## ГЛАВА VIII.

### ЮНАЯ МОСКВА

— Крутъ Станкевичча—Философскій формалиямъ—Профессор М. Павловъ —
В. Бѣлинскій и М. Бакунинъ—Гегель—Ссора съ Бѣлинскимъ и миръ—
—Новогородскіе споры съ дамой.

Въ началѣ 1839 года разстались мы съ Владимиромъ, съ
бѣдной, узенькой Клязьмой. Я покидалъ нашъ маленькій,
вѣнчальный городокъ съ щемящимъ сердцемъ и страхомъ, я
хорошо предвидѣлъ, что той простой, глубокой, внутренной жи-
зни не будетъ болѣе и что придется подвязать много парусовъ.

Н. пріѣхалъ за нѣсколько мѣсяцевъ прежде меня въ Москву
и не смотря на то, что между новыми пріятелями далеко не
было нашего прежняго единства, все симпатично окружало его.

Натура Н. по преимуществу русская и поэтическая, широ-
кая, беззаботная, увлекающаяся, дѣтская и многосторонняя—
нравилась своиц достонствами и своими недостатками. Онъ,
какъ мы уже имѣлис случай замѣтить (*), былъ одаренъ особой
магнитностью, женственной способностью притяженія. Безъ
всякой видимой причины къ такимъ людямъ лѣгнутъ, при-
стаютъ другие; они согрѣваютъ, связуютъ, успокоиваютъ
ихъ, они открытый столъ, за который садится каждый,
возобновляетъ сплы, отдыхаетъ, становится бодрѣе, покойнѣе
и идеть прочь—другомъ.

Знакомые поглощали у него много времени, онъ страдалъ
отъ этого иногда, но дверей своихъ не запиралъ, а встрѣчалъ
каждаго своей кроткой улыбкой. Многіе находили въ этомъ
большую слабость; да, время уходило, терялось, но за это пріо-

(*) Въ первой части.

83

брѣталъ онъ любовь не только близкихъ людей, но постороннихъ, слабыхъ; вѣдь и это стоитъ чтенія и другихъ занятій!

Я никогда толкомъ не могъ понять, какъ это Н. обвиняли въ праздности. Точка зрѣнія фабрикъ и рабочихъ домовъ врядъ идетъ-ли сюда? Помню я, что еще во времена студентскія, мы разъ сидѣли съ Вадимомъ за рейнвейномъ, онъ становился мрачнѣе и мрачнѣе и вдругъ со слезами на глазахъ, повторилъ слова Дон-Карлоса, повторившаго въ свою очередь слова Юлія Цезаря: "Двадцать четыре года, и ничего не сдѣлано для безсмертія!" Его это такъ огорчило, что онъ изо всей силы ударилъ ладонью по зеленой рюмкѣ и глубоко разрѣзалъ себѣ руку. Все это такъ, но ни Цезарь, ни Дон-Карлосъ съ Позой, ни мы съ Вадимомъ не объяснили для чего-же нужно чтобы дѣлать для безсмертія? Есть дѣло, надобно его и сдѣлать, а какъ-же это дѣлать для дѣла или въ знакъ памяти роду человѣческому?

Все это чтото смутно; да и что такое дѣло!

— Дѣло, business! Чиновники знаютъ только гражданскія и уголовныя дѣла; купецъ считаетъ дѣломъ одну торговлю, военные называютъ дѣломъ шагать по журавлиному и вооружатся съ ногъ до головы въ мирное время. По моему служить связью, центромь цѣлаго круга людей—огромное дѣло, особенно въ обществѣ разобщенномъ и скованномъ. Меня никто не упрекалъ въ праздности, кое-что изъ сдѣланнаго мною нравилось многимъ; а знаютъ-ли они сколько во всемъ сдѣланномъ мною отразились Н., наши бесѣды, наши споры, ночи которыя мы праздно бродили по улицамъ и полямъ, или еще болѣе праздно проводили за бокаломъ випа.

— Кругъ молодыхъ людей, составившійся около Н., не былъ пашъ прежній кругъ. Только двое изъ старыхъ друзей, кромѣ насъ были на лицо. Тонъ, интересы, занятья, все измѣнилось. Друзья Станкевича были на первомъ планѣ, Бакунинъ и Бѣлинскій стояли въ ихъ главѣ, каждый съ томомъ Гегелевой философіи въ рукахъ и съ юношеской нетерпимостью, безъ которой нѣть кровныхъ, страстныхъ убѣжденій.

Германская философія была привита къ московскому Универ-

84

ситету М. Г. Павловымъ. Каоедра философіи была закрыта съ 1826 года. Павловъ преподавалъ введеніе къ философіи вмѣсто физики и сельскаго хозяйства. Физики было мудрено научится на его лекціяхъ, сельскому хозяйству невозможно; но его курсы были чрезвычайно полезны. Павловъ стоялъ въ дверяхъ физико-математическаго отдѣленія, и останавливалъ студента вопросомъ: "Ты хочешь знать природу? Но что такое природа? Что такое знать?".

Это чрезвычайно важно, наша молодежь вступающая въ Университетъ, совершенно лишена философскаго приготовленія, одни семинаристы имѣютъ понятіе о философіи, за то совершенно превратное.

Отвѣтомъ на эти вопросы, Павловъ излагалъ ученіе Шеллинга и Окена, съ такою пластической ясностью, которую никогда не имѣлъ ни одинъ натуръ-философъ. Если онъ не вовсемъ достигнулъ прозрачности, то это не его вина, а вина мутности Шеллингова ученія. Скорѣе Павлова можно обвинить за то, что онъ остановился на этой Магабаратѣ философіи и не прошелъ суровымъ искусомъ Гегелевой логики. Но онъ даже и въ своей наукѣ, далѣе введенія и общаго понятія не шелъ, или по-крайней-мѣрѣ не велъ другихъ. Эта остановка при началѣ, это незавершеніе своего дѣла, эти домы безъ крыши, фундаменты безъ домовъ, совершенно въ русскомъ народномъ духѣ. Не оттого-ли мы довольствуемся сѣнями что исторія наша еще стучится въ вороты?

Чего не сдѣлалъ Павловъ, сдѣлалъ одинъ изъ его учениковъ —Станкевичъ.

Станкевичъ, то-же одинъ изъ различныхъ людей, ничего не совершившихъ, былъ первый послѣдователь Гегеля въ кругу московской молодежи. Онъ изучилъ нѣмецкую философію глубоко и естетически; одаренный необыкновенными способностями, онъ увлекъ большой кругъ друзей въ свое любимое занятіе. Кругъ этотъ чрезвычайно замѣчателенъ,—изъ него вышла цѣкая фаланга ученыхъ, литераторовъ и профессоровъ, въ числѣ которыхъ были Бѣминскій и Бакунинъ.

До ссылки между нашимъ кругомъ и кругомъ Станкевича

85

не было большой симпатии. Имъ не нравилось наше почти исключительно-политическое направленіе; намъ не нравилось ихъ почти исключительно-умозрительное. Опи насъ считали фрондёрами и Французамп, мы ихъ сентименталистами и Иѣмцами. Первый человѣкъ призанный нами и ими, который дружески подалъ обоимъ руки и — спялъ такъ скажать своей теплой любовью къ обоимъ, своей примпряющей натурой послѣдніе слѣды взаимнаго пепониманья, былъ Т., но когда я пріѣхалъ въ Москву, онъ еще былъ въ Берлинѣ, а бѣдный Станкевичъ потухалъ на берегахъ Lago di Como — лѣтъ двадцати семи.

Болѣзненный, тихій по характеру, поэтъ и мечтатель, Станкевичъ, естественно долженъ былъ больше любить созерцаніе и отвлечетное мышленіе, нежели вопросы жизненные и чисто практическіе, его артистическій идеализмъ ему шелъ, это былъ “побѣдный вѣнокъ” выступавшій на его блѣдномъ, предсмертномъ челѣ юноши. Другіе были слишкомъ здоровы и слишкомъ мало поэты, чтобъ на долго остаться въ спекулативномъ мышленіи безъ перехода въ жизнь. Исключительно умозрительное паправленіе, совершенно противуположно русскому характеру; и мы увидимъ скоро, какъ русскій духъ переработалъ Гегелево ученіе и какъ паша живая натура, не смотря на всѣ постриженія въ философскіе монахи, беретъ свое. Но въ началѣ 1840 года не было еще и мысли у молодежи окружавшей Н. бунтовать противъ текста за духъ, противъ отвлеченій — за жизнь.

Новые знакомые приняли меня, такъ какъ принимаютъ эмигрантовъ и старыхъ бойцевъ, людей выходящихъ изъ тюремъ, возвращающихся изъ плѣна или ссылки, съ почетнымъ снисхожденіемъ, съ готовностью принять въ свой союзъ, но съ тѣмъ вмѣстѣ не уступая ничего, а намѣкая на то, что они — сегодня, а мы — уже вчера, и требуя безусловнаго принятія феноменологіи и логики Гегеля и притомъ по ихъ толкованію.

Толковали-же они объ нихъ беспрестанно, нѣтъ параграфа во всѣхъ трехъ частяхъ логики, вдвухъ эстетики, энциклопедіи и пр., который бы не былъ взять отчаянными спорами нѣс-

86

колькихъ ночей. Люди любившіе другъ друга расходились на цѣлыя недѣли, не согласившись въ опредѣленіи “перехваты-вающаго духа”, принимали за обиды мпѣнія объ “абсолютной личности и о ея по-себѣ бытіи”. Всѣ ничтожнѣйшія бро-шюры, выходившія въ Берлинѣ и другихъ губернскихъ и уѣздныхъ городахъ нѣмецкой философіи, гдѣ только упоми-налось о Гегелѣ, выписывались, зачитывались до дыръ, до пятенъ, до паденія листовъ въ нѣсколько дней. Такъ какъ Франкеръ въ Парижѣ плакалъ отъ умиленія, услышавъ, что въ Россіи его принимаютъ за великаго математика и что всё юное поколѣніе разрѣшаетъ у пасъ уравненія разныхъ степе-ней употребляя тѣ-же буквы какъ онъ; такъ заплакали бы всѣ эти забытые Вердеры, Маргейнеке, Мишелеты, Отто, Вадке, Шаллеры, Розенкранцы и самъ Арнольдъ Руге, котораго Гейне такъ удивительно хорошо назвалъ “Превратникомъ Гегелевой философіи” — еслибъ они знали, какія побоища и разгованія возбудили они въ Москвѣ между Моросейкой и Моховой, какъ ихъ читали и какъ ихъ покупали.

Главное достоинство Павлова состояло въ необычайной ясности изложения, ясности нисколько не терявшей всей глу-бины нѣмецкаго мышленія, молодые философы приняли на-противъ какой-то усіовный язык; они не переводили на русское, а перекладывали цѣликомъ, да еще для большей лего-сти оставляя всѣ латинскія слова in crudo, давая имъ право-славныя окончанія и семь русскпхъ падежей.

Я имѣю право это сказать, потому-что увлеченный тогда-шнимъ потокомъ, я самъ писалъ точно также, да еще уди-вылся, что извѣстный астрономъ Перевощиковъ называлъ это “птичьимъ языкомъ”. Никто въ тѣ времена не отрекся бы отъ подобной фразы “Конкресцированіе абстрактныхъ идей въ сферѣ пластики, представляетъ ту фазу самоищущаго духа, въ которой онъ опредѣлясь для себя, потенцируется изъ естественной иммантенности въ гармоническую сферу образ-наго сознанія въ красотѣ”. Замѣчательно, что туть русскія слова, какъ на извѣстномъ объѣдѣ генераловъ, о которомъ го-ворилъ Ермоловъ, звучать иностраннѣе латинскихъ.

87

Нѣмецкая наука и это ея главный недостатокъ, приучила
къ искусственному, тяжелому, схоластическому языку своему,
именно потому, что она жила въ Академіяхъ, т. е. въ мо-
настыряхъ идеализма. Это языкъ поповъ науки, языкъ для
вѣрныхъ и никто изъ оглашеныхъ его не понималъ; къ
пему надобно было имѣть ключь, какъ къ шифрованнымъ
письмамъ. Ключь этотъ теперь не тайна, понявши его, люди
были удивлены, что наука говорила очень дѣльныя вещи и
очень простыя на своемъ мудреномъ нарѣчии, Фейербахъ
сталъ первый говорить, по-человѣчески.

Механическая слѣпка нѣмецкаго, церковно-ученаго діа-
лекта, была тѣмъ непростительнѣе, что главный характеръ
нашего языка состоять въ чрезвычайной легости, съ которой
все выражается на немъ — отвлеченные мысли, внутреннія
лирическія чувствованія, “жизни мышья бѣготня”, крикъ не-
годованія, искрящаяся шалость и потрясающая страсть.

Рядомъ съ испорченнымъ языкомъ шла другая ошибка
болѣе глубокая. Молодые философы наши испортили себѣ не
одни фразы, но и пониманье; отношеніе къ жизни, къ дѣй-
ствительности, сдѣлалось школьное, книжное, это было то уче-
ное пониманье простыхъ вещей, надъ которыми такъ геніально
смѣялся Гѣте въ своемъ разговорѣ Мефистофеля съ студентомъ.
Все въ самомъ дѣлѣ непосредственное, всякое простое чув-
ство было возводимо въ отвлеченныея категоріи, и возвраща-
лось оттуда безъ капли живой крови, блѣдной, алгебраической
тѣпью. Во всемъ этомъ была своего рода наивность, потому,
что все это было совершенно искренно. Человѣкъ, который
шелъ гулять въ Сокольники, шелъ для того, чтобъ отдаваться
пантеистическому чувству своего единства съ космосомъ; п
если ему попадался по дорогѣ какой-нибудь солдать подъ
хмелькомъ или баба вступавшая въ разговоръ, философъ не
только говорилъ съ ними, но опредѣлялъ субстанцію народную
въ ея непосредственномъ и случайномъ явліи. Самая слеза,
навертывавшаяся на вѣкахъ, была строго отнесена къ своему
порядку, къ “гемюту” или къ “трагическому въ сердцѣ”....

То же въ искусствѣ. Знаніе Гѣте, особенно второй части

88

Фауста, (оттого - ли, что она хуже первой, или оттого, что труднѣе ея), было столько-же обязательно, какъ имѣть платье. Философія музыки, была на первомъ планѣ. Разумѣется, объ Россини и не говорили, къ Моцарту были снисходительны, хотя и находили его дѣтскимъ и бѣднымъ, за то производили философскія слѣдствія надъ каждымъ акордомъ Бетховена и очень уважали Шуберта, не столько думаю за его превосходные напѣвы, сколько за то, что онъ бралъ философскія темы для нихъ какъ “Всемогущество Божіе”, “Атласъ”. На равнѣ съ итальянской музыкой дѣлила опалу французская литература и вообще все французское, а по дорогѣ и все политическое.

Отсюда легко понять поле, на котором мы должны были непремѣнно встрѣтиться и сразится. Пока прѣнія шли о томъ, что Гёте объективенъ, но что его объективность субъективна; тогда какъ Шиллеръ поэтъ субъективный, но его субъективность объективна и vice versa, все шло мирно. Вопросы болѣе страстные не замѣдлили явится.

Гегель во время своего професората въ Берлинѣ, долею отъ старости, а вдвое того отъ довольства мѣстомъ и почетомъ, намѣренно взвинтилъ свою философію надъ земнымъ уровнемъ и держался въ средѣ, гдѣ всѣ современные интересы и страсти становятся довольно безразличны, какъ зданія и села съ воз- душнаго шара; онъ не любилъ зацѣплятся за эти проклятые практическіе вопросы, съ которыми трудно ладить, и на ко- торые надобно было отвѣчать положительно. Насколько этотъ насильственный и неоткровенный дуализмъ былъ вопіющъ въ наукѣ, которая отправляется отъ снятія дуализма, легко понятно. Настоящій Гегель, былъ тотъ скромный профессоръ въ Іенѣ, другъ Гелдерина, который спасъ подъ полой свою феноменологію, когда Наполеонъ входилъ въ городъ; тогда его философія не вела ни къ индейскому квіэтизму, ни къ оправданію существующихъ гражданскихъ формъ, ни къ прусскому христіанству; тогда онъ не читалъ своихъ лекцій о философіи религіи, а писалъ геніальные вещи въ родѣ статьи “о палачѣ и о смертной казни”, напечатанной въ Розенкран- цовой біографіи.

89

Гегель держался въ кругу отвлеченій, для того, чтобъ не
быть въ необходимости касаться эмпирическихъ выводовъ и
практическихъ приложепій, для нихъ онъ избралъ очень ловко
тихое и безбурное море эстетики; рѣдко выходилъ онъ на
воздухъ, закутавшись и на минуту какъ больной, но и тогда
оставлялъ въ діалектической запутанности именно тѣ вопросы,
которые всего болѣе занимали современнаго человѣка. Чрез-
вычайно слабые умы, (одинъ Гансъ дѣлаетъ исключеніе),
окружавшіе его, принимали букву за самое дѣло, имъ направи-
лась пустая игра діалектики. Вѣроятно старику иной разъ
бывало тяжело и совѣстно смотрѣть на недальновидность че-
резъ край удовлетворенныхъ учениковъ своихъ. Діалектичес-
кая метода, если она не есть развитіе самой сущности, воспи-
таніе ея такъ сказать въ мысль—становится чисто виѣшнимъ
средствомъ гонять сквозь строй категорій всякую всячину,
упражненіемъ въ логической гимнастикѣ, тѣмъ чѣмъ она была
у греческихъ софистовъ и у средневѣковыхъ схоластиковъ
послѣ Абеларда.

Философская фраза надѣлавшая всего больше вреда, и
на которой нѣмецкіе консерваторы стремились помирить
философію съ политическимъ бытомъ Германіи: "Все
дѣйствительное разумно", было наче вызказанное начало
достаточной причины и соотвѣтственности логики и
фактовъ. Дурно понятая фраза Гегеля, сдѣлалась въ философіи
тѣмъ, что нѣкогда были слова христіанскаго Жирондиста
Павла "Нѣсть власти яко отъ Бога". Но если всѣ власти отъ
Бога, и если существующій общественный порядокъ оправ-
дывается разумомъ, то и борьба противъ него если только
существуетъ оправдана. Формально принятыя эти двѣ сентен-
ціи, чистая таутологія; но таутологія или нѣтъ,—она прямо
вела къ признанію предержащихъ властей, къ тому чтобъ
человѣкъ сложилъ руки, этого-то и хотѣли Берлинскіе Будда-
исты. Какъ такое воззрѣніе ни было противоположно русскому
духу, его, откровенно заблуждаясь, приняли наши Московскіе
Гегеліанцы.

Бѣлинскій, самая дѣятельная, порывистая, діалектически-

12

90

страстная натура бойца, проповѣдывалъ тогда индейскій по-
кой созерцанія и теоретическое изученіе вмѣсто борьбы. Онъ
вѣровалъ въ это воззрѣніе и не блѣдѣлъ ни передъ какимъ
послѣдствіемъ, не останавливался ни передъ моральнымъ
приличіемъ, ни передъ мнѣніемъ другихъ, котораго такъ
страшатся люди слабые и несамобытные: въ немъ не было
робости, потому-что онъ былъ силенъ и искрененъ; его со-
вѣсть была чиста.

— Знаете- ли, что съ вашей точки зрѣнія, сказалъ я ему,
думая поразить его моимъ революціоннымъ ультиматумомъ—
вы можете доказать, что чудовищное самодержавіе, подъ ко-
торымъ мы живемъ, разумно и должно существовать.

— Безъ всякаго сомнѣнія, отвѣчалъ Бѣлинскій, и прочелъ
мнѣ Бородинскую годовщину Пушкина.

Этого я не могъ вынести и отчаянный бой закинѣлъ между
нами. Размолька наша дѣйствовала на другихъ, кругъ распа-
дался. Бакунинъ хотѣлъ примирить, объяснить, заговорить,
но настоящаго мира не было. Бѣлинскій, раздраженный
и недовольный уѣхалъ въ Петербургъ, и оттуда далъ по насъ
послѣдній яростный залпъ въ статьѣ, которую такъ и назвалъ
“Бородинской годовщиной”.

Я прервалъ съ нимъ тогда всѣ сношенія. Бакунинъ, хотя и
спорилъ горячо, по сталъ призадумываться, его революціонный
тактъ—толкалъ его въ другую сворону. Бѣлинскій упрекалъ
его въ слабости, въ уступкахъ и доходилъ до такихъ преу-
величенныхъ крайностей, что пугалъ своихъ собственныхъ
пріятелей и почитателей. Хоръ смотрѣлъ на насъ съ высока,
гордо пожимая плечами и паходя насъ людьми отсталыми.

Середь этой междоусобицы я увидѣлъ необходимость ex ipsa
fonte bibere и серьезно занялся Гегелемъ. Я думаю даже, что
человѣкъ не пережившій Феноменологіи Гегеля и Про-
тивурѣчій общественной экономіи Прудона, не перешедшій
черезъ этотъ горнъ и этотъ закалъ не полонъ, не современенъ.

Когда я привыкъ къ его языку и овладѣлъ его методой, я
сталъ разглядывать, что Гегель гораздо ближе къ нашему воз-
зрѣнію, нежели къ воззрѣнію своихъ послѣдователей, таковъ

91

онъ въ первыхъ сочиненіяхъ, таковъ вездѣ, гдѣ его геній за-
кусывалъ удила и несяся впередъ, забывая “бранденбургскія
вороты”. Философія Гегеля—алгебра революція, она необы-
кновенно освобождаетъ человѣка и не оставляетъ камня на ка-
мѣ отъ міра христіанскаго, отъ міра преданій пережившихъ
себя. Но она, можетъ съ намѣреніемъ, дурно формулирована.

Такъ какъ въ математикѣ, только тамъ съ большимъ правомъ, не возвращаются къ опредѣленію пространства, движение, силъ, а продолжаютъ діалектическое развитие ихъ свойствъ и законовъ; такъ и въ формальномъ пониманіи философіи, привыкувъ однажды къ началамъ, продолжаютъ одни выводы. Новый человѣкъ, не забившій себя методой обращающейся въ привычку, именно за эти-тоѣ преданія, за эти догматы принимаемые за мысли и цѣпляется. Людямъ давно занимающимся и слѣдственно не безпристрастнымъ, кажется удивительнымъ какъ другіе не понимаютъ вещей “совершенно ясныхъ”.

Какъ не понять такую простую мысль, какъ на пр., что душа безсмертна, а что умираетъ одна личность, мысль такъ успѣшно развитая берлинскимъ Мишелетомъ въ его книгѣ. Или еще болѣе простую истину, что безусловный духъ есть личность, но личность сознающая себя черезъ міръ, а между тѣмъ имѣющая собственное самопознаніе.

Всѣ эти вещи казались до того легки нашимъ друзьямъ, они такъ улыбались “франгузскимъ” возраженіямъ, что я былъ на нѣкоторое время подавленъ ими и работалъ и работалъ, чтобъ дойти до отчетливаго пониманія ихъ философскаго jargon.

По счастію схоластика также мало свойственна мнѣ, какъ мистицизмъ, я до того натянулъ ея лукъ, что тетива порвалась и повязка упала. Странное дѣло, споръ съ дамой привелъ меня къ этому.

Въ Новгородѣ, годъ спустя познакомился я съ однимъ генераломъ. Познакомился я съ пимѣ потому, что опъ всего меньше былъ похожъ на генерала.

Въ его домѣ было тяжело, въ воздухѣ были слезы, тутъ очевидно прошла смерть. Сѣдые волосы рано покрыли его голову и добродушно-грустная улыбка больше выражала

92

страданій, нежели морщины. Ему было лѣть пятьдесятъ. Слѣдъ судьбы, обрубившей живыя вѣтви еще яснѣе виднѣлся на бѣдномъ худомъ лицѣ его жены. У нихъ было слишкомъ тихо. Генералъ занимался механикой, его жена по утрамъ давала французскіе уроки какимъ-то бѣднымъ дѣвочкамъ; когда онъ уходили, она принималась читать, и одни цвѣты, которыхъ было много, напоминали инную, благоуханную, свѣтную жизнь; да еще игрушки въ шкапѣ — только ими никто не игралъ.

У нихъ было трое дѣтей, два года передъ тѣмъ умеръ девятилетній мальчикъ, необыкновенно даровитый; черезъ пѣсколько мѣсяцевъ умеръ другой ребенокъ отъ скарлатины. Мать бросилась въ деревню спасать послѣднее дитя перемѣной воздуха, и черезъ пѣсколько дней воротилась; съ ней въ каретѣ былъ гробикъ.

Жизнь ихъ потеряла смыслъ, кончилась и продолжалась безъ нужды, безъ цѣли. Ихъ существованіе удержалось сожалѣніемъ другъ о другѣ; одно утѣшеніе доступное имъ, состояло въ глубокомъ убѣжденіи необходимости однаго для другаго, для того чтобъ какъ - нибудь нести крестъ. Я мало видѣлъ больше гармоническихъ браковъ, но уже это и не былъ бракъ, ихъ связывала не любовь, а какое-то глубокое братство въ несчастіи, ихъ судьба тѣсно затягивалась и дер- жалась вмѣстѣ тремя маленькими, холодными рученками и безнадежной пустотою около и впереди.

Осиротѣвшая мать совершенно предалась мистицизму; она нашла спасеніе отъ тоски въ мірѣ таинственныхъ примиреній, она была обманута лестью религіи-человѣческому сердцу. Для нея мистицизмъ была не шутка, не мечтательность, а опять таки дѣти, и она защищала ихъ, защищая свою религію. Но какъ умъ чрезвычайно дѣятельный, она вызывала на спорь и знала свою силу. Я послѣ и прежде встрѣчалъ въ жизни много мистиковъ въ разныхъ родахъ отъ Витберга и послѣдователей Товянскаго, принпавшихъ Наполеона за военное воплощеніе Бога и спимавшихъ шапку проходя мимо вандомской колонны, до забытаго теперь "Ма-Па",—

93

который самъ миѣ разсказывалъ свое свиданіе съ Богомъ,
случивнееся на шоссѣ между Монморапси и Парижемъ. Всѣ
они большею частью люди нервные—дѣйствовали на нервы,
поражали фантазію или сердце, мѣшали философскія попятія
съ пропiezольной символикой и не любили выходить на чистое
поле логики.

На немъ - то и стояла твердо и безбоязенно Л. Д. Гдѣ и
какъ она успѣла приобрѣсти такую артистическую ловкость
діалектики — я не знаю. Вообще женское развітие тайпа — все
ничего, наряды, да танцы, шаловливое злословіе и чтеніе
ромаповъ, глазки и слезы — и вдругъ является гигантская воля,
зрѣлая мысль, колосальный умъ. Дѣвочка увлеченная стра-
стями изчезла — и передъ вами Тероанъ де Мерикуръ, краса-
вица-трибунъ, потрясающая народныя массы — Княгня
Дашкова 18 лѣтъ, верхомъ съ саблей въ рукахъ среди кра-
мольной толпы солдатъ.

У Л. Д. все было кончено, тутъ не было сомнѣній, шаткости,
теоретической слабости; врядъ были-ли Іезуиты или Калви-
нисты такъ стройно послѣдовательны своему ученію, какъ она.

Вмѣсто того, чтобы пепавидить смерть, — она лишившись
своихъ малютокъ, возненавидила жизнь. Это-то и надобно для
христіанства, для этой аптеозы смерти; пренебреженіе земли,
пренебреженіе тѣла не имѣть другаго смысла. И такъ гоненіе
на все жизненное, реалистическое, гоненіе на наслажденіе, на
здоровье, на веселость, на привольное чувство существованія.
И Л. Д. дошла до того, что не любила ни Гёте, ни Пушкина.

Нападки ея на мою философію шли совсемъ съ другой
стороны. Она иронически увѣряла, что всѣ діалектическія
подмостки и тонкости — барабанный бой, шумъ, которымъ
трусы заглушаютъ страхъ своей совѣсти. — Вы никогда не
дойдете, говорила она, ни до личнаго Бога, ни до безсмертія
души никакой философіей, а храбрости быть атеистомъ и от-
вергнуть жизнь за гробомъ у васъ у всѣхъ нѣтъ. Вы слишкомъ
люди, чтобы не ужаснуться этихъ послѣдствій, внутреннее,
отвращеніе отталкиваетъ ихъ; — вотъ вы и выдумываете ваши
логические чудеса чтобы отвести глаза, чтобы дойти до того, что
просто и дѣтски дано религіей.

94

Я возражалъ, я спорилъ, но внутри чувствовалъ, что цел-
ныхъ доказательствъ у меня нѣтъ, и что она тверже стоить на
своей почвѣ, нежели я на своей.

Надобно было чтобъ къ тому-же для довершенія бѣды под-
вернулся тутъ инспекторъ врачебной управы, добрый чело-
вѣкъ, но одинъ изъ самыхъ смѣшныхъ Нѣмцевъ; которыхъ я
встрѣчалъ, отчаянный поклонникъ Окена и Каруса, онъ раз-
суждалъ цитатами, имѣлъ на все готовый отвѣтъ, никогда ни
въ чемъ не сомнѣвался, и воображалъ, что совершенно согла-
сенъ со мной.

Докторъ выходилъ изъ себя, бѣсился, тѣмъ больше, что дру-
гими средствами не могъ взлить, находилъ воззрѣнія Л. Д. жен-
скими капризами, ссылался на Шеллинговы чтепія объ ака-
демическомъ ученіи и читалъ самъ отрывки изъ Бурдаховой
физіологіи, для доказательства, что въ человѣкѣ есть начало
вѣчное и духовное, а внутри природы спрятанъ какой-то
личной богъ.

Л. Д. давно прошедшая этими “задами” пантеизма, сби-
вала его и улыбаясь, показывала мнѣ на него глазами. Она
разумѣется, была правѣе его и я добросовѣстно ломалъ себѣ
голову и досадывалъ, когда мой докторъ торжественно смѣялся.
Споры эти занимали меня до того, что я съ новымъ ожесточе-
ніемъ принялся за Гегеля. Мученье моей неувѣренности не
долго продолжалось, истинавдругъ мелькнула передъ глазами
и стала становиться яснѣе и яснѣе; я склонился на сторону
моей противницы, но не такъ, какъ она хотѣла.

— Вы совершенно правы, сказалъ я ей, и мнѣ совѣстно,
что я съ вами спорилъ; разумѣется, что нѣтъ ни личнаго Бога,
ни безсмертія души, оттого-то это и было такъ трудно доказать.
Посмотрите какъ все становится просто, естественно — безъ
этихъ впередъ идущихъ предположеній.

Ее смутили мои слова, но она скоро оправилась, и сказала :
—Жаль мнѣ васъ, а можетъ оно и къ лучшему, вы въ этомъ
направленіи долго не останётесь, въ немъ слишкомъ пусто и
тяжело. — А вотъ, прибавила она улыбалсь, нашъ докторъ,
тотъ неизлѣчимъ, ему не страшно, онъ въ такомъ туманѣ, что
не видитъ ни на шагъ впередъ.

95

Однако лицо ея было блѣднѣе обыкновеннаго.

Мѣсяца два-три спустя, проѣзжалъ по Новгороду Н., онъ привезъ мнѣ “Wesen des Christenthums” Фейербаха. Прочитавъ первыя страницы, я вспрыгнулъ отъ радости. Долой маскарадное платье, прочь косноязычье и иносказанія, мы свободные люди, а не рабы Ксанфа, не нужно памъ облекать истину въ миーレ!

Въ разгарѣ моей философской страсти я началъ тогда рядъ моихъ статей о “дилетантизмѣ въ наукѣ”, въ которыхъ между прочимъ отомстилъ и доктору.

Теперь возвратимся къ Бѣлинскому.

Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ его отвѣзда въ Петербургъ въ 1840 году, пріѣхали и мы туда. Я не шелъ къ нему. Н. моя ссора съ Бѣлинскимъ была очень прискорбна, онъ понималъ, что нелѣпое воззрѣніе у Бѣлинскаго была переходная болѣзнь, да и я понималъ, но Н. былъ добрѣе. Наконецъ онъ натянулъ своими письмами свиданіе. Наша встрѣча сначала была холодна, непріятна, натянута; но пи Бѣлинскій, ни я мы не были большіе дипломаты, въ продолженіи ничтожнаго разговора я помянулъ статью о “бородинской годовщинѣ”. Бѣлинскій вскочилъ съ своего мѣста и вспыхнувъ въ лицѣ, препаивно сказалъ мнѣ: Ну слава Богу договорились-же, а то я съ моимъ глупымъ нравомъ не зналъ какъ начать . . . ваша взяла; три-четыре мѣсяца въ Петербургѣ меня лучше убѣдили нежели всѣ доводы. — Забудемте этотъ вздоръ. Довольно вамъ сказать, что на дняхъ я обѣдалъ у однаго знакомаго, тамъ былъ инженерный офицеръ; хозяинъ спросилъ его хочешь-ли онъ со мной познакомится? —Это авторъ статьи о бородинской годовщинѣ? спросилъ его на ухо офицеръ.—Да.—Нѣть, покорно благодарю, сухо отвѣтилъ онъ.—Я слышалъ все и не могъ вытерпѣть, я горячо пожалъ руку офицеру, и сказалъ ему: вы благородный человекъ, я васъ уважаю . . . Чего-же вамъ больше?

Съ этой минуты и до кончины Бѣлинскаго, мы шли съ нимъ рука въ руку.

Бѣлинскій, какъ слѣдовало ожидать опрокинулся со всей

96

язвительностью своей рѣчи, со всей неистощимой энергіей
на свое прежнее воззрѣніе. Положеніе многихъ изъ его прія-
телей было не очень завидное, plus royalistes que le roi—
они съ мужествомъ несчастія старались отстаивать свои теоріи,
не отказываясь впрочемъ отъ почетнаго перемирія.

Всѣ люди дѣльные и живые перешли на сторону Бѣлип-
скаго, только упорные формалисты и педанты отдалились; одни
изъ нихъ дошли до того нѣмецкаго самоубійства наукой схо-
ластической и мертвой, что потеряли всякій жизненный ин-
тересъ и сами потерялись безъ вѣсти. Другіе сдѣлались пра-
вославными Славянофлами. Какъ сочетаніе Гегеля съ Стефа-
номъ Яворскимъ ни кажется странно, но оно возможнѣе не-
жели думаютъ ; византійское богословіе точно также внѣшняя
казуистика, игра логическими формулами, какъ формально
принимаемая діалектика Гегеля. Москвитянинъ въ пѣкото-
рыхъ статьяхъ далъ торжественное доказательство до чего
можетъ дойти при талантѣ, содомизмѣ философій и религіи,
логики и самодержавія.

Бѣлинскій вовсе не оставилъ вмѣстѣ съ одностороннимъ
пониманіемъ Гегеля, его философію. Совсѣмъ напротивъ, от-
сюда-то и начинается его живое, меткое, оригинальное соче-
таніе идей философскихъ съ революціонными. Я считаю
Бѣлинскаго однимъ изъ самыхъ замѣчательныхъ лицъ Нико-
лаевскаго періода. Послѣ либерализма кой-какъ пережившаго
1825 г. въ Полевомъ, послѣ мрачной статьи Чаадаева, является
выстраданное, желчное отрицаніе Бѣлипскаго, въ рядѣ крити-
ческихъ статей. Онъ касается всѣхъ вопросовъ, вездѣ вѣрный
своей ненависти къ авторитетамъ, — часто подымаясь до
поэтическаго одушевленія, особенно когда бывалъ раздраженъ.
Книга служила ему по большей части матеріальной точкой
отправленія, на поддорогѣ онъ бросалъ ее и впивался въ какой-
нибудь вопросъ. Ему достаточенъ стихъ “Родные люди вотъ
какіе” въ Онѣгинѣ, чтобъ вызвать къ суду семейную жизнь и
разобрать до нитки отношенія родства. Кто не помнить его
статьи о “Тарантасѣ”, о “Парашѣ” Тургенева, о Державинѣ?
Какая вѣрность своимъ началамъ какая неустранимая послѣ-

97

довательность и ловкость въ плаваніи между ценсурными
отмѣями и какая сѣюсть въ нападках на литературную
аристократію, па этихъ писателей первыхъ трехъ классовъ,
на этихъ статсъ-секретарей литературы, готовыхъ всегда взять
противника пе мытьемъ — такъ катаньемъ, не анти-крити-
кой — такъ доносомъ. Бѣлинскій стягалъ ихъ безпощадно,
терзая мелкое самолюбіе, этихъ чопорныхъ, ограниченныхъ
писателей эклокъ, любителей образования, благотворительности
и нѣжности; онъ отдавалъ па посмѣяніе ихъ дорогія, заду ше-
вныя мысли, ихъ поэтическія мечтанія, цвѣтущія подъ сѣди-
нами, ихъ наивность прикрытую аннинской лентой. Какъ-же
они за то его и непавидили!

Славянофилы съ своей стороны начали офиціально существовать съ войны противъ Бѣлинскаго; онъ ихъ додразнилъ до мурмюлокъ и зипуновъ. Стоитъ вспомнить, что Бѣлинскій прежде писалъ въ “Отечественныхъ записках”, а Киреевскій началъ издавать свой превосходный журналъ подъ заглавіемъ “Европесцъ”; эти названія всего лучше доказываютъ, что въ началѣ были только оттѣнки, а не миѣнія, не партіи.

Статьи Бѣлинскаго судорожно ожидались молодежью въ
Москвѣ и Петербургѣ, съ 25 числа каждого мѣсяца. Пять разъ
хаживали студенты въ кофейны спрашивать, получены- ли
Отечественныя Записки; тяжелый номеръ рвали изъ рукъ въ
рукопись—“есть Бѣлинскаго статья?”—“Есть” и она поглаща-
лась съ лихорадочнымъ сочувствіемъ, со сѣхомъ, со спорами
... и трехъ-четырехъ вѣрованій, уваженій какъ не
бывало.

Не даромъ Скобелевъ, коменданть Петропавловской крѣ-
пости говорилъ шутя Бѣлинскому, встрѣчаясь па Невскомъ
проспектѣ. "Когда-же къ намъ, у меня совсем готовъ те-
плярський каземать, такъ для васъ его и берегу".

Я въ другой книге говорилъ о развитіи Бѣлинскаго и объ
его литературной дѣятельности, здѣсь скажу и нѣсколько словъ
объ немъ самомъ.

13

98

Бълинскій был очень застепчивъ и вообще терялся въ незнакомомъ обществѣ или въ очень многочисленномъ; онъ зналъ это, и желая скрыть дѣлалъ пресмѣшныя вещи. К. уговорилъ егоѣхать къ одной дамѣ; по-мѣрѣ приближенія къ ея дому, Бълинскій все становился мрачнѣе, спрашивалъ нельзя-лиѣхать въ другой день, говорилъ о головной боли. К. зная его, непринималъ никакихъ отговорокъ. Когда они приѣхали, Бълинскій сходя съ саней пустился было бѣжать: но К. поймалъ его за шинель и повелъ представлять дамѣ.

Онъ являлся иногда на литературно-дипломатическіе вечера одного аристократическаго литератора. Тамъ толпились люди ничего не имѣвшіе общаго кромѣ нѣкотораго страха и отвращенія другъ отъ друга; тамъ бывали посольскіе чиновники и археологъ Сахаровъ, живописцы и А. Мейендорфъ, Статскіе Совѣтники изъ образованныхъ, Юакинѣ Бичуриппъ изъ Пекина, полу-жандармы и полу-литераторы, совсемъ жандармы и вовсе литераторы. А. К. домолчался тамъ до того, что генералы принимали его за авторитетъ. Хозяйка дома съ внутренней горестью смотрѣла на подлые вкусы своего мужа и уступала имъ, такъ какъ Людвинъ Филиппъ въ началѣ своего царствованія—списходя къ своимъ избирателямъ, приглашалъ на балы въ Тьюльриццѣлые rez de chaussée подтижечныхъ мастеровъ, москатильныхъ лавочниковъ, башмачниковъ и другихъ почтенныхъ гражданъ.

Бълинскій былъ совершенно потерянъ на этихъ вечерахъ, между какимъ-нибудь саксонскимъ посланникомъ, не понимавшимъ ни слова по русски и какимъ-нибудь чиновникомъ III отдѣленія, попимавшимъ даже тѣ слова, которые умалчивались. Онъ обыкновенно занемогалъ потомъ на два, на три дня и проклиналъ того, кто уговорилъ егоѣхать.

Разъ въ субботу на канунѣ новаго года, хозяинъ вздумалъ варить жженку en petit comité, когда главные гости разъѣхались. Бълинскій непремѣнно бы ушелъ, но передъ нимъ стояла баррикада мебели, онъ какъ-то забился въ уголъ и передъ нимъ поставили небольшой столикъ съ виномъ и стаканами. Жуковскій въ бѣлыхъ форменныхъ штанахъ съ золотымъ “по-

99

зументомъ” сѣхъ панскось противъ него. Долго терпѣлъ Бѣлинскій, но не видя улучшенія своей судьбы, онъ сталъ пѣссколько подвигать столъ; столъ сначала уступалъ, потомъ покачнулся и грохнулъ на земь, бутылка бордо пресерьезно начала полинять. Куковскаго. Онъ вскочилъ, красное вино струилось по его панталонамъ; сѣhelался гвалѣ, слуга бросился съ салфеткой домарать виномъ остальные части панталонъ, другой подбиралъ разбитыя рюмки . . . во время этой суматохи, Бѣлинскій изчезъ и близкій къ кончинѣ, пѣшкомъ прибѣжалъ домой.

Милой Бѣлинскій! какъ его долго сердили и растропвали
подобныя происшествія, какъ онъ объ нихъ вспоминалъ съ
ужасомъ—не улыбаясь, а похаживая по комнатѣ и покачивая
головой.

Но въ этомъ застѣнчивомъ человѣкѣ, въ этомъ хиломъ тѣлѣ
обитала мощная, гладиаторская натура; да, это былъ сильный
боецъ! Онъ не умѣлъ проповѣдывать, поучать; ему надобенъ
былъ споръ. Безъ возраженій, безъ раздраженія, онъ не хо-
рошо говорилъ, но когда онъ чувствовалъ себя уязвленнымъ,
когда касались до его дорогихъ убѣжденій, когда у него начи-
пали дрожать мышцы щекъ и голосъ прерываться, тутъ на-
добно было его видѣть; онъ бросался па противника барсомъ,
онъ рвалъ его на части, дѣлалъ его смѣшнымъ, дѣлалъ его
жалкимъ п по дорогѣ съ необычайной силой, съ необычайной
поэзіей развивалъ свою мысль. Споръ оканчивался очень ча-
сто кровью, которая у больнаго лилась изъ горла; бѣдный,
задыхающийся, съ глазами остановленными на томъ съ кѣмъ
говорилъ, онъ дрожащей рукой поднялъ платокъ ко рту п
останавливался глубоко огорченный, упинченный своей
физической слабостью. Какъ я любилъ и какъ жалѣлѣ я его
въ эти минуты!

Притѣсняемый депезжно литературными подрядчиками,
притѣсняемый правственно ценсурой, окруженный въ Не-
тербургѣ людьми мало симпатичными, снѣдаемый болѣзнію,
для которой балтійскій климатъ былъ убійствененъ, Бѣлинскій
становился раздражительнѣе и раздражительнѣе. Онъчуждался
постороннихъ, былъ до дикости застѣнчивъ п и тогда недѣли

100

цѣлыя проводилъ въ мрачномъ бездѣствіи. Тутъ редакція
посылала записку за запиской требуя оригинала, и закаба-
ленный литераторъ со скрежетомъ звобовъ брался за неро и
писалъ тѣ ядовитыя статьи, тренещащія отъ негодованія, тѣ
обвинительные акты, которые такъ поражали читателей.

Часто выбились изъ силъ, приходилъ онъ отдыхать къ
намъ, лежа на полу съ двухѣтнимъ ребенкомъ, онъ игралъ
съ нимъ цѣные часы. Нока мы были втр十 съ, дѣю шло какъ
нельзя лучше, по при звукѣ колокольчика, судорожная гри-
маса пробѣгала по лицу его и онъ безнокойно оглядывался
и искалъ шляну; потомъ оставался, по славянской слабости.
Тутъ, одно слово, замѣчаніе сказанное не по немъ, приводило
къ самымъ оригинальнымъ сценамъ и спорамъ . . .

Разъ приходитъ онъ объѣдать къ одному литератору на страс-
тной недѣли, подаютъ постныя блюда. Давно-ли сирашиваетъ
онъ, вы слѣялись такъ богомольны? — Мы ёдимъ, отвѣчасть
литераторъ, постное просто на просто для людей. — Д. я
лю д е й? — спросилъ Бѣллинскій и поблѣдилъ — для людей?
повторилъ онъ и бросилъ свое мѣсто. Гдѣ ваші люди? я имъ
скажу что они обмануты, всякий открытый порокъ лучше и
и человѣчественѣе этого презрѣнія къ слабому и необразо-
ванному, этого лицемѣрія поддерживающего невѣжество. Н
вы думаете, что вы свободные люди? На одну васъ доску со
всѣми царями, п. лантаторами. Прощайте, я не ёмъ постнаго
для поученія, у меня нѣтъ л. ю д е й !”

— Въ числѣ закоснѣлѣйшихъ Пѣмцевъ изъ русскихъ, былъ
одинъ Магистръ нашего Университета, недавно приѣхавшій
изъ Бериппа; добрый человѣкъ въ синихъ очкахъ, чопорный
и приличный, онъ остановился на всегда, растронвъ, ослабивъ
свои способности философіей и филологіей. Самый скучный и
тяжелый педанть, онъ туда-же любилъ говорить. Разъ на ли-
тературной вечеринкѣ у романиста, паблюдавшаго для своихъ
людей посты, мой Магистръ проповѣдывалъ какую-то чужъ
honnête et moderé. Бѣлинскій лѣжалъ въ утлу на кушеткѣ и
когда я проходилъ мимо, онъ меня взялъ за полу и сказалъ:
“Снышалъ-ли ты, что этотъ извергъ вретъ? у меня давно языкъ

101

челится, да что-то грудь болить и народу много, будь отцомъ роднымь, одурачь какъ-нибудь, прихопни его, убѣй какой-нибудь насмѣшкой, ты это лучше умѣешь—ну утѣшь”.

Я расхохотался и отвѣтилъ Бѣлиникому, что только будоговъ пускаютъ на крыстъ. Я же этого господина почти не знаю, да и едва слышалъ что онъ говорить.

Къ концу вечера Магистръ въ синихъ очкахъ, побранивши Кольцова за то что онъ оставилъ народный костюмъ, вдругъ сталъ говорить о знаменитомъ письмѣ Чаадаева и заключилъ пошлую рѣчь, сказанную тѣмъ докторальныимъ тономъ, который самъ по себѣ вызываетъ на дерзость и насмѣшку — слѣдующими словами: “Какъ бы то ни было я считаю его поступокъ презрительнымь, гнуснымъ, я не уважаю такаго человѣка”.

Въ комнатѣ былъ одинъ человѣкъ близкій съ Чаадаевымъ, это я. О Чаадаевѣ я буду еще много говорить, я его всегда любилъ и уважалъ, и былъ любимъ имъ; мнѣ казалось неприличнымъ пропустить дикое замѣчаніе. Я сухо спросилъ его, полагаетъ-ли онъ, что Чаадаевъ писалъ свою статью изъ видовъ или неоткровенно.

— Совсемъ и нѣтъ—отвѣчалъ Магистръ.

На этомъ завязался непріятный разговоръ, я ему доказывалъ что эпитеты гнусный, презрительный—гнусны и презрительны, относясь къ человѣку смѣю высказавшему своем мнѣніе и пострадавшему за него. Онъ мнѣ толковалъ о цѣлюсти народа, о единствѣ отечества, о преступлении разрушать это единство, о святыняхъ до которыхъ нельзя касаться.

Вдругъ мою рѣчь подкосилъ Бѣлиникъ, онъ вскочилъ съ своего дивана, подошелъ ко мнѣ уже ближный какъ полотно и ударивъ меня по плечу сказалъ:—Вотъ они, высказались, —инквизиторы, цензоры— на веревочкѣ мысль водить... и пошелъ и пошелъ. Чудесно говорилъ онъ, приправляя серьезныя слова убійственными колкостями. И что за обидчивость такая, говорилъ онъ, палками бьютъ, не обижаемся, въ Снбирь посылаютъ, не обижаемся, а тутъ Чаадаевъ видите зацѣпиль пародную честь, не смѣй говорить; рѣчь—дерзость, лаке пни-

102

когда не говорить! Отъчего-же въ странахъ больше образован-
ныхъ, гдѣ кажется чувствительность тоже должна быть больше
развита нежели въ Костромѣ, да Калугѣ — не обижаются
словами?

— Въ образованныхъ странахъ — сказалъ съ неподражае-
мымъ самодовольствомъ Магистръ, есть тюрьмы, въ которыя
запираютъ безумныхъ оскорбляющихъ то, что цѣлый народъ
чититъ, — и прекрасно дѣлаютъ.

Бѣлинскій выросъ, онъ былъ страшенъ, великъ въ эту ми-
нуту, скрестивъ на своей груди руки и глядя прямо на Маги-
стра, онъ отвѣтилъ глухимъ голосомъ :

— А въ еще болѣе образованныхъ странахъ бываетъ
гильотина, которой казнять тѣхъ, которые находять это
прекраснымъ.

Сказавши это, онъ бросился на кресла изнеможенный и
замолчалъ. При словѣ гильотина хозяинъ поблѣдпѣлъ, гости
обезпокоились, сдѣалась пауза. Магистръ былъ уничтоженъ,
по именно въ эти минуты самолюбіе людское и закусы-
ваетъ удила—-II. Т. совѣтуетъ человекѣку, когда онъ такъ
затѣшится въ спорѣ, что самому сдѣлается страшно, провесть
разъ десять языкомъ внутри рта, прежде нежели вымолвить
сюво.

Магистръ, не зная этого домашняго средства, продолжалъ
пороть вялые пустяки, обращаясь больше къ другимъ, нежели
къ Бѣлинскому. — Не смотря на всю вашу нетерпимость,
сказалъ онъ наконецъ, я увѣренъ, что вы согласитесь съ
однимъ.

— Иѣтъ — отвѣчаłъ Бѣлинскій, что бы вы ни сказали, я не
соглашусь ни съ чѣмъ!

Весь разсѣялись и пошли ужинать. Магистръ схватилъ
шляну и уѣхалъ.

.... Лишенія и страданія скоро совсѣмъ подточили
болѣзненный организмъ Бѣлинскаго. Лицо его, особенно
мышцы около губъ его, печально остановившійся взоръ
равно говорили о спільной работѣ духа и о быстромъ раз-
ложеніи тѣла.

103

Въ послѣній разъ я видѣлъ его въ Парижѣ осенью 1847 г., онъ былъ очень плохъ, боялся громко говорить, и лишь мину-тами воскресала прежняя энергія и ярко свѣтилась своимъ догоряющимъ огнемъ. Въ такую минуту написалъ онъ свое письмо къ Гоголю.

Вѣсть о февральской революціи еще застала его въ живыхъ, онъ умеръ принимая это зарево, за занимающееся утро!

## ГЛАВА ІХ.

### САНКТЪ - ПЕТЕРБУРГЪ.

Предостореженія — Герольді — Канцелярія Минстра — III Отдѣленіе—

Исторія будочника — Гепералъ, Лубельтъ — Графъ Бепкендорфъ —

Ольга Александровна Жеребцова — Вторая Ссылка.

Отправляя меня въ Декабрѣ 1839 года въ Петербургъ, хлюцотать по дѣлу, мой отецъ простившись со мною еще разъ повторилъ: "Бога ради, будь остороженъ, бойся всѣхъ, отъ кондуктора въ дилижансѣ, до моихъ знакомыхъ къ которымъ я даю тебя письма, не довѣрайся никому. Петербургъ теперь не то, что былъ въ наше время, тамъ во всякомъ обществѣ навѣрное есть муха или двѣ. Tiens toi pour averti".

Съ этимъ эпиграфомъ къ петербурской жизни, сѣлъ я въ дилижансъ первоначальнаго заведенія т. е. имѣющего всѣ не- достатки послѣдовательно устраненные другими и поѣхалъ.

Пріѣхавъ часовъ въ девять вечеромъ въ Петербургъ я взялъ извощика и отправился на Псакіевскую площадь; съ нея хо- тѣлъ я начать знакомство съ Петербургомъ. Все было покрыто глубокимъ снѣгомъ, только Петръ I на конѣ мрачно и грозно вырѣзывался середь ночной темноты на сѣромъ фондовѣ,

> Черпѣя сквозь ночной туманъ
> Съ поднятой гордо головою,
> Надменно выпрямивъ свой станъ,
> Куда-то кажетъ въ даль рукою
> Съ коня могучій великанъ;
> А конь притянутый уздою,
> Поднялся вверхъ съ переднихъ ногъ,
> Чтобы всадникъ дальше впѣдѣ могъ.

(ЮМОРЪ).

105

Отчего битва 14 Декабря была именно на этой площади, отчего именно съ пьедесталя этой площади раздался первый крикъ русскаго освобожденія, зачѣмъ каре жалось къ Петру I награда-ли это ему?... или наказаніе? Четырнадцатое декабря 1825 было слѣдствіем дѣла прерваннаго двадцать перваго января 1725. Пушки Николая были равно обращены противъ возмущенія и противъ статуи; жаль, что картечь не разстрѣлѣла мѣднаго Петра . . . .

Возвратившись въ гостинницу, я нашелъ у себя однаго родственника, поговоривши съ нимъ о томъ о семъ, я не думая коснулся до Исакіевской площади и до 14 Декабря.

— Что дядюшка? — спросилъ меня родственникъ, какъ вы оставили его?

— Слава Богу какъ всегда, онъ вамъ кланяется...

Родственникъ, не мѣная несколько лица, одними зрачками телеграфировалъ мнѣ упрекъ, совѣтъ, предостереженіе; зрачки его косясь, заставили меня обернуться—истопникъ клалъ дрова въ печь; когда онъ затопилъ ее, причемъ самъ отправлялъ должность раздувальныхъ мѣховъ и сдѣлалъ на полу лужу снѣгомъ оттаявшимъ съ его сапогъ, онъ взялъ кочергу длиною съ казацкую нику и вышелъ.

Родственникъ мой пронялся тогда меня упрекать, что я при истопникѣ коснулся такого скабрёзнаго предмета, да еще но-русски. Уходя, онъ сказалъ мнѣ въ полъголоса: "Кстати, чтобъ не забыть, тутъ ходить цирюльникъ въ отель, онъ продаетъ всякую дрянь, гребенки, порченую помаду; пожалуста будьте съ нимъ осторожны, я увѣренъ, что онъ въ связяхъ съ полиціей — болтаетъ всякій вздоръ. Когда я здѣсь стоялъ, я покупалъ у него пустяки чтобъ скорѣе отдѣлаться".

— Для поощренія. Ну а прачка тоже числится по корпусу
жандармовъ?

— Смѣйтесь, смѣйтесь, вы скорѣе другаго попадаетесь только что воротились изъ ссылки, за вами десять пять приставятъ.

— Въ то время, какъ семерыхъ довольно, чтобъ быть безъ
глазу.

На другой день поѣхалъ я къ чиновнику, занимавшемуся

14

106

прежде дѣлами моего отца, онъ былъ изъ Малороссіянъ, гово-
рилъ съ воніющимъ акцентомъ по русски, вовсе не слушая о
чемъ рѣчь, всему удивлялся, закрывая глаза и какъ- то по
мышиному приподнимая пухленьія лапки ... Не вытерпѣлъ
и онъ, и видя, что я взялъ шляпу, отвелъ меня къ окошку,
осмотрѣлся и сказалъ мнѣ: Ужъ это ви непогнѣвайтесь, такъ
по стародавнему знакомству съ семействомъ вашего батюшки
и ихъ покойныхъ братцевъ, ви т. е. на счетѣ гисторіи бившей
съ вами не очень поговаривайте. Ну помилуйте, сами обсу-
дите, къ чему это нужно, теперь все прошло какъ димъ—ви
что-то молвили при моей кухаркѣ—Чухна—кто ее знаетъ—
я даже такъ немножко—очень испугався.

Приятный городъ подумалъ я, оставляя испуганнаго чипо-
вника . . . рыхлой снѣгъ валилъ хлопьями, мокро-холодный
вѣтеръ пронималъ до костей, рвалъ шляпу и шинель. Кучеръ
едва видя на шагъ передъ собой, щурясь отъ снѣгу и наклоняя
голову кричалъ “гись, гись”. Я вспомнилъ совѣтъ моего отца,
вспомнилъ родственника, чиновника п того воробья путешественника въ сказкѣ Ж. Сандъ, который спрашивалъ полузаботерзнувшаго волка въ Литвѣ: за чѣмъ онъ живетъ въ такомъ скверномъ климатѣ, “Свобода отвѣчалъ волкъ, заставляеть забыть климатъ”.

Кучеръ правъ—“берегись, берегись”; и какъ мнѣ хотелось
поскорѣй уѣхать.

Я и то недолго остался въ мой первый приѣздъ. Отецъ мой
цисылалъ меня покончить дѣло въ Герольдіи и представиться
графу Строгонову, который хотѣлъ меня опредѣлить въ свою
канцелярію. Въ три недѣли я все покончилъ и къ новому году
прискакалъ назадъ во Владиміръ.

Опытность приобрѣтенная мною въ Вяткѣ послужила мнѣ
чрезвычайно въ Герольдіи. Я зналъ уже, что Герольдія нѣчто
въ родѣ прежняго Сен-Джайля въ Лондонѣ, вертепъ офици-
ціально признанныхъ воровъ, которыхъ никакая ревизія, ни-
какая реформа измѣнить не можетъ. Сан-Джайль для очистки
взяли приступомъ, скупая домы и приравнивая ихъ землѣ;
тоже слѣдуетъ сдѣлать съ герольдіей. Къ тому-же она совер-

107

шенно не пужпа, какое то паразитное мѣсто—служба служебнаго повышенія, министерство—табели о рангахъ, археологическое общество изысканія дворянскихъ грамотъ, канцелярія въ канцеляріи. Само-собою разумѣется, что и злоупотребленія тамъ должны были быть втораго порядка!

Повѣренный моего отца, привель ко мнѣ длиннаго старика
въ мундирномъ фракѣ, котораго каждая пуговица висѣла
ниткахъ, нечистаго и уже закусившаго не смотри на ранній
часъ. Это былъ корректоръ изъ сенатской типографіи; поправляя
граматическія ошибки, онъ за кулисами помогалъ инымъ
ошибкамъ разныхъ Оберъ-секретарей. Я въ полчаса сгово-
рился съ нимъ, поторговавшись точно такъ, какъ бы рѣчь шла
о покупкѣ лошади или мебели. Впрочемъ онъ самъ положи-
тельно отвѣчать не могъ, бѣгалъ въ Сенатъ за инструкціями и
наконецъ получивши ихъ, просилъ “задаточку”.

— Да сдержутъ-ли они объщаніе?

— Нѣтъ, ужъ это позвольте, это не такіе люди, этаго пикогда
пе бываетъ, чтобъ получивши благодарность не исполнить
долгъ чести, отвѣтилъ корректоръ до того обиженнымъ тономъ,
что я счелъ пужнымъ его смягчить легкой прибавочкой бла-
годарности.

— Въ герольдіи-съ, замѣтилъ онъ обезоруженный мпою,
былъ прежде секретарь, удивительный человѣкъ, вы можетъ
слыхали о немъ, бралъ на пропалую и все съ рукъ сходило.
Разъ какой-то провинціальный чиповникъ пришелъ въ
канцелярію потолковать о своемъ дѣлѣ, да прощаясь, поти-
хоньку нзъ-подъ шляпы ему и подаетъ сѣренькую бумажку.

— Да что у васъ за секреты, говорить ему секретарь, поми-
луйте точно любовную записку подаете,—ну сѣринькая, тѣмъ
лучше, пусть другие просители видятъ, это ихъ неощрить,
когда они узпаютъ, что двѣсти рублей я взялъ, да за то дѣло
обдѣлалъ—И растянувъ ассигнацію, онъ ее сложилъ и сунулъ
въ жилетный карманъ. Корректоръ былъ нравъ. Секретарь
исполнилъ долгъ чести.

Я оставилъ Петербургъ съ чувствомъ очень близкимъ къ
ценависти. А между-тѣмъ дѣлать было нечего, надобно было

108

перебираться въ непріязнецый городъ; въ началѣ 1840 года
пришла бумага во Владиміръ о моемъ переводѣ на службу
къ графу А. Строгонову.

Я не долго служилъ, всячески лынялъ отъ дѣла, и потому
многаго о службѣ миѣ разсказывать печего. Канцелярія ми-
нистра Внутреннихъ Дѣлъ отпочилась къ канцеляріи вятскаго
губернатора, какъ сапоги вычищенные относятся къ невычи-
щеннымъ; та-же кожа, тѣ-же подошвы, но одни въ грязп, а
другіе подъ лакомъ. Я не видалъ здѣсь пьяныхъ чиновниковъ,
пе видалъ какъ берутъ двугривенники за справку, а что-то
миѣ казалось, что подъ этими плотно пригнанными фраками
и тщательно вычесанными волосами, живетъ такая дряннал,
черпая, мелкая, завистливая и труслвая душепка—что мой
столоначальникъ въ Вяткѣ казался миѣ больше человѣкомъ
чѣмъ они. Я вспоминалъ, глядя на новыхъ товарищей какъ
онъ разъ на пирушкѣ у губернскаго землемѣра, выпивни,
игралъ на гитарѣ плясовую п наконецъ пе вытерпѣлъ, вeso-
чилъ съ гитарой и пустился въ присядку; отчего эти пичѣмъ
неувлекаются, отчего въ нихъ не кипитъ кровь, отчего випо
не кружить имъ голову? Въ танцъ-классѣ гдѣ-пибудь съ
Иѣмочками, они умѣютъ пройти французскую кадриль, пред-
ставить изъ себя разочарованныхъ, сказать стихъ Тимофеева
или Кукольника, дипломаты, аристократы и манфреды. Жаль
только, что министръ Дашковъ не могъ этихъ Чальдъ-Гароль-
довъ отвучить въ театрѣ, въ церкви, вездѣ дѣлать фрунть и
клянятся.

Пегербуржцы смѣются надъ костюмами въ Москвѣ, ихъ ос-
корбляютъ венгерки и картузы, длиинные волосы, гражданскіе
усы! Москва дѣйствительно городъ штатскій, пѣскоько рас-
пущенный, непривыкшій къ дисциплинѣ, но достоинство это
или недостакокъ—это перѣшенное дѣло. Стройность одинако-
вости, отсутствіе разнообразія, личнаго, канризнаго, своеобыч-
паго, обязательная форма, внѣшній порядокъ, все это въ выс-
шей степени развито въ самомъ нечеловѣческомъ состояніи
людей—въ казармахъ. Мундиръ и однообразіе страсть деспо-
тизма. Моды нигдѣ не соблюдаются съ такимъ уваженіемъ.

109

какъ въ Петербургъ, это доказываетъ незрѣлость нашего обра-
зованія; наши платячухія. Въ Европѣ люди одѣваются, а мы
рядимся и поэтому боимся если рукавъ широкъ или воротникъ
узокъ. Въ Парижѣ только боятся быть одѣтымъ безъ вкуса, въ
Лондонѣ боятся только простуды, въ Италіи всякій одѣвается
какъ хочеть. Еслибъ показать эти батальоны одинаковыхъ
сертуковъ, плотно застегнутыхъ, щелей на Невскомъ прос-
пектѣ, Апгличанинъ принялъ бы ихъ за отрядъ полис-
меновъ.

Всякій разъ дѣлалъ я надъ собою усилие, входя въ миши-
стерство. Начальникъ канцеляріи гернгутеръ, добродѣтельный
и лимфатическій уроженецъ съ острова Даго, наводилъ какую-
то благочестивую скуку. Начальники отдѣленій озабоченно-
бѣгали съ портфелями, были недовольны столоначьниками,
столоначальники писали, писали, дѣйствительно были зава-
лены работой и имѣли перспективу умереть за тѣми-же сто-
лами; по-крайней-мѣрѣ просидѣть безъ особенно счастливыхъ
обстоятельствъ дѣть двадцать. Въ регистратурѣ былъ чинов-
никъ тридцать третій годъ записывавшій исходящія бумаги
и печатавшій пакеты.

Мое "упражненіе въ стилѣ" и здѣсь доставило мнѣ нѣкото-
рую льготу; испытавъ мою неспособность ко всему другому,
начальникъ отдѣленія поручилъ мнѣ составленіе общаго от-
чета по министерству изъ частныхъ губерскихъ. Предусмо-
трительность начальства нашла нужнымъ впередъ объяснить
нѣкоторые будущіе выводы, не оставляя ихъ на произвольъ
цифрѣ и фактовѣ. Такъ на пр. въ слегка набросанномъ планѣ
отчета, было сказано: "Изъ разсматриваńія числа и характера
нреступленій (ни число, ни характеръ еще не были извѣстны)
в. в. изволите усмотрѣть успѣхи пародной нравственности и
уologiенное дѣйствіе начальства съ цѣлью оную улучшить".

Судьба и графъ Бенкендорфъ спасли меня отъ участія въ
подложномъ отчетѣ, это случилось такъ:

Въ первыхъ числахъ Декабря, часовъ въ девять утромъ, Матвѣй
сказалъ мнѣ, что квартальный надзиратель желаетъ меня вы-
дѣть. Я не могъ догадаться что его привело ко мнѣ и велѣлъ

110

просить. Квартальный показал мнѣ ключек бумаги, на котором было написано, чтобъ онъ "пригласилъ меня въ 11 часовъ утра въ Ш отѣленіе собств. е. в. канцеляріи".

— Очень хорошо, отвѣчалъ я, это у цѣпнаго моста?

— Не беспокойтесь, у меня внизу сани, я съ вами поѣду. Дѣю скверное, подумалъ я, и сердце сильно сжалось, я взошелъ въ спальню. Жена моя сидѣла съ малюткой, который только-что сталъ оправляться послѣ долгой болѣзни. "Что онъ хочеть?" спросила она. Незнаю, какой-нибудь вздоръ, мнѣ надобно съѣздить съ нимъ. . . Ты не беспокойся.—Жена моя посмотрѣла на меня ничего не отвѣчала, только поблѣднѣла, какъ будто туча набѣжала на ея лицо, и подала мнѣ малютку проститься.

Я испыталъ въ эту минуту на сколько тягостнѣе всякій ударъ семейному человѣку, ударъ бьетъ не его однаго, и онъ стра даетъ за всѣхъ и невольно винить себя за ихъ страданія.

Переломить, подавить, скрыть это чувство можно; но на добно знать чего это стоить; я вышелъ изъ дома съ черной тоской. Не таковъ былъ я отправляясь шесть лѣть передъ тѣмъ съ полицмейстеромъ Миллеромъ въ Пречистенскую часть.

Проѣхали мы цѣпной мостъ, лѣтній садъ и завернули въ бывшій домъ Кочубея, тамъ во флигелѣ помѣщалась свѣтская инквизиція учрежденная Николаемъ; не всегда люди входив шіе въ заднія вороты, передъ которыми мы остановились, выходили изъ нихъ, т. е. можетъ и выходили, но для того, чтобъ потеряться въ Сибири, погибнуть въ Алексѣевскомъ равелинѣ. Шли мы всякими дворами и двориками и дошли наконецъ до канцеляріи. Не смотри на присутствіе комиссара, жандармъ насъ не пустилъ, а вызвалъ чиновника, который прочитавъ бумагу, оставилъ квартальпаго въ коридорѣ, а меня просилъ идти за нимъ. Онъ меня привелъ въ директорскую комнату. За большимъ столомъ, возлѣ котораго стояло нѣсколь ко креселъ, сидѣлъ одинъ одинехонекъ старицъ худой, сѣдой, съ зловѣщимъ лицомъ. Онъ для важности дочиталъ какую-то бумагу, потомъ всталъ и подошелъ ко мнѣ. На груди его была звѣзда, изъ этого я заключилъ, что это какой-нибудь корпус ный командиръ шпіоновъ.

111

— Видѣли вы генерала Дуббельта ?

— Нѣтъ.

Онъ помолчалъ, потомъ не смотря мнѣ въ глаза морщясь и сводя бровями, спросилъ какимъ-то стертымъ голосомъ: (голосъ этотъ мнѣ ужасно напомнилъ нервно шипящіе звуки Голицына junior-а, московской слѣдственной комиссіи).

— Вы, кажется, не очень давно получили разрѣшеніе приѣзжать въ столицы ?

— Въ прошедшомъ году.

Старикъ покачалъ головой. — Плохо вы воспользовались ми люстью государя. Вамъ кажется придется опятьѣ хать въ Вятку.

Я смотрѣлъ на него съ удивленіемъ.

— Да-съ, продолжаль онъ, хорошо показываете вы признательность правительству возвратившему васъ.

— Я совершенно ничего не понимаю, сказалъ я, теряясь въ догадкахъ.

— Не понимаете? —это-то и плохо! Что за связи, что за занятія? Вмѣсто того, чтобъ первое время показать усердіе, смыть пятна оставшіяся отъ юношескихъ заблужденій, образить свои способности на пользу—нѣтъ! куда! Все политика, да пересуды, и все во вредъ правительству. Вотъ и договорились; какъ васъ опытъ не научилъ? Почему вы знаете, что въ числѣ тѣхъ, которые съ вами толкуютъ, нѣтъ всякій разъ какого-нибудь мерзавца (*), который лучше не просить, какъ черезъ минуту пришли сю да съ доносомъ.

— Ежели вы можете мнѣ объяснить, что все это значить, вы меня очень обяжете, я ломаю себѣ голову и никакъ не понимаю куда ведуть ваши слова, или на что намекаютъ.

— Куда ведутъ? . Хм... Ну а скажите, слышали вы, что у Синяго моста будочникъ убилъ и ограбилъ ночью человѣка?

— Слышалъ, отвѣчалъ я пренаивно.

— И можетъ повторяли?

— Кажется, что повторалъ.

(*) Я честнымъ словомъ увѣряю, что слово “мерзавецъ” было употреблено почетнымъ старцемъ.

112

— Съ разсуждениями я чай?

— Въроятно.

— Съ какими-же разсуждениями? — Вотъ оно паклонность къ порицанію правительства. Скажу вамъ откровенно, одно дѣлаетъ вамъ честь, это ваше искренное сознаніе, и оно будетъ навѣрно принято графомъ въ соображеніе.

— Помилуйте — сказалъ я, какое тутъ сознаніе, объ этой исторіи говорилъ весь городъ, говорили въ канцеляріи министра В. Д., въ лавкахъ. Что-же, тутъ удивительнаго что и я говорилъ объ этомъ прописствіи?

— Разглашеніе ложныхъ и вредныхъ слуховъ есть преступленіе не терпимое законами.

— Вы меня обвиняете, мнѣ кажется, въ томъ, что я выдувалъ это дѣло?

— Въ докладной запискѣ государю сказано только, что вы снособствовали къ распространенію такаго вреднаго слуха. На что послѣдовала высочайшая резолюція объ возвращеніи васъ въ Вятку.

— Вы меня просто страшаете, отвѣчалъ я. Какъ-же это возможно за такое ничтожное дѣло сослать семейнаго человѣка за тысячу верстъ, да и притомъ приговорить, осудить его, даже не спросивъ правда или нѣть?

— Вы сами признались.

— Да какъ-же, записка была представлена и дѣло кончено прежде нежели вы со мной говорили?

— Прочтите сами.

Старикъ подошелъ къ столу, порылся въ небольшой начкѣ бумагъ, хладнокровно вытащилъ одну и подалъ. Я читалъ и не вѣрилъ своимъ глазамъ; такое полнѣйшее отсутствіе справедливости, такое наглое, безстыдное беззаконіе удивило даже въ Россию.

Я молчалъ. Мне показалось, что самъ старикъ почувевовалъ, что дѣло очень нелѣпо и чрезвычайно глупо, такъ что онъ не нашелъ болѣе нужнымъ защищать его, и тоже помолчавъ, спросилъ: — Вы, кажется, сказали, что вы женаты?

— Женатъ — отвѣчалъ я.

113

— Жаль, что это прежде мы не знали, впрочемъ, если что можно сдѣлать, графъ сдѣлаетъ, я ему передамъ нашъ разговоръ. Изъ Петербурга во всякомъ случаѣ васъ вышлють.

Онъ посмотрѣлъ на меня. Я молчалъ, но чувствовалъ что лицо горѣло, все что я не могъ высказать, все задержанное внутри можно было видѣть въ лицѣ.

Старикъ опустилъ глаза, подумалъ и вдругъ апатическимъ голосомъ, съ притязаніемъ на тонкую учтивость, сказалъ мнѣ: Я не смѣю дольше задерживать васъ, желаю душевно—впрочемъ дальнѣйшее вы узнаете.

Я бросился домой. Разъѣдающая злоба кипѣла въ моемъ сердѣ, это чувство безправія, безсилія, это положеніе пойманнаго звѣря, надъ которымъ презрительный уличный мальчишка издѣвается, понимая что всей силы тигра недостаточно чтобъ сломить решетку.

Жену я засталъ въ лихорадкѣ, она съ этого дня занемогла и испуганная еще вечеромъ, черезъ пѣсколько дней имѣла преждевременные роды. Ребенокъ умеръ черезъ день. Едва черезъ три или четыре года оправилась она.

Говорятъ, что чувствительный paterfamilias Николай Павловичъ плакалъ, когда умерла его дочь...

И что это у нихъ за страсть—поднять сумбуръ, скакать во весь опоръ, хлопотать, все дѣлать опрометью, точно пожаръ, тронъ рушится, царская фамилія гибнетъ, — и все это безъ всякой нужды! Поэзія жандармовъ, драматическія упражненія сыщиковъ, роскошная постановка для доказательства вѣрноподданническаго усердія... опричники, стремные, гончіе!

... Грустно сидѣли мы вечеромъ того дня, въ который я былъ въ III отдѣленіп, за небольшимъ столомъ — малотка игралъ на немъ своими игрушками, мы говорили мало; вдругъ кто-то такъ рвануłъ звонокъ, что мы поневолѣ вздрогнули. Матвѣй бросился отворять дверь и черезъ секунду влетѣлъ въ комнату жандармскій офицеръ, гремя саблей, гремя шпорами и началъ отборными словами извнияться передъ моей женой, “онъ не могъ думать, не подозрѣвалъ, не предполагалъ, что дама, что дѣти — чрезвычайно непріятно”.

15

114

Жандармы цвѣть учтивости, еслибъ не священная обязан-
ность, не долгъ службы, они бы никогда не только не дѣлали
доносовъ, но и не дрались бы съ форейторами и кучерами
при разъздахъ.—Я это знаю съ Крутицкikhъ казармъ, гдѣ
офицеръ désolé (*) былъ такъ глубоко огорченъ необходимо-
стью шарить въ мопхъ карманахъ.

Поль-Луй Курье уже замѣтилъ въ свое время, что палачи и
прокуроры становятся самыми вѣжливыми людьми. "Любез-
нѣйшій палачь, пишетъ прокуроръ, вы меня дружески одол-
жите принявъ на себя трудъ, если васъ это не обезпокоить
отрубить завтра утромъ голову такому-то". И палачь торо-
питится отвѣчать "что опъ считаетъ себя счастливымъ, что такой
бездѣицей можетъ сдѣлать пріятное г. прокурору и остается
всегда готовый къ его услугамъ—палачь". А тотъ—третій,
остается преданнымъ безъ головы.

— Васъ просить къ себѣ генералъ Дуббельть.

— Когда?

— Помилуйте, теперь, сейчасъ, сію минуту.

— Матвѣй дай шинель.

Я пожалъ руку желѣ — на лицѣ у нея были пятны, рука
горѣла. Что за спѣхъ, въ десять часовъ вечера, заговоръ от-
крыть, побѣгъ, дрогоцѣнная жизнь Пиколая Павловича въ
опасности? Дѣйствительно подумалъ я, я виновать передъ
будочникомъ, чему было дивиться, что при этомъ правитель-
ствѣ какой-нибудь изъ его агентовъ прирѣзалъ двухъ-трехъ
прохожихъ; будочники второй и третьей степени развѣ лучше
своего товарища на Синемъ мосту?—А самъ-то будочникъ
будочниковъ?

Дуббельть прислалъ за мной чтобъ мнѣ сказать, что графъ
Бенкендорфъ требуетъ меня завтра въ восемь часовъ утра къ
себѣ для объявленія мнѣ высочайшей воли!

Дуббельть, лицо оригинальное, опъ навѣрно умнѣе всего
третьяго и всѣхъ трехъ отдѣленіи собственной канцеляріи.
Исхудалое лицо его, оттѣненное длинными, свѣтлыми усами,
усталый взглядъ, особенно рытвины на щекахъ и на лбу, —

(*) Тюльма и Ссылка.

115

ясно свидѣтельствовали, что много страстей боролось въ этой груди, прежде нежели голубой мундиръ побѣдилъ, или лучше накрылъ все что тамъ было. Черты его вмѣстѣ имѣли что-то волчье и даже лисье т. е. выражали тонкую смышленность хищныхъ звѣрей; вмѣстѣ уклончивость и заносчивость. Онъ былъ всегда учтивъ.

Когда я взошелъ въ его кабинетъ онъ сидѣлъ въ мундир-номъ сертукѣ безъ эполетъ и куря трубку писалъ. Онъ въ ту же минуту всталъ и прося меня сѣсть противъ него, началъ слѣдующей удивительной фразой: **Графъ Александръ Христо-форовичъ доставилъ мнѣ случай познакомиться съ вами. Вы кажется, видѣли Сахтинскаго сегодня утромъ?**

— Видѣлъ.

— Миѣ очень жаль, что поводъ, который заставилъ меня васъ просить ко мнѣ, несовѣмъ пріятный для васъ. Неосто-рожность ваша навлекла снова гнѣвъ его величества на васъ.

— Я вамъ Генералъ скажу то, что сказалъ г. Сахтышскому, я не могу себѣ представить, чтобы меня выслали только за то, что я повторилъ уличный слухъ, который, конечно, вы слы-шали прежде меня, а можетъ точно также разказывали какъ я.

— Да, я слышалъ и говорилъ объ этомъ и тутъ мы равны; но вотъ гдѣ начинается разница—я, повторяя эту нелѣшность, клялся, что этого никогда не было, а вы изъ этого слуха слѣдали поводъ обвиненія всей полиціи. Это все несчастная страсть de dénigrer le gouvernement, страсть развитая въ васъ во всѣхъ, господа, пагубнымъ примѣромъ Запада. У насъ не то, что во Франціи, гдѣ правительство на ножахъ съ пар-тіями, гдѣ его таскаютъ въ грязи; у насъ управлѣніе отеческое, все дѣлается какъ можно келейшѣ... Мы выбиваемся изъ силъ, чтобы все шло какъ можно тише и глаже, а тутъ люди остающіеся въ какой-то безплодной опозиціи не смотря на тажелыя испытанія, стращаютъ общественное мнѣніе раска-зывая и сообщая письменно, что полицейскіе солдаты рѣжутъ людей на улицахъ. Не правда- ли? Вѣдь вы писали объ этомъ?

— Я такъ мало придаю важности дѣлу, что совѣмь не

106

прежде дѣлами моего отца, онъ былъ изъ Малороссіянъ, гово-
рилъ съ вопіющимъ акцентомъ по русски, вовсе не слушая о
чемъ рѣчь, всему удивлялся, закрывая глаза и какъ- то по
мышиному приподнимая пухленькія лапки... Не вытерпѣлъ
и онъ, и видя, что я взялъ шляпу, отвелъ меня къ окошку,
осмотрѣлся и сказалъ мнѣ: Ужъ это ви непогнѣвайтесь, такъ
по стародавнему знакомству съ семействомъ вашего батюшки
и ихъ покойныхъ братцевъ, ви т. е. на счетѣ гисторіи бившей
съ вами не очень поговаривайте. Ну помилуйте, сами обсу-
дите, къ чему это нужно, теперь все прошло какъ димъ—ви
что-то молвили при моей кухаркѣ—Чухна—кто ее знаетъ—
я даже такъ немножко—очень испугався.

Пріятный городъ подумалъ я, оставляя испуганнаго чипо-
вника . . . рыхлой снѣгъ валилъ хлопьями, мокро-холодный
вѣтеръ пронималъ до костей, рвалъ шляпу и шинель. Кучеръ
едва видя на шагъ передъ собой, щурясь отъ снѣгу и наклоняя
голову кричалъ “гись, гись”. Я вспомнилъ совѣтъ моего отца,
вспомнилъ родственника, чиновника и того воробья путеше-
ственника въ сказкѣ Ж. Сандъ, который спрашивалъ полуза-
мерзнувшаго волка въ Литвѣ: за чѣмъ онъ живетъ въ такомъ
скверномъ климатѣ, “Свобода отвѣчалъ волкъ, заставляетъ
забыть климатъ”.

Я и то недолго остался въ мой первый пріѣздѣ. Отецъ мой
присылалъ меня покончить дѣло въ Герольдіи и представиться
графу Строгонову, который хотелъ меня опредѣлить въ свою
канцелярію. Въ три недѣли я все покончилъ и къ новому году
прискакалъ назадъ во Владиміръ.

Опытность пріобрѣтенная мною въ Вяткѣ послужила мнѣ
чрезвычайно въ Герольдіи. Я зналъ уже, что Герольдія нѣчто
въ родѣ прежняго Сен-Джайля въ Лондонѣ, вертепъ офиці-
ціально признанныхъ воровъ, которыхъ никакая ревизія, ни-
какая реформа измѣнить не можетъ. Сан-Джайль для очистки
взяли приступомъ, скупая домы и приравнивая ихъ землѣ;
тоже слѣдуетъ сдѣлать съ герольдіей. Къ тому-же она совер-

107

шенно не нужна, какое то паразитное мѣсто—служба служебнаго повышенія, министерство—табели о рангахъ, археологическое общество изыскапія дворянскихъ грамотъ, канцелярія въ канцеляріи. Само-собою разумѣется, что и злоупотребенія тамъ должны были быть втораго порядка!

Повѣренный моего отца, привелъ ко мнѣ длиннаго старика въ мундирномъ фракѣ, котораго каждая пуговица висѣла на ниткахъ, нечистаго и уже закусившаго не смотря на ранній часъ. Это былъ корректоръ изъ сенатской типографіи; поправляя граматическія ошибки, онъ за кулисами помогалъ инымъ ошибкамъ разныхъ Оберъ-секретарей. Я въ полчаса сгово рился съ нимъ, поторговавшись точно такъ, какъ бы рѣчь шла о покупкѣ лошади или мебели. Впрочемъ онъ самъ положительно отвѣчать не могъ, бѣгалъ въ Сенатъ за инструкціями и наконецъ получивши ихъ, просилъ “задаточку”.

— Нѣтъ, ужъ это позвольте, это не такіе люди, этаго пикогда пе бывать, чтобъ получивши благодарность не исполнить долгъ чести, отвѣтилъ корректоръ до того обиженнымъ тономъ, что я счелъ нужнымъ его смягчить легкой прибавочной благодарности.

— Въ герольдіи-съ, замѣтилъ онъ обезоруженный мпою, былъ прежде секретарь, удивительный человѣкъ, вы можеть слыхали о немъ, бралъ на пропалую и все съ рукъ сходило. Разъ какой-то провинціальный чиновникъ пришелъ въ канцелярію потолковать о своемъ дѣлѣ, да прощаясь, потихоньку нзъ-подъ шляпы ему и подаетъ сѣренькую бумажку.
— Да что у васъ за секреты, говорить ему секретарь, помилуйте точно любовную записку подаете,—ну сѣриньяя, тѣмъ лучше, пусть другіе просители видятъ, это ихъ ноешрить, когда они узпаютъ, что двѣсти рублей я взялъ, да за то дѣло обдѣлалъ—И растянувъ ассигнацію, онъ ее сложилъ и сунулъ въ жилетный карманъ. Корректоръ былъ правъ. Секретарь исполнилъ долгъ чести.

108

перебираться въ непріязпечный городъ; въ началѣ 1840 года
пришла бумага во Владиміръ о моемъ переводѣ на службу
къ графу А. Строгопову.

Я не долго служилъ, всячески лынялъ отъ дѣла, и потому
многаго о службѣ мпѣ разсказывать нечего. Канцелярія ми-
нистра Внутреннихъ Дѣлъ отпосилась къ канцеляріи вятскаго
губерпатора, какъ сапоги выпищенные относятся къ невычи-
щеннымъ; та-же кожа, тѣ-же подошвы, но одинъ въ грязи, а
другіе подъ лакомъ. Я не видалъ здѣсь пьяныхъ чиповниковъ,
не видалъ какъ берутъ двугривенники за справку, а что-то.
миѣ казалось, что подъ этими плотно пригнанными фраками
и тщательно вычесанными волосами, живетъ такая дрянная,
черпая, мелкая, завистливая и труслвая душепка—что мой
столопачальникъ въ Вяткѣ казался миѣ больше человѣкомъ
чѣмъ они. Я вспоминалъ, глядя на новыхъ товарищей какъ
онъ разъ на пирушкѣ у губернскаго землемѣра, выпивни,
игралъ на гитарѣ плясовую п наконецъ не вытерпѣлъ, веко-
чилъ съ гитарой и пустился въ присядку; отчего эти ничѣмъ
неувлекаются, отчего въ пихъ не кипитъ кровь, отчего випо
не кружитъ имъ голову? Въ танцѣ-классѣ гдѣ-нибудь съ
Нѣмочками, они умѣютъ пройти французскую кадриль, пред-
ставить изъ себя разочарованныхъ, сказать стихъ Тимофеева
или Кукольника, динломаты, аристократы и манфреды. Жаль
только, что министръ Дашковъ не могъ этихъ Чальдъ-Гароль-
довъ отъучить въ театрѣ, въ церкви, вездѣ дѣлать фрунть и
кланятся.

Пегербуржцы смѣются надъ костюмами въ Москвѣ, ихъ ос-
корляютъ венгерки и картузы, длиипные волосы, гражданскіе
усы! Москва дѣйствительно городъ штатскій, нѣсколько рас-
пущенный, непривыкшій къ дисциплинѣ, но достоинство это
или недостакокъ—это перѣшенное дѣло. Стройпость одинако-
вости, отсутствіе разнообразія, личнаго, капризнаго, своеобыч-
паго, обязательная форма, внѣшній порядокъ, все это въ выс-
шей степени развито въ самомъ нечеловѣческомъ состояніи
людей—въ казармахъ. Мундиръ и однообразіе страсть деспо-
тизма. Моды нигдѣ не соблюдаются съ такимъ уваженіемъ.

109

какъ въ Пстербургѣ, это доказываетъ несрѣлость нашего обра-
зованія; наши платья чужія. Въ Европѣ люди одѣваются, а мы
рядимся и поэтому боимся если рукавъ широкъ или воротникъ
узокъ. Въ Парижѣ только боятся быть одѣтымъ безъ вкуса, въ
Лондонѣ боятся только простуды, въ Италіи всякій одѣвается
какъ хочеть. Еслибъ показать эти батальоны одинаковыхъ
сертуковъ, плотно застегнутыхъ, щеголей на Невскомъ прос-
пектѣ, Апгличанинъ принялъ бы ихъ за отрядъ полис-
меновъ.

Всякій разъ дѣлалъ я падъ собою усиліе, входя въ мини-
стерство. Начальникъ канцеляріи гернгутеръ, добродѣтельный
и лимфатическій уроженецъ съ острова Даго, наводилъ какую
то благочестивую скуку. Начальники отдѣленій озабоченно-
бѣгали съ портфелями, были недовольны столоначьниками,
столоначальники писали, писали, дѣйствительно были зава-
лены работой и имѣли перспективу умереть за тѣми-же сто-
лами; по-крайней-мѣрѣ просидѣть безъ особенно счастливыхъ
обстоятельствъ дѣть двадцать. Въ регистратурѣ былъ чинов-
никъ тридцать третій годъ записывавшій исходящія бумаги
и печатавшій панеты.

Мое “упражненіе въ стилѣ” и здѣсь доставило мнѣ нѣкото-
рую льготу; испытавъ мою неспособность ко всему другому,
начальникъ отдѣленія поручилъ мнѣ составленіе общаго от-
чета по министерству изъ частныхъ губернскихъ. Предусmo-
трительность начальства нашла нужнымъ впередъ объяснить
нѣкоторые будущіе выводы, не оставляя ихъ на проповѣль
цифръ и фактовъ. Такъ на пр. въ слегка набросанпомъ планѣ
отчета, было сказано: “Изъ разсматривањія числа и характера
преступленій (ни число, ни характеръ еще не были извѣстны)
в. в. изволите усмотрѣть успѣхи пародной нравственности и
усиленное дѣйствіе пачальства съ цѣлью оную улучшить”.

Въ первыхъ числахъ Декабря, часовъ въ девять утромъ, Матвѣй
сказалъ мнѣ, что квартальный надзиратель желаетъ меня ви-
тѣть. Я не могъ догадаться что его привело ко мнѣ и велѣлъ

110

просить. Квартальный показалъ мнѣ ключекъ бумаги, на котором было написано, чтобъ онъ “пригласилъ меня въ 11 часовъ утра въ Ш отдѣленіе собств. е. в. канцеляріи”.

— Не беспокойтесь, у меня внизу сани, я съ вами поѣду. Дѣю скверное, подумалъ я, и сердце сильно сжалось, я взошелъ въ спальню. Жена моя сидѣла съ малюткой, который только-что сталъ оправляться послѣ долгой болѣзни. “Что онъ хочеть?” спросила она. Незнаю, какой-нибудь вздоръ, мнѣ надобно съѣздить съ нимъ. . . Ты не беспокойся.—Жена моя посмотрѣла на меня ничего не отвѣчала, только поблѣднѣла, какъ будто туча набѣжала на ея лицо, и подала мнѣ малютку проститься.

Проѣхали мы цѣпной мостъ, лѣтній садъ и завернули въ бывшій домъ Кочубея, тамъ во флигелѣ помѣщалась свѣтская инквизиція учрежденная Николаемъ; не всегда люди входив шіе въ заднія вороты, передъ которыми мы остановились, выходили изъ нихъ, т. е. можетъ и выходили, но для того, чтобъ потеряться въ Сибири, погибнуть въ Алексѣевскомъ равелинѣ. Шли мы всякими дворами и двориками и дошли наконецъ до канцеляріи. Не смотри на присутствіе комиссара, жандармъ насъ не пустилъ, а вызвалъ чиновника, который прочитавъ бумагу, оставилъ квартальпаго въ коридорѣ, а меня просилъ идти за нимъ. Онъ меня привелъ въ директорскую комнату. За большимъ столомъ, возлѣ котораго стояло нѣ сколь ко креселъ, сидѣлъ одинъ одинехонекъ старикъ худой, сѣдой, съ зловѣщимъ лицомъ. Онъ для важности дочиталъ какую-то бумагу, потомъ всталъ и подошелъ ко мнѣ. На груди его была звѣзда, изъ этого я заключилъ, что это какой-нибудь корпус ный командиръ шпіоновъ.

111

— Иѣть.

Онъ помолчалъ, потомъ не смотри мнѣ въ глаза морщясь и сводя бровями, спросилъ какимъ-то стертымъ голосомъ: (голосъ этотъ мнѣ ужасно напомнилъ нервно шипящіе звуки Голицы-на junior-a, московской слѣдственной комиссіи).

— Вы, кажется, не очень давно получили разрѣшеніе при-ѣзжать въ столицы ?

— Въ прошедшемъ году.

Старикъ покачалъ головой. — Плохо вы воспользовались милостью государя. Вамъ кажется придется опять ѣхать въ Вятку.

— Да-съ, продолжаль онъ, хорошо показываете вы при-знательность правительству возвратившему вась.

— Я совершенно ничего не попинаю, сказалъ я, теряясь въ догадкахъ.

— Не понимаете? —это-то и плохо! Что за связи, что за занятія? Вмѣсто того, чтобъ первое время показать усердіе, смыть пятна оставшіяся отъ юношескихъ заблужденій, обра-тить свои способности на пользу—нѣть! куда! Все политика, да пересуды, и все во вредъ правительству. Вотъ и договори-лись; какъ васъ опытъ не научилъ? Почему вы знаете, что въ числѣ тѣхъ, которые съ вами толкуютъ, нѣтъ всякій разъ какого-нибудь мерзавца (*), который лучше не просить, какъ черезъ минуту придти сю да съ доносомъ.

— Ежели вы можете мнѣ объяснить, что все это значить, вы меня очень обажете, я ломаю себѣ голову и никакъ не понимаю куда ведутъ ваши слова, или на что намекаютъ.

— Куда ведутъ? . Хм . . . Ну а скажите, слышали вы, что у Синяго моста будочникъ убилъ и ограбилъ ночью человѣка?

— И можетъ повторяли?

— Кажется, что повторялъ.

112

— Съ разсуждениями я чай?

— Въроятно.

— Съ какими-же разсуждениями? — Вотъ оно паклонность къ норицанію правительства. Скажу вамъ откровенно, одно дѣлаетъ вамъ честь, это ваше искренное сознаніе, и оно будетъ навѣрно принято графомъ въ соображеніе.

— Помилуйте — сказалъ я, какое тутъ сознаніе, объ этой исторіи говорилъ весь городъ, говорили въ канцеляріи министра В. Д., въ лавкахъ. Что-же тутъ удивительнаго что и я говорилъ объ этомъ происшествіи?

— Разглашепеніе ложныхъ и вредныхъ слуховъ есть преступленіе не терпимое законами.

— Вы меня обвиняете, мнѣ кажется, въ томъ, что я выдумалъ это дѣло?

— Въ докладной запискѣ государю сказано только, что вы способствовали къ распространенію такаго вреднаго слуха. На что послѣдовала высочайшая резолюція объ возвращеніи васъ въ Вятку.

— Вы меня иросто страшаете, отвѣчалъ я. Какъ-же это возможно за такое ничтожное дѣло сослать семейнаго человѣка за тысячу верстъ, да и притомъ приговорить, осудить его, даже не спросивъ правда или нѣтъ?

— Вы сами признались.

— Прочтите сами.

Я молчалъ. Мнѣ показалось, что самъ старикъ почувевolvалъ, что дѣло очень нелѣпо и чрезвычайно глупо, такъ что онъ не нашелъ болѣе пужнымъ защищать его, и тоже помолчавъ, спросилъ: — Вы, кажется сказали, что вы женаты?

— Женатъ — отвѣчалъ я.

113

— Жаль, что это прежде мы не знали, впрочемъ, если что можно сдѣлать, графъ сдѣлаетъ, я ему передамъ нашъ разговороръ. Изъ Петербурга во всякомъ случаѣ васъ вышлють.

Я бросился домой. Разъѣдающая злоба кипѣла въ моемъ сердцѣ, это чувство безправія, безсилія, это положеніе пойманнаго звѣря, надъ которымъ презрительный уничтожный мальчишка издѣвается, понимая что всей силы тигра недостаточно чтобы сломить решетку.

И что это у нихъ за страсть—поднять сумбуръ, скакать во весь опоръ, хлопотать, все дѣлать опрометью, точно пожаръ, троцъ рушится, царская фамилия гибпетъ, — и все это безъ всякой пужды! Поэзія жандармовъ, драматическія упражненія сыщиковъ, роскошная постановка для доказательства вѣрноподданническаго усердія... опричникъ, стремные, гончіе!

... Грустно сидѣли мы вечеромъ того дня, въ который я былъ въ III отдѣленіи, за небольшимъ столомъ — малютка игралъ на немъ своими игрушками, мы говорили мало; вдругъ кто-то такъ рвапулъ звопокъ, что мы поневолѣ вздрогнули. Матвѣй бросился отворять дверь и черезъ секунду влетѣлъ въ компату жандармскій офицеръ, гремя саблей, гремя шпорами и началъ отборными словами извѣпиться передъ моей женой, "опъ не могъ думать, не подозрѣвалъ, не предполагалъ, что дама, что дѣти — чрезвычайно непріятно".

15

114

Жандармы цвѣть учтивости, еслиъ не священная обязан-
ность, не долгъ службы, они бы никогда не только не дѣлали
доносовъ, но и не дрались бы съ форейторами и кучерами
при разъздахъ.—Я это знаю съ Крутпцкихъ казармъ, гдѣ
офицеръ désolé (*) былъ такъ глубоко огорченъ необходимо-
стью шарить въ мопхъ карманахъ.

Поль-Луй Курье уже замѣтилъ въ свое время, что палачи и прокуроры становятся самыми вѣжливыми людьми. "Любез-нѣйшій палачь, пишешь прокуроръ, вы меня дружески одол- жите принявъ на себя трудъ, если васъ это не обезпоконить отрубить завтра утромъ голову такому-то". И палачь торо- пится отвѣчать "что онъ считаетъ себя счастливымъ, что такой бездѣицей можетъ сдѣлать пріятное г. прокурору и остается всегда готовый къ его услугамъ—палачь". А тотъ—третій, остается преданнымъ безъ головы.

— Когда?

— Матвѣй дай шинель.

Я пожалъ руку женѣ — на лицѣ у нея были пятпы, рука горѣла. Что за спѣхъ, въ десять часовъ вечера, заговоръ от- крыть, побѣгъ, дрогоцѣнная жизнь Николая Павловича въ опасности? Дѣйствительно подумалъ я, я виновать передъ будочникомъ, чему было дивиться, что при этомъ правитель- ствѣ какой-нибудь изъ его агентовъ прирѣзалъ двухъ-трехъ прохожихъ; будочники второй и третьей степени развѣ лучше своего товарища на Синемъ мосту?—А самъ-то будочникъ будочниковъ?

Дуббельть, лицо оригинальное, опъ навѣрно умпѣе всего третьяго и всѣхъ трехъ отдѣленіп собственной канцеляріи. Исхудалое лицо его, оттѣненное длинными, свѣтлыми усами, усталый взглядъ, особенно рытвины на щекахъ и на лбу, —

(*) Тюрьма и Ссылка.

115

ласно свидѣтельствовали, что много страстей боролось въ этой груди, прежде нежели голубой мундиръ побѣдилъ, или лучше накрылъ все что тамъ было. Черты его вмѣстѣ имѣли что-то волчье и даже лисье т. е. выражали тонкую смышленность хищныхъ звѣрей; вмѣстѣ уклончивость и заносчивость. Онъ былъ всегда учтивъ.

Когда я взошелъ въ его кабинетъ онъ сидѣлъ въ мундир-номъ сертукѣ безъ эполетъ и куря трубку писалъ. Онъ въ ту же минуту всталъ и прося меня сѣсть противъ него, началъ сѣдующей удивительной фразой: Графъ Александръ Христо-форовичъ доставилъ мнѣ случай познакомиться съ вами. Вы кажется, видѣли Сахтинскаго сегодня утромъ?

— Видѣлъ.

— Мпѣ очень жаль, что поводъ, который заставилъ меня васъ просить ко мнѣ, несовѣмъ пріятный для васъ. Неосто-рожность ваша навлекла снова гнѣвъ его величества на васъ.

— Я вамъ Генералъ скажу то, что сказалъ г. Сахтынскому, я не могу себѣ представить, чтобы меня выслали только за то, что я повторилъ уличный слухъ, который, конечно, вы слы-шали прежде меня, а можетъ точно также разказывали какъ я.

— Да, я слышалъ и говорилъ объ этомъ и тутъ мы равпы; но вотъ гдѣ пачинается разница—я, повторя эту нелѣпость, клялся, что этого никогда не было, а вы изъ этого слуха сдѣлали поводъ обвиненія всей полиціи. Это все песчастная страсть de dénigrer le gouvernement, страсть развитая въ васъ во всѣхъ, господа, пагубнымъ примѣромъ Запада. У насъ не то, что во Франціи, гдѣ правительство на ножахъ съ пар-тіями, гдѣ его таскаютъ въ грязи; у насъ управлѣніе отеческое, все дѣлается какъ можно келейнѣе... Мы выбиваемся изъ силъ, чтобы все шло какъ можно тише и глаже, а тутъ люди остающіеся въ какой-то безплодной опозиціи не смотря на тажелыя испытанія, стращаютъ общественное мнѣніе раска-зывая и сообщая письмено, что полицейские солдаты рѣжутъ людей на улицахъ. Не правда- ли? вѣдь вы писали объ этомъ?

116

считаю нужнымъ скрывать что я писалъ оъь этомъ, и приба-
влю къ кому — къ моему отцу.

— Разумѣется, дѣю не важное; но вотъ оно до чего вась
довело. Государь тотчасъ вспомнилъ вашу фамилію и что вы
были въ Вяткѣ и велѣлъ васъ отправить назадъ. А потому
графъ и поручилъ мнѣ увѣдомить васъ, чтобъ вы завтра въ
восемъ часовъ утра пріѣхали къ нему, онъ вамъ объявить
высочайшую волю.

— И такъ, на томъ и останется, что я долженъѣ хатъ въ
Вятку, съ больной женой, съ больнымъ ребенкомъ, по дѣлу, о
которомъ вы говорите, что оно неважно.

— Да вы служите? — спросилъ меня Дуббельть, пристально
вглядываясь въ пуговицы моего вице-мундирнаго фрака.

— Въ капцеляріи министра в. л.

— Давно-ли?

— Мѣсяцевъ шесть.

— И все время въ Петербургѣ.

— Все время.

— Я понятія не имѣлѣ.

— Видите, сказалъ я улыбаясь, какъ я себя скромно вель.

Сахтынскій пе зналъ что я женать, Дуббельть не зналъ что я на службѣ, а оба знали что я говорилъ въ своей компатѣ, какъ думалъ и что писалъ отцу... Дѣю было въ томъ, что я тогда только-что началъ сближаться съ петербургскими лите-раторами, печатать статьи; а главное, я былъ переведенъ изъ Владиміра въ Петербургъ графомъ Строгоновымъ безъ всякаго участія тайной полиціи, и пріѣхавши въ Петербургъ, не по-шелъ являться ни къ Дуббельту ни въ III отдѣленіе, на что мнѣ намекали добрые люди.

— Помилуйте — перебилъ меня Дуббельть, всѣ свѣдения
собранныя объ васъ, совершенно въ вашу пользу, я еще вчера
говорилъ съ Жуковскимъ, дай Богъ чтобъ объ моихъ сыновьяхъ
такъ отзывались, какъ онъ отозвался.

— А все-таки въ Вятку...

— Вотъ видите, ваше несчастіе, что докладная записка
была подана, и что многихъ обстоятельствъ не было на ви-

117

ду. Ъхать вамъ надабно, этого поправить нельзя, но я полагаю, что Вятку можно замѣнить другимъ городомъ. Я переговорю съ графомъ, онъ еще сегодня ёдитъ во дворецъ. Все что воз-можно сдѣлать для облегчения, мы постараемся сдѣлать; графъ человѣкъ ангельской доброты.

Я всталъ. Дуббельтъ проводилъ меня до дверей кабинета. Туть я не вытерпѣлъ и пріостановившись, сказалъ ему:

— Я имѣю къ вамъ, генераль, небольшую просьбу, если вамъ меня нужно, не посылайте пожалуста ни квартальныхъ пи жандармовъ, они пугаютъ, шумять, особенно вечеромъ. За что-же больная жена моя, будетъ больше всѣхъ наказана въ дѣлѣ будочника?

— Ахъ Боже мой, какъ это непріятно, возразилъ Дубельть. Какіе они всѣ неловкіе. — Будьте увѣрены, что я не пошлю больше полницейскаго. И такъ до завтра; не забудьте въ 8 ча- совъ у графа; мы тамъ увидимся.

Точно будто мы сговоривались вмѣстѣ ёхать къ Смурову ёсть устрицы.

На другой день въ восемь часовъ я былъ въ пріемной залѣ Бенкендорфа. Я засталъ тамъ человѣкъ пять-шесть просителей; мрачно и озабоченно стояли они у стѣны, вздрагивали при каждомъ шумѣ, жались еще больше, и кланялись всѣмъ про-ходящимъ адъютантамъ. Въ числѣ ихъ была женщина вся въ траурѣ, съ заплаканными глазами, она сидѣла съ бумагой свернутой въ трубочку въ рукахъ, бумага дрожала какъ оси-новый листъ. Шага три отъ нея стоялъ высокій, нѣсколько согнувшійся стари-къ, лѣтъ семидесяти, плѣшивой и пожелѣв-шій, въ темнозеленой военной шинели, съ рядомъ медалей и крестовъ на груди. Онъ время отъ времени вздыхалъ, качалъ головой и шепталъ что-то себѣ подъ нось.

У окна сидѣлъ развалясь какой-то "другъ дома", лакей или дежурный чиновникъ. Онъ всталъ когда я взошелъ и тутъ вглядываясь въ его лицо, я узналъ его, мнѣ эту противную фигуру показывали въ театрѣ, это былъ одинъ изъ главныхъ уличныхъ шпіоновъ. Онъ спросилъ меня: Вы съ просьбой къ графу?

118

— По его требованію.

— Ваша фамилія? — Я назвалъ себя. — Ахъ, сказалъ онъ мѣная тонъ, какъ будто встрѣтилъ стараго знакомаго. Сдѣлайте одолженіе, не угодно-ли сѣсть? Графъ черезъ четверть часа выйдетъ.

Какъ-то было страшно тихо и unheimlich въ залѣ, день плохо пробивался сквозь туманъ и замерзнувшія стекла, никто ничего не говорилъ. Адъютанты быстро пробѣгалъ взадъ и впередъ, да жандармъ стоявшій за дверями гремѣлъ иногда своей сбруей переступая съ ноги на ногу. Подошлю еще человѣка два просителей. Чиновникъ бѣгалъ каждого спрашивать за чѣмъ. Одинъ изъ адъютантовъ подошелъ къ нему и началъ что-то разсказывать полушопотомъ, при чемъ онъ придавалъ себѣ видъ отчаяннаго повѣсы; вѣроятно онъ разсказывалъ какія-нибудь мерзости, потому что они часто перерывали разговоръ лакейскимъ смѣхомъ безъ звука, причемъ почтенный чиновникъ, показывая видъ, что ему мочи нѣтъ, что онъ готовъ падорваться, повторялъ: "перестаньте, ради Бога перестаньте, не могу больше".

Минутъ черезъ пять явился Дуббельтъ, разстегнутый по-домашнему, бросилъ взглядъ на просителей, причемъ они поклонились, и издали увидя меня, сказалъ: Bon jour M. H. Votre affaire va parfaitement bien, на хорошей дорогѣ. ...

Оставляютъ меня, что-ли? Я хотѣлъ былъ спросить, по прежде нежели успѣлъ вымолвить слово, Дуббельтъ уже скрылся. Вслѣдъ за нимъ взошелъ какой-то генералъ вычищенный, убранный, затянутый, вытянутый въ бѣлыхъ штанахъ, въ шарфѣ, я не видывалъ лучшаго генерала. Если когда-нибудь въ Лондонѣ будетъ выставка генераловъ, такъ какъ въ Цинцинати теперь Baby-Exibition, то я совѣтую послать именно его изъ Петербурга. Генералъ подошелъ къ той двери, изъ которой долженъ быхъ выйти Бепкендорфъ, и замеръ въ неподвижной вытяжкой; я съ большимъ любопытствомъ разсматривалъ этотъ идеалъ унтеръ-офццера. . . пу должно быть солдать носѣкъ онъ на своемъ вѣку за шагистику; — откуда берутся эти люди? Онъ родился для выкидыванія артикула и для

119

строя! Съ нимъ пришелъ, вѣроятно его адъютантъ, тончайшій корнетъ въ мірѣ, съ несыханно длипными ногами, бѣлоку-рый, съ крошечнымъ бѣличьимъ лицомъ и съ тѣмъ доброду-шнымъ выраженіемъ, которое остается у матушкиныхъ сынковъ, никогда ничему неучившихся, или по-крайней-мѣрѣ невыучившихся. Эта жимолость въ мундирѣ, стояла въ по-чтительномъ отдаленіи отвъ образцового генерала.

Снова влетѣлъ Дуббельтъ, этотъ разъ пріосанившись и застегнувшись. Онъ тотчасъ обратился къ генералу и спросилъ что ему нужно? Генералъ правильно, какъ ордипарцы говорятъ когда являются къ начальникамъ, отрапортовалъ: "Вчерашній день отъ князя Александра Ивановича получилъ высочайшее повѣленіе отправиться въ дѣйствующую армію па Кавказъ, счелъ обязанностью явиться передъ отбытіемъ къ его сіятельству"

Дуббельтъ выслушалъ съ религіознымъ вниманіемъ эту рѣшь, и наклоняясь нѣсколько въ знакъ уваженія вышелъ и черезъ минуту возвратился.

— Графъ, сказалъ онъ генералу, искренно жалѣетъ что не имѣть времени принять в. пр. Онъ васъ благодарить и по-ручилъ мнѣ пожелать вамъ счастливаго пути. При этомъ Дуббельтъ распространъ руки, обнялъ и два раза коснулся щеки генерала своими юсами.

Генералъ отступилъ торжественнымъ маршомъ, юноша съ бѣличьимъ лицомъ и съ ногами журавля отправился за нимъ. Сцена эта пскупила мнѣ много горечи того дня. Генеральскій фрунцъ, прощаніе по довѣренности, и наконецъ лукавая морда Рейпеке Фукса, цалующая безмозглую голову его превосходительства, все это было до того смѣшно, что я чуть чуть удержался. Мне кажется, что Дуббельтъ замѣтилъ это и съ тѣхъ поръ началъ уважать меня.

Наконецъ двери отворились à deux battans и взошелъ Бенкендорфъ. Наружность шефа жандармовъ не имѣла въ себѣ ничего дурнаго; видъ его былъ довольно общій остзейскимъ дворяпамъ и вообще нѣмецкой арпистократіи. Лице его было измято, устало, онъ имѣлъ обманчиво добрый взглядъ,

120

который часто принадлежить людямъ уклончивымъ и апати-
ческимъ.

Можеть Бенкендорфъ и не сдѣлалъ всего зла, которое могъ
сдѣлать, будучи начальникомъ этой страшной полиціи, стоя-
щей винъ закопа и надъ закономъ, имѣвшей правоѣ мѣшаться
во все — я готовъ этому вѣрить, особенно вспоминая пресное
выраженіе его лица; но и добра онъ не сдѣлалъ, на это у
него не доставало энергіи, воли, сердца. Робостъ сказать слово
въ защиту, гонимыхъ стошъ всякого преступленія на службѣ
такому холодному безпощадному человѣку какъ Николай.

Сколько певинныхъ жертвъ прошли его руками, сколько
погибли отъ невниманія, отъ разсѣянія, оттого что онъ занять
былъ волокитствомъ — и сколько можетъ мрачныхъ образовъ
и тяжелыхъ воспоминаній бродили въ его головѣ и мучили
его на томъ пароходѣ, гдѣ преждевременно опустившійся и
одряхлѣвшій, онъ искалъ въ измѣнѣ своей религіи заступни-
чество католической церкви, съ ея всепрощающими индуль-
генціями...

— До свѣдѣнія государя императора, сказалъ онъ мнѣ —
дошло, что вы участвуете въ распространеніи вредныхъ слу-
ховъ для правительства. Его величество, видя, какъ вы мало
исправились, — изволилъ приказать отправить васъ обратно
въ Вятку; но я по просьбѣ генерала Дуббельта и основываясь
на свѣдѣніяхъ собранныхъ объ васъ, докладывалъ е. в.
о болѣзни вашей супруги и Государю угодпо было из-
мѣнить свое рѣшеніе. Е. въ воспрещаетъ вамъ въѣздѣ въ сто-
лицы, вы снова отправитесь подъ надзоръ полиціи, но мѣсто
вашего жительства предоставлено назначитъ министру внут-
реннихъ дѣлъ.

— Позвольте мнѣ откровенно сказать, что даже въ сію
минуту я не могу вѣрить, чтобъ не было другой причины
моей ссылки. Въ 1835 г. я былъ сослапъ по дѣлу праздника,
на которомъ вовсе не былъ; теперь я наказываюсь за слухъ,
о которомъ говорилъ весь городъ. Странная судьба!

Бенкендорфъ поднялъ плечи и раскрывая руки, какъ чело-
вѣкъ исчерпавшій всѣ свои доводы, перебилъ мою рѣчь: "Я

121

вамъ объявляю монаршую волю, а вы мнѣ отвѣчаете разсужденіями. Что за польза будетъ изъ всего что вы мнѣ скажете и что я вамъ скажу—это потерянныя слова. Перемѣнить теперь ничего нельзя, что будетъ потомъ, долею зависить отъ васъ. А такъ какъ вы напомнили объ вашей первой исторіи, то я особенно рекомендую вамъ, чтобъ не было третьей, такъ легко въ третій разъ вы навѣрно неотдѣлаетесь”.

Бенкендорфъ благосклонно улыбнулся и отправился къ просителямъ. Онъ очень мало говорилъ съ ними, бралъ просьбу, бросалъ въ нее взглѣдъ, потомъ отдавалъ Дуббельту, перерывая замѣчанія просителей той-же градіозно-снисходительной улыбкой. Мѣсяцы цѣлые эти люди обдумывали и приготовлялись къ этому свиданію, отъ котораго зависить—честь, состояніе, семья; сколько труда, усилій было употреблено пми прежде чѣмъ ихъ приняли, сколько разъ стучались они въ запертую дверь, отгонямы жандармомъ или швейцаромъ. И какъ должно быть щемящи, велики нужды, которыя привели ихъ къ начальнику тайной полиціи; вѣроятно предварительно были исчерпаны всѣ законные пути—а человѣкъ этотъ отдѣлывается общими мѣстами и по всей вѣроятности какой-нибудь столоначальникъ положить какое-нибудь рѣшеніе, чтобъ сдать дѣло въ какую нибудь другую канцелярію. И чѣмъ онъ такъ озабоченъ, куда торопится?

Когда Бенкендорфъ подошелъ къ старику съ медалями, тотъ сталъ на колѣни и вымолвилъ: “Ваше сіятельство, взойдите въ мое положеніе”.

— Что за мерзость, закричалъ графъ, вы позорите ваши медали, и полный благороднаго негодованія, онъ прошелъ мимо не взявъ его просьбы. Старикъ тихо поднялся, его стеклянный взглядъ выражалъ ужасъ и помѣшательство, нижняя губа дрожала, онъ что-то лепеталъ.

Какъ эти люди безчеловѣчны, когда на нихъ приходить капризъ быть человѣчными!

Дуббельтъ подошелъ къ старику, взялъ просьбу и сказалъ: “Зачѣмъ это вы въ самомъ дѣлѣ?—пу давайте вашу просьбу и пересмотрю.

16

122

Бенкендорфъ уѣхалъ къ государю.

— Что-же мнѣ дѣлать? спросилъ я Дуббельта.

— Выберите себѣ какой хотите городъ съ министромъ в. д., мы мѣшать не будемъ. Мы завтра все дѣло перешлемъ туда; я поздравляю васъ, что такъ уладилось.

— Покорнѣйше васъ благодарю!

Отъ Бенкендорфа я поѣхалъ въ министерство. Директоръ нашъ, какъ я сказалъ, принадлежалъ къ тому типу Иѣмцевъ, которые имѣютъ въ себѣ что-то лесмуровское, долговязое, нерасторопное, тянущееся. У нихъ мозгъ дѣйствуетъ медленно не съ разу схватываетъ и долго работаетъ, чтобъ дойти до какого-нибудь заключенія. Разсказъ мой по несчастію предупредилъ сообщеніе изъ Ш отѣшенія, онъ вовсе не ждалъ его и потому совершенно растерялся, говорилъ какія-то безсвязныя вещи, самъ замѣтилъ это, и чтобъ поправиться сказалъ мнѣ: "Erlauben sie mir deutch zu sprechen". Можеть грамматически рѣчь его и вышла правильнѣе на нѣмецкомъ языкѣ, но яснѣе и опредѣленнѣе она не стала. Я замѣтилъ очень хорошо, что въ немъ боролись два чувства, онъ понялъ всю несправедливость дѣла, но считалъ обязанностью директора оправдать дѣйствіе правительства; при этомъ онъ не хотѣлъ передо мной показать себя варваромъ, да и не забывалъ вражду, которая постоянно царствовала между министерствомъ и тайной полиціей. Стало быть, задача сама-по-себѣ выразить весь этотъ сумбуръ была не легка. Онъ кончилъ признаніемъ, что ничего не можетъ сказать безъ министра, къ которому и отправился.

Графъ Строгоновъ позвалъ меня, разпросилъ дѣло, выслушалъ все внимательно и сказалъ мнѣ въ заключеніе: "Это чисто полицейская уловка — ну да, хорошо, и я съ своей стороны имъ отвѣчу". Я право думалъ, что онъ сейчасъ отправится къ государю и объяснить ему дѣло; но такъ далеко министры не ходятъ. "Я сейчасъ получилъ, нродолжалъ онъ, высочайшее повелѣніе объ васъ, вотъ оно, вы видите что мнѣ предоставлено избрать мѣсто и употребить васъ на службу. Куда вы хотите?

— Въ Тверь или въ Новгородъ, отвѣчалъ я.

123

— Разумѣется . . . пу а такъ какъ мѣсто зависить отъ меня и вамъ вѣроятно все равно, въ который изъ этихъ городовъ я васъ пазначу, то я вамъ дамъ первую ваканцію Совѣтника губерпскаго правленія, т. е. высшее мѣсто, которое вы по чину можете имѣть. Шейте себѣ муширъ съ шитымъ ворот-никомъ добавилъ опъ шутя.

Вотъ и отыгрался, но не въ мою масть.

Черезъ недѣлю Строгоновъ представилъ въ Сенатъ о назна-
ченіи меня совѣтникомъ въ Новгородъ.

А вѣдь пресмѣшно. Сколько секретарей, ассесоровъ, уѣзд-
пыхъ и губерпскихъ чиновниковъ домогались, долго, страстно,
упорно домогались, чтобъ получить это мѣсто; чай взятки были
даны, святѣйшія обѣщанія получены и вдругъ мишистръ, ис-
полняя высочайшую волю и въ тоже время дѣлая отмѣстку
тайной полиціи, наказывалъ меня этимъ повышеніемъ,
бросалъ человѣку подъ ноги, для позолоты пилюли, это мѣсто,
предметъ пламенныхъ желаній и самолюбивыхъ грежь—че-
ловѣку, который его бралъ съ твердымъ намѣреніемъ бросить
при первой возможности.

Отъ Строгопова я поѣхалъ къ одной дамѣ; объ этомъ зна-
комствѣ слѣдуетъ сказать пѣсколько словъ.

Между рекомендательными письмами, которые мнѣ далъ
мой отецъ когда я ѣхалъ въ Петербургъ, было одно, которое
я десять разъ бралъ въ руки, перевертывалъ и пряталъ опять
въ столъ, откладывая визить свой до другаго дня. Письмо это
было къ семидесятилетней, знатной, богатой дамѣ; дружба ея
съ монмѣ отцомъ шла съ незапамятныхъ временнъ; онъ позна-
комисся съ ней, когда она была при дворѣ Екатеринны П,
потомъ они встрѣтились въ Парижѣ, вмѣстѣ ѣздили туда и
сюда, наконецъ оба пріѣхали домой на отдыхъ, лѣтъ тридцать
тому пазадъ.

Я вообще не любилъ важныхъ людей, особенно женщинъ,
да еще къ тому-же семидесяти-лѣтнихъ; но отецъ мой спра-
шивалъ второй разъ былъ-ли я у Ольги Александровны? и
я наконецъ рѣшился проглотить эту пилюлю. Офиціантъ
привелъ меня въ довольно сумрачную гостинную, плохо

124

уранную, как-то почернѣвшую, полинявшую; мебель, обивка все сдало цвѣтъ, все стояло видно давно на этих мѣстахъ. На меня пахнуло домомъ княжны Мещерской; старость не меньше юностн протаптываетъ свои слѣды на всемъ окружающемъ. Самоотверженно ждалъ я появленія хозяйки, приготовляясь къ скучнымъ вопросамъ, къ глухотѣ, къ кашлю, къ обвиненіямъ новаго поколѣнія, а можетъ и къ моральнымъ поученіямъ.

Минутъ черезъ пять взошла твердымъ шагомъ, высокая старуха, съ строгимъ лицемъ, носившемъ слѣды большой красоты; въ ея осанкѣ, поступи и жестахъ выражались упрямая воля, рѣзкій характеръ и рѣзкій умъ. Она проницательно осмотрѣла меня съ головы до ногъ, подошла къ дивану, отодвинула однимъ движеніемъ руки столъ, и сказала мнѣ: "Садитесь сюда на кресла, поближе ко мнѣ, я вѣдь короткая пріятельница съ вашимъ отцомъ и люблю его. Она развернула письмо и подала мнѣ говоря: пожалуста прочтите мнѣ, у меня боять глаза. Письмо было писано по французскі, съ разными комплиментами, съ воспоминаніями и намеками. Она слушала улыбаясь и когда я кончилъ сказала.

— Умъ то у него не старѣетъ, все тотъ-же, онъ очень былъ любезенъ и очень костикъ. А что теперь все сидить въ комнатѣ, въ халатѣ, представляетъ больнаго? Я два года тому назадъ проѣзжала Москвой, была тогда у вашего батюшки, наслу, говорить, могу принять, разрушаюсь, а потомъ разговорился и забылъ свои болѣзни. Все баловство; онъ не много старше меня, года два-три, да и то есть-ли, а вотъ я и женщина, а все еще на ногахъ. Да, да, много воды утекло съ тѣхъ временъ, о которыхъ вашъ отецъ поминаетъ. Ну подумайте, мы съ нимъ были изъ первыхъ танцоровъ. Англезы тогда были въ модѣ; вотъ я съ Иваномъ Алексѣичемъ бывало и танцуемъ у покойной императрицы; можете вы себѣ представить вашего батюшку въ свѣтло-голубомъ французскомъ кафтанѣ, въ пудрѣ и меня съ фижмами и décoltée. Съ нимъ было очень пріятно танцевать, il était bel homme, онъ былъ лучше васъ, дайте-ка хорошенько на васъ посмотрѣть—да,

125

точно онъ былъ получше... Вы не сердитесь, въ мои дѣта можно говорить правду. Да вѣдь вамъ и не до того я думаю, вѣдь вы литераторъ, ученый. Ахъ Боже мой, кстати, разсказьте мнѣ пожалуста, что это съ вами за гисторіл была? Батюшка вашъ писалъ ко мнѣ, когда васъ послали въ Вятку, я пробывала говорить съ Блудовымъ, ничего не сдѣлалъ. За что это васъ услали, они вѣдь не говорятъ, все у нихъ secret d'état.

Въ ея манерѣ было столько простоты и искренности, что вопреки ожидалию, мнѣ было легко и свободно. Я отвѣчалъ полушутливо и полусерьезно и разсказалъ ей наше дѣло.

— Воюете съ студентами, замѣтила она, все въ головѣ одно — конспирации; ну а тѣ и рады подслуживаться; все пустяками занимаются. Людишки такие дрянные около него— откуда это онъ ихъ набралъ? — безъ роду и племени. Такъ видите, mon cher conspirateur, что-же вамъ было тогда лѣть шестнадцать?

— Ровно дватцать одинъ годъ, отвѣчалъ я, смѣясь отъ души ея полнѣйшему презрѣнію къ нашей политической дѣятельности, т. е. къ моей и Николаевой — но за то я былъ старшій.

— Четыре-пять студентовъ испугали видите tout le gouvernement — срамъ какой!

Потолковавши въ этомъ родѣ съ полчаса, я всталъ чтобъ йхать. Постойте-ка, постойте-ка, сказала мнѣ Ольга Александровна еще болѣе дружескимъ тономъ, я не кончила мою исповѣдь; а какъ это вы увезли свою невѣсту?

— Почему вы знаете?

— Э, батюшка, слухомъ свѣтъ полнится, — молодость, des passions, я говорила тогда съ вашимъ отцомъ, онъ еще сердился, ну да-вѣдь умный человѣкъ; понялъ... благо вы счастливо живете — чего еще? Какъ-же, говорить, пріѣзжалъ въ Москву противъ приказа, попался бы, ну послали бы въ крѣпость. Я ему на это и молвила — ну да вѣдь не попался, такъ это надобно радоваться вамъ, а что пустяки городить, да придумывать что могло бы быть. — Ну вы всегда говорить онъ мнѣ, были отважны и жили очертя голову. — А что-же, батюшка, оканчиваю не хуже другихъ вѣкъ, отвѣтила я ему;

126

а это что ужъ такое, безъ денегъ оставилъ молодыхъ, на что
это похоже! — Пу, говорить, пошлю, пошлю, не сердитесь —
Познакомите меня съ вашей супругой то—а?

Я поблагодарилъ ее и сказалъ, что я пріѣхалъ покамѣсть
одинъ.

— Гдѣ-же вы остановились?

— У Демута.

— И тамъ объѣдаете?

— И пногда тамъ, и пногда у Дюме.

— На что-же это по трактирамъ то, дорого стоить, да и
такъ не хорошо женатому человѣку. Не скучно что-ли вамъ
со старухой объѣдать? Приходите-ка; а я право, очень рада,
что познакомилась съ вами, спасибо вашему отцу, что при-
сцалъ васъ ко миѣ, вы очень интересный молодой человѣкъ,
хорошо понимаете вещи, даромъ что молоды,—вотъ мы съ
вами и потолкуемъ о томъ, о семъ, а то знаете съ этими съ
куртизанами скучно—все одно, объ дворѣ, да кому орденъ
дали, все пустое.

Тьеръ въ одномъ томѣ исторіи Консулата, довольно подро-
бно и довольно вѣрпо разсказалъ умерщвленіе Павла. Въ его
разсказѣ два раза упомянута одна женщина, сестра послѣдняго
фаворита Екатерины, графа Зубова. Красавица собой, моло-
дая вдова генерала, кажется убитаго во время войны, страстная
и дѣятельная натура, избалованная положеніемъ, одаренная
необыкновеннымъ умомъ и мужескимъ характеромъ, она сдѣ-
лалась средоточіемъ недовольныхъ во время дикаго и безум-
наго царствованія Павла. У нея собирались заговорщики, она
подстрѣкала ихъ, черезъ нее шли сношенія съ англійскимъ
посольствомъ. Полиція Павла заподозрила ее наконецъ, и она
во время извѣщенная, можетъ самимъ Палевымъ, успѣла уѣ-
хать за границу. Заговоръ былъ тогда готовъ и она получила
танцую на балѣ прусскаго короля вѣсть о томъ, что Павелъ
убить. Вовсе не скрывая радости, она съ восторгомъ объявила
новость всѣмъ находившимся въ залѣ. Это до того скандали-
зпровало прусскаго короля, что онъ велѣлъ ее выслать въ 24
часа изъ Берлина.

127

Опа поѣхала въ Апглію. Блестящая, избалованная при-  
дворной жизнію и спѣдаемая жаждой большаго поприща, она  
является львицей первой величины въ Лондонѣ и играет  
значительную роль въ замкнутомъ и недоступномъ обществѣ  
англійской аристократіи. Принцъ валійскій, т. е. будущій  
король Георгъ IV, у ея ногъ, вскорѣ болѣе... Пышно и шумно  
шли годы ея заграничнаго житья, но шли и срывали цвѣтокъ  
за цвѣткомъ.

Вмѣстѣ съ старостью пачалась для пея пустыня, удары  
судьбы, одиночество и грустная жизнь воспоминаній. Ея сынъ  
былъ убить подъ Бородинымъ, ея дочь умерла и оставила ей  
впуку, графиню Орлову. Старушка всякій годъ ъздила въ  
Августѣ мѣсяцѣ изъ Петербурга въ Можайскъ посѣтить мо-  
гилу сына. Одиночество и несчастіе не сюмили ея сильнаго  
характера, а сдѣлали его только угруюмѣе и угловатѣе. Точно  
дерево середь зимы, она сохранила линейный очеркъ своихъ  
вѣтвей, листья облетѣли, костливо зябли голыя сучья, но тѣмъ  
яснѣе виднѣлся величавый ростъ, смѣлые размѣры и стержень  
посѣдѣный отъ инея, гордо и сумрачно выдерживалъ себя и  
пе гнулся отъ всякаго вѣтра и отъ всякой пепогоды.

Ея длинпая, полная движения жизнь, страшное богатство
встрѣчь, столкновеній, образовали въ ней ея высокомѣрный,
по далеко не лишенный печальной вѣрности взглядъ. У нея
была своя философія, основанная на глубокомъ презрѣніи
къ людямъ, которыхъ она оставить все-же не могла; по дѣя-
тельному характеру.

— Вы ихъ еще не знаете, говоривала она мнѣ, провожая
киваньемъ головы разныхъ толстыхъ и худыхъ сенаторовъ и
генераловъ . . . а ужъ я довольно на нихъ насмотрѣлась, меня
не такъ легко провести, какъ они думаютъ; мнѣ двадцати
лѣтъ не было, когда брать былъ въ пущемъ фавёрѣ, импера-
трица меня очень ласкала и очень любила. Такъ повѣрите-ли
старики покрытые кавалеріями, едва таскавшіе ноги, напе-
рерывъ бросались въ переднею подать мнѣ салопъ или теплые
башмаки. Государыня скончалась, и на другой день домъ мой
опустѣлъ, меня бѣгали какъ заразы, знаете при сумасшедшемъ

130

былъ первый образчикъ міра, неизвѣстнаго ей; ее удивлялъ
мой языкъ и мон попятія. Она во мнѣ оцѣнила возніпкающіе
всходы другой Россіи, не той, на которую весь свѣтъ падалъ
изъ замерзшихъ оконъ Зимняго Дворца. Спасибо ей и за то!

Я могъ бы написать цѣлый томъ анекдотовъ, слышанныхъ
мною отъ Ольги Александровны; съ кѣмъ и кѣмъ она не была
въ сношеніяхъ, отъ графа д'Артуа и Сегюра до лорда Гренвиля
и Канинга, и притомъ она смотрѣла на всѣхъ независимо, по
своему и очень оригинально. Ограничусь однимъ небольшимъ
случаемъ, который постараюсь передать ея собственными
словами.

Она жила на морской. Разъ какъ-то шелъ полкъ съ музыкой
по улицѣ, О. А. подошла къ окну и глядя на солдатъ, сказала
мнѣ: "У меня дача есть недалеко отъ Гатчины, лѣтомъ иногда
я зажму туда отдохнуть. Передъ домомъ я велѣла сдѣлать боль-
шой скверъ, знаете эдакъ на англійскій манеръ, покрытый
дерномъ. Въ запрошлый годъ приѣзжаю я туда; представьте
себѣ — часовъ въ шесть утромъ, слышу я страшный трескъ
барабановъ, лежу ни живая ни мертвая въ постел; все ближе,
да вліже; звоню я, прибѣжала моя Калмычка: Что мать моя
это случилось, спрашиваю я, шумъ какой? Да, это говорить,
Михаилъ Павловичъ изволить солдатъ учить.—Гдѣ это? — На
нашемъ дворѣ. Понравился скверъ, гладко и зелено. Пред-
ставьте себѣ, дама живетъ, а? старуха, больная! — а онъ въ
шесть часовъ въ барабанъ. Ну, думаю, это пустяки, позови
дворецкаго,— пришелъ дворецкій, я ему говорю, ты сейчасъ
вели заложить тележку да поѣзжай въ Петербургъ и найми
сколько найдешь. Бѣлоруссовъ, да чтобъ завтра и начали ко-
пать прудъ; ну думаю, авось навальнаго ученія не дадутъ
подъ моими окнами. Все это певоспитанные люди! . . .”

... Естественно, что я прямо отъ графа Строгонова поѣхалъ къ Ольгѣ Александровнѣ и разказалъ ей все случившееся.

— Господи, какія глупости, отъчасу нелегче, замѣтила она
выслушавши меня. Какъ это можно съ фамиліей тащится въ
сылку изъ такихъ пустяковъ. Дайте я переговорю съ Орло-
вымъ, я рѣдко его о чемъ-нибудь прошу, они всѣ не любятъ

131

этого; ну да иной разъ можетъ-же сдѣлать что-нибудь. Побы-
вайте-ка у меня денька черезъ два, я вамъ отвѣтъ сообщу.

Черезъ день утромъ, она прислала за мной. Я засталъ у нея
нѣсколько человѣкъ гостей. Она была повязана бѣлымъ ба-
тистовымъ платкомъ вмѣсто чепчика, это обыкновенно было
признакомъ, что она не въ духѣ, щурила глаза и не обращала
почти никакого вниманія на тайныхъ совѣтниковъ и явныхъ
генераловъ, приходившихъ свидѣтельствовать свое почтеніе.

Одинъ изъ гостей съ предовольнымъ видомъ вынулъ изъ
кармана какую-то бумажку и подавая ее Ольгѣ Александровнѣ
сказалъ: "Я вамъ привезъ вчерашній рескрипть князя Петру
Михайловичу, можетъ вы не изволили еще читать?"

Слышала-ли она или нѣтъ, я не знаю, но только она взяла
бумагу, развернула ее, надѣла очки и морщась, съ страшными
усиліями прочла: "Кня—зь, Пе-тръ Ми — хайло — вичь!"
Что вы это мнѣ даете... А? .. это не ко мнѣ?

— Я вамъ докладывалъ, это рескриптъ . . .

— Боже мой, у меня глаза болятъ, я невсегда могу читать
письма адресованныя ко мнѣ, а вы заставляете чужія письма
читать.

— Позвольте я прочту... я право не подумалъ.

— И полноте, что трудиться по напрасну, какое мнѣ дѣло
до ихъ переписки; доживаю кое-какъ послѣдніе дни, совсемъ
не тѣмъ голова занята.

Господинъ улыбнулся, какъ улыбаются люди попавшіе въ
просакъ и положилъ рескриптъ въ карманъ.

Видя, что Ольга Андрарона въ дурномъ расположеніи
духа и въ очень воинственномъ, гости одинъ за другимъ от-
кланялись. Когда мы остались одни, она сказала мнѣ: Я
просила васъ сюда зайти, чтобъ сказать вамъ, что я на ста-
рости лѣтъ дурой сдѣлалась, наобѣщала вамъ, да ничего и не
сдѣмала; не спросясь броду то и не надобно соваться въ воду,
знаете, по мужицкой пословицѣ. Говорила вечеръ съ Орло-
вымъ объ вашемъ дѣлѣ, и не ждите ничего . . .

Въ это время офиціантъ доложилъ, что графиня Орлова
пріѣхала.

132

— Ну это ничего, свои люди, сейчас доскажу.

Графиня красивая женщина и еще в цвѣтѣ лѣтъ, подошла къ рукѣ и освѣдомилась о здоровьи, на что Ольга Александровна отвѣчала, что чувствуетъ себя очень дурно, потомъ, назвавши меня, прибавила ей, пу сядь, сядь другъ мой. — Что дѣтки здоровы? — Здоровы. — Ну слава Богу, извини меня, я вотъ разсказываю о вчерашнемъ. Такъ вотъ видите, я говорю ся мужу-то, чтобы тебя сказать государю, пу какъ это пустяки такие дѣлають? Куда ты! руками и ногами уперся; это говорить, по части Бекендорфа, съ нимъ пожалуй я переговорю, а докладывать государю не могу, онъ не любить, да у насъ это и не заведено. Что-же это за чудо, говорю я ему, поговорить съ Бекендорфомъ? я это и сама умѣю. Да и онъ то что ужъ изъ ума выжилъ, самъ не знаетъ что дѣлаетъ, все актриски на умѣ, кажется ужъ и не подъ лѣта волочиться; а тутъ какой-нибудь секеретаришка у негодѣлаетъ доносы всякіе, а онъ и подаетъ. Что-же онъ сдѣлаетъ? — Нѣтъ, ужъ ты лучше, говорю, не срами себя, что-же тебя просить Бекендорфа,— онъ-же все и напакостилъ. — У насъ говорить, ужъ такъ заведено и пошелъ мнѣ тутъ разсказывать... Ну! вижу что онъ просто боится идти къ государю... Что онъ у васъ это, звѣрь что-ли какой, что подойти страшно, и какъ-же всякий день вы его пять разъ видите, молвила я, да такъ и махнула рукой; педи съ ними толкуй. Посмотрите на портретъ, этой бравой представленъ какой, а боится слово сказать!

Вмѣсто портрета я не могъ удержаться, чтобъ не посмотрѣть на графиню Орлову; положеніе ся было не изъ самыхъ пріятныхъ. Она сидѣла улыбалась и иногда взглядывала на меня, какъ бы говоря, лѣта имѣютъ свои права, старушка раздравежна; но встрѣчая мой взглядъ не подтверждавшій того, она дѣлала видъ, будто не замѣчасть меня. Въ рѣчѣ она не вспупала, и это было очень умно, О. А. унять было бы трудно, у старухи разгорѣлись щеки, опа дала бы тяжелую сдачу. Надобно было примечь и ждать, чтобъ вихрь пронесся черезъ голову.

— Вѣдь это чай у васъ тамъ, где вы это были въ этой въ

133

Вологда, писаря думают графъ Орловъ—случайный человекъ, въ силѣ... Все это вздоръ, это подчиненные небось разрускаютъ слухъ. Всѣ они не имѣютъ никакого вліянія, они не такъ себя держутъ и не на такой ногѣ, чтобъ имѣть вліяніе... Вы уже меня простите, взялась не за свое дѣю; знаете, что я вамъ посовѣтую? Что вамъ въ Новгородъ ўздить. Повѣзайте лучше въ Одессу, подальше отъ нихъ, и городъ почти иностранный, да и Воронцевъ, если не испортился, человекъ другаго "режиму".

Довѣріе къ Воронцову, который тогда былъ въ Петербургѣ и всѣкій день ўздилъ къ О. А., не оправдалось; онъ хотелъ меня взять съ собой въ Одессу, е с ля Бепкендорфъ изъявить согласіе.

... Между тѣмъ прошли мѣсяцы, прошла и зима, никто мнѣ не напоминалъ объ отѣздѣ, меня забыли и я ужъ пересталъ быть sur le qui vive, особенно послѣ слѣдующей встрѣчи. Вологодскій военный губернаторъ Болговскій былъ тогда въ Петербургѣ; очень короткій знакомый моего отца, онъ довольно любилъ меня съ дѣтскихъ лѣтъ и я бывалъ у него иногда. Опъ участвовалъ въ убійствѣ Павла, будучи молодымъ семеновскимъ офицеромъ, и потомъ былъ замѣшанъ въ непонятное и необъясненное дѣю Сперанскаго въ 1812 г. Онъ былъ тогда полковникомъ въ дѣйствующей арміи, его вдругъ арестовали, свезли въ Петербургъ, потомъ сослали въ Сибирь. Онъ не успѣлъ довѣхать, до мѣста, какъ Александръ простиłъ его, и онъ возвратился въ свой полкѣ. Разъ весною прихожу я къ нему; спиною къ дверямъ въ большихъ креслахъ сидѣлъ какой-то генералъ, мнѣ не было видноь его лицо а только одинъ серебряный эполетъ. — Позвольте мнѣ представить — сказалъ Болговскій, и тутъ я разглядѣлъ Дубелта.

— Я давно имѣю удовольствѣе пользоваться вниманіемъ Леонтія Васильевича, сказалъ я улыбаясь.

— Вы скоро ўдите въ Новгородъ? спросилъ онъ меня.

— Я полагалъ, что мнѣ надобно у васъ спросить объ этомъ.

— О, помилуйте, я совсемъ не думалъ напомнить вамъ, я васъ просто такъ спросилъ. Мы васъ передали съ рукъ на

134

руки графу Строгонову, и не очень торопимъ какъ видите,
сверхъ того такая законная причипа, какъ болѣзнь вашей
супруги...

— Наконецъ въ началѣ Юня, я получилъ сенатскій указъ
объ утвержденіи меня совѣтникомъ новогородскаго губер-
скаго правленія. Графъ Строгоновъ думалъ, что пора от-
правляться, и я явился около 1 Юля въ Богомъ и Св. Софіей
хранимый градъ Новгородъ и поселился на берегу Волхова,
противъ самаго того кургана, откуда Волтеріанцы ХІІ столѣтія
бросили въ рѣку чудотворную статую Периуна.

ПЛАВА Х.

НОВГОРОДЪ.

Губернское правленіе — Я у себя подъ надзоромъ — Духоборцы и Павель
— Отеческая власть помъщиковъ и помъщницъ — Графъ Аракчеевъ
и военные поселенія — Капитальское слѣдствіе — Отставка.

Передъ моимъ отѣздомъ, графъ Строгоновъ сказалъ мпѣ,
что новгородсій военный губернаторъ въ Петербургѣ, что
онъ говорилъ ему о моемъ назначеніи и совѣтовалъ сѣздить
къ нему. Я нашелъ въ немъ довольно простаго и добродушнаго
геперала, очень армейской наружности, небольшаго роста и
среднихъ лѣть. Мы поговорили съ нимъ съ полчаса, онъ при-
вѣтливо проводилъ меня до дверей и тамъ мы растаплись

Приѣхавши въ Новгородъ, я отправился къ нему, перемѣна
декорацій была удивительна. Въ Петербургѣ губернаторъ
былъ въ гостяхъ, здѣсь дома; онъ даже ростомъ, казалось мнѣ,
былъ побольше въ Новгородѣ. Не вызванный ничѣмъ съ
моей стороны онъ счелъ нужнымъ сказать: "Что онъ не тер-
пить, чтобъ совѣтники подавали голосъ или оставались бы
письменно при своемъ мнѣніи, что это задерживаетъ дѣла, что,
если что не такъ, то можно переговорить, а какъ на мнѣнія
пошло, то тотъ или другой долженъ выйти въ отставку". Я
улыбаясь замѣтилъ ему, что меня трудно испугать отставкой,
что отставка единственная цѣль моей службы и прибавилъ,
что пока горькая необходимость заставляетъ меня служить
въ Новгородѣ, я вѣроятно не буду имѣть случая подавать
своихъ мнѣній,

Разговора этого было совершенно достаточно для обоихъ.
Выходя отъ него я рѣшился не сближаться съ нимъ. Сколько
я могъ замѣтить, впечатленіе произведенное мною на губер-

136

патора, было въ томъ-же родъ какъ то, которое онъ произвелъ
на меня, т. е. мы настолько терпѣть не могли другъ друга,
насколько это возможно было при такомъ недавнемъ и поверх-
ностномъ знакомствѣ.

Когда я присмотрѣлся къ дѣламъ губернскаго правленія, я
увидѣлъ, что мое положеніе не только очень непріятно, по
чрезвычайно опасно. Каждый совѣтникъ отвѣчалъ за свое
отдѣленіе и дѣлилъ отвѣтственность за всѣ остальные. Читать
бумаги по всѣмъ отдѣленіямъ было рѣшительно невозможно,
надобно было подписывать на вѣру. Губернаторъ, послѣ-
довательный своему мнѣнію, что совѣтникъ никогда не
долженъ совѣтовать, подписывалъ противно смыслу и закону
первый послѣ совѣтника того отдѣленія, по которому было
дѣло. Личпо для меня это было превосходно, въ его подписи
я находилъ нѣкоторую гарантію, потому что онъ дѣлилъ
отвѣтственность и потому еще, что онъ часто съ особеннымъ
выраженіемъ говорилъ о своей высокой честности и робе-
спьеровской неподкупности. Что касается до подписи
другихъ совѣтниковъ, они мало успокоивали. Люди эти
были закаленные старые писцы, дослужившіеся десятками
летъ до совѣтничества, жили они одной службой, т. е. одними
взятками. Пѣнять на это нечего, совѣтникъ помнится
получаетъ 1,200 руб. асс. въ годъ; семейному человѣку
продовольствоваться этимъ невозможно. Когда они поняли,
что я не буду участвовать ни въ дѣлежѣ общихъ добычь, ни
самъ грабить, они стали на меня смотрѣть какъ на непрошен-
наго гостя и опаснаго свидѣтеля. Они не очень сближались
со мной, особенно когда разглядѣли, что между мной и
губернаторомъ дружба была очень умѣренная. Другъ друга
они берегли и предостерегали, до меня имъ дѣла не было.

Къ тому-же мои почтенные сослуживцы не боялись боль-
шихъ денежныхъ взысканій и начётовъ, потому-что у нихъ
ничего не было. Они могли рисковать, и тѣмъ больше, чѣмъ
важнѣе было дѣло; будетъ- ли начетъ въ 500 руб. или въ
500,000, для нихъ было все равно. Доля жалованья шла въ
случаѣitraчета на уплату казнѣ и могла длиться двѣсти, триста

137

лѣтъ, еслибъ чиновникъ длился такъ долго. Обыкновенно или
чиновникъ умиралъ или государя — и тогда наслѣдникъ на ра-
достяхъ прощалъ долги. Такіе манифесты являются часто и
при жизни того-же государя, по поводу рождения, совершен-
нолѣтія и всякой всячны — они на нихъ считали. У меня-же,
напротивъ захватили бы ту часть имѣнія и тотъ капиталъ,
который отецъ мой отдѣлилъ мнѣ.

Еслибъ я могъ положиться па своихъ столоначальниковъ,
дѣло было бы легче; я сдѣлалъ многое для того, чтобъ привязать
ихъ, обращался учтиво, помогалъ имъ денежно и довелъ только
до того, что они перестали меня слушаться; они только боялись
совѣтниковъ, которые обращались съ ними какъ съ мальчиш-
ками и стали въ полпьяно приходить на службу. Это были
бѣднѣйшіе люди, безъ всякаго образованія, безъ всякихъ на-
деждъ, вся поэтическая сторона ихъ существованія ограничи-
валась маленькими трахтирами и настойкой. По своему отдѣ-
ленію стало быть приходилось тоже быть на сторожѣ.

Сначала губернаторъ мнѣ далъ IV отдѣленіе, тутъ откуп-
ныя дѣла, и всякия денежныя. Я просилъ его перемѣнить;
онъ не хотѣлъ, говорилъ что не имѣть права перемѣнить
безъ воли другаго совѣтника. Я въ присутствіи губернатора
спросилъ совѣтника II отдѣленія; онъ согласился и мы помѣ-
нялись. Новое отдѣленіе было меньше заманчиво; тамъ были
паспорты, всякие циркуляры, дѣла о злоупотребленіи помѣ-
щичьей власти, о раскольникахъ, фальшивыхъ монетчикахъ и
люяхъ находящихся подъ полицейскимъ надзоромъ.

Нелѣпѣе, глупѣе ничего нельзя себѣ представить; я увѣренъ
что три-четверти людей, которые прочтутъ это, не повѣрять,
а между-тѣмъ это сущая правда, что я, какъ совѣтникъ гу-
бернскаго правленія, управляющій вторымъ отдѣленіемъ,
свидѣтельствовалъ каждые три мѣсяца рапортъ полицмейстера
о самомъ себѣ, какъ о человѣкѣ находившемся подъ поли-
цейскимъ надзоромъ. Полицмейстеръ изъ учтивости, въ графѣ
поведенія ничего не писалъ, — а въ графѣ занятій ставилъ:
“Занимается государственной службой”. Вотъ, до какихъ гер-
кулесовскихъ столбовъ безумія можно доправиться, имѣя двѣ-

18

138

гри полиції враждебныя другъ другу, канцелярскія формы
вмѣсто законовъ и фельдфебельскія понятія вмѣсто правитель-
ственнаго ума.

Нелѣпость эта напоминаетъ мнѣ случай бывшій въ Тоболь-
скѣ пѣсколько лѣтъ тому назадъ; гражданскій губернаторъ
былъ въ ссорѣ съ вице-губернаторомъ, ссора шла на бумагѣ,
они другъ другу писали всякия приказныя колкости и остроты.
Вице-губернаторъ былъ тяжелый педантъ, формалисть, до-
брякъ изъ семинаристовъ, онъ самъ составлялъ съ большимъ
трудомъ свои язвительные отвѣты и, разумѣется, цѣлью
своей жизни дѣлалъ эту ссору. Случилось, что губернаторъ
уѣхалъ на время въ Петербургъ. Вице-губернаторъ занялъ
его должность и въ качествѣ губернатора получилъ отъ себя
дерзкую бумагу, посланную на канунѣ; онъ не задумавшись,
велѣлъ секретарю отвѣчать на пее, подписалъ отвѣтъ и полу-
чивъ его какъ вице-губернаторъ снова принимался съ
усилиями и напряженіями строчить самому себѣ оскорбительное
письмо. Онъ считалъ это высокой честностью.

Съ полгода вытянулъ я лямку въ губернскомъ правленіи,
тижело было и крайне скучно. Всякій день въ 11 часовъ утра
надѣвалъ я мундиръ, прицѣплялъ статскую шпаженку и являлся
въ присутствіе. Въ 12 приходилъ военный губернаторъ; не
обращая никакого вниманія на совѣтниковъ, онъ шелъ прямо
въ уголъ и тамъ ставилъ свою саблю, потомъ посмотрѣвши въ
окно и поправивъ волосы, онъ подходилъ къ своимъ кресламъ
и кланялся присутствующимъ. Едва вахмистръ съ страшными
сѣдыми усами, стоявшими перпендикулярно къ губамъ, тор-
жественно отворалъ дверь и брянчанье сабли становилось
слышно въ канцеляріи, совѣтники вставали и оставались стоя
въ согбенномъ положеніи до тѣхъ поръ, пока губернаторъ кла-
нялся. Одно изъ первыхъ дѣйствій опозиціи съ моей сторо-
ны, состояло въ томъ, что я не принималъ участія въ этомъ
соборномъ возстании и благочестивомъ ожиданіи, а спокойно
сидѣлъ и кланялся ему тогда, когда онъ кланялся намъ.

Большъ преній, горячихъ разсужденій не было; рѣдко
случалось чтобъ совѣтникъ спрашивалъ предварительно мнѣ-

139

нія губернатора, еще рѣже обращались губернаторъ къ совѣт-
никамъ съ дѣловымъ вопросомъ. Передъ каждымъ лежалъ
ворожъ бумаги и каждый писалъ свое имя—это была фабрика
подписей,

Помня знаменитое изрѣченіе Талейрана, я не старался осо-
бенно блеснуть усердіемъ, и запимался дѣлами цасколько было
нужно, чтобъ не получить замѣчанія или не попасть въ бѣду.
Но въ моемъ отдѣлейі было два рода дѣлъ, на которые я не
считалъ себя въ правѣ смотрѣть такъ поверхностно, это были
дѣла о раскольникахъ и о злоупотреблініи помѣщичьей
 власти.

У насъ раскольниковъ не постоянно гонять, такъ вдругъ
найдетъ что-то на сиподъ или на министерство в. д., они
и сдѣлаютъ набѣгъ на какой-нибудь скитъ, на какую-нибудь
общину, ограбить ее и опять затихнутъ. Раскольники обыкно-
венно имѣютъ смышленныхъ агентовъ въ Петербургѣ, они пре-
дупреждають оттуда объ опасности, остальные тотчасъ соби-
рають деньги, причутъ книги и образа, пойтъ православнаго
попа, пойтъ православнаго исправника, даютъ выкупъ; тѣмъ
дѣю и копчается лѣть на десять.

Въ новгородской губерніи, въ царствонаціе Екатерины,
было много духоборцевъ. Ихъ начальникъ, старый ямской
голова, чуть-ли не въ Зайцовѣ, пользовался огромнымъ поче-
томъ. Когда Павелъ ёхалъ короноваться въ Москву, онъ велѣлъ
позвать къ себѣ старика, вѣроятно съ цѣлью обратить его.
Духоборцы какъ квекеры не сопмаютъ шапки—съ покрытой
головой взошелъ сѣдой старецъ къ гатчинскому императору.
Этого онъ вынести не могъ. Мелкая и щепетильная обидчи-
вость особенно поразительна въ Павлѣ и во всѣхъ его сыно-
вьяхъ, кромѣ Александра; имѣя въ рукахъ дикую власть, они
не имѣютъ даже того звѣринаго сознанія силы, которосъ удер-
живаетъ большую собаку отъ пападеній на маленькую.

— Передъ кѣмъ ты стоишь въ шапкѣ? — закричалъ Павелъ
огдуваясь и со всѣми признаками бѣшеной ярости : — Ты
знаешь меня ?

— Знаю, отвѣчалъ спокойно раскольникъ, — ты Павелъ
Петровичь.

140

— Въ цѣнѣ его; въ каторжную работу, въ рудники! продолжалъ рыцарственный Павелъ. Старика схватили, и имераторъ велѣлъ зажечь съ четырехъ концевъ селю, а жителей выслать въ Сибирь на поселеніе. На слѣдующей станціи кто-то изъ его приближенныхъ, бросился къ его ногамъ и сказавъ ему, что онъ осмѣлился пріостановить исполненіе высочайшей воли и ждѣть чтобъ онъ повторилъ ее. Павелъ пѣсколько отрѣзвѣлъ и понялъ, что странно рекомендоваться народу, выжигая селенія и ссылая безъ суда въ рудники. Онъ велѣлъ синоду разобрать дѣло крестьянъ, а старика сослать на пожизченное заточеніе въ Спасо-Ефимьевской монастырь; онъ думалъ, что православные монахи домнучать его лучше каторжной работы; но онъ забылъ, что наши монахи не только православные, но люди любящіе депьги и водку; а раскольники водки не пьютъ и денегъ не жалѣютъ.

Старикъ прослылъ у духоборцевъ святымъ; со всѣхъ концовъ Россіи ходили духоборцы на поклоненіе къ нему, цѣною золота покупали они къ нему доступъ. Старикъ сидѣлъ въ своей кельи, одѣтый весь въ бѣломъ, его друзья обили полотномъ стѣны и потолокъ. Послѣ его смерти они выпросили дозволеніе схоронить его тѣло съ родными и торжественно пронесли его на рукахъ отъ Владиміра до новгородской губерніи. Одни духоборцы знаютъ гдѣ онъ схороненъ, они увѣрны что онъ при жизни имѣлъ уже даръ дѣлать чудеса и что его тѣло нетѣнно.

Я все это слышалъ долею отъ владимірскаго губернатора, долею отъ ямщиковъ въ Новѣгородѣ и наконецъ отъ посошника въ Спасо-Ефимьевскомъ монастырѣ. Теперь въ этомъ монастырѣ нѣтъ больше политическихъ арестантовъ, хотя тюрьма и наполнена разными попами, церковниками, ненокорными сыновьями, на которыхъ жаловались родители и пр. Архимандритъ, плечистый, высокій мущина въ мѣховой шапкѣ, показывалъ намъ тюремной дворъ. Когда онъ взошелъ, унтеръ-офицеръ съ ружьемъ подошель къ нему и рапортовалъ: " Вашему Преосвященству честь имѣю донести, что по тюре мному замку все обстонть благополучно, арестантовъ столько

141

то”. Архимандритъ въ отвѣтъ благословилъ его; что за пута-
ница!

Дѣла о раскольникахъ были такого рода, что всего лучше было ихъ совсем не подымать вновь, я ихъ просмотрѣлъ и оставиль въ покой. Напротивъ, дѣла о злоупотребленіи помѣщичьей власти слѣдовало сильно перетряхнуть; я сдѣлалъ все что могъ и одержалъ нѣсколько побѣдъ на этомъ вязкомъ поприщѣ, освободилъ отъ преслѣдованія одну молодую дѣвушку и отдалъ подъ опеку одного морскаго офицера. Это кажется, единственнал заслуга моя по служебной части.

Какая-то барыня держала у себя горничную, не имѣя на
нее никакихъ документовъ, горничная просила разобрать ея
права на вольность. Мой предшественникъ благоразумно
придумалъ до рѣшенія дѣла оставить ее у помѣщицы въ
полномъ повиновеніи. Мнѣ слѣдовало подписать; я обратился
къ губернатору и замѣтилъ ему, что незавидна будетъ судьба
дѣвушки у ея барыни послѣ того, какъ она подавала на нее
просьбу.

— Что-же съ ней дѣлать?

— Содержать въ части.

— На чей счетъ?

— На счетъ помѣщицы, если дѣло кончится противъ нея.

— А если нѣть?

По счастію въ это время взошелъ губернской прокуроръ.
Прокуроръ по общественному положенію, по служебнымъ
отношеніямъ, по пуговицамъ на мундирѣ, долженъ быть вра-
гомъ губернатора, по-крайней-мѣрѣ во всемъ перечить ему.
Я нарочно при немъ продолжалъ разговоръ; губернаторъ
началъ сердиться, говорилъ что все дѣло не стоитъ трехъ словъ.
Прокурору было совершенно все равно что будетъ и какъ
будеть съ просителяминицей, но онъ тотчасъ взялъ мою сторону
и привелъ десять разныхъ пунктовъ изъ св. законовъ. Губер-
наторъ, которому въ сущности еще больше было все равно,
сказалъ мнѣ насмѣшливо улыбаясь, "тутъ выходъ одинъ или
къ барынѣ или въ острогъ".

— Разумѣется лучше въ острогъ, замѣтилъ я.

142

— Будеть сообразнѣе съ смысломъ изображенномъ въ сводѣ законовъ, замѣтилъ прокуроръ.

— Нусть будетъ по вашему, сказалъ еще болѣе смѣясь губернаторъ; услужили вы вашей протеже; какъ посидить въ тюрьмѣ нѣсколько мѣсяцевъ, поблагодарить васъ.

Я не продолжалъ пренія, цѣль моя была спасти дѣвушку отъ домашнихъ преслѣдованій; помнится, мѣсяца черезъ два ее выпустили совсемъмъ на волю.

Между нерѣшенными дѣлами моего отдѣленія была сложная и длившаяся нѣсколько лѣтъ переписка о буйствѣ и всякихъ злодѣйствахъ въ своемъ имѣніи одного отставнаго морскаго офицера. Дѣло началось по просьбѣ его матери, потомъ крестьяне жаловались. Съ матерью онъ какъ-то поладилъ, а крестьянъ самъ обвинилъ въ намѣреніи его убить, не приходя впрочемъ никакихъ серьезныхъ доказательствъ. Между-тѣмъ изъ показаній его матери и дворовыхъ людей, видно было, что человѣкъ этотъ дѣлалъ всевозможныя неистовства. Больше года дѣю это спало спомъ праведныхъ; справками и ненужными переписками можно всегда затянуть дѣло — и потомъ починчивъ рѣшеннымъ, сдать въ архивъ. Надобпо было сдѣлать представленіе въ сенатъ, чтобъ его отдали подъ опеку, но для этого необходимъ отзывъ дворянскаго предводителя. Предводители обыкновенно отвѣчаютъ укюнчиво, не желая потерять избирательный голосъ. Пустить дѣло входъ совершенно зависило отъ моей воли, но надобенъ былъ coup de grâce предводителя.

Новгородскій предводитель, милиционный дворянинъ, съ владимірской медалью, встрѣчался со мной, чтобъ заливть начитанность, говорилъ книжнымъ языкомъ докарамзнинскаго періода; указывая разъ на памятникъ, который новгородское дворянство воздвигнуло самому себѣ, въ награду за патриотизмъ въ 1812 г., онъ какъ-то съ чувствомъ отзывались о такъ сказать трудной, священной и тѣмъ не менѣе лестной обязанности предводителя.

Все это было въ мою пользу.

Предводитель пріѣхалъ въ губернское правленіе для свидѣ-

14:3

тельства въ сумашествіи какаго-то церковника; послѣ того,
какъ всѣ предсѣдатели всѣхъ палатъ, источнили весь запасъ
глупыхъ вопросовъ, по которымъ сумашедшій могъ заключить
объ нихъ, что и они не совсѣмъ въ своемъ умѣ, и церковника
возвели окончательно въ должность безумнаго; я отвѣлъ пред-
водителя въ сторону и разсказалъ ему дѣю. Предводитель жалѣ
плечами, показывалъ видъ негодованія, ужаса и кончилъ тѣмъ,
что отозвался объ морскомъ офицерѣ, какъ объ отъявленномъ
негодяѣ, “кладущемъ тѣнь на благородное общество новгород-
скаго дворянства”.

— Вѣроятно, сказалъ я, вы такъ и отвѣтите письменно,
если мы васъ спросимъ?

Предводитель взятый въ расплохъ, объщалъ отвѣчать по
совѣсти, прибавивъ, “что честь и правдивость безпремѣнные
атрибуты россейскаго дворянства”.

Сомнѣваясь немного въ безпремѣнности этихъ атрибутовъ,
я таки пустилъ дѣло въ ходъ, предводитель сдержалъ слово.
Дѣло пошло въ сепать и я помню очень хорошо, ту сладкую
миннуту, когда въ мое отдѣленіе былъ переданъ сенатскій указъ
назначавшій опеку надъ нѣніемъ моряка и отдававшій его
подъ надзоръ полиции. Морякъ былъ увѣренъ, что дѣло кон-
чено, и какъ громомъ пораженный, явился послѣ указа въ
Новгородъ. Ему тотчасъ сказали какъ что было; яростный
офицеръ, собирался напасть на меня изъ-за угла, подкупить
бурлаковъ и сдѣлать засаду, но непривычный къ сухопутнымъ
кампаніямъ, мирно скрылся въ какой-то уѣздный городъ.

По несчастію, “атрибутъ” звѣрства, разврата и непствова
съ дворовыми и крестьянами, является “безпремѣнѣ” прав-
дивости и чести у нашего дворянства. Конечно, небольшая
кучка образованныхъ помѣщиковъ, не дерутся съ утра до
ночи съ своими людьми, не сѣкуть всякихъ день, да то и между
ними бываютъ “Пѣночкины”, остальные за то не далеко ушли
еще отъ Салтычихи и американскихъ плантаторовъ.

Роясь въ дѣлахъ, я нашелъ переписку Исковскаго губерп-
скаго правленія о какой-то помѣщицѣ Ярыжкиной. Она за-
сѣкла двухъ горничныхъ до смерти, попалась подъ судъ за

144

третью и была почти совсем мъ оправдана уголовной палатой,
основавшей между-прочимъ свое рѣшеніе на томъ, что третья
горничная не умерла. Женщина эта выдумывала удивитель-
нѣйшія наказанія,— била утюгомъ, сучковатыми палками,
валькомъ.

Не знаю что сѣяла горничная, о которой идет рѣчь, но
барыня превзошла себя, она поставила ее на колѣни на дрань
или на десницы, въ которыхъ были набиты гвозди. Въ
этомъ положеніи она била ее по спинѣ и по головѣ валькомъ и
когда выбилась изъ силъ, позвала кучера на смѣну, по счастію
его не было въ людской; барыня вышла и дѣвушка полубез-
умная отъ боли, окрававленная, въ одной рубашкѣ бросилась
на улицу и въ частной домъ. Приставъ принялъ показанія,
и дѣло пошло своимъ порядкомъ, полнія возилась, уголовная
палата возилась съ годъ времени; наконецъ судъ, явнымъ обра-
зомъ закупленный, рѣшилъ премудро позвать мужа Ярыж-
киной и внушить ему, чтобъ онъ удерживалъ жену отъ такихъ
наказаній, а ее самое оставя въ подозрѣніи, что она способ-
ствовала смерти двухъ горничныхъ, обязать подпиской, ихъ
впредь пенаказывать. На этомъ основаніи барынѣ отдавали
несчастную дѣвушку, которая въ продолженіи дѣла содержа-
лась гдѣ-то.

Дѣвушка перепуганная будущностью, стала писать просьбу
за просьбой; дѣло дошло до государя, онъ велѣлъ переслѣдовать
его и прислалъ изъ Петербурга чиновника. Вѣроятно средства
Ярыжкиной не шли до подкупа столичныхъ, министерскихъ
и жандармскихъ слѣдопроизводителей, и дѣло приняло иной
оборотъ. Помѣщица отправилась въ Сибирь на поселеніе, ея
мужъ былъ взять подъ опеку. Всѣ члены уголовной палаты
отданы подъ судъ, чѣмъ ихъ дѣло кончилось, не знаю.

Я въ другомъ мѣстѣ (*) разсказалъ о человѣкѣ засѣченномъ
княземъ Трубецкимъ и о камергерѣ Базилевскомъ, высѣчен-
номъ своими людьми. Прибавлю еще одну дамскую исторію.

Горничная жены пензенскаго жандармскаго полковника,

(*) Крещеная Собственность.

145

несла чайникъ полный кипяткомъ; дитя ея барыни, обжавши
наткнулся на горничную, и та пролила кипятокъ; ребенокъ
былъ обожженъ. Барыня, чтобъ отомстить той-же монетой,
велила привеста ребенка горничной и обварила ему руку изъ
самовара... Губернаторъ узнавъ объ этомъ чудовищномъ
происшествии, душевно жалѣлъ, что находится въ деликатномъ
отношении съ жандармскимъ полковникомъ и что въ существіе
этого считаетъ неприличнымъ начать дѣю, которое могутъ
счесть за личность...!

А тутъ чувствительныя сердца и начнутъ удивляться, какъ
мужики убиваютъ помѣщиковъ съ цѣлыми семьями, какъ въ
Старой Русѣ солдаты военныхъ поселеній избили всѣхъ рус-
скихъ Нѣмцевъ и нѣмцкихъ Русскихъ.

Въ переднихъ и дѣвичныхъ, въ селахъ и полницейскихъ
застѣникахъ, схоронены цѣлые мартирологи страшныхъ зло-
дѣствъ, воспоминаніе объ нихъ бродить въ душѣ и поколѣ-
ніями назрѣваетъ въ кровавую, беспощадную месть, которую
предуредить легко, а остановить, врядъ возможно-ли
будеть?

Старая Руса; военныея поселенія! — страшныя пмена!
Неужели исторія закупленная Аракчеевской наводкой (*) !
никогда не отдернетъ саванъ, подъ которымъ правительство
спритало рядъ злодѣствъ, холодно, систематискаcки совершен-
ныхъ при введеніи поселеній. Мало-ли ужасовъ было вездѣ,
по тутъ прибавился особый характеръ петербургско-гатчин-
скій, нѣмцко-татарскій. Мѣсяцы цѣлые продолжалось заби-
ваніе палками и засѣканіе розгами непокорныхъ...
полъ не просыхалъ отъ крови въ земскихъ избахъ и канце-
ляріхъ... Всѣ преступленія, могущія случиться на этомъ
ключѣ земли, со стороны народа, противъ налачей, оправда-
ны впередъ!

Монгольская сторона московскаго періода, исказившая сла-
вянскій характеръ Русскихъ, фухтельное безчеловѣчье, иска-
зившее петровскій періодъ, воплотилось во всей роскоши

(*) Аракчеевъ положилъ, кажется 100,000 руб. въ ломбардъ для выдачи че-
резъ сто лѣтъ съ процентами тому кто напишетъ лучшую исторію Александра I.

19

146

безобразія въ графѣ Аракчеевѣ. Аракчеевъ безъ сомній
одно изъ самыхъ гнусныхъ лицъ всплывшихъ послѣ Петра І
на вершины русскаго правительства; этотъ,

Холопъ вѣнчаннаго солдата,

какъ сказалъ объ немъ Пушкинъ, былъ идеалъ образцоваго
капрала, такъ какъ онъ носился въ мечтахъ отца Фридриха
II; нечеловѣческая преданность, механическая исправность,
точность хронометра, никакого чувства, рутина и дѣятельность
ровно столько ума сколько нужно для исполнителя, и ровно
столько честолюбія, зависти, желчи, чтобъ предпочитать власть
деньгамъ. Такіе люди кладъ для царей. Только мелкой злюпа-
мятностью Николая и можно объяснить, что онъ не употребилъ никуда Аракчеева, а огражнился его подмастерьями.

Павелъ открылъ Аракчеева по сочувствію. Александръ
пока еще у него былъ стыдъ, не очень прибылъ его; но
увлеченный фамильной страстью къ выправкѣ и фрупту, онъ
ввѣрилъ ему походную канцелярію. О побѣдахъ этого
генерала отъ артиллеріи мы мало слышали; онъ исполнялъ
больше статскія должности въ военной службѣ, его сраженія
давались на солдатской спинѣ, его враги приводились къ нему
въ цѣпляхъ, они впередъ были побѣждены. Въ послѣдніе годы
Александра Аракчеевъ управлялъ всей Россией. Онъ мѣшался
во все, на все имѣлъ право и бланковыя подписи. Разспаблѣ-
ный и впадавшій въ мрачную меланхолію Александръ поколе-
бался немного между кн. А. Н. Голицынымъ и Аракчеевымъ
и естественно склонился окончательно на сторону послѣдняго.

Во время таганрогской поѣздки Александра, въ имѣніи
Аракчеева въ Грузинѣ, дворовые люди убили любовницу
Графа; это убійство подало поводъ къ тому слѣдствію, о
которомъ съ ужасомъ до сихъ поръ, т. с. черезъ семнадцать
летъ, говорить чиновники и жители Новгорода.

Любовница Аракчеева, шестидесятилетнаго старика, его
крѣпостная дѣвка, тѣнщила дворню, дралась, ябедничала, а
графъ поролъ по ея доносамъ. Когда всякая мѣра терпѣнія
была перейдена, поваръ ее зарѣзалъ. Преступленіе было такъ
ловко сдѣлано, что никакихъ слѣдовъ виновника не было.

147

Но виновный былъ нуженъ для мести нѣжнаго старика, онъ бросилъ дѣла всей имперіи и прискакалъ въ Грузино. Середь пытокъ и крови, середь стопа и предсмертныхъ криковъ, Аракчеевъ, повязанный окровавленнымъ платкомъ, снятымъ съ трупа наложницы, писалъ къ Александру чувствительные письма и Александръ отвѣчалъ ему: "Пріѣзжай отдохнуть на груди твоего друга отъ твоего песчастія". Должно быть баронетъ Вилье былъ правъ, что у императора передъ смертію вода разлилась въ мозгу.

Но виновные не открывались. Русскій человѣкъ удивительно умѣть молчать.

Тогда совершенно бѣшеный Аракчеевъ—явился въ Новгородъ, куда привели полпум мучениковъ. Келтый и почернѣлый, съ безумными глазами и все еще новязанный кровавымъ платкомъ, онъ началъ повое слѣдствіе; тутъ эта исторія принимаетъ чудовищные размѣры. Человѣкъ восемдесятъ были захвачены вновь. Въ городѣ брали людей но одному слову, по малѣшему подозрѣнію, за дальнее знакомство съ какимъ нибудь лакеемъ Аракчеева, за неосторожное слово. Проѣзжіе были схвачены и брошены въ острогъ; купцы, писаря ждали по недѣлямъ въ части допроса. Къ ители прятались по домамъ, боялись ходить по улицамъ; о самой исторіи никто не осмѣливалъся поминать.

Клеймпхель, служившій при Аракчеевѣ, участвовалъ въ этомъ слѣдствіи...

Губернаторъ превратилъ свой домъ въ застѣнокъ, съ утра до ночи возлѣ его кабинета пытались людей. Старо-Русскій исправникъ, человѣкъ привычный къ ужасамъ, наконецъ изнемогъ и когда ему величинѣ допрашивать подъ розгами молодую женщину, беременную во второй половинѣ, у него не достало спѣ. Онъ взошелъ къ губернатору, это было при старикѣ Поповѣ который мнѣ разсказывалъ, и сказалъ ему, что эту женщину невозможно сѣть, что это прямо противно закону; губернаторъ вскочилъ съ своего мѣста и бѣшеный отъ любы бросился на исправника съ поднѣтымъ кулакомъ "я васъ сейчасъ велю арестовать, я васъ отдамъ подъ судъ, вы

148

измѣнникъ”. Псиравникъ былъ арестованъ и подалъ въ
отставку; душевно жалѣю, что не знаю его фамилии, да будутъ
ему прошены его прежние грѣхи за эту минуту—скажу просто
геройства; съ такими разбойниками вовсе была не шутка по-
казать человѣческое чувство.

Женщину пытали, она ничего не знала о дѣло... однакожь
умерла.

Да и “благословенный” Александръ умеръ. Не зная, что
будетъ далѣе, эти изверги сдѣлали послѣднее усилие и добра-
лись до виновнаго; его разумѣется, приговорили къ кнуту.
Середь торжества слѣдопроизводителей пришель приказъ Ни-
колая отдать ихъ подъ судъ и остановить все дѣло.

Губернатора велѣно было судить сенату... (*) оправдать его
даже тамъ нельзя было. Но Николай издалъ милостивый ма-
нифесь послѣ коронации, подъ него не подошли друзья.
Пе-
стеля и Муравьева, подъ него подошелъ этотъ мерзавецъ.
Черезъ два-три года онъ-же былъ судимъ въ Тамбовѣ за зю-
употребленіе власти въ своемъ имѣніи; да, онъ подошелъ
подъ манифесь Николая, онъ былъ ниже его.

... Въ началѣ 1842 г. я былъ до невозможности утомленъ губернскимъ правленіемъ и придумывая предлогъ какъ бы отдѣляться отъ него. Пока я выбиралъ то одно, то другое средство, случай совершенно виѣшній рѣшилъ за меня.

Разъ въ холодное, зимнее утро пріѣзжаю я въ правленіе,
въ передней стопѣ женщина лѣтъ тридцати, крестьянка;
увидавши меня въ мундирѣ, она бросилась передо мной на
колѣни и обливалась слезами, просила меня заступиться.
Ба-
ринъ ея Мусинъ-Пушкинъ ссылалъ ее съ мужемъ на поселеніе,
ихъ сынъ лѣтъ 10 оставался, она умоляла дозволить ей взять
съ собой дитя. Пока она мнѣ разсказывала дѣло, взошелъ
военный губернаторъ, я указалъ ей на него и передалъ ея
просьбу. Губернаторъ объяснилъ ей, что дѣти старше десяти
летъ оставляются у помѣщика. Мать не понимая глупаго

(*) Чрезвычайно досадно что-я зобылъ имя этаго достойнаго начальника губерніи.

149

закона, продолжала просить, ему было скучно, женщина ры-
дая, цѣплялась за его ноги, и онъ сказалъ, грубо оттапливая
ее отъ себя, "да что ты за дура такая, вѣдь по русски тобѣ
говорю, что я ничего не могу сдѣлать, что-же ты пристаешь".
Послѣ этого онъ пошелъ твердымъ и рѣшительнымъ шагомъ
въ уголъ гдѣ ставилъ саблю.

И я пошелъ . . . съ меня было довольно . . . развѣ эта женщина не приняла меня за одного изъ нихъ? пора кончить комедію.

— Вы нездоровы? — сриросилъ меня совѣтникъ Хлопинъ,
переведенный изъ Сибпри за какіе-то грѣхи.

— Болѣнъ, отвѣчалъ я, всталъ, раскленялся и уѣхалъ. Въ тотъ-же день написалъ я рапортъ о моей болѣзни и съ тѣхъ поръ нога моя не была въ губернскомъ правленіи. Потомъ я подалъ въ отставку "за болѣзпію". Отставку мнѣ сенатѣ далъ, присовокупивъ къ ней чинъ надворнаго совѣтника; но Бенкендорфъ съ тѣмъ вмѣстѣ сообщилъ губернатору, что мнѣ запрещенъ въѣздъ въ столицы и велѣно жить въ Новгородѣ.

Н. возвратившійся изъ первой поѣздки за границу, при-
нялся хлопотать въ Петербургѣ, чтобъ намъ было разрѣшено
переѣхать въ Москву. Я мало вѣрилъ успѣху такаго проте-
ктора и страшно скучалъ въ дрянномъ городишкѣ съ огром-
нымъ историческимъ именемъ. Между-тѣмъ Н. все обдѣлалъ.
1 Юля 1842 г. императрица пользуясь семейнымъ праздни-
комъ, просила государа разрѣшить мнѣ жительство въ Москвѣ,
взявъ во вниманіе болѣзнь моей жены и ея желаніе переѣхать
туда. Государь согласился и черезъ три дня моя жена по-
лучила отъ Бенкендорфа письмо, въ которомъ онъ сообщалъ,
что вслѣдствіе предSTATEЛЬСТВА государыни, мнѣ разрѣшено
сопровождать ее въ Москву. Онъ заключилъ письмо прият-
нымъ извѣщёніемъ, что полицейскій надзоръ будетъ продолж-
жаться и тамъ.

Новгородъ я оставлялъ безъ всякаго сожалѣнія и торопился
какъ можно скорѣе уѣхать. Впрочемъ при разлукѣ съ нимъ,
случилось, чуть- ли не единственно приятное происшествіе въ
моей новогородской жизни.

## ГЛАВА ХІ.

### ЕЩЕ РАЗЪ ЮНАЯ МОСКВА.

Новый московскій кругъ—Панславизмъ и Н. Я. Чаадаевъ
—Западъ и Востокъ Европы.—

Жизнь наша, устроившаяся въ Москвѣ въ концѣ 1842 г. и продолжавшаяся пять лѣтъ, была очень изящна, и носила особый характеръ ровпаго, дѣятельнаго совершеннолѣтія, характеръ возмукалости и силы. Судорожно натянутыя нервы въ Петербургѣ и Новгородѣ отдали; мы снова были на болѣе родной почвѣ и въ кругу совершенно сочувствующемъ.

Сь виѣшней стороны тѣснилъ только полнцейскій надзоръ, продолжавшійся до 1847 г.; не могу сказать чтобъ онъ былъ очень докучливъ, но непріятное чувство дамокловой трости, занесенной рукою квартальнаго, очень противно.

Разумѣется, мы не могли возвратиться къ весеннему, юно-му, владимірскому отшельничеству. Шиллеръ правъ, “май жизни цвѣтетъ лишь одинъ разъ”, но есть еще другіе цвѣты, не майскіе, которые распускаются во всемъ блескѣ въ Юнѣ, Юлѣ, въ Августѣ; они на своемъ мѣстѣ также красивы и благоуханные какъ весеннія віолетки, ландыши на своемъ. Самая старость имѣетъ свои зимнія вѣники, которые ей очень идутъ, лишь бы она не красила сѣдыхъ кудрей своихъ.

Новые друзья приняли насъ горячо, гораздо лучше нежели два года тому назадъ. Всѣ они были сильно заняты, всѣ работали и трудились, кто занимая каоведры въ Университетѣ, кто участвуя въ обозрѣніяхъ и въ журналахъ, кто занимаясь русской исторіей; къ этому времени относятся начала всего сѣланнаго потомъ.

150

У меня не было денег; ждать изъ Москвы я не хотелъ, а потому и поручилъ Матвѣю сыскать мнѣ тысячи полторы р. асс. Матвѣй черезъ часъ явился съ содержателемъ гостиницы Гибиннымъ, котораго я зналъ и у котораго въ гостиницѣ жилъ съ недѣлью. Гибинъ толстый купецъ съ добродушнымъ видомъ, кланяясь подалъ пачку ассигнацій. — Сколько желаете процентовъ? — спросилъ я его. — Да я видите, отвѣчалъ Гибинъ, этимъ дѣломъ не зашиваюсь и въ припентъ денегъ не даю, а такъ какъ наслышалъ отъ Матвѣя Савельевича, что вамъ нужны деньги на мѣсяцъ, на другой, и мы вами очень довольны, а деньги слава Богу свободныя есть—я и принесъ.

Я поблагодарилъ его и спросилъ, что онъ желаетъ, простую росписку, или вексель? но Гибинъ и на это отвѣчалъ: Дѣю излишнее, я вашему слову вѣрю больше, нежели гербовой бумагѣ.

— Помилуйте, да вѣдь могу-же я умереть.

— Ну такъ къ горести объ вашей кончинѣ, прибавилъ Гибинъ смѣясь, не много прибудеть отъ потери денегъ.

Я былъ тронутъ и вмѣсто росписки горячо пожалъ ему руку. Гибинъ по русскому обычаю обнялъ меня и сказалъ: "Мы вѣдь все смѣкаемъ, знаемъ что служили-то вы ноневолѣ и что вели себя не то что другіе, прости господи, чиновников, и за нашегоъ брата за черный народъ заступались, вотъ я и радъ, что потраfileлся служай сослужить службу."

Когда мы поздно вечеромъ, выѣзжали изъ городу, ямщикъ осадилъ лошадей противъ гостиницы и тотъ-же Гибинъ подалъ мнѣ на дорогу тортъ величиною съ колесо...

Вотъ моя "пряжка за службу"!

152

Такого круга людей талантливыхъ, развитыхъ, многосто-
роннихъ и чистыхъ я не встрѣчалъ потомъ нигдѣ, ни на выс-
шихъ вершинахъ политическаго міра, ни на послѣднихъ ма-
ковкахъ литературнаго и артистическаго. А я многоѣ зѣдилъ,
везѣлъ жилъ и со всеми жилъ; революціей меня приб�лю имен-
но къ тѣмъ краямъ развитія, далѣе которыхъ ничего пѣтъ—и
я по совѣсти должешь повторить сказаное.

Около half a year, замкнутая личность западнаго человѣка, удивляющая насъ спачала своей спеціальностью, вслѣдъ затѣмъ удивляеть односторонностью. Онъ всегда доволенъ собой, его suffisance насъ оскорбимость. Онъ никогда не забываетъ личныхъ видовъ, положеніе его вообще стѣсненное и нравы приложены къ жалкой средѣ.

Я не думаю чтобы люди всегда были здѣсь таковы, западный
человѣкъ не въ нормальномъ состоянии, онъ линяетъ. Неу-
дачныя революціи взошли внутрь, ни одна не перемѣнила
его, каждая оставила сѣдѣ и сопла понятія—а исторический
валъ естественнымъ чередомъ выплеснулъ на главную сцепу
тѣнной сой мѣщанъ, покрывшій собою ископаемый классъ
аристократій и затопившій народные входы. Мѣщанство
несовѣстно съ нашимъ характеромъ и слава Богу.

Распущенная - ли наша, недостатокъ - ли правственной
осѣдности, определенной дѣятельности, юности - ли въ дѣлѣ
образованія, аристократизмъ - ли воспитанія? — но мы въ
жизни съ одной стороны больше артисты, съ другой гораздо
проще западныхъ людей; не имѣемъ ихъ спеціальности, по за-
то многосторонней ихъ. Развитыя личности у насъ рѣдко
встрѣчаются, но они пышно, разметисто развиты, безъ шпа-
леръ и заборовъ. Совсѣмъ не такъ на Западѣ.

Съ людьми самыми симпатичными какъ разъ здѣсь дого-
ворился до такихъ противорѣчій, гдѣ ужъ ничего нѣтъ об-
щаго и гдѣ убѣдить невозможно. Въ этой упрямой упорности
и непроизвольномъ непониманіи — такъ и стучишь головой
о предѣлъ міра завершеннаго.

Наши теоретические несогласія совсѣмъ напротивъ, вносили
болѣе жизненный интересъ, потребность дѣятельнаго обмѣна,

153

держали умъ бодрѣе, двигали впередъ; мы росли въ этомъ
треніи другъ объ друга и въ самомъ дѣлѣ были сильнѣе тою
composite arтели, которую такъ превосходно опредѣлилъ
Прудонъ въ механическомъ трудѣ.

— Рядомъ съ нашимъ кругомъ были наши противники—
nos amis les ennemis, какъ говорить Беранже, или лучше nos
ennemis les amis, московскіе панслависты.

То что у нихъ было истиннаго, мы не цѣнили. Это естественно всякой полемикѣ; борьба должна быть односторонна и несправедлива, на взаимныхъ уступкахъ сейчасъ можно помириться. Для ихъ развития и для нашего споръ былъ полезенъ; не знаю многому-ли они съ тѣхъ поръ выучились, но я многому; и начиная говорить объ нихъ я дружески повторяю слова одной дамы, очень знакомой имъ, которая передавая мой поклонъ Ш—шутя прибавила:

Celui à qui on a fait tort, vous salue! (*)

Тѣмъ больше имѣю я право на ихъ миръ, что судьба мнѣ
предоставила защиту ихъ идей между басурманами и кажется
я не положилъ похулу на перо.

Панславизмъ не стародавняя вещь, его начала не идуть
далѣе 1815 года, это было время всяческихъ воскрешеній и
возстановленій, время глядящее вспять, время оборотней, все-
возможныхъ Лазарей, болѣе и ли менѣе смердящихъ; рядомъ
съ Тейчтумомъ явился Панславизмъ и именно у Австрійскихъ
Славянъ. Правительства вообще поощряли развитіе между-
народныхъ ненавистей, массы снова отдалились другъ отъ
друга, разбивались снова на враждебныя кучки, снова грани-
цы становились неперебиходимѣе, связь и сочувствіе обрываллись,
революціонное единство становилось мечтой. Къ тому-же про-
сыпавшіяся народности были ли казались слабыми, дѣятель-
ность націоналистовъ была литературно - археографическая,

(*) CONSUELO, G. Sand.

20

154

правительства радовались добровольному отступлению литературовъ и ученыхъ въ призрачную жизнь.

Но для Славянъ (такъ какъ для Грековъ съ своей стороны) возвращеніе къ национальнымъ идеямъ не могло быть такимъ и не смотря на огромныя ошибки сдѣланныя Чехами и Кратами въ 1848 и 49 году, теоретическое возстановленіе задавленной славянской народности, имѣю свою очень действительную сторону.

Западный папславизмъ вызвалъ и подзадорилъ славянскую партію въ Россиі.

Сверхъ того она имѣла свою почву историческую, оправданную и народную. Славянизмъ, не какъ теорія, не какъ ученіе, но какъ народное чувство, какъ противудѣйствіе исключительно иностранному вліянію, существуетъ со времени обритія первой бороды Петромъ.

Противудѣйствіе это петербургскому терроризму образованія никогда не перемѣжалось: казненное, четвертованное, повѣшенное на зубцахъ Кремля и тамъ пристрѣленное Менщиковымъ и другими царскими потѣшниками — въ видѣ стрѣльцевъ; отравленное въ равелинѣ петербургской крѣпости, въ видѣ царевича Алексѣя, оно является какъ партія Долгорукихъ при Петрѣ II, какъ ненависть къ Нѣмцамъ при Биронѣ, какъ Пугачевъ при Екатеринѣ II, какъ сама Екатерина II, православная Нѣмка при прусскомъ Голштипцѣ Петрѣ III, какъ сама Елизавета опировшаяся на тогдашнихъ славянофиловъ, чтобъ сѣсть на престолъ, (народъ въ Москвѣ ждали навѣрно, что при ея коронованіи изобьютъ всѣхъ Нѣмцевъ).

Всѣ раскольники своего рода славянофилы.

Все бѣлое и черное духовенство славянофилы другаго рода.

Солдаты требовавшіе смѣны Барклая де Толя за его нѣмецкую фамилію, были предшественники Хомякова и его друзей.

Война 1812 г. сильно развила чувство народнаго сознанія и любви къ родинѣ.

Патріотизмъ 1812 г. впрочемъ не имѣлъ старо-обрядчески славянскаго характера. Мы его видимъ въ Карамзинѣ и Пу-

155

шкинъ, въ самомъ императорѣ Александрѣ. Практически онъ
былъ выраженіемъ того инстинкта, который чувствуютъ всѣ
молодые, народы, когда чужие ихъ задѣваютъ; потомъ это было
торжественное чувство побѣды, гордое сознаніе силы. Но
теорія его была слаба; для того чтобъ любить русскую исторію
патріоты ее перекладывали на европейскіе нравы, они вообще
переводили съ францускаго на русскій языкъ—римско-гре-
ческій патріотизмъ и не шли далѣе стиха,

Pour un cœur bien né, que la patrie est chère.

Правда, Шишковъ бредилъ уже и тогда о возстановленіи
стараго слога, который называлъ стилемъ, но вліяніе его
было ограниченно. Что-же касается до настоящаго народнаго
стиля, его звалъ одинъ офранцуженный графъ Растопчинъ
въ своихъ прокламаціяхъ и возваніяхъ.

По мѣрѣ того какъ война забывалась, патріотизмъ этотъ
утихалъ и выродился паконецъ съ одной стороны въ подлую
цинническую лесть “Сѣверной Пчелы”, съ другой въ квасной,
гречневой патріотизмъ, называющій Шую—Манчестеромъ,
Шебуева—Рафаелемъ, а Петербургъ—сѣверной Пальмирой.

Послѣ Александра явились—Ногодинъ, императоръ Николай, Загоскинъ, Несторъ Кукольникъ; а съ ними разныя неустроенные попытки водрузить тяжелое знамя Православія, Самодержавія и Народности—чѣмъ попало, романами, иконописью, дикимъ преслѣдованіемъ Упіать, “рукой всевышняго отечество спасла”, розгами, ссылками, Москвитяниномъ, журналомъ сухопутнаго православія и Маякомъ, журналомъ морскаго православія.

Патріотизмъ при Николаѣ потерялъ свой греко-римскій
характеръ и превратился въ что - то кнутовое, полицейское,
особенное въ Петербургѣ, гдѣ его дикое направленіе окончі-
лось сообразно космополитическому характеру города, и зо-
брѣтеніемъ народнаго гимна по Себастіану Баху (*) и
Шрокопіемъ Ляпуповымъ по — Шиллеру.

(*) Сперва народный гимпъ пѣли препанью на голосъ God save the King,
да сверхъ того его и не пѣли почти никогда. Все это нововведена николаевскія.
Съ польской войны всѣли въ царскіе дни и на большихъ концертахъ пѣть вновь

156

Я былъ на первомъ представленіи Япнунова въ Москвѣ и видѣлъ какъ Япнуновъ засучиваетъ рукава и говорить что-то въ родѣ “потѣшусь я въ польской крови”. Глухой стонъ отвращенія вырвался изъ груди всего партера, даже жандармы, квартальные и эти люди креселъ, на которыхъ нумера какъ-то стерты, не нашли силъ аплодировать!

Въ Москвѣ, исключительно паціональное паправленіе доходило до такихъ-же нелѣностей, но оно было независимо нелѣпо, нелѣпо безъ всякаго отношенія къ Ш отѣлѣю или къ управѣ благочинія.

Лѣть пятнадцать тому назадъ, былъ въ Москвѣ проѣздомъ панславистъ Гай, игравшій потомъ какую-то премудренную роль, какъ кроатскій агитаторъ и въ тоже время білѣкій человѣкъ Бана Іелачича. Москвитяне вѣрять вообще всѣмъ иностранцамъ; Гай былъ больше нежели иностранецъ, больше нежели свой—онъ былъ то и другое. Ему стало быть не трудно было разжалобить нашихъ Славянъ судьбою страждущей и православной братіи въ Далмацій и Кроаціи; огромная подписка была сдѣлана въ нѣсколько дней и сверхъ того Гаю былъ данъ объѣдъ во пмя всѣхъ Сербскихъ и Русянскихъ симпатій. За объѣдомъ, одинъ изъ нѣжнѣйшихъ по голосу и по занятіямъ

изобрѣтенный народный гимнъ—корпуса жандармовъ полковникомъ Ывовымъ.

Императоръ Александъ былъ слишкомъ хорошо воспитанъ, чтобъ любить грубую лесть; онъ съ отвращеніемъ слушать въ Парижъ президентыя и ползающія у ногъ побѣдителя рѣчи академиковъ. Разъ встрѣтивъ въ своей передней Штабріаны, онъ ему показалъ послѣдній пумеръ Journal des Débats и прибавилъ: "Я васъ увѣряю, что такихъ плюскихъ изостей, я ни разу не видалъ ни въ одной русской газетѣ". Но при Николаѣ нашлись литераторы, которые оправдали его монархее довѣріе и заткнули за поясъ всѣхъ журналистовъ 1814 года, даже нѣкоторыхъ префектовъ 1852 г. Бургаринъ писалъ въ Сѣверной Пчелѣ, что между прочими выгодами желѣзной дороги между Москвой и Петербургомъ, онъ не можетъ безъ умиленія взумать, что одинъ и тотъ-же человѣкъ будетъ въ возможности утромъ отслужить молебенъ о здравіи государя и писатора въ казанскомъ соборѣ, а вечеромъ другой въ Кремлѣ!

Казалось бы трудно превзойти эту страшную нелѣпость, но пашелся въ Москвѣ и писаторъ, перещегляющій Фадъя Венедиктовна.

Въ одинъ изъ пріѣздовъ Николая въ Москву, и... ученый профессоръ, написалъ статью, въ которой онъ говоря о массѣ народа, топившейся передъ дворцомъ, прибавляется—что стопю бы царю изъявить малѣшшее желаніе и эти тысячи, пришедшие лицезрѣть его, радостно бросились бы въ Москву рѣку. Фразу эту вымаралъ графъ С. Г. Строгоновъ, разскажившій ми въ этотъ милой анекдотъ.

157

—славянофиловъ, человѣкъ краснаго православія, разгоря-
ченный, вѣроятно тостами за черногорскаго владыку, за раз-
ныхъ великихъ Босняковъ, Чеховъ и Словаковъ, импровизи-
ровалъ стихи, въ которыхъ было слѣдующее не вовсе христі-
анское выраженіе:

Упьюсь я кровью Мадьяровъ и Нѣмцевъ,

всѣ не поврежденные съ отвращеніемъ услышали эту фразу.
По счастію остроумный статистикъ Андросовъ, выручилъ
кровожаднаго пѣвца, онъ вскочилъ съ своего стула, схватилъ
десертный ножикъ и сказалъ: Господа, извините мепя, я васъ
оставлю на минуту, я вспомнилъ, что хозяинъ моего дома,
старикъ настройщикъ Дицц—Нѣмецъ; я собѣгаю его приколють
и сейчасъ возвращюсь.

Громъ смѣха заглушилъ негодованіе.

Я этотъ случай разсказалъ для того, чтобъ еще разъ показать какая страшная стремница патріотизмъ и исключительная національность, какъ уносить она вспять людей и какъ близка къ животной ненависти; послѣдовательный патріотизмъ оканчивается непремѣино по колѣна въ крови.

Въ такую партію, кровожадную en herbe, сложились
московскіе Славяне во время нашей ссылки. Ихъ развила
полемика, они сомкнули свои ряды при появліеніи Чаадаев-
скаго писма; война съ Бѣлинскимъ и дальнѣйшее развитіе
панславизма на Западѣ, сложило ихъ окончательно. Въ копцѣ
1842 г. я ихъ засталъ въ полномъ боевомъ порядкѣ, съ своей
легкой кавалеріей, подъ начальствомъ Хомякова, и чрезвы-
чайно тяжелой пѣхотой Шевырева и Погодина, съ своими
застрѣльщиками, охотниками, ультра-якобинцами, отвергав-
шими все бывшее послѣ Кіевскаго періода, и умѣренными,
жирондистами, отвергавшими только петербургскій периодъ;
у нихъ были свои каоедры въ университетѣ, свое ежемѣсячное
обозрѣніе, выходившее всегда два мѣсяца позже, но все-же
выходившее; при главномъ корпусѣ состояли православные
гегеліанцы, византійскіе теурги, мистическіе поэты (Ө. Глин-
ка съ супругой и множество женщинъ).

Споры наши, немедленно начавшіеся, такъ закрѣшили и

158

развили до послѣдних крайностей наши разныя воззрѣнія, такъ отдалі паше взаимное пониманіе—всѣми колкостями, преувеличениями, всѣми выводами ad absurdum, что мы вовсе не видали сквозь чаднаго, церковнаго ладопа, что за ризами и мурмуками была сильная, юная мысль, и что всего важнѣе мысль своевременная.

Прежде нежели мы пойдемъ далѣе, иль сколько словъ о Ча-
адаевскомъ письмѣ. Письмо это само-по-себѣ было историчес-
кимъ событиемъ; что кажется значать два—три печатныхъ
листа, помѣщенныхъ въ екемѣсячномъ обозрѣніи? а между
тѣмъ такова сила рѣчи сказанной, такова мощь слова въ странѣ
молчащей и непривыкнувшей къ независимому говору, что
письмо Чаадаева потрясло всю мыслящую Россию.

Лѣтомъ 1836 года, я спокойно сидѣлъ за своимъ пись-
меннымъ столомъ въ Вяткѣ, когда почтальонъ принесъ миш
послѣдій № "Телескопа". Надобно жить въ ссылкѣ и глу-
ши, чтобъ оцѣнить что значитъ новая книга. Я разумѣется
бросилъ все и принялся разрѣзывать "Телескопъ"—"Филю-
софскія письма" адресованныя къ дамѣ, безъ подписи. Въ
подстрочномъ замѣчаніи было сказано, что письма эти писа-
ны Русскимъ по французски, т. с. что это переводъ. Все это
скорѣе предупредило меня противъ статьи, нежели въ ея поль-
зу, и я принялся читать критику и смѣсь.

Наконецъ дошелъ чередъ и до письма. Со второй, третьей
страницы меня остановилъ печально-серьезный тонъ, отъ
каждаго слова вѣяло долгимъ страданіемъ, уже охлажденнымъ,
по еще озлобленнымъ. Эдакъ пишутъ только люди долго ду-
мавшіе, много думавшіе и много испытавшіе; жизнію, а не
теоріей доходятъ до такого взгляда... Читаю далѣе... письмо
ростетъ, оно становится мрачнымъ обвинительнымъ актомъ
противъ Россиі, протестомъ личности, которая за все выне-
сенное хочетъ высказать часть накопившагося на сердцѣ.

Я раза два остановливались, чтобъ отдохнуть и дать улечься мыслямъ и чувствамъ... и потомъ снова читалъ и читалъ. И это напечатано по русски, неизвѣстнымъ авторомъ? — Я боялся, не сошелъ-ли я съ ума. Потомъ я перечитывалъ

159

“письмо” Витбергу, потомъ молодому учителю гимназіи, но-
томъ опять себѣ.

Весьма вѣроятно, что тоже самое происходило въ разныхъ
губерскихъ и уѣздныхъ городахъ, въ столицахъ и господскихъ
домахъ. Пмя автора я узналъ черезъ пѣсколько мѣсяцевъ.

Десять лѣтъ образованная Россіі прострадала молча, подъ
самымъ прозаическимъ, бездарнымъ, ничего не дающимъ въ
замѣну игомъ. Каждый чувствовалъ гнетъ, у каждогоѣ было
что-то на сердцѣ и все-таки всѣ молчали; наконецъ пришелъ
человѣкъ, который по своему сказалъ что. Онъ сказалъ только
про боль, свѣтлаго ничего пѣтъ въ его словахъ, вѣдь это только
на образахъ мученики улыбаются ангеламъ когда ихъ тѣло
рвутъ на части. Письмо Чаадаева безжалостный крикъ боли
и упрека одной части Россіи, именно Петровской, она имѣла
право на него; развѣзъ эта среда жалѣла, щадила автора, или
кого-нибудь?

Разумѣется такой голосъ долженъ былъ вызвать противъ
еебя оппозицію или опъ былъ бы совершенно правъ, говоря,
что прошедшее Россіи пусто, пастоящее невыносимо, а буду-
щаго для нея вовсе нѣтъ, что это “пробѣлъ разумѣнія, гроз-
ный урокъ данный народамъ” -до чего отчужденіе и рабство
могуть довести. Это было покаяніе и обвиненіе; знать впе-
редъ чѣмъ примириться, не дѣло раскаянія, не дѣло протеста,
или сознаніе въ винѣ шутка и искупленіе неискренно.

Но оно и не прошло такъ: на минуту всѣ, даже сонные и
забитые отпрянули, испугавшись зловѣщаго голоса. Всѣбыли
изумлены, большинство оскорблено, человѣкъ десять громко
и горячо рукоплескали автору. Толки въ гостинныхъ преду-
предели мѣры правительства, накликали ихъ. Нѣмецкаго
происхождения русскій патріотъ Вигель пустилъ дѣло въ ходъ.

Обозрѣніе было тотчасъ запрещено; Болдыревъ, старикъ
ректоръ московскаго университета и ценсоръ былъ отставленъ,
Надеждинъ, издатель, сосланъ въ Усть-Сысолскъ, Чаадаева,
Николай приказалъ объявить “сумасшедшимъ” и обязать
подпиской ничего не писать. Всякую субботу пріѣзжалъ къ
нему докторъ и полицмейстеръ, они свидѣтельствовали его и

160

дѣали донесеніе, т. е. выдавали за своей подписью пятьдесятъ два фальшивыхъ свидѣтельства по высочайшему повѣленію— умно и нравственно. Наказанные разумѣется были они, Чаадаевъ съ глубокимъ презрѣніемъ смотрѣть на эти шалости въ самомъ дѣлѣ поврежденнаго своеволія власти. Пи докторъ, ни полицмейстеръ никогда не заикались за чѣмъ они пріѣзжали.

Я видѣлъ Чаадаева прежде моей ссылки одинъ разъ. Это было въ самый день взятія Н. Я упомянулъ, что въ тотъ день у М. Орлова былъ объѣдь. Всѣ гости были въ сборѣ, когда взошелъ холодно кланяясь человѣкъ, котораго оригинальная наружность, красивая и самобытно-рѣзкая, должна была каждаго остановить на себѣ. Орловъ взялъ меня за руку и представилъ, это былъ Чаадаевъ. Я мало помню объ этой первой встрѣчѣ, мнѣ было не до него; онъ былъ какъ всегда холоденъ, серьезенъ, уменъ и золъ. Послѣ объѣда, Раевская, мать Орловой сказала мнѣ: "Что вы такъ печальны, ахъ молодые люди, молодые люди какіе вы пынче стали!" "А вы думаете, сказалъ Чаадаевъ, что нынче еще есть молодые люди?" вотъ все что осталось у меня въ памяти.

Возвратившись въ Москву я сблизился съ нимъ и съ тѣхъ поръ до объѣзда мы были съ нимъ въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ.

Печальная и самобытная фигура Чаадаева, рѣзко отдѣляетъся какимъ-то грустнымъ упрекомъ на линючемъ и тяжеломъ фондѣ московской high life. Я любилъ смотрѣть на него середь этой мишурной знати, вѣтренихъ сенаторовъ, сѣдыхъ повѣсъ и почетнаго ничтожества. Какъ бы ни была густа толпа, глазъ находилъ его тотчась; лѣта не исказили стройнаго стана его, онъ одѣвался очень тщательно, блѣдное, пѣжное лицо его было совершенно неподвижно когда онъ молчалъ, какъ будто изъ воску или изъ мрамора, "чело какъ печальны и съ тѣмъ вмѣстѣ имѣли что-то доброе, тонкія губы напротивъ улыбались иронически. Десять лѣтъ стоялъ онъ сложа руки ўдѣ-нибудь у колоны, у дерева на бульварѣ, въ залахъ и театрахъ, въ клубѣ и — воплощеннымъ veto, живой протестаціей смотрѣлъ

161

на вихрь лицъ безсмысленно вертѣвшихся около него, капри-
зничалъ, дѣался страннымъ, отчуждался отъ общества, не
могъ его покинуть, потомъ сказалъ свое слово, спокойно спри-
тавъ, какъ пряталъ въ своихъ чертахъ, страсть подъ ледяной
корой. Потомъ опять умолкъ, опять являлся капризнымъ, недо-
вольнымъ, раздраженнымъ, опять тяготѣлъ надъ московскимъ
обществомъ и опять не покидалъ его. Старпкамъ и молодымъ
было не ловко съ нимъ, не по-себѣ; они, богъ знаетъ отчего,
стыдились его неподвижнаго лица, его прямо смотрящаго
взгляда, его печальной насмѣшки, его язвительнаго снисхож-
дения. Что-же заставляло ихъ припимать его, звать . . . и еще
больше йздить въ нему? Вопросъ очень серьезный.

Чаадаевъ не былъ богатъ, особенно въ послѣдніе годы;
онъ не былъ и знатенъ; ротмистръ въ отставкѣ съ желѣзнымъ
кульмскимъ крестомъ на груди. Онъ, правда, по словамъ
Нушкина, "въ Римѣ былъ бы Бруть,

. . въ Аоннахъ Периклесъ,
Но здѣсь подъ гнетомъ власти царской,
Онъ только офицеръ гусарской. . ."

Знакомство съ нимъ могло только компрометировать чело-
вѣка въ глазахъ правительствующей полиціи. Откуда-же шло
влѣяніе, зачѣмъ въ его небольшомъ скромномъ кабинетѣ въ
Старой Басманной толнились по понедѣльникамъ "тузы" ан-
глійскаго клуба, патриціи тверскаго бульвара? Зачѣмъ модныя
дамы заглядывали въ келью угрюмаго мыслителя, зачѣмъ ге-
нералы, непонимающіе пичего штатскаго, считали себя обя-
занными явиться къ старику, пеловко прикинуться образо-
ванымъ людьми и хвастаться потомъ, перевирая какое-ни-
будь слово Чаадаева, сказанное на ихъ-же счетъ? Зачѣмъ я
встрѣчалъ у него дикаго Американца Толстаго и дикаго ге-
нералъ-адъютанта Шипова, уничтожавшаго просвѣщеніе въ
Польшѣ?

Чаадаевъ не только не дѣалъ имъ устунокъ, по тѣснилѣ
ихъ и очень хорошо давалъ имъ чувствовать разстояніе между
имъ и ними. Разумѣется, что люди эти юздили къ нему
и звали на свои рауты изъ тщеславія, до этого дѣла иѣть;

21

162

тутъ важно невольное сознаніе, что мысль стала мощью, имѣ-
ла свое почетное мѣсто вопреки высочайшему повелѣпію.
Насколько власть “безумнаго” ротмистра Чаадаева была при-
знана, настолько “безумная” власть Николая Павловича была
уменьшена.

Чаадаевъ имѣлъ свои странности, свои слабости, онъ былъ
озлюбленъ и избалованъ. Я не знаю общества менѣе списхо-
дительнаго какъ московское, больѣе исключительнаго, именно
по этому оно и смахивасть на провинціальное, напоминать
недавность своего образованія. Отчего-же человѣку въ пять-
десять лѣть, одинокому, лишившемуся почти всѣхъ друзей,
потерявшему состяніе, много жившему мыслію, часто огор-
ченному—не имѣть своего обычая, свои причуды?

Чаадаевъ былъ адъютантомь Васильчпкова во время пзвѣ-
стнаго Семеновскаго дѣла. Государь находился тогда, помнится,
въ Веронѣ или въ Ахенѣ на конгресѣ. Васильчиковъ послалъ
Чаадаева съ рапортомъ къ нему, и онъ какъ-то опоздалъ
часомъ или двумя и пріѣхалъ позже курьера посланнаго ав-
стрійскимъ посланникомъ. Лебцельтерномъ. Государь раздра-
женный дѣюмъ, увлекаемый тогда окончательно въ реакцію
Метернихомъ, который съ радостію услышалъ о Семеновской
исторіи, очень дурно принялъ Чаадаева, бранился, сердился
и потомъ опомнившись вѣлѣю ему предложить звапіе филгель
адъютанта; Чаадаевъ отклонилъ эту честь и просилъ одной
милости—отставки. Разумѣется это очень не понравилось, но
отставка была дана.

Чаадаевъ не торопился въ Россію, разставшись съ золочен-
нымъ мундиромъ, онъ принялся за папку. Умеръ Александръ,
случилось 14 Декабря, (отсутствіе Чаадаева спасло его отъ вѣ-
роятнаго преслѣдованія), около 1830 года онъ возвратился.

Въ Германіи Чаадаевъ сопшился съ Шеллингомъ; это зпа-
комство вѣроятно много способствовало, чтобъ павести его на
мистическую философію. Опа у него развилась въ револю-
ціонный католицизмъ, которому онъ остался вѣренъ на всю
жизнь. Въ своемъ письмѣ онъ половину обществій Россіи отно-
сить на счетъ греческой церкви, на счетъ ся отторженія отъ
всеобъемлющаго западнаго εθνικό.

163

Какъ и странно для насъ такое миѣніе, но не падобно
забывать, что католицизмъ и самое христіанство имѣютъ въ
себѣ большую тягучесть. Лакордеръ проповѣдывалъ католи-
ческій соціализмъ, оставаясь доминиканскимъ монахомъ, ему
помогалъ Шеве оставаясь сотрудникомъ Voix du peuple. Въ
сущности нео-католицизмъ не хуже риторическаго дензма,
этой нерелигіи и певѣдѣнія, "этого атеизма, окруженнаго ре-
лигіозными учрежденіями", этой умѣренной теологіи образо-
ванныхъ мѣщанъ.

Если Ронге и послѣдователи Бюше еще возможны послѣ
1848 г., послѣ Фейербаха и Прудона, послѣ Пія IX и Ламене,
если одна изъ самыхъ энергическихъ партій движения ставить
мистическую формулу на своемъ знамени, если до сихъ поръ
сесть люди какъ Мицкевичъ, какъ Красинскій, продолжающіе
быть мессианистами, то дивиться нечему, что подобное учение
привезъ съ собою Чаадаевъ изъ Европы дватцатыхъ годовъ.
Мы ее пѣсколько забыли; стоять вспомнить исторію Волабе-
лы, письма Леди Морганъ или записки Адріани, Байрона,
Леопарди, чтобы убѣдиться, что это была одна изъ самыхъ
тажелыхъ и неблагородныхъ эпохъ исторіи. Революція ока-
залась совершенно несостоятельной, грубый монархизмъ съ
одной стороны цинически хвастался своей властью, лукавый
монархизмъ съ другой цѣломудренно прикрывался листомъ
хартіи; едва только, и то изрѣдка, слышались пѣсни освобож-
дающіхся Елиновъ, какая-нибудь энергическая рѣчь Канин-
га или Ройе-Колара.

Въ протестантской Германіи тогда образовалась католи-
кая партія, Шлегель и Лео мѣняли вѣру, старый Янъ и другіе
бредили о какомъ-то пародномъ и демократическомъ католи-
цизмѣ. Люди спасались отъ пастоящаго въ средніе вѣка, въ
мистицизмъ, читали ЭкARTHGAUZENA, занимались магнетизмомъ
и чудесами піязя Богемлоэ; Гюго, врагъ католицизма, столько
же помогалъ его возстановленію, какъ тогдашній Ламене,
ужасавшійся бездушному пиндерентизму своего вѣка.

На Русскаго такой католицизмъ долженъ былъ еще сильнѣе
подѣвствовать. Въ немъ было формально все то, чего пе-
доста-

164

вало въ русской жизни, оставленной на себя, сгнившей одной
матеріальной властью и иницией путь собственнымъ чутьемъ.
Строгій чинъ и гордая независимость западной церкви, ся окон-
ченная ограниченность, ея практическія приложения, ся без-
возвратная увѣренность и мнимое спятіе всѣхъ противурѣчій
свопмъ высшимъ единствомъ, своей вѣчной фатой-моргапой,
свонмъ urbi et orbi, своимъ презрѣніемъ свѣтской власти,
должно было легко овладѣть умомъ нылѣмъ и начавшимъ
свое серьезное образованіе въ совершенныхъ лѣтахъ.

Когда Чаадаевъ возвратился онъ засталъ въ Россіи другое
общество и другой тонъ. Какъ молодъ я ни былъ, но я помню
какъ наглядно высшее общество пало и стало грязпѣе, рабо-
льѣнѣе съ воцареніемъ Николая. Аристократическая независи-
мость, гвардейская удаль александровскихъ временъ — все это
изчезло съ 1826 годомъ.

Были иные входы, подсѣды, еще не совсемъ извѣстные
самимъ себѣ, еще ходившіе съ раскрытой шеей à l'enfant или
учившіеся по пансіонамъ и лицеямъ; были молодые литера-
торы начинавшіе пробовать свои силы и свое перо, но все
это еще было скрыто, и не въ томъ мірѣ, въ которомъ жилъ
Чаадаевъ.

Друзья его были на каторжной работѣ; онъ сначала оста-
вался совсемъ одинъ въ Москвѣ, потомъ вдвоемъ съ Шушки-
нымъ, наконецъ втроемъ съ Шушкинымъ и Орловымъ. Чаа-
даевъ показывалъ часто, послѣ смерти обоихъ, два небольшія
пятна на стѣнѣ надъ спинкой дивана, тутъ они прислоняли
голову!

Безмѣрно печально сличеніе двухъ посланій Шушкина къ
Чаадаеву, между ними прошла не только ихъ жизнь, но цѣлая
эпоха, жизнь цѣлаго поколѣнія, съ надеждою ринувшагося
впередь и грубо отброшенаго назадъ. Шушкинъ юноша
говорить своему другу:

Товарищъ вѣрь, взойдетъ она
Заря пѣннѣнійнаго счастья,
Россія вспрянетъ ото сна
И на обюмкахъ самовластья
Напишутъ наши имена.

165

Но заря не взошла, а взошелъ Николай на тронъ и Пуш-
кинъ пишетъ :

Чаадаевъ, помнишь-ли было ?
Давноль съ восторгомъ молодымъ
я мыслилъ имя роковое
Предать развалинамъ инымъ ?
... Но въ сердцѣ бурами смиренномъ,
Теперь и лѣнь ч тишина
И въ умиленьи вдохновенномъ,
На камнѣ дружбой освященномъ,
Пишу я наши имена!

Въ мірѣ ни было ищего противуположнѣе Славянамъ
какъ безнадежный взглядъ Чаадаева, которымъ онъ мстилъ
русской жизни, какъ его обдуманное выстраданное проклятие
ей, которымъ онъ замыкалъ свое печальное существованіе и
существованіе цѣлаго періода русской исторіи.

"Въ Москвѣ, говоривалъ Чаадаевъ, каждаго иностранца вов-
дять смотрѣть большую пушку и большой колоколъ. Пушку,
изъ которой стрѣлять нельзя и колоколъ, который свалился
прежде нежели звонилъ. Удивительный городъ, въ которомъ
достопримѣчательности отличаются нелѣпостью; или можетъ
этотъ большой колоколъ безъ языка гіероглифъ, выражающій
эту огромную нѣмую страну, которую заселяетъ племя назвав-
шееся ссѣя Славянами, какъ будто удивляясь что имѣетъ слово
человѣческое".

Одностороннее отчаяніе его и сангвипическія надежды мос-
ковскихъ Славянъ шли изъ однаго источника; оттого-то враждя
другъ противъ друга, они имѣли между собою симпатію.

Червые десять лѣт послѣ 1825 г. были страшны не только
отъ открытаго гоненія всякой мысли, но отъ полнѣйшей пу-
стоты обличившейся въ обществѣ; оно нало, оно было сбито
съ толку и запугано. Лучшіе люди разглядывали что прежнія
пути развитія врядъ возможны-ли; новыхъ не знали. Сѣрое,
осѣннее небо тяжело и безотрадно заволокло душу.

Чаадаевъ и Славяне равно стояли передъ неразгаданнымъ
сфинксомъ русской жизни, сфинксомъ спящимъ подъ солдат-
ской шинелью и подъ царскимъ надзоромъ; они равно спра-

166

шивали: "Что-же изъ этого будешь? Такъ жить невозможно: тягость и нелѣпность настоящаго очевидны, невыносимы—гдѣ же выходъ?"

"Его пѣть", отвѣчалъ человѣкъ петровскаго періода, исключительно западной цивилизаціи, вѣрившій быть можетъ при Александрѣ въ европейскую будущность Россіи. Онъ печально указывалъ къ чему привели усилия цѣлаго вѣка: образованіе—дало только новыя средства угнетенія, церковь сдѣлалась одпою тѣнью, подъ которой поконится полиція; народъ все выпосить, все терпить, правительство все давить п гнететъ. Переворотъ Петра сдѣлалъ изъ пась худшее, что можно сдѣлать изъ людей—просвѣщенныхъ работъ. Мы похожи на тѣхъ несчастныі Поляковъ, которымъ въ Камчат-кѣ объявлили при Павѣ, что они свободны и могутъ возвра-титься на фрегатѣ, которой повѣдить черезъ полгода. Доволъ-но мучились мы въ этомъ тяжеломъ, смутномъ правственномъ состояніи, непонятые народомъ, побитые правительствомъ—пора отдохнуть, пора свести миръ въ свою душу, прислониться къ чему-нибудь... это почти значило "пора умереть".

Люди прошлыхъ вѣковъ, чувствуя приближеніе смерти — постригались въ монали; Чаадаевъ думалъ пайти объщанный всѣмъ страждущимъ и обремененнымъ нокой въ католической церкви.

Съ точки зрѣнія западной цивилизаціи, такъ какъ она выразилась во время реставрацій, съ точки зрѣнія петровской Руси взглядъ этотъ совершенно оправданъ. Славяне рѣшили вопросъ иначе.

Въ пхъ рѣшеніи лежало вѣрное сознаніе живой души въ народѣ, чуть ихъ было проницательѣе ихъ разумѣнія. Они поняли, что современное состояніе Россіи, какъ бы тягостно ни было, не смертельная болѣзнь. И въ то время какъ у Чаадаева слабо мерцаетъ возможность спасенія лицъ, а не народа,—у Славянъ явно проглядываетъ мысль о гибели лицъ захваченныхъ современной эпохой и вѣра въ спасеніе народа.

"Выходъ за нами, говори, Славяне, выходъ въ отрѣченіи

167

отъ петербургскаго періода, въ возвращеніи къ народу, съ которымъ насъ разобщило иностранное образованіе, иностранное правительство, воротимся къ прежнимъ нравамъ!”

По исторія не возвращается; жизнь богата тканями, съ нікогда не бываютъ нужды старыя илатья. Всѣ возстановленія, всѣ реставраціи были всегда маскарадами. Мы видили двѣ; ни легитимисты не возвратились къ временамъ Людовика XIV, ни республиканцы къ 8 Термидору. Случившеся стоить писанаго, его не вырубили топоромъ.

Намъ сверхъ того не къ чему возвращаться. Государственная жизнь допетровской Россіи была уродлива, бѣдна, дика — а къ ней-то и хотѣли Славяне возвратиться, хотя они и не признаются въ этомъ; какъ-же почае объяснить всѣ археологические воскрешенія, поклоненіе нравамъ и обычаямъ прежняго времени и самыя попытки возвратиться не къ современной (и превосходной) одежѣ крестьянъ, а къ стариннымъ костюмамъ.

Во всей Россіи кромѣ Славянофиловъ никто не носить мурмюкъ. А. одѣлся такъ національно, что народъ па улицахъ принималъ его за Персіанина — какъ разсказывалъ шутя Чаадаевъ.

Возвращеніе къ народу они тоже попяли грубо, въ томъ родѣ какъ большая часть западныхъ демократовъ, принимая его совсемъ готовымъ. Они полагали, что дѣлить предразсудки народа-значитъ быть съ нимъ въ единствѣ, что жертовать своимъ разумомъ, вмѣсто того чтобъ развивать разумъ въ народѣ — великій актъ смиренія. Отсюда патянутое православіе, исполненіе обрядовъ, которые при паявной вѣрѣ трогательны, и оскорбительны когда въ нихъ видна предназначенность. Лучшее доказательство, что возвращеніе Славянъ къ народу не было дѣйствительнымъ, состоять въ томъ, что они не возбудили въ пемъ никакаго сочувствія. Ни византійская церковь, ни грановитая палата пичего больше не дадутъ для будущато развитія славянскаго міра. Возвратиться къ селу, къ артели работниковъ, къ мірской сходкѣ, къ казачеству, другое дѣло; но возвратиться не для того, чтобъ ихъ закрѣпить въ

168

неподвижныхъ азіатскихъ кристализаціяхъ, а для того, чтобъ
развить, освободить начала, на которыхъ они основаны, очи-
стить отъ всего наноснаго, искажающаго, отъ дикаго мяса,
которымъ они обросли,—въ этомъ конечно наше призваніе.
Но туть не надобно ошібаться, все это далеко за предѣломъ
государства; московскій периодъ также мало поможетъ тутъ,
какъ петербургскій; опъ-же никогда и не былъ лучше его.
Новгородскій вѣчевой колоколъ былъ только перелить въ пушку
Нетромъ, а снять съ колокольни Юаномъ Васильевичемъ; крѣ-
постное состояніе только записано въ ревизію при Петрѣ, а
введено Годуповымъ; въ уложеніи ужъ нѣтъ и помину цало-
вальниковъ, и кнутъ, батоги, плети, являются гораздо прежде
шпицрутеновъ и фухтелей.

Ошибка Славянъ состопъ въ томъ, что имъ кажется, что
Россія имѣла когда-то свойственное ей развитіе, затемненное
разными событиями и пакопецъ петербургскимъ периодомъ.
Россія никогда не имѣла этого развитія и немогла имѣтъ.
То что приходить теперь къ сознанію у насъ, то что начина-
етъ мерцать въ мысли, въ предчувствіпъ, то что существовало
безсознательно въ крестьянской избѣ и на полѣ,—то теперь
только входитъ на пажитяхъ исторінъ, утученныхъ кровью,
слезами и потомъ двадцати поколѣній.

Эти основы нашего народнаго быта, не воспоминанія, а
живыя стихіи, существующія не въ лѣтописяхъ, а въ настоя-
щемъ; но онѣ только уцѣлѣли подъ труднымъ историческимъ
выработываніемъ государственного единства и подъ государ-
ственнымъ гнетомъ, потомъ только сохранились, но не
развились. Я даже сомнѣваюсь пашлись-ли бы внутреннія
слы для ихъ развитія безъ петровскаго періода, безъ періода
европейскаго образованія.

Непосредственныхъ основъ быта недостаточно. Въ Индіп
до сихъ поръ и споконъ вѣка сущесвуетъ сельская община,
очень сходная съ нашей и основанная на раздѣлѣ полей;
однако Индейцы съ ней недалеко ушли.

Одна мощная мысль Запада, къ которой примыкаетъ вся
длищная исторія его, въ состояніи оплодотворить зародыши

169

хремлющіе въ патріархальномъ быту славянскомъ. Артель и
сельская община, раздѣлъ прибытка и раздѣлъ полей, мірская
сходка и соединеніе сель въ волости, управляющіяся самі-
собой, все это краеугольные камни, на которыхъ созиждется
храмина нашего будущаго свободно-общиннаго быта. Но эти
краеугольные камни, все-же камни . . . и безъ западной мысли
нашъ будущій соборъ остался бы при одномъ чундаментѣ.

Такова судьба всего соціальнаго т. е. общиннаго, что
оно невольно влечетъ къ круговой порукѣ народовъ . . . .
Отчуждались, обособлялись, одни остаются при дикомъ бытѣ,
другіе при отвлеченной мысLEN, которая какъ христіанскан
душа носится падъ разлогающимся тѣломъ.

Воспріимчивый характеръ Славянъ, ихъ “женственность”
какъ я когда-то выразился, недостатокъ самодѣятельности и
большая способность пластицизма дѣлаетъ ихъ по преимуще-
ству народомъ нуждающимся въ другихъ народахъ, они не
вполниѣ довыѣютъ себѣ. Оставленные на себя Славяне легко
“убаюкиваются своими пѣснями”, какъ замѣтилъ одинъ ви-
зантійскій лѣтописецъ “и дремлють”. Возбужденные други-
ми, они съ страстностью идутъ до крайнихъ слѣдствій; нѣтъ
народа, который глубже и полнѣе усвоивалъ бы себѣ мысль
другихъ народовъ, оставаясь самимъ собою. Того упорнаго
непониманья другъ друга, которое существуетъ теперь, какъ
за тысячу лѣтъ, между народами Германскими и Романскими,
между ими и Славянами нѣтъ. Въ этой симпатичной, легко
усвояющей, воспринимающей натурѣ, лежить необходимость
отдаваться и быть увлекаемымъ.

Чтобы сложиться въ княжество, Россіи были нужны Норманы.

Чтобы сдѣлаться государствомъ—Монголы.

Европензмъ развязły изъ царства московскаго колоссальную
имперію петербургскую.

— “Но при всей своей воспріимчивости не оказали-ли
Славяне вездѣ полнѣйшую неспособность къ развитію совре-
меннаго европейскаго, государственнаго чина, постоянно
внадал или въ отчаяннѣйшій деспотизмъ или въ безвыходное
неустройство”.

22

170

Эта неспособность и эта неполнота великие таланты въ нашихъ глазахъ.

Вся Европа пришла теперь къ необходимости такого-же деспотизма, чтобъ какъ-нибудь удержать современный государственный быть противъ напора соціальныхъ идей, стре-мищихся водворить новый чинъ, къ которому Западъ, боясь и упираясь, все-таки несется съ невѣдомой силой на всѣхъ парахъ . . . славянскій міръ былъ только послѣдователенъ. Деспотизмъ послѣднее слово европейскаго государственнаго устройства.

Было время, когда полусвободный Западъ гордо смотрѣлъ на Россію раздавленную императорскимъ трономъ и образованная Россія вздыхая смотрѣла на счастіе старшихъ братій. Это время прошло. Равенство рабства водворилось.

Мы присутствуемъ теперь при удивительномъ зрѣлищѣ; единственная большая страна, гдѣ остались свободныя учрежденія, страстно просить деспотизма. Человѣчество не видаю ничего подобнаго со временъ Константина, когда свободные Римляне, чтобъ спастись отъ общественной тяги, просились въ рабы.

Деспотизмъ или Соціализмъ — выбора нѣть.

Одинъ соціализмъ можетъ спасти Европу! И дѣло, что его распинаютъ.

Деспотизмъ значитъ исключительность, ненависть; Имперія значитъ война, оттого Наполеонъ и назвалъ ее миромъ .... для старой Европы война съ Россией необходима; опа справедлива какъ отчаяніе Чаадаева. Нельзя-же двумъ великимъ историческімъ личностямъ, двумъ послѣдѣлымъ дѣятелямъ всей западной исторіи, представителямъ двухъ міровъ, двухъ традицій двухъ началъ — государства и личной свободы — нельзя имъ не остановить, не сокрушить эту третью; нѣмую личность безъ знамен, безъ имени, въ цѣпляхъ, грубо толкающуюся въ двери Европы и въ двери исторіи съ своимъ необузданнымъ желаниемъ Византіи, съ одной рукой на Германіи, съ другой на Тихомъ Океанѣ.

Начавшаяся теперь война можетъ имѣть перемірія, но не

171

кончится прежде начала всеобщаго переворота, который смѣ-
шаетъ всѣ карты и начнетъ новую игру. Она потому не мо-
жетъ кончиться прежде, что при настоящемъ положеніи дѣлъ
война эта справедливова со стороны Европы. Когда весь псто-
рическій вопросъ сводится на равновѣсіе, на пскуственный
покой, па вооруженное far niente, когда всѣ усилия устремле-
ны па устраненіе всякаго движенія, потому что легчайшее
можетъ уропить всю эту акробатическую задачу, то очевидно
что страна мѣшающая равновѣсію должна быть укорочена,
обезсилена.

Миръ можетъ быть только принесенъ Соціализмомъ... У
насъ это можетъ удивить, но смѣяться не будуть; здѣсь будутъ,
но будутъ тоже скрежетать и зубами... я обдержался.

При первой зарѣвосходящей общинности, народы за-
влеченные по колѣна въ кровь, лучше узнаютъ другъ друга;
дикой крикъ завистливыхъ національностей, хищнаго патріо-
тизма—умолкнетъ. Эти пенависти принадлежать не народамъ,
а государствамъ, народы виповаты только въ невѣжествѣ, а
какъ имъ что-либо знать, когда имъ проповѣдуютъ цѣлую
ложную религію крови и безумія, народной исключительности,
чести знамени, права спільнаго, всю эту тупую и ограничен-
ную добlessee патріотическаго эгоизма, противъ котораго уже
возстава ль первые христіане, и которую теперь такъ усердно
проповѣдуютъ послѣдніе.

Славянскій міръ менѣе знакомый съ надменнымъ, аристо-
кратическимъ point d'honneur-омъ первый уступить и про-
тянетъ руку своимъ старшимъ братьямъ, какъ тотъ спракуз-
скій тиранъ, который остановившая палача, просилъ самоот-
верженныхъ друзей объ одномъ, принять его третьимъ,

So nehmet auch mich zum Genossen an,
Ich sei gewährt mir die Bitte
In Eurem Bunde der Dritte.

Это мѣсто третьяго, необычайно идеть міру воспріимчи-
вому, сочувствующему обоньмь, расплывчатому, долинному,
меньше опредѣленному и сосредоточенному въ мысли и въ землѣ

172

перазрѣзанному ни высокими горами, ни неперебходимыми
 tрадициями.

Такова моя вѣра, и ее то я только и проповѣдывалъ съ конца 1848 года.

Еще слово. Что бы ни случилось, разломится-и Россия на
части или Европа впадетъ въ византійское ребячество? — одна
вещь сдѣлана и искоренить ее певозможно, это сознание болѣе
и болѣе пріобрѣтаемое юнымъ поколѣніемъ въ Россіи, что
Соціализмъ — смутный и неопредѣленный идеалъ
русскаго народа, разумное и свободное развитие его
быта.

## ГЛАВА XII.

# ЕЩЕ РАЗЪ СТАРЫЙ ПЕТЕРБУРГЪ.

Частный приставъ въ должности камердинера—Оберъ-полицмейстеръ Кокош-кппъ—“Безпорядокъ въ порядкѣ” — Еще разъ Дуббельтъ — Паспортъ.

... За пѣсколько мѣсяцевъ до кончины моего отца, графъ Орловъ былъ назначенъ на мѣсто Бенкендорфа. Я написалъ тогда къ Ольгѣ Александровнѣ, не можетъ-ли она мнѣ выхло-потать заграничнаго пасса или какой-нибудь видъ для пріѣзда въ Петербургъ, чтобъ самому достать его. О. А. отвѣчала, что второе легче, и я получилъ черезъ пѣсколько дней отъ Орлова “высочайше” разрѣшепіе пріѣхать въ Петербургъ на короткое время для устройства дѣлъ. Болѣзнь моего отца, его кончина, дѣствительное устройство дѣлъ и нѣсколько мѣсяцовъ на дачѣ задержали меня до зны. Въ концѣ Поября я отправился въ Петербургъ, предварительно подавъ просьбу генералъ-губернатору о пассѣ. Я зналъ что онъ не могъ разрѣшить, потому что я все еще былъ подъ стро гимъ надзоромъ полнціи, мнѣ хотелось одного, чтобъ онъ послалъ запросъ въ Петербургъ.

Въ день отвѣзда, я утромъ послалъ взять билетъ изъ полнціи но вмѣсто билета явился квартальный сказать что есть какія-то затрудненія и что самъ частный приставъ будетъ ко мнѣ. Пріѣхалъ и опъ, и попросивши чтобъ я остался съ нимъ на единѣ, онъ тайнственно объявилъ мнѣ новость, что мнѣ пять лѣтъ тому назадъ въѣздъ въ Петербургъ запрещенъ, и что безъ

46

гиваясь на своей кроватке, общиной холестиной чтобы я не
вывалился и завертываясь в стёганое одяло.

— И! что это за разсказы, ужъ столько разъ слышали, да
и починать пора, лучше завтра пораньше встанете, отвѣчала
обыкновенно старушка, которой столько-же хотелось повто-
рить свой любимой разсказъ, сколько мнѣ его слушать.

— Да вы пемножко разскажите, ну какъ-же вы узнали,
пу съ чего-же началось?

— Такъ и началось. Папенька-то вашъ зпаете какой, все
въ долгой ящикъ откладываетъ; собирался, собирался, да
вотъ и собрался! Всѣ говорили пора ѣхать, чего ждать, почи-
тай въ городѣ никого не оставалось. Нѣтъ, все съ Павломъ
Ивановичемъ переговариваютъ какъ вмѣстѣ ѣхать, то тотъ не
готовъ, то другой. Наконецъ таки мы уложились и коляска
была готова; господа сѣли завтракать, вдругъ нашъ кухмистръ
взошелъ въ столовую такой блѣдный, да и докладываясь "пер-
пripятельъ въ драгомиловскую заставу вступилъ", такъ у насъ

переводъ моихъ заинсокъ. Успѣхъ былъ полнѣйшій, не только всѣ способно
мыслищіе журналы и ревю помѣстили большій отрывки съ самыми лестными
отзывами (съ особенной благодарностью вспоминаю о статьяхъ The Atheneum,
The Critic и Weekly Times), но даже тайно-брачный органъ палмерстопов-
скаго и бонапартовскаго союза, Morning Post, разбранилъ меня и совѣтывалъ
закрыть русскую типографію, если я хочу пользоваться уваженіемъ, (како? —
ихъ — нисколько не хочу).

Этотъ успѣхъ, вмѣстѣ съ разборомъ нѣмецкаго перевода въ Нью-Йоркскихъ и
нѣмцскихъ журналахъ рѣшилъ мое сомнѣние печатать или нѣтъ часть предше-
ствующую "С. Тюрьмъ и Ссылкѣ". Въ этой части мнѣ приходилось больше говор-
рить о себѣ нежели въ напечатанныхъ и не только о себѣ, но и о семейныхъ
дѣлахъ. Это вещь трудная, не сама по себѣ, а потому что по дорогѣ певольно
наталкиваешься на предразсудки, окружающіе заборомъ семейный очагъ. Я не
Коспулся грубо ни до одного воспоминанія, не оскорбилъ ни одного истиннаго
чувства, но я не хотѣлъ пожертвовать пптересомъ, который имѣетъ жизнь
искренно разсказанная—пѣломудренной лжи и коварному умалчиванію.

Не знаю стоить-и говорить о гнусныхъ нападкахъ, которымъ меня подвергла
неосторожная продѣлканз дателей; но чтобы не подумали что я умолчалъ о пихъ,
скажу пѣсколько словъ. Издатель переводовъ не имѣвшие пикакого сношенія со
мной, смѣло поставили слово "Спирь" въ заглавіи. Я протестовалъ. Это не
помѣшало одному журналу напасть на меня. Я отвѣчалъ разсказавъ дѣло. Опъ
продолжалъ клевету — я не могъ нагнуться, до отвѣта. По счастью я знаю что
въ Россіи не только между пашими друзьями, по между нашими врагами не най-
дется ни одинъ человѣкъ, который бы заподозрѣлъ меня въ намѣропомъ обманъ
la Barium или подумалъ бы что ссылка на чер и иль ну работу—была для
меня доброволной службой.

И—ръ.

47

у всѣхъ сердце опустилось, сила молѣ крестная съ нами! Все переполошилось; пока мы суетились, да ахали, смотримъ — а по улицѣ скачутъ драгуны въ такихъ каскахъ и сѣ лошади- нымъ хвостомъ сзади. Заставы всѣ заперли, вотъ вамъ Напенька и остался у праздника, да и вы съ нимъ; васъ корми- лица Дарья тогда еще грудью кормила. такіе были щедущные, да слабые.

И я съ гордостью улыбался, довольный что принималъ участіе въ войнѣ.

— Сначала еще шло кое-какъ, первые дни то есть, ну такъ бывало взойдутъ два-три солдата и показываютъ нѣтѣ-ли выпить; поднесемъ имъ по рюмочкѣ, какъ слѣдуетъ, они и уйдутъ да еще сдѣлаютъ подъ козырекъ. А тутъ видите какъ пошли пожары, все больше да больше, сдѣлалась такая неури- дица, грабежъ пошелъ и всякие ужасы. Мы тогда жили во флигелѣ у княжны, домъ загорѣлся; вотъ Павелъ Ивано- вичъ (*) говорить пойдемте ко мнѣ, мой домъ каменный, стоитъ глубоко на дворѣ, стѣны капитальныя — пошли мы, и господа и люди, всѣ вмѣстѣ, тутъ не было разбора; выходимъ на Тверской бульваръ, а ужъ и деревья начинаютъ горѣть— добрались мы паконецъ до голохвастовскаго дома, а онъ такъ и пышить, огонь изъ всѣхъ окопъ. Павелъ Ивановичъ остол- бенѣлъ, глазамъ не вѣрить. За домомъ знаете большой садъ, мы туда, думаемъ тамъ останемся сохранны; сѣли пригорю- нившись на скамѣчкахъ, вдругъ откуда ни возмись ватага солдатъ, да препьяныхъ, одинъ бросился съ Павла Ивановича дорожной тулупчикъ скидавать; старикъ не даетъ, солдатъ выхватилъ тесакъ да по лицу его и хвать, такъ у нихъ до кончины шрамъ и остался, другіе принялись за насть, одинъ солдатъ вырвалъ васъ у кормилицы развернулъ пеленки, нѣтъ ли де какихъ ассигнацій или брильянтовъ, видить что ничего нѣтъ, такъ нарочно азарникъ изодралъ пеленки да и бро- силъ. Только они ушли, случилась вотъ какая бѣда. Помните нашегоъ Шлатона, что въ солдаты отдали, онъ спільно любилъ

(*) Мужъ меньшой сестры моего отца.

18

выпить и былъ онъ въ этотъ день очень въ куражѣ; повязалъ
себѣ сабно такъ и ходилъ. Графъ Растончицъ всѣмъ раздавалъ
въ арсеналѣ за день до вступленія непріятеля всякое оружіе,
вотъ и онъ промыслилъ себѣ сабно. Подъ вечеръ видить онъ
что драгунъ верхомъ въѣхалъ на дворъ; возлѣ конюшни
стояла лошадь, драгунъ хотѣлъ ее взять съ собой, но только
Платонъ стремглавъ бросился къ нему и уцѣпившись за
поводья сказалъ: "Лошадь наша я тебя ее не дамъ". Драгунъ
погрозилъ ему пистолетомъ, да видно онъ не былъ заряженъ;
баринъ самъ видѣлъ и закричалъ ему, "оставь лошадь, не твое
дѣло." Куда ты, Платонъ выхватилъ саблю, да какъ хватить
его по головѣ, драгунъ-то и покачнулся, а онъ его еще, да
еще. Ну, думаемъ мы, теперь пришла наша смерть, какъ
увидать его товарищи, тутъ намъ и конецъ. А Платонъ-то
какъ драгунъ свалился, схватилъ его за ноги и стащилъ въ
творило, такъ его и бросилъ бѣдняжку, а еще онъ былъ живъ;
лошадь его стоить ни съ мѣста и бьетъ ногой землю, словно
понимаетъ; наши люди заперли ее въ конюшню, должно быть
она тамъ сгорѣла. Мы всѣ скорѣй со двора долой, пожаръ-то
все страшнѣе и страшнѣе, измученные, нѣвши взошли мы
въ какой-то уцѣлевшій домъ, и бросились отдохнуть; не
прошло часу, наши люди съ улицы кричать, — "выходите,
выходите, огонь, огонь!" — тутъ я взяла кусокъ равендюка съ
бильярда и завернула васъ отъ ночнаго вѣтра; добрались мы
такъ до Тверской площади, тутъ Французы тушили, потому что
ихъ набольшой жилъ въ губернаторскомъ домѣ; сѣли мы такъ
просто на улицѣ, караульные вездѣ ходятъ, другие верховые
ѣздятъ. А вы-то кричите, надсаждаетесь, у кормицы молоко
пропало, ни у кого ни куска хлѣба. Съ нами была тогда
Наталя Константиновна, знаете бой-дѣвка, она увидѣла что
въ углу солдаты что-то ѣдятъ, взяла васъ и прямо къ нимъ,
показываетъ маленькому молѣ манже; они сначала посмотрѣли
на нее такъ сурово да и говорить але, але; а она ихъ
ругать, экіе молѣ окальные, такіе, сякіе; солдаты ничего не
поняли, а такіи вспырынули со смѣха и дали ей для васъ хлѣба
моченаго съ водой и ей дали краюшку. Утромъ рано подхо-

49

Дить офицеръ и всѣхъ мушинъ забралъ и вашего Папеньку тоже, оставилъ однѣхъ женщинъ да раненаго Павла Ивановича и повелъ ихъ тушить окольные домы, такъ до самаго вечера пробыли мы одни; сидить и плачетъ, да и только. Въ сумерки приходить баринъ и съ нимъ какой-то офицеръ. Позвольте мнѣ смѣнить старушку и продолжатья разказъ. Мой отецъ окончивъ свою бранд-маюрскую должность встрѣтнаю Страстиаго Монастыря эскадропъ итальянской конницы, онъ подонелъ къ ихъ начальнику и разсказалъ ему по итальянски въ какомъ положеніи находится семья. Итальянецъ услышавъ la sua dolce favella, обѣщалъ переговорить съ Герцогомъ Тревизскимъ и предварительно поставить часового въ предупрежденіе дикихъ сценъ въ родѣ той, которая была въ сату Голохвостова. Съ этимъ приказаліемъ онъ отправилъ офицера съ моимъ откомъ. Услышавъ что вся компанія второй день ночего не была, офицеръ повелъ всѣхъ въ разбитую лавку; цвѣточной чай и леванской кофе были выброшены на полъ, вмѣстѣ съ большинъ количествомъ финиковъ, винныхъ ягодъ, миндаля; люди наши набили себѣ ими карманы; въ десертѣ недостатка не было. Часовой оказался чрезвычайно нолезень, десять разъ ватаги солдатъ прийралісь къ несчастной кучкѣ женщинъ и людей, расположившихся на кочевье въ утлу Тверской площади, по тотчасъ уходили по его приказу.

Мортье вспоминалъ что онъ зналъ моего отца въ Парижѣ, и доложилъ Наполеону, Наполеопъ велѣлъ на другое утро представить его себѣ. Въ синемъ понoшеномъ полушарѣ съ бронзовыми пуговицами, назначенномъ для охоты, безъ парика, въ санитарахъ وبѣ сколько дией печищенныхъ, въ черномъ бѣльѣ и съ небритой бородой, мой отецъ—поклонникъ приличій и строжайшаго этикета, — явился въ тронною залу кремлевскаго дворца по зову императора Французъ.

Разговоръ ихъ, который я столько разъ слышалъ, довольно вѣрно передалъ въ исторіи Барона Фен' и въ исторіп Михайловскаго-Данилевскаго.

Послѣ обыкновенныхъ фразъ, отрывистыхъ словъ и лако ническихъ отмѣтокъ, которымъ лѣтъ тридцать пять присны-

9

50

вали глубокий смыслъ, пока недогадались что смыслъ ихъ очень часто былъ пошлъ, Наполеонъ разбанилъ Растончина за пожаръ, говорилъ что это вацдализмъ, увѣрилъ какъ всегда въ своей непродолимой любви къ миру, толковалъ что его война въ Англии, а не въ Россіи, хвастался тѣмъ что поставилъ караулъ къ воспитательному дому и къ Успенскому Собору, жаловался на Александра, говорилъ что онъ дурно окружена, что мирныя разположенія его пепствы и императору.

Отецъ мой замѣтилъ, что предложить миръ скорѣе дѣю побѣдителя.

— Я сдѣлалъ что могъ, я посылалъ къ Кутузову, онъ не вступаетъ ни въ какие переговоры, не доводить до свѣдѣпія государя моихъ предложений. Хотятъ войны, не моя вина — будетъ имъ война.

Послѣ всей этой комедіи отецъ мой попросилъ у него пропускъ для выѣзда изъ Москвы.

— Я пропусковъ не велилъ ни кому давать, за чѣмъ вы ёдите, чего вы боитесь, я велилъ открыть рынки. Императоръ Французовъ въ это время калется забыть, что сверхъ открытыхъ рынковъ, не мѣшастъ имѣть покрытой домъ и что жизнь на тверской площади средь непріятельскихъ солдатъ не изъ самыхъ приятныхъ.

Отецъ мой замѣтилъ это ему; Наполеонъ подумалъ и вдругъ спросилъ.

— Возметесь-и вы доставить императору письмо отъ меня, на этомъ условіи я веду вашъ дать пропускъ со всѣми вашими.

— Я припялъ бы предложение в.в., замѣтилъ ему мой отецъ, по мпѣ трудно ручаться.

— Даете-и вы честное слово, что употребите всѣ средства, лично доставить письмо.

— Je m'engage sur mon honneur, Sire.

— Этого довольно. Я пришлю за вами. Имѣете вы въ чемъ нибудь нужду?

— Въ крышѣ для моего семейства пока я здѣсь, больше ни въ чемъ.

— Герцогъ Тревизскій сдѣлаетъ что можетъ.

51

Мортье дѣйствительно далъ комнату въ генералъ-губернаторскомъ домѣ и велѣлъ насъ снабдить стѣстными припасами, его метръ д'отель прислалъ даже вина. Такъ прошло пѣсколько дней, послѣ которыхъ въ четыре часа утра, Мортье прислалъ за моимъ отцомъ адъютанта и отправилъ его въ Кремль.

Ножаръ достигъ въ эти дни страшныхъ размѣровъ, нака-
лившійся воздуху, непрозрачный отъ дыма, становились певы-
посимъ отъ жара. Наполеонъ былъ одѣтъ и ходилъ по комнатѣ,
озабоченный, сердитый, онъ начиналъ чувствовать, что опа-
леныя лавры его скоро замерзнутъ и что тутъ не отдѣлаешся
такой штукой какъ въ Египтѣ. Планъ войны былъ нелѣпъ,
это знали всѣ, кромѣ Наполеона, Ней и Нарбоń, Бертье
и простые офицеры; на всѣ возражения онъ отвѣчалъ
кабалетническимъ словомъ "Москва"; въ Москвѣ догадался
и онъ.

Когда мой отецъ взошелъ, Наполеонъ взялъ запечатанное
письмо лежавшее на столѣ, подалъ ему и сказалъ откляниваясь
"Я полагаюсь на ваше честное слово". На копертѣ было
написано à mon frère l'Empereur Alexandre.

Пропускъ данный моему отцу, до сихъ поръ цѣлъ, онъ
подписалъ герцогомъ Тревизскимъ и винзу скрѣпленъ мос-
ко вскимъ оберъ-полицмейстеромъ Лесепсомъ. Нѣсколько
постороннихъ узнавъ о пропускѣ, присоединились, прося
моего отца взять ихъ подъ видомъ прислуги или родныхъ.
Для больного старика, для моей матери и кормицы дали
открытую линейку, остальные шли пѣшкомъ. Нѣсколько
уланъ верхами провожали до русскаго арьергарда, въ виду
котораго они пожелали счастливаго пути и покакали назадъ.
Черезъ минуту казаки окружили странныхъ выходцевъ и
повели въ главную квартиру арьергарда. Тутъ начальство-
вали Винценгероде и Нловайскій IV.

Винценгероде узнавъ о письмѣ, объявилъ моему отцу, что
онъ его немѣдленно отправить съ двумя драгунами къ госу-
дарю въ Петербургъ.

— Что дѣлать съ ваннами? спросилъ казацкій генералъ
Нловайскій, здѣсь оставаться невозможно, они здѣсь не вьет

52

ружейныхъ выстрѣловъ и со дня на день можно ждать серѣе-
знаго дѣла. Отецъ мой просилъ если возможно доставить нась
въ его ярославское имѣніе, но замѣтилъ притомъ, что у него
съ собою нѣтъ ни копѣйки денегъ. Сочтемся послѣ, сказалъ
Пловайскій и будьте покойны, я даю вамъ слово ихъ отправить.
Отца моего повезли на фельдегерскихъ по тогдашнему
фашиннику. Намъ Пловайскій досталъ какую-то старую ко-
лымагу и отправилъ до ближняго города съ партіей француз-
скихъ пѣнниковъ, подъ прикрытиемъ казаковъ; онъ спабилъ
деньгами на протоны до Ярославы и вообще сдѣмалъ все что
могъ въ суетѣ и тревогѣ военнаго времени.

Таково было мое первое путешествіе по Россіи, второе
было безъ французскихъ улановъ, безъ уральскихъ казаковъ
н военно-пѣнныхъ, — я былъ одинъ, возлѣ меня сидѣлъ
пьяный жандармъ.

Отца моего привезли прямо къ Аракчееву и у него въ домѣ
задержали. Графъ спросилъ письмо, отецъ мой сказалъ о
своемъ честномъ словѣ личное доставить его; графъ обещалъ
спросить у государя и на другой день письменно сообщилъ,
что государь поручилъ ему взять письмо для немедленнаго
доставленія. Въ полученіи письма онъ далъ росписку (и она
цѣла). Съ мѣсяцъ отецъ мой оставался арестованнымъ въ домѣ
Аракчеева; къ нему пикого не пускали, одинъ С. С. Шишковъ
пріѣзжалъ по приказанію государя, распросить о подробно-
стяхъ пожара, вступленія непріятеля и о свиданіи съ Напо-
леопомъ—онъ былъ первый очевидецъ явившійся въ Петер-
бургъ. Наконецъ Аракчеевъ объявилъ моему отну, что импе-
раторъ велѣлъ его освободить, не ставя ему въ вину, что онъ
взялъ пропускъ отъ непріятельскаго начальства, что извиня-
лось крайностью, въ которой онъ находился. Освобождая его,
Аракчеевъ велѣлъ немѣдленно ёхать изъ Петербурга, неви-
давшись ни съ кѣмъ, комѣ старшаго брата, которому разрѣ-
шено было проститься.

Пріѣхавши въ небольшую ярославскую деревеньку около
ночи, отецъ мой засталъ насъ въ крестьянской избѣ (господ-
скаго дома въ этой деревни не было), я спалъ на лавкѣ подъ

53

окномъ, окно затворялось плохо, снѣгъ пробиваясь въ щель заносилъ часть скамьи и лежалъ не таивши на оконницѣ,

Все было въ большомъ смущеніи, особенно моя мать. За нѣсколько дней до пріѣзда моего отца, утромъ староста и нѣсколько дворовыхъ съ поспѣшностью взошли въ избу, гдѣ она жила, показывая ей что-то руками и требуя чтобъ она шла за ними. Моя мать не говорила тогда ни слова по русски, она только поняла что рѣчъ шла о Павлѣ Ивановичѣ; она не зпама что думать, ей приходило въ голову что его убили или что его хотятъ убить, и потомъ ее. Она взяла меня на руки и ни живая ни мертвая, дрожа всѣмъ тѣломъ пошла за старостой. Голохвастовъ занималъ другую избу, они взошли туда; старицъ лежалъ дѣйствительно мертвый возникъ стола, за которымъ хотѣлъ бриться, громовый ударъ паралича мгновенно прекратилъ его жизни.

Можно себѣ представить положеніе моей матери (ей было тогда семнадцать лѣть) середи этих полудикихъ людей съ бородами, одѣтыхъ въ нагольные тулупы, говорящихъ на совершенно незнакомомъ языкѣ, въ небольшой законѣйой избѣ и все это въ Псіярѣ мѣсяцѣ страшной зимы 1812 г. Ея единственная опора былъ Голохвастовъ, она дни и ночи плакала послѣ его смерти. Аникіе эти жалѣли ее отъ всей души, со всѣмъ радушіемъ, со всей простотой своей, и староста посылалъ нѣсколько разъ сына въ городъ за изюмомъ, пряниками, яблоками и баранками для нее.

Лѣтъ черезъ пятнадцать староста еще былъ живъ и иногда приѣзжалъ въ Москву, сѣдой какъ лунь и пѣшевой; моя мать угощала его обыкновенно чаемъ и поминала съ нимъ зиму 1812 г. какъ она его боялась, и какъ они не понимая другъ другъ хлопотали о похоронахъ Павла Ивановича. Старикъ все еще называлъ мою мать какъ тогда Юлиза Ивановна —вмѣсто Луиза, и разсказывалъ какъ я вовсе не боялся его бороды и охотно ходилъ къ нему на руки.

Изъ ярославской губерніи мы переѣхали въ тверскую и наконецъ черезъ годъ перебрались въ Москву. Къ тѣмъ порамъ воротился изъ Швеціи братъ моего отца, бывшій по-

54

сланникомъ въ Вестфаліи и потомъ ёздившій за чѣмъ - то къ Бернадоту; онъ посемлился въ одномъ домѣ съ нами.

Я еще какъ сквозь сопь помню слѣды пожара, остававшіеся до начала двадцатыхъ годовъ, большіе обгорѣные домы безъ рашъ, безъ крышъ, обвалившіяся стѣны, пустыри огороженные заборами, остатки печей и трудъ на нихъ.

Разсказы о пожарѣ Москвы о бородинскомъ сраженіи, о Березниѣ, о взятіи Парижа, были моей колыбельной пѣсностью, дѣтским сказками, моей Париадой и Одинсеей. Моя мать и наша прислуга, мой отецъ и Вѣра Артамоновна беспрестанно возвращались къ грозному времени поразившему ихъ такъ недавно, такъ близко и такъ круто. Нотомъ возвратившіеся генералы и офицеры стали наѣзжать въ Москву. Старые со служивцы моего отца по измайловскому полку, теперь участники покрытые славой едва копчившейся кровавой борьбы, часто бывали у насъ. Они отдыхали отъ своихъ трудовъ и дѣлъ, разсказывая ихъ. Это было дѣйствительно самое блестящее время петербургскаго періода; сознаніе силы давало новую жизнь, дѣла и заботы казалось были отложены на завтра, на будни, теперь хотелось попроводить на радостяхъ пѣбды.

Тутъ я еще больше наслушался о войнѣ, нежели отъ Вѣры Артамоновны. Я очень любилъ разсказы графа Милорадовича, онъ говорилъ съ чрезвычайной живостью, съ рѣзкой мимикой съ громкимъ смѣхомъ и я не разъ засыпалъ подъ нихъ на диванъ за его спиной.

Разумѣется, что при такой обстановкѣ я былъ отчаянный патріотъ и собирался въ полкъ; но исключительное чувство національности никогда до добра не доводить, меня оно делу до слѣдующаго. Между прочими у насъ бывалъ графъ Кенсона, французскій эмигрантъ и генералъ - лейтенантъ русской службы. Отчаянный роялистъ, онъ участвовалъ на знаменитомъ праздникѣ, на которомъ королевскіе опричиники топтали народную кокарду и гдѣ Марія Антуанета пила на погибель революціи. Графъ Кенсона, худой, стройный, высокій и сѣдой старикъ былъ типъ учтивости и изящныхъ манеръ. Въ парижѣ его ждало перство, онъ уже ёздилъ поздравлять

55

Людовика XVIII съ мѣстою и возвратился въ Россию для продажи имѣнья. Надобно было на мою бѣду чтобъ вѣжли-
вейшій изъ гепараловъ всѣхъ русскихъ армій, сталъ при мнѣ
говорить о войнѣ. "Да вѣдь вы стало сражалісь противъ
нарѣ?", спросилъ я его препаньно. Non, mon petit, non —
j'étais dans l'armeée russe " Какъ, сказалъ я, вы Французъ
и были въ нашей арміи, это не можетъ быть". Отецъ мой
строго взглянулъ на меня и замялъ разговоръ. Графъ герой-
ски поправилъ дѣло, онъ сказалъ обращаясь къ моему отцу,
„что ему нравятся такія патриотическія чувства”. Отцу
мосму онѣ не поправились и онъ мнѣ задалъ послѣ его отвѣзда
страшную гонку. "Вотъ что значить говорить очередь голову
обо всемъ чего ты не понимаешь и не можешь понять, Графъ
изъ вѣрности своему королю, служилъ нашему импера-
тору.” Дѣйствительно я этаго не понимаю!

— Отецъ мой провелъ лѣтъ двѣ падцать за граппцей, брать
его еще дольше, они хотѣли устроить какую-то жизнь на
иностранный манеръ, безъ большихъ тратъ и съ сохраненіемъ
всѣхъ русскихъ удобствъ. И жизнь не устроивалась, оттого- ли
что они не умѣли сладить, оттого- ли что помѣщичья натура
брала верхъ падѣ и иностранными привычками. Хозяйство
было общее, имѣпье нераздѣльное, огромная дворня заселяла
нижній этажъ, всѣ условія безпорядка стало быть были на
лицо.

За мной ходили двѣ нянюшки — одна Русская и одна
Пѣмка; Вѣра Артамоновна и Мme Прово были очень добрыя
женщины, но мнѣ было скучно смотрѣть какъ онѣ цѣлый
день вяжуть чулокъ и пикируются между собой, а потому
при всякомъ удобномъ случаѣ я убѣгалъ на половину Сенатора
(бывшаго посланиника), къ моему единственному пріятелю,
къ его камердинеру Кало.

Добрѣе, кротче, мягче я мало вѣтрѣчалъ людей; совершенно
одинокій въ Россиі, разлученный со всѣми своими, плохо
говорившій по русски, онъ имѣлъ женскую привязанность ко
мшѣ. Я часы цѣлые проводилъ въ его комнатѣ, докучалъ ему,

56

притѣсенялъ его, шалѣлъ —онъ все выносиłъ съ добролушной
лѣбкой, вырѣзывалъ мнѣ всякия чудеса изъ картонной бума-
ги, точилъ разныя бездѣлицы изъ дерева, (за то вѣдь какъ-же
я его и любилъ.) По вечерамъ онъ приносилъ ко мнѣ на верхъ
изъ обліютки книги съ картинами — путешествіе Гмелинап
и Палласа и еще толстую книгу “Свѣтъ въ лицахъ”, которая мнѣ
до того направилась, что я ее смотрѣлъ до тѣхъ поръ, что даже
кожапой переплетъ не вынесъ; Кало часа по два показывалъ
мнѣ однѣ и тѣже изображенія, повторяя тѣже объясненія въ
тысячный разъ.

Передъ днемъ моего рождения и моихъ имени, Кало за-
пирался въ своей комнатѣ, оттуда были слышны разные звуки
молотка и другихъ инструментовъ; часто быстрыми шагами
проходилъ онъ по коридору, вскій разъ заплирая на ключъ
свою дверь, то съ кастрюлькой для клея, то съ какими-то
завернутыми въ бумагу вещами. Можно себѣ представить какъ
мнѣ хотелось зпать что онъ готовитъ, я подсыпалъ дворовыхъ
мальчиковъ вывѣдать, но Кало держалъ ухо востро. Мы какъ
то открыли на лѣстницѣ небольшое отверстіе надавшее прямо
въ его комнату, но и оно намъ не помогло; видна была вер-
хняя часть окна и портретъ Фридриха II съ огромнымъ но-
сомъ, съ огромной звѣздой и съ видомъ исхудалаго коршуна.
Дни за два шумъ переставалъ, компната была отворена—все
въ ней было по старому, кой-гдѣ валялись только обрѣзки
волотой и цвѣтной бумаги; я краснѣлъ снѣдаемый любопыт-
ствомъ, но Кало съ натянуто-серьезнымъ видомъ, не касался
щекотливаго предмета.

Въ мученіяхъ доживалъ я до торжественнаго дня, въ пять
часовъ утра я уже просьпался и думалъ о приготовленіяхъ
Кало; часовъ въ восемь являлись онъ самъ въ бѣломъ гал-
стухѣ, въ бѣломъ жилетѣ, въ синемъ фракѣ и съ пустыми
руками—Гогда-же это кончится?—Не испортилъ-ли онъ?
И время шло и обычные подарки шли, и лакей Елизавветы
Алексѣевны Голохвастовой уже приходилъ съ завязанной
въ салфеткѣ богатой игрушкой и Сенаторъ уже приносилъ
какія-нибудь чудеса, по безпокойное ожиданіе сюрприза
мутило радость.

57

Вдругъ какъ-нибудь певзначай, послѣ обѣда или послѣ чая,
нанюшка говорила мнѣ, сойдите на минуту внизъ, васъ спра-
шиваетъ одинъ человѣкъ. "Вотъ онъ" думалъ я, и опускался
скользя на рукахъ по поручьямъ лѣстницы. Двери въ залу
отворяются съ шумомъ, играетъ музыка, транспаранть съ
моимъ вензелемъ горить, дворовые маłьчики одѣтые Турками,
подаютъ мнѣ конфекты, потомъ кукольная комедія или ком-
натный фейерверкъ. Кало въ поту, суетится, все самъ приво-
дить въ движеніе и не меньше меня въ восторгѣ.

Какіе-же подарки могли стать рядомъ съ такимъ праздни-
комъ—я-же никогда не любилъ вещей, буторъ собственности
и стяганія не былъ у меня развитъ ни въ какой возрастъ
— усталь отъ незвѣстности, множество свѣчекъ, фольги и
запахъ пороха! Недоставало можетъ однаго—товарища, по я
все ребячество провелъ въ одиночествѣ (*) и стало не былъ
избалованъ съ этой стороны.

—У моего отца былъ еще брать, старшій обоимъ, съ кото-
рымъ онъ и Сенаторъ находились въ открытомъ разрывѣ; не
смотря на то, они имѣньемъ управляли вмѣстѣ, т. е. раззорали
его съобща. Безпорядокъ тройнаго управления при ссорѣ
былъ вопіющъ. Два брата дѣлали все на перекоръ старшему,
онъ имъ. Старосты и крестьяне теряли голову; одинъ требуетъ
подводъ, другой сѣна, третій дровъ, каждый разпоряжается,
каждый посылаетъ своихъ повѣренныхъ. Старшій брать на-
значаетъ старосту — меньшіе смѣняютъ его черезъ мѣсяцъ,
придравшись къ какому-нибудь вздору и назначаютъ другаго,
котораго старшій брать не признаетъ. При этомъ какъ слѣду-
етъ сплетни, перепосы, лазутчики, фавориты и на дѣи всего
обѣдные крестьяне, пе находившіеся расправы, ни защиты и

(*) Кромѣ меня у моего отца былъ другой сыпь, лѣтъ десять старше меня. Я его всегда любилъ, но товарищемъ онъ мнѣ не могъ быть. Лѣтъ съ двѣнадцати и до тридцати онъ провелъ подъ ножемъ хирурговъ. Послѣ ряда истязаній выпесенныхъ съ чрезвычайнымъ мужествомъ, превративъ цѣлое существование въ одну неремекающуюся операцію, доктора объявилъ его болѣзнь вензелѣчниковъ Здоровье было разрушено; обстоятельства и правъ способствовали окончательно сломать его жизнь. Глава въ которой я говорю о его уединенномъ, печальномъ существованіи, выпущена мной, и се не хочу печатать безъ его согласія.

10

58

которыхъ тормошили въ разныя стороны, обремѣняли двойной работой и неустройствомъ капризныхъ требованій.

Ссора между братьями имѣла первымъ слѣдствіемъ пора-
зившимъ ихъ — потерю огромнаго процесса, въ которомъ они
были правы. Имѣя одинъ интересъ, они не могли никогда
согласиться въ образѣ дѣйствія; противная партія естественно
воспользовалась этимъ. Сверхъ потери большаго и прекра-
снаго имѣнья, Сенатъ приговорилъ каждаго изъ братьевъ къ
уплатѣ проротерей и убытковъ по тридцати тысячи руб. асс.
Этотъ урокъ раскрылъ имъ глаза и они рѣшились раздѣлиться.
Около года продолжались приготовительные толки, имѣнье
было разбито на три довольно ровныя части, судьба должна
была рѣшить кому какая достанется. Сенаторъ и мой отецъ
ѣздили къ брату, котораго певидали и пѣсколько лѣть для
переговоровъ и примиренія, потомъ разнесся слухъ что онъ
пріѣдитъ къ намъ для окончанія дѣла. Слухъ о пріѣздѣ стар-
шаго брата распространилъ ужасъ и безпокойство въ нашемъ
домѣ.

Это было одно изъ тѣхъ оргинально-уродливыхъ существъ,
которыя только возможны въ оригинально-уродливой рус-
ской жизни. Онъ былъ человѣкъ даровитый отъ природы и
всю жизнь дѣлалъ пелѣпости, доходившія часто до престу-
пленій. Онъ получилъ порядочное образованіе на француз-
скій манеръ, былъ очень начитанъ—и проводилъ время въ
развратѣ и праздной пустотѣ до самой смерти. Онъ началъ
свою службу тоже съ измайловскаго полга, состоялъ при
Потемкпѣші чѣмъ - то въ родѣ адъютапта, потомъ служилъ
при какой-то миссіи и возвратившись въ Петербургъ, былъ
сдѣланъ оберъ-прокуроромъ въ Синодѣ. Ни дипломатическій
кругъ, ни монашеской не могли укротить необузданный ха-
рактеръ его. За ссоры съ архіереями онъ былъ отставленъ, за
пощечину, которую хотелъ дать или далъ на офиціальномъ
обѣдѣ у генералъ-туберпатора какому-то господину, ему былъ
воспрещенъ въѣздъ въ Петербургъ. Онъ уѣхалъ въ свое там-
бовское имѣние; тамъ мужики чуть не убили его за воло-
китство и свирѣпости; онъ былъ обязанъ своему кучеру и
лошадямъ спасеніемъ жизни.

59

Послѣ этого онъ поселился въ Москвѣ. Покинутый всѣми родными и всѣми посторонними, онъ жилъ одинъ одинеехонекъ въ своемъ большомъ домѣ на Тверскомъ бульварѣ, притѣснялъ свою дворпю и раззорялъ мужниковъ. Онъ завелъ большую библіотеку и цѣлую крѣпостную сераль, и то и другое держалъ на заперти. Лишенный всякихъ занятій и скрывая страшное самолюбіе, доходившее до наивности, онъ для разсѣянія ску- палъ непужныя вещи и заводилъ еще болѣе ненужныя тяжбы, которые велъ съ ожесточеніемъ. Тридцать лѣлѣ длился у него процессъ объ Аматіевской скрипкѣ и кончился тѣмъ что онъ выигралъ ее. Онъ оттягалъ послѣ необычайныхъ усилій стѣну общую двумъ домамъ, отъ обладанія которой онъ ничего не пріобрѣталъ. Будучи въ отставкѣ, онъ по газетамъ прира- внивая къ себѣ повышепіе своихъ сослуживцовъ, покупалъ ордепа имъ данные и клалъ ихъ на столѣ какъ скорбное па- номинанье : чѣмъ и чѣмъ онъ могъ бы быть изукрашенъ!

Братья и сестры его боялись и не имѣли съ нимъ пикакихъ сиошеній, наши люди обходили его домъ, чтобъ не встрѣтится съ нимъ и блѣдными при его видѣ; женщины страшились его наглыхъ преслѣдовапій, дворовые служили молебны чтобы не достаться ему.

И вотъ этотъ-то страшный человѣкъ долженъ былъ пріѣхать къ намъ. Съ утра во всемъ домѣ было необыкновенное вол- пеніе; я никогда прежде не видалъ этого миопческаго “брата врага”, хотя и родился у него въ домѣ, гдѣ жилъ мой отецъ, послѣ пріѣзда изъ чужихъ краевъ; мпѣ очень хотѣлось его посмотрѣть и въ тоже время я боялся, не знаю чего, но очень боялся.

Часа за два передъ нимъ явился старшій племянникъ моего отца, двое близкихъ знакомыхъ и одинъ добрый, толстый и сырой чиновникъ, завѣдывавшій дѣлами. Всѣ сидѣли въ мол- чаливомъ ожиданіи, вдругъ взошелъ офиціантъ и какимъ-то не своимъ голосомъ доложилъ: “Братецъ позволили пожало- вать”—Проси, сказалъ Сенаторъ съ примѣтнымъ волненіемъ, мой отецъ принялся юхать табакъ, племянникъ поправилъ галстухъ, чиновникъ поперхнулся и откашлянулъ. Мпѣ было

60

всѣшно идти на верхъ, я остановился дрожа всѣмъ тѣюомъ въ
другой комнатѣ,

Тихо и важно подвигался “братецъ”, Сенаторъ и мой отецъ
пошли ему па встрѣчу. Онъ несъ съ собою, какъ носять па
свадьбахъ и похоронахъ, обѣдти руками передъ грудью—
образъ и протяжнымъ голосомъ нѣсколько въ пось обратился
къ братьямъ съ слѣдующими словами. “Этимъ образомъ бла-
гославилъ меня передъ своей кончиной нашъ родитель, пору-
чал мнѣ и покойному брату Петру нечься объ васъ и быть
вашимъ отцомъ въ замѣну его . . . еслибъ покойный родитель
нашъ зналъ ваше поведеніе противъ старшаго брата . . .

— Ну, mon cher frêre, замѣтилъ мой отецъ своимъ изучено
безстрастнымъ голосомъ — хорошо и вы исполнили послѣднюю
волю родителя. Лучше было бы забыть эти тяжелыя напоми-
новенія для васъ, да и для пась.

— Какъ? — что? — закричалъ набожный братецъ. — Вы
меня за этимъ звали . . . и такъ бросилъ образъ, что серебряная
риза его задребезжала. Тутъ и Сенаторъ закричалъ голосомъ
еще страшнѣйшимъ. Я опрометью бросился па верхній этажъ
и только успѣлъ видѣть что чиновникъ и племянникъ испуган-
ные не меньше меня ретпровались па балконъ.

Что было и какъ было я не умѣю сказать; испуганные люди
забились въ углы, никто ничего не зналъ о пропсовидшемъ,
ни Сенаторъ, ни мой отецъ никогда при мнѣ не говорили объ
этой сцепѣ. Шумъ мало по малу утихъ и раздѣлъ имѣнья
былъ сдѣланъ.

Отцу моему досталось Васильевское, большое подмосковное
имѣнье въ Рузскомъ уѣздѣ. На слѣдующій годъ мы жили тамъ
цѣлое лѣто; въ продолженіи этого времени Сенаторъ купилъ
себѣ домъ на Арбатѣ, мы пріѣхали одни на нашу большую
квартиру, опустѣвшую и мертвую. Вскорѣ потомъ и отецъ
мой купилъ тоже домъ въ Старой-Конюшенной.

Съ Сенаторомъ удалялся во-первыхъ Кало, а во-вторыхъ
все живое начаю нашего дома. Онъ одинъ мѣшалъ ипохон-
дрическому нраву моего отца взять верхъ, теперь ему была
воля вольная. Новый домъ былъ печаленъ, онъ напоминалъ

61

тюрыму или больницу; нижній этажъ былъ со сводами, тол-
стыя стѣны придавали окнамъ видъ крѣпостныхъ амбразуръ,
кругомъ дома со всѣхъ сторонъ былъ ненужной величины
дворъ.

Въ сущности скорѣе надобно дивиться какъ Сенаторъ могъ
такъ долго жить подъ одной крышей съ моимъ отцомъ, нежели
тому что они разъѣхались. Я рѣдко видалъ двухъ человѣкъ
болѣе противупоjoжныхъ какъ они.

Сенаторъ былъ по характеру человѣкъ добрый и любившій
разсѣянія; онъ провелъ всю жизнь въ мірѣ освѣщенномъ
лампами, въ мірѣ офиціально-дипломатическомъ и при-
дворно-служебномъ, не догадываясь что есть другой мірѣ
посерьезнѣе—не смотря даже па то, что всѣ события съ 1789
до 1815 не только прошли возлѣ, по зацѣплялись зо него.
Графъ Воронцовъ посылалъ его къ лорду Гренвілю, чтобъ
узнать о томъ что предпринимаетъ генералъ Бонапартъ, оста-
вившій египтескую армію. Онъ былъ въ Парижѣ во время
коронаціи Наполеона. Въ 1811 году Наполеонъ велѣлъ его
остановить и задержать въ Касселѣ, гдѣ онъ былъ посюмъ
“при царѣ Ерёмѣ” какъ выражался мой отецъ въ минуты
досады. Словомъ, онъ былъ на лицо при всѣхъ огромныхъ
происшествіяхъ послѣдняго времени, но какъ-то странно, пе-
такъ какъ слѣдуетъ.

Лейбъ гвардіи капитаномъ Измайловскаго полка, онъ нахо-
дился при миссіи въ Лондонѣ; Павелъ, увидя это въ спискахъ,
велѣлъ ему немедленно явиться въ Петербургъ. Дипломать
войны отправился съ первымъ кораблемъ и явился на разводъ.
“Хочешь оставатся въ Лондонѣ?” спросилъ сиплымъ голосомъ
Павелъ. “Если в. в. угодно будетъ мнѣ позволить,” отвѣчалъ
капитанъ при посольствѣ. “Ступай пазадъ не теряя времени,”
отвѣтилъ Павелъ сиплымъ голосомъ, и онъ отправился не
повидавшись даже съ родными, жившими въ Москвѣ. Пока
дипломатическіе вопросы разрѣшались штыками и картечью,
онъ былъ послапникомъ и заключилъ свою дипломатическую
карьеру во время вѣнскаго конгресса, этого свѣтлаго праздни-
ка всѣхъ дипломатій. Возвратившись въ Россию, онъ былъ

62

произведепъ въ дѣйствительные камергеры въ Москвѣ—гдѣ нѣтъ двора. Не зпая законовъ и русскаго судопроизводства, онъ поналъ въ сенать, сдѣлался членомъ опекунскаго совѣта, начальникомъ Марьинской больницы, начальникомъ Александрийскаго института и все исполнялъ съ рвениемъ, которое, врядъ было-ли нужно, съ строптивостью, которая вредила, съ честностью, которую никто не замѣчалъ.

Онъ никогда не бывалъ дома. Опъ заѣзжалъ въ день двѣ четвертки здоровыхъ лошадей, одну утромъ, одну послѣ обѣда. Сверхъ сената, который онъ никогда не забывалъ, опекунскаго совѣта, въ которомъ бывалъ два раза въ недѣлю, сверхъ больницы и института, онъ не пропускалъ почти ни одинъ французскій спектакль и юздалѣ раза три въ недѣлю въ англійскій клубъ. Скучать ему было нѣкогда, онъ всегда былъ занятъ, разсѣянъ, онъ все юхалъ куда-нибудь и жизнь его легко катилась на ресорахъ по міру обертокъ и переплетовъ.

За то онъ до семидесяти пяти лѣтъ былъ здоровъ какъ молодой человѣкъ, являлся на всѣхъ большихъ балахъ и обѣдахъ, на всѣхъ торжественныхъ собраніяхъ и годовыхъ актахъ—все равно какихъ, агропомическихъ или медицинскихъ, страховаго отъ огня общества, или общества естествоиспытателей... да сверхъ того за тоже можетъ сохранилѣ до старости долю человѣческаго сердца и нѣкоторую теплоту.

Нельзя пичего себѣ представить больше противположнаго вѣчподвилкущемуся, сангвиническому Сенатору иногда заѣзжавшему домой—какъ моего отца, почти никогда невыходившаго со двора, непавидившаго весь офиціальный міръ, вѣчно капризнаго и педовольнаго. У насъ было тоже восемь лошадей (прескверныхъ), но наша конюшня была въ родѣ богоугоднаго заведенія для клячь; мой отецъ ихъ держалъ отчасти для порядка, и отчасти для того чтобъ два кучера и два форейтора имѣли какое-нибудь занятіе, сверхъ хожденія за московскими вѣдомостями и пѣтушиныхъ боевъ, которые они завели съ успѣхомъ между каретнымъ сараемъ и сосѣднимъ дворомъ.

Отецъ мой почти совсемъ мѣе служилѣ; воспитанный французскимѣ гувернеромъ въ домѣ набожной и благочестивой

63

тетки, онъ лѣть шеспадцати поступилъ въ Измайловскій полкъ
сержантомъ, послужилъ до павлюскаго воцаренія и вышелъ
въ отставку гвардіи капитаномъ; въ 1801 онъ уѣхалъ за гра-
ницу и прожилъ скитался изъ страны въ страну до конца 1811
года. Опъ возвратился съ моей матерью за три мѣсяца до моего
рожденія и проживши годъ въ Тверскомъ имѣньи послѣ мос
ковскаго пожара, пересѣхалъ на житье въ Москву, стараясь
какъ можно уединитьѣ и скучитье устроить жизнь. Живость
брата ему мѣшала.

Послѣ пересѣзда Сенатора все въ домѣ стало припимать бо-
лѣе и болѣе угрюмый видъ. Стѣны, мебель, слуги все смотрѣло
съ неудовольствіемъ, изъ-подлобья, само сабою разумѣется,
всѣхъ недовольнѣе были мой отецъ самъ. Искуственная
тишина, шопотъ, осторожные шаги прислуги выражали не
вниманіе, а подавленность и страхъ. Въ комнатахъ все было
неподвижно, пять, шесть лѣть однѣ и тѣже кинги лежали на
однихъ и тѣхъ-же мѣстахъ и въ ипхъ тѣже замѣтки. Въ
спальной и кабинетѣ моего отца годы цѣлые не передвигалась
мебель, не отворялись окна. Уѣзжая въ деревню, онъ бралъ
ключь отъ своей комнаты въ карманъ, чтобъ безъ него не
вздумали вымыть половъ или почистить стѣпь.

## ГЛАВА II.

Разговоръ Яняюшскъ и бесѣда генераловъ — Ложное положеніе — Русскіе эпиклонедисты — Скука — Дѣвичья и передняя — Два Нѣмца
— Ученье и чтенье — Катихизисъ и Евангеліе.

(1823 — 1826)

Лѣтъ до десяти я не замѣчалъ пичего страннаго, особеннаго въ моемъ положеніи; мнѣ казалось естественно и просто что я живу въ домѣ моего отца, что у него на половинѣ я держу себя чинно, что у моей матери другая половина гдѣ я кричу и шалю сколько душѣ угодно. Сенаторъ баловалъ меня и дарилъ игрушки, Кало посилъ на рукахъ, Вѣра Артамоновна одѣвала меня, клала спать и мыла въ корытѣ, Мme Прово во-днла гулять и говорила со мной по пѣмецки; все шло своимъ порядкомъ, а между тѣмъ я началъ призадумываться.

Бѣглыя замѣчанія, неосторожно сказанцы слова, стали обращать мое вниманіе. Старушка Прово и вся дворня любили безъ памяти мою мать, боялись и вовсе не любили моего отца. Домашнія сцены, возникавшія иногда между ними, служили часто темой разговоровъ Mme Прово съ Вѣрой Артамоновной, бравшихъ всегда сторону моей матери.

Моя мать дѣйствительно имѣла много непріятностей. Женщина чрезвычайпо добрая, по безъ твердой воли, она была совершенно подавлена моимъ отцомъ и какъ всегда бываетъ съ слабыми патурами, дѣлала отчаянную опозицію въ мелочахъ и бездѣлцахъ. По несчастію именно въ этихъ мелочахъ отецъ мой былъ почти всегда правъ и дѣло оканчивалось его торжествомъ.

65

— Я право, говоривала напримѣръ Мѣе Прово, наѣстѣ
барыни просто взяла бы да и уѣхала въ Штутгартъ; какая
отрада—все капризы, да непріятности, скука смертиная.

— Разумѣется, добавляла Вѣра Артамоповна, да вотъ что
связало по рукамъ и ногамъ, и она указывала супчками чулка
на мена. “Взять съ собой—куда?—къ чему?—покинуть здѣсь
одного, съ паними порядками, это и вчуже жаль,”

Дѣти вообще пропищательныѣ нежели думаютъ, они быстро
разсѣваются, на время забываютъ что ихъ поразило, по
унорно возвращаются, особынно ко всему тапиственному или
страничному и допытываются съ удивительной пастойчивостью
и ловкостью до истины.

Однажды настороженный я въ нѣколько недѣль узналъ всѣ
подробности о встрѣти моего отца съ моей матерью, о томъ
какъ она рѣнилась оставить родительской домъ, какъ была
сиритана въ русскомъ пособствѣ въ Кассерѣ и въ чужскомъ
платѣ перехала границу; все это я узналъ изъ разу не сдѣ-
лѣавъ изъ кому изъ одного вопроса.

Нервое сѣдствіе этихъ открытій было отдаленіе отъ моего
отца—за сцены, о которыхъ я говорилъ. Я ихъ видѣлъ и
прежде, по мнѣ казалось что это въ совершенномъ порядкѣ, я
такъ привыкъ что все въ домъ не исключая Сенатора боялось
моего отца, что они всѣмъ дѣялъ замѣчанія, что не находилъ
этого страннымъ. Теперь я сталъ иначе понимать дѣю и
мысль, что доля всего выносится за меня, заволакивала иной
разъ темнымъ и тяжелымъ облакомъ свѣтлую, дѣтскую
фантазію.

Вторая мысль, укореневшаяся во мнѣ съ того времени, со-
стояла въ томъ, что я гораздо меньше завишу отъ моего отца,
нежели вообще дѣти. Эта самобытность, которую я самъ себѣ
выдумалъ, мнѣ нравилась.

Года черезъ два или три, разъ вечеромъ сидѣли у моего
отца два товарища по полку Н. К. Эссенцъ, орепбургскій ге-
нераль-губернаторъ и А. Н. Бахметевъ, намѣстникъ въ Бес-
сарабіи, генераль которому подъ Бородинымъ оторвало ногу.
Комната моя была возлѣ залы, въ которой они усѣлись. Между

11

66

прочимъ мой отецъ сказалъ имъ, что онъ говорилъ съ княземъ
Юсуповымъ на счетъ опредѣленія меня на службу. "Время
терять нечего, прибавилъ онъ, вы знаете что ему надобно
долго служить для того чтобъ до чего-нибудь дослужиться."

— Что тебе братецъ за охота, сказалъ добрушно Эссенцъ,
дѣлать изъ него писаря. Поручи миѣ это дѣло, и его запишу
въ Уральскіе Казаки, въ офицеры его выведемъ, это главное,
потомъ своимъ чередомъ и пойдеть, какъ мы всѣ.

Мой отецъ не соглашался, говорилъ что онъ разлюбилъ все
военное, что онъ надѣется помѣстить меня со временемъ гдѣ-
нибудь при миссіи въ тепломъ краѣ, куда и онъ бы поѣхалъ
окапчивать жизнь.

Бахметевъ, мало бравшій участія въ разговорѣ, сказалъ,
вставая на своихъ костяхъ. "Мнѣ кажется что вамъ слѣдо-
вало бы очень подумать о совѣтѣ Петра Кирilloвича. Не хо-
тите записывать въ Оренбургъ, можно и здѣсь записать. Мы
съ вамъ старые друзья и я привыкъ говорить съ вами откро-
венно, штатской службой, университетомъ вы и вашему мо-
лодому человѣку не сдѣлаете добра, ни пользы для общества.
Онъ явнымъ образомъ въ ложномъ положеніи, одна воен-
ная служба можетъ разомъ раскрыть карьеру и поправить это.
Прежде пежели онъ дойдеть до того что будетъ командывать
ротой, всѣ опасныя мысли улягутся. Военная дисциплина —
великая школа, дальнѣшее зависить отъ него. Вы говорите
что онъ имѣть способности, да развѣ въ военную службу
идутъ одинъ дураки? А мы то съ вами, да и весь нашъ кругъ?
Одно вы можете возразить что ему дольше надобно служить до
офицерскаго чина, да въ этомъ-то именно мы и поможемъ
вамъ."

Разговоръ этотъ сополъ замѣчаній Мme Прово и Вѣры Ар-
тамоновны. Мнѣ тогда уже было 13, такиероки, пере-
ворачиваемые на всѣ стороны, разопраемые недѣли, мѣсяцы
въ совершенномъ одиночествѣ, приносили свои людъ. Резуль-
татомъ этаго разговора было то, что я мечтавшій прежде какъ
всѣ дѣти о военной службѣ и мундирѣ, чуть не плакавшій о
томъ что мой отецъ хотѣлъ изъ меня сдѣлать статскаго, вдругъ
охладѣлъ къ военной службѣ; и хотя не разомъ, но мало по

67

малу пскоренилъ до тла любовь и пѣжность къ эполетамъ, аксессябантамъ, лампасамъ. Еще разъ впрочемъ потухающая любовь къ мундиру вспыхнула. Родственникъ нашъ, учившійся въ пансіонѣ и приходившій иногда по праздникамъ къ нашъ, поступилъ въ Ямбургской Уланскій полкъ. Въ 1825 г. онъ пріѣзжалъ юнкеромъ въ Москву и остановился у насъ на вѣskолько дней. Сильно билось сердцѣ когда я его увидѣлъ со всеми шнурками и шнурочками, съ саблей и въ четвероугольномъ киверѣ, надѣтомъ не много на бокъ и привязанномъ на шнуркѣ. Онъ былъ лѣтъ семнадцати и не большаго роста. У тромъ на другой день я одѣлся въ его мундиръ, надѣлъ саблю и киверъ и посмотрѣлъ въ зеркало. Боже мой, какъ я казался себѣ хорошъ, въ синемъ куцомъ мундирѣ, съ красными вышнушками! А этишкеты, а помпонъ, а ледунка... что съ ними въ сравненіи была камлотовая куртка, когорую я носилъ дома и желтые китайчатые панталоны.

Пріѣздъ родственника потрясъ было дѣйствіе генеральской рѣчи, но вскорѣ обстоятельства снова и окончательно отклонили мой умъ отъ военнаго мундира.

Внутренній результатъ думъ о “ложномъ положеній” былъ довольно сходенъ съ тѣмъ, который я вывелъ изъ разговоровъ двухъ нянишскъ. Я чувствовалъ себя свободнѣе отъ общества, котораго вовсе не зналъ, чувствовалъ что въ сущности я оставленъ на собственныя свои силы и съ пѣсколько дѣтской запосчивостью думалъ, что покажу себя Алексѣю Николаевичу съ товарищами.

При всемъ этомъ можно себѣ представить, что время шло томно и однообразно для мепя въ странномъ аббатствѣ родительскаго дома. Не было ли ни поощреній, ни разсѣяній отецъ мой былъ почти всегда мною недоволенъ, товарищей не было, учители приходили и уходили и я украдкой убѣгалъ провожая ихъ на дворъ поиграть съ дворовыми мальчиками, что было строго запрещено. Остальное время я скитался по большимъ почерпѣлымъ комнатамъ съ закрытыми окнами днемъ, едва освѣщенными вечеромъ, ничего не дѣлая или читая всякую всячину.

Передняя и дѣвичья составляли еднодвигленное живое удо-

68

вольствіе, которое у меня оставалось. Тутъ мнѣ было со-
вершенное раздолье, я бралъ партію однихъ противъ другихъ,
судилъ и редакѣ вмѣстѣ съ моими пріятелями ихъ дѣма, зналъ
всѣ ихъ секреты и никогда не проболтался въ гостинной о
тайнахъ передней.

На этотъ предметъ нельзя не остановиться. Я впрочемъ вовсе
не бѣгу отъ оступленій и эпизодовъ, такъ идеть всякій разго-
воръ, такъ идеть самая жизнь.

Дѣти вообще любятъ слугъ; родители запрещаютъ имъ
сближаться съ ними, особенно въ Россіи; дѣти не слушають
ихъ потому что въ гостинной скучно, а въ дѣвчьей весело.
Въ этомъ случаѣ, какъ въ тысячи другихъ, родители не знаютъ
что дѣлаютъ. Я никакъ не могу себѣ представить чтобъ наша
передняя была вреднѣе для дѣтей нежели наша “чайная” или
“диванная”. Въ передней дѣти перенимаютъ грубыя выра-
жения и дурыны манеры, это правда; но въ гостинной они
принимаютъ грубыя мысли и дурыны чувства.

Самый приказъ удаляться отъ людей, съ которыми дѣти въ
безпрерывномъ сношеніи, безнравствененъ.

Много толкуютъ у насъ о губокомъ развратѣ слугъ, осо-
бенно крѣпостныхъ. Они дѣйствительно не отличаются при-
мѣрной строгостью поведенія, правственное падение ихъ видно
уже изъ того, что они слишкомъ многое выпосить слишкомъ
рѣдко возмущаются и даютъ отпоръ. Но не въ этомъ дѣло. Я
желалъ бы знать—которое сословіе въ Россіи меньше ихъ раз-
вращено. Неужели двориство, или чиновники? —быть мо-
жетъ духовенство?

— Что-же вы смѣетесь?

Развѣ одни крестьяне найдутъ кой-какія права...

Разница между дворянами и дворовыми также мала, какъ
между ихъ названіями. Я ненавижу, особенно послѣ бѣдъ
1848 года демагогическую лесть толпѣ, но аристократическую
клевету на народъ ненавижу еще больше. Представляя слугъ
и рабовъ разнутными звѣрями, плантаторы отводять глаза
другимъ и заглушаютъ крики совѣсти въ себѣ. Мы рѣдко
лучше черни, но выражаемся мягче, ловчѣе скрываемъ эго-
измъ и страсти; наші желанія не такъ грубы и не такъ явы

69

отъ легости удовлетворенія, отъ привычки несдерживаться, мы просто богаче, сытѣе и въ слѣдствіе этого взыскателянѣе. Когда графъ Альмавива изчислилъ севльскому цирюльнику качества которыя онъ требуетъ отъ слуги, Фигаро замѣтилъ вздыхая "Если слугѣ надобно имѣть всѣ эти достоинства, много-ли найдется господъ годныхъ быть лакеями?"

Развратъ въ Россіи вообще не глубокъ, онъ больше дикъ и салентъ, шуменъ и грубъ, растрепанъ и безстыденъ, чѣмъ глубокъ. Духовенство запершись дома пьянствуетъ и обжи- растется съ купечествомъ. Дворянство пьянствуетъ на бѣломъ свѣтѣ, играетъ на пропалую въ карты, дерется съ слугами, развратничаетъ съ горничными, ведетъ дурно свои дѣла и еще хуже семейную жизнь. Чиновники дѣлаютъ тоже, по грязнѣе, да сверхъ того подличаютъ передъ начальниками и воруютъ по мелочи. Дворяне собственно меньше воруютъ, они открыто берутъ чужое, впрочемъ гдѣ случится похулы на руку не кладутъ.

Всѣ эти милая слабости встрѣчаются въ формѣ еще гру- бьейшей у чиновниковъ стоящихъ за 14 классомъ, у дворянъ принадлежащихъ не царю, а помѣщикамъ. Но чѣмъ они хуже другихъ какъ сословіе—я не знаю.

Неребирая воспоминанія мои нетолько о дворовыхъ нашего дома и Сенатора, но о слугахъ двухъ-трехъ близкихъ намъ домовъ въ продолженіи двадцати пяти лѣтъ, я не помню ни- чего особенно порочнаго въ ихъ поведеніи. Развѣ придется говорить о небольшихъ краяхъ... но тутъ понятія такъ сбиты положеніемъ, что трудно судить—человѣкъ-собственность не церемонится съ своимъ товарищемъ и поступаетъ за пани- брата съ барскимъ добромъ. Справедливѣе слѣдуетъ исключить какихъ-нибудь временниковъ, фаворитовъ и фаворитокъ, бар- скихъ барынь, наушниковъ; но во-первыхъ они составляютъ исключение,—это Клейнмихели конюшни, Бенкендорфы отъ погреба, Перекусихины въ затрапезномъ платьи, Помнадуръ на босую ногу; сверхъ того они то и ведутъ себя всѣхъ лучше, напиваются только ночью и платья своего не закладываютъ въ питейный домъ.

Просгодушный развратъ прочихъ вертится около стакана

70

вина и бутылки пива, около веселой бесѣды и трубки, само-
вольныхъ отлучекъ изъ дома, ссоръ иногда доходящихъ до
дракъ, плутней съ господами требующими отъ нихъ нечело-
вѣческаго и невозможнаго. Разумѣется отсутствіе съ одной,
стороны — всякаго воспитанія, съ другой — крестьянской
простоты при рабствѣ, внесли бездну уродливаго и искажен-
наго въ ихъ правы, но при всемъ этомъ они какъ Негры въ
Америкѣ осталлись полудѣтьми, бездѣлица ихъ тѣшить, бездѣ-
лица огорчаетъ; желанія ихъ ограничены и скорѣе напивы
и человѣчественны, чѣмъ порочны.

Вино и чай, кабакъ и трактиръ двѣ постоянныя страсти
русскаго слуги, для нихъ онъ крадетъ, для нихъ онъ бѣднѣ,
изъ-за нихъ онъ выносить гоненія, наказанія и покинать
семью въ нищетѣ. Ничего нѣтъ легче какъ съ высоты трезваго
опьяненія Патера Метью осуждать пьянство и сидя за чайнымъ
столомъ удивляться для чего слуги ходать нить чай въ трахтиръ,
а не пьютъ его дома, не смотря на то что дома дешевле.

Вино оглушаетъ человѣка, даетъ возможность забыться, ис-
куственно веселить, раздражаетъ; это оглушеніе и раздраженіе
тѣмъ больше нравится чѣмъ меньше человѣкъ развить и чѣмъ
больше сведенъ на узкую, пустую жизнь. Какъ-же не нить
слугѣ осужденному на вѣчную переднюю, на всегдашнюю
бѣдность, на рабство, на продажу. Онъ пьетъ черезъ край—
когда можетъ, потому что не можетъ нить всякій день; это за-
мѣтилъ лѣтъ пятнадцать тому назадъ Сенковскій въ Библіотекѣ
для Чтенія. Въ Италіи и южной Франціи нѣтъ пьяницъ оттого
что много вина. Дикое пьянство англійскаго работника объя-
сняется точно также. Эти люди сломились въ безвыходной и
неровной борьбѣ съ голодомъ и нищетой; какъ они ни бились,
они вездѣ встрѣчали свинцовый сводъ и суровый отпоръ,
отбрасывавшій ихъ на мрачное дно общественной жизни и
осуждавшій на вѣчную работу безъ цѣли, снѣдавшую умъ
вмѣстѣ съ тѣломъ. Что-же тутъ удивительнаго, что пробывъ
шесть дней рычагомъ, колесомъ, пружиной, винтомъ,—чело-
вѣкъ дико вырывается въ субботу вечеромъ изъ каторги ма-
нуфактурной дѣятельности и въ полчаса напивается пьянъ,

71

тёмь больше что его изнуреніе не много можетъ вынести. Мучше бы и моралисты пили себ Irish или Scotch Whiskey, да молчали бы, а то съ ихъ безчеловѣчной филантропіей, они накlichутся на страшные отвѣты.

Нить чай въ трахтирѣ имѣть другое значеніе для слугъ. Дома ему чай не въ чай; дома ему все напоминаетъ что онъ слуга; дома у него гразнаа людская, онъ долженъ самъ поставить самоваръ, дома у него чашки съ отбитой ручкой и всякую минуту баринъ можетъ позвонить. Въ трахтирѣ онъ вольный человекъ, онъ господинъ, для него накрыть столъ, зазжены лампы, для него несется съ подносомъ половой, чашки бledывать, чайникъ блестить; онъ приказываетъ —его слушають, онъ радуется и весело требуетъ себѣ паюской икры или растегайчикъ къ чаю.

Во всемъ этомъ больше дѣтскаго простодушія чѣмъ безнравственности. Впечатлѣнія ими овладѣвають быстро, но не пускають корней; умъ ихъ постоянно занять или лучше разсѣянъ случайными предметами, небольшими желаніями, пустыми цѣлами. Ребячья вѣра во все чудесное заставляетъ трусить взрослаго мущину и таже ребячья вѣра утѣшаетъ его въ самыя тажелыя минуты. И съ удивленіемъ присутствовалъ при смерти двухъ или трехъ изъ слугъ моего отца вотъ гдѣ можно было судить о простодушномъ безпечіи, съ которымъ проходила ихъ жизнь, о томъ что на ихъ совѣсти вовсе не было большихъ грѣховъ; а если кой-что случилось, такъ уже покончано на духу съ "батюшкой".

На этомъ сходствѣ дѣтей съ слугами и основаю взаимное пристрастіе ихъ. Дѣти ненавидять аристократію взрослыхъ и ихъ благосклонно снисходительное обращеніе, оттого что они умны и понимаютъ что для нихъ они дѣти, а для слугъ лица. Въ слѣдствіе этаго они гораздо больше любить играть въ карты и лого съ горничными чѣмъ съ гостями. Гости играютъ для нихъ, изъ снисхожденія, уступаютъ имъ, дразнятъ пхъ и оставляютъ игру какъ вздумается; горничныя играютъ обыкновенно столько - же для себя сколько для дѣтей, отъ этого игра получаетъ интересъ.

72

Прислуга чрезвычайно привязывается къ дѣтямъ и это вовсе не рабская привязанность, это взаимная любовь сла- быхъ и простыхъ.

Встарь бывала, какъ теперь въ Турціи, патріархальная, ди- настическая любовь между помѣщиками и дворовыми. Пынче нѣть больше на Руси этихъ усердныхъ услугъ преданныхъ роду и племенъ своихъ господъ. И это понятно. Помѣщикъ не вѣ- рить въ свою власть, пе думаетъ что онъ будетъ отвѣчать за своихъ людей на страшномъ судилищѣ Христовѣ, а пользуется ею изъ выгоды. Слуга не вѣритъ въ свою подчиненность и выносить насилие не какъ кару божію, не какъ искусъ, — а просто оттого что онъ беззащититъ; сила солому ломить.

Я зналъ еще въ молодости два - три обращика этихъ фа- натиковъ рабства, о которыхъ со вздохомъ говорить восмиде- сятый-тіе помѣщики, повѣству о ихъ неусыпной службѣ, о ихъ великомъ усердіи и забывал прибавить чѣмъ ихъ отцы и они сами платили за такое самоотверженіе.

Въ одной изъ деревень Сенатора проживалъ на покой т. е. на хлѣбѣ дряхлый старикъ Андрей Степановъ.

Онъ былъ камердинеромъ Сенатора и моего отца во время ихъ службы въ Гвардіи, добрый, честный и трезвый человѣкъ, глядѣвшій въ глаза молодымъ господамъ и угадывавшій по ихъ собственнымъ словамъ ихъ волю, что думаю было не легко. Нотомъ онъ управлялъ подмосковной. Отрѣзанный сначала войной 1812 года отъ всякойго сообщенія, потомъ одинъ безъ денегъ на пепелищѣ выгорѣлаго села, онъ продалъ какія-то бревна чтобъ не умереть съ голоду. Сенаторъ, возвратившись въ Россію, припаялся приводить въ порядокъ свое имѣнье и наконецъ добрался до бревенъ. Въ наказаніе онъ отобралъ его должность и отправилъ его въ опалУ. Старикъ обре- мененный семьей, пошелся на подножный кормъ. Намъ приходилось проѣзжать и остававливаться на день, на два въ деревнѣ гдѣ жилъ Андрей Степановъ. Дряхлый старецъ, разбитый параличемъ, приходилъ всякий разъ, опираясь на костыль, поклониться моему отцу и поговорить съ нимъ.

Преданность и кротость съ которой онъ говорилъ, его не-

73

счатный видъ, космы желто-сѣдыхъ волосъ по объимъ сторонамъ голаго черепа, губоко трогали меня. "Слышалъ я, Государь мой, говорилъ онъ однажды, что братецъ вашъ еще кавалерію позволилъ получить. Старъ, батюшка, становлюсь, скоро Богу душу отдамъ, а вѣдь не сподобилъ меня Господь видѣть братца въ кавалеріи, хоть бы разъ передъ кончиной видѣть ихъ въ лентѣ и во всѣхъ регаліяхъ."

Я смотрѣлъ на старинка, его лицо было такъ дѣтски-откроченно, сгорбленная фигура его, болѣзненно перекошенное лице, потухшіе глаза, слабый голосъ—все внушало довѣріе; онъ не лгалъ, онъ не лыстилъ, ему дѣйствительно хотѣлось впѣдь прежде смерти въ "кавалеріи и регаліяхъ" человѣка, который лѣтъ, пятинадцать не могъ ему простить какихъ-то бретенъ. Что это святой или безумный? Да, не один-ли безумные и достигаютъ святости?

Новое поколѣніе не имѣетъ этого пдолопоклонства и если бываютъ случаи что люди не хотѣть на волю, то это просто отъ лѣни и изъ матеріального расчета. Это развратѣе, спору нѣтъ, но ближе къ концу; они навѣрно если что - нибудь и хотѣть видѣть на шеѣ господъ, то не владимірскую ленту.

Скажу здѣсь кстати о положеніи нашей прислухи вообще.

Ни Сенаторъ, ни отецъ мой не тѣнили особенно дворовыхъ, т. е. не тѣнили ихъ физически. Сенаторъ былъ вспыльчивъ, нетерпѣливъ и именно потому часто грубъ и несправедливъ, но онъ такъ мало имѣлъ съ ними соприкосновенія и такъ мало ими занимался, что они почти не знали другъ друга. Отецъ мой докучалъ имъ капризами, не пропускалъ ни взгляда, ни слова, ни движения и беспрестанно училъ; для русскаго человѣка это часто хуже побоевъ и брани.

Тѣлесныя наказанія были почти неповѣстны въ нашемъ домѣ и два-три случая, въ которые Сенаторъ и мой отецъ прибѣгали къ гнусному средству "частнаго дома", были до того необыкновенны, что объ нихъ вся дворня говорила цѣлые мѣсяцы; сверхъ того они были вызываемы значительными проступками.

Чаще отдавали дворовыхъ въ солдаты, наказаніе это приво-

12

74

дило въ ужасъ всѣхъ молодыхъ людей; безъ роду, безъ племен
пи они все - же лучше хотѣли остаться крѣпостными, нежели
двадцать лѣтъ тянуть лямку. На меня сильно дѣйствовали эти
страшныя сцены... являлись два полицейскіе солдата по зову
помѣщика, они воровски не взначай, въ распилъхъ брали на-
значеннаго человѣка, староста обыкновенно тутъ объявлялъ,
что баринъ съ вечера приказалъ представить его въ присут-
ствіе, и человѣкъ сквозь слезы куражился, женщины плакали,
всѣ давали подарки и я отдавалъ все, т. е. какой - нибудь
двугривенный, шейной платокъ.

Помню я еще какъ какому-то старостѣ за то что опъ истра-
тилъ собранный оброкъ, отецъ мой велѣлъ обрить бороду. Я
ничего не понималъ въ этомъ паказаніи, по меня поразилъ
видъ старика лѣтъ шестидесяти, онъ плакалъ на взрыдѣ, кла-
нялся въ землю и просилъ положить на него, сверхъ оброка,
сто цѣкловыхъ штрафу, но помиловать отъ безчестья.

Когда Сенаторъ жилъ съ нами общая прислуга состояла изъ
тридцати мущинъ и почти столько-же женщины; замужнія
впрочемъ не несли никакой службы, опѣ занимались своимъ
хозяйствомъ; на службѣ были нять, шесть горничныхъ и
прачки неходившія на верхъ. Къ этому сѣдуетъ прибавить
мальчишекъ и дѣвченокъ, которыхъ пріучали къ службѣ
т. е. къ праздности, лѣни, лганью и къ употребленію сивухи.

Для характеристики тогдашней жизни въ Россіи, я не думаю
чтобы было излишнимъ сказать пѣсako словъ о содержаніи
дворовыхъ. Сначала имъ давались 5 руб. асс. въ мѣсяцъ на
харчи, потомъ 6. Женщинамъ рублемъ меньше, дѣтямъ лѣтъ
съ десяты половина. Люди составляли между собой артели
и на недостатокъ не жаловались, что свидѣтельствуетъ о
чрезвычайней дешевизнѣ съѣстныхъ припасовъ. Наибольшее
жалованье состояло изъ 100 руб. асс. въ годъ, другіе получали
половину, пѣкоторые 30 рублейъ въ годъ. Мальчики лѣтъ до
восьмнадцати не получали жалованья. Сверхъ оклада людямъ
давались платья, шипели, рубашки, простыни, одѣяла, поло-
тенцы, матрацы изъ парусины; мальчикамъ неполучавшимъ
жалованья отпускались деньги на нравственную и физическую

75

чистоту, т. е. на баню и говѣнье. Взявъ все въ расчетъ слуга обходился руб. въ 300 асс; сс.къ этому прибавить дивидентъ па лекарства, лекаря и на стѣстные припасы служайпо привозимые изъ деревни и которые не знали куда дѣть, то мы и тогда не перейдемъ 350 руб. Это составляетъ четвертую часть того что слуга стать въ Парижѣ или Лондонѣ.

Плаптаторы обыкновенно вводятъ въ счетъ страховую
приму рабства, т. е. содержаніе жены, дѣтей помѣнцикомъ и
скудный кусокъ хлѣба гдѣ-нибудь въ деревнѣ подъ старость
лѣть. Конечно это надобно взять въ расчетъ; но страховая
прима сильно понижается—примой страха тѣлесныхъ нака-
заній, певозможностью перемѣны состоянія и гораздо худшаго
содержанія.

Я довольно наглядѣлся какъ страшное созпаніе крѣпостнаго
состоянія убиваетъ, отравляеть существованіе дворовыхъ, какъ
оно гпететь, одуряетъ ихъ душу. Мужчи, особенно оброчные
меньше чувствуютъ личную неволю, они какъ-то умѣютъ не
вѣрить своему полному рабству. Но тутъ сидя на грязномъ
запавкѣ передней съ утра до почи, пли стоя съ тарелкой за
столомъ—нѣтъ мѣста сомнѣнію.

Разумѣется есть люди, которые живуть въ передней какъ
рыба въ водѣ, люди которыхъ душа никогда не просыпалась,
которые взошли во вкусъ и съ своего рода художествомъ ис-
полняли свою должность.

Въ этомъ отношеніи было у насъ лицо чрезвычайно пите-
ресное, нашъ старый лакей Бакай. Человѣкъ атлетическаго
сложенія и высокого роста, съ крупными и важными чертами
лица, съ видомъ величайшаго глубокомыслія, онъ дожилъ
до преклонныхъ лѣтъ, воображая, что положеніе лакея одно
изъ самыхъ значительныхъ.

Почтенный старецъ этотъ постоянно былъ сердить или
выпивши, или выпивши и сердить вмѣстѣ. Должность свою
онъ исполнялъ съ какой-то высшей точки зрѣнія и придавалъ
ей торжественную важность; онъ умѣлъ съ особеннымъ
шумомъ и трескомъ отбросить ступеньки кареты и хлопалъ
дверцами сильнѣе ружейнаго выстрѣла. Сумрачно п. на вы-

76

тижкѣ стоялъ онъ на заняткахъ, и всякой разъ когда его под-
тряхивало на рытвипѣ, онъ густымъ и недовоюнымъ голосомъ
кричалъ кучеру: “Легче”, не смотри на то что рытвина уже
была на пять шаговъ сзади.

Главное занятіе его сверхъѣзды за каретой, занятіе добро-
вольно возложенное имъ на себя, состояло въ обученіи маль-
чишекъ аристократическимъ манерамъ передней. Когда онъ
былъ трезвъ, дѣю еще шлю кой-какъ съ рукъ, но когда у него
въ головѣ шумѣло, онъ становился педантомъ и тирапомъ до
невѣрятной степени. Я иногда вступался за моихъ пріятелей,
но мой авторитетъ мало дѣйствовалъ на римской характеръ
Бакая ; онъ отворялъ мнѣ дверь въ заму и говорилъ.—“Вамъ
здѣсь не мѣсто, извольте и дти, а не то я и на рукахъ снесу,”
Онъ не пропускалъ ни одного движения, ни одного слова, чтобъ
не разбранить мальчишекъ; къ словамъ пе рѣдко прибавлялъ
онъ и тумакъ или “ковырялъ масло” т. е. щелкалъ какъ-то
хитро и искусно какъ пружиной большимъ пальцемъ и ми-
зинцомъ по головѣ.

Когда онъ разговарилъ наконецъ мальчишекъ и оставался
одинъ, его преслѣдованія обращались на единственного друга
его Макбета, большую ньюфаундленскую собаку, которую
онъ кормилъ, любилъ, чесалъ и лолилъ. Посидѣвъ безъ
компаніи минуты двѣ-три, онъ сходилъ на дворъ и пригла-
шалъ Макбета съ собой на залавокъ, тутъ онъ заводилъ съ
нимъ разговоръ. "Что-же ты дуракъ сидишъ на дворѣ, на
морозѣ, когда есть топленая комната, экая скотина, что выта-
ращилъ глаза—ну? Ничего неотвѣчаешь?" за этимъ слѣ-
довала обыкновенно пощечина, Макбетъ иногда огрызался на
своего благодѣтеля. Тогда Бакай его упрекалъ, но безъ ласки
и уступокъ. "Впрямь корми собаку, все собака останется,
зубы скалить, и не подумаетъ на кого, блохи бы заѣли безъ
меня," и обиженный неблагодарностью своего друга, онъ ню-
халъ съ гнѣвомъ табакъ и бросалъ Макбету въ носъ что оста-
валось на пальцахъ, послѣ чего тотъ чихалъ, ужасно немовко
лапой снималъ съ глазъ табакъ попавшій въ носъ и съ пол-
нымъ негодованіемъ оставляя залавокъ, царапалъ дверь; Бакай

77

ему отворялъ ее со словами “мерзавецъ” и давалъ ему ногой
толчечь. Тутъ обыкновенно возвращались мальчики и онъ
принимался ковырять масло.

Прежде Макбета у насъ была лягавая собака Берта, она
сильно занемогла, Бакай ее взялъ на свой матрацъ и двѣ-три
педѣли ухаживалъ за ней. Утромъ рано выхожу я разъ въ
переднюю. Бакай хотѣлъ мнѣ что-то сказать, по голосу у него
перемѣнился и крупная слеза скатилась по щекѣ — собака
умерла; вотъ еще факть для изученія человѣческаго сердца.
Я вовсе не думаю чтобъ онъ и мальчишекъ ненавидѣлъ, это
былъ суровый правъ, подкерѣпляемый сивухой и безсозна-
тельно втянувшійся въ поэзію передней.

По рядомъ съ этими дилетантами рабства, какіе мрачные
образы мучениковъ, осознадежныхъ страдальцевъ—печально
проходятъ въ моей памяти.

У Сенатора былъ поваръ, необычайнаго таланта, трудолю-
бивый, трезвый, онъ шелъ въ гору; самъ Сенаторъ хлопоталъ
чтобъ его приняли въ кухню государя, гдѣ тогда былъ знаме-
нитый поваръ Французъ. Поучившись тамъ, онъ опредѣлился
въ англійскомъ клубѣ, разбогатѣлъ, женился, жилъ бариномъ,
по веревка крѣпостнаго состоянія не давала ему ни покойно
спать, ни паслаждаться своимъ положеніемъ.

Собравшись съ духомъ и отслуживши молебенъ Пверской,
Алексей явился къ Сенатору съ просьбой отпустить его за пять
тысячъ асс. Сенаторъ гордился своимъ поваромъ, точно
такъ какъ гордился своимъ живописцомъ, а въ слѣдствіе того
денегъ не взялъ и сказалъ повару что отпустить его даромъ—
послѣ своей смерти.

Поваръ былъ пораженъ какъ громомъ; погрустилъ, пере-
мѣнился въ лицѣ, сталъ сѣдѣть и . . . русской человѣкъ—при-
нялся попивать. Дѣла свои повелѣ онъ спустя рукава, англій-
скій клубъ ему отказалъ. Онъ панялся у одной княгини Т.,
княгиня преслѣдовала его мелкимъ скряжнечествомъ. Оби-
женный разъ ею черезъ мѣру, Алексей, любивший выра-
жаться краспорѣчиво, сказалъ ей съ своимъ важнымъ видомъ
и съ своимъ голосомъ въ пось—“Какая непрозрачная душа

78

сбиваетъ въ вашемъ свѣтлѣйшемъ тѣлѣ." Княгиня взбѣсилась, прогнала повара и какъ с.г.дуетъ русской барыпѣ, паничала жалобу Сенатору; Сенаторъ ничего бы не сдѣлалъ, но какъ учтивый кавалеръ, призвалъ повара, разругалъ его и велѣлъ ему идти къ книгинѣ просить прощенія.

Поваръ къ книгинѣ не пошелъ, а пошелъ въ кабакъ. Въ годъ времени онъ все спустилъ, отъ капитала приготовленнаго для взноса до послѣдняго фартука. Жена побилась, побилась съ нимъ, да и пошла въ няньки куда-то въ отъѣздъ. Объ немъ долго не было слуха. Потомъ какъ-то полпнія привела Алексѣя обтерханнаго, одичалаго, его подняли на улицѣ, квартеры у него не было, опъ кочевалъ изъ кабака въ кабакъ. Полпнія тревожила чтобъ помѣщикъ его прибралъ. Больно было Сенатору, а можетъ и совѣстно, онъ его принялъ довольно кротко и далъ комнату. Алексѣй продолжалъ пить, пьяный шумѣлъ и воображалъ что сочиняетъ стихи; онъ дѣйствительно не былъ лишенъ какой-то безпонадочной фантазіи. Мы были тогда въ Васильевскомъ,это уже было въ 1830 г. Сенаторъ, не зная что дѣлать съ поваромъ, приписалъ его туда, воображая, что мой отецъ уговорить его. Но человѣкъ былъ синшкомъ сломлѣпъ. Я туть разглядѣлъ какая сосредоточенная ненависть и злоба противъ господъ лежать на сердѣ у крѣпостнаго человѣка; опъ говорилъ со скрыпомъ зубовъ и съ мимикой, которая особенно въ поварѣ могла быть опасна. При мнѣ опъ не боялся давать волю языку; онъ меня любилъ и часто фамильярно трепля меня по плечу говорилъ. "Добрая вѣтвь испорченнаго древа."

Послѣ смерти Сенатора, мой отецъ далъ ему тотчасъ отпускную, это было поздно, и значило событь его съ рукъ, опъ такъ и пропалъ.

Рядомъ съ нимъ не могу не вспомнить другой жертвы крѣпостнаго состоянія. У Сенатора былъ въ родѣ письмоводителя, дворовый человѣкъ лѣтъ 35. Старшій брать моего отца умершій въ 1813 году, имѣя въ виду устроить деревенскую больницу, отдѣлъ его мальчикомъ какому-то знакомому врачу для обучанія фельдшерскому искусству. Докторъ выпросилъ

79

ему позволеніе ходить на лекції медико-хирургической Ака-
демії; молодой человѣкъ былъ съ способностями, выучился по
латынѣ, по нѣмецки и лечилъ кой-какъ. Мѣть двадцати пяти
онъ влюбился въ дочь какого-то офицера, скрылъ отъ нее свое
состояніе и женился на ней. Долго обманъ не могъ продолж-
жаться, жена съ ужасомъ узнала послѣ смерти барина, что они
крѣпкие. Сенаторъ, новый владѣецъ его, нисколько ихъ
не тѣснилъ, онъ даже любилъ молодаго Толочанова; по ссора
его съ женой продолжалась, она не могла ему простить обмана
и бѣжала отъ него съ другимъ. Толочановъ должно быть очень
любилъ ее, онъ съ этого времени впалъ въ задумчивость близ-
кую помѣшательству, прогуливалъ ночи и не имѣя своихъ
средствъ тратилъ господскіе деньги; когда онъ увидѣлъ, что
нельзя свести концовъ, онъ 31 Декабря 1821 года отравился.

Сенатора не было дома; Толочановъ взошелъ при мнѣ
къ моему отцу и сказалъ ему, что онъ пришелъ съ нимъ
проститься и просить его сказать Сенатору, что деньги
которыхъ недостаетъ истратилъ онъ.

— Ты пьянъ, сказалъ ему мой отецъ, поди и выспье.

— Я скоро пойду спать на долго, сказалъ лекарь, и прошу только не поминать меня зломъ.

Спокойный видъ Толочанова испугалъ моего отца, и онъ пристальпѣе посмотрѣвъ на него, спросилъ.—Что съ тобою, ты бредишь?

— Иначе-съ, я только припялъ рюмку мышьяку.

Послали за докторомъ, за полиціей, дали ему рвотное, дали
молока . . . когда его пачало тошнить, онъ, удерживался и
говорилъ. "Сиди, сиди тамъ, я не съ тѣмъ тебя проглотилъ."
Я слышалъ потомъ, когда ядъ сталъ сильнѣе дѣйствовать, его
стонъ и страдальческій гоюсъ повторявшій, "жжетъ—жжетъ !
огось!" Кто-то посовѣтовалъ ему послать за священникомъ,
онъ не хотѣлъ и говорилъ Кало, что жизни за гробомъ быть
не можетъ, что онъ на столько знаетъ апатомію. Часу
въ двѣнадцатомъ вечера онъ спросилъ штабъ-лекаря по нѣ-
мецки который часть, потомъ сказавши—"Вотъ и новый тодъ,
поздравляю васъ"—умеръ.

80

Утромъ я бросился въ небольшой флигель служившій баней,
туда спесли Толочапова; тѣю лежало на столѣ, въ томъ видѣ
какъ онъ умеръ, во фракѣ безъ галстуха, съ разкрытой грудью,
черты его были страшно искажены и уже почерпѣли. Это
было первое мертвое тѣю, которое я видѣлъ; близкій къ об-
морку я вышелъ вонъ. И игрушки и картинки, подаренныея
мнѣ на новый годъ, не тѣшили меня; почерпѣлый Толо-
чановъ посился передъ глазами, и я слышалъ его “жжетъ—
—огонь!”

Въ заключеніе этого печального предмета, скажу только
одно, на меня передняя не сдѣлала напрекаго дѣйствительно
дурнаго вліянія. Напротивъ, она съ раннихъ лѣть развила во
мнѣ пепродолимую ненависть ко всякому рабству и къ вся-
кому произволу. Бывало когда я еще былъ ребенкомъ, Вѣра
Артамоновна, желая меня сильно обидѣть за какую-нибудь
малость, говоривала мнѣ: “Дайте срокъ, выростете, такой-же
баринъ будете какъ другіе.” Меня это ужасно оскорбляло.
Старушка можетъ быть довольна, такимъ какъ другіе по-
крайнѣй мѣрѣ я не сдѣлался.

Сверхъ передней и дѣвичьей было у меня еще одно разсѣ-
яние, и туть по-крайнѣй мѣрѣ не было мнѣ помѣхи. Я любилъ
чтеніе столько-же, сколько не любилъ учиться. Страсть къ без-
системному чтенію была вообще однимъ изъ главныхъ пре-
пятствій серьезному ученію. Я напримѣръ прежде и послѣ
терпѣть не могъ теоретическаго изученія языковъ, но очень
скоро выучивался кой-какъ попинать и болтать съ грѣхомъ
пополамъ, и на этомъ останавливался, потому что этого было
достаточно для моего чтенія.

У насъ была довольно большая библиотека, составленная
изъ французскихъ книгъ прошлаго столѣтія. Книги валялись
грудами въ сырой, нежилой комнатѣ нижайго этажа. Мнѣ
было позволено рыться въ этихъ литературныхъ закормахъ
скоюко я хотѣлъ, и я читалъ себѣ, да читалъ. Отецъ мой ви-
дѣлъ въ этомъ двойную пользу, во-первыхъ, что я скорѣе
выучусь по французски, а сверхъ того что я занятъ т. е. сижу
смирно и притомъ у себя въ комнатѣ. Къ тому-же я не всѣ

81

кинги показывалъ или класть у себя на столѣ, иные прятались въ пифоньеръ.

Что-же я читалъ? Само собою разумѣется романы и комедіи. Я прочелъ темовъ пятьдесятъ французскаго репертуара, въ ка- ждой части было по три, во четыре пьэсы. Сверхъ француз- скіхъ романовъ, у моей матери были романы Лафонтена, комедіи Конебу, я и ихъ читалъ раза по два. Не могу сказать чтобъ романы имѣли на меня большое вліяніе, я бросался съ жадностью на всѣ двусмысленные или нѣсколько растрепан- ныя спенцы, какъ всѣ малѣчики, но онъ не занимали меня особенно.

Гораздо сильнѣйшее вліяніе имѣла на меня пьэса, которую я любилъ безъ ума, перечитывалъ двадцать разъ и которую до сихъ поръ люблю "Свадьба Фигаро". Я былъ влюбленъ въ Херубима и въ Графиню, и сверхъ того я самъ былъ Херу- бимь; у меня замирало сердце при чтеніи и не давая себѣ никакаго отчета, я чувствовалъ какое-то повое чувство. Какъ упоительна казалась мнѣ спена гдѣ Нажа одѣваютъ въ женское платье, мнѣ страшно хотѣлось спрятать на груди чью-нибудь ленту и тайкомъ цаловать ее. На дѣлѣ я былъ да лекъ отъ всякаго женскаго общества въ эти лѣта.

Помню только какъ изрѣдка по воскресеніямъ къ намъ пріѣзжали изъ нансіона двѣ дочери Б. Мепышая лѣтъ шесть- надцати была норазительной красоты. Я терялся когда она входила въ комнату, не смѣлъ никогда обращаться къ ней съ рѣчью, а украдкой смотрѣть въ ея прекрасные темные глаза, на ея темные кудри и мнѣ было какъ-то невыносимо грустно и хорошо. Я никогда никому не заикался объ этомъ и первое дыханіе любви прошло несвѣданное никѣмъ, ни даже ею.

Годы спустя, когда я встрѣчался съ нею, сильно былось сердце и я вспоминалъ какъ я двѣнадцати лѣтъ отъ роду молился ея красотѣ.

Я забылъ сказать что Вертеръ меня занималъ почти столько же какъ Свадьба Фигаро, половины романа я не понималъ и пропускалъ, торопясь скорѣе дойти до страшной развязки, тутъ я плакалъ какъ сумашедшій. Въ 1839 году Вертеръ по-

13

82

пался мнѣ случайно подъ руки, это было въ Владимірѣ, я разсказалъ моей женѣ какъ я мальчикомъ піакалъ и сталъ ей читать послѣднія письма... и когда дошелъ до того-же мѣста, слезы полились изъ глазъ и я долженъ былъ остановиться.

Лѣть до четырпадцати я не могу сказать чтобъ мой отецъ особенно тѣснилъ меня, но просто вся атмосфера нашего дома была тяжела для живаго мальчика. Строптивая и ненужная заботливость о физическомъ здоровьи, рядомъ съ полнымъ безразличіемъ къ нравственному, страшно надобѣдала. Прѣдостереженія отъ простуды, отъ вредной пищи, хлопоты при малѣйшемъ насморкѣ, кашлѣ. Зимой я по недѣлямъ сидѣлъ дома, а когда позволялось проѣхатся, то въ теплыхъ сапогахъ, шарфахъ и пр. Дома былъ постоянно нестерпимый жаръ отъ печей, все это должно было сдѣлать изъ меня хилаго и изнѣженнаго ребенка, еслибъ я не паслѣдовалъ отъ моей матри неопреодолимаго здоровья. Оца съ своей стороны вовсе не дѣила этихъ предразсуковъ и на своей половинѣ позволяла мнѣ все то что запрещалось на половинѣ моего отца.

Ученіе шло плохо, безъ соревнованія, безъ поощреній и одобреній; безъ системы и безъ надзору я занимался спустя рукава и думалъ памятью и живымъ соображеніемъ замѣнить трудъ. Разумѣется что и за учителями не было никакаго присмотра, однажды условившись въ цѣпѣ—лишь бы они приходили въ свое время и сидѣли свой часъ—они могли продолжать годы не отдавая никакаго отчета въ томъ что дѣлали.

Лѣтъ двѣнадцати я былъ переведенъ съ женскихъ рукъ па мужскіи. Тутъ мой отецъ сдѣлалъ два неудачныхъ опыта приставить за мной Нѣмца.

Нѣмецъ при дѣтяхъ, и не гувернеръ и не дядька, это совѣмъ особенная профессія. Оцъ не учитъ дѣтей и не одѣваетъ, а смотритъ чтобъ они учились и были одѣты, печется о ихъ здоровьи, ходить съ ними гулять и говорить тотъ вздоръ, который хочетъ не иначе какъ по нѣмецки. Если есть въ домѣ гувернеръ, Нѣмецъ ему покоряется; если есть дядька, онъ покоряется Нѣмцу. Учители ходящіе по билетамъ, опаздывающіе по непредвидимымъ причинамъ и уходящіе слишкомъ

83

рано по обстоятельствамъ независящимъ отъ ихъ воли, строять
Пѣмцу куры и онъ при всей безграмотности начинаетъ себя
считать ученымъ. Гувернанки употребляютъ Нѣмца на по-
купки, на всѣ возможные комиссіи, но позволяютъ ухаживать
за собой только въ случаѣ сильныхъ физическихъ недостатковъ
и при совершенномъ отсутствіи другихъ поклонниковъ. Лѣть
четырнадцати воспитанники ходить тайкомъ отъ родителей къ
Пѣмцу въ комнату курить табакъ, онъ это терпить, потому
что ему необходимы сильныя вспомогательныя средства, чтобъ
оставаться въ домѣ. Въ самомъ дѣлѣ, большей частію въ это
время Пѣмца при дѣтяхъ благодарѣть, дарять ему часы
и осылаютъ; если онъ усталъ бродить съ дѣтьми по улицамъ и
получать выговоры за насморкъ и пятны на платьяхъ, то
Пѣмецъ при дѣтяхъ становится просто Пѣмцемъ, заводить
небольшую лавочку, продаетъ прежнимъ питомцамъ мунд-
штуки изъ янтаря, оде-колонь, сигарки и дѣлаетъ другаго рода
тайны услужи имъ.

Первый Пѣмецъ приставленный за мною былъ родомъ изъ
Шлезіи и назывался Юкишъ, по моему этой фамилиі было за
глаза довольно чтобъ его не брать; высокій, плѣшивой му-
щина, онъ отличался чрезвычайной нечистоплотностью и
хвастался своимъ знаміемъ агрономіи, я думаю что отецъ мой
именно по этому его и взялъ. Я съ отвращеніемъ смотрѣлъ
на шленскаго великана и только на томъ мирлился съ нимъ,
что онъ мнѣ разсказывалъ, гуляя по Дѣвичьему полю и па
Пресненскихъ прудахъ, сальные анскоты, которые я пере-
давалъ передней. Онъ прожилъ не больше года, напакостилъ
что-то въ деревнѣ, садовникъ хотѣлъ его убить косой, отецъ
мой велѣлъ ему убираться.

На его мѣсто поступилъ Брауншвейгъ-Вольфенбютельской
солдатъ (вѣроятно бѣлый) Федоръ Карловичъ, отличавшійся
калиграфіей и непомѣрнымъ тупоуміемъ. Онъ уже былъ
прежде въ двухъ домахъ при дѣтяхъ и имѣлъ нѣкоторый на-
выкъ т. е. придавалъ сѣоб видъ гувернера, къ тому-же онъ
говорилъ по французскі на ш и съ обратнымъ удареніемъ. (*)

(*) Англичане говорятъ уже Пѣмцовъ по французскі, но опи только ковер-
каютъ языкъ (ils estropient) Пѣмцы оподляютъ его (dégradent).

84

Я не имѣлъ къ нему никаго уваженія и отравлялъ всѣ минуты его жизни, особенно съ тѣхъ поръ какъ я убѣдился, что не смотря на всѣ мои усилия онъ не можетъ понять двухъ вещей: десятичныхъ дробей и тройнаго правила. Въ душѣ мальчиковъ вообще много безпощаднаго и даже жестокаго, я съ свирѣпостію преслѣдовалъ бѣднаго вольфепьютельскаго егеря пропорціями; меня это до того занимало, что я, мало вступавшій въ подобные разговоры съ моимъ отцомъ, торжественно сообщилъ ему о глупости Өедора Карловича.

Къ тому-же Өедоръ Карловичъ мнѣ похвастался что у него есть новый фракъ синій съ золотыми пуговицами, и дѣйствительно я его видѣлъ разъ отправляющагося на какую-то свадьбу во фракѣ, который ему былъ широкъ, но съ золотыми пуговицами. Мальчикъ приставленный за нимъ, донес мнѣ что фракъ этотъ онъ бралъ у своего знакомаго сидѣльца въ косметическомъ магазейнѣ. Безъ малѣйшаго сожаленія присталъ я къ бѣдняку—гдѣ синій фракъ, да и только?

—У васъ въ домѣ много моли, я его отдалъ къ знакомому портному на сохраненіе.

— Гдѣ живетъ этотъ портной?

— Вамъ на что?

— Отчего-же не сказать?

— Не надобно не въ свои дѣла мѣшаться.

— Ну, пусть такъ, а черезъ недѣлю мои имянины, утѣшьте меня, возьмите синій фракъ у портнаго на этотъ день.

— Нѣтъ, не возьму, вы не заслуживаете, потому что вы “импертинентъ”.

И я грозилъ ему пальцемъ.

Падобно-же было для постпѣдняго удара Өедору Карловичу чтобъ онъ разъ при Бушо, французскомъ учителѣ, похвастался тѣмъ что онъ былъ рекрутомъ подъ Ватерлоо, и что Нѣмцы (въ особенности вѣроятно Брауншвейгцы), дали страшную таску Французамъ. Бушо только посмотрѣлъ на него и такъ страшно понюхалъ табаку, что побѣдитель Наполеопа нѣсколько сконфузился. Бушо ушелъ сердито опираясь на свою сучковатую палку и никогда не называлъ его иначе какъ le soldat

85

de Villain—ton. Я тогда еще не зналъ, что каламбуръ этотъ принадлежитъ Беранже, и не могъ нарадоваться на выдумку Бушо.

Наконецъ товарищъ Блюхера разсорился съ моимъ отцомъ и оставилъ нашъ домъ; послѣ этого отецъ мой не тѣспилъ меня больше Нѣмцами.

При Брауншвейгъ-Вольфенбютельскомъ воинѣ я иногда похаживалъ къ какимъ-то мальчикамъ, при которыхъ жилъ его пріятель тоже въ должности “Нѣмца” и съ которыми мы дѣлали дальнія прогулки; послѣ него я снова попался въ совершенное одиночество — скучалъ, рвался изъ него и не находилъ выхода. Не имѣя возможности пересилить волю отца, я можетъ сломился бы въ этомъ существованіи, еслибъ вскорѣ новая уственная дѣятельность и двѣ встрѣчи, о которыхъ скажу въ слѣдующей главѣ не спасли меня. Я увѣренъ, что моему отцу ни разу не приходило въ голову какую жизнь онъ заставляетъ меня вести, иначе онъ не отка- зывалъ бы миѣ въ самыхъ непечныхъ желаніяхъ, въ самыхъ естественныхъ просьбахъ.

Изрѣдка отпускалъ онъ меня съ Сенаторомъ въ французскій театръ, это было для меня высшее наслажденіе; я страстно любилъ представлѣнія, но и это удовольствіе приносило миѣ столь-ко-же горя, сколько радости. Сенаторъ пріѣзжалъ со мною въ полѣ-піэсы и вѣчно куда-нибудь званый увозилъ меня прежде конца. Театръ былъ у Арбатскихъ воротъ въ домѣ Апраксина, мы жили въ Старой-Копченской т. е. очень близко; но отецъ мой строго запретилъ возвращаться безъ Сенатора.

— Миѣ было около пятнадцати лѣть, когда мой отецъ при- гласилъ священника давать миѣ уроки богословія, насколько это было нужно для вступленія въ Университетъ. Катехизисъ какъ видите попался миѣ въ руки послѣ Вольтера. Нигдѣ религія не играетъ такой скромной роли въ дѣлѣ воспитанія, какъ въ Россіи, и это разумѣется величайшее счастіе.

Мой отецъ считалъ религію въ числѣ необходимыхъ вещей благовоспитаннаго человѣка; онъ говорилъ, что надобно вѣ- рить въ священное писаніе безъ разсужденій, потому что

86

умомъ тутъ ничего не возьмешъ и всѣ мудровапія затемняютъ только предметъ; что надобно исполнять обряды той религіи, въ которой родился, не вдаваясь впрочемъ въ излишнюю пабо-жность, которая идетъ старымъ женщинамъ, а мущинамъ не прилична. Вѣрилъ-ли онъ самъ? Я полагаю что немного вѣрилъ по привычкѣ, изъ причія и на всякой случай. Впрочемъ онъ самъ не исполнялъ никакихъ церковныхъ по-становленій—защищаясь разстроеннымъ здоровьемъ. Онъ почти никогда не принималъ священника, или просилъ его пѣть въ пустой залѣ, куда высылалъ ему синенькую бумажку. Зимою, онъ извинялся тѣмъ, что священникъ и дьяконъ вно-сять такое количество стужи съ собой, что онъ всякой разъ простужается. Въ древнѣ онъ ходилъ въ церковь и прини-малъ священника, но это больше изъ свѣтско-правитель-ственныхъ цѣлей нежели изъ богобоязненныхъ.

Мать моя была Лютеранка и стало быть степенью религіо-знѣе; она всякой мѣсяцъ разъ или два ѣздила въ воскресенье; въ свою церковь или какъ Бакай упорно называлъ “въ свою Кирху”, и я отъ нечего дѣлать ѣздалъ съ ней. Тамъ я вы-учился до артистической степени предразнивать нѣмецкихъ пасторовъ, ихъ декламацію и пустословіе, таланъ который я сохранилъ до совершеннолѣтія.

Каждый годъ отецъ мой приказывалъ мнѣ говѣть. Я поба-явался исповѣди и вообще церковная mise en scène поражала меня и пугала, съ истиннымъ страхомъ подходилъ я къ при-частію; но религіознымъ чувствомъ я этого не назову, это былъ тотъ страхъ, который наводить все непонятное, таинственное, особенно когда ему придаютъ серьезную торжественность; такъ дѣйствуетъ ворожба, заговариваніе. Разговѣвшись послѣ Зау-трени на святой недѣльѣ и объѣвшись красныхъ яицъ, пасхи и кулича, я цѣлый годъ больше не думалъ о религіи.

Но Евангеліе я читалъ много и съ любовью по славянски и въ лютеровскомъ переводѣ. Я читалъ безъ всякаго руковод-ства, не все понималъ, но чувствовалъ искренное и глубокое уваженіе къ читаемому. Въ первой молодости моей я часто увлекался вольтеріанизмомъ, любилъ иронію и пасмѣшку, но

87

не помню чтобъ когда-нибудь я взялъ въ руки Евангеліе съ холоднымъ чувствомъ, это меня проводило черезъ всю жизнь; во всѣ возрасты, при разныхъ событияхъ я возвращался къ чтенію Евангелія, и всякой разъ его содержаніе низводило миръ и кротость на душу.

Когда священникъ началъ мнѣ давать уроки, онъ былъ удивленъ не только общимъ знаніемъ Евангелія, но тѣмъ, что я приводилъ тексты буквально. "Но Господь Богъ, говорилъ онъ, раскрывъ умъ — не раскрылъ еще сердце." II мой теологъ пожимая нлечами, удивлялся моей "двойственности," однако-же былъ доволенъ мною, думая что у Терновскаго съумѣю держать отвѣтъ.

Вскорѣ религія другаго рода овладѣла моей душой.

ГЛАБА III.

Смерть Александра 1 и 14 Декабра — Нравственное пробуждение
—Террористъ Бушо—Корчевская кузина—Н.

(1825 — 1827)

Однимъ зимнимъ утромъ какъ-то не въ свое время пріѣхалъ Сенаторъ, озабоченный, онъ скорыми шагами прошелъ въ кабинетъ моего отца и заперъ дверь, показавши мнѣ рукой чтобъ я остался въ залѣ.

По счастію мнѣ не долго пришлось ломать голову, догадываясь въ чемъ дѣло. Дверь изъ передней немного пріотворилась и красное лицо полузакрытое волчьимъ мѣхомъ ливрейной шубы, шопотомъ подзывало меня; это былъ лакей Сенатора, я бросился къ двери.

— Вы не слыхали ? спросилъ онъ.

— Чего ?

— Государь померъ въ Таганрогѣ.

Новость эта поразила меня; я никогда прежде не думалъ о возможности его смерти; я выросъ въ большомъ уваженіи къ Александру и грустно вспоминалъ, какъ я его видѣлъ незадолго передъ тѣмъ въ Москвѣ. Гуляя встрѣтили мы его за Тверской заставой, онъ тихоѣ халѣ верхомъ съ двумя, тремя генералами, возвращаясь съ Ходынки гдѣ были маневры. Лицо его было привѣтливо, черты мягки и округлы, выражение лица усталое и печальное. Когда онъ поровнялся съ нами я снялъ шляпү и поднялъ ее, онъ улыбаясь поклонился мнѣ. Какая разница съ Николаемъ (*) вѣчно представляющимъ

(*) Писано въ 1853 году.

89

остриженную и взлызистую Медузу съ усами. Онъ на улицѣ, во дворцѣ съ своими дѣтьми и министрами, съ вѣстовыми и фрейлинами пробуетъ беспрестанно имѣтьъ-ли его взглядъ свойство гремучей змѣи остановливать кровь въ жилахъ. Если паружная кротость Александра была личина, не лучше-ли такое лицемѣріе, чѣмъ наглая откровенность самовластья.

Пока смутныя мысли бродили у меня по головѣ, и въ лавкахъ продавали портреты императора Константина, пока посились повѣстки о присягѣ и добрые люди торопились покляться, разнесся слухъ объ отрѣченіи Цесаревича. Всѣхъ за тѣмъ тотъ-же лакей Сенатора, большой охотникъ до полнитическихъ новостей и которому было гдѣ ихъ собирать по всѣмъ переднимъ сенаторовъ и присутственныхъ мѣстъ по которымъ онъѣздили съ утра до почи, не имѣя выгоды лошадей которыя мѣнялись послѣ объѣда,—сообщилъ мнѣ что въ Нестербургѣ былъ бунтъ и что по галерной стрѣляли “въ пушки”.

На другой день вечеромъ былъ у насъ жандармскій генералъ графъ Комаровскій, онъ разсказывалъ о каррѣ на Исакиевской площади, о конногвардейской атакѣ, о смерти графа Милорадовича.

А туть пошли аресты, “того-то взяли,” “того-то схватили,” “того-то привезли изъ деревни”; испуганные родители трепетали за дѣтей. Мрачныя тучи заволокли небо.

Въ царствованіе Александра политическія гоненія были рѣдки; онъ сослалъ правда Пушкина за его стихи и Лабзина за то, что онъ будучи конференцъ-секретаремъ въ Академіи Художествъ, предложилъ, избрать кучера Илью Байкова въ члены Академіи (*); но систематическаго преслѣдованія не было. Тайная полиція не разросталась еще въ самодержавный

(*) Президентъ Академіи предложилъ въ почетные члены Аракчеева, Лабзинъ спросилъ въ чемъ состоять заслуги Трафа въ отношеніи къ искусствамъ? Президентъ не нашелся и отвѣчалъ, что Аракчеевъ “самый близкій человѣкъ къ Государю.” Если эта причина достаточна, то я предлагаю Плью Байкова, замѣтнѣ Секретарь, онъ не только близокъ къ Государю, но сплѣшѣ передъ пинъ. Лабзинъ былъ мистикъ и падатель Сюповскаго Вѣстника, самъ Александъ былъ такой-же мистикъ, по съ паденіемъ министерства Голицына, отдалъ головой Аракчееву своимъ прежнихъ “братій о Христѣ п о внутреннемъ человѣкѣ”. Лабзина сослали въ Симбирскъ.

14

90

корпусъ жандармовъ, а состояла изъ канцеларіи подъ на-
чальствомъ стараго вольтеріанца, остряка и болтуна и юмори-
ста въ родѣ Жуи — Де-Санглена. При Николай Де-Санглень
попалъ самъ подъ надзоръ полиции и считался либераломъ,
оставаясь тѣмъ-же чѣмъ былъ; по одному этому легко вымѣ-
рить разницу царствованій.

Николая вовсе не знали до его воцаренія, при Александрѣ
онъ ничего не значилъ, и никого не занималъ. Теперь все
бросилось распрашивать о немъ: одни гвардейскіе офицеры
могли дать отвѣтъ, они его ненавидѣли за холодную жестокость
за мелочное педантство, за злюпамятность. Одинъ изъ первыхъ
анекдотовъ раснесшихся по городу, больше нежели подвер-
ждалъ мнѣніе гваврдейцевъ. Разсказывали, что какъ - то на
ученьи великій князь дотого забылся, что хотѣлъ схватить за
воротникъ офицера. Офицеръ отвѣтилъ ему "в. в. у меня
шпага въ рукѣ". Николай отстунѣлъ назадъ, промолчалъ, но
не забылъ отвѣта. Послѣ 14 Декабра онъ раза два освѣдомился
замѣшанъ этотъ офицеръ или иѣтъ. По счастію онъ не былъ
замѣшанъ. (*)

Тонъ общества мѣнялся наглазно, быстрое иравственное
паденіе служило печальнымъ доказательствомъ, какъ мало
развито было между русскими Бургравами чувство личнаго
достоинства. Никто (кромѣ женщинъ) не смѣлъ показать
участія, произнести теплаго слова о родныхъ, о друзьяхъ,
которымъ еще вчера жали руку, по которые за ночь были

(*) Офицеръ, если не ошибаюсь, графъ Самойловъ, вышелъ въ отставку и спокойно жилъ въ Москвѣ. Николай узналъ его въ театрѣ; ему показалось, что онъ какъ-то изысканно-оргинально одѣтъ и онъ высочайше изъявиłъ желаніе чтобъ подобные костюмы были осмѣяны на спец'л. Директоръ и патріотъ Загоскинъ поручилъ одному пазъ актеровъ представить Самойлова въ какомъ-нибудь водевилѣ. Слухъ объ этомъ разнесся по городу. Когда пьёса кончилась, настоящій Самойловъ взошелъ въ ложу директора и просилъ позволенія сказать иѣскою словъ своему двойнику. Директоръ струнѣлъ, однако боясь скандалу, позвалъ гаера. "Вы прекрасно представили меня, сказалъ ему Графъ, по для полнаго сходства у васъ недоставало одного, этого брильяита, который я всегда ношу, позвольте мнѣ вручить его вамъ, вы его будете падѣвать когда вамъ онять будетъ приказано меня представить." Послѣ этого Самойловъ спокойно отправился по свое мѣсто. Плоскал шутка такъ-же глупо пала, какъ объявленіе Чаадаева сумасшедшимъ и другія августѣйшія шалости.

91

взяты. Напротивъ являлись дикіе фанатики рабства, одни изъ
подлости, а другіе хуже—безкорыстно.

Однѣ женщины не участвовали въ этомъ позорномъ отрѣ-
ченіи отъ близкихъ... и у креста стояли однѣ женщины, и
у кровавой гильотины является — то Люсиль Демуленъ, эта
Офелія революціи, этотъ сломившійся отъ горя ангелъ, бродящій
возлѣ топора, ожидая свой чередъ — то Ж Сандъ подающая
на эшафотѣ руку участья и дружбы фанатическому юношѣ
Алибо.

Жены сосланыхъ въ каторжную работу лишались всѣхъ гражданскихъ правъ, бросали богатство, общественное положеніе и ъхали па цѣлую жизнь неволи, въ страшной климать восточной Сибири, подъ еще страшнѣйшій гпетъ тамошней полиціи. Сестры, не имѣвшия права ъхатъ, удалялись отъ двора, многія оставили Россію; почти всѣ хранили въ душѣ живое чувство любви къ страдальцамъ; но его не было у мущинъ, страхъ выѣлъ его въ ихъ сердцѣ, никто не смѣлъ заикнуться о несчастныхъ.

Коснувшись до этого предмета, я не могу удержаться чтобъ
не сказать нѣсколько словъ объ одной изъ этихъ героическихъ
исторій, которая очень мало извѣстна.

Въ старинномъ домѣ Ивашевыхъ жила молодая француз-
женка, учившая его дочерей. Единственный сынъ Ивашева
хотѣлъ на ней жениться. Это свело съ ума всю родню его,
гвалѣть, слезы, просьбы. У Француженки не было на лицо
брата Чернова, убившаго на дуэли Новосильцова и убитаго
имъ, ее уговорили ъхать въ Парижъ, его—отложить до поры
до времени свое намѣреніе. Ивашевъ былъ одинъ изъ энер-
гическихъ заговорщиковъ, его приговорили къ вѣчной катор-
жной работѣ. Отъ этого мésalliance родня не спасла его. Какъ
только страшная вѣсть дошла до молодой дѣвушки въ Парижъ,
она отправилась въ Петербургъ и попросила дозволеніе ъхать
въ Иркутскую губернію къ своему жениху Ивашеву. Бенкен-
дорфъ попытался отклонить ее отъ такаго преступнаго намѣ-
ренія, ему не удалось и онъ доложилъ Николаю. Николай
велилъ ей объяснить положеніе женъ не измѣнившихъ

92

мужьямъ сосланнымъ въ каторжную работу, присовокупляя, что онъ ее не держить, по что она должна знать, что если жени идущія изъ вѣрности съ своими мужьями, заслуживаютъ нѣкотораго снисхождѣнія, то она не имѣтъ на это ни малѣйшаго права, сознательно вступая въ бракъ съ преступникомъ.

Она и Николай сдержали слово, она отправилась въ Сибирь, онъ ничѣмъ не облегчилъ ея судьбу.

“Царь былъ стротъ, но справедливъ”.

Въ крѣпости нпчего не знали о позволеніи, и бѣдная дѣвушка добравшись туда, должна была ждать, пока начальство опшется съ Петербургомъ, въ какомъ то мѣстѣчкѣ населен номъ всякаго рода бывшими преступниками, безъ всякаго средства узнать что - нибудь объ Ивашевѣ и дать ему вѣсть о себѣ.

Мало по малу она ознакомилась съ своими новыми товарищами. Между нимъ былъ сосланный разбойникъ; онъ работалъ въ крѣпости, она разсказала ему свою исторію. На другой день разбойникъ принесъ ей записочку отъ Ивашева. Дѣвушка рыдала отъ восторга, это тронуло “преступника” — онъ ей предложилъ черезъ день посить отъ Ивашева вѣсти и брать ея записки. Съ утра онъ долженъ былъ работать въ крѣпости до вечера, когда наступала ночь, онъ бралъ письмено Ивашева и отправлялся, не смотря ни на бураны, ни на свою усталь и возвращался къ разсвѣту на свою работу. Сердце разбойника не было царскимъ !

Наконецъ пришло позволеніе, ихъ обѣщали. Черезъ нѣсколько лѣтъ каторжная работа замѣнилась поселеніемъ. Положеніе ихъ нѣсколько улучшилось, но силы были потрачены; жена первая пала подъ бременемъ всего испытаннаго съ того дня какъ ее услали въ Парижъ, чтобъ спасти отъ нея аристократическую родословную—до тѣхъ поръ пока дружба и покровительство разбойника сдѣлались ей пенужны, она увяла какъ долженъ былъ увипуть цвѣтокъ полуденныхъ страпъ на снабрскомъ. снѣгу, Ивашевъ не пережилъ ее, онъ умеръ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ нея, но и тогда онъ уже не былъ злѣсь, его письма (поразившія трѣть отдѣленіе), посили

93

съѣдъ какого-то безмѣрно грустнаго, святаго лупатизма, мра-
чной поэзіи, онъ собственно не жилъ послѣ нея, а тихо, тор-
жественно умирялъ.

Это “житіе” не оканчивается съ пхлѣ смертью. Отецъ Ивашева
послѣ ссылки сына, передалъ свое имѣнье незаконпорожден-
ному сыну, прося его не забывать бѣднаго брата и помогать
ему. У Ивашевых осталось двое дѣтей, двое малютокъ безъ
имени, двое будущихъ кантонистовъ, посельщиковъ въ Сибири
—безъ помощи, безъ правъ, безъ отца и матери. Незаконный
брать Ивашева непросилъ у Николая позволеніе взять дѣтей
къ себѣ, Николай разрѣшилъ; черезъ нѣсколько лѣтъ онъ ри-
скнулъ другую просьбу, онъ ходатайствовалъ о возвращеніи
имъ имени отца, удалось и это. Тогда онъ отдалъ имъ имѣнье,
говоря что оно не въ самомъ дѣлѣ ему принадлежить.

— Разсказы о возмущеніи, о судѣ, ужасъ въ Москвѣ сильно
поразили меня, миѣ открывался новый міръ, который стано-
вился больше и больше средоточіемъ всего правственного
существования моего; не знаю какъ это сѣдалось, но мало
понимая или очень смутивъ въ чемъ дѣло, я чувствовалъ, что
я не съ той стороны, съ которой картечъ и побѣды, тюрмы и
цѣпи. Казнь Нестеля и его товарищей окончательно разбу-
дила ребяской сонъ моей души.

Всѣ ожидали облегчения въ судьбѣ осужденныхъ, коронація
была на дворѣ. Даже мой отецъ, не смотри на свою осторож-
ность и на свой скептицизмъ, говорилъ что смертный приго-
воръ не будетъ приведенъ въ дѣйствіе, что все это дѣлается
для того чтобъ поразить умы. Но онъ, какъ и всѣ другие, плохо
зпалъ юнаго монарха. Николай уѣхалъ изъ Петербурга и не
вѣрилъ своимъ газамъ, читая въ Московскихъ Вѣдомостяхъ
страшную повость 14 Юля.

Пародъ русскій отвыкъ отъ смертныхъ казней; послѣ Ми-
ровича казненного вмѣсто Екатрины II, послѣ Пугачева и
его товарищей не было казней; люди умирали подъ кнутомъ,

94

сoldать гоны (вопреки закону) до смерти сквозь строй, но смертная казнь de jure не существовала. Разказывают что при Павле на Допу было какое-то частное возмущение Казаковъ, в котором замѣшались два офицера. Павелъ велѣлъ ихъ судить военнымъ судомъ и далъ полную власть гетману или гепералу. Судъ приговорилъ ихъ къ смерти, но никто не осмѣлился утвердить приговоръ; гетманъ представилъ дѣло государю. "Всѣ они бабы, сказалъ Павелъ, они хотятъ свалить казнь на меня, очень благодаренъ" и замѣнилъ ее каторожной работой.

Николай ввелъ смертную казнь въ наше уголовное законодательство сначала беззаконно, а потомъ привѣнчалъ ее своему свободу.

Черезъ день, послѣ получения страшной вѣсти, былъ молебенъ въ Кремлѣ, я уже говорилъ о немъ. (\*) Отпраздновавши казнь, Николай сдѣлалъ свой торжественный въѣздъ въ Москву. Я тутъ его видѣлъ въ первый разъ; онъ ѣхалъ верхомъ возлѣ кареты, въ которой сдѣли вдовствующая императрица и молодая. Онъ былъ красивъ, по красота его обдавала холодомъ; пѣть лица, которое бы такъ безпощадно облѣчало характеръ человѣка какъ его лицо. Лобъ быстро бѣгшій назадъ, нижняя челюсть, развитая на счетъ черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное глаза, безъ всякой теплоты, безъ всякаго милосердія, зимніе глаза. Я не вѣрю, чтобъ опъ когда нибудь страстно любилъ какую-нибудь женщину, какъ Павелъ Лопухину, какъ Александръ всѣхъ женщинъ, кромѣ своей жены; онъ "пребывалъ къ нимъ благосклоненъ" небольше.

Въ Ватиканѣсть новая галерея, въ которой кажется Пій VII собралъ огромное количество статуй, бюстовъ, статуетокъ вырытыхъ въ Римѣ и его окрестностяхъ. Вся история римскаго паденія выражена тутъ бровями, лбами губами; отъ дочерей Августа до Попеи, матроны успѣли превратиться въ лоретокъ и типъ лоретки побѣждаетъ и остается; мужской типъ, перейдя

(\*) См. 1 книж. Полярной Эвѣзды стр. 234.

95

такъ сказать самаго себя въ Антиноѣ и Гермафродитѣ, двоится; съ одной стороны плотское и нравственное падение, загрязнение черты развратомъ и обжорствомъ, кровью и всѣмъ на свѣтѣ, безо лба, исхудалые какъ Геліогабалъ, или съ опущенными щеками какъ Галба—этотъ типъ чудесно возпроизвелся въ Неаполитанскомъ королѣ. Но есть и другой — это типъ военачальниковъ, въ которыхъ вымерло все гражданское, все человѣческое и осталась одна страсть—повелѣвать, умъ узокъ, сердца совѣмъ нѣтъ, это монахи властолюбія, въ их чертахъ видна сила в суровая воля. Таковы “гвардейскіе и армейскіе” императоры, которыхъ крамольные легіонеры ставили на часы къ имперіи. Въ ихъ-то числѣ я нашелъ много головъ похожихъ на Николая, когда онъ былъ безъ усовъ. Я понимаю необходимость этихъ угрюмыхъ и непреклонныхъ стражей возлѣ умирающего въ бѣшепствѣ, но зачѣмъ они возникаю-щему, юному?...

Не смотря на то что политическая мечты занимали меня день и ночь, понятія мои не отличались особенной проницательностью; они были до того сбивчивы, что я воображалъ въ самомъ дѣлѣ, что петербуржское возмущеніе имѣю между прочимъ цѣлью посадить на тронъ цасревича; ограничивъ его власть. Отсюда цѣлый годъ поклоненія этому чудаку. Онъ былъ тогда народитее Николая, отъ чего, не понимаю, по мас-сы, для которыхъ онъ никакого добра не сдѣлалъ, и солдаты, для которыхъ онъ дѣлалъ одинъ вредъ, любили его. Я очень помню какъ во время коронаціи онъ шелѣ возлѣ бѣднаго Николая, съ насупившимися, свѣтложелтаго цвѣта взъерошеными бровями, въ мундирѣ литовской гвардіи съ желтымъ воротникомъ, сгорбившись и поднимая плечи до ушей. Объѣнчавши въ качествѣ отца посажепаго Николая съ Россией, онъ уѣхалъ додразнивать Варшаву. До 29 Ноября 1830 года о немъ не было слышно.

Не красивъ былъ мой герой, такого типа и въ Ватиканѣ не сыщешь. Я бы этотъ типъ назвалъ гатчинскимъ, если бы не видалъ сардинскаго короля.

— Само собою разумѣется, что одиночество теперь тяготило

96

меня больше прежняго, миѣ хотѣлось кому-нибудь сообщить
мөн мысли и мечты, провѣрить ихъ, слышать имъ подтвер-
жденіе; я слишкомъ гордо сознавалъ себя “зюумынненни-
комъ”—чтобъ молчать объ этомъ, или чтобъ говорить безъ
разбора.

Первый выборъ палъ на русскаго уччителя.

И. Е. Протопоповъ самъ былъ полонъ того благороднаго и неопредѣленнаго либерализма, который проходить съ первымъ сѣдымъ волосомъ, съ женитьбой и мѣстомъ, но все-таки благороживаетъ человѣка. Пвань Евдокимовичъ былъ тро- нутъ и уходя обнялъ меня со словами: “Дай Богъ, чтобъ эти чувства созрѣли въ васъ и укрѣпились”. Его сочувствіе было для меня великой отрадой. Онъ послѣ этого сталъ носить миѣ мелко переписанныя и очень затертыя тетрадки стиховъ Пу- шкина “Ода на свободу”, “Кинжалъ”; я ихъ переписывалъ тайкомъ . . . а теперь печатаю явно!

Разумѣется, что и чтение мое перемѣнилось. Политика винердъ, а главное исторія революціи, я ее зналъ только по разсказамъ Мѣ Прово. Въ подвальной библиотекѣ открылъ я какую-то исторію девяностыхъ годовъ, писанную роялистомъ. Она была до того пристрастна, что даже я 14 лѣтъ ей не по- вѣрилъ. Слышалъ я мелькомъ отъ старика Бушо, что онъ во время революціи былъ въ Парилѣ, миѣ очень хотѣлось распросить его; по Бушо былъ человѣкъ суровый и угрюмый, съ огромнымъносомъ и очками; онъ никогда не пускался въ излишніе разговоры со мной, спрятались глаголы, диктовалъ примѣры, бралилъ меня и уходилъ опираясь на толстую сучковатую палку.

— Зачѣмъ, спросилъ я его середь урока, казнили Людо-
вика XVI?

Старикъ посмотрѣлъ на меня, опуская одну сѣдную бровь и
подпиная другую, поднялъ очки на лобъ какъ забрало, выпусть
огромный синий посовой платокъ и утряя имъ посъ важ-
ностью сказалъ.

— Parce qu’il a été traître à la patrie.

— Еслиъ вы были между судьями, вы подписали бы приговоръ?

97

— Объими руками.

Этотъ урокъ стоилъ всякихъ субъективовъ; для меня было довольно; ясное дѣло, что по дѣю мъ казнили короля.

Старикъ Буно не любилъ меня и считалъ пустымъ шалунзомъ за то, что я дурно приготовлялъ уроки, онъ часто говорилъ: "Изъ васъ ничего не выйдетъ", но когда замѣтилъ мою симпатию къ его идеямъ regicides, онъ смѣнилъ гнѣвъ на милость, прошалъ ошибки и разсказывалъ эпизоды 93 года, и какъ онъ уѣхалъ изъ Франціи, когда "развратные и плуты" взяли верхъ. Онъ съ тою-же важностью не улыбалъся оканчивалъ урокъ, но уже списходительно говорилъ. "Я право думалъ, что изъ васъ ничего не выйдетъ, по ваши благородныя чувства спасутъ васъ."

Къ этимъ педагогическимъ поощреніямъ и симпатіямъ, вскорѣ присовокупилась симпатія большѣ тенлая и имѣвшая сильное влияніе на меня.

Въ небольшомъ городкѣ тверской губерніи жила внучка старшаго брата моего отца. Я ее зналъ съ самыхъ дѣтскихъ лѣть, но видались мы рѣдко; она приѣзжала разъ въ годъ на святки или объ масленицу погостить въ Москву съ своей теткой. Тѣмъ не менѣе мы сблизились. Она была лѣть пять старше меня, но такъ мала ростомъ и моложава, что ее можно было еще считать моей ровесницей. Я ее полюбилъ за то особенно, что она первая стала обращаться со мной почеловѣчески т. е. не удивлялась беспрестанно тому что я вырось, не сирашивала чему учусь, п. хорошо-ли учусь, хочу-ли въ военную службу и въ какой полкѣ, а говорила со мной такъ, какъ люди вообще говорятъ между собой, не оставляя впрочемъ докторальный авторитетъ, который дѣвушки любять сохранять падъ мальчиками нѣсколько лѣть моложе ихъ.

Мы переписывались и очень съ 1824 г., но письма— это опять перо и бумага, опять учебный столъ съ чернильными пятнами и иллюстраціями, вырѣзанными перочиннымъ ножемъ; мнѣ хотелось ее видѣть, говорить съ ней о новыхъ идеяхъ—и потому можно себѣ представить съ какимъ восторгомъ я услышалъ, что кузина приѣдть въ Февралѣ (1826) и

15

98

будет у насъ гостить нѣсколько мѣсяцев. Я на своемъ столѣ
нацарапалъ числа до ея пріѣзда и смарывалъ прошедшія,
иногда намъренно забывая дни три, чтобъ пмѣть удовольствіе
разомъ вымарать побольше, и все-таки время тяпулось очень
долго, потомъ и срокъ прошелъ, и новый былъ назначить, и
тотъ прошелъ, какъ всегда бываетъ.

Мы спідѣли разъ вечеромъ съ Иваномъ Евдокимовичемъ въ
моей учебной комнатѣ, и Иванъ Евдокимовить по обыкно-
венію запивая кислыми щами всякое предложение, толковалъ
о “гексаметрѣ”, страшно рубя на стопы голосомъ и рукой
каждый стихъ изъ Гнѣдичевой Пніады— вдругъ на дворѣ
снѣгъ завизжалъ какъ-то иначе пожелли отъ городскихъ саней,
подвязанный колокольчикъ позванъ валь остаткомъ голоса, го-
воръ на дворѣ... я вспрывнулъ въ липѣ, миѣ было не до рубле-
наго гнѣва “Ахиллеса Нелеева сына;” я бросился стремлавъ
въ переднюю, а Тверская кузина, закутанная въ шубахъ, ша-
ляхъ, шарфахъ, въ капорѣ и въ бѣлыхъ мохнатыхъ сапогахъ,
красная отъ морозу, а можетъ и отъ радости, бросилась меня
цаловать.

Люди обыкновенно всноминаютъ о первой молодости, о
тогдащнихъ печачахъ и радостяхъ немного съ улыбкой спис-
хожденія, какъ будто они хотіть жеманясь какъ Софья Навло-
вна въ Горе отъ ума сказать “Ребячество!” Словно они стали
лучше послѣ, спільѣ чувствуютъ или больше. Дѣти года
черезъ три стыдятся своихъ игрушекъ—пусть ихъ, пмѣ
хочется быть большими, они такъ быстро ростутъ, мѣня-
ются, они это видятъ по курточкѣ и по страницамъ уче-
бныхъ книгъ; а кажется совершеннолѣтнимъ можно бы
было понять, что “ребяческіо” съ двуми-тремя годами
юности—самая полная, самая изящая, самая наша часть
жизни, да и чуть-ли не самая важная, она незамѣтно опредѣ-
ляеть все будущее.

Пока человѣкъ идетъ скорымъ шагомъ впередъ, не остана-
виваясь, не задумываясь, пока не пришелъ къ оврагу или не
сломалъ себѣ шеи, онъ все полагаетъ, что его жизнь впереди,
свысока смотрить на прошедшее и не умѣстъ цѣить настоя-

99

щаго. Но когда опытъ прибылъ весенніе цвѣты и остудилъ
летній румянецъ, когда онъ догадывается, что жизнь — соб-
ственно прошла, а осталось ея продолженіе, тогда онъ иначе
возвращается къ свѣтлымъ, къ теплымъ, къ прекраснымъ во-
споминаніямъ первой молодости.

Природа съ своими вѣчными уловками и экономическими
хитростями даетъ юность человѣку, но человѣка сложивша-
гося беретъ для себя, она его втягиваетъ, впутывается въ ткань
общественныхъ и семейныхъ отношеній, въ три четверти пе-
зависящихъ отъ него, онъ разумѣется даетъ своимъ дѣй-
ствіямъ свой личный характеръ, но онъ гораздо меньше
принадлежить себѣ, лирической элементъ личности осла-
бленъ, а потому и чувства и наслажденіе все слабѣе, кромѣ
ума и воли.

— Жизнь кузины шла не по розамъ. Матери она
лишилась ребенкомъ. Отецъ былъ отчаянный игрокъ и
какъ всё игроки по крови—десять разъ былъ бѣдень, десять
разъ былъ богатъ и кончилъ все-таки тѣмъ, что окончательно
раззорился. Les beaux restes своего достоянія онъ посвя-
тилъ конскому заволу, на который обратилъ всѣ свои помы-
слы и страсти. Сынъ его, уланскій юнкеръ, единственный
брать кузины, очень добрый юноша, шелъ прямымъ путемъ
къ гибели, девятнадцати летъ онъ уже былъ болѣе страстный
игрокъ, пежели отецъ.

Лѣтъ пятидесятъ, безъ всякой нужды, отецъ женился на
застарѣлой въ дѣвствѣ воспитанницѣ Смольнаго монастыря.
Такаго полнаго совершеннаго типа петербуржской инисти-
тутки, миѣ не случалось встрѣчать. Она была одна изъ
отличнѣйшихъ ученицъ, и потомъ классной дамой въ мона-
стырѣ; худая, бѣлокурая, подслѣдая, она въ самой нару-
жности имѣла что-то дидактическое и назидательное. Вовсе
не гупая, она была полна ледяной восторженности на
словахъ, говорила готовыми фразами о добродѣ tell и предан-
ности, знала на память хронологію и географію, до проти-
вой степени правильно говорила по французски, и таня
внутри самолюбіе доходившее до скромности, до застѣпи-

100

вости. Сверхъ этихъ общихъ чертъ “семинаристовъ въ желтой шали”, она имѣла чисто Невскіи или Смольны. Она поднимала глаза къ небу, полные слезъ, говоря о посѣщеніяхъ ихъ общей матери (императрицы Маріи Феодоро-вы) въ монастырѣ, была влюблена въ императора Алексан-дра и помнится носила медальонъ или перстень съ отрыв-комъ изъ письма императрицы Елизаветы—“ Il a repris son sourire de bienveillance”.

Можно себѣ представить стройное trio, составленное изъ отца-игрока и страстнаго охотника до лошадей, цыганъ, шума, пировъ, скачекъ и бѣговъ; дочери, воспитанной въ совершен-ной независимости, привыкшей дѣлать что хотѣлось въ домѣ, п ученой дѣвы, вдругъ сдѣлавшейся изъ пожилыхъ паставницъ молодой супругой. Разумѣется, она не любила падчерицу, разумѣется, что падчерница ее не любила. Вообще между жен-щинами тридцати пяти лѣть и дѣвушками семицати только тогда бываетъ большая дружба, когда первые самоотверженно рѣшаются не имѣть пола.

Я нисколько не удивляюсь обыкновенной враждѣ между падчерицами и мачихами, она естественна, она нравственная. Новое лицо вводимое вмѣсто матери, вызываетъ со стороны дѣтей отвращеніе. Второй бракъ—вторые похороны для нихъ. Въ этомъ чувствѣ ярко выражается дѣтская любовь, она пеп-четь спротамъ: “Непа твоего отца, вовсе не твоя мать”. Христіанство сначала понимало, что съ тѣмъ понятіемъ о бракѣ, которое оно развивало, съ тѣмъ понятіемъ о безсмертіи души, которое оно проповѣдывало, второй бракъ вообще не лѣпость; но дѣлая постоянно устунки міру, церковь перехи-трила и встрѣтилась съ неумолимой логикой жизни—съ про-стымъ дѣтскимъ сердцемъ, практически возставшимъ противъ благочестивой нелѣпости считать подругу отца — своей матерью.

Съ своей стороны и женщина встрѣчающая, выходя изъ подъ вѣнца, готовую семью, дѣтей, паходится въ неловкомъ положеніи, ей нечего съ ними дѣлать, она должна натянуть чувства, которыхъ не можетъ имѣть, она должна увѣрить себя и другихъ, что чужія дѣти ей также мыль какъ свои.

101

Я стало быть вовсе не обвиняю ни монастыря, ни кузину за ихъ язаимную нелюбовь, но понимаю, какъ молодая дѣвушка не привыкнувшая къ дисциплинѣ, рвалась куда бы то ни было на волю изъ родительскаго дома. Отецъ, начинавшій стариться, больше и больше покорялся ученой супругѣ своей; уланъ братъ ея шалилъ хуже и хуже, словомъ дома было тяжело и она наконецъ склонила мачиху отпустить ее на нѣс-колько мѣсяцевъ, а можетъ и на годъ, къ намъ.

На другой день послѣ приѣзда, кузина низпровергла весь порядокъ моихъ занятій-&mdash;кромѣ уроковъ, самодержавно назвала часы для общаго чтенія, не совѣтывала читать романы, а рекомендовала Сегюрову&mdash;всебольную Исторію и Анахар-сисово путешествіе. Съ стопческой точки зрѣнія противувѣ-стовала она сильнымъ накопшностямъ монгъ курить тайкомъ табакъ, завертывая его въ бумажку (тогда папиросы еще не существовали); вообще она любила мнѣ читать морали, — если и ихъ не понимали, то мирно выслушивалъ. По счастію у нея не было выдержки, и забывая свои распоряжения, она читала со мной повѣсти Цшоке, вмѣсто археологическаго ро-мана и посылала тайкомъ мальчика покупать зиной гречне-вики и гороховой кисель—съ постнымъ масломъ, а лѣтомъ крыжовникъ и смородину.

Я думаю что влѣяніе кузины на меня было очень хорошо; теплый элементъ взошелъ съ нею въ мое кельніовое отрочество, отогрѣлъ, а можетъ и сохранилъ едва развертывавшіяся чувства, которые очень могли бытъ совсемъмъ подавлены ироніей моего отца. Я научился бытъ внимательнымъ, огорчаться отъ однаго слова, заботиться о другомъ, любить; я научился гово-рить о чувствахъ. Она поддержала во мнѣ монъ политическій стремленія, пророчила мнѣ необыкновенную будущность, славу,— и я съ ребячьимъ самолюбіемъ вѣрилъ ей, что я будущій "Брутъ или Фабрицій".

Мнѣ одному она довѣрила тайну любви къ одному офицеру Александрийскаго гусарскаго полка, въ черномъ ментикѣ и въ черномъ долманѣ; это была дѣйствительная тайна, потому что и самъ Гусартъ никогда не подозрѣвалъ, команду своей

102

эскадропомъ, какой чистой огонекъ теплился для него въ груди освящадцатилѣтней дѣвушки. Не знаю завидовалъ-ли я его судьбѣ, вѣроятно немножко, но я былъ гордъ тѣмъ, что она избрала меня своимъ повѣреннымъ — и воображать (по Вертеру), что это одна изъ тѣхъ трагическихъ страстей, коморая будетъ имѣть великую развязку, сопровождаемую са-моубійствомъ, ядомъ и кинжаломъ; мнѣ даже приходило въ голову идти къ нему и все разсказать.

Кузина привезла изъ Корчевы воланы, въ одинъ изъ вола-новъ была воткнута булавка и она никогда не играла другимъ и всякій разъ когда онъ попадался мнѣ или кому - нią, брала его, говоря, что она очень къ нему привыкла. Демонъ espiéglerie, который всегда былъ монмъ злымъ искусствелемъ, наустилъ меня перемѣнить булавку, т. е. воткнуть ее въ другой воланъ. Шалость вполне удалась, кузина постоянно брала ту, въ которой была булаква. Недѣли черезъ двѣ я ей сказалъ; она перемѣнилась въ лицѣ, залилась слезами и ушла къ седьмѣ въ комнату. Я былъ испуганъ, несчастѣ и подождавъ съ полчаса отправился къ ней; комната была заперта, я просилъ отпереть дверь, кузина не пускала, говорила что она больна; что я не другъ ей, а бездушный мальчикъ. Я написалъ ей записку, умолялъ простить меня; послѣ чая мы помирились, я у ней поцаловалъ руку, она обняла меня и тутъ объяснила всю важность дѣла. Годъ тому назадъ гусаръ обѣдалъ у нихъ и послѣ обѣда игралъ съ ней въ воланъ, его то воланъ и былъ отмѣченъ. Меня угрызала совѣсть, я думалъ что я сдѣлалъ истинное святотатство.

Кузина оставалась до Октябра мѣсяца. Отецъ звалъ ее назадъ и обѣщалъ черезъ годъ отпустить ее къ намъ въ Васильевское. Мы съ ужасомъ ждали разлуки, и вотъ одинъмъ осеннимъ днемъ пріѣхала за ней бричка и горничная ея понесла класть кузовки и картоны, наши люди уложили всякихъ дорожныхъ припасовъ на цѣлую недѣлю, толпились у подъѣзда и про-щались. Крѣпко обнялись мы — она плакала и я плакалъ, бричка выѣхала на улицу, повернула въ переулокъ возлѣ того самаго мѣста гдѣ продавали гречнивики и гороховой кисень,

103

и изчезла; я походилъ по двору — такъ что-то холодно и дурно, взошелъ въ свою комнату — и тамъ будто пусто и холодно, принялся готовить урокъ Ивану Евдокимовичу, а самъ думалъ — гдѣ то теперь кипитка, проѣхала заставу или нѣтъ?

Одно меня утѣшало — въ будущемъ Юнѣ вмѣстѣ въ Васильевскомъ!

Для меня деревня была временемъ воскресенія, я страстно любилъ деревенскую жизнь. Лѣса, поля и воля вольная — все это мнѣ было такъ ново, выросшему въ хлопкахъ, за каменными стѣнами, не смѣя выйти ни подъ какимъ предлѣгомъ за ворота безъ спроса и безъ сопровожденія лакея...

На умъ приходятъ часто мнѣ
Мон младенческие годы,
Село въ вечерней тишины,
Въ саду свѣтligіяся воды,
И жизнь въ какомъ-то полуснѣ.

(ЮМОРЪ).

“ѣдимъ мы нынѣшній годъ въ Васильевское или нѣтъ?”
Вопросъ этотъ сильно запималъ меня съ весны. Отецъ мой
всякій разъ говорилъ, что въ этомъ году онъ уѣдить рано, что
ему хочется видѣть какъ распукается листъ и никогда не могъ
собраться прежде Юля. Иной годъ онъ такъ опаздывалъ, что мы
совсѣмъ неѣздили. Въ деревню писалъ онъ всякую зиму, чтобъ
домъ былъ готовъ и протоплѣнъ, по это дѣлалось больше по
глубокимъ политическимъ соображеніямъ, нежели серьезно,
для того, чтобъ староста и земскій боясь близкаго пріѣзда
внимательнѣе смотрѣли за хозяйствомъ.

Кажется что ѣдимъ. Отецъ мой говорилъ Сепатору, что
очень хотѣюсь бы ему отдохнуть въ деревнѣ и что хозяй-
ство требуетъ его присмотра, но опять проходили передъли. —

Мало по малу дѣю становилось вѣрятнѣе, запасы начинали
отправляться, сахаръ, чай, разная крупа, вино — тутъ снова
пауза и наконецъ приказъ старостѣ, чтобъ къ такому-то дню
писалъ столько-то крестьянскихъ лющадей — и такъ ѣдимъ,
ѣдимъ!

Я не думалъ тогда какъ была тягостна для крестьянъ въ са-
мую рабочую пору потеря четырехъ или пяти дней, радовался

104

отъ души и торопился укладывать тетради и книги. Лошадей приводили, я съ внутрепнимъ удовольствіемъ служасть ихъ. Жеванье и фырканье на дворѣ и принимать больше участіе въ суетѣ кучеровъ, въ спорахъ людей о томъ гдѣ кто сядетъ, гдѣ кто положить свои пожитки; въ людской огонь горѣть до самаго утра и всѣ укладывались, таскали съ мѣста на мѣсто мѣшки и мѣшочки и одѣвались по дорожному, (хлать всего было около восьмидесяти верстъ!) Всего болѣе раздражень былъ камердинеръ моего отца, онъ чувствовалъ всю важность лошадки, съ ожесточеніемъ выбрасывалъ все положенное другими, рвалъ себѣ волосы на головѣ отъ досады и былъ неприступенъ.

Отецъ мой вовсе не раньше вставалъ на другой день, казалось даже позже обыкновенно, также продолжительно пилъ кофе и наконецъ часовъ въ одиннадцать приказывалъ закладывать лошадей. За четверомѣстной каретой, заложенной шестью господскими лошадями, хали три, иногда четыре повозки: коляска, бричка, фура или вмѣсто ея двѣ телѣги; все это было наполнено дворовыми и пожитками, не смотря на обозы прежде отправленные — все было биткомъ набито, такъ что никому нельзя было порядочно сидѣть.

На полдорогѣ мы останавливались обѣдать и кормить лошадей въ большомъ селѣ Перхушковѣ, имя которого попалось въ наполеоновское бюлтени. Село это принадлежало сыну "старшаго брата" о которомъ мы говорили при разгѣлѣ. Запущенной барскій домъ стоялъ на большой дорогѣ, окружающей плоскими безотрадными полями; но мы и эта пыльная даль очень нравилась послѣ городской тѣсноты. Въ домѣ покоробленные полы и ступени лѣстницы качались, шаги и звуки раздавались рѣзко, стѣны вторили имъ будто съ уденіемъ. Старинная мебель изъ кунст-камеры прежняго владѣица, доживало свой вѣкъ въ этой ссылѣ; я съ любопытствомъ бродилъ изъ комнаты въ комнату, ходилъ вверхъ, ходилъ внизъ, отправлялся въ кухню. Тамъ нашъ поваръ приготовлялъ наскоро дорожный обѣдъ съ недовольнымъ и ироническимъ видомъ. Въ кухнѣ сидѣлъ обыкновенно бур-

105

мистръ, съдой старикъ: съ шишкой на головѣ; поваръ обращаясь къ нему критиковалъ плиту и очагъ, бурмистръ слушалъ его и по временамъ лаконически отвѣчалъ: "И то—пожалуй что и такъ," и невесло посматривалъ на всю эту тревогу, думая когда нелегкое ихъ пронесеть

Обѣдъ подавался на особенномъ английскомъ сервизѣ изъ жести или изъ какой-то композиціи, купленномъ ad hoc. Между тѣмъ лошади были заложены; въ передней и въ сѣняхъ собирались охотники до приворныхъ встрѣчь и проводовъ: лакеи оканчиваяющіе жизнь на хлѣбѣ и чистомъ воздухѣ, старухи бывшія смазливыми горничными лѣтъ тридцать тому назадъ, вся эта саранча господскихъ домовъ, поѣдающая крестьянскій трудъ безъ собственной вины, какъ настоящая саранча. Съ ними приходили дѣти съ свѣтлопалевыми волосами, босые и запачканные, они все совались впередъ старухи все ихъ, дергали назадъ, дѣти кричали, старухи кричали на нихъ, ловили меня при всякомъ случаѣ и всякой годъ удивлялись, что я такъ выросъ. Отецъ мой говорилъ съ ними нѣсколько словъ; однѣ подходили "къ ручкѣ", которую онъ никогда не давалъ, другія кланялись и мы уѣзжали.

Въ нѣсколькихъ верстахъ отъ Ваземы князя Галицына дожидался Васильевской староста, верхомъ на опушкѣ лѣса и провожалъ проселкомъ. Въ селѣ, у господскаго дома къ которому вела длинная липовая алея, встрѣчалъ сващенникъ, его жена, причетники, дворовые, пѣсколько крестьянъ и дуракъ Пронѣка, который одинъ чувствовалъ человѣчское достоинство, не спималъ засаленой шляпы, улыбался стоя нѣсколько поодаль и давалъ стрѣчка какъ только кто-нибудь изъ городскихъ хо-тѣлъ подойти къ нему.

Я мало видалъ изящнѣе мѣстъ какъ Васильевское. Кто знаетъ Кунцово или Архангельское Юсупова, или имѣнѣ Лопухина противъ Савина монастыря, — тому довольно сказать, что Васильевское лежить на продолженіи того - же берега, верстъ тридцать отъ Савина монастыря. На отлогой сторонѣ — село, церковь и старый господскій домъ. Но другую сторону — гера и небольшая деревенька, тамъ

16

106

построил мой отецъ новый домъ. Видъ изъ него обнималъ
верстъ пятнадцать кругомъ; озера нивъ, колеблись, сталлись
безъ конца, разныя усадьбы и села съ обѣщющими церквами
видны были тамъ симъ, лѣса разныхъ цвѣтовъ, дѣлали полу-
круглую раму и черезо все голубая тесьма Москвы рѣки. Я
открывалъ окно рано у тромъ въ своей комнатѣ на верху и
смотрѣлъ и слушалъ и дышалъ.

При всемъ томъ мнѣ бывало жаль старый каменный домъ,
можетъ оттого, что я въ немъ встрѣтился въ первый разъ ст.
деревней; я такъ любилъ дачную, тѣнистую алею, которая
вела къ нему и одичальный садъ возлѣ; домъ развивался и изъ
одной трещины въ сѣняхъ росла тоненькая, стройная береза,
На лѣво по рѣкѣ шла ивовая алея, за нею тростникъ и обѣный
песокъ до самой рѣки; на этомъ пескѣ и въ этомъ тростникѣ
игрывалъ я бывало цѣлое утро лѣть однадцати, двѣнадцати.
Передъ домомъ сжигалъ почти всегда сгорѣлый старикъ
садовникъ, троймъ мятную воду, отваривалъ ягоды и тайкошь
кормилъ меня всякой овощью. Въ саду было множество
воронъ, гнѣзда ихъ покрывали макушки деревьевъ — онѣ
кружились около нихъ и каркали; иногда, особенно къ ве-
черу, они вспархивали цѣлыми сотнями, шумя и поднимая
другихъ; иногда, одна какая-нибудь перелетитъ на скоро съ
дерева на дерево и все затихнеть... а къ ночи издали гдѣ-то
сова то плачетъ какъ ребенокъ, то заливается хохотомъ,—я
боялся этихъ дикихъ и плачевныхъ звуковъ, а все-таки ходилъ
ихъ слушать.

Каждый годъ или по-крайней мѣрѣ черезъ годъ ſздили мы
въ Васильевское. Я уѣзжая мѣтилъ на стѣнѣ возлѣ балкона
мой ростъ и тотчасъ отправлялся свидѣтельствовать сколько
меня прибыло. Но я могъ деревней мѣрить не одинъ физи-
ческій ростъ, периодическія возвращенія къ тѣмъ-же предметамъ
наглядно показывали разницу внутреннаго развитія.
Другія книги привозились, другие предметы занимали. Въ
1823 я еще совсемъ былъ ребенкомъ, со мной были дѣтскія
книги, да и тѣхъ я пе читалъ, а занимался всего больше зай-
цемъ и вѣкшей, которые жили въ чуланѣ возлѣ мосей компаты.

107

Одно изъ главныхъ наслаждений состояло въ разрѣшеніи моего
отца, каждый вечеръ разъ выстрѣлить изъ фальконета, при-
чемъ само собою разумѣется вся дворня была занята и
патидесатилѣніе люди съ просѣдью такъке тѣшились какъ я.
Въ 1827 я привезъ съ собою Шлутарха и Шиллера; рапо
утромъ уходилъ я въ лѣсъ, въ чащу, какъ можно дальше,
тамъ ложился подъ дерево и воображая, что это Богемскіе
лѣса, читалъ самъ о себѣ вслухъ; тѣмъ не меньше еще
плютина, которую я дѣлалъ на небольшомъ ручьѣ съ по-
мощью однаго двороваго мальчика, меня очень занимала и я
въ день десять разъ бѣгалъ ее осматривать и поправлять.
Въ 1829 и 30 годахъ я писалъ философскую статью о
Шиллеровомъ Валленштейнѣ — и изъ прежнихъ игръ уде-
ржался въ силѣ одинъ фальконетъ.

Вирочемъ сверхъ пальбы еще другое наслажденіе осталось
мосей неизмѣнной страстью — сельскіе вечера; они и теперь,
какъ тогда, остались для меня минутами благочестія, тишины
и поэзіи. Одна изъ послѣднихъ кротко-свѣтлыхъ минут въ
мосей жизни тоже напоминаетъ мнѣ сельскій вечеръ. Солнце
опускалось торжественно, ярко въ океанѣ огня, распуска-
лось въ немъ . . . вдругъ густой пурпуръ смѣнился синей
темнотой, все подернулось дымчатымъ испареніемъ, въ Италіи
сумерки начинаются быстро. Мы сѣли на муловъ; по дорогѣ
изъ Фраскати въ Римъ надобно было проѣзжать небольшою
деревенькой; кой-гдѣ уже горѣли огоньки, все было тихо, ко-
пыта муловъ звонко поступивали по камню, свѣжій и нѣсколько
сырой вѣтеръ подувалъ съ Аенинѣ. При выѣздѣ изъ деревни
въ пишѣ стояла небольшая мадона, передъ ней горѣлъ фонарь;
крестьянскія дѣвушки шедшія съ работы, покрытыя своимъ
бѣлымъ убрусомъ на головѣ, опустились на колѣна и запѣли
молитву, къ нимъ присоединились шедшіе мимо пишѣе пифе-
рари; я былъ глубоко потрясенъ, глубоко тронутъ. Мы посмо-
трѣли другъ на друга . . . и тихимъ шагомъ поѣхали къ остеріи
гдѣ насъ ждала коляска. Бхавши домой я разсказывалъ о ве
черахъ въ Васильевскомъ. А что разсказывать? —

Деревья сада
Стояли тихо. По холмамъ

108

Тянулась селская ограда,
И расходилось по домамъ
Уныло медиенное стадо.

(ЮМОРЪ).

... Пастухъ хлопасть длинямъ бичемъ, да играсть на берестовой дудкѣ, мычанье, блѣянье, топаніе по мосту возвращающагося стада, собака подгоняетъ ласмъ разсѣянную овцу и та бѣжить какимъ-то деревяннымъ курцъ-галопомъ; а тутъ пѣсни крестьянокъ идущихъ съ поля, все ближе и ближе — но тропинка повернула на право и звуки снова удаляются. Изъ домовъ скрыпая воротами выходить дѣти, дѣвочки — встрѣчать своихъ коровъ, барановъ; работа кончилась. Дѣти играютъ на улицѣ, у берега и ихъ голоса раздаются пропительно-чисто по рѣкѣ и по вечерней зарѣ; къ воздуху примѣшивается паленой запахъ овиновъ, роса начипаетъ исподволь слать дымомъ по полю, надъ лѣсомъ вѣтеръ какъ-то ходить вслухъ, словно листъ закипаетъ, а тутъ зарница дрожа освѣтить замирающей, трепетной лазурью окрестности и Вѣра Артамоновна больше ворча, нежели сердься, говорить пайда мена подъ липой— "Что это васъ нигдѣ не сыщешь, и чай давно поданъ и всѣ въ сборѣ, я уже искала, искала васъ, ноги устали, не подъ лѣта мнѣ бѣгать, да и что это на сырой травѣ лежать, вотъ будетъ завтра насморкъ, непремѣнно будетъ."

— Ну полноте, полноте, говорилъ я смѣясь старушкѣ — и насморку не будетъ, и чаю я не хочу, а вы мнѣ украдьте сливокъ получше, съ самаго верху.

— Въ самомъ дѣлѣ ужъ какой вы, на васъ и сердиться нельзя и лакомство какое; сливки то, я уже и безъ вашего спроса приготовила.—А вотъ зарница хорошо, это къ хлѣбу зарить.

И я подпрыгивая и посвистывая, отправлялся домой.

Послѣ 1832 года мы не бѣдили больше въ Васильевское. Въ продолженіи моей ссылки, мой отецъ продалъ его. Въ 1843 году мы жили въ другой подмосковной въ Звенигородскомъ уѣздѣ, верстъ двадцать отъ Васильевскаго. Какъ-же было не съѣздить на старое пение еще. И вотъ мы опять бѣдимъ тѣмъ-же проселкомъ, открывается знакомый боръ и гора покрытая орѣшникомъ, а тутъ и бродъ черезъ рѣку—этотъ бродъ приво-

109

дившій меня двадцать лѣть тому назадъ въ восторгъ — вода брызжеть, мелкіе камни хрустятъ, кучера кричатъ, лошади упираются... пу вотъ и село и домъ священника, гдѣ онъ снеживалъ на лавочкѣ въ буромъ подрядникѣ, простодушный, добрый, рыжеватой, вѣчно въ поту, всегда что-нибудь прикусывавшій и постоянно одержимой икотой; вотъ и канцелярія гдѣ земскій Василь Елифановъ, никогда не бывавшій трезвымъ, писалъ свои отчеты, скорчившись надъ бумагой и держа церо у самаго конца, круто подогнувши третій палецъ подъ него. Священникъ умеръ, Василь Елифановъ пишетъ отчеты и напивается въ другой деревѣ. Мы остановились у старостихи, мужъ ея былъ на полѣ.

Что то чужое прошло тутъ въ эти десять лѣть, вмѣсто нашего дома на горѣ стоялъ другой, около него былъ разбитъ новый садъ. Возвращаясь мимо церкви и кладбища, мы встрѣтили какое то уродливое существо, тащившееся почти на чертвереньках; оно мнѣ показывало что-то, я подошелъ—это была горбатан и разбитая параличемъ, полуюродивая старуха, жившая пода- яніемъ и работавшая въ огородѣ прежняго священника; ей было тогда уже лѣть около семидесяти и ее то именно смерть и обошіа. Она узнала меня, плакала, качала головой и при- говоривала "Охъ уже и ты-то какъ состарился, я по поступіи тебя только узнала, а я—ужъ я то, о о охъ—и не говори!"

Когда мы йхали назадъ, я увидѣлъ издали на полѣ старосту того-же который былъ при насъ, онъ сначала не узпалъ меня, но когда мы проѣхали, онъ какъ бы спохватившись снялъ шляпу и низко кланялся, Проѣхавъ еще вѣсКОлько, я обер- нулся, староста Григорій Горскій все еще стоялъ на томъ-же мѣстѣ и смотрѣлъ намъ въ слѣдъ; его высокая, бородатая фигура кланяющаяся середь нивы, знакомо проводила насъ изъ отчуждившагося Васильевскаго.

— Года за три до того времени о которомъ идетъ рѣчь, мы гуляли по берегу Москвы рѣки въ Лужникахъ т. е, по другую сторону Воробьевыхъ горъ. У самой рѣки мы встрѣтили зна-

110

комаго намъ Француза въ одной рубашкѣ, онъ былъ перепутанъ и кричалъ “тонеть! тонеть!” Но прежде нежели нашъ прятатель успѣлъ снять рубашку или надѣть панталоны, уральскій казакъ собѣжалъ съ Воробьевыхъ горъ, бросился въ воду, изчезъ и черезъ минуту явился съ щедушнымъ человѣкомъ у котораго голова и руки болтались какъ платье вывѣшенное на вѣтеръ; онъ положилъ его на берегъ говоря, “еще отходится, стоить покачать.”

Люди бывшіе около собрали рублей пятьдесятъ и предложили казаку. Казакъ безъ ужимокъ очень простодушно сказалъ “грѣшно за эдакое дѣю деньги брать и труда почитай и пкакакаго не было, ишь какой словно кошка. А впрочемъ, прибавилъ онъ, мы люди бѣдные, просить не просимъ, ну а коли даютъ отчего не взять, покориѣйше благодаримъ.” Нотомъ завязывши деньги въ платокъ, онъ пошелъ пасти лошадей на гору. Мой отецъ спросилъ его имя и написалъ на другой день о бывшемъ Эссену. Эссенъ произвель его въ урядники. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ явился къ нашъ казакъ и съ нимъ надушеной, рябой, лысой, въ завитомъ бѣлокуромъ парикѣ Нѣмецъ; онъ пріѣхалъ благодарить за казака, это былъ утонулѣнкъ. Съ тѣхъ поръ онъ сталъ бывать у насъ.

Карлъ Ивановичъ Зоненбергъ, о которомъ еще намъ придется говорить, оканчивалъ тогда пѣмецкую часть воспитанія какихъ-то двухъ повѣсь, отъ нихъ онъ перешелъ къ одному симбирскому помѣщику, отъ него къ дальнему родственнику моего отца. Мальчикъ, котораго физическое здоровье и германское произношеніе было ему ввѣрено, миѣ иравился, въ немъ было что-то доброе, кроткое и задумчивое; онъ вовсе не походилъ на другихъ мальчиковъ, которыхъ миѣ случалось видѣть, тѣмъ не менѣе сближались мы туго. Онъ былъ молчаливъ, задумчивъ; я рѣзовъ, но боялся его тормошить.

Около того времени какъ тверская кузина уѣхала въ Корчеву, умерла бабушка Н., матери онъ лишился въ первомъ дѣтствѣ. Въ ихъ домѣ была суета и Зоненбергъ, которому нечего было дѣлать, тоже хлопоталъ и представлялъ что онъ сбить съ ногъ; онъ привелъ Н. съ утра къ намъ и просилъ

112

замѣтанія, поправлялъ воротникъ рубашки у Н., торопился домой, словомъ, былъ очень противенъ. Черезъ мѣсяцъ мы не могли провести двухъ дней, чтобъ не увидѣться или не написать писмо; я съ порывистостью моей натуры привизывался больше и больше къ Н., онъ тихо и глубоко любилъ меня.

Дружба наша съ самаго начала приняла характеръ серьезный. Я не помню чтобъ шалости занимали насъ на первомъ планѣ, особенно когда мы были одни. Мы разумѣется не сидѣли съ нимъ на одномъ мѣстѣ, лѣта брали свое, мы хохотали и дурачились, дразнили Зоненберга и стрѣляли на нашемъ дворѣ изъ лука; но основа всего была очень далека отъ пустаго товарищества; насъ связывала сверхъ равенства лѣть, сверхъ нашего "химическаго" сродства такъ сказать, наша общая религія. Ничего въ свѣтѣ не очищаетъ, не облагороживаетъ такъ отроческій возрастъ, не хранить его, какъ сильно возбужденный общечеловѣческій интересъ. Мы уважали въ себѣ наше будущее, мы смотрѣли другъ на друга какъ на сосуды избранные, предназначенные.

Часто мы ходили съ Н. за городъ, у насъ были любимыя мѣста - Воробьевы горы, поля за Драгомиловской заставой. Онъ приходилъ за мной часовъ въ шесть утра и если я спалъ, бросалъ въ мое окно маленькіе камушки. Я просыпался улыбаясь и торопился выйти къ пему. Разъ вечеромъ стояли мы особенно хорошо настроенные на Воробьевыхъ горахъ, солнце садилось, купола блестѣли, городъ стлался на необозримое пространство подъ горою, мы были на самомъ мѣстѣ закладки храма, молча стояли мы долго и вдругъ взявили другъ друга за руку, мы тутъ въ виду всей Москвыъ обрѣкали себя на борьбу.

Сцена эта можетъ показаться очень натянутой, очень театральной, а между тѣмъ черезъ двадцать шесть лѣтъ я тронутъ до слезъ вспомпная ее, она была свято-искренна, это доказала вся жизнь наша. Но видно одинакая судьба поражаетъ всѣ обѣты данныея на этомъ мѣстѣ, Александръ былъ тоже искрененъ положивши первый камень храма, который, какъ юсифъ II сказалъ п притомъ ошибочно при

113

закладкѣ какого-то города въ Новороссіи, — сдѣлался послѣ-
димъ.

Мы не знали всей силы того съ чѣмъ вступали въ бой,
но бой приняли. Сила сломила въ насъ многое, но не
она насъ сокрушила, и ей мы не сдались не смотря на всѣ
ея удары. Рубцы полученные отъ нея почетны, свихнутая
пога Іакова была знаменіемъ того, что онъ боролся ночью съ
Богомъ.

Мы были неразлучны. Въ каждомъ воспоминаніи того
времени, отдѣльномъ и общемъ, вездѣ на первомъ планѣ онъ
съ своими отроческими чертами, съ своей любовью ко мнѣ.
Рано виднѣлось въ немъ то помазаніе, которое достается не
многимъ, на бѣду-ли, на счастіе-ли не знаю, но навѣрное на
то чтобъ не быть въ толпѣ. Въ домѣ у его отца долго потомъ
оставался большой писаной масляными красками портретъ
Н. того времени (1827, 28 года). Въ послѣдствіи часто
останавливался я передъ нимъ и долго смотрѣлъ на него.
Онъ представленъ съ раскинутымъ воротникомъ рубашки;
живописецъ чудно схватилъ богатые каштановые волосы,
отрочески неустоявшуюся красоту его неправильныхъ черть
и пѣсколько смуглый колорить; на холстѣ виднѣлась
задумчивость предваряющая сильную мысль; безотчетная
грусть и чрезвычайная кротость просвѣчивали изъ сѣрыхъ
большихъ глазъ, намѣкая на будущій ростъ великаго духа;
такимъ онъ и выросъ.

Обыкновенно я не зпаю почему даютъ какой-то монополь
воспоминаніямъ первой любви надъ воспоминаніями молодой
дружбы. Первая любовь потому такъ благоуханна, что она за-
бываетъ различіе половъ, что она страстная дружба. Съ своей
стороны дружба между юношами имѣть всю горячность
любви и весь ея характеръ, также застѣнчивая боязнь касаться
словомъ своихъ чувствъ, то-же недовѣріе къ себѣ, безусловная
преданность, также мучительная тоска разлуки и тоже ревпивое
желаніе исключительности.

Я давно любилъ и любилъ страстно Н., но не рѣшался
назвать его “другомъ” и когда онъ жилъ. Ятомъ въ Кунцовѣ,

17

114

я писалъ ему въ концѣ письма ",Другъ вашъ или пѣтъ, еще не знаю". Онъ первый сталъ мнѣ писать ты и называлъ меня своимъ Агатопомъ по Карамзину, а я звалъ его моимъ Рафа-ломъ по Шиллеру, (*)

Улыбнитесь пожалуй—да только кротко, добродушно, такъ какъ улыбаются думая о своемъ пятнадцатомъ годѣ. Или не лучше-ли призадуматься надъ своимъ, "Таковъ-ли былъ я разцвѣтая" и благословить судьбу если у васъ была юность (одной молодости недостаточно па это); благословить ее двое если у васъ былъ тогда другъ.

Языкъ того времени намъ сдается патянутымъ, книжнымъ, мы отучились отъ его неустоявшейся восторженности, не-стройного одушевленія, смѣняющагося вдругъ то томной нѣ-жностью, то дѣтскимъ смѣхомъ. Онъ былъ бы смѣшенъ въ тридцатилѣтнемъ человѣкѣ, какъ знаменитое Betina will schlafen, но въ свое время этотъ отроческій языкъ, этотъ jargon de la puberté, эта перемѣна психического голоса— очень откровенные, даже книжный оттѣнокъ естественепъ возрасту творетическаго знанія и практическаго невѣже-ства.

Шиллеръ остался нашимъ любимцемъ, (**) лица его драмъ были для насъ существующія личности, мы ихъ разбирали, любили и непавидѣли не какъ поэтическія произведенія, а какъ живыхъ людей. Сверхъ того мы въ нихъ видѣли самихъ себя. Я писалъ къ II. пѣсколько озабоченный тѣмъ, что онъ сашкомъ любить Фіэско, что за "всякимъ" Фіэско стоить свой Верино. Мой идеалъ былъ Карлъ Моръ, но я вскорѣ измѣнилъ ему и перешелъ въ маркиза Позу. На сто ладовъ придумывалъ я какъ буду говорить съ Иколаемъ, какъ онъ потомъ отправить меня въ рудники, казнить. Странная вещь, что почти всѣ наши грезы оканчивались Сибирью или казнью

(*) Philosophische Brieffe.

(**) Поэзія Шиллерова не утратила на меня своего вліянія, пѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, я читалъ моему сыну Валенштейна, это гигианское произведение! Тотъ кто торнетъ вкусъ къ Шиллеру, тотъ или старъ, или передать, очерствѣлъ или забилъ себя. Что-же сказать о тѣхъ скороспѣлыхъ altkluge Burschen, которые такъ хорошо знаютъ недостатки его — въ семинарѣать лѣтъ?...

115

и почти никогда торжествомъ, неужели это русской складъ
фантазіи или отраженіе Петербурга съ пятью висѣюцами и
каторжной работой на юпомъ поколѣніи?

— Такъ то рука въ руку входили мы съ Тобою въ жизнь!
Шли мы безбоязненно и гордо, не скупясь отвѣчали всякому
призыву, искренно отдавались всякому увѣлеченію. Путь нами
избранный былъ не легокъ, мы его не покидали ни разу,
раненые, сломанные, мы шли и насъ никто не обгонялъ. Я
дошелъ... не до цѣи, а до того мѣста, гдѣ дорога идеть подъ
гору и невольно ищу твоей руки, чтобъ вмѣстѣ выйти, чтобъ
пожать ее и сказать грустно улыбаясь, “вотъ и все!”

А покамѣсть въ скучномъ досугѣ, на который меня осудили
события, не находя въ себѣ ни силъ, ни свѣжести на новый
трудъ, записываю я наши воспоминанія. Много того что
насъ такъ тѣсно соединяло, осѣю въ этихъ листахъ, я ихъ дарю
тебѣ. Для тебя они имѣютъ двойной смыслъ, смыслъ падгро-
бныхъ памятиковъ, на которыхъ мы встрѣчаемъ знакомыя
имена.

А не странно-ли подумать, что умѣй Зоненбергъ
плавать или утони онъ тогда въ Москвѣ рѣкѣ, вытащи его не
уральскій казакъ, а какой-нибудь аншаронской пѣхотинецъ,
я бы и не встрѣтился съ Н. или позже, иначе, не въ той ко-
мнаткѣ нашего стараго дома, гдѣ мы тайкомъ куря сигарки,
заступали такъ далеко другъ другу въ жизнь и черпали другъ
въ другѣ силу.

Онъ не забылъ его — нашъ “старый домъ”.

Старый домъ, старый другъ ! поѣщи л я
Накопецъ въ запустѣні и тебя,
И былое опять воскреси л я,
И печалью смотрѣ ль на тебя.

Дворъ лежалъ предо мной пемстеный,
Да колодезъ валился гнилой,
И въ саду не шумѣлъ листъ зеленый,
Жолтый тѣлѣ г онъ на почвѣ сырой.

Домъ стоялъ обвѣтшалый уныло,
Штукатурка обилась кругомъ,
Туча сърная сверху ходила,
И все плакала, глядя на домъ.

## ГЛАВА IV.

## ГЛАВА V.

Подрбности домашнего жителя—Люди XVIII вѣка въ Россіи—
день у пась въ домъ—Зоненбергъ—Камердинеръ и пр.

Отецъ мой рѣдко бывалъ въ хорошемъ расположеніи духа, онъ постоянно былъ всѣмъ недоволенъ. Человѣкъ большаго ума, большой наблюдательности, онъ бездну видѣлъ, слышалъ, помнилъ, свѣтскій человѣкъ accompli, онъ могъ быть чрезвычайно любезенъ и занимателенъ, но онъ не хотѣлъ этого и все болѣе и болѣе впадалъ въ капризное отчужденіе ото всѣхъ.

Трудно сказать чго собственно внесло столько горечи и желчи въ его кровь. Эпохи страстей, большихъ несчастій, ошибокъ, потерь, вовсе не было въ его жизни. Я никогда не могъ в.. понять откуда происходила злая насмѣшка и раздраженіе наполнявшія его душу, его недоверчивое удаленіе отъ людей и досада снѣдавшая его. Развѣ онъ унесъ съ собой въ могилу какое-нибудь воспоминаніе, которое никому не довѣрилъ, или это было просто слѣдствіе встрѣчи двухъ вещей до того противоположныхъ какъ осемнадцатый вѣкъ и русская жизнь, при посредствѣ третьей ужасно способствующей капризному развитію—праздности.

118

Прошлое столѣе произвело удивительный краяъ людей на Западѣ, особенно во Франціи, со всѣми слабостями регентства, со всѣми сплами Спарты и Рима. Эти Фоблазы и Регулы вмѣстѣ—отворили настежъ двери революціи и первые ринулись въ нее, поспѣшно толкая другъ друга и выходя въ “окно” гильотины. Пашь вѣкъ не производить болѣе этихъ цѣльныхъ, сильныхъ натуръ; прошлое столѣтіе, напротивъ, вызвало ихъ вездѣ, даже тамъ гдѣ онѣ не были нужны, гдѣ онѣ не могли иначе развиться какъ въ уродство. Въ Россіи люди подвергнувшіеся вліянію этого мощнаго западнаго вѣянія, не вышли историческими людьми, а людьми оригинальными. Иностранный дома, иностранные въ чужихъ краяхъ; праздные зрители, иснорченные для Россіи западными предразсудками, для Запада русскими привычками, они представляли какую-то умную ненужность и терялись въ искусственной жизни, въ чувственныхъ наслажденіяхъ и въ пестерпимомъ эпозмѣ.

Къ этому кругу припадлежалъ въ Москвѣ на первомъ планѣ блестящій умомъ и богатствомъ русскій вельможа, европейскій grand seigneur и татарскій князь Н. Б. Юсуповъ. Около него была цѣкая плеяда сѣдыхъ волокить и esprits forts, всѣхъ этихъ Масальскихъ, Санти и tutti quanti. Всѣ они были люди довольно развитые и образованные—оставленные безъ дѣла, они бросились на наслажденія, холили себя, любили себя, отпускали себѣ добродушно всѣ прегрѣшенія, возвышали до платонической страсти свою гастрономію и сводили любовь къ женщинамъ на какое-то обжорливое лакомство.

Старый скептикъ и эпикуреецъ Юсуповъ, пріятель Вольтера и Бомарше, Дидро и Касти, былъ одаренъ дѣйствительно артистическимъ вкусомъ. Чтобы въ этомъ убѣдиться, достаточно разъ побывать въ Архангельскомъ, поглядѣть на его галлерен, если ихъ еще не продалъ въ разбивку его наслѣдникъ. Опъ пышно потухалъ восмидесяти лѣть окруженный мраморной, рисованой и живой красотой. Въ его загородномъ домѣ бесѣдовалъ съ нимъ Пушкинъ, посвятившій ему чудное посланіе и рисовалъ Гонзага, которому Юсуповъ посвятилъ свой театръ.

Мой отецъ, по воспитанію, по гвардейской службѣ, по

119

жизни и связямъ принадлежалъ къ этому-же кругу; по ему ни его правъ, ни его здоровье не позволяли вести до семидесяти лѣть въ тренную жизнь и онъ перешелъ въ противуположную крайность. Онъ хотѣлъ себѣ устроить жизнь одинокую, въ ней его ждала смертельная скука, тѣмъ болѣе, что онъ только для себя хотѣлъ ее устроить. Твердая воля превращалась въ упрямые капризы, не занятыя силы портили правъ, дѣлая его тяжелымъ.

Когда онъ воспитывался, европейская цивилизація была еще такъ нова въ Россіи, что быть образованныымъ значило быть наименѣе Русскимъ. Онъ до конца жизни писалъ свободнѣе и правильнѣе по французски нежели по русски, онъ à la lettre не читалъ ни одной русской книги, ни даже библии. Впрочемъ библии онъ и на другихъ языкахъ не читалъ, онъ зналъ по наслышкѣ и по отрывкамъ о чемъ идетъ рѣчь вообще въ св. писаніи и дальше не полюбопытсвовалъ заглянуть. Онъ уважалъ правда Державина и Крылова: Державина за то что писалъ оду на смерть его дяди книзя Мещерскаго, Крылова за то, что вмѣстѣ съ нимъ былъ секундантомъ на дуэли Н. Н. Бахметева. Какъ-то мой отецъ принялся за Карамзина Исторію государства россійскаго, узнавши что имераторъ Александъ ее читалъ, но положилъ въ сторону съ пренебрежениемъ говоря “все Изяславичи, да Ольговичи, кому это можетъ быть интересно.”

Людей онъ презиралъ откровенно, открыто—всѣхъ. Ни въ какомъ случае онъ не читалъ ни на кого пя не помню чтобъ онъ къ кому-нибудь обращались съ значительной просьбой. Онъ и самъ ни для кого ничего не дѣлалъ. Въ сношеніяхъ съ посторонними онъ требовалъ одного—сохраненія приличій; les apparences, les convenences составляли его нравственную религію. Онъ многое прощалъ или лучше пропускалъ сквозь пальцы, по нарушеніе формъ и приличій выводили его изъ себя и тутъ онъ становился безъ всякой терпимости, безъ малѣйшаго снисхожденія и состраданія. Я такъ долго возмущался противъ этой несправедливости, что паконецъ понялъ се; онъ впередъ былъ увѣренъ, что всякой

120

человѣкъ способенъ на все дурное, и если не дѣлаетъ, то,
или не имѣетъ нужды, или сучачай не подходить; въ нару-
шеніи-же формъ, онъ видѣлъ личную обиду, неуважеліе къ
нему или “мѣщанское воспитаніе”, которое по его мнѣнію
отлучало человѣка отъ всякаго людскаго общества.

“Душа человѣческая, говоривалъ онъ, потемки и кто знаетъ
что у кого на душѣ; у меня свопхъ дѣлъ слишкомъ много
чтобы заниматься другими, да еще судить и пересуживать
ихъ намѣренія; но съ человѣкомъ дурно воспитаннымъ я въ
одной комнатѣ не могу быть, онъ меня оскорбить, “фруаси-
руетъ;” а тамъ онъ можетъ быть добрѣйшій въ мірѣ чело-
вѣкъ, за то ему будетъ мѣсто въ раю, но мнѣ его не надобно.
Въ жизни всего важнѣе esprit de conduite, важнѣе превы-
спреннаго ума и всякаго ученія. Вездѣ умѣть найтиться
нигдѣ не соваться впередъ, со всѣми чрезвычайная вѣжи-
вость и ни съ кѣмъ фамильярности”

Отецъ мой не любилъ никакого abandon, никакой откро-
венности, онъ все это называлъ фамильярностью, такъ какъ
вское чувство—сентиментальностью. Онъ постоянно пред-
ставлялъ изъ себя человѣка стоящаго выше всѣхъ этихъ мело-
чей; для чего, съ какой цѣностью? въ чемъ состоялъ высшій
интересъ, которому жертвовалось сердце?—я не знаю. И для
кого этотъ гордый старицъ, такъ искренно презиравшій людей,
такъ хорошо знавшій ихъ, представлялъ свою роль безстраст-
наго судіи?—для женщины, которой волю онъ сломилъ, не
смотря на то что она иногда ему противурѣчила, для больнаго
постоянно лежавшаго подъ ножемъ оператора, для мальчика,
изъ рѣзвости котораго онъ развилъ пепокорпость, для дюжины
лакеевъ, которыхъ онъ не считалъ людьми!

И сколько силъ, терпѣнія было употреблено на это, сколько
пастойчивости и какъ удивительно вѣрно была доиграна роль,
не смотря ни на лѣта, ни на болѣзни. Дѣйствительно, душа
человѣческая потемки.

Въ послѣдствіи я видѣлъ, когда меня арестовали и потомъ
когда отправляли въ ссылку, что сердце старика было больше
открыто любви и даже нѣжности нежели я думалъ. Я никогда

121

не поблагодарилъ его за это, не зная какъ бы онъ приналѣ мою благодарность.

Разумѣется онъ не былъ счастливъ, всегда на сторожи, всѣмъ недовольный, онъ видѣлъ съ стѣсненнымъ сердцемъ непріязненныя чувства вызванныя имъ у всѣхъ домашнихъ; онъ видѣлъ какъ улыбка пропадала съ лица, какъ останавливалась рѣчь когда онъ входилъ; онъ говорилъ объ этомъ съ насмѣшкой съ досадой, по не дѣлалъ ни одной уступки и шелъ съ величайшей пастойчивостью своей дорогой. Насмѣшка, пронія холодная, язвительная и полная презрѣнія—было орудіе, которымъ онъ вляхѣлъ артистически, онъ его равно употреблялъ противъ насъ и противъ слугъ. Въ первую юность многое можно скорѣе вынести нежели “шпынянье” и я въ самомъ дѣлѣ, до тюрьмы удалялся отъ моего отца и велъ противъ него маленькую войну, соединяясь съ слугами и служанками.

Сверхъ всего остальнаго онъ увѣрилъ себя, что онъ опасно боленъ и беспрестанно лечился; сверхъ домоваго лекаря, къ нему ѣздили два или три доктора и онъ дѣлалъ по-крайней мѣрѣ три консультума въ годъ. Гости видя постоянно непріязненный видъ его и слушая однѣ жалобы на здоровье, которое далеко не было такъ дурно, рѣдѣли. Онъ сердился за это, по ни одного человѣка не упрекнулъ, не пригласилъ. Страшная скука царила въ домѣ, особенно въ безконечные зимніе вечера двѣ ламны освѣщали цѣлую апфиладу комнатѣ; сгорбившись и заложивъ руки на спину, въ суконныхъ или поярковыхъ сапогахъ (въ родѣ валенокъ), въ бархатной шапочкѣ пъ въ тулупѣ изъ мерлушекъ ходилъ старикъ взадъ и впередъ не говоря ни слова, въ сопровождении двухъ-трехъ коричневыхъ собакъ.

Вмѣстѣ съ меланхоліей росла у него бережливость, обращенная на ничтожные предметы. Своимъ имѣньемъ онъ управлялъ дурно для себя и дурно для крестьянъ. Старосты и его missi dominici грабили барина и мужиковъ; за то все находившееся на глазахъ было подвержено двойному контролю; тутъ береглись свѣчи, и тощій vin de grave замѣнялся кислымъ крымскимъ виномъ, въ то самое время какъ въ одной

18

122

деревни сводили цѣлый лѣсъ, а въ другой ему-же продавали
его собственный овесь. У него были привилегированные во-
ры; крестьянинъ, котораго онъ сдѣлалъ сборщикомъ оброка въ
Москвѣ и котораго посылалъ всякое лѣто ревизовать старосту,
огородъ, лѣсъ и работы, купилъ лѣть черезъ десять въ Москвѣ
домъ. Я съ дѣтства ненавидѣлъ этаго министра безъ портфеля,
онъ при мнѣ разъ на дворѣ былъ какаго-то стараго крестья-
пина, я отъ обшенства вцѣпился ему въ бороду и чуть не
упалъ въ обморокъ. Съ тѣхъ поръ я не могъ на него равноду-
шно смотрѣть до самой его смерти. Я нѣсколько разъ говорилъ
моему отцу, откуда-же Шкунъ взялъ деньги на покупку дома?
— “Вотъ что значить трезвость, отвѣчалъ мнѣ старикъ, онъ
капли вина въ ротъ не береть.”

—Чтобы дать полное понятіе нашемъ житьи бытьи,
опишу цѣлый день съ утра; однообразность была именно одна
изъ самыхъ убійственныхъ вещей,—жизнь у насъ шла какъ
англійскіе часы, у которыхъ убавленъ ходъ, тихо, правильно
и громко напоминаная каждую секунду.

Въ десятомъ часу утра камердинеръ спѣшій въ комнатѣ
возлѣ спальной, увѣдомлялъ Вѣру Артамоновну, мою ех-ня-
пюшку что баринъ встаетъ. Она отправлялась приготовлять
кофей, который онъ пилъ одинъ въ своемъ кабинетѣ. Все въ
домъ припимало иной видъ, люди начинали чистить комнаты,
по-крайней мѣрѣ показывали видъ, что дѣлають что-нибудь.
Передняя до тѣхъ поръ пустая, наполнялась, даже большая
пьюфаундяндеская собака Макбетъ садилась передъ печью и
не мигая смотрѣла въ огонь.

За кофеемъ старикъ чпталъ Московскія Вѣдомости и Jour-
nal de St.-Pétersbourg; не мѣшаетъ замѣтить, что Московскія
вѣдомости было велико грѣть, чтобъ не простудить рукъ отъ
сырости листовъ и что политическія новости мой отецъ читалъ
во французскомъ текстѣ, находя русскій неяснымъ. Одно время
онъ брали откуда-то Гамбургскую газету, но не могъ прими-
риться, что Нѣмцы печатаютъ нѣмецкими буквами, всякой
разъ показывали мнѣ разницу между французской печатью и
пѣмецкой и говорилъ, что отъ этихъ вычурныхъ готическихъ

12:3

буквъ съ хвостиками слабѣеть у него зрѣніе. Потомъ онъ
выписывалъ Journal de Francfort, а впослѣдствіп ограпчи-
вался отечественными газетами.

Окончивъ чтеніе, онъ примѣчалъ, что въ его комнатѣ уже
паходится Карлъ Ивановичъ Зоненбергъ. Когда II. было лѣть
нятпадцать, Карлъ Ивановичъ завелъ было лавку, но не имѣя
ни товара, ни покупщиковъ и разтративъ кой-какъ сколочен-
ныя деньги — на эту полезную торговлю, онъ ее оставилъ съ
почетнымъ титуломъ “Ревельскаго негоціанта”. Ему было
тогда гораздо лѣть за сорокъ и онъ въ этотъ пріятный возрастъ
повелъ жизнь птички божіей пли четырнадцатилѣтнято маль-
чика т. е. не знать гдѣ завтра будетъ спать и на что объѣдать.
Онъ пользовался пѣкоторымъ благоразположеніемъ моегоотца;
мы сейчасъ увидимъ что это значить.

Въ 1830 году отецъ мой купилъ возлѣ нашего дома другой,
больше, лучше и съ садомъ; домъ этотъ принадлежалъ графинѣ
Растопчиной, женѣ знаменитаго Федора Васильевича. Мы
перешли въ него. Всѣдѣ за тѣмъ онъ купилъ третій домъ, уже
совершенно не пужный, но смѣжный. Оба эти дома стояли
пустые, въ наїмы они не отдавались, въ предупрежденіе
пожара (домы были застрахованы) и безпокойства отъ на-
емщиковъ; они сверхъ того и не поправлялись, такъ что
были на самой вѣрной дорогѣ къ разрушенію. Въ одномъ-то
изъ нихъ дозволялось жить безпріютному Карлу Ивановичу
съ условіемъ воротъ послѣ десяти часовъ вечера не отпрать,
условіе легкое, потому что они никогда и не запирались; дрова
покупать, а не брать изъ домашняго запаса (онъ ихъ дѣйстви-
тельно покупалъ у нашего кучера) и состоять при моемъ отцѣ
въ должности чиновника особыхъ порученій т. е. приходить
по утру съ вопросомъ нѣть-и какихъ приказаній, являться къ
обѣду и приходить вечеромъ когда никого не было, занимать
повѣствованіями и новостями.

Какъ ни проста кажется была должность Карла Ивановича,
по отецъ мой умѣлъ ей приндать столько горечи, что мой бѣд-
ный Ревелецъ, привыкнувшій ко всѣмъ бѣдствіямъ, которыя
могутъ обрушиться на голову человѣка безъ денегъ, безъ ума,

124

маленькаго роста, рабаго и Нѣмца, не могъ постоянно выпочить ее. Года въ два въ полтора глубоко оскорбленный Карль Ивановичъ объявлялъ что “это вовсе песносно” укладывался, покупалъ и мѣнялъ разныя вещички подозрительной пѣьности и сомнительпаго качества и отправлялся на Кавказъ. Неудачи его обыкновенно преслѣдовали съ ожесточеніемъ. То кляченка его — онъ ёздилъ на своей лошади въ Тифлись и въ Редутъ-Кале — падала не подалеску Земли Донскихъ Казаковъ, то у него крали половину груза, то его двухъ-колесая таратайка падала, при чемъ французскіе духи лились никѣмъ не оцѣненные у подножія Эльборуса на сломанное колесо; то онъ терялъ что-нибудь, и когда нечего было терять, терялъ свой пассъ. Мѣсяцевъ черезъ десять обыкновенно Карль Ивановичъ постаріше, понзятѣе, побѣднѣе и еще съ меньшимъ числомъ зубовъ и волосъ, смиренно являлись къ моему отцу съ запасомъ персидскаго порошку отъ блохъ и клоповъ, липлой тармаламы, ржавыхъ черкесскихъ кипжаловъ — и снова носелялся въ пустомъ домѣ на тѣхъ — же условіяхъ исполнять комиссіи и печь топить свои ми дровами.

Примѣтивъ Карла Ивановича, отецъ мой тотчасъ начиналъ небольшія военные дѣйствія противъ него. Карль Ивановичъ освѣдомился о здоровьи, старикъ благодарилъ поклономъ и потомъ подумавши спрашивалъ на пр.

— Гдѣ вы покупаете помаду?

При этомъ необходимо сказать, что Карль Ивановичъ пресбезобразнѣйший изъ смертныхъ, былъ страшный волокита, считаѣсъ себя Ловласомъ, одѣвался съ претензіей и посилъ завитую золотисто-бѣлокую пакладку. Все это разумѣется давно было взвѣшано и оцѣнено моимъ отцомъ.

— У Буйсь, на Кузнецкой мостъ — отрывисто отвѣчалъ Карль Ивановичъ нѣскоюко никрованный и ставилъ одну ногу на другую, какъ человѣкъ готовый постоять за себя.

— Какъ называется этотъ запахъ?

— Пахтъ-Фіоленъ, отвѣчалъ Карль Ивановичъ.

— Онъ васъ обманываетъ, violet это запахъ нѣжный, c'est un parfum, а это какой-то крѣпкой, противный, тѣла баль-

125

замируют чём-то такимъ; куда нервы стали у меня слабы,
мив даже тошно сдѣлалось, велите-ка ми вать оде колонь.

Карль Иванович самъ бросался за стеклянкой.

— Да нѣтъ, вы уже позвоните кого-нибудь, а то вы еще
ближе подойдете, ми в сдѣлается дурно, я упаду. Карль
Ивановичъ, расчетывавшій на дѣйствіе своей помады на дѣ-
вичью, глубоко огорчался.

Опрыскавши комнату оде-колопью, отецъ мой придумывалъ
коммпсіи, купить французскаго табаку, англійской магнезіи,
посмотрѣть продажную по газетамъ карету (онъ пичего пе
покупалъ). Карль Ивановичъ пріятно разглядавшись и душе-
вно довольный что отѣлался, уходилъ до обѣда.

Послѣ Карла Ивановича являлся поваръ; чтобъ онъ ни
купилъ и чтобъ ни написалъ, отецъ мой находилъ чрезмѣрно
дорогимъ.

— У-у- кака дороговизна, что это подвозовъ, что-ли нѣтъ?

— Точно такъ-съ, отвѣчалъ поваръ, дороги очень дурпы.

— Ну такъ знаешь пока ихъ починять, мы съ тобой бу-
демъ поменьше покупать,

Послѣ этого онъ садился за свой письменный столъ, писалъ
отписки и приказанія въ деревни, сводилъ счеты, между дѣ-
ломъ журилъ мена, припималъ доктора, а главное ссорился
съ своимъ камердинеромъ. Это былъ первый паціентъ во
всемъ домѣ. Небольшаго роста, сангвиникъ, вспыльчивый и
сердитой, онъ какъ нарочно былъ созданъ для того чтобъ дра-
зинить моего отца и вызывать его поученія. Сцены, повторяв-
шіяся между ними всякой день, могли бы наполнить любую
комедію, а все это было совершенно серьезно. Отецъ мой
очень зналъ, что человѣкъ этотъ ему необходимъ и часто сно-
силъ крупные отвѣты его, но не переставалъ воспитывать его
не смотря на безуспѣшныя усилия въ продолженіи тридцати
пяти лѣтъ. Камердинеръ, съ своей стороны не вынесъ бы
такой жизни, ссилъ не имѣлъ своего развѣленія; онъ по
большей части къ обѣду былъ пѣсколько навеселѣ. Отецъ мой
замѣчалъ это и ограничивался легкимъ окончнословіями, на
пр. совѣтомъ закусывать чернымъ хлѣбомъ съ солью, чтобъ
не пахло водкой.

126

Камердинеръ обыкновенно что-нибудь отвѣчалъ, но когда не находилъ отвѣта въ глаза, то выходя бормоталъ что-нибудь сквозь зубы. Тогда баринъ, тѣмъ-же спокойнымъ голосомъ звалъ его и спрашивалъ что онъ ему сказалъ?

— Я не докладывалъ ни слова.

— Съ кѣмъ-же ты говоришъ, крѣмъ меня и тебя никого въ комнатѣ нѣтъ?

— Самъ съ собой.

— Это очень опасно, съ этого начинается сумашествіе.

Камердинеръ съ бѣшенствомъ уходилъ въ свою комнату возлѣ сильной, тамъ онъ читалъ московскія вѣдомости и тресировалъ волосы для продажныхъ париковъ. Вѣроятно, чтобы отвести сердце, онъ свирѣпо нюхалъ табакъ, табакъ-ли былъ у него силенъ, нервы носа что-ли были слабы, но онъ въ слѣдствіе этого почти всегда раза шесть или семь чихалъ.

Баринъ звонилъ. Камердинеръ бросалъ свою пачку волосъ и входилъ.

—Это ты чихаешь?

—Я-съ.

—Желаю здравствовать. И онъ давалъ рукой знакъ чтобы камердинеръ удалился.

Въ послѣдній день масляницы, всѣ люди, по старинному обычаю приходили вечеромъ просить прощенія къ барину, въ этихъ торжественныхъ случаяхъ мой отецъ выходилъ въ залу, сопровождаемый камердинеромъ. Тутъ онъ дѣлалъ видъ будто не всѣхъ —узнаетъ. — Что это за почтенный старецъ стоитъ тамъ въ углу? — Спрашивалъ онъ камердинера.

—Кучеръ Данило, отвѣчалъ отрывисто камердинеръ, знал что все это одно драматическое представление. — Скажи пожалуста какъ онъ перемѣнился, я право думаю что это все отъ вина люди такъ старѣютъ; чѣмъ онъ занимается?

— Дрова таскаетъ въ печи.

Старикъ дѣлалъ видъ нестерпимой боли. — Какъ это ты въ тридцать лѣтъ не научился говорить... таскаетъ — какъ это таскать дрова—дрова носять, а не таскаютъ. Ну Данила, слава Богу, господь способніе меня еще разъ тебя видѣть. Прощаю

127

тебѣ всѣ грѣхи за сей годъ и овесь, который ты тратишь без-
мѣрно и то что лошадей не чистишь, и ты меня прости. Нота-
скай еще дровецъ пока силенка есть, ну а теперь настаетъ
пость, такъ вина употребляй поменьше, въ наши лѣта вредно,
да и грѣхъ. — Въ этомъ родѣ онъ дѣлалъ общій смотръ.

Обѣдали мы въ четвертомъ часу, послѣ обѣда мой отецъ
ложился отдохнуть часа на полтора. Дворня тотчась разсыпа-
лась по полпивнымъ и по трахтирамъ. Въ семь часовъ при-
готовляли чай, тутъ иногда кто-нибудь приѣзжалъ, всего чаще
Сенаторъ, это было время отдыха для насъ. Сенаторъ приво-
зилъ обыкновенно разныя новости и разсказывалъ ихъ съ
жаромъ. Отецъ мой показывалъ видъ совершеннаго невни-
манія слушая его; дѣлалъ серьезную мину, когда тотъ былъ
увѣренъ что морить со смѣху и переспрашивалъ какъ будто
не слыхалъ въ чемъ дѣло, если тотъ разсказывалъ что-нибудь
поразительное.

Сенатору доставалось и не такъ, когда онъ противурѣчилъ
или былъ не одного мнѣнія съ меньшимъ братомъ, что впро-
чемъ случалось очень рѣдко; а иногда безъ всякихъ противу-
рѣчій когда мой отецъ былъ особенно не въ духѣ. При этихъ,
комико-трагическихъ сцепахъ что всего было смѣшнѣе, это
сестственная запальчивость Сенатора и натянутое искуствен-
ное хладнокровіе моего отца. "Пу ты сегодня боленъ и ску-
чень", говорилъ нетерпѣливо Сенаторъ, хваталъ шляпу и
бросался вопъ. Разъ въ досадѣ онъ не могъ отворить дверь и
толкнулъ ее что есть силъ ногой, говоря, "что за проклятыя
двери!" Мой отецъ спокойно подошелъ, отворилъ дверь въ
противуположную сторону и совершенно тихимъ голосомъ
замѣтилъ. "Дверь эта дѣлаетъ свое дѣло, она отворлется туда,
а вы хотите ее отворить сюда и сердитесь." При этомъ не
мѣшаетъ замѣтить, что Сенаторъ былъ двумя годами старше
моего отца и говорилъ ему "ты", а тотъ въ качествѣ меньшаго
брата "вы".

Послѣ Сенатора отецъ мой отправлялся въ свою спальную,
всякой разъ освѣдомлялся о томъ заперты-ли вороты, получалъ
утвердительный отвѣтъ, изъявлялъ пѣкоторое сомнѣние и ни-

128

чего не дѣлалъ чтобъ удостовѣриться. Послѣ этого начиналась
длинная история умываній, примочекъ, лекарствъ; камерд-
неръ приготовлялъ на столикѣ возлѣ постели цѣлый арсепалъ
разныхъ вещей, стклянокъ, почипковъ, коробочекъ. Тутъ
старикъ обыкновенно читалъ съ часъ времени Бурьена, Mé-
morial de Ste.-Hélène, и вообще разпыя Записки, за симъ
наступала ночь.

Такъ я оставилъ въ 1834 нашъ домъ, такъ засталъ его въ
1840 и такъ все продолжалось до его кончины въ 1846 году.

Лѣтъ тридцати, возвратившись изъ ссылки, я попялъ, что
въ многомъ мой отецъ былъ правъ, что онъ по несчастію
оскорбительно хорошо зналъ людей. По моя-ли была вина,
что онъ и самую истину проповѣдывалъ такимъ возмутитель-
нымъ образомъ для юнаго сердца. Его умъ, охлажденный
длинной жизнію въ кругѣ людей испорченныхъ, поставилъ
его en garde противу всѣхъ, а равнодушное сердце не требо-
вало примиренія, онъ такъ и остался въ враждебномъ отноше-
ніи со всѣми на свѣтѣ.

Я его засталъ въ 1839, а еще больше въ 1842 слабымъ и
уже дѣйствительно больнымъ, Сенаторъ умеръ, пустота около
него была еще больше, даже и камердинеръ былъ другой, но
онъ самъ былъ тотъ-же, однѣ физическія силы измѣнили,
тотъ-же злой умъ, та-же память, онъ такъ-же всѣхъ тѣнпилъ
мелочами и незмѣнный Зопенбергъ имѣлъ свое прежнее
кочевье въ старомъ домѣ и дѣлалъ коммиссіи.

Тогда только оцѣнилъ я все печальное и безотрадное этой
жизни; съ сокрушеннымъ сердцемъ смотрѣлъ я на грустный
смыслъ этого одинокаго, оставленнаго существованія потухав-
шаго на сухомъ, жесткомъ, каменистомъ пустырѣ, который
онъ самъ создалъ возлѣ себя, но который измѣнить было не
въ его волѣ; онъ зналъ это, видѣлъ приближающуюся смерть
и переламывая слабость и дряхлость, ревниво и упорно выдер-
живалъ себя. Мпѣ бывало ужасно жаль старика, по дѣлать было
несего, онъ былъ неприступенъ.

...Тихо проходилъ я иногда мимо его кабинета, когда онъ
сидя въ глубокихъ креслахъ жесткихъ и неловкихъ, окружен-

## ГЛАВА VI.

Кремлевская экспедиция — Комитетские экзамены — Московский университет
— Химикъ — Професора изъ Нѣмцевъ и професора изъ Не-Нѣмцевъ —
Маловская история — Холера — Филаретъ — Супгоровское дѣло.

О годы больныхъ, свѣтлыхъ душъ
И безпредѣльныхъ упований,
Гдѣ смѣхъ безъ жёлчи, пира шумъ ?
Гдѣ трудъ столь полный ожиданій?

(ЮМОРЪ).

Не смотря на зловѣщія пророчества хромаго геперала,
отецъ мой опредѣлилъ таки меня на службу къ князю Н. Б.
Юсупову въ кремлевскую экспедицію. Я подписалъ бумагу,
тѣмъ дѣю по кончилось; больше я о службѣ ничего не слыхалъ
кромѣ того что года черезъ три Юсуповъ прислалъ дворцоваго
архитектора, который всегда кричалъ такимъ голосомъ, какъ
будто онъ стоялъ на стропилахъ пятаго этажа и оттуда что-
небудь приказывать работникамъ въ подвалѣ, извѣстить что
я получилъ первый офицерскій чинъ. Всѣ эти чудеса, замѣ-
тимъ мимоходомъ, были ненужны, чины полученные службой
я разомъ наверсталъ выдержавши экзаменъ на кандидата —
изъ какихъ-нибудь двухъ-трехъ годовъ старшинства не стоило
хюпотать. А между тѣмъ эта мимая служба чуть не помѣшала
мнѣ вступить въ Университетъ. Совѣтъ видя, что я числюсь
въ канцеляріи кремлевскої экспедиціи, отказалъ мнѣ въ правѣ
держать экзаменъ.

131

Для служащихъ были особые курсы послѣ обѣда, чрезвы-
чайно ограниченные и дававшіе право на такъ называемые
“Комитетскіе экзамены”. Всѣ лѣнтяи съ деньгами, баричи
ничему неучившіеся, все что нехотѣло служить въ военной
службѣ и торопилось получить чинъ ассесора, держало коми-
тетскіе экзамены; это было шѣчто въ родѣ золотыхъ прип-
сковъ уступленныхъ старымъ професорамъ дававшимъ pri-
vatissima по двадцати рублей за урокъ.

Начать мою жизнь этимъ каудинскими фуркулами науки,
далеко несогласовалось съ моими мыслями. Я сказалъ рѣши-
тельно моему отцу, что если онъ не найдетъ другаго средства,
я подамъ въ оставку.

Отецъ мой сердился, говорилъ что я своими капризами
мѣшаю ему устроить мою карьеру, бранилъ учителей, которые
натолковали мнѣ этотъ вздоръ — но видя, что все это очень
мало меня трогаетъ, рѣшился ѣхать къ Юсупову.

Юсуповъ разсудилъ дѣло въ мигъ, отчасти по барски п
отчасти по татарски. Онъ позвалъ секретаря и велѣлъ ему
написать отпускъ на три года. Секретарь помялся, помялся и
доложилъ со страхомъ пополамъ, что отпускъ болѣе нежели на
четыре мѣсяца, нельзя давать безъ высочайшаго разрѣшенія.

— Какой вздоръ, братецъ — сказалъ ему князь, что тутъ
затрудняться; пу въ отпускъ нельзя, пиши что я командирую
его для усовершенствованія въ науках — слушать универси-
тетскій курсъ.

Секретарь написалъ и на другой день я уже сидѣлъ въ ам-
фитеатрѣ физико-математической аудиторіи.

Въ исторіи русскаго образованія и въ жизни двухъ послѣ-
днихъ поколѣній, Московскій Университетъ и Царкосельской
Мицей играютъ значительную роль.

Московскій Университетъ выросъ въ своемъ значеніи вмѣстѣ
съ Москвою послѣ 1812 года; разжалованная императоромъ
Нетромъ изъ царскихъ столицъ, Москва была произведена
императоромъ Наполсономъ, (сколько волею, а двое того не-
волею) въ столицы народа русскаго. Народъ догадался по боли,
которую чувствовалъ при вѣсти о ел занятіи непріятелемъ, о

132

своей кровной связи съ Москвой. Съ тѣхъ поръ началась для нея новая эпоха. Въ ней Университетъ больше и больше становится средоточіемъ русскаго образования. Вѣсъ условія для его развитія были соединены — историческое значеніе, географическое положеніе и отсутствіе наря.

Сильно возбужденная дѣятельность ума въ Петербургѣ послѣ Навла, мрачно замкнулась 14 Декабремъ. Явился Николай съ Карамзинскимъ манифестомъ, съ пятью висѣлинцами, съ каторжной работой, бѣлымъ ремнемъ и голубымъ Бенкендорфомъ.

Все пошло назадъ, кровь бросилась къ сердцу, дѣятельность скрытая наружи, закипалась внутри. Московскій Университетъ устоялъ и началъ первый вырѣзываться изъ-за всеобщаго тумана. Государь его возненавидѣлъ съ Полежаевской исторіп. Онъ прислая генераль-маіора "Калужскихъ вечеровъ" попечителемъ, венѣлъ студентовъ одѣть въ мундирные сертуки, венѣлъ имъ посить шпагу, потомъ запретилъ посить шпагу; отдалъ Полежаева въ солдаты за стихи, Костенецкаго съ товарищами за прозу, уничтожилъ Критскихъ за бюсть, отправилъ насъ въ ссылку за Сен-Симонизмъ, посадилъ князя Сергѣя Михайловича Голицына попечителемъ и не занимался больше "этимъ разсадникомъ разврата", благочестиво совѣтуя молодымъ людямъ, окончившимъ курсы въ Лицен и въ Школѣ правовѣдія, не вступать въ него.

Голицынъ былъ удивительный человекъ, онъ долго не могъ привыкнуть къ тому безпорядку, что когда профессоръ боленъ, то и лекцій и нѣтъ; онъ думалъ, что слѣдующій поочереди долженъ былъ его замѣнять, такъ что отцу Терновскому пришлось бы иной разъ читать въ клиникѣ о женскихъ болѣзняхъ, и т. п.

Но не смотря на это, опальный университетъ росъ вміяніемъ, въ него какъ въ общій резервуаръ выливались юныя силы Россіи со всѣхъ сторонъ, изъ всѣхъ слоевъ; въ его залахъ они очищались отъ предразсудковъ захваченныхъ у домашиго очага, приходили къ одному уровню, братались между собой, и снова разливались во всѣ стороны Россіи, во всѣ слои ея.

133

До 1848 года устройство нашихъ университетовъ было чисто демократическое. Двери ихъ были открыты всякому кто молъ выдержать экзаменъ и не былъ ни крѣпостнымъ, ни крестьяниномъ не уволеннымъ своей общиной. Николай все это исказилъ, онъ ограничилъ пріемъ студентовъ, увеличилъ плату своекоштныхъ и дозволилъ избавлять отъ нея только бѣдныхъ дворянъ. Все это принадлежить къ ряду безумныхъ мѣръ, которыя изчезнутъ съ послѣднимъ дыханіемъ этаго тормаза попавшагося на русское колесо—вмѣстѣ съ закономъ о пассахъ, о религіозной нетерпимости и пр. (*)

Нестрая молодежь пришедшая сверху, спизу, съ юга и сѣвера, быстро сплавлялась въ компактную массу товарищества. Общественныя различія не имѣли у насъ того оскорбительнаго вліянія, которое мы встрѣчаемъ въ англійскихъ школахъ и казармахъ; объ англійскихъ университетахъ я и не говорю, они существуютъ исключительно для аристократіи и для богатыхъ. Студентъ, который вздалѣмъ бы у насъ хвастаться

(*) Кстати вотъ еще одна изъ отеческихъ мѣръ “пезабвеннаго” Николая. Воспитательные домы и приказы общественного призрѣнія, составляютъ одинъ изъ лучшихъ памятниковъ скатериненскаго времени. Самая мысль учрежденія большинцъ, богатырѣнъ и воспитательныхъ домовъ на процентахъ, которые ссудные банки получаютъ отъ оборотовъ капиталами, замѣчательно уменьша.

Учреждения эти принялись, ломбарты и приказы богатырь, воспитательные домы и богоугодныя заведѣли цвѣли, па столько, на сколько допускало ихъ всеобщее воровство чиновниковъ. Дѣти, приносимы въ воспитательный домъ, частію оставались тамъ, частію раздавались крестьянкамъ въ деревни; послѣдніе оставались крестьянами, первые воспитывались въ самомъ заведеніи. Пзя пихъ сортировали наіболѣе способныхъ для продолженія гимназического курса, отдавая мешѣе способныхъ въ ученіе ремесламъ или въ технологической институтѣ. Тоже съ дѣвочками; одинъ приготовлялись къ руководыямъ, другія къ должности папішeskъ и наконецъ способны йшія въ класныя дамы и въ гувернанты. Все шло какъ нѣзя лучше. Но Николай и этому учрежденію панесъ страшный ударъ. Говорятъ, что императрица встрѣтитъ разъ въ домъ у одного пзя своихъ приближенныхъ воспитательницу его дѣтей, вступила съ ней въ разговоръ, и будучи очень довольна ею, спросила гдѣ она воспитывалась; та сказала ей что она изъ “пансіонерокъ воспитательнаго дома”. Всякой подумаетъ что императрица поблагодарила за это начальство. Нѣтъ; это ей подало поводъ подумать о неприличі и давать такое воспитаніе подкунтымъ дѣтямъ.

Черезъ пѣссколько мѣсяцевъ Николай пронзѣелъ высшіе классы воспитательныхъ домовъ въ оберъ-офицерскій институтѣ т. е. не вельѣль болѣе помѣщать нитомцевъ въ эти классы, а замѣнить ихъ оберъ-офицерскіми дѣтями. Онъ даже подумалъ о мѣрѣ болѣе радикальной, онъ не вельѣль въ губернскихъ заведеніяхъ въ приказахъ принимать новорожденныхъ дѣтей. Лучшая коментарія на эту умную мѣру въ отчетѣ министра Юстиции въ графѣ “Дѣтоубійство”.

134

свою общей костью или богатством, был бы отлучь
отъ воды и огня, замученъ товарищами.

Вибшнія различія и то не глубокія, дѣлившія студентовъ,
шили изъ другихъ источниковъ. Такъ на пр. Медицинское
отдѣленіе, находившееся по другую сторону сада, не было съ
нами такъ близко, какъ прочіе факультеты; къ тому-же
его большинство состояло изъ семинаристовъ и Иѣм-
цевъ. Иѣмцы держали себя нѣсколько въ сторонѣ и были
очень пропитаны западно-мѣщанскимъ духомъ. Все воспи-
таніе несчастныхъ семинаристовъ, всё ихъ попятія были со-
всѣмъ иныя нежели у насъ, мы говорили разными языками;
они выросшіе подъ гнетомъ монашескаго деспотизма, забитые
своей риторикой и теологіей, завидовали пашей развізности,
мы досадовали на ихъ христіанское смиреніе.

Я вступилъ въ физико-математическое отдѣленіе, не смотря
на то, что никогда не имѣлъ ни большой способности, ни
большой любви къ математикѣ. Учились ей мы съ II. у одного
учителя, котораго мы любили за его анекдоты и рассказы;
при всей своей занимательности, онъ врядъ могъ-ли развить
особую страсть къ своей наукѣ. Онъ зналъ математику вклю-
чительно до коническихъ сѣченій т. е. ровно столько, сколько
было нужно для приготовленія гимназистовъ къ Университету;
настоящій философъ, онъ никогда не полюбопытствовалъ за-
глянуть въ “университетскія части” математики. Особенно
замѣчательно при этомъ что онъ только одну книгу и читалъ,
и читалъ ее постоянно лѣть десять, это Франкеровъ курсъ; по
воздерженный по характеру и не любившій роскоши, онъ не
переходилъ извѣстной страницы.

Я избралъ физико-математический факультет потому, что
въ немъ-же преподавались естественные науки, а къ нимъ
именно въ это время развивалась у меня сильная страсть.

Довольно страннѣ встрѣча навела меня на эти занятія.

Послѣ знаменитаго раздѣла имѣнья въ 1822 году, о кото-
ромъ я разсказывалъ, “старшій братецъ” переѣхалъ на житье
въ Петербургъ. Доլго объ немъ ничего не было слышно,
какъ вдругъ разнесся слухъ, что онъ женился. Ему было за

135

шестьдесят лѣтъ тогда и всѣ знали что сверхъ совершенно-
лѣтняго сына, у него были другие дѣти. Онъ именно женщина
на матери старшаго сына; "молодой" тоже было за пятьдесятъ.
Этимъ бракомъ онъ "привѣнчалъ", какъ говорили встарь
своего сына. Отчего-же не всѣхъ дѣтей? Мудрено было бы
сказать отъ чего, еслибъ главная цѣль съ которой онъ все это
дѣлалъ была неизвѣстна; онъ хотелъ одного—лишить своихъ
братьевъ паслѣдства и этого достигалъ вполнѣ "привѣчива-
ніемъ" сына. Въ извѣстное наводненіе 1824 года, старика
залило водой въ каретѣ, онъ до того простудился, что слегкъ и
въ пачалѣ 1825 года умеръ.

О сынѣ носились странные слухи, говорили что онъ былъ
нелюдимъ, ни съ кѣмъ не знался, вѣчно сидѣлъ одинъ, зани-
маясь химіей, проводилъ жизнь за микроскопомъ, читалъ даже
за объѣдомъ и ненавидѣлъ женское общество. Объ немъ сказалъ
Грибоѣдовъ въ своей геніальной комедіи:

— Онъ химикъ, онъ ботаникъ
Кнзяль Федоръ, нашъ племянникъ,
Отъ женщинъ бѣгаетъ и даже отъ меня.

Дяди перенесли на него зубъ, который имѣли противъ
отца, не называли его иначе какъ "Химикъ" придавая этому
слову порицательный смыслъ и подразумѣвая что химія вовсе
не можетъ быть занятіемъ порядочнаго человѣка.

Отецъ его передъ смертію страшно тѣшилъ сына, онъ не
только оскорблялъ его зрѣлищемъ сѣдаго отцовскаго разврата,
разврата циническаго, но просто ревновалъ его къ своей се-
рали. Химикъ послѣ смерти отца далъ отпускную несчастнымъ
одалискамъ, уменьшилъ на половину тяжелый оброкъ поло-
женный отцомъ на крестьянъ, простилъ недоньки и даромъ
отдалъ рекрутскія квитанціи, которые продавалъ имъ старикъ,
отдавая дворовыхъ въ солдаты.

Года черезъ полтора опъ пріѣхалъ въ Москву, мнѣ хотелось
его видѣть, я его любилъ за крестьянъ и за несправедливое
недоброжелательство къ нему его дядей.

Однимъ утромъ явился къ моему отцу небольшой человѣкъ,

136

въ золотыхъ очкахъ, съ большимъ носомъ, съ полупотерянными волосами, съ пальцами обозначенными химическими реагенциями. Отецъ мой встрѣтилъ его холодно, колко; и лемянникъ отвѣчалъ той-же монетой и не хуже чекапеной; помѣрившись, они стали говорить о постороннихъ предметахъ съ наружнымъ равнодушіемъ и разстались учтиво, но съ задаенной злобой другъ противъ друга. Отецъ мой увпѣлъ что боецъ ему не уступить.

Они никогда не сближались потомъ. Химикъ ёздилъ очень рѣдко къ дядямъ; въ послѣдній разъ онъ видѣлся съ моимъ отцомъ послѣ смерти Сенатора, опъ пріѣзжалъ просить у него тысячъ тридцать рублейъ въ займы на покупку земли. Отецъ мой не далъ; Химикъ разсердился и потирая рукою носъ, съ улыбкой ему замѣтилъ: "Какой - же тутъ рискъ, у меня имѣнье родовое, я беру деньги для его усовершенствованія, дѣтей у меня нѣть и мы другъ послѣ друга послѣдники". Старикъ 75летъ никогда не прощалъ племянника эту выходку.

Я сталъ время отъ времени навѣщать его. Жила онъ чрезвычайно своеобычно; въ большомъ домѣ своемъ на Тверскомъ бульварѣ, занималъ онъ одну крошечную компату для себя и одну для лабораторіи. Старуха мать его жила черезъ коридоръ въ другой компаткѣ, остальное было запущено и оставалось въ томъ самомъ впѣдѣ, въ какомъ было при отъѣздѣ его отца въ Петербургъ. Почерпѣвшіе канделабры, необыкновенная мебель, всякия рѣдкости, стѣные часы будто бы купленные Петромъ I въ Амстердамѣ, креслы будто бы изъ дома Станислава Лещинскаго, рамы безъ картинъ, картины обороченные къ стѣнѣ — все это поставленное кой-какъ, напояняло три большія залы нетопленныя и неосвѣщенныя. Въ передней люди пграли обыкновенно на торбанѣ и курпли (въ той самой въ которой прежде едва смѣли дышать и молиться). Человѣкъ зажигалъ свѣчку и провожалъ этой оружейной палатой, замѣчая всякой разъ, что илаща снимать не надобно, что въ залахъ очень холодно; густые слои покрывали рогатыя и курьезныя вещи, отражавшіяся и движавшіяся вмѣстѣ со свѣчей въ вычурпыхъ зеркалахъ, солома

137

остававшался отъ укладки спокойно лежала тамъ-сямъ, вмѣстѣ
съ стриженой бумагой и бичевками.

Рядомъ этихъ комнатъ достигалась наконецъ дверь завѣ-
шанная ковромъ, которая вела въ страшно натопленный кабин-
нетъ. Въ немъ “Химикъ” въ замараномъ халатѣ на бѣличьемъ
мѣху, сидѣлъ безвыходно обложенный книгами, обстановлен-
ный стклянками, ретортами, тигелями, снарядами. Въ этомъ
кабинетѣ гдѣ теперь царилъ микроскопъ Шевалье, пахло
хлоромъ и гдѣ совершались за нѣсколько лѣтъ страшные во-
піющіе дѣла—въ этомъ кабинетѣ я родился. Отецъ мой воз-
вратившись изъ чужихъ краевъ, до ссоры съ братомъ, оста-
навливался на нѣсколько мѣсяцевъ въ его домѣ и въ этомъ-же
домѣ родилась моя жена въ 1817 году. Химикъ года черезъ
два продалъ свой домъ и мѣнѣ онять случалось бывать въ немъ
на вечерахъ у С., спорить тамъ о панславизмѣ и сердиться на
Х., который никогда, ни начто не сердился.—Комнаты были
перестроены, но подъѣздъ, сѣни, лѣстница, передняя — все
осталось такъ-же и маленкій кабинетъ остался.

Хозяйство Химика было еще мелѣе сложно, особенно когда
мать его уѣзжала на лѣто въ подмосковную, а съ нею и
поваръ. Камердинеръ его являлся часа въ четыре съ ко-
фейникомъ, распускалъ въ немъ немного крѣпкаго булену и
пользуясь химическимъ горномъ ставилъ его къ огню вмѣстѣ
съ всямиными ядами. Потомъ онъ приноспѣлъ изъ трахтира пол-
рябчика и хлѣбъ, въ этомъ состоялъ весь объѣдъ. Но окончаніи
его камердинеръ мылѣ кофейникъ и онъ входилъ въ свои
естественные права. Вечеромъ снова являлся камердинеръ,
снималъ съ дивана тигровую шкуру, доставшуюся по наслѣд-
ству отъ отца и груду книгъ, сталъ простыню, приноспѣ
подушки и одѣяло, и кабинетъ такъ- же легко превращался въ
спальню, какъ въ кухню и столовую.

Съ самаго начала нашего знакомства, Химикъ увидѣлъ, что
я серьезно занимаюсь и сталъ уговаривать чтобъ я бросилъ
“пустыя” занятія литературой и “опасныя безъ всякой поль-
зы” политикой—а принялся бы за естественные науки. Онъ
далъ мнѣ рѣчь Кювье о геологическихъ переворотахъ и Декан-

20

138

долеву растительную органографию. Видя что чтепіе идетъ па
пользу, онъ предложилъ свои превоходныя собранія, спаріды,
гербарін і даже свое руководство. Онъ на своей почвѣ былъ
очень занимателенъ, чрезвычайно учень, остеръ и даже лю-
безені; но для этаго не падобно было ходить дальше обезьяпъ,
отъ камней до орангъ - утанга, его все интересовало, далѣе
онъ не охотно пускался, особенность въ философію, которую счи-
талъ болтовней. Онъ не былъ ни консерваторъ, ни отсталой
человѣкъ, онъ просто не вѣрилъ въ людей, т. е. вѣрилъ, что
эгонизмъ исключительное начало всѣхъ дѣйствій и находилъ,
что его сдерживаетъ только безуміе однихъ и невѣжество
другихъ.

Меня возмущалъ его матеріализмъ. Поверхностный и со
страхомъ по поламъ Вольтеріапизмъ пашихъ отцовъ, нисколько
не былъ похожъ на матеріализмъ Химика. Его взглядъ былъ
спокойный, послѣдовательный, окончанный; онъ напоминалъ
извѣстный отвѣтъ Лаланда Наполеону; "Кантъ принимаетъ
гипотезу Бога," сказалъ ему Бонапартъ. — "Sire, возразилъ
астрономъ, мпѣ въ моихъ занатіяхъ никогда не случалось
нуждаться въ этой гипотезѣ."

Атеизмъ Химика шемъ далѣе теологическихъ сферъ. Онъ
считалъ Кюруха Сент-Илера мистикомъ, а Окена просто по-
врежденнымъ. Онъ съ тѣмъ препенбреженіемъ, съ которымъ
мой отецъ сложилъ исторію Карамзина, закрылъ сочиненія
натуръ-философовъ. "Сами выдумали первыя причины,
духовныя силы, да и удивляются потомъ что ихъ ни пайти,
ни понять пельзя." Это былъ мой отецъ въ другомъ изданіи,
въ иномъ вѣкѣ и иначе воспитанный.

Взглядъ его становился еще безотраднѣе во всѣхъ жизнеп-
ныхъ вопросахъ. Онъ находилъ, что на человѣкѣ также мало
лежить отвѣтственности за добро и зло, какъ на звѣрѣ; что все
дѣло организаціи, обстоятельствъ и вообще устройства перв-
ной системы, отъ которой больше ждутъ, нежели она въ
состояніи дать. Семейную жизнь онъ не любилъ, говорилъ
съ ужасомъ о бракѣ и напвно признавался, что онъ пережилъ
тридцать летъ, не любя ни одной женщины. Впрочемъ одна

139

теплая струйка въ этомъ охлажденнымъ человекѣ еще оставалась, она была видна въ его отношеніяхъ къ старушкѣ матери, они много страдали вмѣстѣ отъ отца, бѣдствія сильно сплавили ихъ; онъ трогательно окружалъ одинокую и болѣзненную старость ея насколько умѣлъ нокоемъ и вниманіемъ.

Теорій своихъ, кромѣ химическихъ, онъ никогда не проповѣдывалъ, онъ высказывались случайно, вызывались мною. Онъ даже не хотя отвѣчалъ на мои романтическія и философскія возраженія; его отвѣты были коротки, онъ ихъ дѣлалъ улыбаясь и съ той деликатностью, съ которой большой, старый мастикъ играетъ съ шпицомъ, нозволя ему себя теребить, и только легко отгонялъ лапой. Но это-то меня и дразнило всего больше и я неутомимо возвращался à la charge, не выигрывая впрочемъ ни одного пальца почвы. Въ послѣдствіи т. е. лѣтъ черезъ двѣнадцать, я много разъ поминалъ Химика, такъ какъ поминалъ замѣчанія моего отца; разумѣется онъ былъ правъ въ трехъ-четвертяхъ всего на что я возражалъ. Но вѣдь и я былъ правъ. Есть истины, мы уже говорили объ этомъ, которые какъ политическія права, не передаются раньше известнаго возраста.

Влѣяніе Химика заставило меня избрать физико-математическое отдѣленіе, можетъ еще лучше было бы вступить въ медицинское, по бѣды большой въ томъ лѣтъ, что я сперва посредственно выучилъ, нотомъ основательно забылъ дифференціальныя и интегральныя письменія.

Безъ естественныхъ наукъ лѣтъ спасенія современному человеку, безъ этой здоровой нпици, безъ этаго строгаго воспитанія мысли фактами, безъ этой близости къ окружающей насъ жизни, безъ смиренія передъ ея независимостью — гдѣ нибудь въ душѣ остается монашеская келья и въ ней мистическое зерно, которое можетъ разлиться темной водой по всему разумѣпью.

Передъ оканчаніемъ моего курса, Химикъ уѣхалъ въ Петербургъ и я не видался съ нимъ до возвращенія изъ Вятки. Нѣсколько мѣсяцевъ послѣ моей женитьбы, я вѣдилъ полутайкомъ на нѣсколько дней въ подмосковную гдѣ тогда

140

жилъ мой отецъ. Цѣль этой поѣздки состояла въ окапча-
тельномъ примиреніи съ нимъ, онъ все еще сердился на меня
за мой бракъ.

Но дорогъ я остановился въ Перхушковѣ, тамъ гдѣ мы
столько разъ оставались; Химикъ меня ожидалъ и даже
приготовилъ обѣдъ и двѣ бутылки шампанскаго. Онъ черезъ
четыре или пять лѣтъ былъ незмѣнно тотъ-же только немного
постарѣлъ. Передъ обѣдомъ онъ спросилъ меня совершенно
серьезно. — «Скажите пожалуста, откровенно, пу какъ вы
находите семейную жизнь, бракъ? Что хорошо что-ли или
не очень? — Я смѣялся. — Какая смѣлость съ вашей стороны,
продолжалъ онъ, я удивляюсь вамъ; въ нормальномъ состояніи
никогда человѣкъ не можетъ рѣшиться на такой страшный
шагъ. Миѣ предлагали двѣ, три партіи очень хорошія, но
какъ я вздумаю, что у меня въ комнатѣ будетъ распоряжаться
женщина, будетъ все приводить по своему въ порядокъ, по-
жалуй будетъ мнѣ запрещать курить мой табакъ (онъ курилъ
нѣжинскіе корешки); поднимитъ шумъ, сумбуръ, тогда на
меня находить такой страхъ, что я предпочитаю умереть въ
одинъествѣ.”

— Оstatсями у васъ ночевать или щать въ Покровское,
спросилъ я его послѣ обѣда.

— Недостатка въ мѣстѣ у меня нѣтъ, отвѣтилъ онъ, по для
васъ я думаю лучше щать, вы пріѣдите часовъ въ десять къ
вашему батюшкѣ. Вы вѣдь знаете, что онъ еще сердить на
васъ; ну вечеромъ, передъ сномъ у старыхъ людей обыкно-
венно нервы ослаблены и вялы, онъ васъ приметъ вѣроятно
гораздо лучше нынѣе, нежели завтра; утромъ вы его пайдете
совсѣмъ готовымъ для сраженія.

— Ха, ха, ха — какъ я узнаю моего учителя физіологіи и
матеріализма, сказалъ я ему смѣясь отъ души, ваше замѣчаніе
такъ и напомнило мнѣ тѣ блаженныя времена, когда я при-
ходилъ къ вамъ въ родѣ Гетевскаго Вагнера надоѣдать монмъ
идеализмомъ и выслушивать не безъ негодованія ваши сен-
тенціи въ этомъ родѣ.

— Вы съ тѣхъ поръ довольно жили, отвѣтилъ онъ то-же

141

смѣясь, чтобъ знать, что всѣ дѣла человѣческія зависятъ про-
сто на просто отъ первовѣръ и отъ химическаго состава.

Послѣ мы какъ-то разошлись съ нимъ; вѣроятно мы оба
были неправы... тѣмъ неменѣе въ 1846, онъ написалъ мнѣ
письмо. Я начиналъ тогда входить въ моду послѣ первой ча-
сти "Кто виноватъ?" Химикъ писалъ мнѣ, что онъ съ грустью
видить что я употребляю на пустыя занятія мой таланть. "Я
съ вами примѣрился за ваши письма объ изученіи природы,
въ нихъ я понялъ (на сколько человѣческому уму можно
понимать) нѣмецкую филосовію, зачѣмъ-же вмѣсто продол-
женія серьезнаго труда, вы пишете сказки?" Я отвѣчалъ ему
нѣскоькими дружескими строками, тѣмъ наши сношенія и
окончились.

Если эти строки попадутся на глаза самому Химику, я
попрошу его—нихъ прочесть ложась въ постель, когда нервы
ослаблены, и я увѣренъ, что онъ проститъ мнѣ тогда друже-
скую болтовню, тѣмъ болѣе, что я храню серьезную и добрую
память о немъ.

— Подробностей курса я не стану разсказывать, мы не
Нѣмцы,

Мы всѣ учились по немногу
Чему-нибудь и какъ-нибудь.

Мнѣ университетское время принесло величайшую пользу
и каеederой и аудиторіей. Кряжъ молодежи бывшей съ нами,
былъ необыкновенно благородецъ, строгое общественное мнѣ-
піе держало самыхъ слабыхъ въ уздѣ, я не помню ни въ какомъ
случаѣ ни допоса, пи предательства; мало- ли что случалось
при спорахъ юпошей, вовсе не пріученныхъ еще къ осторож-
ности—ничего не переходило стѣнъ аудиторіи. Одинъ пустой
мальчишка, допрашиваемый своей матерью о Маловскомъ дѣлѣ
подъ аристократической угрозой прута, разсказалъ ей всѣ
подробности... нѣжная мать бросилась къ ректору и привезла
допосъ сына какъ доказательство его раскаянія. Мы какъ-то
узнали это, и домучили его до того, что онъ не кончивши
курса вышелъ изъ Университета.

142

Маловская история, за которую и я посидилъ въ карцерѣ, стоитъ того чтобъ объ ней сказать нѣсколько словъ.

Маловъ былъ глупый, грубый и необразованный профессоръ въ политическомъ отдѣленіи. Студенты презирали его, смѣялись надъ нимъ. "Сколько у васъ профессоровъ въ отдѣленіи?" спросилъ какъ-то попечитель у студента въ политическомъ аудиторіи. "Безъ Малого девять" отвѣчалъ студентъ. Вотъ этотъ-то профессоръ, котораго падобно было вычесть для того чтобъ осталось девять, сталъ больше и больше дѣлать дерзостей студентамъ, студенты рѣшились прогнать его изъ аудиторіи. Сговорившись, они прислали въ наше отдѣленіе двухъ парламентеровъ, приглашая меня придти съ вспомогателпымъ войскомъ. Я тотчасъ объявилъ ключъ идти войной на Малаго, нѣсколько человѣкъ пошли со мной; когда мы пришли въ политическую аудиторію, Маловъ былъ на лице и видѣлъ насъ.

У всѣхъ студентовъ па лицахъ былъ написанъ одинъ страхъ, ну какъ онъ въ этотъ день не сдѣлаетъ никакаго грубаго замѣчанія. Страхъ этотъ скоро прошелъ. Черезъ край полная аудиторія была пепокойна и издавала глухой, сдавленный гулъ. Маловъ сдѣлалъ какое-то замѣчаніе, пачалось шарканье. "Вы выражаете ваши мысли какъ лошади погами", замѣтилъ Маловъ, воображавшій вѣроятно, что лошади думаютъ галопомъ и рысью, и буря поднялась — свистъ, шиканье, крикъ "вонъ его, вонъ его, рeregat!" Маловъ блѣдный какъ полотно, сдѣлалъ отчаянное усилие овладѣть шумомъ, и не могъ; студенты вскочили на лавки. Маловъ тихо сошелъ съ каравды и съежившись сталъ пробираться къ дверямъ; аудиторія за нимъ, его проводили по университетскому двору на улицу и бросили вслѣдъ за нимъ его калоши. Послѣднее обстоятельство было важно, на улицѣ дѣло получило совсемъ иной характеръ; но будто есть на свѣтѣ молодые люди 17,18 лѣтъ, которые думаютъ объ этомъ.

Университетскій совѣтъ перепугался и убѣдилъ попечителя представить дѣло окончаннымъ и для того виновныхъ или такъ кого-нибудь посадить въ карцеръ. Это было не глупо. Легко можетъ быть что въ противномъ случае государь прислалъ бы

143

Флигель-адъютанта, который для получения креста, сдѣлалъ бы изъ этаго дѣла заговоръ, возстапіе, бунтъ и предложилъ бы всѣхъ отправить на каторжную работу, а государь помиловалъ бы въ солдаты. Видя что порокъ наказанъ и нравственность торжествуетъ, государь ограничился тѣмъ, что высочайше сопозволилъ утвердить волю студентовъ и отставилъ профессора. Мы Малова прогнали до университетскихъ воротъ, а онъ его выгналъ за ворота. Væ victis съ Николаемъ; но на этотъ разъ не памъ пѣвать на него!

И такъ дѣю закисло; па другой день послѣ обѣда приплелся ко мнѣ сторожъ изъ правленія, сѣдой старицкъ, который добровосвѣстно принималъ à la lettre, что студенты ему давали деньги на водку и потому постоянно поддерживалъ себя въ состояніи болѣе близкомъ къ пьяному, нежели къ трезвому. Онъ въ обшлагѣ шинели принесъ отъ “Мехтора” записочку, мнѣ было велико явиться къ нему въ семъ часовъ вечера. Вследъ за пимъ явился блѣдный и испуганный студент изъ остзейскихъ бароновъ, получивший такое-же приглашеніе и принадлежавшій къ несчастнымъ жертвамъ приведеннымъ мною. Онъ пачалъ съ того, что осыпалъ меня упреками, потомъ спрашивалъ совѣта что ему говорить. “Агать отчаянно, запираться во всемъ, кромѣ того что шумъ былъ и что вы были въ аудиторіи,” отвѣчалъ я ему.

— А ректоръ спросить, зачѣмъ я былъ въ политической аудиторіи, а не въ нашей?

— Какъ зачѣмъ? Да развѣ вы не знаете что Родіонъ Гейманъ не приходилъ на лекцію, вы не желая потерять времени по устому, пошли слушать другую.

— Онъ идти повѣрить.

— Это ужъ его дѣю.

Когда мы входили на университетский дворъ, я посмотрѣлъ на моего барона, пухленькія щечки его были очень блѣдны и вообще ему было плохо. "Слушайте, сказалъ я, вы можете быть увѣрены, что ректоръ начнетъ не съ васъ, а съ меня, говорите тоже самое съ варіаціями, вы-же и въ самомъ дѣлѣ ничего особеннаго не сдѣлали. Не забудьте одно, за то что-

144

вы шумели и за то что лжете, — много, много васъ посадятъ
въ карцеръ; а если вы проболтастесь, да кого-нибудь при миѣ
запутаете, я разскажу въ аудиторіи и мы отравимъ вамъ ваше
существованіе.” Баронъ объщалъ и честно сдержалъ слово.

Ректоромъ былъ тогда Двигубскій, одинъ изъ остатковъ и
образцовъ допотопныхъ профессоровъ или лучше сказать до
пожарныхъ, т. с. до 1812 г. Они вывелись теперь; съ попе-
чительствомъ князя Оболенскаго вообще оканчивается патри-
архальный периодъ Московскаго Университета. Въ тѣ времена
начальство Университетомъ не занималось, профессора читали
и не читали, студенты ходили и не ходили, и ходили притомъ
не въ мундирныхъ сертукахъ ad instar концосегерскихъ, а въ
разныхъ отчаянныхъ и эксцентрическихъ платяхъ, въ кроше-
чныхъ фуражкахъ, едва державшихся па дѣвственныхъ воло-
сахъ. Професора составляли два стана или слоя, мирно пенави-
джѣвшіе другъ друга, одинъ состоялъ исключительно изъ Пѣм-
цевъ, другой изъ Не-Пѣмцевъ. Пѣмцы, въ числѣ которыхъ
были люди добрые и ученые какъ Лодеръ, Фишеръ, Гильдес-
бранть и самъ Геймъ, вообще отличались пезнаніемъ и паже-
ланіемъ знать русскаго языка, хладнокровіемъ къ студентамъ,
духомъ западнаго клиентизма, ремесленничества, неумѣрен-
нымъ куреніемъ сигаръ и огромнымъ количествомъ крестовъ,
которыхъ они никогда не снимали. Не-Пѣмцы съ своей стороны,
пе знали ни одного (живаго) языка кромѣ русскаго, были оте-
чественно работѣпы, семинарски неуклюжи, держались, за
исключеніемъ Мерзлякова, въ черномъ тѣлѣ и вмѣсто неумѣ-
реннаго употребленія сигаръ, употребляли неумѣренно на-
стойку. Пѣмцы были больше изъ Гетипгена, Не-Пѣмцы изъ
поповскихъ дѣтей.

Двигубскій былъ изъ Не-Пѣмцевъ. Видъ его былъ такъ
пазидателенъ, что какой-то студентъ изъ семинаристовъ при-
ходя за табелью, подошелъ къ нему подъ благословеніе и по-
стоянно называлъ его "Отецъ-Ректоръ." Притомъ онъ былъ
страшно похожъ на сову съ Анной на шеѣ, какъ его рисовалъ
другой студентъ получивший больѣ свѣтское образованіе. Когда
онъ бывало приходилъ въ нашу аудиторію или съ деканомъ

145

Чумаковымъ, или съ Котельницкимъ, который завѣдывалъ шкапомъ съ надписью Materia Medica, неизвѣстно зачѣмъ проживавшемъ въ математической аудиторіи, или съ Рейсомъ выписаннымъ изъ Германіи за те, что его дядя хорошо зналъ химію, съ Рейсомъ, который читая по французскі называлъ свѣтильню — baton de coton, ядъ — рыбой (poisson), а слово молния тапъ несчастно произносилъ, что многіе думали что онъ бранится,— мы смотрѣли на нихъ большими глазами какъ на собраніе исконаемыхъ, какъ на послѣднихъ Абенсераговъ, представителей пинаго времени не столько близкая къ намъ, какъ къ Тредьяковскому и Кострову, времени, въ которомъ читали Храскова и Княжница, времени добраво профессора Дильтея, у котораго были двѣ собачки, одна вѣчно лаявшая, другая никогда нелявшая, за что онъ очень справедливо прозвалъ одну Баваркой, а другую Пруденкой.

Но Двигубскій былъ вовсе не добрый профессоръ, онъ при-
нялъ насъ чрезвычайно круто и былъ грубъ; я поролъ стра-
шную дичь и былъ неучтивъ, баронъ разогрѣвалъ тоже самое.
Раздраженный Двигубскій, велѣлъ явиться на другое утро въ
совѣть, тамъ въ полчаса времени насъ допросили, осудили,
приговорили и послали сентендію на утвержденіе князя
Голицына.

Едва я успѣлъ, въ аудиторіи, пять или шесть разъ въ лицахъ
нред представить студентамъ судъ и разправу университетскаго се-
ната, какъ вдругъ въ началѣ лекціи явился инспекторъ, русской
службы маіоръ и французской танцмейстеръ, съ унтеръ-офи-
церомъ и съ приказомъ въ рукѣ—меня взять и свести въ кар-
церъ. Часть студентовъ пошла провожать, на дворѣ тоже
толпилась молодежь; видно меня не перваго вели, когда мы
проходили всѣ махали фуражками, руками; университетскіе
солдаты двигали ихъ назадъ, студенты не шли.

Въ грязпомъ подвалѣ служившемъ карцеромъ, я уже нашелъ
двухъ арестантовъ, трехъ посадили въ другую комнату, всего
было шесть человѣкъ наказанныхъ по Маловскому дѣлу. Насъ
было велѣно содержать на хлѣбѣ и водѣ, ректоръ присналъ
какой-то супъ, мы отказались и хорошо слѣдали; какъ только

21

146

смерклось и Университетъ окустѣль, товарищия принесли нашъ сыру, дичи, сигаръ, вина и ликеру. Солдатъ сердцеся, ворчалъ, бралъ двугривенные и пустіль припасы. Носіль получи, онъ пошелъ далѣе и пустілъ къ намъ пѣсколько человѣкъ гостей. Такъ проводили мы время нирха ночью и ложась спать днемъ.

Разъ какъ-то товарищъ попечителя Нанинъ, вѣрилъ сво-
имъ концогвардейскимъ привычкашъ, вздумалъ обойти ночь
рундомъ государственную тюрьму въ подвалѣ. Только что мы
зажгли свѣчу подъ стуломъ, чтобъ спаружли не было видно и
принялись за нашъ ночной завтракъ, раздался стукъ къ нару-
жную дверь; не тотъ стукъ, который своей слабостью просить
солдата отпереть, который больше боится что его услышать,
нежели то что неслышать; нѣть, это былъ стукъ съ автори-
тетомъ, приказывающій. Солдатъ обмеръ, мы спрятали бу-
тылки и студентовъ въ небольшой чуланъ, задумали свѣчу и
бросились на наши койки. Взошелъ Нанинъ. "Вы кажется
курите," сказалъ онъ едва вырѣзываясь съ инспекторомъ, ко-
торый несъ фонарь, изъ-за густыхъ облаковъ дыма. "Откуда
это они беруть огонь, ты дастъ?" Солдатъ клялся что не даетъ.
Мы отвѣчали что у насъ былъ съ собою трутъ. Инспекторъ
обѣщалъ его отнять и обобрать сигары, и Нанинъ удалился,
не замѣтивъ что количество фуражекъ было вдвое больше ко-
личества головъ.

Въ субботу вечеромъ явился инспекторъ и объявилъ, что я
и еще одинъ изъ насъ можетъ идти домой, но что остальные
посидать до понедѣльника. Это предложеніе показалось мнѣ
обиднымъ и я спросилъ инспектора могу-ли остаться; онъ от-
ступилъ на шагъ, посмотрѣлъ на меня съ тѣмъ грозно-графіо-
знымъ видомъ, съ которымъ въ балетахъ цари и герои пляшутъ
гнѣвъ и сказавши "сидите пожалуй" вышелъ вонъ. За но-
слѣднюю выходку досталось мнѣ дома больше, нежели за всю
исторію.

И такъ первая ночи, которыя я не спалъ въ родительскомъ
домѣ, были проведены въ карцерѣ. Вскорѣ мнѣ приходилось
испытать другую тюрьму и тамъ я просидѣлъ не восемь дней,
а девять мѣсяцевъ, послѣ которыхъ поѣхалъ не домой, а въ
ссылку. Но до этаго далеко.

147

Къ чрезвычайпымъ происшествіямъ нашего курса, длив-
шагоси четыре года, потому что во время холеры Универси-
тетъ былъ съ полгода закрытъ, сверхъ самой холеры, принадле-
жить пріѣздъ Гумбольта и посѣщеніе Уварова.

Мы вообще смотримъ на Европейцовъ и Европу въ томъ
родѣ какъ провинціалы смотрятъ на столичныхъ жителей, съ
подобострастіемъ и чувствомъ собственной вины—принимая
каждую разницу за недостатокъ, краснѣя своихъ особен-
ностей, скрывая ихъ, подчиняясь и подражая. Дѣло въ
томъ, что мы были застращены и не оправились отъ насмѣ-
шекъ Петра І, отъ оскорбленій Бирона, отъ высокомѣрія
служебныхъ Нѣмцевъ и воспитателей Французовъ. Западные
люди толкуютъ о нашемъ двоедушніи и лукавомъ кова-
рствѣ, они принимаютъ за желаніе обмануть—желаніе выка-
заться и похвастаться. У насъ тотъ-же человѣкъ готовъ нап-
вно либеральничать съ либераломъ, прикинутся легитими-
стомъ, и это безъ всякихъ заднихъ мыслей, просто изъ
учтивости и изъ кокетства; бугоръ de l'approbativité сильно
развитъ въ нашемъ черепѣ.

“Князь Дмитрий Голицынъ, сказалъ какъ-то лордъ Дюр-
гамъ, настоящій виггъ, виггъ въ душѣ.”

Князь Д. В. Голицынъ былъ почтенный русскій баринъ,
но почему онъ былъ “виггъ”, съ чего онъ былъ “виггъ”, не
понимаю. Будьте увѣрены, князь на старости лѣть хотѣлъ
поправится Дюргаму и прикинулся вигомъ.

Приемъ Гумбольда въ Москвѣ и въ Университетѣ, было
дѣло не шуточное. Генераль-губернаторъ, разные вое-и
градоначальники, сенатъ—все явилось лента черезъ плечо,
въ полномъ мундирѣ, профессора воинственно при шпагахъ
и съ трехугольными шлянами подъ рукой. Гумбюлдтъ, пи-
чего не подозрѣвалъ, пріѣхалъ въ синемъ фракѣ съ золотыми
пуговицами и разумѣется былъ скопфуженъ. Отъ сѣней до
залы общества естествопытателой, вѣздѣ были приготовлены
засады; тутъ ректоръ, тамъ деканъ, тутъ начинающій профес-
соръ, тамъ ветеранъ оканчивающій свое поприще и именно
потому говорящій очень медленно, каждый привѣтствовалъ

148

его по латынѣ, по итъмецки, по французски, и все это въ этихъ страшныхъ каменныхъ трубахъ называемыхъ корридорами, въ которыхъ нельзя остановиться на минуту, чтобъ не просту- диться на мѣсяцъ. Гумбольдтъ все слушалъ безъ шляпъ и на все отвѣчалъ... я увѣренъ, что всѣ дикіе, у которыхъ онъ былъ, краснокожіе и мѣднаго цвѣта, сдѣляли ему меньше не- пріятностей, нежели московскій приемъ.

Когда онъ дошелъ наконецъ до залы и усѣлся, тогда надобно было встать. Попечитель Нисаревъ считѣ нужнымъ, въ краткихъ, но сильныхъ словахъ отдать приказъ по русски о заслугахъ Его Превосходительства и знаменитаго путеше- ственника, послѣ чего, Сергѣй Глинка “офицеръ”, голосомъ тысяча восьмисотъ двѣнадцатаго года, густо сплывѣмъ, прочѣлъ свое стихотвореніе, начинаясье:

Humboldt—Prométhée de nos jours !

А Гумбольдту хотѣлось потолковать о наблюденияхъ надъ ма- гнитной стрѣлкой, сличить свои метеорологическіи замѣтки на Урагѣ съ московскими; вмѣсто этого, ректоръ пошелъ ему показывать что-то сплетенное изъ высочайшихъ волосъ Петра I... насилилъ Эренбергъ и Роза нашли случай кой-что разсказать о своихъ открытіяхъ. (*)

У насъ и въ неоффиціальномъ мірѣ дѣла идуть не много лучше; десать лѣть спустя точно такъ-же принимали Лиса въ московскомъ обществѣ. Глупостей довольно дѣлали для него и въ Германіи, но тутъ совсемъ не тотъ характеръ; въ Герма- ніи это все стародѣвическая экзальтація, сентиментальность, все Blumenstreuен; у насъ подчиненіе, признаніе власти, вытяжка, у насъ все “честь имѣю явиться къ вашему превосхо-

(*) Какъ розно было понято въ Россіи путешествіе Гумбольда, можно судить изъ повѣствования уральскаго казака, служившаго при канцелярии пермскаго губернатора; онъ любилъ разказывать какъ онъ провожалъ “Сумашедшаго прусскаго принца Гумилота.” —“Что-же онъ дѣлалъ? —“Такъ самое т. е. пустое, травы паберетъ, песокъ смотрить; какъ-то въ Солончакахъ говорить мѣнѣ черезъ толмача,— полезай въ воду, достанъ что на днѣ,—ну я досталъ, обыкновенно что на днѣ бываетъ, а онъ спрашиваетъ, что внизу очень холодна вода? Думаю, нѣтъ брать, мени не проведешь, сдѣлалъ фрунзѣ и отвѣтилъ: “Того молѣ, ваша свѣтлость служа троуголь—все равно, мы ради стараться.”

253

корпусахъ учатъ по славянски, въ университетахъ попы подъ
именемъ философіі разбираютъ бредни Василия Великаго и
другихъ византійскихъ растлителей ума.

Николай въ послѣдніе годы былъ одержимъ книгобоязнію,
онъ не позволялъ ни однаго новаго журнала, и всю литературу
отдалъ подъ надзоръ тайной полициі. Ценсура достигла до
послѣднихъ предѣловъ нелѣпости. Запрещали романъ въ ко-
торомъ молодая дѣвушка признавалась въ любви безъ позво-
ленія родителей; въ кухонной книгѣ не позволяли сказать,
что пирогъ нужно печь въ вольномъ духу. Изъ кандитер-
скихъ брали въ духовную ценсуру сахарныя яица, заготовя-
емыя къ свѣтлому Воскресенію; носовые платки, съ самыми
невинными рисунками не system безъ ценсорскаго дозволенія
показываться въ гостинномъ дворѣ; подъ транспарантами для
калиграфіи, гдѣ нѣту никакаго текста, видна надпись: пе-
чатать позволяется, ценсоръ Елагипъ.

Война и смерть Николая обещаютъ провѣтрить нѣсколько
эту нравственную духоту. Въ послѣдній годъ у многихъ
открылись глаза. Минimal сила и мудрость, которою почти
тридцать лѣтъ драпировался Николай, начинаетъ являться въ
настоящемъ свѣтѣ. Мысль о причинахъ униженія Россіи и
иравственной порчи нашего общества закрадывается въ самые
спокойные умы. Многіе уже сомнѣваются, дѣйствительно-ли
нужно было обратить всѣ силы великаго народа на маневры
и парады, въ то время когда Европа строила желѣзныя дороги,
проводила электрическіе телеграфы, работала для просвѣ-
щенія. Тотлебень постройкою севастопольскихъ укрѣпле-
ній, показалъ всей Россіи преимущество науки передъ
николаевской догматической шагистикой. Геройскіе под-
виги русскихъ солдатъ въ Крыму подрываютъ религіозное
уваженіе къ маршировкѣ даже въ глазахъ генераловъ. Ни-
колай это чувствовалъ, и не перенесъ, онъ контуженъ въ
сердце первымъ севастопольскимъ ядромъ.

Новый царь вступилъ на тронъ посреди веселыхъ лицъ.
Въ первые дни царствования его ходили уже въ публикѣ утѣ-
шительные слухи. Когда Александръ желая разстегнуть у

254

рускаго войска воротникъ, тридцать лѣтъ застегнутый на всѣ
кручки, перемѣнилъ форму, какой-то молодой офицеръ ска-
залъ, кажется въ кандитерской: "Время-ли думать теперь о
генсральскихъ штанахъ!" Дуббельтъ доложилъ объ этомъ царю.
"Сколько лѣтъ офицеру?" спросилъ Александръ, и узнавъ что
онъ человѣкъ молодой, прибавилъ: "Отпустите его и скажите
когда онъ больше поживетъ, то узнаете, что я думаю не объ
однихъ штанахъ". Въ послѣднее время появилось множество
рукописныхъ сочиненій, за которые при Николаѣ Павловичѣ
по-крайней мѣрѣ засадили бы въ сумашедшій домъ пли по-
слали въ Вятку. Нѣкоторыя изъ нихъ были представлены
государю и онъ не велилъ дѣлать никакихъ розысковъ. Хотя
ценсура свирѣпствуегъ еще, но Александръ не боится книгъ.
На 1856 годъ разрѣшено пять новыхъ журналовъ. Разумѣется
это мелочи и увлекаться тутъ нечѣмъ, но послѣ николаевскихъ
инквизиціонныхъ ужасовъ — и мелочь одобрлетъ.

Вы сомнѣваетесь, будутъ-ли вамъ присылать статьи изъ
Россіі, кажется можете быть спокойны, у васъ не будетъ не-
достатка въ сотрудникахъ. Мусинъ-Пушкинъ и его татарская
ценсура, затушая мысль въ Петербургѣ, помогутъ вамъ въ
этомъ. Возможность писать къ вамъ застала меня такъ неожи-
данно, что въ настоящую минуту я не могу послать ничего,
кромѣ вашей-же статьи "Москва и Петербургъ." Мнѣ пріятно
убѣдить васъ и въ томъ, какъ свято сберегаются у насъ ваши
рукописи. Но участіе къ вашему журналу я намѣренъ доказать
не однимъ этимъ.

Теперь позвольте обратиться къ вамъ съ сердечнымъ желаніемъ.
Вы избрали роль, которая обращаетъ на васъ глаза
всѣхъ свободномыслящихъ людей. Будьте-же разборчивы въ
статьяхъ своего журнала, не допускайте въ него строкъ подо-
бныхъ прокламаціи къ русскимъ солдатамъ. Поставьте въ
возможность насъ, искренно уважающихъ вашъ талантъ и
патріотизмъ, защитить васъ передъ глазами общихъ враговъ
нашихъ. Типографскій станокъ Искандера долженъ быть до-
стоинъ Россіи. Мы съ гордостью видимъ въ васъ представи-
теля соціальныхъ идей нашей эпохи, мыслителя Currentgo въ

ОТВЕТЪ.

Лондонъ, 1 Января 1856 года.

Я разсказывалъ въ моихъ воспоминаніяхъ, какъ станціон-
ный смотритель между Вяткой и Нижнимъ, котораго я уго-
щалъ особымъ half-and-half, прощаясь со мной повторялъ:
“Вотъ вы и меня сдѣлали съ новымъ годомъ!” Позвольте
мнѣ дружески, искренно, отъ всей души сказать вамъ эти
слова.

Письмо ваше пришло вчера вечеромъ. Грустно сидѣлъ я у камина, ожидая двухъ-трехъ пріятелей изгнанниковъ. Всѣ особенно отмѣчанные дни, эти вѣхи поставленныя въ безко-
нечной степени чтобъ не потерятся, эти “станціи”, какъ гово-
ритъ Байронъ, въ которыхъ время пріостановливается, пере-
водить духъ, мѣняетъ лошадей и опять счётъ—тяжелы для
людей много утратившихъ; они будутъ такъ много воспоминаній
и такъ мало надеждъ ... я перебиралъ наши прежнія встрѣчи
новаго года и душевно желалъ чтобъ скорѣе пробило двѣ над-
цать часовъ.

Въ это время мой сотрудникъ Чернецкій принесъ ваше
письмо. Прочитавши его, я не могъ сказать ни слова — но
многое прошло по душѣ. Я васъ благодарю, я васъ обнимаю
братски, васъ и вашихъ друзей. “Вы меня сдѣлали съ новымъ
годомъ!”

Какъ для меня важенъ такой голосъ, вы сейчасъ увидите.

Увѣлеченный событиями 1848 года, я жилъ съ западными
людьми, дѣлилъ ихъ судьбу и невзгоды, и для нихъ говорилъ
о Россіи.

257

Вы знаете en gros что было въ Европѣ въ послѣдніе пять
летъ, я знаю по мелочи, по рубцамъ; дорого мнѣ стало знаніе
Запада; насколько могъ я его узналъ и — растался съ нимъ.
Я сочувствую его мыслямъ, но не сочувствую ни его людямъ,
ни его дѣламъ.

Вѣра въ будущее Россіи, одна пережила всѣ другія. Но
связь моя съ вами ослабла въ продолженіи этихъ бурныхъ
летъ; для того чтобы оживить ее, я завелъ русскую типографію
и приглашалъ, просилъ, звалъ всѣхъ; но въ продолженіи
двухъ летъ никто не откликнулся. Я не унылъ отъ этаго и
былъ готовъ продолжать мой трудъ,— но мнѣ было больно это
молчаніе.

Съ половины прошлаго года все перемѣнилось, слова горя-
чей симпатіи, живаго участія, дружескаго ободреніи, стали
доходить до меня. Ваше письмо занимаетъ одно изъ гла-
вныхъ мѣстъ, оно торжественно заключило для меня годъ, и я
вдвое бодрѣе стою у моего станка.

— Что касается до летучихъ листовъ, (изъ которыхъ
только одно писано мною, “Къ солдатамъ въ Польшѣ”,
и которое я готовъ повторить слово отъ слова) не оттого-
ли они возбудили ваше негодованіе, что мы мало привыкли
къ свободной рѣчи?

Дайте каждому говорить свое мнѣніе, вы не обязаны съ
нимъ соглашаться. Вспомните что я сказалъ въ программѣ къ
Полярной Звѣздѣ. “Мы равно приглашаемъ нашихъ Евро-
пейцовъ и нашихъ Панславистовъ, умѣренныхъ и неумѣ-
ренныхъ, осторожныхъ и неосторожныхъ. Мы неключаемъ
одно то, что будетъ писапо съ цѣлью упрочить современ-
ный порядокъ дѣлъ въ Россіи, ибо всѣ усилія наши только
къ тому и устремлены, чтобы его замѣпить свободными и
народными учрежденіями. Что-же касается до средствъ, мы
открываемъ всѣ двери, вызываемъ на всѣ споры. Мы не
отвѣчаемъ за мнѣнія изложенные не нами, намъ уже
случалось печатать вещи прямо противуположныя нашему
убѣжденію, но сходныя въ цѣли. Роль цепсора намъ еще
противна со временъ русской жизни.” Не заставляйте меня

35

II.

Г. ИЗДАТЕЛЮ ПОЛЯРНОЙ ЗВЁЗДЫ.(*)

Ваша Полярная Звёзда показалась и въ нашемъ уголкѣ.

Эта книжка подаетъ поводъ къ множеству замѣчаній, какъ
на то, что въ ней паходится, такъ равно и на то, чего въ ней
нѣтъ. Ограпчусь нѣсколькими :

1. Въ заглавінѣ читается между прочимъ: третное Обозрѣ-
ніе. Это слово "третное" едва-ли будетъ понятно; во всякомъ
случаѣ оно не выражаетъ того что вы разумѣть хотѣли.

2. Эпиграфъ могъ бы быть пріисканъ удачнѣе и вырази-
тельнѣе.

3. "Полярныя Звѣзды" Бестужева и Рыл'єва (1823, 1824
и 1825 годовъ), которымъ вы вашу "Звѣзду" пазначаете какъ
бы продолженіемъ, начинались, каждая, Обозрѣніемъ Русской
Словесности. Такой статьи не находится въ вашей первой
книжкѣ, и по всему видно, что вы совершенно чужды ны-
нѣшнему движенію русской литературы. Странно, что вы не
получаете или не читаете русскихъ журналовъ, не слѣдите за
ходомъ нашей Словесности и не обращаете вниманія на ста-
тьи о ней, появляющіяся въ Сѣверной Пчелѣ, Русскомъ Ин-
валидѣ, Петерб. Вѣдомостяхъ, Современникѣ, Отечест. Запи-
скахъ, Журнагѣ мпнистерства народнаго просвѣщенія, и
другихъ.

4. На страницѣ 11, вы напечатали только десять стиховъ

(*) Мы позволили себе выпустить нѣсколько строкъ, неназначенныхъ вѣро-
ятно для публики.

260

изъ Оды Рыл'ева (1823) Великому князью Александру Николаевичу. Почему не перепечатали вы вполне это прекрасное стихотворение?

5. Статью о Государствѣ (стр. 15—62) вы называле "пребосходною" (ср. ІХ); вы перечитывали ее "десять" разъ. У насъ въ Россіи, думаю, едва-ли будетъ она понятна; едва-ли дочтутъ до конца такую темную, безплодную метафизику.

6. Отрывки изъ вашихъ "Записокъ" (стр. 79—195) про-чтутъ въ Россіи съ большимъ любопытствомъ и съ пользою.

7. Уѣхавши изъ Россіи въ 1847 г. и не возвращавшись—какъ могли вы очутиться "въ началѣ 1849 г." во Владимирѣ (стр. 82)? Такія опечатки сбиваютъ читателя.

8. Почему Князьма рѣка "бѣдная" (стр. 82) и что значить "вѣнчальный" городокъ? (стр. 82.)

9. Число "21 Января 1725 г." (стр. 105) взято произ-вольно. Не въ этотъ день скопчался Петръ I. (*)

10. Число 6 Августа (или 25 Юля) не напоминаетъ никакой замѣчательной годовщины. Странно находить такую значительную хронологическую ошибку въ книжкѣ, въ которой имѣлось предметомъ указать на 13 25 Юля 1826 г.

11. Другой анахронизмъ на стр. 165. Вы относите къ 1835 году (десять лѣть послѣ вступленія на престолъ императора Николая) новаяніе посланія Пушкина къ Чаадаеву:

> "Чаадаевъ, помнишь-ли былое?"

Это посланіе написано Пушкинымъ вскорѣ послѣ ссылки его изъ Петербурга, т. е. въ 1820 году "на берегу Тавриды," и напечатано въ 1821 г. въ "Сыпѣ Отечества," слѣдовательно не десять лѣть послѣ, а четыре года прежде воцаренія императора Николая.

12. "Русской Богъ" тиснутъ вами на летучемъ листкѣ,

(*) По несчастію мы опять проглядѣли эти числовыя опечатки и онъ остались во второмъ изданіи Полярной звѣзды за 1855 г.; вкрались и другія ошибки. Досадно—по мы просимъ подумать о затрудненіи новаго изданія въ Типографіи въ которой пп. одинъ человѣкъ не знаетъ по Русски.

И—ръ.

261

который пройдеть безъ вниманія или затеряется, не лучше- ли было напечатать это стихотвореніе въ Полярной Звѣздѣ? Тогда оно сохранилось бы для современниковъ и для потомства.

— Авторъ напечаталъ въ русскихъ газетахъ и журналахъ длиное стихотвореніе на кончину императора Николая, подъ заглавіемъ “Илачъ и Утѣшеніе.” По возвращеніи его въ Петербургъ, онъ назначенъ (въ юложѣ 1855) исправляющимъ должность товарища министра пароднаго просвѣщенія. Если бы вы обращали вниманіе на русскія газеты и журналы, то нашли бы въ нихъ пре-замѣчательную оду Михаила Дмитриева на вступленіе Александра II на престолъ, и конечно сѣ удовольствіемъ напечатали бы въ Полярной Звѣздѣ послѣднія, прекрасныя строфы изъ этой оды.

13. Неужели только лѣтомъ 1836 г. (стр. 158) получили вы въ Виткѣ 15ю. книжку “Телескопа”, въ которой появилось нисьмо Чаадаева? Эта книжка, надѣлавшая столько шума, и потрясшая какъ сильная, внезапная бури весь читающій русскій міръ, появилась въ Москвѣ осенью 1835 г. Такія эпохи слѣдовало бы указывать съ строгою хронологическою точностью. Замѣчу здѣсь кстати, что “Телескопъ” (какъ ошибочно означено у васъ въ книжкѣ du développement) . . . вовсе не замѣщалъ и не замѣнялъ “Телеграфа”. “Телескопъ” появился въ 1831 г. и былъ въ теченіи цѣлыхъ трехъ лѣть современенъ “Телеграфу”, который запрещенъ въ Мартѣ 1834 года.

14. Вы сулите намъ (стр. 232) отрывки изъ “неизданной” о Россіи кинги Gallet de Kulture. Но какъ-же не замѣтили вы, что въ книгѣ изданной имъ, оклеветанъ пмператоръ Александръ I, и позорно очерненъ величайшій изъ поэтовъ русскихъ! Вы знали Пушкина, и его знала вся Россія. Допустилъ- ли бы себя Пушкинъ до такого позора, или пережилъ ли бы его? . . .

15. Вы говорите (стр. 238), что получили “паконецъ-то”, тетрадь стихотвореній Пушкина, Лермонтова и Полежаева. Но неужели не знаете вы нан壽ѣе пеизданныя ихъ стихотворенія, повторенные и повторяемыя въ цѣюй Россіи? И не лучше- ли было занять ими, или чѣмъ другимъ русскимъ, тѣ

ОТВЪТЪ.

Милостивый государь,

Вы не ошиблись, я ваше письмо прочелъ съ благодарностью
и принимаюсь за перо не для того чтобъ возражать, а чтобъ
объяснить нѣкоторыя обстоятельства, привести облегчающія
причины въ другихъ и повинную голову въ третьихъ.

Русская типографія, которую я завелъ въ 1853 году въ
Лондонѣ, была съ моей стороны запросомъ, сондированіемъ;
безуміе петербургской ценсуры послѣ 1848 г. перешло веѣ
границы — я предложилъ матеріальное средство избѣгнуть ее.
Имъ никто не воспользовался.

На другой или третій день послѣ смерти Николая, мнѣ
пришло въ голову, что периодическое обозрѣніе можетъ будетъ
имѣть больше средствъ притяженія, нежели одна типографи-
ческая возможность. Я ставилъ новое предприятіе подъ зна-
комое и дорогое намъ знамя; при словѣ "Полярная Звѣзда,"
я былъ увѣренъ сердца многихъ вздрогнутъ.

Ничего въ свѣтѣ не можетъ быть печальнѣе, какъ говорить
не зная слушаютъ-ли рѣчь, и вообще хотятъ-ли ее слушать.

Въ маѣ мѣсяцѣ я получилъ первую русскую статью "Что такое Государство?" къ которой вы такъ строги и которую я принялъ съ тѣмъ чувствомъ надежды, съ которымъ въ ковчегѣ была принята вѣтвь принесенная голубемъ.

Съ тѣхъ поръ многое измѣнилось. Если я не получилъ
русскихъ статей (кромѣ статьи Н. Сазонова), то получилъ та-
кіе полные, горячіе знаки сочувствія, что всякое сомнѣніе
устраняется. Самое письмо ваше, при всей строгости своей,

264

есть доказательство, что "Полярная Звѣзда" не прошла без-
слѣдно.

Но тѣмъ не менѣе и вторую книжку я не могу сдѣлать
тѣмъ, чѣмъ бы я хотѣлъ чтобъ была "Полярная Звѣзда."

Вы совершенно правы, требуя "Обозрѣпія Русской Словесности," но вы слишкомъ легкимъ считаете выписываніе русскихъ книгъ и журналовъ въ Англии. Оно было всегда затруднительно, но со времени балтійской блокады, совсемѣмъ нѣть книгопродавческихъ сношеній съ Петербургомъ. Одинъ ящикъ книгъ я жду съ Октября; новое издапіе Пушкина занказанное мною 1 Декабря прошлаго года у Трюбпера & Co., было получено 12 Апрѣля.

Впрочемъ наша литература отъ 1848 до 1855, походила на то лице въ Моцартовой "Волшебной флейтѣ", которое поеть съ замкомъ на губахъ.

Изрѣдка правда попадались вещи обличавшія большой
талантъ, широкую кисть и ту свѣжесть и простоту, которой
вовсе нѣтъ въ западныхъ литературахъ, но я и въ нихъ не
видалъ нового направленія. Развѣ превосходные разказы
Охотника не продолженіе по духу и формѣ прежнихъ раз-
сказовъ Ц. Тургенева, развѣ удивительный романъ Григоро-
вича "Рыбаки" не въ прямомъ родствѣ съ "Антономъ Горе-
мыкой", котораго я читалъ со слезами на глазахъ у подножія
Везувія, передъ февральской революціей. Комедіи Островскаго
принадлежать къ тому-же сознательно-гоголевскому па-
правленію.

Изъ новыхъ произведеній меня поразила своей пластичес-
кой искренностью повѣсть графа Толстаго "Мое дѣтство", но
и она не составляетъ-же новаго направленія. Сверхъ того не
должно забывать, что намъ не пастолько извѣстны новые по-
рядки, чтобъ слишкомъ откровенно говорить о современныхъ
писателяхъ и книгахъ; — пожалуй Мусинъ-Пушкинъ за это
представить меня къ Анненскому кресту. Тѣмъ не менѣе ваше
замѣчаніе справедливо и я взялъ нужныя мѣры для получения
книгъ и журналовъ изъ Россіи. Каль что во всемъ этомъ ни-
кто не хочетъ мнѣ помочь; укажите мнѣ книги, замѣчательныя

265

статьи, пришлите мнѣ обозрѣніе литературы, о котором вы говорите. Я дѣлаю что могу, справедливо-ли не помогая ничѣмъ моему труду, требовать чтобъ я дѣлалъ и то чего не могу.

Перехожу къ иккоторымъ изъ частныхъ замѣчаній вашихъ.

1. Сюво третное мнѣ кажется понятно, такъ-же какъ и слово обозрѣніе, которымъ необходимо замѣнить слово "Акуралъ". Я очень плохой этимологъ и знаю языки больше инстинктомъ, "нежели наукой, но мнѣ кажется, что "третное обозрѣніе" выражаетъ время выбода, такъ какъ и quarterly review. Одинъ изъ моихъ друзей шути, предлагалъ назвать предполагаемое пѣкогда нами обозрѣніе "квартальный надзиратель." Выборъ между ошибкой еслибъ она и была, и квартальнымъ, долженъ быть рѣшиться въ пользу ошибки. Вы можетъ хотите сказать вашимъ замѣчаніемъ, что именно "обозрѣнія" то и пѣть; но я уже на это вамъ отвѣчалъ. Примите двѣ первые книжки за опыты.

2. Вамъ не нравится эпиграфъ "Да здравствуетъ разумъ!" А мнѣ кажется, что это единственный возгласъ, который остался неизношеннымъ послѣ воззваній красныхъ, трехцвѣтныхъ, синихъ, бѣлыхъ. Во имя разума, во имя свѣта и только во имя ихъ побѣдится тьма. Оттого-то и не удались всѣ революціи, что онѣ шли не подъ хоругвію разума, а чувствъ, вѣрованій.

3. Я никакъ не могу согласится съ вами, чтобъ это былъ безразличный фактъ для Русскихъ, что передовые люди европейской мысли, поэзіи, революціи, часто несогласные между собой, единогласно и горячо привѣтствовали первое русское обозрѣніе, печатающеся безъ ценсуры, въ Европѣ. Во-первыхъ это показываетъ насколько эти люди далеки отъ официальной и мѣшканской Европы, которая во имя просвѣщенія смотрить со скрежетомъ зубовъ на все русское и готова остаться всякой успѣхъ перехватить у насъ всякое развитіе, такъ какъ ливонскіе рыцари задерживали докторовъ отправлявшихся въ Россию во время повальныхъ болѣзней. Во-вторыхъ тотъ-же фактъ показываетъ, что и "Полярная Звѣзда" равно далека отъ правительственной Европы и отъ казенной

36

266

Россіі. Нѣтъ, вы не хотѣли понять наззію и смыслъ этихъ
именъ, именъ Прудона, Маццини, Гюго, Лун-Блана, Мишле,
Лелевеля пришедшихъ на закладку свободнаго русскаго
дѣла.

4. Клязьму я назвалъ “бѣдной,” такъ точно какъ могъ бы
назвать “скромной” Москву рѣку; этому смиренному названію
подвергается всякая рѣка въ которой мало воды. Эпитетъ дан-
ный Владиміру объясняется во второй (еще ненапечатанной)
части Записокъ.

5. Я никогда не думалъ, что Телескопъ издавался “въ за-
мѣну” Телеграфа. Онъ его замѣнять для читателей, просто
потому что былъ ближе къ направленію Телеграфа, нежели
московской Вѣстникъ или Атеней.

6. По вашему желанію стихотвореніе Рылѣева и Русскій
Богъ напечатаны. Если у васъ подъ рукой Ода Андрієва,
пришлите ее намъ. Что касается до того, что я не вытвердилъ
на память стихи Пушкина, ходившіе въ рукописи — то это
конечно дурно; но что-же съ этимъ дѣлать? Я особенно па-
стаиваю теперь, чтобъ мои дѣти твердили на память стихи—
чтобъ не заслужить лѣть черезъ тридцать выговора за дурную
память.

7. Мнѣ очень досадно, что не смотря на наши старанія,
типографскихъ ошибокъ у насъ не меньше какъ въ петербург-
скихъ и московскихъ журналахъ. Разумѣется, не наше дѣло
мѣрить строгость, когда она обращена на насъ; но позвольте
замѣтить что вы насъ не щадите. Попадались- ли вамъ въ руки
французскія или нѣмцкія книги, печатанныя въ Лондонѣ?
По нижъ вы можете судить легко-ли здѣсь печатать по русски.
Къ тому-же доля ошибокъ отмѣченныхъ вамъ, не введетъ въ
заблужденіе просто читателя. Не ясное- ли дѣю что оставитъ
Россію въ 1847 году, я не могъ быть во Владимірѣ въ 1848;
и что 1848 напечатанъ вмѣсто 1838 годъ?

8. Въ другомъ мѣстѣ, перечисляя число съ нового стиля на
старый, я вмѣсто вычета, прибавилъ двѣнадцать дней.
Эта путаница только доказываетъ, что пора бросить благоче-
стивую, по астрономически пелѣцю ошибку юліанскаго лѣ-
тосчисленія.

267

9. Времени когда Пушкинъ писалъ второе посланіе къ
Чаадаеву, я не зналъ, и это чисто моя ошибка.

10. Гале де Кюльтюръ дурно поступилъ повторивъ ложный
анекдотъ о Пушкинѣ, но вина не его. Распространеніе этаго
анекдота по несчастію принадлежитъ нашимъ русскимъ жи-
денькамъ либераламъ, которые воображаютъ много выиграть
передъ иностранцами подобнаго рода небылицами. У Кюль-
тюра прибавлено противъ двухъ печатныхъ текстовъ одно
лице Милорадовича. Я такъ привыкъ къ невѣжественной
клеветѣ на Россію, что не сержусь за нее и не отвѣчаю. Развѣ
Таймсъ не разсказывалъ нѣсколько мѣсяцовъ тому назадъ, что
въ Петербургѣ лакеи раздѣваютъ дамъ, когда онъ идутъ спать,
или развѣ годъ тому назадъ не было полемики въ здѣшнихъ
журналахъ о томъ, что въ Россіи зимой мерзлую водку ру-
бятъ-ли топоромъ или нѣтъ; и что правда или нѣтъ, что зимой
иногда снимаютъ ноги вмѣстѣ съ сапогами?.. Я съ радостью
встрѣтилъ въ книгѣ Кюльтюра надежду на наше будущее и
за одно доброе, теплое слово, забылъ анекдотъ принятый имъ
на вѣру отъ Русскихъ.

Позвольте мнѣ заключить мое письмо искренной благо-
дарностью за ваше вниманіе къ моему труду. Передъ вами
вторая книжка Полярной Звѣзды, не щадите и ее, она какъ
Фемистоклъ говорить вамъ “бейте—только читайте.”

И—ръ.

10 Апрѣля 1856, Лондонъ.

РУССКИЕ ВОПРОСЫ (*)

Недавно мы встрѣтили въ "Times" (23 Апрѣля) нѣсколько словъ о Россіи, на которые спѣшимъ сказать нѣкоторые за- мѣчанія.

"Times" сообщаетъ слухъ — будто бы императоръ Алексаидръ II высказалъ свое рѣшеніе, что всѣ дѣги, рожденияныя отъ родителей крѣностнаго сословія со дня коронація, будуть объявлены свободными.

Мы увѣрены, что императоръ Алексаидръ освободить крѣ- постпыхъ людей въ Россіи. Ихъ нельзя не освободить, не подвергнувъ государство финансовому раззоренію, или дикой пугачевщинѣ, или тому и другому разомъ. Но мы не вѣримъ извѣстію "Times'а”. Мы зпаемъ, что правительство будетъ искать при освобожденіи крѣпостнаго сословія нѣкоторой постепенности для предотвращенія потрясеній никому не полезныхъ; но искать постепенности на томъ пути, гдѣ одно поколѣніе было бы свободно, а другое оставалось бы крѣпо- стнымъ, это невѣроятно! Это только можетъ ввести новую неопределенность отношеній, между тѣмъ какъ Россія уже и безъ того страдаетъ неопределностями всякаго рода въ за- конодательствѣ, въ границахъ власти административной и судебной, въ взиманіи налоговъ, и т. д.

Кромѣ неопределости отношеній между помѣщиками и крестьянами, такое рѣшеніе вопроса освобожденія крестьянъ грозить искаженіемъ всѣхъ понятій русскаго народа о собст-

(*) Мы получили эту статью изъ Парижа два дин тому назадъ и спѣшимъ помѣстить ее, благодаря неизвѣстнаго автора.

269

венности. Русской народъ не можетъ отдѣлить себя отъ земли, землю отъ общины. Община убѣдена, что извѣстное количество земли припадлежитъ ей. Даже крестьяне, которые переселиются съ прежняго мѣста жительства, идуть не in blane hinaus, а идуть вступить во владѣніе новой землей, образовать новую деревню, новую общину. Ни одному помѣщiku не приходило въ голову выселить крестьянъ, хотя бы изъ видовъ фабричной дѣятельности, не давая имъ новой земли для хлѣбопашества; нѣтъ ни однаго крестьянина, который, идя на промыслѣ въ какой-нибудь дальній уголъ имперіи, не зналъ бы, что у него дома на его долю остается кlocke к земли, выдѣляемый ему изъ общиннаго владѣнія. Эта нераздѣльность человѣка и земли, общины и почвы — фактъ. Есть-ли онъ результатъ глубокой древности, сложился-ли онъ во время петровскаго періода—все равно; дѣю въ томъ, что въ понятіи русскаго народа иное устройство невозможно. Между тѣмъ рѣшеніе вопроса освобожденія такъ, какъ говорить "Times" по слухамъ, заставлять насъ предполагать, что крестьяне будутъ освобождены безъ земли, ибо нельзя дать землю людямъ родящимся съ 30 Августа 1856 г. и не дать ся пынѣ живущимъ и работающимъ людямъ.

И такъ освобожденіе крѣпостныхъ людей безъ земли! . . . въ противность духу русскаго народа . . . и тогда, когда ихъ можно легко освободить съ землею. То есть введеніе въ Россиі пролетаріата, которыйй до сихъ поръ у насъ неизвѣстенъ, тогда какъ легко можно избѣгнуть его и всѣхъ его послѣдствій — смутъ и страданій! . . . Нѣтъ, это невѣроятно! Неужели изъ всѣхъ средствъ постепенно привести въ исполненіе освобожденіе крѣпостныхъ людей, юное русское правительство выберетъ самое пельбое? . . . Невѣроятно! И почему-же не спросить мнѣнія лучшихъ русскихъ людей объ этомъ вопросѣ? Почему правительству не приказать подавать себѣ проэкты освобожденія крѣпостныхъ людей? Эти проэкты посыплются со всѣхъ концовъ Россіи, со всѣми весьма важными отѣнками мѣстностей. Тогда легко выбрать способы освобожденія. Наконецъ спеціальная комиссія (а у насъ такъ любить спеці-

270

альныя комиссіі!) могла бы заняться разборомъ проэктовъ
и добросовѣстно опредѣлить способы освобожденія, согласные
съ здравымъ смысломъ, съ духомъ и потребностями народа
и мѣстными условіями жизни.

Страшно мнѣ за тебя моя Россия! Юное правительство, какъ
бы ни было благонамѣренно, окружено людьми старыми, для
которыхъ личныя выгоды значать государственный порядокъ;
людьми старыми, которые неохотно возьмутся за вопросъ ос-
вобожденія, или рѣшать его съ точки зрѣнія узкихъ политико-
экономическихъ понятій, или лучше сказать безпонятій. Да,
если за вопросъ освобожденія возьмутся люди николаевскаго
періода, они рѣшать его скверно, не беспокоясь о послѣд-
ствіяхъ, рѣшать его съ свойственнымъ имъ корыстолюбіемъ,
лицемѣріемъ и ловкостью квартальнаго надзирателя, въ пользу
государственныхъ воровъ — и только! Для новаго вина надо
мѣхи новые: страшная истина! Горе если императоръ Але-
ксандръ не пойметъ ее.

И что-же мѣшаетъ людямъ съ свѣжимъ умомъ и чистыми
намѣреніями стать добросовѣстными помощниками около мо-
лодаго царя? Что мѣшаетъ? — Чинъ, Чинъ — и только!

И такъ чинъ, эта нѣмецко-китайская язва въ Россиі можетъ
помѣшать ея будущему развитію и благоденствію и всякому
благому намѣренію молодаго государя, который всенародно
говорить, что его цѣлъ внутреннее благоустройство государ-
ства!

О моя Россия! Дорого бы я далъ, чтобы ты была избавлена
отъ всѣхъ страданій западнаго развитія, безплодныхъ крово-
пролитій, раздробленія собственности, нищенства, пролетарі-
ата, формально законныхъ и человѣчески несправедливыхъ
судовъ, притѣсненій, позорнаго мѣщанскаго тиранства, ли-
цемѣрія, и развивалась бы ты мирно путемъ вѣчно-юной
реформы. Но какъ будетъ, что будетъ, не знаю.

Если крестьянъ отпустятъ безъ земли, дворянство вмѣсто
роли образованнаго класса въ государствѣ, разыграетъ роль
западнаго мѣщанства, разовьетъ право собственности до
варварства какъ въ Англіи, разовьетъ угнѣтеніе и нищенство

271

крестьянъ и дастъ поводъ къ смутамъ, которыхъ жестокость
будетъ страшная!

Если крестьянъ отпустить безъ земли, эти свободно-бездом-
ные люди станутъ нанимать землю. Кто-же установить цѣну
этихъ наймовъ; буржуа-помѣщикъ, Изъ-за чего-же трудиться
измѣнять крѣпостное состояние русское въ крѣпостное состоя-
ніе западное, можетъ еще болѣе тижелое? Изъ чего трудиться
чтобы перейти отъ рабства къ рабству? А вѣдь можно перейти
отъ рабства къ дѣйствительной свободѣ. Дайте крестьянамъ ту
землю, которой они теперь de facto пользуются. Вознаграж-
дение помѣщиковъ посредствомъ банковыхъ или иныхъ опе-
рацій можно-же придумать, заставивъ надъ этимъ вопросомъ
потрудиться свѣжихъ образованныхъ людей.

Дѣйствительная свобода предполагаетъ раціональное возна-
гражденіе труда. Раціональнаго вознагражденія труда можетъ
требовать только человѣкъ, не рискующій умереть съ голода,
человѣкъ, который увѣренъ, что имѣетъ minimum для пропи-
танія себя и семейства. Этаго-то свободнаго человѣка мы и
найдемъ въ русскомъ крестьянинѣ, которому община выдѣян-
етъ необходимый для пропитанія ключекъ земли. Не надо намъ
минимой своды европейского нищаго. Дайте крестьянамъ ту
землю, которой они теперь пользуются! (*)

У помѣщиковъ еще останется довольно земли. Благорозумные
финансовыя мѣры могутъ при самомъ освобожденіи крѣпост-
ныхъ людей, облегчить помѣщикамъ способы обработыванія
остающихся у нихъ земель. Благоразумные финансовыя мѣры
могутъ создать капиталы. Надо объ этомъ подумать. Освобо-
жденіе крѣпостнаго сословія, какъ и всякая реформа, не есть
раззореніе, а спасеніе отъ раззорепія.

Мимоходомъ замѣчу, что у насъ на недостатокъ капиталовъ
и на обычай общины дѣлить ежегодно пашню по тягламъ
сваливаютъ вину неразвитія земледѣлія, statu quo трехполь-
наго хозяйства и пр. Пора бы забыть эти призраки. Плодо-
перемѣнное хозяйство не примется въ Россіи, пока на рын-

(*) Не беспокойтесь о дворовыхъ людяхъ. Принска ихъ къ общинѣ не обре-
менить крестьянъ. Они составлять едва одну двадцать четвертую долю крѣдо-
стнаго населенія.

272

кахъ будет требоваться не разнообразие плодовъ земныхъ, а
массы извѣстнаго рода хлѣбовъ. Посмотрите какъ наши кре-
стьяне охотно воздѣлываютъ свекловину вблизи большихъ
свеклосахарныхъ заводовъ. Заключеніе очевидно: устройте
пути сообщенія, устройте желѣзныя дороги, и вы увидите,
что развитіе сельскаго хозяйства пойдетъ объ руку съ требо-
ваніями земледѣльческихъ произведеній на разныхъ рынкахъ
имперіи.

Да! освобожденіе крѣпостнаго сословія, какъ и всякая ре-
форма не есть раззореніе, а спасеніе отъ раззоренія. Вѣдь эта
реформа необходима, неизбѣжна. Не стану говорить о грази
мелкихъ помѣщичныхъ притѣшеній, въ которой душпо жить
кѣрностному человѣку; реформа необходима по самымъ про-
стымъ экономическимъ условіямъ.

Положимте въ сложности крѣпостные крестьяне пользуются
на тягло по одной десятинѣ въ полѣ, т. е. по три дѣсятины во
всѣхъ поляхъ. Maximum цѣны пашенногіи земли 30 р. с. за де-
сіятину въ покупкѣ. Слѣдственно помѣщикъ даетъ тяглу въ поль-
зованіе капиталъ въ 90 р. с. Естественно онъ могъ бы требовать
съ тягла maximum 10% т. е.9 р. с. въ годъ. Тягло работающее
по найму, обычно можетъ заработать около 50 р. с. въ годъ.
На помѣщика оно работаетъ три дня въ недѣлю, т. е. половину
года (не говоря о злоупотребленіяхъ, когда заставляютъ рабо-
тать болѣе трехъ дней). Слѣдственно тягло платить по-край-
ней мѣрѣ 25 руб. ср. за наемъ канитала, съ котораго нельзя
болѣе платить какъ девять рублей. Слѣдственно тягло платить
не 10%, а 27% помѣщику за пользованіе землею. Не говорю
объ оброчныхъ имѣньяхъ, гдѣ условія произвольны и иногда
сходны, иногда совершенно раззорительны для крестьяни.
Ну! можетъ-ли такое экономическое отношеніе держаться?
Можетъ-ли оно не лопнуть? Не необходима-ли реформа, если
Россіі суждено избѣгнуть бунтовъ и рѣзни?

Съ другой стороны помѣщикъ отъ этихъ жидовскихъ про-
центовъ не получаетъ ни малѣйшей выгоды. Онъ привыкъ
пользоваться даровымъ трудомъ и никогда не раечитываетъ
сколько что ему самому стоить. Между тѣмъ на рынкахъ,
помѣщикъ находится въ конкурренціи съ крестьяниномъ,

273

который продает дешево по нуждѣ, и помѣщикъ принужденъ
продавать х.лѣбъ безъ всякой пользы. Я видѣлъ только тѣхъ
помѣщиковъ въ выгодѣ, которые копятъ хлѣбъ и потомъ про-
даютъ его въ голодные года по невѣроятнымъ цѣнамъ.

Да развѣ туть есть хоть тѣнь кокого-нибудь нормальнаго
хозяйства? Можетъ быть, и весьма вѣроятно, что съ освожде-
ніемъ крѣпостнаго сословія цѣны на хлѣбъ повысятся, это не
бѣда! Онѣ повысятся и съ устройствомъ желѣзныхъ дорогъ.
Повышеніе цѣнъ на хлѣбѣ не убьетъ страну, гдѣ нѣть проле-
таріата. До сихъ-же поръ низкостью цѣнъ на хлѣбѣ въ Россіи
пользуются только хлѣбные торговцы, жирѣя и крестясь на
православный и неправославный манеръ и замаливая грѣхъ
мошенническаго способа тогровли. Да взгляните вы на отчеты
опекунскихъ совѣтовъ и приказовъ: вѣдь со временѣ ихъ
учрежденія почти ни одно дворянское имѣпье не выкуплено
и почти всѣ по нѣсколько разъ перезаложены! Развѣ вамъ
не очевидна будетъ необходимость реформы, т. е. освожденія
крѣпостнаго сословія?

Я не думаю, чтобъ раззореніе дворянскихъ имѣній проис-
ходило отъ мотовства помѣщиковъ какъ предполагаютъ многіе.
Странно заподозрѣть гуртомъ цѣлое сословіе въ мотовствѣ!
Ложное положеніе отношеній помѣщиковъ и крестьянъ болѣе
вѣроятная, коренная причина упадка дворянскихъ имѣній.
А упадокъ страшный! Опекунские совѣты не знаютъ что дѣ-
лать съ огромнымъ количествомъ имѣній, поступающихъ къ
описи и отстрочиваютъ платежи, не имѣя въ виду возможности
продать съ публичнаго торга просроченные имѣнья. Но если
бы упадокъ и происходилъ отъ мотовства помѣщиковъ и ихъ
непривычки къ труду, то освобожденіе крѣпостныхъ людей
было бы нравственнымъ очищениемъ дворянскаго сословія,
ибо заставило бы дворянъ раціонально трудиться и умѣть
жить не на чужой счетъ.

Да! Реформа необходима! Правительство этого чувствуетъ,
дворянство это чувствуетъ, народъ это чувствуетъ! Но къ кому
же действительно правительство обратится за совѣтомъ? Кого

37

274

возметъ въ помощники въ великомъ дѣлѣ преобразования,
освобождения крѣпостныхъ людей?

Народъ плохо можетъ высказать понятіе, находящееся у
него скорѣе въ степени инстинкта, чутья, а не ясной мысли.

Большіе баре? Люди, у которыхъ по пяти, по двадцати, по
тридцати, полутораста, тысячь душъ? Но это люди, которые
воспитаны въ какой-то заоблачной сферѣ, никогда неиспри-
касавшіеся съ народомъ и его потребностями, никогда не
мыслившіе, привыкшіе только тратить огромныя съ неба ва-
лящіяся имъ суммы не стѣсняясь ни на волосъ въ самыхъ
необузданныхъ канризахъ. Нѣтъ, это плохоіе совѣтники, плохо-
хіе помощники на благое дѣло.

Мѣлкопомѣстное дворянство? Но это люди лишенные вос-
питанія, люди выжимающіе изъ мужика всѣ здоровые соки,
только что неубивающіе мужика, а иногда и убивающіе подъ
милостивымъ прикрытиемъ губернскіхъ властей. Плохіе со-
вѣтники!

Купечество? Но это каста, которая рада своей замкнутости
и себя считаетъ наукомъ, а все остальное мухами, и котарая
слѣдственно мѣрить благодеенствіе государства своей прибы-
лью, достигаемую всѣми путями неправды. Плохіе совѣтники!

Чиновники?... Но это члены одной огромнойіи
повсемѣстнаго грабежа, гдѣ оконечности пользуются копьей-
ками и постепенно къ центрамъ скопляются рубли. Плохіе
совѣтники! Мучшіе изъ нихъ, тѣ, которые достаточно глауны,
чтобъ не грабить и не довольно благородны, чтобъ не служить
— бюрократы. Они думають спасти незнаемую ими Россию
циркулярчиками!... Да и попробуйте затронуть ихъ цирку-
лярчики, увидите что значить бюрократическое самолюбьеце.
Плохіе совѣтники!

Остается тотъ отѣдъ доорянства средней руки, который съ
одной стороны образовался въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ
и привыкъ мысить, а съ другой стороны жилъ въ деревняхъ
и знаетъ народъ и его потребности, и между тѣмъ не прода-
валъ сооей совѣсти за мѣста по службѣ. Да! юному прави-
тельству слѣдуетъ обратиться къ образованнымъ русскимъ

275

людямъ не по мѣрѣ долговременпости ихъ службы, а по мѣрѣ
ихъ независимости отъ службы; не по мѣрѣ значительности,
а по мѣрѣ незначительности ихъ чина. Эти люди остались
самобытны и независимы, с singlemnо добросовѣстны. Въ
этихъ людяхъ въ настоящую эпоху выражается высшее раз-
витіе русской мысли; они могутъ быть совѣтниками и помо-
щниками.

Да! еще разъ: реформа необходима! Отпустите крестьянъ
съ землею.

По это еще не все! Административный грабежъ переходить
всякую мѣру. Мѣста продажны и люди продажны. Все, что
служить грабить и тѣнить все то, что не служить. Окружные,
вооруженные безпощадными розгами, ѣздять сбирать подать
именно въ то время года, когда у мужика хлѣбъ не проданъ
и денегъ нѣть; мужик откупается, чиновникъ богатѣетъ, а
недоимка растетъ. По мѣрѣ богатѣныя чиновника, бѣднѣеть
мужикъ. Это своего рода крѣпостное состояніе казенныхъ
крестьянъ, не лучше состоянія помѣщичьхъ крѣпостныхъ
людей. Земская полиція покровительствуетъ окружнымъ (а
гдѣ удѣлы удѣльнымъ управляющимъ) и грабить сама сколько
можетъ. Судебныя мѣста покровительствуютъ грабежу и гра-
бать сами. Губернаторы покровительствуютъ грабежу и гра-
бать; каждый разумѣется грабить по чину. Губернаторы
вмѣшваются въ дѣйствія судебныхъ мѣстъ тѣмъ больше, что
разграниченіе судебной и административной власти весьма
неопредѣленно; судебныя мѣста, если какъ-нибудь нечаленно
вздумаютъ поступить справедливо, трепещуть передъ губер-
наторами; по по большей части всѣ власти дѣйствуютъ за
одно. Дѣйствія судебныхъ мѣстъ и явныхъ полицій сводятся
на прямой грабежъ; дѣйствія тайныхъ полицій состоять въ
томъ, чтобы зажимать рты честнымъ людямъ, которые смѣ-
ютъ находить, что грабежъ есть не государственный порядокъ,
а граздая, безнравственная анархія. Честныхъ людей назы-
ваютъ либералами, бунтовщиками и тому подобными назва-
ніями, какъ будто виноваты честные люди, а не анархія
административнаго грабежа, которая прежде всего подаетъ

276

поводъ къ народнымъ волиеніямъ, ибо выносить эту апархию
невозможно; терпѣнія пародиаго не хватить.

Не бойтесь этой картины Россіи! Она непреувеличена, я
свидѣтельствую о томъ что видѣлъ. Но не бойтесь, а пскоре-
няйте зло! Нозвольте накопецъ честнымъ людямъ, безъ опа-
сенія заточенія и ссылки, изобличать изъустно и печатно всѣ
административныя и судебныя мошенничества и всѣхъ адми-
ністративныхъ и судебныхъ мошенниковъ.

Винный откупъ грабить народъ. Это ясно. Мужикъ вы-
работывасть хлѣбъ и продаетъ четверть ржи за два цѣлковыхъ.
Изъ этой четверти сѣлаютъ семь ведръ вина и продадуть
мужику въ различной продажи каждое ведро по семи целко-
выхъ (*) т. с. четверть ржи передължаная въ вино, 2. р. с.
переходитъ въ 49 руб. ср. Налогъ невѣроятный! Говорить,
что это для общей правственности, чтобъ народъ не спился
съ кругу. Да развѣ народъ былъ спившимся съ кругу до
учрежденія откуповъ? Возьмите статистику опившихся изъ
медицынскихъ отчетовъ и вы увидите, что это ложь. Но этаго
мало: откупъ разбавляеть вино или портить, подсвѣчивая
вредными средствами. Губернаторы всему покровительству-
ютъ, потому, что откупъ имъ платить.

Губернаторы грабить и посылаютъ донесенія министер-
ствамъ. Министерства остаются довольными и Россія благо-
денствуетъ!

Страшное положеніе!

Правительствующій сенатъ, эта высшая судебная инстанція
—cour de cassation для всѣхъ дѣлъ отъ Камчатки до Одесы
и отъ Архангельска до Астрахани, не поспѣваетъ рѣшать всѣхъ
дѣлъ являющихся къ нему въ видѣ искаженномъ пристрастны-
ми слѣдствіями и пристрастнымъ судопроизводствомъ, и самъ
беретъ взятки.

Позвольте накопецъ честнымъ людямъ гласно обсуживать
ходъ судебныхъ мѣстъ.

Взгляните : вѣдь русскій народъ привыкъ къ гласности.

Въ ведерной продажѣ вино стоитъ 4 р. с. и тутъ 28 р. за 2 рубли!

277

Крестьяне разопрают споры между собою на мірской сходжь. Туть мірская сходка значит гласность. При большемъ развитіні образованности, шумная, говорливая мірская сходка, замѣняется болѣе обширной и обдуманной гласностью, гласностью печатной, въ которой участвуют уже не один иногда пристрастные—члены какой-нибудь отдѣльной общины, а участвуетъ каждое лицо цѣлаго государства по мѣрѣ силъ и способностей. Тутъ только можетъ образоваться честное общее миѣніе, казнящее неправду, отъ которой иначе не спасуть никакіе указы и паказанія.

Взгляните : въ русскомъ духѣ третейскіе суды, съ понятіемъ которыхъ невольно связывается понятіе гласности.

Разработывайте народные элементы судопроизводства. Право, они болѣе способны основать и развить въ Россиі правосудіе, чѣмъ всѣ эти германо-латинскія учрежденія, сводящіяся на пустой и обременительный формализмъ, вдобавокъ загрязненный лихонимствомъ безопасно опирающимся на безгласности.

Въ заключеніе замѣчу. Россиа раздѣлена на губерніи; это раздѣленіе было нѣкогда правительственной мѣрою для облегченія дѣйствій администраціі. Но раздѣленіе до такой степени произвольно, что правительство само было принуждено группировать нѣсколько губерній въ генералъ-губернаторства. Спрашиваю: можетъ-ли держаться это произвольное раздѣленіе на 53 губерніи, где часто раздѣлены одинакіе интересы и сгруппированы разнородные? на 53 центра административнаго грабежа? Между тѣмъ какъ высшій аппеляціонный судъ торчитъ одиноко на двухъ маленькихъ точкахъ пеизмѣримой имперіи.

Этотъ вопросъ меня приводить къ мысли, что Россиі не естественно группироваться въ германо-турецкіе пашалыки, отдаваемые на стѣденіе какимъ-нибудь гегеймрать-сатрапамъ.

Будущность Россиі сгруппироваться въ кооперативную имперію.

Но прежде всего отпустите крестьянъ съ землёю.

Многое еще пропущено мною въ этихъ наскоро набросан-

278

ных страницъ; по искренная цѣль моя была поднять всѣ
животрепещущіе русскіе вопросы: да рѣшать пхъ юное пра-
вительство и вновь оживающая Россія.

г. ч.

Въ то время какъ русскіе вопросы вѣроятно печатаются
въ Полярной Звѣздѣ, газеты поразили меня прискорбно-
забавнымъ циркуляромъ министра внутреннихъ дѣлъ отъ
22 Апрѣлы, и я спѣшу сказать объ немъ и нѣсколько словъ.

Послѣ теплой и благородной рѣчи императора Александра,
послѣ извѣстія о прекращеніи рекрутскихъ наборовъ на
шесть лѣтъ, этотъ циркуляръ написанный темно и смѣшно;
съ самой правительственной точки зрѣнія совершенная не-
ловкость; онъ вдругъ вмѣсто какой-нибудь программы
дѣйствій, которой всѣ ожидали съ довѣріемъ, показываеть,
что высшая администрація, министерство внутреннихъ дѣлъ,
само не знаетъ что ему дѣлать и пустотой громкихъ словъ
старается прикрить пустоту своего содержанія. Лучше было
бы молчать. Къ чему министру внутреннихъ дѣлъ захотѣ-
лось говорить, не зная о чемъ ему говорить? Какъ юное
русское правительство могло позволить старому министру
новторять старую туманную болтовню, въ которой никто
ничего не пойметъ? Большая ошибка! Большая неловкость!

Чего хочеть г. министръ? Развитія производительныхъ
силъ Россіи посредствомъ г-дъ губернаторовъ. Гм!... Про-
изводительныхъ силъ! Это что-то изъ Тенгоборскаго! Г.
министръ, кажется вашъ циркуляръ иметь единственно
цѣлью окончательно убить книгу Тенгоборскаго, сдѣлавъ ея
заглавіе смѣшнымъ. До такой степени эти производительныя
силы непозвѣстны г. министру, что онъ спѣшить сказать, что
не входить ни въ какія подробности дѣла, спѣшить спрятать

279

свое пезнаніе подъ паныщенность заглавія книги Тепгобор-скаго.

Ну-съ! прекрасно! г. г. губернаторы! извольте развивать
производительныя силы всѣхъ сословій ввѣреннаго вамъ на-
родонаселенія. Какъ то вы за это примнитесь?... Ну-съ!
Развивайте!

Знаете что? Перестапьте сами грабить и не позволяйте вашимъ чиновникамъ грабить всѣ сословія ввѣренныхъ вамъ пародонаселеній, и, повѣрьте, тогда эти производительныя силы разовьются сами, безъ вашего пособія. Вамъ надо упин-чожиться, г. г. губернаторы, или переродиться, это един-ственное средство съ вашей стороны помочь развитію промы-шленной Россіи. Министръ внутреннихъ дѣлъ, не смотря на всю туманность своего циркуляра, такъ невольно это почв-ствовалъ, что предписываетъ вамъ наблюдать за безпристра-стіемъ вашихъ чиновниковъ, т. е. иными словами, просить васъ не позволять пмъ грабить. Да и какъ-же вы иначе станете развивать производительныя силы Россіи? Эти силы не въвашихъ рукахъ, а въ рукахъ народа. Вы, г. г. губер-наторы — губернская полицейская власть. Ваше дѣло, чисто отрицательное, всѣ ваши дѣйствія должны сопровождаться частичкой пе: не допускать противузакопнаго насилия и безчеловѣчья, не допускать чиновничьяго грабежа. Смыслъ всякой полицейской власти отрицательный. А если вамъ позволять положительно, дѣятельно вступаться въ развитіе производительныхъ силъ народа, о тогда—знаю я васъ, мечь обоюдоострый,—тогда вы употребите всѣ пособія правитель-ства и все богатство народное въ пользу собственныхъ кар-мановъ. Тридцать прошлаго царствованія развивали вашу власть; само правительство знаетъ до какихъ это довело плачевыхъ результатовъ.

Далѣе г. министръ внутреннихъ дѣлъ обращается къ г. г.
губернаторамъ, уѣзднымъ предводителямъ дворянства и дво-
рянству, прося позаботиться о безсерчно-отпускныхъ и
возвращающихся ратникахъ, упоминая даже, что безсерчно-
отпускные должны служить примѣромъ для крестьянъ. При-

280

мѣромъ чего? Верховой йзды, если они кавалеристы? или выкидыванія ружья на пѣлочо, если они пѣхотницы? Полноте пожалуста! Нора перестать думать, что народъ мушкатеры, а Россія казарма. Какое-же такое отличное воспитаніе получаетъ солдатъ, чтобъ ему можно было учить мирныхъ трудящихъся поселянъ общественнымъ, гражданскимъ добродѣлямъ?

Дайте безсрочно-отпускнымъ чистую отставку и припишите ихъ и ратниковъ опять къ тѣмъ-же деревнямъ, откуда они пошли на службу. Мужики охотно опять примутъ своихъ въ свою среду и община охотно выдѣлитъ имѣ участки. Вамъ не хочется чтобъ солдаты поступили опять въ помѣщичье владѣніе? Да вы отпустите крѣпостныхъ крестьянъ на волю съ землею и припишите отставныхъ солдатъ къ ихъ роднымъ общинамъ. Вопросъ рѣшается просто и тогда никого не нужно просить заботиться о безсрочно-отпускныхъ; они естественно пристроятся.

Безсрочно - отпускные хороши въ Пруссіи, гдѣ солдатъ служатъ три года и гдѣ безсрочно-отпускной заетъ, что его не потребуютъ снова на службу безъ крайней необходимости; а нашъ безсрочно-отпускной, пробывъ пятнадцать лѣтъ впѣ дома, возвратясь на родину, привыкъ боятся, что его не сегодня завтра потребуютъ изъ какой-нибудь курской губерніи куда-нибудь въ петербургскую губернію для смотра или маневра и не способенъ снова сдѣлаться хозяиномъ. Успокоить его можно только чистой отставкой, обеспечить его можно только припиской къ общинѣ, освобожденной отъ помѣщичьей власти и чиновничьяго грабежа.

Наконецъ г. министръ внутреннихъ дѣлъ предписываетъ подъ опасеніемъ гнѣва монарха строго держать крѣпостныхъ людей въ повиновеніи у помѣщиковъ. Да развѣ кто ослушается? Спокойный, сметливый, благоразумный крестьянинъ терпѣливо ждетъ отъ правительства утѣшительнаго слова освобожденія рѣшительныхъ мѣръ къ этому благому дѣлу; а вы вдругъ ни съ того ни съ сего грозите ему строгимъ наказаніемъ за какія-то будущія преступлѣнія! Да вѣдь это вы

281

дѣлаете вызовъ на непослушаніе, потому что отнимаете надежду на будущее, сулите строгость тамъ, гдѣ ожидаюь милости.

Пужна-ли была эта выходка съ административной точки зрѣнія для того, чтобы поддержать общее спокойствіе, предовратить какія-нибудь частныя преждевременные смуты? —Едва-ли. Какъ можно съ административной точки зрѣнія, сказать народу, который ни чуть не волнуется: “А! Я пред чувствую, что ты станешь волноваться!” Ужасная неловкость! Одно объщаніе освобожденія со стороны правительства, одно изъявленіе желанія, чтобъ все мирно ожидало рѣшенія великой задачи, произвели бы болѣе успокоенія умовъ, чѣмъ всѣ угрозы за волненія, которыхъ еще не существовало.

Съ грустной улыбкой прочитавъ циркуляръ г. министра внутреннихъ дѣлъ, я подумалъ: “Оставимъ мертвымъ хоронить мертвыхъ!”

Я звѣренъ, что самое юное русское правительство, дозволило появленіе циркуляра только, чтобы сдѣлать удовольствіе старику Ланскому, который придумывалъ его вѣроятно съ удивительной бюрократической важностью—какъ будто дѣло дѣлалъ; а само станетъ дѣйствовать своимъ путемъ совершенно по мимо циркуляра, оставляя его какъ примѣръ смѣшнаго краснорѣчія изъ обвѣтшалаго курса обвѣтшалой риторики.

р. Ч.