ПРЕДИСЛОВІЕ.

Издавая вторымъ изданіемъ мою книгу, считаю пер-
вымъ долгомъ выразить искреннюю и чувствительную
благодарность лицамъ, просвѣщенному содѣйствію ко-
торыхъ она обязана улучшеніемъ. Строго-научная, образ-
цовая рецензія профессора Н. С. Тихонравова, на осно-
ваніи которой Академія Наукъ удостоила мой трудъ
преміи графа Уварова, предъявила требованія желае-
мыхъ въ немъ исправленій и перемѣнъ (*). Сознавая
всю справедливость этихъ требованій, я долженъ, одна-
кожъ, заявить откровенно, что и новое изданіе ниже
ихъ высокаго уровня: я сдѣлалъ лишь то, что могъ.

Неполнота нѣкоторыхъ отдѣловъ какъ устной, такъ
и книжной словесности древняго періода заставила меня
обратиться за помощью къ лицамъ, извѣстнымъ своею
ученою дѣятельностью по исторіи литературы всеобщей
и русской. Просьба моя была уважена, за что приношу
имъ душевную признательность. Сообщенныя ими статьи
служатъ дѣйствительнымъ украшеніемъ моей книги.
Профессору А. Н. Веселовскому принадлежить отдѣль
повѣстей (§ 27), профессору О. Θ. Миллеру—былины
и народныя историческія пѣсни (§§ 5 и 7), профес-

*) Отчетъ о девятнадцатомъ присужденіи наградъ графа Уварова, 25 сентября 1876 г.

["— II —", "<table><tr><td>§§.</td><td>Стр.</td></tr></table>", "19. Литературныя произведенія, перешеднія къ намъ изъ. Болгаріи и Сергіи. Апокрифы и отреченныя книги. 175", "20. Духовныя пѣсни (стихи). Легенды . . . . . . . . . . . .

§ 1. Подобно литературамъ всѣхъ образованныхъ народовъ, русская словесность дѣлится на устную и письменную. Послѣдняя, въ развитіи своемъ, представляетъ два періода: древній и новый. Первый простирается отъ начала нашей письменности до XVIII-го вѣка, второй—отъ XVIII-го в. до нашего времени. Подраздѣленіе того и другаго на отдѣлы будетъ указано ниже.

НАРОДНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ.

§ 2. Прежде чѣмъ возникаетъ у народа литература искусственная, или культурная, требующая извѣстной степени образования, онъ обнаруживаетъ свою духовную дѣятельность безъискуственными произведеніями ума и фантазіи, которые передаются устно отъ одного поколѣнія къ другому, и потому называются словесностью «устною». Это—литература по преимуществу «народная», потому что творецъ ея—народъ, выражающій себя въ своихъ поэтическихъ сказаніяхъ.

Народная поэзія, по своему происхожденію и характеру, существенно отлична отъ поэзіи культурной, литературно-художественной. Первая есть произведеніе и общее достояніе народа, обнимаяющее всѣ интересы его жизни, тогда какъ во второй отдѣльныя лица выражаютъ свои особенные чувствованія, свой особенный взглядъ на людей и природу.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

1

— 2 —

Въ периодъ господства наивныхъ вѣрованій и юношеской цантазіи, когда народъ еще не распадался на образованія и необразованнѣе классы, на высшія и низшія сословія, когда всѣ прини-мали равное участіе въ подвигахъ, совершаемыхъ не замѣломъ и воюю одного калого-либо человѣка, а инстинетомъ и силою цѣлаго народа, въ этотъ периодъ каждый испытывалъ одинаково возбужденное и одинаково направленное духовное настроеніе. Одна и также степень развитія приносила съ собою не только один и тѣ же чувства и понятія, но даже одинъ и тотъ же способъ выраженія чувствъ и понятій. Пѣвецъ (такъ называемы й «сказитель») (¹) относился къ поэтическимъ произведеніямъ совершенно иначе, нежели въ поэзіи искусственной. Отдѣльный человекъъ, ода-ренный сравнительно высшего силою вдохновенія, былъ не что иное, какъ и пѣвецъ народный, то есть органъ, голосъ своего на-рода. Онъ не творилъ чего-либо новаго, а выражалъ лишь то единственно, что извѣстно было каждому; хранилъ національное солровище поэзіи, но не владѣлъ имъ Единственная обязанность его состояла въ томъ, чтобы передавать сказаніе въ томъ видѣ, какъ оно было передано ему самому. Такъ какъ въ немъ болѣе, чѣмъ въ другихъ, явлилось поэтическое настроеніе, то онъ могъ, конечно, при передачѣ сказанія обнаружить въ извѣстной мѣрѣ самодѣтельность; но она ограничивалась прибавленіемъ немногихъ подробностей, при описаніи лица или при разсказѣ о событии, и выборомъ того, что казалось пѣвцу важнѣйшимъ въ сказаніи. Никогда не имѣла она возможности создать событія, лица, вообще то, что называется сюжетомъ или баснею поэтическаго произвѣде-нія. Даже въ большее выраженіе зависѣло не отъ разскащи: онъ употреблялъ только обычные слова и обороты, какъ они сложились народомъ и, однажды сложенные, остались неприкосновенными. Личность пѣвца никогда не выставлялась въ пѣснѣ: она сливав-лась со всемю массою народа въ единствѣ поэтическаго одушевленія, въ единствѣ чувствѣ и понятій. Отсутствіе личности поэта въ народныхъ произведенияхъ причиною того, что они чужды всякой цѣли и преднамѣренности. Нѣтъ въ нихъ ни лирическихъ излія-ній, припадлежащихъ собственно пѣвцу или разскащику, ни сатиры, обнаруживаемой смѣхомъ или негодованіемъ. Они не ставятъ себѣ задачею изобразить характеръ того или другаго класса народа, отнестись съ сочувствіемъ или неодобреніемъ къ какому-либо общес-твенному вопросу, противопоставить прошлое современному въ

¹) Иначе это, врочемъ, по преимуществу обозначаетъ (съ Олопецкомъ краѣ) пѣвца библии.

— 3 —

ущербъ одного и въ выгоду другаго. Нѣтъ въ нихъ никакого
покушенія увлекать умъ и воображеніе чѣмъ нибудь новымъ и
неожиданнымъ. Увѣренный въ сочувствіи своихъ слушателей,
пѣвецъ не допускаетъ никакихъ украшеній и эффектовъ. Въ поэзіи
народной жизнь созерцается, какъ она есть, равно всѣмъ понятная,
одинаково на всѣхъ действующая, безъ малѣйшей зависимости
отъ личныхъ воззрѣній и слѣдовательно безъ малѣйшаго разно-
образія, налагаемаго на нее разнообразіемъ творческихъ талан-
товъ.

Не таковы происхождіе поэзіи культурной, или искусственной,
и ея отношеніе къ жизни. Образованность, достигнувъ извѣстнаго
развитія, дозволяетъ отдѣльнымъ личностямъ возвышаться надъ
согражданами сплою труда и размышленія, усвоивать опредѣлен-
ный, собственно имъ принадлежащій взглядъ на міръ. Поэзія
является тогда, какъ результатъ индивидуальныхъ соображеній
человѣка, одареннаго большею или меньшею степенью творческой
способности. Въ поэтическомъ произведеніи ощутительно выступ-
аетъ личность автора, котораго образованіе и внутреннее на-
строеніе иногда бываютъ совершенно ины, чѣмъ образованіе п
настроеніе народа въ современную ему эпоху. Поэтъ можетъ изобрѣ-
тать собственный матеріалъ, или въ матеріалѣ данный влагать
собственную душу; онъ можетъ въ малозначительномъ предметѣ
выказать величное искусство, какъ мастерскою обработкою частей,
такъ и художественнымъ устройствомъ цѣлаго, по личному своему
замышленію и плану. Такимъ образомъ въ искусственной поэзіи
представляется не самая жизнь, а отраженіе жизни въ умѣ автора,
не вѣковая опытность народа, а опытъ отдѣльнаго лица. На каж-
дое явленіе изъ жизни человѣка и природы смотритъ авторъ не
глазами народа, а съ личной точки зрѣнія. Здѣсь находятъ себѣ
мѣсто всѣ элементы, устраняемые поэзіею народною: восторженное
сочувствіе, сатирическое раздраженіе, горькая или шутливая иронія.
Здѣсь поэтическое произведеніе не скрываетъ заранѣе предначер-
танной себѣ цѣли: видишь и постановку политическихъ или нрав-
ственныхъ вопросовъ, и сочувственное или порицающее раскрытие
духа времени. Желая возбудить въ читателяхъ участіе къ своему
труду, сочинитель пользуется всѣми способами позящнаго пред-
ставленія—трогательнымъ повѣствованіемъ, живописными изобра-
женіями, разительными эффектами. Въ языке входятъ нерѣдко
искуственные, даже чужеземные обороты и формы. Особенныя
свойства автора отражаются и на внѣшнемъ поэтическомъ выра-
женіи, образуя отличительный слогъ, принадлежащій ему, какъ
отдѣльной личности.

*

— 4 —

Изъ происхожденія и объема народной поэзіи само собою откры-
вается, что она служила и служить народу не одним только
предметомъ эстетическаго удовольствія. Народъ понимаетъ ее не
какъ особую сферу духовной дѣятельности — сферу искусства, кото-
рое образованный человѣкъ отличаетъ явственно отъ другихъ
областей жизни — религіи, гражданской дѣятельности, науки. Есте-
ственная поэзія касается всего народнаго быта: обнимаетъ и рели-
гіозные, и нравственные, и умственные его интересы. Ее нельзя
отдѣлить ни отъ вѣрованій, ни отъ убѣжденій, съ которыми она
составляетъ одно цѣлое. Поэтому народъ видитъ въ своей поэзіи
драгоцѣнное достояніе, которое, въ теченіе многихъ столѣтій, одни
поколѣнія завѣщевали другимъ. Она имѣть смыслъ священной
старины, неприкосновенного преданія, которое должны усвоивать-
люди молодые съ тѣмъ, чтобы, въ свою очередь, передать его
потомкамъ. Въ периодъ образованности, различныя способности
духа выясняются и каждая изъ нихъ получаетъ право отдѣльнаго,
самостоятельнаго существованія: искусство, какъ произведеніе спо-
собности творческой, имѣть своимъ предметомъ удовлетворять-
чувству изящнаго; другія цѣли предоставлены способностямъ по-
знающей и дѣятельной. Но такое разъединеніе духовныхъ элемен-
товъ человѣческой природы не могло имѣть意义 въ эпическій
періодъ народной жизни, въ эпоху наивной художественной дѣя-
тельности.

Народная поэзія, какъ цѣлое, обнимавшее собою всѣ элементы
первобытнаго периода народной жизни, разбилась въ послѣдствіи
на отдѣльныя части, которыя можно назвать «разрозненными
членами общирнаго эпическаго преданія». Главнѣйшіе изъ этихъ
членовъ—пѣсни и сказки; менѣе важные: пословицы, загадки,
заговоры. Къ другому отдѣлу народной литературы относятся
произведения, сложившіяся позднѣе, подъ вліяніемъ книжнымъ,
именно: духовныя пѣсни (стихи) и легенды.

1. ПѣСНИ.

§ 3. Пѣсни раздѣляются на обрядовыя, геропческія или богатыр-
скія (былины), бытовыя и историческія.

А. ОБРЯДОВЫЯ ПЪСНИ.

§ 4. Религіозные обряды въ той или другой формѣ существовали у
всѣхъ народовъ и во всѣ времена, и нѣтъ сомнѣнія, что въ древ-

— 5 —

нѣйшую эпоху существованія человѣчества обрядъ всегда сопровождался пѣсней—лирическимъ обращеніемъ къ божеству, въ честь котораго совершался обрядъ, или разъясненіемъ смысла и порядка различныхъ дѣйствій, его составляющихъ. Между обрядомъ и пѣсней существовала нѣкогда нераздѣльная внутренняя связь, такъ что ни одинъ обрядъ, вѣролтно, не совершался безъ соотвѣтствующей его значенію пѣсни или, по крайней мѣрѣ, какого-нибудь возгласа, обращенія къ божеству, какой-нибудь молитвы. Эти обращенія, молитвы, пѣсни, тѣсно связанныя съ обрядомъ, мало по малу получали характеръ священныхъ формулъ, содержаніе ихъ становилось также неприкосновеннымъ, какъ и порядокъ совершенія самаго обрида; словомъ, онѣ сдѣлались непрезѣняемыми. Изъ такой пѣсни, менѣе чѣмъ изъ всякой другой, можно было выкинуть слово. Въ послѣдствіи, съ перемѣною религіі, съ принятымъ христіанства, старый языческий обрядъ мало по малу утративалъ свое значеніе и обращался въ простой обычай; начиналась борьба стараго языческаго міросозерцанія съ новымъ, христіанскимъ, борьба народной поэзіи за существованіе; старое забывалось или измѣнялось, смѣшывалось съ новымъ или передѣлывалось на новый ладъ; сущность обряда была уже забыта, а вмѣстѣ съ тѣмъ и пѣсня, утративъ свой первоначальный смыслъ, утратила и свою обязательную непрезѣняемость, стала забываться, искаться, передѣлываться. Существующія у насъ въ настоящее время обрядовыя пѣсни, конечно, весьма далеки отъ первоначальныхъ, какъ по формѣ, такъ и по содержанію; онѣ остаются обломкомъ донсторіческой старины, и народъ, поющій ихъ до сихъ поръ, видитъ въ нихъ уже только праздничную забаву, совершенно позабывъ, что нѣкогда онѣ имѣли значеніе религіозное. Не смотря на всѣ эти измѣненія, въ обрядовыхъ пѣсняхъ до сихъ поръ сохранилось много воспоминаній, такъ сказать, безсознательныхъ, о древнѣйшемъ языческомъ міросозерцаніи народа. Онѣ служатъ необходимымъ поясненіемъ различныхъ церемоній и игращъ, совершаемыхъ въ томъ или другомъ случаѣ, и заключаютъ въ себѣ много любопытныхъ указаній на старинныя вѣрованія и давно отжившій бытъ.

Религіозныя вѣрованія нашихъ предковъ, въ эпоху принятія христіанства, не успѣли еще сложиться въ опредѣленную миологическую систему, на подобіе той, какую мы видимъ, напримѣръ, у грековъ и римлянъ; вслѣдствіе этого у славянъ не было ни опредѣленной миологической іерархіі, ни достаточно развитаго культа. Религія ихъ состояла въ поклоненіи природѣ и ея силамъ, дѣйствіе которыхъ поражаетъ дѣтски-навыкий умъ перво-

— 6 —

бытнаго человѣка и заставляетъ его предполагать въ природѣ
существованіе какихъ-то высшихъ, сверхъестественныхъ существъ,
изъ которыхъ одни благоволятъ къ человѣку, другія, напротивъ,
относятся къ нему враждебно. «Отдѣливъ себя отъ остального
міра, человѣкъ увидѣлъ всю свою слабость и нептожность предъ
тою неодолимою силою, которая заставляла его испытывать свѣтъ
и мракъ, жаръ и холодъ, надѣляла его насущною п�цею или
карала голодомъ, посылала ему и бѣды, и радости. Природа явля-
лась то пѣжною матерью, готовою вскормить земныхъ обитателей
свою грудью, то злою мачихой, которая вмѣсто хлѣба подаетъ
твердый камень, и въ обопхъ случаяхъ—всесильною властитель-
ницею, требующею полнаго и безотчетнаго подчиненія. Постав-
ленный въ совершенную зависимость отъ ваѣшнихъ влѣяній,
человѣкъ призналъ ее за высочайшую волю, за нѣчто божествен-
ное, и повергся передъ несю съ смиреннымъ младенческимъ бла-
гоговѣніемъ» (¹). Первобытнаго человѣка всего болѣе должна была
поразить противоположность свѣта и тьмы, тенла и холода, все-
сенной жизни и зимняго омертвѣнія природы; въ этой противо-
положности онъ видѣлъ вѣчную борьбу свѣтлаго, жизненнаго,
добраго начала съ темнымъ, мертвящимъ, злымъ — и много вре-
мени прошло прежде чѣмъ онъ получилъ твердую увѣренность въ
побѣдѣ свѣта надъ тьмою. Этотъ дуализмъ составляетъ основу
религіознаго міросозерцанія. Изъ сознанія побѣды свѣтскихъ, бла-
годѣтельныхъ для человѣка силѣ надъ темными возникаетъ пред-
ставленіе о первыхъ, какъ о божествахъ, поправительствующихъ
людямъ: всѣдѣствіе этого человѣкъ стремится выразить имъ свою
благодарность и просветъ ихъ о помощи; съ другой стороны,
получая представленіе о темной силѣ, какъ о грозной и враждеб-
ной, человѣкъ желаетъ умилостивить ее, чтобы она его не сгубила.
Такимъ образомъ возникаетъ поклоненіе божествамъ. Для славянъ,
съ незапамятныхъ временъ бывшихъ народомъ земледѣльческимъ,
свѣтлія сали природы имѣли еще особенное значеніе, такъ какъ
отъ нихъ зависѣлъ успешный исходъ работъ земледѣльца: онъ
посылали на землю дождь и росу, онъ согрѣвали ниву и наливали
 colloся. Поэтому главными божествами славянской миологіи
являются, какъ п у многихъ другихъ народовъ, небо и солнце.
Замѣчено, что въ большей части языковъ слова, означающія небо,
служатъ въ то-же время п названіями бога. Очевидное для всѣхъ
влѣяніе неба на земные роды (урожап) невольно наводило на мысль
о супружескомъ союзѣ неба и земли. У славянъ небо получило

1) Аванасьевъ. Поэтничія возрѣнія славянъ, І, 56.

— 7 —

названіе Сварога; сынами его являлись огонь небесный—солинце-Дажь-богъ и огонь земной (¹). Третій Сварожичъ, Перунъ, былъ олицетвореніемъ другаго небескаго огня—молніи. Съ другой сто-ронь, наряду съ поклоненіемъ небу и его свѣтиламъ, существо-вало, вѣроятно, поклоненіе и матери-сырой землѣ; на это ука-зываютъ обычані кляться землею, обращаться къ ней въ случаѣ болѣзни и др. (²). Другія божества, болѣе или менѣе родственные съ этими: Волосъ—«скотій богъ», Стрибогъ—богъ вѣтровъ, Во-дяной или морской царь, Лѣшій, дѣдушка-Домовой и т. д., оста-вили по себѣ память въ произведеніяхъ древней нашей письмен-ности и въ народныхъ сказаніяхъ и повѣрьяхъ.

Съ принятіемъ христіанства, язычество пало; но первобытное міросозерцаніе, первобытное обоготвореніе природы осталось во всей своей силѣ. Старая иден и понятія очень тую замѣнялись новыми и большею частью только измѣняли свою форму, прики-мали христіанскую оболочку, между тѣмъ какъ сущность ихъ, ядро, заключающеся подъ этой оболочкой, оставалось первобытно-языческимъ. Такъ Перунъ уступилъ свое мѣсто Ильѣ-пророку, который еще и до сихъ поръ удержалъ за собою въ народѣ аттрибуты языческаго бога-громовинка; Волосъ замѣнился свя-тыми покровителями скотоводства — св. Власіемъ, св. Геор-гіемъ; почти каждому христіанскому святому народное міро-воззрѣніе придало особенныя свойства, истолковывая по-своему непонятныя греческія и еврейскія имена христіанскаго календаря. ТакъLY образомъ, по народнымъ понятіямъ, новые святые какъ будто-бы только замѣнили собою прежнихъ боговъ. Это «двоевѣріе», противъ котораго наше духовенство не переставало ратовать съ самаго начала христіанской проповѣди на Руси, отразилось также и на совпаденіи старыхъ, языческихъ праздниковъ съ новыми, христіанскими: такъ, напр., Колада—праздникъ рождения солнца—соединилась съ празднованіемъ Рождества Христова, праздникъ Купалы—съ днемъ св. Юанна Крестителя и т. п. (³).

Существующія въ настоящее время народныя обрядовыя пѣсни
пріурочиваются именно къ этимъ языческимъ праздникамъ въ
честь свѣтлыхъ силъ природы. Суточное движение солнца являлось
народной фантазіи въ видѣ борьбы его съ темными силами —
тучами, которая задерживаютъ солнце въ своихъ затворахъ и
наконецъ пмѣ побѣждаются; точно также и годовое движение

¹) «Солнце-царь, сынъ Свароговъ, еже есть Дажь богъ» (П.С. Р. Лѣтописей, І, 5).

2) Аθαπ. І, 142.

3) Калинскій, изъ Церковно-народнаго русскаго мѣсяцеслова. Душеполезное
Чтеніе 1872, ч. 1 и 2.

— 8 —

солнца, смѣна времени года, представлялось такою же борьбою.
Весна — пробужденіе природы — уподоблялась утру, лѣто — дню,
осень — вечеру, а зима — ночи. Среди лѣта, въ пору самаго полнаго
развитія своей производительной силы, солище «поворачиваетъ на
зиму», дни начинаютъ убывать, а ночи прибывать; лѣто мало
по малу уступаетъ свое мѣсто приближающейся зимѣ; зима посте-
пеяно сковнваетъ своимъ ледянымъ дыханіемъ всю природу. Но,
въ серединѣ зимы, въ пору самаго полнаго ея господства, солнце
«поворачиваетъ на лѣто», дни начинаютъ прибывать, а ночи
убывать; наконецъ, лѣвлется весна, природа сбрасываетъ съ себя
зимнія оковы и оживляется; земля, согрѣтая солнечными лучами,
получаетъ даръ производительности, и все цвѣтетъ и лѣкуетъ, пока
солнце снова не поворотитъ на зиму. Таковы главные эпизоды
этой постоянной борьбы; таковы и главныя эпохи народнаго ка-
лендаря, отмѣченныя особыми празднествами или игрищами, со-
стоящими изъ различныхъ обрядовъ съ плаской и нѣніемъ.

Первымъ праздникомъ въ честь солнца и началомъ праздничнаго
циклѣ слѣдуетъ считать день зимняго «солноворота», когда солище
«поворачиваетъ на лѣто» (по народно-христіанскому календарю —
день св. «Сииридона-поворота», 12 декабря). Съ этого дня начинается
постепенное возрастаніе свѣтоносной силы солнца, его возрожденіе:
потому-то наши предки и чествовали этотъ день, зажигая по горо-
дамъ и селамъ костры. Такъ какъ христіанская церковь около того
же времени празднуетъ Рождество Спасителя, то древне-языческій
праздникъ раждающагося солнца и былъ пріуроченъ къ рожд-
ественскимъ святкамъ. Этотъ праздникъ, продолжающійся въ насто-
лящее время 12 дней — отъ Рождества до Крещенья, носить въ
народѣ названіе Коляды. Слово «Коляда» разными учеными объ-
яснялось различно: его производили то отъ слова «голо» (хоро-
водъ), то отъ «колоды» (заженный пень), то отъ «кол-ѣдъ» (во-
кругъ ѣдущій) или отъ «кол-ѣда» (круговое угощеніе); но едва-ли
не вѣрнѣе сближеніе этого слова съ латинскимъ calendæ (первое
въ каждомъ мѣсяцѣ число, по которому велся счетъ и предше-
ствующимъ ему днямъ съ половины предъидущаго мѣсяца; январ-
скія календы — съ 14 декабря по 1 января включительно). Въ на-
шемъ народѣ колядскіе обряды съ особенностью свѣжостью сохрани-
лись на Уграйнѣ и въ Бѣлоруссіи. Наканунѣ Рождества, а въ
иныхъ мѣстахъ и въ продолженіе всей рождественской недѣли,
молодые люди и дѣти собираются толпою, ходить подъ окнами и
по избамъ грестьянѣ, «велпчаютъ» хозяина и хозяйку и просятъ
денегъ, пироговъ и проч. Такія проспительныя пѣсни въ Малорос-
сіи называются «щедрівками», напримѣрѣ:

— 10 —

то ни было, Овсень, какъ и Коліда, по всей вѣролатности, пимьютъ
отношеніе къ солнцу; хлѣбныя зерна, снопы, пироги и т. п. при-
носились, вѣроятно, въ жертву новорожденному божеству съ мо-
литвами о плодородіи въ. наступающемъ году.

Вмѣстѣ съ обрядовыми пѣснями въ честь Коліды и Овсения, на
святкахъ поются еще особая пѣсни, такъ называемая, подбюднями
пли гадательныя, въ которыхъ учене изскѣлователи народной
поэзіи также видлѣть черты миологическаго міросозерцанія. Святеп,
какъ дни, непосредственно предшествующіе новому году, служатъ
временемъ различныхъ гаданій о судьбѣ, о долѣ, которую припо-
питъ съ собою новый годъ. Мужчины гадаютъ обл. урожаѣ, дѣву-
шки о суженомъ, молодые парни о суженой, старини о смерти.
Гаданіе совершается различно, между прочимъ и такъ: въ глу-
бокое блюдо или чашку, наполненную водою, каждый изъ гадаю-
щихъ бросаетъ какую-нибудь вещь (коюцо, серью и т. п.); за-
тѣмъ чашка закрывается, и гадающіе, по очереди, вынапмаютъ изъ
целя вещи; при этомъ поется для каждого особая подбюдная пѣсня,
п чья вещь вынется во время пѣлія пѣсни, тому эта пѣсня и
сбудется, «сноро будетъся, не минуется». Сюжетомъ подбюдныхъ
пѣсенъ служить, обобщенно, предвѣщаніе замужества и не
женитьбы.

Вмѣстѣ съ подбюдницами пѣснями поются на святкахъ еще шорныя,
сопровождаемыя какою-нибудь игрою. Игра эти теперь уже утра-
тили всякое другое значеніе, кромѣ простаго препровожденія вре-
мени, наравнѣ съ загадками; но въ игорныхъ пѣсняхъ все еще
слышится отголосокъ временѣ поклоненія природѣ. Такова, напри-
мѣрѣ, пзвѣстная пѣсня:

Ужъ я золото хороню, хороню...

сопровождаемая прятаніемъ кольца, причемъ дѣвушка, хоронившая
золото, т. е. передававшая кольцо другимъ, должна отгадать, у
кого оно находится. Въ миологической основѣ этой пѣсни лежить
указаніе на небесное золото—красное солнечко, которое было
схоронено за тучами въ продолженіе зимы, а съ поворотомъ на лѣто
снова освобождается; въ пѣснѣ золото-солнце называется «змѣнною
крылицею», т. е. кладомъ, «прикрытіемъ» змѣями: змѣя—зоомор-
фическое изображеніе тучи.

Праздники Коліды и Овсения были только началомъ языческаго
праздничнаго цикла; за ними, по всей вѣролатности, слѣдовало
много другихъ, на которые теперь сохранилось очень мало ука-
заній, можетъ быть и потому, что эти праздники переходнаго
времени отъ «рожденія» солица до наступленія весны имѣли ха-

— 11 —

рактеръ второстепенный. За то самое наступление весны до сих поръ привѣтствуется множеством весьма интересныхъ обрядовъ, сопровождаемыхъ нѣсными. Главная мысль, лежащая въ основѣ этихъ праздничныхъ обрядовъ — смерть природы земною и обновлѣніе или воскресеніе ея весною. Зима и весна здѣсь обыкновенно олицетворяются въ видѣ существъ, борющихся между собою за обладаніе природою. Зима держитъ землю въ своихъ оновахъ и не хочетъ ее освободить; Весна бьется съ нею и паконецъ по-бѣждаетъ ее и «отмыкаетъ» землю. Первыми признаками этой побѣдны служатъ: пробужденіе животныхъ, подверженныхъ зимней спячкой, прилетъ итицъ (ласточекъ, жавороньовъ), повлѣніе насѣ-комыхъ и цвѣтовъ. Съ появленіемъ этихъ признаковъ начинается и зазываніе («закликаніе») весны: дѣвушки и дѣти взлѣзаютъ на крыши амбаровъ, всходятъ на холмы и пригорки и оттуда при-читываютъ: «Весна, Весна красна! Приди, Весна, съ радостью, съ великою милостью!» и т. д. То-же повторяется 9 и 25 марта. на Свѣтлое Воскресенье и на Красную Горку (воскресенье Ом-ной недѣли). 9 марта, когда, по народной примѣтѣ, прилетаютъ жаворонки, обыкновенно пекутся изъ тѣста изображенія этихъ итичекъ, позволIchваются сусельнымъ золотомъ или обмазываются медомъ; съ этими самодѣльными жаворонками дѣвушки ходятъ закликать весну. Въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ обрядовыя причи-танія прямо обращаются къ Ладѣ, богинѣ лѣтняго плодородія, любви и брачныхъ союзовъ (время союза между небомъ и землей служить вмѣстѣ и временемъ брачныхъ союзовъ между людьми):

Благослови, мати,
Ои, мати Лада, мати,
Весну закликати,
Зиму провожати!
Зимочка въ возочку,
Лѣтечко въ човночку,

т. е. Зима уѣзжаетъ на воззу, а Ибѣто приплываетъ на челногѣ, пользуясь весеннимъ разливомъ водъ.

Содержаніемъ обрядовыхъ весеннихъ пѣсенъ («веснаноль») слу-
жить преимущественно борьба Весны съ Зпмою, изображаемая
«въ лицахъ» особою игрою. У славянъ существуетъ старинный
обычай—встрѣчая весну въ мартѣ, совершать изгнаніе зимы или
смерти (Мораны): соломенное чутело, изображающее смерть, вы-
носится изъ деревни въ поле и тамъ сожигается, разрывается на
части или топится въ рѣкѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ знакъ побѣды,
зажигаются праздничные костры. Это празднованіе гибели зимы
совнадаетъ обыкновенно съ масляницей; потому приїздъ весны

— 12 —

изображается въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ символически «поѣздомъ масляницы»: на саняхъ или повозкѣ возятъ наряженнаго мужика, убраннаго зеленью (вѣнниками), съ полуштофомъ водки и чаркою въ рукахъ, въ сопровожденіи пѣсенниковъ.

Подобные-же обряды приурочиваются и къ послѣдней недѣлѣ великаго поста, и къ празднику Насхи, и къ Красной Горѣ. Съ приходомъ весны, солнце воскресаетъ и воскрешаетъ всю природу ('); въ христіанскую эпоху преданіе о воскресеніи бога-солнца слилось съ новымъ вѣрованіемъ въ воскресеніе Христа, который въ священныхъ пѣсняхъ также называется «солнцемъ правды». Нѣмецкое названіе Насхи—Ostern—прописываетъ отъ имени Остары, богини зары, блестящаго утра и весны, приводящей съ востока воскресшее солнце. На эту связь христіанскаго праздника Насхи съ языческимъ праздникомъ воскресенія солнца указываютъ различіще, существующіе до сихъ поръ обычанъ и повѣрья. Такъ, напр., въ первый день Насхи (какъ и на Благовѣщенце) зажигаютъ обыкновенно костры и прыгаютъ черезъ нихъ; вѣрить, что утромъ этого дня солнце «пграетъ» на небѣ; что въ эту благо-dатную недѣлю Христосъ и Апостолы странствуютъ по землѣ въ нинщенскихъ рубнщахъ, награждаютъ добрыхъ и караютъ злыхъ (въ до-христіанскую эпоху, конечно, говорилось, что по землѣ странствовали какія-нибудь божества). На Красную Горку повторяется закликаніе весны и пізгнаніе смерти-зимы; вмѣстѣ съ тѣмъ начинаютъ и водить хороводы, какъ-бы празднуя окончательную побѣду весны надъ зимою. Въ существующихъ теперь хороводныхъ пѣсняхъ сохранилось очень мало чертъ миологическаго характера; содержаніе этихъ пѣсенъ имѣтъ предметомъ препмущественно любовь и бракъ, или же просто служить объясненіемъ игры. Только слова, служащія обыкновеннымъ припѣвомъ этихъ пѣсенъ—Дидъ, Ладо—остаются намекомъ на какія-то божества, въ честь которыхъ, вѣроятно, существовали особая пѣсни, теперь уже забытыя.

Въ Егорьевъ день (23 апрѣла) совершается и до сихъ поръ много такихъ обрядовъ, прописхожденіе которыхъ относится къ до-христіанской старинѣ. Св. Егорій (Юрій) въ народныхъ вѣрованіяхъ заступаетъ отчасти мѣсто бога-громовника, творца весенняго плодородія, отчасти-же мѣсто Велеса. Св. Юрій, какъ выражаются о немъ поговорки и обрядовыя причитанья, отмыкаетъ землю, низводить росу и ростить травы и хлѣбъ; онъ начинаетъ полевыя работы, онъ-же ихъ и обанчиваетъ (Егорій

¹) Самое слово вос-кресеніе значитъ возженіе огня (кресь—огонь). Аван. II, 363.

— 13 —

холодный—26 ноября). На всшній Юрьевъ день обыкновенно служатъ на пашняхъ молебны (замѣнившіе, вѣроятно, языческія жертвоприношенія передъ началомъ земледѣльческихъ работъ); въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ выбираютъ красиваго парня, одѣваютъ его въ зелень и кладутъ ему на голову большой круглый пирогъ, убранный цвѣтами; съ зажженнымъ факеломъ въ рукѣ, онъ несетъ этотъ пирогъ въ поле, а за нимъ идетъ толпа дѣвушекъ, поющихъ въ честь Юрія обрядовыя пѣсни, напр.:

Юрій, вставай рано,
Отмыкай землю,
Выпущай росу
На тенлое лѣто,
На буйное жито,
Людямъ на здоровье...

Юрья, Юрья,
Божа мой!
Подай ключи,
Зямлю одмыкаць,
Бычка напасаць, и т. д.

Въ Юрьевъ день впервые послѣ зимы выгоняютъ скотъ въ поле; при этомъ «окликаютъ» Егорья и просятъ его спасти скотину отъ всякаго «звѣря лукаваго». Въ Болгаріп, Сербіи и Герцеговинѣ на Юрьевъ день рѣжутъ и жарятъ ягнятъ съ такими обрядами, которые прямо указываютъ на жертвенное значеніе этого закланія: на голову ягненка надѣваютъ вѣнокъ изъ зелени и цвѣтовъ, къ рогамъ привлѣпляютъ зажженныя свѣчи и кадятъ вокругъ него ладоньомъ. Нѣчто подобное существуетъ и въ различныхъ мѣстностяхъ Россіи. Въ народѣ существуетъ повѣрье, что волкъ ни одной твари не задавитъ безъ воли Егорья: «Что у волка въ зубахъ, то Егорій далъ», говорить пословица. Въ народныхъ сказкахъ голодный волкъ прямо обращается къ Егорью, и тотъ «обрекаетъ» ему «роковую» овечку.

Май и начало юня издревле признавались посвященными богинѣ весны и чествовались общенародными игрищами. Съ принятыемъ христіанства эти празднества приурочились къ христіанскимъ праздникамъ, бывающимъ въ маѣ—къ Вознесенью и Тронцѣ, къ которымъ слѣдуетъ прибавить еще такъ называемый Семикъ (четвергъ передъ Тронцей, на седьмой недѣлѣ послѣ Пасхи). Съ Семика пли Тронцы начинаютъ «завивать вѣнки»; молодежь отправлется въ лѣса и рощи, съ пѣснею:

— 14 —

Благослови, Троица,
Богородица,
Намъ въ лѣсъ пойти,
Намъ вѣнки завивать,
Аи, Дидо! он, Ладо!
Намъ вѣнки завивать
И цвѣты сорывать.

Приготовивъ вѣнки, дѣвушки и парни обмѣниваются ими другъ съ другомъ и водать хороводы; затѣмъ пдутъ къ рѣкѣ и гадаютъ по вѣнкамъ, бросая ихъ на воду—чей поплыветъ скорѣе другихъ, та скорѣе выйдетъ замужъ; чей потопетъ—та или не выйдетъ замужъ, или умретъ, и т. п. Назвѣстенъ также обычай въ Тропцу убирать дома зеленью.

Кромѣ того, Семенъ имѣлъ еще особое значеніе: это былъ праздникъ русалокъ, и та недѣля, на которой приходился Семенъ, еще въ XII вѣкѣ называлась русальною, а самый праздникъ — величимъ днемъ русалокъ. Русалками теперь считаются въ народѣ души младенцевъ, умершихъ некрещенными, дѣтей, проклятыхъ родителями, утопленницъ, удавленницъ и вообще женщинъ и дѣвицъ, самопроизвольно лишившихъ себя жизни. Но въ до-христianскія времена подъ именемъ русалокъ разумѣлись, вѣроятно, вообще души умершихъ. Такъ, въ одной изъсѣнѣ онѣ называются «земляничками»—жительницами подземнаго міра мертвыхъ. Поминаніе покойниковъ совершается на Руси много разъ въ году, причемъ ни одна такая тризна не обходится безъ блиновъ; часть поминальныхъ блиновъ иногда оставляется на могилахъ, какъ бы въ жертву душамъ усопшихъ; по народному вѣрованію, люди и послѣ смерти не перестаютъ нуждаться въ пищѣ.

Въ июнѣ солнце достигаетъ своей наибольшей силы и вслѣдъ за тѣмъ начинаетъ мало по малу утрачивать свой свѣтъ; дни становятся короче, ночи—длиннѣе; словомъ, солнце «поворачиваетъ на зиму». Этотъ «лѣтній солноворотъ», также какъ и зимній, сопровождается особыми празднествами, изъ которыхъ главнѣйшее приурочилось въ христіанскую эпоху къ Иванову дню (24 июня). Этотъ праздникъ на Руси назвѣстенъ подъ именемъ Купалы и къ нему относятся особые обряды, сопровождаемые «Купальскими» пѣснями. Ночь на Ивана-Купала имѣетъ въ народной монологіи весьма важное значеніе: въ эту ночь вѣдьмы собираются на шабашъ, въ эту ночь цвѣтетъ папоротникъ, цвѣтъ котораго имѣетъ чудную силу указывать скрытые подъ землею клады; въ этихъ вѣрованіяхъ ученые видятъ указанія на чествованіе бога-громовника, счистая дкий полетъ вѣдьмъ полетомъ тучъ, а цвѣтокъ папоротника молніею. Другіе обряды, совершаемые въ эту-же ночь,

— 15 —

относятся скорѣе къ культуе солнечнаго божества. Такъ, на поляхъ
зажигаются костры, черезъ которые прыгаютъ парни и дѣвушки,
хватившись за руки, полагал, что это прыганье избавляетъ отъ
всякаго недуга; бросаютъ въ воду вѣнки и по нимъ гадаютъ о
будущей своей судьбѣ; зажигаютъ колесо и скатываютъ его съ
горы (можетъ быть, въ знакъ того, что небесное колесо — солнце
также скатывается съ неба, «идеть на убыль»), и т. п. Въ Мало-
россіи дѣлаютъ изъ соломы и, ломъ Купала, назвая его Маренюю,
и, бросая его въ воду, поютъ:

Ходили дівочки коло Маріночки,
Коло мого вудола—Купала,
Ой, купався Иванъ, та у воду впавъ
Купала на Ивана! и т. д.

Съ этого-же дня начинаютъ купаться и продолжаютъ до Ильи-
пророка (20 июля). Къ празднику Купали присоединяется празд-
никъ Ярилы (29 или 30 июня) или проводы Весны, сопровождавшіеся
похоронами соломенного чучела. По пропиздеству имели Ярилы,
оно должно означать солнечное божество, достигшее высшей сте-
нени развитія своей плодотворной силы в затѣмъ начинающее ее
утрачивать. Такимъ образомъ, какъ возрожденіе солнца сопрово-
ждалось похоронами смерти — зимы, такъ и поворотъ его на зиму
сопровождается похоронами жіта.

Илья-пророкъ, замѣнившій въ народномъ міросозерцаніи бога-
громовника, также чествуется народомъ, хотя особенныхъ обрядо-
выхъ пѣсень, пріуроченныхъ къ этому празднику, нѣтъ. Въ одной
«щедрівкѣ» (пѣсни, поющіяся вмѣстѣ съ колядками) упоминается
о благотворномъ дѣйствіи громовника - Ильи на произрастаніе
хлѣбовъ:

Ходить Илья,
На Василья ¹),
Носить пугу
Житяную,
Де замахне —
Жито росте,
Жито, пшеныця,
Усяка пашныця, и т. д.

Таковы нанболѣе замѣчательные народные обряды и соединен-
ныя съ ними пѣсни, заключающія въ себѣ неясныя воспоминанія

¹) Т. е. на Васильевъ дель, на новый годъ.

— 16 —

объ отдаленной языческой эпохѣ, о поклоненіи силамъ и явленіямъ
принроды (¹).

## В. БЫЛИНЫ.

Высшая ступень развитія, достижимая для народной пѣсни,
проявляется въ томъ, чтò носитъ вообще названіе героюческаго
эпоса, т. е. слова, сказаній о герояхъ. Эти герои извѣстны у насъ
подъ особымъ названіемъ богатырей, а сказанія о нихъ назы-
ваются у насъ былинами. Выраженіе это попадается уже въ «Словѣ
о полку Игоревѣ»—въ смыслѣ были, противополагаемой «боянову

¹) Еще въ 1838 г. И. М. Снегиревъ издалъ въ Москвѣ сочиненіе подъ заглавіемъ: «Русскіе простонародные праздники и сувѣрные обряды» (4 тома); это сочиненіе предштавляетъ сборникъ данныхъ и монографпческое изслѣдованіе о нихъ. Другой соотвѣтственной монографіи, посвященной спеціально этому предмету, мы до сихъ поръ не имѣемъ, такъ что книга Снегирева, не смотря на свою устарѣлость, все еще остается необходимымъ пособіемъ для изученія этого предмета. Въ соч. Сахарова: «Сказанія рус. народа» (Спб. 1841—1849, 2 т.) сюда относятся 3-я книга І-го тома и 7-я книга ІІ-го. Сахаровъ-же издалъ сборникъ подъ заглавіемъ: «Пѣсни рус. народа» (Спб. 1838—39, 5 частей). Много интересныхъ данныхъ можно найти въ обширномъ соч. Терещенки: «Быть русскаго народа» (Спб. 1848, 7 томовъ); къ народнымъ обрядамъ здѣсь относятся преимущественно толы V и VII. Эти труды обнимаютъ собою праздники и обряды всей Россіи. Затѣмъ существуютъ сборники, имѣющие преимущественно областное значеніе. Обрядовыя пѣсни помѣщены въ слѣдующихъ сборникахъ: Метлинскаго, Южно-русскія нар. пѣсни, Кіевъ 1854; Головацкаго, Пѣсни Галицкой и Угорской Руси (Чтен. Моск. Общ. Пст. и Древн. 1863. 1865, 1871, 1872 г. г.); Безсонова, Бѣлорусскія пѣсни, М. 1871; Θ. Студитскаго, Нар. пѣсни Вологодской и Олонецкой губ., Спб. 1841: А. Смирнова, Пѣсни крестьянъ Вла-димірской и Костромской губ., М. 1847; Шейна, Бѣлор. нар. пѣсни, Спб. 1874; Чубинскаго, Труды Этногр. Стат. Экспедиціи въ Зап. Русскомъ краѣ, т. III Народ-ный Дневникъ С.П.Б. 1872 г. Изъ изслѣдованій слѣдуетъ указать: М. А. Макси-мовича, Дни и мѣсяцы украинскаго селянина (Рус. Бесѣда 1856—57); Сели-ванова, Годъ русскаго земледѣльца (тамъ-же); Маркевича, Обычан, повѣрья, кухня и напитки малороссіянъ, Кіевъ 1860; Шейковскаго, Быть Подолянъ, Кіевъ 1860; Д. Шепкина, Объ источникахъ и формахъ русскаго баснословія, 2 вып., М. 1859—61; Д. Шепкина, Русская народность въ ея повѣрьяхъ, обрядахъ и сказкахъ, М. 1862: Адзнасьева, Поэт. воззр. славянъ на природу, 3 тома, М. 1866—69: А. Потебны, О мпенч. значеніи пѣкоторыхъ обрядовъ и повѣрій, М. 1865: Письмо проф. Буслѣва къ Соловьеву, въ дополненіи ко II тому «Ист. Россіі-; О. Θ. Миллера, Опытъ ист. обозр. рус. словесности, Спб. 1866, стр. 21—100; Н. И. Костомарова, Историч. значеніе якто-русскаго народнаго пѣ-сеннаго творчества (Бесѣда 1872 г. кн. 4 и слѣд.); Н. Петрова, О народныхъ праздникахъ въ Юго-Западной Руси (Труды Кіевской Дух. Ак. 1871 г. кн. 9, 10 и 121).

— 17 —

замышленью», какъ поэтническому вымыслу. Но такое противоположеніе у неназвѣстнаго автора «Слова» является уже слѣдствіемъ тѣхъ литературныхъ понятій, которая были усвоены имъ такъ сознательно, что этимъ онъ рѣшительно выдѣлился изъ ряда безличныхъ народныхъ пѣвцовъ съ ихъ стихійнымъ творчествомъ. Въ этомъ послѣднемъ не проводится такой рѣзкой черты между бѣлью и бѣмысломъ. Повѣствуемое о народныхъ герояхъ носить явный отпечатокъ «бояновыхъ замышленій», а народъ въ этомъ видить былины (¹). Правда, и народъ съ теченіемъ времени въ нѣкоторыхъ произведеніяхъ своего творчества сталъ усматривать только складку, т. е. «бояново замышленіе», вымыселъ. Такимъ образомъ смотритъ онъ на сказку, но при этомъ прямо противопоставляетъ ее пѣснь—какъ были (²). Все дѣло тутъ въ томъ, что сказка обратилась во что-то, такъ сказать, не имѣющее ни мѣста, ни времени. Дѣйствіе ея совершается «за тридевять земель, въ тридесятомъ царствѣ, не въ нашемъ государствѣ», совершается Богъ вѣсть когда. Такая судьба постигла сказку вслѣдствіе того, что, при утратѣ предполагаемаго въ ея древней основѣ миноческаго смысла, она переносилась просто на землю, на землю вообще, безъ дальнѣйшихъ, болѣе опредѣленныхъ географическихъ и историческихъ приуроченій. Совершенно не то достигнуто было по другому путі переработки тѣхъ первоначальныхъ основъ эпическихъ, въ корѣ которыхъ предполагается миө. По этому другому пути переработка ихъ привела къ былины. Она представляетъ много общаго со сказкою въ самомъ, такъ сказать, повѣствовательному остовѣ, вслѣдствіе чего у былины и сказки и предполагается единство первоначальной основы, которой сверхъестественность и чудесность едва ли не удовлетворительнѣе всего и объясняется именно въ смыслѣ миноологическомъ. Чудесность и сверхъестественность, унаслѣдованная отъ поры первобытныхъ вѣрованій, во всей своей силѣ сказывается въ былины, но это не мѣшаетъ народу величать ее этимъ именемъ, т. е. видѣть въ ней не произвольную складку, а повѣсть о дѣйствительно бывшемъ. Народъ вѣритъ былины, которая оказывается приуроченною къ опредѣленнымъ мѣстностямъ его родной земли и въ которой поется-сказывается о борьбѣ съ ея действительными врагами (Татарщиной—Туретчиной, Литвой—Польшей) того чудес-

¹) Въ смыслѣ, близко къ народному, слово былины употреблено въ «Задонщинѣ»: авторъ ея собирается повѣствовать «по дѣломъ и по былнамъ» (т. е. надо думать, такъ, какъ оно было въ действительности и какъ о томъ поется-сказывается въ былевыхъ пѣсняхъ).

²) См. статью К. С. Аксакова «о различіи между сказкою и пѣснью» (въ 1 т. Собравія его сочиненій, стр. 399—408).

ИСТ. ГУС. ЛИТ. Т. І.

2

— 18 —

наго поколѣńья людей, къ которому безъ малѣйшей, конечно, ино-
сказательности, любымъ изъ такъ называемыхъ сказителей былиńъ
могли бы быть отнесены слова лермонтовскаго Бородинца, что это

Не то, что нынѣшнее племя,
Богатыри—не мы!

Сказку умѣетъ сказывать всякий, былину—далеко не всякий. Въ сказѣ
давно разложился размѣръ (еще слышный развѣ только кое-гдѣ),
а потому тутъ и предоставляется широкій просторъ измѣненіямъ,
пропускамъ и прибавкамъ, какъ невольнымъ, такъ и произволь-
нымъ. Въ былиń размѣръ вообще поддерживается, хотя такъ
называемыя побывалищины и являются уже образчиками былиńъ
съ разлагающимся размѣромъ. Лучшіе знатоки былиńъ стараются
его соблюдать, чѣмъ и облегчается сохраненіе въ памяти одного
лица цѣлаго множества былиńъ и иногда очень длинныхъ. Но
сама по себѣ такая память, конечно, не дается всякому. Сказывать
былину не пустое, а потому даже и въ такое время, какъ постъ,
вовсе не грѣшное дѣло. Вѣдь эти богатыри, про которыхъ сказы-
вается въ былинахъ—стоятели и оберегатели Свято-Русь-земли.

Не смотря на такое свое значеніе, богатыри наши, какъ бога-
тыри, оказываются однакоже весьма сходными съ геронческими
личностями всякаго другаго эпоса. Богатырская или геронческая
природа сама по себѣ вездѣ отличается одними и тѣми же
качествами: избыткомъ физическихъ силъ и неразлучною съ подоб-
нымъ избыткомъ грубостью. Чѣмъ дальше идетъ народъ въ смяг-
ченіи своихъ нравовъ, тѣмъ рѣшительнѣе такое смягченіе сказы-
вается и въ его геропческомъ эпосѣ. Но этому смягчительному
процессу никогда не удается вполне изгладить въ геропческой
природѣ слѣди ея первобытной грубости: съ совершеннымъ псчез-
новенiemъ ея богатыри перестали бы быть богатырями. Потому-то,
даже по надѣленіи ихъ способностью чувствовать жалость и бояться
«напрасной крови», они, при торжествѣ надъ врагомъ, все же
способны порою держаться допотопной привычки «пороть груди
бѣлыя, вынимать сердце съ печенью», или даже вмѣсто всякаго
оружія схватывать въ руки врага и этимъ врагомъ побивать осталь-
ныхъ враговъ, приговаривая: «а и крѣпокъ татаринъ—не ломится,
жиловастъ собака—не изорвется». Это постоянно надо имѣть въ
внду, чтобы объяснить себѣ возможность самыхъ противорѣчи-
выхъ отзывовъ о народномъ эпосѣ. Между тѣмъ какъ одни вос-
торгаются въ немъ чертами самой мягкой человѣчности, другіе
приходить въ ужасъ отъ вопіющей грубости богатырской. Это
очень хорошо понималъ знаменитый знатокъ народной словесности,

— 19 —

Яковъ Гриммъ, когда выступилъ защитникомъ любимаго югославянскаго богатыря Марка Королевича отъ одностороннихъ на него нападокъ историка Сербіи, Энгеля. По мнѣнію этого исключительно книжника (т. е. не посвященного въ пониманіе устной словесности), «изъ пѣсенъ о Маркѣ Королевичѣ видно, что онъ былъ такой же сорви-голова на войнѣ, какъ пьяница и кутила въ другихъ обстоятельствахъ». «Мнѣ бы хотелось спросить, замѣтилъ по этому поводу Яковъ Гриммъ, позволилъ ли бы себѣ когда пить хоть одинъ испанскій или французскій историкъ подобнымъ образомъ наругаться надъ Цидомъ или Роландомъ» (¹) (которые, при примѣненіи къ инъмъ той же, чисто-книжнической точки зрѣнія, оказались бы совершенно такими же забіяками и кутилами).

Богатыри—тоже, что у Сербовъ юнаки, у Чеховъ гордины. Наше эпическое названіе героя такімъ образомъ не оказывается общеславянскимъ. Оно есть еще въ польскомъ языке, куда, какъ полагаютъ иные, могло попасть чрезъ запмствованіе изъ русскаго. Въ нашемъ древнѣйшемъ лѣтописаніи богатыри не упоминаются. Слово это вдается (употребляемое въ своемъ настоящемъ эпическомъ смыслѣ) въ разсказѣ о событияхъ до-татарской поры собственно въ такомъ позднемъ лѣтописномъ сводѣ, какъ Никоновскій. Повидимому, въ смыслѣ богатырей употреблялись у насъ сперва выраженія: удальцы, прѣзвещы, храбры (какъ имя существительное, соответственно юго-славянскому (х)рабар), попадающія въ нѣкоторыхъ историческихъ повѣстяхъ (²). Въ лѣтописи такъ называемой Ипатской слово богатырь употребляется въ примѣненіи къ татарскимъ вождямъ: подъ 1240 г. Бѣддай богатурь и Бурундай богатырь, подъ 1243 г. два богатыря Макманъ и Балай (³). Такъ какъ у различныхъ народовъ тюрко-монгольскаго племени слово это вдается въ разныхъ формахъ: батурь, батырь, баторь, бахатурь, багадурь, то нѣкоторые изслѣдователи и предполагаютъ, что наше богатырь запмствовано нами у Татаръ. Но съ другой сторонъ въ самомъ тюрко-монгольскомъ илемени слово это оказывается заимствованнымъ у Арійцевъ. Оно существовало уже въ санскритѣ (baghadhara) въ смыслѣ обладающаго

¹) J. Grimm, Kleinere Schriften, IV, 222–223.

²) О битѣ при Калѣ, о пашествіи Батиа, «въ Повѣданіи и сказавіи о Мамазвомъ побоищѣ», въ «Задонщинѣ» (но въ послѣдней упоминаются и богатыри). Что касается повѣсти о побоищѣ на Калѣ, то тамъ, где въ Суздальской и Тверской лѣтописи упомянуты 70 храбровъ, въ Новгородской IV-й мы читаемъ; 70 богатырей (II. Собр. Р. Лѣт. I, IV в XV, подъ 1224 г.).

³) Лѣт. по Ипатскому списку, Снб. 1871, стр. 522, 528.

*

— 20 —

счастьемъ, удатнаго, а удача вѣдь составляетъ одну изъ неотѣем-
лемихъ принадлежностейъ богатырства (¹).

Само по себѣ слово богатырь объяснялось въ своемъ героиче-
скомъ смыслѣ и на основаніи данныхъ собственно русскаго
языка. Проф. Бусласвъ, какъ и покойный Д. Щенкинъ, связывалъ
его со словомъ богъ чрезъ посредство слова богатый (въ малорос-
сійскихъ сказкахъ богатырь употребляется вообще въ смыслѣ богача,
но иногда и въ смыслѣ героя) (²). Точно также лат. *dives*—богатый
непосредственно связывается съ *divus*—божественный, т. е. тѣмъ
самымъ и надѣленный избыткомъ чудесныхъ силъ и даровъ. При-
мѣромъ перехода понятія о богатствѣ въ понятіе о храбрості
можетъ служить санскрить: *maghavan*—богатый означаетъ равнымъ
образомъ и героя (³).

Вопросъ о происхожденіи у насъ слова богатырь остается спор-
нымъ. Но если даже допустить окончательно переходѣ его къ намъ
отъ Татаръ, то это объяснялось бы только желаніемъ противопо-
ставить татарскимъ богатырямъ—своихъ, которые носили какое-
нибудь свое особое издавнее пмя, или *имена* (вѣроятно *рѣзвецы*,
*удальцы*, *храбры*), а тутъ были обрещены чужимъ соответственнымъ
именемъ, совершенно наконецъ вытѣснившимъ свои домашнія.
Такъ вноскѣствіи малорусскіе *казаки*, сопоставляя себя съ запад-
ными героями, стали величаться лычарями. Съ другой стороны въ
самомъ словѣ *казакъ* нѣкоторыми изъѣдователями предполагается
вовсе не русское, а татарское происхожденіе. Но изъ этого вовсе
не слѣдуетъ, чтобы обозначаемое этимъ словомъ не было нашимъ
бытовымъ явленіемъ. Точно также и доказанная занмство-
ванность слова богатырь еще вовсе не доказывала бы занмство-
ванности самаго понятія о богатырствѣ вмѣстѣ со сказаніями о
богатырахъ.

Дѣло въ томъ, что сказанія эти твердо приурочены къ землѣ.

¹) Подробно объ этомъ въ статьѣ Шотта въ Monatsberichte der Berliner Akademie, 1868, Juli, 499–500. Ср. Миллера Илья Муромецъ и богатырство Кіевское, стр. XXIV—XXV.

2) Рудченко, Южнорусскія сказки, І, 161; Древняя и Новая Россия 1875 г. № 9, стр. 251. См. также статью Н. П. въ Трудахъ Кіевской Духовной Академіи (1878 г., май): «Слѣды съвернорусскаго былеваго эпоса въ южнорусской военной литературѣ», стр. 362; Чубинскаго, Труды Эти. Стат. Эксп. ч. II, стр. 130—131, 240, 256, 308.

3) Всев. Миллера «Очерки Арійской Метологіи» І, 54. Авторъ объясняетъ это
своеобразно: «богатые были лучше вооружены, нежели бѣдные, поэтому бились
въ первыхъ рядахъ в наносили большій вредъ врагамъ. Такимъ образомъ
*maghavan* стало обозначать храбраво, богатыря.

— 21 —

руской и къ ея древнѣйшей исторіи. Они прикрѣплены къ мѣстности, игравшей первенствующую роль въ до-татарскій периодъ: «стоящій на красѣ» стольный Кіевъ, Черниговъ (въ нѣкоторыхъ цѣсняхъ и Турговъ—Туровъ), Волынь - Галичъ, Днѣпръ рѣка, Почайна (¹). Центральнымъ лицемъ въ нихъ является тотъ «старый» Владиміръ (²), котораго тщетно желалъ видѣть пригвожденнымъ къ горамъ кіевскимъ пѣвецъ Игоря и къ которому дѣйствительно оказывается, такъ сказать, пригвожденнымъ нашъ былевой эпосѣ. Именно онъ является словно безсмѣннымъ стольнымъ княземъ, такъ что при немъ обрушивается на Русскую землю и самая татарщина, при немъ же и сокрушаемая, какъ и всякая другая враждебная сила, постоянно грозившая намъ съ востока, въ родѣ Тугарина (Тугоръ-хана) и Шарка великана (Шарукана) (³). Если Владиміромъ княземъ былінъ вполнѣ утрачена дѣятельная сторона двухъ Владиміровъ историческихъ (стараго, т. е. крестителя Руси, и излюбленнаго вождя на Половцевъ—Мономаха), то имъ сохранена ихъ широкая ласковость (вспомните Владиміровы пиры въ лѣтописи, Мономахово радушіе въ характеристикѣ его у митрополита Никфора) (⁴), сохранена и простота обстановки стараго русскаго князя (столь разниLLUялся въ Мономахѣ отъ обращеній къ нему въ византійскомъ вкусѣ того же митрополита Никфора). Вся дѣятельная сила въ былинахъ съ князя всецѣло перенесена на богатырей, особенно на старѣйшаго и любимѣйшаго, того, кому «некѣмъ замѣнитися», на кого не избытокъ правъ, а избытокъ обязанностей налагаетъ стоянье его во главѣ богатырской заставы (вспомните относительно послѣдней сторожевые Владиміровы города по рѣкамъ, на южной окраниѣ, куда, по свидѣтельству лѣтописи, созывалъ онъ съ разныхъ сторонъ лучшихъ мужей, нодобно тому, какъ и въ былинахъ говорить онъ богатырямъ: «я вездѣ васъ пищу, вездѣ спрашиваю»). Любимому богатырю въ нашемъ эпосѣ могло бы быть придано Мономахово прозвище «добраго страдальца (работника) за русскую землю». (⁵) Но и въ

¹) Если вѣрна догадка г. Квашнина - Самарина, что ее слѣдуетъ видѣть въ Пучай—рѣкѣ былінъ.

²) По нѣкоторымъ быліямъ даже прямо Святославичъ (въ испорченной форме Сеславичъ-Сыславичъ).

³) Этпхъ двухъ вождей половецкихъ видитъ въ этихъ двухъ чудовищныхъ врагахъ Руси въ былинахъ г. Квашнинъ-Самаринъ.

⁴) «Вѣмы, яко еже инымъ на обѣдѣ свѣтлѣ готовити и бывающи всѣмъ всяческая, да всѣхъ пріобрещеи... и самъ убо служиши и стражеши рукача своимъ» (Рус. Достопамятности. М. 1815 г. І, 69). Прислуживающімъ у себя за столомъ въ качествѣ хозяина является обыкновенно и Владиміръ въ былинахъ.

5) Отъ слова страда.

— 22 —

самомъ перенесеніп на любимаго богатыря, притомъ же богатыря изъ народа, такой первенствующей ропѣ сказался духъ той старой вѣчевой поры, который и въ самой лѣтониси такъ ярко выдвигаетъ впередъ, какъ верховный предметъ почитанья, любви и заботъ, земмю Русскую. Попадающеся въ нѣкоторыхъ былинахъ выраженіе—княземъ служить—въ свою очередь является отголо- скомъ иден верховенства земли русской и служилости ей самихъ князей, то излюбленныхъ, какъ Мономахъ и Мономахово племя, то наоборотъ дождавшихся того, что имъ «угазывали путъ» (какъ готовъ его указать Владиміру расходившійся богатырь въ извѣстномъ эпизодѣ былеваго эпоса). Съ другой стороны не про- стылъ въ былинахъ и старый варяжский отпечатокъ князя дружин- нца, вымогателя данні примучиваньемъ, сохранившійся въ тѣхъ минмолетныхъ припадкахъ корыстолюбія у былеваго Владиміра, которые сдерживаетъ въ немъ первенствующій богатырь, не давая ему обратиться, по Игореву примѣру, въ расхпощающаго стадо волка, а какъ бы требуя отъ князя, чтобы онъ «распасъ землю русскую».

Но былины съ другой стороны пріурочены и въ другой мѣстности, также успѣвшей уже выдвинуться впередъ еще въ до-татар- скую пору, мѣстности Суздальской, которой наружный слѣдъ въ былинахъ сказывается въ именахъ Ростова—богомольной сто- роны, Мурома, Рязани (стараго пригорода Мурома). Отпечатокъ той же мѣстности сохранился и въ прозваньи порою Владиміра княземъ не только Кіевскимъ, но и Владимірскимъ. Можно бы видѣть въ былинахъ и внутренній слѣдъ этой мѣстности илли, лучше сказать, связаннаго съ нею періода нашей псторіп, сказы- вающійся въ томъ, что въ былинахъ существуетъ уже то единство Руси, стремленне въ которому зародилось въ Суздальщинѣ (Влади- мірѣ въ былинахъ вообще представлется единодержавнымъ и слѣдъ удѣльной поры уцѣлѣлъ только въ самихъ рѣдкихъ упоминаніяхъ о какихъ-то его «князьяхъ подколѣнныхъ») (¹). Но не надобно забивать, что въ былинахъ только въ слабой степени отразилась та принудительность въ харагтерѣ власти, съ которой соединялось стремление къ политическому единству уже въ Суздальщинѣ, еще же больше въ Московщинѣ. Въ былинахъ единодержавіе вообще идеальнымъ образомъ согласовано съ сохраненіемъ свободнаго земскаго строя жизни, а всякое действіе въ противномъ духѣ сейчасъ же вызываетъ отпоръ со стороны первенствующаго бога- тыря.

¹) Къ числу пхъ долженъ быть отнесенъ и Волгą святославговичą, получившій отъ Владиміра города, по которымъ снѣ тѣдіть за получą.

— 23 —

Народное творчество идеально осуществило то единство, къ которому еще въ кіевскій периодъ нашей исторіи стремился самъ народъ, тяготѣя къ одному излюбленному дому, къ служилому «племени Владимірову», тогда какъ въ действительности единство достигнуто было инымъ совершенно путемъ, и не безъ помощи той самой татарщины, до господства которой должно уже было сложиться основное ядро нашего народнаго эпоса. Новерхъ этого основнаго ядра несомнѣнно оказывается и наслоенья позднѣйшія, не только московскихъ, но отчасти даже и петербургскихъ временъ (Владиміръ не только величается порой, хотя рѣдко, царемъ и до нѣкоторой степени надѣляется царственною обстановкою, но за столъ къ нему попадаютъ, на ряду князьями боярами, сенаторы и министры). Но всѣ эти наслоенія налегли, такъ сказать, не густо, а если отпечатокъ поры по-татарской и слазался со значительной силой, то развѣ въ томъ, что налегло на основное ядро былеваго эпоса со времени перехода его, такъ сказать, къ гуляющей, стремившейся на окранные части населенія Московской Руси, той части, которая на офиціальномъ ед. языке называлась даже воровскою. Не даромъ первенствующій богатырь величается старымъ казакомъ, а какъ глава богатырской дружины— атаманомъ. По всей вѣроятности, занимающія довольно видное мѣсто въ бывинахъ юли кабацкія, защитникомъ которыхъ выступаетъ любимый богатырь народный, прямо выражаютъ собою юльтьбу-вольницу, постоянно отливавшую отъ Московщины на Волгу, на Донъ, на Уралъ, а наконецъ махнувшую и въ Сибирь—съ Ермакомъ, который не даромъ же замѣшался въ богатырскій эпосъ, сдѣлавшись въ немъ изъ младшаго (по времени своего поступленийъ въ его герои) молоденькимъ богатыремъ (двѣнадцатилѣткомъ), а при этомъ и племянникомъ все того же безсмѣннаго Владиміра столько-кіевскаго. Отпечатокъ казацкой велико-русской вольницы такъ очевиденъ въ бывинахъ, что нѣкоторше имъ и объяснятъ тотъ независимый духъ былеваго нашего эпоса, который у другихъ объясняется главнымъ образомъ первопачальною принадлежностью его Руси Кіевской съ ея, такъ ярко отразившеюся и въ лѣтописи, вѣчевою жизнію. Для рѣшенія спора между сторонниками того и другаго взгляда слѣдуетъ внимательнѣе вникнуть въ вопросъ, много-ли общаго между вольницею казацкою и старою вѣчевою свободою. Данныя для положительнаго отвѣта на этотъ вопросъ имѣются и въ исторіи, и въ томъ же былевомъ эпосѣ. Вопросъ этотъ долженъ разрѣшиться ниже, при самомъ разборѣ нашего былеваго эпоса. Теперь же замѣтимъ, что какъ бы ни отличалась казацкая вольница отъ старо-кіевской земской силы, все же казачество

— 24 —

не только сберегло значительную часть былинъ, но и дало уцѣлѣть въ нихъ старому земскому строю. По мѣрѣ того какъ населенье Московской Руси отливало къ окраинамъ — на востокъ, сѣверо-востокъ и сѣверъ, спасалось отъ закрѣпощенья во всѣхъ его видахъ, вмѣстѣ съ этимъ населеніемъ переселялся туда и старый Владиміровъ эпосъ. На сѣверѣ хранителемъ его оказались не казачество, котораго тамъ не было, а свободное крестьянство, крестьянство не захваченное крѣпостнымъ правомъ. Это послѣднее обстоятельство содѣйствовало въ свою очередь препмущественному сохраненію именно въ тамошнихъ былинахъ независимаго духа. Усвоеніе былинъ, между прочимъ, и нашими своеобразнаго покроя протестантамъ — старообрядцами въ свою очередь поддержало въ этихъ былинахъ старый свободный духъ. Не даромъ эти протестанты являются въ то же время и консерваторами — не только въ смыслѣ религіозной буквы, но и въ томъ широкомъ гражданскомъ смыслѣ, который вызвалъ знаменитыя слова ихъ адреса, что «въ новизнахъ нашего времени имъ старина ихъ слышится».

Если мы обратимъ вниманіе (по главнымъ, имѣющимся у насъ сборникамъ) на статистику былинъ про богатырей кіевскихъ, то окажутся слѣдующія главныя цифры:

<table><tr><td>изъ Московской губерніи</td><td>3</td></tr><tr><td>— Нижегородской</td><td>6</td></tr><tr><td>— Саратовской</td><td>10</td></tr><tr><td>— Симбирской</td><td>22</td></tr><tr><td>— Спбри</td><td>29</td></tr><tr><td>— Архангельской</td><td>34</td></tr><tr><td>— Олонецкой</td><td>до 300</td></tr></table>

При этомъ, конечно, не надобно забывать, что громадный избытокъ былинъ Олонецкой губерніи отчасти объясняется тѣмъ, что въ ней, по особому случаю, особенно много собирали, а сравнительно небольшое количество былинъ, записанныхъ въ Сибири, тѣмъ, что обширный край этотъ остается до сихъ поръ еще мало развѣданнымъ, богатства же его далеко еще не исчерпанными, какъ вообще, тѣлъ и по отношенію къ народной словесности. Выдающимся фактомъ во всякомъ случаѣ остается живучесть эпоса на сѣверѣ, а отчасти и въ восточной полосѣ, и почти совершенное исчезновеніе его въ центральной Россіи, при всемъ томъ что она-то и была особенно доступна для этнографическихъ поисковъ. Но замѣчательно также, что на сѣверѣ сохранились въ громадномъ количествѣ былины именно про богатырей кіевскихъ, тогда какъ составляющія иѣчто

— 25 —

совершенно особое—былины про новгородскихъ богатырей — записаны тамъ въ несравненно меньшемъ количествѣ: въ Архангельской губ. 2 и въ Олонецкой—30. А вѣдь, кажется, Олонецкій и Архангельскій край гораздо ближе къ Новгороду, чѣмъ къ Кіеву.

Между быллинами кіевскими, записанными на сѣверѣ, только въкоторая до извѣстной степени усвоили себѣ окраску сѣверной нашей природы (про Вольгу съ Микулою, про Сухана) (¹). Въ большей части былинъ такой окраски нѣтъ, а олонецкіе сказители преспококойно поютъ про Днѣпръ-рѣку и про степную ковыль-траву. Ясно, что они могутъ нѣть обо всемъ этомъ только по издавнему, вѣковому преданію, что стольно-кіевскій богатырскій эпосъ могъ только къ нимъ перейти, а никакъ не у нихъ сложиться. Только въ книжной средѣ можно, живя въ Петербургѣ, сочинить Донъ-Жуана, или, при помощи нѣмецкой учености, написать въ наше время романъ про дочь фараона.

Въ своемъ захожденіи все дальше и дальше на сѣверъ, нашъ устный эпосъ отчасти напоминаетъ знаменитую эмиграцію скандинавскаго эпоса на отдаленный сѣверо-западный островъ. Олонецкая губернія — это наша Исландія; только разніца въ томъ, что пѣсни Эдды записаны были тамъ еще въ средніе вѣка, а наши былины у насъ на глазахъ.

Но сохранились ли хоть какіе нибудь слѣды стараго кіевскаго эпоса тамъ, гдѣ онъ первоначально сложился, — на той южной окраинѣ, гдѣ являютсяся дѣйствующими его сторожевые богатыри, или, употребляя казацкій географическій терминъ, въ Украпнѣ — у малороссовъ? Основываясь на томъ, что тамъ поются казацкія думы, а былины уже нѣтъ, покойный М. Н. Погодинъ заключалъ, что населенье, сложившее думы, было даже совершенно отлично отъ того, которое сложило въ свое время былины. Родоначальники казаковъ — пѣвцовъ думъ, утверждалъ онъ, прибыли съ юго-запада въ такъ назвавшуюся Малороссію послѣ того, какъ первоначальное населеніе того края, послѣ погрома татарскаго, перекочевало на сѣверъ и на востокъ, со всѣми созданіями своего древняго творчества. Но предположенье Погодина нашло въ свое время ревностного противника въ покойномъ М. А. Максимовичѣ, какъ не обставленноё ни въ какомъ отношеніи достаточными доказательствами. Что касается собственно исчезновелія былины на мѣстѣ ихъ первоначальной родины, то въ объясненье тому Н. И.

¹) Если вѣрно предположенье г. Н. Петрова, что протекающілъ отъ крови его рѣка есть Сухонъ (Труды Кіевской Духовной Академіи 1874 г., ноябрь, стр. 346).

— 26 —

Костомаровъ еще въ сороковыхъ годахъ указывалъ на то, что казацкія войны, это новое историческое богатырствованье, привлекли къ себѣ всѣ силы народнаго творчества и такимъ образомъ изгнали изъ памяти народныхъ пѣвцовъ богатырство Владимірово. Это послѣднее продолжаетъ доживать въ устахъ у пѣвцовъ сѣвера, такъ какъ никакія особенныея события позднѣйшихъ временъ не могли ихъ отвлечь отъ воспоминаній о старинѣ г. лубокой.

Но действительно ли старый Владиміровъ эпосъ совершенно безследно исчезъ въ южной Руси? Въ самыхъ малороссійскихъ думахъ давно уже отмѣчено было, какъ остатокъ стараго эпоса, имя Аленп Поповича. Въ полудумѣ-полусказкѣ (такъ какъ стихъ мѣстами разложился) о рыцарѣ Михайликѣ настоящая богатырская сила сказывается въ этомъ юномъ богатырѣ, поднимающемъ и уносящемъ съ собою въ Царьградъ отъ Татарщины золотыя ворота кіевскія (¹). Подлинность этой думы-сказки была, иправда, заподозрѣна, но въ Сборникѣ Малорусскихъ Преданій г.г. Антоновича и Драгоманова появился новый ея варьянтъ уже въ чисто сказочной формѣ, но съ особенными и притомъ древними чертами— съ самимъ Владиміромъ княземъ, оказывалищимся дядей Михайлика (²). На Кіевскомъ археологическомъ сѣздѣ вопросъ объ остаткахъ былеваго эпоса въ Малороссіи былъ громко и опредѣлительно поднятъ, но въ отвѣтахъ на этотъ вопросъ оказалось не особенно много новаго. Въ вышедшемъ передъ самымъ сѣздомъ Сборникъ Малорусскихъ Иѣсень г.г. Антоновича и Драгоманова въ одномъ отрывкѣ, записанномъ въ Галиціи, оказался Журило — можетъ быть Чурило былинъ. Въ одномъ изъ рефератовъ сѣзда при сопоставленіи былинъ и дѣлались попытки отискать въ послѣднихъ хоть какіе нибудь слѣды образовъ или по крайней мѣрѣ приемовъ, употребительныхъ въ первыхъ (³). Отличающимся чисто богатырскою силою и выносливостью оказался въ думахъ Димитрій Байда (Вишневецкій), а нѣсколько-богатырскою хитростью-мудростью — Самійло Кішка. Кое-какіе слѣды крайнихъ преувеличеній во вкусѣ богатырскаго эпоса нашлись даже въ думахъ о борьбѣ съ поляками. Но такие результаты сравнительныхъ поисковъ все же оказываются крайне скудными. Въ возраженіяхъ на рефератъ, а также и въ позднѣйшихъ статьяхъ по его поводу указано

¹) Основа 1862 г. августа, 21; Купіша, Записки о Южной Руси, I, стр. 3—5.

²) Отдѣлъ XII, № 3.

³) См. во 2 т. Трудовъ сѣзда рефератъ О. Θ. Миллера, а равно и статью его «Кобзарь Остап. Вересай и Малорусскія народныя думы» въ Древней и Новой Россіи 1875 г. абрѣль.

— 27 —

было на то, что связь съ былиными скорѣе можетъ оказаться въ
малорусскихъ обрядовыхъ пѣсняхъ съ одной, сказкахъ — съ другой
сторонъ. Такъ былевой чудесный пахарь Мигула представляетъ
нѣчто общее съ тѣмъ чудеснымъ лицомъ въ колядкѣ о золотомѣ
плугѣ, которое скрывается тутъ подъ христіанскимъ именемъ
самого Господа. Такъ съ Володиміромъ — солнцемъ былины влажется,
можетъ быть, *Володарь* въ весенней обрядовой пѣснѣ со значеніемъ
солнечнымъ (¹). Что касается малорусскихъ сказокъ, то въ нихъ
отыскиваются нѣкоторые эпизоды, соответствующіе остову нѣкото-
рыхъ былины (²). Важно и то, вышеприведенное обстоятельство, что
въ сказкахъ малорусскихъ упоминаются богатыри не только въ
значеніи *богача*, но также и въ значеніи *силача-героя*. Въ по-
слѣднее время напомнили и о томъ, что еще г. Кулишъ нашелъ
въ одной малорусской сказкѣ эпизодъ Ильи Муромца съ Соловьевъ
разбойникомъ. Въ другой сказѣ, записанной позже и по содержа-
нію представляющей много общаго со сказаніемъ о Крипѣ Коже-
мякѣ, является самое пмя *Ильи* (вмѣсто Крипли) въ связи съ
чертою, характеризующею любимаго богатыря былины — предпри-
ниманіемъ подвига не ради князя, а ради вдовъ и малыхъ
дѣтей (³). Но вѣдь пмя Ильи, и даже прямо Ильи *Муромца*,
остается связаннымъ и съ кіевскою святынею. Не только въ XVII в.
Кальнофойскій разсказывалъ о томъ, какъ онъ измѣралъ въ пещерахъ
кіевскихъ мощи богатыря, чтобы дать себѣ ясный отчетъ въ его
размѣрахъ, но еще въ концѣ XVI в. путешественнику Эриху
Лассотѣ показывали — не въ пещерахъ, а въ притворѣ Кіево-Со-
фійскаго собора, могилу богатыря Ильи *Моровлина* и вспоминали
о прежде находившейся тутъ же могилѣ еще и другаго богатыря.
Древнѣйшее письменное извѣстіе о богатырѣ Ильѣ такимъ обра-

¹) См. статью Н. Петрова «Слѣды съвернорусскаго былеваго эпоса въ южно-
русской народной литературѣ» (въ «Трудахъ Кіевской Духовной Академіи 1878 г.,
май) и его же статью «О народныхъ праздникахъ въ югозападной Россіи» (Тамъ
же 1874 г. ноябрь).

²) Вновь вышедшій Сборникъ малорусскихъ сказокъ г. Чубинскаго даетъ въ
этомъ отношеніи немного (т. II Трудовъ Этн. Стат. Экспед. въ Зап. Русскій
край).

з) Труды Кіевской Духовной Академіи 1878 г. май, стр. 362, 363, 371,
377; Кулиша Зап. о Ю. Р. II, 48; Древняя и Новая Россія 1875 г. № 9, 251;
Драгоманова Малорусскія предавія, 267, 292, 299—300; Рудченка Южнорусскій
сказки, II, № 12. Въ статьѣ г. Петрова приводится также любопытный мало-
русскій разсказъ о томъ, какъ Илья Муромецъ, разсереженный полнымъ свистомъ
Соловья разбойника, изрубилъ его въ маковыя зерва,— и отсюда пошли сладко-
гласные и безвредные солвьи (Кіевлянинт, 1866 г. № 6).

— 28 —

зомъ основывается на преданіяхъ южно-русскихъ (¹). Но не слѣдуетъ
оставлять безъ вниманія и самую форму его прозвища у Эрпка Ляс-
соты-Моровлинъ. Въ нѣкоторыхъ прозанческихъ разсказахъ объ Пльѣ,
попадающихся въ рукописяхъ XVIII в., употребительна сходная
форма—Муровецъ. Между тѣмъ въ числѣ небольшихъ островковъ на
Днѣпрѣ въ «Статистическихъ Матеріалахъ для изученія Кіева» (²) зна-
чится Муровскій островъ. Не оттуда ли выводился первоначальный
Владиміровъ богатырь, обращенный потомъ въ угодника, почиваю-
щаго въ пещерахъ кіевскихъ? Перейти изъ Муробца въ Муромца
могъ онъ позже—по занесеніи стараго кіевскаго эпоса въ Суздаль-
щину, гдѣ къ этому эпосу и долженъ былъ примѣшаться первона-
чально существовавшій особнякомъ эпосъ Суздальскій. Обломки
этого послѣдняго въ его отдѣльности до сихъ поръ уцѣлѣли въ
числѣ былиń, записанныхъ въ самое послѣднее время опять на
отдаленныйѣшемъ съверѣ—въ Архангельскомъ краѣ. Въ сосѣднемъ
же съверномъ краѣ—Олонецкомъ уцѣлѣли былины, въ которыхъ
Плья начинаетъ свои подвиги въ южнорусскомъ Турговѣ (Туровѣ),
отправляется затѣмъ въ Кіевъ къ Владиміру и объщаетъ ему
очистить дорожку отъ Кіева до Чернигова, а не на оборотъ, какъ
въ другихъ былинахъ (³).

Записываніе былиń началось у насъ въ XVIII в. Если и отно-
сить къ XVII-му ту «Повѣсть о семи богатыряхъ», которая по
рукописи Θ. Π. Буслаева издана во 2 вып. «Памятниковъ старин-
ной Русской Литературы», то она все же будетъ не въ счетѣ,
такъ какъ это только книжная передѣлка народныхъ былиń. Пер-
вый настоящій сборникъ былиń въ ихъ природномъ, а не при-

¹) Не въ счетѣ идетъ Ilias von Riuzen въ нѣм. поэзѣ XII в. Othit, а въ скан-
данадской Thidreksaga (XIII в.) Илья греческій (т. е. православный). То, чтò
принписывается тутъ Ильѣ, ни мало не папоминаетъ нашего богатыря. По вѣрному
замѣчанію г. Киричникова, въ этихъ поэмахъ Илюсъ не болѣе, какъ «заѣзжій
богатырь изъ далекихъ странъ; отшіскивать его историческаго отечества также
странно, какъ искать Дюка Стенановича въ преданіяхъ или исторіи Ивдустана,
хотя онъ и выбѣзжаетъ «изъ тоя Индіи богатыря»... Илюсъ отличается крайнею
грубостью, а потому и отчисляется zu den wilden Riuzen (Поэзмы Ломбардскаго
цикла А. Киричникова, М. 1873 г. стр. 110). Ilias въ германской и сканди-
вавской сагѣ можетъ только служить свидѣтельствомъ о существованіп его
этическаго имени (вмѣстѣ съ именемъ кн. Владиміра, также упоминаемымъ въ
Tidreksag'ь) уже въ XII—XIII в.

2) Изданныхъ къ Кіевскому археологическому слѣзду.

³) Это мѣтко замѣчено г. Н. П. въ его любопытной статьѣ: «Слѣды съверно-
русскаго былеваго эпоса въ южнорусской народной литературѣ» (Труды Кіевской
Духовной Академіи, май 1878 г., стр. 375).

— 29 —

крашенномъ видѣ, — это составленный въ половинѣ прошлаго вѣка для Прокофія Акинфіевича Демидова на горныхъ его заводахъ сбор-никъ казака Кирши Данилова (¹). Сборникъ этотъ напечатанъ былъ въ первый разъ въ 1804 г. А. О. Якубовичемъ подъ заглавіемъ: «Древнія Русскія стихотворенія». Вторично онъ былъ изданъ въ 1818 г. К. Калайдовичемъ: «Древнія Россійскія стихотворенія, собранныя Киршeto Даниловымъ и вторично изданныя съ прибавленіемъ 35 пѣсенъ и сказокъ, доселѣ непозвѣстныхъ, и нотъ для напѣва». Наконецъ 3-ье изданіе, буквальное повтореніе 2-го (²), вышло въ Москвѣ въ 1878 г.

Въ предисловіи ко 2-му изданію Калайдовичемъ было высказано про Киршу: «онъ имѣлъ древнѣйшіе остатки народныхъ пѣсенъ, но, къ сожалѣнью, ихъ передѣлалъ». Послѣднее, какъ ни положительно высказано, едва ли вѣрно. Позднѣйшіе сборники, про которые мы положительно знаемъ, какого рода людьми и какъ онъ собиралсь, — сборники, точно передающіе слышанное отъ народныхъ пѣвцовъ, представили данныя, положительно однородныя стѣ данными Кирши Данилова, а это заставляетъ и въ послѣднемъ видѣ впо.инѣ добросовѣстнаго собирателя. Извѣстно, что покойнымъ П. В. Кирѣевскимъ на собираніе пѣсень вообще, а въ томъ числѣ и билинѣ, употреблено было много лѣтъ его недолговременной жизни. Сборникъ его сталъ печататься уже послѣ смерти незаб-веннаго собирателя Московскимъ Обществомъ Любителей Россійской Словесности подъ редакціей П. А. Безсонова, дополнившимъ былевой запасъ Кирѣевскаго билинами, заимствованными у Кирши и изъ приложеній къ Извѣстіямъ Академіи Наукъ, и снабдившимъ сборникъ своихни заключительными замѣтками. Кіевскій богатыр-скій кругъ заключается тутъ въ первыхъ четырехъ выпускахъ (Москва 1860 — 1864 г.), а въ 5-мъ выпускѣ — кругъ новго-родскій (въ остальныхъ 5-ти выпускахъ пѣсни историческія). Нѣ- сколько позже 1-го выпуска сборника пѣсенъ Кирѣевскаго поливалась 1-ая ч. Сборника, предпринятаго П. Н. Рыбниковымъ исключи- тельно въ Олонецкомъ граѣ, куда завела его несчастная для него, для науки же скорѣе счастливая случайность. Какъ эта первая, такъ и вторая часть были изданы, подобно сборнику Кирѣевскаго, Московскимъ Обществомъ Любителей Россійской словесности, подт.

¹) Форма имени Кирша, какъ замѣтилъ еще Калайдовичъ, есть малороссійское уменьшительное отъ Кирши. Не указываетъ ли это на малороссійское проис-хожденіе казака-собирателя?

²) На основаніи письма Демидова къ Миллеру надо считать пѣсни этого сбор-ника записанными отъ сибирскихъ пѣвцовъ (Москвитинъ 1854 г. № 1).

— 30 —

заглавіемъ: «Пъсни, собранныя П. Н. Рыбниковымъ» (М. 1861 и 1862 г.). Почтеннымъ собпателемъ лично издана была 3-я часть, вышедшая въ Петрозаводскѣ въ 1864 г. съ замѣткою, заключающею въ себѣ любопытныя свѣдѣнія объ Олонецкхъ сказителяхъ. Наконецъ изданіе 4-й части поручено было г. Рыбниковымъ О. Θ. Миллеру, и она вышла въ Петербургѣ въ 1867 г. Сборники Кирѣевскаго и Рыбникова, пропзвели эпоху. Особенно поразили богатства эпическія, открытыя въ одномъ Олонецкомъ краѣ однимъ, случайно попавшимъ въ него собпателемъ. Быстрота успѣха, увѣнчавшаго его попски въ областп эпическаго творчества, и открытие имъ при этомъ цѣлыхъ, остававшихся въ незвѣстности, эпизодовъ былеваго творчества, вызвали даже нѣкоторыя союзныя, отчасти напомнившія тѣ, съ какими отпеслись въ свое время нѣкоторые къ «Слову о полку Игоревѣ» и Несторовой Лѣтониси. Казалось бы, послѣ статьи И. И. Срезневскаго въ XXXIII присужденіп Демидовскихъ наградъ (статьи, признавшей за П. Н. Рыбниковымъ право на премію) и отчета о результатахъ повѣрочнаго знакомства съ олонецкими сказителями В. Н. Модестова и покойнаго академика Д. В. Полѣнова, нарочно съ этой цѣлью командированныхъ въ тотъ край Академіею Наук (¹), сомнѣнія эти должны бы были стушеваться. Они однакоже упорно поддерживались кое-гдѣ, хотя и не отваживались проникать въ печать. Сомнѣнія эти окончательно устранены послѣ того, какъ въ Петербургъ были вызваны и прослушаны въ собраніяхъ нѣкоторыхъ ученыхъ обществъ нѣкоторые изъ сказителей (въ томъ чеслѣ такой выдающійся, какъ Рябинпт), вмѣстѣ же съ тѣмъ на ихъ родину предпринято было покойнымъ А. Θ. Гильфердингомъ путешествіе, увѣнчавшееся совершенно неожиданнымъ для него самого успѣхомъ. Въ теченіи всего 48 дней (лѣтомъ 1871 г.) ему удалось прослушать 70 нѣвцовъ, провѣрить и самому записать до 318 былиń. Такая удача, превзошедшая удачу самого П. Н. Рыбникова, до того разохотила нашего незабвеннаго этнографа-слависта еще походить да пособрить, что въ началѣ слѣдующаго лѣта онъ опять отправился въ Олонецкій край, но на первыхъ же порахъ схватилъ тамъ болѣзнь, стоившую ему жизни. Удостовѣреніе въ подлинности эпическихъ богатствъ сѣвера досталось русской наукѣ дорогою цѣною. Сборникъ А. Θ. Гильфердинга появился въ свѣтѣ уже послѣ его смерти, редактированный П. А. Гильтебрантомъ, подъ заглавіемъ: «Онежскія былины» (Спб. 1873. Всего 1336 стр.

¹) Извѣстія Академіи Наук, т. Х, вын. III.

— 31 —

большаго формата). Это сборникъ вполне образцовый, которому подобнаго нельзя указать ни въ какой другой странѣ. Пѣсни распредѣлены въ немъ по мѣстностямъ, а въ каждой мѣстности по отдѣльчымъ пѣвцамъ, каждому изъ которыхъ посвящена особая, болѣе или менѣе обстоятельная характеристика.

Въ дополненіе къ четыремъ указаннымъ капитальнымъ сборникамъ можно еще упомянуть о варьянтахъ былиń (¹), попадающихся въ сборникахъ Великорусскихъ пѣсень П. В. Шейна (Чтенія Московскаго Общества Исторіи и Древностей Российскихъ 1876 и 1877 гг.) и пѣсень, записанныхъ въ Саратовской губерніи Н. И. Костомаровымъ и А. К. Мордовцевою (въ IV ч. Лѣтописей Древней Русской Литературы, Н. С. Тихонравова). Дополненіемъ къ пѣснямъ собственно Олонецкаго края могутъ служить тѣ, которыя печатались въ Олонецкихъ Губерскихъ Вѣдомостяхъ послѣ П. Н. Рыбникова почтеннымъ Е. В. Барсовымъ. Наконецъ одиннадцать превосходныхъ былиń, изъ конхъ нѣготорыя отличаются весьма своеобразнымъ содержаніемъ, въ послѣднее время записаны въ Архангельской губерніи П. С. Ефпменкомъ (напечатаны въ 5 кн. 2 вып. Трудовъ Этнограф. Отд. Моск. Общества любителей естествознания и т. д. М. 1878 г.).

Основательное изученіе былиń, какъ и другихъ отраслей народной словесности, немыслимо въ настоящее время безъ помощи сравнительнаго метода. Сравненіе тутъ, какъ и вообще, должно начинаться въ кругъ народовъ славянскихъ. Изъ нихъ богатырскимъ эпосомъ до психъ поръ обладаютъ собственно югъ-славяне: сербы и болгары. Капитальнымъ матеріаломъ для изученія древнѣйшаго сербскаго эпоса остается 2-ой т. изданія знаменитаго В. С. Караджича: *Српске народне пјесме* (вновь напечатано въ Вѣнѣ въ 1877 г.) (²). Богатѣйшимъ дополненіемъ къ нему можетъ служить сборникъ Петрановича: «Српске народне пјесме из Босне и Херцеговине», вышедшій въ Бѣлградѣ въ 1867 г. По части болгарской эпической поэзіи имѣются также два прекрасныхъ сборника: П. А. Безсонова—во Временникѣ Московскаго Общества Исторіи и Древностей 1855 г.—въ двухъ частяхъ (пѣсни юнацкія или богатирскія въ 1-ой) и братьевъ Миладиновыхъ — Болгарски народни пѣсни, Загребъ 1861 г. (³).

¹) Варіантами называются различные пересказы одной и той же пѣсни.

²) Къ свѣдѣнію можетъ быть принять и 3-й т., заключающий въ себѣ пјесме среднијех времена.

³) Сборникъ г. Верковича еще недостаточно въласезлъ со сторонъ самыхъ приемовъ собиранія.

— 32 —

Въ западной Европѣ геропческій эпосъ можетъ считаться почти совершенно изгладившимся изъ народной памяти. Дѣло въ томъ, что онъ еще въ теченіи среднихъ вѣковъ перешелъ въ рукописп, причемъ подвергся литературной переработкѣ со стороны представителей искусственнаго творчества. Отъ среднихъ вѣковъ сохранились на западѣ не сборники геропческихъ пѣсенъ (такимъ сборникомъ нельзя выполнѣ признать даже скандинавскую Старую Эдду), а книжные поэмы, сложившіяся на основаніи народныхъ богатырскихъ пѣсенъ. Имѣя въ виду литературную принадлежность этихъ геропческихъ поэмъ ХІ, ХІІ и ХІІІ вѣкамъ, у насъ попытались было ихъ сравнивать съ нашимъ литературно-поэтическимъ памятникомъ конца ХІІ ст. «Словомъ о полку Игоревѣ» и съ пѣснями чешской Краледворской рукописи (¹) (опредѣленіе ея времени съ ближайшюю точностью остается до сихъ поръ дѣломъ спорнымъ). Но въ результатѣ такое сравненіе не приходило почти ни къ чему, такъ какъ сравниваемое оказалось несоизмѣримымъ. Слово о полку Игоревѣ и пѣсни Краледворской рукописи по праву должны быть отнесены къ поэзіи исторической, составляющей уже дальнѣйшую ступень развитія послѣ поэзіи богатырской. Эта послѣдняя, не смотря на литературную передѣлу, ярко сказывается въ средневѣковыхъ поэмахъ германскихъ и францскихъ, воспринявшихъ и заключившихъ собою ту эпическую ступень, которая у южныхъ Славянъ и у Русскихъ сохраняется еще до сихъ поръ въ памяти народной. Вотъ почему если на западѣ и есть съ чѣмъ сравнить-сопоставить нашъ богатырскій эпосъ, то это именно средневѣковая геропческія поэмы, что совершенно вѣрно понято г. Киричниковымъ въ его диссертаціи: «Опытъ сравнительнаго изученія западнаго и русскаго эпоса. Поэмы Ломбардскаго цикла». (Москва 1873 г.). Трудъ этотъ—единственный у насъ въ своемъ родѣ послѣ извѣстной монографіи Θ. И. Буслаева о Сшъ. На западѣ литература средневѣковаго эпоса весьма богата. Здѣсь, конечно, можно указать только на главнѣйшія пособія, могущія открыть доступъ къ ближайшему изученью предмета. Такимъ пособіемъ и теперь остается книга Рассмана: *Die deutsche Heldensage und ihre Heimat* (Hannover 1858). Что касается францскихъ поэмъ изъ Карловингскаго круга, въ которыхъ Карлъ Великій играетъ ту же центральную роль, что у насъ Владиміръ князь, то съ содержаніемъ ихъ, а равно и съ библиографіей, прекрасно знакомить книга Готье: *Les étrangées françaises* (Paris

¹) Въ книгѣ Н. Н. Полеваго: Опытъ сравнительнаго обозрѣнія народной словесности германской и славянской. Спб. 1884 г.

— 33 —

1865—67) (¹). Какъ систематическое изложеніе эпическихъ дан-
ныхъ этого круга замѣчателенъ другой трудъ: Gaston Paris, *Histoire
poétique de Charlemagne*. P. 1865 (²).

Изученіе богатырскаго эпоса обходилось у насъ сначала безъ
сравнительнаго метода — при помощи соноставленія исключительно
съ нашими лѣтопислами. Въ такомъ духѣ написана блистательная
статья К. С. *Аксакова «о богатыряхъ Владиміровыхъ»* (³), появив-
шаяся еще до выхода въ свѣтъ сборниковъ Кирѣевскаго п Рыб-
никова, хотя самому автору и были извѣстны многія изъ пѣсень
перваго. Въ видѣ оцѣнки богатыхъ данныхъ, заключавшихся въ
первыхъ частяхъ этихъ сборниковъ, написана была статья Θ. И.
*Вуслаева: Русскій богатырскій эпосъ* (⁴). Тутъ оказывается уже
вполнѣ примѣненнымъ сравнительный методъ въ смыслѣ Я. Грим-
ма, при помощи котораго почтенный авторъ задается и воз-
становленіемъ первоначального миочическаго значенія богатырей,
чего вовсе не имѣлъ въ виду К. *Аксаковъ* при своей чисто-исто-
рической точкѣ зрѣнія. Появившаяся нѣсколько позже диссертація
*Л. Н. Майкова «О былинахъ Владимірова цикла»* (Спб. 1863 г.)
отличается въ свою очередь рѣшительнымъ преобладаніемъ псто-
рической точки зрѣнія. Между тѣмъ подготовлялся трудъ, имѣв-
шій въ виду упразднить какъ миологическое, такъ и истори-
ческое толкованье былинъ. Въ теченіи 1868 г. въ «Вѣстникѣ
Европы» напечатанъ былъ В. В. *Стасовымъ* рядъ статей подъ
общимъ заглавіемъ: «Происхожденіе русскихъ былинъ». Авторъ
старался тутъ доказать, что народъ русскій, сохранивъ обще-
арійскую (⁵) старину въ обрядовыхъ пѣсняхъ, совершенно однако
же позабылъ старый общеарійскій запасъ геропческихъ сказаній.
Запасъ этотъ снова къ нему перешелъ уже въ позднѣйшую исто-
рическую пору путемъ заимствованія у народовъ тюрко-монголь-
скаго племени, познакомившихся съ эпическими преданіями арій-
цевъ (⁶) чрезъ посредство буддизма. У автора такимъ образомъ яв-
ляется, въ примѣненіи къ нашему геропческому эпосу, теорія, ока-
зывающаяся сходною съ тою, какая примѣнена была извѣстнымъ орі-
енталистомъ Бенфеемъ къ европейскимъ сказкамъ. То, что въ

¹) Вышло и новое издание.

²) Болѣе подробную bibliографію можно найти въ подстрочныхъ примѣча-
ніяхъ къ книгѣ О. Θ. Миллера: «Илья Муромецъ п богатырство кіевское. Спб.
1870 г.»

³) П. Собр. сочиненій, ч. 1.

⁴) Русскій Вѣстникъ 1862.

⁵) Иначе — индоевропейскую.

г) Общихъ родоначальниковъ всѣхъ народовъ индоевропейскихъ.

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

3

— 34 —

тюрко-монгольскихъ передѣлахъ стараго арйискаго эпческаго добра является еще исполненнымъ смѣсла, то будто бы почти совершенно утрачиваетъ его въ нашихъ русскихъ копіяхъ съ тюрскихъ копій. Въ былинахъ будто бы не оказывается ничего, громѣ писалѣченнаго остова чужихъ сказаній; въ нихъ будто бы не только нѣтъ рѣшительно ничего русскаго, громѣ нѣкоторыхъ пменъ историческихъ и географическихъ, по даже совершенно нечезли всякие психические мотивы подлинниковъ, такъ что гакая-либо разграничительная характеристика богатырей является только плодомъ увлечения замечавшихся изслѣдователей съ предвзлѣтными взгідами. Угловатая постановка г. Стасовымъ вопроса о заимствованіяхъ въ нашемъ народномъ эпосѣ возбудила у насъ полемику, далеко не оставшуюся безплодною. Противъ г. Стасова выступили Гильфердингъ, Θ. И. Буслаевъ, Всеволодъ Миллеръ (1), отчасти А. Н. Беселовскій и А. А. Котляревскій, а позже всѣхъ, но за то обстоятельнѣе многихъ, г. Розовъ (2). Отзывами А. А. Шифнера и Θ. И. Буслаева за авторомъ «Прописьдения русскихъ библиотъ» признано было право ка уваровскую премію. Но, почтивъ такимъ образомъ его усидчивое трудолюбіе и смѣлую постановку вопроса, даже нанболѣе слоняющейся на сторону г. Стасова ападемникъ Шифнеръ признаетъ, что ему все же не удалось доказать восточное происхождение библиотъ, хотя и удалось будто бы подорвать бытовыя ихъ толкованія пристрастными изслѣдователями. Въ 1870 году была защищена въ сиб. унверситетѣ диссертація О. Θ. Миллера: «Сравнительно критическія наблюдения надъ словымъ составомъ народнаго русскаго эпоса. Пять Муромецъ и богатырство Кіевское». Въ этомъ давно задуманномъ и тихо писавшемся трудѣ сравнительный методъ былъ примѣщенъ съ возможное широтою. Понятно, что авторъ не могъ исключить и восточныхъ сравнительныхъ данныхъ. Въ этомъ случаѣ тщательный трудъ г. Стасова отчасти ему облегчилъ задачу; съ другой же стороны онъ неминуемо визывалъ отпоръ тому сносу объясненія сравнительныхъ данныхъ, который выtekалъ у г. Стасова изъ односторонняго пребыванья собственно въ восточномъ груге сравненій. Въ тезисахъ, выставленныхъ на диспутѣ Миллера, между прочимъ значилось: «обращаясь къ сравненіямъ, слѣдуетъ начинать съ нашихъ ближайшихъ родственниковъ—пародовъ славныхъ, а за тѣмъ уже переходить и къ остальной арйской роднѣ... Въ груге сравненія могутъ съ дру-

1) Бескля въ Обл. люб. Росс. Слов., кн. 3.

2) Въ Трудахъ Кіевской духовной Академіи (апріль—іюль 1871 г.).

— 35 —

той стороны быть вводимы не только тѣ народы туранскаго
племени, къ которымъ переходили эпическія созданія азіят-
скихъ арійцевъ, но и всякіе народы какого бы то ни было корня,
такъ какъ не существуетъ ни одного народа, который бы былъ
вполнѣ обдѣленъ даромъ эпоса и не могъ бы представить извѣст-
ныхъ эпическихъ сходствъ даже и съ самыми развитыми изъ арій-
скихъ народовъ, хотя бы онъ никогда не находился съ ними въ
сношеніяхъ». Такъ какъ даже наполѣе благосклонный къ г. Ста-
сову академическій критикъ призналъ, что ему не удалось дока-
зать восточное происхожденіе былпнѣ, и такъ какъ изъ такой его
неудачи логически вовсе не слѣдуетъ, чтобы онъ однако же подор-
валъ возможность бытоваго и историческаго толкованья былнѣ,
то Миллеръ счелъ себя въ правѣ поставить и слѣдующіе тезисы:
«При единствѣ у насъ съ другими народами эпическаю остова,
на этомъ остовѣ у насъ наросло, такъ сказать, живое тѣло, столь-
ко же своеобразное, какъ и то, какое замѣчаемъ мы въ эпосѣ дру-
гихъ историческихъ народовъ. Это живое тѣло образуется такою
совокупностью эпическихъ чертѣ, какой не оказывается ни въ ка-
комъ другомъ эпосѣ. Завлюченья о русскомъ бытѣ по подобнымъ
чертамъ народнаго русскаго эпоса не только возможны, но и не-
обходимы». На диспутѣ эти тезисы выставлены были какъ
основные, но именно на нихъ-то и не послѣдовало ни съ какой
стороны никакихъ возраженій.

Трудъ Миллера вызвалъ статью Θ. И. Буслаева въ «XIV-мъ
присужденіи Уваровскихъ наградъ». Въ этой статьѣ, а равно и
въ другой, помѣщенной въ апрѣльской книге Журнала Мини-
стерства Народнаго Просвѣщенія 1871 г., г. Буслаевъ, вообще
соглашаясь со способомъ сравнительнаго освѣщенья былнѣ у Мил-
лера, съ другой стороны основательно указываетъ на слабыя стороны
трудა. Сюда онъ относитъ: во-первыхъ, недостатокъ филологиче-
скаго начала въ объясненіи миоологическаго періода былеваго эпоса,
а равно и односторонность миоическихъ объясненій у Миллера
вообще. Другая слабая сторона труда — это то, что онъ,
задавшись цѣлю доказать самобытность нашего эпоса, недоста-
точно, однакоже, по выраженію г. Буслаева, прикрѣпилъ нашъ
народный эпосъ къ русской землѣ и къ ея исторіи. Это замѣчаніе
опять вполнѣ вѣрно, если имѣть въ виду внижинюю сторону исто-
рическихъ приуроченій въ эпосѣ. Недостатокъ, замѣченный крити-
комъ въ трудѣ Миллера, съ избыткомъ вправлается изслѣ-
дованіемъ К. Д. Квашнина-Самарпина. «О русскихъ былинахъ въ
историко-географическомъ отношеніи» (въ IV и V книжкахъ жур-
нала «Бесѣда» за 1872 г.). Тутъ скорѣе приходится выеп-

‡

— 36 —

нуть кое-что (т. е. невольныя натяжки почтеннаго автора), чёмъ что-либо прибавить (¹). Но въ диссертазіи Миллера оказывается пробѣлъ, нисколько не зависѣвшій въ свое время отъ автора. Имъ не могли быть приняты къ свѣдѣнію данных, собранныя только черезъ годъ спустя покойнымъ А. О. Гильфердингомъ. И этотъ пробѣлъ пополняется въ значительной мѣрѣ статьею г. Квашина-Самарина «Новые источники для изученія русскаго эпоса» (въ IX и Х книжках «Русскаго Вѣстника» 1874 г.) (²). Тотъ же отрывчивый изслѣдователь успѣлъ уже оцѣнить и еще болѣе новыя данные, собранныя въ Архангельской губерніи г. Ефименко(³). Но новыя данные какъ Гильфердинга, такъ и Ефименка могутъ служить скорѣе къ дальнѣйшему подкрѣпленію основныхъ положеній Миллера, чёмъ къ поколебанію ихъ въ чемъ-нибудь. Существенная сторона этихъ положеній заключается во внутренней связи нашегоъ эпоса съ нашей исторіей. Но въ объясненіи исторической сущности эпоса Миллеръ, при помощи сравнительнаго метода, пришелъ въ основномъ и главномъ къ тому же, къ чему помимо его приходилъ, благодаря своему удивительному чутью, К. Аксаковъ. Идеалъ любимаго богатыря народнаго истолковывается въ книгѣ Миллера духомъ общины. По мнѣнію О. И. Буслаева толкованіе это взято какъ бы напрокатъ у славянофиловъ. На самомъ же дѣлѣ, чтобы вытравить его слѣдъ изъ труда Миллера, пришлось бы фактически перебрать и разбить его основныя звенья. До психъ поръ это еще никакъ не сдѣлано и въ объясненіе идеала нашегоъ первенствующаго богатыря не приведено ничего, чтобы могло замѣнить гипотезу общины. Вмѣсто того, чтобы голословно се отрицать, пусть выставать другую, или же вмѣстѣ съ г. Ставовымъ откажутся видѣть какой-либо смыслъ въ былинахъ. Это, по крайней мѣрѣ, будетъ послѣдовательно.

Въ смыслѣ, вполне подходящемъ ко взгляду Миллера, личность любимаго русскаго богатыря противополагается соответственнымъ героническимъ личностямъ другихъ народовъ въ главѣ, посвященной славянской народной поэзіи Карриеромъ въ его извѣстной

¹) Крайности въ трудѣ г. Квашина-Самарина соответствуютъ противоположнымъ крайностямъ въ изслѣдованіи Н. И. Костомарова: «Преданія первопачальной Русской Лѣтописи» (1, 2 и 3 книжки Вѣстника Европы 1873 г.). Тутъ слишкомъ уже многое выдается въ лѣтописи за преданіе, тогда какъ у г. Квашина-Самарина слишкомъ уже многое въ эпосѣ выдается за исторію.

²) Другими цѣнителями Гильфердинговскаго сборника выступили Л. Н. Майловъ въ 8 кн. Ж. Мин. Н. Пр. 1873 г. и г. Колосовъ въ статьѣ «Новые данные о библиографическомъ творчестве Сѣвернаго края» (Филологич. Записки 1875 г.).

³) Труды Этн. отд. Москвы. общ. любит. естествознанія и т. д., т. V, в. 2.

— 37 —

книгѣ: *Die Kunst im Zusammenhange der Culturentwickelung und die Ideale der Menschheit* (часть 2, русский переводъ Евг. Корша). Болѣе великодушнымъ, чѣмъ гомеровскій Ахиллъ и карловингскій Ожье, признаетъ нашего Илью Муромца и г. Рамбо въ своей назвѣстной книгѣ: *La Russie érique* (1876). Богатырь нашъ характеризуется имъ, совершенно подобно Хомякову, какъ сила служилая — но служилая землѣ, а не князю. Въ какомъ свѣтѣ будетъ выставленъ нашъ богатырскій эпосъ въ ожидаемомъ трудѣ англійскаго знатока нашей народной поэзіи, г. Рольстона, остается пока незвѣстнымъ.

Тѣсно связанная съ земскою стороною нашей исторіи, самобытность нашего эпоса съ особенною силою выражается въ немъ, какъ въ цѣломъ. Хотя записыванье былиń началось лишь тогда, когда успѣлъ уже сказаться процессѣ разложенія эпоса, хотя онъ явлется намъ теперь въ видѣ болѣе или менѣе разрозненныхъ звеньевъ,— все же въ нихъ и теперь еще сказывается когда-то цѣльная цѣнь. Постепенно и медленно спаивавшался, она и разлагается также точно постепенно и медленно.

Образованіе изъ отдѣльныхъ былиń цѣлыхъ круговъ эпическихъ (цикловъ) замѣчается у каждого народа, достигающего въ ходѣ развитія народной словесности той высшей ступени, на которой слагается геропческій эпосъ. У многихъ народовъ подобные циклы окончательно устанавливаются уже при помощи письменности, служащей орудіемъ личнаго творчества, воспринимающаго и возсоздающаго данные творчества устно-народнаго. Выйдя на этотъ путь, эпосъ становится литературною эпопеею. Такъ оно вышло въ древней Ицдіи, въ Иранѣ, у древнихъ Грековъ, а также, хотя и не съ тѣмъ совершенствомъ въ литературной обработкѣ, у германцевъ и у французовъ. У насъ на Руси перехода эпоса въ литературную эпопеею не было. Объединенье отдѣльныхъ былиń въ цѣлый кругъ Владимировъ совершилось средствами самого устно-народнаго творчества— и кругъ этотъ держался, помилю хартии, въ памяти пѣвцовъ, въ свое время образовавшись, по всей вѣроятности, тѣсно силенныя братчины. Теперь такихъ братчиń нѣтъ, пѣвцы разлѣдинены, а при отсутствіи взапмности никто между ними уже не оказывается способнымъ хранить въ своей памяти всѣ безъ исключенія звенья эпической цѣни. Цѣнь эта должна быть возстановляема на основаніи данныхъ, собираемыхъ представителями наукъ отъ разныхъ пѣвцовъ въ разныхъ мѣстностяхъ, и даже тѣ пѣвцы, которые всѣхъ богаче по эпическому запасу своей памяти, нашли бы въ этой цѣни совершенно новыя для себя звенья. Нѣкогорыя изъ нихъ остаются, быть можетъ,

— 38 —

еще не отысканными, а нѣкоторая, по всей вѣроятности, уже безследно пропали. Но и въ томъ, что до насъ дошло, обнаруживается несе еще стройная цѣлостность и послѣдовательность. Съ другой стороны имѣются и такія былины, которыхъ связь съ цѣлымъ, по видимому, никогда и не была особенно крѣпкою. Сохранившись во множествѣ пересказовъ и цѣлостныя сами по себѣ, онъ плохо вяжутся съ сердцевиною эпоса—не потому, чтобы сторвались отъ нея, а потому, что всегда оставались въ сторонѣ, едва захваченыя процессомъ эпческаго объединенія. Связь этихъ частей съ цѣлымъ кругомъ — чисто-внѣшняя. Если самъ Владиміръ и является въ нихъ действующимъ личемъ, то вѣдь онъ и въ самыхъ основныхъ частяхъ эпоса не оказывается первенствующимъ внутренно. Если онъ центръ, то главнымъ образомъ потому, что все пропроходитъ въ былинахъ при немъ и вокругъ его стольнаго города. Внутреннимъ центромъ, душею всего является первенствующій въ богатирвѣ кіевскомъ — Муровскій или Муромскій уроженецъ. Но въ цѣломъ рядѣ былины его вовсе нѣтъ: вотъ эти-то былины и не сплотились съ ядромъ эпоса. Онѣ не въ самой слабой степени испытали на себѣ и тотъ процессъ смягченія, который несомнѣнно сказался въ самомъ ядрѣ эпческомъ. Личности и похождения, оставшіяся отъ него въ сторонѣ, по преимуществу сохраняютъ отпечатокъ первобытной грубости. Похождения этихъ личностей заключаются исключительно въ сватовѣ и его послѣдствіяхъ. Такой предметъ по преимуществу сближаетъ эти былины со сказками, въ которыхъ добываніе добрымъ молодцемъ невѣсты себѣ и царю занимаетъ такое видное мѣсто (только въ сказкахъ приемъ и нравы, проявляющіеся при этомъ, отличаются уже меньшею грубостью). Одна изъ такихъ былины повѣствуетъ о томъ, какимъ образомъ добыта была для самого Владиміра-князя его княгиня Апраксія (или Апраксѣвна), которая въ основной части эпоса является какъ бы издавна уже тою, съ кѣмъ онъ и «вѣкъ коротаетъ и думу думаетъ». Эпческое добыванье ея для Владиміра сходится въ основныхъ чертахъ съ добываньемъ невѣсты для разныхъ королей въ германскихъ поэмахъ такъ называемаго Ломбардскаго цикла, а также въ нѣкоторыхъ вѣтвяхъ Карловинскаго эпоса, въ скандинавской Тидрекъ-сагѣ, наконецъ въ одной изъ пѣсентъ Старой Эдді (не говоря уже о множествѣ сходныхъ похожденийъ въ ближайшемъ къ намъ по степени родства юго-славянскомъ эпосѣ). Это, стало быть, та часть нашегоъ эпоса, которая рѣшительно оказывается у насъ одноосновною съ другими народами — явное свидѣтелство въ пользу ея глубокой древности. Черты, какими рисуется геропческое сватовство въ

— 39 —

Старой Эддѣ, дали возможность нѣмецкимъ изслѣдователямъ возстановить безъ труда миопческую основу во всѣхъ подобныхъ сказаньяхъ о сватовѣстѣ. Но мы не будемъ вдаваться въ эту ту-манную глубь. Въ пользу предположенія, что въ основѣ не только были о сватовѣстѣ, но и всѣхъ тѣхъ, въ которыхъ гораздо рѣ-шительны е сказалось историческое приурочеліе, все же лежить миѣ, говорить весьма многое, но нускай возстановленіе миопческой стороны богатырскаго эпоса остается на долю спеціальныхъ моно-графій. Несомнѣано, что въ настоящее время народъ усматриваетъ въ своемъ богатырствѣ не божеское, а тоже человѣческое, только болѣе сильное и долговѣчное поколѣніе. Будемъ же и мы здѣсь смотрѣть на богатырей, какъ на представителей бытовой стороны, какъ на участкахъ и вершителей историческихъ судебъ народа. Замѣчательно, что въ германской поэмѣ Ortnit въ добываніи для героя невѣсты участіе принимаетъ Ilias von Riuźm. Если это не одно случайно зашедшее сюда имя, а дѣйствительный отвукъ преданій о нашемъ Муромцѣ, то входить, что въ XII в. (къ которому относятся Ortnit) нашъ первоевствующій богатырь являлся еще въ качестве свата государева, подобно тому, какъ сватомъ и до сихъ поръ является въ сербскомъ эпосѣ любимый герой его Марко Королевичъ. Тогда пришлось бы признать, что нашъ Муро-мецъ былъ избавленъ отъ этой неособенно важной роли уже поз-же, когда окончательно развившійся въ немъ характеръ земской служилой силы пересталъ уживаться съ какою-либо частною служ-бою, хотя бы даже самому князю. Такимъ образомъ дошло до того, что Ильѣ совершенно нечего стало дѣлать въ былины о сватовѣстѣ Владиміровомъ (а тѣмъ наче въ былинахъ о сватов-ствѣ другихъ лицъ), а потому-то изъ всего множества пересказовъ этой былины онъ упоминается всего въ одномъ—и то только какъ лице, подавшее совѣть отправить за невѣстой для князя Дуная Ивановича (¹). Имя этого послѣдняго (который п остается сватомъ Владиміра во всѣхъ пересказахъ)(²) отводило бы насъ къ отдаленнымъ общеславянскимъ воспоминаніямъ о Дунаѣ рѣкѣ, если бы слово это не имѣло также значенія рѣки вообще, съ другой же стороны если бы оно не попадалось у насъ въ лѣтописяхъ, какъ собственное имя лица, жившаго въ юго-западной Руси въ концѣ XIII в. (³).

1) Гильбердинговскій № 108 есть только болѣе точная передача Рыбниковскаго варьянта былины о Дунаѣ въ т. III, № 21.

2) Исключеніе составляетъ только у Рыбн. Ш, № 3, гдѣ невѣсту добываютъ Владиміру два лица совершенно неизвѣстныя по другимъ былинымъ.

3) Въ Инатской лѣтописи подъ 1231 г. въ числѣ воеводъ князь Владиміра Ва-спльковича оказывается Дунай (второй разъ объ немъ упоминается подъ 1287 г.).

— 40 —

За то стариной такъ и вѣетъ—если не отъ имени Дуная, то отъ
его похожденій. Онъ добываетъ жену Владиміру тѣмъ путемъ на-
сильственнаго захвата, который, подъ именемъ умыкиванья, пред-
ставлялся составителю «Повѣсти времелныхъ лѣтъ» чѣмъ-то «звѣ-
ринскимъ». Отецъ Апраксіи, король литовскій или ляховинскій,
руководится въ своемъ отказѣ на сватовство Дуная просто свы-
чаемъ и обычаемъ патріархальнаго самодурства родительскаго,
заставлявшаго держать дочерей въ золотой клѣткѣ и тѣмъ самымъ
внуждавшаго прибѣгать къ захватамъ. Только въ немногихъ
варьянтахъ является подновленный мотивъ: зачѣмъ сватаешься не
за старшую? Въ одномъ же варьянѣ сватовство за Апраксію прини-
мается ея отцемъ за безуміе, потому что Владиміръ князь «не великъ
собою»(1). Черта эта, хотя и одиноко стоящая, отзываетется стариною уже
пistorическою—лѣтописнымъ преданіемъ о Владимірѣ, какъ роби-
чичѣ, ради этого и отвергнутомъ горделивой Рогнѣдой. Самый
приемъ разутія (старинная принадлежность брачнаго обрида),
упоминаемый съ такимъ отвращенiemъ той же Рогнѣдой, сохра-
нился въ былнѣ о другомъ сватовѣстѣ—Ивана Годиновича, при-
казывающаго своей неохотной невѣстѣ снять съ него сафьянѣ са-
погъ (2). Этому Пвану Годиновичу, являющемуся то крестникомъ,
то племянникомъ князя Владиміра, не смотря даже на такое кров-
ное сънимъ родство, указываютъ на то, что женѣ его пришлось
бы быть портомойницею, тогда какъ, вийдя за Афромея, она бы
была царицею. На княжескаго родственника такимъ образомъ
перенесено въ былнѣ то презрѣніе, котораго жертвой является
въ лѣтописѣ самъ князь-робичичѣ. Что же касается суровой мести
Владиміра Рогнѣдѣ за ея гордость, то отраженiemъ ея является,
опять въ особой былнѣ о сватовѣстѣ, Хотенъ-Блудовичѣ. Отче-
ствомъ своимъ напоминая позвѣстнаго Владимірова наперсніка въ
лѣтописи, Хотенъ еще больше напоминаетъ самого Владиміра,
разрушая теремъ Часовішны и частію убивая, частію забирая въ
плѣнѣ ея братьевъ, защищающихъ ее отъ насильнаго сватовства.
Только въ былнѣ это происходитъ не столько по собственному
ея нехотѣнью идти за «блуднаго сына Хотенушку», сколько по
гордости ея матери, которая ради своего «княженецкаго вѣковѣч-
наго рода» высылаетъ противъ Хотена свою домашнюю рать—сы-
новей. Впрочемъ этотъ княженецкій родъ—черта рѣдкая (3). Въ

1) Рыбн. II, № 12—Гильф. № 102.

2) По переслазу Арханг. губ. у. г. Ефишенка, уже оцѣненному съ этой сто-
роны г. Квашиннымъ-Самарскимъ.

3) Гильф. стр. 836.

— 41 —

большей части варьянтовъ она просто вдова богатая, гнушаю-
щаяся Хотенушкой, какъ бѣднакомъ, а потомъ вынужденная упра-
шивать-задаривать князя Владиміра, чтобы онъ назвался родствен-
никомъ ея дочери и такимъ образомъ заставилъ Хотенушку взять
ея дочь за себя, вмѣсто того чтобы привести въ исполненье свою угро-
зу—выдать ее просто за слугу своего. Точно также въ большей
части пересказовъ былины объ Иванѣ Годиновичѣ его непокла-
дистый тесть Дмитриже является просто богатымъ гостемъ (кун-
цомъ, по древнему смыслу слова) черниговскимъ, иногда же жи-
вущимъ за самымъ моремъ и только въ рѣдкikhъ варьянтахъ ца-
ремъ; зато его излюбленный зять (Афромей) постоянно пользуется
этимъ титуломъ.

Всѣ три былины о сватовѣсвѣ пропитаны грубою насильствен-
ностью той патриархальной поры, слѣдъ которой ясно сохранился и
въ свадебной обрядовой старинѣ, придающей невѣстѣ значенье то
похITTаемой чужимъ чужаниномъ, то покупаемой (на послѣдній обы-
чай указывается въ былинахъ предложеньемъ Дунаю, сватающемуся
за князя, и Ивану Годиновичу, сватаемому княземъ, предъюненіемъ
имъ со стороны послѣдняго взять съ собою, кромѣ рати-силы, и
злата-серебра). Варварство этой отдаленной поры съ особенною
снилою проявляется въ Иванѣ Годиновичѣ, проучивающемъ свою
невѣсту за предпочтение ему Афромея отсѣченьемъ ей рулетѣ ногъ
(подобно тому какъ сербскій Марко поступилъ съ позрезгавшею
имъ дочерью капитана Леки). Съ другой стороны эти три былины,
какъ видѣли мы, носить на себѣ отпечатокъ также и той насиль-
ственности, которая сказывается въ лѣтонисномъ сказаніи о Вла-
димірѣ, какъ слѣдствіе мести его за родовитую гордость самой
Рогнѣди, ради которой погибаютъ ея отецъ и братья. Сказаніе
объ этомъ, какъ и о многихъ другихъ похожденьяхъ Владиміра
до христіанства, является въ лѣтониси, какъ давно уже замѣчено,
отвукомъ стараго дружиннаго эпоса, и вотъ съ нимъ-то и оказы-
вается не мало общаго въ нашихъ былинахъ про сватающихся
богатырей. И въ этомъ смыслѣ опять онѣ стоять совершенно особ-
някомъ въ нашемъ устно-народномъ эпосѣ, отличающемъся въ основ-
ной своей части совершенно инымъ бытовымъ строемъ. Потому-
то, по всей вѣроятности, эта его основная часть и не отозвалась
въ свое время въ «Повѣсти временныхъ лѣтъ», которой первая
половина указываетъ на связь ея составителя болѣе съ княжескочю
дружиною, чѣмъ съ земской стихіею Руси. Что касается былінѣ о
сватовѣсѣ, то дружинный слѣдъ особенно замѣтенъ въ Дунайѣ Ива-
новичѣ. Еще К. С. Аксаковъ замѣтилъ: «не похожъ Дунай на другимъ
богатырей; очевидно принлецъ изъ чужихъ странъ, буйный духомъ,

— 42 —

онъ отличается какою-то особенною горделивою осанкою... Дунай говорить самъ о себѣ, что онъ служилъ въ семи ордахъ (¹) семи королямъ. Удалой дружинникъ, Дунай наконецъ остался въ службѣ православнаго князя Владгміра» (²). Во время своего наемническаго странствованія онъ и побывалъ - послужилъ у короля въ Латвѣ. По нѣкоторымъ пересказамъ онъ еще въ первую и долгую свою побывку тамъ свѣтъ знакомство со старшимъ дочерью короля Анастасіей (³). Большинство пересказовъ не заетъ объ этомъ давншнемъ короткомъ знакомствѣ: Настасья тутъ отправляется въ погоню за нимъ, когда онъ увозитъ ея сестру, побѣждается имъ въ бою и становится вслѣдъ за тѣмъ его женою, рѣшительно напоминая Брюнгильду и вообще вопнственныхъ дѣлъ, отдающихся не пначе, какъ стъ бою, въ германскомъ эпосѣ. Но вопнственный духъ сохраняется въ Настасьѣ и по пріѣздѣ съ Дунаемъ въ Кіевъ. На свадебномъ пиру у Владиміра она хвастаетъ своей мѣткой стрѣльбой (по нѣкоторымъ варьянтамъ только отвѣчаетъ такимъ хвастовствомъ на его хвастовѣще тѣмъ же самымъ). Это подзадориваетъ Дуная, какъ завзятаго вояка, тутъ же и доказать, что онъ по крайней мѣрѣ не отстанетъ отъ нея въ ловкой стрѣльбѣ; но именно отъ страстнаго разраженія, надо думать, пускаемая имъ стрѣла ни разу не попадаетъ въ цѣль, а попадаетъ наконецъ въ жену. По нѣкоторымъ варьянтамъ это пронес himselfъ даже умышленно—прямо чтобы отометить Настасьѣ, не смотря на напоминанье ея о томъ, что у него съ нею «чадо посѣяно» (⁴). Такимъ образомъ въ Дунаѣ честь воина говорить несравненно громче чувства мужа и отца, въ чемъ снова сказывается удалой дружинникъ,— дружинникъ, такъ сказать, изъ любви къ искусству; это опять сближаетъ его со старымъ дружиннымъ эпосомъ лѣтоисп, а съ другой стороны отдаляетъ его отъ основнаго строя народнаго нашегоъ эпоса, въ которомъ богатырскимъ никогда опончательно не поглощается человѣческое, потому что богатырство въ немъ никогда не становится само себѣ чѣлью.

1) Вмѣсто земляхъ пли чарствахъ — напластованье временъ татарщин.

2) П. С. Соч. К. Аксакова І, 357—358. Миллера Илья Муромецъ 353.

3) Это старое похожденье Дуная въ Литвѣ попадается также въ видѣ блины, совершенно отпавшей отъ связи со всѣмъ остальнымъ. Въ нѣкоторыхъ изводахъ этой отдѣльной блины Дувай становится безымяннымъ добрымъ молодцемъ, въ другихъ же является онъ подъ именемъ Ваны клюшечка, хвастающимъся связью съ хозяйскою дочкой и тѣмъ самымъ снискавающимъ себѣ казнь по приказу ея отца, обращающагося во многъ пересказахъ въ князя Волконскаго.

4) Въ ныхъ пересказахъ Дунай даже нарочно смазваетъ стрѣлу змѣинымъ саломъ, въ одномъ же наговариваетъ на нее: «пади не на воду, не на землю, а ты пали Настасьи во бѣлую грудь» (Гильф. стр. 254, 592, 614)

— 43 —

Характеръ дружинной поры съ ея другой стороны—наемничества и зависѣвшей отъ него страсти-привычки къ «получкѣ», сказывается въ былинахъ о сватовствѣ и тѣмъ, что самъ Владиміръ князь за даровья драгоцѣнныя Часовой вдовы даетъ ей силушки шесть полковъ. Но при этомъ ему, хотя и не въ такой степени какъ корыстнику Игорю въ дружинномъ эпосѣ лѣтописи, приходится только накупиться на бѣду. Хотенко заставляетъ его самого обсыпать со всѣхъ сторонъ златомъ - серебромъ воткнутое въ землю копье долгомѣрное (приемъ, замѣтнымъ къ тому же, страшной древности, попадающійся и въ Старой Эддѣ и даже въ латино-нѣмецкой поэмѣ десятаго вѣка Waltharius). Вспомнимъ, что Владиміра подкупаетъ купецъ-вдова, а она существо столь же гластное, гордое, брезгающее родомъ «нищетнымъ кошельчатымъ», какъ и Димитрій богатый гость (купецъ), нѣкоторыми пересказами поселяемый за окіано.из моремъ. Подъ этимъ послѣднимъ подразумѣвается, можетъ быть, отдаленный варяжскій берегъ—родина тѣхъ торговихъ людей и въ то же время воиновъ, которымъ издавна уже былъ черезъ Русь знаменитый добычническій путь въ Греки, надѣлавшій ихъ славой-богачествомъ, этою двойною основою пхъ аристократизма. Но и поселенный (какъ оно выходитъ по большинству пересказовъ) въ Черниговѣ, Димитрій остается тѣмъ же могучимъ торговымъ гостемъ; не безъ смысла и величается онъ въ шенкурскомъ пересказѣ больнымъ царемъ Черниповцемъ.

Родомъ изъ того же города былъ, надо думать, и Иванъ Гостинный сынъ—герой былины, остающейся опять почти совершенно внѣ связи съ ядромъ нашего эпоса, хотя въ похожденья его, по крайней мѣрѣ въ настоящемъ ихъ видѣ, и не оказывается замѣшаннымъ сватовство. Намекомъ на родину Ивана Гостинаго служать тѣ поруки крѣпкія, какія даетъ за него Владыка Черниповскій передъ состязаньемъ его съ Владиміромъ княземъ въ конской гоньбѣ. Самое вступленіе въ подобное молодецкое состязаніе гостинаго (купеческаго) сына указываетъ на соединеніе въ немъ торговаго призванія съ удалью. Въ Черниговѣ же проживаетъ, по свидѣтельству нѣкоторыхъ пѣсенъ (¹), Ставръ Годиновичъ, хвастающій передъ Владиміромъ хитрой находчивостью своей молодой жены, дѣйствительно и проводящей князя, подобно тому какъ Ивану Гостиному удается его провести—напугать диковинными продѣлками своего конька. По отчеству Ставръ какъ будто бы сближается съ Иваномъ Годиновичемъ. Хотя Ставръ величается бояриномъ, но Владиміръ князь даетъ ему право торговать.

¹) Рыби. II, № 19; Гильф. № 21 и 140.

— 44 —

безданно-безпошлинно въ Кіевѣ, чѣмъ и обнаруживается купеческая основа его богатства и знатности. Замѣчательно, что, по свидѣтельству отлічнаго олонецкаго сказпіеля Рябинина, во время похожденій Ставра и его жены въ Кіевѣ, Ильи Муромца еще не было при Владимірѣ (¹).

Всѣ упомянутыя былины, повидимому, принадлежать къ особому эпосу про гостиныхъ людей, центромъ которого является градъ Черниговъ. Похожденія ихъ, какъ мы видѣли, подобно похождениямъ всѣхъ вообще сватающихъся богатырей, связаны лишь на живую нитку съ эпосомъ кіевскимъ, при чемъ на долю Владиміру князю достается нерѣдко роль далеко не завидная. Но есть еще одинъ богатырь—несомнѣнно изъ разряда гостиныхъ людей и въ тоже время изъ сватающихъся. Но пронсходенью онъ прямо изъ-за моря, прищлываетъ къ Кіеву на пораблѣ во главѣ своей торговой дружины, людей работныхъ, какъ онъ ихъ называетъ, съ видами на торговлю въ Кіевѣ (ради чего онъ и задарвываетъ князя), а равно и на племянницу Владимірову, отъ которой однако же отказывается, послѣ того какъ она сама приходитъ къ нему и напрашивается на замужество съ нимъ (черта, попадающаяся въ эпосѣ разныхъ народовъ). Впрочемъ по нѣкоторымъ пересказамъ онъ на ней все тапі женится. Это Соловей Будиміровичъ. Какъ и съ другими сватающимися богатирями, Владимиръ князь связанъ съ нимъ исключительно частнымъ, домашнимъ образомъ, а съ настоящимъ представителемъ Владиміровой Руси, съ главнымъ земскимъ богатыремъ, Соловей Будиміровичъ, какъ и всѣ сватающіеся, совсѣмъ не сходится. И Соловей, какъ всѣ сватающіеся, остается поэтому въ сторонѣ отъ ядра богатырскаго эпоса. На варяжскій складъ во всей его личности и обстановѣ указано уже давно. Складъ этотъ сказывается въ стремленьи его аристократически отличать себя со своей матушкою отъ работной подневольной дружины особаго рода богатыми сходенками съ корабля. Варяжскій колоритъ прямо видѣнъ въ описании его корабля, напоминающемъ тотъ наружный видъ не то итици, не то звѣря, какой придается кораблимъ въ скандинавскихъ сагахъ (²).

Варяжское соединеніе гостя съ дружинникомъ замѣтно и въ Чурилѣ Пленковичѣ, но его похожденья уже прямо замѣшаны въ основную часть эпоса, причемъ личность Чурили получаетъ зна-

¹) Миллера Илья Муромецъ 634—635.

²) Это подробно изложено А. А. Котляревскимъ въ его статьѣ: «Скандинавскій корабль на Руси» (Древности. Труды Московскаго Археологического Общества, ч. I стр. 39—40).

— 45 —

ченіе отрицательное, какъ крайне несочувственная и народу кіев-
скому и любпмому кіевскому богатырю. Сыномъ богатаго гостя
является въ былнѣ Кирши Данилова и Добрыня Никитич, про
котораго и про самого говорится въ другой былнѣ, что онъ
три года приторговывалъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ этотъ также, значитъ,
юстиный сынъ (по другимъ пересказамъ однако илемянникъ Вла-
диніра) оказывается, подобно Дунаю, человѣкомъ выбалымъ. Этимъ
послѣднимъ качествомъ отлічается и Михайло Потыкъ, одною
стороною своихъ похожденій напоминающій также и брачныя
похожденья Ивана Годиновича. Но и у Добрыни Никитича имѣются
въ свою очередь такія же похожденья съ Мариною, прибѣгающею
къ чародѣйству (точно также какъ и жена Потыка), а потомъ
проучиваемою Добрыней съ такимъ же варварствомъ, съ какимъ
Иванъ Годиновичъ проучиваетъ свою Марью Дмитриевичну, а
Потыкъ свою Марью Подоленку Лиховидьевну (¹). Добрыня Ни-
китичъ, подобно Ивану Годиновичу и Соловью Будимірови-
чу, имѣетъ и свою особую, лично ему служащую дружину.
Но если такія черты сближаютъ Добрыню и Потыка съ богаты-
рями сватающимися и со старымъ варяжскимъ складомъ нашего
лѣтописнаго эпоса, то съ другой стороны они оба окончательно
введены въ нашъ эпническій кругъ земскихъ богатырей, и притомъ
не такъ, какъ Чурила, не со значеніемъ отрицательнымъ, а какъ
личности во многихъ своихъ похожденіяхъ смягчившіяся, очело-
вѣчившіяся и ставшія до того сочувственными кіевской богатыр-
ской средѣ, что съ ними даже по преимуществу связывается узами
названаго братства самъ Илья Муромецъ.

Обратимся же теперь къ той основной и цѣлостной части нашего
этоса, душею которой является этотъ богатырь крестьянинъ. Но
и тутъ мы не сразу дойдемъ до него самого, а сперва познако-
мисься съ тѣмъ богатырскимъ поколѣніемъ, на смѣну которому
долженъ былъ придти Илья, а равно и съ эпическімъ предтечей
послѣдняго—тѣмъ Селяниновичемъ, который хотя и былъ открыть
г. Рыбниковымъ одновременно съ богатырями старшими, но по
своимъ внутреннимъ качествамъ никакъ не можетъ быть относимъ
къ одному съ ними роду. На старшее поколѣнье богатырей указы-
валъ еще К. С. Аксаковъ на основаніи нѣкоторыхъ намѣловъ на
нихъ въ пзвѣстныхъ уже въ то время былинахъ. Между ними

i) Въ нѣкоторыхъ пересказахъ Добрыня вѣчается съ Мариною въ кругъ раки-
товъ куста, подобно тому какъ это проходитъ у Дуная съ Настасью Короле-
винской въ пересказѣ Кирши Данилова: черта, отвѣвающаяся языческому ста-
риною.

— 46 —

даже прямо упоминался *Святогоръ*, оказалывшійся, послѣ открытій г. Рыбникова, главнымъ представителемъ богатырства старшаго, упоминался на ряду съ Самсономъ, оказывающимся послѣ этихъ открытій, дополненныхъ Гильфердинговскими, не кѣмъ инымъ, какъ тѣмъ же Святогоромъ, съ примѣсью нѣкоторыхъ чертъ библейскаго сплача, но зажившимъ у народныхъ пѣвцовъ и своею особою жизнью (¹). Хотя богатырямъ этимъ въ одной былинѣ и предоставлялось участіе въ бою съ татарщиной, но отъ ихъ потѣхъ богатырскихъ становилось жутко и самому народу кіевскому: «котораго толкнутъ, тому смерть да смерть». При такой своей гибельной неловкости, сами они (подъ общимъ именемъ старшихъ богатырей) выставлялись дивующимися противоположнымъ качествамъ Ильи Муромца — поѣздѣ его молодежной и поступочѣ богатырской. Изъ воспоминаній молодости вынесенъ былъ К. С. Аксаковымъ разсказъ о богатырѣ съ гору, который самъ себя называетъ *уродимъ*, говоря Ильѣ Муромцу: «меня и земля не дережить; нашелъ себѣ гору и лежу на ней». Отъ ударовъ Ильи ему представляется только, что онъ или за сучекъ запѣпился или за камешекъ задѣлъ. Дѣло въ томъ, что въ сравненіи съ нимъ богатырь Илья не болѣе какъ что-то въ родѣ сказочнаго «мальчика съ пальчикѣ». Ясно, что этотъ богатырь-гора — тотъ же Святогоръ, котораго образъ окончательно возсталъ передъ нами только съ открытіями г. Рыбникова. Самое имя его находится въ связи какъ съ его объемомъ, такъ и съ пребываньемъ его на горахъ или щелейхъ (скалахъ). Вопросомъ остается, чтò значить прилагательное святой въ первой половинѣ его имени, а равно и въ примѣненіи къ тѣмъ горамъ, на которыхъ олъ живетъ. Предиположенье, что *Святогоръ* образовалось изъ святъ Егоръ остроумно, не болѣе. Дѣло въ томъ, что въ похожденияхъ Святогора нѣтъ ничего общаго съ народною подкладпою святаго Егорія (въ пѣсняхъ обрядовыхъ и въ духовномъ стихѣ) (²). Но какъ бы ни объяснялось имя, образъ богатыря совершенно ясенъ. Онъ живетъ на горахъ высокихъ да щелейкахъ толстыхъ, и не юдитъ на св. Русь (³), не догадываясь сдѣлать то, что сдѣлалъ знаменитый герой

¹) Часто такимъ образомъ Святогоръ упоминается рядомъ со своимъ, такъ сказать, эпическимъ двойникомъ Самсономъ. Но у Гильфердинга въ № 270-мъ подъ двойнымъ именемъ Самсонъ-Святогоръ является очевидно одно лицо.

²) Всѣ попытки сбить обонѣ т. Н. Петрова Труды Кіевской Духовной Академіи 1871 г. Х, 30-32) едва ли могутъ быть приняты удачными. Едва ли также можно придать какое-либо особенное значеніе тому, что въ одномъ изъ варьянтовъ стиха «ъ Анкѣ-в иѣ оба лица соединяются въ одно: «Егоръ-Святогоръ». Черта эта слишкомъ одинока.

³) Гильф. № 1.

— 47 —

пранскихъ сказаній Рустемъ, котораго не только земля, но и ка-
мень не сносиłъ, пока онъ не отдѣлался отъ части своей
громадной силы (¹). А Святогору не меньше Рустема «грузно отъ
силушки, какъ отъ тяжелаго беремени». Ему даже не съ кѣмъ
силой помѣряться. Вотъ и приходитъ Святогору въ голову мысль
переворотить землю (²). Но какъ бы въ отѣтъ на подобную пе-
хвальбу попадается ему на пути «маленькая сумочка переметная».
Пытается ее поднять Святогоръ, но отъ натуги только угрязаетъ
по колѣни въ землю (по нѣкоторымъ варьянтамъ даже въ камень),
а по бѣлу лицу у него не слезы, а кровь течетъ. Вліяніе христи-
анское сказалось въ одной пѣснѣ (гдѣ Святогоръ является подъ
именемъ Самсона) въ томъ, что туже сумочку легко подымаетъ
ангелъ отъ Господа, полыняющій ему, что «погружена вся тягота»
въ эту сумочку. Такой же испытующій ангелъ является въ серб-
скомъ эпосѣ не въ мѣру также похвалившемуся Марку Короле-
вичу. Въ томъ же духѣ задумано и старое лѣтописное преданіе
объ обращѣ, которые «быша тѣломъ величи и умомъ горди, и
Богъ потреби я, помроша вси, и не остася ни единъ обринъ».

Точно также суждено было известиться безъ наслѣдка и Святогору со
всѣмъ родомъ старшихъ богатырей, известись, чтобы очистить дорогу
младшему богатырскому поколѣнію. Въ одномъ, уже прозанческомъ
разсказѣ мѣсто ангела занимаетъ лице, называющее себя Мику-
лою Селениновичемъ. Умѣя совладать съ тѣмъ, на что не хвѣ-
таетъ всей громадной силищи Святогора, Микула проявляетъ силу
ного рода—качественную, а не количественную: онъ легко носить
чудесную сумочку, и не думая при этомъ угрязать въ землю.
Встрѣтившись со Святогоромъ, онъ научаетъ его узнать своем
судьбу отъ чудеснаго кузнеца, который гуетъ два тоннихъ волоса.
Эти два волоса указываютъ на предстоящую ему жизнь вдоемъ—
въ брачномъ союзѣ съ дочерью какого-то каллини, которая трид-
цать лѣтъ лежитъ во гнощѣ. Все это представляется уже до-
вольно туманнымъ въ поблекшемъ видѣ дошедшихъ до насть
прозанческихъ разсказовъ, но основной смыслъ еще ясенъ. Гор-
дость Святогора оскорблена такимъ неподходящимъ бракомъ: онъ

¹) Mohl, Livre des Rois, II, 167.

²) Подробности, съ кавми передается объ этомъ намѣреніи Святогора (или Самсона) — происхождения книжнаго, какъ оно видно даже изъ употребленнаго въ билинѣ слова *аше*. Источникъ — въ рукописномъ «Прѣніи живота со смертіем», гдѣ говорится отъ лица то Самсона, то Александра Македонскаго: «аше бы было кольце въ землѣ утверждено, и азъ бы всю землю поворотилъ». А. Н. Веселовский замѣчаетъ, что «это, очевидно, переначенный анекдотъ объ Архимедовой точкѣ». (Вѣст. Евр. 1875 г. IV, 769.)

— 48 —

Ђдетъ къ сулимой ему невЂстъ, ударяетъ ее мечемъ и пускается безъ оглядки въ обратный путь. Но то, чёмъ онъ думалъ отдѣлаться отъ своей судьбы, именно и служитъ къ исполненію ея приговора: извѣстная тема сказаній о силѣ рока, столь распросetrанныхъ у всѣхъ народовъ. Святогоръ встрѣчается съ неописанною красавицей, которая и становится его женою; но по рубцу на ея груди онъ узнаетъ изъ ея объясненій, что она пѣсть именно та, которая когда-то лежала во гноищѣ и испѣлилась отъ удара мечемъ какого-то промелькнувшаго впятязя. Святогоръ заключаетъ изъ этого, что «суда Божія на добромъ конѣ не объѣхатъ» (¹). Точно также предстояло подстеречь Святогора и другому суду Божію. Извѣстно, что на старинномъ языке судомъ Божіимъ назывался не только бракъ, но и смерть.

Прежде однако же чёмъ перейти къ сказанію о Святогоровой смерти, мы должны остановиться на былинахъ, которые выяснять намъ окончательно характеръ силы, недостававшей Святогору и развившейся въ Микулѣ Селяниновичѣ. То—былины, въ которыхъ Микула встрѣчается не со Святогоромъ, а съ другимъ лицемъ, отличающимся отъ Святогора тѣмъ, что называетъ былна «хитростью-мудростью» и все таки не умѣющимъ сдѣлать того, что легко дается Микулѣ. Лице это Вольга Святославовичъ (въ пересказахъ олонецкихъ) или Волхъ Всеславьевичъ (у Кирши Данилова, которому не была однако же извѣстна встрѣча Волха съ Микулою). Имя Волхъ сближали съ волхвованьемъ, пмѣя въ виду ту «хитрость-мудрость», которая въ сказкахъ называется «хитрой наукой», а сводится на тоже чародѣйство. Отчество Всеславьевичъ mineаетъ о Всеславѣ Полоцкомъ, по преданію, сохранившемуся въ лѣтописи, рожденномъ отъ волхвованья, а по «Слову о полку Игоревѣ» оказывающемся оборотнемъ. Волхъ Всеславьевичъ въ былинѣ то же оборотень; вся «хитрость-мудрость» его и заключается въ томъ, что, оборачиваясь звѣремъ, рыбой и птицею, онъ совершаетъ искусные ловы, а оборачиваясь мурашикомъ, подготовляетъ успешный исходъ предиринимамсмому имѣ походу. Рожденіе «отъ волхвованія» также имѣется и въ былинѣ: въ нѣкоторыхъ пересказахъ ся Волхъ родится отъ змѣя и рожденіе его сопровождается велич

¹) Въ тѣхъ варьянтахъ, гдѣ Святогоръ является подъ именемъ Самсона, за женитьбой его салѣдуетъ позмѣна ему жены—совершенно соответственно обиблейскому разсказу, при чемъ важное значение получаютъ и семь класовѣ аніельскихъ на головѣ у богатыря.

— 49 —

кими знаменіями во всей природѣ (¹). Другая форма имени бога-
тыря — Вольга — въ сущности отлична отъ Волха, имени,
объясняемого качествами лица, изъ нарицательнаго ставшаго
собственнымъ. Вольга = Вольгъ, а Вольгъ чрезъ присоедине-
ніе в (согласно народной фонетикѣ) образовался изъ Ольгъ =
Олегъ (²). Не безъ основанія и въ самыхъ похожденьяхъ Вольги
находили нѣчто общее съ лицемъ, задолго предшествовавшимъ
Всеславу и, подобно ему, оставившимъ слѣдъ въ эпическихъ отзву-
кахъ лѣтописи — съ Олегомъ Въщимъ (т. е. тѣмъ же чародѣемъ,
кудесникомъ). Въ самомъ походѣ Вольги со своею дружиною хороб-
рою въ Золотую Орду (по другимъ пересказамъ — Турецъ-землю) (³)
слышится, можетъ быть, сквозь географические термины двухъ
позднѣйшихъ эпохъ, отзвукъ чудеснаго похода Олега въ Царь-
градъ, похода, который и снискалъ ему прозвище Вѣщаго (т. е.
хитраго-мудраго). Сила однако не въ томъ — не въ этихъ именахъ
отдѣльныхъ историческихъ личностей старой поры; сила въ томъ,
что былинный Волхъ-Вольга отражаетъ въ себѣ общій строй тѣхъ
временъ, когда въ князьяхъ нашихъ еще сказывалась стихія ва-
ряжская. Въ качествѣ племянника Владимірова онъ пожалованъ
тремя городами иѣздить по нимъ за получкою (⁴), а потомъ,
послѣ похода въ чужую землю, раздѣляетъ полонъ со своею дру-
жиною и является такимъ образомъ добычникомъ и завоевате-
лемъ въ духѣ Игоря и Святослава (⁵).

¹) Такое чудесное происхожденіе и такія знаменія приснываются выдающимся героямъ въ эпохѣ разныхъ народовъ. У насъ, кромѣ Волха, чудесныя знаменія сопровождаютъ, по нѣкоторымъ былинамъ, рожденье Добрыни, неломинающаго отчасти Волха и оборотничествомъ, съ тою развицею, что онъ не самъ обер- тчивается, а его оборачиваетъ Марина (какъ Потыка Марья Лебедё).

²) Самое отчество Святославовичь, хотя, какъ отчество, и оказывающеся анахронизмомъ, отводить насъ въ древній периодъ нашей исторіи.

3) А по нѣкоторымъ—Индію, которая тутъ замѣшалась изъ княжныхъ сказа-
заній объ индѣйскомъ царствѣ. Замѣтимъ, что г. Всев. Миллеръ и самого Волыу
выводить изъ книгъ — по прямому пути отъ Александра Македонскаго съ его
знаменитымъ индѣйскимъ походомъ. Но вѣрнѣе, что тутъ только извѣстная при-
мисъ князная.

4) Въ одномъ изъ Гильфердинговскихъ пересказовъ (№ 255) они прямо названы
удѣломъ Вольги, который вирочемъ смѣшанъ тутъ съ Иваномъ Годиновичемъ (такъ
какъ и тотъ вѣдь племянникъ Владиміру).

5) Въ одномъ изъ пересказовъ купцы и бояре въ славномъ городѣ Турецкій,
перестаютъ платить дань Владиміру, и Вольга ѣдетъ за этою данью. Во всѣхъ
другихъ пересказахъ Вольга собираетъ ее для себя. Въ томъ же исключитель-
номъ пересказѣ (Гильф. № 55) дружина у него въ 40000; во всѣхъ осталныхъ
она малочисленна по обычаю богатырскому: тридцать молодцевъ безъ единаго,
самъ Вольга во тридцатнихъ.

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

4

— 50 —

Выхавъ однажды за получкою, Вольга и замѣтилъ во чистомъ
полѣ ратая, но, замѣтивъ, только на третій день могъ догнать
его—съ такою быстротою передвигался онъ по необъятному полу
на своей кобылѣ соловенькой: въ край уѣдетъ — другаго не ви-
дать (¹). На привѣтъ Вольги и вопросъ объ имени и изотчествѣ
оратай описываетъ весь кругъ своей дѣятельности, заканчивающі й-
ся вареніемъ пива, за что мужички его будутъ чествовать Ми-
кулушкой Селяниновичемъ. Вольга приглашаетъ Микулу «поѣхать
ему въ помочь», или «отводить ему вотчины», или наконецъ «брать
съ нимъ Турпнецъ и Орѣховецъ» (²), т. е. непокорные ему города.
Микула согласенъ, но вспоминаетъ, что онъ оставилъ свою сошку
во бороздохѣ, а надо бы прибрать ее за рапитовъ кустъ, чтобы
тамъ могъ ее найти только тотъ, кому она нужна — свой брать
мужичекъ. Вольга посылаетъ за сошкой патерыхъ изъ своей дру-
жинъ, потомъ десятерыхъ, наконецъ ёдетъ самъ со всюю дружи-
ною, но даже и всѣ они вмѣстѣ не могутъ совладать съ сошкой.
А подходить Микула, хватаетъ одной рукой и отбрасываетъ какъ
ничего за рапитовъ кустъ. Эта сошка Микулина примыкаетъ съ
одной стороны къ разряду предметовъ, неожиданно оказывающихся
тяжелыми въ эпосѣ у различныхъ народовъ; но мѣсто ея тѣмъ
скорѣе въ разрядѣ преданій о чудесномъ орудіи земледѣльческомъ,
орудіи, такъ сказать, недотрогѣ, съ которымъ можетъ справиться
только избранное лице. У насъ эта сошка, съ которой не можетъ
совладать дружина, способная однакоже разгромить цѣлое царство,
является вполне соотвѣтствующею той сумочкѣ съ тяной земною,
для подтема которой не хватило всей силы богатыря — горы, со-
бировшагося переворотить землю. Для того, чтобы справиться съ
этой сошкой, недостаточно оказалась даже та хитрость — му-
дрость, которой обладаетъ Вольга. Дѣло тутъ, стало быть, не
только не въ избыткѣ силы (на самомъ дѣлѣ не дающемъ воз-
можности ею пользоваться), но даже не въ ловкости и изворотли-
вости, а въ умѣлости совершенно особаго рода — той, чтò назы-
ваютъ быносливостью или выдержкою. Этою чисто качественною
силою обладаетъ по народному пониманію земледѣлецъ—тежакъ,
какъ его называютъ Сербы (³).

¹) Въ описании каменистой почвы, съ которой имѣетъ дѣло оратай, сказывается природа того отдаленного сѣвера, куда была занесена былина, гдѣ она усвоилась и гдѣ только и сохранилась. (Тоже надо замѣтать и о щельяхъ Святогора).

2) Такъ представляется оно въ трехъ различныхъ оловецкихъ пересказахъ (Гильф. №№ 32, 55, 253)

3) Ср. ст. древне-русскимъ тяжаръ (Аристова: Прозышенпость древней Руси,

— 51 —

Микула между тѣмъ разстается со своимъ сошкою, чтобы никогда
болѣе ею не пахивать (¹). Онъ охотно сдается на пригла-
шеніе князя помочь ему совладать съ городами, потому что
жители ихъ ему насолили. Хотя онъ и называетъ этихъ жителей
тѣми же мужиками,— у нихъ нравы и пріемы совершенно иные,
непонятные и несочувственные мужики: они требовали у него за
провозъ соли грошовъ подорожныхъ, т. е. пошлины, а онъ это счень
насиліемъ и пустилъ тутъ въ ходъ свою богатырскую силу (²). Но
Селяниновичъ не удовлетворился и этимъ: онъ радъ случаю еще
разъ проучить городскихъ разбойниковъ, помогая князю спастись
отъ приготовленной ими для него засады.

Когда Селяниновичъ вмѣстѣ съ княземъ пускаются въ путь,
Вольга на своемъ богатырскомъ конѣ никакъ не можетъ догнать
Микулу на его кобылѣ соловенькой. Въ отвѣтѣ на удивленіе
князя Микула называетъ его глупымъ Волью Святославовичемъ,
подобно тому какъ послѣ безуспѣшной возни около его сошки онъ
замѣчаетъ: «то не мудрая дружинушка хоробрая». Выставляя
князя крайне нуждающимся въ Селяниновичѣ, одинъ изъ переска-
зовъ заставляетъ перваго обращаться къ послѣднему такимъ образ-
зомъ: «старый ты мой дядюшка Микулушка». Такимъ образомъ
если Владимиръ князь ему родной дядюшка, то Селяниновичъ дядя
названый. А по народному «названое родство паче роднаго» (³).

Въ лицѣ Вольги сохранился еще отпечатокъ той дѣятель-

стр. 57. Не менѣе замѣчательно древне-чешское zeme tehy и далматинское тя-
жити (возбѣлывать поле). Jirecek, Recht in Böhmen und Mähren I, 34.

¹) Гильф. № 255.

2) Такъ въ пересказахъ Рыбниковскихъ. У Гильберданца уже иначе: жители города хотѣли отнять у него соль, или же зафальшивилъ его казну; повидимому, тутъ уже замѣтна порча. Н. И. Костомаровъ (Вѣстн. Евр. 1873 г. II, 593) понимаетъ нашу былину иначе: онъ видить въ Микулѣ готовность идти съ княземъ противъ своихъ. Напротивъ г. Ждановъ (Матеріалы для Ист. Стоглаваго Собора въ Ж. Мин. Нар. Пр. 1878 г.) понимаетъ дѣло такъ же, какъ и мы: мужчины взиматели грошовъ подорожныхъ — въ сущности горожане, представляющіеся крестьянину насильниками.

3) Г. Всев. Миллеръ (Ж. М. Н. Просв. 1878 г. дек.) выпадается прозвести
Микулу отъ Николая, сонерника на олимпійскихъ прагхъ Александра Македон-
скаго. Сошку Микулану онъ производить отъ узла, завязаннаго Гордіасомъ—по
пропсхожденію пахаремъ. Нѣкоторая примѣсь сказаній книжныхъ можетъ, по-
жалуй, оказаться и въ былине о Микухѣ, но непонятно, какъ такой дѣльный и
живой учепый, какъ г. Всев. Миллеръ, можетъ отрицать народный смыслъ бы-
лны и утверждать даже (въ этомъ случаѣ, впрочемъ, вслѣдъ за Н. И. Костома-
ровымъ), что Микула дадеко не нѣжно относятся къ мужинку. За что бы въ такомъ
случаѣ «любила его мать сыра земля»? (о чемъ ниже). Вирочемъ, народный
смыслъ эпоса усматривается только въ царскомъ его составѣ.

*

— 52 —

ной стороны власти княжеской, которой уже и слѣдъ простылъ въ эпическомъ князѣ Владимірѣ. Но если и дѣятельный Вольга вы- ставлется не обходящимся безъ Селянновича, то какъ же празд- ному Владиміру князю обойтись безъ крестьянскаго сына Ильи?

Въ Микулѣ сохранился какъ бы первый набросокъ того, чтѣ развилось потомъ въ долгую, обильную похожденіями, но притомъ и цѣльную жизнь знаменитаго Муромца. Ему пришлось сдѣлаться главнымъ представителемъ младшаго богатырскаго поколѣнія и свидѣテлемъ окончательнаго торжества надъ Святогоромъ «суда Божія». Началъ же Илья, какъ извѣстно, съ того, что цѣлыхъ тридцать лѣтъ сиднемъ просидѣлъ въ своемъ селѣ Карачаровѣ. Онъ въ этомъ отношеніи не оказывается одинокимъ. «Геронческому эпосу свойственно, говорить Я. Гриммѣ, представлять дѣтство и первую молодость омраченною тѣлесными недостатками, потомъ же вдругъ давать выступить впередъ блистательнѣйшему про- явленію долго сдерживаемой силы». За этимъ слѣдуетъ у Гримма указаніе на различныхъ героевъ германскихъ и скандинавскихъ, начавшихъ свое поприще сходно съ нашимъ Ильей. Съ ними можно сопоставить не меньшее число соответственныхъ сидней — потомъ богатырей—восточныхъ. Во всенародныхъ сказкахъ этому в-&mdash;в&mdash;полнѣѣ соответствуетъ загнанное положеніе младшаго брата—зап- печника-дурачка, сразу становящагося потомъ удатнѣйшимъ доб- рымъ молодцемъ. Не владѣющій руками, ни ногами Муромецъ- ошущаетъ въ нпхъ силу по прызыву каликъ перехожихъ: «тм вставай, Илья, насъ не обманывай». Слова эти дѣйствуютъ на него, повидимому, съ неотразимою силою заовора. Но подъ влія- ніемъ христіанскихъ понятій дѣло приняло такой оборотъ, что сила въ Ильѣ пробуждается отъ ревностнаго желанія напоить накормить нищихъ странниковъ, не заставшихъ его родителей дома. Въ нѣкоторыхъ пересказахъ эти странники — самъ Иисусъ Христосъ и два апостола, которыхъ чудотворною милостью онъ и взысканъ за свое милосердіе къ страннымъ людимъ. Но сказаніе о чудесныхъ гостяхъ, щедро награждающихъ за оказанное имъ го- степріимство, существовало и до христіанства у различныхъ на- родовъ, такъ что въ христіанскую пору тутъ нерѣдко только пронсходила подстановка новыхъ именъ. Не удовлетворяясь тѣмъ, что Илья всталъ на ноги, чудесные гости вслѣдъ за тѣмъ надѣляютъ его особою силою при помощи питьица медвянаго. Чудодѣйное вліяніе живой или чѣлующей воды является также обще- распространеннымъ какъ въ геронческомъ эпосѣ, такъ и въ сказ- кахъ (¹). Но за псцѣленьемъ богатыря послѣдовало, по приказу

¹) Тѣ пересказы, гдѣ чудесные гости приносатъ съ собою чудесное питье, ко-

— 53 —

тѣхъ же странниковъ, выкатываніе Ильею въ такой же цѣлебной
влагѣ — росъ коня шелудиваго, т. е. также бывшаго долго боль-
нымъ, какъ онъ самъ, п сразу сдѣлавшагося конемъ молодецкимъ.
Такія превращенія съ конями богатырскими нзвѣстны и у дру-
гихъ народовъ (такъ оно было, на примѣръ, съ конемъ сербскаго
Марка и испанскаго Сида). Въ нашемъ сказаніи о началѣ бога-
тырства Ильи мы такимъ образомъ замѣчаемъ черты, существую-
щія и у другихъ народовъ. Но, являясь въ томъ или другомъ эпосѣ
по большей части разрозненными, черты эти сливаются въ нашемъ
сказаніи въ стройное цѣлое.

Калики перехожие съ перваго раза передали силы Ильѣ. На во-
просъ пхъ, что онъ чувствуетъ въ себѣ, Илья отвѣчаетъ по свя-
тогоровски, что онъ могъ бы переворотить землю. Тогда они дають
ему выпить еще, и силы у него оказывается только половинушка.
«Будетъ съ тебя, не то земля-мать носить не станетъ». Знаютъ
эти калики такого богатыря и предостерегаютъ Илью, чтобы онъ
не выходилъ драться со Святогоромъ. Не келятъ они драться ему
и съ Вольгой, потому что онъ «не силой возьметъ, такъ хитро-
стью-мудростью». Онъ не долженъ биться и съ родомъ Микуло-
вымъ, но по другой причинѣ: «его любить матушка сира зем-
ля» (¹). Съ такимъ предостереженіемъ соединяется обѣщанье ка-
ликъ Ильѣ, что смерть ему на бою не написана. Слова эти глу-
боко западаютъ ему въ память и онъ не разъ повторяетъ пхъ
самъ себѣ въ разныхъ случаяхъ своей богатырской жизни.

По уходѣ каликъ Илья отправился на работу крестьянскую —
вырубать дубье-колодье въ полѣ, чтобы расчистить его подъ наш-
ню. Вернувшись домой, удивились его родители. Но то была пер-
вая, за то и послѣдняя крестьянская работа Ильи. Еще сиднемъ
сидя, слыхалъ онъ про Соловья разбойника, который тѣ же трид-
цать лѣтъ просидѣлъ въ своемъ страшномъ гнѣздѣ, только не без-
дѣйствуя, а разбой держа и заложивъ дорогу прямойзжую въ Киевъ.
Вотъ и разгорѣлось у Ильи его богатырское сердце прочистить эту
заповѣдную дорожку. О томъ, какъ онъ выхалъ въ путь, сохрани-
лись различные подробности въ разсказахъ уже прозапческихъ, но
связанныхъ съ наглядными остатками въ той мѣстности, къ которой
приурочено было происхождѣе Ильи. Подъ Муромомъ п
понынѣ показываютъ старое русло Оки, засыпанное Ильей:
когда отецъ, не вѣря его сплѣ, не хотѣлъ его пускать въ Киевъ,

нечно, древнѣе тѣхъ, гдѣ Илья перерождается тѣмъ питьемъ, какое санъ онъ имъ
подаетъ, а они ему только отворачиваютъ.

¹) По другою пересказу Мпіула сильнѣе Святогора ств матушки ств
сврой земли (Рыбн. II, № 2). Но мы знаемъ уже, что это особаго рода сила.

— 54 —

онъ вышелъ на Оку, уперся плечемъ въ гору, сдвинулъ ее съ кругато берега и завалилъ Оку; такъ что теченье ея измѣнилось. А близь села Карачарова (въ котором до сихъ поръ живетъ родъ крестьянъ Ильюшиныхъ, прямо производящихъ себя отъ Ильи Муромца) показываютъ часовню во имя Ильи пророка, выстроенную на томъ мѣстѣ, гдѣ подъ ударомъ копыта поня Ильи, при самомъ его выѣздѣ въ путь, ударилъ ключъ, и понялъ бьющій. Но въ мѣстности, присвоившей себѣ честь быть родиною Ильи, сказанья о немъ уцѣлѣли только въ такомъ отрывочномъ видѣ. Чтобы прослѣдить дальнѣйшіе переходы въ его богатырской жизни, мы должны снова перенестись на тотъ отдаленный сѣверъ, гдѣ съ такою ясностью сохранились воспоминанья объ его отношеніяхъ къ богатырству старшему. По нѣкоторымъ пересказамъ олонецкимъ, Илья ёдетъ прежде всего отыскать того Святогора, о котором говорили ему калики. По другимъ онъ встрѣчается съ нимъ служайно, — занявъ было мѣсто на его исполнинской кровати, а потомъ, при приближеніи богатыря «выше лѣса стоячаго, чуть пониже облака ходячаго», забравшись со страху на дерево. Или онъ вступаетъ со Святогоромъ въ бой, не смотря на страхъ, и въ концѣ концовъ оказывается у него въ карманѣ. Въ особомъ пересказѣ онъ попадаетъ туда послѣ знакомства съ женой Святогора во время глубокаго сна старшаго богатыря. Надо замѣтить, что въ карманѣ пришлось побывать и Добрынѣ Никитичу, притомъ же не у богатыря, а у богатырши — той Настасьи, съ которой онъ вступаетъ въ бой, терпитъ отъ нея пораженіе, а потомъ становится ея мужемъ. Настасья оказывается Микулишной, по объясненію нѣкоторыхъ сказителей дочерью Селяниновича. Исполнинскіе размѣры дочери заставляютъ предположить и въ отцѣ такого же исполина, какъ Святогоръ. Но это единственный намекъ на первоначальную принадлежность Микулы къ старшему богатырскому поколѣнію. Весь его внутренній складъ, какъ мы видѣли, положительно видѣляетъ его изъ этой грубой среды.

Сидѣнье въ карманѣ у Святогора и страхъ передъ нимъ служатъ только къ тому, чтобы напомнить о совершенно другихъ размѣрахъ младшаго богатырства и о томъ, что силы у Ильи только половинушка. Страхъ на первый мигъ замѣчается въ эпосѣ разныхъ народовъ даже у самыхъ сильныхъ богатырей. На вопросъ Святогора Ильѣ, велика ли въ немъ сила,—Илья отвѣчаетъ, что «сила въ немъ небольшая, но что онъ побиваетъ свою храбростью» ('), —храбростью, которая всегда оказывается у него

¹) Гильф. № 270.

— 55 —

послѣ побѣженного имъ минутнаго страха. Не мудрено, если во
всѣхъ пересказахъ Святогоръ вступаетъ съ Ильей въ союзъ на-
званаго братства. Вотъ они ёдутъ вмѣстѣ и наѣзжаютъ на гробъ,
а у гроба надпись: «кому суждено въ гробу лежать, тотъ въ него
и ляжетъ». Гробъ приходится по Святогору, который накрываетъ
себя и крышкой, да ужъ и не можетъ потомъ приподнять ее.
«Знать судьбина поискала меня», говоритъ онъ, уже въ дѣлѣ же-
нитьбы испытавшій, что такое судьба. А все онъ еще пытается
высвободиться изъ гроба, крышка которого «Божьимъ изволомъ
приросла». Но удары по ней мечемъ Святогора, направляемымъ, по
просьбѣ его, Ильей Муромцемъ, служатъ только къ тому, что отъ
каждаго удара наростаетъ по желѣзной полосѣ на крышкѣ, такимъ
образомъ окончательно прикрѣпляемой къ гробу. Напрасно ста-
рается Святогоръ умножить силу въ Ильѣ, дыша на него черезъ
щелочку своимъ богатырскимъ духомъ (по другимъ пересказамъ,
приказывая ему лизнуть выступающаго у него черезъ гробъ потому
или ппны) (¹). Чувствуя въ себѣ, хотя и безъ пользы для Свято-
гора, прибыль силы, Илья отказывается принять весь его богатыр-
скій духъ. «Будетъ съ меня, говоритъ онъ, а то и земля носить
не станетъ». И умно поступилъ Илья, не позабывъ замѣчанья
каликъ, что будетъ съ него и половинной силы. Самъ Святогоръ
сознается, что онъ хотѣлъ подъ конецъ дохнуть на Илью мер-
твымъ духомъ: Отчаявшись въ собственномъ спасеньи, старшему
богатырю хотѣлось по крайней мѣрѣ не дать жить и младшему.
Но вѣдь смерть Ильѣ и на бою была не написана. Невольно по-
коряясь наконецъ судьбѣ, Святогоръ завѣщаетъ ему свой мечь-
кладенецъ и умираетъ, а сквозь гробъ проходить его слезы горю-
чія (²).

Въ одномъ, по состоянию стиха уже не важномъ пересказѣ,
Муромлянъ (очевидно Илья) сходится съ Самсономъ (тотъ же Свя-
тогоръ) и какимъ-то Кольваномъ, принадлежащимъ, очевидно, къ
тому же старшему поколѣнію. Всѣ трое похваляются переворо-
тить землю, потомъ попадается имъ сумка съ тягою, и они не мо-
гутъ съ нею совладать. Въ былѣнѣ этой, очевидно, утрачены

¹) Гильф. № 270 и 273.

2) Гильф. № 119. Въ одномъ пересказѣ (Гильф. № 265) Илья ёдетъ къ отцу Святогора за благословеньемъ для сына передъ смертію. У Рыбникова Илья посвящаетъ отца Святогорова вмѣстѣ съ самимъ Святогоромъ, послѣ того какъ они побратались. Вездѣ встрѣча съ отцемъ Святогора представляетъ для Ильи своего рода опасности. Чтобы спастись отъ его сокрушительнаго рукожатія, Илья подсовываетъ ему кусокъ раскаленнаго желѣза и отецъ Святогора хорошо отзывается о крѣшности его руки.

— 56' —

существенные черты различия между Ильею и богатырями стар-
шими. Но въ ней замѣчательно то, чтò слѣдуетъ далѣе. Съ неба
раздается голосъ: «впереди не похваляйтесь всею землею вля-
дѣти... Ёздите по Руссеп, дъллайте защиту»... (¹). Это послѣднее
предписаніе непримѣнило къ богатырямъ старшимъ, но наслѣд-
никъ меча Святогорова, Илья Муромецъ, дѣйствительно пользуется
имъ, чтобы дъллать защиту.

Въ послѣднее время было у насъ высказано предположеніе, что
богатыри старшіе пришли къ намъ книжнымъ путемъ изъ Визан-
тии. Отдѣльные случаи книжнаго вліянія на нашъ быльевой эпосъ
не подлежать сомнѣнію (Индія богатая, Самсонъ, левъ-звѣрь,
Леванидовъ крестъ, горы Сорочинскія, Сафатъ рѣка и т. п.). Если
же вообще говорить о заимствованіяхъ, то заимствованія изъ
Византии представляются у насъ всего болѣе правдоподобными.
Но всѣ доказательства византійскаго происхожденія старшихъ
богатырей сводятся пока на кое-какія черты сходства между Свя-
тогоромъ и Анкиою — личностію известнаго стиха, книжное
происхожденіе которой несомнѣнно, а зависимость отъ геропче-
ской личности византійскаго Дигениса очень правдоподобна (²).
Но это еще довольно слабое доказательство заимствованности
нашего старшаго богатирства. Впрочемъ если бы и удалось поло-
жительно доказать сходство его съ каплими-нибудь геропческими
образами византійскими, все же осталась бы въ силѣ организче-
ская связь нашего старшаго богатырства съ младшимъ. Хотя бы
даже и заимствованное, старшее богатырство вошло, какъ неразрыв-
ное звено, въ самый основной строй нашего эпоса. Часто вспоми-
ная о томъ, что смерть ему на бою не написана, Илья Муромецъ
продолжаетъ тѣмъ самымъ и сознавать свое отличіе отъ богатыр-
ства старшаго. Сущность же этого отличія окончательно выяснится
только въ послѣднемъ похожденіи Ильи Муромца, выставляющемъ
его совершенно особенность отношения къ той силѣ, которая «поскала»
Святогора богатыря.

Станемъ же теперь слѣдить за жизнію Муромца съ той минуты,
какъ, сдѣлавшись свидѣテлемъ смерти своего «братца старшаго»,
онъ пустился съ его мечемъ - кладенцемъ приводить въ исполненіе
свой старый замысель — проложить прямо-зжую дорожку въ
Кіевъ. Собираясь въ путь-дорогу величкую, Илья Муромецъ «раз-
стилается» передъ батюшкой — попитъ у него прощеньица съ

1) Гильф. № 185.

2) См. статью А. Н. Веселовскаго: «Отрывки византійскаго эпоса въ русскомъ» (Вѣстник Европы 1875 г. апрель)

— 57 —

благословеньцемъ. «Я на добрый дѣла благословенье дамъ, а на худыя дѣла благословенья нѣтъ, отвѣчаетъ ему отецъ; не помысли зломъ на татарина, не убей во чистомъ полѣ христіанина. Но такая широкая терпимость на дѣлѣ оказывается тутъ неосуще- ствимымъ идеализмомъ. Въ большей части пересказовъ, впрочемъ, не отецъ, а самъ Илья налагаетъ на себя завѣтъ—проложить дорогу прямоїзную въ Кіевъ, не вынувъ оружія или не окровавивъ рукъ. Это, конечно, зависить и отъ времени, когда совершается имъ повздка: между заутреней и обѣдней христосской. Извѣстно, что вездѣ обязательными перерывами среди той почти постоянной войны, какую представляетъ намъ средневѣковая жизнь, слу- жили великие дни главнѣйшихъ христіанскихъ праздниковъ. Ильѣ Муромцу его миролюбивый зарокъ представляется, повидимому, соединимымъ съ давнишней его задачей побѣдить Соловья—такъ какъ ему нужно привезти его живьемъ къ Владиміру. Въ одномъ пере- сказѣ онъ даже прямо наговариваетъ на стрѣлу свою, чтобы она сшибла Соловья съ тѣхъ деревьевъ, въ которыхъ онъ себѣ свилъ гнѣздо, безъ навиду (кровавой раны) (¹). Первоначально, конечно, дѣло могло представляться и тапъ, что зарокъ Ильи даже и не распространялся на Соловья, какъ на чудовище. Но съ тече- ніемъ времени Соловей все болѣе и болѣе сталъ принимать человѣческія очертанія разбойника, гнѣздащагося къ лѣсу (своимъ систематическимъ грабежемъ оправдывающаго имя Скопы, прида- ваемое ему въ одномъ мѣстномъ преданіи Скопинскаго уѣзда Рязанской губерніи) (²), тапъ что П. И. Мельниковъ далеко не безъ основанія сопоставлялъ нашу былину съ полукнижнымъ ска- заньемъ въ рукописи XVII в. о сильныхъ Мордвинахъ, носив- шихъ имена птицъ (въ томъ числѣ и Соловья), а г. Квашинъ Самарянъ выставлялъ Вятчей, «лдущихъ вся нечисто»—родичами злодѣя, побѣдненаго Ильей Муромцемъ. Какъ бы то ни было, Ильѣ во время первой его поѣздки въ Кіевъ не пришлось огра- ниться расправою съ однимъ Соловьемъ; ему готовилась вѣрѣча, уже прямо вынудившая его нарушить свой или отцевскій завѣтъ. По дорогѣ къ Кіеву попадаетъ онъ подъ Черниговъ, который ока- зывается окруженнымъ силой несмѣтной—татарами по однимъ пересказамъ, литвой по другимъ. Пмя Черниговъ положительно преобладаетъ въ пересказахъ (³), вѣролтно въ слѣдствіе того,

¹) Но въ былине Кирши салое вынинманіе пьи стрѣлы счтагтся нарушеньемъ забѣта.

²) Связано, можетъ быть, съ самыми именемъ города Скопіна.

³) Попадается и Смолянинъ, и какіе-то Бекетовцевъ, Бычеговъ, Биткинъ, и никогда Турговъ (Турки?).

— 58 —

что къ эпическому кругу кіевскому были и вообще притянуты сказанія, первоначально принадлежавшія къ отдѣльному кругу черниговскому (съ нѣкоторыми остатками этого круга мы уже познакомились). Диковинность такой чисто эпической географіи, какъ Черниговъ по пути изъ Мурома въ Кіевъ, вполне соотвѣтствуетъ тому, что представляетъ любой народный эпост. Рисуемая были нами картина Чернигова, котораго жители каются-причащаются, готовясь къ неминуемой гибели, напоминаетъ лѣто-писныя описанія бѣдствій татарской поры. Ильѣ Муромцу стало жаль черниговцевъ. «Богатырское сердце разгорчиво и неуем-чиво», замѣчаетъ при этомъ была н. «Не хотѣлось было батюшку супротивникомъ быть, еще знать то его заповѣдь переступить», но какъ тутъ не помыслить зломъ на татарина, когда это значило бы дать ему безнаказанно убивать въ чистомъ полѣ христіанна? А равнодушно смотрѣть на убійство не тоже ли, что самому убивать? Вотъ та безхитростная логика простаго русскаго человѣка, которая заставляетъ его пораздуматься и рѣшить: «всякій заповѣдь кладываетъ, а не всякій-то исполняетъ». — Эта черта въ нашемъ эпосѣ соотвѣтствуетъ случаю, занесенному подъ 1127 г. въ Лавректьевскую лѣтопись. Князь Ярославъ Святосла-вичъ зоветъ Мстислава Владиміровича противъ Всеволода Ольго-вича, ссылаясь на крестное цѣлованіе, но игуменъ Григорій, сово-купивъ весь соборъ іерейскій, предписываетъ Мстиславу соблю-дать миръ, говоря: «на ны будетъ грѣхъ, аже переступишь хресть-кое цѣлованье; то есть лѣжѣ (¹), неже прольти кровь хрестьян-ску». Въ лѣтописи Ипатской это передано такъ: «то ти менше есть, онъ же переступивъ хретьное цѣлованіе на рать не вста-нешь, неже кровь пролити хретьянскую». Если игумну Григорію нарушеніе слова нужно для того, чтобы не начинать междоусобной войны, а богатырю Ильѣ для того, чтобы вступить въ бой съ татарами, то несходство тутъ только внѣшнее. Богатыремъ руково-дить тоже человѣколюбіе и, нарушая завѣтъ, онъ нарушаетъ его только по буквѣ, а не по духу. Не вооружись онъ на татаръ, и онъ бы, употребляя выраженіе Мономаха, «вдалъ сильнымъ погубити че-ловѣка». Но, нагулявшись по татарской силѣ и замѣчая, что она уже перестаетъ быть силою, онъ сейчасъ же опять даетъ ходъ завѣту отца. Обращаясь къ татарскимъ царевичамъ, онъ говоритъ имъ: «поѣзжайте вы по своимъ мѣстамъ и чините вездѣ такову славу, что святая Русь не пуста стоять, — на святой Руси есть сильнш-

¹) Надо, вѣроятно, считать: легчайшие (такъ опо по воскресенскому списку. П. Собр. Лѣт. VII, 27).

— 59 —

могучи богатыри». Ограничиваясь одною острасткою, онъ не за-
ботится даже о томъ, чтобы острастка эта соединялась непремѣнно
со славою его имени. Пусть только знаютъ враги, что есть на
Руси стоятели и оберегатели — а какіе тамъ, это все равно. Но
вотъ освобожденные имъ черниговцы зовутъ его къ себѣ царемъ
служить (¹). Илья отвѣчаетъ имъ отказомъ, выражаясь въ одной
пѣснѣ, что «не дай Богъ дѣлать изъ богатыря воеводу». Про себя
же онъ прямо говоритъ, что и не умѣлъ бы быть воеводою. Пред-
лагаютъ богатырю злато-серебро, но онъ отказывается и отъ за-
рабочаго (²). «Живите, братаны, по старому», говоритъ онъ черни-
говцамъ, а самъ только и думаетъ о томъ, какъ бы поскорѣе по-
пасть въ Кіевъ градъ. Совершивъ мимоходомъ совершенно неожи-
данный подвигъ и даже не придавая ему никакой особенной цѣнъ,
онъ такъ и рвется впередъ къ своему завѣтному подвигу.

Вмѣсто помѣхи подъ Черниговымъ нѣкоторые пересказы выста-
вляютъ другую—встрѣчу со станишниками - разбойниками (только
въ двухъ пересказахъ описываются обѣ помѣхъ одна за другою).
Онъ относится къ этимъ станишникамъ не такъ какъ къ Соловью,
а, повидимому, какъ къ гулящимъ людямъ изъ голытьбы. Ему
жаль ихъ до смерти убить и въ этомъ отношеніи онъ напоми-
наетъ историческаго Владиміра, боявшагося даже разбойниковъ
казнить смертію и такимъ образомъ какъ бы предвѣщавшаго
Мономаха съ его завѣтомъ: «ни права, ни крива не убивайте».
Сперва богатырь подзадориваетъ станишниковъ: презрительно отзы-
ваясь о своей одежнѣ и о своемъ запасѣ денежномъ, онъ опи-
сываетъ и то и другое такъ, что выставляетъ себя богатымъ (чего-
на самомъ дѣлѣ не можетъ быть, при его привычкѣ отказываться
отъ зарабочаго). Когда же у нихъ глаза разбѣгаются, онъ огра-
ничивается исключительно острасткою: стрѣляетъ не въ нихъ, а
въ лубъ, котораго разщепленѣе въ черенья ножевые заставляетъ
ихъ упасть отъ страха. Когда же они, очнувшись, предлагаютъ
ему добычу, онъ отвѣчаетъ, что «если бы ему брать золотую
казну, то за нимъ бы рыли ямы глубокія; если бы ему брать
платѣе цѣтное, за нимъ бы были горы высокія; если бы брать
ему добрыхъ коней, за нимъ бы гоняли табуны велике». Вотъ
какъ скромно объясняется у Нѣли, что, при случаяхъ къ добычѣ,
въ немъ однакоже нимало не развились тѣ привычки добычника,

¹) Употребляю выражение прекраснаю пересказа Архангельской губ., записан-  
ного г. Ефименкомъ. «Труды Этнограф. Отд. Моск. Общ. люб. естествозн. кн-  
V, вып. 2, стр. 19). И у Рыбникова иногда встречается: книземъ служитъ

2) Только въ одномъ пересказѣ онъ беретъ его (Рыбн. І, № 9).

— 60 —

которыя сказываються въ князѣ дружинникъ Волгѣ, а отчасти и во Владимірѣ столько-киевскомъ. Дѣло будто бы только въ томъ, что добычничество было бы не удобно. Но богатырь крестьянинъ отказывается и отъ того, чтобы взять станичниковъ въ «холопство вѣковѣчное». «Не охотникъ я у васъ овецъ пасти», говоритъ онъ имъ, отпуская ихъ на свободу съ однимъ условіемъ — сказать объ немъ Алеши Поповичу (а по другимъ пересказамъ Чуриль и Пленковичу). Вотъ единственное отличіе поведенья Ильи въ данномъ случае отъ поведенья его съ царевичами подъ Черниговымъ. Отъ станичниковъ требуетъ онъ, чтобы они пронесли молву именно о немъ — пронесли ее до Алеши (и.п. Чуриль). Это объясняется характеромъ того и другаго лица, характеромъ прямо противоположнымъ Муромцу, имя котораго и должно на нихъ произвести особенное сильное дѣйствіе.

Великодушіе нашегоъ богатыря подъ Черниговымъ и съ разбойниками послужило по препуществу поводомъ къ сближенью его съ испанскимъ Сидомъ. Въ свое время показавшись просто дерзостью со стороны Шевырева, сближеніе это много лѣтъ спустя снова выдвинулось впередъ у Θ. И. Буслаева, сославшагося при этомъ на то, что Сидъ выставляется лицемъ не знатнаго, а мѣщанскаго прописжденія. Но онъ, не смотря на такое прописжденіе, является однако же рыцаремъ, способнымъ оказывать пощаду врагамъ, но не способнымъ устоять противъ соблазновъ почета и власти. Эти отличія Сида, сгладившіяся у г. Буслаева, были очень ясно указаны Шевыревымъ, который сравнивалъ вовсе не для того, чтобы отождествлять. «Въ чертахъ П.П. Муромца, совершенно вѣрно разграничивалъ Шевыревъ, чувство личной тести не выдается надо всемъ, — нѣтъ, скорѣе главная черта его—служеніе міру... Въ своемъ самоотверженіи почерпаетъ онъ сознаніе своего достоинства... Но когда... при дворѣ Владиміра хотятъ отнять у него славу побѣды надъ Соловьемъ, тогда и въ немъ просыпается личное чувство, и онъ готовъ положить голову во неправдѣ передъ лицемъ всего народа. Онъ признаетъ въ себѣ личность, не какъ личность, а какъ необходимое орудіе служенія пользѣ общей».

Подвигъ съ Соловьемъ разбойникомъ, не дававшійся никому, дался Пльѣ Муромцу въ силу того, «что смерть ему на бою не написана» (1). Хотя дѣло и не обошлось безъ оружія, Плья осталѣ до поры до времени цѣлымъ разбойника, чтобы дать ему

1) Илья вспоминаетъ объ этомъ, ободряя своего коня, перепугавшагося Соловьинаго свиста (у Гильфердига въ № 171).

— 61 —

продѣлать у Владиміра всѣ его шуточки. Это должно послужить доказательствомъ, что подвигъ дѣствительно совершенъ. «Ай же ты дурень, князь столько-кіевскій», говоритъ богатырь Владиміру въ отвѣтъ на его сомнѣнія. Не менѣе безцеремонно и то, что, спрошенный Владиміромъ въ церкви объ имени-отчествѣ, Илья считаетъ ему наставление, что «здѣсь не то поютъ, не то слушаютъ, здѣсь идетъ обѣдня воскресенская». Но другому пересказу, также заставая Владиміра въ церкви, Илья, вѣроятно, по сходному побужденію, даже не бьетъ челомъ ему (¹): въ церкви вѣдь не князь хозяинъ (какъ это противоположно тѣмъ поклонамъ въ сторону властей, которые требовались византійскимъ богослужебнымъ ритуаломъ). Пѣсенъ, въ которыхъ Илья застаетъ князя въ церкви, теперь уже немного, но онѣ-то и соотвѣтствуютъ цѣли Ильи — поспѣть къ обѣднѣ въ Кіевъ. Въ большей части теперешнихъ пѣсенъ богатырь застаетъ князя уже въ гридницѣ за обычнымъ его занятіемъ — птированьемъ-столованьемъ. Не вѣритъ подвигу князь, не вѣрить и тѣ богатыри, которыхъ уже застаетъ Илья у Владиміра. За то и даетъ же Илья имъ всѣмъ на корачкахъ наползаться отъ Соловьинаго свиста, котораго такъ усиленно добивался стольный князь, предварительно выслушавшій отъ Соловья: «не твое я пью-ѣмъ-кушаю, не тебя, князя, я и слушаю». Только по приказу того, кто, ставъ его побѣдителемъ, сталъ и его кормильцемъ-хозяиномъ, Соловей наконецъ свиститъ, переступая приказъ лишь въ томъ, что свиститъ не въ полѣ-свиста, а во весь свистъ, но тѣмъ самымъ только болѣе содѣйствуя проучиваньемъ Ильей невѣрующаго Владиміра. Впрочемъ, стольный князь не одинъ только этотъ разъ оказался въ столь невыгодномъ положеніи: всепомнимъ его неудачное состязанье съ Иваномъ Гостпнымъ сыномъ, всепомнимъ и торжество надъ нимъ ловкой жоней Ставра Годиновча. Но Илья становится цѣлою головою выше князя и въ чисто-нравственномъ отношеніи. Самъ не взлавъ «зарабочаго» съ дѣтей Соловья разбойника, которые думали этимъ откупить его у побѣдителей, богатырь велилѣ имъ прикатить свое имѣнѣ-богачество въ Кіевъ. Позарился Владиміръ князь на сокровища Соловья, а дочка княженецкая уцѣпилась было за драгоцѣнный церстень разбойника и поплатилась за это пальцемъ, который тотъ у нея оторвалъ съ сердцовъ. Но Илья не позволяетъ Владиміру удовлетворить тѣ добычнички инстинкты, которые какъ бы наслѣдованы имъ отъ Игоря. «Не тобой они приказаны, не тобой и домой отпустятся», говоритъ онъ про дѣтей Соловья, позволяя

¹) Гильф. № 210.

— 62 —

имъ катить обратно свои сокровища, чтобы было имъ чѣмъ «про-
питатися до смерти». Но это едва ли соответствуетъ вполне опре-
дженному взгляду богатыря на то, что «животъ Соловья—непра-
ведный». Первоначально, по всей вѣроятности, онъ оставлялъ
дѣтямъ Соловья развѣ нѣкоторую частину этого неправеднаго до-
стоянія, изъ жалости къ ихъ судьбѣ. Въ прекрасномъ пере-
сказѣ Олонецкой губерніи богатырь беретъ отъ нихъ злато-сере-
бро: первую ношу кладетъ во божью церковь, другую сиротамъ
православнымъ, третью во красенѣ Кіевѣ граду (¹). Вслѣдъ за
тѣмъ, по этой пѣснѣ, онъ выпущаетъ Соловья, беретъ съ него
роту величную (самое слово рота отzasывается стариной): «не сидѣть-
то тебя на семи дубахъ». Такое отпущенье Соловья на волю про-
тиворѣчить однако же другимъ пересказамъ, въ которыхъ Илья
твердо увѣренъ въ томъ, что онъ «будеть опять разбой держать».
Въ нѣкоторыхъ пересказахъ Соловей вызывается построить «честные
монастыри», но Илья качаетъ на это головое: «не стропитель онъ
вѣковой, а разоритель». Между тѣмъ Владиміръ готовъ, по види-
мому, поддаться обещаньямъ Соловья (²). Въ одной пѣснѣ онъ
даже говоритъ Соловью: «положу я тя во Кіевъ градъ воеводою»,
но самъ Соловей сознается ему въ отвѣтъ: «а всё будутъ во Кіевѣ
отъ меня вояти, а сердце мое да есть разбойницко». Но и въ тѣхъ
пѣсняхъ, гдѣ нѣтъ такого эпически-простодушнаго самосознанія,
Илья Муромецъ заключаетъ о Соловьѣ, что «полно ему слезить
отцевъ, матерей, пускать сиротать малыхъ дѣтушекъ», а потому
и полагаетъ конецъ его чудовищной жизни тѣмъ или другимъ
богатырскі-жестокимъ способомъ (въ различныхъ пересказахъ раз-
лично).

Доказавъ несомнѣнность своего подвига, Илья остался жить во
городѣ во Кіевѣ. «А живитко ты у насъ во Кіевѣ, а отнынѣ
ты живи вѣкъ по вѣку», приглашаетъ его самъ Владиміръ
князь, не смотря на заданную ему Ильей проучку (³). Но
между богатырями княжескими есть одинъ, кидающий изъ за

¹) Матеріалы г. Ефименка, стр. 21.

²) Въ этомъ, но только въ этомъ, есть какъ будто соответствіе совидѣтельствомъ Никоновской лѣтописи (сравнительно стодь обильной преданіями) объ «изыманцомъ хитростію» славномъ разбойникѣ Могутѣ: «егда ста предъ Владиміромъ, вскрича зѣло и многіе слезы испущая изъ очію, сице глаголя... отнынѣ никакого не сотворю зла передъ Богомъ и предъ человѣки, но да буду въ показніи вся дни живота моего». Слышавъ же сія Владиміръ умилился душего и сердцемъ...». Видѣть же въ словахъ о Могутѣ вскрича зѣло отголосокъ систа Соловья разбойника представляется мы слишкомъ слѣдимъ (П. Собр. Р. Лѣтон IX, 69).

³) Ефименко, стр. 21. Гражд. № 3.

— 63 —

стола свой ножъ въ Илью, который молча подхватываетъ его
на лету и втыкаетъ въ столъ. Этотъ богатырь — Алеша
Враждебнымъ отношеньямъ къ Ильѣ Алеши Поповича и тому,
что Илья уже засталъ его въ Кіевѣ, противорѣчитъ большая былина
(въ 600 стиховъ), записанная въ Архангельской губерніи (¹). Бы-
лина эта сведена изъ двухъ совершенно различныхъ частей, и
первая изъ нихъ можетъ считаться остаткомъ того мѣстнаго эпоса
суздальскаго, слѣдъ которого отпечатлѣлся еще въ XVI в. въ
такъ называемой «Тверской» лѣтописи. На самомъ дѣлѣ лѣтопись
эта съ неменьшимъ правомъ могла бы быть названа Ростовскою,
такъ какъ въ ней участвовала рука ростовскаго селянина, по всей
вѣроятности и включившаго въ нее отзвуки эпоса суздальскаго.
Въ эпическихъ преданіяхъ этой лѣтописи (представляющихъ не
мало общаго съ тѣми, которые вошли также въ болѣе позднюю
Никоновскую) очень видяное мѣсто занимаетъ Александръ Попо-
вичъ, который и есть, надо думать, Алеша Поповичъ народнаго
эпоса (²). Архангельская былина выставляетъ его выпрашиваю-
щимъ дружину хоробрую у отца своего Леонтья, попа ростовскаго
(въ имени которого видятъ воспоминаніе о св. Леонтіи Ростов-
скомъ). Отправлялись съ этой дружиною въ чистое поле, Алеша
останавливается у розстаней (перекрещивающихся дорогъ). Онъ
не рѣшается Ŀхать въ Черниговъ, потому что тамъ можно загу-
лять и тогда до отца Леонтія дойдетъ о немъ вѣсть недобрая,
а предпочитаетъ отправиться въ Кіевъ—поклониться Божьимъ
церквамъ. Какъ Илья подъ Черниговымъ, онъ застаетъ подъ Кіе-
вомъ силу невѣрную. Алеша рѣшается ее истребить, ободряемый
мыслію: «знаетъ про насъ старый казакъ Илья Муромерцъ». Алеша
этимъ дорожить не даромъ: совершивъ свой подвигъ и ни мало
не учествованный Владиміромъ, онъ на возвратномъ пути заѣз
жаетъ къ Ильѣ на «шеломя обатистое» (сторожевой курганъ) и
Муромерцъ требуетъ у Владиміра, чтобы онъ задалъ Алешѣ пиръ.
Приглашенный къ Владиміру, Алеша по обычаю богатырскому
кланяется на четыре стороны, а вмѣсто отдѣльнаго поклона хозяину
особенно кланяется Ильѣ. Вотъ кагія тутъ отношенія между муром-
скимъ крестьяниномъ и ростовскимъ поповичемъ. Другая былина

¹) Матеріалы г. Ефишенка (Труды Этн. отд. Москв. Общ. естествознания и проч. ин. V, в. 2, № 7 (Мезенскаго уѣзда).

²) Имена Александръ и Алеша, замѣчаетъ Л. Н. Майковъ, смѣшиваются п
сливаются въ одно имя черезъ посредство Олексы, г. е. Алексѣй; случай такого
смѣшения находимъ въ Софійскомъ Временникѣ, гдѣ именно Олекса—Алексей
принятъ за Александра (О былинахъ Владимірова цикла, стр. 25).

["— 64 —", "архангельская признана г. Квашнинымъ-Самариннымъ за прямой\nостатокъ мѣстнаго эпоса суздальскаго, свободный даже отъ вся-\nкаго упоминанія въ немъ о Кіевѣ. Вѣсть о Добрынѣ доходить\nтутъ до Муромца, отправляющагося въ Рязань посмотрѣть, чтō за\nновый такой богатырь проявился тамъ (¹). Подъѣзжая къ Рязані,\nИлья удивляется: «досель Рязань слободой слыла, нонѣче Ря-\nзань словетъ городомъ». (Г. Квашнина Самаринъ напомни-\nнаетъ при этомъ, что Рязань оставалась долго пригородомъ Му-\nрома и видитъ въ былнѣ намекъ на старинное соперничество\nстаршихъ и младшихъ городовъ). Не заставая Добрыни дома,\nИлья Ёдетъ искать его въ чистомъ полѣ. Дѣло доходить до\nсхватки богатырской и Добрынѣ удается одолѣть Илью (несчастье\nиной разъ приключается въ эпосѣ съ самымъ удатнымъ изъ бога-\nтырей); но тогда Добрыня узнаетъ, кого повалилъ на землю, то\nсамъ падаетъ ему въ ноги и проситъ прощенія въ дерзости. «Богъ\nпроститъ», отвѣчаетъ Илья, вступая затѣмъ съ Добрыней въ\nсоюзъ названаго братства. Все это происходитъ какъ будто бы\nеще до поступления обоихъ на службу къ Владиміру.", "Самая тѣсная связь оказывается такимъ образомъ между Муром-\nцемъ, Рязанцемъ и Ростовцемъ—уроженцами различныхъ мѣст-\nностей одной и той же Суздальщини. Но на сторонѣ Муромца,\nне смотря даже на побѣду налѣ нимъ Добрыни, очевидное нрав-\nственное первенство. Первенство это, такъ сказать, даже прямо\nисповѣдуется Алешей Поповичемъ и Добрыней.", "Эпическое сказаніе тверской (ростовской) лѣтописи указываетъ\nпричину, побудившую богатырей суздальскихъ перейти на службу\nвъ Кіевъ: имъ надоѣло участвовать въ междуусобіяхъ, свирѣпствова-\nвавшихъ въ Суздальщинѣ, а Кіевской Руси надѣлись они послу-\nжить обороною отъ враговъ внѣшнихъ. Но по народнымъ былиямъ\nесли не междуусобія, то нелады со временемъ завеллись между\nсамими суздальскими богатырями, т. е. между Алешей и Добры-\nней и Алешей и Ильей Муромцемъ. Дѣло въ томъ, что личность\nАлеши отличается въ богатырскомъ эпосѣ двойственностью. Съ\nодной стороны ему придается прозвище смѣлаго, какъ достойному\nназваному брату Ильи и Добрыни. Это прозвищеѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 65 —

одинокой былины архангельской, сюда относится была на змееборствѣ Алеши, сохранившаяся въ весьма немногихъ варьянтахъ (по одному у Кирши, Рыбникова и Гильфердинга). Это звено въ нашемъ эпосѣ все болѣе и болѣе изглаживается изъ памяти. Между тѣмъ змѣеборство Добрыни Никитича передается еще во множествѣ пересказовъ. Эпическая основа этого подвига у Добрыни положительно таже, чтò у Алеши Поповича. Врагъ Добрыни Змѣй Горынычъ тоже, чтò врагъ Алеши Тугаринъ Змѣевичъ. У каждаго изъ богатырей—двоекратный бой со змѣемъ ('). Но Добрыня послѣ перваго боя заключаетъ договоръ съ Горынычемъ, по которому богатырь не будетъ болѣе тоцтать его змѣенышей, а Змѣй не будетъ болѣе забирать полоновъ русскихъ. Змѣй нарушаетъ договоръ, похищая племянницу (пногда дочь) княженецкую. Добрыня отправляется выручать ее, убиваетъ змѣя и вмѣстѣ съ княжной выводитъ изъ плѣна множество царевичей, королевичей и русскихъ богатырей (²), говоря имъ: «а вамъ всѣмъ, господа, воля вольная». Его змѣеборство становится такимъ образомъ земскою службою. Что же касается Алеши, то такого значенія не имѣетъ его первая схватка съ Тугариномъ, оканчивающаяся смертью змѣя. Но когда затѣмъ Тугаринъ оказывается неожиданно ожившимъ, присутствующимъ за столомъ у Владиміра и самымъ наглымъ образомъ обращающимся съ княгинею, то Алеша является защитникомъ чести князя Владиміра, а отчасти и чистоты нравовъ въ Кіевѣ. За то приемы, употребляемые Алешей въ бою, отзываются не столько силою, сколько хитростью. Къ тому же онъ тутъ проявляетъ и склонность къ добычничеству, заставляющую его ограбить убитаго Тугарина и нагрутить на себя его богатое платье, за что побѣдитель едва не платится жизнью, принятый было своимъ товарищемъ за самого Тугарина. Образъ Алеши, молитвы котораго, какъ поповича, «доходны ко Христу», съ теченіемъ времени, надобно думать, все болѣе и болѣе омрачался въ духѣ тѣхъ отношеній народа къ слабымъ сторонамъ духовенства, изъ которыхъ вытекла и пословица о «загребущихъ рукахъ и завидущихъ глазахъ». А чѣмъ болѣе развивались въ Алешѣ такія черты, тѣмъ болѣе теряло значенія все же сохранявшееся за нимъ прозваніе смѣлаго и тѣмъ болѣе онъ расходился во нравѣ съ Добрыней, который и въ своемъ змѣеборствѣ, и въ другихъ своихъ похожденіяхъ не прибѣгаетъ къ путямъ окольнымъ. Псклю-

¹) По нѣкоторымъ пересказамъ у Добрыни, какъ и у Алеши, есть товарищъ. По Никоновской лѣтонисп у Поповича слуга Торопѣ.

²) У Гильф. № 157 прибавлено: а мелкой силы и смѣты вѣтъ.

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

5

— 66 —

ченьемъ является только его бой съ Горининкой, во время кото-
раго она обращается къ подоспѣвшему Ильѣ Муромцу: «не при-
кажи ты мнѣ рѣзать груди бѣляя». Илья заступается за Горининку;
Добрыня сперва слушается Ильи, но когда Горининка приводитъ
ихъ къ своему погребу г.губокому, набитому златомъ-серебромъ, а
не охотникъ не только живиться золотомъ, но и любоваться на него
Илья оглядывается въ раздолья широкія, тогда Добрыня, восполь-
зовавшись этимъ, украдкою отрубаетъ Горынинѣ голову (¹).

Постоянный неохотникъ какъ до добычи, такъ и до всякихъ путей окольныхъ, Илья Муромецъ долженъ былъ стать совершенно въ разрѣзъ съ Алешей, когда въ послѣднемъ окончательно развивлись его несочувственныя черты. Отсюда-то и приказанье станишникамъ сказать объ немъ Алешѣ, отсюда же со стороны Алеши киданье ножемъ въ Илью. Но за Ноповичемъ заве-лись еще и другія качества, доставившія ему прозваніе «бабьяго пересмѣшника». Когда принадлежащіе также къ богатырскому кругу Владимірову братья Збродовичи хвалятся своею сестрою, то тутъ же оказывается, что имъ уже нельзя хвалиться ею, и снесен-ная братней рукой ея голова катится къ ногамъ Алеши, винов-ника елѣ бѣды. Въ нѣкоторыхъ былинахъ сохранилось еще упа-заніе на какую-то дѣвушку, спасающуюся отъ Алеши на глазахъ у Ильи, который ей говорить: «ты чтò мнѣ давно не сказалася, я бы съ Алешей перевѣдался».

Въ нерасположеніи Ильи къ Алешѣ нѣтъ и тѣні чего-либо
личнаю. Но этого нельзя сказать про отношенія Добрыни къ Але-
шѣ. Въ нѣкоторыхъ былинахъ выставляется на видъ, какъ Алеша
посовѣтовалъ князю дать Добрынѣ трудное порученіе, а Добрыня
тяготится этимъ потому, что ему вообще надоѣло богатырство.
Съ этимъ связана его обращенная къ матери жалоба, въ которой
онъ хотѣлъ бы лучше лежать камешкомъ на днѣ моря, чѣмъ весь
вѣкъ, въ качествѣ богатыря, «слезить отцовъ-матерей, заставлять
сиротать малихъ дѣтушекъ». При такомъ настроеніи Добрыня и
становится особенно золъ на Алешу за подсовыванье ему новой
богатирской службы (²). У Алеши же своей разсчетѣ сировадпѣ До-
брыню подальше и заставить его быть въ отлучѣ подольше. До-
брыя на чуетъ это, когда передъ отвѣздомъ велить желѣ ждать
себя нѣсолько лѣтъ, а по минованіи ихъ позволитѣ ей выдти

¹) У Гальф. въ № 223 (гдѣ эпизодъ этотъ связалъ съ другимъ) Добрыня про-
ситъ у Ильи помощи противъ Горининки, а Илья отвѣчастъ ему: «не честь не
слава молодецкъ двумъ богатырямъ бытъся съ одной бабой».

2) Сходное обстоятельство является причиной непависти Ганелопа къ Роланду
въ Карловинскомъ эпоѣ.

— 67 —

замужъ за всякаго—только не за Алешу Поповича. Въ нѣкоторыхъ
варьянтахъ основаніе для такого запрета то, что Алеша ему кре-
стовый братъ, а «крестовый братъ паче роднаго» (т. е. это родство
духовное, не допускающее породненія посредствомъ брачныхъ
узъ) (¹). Въ другихъ же варьантахъ запретъ основывается на
томъ, что Алеша—пересмѣшникъ бабій (²). Есть пѣсня, въ кото-
рой Алеша сопровождаетъ Добрыню въ походъ (на Литву), а по-
томъ, когда Добрыня, зарываясь богатырскою удалю, далео за-
ѣзжаетъ во вражью силу середочку, Алеша только посматриваетъ
издали, а тамъ и совѣмъ уѣзжаетъ. Добрыня, не видя его, ду-
маетъ, что крестовый братецъ убитъ, а крестовый братецъ между
тѣмъ доводить до его жены обманную вѣсть объ его, Добрыни-
ной, смерти. Алеша будто видѣлъ въ чистомъ полѣ Добрынно
тѣло бѣлое, а птички уже и гнѣзда сповили во Добрынныхъ во
желтыхъ кудряхъ (³). Настасья Мпкулишна, прождавъ Добрыню
указанное имъ число лѣтъ, да еще столько же по собственной
своей волѣ, и до конца бы осталась вѣрною Ненелопою нашего
эпоса, еслибъ въ дѣло тутъ не вмѣшался Владиміръ князь. Алеша
и самъ грозилъ Настасьѣ если не добромъ, то силою ее взять
(по старому способу умычки или захвата); когда же Владиміръ
назвался къ Алешѣ сватомъ, то ему окончательно удалось «поне-
волить» Настасью (⁴). Но Добрыня не даромъ, отправляясь въ дол-
госрочный походъ, оставляетъ свою матушку и жену молодую подъ
опекою начальнаго богатыря Ильи Муромца. Выѣзжая изъ своей
Ильинской улицы, Илья даетъ знать Добрынѣ о грозящей ему
бѣдѣ и Добрыня успѣваетъ вернуться во время (⁵). Когда же,
отправившись скоморошной на свадебный пиръ Алеши, Добрыня
начинаетъ по-богатырский грозную съ нимъ расправу, тогда тотъ
же Илья останавливаетъ расходившуюся руку Добрыни, говоря:
«не убей ты смертью напрасною меньшаго братца Алешу Попо-

¹) У Гильф. въ № 49 они братаются послѣ схватки, среди которой ихъ остававшись Илья, говоря: «а укротите вы да сердце богатырское, а назовтесь вы да братьями крестовыми».

2) У Гильф. въ № 299 и 292 яба основанія разомъ: «Одна крестовій братъ ца насмѣшникъ мой».

3) Гильф. № 49, 206 и 211.

4) У Гильф. въ № 206, 211 и 217 Владиміръ для этого издаетъ указъ, запрещающій вдовамъ оставаться долго безмужными. Кромѣ того Владиміръ ставитъ стражи крѣпкія, чтобы никого не пускать на свадебный пиръ, и Добрыня врѣвается нальво.

5) Гильф. №№ 145, 213, 223, 292 и 306.

— 68 —

вича» (¹). Въ одной пѣснѣ Добрыня особенно ставитъ Алешѣ въ вину то, что обманною вѣстью объ его смерти онъ заставилъ его родную матушку слезпить свои очи ясныя. Понятно, что, узнавъ нагонецъ своего измѣнившагося послѣ долгой отлучки сына по знадебкѣ (родимому пятну), старушка говоритъ, что красное солнце опять для нея роспекло. Все кончается благополучно: Алеша, лжецъ и разлучникъ, отдѣлывается одними побоями, а сватъ Владиміръ однимъ стыдомъ. «Чего ты стоишь да того же ждешь», говоритъ ему Добрыня; «пусть тебя пріуважено—моему-то батюшку крестовый братъ». Владиміра стало быть спасаетъ не то, что онъ стольный князь, а то, что онъ въ духовномъ родствѣ съ отцемъ Добрыни. Эта хотя и одинокал черта Гильфердинговской пѣсни (№ 206) даетъ возможность примприть тѣ былины, гдѣ Добрыня оказывается племянникомъ князя (племянникомъ стало быть не роднымъ, а названнымъ), съ тѣми, гдѣ онъ и уроженецъ другой совершенно мѣстности, и сынъ гостя торговаго (²).

Святость названаго братства, сознанье которой проходитъ чрезъ эпилектія сказанія всего славянскаго міра, обрекаетъ на тѣмъ сильнѣйшую степень презрѣнія нарушителя этой святости Алешу Поповича. Но Илья, не смотря на это, щадитъ и его, совершенно въ духѣ Владиміра Мономаха: «ни права, ни крива не убвайте, ни повелѣвайте убити его.... душа не погубляйте никаколѣ же хрестьяны.— Въ этомъ смыслѣ Илья далеко превосходитъ своего любимаго названаго брата Добрыню.

Послѣ Добрыни всего ближе къ Ильѣ Михайло Потыкѣ, который, не будь онъ только на вино упачливъ, также бы отличался въ жествомъ, какъ и Добрыня Никитичъ. Порученія, возлагаемыя на него стольнымъ княземъ, столь же важны, какъ и порученія, достающіяся на долю Добрынѣ (ногда такія порученья даются еще и третьему лицу—Васплию Казиміровичу). Это порученья посольскія, соединяемыя то со взиманіемъ даней со странъ, подвластныхъ Владиміру, то съ отвозомъ ихъ въ Орду (³) отъ Влади-

¹) Рыбн. І, № 26; Гильф. № 100, 107. Въ № 187 Добрыня самъ дѣлаетъ Алешѣ уважечку ради того, что онъ его брать крестовый.

²) У Гильф. въ № 187 сынъ пана купца Сердопольскаго. Впрочемъ и лѣто-ниссный Добрыня (не племянникъ, а дядя Владиміра) происходѣнъя не знатнаго, приходась еду родственникомъ по Малушѣ, клюшницѣ Ольгіной. У Гильф. въ № 315 Владиміръ самъ говорить Алешѣ: «хочешь ты теперь надо мной что дѣлай». А въ № 228 Алеша идетъ въ монастырь и даже принимаетъ схиму (могетъ быть замѣшалось изъ тѣхъ быллитъ, гдѣ такимъ образомъ готовъ бы покончить Соловей Разбойникъ).

³) Иной разъ просто въ стрелку заморскую.

— 69 —

міра, причемъ однако же послы умѣютъ распорядиться такимъ образомъ, что отыгрываютъ — отвоевываютъ всю дань обратно. Ихъ посольская служба остается, стало быть, всетаки богатырскою. Не даромъ Илья говоритъ имъ иной разъ, чтобы они, отправляясь за сине море (въ томъ смыслѣ, какъ мы теперь говоримъ за гранницу), «коренили языки тамъ невѣрные, прибавляли земельки свято-русскія» (¹). Самъ онъ вообще не охотникъ до подобной службы, хотя она и достается ему порою (²). Не онъ въ нашемъ эпосѣ является главнымъ представителемъ той наступательной стороны нашихъ отношеній къ врагамъ, которые, надо думать, и заставляли Добрыню тяготиться своимъ богатырствомъ (но и въ нашей истории такая наступательность очень часто оказывалась только вынужденной, невольнымъ образомъ вытекавшею изъ первоначальныхъ оборонительныхъ дѣйствій).

Выѣзжая одновременно въ разныя стороны съ порученіями, богатыри-побратимы обыкновенно заключаютъ такое условіе: кто раньше другихъ управленится со своимъ дѣломъ, тотъ долженъ во всякое время поспѣшать другому на выручку. Илья обыкновенно спрашивается раньше другихъ и уже поэтому скорѣе всякаго готовъ къ побратиму на помощь. Когда Потыка во время его отлучки постигаетъ участь горшац, чѣмъ Добрынина (настоящая пизмѣна жены), Илья сообщаетъ ему о томъ съ такою же поспѣшностью, какъ Добрынѣ объ его бѣдѣ (³). Въ тѣхъ былинахъ, гдѣ чародѣйка жена обмпраетъ, чтобы заставить, по условію, и Потыка заключиться съ нею въ могилу, Илья первый признаетъ звуки, раздающиеся пзѣ-подъ земли, говоря: «стоснулося богатыря во сырой землѣ со тынмъ тѣломъ со мертвѣнмъ» (⁴), и спѣшштѣ вмѣстѣ съ побратимами, также тоскующими по Потыку, выпустить его на свободу. Когда же чарами той же жены Потыкъ превращенъ въ камень, побратимы, накрутившлись каликами, отправляются его отыскивать. Пристающий къ нимъ по пути незнакомый калика сѣдатый, собираясь дѣлить на камнѣ полученное имъ въ чужомъ царствѣ злато-серебро, выдѣляетъ при этомъ одну лишнюю часть. Замѣтивъ это, Илья было «не стерпѣлъ своего сердца ретиваго»,

¹) Гильф. № 50.

²) Илья на нее никогда не напрашивается (если ему и достаются понабныя порученія, то въ *Орду*—по связи съ его богатырскими къ ней отношеніями въ другихъ случаях). Потому-то, надо думать, въ двухъ былинахъ объ отъѣздѣ Добрыни (Гильф. № 107 и 215) Илья и выставляется (при смыслѣ на свою собственную усталость) подающимъ совѣтъ от направить въ походъ Добрыню.

³) Иногда впрочемъ вѣстникомъ къ Потыку является и Добрынъ.

⁴) Рыбн. І, стр. 220.

— 70 —

но услыхавъ отъ старика, что эта лишняя часть тому, кто сумѣ-
етъ сдѣлать изъ этого камня Потыка, онъ съ радостью говорить
ему: «буде ты сдѣлаешь изъ этого камени богатыря, пусть весь
животъ тебя пойдетъ,—не надоть намъ одна денежка» (¹). Чудесный
старикъ, дѣйствительно оборотивъ камень Потыгомъ, не беретъ
однако же ничего, сходясь такимъ образомъ съ Ильей въ безсре-
бренности. Называя себя Миколой Можайскимъ, онъ, быть мо-
жетъ, является видонизмѣненіемъ Микулушки Селянновича, этого
предтечи нашего Муромца, съ которымъ нашъ эпосъ заставляетъ
его такимъ образомъ раздѣлить и ореолъ святаго.

Но передъ нами еще цѣлый рядъ похожденій Муромца, тѣхъ
похожденій, въ постепенномъ развитіи которыхъ народное творче-
ство наконецъ и дошло до причисленія своего любимаго богатыря
къ сонму угодниковъ кіевскихъ. Если на посольскую службу съ ел
богатырскою наступательностью и насилиячаньемъ Илья никогда
не напрашивается, то тамъ, гдѣ приходится спасать отъ насилія,
онъ первый всегда говорить: «я готовъ стоять за Кіевъ градъ».
Въ этомъ смыслѣ онъ начальный богатырь — первый изъ тѣхъ
людей божіихъ, къ которымъ принчисляетъ героевъ нашего эпоса
одинъ почтенный изслѣдователь, справедливо видашій основное
его содержаніе въ «борьбѣ Руси со степью» (²). Борьба эта,
борьба чисто оборонительная, выражается въ нашемъ эпосѣ тою
«заставою богатырской», во главѣ которой стоптъ Илья (³). Самп
товарищи по богатырству сказали ему при первомъ его приѣздѣ
въ Кіевъ: «будь же ты намъ вѣдь большій братъ! держимъ мы
на тебя надежу великой—будь-ко ты граду Кіеву у насъ да за-
щитникомъ» (⁴). Какъ глава излюбленный, выборный Илья посто-
янно дѣйствуетъ за-одно съ думою богатырскою: «кого намъ послать?»
обыкновенно спрашиваетъ онъ ее. «Накинули службу на талого-
то»—обыкновенно говорится во множественномъ числѣ про всяксе

¹) Рыбн. II, стр. 60.

2) Е. В. Барсовъ, въ статьѣ по поводу новыхъ изслѣдованій Слова о польу Игоревѣ. Вѣсти. Европы 1878 г, кн. ХІ, стр. 365. «Человѣкомъ богінмь» названъ въ Никоновской лѣтонисп (подъ 1148 г.) богатырь Демьянъ Куденевичъ (не оказывакшійся въ народномъ эпосѣ).

3) Замѣтимъ, что слово застава въ смыслѣ стоящей-оберегателей употребляется
нерѣдко и въ лѣтонисяхъ: «заставу постави въ Смоленскѣ 10000 человѣкъ рат-
ныхъ (Псковск. 2, подъ 1484 г.). Застава же Кіевская убоявшись побѣжаша (Нп-
кон. подъ 1151 г.). И отвусти кн. великій заставу противу Олгирда Дмитрея
Никитина (Тверск. подъ 1368 г.).

4) Миллера Илья Муромецъ, стр. 451. Это составляетъ тому, что говорить
ему Владимиръ у Гильф. въ № 3.

— 71 —

распоряженіе, служащее отвѣтомъ на вопросъ Ильи. Самая братія богатырская называется братіею наборною, а набрана она на всей на своей боль, такъ что и накинутая на кого-либо изъ нея служба выполняется пмъ, если самъ захочетъ: «кто пойдетъ, тотъ пойдетъ, а кто не пойдетъ, тотъ останется». Часто даже за столомъ княженецкимъ, при вызываніи охотниковъ самимъ Владиміромъ, «старшій туллется за младшаго, а отъ младшаго князю и отвѣта нѣтъ». Иной разъ тому или другому богатырю приходится сказать: «нѣтъ у князя охотниковъ, быть передъ княземъ невольникомъ». Но богатырское гуляние неохотное не ведетъ къ добру: часто кончается тѣмъ, что богатырь вернется побитый. Вотъ въ такихъ-то случаяхъ в видитъ Илья, что «некѣмъ ему замѣнитися, замѣнитися своей старой буйной головой». Или еще характернѣе: «малое большимъ замѣняется, большему не кѣмъ замѣнитися». Эта большина для Ильи не право, а обязанность, и если онъ медлитъ иной разъ ея исполненіемъ, то собственно потому, что бе-режетъ про запасъ свою силу, а когда действительно нужно, всегда ее пуститъ въ ходъ, и пуститъ охотно. Безпрерывно приходится ему говорить на заставѣ: «ѣхать мнѣ самому», подобно Мономаху, завѣщавшему дѣтямъ, чтобы сами и судъ рядили и стражу наряживали. Но никогда не жалуется Илья на свое богатырство оборонительное. Онъ сознаетъ, что такое богатырство непзбѣжно, за-конно, хотя бы даже нарушало завѣтъ отцевскій, законно, какъ изберечь люду крещеному. Въ завѣтѣ отца Ильи и въ Добрыниной жалобъ на напрасную кровь болѣе говорить сердце, въ Ильѣ вмѣстѣ съ сердцемъ говорить и разумѣ; но и сердце однихъ, и разумъ другаго заняты не собой, не своимъ личнымъ я, а отношеніями этого я ко вдовамъ и сиротамъ, ко граду Кіеву, къ матушкѣ Свято-Русь-землѣ (1).

Стоя на своей заставѣ, богатыри постоянно заботятся о томъ, чтобы «пѣхотою мимо нея нипто не прохаживалъ, на добромъ конѣ не проѣзживалъ, сѣрмь звѣрь не прорыскивалъ». Постоянно выглядывая нахвальщика, богатыри руководятся правиломъ: «если русскій богатырь—побратайся, а невѣрный богатырь—войны проси». Свой русскій, такъ сказать, новоявленный богатырь долженъ въ казну положить на всю на братью на наборную, т. е. какъ бы записаться въ артель богатырскую. При подобномъ строѣ богатырской заставы не оказывается ни малѣйшей несообразности въ томъ, что во главѣ ея стопѣ крестьянинъ. Попадающіеся въ нѣкоторыхъ пѣсняхъ презрительные намеки на пропахожденіе Ильи при

1) Ср. Миллера «Илья Муромецъ», стр. 483.

— 72 —

первомъ его приѣздѣ въ Кіевъ представляются только поздними
подновленіями. Если же есть и такія былины, гдѣ Илья, уже при
первомъ приѣздѣ, въ отместку богатырямъ за ихъ завистливое
невѣріе въ его подвигъ, прижимаетъ ихъ за столомъ до того, что
изъ нихъ «сокъ идетъ», то это уже примѣсь изъ позднѣйшаго
эпизода—ссоры его съ Владиміромъ, примѣсь, объясняемая утра-
тою въ сознаніи нѣкоторыхъ пѣвцовъ органіческой связи между
отдѣльнымъ звеньями эпіческой цѣни. Въ сказаньи о первомъ
приѣздѣ Ильи въ Кіевъ все дѣло ограничивается невиннымъ про-
учиваньемъ Владиміра и богатырей бѣдовыми шуточками Соловья
разбойника. Чуждаться же Муромца, какъ мужика, за столомъ у
Владиміра мудрено потому, что, по свидѣтельству лучшихъ бы-
линъ, столъ у князя про всѣхъ пі засѣдающими за нимъ даже
положительно выставляются и крестьяне (¹). Когда, съ теченіемъ
времени, подъ влѣяніемъ казацкой великорусской среды, въ за-
вѣдываніе которой поступилъ нашъ эпосъ, муромскій богатырь
получилъ прозваніе стараюю казака, то, при безсословности этой
среды, ничто не помѣшало ему сохранить и тутъ свое значенье
главы богатырской дружины, т. е., по казацкой терминологіи, ея
атамана.

Чуть появится въ чистомъ полѣ чернизина—первый признакъ
проближающагося нахвальщика—какъ на встрѣчу ему выѣзжаетъ
изъ заставы охотникъ. При видѣ называющагося на походѣ Алеши,
атаманъ Илья заранѣе за него боится: «увидитъ Алеша на на-
хвальщика много злата-серебра, злату Алеша позавидуетъ,— поги-
нетъ Алеша по напрасному». И вотъ захвастительный Поповичъ,
дѣйствительно возвращается назадъ на своемъ конѣ словно пьяный;
а напоилъ его нахвальщикъ тою шелепугою подорожною. Выѣз-
жаетъ на встрѣчу нахвальщика Добрыня Никитичъ: онъ не
гордливъ-спѣсивъ, какъ Алеша; онъ знаетъ, какъ съ богаты-
ремъ съѣхатся, знаетъ, какъ богатырю честь отдать. Высмотрѣлъ
Добрынюшка супротивника и привозилъ атаману вѣсть, что ѣздитъ
онъ въ полѣ и похваляется: «коль легко я верчу острымъ конь-
емъ, толь легко буду вертѣть Нльей Муромцемъ». Спышитъ Илья—
головою покачиваетъ: «ой ты гой еси Алеша Поповичъ младъ,
не твоя чаша, не тобѣ и пить», а это, по видимому, означаетъ:
«ты, нахвальщикъ, затѣялъ тоже, чтò, случалось, затѣвалъ Алеша;
и тобѣ также будетъ доля, не твой гусь—не равно подавшься» (²).
Однако же у самого Ильи, когда онъ былъ въ полѣ, сердце

¹) Ср. въ книгѣ Миллера, стр. 313—326, 330.

²) Объясненіе издателя и вѣсень Кирѣевскаго.

— 73 —

при видѣ нахвальщика приужахнулось. Возможность такого внезапнаго страха у самыхъ завзятыхъ богатырей засвидѣтельствована эпосомъ разныхъ народовъ,— и это, конечно, не что пное, какъ замѣчательное проявленіе реализма въ народномъ эпосѣ. Но страхъ, сейчасъ же и преодолѣваемый Ильей, оказывается не напраснымъ: молодому нахвальщику удается повалить нашегоъ стараго казака. Тутъ вспоминаетъ Плья, что смерть ему на бою не написана,— и «лежучи у Ильи сплы прибыло», или, по другому пересказу, «сокопляетъ онъ сплу въ одно мѣсто» (¹). Послѣ этого Плья не только поднимаетъ съ себя нахвальщика, но и подбрасываетъ его выше облака ходячаго, а потомъ подхватываетъ его на руки и начинаетъ разспрашивать объ именп. Послѣ упорнаго запярательства съ его стороны наконецъ оказывается, что нахвальщикъ—сынъ Ильи. Временное его торжество надъ старымъ казакомъ, который вырученъ изъ бѣды только тѣмъ, что «смерть ему на бою не написана», заставляетъ предполагать, что по матери сынъ Ильи происходитъ отъ того же болѣе спільнаго богатырскаго рода, къ которому принадлежитъ и жена Добрынина, Настасья Михулишна, вслѣдствіе этого и восторжествовавшая надъ Добрыней въ бою передъ вступленьемъ съ нимъ въ бракъ. Сохранилась (или до сихъ поръ открыта) только одна была, где подробно описывается боевая встрѣча Ильи съ матерью нахвальщика, за которую послѣдовало ихъ сближеніе (²). Прежде она тутъ схватывается съ Алешей, котораго беретъ за шповоротъ и сбрасываетъ съ коня долой, приказавъ ему послать къ себѣ самого Плью Муромца. Славушка не малая, прошедшая про него, по ея словамъ, отъ востока до запада, подтверждается въ дальнѣйшемъ ходѣ пѣсни тѣмъ, что въ бою съ поленицею, въ разгарѣ котораго и она и Илья по колѣна утаптываются въ землю, побѣдителемъ оказывается Плья. Но это, вѣроятно, уже уклоненіе отъ первоначальнаго сказания, въ которомъ супротпвница, а потомъ суженная Ильи, должна была походить, по размѣрамъ, на жену Святогора (³). Въ теперешнемъ видѣ былины поленница уже утратила черты своей принадлежности старшему богатырскому поколѣнію и если не погибаетъ отъ рукИ Ильи, то только потому, что онъ былъ «жалосливъ». Пробывъ затѣмъ вмѣстѣ въ шатрѣ трое сутокъ, они разстаются,

4) Гильф. № 126.

2) Написана въ Архангельской губерніи. Это та самая была, въ первой половинѣ которой разсказывается о первомъ пріѣздѣ въ Кіевъ Алеши и сближеньи его съ Ильей (Матеріалы г. Ефименка, Н, № 7).

3) Съ которой Плья вступаетъ въ связь у Рыбник. І, № 7.

— 74 —

и Илья ей даетъ перстень, съ тѣмъ, чтобы она отдала его своему
будущему дитяти. Съ этимъ-то перстнемъ, въ той же пѣснѣ, и
пускается въ походъ двѣнадцатилѣтній сынъ, пропляющий въ бою
съ Ильей избытокъ силѣ, которымъ и обнаруживается настолщай
природа его матери, называемой имъ самимъ «Златыгоркою силѣ-
ною» (а далѣе въ той же пѣснѣ она называется лютото). Сначала
сбитый съ ногъ молодымъ богатыремъ, Илья спасается только
помощью свыше за свою охранительную службу Кіеву и Черни-
гову съ пхъ цервами и монастырями. Узнавъ затѣмъ сына и
поцадивъ его, Илья говорить: «ты гуляй-ко, дитятко, по чисту
нолю, не прошивай крови безвинныя, не губи силу напрасную».
Но завѣтъ отца не идетъ въ прокъ. Въ двѣнадцатилѣтнѣ сказы-
вается материнская природа лютая. Вмѣсто того, чтобы отвезти
матери поклонъ отъ Ильи, онъ, разогорченный своимъ пронеж-
денъемъ, убываетъ ее, потомъ возвращается къ Ильѣ и пытается
и его убить соннаго. Спасенный своимъ оберегомъ—чуднымъ кре-
стомъ, Илья въ иллу гнѣва творить тутъ и самъ уже лютую рас-
праву со своимъ сыномъ-недругомъ. Такая же развязка оказывается
и въ цѣломъ рядѣ былины изъ Олонецкаго края, въ которыхъ
недостаетъ только разсказа о предварительномъ боѣ Ильи съ
матерью Сокольника (какъ называется тутъ его сынъ).

Надо замѣтить, что сказаніе о боѣ отца съ сыномъ является
въ эпосѣ разныхъ народовъ грубымъ остаткомъ отдаленнойѣйшей
старины. И у насъ съ этимъ варварскимъ эпизодомъ всего менѣе
удалось совладать тому смягчительному процессу, который все
болѣе и болѣе давалъ себя знать въ ходѣ развитія нашегоъ эпоса.
А все же Илья и тутъ надѣлѣнъ тою «жалосливостью», которая
псчечаетъ только тогда, когда сынъ оказывается его упорно-умыш-
леннымъ недругомъ. Жалостливость сказывается въ Ильѣ даже
прежде чѣмъ онъ успѣлъ узнать въ Сокольникѣ своего сына—
это общая жалостливость нашегоъ Муромца. Совершенно не то въ
древне-германской редакціи сказанія о боѣ отца съ сыномъ, глѣ
старикъ Гильдебрандъ, положительно узнавая въ своемъ против-
никѣ сына, все же вступаетъ съ нимъ въ бой—изъ, боязни въ
противномъ случаѣ представиться ему трусомъ. Чувство войнской
чести ставится тутъ выше естественнаго чувства отца. Это плодъ
уже не варварской грубости дописторической поры, а преоблада-
нія воинственности въ историческомъ строй германской жизни.
Для нашегоъ Муромца, который, подобно Мику.ІІІ, перешелъ къ
богатырству прямо отъ сохи, воинственность постоянно является
только оборонительнымъ средствомъ, а не цѣлью. Зато наша
редакція сохранила слѣдъ варварской лютости въ лицѣ сына,

— 75 —

унаслѣдовавшаго ее отъ своей матери, очевидно принадлежавшей еще къ старшему богатырскому поколѣнію. Только въ одномъ пересказѣ изъ Воронежской губерніи смягченіе до извѣстной степени сказалось и въ синѣ, который, одолѣвъ было Муромца, говорить: «не могу я вспороть груди бѣли! аль ты въ родствѣ, аль въ племени»? Дѣло въ этомъ пересказѣ оканчивается счастливо. Илья, узнавъ сина, говоритъ ему: «ужъ ты здравствуй, дитя мое милое!» а затѣмъ они вмѣстѣ Єдутъ къ Владиміру, задающему имъ почестный пиръ. Такая же счастлива! развязка (соотвѣтствующая позднѣйшимъ германскимъ редакціямъ) оказывается и еще въ нѣскольчихъ пересказахъ, записанныхъ къ тому же въ различныхъ мѣстностяхъ (¹). Смягченіе такимъ образомъ сказалось у насъ уже издавна и въ самой развязкѣ, хотя это не помѣшало до сихъ поръ уцѣтѣть у насъ на сѣверѣ и многочисленнымъ остатками старой трагischеской редакціи (въ этомъ отношеніи подходящей къ редакціямъ древне-персидской и кельтской). Но если самъ Илья оказывается смягченнымъ даже въ редакціи трагischеской, то неудивительно, что смягченіе въ немъ пошло еще далѣе въ тѣхъ былинахъ, гдѣ развязка оказывается счастливою. Тапъ у Кирши Данилова, гдѣ, замѣтимъ къ тому же, не Илья, а синъ его чувствуетъ страхъ, но вслѣдъ за тѣмъ первый стрѣляетъ въ Илью, про стараго прямо сказано: «не бьетъ онъ его (сына) налицей тяжелою... его только схватилъ во бѣли руки и бросаетъ выше дерева стоячаго... подхватилъ Илья Муромецъ Ивановичъ на свои онъ руки богатырскія, положилъ его да на сыру землю». Далѣе же суровые приемы употребляются имъ собственно для того, чтобы заставить юношу назваться. Достигнувъ паконецъ этого, Илья Муромецъ заплакалъ, глядючи на свое чадо милое. Затѣмъ, отпуская юношу къ матери, старикъ говорить ему: «кабы ты попалъ на нашихъ русскихъ богатырей, не отпустили бы тебя они живаго отъ Кіева». Въ словахъ этихъ сказывается откровенное сознаніе своего нравственного превосходства надъ другими богатырями, а, можетъ быть, также и тѣ не совсемъ вообще дружелюбныя отношения къ нимъ, въ какихъ мы встрѣчаемъ Муромца во многихъ былинахъ, выставляющихъ при этомъ рѣзко перемѣнившимися къ худшему и богатырей, и самого князя.

Большею частью Владиміръ въ былинахъ действительно ласковый князь, князь солнце красное, котораго гридница княжеская постоянно открыта для всѣхъ и для каждого и который,

¹) Одній у Кирши Данилова, одинъ у Кирѣевскаго, два у Гильфердинга (№ 246 и 250).

— 76 —

по его собственному выражению, «везде пщет - спрашивает богатырей»,DOMAQUAUX, abraça-ущixse s'ним. совершенно запросто, прини-мающих изъ его собственных рук княженецких наливаемых имъ самимъ чары зелена вина. Подобному строю совершенно соот-вѣтствует и то, что, давая богатыря порученіе, онъ спрашивает, подобно атаману Ильѣ Муромцу: «кого бы намъ послать», что каждый входящій къ нему богатыря сперва отвѣшивает поклоны на всѣ на четыре стороны, а затѣмъ уже въ особицу ему князю, что богатырямъ предоставляется мѣсто на выборъ: одно мѣсто возлѣ князя, другое напротивъ его, третье—гдѣ самъ захочетъ, п что упоминаемые въ числѣ гостей княжескихъ князья - бояра скорѣ уступаютъ въ значенья богатырямъ, чѣмъ пользуются пе-редъ ними какимъ-либо особымъ почетомъ. Но порою выходить и такъ, что у того же Владиміра оказываются слуги, даже слугп, водящіе его подъ рукп, причемъ онъ величается не только столь-нимъ княземъ кіевскимъ и владимірскимъ, но даже царемъ, во-кругъ котораго завелісь различного рода чини придворные, а съ тѣмъ вмѣстѣ и саміи богатыри испрашиваютъ у него позволенія слово молить (пногда даже-не казнить за слово), безпрекословно выполняютъ наметываемыя на нихъ службы, причемъ они вообще какъ будто отодвигаются на второй планъ, а впередъ выступаютъ князья-бояра. Такая двойственность объясняется тѣмъ, что на старокіевскую основу былеваго эпоса налегло наслоенье временъ позднѣйшихъ. Но наслоенье это оказывается преобладающимъ въ особяхъ былинахъ, и при этомъ получаетъ значеніе какой-то новизны, вообще непрятной богатырямъ, главнаго же изъ нихъ, Илью Муромца, доводящей до открытаго разрыва съ княземъ. Оставаясь безсмольнымъ княземъ нашего эпоса, Владиміръ полу-чаетъ въ немъ значеніе государя, съ теченіемъ времени познѣняю-щаго свой нравъ, дающаго опончательно развиться и восторже-ствовать несочувственнымъ сторонамъ своей природы (отчасти сказывавшимся и прежде), такъ что вмѣсто ласковаго князя кіев-скаго его можно назвать царемъ грозно-кіевскимъ. Такъ онъ дѣй-ствительно и называется въ одномъ изъ пересказовъ былины о Чурилѣ Пленковичѣ (¹). Такое прозвище полнѣе соотвѣтствуетъ обстановкѣ Владиміра въ этой былины, надѣляющей его сокольни-ками, кречетниками, стольниками и т. д., — т. е. придворными степенями московскихъ временъ, которая оказываются тутъ въ самомъ рѣзномъ противорѣчии съ пристоватостью былеваго князя. Дѣло открывается тѣмъ, что къ нему приходить люди незнаемые,

¹) Гильдіер. № 27.

— 77 —

оказывающиеся потомъ его же собственнымъ служилымъ людомъ, жалующимся ему на то, что на его государевомъ займищѣ, по рѣкамъ его и озерамъ и на потѣшныхъ его островахъ, всѣхъ его птицъ, рябъ, звѣрей выловили добрые молодцы, называющиеся дружиной Чуриловой. Вслѣдъ за тѣмъ являются новые челобитчики-жалобщики: это кіевскіе гости торговые и мужики огородники, которые плачутся на туже дружину Чурилову: «ѣзда по городу уродствуютъ, лукъ-чеснокъ весь повыщипали, бѣлую капусту по-выломали»; мало того—«молодицъ и дѣвицъ прюобидѣли». Нодобные подвиги дружины Чуриловой, т. е. его служилаго люда, объясняютъ, почему въ нѣкоторыхъ пѣсняхъ о встрѣтѣ Ильи съ разбойниками онъ поручаетъ имъ сказать о себѣ Чурилѣ Пленковичу—по другимъ же пересказамъ, какъ видѣли мы, Алешѣ. Если Алеша Поповичъ способенъ доходить до насильничанья, то Чурила постоянно въ немъ упражняется при помощи своей наемной силы. Понятно, что она и ея глава должны быть противны главѣ земской дружины оборонительной. Но кіевскіе гости и огородники обращаются не къ Ильѣ Муромцу: его, надо думать, нѣтъ въ Кіевѣ, пѣтъ и по сосѣдству его на богатирской заставѣ. Обиженнымъ приходится обратиться къ Владиміру: «дай, государь, свой праведный судъ» (1). Владиміръ никогда не слыхалъ про Чурилу, но узнаетъ объ немъ отъ стараго Бермяти, знакомаго съ нимъ, вѣроятно, какъ съ давнишимъ гостемъ его женъ. Владиміръ отправляется къ Чурилѣ съ цѣлою дворнею въ 500 чело-вѣкъ. Но уже отцу Чурилы, котораго сначала не случилось дома, удается ублаготворить князя почетно-гостепріимнымъ приемомъ. А между тѣмъ подоспѣваетъ и самъ Чурила, замыкающий собою цѣлый несончаемый поѣздъ, заставляющий Владиміра подумать, ужъ не грозный ли это ѣдеть къ нему посолъ. Заставъ у себя нежданнаго важнаго гостя, Чурила подносить ему дорогіе — прелорогіе подарки, а князь послѣ этого говорить: «теперь на Чурилу я суда не дамъ». Владиміръ вмѣсто того находитъ, что ему подобаетъ въ Кіевѣ жить — князю служить. И вотъ бывшій на-сильникъ народа кіевскаго переходить съ одной придворной дол-жности на другую. Такъ легко разставаясь со своимъ независимымъ житьемъ — бытьемъ, Чурила едвали не имѣть въ виду то, что, живя въ Кіевѣ, ему можно постоянно бывать у жены Бермятиной. Но выходить такъ, что красотою Чуриловою плѣняются всѣ женщины въ Кіевѣ, начиная съ самой книгини Апрасѣевны, которал, руша лебедь бѣлую, заглядѣлась на новаго стольника.

1) У Гильфердинга, № 229, даже «государь—чаръ».

— 179 —

до XVIII-го, хотя нѣтъ сомнѣнія, что онѣ явились у насъ много
раньше. Основаніемъ ихъ послужили Антологіи иноковъ Максима
Исповѣдника (VII в.) и Антонія, прозваннаго Мелииссою (Пчелою).
Пчелы заключаютъ въ себѣ изреченія, выбранныя изъ Св. Писа-
нія, отеческихъ твореній и языческихъ авторовъ. Изреченія рас-
положены по предметамъ и раздѣлены на главы: о добродѣтели и
злобѣ, о мудрости, о чистотѣ и пѣломудріи, о правдѣ, о богат-
ствѣ и убожествѣ. Свѣтская часть Пчелы не мало способствовала
къ распространенію между нашими предками нѣкотораго знаком-
ства съ классическими писателями: Пибагоромъ, Сократомъ, Шла-
тономъ, Аристотелемъ, Софокломъ, Эврипидомъ и другими. Однѣ
Пчелы переведены съ греческаго; другія русскаго состава. Въ по-
слѣднихъ элементъ свѣтской литературы, т. е. мѣста; займство-
ванныя изъ языческихъ философовъ, поэтовъ, ораторовъ и исто-
риковъ, иногда замѣняется, а иногда дополняется элементомъ на-
роднымъ—пословицами и притчами. Пчелы, какъ увидимъ ниже,
оказывали вліяніе на древнерусскія произведенія нашей litera-
tury (¹).

Масса сборниковъ не только спеціальныхъ, относящихся къ
одному какому-либо роду предметовъ, но и общихъ, содержанія
разнообразнаго, представляли обильный матеріалъ для чтенія п
сообщали богатый запасъ свѣдѣній любознательнымъ чтецамъ.
Примѣромъ такого смѣшаннаго состава можетъ служить одинъ
изъ сборниковъ XV в., съ дополненіями XVI-го (²). Вотъ нѣкото-
рыя изъ статей, въ немъ заключающихся: Исторія объ Яковѣ,
сынѣ Исаака, смѣшанная съ апокрифическими сказаніями; краткое
сказаніе о латинскихъ ересяхъ; вопросы и отвѣты двухъ филосо-
фовъ, Панагіота и Азимита; о волхвахъ; родословіе патріарховъ;
Хожденіе пгумена Даніила въ Іерусалимъ; краткая лѣтопись отъ
начала міра до конца XV в.; Апокалипсисъ, съ толкованіемъ
Андрея Кесарійскаго; нѣсколько вопросовъ и отвѣтовъ Анастасія
Синаита; Уставы Владиміра и Ярослава; Палея толковая; о фило-
софіи; толкованіе объ ареопагѣ; историко-хронологическал таблица
семи вселенскихъ соборовъ; имена великихъ рѣкъ и горъ; пасхаль-
ныя таблицы (до 1492 г.), съ предсказаніями, основанными на

¹) Замѣчанія о сборникахъ, извѣстныхъ подъ названіемъ Пчелы, Сухомлинова (Извѣстія Ак. Н. по 2 отд., II); Клига Пчела, Безсонова (Вреенникъ, кн. 25); О народности въ древне-русской литературѣ, Буслева (Очерки русск. народ. словесности, т. 2); Описаніе рук. син. биб., отд. II, 3, № 312—314.

²) Описаніе ркп. син. биб., отд. II, 3 (Богословскія сочиненія святыхъ отцевъ), № 316.

*

— 180 —

ожиданії кончины міра, по истеченіі семи тысячі л'ѣтъ отъ его
сотворенія; Георгія Писида похвала къ Богу о сотвореніі всея
твари; толкованіе литургіі; о нравахъ, возрастахъ и образахъ
человѣческихъ; отрывокъ изъ такъ называемаго первоевангелія
Іаковлева о рождествѣ І. Х.; выписки изъ сочиненій, приписан-
ныхъ Діонисію Ареопагиту, и толкованія на нихъ.

Отдѣлъ историческихъ сочиненій составляютъ палеи, хроники и
хронографы.

Палея (отъ греч.: древній, ветхій) собственно излагаетъ ветхозавѣтную исторію, по библейскимъ книгамъ, но содержитъ въ себѣ и много апокрифовъ, изъ которыхъ одни дополняютъ библейскій разсказъ, а другія служатъ простыми вставками, не имѣющими отношенія къ главному предмету; потомъ разсужденія и замѣчанія о явленіяхъ физическихъ и о силахъ природы человѣческой. Кромѣ этого основнаго матеріала, въ нѣкоторыхъ редакціяхъ Палеи исчисляются цари вавилонские, египетские, персидские, македонские и римские до Тпверія, при коемъ пострадалъ І. Христосъ, или даже греческие императоры до взятія Константинополя турками, послѣ чего слѣдуетъ повѣствованіе о русскихъ происшествіяхъ. Древнѣйшіе списки Палеи относятся къ XIV в.

Хроники (временники, лѣтописи) содержатъ въ себѣ, кромѣ
ветхозавѣтной исторіи, исторію древнихъ царствъ и византійскую.
Южнославянскіе переводы ихъ съ греческаго явлись рано: хроника
Юанна Малалы (отъ сотворенія міра до 566 г.) относится ко
времени болгарскаго князя Спмеона (до 927 г.), и русскимъ лѣ-
тописцамъ она была извѣстна въ XII в.; хроникою Георгія Амар-
тола (доведенною до 867-го и продолженною непозвѣстнымъ ли-
цемъ до 948 г.) пользовался Несторъ, слѣдов. она персведена
ранѣе 1116 г.; хроника Константина Манассіи (до 1081 г.) пере-
ведена въ первой половинѣ XIV в. для болгарскаго царя Юанна
Александра; сербскій переводъ хроники — Юанна Зонары (до 1118
г.) также XIV в.; лѣтописецъ цареградскаго патріарха Нип-
фора (до 829 г.) сохранился въ спискѣ XIII в. и очень рано
подвергся русскимъ дополненіямъ.

Слово хронографъ имѣло два значенія: подъ нимъ разумѣлись
и византійскія лѣтописи, и поздѣйшіе сборники по всемірной
исторіи, составленные изъ разныхъ источниковъ. Во второмъ
значеніи хронографъ заключаетъ въ себѣ сначала граткое изло-
жежіе библейской исторіи, потомъ исторіи всеобщей до паде-
нія Константинополя и нанонецъ исторіи славянской и русской.
Намятники, сюда относящіеся, распадаются на два отдѣла:
въ однихъ преобладаютъ византійские и южно-славянские источ-

— 181 —

ники; въ другихъ — сильная примѣсь западныхъ, перешедшихъ къ намъ въ XVII в. чрезъ Польшу. Изъ памятниковъ перваго отдѣла особенно замѣчательна древняя редакція хронографа, составленнаго въ 1512 г. славянномъ изъ славянскихъ переводовъ съ греческаго. Составъ его слѣдующій: библейская исторія; выписки изъ византійскихъ хрониковъ: Георгія Амартола, Константина Манассіи, Юанна Зонары, Юанна антіохійскаго, Малалі и Нигифора патріарха; статьи по славянской исторіи разнаго проншожденія — переводныя съ греческаго, болгарскія, сербскія и русскія; разныя вносныя статьи. Кромѣ того существуютъ хронографы особаго состава, явившіеся въ XVII в. Они отличаются тѣмъ, что въ нихъ видна самостоятельная попытка собирателей перестроить хронографъ, сложившійся преимущественно по источникамъ византійскимъ и южно-славянскимъ, внести въ него новый порядокъ и новый историческій матеріалъ. Къ таковымъ принадлежатъ хронографы: Сергѣя Кубасова, тобольскаго болгарскаго сина (XVII в.), астраханскаго архиепископа Пахомія (XVII) и Антонія Подольскаго (¹).

Апокрифическія сочиненія, или апокрифы (тайны, сокровенныя книги), заключаютъ въ себѣ разсказы о библейскихъ лицахъ и событияхъ; представляющіе смѣсь достовѣрныхъ свѣдѣній Библіи съ вымыслами. Они возникли изъ понятнаго стремленія восполнить нѣкоторые пробѣлы въ Св. Писаніи, объяснить неясныя мѣста его, разрѣшить польлявшіеся при чтеніи его вопросы. Не удовлетворяясь краткими сообщеніями о какомъ-либо лицѣ или событии, любознательный читатель Библіи своими собственными соображеніями и фантазіей придумывалъ то, чего, по его мнѣнію, недоставало, но что было желательно знать. Эти придуманныя добавленія и составляютъ существенный элементъ апокрифовъ (²). Основою ихъ служил. и различные источники: сначала древнія преданія іудей-

¹) Обзоръ хронографовъ русской редакціи, А. Попова. Вып. 1 (1866) и 2 (1869).

²) Примѣромъ того, чѣмъ возбуждалась любознательность, можетъ служить «Разговоръ объ Адамовыхъ дѣтяхъ» (Лѣтописи русск. литературы, Тихонравова, т. 2). Непозвѣстному автору «Разговора» пришло на мысль помянуть житіе праотца нашего Адама по его изгнавіи изъ раза. Въ книгѣ Вытія онъ прочѣлъ Завѣтъ Господа: «въ потѣ лица твоего снѣси хлѣбъ твой», но какимъ образомъ исполнялся этотъ завѣтъ и какъ вообще устронвалось житіе Адамово — священная книга умалчиваетъ. И вотъ авторъ задумывается о судьбѣ праотца, предлагая себѣ вопросы, хотя и не умѣетъ рѣшить ихъ: Не малая диковина подумать, разсуждаетъ онъ, какъ Адамъ заводъ свой заводилъ, хоронное строеніе, рѣшную ловлю, сѣные покосы и пр. Нужно избу стропить, для избы нужны бревна; но чѣмъ рубить? нѣтъ ни топора, ни тогона. Прежде избы надобно кузницу

— 182 —

скія, переходившія въ христіанскія книги, а потомъ преданія христіанскія, когда просвѣщеніе истинной вѣры распространялось не посредствомъ книгъ, но устными разсказами; наконецъ нѣ которые апокрифы составлены еретиками на защиту или распространеніе ихъ ученія. Подлинники большей части апокрифическихъ книгъ, обращавшихся въ древней Россіи, греческіе; а изъ Греціи онъ переходили къ намъ въ сербскихъ и болгарскихъ переводахъ, которые съ теченіемъ времени измѣнялись въ своемъ содержаніи и формѣ, допуская русскія вставки и примѣненія. Апокрифы сначала не только не имѣли того дурнаго значенія, какое они получили впослѣдствіи, но даже пользовались высокимъ уваженіемъ въ христіанской церкви, какъ интересные и поучительные разсказы. Особый отдѣлъ ихъ — ложно надписанныя книги (псевдозаписфайлы) — не отвергались за «высоту словесъ», хотя и были приписаны въ заглавіяхъ такимъ лицамъ, которыя не участвовали въ ихъ сочиненіи. Подвергаться осужденію и запрещенію апокрифическихъ книги стали послѣ того, какъ начали злоупотреблять ими еретики для своихъ цѣлей, передѣлывать ихъ и составлять изъ нихъ новая книги. Отсюда явился индексъ, т. е. указатель, списокъ апокрифическихъ книгъ, запрещенныхъ и подвергшихся осужденію на ряду съ еретическими книгами. Самостоятельный (а не переведенный съ греческаго) болгарскій индексъ запрещенныхъ книгъ (1) перечисляетъ и переводные и оригинальные болгарские апокрифы, относящіеся къ древнѣйшей эпохѣ славянской письменности. Молитвенникъ митрополита Кириана, принявъ на свои страницы этотъ болгарскій индексъ апокрифовъ, присоединилъ къ нему, въ видѣ особаго отдѣла, перечень «богоотметныхъ» книгъ, разумѣя подъ этимъ гадательныя книги. Изъ этого перечня съ теченіемъ времени развилась статья о книгахъ истинныхъ и ложныхъ. Всѣ, безъ исключенія, книги, перечисленныя въ самостоятельномъ болгарскомъ индексѣ, существовали въ древне-русской литературѣ.

Объемъ апокрифической литературы, вмѣстѣ съ отреченною

устроить, но желѣзо изъ земли не выколано, да и копать нечѣмъ; плотники не рождены, кузнцы не зачаты, прочіе мастера еще на свѣтѣ не поспѣли. Чрево пищи просить, а пища не сѣяна. Положимъ, Божіимъ повѣтѣніемъ рожь растетъ, но она еще не жатъ; послѣ жаты вадобно молотить, послѣ молотьбы молотъ, а потомъ печь хлѣбы. Но какъ молотить — Адамъ не слыхвалъ; чѣмъ молотъ, когда жернововъ нѣтъ; гдѣ печь, когда нѣтъ ни печки, ни квашни, ни мутовки. Дождь пошелъ, надобно укрыться; стужа стала — надобно одѣться: но кафтанъ не тить и шуба не кроена — вѣтъ ни ножницъ, ни иглы. — Если бы авторъ стумѣлъ рѣшить предложенные себѣ вопросы, его рѣшеніе образовало бы апокрифъ.

1) Въ Погодинскомъ Номоканонѣ XIV в., изданный А. Пышиннымъ въ Лѣтописи занатій археографической комиссіи, вып. 1.

— 183 —

(богоотметною), заключаетъ въ себѣ сто произведеній (¹). Къ апокрифамъ относятся: Адамъ, Слово о исповѣданіи Еввиніи и о болѣзни Адамовой, Слово о древѣ крестномъ, Вопросы, изъ сколь- книхъ частей созданъ былъ Адамъ, Енохъ, Ламехъ, Мельхиседекъ, Откровеніе Авраама, Смерть Авраама, Завѣты двѣнадцати патри- арховъ, Исходъ Монсеевъ, Соломонъ и Китоврастъ, Суды Соло- мона, Сказаніе Афродитіана, Хожденіе апостоловъ Петра, Андрея, Матея, Руфа и Александра, Посланіе Авгаря къ Иисусу, Варео- ломеевы вопросы о Богородицѣ, Хожденіе Богородицы по мукамъ, Хожденіе апостола Павла по мукамъ, Оіерействѣ Іисуса Христа, Вопросы Юанна Богослова Господу на горѣ Өаворской, Вопросы І. Богослова Аврааму о праведныхъ душахъ и на Елеонской горѣ, Слово Меодія Патарскаго о царствіи языкъ послѣднихъ временъ, Преніе Господа съ діаволомъ, Вопросы трехъ святите- лей, Луцидаріусть.— Укажемъ содержаніе главнѣйшихъ апокрифовъ.

Мудрость Соломона, высказанная при рѣшеніи имъ спора между двумя женщинами (III ки. Царствъ, гл. 3), дала поводъ къ со- ставленію апокрифа, подъ названіемъ: «Суды царя Соломона». Одинъ изъ нихъ повѣствуетъ слѣдующее: Отецъ, умирая, призвалъ тронхъ сыновей своихъ и сказалъ имъ: «У меня зарытъ кладъ въ землю, въ такомъ-то мѣстѣ (пмярекъ)—три посудины, стоящія одна надъ другою. По смерти моей старшій сынъ пусть возьметъ верхнюю посудину, средній—среднюю, а младшій—исподнюю». По вскрытиі посудинъ, въ первой оказалось золото, во второй кости, а въ третей земля. Между наслѣдниками произошли споръ и бой. Они явились къ Соломону, который разсудилъ пхъ такимъ обра- зомъ: посудина съ золотомъ — старѣйшему; что съ костями, та среднему; а что съ землей—младшему. Отецъ вашъ былъ мудръ, прибавилъ царь, порѣшивъ дѣло.—То есть: отецъ завѣщалъ одному изъ сыновей деньгъ, другому — скотъ («по разуму костей», какъ сказано въ апокрифѣ), а младшему—земли. — Другой апокрифъ: «О царицѣ «Южической, или Южской» основанъ на томъ мѣстѣ 2-ой книги Паралипаменонъ (гл. 9), гдѣ повѣствуется о посѣже- ніи Соломона царицею Савскою (изъ Савы, части Аравіи, между Маскатомъ и Іеменомъ), прибывшей въ Іерусалимъ препираться съ царемъ въ мудрости загадками. Первая загадка ея состояла въ томъ, что она отроковъ и дѣвицъ одѣла въ одинаковое платье и н просила Соломона разобрать, кто изъ нихъ мальчики и кто дѣвочки. Соломонъ велѣлъ разсыпать передъ ними овощей (по позднѣйшему пересказу—орѣховъ): мальчики бросились подбирать ихъ въ полы,

¹) Списокъ ихъ въ І-мъ т. Памятниковъ отреченной русск. литературы, Тихо- нравова (предисловіе).

— 184 —

а дѣвочки въ рукава. И сказалъ Соломонъ: вотъ отроки, а вотъ дѣвицы. — Царицыны мудрецы тоже загадываютъ загадки хитrepцамъ Соломона, которые тотчасъ рѣшаютъ ихъ: «Есть у насъ кладязь далеко отъ города, говорятъ первые: чѣмъ привести его въ городъ?» — Вторые отвѣчили: сплетите веревку изъ отрубей, и мы привлечемъ вашъ кладязь ко граду. — «Если на нивѣ выростутъ ножи, чѣмъ ихъ сжать?» — Ослинымъ рогомъ (¹). — «Развѣ у осла есть рогъ?» — А развѣ нива родить ножи? — «Коли мертвецъ восплачется, чѣмъ его утѣшить?» — Дать ему мгляное япцо. — «Капъ можетъ во мглѣ сдѣлаться япцо?» — А какъ можетъ смѣяться мертвецъ?

Хожденіе Богородицы по мукамъ (ХІІ в.), по самому предмету, должно было пользоваться и дѣйствительно пользовалось большою популярностью. Вопросы о кончинѣ міра, о загробной жизни, съ ея райскими блаженствами для праведныхъ и адспиами мученіями для грѣшниковъ, интересовали всѣхъ и каждаго. Проповѣдное слово брало ихъ нерѣдко своею темою; житія святыхъ также изображали мытарства и казни, уготованныя порочнымъ. Написанный на этотъ сюжетъ апокрифъ изображаетъ хожденіе Богородицы по мукамъ, въ сопровожденіи архангела Михаила, который разсказываетъ ей преступленія мучимыхъ: въ одномъ мѣстѣ казнятся невѣровавшіе въ Святую Троицу, поклонавшіеся твари, называвшіе богами солнце и мѣсяцъ, землю и воду, звѣрей и гадовъ, устроявшіе каменные идолы Трояна, Хорса, Велеса, Перуна; въ другомъ — не ходившіе по лѣности къ заутренѣ на святой недѣлѣ; въ третьемъ — клеветники и ссорники, отлучавшіе брата отъ брата и мужей отъ женѣ; далѣе — ростовщики, бравшіе большіе проценты и пр. Свящ. Божій, ради милосердія своего Отца, ради молитвъ своей Матери, ради Михаила архангела и множества святыхъ, далъ мучащимся день и ночь покой отъ мученій съ великаго четверга до пятидесятницы.

Хожденіе апостола Цавла по мукамъ разсказывается въ послѣдней части «Слова о видѣніи этого апостола». Въ первой части ангелъ показываетъ восхищенному до третьяго неба апостолу мѣста, гдѣ пребываютъ святые и праведные. Онъ видѣлъ ангеловъ, которые посылаются за душею невѣрныхъ людей, и ангеловъ, посыляемыхъ за отходящими изъ міра працедунками. Далѣе описывается градъ Христовѣ, куда ввелъ ангелъ апостола: свѣтъ града паче свѣта міра сего; онъ окружень 12-ю стѣнами и внутрь каждой стѣны 1000 столповъ; отъ четырехъ сторонъ его текутъ рѣки: отъ западной — медвяная (Фисонъ), съ юга — молочная (Евфратъ), съ востока — съ виномъ и елеемъ (Тигръ), съ сѣвера—

¹) Баріанть: со всего свѣта собрать росу и стить въ ней рулянцы.

— 185 —

масляная (Гіонъ). Посреди града находится алтарь, подлѣ которого стоялъ мужъ съ лицемъ свѣтлымъ, какъ солнце, съ псалтиремъ и гусями въ рукахъ (царь Давидъ): онъ пѣлъ, и всѣ, находящіеся на столпахъ вратъ небеснаго Іерусалима, возглашали: аллилуія!

Вопросы Юанна Богослова Господу на горѣ Өаворской указываютъ знаменія кончины міра и появленія антихриста, самую кончину и страшный судъ. На этомъ судѣ прежде всего будутъ во прошены нечистые съ антихристомъ, потомъ эллини (язычники), вѣровавшіе въ солнце, луну, звѣзды и идолы, далѣе—жиды, распявшіе Господа, наконецъ родъ христіанскій. Первые и третьи взгнаны будутъ во тьму кромѣшную, вторые въ адъ. Родъ же христіанскій раздѣлится на праведныхъ и грѣшныхъ. Праведники просвѣтятся аки солнце, а грѣшники омрачатся и будутъ мучиться различными муками: въ огненной рѣкѣ, неусыпающимъ червемъ, зубовнымъ сережетомъ, седменуствымъ пламенемъ. За симъ откроется рай на земли. Не будетъ ни дьявола, ни смерти, ни печали, ни воздыханія, но жизнь вѣчная; будетъ едино стадо и единъ пастьрь.

Бесѣда трехъ святителей (Василия Великаго, Григорія Богослова и Юанна Златоуста) есть рядъ вопросовъ и отвѣтовъ о разныхъ предметахъ, преимущественно священныхъ; напримѣръ: Изъ сколькихъ частей сотворенъ Адамъ? Изъ восьми: тѣло взято отъ земли, вости отъ камня, кровь отъ моря, очи отъ солнца, мысли отъ облака, духъ отъ вѣтра, теплота отъ огня, душу же вдохнулъ Господь.—Сколько времени пребылъ Адамъ въ раю? Отъ шестаго часу до девятаго.—Сколько великихъ морей? Двѣнадцать, а рѣкѣ великихъ тридцать.—Сколько острововъ великихъ? Семьдесятъ два; столько же разныхъ языковъ, разныхъ рѣбъ, птицъ, деревъ, а костей въ человѣкѣ 290, столько же и суставовъ.—Какого звѣря не было въ Ноевомъ ковчегѣ? Рѣшь.—Кто отвалилъ камень отъ гроба Господня? Два антела: Калунѣ и Занлъ, и т. д. Иногда вопросы предлагаются въ видѣ загадокъ, а отвѣты служатъ отгадками, наприм.: Что есть два мелющіе жернова — одинъ подъемлется, а другой оставляется? Жерновы суть міръ, а иже мелется— душа съ тѣломъ: душа вознесется, а тѣло оставляется на землѣ.— Какая мать пожираетъ дѣтей своихъ? Море, принимающее въ себя рѣкъ.—Стоитъ дубъ безъ вѣтвей и корей, придетъ къ нему нѣкто безъ ногъ, возьметъ его безъ рукъ, зарѣжетъ безъ ножа и съѣстъ безъ зубъ? Дубъ—человѣкъ; придетъ къ нему смерть и зарѣжетъ безъ ножа.

Слово Меодія Натарскаго († 310), написанное, какъ предполагаютъ, св. Меодіемъ, патріархомъ константинопольскимъ, умершимъ въ IX в., принадлежитъ къ разряду апокрифическихъ отеровеній (апокалипсовъ), которые наполѣе интересуютъ историче-

— 186 —

свими пророчествами. Въ немъ содержится прошедшая и будущая
исторія человѣчества, расположенная по семи тысящелѣтіямъ, со-
гласно съ господствовавшимъ мнѣніемъ, что міръ будетъ суще-
ствовать именно такой кругъ времени. Первая тысяча обнимаетъ
періодъ отъ изгнанія Адама и Евы изъ рая до сороковаго года
Яредова (Іаредова); вторая оканчивается потопомъ; въ третьей—
легенда о Монитонѣ, сынѣ Ноевѣ, изобрѣтателѣ звѣздочетной
хитрости, о царствованіи Немврода въ Вавилонѣ; четвертая —
Немвродъ завоевываетъ царство египетское, а потомокъ его Хозрой
побѣждаетъ сыновъ Хамовыхъ; пятая — Гедеонъ освобождаетъ
израильтянъ отъ измаильтянъ, которые удаляются въ пустиню
Етривскую (на Аравійскомъ полуостровѣ), но со временемъ вый-
дутъ оттуда и будутъ владѣть всѣми землями; шестая — кругъ
временъ царскихъ, т. е. перечисленіе царствъ въ ихъ исторической
послѣдовательности; седьмая—нашествіе агарянѣ, опустошеніе и
плѣненіе ими разныхъ царствъ, страшное положеніе побѣжден-
ныхъ; освободителемъ отъ тяжкаго ига является греческій царь,
побѣжающій измаильтянъ: люди возвращаются въ свои жилища,
настаютъ миръ и благоденствіе, какого не было и не будетъ,
отворяются сѣверные врата и изъ нихъ выходятъ народы Гогъ и
Магогъ, заключенные тамъ Александромъ Велпкимъ. За тѣмъ слѣ-
дуетъ разсказъ о рожденіи антихриста и его господствѣ, объ убіе-
ніи имъ Иліи, Еноха и Юанна, посланныхъ Богомъ обличать его;
указывается знаменіе втораго пришествія Господня: духомъ устъ
своихъ Сынѣ человѣческій убиваетъ Антихриста и наступаетъ
страшный судъ.

Сочиненіе Луцідарія приписывается разнымъ лицамъ: Ансельму
Кантерберійскому, Өомѣ Аквинскому и другимъ. Подлинникъ его
написанъ на латинскомъ языкѣ (Elucidarium), а на славянскій пе-
реведенъ въ XVI в. съ нѣмецкаго перевода. Въ формѣ разговора
между ученикомъ и учителемъ, Луцідарій предлагаетъ схоластико-
богословскія свѣдѣнія о Богѣ, человѣкѣ и отношеніяхъ его къ
Богу. Въ послѣдствіи, это содержаніе утратило свою исключитель-
ность, принявъ и другіе предметы, интересные грамотному чело-
вѣку, такъ что апокрифъ изъ теологическаго діалога обратился
въ энциклопедію общихъ свѣдѣній о Богѣ, мірѣ, человѣкѣ, жи-
вотныхъ, народахъ, странахъ и пр. Вотъ, для примѣра объясне-
ніе учителя о причинѣ грозы: «громъ и молнія происходятъ отъ
сраженія облаковъ, когда четыре вѣтра придутъ съ моря и сра-
зятся въ воздухѣ и когда вмѣстѣ съ ними смѣсится огонь; въ то
время падаютъ на землю стрѣлки громныя и топорки сероведные
(сѣровидныя?). И это творится на устрашеніе демонамъ, ибо demoны

— 187 —

наблюдаютъ, на какую страну Богъ напуститъ казнь». О свойствахъ планетъ и звѣздъ и объ ихъ вліяніи на свойства людей сказано слѣдующее: «какая планета ближе къ душѣ человѣка (имѣющего явиться въ свѣтъ), отъ той онъ и приемлетъ рожденіе. Однѣ планеты и звѣзды — студенаго свойства, другія влажнаго, третьи сухаго: тѣже самыя естества получаетъ отъ звѣздъ и человѣкъ. Человѣкъ студенаго и сухаго естества бываетъ молчаливъ и невренъ, человѣкъ естества студенаго и влажнаго — разговорчивъ и высказывается скоро, а сухаго и горячаго — дерзокъ, храбръ и непостояненъ въ любви», и пр. (¹).

Отреченныя (богоотменныя, еретическія) книги имѣютъ своимъ содержаніемъ различныя суевѣрія, почему и называются также суевѣрными. Осужденіе этихъ суевѣрій просвѣщеннымъ духовенствомъ началось рано. Θεοδοσίω Печерскій (ХІ в.) въ своихъ положеніяхъ обличаетъ вѣру въ чехъ, во встрѣчу, воронограй и пр. Такія же обличенія находимъ въ словѣ (о мытарствахъ) Кирилла Туровскаго (ХІІ), который причислилъ ихъ къ ересямъ или къ 15-му мытарству.

Стародавнія вѣрованія славянъ вообще и русскихъ въ частно-сти имѣли много общаго съ вѣрованіями другихъ народовъ, при-надлежащихъ къ одному и тому же индоевропейскому племенп. Они господствовали не только въ средневѣковой Европѣ, но и въ классической древности. Кромѣ самостоятельныхъ суевѣрій, выте-кавшихъ изъ воззрѣній на міръ внѣшній и внутренній, появлялись у насъ и другія, занесенныя изъ чуждыхъ странъ путемъ литературнымъ. Въ числѣ послѣднихъ были и такія, которые имѣли близкое сходство съ самостоятельно развившимися русскими вѣрованіями, но многія долгое время не дѣлались достояніемъ народа, а оставались только въ средѣ книжниковъ и начетниковъ. Возникши на основѣ суевѣрій и служа ихъ выраженіемъ, отре-ченная литература питалась и поддерживалась стародавними пре-даніями индоевропейской семьи. Причина успѣха и живучести отре-ченныхъ книгъ поэтому состоитъ въ тѣсной ихъ связи съ народною жизнію. Онѣ имѣли своимъ предметомъ действительно существовав-шее; не книжники распространяли суевѣрія, а на оборотъ господство въ народѣ суевѣрій распложало книжниковъ: послѣдніе лишь изла-

¹) Исторія Рус. Словесности, И. Порфирьева, изд. 2 (1876); Апокрифическія сказанія о ветхозавѣтныхъ лицахъ и событияхъ, его же (1872); Ложныя и отреченныя книги рус. старины Г. Пыпина (Рус. Слово, 1862). —Памятники отреченной русской литературы, Тихонравова, 2 т. (1863); Памятники старинной рус. лат., изд. Пыпина, вып. 3-й (ложныя и отреченныя книги); Очерки Буслаева, т. 1: «Рус поэзія XVII в.».

— 188 —

гали въ литературной форме то, что известно было всемъ и каждому. Само духовенство, за исключением образованныхъ своихъ членовъ, не ясно сознавало вредъ отреченныхъ книгъ и не председовало ихъ систематически. Онъ хранились въ сборникахъ у священниковъ и у монаховъ, которые переписывали ихъ съ убѣжденіемъ, что совершаютъ подвигъ христианскаго благочестія. И высшія духовныя лица за содержаніемъ для своихъ сочиненій обращались иногда къ подложнымъ или суевѣрнымъ сказаніямъ, какъ можно видѣть изъ посланія новогородскаго архиепископа Васіля (XIV в.) къ тверскому епископу Феодору «о разѣ, упѣлѣвшемъ на землѣ». Сътованія новогородскаго архиепископа Геннадія (XV в.) на необразованность и простоту ставившихся въ попы даютъ знать, что старое русское духовенство сознательно относилось къ апокрифическимъ и отреченнымъ книгамъ. Эпизоды послѣднихъ нерѣдко встрѣчаются въ назидательныхъ поученіяхъ, вошедшихъ въ составъ Златоуста и Измарагда. Въ XVI в. Курбскій жаловался на современныхъ ему загоюучителей, что они болѣе упражняются въ «болгарскихъ басняхъ», или, вѣрѣе, въ бабьихъ бредняхъ, чѣмъ въ чтеніи и уразумѣніи отеческихъ твореній. Болгарскими баснями назвалъ онъ отреченныя книги, явившіеся у болгарт, подъ вліяніемъ богомильской ереси (1), и перешедшія къ намъ въ большомъ количествѣ. Независимо отъ того, что отреченная литература стояла близко къ понятіямъ большинства русскаго народа, давая обильную пищу его уму и воображенію, она привлекала къ себѣ еще практическимъ дѣйствіемъ, спільнымъ вліяніемъ на человѣческую жизнь: она предлагала средства освобождаться отъ болѣзней, отличать добрые дап отъ недобрыхъ, узнавать заранѣе состояніе погоды и т. п. Вотъ почему, не смотря на всѣ обличенія суевѣрныхъ сказаний со стороны духовной власти, съ XIII-го и до XVIII вѣка (до самого Духовнаго Регламента), эти сказанія продолжали жить среди русскаго народа, неослабно распространяясь и постоянно пользуясь сознѣвْемъ читателей. XVI и XVII-ый вв. отличаются усиленною дѣятельностью въ списываніи и редактированіи отреченныхъ писаній, кото-

1) Богумильская ересь одолѣна своимъ появленіемъ (болгарсюму попу Богу-милу, хлавшему въ Х в. въ Болгаріи при царѣ Петřѣ, сынѣ Симеона. Онъ рас-простраилъ манихейскую секту, образовавъ въ дуалистическомъ ученіи востока особый толкъ, по которому при двухъ вачалахъ, добромъ и зломъ, признается, первенство добраго вачала въ Богѣ. Одному изъ его послѣдователей, тѣже болгарскому попу, Іереміи, прописываются, въ статьяхъ объ отреченныхъ книгахъ, ложныя молитвы (о Богомильской сектѣ см. Разсуждение о ересахъ и расколахъ, Руднева, и Письма объ исторіи сердцевъ и (болгаръ, Гильбердинга).

— 189 —

рья входятъ въ большое у насъ употребленіе. Наплывъ запад-
ныхъ отреченныхъ книгъ за этотъ периодъ времени придалъ раз-
нообразіе суевѣріямъ и уяснилъ давно извѣстныя. Церковь и
правительство ратуютъ противъ нихъ. Духовенство обличаетъ ихъ
проповѣднымъ словомъ. Стоглавъ исчисляетъ ихъ, какъ «составы
и мудрости еретическія, и коби (гаданія по примѣтамъ) бѣсовскія,
которыя прелести отъ Бога отлучаютъ, и, въ тѣ прелести вѣруючи,
многіе люди отъ Бога отдаляются и погибаютъ»; Домострой Спиль-
вестра, указавъ нѣкоторыя изъ отреченныхъ писаній, пришедшіхъ
съ запада, называетъ ихъ «кознями бѣсовскими».

Содержаніе отреченныхъ книгъ разнообразно по различію суе-
вѣрій, обособляемыхъ тѣмъ или другимъ словомъ: вѣра въ при-
мѣты, въ сны, въ гаданія, въ заговоры и т. п. ('). Одни изъ
этихъ суевѣрій относятся къ личности человѣка; другія къ живот-
нымъ, или предметамъ и случаямъ изъ домашней жизни; третьи
къ небеснымъ явленіямъ. Количество отреченныхъ книгъ значи-
тельно. Онѣ суть слѣдующія: Громникъ, Молніяникъ, Колядникъ,
О дняхъ добрыхъ и злыхъ, О часахъ добрыхъ и злыхъ, О лун-
ныхъ дняхъ, Астрологія (куда принадлежать Звѣздочетецъ и Зо-
дій), Альманахъ, Чаровникъ, Волховникъ, Мысленикъ, Сносу-
децъ (Сонникъ), Путникъ, Трепетникъ, Зелейникъ, Аристотелев
врата, Рафли.

Громникъ, собранный царемъ Иракліемъ, какъ значится въ
рукописи XV вѣка, содержитъ въ себѣ предсказанія метеорологи-
ческія, хозяйственные и политическія, основанныя на томъ, въ
какомъ знакѣ зодіака возгремитъ громъ; напр.: если громъ возгре-
мить въ тельцѣ — пшеницѣ и четвероногимъ пагуба, въ восточ-
ныхъ странахъ голодъ, а въ западныхъ недуги, смиреніе царю
лютому для враговъ, другі другу заколеніе, въ царскихъ домахъ
велия радость. Сказаніе о громѣ лунномъ предвѣщаетъ перемѣны,
на основаніи того, въ восходѣ ли луны или въ ед. захожденіе
случится громъ: «мѣсяца мая — аще гремить растущей лунѣ, то
цареву двору радость велия, а мужемъ и скотомъ смерть; аще
ли сходящей лунѣ, то ези (падежи) будутъ».

Молніяникъ — предсказанія по различію дней мѣсяца, въ какіе
будетъ молнія: «мѣсяца мая — аще ударить молнія въ 10-й день,
то гладъ приносить; мѣсяца юня въ 20-й день — мужемъ скора
пагуба». Замѣтимъ, что наши книжники предлагали читателямъ
сказанія о громѣ и молніи безъ разбора климатическихъ особен-

¹) Въ сборникѣ 1754 г. (Описание рук. Румянъ. Музея, № 374, стр. 551; подробно исчислены разные пгры, суевѣрія и примѣты.

— 190 —

ностей: они указывали подъ рядъ всѣ двѣнадцать мѣсяцевъ, не исключая и такихъ, въ которые у насъ не можетъ быть ни грома, ни молніи.

Колядникъ, приппсиваемый въ одномъ сборникѣ XV в. Ездрѣ, предсказываетъ на круглый годъ состояніе погоды и здоровья, урожая на хлѣбъ и другія произведенія, здоровья молодыхъ и старыхъ, мужчинъ и женщинъ, и т. п., смотря потому, въ какой день недѣльный придется Рождество Христово; напр.: если Рождество будетъ въ воскресенье, то зима добра, весна дождливая, жатва суха, меду и вина много, ющимъ дѣтямъ пагуба, скоту падежъ; если въ понедѣльникъ — зима добрая, весна ведреная, а затѣмъ дожди, всему міру обиліе, смертность великая и пр.

О часахъ добрыхъ и злыхъ—указаніе, какіе именно часы, изъ 24-хъ въ сутки, добрые, злые и средніе; напр.: въ воскресенье, 1 и 2-й часы—добрые, 3-й—золъ, 7-ой—средній, и пр. Такое же указаніе дней каждаго мѣсяца въ книгѣ «О дняхъ добрыхъ и злыхъ»: первый день мѣсяца съ утра золъ, второй — посреди золъ, седьмой—весь золъ. По исчисленіи дней, прибавлено слѣдующее наставленіе: «Смотри, съ испытаніемъ исчисляй и познавай, въ каломъ зодіи (знакѣ зодіака) луна — добромъ, зломъ или среднемъ: если въ добромъ, въ таковый день можно все дѣлать; если въ зломъ—ничтоже подобаетъ творити.

Въ книгѣ о дняхъ лунныхъ каждому дню предпосылается калой-нибудь фактъ изъ библейской исторіи, а потомъ опредѣляется значеніе того дня относительно рожденія человѣка и его занятій. Такъ о первомъ днѣ мѣсяца сказано слѣдующее: *Въ первый день луны Адамъ сотворень былъ*. Этотъ день на все строенъ (удачливый)—купить и продать, по водѣ плавать, сѣять и садить, свадьбы творить, стричь волосы, которые отростутъ тонко и гладпо, пролить платье, строить домъ, потерянное скоро находится, недужный исцѣляется, родившіеся мужескаго пола будутъ веселы, на все разумны, мудрые книжники, а женскаго пола—честны и вѣрны своимъ мужьямъ.

Къ астрономическимъ книгамъ, нанболѣе подлежавшимъ осужденію, принадлежать Астрологія (мартовой въ древне-русскомъ индексѣ), Звѣздочецъ и Альманахъ. Одна изъ астрологическихъ статей, именовавшаяся Зодіемъ, содержить въ себѣ сказаніе о двоюнадесяти зодіакальныхъ знакахъ: «Верху седьмаго небеси есть планитское коло (колесо, кругъ), идѣже суть дванадесять нелестныя (необманчивыя) звѣзды, имъ же имена суть сія (слѣдуютъ названія зодіакальныхъ знаковъ). Сія дванадесять нарѣчутся звѣзды нельстивыя, занеже не предъшаютъ насъ, якоже

— 191 —

планиты, но паче знаменія безъ льщенія отъ нихъ бываютъ въ
мірѣ; зодіи глаголются, за еже жизненный путь имутъ всѣмъ
человѣкомъ; домове наречутся, занеже исходятъ и входятъ въ
нихъ планиты». Вторая статья — о годовомъ движеніи земли, съ
указаніемъ воздушныхъ перемѣнъ и гигиеническихъ совѣтовъ на
каждый мѣсяцъ. Третья о небѣ — единомъ по существу, девяте-
ричномъ по числу: первое небо по образу вѣка сего, иже прежде
сотворенія міру; второе по образу вѣка, иже по воскресеніи и судѣ;
седмь другихъ по образу седмихъ вѣкъ міра.—Звѣздочетецъ опре-
дѣленъ такимъ образомъ: «мудрость знаменію небесному, по чему
разсудити планеты небесныя, что на кой годъ будетъ». Вотъ одно
изъ предсказаній на сентябрь, котораго знакъ яремъ (вѣсы):
«Зима не студена, ни тепла, весна добра, лѣто знойно, осень
ведрена; аще увидиши 7 звѣздъ, тогда будетъ красно и добро, и
тишина велика; аще узриши 7 звѣздъ, полнымъ свѣтомъ стояща,
тогда будетъ всей земли потрясеніе, скоту рогатому великъ па-
дежь; а кто родится въ тое звѣзду, будетъ торговецъ, ростомъ
средній, обычаемъ супругъ, скупъ, и хитеръ, и остроуменъ на
всякое дѣло.—Альманахъ—календарь съ предсказаніями и примѣ-
тами.

Чаровникъ состоитъ изъ 12 главъ, по числу сказаній объ обо-
ротняхъ или, какъ сказано въ индексѣ, «опромѣтныхъ лицахъ
звѣриныхъ и птичихъ, еже есть сіе: тѣло свое мертво хранитъ,
летаетъ орломъ, ястребомъ, ворономъ, дятломъ, совою, рыщутъ
рысію, лютымъ звѣремъ, звѣремъ дникимъ, волкомъ, медвѣдемъ,
летаютъ зміемъ».

Волховникъ—гаданіе по разнымъ примѣтамъ: «храмъ (хоромы)
трещитъ, ухозвонъ, окомигъ, огнь бучитъ, песъ воетъ, мышей
пискъ, мышь порты погрызетъ, жаба ворочетъ, кошка въ окнѣ
мышца держитъ, кошка мявкаетъ, изгоритъ нѣчто, огнь пищитъ,
искра изъ огня (вылетитъ), падетъ (преткнется) человѣкъ, свѣща
угаснетъ, конь ржетъ, трава шумитъ, листъ шумитъ, волкъ воетъ,
гость придетъ». Часть Волховника составлялъ Итичникъ—гаданіе
по голосамъ птицъ: воронограй (воронье карканье), курокликъ,
сорока пощекочетъ, дателъ.

Путникъ—примѣты о встрѣчахъ добрыхъ и злыхъ. Злыя раз-
личались по предметамъ: звѣриналъ, итичья, человѣческал. Изъ
послѣдняго вида считалось недобрымъ знаменіемъ встрѣтить свя-
щенника, инока, слѣпца. «Се не погански ли творимъ», говорилъ
Өедосій преподобный, «аще кто усрящетъ чернца или черницу,
то взращаются». Тоже у другаго облачителя суевѣрій: «Духъ свя-
тый дѣйствуетъ во священниехъ, и діаконехъ, и во мнишескомъ

— 192 —

чину... Мы же всѣхъ тѣхъ чиновъ на встрѣчѣ гнушаемся, и отвращаемся отъ нихъ, и укоряемъ ихъ, и поносимъ ихъ въ то время на пути многимъ поношеніемъ».

Трепетникъ—добрыя или недобрыя примѣты по трепетаніямъ и другимъ явленіямъ въ человѣческомъ тѣлѣ: ухозвонъ (звонъ въ правомъ или лѣвомъ ухѣ), скрежетаніе или щелканіе зубами, мышца подрожить; кости боять — путь будетъ, подколѣнники свербятъ—тоже, длани свербятъ—пѣнязи имать (къ деньгамъ), очи свербятъ—плакати будутъ (къ слезамъ), и др.

Сносудѣцъ, или Сонникъ—вѣра въ сновидѣнія, или мечтанія, и толкованія оныхъ.

Зелейникъ (Травникъ)—описаніе травъ и другихъ предметовъ, обладавшихъ чудесною силою при леченіи болѣзней, которое при томъ нерѣдко сопровождалось произнесеніемъ магическихъ словъ (заговоровъ). Вотъ нѣсколько примѣровъ: Если у кого-бѣльмо на глазу, помажь смѣсью молока съ медомъ; если кровь пойдетъ изъ лосу, напини слѣдующія слова на бумажкѣ и привяжи ее по челу: «страхъ и трепетъ, ему же хотящи предстати священники и двеженцы въ страшное твое Христа Бога нашегоъ Иисуса Христа (пришествіе), и кровь ста, юже кровь пойде много», и потомъ истолки немного морской землицы и помажь голову, кровь немедленно перестанетъ идти; если кто пкаетъ, то изгрызть середку капустнаго кочня; истолки стекло и смѣшай съ козловою желчью: гдѣ помажешь, тамъ волосы не будутъ расти; кто хранить во свѣ—привязать подъ правую мышку олова; у кого волосы желты (рыжіе)—муравлиныя яйца мѣшать съ виномъ и будутъ черны.

«Аристотелевыми Вратами», по мнѣнію г. Буслаева, названо средневѣковое произведение, приписанное Аристотелю, подъ имениемъ Тайная Тайныхъ (Secretum secretorum), и содержащее въ себѣ тайны наставленія отъ липа этого философа Александру Македонскому. Наставлѣя касаются всего существеннаго, что, по понятіямъ среднихъ вѣковъ, долженъ былъ вѣдать правитель, начиная отъ дѣль государственныхъ, устройства вопнскаго, и до приписанія свойствъ человѣка по наружнымъ примѣтамъ, и до вражебныхъ пособій, со включеніемъ статьи о цѣлебныхъ свойствахъ зрагоцѣнныхъ камней. Сочиненіе это раздѣлается на главы, которые именуются вратами, чѣмъ и объясняется его названіе. По другому мнѣнію ('), подъ Аристотелевыми Вратами нельзя разу-

¹) Древне-русская отреченныя вѣрованія, Θ. Керенскаго (Журн. М. Н. Пр. 1874, апрѣль).

— 193 —

мѣть того отдѣла изъ Тайная Тайныхъ, который даетъ наставлениа о примѣтахъ и врачеваніяхъ, такъ какъ въ этихъ наставленияхъ трудно найти хотя малѣйшую ересь; вѣроятнѣе, Аристотелевы Врата, указанныя 17-мъ царскимъ вопросомъ, въ Стоглавѣ, были какой-нибудь волшебной книгой, и волшебство это состояло въ желаніи выводить изъ извѣстныхъ комбинацій цыфръ и человѣческихъ именъ предсказанія или отвѣты на вопросы о будущемъ.

Рафли—гадательная книжка съ предсказаніями, въ родѣ такой же книжки царя Соломона, до сихъ поръ сохранившей свое значеніе въ средѣ людей необразованныхъ.

Кромѣ вышеуказанныхъ суевѣрныхъ книгъ, въ индексахъ говорится еще о другихъ ложныхъ словесахъ, написанныхъ еретиками на пакость невѣждамъ попамъ и дьяконамъ. Къ такимъ писаніямъ, истекающимъ апостольскія правила и церковныя преданія, относятся худые номоканунцы и ложныя молитвы. Между послѣдними пользовались наибольшею популярностью молитвы объ изгнаніи болѣзней лихорадочныхъ. Лихорадки, или трясавицы, олицетворены въ видѣ 12-ти дѣвъ окаянныхъ, простоволосыхъ и звѣрообразныхъ. Имена ихъ слѣдующія: Гнетея, Тресея, Желтея, Пухлея, Огнея, Ледея, Холмея, Тресея, Скорчея, Знобея, Сухота, Невея. Для исцѣленія отъ нихъ надобно взять воды чистой и ненапитой и въ ту воду опустить крестъ надъ главою болящаго и говорить сію молитву: «Заклинаю васъ, окаянныхъ трясавицъ, св. мученикомъ Сисиніемъ, и св. предтечею Юанномъ, и четырьмя евангелистами: Матеѣемъ, Маркою, Лукою и Юанномъ: побѣгите отъ раба Божія (имярекъ) за три поприща. Аще ли не побѣжите, то призову на васъ св. Сисинія, и св. архангела Михаила хранителя, и крестителя Господня Юанна, и учнутъ васъ мучить разными муками, и дадутъ вамъ по 12 ранъ, и будутъ говорить: Крестъ христіаномъ хранитель, крестъ ангеломъ слава, крестъ царемъ держава, крестъ недугомъ и бѣсомъ и тресовицемъ прогонитель и положитель, и подаетъ болящимъ исцѣленіе.—И потомъ дать болящему пить со креста Господня, да исцѣллетъ его главу и животъ, нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ. Аминь. И погрузить крестъ въ воду, п давать больному пить, а чтобы вода была чиста и не напитая (¹). Другія лжемолитвы: ап. Павла отъ укушенія зміп, св. священномученика Антипы зубнал, молитва отъ всѣхъ удъ (недуговъ) и проч.

¹) Памятники отреченной рус. литературы, изд. Тихонравовымъ, т. 2, стр. 351—352.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

13

— 194 —

Таковы отречення книги и давшія нмъ содержаніе вѣрованія, начало которыхъ коренилось въ языческой жизни Руси, равно какъ и въ жизни другихъ индевропейскихъ народовъ, чѣмъ и объясняется ихъ долгая живучесть. Многія изъ нихъ существуютъ и донынѣ не только у простонародья, но и въ средѣ людей малообразованныхъ, хотя и грамотныхъ. Достаточно представить себѣ, какую вѣру до сихъ поръ удерживаетъ за собою такъ называемый Брюсовъ календарь, принявшій въ себя элементы отреченныхъ астрологическихъ книгъ (¹).

§ 20. Апокрифы послужили источникомъ для народныхъ духовныхъ пѣсень, или стиховъ, къ которымъ мы теперь и переходимъ, какъ къ такимъ пропизденіямъ народной словесности, которые образовались подъ в.пілніемъ книжнымъ.

Принимая христіанство, народы западной Европы находились на той ступени умственного развитія, когда пѣсни необходимы какъ хлѣбъ насущный, когда поэзія есть единственная форма выражения внутренней жизни. Лучшимъ людямъ, не формально, но исгренно принявшимъ новую религію, старая дохристіанская поэзія казалась грѣховной; ее нужно было замѣнить новой, матеріаломъ для которой послужили бы образы новой религіи. Въ средѣ поэтовъ, только что обращенныхъ въ христіанство, нашлись люди, сейчасъ же воспользовавшіеся новыми сюжетами, по обработавшіе ихъ, конечно, въ старой излюбленной формѣ.

Съ другой стороны, само духовенство, съ крайнимъ неудовольствіемъ слышавшее, какъ народъ распѣваетъ старинныя пѣсни, и понимавшее, что его нельзя лишить пѣсни, спѣшило дать міря намъ поэзію на родномъ языкѣ съ новымъ христіанскимъ содержаніемъ.

Историкъ англосаксонской церкви Беда, писавшій между 731 и 735 годами, разсказываетъ, что во второй половинѣ предыдущаго столѣтія въ монастырѣ Стринесхальскемъ (Влтбп) жилъ нѣкто Кедмонъ, простой, безграмотный человѣкъ, во спѣ получившій даръ пѣснопіянія и воспѣвшій похвалу Богу и міротвореніе. Съ именемъ Кедмона до насъ дошелъ рядъ поэмъ и отрывковъ, излагавшихъ отдельныя части ветхаго и новаго завѣта. Эти поэмы, вѣроятно, не вполне принадлежатъ Кедмону, какъ какъ скальди разносившіе ихъ по всей Англіи, и народъ, распѣвавшій ихъ, должны были варьировать начальный текстъ. Весьма возможно,

¹) Въ изложеніи отреченной литературы мы предшественно пользовались трема статьями г. Керенскаго: «Древне-русскія отреченныя вѣрованія и календарь Брюса» (Ж. М. Нар. Пр., мартъ, апръль и май 1874 г.).

— 195 —

что извѣстнымъ именемъ Кедмона надписывались пѣсни, принад-
лежащія совѣмъ не ему; но во всякомъ случаѣ по нимъ легко
судить о характерѣ этой начальной христіанской поэзіи.

Языкъ Кедмона—языкъ старой поэзіи: Навуходоносоръ имѣть
эпитетъ «съ сердцемъ волка», Юдньо — щитоносная дѣва Господа,
Олофернъ отправляется по смерти въ Нифельгеймъ, на змѣнный
дворъ; на Валтасаровомъ пиру являются руны ('). Пѣвецъ съ осо-
бенною охотою останавливается на тѣхъ эпизодахъ, гдѣ рѣчъ
идетъ о битвахъ и геройскихъ подвигахъ: въ исторіи Авраама,
онъ съ особенной подробностью излагаетъ его войну. Источни-
ками Кедмону служили не только книги священного писанія, но
и апокрифы: такъ называемая его вторая книга «Христосъ и
сатана» изложена по Никодимову Евангелію.

Какъ образецъ раннихъ поэтовъ изъ духовенства можно ука-
зать франка по происхожденію, Отфрида; онъ родился въ первой
половинѣ IX вѣка и воспитывался въ монастырѣ Фульда. Свою
«Librum Evangeliorum Domini gratia theodisce conscriptum» онъ
посвятилъ королю Людовику Нѣмецкому; онъ имѣлъ «намѣреніе
противопоставить свою поэму гнусному пѣнію мірянъ «(laicorum
cantui obscoeno)» и при своей работе ставилъ себѣ образцами язы-
ческихъ и христіанскихъ авторовъ: Виргилія, Лукана, Овидія,
Арата, Пруденція и проч. Отфридъ не столько любилъ разсказы-
вать, сколько разсуждать и объяснять упоминаемыя событія, съ
изобрѣтательностью истиннаго схоластика: онъ расчитываетъ, что
Христосъ постился 960 часовъ; приводить «предположитель-
но» разсужденія сатаны, читаетъ ему выговоръ за глупую рѣчь и
поучаетъ его, какъ онъ долженъ былъ говорить. Разсказывая о
вшествіи Христа въ Іерусалимъ, авторъ объясняетъ, что оселъ
прообразуетъ человѣка-«простеца», преданнаго страстямъ. Онъ
доказываетъ необходимость именно крестной смерти Спасители
тѣмъ, что въ другомъ случаѣ мы не имѣли бы знаменія. Излагая
вознесеніе, онъ перечисляетъ всѣ звѣзды, мимо которыхъ проно-
сился Христосъ, всѣ инструменты, на которыхъ играли ангелы.
Но и у Отфрида видны слѣды вліянія свѣтской поэзіи: Христосъ
есть король Назаретенбурга, Марія живетъ во дворцѣ, апостолы
носять эпитетъ «мужественныхъ бойцевъ» и пр.

Эти двѣ струи духовной поэзіи довольно долгое время текутъ
параллельно, то сливались, то раздѣлясь. Народъ, разумѣется,
отдаетъ предпочтение той поэзіи, которая ближе къ нему. Изъ

¹) У другаго позднѣйшаго поэта (Киневульфа), изъ бродачихъ скальдовъ, въ
легендѣ о св. Андреѣ Христосъ «съ снаю Тора» управляетъ рулем.

— 196 —

Англіи мы имѣемъ любопытное свидѣтельство о томъ, какъ Альхельмъ, не будучи въ состояніи удержать народъ на проповѣдяхъ, переодѣлся скальдомъ, сталъ у моста и запѣлъ, какъ скальдъ. Услыхавъ родной мотивъ, народъ толпами сбѣжался къ нему, и послѣ этого Альхельмъ сталъ сочинять духовныя пѣсни въ народномъ духѣ.

Такія духовныя пѣсни довольно скоро усвоиваетъ себѣ народъ, участія которого въ церковномъ пѣснопѣніи требуютъ уже капитуляріи каролинговъ; въ началѣ народъ могъ только однообразно повторять: Кюріэ'лейсонъ (Господи, помилуй), но потомъ встрѣчаются указанія но то, что народъ пѣлъ свои пѣсни, въ то время какъ духовенство пѣло пѣсни латинскія. Особенно чувствовалась потребность въ такихъ пѣсняхъ во время обычныхъ въ средніе вѣка путешествій ко св. мѣстамъ. Въ 1065 г., когда толпа бого-mольцевъ шла въ Іерусалимъ, нѣкій схоластикъ Эдцо сочинилъ во время пути «пѣсню о чудесахъ Христа на отечественномъ языке»; нѣтъ сомнѣнія что его спутники растѣвали и ее вмѣстѣ съ другими; во время путешествій къ мощамъ святыхъ странники иѣли пѣсни въ честь того святаго, гробъ которого они собирались посѣтить.

Когда поэтическое творчество изъ рукъ духовенства перешло къ рыцарямъ, христіанскія легенды обрабатывались тѣми же свѣтскими поэтами и съ тѣми же пріемами, что и героическія сказанія. Но рядомъ съ этой искусственной духовной поэзіей шла духовная поэзія простонародная. Германъ Фрицларскій говоритъ въ своемъ житіи святаго Николая: «о чудесахъ его я не намѣренъ распространяться; ими разрисованы всѣ стѣны, и о нихъ поютъ слѣпцы на улицахъ».

Духовная пѣсня на западѣ служила не только орудіемъ распространенія христіанской истины: она же была могучимъ средствомъ распространенія ереси; про еретику Бертольда извѣстно, что она сочинялъ «еретическія» пѣсни и училъ имъ дѣтей на улицахъ, чтобы тѣмъ легче вовлекать людей въ ересь. Сентанти, находясь въ аптагопизмѣ съ духовенствомъ, естественно стремились привлекать на свою сторону народъ; громѣ того, ихъ возбужденное чувство стремилось найти выражение въ пѣсняхъ, говорыя могли и не заключать въ себѣ еретическихъ догматовъ, но были сочинены или распространены сентанти.

Много сходнаго въ условіяхъ жизни средневѣроваго Запада и допетровской Руси; поэтому много сходнаго и въ ходѣ духовной поэзіи, но есть и существенная разница.

Нѣтъ сомнѣнія, что и русскій народъ, съ рапняго времени вводилъ въ кругъ своихъ поэтическихъ представленийъ имена и сю-

— 197 —

жеты, принесенные христіанствомъ. Документальныхъ доказательствъ на это мы почти не имѣемъ (¹); но извѣстно, что при торжественныхъ случаяхъ толпы народа и воиновъ запѣвали однообразное Кюріэлейсонъ; извѣстно, что въ древней Руси предпринимались путешествія ко святымъ мѣстамъ, и что существовалъ цѣлый классъ людей—калики.

Наше богослуженіе совершалось не на чуждомъ латинскомъ, а на всѣмъ понятномъ языке; въ церкви народъ слышалъ церковныя пѣсни и гимны, которые онъ могъ усвоивать для внѣцерковнаго обихода: слѣд. духовенство вовсе не считало себя обязаннымъ доставлять народу иную поэтическую пищу. Кромѣ того, русское духовенство, унаслѣдовавшее свои принципы отъ Византіи, много строже своихъ западныхъ собратій относилось къ потребности народа въ эстетическихъ удовольствіяхъ и держалось въ такой дали отъ народной поэзіи, что даже игнорировало самое ея существование. Заглушить потребность въ поэзіи церковь не могла, но, не поддерживая и даже преслѣду ее, она ослабила связь культурныхъ людей съ некультурными, а это повело за собою одичаніе поэзіи и неестественное развитіе прозы. Единственными выразителями связи письменности съ народной словесностью были вышепомянутые калики.

Непосредственные люди, сильные тѣломъ и младенчествующіе духомъ, желали не духовно, а физически служить дѣлу вѣры и предпринимали пѣшкомъ путешествія къ русскимъ и восточнымъ святымъ мѣстамъ, особенно въ Св. Землю и Іерусалимъ: эти-то люди и назывались калѣками, каликами (кажется, отъ лат. caliga—короткій сапогъ, спеціальная обувь путешественника); во время пути и по возвращеніи на родину они удерживали это названіе, какъ почетное. Такъ у Стефана Новгородца (около половины XIV ст.) упоминаются «каликы русськы», какъ люди довольно состоятельные; въ 1330 г. въ Новгородѣ ставятъ архіепископомъ «Григория калѣку, мужа добра и смѣрена, попа бывша у святаго Козмы и Демьяна»; въ 1341 г. отрядъ псковчей идетъ воевать Занаровье подъ начальствомъ другаго калѣки Карпа Даниловича (²). Такіе путешественники назывались также паломниками, а судя по былинамъ и пилитримами.

¹) Впрочемъ на существованіе стиха о плачѣ Адама памекаетъ уже Даніилъ Заточникъ; позднѣе его цитируетъ Василій, арх. новгородскій.

²) Н. И. *Срезневскій*: Русскіе калики древняго времени, Зап. Ак. Н. 1, 187–8. Ср. его же: Крута Каличья, IV т. Изв. Арх. Общ. — А. Н. Веселовскаго, Калики переходіе, Вѣст. Евр. 1872, гг. 2.

— 198 —

Разумѣется, не всѣ калики были люди состоящие и не всѣ, по возвращеніи изъ путешествія, возвращались къ своемъ обычнымъ занятіямъ; каликами же, паломниками и странниками назывались также неимущіе люди, сдѣлавшіе себѣ профессію изъ хожденія по святымъ мѣстамъ и монастыямъ, бѣдняки и калѣви въ современномъ значеніи этого слова, жившіе на счетѣ общественной благотворительности. Такіе странники, по Уставу великаго названія Владиміра, были подчинены вѣдѣнію церкви.

Какъ тѣ, такъ и другие калики нуждались въ пѣсняхъ именно духовнаго содержанія. Путешествующіе во святую землю коротали ими свой долгій путь; калики церковные вымаливали себѣ халостными пѣснями подаяніе и, распѣвая умильныя пѣсни какъ эпическаго, такъ и лирическаго характера, занимали вниманіе мірскихъ людей. Стоя въ близкихъ отношеніяхъ къ церкви, они могли черпать обильный матеріалъ изъ книгъ, обращавшихся въ средѣ церковниковъ, и находить себѣ многочисленные образцы въ церковныхъ гимнахъ; но съ другой стороны какъ люди, вышедшіе изъ народа и къ народу же обращавшіеся съ своими пѣснями, они должны были подчиняться его вкусамъ, пѣть о томъ, что его пітересовало, и пѣть такъ, какъ ему было понятно.

Калѣви настоящаго времени, старчики — немощные люди, большею частію слѣпцы, переходящіе изъ села въ село, съ одного церковнаго праздника на другой съ вожакомъ мальчикомъ, суть придымые наслѣдники древнихъ каликъ, унаслѣдовавшіе отъ нихъ обильный матеріалъ и доселѣ занимающіе имъ вниманіе благочестиваго простонародья. Имп распѣваемыя пѣсни носятъ названіе духовныхъ стиховъ.

Подобно тому какъ и на западѣ, русскіе еретики обращали особенное вниманіе на духовную поэзію и до послѣдняго времени сочияютъ стихи по образцу ходящихъ среди старчиковъ или передѣлываютъ старые.

Подобно тому какъ и на западѣ, болѣе обильные поэтическими подробностями и дающіе отвѣты на самые интересные вопросы апокрифы болѣе вліяли на содержаніе духовныхъ стиховъ, нежели книги каноническія. Невозможно опредѣлить съ достовѣрностью, въ какомъ вѣкѣ сочиненъ тотъ или другой стихъ, тѣмъ менѣе можно узнать объ авторѣ стиха, но почти всегда можно указать клижный источникъ стиха и, сличая различныя редакціи стиха, легко убѣдиться, что начальный стихъ ближе стоялъ къ книгѣ, а поздѣйшіе пѣвцы все болѣе и болѣе придавали ему форму и характеръ народной пѣсни.

Любопытнѣй другихъ для изслѣдователя тѣ стихи, изъ которыхъ

— 199 —

народъ черпалъ свои космогоническія свѣдѣнія и получалъ отвѣтъ на важнѣйшіе для него вопросы о судьбѣ души, о концѣ міра и пр. Важнѣй другихъ стихъ о такъ называемой Голубиной книге.

Стихъ въ большей части редакцій начинается эпическимъ вступленіемъ:

Съ зачатья было свѣту бѣлаго,
Во градѣ было во Іерусалимѣ (1),
При царѣ при Давыдѣ при Евсеевичѣ,
При сынѣ его при Соломонѣ,
При старцѣ было при Захаріи,

Изъ тучи, съ небесъ, выпадаетъ Голубиная книга:

Долины книга сороку сажонъ,
Поперечины двадцати сажонъ.
Эту книгу кругомъ ходить—не обойтить будетъ,
По листамъ ходить—не исходить книги...
На престолѣ взложить—не взложить книги,
Никто ко книгѣ не приступится,
Никто ко божьей не пришатнется.

Представленіе о небесной книге, заключающей въ себѣ всѣ міровыя тайны, встѣчается уже въ Апокалпсисѣ (гл. 5): «И видѣхъ въ десницѣ сѣднящаго на престолѣ книгу написану вятрьуду и внѣуду, запечатану седмію печатію. И видѣхъ Авгела крѣпка проповѣдающа гласомъ великимъ: кто есть достопнѣ разгнути книгу и разрѣшити печати ея? И никтоже можаше ни на небеси, ни на земли, ниже подъ землею разгнути книгу, ниже зрѣти ю». Еще ближе къ стиху описывается именно поражающая своей громадностью книга въ «Вопросахъ Ioанна Богослова» (2), которые произошли изъ старинной апокрифической Ioанновой книги (отъ V—IX в), распространенной особенно среди еретиковъ: «И видѣхъ книги лежаща, яко мню ровно 6 горъ толщина ихъ, долгота же ихъ умъ чело- вѣчь не можетъ разумѣти, имуще печатей семь (3). И рѣхъ: услыши,

1) Въ варьянтахъ событіе переносится на Русь (см. Безсонова Калѣки переход- жіе, № 90), или обходится безъ указанія мѣста. Въ другихъ варьянтахъ являются болѣе точныя указанія на мѣстность: книга падаетъ ко кресту животворящему или Леванидову (отъ Ливана, откуда, по Сказанію о крестномъ древѣ, взято дерево для креста), ко главѣ Адамовой, которую преданіе помѣщало у подножія креста.

2) Тих. Пам. Отр. Лит. II, 174, по рв. XV в.

3) Печати были и въ Голубиной книге, см. Безсон. № 79. Сама книга распе- чатывалась.

— 200 —

Господи, раба твоего гласъ и отгрый ми, что суть писано въ книгахъ сихъ. И слышахъ гласъ глаголющь ми: слыши, праведный Юанне: книги, еже видиши нынѣ, и то суть писано еже на небесъхъ и въ безднахъ и во всякой вещи человѣческой».

Извлеченіе изъ этой книги, излагающей всю глубину премудрости, описывающей все, еже и въ безднахъ, и породило, вѣроятно, «глубинныя книги», въ чтеніи которыхъ былъ обвиненъ Авраамій Смоленскій (¹). Отсюда и въ стихѣ названіе глубиной книги; легкое измѣненіе формы слова, повлекшее измѣненіе смысла, объясняется забвеніемъ его первоначальнаго значенія и вліяніемъ извѣстнаго символа св. Духа.

Соломонъ поминается въ началѣ стиха, какъ наиболѣе извѣстный представитель премудрости; Давидъ, поминаемый уже въ Юанновой апокрифической книгѣ,— какъ авторъ популярнѣйшей книги Псалтыря; старецъ Захарія, можетъ быть, представляетъ два лица: отца Юанна Крестителя (который сливался съ Юанномъ Богословомъ) и пророка Захарію, который поминается въ другомъ источникѣ нашего стиха, въ Бесѣдѣ трехъ святителей (²).

Къ книгѣ сходятся

Сорокъ царевъ, все царевичей,
Сорокъ князьевъ, все князевичей,
Сорокъ поповъ, сорокъ дьяконовъ,
Много народу людей мелкіихъ,
Христіанъ православныхъ.

Къ Давиду обращается царь Волотоманъ Волотомановичъ, по другимъ варьянтамъ Волотъ Волотовичъ, иногда Володиміръ Володиміровичъ, Малодуморъ Малодуморовичъ и др. съ просьбою объяснить содержаніе книги. Сорокъ есть эпическое число русской поэзіи. Волотоманъ съ незначительной перестановкой (Вотоломанъ), по сказанию о Соломонѣ — отецъ его жены Соломониды (Тихонр. Лѣт. русск. лит. IV, 142 и слѣд.), а Волотоманъ Соломонова сказанія довольно удобно объясняется порчей имени египетскаго царя Птоломея, который могъ явиться на замѣну Фараону, тестю Соломона по другимъ редакціямъ. Появленіе Волотомана изъ Соломоновой саги обусловливаетъ во многихъ и древнѣйшихъ варьянтахъ сонъ Волотомана, предвѣщающій ему свойство съ Давидомъ (³). Владиміръ, эпическій князь, является замѣною чуждаго

¹) Прав. Соб. 1858, ноябрь 372.

²) Тих. 1. с. 432 и 435.

³) См. статью Ягича въ 1 вып. Archiv für slavische Phil.

— 201 —

народу имени; Малодуморъ, явившійся черезъ форму Молото-
манъ — попытка осмыслить имя, чтобы противопоставить пре-
мудрому Давиду малодумнаго совопросника. Въ нѣкоторыхъ
варьянтахъ Давидъ поясняетъ, что писалъ книгу Іисусъ Христосъ,
а читалъ ее Исаія пророкъ, видѣніе котораго дало ему право
болѣе другихъ быть знакомымъ съ божественными тайнами;
послѣдняго замѣняетъ иногда Иванъ Богословъ, какъ авторъ
Апокалипсиса. Давидъ готовъ изложить тайны книги по памяти,
не по грамотѣ. Волотоманъ предлагаетъ ему рядъ космогоническихъ
вопросовъ:

Отчего зачался у насъ бѣлый свѣтъ?

Отчего зачалось солнце красное?

Отчего зачался младъ-святѣлъ мѣсяцъ, и пр.

Потомъ рядъ вопросовъ, касающихся природы человѣка:

Отчего взяты тѣлеса наши?

Отчего зачались кости крѣпкія? и пр.,

и вопросы о происхожденіи сословій:

Отчего у насъ въ земли цари пошли?

Отчего зачались князья-бояры?

Отчего крестьяны православные?

Литературный источникъ для многихъ отвѣтовъ на эти вопросы можетъ быть указанъ въ такъ называемой «Бесѣдѣ трехъ святи-
телей» (¹) и въ вопросахъ. «Отъ сколькихъ частей созданъ былъ
Адамъ» (²); и та и другая статья написаны въ той же формѣ
вопросовъ и отвѣтовъ. Въ языческихъ космогоніяхъ другихъ на-
родовъ являются сходныя представленія о происхожденіи міра; но
сходство это—сходство выраженія тождественной мысли: Голуби-
ная книга стоитъ на христіанской почвѣ. За тѣмъ слѣдуетъ рядъ
вопросовъ о лучшихъ въ каждомъ родѣ вещахъ:

Которая земля землямъ мати?

Который царь надъ царями царь?

Который градъ городамъ мать?

Которая церковь надъ церквами мати? и т. д.

¹) У Тихонравова по ри. ХУ в. и ближе къ стиху по Цвѣтнику 1665 г., II, 429 и 433.

2) Ів. II, 439 и слѣд. Заглавіе взято изъ 1-го вопроса и не соотвѣтствуетъ содержанію статьи; послѣднее обнимаетъ и другіе предметы. Вопросы суть не что иное какъ другая редакція Бесѣды 3-хъ святителей; ред. Бесѣды въ Цвѣтникѣ начинается съ вопроса о частяхъ Адама.

— 202 —

Первые два вопроса и отвѣты на нихъ подставлены по видимому въ послѣдствіи и имѣютъ смыслъ только въ тѣхъ варьянтахъ, гдѣ Волотъ замѣненъ русскимъ княземъ Владиміромъ: лучшая земля — святорусская; царь надъ царями — Бѣлый царь. Городъ городамъ мать — Иерусалимъ, какъ мѣсто дѣятельности и погребенія Спасителя и какъ пупъ (центръ) земли (¹). Церковь-церквамъ мать въ старой редакціи стиха — Соборная церковь св. Софіи въ Константинополѣ, по образцу которой строились соборныя церкви Премудрости Божіей по многимъ городамъ русскимъ; въ поздѣйшихъ редакціяхъ ее замѣняетъ Соборъ-церква въ Иерусалимѣ, гдѣ находится гробница Господня. Море морямъ мати — Океанъ море, такъ какъ посреди его стоптъ церковь напы Римскаго Климента; два послѣдніе вопроса иногда сливаются вмѣстѣ и эта океанская церковь становится матерью церквей; напа Климентъ по церковному преданію замученъ при Траянѣ въ Корсунѣ и брошенѣ въ море, а мощи его изъ моря извлекъ просвѣтитель славянъ св. Криллъ.

Озеро, озерамъ мати — Ильмень озеро; это обстоятельство даетъ возможность стъ приблзительной вѣроятностью счесть область Новгородскую мѣстомъ сложенія этой части стиха; варьянты по-мѣщаютъ это озеро подъ Кіевомъ, иные же около. Иерусалима: по словамъ послѣднихъ изъ Ильменя вытекаетъ Юрданъ, всѣмъ рѣкамъ мати. Горамъ мати — гора Фаворская, какъ мѣсто Преображенія (²); въ варьянтахъ ее замѣняетъ или стоптъ съ ней рядомъ гора Сіонская. Древамъ мати — кипарисъ, такъ какъ изъ него былъ вырѣзванъ крестъ Спасителя (³). Травамъ мати — Плакунъ трава, такъ какъ она произошла отъ слезъ Богородицы. Камнямъ отецъ — Латырь камень, который находится середи моря; это, вѣроятно, гalletrone — янтарь, добываемый изъ моря и имѣвшій, по старому преданію, цѣлебную силу (⁴). Рыбамъ мати — китъ рыба, такъ какъ на ней держится вся земля; въ варьянтахъ число китовъ

¹) Ср. въ Бесѣдѣ 3-хъ святителей: «Который градъ прежде всѣхъ сотворенъ и болши всѣхъ? Отрв. Иерусалимъ гладъ преоде всѣхъ сотворенъ и болши всѣхъ, въ немже пупъ земли и церковь Святая Святыхъ и Господень гробъ». Шупомъ земли считаетъ Иерусалимъ и Дапіяль Паломники.

²) Въ варьянѣ (Варенцова, Собрание рус. духовныхъ стиховъ, 233): на ней же и распятъ былъ Христосъ и его кровь протекла «по коренійцу» на главу Адама, чтобы такимъ образомъ омьть грѣхи человѣчества.

³) Источникъ такого представлѣнія — апокрифическое сказаніе о крестномъ древѣ.

⁴) Другіе, напр. Ягичъ 1. с., производятъ его отъ αλάβαστρον: потому онъ и бѣль-горючъ камень.

— 203 —

увеличивается. Это не народное по происхождению преданie, но
перешедшее изъ книги къ народу. Въ вопросахъ: отъ сколькихъ
частей созданъ былъ Адамъ, по сербской рукописи XV в. (¹), мы
читаемъ: «Да скажи ми що дръжить землю? Вода высока.—Да що
дръжить воду? Камень плосень вельми.—Да что дръжить камень?
Камень дръжить 4 китове златы» (²). Птыцамъ мати—Страфиль
птыца (строђос—страусь); по старому варьянту «таврукъ птица
невелика съ русскую галку», живущая у гремящаго ключа (³).
Звѣрямъ отецъ— индрикъ звѣрь (единнорогъ): онъ производитъ вод-
ные ключи (по древнѣйшей редакціи отгоняетъ змѣя отъ воды),
живетъ во святой горѣ и молится самому Христу. Названіе звѣря
произошло изъ соchrеченія единорога и, по видимому, не безъ
вліянія греческой гидры (йдωρ—вода). Единнорогъ—чудесный звѣрь,
встрѣчающійся въ физіологахъ, могучій и сильный, покоряющійся
только непрочной дѣвѣ, одинъ изъ употребительныхъшихъ симво-
ловъ Спасителя. Въ Физіологѣ XVI в. инорогъ (иначе енудръ —
enhydros) есть спеціальный врагъ крокодила, удерживающаго воду (⁴).
Книгамъ мать—Псалтырь, такъ какъ въ ней «поминаются пра-
ведныхъ родители».

Покончивъ съ этимъ рядомъ вопросовъ, совопросникъ обращается
къ Давиду съ просьбою растолковать его сонъ: онъ видѣлъ во
сны, какъ бились два зайца: бѣлый и сѣрый; бѣлый пошелъ подъ
небеса, а сѣрый по сырой земли. Давидъ толкуетъ, что бѣлый
заяць —Правда, а сѣрый Кривда; Правда пошла на небеса, а Кривда
осталась на землѣ. Битва двухъ животныхъ, изображающая борьбу
Правды съ Неправдою,—символъ, повсемѣстно распространенный.
Г. Петровъ (5) думаетъ, что въ данномъ случаѣ такое предста-
вленіе есть выраженіе Новгородскаго протеста противъ Москвы;

¹) Тихонр. Пам. отр. лит. 439 и слѣд.

2) Космогоніи другихъ народовъ также держитъ міръ на чудовищныхъ живот-
ныхъ: по Магабгаратѣ міръ стонѣтъ за чудовищной змѣи Anautas (см. De Gu-
bernatis: Zoological mythology II, 399).

3) Въ одномъ вар. когда Страфиль вострепещется, запоклѣ всѣ пѣтухи. Ср.
Тих. Пам. II, 349—50. «Глаголетъ писаніе: «есть куръ, емуже глава до небеси,
а море до колѣна; еда же солнце омывается въ кіянѣ, тогда же акіянъ въ сколеб-
лется и пачнутъ волны битп по перію... Еда же то въспоетъ, и тогда вси кури
воспоютъ въ единъ часъ по всей вселеннѣй»; по Апок. Йоанна: хαλ' ἀπὸ τὴν φονὴν
τῆς στρούσῃ άναστήσεται πᾶσα βοτανὴρ. По др. вар. это—птица фениксы; она
«роняетъ перья, которая крѣпче стали и булату»: это взято съ Соломонова апо-
крифа (см. Веселовскій 1. с. 710).

4) Веселовскій, Соломонъ и Китоврастъ, 257 и 258.

5) Труды Кіевской Акад. 1872 г. т. І, стр. 62 и слѣд.

— 204 —

Псковскій лѣтописецъ говорить: «у намѣстниковъ, у тіуновъ ихъ и дьяковъ правда и крестное цѣлованіе взлетѣли на небо, а кривда начала между ними ходить». Во всякомъ случаѣ эта прибавка явилась не въ народномъ стихѣ, а въ его литературномъ источнике. Въ одномъ варьянѣ Бесѣды трехъ святителей мы читаемъ «что есть бѣлъ щитъ, а на бѣлѣ щитѣ заляць бѣлъ, и прилетѣ сова и взя зайца, а сама ту сяде? Отвѣтъ: Бѣлъ щитъ есть свѣтъ, а заляць правда, а сова кривда». Представленіе правды въ видѣ зайца (кривду изображаетъ сова) встрѣчается и въ загадкѣ Соломонова апокрифа. Г. Веселовскій (1. с. 713, № 80) опредѣляетъ съ точностію время побѣды кривды «при 8-ой тысячѣ». Въ варьянтахъ Голубиной книги побѣдительницей является то правда, то кривда. Въ немногихъ варьянтахъ послѣ этого сна (излагаемаго иногда не въ видѣ сна, а въ видѣ факта, случившагося на полѣ Волотомана) слѣдуетъ второй сонъ Волотомана: въ его саду выросло дерево сахарное, прилетала птица, распускала перья по сырой землѣ. Давидъ отгадываетъ: дерево—дочь Волотомана, а птичка—сынъ Давида—Соломонъ, который будетъ ея мужемъ. Источникъ энциклопеды—разумѣется, апокрифическое сказаніе о Соломонѣ.

«Голубиная книга» въ томъ видѣ, въ какомъ мы встрѣчаемъ ее въ большей части варьянтовъ—стихъ составной и осложненный. Его простѣйшая форма или одна изъ его простѣйшихъ формъ сохранилась въ довольно поздней рукописи, гдѣ она носить названіе «Повѣсть града Іерусалима» (¹). Это—народный стихъ съ незначительными измѣненіями (напр. объ азбучной пасхаліи Іерусалима) и добавленіями. Ни о какой книге въ немъ нѣтъ рѣчи; бесѣда имѣть видъ состязанія въ мудрости, такъ какъ Волотъ не только спрашиваетъ, но и отвѣчаетъ; нѣтъ также борьбы Правда съ Кривдою. Существовалъ ли въ тоже время другой варьянѣ стиха, начинавшійся съ описанія книги и выѣсто сна о Соломонѣ излагавшій сонъ о Правдѣ и Кривдѣ, мы не знаемъ. Форма Іерусалимской бесѣды ближе къ Бесѣдѣ трехъ святителей, въ которой, какъ и здѣсь, одно и тоже лице и задавало вопросы и отвѣчало на чужіе. Когда явилась небесная книга, форма должна была измѣниться: ея единственный читатель долженъ былъ отвѣчать на всѣ вопросы.

Одинаково съ началомъ вещей, излагавшемся въ Бесѣдѣ Іерусалимской, нашихъ предловъ интересовалъ вопросъ о концѣ міра. Отвѣтъ на этотъ вопросъ грамотникамъ давало не одно Евангеліе съ Апокалипсисомъ, но и масса другихъ переводныхъ съ греческ

¹) См. Бесѣда Іерусалимская въ Пам. Костомарова І, 307—8.

— 205 —

скаго статей, излагавшихъ разсказанное въ Евангеліи съ боль-
шими подробностями. Интересный сюжетъ и самъ по себѣ возбу-
ждалъ творчество, а литературные источники снабжали поэта
деталями.

Стихъ о страшномъ судѣ — не одинъ стихъ въ разныхъ редакціяхъ, но нѣ сколько стиховъ, сочиненныхъ, вѣ роятно, въ разное время, при разныхъ условіяхъ и подъ віляніемъ различныхъ литературныхъ источниковъ.

Стихъ, начинающійся словами:

Плачуся и ужасаю,
Егда онъ часъ помышляю (¹),

югозападнаго и безусловно книжнаго про исхожденія. Послѣ краткаго вступленія стихъ этотъ вкратцѣ перечисляетъ тѣ ужасныя перемѣны въ природѣ, которые будутъ связаны со вторымъ пришествіемъ Христа. Потомъ

Ангелы въ трубы затрубятъ
И мертвыхъ отъ гробовъ взбудятъ:
Тогда мертвіи возстанутъ
И всѣ въ единъ возрастъ станутъ (²).

Но авторъ послѣ этого эпическаго введенія переходитъ въ хири-
ческій тонъ; онъ ужасается тому, что будетъ съ нами, если мы
услышимъ рѣшеніе, осуждающее насъ на вѣчную муку, и обра-
щается съ молитвою ко Христу.

Книжное происхожденіе стиха видно изъ правильной, хотя не
богатой риы, довольно правильнаго размѣра (4-хъ стопнаго хорея),
лирическаго содержанія и частаго нахожденія въ рукописяхъ (³);

¹) Безс.: Калѣпи № 441 и слѣд.

2) Ср. Вопросы Юанна Богослова на горѣ Өаворской, Тих. Отр. кн. II, 177:
«Тоў бо нѣсть правости ни червмвости или разлочна ліпца, но всіе единымъ образомъ выстанутъ и всіе едінымъ возрастомъ». Въ другомъ стихѣ (Безс. № 477) ирямо опредѣляется согласно съ книгнымъ источни комъ, что этотъ обшій возрастъ—30 лѣтъ.

³) Сходство размѣра съ знаменитой католической пѣснью: dies irae, dies illa
и сходство нѣ которыхъ частностей, напр.:

О какъ великій страхъ будетъ,
Гдѣ на судѣ Богъ самъ сядетъ!
Quantus tremor est futurus
Quando Judex est venturus!

Иля:

Книги будутъ отворены,
Дѣла наши обличены.

— 206 —

югозаподное его пропсхожденіе доказываютъ слова: вырокъ, волоти,
заховать и пр.

Усвоивая этотъ стихъ, народные пѣвцы дѣлаютъ сперва не-
значительныя, потомъ довольно существенные измѣненія; риemy
постепенно пропадаютъ; вмѣсто безъименныхъ ангеловъ является
болѣе иластичная фигура архангела Михапла. Ему, а чаще Христу,
влагаются въ уста тѣ страшныя слова, которыя авторъ книжнаго
стиха приводитъ отъ себя въ видѣ предположенія. Изъ молитвен-
наго обращенія, находящагося въ концѣ книжнаго стиха, разві-
вается діалогъ между Христомъ и грѣшными; на вопросъ грѣш-
ныхъ о причинѣ гнѣва является въ устахъ Христа исчисленіе грѣ-
ховъ, взятое отчасти изъ Евангелія:

Вы воли Господней не творили,
За кресть, за молитву не стояли,
Вы нищую братію обижали,
Вы другъ друга не любия,
Заповѣдь Божью переступали:
Меня Христа не посѣтили,
Вы нагаго не одѣли,
Вы босаго не обули,
Вы гладнаго не накормили,
Жаднаго (жаждущаго) не напоили (¹)

Въ варьянтахъ между грѣхами поминаются: несоблюдение по-
стовъ, нехожденіе къ заутрени (ср. въ Хожденіи Богородицы по
мукамъ, Тих. Пам. II, 25. Богородица видитъ людей, лежащихъ на
огненныхъ одрахъ и спрашиваетъ, за что они мучатся: «си соуть,
Госпоже, вже въ святую недѣлю на заутрьню не въстать» и т. д.).
Соотвѣтственно этой рѣчи къ грѣшнымъ, сочиняется почти столь
же подробное обращеніе Христа къ праведникамъ (²). Въ нѣкото-
рыхъ варьянтахъ дѣйствуютъ и Михалъ и Христосъ; первый
гласить ко всѣмъ:

Вы встаньте, живые, отъ гробовъ и мертвые,
Ступайте ко второму ко пришествію,
Ко страшному ко Христову разсужденію (суду)!

Христосъ же посвящаетъ праведныхъ въ рай, а грѣшныхъ въ адъ.

Liber scriptus proferetur
In quo totum continetur,
указываютъ на взыяние католического гимна. См. у Безсовова, № 468, переводъ
того же гимна на другія славянскія нарѣчія.

¹) Безс.: Калѣби № 449.

²) Безс. № 461.

— 208 —

Стихъ поеть (¹):

Будетъ же царство антихристово,
Царствовать ему на землѣ 30 лѣтъ (2),
30 лѣтъ Господь обратить яко въ 3 года,
3 года Господь обратить яко въ 3 мѣсяца,
3 мѣсяца Господь обратить яко въ 3 часа,
3 часа Господь обратить яко окомъ мигнуть.

Немного ниже:

Тогда самъ Господь о грѣшныхъ сожалуется:
Сошлетъ пророковъ неживыхъ.
Во пришествіе соидутъ пророки божіи,
Соидеть Илья, божій пророкъ, и
Оновъ (Онохъ), божій пророкъ,
Начнутъ пророки пророчествовать,
Со праведными глаголы глаголовати:
— Не предавайтесь вы, братья, въ пагубу и пр.

Тогда злой антихристъ...
Велить онъ побить пророковъ божіихъ.
Отступать отъ нихъ святые ангелы,
Приступать къ нимъ все бѣсы темные,
Побьють они Илью божьяго пророка,
Разольется ихъ (sic) кровь пророческая,
Разольется кровь по всей землѣ.
Сошлетъ Господь грозныхъ ангеловъ,
Ангелы съ небесъ сметать,

Вопросы Юанна Богослова Господу на горѣ Өаворской.
Тих. Пам. II, 176.

Слыши, праведный Юанне, 3 лѣта будутъ и времена та, и сотворю 3 лѣта, аки 3 мѣсяцы, а 3 мѣсяцы, аки 3 недѣли, а 3 недѣли, аки 3 дни, а 3 дни, аки 3 часы, а 3 часы, аки 3 черты.

Изъ слова Меодія Патарскаго:
Тих. Ibid. 247.

....не стерпитъ Богъ зрѣти погибели рода человѣческаго, его же искупи своею кровію, но слетъ въскорѣ своа присныа оугодники Еноха и Илію и Богослова на обличеніе соупостату дръзновеніемъ предъ всѣми языкы и обличать прелесть его и покажутъ его лжа предъ всѣми человѣкы....

Ср. тоже въ Вопросахъ Юанна:

И когда пошлю Еноха и Илію на обличеніе его, покажетъ лжа суща и преступника...

И тогда убіетъ Илію на жертвенницѣ и якоже преже пророкъ рече Давыдъ: и тогда възложать на алтарь твой тельци...

...И тогда пошлю ангелы мол святыя и да зажгоутъ землю и изгоритъ земля лакотъ 50 тысячъ и 500 въ глоубину.

1) Безсон. 482.

2) Вар. полчетверти года, № 481, иногда 3 года.

— 209 —

Во угробѣ огня снесуть (1),
Зажгутъ землю со четырехъ сто-
ронъ,
И выгорить земля на тридевять
локоть,
За ваше великое согрѣшеніе...

Изъ варьанта № 483:

Тогда повѣютъ вѣтры буйные со
восточной со страны,
Разнесутся песка желтыи по край
матушки земли,
Тогда горы и вси озерапоравняются,
И вси глыбокіе вертепы вси поза-
сыпются.

№ 482:

Будетъ земля-то аки хартія,
Чистая дѣва отроковица,
Нескверная и непорочная (2).

И тогда отпечатлѣю 4 части
въсточныея, изыдутъ 4 вѣтры вели-
ціи и възѣютъ на лици всея земли
отъ конецъ и до запада вселеныя
и развѣютъ...

... и убѣлится земля яко снѣгъ и яко
харатіа изъровнится, не имоущи
никоея скверны.

И Т. д.

Огленная рѣка, въ стихѣ отдѣляющая праведныхъ отъ грѣшныхъ, въ Вопросахъ Юанна является только какъ одна изъ мукъ, но описаніе опустошеній, которая произведетъ она на землѣ (№ 483), есть дупликатъ огненнаго пожара (3). Стихъ заканчивается ді- алогомъ Судьи съ грѣшными и изгнаніемъ послѣднихъ. Въ руко- писномъ стихѣ пространна лирическая часть, а эпническая—оши- саніе послѣднихъ дней, можетъ быть присоединенная въ послѣд- ствіи—излагается кратко; въ записанныхъ отъ старцевъ варьан- тахъ эта эпническая часть распространяется все болѣе и болѣе.

Съ мотивомъ стиха о страшномъ судѣ часто сливается короткій сравнительно стихъ о томъ, какъ молится Богородица за грѣшныя души передъ Христомъ (Безс. № 479). Его источникомъ слу-

1) Пожаръ земли въ варьантахъ объясняется различно, иногда близко съ книж- нымъ оригиналомъ:

И послѣ убіевія пророческа,
Загорится повелѣніемъ Божіимъ
Вся земля за наше беззаконіе (Безс. ibid. Примѣчаніе).

Варьянтъ, отошедшій далѣе отъ источника, заставляетъ антихриста собственно- ручно поражать Илью, и пожаръ происходить отъ пророческой крови (№ 484, id. № 483), но и для этой черты можно указать книжную параллель: по одной ред. Меводія Патарскаго (Тих. 207) мы читаемъ: И мнози повѣствуютъ, будто отъ Илины и отъ Еноховой врови загорится земля; но нѣсть такою.

2) Ср. у Исаи: небо ново и земля нова, гл. LXV, ст. 17.

3) Ср. описаніе пожара отъ огненной рѣки въ Псевдо-Ипполитовомъ сказаніи. Невоструевъ, Слово св. Ипполита. М. 1868, стр. 211.

ИСТ. РУС. ЛГТ. Т. І.

14

— 210 —

жить, посредственно или непосредственно, одинъ эпизодъ изъ апо-
крифа «Хожденіе Богородицы по мукамъ» (Тих. II, 28).

Стихъ, начинающийся словами:

Выди-ко, человѣче, на Сіонскую гору,
Погряди, человѣче, внизъ по матушки-земли (¹),

излагаетъ только одинъ эпизодъ суда — отправленіе грѣшныхъ
въ рай и заключается любопытною, для характеристики нравовъ,
жалобою грѣшныхъ:

Ужъ вы матери наши рōдныя!
Чего младыхъ насъ не учили,
Чего до крови насъ не бивывали
И кровавыхъ рубашекъ не сымывали?

Стихъ, начинающийся словами:

«Воскреснетъ Небесный царь», или
«Воскреснетъ Господи», или
«Да воскреснетъ Богъ» и т. п. (2),

кратко излагаетъ событие, но въ уста Христу вставляютъ подроб-
ное изложение наказаній, определенныхъ за каждый видъ грѣховъ,
причемъ наказаніе ставится, по возможности, въ связь съ преступ-
леніемъ (такъ клеветники будутъ повѣшены за языкъ и пр.); это
согласно съ разнообразными хожденіями по загробной жизни, ме-
жду прочимъ и съ вышеупомянутымъ Хожденіемъ Богородицы.

Стихъ, начинающийся словами:

Живали мы грѣшные на вольномъ свѣту (3),

есть стихъ сводный: изъ эпипскаго стиха онъ занимствовалъ ука-
заніе на шествіе Ильи, Еноха и Юанна Богослова, описаніе
огпеной рѣши, вкратцѣ говорятъ о различіи мукѣ, излагаетъ
обращеніе грѣшниковъ къ Богородицѣ и прощаніе грѣшниковъ со
Христомъ и раемѣ. (4). Въ одномъ стихѣ, сохранившемся во мно-
гихъ варьянтахъ, главная роль отдается Михаилу Архангелу (5);
онъ трубнымъ звукомъ будутъ всѣхъ умершихъ:

1) Безс. № 487 и слѣд. Ср. ркп. подъ № 519.

2) Безс. № 497 и слѣд.

3) Безс. № 503 и слѣд.

4) Ср. у Ефрема Сприна (Твогенія св. отцевъ) III, стр. 21.

5) Без. № 572.

— 211 —

И первый онъ разъ вострубить—
И души въ тѣлеса пойдут;
Второй онъ разъ вострубить—
Отъ гробовъ мертвы встаютъ;
И третій разъ вострубить —
Всѣ на судъ Божій пойдутъ.

Сходная послѣдовательность наблюдается и въ вопросахъ Юан-
на Богослова на Елеонской горѣ (¹): «Егда цріидеть повелѣніе
Божіе, то труба потрубить Михаилъ и Гавриилъ—гробища отвер-
гутся, въ ночи оснуются яко и поуча; потрубита второе—лягуть
тѣла.... потомъ Богъ пустить души во своя тѣла—лягуть яко
спяще; потомъ потрубита третьее на зоряхъ—мертвіи въсхы-
тяться и потекуть въ срѣтеніе себѣ». Михаилъ въ этомъ стихѣ
является проводникомъ или перевозчикомъ душъ черезъ огненную
рѣку, подобнымъ Харону древняго міра; вѣролтѣа, и это пред-
ставленіе обязано своимъ происхожденіемъ литературному источ-
нику, переведенному съ греческаго. Грѣшные напрасно стараются
подкупить Михаила: Михаилъ, замѣняющій въ данномъ случаѣ
Христа, отсылаетъ грѣшныхъ въ муку и велить завалить ихъ,
чтобъ не слышно было ихъ «писку и вереску» и зубнаго скрежетанія.

Большое число независимо другъ отъ друга явившихся стиховъ о страшномъ судѣ указываетъ на ту непосредственную связь, которая существовала въ допетровской Руси между письменностью и такъ называемою народною словесностью: масса словъ, видѣній, хожденій и другихъ сходныхъ по темѣ, допускаемыхъ церковью и апокрифиче- скихъ сочиненій, изображавшихъ подробно муки ада, вкратцѣ — наслажденія рая (2) и страсти послѣдняго суда, явились на Руси вмѣстѣ съ христіанствомъ и письменностью и распространялись въ огромномъ количествѣ списковъ до послѣдняго времени; преоб- разовательное движение XVI — XVII вѣка еще болѣе способство- вало усиленію мрачнаго взгляда на жизнь и увѣренности въ ско- ромъ концѣ испорченному, грѣховному міру (3). Раскольники-старо- обрядцы, убѣгавшіе отъ новшествъ въ пустынѣ, прямо были убѣ-

1) Тихонр. Пам. II, 212.

2) Какъ у насъ, такъ и на западѣ естественно не хватало красокъ для описания рая; разница же состоитъ въ томъ, что на западѣ, даже у поэтовъ, наприм. у англосакскаго повsta Киневульфа, не поминается ни нища райскал, ни одежда не- износимая: напротивъ, говорится, что «святое войско не чувствуетъ ни голода, ни жажды»: у насъ же даже въ письменныхъ памятникахъ (см. Тих. II, 47, 48) въ раю финанси, рѣки вина, елея и пр.

3) XVII в. особенно богать личевыми изображеніями списковъ слова Палладія
Мниха о второмъ привлѣствіи. См. Буслаева, Русская рѣчь 1861 г., № 26.

*

— 212 —

ждены, что время Антихристово уже настало и въ ихъ глазахъ
пакъ прозанichteckia сказанія, такъ и стихи о страшномъ судѣ полу-
чили особенно важное значеніе; усваивая книжные стихи, онъ
измѣняли ихъ, примѣняясь ко времени (¹). Весьма возможно, что
нѣкоторые стихи именно этому времени обязаны своимъ происхо-
жденіемъ, но утверждать тоже относительно всѣхъ стиховъ нѣтъ
основанія.

Другіе духовные стихи можно раздѣлить на эпические и лирические: эпические мы называемъ не только тѣ изъ нихъ, которые излагаютъ события, но равно и тѣ, которые излагаютъ чувства и мы-сли участника извѣстнаго ветхозавѣтнаго, новозавѣтнаго или легендарнаго события; лирические же стихи не связаны ни съ какимъ событиемъ и выражаютъ настроеніе поэта или пѣвца.

Къ эпическимъ ветхозавѣтнымъ принадлежать:

1. Плачъ Адама. Выше было указано на древность стиха на эту тему; судя по поразительной распространенности нынѣ существующаго стиха, надо думать, что на существованіе этого же стиха намекаетъ и Даніилъ Заточникъ. Основную мысль стиха автору далъ разсказъ книги Бытія, но ближайшій поводъ и начало заимствовано изъ апопропфическаго сказанія. Въ «Исповѣданіи Евгині» (²), мы читаемъ: «и плакахомся: раю мои, раю! пресвѣтлый раю! красота непреченная! меня ради сотворенъ есть, а Евги ради затворенъ есть! Милостиве! помилуй мя падшаго.» Почти тѣми же словами начинается плачъ Адама въ значительномъ количествѣ рукописныхъ стиховъ:

Раю мой, раю,
Прекрасный мой раю!
Мене бо ради,
Раю, сотворенъ бысть,
А Еввы ради,
Раю, заключенъ бысть!

Боже милостиве,
Помилуй мя падшаго! (3).

Уже въ рукописяхъ стихъ подвергается различнымъ осложнен-
ніямъ: онъ сливается съ лирическимъ стихомъ, содержаніе кото-
раго составляетъ поэтическое увѣщаніе человѣку заботиться не

1) Варенцовъ, стр. 196 и 197; ср. съ № 470 у Безс.

2) Тих. І, 293 и слѣд. по ркп. XV в.

3) Безсон. № 633

- 213 -

объ этой временной, а о будущей вѣчной жизни. Эта лирическая часть соединяется съ плачемъ Адама двумя строками:

«Господь породился—Адамъ освободился,
Въ Юрданѣ крестился—весь міръ обновился»,

связывающими важнѣйшее событіе ветхаго завѣта съ настоящимъ, начало грѣха съ концемъ его (¹). На эту лирическую часть иногда оказываетъ влаяніе стихъ о страшномъ судѣ (²), снабжая ее отрывками діалога Христа съ грѣшными. Въ рукописяхъ же плачъ Адамовъ пополняется эпическими подробностями: краткимъ указаніемъ на грѣхъ прародителей и діалогомъ Адама съ Еввой (³). Именно Еввѣ вкладывается въ уста рѣчь, поощряя щая Адама къ новому образу жизни и новой дѣятельности, по видимому, подъ влаяніемъ апокрифическаго разсказа объ Адамѣ (⁴), въ которомъ Евва, первая почувствовавъ голодъ, поощряетъ Адама: «Господи! востани и да ищеве себѣ хрампну, уже бо сердце мое оляде во мнѣ гладомъ и душа моя омале». Другой рукописный стихъ ведетъ исторію Адама еще далѣе:

Какъ девятьсотъ тридесятъ
Адаму минуло,
Въ тотъ часъ смерть приходить.
Адама низводить,
Во адъ затворяетъ,
Крѣпко замыкаетъ (5).

Слѣдуетъ второй плачъ Адама — въ аду и освобожденіе его изъ аду Христомъ. Въ рукописяхъ же, кромѣ этого стараго плача, встрѣчаются новые стихи, съ нпмъ ничего кромѣ темы общаго не имѣющіе, а именно: 1) рпемованный, но крайне неправильный по размѣру стихъ, излагающій по своему плачъ Адама и его пѣснь о Христѣ (⁶); 2) рпемованный же стихъ югозападнаго происхожденія, главное содержаніе котораго не плачъ, а грѣхопаденіе Адама и его діалогъ съ Богомъ (№№ 644 и 646), и 3) рпемованный же стихъ, съ припѣвомъ, совершенно лишенный какихъ бы то ни было

¹) Безсон. № 636 и слѣд.

²) Ibid. № 635.

³) Ibid. № 637.

⁴) Тихонр. І, 1 и слѣд.

5) Безс. № 642. Ср. Исповѣданіе Евгіно: лѣтъ Аламъ и Евла жиша 9-ть сотъ и 36», но сведеніе Адама въ адъ противорѣчнѣ апокрифу, по которому душа Адама прямо попадаетъ на небо.

⁶) Ibid. № 673. Повидимому поморскаго происхожденія.

— 214 —

эпическихъ подробностей (№ 645). Въ устахъ старцевъ встрѣчается только древнѣйшій, первый стихъ, и попалъ къ старцамъ именно тотъ его варьянътъ, въ которомъ поминается грѣхъ Еввы и въ уста ей влагается увѣщаніе; грѣмѣ того почти во всѣхъ усвоенныхъ старцамъ варьянтахъ является и вторая чисто лирическая часть: исключеніе составляетъ только короткій стихъ, напечатанный у Варенцова (стр. 44 и 45). Особенность устныхъ стиховъ—ихъ безпорядочность: о рождениі Христа часто говорится прежде плача и грѣха Еввы (напр. № 656); иногда плачъ влагается въ уста Еввы (№ 658); иногда эпическое упоминаніе о рождениі Христа довольно остроумно обращается въ пророчество Еввы (№ 661); иногда обѣ части стиха: плачъ и лирическое увѣщаніе, совсѣмъ перебиты. Краткое вступленіе:

Праведное солнце
Въ раю просвѣтилось,

мотивирующее перестановку извѣстія о рождениі Спасителя, не есть приставка пѣвцовъ: она встрѣчается въ рукописномъ стихѣ (№ 635). Довольно древній, судя по формѣ, стихъ о Каннѣ (см. Безс. № 525 и слѣд.), состоящій изъ неравныхъ нерпемованныхъ строкъ, такъ и остался книжнымъ. Риемованный поздній стихъ о потопѣ (Безс. № 528 и слѣд., Варенц. стр. 200) усвоивается пѣвцами, но безъ переменѣнъ; его слишкомъ хитрый размѣръ:

Потопъ страшный умножался,
Народъ видя испужался,
И гнѣвъ идетъ,

не допускалъ вставокъ.

2. Стихъ объ Юсифъ. Онъ существуетъ и въ рукописяхъ и въ пѣсни каликъ, но въ устахъ послѣднихъ онъ подвергся значительнымъ дополненіямъ; по крайней мѣрѣ до сихъ поръ не найдено рукописнаго стиха, который содержалъ бы въ себѣ всѣ или почти всѣ детали стиха каликъ. Подобно стиху объ Адамѣ, основа стиха о Юсифѣ — его плачъ:

Кому повѣмъ печаль мою,
Кого призову ко рыданію? и пр.,

по складу очень близкій къ церковнымъ пѣснямъ и сохранившійся во множествѣ спсковъ; въ рукописяхъ же этотъ стихъ распостранился эпическими добавленіями въ началѣ и въ концѣ; въ устной

— 215 —

передачѣ (¹) эти добавленія превратились въ цѣлую поэму, при чемъ самый плачъ или сильно измѣнился (²), принявъ въ себя элементы народной пѣсни (обращеніе къ землѣ), или вовсе изчезъ (³). При этомъ, естественно измѣнилась и самая форма: ямбическій складъ письменнаго стиха замѣнился хоренческимъ, и риөмы, все болѣе и болѣе проникавшія рукописный стихъ, въ устномъ почти не чувствуются (⁴).

Источникъ распространенного стиха есть «Житіе святаго пра-
веднаго Юсифа прекраснаго» въ томъ видѣ, какъ оно читается
въ Минеяхъ Димитрія Ростовскаго подъ 31 марта; а это Житіе
составлено главнымъ образомъ изъ библейскаго разсказа и «Слова
о прекрасномъ Юсифѣ» Ефрема Сирина, которое было распростра-
нено во множествѣ списковъ и которое пользовалось древне-еврей-
скимъ преданіемъ, изложеннымъ въ книгѣ Яшаръ (см. Порфирьева
Апогр. сказанія 53). Слѣдуя своему книжному источнику, стихъ
дѣлаетъ слѣдующія добавленія къ библейскому разсказу: Яковъ,
получивъ ризу Юсифа, оплакиваетъ его и такъ разсуждаетъ:

Какъ бы тебя разбойники убили,
Не оставили бы Осиповой ризы:
Осипова риза не простая,
Осипова риза золотая;
По частамъ бы они ризу разодрали,
По жеребьямъ ризу разметали,
По разбойникамъ бы ризу раздѣлили.
Какъ бы тебя звѣри растерзали,
Знать было бъ зубное изгрызанье и пр. (5).

Дойдя съ купцами до гроба Рахили, Юсифъ плачетъ надъ нимъ:

Увы, земля мать сырая!
Сырая земля мать, разступися!
Матерь моя, Рахиль, пробудися!

¹) Проф. Тихонравовъ указалъ (33-е присужденіе Демидовскихъ наградъ, стр. 220) на посредствующее звено между книжнымъ и народными стихами объ Юсифѣ въ лубочной картинѣ, текстъ которой совпадаетъ съ однимъ изъ книжныхъ стиховъ.

2) Безс. № 38.

3) Ib. № 37.

4) Исключеніе составляетъ № 42 Безсонова—стихъ, очевидно, заученный прямо съ рукописи.

5) Ср. у Димитрія Ростовскаго: «на ризѣ убо твоей нѣсть видѣти терзанія ногтей, ни хапанія зубовъ» и т. д.

— 216 —

Прими меня, матерь, во свой гробъ,
Да будетъ нашъ гробъ твой единъ отрокъ (sic) (¹).

Купцы утѣшаютъ Юсифа надеждою на блестящую будущность. На
пирѣ, который учредилъ Юсифъ для своихъ братьевъ, онъ

Положилъ на столъ чашу золотую,
Золотую чашу волховую,
Лужикомъ царь въ чашу ударяетъ,
Началъ онъ чашей волховати,
Началъ свою братію пытати,
По имени братьевъ называти (2).

Выйдя на встрѣчу Іакову, Юсифъ «изо рукъ царскихъ железо уро-
нише, въ то время онъ отцу Іакову поклонился» (³). Эту подроб-
ность, здѣсь непонятную, Житіе Миней-Четіихъ объясняетъ тѣмъ,
что Юсифъ, одѣтый въ царскую багрянцу; оскорбилъ бы егип-
тянъ своимъ унишеніемъ, если бы не прибѣгъ къ этой хитро-
сти (4).

Въ одномъ наполѣе полномъ варьятѣ (Безс. № 37), можетъ
быть, не безъ вліянія только что изложенного пѣвцами не вполнѣ
понятнаго эпизода, является такого рода оригинальная прибавка:

Осипъ же Прекрасный
Отца своего Якова сожидаетъ,
Приказалъ столобъ въ землю становити,
Приказалъ онъ бархатомъ обшити.
Какъ скоро отецъ Яковъ на пріѣздѣ,
Приказалъ онъ отца къ столбу проводити;
Осипъ за столобъ становился,
Жезло онъ свое съ руки оброняетъ,
Осипъ за железомъ наклонился,
Осипъ же отцу поклонился:
«Здраствуешь, старѣйшій отецъ Яковъ!»
Яковъ же столобъ къ себѣ прижимаетъ,
Съ обѣхъ концевъ сокъ выступаетъ, и т. д.

Узнавъ потомъ о хитрости, къ которой прибѣгъ его сынъ, слѣпой
богатырь радуется, что ею Юсифъ спасъ его отъ большаго горя:

«Зажалъ бы съ тоски тебя до смерти.»

¹) Безс. № 38. Ср. у Димитрия Ростовскаго: «Рахили, мати моя! возстани отъ персти и виждь Юсифа... Отверзи ми, мати мол, и пріими мя во гробъ твой, буди гробъ твой единъ одръ тебя и мнѣ».

2) Ср. у Ростовскаго: «И призываю ихъ по имени аки волхвуя чашею сребрною, юже въ рукахъ имѣаше. Вземъ бо чашу положи на руцѣ шуей и ударяя нерстомъ десныя руки» и пр..

3) Безс. стр. 183.

⁴) Любопытно, что этого эпизода пытъ ил у Сприна, ил въ Библія.

— 217 —

Содержание этой прибавки взято изъ бытовых и слазочныхъ молтивовъ, гдѣ слѣпому богатырю подсовываютъ кусокъ желѣза вмѣсто руки, или необычно сильное существо сжимаетъ такъ камень, что изъ него льется вода; въ шутливыхъ сказкахъ обманщикъ сжимаетъ творогъ, который его соперникъ принимаетъ за камень.

Авторъ стиха опустилъ нѣкоторые эпизоды Житія (напр. разсказъ о томъ, какъ жена Пентефрія открыла правду своему мужу, послѣ вступленія Юсфа въ управленіе Египтомъ) и прозвелъ нѣкоторыя перемѣны въ виду опоэтизированія сюжета: такъ онъ выкинулъ указаніе на низкое положеніе Юсфа въ тюрьмѣ; долгія ухищренія Пентефріевой жены сконцентрированы въ одной эффектной сценѣ, и вся драма въ Пентефріевомъ домѣ и въ тюрьмѣ происходитъ въ одинъ сутки (точно авторъ слѣдовалъ знаменитому закону единствъ); два путешествія братьевъ Юсфа соединены въ одно; введена экономія въ собственныхъ именахъ (такъ не Іуда, а самъ Юсифъ просить продать его измаиллятнамъ); сны хлѣбодара и виночерпія сокращены. Мѣстами авторъ идетъ дальше оригинала: такъ сомнѣнія Іакова надъ ризой въ стихѣ переходятъ въ увѣренность, что Юсфа убили братья (¹); изъ перваго по царѣ Юсифъ становится царемъ; предложеніе Пентефріевой жены уморить мужа продолжено: она предлагаетъ Юсифу санъ и богатство мужа; подъ вліяніемъ евангельскаго разсказа, 20 сребрениковъ обратились въ 30.

3. Пьсня о царѣ Соломонѣ по формѣ относится къ былинамъ, но она основана исключительно на книжномъ источникѣ — апокрифическихъ разсказахъ о Соломонѣ; только мы не можемъ указать посредствующаго члена между прозаписнымъ разсказомъ книги и народнымъ стихомъ въ видѣ стиха рукописнаго: весьма вѣроятно, что его никогда и не было, а книжное содержаніе было усвоено пѣвцами черезъ лубочныя картинки съ прозаписными подписями. Пѣснь объ увозѣ Соломоновой жены и о казни похитителя (²) основанъ на такой версіи прозаписскаго разсказа, которая очень близка къ «Повѣсті о прекрасномъ и наличномъ царѣ и о Соломонѣ» (³). Отмѣны несущественны: пѣсня подробно излагаетъ

¹) Въ этомъ пункѣ русскій стихъ сходится съ распространеннымъ мусульманскимъ изложеніемъ исторіи Юсфа (см. Tabari par Zottenberg); на этомъ еще нельзя основывать доказательства литературнаго сродства, но есть другие факты бодѣе рѣзкіе: какъ въ № 38, жена Пентефрія въ Табари разрываетъ ризу Юсфа, и если не Іаковъ, то Рувимъ является богатыремъ, а Іаковъ также слѣпецъ.

²) Рыби. II, № 52 и 53; III, № 56. — Ср. Веселовскій: Сказанія о Соломонѣ, стр. 229 и слѣд.

³) Тихонр. Лѣтописи т. IV, стр. 147 и слѣд.

— 218 —

разговори «наличнаго» царя (въ блишнѣ—Василій Окульевичъ) съ
боярами и сокращаетъ хитрости гостя, который взялся совершить
похищеніе. Изъ словъ Соломона:

Ужъ я за молодость да за ребячество
Пасывалъ я скотину крестьянскую,
Благослови заграть, сударь, во турій рогъ (¹),

видно, что составитель стиха зналъ сказаніе о дѣтствѣ Соломона.
Пѣсня почти буквально повторяетъ загадку Соломона: «что перед-
нны колеса конц везутъ, а задны камо спѣшать?» Въ пѣснѣ:

Передни-то колеса конь везетъ,
Да ужъ задни колеса зачѣмъ чертъ несетъ?

Пѣсня о ссорѣ Соломона съ матерью (²) обязана своимъ происхо-
жденіемъ апокрифу о дѣтствѣ Соломона, но далеко отошла отъ
извѣстныхъ намъ книжныхъ пересказовъ (³).

События евангельскія вызвали массу книжныхъ лирическихъ сти-
ховъ, изъ которыхъ весьма немногіе былъ усвоены народомъ; большая
же часть, напр. два стиха, воспѣвающіе Введеніе во храмъ (см.
Безс. №№ 223 и 226), написанные искусственнымъ размѣромъ,
стихи о Благовѣщеніи (№№ 228 и 229 и слѣд.), стихъ о Иванѣ
Предтечѣ, о Крещеніи, и многіе стихи на Рождество (напр. 280,
281), такъ и не попали въ народъ. Пѣвцы народные воспѣваютъ Рож-
дество въ короткомъ стихѣ книжнаго, вѣролтно югозападнаго проис-
хожденія; центромъ этого стиха служитъ поглоненіе волхвовъ. Благо-
даря обычаю колядовать подъ Рождество, къ щедривкамъ и колядкамъ,
котория по происхожденію не имѣютъ ничего общаго съ духовными
стихами, присоединяется упоминаніе о евангельскомъ событии, кото-
рое является такимъ образомъ въ чуждой для него обстановкѣ, съ
народными прибавками. Любоытна прибавка о нареченіи имени
Иисусу Христа; его предлагаютъ назвать святымъ Ильею:

Богородица не взлюбила,
Вѣхъ святыхъ посмутыла.

Также ей не понравилось имя св. Нетра; только на имени Христа
остановилась она (№ 266 и др.). Обстановка рождения Спасителя:

¹) Рыбн. III, № 56. Въ пѣснѣ Соломонъ только трубить въ рогъ; въ повѣсти онъ пьетъ изъ рога медъ и трубить: здѣсь, очевидно, болѣе запутанная и поздняя версія.

2) Рыбн. II, № 54 и 55.

³) Бесед. 1. с. 102.

— 219 —

Зъ одного боку быдлячокъ (воликъ),
А зъ другаго ослячокъ (№ 257),
Огрѣваютъ Христа Бога
И хухаютъ (дышутъ), сколько мога,

встрѣчающаяся и у болгаръ гарпатскихъ (ibid. № 266), обязана своимъ прописхожденіемъ апокрифу (¹), можетъ быть, черезъ посредство иконопши.

Съ югозапада распространился обычай посылать на самый праздникъ Рождества дѣтей «славить»; стихи, произносямые этими славщиками и называющіеся рацелями (oratio), естественно, касаются празднуемаго события, иногда довольно подробно; хотя ихъ и учатъ часто съ голосу, они рѣдко подвергаются передѣлкамъ. Отличительная черта рапей — риома и поздравленіе съ праздникомъ.

Многіе книжные стихи на Рождество находятся въ связи съ церковными извѣстнѣйшими рождественскими гимнами, напр.: «Слава въ вышнихъ Богу» и «Дѣва днесь пресущественнаго рождаемъ»; другие прямо переведены съ латинскаго (№ 304 и слѣд.); иные проявляютъ въ аллегорическихъ толкованіяхъ и антитезахъ тонкость развитаго схоластической наукой ума автора (№№ 286, 283, 285 и др.). Однъ изъ позднихъ книжныхъ стиховъ:

Видѣ Богъ, видѣ Творецъ,
Что міръ погибаетъ,
Архангела Гавриила
Въ Назаретъ посылаетъ (2),

заканчивающійся утѣшеніемъ къ Рахили, распространился между пѣвцами и породилъ нѣсколько варьянтовъ; нѣкоторые изъ нихъ начинаются съ Благовѣщенія, другие прямо съ появліенія звѣзды. Основная тема этого стиха — избіеніе младенцевъ — обработана въ любопытномъ стихѣ о Женѣ Милослевой, который не встрѣчается въ рукописяхъ, а только въ устахъ пѣвцевъ. Содержаніе его взято, очевидно, изъ какого-то апокрифа, но этотъ источникъ до сихъ поръ еще не указанъ (Безе. № 320 и слѣд.). Милосливал жена Милосердая (³) топитъ печь, держа на рукахъ младенца, когда къ ней является Богоматерь со Христомъ или самъ Христосъ съ просьбою кинуть своего ребенка въ печь и взять на

1) De nativitate Mariae, гл. XIV, Migne Dict. des Apocr. I, 1075.

2) Сл. № 312.

3) Можетъ быть она являлась подъ влініемъ египетской вдовы, у которой, по одному апокрифическому евангелію, Спаситель пробылъ полтора года.

— 221 —

Вишу я твой ликъ на иконѣ,
Поставлю икону за престолъ Господень,
Тебѣ будутъ Богу молиться,
Тебѣ будутъ свѣчки становити.

Въ этомъ можно видѣть указаніе на запрестольную икону Богородицы. Есть варьянты, сливающіе оба мотива: измѣпу Іуды и діалогъ со креста; тогда первый мотивъ излагается кратко въ самомъ началѣ. Особнякомъ стоитъ стихъ, гдѣ повѣствованіе о страстяхъ влагается въ уста жидовъ, которые встрѣчаются Богородицѣ. Его начало:

Пророки пророчили за тысящу лѣтъ,
Другіе сказали за триста годовъ,
Во пятой во тысящи, въ пяти стахъ
Рожденіе. страданье Исуса Христа (1),

и указаніе на пророчество Симеона Богопріимца показываетъ въ авторѣ начетчика; размѣръ (амфибрахій съ ямбомъ) выдержать довольно строго, но рамки, въ которыя вложено описание страстей, къ евангельскому разсказу имѣютъ очень далекое отношение (2). На сѣтованія Богоматери Христосъ отвѣчаетъ утѣшеніемъ, сходнымъ съ утѣшеніемъ сейчасъ упомянутыхъ стиховъ; вслѣдствіе чего въ устной передачѣ слова Христа и распространяются обѣщаніемъ поставить икону за престоломъ (№ 382).

Въ устной передачѣ этотъ стихъ или лучше сказать его тема—
встрѣча Богородицы съ жидами—подверглась значительнымъ пере-
мѣнамъ: 1) жиды отрекаются отъ распятія Христа: вноваты не
они, а ихъ прадѣды (№ 390); 2) жиды указываютъ Богородицѣ,
какъ найти ей гробъ Спасителя; она найдетъ три гроба:

Во первомъ во гробѣ святая Дѣва (sic!),
Во другомъ во гробѣ Иванъ Богословъ,
Въ третимъ во гробу самъ Исусъ Христосъ.

Эту кажущуюся нелѣпость объясняетъ то обстоятельство, что
здѣсь исканіе Богородицы Христа слилось съ воспоминаніемъ о
томъ, какъ св. Елена искала Животворящій Крестъ; ея имя, дѣй-
ствительно, появляется въ № 398. Этотъ же стихъ теряетъ спеці-

1) Бес. № 381.

2) Можетъ быть, это исканье Христа Богородицею объясняется тѣмъ внизо-
домъ Евангелия, когда на празднику пасхи Юсифъ и Марія потеряли изъ виду
младенца Иисуса.

— 222 —

альныя свои черты—встрѣчу съ жидами и замѣняетъ гробы въ дре-
вахъ крестомъ, у подножія которого плачетъ Богородица (¹).

Стихъ о страстяхъ, концентрирующійся около разговора распя-
таго Спасителя съ Богоматерью, вошелъ какъ часть въ другой
распространенный въ народѣ стихъ: «Сонъ Богородицы» (²).
«Сонъ» начинается обращеніемъ къ Маріи:

Мать моя, матушка Марія!
Гдѣ же ты, матерь, ночевала?

Во многихъ редакціяхъ вопросъ этотъ влагается въ уста Христу;
въ другихъ незвѣстное лице дѣляетъ его Богородицѣ, еще не
разрѣшившейся отъ бремени. Богородица, или авторъ стиха отъ себя,
различно опредѣляетъ мѣсто сна: Іерусаламъ, Внѣеемъ, рай,
соборнал церковь и пр. Она болѣе или менѣе подробно указываетъ
содержаніе своего сна, составляющее краткое изложеніе событій жизни
Спасителя до его крестной смерти. Христосъ говоритъ, что сою
этотъ предвѣщаетъ действительныя событія, и утѣшаетъ Бого-
матерія надеждой на свое воскресеніе и почести, которыя ей бу-
дутъ оказываться. Что рѣчь Спасителя заниствована изъ стиха о
страстяхъ, доказываетъ прозаписчій пересказъ сна (³), который
послужилъ источникомъ стиху и въ которомъ этой рѣчіи Спасителя
нѣтъ. Что же касается до книжнаго источника сна, то доказано (⁴),
что его источникомъ было вступленіе въ апокрифическое изложение
«Успенія» Маріи (буквально понятое слово *успеніе* породило названіе
сна). Какъ стихъ, такъ и прозаписчій его источникъ заканчиваются
обѣщаемъ наградѣ тому, кто будетъ имѣть списокъ сна. Какъ
въ прозаписскомъ разсказѣ, такъ особенно въ стихѣ видно выражение
другихъ апокрифовъ: бабушка Соломея (см. № 610) является по-
знавальной бабкой Спасителя во многихъ апокрифическихъ еванге-
лияхъ (5); подробность распятія — что крестъ не могъ быть утвер-
жденъ — есть отголосокъ сказанія о крестномъ древѣ. Въ одномъ
варьянѣ стиха (№ 619) о снѣ сюжетъ распространѣеніе описаніемъ
ногребенія и сошествія Христа во адъ. Погребеніе и воскресеніе
описываются чертами сходями съ мученіемъ Георгія Храбраго:

1) Безс. вып. 4, стр. 251.

2. Безс. № 605 и с. 61.

3) Безс. № 621 и с. 61.

4) Веселовскій: Опыти по исторіи развитія христианской летенды, Л. М. Н.
Н. апр. 1876 г.

5) См. Tischendorf, Evangelia apocrypha pp.36, 119

— 223 —

Христа въ землю пускали,
Желтыми песками засыпали,
Каменными горами закатали,
Горючими камнами завалили.
Пришелъ часть воли Божія,
Въ третій день Христосъ воскресе,
Каменныя горы раскаталися,
Желты пески разсыпались.

Христово воскресенье не породило народныхъ стиховъ, можетъ быть потому, что церковь давала достаточное количество гимновъ. За то къ послѣднему событию земной жвзни Спасителя — вознесенію — приурочивается стихъ, липтературный источникъ кото- раго до спехъ поръ не указанъ (¹); стихъ по видимому составленъ самими калѣками въ современномъ значеніи этого слова:

Какъ вознесся Христосъ на небеса,
Распакалась нищая братья:
Чѣмъ мы будемъ, бѣдные, питаться.

Христосъ предлагаетъ дать имъ гору золотую и рѣку медвяную (по вар. манну небесную), но Юаннъ Богословъ (по вар. Иванъ Златоустъ, Иванъ Предтеча) предупреждаетъ Христа, что богатство у нищихъ отнимутъ, и предлагаетъ дать имъ «свое имя Христово». Христосъ такъ и поступаетъ и награждаетъ совѣтчика (по одному варьянту частыми праздниками, по другому — золотая уста) (²).

Изъ евангельской притчи взялъ сюжетъ стиха о Богатомъ и Лазарѣ, который пользуется огромною популярностью между пѣвцами, благодаря прежде всего тому обстоятельству, что слѣпцы-нищіе видѣли въ бѣдномъ Лазарѣ, угнетаемомъ на землѣ болѣзнями и бѣдностью, свой первообразъ. Другая причпа его популярности — стремленіе нашихъ старинныхъ проповѣдниковъ побудить изложеніемъ этой притчи къ дѣламъ милюсти (³). Стихъ

¹) Безс. № 1 и слѣд., № 420 и слѣд.

2) Проф. Миллеръ (Опыт. истор. обзора и пр. стр. 312) сближаетъ съ этимъ стихомъ болгарское преданіе о томъ, какъ тому же Ивану были даны отъ Христа золотая уста за другой мудрый отвѣтъ. На мысль о томъ, что сюжетъ на-шего стиха заимствованъ, наволилъ пѣснь англосаксонца Киневульфа о воз-несеніи, гдѣ пѣсне и игра на арфѣ упомянуты въ целѣ даровъ, которыми снабдилъ удаляющейся Христосъ человѣчество. См. Hammerich: Die aelteste Christliche Epik, стр. 222.

3) Древийный текст Слова, ХІІ в., изд. Н.И. Срезневскимъ: Изв. Ак. Наукъ, Х, 547 и слѣд. Ср. Сборник статей, читанныхъ въ Акад., XV, 546 и слѣд.

— 224 —

обставилъ притчу многими новыми подробностями (Безс. № 16 и слѣд.). Бѣдный изъ «ближняго» по человѣчеству сталъ богачу роднымъ братомъ:

Единая ихъ матушка породила,
Не однимъ ихъ Господь Богъ счастьемъ одѣлилъ:
Меньшому-то брату ой сума да клюка,
Ай большому-то брату ой богатства тьма.

За тѣмъ подробно описывается образъ жизни того и другаго бра-
та. Богатый заводитъ пиръ на «князей и боярь»; бѣдный въ это
самое время приходитъ къ нему на дворъ и проситъ милостыни,
называя богача братомъ. Но богачъ отрекается отъ этого родства,
гонить бѣднаго прочь и натравливаетъ на него псовъ, которые
однако не тронули бѣдняка (по варьянту, ему же приносили изъ-
подъ стола пищу; по другому варьянту, богатый къ грубости про-
тивъ брата присоединяетъ еще наглую похвальбу своей силой:

Отъ Бога отмочюся-тка,
Отъ смерти умирущей казной отсыплюсь,
Отъ лютаго звѣра борзыми оттравлюсь,
Отъ злаго человѣка прочь отобьюсь). (¹).

Когда приходитъ смертный часъ убогаго, стихъ, стремясь къ поэтическому единству, связываетъ смерть его непосредственно съ униженіемъ, которому онъ подвергся въ домъ брата; онъ молитъ Бога о скорой смерти, но по христіанскому смиренію ждетъ смерти лютой: ангелы, думаетъ онъ, вынутъ его душу «не честно, не хвально сквозь правое ребро», и вознесутъ ее на копье и пинутъ въ кромѣшный адъ. Одинъ варьянтъ объясняетъ его смиренство тѣмъ, что ему убогому

нечѣмъ въ рай превзойти,
Нечѣмъ въ убожествѣ душу спасти.

Но Богъ посылаетъ ангеловъ тихихъ и милостивыхъ: они вынимаютъ его душу честно и хвально, чрезъ сахарная уста, и относятъ ее на пеленѣ ко святому Авраамію на лоно его. Богатаго застанетъ смертный часъ среди пировъ и веселій, среди родственниковъ, слугъ и друзей, когда онъ хвалится своей силою (²). Когда всѣ ближніе его оставили, онъ обращается съ молитвою къ

¹) Перенесено изъ описания послѣднихъ минутъ богатаго.

²) Здѣсь видно вліяніе другой евангельской притчи о богачѣ, котораго пости-
гаетъ смерть въ моментъ его похвальбы.

— 225 —

Богу, чтобы тотъ послалъ ему такихъ ангеловъ, которые отнесли бы душу его въ рай; но Богъ посылаетъ грозныхъ ангеловъ: они вынули его душу желѣзнымъ крюкомъ черезъ лѣвое ребро (варьянъ: черезъ темя) и кинули ее въ адъ. Конецъ стиха согласенъ съ текстомъ притчи; только богатый обращается не къ Аврааму, а непосредственно къ Лазарю, и по варьянтамъ разнообразится отвѣтъ бѣдняка: иногда онъ представляется всепрощающимъ христіаниномъ, только чужая воля мѣшаетъ ему помочь брату; иногда онъ попрекаетъ ему прошлымъ. Богатый кается и оправдыветъ себя незнаниемъ закона, но Авраамъ указываетъ ему на Св. Писаніе.

Если убогій Лазарь, награжденный за свои страданія на небеси, представлялся каликамъ прототипомъ, то Алексѣй Божій человѣкъ, добровольный нищій, подвергавшій себя всевозможнымъ униженіямъ въ домѣ роднаго отца своего, былъ ихъ недосягаемымъ, но тѣмъ не менѣе интересующимъ ихъ идеаломъ. Стихъ объ Алексѣѣ пользовается такой популярностью, что нѣтъ ни одного каликипѣвца, который бы не зналъ его; съ него начинаютъ старчики свое пѣніе на всякомъ церковномъ праздникѣ, во всякой деревѣ.

Но не однихъ русскихъ каликъ привлекъ Алексѣй; его аскетическая фигура, проникнутая идеальнымъ самоотреченіемъ—любимая фигура благочестивыхъ среднихъ вѣковъ какъ на западѣ, такъ и на востокѣ: существуетъ цѣлый рядъ нѣмецкихъ и французскихъ поэмъ, передѣлывавшихся и распространявшихся подъ вліяніемъ измѣненія литературнаго вкуса; латинскій пересказъ его житія даже теряетъ свое реальное значеніе, и одинъ изъ авторовъ извѣстнаго сборника Gesta Romanorum толкуетъ его аллегорически. Въ старорусскихъ рукописныхъ и печатныхъ сборникахъ житіе его встрѣчается едва ли не чаще какого бы то ни было другаго.

Стихъ объ Алексѣѣ Божьемъ человѣкѣ (') сохранялся и въ рукописяхъ и записанъ въ нѣсколькихъ варьянтахъ изъ устъ пѣвцевъ, но нельзя сказать утвердительно, что стихъ рукописный ближе къ основной редакціи, чѣмъ стихъ, распѣваемый старцами: но крайней мѣрѣ одинъ изъ устныхъ варьянтовъ (у Безс. № 29) мѣстами буквально передаетъ источникъ (2); всё другие нумера, за исключѣемъ 35-го, суть другие варьянты, распространяющіе или сокращающіе тотъ же стихъ. Источникъ его—книжное житіе, но ка-

1) Безс. №№ 28 и слѣд.

2) Замѣчанія объ отношеніи стиха къ житію см. Дашкова въ Бесѣдахъ въ Общ. любителей росс. слов. II, 1868 г., стр. 20—52.—Срезневское Свѣдѣніе и Замѣтки, XXXI. Тихонравова 33-е присужд., стр. 220 и слѣд.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

15

— 226 —

кое именно — сказать трудно. Нередаваявом многихъ с.лучахъ бунвально
слова житія, помѣщеннаго въ печатномъ Анэологіонѣ 1660 г., стихъ
въ другихъ мѣстахъ оказывается ближе къ рукописному житію,
извѣстному еще въ спискѣ XII вѣта, и къ житію Миней Четіхъ.
Этотъ кніжный источникъ оказывается распространеннымъ и ура-
шеннимъ во всѣхъ варьянтахъ; естественно заглючить, что онъ
былъ измѣненъ уже въ прото-стихъ.

Стихъ начинается съ указанімъ мѣста и времени дѣйствія, согласно рукописному и минейному житіямъ:

Во славномъ во городѣ Рымъ
При царѣ было при Оноріи (1),
Жилъ человѣкъ благочестивыи,
Великій Ефимьянъ книгъ,
Супруга его Аглаида (2).

Ихъ молитва къ Богу о младенцѣ согласна со всѣми редаціями
житія. Въ описаніи рождения одна бытовая черта:

Княгинъ молитву давали,
А младенцу имя карекали.

Грамотѣ начинаютъ учить Алексія по рукописному и минейному
житіямъ шести летъ, по всѣмъ варьянтамъ стиха семи летъ (эпи-
ческое число) (3).

Какъ Алексей подросъ,

Поизводилъ его батюшко женити:
Избралъ онъ по всему Рыму
Единую красную отроковицу
Великаго, царскаго рода.

Въ Анэологіонѣ: Испытающе убо по всему Рыму обрѣсти едину
красную отроковицу... отъ рода царска. Сцена свадьбы, очень
кратко изложенная въ житіяхъ, значительно распространена и
урашена въ стихѣ:

Новели Алексія въ божью церковь (4),
Златые вѣнцы на нихъ влагали,

1) № 33 ближе къ житіямъ подставляетъ еще имп. Удела (Аркадія); можетъ быть, эта вставка варьянта подъ вільніемъ кніжнымъ.

2) Имя Агланды пѣкотные варьянты опускаютъ; одинъ (см. стр. 155 ванну) образія ее въ Стенаниду. Этотъ же варьянтъ обставляетъ зачатіе Алексія повѣстной сказочной подробностью: княгиня качнетъ, тогда поѣстъ пойманной мужемъ рыбны.

3) № 30, при изложеніи брака А. Алексія, подставляетъ другое эпическое число — 12.

4) Въ житіяхъ сна назва на церковью В. п. П. С. Тіт.

— 227 —

Златыми перстнями обручали;
Единую чару они распивали.

Изъ церкви молодыхъ ведутъ къ Ефимьяну:

Сажали за столы дубовы,
За тѣ ли за скатерти за браны,
За тѣ ли за ъствы за сахарны,
За тѣ ли за питья медовыя.

Видя грусть сына, отецъ спрашиваетъ:

Аль тебѣ княгиня не по обычью?
Аль твоя обрученная не по нраву?
Отцу Алексей Божій отвѣтилъ:

Княгиня моя мнѣ по обычью,
Обрученна моя мнѣ по нраву;
На что принуждали мя жениться,
Не пустили Богу помолиться,
Со младости лѣть Богу потрудиться?

Молодыхъ отводятъ спать между второю и третьей «ѣствой»; стремясь къ поэтической пластичности, авторъ опредѣляетъ, въ которомъ часу Алексей пошелъ почивать, сколько часовъ онъ моглился. Прежде чѣмъ покинуть жену, Алексей дѣлаетъ ей предлозженіе:

«Ты станешь ли со мною за единъ Богу молиться?
Промежъ насъ будетъ святой Духъ» (¹).
Княгиня ему умолчала.

Онъ отирается замаливать грѣхи отца и матери.

По житію, Алексей, прия въ Эдессу, роздалъ свое богатство нищимъ и «облечеся въ худу ризу». Стихъ распространяетъ эти слова въ столь обычную эпической поэзіи сцену смѣны платья:

На встрѣчу ему идетъ нищій:
«Ты нищій, ты нищій брате!
Скинь свою нищенку одежду,
Возьми ты мое цвѣтно платье,
А мнѣ дай свою нищенку одежду».

Чтобъ окончательно сдѣлать себя неузнаваемымъ, онъ проситъ у

¹) Эта строчка, плохо няжущаяся съ предыдущей, взята прямо изъ житія, где эти слова говорить Алексей, оставляя жену.

*

— 228 —

Господа долгаго волоса (¹). Описаніе его изнуренія отъ трудовъ и молитвъ взято изъ Анеологіона.

Въ житіяхъ древнемъ рукописномъ и минейномъ Богородица дважды обращается къ пономарю съ приказаніемъ привести въ храмъ угодника (редакторъ житія Анеологіона опустилъ эту сцену, какъ слишкомъ чудесную); стихъ свелъ это въ одну сцену (²). Сцену эту стихъ продолжаетъ произвольной вставкой (³):

Речеть Пресвятая Богородица:
«О рабъ ты мой, Божий человекъче!
За чѣмъ ты ко мнѣ, мой рабъ, приходишь?
Какой милости у меня просишь?»—
«О свѣтѣ Пресвятая Богородица!
Пришелъ я къ тебе, свѣтѣ, помолиться,
За младыя свои лѣта потрудиться
И къ твоему къ честному престолу приложиться».—
«Когда ты пришелъ мнѣ помолиться,
Гради ты, Алексѣй, во славенѣ Рымъ градъ!
Отецъ тебя и матерь не узнаютъ,
И твоя обручная супруга.
Отецъ и матерь будутъ у объѣдни...
Дождамши ты ихъ на переходѣ,
Прими отъ нихъ благословенье» (⁴).

Въ другомъ вар. (№ 30), напротивъ, самъ Алексей пзъявляетъ желаніе идти въ Римъ, чтобы тамъ положить свои монхи; но во вслекомъ случаѣ прибытіе въ Римъ Алексей предвидитъ заранѣе.

Излагая разговоръ Алексѣя съ отцемъ, стихъ развиваетъ его тонкій намекъ на странствующаго сына (⁵) въ цѣлый діалогъ: онъ прямо просить отца оказать ему гостеприимство «ради своего сына Алексѣя». На вопросъ отца, почему онъ знаетъ его сына, Алексей отвечаетъ обычной въ эпосѣ формулой, указывающей на тождество лица:

«Въ единой мы палаткѣ съ нимъ пребывахи,
Елиную хлѣбъ-соль мы съ нимъ воскушали,

1) Въ № 30, кажется, умѣстите помѣщена эта молитва при возвращеніи Алексѣя въ Римъ.

2) Въ вар. (Безсоновъ № 33 и 34) Богородица непосредственно обращается къ подвижнику.

3) Авторъ, очевидно, желалъ осмыслить это призваніе святаго въ церковь и связать его съ послѣдующимъ.

4) Ср. тоже, стр. 125 и 126 внизу.

5) Ане.: «Аще имаши и сродника нѣкого въ странствѣ, да сподобить тя Господь видѣти его, якоже желаетъ сердце твое.

— 229 —

Единую одежду мы съ нимъ носили,
Единую мы съ нимъ чару пойла распивали (¹).

Преслѣдованія, которымъ подвергался Алексѣй отъ рабовъ, изложены словами Анеологіона (²); его послѣдняя просьба о бу-магѣ и чернилахъ согласна со всѣми редакціями житія; но эпизодъ о нахожденіи мощей стихъ излагаетъ по своему: въ житіяхъ въ церкви слышенъ троекратный гласъ отъ алтаря; въ стихѣ «гласъ» съ неба только указываетъ на домъ Евфиміяна, объ мощахъ же узнали прежде по болѣе пластичнымъ признакамъ: во всемъ городѣ ладаномъ запахло (№ 29 и др.) или

Колоколы-эвоны зазвонили,
Царскія двери разрушились,
Церковныя книги развратились,
Сами кадилы закадили,
Поставныя свѣчи затеплились (№ 32).

Разсказъ слуги о подвигахъ покойнаго Алексѣя стихъ опускаетъ какъ черту несущественную; вопросъ о томъ, кому св. мощи передадутъ свое рукописанье, въ разныхъ варьянтахъ рѣшается различно (³): въ однихъ мощи оказываютъ почтеніе свѣтской власти, въ другихъ—духовной; по двумъ варр. (№№ 30 и 33) Алексѣй передаетъ рукописанье отцу, въ чемъ видятъ (⁴) указаніе на уваженіе народа къ власти родительской. Плачи кадъ тѣломъ Алексѣя, какъ препмущественно литературную часть, стихъ передаетъ словами житія Анеологіона (⁵).

1) № 33 дѣлаетъ памекъ еще яснѣе:
* Остронь ўбогому келью...
* Обращешь любезнаго сына.

2) См. Тих. 1. с.

3) Тоже разпообразіе мы видимъ и въ житіяхъ.

4) См. Дашкова 1. с.

5) Плачъ отца въ Анеологіонѣ:

Увы мнѣ, сладчайшее чадо мое! чесо ради
далъ еси мнѣ толкну скорбѣ и мученіе?...
Горе мнѣ, оскорбленному! Что прежде
сотворю, злополучный? да плачу смерть
твою или да торжествую обрѣтеніе?

Мать говоритъ:

«Дадите мнѣ мѣсто видѣти возлюбленное мое чадо». Достигши же до честныхъ оныхъ и святыхъ мощей верги себе на нихъ и любезно ихъ облюбзающи, воныше глаголющи: «Увы мнѣ, сладчайшій сыне мой!» и т. 'д.

Стихъ № 29.

Увы мнѣ, сладчайшій мой чадо...
До вѣку мнѣ далъ скорбей мученіе!
Горе мнѣ оскорбленному!
Плачу я, вижу смерть твою...

(не поната реторническая фигура).

№ 29.

Молилась матерь у народа:
«Дайте мнѣ мѣсто, Человѣци!
Дайте, православные христолюбцы,
Видѣти сладчайшаго своего чаду!»
Дошла до святыхъ мощей, падоше:
Увы мнѣ, сладчайшій мой чадо...

— 230 —

Кромѣ Алексѣя Божьяго человѣка современные калики воспѣваютъ многихъ другихъ святыхъ, излагая ихъ житіе или чудеса.

Мало распространеный стихъ о Кирикѣ и Улитѣ (¹), если его сличать съ прологомъ или Минеями Димитрія Ростовскаго, можетъ показаться очень самостоятельною передѣлкою книжнаго житія, изъ котораго стихъ займствовалъ только собственныя имена Кирика и Улиты и фалтъ ихъ мученичества. При такомъ сличеніи окажется, что стихъ не только пріукрасилъ чудесамъ фалты житія, но и совершенно измѣнилъ ихъ харалтеръ: Кирипѣ житія — простой ребенокъ, повторяющій слова матери, что онъ христіанинъ; Кирикъ стиха — ребенокъ, одаренный необыкновенной мудростью и божественной силой: онъ даже удерживаетъ мать свою, которая готова была устрашиться мученій. Но кромѣ мученія Кирика и Улиты, признаннаго церковью, ходило по рукамъ еще другое ихъ житіе, апокрифическое, запрещенное еще папою Геласіемъ (492—496 г.). Въ Acta Sanctorum (Iunii III, 28 и слѣд.) напечатана его латинская редакція; сличая ее съ нашимъ стихомъ, нельзя не убѣдиться, что тоже житіе существовало и въ славянской редакціи, изъ которой займствовалъ свое содержаніе нашъ стихъ. Апокрифъ латинскій представлѣть больше фактовъ, чѣмъ стихъ, но всѣ важнѣйшіе факты стиха находимъ и въ апокрифѣ. Такъ, за Кирикомъ въ обоихъ случаяхъ посылаетъ мучитель по указанію самой Улиты; Кирикъ обличаетъ мучителя; мучитель объщаетъ ему награду въ случаѣ уступчивости; Кирикъ отбазывается. Но стиху мучитель

Приказалъ ковать обручи желѣзные,
Разжигать жаромъ-огнемъ пламенемъ.

## Тогда

Два ангела на землю сошли,
Снимали съ нихъ обручи желѣзны;
Еще взяли на ихъ главы
Возложили золотые вѣнцы.

Въ житіи мучитель загазываетъ для Кирика и Улиты металлическія capitifragia, и угли, положенные Кирику на голову, производать блескъ оголо его чела.

Слѣдующее мученіе въ апокрифѣ — мѣдная кровать и вбитые Кирику въ голову гвозди, которые вытаскиваетъ изъ головы му-

¹) Нап. только у Варенцова, стр. 77 и слѣд.

— 231 —

ченика ачгельъ, сбрасивающій при этомъ мучителя съ его свѣда-
лища. Въ стихѣ мучитель

пуще на него (Кирика) озлобился:
Приказалъ онъ пригдозить къ древу превысокому;
Ковали гвозди желѣзные,
Разжигали жаромъ-огнемъ-пламенемъ;
Еще взяли—приводили святаго младенца Кирика
«Со родимой со матерью,
Съ честной женой Улитою,
Ко тому ко древу превысокому».

Тогда, по молитвѣ св. Кирика, Господь

«Двухъ ангеловъ на землю посылываетъ,
Два ангела на землю соходили»

Они освободили Кирика и пригдоздили на его мѣсто мучителя.
Слѣдующее мученіе въ апокрифѣ и стихѣ — котѣлъ со смолою, ко-
торый привѣтъ въ страхъ Улиту и едва не заставилъ ее пизмѣ-
нить христіанству

Сходство доходитъ до мелочей: такъ Кирику въ стихѣ 3 года
безъ 3-хъ мѣсяцевъ, въ апокрифѣ — 2 года 9 мѣсяцевъ. Даже вы-
раженія стиха иногда бувально сходится съ латинскимъ тек-
стомъ, такъ какъ апокрифъ непосредственно, а стихъ посред-
ственно исходить изъ греческаго; такъ слова:

Иронадешь ты на семь свѣту
Со златомъ со серебромъ,

есть почти дословный переводъ выраженія: argentum tuum et auorum
tecum sit in perditionem.

Каноническое житіе отразилось только въ одномъ пункѣ: пер-
вое неясно выраженное мученіе — «буйну голову пилить по камню»,
повидимому, соотвѣтствуетъ разбиванію головы младенца о камень.

Изъ чудотворцевъ, кромѣ Эодора и Георгія (о нихъ нпже),
стихи воспѣваютъ Димитрія Солунскаго и Николая. Городъ Со-
лунь, родина Кирилла и Меодія, издавна населенный славянами,
и его знаменитый защитникъ рано сдѣлались извѣстными на Руси,
благодаря нашимъ сношениямъ съ югославянскими землями (¹).

Нашъ стихъ о Димитрії Солунскомъ (²) соединилъ въ одинъ
размѣзъ два его чуда, изъоженныя отдѣльно въ Минеяхъ Четіяхъ

¹) О Димитрии Солунскомъ и его чудесахъ с. статью Чиларета въ Чтен. за
1848 г., № 6.

²) См. у Безсонова, №№ 132—4.

— 232 —

(подъ 17 октября) и вскользь касается третьяго чуда: явленія Ди-
митрія врагамъ въ бѣлой одежѣ, котораго въ Минеяхъ Ростов-
скаго нѣтъ, но которое поминается при описаніи 2-й и 4-й войны
съ сарацинами. Начинается стихъ съ изложенія видѣнія старца
Онофрія (въ Минеяхъ—Иллустрій): въ храмѣ Димитрія приходятъ
два ангела и сообщаютъ ему волю божію о предстоящемъ илѣненіи
города Солуня; но Димитрій отказывается покинуть родной для
него городъ, и Богъ, въ уваженіе святому, щадитъ Солунь. Это
видѣніе стихъ передаетъ, какъ фантъ (¹), и всю сцену подвергаетъ
значительнымъ сокращеніямъ. Съ этой сценой стихъ непосред-
ственно связываетъ явленіе Димитрія въ видѣ воина и подробно
описываетъ его подвиги, пользуясь обычными эпическими выра-
женіями:

И сколько онъ коньемъ колеть,
А вдвоем-втрое конемъ топчетъ (№ 132).

Безыменные начальники сарацинскихъ полчицъ всѣ слились въ
стихъ въ одинъ очень знакомый народу образъ Мамая-невѣрнаго,
котораго сближало съ Солунскимъ чудомъ имя его историческаго
побѣдителя, Димитрія же Донскаго. Чудо о двухъ дѣвцахъ иску-
сно слито съ пораженіемъ невѣрныхъ такой фразой:

И только Мамай невѣрный, нечестивый барышу получилъ—
Двухъ русскихъ сестеръ во полонъ залучилъ (²).

Къ этимъ сестрамъ Мамай обращается съ вопросомъ, какой могу-
чій богатырь помогалъ Солунинамъ, и узнавъ, что это св. Дими-
трій, приказываетъ вышать его лицъ на коврѣ. Въ миннейномъ
житіи (³), на отказъ дѣвицъ исполнять его требованіе, князьго-
ворить: «въ рукахъ моихъ животъ вашъ и смерть; избирайте, еже
хощете: или сотворите, еже повелѣваю вамъ, и живы будете; или
несотворше повелѣнаго, умрете абіе». Стихъ передаетъ это такъ:

Тогда же невѣрный царь Мамай
На двухъ дѣвицахъ опалился;
Вынимаетъ онъ саблю мурзавецкую,
Да и хочетъ онъ главы ихъ срубити
По ихъ плечи могучіи.

¹) Только № 133 поминаетъ Онофрія.

2) Чудо о двухъ дѣвцахъ относится къ болѣ позднѣй эпохѣ, чѣмъ чудеса предшествующія, такъ какъ его не знаетъ историкъ чудесъ VIII в. (см. Филаретъ 1. с.). Въ Минеяхъ Ростовскаго дѣвицы не пазвиваются сестрами.

³) Хотя и не оно служило стиху источникомъ, нѣтъ сомпиція, что въ данномъ
случаѣ оно близко къ этому источнику.

— 233 —

Утомившись долгою работою, дѣвицы заснули. Ночью, по Божьему
повелѣнію, по моленію Димитрія, вѣтры поднимаютъ коверъ ст.
дѣвпцами и переносятъ ихъ въ храмъ Димитрія. Въ житіи это
происходитъ во время всенощнаго бдѣнія при народѣ; въ стпхѣ—
въ глубокую ночь, когда церковь пуста. Увидавъ ихъ, попомарь
испугался нъ позвалъ священника. Пробужденныя священникомъ,
дѣвицы принимать его за Мамая-невѣрнаго и говорятъ ему:

О злодѣй, собака, невѣрный Мамай царь!
Не руби ты наши головы
По наши плечи по могучій:
Мы вышили тѣбѣ на коврѣ
Ликъ святаго Димитрія Солунскаго чудотворца,
Предали лице его тѣбѣ на поруганье.

Когда дѣло объяснилось, священникъ ударилъ въ колокола, и
народъ собрался служить Димитрію «молебны честные».

Житіе популярнѣйшаго на Руси святаго чудотворца Николая,
сравнительно мало распространенное въ сборникахъ, не породило
стиха; за то калики воспѣваютъ его чудо объ Агринковомъ сынѣ
Василіи (1).

Чудо это встрѣчается въ прологахъ и сборникахъ, начальная стъ
ХІІ в. Содержаніе сказанія таково: Въ странѣ Антіохійской жилъ
богатый человѣкъ Агрикъ, имѣвшій только одного сына Василія.
Каждый годъ Агрикъ праздновалъ съ особеннымъ торжествомъ.
память св. Николая, церковь котораго отстояла отъ его жилпща
на 5 поприщъ. Однажды онъ послалъ въ церковь вмѣсто себя сво-
его сына. Во время объѣдни на эту страну сдѣлали набѣгъ сара-
цины, окружили церковь и молящихся взяли въ плѣнъ. Василій,
понравившійся сарацинскому князю Амирѣ, былъ взать имъ для
домашней прислуги. Родители Василія въ горѣ перестали празд-
новать Николпнѣ день. На третій годъ ихъ родственники и друзья
посовѣтовали имъ обратиться съ молитвой къ чудотворцу, который
помогалъ другимъ въ подобныхъ же случаяхъ. Агрикъ послу-
шался, пошелъ съ женою въ церковь и послѣ службы позвалъ
гостей на транезу. Во время пира слышать на дворѣ лай собакъ.
Вышли слуги — никого не увидали; пошелъ самъ Агринъ и его
гости съ огнемъ, и увидѣли на дворѣ человѣка въ сарацинской
одеждѣ со склянкой впна въ рукѣ. Это былъ Василій, сынѣ Агри-
ковъ; на вопросы отца онъ объясняетъ, что сейчасъ только сто-
ялъ онъ передъ Амирой на островѣ Критѣ и по его приказанію

1) Безс. № 126 и слѣд. Ср. Срезневский, Свѣдѣния и замѣтии ХХХІІ

— 234 —

хотѣлъ налить ему вина: вдругъ кто-то мощный мгновенно перенесъ его сюда. Послѣ этого всѣ снова пошли въ храмъ благодарить святителя Николая.

Стихъ чрезвычайно близокъ къ проложному чуду: не только удержались собственная имена (разумѣется, въ устной передачѣ портящіяся), но и цѣлыя выраженія (¹) и цыфры: разстояніе церкви на пять поприщъ; два года, въ которые Агрикъ не праздновалъ Николѣ Отмѣны незначительны, хотя не лишины интереса: стихъ, по обыкновенію, идетъ дальше книги и успѣливаетъ краски; такъ въ прологѣ родители отъ горя забыли праздновать Николинѣ день, въ древѣйшемъ сказании «не сотворила памяти»; а въ стихѣ они перестали вѣровать Николѣ; во всѣхъ варьянтахъ встанѣлена молитва родителей Васпія къ Николѣ, которая въ прологѣ и сказаніи только подразумѣвается; вопросъ Агрика къ сыну: «ты ли это или тѣнь твоя?» вызываетъ въ варьянтахъ (²) сходный вопросъ со стороны матери. Пропущены нѣкоторые мелкія подробности, напр. указаніе на островъ Критъ; замѣтно желаніе обрусить собственные имена.

Стихъ о томъ, какъ святитель Николай спасъ отъ смерти и изъ рукъ сарацинъ Христофора, въ устной передачѣ неизвѣстень; форма его искусственная: замѣтао стремленіе построить силлаблическій стихъ съ рицмами.

Цѣлую семью стиховъ, распѣваемыхъ въ настоящее время калликами, но тѣсно связанныхъ съ книгою, породилъ духовный ро-манъ о Варлаамѣ и Юасафѣ (³). Уже въ послѣсловінъ кутенскаго изданія мы находимъ: «Пѣснь св. Юасафа, когда вышелъ на пустыню: Прійми мя, пустыни, яко мати чадо свое, въ тихое и без-мольное нѣдро свое, отбѣгшаго отъ лукавыя блудницы міра сего! О прекрасная пустыни! возлюбихъ бо тя паче царскихъ чертогъ и позлащенныхъ палатъ. Не брани, пустыни, страшилыші свои» и т. д. (⁴). Туже пѣсню мы находимъ въ распространенному видѣ съ рицмами или по крайней мѣрѣ ст. ассонансами (⁵), въ рукоп-

¹) Безсмисленное выраженіе стиха «вина склянику пойла» становился понят-тымъ при сличеніи съ текстомъ, гдѣ упоминается вина скляница полна.

2) № 126 и 128.

3) Приписывается Гоанну Дамаскину; въ древней Руси распространенъ во мно-жествѣ синсковъ и въ XVII в. выдержалъ два издания: на югозападѣ кутенское 1637 г. и въ Москвѣ 1681 г.

4) Безс. № 67.

5) Созвучіе гласныхъ: благо—чадо. При поздѣйшей перспискѣ ассонапцы за-хѣняются рицмами (Безс. № 177). Этой же пѣснью воспользовался и редакторъ московскаго издания 1681 г. для молитвы (юасафа, «въ пустыню входяща») (Безс. № 75).

— 235 —

сяхъ (Безеъ. № 64 и слѣд., также №№ 177 и 178) и въ устахъ народныхъ пѣвцевъ (№ 61 и слѣд.), которые почти не измѣняютъ текста.

Таже пѣснь легла въ основу стиха о Юосафѣ царевичѣ и пустынѣ, сильно распространившагося, благодаря основной темѣ и прекрасной обработкѣ. Стихъ этотъ (¹) и встрѣчается часто въ рукоисписяхъ и еще чаще распѣвается народными пѣвцами. Рукописный стихъ (²) начинаетъ съ краткаго эпическаго введенія:

> Какъ расплащется млачый юноша
> юсафъ царевичъ,
> Предъ пустынею стол.

За тѣмъ слѣдуетъ его рѣчь, излагающая вкратцѣ содержаніе только что указанной пѣсни отчасти въ тѣхъ же выраженіяхъ (³). Олицетворенная пустыня отвѣчастъ ему указаніемъ на неудобства пустыннаго житья:

> У меня въ пустыни
> Трудомъ потрудиться;
> У меня въ пустыни
> Ностомъ попоститься;
> У меня въ пустыни
> На молитвѣ постояти;
> У меня въ пустыни
> Не съ кѣмъ рѣчей говорити, и т. д.

Отвѣчая на ея слова, Юосафъ также отчасти пользуется выраженіями вышеуказанной пѣсни:

> Не страшанъ меня, пустыня,
> Превеликими страстами (4);

за тѣмъ разъясняетъ, что именно лишенія пустыни и привлекаютъ его, и перечисляетъ ея прелести:

> Со мной стануть говорить
> На древахъ маленькіе листья:
> Что Христосъ на престолѣ
> Съ херувимы и серафимы
> И вся небесныя силы.

1) Безе. № 45—58.

2) Безе. № 56,

3) Ты приими меня, пустыня,
    Яко мати свое чадо. Ср. выше.

4) Въ «Пѣсни» сходное выражение связано съ самимъ романомъ; здесь оно какъ будто послужило хотивомъ для созданія діалога.

— 236 —

Другой рукописный варьянтъ (№ 57) приводитъ второе возражение пустыни:

Какъ придетъ же весна красная,
Налетятъ же да съ моря пташки,
Горе-горькія кукушки,
Онѣ станутъ коковати,
Жалобно будутъ причитати,
А ты станешь тосковати,
И ты станешь слезно плакать...

За этимъ, естественно, долженъ былъ слѣдовать второй отвѣтъ Юасафа и заключение о будущей славѣ все претерпѣвшаго пустынника. И то и другое мы находимъ въ устныхъ варьянтахъ.

При устной передачѣ стпхъ естественно подвергся нѣкоторымъ измѣненіямъ и дополненіямъ. Имя героя портится: онъ называется Іасахвій, Есахвій, Астахвей, Исафій, Сафі; нѣкоторые варьянты (№ 51) выдаютъ его за сына Давида. Пустыня олицетворяется сильнѣе и называется «мать прекрасная пустыня»; это дало поводъ одному изъ варьянтовъ (№ 54) вывести на сцену новое лице — мать царевича, у которой онъ проситъ благословенія покинуть міръ. Типуль царевича давалъ поводъ пѣвцамъ сопоставить съ лишеніями пустынной жизни прелести міра, которая покинулъ царевичъ: слугъ, коней и даже молодую княгиню (№ 47) (¹).

Заинтересованный пѣсенью, народъ желалъ знать, кто такой былъ Юасафъ, и вотъ, какъ обстановка для пѣсни, явился прозаический разсказъ (Безс. № 60), излагающій вратцѣ самый романъ. Такъ какъ Юасафъ представлялся идеаломъ пустынножителя, то разскащикъ пріурочилъ къ нему извѣстный разсказъ о возгордившемся пустынникѣ; ближайшимъ къ этому поводомъ могло быть смутное воспоминаніе объ обличенной въ видѣніи гордости царевича, который негодовалъ на равенство награды своей и отцевской. Въ концѣ этой побывальщины разскащикъ перенесъ на Юасафа эпизодъ изъ житія Алексія о рукописаніи и гласѣ съ немеси.

Юасафъ-пустынножитель, съ появленіемъ раскола, энергичнѣй-шіе представители котораго если не шли на мученіе, то бѣжали въ незаселенныя мѣста, сталъ идеаломъ раскольниковъ-пустынножителей, и пѣснь Юасафа, «въ пустыню входяща», дала основную

¹) Молодая книга, можетъ быть, явилась здѣсь подъ вліяніемъ стпха объ Алексі.

— 237 —

мышль и пѣкоторыя выражения раскольничьему по духу, а можетъ быть и по происхождію, чисто лирическому стиху, восхваляюще-му пустыню ('); стихъ этотъ и является въ рукописяхъ (Безс. № 70 и 72) и распѣвается раскольниками, которые видоизмѣняютъ его, обращая на служеніе интересамъ секты (Варенц. стр. 192).

Таже повѣсть о Варлаамѣ и Юасафѣ породила въ позднѣйшее время монастырскую пѣсню, составленную тоже правильнымъ трехстопнымъ хореемъ:

Изъ пустыни старецъ
Въ царскій домъ приходить;
Онъ принесъ съ собою
Прекрасный камень драгій (2).

Содержаніе первой ея половины — разсказъ о первомъ свиданіи царевича съ старцемъ Варлаамомъ; а вторая половина, составленная подъ вліяніемъ народнаго стиха, излагаетъ діалогъ Юасафа съ пустынею.

Одинъ изъ варьянтовъ народнаго стиха (Безс. № 54) влагаетъ въ уста пустыни слѣдующую рѣчь:

Ты вставай, раба Божья, человѣче,
Ты пройди, раба Божья, человѣче, по всему міру,
Ты прославь, прославь, раба Божья, человѣче,
Чтобы въ середу платья не золили,
И чтобъ въ пятницу пыли не пылили,
И въ пятницу должно спасаться,
И въ воскресный день должно Богу молиться,
И вы дѣтей своихъ жидами не называйте.

Это наставленіе взято изъ стиха о Пятницѣ и о безыменномъ пустынникѣ (3); къ царевичу Юасафу оно только приурочено, какъ къ идеалу пустынножителя. Стихъ этотъ говорить о явленіи св. Пятницы къ большому пустыннику; она исцѣляетъ его и велитъ проповѣдовать людямъ почитаніе воскресенья, среды и пятниц. Говоря о грѣхахъ, стихъ естественно могъ заговорить и о наказаніи, и въ одномъ варьянѣ (№ 593) этотъ стихъ заканчивается изображеніемъ страшнаго суда. Въ другихъ варьянтахъ къ основой темѣ присоединяется перечисленіе тѣхъ грѣховъ, которые не прощаются; число ихъ три (№ 599 и 603) или четыре (№№ 595 и

1) Варенц. стр. 190 и слѣд. Ср Тихонр. 33-е Присуж., стр. 216 и 217.

2) Безс. № 176.

3) Безс. № 592 и слѣд. Только въ одномъ варьянѣ пустынникъ носить имя Васили.

— 238 —

600). Иногда перечисленіе это влагается въ уста Іисуса Христа, котораго Богородица умоляетъ за грѣшниковъ; выше (см. Стихъ о страшномъ судѣ) уже уназанъ источникъ этого эпизода въ Хожденіи Богородицы по мугамъ, гдѣ число смертныхъ грѣховъ семь. Новодомъ присоединить перечисленіе грѣховъ къ стиху о Пятницѣ послужплѣ седѣмой грѣхъ Хожденія—«иже въ церковь не приходятъ въ святую недѣлю и въ пятокъ и въ велицѣхъ монихъ праздницѣхъ» (¹). Но грѣхи, перечисляемые въ стихѣ, совсемъ не тѣ, которые перечисляетъ Хожденіе:

Первая душа согрѣшила:
Въ утробѣ младенца проклинала,
Некрещеннымъ жидомъ называла;
Другая душа согрѣшила:
И златъ вѣнецъ разлучила,
Жену съ мужемъ сокрушила (2);
Третья душа согрѣшила:
Въ чистое поле выходила,
Матушку рожь заломила (3),
Во ржи она споръ отъимала;
Четвертая душа согрѣшила:
Ивановски ночи не всыпала (не спала),
Въ чистое поле выходила,
Коровушекъ она закликала,
Въ коровахъ молоки отъимала,
Подъ горьку осину выливала.

Все это грѣхи колдовства и вѣдунства; упирая особенно на нихъ, пѣвецъ стиха выразилъ общее убѣжденіе допетровской Руси, что колдунамъ и вѣдьмамъ нѣтъ спасенія.

Явленіе олицетворенной Пятницы (какъ святой Параскевы, големой Пятницы) съ повелѣніемъ соблюдать ея день связано съ распространенной легендой о святыхъ и олицетворенныхъ праздникахъ, которые наказываютъ людей, нарушающихъ работой славность праздниковъ (4).

Подъ тѣмъ же именемъ Пятницы въ народѣ существуетъ другой стихъ (Безс. № 579 и слѣд.), начинающийся прямо съ указанія источника:

1) Тих. Памят. II, 51.

2) Т. с. перессорилъ.

3) Заломы рхи, произведенные съ запятіемъ, «типа», спорынью у хлѣба.

4) Изследованіе Веселовскаго: Ощать по исторіи развития христианской легенды, Ж. М. Н. П. февраль и слѣд.

— 239 —

Пріидите, братія, послушайте
Писанья Божья, поученія
Святаго Климента, папы римскаго,
Про двѣ падцать великія пятницы.

За тѣмъ слѣдуетъ перечисленіе этихъ пятницъ и указаніе градъ, которая получитъ наблюдающій ихъ святость. Рамка сказанія о 12-ти пятницахъ, приписываемаго папѣ Клименту, существуетъ и въ греческомъ оригіалѣ и въ русскомъ переводѣ (¹). Въ стихѣ оказываются развитыми новыми приуроченія Пятницъ къ евангельскимъ и вообще новозавѣтнымъ событиямъ. Процессъ приуроченія очень простой: на каждую пятницу перенесены события праздника, которому она предшествуетъ, такъ что Рождество, Крещеніе, Преображеніе и пр. оказываются въ пятницу. Но одинъ варьянътъ (№ 883), по видимому блажайшій къ начальному стиху, опредѣллетъ значеніе пятницъ также, какъ и книжный источник стиха, т. е. опредѣллетъ, передъ какимъ праздникомъ стоитъ эта пятница, и, не излагая празднуемаго события, прямо указываетъ награду для соблюдающего постъ въ эту пятницу.

Стихъ о Пятницѣ повліялъ на стихъ о Страшномъ судѣ; въ одномъ варьянѣтѣ (Якушева Русск. пѣсни, № 10) грѣшники вспоминаютъ свои грѣхи:

> Мы по Середамъ и Пятницамъ платья золовали,
> Платья золовали, льны прядывали.

Почитаніе середы и пятницы вмѣстѣ съ воскресеньемъ ставится людямъ въ особую обязанность въ такъ называемой Эпистоліи о недѣльѣ (²). Эта эпистолія упоминается уже въ концѣ VI вѣка и дошла до насъ въ разноязычныхъ спискахъ; содержаніе ея—разсказъ о письмѣ Іисуса Христа, упавшемъ съ неба для наученія людямъ, изложеніе самого письма и угрозы грѣшникамъ и невѣрующимъ въ подлинность этого письма. Мѣсто, гдѣ упало письмо, называется то Римомъ, то Іерусалимомъ; въ польской редакціи это — Оливская гора въ землѣ Британской, въ одномъ русскомъ варьянѣтѣ (Безс. № 569)—гора Синайская, въ другомъ (№ 568)—святая Божія церковь безъ всякаго блажайшаго опредѣленія. Источникомъ нашегоъ духовнаго стиха (³) послужила та редакція, въ которой явленіе эпистоліи приурочивается къ Іерусалиму и которой

1) Весел. Ж. М. Н. П. 1876 г. ікон.

2) Id. Ж. М. Н. П. 1876, мартъ.

3) Безс. № 564.

— 240 —

начинается такимъ образомъ (¹): «Во святомъ градѣ Іерусалимѣ
бысть явленіе предпивно: во святѣй Божіи церкви гласъ глаголющіь.
Невидимо спаде съ небеси камень малъ, а тяготы же его никто
не можетъ исповѣдати; а спаде тотъ камень въ первомъ часу дни».
Стихъ поетъ:

Во святомъ градѣ Ирусалимовѣ,
Въ третимъ году воскресенію Христову,
Изъ седьмова неба выпадѣша камень,
Камень ни огнянъ, ни стюденъ,
Ширины объ аршинѣ,
Тяготы ему не сповѣдать никому,
Съѣзжалиса къ камню цари и патріархи,
Игумны, попы, священники,
Церковные причетники,
Христіане православные (2).

Послѣ долгой соборной молитвы камень распадается на-двое и въ немъ оказывается рукописаніе «Духомъ Святымъ напечатано». Главное наставленіе выражено въ рукописаньѣ такимъ образомъ:

Чада вы мои!
Поимѣйте вы три дни въ недѣлю,
Среду и Пятницу, Воскресенія Христова.
Въ Среду жидовья на Христа совѣтъ совѣтали,
Въ Пятницу распять былъ самъ Исусъ Христосъ,
Въ третій день—Воскресенья Христова
Воскресъ Христосъ изъ гроба и взошедъ на небеса.

Въ тотъ же стихъ вошли изъ Голубиной книги свѣдѣнія о составѣ
человѣческаго тѣла:

Первая часть—кости отъ камня,
Вторая часть—тѣло отъ земли,
Третья часть—руда отъ чернаго моря.

Стихи о Өедорѣ Тиронѣ и о Георгіи стоятъ особнякомъ отъ дру-
гихъ стиховъ, такъ какъ въ нихъ книжная основа насквозь про-
никлась приемами былінной поэзіи; да и самое содержаніе ихъ
въ значительной степени обусловливается тѣми же былиными.

3) Пачатъ. стар. русск. лит. III, 150 и с. 6.

1) Пр. Вsesловскій полагаетъ, что этотъ съѣздъ, въ данномъ случаѣ объясня-
семый князымъ оригиналомъ, послужилъ источникомъ съѣзда, который упоми-
нается въ стихъ о Голубиной книгѣ (1. с. стр. 113).

— 241 —

Церковь знаетъ двухъ Оеодоровъ воиновъ: Оеодора Стратилата, замученнаго Ликиніемъ, и Оеодора Тирона, замученнаго Максиміаномъ Галеріемъ; къ исторіи мученія Стратилата обыкновенно прибавляется въ началѣ разсказъ о томъ, какъ онъ побѣдилъ змѣя, опустошавшаго его отечество; а къ концу исторіи мученія Тирона часто присоединяется разсказъ о такомъ его чудѣ (¹): Юліанъ, задумавъ во что бы то ни стало осквернить христіанъ на первой недѣлѣ великаго поста, приказалъ градоначальнику константинопольскому смѣшать съ идоложертвенною кровью всѣ припасы, продаваемые на рынкѣ. Тогда Тиронъ (уже давно умершій) является «явѣ, а не во свѣ» къ архіерею, открываетъ ему хитрость нечестиваго императора и даетъ совѣтъ, какъ удержать отъ покупки сѣстныхъ припасовъ недостаточныхъ христіанъ: архіепископъ долженъ раздавать коливо, т. е. пшеницу сваренную съ медомъ. За это въ субботу первой недѣли христіане и творятъ Оеодору Тирону память «коливами». Въ житіяхъ и признанныхъ церковью чудесахъ этихъ двухъ святыхъ ничего общаго нѣтъ; но нихъ сближаютъ разныя второстепенные обстоятельства: тождество имени, военное званіе, мѣсто погребенія (Тиронъ погребенъ въ Эвхантѣ, а Стратилатъ по Минеямъ и рожденъ въ Эвхантѣ и туда же приказываетъ перенести свое тѣло); жена Евсевія (²) погребаетъ тѣло Тирона и пробуждаетъ для битвы съ змѣемъ сиящаго Стратилата.

Еще въ Греціи чудо о змѣѣ приурочивалось къ Оедору Тирону и съ такими подробностями, которыхъ мы не находимъ въ чудѣ Стратилата, какъ его излагаютъ Минеи: въ вѣнской библіотекѣ (³) есть греческая бумажная рукопись, гдѣ находится мученіе Стратилата, а также «Чудо и подвигъ святаго и славнаго великомученика Оедора Тирона о матери его, похищенной дракономъ». Это чудо встрѣчается въ русскихъ рукописяхъ (⁴) въ такой формѣ: Оедоръ Тиронъ по повелѣнію царя отправляется, чтобы плѣнить какихъ-то вещерныхъ людей; счастливо покончивъ это дѣло, онъ возвращается назадъ; мать ведетъ поить коня Оедора (выше еще было сказано, что подъ городомъ былъ колодезъ, который охраняли змѣи; царь давалъ имъ ежегодную дань «и пущаху воду и насыщашеся весь народъ»; обрадовавшись

¹) См. напр. Минеи Ростовск. 17 февраля.

²) Первоначально аллегорическая фигура: εὑσβεβα—благочестіе.

³) См. Lambecii VIII, 376.

⁴) По ркп. XVI в. Памятники стар. русск. лит. Пыпина и Костом. III, 143 и слѣд. Ср. Тихоправовъ: Памятники Отреч. лит. II, 96 и слѣд.

ВСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

16

— 242 —

тому, что Өедоръ привелъ къ нему пещерныхъ людей, царь «въ то время змѣю жертвы не принесе; и разгнѣвася змѣй и удержа воду»); когда она напоила коня, змѣй похитилъ ее и унесъ въ свое жилище. Рабы, не нашедши госпожа своей, доносять Өедору, что змѣй похитилъ его мать. Өедоръ, не смотря на увѣщанія царя, отправляется освобождать мать; опасался несчастнаго исхода, онъ говоритъ царю, какъ надо будетъ поступить съ его имѣніемъ и приказываетъ творить память его въ первую субботу. Въ кладезѣ Өедоръ находитъ мать свою «яко дѣву украшенну», окруженную 12-ю змѣями. Помолпшись Богу и услышавъ съ неба ободряющій его голосъ, Өедоръ побилъ змѣевъ и приготовился выдти вмѣстѣ съ матерью. Но явился трехголовый змѣй въ 60 лоцтей длины, принесшій двухъ юношей и трехъ оленей (¹). Өедоръ, снова ободренный голосомъ съ неба, побѣдилъ п. его, и, освободивъ юношей, вышелъ на волю вмѣстѣ съ матерью; тогда «изиде вода, яко рѣка велія». Далѣе сказаніе вкратцѣ упоминаетъ о мученической смерти Өедора.

По другой рѣп. (XVII в.) (²) извѣстно очень сходное сказаніе о Өедорѣ Стратилатѣ; отличія несущественны: такъ царь вмѣсто Валента называется Васильемъ; вмѣсто двухъ отроковъ и трехъ еленей большой змѣй приноситъ отроковъ—эллиновъ. Нѣтъ сомнѣнія, что имя Стратилата здѣсь подставлено переписчикомъ изъ желанія согласовать апокрифическое чудо съ Прологомъ; даже остались (стр. 61) слова «память же мою вели сотворити», которые безъ указанія 1-ой субботы не имѣютъ никакого смысла.

Стихъ о Өедорѣ Тиронѣ (³) существуетъ въ двухъ редакціяхъ: краткой (№ 121 и 123) и полной (всѣ остальные). По полной редакціи, Өедоръ — сынъ царя Константина Самуйловича. Въ то время, какъ царь молится въ церкви,

> Отъ того царя Юдейскаго,
> Всея силы жидовскія,
> Прилетала калена стрѣла;
> На стрѣлѣ было подписано:
> Царь Константинъ Самойловичъ!
> Отдай градъ ты охотою;
> Не отлашь градъ охотою,
> Мы возьмемъ градъ неволею.

Напрасно царь вызываетъ защитниковъ: «старый прячется за ма-

¹) Тихонр. 1. с.: два отрока и три елины.

²) Христ. Древности *Прохорова*, 1864 г. кн. 5-я.

³) Безс. № 121 и слѣд.

— 243 —

лаго, а малаго и совсѣмъ не видать ». Спасти отца вызывается
младъ человѣкъ Федоръ Тирянинъ»,

Всего отъ ролу двпнадцати лѣть.

Не смотря на попытку отца отговорить его, Федоръ отправляется,
взявъ съ собой книгу Евангельскую. Три дня и три ночи бьется
онъ съ жидовской силой и побиваетъ ее. Но слѣдствіемъ побѣды
является новая бѣда: Федора

Топитъ кровь жидовская,
Добру коню по гриву,
А добру молодцу по шелковъ поясъ.

Федоръ раскрылъ книгу Евангелія и обратился съ мольбою къ
матери сырой землѣ; разступилась она на четыре стороны и по-
жрала кровь змѣиную.

Авторъ этой части стиха изъ прозаического сказанія взялъ только
одну общую рамку: какой-то трудный подвигъ Федора, предше-
ствующій и отчасти мотивирующій похищеніе змѣемъ его матери.
Подвигъ, изложенный въ сказаніи, показался автору стиха непо-
натнымъ пѣ непоэтичнымъ, и онъ замѣнилъ его обычнымъ бога-
тырскимъ подвигомъ—истребленіемъ цѣлаго вражескаго войска съ
обычной обстановкой: требованіемъ покорности и вызовомъ бога-
тырей на подвиги. Сблизивши такимъ образомъ стихъ съ были-
ною, авторъ естественно воспользовался и нѣкоторыми деталями
былинъ. Мать Федора въ апокрифическомъ сказаніи изображается
красавицей; Федоръ Тиронъ и въ каноническомъ житіи и въ ико-
нописи—еще очень молодой человѣкъ; отсюда естественно сбли-
женіе Федора съ младшимъ изъ богатырей былинъ: съ Михайломъ
или Иваномъ Даниловичами (¹) и съ Константиномъ Самуйлови-
чемъ (²). Въ подражаніе имъ Федоръ оказывается 12-ти лѣтнимъ
богатыремъ и, подобно Михалпу Даниловичу, онъ выходить на
битву только потому, что другихъ богатырей нѣтъ. Константинъ
Самуйловичъ оказывается его отцемъ, а мѣсто дѣйствія перено-
сится въ Іерусалимъ, царя котораго Константина Боголюбовича
спасаетъ отъ идолища Илья Муромецъ (³). Краткая редакція не
имѣть вовсе вступленія и не объясняетъ, съ какой войны пріѣ-

1) Пѣсни, собр. Кирѣевскимъ, вып. III, 39 и слѣд.

2) Ibid. стр. 113 и 117.

3) Ibid. IV, 22 и слѣд. Кровавый потопъ, повидимому, заимствованъ изъ опи-
санія битвы Добрыни съ змѣемъ. См. Кирши Данилова 346—9.

*

— 244 —

халъ Өедоръ, а опасность отъ кроваваго потопа помѣщена въ другомъ мѣстѣ, въ описаніи битвы съ змѣемъ. Похищеніе матери Өедора излагается сходно въ обѣпхъ редакціяхъ:

А гдѣ ни взялся змѣй огненный,
двѣнадцати-крылыхъ хоботовъ;
Онъ пожралъ коня добрайо (¹),
Полонилъ его матушку
И унесъ его матушку
Во пещеры во зміныя,
Ко двѣнадцати змѣенышамъ (²).

Во всѣхъ варьянтахъ змѣпныя пещеры помѣщаются за моремъ,
и Өедору нѣтъ повидимому возможности переправиться черезъ него;
тогда онъ раскрываетъ книгу Евангеліе:

По его умоленію,
По святому упрощенію,
Гдѣ ни взялась Тить (³) рыба,
А ложилась поперегъ синяго моря,
Возвѣщуетъ человѣчьимъ голосомъ:
«Младъ человѣкъ Өедоръ да Тиронинъ!
А иди ко мнѣ яко по сырой землѣ».

Такимъ же образомъ переходитъ онъ и обратно послѣ побѣды
надъ змѣемъ. Это путешествіе по живому мосту — сказочный эпи-
зодъ, встрѣчающийся въ двухъ видахъ: рыба-китъ лежитъ не-
движно среди моря, и всѣ пользуются ею, какъ мостомъ или даже
какъ твердой землею (⁴); причиной такой неподвижности оказы-
вается преступленіе кита; или облагодѣтельствованная героемъ
щука переправляетъ его на себѣ черезъ море (⁵). Битва съ змѣ-
ями въ подробной редакціи описывается сходно съ источникомъ,
какъ двойная битва: Өедоръ сперва убиваетъ змѣенышей, потомъ
сажаетъ мать къ себѣ на голову и удаляется: уже во время пути
нападаетъ на него старый змѣй; краткая редакція сливаетъ эти

¹) Въ вар. конь не пожранъ и доносить Өедору о гнѣли его матери.

2) Въ № 121 ихъ «двое юношей»; очевидно смѣшеніе змѣенышей съ 2-мя юношами, которыхъ освобождаетъ Өедоръ въ сказаніп, напечатанномъ у Пыпина.

3) Вар. Кить, Кетрь.

4) Аванасьевъ, Нар. русскія сказки І, 13.

5) Ближайшимъ поводомъ къ появлію въ стихѣ кита могло послужить непо-
пятое авторомъ стиха выраженіе апокрифическаго чуда: 1) Өедоръ находитъ въ
Сиріі колодезь «китого затченѣ», 2) молитва Өедора (Тих. 98) къ Богу, въ ко-
торой онъ вспоминаетъ Юну, освобожденнаго отъ кита и 3) тѣло змѣя, которое
мѣшало выйти изъ пещеры Өедору и его матери.

— 245 —

двѣ битвы въ одну; въ обѣихъ редакціяхъ слѣдуетъ кровавый потопъ отъ змѣиной крови, который такимъ образомъ въ подробной редакціи оказывается эпческимъ дупликатомъ.

Купанье въ крови убитаго змѣя, vольное съ цѣлью загалить свое тѣло, и нѣвольное, угрожающее потопленіемъ герою — одинъ изъ обычныхъ мотивовъ геропческаго эпоса индоевропейскихъ народовъ (см. ниже). Ближайшимъ поводомъ къ вставкѣ этого эпизода въ стихъ о Өедорѣ, помимо былины о Добрынѣ можетъ быть, послужило бѣдствіе, угрожавшее Өедору апокрифа отъ трупа уже убитаго змѣя: его трупъ завалилъ выходъ, и выраженіе: «изъиде вода, яко рѣка велія» (Пып.).

Өедоръ въ стихѣ, послѣ окончательной побѣды надъ змѣемъ, задаетъ матери вопросъ:

Будетъ ли мое похожденіе
Супротивъ твоего рожденія?

т. е. кто больше понесъ трудовъ и страданій, — мать, чтобы родить сына, или сынъ, чтобы освободить похищенную мать? Отвѣтъ различенъ:

Не будетъ твое похожденіе
Супротивъ моего рожденія,

отвѣчаетъ мать Өедора въ № 121;

Твое похожденіе,
Страшнѣй моего порожденія,

говорить она же въ № 124 и во всѣхъ остальныхъ выражаетъ туже мысль другимъ словами. И виѣшнія данные (число варьянтовъ) и внутреннія (почтеніе къ Өедору не только какъ къ богатыря, но и какъ къ святому, передъ которымъ должны преклоняться и родители) доказываютъ, что оригинальный стихъ рѣшалъ дѣло въ пользу Өедора.

Въ подробной редакціи Өедоръ, вернувшись побѣдителемъ, приказываетъ:

Понимайте вы, православные,
Перву недѣлю великаго поста.

Въ апокрифѣ Өедоръ, еще отправляясь на подвигъ, велилѣ творить память на первой недѣлѣ поста; авторъ стиха нашелъ этому завѣту болѣе приличное мѣсто.

— 246 —

О св. великомученике Георгии, или о Егорьѣ Храбромь, какъ его называетъ народъ (¹), мы имѣемъ два стиха: одинъ, сравнительно близкій къ своему литературному источнику, излагаетъ его чудо о зміѣ; другой—исторію его мученія и казнь мучителя.

Чудо св. Георгія, какъ онъ освободилъ дѣвицу отъ змѣя, извѣстно на Руси съ очень давняго времени: до насъ дошла икона, относимая спеціалистами къ XIII в.; ея мелкія боковыя картины изображаютъ мученіе Георгія, а въ срединѣ находится большая картина, представляющая св. мученика на конѣ, съ копьемъ въ рукахъ, и дѣвицу, ведущую уже побѣденнаго змѣя; надъ дѣвицей надпись елисава; есть извѣстіе о подобномъ же изображеніи, относящемся къ болѣе раннему времени (²).

Отъ XVI в. сохранилась масса рукописныхъ изложеній этого чуда, раздѣляющихся главнымъ образомъ на двѣ группы или на двѣ редакціи: по одной, чудо о змѣѣ предшествуетъ мученію и смерти Георгія; по другой, Георгій творитъ чудо уже послѣ смерти. Первая разсказываетъ, что въ городѣ Лаосіи жилъ царь по имени Селевинъ (³), поклонявшійся идоламъ: Аполлону, Гераклу, Скамандру и Артемидѣ. Богъ, «помянувъ и призрѣ толико душъ града того погибнути хотящихъ въ путехъ погибельныхъ яко древне Содому и Гоморру» (⁴), посылаетъ на городъ бѣдствіе: недалеко было озеро, въ которомъ поселяется страшный змѣй-человѣкоубійца. Царь пытается осилить змѣя войсками, но напрасно; тогда онъ предлагаетъ народу жертвовать въ пищу змѣю дѣтей, отъ богатыхъ и до бѣдныхъ, начиная съ него царя. Когда народъ изъявилъ на это согласіе, царю стало жалко своей единственной дочери, и онъ умоляетъ подданныхъ пощадить ее, но напрасно. Дѣвицу выводить изъ города на съѣденіе змѣю. «Въ то время лучился греческому войску отъ перскія брани возвратился съ побѣдою, въ нихъ же бѣ храбрый воинъ именемъ Георгій». По повелѣнію Божію онъ одинъ уклонился въ сторону къ озеру и увидѣлъ дѣвицу; онъ объщаетъ спасти ее, если она увѣруетъ въ Іисуса Христа. Обратившись съ мольбою къ Богу, онъ слышитъ съ неба ободряющій его гласъ. Между тѣмъ змѣй выходитъ изъ

¹) Въ старину такъ называли его и грамотники. Софійская лѣт. 1-ая подъ 1471: «и тако моляся благочестья дѣлатель, призываше къ собѣ на помощь и ско-раго помощника на бранехъ воеводу небесныхъ силъ архистратига Михаила и великъхъ страстотерпецъ христовыхъ непобѣдныхъ Димитрея Солуньскаго и Егорья Храбраво и Θедора Стратилата.

2) Прохоровъ: Христіанскія Древности 1871, кн. 3.

3) Испорч. Селевкъ.

4) Рки. Погодина лъ Имп. Публ. Библ. № 808, д. 19.

— 247 —

обера на берегъ и прыщетъ на Георгія ядомъ, но когда святой
заклялъ его именемъ Божіемъ, змѣй начинаетъ лизать его ноги.
По повелѣнію Георгія, царевна ведетъ змѣя въ городъ; горожане
разбѣгаются въ ужасѣ; Георгій предлагаетъ имъ увѣровать въ
Бога и тогда объщается убить змѣя; въ противномъ же случаѣ
грозить пустить его на городъ. Послѣ казни змѣя, царь обра-
щается къ Богу съ благодарственною молитвою. Призванный Ге-
оргіемъ епископъ Александръ крестить въ 15 дней 40000 чело-
вѣтъ; изъ земли истекаетъ водный источникъ, испѣляющий всякие
недуги. Когда Георгій уѣзжаетъ, его провожаютъ всѣ жители гра-
да съ великимъ плачемъ; царь строитъ во имя его церковь, а
царевна, нареченная во крещеніи Маріею (1), посвящаетъ себя
Богу.

Въ редакціи, излагающей чудо, какъ совершившееся послѣ
смерти (2), разсказъ болѣе сжатъ; городъ, около которого пропис-
ходитъ чудо, называется Гевалъ (вар. Нагавъ) и находится въ
странѣ Палестинской. Царь дѣлаетъ предложеніе гражданамъ,
слѣдуя повелѣнію своихъ боговъ; дочь свою онъ отдаетъ послѣ того,
какъ всѣ другие граждане уже пожертвоваливо соньми дѣтьми; от-
давая ее змѣю, онъ не сокрушается и не предлагаетъ выкупить
ее золотомъ. Повلىеніе Георгія объясняется такъ: «Святый же и
великій мученикъ и страстотерпецъ Христовъ Георгій, почтенный
отъ небеснаго царя вопнѣ, иже въ житіи сый и по смерти сіяя
чудесы, по смотрѣнію убо Божію, спасти насъ погибающихъ и
избавити града нашегоъ отъ толикія бѣдны хотя, въ той убо часть
приста на мѣстѣ томъ, якоже нѣкій воинъ, грядый отъ рати».
Георгій не спрашиваетъ дѣвницу о вѣрѣ, но прямо обращается къ
Богу съ молитвою. Имени епископа Александра нѣтъ; нѣтъ и чуда
объ источникѣ; отѣзжая Георгій вели тъ праздновать память его
23-го апрѣля. Когда же создана была церковь, Георгій послалъ
въ нее свой щитъ, который и остался висѣть подъ куполомъ, ни-
чѣмъ не поддерживаемый.

Кромѣ этихъ редакцій были, несомнѣнно, и другія, съ другими
именами и подробностями.

Стихъ, воспѣвающій это чудо, пзвѣстень въ семи варьянтах (3),
довольно близкихъ другъ къ другу. Онъ начинается съ указанія
на мѣсто дѣйствія:

1) О томъ, какъ царевна называлась до крещенія, не сказано; но въ варіян-
тахъ той же редакціі она носить имя Лаодаміи.

2) Въ той же ркці. л. 178.

3) Безс. № 117 и слѣд. Зап. Геогр. Общ. II, 70 и Олонецк. Вѣд. 1867 г.
№ 13.

— 248 —

На три города Господь Богъ прогнозвался:
Соборъ, Коморъ (¹) скрозь землю провелъ,
На Рахлейско (²) царство змѣю напустиłъ.

Рахлейское царство удобно объясняется Гераклеей, которая упоми-
нается въ чудѣ Ўедора Стратилата о змѣѣ (³); очевидно, авторъ
имѣлъ передъ собою такую редакцію чуда, которая столла въ ли-
тературной связи съ первой редакціей, нами изложенной и въ пре-
дисловіи которой упоминалось чудо Ўедора Стратилата. Змѣѣ от-
даютъ на съѣденіе каждый день по человѣку; когда мало во
градѣ людей становилося,

Собирались вси князи со болами,
Да и всѣ мужички Рахрынскіе,
Выкидали жеребья табунскіе:
Выпахъ жеребій на самого царя,
На самого царя, на Агапія.

Ни имени Агапія, ни жребія нѣтъ въ двухъ вышеизложенныхъ
редакціяхъ чуда о змѣѣ; откуда взято имя Агапія (вар. Агапитъ,
Огапитъ, Агафинъ, Агей)—неизвѣстно; жребій, очевидно, принадле-
житъ книжному источнику стиха: такъ онъ встрѣчается во мно-
жествѣ западно-европейскихъ пересказовъ того же чуда, для кото-
рыхъ надо предполагать греческій оригиналъ.

Узнавъ о бѣдѣ, постигшей царя, жена утѣшаетъ его:

Не кручиться, царь, не печалуйся:
Еще есть вѣдь у насъ нелюбая дочь,
Лизавета Огапитовна;
Отдадимъ ее лютой змѣѣ на съѣденье...
Не въ нашу вѣру она вѣруетъ,
Не нашему богу она молится,
Она молится Господу распятому.

Имя Елизаветы не вымышлено авторомъ стиха или пѣвцами:
мы видѣли его на конѣ ХІІІ в., которая заимствовала его, ра-
зумѣется, изъ книг; напротивъ того, семейную вражду между ца-
ремъ и царицей съ одной стороны и христіанской царевной съ
другой надо, повидимому, отнести на счетъ слагателя стиха. Болѣе
грубая среда рисуетъ свои идеалы и положительные и отрицатель-
ные болѣе густыми красками, пѣмъ хуже выйдетъ невѣрный

¹) Т. е. Содомъ и Гоморръ.

2) Вар.: Рахрынское, Рахмельское, Арапинское; въ № 120 Безс. Антоній градъ.

³) Ор. Миллеръ: Опытъ обзора русской слов. Изд. 2-ое, стр. 321.

— 249 —

царь Аганитъ, чѣмъ ближе подойдетъ онъ къ идеалу зла, тѣмъ лучше. Болѣе дальновидный авторъ легенды готовилъ себѣ изъ него царя равноапостольнаго и не сталъ бы безъ нужды чернить его.

Нельзя, однако, думать, что произволъ слагателя могъ идти очень далеко, и еслибъ оригиналомъ ему служила вышеизложеңная редакція «прежде мученія», гдѣ царь жалостно причитываетъ надъ дочерью, онъ не дозволилъ бы себѣ представить дѣло совершенно въ иномъ свѣтѣ. Подъ руками у него, очевидно, была вторая редакція чуда, авторъ которой умалчивалъ о чувствахъ отца. Съ ней стихъ сближаетъ и то обстоятельство, что Георгій предписываетъ гражданамъ Рахлейскимъ построить ему церковь, а въ нѣкоторыхъ варьянтахъ царевна молится «святому Егорію».

Невѣрные и злые родители къ жестокости присоединяютъ и обманъ; они говорятъ дочерп:

Умывайся ты, наряжайся во цвѣтное платье,
Подпояшь свой шелковъ поясъ сорока пядень;
Уже мы тебя за мужъ просватали,
Ты въ которую вѣру вѣруешь (1).

Это обманное сватовство принадлежитъ къ числу такихъ деталей, которыя въ прозѣ не мыслимы, а въ стихахъ очень эффектны. Рѣзкій переходъ отъ ожидаемыхъ радостей брака къ горькой дѣйствительности долженъ былъ привлечь поэта, а толчекъ ему могло дать лирическое отступленіе книжной легенды или часто приводимая въ легендѣ заплачка царевны, гдѣ сопоставляется смерть съ бракомъ и лютый звѣрь съ любезнымъ женихомъ.

Обстановку, при которой царевна отправлется на съѣденіе змѣю: черное платье, черную повозку и кучера-дѣтину опальнаго авторъ стиха прибавилъ отъ себя: ему необходимо внѣшнее выразеніе душевнаго состоянія царевны.

Въ книжныхъ ред. Георгій не оружіемъ, а словомъ побѣждаетъ змѣя; въ стихѣ мы въ правѣ были бы ожидать настоящей битвы, которая является и въ большей части пзображеній, но изъ семи варьянтовъ въ трехъ битвы нѣтъ; такъ какъ нельзя предположить, чтобъ пѣвцы ее выкинули, слѣдуетъ думать, что авторъ стиха и въ этомъ случаѣ слѣдовалъ книжному оригиналу.

Покоривъ змѣя, Георгій говоритъ дѣвицѣ:

«Ты разрушай, дѣва, свой шелковъ поясъ,
Свяжи имъ змѣю за шею,

1) Т. е. за человѣка, исповѣдующаго туже религію.

— 250 —

Ты веди ее къ отцу-матери...
Буде сполнять они три заповѣди,
Буде повѣруют вѣру крестьянскую,
Буде помолятся богамъ (sić) распятымъ,
Буде построить три церкви соборныя,
Ты веди змѣю въ чисто поле,
И ударъ змѣю о сыру землю (¹).

Такимъ образомъ Георгій не въѣзжаетъ въ городъ и обращеніе царя и народа поручаетъ освобожденной царевнѣ. Очевидно, источникомъ стиха служила очень краткая редакція чуда, въ которой связой нечезалъ сейчасъ же по совершеніи подвига.

Когда царевна ударіла змѣю о землю, она, по одному варьянту (№ 118),

разсыпалась на мелки пески
На гаденыши, на червеныши

Эта прибавка стоить въ связи съ довольно распространеннымъ космогоническимъ сказаніемъ о происхожденіи гадовъ изъ трупа убитаго дракона (²). Любопытное добавленіе къ книжному тексту авторъ стиха сдѣлалъ въ одномъ пункѣ. Явившись къ ожидающей смерти царевнѣ, Георгій ложится спать, а царевнѣ приказываетъ:

> Садись ты, смотри въ моей буиной головѣ пòроха,
> А очьми взирай на сине море;
> Когда сине море восколебнется,
> Тогда лютый змѣй подымется,
> Ты скажи мнѣ: Егорій Храбрый!

При появлени змѣя царевна не можетъ или не смѣетъ разбу-
дить святаго; она только плачетъ горькими слезами: когда слеза
капаетъ на лице спящаго, онъ пробуждается.

Любопытно, что болгарскій стихъ и критская пѣсня, воспѣвающіе
тоже чудо св. Георгія (³), но обставляющіе его совершенно чуждыми
и книжной легендѣ и русскому стиху подробностями, въ этомъ эпи-
здѣ — о снѣ передъ битвой и о пробужденіи слезою — почти бук-
вально сходятся съ русскимъ стихомъ.

¹) № 118,

2) Труды Этнограф. эксп. І, 210 и хр.

3) Сборн. братьевъ Миладиновцевъ, Загреб. 1861, № 31 и 38; Ср. Сриске Народне пзесме, Петрановича № 1; Яннараки: *Аσματα Κερτικά*. Leipzig. 1876 № 1-й.

— 251 —

Какъ въ болгарскомъ, такъ и въ русскомъ стихѣ этотъ невоз-
можный въ легендѣ эпизолъ явился подъ вліяніемъ народной сказки
о битвѣ съ дракономъ за дѣвицу, во множествѣ пересказовъ ко-
торой герой-освободитель ложится отдыхать передъ битвой, положивъ дѣвицѣ на колѣни свою голову. Женскал слеза въ такихъ
случаяхъ является обыкновенно послѣднимъ средствомъ прервать
богатырскій сонъ, на который не дѣйствуютъ никакія другія сред-
ства; смыслъ этого эпическаго приема—морально-поэтическій: ни-
какое физическое принужденіе не можетъ такъ сильно подѣйствовать
на мяткосердечнаго человѣка, какъ жалость къ беззащитной
женщинѣ (¹).

Кромѣ этого стиха битву Георгія съ змѣемъ воспѣваетъ бѣло-
русскій, судя по формѣ, довольно поздній стихъ (²); мы имѣемъ
его только въ одномъ варьянѣ, пѣвецъ котораго забылъ собствен-
ныя имена и замѣнилъ царя паномъ.

Большой стихъ о Георгіи, излагающій всю его жизнь, начи-
нается всегда съ изложенія его мученія; исключеніе въ этомъ
отношеніи составляетъ только одинъ варьянѣ Сахаровскій (³),
варьянѣ болѣе чѣмъ подозрительный. Такимъ образомъ мученіе,
несомнѣнно займствованное изъ книжной легенды, есть исходный
пунктъ и этого стиха.

Легенда о мученіи Георгія перешла къ намъ изъ Греціи не въ
одномъ, а во многихъ, мало сходныхъ пересказахъ. Подробные
пересказы раздѣляются на три редакціи: двѣ изъ нихъ считаются
апокрифическими, одна признается церковью. Древнѣйшая апокри-
фическая редакція, существовавшая уже въ V вѣкѣ и распростра-
нившаяся по всему востоку (не исключая мусульманскаго) п запа-
ду, не знаетъ родителей Георгія; въ ней мучитъ Георгія пер-
сидскій царь Дадіанъ (⁴) въ продолженіи семи лѣтъ, при чемъ
совершаются великія чудеса: три раза убитый Георгій три раза
воскрешается Богомъ; чтобы убѣдить царя и окружающихъ въ
истинности христіанства, Георгій велитъ прозябнуть сухому де-
реву и вызываетъ къ жизни мертвецовъ, обратившихся въ прахъ;
онъ исцѣляетъ больныхъ и воскрешаетъ павшаго быка; по его
повелѣнію идолы сами обличаютъ себя, и онъ свергаетъ ихъ.
Множество народа, и въ томъ числѣ жена Дадіана, царица Алек-

¹) Идея часто затемнается и тогда возможенъ обратный случай: Атан. Сказки II, № 21: не помогаютъ слезы царевны, и она будитъ героя удароиъ ножа.

²) Зап. Геогр. Общ. V, 119—120

³) Сказ. Русск. Нар. 1842 г., II, 24—26.—Безс. № 109.

⁴) Аидрей Поповъ: Описание ркн. Хлудова, стр. 331 и слѣд.

— 252 —

сандра, увѣровали во Христа и были казнены: нечестивымъ вла-
дыкою. Дадьянъ осуждаетъ Георгія на казнь; передъ казнью по
молитвѣ мученика съ неба сходитъ огонь и истребляетъ множе-
ство язычниковъ.

Другая апокрифическая редакція (¹) называетъ родителей Геор-
гія: отецъ его язычникъ Геронтъ, а мать христіанка Полихронія;
Георгій воспитанъ въ христіанской вѣрѣ. Отецъ, не зная о ипо-
вѣріи сына, приглашаетъ его принести жертвы идоламъ; сынъ
обличаетъ язычниковъ, и заболѣвшій отецъ передъ смертью дѣ-
лается христіаниномъ. По смерти отца Георгій истребляетъ идо-
ловъ; жрецъ Селпванъ доноситъ на него царю, и Георгій при-
званъ къ судилищу. Слѣдуетъ длинный рядъ мученій; изъявивъ
притворно согласіе на предложеніе царя поклониться идоламъ,
Георгій получаетъ доступъ къ царинѣ и обращаетъ ее въ христіа-
ство; затѣмъ излагается сверженіе Георгіемъ идоловъ, мученія и
смерть царицы; когда Георгія ведутъ на казнь, его привѣтствуетъ
мать его Полихронія; царь велитъ казнить и ее; передъ казнью
Георгій молится за вѣрующихъ.

Редакція, признанная церковью и помѣщенная въ Минеяхъ,
также какъ и первый апокрифъ (съ которымъ она имѣетъ много
общаго), не знаетъ отца Георгія и объ матери его упоминаетъ
только мимоходомъ. Мучитель Георгія — императоръ Діоклитіанъ.
Выѣсто семи лѣтъ, мученія Георгія продолжаются въ ней только
семь дней; мученія слѣдуютъ въ такомъ порядке: Георгія сажа-
ютъ въ темницу и на грудь ему кладутъ тяжелый камень; коле-
сомъ рѣжутъ тѣло его на части; бросаютъ въ ровъ съ негашеной
известью, откуда его на третій день выводятъ невредимымъ; за
тѣмъ на него надѣваютъ утыканные гвоздями желѣзные сапоги,
бьютъ его палками и бичуютъ воловьицами жилами; дважды безъ
вреда выпнываетъ онъ ядъ, приготовленный для него магомъ Ава-
насіемъ; воскрешаетъ недавно умершаго мертвеца и обращаетъ
его въ христіанство, тѣже какъ и мага Аванасія, вельможъ царя,
одного пахаря, у котораго онъ излѣчилъ вола, и даже императрицу
Александру. Приведенный Діоклитіаномъ въ храмъ, Георгій сло-
вомъ своимъ свергаетъ идоловъ; Діоклетіанъ обрекаетъ его на
казнь вмѣстѣ съ царинцей, которая вирочемъ умпраетъ на дорогѣ.
Передъ казнью Георгій молится и за свопхъ мучителей.

Съ пропускомъ второстепенныхъ чертъ, попавшихъ въ канони-
ческое житіе по видомому изъ апокрифа, какъ-то: мага Аванасія и
нѣсколькихъ мукъ, мы встрѣчаемъ эту редакцію по гречески уже

¹) Тихонр. Памятн. Отреч. Лит. II, 100—112.

— 253 —

въ началѣ VIII в. (¹) и во множествѣ греческихъ и славянскихъ прологовъ, довольно раннихъ; другие славянские прологи (²) опускаютъ царинцу Александру, известковый ровъ и желѣзные сапоги.

Обращаемся къ стиху.

Рукописной редакціи стиха до сихъ поръ не найдено ни одной, а изъ устъ народа записано болѣе 20 варьянтовъ (³); они значительно разнятся между собою, однако не на столько, чтобъ ихъ нельзя было считать варьянтами одного стиха; вмѣстѣ съ удалentiemъ стиха отъ всѣхъ извѣстныхъ намъ книжныхъ источниковъ, это обстоятельство служитъ доказательствомъ древности основнаго стиха.

Значительное число варьянтовъ начинается съ опредѣленія времени события:

Въ 7-мъ году восьмой тысячи (⁴), При томъ царю при Феодорѣ, Софія Премудрая породила 3 дочери, Четвертаго сына Егорія Храбраго По колѣнъ ноги въ чистомъ серебрѣ, По локотѣ руки въ красномъ золотѣ.

Точное опредѣленіе времени собѣтія — приемъ, чуждый чисто-народной поэзіи и потому оно должно быть отнесено на счетъ слагателя стиха. Во всѣхъ варьянтахъ, гдѣ только упоминается отецъ Егорья, онъ называется Феодоромъ, а четыре варьянта (⁵) даютъ ему ближайшее опредѣленіе, называя его Стратилатомъ. Очевидно, авторъ стиха желалъ поставить въ генетическую связь двухъ извѣст-

¹) Въ Словѣ Андрея Критскаго.

2) Одинъ даже XIII вѣка. Публ. библ. І, ст. 47. Вотъ его текстъ: *Георгии Христовъ мученикъ бысть оубо при Диоклитианп цари отъ страны же кападо-киискыя рода славна комись саномъ гонению же сущю на крестьяны і на всякъ день оубиваемымъ самъ ставъ предъ мучительмь обличи и сего ради копниемъ въ чрево оударенъ бысть и на колеси привязанъ бысть всюду имущю желѣза остра съставлена низу пущень бысть исдробленъ бывъ паки исцѣли и авлѣся ненадѣждь царю. Многи оутоли вѣровати христови и паки мученъ бѣ различно. Магнентию прошьцю знамения въскресе мертвеца (по опискѣ еще разъ знамения) предъ многими оумерша и паки вѣроваша мнозя въ нихъ же бѣ глукѣри и его же волъ оумеръ святый въскресе иже и оусѣченъ бысть разоривъ же молитвою идолы мечемъ (на верху: въ главу) оусѣченъ бысть.

3) Безс. № 98 и саѣд.; Варенц стр. 95 и 100; Явлик. № XV—XVII и пр.

4) Вар. 6-мъ году той тысячи..., т. е. въ 498 году, но и это слишкомъ поздно для Георгія, который былъ замученъ въ концѣ III-го вѣка или въ самомъ началѣ IV го-

5) Безс. № 98, 99, 103, 106.

— 254 —

ныхъ ему змѣеубійцъ. Софья Премудрая или точнѣе Софія Пре-
мудрость Божія оказалась матерью Егорья, повидимому вотъ по
какому случаю: вмѣстѣ съ христіанствомъ перешелъ къ намъ изъ
Византіи обычай посвящать главную церковь города Софіи Пре-
мудрости Божіей. Есть основаніе полагать (¹), что еще княгиней
Ольгой была построена въ Кіевѣ посвященная Софіи-Премудрости
церковь, которая сгорѣла въ 1017 г.; но на слѣдующій годъ,
великій князь Ярославъ построилъ ей же другой деревянный
храмъ, а въ 1037 г. каменный. Эта-то каменкал церковь Софіи
играла особенно видную роль въ Кіевскій периодъ русской исто-
рии: она считалась матерью церквей русскихъ; въ ней хиротони-
салісь почти всѣ епископы древняго періода, при чемъ настоло-
ваніе ихъ совершалось въ находящемся по близости храмѣ св.
Георгіи. Въ этомъ храмѣ всего было три алтаря: Софіи, св. Геор-
гія и архангела Михаила; въ немъ было изображеніе жены Яро-
слава и дѣтей его, передѣланное впослѣдствіи въ изображеніе
великомученицы св. Софіи и ея трехъ дочерей: Вѣры, Надежды и
Любви. Въ другихъ городахъ и между прочимъ въ Новгородѣ
храмы Софіи-Премудрости появлялись почти одновременно съ за-
крѣпленіемъ христіанства; почти также рано появлялись храмы и
монастыри во имя св. Георгіл. Всѣ эти обстоятельства заставля-
ютъ думать, что родственная связь Софіи и Егорія должна быть
объяснена именно этой связью храмовъ, и Софья стиха есть оли-
цетворенный храмъ Софіи-Премудрости, матері церквей. Когда эта
премудрость обратилась въ великомученицу Софью, у ней авились
три дочери, ставшія сестрами Егорія.

Городъ, въ которомъ царствуетъ Θεодоръ, въ значительной ча-
сти варьяптовъ называется Іерусалимомъ; это объясняется и обще-
извѣстностью святаго города и темнымъ воспоминаніемъ о Пале-
стинѣ, какъ мѣстѣ дѣятельности Георгія Житія. Но въ другихъ
варьянтахъ мѣстомъ дѣйствія оказывается Черниговъ, повидимому
подъ вліяніемъ темнаго представленія о Михаилѣ, князѣ черни-
говскомъ, и его бояринѣ Θεοδωρъ, замученныхъ татарами. Красота
Егорья изображается въ стихѣ тѣми же чертами, какими описы-
вается часто красота сказочныхъ героевъ.

Наслалъ Господи насланіе
На Іерусалимъ градъ;
Напустилъ Господь Царища Дамьанища,
Безбожнаго пса басурманища.

¹) Труды Кіевскаго археол. съѣзда, статьи гг. Лебединскаго и Павлова.

— 255 —

Царь мучитель носить въ разныхъ варьянтахъ разныя имена: Демьянище, Одемьянище, Мартемьянище, воръ-Демьянище, Кудреянище, Дектіанище (Варенцовъ, стр. 100) и Диклитіанище. Въ виду того, что стихъ въ изображеніи мукъ, какъ мы увидимъ ниже, держится скорѣе житія съ Полихроніей, а не церковнаго житія съ Дюклетіаномъ, удобнѣе объяснять формы Дамьянище, Одемьянище и пр., какъ видоизмѣнія Дадьяна, а Диклитіанище и Дихтіанище суть поправки пѣвцовъ, которые слыхали житіе церковное.

Невѣрный царь силою и угрозами обращаетъ въ свою вѣру сестеръ Егорія, а его за непреклонность предаетъ мукамъ. Число этихъ мукъ по варьянтамъ различно; въ самыхъ краткихъ являются только топоры, пилы и смола кипящая, въ которую сажаютъ Егорья; въ другихъ къ этому прибавляются желѣзные сапоги, въ которые заковываютъ Егорья, гвозди, по которымъ его водятъ, и колесо, которымъ его вертятъ; въ нѣкоторыхъ варьянтахъ заранѣе указываются 12-ть мукъ, которыхъ однакожъ пѣвецъ не въ состояніи перечислить. Основныя муки, встрѣчающаяся во всѣхъ варьянтахъ, а слѣдовательно и находившіяся въ основномъ стихѣ, мы находимъ только въ апокрифѣ съ Полихроніей (¹); да и другія муки (²) изложены въ стихѣ ближе къ тому же апокрифу (³).

«Стихи херувимскіе», которые поетъ Егорій во время мученія, соответствуютъ тѣмъ текстамъ псалмовъ, которые влагаются въ уста св. Георгію во всѣхъ полныхъ пересказахъ житія. Видя безполезность своихъ успій погубить святаго мукамъ, царь

На святаго Егорья осержается,
На святое тѣло опаляется;
Повелѣлъ Егорью погреба копать,
Погреба копать ему глубокіе:

¹) «Повелѣ (царь) вовреши и въ окринѣ мѣданъ и рублемъ людянѣмъ бити по главѣ» (=повелѣлъ его въ топоры рубить и пр.). «Повѣсѣ царь претерти и нилою; пилѣ же отупѣвтей и слугамъ изнемогшить» (=повелѣлъ его во пилы пилить; у пилѣ зубья приломались); «повелѣ мучитель разварити лой и пеколѣ и щупелъ и смолу» (=повелѣлъ его во смолѣ варить).

²) Исключая невстрѣчающиеся въ этой ред. желѣзные сапоги.

³) Неумѣстный въ стихѣ вопросъ мучителя:

«Какого ты роду, какого племени—
Али барскаго, князьянскаго?»

на который Егорій отвѣчаетъ:

«Я того роду христіанскаго» (Безс. № 104, Як. XVI), объясняется тою же редакціей. Тихопр. II, 113

— 256 —

Длины погребъ сорокъ сажень,
Глубины погребъ двадцать сажень,
Ширины погребъ тридцать сажень;
Садилъ Егорія во глубокій погребъ,
А самъ собака приговариваетъ:
Не бывать Егорію на святой Руси,
Не видать Егорію солнца краснаго...

Подобнаго эпизода нѣтъ въ апокрифѣ съ Полихроніей, изъ кото-
раго стихъ почерпнулъ описаніе другихъ мукъ, но въ другомъ
апокрифѣ, гдѣ Георгій умираетъ и вновь оживаетъ, один разъ
царь приказываетъ бросить его тѣло «въ потокъ сухъ», и при
этомъ радуется безсилію христіанна противъ смерти, въ другой
разъ—велитъ погребсти его тѣло съ конобомъ, въ которомъ раз-
варили его тѣло: «и бысть трусъ великъ и пріиде Господь со
ангелы своими» и проч. Да и въ самомъ каноническомъ житіи
царь «повелѣ Георгія святаго вовреши въ ровъ каменный нерас-
творенные извести и въ той загребсти его до трехъ дней. Въ
третій же день повелѣ царь кости мучениковы изъ рва известнаго
изметнути: мніше бо того сгорѣвша въ извести (¹)». Известковый
ровъ или «конобъ» превратились въ глубокій и широкій погребъ
подъ вліяніемъ національнаго представленія: въ былинахъ прови-
нившіеся передъ княземъ богатыри сажаются въ погребъ. Могила,
въ которую опущенъ заживо Потокъ, совершенно сходна съ погре-
бомъ Егорья. Три дня житія подъ вліяніемъ эпическаго гипербо-
лизма легко обратились въ три и даже въ 33 года. Въ диспозиціи
стиха это заключеніе въ ровъ очень важно, какъ раздѣлъ двухъ
половинъ его, изъ которыхъ первая говоритъ о Георгіи мучени-
кѣ, а вторая—о Георгіи побѣдоноснѣ (²).

Эта вторая половина начинается съ освобожденія Егорья изъ
погреба:

По Божьему повелѣнію,
По Егорья Храбраго моленію,
Возставали сильные вѣтры,
Разносили пески да желтые,
Открывали доски дубовыя;
Выходилъ Егорій на святую Русь,
Приходилъ Егорій во Ерусалимъ городъ.

¹) Миней Ростовскаго, апр. 23.

2) Сторонники миенологической творчески совершенно вначе обясняютъ этотъ эпизодъ. По словамъ О. Θ. Миллера, это—«миенческій плѣнъ яснаго солнышка». «Историческая сторона Христіанскаго сказания о Георгіи—его страданія—примѣкнула къ дрѣшнѣмъ миенческимъ сказаніямъ о страданіи свѣтлаго божества въ зимнемъ его плѣну у злобнаго эмѣя тучнѣ». Опытъ вісторуч. обозр. 316.

— 257 —

Вся земля русская и Ерусалимъ оказываются разоренными и опу-
стошенными. Не находя ничего подобнаго въ литературном источ-
никѣ, мы должны предположить, что авторъ имѣлъ въ виду кар-
тину действительной жизни, фактъ русской исторіи — опустошеніе
русской земли татарами.

Только единая стоитъ церковь соборная,
Церковь соборная, богомольная.
Во той во церкви соборной, богомольной,
Стоитъ его матушка родимая,
Премудрая Софія.

Такимъ образомъ здѣсь отвлеченное понятіе Премудрости Божь-
ей является одновременно въ видѣ двухъ конкретныхъ понятій:
какъ соборная церковь во имя Софіи и какъ Софья, мать Егорья
и трехъ мученицъ.

У матери Егорій проситъ благословеніяѣхать по святой Руси
съ двоякою цѣлію: утвердить вѣру христіанскую и отплатить му-
чителю. Подобно странствующимъ богатырямъ билинъ, онъ встрѣ-
чаетъ на пути своемъ многочисленныя препятствія. Утвержденіе
вѣры и состоитъ именно въ одержаніи побѣды подъ этими пре-
пятствіями.

На пути ему мѣшаютъ прежде всего «горы толкучія» и лѣса
дремучіе. Двигающіяся горы или скалы встрѣчаются въ миоологи-
ческихъ представленіяхъ всѣхъ, даже и не индоевропейскихъ на-
родовъ; онѣ служатъ препятствіемъ и для аргонавтовъ; на счетъ
ихъ остерегаетъ Цирцея и возвращающагося Одиссея (Од. XII);
въ русской сказкѣ (Аө. VI, 52) (¹) онѣ охраняютъ живую воду.
Въ нихъ миоологи видятъ обыкновенно сшибающіяся тучи, содер-
жащія живую влагу дождя, но авторъ стиха, очевидно, не имѣлъ
въ виду этого представленія: Егорій усмиряетъ горы обѣщаніемъ
построить на нихъ церковь. Лѣса дремучіе, непроѣздные—бытовая
черта сѣверной Руси, куда былъ перенесенъ центръ русской исто-
ріи послѣ татарскаго нашествія. За тѣмъ слѣдуютъ два живыя
препятствія: змѣи и волки; первыхъ Георгій истребляетъ, а вто-
рыхъ разгōняетъ своимъ вѣщимъ словомъ:

«Ой вы гой еси волжи прыскучіе!
Разойдитеся, разбѣжитесь,
По два, по три и по единому,
По глухимъ степямъ, по темнымъ лѣсамъ;
Вы ходите въ поле повременну,

¹) Ср. Hahn Griech, Märch. II, 195.

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

17

— 258 —

Пейте вы, ёшьте повелѣнное,
Повелѣнное, благословленное.

Связь Егорья с змѣями и волками объясняется народным куль-
томъ этого святаго.

23-ье (у нѣкоторихъ 24-е) апрѣля —день празднованія св. Геор-
гія у всѣхъ христіанскихъ, и даже у нѣкоторихъ мусульманскихъ
племенъ — пользовется особеннымъ почтеніемъ; съ этимъ дилемъ свѣ-
заны многіе обряды и обычані: на грайнемъ югѣ Европы ст. этого
дня корабли отплываютъ въ море, съѣерить начинаютъ земле-
дѣльческія работы и еще съвершить — въ первый разъ выгоняютъ
въ полѣ скотну. Въ славянскихъ земляхъ Егорья поминаютъ во
мпожествѣ весенныхъ и ксѣнъ, залинаній и заговоровъ; Егорій от-
микаетъ росу, его молятъ охранить скотну отъ гада полючаго и
отъ звѣря бытучаго. Мотивовъ этого надо писать съ одной сторо-
ны въ литературномъ и художественномъ преданіи, съ другой —
въ самомъ помѣщеніи дня празднованія: оживленіе вола Гликерія,
воскресеніе мертвеца, апокрифіческій разспазъ о пустившихъ
ростки сѣдалищахъ, чудо объ оживленіи имъ цѣлаго стада бы-
ковъ, церковныя пѣси, объяснявшія этимологію имени Георгіи (¹),
все это —факты, которые должны были сдѣлать Георгія особенно
досточтнымъ святымъ земледѣльцевъ и настуховъ. Съ другой
 стороны конецъ апрѣля и начало мая во всемъ умѣренномъ поясѣ
есть настоящій праздникъ природы, когда доброе начало оконча-
тельно беретъ верхъ надъ началомъ, враждебнымъ человѣку. Свя-
той, изображавшійся вооруженнымъ побѣдителемъ змѣя, стынулъ
въ 23 апрѣля массу обрядовъ, изстари сопровождавшихъ праздно-
ваніе окончательной побѣды весны. Ставъ главнымъ покровителемъ
стадъ, Егорій естественно сдѣлался властителемъ волковъ и спе-
ціальнымъ врагомъ змѣй; приводя Русь въ порядокъ послѣ погро-
ма басурманскаго, Егорій стиха укрощаетъ именно этихъ враговъ
общественной безопасности. При звѣриномъ, а чаще при змѣні-
номъ стадѣ Егорій находитъ своихъ сестеръ:

На нихъ тѣло, какъ еловая кора,
На нихъ волосы, какъ ковыль траза.

Въ другихъ варынтахъ пхъ отчужденіе отъ семьи и христіанства
носить болѣе духовный характеръ: онъ «набрались духу нечистаго
пли одѣлись въ платье латинское» (²), Егорій велитъ имъ иску-
паться въ Юріанѣ, чтобы смѣть свой грѣхъ. Одичалость и огру-

1) Земледѣлѣе отъ γῆ—земля и ἔρω—дѣлаю.

2) См. № 101. Въ этомъ отождествленіи всего латынского поганому, звѣ-
скому вдять вдіяніе Вѣзантіи. Ор. Мгллеръ 1. с.

— 259 —

бѣніе сестеръ Егорья — параллель къ тому положенію, въ камомъ онъ находитъ всю русскую землю послѣ басурманскаго погрома; сестры его—русскія плѣнницы, обращенные побѣдителемъ въ рабство; въ одномъ варьянтѣ (Варенц. стр. 95) онъ замѣняются двумя безъименными полоняночками (¹).

Къ числу препятствій, встрѣчаемыхъ Егорьемъ на пути, при надлежить и Нога птица (²); она спдитъ на воротахъ Херсонскихъ (варьянты: Себрицкихъ, Симбирскихъ и пр.) и въ когтяхъ держить осетра рыбу. Егорій говоритъ ей:

Полети ты, птица, во сине море,
Ты пусти рыбу во сине море,
Дѣтей води все на камени (№ 99).

Варьянтъ № 103:

Пей ты, ѣшь изъ синя моря,
Богу молись за сине море.

Очевидна литературная связь этого мѣста съ описаніемъ Страфпль птицы Голубиной книги:

Что живетъ та птица на синемъ морѣ,
И живетъ на бѣломъ камени;
Она пьетъ и ѣстъ на синемъ морѣ,
Она плодъ плодить на синемъ морѣ,
И Богу молится за син е море. (Безе., вып. 2, стр. 369).

Въ одномъ варьянтѣ стиха о Егорьѣ главный интересъ сосредоточивается на рыбѣ:

Когда Соврѣ рыба поворотится,
Всѣ синія моря всколыхнутся (Якушк. № XVI).

Этому соотвѣтствуетъ въ Голубиной книгѣ другое мѣсто (ibid. стр. 368):

Когда китъ рыба потронется,
Все сине море всколыхнется.

Названіе птицы Ногою объясняется южнославянскимъ названіемъ страуса—ној.

¹) По мнѣнію сторонниковъ миологическаго объясненія, кора ихъ соотвѣтствуетъ ледяной корѣ, которая покрываетъ землю зимою; Іордань есть дотлевой потовъ; омнѣшься въ немъ, земля снова получаетъ свой видъ.

²) Вар. Перногаръ, Черногонъ, Астрахарь и Великанъ.

*

— 260 —

Стихъ во всѣхъ полныхъ варьянтахъ оканчивается смертью мучителя. Въ большей ихъ части мучитель умоляетъ Егорья да- ровать ему жизнь хоть на время, но тотъ не соглашается на от- срочку и убиваетъ его палицей, стрѣлой или мечемъ. Стихъ ча- сто заключается короткой похвалой Егорью:

Егорьева много похождения,
Велико его претерпѣніе:
Претерпѣлъ муки разноличныя
Все за наши луши многогрѣшныя;
Поемъ славу свята Егорія,
Свята Егорія, свѣтъ, Хорабраго:
Во вѣки его слава не минуется
И во вѣки вѣковъ аминѣ (¹).

И такъ во второй половинѣ стиха авторъ не слѣдовалъ книж- ному источнику, но далъ свободу собственной творческой фанта- зіи. Онъ зналъ св. Георгія въ двухъ малосходныхъ видахъ: по житію, какъ мученика, и по изображенію, какъ побѣдоносца, по- бѣдителя змѣя. Стихъ стремился связать эти два представленія; мучитель Дадьянъ и змѣй, убиваемый Георгіемъ, исконный врагъ всего свѣтлаго и благодѣтельнаго, слилпь въ одно существо; дѣ- вица съ царской короной на головѣ обратилась въ мать Георгія, дающую ему благословеніе на битву съ врагомъ вѣры христіан- ской. Представленіе великомученика побѣдителемъ этого врага поддерживалъ и его эпитетъ «побѣдоносца» и церковныя пѣсни, воспѣвавшія его нравственную побѣду надъ мучителемъ (²).

Пѣвцы стиха слыхали житіе въ церкви и видали картины съ надписями, его пзображавшія; возобновлявшееся такимъ образомъ книжное преданіе оказывало дѣйствіе на стихъ: вотъ почему въ нѣкоторыхъ варьянтахъ Дадьяна-Демьяна замѣняетъ **Диклитіаннице** (Якушк. XVII), которому Егорій предлагаетъ принять христіанство и построить три церкви соборныя (³). Въ своей долгой устной жизни

¹) Кровавый потопъ нельзя относить къ начальному стиху о Егоріи Храбромъ, такъ какъ онъ является въ очень неминихъ варьянтахъ и мѣсто его не устой- чиво: иногда Егорій тонетъ въ крови змѣинаго стада, иногда въ крови мучи- теля.

2) Эти пѣсни могли дать не мало украшающихъ чертъ и автору стиха и пѣв- цамъ, его видонзмѣнявшимъ. См. напр. Праздничную Минею подъ 23 апр.: «Вражіе попра ухпикреніе»; «томителя врага доблій страдалецъ побѣдивъ низ- ложи»; «вѣры бронями и щптомъ благодати и креста копіемъ вооружився»; «поемъ твоя подвиги, ими же разсыпалъ еси идолъскія службы; всю же упразднилъ еси демонскую прелесть»; «возсіялъ еси яко звѣзда свѣтоносна», и пр.

³) Эпизодъ этотъ заинтересованъ изъ туда о зміѣ.

— 261 —

стихъ этотъ испытывалъ на себѣ влаяніе другихъ созданій какъ церковнаго, такъ и богатырскаго эпоса. Въ одномъ варьянѣ (¹) Егорій, какъ младенецъ Кирикъ, увезенъ мучителемъ, когда ему было всего три года отъ роду. Богатырскій конь отца и оружіе, добываемое Егоріемъ по указнію матери—черта, заимствованная изъ былинъ. Въ одномъ варьянѣ (²) битва Егорья съ мучителемъ есть вѣрный сколокъ съ битвы Ильи Муромца съ Соловьемъ-разбойникомъ и пр.

Весьма возможно, что выработѣ поэтническаго тппа Егорья храбраго—устройеля русской земли—способствовала распространенность имени Георгія-Юрія между русскими князьями Рюриковичами, но имѣли ли влаяніе на составъ стиха именно подвиги устройства сѣверной Руси Юрія Долгорукаго (³) — сказать трудно.

Изъ событий русской церковной исторіи обратили на себя вни-
маніе составителей стиховъ и каликъ весьма немногія: стихи объ
Александрѣ Невскомъ, будто бы побѣдившемъ татаръ, о Михаилѣ
и Федорѣ Черниговскихъ, которымъ приписывается тоже побѣда,
послѣдуемая впрочемъ мученическою смертію въ Ордѣ, и о Петрѣ
митрополитѣ принадлежать, судя по размѣру и манерѣ, одному
и тому же поздѣйшему автору, который плохо зналъ события;
степень распространенности ихъ очень не велика; также мало
распространился стихъ о Дмитровской субботѣ (⁴), излагающій
интересное видѣніе Димитрия Донскаго, и раскольничій стихъ о
взятіи Соловецкаго монастиря. Но стихъ о князьяхъ мученикахъ
Борисѣ и Глѣбѣ пользуется большою извѣстностью.

Всѣ варьянты его (⁵) распадаются на двѣ группы: книжную и
устную. Всѣ книжные стихи очевидно исходить изъ одного источ-
ника, а стихи устные — пересказы стиха книжнаго, болѣе или
менѣе отходящіе отъ оригинала. Сравнивая варьянты книжнаго
стиха съ разсказомъ лѣтониси, видимъ, что его составитель зналъ
лишь трехъ сыновей Владиміра и раздѣлилъ между ними удѣлы
вопреки исторіп: онъ даетъ Святополку Черниговъ, а Борису и
Глѣбу Вышгородъ; онъ игнорируетъ подробности убійства святыхъ
князей громѣ оной, что Борисъ убитъ копьемъ, а Глѣбъ ножемъ;

¹) Безс. № 104. Варенц. стр. 100 изъ стиха о Кирикѣ заимствуетъ цѣлый рядъ стиховъ.

2) Варенц. стр. 100.

3) Щаповъ: Очерки народнаго міросозерцанія и пр. Ж. М. Н. П. 1863. стр. 27.

4) № 156.

5) Безс. № 140 и слѣд

— 263 —

или совсем оноускаютъ его (№ 144). Въ изложеніи стиха пѣвцы сдѣлали значительныя добавленія въ видахъ поэтнической полноты: въ нѣкоторыхъ варьянтахъ приведено письмо Святополка, рѣчъ матери кр. Борису и Глѣбу и рѣчъ ликующаго послѣ братьубійства Святополка; въ одномъ варьянтѣ (№ 143) приведена рѣчъ юныхъ князей, въ которой они просять благословенія у матерц. Въ № 144, большѣ другихъ отклонившемся отъ книги, Святополкъ самъ приѣзжаетъ за братьями; на его приглашеніе

ниры пировати,
Отца своего, мать поминати,

Борисъ и Глѣбу, разсмотрѣвъ книгі, находятъ, что «стцу матери числа не выходятъ». Въ нѣсколькихъ варьянтахъ приводится иное раздѣленіе державы: Борису и Глѣбу достается Кіевъ; пѣвцы, повидимому, соображаетъ, что и Кіевъ (уже знакомый ему по вступленію) кому будь надо отдать. Кромѣ того, нѣтъ сомнѣнія, что нѣкоторые варьянты устнаго стиха подпали подъ вліяніе проложнаго житія: такъ въ № 144 у Владиміра 10 сыновъ, а въ Якушкинскомъ варьянтѣ—12.

Къ духовнымъ стихамъ и по складу и по содержанію относится
пѣсня объ Аникѣ-воинѣ (¹).

Во славномъ городѣ во Еврѣстѣ (²)
Жилъ-быль рабъ человѣкъ, Аника—воинъ.
Жилъ на землѣ 222 года, воевалъ,
Много латынскія силы облатынилъ,
Много русскія силы побѣдилъ.

Этот Аника—герой старой византійской поэмы, Василій Дигенисъ (6луєντς, т. е. смѣшаннаго пронсходженія), иначе прозванный Акри-томъ, т. е. пограничникомъ, оттого что онъ сторожилъ границы (τάς ἀχράς; и одинъ изъ любимыхъ героевъ пѣсень, доньи живу-щихъ въ устахъ греческаго народа (³). Русское его названіе про-изошло изъ энітета аникитъ (āvixητος), т. е. непобѣдный, который онъ самъ придаетъ себѣ въ одной изъ пѣсень. Имя его давно извѣстно на Руси, вошло въ пословицы (Оникой глядить, щелч-комъ свалить) и даже въ мѣстныя сказанія; но типъ его суще-

¹) Варен. 110 и слѣд.: Кирѣевскій IV, 115 и слѣд.; Рабнинковъ I, 465 и слѣд.; Н, 255 и слѣд.

²) Нфесѣ?

³) Статья А. Н. Веселовскаго, Вѣстн. Евр. 1875 апріль: «Отрыки визан-
тийскаго эпоса въ русскомъ».

["— 264 —", "ственно измѣнился: изъ поборника христіанства, любимаго народ-\nнаго героя (¹), на Руси онъ сдѣлался врагомъ христіанства и по\nмѣстному вологодскому преданію (въ этомъ случаѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

["— 265 —", "рѣдко встрѣчающейся въ рукописяхъ XVII и XVIII вѣковъ, излагаяющей преніе могучаго и богатаго безымяннаго воина со смертію (¹). Преніе начинается такъ: «Животъ бѣ человѣкъ и пріиде къ нему смерть. Онъ же устрашися вельми и рече ей: кто ты, о лютый звѣрь? Образъ твой страшитъ мя вельми, и подобіе твое человѣческое, а хожденіе твое звѣриное» и пр. Въ другой редакціи того же пренія (²) личность воина описывается подробнѣе: онъ побивалъ много полковъ, побѣжалъ могучихъ царей и богатырей; онъ гордится своею силою и хвалится, что могъ бы перевернуть всю землю, еслиъ нашелъ точку опоры внѣ ея (³).", "Представляется вопросъ, въ какомъ отношеніи находятся между собою вышеуказанныя греческія иѣсни, нашъ стихъ и это преніе? Отразли ли иѣсни о битвѣ Дигениса съ Харономъ на себѣ влѣяніе гречеслаго оригинала нашего пренія, или онѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 266 —

свои сокровища (¹). Стихъ, требуя большей пластичности, заставляетъ смерть на дѣлѣ показать Аникѣ свое могущество:

Вынимаетъ смерть пилы невидимы,
Подпиляетъ у Аники становыя жилы
И тѣ подъ колѣны рѣзвыя ноги (2).

Тогда покорился Аника и говоритъ:

Дай ты мнѣ сроку и вѣку...
Я поѣду во свой домъ, побываю;
Есть у меня у Аники казны много;
Я съ тобою казной подѣлюся.

И въ сказаніи и въ стихѣ смерть въ отвѣтъ ему указываетъ, какія громадныя богатства собрала бы она, еслѣбъ дозволяла отку-
паться деньгами.

Въ сказаніи воинъ продолжаетъ умолять смерть: «отпусти мя,
да иду въ градъ, покаясь: не готовъ есмь». Стихъ замѣняетъ это
покаяніе болѣе конкретнымъ дѣйствіемъ:

Я поѣду въ свой домъ, побываю;
У меня въ дому казны много:
Я свою казну расточаю
По тѣмъ церквамъ по соборнымъ,
По тѣмъ тюрьмамъ, богадѣльнямъ,
И по тѣмъ по бѣднымъ по людямъ,
И по всемъ по нищей по братьи.
Не будетъ ли моей душѣ помощи!»

Имѣя дѣло не съ персонфікаціей жизни, а съ опредѣленной
личностью врага христіанства—Аники, стихъ заставляетъ смерть
отвергать этотъ родъ покаянія:

У тебя казна не трудовая,
У тебя казна праховая,
У тебя казна слезова,
Съ кровопролитья нажитая.

Въ сказаніи воинъ проситъ: «госпоже моя смерть! отпусти мя, да
шедъ во домъ свой приготовлю себѣ погребеніе: срачицу, саванъ
и накажю роду своему» (³). Въ стихѣ Аника наивно стремится
подѣйствовать на честолюбіе смерти:

1) У Тихонр. 1. с. 187 въ этомъ мѣстѣ очевидень пропускъ.

2) Картина постепеннаго омертвѣнія взята изъ сказанія же, см. above.

3) Точнѣе всего эта фраза передана въ вар. Рюбн. I, 466.

— 257 —

Я поѣду въ свой домъ, побываю:
Я сниму твой ликъ на икону,
Поставлю во церковь во соборну,
Будемъ мы тебя поклоняться,
И будемъ тебя покоряться,
Будемъ тебя молебны исправляти,
И будемъ въ канонѣ тебя читати.

Авторъ стиха повидимому отъ себя прибавилъ постепенное уменьшеніе срока жизни, который вымаливаетъ себѣ Алика; выраженіе сказанія: «въ чемъ тя застану, въ томъ тя и сужу», стихомъ развивается въ цѣлый рядъ картинъ:

Гдѣ я раба застигаю,
Тутъ раба я искошаю (отъ косить):
Хотя я при церкви при соборной,
Хотя при торгу при базарѣ и пр.

Въ концѣ и одинъ изъ варьянтовъ стиха (¹) и извѣстное намъ сказаніе испытали чуждыя примѣси: душу Аники вынимаютъ ангелы, какъ душу богатаго въ стихѣ о Богатомъ и Лазарѣ, «не честно, не хвально и не радошно», а сказаніе подверглось вліянію житія Василія Новаго (²).

Стихъ съ именемъ Аники или прозаическій короткій пересказъ, къ нему очень близкій, встрѣчается какъ подпись подъ лубочными картинками, не мало способствовавшими популярности Аники.

Изъ чисто-лирическихъ стиховъ выдѣляется особая группа стиховъ раскольничьихъ. Русскіе сектанты, живущіе исключительно интересами религіозными, много способствовали и сохраненію и распространенію духовной поэзіи: въ свои сборники они охотно вносять стихи объ Юсифѣ, Плачъ Адама, канти о потопѣ и пр., такъ какъ они распѣвались и распѣваются старцами; другие стихи, напр. о царевичѣ Юасафѣ, о страшномъ судѣ, о томъ, какъ жиды Христа искали (объ Аллилуевой женѣ), они видоизмѣняли сообразно своимъ идеямъ; наконецъ они сами сочиняли и сочиняютъ массу стиховъ, отчасти пользуясь формою и оборотами старыхъ стиховъ и св. Писанія, отчасти новой риемою и искусственнымъ размѣромъ. Общій характеръ собственныхъ стиховъ — лирическій. «Фантазія сектантовъ, говоритъ проф. Буслаевъ (³), не способна уже къ спокойному энциклопедическому творчеству. Оторопѣлая отъ мнимыхъ страшлъ антихристова вѣка, наскоро схватываетъ она

1) Варен. 127.

2) Тихонр. I. с. 188.

3) Рус. Рѣчъ 1861, стр. 400.

— 269 —

Близгія къ нашему времени движения въ сектантствѣ вызывают
новыя пѣсни, сочиненные по большей части правильнымъ тони-
ческимъ размѣромъ и съ богатыми риэмами. Такъ скопцы времени
царствованія Александра І воспѣвали своего отца-искупщителя Се-
ливерстова:

Какъ во Питерѣ во градѣ
Жили праведны въ отрадѣ,
Во всемъ Божіемъ дому;
Во своемъ царскомъ чину,
Жилъ нашъ батюшка родной,
Искупитель дорогой и пр. (1).

Но къ тому же Селиверстову прилагается и старая формула, встрѣ-
чающаяся въ стихахъ о Тиронѣ и о Георгіи:

По его, свѣта, рождению
Много было его похождения (2).

Раскольничья поэзія, служащая выраженіемъ внутренняго міра
людей, глубоко восторженныхъ, но уже удаленныхъ отъ перво-
бытной наивности и непосредственности, чувствуетъ естественное
влеченіе къ символикѣ. Богатство символовъ иногда доходитъ до
поразительной степени. Одинъ скопческій стихъ изображаетъ пла-
ваніе Сына Божія въ царскомъ кораблѣ по Сладимъ-рѣкѣ. Дру-
жинники его совѣтуютъ ему жениться:

Сосватался батюшка на Сіонъ горѣ,
Женился нашъ батюшка на Голговѣ горѣ,
Вѣнчался нашъ батюшка на Святомъ Крестѣ.
Радуйся, Сіонъ-гора превысокая,
Радуйся, Голговѣ-гора, мѣсто лобное!
Женихъ къ тебе идетъ, жениться грядетъ.
Невѣсту взялъ, батюшка, Саваоова дочь,
Саваоова дочь, дочку ближнюю,
Дочку ближнюю, небо высшее,
А землю нашъ батюшка во приданствѣ взялъ.

Съ изображеніемъ религіозныхъ идей подъ символами представле-
ній свѣтской поэзіи находится въ связи любопытное литератур-
ное явленіе, общее всѣмъ христіанскимъ странамъ: какъ съ одной
стороны юмористы духовнаго званія сочиняли и сочиняютъ паро-
діи на церковьная пѣсни, подставляя свѣтское, большею частію

1) Чтенія 1372, III, отд. V, 128.

2) Ibid. 92.

— 271 —

Почти всё православные стихи лирическаго характера, т. е. не
связанные съ соблітіями ветхой и новозавѣтной исторіи, заняты
изображеніемъ смерти и загробной жизни (¹); общій характеръ
ихъ—отвращеніе отъ прелестей скоропрекходящей жизни и ужасъ
предъ муками жизни загробной. Изображая грѣхи, за которыми
несомнѣнно послѣдуетъ наказаніе въ будущемъ вѣкѣ, и дѣла до-
брыя, которая могутъ искупить грѣхи, стихи эти служать выраже-
ніемъ нравственнаго кодекса русскаго народа. Въ этомъ отноше-
ніи любопытнѣе другихъ «стихъ про душу великой грѣшницы» (²).
Пѣсня начинается эпипескимъ введеніемъ, вѣроятно, приставлен-
нымъ впослѣдствіи (Кир. XXIV):

По морю по синему по Хвалынскому
Тутъ плыли пробѣгали черезъ корабли (3);
На этихъ корабляхъ святые ангелы сидятъ;
На встрѣчу имъ самъ Ісусъ Христосъ,
Самъ небесный царь (вар. Михаилъ Архангелъ),
Сталъ онъ у ангеловъ выпрашивать и выпытывать—
Что слышивали, что виживали?

Ангелы видѣли, какъ душа разставалася съ бѣлымъ тѣломъ и
каялась въ свопхъ грѣхахъ. На первомъ мѣстѣ поставлено нару-
шеніе церковнаго устава:

— я жила на вольномъ на свѣту,
Середы, пятницы не пащивалась,
Великаго говлѣнія не гавливалась,
Заутрени, вечерни просыпывала я,
Въ воскресный день объѣдни прогуливала (4).

За тѣмъ слѣдуютъ преступленія противъ ближнихъ, противъ ихъ
спокойствія и собственности:

По сусѣдушкамъ душа много хаживала,
Подъ окошечкомъ душа да много слухивала,
Я браниться сусѣдей много сваживала....

Преступленія противъ собственности:

1) Естественно, многіе изъ вар. сталкиваются съ стихами о страшномъ судѣ.

2) Пѣсни Якушкіна № XXIV и Варенц. стр. 144 и 236. Кир. № XXIV.

3) Это «плаваніе, думаетъ проф. О. Θ. Миллеръ (Опытъ, стр. 345), сохрани-
лось, по всей вѣроятности, отъ старины именческой; водами, моремъ вообще
отдѣляется въ мѣеологіи ната земля отъ тайнственной страны веземной жизни».

4) Ср. выше стихи о Пятницѣ.

— 273 —

Въ полюшках душа много хаживала,
Не по праведну землю раздѣливала:
Я межку черезъ межу перекладывала,
Съ чужой нивы земли украдывала....
Не по праведну покосы я раздѣливала,
Вешку за вешку позатаркивала,
Чужую полосу позакашивала.

Хуже этого — «безкорыстный грѣхъ», не приносившій выгоды дѣлающему, а только убытокъ другому:

Скотину въ поле попащивала,
Сусѣдній хлѣбъ повыстравливала,
Я добрыхъ людей оголаживала.

Но центръ тяжести стиха лежить не въ этихъ мелкихъ и обычныхъ грѣхахъ, не на нихъ основывается твердая увѣренность «грѣшной души» въ предстоящей ей гибели, а на грѣхахъ, выходящихъ изъ ряду вонъ: на волшебствѣ и колдовствѣ.

Изъ коровушекъ молоки я выкликивала,
Въ сырое коренье я выдаивала,

т. е. дѣлала заклинанія, въ силу которыхъ чужія коровы лишались молока.

Въ соломахъ я заломы заламывала,
Со всякаго хлѣба споръ отнимывала.

Заломомъ называется узломъ завязанный пукъ хлѣбныхъ колосьевъ, связанныхъ на корню; заломъ, произведенный при особыхъ заклинаніяхъ, лишаетъ хлѣбъ спорости и поле плодородія.

По сватьбамъ душа много хаживала,
Сватьбы звѣрьми оборачивала.

До сихъ поръ во многихъ мѣстностяхъ считаютъ необходимымъ на сватьбу умилостивить того, кто слыветъ колдуномъ; безъ этого онъ можетъ надѣлать много вреда и цѣлую сватьбу обратить звѣрями.

И смерть «грѣшной души» была самая ужасная, безпокоянная:

Напилася душа зеленаго вина,
Отъ зеленаго вина душа пьяна была,
Померла эта душа безъ покаяния.

Туже тему о непрощаемыхъ грѣхахъ, но съ другой точки зрѣнія разработываетъ «молодецкая», т. е. удалая, разбойничья пѣ-

— 273 —

сня (Варенповъ 161). Молодецъ каится сырой землѣ въ трехъ тяжкихъ грѣхахъ: онъ

бранилъ отца съ родной матерью,
...жилъ съ кумой крестовою,
...убилъ въ полѣ братенка крестоваго,
Порубилъ еще цѣлованьице крестовое.

Мать сыра земля прощаетъ его неразумію и страстямъ два первые грѣха, но не прощаетъ третьяго грѣха.

Другой стихъ «о грѣшной душѣ» не излагаетъ грѣхи, а страшными красками рисуетъ воздаяніе за нихъ. Душу несутъ въ адъ:

Ступала душа грѣшная на первую ступень, —
Патьдесятъ бѣсей возрадовались, сами къ ней бѣгутъ;
Грѣхи раскатываютъ (1) и разсказываютъ.

Познакомившись съ адскими муками, душа говоритъ:

Лучше бы мнѣ 30 лѣтъ каменье носить,
Али 50 лѣтъ щекой на колу провисѣть,
Али мнѣ, душѣ грѣшной, 100 лѣтъ въ огнѣ прогорѣть,
Не въ здѣшней бы мнѣ мукѣ маняться единый часъ.

Это убѣжденіе въ большей легкости хотя бы и продолжительныхъ земныхъ страданій сравнительно съ единымъ часомъ мукъ адскихъ разработываютъ многія средневѣковыя легенды, извѣстныя у насъ на Руси въ сборникахъ въ родѣ «Зерцала Великаго».

Загробный судъ вnuшаетъ страхъ не только такимъ отчаяннымъ грѣшникамъ, но и всѣмъ вѣрующимъ; другой стихъ «Плачъ душі» (2) поетъ:

Не помогутъ душѣ моей
Ни отецъ, ни мать и ни сродники,
Ни дружья-братья сердешные,
И ни злато, ни серебро.

Ей помогутъ только молитвы и милостыня.

Въ руkonписяхъ, и въ устахъ пѣвцевъ встрѣчается еще одинъ ультра-кинжайный стихъ, изображающий переходъ изъ этой жизни въ загробную, въ руkonписяхъ начинающейся большею частію введенныймъ, связывающимъ его съ стихомъ о страшномъ судѣ:

1) Со свитковъ.

2) Варенц, стр. 155 — 155

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. 1.

18

— 274 —

Ты взыди, человѣче, на Сіонъ-гору,
Ты послушай, человѣче, трубы велегласныя,
Труба истинно зоветъ, въ небо шествіе даетъ (1).

Извѣстный текстъ «человѣкъ, яко трава, а дни его яко цвѣтъ сельный» внушилъ составителю стиха слѣдующія строки:

Человѣкъ на свѣтѣ живетъ, какъ трава растетъ,
А умъ у человѣка—яко цвѣтъ цвѣтетъ.
Вечоръ человѣкъ со други и съ братьями бесѣдуетъ,
А по утру человѣкъ во гробѣ лежить.

Центръ стиха составлястъ предполагаемый разговоръ мертвеца съ живыми сродниками:

Вы же, мои друзья и сродницы,
Что обстояще гробъ и тѣло мое лобазете?
Вы на что свѣщи и масло возжигаете?
Не возжегъ бо азъ свѣтильника лушевнаго.

За тѣмъ слѣдуетъ длинный рядъ такихъ же сопоставленій символическихъ обрядовъ погребенія съ символически же выраженными актами благочестія. Мертвецъ заключаетъ свою рѣчь моленіемъ:

Азъ прошу у васъ послѣдняго надолженія:
Раздѣлить мое имѣніе нищимъ и странникамъ,
Ихъ же молитвъ и слезъ теплыхъ послушаетъ Богъ
И подастъ для ихъ прощенія грѣховъ моихъ;

слѣд. авторъ вѣруетъ въ искупленіе грѣховъ посмертными молитвами и милостыней. Въ варьянны этого стиха вносятся эпизоды и изъ стиховъ о страшномъ судѣ и изъ стиха «о душѣ великой грѣшницы» (2). Въ устныхъ варьянтахъ введеніе, какъ мало понятное, отпадаетъ. Къ тому же обширному циклу стиховъ о воздаяніи за грѣхи принадлежать: стихъ о грѣшной матери пі плачъ земли.

Стихъ «о грѣшной матери» (Кирѣевский № XXIX) самъ указываетъ на свой источникъ:

Писано было въ Зерцалѣ книгѣ Божіей.

Действительно въ «Великомъ Зерцалѣ», въ главѣ 201 (3), мы читаемъ разсказъ: *О нюкоемъ священноинокѣ иже о матери своеи молился и какова ему показася за преизлишное тѣлесное украшеніе.*

1) Безс. № 669 и слѣд. Ср. Варенц. стр. 148, стихъ о страшномъ судѣ.

2) Безс. № 669.

3) Я пользовался рев. Имп. Публ. Библ. изъ Погод. № 1389 рев. вол.ца XVII в.

— 275 —

Бѣ нѣкій священноинокъ иже непрестанныя слезныя молитвы
и литургіи за душу матери своея приношаше и великое покаяніе
за ню творя; и дня нѣкоего съ великими слезами молитву свою
о матери Богови принося, узрѣ предъ собою матерь свою на все-
лютомъ и злобномъ зміи сѣдящу и видяше. Яко (ри. иже) изъ
челюстей его иламень жупельный исходить; по обѣ страны оноя
два демона съ чѣпьми и путы желѣзными огненными и трезубцы
вяжуще и біюще ю; еще видить, яко изъ главы ея исходить яще-
рицы и изсысаху мозгъ ея; во очесехъ же видя сѣдящіи скорпіи;
во ушахъ же двѣ вселюты мыши; демонъ (въ ри. испорчено),
яже предъ нею, каменіемъ великимъ безъ всякаго милосердія со-
крушая уста и ланиту и зубы искореняя; и паки ини змій вели-
кіи обвися и сса сосца ея; на перстахъ ея ручныхъ имѣ перстни
огненни и ноги ея связаны подъ зміевымъ чревомъ. Сие іеромо-
нахъ онъ узрѣ отъ страха обмертвѣ и паде, и слово его отъяся
отъ него, яко проглаголати не возможе. И возопи жена, сѣдящая
на зміи: «не бойся, возлюбленный сыне! ибо ниже азъ, ни иже
со мною не могутъ ти ничтоже сотворити; азъ есмь злочастная и
проклятая мати твоя, пже во вѣки нуждена и синъ мукамъ мучи-
тися безконечно отдана.» Тогда сынъ ея мнихъ воспріимъ дерзно-
веніе, вопросы: чесо ради, о мати моя, таково нужденіе изыде на
тя, ибо во исповѣданіи грѣховъ и покаяніи и церковныя тайны
пріявъ преставилась еси?»

Въ отвѣѣ своемъ несчастная мать разъясняетъ сыну, что она
мучится за такія дѣянія, въ которыхъ она не видала ничего грѣ-
ховнаго: за страсть къ нарядамъ и кокетство, обычныя слабости
свѣтской женщин; слиншкомъ поздно убѣдилась она, что этп, по
ея мнѣнію невинныя вещи суть «мѣхъ или коробья гнѣва Божья»;
теперь ей не помогутъ ни молитвы, ни приношенія сына. По
просьбѣ инока она разъясняетъ ему смыслъ каждой мукп, которой
она теперь подвергается.

Въ общемъ стихъ согласенъ съ источникомъ, но въ подробно-
стяхъ значительно расходится. Муки матери изображаются такъ:

Ђдетъ его рожденная
Среди рЂки огненной
На змЂЂ на трехглавомъ;
И руки у нея и ноги ужами закованы;
На головЂ ея сидить крыса проклятая,
Скрежетъ крыса главу ея:
А въ ушахъ ея сидятъ по мыши проклятон...
ВыЂдаютъ мыши изъ главы мозгъ у нея;
А на шеЂ ея сидить змЂя двуглавая,...
А на очахъ у нея три ящерицы..

*

— 276 —

Впереди у нея стоять два деймона...:
Бьютъ въ уста ея камнями горячими;
А назади у нея стоять три деймона...
Дерутъ ее гребенками желѣзными.

Толкованіе этихъ мукъ въ сказаніи и въ стихѣ различаются значительно и систематически: сказаніе указываетъ большею частью на грѣхи нравственные и общечеловѣческие; стихъ переносить насъ на русскую почву и ставить муки исключительно въ связь съ женскимъ туалетомъ. Такъ сказаніе объясняетъ змѣя, на которомъ Ёдетъ грѣшница, какъ наказаніе «за прописленіе еже любити неподобная и блудная ихъ же имѣла и любила, дабы и инні таковая творили, всего о семъ тщахся и подавахъ многое лшеніе согрѣшеніи (?)». Стихъ объясняетъ змѣя такъ:

Любила я кататися
На добрыхъ коняхъ любодѣевыхъ

По сказанію, у грѣшницъ мыши въ ушахъ «своевольнаго ради и неирстойнаго слышанія»; по стиху—за то, что она

Носила сережки любодѣвы и т. д.

Стихъ заканчивается не такъ безотрадно, какъ сказаніе, которое не предвидитъ облегченія для грѣшницы. Въ стихѣ мать въ заключеніе спрашиваетъ:

Сыне мой возлюбленный!
Не можно ли тебе за меня помолитися?

«Плачъ земли» запомствовалъ свое содержаніе изъ Хожденія апостола Навла по муламъ (¹). Въ Хожденіи на людей жалуются, не герпя грѣховъ ихъ, и солце, и воды, и земля. Авторъ стиха въ виду широко распространенаго почтснія къ матери сирой землѣ заставляетъ вступать только ее одну. Въ Видѣніи земля говоритъ: «осужена емь наче всеп твари, ибо не хотящи подающи грѣшностью своею плоды снномъ человѣчесномъ; но повелѣ ми и не подамъ грѣшностью моею плодовъ» Въ стихѣ ед негодованіе выражено общѣе:

¹ Тихопр. Папят отреч. лит. 11, 40 и слѣд. Греч. текста. Видѣнія Навла и Тимпдорфа Арифагуза арифагуза 34 69. Это видѣніе было сильно рас-
странено на западѣ и было знакомо даже Данту; на Руси ходило и въ полномъ
сереводѣ и въ стрылякахъ подъ пазаніемъ «Слова отъ видѣнія ап. Навла».

— 277 —

Тяжелъ-то мнѣ, тяжелъ, Господи, вольный свѣтъ!
Тяжеле много грѣшниковъ, бОЛѣ беззаконниковъ.

Въ Хожденіи Господь говоритъ съ землею, какъ съ твореніемъ рукъ своихъ; стихъ влагаетъ въ уста Господу такую рѣчь:

Потерпи же ты, матушка сыра земля!
Потерпи же ты нѣ сколько времечка, сыра земля.

Такимъ образомъ и Господь раздѣляетъ уваженіе народа къ матері-земъ и признаетъ ея самостоятельность. Стихъ оканчивается такимъ приговоромъ Господа:

Ежели придутъ (къ Господу люди съ покаяніемъ), прибавлю я имъ свѣту вольнаго, Царство небесное.
Ежели не придутъ ко мнѣ къ Богу, Убавлю я имъ свѣту вольнаго, Прибавлю я имъ муки вѣчныя, Поморю я ихъ гладомъ голоднымъ.

Это – развитіе словъ «Хожденія»: «моя благодать ожидаетъ ихъ дондеже обратятся къ мнѣ; аще ли не придутъ къ мнѣ, азъ имъ сужь».

До сихъ поръ мы имѣли дѣло съ такими стихами, изъ которыхъ каждый предполагаетъ одного слагателя, пользовавшагося болѣе или менѣе свободно гніжнымъ источникомъ, и пѣвцевъ, боťѣе или менѣе свободно видонзимѣнавшихъ основной стихъ. Это средній, чаще встрѣчающийся случай; но есть и крайніе: есть стихи, для которыхъ мы не можемъ предположить ни книжнаго источника, ни слагателя, а съ другой стороны старцы усвоили нѣкоторыя произведенияція искусственной духовной поэзіи, по характеру своему недоступныя передѣлкамъ. Къ числу стиховъ перваго рода принадлежать стихи, которыми калѣкъ просятъ милостыню, благодарятъ за нее, выхваляя подавшихъ, высказывая имъ благія пожеланія и умоляя Бога за ихъ покойныхъ родителей (¹). Напримѣръ:

Ай вы нутетка, ребята,
За нарей Богу молити,
За весь міръ православный,
Кто насъ поить и кормить,
Обуваетъ, одѣваетъ,

¹) Безс. № 14 и слѣд.

— 278 —

Темной ночи сохраняется!
Сохрани его Господь Бог
Отъ лихаго человѣка,
Отъ напраснаго отъ слова.

Изъ кантовъ, усвоенныхъ старцами безъ измѣгеній, популярнѣй
другихъ такъ называемая «Евангелистая пѣснь» (¹), начинающаяся
такимъ образомъ:

Вы люди оные,
Рабы поученные
Надъ школами выбраны!
Повѣдайте, что есть единъ.

Извѣстенъ — латинскій средневѣковой кантъ о значеніи че-
селъ: dic mihi quid usus и пр. Съ латинскаго онъ перешелъ
въ литературу польскую, и на Руси явился первоначально въ
югозападной редакціи, которую велпкорусскіе пѣвцы переложили
не вездѣ удачно (²). Что же касается до прототипа латинскаго
стиха, его надо пскать, повидимому, очень далеко. Въ приложе-
ніи къ Ardâi Uirâf nânich (The book of Arda Viraf. Bombay 1872)
Вестъ издалъ пельвійскій разсказъ, относящійся, можетъ быть, ко
времени послѣднихъ Ахеменпдовъ и во всякомъ случаѣ къ досасса-
нійскій эпохи, Gôsht-i-Tryânô (стр. 203—66), герой котораго отвѣ-
чаетъ на 33 вопроса волшебника Акхта. 13-й вопросъ гласить:
что есть одинъ, два, три и т. д. до десяти. Тотъ же рядъ вопрос-
совъ встрѣчается въ еврейской пасхальной молятвенной книжнѣ
(Песа-хагада); тексты перспективъ и еврейскій даютъ отвѣты иные,
при чемъ, какъ и слѣдовало ожидать, отвѣты Песа-хагады ближе
подходять къ христіанскимъ текстамъ. Такъ на вопросъ: что есть
единъ? пельвійскій текстъ отвѣчаетъ: солнце, освѣщающее весь
міръ, а еврейскій: единъ Богъ на небѣ и землѣ (ср. Безс. № 95:
Единъ есть Богъ на небес). На вопросъ: что есть десять? только
еврей молъ отвѣтить: десять заповѣдей, что усвоено и христіан-
скими версіями; но на вопросъ, что есть семь? христіанская вер-
сія даетъ другіе отвѣты, чѣмъ еврейская: седмь тайнствъ, седмь

¹) Кир. № XII—Безс. № 93 и слѣд.

²) Югозападная редакція начинается такъ:
Ой ты, дячко ученый,
Надъ школами выбранный!

Дячко на югозападѣ до сихъ поръ значить учитель: См. Труды Кіевск. Дух. Ак. 1872, томъ II, стр. 467, статья г. Петрова.

— 279 —

соборовъ и пр. (у евреевъ: семь дней въ недѣлѣ (¹)). Очевидно, что латинскій текстъ, породившій славянскіе, пропзошелъ изъ еврейскаго.

Апокрифическимъ сказаниямъ письменной литературы соответствуютъ апокрифы народные, или устные прозаические разсказы духовнаго содержанія. Эти духовныя сказки народа, называемыя легендами, ведутъ свое начало отъ духовныхъ стиховъ, какъ другая, прозаическая, форма, передающая тѣже сюжеты: такъ, напримѣръ, преданіе о Натницѣ разсказано и стихомъ и народной легеной. Другимъ источникомъ легендъ служили апокрифы повѣстовательнаго характера, переработанные народомъ подъ вліяніемъ его религіозныхъ и нравственныхъ понятій: такъ легенда про Ноя и жену его Евву взяла матеріалъ изъ апокрифическаго сказанія о ковчегѣ Ноевѣ; такъ еще легенды о хожденіп апостоловъ по землѣ имѣютъ прямую связь съ апокрифомъ, извѣстнымъ подъ именемъ «Апостольскихъ обходовъ». Кромѣ того легенды пользовались и многими иными, устными и письменными, источниками, слагая разнородные матеріалы въ одно цѣлое.

Сличеніе общихъ формъ народной духовной поэзіи показываетъ, что духовная сказка свободнѣе обращается съ своими предметами, чѣмъ духовный стихъ. Послѣдній ближе держится книжныхъ источниковъ, изъ которыхъ займствовано его содержаніе; серьезнѣе смотритъ на изображаемыя имъ лица и событія. Легенда, напротивъ, произволомъ фантазіи устраняетъ всякия ограниченія: она далеко отходитъ отъ своего матеріала, подлинный видъ котораго иногда нелегко распознать въ ней. Священное и мірское въ ней слиты безразлично; предметамъ, общимъ для всѣхъ христіанъ, дается рѣзко-національный видъ. Многія легенды имѣютъ значеніе свободныхъ передѣлокъ на русскіе нравы, представляя въ библейскомъ событіп характеръ народнаго быта и нерѣдко сообщая ему юмористическій тонъ. Примѣромъ служить разсказъ о Ной праведномъ: здѣсь явились и квасъ, и хмельная брага, которою Евва, жена Ноя, напонла своего мужа; образъ лукавой жены построенъ на русскій ладъ, соответственно взгляду простонародья на женское лукавство. Свобода легенды во многомъ условливается ея формой: прозаическая рѣчь удобнѣе стиха подвергается перемѣнамъ; сказка, сложенная обыденнымъ словомъ, чаще и вольнѣе обращается въ устахъ народа, чѣмъ пѣсня, въ которой онъ чувствуетъ особенное, какъ бы торжественное настроеніе духа.

(¹) См. Monatsschrift für Geschichte und Wissenschaft des Judenthums hsg. von Frankel 1873, статья Перлеса: Rabbinische Agada's in 1001 Nacht, стр. 125 и 126.

— 280 —

Въ народныхъ легендахъ господствуетъ двоевѣріе — общая при-
надлежность легендарной поэзіи. На лица христіанскаго міра онъ
переноситъ аттрибуты языческихъ боговъ; сферу высшаго бытія
приравниваютъ бытію земному; небесныя силы заставляютъ дѣй-
ствовать по интересамъ и замысламъ человѣческимъ. При всей
путаницѣ содержанія, за легендами сохраняется поэтическая исти-
на. Онъ вѣрны духовному строю наивнаго быта, хотя часто грѣ-
шатъ противъ исторіи и догматизма. Каждая изъ нихъ должна
была сложиться такъ, а не иначе, по умственному состоянію на-
рода и по свойству его поэтическаго творчества. Сверхъ того ле-
генды, какъ и другія народныя сказки, имѣютъ за собою достоин-
ство нравственнаго начала: въ основѣ ихъ постоянно лежитъ одна
и таже идея — торжество добра надъ зломъ, честной и правдой
бѣдности надъ земными благами, нажитыми неправдой. Спаситель,
Вожія Матерь, святые, принимал участіе въ дѣлахъ міра, всегда
берутъ сторону убогихъ и обиженныхъ; согласно съ евангель-
скимъ учениемъ, страдалецъ получаетъ награду, а притѣспитель
наказаніе.

Нравственное чувство, проиодающе народныя легенды, даетъ
имъ характеръ поучительный и ставить ихъ на ряду съ одной
стороной съ произведеніями древне-русскаго эпоса, который, раз-
сказывая старину, поучалъ молодежь, а съ другой съ тѣми духов-
ными произведеніями, которыми на западѣ Европы средневѣковые
проповѣдники любили подкрѣплять свои поученія. Для этой цѣли
составлялись на западѣ обширные сборники духовно-назначитель-
ныхъ разсказовъ, подъ разными названіями, нашедшіе себѣ подра-
жаніе въ сборникахъ нашей литературы. Главный источникъ за-
надно-европейскихъ и русскихъ народныхъ легендъ — Прологи, со-
держаніе которыхъ, разумѣется, измѣнялось и преобразовывалось.
Всего замѣтнѣ выступаетъ правственное начало въ разсказахъ о
хожденіи Христа съ апостолами по разнымъ странамъ («Чудесная
молотѣба», «Бѣдная вдова», «Христовъ братецъ» и мн. др.). Пред-
метъ ихъ — большею частію отношеніе бѣдныхъ къ богатымъ. Сущность
евангельскаго ученія, если не фактическая сторона Евангелія, не-
редается вѣрно: бѣдность и правда находятъ въ Спасителѣ заступ-
ника, жестокосердые богачи гарателя. Онъ самъ странствуетъ въ
одеждѣ нищаго, испытывая сердца людей, внушая имъ любовь къ
близкимъ, направляя ихъ на путь истинъ. Въ упомянутомъ апо-
тифѣ: «Апостольскіе обходы», разсказываетесь, какъ апостоле-
пришедши къ городу, увидѣли человѣка, пахавшаго землю, и пе-
роспили у него хлѣба. Пахарь отправился въ городъ за хлѣбомъ,
а апостолы безъ него взорали землю и посѣяли сѣмена. Воротясь,

— 281 —

онъ увидѣлъ пшеницу совершенно зрѣлую. Изъ угодниковъ Бо-
жіихъ легендъ выводятъ Николая Чудотворца, Илью Пророка, Ге-
оргія Побѣдоносца и Кассіана. Есть также разсказы о ветхозавѣт-
ныхъ лицахъ—Адамъ и Еввѣ, Ноѣ, Соломонѣ. Слабѣйшій отдѣлъ
русскихъ народныхъ легендъ—сказанія о Богородицѣ, получившія
на западѣ сильное развитіе. Не всегда народъ ищетъ въ легендѣ
одного поученія: она отвѣчаетъ также на вопросы питливаго ума,
желающаго объяснить себѣ тѣ или другія явленія жизни. Въ ряду
этихъ явленій, простолюдинъ интересовался, между прочимъ, про-
исхожденіемъ разныхъ промысловъ, какъ средствъ къ существова-
лію: и вотъ разсказъ «о золотомъ стремени» толкуетъ вымышлен-
ное, будто историческое происхожденіе цыганскаго ремесла —
гражи.

Народная легенда не чуждается комизма, особенно въ предста-
влений нечистаго духа, получившаго имя «Потаньи». Иногда дѣл-
полъ удерживаетъ свой мрачный образъ, являясь то въ видѣ ееопа,
весь черный, то въ видѣ какого-нибудь чудовищнаго звѣря; но
большею частію предоставлена ему забавная роль: онъ разыгрЫ-
ваетъ дурака, обманутаго, сверхъ чалнія попавшагося въ сѣти. Хи-
трость простой бабы беретъ верхъ надъ его адскими кознями. Во-
обще лухъ тьмы утратилъ въ духовныхъ сказкахъ народа, какъ
въ народныхъ средневѣковыхъ драмахъ, свое ужасное могущество
и ниспустился до общечеловѣческихъ свойствъ и слабостей, такъ
что мужикъ обращается стъ нимъ чуть не за панибрата, вовсе не
боясь его. Но этотъ комический элементъ не долженъ заслонять
собою существенной религіозной основы, если духовныя сказки
хотятъ уберечь свою самостоятельность. Когда же онъ выдвигается
на первый планъ и, становясь цѣлью разсказа, пользуется леген-
дарнымъ содержаніемъ единственно какъ средствомъ или обста-
новкой, какъ напримѣръ въ разсказѣ «о похожденіяхъ солдата въ
аду», тогда значеніе легендъ падаетъ: она перестаетъ быть леген-
дой и переходитъ въ сатирическій анегдотъ (').

§ 21. Древний периодъ русской словесности можетъ быть раздѣ-
ленъ на три отдѣла: первый простирается отъ начала русской
письменности до нашествія монголовъ; второй — отъ нашествія
монголовъ до XVI в.; третій обидмаетъ вѣка XVI и XVII. Въ
первомъ отдѣлѣ русская литература развивается по главѣйшимъ

¹) Народные русскія легенды, собранныя Аванасьевым (1860); Разборъ этого сборника въ 5 ки. Современника 1860, статья А. Пыпина; Русскій народный эпосъ, Буслаева (въ 1 т. Очерковъ).

— 282 —

городамъ древней Руси, и препмущественно въ Кіевѣ и Новгородѣ; во второмъ литературная дѣятельность прекращается на югѣ и переходить на сѣверо-востокъ; въ третьемъ, съ покореніемъ Новгорода и Пскова, она сосредоточивается въ Москвѣ и Кіевѣ, такъ что представляетъ два отдѣла: сѣверовосточный, и.п. московскій, и югозападный, и.п. кіевскій (¹).

## 1.

### Отъ начала русской письменности до нашествія татаръ.

§ 22. Если, какъ выше было замѣчено, выборъ книгъ для списыванія или перевода опредѣлялся церковными цѣлями, то и появленіе самостоятельныхъ русскихъ произведеній имѣло въ виду туже цѣль, т. е. христіанское просвѣщеніе народа. Поэтому памятники учительные и наставительные стоять во главѣ другихъ отдѣловъ духовной литературы. Задачею пхъ было раскрытіе основныхъ догматовъ христіанства и основныхъ правилъ христіанской нравственности. Сюда, прежде всего, относятся слова и поученія, изъ которыхъ отъ ХІ вѣка сохранились: Поученіе новгородскаго архиепископа Луки Жидяты, Слово митрополита кіевскаго Иларіона и поученія Феодосія Печерскаго.

«Поученіе къ братін» архиепископа Луки Жидяты (1035—1059) отличается общедоступностью содержанія и безыкуственностью и простотою слога. Оно кратко излагаетъ сначала главные догматы вѣры, а потомъ правила нравственности. Начальная, догматическая часть есть не что иное, какъ соотнесеніе символа вѣры, занимающее нѣсколько строкъ. Въ части нравоучительной указаны обязанности христіанки къ Богу: усердное посвѣщеніе священной службы, благоговѣйное стояніе во храмѣ; за тѣмъ преподаются обязанности христіанки къ ближнимъ и къ самому себѣ: любовь къ людямъ вообще, особенно къ братіи, чистосердечіе, правдивость, незлобіе, милосердіе къ убогимъ и спротамъ, смиреніе, кротость, послушаніе; наконецъ высказывается нѣсколько общихъ наставлений касательно обязанностей христіанки въ быту семейномъ, гражданскомъ и церковномъ.

Такого же характера поученія къ народу и къ инонамъ преподобнаго Феодосія, птумена кіево-печерскаго (1062—1074). Изъ

¹) См. Введение къ Русской Христоматіи, проф. Буслава.

— 283 —

двухъ поученій его къ народу, одно говоритъ «о казняхъ Божіихъ». Оно, вѣроятно, написано по случаю нашествія половцевъ въ 1067 г., когда Изяславъ, Святославъ и Всеволодъ потерпѣли отъ нихъ пораженіе на рѣкѣ Альтѣ и когда послѣ этого въ Кіевѣ пропозошелъ мятежъ. Проповѣдникъ доказываетъ, что причиною казлей, каковы: нашествіе степныхъ варваровъ, бездождіе, голодъ, служатъ наши грѣхи, и что единственное средство избавиться отъ гнѣва Божія состоитъ въ покаяніи. За тѣмъ обличаются современные недостатки: остатки язычества и суевѣрія (вѣра въ встрѣчу, въ чиханье, волхвованіе и пр.), мздоимство, воровство, скоморошество, непристойное стояніе въ церкви, несоблюденіе постовъ и праздниковъ, особенно же пьянство.—Поученія къ инокамъ отражаютъ на себѣ вліяніе твореній преп. Федора Студита, котораго уставъ Феодосій ввелъ въ своей обпѣли. Содержаніе ихъ состоитъ въ наставленіяхъ о любви къ Богу и ближнимъ, о терпѣніи в мужествѣ въ подвигахъ иноческихъ, и громѣ того въ обличеніи слабыхъ сторонъ монастырской жизни: праздности, нерадѣнія, лѣности, любостяжанія.

Другаго направленія Слово Иларіона, перваго митрополита изъ русскихъ (съ 1051 г.), «о законѣ, данномъ чрезъ Мопсея, и о благодати и истинѣ, происшедшей чрезъ I. Х.», съ присловокупленіемъ похвалы кн. Владиміру и молитвы. Оно есть искусственное подражаніе духовному краснорѣчію византійскому. Внѣшняя форма его отличается символизмомъ: различіе между Мопсеевымъ закономъ, или ветхимъ завѣтомъ, и благодатью, или завѣтомъ новымъ, раскрыты подъ образами Агари и Сарры, Ефрема и Манассіи. Между образами и предметами, которые ими обозначаются, ведется параллель. Этотъ символическій параллелизмъ, требующій назвѣстнаго искусства, и составляетъ особенность пскуственнаго направленія духовныхъ словъ и поученій, явившихся у насъ въ подражаніе византійскому стилю. Для примѣра беремъ нѣсколько мѣстъ: «Хотя Манассія былъ старше Ефрема, но благословеніемъ Іакова сдѣлался меньше: такъ и іудейство хотя существовало прежде христіанства, но благодатію Христовою христіане стали выше. Рабыня Агарь была изгнана изъ дому съ сыномъ Измаиломъ, а Исаакъ, сынъ свободной Сарры, наслѣдовалъ отцу своему: такъ и іудеи были расточены по разнымъ странамъ, а чада благодати, христіане, наслѣдовали Богу Отцу. При солнечномъ восходѣ исчезаетъ свѣтъ луны: при появлении благодати погибъ законъ». Указавъ соотношеніе между предметами и образами, придуманными для болѣе нагляднаго ихъ представленія, Иларіонъ исчисляетъ блага, дарованныя истинною религіей. Такъ какъ этими

— 384 —

Юаньа Предтечи разводить огонь и притягать чрезъ него, называя это торжество «купало»; язычники точно такимъ же образомъ чествовали своихъ боговъ. Въ тотъ же день нѣкоторые невѣжды всю ночь проводить безъ сна и стерегутъ восходящее солнце; узрѣвъ его, баснословить, что оно вграется, переходя съ мѣста на мѣсто и мѣняясь въ цвѣтѣ. «О безуміе! о суевѣріе!» восклицаетъ Полоцкій: «откуда изшли они это играніе соланца? въ священномъ писаніи этого нѣтъ; въ преданіяхъ святыхъ отцевъ тоже; философы и звѣздословы не знаютъ того, а невѣжды и слышать другъ отъ друга, и видятъ собственными глазами. Что же видятъ? действительно: пьяному человѣку, отъ винныхъ паровъ, въ голову восходящихъ, кажется, что все вокругъ него ходить, хотя, въ саломъ дѣлѣ, все стонтъ неподвяжно. И какъ одна вещь двоится и троится въ глазахъ пьяниц, такъ и этимъ солнцезрителямъ, отъ излишняго смотрѣнія на солнце, отъ великаго действія лучей его, пережающихъ глаза, представляется, что оно прыгаетъ и мѣняется цвѣтомъ и облемомъ. Къ тому же и дьяволъ за такое ихъ суевѣріе можетъ сотворить перемѣну въ ихъ очахъ или въ воздухѣ, но не въ солнцѣ». Сочинивъ въ обличение раскола цѣлую капгу: «Жезлъ Правленія», Полоцкій действовалъ противъ него и проповѣдью. Въ одномъ поученіи очъ уподобляетъ слово Божіе водному потоку,>fотораго не могъ перейти порокъ Іезекіяль (гл. 47). Начальники еретиковъ, покушаясь перейти его, терпѣли гораблѣгрушеніе и отъ глубины писаній божественныхъ низвергалісь въ адскую глубину: «и нынѣ шумимъ суемудрамъ, во глубину писанія врѣвающимся и по своему умышленію толкующимъ его, надобно блюстись. Ненскусившемуся въ плаваніи нельзя искать въ пучинѣ бисеровъ: такъ и невѣгласу не подобно взимать тайные бисеры премудрости. Людямъ малоученымъ довольно, стоя на брегѣ рѣни, утолять жажду... Не тако ли у насъ нынѣ дѣтсь? разглагольствуютъ нынѣ о богословіи мужіе, разглагольствуютъ и отроціи, препираются и на торжищехъ ссотопродатеріе, да не репу въ корчемницахъ піаніи. Напослѣдокъ и буія женщина словопреніе дѣютъ безумное, мужемъ свои и це льви прерѣкающе... Учится комуждо достопѣ— и монаху и мірскому. Чтеніе божественныхъ писаній всякому полезно — и мужу и желѣ. Но учити тому прілично, ему же дадеся ключъ разумѣнія и власть учения». Другое слово (увѣщательное іереямъ о прилежаніи къ паствѣ и обличительное на грамольниковъ въ матежное время), приписывая развитіе раскола нерадиовости и ненскусству отцевъ духовныхъ, видить еще большую вину ихъ въ томъ, что они сами на зло наставляютъ: «таковые без-

— 385 —

законные іерел обрѣлись въ нынѣшнія времена (слово произнесено 1682 г.) въ русскомъ царствѣ: не только благословеніе давали измѣникамъ, но и сами поднимали оружіе противъ самодержца. на мучительство и грабленіе, сами нарицались атаманами».

До Полоцкаго многіе начинали перекладывать стихами псалмъ Давида, но за трудностью дѣла прекращали свою работу. Между тѣмъ потребности рніемотворной псалтири сильно чувствовалась грамотными предками нашими во второй половинѣ XVII вѣка. По свидѣтельству Полоцкаго, во всѣхъ странахъ Малой, Бѣлой, Червонной и Великой Руси, особенно въ Московѣ, полюбили сладкое и согласное пѣніе польскаго стихотворнаго перевода псалмовъ, хотѣ мало понимали или и вовсе не понимали рѣчей, а только услаждались метромъ и рніемой. Этотъ переводъ (1578) принадлежитъ Яну Кохановскому, одному изъ самыхъ видныхъ стихотворцевъ такъ называемаго золотаго періода классической польской литературы. Но еще прежде Кохановскаго, Николай Рей († 1568) приобрѣлъ извѣстность стихотворнымъ переложеніемъ библейскихъ пѣсней. При вліяніи Польши на югозападную Русь, такіе припѣры не могли остаться безъ подражанія. Чтобы дать русскимъ читателамъ возможность «и вкушать сладость пѣнія и разумѣть смыслъ того, что поется», Полоцкій перевелъ псалтирь на церковно-славянскій языкъ снілабческими стихами. Кромѣ этой главной причины перевода, Полоцкій указываетъ еще двѣ другія: во первыхъ, ему хотѣлось видѣть стихотворную псалтирь на славянскомъ языке, такъ какъ уже существовали стихотворные ея переводы на греческомъ, латинскомъ (Буханана) и польскомъ (Кохановскаго); во вторыхъ, еврейскій подлинникъ псалмовъ также сочиненъ стихами: с лѣдовательно стихотворное ея переложеніе не можетъ быть названо противоцерковною новостью. Переводъ Полоцкаго (конченный 1678, напечатанный 1680) назначенъ для того, чтобы читать или пѣть псалмы дома во славу Бога, для чего внизу страницъ приложены ноты: пбо «ритмъ, услаждая слухъ и сердце, понуждаетъ невольно къ чтенію стиховъ».

Полоцкій питалъ большое пристрастіе къ стихамъ, которое въ XVII в. господствовало между югозападными учеными. Онъ сочинялъ цѣлыя книги стихотвореній «о всякихъ разныхъ дѣлахъ». Каждый случай, мало мальски выходившій изъ обyденнаго теченія жизни, заставлялъ его слагать вприши. Кромѣ псалтири и рніелитвъ, мы имѣемъ отъ него мѣсяцословъ въ стихахъ, т. е. краткія похвалы святимь. За три дня до своей смерти онъ излагалъ въ стихахъ значеніе философіи для нравственнаго совершенства человѣка. Первый сборникъ Полоцкаго, «Вертоградъ многоцѣтный»

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

25

— 386 —

(1678), «сочинень риємічески по чину славянскаго алфавита».
Пісцы, більшею частію выбрання изъ иностранныхъ (западныхъ) сборниковъ і переложенны «на домашній славянскій языку», слѣдуютъ другъ за другомъ въ азбучномъ порядкѣ ихъ предметовъ: благородіе, вѣждество (просвѣщеніе), глава мѣдная глаголавшал, гордость, дѣва, і проч. Другой сборникъ, «Риємологіонъ» (стихословъ, 1678), содержать въ себѣ стихи разнообразнаго содержанія: на праздни, похвальные, поздравительные, элегические, драматические. Эдѣсь помѣщены: празднчныя привѣстія царю и царіцѣ, отъ имени царевича Феодора; «Орель россійскій, въ солцѣ преставленный»—общіяная похвала Алексію Михайловичу; утѣшительное посланіе къ тому же царю по копинѣ его первой супруги и поздравленіе со вторымъ бракомъ; драматическая элегія і двѣнадцать плачей о его смерти: въ элетіи, умирающій ведетъ разговоръ со всѣми членами своего семейства, съ патріархомъ і другими духовными лицами, съ воинствомъ і прочими подданными, а въ плачахъ каждое лице выражаетъ свою скорбь; «Доброгласная гуśль», по случаю вступленія Феодора на престолъ; двѣ комедіи: «о Блудномъ смѣнѣ» і «Нарѣ Навуходоносорѣ», і проч.

Слова і поученія св. Димитрия Ростовскаго (1651—1709) близко подходятъ къ знаменому памъ характеру малороссій школы: читатель вѣрчаетъ ту же ученую обстановку главной мысли многосторонними свѣдѣніями, тѣ же искусственные сближенія разнородныхъ предметовъ, то же примѣненіе духовнаго къ какимъ-нибудь чувственнымъ образомъ. Св. Димитрий Ростовскій былъ воспитанъ на олѣяхъ образцахъ и правахъ съ другими кievскими учеными. До перехода своего въ Великороссію (1701) онъ уже исполнялъ должность проновѣчника и прѣобрѣлъ пзвѣстность въ Батуринѣ, Новгородѣ-Сѣверскѣ, Чериговѣ, Кіевѣ. Вліяніе школы не могло не отразиться на его словахъ, которая впрочемъ должны быть разѣлены на два отѣла: малорусскій и великорусскій. Въ послѣдня семнѣ лѣ своей жизни, когда онъ управлялъ ростовскою митрополією (1702—1709), проновѣдѣ его, освобожаясь отъ школьнаго вліянія, стремилась къ простотѣ и естественности. Онъ самъ различаетъ простое, обще оступное изложеніе отъ изложенія общества. Наго, пригодаго только людямъ книжнымъ. Къ последнему прибѣгалъ отъ частію по свойству салаго предмета, частію по трібованію современаго вуся слушателей или по правиламъ совершеннаго краснорѣчия. Выбравъ главнымъ предметомъ свокѣ поученій обязанности хранія своей жизни, св. Димитрий Ростовскій, полюбно Лазарю Варановичу, допускалъ частыя изліянія

— 387 —

религіознаго чувства: учительний тонъ проповѣди переходитъ въ
лиризмъ, и она разрѣшается въ молитву, произносимую отъ имени
пастыря или всей паствы. Этотъ лірическій элементъ нашелъ
большій себѣ просторъ и соотвѣтственную форму «въ молитвен-
ныхъ размышленіяхъ» и «псалмахъ», или «кантахъ». Размышле-
нія выражаютъ, въ прозвѣ или виршахъ, чувства христіанна при
мысли о страстяхъ Господнихъ. Сюда относятся: «Молитва, или
краткое страстей Христовыхъ воспоминаніе», «Къ Магдалинѣ, пла-
чущей у ногъ Христовыхъ, глаголъ грѣшнаго и отвѣтъ Магдалинны»,
«Плачъ на погребеніе Христово» и др. Стихотворные канты содер-
жать въ себѣ изліяніе душевной, всѣ другія привязанности пре-
вышающей, любви къ Спасителю. За эти пѣснопѣнія церковь вели-
чаетъ святителя «духовною цѣвницею».

Важнѣйшій трудъ св. Димитрія Ростовскаго — «Четьи-Минеи», или Житія святыхъ, чтимыхъ православною церковью. Источни- ками ихъ служили: Житія святыхъ, Симеона Метафраста, жившаго въ тотъ периодъ византійской словесности (Х в.), когда развилась страсть къ компиляціямъ и сборникамъ, Великія Четьи-Минеи митрополита Макарія, синаксари, прологи, отдѣльные патерики. Нѣкоторыя сказанія сливаются съ Дѣяніями святыхъ (Acta sanc- torum), по изданіи Болландистовъ, начатому въ XVII в. Юанномъ Болландомъ, и съ Житіями святыхъ (Vitae sanctorum) Лаврентія Сурія, жившаго въ XVI в. Описаніе подвиговъ угодниковъ Божі- ихъ, представляя назидательно-любопытное чтеніе каждому хри- стіанну, удовлетворало особенной потребности малоруссовъ, которые, въ слѣдствіе татарскихъ погромовъ и войнъ съ Литвою и Польшею, лишились почти всѣхъ литературныхъ памятниковъ, и въ томъ числѣ житій взятыхъ. Люди книжные пользовались легендами на польскомъ и латинскомъ языкахъ, не всегда соглас- ными съ духомъ православія. Св. Димитрію предоставлено было вос- полнить этотъ существенный недостатокъ, о чемъ прежде него думали Петръ Могила и Иннокентій Гизіель, но по разнымъ обстоятель- ствамъ не успѣли привести зацуманной мысли въ дѣйствіе. Хотя Четьи-Минеи св. Димитрія Ростовскаго называются «Малыми» въ отличіе отъ «Великихъ, или Макарьевскихъ», однакожъ онѣ, громѣ жизнеописаній святыхъ, содержать въ себѣ синаксари на празд- ники, поучительныя слова, предметы которыхъ взяты изъ исторіи праздника, и отдѣльныя историческія разсужденія (¹).

¹) Четьи-Минеи составляютъ 12 книгъ (по числу мѣсяцевъ въ году), раздѣлен- ныхъ ва четверть, или трехмѣсачія. Каждая четверть выходила въ сѣтѣ по мѣрѣ ея изготовлѣнія (1689, 1695, 1700, 1705). См.: Св. Димитрій, митр. рос- товскій (1849).

*

— 388 —

По различію цьлей, притика общественныхъ неустройствъ явилась въ двухъ видахъ: она п.и. просто описывала современное состояние страны, или, не довольствуясь описаніемъ, предлагала и способы исправить земское дѣло. Къ первому изъ нихъ отдается сочиненіе Котошихина: «О Россіи въ царствованіе Алексія Михайловича (1666—67)»; ко второму— сочиненіе Юрія Крижановича, того же времени: «Русское Государство въ половинѣ (второй) XVII в.»

Въ простомъ, ясномъ и основательномъ изложеніи, вѣрность Котораго подчерѣпляется другимъ историческимъ свидѣтельствамъ, Котошихинъ, подъячій посольскаго приказа, представляетъ всѣ почти стóроны русской жизни—правы, обычан, законы, администрацію. Большая часть книги занята описаніемъ жизни придворной и боярской; о сословіяхъ военномъ, торговомъ и крестьянскомъ говорится въ ней мало; духовенства же и управленія церковью она вовсе не касается. Значительное мѣсто отведено дѣламъ посольскимъ, когортою знакомымъ автору, по роду его службы. Безъ утайки и опредѣлительно выставлены имъ недостатки московскихъ людей: ихъ «небогобозливаяя натура», ихъ мѣстническіе споры, неправда, спесь, невѣчество, готовность на обманы, забота о личныхъ выгодахъ въ ущербъ государственному интересу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ проводится цевыгодная для русскихъ учрежденій и обычаевъ параллель ихъ съ иностранными; которые наблюдалъ Котошихинъ въ разныхъ европейскихъ городахъ и областяхъ. Содержаніе его записокъ — фахтпческое: онъ передаютъ нестройныя явленія русской жизни, не разсуждая о мѣрахъ для благоустройства. Но эти мѣры сами собою представляются читателю, когда онъ узнаетъ отъ Котошихина, что главный источникъ всѣхъ бѣдствій — невѣчество. Котошихинъ прямо говоритъ, что русскіе люди «необычайны (непскусны, непривычны) по всемкому дѣлу, понеже въ государствѣ своемъ поученія никакого добраго не имѣть и не пріемлють»; что «инные бояре, засѣдающие въ думѣ, устава брады свои, ничего не отвѣчаютъ на вопросы царя, не въ состояніи давать какіе-либо совѣтъ, пбо многіе изъ нихъ грамотѣ не ученые и не студированные»; что «московскаго государства женскій поль не ученъ, и не обычай тому есть». Нѣсколько разъ просить онъ читателя не дивиться его описанію и вѣрить его словамъ: «правда есть всему тому, понеже для науки и обычая въ ныня государства дѣтей своихъ не посылаютъ, страшась того».

Юрій Крижапчъ, католческій священникъ, родомъ сербъ, прибыль въ Москву (1645) съ тѣмъ, чтобы послужить своему

— 389 —

ученостью одноплеменному народу, свободному отъ иноземнаго ига и самому могущественному между славянами. Была ли дана ему какая-нибудь дѣятельность, незвѣстна. Равно незвѣстна положительная причина его ссылки въ Тобольскъ (1660): одни видятъ ее въ цнтрпяхъ раскольниковъ, которые были обличаемы Крижаничемъ; другіе съ большею вѣролтностію приписываютъ ее тому, что Крижаничъ возбудилъ къ себѣ недовѣріе, какъ римскій католикъ, котораго, по тогдашнимъ понятіямъ, многіе не отличали отъ еретика. «Тебя называютъ еретикомъ», говоритъ онъ самъ въ одномъ сочиненіи. Его взгляды на политику и свя- щенноерархію не только казались подозрительным, но и раз- дражали своею смѣлостью и новизною. Въ четырнадцатилѣтней ссылкѣ, посвященной ученымъ занятіямъ, онъ написалъ нѣсколько важныхъ сочиненій: «Русское Государство во второй половинѣ XVII в.», «О промыслѣ (1666)», «Изисканія о славянской грам- матикѣ (1666)», «Обличеніе Соловецкой обители (1675)». Судьба послѣднихъ лѣтъ его жизни незвѣстна.

Важнѣйшій трудъ Крижанича: «Русское Государство въ половинѣ XVII в., состоялъ изъ трехъ частей: первая разсуждаетъ о го- сударственномъ имуществѣ, т. е. народномъ богатствѣ; вторая— о силѣ государства, пренумущественно военной; третья— о мурости, и особенно политической (политикѣ). Содержаніе его, объясняемое и дополняемое по мѣстамъ книгою о промыслѣ, излагается въ такомъ порядкѣ: сначала идеальное представленіе предмета, какимъ онъ долженъ быть; потомъ явленія, противорѣчащія идеалу; нако- нецъ способы устранить недостатки, согласить явленія съ идеа- ломъ. Такъ, разсуждая о торговлѣ, Крижаничъ прежде всего даетъ понятіе о государственномъ богатствѣ и указываетъ мѣсто, занимаемое въ немъ торговлей; за тѣмъ перечисляетъ препятствія, которыми задерживается ея развитіе; а въ заключеніи предлагаетъ мѣры къ ея успѣхамъ. Методъ изслѣдованія сравнительный: рус- скій народъ ставится лицемъ къ лицу съ другими народами, при чемъ раскрываются его достоинства и недостатки, и по раскры- тіи опредѣляются правильная для дѣйствій. Форма изложенія—діалогъ, отъ котораго однакожъ авторъ часто отступаетъ.

Темныя стороны Руси Крижаничъ называетъ «грѣхами». Разобла- ченіе ихъ есть, такъ спазать, сознаніе народныхъ недостатковъ, все- народная исповѣдь. Они дѣлятся на обыкновенные, или признанные, и чрезвычайные, или несознанные. Обыкновенные грѣхи, какъ на- ружные вереда, извѣстны и видимы всѣмъ людямъ; таковы: любостра- стіе, обжорство, пьянство, воровство, гнѣвъ и другіе. Утать ихъ недѣлъ; они всегда были и будутъ, и никто не сомнѣвается въ ихъ вредномъ

— 390 —

джествии. Корень ихъ—слабость человѣческой природы, и потому правительство не имѣтьъ возможности очистить отъ нихъ народъ. Чрезвычайные грѣхи, какъ скрытыя болѣзни, очень хорошо извѣстны на сторонѣ и не сознаются лишь дома. За нихъ-то особенно народъ бичуется гнѣвомъ. Божиимъ: это—идолослуженіе, ереси, расколы, суевѣріе, лицемѣріе, симонія, астрологія, лжепророчества, вымышленныя видѣнія и проч. Разсматривая темныя стороны, или грѣхи, русскаго народа, Крижаничъ призываетъ главнымъ ихъ источникомъ «незнаніе». Въ этомъ онъ сходится съ Когтошихиннымъ. Вездѣ выставляетъ онъ необходимость науки, вездѣ обличаетъ «ресь мудроборства», которая распространяла мысль о вредѣ богословія, философіи, изученія языковъ.

Главный интересъ книги сосредоточенъ въ третейей ея части, раскрывающей внутреннюю жизнь Руси: здѣсь указаны причины ея несовершенствъ, ея коренные потребности, средства къ полезнымъ преобразованіямъ. Здѣсь же читатель знакомится съ задушевными убѣжденіями автора. Для политической и нравственной независимости народа нужно ему самостоятельное развитіе: поэтому привязанность къ иностранцамъ, чужебѣсіе (ксеноманія) составляетъ великое бѣдствіе Русскихъ и другихъ славянъ. Что это мнѣніе стояло въ умѣ автора на первомъ планѣ, доказывается словамъ эпиграфа: «хочу вытѣснить всѣхъ инородныхъ предводителей и ратниковъ, а поднимаю всѣхъ днѣпрянъ, поляковъ, литовцевъ, сербовъ и кто только есть славянскаго рода воинственный мужъ, и кто только хочетъ за-одно ратовать со мною». Крижаничъ требуетъ изгнанія иностранцевъ, недопущенія ихъ въ русскую службу и запрета Русскимъ выѣзжать за границу. Славянские народы, утратившіе политическую самостоятельность, должны возвратить свою «слободину». Нѣыцы притѣсненіями довелп большую часть славянъ, живущихъ между ними, до такого отчаянія, что послѣдніе стыдятся своего рода и языка, многіе пзъ нихъ скривакъ свое отечественное происхожденіе и выдаютъ себя за людей инаго народа. Кому же принадлежитъ великій подвигъ освобожденія? «На тебе одномъ, пресвѣтливый царь, попеченіе о всемъ славянскомъ народѣ», говоритъ Крижаничъ, обращаясь къ Алексію Михайловчу. Ты, какъ отецъ, долженъ нестп заботу и чинить промыселъ о разсыпанныхъ дѣтяхъ, да соберешь ихъ во-едино. Ты одинъ поставленъ отъ Бога, да пособишь задунайцамъ, и ляхамъ, и чехамъ; да начнутъ они промышлять о просвѣщеніи и о сбрасываніи нѣмецкаго ига». Отсюда понятны и политическая тенденція автора и причина ея: эта тенденція—соединеніе славянскихъ народовъ въ одно цѣлое, подъ русской гегемоніей, всеславянство или,

— 391 —

употребляя современное выражение, панславизмъ; эта причина — тяжесть чужеземнаго ига надъ славянами, которое Крижаничъ очень хорошо видѣлъ и понималъ. По своему положенію между востокомъ и западомъ, Россія необходимо подвергалась двоякому вліянію: восточному, или византійскому, и западно-европейскому, или нѣмецкому. Крижаничъ подробно разсматриваетъ борьбу, которую эти вліянія ведутъ между собою на всѣхъ путяхъ действія и увлекаютъ Россію въ противныя стороны. Онъ строго осуждаетъ нѣмцевъ, заражающихъ другіе народы ересями, но столько-же строгіе приговоры выслушиваютъ отъ него и современные ему греки, какъ они являлись ему въ нравственномъ упадкѣ подъ владычествомъ Турціи. Нѣмцы, говоритъ онъ, паряду съ благими ученіями, навязываютъ намъ и демонскія фокусничества: алхимію, кабалу, физіогномику, астрологію, магію; грепи осуждаютъ всякое знаніе, называютъ науку сересью п внушаютъ намъ невѣжество. Нѣмцы выше всего ставить проповѣдь или толкованіе Евангелія, а равно подстрекаютъ насъ къ спорному разбирательству догматовъ; греки небрегутъ о проповѣданіи слова Божія, запрещаютъ спорное разбирательство. Нѣмцы учатъ насъ, чтобъ мы воспринимали распущенность плоти; греки не только учатъ истинно-христианскому умерщвленію плоти, но вводятъ также нѣкоторыя фарсейскія суевѣрія и суетное разныхъ видовъ благочестіе. Народъ, живущій подъ двумя противоположными вліяніями, долженъ держаться серединнаго пути между ними — пути разума. Разумъ требуетъ, чтобы новизну мы принимали не легкомысленно, а съ разсужденіемъ; чтобы демонскихъ фокусничествъ избѣгали, какъ самого демона, но съ тѣмъ вмѣстѣ избѣгали бы и невѣжества, которое не производить никакого добра; чтобы не отвергали проповѣди, но и не дозволяли бы проповѣданія лицамъ неопытнымъ или непытаннымъ въ нравственности; чтобы не допускали плотской распущенности, не отвергали бы дѣлъ покаянія и умерщвленія, но подозрительные, новые, св. отцамъ или соборамъ непозвѣстные впѣдь благочестія тщательно бы изслѣдовали (1).

Во второй половинѣ XVII в. положено основаніе русскому театру. Онъ устронился при дворѣ Алексія Михайловича, при содѣйствіи боярина Матвѣева. Въ 1672 г. была разыграна въ царнѣктствін царя конедія объ Эсопи, или такъ называемое

1) Русское государство въ половинѣ XVIII в. Руковись, открытая и изданная П. Безсоновнымъ 1860.—О промыслѣ. Сочиненіе того же автора.—Свѣдѣнія объ: открытой руковиси, П. Безсонова. 1860.—Разборъ этихъ сочиненій въ 8 М. Современника 1860.

— 392 —

«Артаксерксово дѣйствіе». Постановкой ея распоряжался пасторъ ютеранской церкви въ нѣмецкой слободѣ Юганинъ Готфридъ Грегори, съ помощью учителя Юрія Михайлова. Они собрали дѣтей разныхъ служилыхъ и торговыхъ иноземцевъ, всего 64 человека, и разучили съ ними комедію, готорая очень понравилась государю. «Комидійная хоромина» (зданіе театра) находилась въ селѣ Преображенскомъ. Въ 1673 г. пасторъ завѣдывалъ уже цѣлой школой, въ которой начали учиться комидійному дѣлу 26 человека. Мѣщанскихъ дѣтей изъ новомѣщанской слободы. Переводчикъ посольскаго приказа, Георгъ Гивперъ, помогалъ Грегори въ «строениі» п переводѣ комедій. За Артаксерксовымъ дѣйствомъ послѣдовали комедіи: Юдиев, Товій, дѣйство объ Юсфѣ, объ Адамѣ и Евѣ, Темпъ-Аксаково дѣйство, или Баязетъ и Тамерланъ. Первоначальный репертуаръ состоялъ изъ буквальныхъ переводовъ тѣхъ япѣмецкихъ піесъ, которая въ Германіи XVII в. ходили подъ названіемъ «англійскихъ трагедій и комедій». Названы же онъ «англійскими» потому, что написаны въ стилѣ тѣхъ піесъ, которые начали разыгрываться странствующими англійскими актерами въ Германіи въ концѣ XVI в. Заглохшее со смертію Алексѣя Михайловича комидійное дѣло было возстановлено Петромъ І-мъ (').

Роспись (донесеніе) донскихъ казаковъ объ ихъ Азовскомъ осадномъ сидѣніи, представленная пми въ посольскій приказъ въ 1642 г., отличается поэтическимъ характеромъ и во многомъ напоминаетъ былины и Слово о полку Нгоревѣ. Она содержитъ въ себѣ сказаніе о слѣдующемъ событии въ царствованіе Миханла Өедоровича. Въ 1637 г. казаки взяли Азовъ. Истребивъ всѣхъ жителей, цромѣ грековъ, и освободивъ плѣнныхъ христіанъ, завоеватели засѣли въ городѣ. Турецкій султанъ Мурадъ не успѣлъ отвоевать его, и только въ 1641 г. наслѣдникъ Мурада Ибрагимъ отправилъ подъ Азовъ 240.000 войска и сто осадныхъ орудій, тогда какъ казаковъ въ городѣ было 5367 мужчинъ (по другимъ извѣстіямъ 14000) и 800 женщинъ, усердно помогавшихъ мужьямъ. Осажденные съ отчаяннымъ мужествомъ отразили 24 приступа; ни одинъ перебѣжчикъ не приходилъ въ станъ турецкій, ни одинъ плѣнникъ, подъ самыми страшными муками, не сказалъ о числѣ защитниковъ Азова. Потерявъ 20.000 народа, турки сняли осаду, длившуюся два мѣста.

Повѣствованіе начинается исчисленіемъ турецкаго войска и описаниемъ его прихода подъ Азовъ. «Всѣ поля чистыя покрылись но-

¹) Первое пятидесятитвіе русскаго театра, Н. Тихоправова (1873).

— 393 —

гайскими ордами: гдѣ была степь, тутъ въ одинъ часъ, отъ многоства людей, стали лѣса темные. Отъ силы многія и отъ рысканія конскаго земля подъ Азовомъ потряаслася и погнулася, изъ Дону вода выступила на берега и пошла на луга. Шатры турецкіе, палатки мигія, наметы великие забѣлились что страшныя горы... И началась въ поляхъ ихъ стрѣльба пушечная и мушкетная великая: отъ стрѣльбы той сталъ огнь и дымъ до неба; всѣ градныя крѣпости потряслися; солнце померкло и въ кровь обратилось: какъ есть наступила тьма темная. Ни въ какихъ странахъ такихъ людей не видали мы, отъ вѣку не слыхано про такую рать: подобно тому, какъ греческій царь приходилъ подъ троянское государство со многими царями и тысячами». — Послѣ этого разсказаны переговоры, веденные между осаждающими и осажденными. Турецкіе толмачи, изобразивъ величие и могущество султана, предлагаютъ казакамъ поступить къ нему на службу, объщая за то имъ честь великую и несметное богатство: «тогда всяка душа турецкая и всякъ возрастъ будетъ вамъ казакамъ кланяться и называть васъ знатными рыцарями Дону славнаго». Осажденные съ гордостью и презрѣніемъ отвѣчаютъ на такое предложеніе: «мы природные слуги царя христіанскаго царства московскаго, а прозвище наше—донское казачество вольное и безстрашное. Станемъ мы биться съ царемъ турскимъ. Лягутъ отъ рукъ нашихъ трупъ многіе. И давно у насъ въ поляхъ нашихъ летаючи локочутъ орлы сизые, и гРАЮТЪ вороны черные подлѣ Дону тихаго, всегда воютъ звѣри дивіи, волцы сѣрые, по горамъ у насъ брешутъ лисницы бурыя, а все-то скликаючи, вашего бусурманскаго трупа ожидаючи. А Азовъ-годацкъ взяли мы не разбойничествомъ и не татинымъ промысломъ: взяли мы его дородствомъ своимъ и разумомъ, для опыту; все-то мы примѣняемся къ Ерусалиму и Царюграду. Хочется намъ взять Царьградъ: то государство было крѣпостное христіанское». За тѣмъ слѣдуетъ повѣствованіе о приступахъ къ Азову и подкопахъ. На другой день послѣ перваго приступа турки прислали просить мертвыхъ тѣлъ: за всякое тѣло давали по золотому, за начальныхъ людей по 12 золотыхъ, а за пашу столько золота, сколько потянетъ его трупъ. «Не продаемъ мы мертваго трупа на полѣ», отвѣчали казаки: «берите свои тѣла даромъ. Не дорого намъ серебро и золото: дорога намъ слала вѣчная. То вамъ собакамъ отъ пазаковъ первая пгрушка. Всѣмъ вамъ тоже будетъ. Инымъ васъ подчинять нечѣмъ: дѣло осадное». Въ теченіи 24-хъ приступовъ осажденные измучились, и такимъ образомъ повѣствуютъ о своемъ безсиліи: «Уже наши ноги подъ нами подогнулися, и руки наши оборонныя не служатъ намъ, и отъ истомы уста замертвѣли, и

— 394 —

глаза отъ безпрестанной пальбы порохомъ выжгло, и языкъ за-
кричать на бусурманъ не воротится». Отчаясь въ спасеніи, они
начали прощаться со всѣмъ свѣтомъ: государемъ, святыми отцами,
духовенствомъ, православными христіанами, лѣсами и дубравами,
полями и заводями, моремъ синимъ и рѣками быстрыми: «Прости
насъ, государь нашъ тихій Донъ Ивановичѣ! Уже намъ по тебѣ
и атаману съ грознымъ войскомъ неѣздить, дикаго звѣра въ
чистомъ полѣ не стрѣливать, въ тихомъ Дону Ивановичѣ рыбы
не лавливать». Но заступничество Юанна Предтечи и Николая
Чудотворца спасло осажденныхъ: поднявъ ихъ пконы, они пошли
на вылазку и побили бусурмановъ, которые въ страхѣ покинули свои
таборы и побѣжали къ кораблямъ. Оставшіеся въ живыхъ казаки,
всѣ перераненные, взяли пконы святыхъ, пошли на тихій Донъ
и тамъ постропли обитель во имя своего патрона Юанна Предтечи,
атамана поставили игуменомъ и началі въ монастырѣ жить и
Богу молиться. Разсказъ заглючается порицаніемъ враговъ и воз-
даяніемъ славы царю Михаилу и донскому казачеству.

§ 27. Вмѣстѣ съ памятниками духовной, учительной и истори-
ческой письменности приходили въ древнюю Русь и памятники
литературы повѣствовательной. Они отвѣчали тому требованію
ума, которое въ непосредственномъ быту удовлетворяется пѣснью,
преданіемъ, загадкой, произведеніями народной фантазіи, выра-
жающей въ нихъ свое міросозерцаніе и свои вѣрованія. Противъ
того и другаго церковь вездѣ возставала: народная поэзія во всѣхъ
ея проявленіяхъ осуждалась ею какъ языческая, воспитанная на-
родной жизнью, въ которой языческія начала были преобладаю-
щими. Такъ было на западѣ, такъ и у насъ. Въ такихъ обстоя-
тельствахъ иноземная, привнесенная повѣсть, не обусловленная
содержаніемъ народной жизни, являлась подспорьемъ для читате-
лей, которымъ возбранялся доступъ къ живымъ источникамъ народ-
ной поэзіи: она давала пищу фантазіи, не возбуждая подозрѣній
въ язычествѣ. Этимъ объясняется ея популярность и вмѣстѣ ея
идеальное значеніе въ позднѣйшихъ судьбахъ народной поэзіп
вообще. Такого значенія она достигла у насъ лишь въ неполной
мѣрѣ; въ этомъ отношеніи сравненіе съ развитіемъ нѣмецкой
литературы можетъ быть поучительно. Здѣсь, при общемъ цер-
ковномъ запретѣ, падавшемъ на все народно-языческое, иноземная
повѣсть, за немногими исключеніями, явилась первой литературной
формой, удовлетворявшей требованіямъ мірскаго, незапретнаго
развлеченія. Въ рукахъ полународныхъ пѣвцовъ она скоро при-
няла національный колоритъ, открылась вліянію мѣстныхъ быто-
выхъ условій и такимъ образомъ приготовила появленіе въ лите-

— 395 —

ратурѣ уже чисто народныхъ сюжетовъ въ сознательныхъ поэтическихъ обработкахъ. Иначе и скромнѣе сложилась роль иноземной повѣсти въ древне-русской литературѣ: къ самостоятельной работкѣ собственно народно-поэтическаго содержанія она почти не привела; обращалась въ обширномъ кругѣ читателей, она указываетъ въ своихъ различныхъ редакціяхъ и пересказахъ попытки—вишнимъ образомъ пріурочить къ народному пониманію матеріалъ чуждаго разсказа, который такимъ образомъ могъ удобнѣе вліять и действительно вліялъ на содержаніе народной пѣсенной и сказочной поэзіи. Этимъ исчерпывается ея значеніе; но и въ этихъ границахъ изученіе переводныхъ повѣстей въ древне-русской литературѣ не лишено живаго интереса.

Когда стали приходить еъ намъ иноземныя повѣсти, сохранив-
шіяся большею частью лишь въ позднихъ рукописяхъ, съ точно-
стью опредѣлить невозможно. Несомнѣнно, что онѣ явились къ
намъ впервые изъ Византіи, главнымъ образомъ въ южно-славян-
скихъ переводахъ, которые у насъ читались и распостранялись
въ новыхъ спискахъ. Эти первая повѣсти, съ которыми позна-
комился древній русскій читатель, можно назвать, по ихъ конеч-
ному источнику, византійскими. Позднѣе, когда византійское
вліяніе на нашу письменность уступило мѣсто вліянію западному,
открылся въ русскую литературу доступъ и западнымъ переводнымъ
сказаніямъ. Границей этихъ смѣнившихъ другъ друга вліяній
можно признать XVI вѣкъ, хотя отдѣльные повѣствовательные
памятники могли переходить къ намъ съ запада и ранѣе. Въ
этомъ второмъ переходѣ Польша играла такую же, хотя и болѣе
ограниченную роль литературной посредницы, какую въ прежнее
время южно-славянскія страны. Между той и другой группой
пришлыхъ къ намъ повѣстей слѣдуетъ помѣстить нѣсколько раз-
сказовъ непосредственно восточнаго происхожденія.

Слѣдующій обзоръ иноземныхъ повѣстей, пзвѣстныхъ въ старин-
ной русской литературѣ, ограничивается главнымъ образомъ тѣми
изъ нихъ, которые, служа непосредственно цѣлямъ развлечения,
отвѣчаютъ современному опредѣленію беллетристики. Переводныя
повѣсти историческаго содержанія (напр. о мутьянскомъ воеводѣ
Дракулѣ, объ Иверской царницѣ Динарѣ и др.) выдѣляются, въ
силу своей опредѣленной цѣли, въ особый отдѣлъ—историческихъ
повѣстей, въ которомъ пришлому повѣствовательному матерьялу
отвѣчаютъ и произведенія собственно русскаго пера. Что до повѣ-
ствованій христіанско-наставительнаго и вмѣстѣ легендарнаго
содержанія, выходящихъ за опредѣленное понятіе «Житія», то они
будутъ приняты во вниманіе лицъ на столько, на сколько ихъ

— 396 —

вліяніемъ опредѣлилось развитіе такихъ сказаній, стоящихъ на
межѣ между разсказомъ о чудесахъ и собственно свѣтскою повѣстью,
какъ напр. сказаніе о Саввѣ Грудцынѣ. Пришла беллетристика,
въ собственномъ смыслѣ этого слова, не вызвала подобныхъ народ-
ныхъ восприIVEDеній (¹).

Византійскія и южно-славянскія повѣсти. 1. Къ числу произве-
деній особенно любимыхъ въ средніе вѣка принадлежало басно-
словное сказаніе о подвигахъ Александра Македонскаго, преписан-
ное Псевдо-Каллипсөену. Сложившееся первоначально въ алеканд-
рійской средѣ около 200 г. по Р. Х., оно переведено было въ
началѣ IV вѣка на латинскій языкъ Ю.піемъ Валеріемъ, въ V—VI
вв. на армянскій. Въ византійскомъ мірѣ популярность Псевдо-
Каллипсөеновой повѣсти засвидѣтельствована передѣлками, кото-
рымъ она подвергалась, что и объясняетъ разнообразіе ея визан-
тійскихъ редакцій. Одна пзъ такихъ редакцій переведена была въ
Х столѣтіи на латинскій языкъ константинопольскимъ архипресви-
теромъ Львомъ и дала главный матеріалъ для западноевропейскихъ
поэтическихъ обработокъ повѣсти объ Александрѣ Великомъ, съ
которой текстъ Псевдо-Каллипсөена позналомилъ въ свою очередь
и мугаммеданскій востокъ. Въ поэзіи, въ преданіяхъ востока и
запада образъ македонскаго завоевателя окружился одинаково
поэтическими колоритомъ, своеобразнымъ, смотря по средѣ, къ
которой онъ пріурочивался: въ европейскихъ поэмахъ онъ сталъ
рыцаремъ, у мусульманъ—народнымъ героемъ; пріуроченіе совер-
шалось тѣмъ легче, что и историческая дѣятельность Александра
Великаго была международная, выводившая греческій міръ изъ
 границъ узкой народной обособленности на встрѣчу новымъ людямъ
и впечатлѣніямъ. Если уже въ разсказѣ Псевдо-Каллипсөена этотъ
элементъ новаго и незвѣстнаго облекался въ формы чудеснаго и
танственнаго, то позднѣйшіе пересказы лишь усилили подобное
впечатлѣніе. Для средневѣковаго читателя эта именно сторона
должна была представиться особенно привлекательной и, можетъ
быть, привлѣны популярности повѣсти слѣдуетъ пскать на столько
же въ элементѣ чудеснаго, на сколько въ симпатичномъ образѣ
героя, являвшагося идеаломъ душевныхъ и тѣлесныхъ добродѣ-
VILLE: «имеяше соудь правь въ языцѣ, такожде и вѣроу непоколѣ-
бимоу и роуцѣ податлѣвѣ, имѣння яко тлѣннаа и мимо текоющаа
ььмѣняше; дѣльготрѣпѣливъ къ съгрѣшающимь безмѣрно. Сими же че-
тирьми добродѣтельми четиремь въселенные коньцемь самодрѣжьць

¹) О русскихъ повѣстяхъ вообще см. А. Н. Пыпина «Очеркъ литературной истории старинныхъ повѣстей и сказокъ русскихъ». С.-Петербургъ 1858 г.

— 397 —

назва се, сими бо д. добродѣтельми въсакы царь свое царьство
окръмляти подобаетъ».

Южные славяне познакомились съ Псевдо-Каллипсөеномъ въ
древнихъ переводахъ съ греческаго, исторія которыхъ, къ сожа-
лѣнію, еще недостаточно выяснена. Такъ остается непзвѣстнымъ,
гдѣ и когда впервые появился на славянскомъ югѣ переводъ Алекс-
сандрии; несомнѣнно, что переводъ былъ не одинъ. Рукопись XV-го
вѣка, принадлежащая московскому главному архиву министерства
иностранныхъ дѣлъ, предлагаетъ въ болгарскомъ переводѣ вписан-
тійской лѣтониси Юанна Малалы, между 7-й и 8-й книгами, инте-
ресную вставку: «книгы Александръ», т. е. славянскій переводъ
Псевдо-Каллипсөена. Такъ какъ архивская рукопись является копіей
со списка 1261 года, то возможно заключеніе, что уже около поло-
вини XIII вѣка извѣстенъ былъ славянскій переводъ Александро-
вой повѣсти. Такъ называемый Эллинскій лѣтонисецъ представ-
ляетъ въ текстѣ Малалы туже вставку и на томъ же мѣстѣ;
хотя взаимныя отношенія обѣхъ вставокъ ближе не опредѣлены
и остаются невыясненными отличія текстовъ Александріи, помѣ-
щенныхъ въ двухъ редакціяхъ Эллинскаго лѣтонисца—тѣмъ не
менѣе можно утверждать, что во всѣхъ этихъ памятникахъ пере-
водъ Александріи одинъ и тотъ же, существенно разнящійся отъ
особой сербско-болгарской редакціи, также сохранившейся въ
русскихъ спискахъ. Отличія между тѣмъ и другимъ текстомъ
исключаютъ предположеніе объ ихъ взаимной зависимости.

Вотъ вкратцѣ содержаніе Псевдо-Каллипсөеновой повѣсти по спис-
камъ сербско-болгарской редакціи:

Говоратъ, что Александръ былъ сынъ Филипповъ; это ложь:
онъ былъ сынъ египетскаго царя — волхва Нектанеба (Нектенабъ,
Нектеванъ). Когда Дарій, царь перспидскій, наналъ на Египетъ,
Нектанебъ узналъ чарованіемъ, что его войску быть поражену, и
ночью бѣжалъ переодѣтый, оставивъ по себѣ рукописаніе. Въ
немъ онъ объявлялъ своимъ милымъ египтянамъ, что удаляется
отъ нихъ, не будучи въ состояніи видѣть ихъ горя, но черезъ
30 лѣтъ вернется юный и спльный и подклонитъ къ ихъ стопамъ
ихъ враговъ персовъ. Прибывъ въ Македонію, Нектанебъ сказы-
вается врачемъ и звѣздочетомъ. У царя македонскаго Филиппа
была прекрасная жена Олимпіада; объ одномъ онъ горевалъ, что
она была неплодная. Однажды, отправляясь на войну, онъ при-
звалъ ее и сказалъ, если тѣ не зачнешь до моего возвращенія,
знай, что очи мон тебя болѣе не увидятъ и сердце къ тебе не
пристанетъ. Олимпіада скорбитъ и по совѣту рабыни рѣшается
обратиться къ помощи врача-волхва Нектанеба. Какъ увидѣлъ ее

-- 398 --

Нектанебъ, прельстился ея красотою и говоритъ: сами боги хотятъ посѣтить тебя; если ты пхъ допустишь, наречешься матерью вели- кому царю. Самъ онъ является къ ней въ образъ бога Амmonа; а образъ этотъ былъ таковъ: глава орлиная, рога василисковы, хвостъ (опашь) аспидовъ, ноги львиныя, крылья грифа золотныя и червленыя. Такъ прельстилъ онъ царицу. Когда настало время рожденія, Нектанебъ снова является къ ней: потерпи, говорить онъ ей, пока не наступить благополучный часъ; если ты родишь теперь, то родишь раба и непотребнаго человѣка; если потерпишь, «докле небеске планите на уставу стану», то родишь царя царямъ п муррѣйшаго мужа. Она родитъ Александра, которому оракулъ Аполлона пророчитъ, * что онъ будетъ царемъ во всей подсолнеч- ной, благочестивъ и разумомъ великъ, убьетъ отца своего и на сороковомъ году вернется къ матери своей землѣ.

Возвратившійся Филиппъ обрадованъ рожденіемъ сына, который отданъ въ науку къ Аристотелю и Нектанебу; у перваго онъ изу- чаетъ Иліаду и Одиссею, у втораго всякую небесную и Виргиліев- скую («верзилпйской») хитрость, устроеніе небеснаго круга и зодіака и т. п. Одно изъ Аполлоновыхъ прорицаній исполняется: Александръ убиваетъ своего отца Нектанеба, причемъ узнаетъ впервые тайну своего рожденія. Слѣдуетъ далѣе разсказъ о первыхъ подвигахъ Александра, о томъ какъ онъ добылъ чуднаго вологлаваго когня (Букефала), о его войнѣ съ куманами (скиотами греческаго текста) и т. п.

По смерти Филиппа Дарій шлетъ Александру высокомѣрное письмо и дѣтскія игрушки, которыми ему будто бы всего приличнѣе заниматься, какъ ребенку. Этотъ вызовъ приготовляетъ дальнѣйшее развітие повѣсті, отъ которого насъ отдѣляютъ пока другія похож- девія Александра. Между прочимъ онъ осаждаетъ Аөнны, которыми правили въ то время 12 мудрецовъ, державшихъ въ Эллинской землѣ господство судомъ правымъ и разумомъ. Діогенъ, перешед- шій на сторону Александра, научаетъ его взять городъ хитростью. Онъ велптъ поджечь его, при чемъ сгорѣла п церковь аөинская со всѣми своими богами. «И увидѣвъ то, Александръ сказалъ: если бы вы были боги, сами отъ огня сохранили бы себя. И въ жалости п въ радости сказалъ: днесъ черное македонское оружіе оскверни- лось аөинской кровью, не моимъ хотѣніемъ, а ихъ неумѣніемъ. Тутъ стоя сказалъ Діогенъ философъ: тяжко тѣмъ, кто не приемлетъ совѣта мудрыхъ; научи неразумнаго п онъ тебя возненавидить; дай мудрому злабуу, мудрѣе будетъ. И восплакались тогда Аөнны и Оны и смутились всѣ отоги (сметоше се отоци вси) и прослы- шали то цари всеялиескіе, жалуючи аөинскаго паденія великаго.

— 399 —

Услышавъ то, Александръ сказалъ: «головы не разбивъ, мозгу не
достатъ».

Александръ приходитъ въ Римъ. Римляне, услышавшіе объ
участи аөннянъ и подобно имъ управлявшіеся «общиной», встрѣ-
чаютъ его съ дарами и пзъяляніями покорности. Въ числѣ даровъ
упоминаются 12 одеждъ Соломона, его вѣнецъ, стемма царицы
южской Сивиллы, оружіе, принадлежавшее Парису и Аяксу и т. и.
Эллинскіе философы толгуютъ Александру пророчество, бывшее о
его пришествіи въ Римъ; услышавъ его, онъ сказалъ: какъ нзво-
литъ божій промыселъ, такъ и будетъ: сильные надъ сильными
пали, а немощные подвинулись въ крѣпости. Цари запада посы-
лаютъ ему дары и молятъ пощадить ихъ. Смиловался надъ ними
Александръ и, поставивъ Лаумедонта царемъ въ Римѣ и надъ
всѣмъ западомъ, отправляется далѣе въ южныя страны.

Уже въ этой стадіі похожденій Александра мы встрѣчаемся съ
тѣмъ элементомъ чудеснаго, который получаетъ такое особое зна-
ченіе во второй половинѣ псевдокаллисеновой повѣсти. Такъ,
Александрово войско принуждено бороться съ дивьими женами,
доходитъ до «рѣки океана», чтобы затѣмъ направиться къ Египту,
гдѣ основана Александрія, и къ Троѣ, гдѣ Александръ умиляется
вѣрной любви Поликсены, поклонился гробницамъ павшихъ героевъ
и, прочтя «философа нѣкого Омира», говоритъ Менандру и Ари-
стотелю: «лучше бы мнѣ было въ Омировыхъ писаніяхъ явиться
конюхомъ, чѣмъ въ вашихъ царемъ всей земли».

Вернувшись въ Македонію, гдѣ онъ нѣкоторое время отдыхаетъ
послѣ своихъ подвиговъ, Александръ замышляетъ погорить востокъ.
Дарій напрасно пытается остановить его грознымъ посланіемъ.
Первый походъ направленъ противъ Іерусалима. Въ то время
іерусалимскимъ господствомъ и царствомъ обладалъ пророкъ бога
Саваоова, Іеремія. Пророкъ Даніилъ вѣщаетъ ему во снѣ, что
явился предвозвѣщанный имъ освободитель отъ. персидскаго ига.
Александръ вступаетъ въ Іерусалимъ, настроенный благоговѣйно
вѣщимъ сновидѣніемъ. Узнавъ, что евреи поклоняются единому
Богу, творцу неба и земли, онъ говоритъ: «да вѣрую и азь въ нь
и исповѣдоую его... и богъ вашъ да боудеть мнѣ богъ, и мирь
его съ мною да боудеть» — и отказывается отъ дани. Онъ идетъ
въ Египетъ, и Іеремія благословляетъ его: не видать тебя болѣе
этой земли, о Александрѣ! Но и далѣе онъ не оставляетъ его,
являясь ему въ сновидѣніяхъ и наставляя, чтобы въ битву онъ
вступилъ съ именемъ господа Саваоова на устахъ. Благочестіе
Александра было въ рукахъ славанскихъ перескащиковъ однимъ
пзѣ способовъ народнаго приуроченія.

— 400 —

Египтяне сопротивляются Александру, хотятъ подкупить его врача Филпппа, чтобы онъ отравилъ его; когда тотъ отказался, нишуть Александру письмо, въ котором Филпппа обвинялся въ злоумышленіи противъ его жизни. Подозрѣнія царя разсѣялись, когда врачъ выпилъ половину лѣкарственного зелья, которое онъ ему подалъ; Александръ показываетъ ему подметное письмо. «О ве-
ликій царь, воскликаетъ Филпппа, отъ главы твоей зависятъ главы
всѣхъ царей земныхъ; если бы я хотелъ учинить такое, паденіе
твоей главы поколебало-бы весь свѣть—а весь свѣтъ ея не стоитъ».
Египтяне начинаютъ молить о помиловании: помилуй насъ царь
Александръ, нашегоъ царя Нектанеба сынъ: старымъ онъ-отъ насъ
удалился, молодымъ вернулся! — Они толкуютъ Александру пред-
сказаніе Нектанеба и знаменіе, по которому они могутъ узнать
его: надъ кѣмъ сорвется вѣнокъ, который держитъ въ рукѣ его
статуя, и на чью голову падетъ—это будетъ онъ самъ, вернувшійся
къ намъ и поюнѣвшій. Чудо совершается надъ Александромъ,
который велить поставить четыре столба велкихъ и на нихъ
столько-же статуй: свою и своихъ трехъ полководцевъ. Всѣ онѣ
обращены къ востоку, гдѣ съ тѣхъ поръ сосредоточивается пинте-
ресъ дѣйствія: уже Дарій стоитъ съ войскомъ на Евфратѣ и его
битвы съ Александромъ, отвѣчая близко историческимъ фактамъ,
обставлены романическими подробностями. Дарій побѣждень, даже
помощь пндѣйскаго царя Пора не помогла ему. Онъ, когда-то
считавшій себя богомъ, разувѣрился въ своемъ счастьи: когда-то
оно улибалось ему, теперь озрѣлось на него горько; истину ска-
залъ кто-то: кто неправедно сѣетъ, съ плачемъ пожнетъ; кто
много повышается, много и пониженъ будетъ. Когда Александръ,
переодѣтый посланникомъ, узнанъ при дворѣ Дарія, Дарій снова
вѣруетъ въ себя: счастье тихо обратило ко мнѣ лице свое, гово-
ритъ онъ. Но оно снова измѣняетъ ему: Александръ успѣваетъ
скрыться, Дарій убить своими властелями, и умираетъ, утѣшаясь
тѣмъ, что его дочь Роксана (Роксандра, Роксанда) выйдетъ замужъ
за побѣдителя: жалость моя на радость мою право обратился.

Такого рода афористическія изреченія, переходящія къ стилю
пословицъ, должны были привлекать стариннаго читателя. Афо-
ризмами говорить и Поръ («нѣтъ на землѣ радости, гдѣ не при-
нялось бы жалости»), и Александръ. «Царская власть—великая и
высокая тора, говорить онъ, водами и злаками различными укра-
шенная, вѣрнымъ являющаяся благой и преграсной, страшная—
чевѣрнымъ. Кто взойдетъ на нее и увидитъ ея ярасу, не думай,
чтобы захотѣть слѣзть съ нея, если разумно съумѣть на ней
удержаться».

— 401 —

Побѣдивъ Дарія и повѣнчавшись съ Роксаной, Александръ пи-
шетъ письмо матери своей Олимпіадѣ и Аристотелю. Семь лѣтъ
не писалъ онъ имъ о себѣ, но Роксана его измѣнила: знайте,
пока любовь къ женщинѣ не посѣтила моего сердца, ни вы, ни
домашніе не приходили ми въ на умъ; лишь теперь я начінаю по-
мышлять о мирѣ, какъ до тѣхъ поръ думалъ о войнѣ. Не смотря
на это, онъ снова отправляется въ путь, оставивъ Роксану. Путь
лежитъ на востокъ, до окранинѣ земли, среди чудессъ и диковинокъ:
дикихъ женщинъ, шестиногихъ и шестпрукихъ людей, исполні-
скихъ муравьевъ и чудовищныхъ раковъ и т. п. Перспектива
всесвѣтнаго царствованія развертывается шире, и вмѣстѣ съ ней
памятники падшаго величія, напоминающіе о смерти. На блажен-
номъ (макарійскомъ) островѣ Александръ находить потомковъ
Сиова (нагомудрца), ведущихъ ангельскую жизнь, непричастныхъ
людскимъ смутамъ; ему жаль своихъ македонянъ, а то бы онъ
остался съ ними. Эванть, цары блаженныхъ людей, говорить ему:
иди съ миромъ; когда ты овладѣешь всею землею, ты возвратишься
въ нее, не видавъ своей родины. Надпись въ городѣ Солнца вѣ-
щаетъ ему смерть; человѣкообразныя птицы останавливаютъ его
словами: пусть не идетъ далѣе, ему не видать рая; пусть вернется:
его ждетъ Индія и Порово царство.

Мы опять вступаемъ въ область болѣе определенныхъ отноше-
ній, напоминающихъ исторію: Александръ побѣждаетъ Пора, Ама-
зонки признаютъ его господство; онъ идетъ посломъ, подъ именемъ
Антигона, къ царицѣ Кандакіи и по дорогѣ посѣщаетъ жилища
боговъ и отжившихъ героевъ. Болѣе, чѣмъ этотъ баснословный
эпизодъ, долженъ былъ обратить вниманіе древнерусскаго читателя
разсказъ, распространенный у насъ подъ вліяніемъ откровеній,
приписанныхъ Меодію: о томъ, какъ Александръ затворилъ за
двумя горами, сошедшимися по его молитвѣ, нечистые народы
сѣвера.

Онъ готовится идти въ Вавилонъ; пророкъ Іеремія является ему во снѣ и вѣщаетъ: «се бо число 40-го лѣта свершается, четверосъставнаго тѣла твоего естество возвратитися имать въ землю, отъ неяже взято бысть». Отсюда и до конца романа, быстро приближающагося къ развязкѣ, мысль о смерти не оставляетъ Александра: среди празднествъ въ Вавилонѣ, куда собрались всѣ народы и властители, гдѣ являются къ нему Аристотель и Олимпіада, она сказывается во всякомъ его словѣ. Онъ умвраетъ отравленный. «Роксана же царница багрланицу царскую раздра до земли и власы главы своей распространъ и съ плачемъ и жалостію отъ болѣзнела сердца ко Александру яко къ живу глаголаше:

ПСТ. РУС. ЛЯТ. Т. І.

26

— 402 —

о Александре, всего свѣта царю и храбрый господине, премудрый во человѣчахъ, не приши-ли мене, поне въ чужей земли оставилъ меня еси, а самъ яко солнце съ солнцемъ подъ землю зашелъ еси? О небо, солнце, луна и вся звѣзды, дряхлымъ образомъ срыдайте ми плачь! О земле и основаніе вѣчныхъ утвержденій, горы же и холмы, плачитеся со мною днесъ и поточите источники слезъ, дондеже езера наполнятся и горы напьются пелыни, ибо и горести всякія горчайши мнѣ зѣло днесъ!» Она убиваетъ себя надъ тѣломъ Александра и похоронена вмѣстѣ съ нимъ въ золотыхъ ковчегахъ на столѣ, донинѣ стоящемъ посреди Александріи.

Романъ объ Александрѣ Великомъ принадлежитъ гъ лучшимъ произведеніямъ, завѣщаннымъ намъ отживавшимъ классическимъ міромъ. Трудно сказать, на сколько древне-славянскіе книжники овладѣли его идеальной стороной, на сколько имъ понятенъ былъ этотъ дѣйствительно привлекательный образъ юной силы, не знающей предѣла своимъ порывамъ и постоянно борящейся съ сознаниемъ, что эти предѣлы есть; развивающейся въ трагическомъ противорѣчии юныхъ надеждъ и напоминаній о тѣнности всего существующаго. То, что осталось отъ этой повѣсти, перейдя въ сказки и преданія и свидѣтельствуя о давней популярности сюжета, указываетъ, что въ народной памяти отложилсь лишь его баснословныя стороны. Такъ въ Греціи, Болгаріи и у насъ (¹).

2. Источникомъ разсказовъ о Троянскихъ дѣяніяхъ было для среднихъ вѣковъ короткое изложеніе ихъ у талкъ называемыхъ Дарета и Диктиса. Писатели, скрывшіеся подъ тѣмъ и другимъ именемъ и заслонившіе для средневѣковаго человѣка авторитетъ Гомера, предлагали сжатый, схематическій перечень событий, которыхъ они будто бы были очевидцами, тогда какъ на самомъ дѣлѣ они были поздними и неумѣлыми компилаторами. Тестъ Диктиса сохранился лишь въ латинскомъ пересказѣ; существованіе гречеслаго оригинала предполагалось на основаніи частыхъ упоминаний у византійскихъ писателей. Малала не разъ ссылается на Диктиса какъ на свой источникъ. Въ Византіи онъ долженъ былъ быть особенно популярнымъ: онъ называетъ себя грекомъ съ острова Крепта, сопровождавшимъ подъ стѣны Трои Идоменея; онъ возвеличиваетъ греческихъ героевъ передъ варварами троянцами, которые ругаются надъ трупами враговъ, тогда какъ напр. греки

¹) Угнчъ, Zivot Aleksandra Velikoga. U Zagrebu 1871; его-же: Zivot Aleksandra Velikoga po tekstu recensije bugarske, vъ Starine V, 1373 г.—Новогосвичъ, Приповетка о Александру Великом. у Београду, 1878 г.—Zacher, Pseudocallisthenes. 1867.

— 403 —

обходятся почтительно съ женами побѣжденныхъ. Другое дѣло—
Даретъ: онъ троянецъ родомъ, сражавшійся противъ грековъ и
оставшійся въ Троѣ послѣ взятія города, вмѣстѣ съ партіей Анте-
нора. Освѣщеніе эпическаго разсказа выходитъ у него противо-
положное Диктису: онъ въ извѣстномъ смыслѣ пѣснотворецъ тро-
янъ. Оттуда его популярность на западѣ, гдѣ она поддерживалась
литературной басней о троянскомъ происхожденіи ново-европей-
скихъ народностей, любившихъ возводить свое начало къ культур-
нымъ преданіямъ Рима, и далѣе—къ Энею и Троѣ. Большинство
европейскихъ разсказовъ и поэмъ о троянскихъ дѣяніяхъ почерпало
свое содержаніе главнымъ образомъ изъ Дарета: такъ Benoit de
Sainte More въ своемъ Roman de Troyes, послужившемъ въ свою
очередь источникомъ прозаической Historia destructionis Trojae
Гвидона de Columna. Послѣдняя извѣстна въ русскихъ переводахъ
XVII и XVIII вѣковъ.

Древніе русскіе читатели познакомились съ содержаніемъ тро-
янскихъ дѣяній изъ переводныхъ хроникъ Малалы и Манассіи.
Въ славянскій переводъ послѣдней вставлена, послѣ разсказа о
Троянской войнѣ, принадлежащаго самому Манассіи, особая редак-
ція троянской повѣсти, перешедшая въ сокращеніи, вмѣстѣ ст.
хроникой, и въ позднѣйшіе хронографы. Въ Ватиканскомъ списѣ.
Манассіи, писанномъ около 1350 года, эта повѣсть, отличающаяся
признаками народно-болгарскаго нарѣчія, озаглавлена: «Повѣсти
о извѣствованныхъ вещехъ еже о кралехъ притча и о рожденихъ
и прѣбыванихъ». Существуютъ и хорватско-глаголіческіе тексты
той-же повѣсти, восходящіе, какъ и народно-болгарскій, къ болѣе
древнему оригиналу, которому слѣдуетъ вмѣнить нѣкоторыя осо-
бенности языка, отличающія извѣстныя намъ редакціи. Въ числѣ
пхъ слѣдуетъ замѣтить слова романско-латинскаго облика: габи-
лота (javelot, gavelot, gabilotto), кастель (castellum, castello), tenta
(tentorium), преобладаніе латинскихъ наименованій для греческихъ
тероевъ и боговъ: Оурикшешь—Ulixes, Ипитеръ—Юпитеръ, Дис-
вошькордна — Discordia вм. Ёріє, Веноуша — Venus и т. п. Все
это на столько же можетъ служить къ опредѣленію оригинала,
съ котораго работалъ первый славянскій переводчикъ «повѣстп»,
на сколько къ опредѣленію той славянской мѣстности, гдѣ возможны
были подобныя литературныя вліянія.

Разсказъ начинается описаніемъ Троянской мѣстности, родосло-
віемъ троянскихъ царей до Пріама и зловѣщамъ сномъ Гекубы:
что сынъ, имѣющий родиться отъ нея, будетъ причиной гибели
Трои. Вслѣдствіе этого мальчикъ Парисъ (Парижъ) заброшенъ,
воспитывается у пастуха; явившись на свадьбу Пелея, рѣшаеть

*

— 404 —

извѣстный споръ трехъ богинь въ пользу Венеры, которая обѣщает ему обладаніе Еленой. Не смотря на пророческія вѣщанія Кассандры, Парисъ отправляется на службу къ царю Менелаю, съ женой котораго объясняется въ любви, начертывая на бѣломъ убрусьѣ червленнымъ виномъ слова: Елена царица, люби меня, и я тебя полюблю.—Когда она предупреждаетъ его объ опасностяхъ, которыя грозятъ ему со сторонъ ея мужа, онъ отвѣчаетъ: о госпожа мол, Елена, знай, чтобъ за службу мою я не ожидаю другой награды, громѣ тебя; я скорѣе готовъ принять муки, чѣмъ долго томиться по твоей красотѣ. И отвѣчала ему царица Елена: о Александръ, я не ставлю этого въ вину тебя: такъ прилично говорить такому витязю, какъ ты, который видитъ такую красоту и—любить. Парисъ увозитъ ее, и затѣмъ разсказъ о троянскихъ дѣяніяхъ идетъ довольно компендіозно, отъ похода греческихъ царей до смерти Полимнестора, мало останавливалось на изображеніи военныхъ доблестей и битвъ и развивая на ихъ счетъ другіе эпизоды, интересные для характеристики источника, которымъ пользовался составіе повѣсти. Въ славянскихъ синисахъ она кончается размышліемъ о смиреніи: «И тако сончася тройское кралевство... и тако Богъ смѣрлетъ възносящихъ ся и сѣмя нечѣстивыхъ потрѣбитъ, якоже пророкъ провозвѣсти, глагола: видѣхъ нечѣстиваго прѣвѣзносяща ся и бысяща ся, и мимо идохъ, и не обрѣте ся мѣсто къ тому, яко Богъ праведенъ и правду възлюби, а пути нечѣстивыхъ потрѣби... Аминь». Такое заключеніе рассказа обличаетъ желаніе ввести его въ кругъ христіанскаго міровоззрѣнія. Древнія повѣсти, ходившія въ средѣ русскихъ читателей, почти всѣ отличаются христіанскимъ приуроченіемъ. Такъ въ нашей Александріи трагическая судьба героя является въ свѣтѣ христіанскихъ идей; гибель Троя естественно вела къ тому-же освѣщенію. Но оно вовсе не видно въ ходѣ разсказа, тогда какъ въ Александріи христіанская идѣя тѣсно связана съ его развитіемъ, не отмѣняющимъ, а скорѣе видоизмѣняющимъ классическую постановку типа. Въ Троянской повѣсти, наоборотъ, ничто не приготовляетъ къ ея нравоучительному заключенію: что Троя нашазана за свою гордію. Оно не выведено изъ содержанія повѣсти, а приставлено извѣ въ связи съ преданіемъ, которому вставка въ русскомъ Луцідаріи даетъ суевѣрный оттѣпокъ: «Таможъ было превеликое Трояское царство; зомерзкого-жь ради волхвованія раззорися попущеніемъ божія чудовѣйства и въ конечную гибель осуждено, яко отнюдь тамо нѣсть жилища человѣкомъ, но дивѣе звѣріе и зміевѣ тамо пожираютъ». Авторъ очеидно не переработалъ внутреннее содержаніе своего разсказа; народныхъ приуро-

— 405 —

ченій немного и они колеблется: рядомъ съ классическими именами боговъ и героевъ являются Цвѣтана — Ифпгенія и Юнаа— Юнона; Тебоушь—Өебъ называется богомъ, Инптертъ (Юптертъ)— пророкомъ, какъ «вилами пророчицами» названы богини, являются на судъ Париса.

Перешедшія въ средніе вѣка повѣсти объ Александрѣ и Троянскихъ дѣяніяхъ предъявили поэтническому творчеству и стилистической находчивости новыхъ поэтовъ неодноковыя требованія. Романъ Псевдо-Каллисөена являлся законченнымъ цѣлымъ, способнымъ возбудить къ самодѣятельности самую вялую фантазію. Не говоря объ европейскихъ воспропизденіяхъ этого сюжета, можно смѣло сказать, что славянская Александрія принадлежитъ къ нацболѣ интереснымъ и удобочитаемымъ между нашими станцинными повѣстями. Другое дѣло компендіи Троянскихъ дѣяній у Дарета и Диитиса: только богатая культурная среда могла одѣть новой плотью ихъ жалкіе остовы, внеса въ нихъ начала нового литературнаго развитія. Троянская повѣсть, вставленная въ переводную лѣтонись Макасси, осталась на уровне Дарета и Диитиса(1).

2. Въ нынѣ утраченной рукописи, заключавшей, въ числѣ другихъ статей, Слово о полу Игоревѣ, находилась ві переводная византійская повѣсть, заглавіе которой такъ значится въ позднѣйшемъ синскѣ: Делніе прсжнихъ временъ и храбрыхъ человѣкъ о дерзости и о храбрости і о бодрости прекраснаго Девгенія. Героемъ этой повѣсти явлется Девгеній Акритъ, Василій Дигенисъ Акритъ греческой поэмы, относимой ея издателями къ Х вѣку и воспѣвающей подвиги народнаго греческаго витязя, стража византійскихъ границъ противъ сарацинскихъ набѣговъ (оттуда его прозвище: Акритъ), имя котораго до сихъ поръ звучитъ въ преданіяхъ и пѣсняхъ Греціи. Эти пѣсни позволяютъ восполить икоторые пробѣлы въ напечатанномъ недавно текстѣ поэмы; утраченное начало ея можно возстановить пока по славянскому «Дѣянію», которое въ свою очередь дошло до насъ въ отрывочномъ видѣ.

Бабка Дигениса-Девгенія—вдова знаменитаго Андроника Дуби, прославившагося въ царствованіе Θεοδορы и Льва Мудраго. У ней одна дочь и пять сыновей—въ поэмѣ; въ славянскомъ дѣяніи— ихъ трое. Аравитскій царь Ампръ (т. е. Эмиръ) похищаетъ кра-

1) Микловичъ, Trojanska prica. Zagreb, 1871.—Ягичч, Ein Beitrag zur serbischen Annalistik mit literaturgeschichtlicher Emleitung, въ Archiv f. slavische Philologie II, стр. 21—25.—Dunger, Die Sage vom trojanischen Kriege. Leipzig 1869.

— 406 —

савицу, когда мать была въ церкви, братья на охотѣ. Неутѣшная
мать жалуется сынновьямъ: «чада моя милая, никимъ-же необжена
града сего, развѣе имѣли есте у себя вы едину сестру, и та нынѣ
похищенна руками Амира царя аравитцкіе земли; и урва ми сер-
дечное кореніе и унзе мя яко бездушную трость. А нынѣ закли-
лаю вы, чада моя возлюбленная, да не преслушати вамъ запо-
вѣди моея: идите вы, угоните Амира царя и отоймите сестрицу
свою прекрасную». Братья отправляются на поски, доходятъ до
Амира, упрекаютъ его за похищеніе сестры «татьбою» и спра-
шиваютъ, гдѣ она. Амиръ указываетъ на гору: тамъ посреди тру-
повъ лежитъ и тѣло сестры ихъ, убитой за то, что не исполнила
его воли. Въ этомъ мѣстѣ греческая поэма примыкаетъ къ раз-
сказу, содержаніе котораго до сихъ поръ передано было по сла-
вянскому Дѣянію. Братья принимаются искать тѣло сестры и, не
находя его, угрожаютъ Амиру смертью. Тогда онъ говоритъ, что
она жива, и опъ полюбилъ ее; если они согласны взять его въ
зятья, онъ отречется отъ Магомета и поселится въ Имперіи. Слѣ-
дуетъ свиданіе братьевъ съ сестрой и путешествіе Амира съ не-
вѣстой къ ея матери, которая встрѣчаетъ ихъ радостно. Между
тѣмъ мать Амира, узнавъ объ удаленіи сына, пишетъ ему письмо,
въ которомъ укоряла его за измѣну вѣрѣ отцовъ и умоляла, подъ
страхомъ своего проклятія, вернуться на родину. Амиръ рѣшается
ѣхать, чтобы посѣтить мать и снова вернуться, и просить жену
инкому не говорить о полученномъ имъ письмѣ. Между тѣмъ на-
мѣреніе его обнаружилъ шурьямъ вѣщій сонъ; они находятъ всад-
никовъ, посланныхъ матерью Амира, а его самого осыпаютъ упре-
ками. Жена примиряетъ его съ братьями; рѣшено, что Амиръ
поѣдетъ одинъ и постарается скорѣе вернуться. Онъ дѣйстви-
тельно вскорѣ возвращается, склонивъ мать свою принять христі-
анство иѣхать съ нимъ къ грекамъ.

Настоящій герой поэмы, Василій Дигенисъ (т. е. двоеродный,
сынъ сарацина - Амира и гречанки), выступаетъ на сцену лишь
начиная съ ея четвертой пѣсни. Она говоритъ намъ о его рождě-
ніи и воспитаніи, о первыхъ подвигахъ на охотѣ, приводящихъ
въ восхищеніе его отца и дядей, о его дивной красотѣ. Когда
окончилось его военное воспитаніе, Амиръ удалится отъ дѣлъ,
чтобы посвятить себя исключительно подвигамъ благочестія, а Диге-
нисъ принимаетъ начальство надъ палликарами, знакомится съ
жизнью апелатовъ-разбойниковъ и всюду распространяетъ страхъ
своего имени.

Къ наимолѣе интереснымъ эпизодамъ поэмы принадлежитъ раз-
сказъ о любви Дигениса къ Евдокіи, дочери стратига Дуки. Молва

— 407 —

объ ея необычайной красотѣ дошла до него; однажды, проѣзжая
мимо мраморнаго дворца ея отца, онъ остановился и запѣлъ
любовную пѣснь. Дѣвушка не рѣшается сама выглянуть въ окно
и приказываетъ сдѣлать то своей кормилицѣ. Увидѣвъ пѣвца,
кормилица восклицаетъ: О, еслибъ небо внушило отцу твоему
мыслъ взять его въ зятья! Прекраснѣе его нѣтъ никого на свѣтѣ! —
Тогда сама дѣвушка смотритъ на него сквозь щель. Между тѣмъ
Дигенисъ распрашиваетъ людей, принадлежить ли этотъ дворецъ
Дукѣ и здѣсь ли живетъ его дочь. Дука отвѣчаетъ, выдавая себя
за слугу: многіе смѣльчаки пытались похитить красавицу, но по-
падали во власть ея отца и были преданы смерти. Дигенисъ,
догадавшись, съ кѣмъ имѣтъ дѣло, говоритъ, что хочетъ взять
за себя дѣвушку съ согласія отца, и проситъ слугу помочь ему.
Тотъ отказывается. Дигенисъ подходитъ подъ окно дѣвушки: «Дай
мнѣ знать, говоритъ онъ, любишь ли ты меня или любишь дру-
гаго—я не хочу дѣйствовать противъ твоей воли». Евдокія посы-
лаетъ кормилицу сказать ему: Богъ покажетъ тебя, что я ношу
тебя въ сердцѣ; если ты Василій Дигенисъ, то знай, что отецъ
мой подстерегаетъ тебя, онъ жестокъ и тебя не пощадить; бере-
гись, юноша, и не подвергайся опасности ради меня. По просьбѣ
Дигениса она показывается въ окнѣ и отнускаетъ его со словами:
Иди съ чувствомъ радости, о юноша, и не забывай меня. Въ ту
же ночь Дигенисъ похищаетъ красавицу, сражается съ посланной
за нимъ погоней и выбиваетъ изъ сѣдла братьевъ невѣсты. Ста-
рый Дука принужденъ смириться и даетъ согласіе на свадьбу
Дигениса. Брачныя пиршества продолжаются три мѣсяца; ихъ не
описать и не разсказать, вся природа въ нихъ участвуетъ: земля
разцвѣла отъ веселья, горы пляшутъ, скалы сладко поютъ и рѣки
замедлили свой бѣгъ. Послѣ свадьбы Дигенисъ съ женою отправ-
ляется къ гранцамъ для ихъ защиты и съ этихъ поръ получаетъ
прозвище Акрита. Его подвиги и его поединки съ богатырями и
дикими звѣрями даютъ содержаніе 7-й книгѣ поэмы. Онъ борется
съ дракономъ, напавшимъ въ образѣ юноши на Евдокію; пора-
жаетъ льва, вступаетъ въ поединокъ съ тремя знаменитыми пред-
водителями апелатовъ-разбойниковъ. Одинъ изъ нихъ, Филепаппъ,
желая отмстить за свое пораженіе, обращается къ помощи воин-
ственной Максимо, происходившей по преданію отъ амазонокъ.
Дигенисъ побѣждаетъ ее въ бою, а ея спутниковъ обращаетъ въ
бѣгство. Максимо проситъ его возобновить поединокъ на слѣдую-
щее утро: она является въ роскошной одеждѣ, въ золотокъ пан-
цырѣ, на бѣломъ, какъ снѣгъ, конѣ. Дигенисъ ранитъ ее въ
пальцу правой руки; она выронела свой мечъ и тренещетъ за

— 408 —

свою жизнь. Дигенису она говоритъ, что рѣшилась сохранить
свою дѣвственность для того, кто побѣдить ее. Дигенисъ отвѣ-
чаетъ, что онъ женатъ, но подъ копецъ не можетъ устоять про-
тивъ соблазна. Когда, разставшись съ грасавницей, онъ является
къ женѣ, она спрашиваетъ его, почему онъ такъ долго замѣшкался
съ Максимой. «Эта мысль меня тревожитъ; Господь, вѣдающий
тайныя прегрѣшенія, проститъ тебя твой проступокъ; но бойся
впередь Божьяго правосудія. На него я возлагаю свою надежду;
онъ защититъ тебя и спасетъ твою душу». Дигенисъ принужденъ
обмануть жену: Максимо была ранена, я перевязалъ ея руку;
вотъ почему я замѣшкался, душистое мое яблоко, потому что не
хочу прослить убійцей женщинъ.

Послѣднія пѣсни поэмы (8 — 10) описываютъ жизнь Дигениса
въ его прекрасномъ дворцѣ на берегу Евррата, смерть его отца
и матери и его собственную кончину. Передъ смертью онъ долго
бесѣдуетъ съ своей женой, которая не пережила его.

Содержаніе русскаго Девгенія представляетъ значительныя отмѣны
противъ греческой поэмы: разногласія являются не только въ нѣко-
торыхъ именахъ и подробностяхъ разсказа, но и во всей его
постановкѣ. Греческая поэма, воспѣвал народнаго героя, касалась
историческихъ и генеалогическихъ фактовъ, съ имѣмъ связанныхъ,
ставила дѣйствіе въ опредѣленной мѣстности, обусловленной исто-
рическими отношеніями повѣсти. Все это, за немногими исключе-
ніями, стерто въ русскомъ Дѣяніи, въ которомъ дѣйствующія лица
и мѣстность въ значительной мѣрѣ отрѣшлись отъ опредѣлен-
ности историческаго сказанія, представляя то и другое въ спяш-
вающихся очертаніяхъ сказки. Сказочнымъ стилемъ отзываются и
слѣдующія подробности Дѣянія, не находящіяся въ поэмѣ: мать
Амира, удалившагося въ греческую землю, не шлетъ ему грамоты,
а посылаетъ трехъ сарацинѣ, съ тѣмѣ чтобы они увезли царя
вмѣстѣ съ любимой его дѣвицей. Она даетъ имъ три вѣщія книги
и трехъ коней: одинъ конь вѣтреница, другой громѣ, третій
молнія. Какъ выведете Амира съ его дѣвицей изъ греческой земли
и сядете на вѣтреницу, никѣмъ не будете видимы—говоритъ она
имѣ; какъ войдете въ сарацинскую землю и сядете на громѣ-коня,
тогда услышать всѣ аравитяне сарацинской земли; какъ сядете
на коня молнію, невидимы будете въ греческой землѣ. Побѣжден-
ная Максимо молитъ Девгенія: многихъ царей и королей я побѣ-
дила; теперь Господь покорилъ меня тебѣ; если ты сочетаетешься
со мною и мы будемъ вмѣстѣ, никто не будетъ въ силахъ проти-
востоять намъ. Но мудрый Девгеній посмотрѣлъ въ вѣщую книгу
«о житіи своемъ и о смерти» и досмотрѣлся въ ней: коли онъ

— 409 —

соединится съ Максимой, жить ему шестнадцать летъ, если овладеть преврасной дочерью стратига (Евдокией), то тридцать шесть— и онъ отказывается отъ предложенного союза. Сравненіе этого эпизода съ соответствующимъ ему въ поэмѣ улазываетъ, какъ различно отнеслись къ одному и тому же содержанію авторъ поэмы и перескащикъ Дѣянія. Первый воспитваетъ не только подвиги своего героя, но и любовь, передъ силой которой склоняются слабые смертные; мѣсяцъ май—для него царь надъ мѣсяцами, краса земли, одѣвающейся въ фіалки и розы, которыми она соперничаетъ съ красотой неба; мѣсяцъ любви, когда все влечетъ къ утѣхамъ Афродиты. Девгеній самъ отдается обаянію этого чувства, измѣняя женѣ ради амазонки Максимы. Весь этотъ эротическій элементъ значительно сохраненъ въ нашемъ Дѣяніи; оставлено лишь то, что не выходило за предѣлы брачной или вѣнчающейся бракомъ связи. Если уже въ поэмѣ любовная интрига Дигениса вызвала благочестивыя размышленія Евдокіи, то въ русскомъ Дѣяніи благочестивое настроеніе усилено по возможности: христіанскіе витязи, готовясь къ бою, поютъ ангельскую пѣснь; гдѣ они стоять, тамъ словно солнце сіяетъ, гдѣ круглать Амира, тамъ апъ тьма темно— какъ въ духовномъ стихѣ о Дмитровской субботѣ: «христіане-то какъ свѣчки тенятся, а татары какъ смола черна» и т. и. Национально политическая противоположность мусульманскаго и византійскаго міровъ, вѣковая борьба между ними, въ которой выступилъ охранитель византійскихъ границъ Дигенисъ, поняты спеціально какъ противоположность исповѣданій: борятся не столько сарацины и греки, сколько мусульмане и христіане. Отличія греческой поэмы отъ Дѣянія ведутъ къ предположенію, что источкомъ послѣдняго была какая-нибудь повѣсть о подвигахъ Дигениса, отличавшаяся сказочнымъ стилемъ и благочестиво-христіанскимъ освѣщеніемъ содержанія. Тоже слѣдуетъ предположить и относительно византійскаго подлинника напр. нашей Александріи, въ значительной мѣрѣ допустившей элементъ христіанскаго приуроченія. Какъ Александрія и Троянская повѣсть, Дѣяніе Девгеніево пришло къ намъ, по всей вѣроятности, изъ славянскаго юга, хотя оно и незвѣстно изъ южнославянскихъ рукописей (¹).

4. Въ русскихъ рукописяхъ XVI—XVII вѣка сохранилось «Сказаніе о Вавилонскомъ царствѣ», несомнѣнно принадлежащее къ числу византійскихъ повѣстей, съ которыми древняя Русь знако-

¹) Веселовскаго, Отрывки византійскаго эпоса въ русскомъ, Вѣстникъ Европы 1875 г. апрѣль, стр. 750 и слѣд. — Sathas et Legrand, Les exploits de Digenis Akritas. Paris 1875.

— 410 —

милась при посредствѣ южно-славянскихъ переводовъ и передѣлокъ.
На византійское происхожденіе повѣсти указываетъ уже то обстоя-
тельство, что весь ея интересъ исчерпывается идеей политическаго
значенія Византія; южно-славянскій отпечатокъ остался, быть
можетъ, въ нѣкоторыхъ именахъ, талъ что и въ этомъ случаѣ
между древней Русью и Византіей придется допустить южно-сла-
вянское литературное посредство. Какъ давно стало у насъ извѣ-
стно Вавилонское сказаніе — рѣшить трудно; что касается до его
древности вообще, то сохранилось одно русское свидѣтельство,
изъ которого не трудно заключить, что уже въ XII вѣкѣ общія
очертанія повѣсти были извѣстны въ визаптійскомъ мірѣ; съ
другой стороны памятники нѣмецкаго эпоса XII—XIII вѣковъ
указываютъ на знакомство съ нѣкоторыми изъ ея мотивовъ: съ вави-
лонскимъ царемъ Василіемъ, съ образомъ пустыннаго Вавилона,
населеннаго чудовищами, съ тайнственнымъ посольствомъ за его
драгоцѣнностями и святынею. Разсказъ начинается баснословною
повѣстью о Навуходоносорѣ—найденышѣ, воцаряющемся въ Ва-
вилонѣ и повелѣвающемъ учинить знаменіе змія на всей город-
ской утвари, на платьѣ и оружіи, на знаменахъ и хоромахъ.
Самъ онъ велилѣ сдѣлать себѣ мечѣ — самосѣкъ, «аспидъ змій»;
во время битвы мечѣ самъ вылетаетъ изъ ноженъ и начинаетъ
сѣчѣ враговъ безъ милости. Умирая, царь завѣщалъ задѣлать
мечъ въ городскую стѣну, заклиная не вынимать его до скончанія
вѣка. Въ минуту опасности, сынъ его Василій, побуждаемый
просьбами вавилонянъ, нарушилъ отцовскій завѣтъ: тогда мечѣ-
аспидъ, выпорхнувъ изъ ноженъ, отсѣкъ голову самому царю и
многихъ другихъ изрубилъ, а змѣи, что были на платьяхъ, на
ратной сбруѣ и т. д., ожили и поѣли всѣхъ вавилонянъ. Съ
тѣхъ поръ Вавилонъ онустѣлъ, его населили дикіе звѣри и чу-
довища, исполнскій змѣй лежитъ согнувшись вокругъ города.
Слѣдующій отдѣлъ повѣсти открывается посланіемъ греческаго
императора Льва въ Вавилонъ съ тѣмъ, чтобъ испытать, какъ
лежать тѣла трехъ святыхъ отроковъ Ананіи, Азаріи и Мисаила,
и взять отъ нихъ знаменіе. Послами идутъ грекъ, обежанинъ и
славянинъ. Среди разныхъ чудесъ и опасностей они проникаютъ
въ Вавилонъ, поклонились мощамъ угодниковъ, хотятъ взять съ
ихъ гробницы кубокъ съ миррой и ливаномъ, и отнести его къ
царю, какъ знаменіе. Голосъ отъ гробницы останавливаетъ ихъ:
пусть пойдутъ въ царевы палаты и тамъ возьмутъ знаменіе. Въ
палатахъ Навуходоносора они находятъ два вѣнца: одинъ Наву-
ходоносора, «царя Вавилонскаго и всея вселенныя», другой—его
царицы; при нихъ грамота на греческомъ языке, въ которой ска-

— 411 —

зано, что вѣнцамъ этимъ надлежитъ быть на императорѣ Львѣ е
его супругѣ. Послы захватили еще сердоликовую крабицу съ
багряницей и то и другое приносятъ императору, котораго па-
тріархъ вѣнчаетъ знаменіемъ Вавилона. Власть надъ вселенной,
всемірная имперія символически перенесена имѣстѣ съ вѣнцемъ.
Навуходоносора изъ Вавилона въ Византію, вступавшую такимъ
образомъ въ наслѣдіе древняго міра. Эта идея византійскаго по-
литическаго самосознанія, разрабатываясь послѣдовательно, вела
къ представленію Византіи, какъ источника политической власти
вообще. Отсюда она могла передаваться далѣе; въ стилѣ легенды
это выражалось дальнѣйшею передачей царственного вѣнца. Такъ
въ одномъ спискѣ Вавилонской повѣсти византійскій царь Василій
посылаетъ князю Владиміру Кіевскому «сердоликову крабицу со
всѣмъ виссономъ царскимъ» и шапку мономахову «иже взято отъ
Вавилона»; такъ составился разсказъ о присылкѣ царственныхъ
регалій византійскимъ императоромъ Константиномъ (эпонимомъ
Византійской имперіи) русскому князю Владиміру (эпониму рус-
скаго князя), разсказъ встрѣчающійся въ позднѣйшихъ лѣтопис-
ныхъ сборникахъ и хронографахъ, въ отдѣльномъ сказаніи о
великихъ князьяхъ владимірскихъ, упоминаемый, какъ нѣчто
общензвѣстное, и въ повѣсти о Новгородскомъ клобукѣ. Власть
московскихъ царей представлялась унаслѣдованной отъ Византіи,
вынесенной изъ нея, какъ говорить Юаннъ Грозный въ народной
пѣсниѣ:

Есть чѣмъ царю мнѣ похвастати:

Я повынесъ царенье изъ Царь-града.

Среди древне-русскихъ повѣстей Вавилонское сказаніе выдается
своимъ характеромъ религіозно-политическаго памфлета.

Съ сказаніемъ о Вавилонскомъ царствѣ удобно соединить раз-
боръ другой, только что упомянутой повѣсти: о Новгородскомъ
бѣломъ клобукѣ, будто-бы вывезенномъ изъ Рима для новгородскаго
архіенископа Геннадія какимъ-то Дмитриемъ, въ которомъ предпо-
лагаютъ Дмитрия толмача. Идея того и другаго сказанія одна и
таже: передача власти, привязанной къ извѣстному символу;
только на этотъ разъ разумѣется власть религіозная и пути пере-
дачи другія: изъ Рима въ Византію, а далѣе на Русь и, тѣснѣе,
въ Новгородъ. Основаніемъ русской легендѣ послужила какая-
нибудь византійская повѣсть, разработавшая, въ интересахъ визан-
тійской церкви, древнее баснословное сказаніе о Константинѣ
Великомъ и Сильвестрѣ. Эта-то повѣсть будто-бы принесена была
въ Римъ нѣкоторыми благочестивыми греческими мужами, бѣжав-
шими изъ Константинополя послѣ турецкаго погрома; она пере-

— 412 —

ведена была на латинскій языкъ, но латиняне утаили ее «срама ради». Какъ въ одномъ спискѣ сказанія о Вавилонѣ власть, перенятая у него Византіей, передается далѣе на Русь, такъ и къ византійскому религіозному памфлету придѣлано было русское продолженіе — и въ результатѣ явилась повѣсть о Новгородскомъ бѣломъ клобукѣ.

Въ слѣдующей передачѣ повѣсти по возможности выдѣлены другъ отъ друга различные элементы, изъ которыхъ она составилась.

Въ началѣ идетъ рассказъ о побѣдѣ Константина Великаго надъ Максентіемъ, объ обращеніи его въ христіанскую вѣру и крещеніи папой Сильвестромъ, по велѣнію апостоловъ Петра и Павла, явившихся императору во снѣ. Сильвестра онъ чтитъ «яко Бога, и отца его себѣ и папою именова»; онъ хочетъ возложить на главу его царскій вѣнецъ, но пана противится тому. Снова являются императору святые Петръ и Павелъ и показываютъ ему въ рукахъ своихъ одѣяніе бѣто, еже «достойно бяше святителемъ носити на главѣ» Императоръ велитъ привести передъ себя «ризношвецъ мудрѣйшихъ» и сотворить «клобукъ бѣлъ блаженному папѣ», который торжественно возлагаетъ на его голову. «Въ триадцатое лѣто царства своего благовѣрный царь Константинъ совѣтъ благъ пріемъ и рече: яко идѣже святительска власть и христіанскаго благочестія глава Небеснымъ Царемъ установлена бысть, не у достойно есть тамо власть имѣти земному царю. И написанія благочинѣ предавъ и благословеніе отъ паны вземъ и великій Римъ поручи ему; самъ же приіде въ Византію и созда градъ великъ и славенъ, и нарече его во имя свое Константинъ-градъ, и живаше ту».

Здѣсь начинается собственно византійское продолженіе летенды, внушенное распредъ восточной и западной церквей и желаніемъ отдать первой первенство православія, символически выраженное въ бѣломъ клобукѣ или тіарѣ. По преставленіи Сильвестра бѣлый клобукъ былъ въ великомъ почитаніи; но вскорѣ настали другія времена: діавольъ воздвигъ нѣкоего цари Карула (Карла) именемъ и папу Єармуса (Формоза), «и научи ихъ прельстити христіянскій родъ своими ложными словесъ и ученіи; и отступити повелѣша отъ православныя вѣры, и раздрати соединеніе благочестія святыя апостольскія церкви*»; «въ Аполлинаřеву ересь превратишася и опрѣсночная вмѣниша въ правду» и «святаго бѣлаго клобука не любяху». Его заключили «въ предѣлѣ нѣкоемъ церковныя стѣны»; другой папа того же латинскаго служенія, возставшіи «по мозѣхъ временехъ» и окончательно оттергшій по-

— 413 —

клоненіе святимъ иконамъ, пытается сжечь его, отослать въ дальнія страны и тамъ поругать его и истребить—но напрасно: бури разбиваетъ корабль; клобукъ спасетъ пѣніемъ Іереміей, тайно державшимъ Христову (т. е. православную) вѣру; по его молитвѣ настала тишина на морѣ, св. Константинъ и Сильвестръ привлекаютъ къ берегу доску, за которую очь ухватился, велять ему идти и повѣдать обо всемъ приключившемся. Когда узналъ это папа, ужаснулся страхомъ великимъ, приказалъ поставить клобукъ въ церкви, «а почисти ему не воздаше никоей-же». Въ сновидѣніи явился ему ангелъ Господень, страшенъ образомъ, съ пламеннымъ мечемъ въ рукѣ, и велитъ отослать святой клобукъ въ Константинъ-градъ, къ патріарху. Напа исполняетъ это божественное велѣніе; константинопольскимъ патріархомъ былъ тогда Филоөей, украшенъ постомъ и всякою добродѣтелью; царемъ Ивантъ Канда-кузинъ.

Историческая обстановка, въ которой является эта (византійская) часть легенды, знакома была русскимъ читателямъ изъ многочисленныхъ полемическихъ сочиненій противъ латинянъ. Въ повѣданіи: «како и коего ради дѣла отлоучшасе отъ насъ латини», начало религіозной розни возводится ко времени папы Йва и иконоборческихъ империторовъ въ Константинополѣ. Тогда римскій папа Левъ призвалъ «отъ вѣноутрѣнѣйшее Фругіе Карула, его-же цари състави; отъ мѣста же оного еружскааго послѣдоваше ересници (вар. еретици) Карулу нѣкои, иже бѣхоу отъ оученіа аріева и апоплинаріева сьдрѣжими. Вьшьдшіимже имъ въ Римъ, начеше развращати люди Божіе глаголюще, яко не отъ Отца Духъ Святый исходить, но и отъ Сына и опрѣснымъ хлѣбомъ подобаетъ творити таиные жрьтвы, и другаа многа неподобнаа перковномуу прѣданію оучеше люди». Напа Левъ и его преемники, не причастные этому лжеученію, пребывали въ единовѣріи съ прочими патріархами. «По сихъ же нѣкто Формосъ именемъ папа въ Римѣ наста и оученію онѣхъ гоубитель причестникъ бывъ». Лѣтонисецъ Переяславля Суздальскаго дѣлаетъ его современникомъ Карула, сходно съ легендой о клобукѣ: «Карулъ князь Риму устави Формоса и Арканть ученіа премпа дрѣжати, служатъ опрѣсноки». Какъ вообще греческіе полемисты ІХ—ХІ вв. производили всѣ латинскія ересц отъ франковъ и германцевъ, такъ и о Формосѣ говорится въ одномъ хронографѣ, что онъ «разврати немцѣ отъ греческой вѣры». Аріевой и Апо.пинаріевой ересью признавалось употребленіе опрѣсновокъ: такъ во внесетномъ въ Кормчую постаціи антіохійскаго патріарха Петра въ венетійскому архіепископу Доминку, прима су Градо и Аквиленп, у Никиты Никійскаго и въ посланіи русскаго

— 411 —

матрополита Юанна. Кто причащается опрѣсноками, говорится въ первомъ памятникѣ, впадаетъ въ ересь Аполлинарія, учившаго, что Сынъ и Слово Божіе отъ Святая Богородицы пріяло плоть едину безъ души, безъ ума; кто причащается опрѣснокомъ, принимаетъ мертвую плоть, а не живую, ибо «тѣсто едино есть бездушно, а квасъ въ доуши мѣсто есть».

Русское распространеніе легенды примыкаетъ непосредственно къ разсказу о перенесеніи клобука въ Константинополь. Патриарху является въ нощномъ видѣніи юноша свѣтлый, велпѣ принять съ честію клубукъ св. Сильвестра и, «написаніе со благословеніемъ вдавъ», отправить въ русскую землю, въ великій Новгородъ, «и да будетъ тамъ носимъ на главѣ Василія архиепископа, на почесть святѣй и апостольстѣй соборнѣй церкви Софѣи Премудрости Божіей и на похвалу православнымъ». Патриархъ вышелъ торжественно на встрѣчу «божественному сокровищу», поставилъ его въ большой церкви и замыслилъ удержать его въ Константинѣ-градѣ. Тогда въ сновидѣніи представились ему свв. Константинъ и Сильвестръ и послѣдній повторяетъ велѣніе ангела: клобуку не быть ни въ Римѣ, ни въ Константинополѣ, а на Руси. «Ветхій бо Римъ отпаде славы и отъ вѣры Христовы гордостію и своею волею; въ новѣмъ же Римѣ, еже есть въ Константинѣ-градѣ, насиліемъ агарянскимъ такоже христіанская вѣра погибнетъ; на третіймъ же Римѣ, еже есть на русской земи, благодать Святаго Духа возсия. И да вѣси, Филоөее, яко вся христіанская придутъ въ конецъ и снидутся во едино царство русское, православія ради. Въ древніи бо лѣта, изволеніемъ земнаго царя Константина, отъ царствующаго сего града царскій вѣнецъ данъ бысть русскому царю; бѣлый же сей клубукъ изволеніемъ небеснаго Царя Христа нынѣ данъ будетъ архиепископу великаго Новгорода».

Положивъ клубукъ въ ковчежецъ, а въ другой «многіе честные дары чудные зѣло», патриархъ вручаетъ ихъ епископу Эвменію «и съ радостію же и жалостію отпусти ихъ». Былъ въ то время въ великомъ Новгородѣ архиепискономъ Василій (разумѣется Василій, занимавшій архиепископскую каоедру съ 1330 по 1352 г.), который, предупрежденный во спѣ ангеломъ, идетъ на встрѣчу посланнику и дарамъ и принимаетъ ихъ благочинно. Съ той поры «утвердися бѣлый клубукъ на главахъ святыхъ архиепископъ Великаго Новгорода».

Участіе русской руки въ послѣднемъ отдѣлѣ повѣсти несомнѣнно. Было- ли это дѣломъ Дмитрия? На московскомъ соборѣ 1667 года Повѣсть обзывали «лживою и неправою», писанною Дмитриемъ толмачемъ «отъ вѣтра главы своея». Слѣдуетъ замѣтить, что рус-

— 415 —

ское приуроченіе сказывается въ Повѣсти въ двухъ видахъ: съ одной стороны третьимъ Римомъ, въ которомъ подобаетъ пребывать бѣлому клобуку, является вообще русская земля, царство русское, въ которое царское достоинство перенесено изъ Византіи—что отвѣчало церковно-политическимъ воззрѣніямъ, распространившимся у насъ со второй половины XV-го вѣка и нашедшимъ выраженіе въ названіи Москвы «вторымъ Римомъ», напр. въ посланіяхъ старца Елизарова монастыря Филофея, въ словѣ избранномъ отъ святыхъ писаній еже на латыню и т. п. Съ другой стороны клобукъ представленъ достояніемъ новгородскихъ архиепископовъ. Это, какъ будто, слѣдъ двойственнаго, разновременнаго приуроченія. Во всякомъ случаѣ приуроченіе къ Новгороду могло выразить стремленіе новгородской церкви, связанное нѣкогда съ поддержкой политической и гражданской самостоятельности, и сильнѣе проявившееся тогда, когда митрополиты, утвердившіе свой престолъ въ Москвѣ, видимо освѣняли благословеніемъ церкви единодержавныя стремленія московскихъ государей (¹).

5. Повѣсти, разсмотрѣнныя нами доселѣ, принадлежать по своему составу и замыслу поздне-греческой и византійской литературѣ. Но при посредствѣ византійскихъ пересказовъ и, далѣе, южно-славянскихъ переводовъ, приходили къ намъ и чисто-восточные сказанія, передѣланныя въ христіанско-нравоучительномъ стилѣ той книжной среды, гдѣ имъ суждено было вращаться. Пріемы подобныхъ передѣлокъ, указывающіе на уровень пониманія и литературнаго спроса, легче всего изучить, сравнивъ нашу повѣсть о «Синагриппѣ царѣ Адоровѣ и Наливскія страны» и его совѣтникѣ Акирѣ съ ел отдаленнымъ оригиналомъ. Древнее восточное сказание о царѣ и его мудромѣ совѣтодателѣ перешло съ одной стороны въ легендарное жизнеописаніе Эзопа, съ другой—въ арабскій сказочный сборникъ Тысячи и одной ночи, гдѣ царь носить имя Санхериба, а мудрый министръ названъ Гейкаромъ. Въ редакціи, сходной съ послѣдней, восточная повѣсть перешла въ византійскую письменность, которая въ свою очередь познакомила съ нею южныхъ славянъ. Слѣды восточного происхожденія сохранились въ ней въ собственныхъ именахъ, которые каждый новый списокъ искажалъ болѣе и болѣе: Санхерибъ, властитель Аравіи (или Ассура) и Ниневіи, очутился Синагрипомъ, Синографомъ;

¹) А. Веселовскій, Отрывки византійскаго эпоса въ русскомъ: Повѣстъ о вавилонскомъ царствѣ, Славянсей сборникъ т. II; сл. Archiv für slavishe Philologie II, 1, 2.—Повѣсть о новгородскомъ бѣломъ клобуѣ нап. въ Пам. стар. русск. лит. I, стр. 287—298.

— 416 —

онъ—царь Адоровъ (Торъ, Ассуръ арабскаго текста) и Налив-
скія (т. е. Ниневійской) страны, либо Алевицкій (Аравицкій) и
Азорскій (Ассурскій); Гейкаръ обратился въ Акира, Наданъ въ
Анадана, Анадона, Анадама; Абпмакамъ въ Абесама, Обекама и
т. п. Вліяніе посредствующаго греческаго пересказа можно усмо-
трѣть въ имени жены Акира—Өеодуліи, въ нѣкоторыхъ оборотахъ
и формулахъ, обличающихъ свое происхожденіе. Греческій пере-
сказъ, къ сожалѣнію, не сохранился и мы не можемъ отвѣтить
на воцросъ: не ему-ли слѣдуетъ, въ извѣстной мѣрѣ, приписать
христіанско-назидательную перелицовку разсказа, выставившую на
его первый планъ элементъ афоризма и благочестиво-практической
мудрости, носителемъ которой становится Акиръ? Въ сравненіи
съ своимъ первообразомъ, Гейкаромъ, онъ стоитъ рельефнѣе,
является въ новомъ освѣщеніи, типомъ не только мудраго, но и
христіански-благочестиваго совѣтодателя; какъ типический христі-
аннъ-совѣтникъ, онъ, вмѣстѣ съ Синагрипомъ, введенъ въ апо-
крифическій разсказъ о чудѣ св. Николая.

На западѣ афористические разговоры Соломона съ Морольфомъ,
извлеченные изъ Повѣсти о нихъ, ходили особой статьей; такъ
было и съ поученіемъ Акира племяннику, котораго онъ принялъ
«въ сына мѣсто»: выдѣленное изъ разсказа, оно обращалось какъ
самостоятельное цѣлое, обогащаясь новыми изреченіями практиче-
ской мудрости и матерьяломъ пословицк. Интересъ, возбужденный
въ древне-русскомъ читателѣ повѣстью объ Акирѣ, былъ, глав-
нымъ образомъ, интересъ назиданія, передъ которымъ блѣднѣла
незатѣливая фабула разсказа. Содержаніе его слѣдующее: у
Акира, совѣтника царя Синагрипа, много всякаго имѣнія, а нѣтъ
дѣтей. «Господи, Боже мой, молится онъ: если умру я безъ на-
слѣдника, станутъ говорить: вотъ Акиръ былъ праведецъ и истинно
служилъ Богу, а умеръ, и не обрѣлось никого отъ мужескаго
пола, кто-бы постоялъ на гробѣ его, ни отъ дѣвическаго, кто-бы
его оплагалъ». Небесный голосъ говоритъ ему: пустъ не надѣется
на потомство, а возьметъ къ себѣ вмѣсто сына сестрича Анадана.
Акиръ такъ и поступаетъ: учитъ Анадана всякой грамотѣ; когда
же насытилъ его, яко хлѣба и вина, ученія своего, говоритъ ему
такъ: «Человѣче, внимай глаголы моя, господину мой Надане! Вся-
кому наказапью сынъ буди во всѣхъ днехъ житія твоего. Аще что
слышиши отъ царл, или видиши въ дому его, да сгинетъ въ
сердѣ твоемъ и не извѣстиши его человѣкомъ; аще-ли поповѣси,
чи будуть тп углье горящи и послѣдовъ ожещисл.... Сыну, очи
твои да будета долу зряща, гласъ твой обниз: аще бы велишимъ
гласомъ храминѣ ся создати, оселъ бы рыканіемъ двѣ храминѣ

— 417 —

воздвиглъ единъмъ днемь... Чадо, сына своего отъ дѣтьска укроти,
аще ли не укротиши, то преже днии твоихъ старѣетъ тя... Сыну,
не рци, яко мой господинъ безуменъ есть, азъ уменъ есмь; нака-
заніе господина своего принми, и помилованъ будеши, а своей
мудрости не надѣйся... Сыну, не многорѣчивъ буди, ибо предъ
господиномъ своимъ согрѣшиши... Сыну, аще тя позвовутъ на
обѣдъ, по первому зову не ходи, и аще взовутъ тя въ .в.,
тогда вижь яко честенъ еси и въ честь придешп... Сыну, уне
есть человѣку добра смерть, нели золъ животъ... уне есть овча
нога въ свою руку, нели плече въ чужей руцѣ, и ближнее овча
уне есть, нели дальней волъ. Оунѣ есть единъ врабій, иже въ
ручѣ держиши, негли тысяща иптича летяща по аеру; уне есть
коноплянъ портъ иже имѣшь, нели брачпиненъ, его же не имѣ-
еши... Сыну, уне есть огнемъ болѣти, али трясавичею, негли
жити съ злою женою, да не будетъ с(о)вѣта въ дому твоемъ, и
сердечнаго ей не вѣщай... Сыну, егда будешп въ чади, тоже
приступивъ къ нимъ не смѣйся: въ смѣхъ бо безумье подходить,
а въ безумьи сварь бываетъ, а въ сварѣ тазаніе и бой, а въ бою
смерть, а въ смерти грѣхъ свершается... Сыну, егда вода (опять)
потечеть или иптица опять полетитъ, или синечь или срачининъ
обѣлѣеть, ли желцъ аки прѣсны медъ усладѣетъ, тогда безум-
ный уму учител... Сыну, еже тя научихъ, то съ прикупомъ воз-
дай же ми отъ своего и отъ моего».

Наставивъ Анадана, Акиръ поставляетъ его царю «въ свое
мѣсто»; но тотъ тотчасъ же принимается строить противъ него
козни, обвиняя своего воспитателя въ измѣнѣ. Царь велить каз-
нить Акира, но служитель, которому это поручено, казнитъ вмѣ-
сто него другаго, на него похожаго, а его самого посадилъ въ
темницу. Между тѣмъ египетскій царь Фараонъ, услышавъ, что
мудраго совѣтника Синагрипа нѣтъ болѣе въ живыхъ, шлетъ Си-
нагршу такое посольство: пусть пришлетъ ему мудраго дѣлателя,
который построилъ бы домъ между небомъ и землею и отвѣтилъ
на другіе его вопросы. Если пришлетъ такого, то онъ объщаетъ
платить дань въ теченіи четырехъ лѣтъ; въ противномъ случаѣ
придется платить ее Синагришу. Царь не знаетъ, какъ быть, Ана-
донъ не даетъ совѣта, и всѣ помпнаютъ Акира. Тогда высту-
пилъ служитель и винится передъ царемъ, что онъ, противно его
величнию, соблюлъ Акира отъ смерти. Царь въ великой радости,
Акиръ выпущенъ на свободу и пдетъ посломъ въ Египетъ, гдѣ
отвѣчаетъ на мудреные вопросы царя, противопоставляя имъ дру-
гіе, столь же мудреные, и такимъ образомъ доводя его ad absur-
dum. Такъ требованіе царя: сдѣлать ему дворъ между небомъ и
ист. рус. лит. т. 1.

27

— 418 —

землею, онъ обходитъ слѣдующей уловкой: двѣ орлицы, научен-
ныя ястребниками Акира, взлетаютъ на воздухъ съ клѣткой, къ
которой припряженъ; въ клѣтку носаженъ мальчикъ и кричитъ:
вотъ дѣлатели доспѣли, понесите каменіе и известь! Говорить
Акиръ царю: повели, чтобы несли каменіе и известь, дабы не
медлили дѣлатели. Какъ нести ихъ на талую высоту? отвѣчаетъ
царь и принужденъ оставить это дѣло. Такой же reductio ad ab-
surdum разрѣшается и другая задача царя: свить веревку изъ
песлу; характеромъ обыкновенной загадки отличается третья: что
такое: стоить дубово бревно, на немъ двѣнадцать сосенъ, на
каждой 30 колестъ и т. д. Еревно — это годъ, толкуетъ Акиръ,
12 сосенъ—12 мѣсяцевъ и т. д. «И адорьести конюси то вѣдаю»..
Это действительно одна изъ самыхъ распространенныхъ народ-
ныхъ загадокъ (¹).

6. Преніе въ мудрости, въ видѣ вопросовъ и отвѣтовъ, при
чемъ первые обыкновенно являются съ чертами загадки, принад-
лежить къ любимымъ формамъ средневѣковой дидактической літе-
ратуры. Тамъ, гдѣ повѣствовательный сюжетъ давалъ поводъ къ
тагою развитію, мотивъ пренія вторгался самъ собою, лавъ го-
товая литературна схема. Такимъ образомъ распространплся въ
талмудической легендѣ п связанныхъ съ нею средневѣковыхъ повѣ-
стахъ библейскій разсказъ о Соломонѣ: его судъ надъ двумя жен-
щинами и ребенкомъ послужилъ точкой отправленія для цѣлаго
ряда разсказовъ о его мудрыхъ рѣшеніяхъ; его бесѣда съ царицей
Савской обратилась въ преніе загадками, въ обоюдномъ предло-
женіи трудныхъ задачъ Нѣтъ сомнѣнія, что первопачально обмѣнъ
загадокъ п мудрыхъ вопросовъ имѣлъ серьезный смыслъ поученія,
взаимнаго испытанія въ знаніи. Съ такимъ характеромъ являются
англосаксонскіе діалоги Соломона и Сатурна и славянская статья
о Соломонѣ и Китоврасѣ, которымъ Соломонъ овладѣлъ хитростью,
который поражаетъ его своими загадочными изреченіями и угазм-
ваетъ средство, какъ, не употребляя орудій, построить Святая Свя-
тыхъ. Если статья эта, встрѣчающаяся въ рукописяхъ Палеи XV
вѣла, подразумѣвается въ параграфѣ болгарскаго номоганона XIV
вѣла, запрещающемъ «О Соломони цари и о Китовраси басни и
кошунѣ», то известность ея въ южно-славянскомъ мірѣ слѣдуетъ
отнести къ еще болѣе раннему времени. Разсказъ кончается тѣмъ,
что пѣнный демонъ, освобожившись отъ узъ и овладѣвъ пер-
стнемъ Соломона, «простеръ грило свое, оудари Соломона и за-

¹) Повѣсть о пренуаромъ Акирѣ напеч. въ Пам. старанной русск. литер. II, стр. 359—370; отрыгъ у Бусланова, Истор. Христом. стр. 641—656.

— 419 —

верже й на конецъ земля обанныя». Есть еще другой разсказъ о Соломонѣ и Китоврасѣ, вѣроятно примыкавшій къ содержанію перваго, но съ иной развязкой. Здѣсь Китоврасъ является царемъ: днемъ онъ царствуетъ надъ людьми, ночью надъ звѣрями, при чемъ самъ обращается въ звѣря Китовраса, т. е. въ Кентавра. Онъ похищаетъ жену Соломона, который является переодѣтый въ Китоврасово царство, открытъ и обреченъ на казнь, но успѣваетъ спасти себя, предавъ смерти Китовраса и его пособницу, свою невѣрную жену.

Тому и другому разсказу о Соломонѣ и Китоврасѣ отвѣчаютъ въ старо-нѣмецкой литературѣ поэмы о Соломонѣ и Морольфѣ или Морольтѣ. Въ одной изъ нихъ Морольфъ является такимъ-же совопросникомъ мудраго царя, какъ Китоврасъ, но постановка типа другая: онъ шутъ и пересмѣшникъ, носитель практической житейской мулрости, которую побѣдоносно противопоставляетъ болѣе серьезнымъ афоризмамъ Соломона. Въ другой повѣсти о Соломонѣ и Морольтѣ послѣдній не подвергся такой комической перелицовкѣ: онъ сметливый, находчивый совѣтникъ царя, которому помогаетъ розыскать жену, увезенную языческимъ царемъ. Разсказъ объ увозѣ соотвѣтствуетъ нашей второй повѣсти о Соломонѣ и Китоврасѣ, съ тою разницею, что если Морольтъ первой нѣмецкой поэмы отвѣчалъ Китоврасу Палец, то во второй этого тождества не видно: по русскому сказанію похитителемъ женщина является Китоврасъ, въ нѣмецкомъ король Pharo, т. е. Поръ, тогда какъ Морольтъ, наоборотъ, является пособникомъ Соломона. Можно предположить, въ объясненіе этого разногласія, что болѣе древнее преданіе, по которому самъ Морольтъ увозилъ Соломонову жену, было забыто подъ вліяніемъ иныхъ разсказовъ, опредѣлившихъ и шутовское освѣщеніе Морольфа въ его разговорахъ съ Соломономъ. Укажемъ въ параллель на легендарную біографію Эзопа, объ отношеніяхъ которой къ повѣсти объ Акирѣ сказано было выше: въ первой ея части, заимствовавшей свое содержаніе главнымъ образомъ изъ греческихъ преданій, Эзопъ является умнымъ, находчивымъ шутникомъ; во второй, определенной вліяніями Псевдо-Каллисөена, его роль понята серьезнѣе, и какъ Морольфъ помогаетъ Соломону отыскать похищенную жену, такъ Эзопъ Ксанфу. Ближайшій источникъ славянскихъ сказаній о Соломонѣ и Китоврасѣ, какъ видно отличавшійся отъ оригинала нѣмецкихъ поэмъ, былъ во всякомъ случаѣ греческій, на что указываетъ и имя Китовраса, т. е. греческаго кентавра.

Повѣсти о Соломонѣ перешли изъ русской въ народъ, какъ на славянскомъ югѣ, такъ и у насъ, гдѣ онъ дали содержаніе

*

— 420 —

былинамъ о Василіи Окульевичѣ и сказкамъ. Въ послѣднія пере-
шелъ небольшой циклъ повѣстей о дѣтствѣ Соломона, который
представленъ чудеснымъ мальчикомъ, уже въ дѣтствѣ проявляю-
щимъ свой умъ мудрыми судами, отвѣтами и разрѣшеніемъ зага-
докъ. Типъ мудраго мальчика одинъ изъ любимыхъ въ средневѣ-
ковой литературѣ; у насъ онъ является въ сказаніяхъ о дѣтствѣ
Соломона и въ повѣсти о купцѣ Басаргѣ и его сынѣ Борзо-
смыслѣ (¹).

7. Къ древнѣйшимъ памятникамъ южнославянской переводче-
ской дѣятельности, въ области повѣствовательной литературы,
принадлежитъ сборникъ индійскихъ басенъ, извѣстный у насъ подъ
греческимъ названіемъ: Стефанита и Ихнилата. Сохранились пер-
гаменные листки съ отрывками славянскаго текста XIII вѣка,пе-
реведенного съ греческаго пересказа, авторомъ которого считаютъ
какого-то Симеона Спөа. Оригиналомъ послѣдняго былъ арабскій
пересказъ неглевійскаго текста, прямо примыкавшаго къ индій-
скому подлиннику басенъ, назвенныхъ служить дидактической
цѣли: наставить царей и правителей въ искусствѣ управлять.
Древнѣйшая редакція этого сборника, обнимавшая, какъ полагаетъ
Бенфей, 13 отдѣловъ, существовала уже до VI вѣка; впослѣд-
ствіи первые 5 отдѣловъ были обособлены и въ этомъ видѣ дошли
до насъ какъ цѣлое, подъ названіемъ Панчататпы, т. е. Пяти-
книжія. Названія двухъ шакаловъ, играющихъ въ немъ видную
роль, Karataka и Damanaka, обратились въ арабской редакціи вѣ
названіе всего сборника: Калила и Димна, т. е. Прямодушный и
Лукавый, а въ передачѣ Симеона Спөа: Стефанитъ и Ихнилатъ,
т. е. Увѣнчанный и Слѣдящій. И въ самомъ дѣлѣ: рамка, въ
которую вставлены начальные разсказы сборника, состоитъ въ
томъ, что лукавый царедворецъ Ихнплатъ возстановляетъ царя-
льва противъ его друга тельца, положенію которого онъ завиду-
етъ, а въ тельцѣ поселяетъ тѣже опасенія противъ льва. Прія-
тель Ихнилата, Стефанитъ, напрасно остерегаетъ его противъ за-
тѣянной имъ интриги, развѣзывающейся тѣмъ, что левъ убиваетъ
тельца. Ковы Ихнилата вскорѣ открыты и онъ посаженъ въ тем-
ницу; Стефанитъ посѣщаетъ его и совѣтуетъ во всемъ признаться;
руку христіанскаго перескащика обличаетъ его совѣтъ: лучше тебѣ
мучиться на этомъ свѣтѣ, чѣмъ въ будущемъ. Подожду, что бу-
детъ, отвѣчаетъ Ихнилатъ, и держится на допросѣ съ обычнымъ

¹) А. Веселовскаго, Славянскія сказанія о Соломонѣ и Китоврасѣ и т. д. Спб.
1872. — Schaumberg, Untersuchungen über das deutsche Spruchgedicht: Salomo
und Morolf. Halle, 1875.

— 421 —

нахальствомъ, бросая обвиненія въ глаза своимъ обличителямъ. Одинъ изъ совѣтниковъ льва называетъ его льстивымъ и луγа- вымъ: у него лѣвое око мало и мигливо, вѣки вздернуты, и хо- дить онъ склонивъ голову. Всѣ мы подъ небомъ ходимъ, нието не восходитъ выше небесъ, а вотъ ты, бесѣдуя, мнишь себя му- дрымъ, отвѣчаетъ Ихнилатъ: въ своихъ собственныхъ глазахъ бревна не видишь, а сучекъ замѣчаешь въ глазахъ ближняго. Дѣло кончается казнью Ихнилата. Всякій, сшивающій лесть на своего друга, впадаетъ въ сдѣланный имъ ровъ—таково заключе- ніе разсказа о Стефанитѣ и Ихнилатѣ, вложенное въ уста нѣко- его философа, отвѣчавшаго имъ на вопросъ индійскаго царя: какъ льстивый и лукавый мужъ вносить вражду въ среду людей, имѣ- ющихъ между собою содружество? Далѣе, имена Стефанита и Ихни- лата, давшія названіе всему сборнику, изчезаютъ, а царь продолж- жаетъ вопрошать философа о друзьяхъ, которые любятъ другъ друга и въ любви присно стоять; о томъ, какъ уберечься отъ лицемѣрныхъ пріятелей враговъ; какъ подобаетъ царю соблюсти свое царство: незлобивымъ-ли нравомъ, или благою совѣстью, или подаяніемъ и т. д. Философъ отвѣчаетъ прикладами и разсказами, въ которыхъ выражается то или другое жизненное правило и гдѣ главную роль играютъ звѣри. Въ изложеніе этихъ разсказовъ въ свою очередь введены другіе, когда дѣйствующія лица, съ цѣлью полнить какое нибудь общее положеніе, прибѣгаютъ къ формѣ повѣсти или басни. Такимъ образомъ создается причудливая ли- тературная форма, отличающая восточные сказочные сборники: цѣпь повѣстей, вставленныхъ одна въ другую. Стефанитъ пугаетъ Ихнилата силою и могуществомъ льва. Не гляди на мою немощь, отвѣчаетъ тотъ, часто и сильные побѣждались слабѣйшими. Ска- зываютъ про ворона, птенцовъ котораго постоянно пожиралъ змѣй. Воронъ хочетъ избавиться отъ него и идетъ совѣтоваться къ другу, какъ ему приняться за дѣло. Онъ хочетъ выколоть змѣю глаза. Неладно ты пришелъ, говоритъ другъ: промысли нную хитрость, чтобы и его погубить и самому здраву быть, а не по- страдать, какъ тотъ журавль и т. д. Слѣдуетъ вставной разсказъ: о журавльѣ, рыбакѣ и зміи, убѣждающій ворона. По совѣту друга, онъ похпщаетъ драгоцѣнный женскій уборъ, который прячетъ въ гнѣздо змѣя; уборъ этотъ начинаютъ испать и, найдя его у змѣя, убиваютъ его самого. Все это я сказалъ тебя, дабы ты ура- зумѣлъ, что мудрость сильнѣе крѣпости, заключаетъ Ихнилатъ.

Нравоучительный элементъ индійскаго оригинала, назначенный наставлять правителей, перешелъ, обобщаясь и видонзмѣняясь, и въ его позднѣйшія отраженія вмѣстѣ съ животными повѣстями,

— 422 —

въ которыхъ онъ наглядно выражался, и звѣрями, изрекающими
правила практической мудрости, нисколько не отвѣчакъщія ихъ
психическому типу. Въ народной сказкѣ доля человѣчества, пре-
доставленная тому или другому животному, рѣдко выходить за
естественные границы этого типа; въ повѣстяхъ Панчатантры,
въ Стефанитѣ и Ихнилатѣ, она всегда превышаетъ его. Съ бас-
нями такъ называемыхъ Эзопа и Локмана русскіе читатели по-
знакомились въ переводахъ лишь въ первой половинѣ XVII вѣка (¹).

8. Особое мѣсто занимаетъ въ литературѣ древнихъ русскихъ
повѣстей духовный романъ о Варлаамѣ и Юасафѣ. Если въ раз-
смотрѣнные выше пересказы классическихъ и восточныхъ сюже-
товъ христіанскій элементъ вторгался частями и нѣсколько внѣш-
нимъ образомъ, то въ Варлаамѣ и Юасафѣ мы имѣемъ передъ
собою всецѣлую перелицовку, по христіанскимъ понятіямъ, восточ-
наго оригинала. По послѣднимъ изслѣдованіямъ такимъ оригина-
ломъ былъ эпизодъ изъ житія Будды, зашедшій путемъ устной
передачи въ христіанскую среду, записанный по-гречески какимъ
нибудь сирійскимъ христіаниномъ въ Египтѣ и прилаженный къ
стилю и понятіямъ христіанскаго аскетизма. Цѣльность христіан-
ской перелицовки, которой подвергнулся восточный разсказъ, вела
къ нѣкоторымъ видопизмѣненіямъ, источниковъ которыхъ мы напрасно
стали-бы искать въ восточномъ подлинникѣ, но не стерла его основ-
ныхъ очертаній. Въ настоящемъ своемъ видѣ романъ, приписанный
довольно древнимъ преданіемъ Йоанну Дамаскину, не могъ явиться
раньше второй половины XIII-го вѣка и предлагаетъ слѣдующее
содержаніе. Индійскій царь Абеннеръ (Авениръ), идолопоклонникъ,
гонить христіанъ и христіанство, начинавшее проникать въ его
страну. Когда одинъ изъ главныхъ приближенныхъ царя пошелъ
въ отшельники, ненависть Абеннера къ христіанству усилилась
еще болѣе. Въ это время у него, дотолѣ бездѣтнаго, родился
сынъ необыкновенной красоты, котораго нарекли Юасафомъ. Царь
призваетъ звѣздочетовъ и спрашиваетъ о судьбѣ сына. Всѣ про-
рочатъ ему будущее богатство и могущество; одинъ только искус-
нѣйшій изо всѣхъ говорить, что царство его будетъ не въ этомъ
мірѣ, а въ другомъ, лучшемъ, и что царевичъ, по видимому, бу-
детъ послѣдователемъ новой религіи, которую теперь преслѣдуетъ
его отецъ. Чтобы избѣгнуть исполненія этого пророчества, царь
приказалъ построить сыну отдѣльную палату, съ богатыми поко-
ями, окружилъ его молодыми и прекрасными воспитателями и

¹) Сл. Benfey, Pantschatantra. Leipzig 1859.—Данчачтъ, Indijske price prozvane Stefanit i JhniIat, Zagreb. 1870.

— 423 —

строго запретилъ имъ пускать постороннихъ или доводить до свѣ-
дѣнія царевича, что на свѣтѣ существуетъ смерть, старость, бо-
лѣзнь или бѣдность, или что-бы то ни было печальное, дабы,
наслаждаясь настоящимъ, душа его не обращалась къ будущей
жизни и онъ не могъ ничего услышать объ ученіи Христа.

Въ своемъ искусственномъ заключеніи, Юасафъ совершенствовался и тѣломъ и душей, удивляя учителей и царя остроуміемъ своихъ вопросовъ. Понявъ, что его держать въ заключеніи по волѣ отца, онъ спрашиваетъ о причинѣ того у одного изъ своихъ воспитателей, а затѣмъ и самого Абеннера. Отвѣтъ царя его не успокоилъ. «Злай, говорить ему царевичъ, что не радость, а высшую скорбь причиняешь ты мнѣ такимъ способомъ»: онъ не изначе освободится отъ этой скорби, какъ получивъ позволеніе выходить, куда онъ захочешь. Царь принужденъ былъ согласиться, но строго приказалъ удалать съ дороги царевича все могущее возбудить въ немъ скорбныя мысли. Приказанія Абеннера исполнялись нѣкоторое время въ точности. Но вотъ однажды, по небрежности слугъ, царевичъ увидалъ двухъ мужей, изъ которыхъ оціялъ былъ покрытъ проказою, а другой слѣпъ, и впервые узнаетъ изъ распословъ, что такое болѣзнь. Нѣсколько дней спустя онъ увидѣлъ старика съ сморщеннымъ лицемъ, дрожащими ногами, бѣлыми волосами и безъ зубовъ — и узнаетъ, что такое старость и неизбѣжная для всякаго человѣка смерть. «Горестна эта жизнь», подумалъ царевичъ: «и какъ человѣкъ можетъ наслаждаться ею въ ожиданіи чензбѣжной смерти! И меня она постигнетъ, и всѣ обо мнѣ за-будутъ! Но что будетъ потомъ со мною? Обращусь- ли я въ ничто? Или есть еще другой міръ и другая жизнь»? — Послѣ этого царевичъ искалъ человѣка, который могъ-бы успокоить его и утѣшить. Въ это время въ пустынѣ Сенаарской жилѣ одинъ пустынникъ, достигшій высшаго совершенства въ знаніи и жизни, по имени Варлаамъ. Узнавъ по откровенію о душевномъ гладѣ царевича, онъ попинулъ пустыню и въ образѣ купца прибрелъ въ землю индійцевъ. Здѣсь, явившись къ воспитателю Юасафа, онъ говоритъ, что привезъ драгоцѣнный камень, который готовъ продать царевичу; такой драгоцѣнности еще не видано: сердца слѣпшихъ онъ освѣщаетъ свѣтомъ истины, глухимъ открываетъ слухъ, нѣ-мымъ даетъ голосъ, больныхъ исцѣлется, глупыхъ умудряется, демоновъ изгоняетъ; обладатель его пользуется всѣми благами— но онъ видимъ лишь тому, кто имѣетъ чистое, здоровое зрѣніе и цѣломудренное тѣло. Царевичъ проситъ показать ему этотъ камень. Прежде нежели исполнить твое желаніе, отвѣчаетъ Варлаамъ, я долженъ испытать твой разумъ. Если въ сердѣ твоемъ я найду

— 424 —

благодарную почву, я безъ колебанія вложу въ нее божественное
сѣмя. Я надѣюсь на успѣхъ; изъ за тебя совершилъ я этотъ да-
лекій путь, чтобы показать тебя то, чего ты не видѣлъ, и научить
тому, о чемъ ты не слышалъ прежде.

Такъ мотивированы въ легендѣ слѣдующія за тѣмъ поученія
Варлаама, которые, постепенно раскрывая передъ царевичемъ
irsавременное и учительное содержаніе христіанства, приготовляютъ
его къ принятію крещенія. Поучая Юасафа, Варлаамъ пользуется
формой аполога, который либо является въ подтвержденіе какого
нибудь поученія, либо, предваряя его, вызываетъ иносказательное
толкованіе и также сводится къ поученію. Матеріалъ апологовъ
занимствованъ отчасти изъ евангельскихъ притчѣ, но въ большей
мѣрѣ изъ восточныхъ разсказовъ, иногда лишь внѣшнимъ обра-
зомъ приуроченныхъ къ выраженію христіанской иден.

Варлаамъ тайно креститъ царевича, который хочетъ послѣдовать
за нимъ въ пустыню; но Варлаамъ совѣтуетъ ему повременить,
отgasывается отъ денежнаго подарка и удалается, оставивъ на
память царевичу, и по его просьбѣ, свою грубую одежду, вмѣсто
которой беретъ одежду Юасафа, также старую и пизорванную.

Между тѣмъ начальникъ надъ дворцемъ царевича, Зарданъ,
слѣдитъ съ безпокойствомъ за частыми посѣщеніями Варлаама.
Узнавъ тайну его сношеній съ Юасафомъ и боясь отвѣтственности
передъ царемъ, онъ все ему открываетъ. Огорченный царь призм-
ваетъ своего любимаго совѣтника Арахеса, человѣка мудраго и
опытнаго звѣздочета. Арахесъ совѣтуетъ царю сейчасъ же послать
въ погоню за Варлаамомъ, ноймать его и мучить до тѣхъ поръ,
пока онъ не сознается передъ царевичемъ въ ложности своего
ученія. Если же онъ успѣетъ скрыться, говорилъ Арахесъ, то я
укажу вамъ мудраго пустынника нашей вѣры, моего бывшаго учи-
теля математики, Нахора: онъ такъ похожъ на Варлаама, что ихъ
отличить невозможно; мы уговоримъ его въ присутствіи царевича
вступить въ преніе съ язычниками подъ именемъ Варлаама и
какъ бы для защиты христіанства; поспоривъ, онъ признаетъ себя
побѣжденнымъ. Погоня, посланная за Варлаамомъ, не удалась;
Нахоръ, явившійся въ спорѣ защитникомъ христіанства съ
цѣлью дать побѣдить себя, самъ увѣровалъ въ истиннаго Бога и,
укрѣпленный царевичемъ въ истинахъ правой вѣры, тайно бѣжалъ
въ пустыню. Тогда жрецы, опасавшіеся, какъ бы самъ царь не
сдѣлался равнодушнымъ къ ихъ религіи, послали за волшебникомъ
Теудасомъ, который, при помощи подвластныхъ ему демоновъ,
общаетъ обратить царевича. По совѣту Теудаса, Юасафа окру-
жили красавицами, съ цѣлью возбудить его страсти; волшебникъ

— 425 —

наслалъ на него демона вожделѣнія, который, вселившись въ самую красивую прислужницу Юасафа, смущалъ его всѣми мѣрами. Царевичъ избѣжалъ искушеній, прибѣгнувъ къ молитвѣ и посту: "демоны посрамлени; самъ Теудасъ обратился въ христіанство."

Видя безплодность своихъ начинаній, Абеннеръ, слѣдуя совѣтамъ Арахеса, раздѣлилъ свое царство на двѣ части и одну изъ нихъ предоставилъ сыну. Можетъ быть, заботы о житейскихъ дѣлахъ привлекутъ его въ нашу сторону, говоритъ Арахесъ; еслиъ этого и не случится, ты все-же не лишишься сына. Юасафъ не сопротивлялся волѣ отца, хотя его и влекло въ пустыню къ Варлааму. Прибывъ въ назначенный ему городъ, онъ сталъ наставлять народъ въ истинной вѣрѣ, сдѣлалъ изъ своей страны образецъ христіанскаго царства; подъ конецъ самъ Абеннеръ раскаялся въ своемъ нечестіи и увѣровалъ въ истиннаго Бога. Послѣ того, онъ передалъ все царство сыну, а самъ каялся въ грѣхахъ своихъ. Когда черезъ четыре года онъ умеръ, Юасафъ его оплакалъ; затѣмъ, собравъ во дворцѣ вельможъ и нѣкоторыхъ гражданъ, объявилъ имъ о своемъ желаніи удалиться въ пустыню. Кого желаютъ они, чтобъ онъ поставилъ надъ ними царемъ? Огорченные граждане не хотятъ отпустить его; тогда, назначивъ на свое мѣсто одного изъ вельможъ, Варахію, Юасафъ скривается отъ нихъ ночью. Напрасно погнались за нимъ горожане и привели назадъ: Юасафъ далъ клятву, что не останется съ ними, и удаляется, сопровождающий общимъ плачемъ. Отдавъ свое платье бѣдняку и оставшись въ власяницѣ, подаренной ему Варлаамомъ, царевичъ отправляется искать его въ Сенаарскую пустыню. Два года скптается онъ здѣсь среди лишеній и искушеній, уготованныхъ ему дьяволомъ; наконецъ одинъ пустынникъ указалъ ему путь къ Варлааму. Учитель и ученикъ свидѣлись, Юасафъ поселился въ пещерѣ Варлаама и показалъ такую способность къ лишеніямъ, бѣднію и неустанной молитвѣ, что превзошелъ самого учителя. Проживъ 35 лѣтъ въ пустынѣ, схоронивъ своего наставника, Юасафъ мирно скончался. Въ самый часъ кончины пришелъ пустынникъ, когда-то указавшій ему путь къ Варлааму, и похоронилъ его рядомъ съ нимъ. Этому пустыннику явился во снѣ страшный мужъ и приказалъ идти въ царство Индійское возвѣстить о смерти угодниковъ. Варахія, услышавъ эту вѣсть, пришелъ въ пустыню Сенаарскую съ толпой народа, нашелъ тѣла нетлѣными и благоухающими и съ торжествомъ перенесъ ихъ въ свою столицу.

Таково содержаніе романа, которому нельзя отказать въ поэзіи, хотя бы и ограниченной прославленіемъ односторонне-аскетическаго идеала. Тѣмъ популярнѣе онъ былъ въ извѣстной средѣ

— 426 —

читателей: его мотивы проникли в русскій духовный стихъ, въ легенду о царевичѣ Евстаєіи, въ притчу «о человѣцѣ бѣлоризцѣ». Кирилла Туровскаго; переводы—во всѣ литературы Европы; нравоучительные апологи или притчи, вложенные въ уста Варлаама, дали сюжет для миніатюры и для изображеній на вратахъ пармескаго бантистерія и новгородскаго Софійскаго собора. Выдѣленные изъ романа, они не рѣдко встрѣчаются въ русскихъ рукописяхъ, съ знаменательной помѣткой: «отъ болгарскихъ книгъ», что указываетъ на посредство болгарской книжности. Древнѣйшая рукопись, сохранившая церковнославянскій переводъ романа, относится къ XIV-му вѣку (¹).

9. Помимо разсмотрѣнныхъ выше памятниковъ, древняя русская литература получила изъ тѣхъ же византійскихъ источниковъ и, вѣроятно, главнымъ образомъ при томъ же южнославяскомъ посредствѣ, цѣлый рядъ небольшихъ статей, обогатившихъ ея новѣствовательное содержаніе. Большая часть отличается тѣмъ назидательно-благочестивымъ колоритомъ, который сближаетъ ихъ съ западными contes devots, conti morali и т. п. Иногда этотъ колоритъ могъ быть не наслѣдіемъ древнихъ редакцій, а результатомъ продолжительнаго обращенія разсказа въ средѣ, въ которой преобладали соотвѣтствующіе тому интересы. Такъ въ повѣсти о Басаргѣ и его сынѣ Борзосмыслѣ, Мудросмыслѣ или Добросмыслѣ, сказочная мудрость ребенка, разрѣшающего загадки царя язычника, обращена въ побѣду христіанства. Кіевскій купецъ Димитрій Басарга отплываетъ на корабляхъ «отъ славнаго Царя-града»; буря прибываетъ его къ городу, гдѣ жители были христіане, но властовалъ, по ихъ согрѣшеніямъ, царь законопреступникъ, эллинскія вѣры, Несмѣянъ Гордѣвпичѣ. Купцы, приходившие въ его царство, обязаны были либо отгадать три предложенные имъ загадки, либо принять его вѣру; иначе имъ грозило заключеніе и смерть. Отъ этой опасности спасаетъ Басаргу мудрость его семилѣтняго сына. Явившись къ царю, мальчикъ объявляетъ, что будетъ отгадывать загадки вмѣсто отца, и просить напиться. Несмѣянъ желить поднести ему золотую чашу меду; мальчикъ подносить ее отцу и говорить, чтобъ онъ ее не отдавалъ, а спряталъ за пазуху, «зане царево даяніе не отходить вспять». Вторую чашу онъ прячетъ самъ, третью желить сверить.

¹) Liebrecht, Die Quellen des Barlaam und Iosaphat (Jahrbuch f. rom. und engl. Lit. II, 314—334.—Кирпичниковъ, Греческие ромапы въ новой литературѣ — Повѣсть о Варазамѣ и Юасафѣ. Харьковъ 1376.—А. Веселовскій, Византійскія повѣсти и Варлаамъ и Юасафъ, Жури. Мин. Нар. Просв. 1877, іюль.

— 427 —

рабу. Первая загадка царя: Много-ли или мало отъ востока до запада? Вторая, предложенная имъ на другой день, такая: что днемъ десятая часть въ мірѣ убываетъ, а нощію десятая часть въ мірѣ прибываетъ? Готовясь отгадать и третью загадку, Борозумыслъ просить у царя срока, а тѣмъ времелемъ велить ему кликнуть клячѣ по городу, чтобы всѣ люди, граждане, ипаты и тироны, мужи и жены шли на царевѣ дворъ. По его просьбѣ царь уступаетъ ему свое мѣсто на престолѣ, облекъ его въ свое одѣяніе, возложилъ на него вѣнецъ, далъ въ руки жезлъ и мечъ, а самъ говорить: азъ его тѣшу—а что ему свѣсти, малому отрочати? Отрокъ-же обратился къ предстоявшему народу съ вопросомъ: хотятъ-ли они вѣровать въ христіанскаго Бога?—Всѣ люди возопили единымъ гласомъ: хотимъ вѣровати въ Святую Троицу, Отца и Сына и Святаго Духа. Помози намъ!—Дѣтище же извлекъ мечъ свой и отсѣкъ голову царю и говорить: Вотъ тебя моя третья отгадка!—Его самого вѣнчаютъ на царство.

Многія подробности этой повѣсти были знакомы русскому читателю изъ другихъ чтений. Такъ напр. загади царя; эпизодъ о чашѣ напоминаетъ такую-же черту въ Александріи, гдѣ Александръ, присутствующій иа ппру у Дарія и неузнанный имъ, также причетъ въ нѣдра свои двѣ золотыя чаши. Какъ въ повѣсти о Вавилонскомъ царствѣ всѣнпаетъ смирло въ рогѣ надъ Навуходоносоромъ избранникомъ, такъ и въ повѣсти о Мудросмыслѣ: «постави патріархъ надъ главою отрока рогъ златъ масла древянаго, и абіе воскни рогъ съ масломъ надъ нимъ, и благослови его патріархъ на царство». Корабли Димитрія приходятъ къ царству Несмѣяна изъ Царяграда, что указываетъ, вѣролтно, на первичную географическую обстановку разсказа, въ которомъ Кіевъ упомянутъ нѣсколько случайно. Кіевскій купецъ Димитрій напоминаетъ черниговскаго гостя Димитрія нашихъ былинъ; въ одномъ пересказѣ повѣсти русское приуроченіе пошло еще дальше: Добросмыслъ, умирая, поручаетъ царство брату своему, Кирьяку Димитріевичу, а старѣйшинство дядѣ Василію Кудрявому.

Къ числу мелкихъ повѣстей византійскаго происхожденія слѣдуетъ еще отнести «Сказаніе о златомъ древѣ» и цѣлый рядъ повѣствовательно-поучительныхъ статей, зашедшихъ въ синансари, цвѣтники и т. п. Близость къ мотивамъ народной поэзіи могла опредѣлить ихъ популярность и распространеніе: чудо Исидора Юродиваго, нарицаемаго Твердислава, повторнось въ былинѣ о Садкѣ; извѣстный средневѣковой разсказъ, давшій содержаніе Шиллеровой балладѣ (Der Gang nach dem Eisennhammer), встрѣчается въ русскомъ синаксарѣ и отдѣльной статьей. Какъ въ ней

— 428 —

весь интересъ сходится къ совѣту отца сыну, запроданному въ
рабство оскудѣнія ради: не проходить мимо церкви, когда въ ней
совершается литургія, не дослушавъ ее до конца,—такъ въ отрывкѣ
одной повѣсти дѣйствіе сводится къ мудрымъ заповѣдямъ, кото-
рыя даетъ купецъ въ Константинѣ градѣ, именемъ Иванъ, сыну
Василію: не знаться съ царемъ, не заступаться передъ нимъ за
татя и разбойника, за бражника и лживаго человѣка; не сказы-
вать же нѣ всей правды: мотивъ, извѣстный изъ цѣлаго ряда во-
сточныхъ и западноевропейскихъ разсказовъ (¹).

10. Изъ какого источника перешло къ намъ «Посланіе пресвитера Юанна», знаменное въ средневѣкой европейской письменности? Оно сохранилось у насъ въ рукописяхъ, изъ которыхъ древнѣйшая восходитъ къ XV вѣку; въ болѣе позднихъ спискахъ разсказъ является перебитымъ и представляетъ отличія, пока не разъясненные. Пресвитеръ Юаннъ — баснословная, до сихъ поръ не разгаданная личность, на половину созданная христіанской фантазіей, когда, занятые вѣковой борьбой съ мусульманскимъ міромъ, христіане невольно отдавались надеждамъ и слухамъ о какомъ-то могущественномъ властителѣ востока, который придетъ къ нимъ на помощь. Слухи эти распространились въ Европѣ около 1145 года, а около 1165 уже явилось латинское посланіе пресвитера, съ которымъ онъ будто бы обращался къ византійскому императору Мануилу и къ Фридриху І. Это посланіе впервые опредѣлило его обликъ и легло въ основаніе послѣдующихъ легендъ о немъ. Пресвитеръ Юаннъ — могущественный христіанскій повелитель, владѣнія котораго простираются отъ крайней Индіи до Вавилона, оплотъ христіанства на востокѣ, о какомъ тогда мечтали западные люди. Онъ придетъ съ большимъ войскомъ въ Іерусалимъ и принизить враговъ Христова имени; въ походахъ передъ нимъ носять, вмѣсто знаменъ, четырнадцать крестовъ, украшенныхъ драгоцѣнностями; обыкновенно же простой деревянный крестъ, въ воспоминаніе страданій Сиасителл. Его власть полусвѣтскаго, полурелигіознаго характера, смѣсь императорства и папства; его окружаютъ епископы, архиепископы и патріархъ св. Θομαι; они вмѣстѣ съ тѣмъ и свѣтскіе властители. Его правленіе равно обращено къ духовно-хри-

¹ Сл. Повѣсть о Басарѣ въ Пай. стар. русск. литер. II, стр. 347–356; Буслаевъ, Истор. Христом. стр. 1345—1352; его-же: О народной поэзіи въ хревне-русской литературѣ, приложенія № VII (чудо Исидора Юродиваго). — Пай. стар. русск. лит. I, стр. 81—83 (Повѣсть о благочестивомъ рабѣ). — А. Θ. Бычковъ, Описаніе слав. и русск. рукописн. сборникозъ Имп. Публ. библ., вып. 1-й, № ХІХ, стр. 66.

— 429 —

стіанскому і матеріяльному преуспішнію подданныхъ и т. п.: идеалъ правителя, какого ожидали въ послѣдніе дни, когда настанетъ на землѣ миръ и благоденствіе. Все это мечталось той части европейскаго общества, которая и создала идею крестовыхъ походовъ и жила его надеждами и опасеніями. Легенда о пресвитерѣ Іоаннѣ сложилась въ этомъ кругѣ представленій.

Древнѣйшія списки посланія (XII вѣка), въ значительной мѣрѣ интерполированнаго позднѣйшими перескащиками, начинаются обращеніемъ Іоанна къ «Эммануилу, правителю римлянъ». «Возвѣстили нашему величеству, что ты чтишь наше Превосходство и что могущество наше тебя вѣдомо. Узнали мы черезъ нашего апокрисіарія, что ты намѣренъ прислать намъ въ подарокъ нѣчто забавное и увеселительное, чѣмъ бы могло развлечься наше Правосудіе. Такъ какъ я человѣкъ, то принимаю твои подарки и тебя посылаю отъ своихъ чрезъ нашего апокрисіарія, потому что мы хотимъ и желаемъ знать, держишься ли ты правой вѣры, какъ мы, и вѣруешь ли всецѣло въ Господа нашего Іисуса Христа. Потому что знаемъ мы о тебя, что ты человѣкъ и смертенъ, а тебя твои греки считаютъ Богомъ». Если бы вмператоръ пожелалъ еще чего-либо на утѣху себя, пусть напишешь; если онъ самъ явится къ Пресвитеру, то будетъ у него набольшимъ, а коли захочетъ потомъ удалиться, то вернется домой обогашеннымъ.

Такъ приготовляется послѣдующее содержаніе Посланія, въ которомъ пресвитеръ Іоаннъ называетъ себя властителемъ надъ всѣми властителями, превосходящимъ богатствами, доблестями и могуществомъ всѣхъ земныхъ царей. Описаніе его царства, сокровищъ въ немъ заключающихся, чудныхъ звѣрей и людей и другихъ эпическихъ диковинокъ, роскошныхъ палатъ самого пресвитера—должно служить тому доказательствомъ. Особенное вниманіе средневѣковаго читателя привлекала фантастическая фауна и флора Посланія и его тератологія; этотъ отдѣлъ вызвалъ напольшее количество интерполяцій, отвѣчавшихъ тому сочувствію, какое встрѣтили соотвѣтствующія подробности Александріи. Въ царствѣ Пресвитера водятся не только слоны и дромадеры, гиппопотамы и крокодилы, но и стрѣльцы-кентавры, люди рогатые и одноглазые, фавны и сатиры, пигмен и песиглавцы; въ его странѣ жivetъ фениксъ, райская рѣка властить драгоцѣнные камни; у подошвы горы Олимпа чудный источникъ, вода котораго, испробованная трижды на тощакъ, страхуетъ въ тотъ день отъ всякой болѣзни, такъ что человѣкъ остается навсегда, какъ будто ему 32 года отъ роду и т. п. Въ такой странѣ не можетъ быть бѣдняковъ, нѣтъ

— 430 —

и скупныхъ, татей и льстецовъ, всѣ живутъ въ согласіи. «Ниже
между нами пе лжетъ и лгать не можетъ. Если кто применяется
лгать, тотчасъ-же умираетъ и его намять вмѣстѣ съ нимъ. Всѣ
мы слѣдуемъ по стезямъ правды и любимъ другъ друга. Нѣтъ
между нами прелюбовѣевъ, нѣтъ у насъ порока».

Почему Пресвитеръ ограничился этимъ скромнымъ названіемъ,
когда митрополиты, архиепископы и епископы и т. д. служатъ у
него стольниками, правчими и постельниками — это объясняетъ онъ
самъ въ концѣ Посланія — своимъ христіанскимъ смиреніемъ, и
тотчасъ-же кончаетъ Посланіе такимъ образомъ: Простирается
наша земля въ одну сторону почти на четыре мѣсяца пути, а
граница ея съ другой нигому неизвѣстна. Если ты сможешь пе-
ресчитать звѣзды на небѣ и морской песокъ, то одѣни и наши
владѣнія и наше могущество.

Посланіе пресвитера Юанна было однимъ изъ источниковъ, изъ
которыхъ почерпали свои баснословные разсказы о диковинныхъ
звѣряхъ и людяхъ европейскіе романы второй половины среднихъ
вѣковъ. Русскій пересказъ Посланія, обыкновенно озаглавленный:
«Сказаніе объ Индіи богатой» или «объ Индѣйскомъ царствѣ»,
находился по всей вѣроятности въ подобномъ-же взаимнодѣйствіи
съ народной русской поэзіей: въ былины могли перейти нѣкото-
рые изъ его образовъ и типическихъ подробностей, какъ, наобо-
ротъ, позднія редакціи Сказанія могли развить то или другое подъ
вліяніемъ былѣнаго стиля. Въ пѣсняхъ о Дюкѣ Степановичѣ,
пріѣзжій богатырь хвастаетъ своимъ имѣніемъ и богатствами
Индіи, откуда онъ родомъ. Князь Владиміръ, желая въ томъ удо-
стовѣриться, посвљаетъ къ нему одѣнщиковъ. Три года и три
мѣсяца писали они, «не могли обcidѣнить однѣхъ збруй лошади-
ныхъ». Мать Дюга говорить одѣнщикамъ:

Вы скажите-ко солнышку Владиміру:
Пущай попродастъ на бумагу весь Кіевъ-градъ,
На чернила продастъ весь Черниговъ-градъ,
Тожно пусть прилетъ животищечковъ описывать.

Это такой-же вызовъ, какъ и вложенный въ уста самого Пресви-
тера въ латинскомъ посланіи XII вѣка; только подробности дру-
гія, напоминающія кончаніе русскаго Сказанія въ его позднѣй-
шихъ редакціяхъ: «И вы, послове, послушайте, да скажите своему
царю Манунлу греческому, да продайте свою землю греческую, да
на то купите бумаги и чернилъ, на чемъ вамъ писать моя земля
и чудеса индѣйская, да сядьте себѣ писати со всѣми своими

— 431 —

книжники и скорописцы, ино вамъ не написать моей земли и
чудесъ до исхода души своей (¹).

11. Посланіе пресвитера Юанна, содержаніе которого всецѣло
опредѣлено западноевропейскими воззрѣніями и надеждами, пред-
ставллетъ намъ удобный переходъ къ тому среднему періоду рус-
ской повѣсти, когда южнославянская письменность уже не постав-
ляла ей болѣе матеріала романовъ и сказаній, источникомъ кото-
рыхъ явилась, съ измѣненіемъ литературныхъ вліяній, западнал
Европа. Прежде, чѣмъ приступить къ этому обзору, необходимо
остановиться на нѣкоторыхъ памятникахъ, занимающихъ особое
мѣсто между группой повѣстей древней, разсмотрѣнной нами
эпохи, опредѣлившейся южнославянскими вліяніями, и слѣдующей
за тѣмъ группой, почерпавшей свое содержаніе въ западно-евро-
пейсихъ литературахъ. Сны царя Шаханши, Сказка о Русланѣ
Залазаревичѣ и Повѣсть о Шемякинномъ судѣ стоять особо отъ южно-
славянскихъ и западныхъ вліяній; ихъ содержаніе позволяетъ искать
ихъ непосредственныхъ источниковъ въ восточныхъ повѣстяхъ,
хотя мы пока не въ состояніи опредѣлить пути, по которымъ
совершилось заимствованіе. Вѣшіе сны Шаханши, сохранившіеся
въ спискѣ XV-го вѣка, указываютъ именемъ главнаго дѣйствую-
щаго лица (персидское: Шаханшахъ) на восточный, пока не най-
денный подлинникъ, въ которомъ найдеть себѣ объясненіе и имя
философа-книжника, толкующаго загадочные видѣнія царя: Ма-
меръ. Эсхатологическій и вмѣстѣ общественный харалтеръ этихъ
видѣній сближаетъ ихъ съ соотвѣтствующимъ отдѣломъ проро-
чествъ, развившихся на византійской почвѣ и оттуда проникшихъ
и въ древнерусскую литературу. Позднѣйшія редакціи «Сновт.»
перемѣстили имена дѣйствующихъ лицъ древняго текста, тагъ
что имя Мамера-философа очутилось названіемъ царя, и наоборотъ.
Эта редакція, обличающая созиательно христіанскую пере-
дѣлку, заявляетъ и большую близость къ нѣкоторымъ чертамъ
русской народной поэзіи. — Что касается Еруслана или Руслана
русской сказки, древнѣйшій текстъ который относится къ XVII
вѣку, то это несомнѣнно Рустамъ восточныхъ преданій; Зала-
зарь — это Зальзеръ, Киркоусъ — Кейкаустъ; основная канва
сказки о Русланѣ встрѣчается въ эпизодахъ Шахъ-намэ.
Прочное иріуроченіе восточной повѣсти среди сказочныхъ моти-
вовъ, которыми питается фантазія русскаго народа, указываетъ,

¹) Нѣсколько замічаній о «Сказаніи» у Батальна: Сказаніе объ Индѣйскомъ царствѣ, Филол. записки 1874 г., влп. Ш—IV, 1875 г., выш. III и V. Новѣйшій изслѣдованія о легендѣ пресвитера Юанна гранадлежать проф. Царинке.

— 432 —

быть можетъ, на направленіе, въ которомъ слѣдуетъ искать источниковъ, по крайней мѣрѣ нѣкоторыхъ изъ нихъ. Не только въ сказки, но и въ эпическія пѣсни могъ проникнуть восточный материалъ: былина о Подсолнечномъ царствѣ повторяетъ сюжеты изъ сказки 1001 ночи; Ерусланъ Лазаревичъ проникъ въ малорусскій заговоръ противъ змѣинаго укуса: «На осіянскомъ мори стоптъ дубъ, а въ томъ дубъ Яруславъ Лазуревичъ. Яруславъ Лазуревичъ! не будешь ты своего гаду сбирати, изъ желтой кости зуба вынимати—полевой, медовой, травяной, болотняной—побьетъ тебя день Середа! Аминь.»

Въ спискахъ XVII же вѣка дошла до насъ и повѣсть о Шемякиномъ судѣ, популярность которой засвидѣтельствована не только народной пословицей и сказкой, но и изображеніями, перешедшими въ русскія лубочныя картинки. Главнымъ дѣйствующимъ лицемъ является убогій, попадающій въ просакъ и совершающій рядъ неумышленныхъ преступленій, за которыя его тянутъ къ суду его братѣ, типѣ немилостиваго богача русскихъ духовныхъ стиховъ о Лазарѣ, и цѣлый рядъ другихъ лицъ. Съ точки зрѣнія совершившагося факта и формальнаго правосудія онъ дѣйствительно виновенъ и можетъ быть приговоренъ къ уплатѣ проторей и убытковъ; но судья принимаетъ во вниманіе неумышленность преступленія и, судя по правѣ, ставитъ такъ вопросъ обвиненія, присуждаетъ отвѣтчика къ такимъ пенямъ, что онъ падаютъ всей своей тяжестью на истцовъ, и тѣ предпочитаютъ отказаться отъ иска. Въ такомъ свѣтѣ являлся праведный судья въ тѣхъ восточныхъ сказкахъ (въ утраченной индійской, въ тибетскомъ Дзанглунѣ), отраженіемъ которыхъ, сильно видоизмѣннымъ, представляется нашъ Шемякинъ судъ. Видоизмѣненія эти объясняются устной передачей повѣсти и вліяніемъ сходныхъ, по всей вѣроятности еврейскихъ сказаній, разработавшихъ мотивъ «судовъ» въ примѣненіи къ библейскому суду Соломона. Результатомъ этихъ вліяній было совершенно новое освѣщеніе повѣсти, опредѣлившее ея особый характеръ и вмѣстѣ причины ея популярности на Руси: судъ остался такимъ-же праведнымъ, но судья изрекалъ его уже не по долгу совѣсти, а потому, что надѣлся на посулъ отъ подсудимаго. Въ этой случайной побѣдѣ человѣческой правды надъ кривдой, которая также случайно становится ея орудіемъ, лежала глубокая пронія, которую русская сказка разработала нѣсколько односторонне: типъ неправеднаго судьб, котораго перехитрилъ простакъ, заслонилъ все остальное, и сказка стала сатирой на судейскіе порядки, развитіемъ пословицы: съ подъячимъ водись, а камень за пазухой держи.

— 433 —

Вотъ вкратцѣ содержаніе повѣсти: бѣдный братъ просить богатаго ссудить ему лошадь—съѣздить въ лѣсъ по дрова; но у лошади, по несчастью, оторвался хвостъ, и хозяинъ ведетъ бѣдняка судиться за причиненный ему убытокъ. По дорогѣ осталовившись ночевать, бѣдный братъ упалъ съ полатей и зашибъ до смерти ребенка въ люлькѣ; отецъ ребенка является вторымъ истцемъ противъ него. Подходя къ городу, убогій бросается съ моста, чтобы покончить съ собою, и убиваетъ хвораго старика, котораго сынъ везъ въ баню. Такимъ образомъ противъ него является еще и третій обвинитель, и всѣ въ-четверомъ предстали передъ «прадеднаго» судью Шемяку.—Бѣднякъ завязалъ въ платокъ тамень и показываетъ его исподтишка Шемякѣ: если не по немъ станетъ судить, то онъ зашибетъ его до смерти. А судья принимаетъ этотъ знакъ за посулъ и рѣшаетъ дѣло въ пользу отвѣтника. Богатому брату онъ велитъ отдать свою лошадь убогому, пока у нея отростетъ хвостъ; сыну убитаго старика предлагаетъ такое возмездіе: пусть онъ самъ сбросится съ моста, а отвѣтникъ станетъ внизу и т. д. Истцы отступаются отъ дѣла, а Шемяка ждетъ себѣ награды отъ бѣдняка; когда тотъ объясняетъ ему значеніе своихъ жестовъ, онъ крестится и говоритъ: слава Богу, что я по немъ судилъ.—Имя Шемяки—восточное; примѣненіе Шемякина суда къ исторической личности Дмитрия Шемяки—чisto внишнее. «Отъ сего убо времени, говорится въ хронографѣ, въ велицѣй Руси на всякаго судію и воспитника въ укоризнахъ прозвася Шемякинъ судъ» (¹).

Повѣсти западнаго происхожденія. Начала русской повѣсти. Съ ослабленіемъ связей съ южнославянскимъ міромъ измѣнилось направленіе и содержаніе литературныхъ вліяній, опредѣлявшихъ до тѣхъ поръ составъ русской повѣсти. Источникомъ ея отнынѣ являются литературы западныя. Перемѣна должна была совершиться не вдругъ. Съ одной стороны сношенія съ византійско-славянскимъ югомъ не препратилось и послѣ XIV вѣка; съ другой—уже ранѣе XV—XVI в. могли завязаться связи съ западомъ, познакомиться насъ, быть можетъ, съ такимъ памятникомъ, какъ посланіе Пресвитера Юапна. Начинал съ XVI вѣка этніе отношенія крѣпнутъ, опре-

¹) А. Веселовскій, Слово о двѣнадцати снахъ Шаханши, по рукописи XV в., въ приложеніи къ XXXIV т. Зап. Ими. Ак. Наукъ, № 2 (1879 г.). — Текстъ сказки о Русланѣ напеч. Тихонравовымъ въ Лѣтонисяхъ русск. литературы и древности т. II (1859). Матерьялы, стр. 100—128; В. Стасовъ, Происхожденіе русскахъ былины, Вѣстн. Европы 1868, гennaрь. О судѣ Шемяки, Тихонравова въ Лѣт. Русск. Литератур. и Древн. ин. 3, 1861 г., и Сухомлинова: Повѣсть о судѣ Шемяки, въ Сборн. II Отд. Ак. Наукъ, т. Х, 1873 г. № 6.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

28

— 434 —

дѣляя характеръ средняго періода русской повѣсти. Въ этомъ периодѣ
польская литература играетъ такую-же первенствующую роль по-
средницу, какъ въ прежнемъ—литературы южнославянскія. Запад-
нія повѣсти приходятъ къ намъ главнымъ образомъ черезъ поль-
скіе пересказы; многое было прямо переведено съ нѣмецкаго; пред-
полагаютъ также вліяніе письменности чешской.

1. Къ однимъ изъ наболѣе извѣстныхъ памятниковъ новаго
повѣствовательного направленія принадлежатъ такъ называемыя
«Римскія Дѣянія» (Gesta Romanorum). Первое пзданіе ихъ латин-
скаго тѣста вшіло въ Кельнѣ въ 1572 году; древнѣйшая иззъ
извѣстныхъ намъ рукописей относится къ 1326 году, но самый
сборникъ, въ своемъ первоначальномъ видѣ, относится къ значи-
тельно болѣе раннему времени. Въ первичный его составъ входили
вѣроятно нѣкоторые анекдотпческіе разсказы изъ римской истории;
оттуда самое заглавіе сборника, которое удержалось за нимъ и
впослѣдствіи, когда измѣнилось его содержаніе, постоянно обогащав-
шееся повѣствовательнымъ матерьяломъ изъ Moralitates Роберта
Голькота († 1349), изъ Declamationes Senecae cum moralitatibus, изъ
Семи Мудрецовъ, Житій святыхъ и т. д. При отсутствіи повѣ-
ствовательной рамкѣ, которая явилась бы нормой для приращенія
новыхъ разсказовъ, они могли плодиться безгранично, по волѣ
перескаликовъ; число ихъ, достигающее въ старопечатныхъ изда-
ніяхъ 181 №, доходитъ до 283, если соединить всѣ разсказы,
присоединившіеся въ разныхъ рукописяхъ къ первоначальной
основѣ Римскихъ Дѣяній. Такого рода явленіе свидѣтельствуетъ
о популарности сборника, служившаго не однимъ цѣламъ развлѣ-
ченія, но и нравоучительнымъ; каждая повѣсть столкновывалась
иносказательно въ примѣненіи къ догматамъ и нравственному
ученію христіанства. Это тотъ-же приемъ, что и во вставныхъ
повѣстяхъ Варлаама и Юасафа; онъ отвѣчалъ тому направленію
умовъ, которое открывало въ средневѣковыхъ физиологахъ, въ
описаніи свойствъ животнаго, матерьялы для благочестиваго ино-
сказація, вводило въ средневѣковую проповѣдь свѣтскіе разсказы
и народныя пѣсни, чтобы извлечь изъ нихъ элементы поученія.
Это не обходилось безъ натяжекъ; такими натяжками отличается
большая часть «морализацій» Дѣяній, но тѣже морализаціи дали сбор-
нику внутреннюю цѣльность, недостававшую ему со стороны фабулы.

Слѣдующій разсказъ (гл. 10-ая) можетъ послужить къ характе-
ризмѣнію стиля Дѣяній. Веснасіанъ долгое время царилъ бездѣтно;
наконецъ по совѣту мудреновъ онъ взялъ себѣ въ жены красивую
блѣвушку изъ дальніхъ странъ и съ нею, долго пробывъ на ея
родинѣ, прижилъ дѣтей. Послѣ тогоъ онъ пожелалъ вернуться въ

— 435 —

свое царство, но не могъ получить на то согласія женщ, потому что она говорила: если ты удалишься, я убью себя. Тогда императоръ приказалъ изготовить два одинаковыхъ перстня и на нихъ изображенія—на одномъ Памяти, на другомъ Забвенія; первый самъ удержалъ, а второй отдалъ женѣ. Та, какъ получила перстень, тотчасъ-же стала забывать о любви своей къ мужу. Увидѣвъ это, императоръ былъ въ веселіи, возвратился на царство и, болѣе не видавъ жены, кончилъ свою жизнь съ миромъ. Братія, подъ императоромъ слѣдуетъ разумѣть человѣческую душу, которой подобаетъ возвратиться въ ея исконное отечество, т. е. въ царствіе небесное. Жена—наша плоть, удерживающая душу многими наслажденіями, почему она не можетъ удостоиться жизни вѣчной, гдѣ ея обитель, ея родина и всѣ помышленія. Потому поступи какъ императоръ: сотвори два перстня Памяти и Забвенія, т. е. Молитвы и Поста и т. д.

Сборникъ Gesta Romanorum, котораго авторъ и мѣсто составленія остаются непозвѣстными, былъ переведенъ на нѣсколько европейскихъ языковъ и во второй половинѣ XVII вѣка съ польскаго на русскій, подъ заглавіемъ: Дѣи Римскія и Повѣсти изъ Римскихъ Дѣяній. Слѣды польскаго подлинника, замѣтные въ иныхъ спискахъ перевода, стерthose въ другихъ, могутъ дать поводъ заключить, что переводъ былъ не одинъ; другимъ источникомъ разноченій было переписываніе одного и того же телеста, постепенно удалявшее полонны и замѣнявшее ихъ формами обыкновенной русской рѣчи. Высказано было предположеніе, что однимъ изъ переводчиковъ «Дѣяній» былъ іеродіаконъ Θεοфанъ, библіотекарь Чудова монастиря.

Изъ 181 главъ латинскихъ Gesta русскій текстъ занимствовалъ около 40; мы, стало быть, имѣемъ дѣло съ выборомъ, что подтверждается заглавіями сборника: «Повѣсти изъ римскихъ Дѣяній», «Исторіи размашия, сирѣчъ повѣсти избранныя, съ толкованіемъ надлежащимъ, выписано изъ Римскихъ и изъ иныхъ книгъ». Нѣкоторые изъ этихъ разсказовъ встрѣчаются въ рукописяхъ и отдѣльными статьями; иные могли быть назвѣстны у насъ въ другой редакціи и раньше перевода Дѣяній, и пришли къ намъ изъ византийской литературы, въ которой слѣдуетъ, быть можетъ, пскать источника и нѣкоторыхъ повѣстей латинскихъ Gesta. Такъ прикладъ Дѣяній «о гордомъ цесарѣ Евпнянѣ» (Ювиньянѣ) содержится существенно въ славяно-русской повѣсти византийскаго пронсхожденія: «о царѣ Аггеѣ и како пострада гордостію», и отразился въ народной сказкѣ «о гордомъ богачѣ»; «Прикладъ о дивномъ промыслѣ Божіи и почитаніи св. Григорія» воспроиз-

*

— 436 —

водить съ другими именами и нѣкоторыми отмѣнами визан-
тійско-болгарское сказание о сынѣ и дочери короля Цесареи Анѣона
и извѣстенъ по мотивамъ южно-славянскихъ пѣсень, какъ, съ дру-
гой стороны, русская сказка о Маркѣ богатомъ и Василіи безчаст-
номъ ходила въ средаіе вѣка съ именемъ императора Константинą,
а въ Римскихъ Дѣяніяхъ разсказывается объ императорѣ Генрихѣ.

Вмѣстѣ съ Римскими Дѣяніями перешла къ намъ и «Повѣсть
объ Аполлоніем (т. е. Аполлоніи) король Тирскомъ», составляющая
153-ю главу латинскаго сборника. Она принадлежала у насъ къ
числу любимымъ книгъ народнаго чтенія, судя по множеству ея
списковъ; религіозный оттѣнокъ, наброшенный на разсказъ о разно-
образныхъ и опасныхъ приключеніяхъ героя, можетъ быть, не
мало содѣйствовалъ обширной популярности на Русь этого романа,
перешедшаго и въ лубочныя изданія народа. Популярность эта
засвидѣтельствована познаніемъ особаго его перевода: отдѣльно
попадающіяся въ нашихъ рукописяхъ повѣсти объ Аполлонѣ Тир-
скомъ представляютъ редакцію, отличную отъ редакціі Дѣяній, по
изложенію и пменамъ лицъ, и по нолному отсутствію полонизмовъ.
Нѣкоторыя особенности этого перевода повели къ предположенію
чешскаго источника: такъ пмя Луццна передано въ немъ Лучни-
цесю, выраженіе »хладничекъ» чуждо польскому языку и т. д.

Содержаніе Аполлонія вератцѣ слѣдующее. Въ Антіохіи царить
царь Антіохъ, живя въ незаконной связи съ своей дочерью. Чтобы
удалить отъ нея жениховъ, онъ предлагаетъ имъ загадки: кто не
разрѣшалъ ихъ, тому отрубали голову; но также участь постига ла
иногда и оттадчковъ: головы казненныхъ вывѣшивались надъ
вратами дворца въ устраненіе дальнѣйшихъ попытокъ сватовства.
Аполлоній Тирскій является въ Антіохію и разрѣшаетъ загадки
царя, но не только получаетъ отказъ, а ему угрожаютъ с ммертью.
Ночью озъ тайкомъ удаляется на кораблѣ, между тѣмъ какъ
Антіохъ объявляетъ награду тому, кто представитъ Аполлонія,
живаго или мертваго, и посылаетъ за нимъ погоню. Аполлоній
принуждентъ скитаться; на пути въ Кириннейскій Пентаполисъ буря
разбиваетъ его корабль; онъ одинъ спасается, жветъ у рыбака;
отправившись въ городъ, удивляетъ царя Архистрата и его дочь
искусною игрой въ мачѣ, мимическими и музыкальными упражне-
ніями. Архистратъ оставляетъ его при дворѣ, по просьбѣ дочери,
которую Аполлоній обучаетъ музыкѣ. Три вельможа юноши сва-
таются за нее: она предпочитаетъ Аполлонія, и Архистратъ сое-
динаетъ ихъ брачными узами. По прошествіи нѣкотораго времени,
Аполлоній узнаетъ отъ одногоъ тирскаго корабельщика, что Антіохъ
и его дочь убиты молніей, и что царская власть уготовлена для

— 437 —

него. Аполлоний отправляется вмѣстѣ съ своей супругой, чтобы принять власть; на корабль его жена разрѣшается отъ бремени дочерью, но сама погружается въ такое состояніе онѣмѣнія, что ее считаютъ мертвою и бросаютъ въ море въ крѣпко закупоренномъ ящикѣ. Ящикъ прибило къ берегу у Эфеса; ее готовятся предать сожжению, но ученикъ врача Херэмона замѣтилъ въ ней признаки жизни и оживилъ ее. Она поселяется въ Эфесѣ въ обществѣ дѣвственныхъ жрицъ Артемиды. Между тѣмъ неутѣшный Аполлоний, прибывъ въ Тарсъ, передаетъ свою дочь Тарсію на воспитаніе Странгвилліону и его женѣ Дюнпсіи, а самъ отправляется странствовать далѣе. Дюписія, возненавидѣвшая Тарсію за ея красоту, которая выставляла въ яркомъ свѣтѣ безобразіе ея собственной дочери, велитъ своему рабу убить ввѣренную ей дѣвушку. Тотъ готовится исполнить это приказаніе на берегу моря, но являются во-время пираты, которые похпщаютъ Тарсію и продаютъ ее содержателю публичнаго дома въ Митиленѣ. Здѣсь ей удается просьбами и слезами сохранить свою дѣвственность и возбудить особый интересъ въ одномъ изъ именитыхъ людей города, Аөннагорѣ. Между тѣмъ прибылъ въ Тарсъ Аполлоний; Дюнпсія сообщаетъ ему о скоропостпжной смерти его дочери, которой она велѣла поставить памятникъ. Новое горе Аполлонія и новыя странствованія; его корабль, направленный въ Тпръ, занесенъ въ Митилену. Въ то время, какъ корабельщики принимаютъ участіе въ городскомъ празднику Нептуналій, приглашенный ими Аөннагоръ узнаетъ о горѣ, постигшемъ ихъ хозяина, спускается къ нему въ трюмъ корабля и старается его утѣшить, но напрасно; затѣмъ, пораженный созвучіемъ имени Аполлонія съ извѣстнымъ ему именемъ отца Тарсіи, онъ посылаетъ за нею, и Тарсія пытается развеселить отца, который не узнаетъ ее; она поетъ передъ нимъ, иносказательно раскрывая свою судьбу, хочетъ развеселить его загадками, которая опъ разрѣшаетъ; онъ нѣсколько разъ отсылаетъ ее отъ себя, отталкиваетъ. Она бросается въ слезы и жалобы на свою участіе; тутъ Аполлоний узнаетъ ее. Другое признаніе совершается позже: вѣщій сонъ открываетъ Аполлонію мѣстопребываніе его жены; вмѣстѣ съ Тарсіей, вышедшей между тѣмъ замужъ за Аөннагора, онъ Ёдетъ въ Эфесъ, гдѣ находитъ свою жену, и всѣ вмѣстѣ отправляются въ Антіохію, гдѣ Аполлоний принимаетъ наконецъ доставшуюся ему царскую власть.

Греческая, нынѣ утраченная, повѣсть объ Аполлоніи Тирскомъ была обработана, вѣроятно на основаніи сказочныхъ данныхъ, какимъ нибудь романистомъ, подражателемъ Ксенофонта Эфесскаго. Сказочный стиль просьбчиваетъ еще въ латинскомъ ея

— 438 —

пересказыв, существованіе которого засвидѣтельствовано уже для
половины VIII вѣка: добрый, мулостивый Архистратъ, типъ ска-
зочнаго короля, такого простаго и благодушнаго, какъ будто его
не тяготитъ денно и нощно золотое бремя вѣнца; рядомъ съ нимъ
его наивная дочь; Аполлоній, сорящій вокругъ себя золотомъ,
точно настоящій сказочный король, и также спокойно отирую-
щійся торговать; всюду наивный, безхитростный разсказъ, держа-
щійся по возможности фактическаго изложения и говорящій о са-
момъ чудесномъ и необыкновенномъ также просто, какъ будто дѣло
шло о вещахъ обиденныхъ. Латинско-христіанскій перескащикъ
повѣсти внесъ въ нее черты христіанскаго колорита; въ этомъ
видѣ она могла пріурочиться и въ сборникъ Римскихъ Дѣяній,
гдѣ къ ней прилажена обычная морализація и соотвѣтствующее
тому заглавіе: «о временной печали, перемѣняющейся въ вѣчную
радость» (¹).

2. Тѣмъ же характеромъ назиданія, прилаженнаго къ разска-
замъ самаго разнообразнаго содержанія, отлочаются три другихъ
сборника, распространившихся у насъ въ XVII вѣкѣ. Первый изъ
нихъ перешелъ къ намъ изъ нѣмецкой литературы при посредствѣ
польскаго пересказа; переложеніе на словено-россійскій языкъ,
относящееся къ 1667 году, сдѣлано по желанію и повелѣнію царя
Алексія Михайловича. Названіе сборника: Великое зерцало оправ-
дывается числомъ помѣщенныхъ въ немъ повѣстей: въ нѣбото-
рыхъ экземплярахъ оно доходитъ почти до девяти-сотъ. Содержа-
ніе ихъ препмущественно легендарное и духовно-историческое; но
и тѣ разсказы, которые выходятъ изъ этого стиля, впадая въ
направленіе шутки и анекдота, служатъ тѣмъ-же цѣлямъ назида-
нія, наглядно выражаемымися вѣшнимъ распредѣленіемъ сбор-
ника: нѣсколько разсказовъ соединяются обыкновенно подъ однимъ
общимъ заглавіемъ, запимствованнымъ отъ человѣческихъ пороковъ
и добродѣтелей: о пьяностѣ, «честь обычай премѣняетъ», о лу-
кавствѣ, терпѣніи, «гостей или странныхъ пріятіе»; въ одной
главѣ собраны необыкновенные случаи плодородія женщинъ (по-
добнаго рода анекдотический разсказъ представляетъ русская пере-
водная повѣсть «о княгинѣ Альтдорфской») и т. п. Такимъ обра-
зомъ отдѣльныя повѣсти являлись поясненіями, «прилогами» къ
той или другой нравоучительной рубрикѣ, поставленной въ заго-

¹) Новѣшее издание латинскаго текста Римскихъ Дѣяній припадлежить Oesterley: Gesta Romanorum (1872). — Сборный текстъ русскаго перевода напечатанъ въ изданияхъ Общ. Любителей Древней Писменности, въ 2-хъ выпускахъ, 1877 и 1878 г.г. — Тихонравовъ, Повѣсть объ Аполлонѣ Тирскомъ, въ Лѣтоніяхъ рус, лит. и древн., т. І (1859), Матеріалы стр. 1—33.

— 439 —

ловкѣ, и иногда пояснялись въ свою очередь догматическими толкованіями.— Въ «Зрѣлости житія человѣческаго», переведенномъ съ нѣмецкаго въ 1674 году переводчикомъ посольскаго приказа Андреемъ Винніусомъ, матеріаломъ такого-же примѣненія является басня и апологъ, но примѣненіе пошло дальше: отъ басни отвљекается общее житейское правило и оно въ свою очередь комментируется повѣстью, занимствованной «отъ древнихъ лѣтописцевъ». Извѣстная сказка о безхвостой лисѣ обработана напр. такимъ образомъ: лиса, лишившись хвоста и видя себя поруганной, старается убѣдить своихъ клевретовъ, что она сама велѣла отрѣзать его, «зане хвосты всю красоту нашу отъемлють»—и совѣтуетъ и другимъ поступить также. Они же, усмотрѣвъ ея лукавство, отвѣчали: если твой хвостъ отростетъ и ты еще разъ отсѣчешь его, тогда и мы сотворимъ также. Такъ поступаютъ многіе, лешившіеся добраго своего именці и желаящіе увлечь къ тому и своихъ клевретовъ: «пбо злымъ есть обычай, егда приключится имъ зло, тогда и ближнему своему злое-же желаютъ. Такая лисица бяше воевода Адалгерай, иже за пѣкое преступленіе ятъ бысть и къ Северію кесарю приведенъ, иже въ поруганіе власы главы его и браду отстрищи повелѣ и отпустити. Егда-же прииде въ страну свою, рече всѣмъ людемъ рода своего, яко при дворѣ кесарскомъ обычай новый есть— всѣмъ власы и браду острогати, и тако всѣхъ прелѣти, ибо вси такожде мало не сотвориша». Воевода Адалгерай — это герцогъ Адельгеръ древняго баварскаго сказанія, пріуроченнаго ко временамъ римскаго императора Севера и внесеннаго въ старо-нѣмецкую Kaiserchronik. Самый разсказъ долженъ былъ напомнить русскому читателю Бесѣду Панагіота съ фрэзиномъ Азимитомъ, гдѣ точно такою-же хитростью объясняется латинскій обычай—стрічъ бороды. Въ угоду женщины папа острѣился, но та надсмѣялась надъ нимъ, увидѣвъ его въ такомъ превращеніи. Сначала папа опечалился, но потомъ, раздумавъ, написалъ эпистолю и, созвавъ всѣхъ своихъ епископовъ, сказалъ имъ: Миръ вамъ, чада монъ духовныя! Услышьте, что скажу вамъ о любви Божіей, юже объявіи мнѣ Господь смиренному о вашемъ спасеніи. Господь послалъ ко мнѣ ангела съ этой эпистоліей и велѣлъ сказать: Аще хощеші быті яко ангелъ, то острѣи браду свою. Такъ я и сдѣлалъ; такъ же сдѣлайте и вы. Епископы острѣли свои бороды; этого облича и донынѣ держатся латины. Въ одномъ греческомъ сказаніи о началѣ раздѣленія церквей папа названъ Стефаномъ.

Въ XVII-мъ же вѣкѣ явился у насъ, въ переводѣ съ польскаго, сборникъ «Апоеегматъ», т. е. мудрыхъ изреченій и острыхъ словъ,

— 440 —

принписанныхъ именитымъ лицамъ, философамъ, царямъ, полководцамъ, честнымъ желамъ и т. п. Распредѣленіе матерьяла на книги отвѣчаетъ этимъ отдѣламъ; изложеніе анскдотическое, такъ какъ каждое изреченіе или поученіе мотивировано короткимъ разсказомъ. Александру Великому присписывается напр. слѣдующее: когда ему принесли изъ сокровищницы Дарія драгоцѣнный ковчежецъ и спросили, на что его употребить, онъ отвѣчалъ: на храненіе гомеровскихъ книгъ, «показуя, яго ученіе и писанія человѣкъ мудрыхъ пмать быти въ велией почести».

3. Трудно сказать, что привлекало русскаго читателя конца XVII вѣка въ переводахъ (съ нѣмецкаго) двухъ произведеній персидскаго поэта Саади (XIII вѣка): Гюлистана («Крипный долъ») и Бостана («Деревной садъ»). Если соединеніе разсказовъ и анекдотовъ съ нравоучительными примѣщеніями, то интересъ къ этимъ переводамъ, довольно ограниченный, судя по малому количеству рукописей, опредѣлялся тѣми же литературными вкусами, какимъ отвѣчали разсмотрѣнные выше памятники повѣствовательной литературы XVII вѣка. Въ этой-же связи слѣдуетъ поставить и Повпѣсть о семи мудрецахъ, пзвѣстную по рукописямъ того-же столѣтія и пришедшую къ намъ, какъ полагаютъ, черезъ посредство польскаго перевода. На этотъ разъ мы пимѣемъ дѣло не съ позднимъ сводомъ разсказовъ и апологовъ, заостренныхъ нравоученіемъ, въ родѣ «Зрѣлища» и.п «Зерцала», а съ древнимъ памятникомъ, все содержаніе котораго должно было издавна приурочить его къ литературѣ средневѣковаго домостроя. Индійскій оригиналъ Семи Мудрецовъ пока не найденъ, но за существованіе его говорятъ древнія свидѣтельства и, косвеннымъ образомъ, переводы и передѣли сказочного сборника въ персидской и арабской литературахъ, обычно записывавшихъ матерьялъ свопхъ повѣстей изъ Индіи. Въ XI-мъ вѣкѣ сборникъ былъ переведенъ на греческій язычъ (Syntipas), въ XII—XIII-мъ на еврейскій; на западѣ онъ стажъ извѣстенъ по крайней мѣрѣ въ XII столѣтіи, потому что основанный на немъ романъ Iean de Haute-Seille относится къ концу того же вѣка, а въ началѣ слѣдующаго былъ переска зань во французскихъ стихахъ Герберомъ (Dolopathos). Не останивались на исторіи распространенія этого сборника, пока еще недостаточно выясненной, ограничимся указаніемъ на его широкую популярность въ средніе вѣка, которымъ онъ былъ извѣстенъ въ переводахъ латинскихъ, французскихъ, итальянскихъ, каталонскомъ, испанскомъ, англійскихъ, валлиssкомъ, нѣмецкихъ, голландскомъ, псландскомъ, шведскомъ, датскомъ, польскомъ, чешскомъ, венгерскомъ и армянскомъ.

— 441 —

Средневѣковому взгляду на женщину, какъ на слабое созданіе, открытое всякому вѣянію грѣха и неустойчивое въ добродѣтели, повѣсть о Семи Мудрецахъ должна была представиться подходящей иллюстраціей. И въ самомъ дѣлѣ, ея основная канва составляетъ разсказъ о женской «злобѣ», однимъ изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ является коварная мачеха, преслѣдующая пасынна своего любовью и мщеніемъ. У короля Еліозара (такъ въ русскихъ спискахъ,绝лично отъ западныхъ редакцій Семи Мудрецовъ, въ которыхъ король названъ Дюклитьяномъ, Понціаномъ, Веспасьяномъ) сынъ Дюклитьянъ, котораго онъ отдалъ на воспитаніе Семи Мудрецовъ, съ тѣмъ чтобъ они научили его всякой премудрости. Потерявъ между тѣмъ первую жену, Еліозаръ желится во второй разъ; коварная мачеха, желая погубить царевича, проспѣтъ мужа призвать ко двору сына, уже кончившаго образованіе. Мудрецы прочли въ звѣздахъ, что царевпчѣ будетъ нѣмъ въ продолженіи первыхъ семи дней по приѣздѣ къ отцу и что оттого ему угрожаетъ большая опасность; тѣмъ не менѣе они отправились. Король радостно встрѣтилъ сына, но тотъ вдругъ онѣмѣлъ и не отвѣтилъ ему ни словомъ. Мачеха воспользовалась этимъ и, раздраженная отказомъ юноши—исполнить ея желанія, ослѣветала его передъ царемъ. Въ подкрѣпленіе своихъ словъ она разсказываетъ апологъ «о нѣкоемъ древѣ и о огородниѣ»: возлѣ цѣлебнаго дерева выросло другое, маленькое, и господинъ, надѣясь, что молодое будетъ еще лучше, велѣлъ приставнику подрубить старое—послѣ чего и новое деревцо, питавшееся соками стараго, засохло. Король, понявъ намекъ аполога, страшно разгнѣванъ на сына, котораго велѣпѣ казнить, тогда какъ онъ не можетъ даже высказать своихъ оправданій. Его ведутъ на мѣсто казни; тогда первый изъ семи мудрецовъ проспѣтъ палачей подождать, а самъ идетъ къ царю и разсказываетъ ему притчу, обнаруживающую вредъ поспѣшности и довѣри къ женщинамъ. Вѣреная собака вмѣстѣ съ соколомъ спасаетъ сына одногоъ рыцаря, господина своего, отъ змѣя; рыцарь, повѣривъ словамъ глупой мамки и увидѣвъ на собакѣ кровь, подумалъ, что она загрызла ребенка, и убилъ ее, и тогда только догадался объ ошибкѣ, когда возлѣ колыбели сына замѣтилъ мертвую змѣю. Убѣжденный разсказомъ, король откладываетъ казнь; но снова является мачеха и новою повѣстью опять склоняетъ короля на свою сторону, подавая такимъ образомъ и второму мудрецу новодъ выступить съ защитительнымъ апологомъ. Такое чередованіе разсказовъ продолжается семь дней: сцена не мѣняется, другъ за другомъ являются мудрецы, каждый съ своей притчей, на которую царица отвѣчаетъ

— 442 —

такою-же. Содержаніе этихъ разсказовъ должно было найти ши-
рокое распространеніе тамъ, гдѣ самый сборникъ былъ давно извѣ-
стенъ; если въ русской литературѣ онъ явился не ранѣе XVII
вѣла, то соотвѣтствіе нѣкоторыхъ изъ его повѣстей съ русскими
сказками остается объяснить не изъ его вліянія. Такъ третья по-
вѣсть царцы «о нѣкоемъ рыцарѣ убогомъ и о дѣтехъ его» раз-
сказывается у насъ о Шпбаршѣ и пріурочена къ Ивану Гроз-
ному, и еще раньше разсказывалась Геродотомъ—объ архитек-
торѣ и его сынѣ, обокравшихъ сокровищницу Рампснита; притчѣ
седымого мудреца «о нѣкоемъ рыцарѣ и о женѣ его», извѣстной
въ Индіи, Китаѣ и на мусульманскомъ востокѣ, давшей сюжетъ
новеллѣ Петронія и средневѣковому фаблѣ, — вторитъ русская
сказка, записанная около Перми и т. п. На седымой день къ ца-
ревичу возвращается даръ слова: онъ можетъ оправдаться отъ
взведенной на него клеветъ, раскрываетъ всѣ козни мачехи
разсказываетъ въ заключеніи еще одну повѣсть, имѣющую отно-
шеніе къ его собственной судьбѣ. Коварная мачеха получаетъ
должную кару.

Представленіе о «злыхъ женахъ», распространенное въ древне-
русской литературѣ, объясняетъ позднѣйшую популярность такихъ
статей и разсказовъ, въ которыхъ установившееся воззрѣніе нахо-
дило себѣ новую пищу. Повѣсть о Семи Мудрецахъ съ ея основ-
ной мизогинческой данной, разсказы о мудрыхъ (лукавыхъ) же-
нахъ и т. п. не отмѣяли ригоризма древне-русской морали, не
внося въ нее ничего нового. «Беспѣда премудрато и чадолюбивао
отца съ сыномъ», вѣролтно русская обработка какой-нибудь запад-
ной статьи того-же харалтера, повторяетъ въ сущности нареканія
пѣкоторыхъ переводныхъ произведеній, въ родѣ слова «о женахъ
злыхъ и самовластныхъ и язычныхъ и богобойныхъ», вошедшаго
въ Златоструй болгарскаго царя Симеона, въ Святославовъ сбор-
никъ 1073 года (отрывокъ) и отразившагося въ Словѣ Даніила
Заточника. Поученія отца сводятся къ немногимъ опредѣленнымъ
положеніямъ, въ родѣ слѣдующихъ: Горе граду, въ немѣ-же вла-
дѣтельствуетъ жена! горе дому тому, пмѣ же владѣетъ жена! зло
и мужу тому, иже слушаетъ жены и т. п. Сынѣ робко протестуетъ
противъ крайностей взгляда, скрѣиленнаго разсказами о злыхъ
женахъ, занимствованними изъ Библіи и Евангелія, изъ Старчества
и Малробія (разсказъ о мальчикѣ Паппріи, внесенный и въ Рпм-
скія Дѣлія), напонецъ изъ Соломоновыхъ Судовъ, въ редакціи
сходной стъ Толковой Палеей. Наставленія отца убѣждаютъ его:
Отче, пріяхъ поученіе твое и во увѣреніе ми бысть..., слишахъ
отъ тебя все по ряду и отъ словесъ уразумѣхъ и смыслъ свой

— 443 —

укрѣпихъ и разума наполнихся. Притча о женской злобѣ поразила его: Отче, отятотѣхъ тягостію: рци ми слово вкратцѣ, что лихая жена и что злоба ея; скажи ми и напини на сердцѣ моемъ.— Характеристика женщинъ, предлагаемая отцемъ, собираетъ все что только о нихъ говорено было злостнаго и грубаго: злая жена— домашняя буря, многимъ потопъ, сердну копіе, смертоносная бесѣда, грѣхомъ учительница, хоругвь адова и т. п. Въ концѣ статьи характеристика злой жены приводить къ такому общему выводу: тяжко бремя стражу, идѣже соблюдати великую казну, еще и нетверду имѣющую храмину; тако и мужу пмѣти всякую жену: аще будетъ злообразна, мука ему есть; аще-ли прекрасна, то вси на ню зрѣти будуть, мужу-же безутѣшный плачъ. Древнее слово о женахъ смотрѣло на нихъ гуманнѣе: оно знало «богойныхъ» женъ и, поговоривъ о злыхъ, переходить и къ благимъ: «Лѣпо же намъ помянути и о благихъ» (¹).

4. Памятники повѣствовательной литературы, разсмотрѣнные нами, привлекали на столько-же своими рассказами, на сколько элементомъ роскрывавшагося въ нихъ поученіл и назиданія. Разсказъ являлся въ общемъ значеніи притчи, приклада, и, можетъ быть, въ этомъ освѣщеніи ихъ слѣдуетъ испать причинъ интереса, возбужденнаго сборниками Римскихъ Дѣяній, Великаго Зерцала и т. п. Но и объективный интересъ къ повѣствованію, къ эпической фабулѣ, внѣ кagliхъ-бы то ны было нравоучительныхъ соображеній, требовалъ удовлетворенія. Этому интересу могли отвѣчать отдѣльные разсказы, изъвѣченные изъ Дѣяній и Великаго Зерцала (напр. повѣсть объ Удонѣ, епископѣ магдебургскомъ), переводы западныхъ повѣстей съ приключеніями и рыцарскихъ романовъ, пережившихъ въ ту пору блестящій периодъ своего развитія и спустянихъся до уровня пародныхъ книгъ. Въ этой-то формѣ приходили къ памъ обезвѣченные отблески рыцарской эпки, остовы разсказовъ, утратившіе, въ постоянномъ странствованіи изъ одной страны въ другую, ту живую плоть, какую даетъ эпосу воспитавшая его историческая и культурная среда.—Въ исторіи перехода повѣстей и романовъ польская литература играла, премущественно передъ другими, туже роль посредницы, какую и въ передачѣ повѣствовательно-нравоучительныхъ сборниковъ; потому польское вліяніе позволено предположить и въ тѣхъ немногихъ

¹) Новѣштія изслѣдованія о «Семи мудрецахъ», особенно объ ихъ европейскихъ редакціяхъ, припадлежать Mussafia, Goedeke, Laudau, Oesterley, G. Partsʻу и др. Бесѣда отца съ сыномъ въ Пам. стар. русск. лит. II, стр. 461—470, XVII вѣка; Сухомлиновъ, О псевдовиммахъ въ древне-русской словесности, Изв. Имп. Акад. Н. по Отд. русск. яз. и словесности, т. IV (1855), стр. 126—137.

— 444 —

случаяхъ, гдѣ посредствующія звенья между русской повѣстью и
ея отдаленнымъ оригиналомъ утрачены. Такъ въ русскихъ сбор-
никахъ пзвѣстна была (нынѣ утраченная?) повѣсть «о Васильѣ,
королевичѣ златовласомъ Чешскія земли». Содержаніе предпола-
гаетъ существованіе какого-то чешскаго (?) разсказа, пока ненайден-
наго; но перешель-ли онъ къ намъ прямо изъ чешской письменности,
какъ то думаютъ объ отдѣльномъ переводѣ Аполлонія Тирскаго,
или при посредствѣ польскаго (также пока незвѣстнаго) пере-
сказа—все это должно остаться пока вопросомъ. Подобный же
вопросъ вызывается «умилительной» повѣстью «о Чрунцвигѣ, коро-
левичѣ Чешскія земли, и его великомъ разумѣ и храбрости, како
онъ ходитъ въ поморскихъ отоцѣхъ и какъ храбростію своею вы-
служилъ себѣ звѣря льва и примирилъ себѣ, и какъ побѣдилъ
страшнаго дракона, змія-василиска».

Нѣмецкая поэма о Рейнфридѣ Брауншвейгскомъ, разработав-
шая во вкусѣ придворнаго эпоса древнюю брауншвейгскую сагу,
относится къ концу XIII, либо началу XIV вѣка. Вскорѣ послѣ
того, вѣроятно въ первой-же половинѣ XIV вѣка, какая-то редак-
ція этого сказанія явилась въ чешскихъ стихахъ; слѣды этого
стихотворнаго пересказа, или скорѣе передѣлки, видны въ проза-
ническомъ переложеніи, совершенномъ, быть можетъ, еще въ XV
вѣкѣ и послужившемъ основой двумъ народнымъ книгамъ (Dvé
kroniky o knezatech ceskych, prvni o Stylfrydovi, druhá o Bruncvikovi),
которыя были сильно распространены уже въ первой половинѣ
XVI вѣка, и не только до спхъ поръ удержались въ Чехіи, Мо-
равіи и среди словаковъ, но отсюда перешли и къ мадьярамъ.
Причины этой популярности нѣмецкой саги въ чешско-славянскомъ
мірѣ слѣдуетъ искать въ народномъ пріуроченіи, которому она
подверглась въ первичной обработкѣ: ея герой Штильфридъ и
Брунцвигъ стали чешскими герцогами, они одушевлены любовью
къ своей приемной родинѣ; вступая въ битву, призываютъ на по-
мощь народнаго покровителя Чехіи, св. Вацлава и т. п.

Штильфридъ, герцогъ Чехіи, прижилъ съ супругой своей Феодо-
рой, дочерью ломбардскаго короля, сына Брунцвига. Первая изъ
народныхъ книгъ, поименованныхъ въше, повѣствуетъ о его
подвигахъ: какъ онъ помогъ неаполитанскому королю Астроному
въ борьбѣ съ англійскимъ королемъ Философомъ и въ награду
получилъ дозволеніе замѣнить въ своемъ гербѣ изображеніе
котла изображеніемъ чернаго орла. Дочь Астронома, Неоменія,
выдана за Брунцвига.

Героемъ второй народной книги является Брунцвигъ. Два года спустя по смерти своего отца, онъ раздался о его подвигахъ и

— 445 —

порѣшилъ сравниться съ нимъ въ добрести. Ему также улыбается
надежда замѣнить гербовнаго орла львомъ. И вотъ, простившись
съ Неоменіей, опъ пускается въ путь съ 30-ю рыцарями, добрался
до моря и три мѣсяца блуждаетъ на кораблѣ, не видя берега,
пока однажды ночью бурл не прибила ихъ къ магнитной горѣ.
Ихъ судно разбилось, но путники успѣли спастись на берегъ
близь лежащаго острова (Zelator), гдѣ остовы разбитыхъ кораблей
и погибшихъ людей предупреждаютъ ихъ о предстоящей имъ
участі. Вскорѣ занасы ихъ истощились, имъ пришлось заколоть
своихъ лошадей, подъ конецъ они передаютъ другъ друга, такъ
что въ живыхъ остался лишь Брунцвигъ (эпизодически разсказы-
вается о его встрѣчѣ съ полурыбой, полу-джвушкой Европой) и
старый рыцарь Валадъ. По совѣту послѣдняго Брунцвигъ поз-
воляетъ зашить себя въ лошадную шкуру, которая смазана кровью;
грифъ, прилетавшій на островъ за добычей, уноситъ его далеко оттуда
въ свое гнѣздо; когда птенцы грифа набросились на него, рыцарь
выскочилъ изъ своей личинь, перебилъ ихъ и принялся плутать
по окрестнымъ горамъ, пока не достигъ прелестной поляны, гдѣ
левъ боролся съ девитиглавымъ, огнедышущимъ змѣемъ. Брунц-
вигъ помогаетъ льву, и тотъ съ тѣхъ поръ не нокидаетъ его:
охотится для него, приносить ему дочь и зелья отъ рань. Одна-
жды, взобравшись на дерево, Брунцвигъ видитъ вдали, среди
моря, какой-то городъ; онъ идетъ по направленію къ нему, стро-
ить цлотъ и пускается въ путь; левъ, находившійся въ то время
на охотѣ, нагоняетъ его вилавь и оба путника плывутъ въ те-
ченіи 10 дней и ночей по морю, въ продолженіи 10 дней и но-
чей среди скалъ въ глубокой тьмѣ; проѣзжая мимо карбункуловой
горы, свѣтившейся какъ пламя, Брунцвигъ откалываетъ отъ нея
кусокъ, которымъ освѣщаетъ себѣ путь далѣе. Приближаясь къ зави-
дѣчному городу, Брунцвигъ ощутилъ страхъ: такія тамъ были чудо-
впища, начиная съ царя Олибрія, у которого глаза спереди и сзади,
на гукахъ и ногахъ по 18 пальцевъ. Были тамъ люди одноно-
гіе и одноглазые, рогатые, двуглавые и неспгавцы и т. п.; они
подѣли такой страшный ревъ, что Брунцвигъ уже помышляетъ о
возвращеніи, но Олибрій называетъ его по имени, спрашиваетъ,
прибылъ-ли онъ къ нимъ по своей волѣ или несколько, и объ-
щаетъ помочь ему возвратиться на родину «черезъ желѣзныя
врата», если онъ освободитъ его дочь Африку, унесенную дра-
кономъ-василискомъ. Рыцарь принимаетъ приглашеніе п, снаб-
женный присасами на пять мѣсяцевъ, садится на корабль вмѣстѣ
съ своимъ вѣрнымъ спутникомъ львомъ. Василискъ царить въ
замкѣ Аравіи, трое воротъ которого охраняются чудовищами (Мо-

— 446 —

netrus, Glato, Sidforové), одни ужаснěе другихъ; Брунцвигъ по-
бѣждаетъ ихъ при помощи льва и встрѣчаетъ во дворцѣ, напол-
ненномъ несмѣтными сокровищами, прекрасную Африку, дѣвушку
до пояса съ змѣиными ногами. Узнавъ о побѣдахъ Брунцвига,
она возгорается къ нему любовью и даетъ ему перстень, сооб-
щающий своему владѣльцу силы 24-хъ человѣкъ. Отъ полудня до
вечера она съ змѣиными ногами, ночью же и до слѣдующаго по-
удня принимаетъ человѣческий образъ; въ три часа посѣщаетъ
ее драконъ и пополится на ел' лонъ. Между тѣмъ явился и онъ
самъ съ цѣлой стаей гадовъ и змѣй. Начинается страшная борьба;
Брунцвигъ бродитъ по поясъ въ ядѣ, выбился изъ силъ, но льву
удается разтерзать василиска и достать цѣлебнаго зелья, кото-
рое должно уврачевать раны рыцаря. Нагрузивъ корабль сокрови-
щами, онъ возвращается вмѣстѣ съ освобожденной Африкой, ко-
торую ел' отецъ отдаетъ ему въ жены, не смотря на его сопроти-
вленіе. Между тѣмъ Брунцвигъ постоянно помышляетъ о томъ,
какъ-бы ему вернуться восвояси. Однажды онъ увидѣлъ въ по-
гребѣ древній мечъ, который приглянулся ему; взявъ его себѣ и
повѣсивъ на его мѣсто свой собственный, онъ допрашиваетъ но-
чью свою жену о значеніи того тайнственнаго доспѣха. Африка
тотчасъ-же встала, заперла склепъ девятью замками и говоритъ,
вернувшись къ мужу: удивляюсь, какъ ты увидѣлъ, что до сихъ
поръ было скрыто отъ другихъ; если бы ты узналъ свойство меча,
ты пришелъ бы въ изумленіе. Уступая разспросамъ мужа, она объ-
ясняетъ, что стоптъ только вынуть тотъ мечъ изъ ноженъ и ска-
зать: одна голова, двѣ, три головы долой--это будетъ мгновенно
исполнено.—Брунцвигъ пользуется этимъ наставленіемъ, чтобъ из-
бавиться отъ своей женщ, короля Олибрія и его чудовищныхъ
сверстниковъ; открываетъ желѣзныя врата и уѣзжаетъ вмѣстѣ
со львомъ, богато нагрузивъ свой корабль.—На пути они при-
стаютъ къ острому Трипатрита, гдѣ увидѣли веселящуюся толпу
людей, пѣшихъ и конныхъ; одинъ изъ нихъ подходитъ къ Брунц-
вигу и, предложивъ ему принять участіе въ ихъ весельи, подалъ
ему руку, о которую Брунцвигъ обжегъ свою. То были нечп-
стие духи—Асмоден, осужденные тамъ терпѣть мужу; Брунц-
вигъ освобождается отъ нихъ при помощи своего меча и ёдетъ
далѣе. Они пристаютъ къ Экбатанамъ (Egbatanis), городу съ
великолѣпными домами, но въ нихъ нижнего нѣтъ, хотя столы на-
крыты и уставлены лствами. Вскорѣ впрочемъ являются и жители
и ведутъ Брунцвига къ королю Астрюлу, который склоняетъ при-
шельца обязаться клятвенно, что онъ навсегда съ нимъ останется;

— 447 —

наче грозитъ посадить его на раскаленнаго коня, на кото-
ромъ онъ вѣчно будетъ горѣть. Брунцвигъ не соглашается и, когда
противъ него хотятъ употребить насліе, снова прибѣгаетъ къ
своему мечу: головы летятъ градомъ, такъ что отъ ихъ частаго
паденія все содрогается. Устрашенный этимъ король просить
Брунцвига остановиться и объщаетъ ему въ награду доставить
его вмѣстѣ съ львомъ на родину. Рано утромъ въ середу Брунц-
вигъ и его левъ чудеснымъ образомъ были перенесены на окра-
ины Праги. Переодѣтый странникомъ, рыцарь входитъ въ го-
родъ; семь лѣтъ прошло со времени его отъѣзда и въ тотъ день
король Астрономъ готовился выдать жену его Неоменію за асси-
рійскаго принца Клеофу (Cleofas). Услышавъ о томъ, Брунцвигъ
идетъ въ замокъ, гдѣ видить жену сидящую рядомъ съ своимъ
женихомъ; когда послѣ стола стали обносить чаши и Брунцвигу
подали кубокъ, изъ котораго пили молодые, онъ онустилъ въ
него свой обручальный перстень и, поспѣшно выйдя изъ замка,
начерталъ на его вратахъ, что въ немъ былъ тотъ, кто семь лѣтъ
находился въ отлучкѣ. Неоменія тотчасъ-же признала перстень
и сообщила о томъ своему отцу. Клеофа цускается въ погоню за
Брунцвигомъ, котораго хочетъ позвести, но и онъ и его спутники
убиты чуднымъ мечемъ.—Разсказъ кончается соединеніемъ раз-
лученныхъ; изображеніе льва принято въ гербъ, написано на зна-
менахъ и городскихъ воротахъ. Послѣ того Брунцвигъ царить
еще долго; когда онъ умеръ, оставивъ царство сыну Владиславу,
левъ не пережилъ его и скончался съ горя.

Нельзя сомнѣватьсл, что русскій пересказъ повѣсти о Брунцви-
гѣ ведетъ свое начало изъ чешской народной книги: на это ука-
зываетъ одно названіе героя королевнцемъ «Чешскія земли». Со-
вершился-ли этотъ литературный переходъ неносредственно или
черезъ обычную среду польскаго пересказа? Такой пересказъ до
сихъ поръ не найденъ, какъ съ другой стороны русскіе тексты
Брунцвига еще не подвергались филологическому изученію, ко-
торое могло-бы помочь рѣшенію вопроса на основаніп данныхъ
языка, обыкновенно обличающаго, въ переводахъ XVII вѣка, языкъ
неносредственнаго подлинника.—Изъ двухъ народныхъ чешскихъ
книгъ о Штильфридѣ и его силя Брунцвигѣ въ русскомъ пере-
сказѣ извѣстна лишь послѣдняя, потому, можетъ быть, что она
одна, какъ наиболѣе интересная, привлекла вниманіе переводчика.
Собственность пмена сохранены съ легкими скаженіями: Олибрій—
Алимбрусъ, Штильфридъ—Штырдарфъ, вѣроятно вмѣсто Штыр-
фардъ; вмѣсто грифа является извѣстная въ древнихъ русскихъ

— 448 —

памятниках и в народной поэзии птица новь; чудесный мечь очу-
тился «мечемъ кладенцемъ» (¹).

5. Популярность иноземной повѣсти, внесенной в литературу
съ сложившимся эпосомъ и прочнымъ запасомъ установившихся
мотивовъ и преданій, опредѣлается обыкновенно ея болѣшей или
меньшей близостью къ тому и другому. Чѣмъ болѣе отозвука она
находитъ въ народной и литературной старинѣ, тѣмъ охотнѣе
она принимается, тѣмъ шире кругъ ея воздѣйствія. Мотивы повѣ-
сти о Брунцвигѣ встрѣчались въ чешскихъ и русскихъ сказкахъ съ
сходными сюжетами, облегчавшими ихъ усвоеніе; чудеса и чудо-
вища, встрѣченныя героемъ въ его далекихъ странствованіяхъ,
находили вѣру въ людяхъ, воспитанныхъ на баснословныхъ раз-
сказахъ Александріи; изъ Александріи-же и изъ Меодōйи Патар-
скаго пзвѣстны были и тѣ (желѣзныя) врата, за которыми живутъ
разныя чудовища, песиглавцы, рогатше люди и т. п. О мечѣ-
кладенцѣ, т. е. заложенномъ, заклятомъ въ стѣну, разсказывала
у насъ Муромскал легенда о Петрѣ и Февроніи и Повѣсть о
Вавилонскомъ царствѣ, гдѣ чудный мечъ, выпорхнувъ изъ ноженъ,
производить такія же опустошенія, какъ въ разсказѣ о Брунцвикѣ.
Долговременная отлучка въ тязя, во время которой жена его готов-
ится вступить въ вторичный бракъ; возвращеніе его въ образѣ
страннія; кольцо, опущенное въ кубокъ: признакъ, по которому онъ узнанъ — обо всемъ этомъ пѣли русскія былини о
Добрымѣ и Алешѣ Поповичѣ. Многіе сюжеты, вновь внесен-
ные въ русскую литературу переводными повѣстями XVII вѣка,
пріобщились къ ней ранѣе того, пзвѣстны были изъ легендъ и
древнихъ сказаній, нашіи выраженіе въ сказкахъ. Такова напр.
повѣсть о невинно преслѣдляемой красавицѣ, изгнанной по клеветѣ,
или обращающейся въ бѣгство отъ грѣха и наслѣдія. Она встрѣ-
чается въ духовныхъ легендахъ западныхъ и византійскихъ, при-
мкнула къ разсказамъ о чудесахъ Богородицы и нашла себѣ выра-
женіе въ цѣломъ радѣ народныхъ сказокъ, между прочимъ въ
русскихъ («Косоручка»). Преслѣдователями являются отецъ, мачеха,
свекровь, братъ, жена брата и т. п.; невинная красавица прину-
ждена скитаться, подвергалсь все новымъ и новымъ преслѣдова-
ніямъ, отъ которыхъ часто спасается чудомъ, пока пистна и
правда не торжествуютъ въ концѣ. Подобная данная разработана
въ одной русской переводной повѣсти, источникъ которой пока

¹) Feifalik, Zwei böhmische Volksbucher zur Sage von Reinfrit von Braun-
schweig (Sitzungsberichte der philos. hist. Classe der kaiserl. Akad. der Wis.
XXIX Band, Jahrg. 1858, Heft I und II. Wien, 1859, p. 83—97); его-же: Nachtrag
(I. s. XXXII Band, Jahrg. 1859, Heft I und II, Wien, 1860, p. 322—331).

— 449 —

не опредѣленъ; какъ и уномянутыя выше, она примыкаетъ къ циклу богородичныхъ легендъ и озаглавлена такъ: Чудо Пресвяттыя Богородицы о царевнѣ Персикѣ, дщери царя Михаила Болгарскаго. Болгарскій царь Миханлъ, женившься на дочери нѣкоего князя Александрѣ, имѣлъ отъ нея дочь Персику. На 13-мъ году Персика лишилась матери и отецъ женился въ другой разъ на одной князѣ изъ Фригійскихъ странъ, по имени Люціи. Злая мачеха завидовала красотѣ Персики и рѣшилась погубить ее. Случай скоро представился. Царь Миханлъ отправился вмѣстѣ съ королемъ «Нефлагонсипь» Кримъ противъ враговъ свопхъ, оставивъ дочь Персику на попеченіе Люціи, которая, освоберицѣ ложе царя, ослѣветала передъ нимъ свою падчерпцу и наконецъ велѣла своему любовнику отвѣсть Персику въ отдаленныя и пустынныя мѣста и отрубить ей рукъ, а царю Миханлу написала, что дочь его пропала безъ вѣсти. Лишенная рукъ, Персика оставлена была на границѣ королевства Нефлагонскаго, въ которомъ царствовалъ Киръ. Этотъ король имѣлъ сына Евгенія, который тогда только что окочиплъ ученіе въ римскихъ училищахъ и возвратился домой. Съ позволенія матери своей Гликеріи, онъ отправился на охоту въ тотъ самый день, въ который Персика была лишена рукъ и брошена въ пустынѣ, нашелъ ее, обвязалъ ея раны, привезъ домой, вылѣчиłъ и наконецъ, съ согласія своихъ родителей, женился на ней. Между тѣмъ царь Миханлъ Болгарскій потребовалъ, чтобы всѣ подчиненные ему короли привели къ нему сыновей своихъ для испытанія. Въ числѣ ихъ долженъ былъ явиться и королевичъ Евгеній. Царь Миханлъ удивился красотѣ и «ученію» королевича и усилѣнія его. Въ то время, какъ онъ находился при дворѣ Михаила, къ нему пришла вѣсть, что жена его родила ему двухъ сыновей. Царь Миханлъ и королевичъ Евгеній были очень рады и написали письма къ Гликеріи, чтобы она всѣчески берегла Персику и ея сыновей, и отправили ихъ съ вѣстникомъ въ Нефлагонію. Но Люція, вторая жена Михаила Болгарскаго, хитростью взяла письмо у вѣстанка и подложила ему другое, въ которомъ отъ имени Кира и Евгенія приказывалось королевѣ Гликеріи, чтобъ она умертвила свою невѣстку съ дѣтьми ея. Однакожъ Гликерія не точно исполнила приказаніе своего мужа и сына: по совѣту дворецкаго она велѣла отправить Персику съ ея малютками-сыновьями въ ту пустыню, гдѣ нашелъ ее Евгеній. Здѣсь Персика обратилась съ тенцюю молитвою къ Богородицѣ, которая возграстила ей и ожвила отсѣченныя у ней рукъ. Получивъ возможность владѣть ними, Персика ходила по лѣсу, собирала пустынное зелене и питалась имѣть. Между тѣмъ король Киръ съ сыномъ свопь Евгеніет. рус. лит. т. 1.

29

— 450 —

ніем' съ изумленіемъ и горестію узнали о всемъ прошесшемъ
и хотѣли лишить себя жизни. Къ счастью дворецкій сказалъ имъ,
что Персика еще не убпта, а только оставлена въ пустынѣ. Тогда
Евгеній беретъ коней, отправляется въ пустыню на понси, находитъ
здѣсь Перску здоровою и имѣющею руки, и возвращается съ нею
домой. Персика открываетъ, наконецъ, что она—дочь царя Михапла
и дважды пострадала отъ своей мачехи Люции. «Тогда царь Ми-
хаплъ вскорѣ повелѣ ю и со слугою ея привязати къ ошпбу кон-
скому и по стогнамъ града влачити ихъ»; Евгеній же сдѣланъ
былъ наслѣдникомъ Болтарскаго царства (¹).

6. Къ циклу разсказовъ о невинно-преслѣдуемой красавицѣ при-
надлежитъ и «Повѣсть о преславномъ римскомъ кесарѣ Оттонѣ»,
т. е. Октавьянѣ, переведенная у насъ въ концѣ XVII вѣка, какъ
полагаютъ, съ польскаго оригинала. Древнѣйшая редакція этого
разсказа, перешедшаго во всѣ европейскія литературы и ставшаго
достояніемъ народной словесности, сохранилась во французской
поэмѣ XIV вѣка. Разсказывается объ императорѣ Октавьянѣ, кото-
рый, по навѣтамъ своей матери, пыталъ свою невинную жену съ
двумя маленькими дѣтьми. Несчастная мать, принужденная идти
куда глаза глядятъ, засыпаетъ въ лѣсу; обезьяна похищаетъ у
нея одного сына, другаго уносить львица. Ни тотъ ни другой не
погибаетъ; поэма разсказываетъ о приключеніяхъ ихъ дѣтства, о
славныхъ подвигахъ; взаимное признаніе между отцемъ, матерью и
дѣтьми, разлученными злою судьбою — общій мотивъ всѣхъ раз-
сказовъ этого цикла. Одинъ изъ сыновей императора названъ въ
крещеніи Флорентомъ (Florent), другой Октавьяномъ, съ прозви-
щемъ Люна, отъ льва, похпившаго его, когда онъ былъ еще
ребенкомъ. По смерти императора, Флорентъ наслѣдуетъ ему на
престолѣ, и анонимный авторъ французской поэмы пользуется этимъ
случаемъ, чтобы генеологически связать свой разсказъ съ другимъ,
столь-же популарнымъ въ средніе вѣка и также посвященнымъ
судьбѣ невинно-преслѣдуемой красавицы: Флорентъ становится
отцемъ Отона (мя котораго замѣнило въ разбираемой нами рус-
ской повѣсти нмя Октавьяна), дочь которого «прекрасная Фло-
ренція» тѣлѣе подвергается преслѣдованіямъ, какъ Персика, какъ
жена императора въ французской поэмѣ и въ одной повѣсти Рим-
скихъ Дѣяній, гдѣ императоръ также названъ Октавьяномъ, хотя
содержаніе разсказа воспропводитъ, съ нѣкоторыми отличіями,
сказаніе объ Отонѣ и Флоренціи. Внутреннее сродство этихъ по-

¹) П. Петрова, О выганіи западно-европейскихъ литературъ на древне-
русскую, въ Трудахъ Кіевск. Дух. Акад. 1872 года, № VIII, стр, 758 и слѣд.

— 451 —

въствованій, разработавшихъ одну и туже излюбленную тему, и сходство именъ Октавьяна и Оттона объясняютъ не только замѣну одного имени другимъ, но быть можетъ и помѣтку, встрѣчающуюся въ рукописяхъ русской повѣсти: «Сія книга Дѣи Римскихъ», «выписана изъ Римскихъ лѣтонисцевъ». Въ сборникахъ XVII—XVIII вѣка попадается другая повѣсть сходная содержаніемъ и съ подобной же помѣткой: «повѣсть, зѣло полезна, выписана отъ древнихъ (или палестинскихъ) лѣтонисцевъ, изъ римскихъ Крониковъ». Дѣйствующими ліпцами являются царица, два ея сына и львица унесшая ребенка и т. п. Нѣкоторая черти напоминаютъ французскую народную книгу о Валентинѣ и Орсонѣ. Дѣйствіе прописходитъ въ «палестинскихъ странахъ», собственныхъ именъ нѣтъ; ребенокъ, унесенный львицей, «звѣринескъ сынъ именовашеся» (Сл. Повѣсть о царѣ, царецѣ оклеветанной мачехою и двухъ синновяхъ ея, напечатанную по старинной рукописи у Рыбникова, Пѣсни, т. IV, стр. 185—202).

7. Повѣсть о Флоренсѣ и Октавьянѣ-Люнѣ внесена была съ нѣкоторыми видопознѣненіями въ одинъ птальянскій циклическій романъ, составленный въ переходѣ XIV въ началѣ слѣдующаго столѣтія и назвѣстный подъ названіемъ: I Reali di Francia. Французскія Chansons de Geste, воспѣвавшій Карла Великаго и его наслѣдниковъ, рано начали переходить за Альпы и распространяться въ сѣверной Италіи, гдѣ близость мѣстныхъ говоровъ съ французскими не слишкомъ мѣшала пониманію и пріуроченію привнесенныхъ разсказовъ. Карловинскія поэмы, носителями которыхъ явились странствующіе пѣвцы, пустили корни на новой почвѣ постепенно: сначала явились ихъ мѣстные пересказы на смѣшанномъ и нѣсколько случайномъ діалектѣ, который называютъ франкогитальянскимъ; затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ французкал историческая сага прививалась къ народно-итальянскому преданію, тѣ-же сюжеты облекались въ мѣстную діалептическую форму, а на смѣну захожимъ пѣвцамъ явились народные рапсоды. Въ этой вторичной передѣлѣ преданія французскаго эпоса проникли въ среднюю Италію, гдѣ способствовали зарожденію того оригинальнаго эпоса, на высотѣ котораго стоять Пульчи, Боіардо и Аріюсто. Тѣ-же сѣверно-итальянскіе стпхотворные пересказы послужили главнымъ образомъ для компилятора Reali di Francia, который пересказалъ еще разъ французскія саги, привязавъ судьбы каролингскаго рода къ генеалогіи византійскихъ императоровъ и такимъ образомъ объединяя ихъ новой философско-историческойъ идеей. Четвертая книга этой романской компиляціи посвящена разсказамъ о Buovo d'Antona, Бовѣ королевичѣ нашихъ сказокъ.

*

— 452 —

Съверпо-французскій-сроманъ о Bueves (Buovo) нашелъ себѣ дво-
якое распространеніе. Съ одной стороны онъ попалъ въ руки англо-
норманскаго трувера, поспѣшившаго приурочить его дѣйствіе и
теряя къ знамомой англійской мѣстности: Bueves явился родомъ
не изъ города Антона, а изъ Hanstone, что могло напоминать
напр. Hampton и т. и. Съ другой стороны этотъ романъ сталъ
поцулярнымъ въ Италіи, гдѣ онъ сохранялся въ пяти различныхъ
редакціяхъ, начиная съ отрывковъ франко-пitalянскаго пересказа
и кончая позднѣйшими тосканскими обработками его въ октавахъ.
Срединное мѣсто между этими текстами, стоящими въ началѣ и
концѣ продолжительнымаго историческаго развитія, занимаетъ съверно-
пitalянская стихотворная обработка исторіи о Bovo (Buovo тоскан-
скихъ текстовъ), несомнѣенно принадлежащая народному пѣвцу, и
четвертая книга Reali. На сколько можно заключить изъ сравненія
этихъ памятниковъ съ нашей народной кинной-сказкой, опа сто-
нитъ въ ближайшей связи съ съверно-пitalянской народной поэмой
о Bovo. Содержаніе поэмы, начало которой утрачено, слѣдующее:
Blondoia, молодая супруга герцога Гвидона, царыцкаго въ градѣ
Антонѣ или Антоніи, скучаетъ съ своимъ старымъ мужемъ. При-
звавъ своего вѣрнаго слугу Rizardo, она шлетъ его съ тайнымъ
порученіемъ къ Додону Майнцкому (Dodon di Maganza), котораго
она любитъ больше отца-матери: пусть придетъ за нею съ 15-ю
тысячами войска и садетъ въ засадѣ въ лесу, куда она съ своей
сторони вышлетъ на охоту безоружнаго Гвидона. Планъ Бюндойи
приведенъ въ исцененіе: Додонъ убираетъ ея мужа и вступаетъ
въ градъ Антону, гдѣ Бюндойой принимаетъ его съ радостью; по-
шла въ нему на встрѣчу, развізала его золемый шлемъ:

140. E la putana incontra li andà
E'l verde elmo li deslaça.

Добро пожаловать, говорить она: убилъ-и ты поэтапаго Гвин-
дона?

Да, убилъ.— Большое счастье тебе, говорить распутница; беретъ его за руку, ведетъ въ покоп

144. «Si Madona».—«Mile marche ve rand»
E la meltris per la man lo prand,
In una camara lo menà a tant.

Приведенные стихи могутъ служить обращикомъ изложенія сѣ-
нѣро-пitalянской поэмы, грубо скоправившей вяѣшнія формы
французскихъ Chansons de Geste; тамъ и здѣсь стихи распредѣ-
ляются на множество неравныхъ группъ, связанныхъ одной и той-
же рпюмой или ассонансомъ (рпюма, основанная на созвучіи глас-

— 453 —

наго элемента, при разности согласныхъ). По отношенію къ рус-
ской повѣсти о Бовѣ эти стихи въ особенности важны. Царица,
изведшая своего мужа, зовется распутной, putana и meltris (сл. v. 265),
что отвѣчастъ латинскому meretrix; отсюда путемъ обобщенія,
примѣры котораго встрѣчаются въ древне-русской переводной по-
вѣсти (напр. въ Девгеніевомъ Дѣяніи), произошло названіе царицы
въ нашей повѣсти о Бовѣ: Blondoia (Brandoria въ Reali di Francia)
забыто и вмѣсто него выступило пмя Милитрисы или Меретристь,
какъ значится оно въ одномъ рукописномъ текстѣ нашей сказки.

—Услышавъ о смерти Гвидона, жители города бѣгутъ изъ него;
единственный сынъ убитаго, Бово, спрятался въ конюшнѣ подъ
яслами, гдѣ съ трудомъ находитъ его дядька (baylo) Синибальдо
и сообщаетъ о томъ, что приключилось. Онъ рѣшаетъ укрыться
вмѣстѣ съ своимъ воспитанникомъ въ своемъ замкѣ Санъ-Симоне;
они бѣгутъ, но Додонъ провѣдалъ о томъ и пускается за ними
въ погоню. Молодой Бово упалъ съ коня, схваченъ Додономъ и
отосланъ въ Антону; между тѣмъ замокъ, въ которомъ успѣять
запереться Синибальдо, подвергается осадѣ. Додонъ расположился
подъ нимъ и въ первую-же ночь видитъ во снѣ вооруженнаго
Бово, поражающаго его въ сердце и печень. На другой же день
онъ посылаетъ брата своего къ Блондойѣ съ порученіемъ при-
везти къ нему мальчика, котораго хочетъ убить, чтобы отератить
страшныя предзнаменованія сна. Но мать предпочтаетъ сама рас-
порядиться участью сына: посадивъ его въ темницу, она посылаетъ
ему съ служанкой отравленные хлѣбы, отъ которыхъ онъ долженъ
умереть. Служанку разобрала жалость; она предупреждаетъ обо
всемъ Бово; и дѣйствительно, собака, которой онъ бросилъ пол-
хлѣба, тотчасъ-же околѣла. Бово спасается изъ темницы бѣгствомъ,
три дня плутаетъ въ лѣсу, питаясь водою и корельями, и нако-
нецъ, дойдя до морскаго берега, видитъ корабль, на который его
припмаютъ. Корабельщикамъ, которые удивляются его постати и
красотѣ, онъ называетъ себя сыномъ прачки п хлѣбника или мель-
ника. Они пристаютъ къ Арменіи, гдѣ царь Арминьонъ поку-
паетъ Бово за 30 марокъ золотомъ. Онъ служитъ у него въ ко-
нюхахъ и возбуждаетъ къ себѣ страстную любовь въ дочерпі царя,
Друзіанѣ: она проситъ отца, чтобъ онъ дозволилъ ему послужить
у нея за столомъ и нарочно роняетъ ножъ, чтобы поцѣловать его,
гогда онъ нагнулся, его поднимая. Между тѣмъ Арминьонъ со-
бралъ турниръ, такъ какъ дочь его была на выданьи, и король
Маркабрунъ явился въ числѣ притязателей на ея руку. Бово, воз-
вращавшійся съ конюхами съ сѣнокоса, съ вѣнкомъ на головѣ,
схватываетъ шестъ п, совершивъ чудеса храбрости, сваливъ съ

— 454 —

коня самого Маркабруно, отправляется отдыхать на конюшню. Туда-же идетъ Друзіана. Бово разлегся на травѣ, какъ былъ, съ гирляидой на головѣ; самъ онъ краше полеваго цвѣтка. Дай мнѣ гирлянду, говоритъ ему дѣвушка; изъ любви къ тебе я стану носить ее.—Не ладно ты говоришь, отвѣчаетъ ей Бово; не дамъ я ее тебѣ. Еще разъ просить его о томъ Друзіана и, получивъ отказъ, приходитъ въ гнѣвъ: Сынъ распутніцы, говоритъ она; видно, что ты сынъ мельника, когда любовь женщины тебя и ни по чемъ! Коли же не дашь гирлянды, я раздеру на себѣ одежду, отну скажу, что ты хотѣлъ учинить мнѣ насліе, онъ велитъ повѣсить тебя, какъ разбойника. Бово бросаетъ вѣнокъ къ ея ногамъ, и лишь послѣ вторичной угрозы подошелъ къ ней и надѣлъ ей гирлянду на голову. Она обняла его и поцѣловала.

Пока Бово и Друзіана объясняются, къ Арменіи подошелъ Султанъ Садонскій (Soldan de Sadonia) съ сыномъ свонмъ Лукаферомъ (Lucafer) богатыремъ, у котораго между глазъ могла уложиться мѣрная ступня (Dentro l'un oglo e l'altro un piè mesurà). Онъ требуетъ руки Друзіаны; въ слѣдующей за тѣмъ битьѣ онъ сражаетъ и беретъ въ пѣнъ Арминьона и Маркабруна. Тогда является на выручку Бово: Друзіана посвящаетъ его въ рыцари послѣ того, какъ онъ открылъ ей свое происхожденіе, даетъ ему коня Ронделя (Rondelo) и добрый мечъ Къяренцу, и пѣлуетъ его на прощаньи. Въ это время является Уголинъ (въ Reali di Francia Ugolino — братъ короля Арминьона). Тамъ-то ти печалишься объ отцѣ и женихѣ? говоритъ онъ Друзіанѣ, упрекая ее, что вмѣсто того она на конюшнѣ миплуется съ конюхомъ. Въ отвѣтъ на это, Бово сбрасываетъ его съ коня и наноситъ ему спльное увѣчье.

Слѣдуетъ брить Бово съ Лукаферомъ, котораго онъ побѣждаетъ; его отецъ обращается въ бѣгство; Арминьонъ и Маркабрунъ освобождены, а Друзіана проситъ отца выдать ее за Бово, который оказался сыномъ именитаго герцога Гвидона. Но Уголинъ принимается мстить Бово; сначала пытается уговорить Арминьона, чтобъ онъ выдалъ дочь за Маркабруна; пытается убить его и наконецъ поднимается на такую хитрость: одинъ изъ его приближенныхъ, однолѣтокъ короля Арминьона, разыгрываетъ его роль и, прозвавъ Бово, не чуявшаго обмана, даетъ ему письмо къ султану Садонскому, съ которымъ ему надлежало къ нему отправиться. Въ письмѣ было сказано, что податель его—убійца Лукафера; пусть его повѣсить. Бово отправляется съ порученіемъ, ёдеть трое сутокъ, питаясь травой и кореньями; видитъ: подъ оливковымъ деревомъ спидитъ паломникъ, передъ нимъ вдоволь хлѣба, вина и мяса; Бово проситъ его удѣлить ему отъ его трапезы, на что тотъ

— 455 —

соглашается; напоивъ пришельца забыдущимъ зельемъ, онъ уводить его коня и похищаетъ мечъ. Проснувшись на пятый день, Бово принужденъ далѣе идти пѣшкомъ и доходитъ до Садоніи, гдѣ Султанъ, познакомившись съ содержаніемъ письма, велитъ схватить подателя и повѣсить его. Но онъ приглинулся дочери сулана, Мальгаріи: болѣе храбраго витязя не спелать, говорить она отцу, а у тебя нѣтъ наслѣдника; если Бово согласится принять нашу вѣру и взять меня за себя замужъ, будетъ кому править царствомъ. Султанъ согласенъ и Бово возвращаютъ съ мѣста казни, но онъ и слышать не хочетъ о предложеніяхъ; его снова хотятъ вести на висѣлницу, но Мальгарія предлагаетъ другое средство: она посадитъ его въ темницу и проморитъ голодомъ и жаждой, пока онъ не увѣруетъ въ Магомета. Въ темницѣ, наполненной змѣями, Бово находитъ старый, забытый мечъ; четмѣре дня его оставляютъ безъ пищи и питья, на пятый Мальгарія сама приноситъ ему то и другое и пытается склонить его; красивѣе меня нѣтъ женщины, говоритъ она, посмотри, какая я свѣжая, точно полевой цвѣтокъ. Если ты отречешься отъ Бога, ты будешь носить царскій вѣнецъ во всѣхъ этихъ странахъ. Бово снова отказывается. Годъ и три мѣсяца просидѣлъ онъ, такимъ образомъ въ тюрьмѣ, пока не спросилъ о немъ султанъ: узнавъ, что онъ остался непреклоннымъ, онъ посылаетъ за нимъ людей, чтобъ вести его на казнь; но Бово убиваетъ ихъ одного за другимъ. при помощи найденного имъ меча, выходитъ изъ темницы и принимается бѣжать. За нимъ гонятся; его принимаютъ къ себѣ купцы корабельщики, которыхъ онъ склонилъ разсказомъ о своей участи — а въ это самое время погона уже на берегу и требуетъ выдачи бѣглена, не то имъ никогда не торговать въ этой странѣ. Купцы готовы уступить угрозамъ; тогда Бово убиваетъ одного изъ нихъ, остальные испуганы и соглашаются пыть. Они останавливаются въ виду города, гдѣ царитъ Маркабрунъ пِ Друзіана, выданная за него отцемъ, послѣ того какъ Бово пропалъ безъ вѣсти. Выйдя на берегъ, Бово встрѣчаетъ того самаго паломника, который когда-то обобралъ его; онъ бросилъ на него, повалилъ на землю, но паломникъ становится на колѣна и просить пощады, объщая дать Бово такой корень, что стоитъ только потереться имъ, чтобъ самая бѣлоснѣжная кожа приняла темный цвѣтъ, и другой корень, который, будучи распущеннымъ въ винѣ, можетъ усыпить человѣка на пять дней. Оба снадобья вскорѣ окажутся пригодными для Бово. Переодѣшлись въ платье паломника пِ начернивъ кожу, онъ входить въ городъ, никѣмъ не узнанный, пі послѣ разныхъ приключения, видить Друзіану за столомъ съ другими дамами; опершись

— 456 —

на Елюку, онъ просить у ней милостыни — во пмя Бово. Развѣ ти его видѣлъ, развѣ его знаешь? спрашиваетъ Друзіана; и неназвѣ- стенъ тебя запретъ — пропизносить его имя, подъ страхомъ повѣ- шенія? Между тѣмъ добрый конь Бово, стоявшій на конюшнѣ, узялъ его по голосу и заржалъ. Что это за конь? спрашиваетъ опъ. Я отдала его Бово, говоритъ Друзіана, и принимается раз- сказывать о свыхъ отношеніяхъ къ нему, и что за Маркабруна она выдана напsльно. Слѣ дуетъ взаимное признаніе влюбленныхъ; но совѣту Бово, Друзіана усыпляетъ своего мужа забыдущимъ зельемъ, которымъ снабдилъ его паломникъ, и оба пускаются въ бѣгство. Когда Маркабрунъ проснулся и хватился своей жени, бѣглецы были уже далеко; въ погоню за ними отправленъ Пули- кане, человекъ до пояса, отъ пояса несъ; сильное чудовище, ко- торому нѣтъ равнаго на бѣгу. Между нимъ и Бово пропасходитъ страшное побоище, но Друзіана примпрятетъ пхъ: они обнялись, попѣловались и далѣе идутъ вмѣстѣ уже друзьями. Они приняли въ замѣ (castel) герцога Оріо, непокорнаго ленника короля Мар- кабруна; узнавъ о томъ, Маркабрунъ подходитъ съ войскомъ, тре- буя выдачи бѣглецовъ. Оріо не соглашается, но, взятый въ плѣнъ въ послѣдовавшей за тѣмъ битвѣ, принужденъ дать въ заложники своихъ синовей и объщаетъ выдать Бово, Друзіану и Пуликане. Ночью послѣдній подслушалъ разговоръ Оріо съ женой; жена го- воритъ: пусть лучше пропадутъ дѣти, лишь-бы не совершить пре- дательства; за такую отповѣдь мужъ бьетъ ее по лицу до крови. Тогда Пуликане вламивается въ дверь, убиваетъ Оріо и, преду- предивъ обо всемъ Бово, вызываетъ вмѣстѣ съ нимъ и Друзіаной изъ замка. Рать Маркабруна, поставленная въ засадѣ, разбита ими и они йдутъ далѣе. Въ лѣсу Друзіана разрѣшается отъ бре- менни двумя сыновьями, Синпальдомъ и Гвидономъ; Бово просить товарища посторожить жену и дѣтей, пока онъ отправится на попски: ему сдается, что король Арминьонъ прослышалъ объ увозѣ Друзіаны и послалъ за ними корабль; быть можетъ, ему удастся найти его. Въ отсутствіи Бово, Пуликане погибаетъ, сражаясь съ двумя львами; лишенная своего покровителя, Друзіана идетъ лѣ- сомъ съ двумя младенцами на рукахъ и добирается до морскаго берега, гдѣ принята на корабль, высланный королемъ Арминьо- номъ. Прибывъ въ Арменію, она разсказываетъ отцу о постигшей ее участи.

Между тѣмъ возвращается съ понсковъ и Бово и, увидѣвъ мерт- ваго Пуликане, не найдя ни жены, ни дѣтей, заключаетъ, что та и другія пожраны львами, а Пуликане погибъ, защищая Дру- зіану. Похоронивъ товарища, онъ идетъ куда глаза глядятъ, и

-- 457 --

нанимается въ дружину Riçardo, котораго дядька Бово, Синибальдо,
выслалъ нарочно съ цѣлью отъискать пропавшаго безъ вѣстп. пи-
томца. Вернувшись вмѣстѣ съ посланцемъ къ Синибальду, онъ
совершаетъ подвиги храбрости противъ Додона, убійцы его отца,
которому наноситъ опасныя раны. Синибальдо, не узнавшій его
дотолѣ, начинаетъ подозрѣвать по богатырскимъ ударамъ, что
это и есть Бово, а жена Синибальда дѣйствительно признаетъ
его въ банѣ, по крестообразной родинкѣ на правомъ плечѣ. Въ
это время Додонъ кликнулъ кличѣ, что онъ дастъ золота въ-волю
тому врачу, кто возьмется уврачевать его раны. Бово отправляется
къ нему вмѣстѣ съ сыномъ Синибальдо, Терисомъ; при помощи
волшебной травы они такъ измѣнили свою наружность, что был
неузнаваемы; оба выдаютъ себя за медиковъ. У постели больного
Бово даетъ о себѣ знать, кто онъ: я Бово, твой смертельный
врагъ, я нанесъ тебя эту рану, — но онъ не желаетъ воспользо-
ваться своимъ положеніемъ и велитъ Додону встать и выйти изъ
города. Тотъ удаляется, но лишь затѣмъ, чтобы вернуться съ
вспомогательнымъ войскомъ, которое ведетъ король Франціи, Пи-
ппинъ. Слѣдуетъ битва, въ которой погнебаетъ Додонъ, а Пиппинъ
попадаетъ въ плѣннѣ, изъ которого освобождается, отдавъ залож-
никовъ и общаяя отвести свое войско. Мать свою пзмѣинцу
Бово готовится сжечь, но остановленъ Синибальдо: вмѣсто того
она замурована между двухъ стѣитъ, ей даютъ по девѣ унціи хлѣба
въ день и немного воды; такъ она каялась о грѣхахъ своихъ.

Вѣсть о подвигахъ Бово дошла и до Друзіаны. Измѣнилъ свой видъ посредствомъ волшебнаго зелья, она тайкомъ оставляетъ дворъ отца и принимается странствовать вмѣстѣ съ двумя дѣтьми, въ образѣ сноморошки (çublara): она играла на арфѣ, дѣти плясали. Она приходилъ на гору, недалеко отъ Садоніи, и видитъ битву: то бьется Бово съ королемъ Пассамонтомъ, домогавшимся руки той самой Мальгаріи, которая когда-то спасла Бово отъ смерти и домогалася его любви. Въ минуту опасности она обратилась къ помощи Бово: если онъ освободитъ ее отъ притязаній Пассамонта, она крестится и готова стать его женой. Бово, увѣренный, что Друзіаны нѣтъ болѣе въ живыхъ, принимаетъ приглашеніе и бьется съ Пассамонтомъ. Какъ увидѣла его Друзіана, такъ обрадовалась, что не захотѣла идти далѣе; сѣла на горѣ, подзываетъ дѣтей: послушайте, сынки мон-милье, вы вѣдь никогда не видали своего отца? Сегодня я покажу вамъ его. И она указываетъ имъ Бово, который, одержавъ побѣду надъ своимъ противникомъ, возвращается въ городъ; Мальгарію окрестили архиепископъ и совершенъ брачный обрядъ. Въ это время передъ дворцомъ явилась

— 458 —

Друзіана съ дѣтьми: дѣти пляшутъ, она поетъ: «Послушайте, рыцари и бароны, новую пѣснь изъ Франціи: про Бово Антон-скаго и Прекрасную Друзіану, какъ она потеряла его на берегу моря». Услышалъ это Бово и вздохнулъ; спускается съ лѣстницы, проситъ Друзіану повторить еще разъ ту пѣснь; когда прослушалъ ее, начинаетъ сѣтовать: въ недобрый день уродилась та пѣвица, что спѣла мнѣ про Друзіану. Онъ велитъ ей идти ко двору, тамъ ей будутъ служить и станутъ чествовать. А Друзіана пошла въ гостиницу, причесала, умыла, пріодѣла сыновей, велитъ имъ идти во дворецъ и тамъ за столомъ прислуживать Бово, а коли онъ спроситъ, кто ихъ отецъ, отвѣчать, что никогда его не видали, пщутъ его по всѣмъ странамъ, а мать ихъ зовется Друзіаной. Все совершается такъ, какъ предположила Друзіана: когда Бово выслушалъ разсказъ сына, захохоталъ на радостяхъ, скчетъ черезъ столъ, обнимаетъ дѣтей, велитъ отвести себя къ матери. Гдѣ-же ваша мать? спрашиваетъ онъ ихъ, когда пришелъ въ гостиницу. — Да вотъ она, отвѣчаютъ дѣти. — А Друзіана сидитъ, чернѣе угля. Разгнѣвался Бово, думаетъ, что обманули его, расходился. Не гнѣвайся, говорить ему Друзіана: Друзіана въ той комнатѣ, я тотчасъ позвову ее. И она идетъ въ сосѣдній покой, умылась розовой водой, одѣлась въ богатыя одежды, голову украсила вѣнкомъ и драгоцѣнностями и стала краше фен и эйгуаны: какъ вошла она въ залу, тѣпъ все кругомъ нея и освѣтило. Бово тотчасъ-же узналъ ее, бросился къ ней, цѣловалъ ее сто разъ; конь успѣлъ-бы пробѣжать шесть миль, прежде чѣмъ онъ отсталъ отъ нея. Вмѣстѣ они пнутъ во дворецъ. Эта вѣсть дошла до Мальгаріи; ты нашелъ Друзіану, говоритъ она Бово, такъ дай-же мнѣ въ мужья храбраго рыцаря, который могъ-бы править и защищать мое царство. Бово выдаетъ ее за Териса, сына Синибальда, и тотчасъ-же съиграна свадьба.

Сблияя содержаніе сѣверно-итальянской народной поэми съ русской сказкой о Бовѣ, сохранившейся въ рукописяхъ XVII вѣка и въ безчисленныхъ лубочныхъ изданіяхъ, легко придти къ заключенію, что послѣдняя представляетъ пересказъ не четвертой книги Reali di Francia, а какого-нибудь сѣверно-итальянскаго разсказа въ родѣ разобраннаго выше. Къ такому выводу приводятъ не только сходство изложенія, по и согласіе собственныхъ именъ: такъ вѣрный слуга Рычардо, Личарда русской повѣсти, вовсе не названный въ Reali di Francia, носитъ въ поэмѣ имя Riçardo; Бова, Дружневна, Лукоперъ, градъ Сумпнъ, Полканъ воспроизводятъ созвучныя имена обоихъ итальянскихъ текстовъ: Bovo (Buovo), Drusiana, Lucafer (Lucaferro), San Simone, Pulicane; но Салтанъ

— 459 —

Салтановичъ ближе къ Soldano de Sadonia поэмы, чѣмъ къ re de
Buldras въ Reali di Francia, тѣмъ болѣе, что прозвище его: Задон-
скій (ошибочно перенесенное въ нѣкоторыхъ редакціяхъ нашей
сказки на Маркабруна) не что иное, какъ поздняя перелицовка
другаго энитета: Садонскій отъ Садоніи. Тѣже сходства и отли-
чія представляетъ еще другое имя: въ Reali лениникъ Маркабруна,
у котораго укрывается Бова съ Друзіаной и Пуликане, названъ
Duca Canoro; въ поэмѣ Оріо, что отвѣчаетъ Урилу русской сказки.
Слѣдуетъ предположить, во всякомъ случае, что ея подлинникомъ
не была та именно редакція поэмы, какая была пересказана на
предъюдущихъ страницахъ, а другая, представлявшая нѣкоторныя
отличія: такъ Бово могъ являться въ ней подъ именемъ Agostino,
принятомъ имъ при дворѣ армянскаго царя; такъ въ Reali и въ
нашей повѣсти, передѣлавшей Agostino въ Ангусея. Во всѣкомъ
случаѣ, нѣтъ сомнѣнія, что подлинникъ повѣсти былъ съверно-
итальянскій, если Милитриса—Меретрысъ выработалась изъ нари-
цательнаго meltris, meretris, формы, возможной лишь въ съверныхъ,
не средне-итальянскихъ говорахъ.

Какимъ путемъ пришла къ намъ итальянская поэма, была-ли
она переведена непосредственно, пли пройдя предварительно сквозь
какую пнбудь славянскую передѣлу; переведена-ли съ писан-
наго подлинника или пересказана по слуху и памяти—на всѣ эти
вопросы мы пока отвѣта не имѣемъ. Поэма о Бово несомнѣнно
входила въ тотъ литературный циклъ, который жилъ и разви-
вался въ устахъ жонглеровъ (giullari) XIII—XIV вѣка, когда-то
толпившихся при дворахъ съверно-итальянскихъ властителей, а
нынѣ спустившихся до болѣе низменной роли народныхъ пѣвцовъ
и до публики, посѣщающей кафе. Вооруженные одноструннымъ
инструментомъ, съ чашечкой для доброхотныхъ даяній, укреплен-
ной на рубятки, они ограничиваютъ свою поэтическую дѣятель-
ность произведеніемъ на распѣвъ двустишій, сатирическаго, при-
вѣтственнаго, гадательнаго содержанія, которые перемежаютъ при-
пѣвомъ, откуда занимствовано и пхъ названіе въ народѣ: toroto-
telà—torototà. Теперь они блуждаютъ въ областяхъ Падуи и Ве-
неціи, но районъ пхъ прежняго вліянія былъ шпре: они могли
заходить на рубежи итальянско-славянскаго міра и заносить туда
разсказы о карловингахъ и рицаряхъ Круглаго Стола, пздавна
популярные въ Италіи. Къ числу сюжетовъ, о которыхъ они ра-
спѣвали, принадлежалъ и разсказъ объ Аттілѣ королѣ угорскомъ,
съ которого обыкновенно начинаются древнія венеціанскія хроники;
народная поэма на эту тему напечатана въ Венеціи уже въ 1538 году.
На русскую повѣсть того-же содержанія (объ Атылѣ королѣ угор-

— 460 —

скомъ) указал еще г. Снегпревъ и она сохранилась въ рукописяхъ; особый разсказъ о немъ помѣщенъ въ эллинискомъ лѣтонисцѣ, вставленный въ текстъ Малалы: «той бо Атилъ король прииде отъ сѣврьскихъ странъ и пря грады румьскыя въ силѣ тяжцѣ, и объстояше градъ Роумъ. И бяше тогда княжна дѣвица прекрасна приздалося къ костелу 30 лѣтъ сощи. Тогда король Атыла, слышавъ ей велими бывши краснѣ, въпроси ея глаголя: аще ми еа не дасте, то разорю градъ вашь Римъ. Тогда же идоша вся старѣйшины съ опаты своими къ дѣвици и оумолиша ю, глаголюще: изынди ко королеви скоро Атылу, да не зълѣ погоубить града нашего Рима, да не погибнеть градъ нашъ. Сидящи же ей оу ногу его и оному възлежащу, поустися емоу кровь носомъ, и отъ того оумре. Она же вземше корозно его иде и повѣда гражданиемъ, яко умерлѣ есть король Атыла; вои же его вземши и тѣло его несши сквозѣ Волохы и Нѣмці и положиша въ земли оугорьстѣй. Отъ ней же дѣвицы рѣчи списа премоудрый Прискосъ фракънинъ».

8. Итальянское происхожденіе русской повѣсти о Бовѣ королевичѣ представляется пока исключительнымъ фактомъ. Другіе рыцарскіе романы переходили къ намъ обычнымъ путемъ, главнымъ образомъ черезъ Польшу. Такъ съ польскаго переведенъ былъ (въ 1677 г.) французскій романъ о Мелюзинѣ, о Тристанѣ и Изольдѣ, и французскій же романъ о Петрѣ Прованскомъ и Магелонѣ, встрѣчающійся въ рукописяхъ XVII вѣка. Послѣдній перешелъ и въ народную книгу: извѣстна въ лубочныхъ изданіяхъ «повѣсть о благородномъ князѣ Петрѣ Златыхъ-Ключахъ и о благородной королевнѣ Магиленѣ» или «Исторія о храбромъ князѣ Петрѣ Златыхъ Ключахъ и о прекрасной супругѣ его княжнѣ Магиленѣ»—далеко, впрочемъ, уступающая популярности, которой достигла сказка о Бовѣ. Имя Бовы становится у насъ въ XVII вѣкѣ личнымъ пменемъ; Салтанъ Садонскій примѣнился къ русской мѣстности и сталъ Задонскимъ; Лукоперъ является въ одной былинѣ о Василіи Пьяницѣ зятемъ Батыя; Полканъ также вошелъ въ русскія былины и сказки. Онъ выступаетъ то въ числѣ старшихъ богатырей рядомъ съ Самсономъ и Святогоромъ (1), то младшимъ богатыремъ, на кораблѣ «Соколѣ»:

> Кормою-то владѣетъ младъ Палканъ богатырь,
> А всѣмъ кораблемъ Илья Муромецъ (2).

Въ сказкѣ объ Ильѣ Муромцѣ онъ является поздней замѣной былиннаго Идолища; онъ—«чудище Полканнище, Полканъ Пол-

1) Кирѣевскаго, Пѣсни І, 1, стр. 45.

2) Кир. І, 1, стр. 22.

— 461 —

кановичъ, въ Кіевѣ людей поѣдаетъ, по туринному жвачку жgetъ» (¹) и, въ той же роли противника русскаго богатыря, знаетъ его лубочная сказка «о Иванѣ богатырѣ крестьянскомъ сынѣ» (²). Наконецъ въ духовномъ стихѣ объ Анику Вонинѣ онъ опять упомянутъ въ числѣ древнихъ витязей, скошенныхъ смертью. Были богатыри славнѣе тебя, говорить Смерть, обращалась къ Анику:

Былъ Самсонъ богатырь, тотъ славнѣ тебя,
Былъ Полканъ богатырь, тотъ славнѣ тебя,
И тѣ сдалисе, вить склонилисе,
Подъ мою вить руку приклонилисе;
Да и тебя, Оника, быть подъ моей рукой (Кир. І, IV, стр. 117).

Народная фантазія, очевидно, колебалась и двоится въ попыткахъ приуроченія недавно внесенныхъ сказочныхъ образовъ. Старые сложились прочно, новые не на столько овладѣли сознаніемъ, чтобы вызвать цѣльное творчество. Западные повѣсти проникаютъ въ народную поэзію отдѣльными подробностями, именами; древнія повѣсти сложились въ отдѣльныя сказки, передѣлались въ былины: такъ было съ преданіями объ Александрѣ Великомъ и о Соломонѣ. Степень вліянія западныхъ повѣстей на народную поэзію и на образованіе русской повѣсти «средневѣковой поры» опредѣлется этимъ мѣриломъ.

9. Вліяніе это могло быть только внѣшнимъ. Извѣстно, что сюжеты, которыми вообще можетъ располагать повѣствованіе, сводятся къ ограниченному числу общихъ данныхъ, и что разположіе ихъ стоитъ въ plainой зависимости отъ различія бытоваго приуроченія и идеальнаго содержанія, вносилило въ нихъ той или другой культурной средой. Когда въ XVI—XVII вѣки стали приходить къ намъ западные повѣсти, онѣ не внесли, съ точки зрѣнія эпилектехъ данныхъ, ничего поваго, что-бы не было известно, почти въ тѣхъ-же чертахъ, изъ народныхъ сказокъ и повѣстей старой литературной нормы, уже успѣвшихъ пустить корни въ народной фантазіи. Оттого онѣ и не проплаютъ глубоко въ сознаніе народа, который продолжаетъ жить старыми повѣстями, не забывая своихъ былій и сказокъ, начинающихъ пользоваться въ рукоистяхъ XVII и XVIII столѣтій. Другая сторона вліянія бытоваго и идеальнаго, была также закрыта для западныхъ повѣстей. Рыцарскіе романы были выраженнымъ быта намъ чуждаго, идеаловъ, которымъ не къ чему было у насть приурочиться; по они и при-

¹) Кир. І, І, Приложенія стр. XXXIV.

²) Кир. І, IV, Прилож. стр. CLXXXIX—СХС. Аван. нар. русск. сказки IV, стр. 391—400: рядомъ съ Полканомъ и богатырь Лукоперь.

— 462 —

ходили къ намъ въ видѣ голыхъ конспектовъ, въ сокращенной
формѣ народныхъ книгъ, ограничившихъ ихъ содержаніе одной
эпической канвой. Тѣ нравственные идеалы, которые воцветились
въ древне-русской переводной повѣсти, почти не коснулись рус-
скихъ пересказовъ рѣцарскаго романа; ни одинъ изъ его героевъ
не испыталъ на себѣ метаморфозы, которац претворила Александра
Македонскаго въ почти христіанскаго воителя, Акира Премудраго
въ «Угодника божія». Также мало отразился въ нихъ и элементъ
поучительности и ригористической морали, столь сильно развѣтый
въ повѣсти древней поры и привлекавшій въ среднемъ ея періодѣ
къ такимъ произведеніямъ, какъ Римскія Дѣянія и Семь Мудре-
цовъ. Между тѣмъ, жизнь продолжала руководиться прежними
нравственными идеалами, требовавшими соотвѣтствующаго удо-
влѣтворенія въ области поэтническаго вымысла. Оттого въ сборни-
кахъ XVII вѣка пересказываются старыя переводныя повѣсти
вмѣстѣ съ назидательными разсказами, занимствованными изъ про-
лога, «отъ старчества», и апокрифическими легендами, удовлетво-
рявшими за одно эпическимъ и христіанско-учительнымъ пінтере-
самъ читателя. Такъ притча о царѣ Дарьянѣ пли Адарьянѣ, звав-
шемъ себя Богомъ и посрамленномъ своиши философами и женой,
извлечена изъ повѣствованій Пален о Соломонѣ и помѣщается въ
рукописяхъ отдѣльной статьей. Другой отрывокъ соломоновскаго
апокрифа, разсказъ о Деркрѣрѣ и его женѣ, входитъ въ составъ
Бесѣды отца съ сыномъ о женской злобѣ и т. п. Поднятие рели-
гіонизма въ XVII вѣкѣ, сопровождавшееся явленіемъ раскола,
должно было обновить пристрастіе къ темамъ религіозно-апокри-
фическаго и апокалипическаго характера, и этому направленію
мы одолжены нѣкоторыми явленіями русской повѣсти, либо вос-
производившей древніе сюжеты, либо создававшей ихъ за-ново,
въ томъ-же стилѣ. Къ такимъ произведеніямъ относится «Сказаніе
отъ книги, глаголемы Пандокъ, о хранительномъ быліи, мерз-
комъ зеліи, еже есть табацѣ». Оно до сихъ поръ популярно въ
литературѣ раскольниковъ, непреклонно сохраняющихъ свое отвра-
щеніе къ табаку; въ XVII вѣкѣ это отвращеніе было общимъ,
раздѣлялось и церковью и правительствомъ: табагъ подвергся
проклатію патріарха, царскій указъ запрещалъ куренье заморскаго
зелья подъ страхомъ смертной казни, впослѣдствіе замѣненной
другими, но очень строгими наказаніями. Выраженіемъ этого за-
прета, перешедшаго и въ суевѣрное сознаніе народа, явилась
повѣсть о прописжденіи табака. Она не даромъ начинается ссыл-
кой на Апокалипсисъ: вся она написана въ такомъ тонѣ. По во-
площеніи и вольной смерти Господа нашегоъ Іисуса Христа, «уди-

— 463 —

цею вочеловѣченья своего» увлечшаго Сатану во адъ и связав-
шаго его узами нерѣшими, дьяволъ, «не терпя срама и студо-
дѣянія своего», умыслилъ посадить на землѣ плевелѣ, дабы
прельстить избранниковъ Божіихъ. Этотъ плевелъ-табалъ выро-
стаетъ надъ смраднымъ трупомъ, блудницы, изображенной съ чер-
тами блудницы Апокалипсиса. О появленіи въ свѣтѣ этого зелія
возвѣщено было въ пророческомъ сновидѣніи «нѣ коему царю
эллинскому, именемъ Аненсію». Ему видѣлась дѣва въ царскомъ
вѣнѣ и одѣяніи, возсѣдающая на престолѣ, прекрасная и ра-
достная; вокругъ нея множество народа: старики любуются на нее
и трепещутъ, и умираютъ отъ изнеможенія и страха; юноши
взбираются на ихъ трупы, чтобы поглядѣть на нее, но и пхъ
постигаетъ та-же участѣ; за юношами слѣдуютъ младенцы, такъ
что отъ множества труповъ нельзя было узрѣть ни дѣви той, ни
престола ея царскаго. Царь просыпается въ ужасѣ и, не повѣдавъ
никому о своемъ снѣ, бѣжитъ отъ царства своего, покинувъ
власть. Онъ идетъ три дня и три ночи, смиряя себя постомъ и
трудомъ; но Господь посылаетъ къ нему ангела, который, явив-
шись передъ нимъ въ образѣ вельможи-каженика, велить ему
вернуться: то, что онъ видѣлѣ, не предвѣщаетъ зла ни ему, ни
его царству, а имѣтъ сбыться въ послѣдніе дни; теперь-же зло
только начало приемлетъ; черезъ двѣнадцать лѣтъ и ты увидишь
его, о царь.—Аненсій возвратился на свое мѣсто и царствовалъ
двѣнадцать лѣтъ, никому не повѣдавъ повѣсть сю. Былъ въ то
время врачъ Тремикуръ, родомъ эллинъ; однажди, когда онъ
отправился въ поле искать врачебнаго зелья, сатана вложилъ въ
него мысль сорвать и обнюхать «траву ту новорастущу», что
произрасла надъ трупомъ блудницы. «И вземь Тремикуръ и обоня
ноздрями своими и обвеселися, яко забыти ему вся печали жи-
тейскія». Онъ посадилъ сѣмена той травы въ свой огородъ, и отъ
него она расцлодилась и у другихъ; и всѣ принялись обонять то
зелье, «и пьянствовати начаша; мнози же на огнь того былія
полагающе и дымъ его цѣвницами вдыхаху во уста, и обледяша,
инные обмирають, овіи умирають, иніи яко мертвіи лицы, раз-
слабеннымъ умомъ растлѣнны вертятся, безчинно ходяше, во умѣ
пьяны сущи и во умѣ своемъ сице имуще кійже сошедшеся гла-
го.аху: сіе зеліе за вся далъ веселія ради вмѣсто хмѣлнаго питія,
яже во иныхъ земляхъ бываетъ; у насъ же здѣсь сіе зеліе насъ
веселить». Аненсій, увидѣвъ передъ палатами толпу бѣсновавшихся
и обмравшихъ людей, подвергаетъ ихъ допросу и велитъ Тремикуру
указать мѣсто, где онъ нашелъ пьянственное зеліе. Начали копать
и добрались до зловоннаго трупа; оказалось, что на мѣстѣ томъ

— 464 —

двѣнадцать лѣтъ тому назадъ жила блудница. Тогда царь уразумѣлъ пророчество, бывшее ему отъ ангела, и замыслилъ принять святое крещеніе; дѣвица христіанка является первой его просвѣтительницей, епископъ города Еладетера креститъ его п, по научению ангела, торжественно проклишаетъ «то зелѣ, законопреступленія плодъ». Ослушниковъ ожидаетъ адъ; кто-же «престанетъ отъ сего вкуса и покается съ постомъ и молитвами, чистымъ сердцемъ, со слезами и воздыханіемъ чистымъ, и то малую отраду и ослабу приметъ себѣ, и между рая и мукою учиненъ будетъ, а въ рай невозможно будетъ». Тогда благовѣрные мужи и жены нокрещенныя пскоренныя то зелье изъ вертоградовъ свопхъ; тѣже, что противились Божію закону, развезли то зелье по дальнимъ поганымъ странамъ, а оттуда оно зашло и къ христіанамъ. Господь во гнѣвѣ своемъ насылалъ на грѣшныхъ людей грозу и трусь; ангелъ Господень явился къ епископу, повелѣвалъ ему отлучать непокорныхъ отъ церкви и причащенія святыхъ тайнъ. «Слышавъ же епископъ отъ ангела и наниса сія. Но многихъ же лѣтехъ бысть явленіе на Красной Горѣ недужной дѣвицѣ Феялѣ»: Богородца предстала передъ ней и велѣла цдти въ міръ, возвѣщая Божіе повелѣніе: чтобы люди праздники господскіе почитали, въ воскресные дни не работали, въ церковь бы ходили и отъ своего имѣлія Богу давали бы десятую часть, пьяство бы оставили, а табакъ отнюдь не пили: проклатѣ бо есть отъ Бога и отъ святыхъ отецъ.

Послѣдній эпизодъ сказанія (авленіе Богородицы на Красной Горѣ), напоминающій нѣкоторыми подробностями пзвѣстный въ русскомъ народѣ апокрифъ: эпистолію о недѣлѣ, указываетъ на попыту мѣстнаго приуроченія: «въ области Устюга Великаго, въ веси на ость Евди, надъ рѣкою Неумежемъ, на Красной Горѣ, на велицей рѣнѣ Двинѣ, построена была церковь во имя нерусско-туреннаго образа Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа». Икона совершала чудеса; нѣсколько разъ исцѣллемые получали приказаніе не пить табака, нашедшее выраженіе и въ одномъ изъ чудесъ, записанныхъ во второй половинѣ XVII вѣка «на обличеніе человѣкомъ, нющимъ носомъ проклатую траву, святыми отцы зовомый табакъ». Что до происхожденія самой статьи, то о немъ трудно сказать что-либо опредѣленное. Была ли она передѣлкой какой-нибудь болѣе древней апокрифической темы, приуроченной къ вопросу дня, или сложилась самостоятельно въ стилѣ и чертахъ, къ которымъ чтение извѣстныхъ произведеній приучило избавлять фантазію? Ямя Аненсія, образъ велиможи каженика могли бы повести къ предположенію греческаго подлинника; по первое

— 465 —

могло явиться и случайно, изъ книжныхъ воспоминаний, а изоб-
раженіе ангела каженикомъ не есть что-либо необычное въ лите-
ратурѣ переводныхъ житій (¹).

10. Сходнаго характера съ предъидущей—Повѣсть о происхож-
деніи виннаго питія: также легендарная обстановка и аскетическо-
дидактическая цѣль, которую и церковь и внѣ-церковный рели-
гіозный ригоризмъ преслѣдовали неустанно, отъ преподобнаго Фео-
досія и черноризца Іакова до Домостроя, отъ «Слова св. Василія,
како подобаетъ воздержатися отъ піанства», до народнаго стиха
о Василіи Великомъ и Богсродницѣ—тогда какъ рожденное Руси
«веселіе пити» продолжало господствовать въ жизни, вызывая по-
хвальбы былинныхъ богатырей («еще всѣ на пиру напивались—
еще всѣ на пиру порасхвастались») и угоры Крижанича руссипмъ
людямъ, упивающимся «на уморъ». Повѣсть о происхожденіи вин-
наго питія должна была отвлечь отъ такихъ излишествъ своей
обстановкой, займствованной изъ библейско-талмудическихъ сказа-
ній, и дидактизмомъ, опредѣленнымъ не только практическими
наставленіями въ воздержаніи, но и древнимъ представленіемъ о
виноградѣ, какъ грѣховномъ плодѣ. По мнѣнію нѣкоторыхъ талму-
дистовъ, древо, отъ котораго вкуспль Адамъ, было виноградное;
на одной миніатюрѣ рукописи Козмы Индикоплова (1542 года)
Адамъ и Евва изображены стоящими около запретнаго дерева,
отъ котораго въ ту и другую сторону спустились виноградныя
гроздья, тогда какъ змѣй обвилъ его стволь; въ русской Повѣсти
о Горѣ-злочастіи говорится, что Адаму и Евва Господь далъ запо-
вѣдь божественную:

Не повелѣлъ кушать плода винограднаго
Отъ едемскаго древа великаго (2).

Не касаясь вопроса, на сколько это представленіе было обще-
принято въ символикѣ восточной церкви, слѣдуетъ замѣтить, что
среди богомиловъ оно поддерживалось отвращеніемъ отъ вина,
какъ отъ созданія дьявола: «меса велять не ясти, вина не пити...
яко вино и жена отъ діавола естaa», говорится въ одной руко-
писи, принадлежавшей проф. Григоровичу (³). И действительно:
въ такъ называемомъ «Святкѣ божественныхъ книгѣ», исполненномъ

¹) Текстъ. Сказанія въ Памятникахъ стар. русск. лит. II, стр. 427—434; сл. А. Θ. Βычкова, Оп. слав. и русск. рп. сборниковъ Имп. публ. библ. вып. I, № IV, стр. 13—14.

2) Буславъ, Истор. очерки I, стр. 617.

3) Ягичч, Opisi i izvodi iz nekoliko juznoslovinskih rukopisa, I, стр. 81, изъ V-й книги Starine.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

30

— 466 —

богомилльскхъ басенъ, древо познанія является винограднымъ; «не повелѣлъ же ясть винограднаго древа», и «Написаніе Аванасія мниха ерусалимскаго къ Панкови о древѣ разумѣмъ доброу и злоу» отрывается упрекомъ, обращеннымъ къ послѣднему за его пристрастіе къ этимъ баснямъ: «Повѣдаша ны нѣціи, яко многы учиши о древѣ разоумѣмь доброу и злу, отъ него же Богъ Адама вкусити възбранилъ, и глаголеші: вино есть было. А слашши писаніе о Евѣй: видѣ жена древо красно видѣніемъ и добро въ снѣдь? Вній же грезні кою красотоу пмать?» Этому лжеученію противополагается, но только какъ болѣе вѣроятное, мышніе св. Аванасія: «Великий Аванасей смоковь именоуетъ, еже правѣе ключается; того ради Христосъ смоковь прокля» (¹)—мышніе, также встрѣчаемое у талмудистовъ, отождествлявшихъ древо познанія съ смоковницей, потому что изъ ея листьевъ прародители сшили себѣ одежду послѣ того, какъ отвѣдали запретнаго плода.

Богомилское представление о виноградѣ, какъ насажденій двоя-
вола, встрѣчается, по уже въ нѣсколько смягченномъ видѣ, въ
небольшой апопропинской статьѣ, озаглавленной въ одной спно-
дальной рукошни «Видѣніе Варуха». Въ ней разсказывается, что
когда Господь свопитъ ангеламъ повелѣлъ насадить рай, то Сата-
нанлъ посадилъ виноградную лозу. Отъ нел-то вкусилъ Адамъ и
вмѣстѣ съ нею подвергся осужденію. Во гремя потопа ее вынесло
водою изъ рап, и съ благословенія Божія она насаждена была Но-
емъ. Тапимъ образомъ осужденіе съ винограда свято, но «епе
имать отъ злобі тол, да аще кто піеть безъ мыры отъ него, впа-
деть во многій грѣхъ» (²). Слазъ виноградной лози, насажденной
Сатанапломъ, съ крестомъ не указана; въ XII вѣкѣ русскій архі-
ешпопты Антоній видѣлъ въ Царьградѣ въ церкви св. Михапла
«грестъ въ лозѣ Ноевъ учленъ, юже по потопѣ насади».

Славянские апоприфы о крестномъ древѣ (³), понулирные между
богомилами, помогутъ возстановить и уяснить первоначальную
индею Видѣнія Варуха. Исторія крестнаго дерева разсказывается
такимъ образомъ: Когда Богъ насаждалъ рап, не было при томъ
ни одного ангела, крещ Сатанапла, потомъ похищалъ отъ всео,
что Господь повелѣвалъ садить, и разсыпалъ посреди рап. «Рече
Господь: ту буду азъ и тѣло мое, и будетъ тебя на прогнаніе.
Изшедши же волъ Сатанаплъ рече Господеви: благослови еллко

1) Памятники стар. русск. лит. III, 84: Ягичъ, тамъ же стр. 81.

2) Описание рукоп. Синод. гнbl. Отд. II, № 330.

3) Тихонравицъ, Памятники отреченной русск. лит. I, стр. 305 — 331; Ягичт, Prilozi k Histor. kn. nar. hrvatsk. i srbsk. стр. 28—34.

— 467 —

насадихомъ. Богъ рече: ту есмь азъ посреди рая. Егда иде Сата-
нанлъ да видитъ древо свое, еже насади, тогда почернѣ п бысть
дьяволъ и древо его изгна изъ рая». Райское древо выростаетъ
въ три ствола: одинъ стволъ Господень, другой Адамовъ, третій
Еввы. Когда прародители согрѣшили, Господняя часть осталась
въ раю, Адамова пала въ рѣку Тигръ, часть Еввы вынесли изъ
рая воды потопа—какъ виноградную лозу Сатанаила въ Видѣніи
Варуха. Виноградная лоза—не есть-ли это часть Еввы, прельщен-
ной запретнымъ плодомъ? Не могло-ли такъ значиться въ бого-
мильскомъ апокрифѣ о крестномъ древѣ, присланномъ попу Іере-
міи, согласно съ учевіемъ богомиловъ, что жена и вино отъ дья-
вола? Сравнительное изученіе славянскихъ и западныхъ крестныхъ
легендъ, въ ихъ разлѣчныхъ редакціяхъ, можетъ дать на это нѣ-
сколько приблізительныхъ указаній.

Въ нѣкоторыхъ славянскихъ апокрифахъ (¹) история трехъ рай-
скихъ деревъ или, скорѣе, трехъ частей-стволовъ одного дерева,
разсказывается особо: Адамова и Еввина части выростаютъ въ
деревья, послужившія внослѣдствіи распитію вѣрнаго и невѣрлаго
разбойниковъ; только Господняя часть и является въ собственномъ
смыслѣ крестнымъ древомъ спасенія, на которомъ распятъ будетъ
Христость; изъ вѣтви, врученной архангеломъ Спєу, сплетенъ вѣ-
нецъ на главу умирающего Адама, съ которымъ онъ и похоро-
нень: изъ него выросло дерево (сличи тотъ-же разсказъ въ сла-
вянскихъ передѣлахъ Апокалипсиса Монселя, извѣстныхъ подъ
заглавіемъ: Слово о Адамѣ или О исповѣдаліи Евтиѣ). Оно ве-
ліко высотою и чудно ростомъ, «на три ростяше пъ въ едино сто-
яше». Это—прозрачный символъ единой и пераздѣльной Троицы;
троичность выражалась тремя родами деревьевъ, въ которыхъ за-
падныя и нѣкоторыя славянскія легенды видѣли кипарисъ, кедръ
пъ невгу (либо оливу, пальму и т. п.); единство—ихъ сращеніемъ,
нашедшимъ выраженіе какъ въ крестныхъ разсказахъ запада, такъ
пъ въ нѣкоторыхъ славянскихъ: будто невга, кедръ и кипарисъ,
посаженные на разстоліи одного локтя другъ отъ друга, чудесно
срослись (²).

Другая редакція легенды привязываетъ, наоборотъ, исторію кре-
стиаго дерева къ Адамовой части. Славянские апокрифы, указан-
ные выше, разсказываютъ о ней слѣдующее: Когда Спєу хочетъ
помянуть отца своего Адама, ангелъ указываетъ ему на древо,
упавшее въ Тигръ («часть Адамову»); Спєу сожгаетъ его, творя

¹) Тихонравова и Ягича л. с.

2) Maussafia, Sulla leggenda del legno della Croce, стр. 177; Ягичъ, Opisi l. c.
стр. 83, прим. съ силкой на Описаніе рви. Синод. библ. № 318, отд. II, 3, 594.

*

— 468 —

тризну по отцѣ. Впослѣдствіи, когда Лотъ согрѣшилъ и пришелъ къ Аврааму на покаяніе, тотъ, ужаснувшись его грѣховности, велитъ ему идти къ рѣкѣ и принести оттуда головню. Онъ посылаетъ его на вѣрную смерть, потому что лютые звѣри стерегли огонь. Между тѣмъ Лотъ нашелъ ихъ спящими и принесъ требуемое. Подивился Авраамъ и даетъ Лоту другую задачу: пусть посадить головню на горномъ мѣстѣ и поливаетъ ее водою — а вода была далеко. Если головня дастъ ростки, то и грѣхъ съ тебя снимется, говоритъ онъ. И она действительно проросла, и изъ нея вышло препрасное дерево.—Въ повѣсти о древѣ спасенаго креста, встрѣчавшейся въ русскихъ рукописяхъ съ именемъ Северіана Авасильскаго (т. е. Гавальскаго), этотъ эпизодъ перенесенъ на крестное древо, съ такими отмѣнами: Авраамъ велитъ принести три головни, которые садить по образу треугольну, въ разстояніп саженіп одна отъ другой; онѣ разцѣли и совокуплились всѣ три къ высотѣ, корин же осталлись на мѣстѣ; чудное было видѣніе: три корны, три верха, «среда-же единораслена». На этомъ-то древѣ былъ распятъ впослѣдствіи Спаситель (¹).

Была еще третья редакція, въ которой крестное древо произра- стало изъ того ствола райскаго дерева, который въ славянскихъ апокрифахъ называется частью Еввы. Такова была, по всей вѣ- роятности, редакція богомильскал. Въ упомянутыхъ славянскихъ апокрифахъ (Тихонравовъ, Ягніч 1. с.) о части Еввы говорится, что ее увлекли воды потопа, и когда сошли, оставили ее при мор- стей (т. е. мерстей) рѣкѣ. Къ ед. горькимъ водамъ привелъ Мо- псей израпѣлѣній; по указанію ангела онъ посадилъ въ нихъ крестообразно найденный имъ стволъ дерева, лежавшій вершиною внизъ; воды стали сладкими; изъ ствола-же выросло высокое, чуд- ное дерево. Этимъ разсказомъ о части райскаго дерева, прообра- зовавшей Евву, начинается легенда о крестномъ древѣ въ одной древней коммилііи изъ богомильскихъ апокрифовъ, составленной вѣроятно христианской рукой (²). «Поятъ Монсий сыны Израплеви отъ моря чьрмнаго, и пришьдѣшимъ имъ въ Мерью и не можахоу пити отъ вѣди сел, зане бѣ горка зѣло». Ангелъ показываетъ ему «отъ древ. г.; кедръ, купарпсь, неогти. И сътвори Мон-

¹) Памяти. стар. русск. лит. III, стр. 82—83; Порфирьевъ, Апокрифическая сказания по рукописямъ Соловецкой библиотеки, стр. 101—103.

²) Ягніч, Opisi 1. с. стр. 83—93: «Слово Похваление Монсеово о изъвыthen дръва певгъ, и кендрѣ, и купарпсь»; А. Поповъ, Цервое прибавленіе къ описанию рукописей и каталогу книгъ церковной печати библиотеки А. И. Хлудова, стр. 31—44: «Слово Иеремѣя прозвутера о древѣ чьстьнымъ и о вѣзвещении святыхъ Троица и въ память Монспеви».

— 469 —

сий якоже повелѣ ему ангелъ и взять древа г. и съплете я яко пльницю и въсади я въ пресходящихъ водъ и рече: се образъ Святия Тропца, се древо боудеть спасенію, се древо жизни, на семъ древѣ святыи истинными възнесется отъ руки ждущихъ спасения, и осудать старѣшшины живдовьскыя, іерѣп старци людьстии хотящаго судити всьму миру, живымъ и мертвымъ. Се слово Мопсии прорече о крестѣ».

Мы можемъ заключить изъ этого, что въ утраченномъ богомильскомъ апокрифѣ крестное древо было главнымъ образомъ древомъ, прельствовшимъ Евву: это «часть Евву» славянскихъ легендъ о крестѣ, удержавшихъ въ другой обстановкѣ нѣкоторые образы и представленія богомильскаго сказанія. Такъ съ богомильской ненавистью ко кресту, вымышленному будто-бы демонамъ для смерти Спасителя (1), совершенно согласуется разсказъ, что крестное древо насаждено было въ раю Сатананломъ. Это древо было виноградное: отъ дьявола вино (т. е. виноградъ) и жена, учили богомилы; въ Видѣніи Варуха дьяволъ действительно насаждаетъ въ раю виноградную лозу, которую выносять оттуда воды потопа—какъ въ другихъ легендахъ «часть Евву», т. е. крестное древо богомильскихъ представленій. Прилаживая къ нимъ древніе христіанские апокрифы, богомилы должны были измѣнять и ихъ символику: символика крестнаго сказанія въ указанной выше богомильской компиляціи не отвѣчаетъ ихъ представленіямъ о крестѣ, обличая христіанскую передѣлу: таковы образы трехъ древесъ, сплетающихся по среднѣ, либо выростающихъ изъ вѣнца Адама, или (такъ въ западныхъ легендахъ) изъ его черепа, отъ сѣмянѣ, вложенныхъ въ его ротъ Спoeомъ. Въ эпизодѣ славянской статьи, на богомильскій характеръ которой было указано выше, Сатананъ крадетъ отъ всего, что Господь насаждалъ, и просыпается сѣмена посреди рапа; оттого выростаетъ крестное древо, и Сатананъ идетъ «да видить дрѣво свое, еже насади». Оно выростаетъ, стало быть, отъ разлічныхъ сѣмянъ; «имать отъ всѣхъ сажденийъ дрѣвныхъ въсприято на себѣ и отъ всѣкого снѣдения и плода», говорится о рапскомъ древѣ въ Преніи Панагіота съ Азимитомъ. Не привязывалась-ли къ этой подробности символика утраченнаго богомильскаго апокрифа о крестномъ древѣ? Сказанія, которое подтвердило бы это соображеніе, не сохранплось, но существуютъ другія, приурочивающія сатану и виноградную лозу къ разсказу о Ной и развивающія сходную символику. Какъ богомильское представленіе о виноградѣ — рапскомъ древѣ — встрѣчается уже у талмудистовъ,

1) Racki, Bogomili i Patarčni, стр. 195—6.

— 470 —

такъ существуетъ талмудическая легенда о Ноѣ и дьяволѣ, при-
сосѣ дившемся къ нему, когда онъ садилъ виноградный лозы: са-
тана закалываетъ при этомъ овцу, льва, обезляну и свинью. Оттуда
разнообразное дѣйствіе вина: выпьетъ его человѣнъ немного, бу-
детъ овцой, выпьетъ больше—то львомъ, а далѣе онъ становится
пригающей обезьяной и грязной валяющейся свиньей (Fabricii,
Codex pseudepigr. Vet. Testam. p. 275, прим.). Разсказъ этотъ
перешелъ въ Римскія Дѣянія (сар. 159) и другие средневѣковые
памятники (Oesterley, Gesta Romanorum, прим. къ № 159); между
нижегородскими татарами онъ существуетъ въ такомъ видѣ: будто,
приготовляя вино, черть подмѣшалъ туда сначала лисьей, потомъ
волчей, а каконецъ и свиной крови. Оттого, если человѣкъ не-
много выпьетъ—голосъ бываетъ у него гладенькій, слова масля-
ныя, такъ лисой на тебя и смотрить; а много выпьетъ, сдѣлается
у него свирѣпый, волчій нравъ; а еще больше выпьетъ—и какъ
разъ очутится въ грязи, словно боровъ (¹). Наиболѣе интересное
отраженіе этого разсказа представляетъ греческая сказка изъ Бео-
тіи, поэтнически примѣшавшалъ къ талмудической басни юный образъ
Дюниса. Когда Дюнисъ былъ еще мальчикомъ и, странствуя по
Элладѣ, сѣлъ отдохнуть на камнѣ, онъ увидѣлъ у своихъ ногъ
небольшое растеніе, пробивавшееся изъ-подъ земли. Оно пригля-
нулось юному богу и онъ взялъ его съ собой, а для того, чтобы
предохранить его отъ солнечныхъ лучей, спирталъ его въ итchin'ю
кость. Но растеніе принялось такъ быстро, что скоро выросло изъ
своего вмѣстилища, такъ что Дюнису пришлось спирятать его сна-
чала въ львиную, а потомъ въ ослиную кость. Когда онъ прибылъ
въ Наксосъ, оказалось, что его корни такъ плотно обвили всѣ
три кости, что его пришлось посадить въ землю какъ есть. Лоза
вскорѣ принесла преграсныя гроздья, изъ которыхъ Дюнисъ при-
готовилъ первое вино и далъ его пить людямъ. Тогда-то было
чудо: въ началѣ они распѣвали какъ итchin, ишли больше и
становились львами, а подъ конецъ обращались въ ословъ (²).
Въ Видѣніи Варуха история лозы переходитъ отъ насажденія
ея въ раю Сатанапломъ и прегрѣшенія Еввы къ Ною, но благо-
словеніе ея Господомъ—несомнѣнно поздняя черта. Какъ въ талму-
дической легендѣ о Ноѣ она еще находится въ связи съ діаво-
ломъ, такъ и въ одной повѣствовательной вставкѣ, встрѣчающейся
въ новыхъ русскихъ рукописяхъ Слова Меодōйи Патарскаго (³).

¹) Ананасьевъ, Нар. русск. легенды, стр. 182—3.

2) Hahn, Griechische und Albanesische Märchen I, № 76.

³) Тихонравовъ, Пам. отреч. русск. лит. II, стр. 249—50; онъ же: Лѣ-
тописи русск. лит. и древн. т. I, 1859 г., матерьялы, стр. 158—160.

— 471 —

Когда Ной, по повеленню Господа, началъ строить ковчегъ на
горѣ «аравицкой» (т. е. Араратской), дьяволъ, искони ненавидяй
родъ человѣчь, искушаетъ его жену: Испытай мужа своего Ноя,
гдѣ ходить. Крѣпокъ мужъ мой и не повѣдаетъ мнѣ, отвѣчаетъ
она. Тогда дьяволъ научаетъ ее: есть трава, надъ рѣкою растетъ
и вьется около древа; и ти возьми травы тоя цвѣтковъ и укваси
съ мукою и пой его, и все ти повѣдаетъ, елико хощели. Такъ
она и поступаетъ. Придя съ работы, Ной просить пить, и она
даетъ ему того питья; попросилъ во второй и третій разъ. «Сей
хмѣль рвапецъ, умному на любовь, а безумному на бой и на ра-
боту», говоритъ онъ, и, уступая разпросамъ жены, наученной дья-
воломъ, открываетъ ей, куда онъ ходить работать. На другой
день пошелъ посмотрѣть на ковчегъ, а онъ разоренъ, въ наказаніе
за то, что Ной не усталъ того дѣла отъ жены своей.
Легенда эта до сихъ поръ существуетъ въ русскихъ простонародныхъ
пересказахъ (¹) съ отмѣнами, драгоцѣнными для ея ге-
неалогіи. Сказаніе о крестномъ древѣ — виноградѣ привязывалось
издревле къ грѣхопаденію Адама и Еввы, и далѣе къ Ной; рус-
скій простонародный пересказъ смѣшалъ оба эпизода: Господь со-
творилъ «Ноя Праведнаго», чтобы въ свѣтѣ была правда; изъ
ребра его дѣлаетъ ему жену Евву; на нихъ-то перенесена библей-
ская повѣсть о прегрѣшеніи прародителей, за которой слѣдуетъ
извѣстный разсказъ о построеніи ковчега и о хмѣлѣ.

Разсказъ о хмѣлѣ, замѣнившемъ въ народномъ приуроченіи
виноградную лозу, перешелъ въ Лицевую Библію и далѣ матерь-
ялѣ для особой повѣсти, представляющей интересный обращикъ
процесса, которымъ творятся, на основѣ древняго воззрѣнія и
изъ обрѣвковъ старыхъ апокрифическихъ образовъ, новыя статьи
того-же характера. Въ словѣ «Кирпилла флософа Словенскаго»,
сохранившемся въ рукописи XV-го вѣка, хмѣль выводится на
сцену, какъ живое лице, поучающее противъ пьянства, съ чертами
народной рѣчи и народнаго суевѣрія, создавшаго образы Злой
доли, Горя-Злочастія, Злойней и Оха, привязывающихся къ чело-
вѣку. «Тако глаголетъ хмель...: не освапвайте мене, добро вы
будеть. Азъ же ти есмь силенъ, боле всѣхъ плодовъ земныхъ,
отъ керени силна, отъ племени есмь велика и многородна; мати
же моя Богомъ створена. Имѣю у себе нозѣ тонцѣ, а утробу не
объядчиву, руцѣ же мои держатъ всю землю, а главу имѣю
высокоумну, а умомъ есмь не равенъ ни къ кому; а это дружить
со мною и иметь мя освапвати, первое доспѣю его блудна, а къ

¹) Аθанасьевъ, Нар. русск. легенды № 48, стр. 49—50.

— 472 —

Богу не молебника, а въ нощи не сонлива, а на молитву не встанулива» и т. п. А потому, братіе, «не долго спите, не много лежите, вставайте рано, а ложитеся поздо, молитесь Богу, да не видете въ папасть: лежати долго не добыти добра, а горя не избыти, лежа не мощно Бога умолити, чти и славы не получити, а сладка куса не снѣсти, медовыя чаши не пити, а у князя въ нелюбви быти, а волости или града отъ него не видати. Недо- статки у него дома сидятъ, а раны у него по плечамъ лежатъ, туга и скорбь по бедрамъ гладомъ позваниваетъ, убожіе у него въ калитѣ гнѣздо свило, привлазалася къ нему зля лѣнность, какъ милая жена, а сонъ какъ отецъ, а оханіе какъ любал чада, а злы дни на (не)го смотрятъ, уповляютъ его, какъ свпнію... отъ пьянства Охъ и убожіе злое привязуется. ...О комь молва въ людехъ? о пьяници. Кому сини очи? пьяници... Свѣтъ ему отъ очію заступаетъ» (т. е. пьянство. Сл. Слово о Полку Игоревѣ: заря свѣтъ за- пала).—Поученіе о пьянствѣ знаменательно кончается обращеніемъ къ женамъ: «Тако глаголеть хмѣль: аще познается со мною жена, какова бы ни была, а иметь упиватися, учиніе ее безумницею... бѣжи, чело- вѣче, женѣскихъ бесѣдъ... мужь бо пмать два ума да сотворить или оставить, а жена на единъ день пмать .іе. умовъ и паче. Жена зла біема бѣсится, любима высится, жена не человѣкъ есть, но на службу человѣкомъ; жена бо въ любви подруга есть, а въ дѣлѣ горка; жена бо главу мажетъ и простираетъ власы и не возвысится въ радостехъ, душю бо губа и славу» (¹).

Содержаніе этого слова и эпизодъ о Ноевомъ ковчегѣ въ меоо- діевской статьѣ такъ отразились въ «Повѣсті о высокоумномъ хмѣлѣ»: былъ нѣкій человѣкъ, упивавшійся невоздержно, за- нойство довело его до того, что онъ оставилъ церковь, лишился здраваго ума, бѣгалъ разумныхъ людей и даже въ ярость впалъ. Наконецъ онъ отрезвился и, Богу наставляющу его на спасенье, отогналъ отъ себя пьянство воздержаніемъ. Поймавъ хмѣля и свя- завъ ему крѣпкими узами рук и ноги, онъ сталъ разспрашивать «буйственный» хмѣль о его родѣ и начальной славѣ. Отвѣчаетъ высокоумный хмѣль: я отъ рода велика и вельми славна, спленъ и богатъ, ноги имѣю тонкія, а руками обдержу всю землю. А вотъ моя начальнал слава—и онъ разсказываетъ легенду о Ноѣ и построеніи ковчега, переходя потомъ къ похвальѣ своей силой и властью надъ людьми. «Когда захочетъ человѣкъ причаститься

¹) Архим. Варлаама, Описаніе сборн. XV столѣт. Кирилло-Бѣлозерскаго монастыря, въ Уч. зап. II отд. Имп. Ак. Наукъ, кн. V, Приложеній стр. 64—5. Сл. Пам. древней письменности, изд. Обществомъ люб. древн. письменности. 1878—9 г., стр. 91—92.

— 473 —

мнѣ и выпьетъ чашу малую, единую, и та ему булетъ во здра-
віе, а другая въ веселіе, а третья въ отраду; а четвертую вы-
пьетъ, и та ему будетъ во пьянство» и т. д. Слово о пьянствѣ
по рукописи «Пчелы» XVII вѣка перечисляетъ семь чашъ, кото-
рія невоздержный человѣкъ можетъ выпить на пиру: пятую въ
пьянство, шестую въ бѣсовство, а послѣднюю въ горькую смерть.
Это напоминаетъ изреченіе нѣкоего философа Арсахарсоса, встрѣ-
чающееся въ русскихъ рукописяхъ, о послѣдствіяхъ каждой изъ
четырехъ выпитыхъ чашъ, и наставленіе Матвѣя, епископа Сарай-
скаго, не принуждать чернеца или причетника, позваннаго въ домъ,
пить болѣе трехъ чашъ—и, вмѣстѣ, качества вина, образно пред-
ставленныя въ талмудической и татарской легендахъ и въ грече-
ской сказкѣ. Русская пѣсня также помнить похвальбу Хмѣля:

Нѣту меня Хмѣлюшка лучше,
Нѣту меня Хмѣля веселѣе:
Меня государь Хмѣля знаетъ,
Князья и бояра почпаютъ,
Монахи, патріархи благословляютъ,
Безъ Хмѣлюшка свадебъ не играютъ,
А гдѣ бьются, гдѣ дерутся—всѣ во хмѣлѣ,
Безъ хмѣля не прятятся, имъ помирятся (¹).

Но тонъ здѣсь существенно нной, пѣснь освободилась отъ суетѣрнаго страха, которымъ проникнута Повѣсть, кончающаяся тѣмъ, что, вывѣдавъ отъ Хмѣля тайну, какъ ему освободиться отъ порока, исправившійся грѣшникъ отпускаетъ его: пусть пдетъ къ своему поспѣшнику, иже надъ піанствомъ бѣсу (²).

Та-же пдея о бѣсовскомъ пропсхожденіп вина лежитъ въ основа-
ніи другой русской повѣсті, предстарляющей какъ-бы самодѣльное,
туземное развітие легенды о Ноѣ. Будто-бы на аравитскихъ (т е.
ааратскихъ) горахъ оставалось до позднѣйшихъ временъ то зелье,
изъ котораго сварено пьяное пойло для Ноя; завистливый бѣсъ
научаетъ курпѣть вино и человѣка, прельстивъ его обѣщаніям.
Они «пристрочили себѣ мѣсто уготованно при рѣпѣ, у источника,
и побѣже бѣсъ на аравитскія горы, и взя скоро траву, еже есть
хмѣль, и приде на уреченное мѣсто, на источниѣ, и уготова
кубы, и налипша браги, и нажинувъ горшки, и потомъ замазаша

¹) Рыбн. пѣсни. 1, 487—8.

2) Буслаевъ, Очерки І, стр. 563—577; сл. тамъ же стр. 561; Лѣтописи русск. литер. и древн. т. І, 1859 г., Матерьялы, стр. 102—3.—Въ притčѣ о Хмѣлѣ, наечатанной въ Памятн. стар. русск. лит. II, стр. 447—9, вѣтъ легенды о Ноѣ.

— 475 —

Ино зло племя человѣческо:
Вначалѣ пошло непокорливо,
Ко отцову ученію зазорчиво,
Къ своей матери непокорливо и т. д.

За это Господь караетъ людей напастьми и скорбями великими,
наготой и босотой,

Все смиряючи насъ наказуя
И приводя насъ на спасенный путь.

Слѣдующій за тѣмъ разсказъ является какъ-бы прикладомъ къ
этому общему положенію: отецъ и мать наставляютъ сына на
добрыя дѣла; какъ избыть нужды великія и прожить безбѣдно.
Родительское поученіе, отличающееся общими мѣстами средне-
вѣковаго домостроя, знаменательно начинается съ наставленія —
не ходить въ пицы и братчины, не пить двухъ чаръ вмѣсто
единой — и далѣе: не знаться съ костарями (игроками въ косты),
корchemниками и головами кабацкими. Но молодецъ былъ «не со-
вершенъ разумомъ»: стыдно ему было отцу покориться, матери
поклониться, хотѣлось жить, какъ ему любо; наживалъ онъ пять-
десять рублевъ, находилъ себѣ пятьдесятъ друговъ, «честь его
какъ рѣка текла», друзья къ нему прибиваются, въ родъ-племя
причитаются. Нашелся у него милъ падеженъ другъ, назвался
ему названный братъ, прельстилъ его рѣчами прелестными, за-
велъ въ избу кабацкую, подносилъ чару зелена вина, кружку пива
пьянаго, говорилъ таково слово:

Испей ты, братецъ мой названой,
Въ радость себѣ и въ веселіе и во здравіе
(всюмнимъ завѣтныя чаши въ поученій Хмѣля).

Хошь и упьешься, братецъ, до пьяна,
Ино гдѣ пилъ, тутъ и спать ложись,
Надѣйся, надѣйся на меня, брата названова:
Я сяду стеречь и досматривать.

Сберегу я, милъ другъ, тебя накрѣпко,
Сведу я тебя ко отцу твоему и матери.

Понадѣялся молодецъ на своего брата названаго, упился безъ
памяти, а на другой день проснулся обобранный и ограбленный:
подъ голову у него положенъ крипчѣ, самъ накрытъ гуней ка-
бацкою, въ ногахъ у него лежатъ лапотки-отопочки, а мила друга
и близко нѣтъ. Закручился молодецъ: срамно ему явиться къ
отцу, къ матери, къ своему роду-племени — и вотъ онъ идетъ въ

— 476 —

Дальнюю, незнаемую страну, приходитъ на «честенъ пиръ», оби-
ходъ котораго описывается въ народномъ, литературно-приукра-
шенномъ стилѣ:

Пришелъ молодецъ на честенъ пиръ,
Крестия онъ лице свое бѣлое,
Поклонился чюднымъ образомъ,
Билъ челомъ онъ добрымъ людемъ
На всѣ четыре стороны.
А что видятъ молодца люди добрые,
Что гораздъ онъ креститися,
Ведетъ онъ все по писанному ученію,
Емлють его люди добрыя подъ руки,
Посадили его за дубовый столъ,
Не въ большее мѣсто, не въ меньшее, —
Садять его въ мѣсто среднее,
Гдѣ сѣдятъ дѣти гостиные.
Какъ будетъ пиръ на веселіе,
И вси на пиру гости пьяны—веселы,
И сида всѣ похваляютца,—
Молодецъ на пиру не веселі сидить.

Спрашиваютъ его люди добрые: почему онъ скорбень, не радо-
стенъ, не пьетъ, не йстъ и на пиру ничѣмъ не хвалится. Онъ
такъ отвѣчаетъ пмѣ:

Государи, вы, люди добрые,
Скажу я вамъ про свою нужду великую,
Про свое ослушаніе родителское:
Язъ какъ принялся за питье за пьяное,
Ослушался язъ отца своего и матери,
Благословеніе мнѣ отъ нихъ минновалося,
Господь Богъ на меня разгнѣвался,

наслалъ на меня бѣдность великую, скорбь непсцѣльную; оттого
мое сердце не весело, бѣлое лицо упинливо:

Государи, вы, люди добрые,
Скажите и научите, какъ мнѣ жить
На чюжей сторонѣ, въ чюжихъ людяхъ,
И какъ залѣзти мнѣ милыхъ друговъ.

Отвѣтъ добрыхъ людей заключаетъ въ себѣ такія-же наставленія
практической мудрости, какъ и родительское назиданіе въ началѣ
повѣсти. На этотъ разъ молодецъ пользуется ими: пошелъ онъ на
чужую сторону, сталъ жить умѣючи, нажилъ имѣнія больше
прежняго и невѣсту себѣ присмотрѣлъ—да на честномъ пиру, по
грѣхамъ своимъ.

— 477 —

И по Божию попущеню,
А по дѣству діаволю,
Предъ любовными своими гостьми и други
И назваными браты похвалился
(А всегда гнило слово похвальное,
Похвала живетъ человѣку пагуба):
Наживалъ-де я, молодецъ, живота больши старова!
Подслушало Горе-Злочастіе хвастанье молодецкое!
Само говорить таково слово:
Не хвались ты, молодецъ, своимъ счастіемъ,
Не хвастань своимъ богатствомъ:
Бывали люди у меня, Горя,
И мудряе тебя и досужае,
И я ихъ, Горе, перемудрило.
Учинися имъ злочастіе великое:
До смерти со мною боролися,
Во зломъ злочастіи позорились,
Не могли у меня, Горя, уѣхати,
Наки они въ гробъ вселились,
Отъ мене на крѣпко землею накрылись,
Босоты и наготы они избыти,
И я отъ нихъ, Горе, миновалось,
А злочастіе на ихъ могилѣ осталось.
Еще возграяло я, Горе, къ инымъ привязалось:
А мнѣ, Горю и злочастію, не впусть-же жить,
И батогомъ меня не выгонить,
А гнѣздо мое и вотчина во бражникахъ.

И оно привязывается къ молодпу, привязывается снова, потому что «милъ надежный другъ», назвавшійся ему братомъ и увѣркшій его въ пьяnpsto—тоже Горе-злочастіе, демонически овладѣвшее имъ и не отступающее отъ него ни на шагъ. Оно-то подсказываетъ ему въ сновидѣніи — отказаться отъ любопмой невѣстн; она извѣдетъ его; пусть лучше пдетъ во царевъ кабакъ проппивать свои животы: вѣдь нагихъ - босыхъ не мучатъ, не бьютъ, изъ рая не выгонятъ,

Да никто къ нагому не привяжется,
А нагому босому шумить разбой,

повторяетъ оно дважды, будто въ пришѣвѣ. И молодецъ пошелъ пропить свои животы, все спустилъ—и снова пдетъ, скрываясь отъ своихъ, «на чужу страну, дальну-незнаemy». Подошелъ къ рѣбѣ и нечѣмъ ему заплатить за перевозъ; цѣлый день спидтъ онъ, голодный, у берега и не добромъ помянуть Горе:

Ахти мнѣ, Злочастіе—горинское!
До бѣды меня, молодца, домыкало.

— 479 —

Данилова стр. 381—382: Охъ, въ горе жить—некручинну быть), перевезли они молодца; добрые люди напошли, накормили его п дали совѣтъ: отправиться въ отцу, къ матери, принять отъ них благословеніе родительское. Пошел молодецъ на-свою сторону, а Горе впередъ зашло, встрѣтило его въ чистомъ полѣ, заграяло, какъ злая ворона надъ сололомъ: не уйти отъ него доброму молодцу!

> Не на часъ я къ тебе, Горе злочастное, принязалося,
> Хошь до смерти съ тобою помучуся.

Напрасно онъ старается убѣжать отъ него:

> Полетѣлъ молодецъ яснымъ сололомъ,
> А Горе за нимъ обѣлымъ кречетомъ;
> Молодецъ полетѣлъ сизымъ голубемъ,
> А Горе за нимъ сѣрымъ ястребомъ;
> Молодецъ пошелъ въ поле сѣрымъ волжкомъ,
> А Горе за нимъ съ борзыми выжлецы;
> Молодецъ сталъ въ полѣ ковыль-трава,
> А Горе пришло съ косой вострою;
> Да еще Злочастіе надъ молодцемъ насмѣялося:
> Быть тебе, травонька, посѣченой,
> Лежать тебе, травонька, покошеной (ркп.—посѣченой)
> И буйны вѣтры быть тебе развѣяной.

Только послѣ неудачныхъ попытокъ освободиться отъ Горя

> Спамятуетъ молодецъ спасенный путь.
> И оттолѣ молодецъ въ монастырь пошелъ постригатися,
> А Горе у святыхъ воротъ оставается,
> Къ молодцу впредь не привяжется.

Двѣ различния струи сошлись, не помирившись, въ демонiczескомъ образѣ Горя. Съ одной стороны народныя, фаталлистческія представленія о лихой долѣ, прирожденной, навязанной человѣку, не повидающей его до могилы, незбѣжной какъ ротъ. Онѣ дали народныя краски изображенію Горя. Какъ въ повѣсти, такъ и въ народныхъ пѣсняхъ, оно «лычкомъ связанное, подпоясанное», его не избыть, оно всюду слѣдуетъ за горемией, въ лѣсъ и полѣ и сине море, летитъ за нимъ то сизымъ голубемъ, то соловьемъ, то сизой утицей; даже въ церкви оно его не оставляетъ. Но эти народныя черты служатъ въ повѣсти къ характеристикѣ существенно другаго образа: демона христіанско-бплейской легенды, древняго пкуспителя, нападающаго на человѣка, когда онъ, преступивъ заповѣдь, открывается вліянію грѣха. Горе-злочастіе потому и овладѣваетъ молодцемъ, что онъ ослушался родителей,

— 480 —

пустился на грѣшную похвальбу — и оно отстаетъ отъ него, когда, одумавшись, онъ вступилъ на спасенный путъ.

Горе-злочастіе испушаетъ молодца, главнымъ образомъ, пьянствомъ, царевымъ кабакомъ; въ этомъ отношеніи знаменательно начало повѣсти объ Адамѣ и Еввѣ, прегрѣшившихъ по наущеннію дьявола, вкусивъ «отъ плода винограднаго». Это даетъ ей мѣсто въ кругу другихъ демонологическихъ разсказовъ о винномъ питіи, до спхъ поръ отзывающихся въ мрачныхъ образахъ народной легенды: пьяницамъ уготована мука вѣчная (¹), на онойцахъ черти воззать воду и дрова (²), заманщиваютъ ихъ въ болота (³); въ русскихъ духовныхъ стихахъ о Василіи Великомъ и Богородицѣ пьянство является смертнымъ грѣхомъ; въ бѣлорусской сказкѣ (⁴), своеобразно пересказавшей старую легенду, вино — изобрѣтеніе дьявола. Разсказываеться такъ: жилъ былъ бѣдный мужикъ; взялъ онъ чуть не послѣднюю краюшку хлѣба и пōѣхалъ на пашню. Пока онъ работалъ, пришелъ чертъ и утащилъ краюшку. Хватился ея мужикъ. Чудное дѣло, говорить, никого не видѣлъ, а краюшку кто-то унесъ! А на здоровье ему! Авось съ голоду не умру. Не понравилось набольшему дьяволу, что не ругнулся мужикъ, а еще сказалъ: на здоровье — и послалъ онъ того черта назадъ: ступай, заслужи мужикову краюшку! Обернулся чертъ добримъ человѣкомъ и пошелъ къ мужику въ работники: въ сухое лѣто засѣялъ ему цѣлое болото — у другихъ крестьянъ все солнцемъ сожгло, а у этого мужика уродился чудный хлѣбъ; въ мокрое, дождливое лѣто засѣялъ по отлогимъ горамъ — у другихъ все подмокло и пропало, а у мужика опять урожай на славу. Куда дѣвать хлѣбъ? Чертъ и принялся за работу и давай затирать да высживать горькуху, и таки умудрился. Послѣ отъ него всѣ переняли дѣлать горькуху — и пошла она, окаянная, гулять по бѣлому свѣту.

Игривѣе разсказываетъ про бѣсовскую выдумку малорусская сказка: будто-бы куцкий чертъ, желал нагадить людямъ, взнулъ варить горѣлку пзѣ хвороста; огнище разложилъ такое, что даже небо закурпилось. Что, вы чуете дымъ? спрашиваетъ Богъ.—Чуемъ, да не знаемъ отколѣ, отвѣчаютъ святые.—Господь посылаетъ спрашиваться св. Петра. — Что ты тутъ дѣлаешь? спрашиваетъ онъ у нечистаго. — Да вотъ людямъ питье варю, пусть пьютъ, меньше

¹) Аванасьевъ, Нар. русск. легенды № 21, стр. 80.

²) Тамъ-же: № 27, стр. 90, и № 29, стр. 98; сл. прим. къ № 29.

³) Тамъ-же стр. 83.

⁴) Боричевскій, Народн. слав. разсказы, стр. 167—182.

— 481 —

воды станутъ пить.—Какой-же ты добрый! Что-жъ, хорошо оно?— Да вотъ, попробуй. — Тотъ какъ хватилъ, знамо, человѣкъ не пьющій, тутъ же и упалъ. — Тоже приключилось и съ св. Павломъ. Наконецъ Господь посылаетъ на землю казака Юрка (св. Юрія), съ копьемъ и саблей; онъ раскачалъ Петра и Павла, и всѣ въ-троемъ такъ принялись за нечистаго, что у него щетина сыпалась и трескалась шкура. Дорого обошлась ему его выдумка, да и людямъ не дешево. Долго они раздумывали, какъ это горѣлку изъ хворосту сварить: изъ хворосту не сварили, а изъ святаго хлѣба какъ разъ потрафили. Того нечистому и было ну-жно (¹).

Также шутливо и внѣ всякой связи съ демонологіей апокрифа отвѣтило на вопросъ о происхожденіи вина средневѣковое греческое сказание, мотивы которого не безъизвѣстны были и на западѣ (²): вино—это кровь Гоздія, осужденнаго на смерть кривосудіемъ другихъ плодовъ; легенда о немъ являлась пародіей на судопроизводство, либо травестіей мученическаго житія; въ постѣднемъ случаѣ «блаженный» Гоздій игралъ роль мученика. Въ этомъ видѣ легенда перешла въ сербское сказание о «Блаженномъ Гоздіи и о осужденіи его», сохранившее шутливо-торжественный тонъ подлинника и его бытовую, византійскую обстановку. «Царствующу великому Гдунію (айва), иначествующу Яблоку, желтому Померанцу предстоящу съ Лимономъ и величимъ протонотаріемъ Грушею»—приходилъ радостно-блаженный Гоздій и вопіетъ воемлемъ крѣпкимъ: Увы, помилуй мя, великій Гдуній, братъ-Смородина хочетъ убить меня и мечемъ голову отсѣчь. — Говоритъ ему великій Гдуній: Имашь-ли о томъ свидѣтелей? — Отвѣчаетъ Гоздій: Имамъ всѣхъ безъ порока и достовѣрныхъ,— и онъ называетъ ихъ: между нимъ кирѣ Орѣхъ шумящій, Миндаль желтый востроносецъ, сладкій Каштанъ, Фасоль черноокая и Горохъ «твердожило-крѣпитель», Чечевица домостроптельница и Маслина добрая пгуменья.—Тогда выступаетъ, въ багряной одежѣ, Лукъ, гордыми словами возносится и, обращаясь къ Гоздію «наглосильно-мощно, люто-плачноочно, ст. клятвою великою», призвавъ во свидѣтели брата своего, бѣлаго, чистаго Чеснока смердозустца, долгобрадаго Порея зеленаго, и побратима Горчицу, и суро-ваго Хрѣна, и Перца протонотарія любимаго—обвиняетъ блаженного Гоздія въ клеветѣ. — Участь его предрѣшена, и Гдуній не

¹) Драгомановъ, Малорусскія народныя преданія и разсказы, стр. 17—18.

²) Le martyre de St. Bacchus y Jubinał's, Nouveau recueil de contes, dits, fabliaux etc. I, p. 250—265.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

31

— 482 —

тратить времени на разбурительство дѣла: Если онъ неправедно оклеветалъ васъ, говорить онъ, то да повѣсять его на кривомъ деревѣ и да отрѣжутъ его ножемъ и понесутъ корзинами въ топтало, и да топчутъ его ногами мощно, кровь-же его да хранится въ прохладномъ мѣстѣ, и да будетъ вино, веселящее сердце. И кто выпьетъ его довольно, да отнимется у него умъ и начнеть онъ говорить неразумно, шаталось отъ стѣя къ стѣнѣ, не видя дороги и нечестно и смѣшно возсѣдая въ палѣ. — Таковы злыя дѣянія вина; о добрыхъ не говорю: оно всегда полно смѣха, радости и веселія, старыхъ укрѣпляетъ, юныхъ веселитъ, умножаетъ любовь и губить душу. — Въ концѣ шутка сводится къ обычному поученію: «Охъ, охъ, охъ, зрі, любиміше, бѣгай сего винопитія! Виномъ премудрый Соломонъ поверпился и поклонился подоламъ и остави Бога, виномъ крѣпкій Самсонъ свою премудрость и крѣпость ногуби и предадеся иноплеменникомъ и душу свою въ ногибель предаде» (¹).

11. Новѣсти о происхожденіи вина пріурочиваются своимъ демонологическимъ характеромъ къ цѣлому направленію русской литературы XVI—XVII вв. Демонологія царить въ житіи и набожной новѣсти; это такая-же стилистическая ея принадлежность, какъ извѣстные типы подвижничества и опредѣленные идеалы святости и правственнаго совершенства. Бѣсъ—синонимъ всего мірскаго и плотскаго, что отвлекало отъ небесныхъ помысловъ и машило къ прелестямъ жизни. Въ этой области онъ силень и молгучъ; смущается подвижника соблазнами и страхами, отъ которыхъ его спасаетъ молитва и истощеніе плоти и Божья помощь, «Богу наставляющу». Личный подвигъ человѣка опредѣленъ постояннымъ воздействіемъ двухъ высшихъ силъ; оттого такъ блѣдны и грустны выходить очертанія личности. Такого рода міросозерцаніе выносило русскій кинжинкъ изъ знакомства съ древними переводными житіями: ихъ типологія черты служили ему канвой для сложенія своихъ собственныхъ, мѣстныхъ житій; ихъ идеалы святости и подвижничества вносились въ жизнь, вызывая въ ней тѣже правственныя явленія и душевныя настроенія, безсознательное, иногда до целочности точное переживание прочитанаго съ молитвою и усвоенною вѣрою. Такимъ образомъ въ самой жизни слагались элементы духовной новѣсти, которая не будетъ только воскрес written in English
вековомъ византийской. Если въ житіи Муромскаго князя Петра

¹) Данечичъ, Мика blazenoga Grozdija, Starine, II (1870); Wagner, Carmina graeca medii aevi p. 199 — 201; Личчъ, Archiv für slavische Philologie I, p. 611—617: Condemnatio uvae; R. Kohler ibid II, p. 192—193.

— 483 —

и супруги его Февроніи древняя сказочная тема подверглась лишь виїшнє-литературному христіанскому приуроченію, то таєле напятники, кап’ю житіе праведной боярыни Ульяниі Муромской и Сказаніе о явленні Унженскаго креста, и, сь другой стороны, какъ Повпости о бпєноватой женъ Соломоніи и о Саввѣ Грудцынъ—на столько-же опредѣлились реальнімъ усвоєніемъ средневѣковаго христіанскаго міросозерцанія, на сколько литературнымъ его выраженіемъ въ житіяхъ и легендахъ визалтійской поры.

Ульяния и благочестивая сестры Марова и Марія въ сказаніи объ Унженскомъ крестѣ являются выраженіемъ того мирнаго благочестія, того негласнаго подвига христіанской любви, въ борьбѣ съ суровой житейской обстановкой и бѣсовскими искушеніями, который еще далекъ отъ подвижничества, но уже ставші повѣсті о нихъ въ преддверіяхъ святаго житія. Другое дѣло Соломонія и Савва Грудцынъ: это—простые люди, увлеченные на путь страданій и къ духовной смерти роковой демонической силой, блуднымъ бѣсомъ, который явлился столь-же могучимъ, какъ пьяный бѣсъ въ легендахъ о винѣ. Соломонія, дочь попа Димитрія изъ Устюжской области, вышла за-мужъ за крестьянина Матоева. Вскорѣ послѣ брака ее начинаютъ посѣщать демони, иные мохнатые, съогрѣтами, другіе—въ образѣ прекрасныхъ юношей. Видя гибель жены, мужъ отвозитъ ее къ ея отцу, по и здѣсь посѣщенія окаянныхъ не прекратились: они оскверняютъ ее, подбиваютъ убить отца, подвергаютъ разнымъ мукамъ, уносять въ лѣсъ, на поле и въ воду, невидимые для другихъ; нудять ее, чтобъ она жила у нихъ и отреклась отъ христіяства, увѣровала въ ихъ отца сатану. Не будучи въ состояніи обратить ее добротою и ласкою, они снова принялись истязать ее и отдали ее нѣпой дѣвѣ. Ярославѣ, которая, распросивъ ее обо всемъ, даетъ ей совѣтъ: ничего не бѣсть и не пить у демоновъ, и ничего ихъ не отвѣчать; они помучать тебя и отпустать. Попрещавъ и погрозивъ ей, они дѣйствительно уносять ее изъ лѣсъ, откуда она съ трудомъ добирается до дому. Между тѣмъ она зачала отъ тѣхъ демоновъ въ утробѣ; когда стало ей время родить, она всѣхъ выслала изъ дому, дабы они тѣхъ «темнозрачныхъ» не убили; темнозрачная жена помогаетъ ей въ родахъ, и родилось ихъ шесть, всѣ синіе, и взяла ихъ та жена, что сь нею водилась, и унесла подъ мостъ. Когда вернулся отецъ съ домашними, тѣ темнозрачные demoны начали кидать въ нихъ изъ подъ моста камнями и землею, такъ что всѣ выбѣжали изъ дому. Осталась одна Соломонія; жена-же, что ей прислуждала, принесла ей сосудъ съ кровью и велѣла пить. Соломонія отказалась. Когда такъ, то заколи отца своего, говоритъ ей жена,

*

— 484 —

и Соломонія обţщаетъ это сдѣлать, если ей дадутъ урочное время;
потому она такъ говорила, что не могла выносить мученія отъ
свопхъ дѣтей-демоновъ, которые сосали ея груди, какъ змѣн
лютыя. И нѣсколько разъ впослѣдствіи она рождала демоновъ, и
въ это время не wasла хлѣба, питаясь птичьей кровью, травой и
кореньями, которые приносили ей тѣ «синцы». Не по многомъ
времени окаянные снова увлекли ее въ воду и начали веселиться,
что она дѣтей родила, и принесли пхъ передъ нее, сталѣть и
пить, а Соломоніи велѣли всѣхъ угощать, называя всякаго по
имени. И ее самую принуждали вкусить, но она отказалась, какъ
и прежде. Тогда они принялись грозить ей новыми муками, обţ-
щаютъ сварить ее въ котлѣ, и снова отдали ее дѣвѣ Ярославѣ.
Слушай, Соломонія, говорить ей Ярославка, я попрошу у нихъ
отпустить тебя проститься съ отцемъ—и она научаетъ ее именамъ
всѣхъ демоновъ: какъ придешь къ отцу, вели ему переписать
имена и проклинать окаянныхъ въ святомъ алтарѣ. Демоны отпу-
скаютъ Соломонію и сами несутъ ее; принесли на нѣкое болото и
принялись топить; тогда нашла туча велия, съ молниею и громомъ
страшнымъ, и начала молния палить окаянныхъ и множество пхъ
убило, и наполнилось ими болото точно смолою. Отъ страха бури
демоны отступились отъ Соломоніи, и она, истомленная, является
къ отцу и матери, не чаявшимъ увидѣть ее. Услышавъ ея разсказъ,
отецъ записалъ имена демоновъ и началъ ихъ проклинать во
святомъ алтарѣ. Отъ этого разболѣлась Соломонія и была при
смертѣ; тогда явилась ей во снѣ преподобная Оеодора, велить
ндти къ граду Устюгу и не довѣряться волхвамъ. Позднѣе она
снова является ей уже въ Устюгѣ: «А се тебя вѣдомо буди, го-
ворить она ей, чего дѣля ты тяжко страдала отъ демоновъ: по-
тому что тебя попъ пьянъ крестилъ, и половины святаго креще-
нія не исполнилъ. А крестился ты рукою крестообразно и истово,
какъ прежде сего; и подобаетъ тебя имѣти трехъ отцевъ духов-
ныхъ, а ко церкви всегда ходити ко всякому пѣнію; аще-ли не
можеши ндти, и ты вели ся носити». Вторая половина повѣсти
занята разсказомъ объ испѣленіи Соломоніи чудесною помощью
Богородицы и устюжскихъ угодниковъ Прокопія и Іоанна. Духов-
ная повѣсть развивалась въ сосѣдствѣ съ житіемъ, изъ разска-
зовъ о чудесахъ и явленіяхъ, которые плодились вокругъ нихъ.
Такъ въ вѣкоторыхъ спискахъ XVII вѣка повѣсть о бѣсноватой
Соломоніи помѣщена въ числѣ чудесъ при житіи св. Прокопія,
устюжскаго угодника, прибывшаго съ дружиною изъ нѣмецкой
земли въ Новгород, «яко же обычай они имяше ту по вся лѣта
приходити купецкимъ обычаемъ».

— 485 —

Любопытно для характеристики источниковъ, изъ которыхъ
повѣсть почерпала большую часть своихъ демонологическихъ
представленій, явленіе преподобной Θεодоры. Разумѣется Θεодора
цареградская, кормилица Василія Новаго, мытарства которой,
внесенные въ его житіе, были издавна распространены между
русскими читателями. Изъ такого рода сказаній о загробной
жизни и страшномъ судѣ, изъ такихъ переполненныхъ демоно-
логіею житій, каково житіе Нифонта, почерпала свои вѣрованія
русская жизнь, свои образы русская духовная повѣсть. И вѣро-
ванія и образы ассимилались съ народными, принимали мѣст-
ный колоритъ: бѣсы начинаютъ гнѣздиться въ болотахъ, живутъ
подъ мостомъ п. т. п.; и, на оборотъ, сказочный змѣй, посѣ-
щающий жену муромскаго князя, долженъ былъ войти въ рамки
христіанской демонологіи и явиться ненавидящимъ «добра роду
человѣческому» діаволомъ.

Событіе, описанное въ легендѣ о Соломоніи, относится къ 1661
году; къ 1606 г. и къ той-же мѣстности привязано начало
повѣсти о Саввѣ Грудцынѣ, разработавшей другой демоническій
мотивъ. Если Соломонія увлечена роковой силой зла въ цѣлый
рядъ невольныхъ страданій, не возванныхъ какой-бы то ни было
личной виной, то Савва лишь условно впновать въ своемъ
паденіи: онъ поддался женской лести, «паче же re re re re
запятъ бысть», что совершенно въ духѣ демонологическаго міро-
созерцанія, но сокращаетъ долю личнаго трагизма. Повѣсть не
возбуждаетъ психологическаго интереса; въ сущности, это чудо
Казанской Богородицы, разсказанное съ цѣлью указать, «како
человѣколюбивый Богъ долготерпѣливъ сый, ожидаяй нашего
обращенія, и незреченными своими судьбамъ всякаго человѣка
приводить во спасеніе». Вставленная въ отношенія бойкаго исто-
рическаго времени, она отразила его лишь внѣшними культур-
ными подробностями; разработывая древнюю легендарную тему
о рукописаніи, данномъ дьяволу, она напоминаетъ своими общими
очертаніями повѣсть о Горѣ-злочастіп.

Герой ед—Савва, сын устюгскаго купца Θомы, удалившагося
въ Казань въ ту пору, когда Господь попустилъ «на московское
государство богомерзскаго отступника еретика Гришку Растрігу
Отрепьева». —Отправляясь торговать въ «Пахову область,» Θома
посылаетъ сына за тѣмъ-же дѣломъ въ Соликамскъ. Въ усоль-
скомъ городѣ Орлѣ Савва останавливается у нѣкого гостинника,
а затѣмъ принятъ и живетъ въ домѣ Бажена Втораго, стараго
друга его отца. У Бажена была молодая жена, третьимъ бракомъ
новоприведенная, дѣвой поятая; ее-то уязвилъ дьяволъ, чтобы

— 71 —

ное отечество, богатое произведеніями всякаго рода, и дали ему
способы найти у себя все, что получается изъ отдаленныхъ странъ.
Ода 1750 г. (благодарственная за награду, полученную Ломоно-
совымъ отъ пмператриця) также раскрываетъ пользу наукъ для
Россіи: механики, химіи, метеорологіп. Въ нихъ говорить искрен-
нее чувство ученаго, не затемняемое покушеніемъ на лесть. По-
хвалы Петру и его дочери воздаются за ихъ дѣятельность на
пользу науки. Величіе Петра есть для Ломоносова величіе образо-
вателя Россіи: «онъ просвѣтилъ насть и сталъ великъ черезъ на-
укъ»; слава Елисаветы есть слава государыни, продолжающей дѣло
образованія.

Духовныя оды Ломоносова почерпали свое содержаніе или изъ
библейскихъ книгъ и ипъ области естествознанія. Сюда этно-
сятся: переложеніе псалмовъ и иѣкоторыхъ мѣстъ изъ книги Юва,
два Размышленія (утреннее и вечернее) о Божіемъ величествѣ.
Въ нихъ есть превосходныя мѣста, свидѣтельствующіи о силѣ
чувства и воображенія. Но эти мѣста внесенны научными изслѣ-
дованіями, суть плодъ сознательнаго одушевленія тѣми истиными,
которыя добываетъ пытливый умъ. Въ ученомъ сказывается поэтъ,
и на оборотъ: поэтъ обличаетъ въ себѣ ученаго. «Размышленіе о
Божіемъ величествѣ по случаю сѣвернаго сіянія» есть лучшая ода
Ломоносова потому, что въ ней поэтическія представлѣнія имѣли
своей основой естествознаніе; величіе Творца сознано посред-
ствомъ научнаго знакомства съ величіемъ природы, какъ Его
творенія. Связь между натуралистомъ и поэтомъ въ лицѣ Ломо-
носова видна еще изъ того, что въ «Словѣ о явленіяхъ воз-
дупныхъ», отъ электричества происходящихъ», онъ ссылается на
«Вечернее размышленіе», какъ на доказательство, что мышіе о
сѣверномъ сіяніи уже давно было имъ составлено. Да и самое
названіе оды «Размышленіемъ» даетъ знать, что картина сѣвер-
наго сіянія, равно какъ и чувства ею возбужденныя, имѣли сво-
имъ источникомъ научное знаніе. Первая строфа «Размышленія»
описываетъ наступившую ночь, въ которой всего болѣе изумляетъ
стихотворца звѣздное пебо: мысль его цѣпенѣетъ и теряется отъ
безчисленности звѣздъ, отъ небесной бездны, не имѣющей дна
(2-ая строфа). Что такое эти звѣзды? какъ думаютъ о томъ пре-
мудрые (ученные)? Каждая звѣзда есть солнце, образующее съ
своей системой (планетами и ихъ спутниками) особый міръ; въ
этомъ мірѣ живутъ народы, совершается теченіе времени (кругъ
вѣковъ); одни и тѣже законы управляютъ однимъ и тѣмѣе
естествомъ:

— 72 —

Для общей славы Божества
Тамъ равна сила естества.

Отъ міроозданія Ломоносовъ переходилъ къ отѣльному явленію,
видя въ немъ какъ бы нарушепіе непозѣннаго міроваго строя:

Но гдѣ жъ, натура, твой законъ?
Съ полночныхъ странъ встаетъ заря (1)!
Не солнце лѣ ставитъ тамъ свой тронъ?
Не лѣ дисты лѣ мещутъ огнь моря?
Се хладный пламень насъ покрылъ!
Се въ нощь на землю день вступилъ!

Любознательный авторъ спова обращается къ ученымъ, знающимъ
«пути всѣхъ планетъ», и просить ихъ объяснить прописьденіе
съвернаго сіянія (5 стр.), а въ слѣ дующихъ за тѣмъ двухъ стро-
фахъ (6 и 7) исчёлѣаетъ существовавшія въ то время гипотезы о
принѣ чнѣ этого явленія, которое поражало автора еще въ дѣ ствѣ тѣ
изслѣ дованіемъ которого занимался опъ потомъ, какъ ученый. По-
слѣ дняя строфа (8-ая) заключается мыслью, уназанною въ загла-
вінъ стпхотворенія—мыслью о величествѣ Божіемъ, явленномъ въ
твореніяхъ.

Изъ другихъ стпхотвореній Ломоносова, «Посланіе къ Шувалову
о пользѣ стекла (1752)» цѣнилось какъ очень хорошій образецъ
такъ называемой дидактической поэзіи. Въ немъ замѣ чательно
выраженіе глубокой любви къ знанію вообще, къ познанію при-
роды въ частности. Природа, по словамъ автора, была для него ма-
терью. Естественна я науки илѣ няли его, независимо отъ пользы
и самостоятельнаго значенія, своею поэтническою стороною. Гроз-
ные и величественные предметы видимаго міра: громъ, огонь,
прописьденіе свѣта, зарожденіе металловъ въ нѣ драхъ земли и
т. п. обращаютъ на себя особенное вниманіе его питливаго ума.
Кромѣ того, «Посланіе» изображаетъ алчность, свирѣ пость и фа-
натизмъ испанцевъ при завоеваніи Перу и Мексика, и кромѣ того
разъясняетъ понятіе объ отношеніяхъ науки къ религіи, въ от-
поръ безсмысленнымъ толкамъ лицемѣ ровъ и слабоумныхъ:

Вели всегдашню брань съ наукой лицемѣ ры:
Дабы она, открывъ величество небесъ
И разность дивную невѣ ломыхъ чудесъ,
Не показала всѣ мъ, что непостижна сила
Единаго Творца весь міръ сей сотворила;
Что Марсъ, Нептунъ, Зевесъ, все сонмище боговъ
Не стоять тучныхъ жертвъ, и пже подъ жертву дровъ;

1) Съверное сіаніе—aurora borealis (съверная, иначе полночная, заря);

-- 73 --

Что агнцевъ и воловъ жрещы ъдатъ напрасно...

Сіе одно, сіе казалось быть опасно:

Оттолѣ землю всѣ считали посредѣ (1).

Что можетъ смертнымъ быть ужаснѣе удара,

Съ которымъ молния изъ облакъ блещетъ ара?

Услышавъ въ темнотѣ внезапный трескъ и шумъ

И выли быстрый блескъ, мятется слабый умъ;

Отъ гнѣвнаго часа желаетъ гдѣ бъ укрыться;

Причины онаго изслѣдовать страшится;

Дабы истолковать, что молния и громъ,

Такія мысли всѣ считаетъ онъ грѣхомъ.

На бичѣ, онъ говорить, я посмотрѣть не смѣю,

Когда грозить Отецъ намъ яростью своею.—

Но какъ Онъ насъ казнить, поднявъ въ пучинку валъ,

То грѣхъ ли то сказать, что вѣтромъ онъ нагналъ?

Когда въ Египтѣ хлыбъ довольный не родился,

То грѣхъ ли то сказать, что Нилъ тамъ не разлился?

Нодобно надлежить о громѣ разсуждать.

Испытаніе природы, напротивъ, ведетъ человѣка къ познанію все-
могущества Божія и въ великомъ и маломъ, что пъ выражено слѣ-
дующими двумя стихами эпистолы:

Великъ Создатель нашъ въ огромности чудесной!

Великъ въ строеніи червей—скудели тѣсной!

Отпошеніе религіи къ наукѣ опредѣленнѣе изложено въ «Словѣ
о происхожденіи свѣта» слѣдующими словами: «испытаніе натуры
трудно, однако пріятно, полезно, свято».

а) Прежде всего Ломоносовъ заботился о примѣненіи наукъ къ по-
требностямъ материального быта: «испытаніе природы полезно».
Знаніе, отрѣшенное отъ жизни, не удовлетворяло его: онъ хотѣлъ,
чтобы наука была не отвлеченностью, а орудіемъ несомнѣнныхъ
выгодъ. Практическая сторона его дѣятельности выразилась мно-
гими сочиненіями, которая онъ предлагалъ, какъ средства къ воз-
вышенію народнаго благосостоянія — къ сохраненію здоровья и
жизни, къ обезпеченію прибытковъ, къ обильѣйшему добрѣванію
нужныхъ вещей. Важнѣйшее изъ этихъ сочиненій—«Письмо къ
И. И. Шувалову о размноженіи и сохраненіи россійскаго народа».
Ломоносовъ завелъ фабрику для дѣланія разноцѣтныхъ стеколъ;
самъ занимался мозанкой и образованіемъ мастеровъ мозапчной
работы, самъ вызвался учить молодыхъ людей пробпрному искус-

1) Т. е. не хотѣли прозвать, что солнце есть центръ, вокругъ которого образуются земля и другія планеты.

— 74 —

ству. Посвящая свое время ученымъ изследованіямъ, какъ дѣятельный академикъ, онъ въ тоже время подаетъ мнѣнія о лучшемъ устройствѣ академіи; читая лекціи, какъ профессоръ, пишетъ про-эктъ основанія университета; выбранный въ члены академіи ху-джествъ, произвоспитъ рѣчъ о связи между искусствомъ и наукой, о приложеніи науки къ искусству. Въ этомъ утилитарномъ взглядѣ на знанія видимъ естественное продолженіе того же взгляда, кот-орый образовался въ эпоху реформы. Кромѣ того, съ малолѣства привлекшій къ дѣятельности, Ломоносовъ, и въ ученомъ санѣ, требовалъ сближенія науки съ жизнію. Самый родъ его занятій укреплялъ практическое направленіе учености: естественныя науки не мыслимы безъ опитовъ и наблюденій; онѣ пишутъ дѣло съ тою областью предметовъ, котора подлежитъ виѣшнимъ чувствамъ, и потому не допускаютъ чисто-отвлеченнаго, созерцательнаго на-правленія. Выставля важность науки для улучшеній матеріаль-наго быта, Ломоносовъ, подобно Кантемиру, опровергалъ против-ное тому мнѣніе; но разница между нимъ и Кантемромъ, въ этомъ отношеніи, значительна: послѣдній только-что «показывалъ» пользову знаній, тогда какъ Ломоносовъ «доказывалъ ее на дѣлѣ»—предложеніемъ самыхъ средствъ обратить умственное достояніе въ вещественнымъ капиталъ и употребленіемъ ихъ на дѣлѣ. Онъ не скрывалъ подъ судомъ ничего, что могло служить потребностямъ общества. Патриотическое усердіе заставляло его предпринимать труды, которые казались безлодными въ настоящемъ, но отъ ко-торыхъ онъ ожидалъ успеховъ въ будущемъ, «слѣдуя примѣру рудонскателей, которые иногда безъ всякой вѣролтности сладкою надеждою питаются, и не всегда же тщетно».

б) Кромѣ пользы, Ломоносовъ ставилъ высоко самостоятельное зна-ченіе науки: «испытаніе природы прилатно». Красота знаній въ ихъ собственной сферѣ, независимо отъ практическаго примѣненія, служила для него веселіемъ ума, душевнымъ наслажденіемъ. «Слово о пользѣ химіи» кратко, по лесно выражаетъ это понятіе о наукѣ, какъ о такомъ предметѣ, котораго цѣль заключается въ немъ са-момъ, это блаженство ума, которое онъ испытываетъ, находя пищу своимъ любознательнымъ стремленіямъ, и котораго не должно смѣ-шивать съ другими житейскими благами, доставляемыми зна-ніемъ.

в) Отношеніе науки къ религіи выражено словами: «испытаніе при-роды свято». Мысли Ломоносова объ этомъ предметѣ изложены по поводу его наблюдений надъ прохожденіемъ Венеры передъ солн-цемъ въ 1761 г. Краткій отчетъ о наблюденияхъ сопровождается «Прибавленіем», написаннымъ съ цѣлю разсѣять возникшіе тогда

— 75 —

суевѣрные толки, вредные общему спокойствію и неблагопріятные наукъ. Съ одной стороны легковѣрныя, непросвѣщения ученіемъ головы смущались пустымъ страхомъ; съ другой—грамотники осуждали занятія астрономіей, наход ихъ противными закону Божію. Ломоносовъ умалчиваетъ о первомъ разрядѣ лицъ, какъ какъ они принадлежали больше къ простонародію; но второй разрядъ состоялъ «изъ чтецовъ писанія и ревнителей православія, которое святое дѣло само по себѣ похвально, если бы иногда своимъ излишествомъ не мѣшало приращенію наукъ»: ихъ-то и имѣетъ въ виду «Прибавленіе», содержаніе котораго дополняется мыслями, разсѣянными во «Второмъ прибавленіи къ Металлургіи» и въ «Посланіи о пользѣ стекла». —Отдаленная причина мнѣнія, по которому испытаніе природы, какъ тайны Божіей, должewsвовало быть запрещаемо, восходить къ схоластическимъ средневѣковымъ понятіямъ, когда въ изученіи естества видѣли колдовство, чернокнижіе, сношеніе съ бѣсомъ. Намъ извѣстно, что Крижаничъ, не смотря на свое образованіе, относилъ естественные науки къ «дьявольскимъ ересямъ». Нѣкоторыя открытія, представлявшія противорѣчіе буквальному смислу библейскихъ книгъ, бросали тѣнь на естествоспытателей. Мнмое несогласіе между вѣрованіемъ и знаніемъ давало новодъ совершенно отвергать послѣднее, какъ тяжкій грѣхъ. Средневѣковой взглядъ на природу не исчезъ и при Ломоносовѣ, хотя Петръ I старался вскоренять всякое суевѣрное предубѣжденіе, которымъ задерживается успѣхъ науки, и хотя еще до реформы Петра въ литературѣ югозападной Руси существовали переводы такихъ книгъ, какова, наир., «Священная едеорія земли», Бюрпета, представлявшая даже опытъ толковать библейскую исторію помощію естествознанія. Ломоносовъ рѣшился съ своей стороны разъяснить взаимное отпоненіе науки и религіи. Онъ видитъ тѣсную ихъ связь, тогда какъ другіе полагали между ними вражду. Чѣмъ больше разумъ постигаетъ природу, говорить онъ, тѣмъ яснѣ открываетъ всемогущество, величіе и премудрость Міровѣдателя. Правда (истина) и вѣра суть двѣ родныя сестры, дщери одного всевышняго Родителя, которые никогда не могутъ приходить въ распру другъ съ другомъ. Благоразумные обязаны изыскивать способы къ объясненію и отвращенію мнимой вражды между ними, кажущагося междуусобія. Тѣ, кто откровенія естественныхъ наукъ почитаетъ соблазномъ для вѣри, называются, на энергіческомъ языке Ломоносова, «ссорщиками, производящими вражду между Божіею дщерію—natюрою и невѣстою Христовою—церковью», «полкомъ свирѣпшихъ невѣждъ, которые желали бы приготовить ученымъ казнь Прометея»; «за-

— 76 —

вистниками, прикрывающими себя прогровомъ святости», «северами и слабоумными, боящимся вникать въ тайнства природы». Природа служить однимъ изъ двухъ способовъ удостовѣряться въ бытіи Бога и Его благодѣяніяхъ; другой способъ — откровеніе. Человѣческому роду, продолжаетъ Ломоносовъ, даны двѣ книги: въ одной Создатель показалъ свое величество, въ другой — свою волю. Первая книга — видимый міръ, Имъ созданный: смотря на огромность, красоту и стройность твореній, человѣкъ признаетъ божественное всемогущество. Вторая книга — Священное Писание, возвѣщающее путь ко спасенію. Тамъ физики, математики и астро-номы изъясняютъ божественныя дѣйствія, вліянныя въ натуру; здѣсь церковные учители толкуютъ слова богодухновенныхъ про-роковъ и апостоловъ. Тамъ открывается храмъ божеской сплы и великолѣпія, изыскиваются способы къ временному нашему бла-женству, соединенному съ благоговѣніемъ и благодарностью ко Всевышнему; здѣсь указуется путь къ добродѣтіи, представляется награда праведнымъ, наказаніе законопреступнымъ, счастіе жизни, согласной съ Божьей волей. Сущность этихъ разсужденій сводится къ двумъ главнымъ мыслямъ. Первая показываетъ равночинное отношение науки и религіи. У каждого изъ этихъ двухъ предметовъ есть особенная область и особенные способы дѣйствія. Вво-дить науку въ предѣлы непосредственного вѣрованія, и наобо-ротъ — значить не понимать ни того, ни другаго: «не разсудите-лѣ математику, ежели онъ хочетъ Божескую волю вымѣрять цпредулемъ; таковъ же богословіи учитель, если онъ думаетъ, что по псалтири можно научить астрономіи или химіи». Такимъ взгля-домъ признана самостолѣтельность знанія: Ломоносовъ отрѣшилъ философію отъ ея служенія догматику, на которое она была обре-чена схоластицизмомъ. Вторая мысль относятся къ родственному союзу двухъ равночинныхъ предметовъ: «стина и вѣра — дщери одного всевышняго Родителя». При всемъ различіи способовъ, цѣль, имен достигаемая, одна и таже: удостовѣреніе въ бытіи Бога, раскритіе его всемогущества, премудрости и благости. Дѣйстви-тельныхъ противорѣчій между откровеніемъ вѣры и свидѣтель-ствомъ науки нѣтъ и быть не можетъ. Если «достойны посмѣянія тѣ люди, которые, подобно инымъ католическимъ философамъ, дерзаютъ по физикѣ изъяснять непонятныя чудеса Божіи и самая страшныя христианскія тайны», то не менѣе смѣшна и другая крайность — «почитать открытія естественныхъ наукъ противными христианскому закону». Ученые должны подражать «богомудрому святителю и глубокому философу Василію Великому, показавшему довольные примѣры, какъ содружать спорныя по-видимому со Свя-

— 77 —

щеннымъ Писаніемъ натуральныя правды». Здѣсь Ломоносовъ является ученикомъ Христіана Вольфа, который былъ послѣдователь Лейбница, развившій и приведшій въ систему его философское ученіе. Но одинъ изъ главнѣйшихъ пунктовъ этого ученія состоялъ въ едніствѣ знанія и вѣры. Безъ сомнѣнія, Вольфъ на своихъ лекціяхъ часто касался предмета, близкаго ему по отношенію къ началамъ Лейбницевой философіи, которая нашла въ немъ своего толковника.

Въ двухъ пѣсняхъ некопченной поэмы «Петръ Великій» (1760) Ломоносовъ слѣдовалъ Виргилію и въ планѣ, и въ частностяхъ. Первая пѣснь есть сокращенное подражаніе первымъ двумъ пѣснямъ; подобно Эней, Петръ I претерпѣваетъ бурю; какъ Эней разсказываетъ Дидонѣ о разореніи Трон, такъ русскій царь разсказываетъ настоятелью Соловецкаго монастыря о стрѣлецкихъ бунтахъ. Двѣ трагедіи «Демофонтъ» (1750) и «Тампра и Селимъ» (1751) написаны не по свободному побужденію, а по желанію Шувалова. Онѣ холодны, бѣдны дѣйствіемъ и характерами, что зависѣло отъ недостатка драматической таланта въ авторѣ. Предобладающій въ нихъ элементъ—эпилескій и лучшія мѣста принадлежатъ или къ описаниямъ или къ разсказамъ.

Похвальния слова Ломоносова Елисаветѣ (1747) и Петру Великому (1755) относятся къ исевдоклассическому краснорѣчію. Оные написаны по правиламъ холастической риторики, въ тѣхъ формахъ, которые были ею установлены, какъ пригодныя для всякихъ восхваляемыхъ предметовъ, и при помощи тѣхъ средствъ, какія она предлагала оратору на всевозможныя похвалы. Построенное по такой системѣ слово всегда выходило произведеніемъ искусственного, условнаго ораторства: вмѣсто одушевленнаго краснорѣчія являлась холодная декламація, вмѣсто пскренней страсти—риторический паосъ. Декламаторскій духъ господствуетъ въ словахъ Ломоносова, особенно въ первомъ (Елисаветѣ), котораго постройка чисто холастическая. Задачею этого слова долженствовало быть восхваленіе дѣяній Императрицы, а различные виды ея дѣятельности долженствовали служить основой для дѣленія слова на части. Вмѣсто того Ломоносовъ прославляетъ семь добродѣителей Елисаветы: благочестіе, мужество, великолѣдіе, мудрость, человѣколюбіе, милюсердіе и щедрость, а въ заключеніи выражаетъ желаніе, чтобы она украшалась этими добродѣтелями, какъ великими дарами Вышняго. Задача и постройка слова напоминаютъ подобный трудъ братьевъ Перекрестовыхъ: «Дары Духа Святаго (1688)», т. е. описаніе семи добродѣителей царевны Софіи: мудрости, разума, совѣта, крѣпости, благочестія, видѣнія въ законѣ Господнемъ, страха

— 78 —

Божія. Похвальное слово Петру состоитъ изъ трехъ частей: въ первой изображены важнейшія дѣла преобразователя, во второй— препятствія, имъ преодолѣнныя, въ третьей—добродѣтели, которая были ему необходимы для совершенія великихъ подвиговъ. Хотя оно также несвободно отъ декламаторства, но которая мѣста его выражаютъ искреннее чувство. Таково, напримѣръ, мѣсто, въ которомъ говорится о неутомимой и многосторонней дѣятельности Петра:

> Я въ полѣ межъ огнемъ; я въ судныхъ засѣданіяхъ межъ трудными разсужденіями: я въ разныхъ художествахъ между многоразличными махинами; я при строеніи городовъ, пристаней, каналовъ, между безчисленнымъ народа множествомъ; я межъ стенаніемъ валовъ Бѣлаго, Чернаго, Балтіискаго, Каспійскаго моря и самого Океана духомъ обращаюсь: вездѣ Петра Великаго вижу, въ потѣ, въ пыли, въ дыму, въ пламени; и не могу самъ себя увѣрить, что одинъ вездѣ Петръ, но многие; и не краткая жизнь, но лѣтъ тысяча.

Что же касается до другаго мѣста (уподобленія Петра Богу), которое считалось образцовымъ, то оно страдаетъ несообразностью. Ломоносовъ займывалъ его изъ Плиніева панегирика Траяну, вообще оказавшаго значительное влияние на похвальное слово Петру. Но естественное и понятное въ устахъ римскаго панегириста становится фальшивымъ въ устахъ панегириста русскаго. Римляне причисляли своихъ великихъ людей, даже при ихъ жизни, къ богамъ и ставили ихъ изображенія въ храмахъ; христіанство не допустаетъ такого обожествленія человѣка. Языкъ обоихъ похвальныхъ словъ исполненъ славянизмами; рѣчь, по преимуществу періодическая, построена на образецѣ латинскихъ ораторскихъ словъ. То и другое сообщило панегирикамъ искусственную величавость, которая не можетъ замѣнить естественнаго, истиннаго граснорѣчія. Эта искусственность и была причиною отзыва Пушкина о Ломоносовѣ, какъ стихотворцѣ и прозаикѣ: «Ломоносовъ», говорить онъ, «не поэтъ, вдохновенный свыше, не ораторъ, мощно увекающий. Однообразныя и стѣснительныя формы, въ кои онъ отливалъ свои мысли, даютъ его прозѣ ходъ утомительный и тяжелый».

Историческое значеніе похвальныхъ одъ и словъ Ломоносова состоять въ ихъ отношеніи къ современной эпохѣ. Оно дало Ломоносову имя «пѣвца Елисаветы». Воцареніе этой пмператрицы было для Русскихъ «воздвиженіемъ Петрова племени», незаконно устраненного отъ престолонаслѣдія. На время отъ смерти Петра II до паденія Анны Леопольдовны они смотрѣли какъ на печальный исторический эпизодъ, какъ на чужеземное господство, недоброжелательное

— 79 —

отечеству. Цѣлое дѣсятилетіе, по словамъ ихъ, Россія пребывала «въ школѣ неблагополучія», наказанная, за грѣхи свои, многими бѣдами. Вмѣстѣ съ истинной наслѣдницей престола, жившей подъ строгимъ надзоромъ, точно въ осталѣ, терпѣли и подданные «отъ хищныхъ совѣ и нетоппрей, спѣвшихъ въ гнѣздѣ орла россійскаго и мыслившихъ злое государству». Но Елисавета положила гонецъ частымъ и вреднымъ перемѣнамъ: вступавъ на престолъ, она одержала побѣду надъ врагами, освободила отечество отъ чужихъ рукъ—отъ оковъ, наложенныхъ на него Бирономъ, Остерманомъ, Минихомъ и ихъ «снуддниками и эммиссаріями». По мнѣнію лицъ, офиціально слѣдившихъ за ходомъ событій, съ ея времени наступила новая эра, которая обнаружилась и внутри Россіи и въ ея виѣшней политикѣ особыми явленіями. Во внутреннемъ управленіи, которое собственно нужно для нашего предмета, новый порядокъ обозначился паденіемъ иностранцевъ: одни изъ нихъ лишились мѣстъ; другіе, громѣ того, потерпѣли строгія наказанія. «Петръ I», разсуждали тогда, «пользовался ихъ службою съ цѣлію даровать просвѣщеніе своимъ подданнымъ, приготовить Русскихъ для всѣхъ родовъ служебной дѣятельности. Но при его преемникахъ, особенно при Аннѣ Юанновіѣ, эта цѣль была упущена изъ виду и самая память о преобразователѣ неблагодарно предана забвенію: чужеземные люди заняли важнѣйшія административныя мѣста и пользовались особымъ покровительствомъ. а на Русскихъ мало обращали вниманія, даже явно пренебрегали ими». Перевѣсъ нѣмецкой партіи, при дворѣ и въ администраціи, оскорблялъ народную гордость. Съ Елисаветой отношеніе партій измѣнилось: торжество перешло на сторону людей русскихъ— Бестужева-Рюмина, Воронцова, Шуваловыхъ, Разумовскихъ. Съ этимъ вмѣстѣ и низшія степени администраціи раздаваемы были преимущественно Русскимъ. Предметы Петровой дѣятельности становятся обязательными и для правительства Елисаветы. Въ разныхъ актахъ его видно постоянное намѣреніе выдвинуть впередъ «природныхъ Русскихъ». Новый регламентъ Академіи Наукъ (1747) требуетъ, чтобы впередъ академія состояла «изъ прродныхъ русскихъ ученихъ», чтобы «во всѣхъ состояніяхъ, какъ военномъ, такъ и гражданскомъ, внутри и внѣ государства, образованы были ученые русскіе». Медицинская канцелярія положила тѣмъ изъ русскихъ лѣкарей, которые, обучась хирургіи и фармаціи, оказываютъ успѣхи на службѣ, не только производить награды, но «всегда предъ чужестранными чинить преимущество къ нанлучшему одобренію». Въ одномъ письмѣ къ Гельвецію (отъ 27 июля 1761 г.), И. И. Шуваловъ сѣтовалъ на правительство Анны

— 80 —

за его бездѣйствіе касательно народнаго образованія: «первыя
мѣста въ государствѣ были заняты иностранцами, которые не ра-
дѣли о распространеніи наукъ и искусствъ въ странѣ имъ чуждой;
ихъ намѣренія не позволяли имъ мыслить и дѣйствовать съ рев-
ностью натріотовъ. Такая небрежность остановила успѣхи просвѣ-
щенія; ревность къ ученію совершенно была погашена во многихъ
изъ моихъ соотечественниковъ».

Внѣшнія и внутреннія перемѣны, произведения воцареніем
Елисаветы, не только были объясняемы депешами иностранныхъ,
посланниковъ, но и нашли выраженіе въ литературѣ. Сильнѣе и
откровенѣе другихъ возвыспло голосъ духовенство, имѣвшее много
принципъ, общихъ и личныхъ, столько же ликовать при новомъ
царствоватіи, сколько сѣтовать на прежнее время. Проповѣди со-
роковыхъ годовъ (1741—51) достойны двоякаго вниманія: какъ
историческій документъ и какъ литературныя произведения. Вос-
хваляя моцархиню за благочестіе, за освобожденіе Россіи «отъ
враговъ внутреннихъ и сокровенныхъ», т. е. отъ нѣмецкой пар-
тии, онъ съ тѣмъ вмѣстѣ воспоминаютъ замысли протестантизма
п скорбь, нанесенную имъ православію и его служителямъ. «Нынѣ
совершилось наше спасеніе!» говорить одна изъ рѣчей на коро-
нованіе Елисаветы: «низложеլъ сатана и всѣ его аггелы!... Ты
принесла намъ въ гостинецъ истинную, православную, каоличе-
сную церковь!» Общія причины недовольства церкви указаны Дп-
митріемъ Сѣченовымъ († 1767), митрополитомъ новгородскимъ, въ
словѣ въ день Благовѣщенія (1742): «было то неблагополучное
время, когда враги наши до того вознесли свою главу, что дерз-
нули порочить догматы святой Вѣри, догматы христіанскіе, отъ
которыхъ вѣчное спасеніе зависить: Ходатайинцу спасенія нашего
на помощь не призывали и заступленія ея не требовали; святыхъ
угодниковъ Божіхъ не почитали; иконамъ святымъ не кланялись;
знаменемъ креста святаго гнушался; преданія апостоловъ и свя-
тыхъ отцевъ отвергали; добрая дѣла, которыми снискивается вѣч-
ная мзда, отметали; въ святые посты пожирали мясо, а объ умерш-
вленіи плоти и слышать не хотѣли; надъ поминовеніемъ усоп-
пихъ смѣялись; существованію геенны не вѣрили». Короче: это
тѣ самые догматы, о которыхъ разсуждаетъ Камень Вѣри, обли-
чавшій лютеранъ. Огсюда понятно, почему запрещеніе книги
Яворскаго при Бронѣ и судъ надъ Өеофилактомъ Лопатинскимъ,
разрѣшавшимъ ея позданіе, были важнѣйшимъ обвинительнымъ
пунетомъ протпѣ тѣхъ людей, которые держали въ рукахъ власть
при Аннѣ Юанновнѣ, и однимъ изъ предметовъ хвали новой го-
сударынѣ, освободившей Өеофилакта изъ заключенія: «книгу Ка-

— 81 —

мень Вѣры, во тьмѣ невѣдѣяя заключенную, на свѣтъ произвести
и освободить повелѣла», говорилъ архіепископъ новогородскій Ам-
вросій Юшкевичъ († 1745): «которая книга, какъ напримѣръ вся-
кому искусному манстеру инструменты, воину оружіе, плавающему
кораблению на морѣ формло, такъ оная намъ нужная, полезная
и весьма потребная... Уже къ тому приходило», продолжаетъ
Юшкевичъ, «что въ своемъ православномъ государствѣ о вѣрѣ
своей и устѣ отворить опасно было: въ тотъ часъ бѣды и гоненія
надѣйся». Повятно также, почему «вины» лютеранства, исчислен-
ныя «Камнемь Вѣры»: несоблюденіе постовъ, непочитаніе святыхъ
и непоклоненіе ихъ иконамъ и др., служили почти постоянными
темами проповѣдей при Елисаветѣ. Отъ лютеранскихъ притязаній
на русскую церковь проповѣдники часто переходятъ ко вреду, при-
чиненому иностранными Россіи вообще: религіозная ревность на-
ходила новую пищу въ патріотизмѣ. Слово Юшкевича въ день
рожденія Елисаветы (1741) раскрываетъ эту «ухищренную поли-
тику пришлецовъ, губителей отечественнаго счастія»: «Былъ ли
кто изъ Русскихъ искусствъ, напримѣръ: художникъ, инженеръ,
архитектъ, или солдатъ старый, а напаче ежели онъ былъ уче-
никъ Петра Великаго,—тутъ они тысячу способовъ придумывали,
какъ бы его уловить, къ дѣлу какому-нибудь привязать, подъ ин-
тересъ подвесть и такпмъ образомъ или голову ему отсѣчь, или по-
слать въ такое мѣсто, гдѣ надобно необходимо и самому умереть
отъ глада, за то одно, что онъ инженеръ, что архитектъ, что
ученикъ Петра Великаго.... Всѣхъ людей добрыхъ, простосердеч-
ныхъ, государству доброжелательныхъ и отечеству весьма нуж-
ныхъ и потребныхъ, подъ разными претестами губили, разоряли
и вовсе испореняли, а равныхъ себѣ безбожниковъ, безсовѣстныхъ
грабителей, казны государственные похитителей, весьма любили,
ублажали, въ ранги великіе производили, отчипами и денегъ мно-
гими тысячами жаловали и награждали.... Только тѣнью, только
тѣломъ здѣсь, а сердцемъ и душею внѣ Россіи пребывали. Всѣ
свои сокровища, всѣ богатства, въ Россіи неправдою нажитыя,
вонъ изъ Россіи за море высылали, и тамо иные въ банки, иные
на проценты многіе миллионы полагали. Ежели кто сему не хо-
щетъ вѣроваты, пони въ Голландію, въ Англію—тамо лучше
увѣдаетъ». Слово Кирилла Флоринскаго, ректора московской ака-
деміи († 1743), произнесенное по тому же поводу п въ тотъ же
самый годъ, отличается еще больше откровенностью: оно ука-
зываетъ прямо на лица, называя ихъ собственными именами—
Остерманомъ, Минихомъ. Кромѣ общихъ причинъ недовольства,
проповѣди воспоминаютъ частныя, собственно къ духовному чину
ист. рус. сл. т. 1, отд. 2.

6

— 82 —

относившіяся въ то «желѣзное время, когда неправда царствовала, а правда за карауломъ сидѣла». Турецкая кампанія 1736—39 г.г. похитила многія тысячи церковниковъ, которые, отъ 15 до 40 лѣтъ, безъ разбора были взяты въ военную службу «для нынѣшней нужды въ компилготованіи арміи и гарнизоновъ», какъ сказано въ одномъ изъ указовъ. Многіе настыри пострадали въ эпоху Биронова могу- щества. «Коликое гоненіе на самыхъ благочестія защитителей, на самыхъ священныхъ танкъ служителей!» восклицаетъ Сѣченовъ: «архіереевъ, священниковъ, монаховъ мучили, казнили, разстрі- гали; непрестанныя почты и водою и сухимъ путемъ отвозить ихъ въ дальніе сибирские города, въ Охотскъ, въ Камчатку, Орен- бургъ; и тѣмъ такъ устрашили, что уже и самые проповѣдники слова Богія молчали и устъ не смѣли о благочестіи отверсти. И правда, духъ бодрѣ, а плоть немощна: не всякому-то благодать мученичества посвящается».

Приведенные отрывки знакомятъ съ литературнымъ характеромъ духовнаго краснорѣчія при Елисаветѣ. Живое отношеніе къ совре- менности, яркая картина текущихъ или недавно протекшихъ собы- тій, наливость и грубость многихъ выходокъ, рѣзкія обличенія, переходящія то въ шутку, то въ страстную сатиру, сообщили ему интересъ, какой рѣдко находимъ и въ произведеніяхъ свѣтской словесности. Стоя за общерусское дѣло, и кромѣ того вовлечен- ный въ него личными побужденіями, настырь церкви всенародно изливалъ ропотъ, который долго танлся въ его душѣ и въ душѣ его слушателей. Особенный талантъ выдается въ Сѣченовѣ. Его поученія: въ день Благовѣщенія (1742) и въ день явленія иконы Казанской Богоматери (1742), принадлежать къ самымъ характе- ристичнымъ яявленіямъ проповѣднаго слова. Противоположность нашей жизни христіанскимъ обязанностямъ, наполняющая цѣлую половину втораго поученія, отличается смѣлымъ, оригинальнымъ изображеніемъ пороковъ и простотою разговорнаго языка. Таковы же многія мѣста и перваго поученія. Вотъ какъ проповѣдникъ описываетъ безпечность христіанъ о душѣ и ихъ заботливость о тѣлѣ: «Поносимъ праотца нашего, что за яблоко душу продалъ; а мы за чарку винца, за ласкательство, за честишку, за малую славицу, въ судѣ за гостинецъ, въ торгу за копѣйку, въ постѣ святый за курочку душу нашу промѣниваемъ. Поднесі чарку винца, поласкай, пошепчи во ухо: я тебя не оставлю; возьми и душу, готовъ и правду потерять, готовъ и вѣры отступить, готовъ и благочестіе отвергнуть. Не смѣхъ ли? имѣнія наша, мѣдь, сребро, ихъ же тля тлитъ и ржа свѣдаетъ, замкáми и стражами утверж- даемъ; а душа наша, вся отъ хитраго злодѣя діавола окрадена,

— 83 —

въ нищету пришла: нѣсть въ ней ни красоты, ни любви, въ богомыслія, ни правды, ни милости — о томъ п не смотримъ». Духовныя слова и рѣчи первыхъ лѣтъ царствованія Елисаветы по тону своему могутъ быть сличаемы съ проповѣдями католической лиги (1577). И тѣ и другія не скупились на крупные эпитеты врагамъ. Остерманъ и Минихъ называются дьявольскими эмписсарами, влѣзшими съ своимъ сонмищемъ въ Россію; человѣкоядными птицами, начавшими бить и терзать сѣннолиственное древо, чтò возрасло изъ Петрова сѣмени; златыми кумирами, которымъ ихъ кліенты не устыдились поклоняться и приносить жертвы, какъ болванамъ; скудельными идолами, ихъ же сокрушилъ Господь; образами и жрецами Ваала; чадами и наслѣдницами геенны; душенапагубными министрами беззаконія. Особенно привлекалъ негодованіе Остерманъ, за «злодѣйское укрывательство тестамента Екатерины I»; проповѣдники уподобляютъ его «Хрисанеію евнуху, еретику хитрокозненному», «окаянному Симону волхву, хромому душею, совѣстію и ногами» (намекъ на подагру Остермана). Стиль проповѣдей, въ постройкѣ и приемахъ, южно-русскій: тоже смѣшеніе наивнаго съ серьезнымъ, возвышеннаго съ тривіальнымъ. Схоластическая теорія духовнаго ораторства наложила печать свою даже на частности, каковы, напримѣръ, распространеніе проповѣдні чрезъ толкованіе именъ, чрезъ сближеніе временъ событій. Развивая мысль, что «Богъ еще въ рождениі Елисаветы опредѣлилъ ей державу», Юшкевичъ основываетъ одинъ изъ аргументовъ на томъ, что въ этотъ день (18 декабря) церковь празднуетъ память св. мученика Севастіана, «а это греческое имя толкуется на нашемъ языкѣ: достоинъ чести». Слово Флоринскаго находить знаменательнымъ день воцаренія «Петровой» дочери (25 ноября), когда церковь совершаетъ память священномученника Петра Александрийскаго. Встрѣчается также безразборчивое употребленіе иностранныхъ словъ вмѣсто русскихъ или церковно-славянскихъ: Сѣченовъ назвалъ Ioанна Дамаскина «философіи и богословіп прехрабрымъ кавалеромъ, монашескихъ ликовъ генераломъ».

Лирика Ломоносова была отголоскомъ тѣхъ же самыхъ чувствъ, которыя выражала и духовная, и свѣтская литература — отъ академическихъ рѣчей до надписей на иллюминаціи. Если разобрать составъ его похвальныхъ одъ, то содержаніе каждой изъ нихъ сведется къ такому ряду мыслей: стѣсненное положеніе Елисаветы и печальное состояніе Россіи по смерти Петра и Екатерины, желаніе видѣть на престолѣ Петрово племя, сѣтовачіе о томъ, что желаніе долго не исполнялось, радость при желаніи исполненномъ. Выраженіе этихъ мыслей немногимъ отличается отъ оборотовъ

*

— 84 —

проповѣдного слова: «Елисавета была оставлена судьбою»; «Рос-
сія пребывала въ глубокомъ мракѣ», или: «оскорбленный народъ
сидѣлъ въ печальнѣйшей ночи»; «для русскихъ мугъ наступило
грозное время: онъ обречены были на страхъ и горькія слезы»;
«съ Елисаветой ночь перемѣнилась на полдень»; «подобно Астрѣ,
она ввела къ намъ златыя лѣта»; «Богъ въ гнѣвѣ своемъ хотѣлъ
казнить Россію потопомъ бѣдъ, но ради Елисаветы, нового Ноя,
преложилъ гнѣвъ на кротость». Что для Ломоносова «Ной и
Вавилонъ бѣдъ», то для духовнаго оратора «Монсей и египетскій
плѣнъ»: смыслъ сравненій — одинъ и тотъ же. Есть и другие
пункты сходства между похвальными словами Ломоносова и про-
повѣдями 1741—51 годовъ. Въ праздникъ коронованія пмерат-
рицы, Ломоносовъ произноситъ слово Петру на томъ основаніи,
что она есть истинная наслѣдница дѣлъ своего отца: слѣдов.,
говоритъ ораторъ, похваляя Петра, похвалимъ и Елисавету. Не-
раздѣльность двухъ лицъ гораздо прежде была указана Флорин-
скимъ: «Егда услышите мя словомъ пишуща образъ отца вели-
каго, въ томъ же да усматриваете и дщерь великую; а егда услы-
шите о великой дщери, тогда да разумѣвайте оживотворяющася
Петра Великаго и Екатерину въ Елисаветѣ». Мы знаемъ, что
Юшкевичъ подтверждалъ свою мысль толкованіемъ имени: Ломоно-
совъ также придавалъ особенную важность имени «Елисавета»,
означающему «тишину». Сближеніе событий, обычный приемъ схо-
ластическаго ораторства, встрѣчается у Ломоносова, какъ онъ уже
встрѣчался у Флоринскаго: послѣдній находилъ знаменательнымъ
день вступленія Елисаветы на престоль; первый выводилъ знаме-
нательное заключеніе изъ того обстоятельства, что Елисавета
родилась въ годъ Полтавской битвы.

Но, при видимомъ сходствѣ, есть и существенное различіе.
Главное чувство проповѣдниковъ — религіозная ревность, и важ-
нѣйшее для нихъ достоинство новаго царствованія — возстановленіе
благочестія. Главный интересъ Ломоносова — наука, и преимущественая заслуга государыни — возстановленіе просвѣщенія, начатаго Петромъ. Хотя онъ восхваляетъ и набожность Елисаветы,
но гораздо больше хвалитъ ее за покровительство музамъ. Забота
о размноженіи ученныхъ соотечественниковъ никогда его не поки-
дала. Въ похвальномъ словѣ Елисаветѣ, онъ представляетъ себѣ,
что государыня обратилась къ русскимъ юношамъ съ тѣми сло-
вами, которые находятся въ академическомъ регламентѣ: обучай-
тесь прилежно: «Я видѣть Россійскую Академію изъ сыновъ россій-
скихъ состоящую желаю». Поэтому оды всего болѣе раскрываютъ
пользу просвѣщенія для Россіи. Взглядъ на Петра, какъ на идеалъ

— 85 —

монарховъ, господствуетъ также въ приступахъ и заключеніяхъ
академическихъ словъ: это — своего рода панегири монарху,
который, «принявъ Россию, удаленную отъ свѣта ученія, поставилъ
ее на пути яснаго сознанія», даровалъ ей «новое рождение». Какъ
древніе поэты пмѣли обычай начинать и оканчивать свои стихо-
творенія призываніемъ боговъ или похвалою героямъ, къ богамъ
причисленнымъ, такъ и Ломоносовъ (по собственнымъ словамъ его)
начиналъ и оканчивалъ свои ученія разсужденія похвалами «боже-
ственному Петру, общему примѣру и предводителю».

Ученія сочиненія Ломоносова, какъ по физикѣ и химіи, такъ
и по словесности, отличаются строгой и стройной системой, подве-
деніемъ частностей подъ законы. По свойству ума своего, онъ
всегда стремился къ обобщеніямъ. Онъ умѣлъ примпрять крайно-
сти методовъ опытнаго и умозрительнаго, взаимно пхъ ограничи-
валъ и дополняя. Хотя онъ понималъ важность наблюдений и опы-
товъ, однакожъ чуждался той практики, которая довольствуется
одними фактами и не даетъ никакихъ общихъ выводовъ. Въ
«Словѣ о прошсхожденіп свѣта» онъ удивляется тѣмъ, которые, съ
похвалою обращаясь въ одной химической прагтикѣ, выше угла и
пеплу головы своей поднять не смѣютъ: «для чего же толь мно-
гіе учипнены опыты въ физикѣ и химіи? для чего толь великихъ
мужей были труды и жизни опасныя испытанія? для того ли только,
чтобы, собравъ великое множество разныхъ вещей и матерій вт.
безпорядочную кучу, глядѣть и удивляться ихъ множеству, не
размышляя о ихъ расположеніи и приведеніи въ порядокъ?» Съ
другой стороны Ломоносовъ хотя любилъ стропить теоріи, но всегда
основывалъ пхъ ва опытахъ и наблюденийъ. Нанлучшимъ способо-
мъ въ ученыхъ изслѣдованіяхъ почпталъ онъ слѣдующій: «изъ
наблюдений установлять теорію, чрезъ теорію исправлять наблю-
денія». Расположеніе мыслей отличается у него логическою послѣ-
довательностью, которую онъ хвалитъ въ учителѣ своемъ Вольфѣ
не оставшемся безъ вліянія на ученика въ методпческомъ изложе-
ніи знаний.

Сочиненій Ломоносова по теоріи словесности четыре: Письмо о
правилахъ россійскаго стпхотворства (1739), Риторика (1748),
Грамматика (1755) и Разсужденіе о пользѣ книгъ церковныхъ въ
россійскомъ языке (1755).

«Письмо о правилахъ россійскаго стпхотворства» приписано Ло-
моносовымъ изъ Германіи, вмѣстѣ съ его одой на взятіе Хотина
(1739) въ Российское собраніе при Академіи наукъ, о которомъ
говорено выше. Тонъ его полемическій, такъ какъ оно содержитъ
въ себѣ критическія замѣтки на способъ къ сложенію россійскихъ

— 86 —

стиховъ» Тредьяковскаго. Сходясь съ Тредьяковскимъ въ понятіи о главныхъ основахъ русской верспфикаціи, Ломоносовъ положительно расходился съ нимъ въ другихъ пунктахъ. Такъ «Способъ» полагалъ, что русскій гексаметръ не можетъ имѣть ни больше, ни меньше тринадцати слоговъ, и притомъ долженъ быть раздѣленъ на два полустишія (въ первомъ семь слоговъ, во второмъ шесть); что ямбические стихи хуже хореческихъ; что мужскія риомы неумѣстны въ нашемъ стихосложеніи. «Письмо», напротивъ, не видитъ причины, почему гексаметры и другие стихотворные размѣры должны быть ограничены опредѣленнымъ числомъ слоговъ; дозволяетъ тринадцатисложеннымъ стихамъ имѣть и не имѣть цезуры; находитъ, что ямбические стихи усугубляютъ благородство и великолѣе предмета, пми выражаемаго. Всѣ эти теоретическія замѣтки были приняты русскою литературою, послѣ того какъ онѣ были оправданы и утверждены на практикѣ стихотворными образцами самого Ломоносова.

«Риторика» Ломоносова—первая на русскомъ языке, потому что въ школахъ преподавали эту науку на языке латинскомъ—не есть трудъ самостоятельный. Она одного покроя съ школьными риторическими руководствами, по которымъ самъ авторъ обучался въ Славяно-греко-латинской академіи. Источники ея правилъ и примѣровъ уже указаны въ риторикахъ Кауссина, Помея и Готшеда (у послѣдняго займствована глава о возбужденіи страстей); логически понятія (о соярженіи простыхъ пдей, объ изобрѣтеніи дозводовъ) взяты у Вольфа; всего же болѣе, по содержанію распостоленію, она сходна съ русской риторикой, хранящейся въ Императорской Публичной Библіотекѣ въ рукописи XVII в. Ломоносову приложлежитъ группировка занимствованнаго и примѣры какъ русскіе, такъ и переводные изъ древнихъ и новыхъ авторовъ. Въ числѣ первыхъ многіе выбраны изъ сочиненій самого автора; переводы показываютъ искуснаго переводчика: онъ точны и близки къ подлиннику.

Соотвѣтственно характеру древне-русской литературы, прену-
щественно духовной по содержанію и церковно-славянской по
языку, до Ломоносова существовали только грамматики «славянскія»,
за исключеніемъ одной русской (студента Ададурова), «весьма не-
совершенной и во многихъ мѣстахъ неисправной». Главнѣйшею изъ
этихъ церковно-славянскихъ грамматикъ была Мелетія Смотрицкаго
(1619 г.), составленная по образцу греческихъ и латинскихъ грам-
матикъ и послужившая во многомъ Ломоносову. Какъ древнерусские
азбуковника, или словари, имѣли цѣль благочестивую—истолкова-
ніе непонятныхъ рѣчей въ Св. Писаніи,—такъ и грамматика дол-

— 87 —

жна была служить для праправiallyнаго пхъ уразумёнія: «грамотное ученіе есть дѣло Божіе. Кто пренебрегает имъ даже въ чтеніи, спѣша и ошпбаясь въ удареніяхъ, тотъ творить грѣхъ». Такимъ образомъ церковно-славянскія грамматики имѣли значеніе «служебное», состоящее въ пользованіи ими при чтеніи священныхъ книгъ и пониманіи пхъ смысла. Ломоносовъ, первый, освободилъ эту науку отъ исключительнаго приложения къ церковному дѣлу и возвелъ ее въ область самостоятельнаго, независимаго знанія. За норму русскаго языка, подлежащаго изслѣдованію въ его этимологическихъ и спінтапско-психическихъ законахъ, онъ принялъ «разсудительное его употребленіе»: каждая грамматическая форма разсматривается, какъ существующій фактъ, который долженъ быть объясненъ, но который не можетъ быть письменъ по требованиямъ теоріи. Разлагая литературный языкъ на составныя части, Ломоносовъ приводитъ двѣ главныя ихъ группы: областныя нарѣчія (просторѣчіе) и языкъ церковно-славянскій. Изъ областныхъ нарѣчій онъ отдалъ предпочтеніе московскому, «не токмо для важности столичнаго города, но и для его отѣнной грасоты». Между просторѣчіемъ и церковно-славянскими формами проведены имъ границы, опредѣляемыя какъ существомъ языка, такъ и литературнымъ его употребленіемъ: онъ отмѣтилъ нѣкоторые славянзмы въ противоположность соответствующимъ русско-мамъ, такъ что Грамматика его имѣть право быть названа «сравнительной».

Показавъ въ Грамматикѣ различіе языковъ русскаго и церковно-славянскаго по грамматическому формамъ, Ломоносовъ различаетъ ихъ и въ отношеніи лексикологическомъ въ разсужденіи: «о пользовѣ церковныхъ книгъ въ россійскомъ языке». Сущность разсуждения состоитъ въ слѣдующемъ: Какъ предметы, изображаемые словомъ, различны по своей важности, такъ и русскій языкъ, чрезъ употребленіе славянскихъ словъ, имѣть разныя степени: высокій, средній и низкій. Эта разностепенность зависитъ отъ трехъ родовъ русскихъ словъ: къ первому относятся слова, общія славянскому и русскому языкамъ (Бою, слава, нынѣ...); ко второму—славянскія, хотя и мало употребительныя, но каждому грамотному понятныя (Господень, отверзаю, насаженный...); къ третьему—русскія (говорю, ручей, который, пока, лиши). Отъ разсудительнаго употребленія этихъ трехъ родовъ реченій прописываютъ три стиля: высокій, средній и низкій. Высокій стиль образуется изъ словъ славяно-русскихъ, т. е. находящихся въ обоихъ языкахъ, и словъ славянскихъ, вразумительныхъ русскому; средній изъ словъ русскихъ, съ осторожнымъ прибавленіемъ словъ славянскихъ; низкій—изъ

— 88 —

словъ русскихъ. Кромѣ словъ, Ломоносовъ принимаетъ въ сообра-
женіе и формы ихъ (причастныя и дѣепричастныя). Такимъ обра-
зомъ, усвоивъ ученіе Аристотеля и Квинтиліана о трехъ родахъ
слога, Ломоносовъ въ славянскомъ языкѣ видитъ средство «къ
сильному изображенію идей важныхъ и высокихъ», стихію образу-
ющую высокій стиль.—Мнѣніе Ломонссова о пользѣ церковно-слав-
янскаго языка припело, однагожъ, къ противоположному резуль-
тату. Слѣдовавшіе за нимъ писатели, подчиняясь его авторитету,
не умѣли соблюдать того «осторожнаго введенія славянскихъ
словъ», которое должно соотвѣтствовать матеріи. Они думали пи-
сать высокимъ слогомъ, наполняя свою рѣчь славянской, такъ
что подъ перомъ ихъ образовался особый литературный языкъ,
названный въ насмѣшку «славено-россійскимъ» и вызвавшій, какъ
увидимъ, реформу Карамзина. Впрочемъ, въ самой основѣ разсуж-
денія о пользѣ церковныхъ книгъ заключается ошибка. Не говоря
уже о произвольномъ дѣленіи стиля на три степени, оно ставить
высокій стиль въ зависимость отъ славянскаго элемента. Внѣшнее
выраженіе есть оболочка внутренняго, т. е. содержанія: послѣд-
нимъ опредѣляется первое. Дѣло не въ выборѣ важной матеріи
(предмета), а въ важности того, что оказалось при изслѣдованіи
или созерцаніи этого предмета. Если умъ пораженъ мыслями,
открытыми при изученіи предмета, если чувство возбуждено его
пистинностью или красотою, если онъ произвелъ сильное воодуше-
вленіе въ мыслителѣ или поэтѣ, тогда содержаніе, добытое мы-
слителемъ или поэтомъ, будетъ непремѣнно велико и потребуетъ
соотвѣтственнаго ему словеснаго выраженія. Весь вопросъ, слѣдо-
вательно, сводится на соотвѣтствіе рѣчи содержанію, т. е. мы-
сямъ и чувствамъ. А на такое соотвѣтствіе русскій языкъ такъ же
способенъ, какъ и славянскій: за чѣмъ же послѣднему отдавать
въ этомъ отношеніи препущество и предписывать правло, когда
и въ какой мѣрѣ смѣшивать его съ первымъ? Каждое слово хорошо,
если соотвѣтственно передаетъ выражаемое. Арханзмъ и неоло-
гизмъ, варваризмъ и руссизмъ, областное слово и общепринятое
въ литературномъ языкѣ съ равнымъ правомъ могутъ быть упо-
требляемы для наполѣе удачнаго выраженія предмета или поня-
тія, т. е. наполѣе согласнаго съ ихъ сущностью или съ произво-
димымъ ими впечатлѣніемъ. Самъ Ломоносовъ не рѣдко отступалъ
отъ своей теоріи, поддаваясь природному чутью. Доказательствомъ
служитъ первая строфа «Вечерняго размышленія о Божіемъ вели-
чествѣ», гдѣ нѣтъ ни одного славянскаго слова, а между тѣмъ
описаніе наступившей ночи производитъ величественное впечатлѣ-
ніе, особенно послѣдніе два стиха:

— 89 —

Открылась бездна, звѣздъ полна:
Звѣздамъ числа нѣтъ, безднѣ дна.

Было бы не трудно русскія слова: открылась, икѣтъ, замѣнить
славянскими: отверзлась, икѣсть, но авторъ этого не сдѣлалъ, пони-
мая или чувствуя, что элементъ величественнаго заключается здѣсь
въ мысли о непзѣримости мірозданія и что эта мысль нисколько
бы не выпрала отъ двухъ славянпизмовъ. Но «Разсужденіе о
пользѣ книгъ церковныхъ» не ограничиваетъ пользы славянскаго
языка лишь тѣмъ, что онъ «высокія мысли сугубо возвысить»; оно
указываетъ еще двѣ другія его выгоды: приобрѣтеніе умѣнья со-
блюдать ровность слога и устраненіе «дикихъ и странныхъ слова-
нелѣпостей» (варваризмовъ), заимствуемыхъ изъ языковъ запад-
ныхъ. Съ этой стороны справедливость взглядовъ Ломоносова не
подлежитъ сомнѣнію. Вторженіе ипостранныхъ словъ, пестрившихъ
и искажавшихъ рѣчь нашихъ писателей, и послужило, какъ надобно
думать, поводомъ къ «Разсуждению». Оно было въ большемъ ходу
въ XVII в. между малорусскими учеными, которыхъ сочиненія
наполнялись латинизмами и полонизмами, но приняло усиленные
размѣры со времени Петровской реформы и продолжалось при Пе-
трѣ II и Аннѣ Юанновиțѣ, какъ доказывается обиліемъ реченій,
взятыхъ изъ западныхъ языковъ и безъ разбора употреблявшхся
какъ въ книжной, такъ и разговорной рѣчи. Нужно было не
только указать зло, но и дать средство къ его унпчтоженію. Ло-
моносовъ и предложилъ для этого — «старательное и осторожное
употребленіе сроднаго намъ кореннаго славянскаго языка купно съ
россійскимъ».

Литературные образцы, данные Ломоносовымъ, не отступаютъ
отъ правилъ, предложенныхъ имъ въ ученыхъ сочиненіяхъ по
словесности. Между ними и не могло быть противорѣчія, такъ
какъ первые (образцы) принимались не только въ соображеніе, но
и въ основаніе при постановкѣ вторыхъ (правилъ). Объяснивъ
пользу церковныхъ книгъ для языка русскаго, Ломоносовъ, въ
концѣ разсужденія, совѣтуетъ любителямъ отечественнаго слова съ
прилежаніемъ читать эти книги, увѣрясь своимъ искусствомъ въ
общей и частной пользѣ, какая отъ того воспослѣдуетъ.

Стихъ Ломоносова, построенный согласно съ его «Письмомъ о
правилахъ россійскаго стихотворства», былъ для своего времени
явленіемъ необыкновеннымъ, даже безъ сравненія съ стихотворе-
ніями Кантемира и Трельяковскаго. Онъ выразителенъ, мужественъ
и благозвученъ. И теперь, по вѣстеченіи почти полутораста лѣтъ,
многія строфы его одъ (особенно въ Одѣ выбранной изъ Юва) не

— 90 —

потерали своего достоинства. Такова, наприм., извѣстная строфа о пользѣ наукъ въ одѣ 1747 («науки юношей пitaютъ»), или въ одѣ 1746 г.:

Намъ въ ономъ ужасѣ (1) казалось,
Что море въ ярости своей
Съ предѣлами небесъ сражалось,
Земля стенала отъ зыбей,
Что вихри въ вихри ударялись,
И тучи съ тучами спирались,
И устремлялся громъ на громъ,
И что надуты водъ громады
Текли покрыть пространны грады,
Сравнять хребты горъ съ влажнымъ дномъ.

Создавъ стихотворную рѣчь, Ломоносовъ создалъ и языкъ, нужный для изложения знаний, который отливается у него ясностью, точностью, выразительностью, яснымъ доказательствомъ чего служатъ его «Первия основанія Металлургіи» (1763). Онъ имѣлъ право сказать о себѣ, что его «разнаго рода надлежащими до науки сочпненіями стиль россійскій вычистился и сталъ способень къ выраженію идей трудныхъ». Надобно жалѣть только, что немногіе изъ послѣдовавшихъ за нимъ естествоиспытателей старались подражать его ученому слогу.

Отношеніе «Риторик» Ломоносова къ его сочпненіямъ доказывается уже тѣмъ однимъ, что онъ приводилъ въ ней многіе выбранные изъ нихъ примѣры, въ подтвержденіе предлагаемаго учения. Пѣдѣствительно, историческое ея значеніе состоитъ въ томъ, что она служитъ лучшимъ комментаріемъ къ литературнымъ пропзведеніямъ автора, особенно похвальнымъ словамъ и одамъ. Прозаическая рѣчь Ломоносова была, такъ же какъ и стихотворная, великимъ шагомъ впередъ по своей чистотѣ и строю, хотя нельзя не замѣтить, что въ этомъ строѣ, по направленію того времени, много искусственнаго и условнаго.

Что касается до «Разсужденія о пользѣ книгъ церковныхъ въ россійскомъ языкѣ», положившаго различіе между тремя родами слога и указавшаго, въ какихъ именно сочпненіяхъ долженъ быть употребляемъ каждый изъ этихъ родовъ, то Ломоносовъ не отсутствалъ отъ рекомендуемыхъ имъ правилъ: высокимъ стилемъ написаны у него трагедіи, оды, похвальные слова, поэма Петръ Великий; среднимъ—разсужденія, Письмо къ Шувалову о пользѣ сте-

1) Говорится о печальномъ составіи Россіи при Анне Іоанновіі (Ода 6-ая, на восшествіе на престолъ Елисаветы).

— 91 —

кла; низкимъ (простымъ) — письма къ Шувалову и другимъ лицамъ.

Исторический трудъ Ломоносова: «Древняя Российская История отъ начала россійскаго народа до кончины Ярослава І», дѣлится на двѣ половины: одна содержитъ въ себѣ изслѣдованіе о древностяхъ, другая—изложеніе событий. Авторъ поставилъ своею задачею—открыть свѣту древность россійскаго народа и славныя дѣла государей, въ противоположность тѣмъ сочиненіямъ иностранцевъ, которая «высматривали пятна на одежѣ россійскаго тѣла». Это намѣреніе видно изъ самыхъ названій нѣкоторыхъ главъ Исторіи: «о величествѣ славенскаго народа», «о дальней древности славенскаго народа». Для рѣшенія предложенной задачи было естественно искать сходства между исторіею отечественною и исторіею грековъ и римлянъ, такъ какъ они служили образцами новоевропейскому міру. Ломоносовъ находитъ его «въ порядке дѣяній россійскихъ съ римскими»: «владѣніе первыхъ королей соответствуетъ числомъ лѣтъ и государств самодержавству первыхъ самовластныхъ великихъ князей россійскихъ; гражданское въ Римѣ правленіе подобно раздѣленію нашему на разныя княженія и на больные городы, нѣкоторымъ образомъ гражданскую власть составляющему; потомъ единоначальство кесарей согласно самодержавству государств московскихъ». Такое чисто внѣшнее сближеніе двухъ различныхъ исторій объясняется чувствомъ патріотизма, отношеніями Росси къ Швеціи, которая не могла забыть сѣверной войны, и враждою двухъ партій въ Академіи наукъ: нѣмецкой и русской. Мнѣнія академиковъ Байера и Миллера о скандинавскомъ происхожденіи Руси, «предосудительная для русскаго народа», оскорбляли Ломоносова. Онъ, равно какъ и другіе Русскіе, не могъ примениться съ тою мыслью, что славяне водвореніемъ у нихъ порядка и государственнымъ устройствомъ одолжены не себѣ самимъ, а поземцамъ, и въ добавокъ еще нашимъ врагамъ (Шведы— скандинавскаго племени). Поэтому вопросъ: «кто былі вяряго-руссы?» рѣшается имъ иначе: онъ ведетъ пхъ, вмѣстѣ съ пруссамцем, отъ славянскаго рода; думаетъ, что п языкъ ихъ славянскій, только чрезъ смѣшеніе съ другими языками отдѣлившійся отъ своего корня, что самое слово «Пруссія» составлено изъ существительного «Русь» и предлога «по» (Порусь, Поруссія), и что Рюрикъ, первый русскій князь, славянскаго, а не скандинавскаго рода, происходитъ отъ римскаго императора Августа. Если русскія дѣла и русскихъ дѣятелей унижали передъ греческими и римскими, то «причина этому— бывшій нашъ недостатокъ въ искусствѣ, какимъ историки Греціи и Рима своихъ героевъ въ полной славѣ предали вѣч-

— 92 —

пости». Въ слѣдствіе сказаннаго, Ломоносовъ смотрѣлъ на свой трудъ со стороны искусства. Онъ долженъ былъ представить кра-
снорѣчивое изложеніе отечественныхъ событий и, для выполненія
обязанности, перелагалъ разсказы лѣтописей на языкъ и тонъ
похвальнаго слова. Поэтому въ его исторіи риторическій элементъ
преобладаетъ надъ научнымъ, историческимъ. Инаго и нельзя
было требовать отъ Ломоносова: онъ взялся за трудъ безъ надле-
жащей къ нему подготовки, единственно по порученію Шувалова.
Сочиненіе книги обратилось для него въ дѣло офиціальное (¹).

§ 13. «Установителемъ русскаго театра» считаютъ Сумарокова (Александра Петровича, 1718—1777). При Аннѣ Юанновнѣ были двѣ трупны—пталіанская и нѣмецкая: первая давала оперы-буфы, вторая—комедіи п фарсы. Переводомъ пталіянскихъ комедій и интермедій занимался Тредьяковскій; въ 1736 г. напечатана первенная имъ съ французскаго «драма на музыкѣ», т. е. опера, «Сила любви и непависти». Въ царствованіе Еписаветы, съ вото- раго началось французское вліяніе на жизнь, литературу и языкъ образованнаго класса Русскихъ, открыло свои представленія фран- цузское общество актеровъ, приглашенное изъ Касселя и обзав- шееся играть трагедіи и нѣмецкій театръ, и пталіянская опера. Но русскій театръ впервые явился не въ столицахъ, а въ провинціальномъ городѣ Ярославлѣ. Основателемъ его былъ Федоръ Григорьевичъ Волковъ (1729—1763), сынъ костромскаго купца, по смерти отца переселившійся въ Ярославль, гдѣ мать его вышла во второй разъ за-мужъ за богатаго кожевеннаго заводчика Полушкина. Образо- вавъ изъ своихъ братьевъ и знакомыхъ купцовъ и подъячихъ небольшую трупну, онъ, въ именины своего вотчима, представлѣ драму «Есепрь». Сценою служилъ кожевенный сарай. Игра и декораціи привели въ восторгъ зрителей. Тогдашній ярославскій воевода Мусинъ-Пушкинъ вмѣстѣ съ помещикомъ Майковымъ уговорили ярославскихъ дворянъ и купцовъ завести театръ. Устройствомъ его занимался Волковъ, человѣкъ, выходившій изъ

1) Жизнеописаніе Л—ва въ I т. Исторіи Ак. Н., П. Пекарскаго (1873); Briefe
v. Christian Wolff (1860); Л—вѣ, студентъ Марбургскаго университета, Сухом-
линова (Рус. Вѣст. 1861, № 1); Л—вѣ, какъ натуралистъ и филологъ, Будило-
вича (1869) и его же: Л—вѣ, какъ писатель (1871); Матеріали для біографіи
Л—ва, Билярскаго (1865); Очеркъ академической девятельности Л—ва, Я. Грота
(1865); М. В. Л—вѣ, біограф. очеркъ, В. Ламанскаго (1864); Л—вѣ и Петер-
бургская Академія наукъ, его же (1865); Шразднованіе столѣтней годовщини
Л—ва въ Моск. университетѣ (1865); Къ столѣтней памяти Л—ва, Булича (1865);
юбилейная торжества по тому же случаю въ другихъ университетахъ.

— 93 —

рада людей обыкновенныхъ, по свидѣтельствамъ Новикова и Фонъ-
Визина: послѣдній вызывается о немъ, какъ о «мужѣ глубокаго
разума, исполненномъ достоинствѣ, имѣвшемъ большія знанія и
даже способнымъ быть государственнымъ человѣкомъ». Узнавъ объ
ярославскомъ театрѣ, Императрица приказала, въ 1752 г., отправить въ Петербургъ братьевъ Волковыхъ, какъ «заводчиковъ» драматическихъ представленій, и ихъ товарищей (Дмитревскаго,
двухъ Поповыхъ, Шумскаго и другихъ). Того же года «ярославцы» дебютировали на дворцовомъ театрѣ, въ присутствіи государыні и нѣкоторыхъ знатныхъ персонѣ, въ комедіи: «О попаяніи грѣшнаго человѣка». Игра ихъ понравилась, но такъ какъ они не имѣли надлежащаго образованія, то ихъ (именно: Өедора и Григорія Волковыхъ, Дмитревскаго и Алексія Попова) помѣстили въ кадетскій корпусъ для обученія иностраннымъ языкамъ и словесности.

Въ Петербургѣ, представленія русскихъ драмъ начались въ
кадетскомъ корпусѣ, благодаря дѣятельности Сумарокова. Въ учеб-
номъ курсѣ этого заведенія, гдѣ воспитывался Сумароковъ, лите-
ратурное образованіе стояло на первомъ мѣстѣ. Кадеты устроили
общество любителей русской словесности, въ которомъ читали
опыты своихъ сочинненій и переводовъ. Сюда-то являлся и Сума-
роковъ съ своими стихотвореніями: нѣкоторая изъ нихъ были
напечатаны корпуснымъ начальствомъ, въ поощреніе таланта и
въ награду за успѣхи. По выходѣ изъ корпуса (1740) познако-
мился онъ съ драматическими произведеніями Корнеля, Расина и
Вольтера и задумалъ испытать собственную силы въ трагическомъ
родѣ. Трагедія его Хоревъ (1747) была первымъ образцемъ ложно-
классической драмы. Кадеты сыграли эту пісю сначала въ корпусѣ
(1749), а потомъ (1750) на дворцовомъ театрѣ. За Хоревомъ слѣ-
довали другія трагедіи: Гамлетъ, Синавъ и Труворъ, Артистона,
Семира, Ярополкъ и Димиза, Вышеславъ, Димитрій Самозванецъ,
Мстиславъ. Рядомъ съ трагедіями шли комедіи. Въ 1756 г. послѣ-
довало учрежденіе русскаго театра. Директоромъ его былъ назна-
ченъ Сумароковъ, занимавшій эту должность около пяти лѣтъ.

Французско-классическая трагедія, образцы которой впервые даны намъ Сумароковымъ, возникла подъ двумя вліяніями: во-первыхъ, подъ вліяніемъ піитической теоріі Аристотеля и греческихъ трагедій; во вторыхъ, подъ вліяніемъ національнаго характера французовъ и состоянія ихъ общественной жизни въ XVII и XVIII вѣкахъ. Понятно, что трагическая система, сложившаяся подъ дѣйствіемъ такихъ разнородныхъ элементовъ, должна была выйти не естественнымъ и оригинальнымъ явленіемъ искусства, а искусствен-

— 94 —

нымъ и ложнымъ. Въ основѣ ея лежатъ двѣ цивилизаціи: античная
и повохристіанская, отдѣленныя одна отъ другой многими вѣками,
различныя во всѣхъ отношеніяхъ, не допускающія никакого согла-
шенія, или допускающія соглашеніе насильственное. Заимствуя
миеологическіе и историческіе сюжеты греческой трагедіи, француз-
скіе писатели измѣняли ихъ по требованіямъ своего вѣка и тѣмъ
искажали какъ миологію, такъ и исторію. Дѣйствующія лица,
въ противоположность ихъ національному характеру, изображались
по идеалу геронческаго величія, какъ онъ сложился въ представ-
леніи французскаго общества, въ эпоху Людовика XIV, при дворѣ
котораго ложноклассическая трагедія достигла своего цвѣтущаго
состоянія. Являясь не въ своемъ настоящемъ видѣ и духѣ, греки
и римлане не были однакожь и чистокровными французами. При-
мѣрь отступленій французской трагедіи отъ ея подлинниковъ весьма
часты. Такъ одна французская трагедія, имѣющая сюжетомъ судьбу
Эдипа, измѣнила своему подлиннику (Эдипу Колонейскому, Со-
фокла) въ той сценѣ, гдѣ Полиникъ приходитъ вымаливать про-
щеніе у оскорбленнаго имѣ отца. Софокловъ Эдипъ, согласно по-
натіямъ своего времени о родительскомъ авторитетѣ, не только не
прощаетъ сына, но даже отсылаетъ его отъ себя съ проклятіемъ.
Напротивъ подражатель Софокла, какъ христіаннѣ, заставилъ
Эдипа изречь прощеніе, и такимъ отступленіемъ отъ подлинника
исказалъ образъ страдальца: въ самомъ дѣлѣ, если главное лице
піесы дѣйствительно Эдипъ, то оно не могло простить Полиника;
если же это лице простило, то оно не Эдипъ. Вотъ еще нѣ сколько
примѣровъ. Ахиллъ, въ Расиновой трагедіи «Ифигенія въ Авлидѣ»,
вовсе не похожъ на Гомерова Ахилла: въ послѣднемѣ нѣ тѣ и
тѣни того рыцарскаго духа, той деликатности чувствъ и изящной
вѣжливости, какою отличается первый. Да и трудно вообразить
подобныя качества въ такую эпоху народной жизни, когда еще
существовало принесеніе людей въ жертву. При изображеніи ле-
гендарныхъ сюжетовъ, французскіе трагики старались обходить
чудесное, какъ суевѣріе, несогласное съ здравымъ смысломъ, и
тѣмъ самымъ выступали изъ круга античныхъ религіозныхъ воз-
зрѣній въ область разсудочности. Такъ въ одной трагедіи Тезей,
на вопросъ придворнаго, правда ли, что онъ сходилъ въ царство
тѣней, отвѣчаетъ, что здравомыслящій человѣкъ не долженъ вѣ-
рить такой нелѣпости и что этотъ слухъ былъ имъ распущенъ
изъ политическихъ видовъ. Тотъ вкусъ, тѣ нравы, обычаи и свѣт-
скія приличія, которые образовались въ высшемъ французскомъ
обществѣ подъ вліяніемъ двора Людовика XIV и соблюдение кото-
рыхъ было обязательно въ литературѣ, вообще противорѣчить

— 95 —

сущности трагическаго. Трагизмъ состоитъ въ сильной душевой борьбѣ, изъ которой нѣтъ исхода. Дѣйствующія лица одушевленны или нравственной пndeей, или страстью, и въ такомъ положеніи открыто изливаютъ свои мысли и чувства, забывая всѣ пныя отпошенія, кромѣ общечеловѣческихъ. Въ трагедіяхъ французскихъ, на оборотъ, господствуютъ строгій порядокъ, сдержанность, этикетъ; сложность дѣйствія или быстрые переходы однихъ ощущеній къ другимъ воспрещается ими, какъ оскорбленіе мѣры; онѣ избѣгаютъ патетическаго: паэосъ замѣняется у нихъ риторствомъ, ровное теченіе котораго только по временамъ, и то съ расчетомъ, возмущается страстными выходками. Главный законъ трагической системы французовъ заключается въ трехъ единствахъ (дѣйствія, времени и мѣста), «внѣ которыхъ нѣтъ спасенія» (hors des trois unites il n'y a point de salut): едипое дѣйствіе, изображаемое въ піеҫѣ, должно, отъ начала до конца, происходить въ одномъ и томъ же мѣстѣ, въ теченіе 24-хъ часовъ. Онъ основанъ на не-вѣрно истолкованномъ ученіи Аристотелевой піитики и на одностороннемъ знакомствѣ съ трагедіями грековъ. Другою основою служило ложное понятіе французской теоріи о такъ называемомъ очарованіп, подъ которымъ она разумѣла не полноту и силу впе-чатлѣнія, производимаго на зрителей представленіемъ піеҫы, а обманъ, т. е. приведеніе зрителей въ такое состояніе, чтобы ови вымыселъ автора приняли за дѣйствительность и чувствовали бы себя не въ театрѣ, а въ жизни, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ про-исходило событие. Но такое самовабвеніе невозможно: какого бы совершенства ни достпгли механческая и декоративная части театра, какимъ бы искусствомъ ни отпчалась игра актеровъ, піеса, при первомъ же поднятіи занавѣса, представить зрителю многія неправдоподобныя вещи и слѣдов. разочаруетъ его: напри-мѣрѣ, зритель услышитъ, что греки говорятъ не на своемъ языке, а на чужомъ, и говорить стихами, а не прозой, чего не было и не бываетъ. Между тѣмъ малая мѣра времени, отведенная фран-цузскими теоретиками трагедіп, стѣснила объемъ дѣйствія и сдѣ-лала невозможнымъ всестороннее раскрытие характеровъ. Дѣйствую-щія лица являются въ нихъ не какъ цѣльныя личности, съ многообразными качествамп, а только одною своею стороною, съ од-нимъ чувствомъ или страстью (любовь, ненависть, честолюбіе, великолѣшіе...), которая и остается при нихъ во все продолженіе дѣйствія. Это и неестественно и утомительно. Чтобы познакомить зрителя съ тѣмъ, что предшествовало событию, служащему сюжетомъ драмы, французы большею частію посвящаяли первый аттъ экспозиціи, т. е. изложенію завязки. Такое плащеніе образуетъ

— 96 —

эпическую часть шёсы и своимъ характеромъ противорѣчить сущности драмы, которая требуетъ дѣйствія, а не разсказа о дѣйствіи, требуетъ овладѣть воображеніемъ зрителя съ первой же сцены. При главныхъ дѣйствующихъ лицахъ состоять очень часто ихъ наперсники и наперсницы: они, какъ довѣренныя лица, выслушиваютъ или повѣствованіе о судьбѣ героя и героини или ихъ исповѣдь чувствъ и мыслей—тоже эпическій элементъ, непригодный въ драмѣ, которая какъ о внешней истории, такъ и о внутреннемъ мірѣ всѣхъ лицъ даетъ знать зрителю посредствомъ ихъ дѣйствій и соотвѣтственныхъ рѣчей. Къ эпическому же элементу относятся донесенія вѣстниковъ о томъ, что происходило внѣ сцены; въ этомъ случаѣ франгузские трагики любили выказывать свое стихотворное искусство и потому удлиняли разсказъ не въ мѣру: въ Федрѣ (Расина) Тезей выслушиваетъ долгій разсказъ объ ужасной смерти Ипполита, а въ Гораціяхъ (Корнеля) Камилла столь же долгій разсказъ о смерти Куріацевъ. Разскащики какъ бы забыли, въ какомъ душевномъ положеніи должны были находиться и отецъ при вѣсти о гибели сына, и дочь Горація при вѣсти о гибели любимаго ею жениха. Разсудочность, преобладающая стихія въ духовномъ складѣ франгузовъ, внесла въ трагедію элементъ резонерства: страсть не мѣшаетъ героямъ и героямъ расчитывать и размѣривать свое собственное положеніе, останавливаться съ запросами надъ своимъ чувствомъ.

Въ трагедіи дѣйствіе производится двумя дѣятелями: характерами лицъ и положеніями (ситуаціями), въ которыхъ лица находятся. Взаимное отношеніе этихъ дѣятелей, внутренняго (характера) и внешняго (положенія), даетъ начало двумъ трагическимъ системамъ: въ одной—положенія обусловлены характеромъ, въ другой—характеръ опредѣляется положеніями. Франгузско-классическая трагедія слѣдовала второй системѣ. Трагики выбирали необычайныя положенія, ставили среди ихъ личность и завязывали борьбу между ея чувствами съ одной стороны и данными обстоятельствами съ другой. Въ ряду страстей, овладѣвающихъ душею человѣка, они останавливали свое вниманіе чаще всего на любви. Она являлась у нихъ даже тамъ, где не была извѣстна ни исторіи, ни преданіямъ: Расинъ надѣлилъ ею Ипполита (въ Федрѣ), тогда какъ у Еврипида (въ трагедіи Ипполитъ), которому подражалъ Расинъ, оригинальность Тезеева сына и состоять именно въ свободѣ сердца. Выше сказано, что геро и геропни франгузскихъ трагедій выступали передъ зрителями не въ полнотѣ своего характера, а только съ одной его стороны: поэтому авторы и употребляли все свое искусство на изображеніе этой стороны. Отъ

— 97 —

достоинства изображения зависелию достоинство пісей. Этой-то французской трагической системой подражал Сумароковъ, слѣд. все, о ней сказанное, примѣняется и къ его піесамъ. Онъ самъ тордился тѣмъ, что «явилъ Расиновъ театръ Россамъ». Сущность подражательныхъ его трагедій—представленіе одной какой-либо страсти, а не цѣльнаго характера—была опредѣлена еще Карамзинымъ, сказавшимъ, что «Сумароковъ болѣе описывалъ чувства, нежели изображалъ характеры въ ихъ естественной и нравственной истинѣ». Главное мѣсто между этими чувствами занимаетъ любовь. Изъ ея столкновенія съ долгомъ образуется борьба, на которую нерѣдко увязываютъ сами дѣйствующія лица, приведенные въ необходимость выбрать одно изъ противоположныхъ влечений и восклицающія въ припадкѣ отчаянія: «о должность (доль)!) о любовь!» Крупные таланты, какъ напримѣръ Расинъ, умѣли съ успѣхомъ бороться съ стѣснительными условіями системы; у нихъ одна и также страсть причимала, смотри по лицу, различный характеръ: любовь Герміоны (въ трагедіи Андромаха) отлична отъ любви Роксаны (трагедія Баязетъ), и ревность Федры отлична отъ ревности Герміоны. И въ изображеніи одного лица они представлили полное развитіе страсти со всѣми ея перипетіями, отъ первой вспышки до катастрофіи. Сумароковъ не владѣлъ такимъ искусствомъ: Осеньда въ Хоревѣ, Семира въ трагедіи того же имени, Ильмена въ Синавѣ и Труворѣ и любятъ и выражаютъ свою любовь одинаково. Всепоглощающее дѣйствіе страсти доведено имъ до крайности въ Димитрии Самозванцѣ. Этотъ чудовищный тиранъ и думаетъ и говоритъ только о злодѣйствахъ, хотя на самомъ дѣлѣ опъ вовсе не такъ страшенъ, какъ бы слѣдовало ожидать по его словамъ. Онъ злобствуетъ и на себя самого: онъ желалъ бы «самъ съ собою раздѣлиться», чтобы наслаждаться собственною мукой; умирая, онъ воскликаетъ: «ахъ, если бы со мной погибла вся вселенна!» Такой «врагъ людей и естества», какъ называетъ себя Самозванецъ, стоптъ дѣйствительно «внѣ природы» и производить скорѣе комическое, чѣмъ трагическое впечатлѣніе. О вѣренности лицъ временнымъ и мѣственнымъ отличіямъ и говорить ничего: ихъ рѣчи, мысли, чувства и поступки несогласны ни съ характеромъ эпохи, въ которую они жили, ни съ характеромъ народа, къ которому принадлежали. Не смотря на свои варижскія или славяно-русскія имена, они еще дальше отстоять отъ нашей исторіи, чѣмъ истинные греки и римляне отъ грековъ и римлянъ французской трагедіи.—Въ піесяхъ Сумарокова можно указать многія занмствованія изъ Распна и Вольтера. Ильмена походитъ на Альзиру (въ трагедіи Вольтера того же имени); разсказъ Вѣстист. рус. сл. т. І, отд. 2.

7

— 98 —

ника о смерти Трувора (3-ье явленіе 5-го акта) напоминається разсказь Терамена о смерти Ипполита, въ Федрѣ; Синавъ и Труворъ, Мстиславъ и Ярославъ, какъ братья-соперники по любви, имѣли образцами Митридата, Британника, Никомеда и другія французскія драмы. Положеніе Ростислава, въ борьбѣ между любовью къ Семирѣ и долгомъ къ отцу и отечеству, подобно положенію Брутова сына, Тита, который измѣняетъ Риму изъ любви къ Тулліи, дочери Тарквинія (въ трагедіи Вольтера: Брутъ). Сумарокову извѣстенъ былъ и Шекспиръ въ псевдо-классическихъ передѣлахъ, какъ видно по трагедіи Гамлетъ и по нѣкоторымъ мѣстамъ въ другихъ піесяхъ: монологъ Самозванца «Не твердо на главѣ моей лежитъ вѣнецъ» (7-ое явленіе 2-го акта) есть подражаніе монологу Ричарда III; слова Ильмены о загробной жизни: «Ты самъ меня, ты самъ сей смертью поражаешь» (3-ье явленіе 5-го акта) сходны съ тревожными сомнѣніями Гамлета въ знаменитомъ монологѣ: «быть или не быть?»

Было бы излишнимъ почетомъ для Сумарокова ставить его лицемъ къ лицу съ Расиномъ, «котораго театръ явилъ онъ Россамъ», но столь же было бы однако жъ несправедливо отрицать въ немъ драматическое дарованіе и его заслуги русской сценѣ. Пісцы его—первыя въ своемъ родѣ, и нѣкоторыя изъ нихъ содержатъ въ себѣ эффектныя сцены; въ нихъ есть движеніе—необходимая принадлежность драмы, котораго чужды эпико-лирическія трагедіи Ломоносова, почему послѣднія и не имѣли сценическаго успѣха, тогда какъ трагедіи Сумарокова нравились и образованному обществу, находившему въ нихъ знакомыя имъ свойства французской драмы, и публикѣ малообразованной, для которой онъ были пріятной новостью и которая приходила отъ нихъ въ восторгъ и заучивала нанızусть лучшія трагическія традиціи. Должно поставить въ заслугу Сумарокову и то, что за трагическими сюжетами онъ большего частію обращался къ отечественной исторіи, а не къ греческой и римской. Наконецъ несомнѣнное достоинство трагедій Сумарокова заключается въ ихъ отношеніи къ идеямъ XVIII вѣка. Дѣйствующія лица часто разсуждаютъ о томъ, чтο обращало на себя внитаніе образованныхъ людей у насъ и въ Европѣ. Голосъ «провѣтительной эпохи» всего слышнѣе въ монологахъ и сентенціяхъ, написанныхъ подъ вліяніемъ Вольтера, влагавшаго въ уста героевъ свои собственные мнѣнія. Такъ Димитрій Самозванецъ бесѣдуетъ съ своимъ наперсникомъ Парменомъ о злоупотребленіи папскаго могущества, о бѣдствіяхъ, причиненныхъ фанатизмомъ въ новомъ свѣтѣ. Мысль Монтескье о чести, какъ основѣ героическихъ дѣлъ, высказана въ «Мстиславѣ»: трагедія эта, благодаря

— 99 —

выраженію возвышенныхъ мыслей, долго держалась на сценѣ. По разнымъ мѣстамъ разсѣяны пзреченія касательно правъ и обязанностей власти. Статья современнаго журнала: «Mercure de France» (апрѣль 1755 г.), разбирая Синава и Трувора, видить особенную заслугу Сумарокова въ томъ, что онъ славить правосудіе и человѣколюбіе, ополчается противъ неправды и жестокости. Песы пер-ваго нашего трагика игрались и при дворѣ, и на публичномъ театру, и въ школахъ: способствуя распространенію вкуса къ сценчическому искусству, какъ одному изъ высшихъ удовольствій человѣка, онъ съ тѣмъ вмѣстѣ возбуждали въ зрителяхъ чувства па-тріотизма, правды, чести, великодушія, гуманности.

Другая сторона литературнаго таланта Сумарокова высказа-лась въ сатирѣ, имѣвшей цѣлію, какъ онъ самъ говоритъ, «обли-ченіе презрительныхъ вещей». Къ этому роду его сочиненій, кромѣ собственно сатирѣ, относятся: комедіи, нѣкоторыхъ басни и пѣсни, полемическія и многія другія статьи, въ стихахъ и въ прозѣ. Комедіи его, по отзыву современниковъ, не пользовались большимъ усѣхомъ: онъ бѣдны содержаніемъ, исполнены несообразностей въ дѣйствіи и переносить чужіе нравы на русскую цѣну; но за то въ нихъ много смѣхотворной остроты, искренне-горячаго, наив-наго раздраженія, которое было свойственно нраву сатирика, и вѣрныхъ указаній на современные недостатки. Какой бы образецъ ни имѣлъ передъ собою писатель, онъ все же сынъ своего вре-мени, видить окружающія его явленія и не можетъ не воспроиз-водить ихъ, хотя часто и отступаетъ отъ дѣйствительности, под-чиняясь вліянію иностранной литературы. Басни, большею частію переведенные изъ Лафонтена и почитавшіяся «сокровищемъ рос-сійскаго Парнасса», сами по себѣ не имѣютъ значенія; достоин-ство ихъ заключается въ указаніяхъ на современные правы: это— также сатпры, только въ формѣ апологовъ.

Основные тэмы Кантемировыхъ сатиръ: невѣжество и лжеобразованіе, перешли по наслѣдству къ дальнѣйшимъ сатирикамъ, съ тѣми, конечно, измѣненіями, которыя приносить съ собою жизнь общества, смѣняющая одни его недостатки другими, и развитіе понятій о качествахъ истиннаго просвѣщенія. «Презрительныя вещи» временъ Сумарокова происходили также или отъ великаго невѣжества, или отъ самонадѣянной, поверхностной цивилизаціи. Въ первомъ ихъ отдѣлѣ стоять: несправедливость судей, ябедни-чество, высокомѣріе знатныхъ родовъ, ханжество, суевѣріе, взима-ніе незаконныхъ процентовъ ростовщиками, незаконное «домо-строительство»; во второмъ: невѣріе, безсмысленное подражаніе иностранцамъ, литературный педантизмъ.

— 100 —

«Эпистола къ неправеднымъ судьямъ», «Сатира о худыхъ судьяхъ», «Письмо о заразительной болѣзни», «Почтеніе автора къ приказному роду», многія мѣста комедій и другихъ сочиненій преслѣдующъ недостойныхъ исполнителей закона за ихъ безграмотность, злонамѣренную запутанность дѣлъ и лихоимство. Источникомъ судейской неправды Сумароковъ признаетъ нѣвѣжество: «бездѣльство полагаетъ основаніе храма ея, безумство сознаетъ оный, непросвѣщенная сила, а иногда и смѣсившаяся съ пристрастіемъ, укрѣпляетъ оный». Бездѣльникова кража для него предпочтительнѣе взятокъ: «судья-грабитель хуже вора, гаже всѣхъ тварей». Вся кровь его волновалась при мысли о богатствѣ, нажитомъ почитителями правосудія, когда онъ видѣлъ великолѣпныхъ господъ, которыхъ «отцы ходили въ чиркахъ, дѣды въ лаптяхъ, а прадѣды боскомъ». Раздраженіе противъ подъячихъ выливалось у него то въ комической, то въ серьезной формѣ. Онъ называлъ ихъ «хамовымъ отродъемъ», «крапивнымъ сѣменемъ», «наперсками бѣсовъ»; они справедливо думалъ, что обличеніе неправедныхъ судей должно извлекать слезы:

Сатирой ли сіи я строки нареку,
Коль слезный ими токъ у бѣдныхъ извлеку?

Стрѣлы его сатиры падали не на одну приказную мелочь: въ «Письмѣ» объ утěсненной истинѣ (1759) онъ ропщетъ на Юпптера, который поразилъ громомъ изпшихъ подъячихъ, пощадивъ главныхъ грабителей. Вмѣстѣ съ обличеніемъ козней ябеды, сатирикъ предлагалъ и средства искоренять ихъ. Первымъ средствомъ должно было служить образованіе приказнаго рода; вторымъ—систематическій сводъ законовъ. Въ «Похвальномъ словѣ Екатеринѣ II», Сумароковъ обращается къ ней съ такими словами: «Повели предъ писцами разогнути книгу естественныя грамматики, начало нашегоъ предъ прочными животными преимущества, которая многіе наши писцы и по имени не знаютъ. Повели имъ научиться изображати дѣла ясно, мыслить обстоятельно и порядочно, дабы знало общество, чтō написано.... Я, какъ сынъ и членъ отечества, не того желаю, чтобы древніе законы испровержены, а новые установлены были, но чтобы они при случаяхъ исправляемы были. На что нѣтъ закона, или не обстоятеленъ законъ, или не ясенъ, на то бы законъ сочинился, исправился и изъяснился.... Участныя (частныя) законовъ исправленія въ нѣсколько лѣтъ соберутъ къ усовершенному уложенью довольно вещества».

Въ слѣдъ за Кантемиромъ и Ломоносовымъ, Сумароковъ показываетъ вредное вліяніе ханжества и суевѣрія на истинную добро-

— 101 —

дѣтель и на истинное просвѣщеніе. «Похвальное слово Петру» (1759) исчисляетъ пользу паденія суевѣровъ: «возсіяло благоче. тіе въ полной истинѣ и стрѣлы ненасытныя злобы притупились». Эті стрѣлы, «защищая невѣжество, корысть тупеядцевъ, легкомысліе тщетныхъ людей, устремлялись противъ ученія и премудрости, противъ разума и совѣсти, противъ благополучія подданныхъ и противъ законной власти обладателей». «Ода наслѣднику престола, Павлу Петровну (1771), выхваляетъ его законоучителя, митрополита Платона, который, какъ новый Θεοфанъ, утрашаетъ разумъ правдой, не внемля наглому лицемѣрству и не повинулась суевѣрію. Самыя рѣзкія черты означенныхъ недостатковъ видимъ въ рѣчахъ Чужехвата (ком. Опекунъ). Напротивъ, Тимантъ (въ ком.: Мать-совѣстница Лочери) есть образъ человѣка, который не можетъ быть ни суевѣромъ, ни атепстомъ, потому что илѣетъ основательное понятіе Богъ и о природѣ.

Величаніе знатнымъ родомъ, при отсутствіи полезной дѣятельности, осмѣяно въ сатирѣ о благородствѣ и въ нѣкоторыхъ комедіях. Такихъ людей Сумарововъ ставитъ на одну доску съ тунеядцами. Перемѣну въ понятіяхъ о человѣческомъ и гражданскомъ достоинствѣ онъ ведетъ отъ реформы Петра: «Въ то время, когда Петръ I началъ преобразованіе Россіи, нагое (т. е. лишенное всякихъ заслугъ) благородство было главное достоинство, а украшение благородства гордость: преобразователь унпчтожилъ значеніе такой гордости». Въ противоположность дворянской спеси, пѣсничное благородство представлено въ лицѣ Валерія (ком. Опекунъ) и Оставія (ком. Нарція).

Кащей (комедія Лихонецкій), представляетъ, въ подражаніе Мольерову Гарнагону, скупаго и въ тоже время ростовщика, взидающаго за ссуду денегъ свыше указныхъ шести процентовъ. Онъ беретъ по двѣнадцати и по пятнадцати со ста, вопреки уставу о банкахъ (1754). На положеніе устава жалуется и другое лицо, Салидаръ. въ комедіи «Приданое обманомъ»: «прежде сего брали по 15, по 20 руб. и больше со ста, а нынѣ только по 6 руб. указано брать; не разоревье ли это?»

«Домостроительствомъ» (въ статьѣ того же названія) Сумаровъ называетъ «пріумноженіе изоблія». Если оно состоитъ «въ блаженствѣ не одного помѣщика, а всей деревни», тогда оно законно; если же, обогащая одного помѣщика, въ конецъ разоряетъ крестьянъ, тогда оно есть «ядъ имперіи» и должно быть названо «доморазорительствомъ». Тотъ въ большомъ заблужденіи, кто почитаетъ экономомъ жаднаго помѣщика, который на свое великолѣпіе, на заточеніе злата и сребра въ сундуки, на заведе-

— 102 —

ніе мануфактуръ під другихъ вымышловъ отягощаетъ крестьянъ:
такая экономія противна моральному під политическому праву, раз-
дражаетъ Божество і человѣчество. Утвердимъ же нашу помѣ-
щичью власть на человѣколюбіи. Тѣло безъ головы быть не мо-
жетъ, однако і мизинецъ ноги есть членъ тѣла. Будучи главою
своихъ подданныхъ, помѣщикъ обязанъ беречь і мизинецъ, ибо
голова і мизинцу состраждетъ».

Самонадѣянной, поверхностной цивилизаціи сатирикъ иниции-
ваетъ болѣе вреда, чѣмъ великому невѣжству. Она пораждаетъ
невѣріе, которое хуже суевѣрія: «атеисты тоже, что сумасшедшіе
і не могутъ быть честны; суевѣры добродѣтель колеблутъ, ханжи
разрушаютъ, атеисты истребляютъ». Сумароковъ отличаетъ людей,
не познающихъ Божества по недоумѣнію, отъ такихъ, которые
становятся безбожниками въ слѣдствіе излишнихъ умствованій:
«пистинное образованіе увѣряетъ насъ въ бытіи Бога і его пре-
мудрости; ложная образованность ведетъ къ противному». Невѣ-
рующіе суть «непросвѣщенные умствователи, отторгнутые злосер-
діемъ і коркою науки отъ добродѣтели і отъ естественные про-
стоты. Не пустившіеся въ море отъ брега люди (простые, необра-
зованные) видятъ едный брегъ; достигшіе другаго брега люди
(полнѣ образованные) знаютъ оба брега; а посреди водъ безъ
кормила носимые бурею (полуобразованные) не видятъ ни единаго
брега и, заблуждаяся по глубинѣ морской, о первомъ брегѣ не
мыслять, а другаго не знаютъ и, плывя безъ кормила, ждутъ
ежеминутно своей погибелѣ». Такъ какъ безвѣріе по большой части
заражало умы, знакомые съ ученіемъ французскихъ энциклопеди-
стовъ, то Сумароковъ нападаетъ вообще на излишество философіи
і въ частности на современную философію во Франціи. Комедія:
«Ядовитый», въ лицѣ Герострата, указываетъ слѣдствія вредныхъ
умствованій, эгоизмъ лжефилософа.

Въ современныхъ петиметрахъ Сумароковъ порицаетъ развра-
щенное сердце, легкомысленныя понятія о нравственности, при-
страстіе къ французскимъ модамъ і французскому языку, незнаніе
языка роднаго, препебреженіе всѣмъ отечественнымъ. Петиметръ
Дюлижъ (ком.: Чудовищи и Пустая ссора) есть достойный выро-
докъ внишняго, поверхностнаго образованія. Онъ тоже въ кругу
мужчинъ, что Минодора (Мать-совмѣстница дочери) между жен-
щинами. Преслѣдуя глупыхъ модниковъ, Сумароковъ нерѣдко смѣ-
шитъ читателей наивными выходами своего запальчиваго гнѣва.
Такъ, напримѣръ, действіе реформы на петиметровъ онъ пола-
гаетъ лишь въ томъ, что они «изъ человѣковъ ненапудренныхъ
превратились въ напудренную скотину».

— 103 —

Въ нѣкоторыхъ сочиненіяхъ Сумарокова выставлены слабые стороны современныхъ литераторовъ, особенно педантизмъ, не смотря на то, что онъ самъ былъ педантъ, «ставившій, по выраженію Ломоносова, свое рпюмичество выше всего человѣческаго знанія». У него происходили частия столкновенія съ Ломоносовымъ и съ Тредьяковскимъ: и потому какъ порицанія такъ и похвалы собратамъ по ремеслу обусловливались у него расположеніемъ духа въ текущую минуту. Въ одной эпистолѣ онъ совѣтуетъ молодымъ стихотворцамъ подражать Ломоносову, и осмѣваетъ Тредьяковскаго, подъ именемъ Штивеліуса:

> И съ пышнымъ Пиндаромъ взлетай до небеси,
> Иль съ Ломоносовымъ гласъ громкій вознеси:
> Онъ нашихъ странъ Мальгербъ (¹), онъ Пиндару подобень;
> А ты, Штивеліусъ, лишь только врать способень.

Въ другой же эпистолѣ (о русскомъ языке, 1748) тотъ же самый русскій Малербъ, русскій Пиндаръ, задѣтъ за похвальную однъ на ряду съ Штивеліусомъ:

> Одинъ (Ломоносовъ), послѣдуя несвойственному складу,
> Влечетъ въ Германію россійскую Налладу
> И меня, что тѣмъ онъ ей пріятства придаетъ,
> Природну красоту съ лица ея беретъ.
> Другой (Тредьяковскій), не выучась такъ грамотѣ, какъ должно,
> По-русски, думаетъ, всего сказать не можно
> И, взявъ пригоршини словъ чужихъ, сплетаетъ рѣчь
> Языкомъ собственнымъ, достойну только сжечь;
> Иль слово въ слово онъ въ слогъ русскій переводить,
> Которо на себя въ обновѣ не походить.

Замѣчательны выходки Сумарокова противъ громкихъ одъ и надутаго слога, какъ противодѣйствіе стихотворческому риторству. Онъ требовалъ простоты и естественности, къ которымъ стремился самъ по влеченію здраваго смысла. «Всего болѣе», говоритъ онъ, «совѣтую несмысленнымъ стихотворцамъ упражняться въ одахъ; ибо многіе читатели, да и сами нѣкоторые лирические стихотворцы, разсуждаютъ тако, что никакъ невозможно, чтобъ была ода великолѣпна и ясна: по моему мнѣнію, пропади такое великолѣпіе, въ которомъ нѣтъ ясности». Подъ именемъ «вздорныхъ одъ» Сумароковъ писалъ пародіи на торжественную лирику. Строфа четвертой оды (1743) Ломоносова, начинающаяся стихами:

> Фиссонъ шумить, Багдадъ пылаетъ....

1) Малербъ 'Malherbe'.

— 104 —

дала поводъ сатирику сочинить подобную оду, гдѣ также есть
строфа:

Атлантъ горитъ, Кавказъ пылаетъ...

Требованіе природной простоты отъ поэтовъ изложено имъ въ
статьѣ: «о неестественности». Въ письмѣ къ Шувалову (16 ок-
тября 1753 г.), Ломоносовъ оправдывалъ находимыя у него «наду-
тия выраженія» примѣрами древнихъ и новыхъ стихотворцевъ,
сочиненія которыхъ исполнены «высокопарныхъ мыслей». Тредь-
яковскій выведенъ также въ гомедіп «Трессотиніусъ» (1750)
ухаживающимъ за одной молодой дѣвицей и подносящимъ ей пѣ-
сеньку:

Красоту на вашу смотря, распалася я, ей, ей!
Пзволь меня избавить ты отъ страсти тѣмъ моей!
Бровь твоя меня пронзила, голосъ кровь зажогъ,
Мучишь ты меня, Климена, и стрѣлою ошибла съ ногъ, и т. д.

Въ этой же писецъ Трессотиніусъ вступаетъ въ споръ съ другимъ
педантомъ Бобембіусомъ о бунтѣ т (твердо), палѣ правильнѣе
псать ее — о трехъ лп ножкахъ, пли объ одной (Тредьяковскій,
печатая свои сочиненія, держался втораго начертанія).

Трессотиніусъ. Я содержу, что твердо объ одной ногѣ правильнѣе,
ибо у грековъ, отъ которыхъ мы литеры получили, оно объ одной
ногѣ, а треножное твердо есть нѣкакій уродъ.

Бобембіусъ. Мое твердо о трехъ ногахъ и для того стоитъ твердо,
ergo оно твердо; а твое твердо нетвердое, ergo оно не твердо. Твое
твердо слабое, ненадежное, а потому презрительное, гнусное, позор-
ное, скаредное.

Кромѣ того Тредьяковскій является еще въ гомедіп «Чудовища»,
подъ именемъ «Критициондіуса», т. е. придирчиваго критика-пе-
данта.

Въ характерѣ Сумарокова заключались многія условія его сати-
рическаго таланта. Раздражительный, тщеславный и хвастливый,
онъ постоянно являлся съ этими качествами и въ семейномъ кругу,
и въ общественной жизни, и въ свомъ авторствѣ. Письма его—
столь же вѣрное зеркало его личности, сколько и надежный ключъ
къ его сочиненіямъ— исполнены страстныхъ выходокъ досадні и
гнѣва, которые, по замѣчанію Екатерины II, умѣстны въ трагедіи,
а не въ корреспонденціи. Сchromпостью онъ не отличался. Онъ
безъ церемоніи ставилъ свое имя подлѣ пмени Вольтера. Его
нанявныя слова: «неужели Москва болѣе повѣритъ подъячению,

— 105 —

нежели Вольтеру и мнѣ?» — въ своемъ родѣ классическія и потому обратились въ пословицу. Самхвалство, которому подвержены были и Тредьяковскій и Ломопосовъ, доходило у него до комизма каждый разъ, какъ только онъ касался свопхъ заслугъ русскому театру и русской литературѣ: «Что только видѣли Аопны и видить Парижъ, то нынѣ Россія стараніемъ монмъ увидѣла... До чего въ Германіи многими стихотворцами не достигли, до того я одинъ, п въ такое еще время, въ которое у насъ науки словесныя только начинаются и нашъ языкъ едва чиститься началъ, однимъ своимъ перомъ достичнуть могъ» (статья: о «копистахъ»). «Каково мое перо, о томъ и по худымъ переводамъ всѣ ученѣйшіе въ Европѣ знаютъ п ту мнѣ похвалу соплетаютъ, которая превосходитъ желаніе авторовъ и тѣхъ народовъ, въ которыхъ науки созрѣли и утвердился... Если бы такимъ перомъ, каково мое, описана была вся Европа, не дорого бы стопло Россіи, ежели бы она и триста тысячъ рублевъ на это безвозвратно употребила (статья: «о путешествіяхъ»). Задорное самолюбіе сатирша находило также пишу въ затрудненіяхъ и хлопотахъ, которая онъ встрѣчалъ, какъ директоръ театра; въ бѣдныхъ средствахъ для жизни, или, по его словамъ, «въ крайнемъ убожествѣ», изъ которого онъ не могъ выбиться, хотя для русской сцены «трудился побольше Распна и Вольтера»; паконецъ въ современномъ состояніи общества, которое хотя и признавало громгую славу ныхъ литераторовъ, по не давало литературѣ равныхъ правъ съ другими сферами дѣятельности. Ироніей и горечью стыывается его жалоба Шувалову на стѣспительныя обстоятельства: «моп упражненія ни съ придворными, ни съ статскими ни малѣйшаго сходства не имѣютъ, и ради того я ни у кого не стою на дорогѣ, а трудні монъ ни чьихъ не меньше и нѣкоторую пользу приносять, ежели словесныя науки на свѣтѣ пользою называются» (письмо 15 ноября 1759). Не меньше горечи п въ отѣтѣ на вопросъ: что бы я дѣлалъ, если бы былъ великій человѣкъ и малый господинъ? «Я бы, по многомъ моемъ стараніи показывать моему отечеству п свѣту заслуги, никого бы нигакою докукою не отягощалъ и полагалъ бы надежду на достописство свое п на заслуги отечеству; а когда бы въ томъ обманулся, такъ бы я по многомъ своемъ терпѣніи сошелъ съ ума и былъ бы такой человѣкъ, какіе не только ничего не дѣляютъ, но п ни о чемъ не думаютъ». Поставленный вниманіемъ двора и нѣкоторыхъ вельможъ въ среду высшаго круга и частію самъ принадлежа къ нему по своему рожденію (онъ былъ сынъ дѣйствительнаго тайнаго совѣтника), Сумароковъ имѣлъ много поводовъ выказывать черты своего нрава. Живая натура его не

— 106 —

могла сносить ни пренебрежения къ наукѣ и словесности, ни нападокъ на собственную личность, ни похвалъ литературнымъ совѣстникамъ. Большихъ усилий стоило ему воздерживаться отъ споровъ, которые могли быть ему непріятны или которые другимъ могли доставить неудовольствіе. Тѣ случан, когда онъ оказывался «смирнымъ», почтали рѣдкимъ явленіемъ. Всѣ эти стороны оригинальнаго темперамента Сумарокова отразились на его сатирѣ—искренней, рѣзкой, полной огня и движенія и представляющей живныя связи съ дѣйствительностью. Въ этомъ ея достописство. Она не страдаетъ отвлечённостью, пмѣющею мѣсто тамъ, гдѣ сатирикъ занятъ изображеніемъ безнравственныхъ явленій, свойственныхъ человѣку вообще, безъ различія времени и мѣста. Напротивъ, она обличаетъ современность ей «презрительныя вещи», которыя не только поражали, но и раздражали ея автора. Сочувствіе и антипатія, равно горячія, выказывались у Сумарокова торопливо и тревожно. Онъ также легко передавалъ бумагѣ свои чувства, какъ легко зараждались они въ душѣ его по слѣдамъ событий. Такое наблюдение и представленіе темныхъ сторонъ современности заслужили его сатирамъ названіе «общественной критики», а самому автору «критика общественныхъ нравовъ». Кн. Вяземскій справедливо находитъ въ немъ съ этой стороны нѣкоторое сходство съ Бомарше.

Сатирами и трагедіями не ограничивалась дѣятельность Сумарокова. Онъ писалъ во всѣхъ родахъ словесности, поэтическихъ и прозаническихъ, сколько по характеру тогдашняго авторства, которое стремилось къ универсальности, столько жъ изъ соперничества съ Ломоносовымъ, который трудился по разнымъ отраслямъ науки и литературы, а равно изъ желанія подражать Вольтеру, этому «всеобъемлющему уму», какъ его тогда величали. Въ длинномъ спискѣ сочиненій Сумарокова читатель встрѣчаетъ лирическія и драматическія піесы всѣхъ видовъ, ораторскія рѣчи, статьи историческія, нравственно-философическія, филологическія, критическія и пр. Такое разнообразіе дѣятельности, хотя и бывающее въ ущербъ ея внутреннему значенію, какъ нельзя больше приходилось по времени. При развѣтии вкуса къ чтенію и театральнымъ зрѣлищамъ, большинство грамотныхъ нуждалось не въ кабинетной учености, а въ живомъ, впечатлительномъ талантѣ, который любить являться въ обществѣ, чтобы людей посмотреть и еще болѣе себя показать, которому не сильное, но многостороннее образованіе даетъ возможность сближаться съ публикой, угадывать ея наклонности и доставлять ей популярный матеріалъ для чтенія. Такимъ талантомъ былъ именно Сумароковъ. Онъ, по сло-

— 107 —

вамъ Карамзина, сильнѣе действовалъ на массу читателей, чѣмъ Ломоносовъ, потому что избралъ обширнѣйшую сферу, потому что масса любить наиболее того, кто ей по плечу, кого она легко понимаетъ. Этимъ объясняется громкая слава Сумарокова и всѣ наименованія его «русскимъ Расивомъ», «русскимъ Лафонтеномъ» и т. и. У него были поклонники между видными лицами: такъ Елагинъ величалъ его «открытелемъ тапнства любовной лиры, защитникомъ истины, гонителемъ пороковъ». Съ другой стороны имѣлъ онъ и хулителей. Одно изъ французскихъ стихотвореній гр. Андрея Шувалова обидно характеризуетъ его какъ трагика: «ce copiste insensé des défauts de Racine». Ломоносовъ, свысока смотрѣвшій на риоличество Сумарокова, смѣялся надъ нимъ, что онъ «сочинялъ любовни и пѣсни и тѣмъ весьма счастливъ, для того, что вся молодежь, т. е. пажи, коллежскіе юнкера, кадеты и гвардіи капралы такъ ему послѣдуютъ, что онъ передъ многими изъ нихъ самъ на ученика походятъ». Сумароковъ могъ бы отвѣчать своему сопернику, что необходимо же что-нибудь читать и молодежи; что молодежь, по лѣтамъ или образованію, не въ силахъ читать сочиненій ученыхъ, которые могутъ быть цѣнными только учеными, составляющими небольшую долю общества (¹).

§ 14. Изъ сношеній Петра Великаго съ Лейбницемъ видно, что послѣдній указывалъ на Москву, Кіевъ, Астрахань и Петербургъ, какъ на такие города, которые преимущественно должны быть выбраны для учрежденія академій, университетовъ и гимназій. Согласно этому совѣту, Петръ I успѣлъ основать только въ Петербургѣ Академію Наукъ, при которой находились университетъ и гимназія. Но академическій университетъ «не имѣлъ», какъ говоритъ Ломоносовъ, «не только действія, но даже имени», а гимназія, въ царствованіе Елисаветы, «пришла еще въ худшее противъ прежняго состояніе: въ семь лѣтъ ни единъ школьникъ въ достойные студенты не доучился». Впрочемъ, и при надлежащемъ устройствѣ курсовъ, университетъ едва ли приносилъ бы ожидаемую пользу по своей отдаленности отъ центральныхъ и южныхъ губерній и по своей зависимости отъ Академіи. Болѣе и болѣе сознаваемая необходимость высшаго образованія требо-

¹) Очерки жизни и избрання сочиненія С—ва, изданные С. Глинкой (1841); С—въ и современная ему критика, Н. Булича (1854); С—въ, В. Стоюнина (1856); Новые матеріали для біографіи С—ва, ст. Лебедева (Блбл. Записки 1858, № 14 и 15); Письма Лом—ва и С—ва къ И. Шувалову, Я. Грота (Приложеніе къ 1 т. Записокъ Ак. Н. 1862). — Полное собраніе сочиненій С—ва издано Н. Новиковымъ (1781—82; 2-ое изд. 1787).

— 108 —

вала новаго, самостояльнаго учрежденія, і въ виду этой потребности, стараніями И. И. Шувалова, возникъ Московскій університетъ (1755). Основаніе его, какъ въ проэгѣтѣ, такъ и въ утвердившемъ его именномъ указѣ, связано съ мыслью о пользѣ просвѣщенія, даннаго Россіи Петромъ: посредствомъ наукъ Петръ Великій возвысилъ наше отечество; науками одни народы пріобрѣтаютъ себѣ славу и превосходство надъ другами, дикими и необразованными; источникъ всякаго добра есть просвѣщенный разумъ, а источникъ всякаго зла—невѣжество; распространеніемъ знаний пСтребляются сувѣрія, располы и ереси. Кромѣ главной цѣли, університетское образованіе имѣло также въ виду готовить русскихъ наставниковъ въ замѣнъ иностранныхъ, которымъ родители вѣряли обученіе дѣтей своихъ и правственному надзору за ними, но которые почти всегда оказывалить способными ни къ тому, ни къ другому. Въ началѣ своего существованія, новоучрежденный університетъ состоялъ изъ трехъ факультетовъ: юридическаго, медицинскаго и философскаго. Поле-щеніе о богословскихъ наукахъ предоставлено было синоду. Но університетъ безъ гимназіи «тоже, что пашня безъ сѣянѣ», писалъ Ломоносовъ къ Шувалову; въ среднихъ учебныхъ заведеніяхъ, приготовляющихъ юношество къ слушанію лекцій, заключается «главное дѣло, основаніе и начало къ происхожденію ученыхъ Россіянъ»: и потому въ одинъ годъ съ університетомъ были открыты въ Москвѣ двѣ гимназіи—для дворянъ и для разночинцевъ.

Заслуги Московскаго університета для наук и литературы такъ важны, что его история есть въ тоже время история русскаго образованія. Онъ былъ центромъ умственной дѣятельности, про-стравшей свое вліяніе на всѣ концы нашего отечества. Въ немъ но-пренюществу зачиналось и поддерживалось движение просвѣ-тительныхъ началъ, которые давали ростъ и крѣпость обществен-ному сознанію. Благодаря ему, древняя столица Россіи сдѣлалась зождемъ ея высшихъ, духовныхъ интересовъ. Его столѣтній юби-лей (1855) имѣлъ значеніе не областнаго, а всероссійскаго тор-жества, понятнаго каждому патріоту. Состоя свопмъ началомъ въ связи съ Ломоносовымъ, «первымъ русскимъ університетомъ», по вы-раженію Пушкина онъ въ дальнѣйшемъ своемъ дѣйствіи связанъ и съ исторіей другихъ нашихъ університетовъ, и съ важнѣйшими мо-ментами въ исторіи русской науки, русской литературы, русскаго слова. По всѣмъ этимъ предметамъ онъ песь ревностную службу и богатъ почетными преданіями. Излагая науки, университетскія лекціи припосили пользу и отечественной словесности: послѣдняя озарялась тѣмъ свѣтомъ, которымъ подходилъ отъ первой. Между

— 109 —

именами самих профессоров мы встрѣчаем пмена достойных
литераторов. Первый профессор изъ русскихъ, Поповскій (1730—
1760), столько же принадлежитъ исторія Московскаго университета,
сколько и исторіи русской литературы. Онъ преподавалъ филосо-
софію и краснорѣчіе, которое самъ слушалъ у Тредьяковскаго и
Ломоносова. Философическія лекціи онъ открылъ «рѣчью о пользѣ
и важности философіи». Наука наукъ представлена точнымъ изо-
браженіемъ храма вселенной. Предметъ ея—«главнѣйшія и самая
общія правила, строгое доказательство каждой истины, раздѣленіе
правды отъ неправды». Необходимость ея изученія состопѣ въ
томъ, что она дѣйствуетъ на атенстовъ, убѣждая ихъ въ бытіи Бога
«правильнымъ и необманчивымъ познаніемъ натуры». Этотъ воз-
вратъ невѣруящаго къ вѣрѣ путемъ знанія напоминаетъ извѣст-
ный намъ взглядъ Ломоносова на родственный союзъ науки и
и религіи. Другая часть рѣчи касается изложенія философіи. Раз-
суждая обо всемъ, что ни есть въ мірѣ, философія не можетъ
довольствоваться латинью; профессор русскаго университета дол-
женъ передавать ее слушателямъ на языке русскомъ, способномъ
выражать всевозможныя мысли: «нѣтъ такой мысли, кою бы по-
россійски изъяснить было невозможно». Замѣчательны, по своей
новизнѣ и смѣлости, эти нападки на латинскій языкъ, общепри-
нятый въ тогдашнемъ ученомъ мірѣ, это желаніе излагать фило-
софія истины отечественнымъ словомъ и тѣмъ дѣлать ихъ до-
ступнѣе и популярнѣе для русскаго юношества. Литературные
труды Поповскаго носять на себѣ явственный харakterъ дидак-
тизма. Достоинство ихъ въ ясномъ и точномъ выраженіи истины,
къ которому только и былъ способенъ ихъ авторъ, лишенный по-
этническаго дара, и которое цѣнилъ онъ выше другихъ качествъ,
какъ ученый. Наука не вдохновляла его, какъ Ломоносова, но
давала ему поводъ излагать ея содержаніе въ правильномъ, вы-
разительномъ стихѣ. «Посланіе къ Шувалову о пользѣ наукъ и о
воспитаніі юношества (1756) написано въ стпѣ «Посланія с
пользѣ стекла», хотя и уступаетъ ему достоинствомъ. Бѣдность
оригинальной литературы обратила вниманіе Поповскаго на пере-
воды иностранныхъ сочиненій. Занятія этимъ предметомъ онъ
справедливо называлъ настоящимъ, достохвальнѣйшимъ дѣ-
ломъ. Вѣрный своему направленію, онъ выбралъ для перевода
дидактическія поэмы и другія стихотворенія въ томъ же родѣ.
Особенно прославилъ его «Опытъ о человѣкѣ, Попа (1757)», пе-
реданный не съ подлѣника, а съ французскаго перевода, и нѣв-
шій нѣсколько пзтаній. Современники высоко цѣнили умѣнье По-
повскаго находить точныя и образныя выраженія для мыслей ан-

— 110 —

глійскаго стихотворца. Переводъ «Гораціева Посланія къ Пизонамъ (1763)» отличается еще большимъ искусствомъ въ версификаціи и большею обработанностью языка.

Другимъ профессоромъ изъ русскихъ былъ Барсовъ (1730—1791). Сначала приглашенный на каедру математики, а потомъ заняв- шій мѣсто Поповскаго, онъ, при самомъ открытии Московскаго университета, произнесъ рѣчь о пользѣ его учрежденія. Здѣсь изложена польза университетскаго, т. е. «весь кругъ просвѣщаю- щаго разумъ учепія», особенно философіи. Во взглядѣ на этотъ предметъ, онъ, подобно своему предшественнику въ преподаваніи краснорѣчія, сходится съ Ломоносовымъ—признаетъ содружество науки и вѣры. Онъ говорить: «Было время, когда разумъ нашъ достаточенъ былъ къ совершенному познанію нашего благополучія, воля покорялась разуму безъ упорства и самое благополучіе въ рукахъ нашихъ находилось. Нынѣ преступленіемъ праотца нашего, громкимъ паденіемъ высоты естества нашего, мы лишены толикихъ препмуществъ». Чѣмъ же человѣкъ можетъ возваградить уронъ, причиненный грѣхопаденіемъ? Науками: онѣ должны «возвратить намъ первоначальное естество наше, возвратить насъ естеству нашему». Изъ учебныхъ сочиненій Барсова замѣчательна доселѣ остающаяся въ рукописи «Обстоятельная Российская Грамматика». Авторъ хотѣлъ въ ореографіи слѣдовать своему учителю, Тредья- новскому, т. е. основывать ее «на звонахъ». Онъ возстаетъ про- тивъ производства словъ, потому что излишняя къ нему привя- занность даетъ мѣсто не только затрудненіямъ, но даже нелѣпо- стямъ: «было бы странно, говоритъ онъ, писать «стлой», вм. «слой» (отъ глагола «стелю»), «стглянка» вм. «склянка» (отъ сущ. «стекло»), «одиннадесять» вм. «одиннадцать», и пр. Производство часто подчиняется употребленію вообще, и особенно употребленію, основанному на благозвучіи, хотя такое подчиненіе можетъ довес- сти языкъ до того, что и не узнаешь, откуда произвести какое слово». Барсовъ пытался также, по примѣру Тредьяковскаго, сдѣ- лать нѣкоторныя измѣненія въ нашей азбукѣ. Одна вынска изъ его рукописей: «Сводъ бытій россійскихъ», напечатанная въ Московскомъ Журналѣ 1792 г., даетъ понятіе о задуманной имъ ре- формѣ: буква и вездѣ замѣнена буквою і, для которой принять знакъ съ краткимъ; буква з въ концѣ словъ уничтожена, а въ середниѣ замѣнена апострофомъ. Эти ореографическія новизны не были приняты публикою, которая держалась прежняго обычая, да и самъ нововводитель въ послѣдствіи отъ нихъ отказался (¹).

¹) Исторія Москов. університета, соч. Шевырева. Жизнь и деятельность Поповскаго и Барсова въ Біографіч. Словарѣ профессоровъ Москов. Универси-

— 111 —

§ 15. Къ мемуарамъ времени императрицы Елисаветы относятся:
записки князя Шаховскаго, Нашокина и Данилова.

Записки кн. Якова Петровича Шаховскаго (1705—1772), доведенныея до 1766 г., интересны какъ содержаніемъ, такъ и добroтою правственнаго впечатлѣнія. Въ періодъ сороколѣтней службы своей, онъ имѣлъ сношенія съ важнѣйшими людьми временѣ Анны и Елисаветы: Бирономъ, Волынскимъ, Минихомъ, Головкинымъ, Шуваловыми, которые, и въ славѣ и въ паденіи, обстоятельно изображены его разсказомъ. Онъ не только былъ свидѣテлемъ придворныхъ перемѣнъ и государственныхъ событий, но и самъ участвовалъ въ важныхъ дѣлахъ духовнаго и гражданскаго вѣдомства, по званію оберъ-прокурора синода и оберъ-прокурора сената: подавалъ проекты, останавливалъ злоупотребленія, заботился о справедливѣйшемъ ходѣ администраціи. Нравственное впечатлѣніе Записокъ производится благороднымъ образомъ мыслей и дѣйствій ихъ автора, для которого совѣсть и гражданскій долгъ служать главнѣйшимъ основами жизни. Будучи отъ природы «неробкаго духа», Шаховской еще болѣе укрепилъ его строгими правилами воспитанія—стыдиться всего дурнаго, всему предпочитать доброѣтель и справедливость, твердо слѣдовать примѣру людей, оставившихъ по себѣ похвальную память. Нравственные внушенія принесли свои плоды: Шаховской не измѣнялъ правѣ во все время своего служебнаго поприща, о которомъ говорить открыто, съ сознаніемъ его достоинства. Не взирая на лица, не соблазняясь годами, онъ думалъ единственно о пользѣ отечества, о точномъ исполненіи законовъ. Неподкупный патріотизмъ и уваженіе къ законности нажили ему многихъ враговъ: по неудовольствію съ гр. Петромъ Ивановичемъ Шуваловымъ, сильнымъ вельможею при дворѣ Елисаветы, онъ незаслуженно подпалъ гнѣву императрицы, но изъ всѣхъ невзгодъ вышелъ чистымъ, съ спокойствіемъ и ровностію духа, отличающими достойнаго человѣка.

Большая часть сухихъ и краткихъ Записокъ Нашокина (1707—1761) относится также къ царствованію Елисаветы. Онъ отмѣчалъ въ нихъ «достопамятные слушанъ», которые самъ видѣлъ или о которыхъ дошли до него слухи. Иногда приводятся выписки изъ книгъ о замѣчательныхъ событияхъ, наприм.: о поимѣи сирены въ

тета, 2 ч. (1855); о Барсовѣ еще въ 4 т. Исторіи Рос. Академіи, М. Сухом-
линнова (1878). Снотенія Петра съ Лейбцицемъ въ 1 т. Изслѣдованія Пекарскаго:
Наука и лит. при Петрѣ (гл. 2). О самомъ Шуваловѣ см.: Жизнь Шувалова,
лисанная племянникомъ его, кн. Θ. Н. Голицынымъ (Москв. 1853, № 6); Блаз-
гардное воспоминаніе о Шуваловѣ, рѣчь проф. С. Соловьева, 12 января 1855;
И. И. Шуваловъ, г. Бартенева (Рус. Бесѣда, 1857, № 1).

— 112 —

Ютлалдіп, о смерти профессора Рихмана, убитаго молнією во время опитовъ надъ грозовымъ электричествомъ. Послѣдняя статья достойна вниманія, какъ свидѣтельство чувствъ, возбужденныхъ печальной кончиной естествопsyтателя между людьми малообразованными, хотя и любившими чтеніе. Въ то время, какъ Ломоносовъ, въ письмѣ къ Шувалову, скорбить объ участи своего совтарища по академіи и его семейства, боясь, чтобъ этотъ случай не былъ перетолкованъ противъ любезныхъ ему наукъ, разсказъ Нащокина отзывается не только неуважеліемъ къ опаснымъ трудамъ ученаго, но даже насмѣшкою надъ ними. Судьбу Рихмана, «старавшагося машпною удержать громъ и молнію», Нащокинъ сравниваетъ съ судьбою Эсхила, который также погибъ «чрезъ астрономію, когда сидѣлъ внѣ града на открытомъ мѣстѣ и когда орелъ, принявъ его лысую голову за камень, опустилъ на нее пойманную черепаху». Такимъ образомъ «вымышелъ Рихмана, какъ и греческій трагикъ, получилъ нечаянный конецъ», заключаетъ авторъ Записокъ, принадлежавшій, какъ надобно полагать, къ числу тѣхъ грамотниковъ, которыхъ разумѣлъ Ломоносовъ, говоря о согласіи вѣры съ наукой.

Для исторіи нравовъ въ царствованіе Анны и Елисаветы очень важны «Записки артиллеріи маіора Данилова (1722—1790)», писаныя имъ въ 1771 г. Семи лѣтъ посадили его за азбуку: слѣд. ученіе его относится ко времени Петра II и Анны. Авторъ обстоятельно знакомить съ характеромъ этого ученія, состоявшаго въ механическомъ затверживаліи уроковъ. Первымъ наставникомъ его былъ пономарь Филиппъ Брудастый—типъ старинныхъ дидаскаловъ, вооруженныхъ розгой, въ которой они видѣли единственное образовательное средство. Потомъ Даниловъ поселился въ домѣ тетки своей, Матрены Петровны, и продолжалъ «словесное ученіе, состоявшее изъ двухъ книгъ: Часослова и Псалтши», подъ надзоромъ дворового человѣка, который соединялъ въ своемъ ляцѣ должности наставника и компаньона. Тетка была въ своемъ родѣ Простакова. Портретъ ея стоитъ комическаго характера: «Она грамотѣ не знала; только всякій день, разогнувъ большую книгу на столѣ, акаэистъ Богородицѣ всѣмъ въ слухъ громко читала. Вдова охотница великая была кушать у себя за столомъ щи съ бараньной; только, признаюсь, сколько времени у ней я ни жилъ, не помню того, чтобъ прошелъ хотя одинъ день безъ драки: какъ скоро она примется свои щи любимыя за столомъ кушать, то кухарку, которая готовила тѣ щи, притаща люди въ ту горницу, гдѣ мы объѣдаемъ, положатъ на полъ и станутъ сѣчь батожьемъ немилосердно, и потуда сѣкутъ и кухарга гречитъ, пока не пере-

— 113 —

станетъ вдова щи кушать; это такъ ужъ введено было во всегдаш-
нее обликованіе, видно для хорошаго аппетиту». Въ родномъ пле-
мянникѣ Матрены Петровны, товарищѣ Данилова по ученію, го-
товился своего рода Митрофанъ (лице въ комедіи «Недоросль»):
не онъ былъ наказываемъ за проступки, а Даниловъ и челяди-
нецъ-учитель, въ страхъ прописывшемуся. Однажды, послѣ такой
шемяковской расправы, вдова, поцѣловавъ своего родного племян-
ника, сказала ему: «чаятельно ты, Иванушка, давча испугался,
когда сѣкли твоихъ товарищей; не бойся, голубчикъ, я тебя ни-
когда сѣчь не стану». Интересно также изображены въ «Запис-
кахъ» гр. Петръ Иванович ІІ Шуваловъ и жена его.

§ 16. Василій Григоровичъ (1702—1747), болѣе известный подъ
именемъ «Барскаго», по волынскому городу Бару, гдѣ жили его
предки, служить образцомъ самаго усерднаго пилигримства. Полу-
чивъ образованіе въ аладеміяхъ Кіевской и Львовской, онъ изъ
Львова отправился (1723) на востокъ для обозрѣнія св. мѣстъ.
Послѣ десятиплѣтняго странствованія по Италіи, Греціи, Пале-
стинѣ, Египту и Аравіи, принялъ монашество въ Дамаскѣ и по
собственному его желанію уволенъ для продолженія наукъ на
островъ Патмосъ, гдѣ пробылъ шесть лѣтъ. Около года занимался
на Аөонѣ описаніемъ монастырей и другихъ достопримѣчатель-
ностей. Отсюда ходилъ въ греческія области и потомъ черезъ
Царьградъ воротился въ отечество. Во время своего путешествія
Григоровичъ часто мѣнялъ свою фамилию, называясь то «Барскимъ»,
то «Кіевскимъ» по родинѣ, то «Плакою» по гречески, или «Аль-
бовымъ» по латинѣ, отъ фамиліи Бѣляевъ. Записки его изданы
въ 1778 г. литераторомъ Рубаномъ, подъ заглавіемъ: «Пѣшеходца
Василія Григоровича Барскаго-Плаки-Албова, уроженца кіевскаго,
монаха антіохійскаго, путешествіе къ св. мѣстамъ, въ Европѣ,
Азіи и Африкѣ находящимся, предприятое въ 1723 и оконченное
въ 1747 г.». Самая значительная часть ихъ посвящена описанію
горы Аөонской. Въ XVIII в. онъ служили для многихъ классовъ
публики такимъ же интереснымъ чтеніемъ, какимъ для древне-
русскаго періода служило «Хожденіе Даніила». Онъ долгое время
оставались рукописными. Списки ихъ особенно были распростра-
нены въ Малороссіи и сопредѣльныхъ съ нею губерніяхъ. Напе-
чатанныя по порученію и на поживеніи Потемкина, онъ писалъ
потомъ нѣсколько изданій. Успѣхі ихъ объясняется теплымъ чув-
ствомъ вѣры, которое не покпдало странника среди всѣхъ опасно-
стей и лишеній, интересомъ содержанія и безпристрастіемъ раз-
сказа. Иностранны, посвящавшие Палестину и другія святыхъ мѣста,
ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

8

— 114 —

или вовсе умалчивали о православномъ богослуженіп, или отзывались о вемъ недоброжелательно, выхваляя только своихъ одновремцевъ. Григоровичъ же, по замѣчанію издателя его Записокъ, «и собственныхъ слабостей не скрываетъ, и доброе у чужеземцевъ хвалить, и чудесъ не опровергаетъ, и суевѣріемъ своей совѣсти не помрачаетъ».

§ 17. Разсматривая похвальныя оды Ломоносова, мы опредѣлили характеръ духовнаго ораторства при Елисаветѣ. Къ именамъ Амвросія Юшкевича, Кирилла Флоринскаго иilitrія Сѣченова надобно присоединить еще для псковскаго епископа, Гедеона Криновскаго (1726—1763). Лучшее пзъ его словъ произнесено по случаю лиссабонскаго землетрясенія (1755). Пораженные грознымъ событиемъ, современные философы и богословы смотрѣли на него съ разныхъ точекъ зрѣнія. Вольтеръ написалъ дидактическую поэму: «Разрушеніе Лиссабона», въ которой отвергаетъ оптимизмъ, распространенный англійскими мыслителями и изложенный Попомъ въ «Опытѣ о человѣкѣ». Проповѣдник слова Божія взглянулъ на ужасы природы въ духѣ религіознаго ученія. Различныя бѣдствія, равно какъ и всѣ другія явленія въ жизни человѣка и вещественнаго міра, имѣютъ источникомъ не естество (какъ думала школа французскихъ энциклопедистовъ), а противо-христіанское поведеніе наше: такова тэма слова. Криновскій, подобно Златоусту, объятъ страхомъ не ради землетрясенія, а ради вины землетрясенія; онъ боптся не того, что разрушаются города и гибнутъ ихъ жители, а того, что Богъ гнѣвается на землю: ибо вина землетрясеній есть гнѣвъ Божій, а вина гнѣва Божія—наши грѣхи. Отъ картыны современныхъ бѣдствій ораторъ переходитъ гъ мысли о страшномъ судѣ, которому они какъ бы служатъ предвѣстниками.

§ 18. Первымъ учено-литературнымъ журналомъ въ Россіи были «Ежемѣсячныя сочиненія, къ пользѣ и увеселенію служащія» (1755–1764) (¹). Поводомъ къ его позданію служило предложеніе академика Миллера, извѣстнаго своими важными трудами по русской исторіи. Въ этомъ предложеніи академической конференціи объяснялось, что издаваемыя академіею на русскомъ языке «Содержанія ученыхъ разсужденій», по своей спеціальности, приносять незначительную пользу только части русской публики и что большинству любознательныхъ читателей нужно другое, полное и всес

1) Такъ назывался онъ въ первые три года изданія (1755—1757); потомъ (1758—1762) «Сочиненія и переводы, къ пользѣ и увеселенію служащія» наконецъ (1763—1764) «Ежемѣсячныя сочиненія и извѣстія о ученыхъ дѣлахъ».

— 115 —

стороннее, периодическое издание, которое доставляло бы имъ пищу для ума и средства къ дальнѣйшему саморазвитію. Академія согласилась съ мыслію Миллера и возложила на него редакцію.

Самое названіе журнала показываетъ, что онъ наполнялся статьями серьезнаго и легкаго содержанія, по образцу иностранныхъ повременныхъ изданий, которые старались соединять полезное съ иріятнымъ: въ Гамбургѣ, Ганноверѣ и другихъ мѣстахъ также выходили «сочиненія, къ пользѣ и увеселенію служащія». Программа Миллерова ежемѣсячно обстоятельно изложена въ «предуѣдомленіп». «Мы будемъ», говорятъ издатель, «предлагать вся-гія сочиненія, какія только обществу полезны быть могутъ, а именно: не одни только разсужденія о собственно такъ называ-мыхъ наукахъ, но и такія, которые въ экономіи, въ гупечествѣ, въ рудокопныхъ дѣлахъ, въ мануфактурахъ; въ механическихъ рукодѣліяхъ, въ архитектурѣ, въ музыкѣ, въ жпописномъ и рѣзномъ художествахъ и въ прочихъ какое ни есть новое изобрѣтеніе показываютъ пли къ поправленію чего-нибудь поводъ подать могутъ... Одни токо мѣ сочиненія выключены, кои ради глубокаго пхъ смысла не всѣмъ ясны и вразумительны бываютъ; ибо мы за правѣло себѣ приняли писать такимъ образомъ, чтобъ всякій, какого бы кто званія или понятія ни былъ, могъ разумѣть предлагаемыя матеріи... Стихотворческія сочиненія принимаемъ мы напаче для того, что въ нихъ многое весьма сильнѣе и пріятнѣе изображается, нежели простымъ слогомъ; къ тому жъ мы за должность свою признаваемъ писать не токо для пользы, но и для увеселенія читателей... Есть еще другія піитическія сочиненія, которые не требуютъ, чтобъ написаны были стихами, а именно: правоучительныя притчи, спы, повѣсти и подобныя тому описанія. Изображенные такимъ простымъ слогомъ піитическія вымышленія не меньше полезны, коль и пріятны: того ради намѣрены мы временемъ сообщать и такія сочиненія, а притомъ чаемъ, что и переводы всякихъ полезныхъ и пріятныхъ матерій, взятыхъ изъ иностранныхъ книгъ, не непріятны будутъ читателямъ». Эти слова знакомятъ насъ съ пѣлью, направленіемъ и составомъ «Ежемѣсячныхъ сочиненій». Мы узнаемъ, что рядомъ съ оригинальным статьямъ они предлагали и переводы, которые въ то время, при незначительномъ еще развѣтіи нашей литературы и науки, имѣли гораздо большее значеніе, чѣмъ теперь; что тѣ и другія статьи должны были отличаться общедоступнымъ пзложеніемъ; что хотя онѣ не группировались на отдѣлы, какъ въ журналахъ позднѣйшей эпохи, а печатались одна за другою, безъ всякой заранѣе опредѣленной классификаціи, однакожъ могутъ быть сведены къ

*

— 116 —

тремъ разрядамъ: а) на первомъ планѣ стояли сочиненія учения, собственно къ пользовѣ служащія; б) за ними слѣдовали стихотворенія, служащія для увеселенія читателей; в) средину между тѣми и другими занимали статьи полезно-увереніельныя, то есть «изображения простымъ словомъ читательныя вымышленія». Послѣдніе два отдѣла составляли литературный элементъ журнала, уступавшій въ объемъ и достовѣствѣ элементу ученому, которому посвящался первый отдѣлъ.

Въ ряду статей первого отдѣла, относящихся ко всемъ отраслямъ знамія, главное мѣсто отведено исторіи нашего отечества. Тверко убѣжденный, что все русское должно быть интересно для Русскихъ, Миллеръ пренумерительно заботился о такихъ сочиненіяхъ, которые имѣть предметомъ прошлое и настоящее Россіи: ея исторію, географію и статистику. На страницахъ его журнала встрѣчаемъ критическія изслѣдования объ отдѣльныхъ вопросахъ исторіи и опыты прагматическаго изложенія событий; сочиненія, обнимающія исторію всей Россіи п историческія монографіі ея областей или городовъ; описаніе политическаго состоянія государства, или внутренняго бита нашихъ предковъ и т. п. Напольшая часть трудовъ по этимъ предметамъ принадлежитъ самому издателю. Таковы, напримѣръ: «о лѣтонисп Нестора п ея продолжателяхъ», «о началѣ и пропسхожденіп казаковъ», «извѣстія о запорожскихъ казакахъ», «опытъ новѣйшей исторіи о Россіи», «краткое извѣстіе о началѣ Новгорода и о пропсхожденіп россійскаго народа», нѣсколько главъ «Сибирской исторіп». Назначая свое изданіе не для спеціалистовъ, а для массы читателей, Миллеръ необходимо долженъ былъ заботиться о томъ, чтобы учения статьи выходили общезаписательными по содержанію и простыми по формѣ. Онъ имѣли цѣлю не столько обогащеніе пауки новыми свѣдѣніями и открытиями, сколько распространеніе въ средѣ общества тѣхъ писать, которая уже были доказаны и приняты ученимъ міромѣ. Поэтому спеціальныя п сухія изслѣдованія не могли найти себѣ мѣста въ «Ежемѣсячныхъ сочиненіяхъ». Исключеніе изъ этого правила было допущено только для изслѣдованій о прежней судьбѣ и современномъ бытѣ Россіи. Здѣсь, ради важности предмета, извинылись спеціальность содержанія и сухость изложенія. Къ первому же отдѣлу журнала слѣдуетъ причислить статьи критическія и библиографическія, которые Миллеръ помѣщалъ подъ именемъ «извѣстій о ученыхъ дѣлахъ» п которая занимаютъ въ себѣ обзоры замѣчательнѣйшихъ книгъ, иностранныхъ и русскихъ.

По второму отдѣлу «Ежемѣсячныхъ сочиненій» главными со

— 117 —

трудниками Миллера были Ломоносовъ, Сумароковъ, Херасковъ и другие известные писатели того времени. Ихъ то разумѣло «предусть домленіе», объявляя, что «такіе стихотворцы, какихъ Россія пынѣ имѣетъ, достойны, чтобъ потомкамъ въ примѣръ поставлены были». Большую часть стихотвореній доставилъ Сумароковъ.

Отдѣль полезно - увеселительныхъ сочиненій соответствовалъ тому, чю въ современныхъ журналахъ известно подъ именемъ беллетристины. Онъ наполнялся не романами и повѣстями, представляющими художественное изображеніе действительности, а статьями дидактическаго направлѣя, посвященными развитію нравственно-философскихъ идей, преподъявлѣніемъ въ аллегорической формѣ, т. е. въ формѣ словъ, притчѣ, сказокъ и т. п. Нѣкоторыя статьи даже озаглавлены словомъ «аллегорія». Дидактизмъ господствовалъ въ европейской словесности XVIII в. и всего болѣе выразился особымъ видомъ сатиры, которая только своимъ вышнимъ видомъ относилась къ литературнымъ произведениямъ, а по содержанію входила въ область наукъ. Эта сатира имѣла цѣлую преслѣдовать не только особенные недостатки известной страны въ известную эпоху, а пороки и слабости общечеловѣческіе, существующіе во всѣ времена и у всѣхъ народовъ. Характеръ ся нѣ сколько опредѣляется самыми заглавіями статей, наприм.: «сонъ о порокахъ и жалобахъ человѣческихъ», «разговоръ между любовью и разумомъ», «сонъ о роскошіи», «о благоразуміи», «о людяхъ, обѣщаній своихъ не исполняющихъ», и пр. За подобными «півтическими вымышленіями» Миллеръ обращался къ иностраннымъ источникамъ. Английские журнали: «Говорунъ», «Зритель» и «Опелунъ», издававшіеся Стилемъ и Аддисономъ, доставили ему значительное количество материаловъ. Оригинальныхъ статей въ третьемъ отдѣлѣ немного. Знаменитый Суворовъ сочинилъ для него два разговора въ царствѣ мертвыхъ: одинъ, между Кортецомъ и Монтезумой, доказываетъ, что героямъ потребны благость и милосердіе; другой, между Александромъ Великимъ и Геростратомъ, различаетъ истинную любовь къ славѣ и простое желаніе известности.

Миллеръ выполнилъ свою журнальную программу съ умомъ, зланіемъ дѣла и крайнею добросовѣстностію. «Ежемѣсячныя сочиненія» имѣли большой успѣхъ: они совершенно пришлись по вкусу публики, удовлетворяя действительнымъ ея потребностямъ, и потому публика читала ихъ съ жадностью, какъ свидѣтельствуетъ митрополитъ Евгеній. Отражая въ себѣ до нѣ которой степени все состояніе тогдашней словесности, иностранной и оте-

— 118 —

чественной, или передавали любознательнымъ людямъ множество
полезныхъ свѣдѣній по всѣмъ отраслямъ наукъ. Нѣкоторые из-
слѣдованія, помѣщенныя въ первомъ ихъ отдѣлѣ, сохраняютъ
цѣну и въ настоящее время.

Съ 1756 г. при московскомъ университетѣ началось изданіе
«Московскихъ Вѣдомостей». Первыми редакторами ихъ были Но-
повскій и Баровъ. Онѣ содержали въ себѣ извѣстія о замѣча-
тельныхъ событияхъ въ Россіи и западной Европѣ, о промышлен-
ной и общественной жизни въ Московѣ. Черезъ нихъ, какъ черезъ
свой органъ, университетъ знакомилъ публику со всѣми новостями
гасательно курсовъ ученія, профессоровъ, студентовъ и агадели-
ческихъ торжествъ. Впрочемъ, въ первая семъ лѣтъ своего суще-
стованія (1755—1762), Московскія Вѣдомости изѣли чисто-оффи-
ціальный характеръ. Литературныхъ статей въ нихъ почти не
было.—Подражая Миллеру, Сумароковъ, въ 1759 г., пиздавалъ еже-
мѣсячникъ, подъ названіемъ: «Трудолюбивая Пчела». Большая
часть статей, здѣсь помѣщенныхъ, принадлежитъ самому издателю.
Въ то время литераторъ, принцмавшій на себя изданіе журнала,
долженъ былъ нести действительную, а не номинальную отвѣт-
ственность передъ публикой. При маломъ числѣ писущихъ, онъ
пе всегда могъ расчитывать на стороннюю помощь и часто одинъ
несъ бремя журнальной работы. Поэтому неудивительно читать
въ примѣчаніи къ майской книге Трудолюбовой Пчела: «весь
сей мѣсяцъ сочиненія Александра Сумарокова». Лучшую часть
журнала, вообще слабаго, составляли прозанческія статьи пэда-
теля, принадлежащія къ области сатири, которая измѣетъ предмет-
томъ не общечеловѣческіе недостатки, какъ въ «Ежемѣсячныхъ
сочиненіяхъ», а недостатки современного русскаго общества. Со-
трудники Сумарокова доставляли ему препятственію переводов
съ древнихъ языковъ: изъ Горадія, Овидія, Ливія, Лукана, Лу-
кіяна, Ксенофонта, Віона. Переведено также нѣсколько статей изъ
англійскаго «смотрителя» (т. е. Адисонова Зрителя).—Между дру-
гими журналами, выходившими въ 1759—63 г. г., папболѣ замѣ-
чателенъ журналъ Рейхеля, профессора московскаго университета:
«Собраніе лучшихъ сочиненій къ распространенню знанія и къ
прозведенію удовольствія, выходившій въ 1762 г., по книге
черезъ каждые три мѣсяца. Уже самое названіе сборника даетъ
знать, что издатель его намѣревался слѣдовать по пути, указан-
ному Миллеромъ, т. е. соединять въ своемъ изданіи полезное съ
приятнымъ. Намѣріемъ его было передать на русскій языкъ
лучшія иностранныя сочиненія по физикѣ, экономіи, правоученію,
политической и ученой исторіи. Особенно заботился онъ о тѣхъ

— 119 —

читателяхъ, «которые не имѣютъ склонности къ глубокомысленнымъ разсужденіямъ». Переводчиками были студенты московскаго університета, между которыми перѣдко встрѣчается имя Фонъ-Визина (¹).

§ 19. Литература времени Екатерины II, сохраняя, по формѣ, ложнополисческое направленіе, данное ея Ломоносовымъ, въ тоже время, по содержанію, становится органомъ просвѣтительныхъ идей и стремленій XVIII вѣка, которыми интересовались всѣ мыслящіе и образованные люди и которые стали выражаться еще въ царствованіе Елисаветы, какъ это мы видѣли, говоря о трагедіяхъ Сумарокова. Такимъ образомъ двоякое влияние французской литературы на нашу, начавшееся въ сороковыхъ годахъ прошлаго столѣтія (влияние по формѣ и по образу мыслей) со вступленія на престолъ Екатерины II принпаетъ большую сплу и большіе размѣры. Сама Императрица подала тому примѣры свомъ сочиненіями, изъ коихъ «Наказъ» стоитъ на первомъ планѣ, излагая начала, выработанныя современною наукою. Къ нему примыкаютъ другія ея произведения, связанныя съ примѣтъ между собою согласіемъ основныхъ воззрѣній. Нервымъ дѣломъ Екатерины, по ея вступленіи на престолъ, было даровать Россіи новую, организацию систему законовъ. Чтобы узнать истины нужды народа, она повелѣла учредить въ Москвѣ комиссію изъ депутатовъ отъ всѣхъ звалій и сословій, для сочиненія проекта новаго уложения. Въ руководство же комиссіи при ея работахъ написала инструкцию или «Наказъ», заключающий въ себѣ положенія, на которыхъ долженствовала воздвигнуться законодательная система. Содержаніе его занимствовано изъ Монгоскье («о духѣ законовъ») и Бекаріи («о преступленіяхъ и наказаніяхъ»). Оно отвѣчало современной потребности — примѣшить къ законамъ начала истины и человѣкоболія. Карамзинъ, въ похвальномъ словѣ Екатеринѣ, опредѣляетъ характеръ ея царствованія такими словами: «Екатерина уважала въ подданномъ санъ человѣка, нравственнаго существа, созданиаго для счастія въ гражданской жизни. Петръ I возвысилъ насъ на степень образованныхъ людей; Екатерина хотѣла обходиться съ нами, какъ съ людьми образованными». Въ малфестѣ «объ учрежденіи комиссіи для сочиненія проекта новаго уложения»

¹) «Очерки русской журналистики, В. Милошина» (Современные 1851 г., т.т. XXV и XXVI); «Редакторъ, сотрудники и цензура въ русскомъ журналѣ 1755—1764 г.г., П. Пекарскаго» (въ приложеніи къ XII т. Записокъ Ак. Н., 1857); Историческое розысканіе о рус. повременномъ изданіяхъ и сборникахъ за 1703—1802 г., А. Неустроева (1874).

— 120 —

кія» она объявила желаніе — видѣть русскій народъ столько до-
вольнымъ пі счастливымъ, сколько далеко человѣческое довольство
пі счастіе простираться могутъ. «Наказъ», данный ею комиссін,
поставляетъ предметомъ самодержавія — напрозвозможно большее благо
Россіі: «Мы думаемъ пі за славу себѣ вмѣнлемъ сказать, что Мы
сотворены для нашего парода. Боже сохрани, чтобы былъ какой
народъ больше процвѣтальнѣе на землѣ».

Но возможное совершенство гражданскаго благоденствія суще-
ствуетъ только при народной нравственности. Только тотъ народъ
имѣетъ право имъ пользоваться и дѣйствительно пользуется, въ
которомъ развито чувство долга, законности, справедливости, ко-
торый свои дѣйствія уполнѣяетъ отъ зла, какъ источника бѣдствій,
пі направляетъ къ добру, убѣжденный въ его необходимости для
счастія. Чтобы нравственно возвысить народъ, надобно ему дать
надеждащее воспитаніе. Императрица въ этомъ пункѣ, равно
какъ и во многихъ другихъ, держится ученія Монテскье и Век-
каріи. Слѣдуя первою, «Наказъ» говорить, что «правила воспи-
танія суть первыя основанія, приготовляющія насъ быть гражда-
нами»; слѣду второму, онъ видитъ въ воспитаніи самое надеж-
ное, хотя и самое трудное средство не только отвращать людей
отъ преступленій, но и дѣлать ихъ лучшими. Требованіе совре-
менной философіи — замѣнить многосложныя и традиціонныя по-
сталаorenія, управлявшія обществомъ, простыми, здравыми прави-
лами, изълеченными изъ природы человѣка, легко въ основаніе пі
новой педагогической системы. Авторитетами въ ея области были
Локкъ и Руссо. Воспитаніе, устроенное по ихъ руководству, слу-
жило рациональной отмѣной прежняго, перевоспитаніемъ. Оно дол-
женствовало произвести полную реформу общества, создать «новую
породу людей».

Мысль о созданіи новой породы людей сило воспитанія обра-
щалась въ кругу физиократовъ. Ке ne смотрить на общественное
воспитаніе, какъ на единственное средство противъ злоупотре-
бленій: послѣдняи невозможны, если нація просвѣщена. Государ-
ство, по ученію физиократовъ, обязано не только управлять на-
родомъ, но и давать ему извѣстный видъ, не только преобразо-
вывать людей, но и измѣнять ихъ. Воспитывал гражданъ,
оно можетъ дѣлать изъ нихъ все, что ему угодно. Этотъ взглядъ
подробнѣе развить французскимъ министромъ Тюрго въ запискѣ
его, поданной Людовинку XVI (1775). Пораженный печальнымъ
состояніемъ современной жизни, Тюрго полагаетъ корень зла въ
отсутствіи плотнаго государственнаго состава. Общество состоятъ
изъ различныхъ классовъ, дурно между собою связанныхъ. Каж-

— 121 —

дый занятъ только собственнымъ интересомъ, нило не выполняетъ
своихъ обязанностей, не знаетъ своихъ отношеній къ другимъ.
Чтобы уничтожить духъ разтелдиненія и безурадиціи, замѣнивъ
его духомъ порядка и единства, необходимо направить силы на-
ціи къ общему благу, силотнить всѣ части государства по опре-
дѣленному плану, такъ чтобы отдѣльные граждане были крѣпко
привязаны къ семейству, семейства къ деревни или городу, города
и деревни къ обругамъ, округи къ провинціямъ, провинціи къ цѣлому
государству. Налучшее для этого средство — новая, централизован-
ная система воспитанія. Тюрго предлагаетъ учредить «советъ народ-
наго образованія», который действовалъ бы въ одномъ духѣ и по
однимъ началамъ, и въ вѣдомствѣ котораго находились бы всѣ уче-
ния и учебныя заведенія, отъ академій до элементарныхъ школъ.
Въ томъ же духѣ слѣдуетъ составить учебныя руководства, чтобы
полученіе обязанностей гражданина, какъ члена семейства и вмѣстѣ
члена государства, было краеугольнымъ камнемъ для всѣхъ про-
чихъ знаний. Въ этомъ воспитательномъ механизме образуется
вниманіе на два коренные недостатка дотолѣ существовавшей не-
дагогической системы: во первыхъ, на развитіе специального образ-
зованія въ ущербѣ общему гражданскому ученію; во вторыхъ,
на отсутствіе нравственного элемента. Тюрго жалуется на сла-
бость той науки, которая излагаетъ общественные обязанности
человѣка. У насъ, говоритъ онъ, есть методы и учрежденія для
образованія геометровъ, физиковъ, живописцевъ, и нѣтъ ничего
подобнаго для образованія гражданъ. Всѣ успѣли нашіи стремятся
къ приготовленію ученыхъ. Не достигшіе этой цѣли оставляются
безъ вниманія и становятся инициатвами. Новая система воспитанія
должна образовать на всѣхъ ступеняхъ общества людей добродѣ-
тельныхъ и полезныхъ, души правдивыя, сердца чистыя, ревност-
ныхъ гражданъ. Но еще прежде Тюрго мыслящіе люди во Фран-
ціи поставляли на видъ недостатокъ общаго и нравственного эле-
мента въ образованіи, наче: недостатокъ воспитанія при много-
стороннемъ ученіи. Противъ него вооружался Дюгло (†1772), въ
Considérations sur les moeurs de ce siècle. Отзывъ его перефрази-
рованъ фонъ-Визиннымъ, въ «Письмахъ изъ Франціи»: «Воспитаніе
во Франціи ограничивается однимъ ученіемъ. Нѣтъ генеральнаго
плана воспитанія, и все юношество учится, а не воспитывается.
Главное стараніе прилагаютъ, чтобъ одинъ сталъ богословомъ,
другой живописцемъ, третій столяромъ; но чтобъ каждый изъ нихъ
сталъ человѣкомъ, того и на мысль не приходить».

Съ педагогическими воззрѣніями физико-математическій имѣть много сход-
наго генеральный планъ воспитанія, задуманный Екатериною. Оф-

— 122 —

ФИЦИАЛЬНОЕ ЕГО ИЗЛОЖЕНІЕ СОДЕРЖИТСЯ ЧАСТЬЮ ВЪ НАКАЗЬ (ВЪ СТАТЬЯ:
О ВОСПИТАНИИ) И ПОЛИЕ ВЪ ДОКЛАДАХЪ БЕЦКАГО (†1795), Президента
АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВЪ, КОТОРОМУ ЕЛИТЕРИНА ПОРУЧИЛА ВЫПОЛНИЕ
ВОСПИТАТЕЛЬНЫХЪ РЕФОРМЪ; НЕОФЦИАЛЬНОЕ — ВЪ ЛИТЕРАТУРНЫХЪ
ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ. ПОДОБНО ФИЗИОКРАТАМЪ, БЕЦКИЙ ПРИЗНАЕТЪ МОГУ-
ЩЕСТЬ ВОСПИТАНИЯ, КОТОРЫМЪ «ДАРУЕТСЯ НОВОЕ БЫТІЕ И ПРОИЗВО-
ДИТСЯ НОВЫЙ РОДЪ ПОДАННЫХЪ»; ПОДОБНО ИМЪ, ВОЗЛАГАЕТЪ НА ГО-
СУДАРСТЬ ОБЛАЗАННОСТЬ ВОСПИТЫВАТЬ НАРОДЪ; ПОДОБНО ИМЪ, ОТЪ
НОВОЙ ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМИ ЖДЕТЪ ПСКОРЕНЕНІЯ ДВУХЪ ГЛАВНЫЙ-
ШЫХЪ НЕДОСТАТКОВЪ ПРЕЖИЙ: ОДНОСТОРОННОСТИ СПЕЦИАЛЬНАГО ОБРА-
ЗОВАНИЯ И ПРЕНЕБРЖЕНІЯ НРВАТСТВЕННЫМЪ НАЧАЛОМЪ ПРИ РАЗВИТИИ
ЧЕЛОВѣСЧЕСКІХЪ СПОСОБНОСТЕЙ. НЕ СЛѣДУЕТЪ ОДНАКОЖЪ ЗАКЛЮЧАТЬ
ОТСЮДА, ЧТО БЕЦКИЙ ЗАПИСТВОВАЛЪ СВОИ ПОНАТІЯ У ФИЗИОКРАТОВЪ.
ЭТОГО НЕ МОГЛО БЫТЬ УЖЕ И ПОТОМУ, ЧТО ПЕРВЫЙ ДОКЛАДЪ БЕЦКАГО
О ВОСПИТАНИИ ЮНОНЕСТВА ОБОЕГО ПОЛА ОТНОСИТСЯ КЪ 1764 Г., СЛѣДОВ.
ПРЕДШЕСТВОВАЛЪ НЕ ТОЛЬКО ЗАПИСКЪ ТЮРГО, ПОДАННОЙ ВЪ 1775 Г.,
НО ДАЖЕ КНИГЪ ДЮЙМО, ИЗДАНОЙ ВЪ 1765 Г., И ТЪМЪ СОЧИНЕНИЯМЪ
ФРАНЦУЗСКИХЪ Экономистовъ, КОТОРЫЕ РАЗСУЖДАЮТЪ ОБЪ УСТРОЙСТВѣ
ЦЕНТРАЛЬНАГО, ВЫЗАГАГО НА СЕБЯ ПРАВИТЕЛЬСТВОМЪ ВОСПИТАНИЯ.
МЫ УКАЗАЛИ НА СХОДСТВО ПЕДАГОГИЧЕСКИХЪ ВОЗЗРѣШИЙ ВЪ ДВУХЪ РАЗЛИЧ-
НЫХЪ СТРАНАХЪ, КАКЪ НА ЗАМѣЧАТЕЛЬНЫЙ ФАКТЪ ОБЩАГО ПАВРОЕ-
НІЯ МЫСЛИВЪ ТОЙ СРЕДЬ ОБРАЗОВАННАГО ПЛАССА, КОТОРАЯ УСВОНОВАЛА
ФИЛОСОФИЧЕСКІЕ ВЗГЛЯДЫ XVIII В.

Правила воспитанія изложены Бецкимъ: въ упомянутомъ до-
кладѣ 1764 г.; въ разсужденіяхъ, служащихъ руководствомъ къ
новому уставу сухопутнаго кадетскаго корпуса (1766); въ крат-
котѣ наставленіи о воспитаніи дѣтей отъ рожденія ихъ до юно-
шества (1766), и въ генеральномъ планѣ воспитательнаго дома
(1763 и 1767). Всѣ эти работы, възóstѣ со многими другими поста-
новленіями, паданы отдѣльною книгою, въ 3 ч.: «Собраніе уче-
ждений и предписаний, касательно воспитанія въ Россиі обоего пола
благороднаго и мѣщанскаго юношества (1789—91)». Извлекаемъ
изъ нихъ сущность педагогическихъ реформъ.

Образованіе при Петрѣ и ближайшихъ его преемникахъ имѣло
свою задачею — усвоить европейскую цивилизацію на столько, на
сколько она была пригодна для матеріальныхъ потребностей государства.
Это было собственно «ученіе», т. е. приобрѣтеніе спеці-
альныхъ знаний, какъ средствъ для успешнаго отправленія той или
другой службы. Образованіе, въ исключительныхъ видахъ практи-
ческой пользы, не только страдало односторонностью, но оказалось
несостоятельнымъ даже въ своей ограниченной сферѣ. Недоста-
точнее его успешні объясняетъ Бецкій слѣдующимъ образомъ:

— 123 —

«Хотя съ давляго времени Россія имѣетъ академію и разныя учп-
лища, и много издержано на посылку юрошества въ чужіе краи
для обучения наукамъ и художествамъ; однакожъ мало получено
отъ того существительныхъ (существенныхъ) плодовъ. Причпопъ
этому не въ недостаткѣ способностей у русскаго человѣка: напро-
тивъ, провидѣніе щедро надѣлило его дарамп; а въ недостаткѣ
средствъ къ достиженію цѣли или въ выборѣ средствъ дурынъ.
Дворяне, отправленные за гранцу еще при Петрѣ І, скоро и
хорошо вучились тому, чему должны были вучиться; но по
возвращеніи въ отечество, увидѣвъ открытую имъ дорогу почестей,
за которыя они имѣли право по образованію, перестали зани-
маться науками. Другіе, взятые въ учебіе изъ простаго народа,
также оказали быстрѣе успѣхи, но потомъ еще скорѣе обратились
къ прежнему певѣжеству». Отъ вѣншняго усвоенія европейской
цвилизаціи произошла въ послѣдствіи другая односторонность:
въ замѣту стариннаго невѣжества, возникло невѣжество пнаго
рода—ложное, превратное образованіе. Удаляясь отъ простоты
своихъ предковъ, новое положеніе вмѣстѣ съ нею теряло и благо-
нравіе. Еще Кантемиръ вооружался противъ порововъ, соунтствую-
щихъ полуобразованности, и требовалъ истиннаго благородства,
честности, гражданскихъ заслугъ. На ихъ-то обратила випнаніе
Екатерина. Докладіи Бецкаго сѣтующія на упущеніе изъ випу нрав-
ственности—главнѣйшаго предмета педагогическихъ заботъ: «Онить
доказалъ, что одинъ только утраченный или просвѣщенный разумъ
не производить еще добраго, примаго гражданина; напротивъ,
онъ становится преднымъ для того, у кого съ юныхъ лѣтъ не
вкоренена въ сердце добродѣтель. Отъ небреженія нравственности,
отъ ежедневныхъ дурынъ примѣровъ привыкаетъ онъ къ мотовѣству,
своевольству, безчестному лакомству, непослушанію. При такомъ
недостаткѣ нравственнаго воспитанія напрасно ласкать себя ожи-
даніемъ истинныхъ успѣховъ въ наукахъ и искусствахъ».

Какимъ же образомъ уничтожить слѣдствія минимаго просвѣще-
нія, состоящаго въ одностороннемъ стремленіи къ европейской
цивилизаціи? Одно ученіе безсильно производить истинно-хорошихъ
людей, истинно полезныхъ гражданъ: кромѣ просвѣщенія ума
наукой, необходимо облагороженіе сердца. Необходимо поставить
на первомъ планѣ воспитаніе нравственное, посредствомъ котораго
знаніе не только соединяется съ добродѣтелью, но и подчиняется
Робродѣтели. Таково и было намѣреніе Екатерины: она хотѣла,
«чтобы съ изящнымъ разумомъ соединялось изящное сердце».
Руководствуясь Локкомъ, она хотѣла, чтобы молодой человѣкъ
выходилъ изъ школы или изъ родительскаго дома не столько-

— 124 —

ученимъ, сколько благовоспитаннымъ. Надлежащее воспитаніе
долженствовало быть всестороннимъ развитіемъ способностей чело-
вѣка—тѣлесныхъ, умственныхъ и правственныхъ, но такъ, чтобы
элементъ правственный (благоправіе) занималъ первое мѣсто.
Усѣхамъ въ науках, предпочталось хорошее поведеніе: въ
«Уставѣ академіи художествъ» предписано «наче всего разматри-
вать похвальное поведеніе и благоправіе учениковъ; «Разсужде-
нія, служащія руководствомъ къ новому уставу падетскаго кор-
пуса», объявляютъ, что главное памѣреніе при заведеніі учи-
лищъ — «не науки только и художества умножать въ народѣ, но
вкоренить въ сердѣ добродравіе». Тоже самое въ планѣ коммер-
ческаго учлищя (1772); первымъ и главнымъ предметомъ, съ
начала приема и до выпуска, — физическое и правственное, т. е.
приведеніе дѣтей въ твердость сложенія тѣлеснаго и направлѣніе
сердца и разума къ добродѣ tellі».

Воспитаніе, обязанное произвести «повую породу людой», не
достигнетъ своей цѣли (такъ разсуждать Бецкій), если дѣти оста-
нутся при породѣ старой—при своихъ родителяхъ, которые воспит-
ывались наче или не воспитывались иначе. Умъ прежняго
пополѣнія, зараженаго ложными повятами, и нерѣдко его дурная
правственность оказали бы предное вліяніе на поколѣе молодое.
Поэтому педагогическій планъ Бецкаго могъ быть исполненъ не
наче, какъ учрежденіемъ особыхъ воспитательныхъ учлищъ,
которыя прописаны бы дѣтей въ самомъ раннемъ возрастѣ и
удерживали бы ихъ до 18 или 20 лѣтъ, не допуская сообщеній
съ другими, такъ чтобы и съ облаживающими родственниками дѣти
могли видаться только въ назначенные дни и въ присутствіи над-
зирателей или назирательницъ. Обязанность начальства въ этихъ
«закрытыхъ воспитательныхъ заведеніяхъ» опредѣлялась характе-
ромъ новаго воспитанія. Оно должно было, по наставлению
«Напаза», «вседѣть въ юношество страхъ Божій, утверждать юные
сердца въ похвальныхъ сkelонностяхъ, пріучать ихъ къ основа-
тельнымъ и приличнымъ ихъ состоянію правиламъ, возбуждать въ
нихъ охоту къ трудолюбію, чтобы они страшились праздности,
какъ источника всякаго зла и заблужденія, научать пристойному
въ дѣлахъ и разговорахъ поведенію, учтвости, благопристойности,
соболѣзованію о бѣдныхъ, несчастныхъ, отвращенію отъ всякихъ
дерзостей; обучать домостройству, отвращать отъ мотовства,
вкоренять сkelонность къ опрятности и чистотѣ, однимъ словомъ—
наставлять всѣмъ добродѣ tellамъ и качествамъ, которая образуютъ
прымыхъ гражданъ, полезныхъ обществу членовъ, служащихъ ему
украшеніемъ».

— 125 —

Новое воспитание должно было произвести у насъ и среднее
сословие, или «людей третьего чиня», къ которому «Наказъ» при-
числяется: а) не дворянъ и не хлѣбопашцевъ, упражняющихся въ
художествахъ, наукахъ, мореплаваніи, торговля и ремеслахъ;
б) не дворянъ, вышедшихъ изъ воспитательныхъ домовъ и учи-
лицъ духовныхъ и свѣтскихъ; в) дѣтей приказныхъ. Бецкій,
указавъ малую пользу отъ образования людей, взятыхъ изъ «под-
лости» (простаго званія), прибавляетъ: «отъ сего и людей такого
состоянія, которое въ другихъ мѣстахъ третьимъ чиномъ или
срединмъ называйтъ, Россія до сего времени и произвести не
могла». Въ видахъ образования этого сословія учреждены были
при кадетскомъ корпусѣ и при академіи художествъ воспитатель-
ны мѣщанскія учливища. Воспитании и пхъ, равно какъ папомцы
воспитательнаго дома и коммерческаго учливища, отличные по
благонравію и усилиямъ, получали потомственную свободу. По
новоду званія, къ которому должно готовить папомцевъ воспита-
тельнаго дома, Бецкій говоритъ: «Извѣстно, что въ государствѣ
(русскомъ) два чина только установлены: дворяне и грѣпостные;
но какъ по привилегіямъ, жалованымъ сему учреждению, воспит-
ании и потомки ихъ вольными пребудутъ, то они слѣдова-
тельно составятъ третій чинъ въ государствѣ».

Устройство новаго воспитанія, какъ основа общественному благо-
годенствію, составляло, по мнѣнію современниковъ, высшую сте-
пень въ развитіи нашей гражданственности. Правительство и
образованные люди сознавали его важность. Это сознавіе выра-
жено обращеніемъ Бецкаго къ Екатеринѣ, въ генеральномъ папѣ
воспитательнаго дома: «Петръ Великий создалъ въ Россіи людей;
Ваше Величество влагаете въ нихъ душі». Тоже самое сказано
Сумароковымъ въ «Надписи къ статутѣ Петра I»:

Петръ далъ намъ бытіе, Екатерина душу,

и Херасковымъ, въ эпилогѣ къ повѣсти «Нума»:

Почтенья къ тѣмъ святымъ словамъ я вѣкъ не рушу:

Петръ Россамъ далъ тѣла, Екатерина душу.

Обширный планъ воспитанія по указаннымъ идеямъ началъ
приводиться въ исполненіе учрежденіемъ новыхъ учливищъ и пре-
образованіемъ прежнихъ. Въ Петербургѣ основано было воспита-
тельное общество для благородныхъ дѣвицъ при восресенскомъ
(смольномъ) монастырѣ (1764) и при немъ такое же общество для
дѣвицъ мѣщанскаго сословія (1765); преобразованны: академія худо-
жествъ, при которой учреждено воспитательное учлище для мѣ-
щанъ (1764), и сухопутный кадетскій корпусъ (1766), при кото-

— 126 —

ромъ тагже учреждено учлище для образованія мѣщанскихъ дѣ-
тей (1772). Въ Москвѣ учлища Екатеринское (1764) и Ком-
мерческое (1772). Помощникъ Бецкаго былъ профессоръ Барсовъ:
имъ написалъ уставъ воспитательнаго дома, учрежденнаго въ
Москвѣ (1763) по образцу уставовъ воспитательныхъ домовъ въ
Голландіи, Франціи и Италіи, которые видѣлъ Бецкій во время
своего путешествія.

Но такъ какъ намѣреніе правительства основать заприты воспитательныя учлища во гсѣхъ важнѣшихъ городахъ Россіи не могло осуществляться за недостаткомъ денежныхъ средствъ и нужнаго числа наставниковъ, то въ послѣдствіи прибѣгли къ учрежденію «народныхъ учлищъ». Это были не воспитательныя, а учебныя заведенія, хотя они отершivalись на однихъ и тѣхъ же началахъ съ первыми. И тамъ и здѣсь пеходною точкою служили понятія, что въ воспитаніи юношества заключается еднинственное средство для утвержденія гражданскаго счастія; что воспитаніе, просвѣщая разумъ, украшаетъ душу и, склоняя волю къ добру, дѣлаетъ человѣка благонравнымъ; что сѣмена полезныхъ знаний необходимо насаждать въ сердцахъ отроковъ съ младенчества, дабы они въ юношествѣ возрасли, а въ возрастѣ мужества созрѣли и припосили обществу достойный плодъ. Особая комиссія (1782) сочинила иланъ народныхъ учлищъ, пріискала преподавателей, составила учебныя руководства. Уставъ, ею позданный (1786), образуетъ первый периодъ въ исторіи учебныхъ заведеній, подвѣдомственныхъ министерству народнаго просвѣщенія. Народныя учлища были двухъ родовъ: «главныя», или «четырехлассныя», и «малыя», или «двуклассныя». Первия находились въ губернскихъ городахъ; втория въ уѣздныхъ. Для подготовки учителей была назначена учительская семинарія, въ Петербургѣ. Устройствомъ учебной части занимался препмущественно Янковичъ де Миріево (1741—1814), родомъ сербъ, бывшій директоромъ темесварскихъ учлищъ п вызванный въ Россію, по рекомендаціи Юсифа II.

§ 20. Начала новаго воспитанія, указання одною статьюю
«Наказа» п «добладам» Бецкаго, подробнѣе раскрыты педагоги-
ческими сочиненіями самой пмператрицы, изъ которыхъ одни содер-
жать въ себѣ ел понятія о воспитаніи, а другія, согласно этимъ
понятіямъ, лаютъ матеріалъ для дѣтскаго чтенія. Къ первому роду
соединеній относится «Инструментъ кн. Н. И. Салтыкову» при на-
значеніи его воспитателемъ великихъ назвей Александра Павловича
и Константина Павловича; ко второму — дѣтская библиотека, напи-
саннѣд для ел внуковъ: «Сказка о царевичѣ Февеѣ», «Сказка о

— 127 —

царевичъ Х.юрѣ», «Выборныя россійскія пословицы», «Записки, содержащія въ себѣ разсказы и разговоры», и «Граждапское начальное ученіе». Если, при составленіи «Наказа», Екатерина обратилась къ Монтестье и Беккариі—главнымъ авторитетамъ въ законодательствѣ, то педагогическая ея система держится на учении Монтеція и премущественно Локка. Монтеція, французскій филосовъ XVI в. († 1592), въ свопхъ «Опытахъ» показалъ недостатки современного ему воспитанія и предложилъ средства замѣнить его другимъ, болѣе раціональнымъ; Локкъ († 1704), въ книгѣ «о воспитаніи», построилъ новую педагогическую систему.

Недостатки воспитанія, въ XVI и XVII в., пронстекали, съ одной стороны, отъ непониманія дѣтской природы, а съ другой — отъ непониманія будущаго назначенія дѣтей. Исключительное внитаніе обращалось на пріобрѣтеніе знаній, именно—на изученіе древнихъ языковъ, въ особенности латинскаго; укрѣпленіе же тѣла и образованіе нравственнаго чувства были совершенно выпущены изъ виду. Способъ обученія подавлялъ всякую возможность самостояельнаго умственнаго развитія: уроки затвержывались напзусті механически, такъ что намять играла важнѣйшую роль, не давая никакого простора другимъ способностямъ. Строгая дисциплина служила необходимою принадлежностію ученія: въ грубомъ обращеніи съ дѣтьми, въ тѣлесныхъ наказаніяхъ видѣли наилучшее средство къ успѣхамъ; педагогъ являлся не списходительнымъ другомъ юношества, а строгимъ дидаскаломъ, вооруженнымъ указкою и розгой. Монтеція и Локкъ выходятъ изъ другихъ, совершенно противоноложныхъ тому требованій. Они распираютъ сферу воспитанія, разумѣя подъ пимъ развитіе всѣхъ элементовъ человѣческаго состава: тѣлеснаго, умственнаго и нравственнаго, и только измѣняя ихъ относительную важность. Главными условіями образованія полагаются естественность и свобода. Механическое пріобрѣтеніе знаній замѣнено нормальнымъ развитіемъ мыслительной способности, которая отъ того становится самодѣятельною, способною легко усвоять все, что ей ни сообщаютъ. Воспитатель долженъ быть только помощникомъ, руководителемъ юношества. Тѣлесныя наказанія и вообще грубыя принудительныя мѣры, поселяющія въ дѣтяхъ робость или упрямство, устранены вовсе. Мѣсто ихъ заступаютъ благородныя побужденія: «честь», стремящаяся къ пріобрѣтенію и сохраненію любви ближнихъ, и «стыдъ», происходящій отъ сознаннаго невниманія или презрѣнія ближнихъ. Главная цѣль воспитанія—развить нравственное чувство и укрѣпить тѣло; ученіе стоитъ на послѣднемъ планѣ. Каждый человекъ долженъ быть не столько ученымъ, сколько благовоспитан-

— 128 —

нимъ; а высшее достоинство благовоспитаннаго — добронравіе,
добродѣтель. Недагогическая система Екатерини II построена на
тѣхъ же основаніяхъ, т. е. на естественности, свободѣ, терпимо-
сти и кроткомъ обхожденіп. Исключительное развитіе ума замѣ-
щено образованіемъ всестороннимъ, воспитаніемъ. Главнѣйший
долгъ наставника — склонять волю дѣтей къ благимъ дѣйствіямъ,
направлять ихъ къ жизни добродѣтельной. За тѣмъ слѣдуютъ
заботы объ укрѣпленіи тѣла, такъ чтобы оно было способно выно-
сить труды и лишенія: «злравое тѣло и умонаклоненіе къ добрУ
(сказано во введеніи къ «Инструкціп») составляютъ все воспита-
ніе». Собственно ученіе лишено самостоятельности. Екатерина
смотритъ на него, какъ на дополненіе къ нравственному образо-
ванію: «ученіе, или знаніе, да будетъ единственно отвращеніемъ
отъ праздности, способомъ къ познанію естественныхъ способно-
стей, привычкой къ труду и прилежанію». Необходимымъ условіемъ
развитія постановлено возбужденіе дѣтской самостоятельности. Дѣло
воспитателя ограничивается разумною, въ извѣстныхъ предѣлахъ
заключенною, помощью: онъ старается, чтобы воспитанники сами
доходили до познанія нужныхъ вещей, а не прямо показываетъ
эти вещи. Суровое обхожденіе съ дѣтьми не только безполезно,
но и вредно: оно уничтожаетъ бодрость духа и веселость нрава—
драгоцѣннѣйшія качества всѣхъ возрастовъ. Наказаніе должно
заключаться въ стыдѣ, а награда въ чести: «хвалы, даваемая
хорошему поведенію, хулы и пренебреженія — достойному хулы,
суть тѣ способы, коми поощряется хорошее и отвращается дур-
ное поведеніе».

Книги для дѣтскаго чтенія, написанныя Екатериною, выражаютъ
педагогическія начала въ формѣ наставленій или разсказовъ. Онѣ
относятся къ «Инструкціп», какъ примѣры къ правиламъ, или
пакъ изъясненіе и повтореніе правилъ. Въ нихъ представлены
лица, образованныя по извѣстной системѣ, разсказаны дѣйствія
этихъ лицъ и даны совѣты, вытекающіе изъ основныхъ понятій о
воспитаніи. Аллегорическая «сказка о Хлорѣ (1782)», сынѣ рус-
скаго царя, жившаго еще до временъ кіевскаго князя Кія, повѣс-
твуетъ, какъ этотъ царевичъ былъ похищенъ киргизскимъ ха-
номъ, который пѣнился его красотою, умомъ и дарованіямъ и
заставлѣ его искать розу безъ шиновъ, т. е. добродѣтель, доста-
вляющую человѣку полное, ничѣмъ неотравляемое наслажденіе.
Фелица, жена хана, руководствуетъ царевича. Она даетъ ему въ
спутники своего сына, Разсудокъ. Съ помощью честности и правди,
Хлоръ преодолѣлъ всѣ препятствія и на вершинѣ горы нашель
желанную розу. Нравственный смыслъ сказки въ томъ, что истин-

— 129 —

ное счастіе цріобрѣтается добродѣтелью, которая невозможна безъ путеводства разума. И въ главной мысли и въ частностяхъ сказка тѣсно связана съ Инструкціей. Главная мысль—исканіе добродѣ- тели—указываетъ на основную цѣль воспитанія, которое должно было развивать умонаклоненіе къ добру, вкоренять въ сердце добронравіе. Нашедъ розу, царевичъ болѣе и болѣе укрѣплялся въ добродѣтели. Что въ Инструкціи говорится о дѣтскихъ забавахъ, веселости нрава, смѣлости, самодѣятельности, пустомъ страхѣ, добромъ при- мѣрѣ наставниковъ, то самое встрѣчаемъ въ сказкѣ. Царевичъ надѣленъ именно тѣми качествами, какихъ требуетъ Инструкція отъ воспитанниковъ: не смотря на дѣтскій возрастъ свой, онъ смѣется надъ нелѣными угрозами киргизцевъ—оборотить его въ летучую мышь или коршуна; самъ идетъ къ хану, не дозволяя нести себя на рукахъ; вошедъ въ ханскую кибитку, удивилъ всѣхъ присутствующихъ учтивствомъ и благопристойностью.

Содержаніе сказки «о Февѣ красномъ солнышкѣ (1782)» самое простое и немногосложное: она описываетъ воспитаніе, свойства и дѣла царевича, который жилъ въ послушанінъ при своихъ роди- теляхъ, потомъ женился и мудрымъ правленіемъ заслужилъ себѣ славу и народную любовь. Физически и нравственно Февей воспи- танъ по правиламъ Инструкціи: его не пеленали, не кутали, не баюкали, не качали; игрушки сообщали ему познаніе обо всемъ окружающемъ, чтò не превышало его дѣтскаго понятія; въ болѣзни пріучился онъ быть терпѣливымъ; лѣтомъ и зимою гулялъ на открытомъ воздухѣ: умѣлъ ўдѣть верхомъ, стрѣлять изъ лука и ружья, метать въ цѣль копьемъ и проч. Сердце имѣлъ царевичъ доброе: былъ жалостливъ, щедръ, учтивъ, привѣтливъ, всѣмъ доброхотенъ; вездѣ и всегда повиновался истинѣ и здравому разсудку; любилъ говорить и слушать правду; лжи гнушался до того, что не прибѣгалъ къ ней даже въ шуткахъ. Ласкательства онъ не терпѣлъ. Когда стихотворцы, по случаю его выздоровленія, написали цѣсни, исполненныя необычайныхъ похвалъ, онъ обра- тился къ приставникамъ съ такими словами: «не дайте возгор- диться душѣ моей, и для того ежедневно, какъ только пробуждусь отъ сна, говорите мнѣ: Февей, вставай съ одра и помни, что ты такой же человѣгъ, какъ и мы». Эти черты Февеева нрава допол- наетъ бояринъ Рѣшемыслъ, мудрый совѣтникъ его отца: «разго- варивая съ кѣмъ либо, Февей ведетъ свою рѣчь такъ, будто ищетъ благоволенія, и не даетъ ни малѣйшаго знака, что гово- ритъ изъ одной милости; въ немъ пѣтъ надменности: онъ любить

пст. рус. сл. т. І, отд. 2.

9

— 130 —

ближняго, какъ самого себя, и, будучи самъ человѣкъ, всегда пом
вить, что разговариваетъ съ человѣкомъ»

«Гражданское начальное ученіе (1783)» есть собраніе краткихъ
изреченій, вопросовъ и отвѣтовъ. Вопросы и отвѣты сообщаютъ
нѣкотория познанія; въ изреченіяхъ же передаются нравственныя
правила. Названіемъ книжки опредѣляется ея цѣль—дать понятіе
о предметахъ, нужныхъ гражданину, и объ его обязанностяхъ.
Нѣкотория изреченія взяты прямо изъ «Наказа», наприм.: «законы
можно назвать способами, конди люди соединяются и сохраняются
въ обществѣ и безъ которыхъ бы общество разрушилось»; «равен-
ство всѣхъ гражданъ состоитъ въ томъ, чтобы всѣ подвержены
были тѣмъ же законамъ»; «вольность есть право все то дѣлать,
что законы дозволяютъ»; «все, что въ законѣ называется нака-
заніе, действительно не что иное есть, какъ трудъ и болѣзнь»,
и пр. Есть нѣсколько мѣстъ общихъ съ «Инструкціей»; таковы:
раздѣленіе жизни человѣческой на возрасты; мысль о любви къ
ближнему и справедливости—двухъ великихъ путяхъ, принадле-
жащихъ человѣку; мысль о томъ, чѣмъ дитя оказываетъ благо-
дарность родителямъ, и пр.

«Выборныя россійскія пословицы (1782)» относятся также къ
разряду нравственныхъ изреченій и правилъ. Выборъ сдѣланъ не
случайно: имъ управляло намѣреніе—представить такія пословицы,
которыя соотвѣтствуютъ условіямъ и требованіямъ воспитанія.
Поэтому мысли выбранныхъ пословицъ приводятся и въ «Граж-
данскомъ начальномъ ученіи», и въ «Инструкціи», иногда одними
и тѣми же словамъ. Такъ, напримѣръ, въ «Гражданскомъ ученіи»
говорится: «долгъ родителей есть дать дѣтямъ ученіе»; «ученіе
въ счастіи человѣка утрашаетъ, въ несчастіи же служитъ прибѣ-
жищемъ»; «eto говорить, что хочетъ, тотъ услышитъ, чего не
хочетъ»; а въ «Выборныхъ пословицахъ»: «умѣлъ дитя родить,
умѣй и научить»; «ученье въ счастьѣ красота, а въ весчастьѣ
прибѣжище»; «eto говорить, что хочетъ, услышитъ, чего не
хочетъ». Отношеніе пословицъ къ «Налазу» указываютъ тѣ изъ
вихъ, которыми дается понятіе о законахъ и ихъ исполнителяхъ:
«всеу законы писать, когда ихъ не исполнять»; «гдѣ добрые судьи
поведутся. и ябедники переведутся»; «милость—хранитель госу-
дарства». Въ ныхъ пословицахъ выставлены тѣ качества, какія,
по Инструкціи, слѣдовало поселать въ сердцахъ дѣтей: кроткое
обращеніе не только съ людьми, но и съ животными, привѣтли-
вость, скромность, послушание (наприм.: «добрый привѣтъ и кошкѣ
приятѣ»; «кто ласково принимаетъ, того любви всякий желаетъ»;

— 131 —

«кто смиреніемъ себя украшаетъ, тотъ честностію укрѣпляетъ»;
«упрямство есть порокъ слабаго ума») (¹).

§ 21. Сатирическія статьи императрицы Екатерины, извѣстныя подъ именемъ «Билей и небылицъ», печатались въ «Собесѣдникѣ любителей россійскаго слова (1783—1784)»,—сборникъ сочиненій въ стихахъ и прозвѣ, который издавался отъ академіи наукъ, по желанію ея директора, княгини Екатерины Романовны Дашковой (см. ниже). Онѣ продолжали дѣло журнальной сатиры семидеся- тыхъ годовъ, дополняя ее новыми картинами общественныхъ не- достатковъ. Въ нихъ, какъ показываетъ названіе, смѣшаны дѣй- ствительность и вымыслы, по такіе, которые не лишины правдо- подобія. Содержаніе ихъ, по словамъ самого автора, взято «изъ общпрнаго моря естества»; онѣ наполнены тѣмъ, что «въ людяхъ водится»; короче, описываютъ «умоположеніе человѣческое». Подъ неточнымъ словомъ «умоположеніе» или «умствованіе» разумѣется то самое, что Моатескье называетъ «esprit général» и что, по его ученію, занесенному въ «Наказъ» (§ 46), раддается отъ вѣры, климата, законовъ и другихъ условій народной жизни. Характеръ пзображеній въ «Выляхъ и небылпцахъ»—легкій и веселый. Онѣ избѣгали всего «гнуснаго», «отвращающаго», и потому отказались отт. пзображенія ябедника и мздонимца, которое предложилъ Фонъ- Визинъ (см. Письмо къ сочинителю Былей и небылицъ) и которое своенъ темпільъ црѣтомъ не согласовалось бы съ легкой ясностью ихъ описаній. Авторъ ихъ ограничился насмѣшкой и шуткой, строго исключивъ все, что «не въ умѣбательномъ духѣ», что мо- жетъ возбудить или горесть или скуку. На основаніи двухъ по- словницъ: «съ людьми браниться никогда не годится» и «съ грѣ- хами брались, а съ людьми мирпись», онъ имѣлъ дѣло только съ порокамъ и слабостями, думая исправить ихъ насмѣшкой. Но, будучи веселыми и забавными, «Выли и небылчи» однакожъ от- вергаютъ пустые предметы, которые не стоять ни вниманія пу- блики, ни правительственныхъ заботъ; «глубокомысліе» и «полно- мысліе» предпочитаютъ онѣ другимъ качествамъ сочиненій: только первое требуется облечь ясностью, а второе легкостью слога. Форма ихъ состоять въ передачѣ собственныхъ разсказовъ, мыс- лей и взглядовъ автора какому-то дѣлушкѣ (почему онѣ называ-лись также «Разговорами дѣлушки») и двумъ друзьямъ его, изъ которыхъ одинъ, какъ Демокритъ, «болѣе смѣется, нежели пла- четъ», а другой, какъ Гераклитъ, «болѣе плачетъ, нежели смѣется».

¹) О педагогическомъ значеніи сочиненій Екатерины Великой, Н. Лавров- скаго (1856), и мой отчетъ объ этой книге въ 12 № Отеч. Зап. 1856 г.

*

— 132 —

Искуственность, высокопарность, темнота совершенно изгнаны; въ
«завѣщаніи», окончательной статьѣ «Былей и небылицъ», пред-
писано «за смѣхомъ, за умомъ, за прикрасами не гоняться», «хо-
дулей не употреблять, гдѣ ноги могутъ служить», «краснорѣчіе
допускать лишь въ томъ случаѣ, когда само собою явится». Раз-
нообразію сатирпческихъ замѣтокъ помогаютъ умышленныя укло-
ненія отъ главной мысли, переходы отъ важныхъ предметовъ къ
неважнымъ, и на оборотъ. Въ этомъ случаѣ Екатерина подра-
жала манерѣ англійскихъ юмористовъ. Стернѣ, въ одной главѣ
своего романа «Тристрамъ Шанди», признается, что онъ часто
убѣгалъ отъ предмета на далекое разстояніе, стараясь однако,
чтобы въ его отсутствіе дѣло не остановилось. Замѣчательны со-
вѣты «завѣщанія» касательно языка «Былей и небылицъ»: оно
требуетъ слога гладкаго, легкаго; краткія и понятныя выраженія
предпочитаетъ длиннымъ и кругловатымъ; запрещаетъ пользоваться
безъ нужды иностранными словами, которые легко могутъ быть
замѣнены словами русскаго языка, сильнаго и богатаго; реченія
и обороты, сами собою представляющіеся, какъ бы текущіе, дол-
жны брать верхъ надъ другими. Въ этомъ отношеніи «завѣщаніе»
сходится съ главою «Наказа» о составленіи и слогѣ запоновъ.
Наконецъ особый пунктъ «завѣщанія» возбраняетъ прибѣгать къ
стихотворческимъ «изображеніямъ и воображеніямъ», чтобъ не за-
ходить въ чужія межи. Это касается собственно императрицы, ко-
торая не писала стиховъ, чѣмъ и объясняется стихъ Фелицы, оди
Державина: «коня парнасска не сѣдлаешь». Когда нужно было
дать ея мыслямъ стихотворную форму, какъ напр. въ операхъ,
она поручала эту работу своимъ статсъ-секретарямъ: Елагину,
Храповицкому. Въ «Инструкціи кн. Салтыкову» сказано, чтобъ п
великихъ князей не учить ни музыкѣ, ни виршамъ. То и другое
Екатерина находила безполезнымъ, почему и помѣстила въ Граж-
данскомъ начальномъ ученіи разсказъ объ Александрѣ Македон-
скомъ, гдѣ между прочимъ читаемъ: «началъ было онъ учиться
музыкѣ съ успѣхомъ, но когда отецъ его спросилъ, не стыдно ли
ему столь искусно играть,—уменьшилъ охоту къ такой наукѣ, на
которую много времени для полученія искусства теряется безъ
пользы иной, окромѣ забавы» (¹).

О драматическихъ своихъ писцахъ Екатерина II отзывалась
скромно, хотя и признавала въ себѣ нѣкоторое дарованіе. Посы-
лая Вольтеру французскій переводъ комедій: «О время! (1772)» и

¹) См. мою статью о Быляхъ и небытияхъ (Отеч. Зап. 1856, № 10); Я. Грота: Сотрудничество Екатерины II въ Собесѣдникѣ.

— 133 —

«Именны госпожи Ворчалкиной (1772)», она писала: «у автора много недостатковъ; онъ не знаетъ театра; пштири его пісень слабы. Нельзя того же сказать о характерахъ: они взяты изъ природы и выдержаны. Кромѣ того, у него есть комическія выходки; онъ заставляетъ смѣяться; мораль его чиста и ему хорошо извѣстенъ народъ». Но бѣдность поэтническаго значенія ея драмъ выкупается ихъ отношеніемъ къ современной эпохѣ. Императрица пользовалась ими, какъ орудіемъ сатиры, какъ липтературной формой для выраженія своихъ идей. Съ этой стороны современные писатели и находили ихъ «достойными почтенія и благодарности». Комедія «О время!» побудила Новикова приписать ея автору журналъ «Жпвописецъ». «Вы первый», говорится въ посвященіи, «съ такимъ удовольствіемъ и остротою заставили слушать йдкость сатиры съ пріятностію и удовольствіемъ; вы первый съ такою благородною смѣлостію напали на пороки, въ Россіи господствовавшіе». Отрѣть автора, помѣщенный въ томъ же журналѣ, замѣчаетъ: «при сочиненіи комедіи не бралъ я находящихся въ ней умоначертаній ни откуда, кромѣ собственной моей семьи (т. е. Россіи), слѣд., не выходя изъ дому своего, нашелъ въ немъ одномъ къ составленію забавнаго позорища довольно обширное поле для искуснѣйшаго пера, а не для такого, каковымъ я свое почитаю».

Цѣль комедіи: «О время!»—осмѣять ханжество, суевѣріе и страсть къ вѣстямъ и сплетнямъ, представленныя въ лицѣ трехъ женщинъ: Ханжаиной, Чудихиной и Вѣстниковой. Съ характеромъ Ханжаиной знакомитъ ея служанка Мавра: «она наполнена пустосвятствомъ, весьма зла, добродѣтелей ищетъ въ долгихъ молитвахъ и наружныхъ обыкновеніяхъ и обрядахъ, наблюдаетъ строго дни праздничные, къ обѣднѣ всякий день йздитъ, свѣчу передъ праздникомъ всегда ставитъ, мяса по постамъ не йстѣ, ходитъ въ шерстяномъ платьѣ и ненавидитъ всѣхъ тѣхъ, кои ея правиламъ не слѣдуютъ». У Чудихиной каждый день новыя прийѣты; всего она боится, отъ всего обмираетъ; суевѣрная до безконечности, она, кромѣ того, безстыдная ссорщина и сплетница. Вѣстникова — жеманная, высокомѣрная, злорѣчивая вѣстовица, любящая на старости наряды.

Ханжество и суевѣріе должны были казаться автору комедіи смѣшными и нелѣными уже потому одному, что они противорѣчили разуму, которому просвѣщеніе XVIII в. старалось доставить торжество и въ знаніи, и въ жизни. Вреда истинѣ, они могли также вредить человѣколюбію, т. е. возбуждать нетерпимость, готовую на странныя или опасный обвиненія. Въ одномъ письмѣ

— 134 —

своемъ (1766), Екатерина выразила необходимость оградить общественное спокойствіе отъ всего, чтo входить въ область пустыхъ вѣрованій и нетерпимости. Къ числу правилъ, «весьма важныхъ и нужныхъ», «Наказъ», въ § 497, относить осторожность при изслѣдованіи дѣлъ о волшебствѣ и еретическихъ: обвиненіе въ сихъ двухъ преступленіяхъ можетъ чрезмѣрно нарушить тишину, вольность и благосостояніе гражданъ и быть еще источникомъ безчисленныхъ мучительствъ, если въ законахъ предѣловъ оному не положено; пбо какъ сіе обвиненіе не ведетъ прямо къ дѣйствіямъ гражданина, но больше къ понятію, воображаемому людьми о его характерѣ, то и бываетъ оно очень опасно по мѣрѣ простонароднаго невѣжства.—Если корень суевѣрія—невѣжство, то оно должно искореняться наукой и воспитаніемъ: «Инструментъ» требуетъ «отдалять отъ глазъ и слуха нитомцевъ все, что устрашаетъ мысли, всяня пугалища, стѣсняющія умъ и душу»; при свидѣтельствѣ московскихъ школъ и пансіоновъ, по уважу 1785, повелѣно было смотрѣть строго, чтобы въ нихъ не были терпимы соблазнѣ, развратъ и суеверіе. Преслѣдуя послѣднее, философія старалась объяснать необычайныя явленія жизни законами природы: поэтому на всѣ доводы, что суеверіе есть порокъ, что «правоученіе закона запрещаетъ вѣрить нелѣпымъ баснямъ», Ханжахина отвѣчаетъ: «такъ, вы ничему пытье не вѣрите; у васъ все натура!»

Ханжахина заражена не одинимъ пустосватствомъ, но и скупостью: она очень часто твердить своей прислугѣ о постѣ и воздержаніи, особенно при раздачѣ мѣсячины и указнаго; занявъ у купца деньги по шестніи процентовъ, сама отдаетъ ихъ въ ростъ по шестнадцати. Комедія смѣется надъ этимъ недостаткомъ, но вмѣстѣ порицаетъ и роскошь, которая втягивала дворянство въ долги и заставляла его обманывать запмодавцевъ. Она слышитъ скренность и простоту прежняго времени съ новыми обычаями, и перевѣст оказывается не на сторонѣ послѣднихъ: «Что касается до пивной роскоши», говорить одно изъ дѣйствующихъ лицъ (Непустовъ), «я и самъ ея не люблю, равно какъ и старинную скренность почптаю. Похвальна, весьма похвальна старинная вѣрность дружбы и твердое наблюдение даннаго слова, дабы въ несодержащіи его не было стыдно. Жаль, попытка жалъ, что нынѣ ничего не стыдятся, и многіе молодые молодцы, произнося ложь и обманивая запмодавцевъ, а боярськии, дерзко противъ мужей поступая, мало отъ чего когда краснѣются». Злостная или вынужденная несостоятельность дворянскаго слова часто облечается сочиненіями Екатерины II. Въ «Именинахъ госпожи Ворчалкиной», Геркуловъ бьетъ палкой Фирлюфюшкова за неплатежъ долга, приговаривая: «не обма-

— 135 —

нывай честныхъ людей; держи данное свое слово; не дозволай поступать съ собою какъ съ бездѣльникомъ; плутовъ бьютъ, обмашниковъ бьютъ, бездѣльниковъ бьютъ». По поводу этой сцены Екатерина писала Новикову (въ Живописцѣ): «Дошло до меня, что нѣкоторые гритики за неприличное поставляютъ, что г. Фирлюфюшковъ за безстьдное словонесдержаніе палкою наказанъ. Я не стану приводить здѣсь, бывало ль таковое гдѣ-нибудь дѣйствіе или нѣтъ, нпже хочу извитьать поступокъ Геркулова: онъ, дѣйствительно, въ облкновенномъ общежитіи жестокъ. Но себя я легко могу оправдать, сославшись на самое Уложеніе. Въ немъ господа гритики найдутъ, чему за несдержаніе слова и за бездѣльство люди подвергаются». Самъ Геркуловъ и другое лице той же комедіи, Спесовъ, зараженный барскою спесью, не лучше Фирлюфюшкова: они также промотали свое имѣие, также жили въ долгъ, также прибѣгали къ обманамъ для поправленія разстроенныхъ дѣлъ. «Были и небыли» онписываютъ трехъ барышнѣ, изъ которыхъ одна до того бережлива, что даже предиторамъ не платитъ; другая три года оставалась должна разнощуку за апельсины; а третья иначе не находила по своему вкусу на биржѣ, потому что ей иначе не хотѣли дать въ долгъ. Въ томъ же сочиненіп говорится о какомъ то «обществѣ незнающихъ». Одинъ изъ его членовъ, на вопросъ: откуда и какъ имѣетъ пропитаніе? отвѣчалъ, что живетъ въ долгъ; а на вопросъ: какъ и когда платить намѣренъ? отвѣчалъ, что о томъ и нислько не заботится. Все это метніл черты сатиръ, согласной, и въ выборѣ предмета, и во взглядѣ на предметъ, съ указаніями другихъ современныхъ сочиненій. Къ числу новыхъ обычаевъ, противныхъ строгости прародительскихъ нравовъ, принадлежалъ нравственный безпорядокъ домашней жизни. Въ модникахъ явлились развратные мужья, въ модникахъ невѣрные жены, «дерзкія боярынѣи», потерявшія способность краснѣть отъ своего зазорнаго поведенія. Число тѣхъ и другихъ было значительно: «всѣхъ ихъ не перезнаешь», по словамъ ком. «Вѣстникова съ семьею». Поэтому служанка Ханжахной даетъ такой совѣтъ жениху своей барышни: «чуръ не жить съ ней по модѣ; берегтесь, а то вы будете зацачены тою же монетою, какъ и другие». По расчету «Былей и небылицъ», отношеніе добровольныхъ супруговъ къ дурнымъ мужямъ и женамъ весьма неутѣшительно. Легкомысленнымъ дѣвушкамъ, мечтающимъ о привольномъ замужествѣ, комедіи Екатерины II иногда ставятъ въ привѣртѣ дѣвицъ сромныхъ и разумныхъ. Въ ком. «Недоразумѣнія (1788)», одно дѣйствующее лицо говоритъ другому: «Не увѣришь ты меня нигакъ, чтобъ было лучше выйти за природнаго дурака,

— 136 —

нежели за разумнаго человѣка. Сбыслава воспитана честно; она по замужествѣ чрезъ нѣсколько недѣль мужа не покинетъ, какъ недавно слышно было, что сотворила таковой соблазнѣ дочь нашего сосѣда, дерзко вышедъ съ умысломъ, чтобъ покинуть мужа».

Кромѣ главныхъ своихъ предметовъ, ком. «О время!» касается недостатковъ современного воспитанія. Она выставляетъ, съ одной стороны, строгое обращеніе съ дѣтями и держаніе дѣвицъ въ полномъ невѣжествѣ; съ другой, модное воспитаніе женскаго пола, образующее «новосвѣтскихъ госпожъ». Сынъ Чудинной—одинъ изъ предшественниковъ Недоросля. Безотчетно привязанная къ старинѣ, руководясь не здравымъ разсудкомъ, а предубѣжденіями, она увѣрена, что свѣтъ сталъ превратенъ съ тѣхъ поръ, какъ врагъ принесъ къ намъ чужія науки. На новыя учрежденія, особенно воспитательныя, она смотритъ непріязненно: «На что дѣвокъ учить грамотѣ? имъ ни къ чему грамота не надобна: меньше дѣвка знаетъ, такъ меньше вретъ. Я принуждена была матушкѣ своей побожиться, что до 50 лѣтъ пера въ руки не возьму. Да полно что! ныньче и дѣвокъ-то всему, сказываютъ, въ Питерѣ учатъ. Быть добру!» Въ этихъ словахъ слышится голосъ Простаковой, явившейся черезъ десять лѣтъ послѣ Чудинной.

Ком.: «Имянины г-жи Ворчалкиной», въ главномъ лицѣ своемъ, отъ котораго и получила названіе, изображаетъ недовольство настоящимъ временемъ, легковѣріе и ворчливость. У ней собирается общество тѣхъ людей, «кон весь свѣтъ на словахъ перелить въ состояніи, людей мыслей высокихъ и съ острополезными выдумками, словомъ—людей праздношатающихся». Ворчалкина осуждаетъ всѣ учрежденія и дѣйствія правительства. Когда зашелъ разговоръ о новой комедіи (О время!), въ которой будто бы описаны ея кума и сватья, и тогда знакомый ея замѣтилъ, что пісель, выводящихъ на сцену ячейности, не дозволили бы играть, она отвѣчала: «И, батюшка! свѣтъ ныньче таковъ: всему дурному по-tachka есть. Кому смотрѣть? кому запретить? и сами тѣ, комубъ не допускать-то надобно было, хоочутъ изо всей мочи, когда ру-ганье другимъ слышать». Воспитательные дома также ей не нравятся: «видишь, каковъ нынѣ свѣтъ-атъ развратенъ! подкидшковъ.... что ужъ этого больше?... подкидшковъ подбираютъ, да кормятъ, да за ними ходятъ, какъ будто за благородными!» Все, что ни дѣлается на пользу государственного устройства, толкуетъ она въ дурную сторону: «Какой ныньче кредитъ! казна только что грабить: я съ нею никакого дѣла иметь не хочу! И такъ я,

-- 137 --

бѣдная вдова, принуждена была за пятнадцать лѣтъ заплатить
какую-то недомку вмѣсто покойнаго мужа моего. Съ мертвыхъ
дерутъ: теперь ужъ онъ умеръ, а какъ взяли, такъ взяли». Ека-
терина II не могла одобрять тѣхъ строгихъ судей, которые по-
рицали проэкты и дѣйствія правительства ради одного порицаня,
не умѣя или не желая замѣчать въ нихъ ничего добраго. Она
ихъ сравниваетъ съ «плащущими Маремьянами», по пословицѣ:
«Маремьяна стárпца за весь міръ печальщица». Эти недовольные
«обо всемъ въ мірѣ криво и косо пекутся, и отъ нихъ уже въ
десяти шагахъ слышенъ духъ скритой зависти противъ ближняго».
Въ «Быляхъ и небылицахъ» одинъ чудакъ остановился на тѣхъ
понятіяхъ о вещахъ, какія имѣлъ сорокъ лѣтъ назадъ, хотя вещи
существенно измѣнились: «онъ не Ёдетъ жить въ деревню, боясь
разбойниковъ по большой дорогѣ, и о бывшихъ говорить, какъ
будто нынѣ состоялись; понынѣ жалуется еще на несправедливость
воеводъ п ихъ канцелярій, коихъ однако ужъ нигдѣ нѣтъ; жа-
луется на внутреннія пошлины по городамъ, какъ притѣсняющіе
торги, хотя сняты съ 1753 г.; вотчинную п юстицъ-коллегіи при-
плетаетъ ко всемкимъ спорамъ, тяжбамъ п ябедамъ, мануфактуръ-
коллегію къ фабрикамъ, камеръ-коллегію къ доходамъ». Изъ от-
вѣтовъ Екатерины на вопросы Фонъ-Визина видно, что она оста-
лась недовольна послѣдними. Она видѣла въ ихъ авторѣ недовѣр-
чивость «ко времени и знаниемъ, истребляющимъ всевозможные
недостатки», которые происходятъ или «отъ того, что вездѣ, во
всейой землѣ и во всякое время родъ человѣческій совершеннымъ
не родится», или отъ того, что молодой народъ не можетъ выка-
зывать доблестей, свойственныхъ установившейся цивилизаціи и
чуждыхъ цивилизаціи установляющейся. Одна изъ дочерей Ворчал-
киной, Олимпіада, есть образецъ модной барышни. Она считаетъ
обязанностью окружать себя поклонниками. Ея рѣчь испещрена
словами изъ лексикона щеголихъ: «славенъ безпримѣрно», «ужесть»,
«болванчикъ» (обожатель), «маханье» (любезничанье, волокитство),
«давать себѣ воздухи» (se donner des airs). Моды, вредные какъ
побужденіе къ мотовству и какъ свидѣтельство нашей перепмчи-
вости, были, громѣ того, смѣшны своимъ безвкусіемъ. Обильное
употребленіе румянъ и бѣлилъ, высокая головная уборка, растре-
панная прическа отличались уродливостью. Сами французы начали,
подъ конецъ, смѣяться надъ дамскимъ туалетомъ ихъ изобрѣтенія,
особенно надъ головной уборкой, какъ бы нарочно придуманной
для того, чтобы отнять у лица всякое выраженіе или превратить
его въ каррикатуру. «Настало время, что лице съ трудомъ оты-
щешь въ кудряхъ, на которыхъ невѣдомо-что наклокочено: сзади

— 138 —

головы-четыреугольникъ, прешарокій, спереди-треть лица закрыта; соitenbomъ же вѣе поссорились: покрытъ Output весь волосами; у ной бровки къ тому еще размазаны полесемъ, какъ будто мостъ отъ носу къ вискамъ» (ком. Недоразумѣнія). «Были и небылицы» ча-сто задѣваютъ моды своими насмѣшками. Онѣ описываютъ узлeе башнями дочери архангельскаго купца, на высокихъ и тонкихъ каблукахъ, подобно куликовой шейкѣ; приводить выдержки изъ «записной книжки двоюродной сестры», которая остаетъ съ постели въ первомъ часу по полудни, съ гордостью говорить: «у насъ въ Парижѣ», мечтаетъ о балахъ, ужинахъ, любезникахъ. «Паригмахеръ», отмѣтила она въ своей книжѣ, «сегодня чесаль мѣнѣ волосы такъ порядочно, что я принуждена была болѣе часа растрепываться, чтобъ въ люди можно было показаться». Подъ пару Олимпіадѣ, выведенъ въ комедіи Фирлюфюшковъ: жалкій пе-тиметръ, воспитанный, какъ и скинѣ Бригадира, турерперами и мѣшающій русскія фразы съ французскими; трусь, желаяшій ка-заться храбримъ; обмawщикъ, толкующій о чести и благород-ствѣ.

Комедія: «Недоразумѣнія (1788)» названа отъ недоразумѣній, возникающихъ между двумя лицами: женихомъ и его невѣстой. Глав-ный здѣсь характеръ—госпожа Гостакова. Въ ея лицѣ представ-лено помѣшательство дворянъ на проектахъ, безъ малѣйшаго знa-дія дѣла. Къ такимъ-то дворянамъ относятся слова слуги Антина, въ «Именинахъ Ворчалкиной»: «много видалъ я на своемъ вѣку, какъ господа, ухватившись за проекты, чтобъ скорѣе разбогатѣть, закладываютъ деревни, а потомъ проэкты не удался, деревни про-пали и господинъ пошелъ по міру». У Гостяковой двѣ-три фабрики и нѣсколько заводовъ; она заставляетъ крестьянъ своихъ боронить, когда вездѣ пашутъ, и пахать, когда надобно боронить; румяны, приготовляемыя на ея заводѣ, нейдутъ съ рукъ, потому что для бо-гатыхъ людей пехороши, а для бѣдныхъ дороги; полотнаяя фа-брика стоптъ безъ дѣйствія, за ненмѣніемъ пряжи; вздумала она разводить ревень и хлопчатую бумагу, но ихъ бьютъ морозы; на-когенецъ, желая достать денегъ, велѣла разломать старый домъ свой въ Можайскѣ и киричи продать въ Москвѣ. Выведенный изъ терпѣнія пустыми затѣями госпожи, дворецкій говорить о ней: «Затѣи новыя всякий часъ! вчера приказала ленъ и пеньку сѣять на лучшихъ земляхъ, а на извуренныхъ десятинахъ безъ удобренія велѣла сѣять рожь: это слыхалъ подобное? Ея бы дѣло принимать гостей». На помощь промотавшимся дворянамъ явля-лись проидохи пли глупчи, завѣряя ихъ въ успѣхъ предлагае-михъ выдумокъ. Одинъ изъ такихъ прожектеровъ—Некопѣйковъ

— 139 —

(въ Именинахъ Ворчалкиной), проторговавшійся гупецъ, который хотѣлъ было устроить свои дѣла на счетѣ запмодальцевъ и азартныхъ пгроковъ, но остался съ пустымъ карманомъ: онъ толкуетъ объ употребленіи крысьныхъ хвостовъ съ пользою, о постройкѣ секретнаго флота, объ устройствѣ въ Китаѣ вольной и безпошлійной гавани, и пр. Есть другое лице въ пісѣ, замѣчательное по отношенію къ дурному воспитанію: это Иготинъ. Учитель-постранецъ, которому онъ съ малолѣтства посапалъ въ руки, совершенно псказилъ его, или, говоря словами комедіи, «псковеркалтъ». Постоянно слиша отъ своего наставника, что надобно стараться быть лучше другихъ, и въ тоже время привыкнувъ къ безразборчивому осмѣянію и опорочиванію ближнихъ, Иготинъ началъ и думать и поступать по-своему, на перекоръ всему, что ипъ замѣчаетъ: отсюда духъ нестерпимаго протиерѣчія и упорства, грубое и надменное обхожденіе, презрительный разговоръ. Другой наставникъ Иготина, Нотачкинъ, былъ лицемѣръ, ласкатель и въ добавокъ стихотворъ: онъ во всемъ потакалъ своему питомцу, замѣняя ему, въ случаѣ нуждны, и шута. Воспитаніе служитъ также предметомъ комедіи «Вѣстникова съ семьею». Здѣсь, кромѣ гувернера, бывшаго прежде кучеромъ, выведена молодая дѣвушка, глуповатая отъ природы и еще болѣе отупѣвшая отъ побоевъ: мать, за дѣло и за бездѣлье, безпрестанно тушила ее въ голову и такимъ обращеніемъ слабоумную дочь свою сдѣлала полоумной.

Комедія: «Вотъ каково имѣть корзину и бѣлье! (1786)» есть вольное переложеніе или передѣлка на русские нравы Шекспировыхъ «Виндзорскихъ кумушекъ». Дѣйствующія лица названы русскими именами (напр. Фальстафъ—Полкадовымъ). Пісса имѣетъ цѣлью выставить смѣшную пѣвмѣстѣ вредную сторону путешествій, совершаемыхъ молодыми людьми, не съ тѣмъ, чтобы учиться, а съ тѣмъ, чтобы праздно проводить время, сыпли деньги на удовольствія и проматывая имѣніе. Драматическая пословица: «Путешествія Промотаева (1788)», самымъ именемъ главнаго лица показываетъ, какъ путешественникъ употребилъ свое время вѣтъ отечества; а заключительныя слова ея: «хорошо тому лгать, кто принѣхалъ издалека», относятся къ тѣмѣ небылицамъ, которыя онъ разсказывалъ въ отечествѣ послѣ своихъ странствій. За Полкадовымъ тотъ же грѣхѣ и еще нѣкоторые другие: онъ тщеславно повторяетъ «chez nous à Paris»; изъ поѣздки по Европѣ вывезъ онъ запасъ свѣдѣній единоственно о завивкѣ кудрей по послѣдней модѣ, о новѣшемъ покроѣ фраковѣ, объ удобнѣйшей запряжкѣ восьмерика, о грасивой обуви и картежной грѣ. Егатерина до-

— 140 —

пускала пользу путешествій, но только на извѣстныхъ условиях. Въ ком.: «Разстроенная семья осторожками и подозрѣніями» (1787), отецъ даетъ такой отвѣтъ сыну на его просьбу побывать въ чужихъ земляхъ: «никто изъ своего отечества не долженъѣхать, не избравъ себѣ напередъ образъ жизни и службы, въ пользу когорой иѣзда расположена быть должна, дабы она обратилась въ добро капѣѣздоку, такъ и общему дѣлу». Прежде чѣмъ отправиться въ путешествіе, царевичъ Февей долженъ доказать на опытѣ послушаніе отцу, душевную твердость, терпѣніе въ несчастіп, умѣренность въ счастіп, смѣлость и щедрость, великолuchie и кротость.

Любя русскую исторію, Екатерина брала изъ нея сюжеты для представленія ихъ въ драматической формѣ. Къ такимъ піесамъ относятся: «Историческое представленіе изъ жизни Рюрика (1786)» и «Начальное управліеніе Олега (1786)», написанныя, въ подражаніе Шекспру, «безъ сохраненія обыкновенныхъ театральныхъ правилъ», т. е. безъ соблюденія трехъ единствъ, по образцу ложноглассческихъ французскихъ трагедій. Идея первой піесы—величіе и торжество милосердія. Правленіе Рюрика есть правленіе мудраго, кроткаго, человѣколюбваго монарха, по образцу Наказа: онъ любитъ правду, милосердіемъ побѣждаетъ враговъ и въ виновномъ видитѣ человѣка, который рожденъ со страстями, слабостями и пороками, и совершаетъ преступленія иногда по легкомысленности. Онъ прощаетъ Вадима, Гостомыслова внука, поднявшаго противъ него повогородскую область. Нѣкоторые рѣчи дѣйствующихъ лицъ одного духа съ правилами Инструмціи и Гражданскаго ученія: онъ (какъ сказано въ примѣчаніяхъ ко 2-му изданію драмы) «изъявляютъ собственное сердце и душу автора; въ нихъ, какъ въ зеркалѣ, читатель находитъ свойства его характера, черты его умствованій, наклонностей и желаній». Слова Рюрика новгородскому посаднику Добрынину, что «любящій истину почитаетъ ее даже и въ томъ случаѣ, когда она непріятна», перешли въ піесу изъ Гражданскаго ученія: «правду любящій не отвращаетъ друзей говорить истину, слушаетъ и терпитъ непріятныя рѣчи и про самого себя». Когда супруга Рюрика, Эдвинда, говоритъ ему: «не наказанъ ли Вадимъ ужъ тѣмъ, что не имѣлъ въ своихъ намѣреніяхъ успѣха и что подверженъ всенародному осужденію», то въ этой рѣчи слышны и голосъ законодателя, который въ Наказѣ положилъ правиломъ, что наибольшал кара за злое дѣло состоптъ въ изоблченіи, и голосъ Инструмціи, что нипакое наказаніе не можетъ быть полезно, если не соединено со стыдомъ, что учинили дурно. Вообще послѣднія сцены пятаго акта явно

— 141 —

внушены статьями Наказа о преступленииъ и наказаніяхъ.—«Начальное управление Олега» представляетъ дѣйствія этого князя: заложеніе Москвы, устройство Кіева, женитьбу Игоря и походъ къ Цареграду. Піеса написана не безъ мысли о восточномъ, или греческомъ, проэктѣ, главнымъ ревнителемъ котораго былъ Потемкинъ. Олегъ прибываетъ Игоревъ щитъ къ столбу на нпподромѣ, чтобы узрѣли его тутъ позднѣйшіе потомки. Кромѣ того, въ пьесѣ отражается нравственное ученіе Екатерины. Олегъ не суевѣрь, хотя и язычникъ: онъ почитаетъ обманчивыми примѣты жрецовъ. Калъ Инструкція требуетъ вселять въ воспитанниковъ бодрость духа; какъ Гражданское ученіе полагаетъ между качествами великолaudнаго человѣка бодрость духа, терпѣніе въ печали, болѣзни и несчастіи: такъ и Олегъ восхваляетъ это свойство героевъ: «Человѣкъ аки шаръ; счастіе и несчастіе, пграющія между собою, кидаютъ его изъ угла въ уголъ къ стѣнамъ горницы; не повреждается душевно отъ того лишь тотъ, кто довольно имѣетъ въ себѣ твердости, чтобъ бодрость духа его не понесла урона отъ чрезвычайной скорби, или же не позабылась при безмѣрной радости» (¹).

§ 22. По поводу педагогической системы Екатерины II явлись многія произведения, разъяснявшія и укреплявшія новыя начала воспитанія. Голоса ихъ сливались во едино съ голосомъ правительства. «Слово на открытіе Академіи художествъ», Сумарокова, какъ бы повторяетъ мысль Бецкаго о превосходствѣ благонравныхъ людей предъ учеными: «Возсіяли науки и погибла естественная простота, а съ нею и чистота сердца. Полезнѣе быть неученымъ прежнихъ незлобпвыхъ вѣковъ, нежели нимѣшнихъ ученымъ и ко вреду общества безъ воспитанія возращеннымъ. Лучше безумный (т. е. неумный) и честный человѣкъ, нежели разумный и безчестный». «Слово о воспитаніи (1765)», митрополита Платона, развиваетъ мысль о томъ, что воспитаніе есть предготовленіе къ добродѣтли. Проповѣдникъ опредѣляетъ его и отрицательно, и положительно. «Оно не состоитъ въ нѣжностяхъ тѣлесныхъ, въ увеселеніяхъ чувственныхъ, въ обученіяхъ, которые только своею наружностію поражать обыкли; оно состоитъ въ должности быть прилежну, въ домостроительствѣ тщательну, въ трудахъ нелѣностну, къ бѣдности другихъ сожалѣтельну, въ счастіи не возносливу, въ несчастіи не унылу, къ общей пользѣ ревностну, во всякихъ обхожденіяхъ быть искренну, ласкову, снисходѣтельну: въ семъ состоять существенная воспитанія сила».

¹) Драматическія сочиненія Екатерины II, М. Лонгинова.

— 142 —

Медикъ Леклеркъ въ разсужденіи о воспитаніи, произнесенномъ
въ началѣ курса передъ кадетами, говорить: «человѣческое сердце
добно корню; о устроеніи его надлежитъ имѣть неусынное
попеченіе; наставленіе есть, такъ сказать, стебель онаго, а полез-
ния познанія—отрасли. Доброравіе есть первое пли напаче
единое вещественное (существенное) свойство, требуемое въ на-
ставнике, но оное въ нынѣшнемъ вѣкѣ столь же рѣдко, сколь
науки сдѣлались общими». Слова эти, показывая, что добродѣтель
и ученость рѣдко совмѣщаются, вмѣстѣ съ тѣмъ отводятъ ученію
подчиненное мѣсто въ дѣлѣ воспитанія: познанія—только отрасли,
корепѣ же—хорошо (т. е. добродѣтельство) устроенное сердце. «Въ
сей философскій вѣкъ поспѣшствовали не мало ученію тѣмъ, что
доказали, что прежде всего надлежитъ укрепить тѣло, исправить
чувства, дабы постѣ можно было поятія нашіи привести въ совер-
шенство. Сіе открытие есть драгопѣанѣйшій даръ, учиненный
философією общественному порядку». Воспитаніе, разсуждаетъ
пняглия Е. Р. Дашкова, состоять не въ однихъ вѣнѣнныхъ талан-
тахъ, не въ одномъ знаніи пностранныхъ языковъ, лаже не въ
одномъ научномъ образованіи. Истинное, совершенное воспитаніе
заключаетъ въ себѣ три, соединенные въ одное цѣлое, начала:
воспитаніе физическое, нравственное и школьное или классическое.
Послѣднее, по понятію Дашковой, требуетъ прежде всего изученія
отечественнаго языка, потомъ языковъ древнихъ съ цѣлю займ-
ствовать высокія мысли и красоты изъ греческихъ и римскихъ
писателей, наконецъ нѣмецкаго, французскаго или англійскаго для
спошеній съ иностранцами (¹).

Но наилучшее представление новыхъ педагогическихъ началъ
видимъ въ комедіяхъ Фонъ-Визина: «Бригадиръ (1764)» и «Недо-
росль (1782)». Онъ служать блистательнымъ памятниками дѣя-
тельности пхъ автора, достоинство которой есть достоинство про-
свѣщенаго, сознательнаго ея отношенія къ предметамъ граждан-
скаго благоустройства, въ особенности къ воспитанію. Первая
изображаетъ вѣнѣній лоскъ европейма, сообщаемаго французскими
гуьернерами и пребываніемъ въ Парижѣ; вторая — невѣжественное
ученіе дома, подъ вліяніемъ родителей грубыхъ или ослѣпленныхъ
животною любовію къ своимъ дѣтямъ.

Сюжетъ первой комедіи незначителен: ея завязка—взапиная
любовь Добролюбова и дочери Совѣтника, Софьи, которую, противъ
воли, положили выдать за Бригадирова сына, Иванушку, и забав-
ния отошенія Бригадира и сына его къ Совѣтницѣ, а Совѣтника

¹) *История Рос. Академіи, М. И. Сухомликова, І, 26.*

— 143 —

къ Бригадиршѣ; развязка — обнаруженіе этихъ отношеній, въ слѣд-
ствіе чего предполагаемый бракъ не состоялся, и Софья становится
невѣстой Добролюбова. Но, при неважности сюжета, важенъ смыслъ
комедіи, ея содержаніе. Оно не отвѣчаетъ ея названію, ибо глав-
ное лице въ ней вовсе не Бригадиръ. Равнымъ образомъ не ука-
зывается оно и заключительными словами Совѣтника, съ которыми
онъ, какъ съ нравоученіемъ, обратился къ партеру: «говорать, что
съ совѣстью жить худо; а я самъ теперь узналъ, что жить безъ со-
вѣсти всего хуже». Сентенція эта, вполне справедливая, относится
къ нѣксторымъ только лицамъ и наполѣе къ самому Совѣтнику;
но она не касается ни Добролюбова, ни Софы, ни Бригадирши.
За объясненіемъ смысла піесы надобно обратиться къ тѣмъ безцвѣт-
нымъ въ драматической значеніи лицамъ, которые справедливо
нагиваются резонерами, такъ какъ пхъ роль ограничена единст-
венно разсужденіями. Имъ авторъ передалъ право толковать идею
сочиненія. Въ «Бригадирѣ» это право предоставлено Добролюбову.
Онъ и Софья образуютъ второй рядъ дѣйствующихъ лицъ, совер-
шенно отлічный отъ перваго, болѣе многочисленнаго — Бригадира
съ женой и сномъ, Совѣтника и Совѣтницы. Слѣдуя француз-
скимъ драмамъ, Фонъ-Визинъ разставлялъ своихъ героинъ и ге-
роевъ въ симметрической противоположности, подобно шашкамъ
на шахматной доскѣ: на одной сторонѣ все хорошее, на другой—
все дурное. Добролюбовъ — портретъ, написанный въ противопо-
ложность портрету Иванушки. По его фамиліи видно, что онъ
любить добро; а внесеніе этой любви, «благоправіе», образуетъ,
какъ мы знаемъ, главную цѣль новаго воспитанія. Когда Ива-
нушка, поссорясь съ отцемъ, обратился къ Добролюбову съ сло-
вами: «вы, конечно, сами знаете много дѣтей, которая дѣлаютъ
честь своимъ отцамъ», послѣдній отвѣчалъ: «а еще больше талпхъ,
юторыя имъ дѣлаютъ безчестье; правда и то, что всему причиной
воспитаніе». Это дурное воспитаніе, какъ причина безчестія, пред-
ставлено въ лицъ Бригадирова сына: избалованный глупою ма-
терью, онъ былъ отданъ въ пансіонъ, содержимый какимъ-то
французскимъ кучеромъ, и завершилъ свое образованіе въ Парижѣ.
«Онъ сдѣлался повѣсою», говорить его отецъ: «и тѣмъ хуже, что
сдѣлался онъ повѣсою французскою; худы русскіе, а французскіе
еще хуже». Иванушка гордился тѣмъ, что по духу онъ принад-
лежитъ Франціи, хотя его тѣло родилось въ Росси. Влюбленный
въ Совѣтницу, онъ находитъ въ ней единственный, но за то
ненравшимый недостатокъ: «все несчастіе мое состоять въ томъ,
что ты Русская». Совѣтница, относительно понятія о томъ, какова
должна быть женщина «новой породы людей», тоже, что Иванушка

— 144 —

по отношению къ идеалу добродѣтельнаго, благонравнаго мужчины: она съ претензиями на свѣтскость, поклонница модъ, кокетка, зараженная пристрастіемъ ко всему французскому и легко смотрящая на обязанности супруги. Это—внѣшность европейской жизни, быстро усвоенная русскою женщиной, безъ всякой мысли о томъ, что такое истинно-европейское образованіе, и безъ малѣйшаго знакомства съ своимъ отечествомъ. Совсѣмъ другое дѣло Софья, столько же благоразумная и правственная, сколько Совѣтница неразумна и безнравственна. Софья не выходить изъ повиновенія родителямъ, хотя и понимаетъ ихъ несправедливые съ собой поступки; не измѣняетъ слову, которое дала жениху своему, хотя и не предвидитъ благоприятнаго оборота въ своей судьбѣ.

«Отверзая новыя врата просвѣщенію, монархпня въ тоже время и тѣмъ же самымъ полагаетъ новую преграду ябедѣ и коварству»: такъ говорить Фонъ-Визинъ въ письмѣ къ «Сочинителю былей и небылицъ», т. е. къ самой Екатеринѣ. Однимъ изъ первыхъ ея распоряженій, по вступленіи на престолѣ, были мѣры противъ взяточниковъ. Въ указѣ 1762 г. юля 18 значится: «Съ истиннымъ огорченіемъ отъ давняго времени слышали довольно, а нынѣ п дѣломъ самымъ увидали, до какой степени въ государствѣ нашемъ лихоимство возрасло, что едва ли есть малое самое мѣсто правительства, въ которомъ бы божественное сіе дѣйствіе, судъ, безъ зараженія сей язвы отправлялся: ищетъ ли кто мѣста—платить; защищается ли кто отъ клеветы—обороняется деньгами; клевещетъ ли кто на кого—всѣ происки свои хитрые деньгами подкрѣпляетъ. Многіе судящіе освященное свое мѣсто, въ которомъ они именемъ нашимъ должны показать правосудіе, въ торжестве превращаютъ, вмѣная себѣ ввѣренное отъ насъ званіе судіи безкорыстнаго и нелицеприятнаго за пожалованный будто бы имъ доходъ въ поправленіе дома своего, а не за службу, приносимую Богу, намъ и отечеству, п мздонпріимствомъ богомерзкимъ претворятъ клевету въ праведный довосъ, разореніе государственныхъ доходовъ въ прибыль государственную, а иногда нищаго дѣлаютъ богатымъ, а богатаго нищимъ». За указаніемъ сильно распостраненнаго зла послѣдовали вскорѣ нѣкоторыя мѣры къ его прекращенію: манифестомъ 15 декабря 1763 г. предписано «наполнить судебныя мѣста достойными и честными людьми, положивъ имъ довольное жалованье». «Бригадиръ», по поводу этого предмета, также представляетъ просвѣщенное отношение къ современнымъ нравамъ и современнымъ понятиямъ объ улучшеніп нравовъ. Въ лицѣ Совѣтника выведенъ старинный подьячій,—прямая приказная строка, по отзыву его жены. Онъ бралъ и съ виноватаго и съ

— 145 —

праваго: съ виноватаго за вину, съ праваго за правоту. Послѣ
вышеозначенного указа о лихоимствѣ, онъ вышелъ въ отставку и
удалился въ деревню, неправедно имъ нажитую. Чтобы выразить
нѣсколько мыслей о поднятомъ тогда вопросѣ, комедія навязала
Добролюбову какой-то процессъ. Въ разговорѣ съ Совѣтникомъ,
онъ показываетъ, что прошло то время, когда «всякій, и съ пра-
вымъ, и съ неправымъ дѣломъ, шелъ въ приказъ и могъ, подру-
жась съ судьею, получить милостивую резолюцію»; что «если коры-
столюбіе нашихъ лихоимцевъ перешло всѣ предѣлы, то всякій,
не находившій въ учрежденныхъ мѣстахъ своего права, могъ идти
прямо къ высшему правосудію». Но страхъ наказанія за лихоим-
ство породилъ другую бѣду, указываемую Добролюбовымъ—судей-
скія проволочки: «большая часть судей ныньче взятокъ хотя и не
берутъ, да и дѣлъ не дѣлаютъ». Есть также указаніе на безгра-
мотность подьячихъ, какъ на одну изъ многихъ причинъ дурнаго
состоянія правосудія, обратившагося въ кривосудіе: « сколько у насъ
исправныхъ секретарей (говорить Совѣтникъ), которые экстракты
сочиняютъ безъ грамматики! любо—дорого смотрѣть! У меня на
примѣтѣ есть одинъ, который что когда напишетъ, такъ иной
ученый и съ грамматикою вовѣки того разумѣть не можетъ».
Такимъ образомъ идея комедіи какъ бы двоится: съ одной сто-
роны (и это главное) въ ней изображены вредныя и смѣшныя
послѣдствія ложнаго образованія, сообщаемаго иностранцами; съ
другой стороны—лихоимство и ябедничество, которымъ правитель-
ство старалось положить преграды.

Литературная критика справедливо находитъ въ «Бригадирѣ»
многіе недостатки. Главный изъ нихъ тотъ, что между сюжетомъ
комедіи и ея основною мыслью нѣтъ внутренней связи. Дурное
воспитаніе и лихоимство могли быть представлены помимо любви
Добролюбова и Софьи,—любви, въ которой не было никакой надоб-
ности и которая служить не болѣе, какъ общимъ мѣстомъ фран-
цузскихъ драмъ XVIII в. Отсюда и происходитъ, что лица, нуж-
ныя для завязки и развязки шесы, совершенно не нужны по отно-
шенію къ идѣй, тогда какъ лица Бригадира, Бригадирши, Ива-
нушки, Совѣтника и Совѣтницы, второстепенные относительно
сюжета, необходимы для выраженія идей, и слѣдов. по отношенію
къ ней главная. Другой недостатокъ — неорганическое развитіе
дѣйствія и характеровъ. Лица выходить на сцену и сходить со
сцены по волѣ автора, а не въ силу естественнаго, необходимаго
хода дѣйствія; характеры ихъ какъ явились съ перваго раза,
такъ и сохранили тотъ же видъ. Постановка ихъ очень удачна,
но дальнѣйшаго движения въ нихъ нѣтъ: они обращены къ зри-
пист. рус. сл. т. І, отд. 2.

10

— 146 —

телю постоянно одною стороною и не выказываютъ другихъ сто-
ронъ; притомъ же они проводятъ время не столько въ дѣйствіи,
сколько въ разговорахъ. Наконецъ піеса переступила мѣру смѣш-
наго. Кн. Вяземскій справедливо замѣтилъ, что Бригадиръ болѣе
комическая каррикатура, нежели комическая картина. Увлекаемый
комическімъ настроеніемъ и желая во что бы ни стало смѣшить
зрителей, Фонъ-Визинъ иногда заставляетъ дѣйствующія лица
говорить то, чего они не могли бы сказать по своему характеру
или положенію. Поэтому въ одномъ мѣстѣ піесы даже оказалось
странное противорѣчіе: Совѣтникъ вышелъ и чрезвычайно худымъ
и чрезвычайно дороднымъ. Бригадирша замѣчаетъ ему, что онъ
«съ поста и молитвы скоро будетъ походить на усопшаго»; а
чрезъ нѣ сколько времени онъ самъ разсказываетъ Бригадиру, что
въ коллегіи, гдѣ онъ служилъ президентомъ, былъ одинъ канце-
ляристъ чуть не въ-пятеро его толще: и Бригадиръ не вѣритъ
такой невиданной толщинѣ. «Но», какъ замѣчаетъ кн. Вяземскій,
«каррикатурный отпечатокъ Бригадира не признакъ безвкусія, а
выраженіе ума оригинальнаго, поэзія веселости». Дѣйствительно,
комедія исполнена забавныхъ, истинно-компическихъ положеній.
Лучшее лице ея—Бригадирша, списанная авторомъ съ дѣйстви-
тельности. Подлинникомъ этого лица послужила мать одной дѣ-
вушки, которою Фонъ-Визинъ былъ запитерисованъ—«дура наби-
тая». Бригадирша, по словамъ гр. Н. И. Панина, часто слушав-
шаго чтеніе комедіи, «всѣмъ родня: никто не можетъ сказать,
чтобы не имѣлъ у себя подобной или бабушки, или тетушки, или
какой нибудь свойственниці». Онъ же назвалъ «Бригадира» пер-
вою комедію въ русскихъ нравахъ. Благодаря живому отношенію
къ современности, воплощенной въ нѣ сколькихъ живыхъ лицахъ,
«Бригадиръ» имѣлъ великій успѣхъ. «Вліяніе, имъ прописен-
ное (таковъ отзывъ кн. Вяземскаго), можно опредѣлить тѣмъ, что
отъ нея званіе бригадира обратилось въ смѣшное нарицаніе. Нари-
цаніе пережило и самое званіе: бригадировъ уже нѣ тѣ по табели
о раяхъ, но есть еще (или по крайней мѣрѣ былъ) родъ свѣт-
скихъ старовѣровъ, къ которымъ имя сіе примѣняется».

Если послѣдня слова, которыми Совѣтникъ заключаетъ комедію «Бригадиръ» не уугразиваютъ существеннаго ея смысла, то въ «Недорослѣ», напротивъ, такія же слова прямо идутъ къ дѣлу. Ири видѣ отчаяннаго положенія Простаковой, матери Митрофана (Недоросля), восклицающей: «погибла я совсемъмъ! отъ стыда нпкуда глазъ показать нельзя! нѣ тѣ у меня сина!». Стародумъ, дядя Софьи, жившей въ домѣ Простаковыхъ, говоритъ: «вотъ злонравія достойне плоды!» Именно такъ, а не вначе, потому что цѣль

— 147 —

пієсы—представить дурное воспитаніе, невѣжество и злоупотребленіе домашней власти. Послѣдніе два предмета коренятся въ первомъ: причина възь—дурное воспитаніе или отсутствіе воспитанія; отсюда необходимо проистекаетъ злонравіе, тогда какъ хорошее воспитаніе есть источникъ благонравія. Тотъ же самый Стародумъ желаетъ, чтобы при наукахъ не забывалась главная цѣль всѣхъ знаний человѣческихъ—благонравіе: «какъ скоро всѣ увидятъ, что безъ благонравія никто не можетъ выйти въ люди, тогда всякій найдетъ выгоду быть благонравнымъ и всякъ хорошъ будетъ». Такъ какъ въ противоположность злонравной Простаковой выведена Софья, то, разумѣется, послѣдняя отличается благонравіемъ. Въ разговорахъ съ нею, Стародумъ постоянно напираетъ на это качество: «прямую цѣну уму даетъ благонравіе»; «какого воспитанія ожидать отъ матери, потерявшей добродѣтель? какъ ей учить благонравію, котораго въ ней нѣтъ?» На вопросъ Софья, отъ чего происходятъ страшные несчастія въ семейной жизни, Стародумъ отвѣчаетъ: «отъ того, что при нынѣшнихъ супружествахъ рѣдко съ сердцемъ совѣтуются. Дѣло о томъ, знатенъ ли, богатъ ли женихъ, хороша ли, богата ли невѣста; о благонравіи вопросу нѣтъ. Никому и въ голову не приходятъ, что добродѣтель все замѣняетъ, а добродѣтели ничто замѣнить не можетъ». Тагимъ образомъ Фонъ-Визинъ положительно ставитъ ученіе ниже нравственнаго образованія и не придаетъ никакой цѣны уму, если онъ не соединенъ съ благороднымъ сердцемъ. Въ разговорахъ между Стародумомъ, Правдиннымъ и Софьею, то и дѣло повторяется мысль о воспитаніи, какъ средствѣ внушить человѣку добродѣтель. «Прямое достоинство въ человѣкѣ есть душа. Безъ нея просвѣщенійшая умница — жалкая тварь. Невѣжда безъ души — звѣрь... Съ великимъ просвѣщеніемъ можно быть великому скареду... Умъ, коль онъ только что умъ, самая бездѣлница. Съ предбѣглими умами видимъ мы худыхъ мужей, худыхъ отцевъ, худыхъ гражданъ. Прямую цѣну уму даетъ благонравіе: безъ него умный человѣкъ—чудовище... Наука въ развращенномъ сердцѣ есть лютое оружіе дѣлать зло. Просвѣщеніе возвышаетъ одну добродѣтельную душу». Вѣра въ силу воспитанія, которое искореняетъ общественные недостатки и творить достойныхъ гражданъ, была общимъ убѣжденіемъ передовыхъ людей Екатерины времени. «Припомните слова мои», говоритъ императрица въ Быляхъ и небылицахъ: «всѣ теперешніе пороки ничего не значатъ; они схожи на стекающее полноводіе; вода же, пришедъ въ прежнія гранцы и берега свои, возьмѣветъ теченіе естественнѣе прежняго: берега суть воспитаніе». Взглядъ Фонъ-Визина выра

*

— 148 —

женъ въ одной сценѣ между Стародумомъ и Правдинымъ (дѣй-
ствіе V, явленіе I), которая, по замѣчанію гн. Вяземскаго, при-
носитъ честь и писателю, и государю, въ царствованіе коего она
написана: «Гдѣ государь мыслитъ, гдѣ онъ знаетъ, въ чемъ его
пстинная слава, тамъ человѣчеству не могутъ не возвращаться
его права; тамъ всѣ скоро ощутятъ, что каждый долженъ искать
своего счастья и выгодъ въ томъ, что законно... Великій государь
есть государь премудрый. Его дѣло показать людямъ прямое ихъ
благо. Слава премудрости есть та, чтобъ править людьми, потому
что управляться съ истуканами нѣтъ премудрости. Достойный
престола государь стремится возвысить души подданныхъ. Мы это
видимъ своими глазами... Несчастіямъ людскимъ, конечно, при-
чиною собственное ихъ развращеніе; но способы сдѣлать людей
добрыми въ рукахъ государя. Чтобы въ достойныхъ людяхъ не
было недостатку, прилагается нынѣ особливое стараніе о воспи-
таніи. Оно и должно быть залогомъ благосостоянія государства».

Въ «Недорослѣ», какъ и въ «Бригадирѣ», главныя лица раз-
ставлены симметрично: на одной сторонѣ идеалы, на другой—
крайнія отступленія отъ идеаловъ. Къ первому разряду лицъ отно-
сятся: Стародумъ, Правдинъ, Софья и Милонъ; ко второму: Про-
стаковы (мужъ и жена), Митрофанъ и Скотининъ. Представимъ
краткую характеристику тѣхъ и другихъ, начавъ съ Недоросля,
не потому только, что онъ далъ свое названіе комедіи, но и
потому, что онъ действительно главное лице въ ней, служа по
преимуществу къ выраженію ея идей—дурнаго воспитанія. Такъ
какъ недорослей не существуетъ уже болѣе, то и слѣдуетъ, за
объясненіемъ ихъ значенія, отнестись къ исторіи. Матеріали для
знакомства съ ними находятся частію въ офиціальныхъ актахъ,
частію въ литературныхъ памятникахъ. Недоросли ведутъ свое
начало отъ реформы Петра: его грознымъ указами повелѣно было
дворянскимъ дѣтямъ явиться на службу немедленно; въ случаѣ
неповиновенія, высылкой ихъ распоряжалось мѣстное начальство;
не получившіе свидѣтельства въ томъ, что выучились наукѣ, не
могли ни поступать на службу, ни жениться. По смерти Петра,
правительство также постоянно озабочивалось судьбою недорослей:
въ 1727 г. состоялся сенатскій указъ о высылѣ ихъ изъ герольд-
мейстерской конторы въ адмиралтейскую коллегію; возрастъ былъ
назначенъ отъ 12 до 17 лѣтъ; молодые дворяне, ничему не на-
учившіеся, отдавались въ матросы. Императрица Анна подтвердила
это распоряженіе сената (указами 1736 и 1737 г.). Всѣхъ мало-
лѣтнихъ дѣтей, начиная съ семи лѣтъ, должно было представлять
на экзаменъ, или «смотръ»—въ Петербургѣ въ герольдю, а въ

— 149 —

Москвѣ и другихъ городахъ къ генералъ-губернаторамъ и губер-
наторамъ для повѣрки возраста и для испытанія, чему мальчикъ
дома учился. За тѣмъ, въ двѣнадцать лѣтъ, онъ долженъ былъ
явиться на второй смотръ и доказать, что онъ умѣетъ «совершенно
читать и чисто писать». Послѣ этого родители могли держать
недоросля дома не наче, какъ давъ письменное обязательство,
что онъ, кромѣ одного изъ двухъ иностранныхъ языковъ (нѣмец-
каго или французскаго) и закона Божія, будетъ обучаемъ арио-
метикъ и геометріи. Въ пятнадцать лѣтъ молодой человѣкъ под-
вергался новому смотру и могъ быть отпускаемъ къ родителямъ
только подъ тѣмъ условіемъ, что сверхъ арнеметики и геометріи
будетъ учиться географіи, исторіи и артиллеріи. Въ двадцать
лѣтъ онъ обязанъ былъ поступить непремѣнно на службу. Указы
о недоросляхъ при Елисаветѣ относятся къ 1742 и 1747 гг.
Многіе родители не хотѣли разстаться съ своими дѣтьми,
держали ихъ при себѣ дома, какъ можно болѣе отдаляя срокъ
поступленія ихъ на службу или думая о томъ, какъ бы ско-
рѣе выручить ихъ изъ службы. Такъ было и въ то время,
когда явилась комедія Фонц-Визина. Изъ современныхъ свидѣ-
тельствъ о жизни и воспитаніи недорослей самимъ вѣрнымъ слу-
жать «Записки маіора Данилова», о которыхъ сказано выше. Въ
племянникъ Матрены Петровны, по безнравственному баловству ея,
готовился своего рода Митрофанъ. Много яркихъ указаній на
образъ жизни дворянъ и ихъ дѣтей-недорослей встрѣчается въ
сатирическихъ журналахъ 1769—74 г.г. и другихъ литературныхъ
произведеніяхъ. Такъ «Всякая всячина» (1769), въ одномъ изъ
своихъ еженедѣльныхъ листовъ, содержитъ разсказъ еппфанскаго
дворянина объ ученіи его сначала у дьячка, съ которымъ онъ въ
четыре года могъ съ нуждою разбирать букварь, а потомъ у фран-
цзуа, который былъ выгнанъ изъ дому за то, что хотѣлъ при-
нуждать тринадцатилѣтняго ребенка. Слѣдствія такого воспитанія
пзображены въ «Живописцѣ» (1774). Это же изданіе заключаетъ
въ себѣ письма къ Фалалею отъ его матери, отца и дяди, чрез-
вычайно похожихъ на Простакову, Простакова и Скотинина. Кт
журналамъ присоединяются комедіи Екатерины. Хотя ни одна изъ.
нихъ не пмѣла прямо намѣренія выставить недорослей; одна-
кожъ нѣкоторыми сценами онѣ даютъ понятія о той средѣ, въ
которой росли и выростали лица, подобные Митрофану. Такъ въ
комедіи: «О время! (1772)», изъ разсказа госпожи Чудухиной о
ея восьмнадцатилѣтнемъ сынѣ Николашѣ узнаемъ многія черты
молодаго провинціального дворянства: Николашка всю зиму не
сходилъ съ лежанки; въ болѣзни пичего не ълъ, кромѣ блиновъ.

— 150 —

и сластей; мать спала у него в головахъ, чтобы ночью чего-нибудь ему не причудилось; онъ только что кончилъ азбуку, но часослова не начиналъ; въ Питеръ не йздилъ и числился въ уїздной командѣ; за малограмотность не давали ему и капральства, хотя мать его и даривала, кому надлежить. Приведенные свидѣтельства достаточно объясняютъ лице недоросля. Мы видимъ, что онъ не только существовалъ действительно, но и былъ предметомъ законодательныхъ мѣръ съ одной стороны, литературныхъ изображеній съ другой. Эти изображенія предшествовали комедіи Фонъ-Визина, которая поэтому состоитъ съ ними въ исторической связи, но превосходитъ ихъ художественнымъ достоинствомъ: въ преемственныхъ характеристикахъ одного и того же типа, Митрофанъ занимаетъ между ними первое мѣсто. Какъ представлено его образованіе въ комедіи? Грамотѣ, часослову и псалтири онъ учится у дьячка Кутейкина, арнөметикѣ, или цыфри, у отставнаго сержанка Цыфпрекина, по-французски и всѣмъ наукамъ у Вральмана, который «ребенка (Митрофану 16 лѣтъ) не неволить». Враьманъ оказался кучеромъ, что не выходить изъ предѣловъ вѣрятія. Подобные случаи могли быть и прежде и послѣ «Недоросля». Иванушка воспитывался въ пансіонѣ, содержимомъ французскимъ кучеромъ: чѣмъ же сынъ Простаковой лучше биргадирова сына? Въ комедіи: «Госпожа Вѣстникова съ семьею (1772)», императрица Екатерина заставляетъ старую Вѣстникову такъ отзываться о наставнике своего внука: «Ужасть какъ мыѣ хочется выгнать эту харю изъ дому. Да ужъ и объщали мыѣ достать какого-то другаго учителя, который гдѣ-то былъ скороходомъ; а этотъ пусть себѣ по прежнему опять пойдетъ въ кучера къ кому-нибудь». При родителяхъ-невѣждахъ легко было являться учителямъ-самозванцамъ. «Записки Порошина» (1764—65) разсказываютъ, что къ одному московскому дворянину поступилъ въ учителя чухонецъ, выдавъ себя за француза, и выучилъ дѣтей его вмѣсто французскаго языка чухонскому. Но какъ ни плохо шло образованіе Митрофана, все же оно было шагомъ впередъ. Родители и дядя недоросля совершенно безграмотны: Скотининъ отъ роду ничего не считывалъ; Простаковъ воспитанъ, какъ красная дѣвица старыхъ временъ; Простакова гордится тѣмъ, что она можетъ получать письма, но читать ихъ всегда велить другому, и потому повятна ея ненависть къ новому образованію женскаго пола: «вотъ до чего дожилъ! къ дѣвушкамъ письма пишутъ! дѣвушки грамотѣ знаютъ!» Дѣдъ Митрофана не хотѣлъ и слышать о школѣ: «прокляну ребенка», кричалъ онъ, «который что-нибудь перейметъ у бусурмановъ, и не будь тотъ Скотининъ, кто чему-нибудь учиться за-

— 151 —

хочетъ». Въ противоположность семейству Простаковыхъ, Мплонъ и Софья служатъ образцами людей «новой породы», произведенныхъ добрымъ воспитаніемъ. О Софьѣ мы уже говорили. Что касается до Милона, то, при всей его молодости, Стародумъ видитъ въ немъ и почитаетъ добродѣтель, украшенную разсудкомъ просвѣщеннымъ; другими словами, Милонъ соединяетъ «съ изящнымъ умомъ изящное сердце».

Стародумъ и Правдинъ—резонеры. Они прикомандированы къ писецъ, а не входить въ нее, какъ живые члены драматического организма. Грѣша противъ условій драмы, объ роли весьма важны своимъ служебнымъ отношеніемъ къ идеѣ и цѣли комедіи. Стародумъ особенно былъ для того нуженъ: ему авторъ «Недоросля» передалъ свой обличительный голосъ. Читатели нашегоъ времени могутъ находить его рѣчи утомительными и скучными, но въ эпоху Екатерины II онъ выслушивались съ напряженнымъ вниманіемъ, потому что правдивой и смѣлой сатврой обличали самые видные недостатки. Авторъ понималъ силу резонерства Стародума, почему и говоритъ въ письмѣ къ этому вымышленному лицу (1788): «Я долженъ признаться, что за успѣхъ комедіи моей одолженъ я вашей особѣ. Изъ разговоровъ вашихъ съ Правдинымъ, Милономъ и Софьею составилъ я цѣлая явленія, кои публика и донынѣ съ удовольствіемъ слушаетъ». Потому-то, задумавъ издавать «періодическое сочиненіе, посвященное истинѣ», Фонъ-Визинъ назвалъ его именемъ «Стародума». Поэтому же Стародумъ, въ отвѣтѣ на письмо, разумѣлъ самого себя, выражая открыто и благородно, что «человѣкъ съ дарованіемъ можетъ въ своей комнатѣ, съ пешкомъ въ рукахъ, быть пногда полезнымъ совѣтователемъ государю, а иногда спасителемъ согражданъ своихъ и отечества». Значеніе Стародума видно изъ его имени: это—человѣкъ, «думающий постарому», въ противоположность людямъ Екатеринина вѣка, которые думаютъ и поступаютъ по-новому. Теперь не въ обычай предварительно знакомить зрителя съ дѣйствующими лицами посредствомъ ихъ именъ или фамилій; но тогда было почти общимъ правиломъ отмѣчать названіемъ лица его характеръ, его нравственную физіономію. Отецъ Стародума «служилъ Петру Великому и далъ своему сыну наилучшее воспитаніе по тому времени, когда еще не умѣли чужимъ умомъ набивать пустую голову». Это воспитаніе состояло въ одномъ правилѣ: «имѣй сердце, имѣй душу— и будешь человѣкъ во всякое время». Есть основаніе думать, что черты стародумства Фонъ-Визинъ припоминалъ въ почтенныхъ качествахъ отца своего, «кои въ нынѣшнемъ обращеніи свѣта едва ли сохранить можно» (Чистосердечное признаніе въ дѣлахъ

— 152 —

моихъ и помышленіяхъ). Человѣкъ стараго вѣка среди людей новосвѣтскихъ, «гдѣ всего чаще первая встрѣча бываетъ—умы, развращенные въ своихъ понятіяхъ, сердца, развращенные въ своихъ чувствіяхъ»: вотъ кого представилъ Фонъ-Визинъ въ Стародумѣ, кто бы ни служилъ ему оригиналомъ. Стародумъ есть иденталь нравственнаго совершенства, прямо-противоположный безнравственному состоянію, возникшему изъ превратной цивилизаціи, которая не лучше стариннаго невѣжества и на которую указывалъ Бецкій въ своихъ докладахъ. Въ чемъ же заключается высшее достоинство человѣка? По мнѣнію Стародума, или Фонъ-Визина (что одно и тоже), оно заключается въ честность. Стародумъ гордится этимъ качествомъ и называетъ себя «другомъ честныхъ людей». Тоже названіе Фонъ-Визинъ хотѣлъ перенесть на журналъ свой. Въ племянницѣ своей Стародумъ видитъ «сердце честнаго человѣка»: наилучшая похвала, какую только онъ могъ ей сдѣлать. Милонъ возбуждаетъ къ себѣ его сочувствіе, между прочимъ, и тѣмъ, что онъ племянникъ графа «Честана». И въ другихъ сочиненіяхъ, авторъ Недоросля остался вѣренъ своему взгляду на честность, какъ на высшую степень нравственности. «Каллисеенъ», главное лице греческой повѣсти того же имени, можетъ быть сравниваемъ съ Стародумомъ. На письмѣ его къ Аристотелю послѣдній положилъ такую отмѣтку: «вотъ что честный человекъ въ два дня сдѣлать можетъ!» Въ «Жизни гр. Н. И. Панина», Фонъ-Визинъ не могъ придумать ему лучшаго панегирика, какъ сказавъ, что «гласомъ цѣлой націп было дано ему титло честнаго человѣка». Наконецъ одинъ изъ «Вопросовъ», предложенныхъ имъ Екатеринѣ II, начинается слѣдующимъ образомъ: «Имѣя монархию честнаго человѣка», и пр. Будучи главнѣйшимъ достоинствомъ сердца, честность нераздѣлима и совмѣщаетъ всѣ другія хорошія качества: «умнаго человѣка легко извинить можно, если онъ какого-нибудь качества не имѣть; честному человѣку никакъ простить нельзя, если недостаетъ въ немъ какого-нибудь качества сердца: ему необходимо всѣ имѣть надобно. Честный человекъ долженъ быть совершенно честный человекъ». Изложенное понятіе Фонъ-Визина не принадлежитъ собственно ему, а заимствовано или прямо изъ упомянутаго сочиненія Дюкло: «Considérations sur les moeurs de ce siècle», который различаетъ слова: «probité», «vertu», «honneur», или изъ словаря французскихъ спонимовъ, принявшаго это различеніе на свои страницы. Фонъ-Визинъ воспользовался имъ въ «Опытѣ россійскаго сословника», съ тою переменѣю, что на первомъ планѣ поставилъ

— 153 —

честь, возвысивъ ее и надъ добродѣтелью, и надъ безпороч-
ностью:

Безпорочный бываетъ таковымъ по воспитанію, для собственныхъ выгодъ и повинуясь законамъ; добродѣтный слѣдуетъ часто въ дѣлахъ своихъ разсужденію; но честный человекъ не закону повинуется, не разсужденію слѣдуетъ, не примѣрамъ подражаетъ: въ душѣ его есть нѣчто величавое, влекущее его мыслить и дѣйствовать благородно. Онъ кажется самъ себѣ законодателемъ. Въ немъ нѣтъ робости, по-давляющей въ слабыхъ душахъ самую добродѣтель. Онъ никогда не бываетъ орудіемъ порока. Онъ въ своей добродѣтели самъ на себя твердо полагается.

Въ отношеніи къ логикѣ здѣсь повторена ошибка французскаго автора: видовое понятіе (честь) смѣшано съ родовымъ (добродѣтель). Но Фонъ-Визину было нужно не точное разгранченіе и размѣщеніе понятій, а представленіе высшаго достоинства чело- вѣка. Честность не видъ добродѣтели или безпорочности, пред- метъ не подчиненный имъ и даже не равночинный, а возвышаю- щійся надъ нами; образцовый, примѣрный человекъ есть чело- вѣкъ честный: такъ онъ думалъ, побуждаемый пзвѣстнымъ намѣреніемъ, въ силу котораго допустилъ логическую несо- образность. А намѣреніемъ его было выставить дурно-воспи- танныхъ дворянъ. Слова Правдина: «надобно, чтобъ всякое со- стояніе людей имѣло приличное себѣ воспитаніе», согласны съ правиломъ Инструкціи: «всякое доброе воспитаніе учреждено быть должно, смотря на того, кому оное дается». Митрофанъ—дворя- нинъ; дворянству въ оссбенности вмѣняется «Наказомъ» честь и воспрещены унизительная дѣйствія; совершенство же сохраненія чести состоитъ «въ любви къ отечеству и наблюденіи всѣхъ за- фоновъ и должностей» (Нак. §§ 373-374). Потому не удивительно встрѣтить въ рѣчахъ Стародума рѣзкія выходы противъ недо- стойныхъ дворянъ вообще, противъ знатныхъ дворянъ въ част- ности, которые, не смотря на свою знатность, «владѣли искусствомъ проманчивать, т. е. не исполнять объщаемаго, питая одною тщет- нюю надеждою». Изъ 13-го вопроса Екатеринѣ II видно, что въ сердцахъ дворянъ поселилась безчувственность къ достоинству благороднаго званія, что титло дворянина не было уже знакомъ душевнаго благородства. Надлежало «возвысить упадшія души дворянства». Но чтобы достигнуть этого, надлежало возвысить понятіе о чести, какъ главной принадлежности дворянства. Фонъ- Визинъ—самъ дворянинъ—то и сдѣлалъ: честь поставлена имъ на первомъ планѣ; добродѣтель и безпорочность отодвинуты на второй планъ. Нравственный упадокъ дворянства представленъ

— 154 —

Фонъ-Визпнымъ во многихъ мѣстахъ, между прочимъ въ письмѣ
къ Екатеринѣ по поводу «Вопросовъ». Увидѣвъ изъ ея отвѣтовъ,
что она осталась недовольна иѣкоторыми вопросами, въ томъ чи-
слѣ и 13-мъ, Фонъ-Визинъ даетъ такое объясненіе: «Мнѣ случи-
лось по своей землѣ поѣздить. Я видѣлѣ, въ чемъ большая часть
носящихъ пмя дворянина полагаетъ свое любочестіе. Я видѣлѣ
множество такихъ, которые служатъ или паче занимаютъ мѣста
въ службѣ для того только, чтобыѣ здить на парѣ. Я видѣлѣ
множество другихъ, которые пошли тотчасъ въ отставку, какъ
скоро добились права вирягать четверню. Я видѣлѣ отъ почтен-
иѣнныхъ предковъ презрительныхъ потомковъ. Словомъ, я видѣлѣ
дворянъ раболѣпствующихъ. Я дворянинъ,— и вотъ что растерзало
мое сердце». Однимъ изъ крупныхъ недостатковъ современного дво-
рянства Стародумъ признаетъ отсутствіе надлежащаго, прямого ра-
зума, и въ слѣдствіе того непониманіе смысла въ словѣ «должность»:
«Непрямой разумъ полагаетъ свое счастье не въ томъ, въ чемъ
надобно»; а «должность есть тотъ священный объѣтъ, которымъ
обязаны мы всѣмъ тѣмъ, съ кѣмъ живемъ и отъ кого зависимы»..
Еслибъ у людей былъ прямой разумъ; «еслибъ такъ должность
исполняли, какъ объ ней твердятъ: всякое состояніе людей оста-
лось бы при своемъ любочестіи и было бъ совершенно счастливо.
Дворянинъ, напримѣръ, считалъ бы за первое безчестье не дѣ-
лать ничего, когда ему есть столько дѣла: есть люди, которымъ
помогать; есть отечество, которому служить. Тогда не было бъ
такихъ дворянъ, которыхъ благородство, можно сказать, погре-
бено съ пхъ предками. Дворянинъ, недостойный быть дворяни-
номъ,— подлѣе его ничего не знаю». На замѣчаніе Софьи, что
люди согласились полагать счастіе въ богатствѣ и знатности,
Стародумъ отвѣчаетъ: «Степени знатности расчитываю я по числу
дѣлъ, которые большой господинъ сдѣлалъ для отечества, а не
по числу дѣлъ, которые нахваталъ на себя изъ высокомѣрія; не
по числу людей, которые шатаются въ его передней, а по числу
людей, довольныхъ его поведеніемъ и дѣлами».

Согласно своимъ понятіямъ о достоинствѣ и обязанностяхъ дво-
рянъ, Фонъ-Визинъ распорядился съ недорослемъ. Правдинъ го-
воритъ послѣднему: «съ тобой, дружокъ, знаю, что дѣлать,— сту-
пай-ка служить». Тоже самое говорилъ Еригадиръ своей женѣ объ
Иванушкѣ: «жена, не балуй ребенка; запишемъ его въ полкѣ;
пусть онъ, служа въ полку, ума набирается». Другаго исхода
Митрофану и не было, по тогдашнему времени. Дальнѣйшее пре-
бываніе при родителяхъ сдѣлало бы его окончательно злонрав-
нымъ. Въ воспитательныя заведенія, находившіяся подъ управле-

— 155 —

піемъ Бецкаго, онъ поступить не могъ, какъ потому, что слу-
жилъ бы дурнымъ примѣромъ для другихъ, тогда какъ цѣль Бец-
каго состояла именно въ устраненіи всякаго вреднаго вліянія на
воспитанниковъ, такъ и потому, что Митрофану было 16 лѣтъ, а
въ означенія заведенія принимали дѣтей ранняго возраста,
когда семейная среда не оставила еще замѣтныхъ слѣдовъ на
юномъ умѣ и сердцѣ. Народныя училища еще не существовали.
Если бы Митрофанъ и пристроился гдѣ-нибудь, то безъ надежды
на успѣхъ: ему не давалась даже грамота, не говоря уже о нау-
кахъ. Оставалось служить. Служба имѣла большую важность для
Фонъ-Визина въ то время, когда «у насъ было не стыдно ничего не
дѣлать» (12-ый вопросъ Екатеринѣ); когда главное стараніе боль-
шей части дворянъ состояло въ томъ, чтобы поскорѣе сдѣлать дѣ-
тей своихъ, не служа, гвардіи унтер-офицерами» (7-ой вопросъ);
когда всякій только и смотрѣлъ, какъ бы на покой. Праздность,
коренной порокъ многихъ дворянъ Екатеринина вѣка, заставляла
ихъ бояться должности какъ огня. «Что за радость внучиться?»
замѣчаетъ Простакова Правдпну. «Мы это видимъ своими глазами
и въ нашемъ краю. Кто посмышленѣе, того свои же братья вы-
берутъ еще въ какую-нибудь должность». Нападая на дворянское
ничегонедѣланіе, Фонъ-Визинъ мѣтилъ не въ небывалое, а въ
дѣйствительное, сильно распространенное зло, которое привело
его къ строгому, исключительному правилу: дворянину позво-
ляется выдти въ отставку только въ томъ случаѣ, когда онъ
увѣренъ, что его служба не приноситъ отечеству прямой
пользы.

Кромѣ невѣжества и дурнаго воспитанія, «Недоросль», сказали мы, изображаетъ также неизбѣжный результатъ ихъ—злоун потребленіе помѣщичей власти, въ лицѣ Простаковой, «презлой фуріи, которой адскій нравъ дѣлаетъ несчастье цѣлаго дома». Эту дозмашнюю тиранію останавливаетъ отъ имени правительства чиновникъ Правдинъ. Чуждый внутренняго отношенія къ сюжету, онъ важенъ, какъ органъ «человѣколюбивыхъ видовъ высшей власти». Ему предписано «замѣчать тѣхъ злонравныхъ невѣждъ, которше, имѣя надъ людьми своими полную власть, употребляютъ ее во зло безчеловѣчно». Онъ беретъ въ опеку домъ и деревни Простаковой, такъ какъ ея «злонравіе въ благоучрежденномъ государствѣ терпимо быть не можетъ»; вмѣстѣ съ тѣмъ предостерегаетъ и Скотинина, приказывая ему повѣстить всѣмъ Скотиннымъ, чтобъ они людей своихъ побольше любили, или бы по крайней мѣрѣ не трогали ихъ. Распоряжаясь такимъ образомъ, онъ дѣйствовалъ по силѣ «Наказа» и «Учрежденія для управленія губерній (1775)».

— 156 —

Въ Наказъ говорится: «Какого бы рода покорство ни было, надлежитъ, чтобы законы гражданские злоупотребления рабства отвращали (§ 254)»; «Петръ I узаконилъ въ 1722 г., чтобы безумные и подданныхъ своихъ мучащіе были подъ смотрѣніемъ опеки: по первой статьѣ сего указа чинится исполненіе, а послѣдняя для чего безъ дѣйствия осталася — неправильно (§ 256)». Приведеніе этой мѣры въ дѣйствіе учинено Учреждёніемъ о губерніяхъ. Въ разговорѣ съ Милономъ, Правдинъ указываетъ на связь своей роли съ этимъ законодательнымъ памятникомъ: «Ты знаешь образъ мыслей нашего намѣстника. Съ какою ревностію помогаетъ онъ страждущему человѣчеству! Съ какимъ усердіемъ исполняетъ онъ тѣмъ самымъ человѣю любивые виды высшей власти! Мы въ нашемъ краю сами испытали, что гдѣ намѣстникъ таковъ, каковымъ изображенъ намѣстникъ въ Учреждёніи, тамъ благосостояніе обитателей вѣрно и надежно». Въ «Учреждёніи» же о намѣстникѣ говорится слѣдующее: «Намѣстникъ не есть судья, но оберегатель изданнаго узаконенія, ходатай за пользу общую и государеву, заступницъ утѣсненныхъ и побудитель безгласныхъ дѣлъ. Носящя государева намѣстника, долженъ опъ показать въ поступкахъ своихъ доброхотство, любовь и соболѣзованіе къ народу... Онъ имѣетъ пресѣгать всякой рода злоупотребленія, а напаче роскошь безмѣрную и разорительную, обуздывать излишества, безпутства, мотовство, транство и жестокости».

И содержаніемъ, п драматическімъ достоинствомъ «Недоросль» выше «Бригадира», хотя нѣкоторыми сценами и лицами отступаетъ отъ требованій истинной комедіи. И здѣсь также главная погрѣшность — впѣшнее отношеніе иден къ завязкѣ. Милонъ п Софья введены безъ всякой пользы для дѣйствія, изъ одного желанія показать лица прямо противоположныя семейству Простаковыхъ; взаимная любовь ихъ нисколько не вяжется съ ходомъ письм. угождая только обычаямъ, ложно-классицизма. Другой недостатокъ «Недоросля» кн. Вяземскій находитъ въ неподвижности события, иначе въ отсутствіи драматизма: изъ всѣхъ явленій, говоритъ онъ, едва ли найдется треть, и то короткихъ, входящихъ въ составъ самого дѣйствія и развивающихся изъ него какъ изъ клуба. Развязка есть своего рода deus ex machina: она пропводится не ходомъ обстоятельствъ, а волею Стародума, по праву родства, или волею Правдина, по силѣ закона. Дѣйствующія лица могутъ быть раздѣлены на нѣсколько категорій. Къ истинно-комическимъ относятся: Простаковъ, Простакова, Митрофанъ, Еремеевна и Тришка. Лучшій характеръ, выдержанный до конца — Просталова. Скотининъ, Вральманъ, Кутейкинъ и Цыфиркинъ, также взятые изъ

— 157 —

русской жизни, переходить въ каррикатуру. Первый изъ нихъ, но остроумному замѣчанію кн. Вяземскаго, нарисованъ въ родѣ театральныхъ героевъ классической трагедіи и говоритъ о любви своей къ свиньямъ, какъ Дмитрий Самозванецъ Сумарокова о любви къ злодѣйствамъ. Кутейкинъ не могъ такъ наивно разсказывать о своихъ неудачахъ въ учени: надобно быть черезъ чуръ глупымъ, чтобы хвалиться плохимъ аттестатомъ, а онъ вовсе не такой дуракъ. Вральманъ неправдоподобѣ не тѣмъ, что онъ изъ кучеровъ попалъ въ учители: дѣло въ то время возможное, а тѣмъ, какъ онъ называется о себѣ и о Митрофанѣ. Наконецъ Стародумъ и Правдинъ—резонеры: этимъ словомъ достаточно указывается ихъ противорѣчіе сущности драмы, которая выводитъ лица для дѣйствія, а не для разсужденій. Успѣхъ «Недоросля», говорить кн. Вяземскій, былъ рѣшительный. Нѣкоторыя изъ именъ дѣйствующихъ лицъ сдѣлались нарицательными и донынѣ употребляются въ народномъ обращеніи. Нравственное вліяніе піесы заключается въ сознаніи образа дѣйствій, противоположнаго тому, которое въ ней изображено: «авторъ, въ начертаніи картины, далъ лицамъ смѣшное направленіе, но смѣшное хотя у него на первомъ планѣ, не мѣшаетъ разглядѣть гнусное, ненавистное въ перспективѣ. Въ семействахъ Простаковыхъ трагически развязки не рѣдки. Архивы уголовныхъ дѣлъ нашихъ могутъ представить тому многочисленныя доказательства». Общественное значеніе «Недоросля» такъ важно, что эта комедія (обращаемся снова къ мнѣнію кн. Вяземскаго) есть не только хорошее сочиненіе, но и доброе дѣло, патріотическая заслуга. Служа примѣромъ благороднаго согласія между литературою и видами правительства, она въ тоже время представляетъ примѣръ полезнаго взаимнодѣйствія литературы и общества. Ея авторъ имѣлъ право отнести къ себѣ тѣ самая слова, которые онъ заставилъ написать Старолума и часть которыхъ мы привели выше: «въ томъ государствѣ, гдѣ писатели наслаждаются дарованною намъ свободой, имѣютъ они долгъ возвысить громкій гласъ свой противъ злоупотребленій и предразсудковъ, вредящихъ отечеству, такъ что человѣкъ съ дарованьемъ можетъ въ своей комнатѣ, съ перомъ въ рукахъ, быть иногда полезнымъ совѣтователемъ государю, а иногда и спасителемъ согражданъ своихъ и отечества».

Другія сочиненія Фонъ-Визина также служатъ свидѣтельствомъ той высоты, которой достигаетъ литература, будучи сознательнымъ выраженіемъ просвѣщенныхъ стремленийъ общества. Они имѣютъ предметомъ не матеріальное могущество Россіи, не политическое ея значеніе, не славу побѣдъ и завоеваній, а задачи и дѣла внут-

— 158 —

ренняго устройства, успѣхи гражданственности. І въ этомъ кругу гражданскихъ интересовъ они обращаютъ в注意аніе не столько на
фактическую сторону, сколько на смыслъ и основаніе фактовъ.
Ни одинъ изъ современныхъ вопросовъ не былъ ими обойденъ
пли незамѣченъ. Во всѣхъ мнѣчияхъ Фонъ-Визина слышенъ голосъ
передового человѣка своей эпохи, а въ нѣкоторыхъ и голосъ за-
мѣчательнаго публициста. Намъ уже извѣстно, какъ онъ смотрѣлъ
на воспитаніе, правосудіе, обязанности дворянства, отношеніе по-
мѣщиковъ къ крестьянамъ. «Письмо Взяткина», хотя и вымыш-
ленное, не хуже подлинныхъ документовъ даетъ понятіе о потвор-
ствѣ беззаконію и плутнямъ. «Разговоръ у кн. Халдиной», раз-
суждая о средствахъ приготовить достойныхъ судей и адвокатовъ,
предлагаетъ учредить въ университетѣ кафедру политической науки,
подъ которой разумѣется наука о «благочиніи, коммерціи и госу-
дарственныхъ доходахъ». Гласность должна была съ своей сто-
роны оградить законное теченіе дѣлъ, устрашая неправду приго-
воромъ общественнаго мнѣнія, какъ видно изъ 5-го вопроса Ека-
теринѣ: «отъ чего у насъ тяжущіеся не печатаютъ тяжѣ своихъ
и рѣшеній правительства?» По поводу отвѣта императрицы: «отъ
того, что больныхъ типографій до 1782 г. не было», Фонъ-Ви-
зинъ писалъ къ ней: «Отвѣтъ вашъ подаетъ надежду, что раз-
множеніе типографій послужить не только къ распространенію
человѣческихъ знаний, но и къ подкрѣпленію правосудія. Спосо-
бомъ печатанія тяжѣ и рѣшеній гласъ обиженнаго достигнеть
во всѣ концы отечества. Многіе постыдятся думать то, чего дѣ-
лать не страшатся. Всякое дѣло, содержащее въ себѣ судьбу имѣ-
нія, чести и жизни гражданина, купно съ рѣшеніемъ судившихъ,
можетъ быть извѣстно всей безпристрастной публикѣ: воздастся
достойная хвала праведнымъ судіямъ; возгнушаются честныя сердца
неправдою судей безсовѣстныхъ и алчныхъ». «Письмо отъ Ста-
родума (1788)» показываетъ истинную причину малаго у насъ
числа свѣтскихъ ораторовъ. Эта причина заключается не въ недо-
статѣ національнаго дарованія, которое способно ко всему вели-
кому, не въ недостаткѣ русскаго языка, котораго богатство и кра-
сота удобны ко вслѣдому выраженію, а въ недостаткѣ случаевъ,
при которыхъ можетъ выказываться даръ политическаго краснорѣ-
чія. Знаменитые «Вопросы Екатеринѣ II» затрогиваютъ важнѣй-
шіе государственные и общественные интересы. Вѣроятно по по-
рученію начальства, Фонъ-Визинъ перевелъ съ франгузскаго языка
книгу о среднемъ сословіи и сочинилъ о томъ же разсужденіе;
ему также, какъ свидѣтельствуетъ кн. Вяземскій, приналежить
одно политическое сочиненіе, написанное, по заказу гр. Н. И.

— 159 —

Панина, для наслѣдника престола, великаго князя Павла Петровича. Не смотря на свою образованность, заплмствованную съ запада, Фонъ-Визинъ различалъ дурныя стороны европейской жизни и видѣлъ вредъ, наносимый отечеству легкомысленнымъ усвоениемъ ея внесшности. Дѣятельность его была всегда направлена на раскрытіе сущности и пользы тѣхъ началъ, безъ которыхъ, по современнымъ понятіямъ, не могли совершиться улучшенія ни въ государствѣ, ни въ обществѣ, ни въ семейномъ быту. Поэтому Фонъ-Визинъ болѣе чѣмъ кто-нибудь имѣетъ право называться литераторомъ Екатеринина вѣка: мѣры правительства, состояніе и потребности общества находили въ немъ разумнаго истолкователя. Независимо отъ своего содержанія, литературные труды Фонъ-Визина обличаютъ рѣдкій талантъ сатирика. Въ его сатирѣ не остроуміе только, но и сила, которая клеймить недостатки ума или нравственности. «Чистосердечное признаніе въ дѣлахъ моихъ и помышленіяхъ», къ сожалѣнію не конченное, есть примѣръ любопытной автобіографіи, которая не останавливается на одной семейной жизни автора, но даетъ понятіе о характерѣ тогдашняго университетскаго образованія, о замѣчательныхъ современникахъ, объ увлеченіи общества французскимъ энциклопедистам. «Письма изъ Франціи къ П. И. Панину (1777—1778)» представляютъ положеніе этого государства не задолго до революціи. «Письмо къ Козодавлеву о планѣ россійскаго словаря (1784)» содержитъ въ себѣ много дѣльныхъ и остроумныхъ замѣчаній о языке и грамматикѣ. «Всеобщая придворная грамматика (1788)», по меткости и замысловатости сатиры, можетъ стать на ряду съ капитальными произведеніями въ этомъ родѣ. «Стародумъ, или другъ честныхъ людей», судя по нѣskолькимъ статьямъ, заготовленнымъ для этого издания (1788), вышелъ бы однимъ изъ лучшихъ органовъ нашей журналистики. «Поученіе, говоренное въ Духовъ день іереемъ Василіемъ (1783)», служа критикою на сельскихъ проповѣдниковъ, вмѣстѣ съ этимъ даетъ примѣръ, хотя и односторонній, какъ и о чемъ должно говорить съ простонародьемъ въ церковныхъ бесѣдахъ. «Слово на выздоровленіе в. к. Павла Петровича (1771)» предлагаетъ ему совѣты въ духѣ «Наказа» и вообще воззрѣній XVIII в.

Фонъ-Визинъ род. 1745 г. въ Москвѣ, гдѣ отецъ его состоялъ на службѣ. Отъ природы получилъ онъ доброе сердце, чрезвычайную чувствительность и острый умъ. Когда онъ выучился грамотѣ, отецъ заставлялъ его читать церковныя книги на всенощной службѣ, отправлявшейся на дому: «этому чтенію», говорить онъ въ своихъ мемурахъ (Чистосердечное признаніе въ дѣлахъ моихъ и помышленіяхъ),

— 160 —

обязанъ я знаниемъ русскаго языка, котораго невозможно знать безъ языка славянскаго. Одиннадцати лѣтъ отдали его въ гимназію при московскомъ университетѣ, только что основанномъ: здѣсь онъ приобрѣлъ иѣкоторыя познанія въ языкахъ латинскомъ и нѣмецкомъ, а также въ словесности; французскому языку выучился онъ поздѣе. Въ 1738 г. директоръ университета, И. И. Мелииссино, отправляясь въ Петербургъ, взялъ съ собою десять лучшихъ воспитанниковъ для представленія куратору (попечителю) И. Шувалову. Въ числѣ ихъ находился и Фонъ-Визинъ. Въ домѣ дяди своего онъ познакомился съ извѣстными актерами: Волковымъ и Дмитревскимъ. Театръ привелъ его въ восхищеніе, особенно игра комика Шумскаго. Произведенный въ студенты (1739), поступилъ на философскіи факультетъ, гдѣ слушалъ лекціи логики у профессора Шадена. Въ тоже время занимался онъ переводами, изъ кошъ напечатаны: «Басни Гольберга» (1761) и «Жизнь Сиёа, царя египетскаго» (1762—1768). Въ 1762 г. Фонъ-Визинъ поступилъ на службу въ гвардію, но вскорѣ перешелъ въ иностранную коллегію. Канцлеръ гр. Воронцовъ поручалъ ему, какъ знающему иностранные языки, переводъ важнѣйшихъ бумагъ. Въ 1763 г. онъ былъ прикомандированъ для иѣкоторыхъ дѣлъ къ кабинетъ-министру И. П. Елагину, который также любилъ словесность и оказывалъ покровительство молодымъ писателямъ. Самимъ Елагинымъ Фонъ-Визинъ былъ доволенъ, но много испыталъ непріятностей отъ своего сослуживца Лукина, драматическаго автора того времени, который старался ему вредить во мнѣніи ихъ общаго начальника. Служба не мѣшала литературнымъ занатіямъ Фонъ-Визина: онъ написалъ комедію «Бригадиръ» и перевелъ поэму Битобе: «Юсифъ». Комедія была читана и передъ императрицею, и у наслѣдника престола, и у многихъ вельможъ. Авторъ читалъ ее мастерски, потому что «имѣлъ даръ принимать на себя лице и говорить голосомъ весьма многихъ людей». Она понравилась всемъ и была опѣнена по достоинству. Въ концѣ 1769 г. Фонъ-Визинъ перешелъ отъ Елагина къ гр. Н. И. Панину, который управлялъ иностранными дѣлами и кромѣ того былъ воспитателемъ наслѣдника престола, Павла Петровича. Отношенія къ нему новаго начальника остались самыми дружелюбными съ начала и до конца служебнаго порища. Фонъ-Визинъ, состоя при немъ въ званіпі секретаря, удостоенъ былъ полной его довѣренности и былъ непоколебимо ему преданъ. Переписка его со многими дипломатами того времени служить свидѣтельствомъ и непосредственнаго участія его въ дѣлахъ, и уваженія снисканнаго имъ независимо отъ мѣста. Въ 1773 г. состояніе его увеклилось. Гр. Панинь, окончивъ воспитаніе наслѣдника и получивъ отъ императрицы въ награду 9000 душъ, отдалъ половину изъ нихъ тремъ своимъ секретарямъ. Фонъ-Визину досталось 1180 душъ. Кромѣ того онъ женился на богатой вдовѣ, что дало ему возможность жить привольно, приглашать и угощать своихъ пріятелей, въ числѣ которыхъ находились Державинъ, Домашневъ, Богдановичъ, Княжnings, Козодавлевъ, Дмитревскій... Литературными же противниками его были А. С. Хвостовъ и кн. Горчаковъ. Но нелегко было вести съ нимъ литературуную войну, такъ какъ онъ обладалъ сильнымъ острозуміемъ и чрезвычайною находчивостью какъ въ разговорѣ, такъ и на письмѣ, Фонъ-Визинъ три раза ѣздилъ за границу. Первое путешествіе

— 161 —

(1777—1778) было предпринято по нездоровью жены его; цѣлью поѣздки
былъ Монпелье, въ котором онъ оставался около двухъ мѣсяцевъ, и
кромѣ того прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ въ Парижѣ. Этой поѣздкѣ
одолжены своимъ появлениемъ «Письма изъ Франціи къ гр. П. И.
Панину», замѣчательныя какъ по изображенію состоянія французскаго
общества, за десять лѣтъ до революціи, такъ и по отзывамъ объ
энциклопедистахъ, которымъ Фонъ-Визинъ не сочувствовалъ, потому
что ихъ «ученіе хотя и уничтожаетъ предразсудки, но въ тоже время
вырываетъ съ корнемъ добродѣтель». Въ 1782 г. явилась комедія «Не-
доросль», имѣвшая необычайный успѣхъ; этого же года напечатаны
въ «Собесѣдникѣ любителей россійскаго слова» его знаменитые «Во-
просы», съ отвѣтами на нихъ автора «Былей и Небылицъ» (Импера-
трицы Екатерины II), и объяснительное или оправдательное письмо
его къ тому же автору. Смерть гр. Н. И. Панина (1783) сильно подѣй-
ствовала на здоровье Фонъ-Визина: онъ вышелъ въ отставку и по-
ѣхалъ въ Италию, гдѣ прожилъ около восьми мѣсяцевъ (1784—1785).
По возвращеніи въ Москву, былъ пораженъ апоплексическимъ уда-
ромъ, лишившимъ его языка, лѣвой руки и ноги. Для поправленія
здоровья совершилъ онъ третье путешествіе (1786—1787) въ Вѣну,
Карлсбадъ, Тренцинъ (въ Венгрии). Изъ всѣхъ своихъ путешествій
Фонъ-Визинъ вынесъ очень невыгодное мнѣніе о загранично-жизни
и состояніи заграничнаго общества. Въ 1788 г. намѣревался издавать
журналь: «Другъ честныхъ людей, или Стародумъ», но не получилъ
на то разрѣшенія. Смерть Потемкина (1791) внушила ему «Размышле-
ніе о суетной жизни человѣческой». Умеръ 1792 г. Представитель
благороднаго образа мыслей въ свое время, Фонъ-Визинъ отличался
самостояльнымъ характеромъ и держалъ себя независимо. Онъ былъ
«другомъ честныхъ людей», потому что главное достоинство человѣка
полагалъ въ честности. Эта мысль выражена имъ въ разныхъ мѣстахъ
его сочиненій (¹).

§ 23. Раскрытію предразсудковъ и злоупотребленій Екатеринина
вѣка были посвящены многія периодическія издания. Наибольшее
движеніе сатирической журналистики относится къ 1769—1774 г.
Въ это семилѣтіе явились: Всякая всячина (1769—1770), И то
и се (1769), Ни то ни се (1769), Поденьщина (1769), Смѣсь
(1769), Трутень (1769—1770), Адская почта (1769), Полез-
ное съ пріятнымъ (1769), Парнасскій Щепетильникъ (1770),
Пустомеля (1770), Трудолюбивый Муравей (1771), Старина
и новизна (1772—1773), Вечера (1772), Живописецъ (1772),

¹) Фонъ-Визинъ, кн. П. А. Вяземскаго (1848); Разборъ Смирд. издания сочиненій Фонъ-Визина, С. Дудышкина (От. Зап. 1847, № 8 и 9); Замѣтки по поводу Смирд. издания рус. авторовъ, Н. Тихонравова (Моск. Вѣд. 1852, № 6); О жизни и сочиненіяхъ Фонъ-Визина, г. Патковскаго, въ Глазунов. изд. сочиненій Фонъ-Визина, подъ редакціей П. Ефремова (Рус. писатели XVIII в., 1866).

ПСТ. РУС. СЛ. Т. І, ОТД. 2.

11

— 162 —

Мѣшанія (1773), Кошелѣ (1774). Впрочемъ, сатирическое направленіе журналистки продолжалось и послѣ 1774 г., хотя съ меньшего противъ прежняго силою, въ Разскацкѣ забавныхъ басенъ (1781), Почтѣ духовъ (1789), Зрителѣ (1792). Свопмѣ содержаніемъ и частію заглавіемъ означенные изданія состоять въ связи съ журналами Миллера и Сумарокова. «Полезное съ пріятнымъ», «Смѣсь», предлагающая чтение серьезное и легкое, даютъ знать о Ежемѣсачныхъ сочиненіяхъ, «къ пользѣ и увеселенію» служащихъ; «Трудолюбивый муравей» указываетъ на «Трудолюбовую пчелу». Кромѣ статей обличительныхъ, какъ главнаго своего элемента, журналы 1769—74 г. заключаютъ въ себѣ статьи, писания собственное для увеселенія. Издатель «Всякой вслѣдны» поставилъ себѣ двоякую цѣль: «пногда дать читателямъ полезныя наставленія, иногда заставить ихъ смѣяться». Сочиненія, пмѣшавія цѣлью возбудить смѣхъ, образовали сатирическій, преобладающій отдѣлъ журнала; изъ наставленій, облеченныхъ въ легкую форму, составился отдѣлъ поучительный. Моральный характеръ этого втораго отдѣла, общій у журналовъ 1769—74 г. и Миллерова ежемѣсачника, виденъ уже изъ того, что заглавія многихъ статей выражались нравоучительными сентенціями, наприм.: «неблагодарность вреднѣйшій есть порокъ», «упрямство есть порокъ слабаго ума», «привычка есть второе естество», и т. п. Но при этомъ сходствѣ есть и значительныя различія. Содержаніе Миллерова ежемѣсачника разнообразнѣе. Какъ учено-литературное изданіе, онъ предлагалъ статьи двоякаго рода: наукъ отведено было главное мѣсто; стихотворенія и моральная сатира стояли на заднемъ планѣ. Напротивъ, журналы Екатеринина вѣка, чистолитературные, дали первенство сатирѣ; за нею слѣдовали сочиненія поучительныя; а наука заходила въ нихъ какъ бы случайнымъ образомъ. Второе различіе опредѣляется харалтеромъ сатирическаго отдѣла: сатира Ежемѣсачныхъ сочиненій общая и отвлеченная, тогда какъ журнальная сатира второй половины прошлаго столѣтія пмѣетъ предметомъ недостатки современного ей русскаго общества. По этому качеству журналы 1769—74 г. родственны «Трудолюбовой пчелѣ», но берутъ надъ нею верхъ многосторонностью обличеній. Въ подражательной формѣ излагали они собственный матеріалъ, или же, заимствуя содержаніе изъ иностранной литературы, примѣняли его къ отечественнымъ нравамъ. Такъ, напримѣръ, статья Аддисонова Зрителя «о суевѣріи передѣлана «Всякой вслѣдной» въ разсказъ «о суевѣрной жительницѣ замокскворѣчья».

Общее направленіе журналовъ 1769—74 г. различалось по ихъ

— 163 —

взгляду на значеніе, цѣль і условія сатиры. Одни, принявъ за
правило «цѣлить не въ личности, а едінственно въ пороки», требовали отъ автора «добросердечія», по которому онъ изрѣдка касается нравственныхъ недостатковъ, изъ болзни оскорбить чело- вѣчество, і главное внизманіе обращаетъ на примѣры людей, укра- шенныхъ совершенствами. Но мнѣнію другихъ, сатира должен- ствовала быть открытою і рѣзкою, затѣмъ что снисхождіе къ порокамъ есть не человѣколюбіе, а пороколюбіе; что больше че- ловѣколюбивъ тотъ, кто исправляетъ ближнихъ, нежели тотъ, кто потагаетъ ихъ проступкамъ; что вмѣслы, далекіе отъ дѣйстви- тельности, і отвлечена мораль не приведутъ ни къ чему. Оба взгляда переходили иногда въ крайность: полемизруя съ издате- лемъ «Всякой всячины», «Трутень» уполномочивалъ сатиру «кри- тиковать» не порокъ вообще, безъ отношенія его къ лицу, а са- мое лице порочнаго (скрывая однакожъ его имя), на томъ осно- ваніи, что «зеркало не виновато, коли рожа грива». Но какъ бы ни смотрѣли означенные журналы на обязанности сатирика, всѣ они оказали пользу современникамъ, выполняя прямое назначеніе литературы быть не только зеркаломъ общества, каково оно есть, но і указателемъ того, какимъ оно должно быть. Они честно слу- жили і дѣлу европейскаго образованія, которое, по примѣру Петра, водворяла у насъ Екатерина, і дѣлу русской національности, которая нуждалась въ защитѣ отъ односторонности і крайности чужеземныхъ вліяній. Изъ трехъ задачъ, предложенныхъ «Всякой всячичѣ» ея издателемъ, первыя двѣ, какъ намъ уже пзвѣстно, требовали сатиры і наставленій, а послѣдняя состояла въ томъ, чтобы «говорить Русскимъ о Русскихъ, не представляя имъ умона- чертаній, которыхъ они не знаютъ». Искоренять невѣжество и водворять въ отечествѣ западную цивилизацію, но только на осно- вахъ національныхъ, съ сохраненіемъ своей самобытности і ува- женія къ родной странѣ и ея исторіи: вотъ чего хотѣли журналы 1769—74 г. Мѣрою ихъ успѣховъ въ этомъ предпріятіи измѣ- ряется ихъ достоинство. Къ лучшимъ изъ нихъ, по литературному и общественному значенію, принадлежать: «Всякая всячина», «Тру- тень» і въ особенности «Живописецъ». Издателемъ перваго жур- нала былъ Ковпцкій († 1775), адъюнктъ академіи наукъ, а въ послѣдствіи статсъ-секретарь Екатерины, извѣстный многими пе- реводами і сотрудничествомъ въ «Трудолюбовой пчелѣ»; издате- лемъ двухъ остальныхъ—Новиковъ, о дѣятельности котораго на пользу русскаго образованія будетъ сказано ниже.

Независимо отъ своего главнаго направленія, иравоучительно- сатирическіе журналы Екатеринина вѣка представляютъ и другія

*

— 164 —

замѣчательныя особенности, которые дали имъ значеніе, сходное съ значеніемъ англійскихъ и частію нѣмецкихъ периодическихъ изданій того же рода. Въ Англіи, еженедѣльные журналы: Болтунъ, Зритель и Опекунъ, издававшіеся Стилемъ и Аддисономъ въ 1709—1714 г., служили противовѣствіемъ ложно-классическому вкусу Драйдена и Попа и рѣшительнымъ поворотомъ англійской липтературы отъ французскаго anglіянія къ народности. Заимствовал содержаніе изъ действительной жизни, отлічаясь трезвымъ на нее взглядомъ и вѣрнымъ ея изображеніемъ, изящные по формѣ, ови оказали спільное действіе на понятія и нравы общества. Нѣмецкія подражанія Стилю и Аддисону, далеко уступающія свойств. образцамъ, относятся къ 1721—29 г. Въ это время издавались: «Разсужденія живописца» и его продолженіе—«Живописецъ нравовъ», «Патріотъ», «Разумныя обличчества» и «Честный человѣкъ». Исчисленные еженедѣльные листы давно были извѣстны нашей журналистикѣ. Начавъ изданіе примѣчаній къ Вѣдомостямъ съ 1728 г., Минлеръ, въ предисловіи, говорилъ: «По примѣру моралическихъ понедѣльныхъ писемъ (die moralischen Wochen-schriften), «Патріотъ» (ревнитель о пользѣ отечества) усталъ отъ соревнованія; «Хулительницы» (котория всѣ недобродѣтели хулятъ) перестали хулить; а какъ долго «Бидерманъ» (честный человѣкъ, такожде о добрыхъ и злыхъ дѣлахъ разсуждающій) роптать будетъ, время покажетъ». Въ одномъ нумерѣ «Всякой всячины» упомянуто о журналахъ англійскихъ (Зритель, Пустомеля) и французскихъ (Новый Менторъ, Мизантропъ), на которыхъ она походитъ. Болѣе другихъ славился и вызывалъ подражанія Зритель. Его названіе, равно какъ п названіе Болтуна, перенесены были на наши изданія (Пустомеля, Зритель). Можетъ быть и «Живописецъ» одолженъ своймъ именемъ нѣмецкому «Живописцу нравовъ» (Der Maler der Sitten). Слѣдуя Стилю и Аддисону, наши нравоучительно-сатирические журналы выбрали предметомъ своихъ изображеній обыкновенную домашнюю жизнь, которая не смѣла являться въ поэзіи при шумѣ торжественныхъ одъ и блескѣ геропческихъ сюжетовъ на сценѣ. Этимъ они отрѣнились отъ ложно-классическихъ условій п вывели нашу литературу изъ тѣсной сферы высшаго общества въ просторную область средняго класса. Предисловіе къ пятому изданію «Живописца» (онъ имѣлъ шесть изданій) объясняетъ его успѣхъ тѣмъ, что «онъ пришелъ на вкусъ мѣщанъ нашихъ; ибо у насъ тѣ только книги третьими, четвертыми и пятими изданіями печатаются, которая симъ простосердечнымъ людямъ, по незнанію ихъ чужестранныхъ языковъ, нравятся». Въ подтвержденіе своего мнѣнія, Новиковъ

— 165 —

ссилается на тѣ книги, «кон отъ просвѣщенныхъ людей никакого
уваженія не гаслуживаютъ и читаются только мѣщанами: Троян-
ская история, Спносписъ, Юности честное зерцало, Совершенное
воспитаніе дѣтей, Азовская история и другія; напротивъ того,
книги, на вкусъ нашихъ мѣщанъ не попавшія, весьма спокойно
лежатъ въ хранилищахъ, почти вѣчною для нихъ темницейю на-
значенныхъ». Изъ этихъ словъ видно, что Живописецъ, на ряду
съ прочими журналами 1769—74 г., для мѣщанской среды чита-
телей имѣли значеніе народныхъ книгъ, изъ которыхъ одна (Троян-
ская история) даже попала въ списокъ сочиненій, указанныхъ пре-
дисловіемъ. Издатель журналовъ: «И то п се» и «Парнассій Ще-
петынникъ», Чулковъ, обозначилъ это мѣщанское паправленіе
еще яснѣе и рѣшительнѣе: стараясь придать своимъ статьямъ
харантеръ простонародности, онъ наполнялъ ихъ поговорками и
пословицами, сообщалъ извѣстня о повѣрьяхъ и обычаяхъ народа,
и нѣкоторые его праздники описалъ въ шутливыхъ стихахъ. Изо-
браженія повседневнаго русскаго быта въ изданіяхъ 1769—74 г.
освобождены отъ вслой идеализаціи: онъ показывается иными въ
своемъ настоящемъ видѣ, съ неподдѣлными жостоинствами и не-
достатками, не обманывал читателя ложнымъ цвѣтомъ или лож-
нымъ тономъ. Прямой взглядъ на общество спасалъ издателей отъ
украшеній и преувеличеній. «Живописецъ» смѣется надъ «пасту-
шескими сочиненіямп», въ которыхъ поэтъ на нѣжной лирѣ вос-
пѣваетъ небывалое и невозможное блаженство, какой-то златой
вѣкъ, находя его у поселянъ, а самъ постоянно пребывал въ го-
родѣ по двумъ причинамъ: «во-первыхъ за тѣмъ, что въ нашихъ
долинахъ зною бываетъ много снѣга; во-вторыхъ потому, что
еслибъ идилликъ туда переселился, то совершенно позабылъ бы
блаженство жизни». Чтобы показать, «какъ весело живутъ россій-
скі пастушей», «Вечера» помѣстили эклогу-сатиру на фальшшвое
представление сельской жизни въ идилліяхъ Дезульеръ п Флоріана
и русскихъ имъ подражателей.

Журналы 1769—74 г. выбирали цѣлію своихъ нападковъ тѣ
явленія въ жизни общества, которые противорѣчили гуманнымъ
началамъ XVIII в., осгорбляя въ человѣкѣ достопнество его лиц-
ности. Филантропическій характеръ ихъ наьболѣе видень въ стать-
ляхъ о матеріальномъ и нравственномъ состояніи крестьянъ. «Отры-
вокъ путешествія въ **, И. Т.» и «Письмо уѣзднаго дворянина
къ Оалалею (въ Живописцѣ), «Копіи съ крестьянскихъ отписокъ»
и «Копія съ помѣщчья указа» (въ Трутнѣ), «Рѣчь о существѣ
простаго народа» и «Сатирическое письмо отъ камчадала» (въ
Смѣси), при различіи формъ и тона, выражаютъ равно сочувствіе

— 166 —

къ низшимъ классамъ общества, или, какъ тогда пхъ называли, къ «подлымъ» людямъ. Живописецъ осуждаетъ это названіе, лучившее отъ времени обидный смыслъ: «подлыми людьми», говорить онъ, «должны называться тѣ, которые дѣлаютъ худыя дѣла». Не нормовая связи съ Кантемпромт, журнальная сатира семидесятыхъ годовъ продолжаетъ начатую имъ войну противъ унорнаго сопротивления наукѣ и противъ модной перепмчивости поземнаго. Подобно Кантемпру, она сопровождаетъ свои портреты «благородныхъ невѣждъ» разсужденіями о пользѣ знаний, образующими ея дидактическій элементъ; подобно ему, отвергаетъ мышніе, что опыте житейскій служить замѣной образованія, въ которомъ поэтому будто бы и нѣтъ надобности. Многія статьи въ журналахъ Екатеринина времени посвящены воспитанію, какъ средству приготовлять гражданъ и устроить благоденствіе. Теоретическими сужденіями объ этомъ предметѣ (въ изданіи: «Пріятное съ полезнымъ») подчеркываются известные намъ педагогические взгляды Наказа и Бецкаго. Они совѣтуютъ съ самаго малолѣтства воренять въ юное сердце понятіе о чести и справедливости; внушать дѣтямъ наплонность къ труду; кроткимъ съ ними обращеніемъ приучать ихъ къ человѣколюбію: «если кто хочетъ сдѣлать своихъ дѣтей честными людьми, тотъ долженъ быть имъ истиннымъ родителемъ, а не строгимъ и жестокосердымъ судьею; надлежить имъ доказать, что пхъ любишь: ибо когда они въ томъ удостовѣрятся, то и тебя взаимно любить будутъ; они тебя будутъ бояться не такъ, какъ властелина, но какъ любезнаго друга, коего почитаютъ и опасакятся оскорбыть». Картины воспитанія, въ духѣ обучаешь и правилъ до-петровской старины, принадлежать егъ лучшимъ страницамъ Всякой всячины, Трутня, И то и се, Живописца. Мы уже имѣли случай упомянуть о нѣкоторыхъ, поставивъ пхъ въ связи съ комедіей Фонъ-Визина. Въ дополненіе къ нимъ прибавимъ: разсказъ о Степанидѣ. Богда-новѣ, которая дозволала своимъ дѣтямъ бить людей и мучить животныхъ (Всякая всячина); письмо двораніна о дурномъ его воспитаніи въ домѣ родителей, трансли поступавшихъ съ прислугой (Живописецъ); описаніе ученія грамотѣ у особаго рода учителей, называвшихся «мастерами» (И то и се). Много также картинъ той среды, которая благопріятствовала дурному воспитанію. «Всякая всячина» изображаетъ старинный обычай дворянства окружать себя большою дворней, держать въ дому, для «потѣшнаго дѣла», приживалокъ, барскихъ барынь, сказочниковъ, дураковъ и дуръ; «Письма къ Оалалею» (въ Живописцѣ) предлагаютъ вѣрно-схваченность типическія черты людей, закоснѣлыхъ въ невѣ.

— 167 —

жествѣ, суевѣріи, ложной набожности и грубости. Часто преслѣ-
дуетъ сатира деревенских трутней, посіѣшавшихъ оставить
службу и удалявшихся въ свое помѣстье на покой. «Съ тѣхъ поръ»,
нишеть «Смѣсь», «какъ россійское дворянство подарено вольно-
стію, многимъ захотѣлось отвѣдать сего пріятнаго подарка: такое
лакомство завело нѣкоторыхъ въ неограниченную праздности, гдѣ
они въ самомъ дѣлѣ доказываютъ, что они вольны», Для примѣра,
какъ не должно жить дворянину, журналъ этотъ упоминаетъ объ
Отдыхаловѣ и Досужниковѣ: одинъ почти не сходить съ голу-
бятніи, другой почти безъ просыпу спить. Обличенія лихопства,
лебы, судейскихъ проволочекъ и приказной безграмотности при-
бавляютъ новые факты къ исторіи той «застарѣлой неправды»,
противъ которой писали Посошковъ, Кантемир, Сумароковъ, Фонъ-
Визинъ. «Нравоучительныя заповѣди подъячимъ» (Всякая всячина)
остроумно излагаютъ десять главныхъ грѣховъ «крапивнаго сѣ-
мени». Гуманія понятія объ уголовномъ судѣ нашли себѣ отго-
лосокъ въ разсказѣ «Трутны», какъ одинъ судья пыталъ невпн-
наго, подозрѣвая его въ повреждѣ часовъ. Авторъ разсказа замѣ-
чаетъ между прочимъ: «видно, сулья не заглидывалъ въ тѣ указы,
кон безпристрастнымъ быть повелѣваютъ. О просвѣщеніе, даръ
небесный! расторгни скорѣе завѣсу незнанія и жестокости для за-
щищенія человѣчества!» Этими словами указано вѣрнѣйшее сред-
ство противъ неправеднаго судопропводства. Должность прокурора,
который былъ «окомъ правосудія», надзирая за точнымъ исполне-
ніемъ законовъ, вызвала жалобы крючкотворцевъ: наставительное
письмо дади къ племяннику (Трутень) отзывается о молодомъ и
ученомъ прокурорѣ, какъ о выскочѣ, серьезно смотрѣвшемъ на
судейскую науку, тогда какъ она состоитъ въ умѣньѣ «пискусно
пригбать указы по своему желанію».

Крайности иноземнаго, преимущественно французскаго вліянія,
были преслѣдуемы журнальною сатирою съ особеннымъ негодова-
ніемъ. «Кошелекъ», посвященный «отечеству», поставилъ исключи-
тельною своюю цѣлю защиту русскихъ отъ мнѣнія тѣхъ людей,
«кон, обольщены будучи нѣкоторыми снаружи блестящими даро-
ваніями иноземцевъ, не только что чужія земли предпочитаютъ
своему отечеству, но еще, ко стыду цѣлой Россіи, и гнушаются
своими соотечественниками, и думаютъ, что Россіянинъ долженъ
занимствовать у иностранныхъ все, даже и до характера, какъ
будто бы природа, устроившая всѣ вещи съ такою премудростію
и надѣлившая всѣ области свойственными климатамъ ихъ даро-
ваніями и обычаями, столько была несправедлива, что одной Рос-
сіи, не давъ свойственнаго народу ея характера, опредѣлила ски-

— 168 —

таться по всемъ областямъ и занимать ключами разныхъ народовъ разные обычан, чтобы изъ сей смѣси составить новый, низкокому народу несвойственный характеръ». Названіе журнала должно было объясниться въ общейной пмѣ, но не помѣщенной, статье: «Превращенія русскаго кошелька во французскій»; въ ровятно, Новиковъ разумѣлъ введеніе «кошельковъ», которые привязывались къ парикамъ, и другихъ французскихъ модъ, за что дорогою цѣною расплачивались кошельки русскихъ петпметровъ. Самое вредное дѣйствіе галломаніи оказалось на воспитаніп русскаго юношества невѣжественными или безнравственными гувернерами и гувернантками: поэтому тѣмъ и другимъ, равно какъ и довѣрчивымъ родителямъ, часто достается отъ журналовъ. Патріотическая сатира пхъ на этомъ предметѣ принимаетъ непосредственно къ правителственнымъ мѣрамъ, къ «Бригадиру» Фонъ-Визина и голосамъ другихъ просвѣщенныхъ людей, старавшихся охранять нашу молодежь отъ вліяній, противныхъ характеру и достопинству русскаго народа. Въ указѣ объ основаніи московскаго унпверситета сказано, что «у большей части помѣщиковъ жили на дорогомъ содержаніп учителя, изъ которыхъ многіе не только преподавали науки, но и сами ничего не злали; иные же родители, не пмѣя знанія въ наукахъ или по необходимости не ссыкавъ лучшихъ учителей, принимали такихъ, которые лакеями, парикмахерами и другими подобными ремеслами всю жизнь свою препровождали». Другимъ указомъ (1757) предписано экзаменовать всѣхъ иностранцевъ, принимающихъ на себя обученіе дѣтей. При Екатеринѣ II (указъ 1784 г.) должны были также подвергнуться испытанію всѣ содержатели частныхъ пансіоновъ и школъ. Въ рѣчи профессора московскаго унпверситета Шадена: «о правахъ родителей касательно воспитанія дѣтей», есть сильная выходка противъ гувернеровъ-пностранцевъ: «Врагами дѣтей своихъ готовы мы назвать тѣхъ отцевъ и матерей, которые, желая прискать учителя, разсилаютъ своихъ слугъ по перекресткамъ и площадямъ, какъ будто добрый п образованный наставникъ таяя мелочь, что его можно найти вездѣ! Что удивительнаго, если слуги находять заразу воспитанія, людей болѣиныхъ, негодныхъ тварей, носящихъ только образецъ человѣческій!» Мессельеръ, членъ французскаго посольства при нашемъ дворѣ въ царствованіе Елисаветы, и графъ Сегюръ, извѣстный дипломатъ и писатель, съ крайнимъ изумленіемъ и жалостью говорятъ о непростительной довѣрчивости, съ которой Русскіе принимали къ себѣ въ домъ зазорныхъ выходцевъ изъ Франціи. Путешествія за границу дѣтей вельможъ и богачей, безъ надлежащей къ тому подготовки, стоили иноземнаго воспи-

— 169 —

танія. Предоставленные самимъ себѣ, молодые люди жадно бро-
сались на удовольствія парижской жизни, забывая главную
цѣль поѣздіи — образованіе, и большейю частію возвращались
на родину съ пустою головою, развращеннымъ нравомъ и
привычкой къ роскоши. Они, по словамъ «Бригадира», выхо-
дили французскими повѣсами, несравненно худШШШШ русскихъ.
«Трутень» жалуется, что наша молодежь вывозила изъ чужихъ
земель только свѣдѣнія о томъ, какъ тамъ одѣваются, какія би-
ваютъ зрѣлища и увеселенія, а никто не разскажетъ о нравахъ,
учрежденіяхъ и законахъ просвѣщенныхъ народовъ. Онъ же, какъ
бы въ подражаніе Сумарокову, уподобившему петиметра напуд-
ренной скотинѣ, помѣстилъ въ своихъ сатирическихъ вѣдомо-
стяхъ замѣтку о «россійскомъ поросенкѣ, который йздилъ по чу-
жимъ землямъ для просвѣщенія своего разума, а воротился совер-
шенной свиньею, и котораго желающіе могутъ видѣть безденежно
по многимъ улицамъ города. Господство моди, со всѣми ея аттри-
бутами въ обращеніи и костюмѣ, служило предметомъ частаго
осмѣянія въ разныхъ формахъ. Журнальной сатирѣ особенно не
нравилось влѣяніе моды на родное слово; она негодовала на раз-
говорный языкъ великосовѣтскихъ людей, представлявшій «смѣсь
французскаго съ нижегородскимъ»: иностранныя реченія и фразы
или цѣлкомъ вставлялись въ русскую рѣчь, или переводились
буквально на перегорѣ ея складу; общеупотребительнымъ русскимъ
словамъ придавался новый смыслъ; искажалсь даже грамматиче-
скія формы отечественной рѣчи. Еще въ «Бригадирѣ» разговоры
Совѣтницы пересыпаны словами: сентименты, пассія, коммоднѣе,
канабельно, диспютровать и др. «Жавописецъ» напечаталъ «опытъ
моднаго словаря щегольскаго нарѣчія»: здѣсь объяснены нѣкоторыя
слова въ томъ смыслѣ, какой имъ придавался петиметрами и мод-
ными женщинами. Этии «новоманерными» словами испещрено
«письмо Щеголихи къ Живописцу». Изъ вышесказаннаго о «Вы-
ляхъ и небылицахъ» Екатерины II видно, что въ предметахъ
своей сатиры онъ сходились съ сатирическими изданіями. «Почта
Духовъ (1789)» и «Зритель (1792)» также относятся къ нимъ, по
своему направленію. Первый изъ этихъ журналовъ издавался И.
Крыловымъ (баснописцемъ) по образцу «Адской почты», т. е. въ
формѣ переписки между вымышленными безплотными существами:
водяные, воздушные и подземные духи сообщаютъ одному вол-
шебнику извѣстія обо всемъ, пми видѣнномъ. Предметъ ихъ со-
общеній—пороки, слабости и смѣшныя стороны современного
общества. «Духи», говорится въ «извѣстінъ о журналѣ, «не лю-
бятъ крючкотворцевъ, ростовщиковъ и лицемѣровъ, не жалуютъ

— 170 —

щегольства, волокитства и мотовства, и потому не могутъ ужиться
въ нынѣшнемъ просвѣщенномъ вѣгѣ видимыми». Половина писемъ
припадлежитъ Крылову; другія написаны А. Радищевымъ. Обли-
ченія Кріллова направлены препмущественно противъ французскаго
влѣянія на дворянское сословіе. «Зритель» выходилъ подъ редак-
ціей Криллова и Клушкина. Его задачею было «представлять по-
рокъ во всей его гносности, дабы всякъ получилъ къ нему отвраще-
ніе, а добродѣтель во всей красотѣ, дабы плѣнить ею читателі» (¹).

§ 24. На ряду съ Фонъ-Евзиннымъ, по тѣсному соотношенію съ
эпохой Екатерины II, слѣдуетъ поставить Державина (1743—1816).
Сочиненія его изображаютъ всѣ важнѣйшія события и всѣхъ глав-
нѣшихъ дѣятелей ея царствованія, почему современники пі на-
звали его «пѣвцомъ Екатерины», — названіе, навсегда оставшееся
при его имени. Самъ онъ смотрѣлъ на себя съ той же точки зрѣ-
нія. «Превознесу тебя, прославлю, тобой безсмертѣ буду самъ»,
говорить онъ въ «Видѣніи мурзы», не отдѣляя такимъ образомъ
своей извѣстности отъ величія государыни. Въ «Приношеніи»
(посвященіи) ей собранія своихъ сочиненій, онъ называетъ свое
безсмертіе отголоскомъ ея славы: «лира моя пребудетъ громкою
подъ твоимъ именемъ:

Ты славою — твоимъ я эхомъ буду жить.

Этимъ «эхомъ» по препмуществу служили оды и другія стихотво-
ренія, соотвѣтственно лирическому таланту, которымъ Державить
былъ одарентъ въ сильной степени. Они могутъ быть названы
«поэтическою лѣтонисью» царствованія Екатерины. Цѣнность этой
лѣтописи, независимо отъ ея внутреннаго значенія, возвышается
еще тѣмъ обстоятельствомъ, что поэтъ былъ крупнымъ лицемъ въ
администраціи и занималъ видное мѣсто въ высшемъ обществѣ:
самъ сановникъ, онъ коротко зналъ и многихъ другихъ сановни-
ковъ, состоялъ съ ними въ непосредственныхъ, близкихъ сноше-
ніяхъ, пмѣлъ средства наблюдать ихъ жизни и харалтеръ, видѣть
побужденія, которыми они руководствовались, оцѣнивать пользу
или вредъ ихъ административныхъ распоряженій, достоинства и
недостатки ихъ нравственныхъ качествъ. Кромѣ того, по своему
горячему темпераменту, который часто не зналъ сдержки, Держа-
вить не любилъ молчать, а напротивъ любилъ высказывать и вы-
сказываться. Все это сообщало его произведеніямъ жизненность,
такъ что они даютъ читателю возможность знакомиться съ ха-

1) А. Аванасьева: Русские сатирические журналы прошлаго вѣка (1859). О Крыловѣ, какъ сатирикѣ, сказано подробнѣе во II т. И. Р. С.

— 272 —

доказательство о божественном пришествии в міръ І. Х. и Его
божествѣ» (1801). Изъ прочихъ переводовъ и сочиненій укажемъ
на слѣдующіе: «Безсмертіе души, основательно противъ безбож-
никовъ и скептиковъ доказанное» (1779); «Посрамленный безбож-
никъ и натуралистъ» (1787); «Торжество вѣры надъ невѣрующими
и вольномыслящими» (1792), и пр. Свѣтская литература вступала
также въ борьбу съ энциклопедистами. Хотя сатирическіе жур-
нали 1769—74 г. часто помѣщали на своихъ страницахъ пере-
воды Вольтеровыхъ сочиненій, но въ тоже время и не шадвили
ихъ, если они легкомысленно и враждебно относились къ тѣмъ
предметамъ, которые русскій человекъ привыкъ почитать какъ
святую истину. Такъ нѣкоторые статьи «Адской Почты» направ-
лены противъ Вольтера. Объ анти-философскомъ духѣ изданій
Новикова, во вторую половину его дѣятельности, будетъ сказано
дальше. Въ «Недорослѣ», Стародумъ соѣтуетъ своей племянницѣ
читать Фенелона, а не нынѣшнихъ мудрецовъ, которые, унічто-
жая предразсудки, воротятъ съ корнемъ и добродѣтель. Такъ какъ
Вольтеръ былъ наименьшею силой между философами XVIII в.,
главнымъ представителемъ ихъ ученія, то неудивительно встрѣ-
тить переводныя книги, подъ слѣдующими заглавіями: «Вольтеръ
обнаженный» (1787), «Вольтеръ изобленный» (1792), «Вольте-
ровы заблужденія» (1793). Государственный переворотъ во Фран-
ціи далъ поводъ и правительству строже наблюдать за расиро-
страненіемъ сочиненій, которые до того времени могли свободно
обращаться къ публикахъ: такъ въ 1789 г., извѣстясь, что въ Мо-
скѣ задумали перевести всѣ сочиненія Вольтера, императрица
повелѣла не печатать перевода безъ ценсуръ и апробаціи митро-
полита Платона (Письмо Екатерины къ Еропкину, 23 сентября
1789 г.).

Другимъ средствомъ къ изученію европейской науки и литературы служила посылка молодыхъ людей за гранпцу. Многіе изъ нихъ довершали свое образованіе въ иностранныхъ университатахъ, которые славою своихъ лекціи привлекали юношество со всѣхъ концевъ Европы: профессоры Третьяковъ и Десницкій въ Гласговѣ, Аөонинъ и Карамышевъ въ Упсалѣ подъ руководствомъ знаменитаго Линнея, Веніаминовъ и Зыбелинъ въ Кенигсбергѣ, а потомъ въ Лейденѣ. В. Петровъ и Силовъ, какъ мы уже знаемъ, обучались въ Англіи. Между студентами кильскаго университета находилось нѣсколько русскихъ еще при Елиса-ветѣ. Въ началѣ царствованія императрицы Екатерины (1766 г.) поступили туда кн. Александръ Борисовичъ Куракинъ и Алексъй Григорьевичъ Тепловъ, сынъ Григорья Николаевича, статсъ-

— 273 —

секретаря и автора многих сочинений. Въ тридцатилѣтнй пе-
риодъ времени (1750—1780) Русскіе чаще, нежели прежде или
послѣ того, посвящали университетъ лейпцитскій, наиболѣе тогда
славившійся. Тамъ воспитывался гр. Владиміръ Григорьевичъ
Орловъ, младшій брать извѣстныхъ въ нашей исторіи Орло-
выхъ—Григорія и Алексія (Чесменскаго). По возвращеніи его въ
отечество (1766), опредѣлено было послать въ Лейпцигѣ двѣнад-
цать молодыхъ людей для изученія правъ. Между ними замѣчательны:
Өедоръ Ушаковъ, Алексій Кутузовъ и Александръ Радищевъ.
Всѣ трое принадлежали къ даровитнымъ, любознательнымъ и
благонамѣреннымъ молодымъ людямъ и всѣ трое были жертвами
несчастныхъ обстоятельствъ, частію созданныхъ судьбою, а частію
накликанныхъ ими самими. Ушаковъ (Өедоръ Васильевичъ), вос-
питанникъ статсъ-секретаря Теплова, служилъ при немъ секрета-
ремъ до поѣздки въ Лейпцигскій университетъ. Здѣсь онъ готов-
илъ диссертадію «о смертной казни», но не успѣлъ ее кончить
по болѣзни и умеръ въ 1768 г. (¹). Кутузовъ (Алексій Михайло-
евичъ) извѣстень въ литературѣ переводомъ первыхъ десяти пѣ-
сень Мессіады (1785—87). По возвращеніи изъ Лейпціга, онъ
поступилъ въ общество масоновъ и былъ отправленъ (1787)
изъ Москвы въ Берлинъ, къ тамошней братіи, для изученія
алхиміи. Письма его къ Лопухину и кн. Трубецкому (²) выка-
зываютъ мистико-меланхолическое настроеніе духа. Умеръ въ
Берлинѣ. Радищевъ (Александръ Николаевичъ, 1749 — 1802)
воспитывался въ пажескомъ корпусѣ и въ 1766 былъ отправленъ
въ лейпцигскій университетъ; по возвращеніи (1771) служилъ въ
разныхъ вѣдомствахъ и наконецъ занялъ мѣсто совѣтніка при
с. п. бургской таможни. Службу свою, по отзыву Безбородги, ис-
правлялъ безкорыстно. Графы Воронцовы (Александръ Романовичъ
и Семенъ Романовичъ) оказывали ему особенное расположеніе.
Вообще онъ обращалъ на себя вниманіе, какъ человѣкъ умный,
мыслящій и вачпитанный. Причиною его несчастія послужило
изданное имъ сочиненіе: «Путешествіе изъ Петербурга въ Москву
(1790)». Оно возбудило гпѣвъ Екатеринъ II и сочинитель по
суду сената, былъ сосланъ въ Илимскій острогъ (³). Освобожден-
ный императоромъ Павломъ, жилъ въ своемъ пмѣніи до вступле-
нія.

1) Радищевъ написалъ его біографію (Житіе Θ. В. Ушакова, съ пріобщеніемъ вѣкоторыхъ его сочиненій, 1789).

2) Рус. Старина, т. ІХ (въ ст. Русскіе вольнодумцы въ царствованіе Екатерины II).

3) Теперь заштатный городъ въ Киренскомъ уѣздѣ Иркутской губ.

ИСТ. РУС. СЛ. Т. І, ОТД. 2.

18

— 274 —

нія на престолъ Александра І, который вызвалъ его въ столицу, возвратилъ чины, орденъ, дворянское достоинство и помѣстилъ въ коммиссію для составленія законовъ. Здѣсь Радищевъ трудился надъ проэктомъ гражданскаго уложенія. Взволнованный размольвкою съ гр. Завадовскимъ, предсѣдателемъ коммиссіи, онъ заболѣлъ и въ припадѣ ипохондріи выпилъ стаканъ крѣпкой вожки, отъ которой и умеръ на 53-мъ году отъ рождения.

Въ книгѣ своей Радищевъ указалъ темныя стороны современной ему дѣйствительности и предложилъ нѣсколько проектовъ, которые, по его мнѣнію, могли вести къ улучшенію неудовлетворительнаго общественнаго состоянія. Главный изъ этихъ проектовъ имѣетъ предметомъ отмѣну крѣпостнаго права. Историкъ Россіи, безъ сомнѣнія, воздастъ справедливную похвалу филантропіи и гражданскому мужеству автора, который не толко доказывалъ вредъ рабства въ нравственномъ отношеніи, но и предложилъ мѣры постепеннаго освобожденія крестьянъ. Сущность этихъ мѣръ состоитъ въ слѣдующемъ: изъ двухъ видовъ крѣпостнаго состоянія—сельскаго (собственно крестьянъ) и домашняго (дворовыхъ)—надобно сначала упразднить второй, запрещая брать во дворъ поселянъ и всѣхъ по деревнямъ написанныхъ въ ревизіи; участокъ земли, обработываемый крестьяниномъ, обратить въ его собственность; даровать ему гражданскія права; дозволить приобрѣтать какъ недвижимое имѣніе (т. е. землю), такъ и вольность, платя господину извѣстную сумму за отпускную; судъ надъ нимъ, въ случаѣ его расприи съ другими земледѣльцами, производить равными (на мірской сходкѣ); возбранить пропзвольное на казаніе безъ суда. Нельзя не отнестись съ полнымъ сочувствіемъ къ такой реформѣ, которая, по волѣ нашегоъ Монарха, окончательно совершена положеніемъ 19 февраля 1861 г. Мысль Радищева получаетъ еще большую цѣнность, если припомнуть, съ какою осторожностью подходилъ къ рѣшенію того же вопроса Руссо. Авторъ «Общественнаго договора» и «Началъ неравенства между людьми» пугался спѣшности ея осуществленія, которое— какъ ему было хорошо известно — не одно и тоже съ изложеніемъ ея на бумагѣ. «Освобожденіе крестьянъ», говоритъ онъ въ одномъ изъ небольшихъ свопхъ сочиненій, «есть дѣло прекрасное и великое, но вмѣстѣ смѣлое и опасное. Надо приступать къ нему не кое-какъ, а съ предосторожностями, между которыми главнѣйшая состоитъ въ томъ, чтобы людей, назначаемыхъ къ освобожденію, сдѣлать достойными свободы и способными ею пользоваться. Позаботьтесь прежде всего объ этомъ; не освобождайте ихъ тѣла, прежде нежели освободите ихъ душу: безъ этого предваритель-

— 275 —

наго акта, ваша операція будетъ имѣть дурной исходъ». Но въ книгѣ Радищева есть другая сторона, говорящая не въ ея пользу и не въ пользу авторской серьезности. Подобно многимъ, увлекательнымъ иделми европейской цивилизаціи, онъ думалъ только о выраженіи того, что вычиталъ изъ книгъ, не принимая въ соображеніе строя жизни, выработаннаго исторіей, которую не сломишь ни разсужденіями, какъ бы они ни были справедливы, ни заявленіемъ желаній, какъ бы они ни были благонамѣренны. Прочесть книгу Гельвеція не значить еще сдѣлаться философомъ, равно какъ прочесть книгу Рейналя не значить еще сдѣлаться политикомъ. Легко вращаться въ сферѣ общаго и отвлеченнаго; главное и самое трудное дѣло въ томъ, какъ общее воплотить въ частномъ, отвлечённое перевести въ практическое. О возможности примѣненія теоріі къ практикѣ Радищевъ не подумалъ: онъ какъ будто не зналъ или не хотѣлъ знать тѣхъ препятствій, которая представлять ему тогдашнее умоначертаніе общества, характеръ народнаго быта, сущность государственного устройства. Поэтому естественъ вопросъ: съ какою цѣлію поздалъ онъ свою книгу и чего надѣялся достигнуть ею? Покровители и друзья его справедливо отрицали при этомъ какой-либо злой умыселъ, но также справедливо называли его поступокъ проступкомъ, который объясняли необдуманностью, легкомысліемъ, непредвидѣніемъ имѣющихъ быть за то послѣдствій и частію тщеславіемъ. На послѣдній поводъ самъ Радищевъ напираетъ въ отвѣтахъ на предложенные ему вопросы: «главное мое намѣреніе въ сочиненіи сей книги состояло въ томъ, чтобы прослыть писателемъ и заслужить въ публикахъ гораздо лучшую репутацію, нежели какъ обо мнѣ до того думалъ». Кролѣ того сознается онъ въ «смѣломъ и дерзновенномъ выраженіи», заявляя, впрочемъ, открыто, что сердце его непорочно, совѣсть не упрекаетъ его и разумъ свободенъ отъ злоумышленности.—Переходя къ другимъ мнѣніямъ книги, видимъ въ нихъ, во первыхъ, слѣды ученія Гельвеція, который единственнымъ двигателемъ нашей дѣятельности ставилъ эгопизмъ; далѣе, въ сужденіяхъ о естественномъ правѣ человѣка и объ его правахъ въ обществѣ, видно вліяніе Руссо. Радищевъ смѣется надъ масонами, или мартиristами; равно не принадлежалъ онъ ни къ атенистамъ, ни къ деистамъ, замѣчая, что послѣдніе причинили болѣе вреда, чѣмъ «непризнаватели бытія Божія, которыхъ у насъ мало»; онъ подражалъ многимъ авторамъ, но въ этой подражательности не пристропился ни къ одной системѣ; короче, въ книгѣ его — смѣшение доктринъ, или, скорѣе, вычитанныхъ мыслей разнаго значенія и характера, чтобѣ и слѣдовало ожидать отъ человѣка, получив-

*

— 276 —

шаго хотя и заграничное, но не солидное образованіе. Поэтому
нельзя не согласиться съ отзывомъ Пушкина, не смотря на его
строгость: «Въ Радищевѣ отразилась вся французская философія
его вѣпа: спентинцизмъ Вольтера, филантропія Руссо, политическій
цинизмъ Дидро и Рейналя; но все въ нескладномъ видѣ, какъ всѣ
предметы криво отражаются въ кривомъ зеркалѣ. Онъ есть истин-
ный представитель полупросвѣщенія. Невѣжественное отношеніе
ко всему прошедшему, слабоумное изумленіе передъ своимъ вѣ-
комъ, слѣпое пристрастіе къ новизнѣ, частныя, поверхностныя
свѣдѣнія, на-обумъ приноровленныя ко всему—вотъ что мы видимъ
въ Радищевѣ. Книга его есть очень посредственное пропизвеніе».
Что касается до формы «Путешестія», то авторъ за образецъ ея
выбралъ «Сентиментальное путешествіе Стерна». Изложеніе чрез-
вычайно утомительно какъ въ сатирѣ, такъ еще болѣе въ сен-
тиментально-риторскихъ мѣстахъ; многорѣчивость способна выве-
сти изъ терпѣнія самаго терпѣливаго читателя; слогъ неустроен-
ный, варварскій. Послѣдній пунктъ служитъ, между прочимъ, силь-
нымъ возраженіемъ на то мнѣніе, что половина писемъ въ «Ад-
ской Почтѣ» принадлежитъ перу Радищева. Эти письма написаны
не дурнымъ языкомъ. Не могло же одно и тоже лице почти въ
одно и тоже время, выражаться двумя различными стилями—до-
лько хорошоимъ и очень нехорошимъ (1).

§ 31. Правильное соотношение двухъ предметовъ: народнаго само-
познанія съ одной стороны и усвоенія того, что выработано духов-
ными успіями всего человѣчества съ другой, и составляетъ за-
дачу истинной образованности. Эта задача вытекаетъ изъ понятія
о народѣ, который, будучи самостоятельнымъ общественнымъ тѣ-
ломъ, живя собственною, пидпидуальною жизнію, есть въ тоже
время и необходимый члень всенародной семьи. Въ его истори-
ческомъ развитіи дѣйствующіе двѣ стихіи: національная и обще-
человѣческая. Первая стихія образуетъ его личность, называемую
народностью, по которой онъ отличается отъ другихъ народовъ и
есть именно такой-то народъ, а не какой-либо другой; вторая ста-
витъ его въ общемъ со всѣми прочими націями, дѣлаетъ его
необходимымъ звеномъ въ цѣни всего человѣчества. Обѣ стихіи
народнаго развитія остроумно упособляютъ силамъ центробѣжной
и центростремительной, дѣйствующимъ въ небесной сферѣ Сила

1) «Александръ Радищевъ», Пушкина (Сочиненія, изд. Исакова, т. V); «А.Н. Радищевъ», Корсунова (Рус. Вѣст. 1858, т. XVIII); Подлинные документы, относящіеся къ дѣлу Радищева (Чтения въ Общ. ист. и древ. рос., 1865, в. 3); «Радищевъ и его книга», М. Лонгинова (Рус. Арх. 1868).

— 277 —

центробѣжная (національная) охраняетъ особое существованіе народа, удерживаетъ за нимъ его личность и самостолѣтельность; сила центростремительная (общечеловѣческая) влечетъ народъ къ единенію съ другими народами, не дозволяя ему совершать свою исторію въ отрѣшенной отъ нихъ области, жить исключительною, въ себѣ самой замкнутою жизнію. Какъ отъ правильнаго соотношенія силъ, въ жизни солнечной системы, зависитъ невозмущаемое теченіе планетъ: такъ отъ правильнаго соотношенія стихій въ жизни народа зависитъ его невозмущаемое развитіе. Господство или перевѣсъ одной какой-либо стихіи мѣшаетъ нормальному устройству народной судьбы. Если бы народъ подчинился дѣйствію національности, нераздѣлныму и единственному, онъ осудилъ бы себя на китайскую неподвижность; если бы онъ могъ отречься отъ своихъ національныхъ отличій и жить единственно иноземнымъ вліяніемъ,—онъ представилъ бы примѣръ чудовищнаго космополитизма, который и въ отдѣльныхъ личностяхъ возмутителенъ для каждого живаго человѣка. Цѣльное, гармоническое развитіе народа состоитъ въ возведеніи присущихъ ему началъ на степень общечеловѣческихъ; оно тогда только возможно, когда народъ, оставаясь в самостоятельнымъ, усвоиваетъ духовныя пріобрѣтенія другихъ націй и въ свою очередь самъ становится участникомъ общечеловѣческаго развитія.

Осуществленіе этой формулы требуетъ длиннаго ряда вѣковъ. Прежде чѣмъ стать на чреду народовъ историческихъ, имѣющихъ всемірное значеніе, народъ проживаетъ нѣсколько послѣдовательныхъ периодовъ: периодъ исключительной національности, заботливо сторонящейся отъ всего чуждаго; периодъ сближенія съ другими народами, подражательности иноземному, которая весьма часто не знаетъ мѣры займствованій и упускаетъ изъ виду свое собственное; наконецъ периодъ разумной самостоятельности, когда обѣ силы, національная и общечеловѣческая, приходятъ въ должное равновѣsie, сохраняя свои законныя права и дѣйствіе.

Восемь столѣтій съ половиною Россія пребывала въ первомъ периодѣ и была выведена изъ него реформой Петра. Чѣмъ дольше общество жило особнякомъ, безъ рѣшительнаго сближенія съ другими народами, хотя и чувствуя потребности иной, болѣе просторной жизни, но только частными преобразованіями удовлетворая этимъ потребностямъ, тѣмъ сильнѣе въ немъ боязнь потерять родную почву развитія, тѣмъ недовѣрчивѣе встрѣчаетъ оно новые порядки, наступающіе со времени втораго периода, и тѣмъ упорнѣе готово отвергать ихъ. Противодѣйствіе можетъ быть заявляемо двоякимъ образомъ: дѣломъ и мыслію. Противодѣйствіе дѣломъ

— 278 —

выражается въ приверженности быта къ исключительно-націо-
нальному строю жизни; противодѣйствіе мыслію — въ особомъ ученіи,
которое стремится къ національному, самостоятельному, боясь иска-
женія существенныхъ особенностей народа отъ потока чужеземныхъ
вліяний, быстро разливающагося въ периодъ подражательности.
Такое ученіе означено у насъ неточнымъ, поздѣе составленнымъ
именемъ «славянофильства», т. е. любви къ славянамъ вообще, ко-
торая вѣлѣаетъ въ себѣ любовь къ русскимъ славянамъ въ особен-
ности. Направленіе, противоположное славянофильству, называлось
«европепзмомъ», такъ какъ жизнь европейскихъ народовъ, сложив-
шаяся изъ элементовъ древняго (греко-римскаго) и новаго (хри-
стіанскаго) міра, сдѣлалась источникомъ и образцомъ для обще-
человѣческаго развѣтія. Слова: «европейцы» и «славянофилы»,
замѣнялись позднѣе словами: «западники» и «востокники» по той
причинѣ, что Россія, по своему географическому положенію въ
старомъ свѣтѣ, служитъ какъ бы звеномъ, соединяющимъ его за-
падную п восточную половины. При Петрѣ І-мъ и въ ближайшее
за нимъ время, когда нѣмцы были нашими учителями, слово «нѣ-
мецкъ» имѣло такое же значеніе какъ и слово «европеецкъ», или
«западникъ». Если славянофилы ишутъ самостоятельнаго, на ко-
ренныхъ началахъ русской природы основаннаго развѣтія, то запад-
ники видятъ идеалъ народнаго развѣтія въ началахъ европейской
образованности, проходящей по всей исторіи запада и вполѣ
удовлетворительной для высшихъ требованій просвѣщенія. Карам-
зинъ обозначилъ крайность западничества, сказавъ, что главное
дѣло быть не славянами, а людьми, что все національное начто
предъ человѣческимъ. Славянофильство противополагало тому дру-
гую крайность, утверждал, что западъ олряхлѣлъ въ жизни, мыш-
леніи и образованности, что надобно одухотворить его инымъ,
новымъ началомъ, подобно тому, какъ греко-римскій міръ, изжив-
шій свое развитіе, былъ одухотворенъ началомъ германскимъ.

Вопросъ о народной самобытности пріобрѣталъ у васъ особое
значеніе и силу каждый разъ, когда совершались важныя внутрен-
нія реформы или завязывалась серьезная борьба съ Европою. Въ
первомъ случаѣ, стремленіе къ западнымъ идеямъ и учреждені-
ямъ, которые, со времени Петра, сдѣлались нашимъ идеаломъ,
вызывало реакцію. Славянофильство являлось съ совѣніями и
запросами, направлявшими общественную мысль въ противную
сторону: это усвоеніе чуждой образованности согласно ли съ при-
родой русскаго человѣка и его действительными нуждами? Нѣть
ли въ нашемъ прошломъ и настоящемъ какихъ-либо элемен-
товъ, непозвѣданныхъ или забытыхъ, которыми возможно улучшить

— 279 —

прежній строй общества безъ всякой посторонней помощи? Сами
дѣятели и защитники европейской цивилизаціи отступали иногда
отъ своего собственнаго дѣла при видѣ тѣхъ крайностей, въ ко-
торыя она ударялась. Изъ нововводителей они обращались въ ста-
родумовъ, переносясь свой идеалъ въ періодъ русской жизни, болѣе
или менѣе отдаленный отъ современности. Такъ для Стародума, въ
ком. «Недоросль», этимъ идеаломъ служить эпоха Петра, противо-
полагаемая состоянію русскаго общества при Екатеринѣ. Въ эпоху
международной непріязни, славянофильскія мнѣнія возбуждались
и руководились патріотизмомъ. Народная гордость отвергала вся-
кій союзъ съ народомъ-врагомъ и не хотѣла быть ему одолжен-
ной никакими дарами, ни матеріальными, ни умственными. У себя
дома она искала способовъ для всѣхъ видовъ преуспѣянія. Про-
тивные тому взгляды осуждались не просто какъ ложное направ-
леніе мысли, но и какъ позмѣна отчизнѣ, чтобѣ весьма понятно при
общемъ патріотическомъ воодушевленіи. Примѣръ такого явленія
увидимъ въ русской литературѣ 1812 года.

Пока реформа не ввела Россию въ среду европейской цивилиза-
ціи, до тѣхъ поръ не было у насъ мѣста означеннымъ воззрѣні-
ямъ. Они могли возникнуть только при выходѣ ея изъ періода
исключительной національности. Славянофильство и западничество
порождены Петромъ. Впрочемъ, сходственные съ нимъ, если не
однородныя имъ, явленія представляла и до-петровская Русь. И
тогда встрѣча съ чужеземными обычаями или чужеземною наукой
тревожила ревнителей чисто-русской жизни и мысли. Исторія Мак-
сима Грека показываетъ, какъ большинство книжныхъ людей отво-
силось къ исправленію перевода богослужебныхъ книгъ: ученый
инокъ былъ заподозрѣнъ въ неправославіи. Симеонъ Полоцкій ка-
зался въ Москвѣ опаснымъ нововводителемъ. Въ XVII в., каждый
русскій, умѣвший читать латинскія книги и говорить по-польски,
и кромѣ того усвоивший нѣкоторые польскіе обычан, могъ возбу-
ждать опасенія въ тѣхъ лицахъ, для которыхъ византійская уче-
ность служила единственнымъ формпломъ, исключавшимъ всякия
другія руководства. Эта исключительность, отвѣчая позднѣйшему
славянофильству, давала противнымъ ей взглядамъ названія бусур-
манства, иновѣрія, ереси и т. п.

Начиная съ Петровой реформы, въ исторіи славянофильства
различается нѣсколько степеней или періодовъ. Выступая подъ
тѣмъ или другимъ знаменемъ, оно обозначалось тѣмъ или другимъ
именемъ. При Петрѣ оно имѣло религіозную подкладку, чѣмъ до-
казывало свою связь съ древне-русскою нетерпимостью всего чуже-
земнаго: сторонники преобразованій обвинялись въ иновѣріи и ере-

— 280 —

тичествѣ, а сторонники до-петровской Руси въ лицемѣріи, форма-
лизмѣ и старовѣрствѣ. Въ царствованіе Елисаветы, славянофиль-
скія тенденціи приняли патріотическій харалтеръ, возбужденныя
рѣчью академика Миллера «о пропسхожденіи народа и имени Рус-
совъ», въ которой развивалось мнѣніе Байера, что варяго-русь—
народъ скандинавскаго племени. Особыя обстоятельства сообщили
научному предмету политическую важность. Взаимные отношенія
Швеціи и Россіи не могли быть исренно-дружелюбными, не смотря
на вѣчный миръ, заключенный въ Або (1743): Швеція не могла
забыть, чего она лишилась въ сѣверную войну, а Россія съ своей
стороны понимала, что ея бывшая соперница не откажется и
впредь отъ соперничества, въ надеждѣ возвратить потерянное
и вновь занять мѣсто первоклассной державы. Доказывать, при
такомъ харалтерѣ между-народныхъ отношеній, что Рюрикъ
и его братья были одного племени съ нашими врагами, шве-
дами, значило оскорблять народное самолюбіе. Рѣшеніе вопроса
о способѣ водворенія варяго-руссовъ было также неблаго-
пріятно русскому чувству. Допустивъ, что они, будучи призваны
только на время для защиты границъ отъ норманскихъ нашествій,
утвердили свое господство надъ славянами, должно было согла-
ситься, что славяне не могли сами ни отразить враговъ, ни вы-
тѣснить чужеземцевъ послѣ оказанной имъ помощи. Изъ гипотезы
о добровольномъ подчиненіи славянъ варяго-руссамъ вытекало
слѣдствіе, что предъ наши неспособны были къ самоуправленію,
что не они сами началі свою государственную исторію, что въ
странѣ ихъ, богатой и обильной, установленъ порядокъ внѣшнею
силю. Поздѣе, наука истолковала выгоднымъ для насъ образомъ
тотъ самый фалтъ, который смущалъ русскихъ ученыхъ XVIII в.:
въ добровольномъ призваніи варяго-руссовъ она увидѣла самое
счастливое пренущество нашей исторіи и ея существенное отли-
чіе отъ исторіп другихъ государствъ, основанныхъ путемъ завое-
ванія, которое положило вражду между побѣжденными и побѣди-
телями. Но при Елисаветѣ подобныя воззрѣнія еще не имѣли
мѣста. Русская партія академиковъ съ ея представителемъ, Ломо-
носовымъ, не могла относиться равнодушно къ мнѣніямъ нѣмец-
кихъ академиковъ. Упомянутая рѣчь казалась ему предосудитель-
ною для русскаго имени, а ея автора почиталъ онъ зложелате-
лемъ, «высматривающимъ одни темныя пятна на одежду россій-
скаго тѣла». Чувству патріотизма одолжены своимъ появленіемъ
историческіе труды Ломоносова и Тредьяковскаго: первый прирав-
ниваетъ русскую исторію исторіи римской; второй доказываетъ

— 281 —

первоначаліє Россовъ і славянскаго язінка предъ тевтоніческімъ;
і оба предлагають ученіе о славянскомъ пронісходіні Руси.

Изъ вопроса Фонъ-Визива Собесѣднику: «Какъ истребить два
сопротивные и вредные предразсудки: первый—будто у насъ все
дурно, а въ чужихъ краяхъ все хорошо; второй—будто въ чужихъ
краяхъ все дурно, а у насъ все хорошо?» видимъ, что славяпо-
фильство и западничество не только существовали у васъ во вто-
рой половинѣ XVIII в., но и доходили до предразсудковъ. Сати-
рическіе журналы (1769—74) старались избѣгать такихъ крайнихъ
воззрѣній. Задача объ отношеніяхъ народнаго къ общечеловѣче-
скому должна была рѣшаться, по ихъ мнѣнію, путемъ эзлѣгтиче-
скимъ, т. е. заимствованіемъ хорошаго отвсюду, гдѣ бы оно ни
встрѣчалось, и сочетаніемъ его съ собственнымъ хорошимъ. Такъ,
напримѣръ, редалторъ «Всякой Всячины» замѣчаетъ, по поводу
одной статьи, что «еслибы къ французскому кафтану прибавить,
что у него недостастъ, или у русскаго платья убавить все лиш-
нее, то можно бы составить одежду, приличную климату и соглас-
ную съ здравымъ разсудкомъ». Но что такое хорошее въ сферѣ
народнаго развитія? чѣмъ пѣ какъ оно опредѣляется? опредѣляется
ли оно независимо отъ органическихъ особенностей народа, пли
подъ условіемъ этихъ особенностей? Другой примѣръ беремъ изъ
«Письма Люборуссова» (Трудолюбивый Муравей), содержащаго въ
себѣ, между прочимъ, такія строки: «говорю я по-русскі, а дру-
гихъ языковъ хотя нѣ сколько разумѣю, но говорить на оныхъ не
могу, да и не хочу, ибо гажется мнѣ, будто они противъ нашего
недостаточны, да и расположеніе ихъ чудно». Но если народы
разсуждали подобно автору письма, то не одному изъ нихъ приш-
лось бы отказаться отъ своего роднаго языка за его бѣдность п
«чудное расположеніе». На самомъ дѣлѣ этого никогда не бываетъ
и быть не можетъ: значитъ, есть пная мѣра такъ называемому
хорошему, когда говорится о народной организаціи. Означенные
журналы захватывали предметъ не глубоко: они думали успокониться
на внѣшнемъ сопоставленіи національнаго съ чужеземнымъ, на
механическомъ прилаживаніі одного къ другому, какъ будто народъ
машина, изъ которой можно вынутъ непригодныя части (наприм.:
языкъ, складъ ума и пр.) и замѣнить ихъ болѣе совершенными.
Заслуга ихъ не въ рѣшеніи вопроса и даже не въ постановкѣ
его, а въ избѣжаніи предразсудковъ, указанныхъ Фонъ-Визиннымъ.
Славянофильство являлось въ нихъ подъ формой преслѣдованія
чужеманіи, особенно французоманіи. Ревнители прогрессивныхъ
мѣръ Екатерины, очи не щадили темныхъ сторонъ русскаго быта,
завѣщанныхъ до-петровской стариной, но вмѣстѣ съ тѣмъ не ща-

— 282 —

дили и тѣхъ, какія возникли по слѣпому пристрастію къ инозем-
нымъ обычаямъ. Нападая на поверхностный европейзмъ пі нераз-
борчивость при выборѣ гувернеровъ, они въ тоже время относи-
лись съ чувствомъ полнаго уваженія къ европейской наукѣ п ея
представителямъ. Нѣкоторые между ними, напр. Кошелекъ, пре-
имущественно обличали пристрастіе русскихъ къ Франціи Въ пемъ
помѣщено пронческое письмо какого-то защитника французскихъ
нравовъ. Упомянутое же письмо Люборуссова непронічески защи-
щаетъ народность, хваля русскаго человѣка, русскія кушанья,
русскую одежду и русскій языкъ.

Патріотческая основа славянофильства Екатеринина времени
выказалась по поводу сочиненій о Россіи, написанныхъ иностран-
цами и пмѣвныхъ предметомъ ея исторію или современное ея со-
стояніе. Въ 1761 году, аббатъ Шаппъ (Chappe d'Auteroche), членъ
парижской академіи наукъ, былъ отправленъ въ Сибирь, чтобы
наблюдать прохожденіе Венеры передъ солнцемъ. Записки его
путешествія и ученныхъ наблюдений изданы въ 1768 г. (Voyage en
Sybérie). Онъ описываютъ наші вравы, обычан, образъ нашего
правления пі частю касаются нашей исторіи — описаніе невѣрное,
одностороннее и легкомисленное, такъ какъ путешественникъ рѣ-
шительно судить пі рядить о томъ, чего не могъ осмотрѣть поря-
дочно въ теропливой поѣздкѣ своей отъ Петербурга до Москвы.
Національные предразсудки мѣшали ему находить что-либо хоро-
шее въ той странѣ, которая такъ не похожа на его отечество и
которую почиталъ онъ варварскою. Книга его подверглась осуж-
дению со стороны Гримма и Дидро, но болѣе серьезная критика
ея содержанія, приписываемая Екатеринѣ II, издана въ Амстер-
дамѣ, подъ заглавіемъ: «Antidote, ou examen du mauvais livre,
superbement imprimé, intitulé: Voyage en Sybérie» (1771). Эта кри-
тика, опровергая невѣрные показанія аббата, раскрываетъ съ тѣмъ
вмѣстѣ недостатки французскаго общества. Главная мысль ея со-
стоинъ въ томъ, что современная Франція, подъ скинетромъ Лю-
довика XV, не имѣетъ права гордиться передъ современной Рос-
сіей, управляемой творцемъ Наказа. Въ перепискѣ своей съ Воль-
теромъ (1763 — 1777), Екатерина также беретъ на себя защиту
своего отечества. Она часто останавливаетъ опрометчивыя поня-
тія дилесса, который легкомислено стосился о государствен-
ныхъ учрежденіяхъ и вѣковыхъ обычаяхъ русскаго народа, ду-
мая, что то и другое удобно преобразовывается или даже уни-
чтожается книжными идеями пі административными мѣрами. О
чемъ бы ни заводили рѣчь его письма — объ изгнаніи турокъ изъ
Европы, о церковныхъ дѣлахъ или о законахъ, составляемыхъ

— 283 —

ВЪ духѣ Наказа — вездѣ вид пшь везнаніе мѣстныхъ условій
псторіи, настоящаго положенія страны, которой онъ рѣшился
подавать совѣты изъ своей фернейской обители. Императрица,
которую онъ постоянно унодоблялъ миологическими божествами и
древнимъ героиямъ, сдержанно отвѣчала на его нетерпѣли-
вые запросы объ успѣхахъ русской цивилізаціи, видя въ ихъ
любопытство кабинетнаго человѣка, соединенное съ поверхност-
нымъ пониманіемъ самыхъ важныхъ и трудныхъ предметовъ. Ме-
жду прочимъ, онъ часто освѣдомлялся о ходѣ законодательныхъ
работъ, понуждая торопился ихъ окончаніемъ. Екатерина писала
ему на это изъ Казани (1767): «Подумайте только, что эти законы
должны служить и для Европы и для Азіи: какое резличіе кли-
мата, жителей, привычекъ, понятій! Я теперь въ Азіи и вижу все
своими глазами. Въ Казани двадцать разныхъ народовъ, одинъ
на другаго не похожихъ. Однако你要 необходимо сшить каждому
пригодное платье. Легко положить общія начала; но частности?
подробности? И какія подробности? Вѣдь это цѣлый, особый міръ:
надобно его создать, сплотить, охранять». Перешска пінда каса-
лась сравненія Россіи съ Франціей: въ такихъ случаяхъ, Екате-
рина постоянно доказывала, что последняя страна, при всемъ
своемъ просвѣщеніи, не можетъ служить безотносительнымъ при-
мѣромъ для первой, хотя только что начавшей просвѣщаться.

Какъ въ критicѣ на путевыя записки Шаппа отставается на-
стоящее Россіи, такъ въ «Запискахъ касательно россійской исто-
рии» отставается ея прошедшее. Занималось пми, Екатерина имѣла
въ виду — изображеніемъ древнихъ доблестей и судебъ русскаго
народа уронить клеветы, възведенныя на него иностранными писа-
терями. Съ этой цѣлію всѣ фалты освѣщаются выгоднымъ для
нихъ свѣтомъ и во всемъ сочиненіи господствуетъ мысль о древ-
ности и великомъ значеніи славянъ и русскихъ, о важности ихъ
языка и исторіи. При такомъ преднамѣренномъ освѣщеніи нельзя,
конечно, соблюсти исторической истины: многія событія и лица
получили не тотъ видъ, какой они имѣли въ дѣйствительности.
Но въ Запискахъ своихъ авторъ препмущественно думалъ о вы-
полненіи своей задачи: каково бы ни было ихъ достопнство, го-
ворить онъ, по крайней мѣрѣ «ни нація, ни государство въ ихъ
не унижены». Надобно было показать, что у русскаго народа
нѣтъ прининъ краснѣть передъ другими націями за свою прошлюю
жизнь. Эта мысль опредѣленно выражена въ предсловіи къ За-
пискамъ: «если сравнить какую-нибудь эпоху русской исторіи съ
одновременными ей событіями въ Европѣ, то безпристрастный чи-
татель усмотритъ, что родъ человѣческій вездѣ однаFIGUIA имѣлъ

— 284 —

страсгп, желанія, нам'ренія и кт. достиженію употреблялъ нерѣдко олънакіе способы».

Самымъ рѣшительнымъ выраженіемъ превосходства Россіи надъ другими странами служатъ заграничныя письма Фонъ-Визина. Здѣсь онъ заплатилъ богатую дань тому самому предразсудку, о которомъ позднѣе говорилъ въ 20-мъ вопросѣ Екатеринѣ, т. е. мнѣнію, «будто въ чужихъ краяхъ все дурно». Фонъ-Визинъ не-доволенъ почти ничѣмъ, что видѣлъ во Франціи, Германіи, Ита-ліи, и почти всегда свое родное ставить выше чужеземнаго. «Если кто изъ молодыхъ моихъ согражданъ, пмѣющій здравый разсудокъ (нишетъ онъ къ гр. П. И. Панину, изъ Франціи, 1777—78 г.), вознегодуетъ, видя въ Россіи злоупотребленія и неустройства, и начнетъ въ сердцѣ своемъ отъ нея отчуждаться, то, для обращенія его въ должную любовь къ отечеству, нѣтъ вѣриѣ способа, какъ скорѣе послать его во Францію. Здѣсь, конечно, узнаетъ онъ самимъ опытомъ очень скоро, что люди вездѣ люди, что прямо умный и достойный человѣкъ вездѣ рѣдокъ, и что въ нашемъ отечествѣ, какъ ни плохо иногда въ немъ бываетъ, можно быть столько же счастливу, сколько и во всейкой другой землѣ, если совѣсть спокойна и разумъ править воображеніемъ, а не воображеніе разумомъ». Впечатлѣніе, произведенное на Фонъ-Визина Германію, также невыгодно, какъ видно изъ его писемъ къ сестрѣ: «здѣсь во всемъ генерально хуже нашегоъ; люди, лошади, земля, изобилѣе въ нужныхъ съѣстныхъ припасахъ,—словомъ, у насъ все лучше, и мы больше люди, нежели нѣмцы; это удостовѣреніе вкоренилось въ душѣ моей, чтобъ что ни позволилъ говорить». Еще болѣе нерасположенъ путешественникъ къ италіянцамъ. Во Флоренціи, говоритъ онъ, образъ жизни италіянскій, т. е. «весьма много свинства»: полы каменные и грязные; бѣлье мерзкое; хлѣбъ, какого у насъ не дѣтъ и нищіе; чистая ихъ вода то, что у насъ помои. И сады на сѣверѣ лучше; церебургскія оперы не хуже италіянскихъ; что же касается до Рима, то это земной адъ для человѣчества». Короче, вояжъ доказалъ Фонъ-Визину истину по-словицы: славны бубны за горамъ. Мнѣніе, вынесенное имъ изъ знакомства съ Европою, служить переходомъ отъ люборуссовъ Екатеринина времени къ исторіи славянофильства въ сороковыхъ годахъ нашего столѣтія: «Если здѣсь прежде насъ начали жить, то, по крайней мѣрѣ, мы, начиная жить, можемъ дать себѣ такую форму, пакую хотимъ, и избѣгнуть тѣхъ неудобствъ и золѣ, которыя здѣсь вкоренились. Nous commençons et ils finissent. Я думаю, что тотъ, кто родится, посчастливѣе того, кто умпрасть».

Уномянутныя статьи «Зрителя»: «Нѣчто о врожденномъ свойствѣ

— 285 —

душъ россійскихъ» и «Письмо къ издателямъ изъ Орла», показываютъ примѣръ столкновенія между двумя взглядами. Обѣ онѣ внушены патріотизмомъ, хотя и направлены въ разныя стороны. Авторъ первой статьи, Плавильщиковъ, на столько же превозноситъ соотечественниковъ, на сколько понижаетъ иностранцевъ. «Письмо» находитъ, что самовосхваленіе даетъ поводъ къ ложнымъ понятіямъ о нашихъ достоинствахъ и недостаткахъ. «Вы не прочь отъ романовъ», замѣчаетъ непозвѣстный его сочинитель, «когда увѣрлете насъ, какъ будто китайцевъ, что въ Россіи не слыхать про бѣглаго солдата. Или нельзя хвалить свое отечество, не соплетая чудесъ въ его славу? Скоро вы станете божиться, что въ цѣлой Россіи нѣтъ ни плутовъ, ни дураковъ... Нѣкоторые людистомаратели, думая тѣмъ угодить своему отечеству, наперерывъ выхваляютъ его просвѣщеніе, и въ глазахъ нашихъ, среди Россіи, составляютъ нелѣные романы, которые называютъ ободреніемъ россійскихъ дарованій. Прекрасное средство ободрять науки, говоря, что намъ не нужно болѣе учиться! Не лучше ли, изъ любви къ соотечественникамъ, показывать имъ ихъ недостатки и, устыжая ихъ томную сонливость, воспламенить желаніе углубляться въ науки, дабы слава нашегоъ непритворнаго просвѣщенія сравнилась съ славою россійскаго оружія».

Въ вышеприведенныхъ заявленіяхъ славянофильства мы не встрѣчаемъ того, что позднѣе сдѣлалось главнымъ пунктомъ его ученія. Откуда ни поднимались голоса противъ иноземнаго вліянія, всѣ они выражаютъ глубокое уваженіе къ Петру и признаютъ необходимость его реформы. Никому не приходила мысль о несовмѣстности русскаго развитія съ общеевропейскимъ просвѣщеніемъ. Напротивъ, Петръ, какъ и прежде, оставался божествомъ Россіи, и Европа все также должна была служить намъ образцемъ. Сомнѣніе въ непогрѣшности Петровыхъ дѣлъ началось съ того времени, когда славянофильство выступило подъ знаменемъ нравственности, какъ реація такимъ явленіямъ общественной и частной жизни въ XVIII вѣкѣ, которые возникли и развились при односторонней наклонности къ чужому. Вольность нравовъ, нарожденная поверхностнымъ европейскимъ, была новымъ невѣжествомъ, противъ котораго слѣдовало также вести войну, какъ прежде вели войну съ невѣжествомъ старымъ, до-петровскимъ. Эта старина сдѣлалась безопасно для преуспѣянія на томъ пути, по которому преобразователь повелѣ Россію. Не было уже никакой возможности отречься намъ отъ Европы и снова жить исключительно-національною жизнью. Но опасность угрожала съ другой, противоположной стороны — со стороны крайняго увлечения иноземнымъ и

— 286 —

прелебреженія отечественнымъ. И потому, замѣчая упадокъ нрав-
ственности, стали обращать благоприятные взоры на старину и
пользоваться ею какъ орудіемъ въ борьбѣ съ новымъ врагомъ.
Добрыя качества предковъ выставлялись въ примѣръ и укоръ ихъ
потомкамъ. Недовольство современнымъ направленіемъ общества
и примиреніе съ до-петровскою старинною и составляютъ основный
взглядъ нового вида славянофильства. Взявъ на себя цензуру
общественной и частной нравственности, славянофилы приписы-
вали ея упадокъ преимущественно вліянію Франціи: поэтому
французскій образъ жизни и французская философія служатъ глав-
ними предметами ихъ обличеній. Но какъ это вліяніе было дальн-
нѣшімъ послѣдствіемъ нашего перваго знакомства съ Европой,
то отвѣтственность за новое зло, не имѣвшее мѣста въ древней
Руси, должна была падать частію и на реформу: отсюда нѣкото-
рый поворотъ во мнѣніи о Петрѣ. Если не осужденіе его дѣйст-
вій, то упазаніе ихъ односторонности встрѣчаемъ еще въ докла-
дахъ Бендаго. Хотя «Наказъ» и думаетъ, что Петръ I, вводя
правы и обычан европейскіе въ европейскомъ народѣ, нашелъ
такія удобности, какихъ онъ и самъ не ожидалъ», т. е. что его
преобразованія «сходствовали съ климатомъ»; но этотъ взглядъ
при надлежитъ не «Наказу», а Монтескье, который большое участіе
въ народоустройствѣ приписывалъ климату. Екатерина измѣнила
потомъ свое понятіе, какъ это видно изъ ея разговора съ Густа-
вомъ III объ опасности посівѣшныхъ или преждевременныхъ
реформъ, равно какъ изъ ея ипсьма къ Мордвинову (1790), каса-
тельно предложенія французскаго эмигранта, Сенака де-Мельяна,
написать русскую исторію XVIII в. Письмо требуетъ, чтобы эми-
грантъ отрекся отъ предубѣжденій противъ Россіи, свойственныхъ
большей части иностранныхъ писателей — все видѣть съ дурной
стороны, не обращая вниманія на пропسходившее въ тоже время
въ другихъ государствахъ, и утверждать, «что Россія до Петра
І-го не имѣла ни законовъ, ни устройства, между тѣмъ какъ
существовало совсемъ тому противное». Въ Запискахъ кн.
Дашковой помѣщенъ любопытный разговоръ ея съ австрійскимъ
министромъ Каунцемъ о значенія Петровыхъ преобразованій.
Министръ называлъ преобразователя творцемъ Россіи. Княгиня
отвергала это мнѣніе, приписывая его предразсудкамъ и невѣже-
ству иностранныхъ писателей, которше, восхваляя Петра, хвалили
самыхъ себя, такъ какъ онъ вызвалъ въ Россію множество поно-
странцевъ и съ ихъ помощію совершилъ свое «минимое твореніе».
Главная ошибка его, по словамъ княгини, состояла въ томъ, что
онъ не хотѣлъ цѣлить достопочтенныхъ качествъ нашихъ пред-

— 287 —

ковъ и оригинальность ихъ характера несказанъ введеніемъ чуж-
дихъ нравовъ и обычаевъ, которые такъ высоко ставилъ надъ
коренными русскими обычаями и нравами. Этотъ возвратъ къ
древне-русской жизни, это сочувствіе къ простотѣ и степени
нашихъ до-петровскихъ предковъ всегда противополагались той
вольности въ мисляхъ и нравахъ, которая тщеславно вставляла
себя на-показъ въ XVIII в. Новиковъ, пиздатель Древней Россій-
ской Всплоовки, въ предисловіи къ ней (1773), благодаритъ Бога
за то, что «не всѣ еще у насъ заражены Франціею, но что есть
много такихъ, которые съ величаймъ любопытствомъ будутъ читать
описанія нѣкоторыхъ обрядовъ, въ сожитіи предковъ нашихъ уно-
треблявшихся, съ неменьшимъ удовольствіемъ увидять нѣкое
начертаніе нравовъ ихъ и обычаевъ и съ восхищеніемъ познаютъ
великость духа ихъ, украшеннаго простотою».... Затѣмъ преди-
словіе отзывается такимъ образомъ о русскихъ галломанахъ: «напо-
енные сенскимъ воздухомъ сограждане наши станутъ, можетъ
быть, пересмѣхать суевѣріе и простоту или по ихъ глупость
нашихъ прапрадѣдовъ; но одни ли россіяне подвержены были
суевѣрію? Пусть припомнятъ господа наши полу-французы день
св. Вареоломея: тогда не должно будетъ удивляться, что у насъ
нѣкоторые частные люди отъ суевѣрія пострадали. Но я прекращу
сіе, дабы не навлечь на себя гнѣва отъ сихъ подражателей кле-
ветъ А. де Ш.» (т. е. аббата Шаппа). Отъ полу-французовъ
Новиковъ обращается къ любителю россійскихъ древностей, прося
его не смотрѣть на молодыхъ кощуновъ, которые и самая
добродѣтели предковъ своихъ пересмѣхаютъ и презираютъ. Тѣже
воззрѣнія стала раздѣлять и литература. Въ нѣкоторыхъ ея про-
изведеніяхъ изображается патриархальность того племени, къ которому принадлежатъ русскіе. Драма Богдановича «Славяне» при-
вела Александра Македонскаго къ этому народу, заставила его
полюбить Доброславу, дочь воеводы города Славенска, восхищаться
простодушіемъ добрыхъ людей, еще не вышедшихъ изъ эпичес-
каго періода народной жизни, и отдавать имъ преимущество предъ
аенянами, у которыхъ съ утонченною цивилізаціей явились и
ея злыя послѣдствія. Знаменитый завоеватель говоритъ Пармені-
ону: «По нравамъ грековъ не должно судить о всѣхъ прочихъ.
Посмотри на славянъ: добронравіе, простота и вѣрность между
ними предупреждаютъ повелѣнія. Природа, кажется, ошіблась, про-
изведши въ Греціи Аристидовъ и Сократовъ; здѣсь бы они гонимы
не были». Въ другомъ мѣстѣ, послѣ разговора съ огородницей
Потапьевной, доброй и легковѣрной, Александръ высказываетъ
снова свое славянофильство: «Вотъ гацѣ простымъ и добрымъ лю-

— 288 —

дамъ вздорными разсказами набиваютъ головы! Простодушная ого-
родница говоритъ, что слышала; однако ея невѣдѣніе нрапится
мнѣ лучше, нежели высокій разумъ, во зло употребляемый. О,
какъ далѣи правами отъ славянъ аөнняне! Другъ мой, Парме-
ніонъ, много ошибается, почитая аөннянъ своими добрыми учи-
телями. Со всему своему премудростью, Аөнняне недовольны, без-
покойны и всегда несчастій опасаются. Славяне, въ счастливой
простотѣ своей, не разумнѣе ли мудрецовъ, которые любить часто
химерамъ слѣдовать? Пускай аөнняне, какъ хотятъ, толкуютъ: я
ставлю простоту и добронравіе выше аөинской премудрості». По-
нятно, что вмѣсто словъ: «аөнняне», «аөинскій», надобно читать:
«французы», французскій», и что Парменіонъ на столько же за-
падникъ, на сколько Александръ—славянофилъ.

Славянофильство, исходящее изъ нравственного начала, отчет-
ливѣе раскрыто тремя сочиненіями: «О поврежденіи нравовъ въ
Россіи», кн. Щербатова; «Примѣчанія на Русскую исторію Ле-
клерка», Болтина; «Мысли о Россіи, или нѣкоторыя замѣчанія о
гражданскомъ и нравственномъ состояніи Русскихъ до царствова-
нія Петра Великаго», пецвѣстнаго автора.

Въ сочиненіи своемъ, имѣющемъ характеръ мемуаровъ, кн.
Щербатовъ (1733—1790), историкъ и публицистъ, признаетъ, что
мы въ людкости и нѣкоторыхъ предметахъ оказали удивительные
успѣхи, и «исполинствами шагами шествовали къ поправленію на-
шихъ виѣшностей, но тогда же гораздо съ вящей скоростію бѣ-
жали къ поврежденію нашихъ нравовъ». Сѣтуя на упадокъ обще-
ственной и семейной нравственности, онъ указываетъ его причинъ
и исторію, отъ самаго начала печального явления до «настоящей
(современной) развратности». Главными причинами зла онъ по-
читаетъ сластолюбие и ослабленное значеніе родовой знати. Отъ
сластолюбія, подъ которымъ разумѣется все то, что питаетъ чув-
ственную сторону человѣческой природы, произошла роскошь въ
убранствѣ домовъ, одеждѣ, эпипажахъ, столѣ. Разрушенное же
мѣстничество, не замѣщенное никакимъ новымъ правомъ для знат-
ныхъ родовъ, «истребило мысли благородной гордости въ дворя-
нахъ; ибо стали не роды почтенны, но чины, и заслуги, и вы-
слуги, и такоѣ каждый сталъ добиваться чиновъ; а не всякому
удается прямыя услуги учить, то за недостаткомъ заслугъ стали
стараться выслуживаться, всеми образами льстя и угождая».
Первому источнику зла, сластолюбію, кн. Щербатовъ противопо-
лагаетъ незатѣливую, простую жизнь до-петровской Руси; а второму источнику—признанію личныхъ заслугъ и способностей един-
ственнымъ правомъ на участіе въ государственной дѣятельности—

— 289 —

прежнее начало, т. е. раздачу мѣстъ и чиновъ по рожденію. Когда же зародилось поврежденіе нравовъ, дошедшее до «настоящей развратности»? Оно было слѣдствіемъ реформы, хотя и явилось помимо воли Петра. Потому-то исчисленіе успѣховъ нашихъ по разнымъ отраслямъ государственнаго устройства при Петрѣ кн. Щербатовъ заключаетъ слѣдующими словами: «но тогда же искренняя привязанность къ вѣрѣ стала исчезать, твердость уменьшилась, уступая мѣсто нагло стремящейся лести, роскошь и сластолюбіе положили основаніе своей власти, а симъ побужденіемъ и корыстолюбіе къ разрушенію законовъ и ко вреду гражданъ начало проникать въ судебныя мѣста». Впрочемъ кн. Щербатовъ былъ убѣжденъ въ необходимости преобразованій, и осуждалъ только крутые мѣры, посредствомъ которыхъ они были совершаемы, да недостатокъ уваженія къ преданіямъ старины.

«Исторія древней и новой Россіи», французскаго медика Леклерка, вышедшая въ Парижѣ на франц. языкѣ (6 т., 1783—94), дала Болтину поводъ написать «Примѣчанія» на первые ея томы (1788). Цѣль «Примѣчаній»—защищеніе правды и отечества. Изъ любви къ тому и другому Болтинъ принялся за церо, «чтобъ уличить и устыдить» иностраннаго писателя, въ сочиненіп котораго нашелъ онъ «ложь, клевету, пристрастіе, наглость, нелѣность разсужденій, пустоту доводовъ, безчисленныя и грубыя во всѣхъ родахъ ошибки». Мнѣнія русскаго критика, отвергая все, служащее къ нареканію чести и славы нашего отечества, выражаютъ яснымъ образомъ его понятія о реформѣ и объ отношеніп древней Россіи къ новой. Въ торопливомъ сбяжденіп нашемъ съ Европою онъ видить вредную ошибку, требующую исправленія. Упадокъ нравственности есть для него очевидный фактъ, который ведетъ свое начало съ того времени, какъ юношество стали посылать въ чужіе края и вѣрять его воспитаніе чужестранцамъ. Новую образованность людей своего времени онъ прямо называетъ мнимымъ просвѣщеніемъ. Неразумному ходу отечественной жизни, ея внѣшнему европейству, проповзяно-русскихъ петпметровъ, «Примѣчанія» постоянно противополагаютъ древне-русскій бытъ съ его строгими правилами, здравымъ взглядомъ на вещи, твердымъ, хотя и медленнымъ, поступаніемъ впередъ. Основный образъ мыслей Болтина высказалъ въ замѣткѣ на слѣдующее мѣсто изъ исторіи Леклерка: «чтобъ познанія другихъ народовъ, ихъ наук и ихъ художества не могли проникнуть въ Россію, запрещено было (до Петра) ученымъ другихъ плементъ вѣзжать въ нее, па Русскимъ ъздить къ нимъ для просвѣщенія своего». Критикъ нашъ отвѣчаетъ, что для загранчныхъ путешествій требовались зрѣлый ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

19

— 290 —

разумъ и твердость въ вѣрѣ и нравахъ: «Людямъ молодымъ, не-
надежнаго ума и поведенія, не дозволяемъ былъ выѣздъ, изъ му-
дыя предосторожности, чтобъ не заразить ихъ вредными ново-
стями. Сіе самое послѣ сбылося. Съ тѣхъ поръ, какъ юношество
свое стали мы посылать въ чужіе краи и воспитаніе ихъ ввѣрять
чужестранцамъ, правы наши совсемъмъ перемѣнились; съ мнимымъ
просвѣщеніемъ насадились въ сердцахъ нашихъ новыя предубѣж-
денія, новыя страсти, слабости, прихоти, кои предкамъ нашимъ
были неизвѣстны: погасла въ насъ любовь къ отечеству, истре-
билася привязанность къ отеческой вѣрѣ, обычаямъ, и пр. И такъ
мы старое позабыли, а новаго не переняли, и, ставъ не похожими
на себя, не сдѣлалися тѣмъ, чѣмъ быть желали. Сіе все произо-
шло отъ торопливости и нетерпійнія: захотѣли сдѣлать то въ нѣ-
солько лѣтъ, на что потребны вѣки; начали строить зданіе на-
шего просвѣщенія на пескѣ, не сдѣлавъ прежде надежнаго ему
основанія. Петръ Великій думалъ, что для просвѣщенія дворян-
ства довольно будетъ заставить ихъ путешествовать по иностран-
нымъ государствамъ; но опытъ оправдалъ стариковъ нашихъ
мнѣніе, что вмѣсто ожиданной пользы вышелъ изъ того вредъ.
Большая часть изъ посланныхъ имъ возвратилися не просвѣщен-
нѣе, не умнѣе, но порочнѣе и смѣшнѣе, нежели были. Тогда по-
зналъ Петръ Великій, что надобно начать хорошимъ воспитаніемъ,
а кончить путешествіемъ, чтобъ видѣть желаемый плодъ. Нынѣ
предпріемутся ко исправленію поврежденнаго благопріятнѣйшія
средства». Сравнивая старое съ новымъ, историческая критика
Болтина большего частію склоняетъ вѣсы свои на сторону пер-
ваго. При замѣткѣ французскаго автора, что Уложеніе Алексія
Михайловича даетъ тиранскую власть мужу надъ женой, Болтинъ
описываетъ современный бытъ въ Россіи и доказываетъ, что, бла-
годаря новому образу жизни, мужъ сталъ рабомъ жены. Невыгод-
ный отзывъ о русскомъ языкѣ, будто бы недостаточномъ для
выраженія мыслей, потому что сами Русскіе употребляютъ въ раз-
говорѣ инострання слова, Болтинъ объясняетъ истиннымъ тол-
кованіемъ факта, подмѣченнаго, но непонятаго Леклеркомъ: «Въ
царствованіе Елисаветы введено было въ языкъ русскій множество
словъ французскихъ, не по нуждѣ, а по буйственному пристрастію
ко всему, что называется французскимъ, но лѣтъ съ двадцать-
странный сей вкусъ началъ выходить изъ употребленія. Не вза-
ряя, однакожъ, на всеобщее осмѣяніе и укоризну, довольно еще
осталося тавихъ, кои, будучи воспитаны въ рукахъ французскихъ
и научась отъ нихъ отъ юности все русское шрезирать, не ста-
раются или не хотятъ узнать природнаго своего языка, и по не-

— 291 —

обходимости, не умѣя на немъ объясняться, мѣшаютъ въ разговорѣ своемъ половину словъ иностранныхъ... Можетъ быть, г. Леклерку случилося такихъ французо-русскихъ петиметровъ слышать разговаривающихъ между собою, а по ихъ разговорамъ заключилъ, что и всѣ такимъ же страннымъ языкомъ говорятъ, какъ они».... Главная мысль, проводимая Болтинымъ, видна и въ примѣчаніяхъ его ко 2-му изд. «Историческаго представленія изъ жизни Рюрика». По поводу словъ одного изъ дѣйствующихъ лицъ: «прилично въ семъ случаѣ начать дѣло приношеніемъ жертвы богамъ», Болтинъ хвалитъ обычай нашпехъ предковъ—призывать Бога на помощь въ каждомъ случаѣ, а затѣмъ переходить къ новому времени: «недавно сей обычай, посредствомъ французскаго воспитанія, между благородныхъ людей началъ пытаться, или, лучше сказать, истребился, но между невѣжественныя черни и поднесь существуетъ: они всякое дѣло начинаютъ молитвою и возложеніемъ на себя знаменія крестнаго; а просвѣщенные люди, видя ихъ то дѣлающихъ, съ презрѣніемъ надъ ними смѣются, для того что у французовъ то не въ обычай».

«Мысли о Россіи» написаны около 1791 или 1792 г., въ чужихъ краяхъ, на французскомъ языке, для которыхъ знатныхъ особъ, которая часто спрашивали автора объ его отечествѣ. Имя его неизвѣстно. Статья, къ сожалѣнію не конченная, содержить въ себѣ немногія о немъ извѣстія: они занималъ должности, оставлявшія ему мало свободнаго времени; жилъ за границей для излеченія болѣзни; надѣялся получить отсрочку своему отпуску и въ Вѣнѣснова заняться воспоминаніями о Россіи; наставникомъ его былъ Иннокентій, архиепископъ рижскій и псковскій. Цѣль статьи— сравненіе древней Россіи съ новою. Авторъ открыто выражаетъ сочувствіе къ до-петровскому быту, основанное на томъ, что «до Петра русскій народъ былъ единообразенъ въ своихъ обычаяхъ, твердъ въ правилахъ, благоразуменъ, прозорливъ и осмотрительъ въ своихъ дѣйствіяхъ; наслажденія его состояли въ простыхъ прописаніяхъ здраваго смѣсла; незнакомы были ему изступленія и мечты распаленнаго воображенія, равно какъ и его очарованія; никто не выказывалъ себя знающимъ то, чего не вѣдалъ, и всѣ довольны были тѣмъ, что знали; промышленность ограничивалась предѣлами родной страны, и Русскіе не желали наслажденій искренненныхъ и удовольствій и ноземныхъ; народъ имѣлъ собственный характеръ, суровый, можетъ быть, для нашегоъ вѣка, но характеръ прямой и честный, умѣвшій чувствовать свое достоинство». Въ Алексѣи Михайловичѣ статья видить идеалъ государя мудраго, кроткаго, благочестиваго и бодраго въ трудахъ.

*

— 292 —

Онъ управлялъ царствомъ безъ шуму и тщеславія и «первый въ
Россіи созвалъ государственныхъ чиновъ». Его Уложеніе, напи-
санное кратко, просто и общепонятно, доказываетъ «доброту» всего
общественнаго состава. Во всѣхъ идеяхъ узаконеній онъ совѣто-
вался чрезъ мудрыхъ своихъ бояръ на Красной московской пло-
щади съ духомъ народа. Каждый день доносили ему, чтò замѣча-
тельное было говорепо на площади и какъ народъ о томъ думаетъ.
Онъ умѣлъ направлять умы къ полезнымъ цѣлямъ, одобрять доб-
рыхъ и возвращать заблудшихъ къ духу общественному, котораго
зналъ цѣну и важность. Сынъ его Феодоръ наслѣдовалъ тѣже чув-
ства, тоже вниманіе къ единообразности обычаяевъ, тоже раченіе
образовать, поощрять, исправлять, совершенствовать духъ народа
и возвышать моральную его натуру чрезъ добросовѣстное поведе-
ніе вельможъ и свое собственное. До конца его царствованія Рос-
сія была спокойна и счастлива. Съ реформы начался, по мнѣнію
автора, совершенно другой порядокъ. Хотя онъ и признаетъ въ
дѣлахъ Петра «творческое подражаніе», но думаетъ, что если бы
всѣ его преемники были подражателями, то Русскіе стали бы
обезьянами. Направлять умъ народа къ виземеннымъ нуждамъ зна-
читъ засѣвать въ немъ свѣмена порока, портить его, дѣлать не-
счастнымъ. Охотники до преувеличеній, часто говорящіе о томъ,
что имъ вовсе незвѣстно, французскіе исcente назвали Петра
творцемъ Россіи, а между тѣмъ забыли древнюю пословицу: «ex
nihilo nihil»; одинъ только всемогущій Творецъ могъ все произве-
сти единымъ словомъ. Таково свойство ума человѣческаго! замѣ-
чаетъ авторъ: быстрое движеніе и смѣлые порывы болѣе поража-
ютъ его, нежели ходъ спокойный и ровный; государп, которые съ
кроткимъ благоразуміемъ управляютъ ходомъ великихъ и мало-
важныхъ случаевъ, нечувствительно предуготовляютъ события, до-
ставляющія намъ тихія, но продолжительныя наслажденія,—такіе
государи дѣлаютъ менѣе впечаткѣнія на историковъ, нежели гроз-
ные исполины судорожными движениями вводимыхъ новостей.—
исполины, двигающіе вдругъ цѣлымп массамп. И въ сочувствіи
своемъ, и въ недовольствѣ авторъ, одинаково съ гн. Щербатовымъ,
руководствуется началомъ естественнаго и нравственнаго развитія
народа: онъ видитъ, какъ это начало постоянно дѣйствовало въ
жизни предковъ нашихъ, и не видитъ его дѣйствія въ жизни со-
временной, изъ чего и заплючитъ о превосходствѣ до-петровской
Руси надъ петровскою. Идилическая похвала правленію, нравамъ,
обычаямъ, воспитанію при царѣ Алексѣнѣ противополагается темной
картинѣ тѣхъ же предметовъ, въ современной эпохѣ. Разность
между нравамп просвѣщенныхъ людей нынѣшняго времени и нра-

— 293 —

вами тогдашнихъ Россіянъ, которыхъ господа умники называютъ
варварами, убѣдительно показываетъ, до чего довели современ-
наго человѣка понятія французскихъ философовъ вообще, париж-
скихъ вольнодумцевъ въ частности. Въ этой философіи скрывается,
по словамъ автора, корень зла. Какой же выводъ даютъ всѣ его
разсужденія? Если реформа есть важная историческая ошибка, то
необходимо ее исправить. Екатерина II то и дѣлала и дѣлаетъ:
она знала, что всякое существо, физическое и политическое, цѣнно
и долговѣчно по собственной своей натурѣ; что отношенія случай-
ныя, чуждыя этой натурѣ, иногда ослѣпляютъ простой народъ, но
никогда не составляютъ сущности общества: напротивъ, они не-
примѣтно разстроительютъ натуру и мало по малу вовсе ее разру-
шаютъ. Собственными только силами растутъ всѣ существа: и
Екатерина II обратила націю къ свойственному ей бытію и при-
роднымъ ея силамъ посредствомъ разныхъ установленій и пере-
мѣнъ въ обширной своей имперіи.

Но почти въ то самое время, какъ неизвѣстный авторъ «Мыслей
о Россіи» неблагосклонно смотрѣлъ на реформу Петра, возвысился
умный голосъ въ защиту преобразованія. Путешествуя по Европѣ,
Карамзинъ встрѣтилъ въ парижской академіи надписей и словес-
ности члена ея Левека, семь лѣтъ жившаго въ Петербургѣ (1773—
1780), куда онъ былъ вызванъ Екатериною II, по рекомендаціи
Дидро, и преподавалъ кадетамъ словеснія науки. Воротясь на
родину, Левекъ написалъ Русскую Исторію (8 т., 1782—1783),
въ которой не признаетъ за Петромъ геніальности государствен-
наго дѣятеля на томъ основаніи, что Петръ, желая образовать
свою націю, умѣлъ только подражать другимъ народамъ. Карам-
зинъ опровергаетъ это мнѣніе, которое часто слышалось и отъ
Русскихъ. Въ путевыхъ запискахъ своихъ (мая 1790) онъ дово-
дитъ до крайности свой взглядъ на реформу, совершенно несо-
гласный съ предъидущими на нее взглядами: «Путь образованія
или просвѣщенія одинъ для народовъ; всѣ они идутъ имъ въ-
слѣдъ другъ за другомъ. Иностранные были умнѣе Русскихъ: и
такъ надлежало отъ нихъ занимствовать, учиться, пользоваться ихъ
опытами.... Избирать во всемъ лучше есть дѣйствіе ума про-
свѣщенаго; а Петръ Великій хотѣлъ просвѣтить умъ во всѣхъ
отношеніяхъ.. Всѣ жалкія іереміады объ измѣненіи русскаго ха-
рактера, о потерѣ русской нравственной физіогноміи или не что
иное какъ шутки, или происходить отъ недостатка въ основатель-
номъ размышленіи. Мы не таковы, какъ брадатые предки наши:
тѣмъ лучше! Грубость наружная и внутренняя, невѣжество, празд-
ность, скука были ихъ долею и въ самомъ высшемъ состояніи:

— 294 —

для насъ открыты всѣ пути къ утонченію разума и къ благород-
нымъ душевнымъ удовольствіямъ. Все народное ничто предъ че-
ловѣческимъ. Главное дѣло быть людьми, а не славянами. Что
хорошо для людей, то не можетъ быть дурно для Русскихъ; и что
англичане или нѣмцы изобрѣли для пользы, выгоды человѣка, то
мое, ибо я человѣкъ». Въ послѣдствіи Карамзинъ отступилъ отъ
этого взгляда, какъ такого, въ которомъ забыты и коренные отли-
чія народности, и ея историческое развитіе (¹).

§ 22. Философія энциклопедистовъ, возбуждая косвенное недовольство людей, порицавшихъ недостатокъ самостоятельнаго развития Россіи, встрѣтила прямое и рѣшительное противодѣйствіе въ масонскомъ ученіи.

Когда именно явилось у насъ масонство, въ точности неизвѣ-
стно. По иностраннымъ сочиненіямъ о масонствѣ, въ 1731 г. ка-
питанъ Джонъ Филипсъ былъ провинціальнымъ великимъ масте-
ромъ (гроссмейстеромъ) въ Россіи, а въ 1741-мъ—Яковъ Кейтъ,
генералъ русской службы. Первое свидѣтельство о томъ, что наше
правительство стало обращать внимание на масоновъ, относится къ
1747 г., когда графа Николая Головина, служившаго въ прусскомъ
войскѣ волонтеромъ и подозрѣваемаго въ исполненіи порученій
Фридриха II при его дипломатическомъ агентѣ въ Петербургѣ, по
повелѣнію императрицы допрашивали, что изъ русскихъ въ ма-
сонахъ. Головинъ назвалъ себя и двухъ графовъ Чернышевыхъ
(Захара и Ивана). Въ одномъ дѣлѣ съ допросомъ находится пока-
саніе Михайли Олсуфьева (относящееся къ 1756 г.), которому
императрица повелѣла дознать основанія масонской секты и открыть
ея членовъ. Масонство, по этому дознанію, есть «ключъ друже-
любія и братства»; между членами его, рядомъ съ знатными фа-
мидіями, стоять лица всякаго званія: музганты, танцовальный
учитель, купецъ; большую часть членовъ дало военное сословіе
(кн. Михаилъ Щербатовъ, Иванъ Болтинъ, Мелииссино); гроссмей-
стерскій стулъ занималъ гр. Р. И. Воронцовъ, отецъ княгини
Е. Р. Дашковой. Одинъ изъ указанныхъ членовъ, полковникъ
Мелииссино имѣлъ въ Петербургѣ (1765) такъ называемый капи-
тулъ и распространялъ свои особенные мнѣнія, получившія на-
званіе «системы Мелииссино». Въ 1772 г. основана первая русская
Великая Ложа, и И. П. Елагинъ назначенъ, отъ великой англій-
ской ложи, провинціальнымъ гроссмейстеромъ въ русской имперіи.

¹) О значеніи взглядовъ Болтива см. С. Соловьева: «Рус. историки 18-го в.» (Калачова «Архивъ историко-оргидиц. свѣдѣный о Россіи» т. 2); Сочиненіе Щербатова: «О поврежденіи нравовъ въ Россіи», разобрано проф. Ешевскимъ (Атеней, 1858, № 3); «Мысли о Россіи» нап. въ 1 и 2 № Вѣст. Евр. 1807 г.

— 295 —

Система, которой слѣдовали масоны этой ложи в своихъ рабо-
тахъ, стала назвѣстна подъ именемъ «Елагинской», хотя въ сущ-
ности она была англійскою, болѣе другихъ системъ сохранявшею
масонство въ его первоначальномъ, чистомъ видѣ. Другія ново-
открываемыя ложи вводили систему шведскую. Сильнѣйшее развив-
тіе масонской дѣятельности въ Москвѣ началось въ переѣздомъ
въ этотъ городъ, 1779 года, Новикова (1744—1516), который
занимаетъ почетное мѣсто не только въ исторіи русскаго масон-
ства, но и въ исторіи русскаго просвѣщенія, какъ его ревнитель.
Онъ началъ свое образованіе въ московскомъ университетѣ и въ
1758 г. показанъ въ спискѣ учениковъ, достойныхъ награжденія,
но черезъ два года, неизвѣстно почему, исключенъ, вмѣстѣ съ
Потемкинымъ и другими семьюдесятать учениками и студентами.
Состоя на службѣ въ измайловскомъ полку (1762—1770), онъ, въ
1767—68 г., занимался въ комиссіи о составленіи проэкта новаго
уложения, а потомъ (1769—70) издавалъ «Трутень». Въ отставкѣ
предался книжному и журналному дѣлу. За «Трутнемъ» слѣдо-
вали сатирпческіе журналы: «Живописецъ» (1772—73) и «Коше-
лѣкъ» (1774), мистическій «Утренній свѣтъ» (1777—78) и «С.п.бур-
скія ученыя Вѣдомости». Самымъ важнымъ издавіемъ его было
десять частей «Древней Россійской Вивлюеики» (1773—75) (¹),
матеріалы для которой, равно какъ и денежное пособіе на печа-
таніе, доставляла сама императрица, приказавъ исторіографу Мил-
леру сообщать издателю коціи съ хранившихся въ архивѣ описа-
ній посольствъ, разныхъ старинныхъ обрядовъ и пр. Къ другимъ
изданіямъ петербургскаго періода жизни Новикова относятся:
«Опытъ историческаго словаря о россійскихъ писателяхъ (1772)»—
трудъ, исполненный при участіи трагическаго актера Дмитрев-
скаго; «Повѣствователь древностей россійскихъ (1776)»; «Исторія
о заточеніи боярина Матвѣева (1776)»; первая часть «Скиической
Исторіи, Лызлова» (1776) (²). Что касается до масонства, то есть
извѣстія, что Новиковъ принятъ въ него 1775 г. и что слѣдую-
щимъ годомъ была основана для него и друзей его ложа Неме-
зида.

Такимъ образомъ, до переѣзда въ Москву Новиковъ уже при-
обрѣлъ себѣ извѣстность какъ издатель лучшаго сатирическаго
журнала и важнаго для русской исторіи сборника. Переселясь въ
Москву, куда за годъ передъ тѣмъ кураторомъ университета былъ
назначенъ Херасковъ, онъ взялъ на десятилетній откупъ универ-

¹) Продолженіе ея состоитъ изъ 20 частей.

2) Всѣхъ частей три.

— 296 —

ситетскую типографію. Это десятилетіе показываетъ, что можетъ совершить энергичный человекъ, когда онъ одушевленъ любовію къ отечеству и безкорыстно дѣйствуетъ отъ имени твердыхъ на-чалъ, имѣя въ виду потребности гражданъ. Безъ надлежащаго ученія, не знавшій ни одного иностраннаго языка, «не читавшій никакихъ школьныхъ, философовъ», Новиковъ привлекъ къ себѣ любовь и уваженіе всѣхъ людей, для которыхъ нравственное воз-вышеніе общества составляло главную задачу цвилизаціи. Цѣлью всѣхъ стремленій его было — распространить образованіе Россіи во всѣхъ сословіяхъ. Его дѣло было подвигомъ, заслужившимъ общественную благодарность и навсегда оставшимся въ нашей исторіи. Важность его заслугъ указаны Карамзиннымъ въ за-пискѣ, представленной императору Александру 1-му, въ 1818 г. Къ счастію для своего дѣла, онъ дружески сошелся съ профессоромъ Шварцемъ, приѣхавшимъ въ Россию зъ 1776 г. († 1784). И поступившимъ въ университетъ профессоромъ нѣмецкаго языка. Труды того и другаго служили взаимнымъ дополненіемъ. Шварцъ имѣлъ значеніе учителя и наставника, а Новиковъ, вмѣстѣ съ другимъ, распространялъ его воспитательно-образовательныя мысли въ обществѣ посредствомъ пизданія книгъ. Основательный педагогъ, проникнутый глубоко-религіозными убѣжденіями, Шварцъ дѣйствова-валъ какъ профессоръ: онъ преподавалъ исторію философіи студентамъ педагогической семинаріи, основанной въ 1779 г. и кото-рой онъ былъ ректоромъ, и кромѣ того у себя на дому, по во-скресеньямъ, читалъ «для людей всякако рода и званія» лекціи о трехъ родахъ познанія: любопытномъ, приятномъ и полезномъ. Подъ любопытнымъ познаніемъ разумѣется такое, которое пitaєть разумъ и приносить пользу въ жизни, но не есть необходимо для будущаго блаженства; познаніе приятное, къ которому относятся изящныя искусства, удовлетворяетъ зрѣнію и слуху, и воображе-ніемъ занимаетъ нашу познавательную способность; познаніе по-лезное научаетъ насъ истинной любви, молитвѣ, стремленію духа къ высшимъ понятіямъ: его-то человекъ долженъ достигать по преимуществу, какъ онъ въ земной своей жизни только путе-шественникъ, а въ будущей гражданинъ. Мистико-религіозное на-правленіе лекцій Шварца благотворно дѣйствовало на молодыхъ людей, предохраняя ихъ отъ невѣрия, ставя на мѣсто современного легкомыслія твердыя, строгія начала жизни и мышленія. Слуша-тели съ благодарностію воспоминали своего наставника. «Главное и для тогдашняго времени поразительное явленіе было то (гово-рить одинъ изъ нихъ), съ какою сплою простое слово профессора

— 297 —

исторгло изъ рукъ многихъ соблазнительныя и безбожныя книги,
въ которыхъ, казалось, тогда весь умъ заключался, замѣнивъ ихъ
Библіею. Шварцъ учредилъ «Собраніе университетскихъ питом-
цевъ» (1781), гдѣ они читали и обсуживали свои собственные ли-
тературные опыты. Собраніе плѣло двѣ цѣли: одна «относплась
къ просвѣщенію», другая — «къ исправленію порочныхъ склонно-
стей». Для достиженія первой, воспитанники упражнялись въ со-
чиненіяхъ разнаго рода и переводахъ лучшихъ мѣстъ изъ древ-
нихъ и новыхъ писателей; для достиженія второй, при началѣ
каждаго собранія пропизносились членами рѣчи о какихъ-либо нрав-
ственныхъ предметахъ. Въ 1782 г. открыта, при университетѣ,
филологическая, или переводческая, семинарія, для переложенія
лучшихъ авторовъ и нравоучительныхъ сочиненій на русскій
языкъ. Ею также завѣдывалъ Шварцъ. Труды воспитанниковъ
университета и двухъ семинарій поступали въ журналы, изданіе
которыхъ предназначалось въ пользу бѣдныхъ.

Изъ круга людей, близкихъ къ Новикову и Шварцу, образова-
лось «Дружеское ученое общество», открытое въ 1782 г. и поста-
вившее своюю обязанностью облагороженіе нравовъ и распростра-
неніе полезныхъ знаний. Занятія его изложены въ пригласитель-
ной записѣ къ членамъ, написанной Шварцемъ. Записка предла-
гаетъ обществу найти полезное занятіе въ свободные отъ граж-
данскихъ обязанностей часы, по примѣру Сципіона Африканскаго,
«мудрѣйшаго и счастливѣйшаго человѣка, который всего менѣе
былъ празднѣ въ то время, когда освобождался отъ государствен-
ныхъ дѣлъ; а умѣть пользоваться досугомъ есть самая трудная
вещь, по словамъ одного изъ греческихъ мудрецовъ». Задачею
общества должно быть нравственное, взаимно помощью членовъ-
друзей производимое возбужденіе къ труду. Особенному вниманію
его указаны три предмета: а) печатаніе разнаго рода внигѣ,
особенно ученыхъ, и разсылка ихъ по училищамъ; б) со-
дѣйствіе къ успѣхамъ тѣхъ наукъ, въ которыхъ Русскіе мало
упражнялись: греческаго и латинскаго языковъ, знанія древ-
ностей, знанія качествъ и свойствъ вещей въ природѣ, хи-
міи; в) занятія филологической, или переводческою семинаріей.
На открытіи общества присутствовалъ главнокомандующій въ Мо-
скѣ графъ З. Г. Чернышевъ, принадлежавшій къ масонскому
ордену, кавѣ мы видѣли изъ допроса гр. Головину. Архиепископъ
Платонъ принялъ его подъ свое покровительство, какъ такое учре-
жденіе, котораго программа была согласна съ духомъ христіан-
ства. Между членами общества, громѣ Новикова и Шварца, при-

— 298 —

надлежали къ наиболѣе дѣятельнымъ и вліятельнымъ И. В. Лонухинъ, И. П. Тургеневъ, С. И. Гамалея и двое книгей Трубецкихъ. Служа дѣлу образованія и вмѣстѣ съ тѣмъ заботясь объ организаціи масонства въ Россіи, Шварцъ, въ 1781 г, былъ отправленъ за граппцу для «снисканія истиннаго масонства». Онъ присутствовалъ на Вильгемсбадскомъ конвентѣ (1782), собранномъ съ цѣлю опредѣлить сущность и цѣль ордена и положить конецъ разногласіямъ. Въ средѣ его устройствомъ одной общей системы. Росси: была признана самостоятельною (восьмою) провинціей ордена. Въ Герлинѣ Шварцъ завелъ связи съ тамошними розенкрейцерами, и по возбужденія распространялъ ихъ ученіе въ Москвѣ. Неудовольствія, возникшія между нимъ и кураторомъ Метиссино, заставили его выдти изъ университета. Мѣсто Шварца, не смерти его (1784), заступилъ баронъ Шредеръ, вовсе не похожій на своего предшественника правственнымъ качествами. Съ нимъ-то, въ 1787, отправленъ былъ въ Берлинъ Дружескимъ обществомъ Кутузовъ, сотоварницъ Радишева по образованію, для изученія алхиміи, которая, вмѣстѣ съ теософіей, составляла основный принципъ розенкрейцерства, какъ особой системы масонства.

Еще прежде открытия Дружескаго общества, Новиковъ началъ приводить въ пополненіе его не оглашенные еще планы. Университетская типографія стала наравнѣ съ лучшими европейскими типографіями. Въ три года (1779—82) она выпустила больше книгъ, нежели сколько изъ нея вышло за всѣ прежніе двадцать четыре года ея существованія. Семинаріамъ и другимъ училщамъ было подарено книгъ на 3000 руб. Открыто было нѣсколько книгнихъ лавокъ въ Москвѣ и по губернскимъ и уѣзднымъ городамъ. (Таралсь всячески прихотить публику къ чтенію, Новиковъ первый завелъ вольную (публичную) библиотеку для безденежнаго пользованія книгами. Чтобы знакомить читающий классъ съ мистико-масонскимъ ученіемъ, онъ прибѣгнулъ къ пособію періодическвѣ изданій, дѣйствіе которыхъ было извѣдано имъ на опытѣ. Мы знаемъ, что до поступленія въ масонство, Новиковъ служилъ общественной мысли двоякимъ способомъ: сатирой и обнародованіемъ матеріаловъ, касательно русской археологіи, исторіи и географіи. Посвященный въ масоны, Новиковъ принялся за изданіе журналовъ мистическаго направленія. Первымъ изъ нихъ былъ «Утрепній свѣтъ», начатый еще въ Петербургѣ (1777), но конченный въ Москвѣ (1780). Изданіе выбрало своимъ предметомъ искоренять вкравшееся вольномысліе, дѣйствовать на «духъ» и «душу», какъ главные элементы тройственнаго человѣческаго состава, предоставивъ «тѣло» портнымъ, которые его укра-

— 299 —

шаютъ, и медикамъ, которые его врачуютъ. Путемъ кроткихъ
наставленій оно обязалось вести публику къ самопознанію. Поэтому
наставительныя статьи образуютъ преимущественное содержаніе
журнала. Почти всѣ онѣ переводы изъ древнихъ и новыхъ пи-
сателей: Платона, Плутарха, Сенеки, Геллерта, Геснера, Юнта,
Паскаля и другихъ. Въ числѣ умозрительныхъ предметовъ на пер-
вомъ планѣ стоитъ безсмертіе души; съ цѣлю доказать эту ис-
тину, напечатаны двѣ статьи: «Жизнь Сограта», побѣдившаго
страхъ смерти вѣрою въ безсмертіе, и «Федонъ, или разговоры о
безсмертіи души». Программа «Утренняго свѣта», изложенная въ
предисловіи, раскрыта еще стихотвореніемъ В. Майкова и прави-
лами мудраго искателя истины, въ «Сновидѣніи Іакова Всегда-
тута». Благонамѣренность правилъ видна, между прочимъ, изъ
ихъ понятія о гражданскихъ обязанностяхъ: «если не можешь быть
стражемъ кедровъ ливанскихъ, то будь доволенъ стереженіемъ
миха, на стѣнахъ растущаго, пбо не на порученную людямъ долж-
ность смотрятъ, но наче на исполненіе оны». На деньги, собран-
ныя за подписку, основаны были въ Петербургѣ Екатерининское
и Александровское учлища для бѣдныхъ дѣтей. За «Утреннимъ
Свѣтомъ» слѣдовало «Московское издаваніе» (1781). Почувствовавъ,
что постоянно-серьезное направленіе перваго журнала пугало пуб-
лику, новый журналъ вознамѣрился удовлетворять какъ тѣхъ, ко-
торые случали высокими матеріями, такъ и тѣхъ, которые ощу-
щаютъ сладость и пользу въ «нравоученіи и высокомысліи». Изъ
предпословія къ нему видно, что онъ явился въ свѣтъ съ цѣлю
противодѣйствовать ученію эпциклопедистовъ: «Причиною пред-
пріятія было состраданіе, которое всякій мыслящій чувствуетъ,
слыша, что люди умные, просвѣщенные и почтенные говорятъ
надменно и вооружась остроуміемъ о законѣ, ко спасенію рода
человѣческаго первыми людьми полученномъ, и взирая на просто-
душныхъ людей, прилежно внимающихъ умствованію вольномы-
сленныхъ мудрецовъ». Съ особеннымъ вниманіемъ слѣдило изда-
ніе за понятіями матеріалистовъ о нравственности. Оно сторожило
русскую публику «отъ тѣхъ высокихъ и вмѣстѣ низкихъ любому-
дровъ нынѣшняго вѣка, которые прославляютъ истину, состоящую
въ послѣдованіи сглонностямъ нашимъ, каковы бы они ни были
и куда бы ни стремились, говоря, что природа къ тому насъ по-
буждаетъ и что безумно возлагать оковы на виновницу толихихъ
удовольствій и сладости». Борьба съ французской философіей, со-
ставлявшая одинъ изъ главныхъ предметовъ масонской дѣятель-
ности, ясно здѣсь выступаетъ. Средства для борьбы—въ распро-
страненіи истиннаго свѣта знаний, такъ какъ невѣріе или безбо-

— 300 —

жіе происходитъ не отъ ученія, а отъ невѣжества. Но ученіе
dолжно идти объ руку съ нравственностью: «если у ученаго злое
сердце, то онъ со всею свою ученостью будетъ сущимъ невѣж-
дой, вреднымъ себѣ и обществу. Отъ такихъ-то ученыхъ и воз-
нигла вся мерзость на земномъ шарѣ. Частосердечный мужикъ
можетъ лучше воспринимать истину, нежели развращенный звѣз-
дочетъ. Развратъ въ наукахъ происходитъ отъ незнанія источника,
изъ которого онъ проистекли, и отъ незнанія предмета, куда онъ
текутъ. Науки суть плодъ созрѣвшаго безсмертнаго человѣческаго
духа. Если человѣкъ цѣлую жизнь упражняется въ томъ, въ чемъ
и животныя, то наука разума не только ему безполезна, но и па-
губна. Когда же человѣкъ имѣетъ главною свою цѣлью—совер-
шенство духа, состоящее въ познаніи безсмертныхъ истинъ, то
наука разума приносить ему пользу». «Вечерняя заря» (1782)
служила продолженіемъ «Утреннему свѣту», связанная съ нимъ
не одною послѣдовательностью времени, но и послѣдовательностію
смысла, на которую указываютъ самыя названія. Вечерняя заря—
это слабый свѣтъ нашего разума въ сравненіи съ полдневнымъ
свѣтомъ мудрости, которымъ блисталъ праотецъ человѣковъ. По-
темненный паденіемъ Адама, человѣческій разумъ достигнеть преж-
няго своего состоянія, когда воля въ дѣйствіяхъ, а разумъ въ
познаніяхъ, подобно вечерней зарѣ, слѣдующей за солнцемъ, бу-
детъ направлять свое теченіе за великимъ солнцемъ вселенной—
Божествомъ. Тремя степенями вечерняя заря души нашей восхо-
дить до лучезарнаго полдневнаго свѣта: самопознаніемъ, познаніемъ
природы и чтеніемъ Священнаго Писанія. Цѣль изданія—выбрать
изъ древнихъ и новыхъ писателей лучшія сочиненія по этимъ
тремъ сферамъ вѣдѣнія. Такъ какъ во всѣхъ дѣйствіяхъ разумъ пред-
шествуетъ и свѣтитъ, а воля послѣдуетъ и сопровождаетъ, то въ
цервомъ отдѣлѣ журнала помѣщались «открытія, касающіяся до
просвѣщенія разума»; во второмъ—нравоученія для исправленія
воли; въ третьемъ—примѣры или исторіи, вмѣстѣ съ другими
статьями, между которыми любопытны сатирическія выходки про-
тивъ любви русскихъ къ иноземному. Если названіе «Вечерней
Зари», сверхъ нравственнаго смисла, означало и время занятій;
то новому журналу, какъ ея продолженію, всего приличающѣ имя
«Покоящагося Трудолюбца» (1784). Сама природа указала это имя,
научая насъ, что въ то время, когда съ дневнымъ шумомъ пре-
станутъ волненія души, утихнутъ бури страстей и прекратится
суета мірская, подъ кровомъ тишины человѣкъ становится наибо-
лѣ способенъ къ духовнымъ упражненіямъ. Тогда умъ скорѣе
мостигаетъ божественныя свойства, удобнѣе проникаетъ въ связь

— 301 —

вещей, открытѣе устремляетъ взоры въ малый міръ и прибли-
жается къ самопознанію и нравственному совершенству. Такимъ
образомъ соединяются два, видимо-противповоположные, предмета:
покой и трудъ. Покой есть лучшая пора умственныхъ трудовъ.
Важнѣйшія статьи журнала проникнуты мистицизмомъ. Таковы:
«письмо съ того свѣта къ сыну малыя земли муравью, живущему
въ муравейникѣ»; «бесѣда съ самимъ собою», разсуждающая объ
устройствѣ впутренняго человѣка; «о любленіи истинной христіан-
ской философіи», которая, какъ всѣмъ доступная, противопола-
гается мудрствованіямъ и изслѣдованіямъ, понятнымъ только гор-
дой учености. Между сатирпческими пьесами, особенно замѣча-
тельна «Новая логика», по меткой правдѣ и рѣзкому тону напоми-
нающая лучшія страницы «Живописца»: она исчисляетъ различ-
ние аргументы, которыми пользуются люди на перекоръ высшей
правдѣ и здравому разуму.

Черезъ два года по открытии «Дружескаго ученаго общества», оно было преобразовано въ «Типографическую компанію» (1784), дѣлью которой было издавать полезныя книги, большею частію учебныя и мистическія, и продавать пхъ по дешевой цѣнѣ. «Цѣлое море душеспасительныхъ книгъ было противопоставлено адской водѣ вольнодумческихъ и безбожныхъ сочиненій», говорить Невзоровъ, излагая въ одномъ письмѣ благотворныя дѣйствія Новиковскаго общества, къ которому принадлежалъ и самъ. Книжная торговля, построенная на разумныхъ и шрировыхъ основаніяхъ, постоянно занимала Новикова. Онъ справедливо ожидалъ отъ нея двойкой выгоды: распространенія истинъ въ массѣ народа, которые очистили бы его отъ вредныхъ предразсудковъ и заблужденій, и кромѣ того примѣра нашему купечеству, какъ вести правильно свои дѣла. Указъ о вольныхъ типографіяхъ далъ усиленный ходъ компаніи: она учредила типографію; другія двѣ заведены были Новиковымъ и Лопухинымъ. Московскія Вѣдомости, поступившія въ завѣдываніе Новикова, приняли новый виѣлъ; содержаніе пхъ сдѣлалось интереснѣе и разнообразнѣе, такъ что число подписчиковъ съ шести сотъ возрасло черезъ десять лѣтъ до четырехъ тысячъ. При нихъ безденежно выдавалось «Дѣтское чтеніе» (1785—1788), единственный тогда журналъ для дѣтей, бывшій долгое время настольною пхъ книгою, благодаря прекрасному выбору статей. Здѣсь помѣщено нѣсколько переводовъ А. Петрова и его друга, Карамзина, введенного въ 1785 г. въ Новиковскій кругъ И. П. Тургевымъ. Дѣйствія компаніи не ограничивались тѣмъ предметомъ, который означается словомъ «типографическій». Едъ просвѣщенная благотворительность была разнообразная и шрикая, благодаря

— 302 —

средствамъ, доставленнымъ ей нѣкоторыми ея членами: она заво-
дила училища, больницы и аптеки для бѣдныхъ; погровительство-
вала молодымъ талантамъ, которые были одолжены ей своимъ обра-
зованіемъ и нравственнымъ возвышеніемъ; раздавала, во время
неурожая, хлѣбъ бѣднымъ земледѣльцамъ, и т. п.

Правительство обратило внимание на дѣятельность Новикова съ
1784 года, когда онъ самовольно перепечаталъ нѣкоторые изданія
Комиссіи о народныхъ училищахъ и когда въ Прибавленіяхъ къ
Московскимъ вѣдомостямъ появилось начало «Исторіі орлена іезу-
итовъ». Печатаніе этой книги было запрещено. Кромѣ того, не
зная въ точности ни причины, ни цѣли, ни предмета тайныхъ
собраний, въ которыхъ молчаніе почиталось самонужнѣйшего добро-
хѣтелью, Государыня естественно могла прийти къ мысли, что
масонское общество не безопасно для спонояствія гражданъ, что
оно образуетъ какъ бы государство въ государствѣ. Когда по повелѣ-
нію Маріи Терезіи была закрыта вѣнская ложа и нѣкоторые ма-
соны жаловались на то Фридриху Великому, послѣдній сказалъ
имъ: «императрица совершенно права; она не знаетъ, что про-
исходитъ въ ложахъ, и потому не обязана терпѣть ихъ. Я, на-
противъ, знаю ложи очень хорошо, и потому не только дозволяю
ихъ, но и обязанъ оказывать имъ покровительство и защиту».
Отзывъ прусскаго короля объясняетъ нѣкоторымъ образомъ отно-
шеніе императрицы Екатерины къ обществу Новикова. Книги,
издаваемые этимъ обществомъ, казались ей странными по содер-
жанію и формѣ изложенія; она могла думать, что въ нихъ серы-
вается какой-либо «новый расколъ», что онъ наполнены «умство-
каніями, несходными съ простыми и чистыми правилами право-
славія и гражданской должности», и потому повелѣла (1785) глав-
нокомандующему въ Москвѣ, гр. Брюсу (преемнику гр. Черны-
шева), составить списокъ означенныхъ книгъ, а митрополиту Пла-
тону разсмотрѣть ихъ и взѣстъ испытать самого Новикова отно-
сительно вѣри. Платонъ далъ самый одобрительный о немъ от-
зывъ, назвавъ его пистиннымъ, рѣдкимъ христіаниномъ. Книги же
были раздѣлены имъ на три разряда: а) собственно-литератур-
ная, большее и большее распространеніе которыхъ весьма желат-
ельно, такъ какъ онъ содѣйствуютъ образованію; б) мистическія,
о которыхъ настырь не взялся судить, потому что, какъ говорить,
не понималъ ихъ; в) сочиненія энциклопедистовъ—самые зловред-
ныя, орудуе разврата добрыхъ нравовъ, подкошъ подъ твердини
святой вѣры. На донесеніе митрополита послѣдовалъ приказъ за-
претить продажу указанныхъ имъ шести книгъ, которые, одна-
комъ, принадлежали не къ сочиненіямъ энциклопедистовъ, а къ

-- 303 --

масонской литературѣ. Содержателямъ больныхъ типографій было
строжайше подтверждено, чтобы они остерегались издавать книги,
«исполненные страницъ мудрованій или, лучше сказать, сущихъ
заблужденій». Оправданный отзывомъ Платона, Новиковъ принялся
съ усиленнымъ рвеніемъ за свою дѣятельность; но въ будущемъ
ему суждено было потерпѣть болѣе чувствительныя неудачи и
несчастія. Особенныя обстоятельства умножили подозрѣніе къ нему
правительства. Они изложены въ запискѣ Карамзина: а) одинъ
изъ мартинистовъ, архитекторъ Баженовъ, писалъ изъ Петербурга
къ своимъ московскимъ друзьямъ, что онъ, говоря о масонахъ съ
наслѣдникомъ престола (в. к. Павломъ Петровичемъ), удостовѣ-
рился въ его добромъ объ нихъ миѣніи. Государынѣ вручили это
письмо. Она могла думать, что масоны желаютъ преклонить къ
себѣ великаго князя. 2) Новиковъ, во время неурожая, роздалъ
много хлѣба бѣднымъ земледѣльцамъ: удивлялись его богатству,
не зная, что деньги на покупку хлѣба давалъ Новикову Походя-
шинъ, масонъ, который имѣлъ тысячъ шестьдесятъ дохода и по
любви къ благодѣяніямъ въ этотъ годъ разорился. 3) Новиковъ
велѣ переписку съ прусскими масонами, хотя и не политическую,
въ то время, когда нашъ дворъ былъ въ явной непріязни съ бер-
линскимъ. Четвертое обстоятельство, бывшее неизвѣстнымъ Карам-
зину, состояло въ томъ, что одинъ изъ членовъ «Дружескаго
общества», не поладивъ съ Новиковымъ, умышленно писалъ къ
нему изъ за-границы письма, которые должны были утвердить
правительство въ основательности его подозрѣній. Ко всему этому
говорить Карамзинъ, присоединились французская революція и
излишнія опасенія московскаго градоначальника (кн. Прозоров-
скаго). Они рѣшили судьбу Новикова и его общества. Типограф-
ическая компанія закрыта 1791 г.; самъ онъ былъ арестованъ и
заключенъ въ крѣпость, имѣніе его конфисковано, мистическія
книги сожжены. Главные его товарищи подверглись допросу: двое
изъ нихъ (И. П. Тургеневъ и кн. Н. Н. Трубецкой) сосланы на
жительство въ деревни, а третій (Лопухинъ) оставлень въ
Москвѣ, ради дряхлаго и больнаго отца своего. Съ восше-
ствіемъ на престолъ Павла I судьба пострадавшихъ измѣ-
нилась. Въ первый же день своего царствованія, онъ освобо-
дилъ Новикова изъ четырехѣдѣтняго заключенія. Трубецкіе и Лоп-
хинъ были пожалованы сенаторами; кромѣ того послѣдній назна-
ченъ статсъ-сегретаремъ. Кн. Н. В. Репнинъ, И. С. Плещеевъ
сдѣлались самыми близкими ко двору особами. Всѣ эти назначе-
нія оправдали предположенія Екатерины и ея недовольство масо-
нами. О Новиковѣ носились слухи, какъ о будущихъ директорѣ

— 304 —

университета, но они оказались ложными. Главный дѣятель «типографическаго общества» провелъ послѣдніе годы съ другомъ своемъ Гамалеей въ родовомъ имѣніи подъ Москвой. При его дѣтяхъ, во время его заключенія, находилась вдова Шварца, не имѣвшая нпкакого состоянія.

Внѣшняя, или практическая, дѣятельность Новиковскаго общества вытекала изъ основныхъ началъ мистико-масонскаго ученія. Разъясненіе этихъ началъ составляетъ, какъ мы замѣтили, внутреннюю, или теоретическую дѣятельность того же самого общества. Она обнимаетъ оригинальную и переводную литературу масонства, наибольшее движеніе которой относится къ восьмидесятымъ годамъ. Главное мѣсто принадлежало здѣсь Шварцу, который «былъ истиннымъ орудіемъ Божіимъ исправленія въ Россіи ордена каменьщиковъ». Такъ опредѣляетъ его заслугу Невзоровъ, получившій образованіе въ филологической семинари. За Шварцемъ слѣдовали Лопухинъ, И. Тургеневъ и Гамалея — наиболѣе вліятельныя лица, управлявшія, вмѣстѣ съ Новиковымъ, дѣйствіями русскаго масонства. Лопухинъ (1756—1816) имѣлъ «большую діретцію и переписку по обществу», какъ онъ самъ говоритъ въ своихъ «Запискахъ». Невзоровъ называетъ его однимъ изъ первыхъ драгоцѣнныхъ камней въ коронѣ масонскаго братства: «когда онъ сидѣлъ на стулѣ великаго мастера и говорилъ, тогда истинно сама воплощенная любовь, самъ духъ Христовъ и христіанское откровеніе евангельское устами его исходили». Желая ознакомить публику съ истиннымъ духомъ братства, о которомъ она имѣла превратныя понятія, Лопухинъ сочинилъ «Нравоучительный катихизисъ истинныхъ франмасоновъ», гдѣ въ краткихъ и общихъ чертахъ представлены начала масонской науки и морали. Французскій переводъ этой книжки, принадлежащій перу самого автора, нап. въ Московѣ 1790 г., а русскій подлинникъ явился послѣ, при другомъ сочиненіи Лопухина: «Духовный рыцарь, или ищущій премудрости» (1791). Третья, наиболѣе извѣстная, книга Лопухина: «Нѣкоторыя черты о внутренней церкви, о единомъ пути истины и о различныхъ путяхъ заблужденія и гибели» (1789), достигла трехъ изданій и переведена на латинскій, французскій и нѣмецкій языки. Знаменитый мистикъ Эккартсгаузенъ называлъ ее драгоцѣннымъ, истинною мудростью наполненнымъ твореніемъ. Третьимъ лицемъ, стоявшимъ у кормила московскаго масонства, былъ Гамалея. Его рѣчи, которые онъ пропизносплъ, какъ велпкій мастеръ стула, и въ особенности его «Пьсема» (3 книги: первая и вторая 1832, третья 1839) имѣли для масоповъ значеніе какъ бы пастырскихъ посланій.

— 305 —

Оригинальная сочиненія русских масонов составляют меньшую часть ихъ библиотеки, сравнительно съ переводами, издавными стараніемъ лицъ, которые находились во главѣ союза. Цѣль изданій, какъ мы заемъ,— сообщить хотя легкія понятія публики объ истинномъ свободномъ каменьществѣ, и чрезъ то разсѣять ложь, смѣшныя и постыдныя о немъ мнѣнія. Напольшее число ихъ явилось въ восьмидесятыхъ годахъ, начиная съ 1783 г., т. е. съ указа о вольныхъ типографіяхъ. Въ это время напечатаны слѣдующіе переводы: «Карманная кинжка для вольныхъ каменьщиковъ и для тѣхъ, которые не принадлежатъ къ числу онихъ» (1783); «Хризомандеръ, аллегорическая и сатирическая повѣсть различного, весьма важнаго содержанія» (1783); Тапинство креста (1783); «Объ истинномъ христіанствѣ, Аридта, пер. И. Тургенева» (1783); «Братскія увѣщанія къ нѣкоторымъ братьямъ Св. К.» (1784); «Химическая писаларь, Парацельса» (1784). По распоряжению Лончухина, общество задумало, въ довольно большомъ размѣрѣ, издашіе «Магазина свободно-каменьщического, содержащаго въ себѣ рѣчи, говоренные въ собранияхъ, пѣсни, письма, разговоры и другія разныя краткія писанія, стихами и прозою». Всѣхъ томовъ предназначалось семь, и каждый томъ долженъ былъ состоять изъ трехъ частей; по вышло только двѣ части перваго тома (1784). Мистики: Бемъ, Пордечъ и Сень-Мартенъ пользовались особеннымъ сочувствіемъ нашихъ масоновъ, которые смотрѣли на ихъ творенія какъ на догматико-нравственные уставы. Первые переводы Бема, прозваннаго «тевтоноческимъ философомъ» († 1625), явилась еще въ копѣ XVII в. на славяно-русскомъ языкѣ. По основательной догадѣ нѣкоторыхъ, они были сдѣланы послѣдователями Кульмана, сожженнаго въ Москвѣ (1689) по приговору особой комиссіи. «Предви наши», говорить одинъ изъ русскихъ мистиковъ первой четверти шнішшаго вѣка, «отнюдь не были чужды тѣхъ понятій, кои нѣ называются нов знамі». Молитвы, выбранныя изъ сочиненій Бема и ходившія въ рукописяхъ, были, по преданію, напечатаны Новиковымъ для практическаго употребленія въ масонскомъ обществѣ. Идеи того же мистика лежатъ въ основѣ легкій Шварца. Письма Гамален рекомендуютъ читать рукописные переводы трехъ Бемовыхъ сочиненій: «О тройственной жизни», «О благодатномъ избрані», Mysterium magnum». При содѣйствіи Новикова и подъ руководствомъ Гамаленъ цѣлымъ обществомъ друзей составленъ былъ «Серафимскій цвѣтникъ, или духовный экстрактъ изъ всѣхъ писаній Іакова Бема» (1794), обращавшийся также въ рукописяхъ. Послѣдователи Сень-Мартена, «неназвѣстнаго философа» († 1803), получили названіе «мартинист. рус. сл. т. І, отд. 2.

20

— 306 —

стовъ> отъ Мерсье, автора сочиненія «Картина Парижа». Русскій переводъ его знаменитой книги: «О заблужденіяхъ и истинѣ», напечатанъ въ 1785 г. Ученіе его состоитъ въ близкомъ родствѣ съ ученіемъ Бема, главнѣйшія сочиненія котораго: «Аврора», «Начала божественной сущности» и «Тройственная жизнь», были имъ переведены на франц. языкъ. Англійскій докторъ и мистакъ Пордечъ († 1698) былъ также бемпстъ, изложившій въ «Божественной и истинной метафизикѣ» систему идей своего учителя. Книга эта, переведенная съ нѣмецкаго, нап. у насъ около 1787 г. Чтобы пополнить перечисленіе важнѣйшихъ, такъ сказать «уставныхъ», книгъ масонства, упомянемъ о «Пастырскомъ посланіи къ истиннымъ и справедливымъ свободнымъ каменьщикамъ древней системы», которое напечатано въ 90-хъ годахъ, но котораго руководисп появляются съ 1785 г.

Въ основѣ масонства лежитъ дензмъ. Но дензмъ былъ однимъ изъ первыхъ произведеній того умственнаго движения, на пути котораго развилась и французская философія XVIII в. Такимъ образомъ два ученія, выросшія на одномъ и томъ же корѣ, ода- зались потомъ враждебными другъ другу. Значитъ, или масонство, при дальнѣйшемъ своемъ развитіи, отступило отъ нѣкоторыхъ денстическихъ воззрѣній, или дензмъ, по своей сущности, отвер- галъ дальнѣйшія явленія философіи XVIII в., именно: матері- ализмъ и атепзмъ. То и другое должно быть допущено при объ- ясненіи означенной вражды. Будучи системою естественной рели- гіи, дензмъ становился въ рѣшительный контрастъ съ тѣми философскими школами, которая не признавали никакой религіи. Масонъ, выходя изъ начала всемірныхъ, каждому народу прису- щихъ религіозныхъ вѣрованій, могъ еще находить кой-какія точки соприкосновенія съ Вольтеромъ, какъ денстомъ; но не могъ имѣть ничего общаго съ Гельвеціемъ, Гольбахомъ и имъ подобными. Существованіе атепстовъ казалося ему дѣломъ непо- стижимымъ. Ихъ нѣтъ и быть не можетъ, говорилъ онъ: встрѣ- чаются софисты, но нельзя встрѣтить богоотступниковъ. Атепзмъ есть слово безпредметное: слово найдешь въ любомъ лексиконѣ, а предмета, означаемаго этимъ словомъ, не сыщешь нигдѣ. Проти- водѣйствуя французской философіи XVIII в., масолы естественно находили себѣ союзниковъ въ духовенствѣ: матеріаллизмъ и атепзмъ были общими ихъ врагами. Но, съ другой стороны, церковь не могла признать и масонства, которое держалось на ученіи ден- стовъ. Правда, она сильнѣе ратовала противъ энциклопедическихъ книгъ, какъ самыхъ зловредныхъ, которая «развращаютъ добрые нравы и ухищряются подкапшивать твердыни православія»; одна-

— 307 —

кожъ и книги масонскія, во многомъ несогласныя съ христіанской
догматикой, должны были возбуждать ея негодованіе.—Ученые, съ
своей стороны, возвышали голосъ противъ масонства, которое мало
цѣнило «школьную мудрость», находя ее односторонней и признавая
истинными лишь тѣ открытія разума, которая можно было согласо-
вать съ началами и требованіями мистицизма. Такимъ образомъ въ
анти-масонской литературѣ принимали участіе философія XVIII в.,
православная догматика и наука, въ собственномъ смыслѣ этого сло-
ва. Масонское общество не могло возбуждать сочувствія въ послѣ-
дователяхъ той философіи, которая, во имя разума, какъ своего
краеугольнаго камня, отвергала все, несовѣстимое съ его полож-
еніями, которая стремилась къ положительному и естественному,
разумѣя подъ «тайною» единственно явленія, еще не поддавшіяся
изслѣдованію науки или сужденію здраваго смысла. Мистицизмъ
требовалъ цѣльнаго настроенія духа; онъ призывалъ, для преслѣ-
дованія истины, совокупное дѣйствіе мысли и внутренняго чув-
ства, никогда предоставляя послѣднему больше значенія и силы,
тогда какъ энциклопедисты руководствовались исключительно раз-
судкомъ, устраняя чувство отъ всялаго участія въ сферѣ знанія и
еще болѣе устраняя возможность какихъ-либо тайнственныхъ,
недоступныхъ разсудку откровеній. Прочитавъ книгу «о заблуж-
деніяхъ и истинѣ», Вольтеръ писалъ Даламберу (1776): «Je ne
crois pas qu'on ait jamais rien imprimé de plus absurde, de plus
obscur, de plus fou et de plus sot». Отзывъ совершенно согласный
въ духомъ его ученія. Подъ вліяніемъ разсудочно-философскаго
образованія, опираясь на общечеловѣческій смыслъ, Екате-
рина II написала брошюру: «Тайна противо-нелѣнаго обще-
ства, открытая непрчастнымъ оному» (1780). Брошюра осмѣн-
ваетъ масонство, называя его «нелѣпымъ»; почему противополож-
ное ему общество должно было получить имя «противо-нелѣпаго».
Основаніе послѣдняго—здравый умъ, прямое разсуждение и строгая
точность выражений, которые въ масонскихъ ложахъ замѣняются
химерами, привидѣніями и изступленіями, пустыми, неясными и
двунзаменательными рѣчами, своего рода обезьянствомъ, состоя-
щимъ въ необычайныхъ и странныхъ тѣлодвиженіяхъ «Не забы-
вайте никогда», говоритъ предсѣдатель ложи противо-нелѣпаго
общества желающему поступить въ число его членовъ, «что здра-
вый разсудокъ препятствуетъ видѣть мечтанія и вдаваться въ
небылицы». Комедіи императрицы: «Обманѣлѣнъ» (1785), «Оболь-
щенный» (1785 и «Шаманъ спбрскій» (1786), имѣютъ предмет-
томъ мартинизмъ, иллюминатизмъ и другія «новыя заблужденія»,

*

— 308 —

какъ она ихъ назвала въ письмѣ къ Циммерману. Общество
яллюминатовъ было основано Вейсгауптомъ, профессоромъ канони-
ческаго права въ Ингольштадтѣ (въ Баварии). Начальная цѣль
его состояла во взаимной помощи членовъ, безъ различія вѣро-
исповѣданій; но потомъ оно впало въ мистицизмъ и покушалось
пріобрѣсти вліяніе на дѣла общественныя и политическія, чѣмъ и
возбудило опасенія баварскаго правительства. Вейсгауптъ долженъ
былъ удалиться къ одному изъ послѣдователей своего ученія, гер-
цогу готскому, во владѣніи которого и кончилъ живь (1822).
Иллюминаты и мартинисты быстро распространились по Франціи
и Германіи. «Говоратъ», писала императрица Циммерману (1786),
что Германія наполнила иллюминатами, и это, я думаю, по модѣ,
потому что французы восхищаются такими бреднями». Другое
письмо ея къ тому же лицу (1787) замѣчаетъ: «нелѣпости стойки;
содержащіяся же въ сей пьесѣ (Шаманъ спирскій) сдѣлались мод-
нями. Большая часть нѣмецкихъ принцевъ думаютъ, что слѣпо
предаваться всѣмъ симъ филлярствамъ, принадлежитъ къ искус-
ству жить въ свѣтѣ; они ужъ наскучили здравою философіею.
Номню, что въ 1740 г. головы, менѣе всего философскія, хотѣли
быть филсофами; по грайцей мѣрѣ въ такомъ случае разсудокъ и
общій смыслъ не теряли своей силы. Но сіи новыя заблужденія
припудили у насъ слурачиться такими людямъ, которые прежде
сего не были дуратами».

Разсмотримъ содержаніе комедій Екатеринны. На что обращена
ихъ сатира? Конечно, не на нравственную сторону масонства,
которое, съ этой стороны, стояло въ насмѣшекъ, такъ какъ его
стремленія, одушевленныя высокой филантропіей, достойны были пол-
наго уваженія, а на обрды, знаки и способъ выраженія. Комедіи имѣ-
хотъ въ виду злоупотребленія масонства, крайность его увлеченій или
шарлатанизмъ. Онѣ преслѣдуютъ алхимиковъ, теозофовъ и духо-
видцевъ, которые примыкали къ созюзу вольныхъ каменьщиковъ,
какъ его особые виды, по которые осуждались разсудительными
братиями, видѣвшими въ нихъ предныя уклоненія отъ чистой
сущности и цѣли братства. Ньеса «Обманишки» осмѣиваетъ во-
обще мартинистовъ. Въ лицѣ Калифальжерстона выведенъ Калі-
остро, оставивший у насъ много адептовъ, послѣ пребыванія сво-
его въ Петербургѣ и Москѣ (1779-1780). Калифальжерстонъ
дѣлаетъ золото, бесѣдуетъ съ духами и имѣетъ свиданіе съ умер-
шими, въ томъ послѣ съ Александромъ Македонскимъ. Марти-
нисты, за свои кризисныя, названы мартинистами. Въ «Тайны про-
тавно нелѣнаго общества», на вопросъ: «что тагое есть, которое
въ цросторѣчіи называется обезьянствомъ?» данъ такой отвѣтъ:

— 309 —

«необычайныя п страння тѣлодвиженія». Стихъ Державпна: «мар-
тышки въ воздухъ явились» (На счастіе), относится также къ
мартеннистамъ, увѣрившимъ, что они могутъ видѣть духовъ и бе-
сѣдовать съ ними. Комедія смѣется еще надъ тайнственными
рѣчами мистниковъ. Разсказывал о людяхъ, съ которыми знается
ея господинъ, служанка удивляется ихъ разговору: «когда заго-
ворятъ они между собою, право, мы ничего не разумѣемъ; еслибъ
нашъ братъ такъ говорилъ, а не бары, то бы подумать можно
было, что бредить». Тотъ же предметъ и комедіи «Обольченный»:
въ ней выставлено смѣшное положеніе людей, уinchченныхъ бред-
нями Каліостро. Отецъ семейства Радотовъ (отъ слова radoter—
говорить вздоръ) познакомился съ обществомъ лицъ, которые ва-
рятъ золото и алмазы, добываютъ изъ росы металлы, возвышаютъ
духовъ. Ему свернули голову кабалистческія бредни; для распо-
знанія тайнственного смысла цмфръ, опъ пригласилъ къ себѣ
учителя-еврея. Дочь его также заражена духовидѣніемъ. Вотъ
слова матери Радотова: «Что здѣсь ежедневно проиcходитъ, того
глаза моп болѣе терпѣть не могутъ. Иной, ходл, явно бредить и
вздоръ несетъ; другой шепчетъ, говоритъ будто съ духами; даже
и ребятамъ нелѣпую сажаютъ въ голову. Пришла ко мнѣ въ гор-
ницу вучка моя, увидѣла—на столѣ передо мною стопъ стаканъ
воды съ цвѣтами; она начала цѣловать листки. Я спросила: на
что? Она на то сказала, что на каждомъ листикѣ душокъ опитаетъ!
и будто на булавочномъ концѣ вѣсколько тысячъ умѣщается!... Я
отъ страха обмерла.... Развращеніе вѣдь это сущее!» О такихъ-
то чудодѣяхъ сказалъ Державанъ: «изъ камней золото варишь»
(На счастіе). Въ примѣчаніи къ этому стиху говорится, что онъ
касается тѣхъ, которые вдались въ алхимію и что одинъ изъ
современныхъ царедворцевъ впалъ въ это заблужденіе. Авторъ
комедіи не могъ допустить, чтобы дѣла писты и человѣколюбія
должно было совершать подъ кровомъ тайны, помимо правитель-
ственного вѣдома; чтобы честный человѣкъ, желающій добра согра-
жданамъ, шелъ извлистыми и темными путями, а не прямою
дорогой, говорилъ и дѣйствовалъ загадочнымъ образомъ, а не
открыто. Когда одно изъ дѣйствующихъ лицъ комедіи выставляетъ
намѣреніе членовъ общества заводить разныя благотворительныя
заведенія, какъ то: школы, больницы и т. п., для чего они ста-
раются привлекать къ себѣ людей богатыхъ,—другое лице возра-
жаетъ на это: «дѣла талого рода на что производить сокровенно,
когда благимъ узаконеніемъ открыты всевозможныя у насъ къ та-
кимъ установленіямъ удобства? Всякій изъ нихъ, по своевольному
хотѣнію выдумывая, прибавляетъ правила и словечушки, но по-

— 310 —

чему оныя предпочтительны суть издревле принятымъ и славнымъ законодательствамъ, утвержденнымъ для общей и частной пользы, сего пункто мнѣ не докажетъ». Обманутый духовидцами, Радотовъ признается, что онъ былъ обольщенъ наружностью тѣхъ, которые непрестанно твердили ему о необходимости быть добродѣтельнымъ. По этому поводу его спрашиваютъ: «не ужъ-то есть добродѣтели болѣе числомъ и выше тѣхъ, коихъ отъ насъ требуетъ издревле установленный у насъ законъ, и не ужъ-то развращенный какой ни есть толкъ замыкаетъ въ себѣ пыны и лучшія добродѣтели?» Заключеніе письмъ отдастъ препущество здравомыслію передъ разстроеннымъ воображеніемъ: «похвалы приписываютъ однимъ тѣмъ столѣтіямъ, коп не бредомъ, по здравымъ разсудкомъ отъ про-чихъ отличались». Основаніемъ третьей комедіи (Шаманъ сибир-скій) послужила статья французской энциклопедіи: «теозофы». Ко-медія изображаетъ простака, поддавшагося шарлатану, подобному Каліостро. Сибирскій Шаманъ владѣлъ необычайнымъ знаніемъ: онъ по лицу узнавалъ харалтеръ; по степенямъ, изъ которыхъ каждая подлежала особымъ условіямъ, приходилъ въ пскеренный восторгъ; молчаніемъ достигалъ небытія. Одни величали его му-дрецомъ, другіе колдуномъ, потому что «глупость и невѣжество вдятъ колдовство тамъ, гдѣ смылъ обыкновенный ихъ кратокъ находится». На дѣлѣ же оказывается, что онъ великій шарла-танъ: его сажаютъ подъ паралл. за разныя лутовскія продѣли. Описывая Циммерману путешестіе свое по Тавридѣ, императрица касается к своей комедіи: «Между иманами (въ Бахчисарафѣ) есть такіе, коп вертятся до тѣхъ поръ, пока не упадутъ въ обморокъ, и все причатъ: Алла гое! Такіе очень близки получить вдохновеніе, а слѣдовательно не очень далеки отъ шамановъ сибирскихъ и нѣмецкихъ». «Но въ свѣтѣ», прибавляетъ тоже псьмо, «не одинъ родъ вѣтряныхъ мельницъ въ модѣ, п не одинъ Донъ Ки-хотъ любитъ ихъ стропть, чтобы послѣ сражаться съ ними». Этотъ новый родъ вѣтряныхъ мельницъ—животный магнетизмъ. Поэтому комедіи императрицы, осмѣивая мистиковъ вообще, имѣ ютъ въ виду и ученіе Месмера; поэтому же статья Циммермана, въ гамбургской газетѣ, противъ страсбургскихъ магнетизеровъ, упоминаетъ о шаманахъ сибирскихъ; потому же самому и Екате-рина обратилась къ автору статьи съ такими словами: «ласкаюсь надеждою, что не замедлять выписать изъ Страсбурга занимаю-щихся магнетизмомъ и въ тѣ земли, гдѣ показывается столь по-стоянная склонность къ подобнымъ шарлатанамъ; могу увѣрить напередъ, что они будутъ подешевле и удобнѣе обманутъ, нежели Каліостро съ товарищи». Въ то самое время, какъ написаны по-

— 311 —

медіи: «Обманщикъ» і «Шаманъ сибирскій», магнетизмъ былъ
въ употребленіи въ Петербургѣ: примѣчаніе къ одѣ «На сча-
стіе» свидѣтельствуетъ, что новымъ открытіемъ занималась
какая-то г-жа К. и предъ всѣми въ магнетическомъ снѣ гово-
рила разныя прорицанія. Въ одномъ году съ «Шаманомъ си-
бирскимъ» явилась ком. «Мнимый мудрецъ» (1786). Неизвѣст-
ный авторъ ея также вывелъ на сцену обманщика Хитроума,
который забралъ въ свои руки Легковѣра и жену его, учитъ ихъ
«самопознанію», вызываетъ духовъ и вставляетъ въ свой разго-
воръ цѣлая тирады изъ книги «о заблужденіяхъ и истинѣ».
Для
отличія отъ другихъ рѣчей, тирады напечатаны курсивомъ. Въ
этомъ собственно цѣль и главный интересъ пісес, не имѣющей
никакого драматпческаго достоинства. Мнимый мудрецъ, т. е.
Хитроумъ, съ помощью друга своего Плутцова, хочетъ жениться
на племянницѣ Легковѣра, Прелестѣ; но замыселъ ихъ разрушенъ
Правомысломъ, который и заканчиваетъ дѣйствіе нравоученіемъ:
«Нотщимся обуздывать свое воображеніе и не искать проникнуть
непроницаемое. Служеніе отечеству, помощь ближнему: вотъ пред-
меты достойные и возвышающие человѣка. Здравый разсудокъ пред-
почтителенъ сброду разженного воображенія, какъ бы ни облекался
онъ въ высокопарныя изреченія». Совѣтъ вполнѣ справедливый,
но разумпому зрителю не могло, конечно, нравиться доказательство,
употребленное авторомъ: какъ будто послѣдователь ложного уче-
нія непремѣнно долженъ быть негодяемъ и плутомъ. Сочиненіе
Сенъ-Мартена встрѣтило болѣе серьезную критику со стороны об-
щества провинціальныхъ любителей наукъ. Въ Тулѣ, 1790 г.,
напечатано было «Изслѣдованіе книги о заблужденіяхъ и истинѣ»,
сочиненное двумя годами раньше (1788). Оно становится на сто-
ронѣ истинѣ, добытыхъ наукой, и облечаетъ безплодныя мечтанія
Сенъ-Мартена, какъ противныя радіонализму. Точка зрѣнія авто-
ровъ (или автора) указана въ предувѣдомленіи: «Никогда благо-
разумный и чтущій справедливость примѣчатель не будетъ вмѣсто
дѣяній культуры, многократными испытаніями утвержденныхъ, пред-
лагать свои увѣренія, не получившія, такъ сказать, клейма истины,
неопровержимыми допазательствами на нихъ наложеннаго... Обла-
дающій справедливымъ ученіемъ ничего безъ вѣрнѣйшихъ объ-
ясненій, учинившихся долговременными наблюденіями несомнѣн-
ными и ощутительными, не предлагаетъ: но мечтающій умство-
ватель, гордясь вымышеннымъ своими мудроположеніями, повелѣ-
ваетъ читателямъ принимать ихъ за истинныя пружины всего
естества, не смотря на то, что существо онаго и текущее обра-
щеніе его не воображеніемъ познаемо быть можетъ, но вопроше-

— 312 —

ніемъ рачительнѣйшаго испытанія натуры, которая отрицаетъ вся-
кое откровеніе въ себѣ пустомысленности, изображающейся суе-
словіемъ, но обнаруживаетъ себя только тѣмъ, кон прилежаніемъ
и трудолюбіемъ тщатся проникнуть въ творенія ея». Степень
образованности изслѣдователей доказывается ссилками на миѣнія
ученыхъ по разнымъ предметамъ: они цитуютъ Беля, Локка, Шталя,
Невтона, Коперника, Монерюп, Бюффона и многихъ другихъ.
Радищевъ служитъ новымъ доказательствомъ того, что французско-
философское образованіе не имѣло возможности припиться съ ми-
стерицизмомъ. Онъ не приступилъ къ масонству, хотя былъ дру-
жески связанъ съ нѣкоторыми членами Новиковскаго общества.
«Бумага семинариста», вмѣстѣ съ выпиской изъ Белева Словаря
помѣщенныя въ его «Путешествіи», осмѣваетъ мистическую ли-
тературу. Она содержитъ въ себѣ, между прочимъ, слѣдующія
строки: «Открой новѣйшія тайнственныя творенія,— возмнішь быти
во времена схоластики и словоопренія, когда разумъ человѣческій
заботился объ изреченияхъ, не мысла о томъ, былъ ли въ рече-
ніи смѣслѣ; когда задачею любому дрія почитали и на рѣшеніе
изслѣдователей писты отдавали вопросъ, сколько на игольномъ
остреѣ можетъ умѣститься душѣ». Упомянемъ еще о двухъ книж-
кахъ: «Масонъ безъ маски» (1784) и «Мопъ безъ ошейника»
(1784). Объ онѣ ничего не говорятъ противъ существенныхъ осно-
вапій масонства, а касаются только его злоупотребленій или сла-
бостей, которыя могутъ имѣть мѣсто въ наилучшихъ учрежденіяхъ.
Первая книжка обличаетъ сластолюбіе, корысть и обманы, вправ-
шіяся въ ложи, вопреки истинному духу масонства. Авторъ ея
называетъ себя бѣглецомъ, покинувшимъ союзъ и снова обратив-
шимся въ профана. Онъ признаетъ добродѣтели масоновъ, но подъ
условіемъ, что онѣ не составляютъ исключительнаго ихъ права и
достоянія. Въ то же время онъ раскрываетъ и пороки ихъ, которые
произведены злоупотребленіемъ тайнствъ. Приговоръ его очень
строгъ. За исключеніемъ тайнныхъ обрядовъ и корыстолюбія пред-
сѣдателей, онъ видитъ въ ложахъ своего рода клубы, въ которые
собираются люди всякаго рода и состоянія пить хорошій портеръ
и толковать о торговѣ, вѣрѣ, правительствѣ, наукахъ, художе-
ствахъ, словомъ обо всемъ, о чемъ говорить можно. Если вѣрить
его словамъ, то союзъ больныхъ каменьщиковъ поддерживается
легкомысліемъ молодыхъ его членовъ и апологіями старшихъ, хотя
въ этихъ апологіяхъ столь же много словъ, сколько мало правды.
Онсавъ, по обѣщанію, «подлинныя тайнства» масонскія, экс-ма-
сонъ въ заключеніе книги обращается съ просьбой къ бывшимъ
своимъ, братьямъ—трудиться по прежнему въ созиданіи храма,

— 313 —

т. е. проводить ночи въ питьё. «Что же касается до меня, видѣвшаго ихъ работы (говорить: опъ), то я отстаю отъ нихъ съ великимъ удовольствіемъ и доволенъ буду, если они возвратятъ моя мон деньги, такъ какъ я имъ возвращаю ихъ тайны». «Мопсъ безъ ошейника» описываетъ причины основанія ордена Мопсовъ и церемоніи, наблюдаемыя въ ихъ ложахъ. Послѣ анаемы, пронзесенной папою Климентомъ XII на фран-масонство, многіе нѣмецкіе католики, бывшіе его члены, принуждены были сложить съ себя это гваніе. Не зная чтó дѣлать и вздыхая по увеселеніямъ, которые находили въ своихъ собранияхъ, они задумали учредить особое братство. Установлены были обряды, изобрѣтены знаки и слова. Оставалось выбрать символъ и пмя. Такъ какъ вѣрность и любовь служатъ главными принадлежностями масонскаго союза, то члены нового общества взяли себѣ символомъ собаку и стали называться мопсами. Чтобы усилить ревнивый надзоръ римскаго двора, положено было въ отличіе отъ фран-масоновъ не требовать присяги отъ поступающихъ и допускать въ ложу женщинъ. Затѣмъ книжка переходитъ къ церемоніямъ общества Мопсовъ и предлагаетъ нѣсколько вопросовъ изъ его катихизпа. Больше объ ней говорить нечего, какъ о прописеніи пошломъ и бездарномъ.

Духовенство имѣло свои законныя причины отвергать масонскій орденъ, основанный на дензинѣ. Ученіе о естественной религіи, иначе религія разума, какъ бы ни измѣнялся его первоначальный характеръ, не могло быть согласовано съ ученіемъ православной церкви. Поэтому митрополитъ Платонъ, одинъ изъ просвѣщеннѣйшихъ нашихъ пастврей, возставалъ противъ Новиковскаго общества, хотя и имѣлъ доброе мнѣніе о многихъ его членахъ, особенно о Новиковѣ и Лопухинѣ. Вообще дѣйствія Новиковскаго общества, одобляемые одними, возбуждало недовольство въ другихъ. Большинство публики не могло мириться съ таинственностью внутренняго учрежденія ордена, стъ его символическою обрядностью, съ его особеннымъ языкомъ. «Мы учились», говорить Лопухинъ, «стремясь къ познанію самихъ себя, творенія и Творца». Многимъ это казалось смѣшно; но простолюдинная пословица: «вѣкъ жив, вѣкъ учись», гораздо умилье такого смѣха». Конечно, такъ, но притомъ необходимо, чтобы ученіе выступало откровенно съ своею сущностью и цѣлью, чего въ масонствѣ не было. Поэтому нападки на масоновъ начались рано. Еще въ 1765 г. явились стихотворенія: «Изъясченіе проклатаго сборища франкъ-масонскихъ дѣлъ» и «Псалма на обличеніе франкъ-масоновъ» (послѣднее напеч. въ Письмовникѣ Курганова). Между рукописями Царскаго значится

— 314 —

(№ 708) «Отвѣтъ масонамъ», опровергающій двѣ рукописи: «Бѣлый масонъ» п «Защитникъ масонскія секты». Неповѣстный авторъ отвѣта жалуется, что послѣ Гедеона Криновскаго, писавшаго о франкъ-масонахъ, не слышится болѣе пастырскихъ обличеній этой селты. Масони, съ своей стороны, иногда находили нужнымъ какъ ознакомить публику съ характеромъ братства, такъ и возражать на обличенія. Въ 1784 г. вышла, переведенная съ вѣмецкаго, «Апологія или защищеніе ордена в. к. (вольныхъ каменьщиковъ). Лонухинъ написалъ: «Нравоучительный катихизсъ пистинныхъ франмасоновъ», гдѣ въ краткихъ и общихъ чертахъ представлены начала масонской науки и морали, а потомъ (1791) «Духовный Рыцарь, или пещицый премудрости». Для одной цѣли съ катихизсомъ была сочинена И. Тургеневымъ на франц. языке брошюра: «Кто можетъ быть добримъ гражданиномъ и подданнымъ вѣрнымъ» (рус. переводъ нап. (1796). Одно изъ главныхъ обвиненій, падавшихъ на масонскій союзъ состояло въ томъ, что онъ образуетъ какъ бы государство въ государствѣ, управляемое своими особенными законами и держащее своихъ членовъ подъ особою властью. Тургеневъ доказываетъ, что истинно-добримъ гражданиномъ, вѣрнымъ государю и отечеству, можетъ быть только истинный христіанинъ, каковъ и есть каждый масонъ.

Коренной недостатокъ московскаго и вообще русскаго масонства заключался не въ различіи системъ, равно какъ и не въ различномъ числѣ степеней масонскихъ, а въ томъ, что члены его не имѣли точнаго понятія о сущности общества, цѣлью которого было стремленіе къ достиженію извѣстнаго идеала, именно: единства съ природой и Богомъ посредствомъ нравственного самосовершенствованія. Хотя слова Лонухина: «ми упражнялись въ познаніи самыхъ себя, твореніи и Творца и имѣли предметомъ — добродѣтель и стараніе, писправляя себя, достигать ея совершенства», нѣсполько даютъ знать объ указанной цѣли, но дѣло въ томъ, что къ главному предмету—совершенствованію, примѣшивались другие предметы и стремленія, повсе не относившіеся къ братскому союзу. Важнѣйшіе члены московскаго Дружескаго общества принадлежали къ розенкрейцерамъ: Шварцт, Новиковъ, Лонухинъ; другие дерзались по препмуществу моральнаго начала; третьи, будучи мистиками, въ тоже время напомнили піятистовъ. Первыхъ плѣняла въ масонствѣ препмущественно чудодѣйственность (теософія, таинства алхиміи, кабалистческіе элементы). Кутузовъ посланъ въ Берлинъ изучать розенкрейцерскую алхимію; въ 1788-мѣ г. студенты Невзоровъ и Колоюльниковъ отправлены изъ Москвы за гранцу также для изученія химіи, чтобы потомъ быть лаборан-

— 315 —

тами при орденских работах для добыванія золота. Нападая на
ученость, предпочитая простодушныхъ людей любому драмѣ, ма-
соны сами пускались въ мудрованія и умствованія, не представ-
лявшія никакого научного достоинства, чѣмъ въ возбудимъ противъ
себя людей науки. Не признавал авторитетовъ въ мірѣ современ-
наго знанія, они преклонились предъ авторитетами средневѣковьми.
Отвергая астрономію и химію, вѣрили въ тайнства магіи, алхиміи и
астрологіи, доскивались какой-то древне-египетской мудрости. Па-
рацельсъ былъ для нихъ выше Лаувазье, Бемъ или Пордечъ выше
Кенлера или Конеркна. Притомъ же притязанія главныхъ двига-
телей масонства на догматизмъ, умозрѣніе и теоріі были крайне
неосновательны по недостатку научной подготовки. Профессоръ
Шварцъ составляетъ въ этомъ случаѣ почти единственное исключеніе.
Что касается до Новикова и Лопухина, то намъ извѣстенъ
отзывъ первого о самомъ себѣ: «Я невѣжда», писалъ онъ Карам-
зину, «не знающій никакихъ языковъ, не читавшій никакихъ
школьныхъ философовъ»; второй называлъ себя «прямымъ само-
учкой». Понятно, съ какою недовѣрчивостью и даже гордостью
должны были смотрѣть на нихъ люди, понимавшіе цѣну основа-
тельнаго, систематического ученія. Профессорамъ Шадену и Бар-
сову, независимо отъ нихъ личныхъ, побужденій, если и были тако-
выя, трудно было сойтись съ мистиками, не потому, чтобы они
стояли за Вольтера, а потому, что они представляли университетъ
и его высшую образованность. Шаденъ не хуже масоновъ ратовалъ
противъ энциклопедистовъ, но онъ, конечно, ратовалъ и противъ
мистико-масонской догматией, какъ профессоръ философіи, которую
читалъ по Вольфу. Въ сочиненіи Лопухина «Духовный Рыцарь»
представлены «главные пункты герметической науки, образъ ея
святилища, ходъ внутренняго обновленія человѣка иначала само-
познанія пглубокой морали» Что такое герметическая наука? Это
часть химіи, или точнѣе алхимія, занимавшаяся претвореніемъ
однихъ металловъ въ другіе и объяснявшая всѣ естественные дѣй-
ствія тремя главными факторами — солью, сѣрой и ртутью. Изо-
брѣтеніе ея приписываютъ Гермесу Трисмегисту, египетскому Мер-
курію, отъ котораго она и получила свое названіе. Отсюда видно,
что Лопухинъ и иѣкоторые другіе члены Новиковскаго общества,
кромѣ нравственныхъ тенденцій, въ которыхъ заключалась главная
сила и заслуга масоновъ, устремляли свою любознательность на
природу и хотѣли вынытывать изъ нея двухъ чудесныхъ откровеній;
универсальнаго лѣпарства и философскаго кампя, посредствомъ
котораго всѣ металлы обращаются въ золото. Не даромъ пригла-
сительная записка Шварца рекомендовала особливому вниманію

— 316 —

«Дружескаго ученаго общества», между прочими предметами его
занятий, «знание качествъ и свойствъ вещей въ природѣ и употребленіе химіи». Такое отступленіе отъ сущности масонства разъединяло его членовъ и заставило нѣготорыхъ прибѣгнуть къ письменному осужденію отступниковъ. Въ сочиненіи И. П. Елагина: «Ученіе древняго любомудрія и богомудрія, или наука свободныхъ каменьщиковъ (1785—87)» (¹) есть полемическая выходи противъ московскихъ розенкирейцеровъ, и въ особенности противъ Шварца, какъ ихъ у строителя. Неудовольствіе видно и въ письмѣ Невзорова къ члену «Дружескаго общества», Поздѣеву: «мы прежде были члены одного и того же каменьщескаго ордена, хотя по наружности разныхъ степеней, но послѣ и сей союзъ между вами и Иваномъ Владиміровичемъ (Лонуховымъ) пошатнулся». Отъ чего жъ онъ пошатнулся? отъ того, безъ сомнѣнія, что одни братья плѣнялись «герметической философіей», ожидал отъ нея неповѣрныхъ благъ для человѣческой жизни, тогда какъ другіе почитали ее несвойственную высокой цѣли масонства, ограничивая его нравоученіемъ и филантропіей. Невзоровъ принадлежалъ къ послѣднимъ. Въ издававшемся имъ журналѣ «Другъ юношества» (1810 г., ноябрь), онъ перевелъ «Разговоръ Натуры, Меркурія и Алхимиста», имѣющій цѣлю осмѣять искателей философскаго камня. Въ предисловіи къ разговору, переводчикъ изложилъ свой взглядъ на всеобщую медицину и химію. Онъ даетъ имъ нравственный толкъ. По мнѣнію его, «истинная всеобщая медицина есть школа христіанская, гдѣ учатъ людей съ помощью Божіею исправлять дурную свою природу, побѣждать страсти, не поддаваться самовольно чувственности, питающейся всемиими развратами и тѣмъ самымъ становящейся источникомъ всѣхъ болѣзней, самими нами добываемыхъ, сносить всякия противности и оскорбленія, какимъ-либо образомъ наносимы нашей тѣлесной природѣ, просить о подкрепленіи въ томъ помощи верховнаго врача и владыки, и умѣть при ней употреблять и пользоваться врачевтомъ простымъ, которое можно сыскать и въ большихъ городахъ, и въ малыхъ деревняхъ». Что касается до авторовъ, писавшихъ о химіи, то лучшіе между ними, для извѣстныхъ имъ причинъ, въ сочиненіяхъ своихъ «списли аллегорію нравственности человѣческой и подъ видомъ химическихъ операдій рازумѣли ходъ и обороты письменія и совершенствованія человѣческаго духа». Невзоровъ не отвергаетъ естествовѣдѣнія. «Нѣтъ спору», говоритъ онъ, «что натуру должно испытывать

¹) Рус. Архивъ 1864, № 1,

— 317 —

и познавать для двухъ особливо причинъ: во-первыхъ, чтобы понзнаніемъ ея открывать и доставлять себѣ способы жить въ мірѣ, въ котором мы находимся, и таковымъ образомъ взаимно другъ другу помогать; во-вторыхъ, для созерцанія славы Божія и тайнствъ его творенія. Что касается до перваго, то въ публичныхъ школахъ и университетахъ болѣе гораздо стараются знать, нежели то нужно для общежительнаго состоянія. Что касается до втораго, то прежде знать и непрестанно памятовать должно, что въ злохудожную душу не входитъ премудрость; что въ таковомъ случаѣ неоспоримое правило и законъ, Богомъ уставленный, есть тотъ, чтобы познать себя, исправить себя въ духѣ и очистить отъ страстей; иначе, плавая въ морѣ тайнствъ, мы будемъ слѣны. Чтобы созерцать славу Божію и видѣть тайнства Его творенія, для сего не нужны великихъ издержекъ стоящія лабораторіи и пышные химические снаряды. Иди безъ всего смотрѣть, какъ сѣмя, брошенное въ землю, гніетъ, возраждается, растетъ и дѣлается новымъ сѣменемъ; поди всякій бѣдный съ наступшіемъ посохомъ въ муравью, челѣ, бобру и другимъ животнымъ, и смотри, какъ всеобщій промыслительный отецъ всякой твари далъ свой смыслъ и способность свойственнымъ себѣ образомъ пещись о своемъ благосостояніи и процитаніи; поди ко всякому насѣкомому и смотри, какъ око родятся въ яйцѣ, дѣлается червячкомъ, личинкою, получаетъ крылья и въ прекрасномъ видѣ и нарядѣ летаетъ по воздуху. Исправь себя, откinn всѣ злыя склонности, брось гордость, самолюбіе, алчность къ приобрѣтеніямъ и грубую чувственность и изъ злохудожной души сдѣлай добрую: тогда вся природа явится тебе въ новомъ видѣ, и милліоны откроются тайнствъ ея, когда ты, въ противномъ случаѣ, ногами топчешь и не видишь». Вѣрный своей масонской системѣ, Невзоровъ съ неудовольствіемъ встрѣтилъ кингу Плуменека: «Вліяніе истиннаго свободнаго каменьщества на всеобщее благо государствъ», написанную въ концѣ XVIII в. Русскій переводъ ея нап. 1816 г. Она явлась по поводу сочиненія нѣмецкаго публициста Мозера: «О терпимости свободно-каменьщическихъ сообществъ». Плуменекъ доказываетъ, что масонское братство не только не научаетъ ничему противному религіи, государству, любви къ ближнему и вообще добрымъ нравамъ, но еще много способствуетъ ко всеобщему благоденствію. Онъ разсматриваетъ достохвальную цѣль союза и три существенные предмета его занятій: первый—достигать премудрости, искуства и добродѣтели, второй — угождать Богу, третій — служить ближнему. Первый, обще-масонскій предметъ воспрѣвается одною пѣснію при открытии ложи, помѣщенною во 2-й ч. «Свободно-

— 318 —

каменьщическаго магазина». Хоръ заканчивает куплеты пѣсни
словами: премудрость, искусство и добродѣтель. Что же разумѣетъ
подъ ними Плуменекъ? Премудрость изображена словами царя Со-
ломона, взятыми изъ книги Премудрости (гл. VII и VIII) и Притчъ
(гл. ІІІ). На тотъ же священным авторитетъ соплается и Лопу-
хинъ въ своихъ Запискахъ: «Члены нашего общества упражня-
лись въ познаніи самого себя, творенія и Творца, по правиламъ
той науки, о которой говоритъ Соломонъ въ книгѣ Премудрости
(гл. VII, ст. 17—22), содержащимся въ Библіи и въ писаніяхъ
мужей, непосредственным откровеніемъ просвѣщенныхъ отъ Бо-
га,—науки, открывающей начала всѣхъ вещей, безъ познанія
коихъ натура вещей истинно извѣстна быть не можетъ». Искус-
ство, которому учагъ масоны, состоптъ въ томъ, чтобы по лѣ-
стницѣ тварей восходить къ строителю міра и продолжать без-
прерывно идти по пути добродѣтели. А на добродѣтель масоны
смотрятъ подобно всѣмъ христіанскимъ мудрецамъ, именно какъ
на способность располагать своими дѣйствіями по закону природы.
Плуменекъ выразился бы точнѣе, если бы «христіанскихъ мудре-
цовъ» замѣстилъ «денстами»; но дѣло здѣсь не въ точности опре-
дѣленія, а въ понятіи автора о масонскомъ искусствѣ. Наибольшая
часть его сочиненія посвящена этому предмету. Хотя онъ осуж-
даетъ златолюбцевъ, но вѣра его въ алхимicсія и теургicскія
таинства высказывается съ достаточной ясностью. Онъ допускаетъ
возможность превращать металлы въ золото и признаетъ его ве-
личайшую врачебную силу, видя въ немъ коренное основаніе все-
общаго лѣкарства. Онъ положительно говоритъ: «мы (масоны) во-
все не полагаемъ златодѣланія главнымъ предметомъ нашимъ, но
взираемъ на него токмо какъ на слѣдствіе ближайшаго познанія
натуры, которое бываетъ удѣломъ весьма немногихъ счастлив-
цевъ». Такъ какъ эти неповѣрныя чаянія совершенно расходи-
лись со взглядомъ Невзорова на масонство, то послѣдній предста-
влѣлъ опроверженія на книгу Плуменека въ упомянутомъ письмѣ
къ Поздѣву (1817).

Новиковъ съ большею силою, чѣмъ Лопухинъ и другие, увле-
кался противонаучнымъ стремленіемъ, или вѣрнѣе, наглонностью
къ средневѣковой наукѣ. Онъ отвергалъ новыя открытия въ астро-
номіи и химіи, называя ихъ бредомъ, какъ это видно изъ двухъ
его писемъ къ Карамзину (1814). «Съ позволенія нашихъ почтен-
ныхъ астрономовъ», говоритъ онъ въ первомъ письмѣ, «они звено-
латѣ бредить, находя болѣе семи планетъ, находя и видя непо-
движения звѣзды и жалуя ихъ въ солнці. Ни больше, ни меньше
семи планетъ быть не можетъ, попеже Богъ ихъ сотворилъ только

— 319 —

семь и наполнилъ ихъ силами, каждой приличными. Неподвиж-
ныхъ звѣздъ быть не можетъ, ибо неоспоримая пистина: что не
имѣетъ движения, то мертво, понеже жизнь есть движение. Они
пожаловали и самое солнце въ нанлѣнивѣйшую планету бездѣй-
ственную, ибо что не имѣетъ движения, то не имѣетъ и дѣй-
ствія... Нынѣшніе физики, не довольствуясь четырьмя стихіями,
которыхъ Богъ сотворилъ четыре только, а не болѣе, совсемъ ихъ
разжаловали изъ стихій, за то только, что, по ихъ высокой наукѣ,
что можетъ дѣлиться, то не есть стихія. Какая слѣпота и какое
нищенское понятіе о стихіяхъ! Однако они наградили насъ почти
сотнею стихій. Химики все прежнее отбросали и надѣлили насъ
какими-то газами, т. е. пустыми словами, не имѣющими ни зна-
ченія, ни силы. И кто можетъ всѣ ихъ бредни исчислить? не
письмами, но фоліантами развѣ можно описать оны*. Понятно,
какъ долженъ былъ Новиковъ смотрѣть на Лавуазье, доказавшаго,
что вода есть тѣло сложное. Откритія зпаменитаго химика под-
рывали прежнее ученіе о стихіяхъ. Понятно также, почему Карам-
зинъ, при всемъ уваженіи къ Новикову, не могъ одобрять его
герметической философіи (1).

§ 33. О двухъ главныхъ проповѣдникахъ царствованіе Екате-
рины: Платонѣ, митрополитѣ московскомъ (1737—1812), и Анаста-
сіи Братановскомъ, архіепископѣ астраханскомъ (1761—1806), мы
имѣли уже поводъ упоминать выше. Нѣкоторія ссылки на ихъ
поученія были сдѣланы въ доказательство того, что эти настыри
даромъ своего граснорѣчія подкрѣпляли просвѣщенные виды пра-
вительства и дѣйствовали противъ ученій, отвергаемыхъ право-
славною церковью. Ихъ проповѣдное слово обращалось и на пред-
меты гражданскаго благоустройства, и на предметы общественной
мысли, соединяя такимъ образомъ извѣстныя ораторскія достоин-
ства съ достоинствомъ современности. Платонъ славился своими
катихизическими бесѣдами еще въ то время, когда былъ учите-
лемъ піптики въ Московской Академіи. Люди всякаго состоянія
стекаллись слушать молодаго катихзатора, ишшетъ онъ въ своихъ
Запискахъ: нѣкоторые изъ нихъ повергали своихъ дѣтей къ но-
гамъ учителя, повторая имъ, чтобъ они его слушали и помнили.

1) М. Лонгинова: Новиковъ и московскіе мартинисты (1867); А. Пыпина: Русское масонство въ XVIII в. (В. Евр. 1867, № 2–4), Русское масонство до Новикова (ib. 1868, № 6 и 7), Хронологическій указатель рус. ложь, съ 1731 по 1822 (1873); П. Пекарскаго: Дополненія къ исторіи масонства въ Рос- сіи XVIII в. (1869); Сборникъ рус. историч. Общества, т. II; А. Аванасьева: Н. И. Новиковъ, біографическій очеркъ (Библ. Записки, 1858, № 5).

— 320 —

Въ проповѣдяхъ его различаютъ два рода: къ одному относятся слова, пропизнесенные по поводу важныхъ событий и ти торжественныхъ дней; къ другому бесѣдни и поученія, въ которыхъ предложены правила христіанской жизни или толкованіе православныхъ догматовъ. Въ торжественныхъ словахъ Платона замѣтно стремление къ существенному краснорѣчію; большею частію онъ настроены на возвышенный тонъ; лучшее между ними, по развитію мысли и красотѣ формы,—рѣчь на коронованіе императора Александра I (1801). Напротивъ, слова поучительныя отличаются простотою. Это качество явилось не безсознательно, а въ слѣдствіе точныхъ понятій проповѣдника о своемъ дѣлѣ. «Признаюсь», говоритъ онъ, «что о витійственномъ и испещренномъ слогѣ я никогда много не заботился. Такой словами играющій и надменный слогъ можетъ быть для свѣтскихъ сочиненій когда-либо пристоенъ и нуженъ; но на священномъ мѣстѣ, где устами проповѣдника бесѣдуетъ, вѣчная истина, почиталъ я, что оный излишень. Проповѣдникъ долженъ бесѣдовать къ людямъ различного состоянія и понятія: а потому необходимость требуетъ, дабы духовная бесѣда была всему удобопонятная, удаляя отъ себя, сколько возможно, то подозрѣніе, что будто проповѣдникъ болѣе щеты хвалы слушателей за свое краснорѣчивое слово, нежели ревнуетъ о насажденіи добровѣ tell и страха Божія въ сердахъ слушателевыхъ». Особенно находилъ Платонъ неумѣстнымъ краснорѣчіе, какъ знакъ суетнаго славолюбія, въ изложеніи спорныхъ догматовъ, въ уясненіи истины ея противникамъ: «Витійство полезно, чтобъ истину, всеми признаваемую, въ краснѣшемъ и лестнѣшемъ представить видѣ; но где надобно оную, ложью побораемую, защитить и доказать, тамъ оно не только есть излишно, но и вредно. Излишно: ибо правы ми лице само по себѣ преграсно, безъ всякихъ притворныхъ красокъ. Вредно: ибо даетъ подозрѣніе, что защитникъ истины побѣждаетъ, можетъ быть, не тѣмъ, что истина на его сторонѣ, но что онъ препмуществуетъ только токомъ своихъ словъ и чаровѣйствомъ краснорѣчія». Духовныя бесѣды Платона большею частію имѣютъ предметомъ ученіе правственное. Особенно въ слѣдніе годы своей жизни онъ мало занимался вопросами догматическими. Разсмотрѣвъ поученія одногоъ проповѣдника, онъ далъ о немъ такой ответъ: «Я ничего въ проповѣдяхъ его противнаго не нахожу; только скажите, чтобъ онъ отъ єсоретическихъ и догматическихъ мыслей подалѣе себя велѣ, чтобъ не заблудить, а болѣе держался правоученія». Потому-то западные проповѣдники не удовлетворяли Платона: онъ находилъ ихъ краснорѣчіе искуственнымъ, «чешущимъ только слухъ, а не назидающимъ въ хри-

— 321 —

стіанской жизни». Образцами его служили святители греческой церкви, особенно Златоустъ. Кромѣ того подражал онъ русскимъ проповѣдникамъ: Гедеону Криновскому и Феофану Прокоповичу. Слово послѣдняго въ день коронаціи Анны Юанновны оказало вліяніе на упомянутую рѣчь Александру І.

По внѣшней отдѣлкѣ, церковное слово Анастасія Братановскаго выше проповѣдей Платона. Оно представляетъ въ замѣтной степени художественный элементъ; воображеніе и чувство оратора высказываются въ немъ многими мѣстами; слогъ его вообще приятенъ; въ языкѣ меньше пестрой смѣси церковно-славянскихъ оборотовъ и реченій съ реченіями и оборотами русскими. Но и по содержанію своихъ словъ, Анастасій стоитъ на ряду съ замѣчательнымъ русскими проповѣдниками. Онъ говорилъ о предметахъ, близкихъ современной ему паствѣ; въ особенности же действовалъ противъ невѣрія, выясняя, доказывая тѣ истины, несомнѣнность которыхъ была колеблема энциклопедистами. Отсюда догматико-полемическій характеръ многихъ его словъ, не исключая даже написанныхъ на извѣстные случаи. Таковы, напримѣръ, лучшія его слова: «на погребеніе Бецкаго» (1795) и «на погребеніе Шувалова» (1797) Оба они имѣютъ много общаго, по содержанію и по формѣ. Темою ихъ служить безсмертіе души, которое въ первомъ словѣ доказывается самою смертію добродѣтельнаго, не получающаго достойной награды на землѣ, а во второмъ тою мыслію, что счастіе, иногда сопутствуя добродѣтели въ ея земномъ бытіи, далеко отъ должнаго, совершеннаго воздаянія, предоставленаго ей Богомъ на небеси.

§ 34. Литературная критика этого времени обращала почти исключительное внимание на языкъ и слогъ. Характеръ ея, за весьма немногими исключеніями, чисто стилистическій, ведущій во Францію свое начало отъ Малерба, которому послѣдовали и наши судіи словесныхъ произведеній. Разборъ сочиненій ограничивается указаніемъ ихъ достовѣнствъ или недостатковъ только по отношенію къ грамматикѣ и риторикѣ. Онъ имѣть въ виду замѣтки объ отдѣльныхъ словахъ и выраженіяхъ, въ которыхъ разсматриваетъ правильность, точность, благозвучіе, живописность или противоположныя тому свойства. Другихъ, болѣе серьезныхъ требованій критика не предъявляла: всецѣло занятая стилемъ, она не касалась ни эстетической оцѣнки поэтическихъ твореній, ни историческаго метода при ихъ изученіи. Примѣры подобныхъ критическихъ сужденій рельефно выдаются у Сумарокова, въ разборѣ одъ Ломоносова. Выписать два стиха оды въ день вступленія на престолъ Елисаветы (1747):

ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

21

— 322 —

Возлюбленная тишина,
Блаженство сель, градовъ ограда,

онъ начинаетъ перебирать отдѣльныя слова и выраженія: «Градовъ ограда» сказать не можно. Можно молвить: «селенія ограда», а не «ограда града»; «градъ» отъ того пмя свое имѣетъ, что онъ «огражденъ». — Я не знаю сверхъ того, что за «ограда града» тишина. Я думаю, что «ограда града» — войско и оружіе, а не тишина. — «Городъ» имѣетъ въ родительномъ падежѣ множественного числа «городовъ», а «градъ» — «градовъ», а не «градовъ», для того что въ именительномъ падежѣ множественнаго числа «городъ» имѣетъ «городá», а градъ — грады, а не градá и не градй. — Стихъ: «межъ лѣдистыми горами» вызвалъ такое замѣчаніе: «межъ лѣдистыми» дѣлаетъ выговору великую трудность. Ясно, что критикъ интересуется не художественною техникой стихотворенія во всемъ его составѣ, а подробностями и мелочами. Другая статейка того же критика, подъ громкимъ титуломъ: «Разсмотрѣніе одъ Ломоносова», дѣлитъ ихъ строфы на прекраснѣйшія, прекрасныя, весьма хорошія, хорошія, изрядныя, и т. д., не приводя никакихъ принчинъ такому дѣленію, напоминающему отмѣтки старинныхъ учителей чистописанія на школьныхъ тетрадкахъ. Въ ныхъ журналахъ, критика стиля замѣнялась библиографіей, т. е. извѣстіями о вновь выходящихъ книгахъ, съ болѣе или менѣе подробнымъ изложеніемъ ихъ содержанія, или съ голословнымъ восхваленіемъ ихъ красотъ: такъ статья о Россіядѣ, написанная Каницомъ, директоромъ казанской гимназіп, и переведенная въ С. п. бургскомъ Вѣстникъ излагаетъ содержаніе всѣхъ пѣсень поэми; такъ въ «Академическихъ извѣстіяхъ» (1779—1781), издававшихся П. Богдановичемъ, сказано о той же поэмѣ, что она должна составить въ письменахъ нашхъ славную эпоху, представляя красоты, дотолѣ невѣдомыя; что въ ней есть всѣ роды живописанія: страшное, пріятное, свирѣпое, нѣжное; что авторъ изобразилъ страсти и ихъ противоборство, и наполнилъ свое твореніе превосходными картинами природы. Редакція Собесѣдника почитала критику наплучшимъ средствомъ «къ вычищеннію россійскаго слова», почему и просила всѣхъ любителей литературы и публику присылать въ журналъ критическія статьи, объщая печатать ихъ безъ малѣйшей перемѣны. На этотъ вызовъ явился «Любобловъ» съ замѣтками на первую книжку Собесѣдника и съ «начертаніемъ о россійскихъ сочиненіяхъ и россійскомъ языку»; громѣ того какой-то корреспондентъ доставилъ въ редакцію «сумнительныя предложенія отъ одного невѣжді», содержащія въ себѣ замѣтки на оду къ Фелицѣ, съ построчными возра-

— 323 —

женіями самого Державина, и на стихотворенія Богдановича, также съ
его возраженіями. Во всѣхъ этихъ статьяхъ критика исключительно
вращается вокругъ словъ, оборотовъ и грамматическихъ формъ.
Ея сужденія не только не тверды, но и произвольны, потому что
произносятся на основаніи личнаго вкуса, случайнаго впечатлѣнія
и выдуманныхъ, не подкрѣпленныхъ наукою соображеній судящаго.
Тоже самое должно сказать и о полемикѣ Фонъ-Визина съ крити-
комъ, доставившимъ примѣчанія на его «Опытъ россійскаго со-
словника». Многія повременныя изданія вовсе обходились безъ
критики, которая въ то время не составляла существенной ихъ
принадлежности. Поэтому «С.п. бургскій Меркурій» замѣчаетъ о
русскихъ журналахъ, что въ нихъ мало или совсемѣмъ нѣтъ того,
что свойственно журналистикѣ. «Для чего», говоритъ онъ, «не
сказать публика о новыхъ пропршеніяхъ россійской словесности?
для чего не возвѣстить о театрѣ, что на немъ играно и какъ
играно?» Критика «С.п. бургскаго Меркурія» служила, по словамъ
его издателей, отличительнымъ нововведеніемъ, восполнявшимъ
недостатокъ другихъ журналовъ. Впрочемъ, объщаніе предисловія
знакомить читателей съ пропршеніями русской словесности, въ
особенности драматической, не было исполнено въ надлежащей
мѣрѣ: Меркурій бѣденъ критическими статьями. Лучшая между
ними принадлежитъ Крылову: это — разборъ комедіи Клушкина
«Смѣхъ и горе», заключающій въ себѣ вѣсколько здравыхъ мы-
слей объ условіяхъ драмы. Осуждая резонерство одного изъ дѣй-
ствующихъ лицъ, Крыловъ проводить вѣрное различіе между мора-
листомъ и драматургомъ: «На театрѣ должно нравоученіе извле-
каться изъ дѣйствія. Пусть говорить философъ, сколь недостойно
питать въ сердцѣ зависть къ счастью ближнаго, сколь вредна
страсть сія въ общежитіи, сколь пагубна въ сильныхъ людяхъ;
пусть истощаетъ всѣ риторическія украшенія, дабы сдѣлать отвра-
тительное изображеніе сей страсти; я буду восхищенъ и тронутъ
его краснорѣчіемъ. Но драматическій писатель долженъ мнѣ по-
казать завидливаго, коего риторъ сдѣлалъ описаніе; онъ долженъ
придать ему такое дѣйствіе и оттѣнки, которые бы, безъ помощи
его слова, заставили ненавидѣть это лице, а съ нимъ вмѣстѣ и
пагубную страсть, въ немъ изображенную. Мольеръ въ своей ко-
медіи, не говоря длинныхъ нравоученій противъ скупости, заста-
вляетъ ненавидѣть Гарпагона и дѣлаетъ его смѣшнымъ; но въ
нѣкоторыхъ нашихъ комедіяхъ старики говорить препрядныя и
предлинныя нравоученія, охлаждаютъ ими жаръ дѣйствія, и весь
успѣхъ производимый ими,—это тотъ, что слушатели желаютъ
только скорѣе дождаться счастливой минуты, когда опустятъ зана-

— 324 —

вѣсъ». Что касается до Клушкина, то ни въ талантѣ его, ни въ образованіи не было данныхъ, нужныхъ критики. Принадлежащій ему разборъ «Вадима» (Княжнина) есть не что иное, какъ выписка нѣкоторыхъ, особенно эффектныхъ тирадъ; а замѣтки его на стихотвореніе И. Мартынова: «Къ бардамъ», вертятся около отдѣльныхъ словъ и выраженій, какъ бы воскрешая манеру Сумарокова; наприм.: «небосклонъ»—слово вновь произведенное, прекрасное и музыкальное; «хитрый живописецъ»—«хитрый» здѣсь не у мѣста: надобно «искусный», «превосходный», и т. п. Впрочемъ тотъ составилъ бы неточное понятіе о значеніи критики, кто сталъ бы судить о ней только по журналамъ, въ которыхъ она, какъ мы видѣли, иногда и не имѣла мѣста. Для опѣчки литературныхъ произведеній необходимы природный вкусъ, способность къ анализу, многостороннее образованіе, въ особенности знакомство съ теоріей и исторіей словесности. Рѣдкое соединеніе всѣхъ этихъ данныхъ могло встрѣчаться въ литераторѣ-нежурналистѣ; и на оборотъ, издатель журнала могъ обходиться и безъ ихъ помощи. Болтинъ и Фонъ-Визинъ выказали сильный критический талантъ, хотя не заправляли никакимъ періодическимъ изданиемъ: «Письмо о планѣ россійскаго словаря», «Примѣчанія на исторію Леклерка», по основательности сужденій и остроумію, сохраняютъ до сихъ поръ извѣстное достоинство. Рядомъ съ ними стоитъ Карамзинъ, отличавшійся вѣрнымъ взглядомъ на произведенія литературы, способностью опредѣлять достоинства и недостатки авторской дѣятельности. Мы приводили его сужденія о Шекспирѣ, объ англійской и нѣмецкой драмѣ сравнительно съ драмой французской,— сужденія, которыми онъ становился впереди своего времени. Прибавимъ къ нимъ его взглядъ на поэзію вообще, выраженный въ предсловіи ко второй книжкѣ «Аонидъ» (1797). Онъ затрогиваетъ два недостатка юныхъ поклонниковъ музъ—высокопарность и слезливость: «Поззія состоятъ не въ надутомъ описаніи ужасныхъ сценъ натуры, но въ живости мыслей и чувствъ. Если стихотворецъ пишетъ не о томъ, чтѣ подлинно занимаетъ его душу; если онъ не рабъ, а тиранъ своего воображенія, заставляя его гоняться за чуждыми, отдаленными, несвойственными ему идеями; если онъ описываетъ не тѣ предметы, которые къ нему близки и собственною сплою влекутъ къ себѣ его воображеніе; если онъ принуждаетъ себя или только подражаетъ другому (что все одно): то въ произведеніяхъ его не будетъ никогда жизни, пистины или той сообразности въ частяхъ, которая составляетъ цѣлое и безъ которой всякое стихотвореніе похоже на странное существо, описанное Гораціемъ въ началѣ Эпистолы къ Пизонамъ. Молодому питомцу музъ лучше изобраз-

— 325 —

жать въ стихахъ первая впечатлѣнія любви, дружбы, нѣжныхъ красотъ природы, нежели разрушеніе міра, всеобщій пожаръ натуры и прочее въ семъ родѣ. Не надобно думать, что одни великие предметы могутъ воспламенять стихотворца и служить доказательствомъ дарованій его: напротивъ, истинный поэтъ находить въ самыхъ обыкновенныхъ вещахъ пінтическую сторону; его дѣло наводить на все живыя краски, ко всему привязывать остроумную мысль, нѣжное чувство, или обыкновенную мысль, обыкновенное чувство уврашать выраженіемъ, показывать оттѣнки, которые укрываются отъ глазъ другихъ людей, находить непримѣтныя аналогіи, сходства, играть идеями, и, подобно Юпитеру (какъ сказалъ объ немъ мудрецъ Езопъ), иногда «малое дѣлать великимъ», иногда «великое дѣлать малымъ».

### § 35.
Выше были разсмотрѣны нѣкоторыя явленія періодической литературы именно: сатирическіе и мистических. Дополнимъ обзоръ ея свѣдѣніями о другихъ болѣе замѣчательныхъ журналахъ, къ которымъ относимъ: «С. п. бургскій Вѣстникъ». «Чтеніе для вкуса, разума и чувствованія», «Пріятное и полезное препровожденіе времени», «С. п. бургскій журналъ», «Иппокрена». Всѣ они по преимуществу литературные, хотя, при общемъ направленіи, и различаются нѣкоторыми особенностями. Издателемъ С. п. бургскаго Вѣстника (1778—1781), основаннаго обществомъ, любителей наукъ, былъ Брайко. По принятому плану, каждая книжка журнала дѣллась на два отдѣла: ученый, въ который входили и статьи «для увеселительнаго чтенія», т. е. собственно-литературныя, и политическій, подъ которымъ разумѣлись и внѣшнія и внутреннія извѣстія. Въ первомъ отдѣлѣ помѣщены стихотворенія Державина, стоящія на переходѣ отъ подражательнаго направленія его лирики къ направленію самобытному. Лучшія ученыя статьи касаются наукъ естественныхъ и географіи; изъ другихъ достойны замѣчанія: «о театральныхъ въ Россіи представленіяхъ», Штелпа, и «исторія учрежденія патріаршества въ Россіи». Особеннаго вниманія заслуживаетъ критика «Вѣстника». Онъ справедливо опѣнилъ «Историческое изображеніе Россіи», Богдановича, похваливъ эту компиляцію единственно «за изрядный слогъ и за исправность печатанія», осуждая автора за цвѣты краснорѣчія, которыми онъ искажалъ простыя рѣчи нашихъ предковъ, и выражая ту мысль, что историческія личности должны говорить языкомъ, соотвѣтствующимъ ихъ времени. «Повѣсть о жизни и сочиненіяхъ Сумарокова» чужда односторонности и пристрастія, которыми страдалъ всѣ почти тогдашніе отцыны о рус-

— 326 —

скомъ Расинѣ и Лафонтенѣ. «Вѣстникъ» указалъ также на досто-
инства Хемницеровыхъ басенъ, при первомъ ихъ изданіи.

Сохацкій, профессоръ эстетики и древней словесности, издавалъ
журналы: «Чтеніе для вкуса, разума и чувствованія» (1791—1793),
«Пріятное и полезное препровожденіе времени» (1794 — 1798) и
«Ипокрену или утѣхи любобсловія» (1799—1801). Соредакторомъ
его по второму журналу былъ Подшиваловъ. Особенности этихъ
изданій опредѣлались характеромъ образованія и родомъ занятій
ихъ издателей. И Сохацкій, воспитанникъ филологической семи-
наріи, и Подшиваловъ, кончивший курсъ въ университетской ги-
мназіи, находились подъ влѣяніемъ Шварца и участвовали въ По-
коящемся Трудолюбіѣ. Оба они были хорошо знакомы съ нѣмец-
кою литературой; оба преподавали словесность: оюнь, какъ про-
фессоръ; другой, какъ учитель въ университетскомъ благородномъ
пансіонѣ. Поэтому означенные журналы содержать въ себѣ дѣль-
ныя сочиненія по исторіи и теоріи изящныхъ произведеній. Въ
«Чтеніи для вкуса» напечатаны: «опытъ о стихотворствѣ», «о
турецкомъ и испанскомъ театрахъ», «о прелести въ произведе-
діяхъ искусства», по руководству Винкельмана; въ «Пріятномъ
и полезномъ препровожденіи времени»: «письмо о россійскомъ
стопосложеніи», «греческая поэзія», «исторія римской поэзіи»; въ
Ипокренѣ: «о характерѣ эпической поэзіи», «о высокости мыс-
лей у священныхъ пѣснопѣвцевъ». Отдѣлъ изящной прозы напол-
нялся переводами препмущественно изъ нѣмецкихъ авторовъ:
Мейснера, Глейма, Морица, Клейста, Вylanца, Геллерта, Козе-
гартена, Рамлера, Гагедорна, Галлера, Вейсе, Гедпике, Эбергарда,
Элгеля и пр. Большая часть этой работы лежала на Подшива-
ловѣ. Олъ перевелъ Біанку Капелло и другія повѣсти Мейснера.
Кромѣ того въ журналахъ Сохацкаго напечатаны переводы Сенъ-
Цьеровыхъ романовъ: «Павелъ и Виргниія» в «Индѣсская хижина»,
сдѣланные супругою Подшивалова. Въ нихъ же помѣщались
сочиненія лучшихъ нашихъ писателей того времени: Державина,
И. Дмитріева, Нелединскаго-Мецкаго, кн. И. Долгорукаго, В.
Пушкіна, Мерзлякова, равно и первые юношескія опыты Нарѣж-
наго и Жуковскаго.

Въ 1798 г., Панинь, соединясь съ А. Бестужевымъ, издавалъ
«С.п.бургскій журналъ». Употребляя современные названія, пер-
вый былъ редакторомъ, а второй издателемъ. Въ журналѣ помѣ-
щено много серьезныхъ статей по законовѣднію, государствен-
ному хозяйству и воспитанію; таковы: переводы изъ Духа зако-
новъ, Монтескье, и изъ Разсужденій о политической экономіи,
Цьера Верри, современника Беккариі, и Трактатъ о воспитаніи,

— 327 —

преимущественно военномъ, составленный по Филіанжери и
дополненный примѣчаніями Бестужева. Здѣсь также явились
впервые: двѣ книги (вторая не вoriginal) «Исповѣданія» Фонъ-
Визина и его же «Письмо къ гр. П. И. Панину изъ Парижа».
Журналъ отличался благороднымъ образомъ мыслей, уваженіемъ
къ наукѣ и слову; одна критическая статья его (Письмо къ изда-
телью) умно защищаетъ книгопечатаніе отъ нападковъ тогдашняго
обскураuntvзма, который былъ выраженъ въ книгѣ, переведенной
Михапломъ Антоновскимъ: «Вѣрное лѣкарство отъ предубѣжденія
умовъ» (1798). О журналахъ Карамзина будетъ сказано при
обзорѣ всей его дѣятельности.

§ 36. Усвоеніе европейской науки и литературы при Екатеринѣ
не мѣшало знакомству съ свойствомъ отечествомъ, основательному
изученію своей страны въ ея прошлой жизни и современномъ со-
стояніи. Мѣры, которыми доставалась возможность всесторонняго
изученія русской природы и русскаго народа, принадлежатъ къ
важнѣйшимъ событиямъ въ исторіи нашего образованія, равно какъ
сочиненія, въ которыхъ изложены результаты этого изученія, со-
ставляютъ важнѣйшее приобрѣтеніе нашей ученой литературы.

Изъ трудовъ Агадеміи Наукъ особенно замѣчательны ученыя
путешествія, совершенныя академиками и письмѣвшія цѣлю описаніе
Россіі въ отношеніяхъ естественномъ, географическомъ и стати-
стическомъ. Для этого были снаряжены четыре экспедиціи: двѣ
астраханскія и двѣ оренбургскія. Первыми распоряжались Самуилъ
Гмелинъ и Гильденштедтъ; вторыя, подъ начальствомъ Палласа,
состояли изъ Лепехина, Фалька, Георги, Зуева, Рычкова, Озерец-
ковскаго. Экспедиціямъ предписано было пропводить изслѣдованія
и паблюдения относительно всѣхъ замѣчательныхъ предметовъ,
показывать выгоды и недостатки разныхъ областей нашего отече-
ства, описывать правы и обычан народовъ, пыскавить способы
къ улучшенію всѣхъ родовъ промышленности. Путешествія про-
должались съ 1768 по 1774 г. Оренбургскія экспедиціи осмотрѣли
съверную, восточную и западную части Россіи; астраханскія —
южную часть ея, съ одной стороны до прилежащихъ персидскихъ
областей и самую Персію, съ другой до Кавказа и Грузіи и самыя
эти страны. «Путешествия заиски», веденные академиками, содер-
жатъ въ себѣ не только подробное описаніе Россіи, познакомив-
шее съ нею и Русскихъ и Европу, но и обильное число паблю-
деній и открытій по естественнымъ наукамъ. Кромѣ того, опѣ
обогатили русскую ученую терминологію множествомъ словъ,
занимствованныхъ изъ мѣстнаго народнаго словаря или составлен-
ныхъ въ духѣ того же словаря, и дали примѣръ простаго, чисто-

— 328 —

рускаго изложенія научныхъ предметовъ, особенно естествознанія. Русскіе академики, и въ своихъ книгахъ и въ переводахъ трудовъ нѣмецкихъ академиковъ, еще держались преданія Ломоносова, умѣшаго находить въ родномъ словѣ достойные матеріалы для передачи свѣдѣній по всѣмъ отраслямъ науки. Къ сожалѣнію, позднѣйшая термпіологія болѣе и болѣе теряла изъ виду источники, къ которымъ ей слѣдовало бы обращаться за совѣтомъ и справкой. Вмѣсто того, чтобы вводить въ книжный языкъ тѣ слова, которые давно существуютъ среди народа, она обогащалась п обновлялась буквальнымъ, варварскимъ переводомъ иностранныхъ реченій или новосоставленнымъ, не менѣе варварскими, решеніями, въ которыхъ не было и тѣни національнаго элемента.

Московскому университету даны средства распространить курсъ ученія и умножить число учащихся. Особое внимание обращено было на молодыхъ русскихъ ученыхъ, которые получали образованіе за границе или въ самомъ университетѣ и со временемъ долженствовали замѣстить профессоровъ иностранныхъ. При Елиса-ветѣ университетъ имѣлъ только двухъ русскихъ профессоровъ: Поновскаго и Барсова; при Екатеринѣ многіе уже воспитанники его съ честію заняли профессорскія кафедры: Аничковъ, Аво-нинъ, Зыбелинъ, Веніаминовъ, Десницкій, Третьяковъ, Чебота-ревъ, Страховъ. Съ 1767 г. введено было преподаваніе лекцій, особенно по кафедрамъ юридическихъ наукъ, на языкѣ отечественномъ. Какъ въ «Наказѣ» изложены главныя педагогическія пра-вила для согласнаго устройства двухъ родовъ воспитанія: домаш-няго и общественнаго, такъ и «Способъ ученія» (1771), издаванный отъ университета, имѣлъ цѣлю согласить домашнее ученіе съ ученіемъ гимназическимъ, приготовляющимъ къ слушанію профес-сорскихъ лекцій.

Въ 1783 г. учреждена Российская Академія. Цѣль этого учре-жденія опредѣленно указана въ уставѣ или планѣ: Академія дол-жна имѣть предметомъ очищеніе и обогащеніе русскаго языка; установленіе употребленія словъ; свойственное русскому языку ви-тійство и стихотворство. Для достиженія этого предмета надобно составить русскую грамматику, русскій словарь, риторику и пра-вила стихотворства. Предсѣдателемъ назначена гнягина Дашкова (Екатерина Романовна, 1744—1810), уже занимавшая тогда мѣсто директора Академіи наукъ. Въ рѣчи своей, при открытии новаго учрежденія, предсѣдательница его расширила предѣлы академиче-скаго устава, говоря, что, вмѣстѣ съ составленіемъ грамматики и словаря, академики должны заняться изученіемъ памятниковъ отечественной истории и увѣковѣчить въ прописеніяхъ слова

— 329 —

знаменитыя ея событія какъ минувшаго, такъ и настоящаго вре-
менп. Въ число членовъ приглашены были всѣ писатели того вре-
мени, составлявшіе украшеніе литературы, извѣстѣйшіе ученые,
препмущественно изъ академиковъ и профессоровъ московскаго
университета, наконецъ и представители высшаго круга русскаго
образованнаго общества, заявившіе свое соотвѣстіе къ литературѣ
и наукѣ. Благодаря энергической дѣятельности своего предсѣда-
теля, Российская Академія, въ триаднадцатилѣтній периодъ его управ-
ленія (1783—1796), составила и поздала «Словопропиздатый сло-
варь» (въ 6 томахъ, 1789—1796).

Послѣ императрицы Екатерины, княгиня Дашкова, дочь гр.
Романа Ларionовича Воронцова, безпорно, занимала второе мѣсто
между современными ей женщинами по уму и образованію. Вос-
питывалась она въ домѣ своего дяди, государственного канцлера
М. И. Воронцова. Съ самыхъ раннихъ лѣтъ она пристрастилась
къ серьезному чтенію; любимыми ея писателями были Бейль, Мон-
тескье, Вольтеръ. Дальнѣйшее образованіе и умственное развитіе
Дашковой прошходило при самыхъ благопріятныхъ обстоятель-
ствахъ. Она совершила два путешествія: сначала, для поправленія
своего здоровья (1769—72), а потомъ для воспитанія своего сына
въ Эдинбургскомъ университетѣ (1775—82). Эти годы она прово-
дила въ избранномъ кругу ученыхъ и писателей: Робертсона и
Адама Смита въ Шотландіи, Дидро во Франціи, Вольтера въ
Швейцаріи. По смерти Екатерины (1796), она была удалена изъ
Петербургъ въ одно изъ ея помѣстій. При вступлении на престолъ
Александра І, члены Российской Академіи обратились къ ней съ
просьбой стать во главѣ этого учрежденія, но она, не чув-
ствуя прежнихъ силъ, отклонила предложенную ей честь. Ли-
тературная дѣятельность Дашковой состояла въ сотрудниче-
ствѣ въ различныхъ периодическихъ позданіяхъ второй половины
XVIII в. и начала ХІХ-го в. Записки ея издания на англійскомъ
языкѣ въ Лондонѣ. Ея мысли о воспитаніи указаны выше. Въ
понятіяхъ своихъ о требованіяхъ умственной и общественной жиз-
ни она сходилась съ понятіями Болтина, Щербатова, Новикова,
т. е. отдавала предпочтеніе старинному быту въ томъ отношеніи,
что тогдашнее невѣжество было менѣе вредно теперешней нрав-
ственной испорченности: «неуча научить можно скорѣе, нежели
развратнаго исправить» (¹).

Вскорѣ послѣ назначенія своего директоромъ Академіи наукъ,
Дашкова основала (1783) журналъ «Собесѣдникъ Любителей Россій-

¹) Исторія Российской Академіи, М. Сухомлинова, т. І.

— 330 —

скаго слова». Онъ издавался болѣе гола, при постоянномъ уча-
стіи Екатерины, которая печатала въ немъ сION «Были и Не-
былицы». Всѣ пзвѣстные литераторы были его сотрудниками:
Державинъ (ода котораго «Фелица» и послужила поводомъ къ
основанію «Собесѣдника»), Фонъ-Визинъ, Княжниц, Херасковъ,
Вогдановичъ.—Другое въданіе Академіи Наукъ, подъ названіемъ:
«Россійскій феатръ, и ві полное собраніе всѣхъ россійскихъ феат-
ральныхъ сочиненій» (43 тома, 1789—1794), было задумано также
бнягпней Дашковой съ цѣлью собрать въ одно цѣлое капѣ печатныя,
такъ и оставшіяся еще въ руководяхъ театральны пісей, и тѣмѣ
самымъ сохранить ихъ для потомства и вмѣстѣ дать возможность
публикѣ прочитать все то, что еще не было напечатано; другая
пѣль состояла въ томъ, чтобы сдѣлать болѣе удобнымъ выборъ
піесъ для даваемыхъ театральныхъ представленій.

Одной изъ самыхъ важныхъ мѣръ распространенію профессі-
ущія служилъ указъ 1783 г., дозволящій заводить во всѣхъ горо-
дахъ частныя типографіи и печатать въ нихъ книгѣ на русскомъ
и иностранныхъ языкахъ. Въ слѣдствіе этого явилось даже пѣ-
сколько сельскихъ типографій, заведенныхъ помѣщниками-литера-
торами. Благоразумная, снисходительная пензура, взглядъ на ко-
торую выражень въ Наказъ (§ 484), была главною прчинною
успѣховъ книгопечатанія, давъ возможность возникнуть многимъ
періодическими изданиямъ. Политическая событие ко Франціи за-
ставили частію ослабить, частію прекратить дѣйствіе этихъ про-
свѣтительныхъ мѣръ. Въ самый годъ смерти пмператрацы (1796),
частныя типографіи были упразднены, ввозъ иностранныхъ книгъ
ограничено, и въ Петербургѣ, Москвѣ, Ригѣ, Одессѣ и при Рад-
зивиловской таможені учреждены цеснурѣ.

КОНВЦЪ 2-ГО ОТДЭЛА І-ГО ТОМА.

— II —

<table><thead><tr><th>№</th><th>Мемуары времени Императрицы Елисаветы.</th><th>Стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>15.</td><td>Мемуары времени Императрицы Елисаветы.</td><td>111</td></tr><tr><td>16.</td><td>Путешествие Барскаго.</td><td>113</td></tr><tr><td>17.</td><td>Духовное ораторство.</td><td>114</td></tr><tr><td>18.</td><td>Периодическія изданія.</td><td>—</td></tr><tr><td>19.</td><td>Характеръ литературы въ эпоху Екатерины II. «Наказъ». Педагогическая система Императрицы.</td><td>119</td></tr><tr><td>20.</td><td>Педагогическія сочиненія Екатерины II.</td><td>126</td></tr><tr><td>21.</td><td>Ея сатирическія и драматическія произведенія.</td><td>131</td></tr><tr><td>22.</td><td>Фонъ-Визинъ.</td><td>141</td></tr><tr><td>23.</td><td>Сатирпческіе журналы.</td><td>161</td></tr><tr><td>24.</td><td>Державинъ.</td><td>170</td></tr><tr><td>25.</td><td>Херасковъ и Богдановичъ.</td><td>195</td></tr><tr><td>26.</td><td>Лирика.</td><td>205</td></tr><tr><td>27.</td><td>Драма: Княжнинъ. Новыя явленія драмы (мѣщанская трагедія). Знакомство съ англійской драмой. Стремленіе къ самобытной драмѣ (Лукинъ, Аблесимовъ и др.). Веверкинъ, Ефимьевъ, Клушинъ, Капнистъ, Судовщиковъ.</td><td>213</td></tr><tr><td>28.</td><td>Эпосъ: комическій эпосъ (В. Майковъ). Повѣсти и романы. Басня (Хемницеръ).</td><td>240</td></tr><tr><td>29.</td><td>Отношеніе литераторовъ къ народной словесности. Стремленіе къ самобытности и народности (Н. Львовъ, Майковъ, Чулковъ). Народныя книги.</td><td>262</td></tr><tr><td>30.</td><td>Переводная литература Екатеринина времени. Обличеніе французскаго вольномыслія. Посылка молодыхъ людей за границу. Радищевъ и его книга.</td><td>269</td></tr><tr><td>31.</td><td>Исторія двухъ воззрѣній на развитіе народной жизни.</td><td>276</td></tr><tr><td>32.</td><td>Масонство и его литература.</td><td>294</td></tr><tr><td>33.</td><td>Проповѣдное слово.</td><td>319</td></tr><tr><td>34.</td><td>Литературная критика.</td><td>321</td></tr><tr><td>35.</td><td>Периодическія изданія.</td><td>325</td></tr><tr><td>36.</td><td>Россійская Академія. Московскій Университетъ.</td><td>327</td></tr></tbody></table>