покойный Иванъ Ивановичъ не выдержалъ
и поцѣловалъ ее въ самый ротикъ, — да такъ, что его
мертвые зубы стукнули въ ея зубки!.....

Бубантесь коварно мигнулъ покойнику.

— Э!...... каковы наши мертвецы! Что, если бъ хоро-
шенькія женщины знали, какъ вы, господа, лобы-
заете ихъ по ночамъ?...... Вѣдь это ужасъ!

— Ахъ, почтеннѣйшій, воскликнулъ мертвецъ, она
такая добрая! такая прекрасная! Это самая удивитель-
ная женщина, какая только существуетъ подъ солн-
цемъ! За одинъ ея поцѣлуй можно отдать цѣлое клад-
бище, а для того чтобы поцѣловать ее, стоитъ, даю
вамъ слово, сдѣлать путешествіе въ міръ веществен-
ный.

— И притомъ какая добродѣтельная! примолвилъ
я. Вотъ ужъ, любезный Бубантесь, посмотрѣли бъ
мы, какъ бы ее — то ввелъ ты во искушеніе!

— За себя я не отвѣчаю, скромно сказалъ онъ: я не
ловокъ на эти дѣла, и притомъ никогда не занимался
женскою частью; но, увѣряю тебя, у насъ есть черти,
которые соблазнятъ вслкую женщину, хоть бы она
вылита была вся изъ добродѣтели. Я видалъ удиви-
тельные примѣры.

— Изъ добродѣтели, такъ! возразилъ покойный
мужъ: но не изъ любви. Когда женщина вылита вся
изъ чистой любви къ одному мужчинѣ, когда эталю-

Записки домоваго.

93

бовь сдѣлалась ея жизнью, стихіей, которою она ды-
шитъ, второю душой ея, тутъ ужъ чертямъ нѣтъ по-
живы......

— Продолжайте, сказалъ равнодушно Бубантесь,
станова банку съ горчицей наземь.

Онъ снялъ съ головы свой высокій остроконечный
колпакъ, и началъ приготовлять изъ него родъ мѣшка.

— Любовь въ женщинѣ дѣлаетъ чудеса, продолжалъ мертвецъ. Эта непонятная сила превращаетъ существо слабое въ самое сильное волею, въ самое торжественное благородствомъ чувствованій. Тогда предметъ ея любви теряетъ для ней свои земныя формы, становится идеаломъ, господствуетъ надъ нею вблизи и издали; пространства для ней исчезаютъ; самое время безсильно, и она живетъ въ своемъ возлюбленномъ, раздѣленѣ ли онъ съ нею разстояніемъ, живъ ли или зарытъ въ могилѣ......

— Ну, сказалъ чортъ, занятый весь своимъ мѣш-
комъ, который онъ комкалъ на колѣняхъ, не глядя на
насъ.

— Я увѣренъ, сказалъ мертвецъ, что эта таинствен-
ная сила, которая такъ же крѣпко связываетъ два су-
щества между собою, какъ духъ связываетъ частицы
матеріи въ живомъ тѣлѣ и образуетъ изъ нихъ одно пра-
вильное цѣлое, не уничтожается смертью одного изъ
двухъ существъ; что она продолжаетъ соединять тѣло
одного съ прахомъ другаго даже сквозь пластъ зем-
ли, который ихъ раздѣляетъ; что она разрушается
только при окончательмомъ разрушеніи обоихъ тѣлъ,
и тутъ еще она должна жить въ душахъ ихъ: улетѣвъ
въ дальнія пространства, ихъ души безъ-сомиѣнія
отыскиваютъ другъ друга и сливаются тамъ въ одну
душу той же любовью.

— Ахъ, какой же вы читатель! закричалъ чортъ по-
койнику, смѣясь отъ чистаго сердца. Вы настоя-

94

Русская Словесность.

щій читатель! Подите-ка сюда! Чурка, поди и ты сюда! Смотрите мнѣ въ горсть, когда ее раскрою.

Мы подошли къ нему. Онъ погрузилъ руку въ мѣшокъ, сдѣланный изъ колпака, собралъ что-то внутри, вынулъ кулакъ, и, раскрывая его, сказалъ:

— Смотрите!... Вотъ любовь.

На черной его ладони взвилось пламя чрезвычайно тонкое, прозрачное, летучее, удивительной красоты: въ одно мгновеніе ока оно перемѣняло всѣ цвѣта, не останавливалось ни на одномъ, что придавало ему самый блистательный и нѣжный отливъ, которого ни съ чѣмъ сравнить невозможно.

— Какъ! это любовь? вскричалъ изумленный мертвецъ, хватая своей костяной лапою это чудесное пламя, которое въ тотъ же мигъ исчезло.

— Самая чистая любовь, сказалъ чортъ, улыбаясь и посматривая ему въ глазныя вцадины съ любопытствомъ. Что, хороша штука?... Мой колпакъ, сударь, лучшая химическая реторта въ мірѣ. Вы можете быть увѣрены, что это любовь: я выжалъ ее изъ воздуха и очистилъ отъ всѣхъ постороннихъ газовъ. Любовь, милостивые государь, разлита въ воздухѣ.

Бубантесъ надѣлъ колпакъ на голову и всталъ съ жаровника. Мы начали ходить по залѣ и разсуждать объ этомъ пламени. Мертвецу никакъ не вѣрилось, чтобы это была настоящая любовь, но чортъ говорилъ такъ убѣдительно, столько клялся своимъ хвостомъ, что наконецъ тотъ согласился съ нимъ въ возможности отдѣлять это роскошное чувство отъ воздуха и продавать его въ бутылкахъ. Они расчищали всѣ прибыли отъ подобной фабрикаціи, — покойный Иванъ Ивановичъ былъ при жизни большой снекулянтъ, — и находили одно только неудобство въ этой новой отрасли народной промышленности: что многіе станутъ поддѣлывать издѣліе и продавать ложную любовь въ такихъ же бутылкахъ, тѣмѣ болѣе

Записки домоваго.

95

что и теперь, безъ перегонки воздуха, поддѣльная
любовь составляетъ весьма важную статью внутрен-
ней торговли, хотя и не показывается въ статистиче-
скихъ таблицахъ.

Бубантесъ былъ восхитителенъ во время этого раз-
сужденія: онъ сыпалъ остротами, шутилъ и говорилъ
такъ добродушно, что тотъ, кто бы его не зналъ, ни-
когда бъ не предполагалъ въ немъ чорта. Впрочемъ,
надобно отдать справедливость чертямъ, что между
ними есть очень любезные малые. Иванъ Ивановичъ
весьма съ нимъ подружился. Онъ сталъ распраши-
вать его, какимъ образомъ дѣйствуетъ это миленькое
летучее пламя на людей, такъ, что эти плуты обо-
жаютъ другъ друга.

— Вы знаете, что такое «поляризація»? сказалъ чортъ.

— Поляризація-съ ! воскликнулъ покойнокъ. Да,
знаю, поляризація. Я читалъ объ ней. Но вы можете
говорить такъ точно, какъ-будто бъ я ничего не зналъ.

— Здѣшніе мертвецы набитые невѣжды, сказалъ мнѣ
на ухо Бубантесь. — Вы знаете, продолжалъ онъ громко,
что въ природѣ есть теплота, магнитность, свѣтъ, э-
лектричество, то есть, вы знаете, что ничего этого нѣтъ
въ природѣ, а есть одно вещество, чрезвычайно тон-
кое, чрезвычайно летучее, которое разлито вездѣ и
проникаетъ всѣ тѣла, даже самыя плотныя; для ко-
тораго алмазъ и золото то же что губка для воды и воз-
духа, и котораго самъ чортъ не разгадаетъ, а домовой,
мертвецъ и человѣкъ и подавно. Оно, то производить
ощущеніе тепла, и тогда человѣкъ называетъ его те-
плотою; то вылетаетъ изъ облака въ видѣ громовой
молніи или изъ натираемаго стекла въ видѣ сѣрной
искры, и тогда получаетъ у людей имя электриче-
ства; то направляетъ одинъ конецъ желѣзной иглы къ
сѣверу, а другой къ югу, и тогда величаютъ его магнит-
ностью; то наконецъ поражаетъ глазъ своимъ блес-
комъ и называется свѣтомъ. Оно темно и свѣтисто,

96

Русская Словенность.

паляще и морозно, животворно и убійственно. Незримое, одаренное столь различными свойствами, это хамелеоническое вещество обнаруживается каждый разъ въ другомъ образѣ, и поражаетъ бѣднаго человѣка столькими противоположными явленіями, что онъ, будучи не въ силахъ связать ихъ своей дрянной логикою, принужденъ былъ раздѣлить его на четыре разныя вещества, которымъ присвоилъ четыре ряда примѣченныхъ имъ феноменовъ, болѣе или менѣе сходныхъ между собою, и придумать для каждогоъ ряда особую теорію. Мой пріятель, чортъ Кода-пера, уже три столѣтія морочитъ ученыхъ этимъ веществомъ, диктуя имъ самыя странныя теоріи, для того чтобы ихъ мучить, бѣсить, ссорить между собою и доводить до того, чтобы они другъ друга называли ослами. Это единственный доходъ Сатаны отъ ученыхъ. Съ нихъ нечего взять болѣе. Я завелъ для нихъ кой-какіе журналы. Теперь онъ съигралъ съ ними новую штуку: когда они нагородили системъ обо всемъ этомъ, написали тму книгъ о магнитности и увѣрились, что она вещество совершенно особое и самостоятельное, онъ вдругъ выкинулъ имъ магнитную искру, которая точь-въ-точь искра электрическая. Они пересорились въ моихъ журналахъ, но этотъ плутъ убѣдилъ ихъ заключить перемиріе на томъ условіи, чтобы оба вещества, впредь до распоряженія, соединились въ одно подъ сложнымъ именемъ электро-магнитности. Со-временемъ онъ намѣренъ подсунуть имъ другое, еще странпѣйшее названіе, — свѣто-тепло-электро-магнитности, и все-таки они не будутъ знать, что это за вещество и не поймаютъ его руками; а я вамъ, друзья мон, показалъ его вотъ на этой ладони. Согласитесь, что оно прелестно, и поздравьте себя съ тѣмъ, что вы не люди: по-крайней-мѣрѣ вы могли его видѣть. Такъ какъ для него нѣтъ имени, то назвите его, какъ угодно, хоть электро-магнитностью. Для меня все рав-

Записки домаго.

97

но. Но вотъ въ чемъ еще дѣло: не подлежитъ сомнѣ-
нію, что у каждой палки есть два конца, и что одинъ
изъ нихъ противоположенъ другому; что одинъ не
то, что другой, хотя палка все одна и та же. Все, что
ни существуетъ въ мірѣ, составлено изъ такихъ же
двухъ противоположностей: дню противоположна ночь,
свѣту темнота, теплу холодъ, движенію бездѣйствіе,
бдѣнію сонѣ, жизни смерть, да – нѣтъ: я могъ бы на-
считать вамъ три тысячи триста девяносто девять та-
кихъ противоположностей, и довести васъ наконецъ
до послѣдней противоположности, выше которой
уже ничего нѣтъ, — матеріи и духа. Какъ скоро есть
матерія, есть и духъ: я думаю, что это ясно. То са-
мое противопоставленіе постояннаго да и нѣтъ обна-
руживается и въ умственномъ мірѣ: вы имѣете тамъ
надежду и отчалніе, жестокость и кротость, со-
страданіе и презрѣніе, смиреніе и гордость, вражду
и дружбу, любовь и ненависть, и прочая, и прочая.
Вы согласитесь, что хотя любовь и ненависть суть од-
но и то же чувство, хотя любовь составляетъ одинъ
конецъ страсти, а ненависть другой, дѣйствія и свой-
ства ихъ такъ противны, что ихъ принимаютъ обы-
кновенно за двѣ различныя вещи. Вещество о кото-
ромъ я вамъ докладывалъ, это прекрасное, летучее и
незримое пламя, эта электро-магнитность, имѣетъ то-
же свои два конца, свои двѣ противоположности, свое
ла и свое нѣтъ. Когда вы взволнуете его въ стеклян-
номъ прутѣ посредствомъ тренія, оно тотчасъ раз-
дѣляется на два противныя свойства, и въ од-
номъ концѣ пруга притягиваетъ къ нему разныя
легкія тѣла, въ другомъ ихъ отталкиваетъ. — Пер-
вое свойство, — извини, любезный Чурка, шепнулъ
мнѣ Бубантесъ, что я толкую вещи давно тебя из-
вѣстныя: этотъ мертвецъ ничего не понимаетъ! —
первое свойство чортъ Кода — нера присовѣтовалъ
ученымъ назвать электричествомъ положительнымъ,

Т. XIII. — Отд. І.

7

93

Русская Словесность.

а второе электричествомъ отрицательнымъ, и за-
путалъ ихъ словами до того, что они вѣрятъ въ
два электричества; но вы, какъ умный мертвецъ, вы
видите, что это та же исторія тепла и холода, любви
и ненависти. Такому раздѣленію свойствъ дали имя
поляризаціи электричества. Эти два противныя свой-
ства одного и того же вещества часто избираютъ
своимъ обиталищемъ даже два отдѣльныя тѣла: одно
облако, напримѣръ, электризируется положительно,
а другое отрицательно. Когда вы, опять, взволнуете
это вещество въ полоскѣ желѣза, натирия ее ключемъ
отъ середины сперва къ одному концу, а потомъ отъ
середины же къ другому, оно устремляетъ одинъ ко-
нецъ полоски къ сѣверу, а другой къ югу. Это маг-
нитная стрѣлка. Сѣверный конецъ ея зовутъ положи-
тельнымъ, южный отрицательнымъ, а самое явленіе
поляризаціей. Возьмите жъ теперь двѣ такія стрѣлки
и сблизьте ихъ между собою: конецъ положитель-
ный одной стрѣлки оттолкнетъ отъ себя положитель-
ный конецъ другой; двѣ отрицательныя стрѣлки тоже
будутъ удаляться другъ отъ друга; но стрѣлка положи-
тельная съ концемъ отрицательнымъ тотчасъ сцѣпят-
ся и поцѣлуются. Вотъ любовь! Назовите теперь поло-
жительные концы стрѣлки мужскими, а отрицатель-
ные женскими, и все вамъ объяснится: полы одинако-
вые отталкиваются, полы различные стремятся другъ
къ другу. Это любовь въ желѣзѣ. Она проявляется та-
кимъ же образомъ и въ нѣкоторыхъ другихъ металлахъ
и камняхъ. Она существуетъ и между двумя облаками,
въ которыхъ скопились два противныя свойства элек-
тричества, носящагося въ воздухѣ. Она сгибаетъ въ лѣ-
су двѣ финиковыя пальмы, одну къ другой, самца къ
самкѣ, изъ которыхъ первый всегда обнаруживаетъ
электромагнитность положительную, а вторая отрица-
тельную. То же происходить и въ животныхъ, то же и
въ людяхъ. Около эпохи совершеннолѣтія молодой че-

Записки домоваго.

99

ловѣкъ и дѣвица начинаютъ бирать въ себя изъ возду-
ха летучее вещество и электризироваться, одинъ поло-
жительно, а другая отрицательно, въ южныхъ странахъ
сильнѣе, а въ сѣверныхъ слабѣе, и даже въодномъ и
томъ жемѣстѣ болѣе и менѣе, смотря по сложенію тѣла,
здоровью, степени воспріимчивости, времени года и
множеству другихъ обстоятельствъ. Когда они доста-
точно наэлектризированы, поставьте ихъ лицемъ одно-
го къ другому; пусть они взглянутъ другъ на друга:
лишь только лучъ зрѣнія приведетъ въ сообщеніе
ихъ электричества, съ той минуты они влюблены,
они полетятъ другъ къ другу, какъ два облака, и бу-
детъ громъ, молнья, ударъ и дождь. Тутъ и чорта не
надобно. Вотъ почему я никогда не любилъ этой части:
она слишкомъ механическая! Вы не влюблялись въ
малолѣтную дѣвочку, потому что она еще не дос-
таточно наэлектризирована тѣмъ чуднымъ веществомъ,
которое я выжалѣдля васъ изъ воздуха въ моемъ колпа-
кѣ. Выотвращались отъ бабы, потому что въ эпохѣ ста-
рости человѣкъ разряжается и теряетъ почти всю свою
электро-магнитность. Мѣсяцъ любви для всей приро-
ды тотъ самый, въ которыйѣи наиболѣе этого вещества
въ воздухѣ. Мой пріятель Аддисонъ сказывалъ мнѣ,
что очень милая и скромная леди призналась ему, что
она берется быть равнодушною къ своему мужу
круглый годъ, кромѣ мая мѣсяца, въ которомъ она не
отвѣчаетъ....

Бубантесъ вдругъ остановился. Мы проходили то-
гда мимо оконъ залы. Онъ подбѣжалъ къ окну, какъ-
будто примѣтилъ на улицѣ что-то необыкновенное;
посмотрѣлъ, и снова воротился къ намъ, заложивъ на-
задъ руки.

— Такъ-то, сударь мой! сказалъ онъ. Теперь вы бу-
дете въ состояніи растолковать всему кладбищу, что
такое любовь. Когда бы вы умѣли добывать это веще-
ство изъ воздуха и знали еще способъ хорошо соеди-

100

Русская Словесность.

нять его съ тѣломъ, вамъ самимъ, почтеннѣй
Иванъ Ивановичъ, не трудно было бы... заставить
Монъ-Бланъ... влюбиться до безумія въ Этну...

Онъ бросился къ другому окну, на которое его без-
покойные глаза были уже устремлены при послѣднихъ
словахъ, и началъ пристально всматриваться въ улицу.

— Господа! сказалъ онъ, отскочивъ отъ окна: подо-
ждите меня здѣсь, я сейчасъ буду назадъ. Мнѣ надоб-
но сказать нѣсколько словъ одному человеку....
Иванъ Ивановичъ, не уходите. — Не выпускай его,
Чурка! сказалъ онъ тихо, перегибаясь къ моему уху,
и исчезъ.

Внезапное его удаленіе немножко насъ удивило, но
мнѣ было извѣстно, что у него всегда пропасть дѣль,
и я старался успокоить моего гостя увѣреніемъ, что
нашъ собесѣдникъ скоро къ намъ воротится. Я спра-
шивалъ моего покойника, какъ онъ находитъ этого
чорта. Отвѣтъ не могъ быть сомнителенъ. Иванъ Ива-
новичъ былъ отъ него въ восхищеніи, и признался,
что онъ никогда не думалъ, чтобы черти были такие
любезные въ обществѣ; что на томъ свѣтѣ есть
много людей, которые не столятъ его хвоста. Одно, что
ему не слишкомъ нравилось въ Бубантесѣ, были длин-
ные и острые когти: онъ полагалъ, что они не со-
всѣмъ безопасны для его пріятелей и для книгъ, кото-
рыя онъ читаетъ, и должны мѣшать ему при сочине-
ніи статей, особенно критическихъ; я объяснилъ,
что онъ тогда надѣваетъ шелковыя перчатки.

Но надобно сказать, чтò было причиною отлучки
Бубантеса. Проходя съ нами мимо оконъ, онъ взгля-
нулъ мелькомъ на улицу, и увидѣлъ, что по тротуару,
противъ нашего дома, какой-то мертвецъ и идетъ съ
кладбища въ городъ. Видъ этого скелета поразилъ его
своей необычайностью: онъ путешествовалъ на одной
ногъ и въ рукѣ несъ свою нижнюю челюсть. Чортъ
мигомъ догадался, что это должна быть Акулина Ви-

Записки домоваго.

101

кентьевна, сосѣдка нашего покойника, которой онъ
оторвалъ ногу и челюсть. Всегда готовый къ прока-
замъ, Бубантесь побѣжалъ къ ней. Снимая свой кол-
пакъ и кланяясь ей весьма учтиво, онъ остановилъ ее
на тротуарѣ, отрекомендовался, и завелъ разговоръ,
чтобы узнать, куда она идетъ. Акулина Викентьевна
призналась ему, что она искала вездѣ своего злодѣя,
Ивана Ивановича, и что, не нашедъ его ни на кладбищѣ,
ни въ окрестностяхъ, отправилась со скуки въ городъ
съ намъреніемъ ущипнуть бывшую свою горничную,
которая спала въ одномъ домѣ недалеко отсюда. Тон-
кому и вкрадчивому чорту не трудно было убѣдить ее
отказаться отъ цѣли этой прогулки: онъ сталъ упра-
шивать ее, чтобы она завернула къ намъ, увѣряя, что
введетъ ее въ очень пріятное общество, и съ адскимъ
искусствомъ стараясь провѣдать ея покойныя страсти,
которыя, несмотря на утверждёнія Ивана Ивановича,
кажется, не совсемъ угасаютъ вмѣстѣ съ жизнію въ
этихъ господахъ, смертныхъ. Мой пріятель узналъ,
что его старуха при жизни страхъ любила бостонъ.
Я думаю, что бостонъ тоже остается въ костяхъ! Онъ
обѣщалъ ей составить партію и вЗдавать всегда де-
сять въ сюрахъ: старуха, которая сперва отговарива-
лась приличіями, была обезоружена, и согласилась на
его предложеніе.

Ничего этого не зная, мы спокойно расхаживали
съ Иваномъ Ивановичемъ по залѣ и говорили о до-
машнихъ дѣлахъ, — онъ распрашивалъ меня о днев-
ныхъ занятіяхъ своей молоденькой вдовы, — я блестя-
щими красками живописалъ ему ея добродѣтели, —
какъ вдругъ дверь отворяется настежь, и являются
Бубантесь съ своимъ изломаннымъ женскимъ скеле-
томъ, который начинаетъ жеманно намъ кланяться и
присѣдать на одной ногѣ почти до самаго полу. Иванъ
Ивановичъ тотчасъ узналъ свою сосѣдку, и укрылся за
дверью гостиной. Я, ничего не подозрѣвая, старался

102

Русская Словесность.

принять ее какъ-можно вѣжливѣе, но Бубантесъ подбѣ-
жалъ комнѣ и шепнулъ: «Чурка! зажигай свѣчи, лам-
пы. Иллюминація! Балъ!... Мой другъ, я даю у тебя
вечеръ. Подавай карты!... Да провернѣе же, любез-
нѣйшій! Скоро станутъ звонить къ заутрени. » Я, безъ
памяти, бросился исполнять его приказаніе, желая
угодить старинному пріятелю, хотя и не понималь
его затѣи и даже, собирая по ящикамъ огарки, укра-
денные лакеями у ключницы, немкожко дивился
этимъ преисподнимъ манерамъ, которыя позволяли
ему распоряжаться въ чужомъ домѣ какъ въ своемъ
собственномъ болотѣ. Но огарки были налѣплены по
всѣмъ окнамъ и карнизамъ, лампы налиты водкою,
за неотысканіемъ масла, ломберный столикъ постав-
ленъ, все изготовлено, зажжено и устроено въ одно
мгновеніе ока. Комната запылала великолѣпнымъ о-
свѣщеніемъ. Я намѣкнулъ Бубантесу, что мы встрево-
жимъ всю улицу; кто-нибудь увидить свѣтѣ, да и
насъ, въ покояхъ: вѣдь это выходитъ видѣніе! — Ни-
чего! отвѣчалъ чортъ: пусть ихъ смотрятъ. Кто теперь
вѣритъ въ видѣнія!

Не знаю, какимъ образомъ, но, между тѣмъ какъ я
занятъ былъ приготовленіями, Акулина Викентье-
вна увидала своего кладбищнаго сосѣда за дверью. Я
не берусь описывать шума, который раздался въ залѣ
всѣдъ за открытіемъ: это превосходитъ всѣ ритори-
ки сего и того свѣта.

— Ахъ, ты разбойникъ! закричала наша гостья, съ
яростью бросаясь на бѣднаго покойника: такъ ты
здѣсь? Проучу я тебя вѣжливости! Я тебя докажу,
голубчикъ, какъ должно обращаться съ дамами...

Мои читатели уже знаютъ, что нижняя челюсть бы-
ла у ней оторвана, и что она носила ее въ рукѣ. Это,
разумѣется, поставляло ее въ невозможность говорить.
Чтобы произнести привѣтствіе, которымъ она встрѣ-
тила Ивана Ивановича, она принудена была взять эту