ВВЕДЕНИЕ.

Въ одномъ изъ далекихъ угловъ Россіи есть городъ, который какъ-то особенно говоритъ моему сердцу. Не то чтобы онъ отличался великолѣпными зданіями, нѣтъ въ немъ садовъ семирамидиныхъ, ни одного даже трехъ-этаж- наго дома не встрѣтите вы въ длинномъ рядѣ улицъ, да и улицы-то все не- мощеныя; но есть что-то мирное, патріархальное во всей его физіономіи, что- то успокоивающее душу въ тишинѣ, которая царствуетъ на стогнахъ его. Въѣзжая въ этотъ городъ, вы какъ будто чувствуете, что карьера ваша здѣсь кончилась, что вы ничего уже не можете требовать отъ жизни, что вамъ остается только жить въ прошломъ и переваривать ваши воспоминанія.

И въ самомъ дѣлѣ, изъ этого города даже дороги дальше никуда нѣтъ, какъ будто здѣсь конецъ міру. Куда ни взглянете вы окрестъ—лѣсъ, луга да степь; степь, лѣсъ и луга; гдѣ-гдѣ вьется прихотливымъ извивомъ проселокъ, и бойко проскачетъ по немъ телѣга, запряженная маленькою рѣзвою лошад- кой, и опять все затихнетъ, все потонетъ въ общемъ однообразіи...

Кругогорскъ расположенъ очень живописно; когда вы подъѣзжаете къ нему лѣтнимъ вечеромъ, со стороны рѣки, и глазамъ вашимъ издалека откроется брошенный на крутомъ берегу городской садъ, присутственныя мѣста и эта прекрасная группа церквей, которая господствуетъ надъ всей окрестностью, вы не оторвете глазъ отъ этой картины. Темижетъ. Отни зажигаются и въ при- сутственныхъ мѣстахъ, и въ острогѣ, стоящихъ на обрывѣ, и въ тѣхъ лачуж- кахъ, которыея лѣпятся тѣсно, внизу, подлѣ самой воды; весь берегъ кажется усѣяннымъ огнями. И Богъ знаетъ почему, вслѣдствіе ли душевной усталости, или просто отъ дорожнаго утомленія, и острогъ, и присутственныя мѣста ка- жутся вамъ прютами мира и любви, лачужки населются Филемонами и Бав- кидами, и вы ощущаете въ душѣ вашей такую ясность, такую кротость и мягк- кость... Но вотъ долетаютъ до васъ звуки колоколовъ, зовущихъ ко всенощ- ной; вы еще далеко отъ города, и звуки касаются слуха вашего безразлично, въ видѣ общаго гула, какъ будто весь воздухъ полонъ чудной музыки, какъ

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

1

2

будто все вокругъ васъ живетъ и дышетъ; и если вы когда-нибудь были ре-
бенкомъ, если у васъ было дѣтство, оно съ изумительною подробностью вста-
нетъ передъ вами, и внезапно воскреснетъ въ вашемъ сердцѣ вся его свѣжесть,
вся его впечатлительность, всѣ вѣрованья, вся эта милая, слѣпота, которую
впослѣдствіи разсѣвалъ опытъ, и которая такъ долго и такъ всецѣло утѣшала
ваше существованіе.

Но мракъ все болѣе и болѣе завладѣваетъ горизонтомъ; высокіе шпили
церквей тонутъ въ воздухъ и кажутся какими-то фантастическими тѣнями;
огни по берегу выступаютъ ярче и ярче; голосъ вашъ звонче и яснѣе раздается
въ воздухъ. Передъ вами рѣка... Но ясна и спокойна ея поверхность; ровно ея чи-
стое зеркало, отражающее въ себѣ блѣдноголубое небо съ его милліонами звѣздъ;
тихо и мягко ласкаетъ васъ влажный воздухъ ночи, и ничто, никакой звукъ не
возмущаетъ какъ бы онѣпѣвшей окрестности. Паромъ словно не движется,
и только петерпѣливый стукъ лошадинаго копыта о помостѣ да всплескъ вы-
нимаемаго изъ воды шеста возвращаютъ васъ къ сознанію чего-то дѣйствитель-
наго, не фантастическаго.

Но вотъ и берегъ. Начинается суматоха; вынимаются причалы; экипажъ
вашъ слегка трогается; вы слышите глухое позвякиванье подвязаннаго коло-
кольчика; пристегиваютъ пристяжныхъ; наконецъ все готово; въ тарантасѣ
вашемъ появляется шляпа и слышится: „Не будетъ ли, батюшка, вашей мило-
сти?“ — „Трогай!“ раздается сзади, и вотъ вы бойко взбираетесь на крутиую
гору, по почтовой дорогѣ, ведущей мимо общественнаго сада. А въ городѣ,
между тѣмъ, во всѣхъ окнахъ горятъ уже огни; по улицамъ еще бродятъ раз-
сѣянныя группы гуляющихъ; вы чувствуете себя дома, и, остановивъ ямщика,
вылѣзаете изъ экипажа и сами идете бродить.

Боже! какъ весело вамъ, какъ хорошо и отрадно на этихъ деревянныхъ
тротуарахъ! Всѣ васъ знаютъ, васъ любятъ, вамъ улыбаются! Вонъ мелькнули
въ окнахъ четыре фигуры за четвероугольнымъ столомъ, предающіяся дѣло-
вому отдохновенію за карточнымъ столомъ; вотъ изъ другого окна столбомъ
валитъ дымъ, обличающій собравшуюся въ домѣ веселую компанію приказныхъ,
а быть можетъ и сановниковъ; вотъ послышался вамъ изъ сосѣдняго дома смѣхъ,
звонкій смѣхъ, отъ которого вдругъ упало въ груди ваше юное сердце, и тутъ
же, съ нимъ рядомъ, произносится острота, очень хорошая острота, которую
вы ужъ много разъ слышали, но которая, въ этотъ вечеръ, кажется вамъ осо-
бенно привлекательною, и вы не сердитесь, а какъ-то добродушно и ласково
улыбаетесь ей. Но вотъ и гуляющіе — все больше женскій поль, около кото-
раго, какъ и вездѣ, какъ комары надъ болотомъ, роится молодежь. Эта молодежь
иногда казалась вамъ нестерпимою: въ ея стремленіяхъ къ женскому полу вы ви-
дѣли что-то не совсѣмъ опрятное; шуточки и нѣжности ея отзывались въ вашихъ
ушахъ грубо и матеріально; но въ этотъ вечеръ вы добры. Еслибъ вамъ встрѣ-
тился пылкій Трезоръ, томно виляющій хвостомъ на бѣгу за кокеткой Діан-
кой, вы и тутъ нашли бы средство отыскать что-то наивное, буколическое.
Вотъ и она, крутогорская звѣзда, гонительница знаменитаго рода князей Че-
былкиныхъ — единственнаго княжескаго рода во всей Кругогорской губерніи
— наша Вѣра Готлибовна, нѣмка по происхожденію, но русская по складу
ума и сердца! Идетъ она, и издали несется ея голосъ, звонко командующій

3

надъ цѣлымъ взводомъ молодыхъ вздыхателей; идетъ она, и прячется сѣдо-
власая голова князя Чебылкина, высунувшаяся-было изъ окна, ожигаются губы
княгини, кушающей вечерній чай, и выпадаетъ фарфоровая куколка изъ рукъ
двадцатилѣтней княжны, играющей въ растворенномъ окинѣ. Вотъ и вы, вели-
колѣиная Катерина Осиповна, также звѣзда кругогорская, вы, которой ро-
скошины формы наноминаютъ лучшія времена человѣчества, вы, которую ни съ
кѣмъ сравнить не смѣю, кромѣ гречанки Бобелины. Около васъ также роятся
поклонники, и вьется жирный разговоръ, для которого неистощимымъ предме-
томъ служатъ ваши прелести. И все это такъ привѣтливо улыбается вамъ,
всекому вы жмете руку, со всемъимъ вступаете въ разговоръ. Вѣра Готлибовна
разсказываетъ вамъ какую-нибудь новую продѣлку князя Чебылкина; Порфирій
Петровичъ передаетъ замѣчательный случай изъ вчерашняго преферанса.

Но вотъ и самъ его сіятельство, князь Чебылкинъ, изволить возвращаться
отъ всенощной, четверней въ колясскѣ. Его сіятельство милостиво расклани-
вается на всѣ стороны; четверня раскормленныхъ лошадокъ влачитъ коляску
мѣрнымъ и томнымъ шагомъ: сами безсловесныя чувствуютъ всю важность воз-
ложенного на нихъ подвига, и ведутъ себя, какъ слѣдуетъ лошадямъ хоро-
шаго тона.

Наконецъ и совсемъ мѣ стемнѣло; гуляющіе исчезли съ улицъ; окна въ до-
махъ затворяются; гдѣ-гдѣ слышится захлопыванье ставней, сопровождаемое
звяканьемъ засовываемыхъ желѣзныхъ болтовъ, да доносятся до васъ уныльные
звуки флейты, извлекаемые меланхоликомъ-приказнымъ.

Все тихо, все мертво; на сцену выступаютъ собаки...

Казалось бы, это ли не жизнь! А между тѣмъ, всѣ кругогорскіе чинов-
ники, и въ особенности супруги ихъ, съ ожесточеніемъ нападаютъ на этотъ
городъ. Кто звалъ ихъ туда, кто приклеилъ ихъ къ столь постылому для нихъ
краю! Жалобы на Кругогорскъ составляютъ вѣчную канву для разговоровъ;
за ними обыкновенно слѣдуютъ стремленія въ Петербургъ.

— Очаровательный Петербургъ! — восклизаютъ дамы.

— Душка Петербургъ! — вздыхаютъ дѣвицы.

— Да, Петербургъ... — глубокомысленно отзываются мужчины.

Въ устахъ всѣхъ, Петербургъ представляется чѣмъ-то въ родѣ жениха,
приходящаго въ полуночи; но ни тѣ, ни другія, ни третьи не искренни; это
такъ, façon de parler, потому что ротъ у насъ не покрытъ. Съ тѣхъ поръ,
однакожъ, какъ двукратно княгиня Чебылкина сѣздила съ дочерью въ сто-
лицу, восторги немного поохладились: оказывается, „qu'on n'y est jamais chez
soi", что „мы отвыкли отъ этого шума", что „le prince Курылкинъ, jeune
homme tout-à fait charmant, — mais que ça reste entre nous — m'a fait tel-
lement la cour, что просто совѣсто! — но все-таки какое же сравненіе нашъ
милый, нашъ добрый, нашъ тихій Кругогорскъ!“

— Душка Кругогорскъ! — нищитъ княжна.

— Да, Кругогорскъ... — отзывается князь, плотоядно улыбаясь.

Страсть къ французскимъ фразамъ составляетъ общій недугъ кругогор-
скихъ дамъ и дѣвицъ. Соберутся дѣвицы, и первое у нихъ условіе: „ну, mes-
dames, съ нынѣшняго дня мы ни слова не будемъ говорить по-русски“. Но
оказывается, что на иностранныхъ языкахъ имъ извѣстны только двѣ фразы:

1*

4

permettez-moi de sortir et allez-vous en! Очевидно, что всѣхъ понятій, какъ бы
они ни были ограниченны, этими двумя фразами никакъ не выразишь, и бѣд-
ныя дѣвицы вновь осуждены прибѣгнуть къ этому дубовому русскому языку,
на которомъ не выразишь никакого тонкаго чувства.

Впрочемъ, сословіе чиновниковъ — слабая сторона Крутигорска. Я не
люблю его гостиныхъ, въ которыхъ, въ самомъ дѣлѣ, все глядитъ какъ-то
неуклюже. Но мнѣ отрадно и весело шататься по городскимъ улицамъ, особо-
ливо въ базарный день, когда онѣ кипятъ народомъ, когда всѣ площади за-
валены разнымъ хламомъ: сундуками, бураками, ведерками и проч. Мнѣ милъ
этотъ общій говоръ толпы; онъ ласкаетъ мой слухъ нуще лучшей итальянской
аріи, несмотря на то, что въ немъ нерѣдко звучатъ самыя странныя, самыя
фальшивыя ноты. Взгляните на эти загорѣлые лица: они дышутъ умомъ и
смѣткою и вмѣстѣ съ тѣмъ, какимъ-то неподѣльнымъ простодушіемъ, которое,
къ сожалѣнію, исчезаетъ все больше и больше. Столица этого простодушія—
Крутигорскъ. Вы видите, вы чувствуете, что здѣсь человѣкъ доволенъ и счаст-
ливъ, что онъ простодушенъ и открытъ именно потому, что не для чего ему
притворяться и лукавить. Онъ знаетъ, что что бы ни вышло на его долю — горе
ли, радость ли — все это его, его собственное, и не ропщетъ. Иногда только
онъ вздохнетъ да промолить: „Посподи! кабы не было блохъ, да становыхъ,
что бы это за рай, а не жизнь была!“ — вздохнетъ и смирится предъ рукою
Промысла, содѣлавшаго и Киеверона, птицу сладкогласную, и гадовъ разныхъ.

Купечества въ Крутигорскѣ нѣтъ. Коли хотите, проживаютъ въ немъ
такъ-называемые негоціанты, но они пробубнились до такой степени, что,
кромѣ ношебнаго платья и неоплатныхъ долговъ, ничего не имѣютъ. Сгубила
ихъ неосновательность разсудка да пристрастіе къ ниджакамъ и крѣпкимъ
напиткамъ. Пробовали-было они, по началу, когда деньги еще кой-какія во-
дились, на свой капиталъ торговать, да нѣтъ, не спорится! Сведетъ него-
ціантъ къ концу года счеты — все убытокъ, а онъ ли, кажется, не трудился,
на пристани съ лихими людьми ночи напролетъ не пропивалъ, до послѣдней
копьки въ картечъ не проигрывалъ. все въ надеждѣ увеличить родитель-
ское наслѣдіе! — Не везетъ! Пробовали они и на коммиссію закупы разнаго
товара дѣлать, — и тутъ оказались провинности: купитъ негоціантъ щетины,
да для коммерческаго оборота въ нее песочку подсыплетъ, а не то хлѣбца та-
кого поставить, чтобъ хрусту побольше ощущалось — отказали и тутъ. Го-
споди! совсемъмъ коммерціей заниматься нельзя.

Но вотъ наступаетъ воскресенье; весь городъ, съ ранняго утра, въ вол-
неніи, какъ будто томимъ недугомъ. На площадяхъ шумъ и говоръ, по ули-
цамъ — зда страшная. Чиновники, не обуздываемые въ этотъ день никакимъ
присутственнымъ мѣстомъ, изъ всѣхъ силъ устремляются къ его превосходи-
тельству поздравить съ праздникомъ. Случается, что его превосходительство
не совсемъ благосклонно смотрить на эти поклоненія, находя, что они вообще
не относятся къ дѣлу, но духа времени измѣнить нельзя: „помилуйте, ваше
превосходительство, это намъ не въ тягость, а въ сладость!“

— Сегодня отличная погода, — говорить Порфирій Петровичъ, обращаясь къ ея превосходительству.

Ея превосходительство слушаетъ съ видимымъ участіемъ.

5

— Только жарко немножко-съ, — отзвивается уѣздный стряпчій, слегка привставая на креслѣ: — я, ваше превосходительство, потѣю...

— Какъ здоровье вашей супруги? — спрашиваетъ ея превосходительство, обращаясь къ инженерному офицеру, съ очевиднымъ желаніемъ замять разговоръ, принимающій слишкомъ интимный характеръ.

— Она, ваше превосходительство, всегда въ это время бываетъ въ такомъ положеніи...

Ея превосходительство рѣшительно теряется.

Общее смущеніе.

— А у насъ, ваше превосходительство, — говорить Порфирій Петровичъ: — случилось на прошлой недѣль обстоятельство. Получили мы изъ Рожновской палаты бумагу-съ. Читали мы, читали эту бумагу — ничего не понимаемъ, а бумага, видимъ, нужная. Вотъ только и говорить Иванъ Кузьмичѣ: „позвомите, господа, архивариуса — можетъ быть, онъ пойметъ“. И точно-съ, призываемъ архивариуса, прочиталъ онъ бумагу. „Понимаешь?“ спрашиваемъ мы. — „Понимать не понимаю, а отвѣчать могу“. Върите ли, ваше превосходительство, вѣдь и въ самомъ дѣлѣ написалъ бумагу въ палецъ толщиной, только еще непонятѣе первой. Однако мы подписали и отправили.

Общій хохотъ.

— Любопытно, — говорить его превосходительство: — удовлетворится ли Рожновская палата?

— Отчего же не удовлетвориться, ваше превосходительство? вѣдь имъ больше для очистки дѣла отвѣтъ нуженъ: вотъ они возьмутъ да цѣликомъ нашу бумагу куда-нибудь и пропишутъ-съ, а то мѣсто опять пропишетъ-съ; такъ оно и пойдетъ...

Но я предполагаю, что вы — лицо служащее и не заживаетесь въ Круготорскѣ подолгу. Васъ посылаютъ по губерніи обревизовать, изловить и вообще сдѣлать полезное дѣло.

Дорога! Сколько въ этомъ словѣ заключено для меня привлекательнаго! Особливо въ лѣтнее теплое время, если, притомъ, предстоящіе вамъ переѣзды неутомительны, если вы не спѣша можете расположиться на станціи, чтобы нереждать полуденный зной, или же вечеромъ, чтобы побродить по окрестности, — дорога составляетъ неисчерпаемое наслажденіе. Вы лежа дѣдете въ вашемъ покойномъ тарантасѣ; маленькія обывательскія лошадки бѣгутъ бойко и весело, верстъ по пятнадцати въ часъ, а иногда и болѣе; ямщикъ, добродушный молодой парень, безпрестанно оборачивается къ вамъ, зная, что вы платите протоны, а пожалуй и на водку дадите. Передъ глазами вашими разстилаются необозримыя поля, окаймляемыя лѣсомъ, которому, кажется, и конца нѣтъ. Изрѣдка попадается по дорогѣ починокъ изъ двухъ, трехъ дворовъ, или же одиноко стоящая сельская расправа, и опять поля, опять лѣсъ! Земли-то, земли-то! то-то раздолѣе тутъ земледѣльцу! Кажется, и жилъ бы, и умеръ тутъ, лѣнvinый и безпечный, въ этой непробудной тишинѣ!

Однако, вотъ и станція; вы утомлены немного; но это — то пріятное утомленіе, которое придаетъ еще болѣе цѣнъ и сладости предстоящему отдыху. Въ ушахъ вашихъ еще остается впечатлѣніе звуковъ колокольчика, впечатлѣніе шума, производимаго колесами вашего экипажа. Вы выходите изъ ва-

6

шего тарантаса и немного пошатываетесь. Но черезъ четверть часа вы снова
бодры и веселы, вы идете бродить по деревнѣ, и передъ вами развертывается
та мирная сельская идиллія, которой первообразъ такъ цѣльно и полно сохра-
нился въ вашей душѣ. Съ горы спускается деревенское стадо; оно ужъ близко
къ деревнѣ, и картина мгновенно оживляется; необыкновенная суета пролав-
ляется по всей улицѣ; бабы выбѣгаютъ изъ избѣ съ прутьями въ рукахъ, пре-
слѣдя тощихъ, малорослыхъ коровъ; дѣвчонка лѣтъ десяти, также съ пру-
тикомъ, бѣжить вся впопыхахъ, загоняя теленка и не находя никакой воз-
можности слѣдить за его скачками; въ воздухѣ раздаются самые разнообраз-
ные звуки, отъ мычанья до визгливаго голоса тетки Арины, громко ругаю-
щейся на всю деревню. Наконецъ стадо затнано, деревня пустѣетъ; только
кое-гдѣ по завалинкамъ сидятъ еще старики, да и тѣ позѣвываютъ и посте-
пенно, одинъ за другимъ, исчезаютъ въ воротахъ. Вы сами отправляєтесь въ
горницу и садитесь за самоваръ. Но—о, чудо! — цивилизація и здѣсь преслѣ-
дуетъ васъ! За стѣною вамъ слышатся голоса.

— Какъ тебя зовутъ? — спрашиваетъ одинъ голосъ.

— Кого? — отвѣчаетъ другой.

— Тебя.

— Меня-то?

— Ну да, тебя.

— Зовутъ-то?

— Ахъ, чтобъ тебя...

Раздаются аплодисменты.

— Акимъ, Акимъ Сергѣевъ, — торопливо отвѣчаетъ голосъ.

Ваше любопытство заинтересовано; вы посылаете развѣдать, что происхо-
дить у васъ въ сосѣдяхъ, и узнаете, что еще передъ вами пріѣхалъ сюда ста-
новой для производства слѣдствія, да вотъ такъ-то день-деньской и мается.

Вамъ внезапно дѣлается грустно, и вы поспѣшно велите закладывать
лошадей.

И снова передъ вами дорога, снова свѣжій вѣтеръ нѣжить ваше лицо,
снова обнимаетъ васъ тотъ прозрачный полумракъ, который на сѣверѣ замѣ-
няетъ лѣтнія ночи. А полный мѣсяцъ кротко и мягкко освѣщаетъ всю окрест-
ность, надъ которойо вьется, какъ паръ, легкій ночной туманъ...

Да, я люблю тебя, далекій, никѣмъ не тронутый край! Мнѣ милѣ твой
просторъ и простодушіе твоихъ обитателей! И если перо мое нерѣдко коснется
такихъ струнѣ твоего организма, которыея издаютъ непріятный и фальшивый
звукъ, то это не отъ недостатка горячаго сочувствія къ тебе, а потому соб-
ственно, что эти звуки грустно и болѣзненно отдаются въ моей душѣ. Много
есть путей служить общему дѣлу; но смѣю думать, что обнаруженіе зла, лжи
и порока также не безполезно, тѣмъ болѣе, что предполагаетъ полное сочув-
ствіе къ добру и истинѣ.

●●●

I.
ПРОШЛЫЯ ВРЕМЕНА.

Первый разсказъ подъячаго.

„Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ“..

„...Нѣтъ, ныньче не то, что было въ прежнее время; въ прежнее время народъ какъ-то проще, любовнѣе былъ. Служилъ я, теперіча, въ земскомъ судѣ засѣдателемъ, триста рублей бумажками получалъ, семействомъ угнетенъ былъ, а не хуже людей жилъ. Прежде знали, что чиновнику тоже пить-ѣсть надо, ну, и мѣсто давали такъ, чтобъ прокормиться было чѣмъ... А отчего? оттого, что простота во всемъ была, начальственное снисхожденіе было — вотъ чтѣ.

„Много было у меня въ жизни случаевъ, доложу я вамъ, случаевъ истинно любонытнѣйшихъ. Губернія наша дальная, дворянства этого нѣтъ, ну, и жили мы тутъ, какъ у Христа за назушкой; съѣздишь, бывало, въ годъ разъ, въ губернскій городъ, поклонишься чѣмъ Богъ послалъ благодѣтямъ, и знать больше ничего не хочешь. Этого и не бывало, чтобъ подъ судъ попасть, или ревизіи тамъ какія-нибудь, какъ ныньче — все шло себѣ какъ по маслу. А вотъ вы, молодые люди, поди-ка чай думаете, что ныньче лучше: народъ, дескать, меньше терпитъ, справедливости больше, чиновники Бога знать стали. А я вамъ доложу, что все это напрасно-съ; чиновникъ все тотъ же, только тоньше, продувнѣе сталъ... Какъ послушаю я этихъ нынѣшнихъ-то, какъ они и про экономію-то, и про благо-то общее начнутъ толковать, — инда злость подъ сердце подступаетъ.

„Брали мы, правда, что брали — кто Богу не грѣшенъ, царю не вино-
ватьъ! да вѣдь и то сказать, лучше, что ли, денегъ-то не брать, да и дѣла не
дѣлать? какъ возьмешь, оно и работать какъ-то сподручнѣе, поошрительнѣе.
А ныньче, посмотрю я, все разговоромъ занимаются, и все больше насчетъ
этого безкорыстія, а дѣла не видно.

„Жили мы въ тѣ поры, чиновники, всѣ промежь себя очень дружно. Не то чтобъ зависть или чернота какаю-нибудь, а всякій другъ другу совѣтъ и помощь даетъ. Проиграешь, бывало, въ картишки цѣлую ночь, все до-чиста спустишь—какъ быть? ну, и идешь къ исправнику. — Батюшка, Демьянъ Ива-

8

нычъ, такъ и такъ, помог! Выслушаетъ Демьянъ Иванычъ, посмѣется начальнически: „вы, молъ, такіе-сякіе, приказные, и деньгу-то сколотить не умѣете, все въ кабакъ да въ карты!“ А потомъ и скажетъ: „ну, ужъ нечего дѣлать, ступай въ Шарковскую волость подать сбирать“. Вотъ и поѣдешь; подати-то не соберешь, а ребятинкамъ на молочишко будетъ.

„И вѣдь какъ это все просто дѣлалось! не то чтобъ истязаніе или вымогательство какое-нибудь, а пріѣдешь этакъ, соберешь сходъ. — Ну, молъ, ребятушки, выручайте! царю-батюшкѣ деньги надобны; давайте подати!

„А самъ идешь-себѣ въ избу, да изъ окошечка посматриваешь: стоять ребятушки да затылки почесываютъ. А потомъ и пойдеть у нихъ смятеніе; вдругъ всѣ заговорятъ и руками замахаютъ, —да вѣдь съ часъ времени этакъ-то прохлаждаются. А ты себѣ сидишь, натурально, въ избѣ, да посмѣваешься. а часомъ и сотскаго къ нимъ вышлешь: „будеть, молъ, вамъ разговаривать—баринъ сердится“. Ну, тутъ пойдеть у нихъ суматоха пуще прежняго, начнутъ жеребій кидать. Это значитъ—дѣло идетъ на ладъ, порѣшили едти къ засѣдателю, не будетъ ли божеская милость обождать до заработковъ.

„— Э-э-эхъ, ребятушки, да какъ же съ батюшкой царемъ-то быть? вѣдь ему деньги надобны; вы хошь бы насъ, своихъ начальниковъ, пожалѣли!

„И все это ласковымъ словомъ, не то чтобъ по зубамъ да за волосы: я, дескать, взятокъ не беру, такъ вы у меня знай, каковъ я есть окружной! —нѣтъ, этакъ лаской да жалѣньемъ, чтобъ насквозь его, сударь, прошло!

„— Да нельзя ли, батюшка, хоть до Покрова обождать!

„Ну, натурально, въ ноги.

„— Обождать-то, для-че не обождать, это все въ нашихъ рукахъ, да за что жъ я передъ начальствомъ въ отвѣтъ попаду? —судите сами.

„Пойдутъ ребята опять на сходъ, потолкуютъ, потолкуютъ, да и разойдутся по домамъ, а часика черезъ два, смотришь, сотскій и несетъ тебя за подожданье по гривнѣ съ души, а какъ въ волости-то душъ тысячи четыре, такъ и выйдетъ рублевъ четыреста, а гдѣ и больше... Ну, и дѣдешь домой веселѣ.

„А то вотъ у насъ еще фортель какой былъ — это обыскъ повальный. Эти дѣла мы приберегали къ лѣту, къ самой страдной порѣ. Выдѣдешь-это на слѣдствіе и начнешь весь окольный народъ сбивать: мало одной волости. такъ и другую прихватишь—всѣхъ тащи. Сотскіе же у насъ были народъ живой, тертый—какъ есть на всѣ руки. Сгонить человѣкъ триста, ну, и лежатъ они на солнышкѣ. Лежатъ день, лежатъ другой; у иного и хлѣбъ, что изъ дому взялъ, на исходѣ, а ты себѣ сидишь въ избѣ, будто взаправду занимаешься. Вотъ какъ видятъ, что время уходитъ — полевая-то работа не ждетъ—ну, и начнутъ засылать сотскаго: „нельзя ли, дескать, явить милость, спросить, въ чемъ слѣдуетъ?“ Тутъ и смекаешь: коли ребята говорчивые, отчего жъ имъ удовольствіе не сдѣлать; а коли больно много артачиться станутъ, ну, и-еще погодятъ денекъ, другой. Главное тутъ дѣло характеръ имѣть, не скучать бездѣльемъ, не гнушаться избой да кислымъ молокомъ. Увидятъ, что человѣкъ-то дѣльный, такъ и поддадутся, да и какъ еще: прежде по гривенкѣ, можетъ, просилъ, а тутъ — шалишь! по три пятака, дешевле не моги и думать. Покончивши это, и переспросишь ихъ всѣхъ скопомъ:

9

— Каковъ, молъ, такой-то Трифонъ Сидоровъ? мошенникъ?

— Мошенникъ, батюшка, что и говорить — мошенникъ.

— А вѣдь онъ лошадь-то у Мокея укралъ? онъ, ребята?

— Онъ, батюшка, онъ должно.

— А грамотные изъ васъ есть?

— Нѣтъ, батюшка, какая грамота!

„Это говорят мужички ужъ повеселѣе: знаютъ, что, значитъ, отпускъ сейчасъ имъ будетъ.

— Ну, ступайте съ Богомъ, да впередъ будьте умилье.

„И отпустишь черезъ полчаса. Оно, конечно дѣла немного, всего на нѣ- сколько минутъ, да вы посудите, сколько тутъ вытерпишь: сутки двое, трое сложа руки сидишь, кислый хлѣбъ жуешь... другой бы и жизнь-то всю про- клялъ—ну, ничего такимъ манеромъ и не добудетъ.

„Всему у насъ этому дѣлу учитель и заводчикъ былъ уѣздный нашъ лекарь. Этотъ человѣкъ былъ подлинно, доложу вамъ, необыкновенный и на всѣ дѣла преостроумнѣйшій! Министромъ ему быть настоящее мѣсто по уму; одинъ грѣхъ былъ: къ напитку имѣлъ не то что пристрастіе, а такъ — какое-то остервенѣніе. Увидить, бывало, графинъ съ водкой, такъ и задрожить весь. Конечно, и всѣ мы этого придерживались, да все же въ мѣру: сидишь- себѣ да благодушествуешь, и много-много что въ подпитіи; ну, а онъ, я вамъ доложу, мѣры не зналъ, напивался даже до безобразія лица.

— Я еще какъ ребенкомъ былъ, — говорить, бывало: — такъ мамка меня съ ложечки водкой поила, чтобы не ревѣлъ, а семи лѣтъ такъ ужъ и родитель по стаканчику на день отпущать сталъ.

„Такъ вотъ этакой-то пройда и наставлялъ насъ всему:

— Мое, говорить, братцы, слово будетъ такое, что никакого дѣла, будь оно самой Святой Насхи святѣе, не слѣдуетъ дѣлать даромъ: хоть гри- венникъ, а слупи, руки не порти.

„И ужъ выкидывалъ же онъ колѣна — утѣшенье вспомнить! Утонулъ ли кто въ рѣкѣ, съ колокольни ли упалъ и расшибся — все это ему рука. Да и времена были тогда другія: ныньче объ такихъ случаяхъ и дѣлъ заводить не велѣно, а въ тѣ поры всякое мертвое тѣло есть мертвое тѣло. И какъ бы вы думали: ну, утонулъ человѣкъ, расшибся; кажется, какая тутъ корысть, чѣмъ тутъ попользоваться? А Иванъ Петровичъ зналъ чѣмъ. Приѣдеть въ деревню, да и начнетъ утопленника-то пластать; натурально, понятые тутъ, и фельдшеръ тоже, собака такая, что хуже самого Ивана Петровича.

— А ну-ка ты, Гришуха, держи-ко покойника-то за носъ, чтобъ мнѣ тутъ ловчѣе рѣзать было.

„А Гришуха (изъ понятыхъ) смерть покойника боится, на пять саженъ и подойти-то къ нему не смѣеть.

— Ослободи, батюшка Иванъ Петровичъ, смерть не могу. нутро из-мирается!

„Ну. и освобождаютъ, разумѣется, за посильное приношеніе. А то другого заставляетъ внутренности держать; сами разсудите, кому весело мертве- чину ослизлую въ рукѣ имѣть, — ну, и откупаются полегоньку; ань, глядишь, и наколотилъ Иванъ Петровичъ рубликовъ десятокъ; а и дѣло-то все пустяковое.

10

„Однако, и страхъ Божій тоже имѣлъ, убійцу или душегуба не покроетъ.

— Вы, братцы, этого грѣхва и на душу не берите, — говорить, бывало: — за этакія дѣла и подъ судъ попасть можно. А вы мошенника-то откройте, да и себя не забывайте.

— Да какъ же, моль, это такъ, Иванъ Петровичъ? — спрашиваемъ мы.

— А вотъ какъ. Убійца-то онъ одинъ, да знакомыхъ да сватовей у него чуть не цѣлый уѣздъ; ты вотъ и поди неребирать всѣхъ этихъ знакомыхъ, да и преступника-то подмасли, чтобъ онъ побольше народу оговаривалъ: былъ, молъ, въ такомъ-то часу у такого-то крестьянина? не пошелъ ли отъ него къ такому-то? а часы выбирай тѣ, которые нужно... ну и привлекай, и привлекай. Если уменъ, да дѣло знаешь, такъ много тутъ Божьяго народа спутать можно; а потомъ и начинай распутывать. Разумѣется, всѣ эти оговоры — вздоръ и кончатся пустяками, да ты-то дѣло свое сдѣлалъ: и мужичка отъ напраслины очистилъ, и самъ сердечную благодарность получилъ, и преступника уличилъ.

„А то была у насъ и такая манера: заведешь, бывало, слѣдствіе, примѣрно хоть по конокрадству; облупишь мошенника, да и пустишь на волю. Смотришь, черезъ мѣсяцъ опять попался — опять слупишь и опять выпустишь. До тѣхъ, сударь, поръ этакъ дѣйствуешь, покуда на голубчикѣ, что назвается, лягушечьяго пуха не останется. Ну, тогда ужъ шалишь, любезный, ступай въ острогъ и взаправду. Оно, вы скажете, скверно преступника покрывать, а я вамъ доложу, что не покрывать, а примѣрно, значитъ, пользоваться обстоятельствами дѣла. Вѣдь мы знаемъ, что онъ нашихъ рукъ не минуетъ, такъ отчего жъ и не потѣшить его?

„Жилъ у насъ въ уѣздѣ купчина милліонщикъ, фабрику имѣлъ купчичную, большія дѣла велѣ. Ну, хоть что хочешь, нѣтъ намъ отъ него прибыли, да и только! такъ держитъ ухо востро, что-нá-поди. Развѣ только иногда чайкомъ попотчуетъ да бутылочку холодненькаго разопьетъ съ нами — вотъ и вся корысть. Думали мы, думали, какъ бы намъ этого подлеца-купчишку на дѣло натравить — не идетъ, да и все тутъ, даже зло взяло. А купецъ видитъ это, смѣяться не смѣется, а такъ, равнодушествуетъ, будто не замѣчаетъ.

„Что же бы вы думали? Ёдемъ мы, однажды съ Иваномъ Петровичемъ на слѣдствіе: мертвое тѣло нашли неподалеку отъ фабрики. Ёдемъ мы это имимо фабрики и разговариваемъ межъ себя, что вотъ, подлецъ, дескать, ни на какую штуку не лѣзетъ. Смотрю я, однако, мой Иванъ Петровичъ задумался, и какъ я въ него вѣру большую имѣлъ, такъ и думаю: выдумаетъ онъ что-нибудь, право, выдумаетъ. Ну, и выдумалъ. На другой день, сидимъ мы это утромъ и опохмеляемся.

— А что, говорить, дашь половину, коли купецъ тебя тысячи двѣ отвалить?

— Да что ты, Иванъ Петровичъ, въ умѣ ли? двѣ тысячи!

— А вотъ увидишь; садись и пиши.

„Свиногорскому первой гильдіи купцу Платону Степанову. Вѣдѣніе. По указаніямъ такихъ-то и такихъ-то поселянъ (валяй больше) „вышепоименованное мертвое тѣло, по подозрѣнію въ насильственномъ убитіи

11

» съ таковыми же признаками безчеловѣчныхъ побоевъ, и притомъ рукою нѣ-
» коего злодѣя, въ предшедшую предъ симъ ночь, скрылось въ фабричномъ
» вашемъ прудѣ. А посему благоволите въ оный для обыска допустить ".

» — Да помилуй, Иванъ Петровичъ, вѣдь тѣло-то въ шалашѣ на до-
рогѣ лежить!

— Ужъ дѣлай что говорить.

» Да только засвисталъ свою любимую: При дороженькѣ стояла, а
какъ былъ чувствителенъ, и не могъ эту пѣсню безъ слезъ слышать, то и
прослезился немного. Послѣ я узналъ, что онъ и впрямь велѣлъ сотскимъ
тѣло-то на время въ оврагъ куда-то спрятать.

» Прочиталъ борода наше вѣдѣніе, да такъ и обомлѣлъ. А между тѣмъ
и мы слѣдомъ на дворъ. Встрѣчаетъ насъ, блѣдный весь.

— Не угодно ли, молъ, чаю откушать?

— Какой, братъ, тутъ чай! — говоритъ Иванъ Петровичъ: — тутъ не-
чего чаю, а ты прудъ спущать вели.

— Помилуйте, отцы родные, за что разорять хотите?

— Какъ разорять! видишь, слѣдствіе приѣхали дѣлать, указъ есть.

» Слово за словомъ, купецъ видить, что шутки тутъ плохія, хоть и
впрямь прудъ спущай; заплатилъ три тысячи,—ну, и дѣло покончили. Послѣ
мы по пруду-то маленько поѣздили, крючьями въ водѣ потыкали, и тѣла,
разумѣется, никакого не нашли. Только, я вамъ скажу, на угощеньи, когда ужъ
были мы всѣ вышивши, и разскажи Иванъ Петровичъ купцу, какъ все дѣло
было; вѣрите ли, такъ обозлилась борода, что даже закоченѣлъ весь!

» Чудовый этотъ былъ человѣкъ, нечего и говорить. За что ни возь-
мется, все у него такъ выходитъ, что любо дорого смотрѣть. Кажется, пустая
вещь основпрививанье, а онъ и тутъ съумѣлъ найтись. Пріѣдетъ, бывало, въ
расправу, и разложить всѣ эти аппараты: токарный станокъ, пилы разныя,
подпилки, сверла, наковальни, ножи такие страшнѣйшіе, что хоть быка ими
рѣзать; какъ соберутъ на другой день бабъ съ ребятами — и пошла вся эта
фабрика въ дѣйствіе: ножи точать, станокъ гремить, ребята ревутъ, бабы
стонутъ, хоть святыхъ вонъ понеси. А онъ себѣ важно этакъ похаживаетъ.
трубочку покуриваетъ, къ рюмочкѣ прикладывается, да на фельдшеровъ по-
крикиваетъ: „точи, дескать, вострѣе“ . Смотрятъ глупыя бабы, да пуще воютъ.

— Смотри, тетка, вѣдь совсемъмъ ребенка-то изведетъ ножищемъ-то.
Да и самъ-отъ вшить пьяный какой.

„Повоютъ, повоютъ, да и начнутъ шеняться; а черезъ полчаса, смот-
ришь, и выйдетъ всѣмъ одно рѣшене: дастъ кто цѣлковый — ступай домой.
а не дастъ, такъ всю руку на-прочь.

„И вѣдь не то чтобъ эти дѣла до начальства не доходили: доходили. сударь, и изловить-то старались, да не на того напали—такія штуки отма- чивалъ подъ носомъ у самаго начальства, что только помираешь со смѣху. Вылъ у насъ это рекрутскій наборъ объявленъ; ну, и Иванъ Петровичъ, само собой, живѣйшее тутъ участіе принималъ. Такіе случаи, доложу вамъ, самые были для него выгодные, и онъ смѣючись наборъ своимъ сѣнокосомъ звалъ. На ту пору былъ начальникомъ губерніи такой звѣрь, что у!!! (И въ старину такіе скареды прорывались.) Вотъ и вздумалъ онъ поймать Ивана Петровича,

12

и научи же онъ мѣщанинишку: „поди, молъ, ты къ лекарю, объясни, что вотъ, такъ и такъ, состою на рекрутской очереди, не по сущей справедливости, семейство большое: не будетъ ли отеческой милости?“ И прилагательнымъ снабдили, да такимъ, знаете, все полумперьялами, такъ, чтобъ у лекаря нутро разгорѣлось. а за оградой и свидѣтели и все какъ слѣдуетъ устроено: погибъ Иванъ Петровичъ, да и все тутъ. Только узналъ онъ объ этой на- пасти загода, отъ нѣкотораго милостивца, и сидить себѣ, какъ ни въ чемъ не бывало. Ну, и подлинно, приходитъ это мѣщанинишка, излагаетъ все об- стоятельно и прилагательное на столъ кладетъ. Какъ онъ все это разсказалъ, какъ взбеленится мой Иванъ Петровичъ, да на него:

„— Ка-а-къ! ты подкупать меня! да развѣ я фальшивую присягу-то принялъ! душѣ, что ли, я своей ворогъ, царствія небеснаго не хочу!

„Да какъ хватитъ кулакомъ по столу—волотушки-то и покатились по полу. а самъ еще пуще кричить:

„—Вонъ съ моихъ глазъ, анаема! гони его, вотъ такъ, въ шею его, кулаками-то въ загорбокъ!

„Мѣщанинишку выгнали, да на другой день не смотря и забрили въ присутствіи. А имперьяльчики-то съ полу подняли! Ужъ что смѣху у насъ было!

„Женился онъ самымъ, то-есть, курьезнѣйшимъ образомъ. Обѣщалъ ему тесть пять тысячъ, а какъ дѣло кончилось—не дастъ, да и шабашъ. И не то чтобы денегъ у него не было, а такъ, сквалыга былъ, разстаться съ ними жаль. Якдетъ Иванъ Петровичъ мѣсяцъ, ждетъ другой; кажный-то день жену бьетъ, а тестя непристойно обзываетъ: не беретъ. А деньги получать надо. Вотъ и слышимъ мы какъ-то: болентъ Иванъ Петровичъ, въ бѣлой горячкѣ лежить, на всѣхъ это кидается. попадься подъ руку ножикъ—кажется. и зарѣжетъ совсемъмъ. И такъ, сударь, искусно онъ всю эту комедію поддѣлалъ, что и насъ всѣхъ жалость взяла. Жену билъ пуще прежняго, изъ окошка, сударь, пры- галъ, по улицамъ въ развращенномъ видѣ бѣгалъ. Вотъ, покуралесивши этакъ съ недѣлью, выходитъ онъ однажды ночью, и прямо въ домъ къ тестю, а въ рукахъ у него по пистолету.

„— Ну, говоритъ, подавай теперь деньги, а не то, видитъ Богъ, при-шибу.

„Старицъ перепугался.

„— Ты, говоритъ, думаешь, что я и впрямь съ ума спятилъ, такъ нѣтъ же, все это была штука. Подавай, говорю, деньги, или прощайся съ жизнью; меня, говоритъ, на покаянье пошлють, потому что я не въ своемъ умѣ—сви- дѣтели есть, что не въ своемъ умѣ—а ты въ могилкѣ лежать будешь.

„Ну. конечно-съ, тутъ разговаривать нечего: хочь и ругнулъ его тесть, можетъ и чести коснулся, а деньги все-таки отдалъ. На другой же день Иванъ Петровичъ какъ ни въ чемъ не бывало. И долго отъ насъ таился, да ужъ послѣ за пунщикомъ, всю исторію разсказалъ, какъ она была.

„И не себя одного, а и насъ, грѣшныхъ, неоднократно выручалъ Иванъ Петровичъ изъ бѣды. Пріѣзжала, однажды, къ намъ въ увѣздъ особа, не то чтобы до ревизіи, а такъ—поглядѣть.

„Однако, пошли тутъ просьбы да кляузы разныя, какъ водится, и все

13

больше на одного засѣдателя. Особа была добрая, однако разсвирѣпѣла. „Понадать, говоритъ, мнѣ этого засѣдателя!“

„А онъ, по счастью, былъ на ту пору въ уѣздѣ, на слѣдствіи, какъ разъ съ Иваномъ Петровичемъ. Вотъ и дали мы имъ знать, что будутъ завтра у нихъ ихъ сіятельство, такъ имѣли бы это въ предметѣ, потому что вотъ такъ и такъ, такія-то, молѣ, ихъ сіятельство рѣчи держатъ. Струсилъ нашъ засѣдатель, сконфузился такъ, что и желудкомъ слабѣть началъ.

— А что, — говоритъ Иванъ Петровичъ: — что дашь? выручу изъ обѣды.

— Да жизни не пожалѣю, Иванъ Петровичъ, будь благодѣтель.

— Что мнѣ, братѣ, въ твоей жизни! ты говори дѣло. Выручать, такъ выручать, а не то выпутывайся самъ, какъ знаешь.

„Сторговались они, а на другой день и пріѣзжаютъ ихъ сіятельство рахенонько. Ну и мы, то-есть весь земскій судъ, натурально, тутъ, всѣ въ мундирахъ; одного засѣдателя нѣтъ, котораго нужно.

— А гдѣ засѣдатель Томилкинъ, — спрашиваютъ ихъ сіятельство.

— Имѣю честь явиться, — отвѣчаетъ Иванъ Петровичъ.

„Мы такъ и похолодѣли.

„А ихъ сіятельство и не замѣчаютъ, что мундирѣ-то совсѣмъ не тотъ (даже мундира не перемѣнилъ, такъ натуру-то зналъ): зрѣніе, діажно полагать, слабое имѣли.

„На васъ, — говорятъ ихъ сіятельство: — множество жалобъ и притомъ такихъ, что мало васъ за всѣ эти дѣла повѣсить.

„Невинно, видить Богъ, невинно оклеветали меня враги передъ нашимъ сіятельствомъ; осмѣлось униженно просить выслушать меня, и надѣюсь вполнѣ оправдаться, но при свидѣтеляхъ ощущаю робость.

„Ихъ сіятельство уважили; пошли они это въ другую комнату; цѣлый часъ онъ тамъ объяснялъ, что и какъ — никому неизвѣстно, только вышли ихъ сіятельство изъ комнаты очень ласковы, даже приглашали Ивана Петровича къ себѣ, въ Петербургъ, служить, да отказался онъ тѣмъ, что скромень и столичнаго образованія не имѣть.

„А вѣдь и дѣлѣ-то онъ тѣхъ въ совершенствѣ не зналъ, о которыхъ его сіятельству докладывалъ, да на остроуміе свое понадѣялся, и не напрасно.

„Одинъ былъ грѣхъ на его душѣ, великій грѣхъ — инородца загубилъ. Вотъ это какъ было. Уѣздѣ нашъ, извѣстно вамъ, господа, лѣсной, и все больше живутъ въ немъ инородцы. Народъ простодушнѣйшій и зажиточный. Только ужъ очень неопрятно себя держатъ, и болѣзни это у нихъ иностранныя развелись такъ, что изъ рода въ родъ переходить. Убьютъ они это зайца, шкуру съ него сдерутъ, да такъ, не нотроша, и кидаютъ въ котелѣ варить, а котелѣ-то не чищенъ, какъ сдѣланъ; одно слово, смрадъ нестерпимый, а они ничего, дѣдятъ все это мѣсиво съ аппетитомъ. Съ одной стороны, и не стоитъ этой народъ, чтобъ на него вниманіе обращать: и глупѣ-то, и необразованъ, и нечистъ — такъ, истуканъ какой-то. Вотъ ходилъ одинъ инородецъ бѣлкѣ стрѣлять, да и угоразди его какимъ-то манеромъ невзначай плечо себѣ прострѣлить. Хорошо. Само собой слѣдствіе: ну, невзначай, такъ невзначай, и судъ уѣздный рѣшилъ дѣло такъ, что предать, молѣ, это обстоятельство волѣ Божьей, а мужика отдать на излеченіе уѣздному лекарю. Полу-

14

чилъ Иванъ Петровичъ указъ изъ суда — скучно ѳхать, даль ужасная! —
однако, вспомнилъ, что мужикъ зажиточный, недѣли съ три пообождалъ, да
какъ случилось въ той сторонѣ по службѣ быть, и къ нему заодно заѣхалъ.
А у того, между тѣмъ, и плечо-то совсѣмъ зажило. Пріѣхалъ, теперича, про-
читалъ указъ.

— Раздѣвайся, говорить.

— Да у меня, бачка, плечомъ совсѣмъ здоровъ, — говорить мужикъ: —
ужъ пятымъ недѣлемъ здоровъ.

— А это видишь? видишь, идолопоклонникъ ты этакой, указъ, ви-
дишь, лечить тебя велѣно?

„Дѣлать нечего, раздѣлся мужикъ, а онъ ему и ну по живому-то мѣсту
ковырять. Реветъ дуракъ благимъ матомъ, а онъ только смѣется да бумагу
показываетъ. Тогда только кончилъ, какъ тотъ три золотыхъ ему далъ.

— Ну, говорить, Богъ съ тобой.

„Понадобились Ивану Петровичу опять деньги, онъ опять къ инородцу
лечить, да такимъ манеромъ больше году его томилъ, покуда всѣхъ денегъ
не высосалъ. Исхудалъ мужичонка, не ѣстъ, не пьетъ — бредить лекаремъ.
Однако, какъ замѣтилъ, что тутъ взяты-то гладки, пересталъ ѣздить. От-
дохнулъ мужикъ и смотрѣть веселѣе сталъ. Вотъ однажды и случилось ка-
кому-то чиновнику, совсѣмъ постороннему, проѣзжать мимо этой деревни, и
спроси онъ у поселянъ, какъ, молъ, живетъ такой-то (его многіе чиновники,
по хлѣбосольству, знавали). Вотъ и говорятъ мужику, что тебя, молъ, какой-
то чиновникъ спрашивалъ. Что жъ, сударь! представляться ему, что это опять
лекарь лечить его хочетъ; пошелъ домой, ничего никому не сказалъ, да за
ночь и удавился.

„Ну, это, я вамъ доложу, точно грѣхъ живую душу такимъ родомъ гу-
бить. А по прочему по всему, чудовый былъ человѣкъ, и прегостепріимный
— послѣ, какъ умеръ, нечѣмъ похоронить было: все, что ни нажилъ, все про-
гулялъ! Жена до сихъ поръ по-міру ходить, а дочки — ужъ Богъ ихъ
знаетъ! — кажись, по ярмонкамъ ѣздятъ: изъ себя очень красивы.

„Такъ вотъ-съ какіе люди бывали въ наше время, господа; это не то,
что грубѣе взяточники или съ большой дороги грабители; нѣтъ, все народъ-
аматеръ былъ. Намъ и денегъ, бывало, не надобно, коли сами въ карманъ лѣ-
зутъ; нѣтъ, ты подумай да прожектъ составъ, а потомъ и пользовуйся.

„А ныньче что! ныньче, пожалуй, говорить, и съ откупщика не бери.
А я вамъ доложу, что это одно только вольнодумство. Это все единственно,
что деньги на дорогѣ найти, да не воспользоваться... Господи!“

— Какъ же вы-то попались, Прокофій Николаичъ, если въ ваше время
все такъ счастливо сходило?

— Охъ, ужъ и не говорите! на такомъ дѣлѣ попался, что совѣстно сказать — на мертвомъ тѣлѣ. Эта у насъ музыка-то по нотамъ разыгрывалась, а меня на ней-то и попуталъ лукавый. Дѣло было зимнее; мертвое-то тѣло надо было оттаять; вотъ и повезли мы его въ что ни-на-есть большую деревню, — ну, и начали, какъ водится, по домамъ возвить да отсталого собирать. Возили, во-

15

зили, покуда осталась одна только изба: солдатка вдова тамъ жила; той и за-
платить-то нечего было — ну, тамъ мы и оставили тѣло. Собрали на другой
день понятыхъ, — ну, и тутъ, разумѣется, покорыствоваться желалось: такъ чтобъ
не разошлись они по домамъ, мы и отобрали у нихъ шапки, да въ избу и за-
перли. Только не совсѣмъ осторожно это дѣло состроили; больно многіе это
запримѣтили. А на ту пору у насъ губернаторъ — такая ли собака былъ, и
тенеры еще его помню, чтобъ ему нусто было. Сейчасъ это отрѣшили отъ долж-
ности, и пошла писать. Уличить-то меня доподлинно не уличили, а обпа-
костили всего да суду предали. И вѣрите ли, вѣдь знаю я, что меня учи-
нять отъ дѣла свободнымъ, потому что уликъ прямыхъ нѣтъ, такъ нѣтъ же,
злодѣи, истомили всего. Лѣтъ десять все волочать: то справки забираютъ, то
слѣдствіе дополняютъ. А я вотъ сиди безъ хлѣба да жди у моря погоды.

Второй разсказъ подъячаго.

„А вотъ городничій у насъ былъ—этотъ другого сорта былъ мужчина,
и подлинно гусь лапчатый назваться можетъ. Прозывался онъ Фейеромъ, ро-
домъ былъ изъ нѣмцевъ; изъ себя не то чтобъ видный, а больше жилистый,
бѣлокурый и суровый. То-и-дѣло, бывало, брови насупливаетъ да усами ше-
велить, а разговариваетъ совсѣмъ мало. Ужъ это, я вамъ доложу, самое по-
слѣднее дѣло, коли человѣкъ бѣлокурый да суровъ еще: отъ такого ни въ
чемъ пардону себѣ не жди. Снаружи-то онъ будто и не злобствуетъ, да и
внутри, можетъ, нѣтъ у него на тебя негодованія, однако хуже этого человѣка
на всемъ свѣтѣ не ссыщешь: весь какъ есть злющій. Ужъ что забралъ себѣ въ
голову—не выбьешь оттоль никакими средствами, хошь рѣжь ты его на куски.
Ужъ на что Иванъ Петровичъ, а и тотъ его побаивался. Говорилъ онъ ба-
сомъ, какъ будто съ просонья и все такъ кратко — одно, два слова, больше
изо рта не выпуститъ. А на дѣла и на всю эту полицейскую механику былъ
предошлый: готовъ ни ѣсть, ни пить цѣлыя сутки, пока всего дѣла не при-
дѣлаетъ. Начальство наше все къ нему приверженность большую имѣло, по-
тому какъ собственно онъ изъ воли не выходилъ и все исполнялъ до точности:
иди, говорить, въ грязь — онъ и въ грязь идетъ, въ невозможности возмож-
ность найдетъ, изъ песку веревку совьетъ, да ею же кого слѣдуетъ и удавить.

„По той единственной причинѣ, ему всѣ его противоестественности съ рукъ и сходили, что человѣкъ онъ былъ золотой. Напишутъ это изъ губерніи — рыбу непремѣнно къ именинамъ надо, да такая чтобъ была рыба, — китъ не китъ, а около того. Мечется Фейеръ какъ угорѣлый, мечется и день, и другой — есть рыба, да все не такая, какъ надо: то сѣ рыла вся въ именинника вышла; скажутъ: личность; то молокъ мало, то перомъ не выходитъ, величественности настоящей не имѣетъ. А у насъ въ губерніи любятъ, чтобъ каждая вещь въ своемъ, то-есть, видѣ была. Задумается Фейеръ, да и засадитъ всѣхъ рыболововъ въ сибирку. Тѣ чуть не плачутъ.

— Да помилуй, ваше благородіе, гдѣ жъ возьмешь яку рыбу?

— Гдѣ? А въ водѣ?

16

— Въ водѣ-то, знамо дѣло, что въ водѣ; да гдѣ ее искать-то въ водѣ?

— Ты рыболовъ? говори, рыболовъ ли ты?

— Рыболовъ-то я точно что рыболовъ...

— А начальство знаешь?

— Какъ не знать начальства: завсегда знаемъ.

— Ну, слѣдственно...

„И являлась рыба, и такая именно, какъ быть слѣдуетъ во всѣхъ статьяхъ.

„Или, бывало, желательно губерніи передъ начальствомъ отличиться. Пишутъ Фейеру изъ губерніи: былъ чтобъ бродяга, и такой бродяга, чтобы въ носъ бросилось. Вотъ и начнетъ Фейеръ по городу рыскать, и все нюхаетъ, къ огонькамъ присматривается, нѣтъ ли гдѣ сборища.

„Попадаются все больше бабы.

— Откуда? — спрашиваетъ Фейеръ.

— Да я, ваше благородіе, оттуда, изъ села изъ того...

— Откуда? — повторяетъ Фейеръ.

— А вотъ, ваше благородіе, по сиротству: по четвертому годку отъ родителей осталась...

— Обыскать ее!

„Однако, отъ начальства настоящіе, а объ старухъ какой-нибудь без-
ногой докладывать не осмѣливается. Вотъ и нападетъ уже онъ, подъ конецъ,
на странника заблудшаго, такъ, бродягу безталаннаго.

— Ты, говоритъ, кто таковъ?

— А я, ваше благородіе, съ малолѣтства по своей охотѣ суету мір-
скую оставилъ и странникомъ нарекаюсь; отецъ у меня Царь Небесный, мать
—сыра земля: скитался я въ лѣсахъ дремучіихъ со звѣрьми дикіими, въ пу-
стыняхъ жилъ со львами лютыими; слѣпъ былъ и прозрѣлъ, нѣмъ — и воз-
глаголалъ. А болѣе ничего вашему благородію объяснить не могу, по той при-
чинѣ, что самъ объ себѣ свѣдѣній никакихъ не имѣю.

— А это что?

„Возьметъ онъ сумку странническую, а тамъ все цвѣтнички да запи-
сочки разныя, а въ записочкахъ-то ужъ чего-чего не наврано! И „горняго-то
Иерусалима жителю“, и „райскаго житія ревнителю“, и „паче звѣздъ небес-
ныхъ добродѣтелями изукрашенному!“

— Это что? — спрашиваетъ Фейеръ.

„— А это такъ-съ, ваше благородіе; намеднись на базарѣ ходить, такъ въ снѣгу въ тряпочечѣ нашелъ-съ.

— Маршъ!

— Повлекутъ раба Божія въ острогъ, а на другой день и идетъ въ гу-
бернію пространное донесеніе, что вотъ такъ и такъ, „имѣя неусынное нопе-
ченіе о благоустройствѣ города“ — и пошла писать. И чего не напишешь! И
„изувѣрство“, и „дѣятельныя сношенія съ единомышленниками“, и „плевцы“,
и „жатва“ — все тутъ есть.

„Случалось и мнѣ ему въ этихъ дѣлахъ содѣйствовать — истинно-съ диву дался. Выберемъ, знаете, время — сумеречки, понятыхъ возьмемъ, сот- скихъ человѣкъ пятокъ, да и пойдемъ съ обыскомъ. И всѣ въ разсыпную,

17

будто каждый по своему дѣлу. Какъ подходишь, гдѣ всему происшествію быть
слѣдуетъ, такъ не то чтобъ прямо, а бочкомъ да ползкомъ пробираешься, и
сердце-то у тебя словно упадетъ, и въ роту сушить станетъ. Ворота и ставни
— все наглухо заперто. Походить Фейеръ около дома, пріищетъ скважинку
и начнетъ высматривать, а мы всѣ стоимъ, молчимъ, не шелохнемся. Собака
начнетъ ворчать — у него и хлѣбца въ рукѣ есть, и опять все затихнетъ.
Какъ все запримѣтить, что ему нужно, ну и велить въ ворота стучаться, а
самъ покуда все въ скважину высматриваетъ.

— Кто тутъ? — кричатъ изнутри.

— Городничій.

„Извѣстное дѣло, смятеніе: начнутъ весь свой припасъ прятать, а ему
все и видно. Отопрутъ, наконецъ. Стоятъ они всѣ блѣдные; бабы, которыя по-
моложе, тѣ больше дрожатъ, а старухи такъ совсѣмъ воютъ. И ужъ всѣ-то
онъ углы у нихъ обшаритъ, даже въ печкахъ полюбовытствуетъ, и все оттоль
повытаскаетъ.

„Смолоду, однако, жизнь его совсѣмъ не такая была. Отецъ у него былъ
человѣкъ богатый и дворянинъ, и нашему Фейеру, сказываютъ, восемьсотъ
душъ оставилъ. Однако, онъ недолго съ ними носился: годика черезъ два всѣ
спустилъ. И не то чтобъ на что-нибудь путное, а такъ — все прахомъ пошло.
Служилъ онъ гдѣ-то въ гусарахъ — ну, на жидовъ охоту имѣлъ: то возь-
метъ да собаками жида затравитъ; то посадить его по горло въ ящикъ съ
помоами, да надъ головой-то саблей и махаетъ; а не то еще заложить ихъ
тройкой въ бричку, да и разъѣзжаетъ до тѣхъ поръ, пока всю тройку
не загонитъ. Такимъ-то родомъ и прожилъ онъ все, да какъ остался безъ
хлѣба, такъ откуда и умъ взялся. Такой ли звѣрь сдѣлался, что Боже
унаси.

„Женатъ онъ не былъ, а жила съ нимъ дѣвица не дѣвица, а просто
мадамъ. Звали ее Каролиной, и ужъ, я вамъ доложу, этакой красоты я и не
привидывалъ. Не то чтобъ полная была или краснощекая, какъ наши барыни,
а тонкая да обѣдняя вся, словно будто прозрачная. Глаза у ней были голу-
бые, да такие магкіе да ласковые, что, кажется, звѣрь лютый — и тотъ бы не
выдержалъ — укротился. И подлинно, грѣхъ сказать, чтобъ онъ ее не любилъ,
а больше такъ все объ ней одной и въ мысляхъ держалъ. Извѣстно, могла бы
она и попридерживать его при случаѣ, да ужъ очень смирна была; ну, и онъ
тоже осторожность имѣлъ, во всѣ эти дрязги ее не вмѣшивалъ. Приѣдетъ,
бывало, домой весь измученный и пойдетъ къ ней. И сдѣлается такой, сударь,
ласковый да нѣжный: — „Каролинхенъ да Каролинхенъ“, и все это ей ручки
цѣлуетъ и голову гладить. Или возьметъ начнетъ нѣмецкія пѣсни пѣть —
оба и плачутъ сидятъ. Выходить, у всякаго человѣка есть пунктъ, что съ
своей дороги его сбиваетъ.

„Присланъ былъ къ намъ Фейеръ изъ другого города за отличіе, потому
что нашъ городъ торговый и на рѣкѣ судоходной стоитъ. Передъ нимъ былъ
городничій старикъ, и такой слабый да добрый. Осѣддали его здѣшніе граж-
дане. Вотъ приѣхалъ Фейеръ на городничество, и снвываетъ всѣхъ заводчи-
ковъ (а у насъ ихъ не мало, до пятидесятіи штукъ въ городѣ-то).

— Вы, молѣ, такъ и такъ, платили старику по десяти рублевѣ, ну, а

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

2

18

мнѣ, говорить, этого мало: я, говорить, на десять рублевъ наплевать хотѣлъ, а надобно мнѣ три бѣленькихъ съ каждаго хозяина.

„Такъ куда тебѣ, и слушать не хотятъ.

— Видали мы-ста экихъ щелкоперовъ...

„Онъ было всныхнхнулъ.

— Ну, говорить, такъ не хотите по три бѣленькихъ?

— Пять рубликовъ, кричать: — ни копѣйки больше.

— Ладно, говорить.

„Черезъ недѣлъ, глядь, что ни-на-есть къ первому кожевенному заводчику съ обыскомъ: „кожи-то, молъ, у тебя крадення“. Крадення не крадення, однако откуда взялись, и у кого купилъ, заводчикъ объясниться не могъ.

— Ну, говорить: не давалъ трехъ бѣленькихъ, давай пятьсотъ.

„Тотъ было ужъ и въ ноги, нельзя ли поменьше, такъ куда тебѣ, и служать не хочетъ.

„Отпустилъ его домой, да не одного, а съ сотскимъ. Принесъ заводчикъ деньги, да все думаетъ, не будетъ ли милости, не согласится ли на двѣсти рублевъ. Сосчиталъ Фейеръ деньги и положилъ ихъ въ карманъ.

— Ну, говорить, принеси остальныея триста.

„Опять кланяться сталъ купецъ, да нѣтъ, одеревенѣлъ человѣкъ какъ одеревенѣлъ, твердитъ одно и то же. Попробовалъ, еще сотню принесъ: и ту въ карманъ положилъ, и опять:

— Остальныея двѣсти!

„И не выпустилъ - таки изъ сибирки, доколѣ все сполна не заплатилъ.

„Видятъ парни, что дѣло дрянь выходить: и каменьями-то ему въ окно кидали, и ворота дегтемъ по ночамъ обмазывали, и собакъ цѣнныхъ отравливали — нейметъ ничего! Раскаялись. Пришли съ повинной, принесли по три бѣленькихъ, да не на того напали.

— Нѣтъ, говорить: не дали, какъ самъ просилъ, такъ не надо мнѣ ничего, коли такъ.

„Такъ и не взялъ: смекнулъ, видно, что по разнотѣ-то складнѣе, нежели скопомъ.

„Какъ сейчасъ помню я, пріѣхалъ къ намъ въ городъ сынокъ купеческій къ роднымъ погостить. Ну, все это ему ни по чемъ: цыгары, теперіча, не цыгары, лошади не лошади, пальто не пальто — кути душа! Соберетъ это женскій полъ, натопить въ комнатѣ, да и дебошируствуетъ. Не по нутру это Фейеру, потому что насчетъ чего другого, а насчетъ нравственности левъ былъ! — однако, терпить-сидить. Видить купчикъ, что ничего, все ему поблажаетъ, онъ и тонъ задавать началъ. Стали доходить до городничаго слухи, что онъ и тамъ, и въ другомъ мѣстѣ чести его касался. „Я-молъ, говорить, и любовницу-то его куплю, какъ захочу; слышь вы, дѣвки, желательно вамъ, чтобъ городничій танціи разныя представлялъ? это намъ все наплевать; пошлемъ двѣ сотни и сдѣлаемъ себѣ удовольствіе!“

„Молчитъ Фейеръ, только усами, какъ тараканъ, шевелитъ, словно обнюхиваетъ, чѣмъ пахнетъ. Вотъ и приходитъ какъ-то купчикъ въ гостиный дворъ въ лавку, а въ зубахъ у него цыгарка. Вошелъ онъ въ лавку, а городничій въ другую рядомъ: слѣдилъ ужъ онъ за нимъ шибко, ну, и свидѣтели на всякій

19

случай тутъ же. Перебираетъ молодецъ товары, и все швыряетъ, все не по немъ, скверно да непотребно, да и все тутъ; и рисунокъ не тотъ и доброта скверная, да ужъ и что это за городъ, такой, что чай и ситцу порядочнаго найти нельзя.

„Ну, купецъ ему и то и сё и разные резоны говорить.

— Ты, говоритъ, молодецъ, не буянь, да цыгарку-то кинь, — не то, чего добраго, городничій увидить.

— А плевать я, говоритъ, на вашего городничаго...

„Въ эвто въ самое время какъ быть къ вечернѣ ударили.

— Ты бы, говоритъ лавочникъ, хоть Бога-то побоялся бы, да лобъ-отъ перекрестилъ: слышь, къ вечернямъ звонятъ...

„А онъ, замѣсто отвѣта, такое, сударь, тутъ загнулъ, что и хмельному не выговорить.

„Оборачивается, а Фейеръ тутъ какъ тутъ, словно изъ земли выросъ.

— Не угодно ли, говорить, вамъ повторить то, что вы сейчасъ сказали?

— Я... я ничего не говорилъ, ей-Богу не говорилъ...

— Православные! слышали?

— Слышали, ваше высокоблагородіе.

— Маршъ!

„На другой день разсказываетъ намъ городничій всю эту исторію.

— Поздравьте, говоритъ, меня съ крестникомъ. — Что бы вы думали: двѣ тысячи взялъ, да изъ городу черезъ два часа велѣлъ выѣхать: „чтобъ и духу, молъ, твоего здѣсь не пахло“.

„Да и мало ли еще случаевъ было! Даже покойниками, доложу вамъ, не брезговалъ! Пронюхалъ онъ разъ, что умерла у насъ старуха раскольница, и что сестра ея сбирается похоронить покойницу тутъ же у себя, подъ домомъ. Что жъ онъ? ни гугу, сударь; далъ всю эту церемонію исполнить, да на другой день къ ней съ обыскомъ. Ну, конечно, откупилась, да штука-то въ томъ, что каждый разъ, какъ ему деньги занадобятся, каждый разъ онъ къ ней съ обыскомъ: „куда, говорить, сестру дѣвала?“ Замучилъ старуху совсемѣмъ, такъ что когда она умирать стала, и то онъ говоритъ ей: „жаль, Домна Ивановна, что умираешь, а теперь бы деньги надобны! да куда же ты, старая, сестру-то дѣвала?“

„А то еще вотъ какой случай былъ. Умеръ у насъ въ городѣ купецъ, и купецъ, знаете, не изъ мелконькихъ. Служилъ онъ какъ-то въ городѣ головой ли, бургомистромъ ли, доподлинно теперь не упомню, только мундирчика, по закону не выслужилъ. Ну, родственники, сами изволите вѣдать, народъ безобразнѣйшій, въ законѣ не искусились, гдѣ же имъ знать, что въ правилѣ и что не въ правилѣ! Вотъ, сударь мой, и рѣшили они семейнымъ совѣтомъ похоронить покойника во всемъ паратѣ. Пронюхалъ сначала всю эту штуку стрянчій. Человѣкъ этотъ былъ паче пса голоднаго и Фейеромъ употреблялся больше затѣмъ, что, молъ, ты только задери, а я тамъ обдѣлаю дѣло на свой манеръ. Приходить онъ къ городничему и разсказываетъ, что вотъ такъ и такъ, „желаетъ, дескать, борода въ землю въ мундирѣ лечь, по закону же не имѣтьъ на то ни малѣйшаго права; такъ не угодно ли вамъ будетъ, Густавъ Карлычъ, принять это обстоятельство къ соображенію?“

2*

20

— Можно, говорить: валяй отношеніе.

„А купчину тѣмъ временемъ и въ церковь ужъ вынесли... Ну-съ, и взяли они тутъ, сколько было желательно, а купца такъ въ паратѣ и схоронили...

„А вирочемъ, мы, чиновники, этого Фейера не любили. Первое дѣло, онъ насъ передъ начальствомъ исполнительностью въ сумнѣнье приводилъ, а второе, у него все это какъ-то ужъ больно просто выходило, — такъ, ломить нахрапомъ съ плеча, да и все. Что жъ и за удовольствіе этакъ-то служить!

„Однако, въ городѣ эти купчишки да мѣщанишки лѣтъ десять съ нимъ маялись-маялись и, върите ли, полюбили подъ конецъ. Намъ, говорить, лучше городничаго и желать не надо. Привычка-съ“.

Непріятное посѣщеніе.

„Вы послушайте, ребята,
Кацъ живали при Аскольдѣ!²

(Изъ оперы „Аскольдова молила“.)

Темно. По улицамъ уѣзднаго городка Черноборска, несмотря на густую и клейкую грязь, безпрестанно снуютъ экипажи самыхъ странныхъ видовъ и свойствъ. Городничій уже разъ десять, въ теченіе трехъ часовъ, успѣлъ побывать у подъѣзда ярко-освѣщенаго каменнаго дома, чтобы освѣ домиться з дозоровы генерала. Отвѣтъ былъ, однакожъ, всякій разъ одинъ и тотъ же: „его высокородіе изволятъ еще почивать“.

— Такъ вы ужъ, пожалуйста, имъ напомните, какъ они встанутъ, — гово-
рилъ городничій Федору, камердинеру его высокородія.

— Ужъ это безпремѣнно-съ, — отвѣтствовалъ Федоръ: — они завсегда у насъ въ послушаны...

— Такъ я ужъ буду въ надеждѣ-съ...

Городничій, Дмитрий Борисычъ Желваковъ — добрый, крѣпенькій и кругленькій, но до крайности робкій старичокъ. Провинностей за нимъ осо-бенныхъ не водилось, кромѣ того, что за столъ онъ садился всякій день самъ-двадцать, по случаю непомѣрнаго количества дочекъ, племянницъ и другихъ сиротъ-родственницъ. За обѣдомъ всегда бывало весело, а послѣ обѣда вся семья отправлялась, на длинныхъ дрогахъ, кататься по городу. Это бы еще ничего; Дмитрий Борисычъ очень хорошо зналъ, что начальство не только раз-рѣшаетъ, но даже поощряетъ невинныя занятія, и потому не мѣшалъ преда-ваться имъ малолѣтнимъ членамъ своего семейства. Но на обѣду вмѣшались тутъ пожарныя лошади. Сами ли эти невинныя твари получили на время даръ слова, или осунувшіяся ихъ ребра краснорѣчивѣ языка докладывали о тружениче- скомъ существованіи, которое влачили владѣльцы ихъ — неизвѣстно. Извѣстно только, что его высокородіе какимъ-то образомъ объ этомъ обстоятельствѣ про-вѣдалъ. Обозрѣвая опрятность въ городѣ, его высокородіе счелъ долгомъ за-ѣхать и на пожарный дворъ.

— Это что? — спросилъ онъ, тыкая нальцемъ въ воздухъ, когда вывели лошадей.

21

Дмитрій Борисыч растерялся и озирался во всѣ стороны, не сообразивъ
вдругъ вопроса.

— Это что? — повторилъ его высокородіе.

— Это... лошади-съ! — отвѣчалъ смущенный городничій.

— То-то „лошади“! — произнесъ его высокородіе и, сдѣлавши олимпи-
ческій жестъ пальцемъ, сѣлъ въ экипажъ.

Я всегда удивлялся, сколько краснорѣчія нерѣдко заключаетъ въ себѣ
одинъ палецъ истиннаго администратора. Городничіе и исправники извѣдали
на практикѣ всю глубину этой тайні; что же касается до меня, то до тѣхъ
поръ, покуда я не сдѣлался литераторомъ, я ни о чемъ не думалъ съ такимъ
наслажденіемъ, какъ о возможности сдѣляться, посредствомъ какого-нибудь
чародѣйства, указательнымъ пальцемъ губернатора или хоть его правителя кан-
целяріи.

Его высокородіе былъ, въ сущности, очень добрый господинѣ. Тѣлосло-
женія онъ былъ хлипкаго, имѣлъ румяныя щеки и густые сѣдые волосы. Это
послѣднее обстоятельство, по моему мнѣнію, однакожъ, сильно противорѣчило
добродушному выраженію лица Алексія Дмитрича (такъ звали его высокоро-
діе). Неизвѣстно почему, я съ самаго малолѣтства не могу себѣ вообразить
добродѣтель иначе, какъ въ видѣ плѣшиваго старца съ немного телячьимъ
выраженіемъ въ очахъ. По свойственной человѣчеству слабости, его высоко-
родіе не прочь былъ иногда задать головомойку и вообще учинить такое не-
вѣжество, отъ которого затряслись бы поджилки у подчиненного. Такъ было
и въ настоящемъ случаѣ по дѣлу о пожарныхъ лошадяхъ. Алексій Дмитричъ
очень хорошо сознавалъ, что на мѣстѣ Желвакова онъ бы и не такъ еще упа-
рілъ лошадей, но порядокъ службы громко вошіялъ о мылѣ и щелокѣ, и мыло
и щелокъ были употреблены въ дѣло.

Тѣмъ не менѣе, когда Дмитрию Борисычу объяснили добрые люди, по
какой причинѣ его высокородіе изволилъ тыкать пальцемъ, онъ впалъ въ ипо-
хондрію. Съ нимъ приключился даже феноменѣ, который, навѣрное, ни съ
кѣмъ никогда не приключался. И именно, ощущая себя въ совершенно бодр-
ственномъ состояніи, онъ вдругъ увидѣлъ сонъ, ужасный, но настоящій сонъ.
Случилось съ нимъ это приключеніе въ то самое время, когда онъ, послѣ по-
священія его высокородія, стоялъ посреди пожарнаго двора, растопыривши,
какъ слѣдуетъ, руки въ видѣ оправданія. Впослѣдствіи, онъ самъ любилъ
разсказывать объ этомъ необыкновенномъ случаѣ, но, считая его за дьяволь-
ское навожденіе, всякий разъ отпливвался съ глубокимъ омерзѣніемъ.

— Стою я это, и вижу вдругъ, что будто передо мною каторга, и ве-
дутъ будто меня, сударь, сѣть, и кнутъ будто тотъ самый, которымъ я сте-
галъ этихъ лошадей — чтобъ имъ пусто было! Только я будто палъ, сударь,
на колѣни, и прошу, знаете, пощады. „Нѣтъ, говоритъ, тебѣ пощады! самъ,
говоритъ, не пощадилъ невинность, такъ клади теперича голову на плаху!“
Вотъ я и такъ, и сякъ — не проймешь его, сударь, ничѣмъ! Только мнѣ и са-
мому будто досадно стало, что вотъ изъ-за скотовъ, можно сказать, безсловес-
ныхъ такое понoшеніе претерпѣть долженъ... „Ну, сѣки, моль!“ говорю. На
этомъ самомъ мѣстѣ и разбудиль меня Алексѣевъ, а то бы, можетъ, и Богъ
знаетъ что со мной было! Такъ вотъ-съ какія приключенія случаются!

22

И точно всё пятеро полицейскихъ и самъ стряпчій собственными глазами видѣли, какъ Дмитрій Борисычъ сталъ на колѣни, и собственными ушами слышали, какъ онъ благимъ матомъ закричалъ: „сѣки же, коли такъ!“

Когда Дмитрій Борисычъ совершенно прочухался отъ своего сновидѣнія, онъ счелъ долгомъ пригласить къ себѣ на совѣтъ старшаго изъ пятерыхъ полицейскихъ, Алексѣева, который, не безъ основанія, слылъ въ городѣ пра- вою рукой городничаго.

— Слышалъ? — спросилъ Дмитрій Борисычъ.

— Слышалъ, — отвѣчалъ Алексѣевъ.

— Ну, такъ то-то же! — сказалъ Дмитрій Борисычъ, и хотѣлъ-было по-грозить пальцемъ, по подобію его высокородія, но должно быть не изловился, потому что Алексѣевъ засмѣялся.

— Ты чему смѣешься? — спросилъ Дмитрій Борисычъ.

— Я не смѣюсь... зачѣмъ смѣяться! — отвѣчалъ Алексѣевъ.

— То-то же! смотри, чтобъ у меня теперь лошади... ни-ни... никуда... понимаешь! даже на пожаръ не смѣть... слышишь? вездѣ брать обывательскихъ, даже для барышень!..

Распорядившись такимъ образомъ, онъ поворотился къ окну и увидѣлъ на улицахъ такую грязь, что его собственныя утки плавали въ ней, какъ въ прудѣ.

— Это что такое? — спросилъ Дмитрій Борисычъ.

— А что „что такое“? — спросилъ Алексѣевъ.

— Не видишь? — спросилъ Дмитрій Борисычъ.

— Вижу, — сказалъ Алексѣевъ.

Вся запальчивость и ретивость Желвакова разбились объ это патриар- хальное равнодушіе.

— Ты бы хотѣть тово, что ли, — произнесъ онъ немного сконфуженный и отворачиваясь отъ Алексѣева, чтобъ скрыть свое смущеніе.

И въ самомъ дѣлѣ, чего тутъ „тово“, когда ужъ „грязь такъ грязь и есть“ и „все отъ Бога“!

— Вотъ кабы мы этому дѣлу причинны были, — глубокомысленно присо- вокупилъ Алексѣевъ.

— Ишь его...

„Принесла нелегкая“, хотѣлъ-было сказать Дмитрій Борисычъ, но за- труднился, потому что и въ мысляхъ не осмѣливался нанести какое-нибудь оскорбленіе начальству.

Но все это еще не бѣда. Ну, побранили его высокородіе — не повѣсили же въ самомъ дѣлѣ! Даже вы не сказали, а продолжали по прежнему гово- рить ты и братец. Дѣло въ томъ, что въ этотъ самый день случилось Ми- трію Борисычу быть именинникомъ, и онъ вознамѣрился сотворить для доро- гого гостя балъ на славу. Какимъ образомъ пригласить его высокородіе по- слѣ такого происшествія? Ну, если да они скажутъ, что „я, дескать, съ та- кими канальями хлѣба бѣсть не хочу!“ — а этому вѣдь бывали примѣры. Од- нако, Дмитрій Борисычъ приободрился, и на обѣдѣ у головы, втянувъ въ себя все количество воздуха, какое могли вмѣщать его легкія, проговорилъ при- глашеніе не только смѣлымъ, но даже излишне звучнымъ голосомъ. И его

23

высокородіе ничего: приняли и даже ласково посмотрѣли на Дмитрія Бо-
рицыча.

— Да, господинъ Желваковъ, — сказали его высокородіе: — мы прі-
ѣдемъ, господинъ Желваковъ! хорошо, господинъ Желваковъ!

По этой-то самой причинъ и пріѣзжалъ Дмитрій Борисычъ нѣсколько разъ въ домъ купчихи Облепихиной узнать, какъ почивалъ генералъ и въ ка- комъ они находятся расположеніи духа: въ веселомъ, прискорбномъ или такъ- себѣ.

Между тѣмъ, въ домѣ купчихи Облепихиной проходила сцена довольно мрачного свойства. Его высокородіе изволилъ проснуться и чувствовалъ себя мучительно. На обѣдѣ у головы подали такое какое-то странное кушанье, что его высокородіе ощущалъ нестерпимую изжогу, отъ которой долгое время от- плевывался безъ всякаго усилѣха.

— Чортъ ихъ знаетъ, чѣмъ они тамъ кормить! — бормоталъ Алексей Дмитричъ: — масло, что ли, скверное — просто мочи нѣтъ!

И выпилъ стаканъ воды.

— Экой народъ безобразный! зоветъ ѣсть, словно не знаетъ, кого зоветъ! Рыба да рыба — обрадовался, что рѣка близко! Ёлъ, кажется, пропасть, а въ животѣ бурчитъ, точно три дня не елъ! И изжога эта... Эй, Кшецынскій!

Вошелъ господинъ не столько малаго роста, сколько скрюченный пови-
новеніемъ и преданностью.

— Пріѣзжалъ городничій?

— Никакъ нѣтъ-съ.

— Анъ врете вы, пріѣзжалъ! — раздалось изъ передней.

— Я не видалъ, ей-Богу, не видалъ, ваше высокородіе! — бормоталъ скороговоркой Кшецынскій.

— Пріѣзжалъ ужъ разъ десять! — произнесъ камердинеръ Өедоръ, входя въ комнату съ стаканомъ чаю на подносѣ: — извѣстно, вы ничего не видите!

— Это правда, Кшецынскій, правда, что ты ничего не видишь! Не понимаю, братецъ, на что у тебя глаза! Еслибъ мнѣ не была извѣстна твоя преданность... еслибъ я своими руками не вытащилъ тебя изъ грязи — ты понимаешь: „изъ грязи“?... право, я не знаю... Что жъ, спрашивалъ что-нибудь городничій?

— Спрашивалъ, что, дескать, генералъ дѣлаютъ?

— Ну, а ты что?

— Спятъ, молъ; извѣстно, молъ, что имъ дѣлатъ, какъ не спать! ночью
ѣдемъ — въ каретѣ спимъ, днемъ стоимъ — на квартерѣ спимъ.

— Ты такъ и сказалъ?

— Сказалъ... отчего не сказалъ!

— Ска-атина!

На губахъ Кшецынскаго появилась блѣдная улыбка. Очевидно, что между нимъ и Өедоромъ существовало соперничество такого же рода, какое можетъ существовать между хитрою, но забавною Амишкой и неуклюжимъ, но вѣрнымъ Полканомъ. Өедоръ всегда бралъ верхъ; онъ, нимало не стѣсняясь, оказывалъ полное презрѣніе къ самымъ законнымъ и неприхотливымъ требованіямъ несчастнаго выходца. Платье и сапоги его оставались нечищенными, а на мѣсто

24

чая подавалась ему какая-то странная смѣсь, болѣе похожая на брагу, нежели на чай. За объдомъ Кшецынскій не осмѣливался оставить на своей тарелкѣ ножъ и вилку, потому что Өедоръ, безъ церемоніи, складывалъ ихъ тутъ же къ нему на скатерть. Кшецынскій при этомъ зеленѣлъ и вздрагивалъ, и во рту у него дѣлалось скверно; но все это происходило лишь на одно мгновеніе, и онъ снова потуплялъ глаза въ тарелку. Когда ему подавали кушанье (а подавали ему всегда послѣднему), Өедоръ никогда не забывалъ толкнуть его въ плечо, если Кшецынскій, по его мнѣнію, недостаточно проворно бралъ кушанье. Больше одного куска ему брать не дозволялось. Вообще, присутствіе Кшецынскаго за барскимъ столомъ составляло для Өедора предметъ постоянныхъ и мучительныхъ-йшихъ размышленій.

— И что это за баринъ такой, — говаривалъ онъ обыкновенно, въ такихъ случаяхъ, объ Алексѣй Дмитричѣ: — просто шавку паршивую съ улицы поднялъ, и ту за столъ посадилъ!

Но на этотъ счетъ Алексей Дмитричъ оставался непреклоннымъ. Кшесьнскій продолжалъ объдать за столомъ его высокородія, и — мало того! — каждый разъ, вставая изъ-за стола, проходилъ мимо своего врага съ улыбкою, столъ непримѣтною, что понимать и оцѣнить всю ея ядовитость могъ только Өедоръ. Но возвратимся къ разсказу.

Въ передней послышалось шаркапье.

— Да вотъ и онъ! — сказалъ Өедоръ и, обращаясь къ Дмитрию Борисычу, прибавилъ: — а вотъ меня изъ-за васъ, сударь, обругали тутъ! Зачѣмъ только васъ носить сюда!

— А! это ты, господинъ Желваковъ! милости просимъ. господинъ Желваковъ! прошу садиться. господинъ Желваковъ! — молвилъ его высокородіе, кротко улыбаясь.

— Осмѣлось просить ваше высокородіе...

— Помню, господинъ Желваковъ! будемъ, будемъ, господинъ Желваковъ! Кшецынскій! и ты, братецъ, можешь съ нами! Смотри же, не ударъ лицомъ въ грязь: я люблю, чтобъ у меня веселились... Ну, что новенькаго въ городѣ? Какъ поживаютъ пожарныя лошадки?

Желваковъ подлѣдѣлъ.

— Ну, да ты не тово! я это такъ! А дать господину Желвакову чаю!

Өедоръ явился съ стаканомъ, который не столько подалъ, сколько сунулъ въ руки Дмитрию Борисычу.

— Да ты попробуй прежде, есть ли сахаръ, — сказалъ его высокородіе: — а то намеднись, въ Оковѣ, стряпчій у меня цѣлыхъ два стакана безъ сахару вышилъ... послѣ ужъ Кшецынскій мнѣ это разсказалъ... Такой, право, чудакъ!.. А благонравный! Я, знаешь, не люблю этихъ вотъ, что звѣзды-то съ неба хватаютъ; у меня главное, чтобъ былъ человѣкъ благонравенъ и преданъ... Да ты, братецъ, не торопись, однакожъ, а не то вѣдь языкъ обожжешь!

— Помилуйте, ваше высокородіе, мы завсегда съ полнымъ нашимъ удовольствіемъ...

Между тѣмъ, для Дмитрия Борисыча питье чая составляло действительную пытку. Во-первыхъ, онъ пилъ его стоя; во-вторыхъ, чай действительно оказывался самый горячій, а продлить эту операцию значило бы сне-

25

вѣжничать передъ его высокородіемъ, потому что если ихъ высокородіе и припускаютъ, такъ сказать, къ своей высокой особѣ, то это еще не значить, чтобъ позволительно было утомлять ихъ зрѣніе исполненіемъ обязанностей, до дѣлъ службы не относящихся.

— Да ты, братецъ, садись.

— Помилуйте, ваше высокородіе...

— Садись, братецъ.

— Не въ такихъ чинахъ, ваше высокородіе...

— Ну, какъ хочешь.

— Исправникъ Маремьянкинъ! — провозглашаетъ Федоръ.

— Такъ я буду въ надеждѣ-съ, ваше высокородіе! — говоритъ Дмитрий Борисычъ, въ послѣдній разъ обжигая губы и удаляясь съ стаканомъ въ пе-реднюю.

— А! Живоглотъ! — говоритъ Алексейѣ Дмитричъ: — добро пожаловать! Молодецъ, братъ, молодецъ! Ни соринки въ судѣ нѣтъ! Молодецъ, господинъ Живоглотъ!

Исправникъ Маремьянкинъ—мужчина вершковъ пятнадцати. Живогло-томъ онъ прозванъ по той причинѣ, что, будучи еще въ дѣствѣ и обуревае-мый голодомъ, котораго требованіямъ не всегда могъ удовлетворить его роди-тель, находившійся при земскомъ судѣ сторожемъ, нерѣдко блуждалъ по бе-регу рѣки и вылавливалъ въ ней мелкую рыбешку, которую и проглатывалъ живьемъ, твердо надѣясь на помощь Божію и на чрезвычайную крѣпость сво-его желудка, въ которомъ, по собственному его сознанію, камни жерновые всѣкій злакъ въ одинъ моментъ перемалывали. Замѣчательнѣйшею странностью въ его лицѣ было то, что ноздри его представлялись безстрашному зрителю какъ бы вывороченными наизнанку, вслѣдствіе чего мѣстные чиновники, кромѣ прозвища Живоглотъ, называли его еще Пугачевымъ и „рваными нозд-рями“.

— Имѣю честь, — рапортуетъ Живоглотъ.

— Откуда?

— Изъ уѣзда-съ. Приключилось умертвіе-съ. Нашли туловище, а го-лову отыскать не могли-съ.

— Какъ же, братъ, это такъ?

— Съ ногъ сбились искамши, ваше высокородіе.

— Какъ же это? надо, братъ, надо отыскать голову... Голова, братецъ, это при слѣдствіи главное... Ну, самъ ты согласись: не будь, напримѣръ, у насъ съ тобой головы, что жъ бы это такое вышло! Надо, надо голову отыскать!

— Будемъ стараться, ваше высокородіе.

— То-то, любезный! ты пойми, ты вникни въ мои усилія... какъ я, могу сказать, денно и нощно...

— Это справедливо, ваше высокородіе.

— Ну, то-то же! Впрочемъ, ты у меня молодецъ! Ты знаешь, что вотъ я завтра отъ васъ выйду, и мнѣ все эта голова показываться будетъ... такъ ты меня успокой!

— Помилуйте, ваше высокородіе, будьте безъ сумлѣнія-съ...

— Убійство, конечно, вещь обыкновенная; это, можно сказать, каждый

26

день случиться может... а голова! Нѣтъ, ты пойми меня, ты вникни въ мои
усилія! Голова, братецъ, это, такъ сказать, центръ, сѣдалище...

— Найдемъ-съ, — отвѣчалъ Живоглотъ съ нѣкоторымъ ожесточеніемъ,
какъ бы думаю про себя: „чтобъ тебя прорвало! экъ привязался, проклятый!“

— Впрочемъ, по уѣзду благополучно?

— Благополучно, ваше высокородіе! — реветъ Живоглотъ, разъ навсегда
закаявшись докладывать его высокородію о чемъ бы то ни было неблагопо-
лучномъ.

— Воровства нѣтъ?

— Никакъ нѣтъ-съ.

— Убійствъ нѣтъ?

— Никакъ нѣтъ-съ.

— То-есть, кромѣ этой головы... Эта, братецъ, голова, я тебя скажу...
голова эта весь сегодняшній день мнѣ испортила... я, братецъ, Титъ; я, бра-
тецъ, люблю, чтобъ у меня тово...

Живоглотъ потупился. Въ эту минуту онъ готовъ былъ отрѣзать себѣ
языкъ за то, что онъ сболтнулъ сдуру этакую скверную штуку.

И хоть бы доподлинно эта голова была, думалъ онъ, тысячный разъ
проклиная себя, а то вѣдь и происшествія-то никакого не было! Такъ, сдуру
ляннулъ, чтобъ похвастаться передъ начальствомъ дѣятельностью!

— Ты думаешь, мнѣ это пріятно! — продолжалъ, между тѣмъ, его высоко-
родіе: — начальству, братецъ, тогда только весело, когда всѣ довольны, когда
все смотрить на тебя съ довѣрчивостью, можно сказать, съ упованием...

Молчаніе.

— Нѣтъ, ты поѣзжай... ты поѣзжай! Я не могу! Я спокоенъ не буду,
пока ты въ городѣ.

— Помѣщикъ Перегоренскій! — докладываетъ Ўедоръ.

Входить Перегоренскій, господинъ лѣтъ шестидесяти, но еще бодрый и
свѣжій. Видно, однакоже, что, для подкрѣпленія угасающихъ силъ, онъ не-
рѣдко прибѣгаетъ къ напитку, вслѣдствіе чего и носъ его пріобрѣлъ всѣ воз-
можные оттѣнки фіолетового цвѣта. На немъ порыжѣлый фракъ съ узелькими
фалдочками и нанковыя панталонцы безъ штрипокъ. При появліи его, Алек-
сѣй Дмитричъ прячетъ обѣ руки къ самымъ ягодицамъ, изъ опасенія, чтобъ
господину Перегоренскому не вздалось протянуть ему руку.

Перегоренскій. Защиты! о защитѣ взываю я къ вашему высокородію!
Защиты невиннымъ, защиты угнетеннымъ!

Алексей Дмитрич. Что же такое-съ?

Перегоренскій. Вы извините меня, ваше высокородіе! я въ себя! Но
я върноподданный, ваше высокородіе, я христіанинъ, ваше высокородіе! я...
человѣкъ!

Алексей Дмитрич. Позвольте, однакожъ, что же такое случилось?
И къ чему тутъ „върноподданный“? Мы всѣ здѣсь върноподданные-съ.

Перегоренскій. Не доносъ... нѣтъ, роль доносчикадалека отъ меня!
Не съ доносомъ дерзнулъ я предать предъ лицо вашего высокородія! Чувство
состраданія, чувство любви къ ближнему одно подвигло меня обратиться къ
вамъ: добродѣтельный царедворецъ, спаси, спаси погибающую вдову!

27

Алексей Дмитрич. Но позвольте... мнѣ сказали, что вы здѣшній
помѣщикъ... зачѣмъ же тутъ вдова?.. я не понимаю.

Перегоренский (вздыхая). Да-съ, я здѣшній помѣщикъ, это правда;
я имѣю, я имѣю несчастіе называться здѣшнімъ помѣщикомъ... У меня семь
душъ... безъ земли-съ, и только онѣ, однѣ онѣ поддерживаютъ мое бренное
существованіе!.. Я былъ угнетенъ, ваше высокородіе! Я былъ на службѣ — и
выгнанъ! Я служилъ честно — и вотъ предстою нищъ и убогъ! Я имѣлъ чув-
ствительное сердце и сохранилъ его до сихъ поръ! За что же терпѣлъ я? За
что всѣ гоненія судьбы на меня? Не за то ли, что любилъ правду выше всего!
Не за то ли, что, можно сказать, ненавидѣлъ ложь, и истину царямъ съ
улыбкой говорилъ! Защиты! О защитѣ взываю къ тебе, покровитель тони-
мыхъ и угнетенныхъ!

Алексей Дмитрич. Да помилуйте, что же я могу сдѣлать?.. Объяс-
нитесь, пожалуйста!

Перегоренский. Повторяю вашему высокородію: не доносъ, котораго
самое названіе презрительно для моего сердца, намѣренъ я предъявить вамъ,
государь мой! — нѣ тъ. Слова мои будутъ простымъ извѣщеніемъ, которое, по
смыслу закона, обязательно для всякаго вѣрноподданнаго...

Алексей Дмитрич. Но въ чемъ же дѣло? Позвольте... я занятъ;
мнѣ надобноѣ хать...

Перегоренский. Коварный Живоглотъ...

Алексей Дмитрич (строго). Кто же этотъ Живоглотъ? Я не понимаю васть; вы, кажется, позволяете себѣ шутить, милостивый государь мой!

Перегоренский (не слушая его). Коварный Живоглотъ, воспользовавшись темнотою ночи, съ толпою гнусныхъ наемниковъ окружилъ домъ торгующаго въ селѣ Чернораменьѣ, по свидѣтельству третьяго рода, мѣщанина Скурихина, и алчнымъ голосомъ требовалъ допустить его къ обыску, подъ предлогомъ, якобы Скурихинъ производитъ торговлю мышьякомъ. При чемъ обозвалъ Скурихина непотребными словами; за оставленіе же сего дѣла въ тайнѣ взялъ съ него пятьдесятъ рублей и удалился съ наемниками вспять. Это первый пунктъ.

Алексей Дмитрич. Но гдѣ же тутъ вдова?

Перегоренский. Оный Живоглотъ, описывая, по указу губернскаго прав-
ленія, имѣніе купца Гламидова, утанлѣ нѣкія драгоцѣнныя вещи, произнося
при этомъ: „вещи сіи пригодятся ребятишкамъ на молочишко“ . При семъ
равномѣрно не преминулъ обозвать Гламидова непотребно... (Пристало
смотритъ на Алексія Дмитрича, который, въ смущеніи, нюхаетъ та-
бакъ.) Сей же Живоглотъ, прида въ домъ къ отставному коллажескому ре-
гистратору Рыбушкину, въ то время, когда у того были гости, усиленно тре-
бовалъ, для своего употребленія, стаканъ водки, и, получивъ въ томъ отказъ,
разогналъ гостей и хозяевъ, произнося при этомъ: аллемаширъ!

Перегоренский. Но симъ не исполнилась мѣра безчинствъ Живогло-
товыхъ. Въ промиломъ мѣсяцѣ, прибывъ на ярмонку въ село Березино, что
на Новомъ, сей лютый звѣрь, аки левъ рыкалъ и преисполнившись вина и
ярости, избилъ безпричинно всѣхъ торгующихъ, и дотолѣ не положилъ со-

28

крушительной десницы своей, доколѣ не приобрѣлъ по полтинѣ съ каждаго воза...
(Торжественно.) На всѣ таковыя противозаконныя дѣйствія исправника Ма-
ремьянкина, въ просторѣ чіи Живоглотомъ именуемаго, и лютостію своюю тако-
вое прозвище вพลѣ заслужившаго, имѣются надлежащіе свидѣтели, которыхъ
я, впрочемъ, къ свидѣтельству подъ присягой допустить сомнѣваюсь.

Алексей Дмитричъ. Позвольте, однакоъ, я все-таки не могу понять,
гдѣ тутъ вдова и въ какой мѣрѣ описываемыя вами происшествія, или, какъ
вы называете ихъ, безчинства, касаются вашего лица, и почему вы... нѣтъ,
воля ваша, я этого просто понять не въ состояніи!

Перегоренскій. Ваше высокородіе! Во мнѣ, въ моемъ лицѣ, видите
вы естественное убѣжище общественной совѣсти, Живоглотомъ попранной,
Живоглотомъ поруганной. Смѣни Живоглота, добродѣтельный царедворецъ!
Смѣни! вопіютъ къ тебѣ тысячи жертвъ его звѣрообразной лютости.

Алексей Дмитричъ. Но какъ же это... я, право, затрудняюсь... Сви-
дѣ телей вотъ вы не допускаете... истовъ тоже на-лицо не оказывается.

Перегоренскій (смѣется горько и потомъ вздыхаетъ). Итакъ, нѣтъ
правды на землѣ! Великій Господи! здѣсь предстоитъ рабъ лукавый и лѣнивый
(указывая на Алексія Дмитрича), который меня же обзываетъ ябедникомъ
и кляузникомъ...

Алексей Дмитричъ (тревожно). Позвольте, однако, я не называлъ
васъ ни ябедникомъ, ни кляузникомъ!

Перегоренскій. Ябедникомъ и кляузникомъ за то единственно, что я
принялъ на себя защиту невинности! *(Къ Алексію Дмитричу.)* Государь мой!
Необходимость, одна горестная необходимость вынуждаетъ меня сказать вамъ,
что я не премину, при первой же возможности, обратиться съ покорнѣйшего
просьбой къ господину министру, умолять на колѣняхъ его высокопревосходи-
тельство...(Запальчиво.) Ты узнаешь, да, ты узнаешь, коварный царедворецъ,
что значитъ презирать совѣты добродѣтели! Всомянутся тебѣ и рябчики, и
рыба, посылаемые Живоглотомъ, яко дань твоей плотоядности! *(Уходитъ.)*

Алексей Дмитричъ (минутъ съ пять стоить въ нѣкоторомъ оту-
пьніи, come una statua; просыпаясь). Чортъ знаетъ что такое... Эй, Федоръ!
одѣваться!

Между тѣмъ, домъ Кельвакова давно уже горитъ въ многочисленныхъ
огняхъ, и у воротъ поставлены даже плошки, что привлекаетъ большую толпу
народа, который, несмотря ни на дождь, ни на грязь, охотно собирается по-
глазѣть, какъ веселятся уѣздные аристократы. Гости уже собрались. Оркестр,
состоящій изъ двухъ флейтъ и одного контрабаса, сыгрывается въ лакейской,
навода нестерпимое уныніе на сердца черноборцевъ извлекаемыми изъ флейтъ
жалобными звуками. Сальныя свѣчи въ изобилие горятъ во всѣхъ комнатахъ;
однакожъ, въ одной изъ нихъ, предназначенной, повидимому, для резиденціи
почетнаго гостя, на раскрытомъ ломберномъ столѣ, горятъ даже двѣ стеари-
новыя свѣчи, которые Дмитрий Борисычъ, изъ экономіи, тушитъ, и потомъ,
послышавъ на улицѣ движеніе, вновь зажигаетъ. Дѣвицы, взявшись подъ руку,
вереницей ходятъ по залѣ, предназначенной для танцованія. Увивающійся

29

около нихъ протоколистъ дворянской опеки, должно быть, говорить ужасно смѣшныя вещи, потому что дѣвицы безпрестанно закрываютъ свои личики платками. Въ тревожномъ ожиданіи проходить два часа, въ продолженіе которыхъ всѣ бездѣйствуютъ. Нѣкоторыя дамы начинаютъ даже выказывать знаки нетерпѣнія. Въ особенности отличается жена окружного начальника, курящая папиросы и составляющая въ уѣздѣ постоянную оппозицію.

— Да помилуйте, Дмитрий Борисычъ! — говоритъ она громко: — долго ли же намъ дожидаться? Вѣдь намъ-то онъ даже почти не начальникъ!

— Ужъ сдѣлайте ваше одолженіе, Степанида Карповна! повремените крошечку-съ; Михайло Трофимычъ! уговорите Степаниду Карповну! — умоляетъ Дмитрий Борисычъ.

— Stéphanie, mon ange! — говоритъ Михайло Трофимычъ: — il faut donc faire quelque chose pour ces gens.

— Однакожъ, Michel! — отвѣчаетъ Степанида Карповна.

Въ это время, жена уѣзднаго судьи, не выражавшая доселѣ никакихъ знаковъ неудовольствія, считаетъ возможнымъ, въ знакъ сочувствія къ Степанидѣ Карповнѣ, пустить въ ходъ горькую улыбку, давно созрѣвшую въ ея сердцѣ. Но Дмитрий Борисычъ ловить эту улыбку, такъ сказать, на-лету.

— Ну, вы-то что? — говоритъ онъ судейшѣ: — ну, Степанида Карповна... это точно! а вы-то что?

И, махнувъ рукой, бѣжить дальше.

Однакоже, Дмитрий Борисычъ далеко не спокоенъ. Два обстоятельства гложутъ его сердце. Во-первыхъ, извѣстно ему, что у его высокородія, въ настоящее время, пропекается Перегоренскій. „Опакостить онъ, опакостить насъ всѣхъ, бестія!“ думаетъ Дмитрий Борисычъ... Во-вторыхъ, представляется весьма важный вопросъ: будетъ ли его высокородіе играть въ карты, и если не будетъ, то какимъ образомъ занять ихнюю особу? Партію для его высокородія онъ ужъ составилъ, и партію приличную. Михайло Трофимычъ Сюртуковъ, окружной начальникъ, молодой человѣкъ, образованный и съ направленіемъ: ассессоръ палаты, Кшепшицюльскій, тоже образованный и съ направленіемъ, и наконецъ той же палаты чиновникъ особыхъ порученій. Пникишецюльскій, не столько образованный, сколько съ направленіемъ. Всѣ они согласны играть во что угодно и по скольку угодно.

— Господи! кабы не было хозяйственныхъ управленій, — говоритъ про себя Дмитрий Борисычъ: — пропала бы моя головушка!

И второпяхъ, съ размаху останавливается передъ уѣзднымъ судьей, скромно сидящимъ въ углу, и, задумавшись, разсуждаетъ во всеуслышаніе:

— Что, еслиъ все этакіе-то были! Вонъ онъ какой убогой! нищему даже подать нечего!

— Нѣтъ! куда намъ! — говоритъ. махая руками, судья, который отъ ста- рости не дослышитъ, и думаетъ, что Дмитрий Борисычъ приглашаетъ его со- ставить партію для высокоименитаго гостя.

Но вотъ вламывается въ дверь Алексѣевъ и изо всей мочи провозгла- шаетъ: „Левизоръ! левизоръ бѣдеть!“ Дмитрий Борисычъ дрожащими руками зажигаетъ стеариновыя свѣчи, наскоро говоритъ музыкантамъ: „не осрамите, батюшки!“ и стремглавъ убѣгаетъ на крыльцо.

30

Его высокородіе входитъ при звукахъ музыки, громко играющей тушь. Его высокородіе смотритъ милостиво и останавливается въ залѣ. Дмитрій Борисычъ, скользящій около гостя бокомъ, простираетъ руку въ ту сторону, гдѣ приготовлена обитель для его высокородія, и торопливо произноситъ:

— Сюда пожалуйте, сюда, ваше высокородіе!

— Зачѣмъ же? мнѣ и здѣсь хорошо! — говоритъ его высокородіе, окидывая дамъ орлиннымъ взоромъ: — а впрочемъ, дѣлай со мною что хочешь! Извините меня, mesdames, я здѣсь невольникъ.

И, шаркнувши ножкой, мелкими шагами удаляется въ обитель, въ двухяхъ которой встрѣчаетъ его сама городничиха, простая старуха, съ платкомъ на головѣ.

— Пожалуйте, ваше превосходительство, пожалуйте, не побрезгуйте! — говорить она, низко кланяясь.

— Извините, сударыня! я еще только „высокородіе“! — отвѣчаетъ Алексейѣ Дмитричѣ, и скромно потупляетъ глаза.

Его высокородіе садится на приготовленномъ диванѣ; городничиха въ ту же минуту скрывается; именитѣйшіе мужи города стоять по стѣнѣ и безмолвствуютъ. Его высокородію, очевидно, неловко.

— Прикажете начинать музыкѣ? — спрашиваетъ Дмитрій Борисычѣ.

— Какъ же, какъ же! — отвѣчаетъ его высокородіе.

Музыка играетъ; до слуха его высокородія достигаетъ только трескъ контрабаса.

— Да ты тутъ и музыку завелъ! — замѣчаетъ его высокородіе: — это похвально, господинъ Желваковъ! это ты хорошо дѣлаешь, что соединяешь общество! Я это люблю... чтобъ у меня веселились...

— Всѣ силы-мѣры, ваше высокородіе... то-есть, сколько станетъ силы-возможности, — отвѣчаетъ Дмитрій Борисычѣ.

Молчаніе.

— А вы, господа, развѣ не танцуете? — спрашиваетъ Алексейѣ Дмитричѣ, поводя глазами по стѣнѣ.

Именитые чины, принимая эти слова въ смыслѣ приглашенія выйти изъ комнаты, гурьбой направляются въ залу. Его высокородіе нѣ сколько озадаченъ.

— Что же это они? — говоритъ онъ, хмуря брови: — развѣ мое общество... кажется, я тово...

Дмитрій Борисычъ, въ совершенномъ отчаянии, спѣшить догнать бѣглецовъ!

— Ну, куда же вы, ради Христа? куда вы? — говоритъ онъ умоляющимъ голосомъ: — Михайло Трофимычъ! Мечиславъ Станиславичъ! Станиславъ Мечиславичъ! хоть вы! хоть вы! вѣдь это скандалъ-съ! это, можно сказать, неприличіе!

Но имениты лица упорствуютъ. Дмитрій Борисычъ вновь прибѣгаетъ въ обитель.

— Ваше высокородіе! не соблаговолите ли въ карточки!

Алексейѣ Дмитричѣ затрудненъ.

— Я... да... я тово... но, право, я не могу придумать, съ кѣмъ же ты меня... — говоритъ онъ.

31

— На этотъ счетъ будьте покойны, ваше высокородіе! партія — самая
благородная: все губернскіе-съ...

— Ну да... если партія приличная... отчего же...

Одинъ изъ партнеровъ, Михаилъ Трофимычъ, поспѣшно распечатываетъ
карты, и весьма развязно подлетаетъ къ его высокородію.

— Votre excellence! — говорить онъ, подавая карточку.

— Mais... vous parlez français? — замѣчаетъ его высокородіе съ пріят-
нымъ изумленіемъ.

— Они обучались въ университетѣ, — вступается Дмитрій Борисычъ: —
ихняя супруга — первая дама въ городѣ-сѣ.

— А! очень пріятно! J'espère que vous me ferez l'honneur... очень, очень
пріятно!

Между тѣмъ, танцы въ залѣ происходятъ обыкновеннымъ порядкомъ.
Протоколистъ дворянской опеки превосходить самого себя: онъ танцуетъ и
прямо, и поперекъ, потому что дамъ вдвое болѣе, нежели кавалеровъ, и всякой
хочется танцевать. Слѣдовательно, кавалеры обязаны одну и ту же фигуру
кадрили поперемѣнно отплясывать съ двумя разными дамами.

— Фу, упарился! — говорить протоколистъ, обтирая платкомъ катящіяся
по лбу струи пота: — Дмитрій Борисычъ! хоть бы вы водочкой танцоровъ-то
попотчивали! вѣдь это просто смерть-съ! Этакото труда и каторжники не
претерпѣваютъ!

— И ни-ни! — отвѣчаетъ Дмитрій Борисычъ, махая руками: — что ты!
что ты! ты, пожалуй, опять по намеднишнему налижешься! Вотъ уѣдетъ его
высокородіе — тогда хоть графинъ выпей... Эй, музыканты!

Музыка трогается, но танцоровъ урезонить нелегко. Они становятся по-
среди залы въ каре, устраиваютъ между собой совѣтъ и рѣшаютъ не танцевать,
покуда не будетъ выполнено справедливое требованіе протоколиста.

— Что жъ это за срамъ такой! хоть бы прохладительное какое-нибудь
подали! — говорить протоколистъ.

— Не танцуй, братцы, да и баста! — подсказываетъ мужъ совѣта Петѣка
Трясучкинъ.

— Не хотимъ танцевать! — раздается общий отголосокъ.

Происходитъ смятеніе. Городничиха поспѣшаетъ сообщить своему мужу,
что приказные бунтуются, требуютъ водки; а водки, дескать, дать невозможно,
потому что вотъ еще намеднись, у исправника, столоначальникъ Подгоняйчи-
ковъ до того натенькался, что даже вообразилъ, что домой спать пришелъ, и
сталъ при всѣхъ раздѣваться.

Дмитрій Борисычъ выбѣгаетъ увѣщевать.

— Бога вы не боитесь, свиньи вы этакія! — говорить онъ: — знаете сами,
какая у насъ тенерича особа! Нешто жалко мнѣ водки-то, пойми ты это!..
Эй, музыканты!

— Да нѣтъ; танцевать совсемѣмъ невозможно... намъ что водка-съ! а со-
сѣмъ намъ танцевать невозможно-съ!

— Да почему же невозможно?

— Да такъ-съ... очень ужъ трудъ великъ-съ...

— Господи! Иванъ Перфильичъ! и ты-то! голубчикъ! ну, ты умница!

32

Прохладись же ты хоть разъ какъ слѣдуетъ образованному человѣку! Ну, жарко тебѣ—выпей воды, или выдь, что ли, на улицу... а то водки! Я вѣдь не стою за нее, Иванъ Перфильевичъ! Мнѣ что водка! Христосъ съ ней! Я вамъ всемъ завтра угромъ по два стаканчика поднесу... ей-Богу! да хоть теперь-то ты воздержись... а! ну, была не была! Эй, музыканты!

На этотъ разъ убѣжденія подѣствовали, и кадриль кой-какъ составилась. Изъ-за дверей коридора, примыкавшаго къ залѣ, выглядывали лица горничныхъ и другихъ зрителей лакейскаго званія, впереди которыхъ, въ самой уже залѣ, стоялъ камердинеръ его высокородія. Онъ держалъ себя, какъ и слѣдуетъ камердинеру знатной особы, весьма серьезно, съ прочими лакеями не связывался, и, заложивъ руки назадъ, производилъ глубокомысленныя наблюденія надъ танцующимъ уѣздомъ.

— Ну, а что, Оедя, вѣдь и мы веселиться умѣемъ? — спрашивалъ Дмитрій Борисычъ, изрѣдка забѣгая къ нему.

— Веселиться — отчего не веселиться! — отвѣчалъ Оедоръ.

— Ну, а какъ, Оедя, противъ вашихъ-то баловъ; нашъ поди никуда, чай, не годится?

— Да, противъ нашихъ... разумѣется... а впрочемъ, мнѣ вашъ больше нравится... проще!

— Ты, Оедя, добрый! Приходи ужо, я тебѣ полтинничекъ пожертвую... а чай пилъ?

— Пиль-съ, благодаримъ покорно.

— Ты, братецъ, требуй... знаешь, безъ церемоній... распорядись самъ, коли чего захочется... леденчиковъ тамъ, икорки, балычку... тебѣ, братецъ, отказу не будетъ...

Въ началѣ нятой фигуры, въ гостиной послышался шумъ, вскорѣ затѣмъ смѣнившийся шушуканьемъ. Въ дверяхъ залы показался самъ его высокородіе. Приближался страшный моментъ, моментъ, въ который слѣдовало дѣлать соло нятой фигуры. Протоколистъ, завидѣвъ его высокородіе, рѣшительно отказался выступать впередъ и хотѣлъ оставить на жертву свою даму. Произошло нѣчто въ родѣ борьбы, причинившей между танцующими замѣшательство. Дмитрій Борисычъ бросился въ самый пылъ сраженія.

— Ну, полно же, братецъ, иди! — увѣщевалъ онъ заартачившагося протоколиста: — вѣдь его высокородіе смотритъ...

Но протоколистъ ни съ мѣста: и не говорить ни слова, и впередъ не идетъ, словно ноги у него приросли къ полу.

— Обробѣлъ, ваше высокородіе! — восклицаетъ Желваковъ, перебѣгая къ Алексѣю Дмитричу: — они у насъ непривычны-съ... всего пугаются.

— Отчего же? — говоритъ Алексѣй Дмитричъ: — я, кажется, не страшень! Нехорошо, молодой человѣкъ! Я люблю, чтобъ у меня веселились... да!

И удалется въ обитель, чтобъ не мѣшать общему веселью.

— А у меня сегодня былъ случай, — говоритъ Алексѣй Дмитричъ, обращаясь къ Михайлѣ Трофимычу, который, какъ образованный человѣкъ, слѣдить шагъ за шагомъ за его высокородіемъ: — приходитъ ко мнѣ Маремьянкинѣ и докладываетъ, что въ уѣздѣ отыскано туловище... и какъ странно! просто, одно туловище безъ головы! Imaginez-vous cela!

33

— Сс! — произносить Дмитрий Борисычъ, покачивая головой.

— Но вотъ что въ особенности меня поразило, — продолжаетъ его высокородіе: — это то, что эту голову нигдѣ не могутъ найти! даже Маремьянкинъ! Vous savez, c'est un coquin pour ces choses-là!

— Сс! — произносить опять Желваковъ.

— Но я, однако, принялъ свои мѣръ! Я сказалъ Маремьянкину, что знать ничего не хочу, чтобъ была отыскана голова! Это меня очень-очень огорчило! Ça m'a bouleversé! Я, знаете, тружусь, забочусь... и вдругъ такая непрятливость! Головы найти не могутъ! Да вѣдь гдѣ же нибудь она спрятана, эта голова! Признаюсь, я начинаю колебаться въ мнѣніи о Маремьянкинѣ; я думалъ, что онъ усердный — и что жъ!...

Бьетъ одиннадцать часовъ; его высокородіе берется за шляпу. Дмитрий Борисычъ въ отчаяньи.

— Ваше высокородіе! осчастливьте! не откажите перекусить! — умоляетъ онъ, въ порывѣ преданности почти осмѣливаясь прикасаться къ рукѣ его высокородія.

Алексей Дмитричъ видимо тронутъ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, воля его непреклонна. „У него болить голова“, „онъ такъ много сегодня работалъ“, „завтра ему надо рано выѣхать“, и притомъ „этотъ Маремьянкинъ съ своею головою“...

— Спасибо, господинъ Желваковъ, спасибо! — говорить его высокородіе: — это ты хорошо дѣлаешь, что стараешься соединить общество! Я буду имѣть это въ виду, господинъ Желваковъ.

И удаляется медленнымъ шагомъ изъ обители.

Подсадивши, какъ слѣдуетъ, его высокородіе въ экипажъ, Дмитрий Борисычъ возвращается въ залъ и долго-долго жметъ обѣ руки Михайлѣ Трофимычу.

— Благодарю! — говорить онъ, растроганный до слезъ: — благодарю! еслибъ не вы... Эй, водки! — восклицаетъ онъ совершенно неожиданно.

Ночь. Въ домѣ купчихи Обленихиной замѣчается лишь тусклое освѣщеніе. Алексей Дмитричъ ужъ раздѣтъ, и Федоръ снимаетъ съ него сапоги.

— Ну, а помнишь ли, Федоръ, какъ мы въ Петербургѣ-то бѣдствовали? — спрашиваетъ Алексей Дмитричъ.

— Какъ не помнить? такое дѣло развѣ позабыть можно? — отвѣчаетъ Федоръ угрумо.

— Помнишь ли, какъ мы въ Мѣщанской, въ четвертомъ-то этажѣ горе мыкали?

Федоръ трясетъ головой.

— У кухмистера за шесть гривенъ обѣдѣ брали, и оба сыты бывали? — продолжаетъ Алексей Дмитричъ: — а ждалъ ли ты, гадалъ ли ты въ то время, чтобъ вотъ, напримѣръ, какъ тенерича... Стоитъ передъ тобою городничій — слушаю-съ; исправникъ къ тебе входитъ — слушаю-съ; судья рапортуетъ — слушаю-съ... Такъ вотъ, братъ, мы каковы!

— Это точно, что во снѣ не гадалъ.

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

3

34

— То-то же!

— Хорошо-то оно хорошо, — говорить Ёедоръ: — да одно вотъ, сударь, не ладно.

— А что такое?

— Да вотъ Кшецу-то эту (Кшецынскаго) выгнать бы со двора слѣдовало.

— Опять ты... тово...

— Да нечего „тово“, а продасть онъ васъ, сударь.

— Что ты вздоръ-то городишь! только смущаешь, дуракъ!

— Мнѣ зачѣмъ смущать! я не смущаю! Я вотъ только знаю, что Кшеца эта шестьсотъ-шестьдесятъ-шесть означаетъ... ну, и продасть онъ васъ...

## II.
### МОИ ЗНАКОМЦЫ.
#### Обманутый подпоручикъ.

Дѣло было весною, а въ тотъ годъ весна была ранняя. Уже въ началѣ марта полились съ горъ ручьи и прилетѣли грачи, чего и старожилы въ Кру-тогорской губерніи не запомнятъ. Время это самое веселое; видъ возрождаю-щейся природы благотворно дѣйствуетъ на самаго сонливаго человѣка; все принимаетъ какой-то необычный, праздничный оттѣнокъ, все одѣвается радуж-ными цвѣтами. Въ деревняхъ, на улицѣ проявляется грязь; ребятишки гурь-бами возятся по дорогѣ и вездѣ, гдѣ, подъ вліяніемъ лучей солнца, образо-валась вода; старики также выполняютъ изъ душныхъ избѣ и садятся на за-валинахъ погрѣться на солнышкѣ. Вообще, всѣ довольны, всѣ рады веснѣ и теплу, потому что въ зимнее время изба, наполненная какою-то прогорклою атмосферой, наводитъ уныніе даже на привыкшаго къ ней мужичка.

Однако, путешествовать въ это время, и особливо по экстренной надоб-ности — сущее наказаніе. Дорога уже испортилась; черная, исковерканная по-лоса ея безобразнымъ горбомъ выступаетъ изъ освѣшаго по сторонамъ снѣга; лошади безпрестанно проступаются, и потому вы волею-неволею должныѣ хать шагомъ; сверхъ того, мѣстами попадаются такъ-называемыя зажоры, которые могутъ заставить васъ простоять на мѣстѣ часовъ шесть и болѣе, покуда со-бьютъ окольный народъ, и съ помощью его ваша кибитка будетъ перевезена или, правильнѣе, перенесена на рукахъ по ту сторону колодца, образовавшагося по-среди дороги. Это штука самая скверная; тутъ припомнишь всѣхъ, кого слѣ-дуетъ, и всѣхъ мысленно по родственному обласкаешь. Не радуютъ сердца ни красоты природы, ни шумъ со всѣхъ сторонъ стремящихся водныхъ потоковъ; напротивъ того, въ душѣ поселяется какое-то тупое озлобленіе противъ всего этого: такъ бы, кажется, взялъ да и уѣхалъ, а уѣхать-то именно и нельзя.

Ночью въ такую поруѣ хать рѣшительно невозможно; поэтому и бываетъ, что отвѣдешь въ сутки версть съ сорокъ, да и славословишь остальное время имя Господне на станціи.

Подобную муку пришлось испытать и мнѣ. Промаявшись, покуда было свѣтло, въ безплодной борьбѣ со стихіями, я пріѣхалъ, наконецъ, на станцію, на которой предстояло мнѣ ночевать. Въ подобныхъ обстоятельствахъ, стан-

3*

36

ціонный домикъ, одиноко стояній немного поодаль дороги, за деревьями, составляетъ истинную благодать. Уѣхалъ, кажется, всего верстъ сорокъ или пятьдесятъ, а истомѣшь, отупѣшь и раскиснешь такъ, какъ будто собственными своими благородными ногами пробѣжалъ верстъ полтораста. Разумѣется, первое дѣло самоваръ, и затѣмъ уже является на столъ посильная, зачерствѣвшая отъ времени закуска, и прилаживается складная желѣзная кровать, безъ которой въ Кругогорской губерніи путешествовать такъ же невозможно, какъ невозможно быть станціонному дому безъ клоповъ и таракановъ.

На этотъ разъ, на станціи оказался какой-то проѣзжій, что меня и изумило, и огорчило. Огорчило потому, что мы, коренные кругогорцы, до такой степени привыкли къ нашему безмятежному захолустью, что появленіе проѣзжаго кажется намъ оскорбленіемъ и посягательствомъ на наше спокойствіе. Кромѣ того, есть еще тайная причина, объясняющая наше нерасположеніе къ проѣзжему народу, но эту причину я могу сообщить вамъ только подъ величайшимъ секретомъ: имѣются за нами кой-какія провинности, и потому мы до смерти не любимъ ревизоровъ и всякаго рода любопытныхъ людей, которые любять совать свой носъ въ наше маленькое хозяйство. Мы разсуждаемъ въ этомъ случаѣ такъ: губернія Кругогорская хоть куда; мы тоже люди хороніе и, къ тому же, приладились къ губерніи такъ, что она намъ словно жена; и климатъ, и все, то-есть, и то, и другое, такъ хорошо и прекрасно, и такъ все это славно, что вчужѣ даже мило смотрѣть на насъ; а намъ-то, пожалуй, и умирить не надо. Охота же какому-нибудь—прости Господи!—кобелю борзому нарушать это трогательное согласіе.

Проѣзжій оказывался нрава меланхолическаго. Онъ то-и-дѣло ходить по комнатѣ, напѣвая извѣстный романцъ: „Уймитесь, волненія страсти“. Но страсти, должно полагать, не унимались, потому что, когда дѣло доходило до „я пла-а-чу, я стрра-а-жду!“, то въ голосѣ его происходила какая-то удивительнѣйшая штука: словно и вѣтеръ воетъ, и въ то же время сапоги скрипятъ до истомы. Этой штуки мнѣ никогда впослѣдствіи не приходилось испытывать; но помню, что въ то время она навела на меня уныніе. Замѣчательно было также то обстоятельство, что слова „плачу“ и „стражду“ безотмѣнно сопровождались возгласомъ: „эй, Прошка, водки!“ — а какъ проѣзжій пѣлъ безпрестанно, то и водки, уповательно, вышло немалое количество.

Однакожъ, я долженъ сознаться, что этотъ возгласъ пролилъ успокоительный бальзамъ на мое кругогорское сердце; я тотчасъ же смекнулъ, что это нашегоъ поля ягода. Если и вамъ, милѣйшій мой читатель, придется быть въ такихъ же обстоятельствахъ, то знайте, что пьетъ человѣкъ водку—назчитъ не ревизоръ, а хорошій человѣкъ. По той причинѣ, что ревизоръ, какъ человѣкъ злующій, въ самомъ себѣ порохъ и водку содержитъ.

— Милостивый государь! милостивый государь... мой! — раздалось за нерегородкой.

Возваніе, очевидно, относилось ко мнѣ.

— Что прикажете?

— Не соблаговолите ли допустить побесѣдовать? тоска смертнѣйшая-съ!

— Съ величайшимъ удовольствіемъ.

Всѣдѣ за симъ, въ мою комнату ввалилась фигура высокаго роста, въ

37

дубленомъ овчинномъ полушубкѣ и съ огромными сѣдными усами, опущенными внизъ. Фигура говорила очень громкимъ и выразительнымъ басомъ, сопровождая свои реченія приличными жестами. Знаковъ опьянѣнія не замѣчалось ни малѣйшихъ.

— Рекомендуюсь! рекомендуюсь! „Блудный сынъ, или Русскіе въ 18** году“...

— Очень радъ познакомиться.

— Да-съ; это такъ, это точно, что блудный сынъ — чортъ побери! Жизнь моя, такъ сказать, рроманъ и рроманъ не простой, а этакъ Рафаила Михайлыча Зотова, съ танцами и превращеніями и великолѣпнымъ фейерверкомъ — на томъ стоимъ-съ! А съ кѣмъ я имѣю удовольствіе бесѣдовать?

Я назвалъ себя.

— Такъ-съ; ну, а я отставной подпоручикъ Живновскій... да-съ! служилъ въ полку—бросилъ; жилъ въ имѣніи — проилъ! Скитаюсь теперь по бурному океану жизни, какъ челнѣ утлый, безъ кормила, безъ весла...

Я стрра-ажду, я пла-ачу!

Заспанный Прошка стремительно, какъ угорѣлый, вбѣжалъ съ полшторомъ водки и стаканомъ въ рукахъ, и съ просоныю полѣзъ прямо въ окно.

— Куда? ну, куда лѣзешь? — завопилъ Живновскій: — эко рыло! мало ты спишь! очумѣлъ, скотина, отъ сна! Рекомендую! — продолжалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: — рабъ и наперсникъ! единственный обломокъ древней роскоши! хороштъ?

Прошка глядѣлъ на насъ во всѣ глаза и, между тѣмъ, очевидно, продолжалъ спать.

— Хорошъ? рожа-то, рожа-то! да вы взглините, полюбуйтесь! хороштъ? А знаете ли, впрочемъ, что? вѣдь я его выдрессировалъ — истинно вамъ говорю, выдрессировалъ! Теперь онъ у меня всѣ эти, знаете, поговорки и всякую команду — все понимаетъ; стихи даже французскіе декламируетъ. А ну, Проша, потѣшь-ка господина!

Прошка забормоталъ что-то себѣ подъ носъ скороговоркой. Я могъ разобрать только пришѣвъ: се мистигрисъ ке же ле номме, се мистигрисъ, се мистигрисъ.

— А! каковъ каналья! это вѣдь, батюшка, Беранже! Два мѣсяца, сударь, съ нимъ бился, училъ — вотъ и плоды! А пріятный это стихотворецъ Беранже! Изъ русскихъ, я вамъ доложу, подобнаго ему нѣтъ! И все, знаете, насчетъ этихъ деликатныхъ обстоятельствъ... бестія!

Живновскій залпомъ выпилъ стаканъ водки.

— Ну, теперь маршъ! можешь спать! да смотри, у меня не зѣвать — понимаешь?

Прошка вышелъ. Живновскій вынулъ изъ кармана засаленный бумажникъ, положилъ его на столъ и выразительно хлопнулъ по немъ рукой.

— Изволите видѣть? — сказалъ онъ мнѣ.

— Вижу.

— Ну-съ, такъ вотъ здѣсь всѣ мои капиталы!.. То-есть, кромѣ тѣхъ, которые хранятся вотъ въ этомъ ломбардѣ!

38

Онъ указалъ на голову.

— Немного-съ! всего-то тутъ на все пятьдесятъ цѣлкачей... и это на всю, сударь, жизнь!

Онъ остановился въ раздумьи.

— Дда-съ; это на всю жизнь! — сказалъ онъ торжественно и съ разстановкой, почти налѣзая на меня: — это, что называется, на всю жизнь! то-есть, тутъ и буаръ, и манже, и сортиръ!.. дда-съ; не красна изба углами, а впрочемъ, и пироговъ тутъ немного найдется... хитро-съ!

Онъ началъ шагать по комнатѣ.

— А ужъ чего, кажется, я не дѣлалъ! Тѣломъ торговалъ-съ! собственнымъ своимъ тѣломъ — вотъ какъ видите... Не вывезла! не вывезла шельма-кривая!

Молчаніе.

— Вотъ-съ хоть бы насчетъ браку! Чѣмъ не молодецъ — во всѣхъ статьяхъ! однако, нѣтъ!.. Была вдова Поползновейкина, да и та спятила: „ишь, говоритъ, какія у тебя ручищи-то! такъ, пожалуй, усахаришь, что въ могилу ляжешь!“ Ужъ я какихъ ей резоновъ не представлялъ: „это, говорю, сударыня, крѣпость супружескую обозначаетъ!“ — такъ куда тебѣ! Вотъ и выходитъ, что только задаромъ на нее здоровье тратилъ: дала вотъ тулупчишку да сто цѣлковыхъ на дорогу и указала дверь! А харя-то какая, еслибъ вы знали! точно вотъ у моего Прошки! словно антихристъ на ней съ сотворенія міра престолъ имѣлъ!

Живновскій плюнулъ.

— А не то вотъ Топорковъ корнетъ: „слышалъ, говоритъ, Сеня, англичане милліонъ тому даютъ, кто цѣлый годъ однимъ сахаромъ питаться будеть?“ Что жъ, думаю, вѣдь канальская будетъ штука милліончикъ получить! Вѣдь это выходитъ немного-немало, а такъ-себѣ взялъ да на пряники милліончикъ и получилъ! А мнѣ въ ту пору смерть приходилась неминучая — все просвисталъ! И кромѣ того, знаете, это у меня ужъ идея такая — разбогатѣть. Ну-съ, и полетѣлъ я сдуру въ Петербургъ. Пріѣхалъ; являюсь къ посланнику: „такъ и такъ, говорю, вызывались желающіе, а у меня, молѣ, ваше превосходительство, желудокъ настоящій, русскій-съ“... Что жъ бы вы думали? перевели ему это—какъ загочетъ басурманишка! даже обидно мнѣ стало; такъ, знаете, тамъ всѣ эти патріотическія чувства вдругъ и закипѣли.

— Да, это дѣйствительно обидно.

— Но, однакожь, воротясь, задалъ-таки я Сашкѣ трезвону: уповательно полагать должно, помнить и теперь... Впрочемъ, и то сказать, я съ малолѣтства такой ужъ прожектеръ былъ. Голова, батюшка, горячая; съ головой сладить не могу! Это вотъ, какъ въ критикахъ пишутъ, сердце съ разсудкомъ въ разладѣ — ну, какъ засядетъ оно туда, никакими силами оттуда и не вытаташь: на стѣну лѣзть готовъ!

— А теперь что же вы располагаете дѣлать?

— Теперь? ну, теперь-то мы свои дѣлишки поправимъ! Въ Кругогорскъ, батюшка, ѣдемъ, въ Кругогорскъ! въ страну, съ позволенія сказать, антропофаговъ, страну дикую, лѣную! Нога, сударь, человѣческая тамъ никогда не бывала, дикіе звѣри по улицамъ ходятъ! Вотъ-съ мы съ вами въ какую сторонушку запропастились!

39

Живновскій въ увлеченіи, въроятно, позабылъ, что передъ нимъ сидить одинъ изъ смиренныхъ обитателей Кругогорска. Онъ быстрыми шагами ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, потирая руки, и физіономія его выражала нѣчто плотоядное, какъ будто въ самомъ дѣлѣ онъ готовъ былъ живьемъ пократь Кругогорскую страну.

— Спасибо Сашкѣ Топоркову! спасибо! — говорилъ онъ, очевидно заявляя, что тотъ же Топорковъ обольстилъ его насчетъ сахара. — „Ступай, говорить, въ Кругогорскъ, тамъ, братецъ, есть винцо тенерифъ—это, братъ, винцо!“ Ну, я, знаете, человѣкъ военный, долго не думаю: кушакъ да шапку, или, какъ сказалъ мудрецъ: *omnia me cit me...* зарапортовался! ну, да все равно! Слава Богу, теперь ужъ недалечко и до мѣста.

— Однакожь, я все-таки не могу сообразить, на что же вы разсчитываете?

— На что? — спросилъ онъ меня съ нѣкоторымъ изумленіемъ, вдругъ остановясь передо мою: — какъ на что? Да вы, батюшка, не знаете, что такое Кругогорскъ! Кругогорскъ — это, я вамъ доложу, сторона! Тамъ, знаете, купецъ — борода безобразнѣйшая, кафтанишка на немъ весь оборванный, самъ нищимъ смотритъ — нѣтъ, милліонщикъ, сударь вы мой, въ сапогѣ милліоны носить! Ну, а намъ этихъ негоціантовъ, что въ кургузыхъ тамъ пиджакахъ щеголяютъ, да тенерифцемъ отдѣлываются, даромъ не надобно! Это не по нашей части! Намъ подавай этакъ бороду, такую, знаете, бороду, что какъ давнулъ ее, такъ бы старинные эти крестовики да лабанчики изъ нея и посыпались — вотъ намъ чего надобно! А знаете, не хватить ли намъ желудочнаго?

Я пла-ачу, я стра-ажду!

Но Прошка не являлся. Живновскій повторилъ свой припѣвъ уже съ ожесточеніемъ. Прошка явился.

— Что жъ ты, шутить что ли, собачій сынъ, со мною вздумалъ? — возопилъ Живновскій: — службу свою забылъ! Такъ я тебѣ ее припомню, ска-атина!

Онъ распростеръ свою длань и совершенно закрылъ ею лицо ополоумѣвшаго раба.

— Драться я, доложу вамъ, не люблю; это дѣло ненадежное! а вотъ помять, скомкать этакъ мордасы — ужъ это наше почтеніе, на томъ стоимъ-сѣ. У насъ, сударь, въ околоткѣ помѣщица жила, дѣвица бездѣтная, такъ она истинна была на эти вещи затѣйница. И тоже бить не била, а проптрафится у нея дѣвка, она и пошлетъ ее по деревнямъ милостыню сбирать; соберетъ она тамъ куски какіе — въ застольную: и дворовые сыты, и дѣвка наказана. Вотъ это, сударь, управленіе! это я называю управленіемъ!

Онъ выпилъ.

— Знаете ли, однакожь, — сказалъ онъ: — напитокъ-то вѣдь начинаетъ забирать меня — какъ вы думаете?

Я согласился.

— Стара стала! слаба стала? Шли мы, я помню, въ восемьсотъ-четырнадцатомъ, походомъ — въ мѣсяцъ по четыре ведра на брата выходило! Ну-сѣ, четырежды восемь тридцать-два — кажется, лопнуть можно! — такъ нѣтъ

40

же, всѣ въ своемъ видѣ! такая ужъ компанія веселая собралась: все ребята
были теплые!

На станціонныхъ часахъ пробило десять. Я зѣвнулъ.

— Да вы постойте, не зѣвайте! Я вамъ разскажу, былъ со мной слу-
чай. Былъ у меня братъ, такой братъ, что днемъ съ огнемъ не сыщешь —
душа! Служилъ онъ, сударь, въ одномъ полку съ нѣкіимъ Перетыкинымъ —
такъ, жалконькій былъ офицеришка. Вотъ только и поклялись они промежъ
себя, въ счастьи ли, въ несчастьи ли, вывозить другъ друга. Братъ вышелъ
въ отставку, а Перетычка эта полѣзла въ гору, перешла, батюшка, къ штат-
скимъ дѣламъ и дослужилась тамъ до чиновъ генеральскихъ. Въ двадцатыхъ
годахъ, какъ теперь помню, пробубнился я жесточайшимъ манеромъ — штабсъ-
капитанъ Терпишка въ пухъ обыгралъ! — натурально, къ брату. Вотъ и при-
помнилъ онъ, что есть у него другъ и пріятель Перетыкинъ: „онъ, говорить,
тебя пристроить!“ Пишетъ онъ къ нему письмо, къ Перетычкѣ-то: „помнишь
ли, дескать, другъ любезный, какъ мы съ тобой напролетъ ночи у метрессъ
прокучивали, какъ ты, какъ я... помоги брату!“ Являюсь я въ Петербургъ
съ письмомъ этимъ прямо къ Перетыкцу. Принялъ онъ меня, во-первыхъ,
самымъ, то-есть, безобразнѣйшимъ образомъ: ни самъ не садится, ни мнѣ не
предлагаетъ. Прочиталъ письмо. „А кто это, говоритъ, этотъ господинъ
Живновскій?“ и такъ, знаете, это равнодушно, и губы у него такія тонкія —
ну, бестія, одно слово — бестія! — Это, говорю, ваше превосходительство, мой
братъ, а вашъ старинный другъ и пріятель! — „А, да! говоритъ: теперь при-
поминаю! увія молодости!“ Ну, доложу вамъ, я не вытерпѣлъ! — А вы,
говорю, ваше превосходительство, вѣрно и въ ту пору канальей изволили быть!..
Такъ и ляпнулъ. Что жъ бы вы думали? Онъ же на меня въ претензіи: зачѣмъ,
дескать, обозвалъ его!

Молчаніе.

— И вотъ все-то я такъ маюсь по бѣлу свѣту. Куда ни сунусь, вездѣ
какая-нибудь пакость... Ну, да слава Богу, теперь, кажется, дѣло на ладъ
пойдетъ, теперь я покоенъ... Да вы-то сами ужъ не изъ Крутогорска ли?

— Да.

— Такъ-съ; благодатная это сторона! Чай, пишете, бумагу переводите! Ну, и здѣсь, — прибавил онъ, хлопая себя по карману: — полагательно, толстушечка-голубушка водится!

— Ну, разумѣется.

— Такъ-съ: безъ этого нельзя-съ. Вотъ и я тоже туда ёду; бородушекъ этихъ, знаете, всѣхъ къ рукамъ приберемъ! Руки у меня, какъ изволите ви- дѣть, цѣнкія, а и въ писаніи сказано: овцы безъ пастыря — толку не будетъ. А я вамъ истинно доложу, что тѣмъ эти бороды мнѣ любезны, что съ ними можно просто, безъ церемоній... Позвалъ онъ тебя, напримѣръ, на обѣдъ: ну, надоѣла борода — и вонъ ступай!

— По крайней мѣрѣ, имѣете ли вы къ кому-нибудь рекомендацію въ Крутогорскъ?

— Ре-ко-мен-да-цію! А зачѣмъ, смѣю васъ спросить, мнѣ рекоменда-
ція? Какая рекомендація? Моя рекомендація вотъ гдѣ! — закричалъ онъ, ударя
себя по лбу: — да, здѣсь она, въ житейской моей опытности! Пріѣду въ Кру-

42

жетъ нестерпимымъ величиемъ. Баталюний командиръ, охотно отдающий справедливость всему великому, въ заключение своихъ восторженныхъ панегириковъ о немъ, всегда прибавляетъ: „Какъ жаль, что Порфирій Петровичъ ростомъ не вышелъ; отличный былъ бы губернаторъ!“ Нельзя сказать также, чтобъ и во всей позьбѣ Порфирія Петровича было много граціи; напротивъ того, весь онъ какъ-то кряжемъ сложенъ; но зато сколько спокойствія въ этой позьбѣ! сколько достоинства въ этомъ взорѣ, померкающемъ отъ избытка величины!

Когда онъ протягиваетъ вамъ руку, вы ощущаете, что въ вашей руке заключено нѣчто неуловимое; это не просто рука, а какое-то блаженство или, лучше сказать, благоуханіе, принявшее форму руки. И не то чтобы онъ подалъ вамъ какіе-нибудь два пальца, или же сунулъ руку наизнанку, какъ дѣлаютъ нѣкоторые—нѣтъ, онъ подаетъ вамъ всю руку, какъ слѣдуетъ, ладонь на ладонь, но вы ни на минуту не усомнитесь, что передъ вами человѣкъ, который имѣлъ бы полное право подать вамъ одинъ свой мизинецъ. И вы чувствуете, что уваженіе ваше къ Порфирію Петровичу возрастаетъ до остервенѣнія.

Въ сужденіяхъ своихъ, въ особенности о лицахъ, Порфирій Петровичъ уклончивъ; если иногда и скажетъ онъ вамъ „да“, то вы несомнѣнно чувствуете, что здѣсь слышится нѣчто похожее на „нѣтъ“, но такое крошечное „нѣтъ“, что оно придаетъ даже рѣчи что-то пріятное, разслабляющее. Онъ не прочь иногда пошутить и съострить, но эта шутка никого не компрометит-руетъ; напротивъ того, она доказываетъ только, что Порфирій Петровичъ благонамѣренный человѣкъ: и могъ бы напакостить, но не хочетъ пользоваться своимъ преимуществомъ. Онъ никого, напримѣръ, не назоветъ болваномъ или старымъ колпакомъ, какъ дѣлаютъ нѣкоторые обитатели пустынъ, не понимающіе обращенія; если хотите, онъ выразитъ ту же самую мысль, но такъ деликатно, что вмѣсто „болвана“ вы удобно можете разумѣть „умницу“, и вмѣсто „стараго колпака“ — „почтеннаго старца, украшеннаго сѣднами“.

Когда говорятъ о взяткахъ и злоупотребленіяхъ, Порфирій Петровичъ не то чтобы заступался за нихъ, а только переминается съ ноги на ногу. И не оттого, чтобъ онъ всею душой не ненавидѣлъ взяточниковъ, а просто отъ сознанія, что вообще родъ человѣческій подверженъ слабостямъ.

Порфирій Петровичъ не поетъ и не играетъ ни на какомъ инструментѣ. Однако, всѣ чиновники и всѣ знакомые его убѣждены, что онъ могъ бы и пѣть, и играть, еслиъ только захотѣлъ. Онъ охотно занимается литературой, больше по части повѣствовательной, но и тутъ отдаетъ преимущество повѣстямъ и романамъ, одоленнымъ своимъ появліемъ дамскому перу, потому что въ нихъ нѣтъ ничего „этакого“. „Дама, говоритъ онъ при этомъ, ужъ то преимущество передъ мужчиной имѣтъ, что она, можно сказать, розанъ, и, слѣдовательно, ничего, кромѣ запаховъ, издавать не можетъ“.

Говорятъ, будто у Порфирія Петровича есть деньги, но это только предположенія, потому что онъ ими никого никогда не ссажалъ. Однако, какъ умный человѣкъ, онъ метаłла не презираетъ и въ душѣ отдаетъ большое предпочтеніе тому, кто имѣтъ, предъ тѣмъ, кто не имѣтъ. Тѣмъ не менѣе, это предпочтеніе не выражается у него какъ-нибудь нахально, и развѣ нѣкоторая томность во взглядѣ изобличитъ внутреннюю тревогу души его.

43

Очень великолѣпень Порфирій Петровичъ въ мундирѣ въ тѣ дни, когда у губернатора бываетъ приемъ, и послѣ того въ соборѣ. Тутъ самый ростъ его какъ-то не останавливаетъ ничьего вниманія, и вслѣй благонамѣренный человекъ необходимо долженъ думать, что такой, именно такой ростъ слѣдуетъ имѣть для того, чтобъ быть величественнымъ. Одно обстоятельство сильно угрызаетъ его — это отсутствіе бѣлыхъ брюкъ. Не вѣдилъ ли онъ верхомъ на Константинѣ Владимирічѣ, не осѣдалъ ли, не взнузалъ ли онъ его до такой степени, что несчастный старецъ головой пошевелить не можетъ? и между тѣмъ — о, несправедливость судебъ! — Константинъ Владимирічъ носитъ бѣлые брюки, и, притомъ, такъ носить, какъ будто они у него пестрыя, а онъ, Порфирій Петровичъ, вѣчно осужденъ на черный цвѣтъ.

Не менѣе величественъ Порфирій Петровичъ и на губерскихъ балахъ, въ тѣ минуты, когда всѣ собравшіеся не осмѣливаются приступить ни къ какимъ дѣйствіямъ въ ожиданій его превосходительства. Онъ ласково бесѣдуетъ со всѣми, не роняя, однако, своего достоинства и стараясь прильнуть къ губернскимъ тузамъ. Когда входитъ его превосходительство, глаза Порфирія Петровича выражаютъ тоску и какъ будто голодъ; и до той поры онъ, изнемогая отъ жажды, чувствуетъ себя въ стени Сагарѣ, покуда его превосходительство не приблизится къ нему и не пожметъ его руки. Послѣ этого акта, Порфирій Петровичъ притопываетъ ножкой и, дѣлая графіозный поворотъ на каблукахъ, устремляется всею сущностью къ карточному столу, для составления его превосходительству приличной партіи. За карточнымъ столомъ Порфирій Петровичъ не столько великолѣпень, сколько милъ; въ цѣлой губерніи нѣтъ такого пріятнаго игрока: онъ не сердится, когда проигрываетъ, не глядитъ вамъ альчно въ глаза, какъ бы желая выборотить всѣ внутренности вашего кармана, не подсмѣвается надъ вами, когда вы проигрываете, однакожъ, и не сидитъ, какъ истуканъ. Напротивъ того, онъ охотно позволитъ себѣ, выходя съ карты, выразиться: „не съ чего, такъ съ бубенъ“, или же, въ затруднительныхъ случаяхъ, крякнуть и сказать: „тэ-э-ксь“. Вообще, онъ старается руководить своего партнера болѣе взорами и тѣлодвиженіями; если же партнеръ такъ тупъ (и это бываетъ), что разговора этого не понимаетъ, то оставляетъ его на произвольѣ судебъ, употребивъ, однако, напередъ всѣ мѣры къ вразумленію несчастнаго.

Вообще, Порфирій Петровичъ составляетъ рессурсъ въ городѣ, и къ кому бы вы ни обратились съ вопросомъ о немъ, отовсюду навѣрное услышите одинъ и тотъ же отзывъ: „какой пріятный человекъ Порфирій Петровичъ!“ „какой милый человекъ Порфирій Петровичъ!“ Что отзывы эти нелицемѣрны — это свидѣтельствуется не только тономъ голоса, но и всюю позой говорящаго. Вы слышите, что у говорящаго, въ это время, какъ будто порвалось что-то въ груди отъ преданности къ Порфирію Петровичу.

Однако, не вдругъ и не безъ труда досталось ему это завидное положеніе. Онъ, какъ говорить его почтенные сограждане, произошелъ всю механику жизни и вышелъ съ честью изъ всѣхъ потасовокъ, которыми судьбѣ угодно было награждать его.

Папа Порфирія Петровича былъ сельскій пономарь; мама — пономарица. Несомнѣнно, что герою нашему предстояла самая скромная будущность,

44

еслиъ не одно обстоятельство. Извѣстно, что въ древнія времена по селамъ и весямъ нашего обширнаго отечества разъѣзжали благодѣтельные геніи, которые замѣчали природныя способности и необыкновенное остроуміе мальчиковъ, и затѣмъ, по влеченію своихъ добрыхъ сердецъ, усердно занимались устройствомъ судебъ ихъ.

На этотъ разъ благодѣтель обратилъ вниманіе не столько на остраго мальчика, сколько на его маменьку. Маменька была женщина полная, грудь имѣла высокую и бѣлую, лицо круглое, губы алыя, глаза сѣрые, на выкатѣ, и рѣшительные. Полюбилась она старику-благодѣтелью. Все ему мерещится то Уріева жена полногрудая, то купель Силоамская; то будто пливветъ онъ къ берегамъ Ханаанскимъ по морю житейскому, а житейское-то море такого чудно-молочнаго цвѣта, что гортань его сохнетъ отъ жажды нестерпимой. Наклонитъ онъ свою распаленную голову, чтобы испить отъ моря житейскаго, но—о, чудо! — передъ нимъ ужъ не море, а снѣжный суметъ, да такой-то въ немъ снѣтъ мелкій да пуштый, что только любо старику. А пономарица только смѣется, а дальше не допускаетъ: „дай“, говоритъ, „ваше благородіе мѣсто мужу въ губернскомъ городѣ!“

А мужъ—пьяница необрѣзанный; утромъ, не успѣетъ еще жена встать съ постели, а онъ лежитъ ужъ на лавкѣ, да распѣваетъ канты разные, а самъ горько-прегорько разливается-плачетъ. И не то чтобъ старъ былъ — всего лѣтъ не больше тридцати — и изъ себя недуренъ, и теноръ такой сладкій имѣлъ, да вотъ поди ты съ нимъ! разсудокъ ужъ больно некрѣпокъ былъ, не могъ сносить сивушьяго запаха. Билась съ нимъ долго жена. однако совладать не могла; ни просьбы, ни слезы—все ни по чемъ: „изыди“, говоритъ, „окаянная, въ огнь вѣчный“. Видить жена, что мужъ молодушествуетъ, ее совсѣмъ обросилъ, только блудницей вавилонскою обзываетъ, а самъ на постели безъ дѣла валется; а она бабенка молодая да полная, жить-то хочетъ, ну, и пошла тоже развлекаться.

Стала она сначала ходить къ управителѣшѣ на горькую свою долю жаловаться, а управителѣшнѣ-то сынъ молодой, да такой милосердый да добрый; живѣйшее, можно сказать, участіе принялъ. Засидится ли она поздно вечеромъ—проводить ее пойдетъ до дому; сѣно ли у пономаря все выйдетъ— у отца сѣна выпроситъ. ржицы изъ господскихъ амбаровъ отсыплетъ — и все это по сердюбію; а управительша, какъ увидить пономарицу, все плачетъ, точно глаза у нея на мокромъ мѣстѣ.

Вотъ идетъ однажды молодецъ поздно вечеромъ. пономарицу провожаетъ, а мѣсто, которымъ привелось проходить, глухое.

— Страшно мнѣ чтой-то. Евсигней Федотычѣ, — говоритъ пономарица: — идите-ка поближе ко мнѣ.

Онъ подошелъ и руку ей подалъ, да ужъ и самъ не знаетъ какъ только обнялъ ее, а она и слышитъ, что онъ весь словно въ лихорадкѣ трясется.

— Не могу, — говоритъ: — воля ваша, Прасковья Михайловна, не могу дальше идти.

Сѣли они на пенекъ, да и молчатъ; только слышитъ она, что Евсигнейка дышетъ ужъ что-то очень прерывисто, точно захлебывается. Вотъ она въ слезы.

45

— Всѣ-то, — говорить: — меня, сироту, покинули да оставили; вотъ и вамъ, Евсигней Өедотычъ, тоже, чай, бросить меня желательно.

А онъ все молчитъ да вздыхаетъ: глупъ еще, молодъ былъ. Видитъ она, что малый-то ужъ больно простъ, безъ поощренья ничего съ нимъ не сдѣлаешь.

— Чтой-то, — говорить: — мнѣ будто холодно; ноженьки до смерти иззябли. Хошь бы вы, что ли, тулупчикъ съ себя сняли, да обогрѣли меня, Евсигней Өедотычъ.

Дѣло было весеннее: на поляхъ травка только-что показываться стала, и по ночамъ морозцемъ еще порядочно прохватывало. Снялъ онъ съ себя мерлушчатый тулупчикъ, накинулъ ей на плеча, да какъ сталъ застегивать, руки-то и не отнимаются; а колѣнки щупе дрожать и подгибаются. А она какъ-то ласково на него поглядываетъ да по головѣ рукой гладитъ.

— Вотъ, — говорить: — кабы у меня мужъ такой красавчикъ да умница былъ, какъ вы, Евсигней Өедотычъ...

Пробыли они такимъ манеромъ съ полчаса, и пошли домой ужъ повеселѣе. Не то чтобъ „Евсигней Өедотычъ“, или „Прасковья Михайловна“, а „Евсигнеюшка голубчикъ“, „Параша, жись ты моя“ — другихъ словъ и нѣтъ.

Долго ли, коротко ли, а стали на селѣ замѣчать, что управительскій сынъ и легъ и всталъ все — у пономарицы. А она себѣ на умѣ, видить, что онъ ужъ больно голову терять началъ, ну, и попридерживать его стала.

— Я, — говорить, — Евсигнеюшка, изъ-за тебя смотри какой грѣхъ на душу приняла!

Ну, и въ слезы.

А иногда возьметъ его руками за голову, да къ груди-то своей и притянетъ, словно ребенка малаго; возьметъ гребень, да и начнетъ ему волосы расчесывать.

— А хочешь, — говорить: — дитятко, пряничка дамъ?

Такимъ образомъ, она все больше лаской да словами привораживала его къ себѣ.

Однако, въ домѣ у управителя стали пропадать то вещи, то деньги. Всю прислугу перепороли; не отыскивается воръ, да и все тутъ. Однажды, и въ господской кассѣ не досчитались ста рублей; нечего дѣлать, поморщился старикъ-управитель, положилъ свои деньги. И невдомекъ никому, что у пономарицы завелись чаи да обновы разныя. Вотъ однажды, въ темную ночь, слышать караульщики, что къ господской конторкѣ кто-то ползкомъ-ползкомъ пробирается; затаили они дыханіе, да и ждутъ, что будетъ. Подползъ воръ къ двери, всталъ, сталъ прислушиваться: видитъ, что все кругомъ тихо, перекрестился и отворилъ дверь легонько. Проходитъ прихожую мимо караульщиковъ, и въ горницу, прямо къ сундуку. Внунѣ ключъ и отперѣ кассу. А караульщики видятъ, что дѣло-то ужъ кончено и вору не уйти, смѣются, да путаютъ его. Кто чихнетъ, кто кашлянетъ, кто застонетъ, будто во снѣ: „ахъ, батюшки, вори!“ А воръ-то такъ и оцѣнѣветъ весь. Такимъ образомъ они съ четверть часа надъ нимъ тѣнились; попритихли опять. Вздохнулъ воръ и только-что началъ рыться въ ящикѣ, какъ двѣ дюжія руки и схватили его

46

сзади. Подняли управителя, засвѣтили огня; да какъ увидалъ старикъ вора, такъ и всплеснулъ руками.

— Такъ вотъ, — говорить: — кто воръ-отъ!

Да и повалился.

А Евситнейка словно остервился.

— Ну, воръ, такъ воръ! что жъ, что воръ!

Однако, сынъ не сынъ управительскій, а надѣли рабу Божьему на ноги колодки, посадили въ темную, да на другой день къ допросу: „куда деньги дѣвалъ, что прежде воровалъ?“ Какъ ни бились, однихъ волосъ отецъ двѣ головы вытаскалъ, однако не признался: стоитъ какъ деревянный, слова не молвитъ. Только когда помянули Парашку — поблѣднѣлъ и затряся весь, да и говорить отцу:

— Ты ее, батька, не замай, а не то и тебя пришибу, и деревню всю вашу выжгу, коли ей какое ни-на-есть безпокойствіе отъ васъ будетъ. Я одинъ деньги укралъ, одинъ и въ отвѣтѣ за это быть долженъ, а она тутъ ни при чемъ.

Недѣли черезъ двѣ свезли его въ рекрутское присутствіе, да и за-
брили лобъ.

Въ этой-то горести застала Парашку благодѣтельная особа. Видить
баба — дѣло плохо, хоть изъ села вонъ бѣги: совѣтмъ проходу нѣтъ. Однако,
не потеряла головы, и не то чтобы кинулась на шею благодѣтелью, а выдер-
жала характеръ. Смекнулъ старикъ, что тутъ силой не возьмешь — и впрямь
перетащилъ мужа въ губернскій городъ, изъ духовнаго званія выключилъ и
помѣстилъ въ какое-то присутственное мѣсто бумагу изводить.

Подростаетъ Порфирка и все около себя примѣчаетъ. И въ школу хо-
дить началъ, способности показалъ отмѣнныя; къ старику благодѣтелью все
ластится, татькой его называетъ, а на своего-то отца на пьянаго ужѣ и смот-
рѣть не хочетъ. Все даже думаетъ, какъ бы ему напакостить: то сонному въ
ротъ табаку напихаетъ, то сальною свѣчей всю рожу вымажетъ, а Парамка
знай себѣ сидитъ да хохочетъ. Жили они не то чтобы бѣдно, а безалаберно.
У Парашки шолковыхъ платьевъ три короба, а рубашки порядочной нѣтъ;
пойдетъ она на базаръ, на рубль пряниковъ купитъ, а дома хлѣба корки нѣтъ.
Сиживалъ-таки Порфирка нашъ голодомъ не одинъ день; хаживалъ больше
все на босу ногу, зимой и лѣтомъ, въ одномъ изодранномъ тулупчишкѣ.

Нашел онъ какъ-то на дорогѣ гривенникъ — поднялъ и схоронилъ. Въ
другой разъ благодѣтель гривенничкомъ пожаловалъ — тоже схоронилъ. По-
любились ему деньги: дома объ нихъ только и разговору. Отецъ ли пьяный
проснится — все хнычетъ, что денегъ нѣтъ; мать къ благодѣтелью пристаетъ —
все деньгами попрекаетъ.

„Эка штука деньги!“ думаетъ Порфирка: „а у меня ихъ всего два гри-
венника. Вотъ, молѣ, кабы этихъ гривенниковъ хошь эко мѣсто, завелѣ бы я
лавочку, накупилъ бы пряниковъ. Идутъ это мальчишки въ школу, а я имъ:
не побрезгуйте, честные господа, нашимъ добромъ! Ну, извѣстно, кой пря-
никъ десять копѣкъ стоитъ, а ты за него шесть пятаковъ“.

Сталъ онъ и поворовывать; отецъ жалованье получить — первымъ дѣ-
ломъ въ кабакъ, цѣловальника съ наступающимъ первымъ числомъ поздра-

47

вить. Воротится домой пьянѣе вина, повалится на лавку, да такъ и дрыхнетъ; а Порфирка, между тѣмъ, подкрадется, всѣ карманы обшарить, да въ чуланъ, въ тряпочку и схоронить. Парашка потомъ къ мужу пристаетъ: „куда деньги дѣвалт?“ а онъ только глазами хлопаетъ. Извѣстное дѣло — пьяный человекъ! что отъ него узнаешь? либо пропилъ, либо потерялъ.

По тринадцатому году отдали Порфирку въ земскій судъ, не столько для письма, сколько на побѣгушки приказнымъ за водкой въ ближайшій кабакъ слетать. Въ этомъ почти единственно состояли всѣ его занятія, и, признаться сказать, не красна была его жизнь въ эту пору: кто за волоса оттреплетъ, кто въ спину колотушекъ надаетъ; да бьютъ-то все смаху, не изловчась; въ такое мѣсто, пожалуй, угодить, что духъ вонъ. А жалованья за всѣ эти таранства получилъ онъ всего полтора рубля въ треть бумажками.

При помощи услужливости и расторопности, втерся онъ, однакожъ, въ довѣріе къ исправнику, такъ что тотъ и на слѣдствія брать его сталъ. Способности оказалъ онъ тутъ необыкновенные; спитъ, бывало, исправникъ, не тужить, а онъ и людей опросить, и благодарность соберетъ, и все, какъ слѣдуетъ, исправить. По двадцатому году, самъ исправникъ его Порфиріемъ Петровичемъ звать началъ, а приказные — не то чтобъ шленками кормить, а и посмотрѣть-то ему въ глаза прямо не смѣютъ. Земскій судъ въ такой порядокъ привелъ, что самъ губернаторъ на ревизіи, какъ ни ковырялъ въ книгахъ, никакой провинности замѣтить не могъ; съ тѣмъ и уѣхалъ.

Однажды, сидить утромъ исправникъ дома, чай пьетъ; по правую руку у него жена, на полу дѣтки валяются; сидить исправникъ и блаженствуетъ. Помышляетъ онъ о чинѣ ассессорскомъ, ловитъ мысленно такихъ воровъ и мененниковъ, которыхъ пять предмѣстниковъ его да и самъ онъ поймать не могли. Жметъ ему губернаторъ руку со слезами на глазахъ за спасеніе губерніи отъ такой заразы... А у разбойниковъ рожи-то, рожи!..

— Какъ это вы, Демьянъ Иванычъ, подступились къ такимъ антихристамъ? — говорить ему дворянскій засѣдатель, блѣднѣя отъ ужаса.

— Дѣло мастера боится, — отвѣчаетъ Демьянъ Иванычъ, скромно подупляя глаза.

Но сонъ разсѣвается; входитъ Порфирій Петровичъ.

— Милости просимъ, милости просимъ, Порфирій Петровичъ! — восклицаетъ Демьянъ Иванычъ: — а я, любезный другъ, вотъ помечталъ тутъ маленько, да, признаться, чуть не соснулъ. За надобностью, что ли, за какой?

— Да, за надобностью, — отвѣчаетъ Порфирій Петровичъ какъ-то не совсѣмъ охотно.

— Что же такое?

— Да то, что служить мнѣ у васъ больше не приходится: жалованье маленькое, скоро вотъ первый чинъ получу. Ну, и мѣсто это совсѣмъ не по моимъ способностямъ.

— Жаль съ тобою разстаться, Порфирій Петровичъ, жаль, право, жаль. Безъ тебя, пожалуй, немного тутъ дѣла сдѣлаешь. Ну, да коли ужъ чувствующе этакое призваніе, такъ я тебя не злодѣй.

— Жаль-то оно, точно, что жаль-съ, Демьянъ Иванычъ, и мнѣ васъ жалко-съ, да не въ этомъ дѣло-съ...

48

— Что-жъ тебя надо?

— Да не будетъ ли вашей милости мнѣ тысячки двѣ-съ, не въ одолеженіе, а такъ, дарственно, за труды-съ.

— А за какія бы это провинности, не позволите ли полюбопытствовать?

— Разные документы у насъ въ рукахъ имѣются.

Демьянъ Иванычъ и ротъ разинулъ.

— Документы! какие документы? — кричить: — что ты тамъ городишь, разбойникъ этакой! кляузу, чай, какую-нибудь соорудилъ!

— Разные есть документы-съ, все вашей руки-съ. Довѣріемъ вы меня, Демьянъ Иванычъ, облекали — извѣстно, не драть же мнѣ вашихъ записокъ-съ, неделикатно-съ: начальники! Изволите помнить, въ ту пору купецъ работника невзначай зашибъ — вы мнѣ еще записку писали, чтобъ-съ купца-то донять по обѣщанію... Вѣрьте Богу, Демьянъ Иванычъ, а такихъ документи-ковъ дешевле двухъ тысячъ никто не отдасть! Задаромъ-съ, совсемѣмъ задаромъ, можно сказать, изъ уваженія къ вамъ, что какъ вы мои начальники были, ласкали меня — ну, и у насъ тоже не безчувственность, а чувство въ сердцѣ обитаетъ-съ.

Исправника чуть параличъ не пришибъ; упалъ на диванъ, да такъ и не встаетъ; однако, отлили водой — очнулся.

— Сподобилъ, — говорить, — меня Богъ этакую змѣю выкормить, за грѣхи мои.

— Оно конечно-съ, Демьянъ Иванычъ, — отвѣчаетъ Порфирій Петровичъ: — оно конечно, змѣя-съ, да вы извольте милостиво разсудить — вѣдь и грѣхи-то ваши не малые. Въ тѣ поры вонъ убійцу оправили, а то еще невинного подъ плети подвели; ну, и меня тоже, можно сказать, съ чистою душой, во всѣ эти дѣла запутали. Такъ вотъ коли этакъ-то посудишь, оно и не дорого двѣ тысячи. Особливо, какъ на все это документики да свидѣтели-съ. А я вамъ доложу, что мнѣ двѣ тысячи безпремѣнно, до зарѣзу нужно-съ. Сами посудите: я въ губернскій городъ ўду, мѣсто по способностямъ своимъ имѣть желаю-съ, нельзя же тутъ безъ рекомендаціі, надо у всякаго сыскать-съ.

Дѣлать нечего, Демьянъ Иванычъ—

...далъ ему злата и проклялъ его!

По приѣздѣ въ губернскій городъ, Порфирій Петровичъ велѣ себя очень прилично, одѣлся чистенько, приискалъ себѣ квартирку, и съ помощью рекомендательныхъ писемъ недолго оставался безъ мѣста. Самъ губернаторъ изводилъ припомнить необычайную, выходящую изъ порядка вещей опрятность, замѣченную въ земскомъ судѣ при ревизіи, и тотчасъ же предложилъ Порфирію Петровичу мѣсто секретаря въ другомъ земскомъ судѣ; но герой нашъ, къ общему удивленію, отказался.

— Осмѣлюсь доложить вашему превосходительству, — отвѣчалъ онъ, слегка присыдая: — осмѣлюсь доложить, что ужъ я съизмальства въ этомъ прискорбіи находился, формуляръ свой, можно сказать, весь измаралъ-съ. Чувства у меня, ваше превосходительство, совсемѣ не такія-съ: не то чтобъ къ пьянству или къ безобразію, — а больше отечеству пользу приносить желаю. Будьте милостивы, сподобьте принять въ канцелярію вашего превосходительства.

49

Его превосходительство взглянули благосклонно.

— Ну, — говорить: — ужъ если тово, такъ я, таперича, благородство...
И махнули рукой.

Зажилъ Порфирій Петровичъ въ губернскомъ городѣ, и все думаетъ, какъ бы ему въ начальникахъ сискать. Обратилъ онъ по началу на себя вни-маніе яснымъ пониманіемъ дѣла. Другой смотрить въ дѣло и видить въ немъ фигу, а Порфирій Петровичъ сейчасъ запримѣтить самую настоящую „суть“, ну, и развиваетъ ее, какъ слѣдуетъ. Вострепетали исправники, вздрогнули городничіе, поблѣднѣли дворянские засѣдатели; только и слышится по губер-ніи: „ахъ ты, Господи!“ И не то, чтобъ поползновеніе какое-нибудь — со-храни Богъ! проследится даже, бывало, какъ начнетъ говорить о безкорыстіи. Взнулъ-было, однажды, какой-то исправникъ рыжичковъ своего соленья ему прислать — вознегодовалъ ужасно, и прямо къ его превосходительству: „такъ молъ и такъ: за что такое поношеніе?“ Рыжички разыграли въ лоте-рею въ пользу бѣдныхъ, а исправника выгнали.

Однако, все ему казалось, что онъ недовольно бойко идеть по службѣ. Запримѣтилъ онъ, что жена его начальника не то чтобъ балуетъ, а такъ по сторонамъ поглядываетъ. Самъ онъ считалъ себя къ этому дѣлу непригоднымъ, — вотъ и думаетъ, нельзя ли ему какъ-нибудь полезнымъ быть для Татьяны Сергѣевны.

Татьяна Сергѣевна была дама образованная, нервная; смолоду слыла красавицей; сначала, скуки ради, пошаливала, а потомъ ужъ и привычку такую взяла. Мужъ у нея былъ какъ есть звѣрь лѣсной, ревнивъ страхъ, а време-немъ и поколотитъ. Взяло Порфирія Петровича сердоболье; началъ ёздить къ Татьянѣ Сергѣевнѣ и все соболѣзнуетъ.

— Все-то, — говорить, — у меня, Татьяна Сергѣевна, сердце изныло, глядя на васъ, какое вы съ этимъ звѣремъ тиранство претерпѣваете. Вѣдь достанется же такое блаженство — поди кому! Кажется, ручку бы только... Такъ бы и умеръ тутъ, право бы, умеръ!

А Татьяна Сергѣевна слушаетъ это да смѣется, и не то чтобъ губами только, а такъ всѣмъ нутромъ, словно дѣтки, когда имъ легонько брюшко пощекочешь.

Смекнулъ Порфирій Петровичъ, что по нраву бабѣ такія рѣчи, что она и имъ, пожалуй, не побрезгуетъ, да не входило это въ его разсчетъ.

— Откройтесь, — говорить, — мнѣ, Татьяна Сергѣевна; душу за васъ готовъ положить.

А самъ за руку ее беретъ, королевой называетъ и проливаетъ слезы сер-долюбія.

Вотъ и открылась она ему: любила она учителя, и онъ ее тоже любилъ — это ей достовѣрно извѣстно было. Только свиданья имъ неспособно имѣть было: все мужъ слѣдилъ; ну, и людишки съ нимъ заодно: записочки тоже лю-била она нѣжныя писать — и тѣ съ великимъ затрудненіемъ до предмета дохо-дятъ. Просто — угнетеніе. Вѣчно мужъ подозрѣваетъ, оскорбляетъ сомнѣніемъ, а она? „Посудите сами, Порфирій Петровичъ, заслужила ли я такую нытку?" виновата ли я, что это сердце ожидаетъ любви, что нельзя заставить его мол-чать? Ахъ, еслибъ кто зналъ, какъ горько ошибаются люди!“

М. Е. САЛТНКОВЪ. Т. І.

4

50

Порфирій Петровичъ охотно взялъ на себя управленіе кормиломъ этой
утлой ладьи, устраивалъ свиданья, а писемъ переносилъ просто безъ счета.

Однако, хоть письма и были запечатываемы, а онъ умѣлъ-таки прочитывать ихъ и даже не скрывалъ этого отъ Татьяны Сергѣевны.

— Вы меня извините, Татьяна Сергѣевна,— говорилъ онъ ей: — не отъ любопытства, больше отъ жажды просвѣщенія-съ, отъ желанія усладить душу перомъ вашимъ — такое это для меня наслажденіе видѣть, какъ ваше сердечко глубоко всѣ эти пріятности чувствуетъ... Вѣдь я по простотѣ, Татьяна Сер- гѣевна, я вѣдь по-французскому не учился, а чувствовать, однако, могу-съ...

Она-то съ дураковъ ему смѣется,— даже и запечатывать письма совсемъ перестала, а онъ нѣтъ-нѣтъ, да и спрячетъ записочку, которая полюбовынѣе.

Сидитъ, однажды, звѣрь лѣсной (это мужа они такъ шутя прозвали) у себя въ кабинетѣ запершись, надъ бумагой свирѣствуетъ. Стучатся. Входитъ Порфирій Петровичъ, и прямо въ ноги.

— Виноватъ, — говорить, — Семенъ Акимычъ, не погубите! Я, то-есть, единственно, по сердюбію; вижу, что дама образованная убивается, а онъ... вотъ и письма-съ!.. Думалъ я, что онъ однимъ это разговоромъ, а теперь видѣлъ самъ, своими глазами видѣлъ!..

Ощутилъ лѣсной звѣрь, что у него на лбу будто зубы прорѣзываются. Взялъ письма, прочиталъ — тамъ всякия такія неудобныя подробности изображаются. Глупая была баба! Мало ей того, чтобъ грѣхъ сотворить — нѣтъ, возьметъ, да на другой день все это опишетъ: помнишь ли молѣ, мильникій, какъ ты сѣлъ вотъ такъ, а я сѣла вотъ этакъ, а потомъ ты взялъ меня за руку, а я дескать хотѣла ее отнять, ну, а ты "... и пошла, и пошла! да стра- ницы четыре мелко-на-мелко испишетъ, и все не то чтобъ дѣло какое-нибудь, а такъ пустяки одни.

Извѣстно, остервенился звѣрь, а жену избилъ на чемъ свѣтъ стоить, учителя въ палки поставилъ, а къ Порфирію Петровичу съ тѣхъ поръ до- вѣріе неограниченное питать сталь.

Такимъ-то образомъ, онъ лѣтъ около трехъ все только обстановлялъ себя,
покуда не почувствовалъ, что атмосфера кругомъ легче сдѣлалась. Вездѣ
умѣлъ сдѣлаться необходимымъ, и хотя не былъ образцомъ прелестныхъ манеръ
красоты, но и не искалъ этого, постоянно имѣя въ виду болѣе прочное и су-
щественное. Однако, увидѣвши себя на торной дорогѣ, онъ нашелъ, что было
бы и глупо и не разсчетъ не воспользоваться такимъ положеніемъ. Тутъ на-
чался длинный рядъ подвиговъ, лѣтопись которыхъ была бы весьма интересна,
еслибъ не имѣла печальнаго сходства съ тою, которую я имѣлъ честь раз-
сказать вамъ, читатель, въ одномъ изъ прежнихъ моихъ очерковъ *). Резуль-
татъ оказался таковъ, что лѣтъ черезъ деслѣть Порфирія Петровича считали
ужъ въ двухъ стахъ тысячахъ.

Провинція — странная вещь, господа! и вы, которые никогда не выставляли изъ Петербурга своего носа, никогда ни о чемъ не помышляли, кромѣ паевъ въ золотыхъ пріискахъ и акційъ въ промышленныхъ предприятіяхъ, не ропщите на это!

*) См. выше: „Прошлые Времена“.

51

По мѣрѣ большаго плутовства, Порфирій Петровичъ все больше и больше снискивалъ уваженіе отъ своихъ сослуживцевъ и согражданъ. „Ну что жъ, что онъ беретъ! — говорили про него: — беретъ, да зато дѣло дѣлаетъ; за свой, слѣдственно, трудъ беретъ“.

Однажды пришла ему фантазія за одинъ разъ всю губернію ограбить — и что жъ? Изъѣздилъ, не полѣнился, всѣ закоулки, у исправниковъ всѣ карманы наизнанку выворотилъ, и однакоъ, не слышно было ропота, никто не жаловался. Напротивъ того, радовались, что первыя времена суровости и лакедемонизма прошли, и что сердце ему отнустило. Ужъ коли этакой человѣкъ возьметъ — значить, онъ и защищать съумѣетъ. Выходитъ, что такому лицу деньги дать — все равно, что въ ломбардъ ихъ положить; еще выгоднѣе, потому что проценты больше.

И за всѣмъ тѣмъ, чтобы было съ чиновниками у него фамильярство какое — упаси Богъ! Не то чтобы водочкой, или тамъ „братецъ“ или „душка“, а явься ты къ нему въ формѣ, да коли на обѣдѣ звать хочешь, такъ зови толкомъ: чтобы и уха изъ живыхъ стерлядей была, и тосты по порядку, какъ слѣдуетъ.

Наконецъ, настала и для него пора любви: ему было уже подъ сорокъ. Но и тутъ онъ остался въренъ себѣ; не влюбился сдуру въ первую встрѣчную юбку, не ходилъ, какъ иной Трезоръ, подъ окнами своей возлюбленной. Нѣтъ, онъ женился съ умомъ, взялъ дѣвушку хоть бѣдную, но порядочную и даже образованную. Денегъ ему не нужно было — своихъ дѣвать некуда, — ему нужна была въ домъ хозяйка, чтобы и принять, и занять гостя умѣла, однимъ словомъ, такая, которая соотвѣтствовала бы тому положенію, которое онъ заранѣе мысленно для себя приготовилъ. Не боялся онъ также, что она выскользнетъ у него изъ рукъ; въ томъ городѣ, гдѣ онъ жилъ и преднолагалъ кончить свою карьеру, не только человѣка съ живымъ словомъ встрѣтить было невозможно, но даже въ хорошей говядинѣ ощущалась скудость великая; слѣдовательно, увлечься или воспамениться было рѣшительно нечѣмъ, да притомъ же на то и умъ человѣку данъ, чтобы бразды правленія не отпускать. И дѣйствительно, неизвѣстно, какъ жила его жена внутренно; извѣстно только, что она никому не жаловалась и даже была весела, хоть при Порфиріи Петровичѣ какъ будто робѣла.

Но, какъ хотите, взятыки да взятыки — а это и самаго изощреннаго ума человѣку надоѣстъ наконецъ. Безпрестанно изобрѣтай, да не то чтобы награду за остроуміе получить, а будь еще въ страхѣ: пожалуй, и подъ судъ попадешь. Времена же настаютъ такія, когда за подобную остроту ума не то чтобы по головкѣ гладить, а чаще того за вихоръ таскаютъ. Чинъ у Порфирія Петровича былъ ужъ изрядный, женился онъ прилично; вездѣ принять, обласканъ и уваженъ; на послѣднихъ выборахъ единогласно старшиной благороднаго собрания выбранъ; губернаторъ у него въ домѣ бываетъ: скажите на милость, пусть, слѣдъ ли такой, можно сказать, особѣ по уши въ грязи барахтаться! Сталъ онъ вздыхать и томиться тоской, даже похудѣлъ и пожелтѣлъ. Въ перспективѣ ему виднѣлось мѣстечко! Господи! инда задрожитъ Порфирій Петровичъ, какъ подумаетъ объ немъ! Мѣстечко съ доходами — „вотъ ужъ совершенно безгрѣшными!“ — мѣстечко покойное, мѣсто злачно, прохладно, какъ говорится...

4*

52

Въ провинціи о казнѣ существуютъ между чиновниками весьма странныя понятія. Она представляется чѣмъ-то отвлеченнымъ, символическимъ, невѣсомымъ: такъ, паръ какой-то, нѣчто въ родѣ Өемиды въ воображеніи секретаря уѣзднаго суда. Извѣстно дѣло, что такую особу какъ ни обижай — все-таки ничѣмъ обидѣть не можно; она все-таки сидить себѣ, не морщится и не жалуется никому. „Кому отъ этого вредъ? ну, скажите, кому?“ воскликаетъ остервенившійся идеологъ-чиновникъ, который великимъ постомъ въ жизнь никогда скоромнаго не ўдалъ, ни одной взятки не перекрестаясь не биралъ, а о любви къ отечеству отродясь безъ слезъ не говаривалъ: „кому вредъ отъ того, что вино въ казну не по сорока, а по сорока-няти кошѣкъ за ведро ставится!“

И начнетъ вамъ доказывать это такъ убѣдительно, что вы и руки разставите.

Излишне было бы подсказывать догадливому читателю, что Порфирій Петровичъ желаемое мѣсто получилъ.

Съ этой-то поры разлилась въ душѣ его та мяткость, та невозутимая ясность, которой мы удивляемся въ нашихъ губернскихъ Цинциннатахъ, пользовшихся вполнѣ безгрѣшными доходами.

Занятія его пріобрѣли мирный и патріархальный характеръ: онъ болѣе всего предается садоводству и бесѣдамъ съ природой, вызывающей въ немъ благочестивыя размышленія о безпредѣльномъ величіи Божіемъ.

Усладительно видѣть его лѣтомъ, когда онъ, усадивъ на длинныя дроги супругу и всѣхъ маленькихъ Порфирьичей и Порфирьевнѣ, которыми щедро надѣлила его природа, отправляется за городъ кушать вечерній чай. Передъ вами возстаетъ картина Іакова, окруженаго маленькими Рувимами, Юсіями, не помышляющими еще о продажѣ брата своего Юсифа.

Тамъ, на лонѣ матери-природы, сладко отдохнуть ему отъ тревогъ житейскихъ, сладко вести кроткую бесѣду съ своею чистою совѣстью, сладко сознать, что онъ — человѣкъ, казенныхъ денегъ не расточающій, свои берегущій, чужихъ не желăющій.

## Княжна Анна Львовна.

Княжнѣ Аннѣ Львовнѣ скоро минетъ тридцать лѣтъ. Она уже довольно отчетливо сознаетъ, что надежда—та самая, которая утѣшаетъ царя на тронѣ и земледѣльца въ полѣ—начинаетъ измѣнять ей. Прошла пора дѣтскихъ игръ и юношескихъ увлеченій, прошла пора жаркихъ мечтаній и томительныхъ, но сладостныхъ надеждъ. Наступаетъ пора благоразумія. Княжна понимаетъ все это и, повидимому, покоряется своей судьбѣ; но это только повидимому, потому что жизнь еще сильнымъ ключомъ бьетъ въ ея сердцѣ и громко предъявляетъ свои права. По этой же самой причинѣ, положеніе княжны дѣлается до крайности несносно. Она чувствуетъ, что должна отказаться отъ надежды, и между тѣмъ надежда ни на минуту не оставляетъ ея сердца... Чаще и чаще она задумывается; глаза ея невольно отрываются отъ работы и пристально всматриваются въ даль; румянецъ внезапно вспыхиваетъ на поблекнувшихъ

53

щекахъ, и даже губы шевелятся. Должно полагать, что въ эти минуты она
бываетъ очень счастлива. Когда ея папа, князь Левъ Михайловичъ, стари-
чокъ весьма почтенный, но совершенно не посвященный въ тайны женскаго
сердца, шутя называетъ ее своей Антигоной, то на губахъ ея, силящихся изо-
бразить пріятную ульбку, образуется нѣчто кислое, сообщающее ея доброму
лицу довольно непріятное выраженіе. Нерѣдко также, среди весьма заниматель-
наго разговора съ на主义оумнѣйшимъ изъ кругогорскихъ кавалеровъ, съ княж-
ной вдругъ дѣлается нервный припадокъ, и она начинаетъ плакать. „Антигонѣ
мужа хочется!“ говорятъ при этомъ кругогорскіе остряки.

Княжна вообще отличная дѣвушка. Она очень умна и привѣтлива, а добра
такъ, что и сказать нельзя, и между тѣмъ — странное дѣло! — въ городѣ ея
не любить, или, лучше сказать, не то что не любить, а какъ-то избѣгаютъ.
Говорять, будто сквозь ея привѣтливость просвѣчиваетъ холодность и принуж-
денность, что въ самой добротѣ ея нѣтъ той симпатичности, той страстности,
которая одна и составляетъ всю цѣнность доброты. Все въ ней какъ будто не
докончено; двишенія не довольно мягки, не довольно круглы; въ голосѣ нѣтъ
звучности, въ глазахъ нѣтъ огня, да и губы какъ-то ужъ черезъ-чуръ тонки и
блѣдны. „А все оттого, что надо Антигонѣ мужа!“ замѣчаютъ тѣ же остряки.

Княжна любить дѣтей. Часто она затѣваетъ дѣтскія вечеринки и отъ
души занимается маленькими своими гостями. Иногда случается ей посадить
себѣ на колѣни какого-нибудь туземнаго малютку; долго она няньчится съ нимъ,
цѣлуетъ и ласкаетъ его; потомъ какъ будто задумается, и вдругъ начнетъ
цѣловать, но какъ-то болѣзненно, томительно. „Ишь какъ ее разобрало!“
глубокомисленно замѣчаютъ кругогорцы: — „надо, охъ, надо Антигонѣ мужа!“

Княжна любить природу — оттого что ей надо мужа; она богомольна
—оттого что вымаливаетъ себѣ мужа; она весела, потому что надѣется найти
себѣ мужа; скучна — оттого что надежда на мужа обманула ее... ведѣ мужъ!

Слово „мужъ“ точить все существованіе княжны. Она читаетъ его во
всѣхъ глазахъ; оно чудится ей во всякомъ произнесеннымъ словѣ... И что
всего грустнѣе, это страшное слово падаетъ не на здоровый организмъ, а на
дѣйствительную рану, — рану глубокую и вѣчно болящую. Княжна усиливается
забыть его, усиливается закалить свои чувства, потерять зрѣніе, слухъ, вкусъ,
обоняние и осязаніе, сдѣлаться существомъ безразличнымъ, но всѣ усилия на-
прасны. „Кому ты дала радость? Кого надѣлила счастьемъ? Кого успокоила?
Чье существованіе просвѣтлено тобой? Кому ты нужна?“ шенчетъ ей днемъ и
ночью неоступный голосъ, посильнѣе голоса кругогорскихъ остряковъ. И на-
прасно княжна хочетъ обмануть себя тѣмъ, что она нужна папашѣ. Тотъ же
голосъ твердить ей: „Господи! какъ отрадно, какъ тепло горитъ въ жилахъ
молодая кровь! какъ порывисто и сладко бьется въ груди молодое сердце!
какъ освѣжительно ласкаетъ распаленные страстью щеки молодое дыханье!
Сколько жизни, сколько тепла... сколько любви!“

И княжна невольно опускаетъ на грудь свою голову. „И какъ хорошъ,
какъ свѣтелѣ Божій мірт!“ продолжаетъ тотъ же голосъ. „Что за живительная
сила разлита всюду, что за звуки, что за звуки носятся въ воздухѣ!.. Отчего
такъ вдругъ бодро и свѣжо дѣлается во всемъ организмъ, а со дна души не-
замѣтно встаютъ всѣ ея радости, всѣ ея свѣтлыя, лучшія побужденія?“

54

Очевидно, что такія сафіческія мысли могутъ осаждать голову только въ крайнихъ и нетерпящихъ отлагательства „случаяхъ“. Княжна плачетъ, но мало-по-малу источникъ слезъ изсякаетъ; на сцену выступаетъ вся желѣч, накопившаяся на днѣ ея тридцати-лѣтняго сердца; ночь проводится безъ сна, среди волненій, порожденныхъ злобой и отчаяньемъ... На другой день зеркало имѣть честь докладывать ея сіятельству, что ихъ личико желто, какъ выжажный лимонъ, а глаза покрыты подозрительною благой...

Княжна попала въ Кругогорскъ очень просто. Папаша ея, промотавши значительное состояніе, ощутилъ потребность успокоиться отъ треволненій свѣта и удалиться изъ столицы, въ которой не имѣлъ средствъ поддерживать себя по табели о рангахъ. Послѣ идеи о мужѣ, идея о бѣдности была самою мучительною для княжны; наклонности къ роскоши и всякаго рода удобствамъ до того впились въ нее и срослись со всѣмъ ея существомъ, что скромная дѣйствительность, которая ждала ее въ Кругогорскѣ, раздражала ее. Все здѣсь было какъ-то не по ней: общество казалось тяжелымъ и неуклюжимъ; въ до-махъ все смотрѣло неопрятно; грязныя улицы и деревянные тротуары наводили уныніе; танцовальные вечера, которые изрѣдка назначались въ „благородномъ“ собраніи, отличались безвкусіемъ, доходившимъ до безобразія...

Такая полная невозможность утонить гнетушую скуку въ тѣхъ простыхъ и нетрудныхъ удовольствіяхъ свѣта, которые въ столицѣ такъ доступны для всякой порядочной женщины, вызвала въ сердцѣ княжны потребность нового для нея чувства, чувства дружбы и довѣрчивости.

Къ сожалѣнію, хоть, быть можетъ, и не безъ тайнаго разсчета, выборъ ея палъ на сумрачнѣйшую изъ кругогорскихъ сплетницъ, вдову умершаго-подъ судомъ коллежскаго регистратора, Катерину Дементьевну Шилохвостову. Катерина Дементьевна съ юношескихъ лѣтъ посвятила свою особу воздѣлы-ванію вертограда добродѣтелей, къ которымъ, какъ дама, оскорбленная судь-бой, питала чрезмѣрную склонность. Добродѣтели эти заключались преиму-щественно въ различнаго рода чувствахъ преданности и благоговѣнія, пред-меты которыхъ благоразумно избирались ею между губернскими тузами. Нѣтъ сомнѣнія, что извѣстная всему міру пресыщенность носовъ нашихъ губерскихъ аристократовъ, оказывающая чувствительность лишь къ острымъ и смолистымъ еміамамъ, всего болѣе руководила Катерину Дементьевну въ этомъ выборѣ. Удостоенная интимныхъ сношеній съ княжной, она нашла, что ея сіятельство въ себѣ одной соединяетъ коллекцію всѣхъ женскихъ совершенствъ. Оказыва-лось, напримѣръ, что „такихъ ручекъ и ножекъ не можетъ быть даже у прин-цессы“; что лицо княжны показываетъ не болѣе восемнадцати лѣтъ; разо-браны были самыя сокровенные совершенства ея бреннаго тѣла, мельчайшія подробности ея туалета, и вездѣ замѣчено что-нибудь въ похвалу благодѣ-тельницы.

И княжна потихоньку смѣялась, а иногда и вздыхала, но какъ-то сладко, успокоительно, въ нѣсколько пріемовъ, какъ вздыхаютъ капризныя, но милья дѣти, послѣ того какъ вдоволь наплачутся.

Несмотря на всю грубость и, такъ сказать, вещественность этой лести, княжна поддалась ей: до того въ ней развита была потребность еміамовъ. Отъ лести не далеко было и до сплетничанья. Княжна мгновенно, такъ сказать

55

гальванически, была посвящена во всѣ мелочи губернской закулисной жизни. Ей стали извѣстны всѣ скрытыя безобразія, всѣ сердечные недуги, всѣ скорби и болячки круготогорскаго общества. Добытыя этимъ путемъ свѣдѣнія вообще пошлы и грязноваты. По большей части имъ служатъ канвою половныя побужденія и самыя сѣренькія подробности будничной жизни. Въ этомъ миниатюрномъ мірѣ, гдѣ всѣ взаимныя отношенія опредѣляются въ самое короткое время съ изумительнѣйшею точностью, гдѣ всякая личность уясняется до малѣйшей подробности, гдѣ нахально выметается въ публику весь соръ съ задняго двора семейнаго пандемоніума — всѣ интересы, всѣ явленія дѣлаются до того узелькими, до того пошлыми, что человѣку, имѣющему здоровое обоняніе, можетъ сдѣлаться тошно.

И между тѣмъ — замѣчательная вещь! — даже личность, одаренная наиболѣе деликатными нервами, рѣдко успѣваетъ отдѣлаться отъ сокрушительнаго влѣянія этой миниатюрной и, по наружности, столь непривлекательной жизни! Не вдругъ, а день за день, воровски подкрадывается къ человѣку провинціальная вонь и грязь, и въ одно прекрасное утро онъ съ изумленіемъ ощущаетъ себя сидящимъ по уши во всѣхъ крошечныхъ гнусностяхъ и дешевыхъ злодѣйствахъ, которыми преизобилуетъ жизнь маленькаго городка. Отбиться отъ нихъ нѣтъ никакой возможности: они, какъ мошки въ Барабинской степи, залѣзаютъ въ носъ и уши и застилаютъ глаза. И въ самомъ дѣлѣ, какъ бы ни была грязна и жалка эта жизнь, на которую слѣпому случаю угодно было осудить васъ, все же она жизнь, а въ васъ самихъ есть такое нестерпимое желаніе жить, что вы съ закрытыми глазами бросаетесь въ грязный омутъ — единственную сферу, гдѣ вамъ представляется возможность истратить какъ попало избытокъ жизни, бьючій ключомъ въ нашемъ организмѣ. И вотъ провинціальная жизнь предлагаетъ вамъ свои дешевыя матеріальные удобства, свою лѣнь, свои сплетни, свой нетрудный и незамысловатый разврать... И все это такъ просто достается! Вамъ начинаетъ сдаваться, что вы нѣчто въ родѣ сказочного пани, что стоитъ вамъ только пожелать, чтобы все исполнилось... Правда, залетаетъ иногда мимоходомъ въ вашу голову мысль, что и желанія ваши сдѣлались какъ будто ограничнѣе, и умственный горизонтъ какъ-то сталъ уже, что вы легче, дешевле миритесь и удовлетворяйтесь, что вообще въ васъ происходитъ что-то неловкое, неладное, отчего въ иныя минуты бросается вамъ въ лицо краска... Но мало-по-малу и эта докучная мысль начинаетъ безпокоить васъ рѣже и рѣже; вы даже сами спѣшите прогнать ее, какъ на зойливаго комара, и, къ полному вашему удовольствію, добровольно, какъ въ пуховикѣ, утопаете въ болотѣ провинціальной жизни, котораго поверхность такъ зелена, что издали, пожалуй, можетъ быть принята за роскошный лугъ.

Такимъ образомъ и княжна очень скоро начинала находить весьма забавнымъ, что, напримѣръ, вчерашнюю ночь Иванъ Акимовичъ, воротясь изъ клуба ранѣе обыкновеннаго, не нашелъ дома своей супруги, всѣдѣствіе чего произошла небольшая домашняя драма, по-французски называемая roman intime, а по-русски — потасовкой, и оказалось нужнымъ содѣйствіе полиціи, чтобы водворить миръ между остервенившимися супругами.

— И послѣ этого она рѣшается показываться въ обществѣ? — наивно вопрошаетъ княжна.

56

— И, матушка! брань на вороту не виснет! — отвѣчала вдова Шило-
хвостова: — у нашихъ барынь бока мѣдные, а лбы чугунные!

Въ слѣдующій разъ предложенъ былъ разсказъ о происшествіи, случив-
шемся въ загородномъ саду. Повздорилъ стряпчій съ какимъ-то секретаремъ.
Секретарь пилъ чай, а стряпчій проходилъ мимо, и вдругъ, ни съ того, ни съ
сего, хлысть секретаря — въ самую матушку-физіономію. Секретарь, не получав-
шій подарковъ лѣтъ десять, возразилъ на это, что стряпчій подлецъ, а стряп-
чій отвѣчалъ, что не подлецъ, а тотъ подлецъ, кто платки изъ кармановъ
воруетъ, и ударилъ секретаря вдругорядь въ щеку. Кончилось дѣло, „ангелъ
вы мой“, тѣмъ, что въ ссору вступился протоколистъ, мужчина вершковъ
этакъ четырнадцати, который тѣмъ только и примирилъ враждующія стороны,
что и ту, и другую губительнѣйшимъ образомъ оттузилъ во всѣ мѣста.

И все это было передаваемо съ тою безцвѣтною ясностью, которая состав-
ляетъ необходимую принадлежность всякаго истинно-правдиваго дѣписателя.

Княжна знала, какое количество ваты истребляетъ Надежда Осиповна, чтобъ сдѣлать свой бюстъ роскошнымъ; знала, что Наталья Ивановна въ грязь полѣзетъ, если видитъ, что тамъ сидитъ мужчина; что Петръ Ермола-ичъ только до обѣда бываетъ человѣкомъ, а послѣ обѣда, вплоть до другого утра, не годится; что Өедору Платонычу вчерашняго числа прислалъ поло-рѣцкій городничій свѣжей икры въ презентъ; что Вѣра Евлампьевна, выда-вая замужъ свою дочь, возвывала за чѣмъ-то окружныхъ изъ уѣздовъ.

Однакожъ, въ одно прекрасное утро княжна задумалась. Ей доложили,
что Катерина Дементьевна разсказывала тамъ-то и тамъ-то, будто она,
княжна, безъ памяти влюблена въ секретаря земскаго суда Подгоняйчикова.
Княжна не хотѣла вѣрить, но впослѣдствіи вынуждена была уступить очевид-
ности. По произведенному подъ рукой дознанію, оказалось, что Подгоняйчи-
ковъ приходится роднымъ братомъ Катеринѣ Дементьевнѣ, по мужѣ Шило-
хвостовой, и что, по всѣмъ признакамъ, онъ дѣйствительно имѣлъ какія-то
темныя посягательства на сердечное спокойствіе княжны. Признаки были: двѣ
банки помады и стклянка духовъ, купленныя Подгоняйчиковымъ въ тотъ са-
мый періодъ времени, когда сестрица его сдѣлалась наперсицей княжны;
гитара и бронзовая цѣночка, пріобрѣтенная въ то же самое время, новыя
брюки и, наконецъ, найденные въ секретарскомъ столѣ стихи кз ней, писан-
ные рукой Подгоняйчикова и, какъ должно полагать, имъ самимъ сочиненные.

Княжна пришла въ ужасъ, и на другой день мадамъ Шилохвостова была съ позоромъ изгнана изъ дома, а Подгоняйчиковъ, для примѣра прочимъ, переведенъ въ оковскій земскій судъ на вакансію простого писца.

Вѣсть эта съ быстротою молніи разлилась по городу и произвела на
чиновный людъ какое-то тупое впечатлѣніе. Обвиняли всѣ больше Подгоняй-
чикова.

— Слышалъ? — спрашивалъ Саша Дерновъ знакомца своего, Гирбасова,
встрѣтившись съ нимъ на улицѣ.

— Слышалъ, — отвѣчалъ Гирбасовъ: — что жъ, самъ виноватъ!

— Выходитъ, что надо держать языкъ за зубами...

— Да, этакъ-то, пожалуй, выгоднѣе... Недалеко вѣдь было ему и до
станового!.. А не зайдешь ли къ намъ выпить водочки?

57

И затѣмъ Подгоняйчиковъ, съ своею помадой и новыми брюками, навѣкъ канулъ въ Лету.

Разочаровавшись насчетъ кругетогорской дружбы, княжна рѣшилась за-
няться благотворительностью. Немедленно по принятіи такого рѣшенія, собраны
были къ ея сіятельству на совѣтъ всѣ титулярные совѣтники и титулярныя совѣт-
ницы, способные исполнять какую бы то ни было роль въ предложенномъ княжною
благородномъ спектаклѣ. Выбрана была пьеса: „И хороша, и дурна“ и т. д. Глав-
ную роль должна была исполнить, comme de raison, сама виновница сего торжества;
роль же Емельяна выпала на долю статскаго совѣтника Фурначева. Статскому
совѣтнику думали польстить, давъ ему эту роль, потому что его высокородіе
обладалъ дѣствительнымъ комическимъ талантомъ; однако, сверхъ всякаго
ожиданія, это обстоятельство ногубило спектакль. Статскій совѣтник Фурна-
чевъ оскорбился; онъ справедливо нашель, что въ Кругетогорскѣ столько губерн-
скихъ секретарей, которые, такъ сказать, созданы въ мѣру Емельяна, что
странно и даже неприлично возлагать такое порученіе на статскаго совѣтника.
Спектакль не состоялся, но прозвище Емельяна навсегда упрочилось за стат-
скимъ совѣтникомъ Фурначевымъ. Даже уличные мальчишки, завидя его издали,
поспѣшающего изъ палаты отвѣдать горячихъ щей, прыгали и кричали чтò
есть мочи: „Емельянъ! Емельянъ и идетъ!“

Княжна этимъ утѣшилась.

Послѣ этой неудачи, княжна попробовала благотворительной лотереи.
Къ участію приглашены были всѣ лица, извѣстныя своею благотворительностью
на пользу ближняго. Въ разосланныхъ на сей конецъ объявленіяхъ упомянуты
были слезы, которыея предстояло отереть, старцы, обремененные дѣтymi, кото-
рыхъ непремѣнно нужно было одѣть, и даже дѣти, лишенныя старцевъ. Въ
одно прекрасное утро, проснувшіеся кругетогорские чиновники съ изумленіемъ
увидѣли, что по улицамъ мирнаго Кругетогорска журчатъ ручьи слезъ, а пло-
щади покрыты дрожащими отъ холода голыми малютками. И княжна не на-
прасно звывала къ чувствительнымъ сердцамъ кругетогорцевъ. Первымъ на ея
голосъ отозвался управляющій палатой государственныхъ имуществъ, какъ
grand seigneur и самъ попечитель множества малютокъ, приславшій табакерку
съ музыкой; за нимъ послѣдовалъ непремѣнный членъ строительной комиссіи,
жена которого пожертвовала подушку съ изображеніемъ турка, играющего на
флейтѣ. Черезъ недѣлю кабинетъ княжны былъ наполненъ всякаго рода рѣд-
костями. Тутъ былъ и окаменѣлый ракъ, и вѣчная борзая собака въ видѣ
прессъ-папье: но главную роль все-таки играли разнаго рода вышиванья.

Княжна была очень довольна. Она безпрестанно говорила объ этихъ ми-
лыхъ бѣдныхъ, и называла ихъ не иначе, какъ своими сиротками. Конечно,
„ея участіе было въ этомъ дѣлѣ самое ничтожное“; конечно, она была только
распорядительницей, „elle ne faisait que courir au devant des voeux de l’a-
mable société de Kroutogorsk“, —тѣмъ не менѣе, она была такъ счастлива, такъ
проникнута, „si pénétrée“ святостью долга, выпавшаго на ея долѣ! — и въ
этомъ, единственно въ этомъ, заключалась ея „скромная заслуга“. Еслибы nous
autres ne спѣшили на встрѣчу de toutes les misères, которыея точать, oui, qui
rongent—с'est le mot—наше бѣдное общество, можно ли было бы сказать, что
мы исполнили наше назначеніе? Съ другой стороны, еслибъ не было бѣдныхъ,

58

этихъ милыхъ бѣдныхъ, не было бы и благотворительности, не кому было бы утирать носъ и глаза, et alors où serait le charme de cette existence! Княжна распространялась очень много насчетъ удовольствій благотворительности, и казалась до того пронитанною благовоніемъ любви къ ближнему, что дѣвицы Фигуркины, тщательно наблюдавшія за нею и передразнивавшія всѣ ея движения, увѣрали, что изъ головы ея, во время розыгрыша лотереи, вылетало какое-то электричество.

Но, увы! кончилась и лотерея; брандмейстеръ роздалъ по два цѣлкихъ всѣмъ безносымъ старухамъ, которые оказались на ту пору въ Круторскѣ; старухи, въ свою очередь, внесли эти деньги полностью въ акцизнооткупное комиссіонерство — и снова все сдѣлалось тихо.

Снова осталась княжна одинъ-на-одинъ съ своею томительною скукой, съ безпредметными тревогами, съ непереносимымъ желаніемъ высказаться, подѣлиться съ къмъ-нибудь жаждой любви и счастья, которая какъ червь источила ея бѣдное сердце. Снова воздухъ насытился звуками и испареніями, отъ которыхъ дѣлается жутко сердцу и жарко головѣ.

Однажды княжнѣ встрѣтилась необходимость войти въ комнату, которая была предназначена для дежурнаго чиновника. На этотъ разъ дежурнымъ оказался Павель Семенычъ Техоцкій, молодой человѣкъ, отлично скромный и обладавшій сверхъ того интереснымъ и блѣднымъ лицомъ. Павель Семенычъ, при появлени княжны, нѣсколько смутился; княжна, при взглядѣ на Павла Семеныча, слегка покраснѣла. Въ рукахъ у нея былъ конвертъ, и конвертъ этотъ, неизвѣстно по какой причинѣ, упалъ на полъ. Техоцкій бросился поднимать его и... поднялъ. Княжна поблагодарила, но безъ всякаго измѣненія и дрожанія въ голосѣ, какъ ожидаютъ, быть можетъ, нѣкоторые читатели, сохранившіе юношескую привычку вѣрить во внезапныя симпатіи душъ.

— Не можете ли вы отнести этотъ конвертъ на почту? — спросила княжна.

Техоцкій взялъ конвертъ и удалился изъ комнаты.

Несмотря на свою кажущуюся ничтожность, происшествіе это имѣло чрезвычайное влияніе на княжну. Неизвѣстно почему, ей показалось, что Техоцкій принадлежить къ числу тѣхъ гонимыхъ и страждущихъ, которые стоять цѣлою головой выше толпы, ихъ окружающей, и поэтому самому должны каждый свой шагъ въ жизни запечатлѣть пожертвованіями и упорною борьбой. Она не имѣла времени и.ли не дала себѣ труда подумать, что такие люди, если они еще и водятся на бѣломъ свѣтѣ, высоко держатъ голову и гордо выставляютъ свой нахальный носъ въ жертву дерзкимъ вѣтрамъ а не понуриваютъ ее долу, какъ это дѣлалъ Техоцкій.

Княжна самое себя считала одною изъ „непризнанныхъ“, и потому весьма естественно, что душа ея жаждала встрѣтить такого же „непризнаннаго“. Съ двадцати-пяти-лѣтняго возраста, то-есть, съ того времени, какъ мысль о наслажденіяхъ жизни оказалась крайне несомнительною, княжна начала уже думать о юродѣ страданіи, и мысленно создавала для себя среди вѣчно волнующагося океана жизни неприступную скалу, съ вершины которой она, „непризнанная“, съ улыбкой горечи и презрѣнія смотрѣла бы на мелочную суетливость людей. Мудрено ли, что она и Техоцкаго нарядила въ тѣ самыя одежды, въ которыхъ сама мысленно любила красоваться? Сердце такъ легко находить то,

59

къ чему постоянно стремится! Разстояние, которое лежало между нею и бѣднымъ маленькимъ чиновникомъ канцеляріи ея папаши, только давало новую пищу ея воображенію, раздражая его и ежечасно подстрекая то стремленіе къ неизвѣстному и неизвѣданному, которое во всякой женщинѣ составляетъ господствующую страсть.

Княжна сдѣлалась задумчивѣе и вмѣстѣ съ тѣмъ какъ-то дѣятельнѣе. Она чаще устраивала собранія и всякаго рода общественныя увеселенія, и чрезвычайно хлопотала, чтобы въ нихъ принимало участіе какъ можно болѣе молодыхъ людей. Иногда ей удавалось встрѣчать тамъ Техоцкаго, и хотя, по своему положенію въ губернскомъ свѣтѣ, она не могла ни говорить, ни танцовать съ нимъ, но въ эти вечера она была вполне счастлива. По возвращеніи домой, она садилась къ окну, и сердце ея дѣлалось театромъ тѣхъ жгучихъ наслажденій, которые сушать человѣка и въ то же время втягиваютъ его въ себя сверхъ-естественною силой. Слова любви, полныя тоски и моленій, тихо нѣжили ея слухъ; губы ея чувствовали чье-то жаркое прикосновеніе, а въ жилахъ внезапно пробѣгала тонкая, разъѣдающая струя огня... Мучительныя, но отмѣнно-хорошія мгновенія!

Однакожъ, встрѣчи съ Техоцкимъ не могли быть частыми. Оказалось, что для того, чтобы проникнуть въ святилище веселія, называемое клубомъ, необходимо было вносить каждый разъ полтинникъ, и это правило, неудобное для мелкихъ чиновниковъ вообще, было въ особенности неудобно для Техоцкаго, который былъ изъ мелкихъ мельчайшимъ. Узнавши объ этомъ, княжна разсердилась; по выраженію Сафо, которая, по всѣмъ вѣроятіямъ, приходилась ей двоюродною сестрицей, она сдѣлалась „зеленѣе травы“. Сверхъ того, и въ отношеніи къ туалету у Техоцкаго не все было въ исправности, и провинности, обнаруживавшіяся по этой части, были такъ очевидны, что не могли неброситься въ глаза даже ослѣпленной княжнѣ. Фракъ былъ коротокъ и узокъ; рукава какъ-то мучительно обтагивали руки и на швахъ побѣлѣли; пуговицы обносились; жилетъ оказывался съ какими-то стеклянными пуговицами, а перчатокъ и совсѣмъ не было... вовсе неприлично! Хоть княжна и стремилась душой къ тонимымъ и непризнаннымъ, но ей было желательно, чтобъ они были одѣты прилично, имѣли бѣлыя перчатки и носили лакированные сапоги. Это такъ мило: Чайльдъ-Гарольдъ, съ блѣдными щеками, высокимъ лбомъ—и въ безподобнѣйшемъ черномъ фракѣ! У княжны имѣлась небольшая сумма денегъ, сбереженная отъ покупки разнаго женскаго трянья: предстояло деньги эти, во что бы то ни стало, вручить Техоцкому.

Павелъ Семенычъ былъ снова дежурнымъ, и снова княжна посѣтила дежурную комнату. Оказывалось нужнымъ написать какой-то адресъ на конвертъ письма.

— Отчего вы не бываете въ клубѣ? — спросила княжна совершенно неожиданно и на этотъ разъ съ видимымъ волненіемъ.

Техоцкій смутился и просто ни слова не отвѣтилъ.

— Вы хорошо пишете, — сказала княжна, разматривая его почеркъ.

Но Техоцкій опустилъ глаза въ землю и продолжалъ упорно молчать.

— Вы гдѣ учились?

60

— Въ училищѣ дѣтей канцелярских служителей, ваше сіятельство, — отвѣчалъ Техоцкій скороговоркой и покраснѣвъ какъ ракъ.

Княжна задумалась. При всей ея экзальтаціи, сочетаніе словъ: „сіятельство“ и „училище дѣтей канцелярских служителей“ звучало такъ безобразно, что не могло не поразить ее.

— Хорошо, — сказала она: — приходите завтра; мнѣ нравится вашъ почеркъ, и я найду для васъ работу.

Княжна откопала какую-то старую рукописную поэму; нашла, что она дурно переписана, и на другой день вручила ее Техоцкому.

— Вы можете разобрать эту руку? — спросила княжна.

— Точно такъ-съ, ваше сіятельство, — отвѣчалъ Техоцкій.

— Отчего вы говорите мнѣ „ваше сіятельство“?

Техоцкій молчалъ.

— Порядочные люди говорятъ просто: „княжна“, — продолжала она, задумавшись и какъ будто про себя. — Вы читаете что-нибудь?

— Никакъ и пѣтѣ-съ.

— Чѣмъ же вы занимаетесь?

— Служу-съ.

— А дома?

Техоцкому сдѣлалось неловко.

— Вы читайте, — сказала княжна и сдѣлала знакъ головою, чтобъ онъ удалился.

По уходѣ его, Аннѣ Львовнѣ сдѣлалось необыкновенно грустно; ничтожество и неотесанность Техоцкаго такъ ярко выступили наружу, что ей стало страшно за свои чувства. Въ это время вошелъ въ ея комнату папаша; она бросилась къ нему, прижалась лицомъ къ его груди и заплакала.

— Что ты! что съ тобой, дурочка? — спросилъ его сіятельство, сильно перетревожившись.

— Мнѣ скучно, папасецька, — отвѣчала княжна, вдругъ превращаясь въ довѣрчиваго и картавящаго шестнадцати-лѣтняго ребенка.

Его сіятельство, откровенно сказать, былъ вообще простоватъ, а въ женскихъ дѣлахъ и ровно ничего не понималъ. Однако, онъ притворился, будто о чемъ-то думаетъ, при чемъ физіономія его приняла совершенно свиное выраженіе, а руки какъ-то нескладно болтались по воздуху.

— Ужъ, право, я не знаю, чего тебѣ, дурочка, хочется! — сказалъ онъ въ сильнѣйшемъ раздумьи: — кажется, ты первое лицо въ городѣ... право, не знаю, чего тебѣ хочется!

И князь усиленно вздохнулъ, какъ будто вывезъ цѣлый воззъ въ гору.

— Папасецька! какое самое послѣднее мѣсто въ свѣтѣ? — вдругъ спросила княжна.

— То-есть, какъ самое послѣднее?

— Ну да, самое послѣднее — такое вотъ, гдѣ всѣ приказываютъ, а самъ никому не приказываешь, гдѣ заставляютъ писать, дежурить...

Князь углубился.

— То-есть, какъ же дежурить? — спросилъ онъ: — дежурятъ, дурочка, чиновники, mais on n'en parle pas...

61

— Ну, а какое мѣсто выше чиновника?

Князь чрезвычайно обрадовался случаю вказать передъ дочерью свои административныя познанія, и тутъ же объяснилъ, что чиновникъ — понятіе генерическое, точно такъ же, какъ напримѣръ рыба; что есть чиновники-осетры, какъ его сіятельство, и есть чиновники-пискари. Бываетъ и еще особый видъ чиновника — чиновникъ-шука, который во время жора заглатываетъ пискарей; но осетры, „ma chère enfant, c'est si beau, si grand, si sublime“, что на такую мелкую рыбешку, какъ пискари, не стоитъ обращать и вниманіе. Княжна при- зналась, что она знаетъ одного такого пискаря, что у него старушка-мать, une gentille petite vieille, et très proprete — право! — и пять сестеръ, кото- рыхъ онъ единственная опора. И для того, чтобы эта опора была солиднѣе, необходимо какъ можно скорѣе произвести пискаря, по крайней мѣрѣ, въ щурята.

Между тѣмъ Павелъ Семеновичъ, по свойственной человѣчеству слабости, спѣшилъ сообщить о поститшемъ его счастіи испытанному своему другу, Петькѣ Трясучкину. Трясучкинъ получалъ жалованья всего пять рублей въ мѣсяцѣ, и по этой причинѣ былъ съ головы до пятокъ закаленъ въ горни- тѣ житейскихъ бѣдствій. Родители назвали его при рождениі Петромъ, но обы- чай утвердилъ за нимъ прозваніе Пѣтуха, съ которымъ онъ совершенно освои- шился. Нѣкоторые называли его также принцемъ и вашимъ превосходитель- ствомъ: онъ и на эти прозвища откликался, и вообще выказывалъ въ этомъ от- ношеніи полнѣйшее равнодушіе. Только дѣйствительное его имя, Петръ Ива- нычъ, нѣсколько дико звучало въ его ухѣ: до такой степени оно было изгнано изъ общаго употребленія.

Юные коллежскіе регистраторы и канцелярскіе чиновники избирали его своимъ конфидентомъ въ сердечныхъ случаяхъ, потому что онъ по преимуще- ству былъ мужъ совѣта. Хотя бури жизни и порастрепали нѣсколько его туалетъ, но никто не могъ дать болѣе полезнаго наставленія насчетъ цвѣта штановъ, который могъ бы подѣствовать на сердце женщины съ наиболее сокрушительною силой.

Трясучкинъ выслушалъ внимательно простодушный разсказъ своего друга, и замѣтилъ, что „тутъ, братъ, пахнетъ Подгоняйчиковымъ“.

— Это, братъ, дѣло надобно вести такъ, — продолжалъ онъ, — чтобъ тутъ самъ чортъ ничего не понялъ. Это, братъ, ты по-пріятельски поступилъ, что передо мной открылся; я эти дѣла вотъ какъ знаю! Я, братъ, во всѣхъ этихъ штукахъ искусился! Не даромъ же я бѣдствовалъ, не даромъ три мѣ- сяца жилъ въ шкану въ уголовной палатѣ: квартиры, братъ, не было — вотъ что!

— Ну, такъ какъ же ты думаешь, Пѣтухъ? вѣдь тутъ славную можно штуку сыграть!

Трясучкинъ заметалъ головой.

— Ты меня послушай! — говорилъ онъ таинственнымъ голосомъ: — это, братъ, все зависитъ отъ того, какъ поведешь дѣло! Можетъ быть славная штука, можетъ быть и скверная штука; можно быть становымъ и можно быть ничѣмъ... понимаешь?

— Да, оно хорошо, кабы становымъ!

62

— Ты сказалъ: становымъ — хорошо! Слѣдовательно, и дѣйствуй та-
кимъ манеромъ, чтобъ быть тебѣ становымъ. А если, братъ, будешь становымъ,
возьми меня къ себѣ въ письмоводители! Мнѣ, братъ, чтò: мнѣ хлѣба кусокъ
да мѣсто на печкѣ! я, братъ, спартанецъ! одно слово, въ шкану три мѣсяца
выжилъ!

— Капъ въ шкану?

— Такъ, братъ, въ шкану! Ты думаешь, можетъ, дѣло обо мнѣ въ шкану
лежало? такъ нѣтъ: самъ своею собственною персоной въ шкану, въ еловомъ
шкану обиталь! тамъ, братъ, и ночеваль.

— Такъ вотъ мы каковы! — говорилъ Техоцкій, охорашиваясь передъ
кускомъ зеркала, висѣвшимъ на стѣнѣ убогой комнаты, которую онъ занималъ
въ домѣ провинціальной секретарши Оболдуевой: — въ насъ, братъ, княжны
влюбляются!.. А вѣдь она... того! — продолжалъ онъ, приглаживая начатки
усовъ, къ которымъ всѣ канцелярскіе чувствуютъ вообще нѣкоторую слабость:
— бабенка-то она хоть куда! И какія, братъ, у нея ручки... прелесть! такъ
вотъ тебя и манитъ, такъ и подмываетъ!

— Что ручки! — отвѣчалъ Трясучкинъ уныло: — тутъ главное дѣло не
ручки, а становымъ быть: вотъ ты о чемъ подумай!

И на дружескомъ совѣтѣ положено было о ручкахъ думать какъ можно
менѣе, а, напротивъ того, всѣ силы-мѣры направить къ одной цѣли — мѣсту
станового.

Ваше сіятельство! куда вы попали? чтò вы сдѣлали? какое тайное пре-
ступленіе лежитъ на совѣсти вашей, что какой-то Трясучкинъ, гадкій, обо-
рванный Трясучкинъ, осмѣливается взвѣшивать ваши дѣвственныя прелести и
предпочитать имъ — о, ужасъ! — мѣстостанового пристава? Embourbée!
embourbée! Воды рѣки Крутогорки не смоютъ того пятна, которое неизгладимо
легло на вашу особу!

Княжна дѣйствительно томится и увядаетъ. Еще въ дѣствѣ она слы-
хала, что одна изъ ея grandes tantes, princesse Nina, убѣжала съ какимъ-то
разнощикомъ; ей разсказывали объ этой исторіи, comme d'une chose sans nom,
и даже, изъ боязни запачкать воображеніе княжны, не развивали всѣхъ по-
дробностей, а выражались общими словами, что родственница ея сдѣлала
vilenie. И вдругъ та же самая vilenie повторяется на ней! Потому что вѣдь
разнощикъ и Техоцкій — это, въ сущности, одно и то же, потому что и папа
удостовѣряетъ, что чиновники, „ma chère enfant, ce sont de ces gens, dont on
ne parle pas“.

И между тѣмъ сердце говоритъ громче, нежели всѣ доводы разсудка;
сердце дрожить и сжимается, едва заслышитъ княжна звуки голоса Техоцкаго,
какъ дрожить и сжимается мышенокъ, завидѣвъ для себя неотразимую смерть
въ образѣ жирнаго, самодовольнаго кота.

И чѣмъ плѣнилъ онъ ее? Что могло заставить ее, княжну, снизойти до
обѣднаго, никѣмъ не замѣчаемаго чиновника? Разсудокъ отвѣчаетъ, что всему
виною праздность, полная бездѣятельность души, тоска, тоска и тоска! Но почему
же не Трясучкинъ, а именно Техоцкій далъ сердду ту пищу, которой оно
жаждало? Княжна съ ужасомъ должна сознаться, что тутъ существуютъ какіе-
то смутные разсчеты, что она сама до такой степени embourbée, что даже это

63

странное сборище людей на которое всякая порядочная женщина должна смотреть совершенно безстрастными глазами, перестаетъ быть безразличнымъ сбродомъ, и, напротивъ того, въ немъ выясняются для нея совершенно опредѣливательныя фигуры, между которыми она начинаетъ уже различать красивыхъ отъ уродовъ, глупыхъ отъ умныхъ, какъ будто не всѣ они одни и тѣ же — ah! mon Dieu, mon Dieu!

И за всѣмъ тѣмъ княжна не можетъ не принять въ соображеніе и того обстоятельства, что вѣдь Техоцкій совсѣмъ даже не человѣкъ, что ему можно приказать любить себя, какъ можно приказать отнести письмо на почту.

Это для него все единственно-съ.

Въ этой борьбѣ, въ этихъ сомнѣніяхъ проходить нѣсколько мѣсяцевъ. Техоцкій, благодаря новому положенію, созданному для него княжной, новой парѣ платья, которую также княжна успѣла какимъ-то образомъ устроить для него на свой счетъ, втерся въ высшее кругогорское общество. Онъ уже говорить о князѣ безъ подобострастія, не называетъ ее „сіятельствомъ“ и вообще ведетъ себя какъ джентльменъ, который, по кругогорской пословицѣ, „сальныхъ свѣчѣ не йстъ, стекломъ не закусываетъ“. Сама княжна, встрѣчая его въ обществѣ, помаленьку заговариваетъ съ нимъ. Разговоръ ихъ обыкновенно отличается простотою и несложностью.

— Читали вы Оссіяна? — спрашиваетъ княжна, которой внезанно припадаетъ смертная охота сравнить себя съ одною изъ туманныхъ героинь этого барда.

Техоцкій краснѣетъ и закусываетъ губы. Ему въ первый разъ въ жизни приходится слышать объ Оссіанѣ.

— Вы прочтите, — говоритъ княжна, нѣсколько раздосадованная, что разговоръ, обещавшій сдѣлаться интереснымъ, погибъ нееестественною смертью.

Вообще, княжна, имѣвшая случай читать много и пристально, любить сравнивать себя съ героинями различныхъ романовъ. Болѣе другихъ по сердцу пришелся Жоржъ-Сандъ, и ей, безъ всякихъ шутокъ, иногда представляется, что она — Valentine, а Техоцкій — Benoît.

И вотъ они встрѣтились, и встрѣтились наконецъ одинъ-на-одинъ. Дѣло происходило въ загородной рощѣ, въ которую княжна часто ёзжала для прогулокъ. Жаркое лѣтнее солнце еще высоко стояло на горизонѣ, но высокія сосны и ели, среди которыхъ прорѣзаны аллеи для гуляющихъ, достаточно защищали отъ лучей его. Въ воздухѣ было томительно сухо и жарко; сильный запахъ сосны какъ-то особенно раздражительно дѣствовалъ на нервы; въ рощѣ было тихо и мертво. Кругогорскіе жители вообще не охотники до романическихъ прогулокъ, а въ шестомъ часу и подавно. Въ это время всѣ спѣшать отдѣлаться отъ ежедневнаго посѣщенія статскаго совѣщника Храповицкаго, а не то чтобъ гулять. Княжна ходила много и раскраснѣлась; въ эти минуты она была даже недурна, и казалась несравненно моложе своихъ лѣтъ. Глаза ея были влажны и вмѣстѣ съ тѣмъ блестящи; ротъ полуоткрыты, дыханіе горячо; грудь поднималась и опускалась съ какою-то истомой... И надо же, въ такомъ чрезвычайномъ положеніи, встрѣтить — кого же? — предметъ всѣхъ тайныхъ желаній, Павла Семеныча Техоцкаго?

Что эта встрѣча была съ ея стороны непреднамѣренная — доказательствомъ

64

служить то, что ей сдѣлалось дурно, какъ только Техоцкій предсталъ предъ
глазами ея во всемъ блескѣ своей новой пары.

Человѣка княжны вблизи не было, и Техоцкому волею-неволею пришлось
поддержать ее и посадить на скамью. Неизвѣстно, какъ это случилось, но
только когда княжна открыла глаза, то голова ея покоилась на плечѣ у воз-
любленнаго. Очнувшись, она было-отшатнулась, но, вѣроятно, пары, наполнявшіе
въ то время воздухъ, были до того отуманивающаго свойства, что головка ея сама
собой опять прильнула къ плечу Техоцкаго. Такъ пробыла она нѣсколько ми-
нутъ, и Техоцкій возвыкъ даже смѣлость взять ея сіятельство за талю:
княжна вздрогнула; но еслиъ тутъ былъ посторонній наблюдатель, то въ немъ
не осталось бы ни малѣйшаго сомнѣнія, что эта дрожь происходить не отъ не-
пріятнаго чувства, а вслѣдствіе какого-то страннаго, всеобщаго ощущенія до-
вольства, какъ будто ей до того времени было холодно, и теперь вдругъ по
всему тѣлу разлилась жизнь и теплота. Княжна даже не глядѣла на своего
обожателя; она вся сосредоточилась въ себѣ, и смотрѣла совсемъмъ въ другую
сторону. Но если бы она могла взглянуть въ глаза Техоцкому, если бы талія ея,
которую обнимала рука милаго ей канцеляриста, была хоть на минуту одарена
осязаніемъ, она убѣдилась бы, что взоръ его тупъ и безучастенъ, она почув-
ствовала бы, что рука эта не согрѣта внутреннимъ огнемъ.

Техоцкій молчалъ; княжна также не могла произнести ни слова. Въ пер-
вомъ молчаніе было результатомъ тупости чувства, во второй—волненія, вне-
запно охватившаго все ея существо. Наконецъ, княжна не выдержала и за-
плакала.

— Ваше сіятельство! — произнесъ Техоцкій.

Но княжна не слышала и продолжала плакать.

— Ваше сіятельство! — вновь началъ Техоцкій: — имѣю до васъ покор-
нѣйшую просьбу.

Княжна вдругъ перестала плакать и пристально посмотрѣла на него.
Техоцкій упалъ на колѣни.

— Ваше сіятельство! — вopшялъ онъ, ловя ея руки: — заставьте Бога за
васъ молить! похлопочите у его сіятельства!

Княжна встала.

— Что вамъ нужно? — спросила она сухо.

— Мнѣ-съ?... въ Оковскомъ уѣздѣ открывается вакансія станового
пристава.

— А!.. — произнесла княжна, и съ достоинствомъ удалилась по аллеѣ.

Къ сожалѣнію, полная развязка этой исторіи не дошла до меня; знаю
только, что съ этого времени остроумнѣйшіе изъ круготогорскихъ чиновниковъ,
неизвѣстно съ какого повода, прозвали княжну „паукомъ-бабой“.

65

## Пріятное семейство.

Если вы живали въ провинціи, мой благосклонный читатель, то, въроятно, знаете, что каждый губернскій и увѣздный городъ непремѣнно обладаетъ своимъ „пріятнымъ“ семействомъ, точно такъ же, какъ обладаетъ городничимъ, исправникомъ и т. п. Въ пріятномъ семействѣ всѣ члены, отъ мала до велика, надѣлены какими-нибудь талантами. Первый и существеннѣйшій талантъ при надлежить самимъ хозяину и хозяйкѣ дома, и заключается въ томъ, что они издали въ свѣтъ цѣлый выводокъ прелестнѣйшихъ дочерей и немалое количество остроумнѣйшихъ птенцовъ, составляющихъ красу и утѣшеніе цѣлаго города. Затѣмъ, старшая дочь играетъ на фортеянно, вторая дочь пріятно поетъ романсы, третья танцуетъ характерные танцы, четвертая пишетъ какъ Севинье, пятая просто умна и т. д. Даже маленькие члены семейства, и тѣ имѣютъ каждый свою специальность: Маша декламируетъ басню Крылова, Люба поетъ: *По улицѣ мостовой*, Ваня одѣнется ямщикомъ и пропляшетъ русскую.

— Вы не повѣрите, мѣсе NN, — говорить обыкновенно хозяйка дома, — какъ я счастлива въ семействѣ; мы никогда не скучаемъ.

— Да, мы никогда не скучаемъ, — отzываетъся хозяинъ дома, широко и добродушно улыбалъсь.

Въ пріятномъ семействѣ главную роль обыкновенно играетъ ташап, къ которой и гости, и дѣти обращаются. Эту ташап я, признаюсь откровенно, не совѣмъ-то долюбливаю; по моему мнѣнію, она самая неблагонамѣренная дама въ цѣломъ Кругогорскѣ (ограничимся однимъ этимъ мыльмъ мнѣ городомъ). Мнѣ кажется, что только горькая необходимость заставила ее сдѣлать свой домъ „пріятнымъ“, необходимость, осуществившаяся въ лицѣ нѣсколькихъ дочерей, которые, по достаточной зрѣлости лѣтъ, обѣщаютъ пойти въ сѣмена, если въ самомъ непродолжительномъ времени не будутъ пристроены. Мнѣ кажется, что въ то время, когда она, стиснувши какъ-то зузы, съ помощью однѣхъ своихъ тонкихъ губъ произносить мнѣ приглашеніе пожаловать къ нимъ въ одинъ изъ слѣдующихъ понедѣльниковъ, то смотрѣть на меня только какъ на искус- наго пловца, который, быть можетъ, отважится вытащить одну изъ ея уточаю- щихъ въ зрѣлости дочерей. Когда я бываю у нихъ, то увѣренъ, что она слѣ- дитъ за каждымъ кускомъ, который я кладу въ ротъ; тщетно стараюсь я углубиться въ свою тарелку, тщетно стараюсь сосредоточить всю свою мысль на лежащемъ передо мною кускѣ говядинъ: я чувствую, и въ наклоненномъ положеніи, что неблагонамѣренный ея взоръ насквозь пронизываетъ меня. Раз- говаривая съ нею за ужиномъ, я вижу, какъ этотъ взоръ безпрестанно коснѣ во всѣ стороны, и въ то время, когда среди самой любезной фразы головъ ея внезапно обрывается и принимаетъ тоны надорванной струны, я заранѣе ужъ знаю, что кто-нибудь изъ приглашенныхъ взялъ два куска жаркого, вмѣсто одного, пли что лакей, на одинъ изъ столовъ, гдѣ должно стоять кагорское, цѣною не свыше сорока копѣкъ, поставилъ шато-лафитъ въ рубль серебромъ.

Вообще, посѣщая „пріятное семейство“ по понедѣльникамъ, я всегда нахожусь въ самомъ тревожномъ положеніи. Во-первыхъ, я постоянно страшусь,

М. Е. САЛТБОВЪ. Т. І.

5

66

что вотъ-вотъ кому-нибудь недостанетъ холоднаго, и что даже самые взоры и распорядительность хозяйки не помогутъ этому горю, потому что одною распорядительностью никого накормить нельзя; во-вторыхъ, я вижу очень ясно, что Марья Ивановна (такъ называется хозяйка дома) каждый мой лишний глотокъ считаетъ личнымъ для себя оскорбленіемъ; въ-третьихъ, мнѣ кажется, что, въ благодарность за вышеозначенный лишний глотокъ, Марья Ивановна чего-то ждеть отъ меня, хоть бы, напримѣръ, того, что я, пресниолнившись яствъ, вдругъ сдѣлаю предложеніе ея Sevigné, которая безобразіемъ превосходить всякое описаніе, а потому менѣе всѣхъ подаетъ надежду когда-нибудь достигнуть тѣхъ счастливыхъ острововъ, гдѣ царствуетъ Гименей.

Нѣкоторые, впрочемъ, изъ моихъ добрыхъ знакомыхъ искусно пользуются этимъ обстоятельствомъ, чтобы совершенно истерзать сердце Марья Ивановны. Мой другъ, Василій Николаичъ *), напримѣръ, никакъ не упуститъ случая, чтобы не накласть себѣ на тарелку каждогоъ кушанья по два и даже по три куска, и половину накладенного сдаетъ лакею нетронутою. Точно также поступаетъ онъ и съ виномъ, если оно оказывается ужъ черезчуръ кислымъ. Въ этомъ случаѣ онъ подзываетъ лакея къ себѣ, и безъ церемоніи приказываетъ ему подать вина съ другого стола, за которымъ сидятъ женихи и статскіе совѣтники. Однажды даже, когда подавали Василью Николаию блюдо жареной индѣйки, онъ сказалъ очень громко лакею: „э, братъ, да у васъ ныньче индѣйка-то, кажется, кормленная!“ — и вслѣдъ затѣмъ чуть ли не половину ея стащилъ къ себѣ на тарелку. Вслѣдствіе этого между Марьей Ивановной и Васильемъ Николаичемъ существуетъ тайная вражда, и я даже самъ слышалъ, какъ Марья Ивановна, обратясь къ одному изъ статскихъ совѣтниковъ, сказала: „чего хочетъ отъ меня этотъ злой человѣкъ?“

Независимо отъ этихъ свойствъ, доказывающихъ ея материнскую заботливость, Марья Ивановна не прочь иногда и посплетничать, или, какъ выражаются въ Круготогорскѣ, вымыть ближнему косточки. Я положительно могу даже увѣрить, что она, въ этомъ смыслѣ, обладаетъ весьма замѣчательными авторскими способностями. Главная ея тактика заключается въ томъ, чтобы подойдти къ истазуемому предмету съ слабой стороны: польстить, напримѣръ, самолюбію, подъѣхать съ участіемъ и т. п. На молодежь это дѣйствуетъ почти безъ промаха. Сказанное во-время и кстати слово участія мгновенно вызываетъ наружу все, что таилось далеко на днѣ молодой души. Душа начинаетъ тогда безъ разбора и безъ разсчета выбрасывать всѣ свои сокровища; иногда даже и привираетъ, потому что когда дѣло на откровенность пошло, то не приврать точно такъ же невозможно, какъ невозможно не наѣться до отвала хорошаго и вкуснаго кушанья. Но здѣсь-то и стережетъ васъ Марья Ивановна; она кстати пожалѣетъ васъ, если вы, напримѣръ, в.облены; кстати посмѣется съ вами, если вы, въ шутливомъ русскомъ тонкѣ, разсказываете какую-нибудь новую штуку князя Чебылкина; но будьте увѣрены, что завтра же и любовь ваша, и продѣ.лка его сіятельства будутъ извѣстны цѣлому городу. На этотъ счетъ у Марья Ивановны имѣется также своя особая сноровка. Сохрани Богъ, чтобъ она назвала васъ, или сказала кому-нибудь, что вы въ томъ-то ей созна-

*) См. „Буеракинъ“ и „Христосъ воскресъ!“

67

лись, или то-то ей разсказали. Нѣтъ, она подходитъ къ какой-нибудь Анфисѣ
Петровнѣ и издалека начинаетъ съ ней слѣдующаго рода разговоръ:

— Вы знаете мсьё Щедрина? — спрашиваетъ Марья Ивановна.

— Не имѣю этой чести, — отвѣчаетъ Анфиса Петровна, состроивши на лицѣ безконечно язвительную улыбку, потому что Анфисѣ Петровнѣ ужасно обидно, что мсьё Щедринъ, съ самаго дни прибытія въ Кругогорскъ, ни разу не заблагоразсудилъ яливаться къ ней съ почтеніемъ. Замѣчу мимоходомъ, что Марья Ивановна очень хорошо знаетъ это обстоятельство, но потому-то она и выбрала Анфису Петровну въ повѣренныя своей сплетни, что, во-первыхъ, пренебреженіе мсьё Щедрина усугубить рвеніе Анфисы Петровны, а во-вторыхъ, самое имя мсьё Щедрина всю кровь Анфисы Петровны мгновенно превратитъ въ сыворотку, чтіо также на руку Марьѣ Ивановнѣ, которая, какъ дама отъ природы неблагонамѣренная, за одинъ разъ желаетъ сдѣлать воз-можно бдішую сумму зла и уязвить своимъ жаломъ нѣсколько персона вдругъ.

— Какой милый, прекрасный молодой человѣкъ! — продолжаетъ Марья Ивановна, видя, что Анфису Петровну подергиваетъ судорога: — еслибъ въ Кругогорскѣ были все такие образованные молодые люди, какъ пріятно было бы служить моему Алексису!

— Ихъ всё хвалять! — ехидно произноситъ Анфиса Петровна, перепол-
няясь оцтомъ и желчью.

— И между тѣмъ, представьте, какъ онъ страдаетъ! Вы знаете Кате-
рину Дмитриевну? бѣдненькій!

Анфиса Петровна чуть дышетъ, чтобъ не проронить ни одного слова.

— Вѣдь, вы знаете, entre nous soit dit, что мужъ ея... (Марья Ива-
новна шепчетъ что-то на ухо своей собесѣдницѣ). Ну, конечно, мсьё Щедринъ,
какъ молодой человѣкъ... Это очень понятно! И представьте себѣ: она, эта
холодная, эта бездушная кокетка, предпочла мсьё Щедрину—кого же? учи-
теля Линкина! Vous savez?.. Mais elle a des instincts, cette femme!!..

И, несмотря на все свое состраданье къ мсьё Щедрину, Марья Ивановна
хохочетъ, но какимъ-то такимъ искусственнымъ, дѣланнымъ смѣхомъ, что
даже Анфисѣ Петровнѣ становится отъ него жутко.

— Этого всегда должно было ожидать, — отвѣчаетъ кратко собесѣдницѣ.

— Я его сегодня спрашиваю: отчего вы, мсьё Щедринъ, такой бѣд-
ненькій? А онъ мнѣ: „ахъ, Марья Ивановна, еслибъ вы знали, чтіо въ моемъ
сердѣ происходить!..“ Бѣдненькій!

И тотъ же дѣланный смѣхъ снова коробитъ Анфису Петровну, которая очень любить росказни Марья Ивановны, но не можетъ привыкнуть къ ея смѣху.

— Такъ вы думаете, что Катерина Дмитриевна?..

— Еще бы! — отвѣчаетъ Марья Ивановна, и голосъ ея дрожитъ и пере-
ходитъ въ декламацію, а носъ, отъ душевнаго волненія, наполняется кровью,
независимо отъ всего лица, какъ пузырекъ, стоящій на столѣ, наполняется
красными чернилами: — еще бы! вы знаете, Анфиса Петровна, что я никому
не желаю зла — чтобъ мнѣ! я такъ счастлива въ своемъ семействѣ! — но это ужъ
превосходить всякую мѣру! Представьте себѣ...

Тутъ начинается шопотъ, который заключается словами: „ну, скажите

5*

68

на милость!" И должно быть в этомъ поопотѣ есть что-то весьма сатанинское, потому что Анфиса Петровна довольна полученными свѣдѣніями выше всякаго описанія.

Что касается до главы семейства, то онъ играетъ въ своемъ домѣ довольно жалкую роль, и значеніемъ своимъ напоминаетъ того свидѣтеля, который, при слѣдствіи, на всѣ вопросы слѣдователя отвѣчаетъ: запамятовалъ, не знаю и не видалъ. Онъ очень счастливъ по понедѣльникамъ, потому что устроиваетъ въ этотъ день себѣ кошѣчную партію, и хотя партнеры его безпощадно ругаютъ, потому что онъ въ карты ступить не умѣетъ, но онъ не обижается. Сверхъ того, въ эти дни онъ имѣетъ возможность на itself досыта, ибо носятся слухи, что Марья Ивановна, какъ отличная хозяйка, держитъ обыкновенно и его, и всю семью впроголодь. Если кто-нибудь съ нимъ заговариваетъ — а это случается лишь въ тѣхъ случаяхъ, когда желаютъ потѣшиться надъ его простодушіемъ — лицо его принимаетъ радостно-благодарное выражение; участіе же въ разговорѣ ограничивается тѣмъ, что онъ повторяетъ послѣднія слова своего собесѣдника.

Василій Николаичъ не преминулъ воспользоваться и этимъ обстоятельствомъ. Нѣсколько понедѣльниковъ сряду, къ общему утѣшенію всей круго-горской публики, онъ разсказывалъ Алексію Дмитричу какую-то исторію, въ которой одно изъ дѣйствующихъ лицъ говоритъ: "ну, положимъ, что я ду-ракъ", и на этихъ словахъ прерывалъ свой разсказъ.

— Я дуракъ, — кротко повторялъ Алексѣй Дмитричъ.

— Ахъ, что это какой ты разсѣянный, Алексисъ! — отзываетъся вдругъ Марья Ивановна, прислушавшаяся къ разговору.

Вообще Василій Николаичъ смотрить на Алексія Дмитрича какъ на средство самому развлечься и другихъ позабавить. Онъ показываетъ почтен-нѣйшей публикѣ главу „пріятнаго семейства", какъ вожакъ показываетъ учё-наго медвѣдя.

Говорятъ, будто Алексѣй Дмитричъ золъ, особливо если натравить его на кого-нибудь Марья Ивановна. Я довольно вѣрю этому, потому что и изъ исторіи извѣстно, что глупые люди и обезьяны всегда злы подъ старость вы-вали.

— Умный человѣкъ-съ, — говаривалъ мнѣ иногда по этому поводу круг-торогскій инвалидный начальникъ, — не можетъ быть злымъ, потому что умный человѣкъ понятіе имѣть-съ; а глупый человѣкъ какъ обозлится, такъ просто, безъ всякаго резона, какъ индѣйскій пѣтухъ, на всѣхъ бросается. Вотъ хоть бы Алексѣй Дмитричъ: за что они на меня сердятся? За то, что я коляски для нихъ въ мастерской не сдѣлалъ? Точно мнѣ жалко мастеровыхъ-съ, или я обязанности своей не понимаю-съ! Докладывалъ я имъ сколько разъ, что матеріалу у меня такого не имѣется — такъ нѣть, судары! заладилъ одно: не хочешь да не хочешь: ну, и заварили кашу. Посудите сами, я-то чѣмъ же тутъ виноватъ?.. Оно и выходитъ, что и перевернешься — бьютъ, и не перевернешься — бьютъ: вотъ она, калова гусарская служба!

О прочихъ членахъ семейства сказать опредѣлительного ничего нельзя, потому что они, очевидно, находятся подъ гнетомъ своей maman, которая даетъ имъ ту или другую физіономію, по своему усмотрѣнію. Несомнѣнно только

69

то, что всѣ они снабжены разнообразнѣйшими талантами, а дочери, сверхъ того, въ знакъ невинности, называют родителей не иначе, какъ „папасецка“ и „мамасецка“, и какимъ-то особеннымъ образомъ подпрыгиваютъ на ходу, если въ числѣ гостей бываетъ новое и въ какомъ-нибудь отношеніи интересное лицо.

Пріѣхавши, въ одинъ изъ такихъ понедѣльниковъ, къ Размановскимъ, я еще на лѣстницѣ былъ пріятно изумленъ звуками музыки, долетавшими до меня изъ передней. Дѣйствительно, тамъ сидѣло нѣсколько батальонныхъ солдатъ, которые грустно настраивали свои инструменты.

— Слышь, Ильинъ, — говорилъ старшій музыкантъ Пахомовъ: — ты у меня смотри! Коли опять въ аллегру отстанешь, я изъ тебя самого флейту и контрабасъ сдѣлаю.

— А что, вѣрно я рано забрался? — спрашиваю я у Василія Николаича, одиноко расхаживающаго по залѣ.

— Да; вотъ я тутъ съ полчаса ужъ дежурю, — отвѣчалъ онъ съ нѣкоторымъ ожесточеніемъ: — и хоть ты что хочешь! и кашлять принимался, и ногами стучалъ — нейдетъ никто! а между тѣмъ самъ я слышу, какъ они въ состѣдней комнатѣ разливаются-хохочутъ!

— Да по какому случаю сегодня балъ у Размановскихъ?

— Развѣ вы не знаете? Вѣдь сегодня день ангела Агринпины, той самой, которая на фортепьянахъ-то играетъ. Ахъ, задушать они насъ ныньче пѣніемъ и декламаціей!

И точно, въ составѣней комнатѣ послышалась визгливая рулада, производимая не столько пріятнымъ, сколько усерднымъ голосомъ третейей дочери, Клеопатры, которая, по всѣмъ вѣролатіямъ, репетировала арію, долженствовавшую восхитить всѣхъ слушателей.

Въ это время вошелъ въ комнату самъ Алексей Дмитричъ, и вслѣдъ затѣмъ начали съѣзжаться гости.

— Вы вѣрно спали? — спросилъ Василій Николаичъ хозяина.

— Спали, — отвѣчалъ тотъ кротко.

— А вѣдь знаете, коли зовете вы къ себѣ гостей, такъ спать-то ужъ и не годится.

— Ужъ и не годится, — повторилъ старецъ.

Мало-по-малу образовались въ залѣ кружки, и даже Алексей Дмитричъ, желая принять участіе въ общемъ разговорѣ, началъ слоняться изъ одного угла въ другой, наводя на всѣ сердца нестерпимое уныніе. Женскій полъ скромно пробирался черезъ залъ въ гостиную и робко усаживался по стѣнкѣ, въ ожиданіи хозяевъ.

— Ну что, вы какъ поживаете, господа? — спросилъ я, подходя къ кучкѣ гарнизонныхъ офицеровъ, одѣтыхъ съ иголочки и въ бѣлыхъ перчаткахъ на рукахъ.

— Слава Богу, Николай Иванычъ, — отвѣчалъ одинъ изъ нихъ: — нынѣшнимъ лѣтомъ покормились-таки; вотъ и мундирцы новенькіе пошли.

— Какъ же это вы „покормились“?

— Да вотъ партію сводили-съ, такъ тутъ кой-чего къ ладонямъ пристало-съ...

70

Я ужасно люблю господь гарнизонных офицеров. Есть у нихъ на все этакой взглядъ наивный, какого ни одинъ человѣкъ въ цѣломъ мірѣ имѣть не можетъ. Ныньче гитара и флейта даже у приказныхъ вывелись, а гарнизонный офицеръ остается вѣренъ этимъ инструментамъ до конца жизни, потому что посредствомъ ихъ онъ преимущественно выражаетъ тоску души своей. Обойдутъ ли его партіей — онъ угрюмо насвистываетъ: *Не одна во полѣ дороженька; закрадется ли въ сердце его вожделѣніе къ женской юбкѣ — онъ уныло выводить: Черный цвѣтъ, и такіе вздохи на флейтѣ выдѣливаетъ, что нужно быть юбкѣ каменной, чтобы противостоять этимъ вздохамъ. На цѣлый міръ онъ смотритъ съ точки зрѣнія пайка; читаетъ онъ какое-нибудь „сочиненіе“ — думаетъ: „авторъ столько-то пайковъ себѣ выработалъ“; слышитъ ли, что кто-нибудь изъ его знакомыхъ мѣсто новое получилъ — говорить: „столько-то пайковъ ему прибавилось“. Вообще, они очень добрые малые и преуслужливые. На балахъ, куда ихъ приглашаютъ цѣлою партіей, чтобъ дѣвицы не сидѣли безъ кавалеровъ, они танцуютъ со всѣмъ усердіемъ и съ величайшего аккуратностью, не болтая ногами направо и налѣво, какъ штатскіе, а выдѣлывая отчетливо каждое па. Марья Ивановна очень любить эту отчетливость и видить въ ней несомнѣный знакъ преданности къ ея особѣ.

— Посмотрите, какъ вашъ Коловоротовъ отъ души танцуетъ! — относится она къ инвалидному начальнику, который самолично наблюдаетъ, чтобы господа офицеры исполняли свои обязанности неуклонно.

— Усердный офицеръ-съ! — отвѣчаетъ командиръ угрюмо.

НоPIOBIA
вoбpCAвyOu.

— О чемъ же вы такъ смѣялись тутъ, господа? — спрашиваю я того же офицера, который объяснялъ мнѣ значеніе слова „покормиться“.

— Да вотъ Харченко анекдотъ разсказывалъ...

Общій смѣхъ.

— Вотъ-съ, изволите видѣть, — подхватываетъ торопливо Харченко, какъ будто опасаясь, чтобы Коловоротовъ или кто-нибудь другой не посягнулъ на его авторскую славу: — вотъ изволите видѣть: стоялъ одинъ офицеръ передъ зеркаломъ и волосы себѣ прichечывалъ, и говоритъ деньщику: „что это, бракъ, волосы у меня лѣзутъ?“ А тотъ, знаете, подумавши этакъ минутъ съ пять, — отвѣчаетъ: „весною, ваше благородіе, всяка скотина линяетъ“... А въ то время весна была-съ, — прибавилъ онъ, внезапно краснѣя.

Новый взрыв смѣха.

— И вѣдь „подумавши“ — вотъ что главное! — говоритъ прапорщикъ Коловоротовъ.

— „Линяетъ“! — повторяетъ другой прапорщикъ, едва удерживая порывы смѣха, одолѣвающіе его юную грудь.

Но этотъ анекдотъ я уже давно слышалъ, и даже выполнѣ увѣренъ, что и всѣ господа офицеры знаютъ его наизустъ. Но они невзыскательны, и нѣкторыя повѣствованія всегда производятъ неотразимый эффектъ между ними. Къ числу ихъ относятся разсказы о томъ, какъ офицеръ тройку жидовъ загналъ, о томъ, какъ русскій, квартируя у нѣмца, неприличность даже на потолкѣ сдѣлалъ и т. д.

Я подхожу къ другой группѣ, гдѣ другъ мой, Василій Николаевичъ, пока-

71

зываетъ публикѣ медвѣда, то-есть заставляетъ Алексѣя Дмитрича говорить разную чепуху. Около нихъ собралась цѣлая толпа народа, въ которой немолчно раздается громкій и искренній смѣхъ, свидѣтельствующій о необыкновенномъ успѣхѣ представленаія.

— Да нѣтъ, я что-то не понимаю этого, — говоритъ Василій Николаичъ: — воля ваша, а тутъ что-нибудь да не такъ.

— Помилуйте, — возражаетъ Алексѣй Дмитричъ: — какъ же вы не понимаете? Ну, вы представьте себѣ двѣ комиссіи: одна комиссія и другая комиссія, и въ обѣихъ я, такъ сказать, первоприсутствующій... Ну вотъ я изъ одной комиссіи и пишу, теперіча, къ себѣ, въ другую комиссію, что надо вотъ Василію Николаичу домъ починить, а изъ этой-то комиссіи пишу опять къ себѣ въ другую комиссію, что врешь, дома чинить не нужно, потому что онъ въ своемъ видѣ... понимаете?

— Ну, и ладно выходить? — спрашиваетъ Василій Николаичъ.

— Ну, и ладно выходить, — повторяетъ Алексѣй Дмитричъ.

Хохотъ, въ которомъ хозяинъ дома принимаетъ самое дѣятельное участіе.

— Нѣтъ, тутъ что-нибудь да не то, — продолжаетъ Василій Николаичъ: — конечно, экилибръ властей — это слова нѣтъ; однако, тутъ кто-нибудь да совралъ. Поговоримъ-ка лучше объ статистикѣ.

— Поговоримъ объ статистикѣ, — повторяетъ Алексѣй Дмитричъ.

— Ну, какимъ же образомъ вы свѣдѣнія собираете? я что-то этого не понимаю. Сами вѣдь вы не можете сосчитать всякую овцу, и однакожь вотъ у васъ значится въ свѣдѣніяхъ, что овецъ въ губерніи семьсотъ одиннадцать тысячъ шестьсотъ шестьдесятъ три... Какъ же это?

Алексѣй Дмитричъ улыбается.

— Вотъ то-то и есть, — говоритъ онъ: — все это только по наружности трудно. Вамъ съ непривычки-то кажется, что я самъ пойду овецъ считать, анъ у меня на это такие ходоки въ уѣздахъ есть — вотъ и считаютъ! Мое дѣло только остановить ихъ, коли заврутся, или прикрикнуть, если лѣниться будутъ. Вотъ, напримѣръ, намеднись оковскій исправникъ совсѣмъ одной статьи въ своихъ свѣдѣніяхъ не включилъ: Ну, я, разумѣется, сейчасъ же запросъ: „почему нѣтъ статьи о шелководствѣ?“ Онъ отвѣчаетъ, что потому этой статьи не включилъ, что шелководства нѣтъ. Но онъ все-таки долженъ былъ въ свѣдѣніяхъ это объяснить.

— Да, да, — замѣчаетъ Василій Николаичъ: — иначе какая же это будетъ статистика! Вотъ я тоже зналъ такого точно администратора, который во всякую вещь до тонкости доходилъ; такъ тотъ поручилъ однажды своему чиновнику составить вѣдомость всѣмъ лицамъ, получающимъ отъ казны арендныя деньги, да потомъ и говорить ему: „ужъ кстати, любезнѣйшій, составьте маленькій списочекъ и тѣмъ лицамъ, которыя аренды не получаютъ“. Тотъ сгоряча говорить „слушая-съ“, да потомъ и приходитъ ко мнѣ: „что, говорить, я стану дѣлать?“ Ну, я и посовѣтовалъ на первый разъ вы требовать ревизскія сказки изъ всѣхъ уѣздныхъ казначействъ.

Взрывъ хохота.

— Николай Иванычъ! Николай Иванычъ! — слышу я голосъ князя Льва Михайлыча, зовущаго меня съ другого конца залы.

72

Я устремляюсь всеми силами души своей, и стараюсь придать своему лицу благодарное и радостное выражение, потому что имью честь служить подъ непосредственнымъ начальствомъ его сіятельства.

— Мы здѣсь разсуждаемъ о томъ, — говорить — онъ мнѣ: — какое ныньче направленіе странное принимаетъ литература — все какіе-то нарывы описываютъ! и такъ, знаете, все это подробно, что при дамахъ даже читать невозможно... потому что дама — vous concevez, mon cher! — это такой цвѣтокъ, который ничего, кромѣ тонкихъ запаховъ, испускать изъ себя не долженъ, и вдругъ ему, этому нѣжному цвѣтку, предлагаютъ навозную кучу... согласитесь, что это непріятно!..

Я молча кланяюсь.

— Знакомятъ съ какими-то лакеями, мужиками, солдатами... Слова нѣтъ, что они есть въ природѣ, эти мужики, да отъ нихъ вѣдь пахнетъ — ну, и опрыскай его авторъ чѣмъ-нибудь, чтобы, знаете, въ гостиную его ввести можно. А то такъ со всемъ, и съ запахомъ, и ломать... Это не только неприлично, но даже безнравственно...

У князя показываются слезы на глазахъ, потому что онъ очень добрый человекъ.

— Вотъ пошла, напримѣръ, ныньче мода на взяточничество нападать, — продолжаетъ онъ. — Ну, конечно, это нехорошо взяты брать — кто же ихъ защищаетъ? — mais vous concevez, mon cher, дѣлай же онъ это такъ, чтобы читателью пріятно было; ну, представь взяточника, и изобрази тамъ... да въ концѣ-то, въ концѣ-то приготовъ ему возмездіе, чтобы зналъ читатель, какъ это нехорошо быть взяточникомъ... а то такъ на распутіи и броситъ — вѣдь этакъ и понять, пожалуй, нельзя, потому что если возмездія нѣтъ, стало быть и факта самаго нѣтъ, и все это одна клевета...

— Это совершенно справедливо ваше сіятельство изволили замѣтить, — вступается Порфирій Петровичъ, котораго очень радуетъ изреченная княземъ аксіома, что безнаказанность есть синонимъ невинности: — это совершенно справедливо, что голословно можно и самаго чистаго человѣка оклеветать.

— Я и самъ не прочь иногда посмѣяться, — снова проповѣдуетъ его сіятельство: — il ne faut pas être toujours staciturne, c'est mauvais genre! мрачныя физіономіи бываютъ только у лакеевъ, потому что они озабочены, какъ бы имъ подноса не уронить; ну, а мы съ подносами не ходимъ, с. лѣдовательно и привлічіе требуетъ иногда посмѣяться; но согласитесь, что у нашихъ писателей смѣхъ ужѣ черезчуръ звонокъ... Вотъ, напримѣръ, я составилъ проектъ комедіи, выслушайте и скажите свое мнѣніе. На сценѣ взяточникъ; онъ тамъ выбираетъ, въ карманы лѣзеть — можно обрисовать его даже самыми черными красками, чтобы, знаете, впечатлѣніе произвести... Зритель увлечень; онъ уже думаетъ, что личность его не безопасна, онъ ощупываетъ свои собственные карманы... Но тутъ-то, въ эту самую минуту, и должна проявиться благонаемъренность автора... Въ то самое время, какъ взяточникъ снимаетъ съ бѣдняка послѣдній кафтанъ, изъ задней декораціи вдругъ является рука, которая беретъ взяточника за волосы и поднимаетъ наверхъ... Въ этомъ мѣстѣ занавѣсъ онускается, и зритель выходитъ изъ театра успокоенный и не застегиваетъ даже своего пальто...

73

— Это справедливо, — говорить Василій Николаичъ, который какъ-то не-
замѣтно подкрался къ намъ: — комедія вышла бы хорошая, только врядъ ли
актера можно такого сыскать, который согласился бы, чтобъ его тащили кверху
за волосы.

— Можно на это время куклой подмѣнить, — отzываетcя князь довольно
сухо.

Но въ залѣ вдругъ дѣлается тихо. Является Марья Ивановна подъ руку
съ именинницей; прочіе цвѣтки роскошнаго букета скромно слѣдуютъ сзади.

Князь Левъ Михайлычъ, семеня ножками, поспѣшаетъ на встрѣчу Марьѣ
Ивановѣ.

— Vous voilà comme toujours belle et parée! — говорить онъ, обращаясь къ именинницѣ. И, пріятно округливъ правую руку, предлагаетъ ее Агриппинѣ Алексѣевнѣ, отрывая ее такимъ образомъ отъ сердца нѣжно любящей матери, которая не иначе, какъ со слезами на глазахъ, рѣшается довѣрить свое дитя когтямъ этого оплѣшивѣвшаго отъ старости коршуна. Левъ Михайлычъ, безъ дальнѣйшихъ церемоній, ведетъ свою даму прямо къ роялю.

— Начивается истязаніе! — шопотомъ говоритъ мнѣ Василій Николаичъ, который, несмотря на все свое остроуміе, нѣсколько побаивается Марья Ивановны и не рѣшается говорить вблизи ея громко.

Агриппина Алексѣевна садится къ роялю, отряхиваетъ свои кудри и, принявъ видъ отчасти вдохновенный, отчасти полоумный, начинаетъ разыгрывать какой-то „Reve". Я совершенно убѣжденъ, что въ эту сладкую минуту она отнюдь не сомнѣвается, что стихотвореніе Шиллера „Laure am Clavier" написано къ ней и что имя Лауры есть не что иное, какъ грустная опечатка.

— Прекрасно! превосходно! съ какимъ чувствомъ! — слышится со всѣхъ сторонъ во время игры, а подъ конецъ пьесы зала наполняется громомъ аппло-дисментовъ.

Надо сказать здѣсь, что у Марья Ивановны имѣется въ запасѣ свой
entrepreneur de succès, дѣтина рыжій и съ весьма развитыми мускулами, ко-
торый не только самъ апплодируетъ, но готовъ прибить всякаго другого, кому
вздумалось бы не апплодировать. Эта ехидная гадина, порожденіе провинціаль-
наго кліентизма, угрую озирается во всѣ стороны, какъ бы выискивая въ
толпѣ жертву, на которую можно было бы ему нашептать въ уши Марьѣ Ива-
новѣ. За этотъ бдительный надзоръ и за разныя другія послуги, преимуще-
ственно по предмету заднекрылечнаго знакомства съ убѣздными чиновниками и
подрядчиками, совершающагося подъ печатью ненарушимой тайны, кліентъ поль-
зуется чрезвычайною благосклонностью Марья Ивановны и, кромѣ процентовъ
въ общихъ прибыляхъ, имѣетъ всегда готовый кувертъ за столомъ ея.

Марья Ивановна въ восторгѣ отъ похвалѣ, отовсюду раздающихся, ея
дочери, но вмѣстѣ съ этимъ она грустно потрясаетъ головой.

— Если бы вы знали, — говорить она князю Льву Михайловичу: — если бы
вы знали, mon cher prince, чего намъ стоили всѣ эти уроки! вѣдь Агриппина —
ученица Герке...

— Шш!.. — раздается по залѣ, и всѣ скромно разсаживаются по стуль-
ямъ, разставленнымъ вдоль стѣнъ.

74

Въ середину залы выступает вторая дочь Марыи Ивановны, Аглаида, и звучнымъ контральтовымъ голосомъ произноситъ стихи:

Тебя съ днемъ ангела, сестра, я поздравляю.
Сестра! любимица! Зиждителя небесь.
Отъ сердца полноты всѣхъ благъ тебя желаю,
И чтобъ коварный вѣтръ малютку не унесъ...

— Коварный вѣтръ — это мужъ, — замѣчаетъ Василій Николаичъ: —
а малютка — сама виновница настоящаго торжества!.. и замѣтьте: „небесъ“ —
„не унєсъ“.

Аглаида продолжаетъ:

Съ гнѣзда родимаго, отъ отческа крыла
Судьбина жесткая малютку унесла.
Мать безутѣшная! лети скорѣе, плачъ:
Невиннаго птенца задушитъ сей палачъ...

— Да не вы ли „сей палачъ“? обращается ко мнѣ опять Василій Николаичъ: — а я думалъ, что долго не дождаться Агриспинѣ „сего палача“.

Прими жъ, сестра, мое ты поздравление,
И да услышитъ Богъ послѣднее моленье:
Да ниспошлетъ тебя Онъ сердца чистоту
И да низвержетъ въ прахъ злодѣевъ клевету.

— А вѣдь „клевету“ — то на вашъ счетъ сказано! — говорю я въ свою очередь Василію Николаичу.

— Можетъ быть, — отвѣчалъ онъ: — а это она хорошо сдѣлала, что пожелала Агриспинѣ чистоты: опрятность никогда не мѣшаетъ.

Гости начинаютъ уже стучать стульями, въ чаяніи, что испытаніе кончилось и что можно будетъ приступить къ настоящимъ дѣйствіямъ, составляющимъ цѣль всякаго провинціального праздника: танцамъ и висту. Но надежда и на этотъ разъ остается обманутою. Къ роялю подходять Клеопатра и Агриспина.

— Эти же стихи, переложенные на музыку Агриспиной Алексѣевной, будетъ пѣть Клеопатра Алексѣевна, — объясняетъ рыжій кліентъ, проходя мимо насъ.

— Выходить, что именинница сама себя поздравляетъ, — пополняетъ Василій Николаичъ. — Никъмъ же не мучими сами ся мучиху...

Именинница аккомпанируетъ, а Клеопатра Алексѣевна разливается. Въ патетическихъ мѣстахъ она оборачивается къ публикѣ всѣмъ корпусомъ, и зрачки глазъ ея до такой степени пропадаютъ, что самъ исправникъ Живоглотъ — на что ужъ бестія! — ни подъ какимъ видомъ ихъ нигдѣ не отыскалъ бы, еслибъ на него возложили это деликатное порученіе. Пѣніе кончается, и на этотъ разъ апплодисменты раздаются съ учетверенною силой, потому что всѣ эти колодники, сидѣвшіе вдоль стѣны, имѣютъ полную надежду, что сюрпризы прекратились, и они могутъ отправиться каждый по своему дѣлу. И дѣйствительно, разносится слухъ, что поздравительный танецъ, предназначенный къ исполненію черезъ малолѣтнихъ членовъ „пріятнаго семейства“, отложенъ до слѣдующаго понедѣльника.

— А очень жаль, очень жаль, — говорить Порфирій Петровичъ, под-

75

ходя къ Марьѣ Ивановнѣ: — очень было бы пріятно полюбоваться, какъ эти ангельчики...

Марья Ивановна готова уже дать знакъ кліенту, чтобы исполнить желаніе гостей, но Порфирій Петровичъ, самъ испугавшійся своего успѣха, прибавляетъ:

— Впрочемъ, это удовольствіе еще не ушло отъ насъ: въ слѣдующій понедѣльникъ...

— Ну, то-то же! — шепчетъ Василій Николаичъ: — а то преврался-было, старикъ!

Въ сосѣдней комнатѣ карточные столы уже заняты, а въ передней раздаются первые звуки вальса. Я спѣшу къ княжнѣ Аннѣ Львовнѣ, которая въ это время какъ-то робко озирается, какъ будто ища кого-то въ толпѣ. Я подозрѣваю, что глаза ея жаждутъ встрѣтить чистенькаго чиновника Техоцкаго *), и, уважая тревожное состояніе ея сердца, почтительно останавливаясь поодаль, въ ожиданіи, покуда ей самой угодно будетъ замѣтить меня.

— Ah, c'est vous, мсьё Щедринт'?! — говоритъ она, наконецъ, подавляя вздохъ, созрѣвшій въ ея груди.

И мы несемся, какъ вихрь, по залѣ.

Княжна вообще очень ко мнѣ внимательна, и даже не прочь бы устроить изъ меня повѣреннаго своихъ маленькихъ тайнѣ, но не хочетъ сдѣлать первый шагъ, а я тоже не поддаюсь, зная, какъ тяжело быть повѣреннымъ непризнанныхъ страданій и оскорбленныхъ самолюбій. Въ этотъ вечеръ она какъ-то ожесточена, смѣется лихорадочнымъ смѣхомъ, и все будто хочетъ о чемъ-то спросить меня, но не придумаетъ, какъ это сдѣлать. Я знаю, что она хочетъ спросить, почему нѣтъ въ числѣ гостей Техоцкаго; но я не объясняю ей истинныхъ причинъ этого отсутствія, потому что это могло бы огорчить ее. Мнѣ извѣстно, что Техоцкій не притглашенъ Марьей Ивановной именно въ пику княжнѣ и въ видахъ сохраненія добрыхъ нравовъ въ городѣ Крутогорскѣ.

— Помилуйте, — говорила мнѣ сама Марья Ивановна: — вѣдь она такаł exaltée! пожалуй еще на шею ему вѣшаться станетъ, а у меня дочери дѣвицы!

— Какъ вамъ кажется эта фантазія угощать произведеніями своей домашней кухни? — спрашиваетъ меня княжна, когда мы усѣлись съ ней рядомъ въ кадрили. Очевидно, что она намекаетъ на выставку талантовъ, производившуюся передъ открытіемъ танцевъ.

— Вы знаете, княжна, — отвѣчаю я, — что я не имѣю никакого мнѣнія на этотъ счетъ.

Но княжна, очевидно, меня не слушаетъ.

— И замѣтьте, — продолжаетъ она: — какъ все это самодовольно навязывается вамъ! и эта Клеопатра съ своимъ маринованнымъ голосомъ, и этотъ идіотъ Алексисъ, и нахальная Марья Ивановна...

Княжна слегка вздрагиваетъ, произнося это ненавистное для нея имя.

— Вамъ начинать, — говорю я.

— А вы не знаете... — спрашиваетъ она, когда мы сѣли на мѣста, и вдругъ останавливается.

*) См. выше: „Княжна Анна Львовна“.

76

— Что?

— Нѣтъ, такъ... я хотѣла, кажется, сказать какую-то глупость... Вы не знаете, отчего здѣсь всегда пахнетъ скукой?

— Я опять-таки повторяю вамъ, княжна, что не имѣю здѣсь никакого миѣнія...

— Да, я и забыла, что вы человѣкъ осторожный... однако, въ самомъ дѣлѣ, вы не знаете, отчего...

И опять спотыкается, и неизвѣстно почему, мнѣ вдругъ становится ужасно жалко ее.

— ...Здѣсь нѣтъ Техоцкаго? — продолжаетъ она, начиная третью фигуру.

Въ провинціи лица умѣютъ точно такъ же хорошо лгать, какъ и въ сторонахъ, и еслибы кто посмотрѣлъ въ нашу сторону, то никакъ не догадался бы, что въ эту минуту разыгрывалась здѣсь одна изъ печальнѣйшихъ драмъ, въ которой дѣйствующими лицами являлись оскорбленная гордость и жгучее чувство любви, незаконно попранное — два главные двигателя всѣхъ дѣйствій человѣческихъ.

— Бѣдная княжна! — повторяю я мысленно.

— Мы и позабыли позвать мсьё Техоцкаго! — говоритъ Марья Ивановна, подходя къ намъ.

— А! — восклицаетъ княжна, смотря на нее съ изумленіемъ.

— А онъ такой милый молодой человѣкъ! — продолжаетъ Марья Ивановна спокойно, но такимъ голосомъ, что княжна непремѣнно должна разслышать хохотъ, затаившійся въ груди этой „неблагонамѣренной“ дамы.

— Очень жаль, — отвѣчаетъ княжна.

— Вы не знаете, гдѣ онъ живетъ? — спрашиваетъ Марья Ивановна, какъ-будто ошибкой обращаясь къ княжнѣ: — ахъ, pardon, princesse, я хотѣла спросить мсьё Щедрина... вы не знаете, мсьё Щедринъ, гдѣ живетъ господинъ Техоцкій?

— Не имѣю этого удовольствія.

— Очень жаль, потому что за нимъ можно было бы послать... онъ сейчасъ прійдетъ: онъ такой жалкій! Ему все, что хотите, вѣльтѣ можно! — И, уязвивъ княжну, неблагонамѣренная дама отправляется далѣе язвить другихъ.

Но танцамъ, какъ и всему въ мірѣ, есть конецъ. Наступаетъ страшная для Марья Ивановны минута ужина, и я вижу, какъ она суетится около Василия Николаича, стараясь заранѣе заслужить его снисходительность.

— Будьте любезны съ Василіемъ Николаичемъ, — говорю я князѣнъ.

Она понимаетъ меня и улыбается. Я тоже улыбаюсь, потому что вижу впереди богатое развлечёніе. Княжна подходитъ къ моему другу, и въ нѣ сколько минутъ исключительно завладѣваетъ его вниманіемъ. Надобно сказать, что Василій Николаичъ, происходя отъ „бѣдныхъ, но благородныхъ родителей“, ужасно любить, чтобы за нимъ ухаживали сильные міра сего. Впрочемъ, онъ вообще всегда бывалъ какъ-то особенно и безкорыстно снисходителенъ къ князѣнѣ, за что я очень уважалъ его. Марья Ивановна съ судорожнымъ безпокойствомъ слѣдить за ними; она съ ужасомъ видитъ, что уѣхало всего два человѣка, а всѣ остальные стоически дожидаются ужина.

77

— Не протанцовать ли еще польку до ужина, princesse? — говорить она, в чаяніи, что кто-нибудь уѣдетъ тѣмъ временемъ.

Но грозной судьбѣ не угодно споспѣшествовать намѣреніямъ Мары Ивановны. Въ то самое время, какъ она кончаетъ свою фразу, лакеи, какимъ-то чудомъ ускользнувшіе изъ-подъ ея надзора, съ шумомъ врываются въ залу, неся накрытые столики.

— Милости просимъ, милости просимъ, господа, ужинать! — невпопадъ кричить Алексѣй Дмитричъ, широко разѣвая ротъ.

— Ужъ хоть бы ты-то молчалъ! — вполголоса говоритъ Марья Ивановна, въ досадѣ не скривая даже своихъ чувствъ. — Mesdames! — прибавляетъ она съ кислою улыбкой.

Но на первомъ же шагу встрѣчается препятствіе. Приборовъ подано на тридцать персонъ, а желающихъ ужинать оказывается на-лицо сорокъ чело- вѣкъ. Десяти человѣкамъ рѣшительно нѣтъ мѣста на „жизненномъ пирѣ“, и въ числѣ этихъ исключенныхъ обрѣтается Василій Николаичъ. Онъ прихо- дить въ неистовство и громко протестуетъ противъ исключенія. Марья Ива- новна чуетъ бѣду и выгоняетъ изъ-за стола Алексиса, который уже усѣлся и не прочь, пожалуй, вступить въ бой съ Марьей Ивановной за право ужинать. Сей достопочтенный мужъ, жертва хозяйственныхъ соображеній своей супруги, до такой степени изморенъ голодомъ, что готовъ, какъ Исавъ, продать право первородства за блюдо чечевицы.

Но Василій Николаичъ за все радушіе хозяйки отплачиваетъ самою черною неблагодарностью. Онъ тутъ же распускаетъ слухъ, что собственными глазами видѣлъ, какъ собирали съ полу упавшее съ блюда желе и укладывали вновь на блюдо, съ очевиднымъ намѣреніемъ отравить имъ гостей. Марья Ива- новна терпитъ пытку, потому что гарнизонные офицеры, оставшіеся за шта- томъ и больше всѣхъ другихъ заслужившіе право на ужинъ, въ голодной тоскѣ переглядываются другъ съ другомъ.

— Что, братъ! — говоритъ Василій Николаичъ прапорщику Коловоро- тову: — видно, не заслужилъ! а мы вотъ, видишь, какую индѣйку тутъ кушаемъ!

— Вамъ сейчасъ подадутъ, госнода! — лебезитъ Марья Ивановна: — ужъ вы покушайте стоя, какъ Богъ послалъ!

— Дожидайся! — подадутъ! — отзываетесь Василій Николаичъ.

И дѣйствительно, блюда проходятъ мимо „сверхштатныхъ“ совершенно опустошенными, и ужинъ оканчивается, не удѣливъ имъ ни единой кру- пицы.

Надо отдать полную справедливость Марьѣ Ивановѣ: она тоже ничего не ѣла.

— Ухъ, скуки-то, скуки-то! — говоритъ господинъ Эмѣщевъ, сходя по лѣстницѣ.

— А каковъ ужинъ-то? — спрашиваетъ Василій Николаичъ у Хар- ченки, который идетъ, понуривъ голову...

78

— Въ самомъ дѣлѣ... ахъ, срамъ какой! — замѣчаетъ Порфирій Пет-
ровичъ.

— А я-то старался, всѣхъ удерживалъ! — говоритъ Василій Нико-
лаичъ.

Всѣ смѣются.

— Ну, ужъ „пріятное“ семейство! — раздается чей-то голосъ въ толпѣ.

### III.
# БОГОМОЛЬЦЫ, СТРАННИКИ и ПРОЪЗЖІЕ.
## Общая картина.

Утро. Спятъ еще чиновники крутигорскіе, утомленные тянувшимся за
полночь преферансомъ; спятъ негоціанты, угорѣвшіе отъ излишняго употребле-
нія съ вечера водки и тенерифа; откупщикъ разметалъ на постели нѣжное
свое тѣло, и снится ему сонъ... Снится ему, будто чиновникамъ не нужно
давать ни денегъ, ни водки, а кабаки попрежнему открываются до объѣдни и
закрываются далеко за полночь. Частный приставъ Рогуля выползъ на минуту
изъ-подъ стеганнаго одѣяла, глянулъ мутными глазами на улицу, испилъ
кваску, молвилъ: „рано!" и побрелъ опять на кровать досыпать веселый сонъ.

Однако, на улицѣ уже шумно и людно; толпы женщинъ всякаго возраста,
съ котомками за плечами и посохами въ рукахъ, тянутся длинными верени-
цами къ соборной площади. Уже показалось веселое солнышко и привѣтливо
заглянуло всюду, гдѣ праздность и изнѣженность не поставили ему искус-
ственныхъ преградъ; заиграло оно на золоченыхъ шпиляхъ церквей, позволило
тихія, далеко разлившіяся воды рѣки Крутигорки, согрѣло лучами своими
влажный воздухъ и прогнало, вмѣстѣ съ тьмою, черную заботу изъ сердца...
Солнышко, солнышко! какъ не любить тебя!

Май ужъ на исходѣ. Въ этотъ годъ онъ какъ-то особенно тепелъ и ра-
дошень; деревья давно одѣлись густою зеленью, которал не успѣла еще утра-
тить свою яркость и пріобрѣсти лѣтніе тусклые тоны. Въ воздухѣ, однакожъ,
слышится еще весенняя свѣжесть; рѣки еще черезъ край полны воды, а земля
хранить еще свою плодотворную влажность на благо и крѣпость всякому злаку
растущему.

Соборная площадь кипитъ народомъ; на огромномъ ея просторѣ снують
взадъ и впередъ пестрыя вереницы богомолокъ; нѣкоторыя изъ нихъ, въ ожи-
даніи благовѣстнаго колокола, расположились на землѣ, поближе къ полуразру-
шенному городскому водоему, наполнили водой берестяные бураки и отстегнули
запыленныя котомки, чтобы вынуть оттуда далеко запрятанные и долгое время
береженные мѣдные гроши на свѣчу и на милостыню. Тутъ же, между ними,

80

сидять на землѣ группы убогихъ, слѣпныхъ и хромыхъ калѣкъ, изъ которыхъ
каждый держить въ рукахъ деревянную чашку и каждый тянетъ свой пла-
чевый, захватывающій за душу, стихъ о пресвѣтломъ потерянномъ раѣ, о
пустынномъ „нужномъ“ житіи, о злой превѣчной мукѣ, о грѣшной душѣ, не
соблюдавшей ни середы, ни пятницы... Тутъ же, около воткнутыхъ въ землю
колышковъ, изображающихъ собою временные ярмарочные помѣщенія, тол-
каются расторопные мѣщане и подгородные крестьяне, притащившиеся на яр-
марку съ бураками, ведерками, горшками и другимъ деревенскимъ припасомъ.
И весь этотъ людъ суетится, хлопочетъ и безпрерывно обновляется новыми
толпами богомолокъ, приходящими Богъ вѣсть изъ какихъ странъ. Гулъ
толпы ходить волнами по площади, принимая то веселые и беззаботные, то
жалобные и молящіе, то трезвые и суровые тоны.

У меня во пустыни много нужи прияти,
У меня во пустыни постомъ попоститися,
У меня во пустыни скорбя поскорѣвти,
У меня во пустыни терпя потерпѣти...

голоситъ заунывно одна группа нищихъ, и десятки рукъ протягиваются съ
конѣчками къ деревяннымъ чашкамъ убогихъ калѣкъ.

— Помолись, родимый, за меня! помолись, миленькій! — говорить молодая
бабенка, опуская свою конѣчку въ чашку слѣпенькаго старика, сидящаго на
корточкахъ; но онъ, не обращая на это вниманія, продолжаетъ тоскливо тя-
нуть свою пѣсню:

Не страши мя, пустыня, превеликими страхами...

— Издалеча, касатка, пришли? — спрашиваетъ молодуху сгорбленная и
сморщенная старуха, тутъ же остановившаяся съ суковатою клюкой своей.

— Изъ Зырянъ, родимая, верстъ полтысячи болѣ будетъ; съ самаго
съ Егорьева дни идемъ угоднику поклониться *)

— По объѣщанью, что ли?

— Пообѣщалась, бабушка; вотъ третій годъ замужемъ, а дѣтокъ все
Богъ не даетъ...

Старуха вздыхаетъ.

— А мы такъ вотъ тутошніе,— говорить она, шамкая губами: — верстъ
за сто отселева живемъ... Человѣкъ я старый, никому не нужный, ни поро-
бить, ни въ избѣ посмотрѣть... Глазами-то плохо ужъ вижу: намеднись, чу,
робенка — правнучка мнѣ-то — чуть въ корытѣ не утопила... Вотъ и отпустили
къ угоднику...

— Чай пѣшкомъ пришла, баунька? — спрашиваетъ молодуха, покачивая
головой.

— На своихъ все на ногахъ... охромѣла я нонече, а то какъ бы не
сходить сто верстъ!.. больно ужъ долго шла... охъ, да и котомка-то плечи
щемить!

Молодуха молчитъ, поглядывая пригорюнившись на старуху.

*) Изъ Зырянъ, въ Зыряны. Такимъ образомъ простой народъ называетъ Усть-сы-
сольскій уѣздъ и смежныя ему мѣстности Вологодской, Пермской и Вятской губерній.

81

— Чтой-то ужъ и смерть-то словно забыла меня, касатка! — продолжаеть старуха: — ровно ужъ и скончанія житію-то не будетъ... а тоже хлѣбъ вѣдь тѣмъ, на печи чужое тѣсто залеживаю... знобка я ужъ нонѣ стала!

— Чай и грошика-то у тебя, баушка, нѣту?

— Нѣтъ, таки далъ внучекъ грошикъ... Сынокъ-отъ у меня, видно, померъ, такъ внучекъ въ дому хозяйствуетъ... далъ грошикъ... какъ же! свѣчу поставить надо...

Новая толпа богомолокъ прерываетъ начатой разговоръ.

Всякіимъ грѣшникамъ
Будегъ мука разная.

раздается въ одной групѣ нищихъ...

Народился злой антикристь,
Во всю землю онъ велился,
Во весь міръ онъ воружился,
Стали его волю творити:
Власы, бороды стали брити,
Латынскую одежду носит...

раздается въ другой группѣ.

„Порадѣйте, православные, на церковное строеніе! святому угоднику на встрѣтеніе!“ Такъ взвываетъ небольшой, колченогій мужичокъ, бойко пробирался на своей деревянкѣ сквозь густую толну богомольцевъ. Черезъ плечо у него перекинута ременная перевязь, съ прикрѣпленнымъ къ ней небольшимъ деревяннымъ ящикомъ, въ который православные опускаютъ свои посѣльныя жертвы.

— Здравствуйте, баринъ миленькій! — говоритъ мнѣ добрая гражданка Палагея Ивановна, встрѣчаясь со мной.

— Здравствуйте, Палагея Ивановна! скажите, пожалуйста, отчего нищіе только и поютъ, что про антихриста да про муки разныя?

— И, баринъ! это ужъ заведенье у нихъ такое, не замай ихъ! — Палагея Ивановна ходитъ по площади съ мѣшкомъ мѣдныхъ денегъ и раздаетъ ихъ нищимъ и бѣднымъ богомолкамъ, въ родѣ той старухи, о которойъ упомянуто выше. За ней плетется шести-лѣтняя племянница съ калачикомъ въ рукахъ и по временамъ отламываетъ отъ него воробьиную дачу.

— Тетонька! дать слѣпенькому калачика? — спрашиваетъ она всякій разъ Палагею Ивановну.

— Дай, умница; слѣпенькій за тебя Богу помолить.

И воробьиная дача, вмѣстѣ съ копѣчкой Палагеи Ивановны, опускается въ чашку убогаго.

— А вѣдь ваша Сашенька будетъ предобряя, — говорю я Палагеѣ Ивановѣ.

— Ничего, баринъ, пущай приучается.

Палагея Ивановна продолжаетъ свой обходъ и всѣхъ надѣляетъ грошиками; Сашенька тоже вынимаетъ изъ узелка третій калачикъ и, по мѣрѣ своихъ разумѣнія, подражаетъ дѣлу благотворенія своей тетки.

Есть люди, которые думаютъ, что Палагея Ивановна благотворитъ по

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

6

82

тщеславию, а не по внутреннему побуждению своей совѣсти, и указываютъ, въ
особенности, на гласность, которая сопровождаетъ ея добрая дѣла. Я съ своей
стороны искренно убѣждень, что это мнѣніе самое неосновательное, потому что
достаточно взглянуть на ея милое, сіающее добродушіемъ и искренностью
лицо, чтобъ убѣдиться, что этой свѣжей и свѣтлой натурѣ противна всякая
ложь, всякое притворство. Если всѣ ея поступки гласны, то это потому, что
въ провинціи вообще сохраненіе тайны — вещь материально невозможная, да и
притомъ потребность благотворенія не есть ли такая же присущая намъ по-
требность, какъ и тѣ движенія сердца, которые мы всегда привыкли считать
законными? Слѣдовательно, и она, также, какъ эти послѣднія, должна удов-
летворять совершенно естественно, безъ натяжекъ, безъ приготовленій, безъ
задней мысли, по мѣрѣ того, какъ представляется случай, и Палагея Ивановна,
по моему мнѣнію, совершенно права, дѣлая добро и тайно, и открыто, какъ
придается.

Я вообще чрезвычайно люблю нашъ прекрасный народъ, и съ уваженіемъ
смотрю на свѣжіе и благодушные типы, которыми кишитъ народная толпа.
Конечно, мы съ вами, мсьё Буеракинъ, или съ вами, мсьё Озорникъ, слишкомъ хорошо образованы, чтобъ приходить въ непосредственное соприкосновеніе съ этими мужиками, отъ которыхъ пахнетъ печенымъ хлѣбомъ или кислыми овчинами, но издали поглядѣть на этихъ загорѣлыхъ, коренастыхъ чудаковъ мы готовы съ удовольствіемъ. Я даже съ гордостью сознаюсь, что когда на театрѣ авторъ выводитъ на первый планъ русскаго мужичка и рекомендуетъ ему отхватать въ присядку, или же, собравъ на сцену достаточное число опрятно одѣтыхъ дѣвицъ въ тѣлогрѣяхъ, заставляетъ ихъ оглашать воздухъ звуками русской пѣсни, я чувствую, что въ сердцѣ моемъ дѣлается внезапный приливъ, а глаза застилаются туманомъ, хотя, конечно, въ Комаринской нѣтъ ничего унылаго.

„Grands dieux! — говорю я себѣ, выходя изъ театра: — какъ мы, однакожъ, выросли, какъ возмужали! Давно ли русскій мужичокъ, cet ours mal léché, являлся на театральный помостъ за тѣмъ только, чтобъ сказать слово: „кормиецъ“, „шея лебединая, брови соболиныя“, чтобы прокричать завѣтную фразу, въ родѣ, „идемъ!“ „бѣжимъ!“ или же отплясать гдѣ-то у воды полуписанскій танецъ — и вотъ теперь онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, семенить ногами и кувыркается на самой авансценѣ и оглашаетъ воздухъ неистовыми криками своей пѣсни! Grands dieux! какъ мы выросли!“

Но я оставляю свои размышленія до болѣе удобнаго времени и продолжаю
свое странствованіе по площади.

На бревнахъ, наваленныхъ въ одномъ углу ея, я вижу нѣсколько стран-
ницъ, сѣвшихъ для отдыха.

— Жить-то у насъ больно неприглядное, Петровна,— говорить одна изъ нихъ, пожилая женщина: — земля — тундра да болотина, хлѣбъ ни то родится, ни то нѣтъ; семьи большая, кормиться нечѣмъ... ты тò посуди, отколь подать-то взять?.. Ну, Семенъ-отъ Иванычъ и толкуетъ: надо, говорить, выселяться будетъ...

— Поди. чай, стараго-то мѣста жалко? — спрашиваетъ ея собесѣд-
ница.

83

— Какъ не жалѣть? извѣстно, жалко! Кабы не нужда, такъ коли же отъ родителей безъ ума бѣжать!

— Да нонѣ чтой-то и вездѣ жить некорыстно стало. Какъ старики-то поразскажутъ, такъ чтò въ старину-то одного хлѣба родилось! А нонѣ и земля-то словно родить перестала... Да и народъ безъ христіанства сталъ... Шли мы этта на богомолье, такъ по дорогѣ-то не то чтобъ тебя копѣчку или хлѣбца, Христа ради, подать, а еще тебя норовятъ оборвать... Все больше по лѣсочкамъ и ночлежничили.

— Что говорить, Петровна! Въ нашей вотъ сторонкѣ и не знавали прежде, каковъ таковъ замокъ называется; а ноньче пошли воровства да грабительства... Господи! чтò только будетъ!

— А далече ли переселенье-то вамъ будетъ?

— Да баетъ старицъ, что далече, по за Пермь: въ сибирскія страны перетаскиваться придется... Ты возьми, сколько одной дорогой-то нужи примешь!..

— А вотъ отъ насъ тоже въ тѣ стороны переселенцы бывали, такъ пишутъ, что куда тамъ хорошо: и хлѣбъ родится, и скотинка живетъ.

— Такъ-то такъ, Петровна, да ужъ больно родителей жалко! Вѣдь ихъ здѣсь и помянуть будетъ некому...

Разскащица тяжело вздыхаетъ; собесѣдница вторитъ ей, и разговоръ, повидимому, стихаетъ. Я говорю: „повидимому“, потому что этой боли сердечной, этой нуждѣ сосущей, которую мы равнодушно называемъ именемъ ежедневныхъ, будничныхъ явленій, никогда нѣтъ скончанія. Онъ безконечно зрѣютъ въ сердцѣ бѣднаго труженика, выражаясь въ жалобахъ, всегда однообразныхъ и всегда безплодныхъ, но, тѣмъ не менѣе, повторяющихся безпрерывно, потому что человѣку невозможно не стонать, если стонъ, совершенно созрѣвшій, безъ всякихъ съ его стороны усилій, вылетаетъ изъ груди его.

— Такъ-то вотъ, братъ,— говоритъ пожилой и очень смирный съ виду мужичокъ, встрѣтившись на площади съ своимъ односеляниномъ: — такъ-то, вотъ, и Матюшу въ некруты сдали!

Въ загорѣлыхъ и огрубѣвшихъ чертахъ лица его является почти неза- мѣтное судорожное двишеніе. Въ голосѣ слышится дрожаніе. и обычный сдер- жанный вздохъ вырывается изъ груди.

— А добрый парень былъ,— продолжаетъ мужичокъ:— какова есть на свѣтѣ муха, и той не обидѣлъ; родилъ непрекостовно, да и въ некруты непре- кословно пошелъ, даже голосу не далъ, какъ „лобъ“ сказали!

Воображенію моему вдругъ представляется этотъ славный, смирный парень Матюша, не то чтобъ веселый, а скорѣй боязный, трудолюбивый и честный. Я вижу его за сохой, бодраго и сильнаго, несмотря на капли пота, струящіяся съ его загорѣлаго лица; вижу его дома, безронотно исполняющаго всякую домашнюю нужду: вижу въ церкви Божіей, стоящаго скромно и истово знаменующагося крестнымъ знаменіемъ; вижу его позднимъ вечеромъ, засыпающаго сномъ невинныхъ послѣ тяжкой дневной работы, для него никогда не кончающейся. Вижу я и старица-отца, и старуху-мать, которые радуются не нарадуются на ненаглядное дѣтище. Вижу урну съ свернутыми въ ней жеребьями, слышу слова: „лобъ“. „лобъ“. „лобъ“...

68

84

— Что жъ, помолиться, что ли, ты пришелъ, дядя Иванъ? — спраши-
ваетъ у мужичка его собесѣдникъ.

— Да, вотъ къ угоднику... помиловалъ бы Онъ его, нашъ Батюшка! —
отвѣчаетъ старицъ прерывающимся голосомъ: — никакого, то-есть, даже изъяну
въ немъ не нашли, въ Матюшѣ-то: тѣло-то, слышь, бѣлое-разбѣлое, да крѣпко
таково

И вся эта толпа пришла сюда съ чистымъ сердцемъ, храня, во всей ея
непорочности, душевную лепту, которую она объщала повергнуть къ пречест-
ному и достохвальному образу Божьяго угодника. Прислушиваясь къ ея говору,
я самъ начинаю сознавать возможность и законность этого неудержимаго стре-
мленія къ душевному подвигу, которое такъ просто и такъ естественно объ-
яснется всѣми жизненными обстоятельствами, оцѣниляющими незатѣйливое суще-
ствованіе простого человѣка. На меня вѣетъ невѣдомою свѣжестью и благоуха-
ніемъ, когда до слуха моего долечаетъ все то же тоскливое голошеніе убогихъ
лищихъ:

Придетъ мать — весна красна.
Лузыя, болота разольются;
Древа листьями одѣнутся,
И запоютъ птицы райски
Архангельскими голосами;
А ты изъ пустынъ вонъ изыдешь,
Меня, мать прекрасную, покинешь!

— Нѣтъ, не покину! — готовъ я воскликнуть, вмѣстѣ съ Өсафьемъ-цą
ревичемъ:

Разгуляюсь я во пустынѣ, во зеленой во дубравѣ,
Насмотрюсь во пустынѣ на различные свѣты...

Но вотъ раздался благовѣстъ соборнаго колокола: толпа вдругъ заколы-
халась, и вся, какъ одинъ человѣкъ, встала...

Въ третъемъ часу пополудни площадь уже пуста; кой-гдѣ перерѣзываютъ
ее нехитрые экипажи губерскихъ аристократовъ, спѣшащихъ въ соборъ или
же въ городской садъ, чтобы оттуда поглазѣть на народный праздникъ. Народъ
весь спустился внизъ къ рѣкѣ и разсѣлся на безчисленное множество лодокъ,
готовыхъ къ отплытію вслѣдъ за великимъ угодникомъ. На берегу разгули-
ваетъ праздная толпа горожанокъ, облаченныхъ въ лучшія свои одежды.

— Марья Матвѣевна-съ! можетъ, вамъ прохладиться угодно-съ? — гово-
ритъ канцелярскій чиновникъ Потѣшкинъ полной и краснощекой дѣвицѣ,
идущей рядомъ съ своею сухошавою родительницей.

Потѣшкинъ рослый мужчина, одѣтъ по послѣдней кругтогорской модѣ:
шея у него повязана желтымъ батистовомъ платкомъ, а въ рукахъ блестить
стальная тросточка, которою онъ эффектно помахиваетъ. Эта тросточка стоила
ему мѣсячнаго жалованья, но нельзя не сознаться, что въ ней Потѣшкинъ
пріобрѣлъ вещь дѣйствительно полезную, потому что она въ нѣкоторыхъ мѣ-

85

стахъ разнимается и дозволяет ему сооружать походный стальной чубукъ и
обжигать имъ губы сколько душъ угодно.

— Да чѣмъ же прохладиться, Петръ Никитичъ? —томно отвѣчаетъ
Марья Матвѣевна, имѣющая виды на руку и сердце Потѣшкина.

— Прохладительныя разныя бываютъ-съ; можно этта въ питейный собѣ-
тать, нива купить...

— Да вы ужъ на свой счетъ, Петръ Никитичъ!

— Помилуйте-съ... на чтѣ же-съ! Павелъ Иванычъ! Павелъ Иванычъ!
нобереги, брать, Марью Матвѣевну, покуда я въ питейный за пивомъ собѣгаю!

— Преўслужливый кавалеръ Петръ Никитичъ! — замѣчаетъ Марья Мат-
вѣевна вслѣдъ удаллющемуся Потѣшкину: — вотъ вы бы никогда не посту-
нили такъ благородно, Павелъ Иванычъ.

— Это онъ по несообразности своей, — сонно отвѣчалъ Павелъ Иванычъ.

— И какъ завсегда чисто одѣть! даже за канцеляриста признать нельзя...

— Все въ долгъ, Марья Матвѣевна-съ...

— Это нужды нѣтъ; образованному человѣку завсегда свою чистоплот-
ность наблюдать слѣдуетъ... Вотъ за то и невѣсту хорошую себѣ найдетъ, а
вы не найдете!

— Я скорѣе найду-съ.

— Вотъ любопытно! ужъ не думаете ли вы, что изъ себя очень зани-
мательны?

— Нѣтъ-съ, я найду не по красотѣ, а по своей основательности-съ...
Онъ чтѣ найдетъ? онъ горечь какую-нибудь найдетъ! а я желаю за себя ку-
неческую дочь взять, чтобъ за ней, по крайности, тысяча серебра числилась...

— Да! отдадутъ за васъ!

— За меня отдадутъ-съ... У меня, Марья Матвѣевна, жалованье не-
большое, а я и тутъ способы изыскиваю... Стало быть, всякій купецъ такому че-
ловѣку дочь свою, зажмури глаза, препоручить можетъ... Намеднись иду я
по улицѣ, а Сокуриха купчиха смотритъ изъ окна: „вотъ, говоритъ, солид-
ный какой мужчина идетъ“... такъ, стало быть, цѣнятъ же!.. А за что? не
за верторрашество-съ!

— Ну, ужъ-нашли кого! Сокуриху! право, смѣхъ!

Эта группа смѣняется другою, состоящою изъ четырехъ женщинъ и рав-
наго числа мужчинъ.

— А мы вотъ такъ, Петръ Өедорычъ, сдѣлаемъ, — говоритъ одинъ изъ
мужчинъ: — мы махнемъ на перенуть къ Пазухину на заводъ, да тамъ такую
лихорадку отзвонимъ, что на цѣлую недѣлю послѣ того угоримъ!

— Да Пазухинъ-то наньче не больно разгуляться даетъ! — говоритъ со
вздохомъ Петръ Өедорычъ.

— Что ты! да какъ онъ осмѣлится! а я ему въ лицо наплюю, если онъ
всю нашу прихоть не исполнить...

— Развѣ ужъ для васъ, Николай Тимофеевичъ!

— Еще бы онъ посмѣлъ! — вступается супруга Николая Тимофеева, по-
висшая у него на рукѣ: — у Николая Тимофеева и дѣла-то его всѣ — стало быть,
какой же онъ подчиненный будетъ, коли начальниковъ своихъ уважать не
станетъ?

86

— Я, братъ Петръ Өедорычъ, такъ тебя скажу,— продолжаетъ Николай Тимофеевичъ:—что хотя, конечно, я деньгами отъ Пазухина заимствуюсь, а все-таки, если онъ меня, окромѣ того, уважать не станетъ, такъ я хоша деньги ему въ лицо и не брошу, однако досаду большую ему сдѣлаю.

— Еще бы! — отzываетъся супруга.

— И если у него за обѣдомъ уха подается розная, получше гостямъ сестерлядями, а похуже—съ окунями, такъ онъ мнѣ съ окунями не подавай, потому что я сдѣлаю ему невѣжество...

— Чтò говорить, Николай Тимофеевичъ! вы человѣкъ нужный, властный!

— Я у него въ домѣ чтò хошь дѣлаю! захочу, чтобъ фруктъ былъ—будеть и фруктъ... всякій расходъ онъ для меня сдѣлать долженъ... И стало быть, если я тебя и твоихъ семейныхъ къ Пазухину приглашаю, то ты можешьѣ хать безо всякой опасности.

— Хорошо вамъ на свѣтѣ жить, Николай Тимофеевичъ! — говорить со вздохомъ Петръ Өедорычъ:— вотъ и въ равныхъ съ вами чинахъ нахожусь, а все счастья нѣтъ.

— Этотъ, братъ, ты сюжетъ оставь!.. Всякое мѣсто своего обладателя знаетъ, а потому оно и дается такому человѣку, который свой предметъ въ существѣ веществъ понимаетъ.

Эту компанію смѣняетъ парочка: мужъ съ женой, тоже въ гражданскихъ костюмахъ.

— Ты мнѣ вотъ и платьишка-то порядочнаго сдѣлать не можешь! — говорить жена:—а тоже на гулянье идетъ!

— Молчи, сударыня, молчи!

— Мнѣ на что молчать! мнѣ на то Богъ языкъ далъ, чтобъ говорить... Только отъ тебя и словъ, что молчать... а тоже гулять идетъ!

— Вотъ ужò погоди, домой придемъ!

— Ишь гулящикъ какой нашелся! женѣ шляпки третій годъ купить не можетъ... Ты развѣ голую меня отъ родителей бралъ? чай, тоже всего напасено было.

— Молчи, говорятъ тебя, молчи, эмъя!

— Что ужъ ты, видно, бить меня хочешь за то, что я тебя справедливость свою высказываю?.. что жъ, бей! По крайности, пусть на народѣ посмотреть, каково мнѣ съ тобой жить... со сквалыжникомъ!

Пара проходить мимо.

— А чтò наши господа! — говоритъ лакей одного изъ знакомыхъ мнѣ губернскихъ аристократовъ: — только развѣ что понятіе одно, что господа... да и понятія-то нѣтъ!

— Господа бываютъ разные, — вступается другой лакей: — одинъ господинъ своего понятія не имѣтъ, такъ отъ слуги понятіемъ заимствуется; другой, напротивъ того, желаетъ, чтобъ отъ него слуга понятіемъ заимствовался...

— А вотъ у нашихъ господъ такъ и своего-то понятія нѣтъ, да и отъ нашего брата заняться ничѣмъ не хотятъ, — замѣчаетъ третій лакей.

— Это, братъ, самое худое дѣло, — отвѣчаетъ второй лакей: — это все равно значить, что въ домѣ большого нѣтъ. Примѣрно, я теперь въ домѣ у буфета состою, а Петровъ состоитъ по части комнатнаго убранства... стало

87

быть, если безъ понятія жить, онъ въ мою часть, а я въ его буду входить, и
будемъ мы, выходитъ, комнаты два раза подметать, а посуду, значитъ, немы-
тую оставимъ.

— Господинъ хошь и господинъ, а тоже зря выговаривать не долженъ, —
благоразумно замѣчаетъ первый лакей.

— Какъ можно зря выговаривать! это значитъ человѣка только запу-
гать и въ неснособность его произвести.

— А слышалъ, Михей, чтò съ Петрушкой съ Порфирьевскимъ намед-
нись случилось... Баринъ-отъ пришелъ, а онъ спалъ на лавкѣ, да вскочивши
съ просоньевъ и ну въ холодной печкѣ кочергой мѣшать...

— Во снѣ, должно быть, видѣлъ, что печку тонитъ!

— Что другого и видѣть-то! всякиі свою ремесленность видить! Вотъ я новьче три ночи сряду все во снѣ сапоги чинщу...

— Господа! разступитесь, разступитесь, сдѣлайте ваше одолженіе! — кри-
читъ частный приставъ Рогуля, протискиваясь брюхомъ въ толну: — ты, му-
жикъ, чего тутъ сталъ? развѣ здѣсь твое мѣсто?

Послѣднія слова относятся къ зазѣвавшемуся субъекту, обладающему
бородой и облаченному въ сѣрый кафтанъ. Толпа раздается, и на сцену
является генеральша Дарья Михайловна Голубовицкая. Генеральша очень
видная и красивая женщина; въ ея поступи и движеніяхъ замѣчается та не-
робкость, которая легко дается всякой умной женщинѣ, поставленной обстоя-
тельствами выше общаго уровня толны; она очень хорошо одѣта, чтò также
придаетъ не мало блеска ея прекрасной виѣшности. Впереди идутъ два ма-
ленькіе сына генеральши, но такіе миленькіе, „такія душки“, какъ говорятъ
въ провинціи, что ихъ скорѣе можно признать за хорошія конфетки, нежели
за мальчиковъ. Генеральша окружена цѣюлою толпою придворныхъ льстецовъ,
которые наперерывъ усиливаются очаровать ее своимъ остроуміемъ, любезно-
стью и преимущественно щегольскимъ французскимъ языкомъ. Въ особенности
же суетится и хлопочетъ кругленькій и пузатенькій помѣщикъ Загрежемовичѣ,
который то забѣжить впередъ и полюбуется на дѣтей, то опять поравняется
съ Дарьей Михайловной, и всегда найдется сказать что-нибудь лестное и
приятное. Губернская молодежь безъ ума отъ Дарьи Михайловны.

—Quel charme, que cette femme! — говоритъ Леонидъ Сергѣевичъ Раз-
битной, который, по смерти князя Чебылкина, охотно пристроился подъ
крыло генерала Голубовицкаго. Дарья Михайловна слышитъ это и слегка
улыбается тою сладкою улыбкой, которая принадлежитъ только хорошенькимъ
женщинамъ, вполне увѣреннымъ въ своемъ торжествѣ.

Шествіе замыкается самимъ генераломъ Голубовицкимъ, одѣтымъ въ
вицмундирный фракъ и идущимъ, какъ прилично высокому губернскому санов-
нику, съ заложенными за спину руками. (Сановитость генерала такова, что
никакое самое обстоятельное описаніе не можетъ противостоять ея. лучамъ;
высокій ростъ и соотвѣтствующее тѣлослѣдіе придаютъ ему еще болѣе вели-
чія, такъ что его превосходительству стоятъ только повернуть головой или
подернуть бровью, чтобы тьма подчиненныхъ бросилась впередъ, съ цѣлью
произвести порядокъ. Генералъ также окруженъ своимъ штатомъ, но это не
вертопрахи какие-нибудь, а люди солидные, снискавшіе общее уваженіе черезъ

88

доказанную ими преданность или же способность къ приобрѣтеніямъ всякаго рода. Тутъ вижу я и знакомца моего Порфирія Петровича, который, по мелкости своего роста, обязывается дѣлать два шага тамъ, гдѣ его превосходительству приходится дѣлать только одинъ. Тутъ же и добродушный глава „приятнаго семейства“, господинъ Размановскій, отпущенный свою супругой погулять, и по этому случаю улыбающійся до самаго затылка. Тутъ же и величественный директоръ народнаго училища, у котораго на лицѣ начертано: „азъ есмь уныніе и тошнота, ибо корни ученія горьки, и лишь плоды его сладки“, и много другихъ еще, высокихъ и маленькихъ, пузатенькихъ и тщедушныхъ, горделивыхъ и смирныхъ.

Генеральша пожелала отдохнуть. Частный приставъ Рогуля стремглавъ бросается впередъ и очищаетъ отъ народа ту часть берегового пространства, которая необходима для того, чтобъ открыть взорамъ высокихъ посѣтителей прелестную картину отплытія святыхъ иконъ. Неизвѣстно откуда, внезапно являются стулья и кресла для генеральши и ея приближенныхъ. Правда, что въ помощь Рогулѣ выросъ изъ земли отставной подпоручикъ Живновскій, который, изъ любви къ искусству, суетится и распоряжается, какъ будто ему обещали за труды повышеніе чиномъ.

Судя по торжественному виду, съ которымъ Живновскій проходитъ мимо генеральши, нельзя не согласиться, что онъ долженъ быть совершенно доволенъ собой. Онъ какъ-то изгибаетъ свою голову, потрясаетъ спиной и непремѣнно прикладываетъ къ козырьку руку, когда приближается къ ея превосходительству.

— Мсьё Загржембовичъ, сядьте подлѣ меня! — говорить Дарья Михайловна: — я хочу, чтобъ вы были сегодня моимъ чичероне.

Загржембовичъ устремляется къ генеральнѣй, садится на стулъ нѣсколько бокомъ и всю особу свою привѣтливо наклоняетъ по направленію къ ея превосходительству.

— Скажите, пожалуйста, въ вашихъ мѣстахъ такихъ процессій не вываетъ? — спрашиваетъ Дарья Михайловна.

— Oh, madame, mais comment donc! le peuple est dans l'enfance chez nous comme ailleurs. Mais c'est bien plus beau chez nous.

— Вы несправедливы, мсьё Загржембовичъ, вы личную свою досаду переносите на насы, бѣдныхъ крутогорскихъ жителей...

— Только не на васъ, Дарья Михайловна!

— Посмотрите на эту толпу, одѣтую въ пестрые праздничные свои наряды, — продолжаетъ генеральша, не обративъ вниманія на комплиментъ своего усерднаго поклонника: — mais je vous demande un peu, si ce n'est pas joli?

— Oui, c'est joli, mais chez nous c'est imposant, c'est beau! разница между этимъ зрѣлищемъ и тѣми, которыя я когда-то имѣлъ случай видѣть, та же самал, какъ между женщиной, которую мы называемъ не болѣе, какъ миленькою, и женщиной... mais vous savez: il y a de ces femmes qui par leurs traits, leur port vous rappellent ces belles statues de l'antiquité!..

Загржембовичъ масляно взираетъ на Дарью Михайловну которая, съ своей стороны, чувствуетъ, что комплиментъ сказанъ ей, такъ сказать, въ упоръ,

89

впадаетъ по этому новоду въ задумчивость и предается самымъ сладостинѣй-
шимъ мечтаніямъ. И она тоже, belle âme incomprise, принуждена влачить
son existence manquée въ незнаемомъ Кругогорскѣ, гдѣ о хорошенькой
женщинѣ говорятъ съ какимъ-то неблаговиднымъ причмокиваньемъ, гдѣ не
могутъ имѣть понятія о тѣхъ тонкихъ, эозирныхъ нитяхъ, изъ которыхъ со-
ставлено все существо порядочной женщины... И передъ глазами ея на яву
проносится сонъ... сонъ, котораго горячая атмосфера полна зовущихъ звуковъ
и раздражающихъ благоуханій. Глаза ея ласково жмурятся, на губахъ пока-
зывается улыбка, и все ея хорошенькое тѣло лѣниво опускается на спинку
неудобнаго кресла, которое принесено сюда, благодаря услужливости подпо-
ручика Живновскаго.

— А все-таки это мило! — говоритъ она медленно, какъ бы просыпаясь
отъ сна.

— Русскій народъ благочестивъ — это хорошо! — ораторствуетъ въ свою очередь супругъ ея, генералъ Голубовицкій.

— Благочестіе — основаніе всякаго знанія, ваше превосходительство! —
замѣчаетъ директоръ училища.

— Всякаго знанія, — добродушно повторяетъ Размановскій.

— Это чувство въ немъ надо поддержать — продолжаетъ генералъ, гордо
озираясь.

Частный приставъ Рогуля, который это озираніе принимаетъ за жела-
ніе со стороны его превосходительства, чтобъ гдѣ-нибудь произведенъ былъ
порядокъ, стремглавъ бросается въ сторону и начинаетъ толкаться.

— Рогуля! не надо! — величественно замѣчаетъ генералъ.

— Тутъ многіе есть такие, ваше превосходительство, — вступается Пор-
фирій Петровичъ: — которые цѣлыя тысячи верстъ прошли, чтобъ поклониться
угоднику!

— Это весьма любопытно — замѣчаетъ генералъ.

— Губернія эта самая отличная, — говоритъ Порфирій Петровичъ: —
это, можно сказать, непочатой еще край...

— Въ однѣхъ нѣдрахъ земли сколько богатствъ скрывается, — переби-
ваетъ директоръ.

— Постараемся развить! — отвѣчаетъ генералъ.

Но вотъ снова понеслись изъ всѣхъ церквей звуки колоколовъ; духов-
ная процессія съ крестами и хоругвями медленно спускается съ горы къ рѣвѣ;
народъ благоговѣйно снимаетъ шапки и творитъ молитву... Черезъ полчаса
берегъ дѣлается по прежнему пустыннымъ, и только зоркій глазъ можетъ раз-
личить вдали флотилію, уносящую пеструю толпу богомольцевъ.

90

Отставной солдатъ Пименовъ.

На завалинкѣ, у самаго почтоваго двора, расположился небольшого роста старичокъ въ военномъ сюртукѣ, запыленномъ и вытертомъ до крайности. Онъ снялъ съ плеча мѣшокъ, вынулъ оттуда ломоть чернаго, зачерствѣвшаго хлѣба, досталъ бумажку, въ которую обыкновенно завертывается странниками соль, посолилъ хлѣбъ и принялся за обѣдъ.

— Куда бредешь, старикъ? — спрашиваю я, садясь возлѣ него на за-
валинку.

— А вотъ, сударь, ко святымъ мѣстамъ собрался, да будто попристалъ маленько.

Солдатъ очень старъ, хотя еще бодрѣ; лицо у него румяное, но румя-
нецъ этотъ старческій; подъ кожей видны жилки, въ которыхъ кровь кажется
какъ бы запекшеюся; глаза тусклые и слезящіеся; борода, когда-то бритая,
давно запущена; волосъ на головѣ мало. Потъ выступаетъ на всемъ его лицѣ,
потому что время стоить жаркое и идти пѣшему, да и притомъ съ ношею на
плечахъ, должно быть очень тяжело.

— Давно ты въ отставкѣ, старикъ?

— А какъ бы вамъ, сударь, не солгать? лѣтъ съ двадцать-пять больше будетъ. Двадцать-пять лѣтъ въ отставкѣ, двадцать-пять въ службѣ, да хоть двадцати же пяти на службу пошелѣ... лѣтъ-то ужъ, видно, мнѣ много будетъ.

— Тяжело, чай, тебѣ идти?

— Тяжелина, ваше благородіе, небольшая. Не къ брагѣ, а за святымъ дѣломъ иду: какъ же можно, чтобъ тяжело было! Извѣстно, иной разъ будто солнышко припечетъ, другой разъ дождичкомъ смочитъ, однако неперенос- наго нѣту.

— Куда же идешь?

— И самъ, сударь, еще не знаю. Желанье такое есть, чтобъ до Святой Горы дойти, а тамъ какъ Богъ дастъ.

Старикъ доѣлъ свой ломоть, перекрестился и вздохнулъ.

— Вотъ теперь кваску бы испить хорошо, — сказалъ онъ: — да отдох-
нуть бы, пока жара поспадетъ.

Подали, по моему приказанію, кружку квасу, къ которой старикъ при-
палъ съ видимымъ наслажденіемъ.

— Ну, вотъ этакъ-то ладно будетъ, — сказалъ онъ, переводя духъ: —
спасибо, баринушко, тебѣ за ласку. Грошиковъ-то у меня, вишь, мало, а безъ
квасу и идти-то словно не повадно... Спасибо тебѣ!

— Какъ же ты, старина, въ такой дальній нуть безъ грошиковъ со-
брался?

— Дойду, сударь: не впервой эти походы дѣлать. Я сызмалѣтства къ
странническому дѣлу приверженность имѣю, даромъ что солдать. Значитъ, я
со всякимъ народомъ спознался, на всякие свѣты наглядѣлся... Извѣстно, не
безъ нужи! такъ вѣдь душевное дѣло нужей-то еще больше красится!

— Они всѣ, ваше высокоблагородіе, такимъ манеромъ довѣренность въ
человѣческое добросердечіе питаютъ! — вступился станціонный писарь, неза-

91

мѣтно приблизившись къ намъ: — а что, служба, коли, неровенъ часть, по дорогѣ лихой человѣкъ ограбить? — прибавилъ онъ не безъ ироніи.

— Гдѣ меня грабить! я весь тутъ какъ есть! — отвѣчалъ старикъ и вздохнулъ.

— Это именно удивленія достойно-ст! — продолжалъ философствовать писарь: — сколько ихъ тутъ черезъ все лѣто пройдетъ, и даже никакой опаски не имѣть! Примѣрно, скажемъ хоть про разбойниковъ-съ; разбойникъ, хошь ты какъ хошь, все онъ разбойникъ есть, разбойничья у него душа — по эвтому самому и называется онъ кровопійцею — такъ и разбойника даже не опасаются-съ.

— Что его опасаться? Разбойникъ денежнаго человѣка любить... денежнаго человѣка да грѣшнаго! а бѣднаго ему не надо... зачѣмъ ему бѣдный!

— Я такъ, ваше высокоблагородіе, понимаю, что все это больше отъ ихней глупости, потому какъ съ умомъ человѣкъ, особливо служащій-съ, всякаго случаю опасаться долженъ. Идешь эта иной разъ до города, такъ именно издрожишься весь, чтобъ кто-нибудь тебя не изобидѣлъ... Ну, а они что-съ? такъ развѣ, убогонькіе!

— Развѣ ты не въ первый разъ ходишь? — спросилъ я старика, давъ время уняться нотоку писарскаго краснорѣчія.

— Нѣтъ, сударь, много ужъ разъ бывалъ. Былъ и въ Кіевѣ, и у Сергія-Троицы былъ, ходилъ и въ Соловки не однова... Только вотъ на Святой Горѣ на Афонской не бывалъ, а куда, сказываютъ, тамъ хорошо! Сказываютъ, сударь, что такія тамъ есть пустыни безмолвныя, что и нехотящему человѣку не спастись невозможно, и такіе есть старцы постники и подражатели, что даже самое закоснѣло сердце словесами своими мягко якъ воскъ содѣлываютъ!.. Кажется, только бы Богъ привелъ дойти туда, такъ и животъ-то скончать не жалко!

— Эхъ, Антонъ Пименычъ! все это анекдотъ одинъ, — сказалъ писарь: — извѣстно, странники оттелева приходитъ, такъ надо же побаловать языкомъ, будто какъ за дѣломъ ходили...

— Развѣ ты знаешь его? — обратился я къ писарю.

— Какъ же, ваше высокоблагородіе! онъ тутошній, верстъ пятнадцать отсель жительствуетъ.

— Тутошній я, сударь, тутошній. Только ты это не дѣло, писарѣкъ, говоришь про странниковъ-то! Такая ли это матерія, чтобъ насчетъ ея одного баловства ради рѣчь заводить!

— Такъ неужто жъ и въ самъ-дѣ.гѣ противъ каждогоъ ихъ слова уши развѣсить надобно! Они, ваше высокоблагородіе, и нѣвѣсть чего тутъ воротимшись разсказываютъ... У насъ вотъ туточка все слава Богу, ничего-таки не слыхать, а въ чужихъ людяхъ такъ и рѣки-то, по ихнему, молочныя, и берега-то кисельные...

— Кисельные не кисельные, а это точно, что ты, писарѣкъ, только по неразумѣнію своему странниковъ обхаиваешь... Странникъ человѣкъ убогой, ему лгать нѣ по што.

— Чай, и ты, старина, не мало видалъ на своемъ вѣку? — спросилъ я.

— Какъ, сударь, не видать? видалъ довольно: видалъ, какъ и немощ-

92

ные крѣпость получали, и недужные исцѣлялися; видѣлъ бѣса, изъ жены изгоняемаго; слыхалъ звоны и гулы подземные; видалъ даже, какъ озеро вне-
запно яко вихремъ волнуемое содѣлывается, а вѣтру нѣтъ... Много я, сударь,
видалъ!

— Поразскажи-ка, пока отдыхаешь.

— Да чтò, сударь, вамъ разсказать! разскажешь, да вы не повѣрите;
значитъ, въ соблазнъ васъ ввести надо... Коли ужъ писарь зубы скалить,
такъ благородному господину и подавно наша глупость несообразна покажется!

— Мнѣ, однакожъ, было бы пріятно послушать тебя.

— Вотъ какъ я вашему благородію скажу, что нѣтъ того на свѣтѣ зна-
менія, которое бы, по Божьему произволенію, случиться не могло! Только за-
вѣрить трудно, потому какъ для этого надобно самому большую простоту въ
сердѣ имѣть—тогда всякая вещь сама тебя объявится. Иной человѣкъ ума
и преизбыточнаго, а идетъ, примѣрно, хоть по полю, и ничего не замѣчаетъ. По-
тому какъ у него въ глазахъ и ширина, и долина, и высь, и травка, и быліе—
все обыдень-дѣло... А иной человѣкъ, умомъ незлокозненнымъ, сердцемъ без-
хитростнымъ дѣйствующій, окромѣ ширины и долины, и выси, слышитъ тутъ
гласы архангельскіе, красы безтѣлесныя зритъ... Потому-то, смекаю я, про-
стому человѣку скрижаль Божья завсегда противъ злохитраго внятѣе...

— Нѣтъ, не потому это, Пименычъ,—прервалъ писарь:—а оттого, что простой человѣкъ, окромѣ какъ своего невѣжества, натуральнаго естества ни въ жизнь произойти не въ силахъ. Ну, скажи ты самъ, какіе тутъ, кажется, гласы слышать? извѣстно, трава злѣтъ, хошь въ полѣ, хошь въ лѣсу — вездѣ одно дѣло!

— Скажу, примѣрно, хошь про себя,— продолжалъ Пименычъ, не отвѣ-
чая писарю:—конечно, мени Господь разумѣніемъ выспреннимъ не одарилъ,
потому какъ я солдатъ, и стало быть даровъ прозорливства взлѣ мнѣ неот-
куда; однако истину отъ неправды и я различить могу... И это именно такъ,
что бываютъ на свѣтѣ такіе угодные Богу праведники и праведницы, которые
единымъ простымъ своимъ сердцемъ непроницаемыя тайны проницаемыми со-
дѣлываютъ, и въ грядущее, яко въ зерцало, очами безтѣлесными прозрѣваютъ!

Пименовъ на минуту задумался, и потомъ продолжалъ:

— Обзнакомился я, напримѣръ, въ Кіевѣ, у мощей св. Варвары Велико-
мученицы, съ нѣкою подобною праведницей, и много мнѣ отъ нея пріятныхъ
словъ довелось услышать. И такая это была жена благочестивая, что когда
Богу молплася, такъ даже пресвѣтлымъ облакомъ вся одѣвалась и премногія
радостныя слезы ко Всевышнему проливала. И разсказывала мнѣ она, какъ
однова стояла она въ церкви Божіей, въ великомъ сокрушеніи о грѣхахъ
своихъ, а очи, будто по недостоинству своему, къ землѣ опустила... И вдругъ
слышитъ она вблизи себя нѣкій тихій гласъ, вѣщающій: „Мавро! Мавро! по-
что раба стужаешься! воздвигни очи свои горѣ и возрадуйся!“ И что жъ,
сударь, взглянула она на алтарь, а тамъ надъ самымъ-таки престоломъ сіяніе,
и такое оттуда благоуханіе исходить, что ищи трудно... Такъ она послѣ
этого три дня безъ словъ какъ бы нѣмая пребывала, и въ глазахъ все то самое
сіяніе, такъ что стерпѣть даже невозможно! Такъ вѣдь были же тутъ, сударь,
и другіе, а никто опричь ея видѣнія не удостоился! Вотъ оно, стало быть, и

93

выходитъ по моему, что только простое, незлокозненное сердце святыней рас-
творяться можетъ!

— Такъ, похвальбишка какая-нибудь! — сказалъ писарь, но Пименычъ
даже не обратилъ на него вниманія и продолжалъ:

— Сказывала она мнѣ также, сударь, какія чудеса отъ нетлѣнныхъ
мощей преподобнаго Сергія Радонежскаго содѣлываются. Пришелъ, ваше
благородіе, къ ракѣ его человѣкъ нѣкій невѣрующий, и похвалялся тотъ чело-
вѣкъ, что хоша онъ и нарочито не повѣруетъ, а ничего яко бы отъ этого ему
худого не сдѣлается. И едва, сударь, онъ это вымолвилъ, какъ почувствовалъ,
что у него словно языкъ отнялся, такъ что послѣднихъ-то словъ даже и вы-
говорить путемъ не могъ. Ну, тогда и подлинно увѣдалъ господинъ невѣру-
ющий, что въ мощахъ преподобнаго великая сила сокрыта, и не токмо повѣро-
валъ, но и въ чернецу тутъ же пострится, а языкъ сталъ у него по-прежнему.

— Изъ простыхъ была, что ли, эта Мавра?

— Была она, сударь, изъ преславнаго града Тюменя, изъ мѣщанъ; ро-
дителей имѣла сильныхъ и именитыхъ, которые суету мірскую превыше ду-
шевнаго подвига возлюбили. Она же по-стопамъ родителей не пошла, и столь
много даже съездѣства къ Богу прилѣпилась, что ни о чемъ больше не по-
мышляла, развѣ о томъ, чтобы младая свои страсти сокрушить и любить еди-
наго Господа и Спаса своего. Такимъ, сударь, родомъ дожила она до такого
времени, когда въ совершенный возрастъ пришла, и начали родители добывать
ей мужа. Она же объ этомъ ни разу не только не помыслила, но даже со сле-
зами къ стопамъ родительскимъ припадала, да не изгубятъ души ея зана-
прасно. Однако они младого ея разуму не послушали и выдали ее замужъ почти
полнертувую... И что жъ, сударь? не прошло полгода, какъ мужъ у ней въ
душегубствѣ изобличенъ былъ и въ работы сосланъ, а она осталась оди-
нокою въ мірѣ сиротой... Вотъ какъ Богъ-то противляющихся Ему родителей
наказываетъ! И съ тѣхъ съ самыхъ поръ дала она объѣтъ въ чистотѣ тѣлесной
жизнь провождать и дотолѣ странничать, доколѣ тѣло ея грѣшное подвигъ
душевный перемолетъ. И столь смиренна была эта жена, что даже и мужа
своего ногубленіе къ своимъ грѣхамъ относила и никогда не мыслила на ро-
дителей возроптать!

Пименовъ снова ногрузился въ думу, между тѣмъ какъ писарь поти-
хоньку посмѣивался и иронически мнѣ подмигивалъ.

— А разскажи-ка, Пименычъ, барину, какъ ты въ пустыняхъ стран-
ствовалъ, — сказалъ онъ.

— Бывалъ, сударь, я и въ пустынѣ. Пустыня — дѣло большое, и не вся-
кій его вмѣстить можетъ. Доложу вамъ такъ: овый идетъ въ пустыню, чтобъ
плотъ свою соблюсти: работать ему не желается, подати платить неохота —
онъ и бѣжить въ пустыню: овый идетъ въ пустыню по злокозненному своему
разуму, чтобы ему, примѣрно, не Богу молиться, а кляузничать да стадо Хри-
стово въ соблазнѣ вводить. А есть и такіе, которые истинно отъ страстей мір-
скихъ въ пустыню бѣгутъ, и ни о чемъ больше не думаютъ, какъ бы душу
свою спасти. Это именно старцы разумные и великіе постники! Дотолѣ плотъ
въ себѣ умершьвляютъ, что она у нихъ прозрачна и суха содѣлывается, такъ
что видомъ только плотъ, а существомъ и похожаго на нее нѣть...

94

— И ты знавалъ лично такихъ?

— Знавалъ, ваше благородіе, — отвѣчалъ Пименовъ рѣшительнымъ го-
лосомъ: — самъ своими глазами видалъ. Лѣтъ съ нятокъ тому будетъ, спо-
знался я съ однимъ такимъ старцемъ — Вассіаномъ прозвывался. Жилъ онъ въ
пустынѣ болѣе сорока лѣтъ, жилъ въ строгости и тѣнсотѣ великой и столько
полюбилось ему ея безмолвіе, что безъ слезъ даже говорить о ней не могъ.
Объ одномъ только и тосковала душа его, чтобы тѣ претѣсныя, евангельскія
врата сыскать, чрезъ которыя могла бы прейти отъ мрачныя и прегорькія
темницы въ присносущій и неумирающій свѣтѣ райскаго житія... Сказывалъ
онъ мнѣ житіе свое прежнее, и именно удивленія это достойно, какъ Батюшка-
то небесный тварь Свою безотмѣнно къ тайному концу приводитъ и самый даже
нечистый сосудъ очищаетъ. Былъ, сударь, онъ до того времени и татемъ, и
разбойникомъ, не мало невинныхъ душъ изгубилъ и крови невинной проліялъ,
однако когда посѣтила его благость Господня, такая ли вдругъ напала на
него тоска, что даже помышлялъ онъ руки на себя наложить. Началъ онъ
скучать и томиться, и не зналъ, гдѣ для себя мѣсто найти, потому что всѣ
душегубства его прежнія непрестанно предъ глазами его объявлялись и всюду
за нимъ преслѣдовали. И указалъ ему Богъ путь въ пустыню... Пришелъ онъ
въ лѣсъ дремучій, темный, неисходимый, палъ на землю и возрыдалъ мног-
гими слезами. „О, прекрасная мати пустыня! прими мя грѣшнаго, прелестью
плотскою яко проказою пораженнаго! О, мати пустыня! прими мя кающагося
и сокрушеннаго, прими, да не изыду изъ тебя во вѣкъ и не до конца погибну!“
И что жъ, сударь? едва лишь кончилъ онъ молитву, какъ почувствовалъ, что
страсти его внезапно укротились, и былъ онъ лютъ яко левъ, а сдѣлался
незлобивъ и кротокъ яко агнецъ.

— Да, можетъ быть, онъ просто отъ наказанія скрывался? — спросилъ я.

— Объ этомъ, сударь, сказать я вамъ ничего не могу. Извѣстно, что наказаніе разбойнику слѣдуетъ; однако, если человѣкъ самъ свое прежнее не-потребство восчувствовавъ, такъ наврядъ и палачъ его столь наказать можетъ, сколько онъ самъ себя изнуритъ и накажетъ. Наказаніе, ваше благородіе, не спасаетъ, а собственная своя воля спасаетъ... Не на радость и не на роскошество старецъ Вассіанъ въ пустыню вселился, а на скорбь и на нужу; стало быть, не бѣжалъ онъ отъ наказанія, а самъ же его искалъ. И на каторгѣ хлѣбъ добрый и воду непороченную даютъ, а въ пустынѣ онъ корнями да травами питался, а воду нилъ гнилую и ржавую. Была у него въ самой лѣсной чащѣ сложена келья малая, такъ истинно человѣку въ ней жить невозможно, а онъ жилъ! Стоять въ ростъ нельзя, а можно только лежать или на колѣнкахъ стоять... точно какъ гробу подобно! Окошечко вырублено малое, да и то безъ стекла, печки нѣтъ. Какъ только жилъ!

— Да вѣдь одежду-то нужно было ему какъ-нибудь доставать? — сказалъ я.

— А какая у него одěжа? понитокъ черный да вериги желѣзныя — вотъ и одěжа вся. Извѣстно не безъ того, что люди о немъ не знали: тоже прихаживали другіе, и милостыню старцу творили: кто хлѣбца принесетъ, кто холстеца; только мало онъ принималъ, развѣ по великой ужѣ нуждѣ. Да и тутъ, сударь, много разъ при мнѣ скорбѣлъ, что, по немощи своей, не мо-

95

жетъ совершенно отъ міра укрыться и полнымъ сердцемъ всего себя Богу по-
святить!

— Какимъ же образомъ ты-то дошелъ до него?

— Кто много ищетъ, ваше благородіе, тотъ безотмѣнно находитъ. Самъ я, по неразумію своему, хотя не силенъ духовнаго подвига преодолѣть, однако къ подражателямъ Христовымъ великое почитаніе имѣю. Стало быть, того поспрошаю, у другого навѣдаюсь —ну, и дойду какъ-нибудь до настоящаго. Такъ-то было и тутъ. Пришелъ я къ нему, по милости добрыхъ людей, въ лѣтнее время, потому что зимой и жилья по близности нѣтъ, а съ старцемъ поселиться тоже невозможно. Не малое-таки время и искалъ-то я его, потому что лѣсъ большой и заплутанный, а тропокъ никакихъ нѣту; только вотъ, походимши довольно, вдругъ вижу: сидитъ около кучи валежника старецъ, видомъ чуденъ и сѣдинами благолѣпными украшенъ; сидитъ, сударь, и лапо-тиночку ветхую чинитъ. А это онъ самый и былъ, Вассіанъ, а куча-то валежника для того, вишь, имъ сюда снесена, чтобъ отъ непогодъ укрыть его келью тѣсную... И много я въ ту пору отъ него словъ великихъ услышалъ, и много дивился его житію, что онъ, какъ итица небесная, беззаботенъ живетъ и объ одномъ только Господѣ и Спасѣ радуется.—Какъ же ты зимой тутъ живешь. старче? воспросилъ я его. „А отчего мнѣ-ка не жить, отвѣчалъ онъ: мнѣ-гомъ келейку мою занесетъ, вотъ и тепло мнѣ; живу безъ нужды, имя Хри-стово прославляючи“. И чудо, сударь, сказывалъ онъ мнѣ: даже звѣри дикіе, и тѣ отъ сладкаго его глаза кротки пребывали! Пришла, сударь, по одинъ день зимой къ его кельѣ волчица, и хотѣла старца благочестиваго сѣсти, а онъ только поглядѣлъ на нее да сказалъ: „почтò, звѣрь лютый, сѣсти мя хощеши?“ и подалъ ей хлѣба; и стала, сударь, волчица лютая яко ятня кротка и пошла отъ старца вспять.

— Вѣдь чего не выдумаютъ! — прервалъ писарь: — ну, статочное ли дѣло, чтобы волчица человѣка не задрала! Вѣдь, она, Пименычъ, только аппетитъ свой знаетъ, а разуму въ ней настоящаго нѣтъ!

— Стало быть, есть, коли вотъ простого старцева слова послушалась!.. И еще разсказывалъ мнѣ, сударь, старецъ Вассіанъ, какія въ пустыняхъ по-движникамъ Христовымъ искушенія великія бываютъ. Стоитъ, сударь, онъ однажды въ кельѣ на молитвѣ, и многія слезы о прегрѣшеніяхъ своихъ предъ Господомъ проливаетъ. И вдругъ является предъ нимъ юница добрая, одежды никакія не имуща, а тѣломъ яко мнѣгъ сверкающа; является предъ нимъ, бедра-ми потрясаетъ, главою киваетъ, очами помаваетъ. И взговорила ему та юница: „старче убогій, Вассіане! прислалъ меня къ тебе князь мой, да услажду тя отъ красоты моей!“ Только онъ, сударь, плюнулъ и отвернулся, а знаменія крестнаго, по неосторожности, не сотворилъ. И взяла его та юница за руки, и взглянула ему въ самыя очи, и ощутилъ Вассіанъ, яко нѣкій огнь въ сердцѣ его горить, и увидѣлъ пламень злой изъ очей ея исходящій, и зрѣлѣ уже себя вверженнымъ въ пропасть огненную... Но тутъ десница Божія поддержала и вразумила его: освободилъ онъ кое-какъ руки отъ когтей діавольскихъ и со-творилъ крестное знаменіе... И стало мѣсто опять пусто, только слышалъ онъ, какъ нѣкто вблизи его сказалъ: „подождемъ мало, теперь еще не время...“ И долго-таки не отставалъ отъ него врагъ человѣческій; и на другой, и на

96

третій день все эта юница являється і думала его прелестьми своими сомутить—
только онъ догадался да крест на нее і надѣлъ... такъ повѣрите ли, сударь?
вмѣсто юницы-то очутился у него въ рукахъ змѣй преогромный, который, по-
шипѣвъ мало, і поползъ изъ келіі вонъ... Такъ вотъ какіе соблазны і въ
пустынномъ житіі подвижниковъ великихъ преслѣдуютъ.

Кончивъ этотъ разсказъ, Пименычъ пристально посмотрѣлъ мнѣ въ лицо,
какъ будто хотѣлъ подмѣтить въ немъ признаки того глумленія, которое онъ
считалъ непремѣнною принадлежностью „благороднаго“ господина. Но этого
глумленія не было. Пускай станціонный писарь, пунктъ за пунктомъ, доказы-
ваетъ несбыточность показаній Пименова, но я съ своей стороны не имѣю
силы опровергнуть ихъ. Передо мною ярко и осязательно выступаетъ всемо-
гущее дѣство вѣры, и, подъ обаятельнымъ вліяніемъ этой юной и свѣжей
народной силы, вятыюо дѣлается для меня скрижаль Божія.

Вѣроятно, Пименычъ замѣчаетъ это, потому что глядитъ на меня какъ-то
особенно ласково и весело.

— Такъ какъ же тутъ не повѣруешь, сударь! — говоритъ онъ, обращаясь
уже исключительно ко мнѣ: — конечно, живемъ мы вотъ здѣсь въ углу, словно
въ языческой сторонѣ, ни про чудеса, ни про знаменія не слышимъ, ну, и
Бога-то ровно забудемъ. А придешь, напримѣръ, хошь въ Москву, а тамъ и
камни-то словно говорятъ! пойдутъ это сказы да разсказы: тамъ, послышишь,
цѣленіе чудесное совершилось; тамъ будто надъ невѣрующимъ знаменіе Свое
Богъ показалъ: ну, и восчувствуешь, и растопится въ тебѣ сердце, мягче
воску сдѣлается!..

Въ это время подошла пожилая женщина тоже въ странническомъ одѣя-
ніи и остановилась около насъ. Пименовъ узналъ ее.

— А что, Пахомовна, — спросилъ онъ: — видно, тоже Богу помолиться
собралась?

— Собралась, голубчикъ, да чтой-то ужъ и не знаю, дойти ли: ништо
разломило всеё!

— А посиди съ нами, касатка; баринъ добрый, кваску велитъ дать...
Вотъ, сударь, и Пахомовна, какъ не я же, остатную жизнь въ странничествѣ
препровождаетъ, — обратился Пименовъ ко мнѣ: — да и другихъ много такихъ
же найдется...

Пахомовна набожно перекрестилась.

— Нашего брата, странника, на святой Руси много, — продолжалъ Пи-
меновъ: — въ иную обитель придешь, такъ даже сердце не нарадуется, сколь
тѣсно бываетъ отъ множества странниковъ и вѣрующихъ. Теперь вотъ далеко
ли я отъ дому отшелъ, а и тутъ попутчицу себѣ встрѣтилъ; а тамъ, что ближе
къ святому мѣсту подходить станемъ, то больше народу прибывать будетъ; со
всѣхъ, сударь, дорогъ все новые странники прибавляются, и придешь ужъ не
одинъ, а во множествѣ... такъ, что ли, Пахомовна?

— Такъ, голубчикъ, на народѣ и Богу молиться веселѣе.

— Лѣто-то все такимъ родомъ проходишь, а зиму прозимуешь у мощей
святыхъ или у образа чудотворнаго, а потомъ опять лѣто пространствуешь,
да ужъ на другую зиму домой воротишься... И чего-чего тутъ не наслышишься,
и какихъ Божіихъ чудесъ не насмотришься! Довольно того, напримѣръ, что

97

въ Соловкахъ объ лѣтнюю пору даже и ночи совсемъмъ нѣтъ! И такова, сударь, благость Господня, что только по началу и чувствуешь, будто ноги у тебя устаютъ, а потомъ даже и усталости никакой нѣтъ, все бы шелъ да шелъ. Идешь этта временемъ жаркіемъ, по лѣсочкамъ прохладнымъ, пташка Божья тебе пѣсенку поетъ, вѣтерочки мягкіе главу остужаютъ, листочки звуками тихими въ ушахъ шелестятъ... и столько становится для тебя радостно и незаботно, что даже плакать можно!.. Идемъ, что ли, Пахомовна?

Пименовъ всталъ, снялъ шапку, поклонился мнѣ и писарю, потомъ нѣ-
сколько разъ перекрестился и заковылялъ по дорогѣ рядомъ съ Пахомовной.

Пахомовна.

Собралася Федосюшка свѣтъ-Пахомовна въ путь во дороженьку, угод-
никамъ Божіемъ помолиться, святымъ преславнымъ мѣстамъ поклониться. Обо-
локалася Пахомовна въ ризы смиренныя странническія, препоясывалась она
нуждой да терпіньницемъ, обувалася она въ чоботы строгіе. „Ужъ вы, чоботы
мои, чоботы строгіе, сослужите мнѣ службу вѣрную, доведите меня до святыхъ
угодниковъ, до святыхъ угодниковъ, ихъ райскихъ обителей! Ты прости, го-
сударь-батюшка, ты прости, государыня-матушка! Помолитесь вы за мою ду-
шеньку грѣшную, чтобы та душа грѣшная кресту потрудилась, потрудившись,
въ свѣтлыя обители велилася“

Идетъ Пахомовна путемъ-дороженькой первый день, идетъ она и другой
день; на третій день нѣтъ у Пахомовны ни хлѣбца, ни грошика; чтō взяла
съ собой, все поистеривала на бѣдныхъ, на нищихъ, на убогихъ. Идетъ Па-
хомовна, закручилась: „какъ-то я, горькая сирота, до святого града до-
плетусь? поѣсти-испити у меня нечего, милостыню сотворить — не изъ чего,
про путь, про дороженьку поспрошать — не у кого!“

И видитъ Пахомовна, впереди у нея стоитъ дубравушка; стоитъ свѣтъ-
дубравушка веселая, а муравушка въ ней зеленая. Садится Пахомовна середь
той дубравушки, садится и горько плачется: „ты взмилуйся надо мной, го-
сударыня дубрава зеленая! прюти ты мое недостоинство, ты насыть меня а.ч.чную,
ты напой меня жадную!“ Вдругъ предсталъ передъ ней медвѣдь-лютый звѣрь;
задрожала-испугалась Пахомовна того звѣря лютаго, звѣринаго его образа
невиданнаго; взговорила она ему: „ты помилуй меня, лютый звѣрь, ты не дай
мнѣ помереть смертью жестокою, не вкусимши Святого Причастія, въ прегрѣ-
шеніяхъ не вспокалвшись!“

И держалъ ей медвѣдь такую рѣчь: „Ты на что, Божья раба, испужа-
лася! мнѣ не надобно тѣло твое худое, постомъ испощенное, трудомъ измож-
денное! я люблю ѣсти тѣлеса грѣшныя вынѣженныя, что къ церкви Божіей
не хаживали, середы-пятницы не имывали, великаго говѣнья на гавливали,
постомъ не постилися, трудомъ не трудились! А тѣбѣ принесъ я, странница, мед-
вянный сотъ, твою нужу великую видючи, о слезахъ твоихъ сокрушаюсь!“

И дивилась много Пахомовна той Божіей милости, благому Божіему
произволенію!

А. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

7

98

Идетъ Пахомовна путемъ-дороженькой, при застигла ее ночка темная. Не видитъ Өедосьюшка жила человѣческаго, не слышитъ человѣчьяго голосу; кругомъ шумятъ лѣса неисходные, приутихля на деревахъ птицы воздушныя, пріумеркли въ небесахъ звѣзды ясныя; собираются въ нихъ тучи грозныя, тучи грозныя собираются, огнемъ-полымемъ разсѣкаются... Раздалися гулы-громы подземные, стонетъ отъ нихъ матушка сыра земля, стонетъ, дрожитъ, хочетъ восколыбнуться. Растужилася Пахомовна отъ великаго страха и ужаса: „Не страши мя. Государь Небесный Царь, превеликими ужасами; Ты не дай мнѣ померети безо времени, не дай скончать живота безъ Святого Причастія, безъ слезнаго покаянія!“

По молитвѣ ея въ лѣсу мѣсто очищается; стоять передъ нею хоромы высокія, высокія рубленныя, тесомъ крытыя; въ тѣхъ хоромахъ идетъ всенощное пѣніе; возглашаютъ попы-діаконы славу Божію, поютъ они гласы архангельскіе, архангельскія пѣсни херувимскія, величаютъ Христа Царя Небеснаго, со Отцемъ и Святымъ Духомъ спокланяема и сославима. А на самомъ порогѣ у хоромъ хозяинъ стоитъ, хозяинъ мужъ честенъ и праведенъ, сѣдинами благолѣниными изукрашенный. Онъ убогую старицу зазываетъ, свѣтъ-Пахомовну ночевать унимаетъ, за бѣлыя руки ее принимаетъ. „Ты, хозяюшка молодая, и вы, дѣтки малыя! упокойте вы старицу Божію, старицу Божію, странницу убогую!“ — „Отдохни ты здѣсь, Өедосьюшка! услади, свѣтъ-Пахомовна, душу твою гласами архангельскими, утоли твой гладъ отъ ѣства небеснаго!“ И брала свѣтъ-Пахомовну за руки хозяйка младая, въ большое мѣсто ее сажала, нозъ ея умывала, питьями медвяными, ѣствами сладкими потчивала. Наслушалась Пахомовна архангельскихъ голосовъ, насладилась честныхъ пѣсней херувим-скіихъ, а отъ сладкаго ѣства и медвянаго пойла отказалася.

И взговорила она ко хозяину, прощаючись: „Кто же ты еси, человѣче, что меня гладную воскормилъ, жаждущу воспоилъ, въ дебряхъ блуждающу пріютилъ? Какъ помянуть мнѣ на молитвѣ святое твое имя богоданное?“ Отвѣщалъ ей старецъ праведный: „Ты почти хощели, раба, увѣдати имя мое? честно имя мое, да и грозно вельми; не вмѣстити его твоему убожеству; гладну я тебя воскормилъ, жаждущу воспоилъ, въ дебрѣхъ, въ вертепахъ тебя обрѣлъ — иди же ты, Божья раба, съ миромъ, кресту потрудися! уготовано тебе царство небесное, со ангели со архангели, съ Асакомъ-Обрамомъ-Якобомъ — уготована пища райская, одежда во вѣки неизносимая!“

И дивилася много Пахомовна той Божіей милости, благому Божіему произволенію!

Идетъ Пахомовна путемъ-дороженькой; идетъ-идетъ, кручинится: „Какъ же я, горькая сирота, во святой градъ приду? масла искупити мнѣ не на что, свѣшу поставить угоднику не изъ чего, милостыню сотворить нищему и убогому — нечѣмъ!“ И предсталъ передъ ней змѣй-скоршій, всѣхъ зміев естествомъ злѣйшій, отъ Бога за погубленіе человѣческое проклятый. И рекъ ей тотъ змѣй: „Не страшись мя, старица убогая, приползъ я къ тебе не своимъ хотѣніемъ, а невольнымъ повелѣніемъ, притупилося у меня жало лютое, острое!“ — Что же хочешь ты отъ меня, государь лютый змѣй, поскуда, злющая ты гадина? — „А хошу я показати тебе мою сокровищницу; стерегу я ту сокровищницу денно и нощно многія тысящи лѣтъ, ни единому человѣчью

99

тлазу невидимо, ни единому человѣчему уху неслышимо! Много тамо смараг-
довъ, яхонтовъ самоцвѣтныхъ; злата, сребра тамо мѣшки полные; услаждай свою
душеньку до-сыта, насыпай свою котомочку странническу!" И привелъ ее
змѣй къ пещерамъ глубокимъ, къ земнымъмъ разсѣдинамъ; отвалилъ онъ отъ
нещеръ тѣхъ камень зѣло великъ, отворилъ сокровищницу тайную. Показалося
оттудова пламя огненное; возопили бѣсы льстивыми голосами, восплакали лу-
кавыми слезами, не хотѣли (яко бы) Пахомовну до злата допущать. А Пахо-
мовна-то перекрестилася, бѣсовскую силу крестомъ побѣдила; первый-то мѣ-
шокъ взяла—въ пропасть кинула огненную, а другой-то мѣшокъ взяла—по
вѣтру злato развѣяла; насчитала она мѣшковъ число звѣрино шестьсотъ шесть-
десять шесть, и всѣ-то раскидала, развѣяла.

И взговорила она тутъ змѣю-скоршію: „Захотѣлъ ты, слуга антихри-
стовъ, великіимъ богачествомъ мое сердце уязвить; притворился ты, сосудъ
діавольскій, агнцемъ кроткимъ, послушливымъ! Такъ не будетъ же по твоему,
гадина пресмыкающа: со мною сила крестная, со мною святыхъ угодниковъ
пречестное воинство!" И сказавши такую рѣчь, загнала она поганаго змѣя
въ земную разсѣдину и наваливала камнемъ великіимъ. Застонали бѣсы сто-
нами велиими, заскрежетали они скрежетами зубовными и взмолились тако убо-
той странницѣ Пахомовнѣ: „отпусти ты насъ, Оедосьюшка, на вольный свѣтъ,
въ прелестный міръ! что-то мы скажемъ нашему батюшкѣ, нашему батюшкѣ
самому сатанѣ!"

А Пахомовна идетъ путемъ-дороженькой, клюкою свою помахиваетъ,
погубленію бѣсовскому посмѣвается да святымъ крестомъ ограждается. И
вдругъ слышитъ она, словно въ котомочкѣ у нея стукъ-стукъ, а котомочка
(знаетъ она) была допрежъ того пустехонька; дивится Пахомовна, котомку отвя-
зываетъ, и вдругъ обрѣтаетъ тамо золотую кошѣчку. „Ты отколѣ, золотая
кошѣчка, проявилася? не изъ діавольскихъ ли рукъ сатанинскихъ?“ — „Не изъ
діавольскихъ я изъ рукъ сатанинскіихъ, появилась я Христовымъ повелѣніемъ,
на благія дѣла на добрыя, на масло на лампадное, на свѣшу воску яраго, на
милостыню нищему убогому!“

Распыхался же и сатана отъ погрому Пахомовнина; распалился онъ гнѣ-
вомъ на странницу худую, безсильную, что эдакая ли странница безсильная,
а надъ хитростью его геенскою посмѣялася, вѣрныхъ слугъ его, сатаны, въ
земную разсѣдину запрятала, а казну его беззаконную всю развѣяла. Возсѣлѣ
онъ на престолѣ на огненномъ, на главу воздѣлъ вѣнецъ зміиный и позвалъ
передъ себя слугъ своихъ вѣрныхъ: „Гой вы, слуги мои, слуги-бѣси прокля-
тіи! сослужите вы мнѣ службу вѣрную; изобидѣла меня странница худая Па-
хомовна, посмѣялася надъ моимъ сатанинскіимъ величествомъ!“

И по тому его сатанинскому повелѣнію разлеталися бѣсы послушные;
разлетались они по вольному свѣту, прелестному міру; умышляли, како уло-
вить имъ свѣтъ-Пахомовну.

Пришла она на ту пору на распутіе; лежатъ передъ нею три дороженьки,
и не знаетъ старица, по которой идти.

Повстрѣчался съ ней тутъ младый юношъ прекрасный (а и былъ онъ

7*

100

тотъ самый злохитрый слуга сатанинъ); онъ снималъ передъ ней свою шапочку, низже пояса старинъ кланялся, ласковья рѣчи разговаривалъ. „Ужъ ты, матьшка ли моя свѣтъ-Пахомовна! истомилася ты во чужой во сторонушкѣ, истомилася-заблудилася, настоящую праву дороженьку позапамятовала!“ Взмолилася ему тутъ Пахомовна: „Ты младый юношъ прекрасный! укажи мнѣ правую дороженьку, что ведетъ къ преславнымъ градамъ, гдѣ пророки пророчествовали, гдѣ святіи мученики кровь честную пролили, гдѣ святители православные прехвальное житіе свое провождали“. Повелѣ ее младъ юношъ по-средней дороженькѣ, по той торной дороженькѣ, гдѣ ходятъ люди грѣшные. Разстилается передъ ней дороженька широкая, грѣшными стопами убитая, любодѣвыми одеждами выметенная. Усумнилася странница свѣтъ-Пахомовна: „Разгони ты, младый юношъ, мое неразумьице, отчего наша дорога торнӑ-широка, а въ писаніи про райскій путь такъ не сказано?“ Отвѣщалъ ей тогда добрый молодецъ: „пожди мало, Пахомовна! впереди еще будетъ узокъ путь, будетъ узокъ путь и ужасенъ путь!“

И привелъ онъ ее къ лѣсу темному; въ тнымъ лѣсѣ одни только дерево-сины проклятыя: листами дрожжатъ на весь міръ злобствуютъ. Догадалася тогда Пахомовна, что пришла она въ мѣсто недобное; изымалъ ее самъ злой духъ-сатана со своими проклятыми деймонами; помутился у нея свѣтъ въ очахъ, и дыханьище въ груди замерло, подломились ноги скорыя, опустилися руки бѣлые. Вокрутъ лежатъ болота смрадныя; поднимаются кверху отъ нихъ туманы зловонные, застилаючи солнце праведное, насылаючи безо времени ночь ужасную. Хочетъ она крестъ сотворить—руки отнялись; хочетъ молитву сказать—языкъ онѣмѣлъ; хочетъ прочь бѣжать—ноти не слушаются.

Разступилась вдругъ подъ нею мать сыра земля, и разверзалася вся преисподняя огненная. Сидить самъ сатана, исконный врагъ человѣческій, сидить онъ на змѣѣ трехглавнымъ огненнымъ; проворные бѣсы кругомъ его грѣшниковъ мучаютъ, надъ тѣлесами ихъ беззаконными тѣшатся, пилятъ у нихъ руки-ноги пилами острыми, бьютъ ихъ въ уста камнями горячими, тянутъ изъ нихъ жилы шицами раскаленными, велять лизать языкомъ сководы огненные, дерутъ имъ спины гребенками желѣзными... А по воздуху летаютъ огнекрылатые зміи-аспиды, образъ дѣвичій имущи, хоботъ скорпіевъ, а по полу скачутъ жабы проклятыя, мечутся крысы злыя огненные, ползутъ черви ядовитые... Вопіютъ грѣшники и грѣшницы ко Господу: „Господи, избавь насъ отъ рѣки огкенной, отъ рѣки огненной, муки вѣковѣчныя, отъ скрежета ужаснаго зубоваго и отъ тьми несвѣтимыя! Господи! не вели палить нашихъ лицъ огню-жупелу. остуди наши гортани росою небесною! И вы, великіе Божіи угодники! пророцы, апостоли, страстотерпцы Христовы мученики и святіи святители! не можно ли вамъ за насъ помолитися?“

Чуетъ Пахомовна: волокутъ и ее злые деймоны ко престолу сатанинскому огненному. Распалилася она вдругъ ревностью многою, благочестіемъ вели-кіимъ, восплакала слезами горькими, взговорила словесами умиленными: „Господи Спасе Христосъ Истинный, почти оставилъ Ты рабу Свою? почти пре-далъ меня на погубленіе бѣсу лукавому?“

Отъ того ея гласа молитвеннаго отшатнулися злые деймоны, отшатну-лись, яко вихремъ гонимые, и низвергнулись въ преисподнюю. И потухло-

203

— Страшилище не страшилище — нѣтъ у него достаточно данныхъ, чтобъ быть даже порядочнымъ страшилищемъ — а помойная-таки яма порядочная!.. И какія зловонныя испаренія отъ нея поднимаются, еслибъ вы знали!

— Чѣмъ же вы здѣсь занимаетесь?

— А у меня занятіе очень странное... это даже, коли хотите, ужъ и не занятіе, а почти офиціальная должность: я кругогорскій Мефистофель...

— Дѣйствительно, это странно.

— Вы удивляетесь, но это только теперь, покуда вы не обжились у насъ... Поживите, и увидите, что здѣсь всякий человѣкъ обязывается носить однажды накинутую на себя ливрею безсмѣнно и неотразимо. У насъ все такъ заранѣе опредѣлено, такъ разсчитано, такой вездѣ фатализмъ, что каждый членъ общества безошибочно знаетъ, чтобъ думаетъ въ извѣстную минуту его сосѣдд... Вотъ я, напримѣръ, навѣрно знаю, что Анфиса Ивановна — вотъ: "тамَا дама въ полосатой шали, которую она въ прошломъ году устроила изъ старыхъ панталонъ своего мужа — совершенно увѣрна, что я въ настоящую минуту до бѣлла перемываю съ вами косточки нашихъ ближнихъ..."

— Только ужъ не со мною, потому что я тутъ ни при чемъ...

— Ну, положимъ, хоть и ни при чемъ, по все-таки она васъ уже считаетъ моимъ соучастникомъ... Посмотрите, какіе умоляющіе взоры она кидаетъ на васъ! такъ, кажется, и говорить: не вѣрь ему, этому злому человѣку! шаль моя воистину новая, взятая въ презентъ... тьфу бишь! купленная въ магазинѣ почетнаго гражданина Пазухина!

— Я думаю, что эти ближніе не должны чувствовать къ вамъ особенного сердечнаго влеченія?

— Не скажу этого; они знаютъ, что ругать ихъ мое назначеніе, моя служба, такъ сказать... Конечно, иногда не обходится безъ того, чтобъ посердиться, но мы вѣдь свои люди, и дѣйствуемъ по пословицѣ: "милые дедутъся — только тѣшаться". Я увѣренъ, что еслибъ я оставилъ свое ремесло, они перестали бы уважать меня, мало того — они бы соскучились! Иногда мнѣ случается быть нѣсколько времени въ отсутствіи по дѣламъ службы — не этой, а дѣйствительной службы — такъ — повѣрите ли? — многіе даже платучъ: скоро ли-то нашъ Иванъ Павлычъ воротится? спрашиваютъ.

— Однакожъ, это незамѣтно, потому что васъ, повидимому, здѣсь обѣгаютъ.

— Это только повидимому, а въ сущности, вѣрьте мнѣ, всѣ сердца ко мнѣ несутся... Они только опасаются моихъ разговоровъ съ дѣтьми, потому что дѣти — это такая неистощимая сокровищница для наблюденийъ за родителями, что человѣку опытному и благонамѣренному стодѣь только слегка запустить руку, чтобъ вынуть оттуда цѣлыя пригоршни чистѣйшаго золота!.. Иванъ Семенычъ! Иванъ Семенычъ! пожалуйте-ка сюда!

Къ намъ подобѣжалъ мальчикъ лѣтъ пяти, весь завитой, въ бархатной зеленой курточкѣ и таковыхъ же панталонцахъ.

— Рекомендую вамъ! Иванъ Семенычъ Фурначевъ, сынъ статскаго совѣтника Семена Семеныча Фурначева, который, двадцать лѣтъ живя съ супругой, не имѣлъ дѣтей, покуда наконецъ, шесть лѣтъ тому назадъ, не догадался съѣздить на нижегородскую ярмарку. Поэтому-то самому Иванъ Семенычъ

204

и слыветъ здѣсь больше подъ именемъ антихриста... А что, Иванъ Семенычъ, подсмотрѣлъ ты сегодня послѣ обѣда, какъ папка деньги считаетъ?

— Нельзя,—отвѣчалъ мальчикъ.

— Отчего же нельзя? я тебя училъ вѣдь: спрятаться подъ кресло, которое въ углу, и оттуда подсмотрѣть... Какъ вы осмѣлились меня ослушаться, милостивый государь?

— Нельзя; папка видѣлъ.

— Стало быть, ты спрятался?

— Спрятался.

— Стало быть, ты все-таки что-нибудь видѣлъ?

— Сначала папка вынулъ много бумагъ, и все считалъ, потомъ вынулъ много денег,— и все считалъ!

— А потомъ, вѣрно, и тебя увидѣлъ, да за уши изъ-подъ кресла и вытащилъ. Ну, теперь отвѣчай: какая на тебя рубашка?

— Батистовал.

— Хорошо. А какую рубашку носилъ твой папка въ то время, когда къ отеческому дому гусей притонялъ?

— Посконную.

— А откуда взялъ папка деньги, чтобъ тебя батистовую рубашку сшить?

— Укралъ.

— Jean, пойдемъ со мной,— сказала госпожа Фурначева, подходя къ намъ:—онъ, вѣрно, надоѣдаетъ вамъ своими глупостями, господа...

— Помилуйте, Настасья Ивановна, можетъ ли такое прелестное дитя надоѣсть! онъ такъ похожъ на Семена Семеныча!

— Скажите, однакожъ, неужели у васъ не найдется другихъ занятій?— спросилъ я, когда отъ насъ отошла госпожа Фурначева.

— А чѣмъ мои занятія худы?— спросилъ онъ въ свою очередь: — напротивъ того, я полагаю, что они въ высшей степени нравственны, потому что мои откровенные бесѣды съ молодымъ поколѣніемъ поселяютъ въ немъ отвращеніе къ тѣмъ мерзостямъ, въ которыхъ закоренѣли ихъ милые родители... Да позвольте полюбопытствовать, о какихъ это „другихъ“ занятіяхъ вы говорите?

— Да вы гдѣ-же нибудь и чему-нибудь да учились?

— Учился, это правда, то-есть, былъ въ выучкѣ. Но вотъ уже пять лѣтъ, какъ вышелъ изъ ученья и поселился здѣсь. Поселился здѣсь я по многимъ причинамъ; во-первыхъ, потому что желаю кушать, а въ Петербургѣ или въ Москвѣ этого добра не найдешь сразу; во-вторыхъ, у меня здѣсь родные, и слѣдовательно ими ужъ насижено мѣсто и для меня. Въ Петербургѣ и въ Москвѣ хорошо, но для тѣхъ, у кого есть бабушки и дѣдушки, да сверхъ того родовое или благоприобрѣтенное. Но у меня ничего этого нѣтъ, и я еще очень живо помню, какъ, въ годы ученія, приходилось мнѣ бѣтать по гостиному двору, и изъ двухъ подовыхъ нироговъ, которые продаются на лоткахъ официантами въ бѣлыхъ галстукахъ, составлять весь обѣдъ свой... Конечно, какъ воспоминаніе, это еще можетъ имѣть свою прелесть, но смѣю васъ увѣрить, что въ настоящее время я не имѣю ни малѣйшаго желанія, даже въ

205

теченіе одной минуты, быть вирогодль... И въдь какіе это были подовые пироги, еслибъ вы знали! честью васъ завѣряю, что они отзывались больше сапогами, нежели нирогами!

— Но развѣ и въ провинціи нельзя найти для себя болѣе дѣльнаго занятія?

— На этотъ вопросъ я отвѣчу вамъ немедленно, а покуда позвольте мнѣ познакомить васъ еще съ однимъ милымъ молодымъ человѣкомъ... Николай Федорычъ! пожалуйте-ка, милостивый государь, сюда!

Николай Федорычъ—мальчикъ лѣтъ семи —въ сущности довольно похожъ на Ивана Семеныча, только одѣтъ попроще: безъ бархатовъ и батиста.

— Позвольте мнѣ васъ спросить, Николай Федорычъ, какое самое золотое правило на свѣтѣ?

— Не посѣщай воровъ, ибо самъ въ скоромъ времени можешь сдѣлаться таковымъ, —пролепеталъ скороговоркою мальчикъ.

— Отлично-съ; вотъ вамъ за это конфетка. Этимъ мудрымъ изреченіемъ, почерпнутымъ изъ пронисей, встрѣтилъ меня Николай Федорычъ однажды, когда я посѣтилъ его панашу, многоуважаемаго и добрѣйшаго Федора Николача, —сказалъ Корепановъ, обращаясь ко мнѣ.

— Теперь я буду продолжать прерванный разговоръ, — продолжалъ онъ, когда мальчикъ ушелъ: — вы начали, кажется, съ вопроса, учился ли я чему-нибудь, и я отвѣчалъ вамъ, что точно, былъ въ выучкѣ. Какая была тому причина — этого я вамъ растолковать не могу, но только учене не вирокъ мнѣ шло. Я, милостивый государь, человѣкъ не простой; я хочу, чтобъ не я пришелъ къ знанію, а оно меня нашло; я не люблю корѣть надъ книжкой и клевать по круницѣ, но не прочь былъ бы, еслибъ нашелся человѣкъ, который бы знаніе влилъ мнѣ въ голову ковшомъ, и сдѣлался бы я послѣ того мудрѣ, какъ Минерва... Все, что я въ молодости моей отъ умныхъ людей съ каеедры слышалъ, все это только раззадорило меня или, лучше сказать, чувственно растревожило мои нервы... Потомъ, какъ я вамъ уже докладывалъ, оставилъ я храмъ наукъ и поселился, по необходимости, въ Круготорскѣ... И вы не можете себѣ представить, въ какомъ я былъ сначала здѣсь упоенія! Молодой человѣкъ, кончивший курсъ наукъ, приѣхавшій изъ Петербурга, бывавшій, слѣдовательно, и въ аристократическихъ салонахъ (вѣдь чѣмъ чортъ не шутить!), наглядѣвшійся на итальянскую оперу — этого слишкомъ достаточно, чтобы произвести общій фуроръ. И бабье это дѣйствительно до такой степени на меня накинулось, что даже вспомнить тошно! И вотъ-съ, сѣлъ я въ эту милую колясочку, и катаюсь въ ней о сю пору!.. Что прежде зналъ, все позабылъ, а снова приниматься за черепословіе — головка болить.

Сказавъ это, онъ взглянулъ на меня какъ-то особенно выразительно, такъ что я могъ ясно прочитать на лицѣ его вопросъ: „а что! вѣрно ты не ожидалъ встрѣтить въ глуши такого умнаго человѣка?“

— Знаете, — продолжалъ онъ, помолчавъ съ минуту: — странная вещь! никто меня здѣсь не задѣваетъ, всѣ меня ласкаютъ, а между тѣмъ въ сердцѣ моемъ кипитъ какой-то страшный, неистощимый источникъ злобы противъ всѣхъ ихъ! И совсемъ мѣ не потому, чтобы я считалъ ихъ отвратительными и безнравственными — въ такомъ случае я презиралъ бы ихъ, и мнѣ было бы легко и спо-

206

койно... Нътъ, я злобствую потому, что вижу на ихъ лицахъ улыбку и веселіе, потому что въ сердцахъ ихъ царствуетъ то довольство, то безмятежіе, кото- рыхъ я, при всѣхъ своихъ благонамѣренныхъ и высоко-нравственныхъ воззрѣ- ніяхъ, добиться никакъ не могу... Мнѣ кажется, что самое это довольство есть доказательство, что жизнь ихъ все-таки не прошла даромъ, и что, на- противъ того, обѣснованіе и вѣчная мнительность въ родѣ моихъ, признакъ натуры самой мелкой, самой ничтожной... вы видите, я не щажу себя! И я ненавижу ихъ, ненавижу всѣми силами души, потому что желалъ бы отнять въ свою пользу то умѣнье пользоваться дарами жизни, которымъ они вполне обладаютъ...

— А мнѣ кажется, вы все это напустили на себя, — отвѣчалъ я: — а въ сущности, если захотите, можете сдѣлать и вы много полезнаго въ той маленькой сферѣ, которая назначена для нашей дѣятельности.

— Если вы поживете въ провинціи, то поймете и убѣдитесь въ совершенствѣ, что самая большая польза, которую можно здѣсь сдѣлать, заключается въ томъ, чтобы дѣлать ея какъ можно меньше. Съ перваго раза вамъ это покажется парадоксомъ, но это дѣйствительно такъ.

— Доказайте же мнѣ это, потому что не могу и не имѣю права вѣрить вамъ на слово.

— Доказательства представить вамъ за меня самая жизнь, а я, признаюсь вамъ, даже не въ состояніи правильно построить вамъ какой-нибудь силлогизмъ... Для этого необходимо разсуждать, а я давно ужъ этимъ не занимался, такъ что и привычку даже потерялъ.

— Ну, теперь, благодаря мсьё Корепанову, вы вѣрно ужъ достаточно знакомы со всѣмъ кругогорскимъ обществомъ? — перебила княжна Анна Львовна, садясь возлѣ меня.

— Нѣтъ еще, княжна, — отвѣчалъ Корепановъ: — Николай Иванычъ покамѣстъ болѣе познакомился со мной, нежели съ здѣшнимъ обществомъ... Впрочемъ, здѣшнее общество осязательно изобразить нельзя: въ него нужно самому втравиться, нужно самому пожить его жизнью, чтобъ узнать его. Здѣшнее общество имѣетъ свой запахъ, а свойство запаха, какъ вамъ извѣстно, нельзя объяснить человѣку, который никогда его не обонялъ.

— Вы злой человѣку, мсьё Корепановъ!

— Это мой долгъ, княжна. И притомъ вы не совсѣмъ благодарны: еслибъ меня не было, кто бы могъ доставить вамъ столько удовольствія, сколько доставляю, напримѣръ, я своимъ злорѣчіемъ? Согласитесь сами, это услуга немаловажная. Конечно, я до сихъ поръ еще не принесъ никакой непосредственной пользы: я не вырылъ колодца, я не обжигалъ кирпичей, не испекъ ни одного хлѣба, но взамѣнъ того я смягчалъ нравы, я изгонялъ меланхолію изъ сердецъ и поселялъ въ нихъ расположеніе къ добрымъ повѣдигамъ... вотъ прямые заслуги моей юмористической дѣятельности!

— А чтобъ онъ обо мнѣ сказалъ, мсьё Щедринѣ?

— До васъ еще не дошла очередь, княжна... До сихъ поръ мы съ Николаемъ Иванычемъ объ томъ только говорили, что міръ полонъ скуки, и что порядочному человѣку ничего другого не остается... но угадайте, на чемъ мнѣ рѣшили?

207

— Умереть?

— Гораздо проще: отправиться домой и лечь спать...

И онъ дѣствительно всталъ, зѣвнулъ, посмотрѣлъ лѣниво по сторонамъ
и побрелъ изъ залы.

— Станный человѣкъ! и однакожъ съ большими способностями!.. une
bonne tête! — задумчиво сказала княжна, провожая его взоромъ.

## Лузгинъ.

Господи! какъ время-то идеть! давно ли, кажется, давно ли! Давно ли
въ трактирѣ кипѣли горячіе споры объ искусствѣ, о Мочаловѣ, о Гамлетѣ?
давно ли незабвенная С*** приводила въ неистовство молодыя сердца? давно
ли приводили мы въ трешетъ полиція?

Лузгинъ! мой милый, бездѣный Лузгинъ! какимъ-то я застану тебя?
все такъ же ли кипитъ въ тебя кровь, такъ же ли ты безразсчетно добръ и
великодушенъ, по прежнему ли одолѣваетъ тебя твоя молодость, которую
тщетно усиливался ты растратить и вкривь, и вкось: до того обильна, до того
неистощима была животворная струя ея? Или уходили сивку крутыя горки?
или ты... но нѣтъ, не можетъ это быть!

Такъ или почти такъ думалъ я, подъѣзжая къ усадьбѣ друга моей
молодости, Павла Петровича Лузгина. Прошло ужъ лѣтъ нятнадцать съ
тѣхъ поръ, какъ мы не видались, и я совершенно нечаянно, находясь по
олужбѣ въ Песчанолѣсьѣ, узналъ, что Лузгинъ живетъ верстахъ въ двадцати
итъ города въ своей собственной усадьбѣ. Признаюсь откровенно, при этомъ
извѣстіи что-то мягкое прошло по моей душѣ, какъ будто до такой степени
сахнуло туда весной, что даже носъ мой совершенно явственно обонялъ этотъ
милый весенній захахъ, который всегда дѣствуетъ на меня весело. Весна
и молодость — вотъ тѣ два блага, которые Творецъ природы далъ въ утѣшеніе
человѣку за всѣ огорченія, встрѣчающіяся на жизненномъ пути. Весною поютъ
на деревьяхъ итички; молодостью — эти самыя итички поселяются на постоянное
жительство въ сердцѣ человѣка и поютъ тамъ самыя радостныя свои пѣсни;
весною солнышко посылаетъ на землю животворные лучи свои, какъ бы вытя-
гивая изъ нѣдрѣ ея всю ея роскошь, всѣ ея сокровища; молодостью — это
самое солнышко просвѣтляетъ все существо человѣка; оно, такъ сказать, посе-
лается въ немъ и пробуждаетъ къ жизни и дѣятельности всѣ тѣ богатства,
которыя скрыты глубоко въ незримыхъ тайникахъ души; весною ключи выбра-
сываютъ изъ нѣдрѣ земли лучшія, могучія струи свои; молодостью — ключи
эти, не умолкая, кипятъ въ жилахъ, во всемъ организмѣ человѣка; они вѣчно
зовутъ его, вѣчно порываютъ впередъ и впередъ... Отлично, что весна каж-
дый годъ возвращается, и съ каждымъ годомъ все какъ будто больше и больше
хорошетъ; но худо, что молодость ужъ никогда не возвращается. Самый ли
процессъ жизни насъ умаиваетъ, или обстоятельства порастрясутъ дордгой
кости, только сердце вдругъ оказывается такое дрябленькое, такое робконькое,
что какъ начнешь самому о себѣ откровенно докладывать, такъ и показывается

208

на щекахъ, ни съ того, ни съ сего, дѣвическій румянецъ... Да хорошо еще, если румянецъ; худо, что иногда и его-то не оказывается въ наличности.

Когда я вошелъ въ залу, Лузгинъ и семейство его сидѣли ужъ за обѣдомъ, хотя былъ всего часъ пополудни.

— Шедринъ!

— Лузгинъ!

Мы бросились другъ другу въ объятія; но тутъ я еще больше убѣдился, что молодость моя прошла безвозвратно, потому что, несмотря на радость свиданія, я очень хорошо замѣтилъ, что губы Лузгина были покрыты чѣмъ-то жирнымъ, щеки по мѣстамъ лоснились, а въ жидкихъ бакенбардахъ запутались кусочки рубленой капусты. Нѣтъ сомнѣнія, что, будь я помоложе, это ни въ какомъ случаѣ не обратило бы моего вниманія.

— По угламъ, бѣсенята! — закричалъ онъ на дѣтей, которыея, повысакавъ изъ-за стола, обступили насъ: — жена! рекомендую: Шедринъ, другъ дѣтства и собутыльникъ!

Я взглянулъ на его жену; это была молодая и свѣжая женщина, лѣтъ двадцати-пяти; повидимому, она принадлежала къ породѣ тѣхъ женщинъ, которыея никогда не старѣются, никогда не задумываются, смотрятъ на жизнь откровенно, не преувеличивая въ глазахъ своихъ ни благъ, ни золъ ея. Взглядъ ея былъ привѣтливъ, довѣрчивъ и ясень; онъ исполнялся какой-то кроткой, почти материнской заботливости, когда обращался на Лузгина; голосъ былъ свѣжъ и звонокъ; въ немъ слышалась еще та полнота звука, которая лучше всего свидѣтельствуетъ о неиспорченной и неутомленной натурѣ. Она никогда не оставалась праздною, и всякому движенію своему умѣла придать тотъ милый оттѣнокъ заботливости, который женщинѣ, а особенно матери семейства, придаетъ какую-то особенную привлекательность. Вообще такія женщины составляютъ истинный кладъ для талантливыхъ натуръ, которые въ семействѣ любятъ и гтрать, по преимуществу, роль трутней.

— Очень рада, — сказала она, протягивая мнѣ маленькую ручку. — Полинькѣ очень пріятно будетъ провести время съ старымъ товарищемъ!

— Полинькъ! Сколько разъ просилъ я тебя, Анна Ивановна, не называть меня Полинькой! — замѣтилъ онъ полушутя. полудосадуя, и, обратясь ко мнѣ, прибавилъ: — Вотъ, братъ, мы какъ! въ Полиньки попали!

Тутъ я въ первый разъ взглянулъ на него попристальнѣе. Онъ былъ въ широкомъ халатѣ, почти безъ всякой одежды; распахнувшаяся на груди рубашка обнаруживала цѣлый лѣсъ волосъ и обнаженное тѣло красновато-мѣднаго цвѣта; голова была неприбрана, глаза сонные. Очевидно, что онъ вошелъ въ разрядъ тѣхъ господъ, которые, кромѣ бани, иного туалета не пододъръваютъ. Онъ, кажется, замѣтилъ мой взглядъ, потому что слегка покраснѣлъ и какъ будто инстинктивно запахнулъ и халатъ, и рубашку.

— А мы здѣсь по-деревенски, — сказалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: — солнышко полдичаетъ — и мы за обѣдъ, солнышко на боковую — и мы хр-хр... — прибавилъ онъ, ласково поглядывая на старшаго сынишку.

Дѣти разомъ прыснули,

— Эй, живо! подавать съ начала! — продолжалъ онъ. — Признаюсь, я вдвойнѣ радъ твоему приѣзду: во-первыхъ, мы поболтаемъ, вскомнимъ наше

209

милое времячко, во-вторыхъ, я вторично пообѣдаю... да бишь! и еще въ-третьихъ
—главное-то и позабылъ! —мы ислично выпьемъ! Эхъ, жалко, нѣтъ у насъ
шампанскаго!

— Ахъ, Полинька, требъ это вредно, —сказала жена.

— Ну, на нняшній день, Анна Ивановна, супружескіе совѣты отло-
жимъ въ сторону. Вредно ли, невредно ли, а я, значитъ, былъ бы свинья,
еслибъ не напился ради пріятеля! Полюбуйся, братъ! — продолжалъ онъ, ука-
знывая на столъ: — пусто! пьемъ, сударь, воду; въ общество воздержанія по-
ступить! Эй вы, олухи! вина! Да сказать ключницѣ, чтобъ не лукавила, по-
дала бы все, чтобъ есть отмѣннѣйшаго.

— Скажи, Николай, Машѣ, — прибавила отъ себя Анна Ивановна: —
чтобъ она то вино подала, которое для Мишенькиныхъ крестинъ куплено.

— Мишенька — это пятый, — сказалъ Лузгинъ: — здѣсь четверо, а то еще
пятый... сосуночекъ, знаешь...

Дѣти снова прыснули.

— Вы чего смѣчетесь, бѣсенята? Женись, братъ, женись! Если хочешь
кататься какъ сыръ въ маслѣ, и если сознаешь въ себѣ способность быть сы-
ромъ, такъ это именно масло — супружеская жизнь! Видишь, какихъ бѣсенятъ
выкормили, да на этомъ еще не остановимся!..

Онъ взялъ старшаго сниншку за голову и посмотрѣлъ на него съ осо-
бенною нѣжностью. Анна Ивановна улыбалась.

— А папка вчера домой пьяный пришелъ! — поспѣшилъ сообщить мнѣ
второй сынѣ, мальчикѣ лѣтъ пяти.

— Да, пьянѣ былъ папка вчера! — отвѣчалъ Лузгинъ: — свинья вчера
папка былъ! Отъ этихъ бѣсенятъ ничего не скроешь! У сосѣда вчера на имя-
нинахъ былъ: ну, дома-то ничего не даютъ, такъ по-неволѣ съ двухъ рюмокъ
свалился!

— Ай, папка! самъ сказалъ мамкѣ, что двѣ бутылки выпилъ! — вступи-
лась дѣвочка лѣтъ трехъ, сидѣвшая подлѣ Анны Ивановны: — папка всегда
домой пьянѣ пріѣзжаетъ! — прибавила она, вздыхая.

— Женись, братъ, женись! Вотъ этакая ходячая совѣсть всегда налицо
будетъ! Сдѣлаешь свинство — даромъ не пройдетъ! Только результаты все еще
какъ-то плохи! — прибавилъ онъ, улыбаясь нѣсколько сомнительно: — не дѣй-
ствуетъ! Ужъ очень, что ли, мы умны сдѣлались, да выросли, только совѣсты-то
какъ-то скользить по насы: „свинство!“ — скажешь себѣ, да и пошелъ опять
щеголять попрежнему.

— А главное, что это для тебя, Полинька, нездорово, — сказала Анна
Ивановна.

— Ну, а ты какъ?

— Да чтò, служу...

— Слышалъ, братецъ, слышалъ! Только не зналъ навѣрное, ты ли: вѣдь
васъ, Щедриныхъ, какъ собакъ на бѣломъ свѣтѣ развелось... Ну, теперь, по
крайней мѣрѣ, у меня протекція есть, становой въ покаѣ оставитъ, а то такой
сталъ озорникъ, что просто не приведи Богъ... Намеднись градъ у насъ вы-
палъ, такъ онъ, братецъ ты мой, слѣдствіе пріѣхалъ объ этомъ дѣлать; да
еще кабы самъ пріѣхалъ, все бы не такъ обидно, а то нисаришку своего при-

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

14

210

слалъ... Нельзя ли, дружище, такъ какъ-нибудь устроить, чтобы ему сюда възду не было?

Принесли ботвиньи; Лузгинъ попросилъ себѣ цѣлую тарелку, и началъ сызнова свой обѣдъ.

— Ты, братъ, ёшь, — сказалъ онъ мнѣ: — въ деревнѣ какъ поживешь, такъ желудокъ такою дѣятельною бестіей дѣ лается, просто даже одолѣваетъ... Встанешь этакъ раннимъ утромъ, по хозяйству сходишь...

— Ахъ, какой папка лгунъ сталъ! — замѣтила дѣ вочка.

— Вотъ, дружище, даже поврать не дадутъ — вотъ что значитъ совѣсть-то налицо! У меня, душа моя, просто; я живу натріархомъ; у меня всякій можетъ говорить все, чтоб на языкъ взбредетъ... Анна Ивановна! потчуй же гостя, сударыня! Да ты къ намъ потостить, что ли?

— Нѣ тъ, я на слѣдствіе въ Песчанолѣсьѣ, долженъ сегодня же быть тамъ...

— Ну, стало быть, ночевать у насъ все-таки можешь. Я, братъ, вѣ дь знаю эти слѣдствія: это именно та самая вещь, объ которой сложилась русская пословица: отѣло не волкъ, вѣ льсъ не убѣжитъ... Да, другъ, вотъ ты въ чины полѣзъ; современемъ, можетъ, исправникомъ у насъ будешь...

Совершенно противъ моего желанія, при этихъ словахъ Лузгина на губахъ моихъ сложилась предательская улыбка.

— А чтоб видно, намъ съ тобой этого ужѣ мало? — сказалъ онъ, замѣ-
тивъ мою улыбку: — полѣзай, полѣзай и выше; это похвально... Я назвалъ
мѣсто исправника по неопытности своей, потому что въ моихъ глазахъ нѣтъ
ужъ этого человѣка выше... Я, братъ, деревенщина, отношеній вашихъ не
знаю, я Цинциннатъ...

— А какъ мы давно не видались, однакожъ? — прервалъ я.

— Да пятнадцать лѣтъ! это въ жизни человѣческой тоже что-нибудь да значитъ!

— Вы, вѣ рно, не ожидали встрѣтить Полиньку такимъ? — спросила Анна Ивановна.

— Да, было, было наше время... Бывали и мы молоды, и мы горами двигали!.. Чай, помнишь?

— Какъ не помнить! хорошее было время!

— А впрочемъ и теперь жару еще пропасть осталось, только некуда его дѣ вать... сфера-то у насъ узка, разгуляться негдѣ...

Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!

Вотъ, братъ, намъ чего бы нужно!

— Вотъ Полинька все жалуется, что для него простора нѣтъ, а я ему указываю на семейство, — прервала Анна Ивановна.

— Семейство, Анна Ивановна, это святыня; семейство — это такая вещь, до которой моими нечистыми руками даже и прикасаться не слѣ дуетъ... Я не объ семействѣ говорю, Анна Ивановна, а объ жизни...

— Да ты это такъ только, Полинька, говоришь, чтобъ свалить съ себя, а по моему и семейная жизнь — чѣмъ же не жизнь?

211

— Размѣры не тѣ, сударыня! Размѣры насъ душатъ, — продолжалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: — природа у насъ широкая, желалъ бы захватить и вдоль, и поперекъ, а размѣры маленькіе... Ты, Анна Ивановна, этого понимать не можешь!

— Признаюсь, и я что-то мало понимаю это.

— Да ты, братецъ, чиновникъ, ты, стало быть, удовлетворился — это онять другой вопросъ; ты себя съузилъ, брюхо свое подкупилъ, сердце свое посолилъ, прокопилъ и размѣнялъ на кредитные билеты...

— Однако, ты не щадишь-таки выраженій!

— Другое дѣло вотъ мы грѣшные, — продолжаетъ онъ, не слушая меня: — въ насъ осталась натура первобытная, неиспорченная, въ насъ кипитъ, сударь, этотъ непочатой ключъ жизни, въ насъ новое слово зрѣетъ... Такъ какимъ же ты образомъ этакую-то натуру хочешь втянуть въ свои мизерныя, зачерствѣвшія формы? вѣдь это, братъ, значитъ желать протащить канатъ въ игольное ушко! Ну, само собою разумѣется, или ушко прорветъ, или канатъ не влѣзетъ!

— Однакожъ, надобно же имѣть какой-нибудь выходъ изъ этого!

— Ищите — вы! Наше дѣло сторона; мы люди непричастные, мы сидимъ да глядимъ только, какъ вы тамъ стараетесь, и какъ у васъ ничего изъ этого не выходить!

— И я вотъ часто говорю Полинькѣ, чтобъ онъ чѣмъ-нибудь занялся... предводитель нашъ очень насъ любить... сколько разъ въ службу приглашалъ!

— Нѣтъ, Анна Ивановна, это не по нашей части; ты мнѣ объ этомъ не говори...

— Однако, могутъ же быть и другія занятія?

— А какія это, позвольте спросить? въ торговлю броситься — на это есть почтенное купеческое сословіе; земледѣльцемъ быть — на это существуютъ мирные поселяне... Литература! наука! а позволь, братъ, узнать, многому ли мы съ тобой выучились? Да предположимъ, что и выучился я чему-нибудь, такъ вѣдь тутъ мало еще одного знанія, надобенъ и талантъ... А если у меня его нѣтъ, такъ не подлецъ же я въ самомъ дѣлѣ, чтобы для меня изъ-за этого ужъ и мѣста на свѣтѣ не было!.. Нѣтъ, любезный другъ, тутъ какъ ни кинь, все клинъ! тутъ, братъ, червякъ такой есть — вотъ что!

— А что, каковъ у васъ предводитель? — спросилъ я, чтобъ перемѣнить разговоръ.

— Да что, любезный другъ, человѣкъ онъ хорошій: свѣчъ сальныхъ не ѣстъ, ѣздитъ часто въ Кругогорскъ, тамъ съ кѣмъ слѣдуетъ нюхается... хорошій человѣкъ! Только вотъ тутъ (онъ указалъ на лобъ) — не взыщите!

— Ну, полно же, Полинька! Алексѣй Петровичъ такъ любезенъ къ тебе, а ты еще его вѣчно бранишь!

— Еще бы онъ не былъ любезень! онъ знаетъ, что у меня горло есть... А удивительное это, право, дѣло! — обратился онъ ко мнѣ: — посмотришь на него — ну, человѣкъ да и все тутъ! И говорить начнетъ — тоже цѣлые потоки изливаетъ: и складно, и грамматическихъ ошибокъ нѣтъ! Только, братъ, без-цвѣтность какая, прѣсность, благонамѣренность!.. Ну, не могу я! такъ, знаешь, и подымаются руки, чтобъ съ лица земли его стереть... А женщинамъ

14*

212

нравится можетъ!.. Да я, впрочемъ, всегда спать ухожу, когда онъ къ намъ
приїзжаетъ.

— Вотъ видишь, какъ онъ добрт! онъ вѣдь знаетъ, что ты его не лю-
бишь и не хочешь даже занять его, а между тѣмъ все-таки навѣщаетъ насть!

— А знаешь ли, почему онъ приїзжаетъ къ намъ, почему онъ изви-
няетъ мнѣ мое пренебреженіе? — сказалъ Лузгинъ, обращаясь ко мнѣ: — вѣдь
онъ меня за низшій организмъ считаетъ!.. такъ, дескать, мужикъ какой-то!
Онъ, изволишь ты видѣть, человѣкъ просвѣщенный, съ высшими взглядами,
а я такъ себѣ, невѣжда, не могу даже понять, что предводители изъ пше-
ничной муки пекутся! И надобно видѣть, какъ онъ принимается иногда по-
учать меня — ну, точь-въ-точь онъ патріархъ, а я малый ребенокъ, который,
кромѣ „папы“ да „мамы“, говорить ничего не умѣетъ... такъ, знаешь, бла-
госклонно, не сердясь.

— И ты выслушиваешь?

— Нѣтъ, братецъ, надоѣло. Прежде еще забавлялся, даже самъ его
на нравоученья натравливалъ, а ныньче нѣтъ — очень ужъ онъ глупъ! Опро-
тивѣлъ.

Обѣдъ приходилъ къ концу; мы вышли-таки достаточно, и надо ска-
зать правду, что вино было недурное. Начали подавать пирожное.

— Ну, это не по нашей части! — сказалъ Лузгинъ: — пойдемъ ко мнѣ въ
кабинетъ, а ты, Анна Ивановна, на сегодняшній день ужъ оставь насъ. Легко
можетъ статься, что мы что-нибудь и такое скажемъ, чтο для твоихъ ушей
неудобно... хотя, по моему, неудобныхъ вещей въ природѣ и не существуетъ, —
обратился онъ ко мнѣ.

Мы пришли въ кабинетъ. Впрочемъ, я и до сихъ поръ не могу себѣ
объяснить, почему пріятель мой, говоря объ этой комнатѣ, называлъ его каби-
нетомъ. Тутъ не было ни одной изъ обыкновенныхъ принадлежностей каби-
нета: ни письменнаго стола, ни библіотеки, ни чернильницы. По стѣнамъ стояли
диваны, называемые турецкими, которые, по всей вѣроятности, болѣе служили
для спанья, нежели для бесѣды, такъ что и комнату приличнѣ было назвать
опочивальнею, а не кабинетомъ. Въ одномъ углу торчала этажерка съ мно-
жествомъ трубокъ, а въ другомъ — шкапъ, но и въ немъ хранились не книги,
а разбитыя бутылки, подсвѣчники, сапожная щетка, Богъ вѣсть откуда за-
шедшая, синяя помадная банка и вообще всякій хламъ.

— Здѣсь мое царство! — сказалъ Лузгинъ, усаживая меня на диванъ.

— Эй, Ларивонъ: скажи барынѣ, чтобъ прислала намъ бутылочки три
шипучки... Извини, братъ, шампанскаго нѣтъ. Такъ-то, другъ! — продолжалъ
онъ, садясь подлѣ меня и трепля меня по колѣнкѣ: — вотъ я и женатъ... А
кто бы это подумалъ? кто бы могъ предвидѣть, что Павлушка Лузгинъ же-
нится и остепенится?.. а порядочные-таки мы были съ тобой ёрники въ
своё время!

— Однакожъ, разскажи, пожалуйста, какъ ты женился?

— А какъ, братецъ, очень простымъ манеромъ. Вышелъ я тогда, какъ
у насъ говорить, изъ ученья, поѣхалъ, разумѣется, къ родителямъ, къ папенькѣ,
къ маменькѣ... Отецъ сталъ на службу нудить, мать говоритъ: около меня
посиди; ну, и сосѣди тоже лихіе нашлись — вотъ я и остался въ деревнѣ.

213

Тутъ же отецъ номеръ... а впрочемъ славное, братъ, житье въ деревнѣ! Я
хоть и смотрю байбакомъ и къ лѣности съ юныхъ лѣтъ сердечное влечение
чувствую, однако вѣдь на все это законныя причины есть... Пріѣдешь иной
разъ въ городъ — ну, такая, братецъ, тамъ мерзость и вонь, что даже душу
тебѣ воротить! Кляузн, да сплетни, да франтовство какое-то тупоумное!.. А
воротишься въ деревню — какая вдругъ Божья благодать всю внутренность
твою просвѣтлитъ! выйдешь этакъ на лужайку, или вотъ хоть въ лѣсокъ зай-
дешь—такъ это хорошо, и свѣтло, и покойно, что даже и идти-то никуда не
хочется! Сядешь подъ дерево, наверху тебя птичка пѣсенку споетъ, по травѣ
мурашка ползетъ, и станешь наблюдать за мурашкой...

— Однако, все это не объясняетъ мнѣ, какимъ образомъ ты же-
нился?

— А женился я, братецъ, вотъ какимъ образомъ, — сказалъ Лузгинъ скороговоркой: — жила у сожѣдей гувернантка, дѣвочка лѣтъ семнадцати: ну, житье ея было горькое: хозяйка кAPIЗИНАЯ, хозяинъ сладострастнѣйшій, дѣти тупоголовыя... Эта гувернантка и есть жена моя... понимаешь?

— „Бракъ по состраданію!“ — подумалъ я, и продолжалъ громко: —
Неужели же ты съ тѣхъ поръ, какъ мы разстались, жилъ все въ деревнѣ?

— Какое, братецъ! Звѣдилъ и въ Петербургъ, только все это какъ-то не по мнѣ! У меня натура цѣльная, грубая, ну, а тамъ все выморозки... ты давно оттуда?

— Да лѣтъ съ восемь.

— И не звѣди туда никогда. Тамъ и людей-то нѣтъ, а такъ, знаешь,
что-то холодное, ослизлое — возьмешь въ руку и бросишь: такая это дрянь!
Ходятъ, братецъ, слоняются цѣлый день, точно время-то у нихъ на золотники
продается, а посмотришь, въ результатѣ оказывается, что въ такомъ-то мѣстѣ
часа три прождалъ, чтобъ имѣть счастіе поганымъ образомъ искривить ротъ
въ улыбку при видѣ нужнаго лица, въ другомъ мѣстѣ два часа простоялъ,
но и этого счастья не дождался. А провинціальное простодушіе смотритъ
на эту толкотню, да только ротъ разѣваетъ: вотъ, молъ, дѣловой-то городъ!
Какъ же!

Произнося эту филинику, Лузгинъ столь искренно негодовалъ на Петер-
бургъ, что и мнѣ самому вдругъ начало казаться, что въ рукахъ у меня какая-
то слизь и передъ глазами деревянные люди на пружинахъ ходятъ.

— Помнишь ты Пронина? вѣдь ужъ на что, кажется, славный парень
былъ! Ну, такъ слушай же. Пріѣзжаю я въ Петербургъ; туда-сюда, справ-
ляться, отыскивать старыхъ знакомыхъ — между прочимъ, отыскался и Про-
нинъ. Прихожу къ нему; онъ женатъ, однако перемѣнился мало, и принялъ
меня съ распростертыми объятіями. Я, разумѣется, очень радъ, ну и говорю:
хоть одинъ человѣкъ! Однако, какъ бы ты думалъ? говорилъ онъ, говорилъ
со мною, да вдругъ, такъ, знаешь, въ скобкахъ, и далъ мнѣ почувствовать,
что ему такой-то дѣйствительный статскій совѣтникъ Стрекоза внучатнымъ
братомъ приходится, а княгина, дескать, Оболдуй-Тараканова—другъ дѣтства
съ его женою, а вчера, дескать, у нихъ ратъ былъ, баронесса Оксендорфъ
пріѣзжала... И все, знаешь, этакъ въ скобкахъ: ты, дескать, не думай, любез-
ный другъ, что это для меня составляетъ важность, а такъ, надо же связи

214

поддерживать! Такъ вотъ какими тамъ прихвостнями самые порядочные люди
дѣлаются! Ну, съ тѣхъ поръ я и не зѣдилъ...

Принесли шинучку.

— Барыни приказала сказать, — обратился флегматически Ларивонъ къ Лузгину: — что вамъ, сударь, пить не приказано.

— Ну, поди скажи барынѣ, что я потому-то именно и буду пить, что не приказано... Вотъ, братецъ, возится со мной, точно съ малымъ ребенкомъ...

— Да если въ самомъ дѣлѣ тебѣ вредно?

— Предразсудокъ, любезный другъ! загляни въ русскую исторію, и увидишь, что не только бояре, но и боярыни наши вино кушали, и отъ этого только въ тѣлѣ раздавались, а никакого иного ущерба для здоровья своего не ощущали... Выпьемъ!

Мы вышли.

— Помянемъ, братъ, свою молодость! Помянемъ тѣхъ, кто въ наши молодыя души сѣмя добра заронилъ!.. Вѣдь ты не измѣнилъ себѣ, дружище, ты не продалъ себя, какъ Пронинъ, баронессъ Оксендорфъ и дѣйствительному статскому совѣтнику Стрекозѣ, ты остался все тотъ же сорви голова, которому море по колѣно?

Мнѣ показалось, что послѣднія слова онъ произнесъ съ легкимъ оттѣнкомъ ироніи, и я внезапно ощутилъ какую-то неловкость во всемъ существѣ, какъ будто бы вдругъ сдѣлался виноватъ передъ нимъ.

— А впрочемъ, какъ бы те ни было, а это достовѣрно, что Лузгинъ Павлушка остался тѣмъ же, чѣмъ былъ всегда, — продолжалъ онъ: — то-есть душевно... Ну, конечно, въ другихъ отношеніяхъ маленько, быть можетъ, и поотстали, — чтѣ дѣлать! всякому своя линія на свѣтѣ вышла...

— Да, хорошо было прежде, — сказалъ я, оправляясь отъ своего сму-
щенія.

— Ужъ такъ-то, братъ, хорошо, что даже вспомнить грустно! Кипѣло тогда все это, земля, бывало, подъ ногами горѣла! Помнишь ли, напримѣръ, Катю—вѣдь что это за прелесть была! а! какъ цыганскія-то пѣсни пѣла! или вотъ эту: Помнишь ли, мой любезный другъ? Вѣдь душу выплакать можно! ужъ на что селедка — статскій совѣтникъ Кобыльниковъ изъ Петербурга пріѣзжалъ, а и тотъ двадцати-пяти-рублевую кинулъ — камни говорятъ!

— Да, Катя, дѣйствительно отличная была дѣвушка.

— Или помнишь ли Мочалова въ „Гамлетѣ“! Умереть — уснуть...
башмаковѣ еще не износила... и этотъ хохотъ, захватывающій дыханье въ
груди зрителя... Вотъ это жизнь, это сфера безграничная, какъ самое искус-
ство, разнообразная, какъ природа!.. А чтѣ мы теперь? Выпьемъ!..

Онъ впалъ въ раздумье, уперся руками въ колѣни, и минуты двѣ оставался молчаливымъ.

— Чего жъ теперь-то тебѣ недостаетъ? — спросилъ я: — ты, кажется,
счастливъ, у тебя семейство...

— Да, братъ, я счастливъ, — церрвалъ онъ, вставая съ дивана и начи-
ная ходить по комнатѣ: — ты правъ! я счастливъ, я любимъ, жена у меня
добрая, хорошенькая... однимъ словомъ, не всякому даетъ судьба то, чтѣ она
дала мнѣ; а и за всемъ тѣмъ, все-таки... я свинья, братъ, я гнусенъ съ верх-

215

няго волоска головы до ногтей ногъ... я это знаю! Чего мнѣ еще надобно? насущный хлѣбъ у меня есть, водка есть, спать могу вволю... Опустился я, братъ, куда какъ опустился!

— Отъ тебя зависить и опять подняться...

— Нѣтъ, не говори этого! Пробовалъ я — и не идетъ. Кто привыкъ каждый день пшеничные пироги есть, тому ржаной хлѣбъ только оскомину набѣтъ; кто привыкъ на пуховикахъ отдыхать, тотъ на голомъ полу всю ночь проворочается, а не уснетъ! Я привыкъ ужъ къ праздности; я въѣлся въ нее до такой степени, что даже и думать ни о чемъ не хочется; точно, знаешь, всѣ мыслящія способности неленой какою-то подернуты: не могу да и все тутъ! И если я съ тобой теперь разговорился, такъ это именно частный случай! А впрочемъ, что объ этомъ толковать: видно есть какой-нибудь новорѣ въ насъ, что всѣ люди какъ люди, одинъ чортъ въ колпакъ... Молодость-то мы свою погано провели! Не столько лекціями, сколько безобразничествомъ да ухарствомъ занимались — вѣдь помянуть, братъ, ее нечѣмъ, молодость-то! Satis! вышьемъ!

Мы вышли.

— Нѣтъ, — началъ онъ снова: — тутъ что-нибудь да есть такое, какая-нибудь да вкралась тутъ опечатка, что нѣтъ вотъ да и нѣтъ тебя мѣста на свѣтѣ! Я, кажется, человѣкъ и честный, и не то чтобы совсемѣмъ глупый — напротивъ, добрые люди еще „головой“ зовутъ — а ни за что-таки приняться не могу. Начнешь этакъ иногда самъ съ собой разговаривать, такъ даже во рту скверно дѣлается: какъ ни повернешь дѣломъ, а все выходить, что только чужой вѣкъ заѣдаешь. И добро бы жару, горячности, любви не было — есть, братецъ, есть все это! да такъ, вѣрно, и суждено этому огню перегорѣть въ груди, не высказавшись ни въ чемъ... Нѣтъ, ты скажи: кто виноватъ-то, кто виноватъ-то въ этомъ?

— Я полагаю, что это оттого происходить, что ты представляешь себѣ жизнь слишкомъ въ розовомъ цвѣтѣ, что ты ждешь отъ нея непремѣнно чего-то хорошаго, а между тѣмъ въ жизни требуется трудъ, и она дастъ не то, чего отъ нея требуютъ капризныя дѣти, а только то, что берутъ у нея съ боя люди мужественные и упорные.

— Это отчасти правда; но вѣдь вопросъ въ томъ, для чего же природа не сдѣлала меня Зенономъ, а наградила наклонностями сибарита, для чего она не закалила мое сердце для борьбы съ терніями суровой дѣйствительности, а напротивъ того размягчила его и сдѣлала способнымъ откликаться только на доброе и прекрасное? Для чего, однимъ словомъ, она сдѣлала меня артистомъ, а не труженикомъ?.. Природа-то вѣдь дура, выходитъ!

Я вспомнилъ то, что слово „артистъ“ было всегдашнимъ конькомъ. Лузгина, по мнѣнію которого „артистическая натура“ составляла нѣчто не только всеобъемлющее, но и все извиняющее. Артистической натуѣ, на основаніи этого своеобразнаго кодекса, дозволается сидѣть, сложивши руки, и заниматься разговоромъ сколько душъ угодно, дозволается рѣшать безапелляціонно вопросы первой важности и даже прорицать будущность любого народа. Артистической натуѣ отпускаются нанередъ всѣ грѣхи, всѣ заблужденія, ибо уму простыхъ смертныхъ могутъ ли быть доступны тѣ тонкія, почти эйир-

216

ныя побужденія, которыми руководствуются натуры геніальныя, исключитель-
ныя, і можетъ ли быть, слѣдовательно, примѣненъ къ нимъ принципъ вмѣ-
ненія? Артистическая натура вправѣ быть невѣжественною; à la rigueur,
она можетъ даже презирать самый процессъ мышленія, потому что ея назна-
ченіе не мыслить, а прорицать, что несравненно выше и глубже. Итакъ, слова
Лузгина не только не были для меня новостью, но даже напомнили мнѣ цѣ-
лый рядъ шумныхъ и нескончаемыхъ споровъ, которыми украшалась моя мо-
лодость; но, несмотря на это, какъ-то странно подѣйствовало на меня это вос-
поминаніе. Привычка ли обращаться преимущественно съ явленіями міра
дѣйствительнаго, сердечная ли сухость, слѣдствіе той же практичности, ко-
торая приковываетъ человѣка къ факту и заставляетъ считать бредными все
то, что ускользаетъ отъ простого, чувственнаго осязанія, какъ бы то ни было,
но во всякомъ случае мнѣ показалось, что я внезапно очутился въ какой-то
совершенно иной атмосферѣ, въ которой не имѣлъ ни малѣйшаго желанія
оставаться долѣе. Лузгинъ, вѣроятно, замѣтилъ это, потому что поспѣшилъ
перемѣнить разговоръ.

— Ну, а ты какъ? — сказалъ онъ.

— Да вотъ служу, какъ видишь.

— Служи, братъ, служи. Дослужишься до высокихъ чиновъ, не забудь
и насъ грѣшныхъ.

— А развѣ ты тоже желалъ бы служить?

— Нѣтъ, братъ, куда намъ! А все, знаешь, какъ-то лучше, какъ есть протекція, какъ-то легче на свѣтѣ дышется.

Въ эту самую минуту послышался шумъ подѣѣзжающаго къ дому экипажа.

— Василій Иванычъ пріѣхали! — доложилъ Ларивонъ, и вслѣдъ за тѣмъ
ввалилась въ кабинетъ толстая и неуклюжая фигура какого-то господина,
облеченного въ сѣрое пальто.

— Вотъ кстати! — сказалъ Лузгинъ, бросившись на встрѣчу новоцри-
шедшему.

— Честной компаніи мира и благоденствія желаемъ, — отвѣчалъ Василій Иванычъ, утирая потъ, катившійся по липу: — миръ вамъ и мы къ вамъ!

— Рекомендую! мой задушевный другъ, Василій Иванычъ Кречетовъ, —
сказалъ Лузгинъ, обращаясь ко мнѣ, и затѣмъ представилъ Кречетову и меня.

— Много наслышанъ-съ, — замѣтилъ Кречетовъ.

— Ну что, какъ дѣла? что въ Крутогорскѣ дѣлается?

— А какъ бы вамъ доложить, благодѣтель? денегъ поистсярсъ довольно,
а толку не добился.

— Что жъ говорятъ-то?

— Да, просто, никакого толку нѣтъ-съ. Даже и не говорятъ ничего...
Пошелъ я этта сначала къ столоначальнику, говорю ему, что вотъ такъ и
такъ... Ну, онъ было и выслушалъ меня, да какъ кончилъ я: „Что-жъ, гово-
ритъ, дальше-то“? Я говорю: — Дальше, говорю, ничего нѣтъ, потому что я все
разсказалъ. — „А! говоритъ, если ничего больше нѣтъ... хорошо“, говоритъ. И
ушелъ съ этимъ, да съ тѣхъ поръ я ужъ и изымать его никакъ не могъ.

— Ахъ ты простыня безъ кружева! Да развѣ денегъ у тебя съ собой
не было?

217

— Помилуйте, Павелъ Петровичъ, какъ не было-съ. Извѣстно, въ губернскій городъ безъ денегъ нельзя-съ. Только очень ужъ они мудрено говорятъ, что и не поймешь, чего имъ желательно.

— Помоги, братъ, ты ему,— обратился ко мнѣ Лузгинъ.

— А въ чемъ дѣло?

— Содержалъ я здѣсь на рѣчкѣ, на Песчанкѣ, казенную мельницу-съ, содержалъ ее двѣнадцать лѣтъ... Только стараніями своими привелъ ее, можно сказать, въ отличнѣйшее положеніе, и капиталъ тутъ свой положилъ-съ...

— Ну, капиталу-то ты немного положилъ,— замѣтилъ Лузгинъ.

— Нѣтъ-съ, Павелъ Петровичъ, положилъ-съ, это именно какъ передъ Богомъ, положилъ-съ — это вѣрно-съ. Только вотъ приходитъ теперь двѣнадцатый годъ къ концу... мнѣ бы то-есть пользу бы начать получать, анъ тутъ торги новые назначаютъ-съ. Такъ мнѣ бы, ваше высокоблагородіе, желательно, чтобъ безъ торговъ ее какъ-нибудь...

— То-есть вамъ желательно бы было, чтобы въ вашу пользу смошенничали?

— Э, братъ, какъ ты рѣзко выражаешься! — сказалъ Лузгинъ съ видимымъ неудовольствіемъ: — кто же тутъ говоритъ о мошенничествахъ! а тебя просятъ, нельзя ли направить дѣло.

— Да я-то чтобъ жъ могу тутъ сдѣлать!

— А ты возьми въ толкъ, — человѣкъ-то онъ какой! золото, а не человѣкъ! для такого человѣка душу прозакладывать можно, а не то что мельницу безъ торговъ отдать!

— Да я-то все таки тутъ ничего не могу.

— Э, любезный! дрянь ты послѣ этого!

Онъ отвернулся отъ меня и обратился къ Кречетову.

— Брось, братецъ, ты всѣ эти мельницы и переѣзжай ко мнѣ! Тебѣ чего нужно? чтобъ былъ для тебя обѣдъ, да была бы подушка, чтобъ подъ голову положить? ну, это все у меня найдется... Эй, Ларивонъ, водки!

Прошло нѣсколько минутъ томительного молчанія; всѣмъ намъ было какъ-то неловко.

— А какія, Павелъ Петровичъ, ныньче ржи уродились! — сказалъ Кречетовъ: — даже на удивленье-съ...

— Гм! — отвѣчалъ Лузгинъ и нѣсколько разъ прошелся по комнатѣ, а потомъ машинально остановился передъ Кречетовымъ и посмотрѣлъ ему въ глаза.

— Такъ ты говоришь, что ржи хорошія? — произнесъ онъ.

— Отмѣннѣйшія-съ. Повѣрите ли, даже человѣка не видать — такая солома...

— Можетъ быть, колосомъ не выйдутъ? — спросилъ Лузгинъ.

— Нѣтъ-съ, и колось хорошъ, и зерно богатое-съ.

Принесли водки; Лузгинъ началъ какъ-то мрачно осушать рюмку за рюмкой; даже Кречетовъ, который долженъ былъ привыкнуть къ подобнаго рода сценамъ, смотрѣлъ на него съ тайнымъ страхомъ.

— А ты не будешь пить? — спросилъ меня Лузгинъ.

— Нѣтъ, я не пью.

218

— Разумѣется, разумѣется — куда жъ тебе пить! Пьютъ только свиньи, какъ мы... Выпьемъ, братъ, Василій Иванычъ!

Мнѣ приходилось изъ рукъ вонъ неловко. Съ одной стороны, я чувствовалъ себя совершенно лишнимъ; съ другой стороны, мнѣ какъ-то непріятно было такъ разительно обмануться въ моихъ ожиданіяхъ.

— Мнѣ надо бы въ городъ, — сказалъ я.

Лузгинъ пристально посмотрѣлъ на меня.

— Ты, можетъ быть, думаешь, что я въ пьяномъ видѣ буйствовать начну? — сказалъ онъ: — а впрочемъ... Эй, Ларивонъ! лошадей господину Щедрину!

Черезъ полчаса мы разстались. Онъ сначала холодно пожалъ мнѣ руку на прощанье, но потомъ не выдержалъ и обнялъ меня очень крѣпко.

Я поѣхалъ по пыльной и узкой дорогѣ въ городъ: ржи оказались, въ самомъ дѣлѣ, удивительныя.

## Владимиръ Константинычъ Буеракинъ.

— Дома? — спросилъ я, вылѣзая изъ кибитки у подъѣзда сѣренькаго деревяннаго домика, въ которомъ обиталъ мой добрый пріятель, Владимиръ Константинычъ Буеракинъ, владѣецъ села Заовражья, живописно раскинушагося въ полуверстѣ отъ господской усадьбы.

— Дома, дома! — отвѣчалъ Буеракинъ, собственною особой показываясь въ окошѣ.

Но прежде, нежели я введу читателя въ кабинетъ моего знакомаго, считаю долгомъ сказать нѣсколько словъ о личности Владимирѣа Константиныча.

Буеракинъ былъ сыня богатыхъ и благородныхъ родителей. Отецъ его былъ усерднымъ помѣщикомъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, ни наружностью, ни цивилизаціей нисколько не напоминалъ того лѣниваго и нѣсколько заспаннаго типа помѣщика, который, неизвѣстно почему, всего чаще является нашему воображенію. Нѣтъ, старикъ считалъ себя однимъ изъ передовыхъ людей своего времени, не прочь былъ повольнодумствовать въ часы досуга и вообще былъ скептикъ и волтерьянецъ. Замѣтно было, однакожъ, что всѣ эти аналитическія стремленія составляли въ жизни старика не серьёзное убѣжденіе, а родъ забавы или отдохновенія, или, лучше сказать, игру casse-tête, не имѣвшую ничего общаго съ его жизнью и никогда не прилагавшуюся на практикѣ. Тѣмъ менѣе могли быть они не только прилагаемы, но даже высказываемы при Володѣ. Въ отношеніи къ сыну, старикъ Буеракинъ являлся въ шкурѣ стараго грѣшника, внезапно понявшаго, что грѣшить и не время, и не къ лицу. Поэтому, если когда-нибудь и прорывалось у него при Володѣ что-нибудь сомнительное, то онъ немедленно спѣшилъ поправить свой промахъ. Вообще Володя былъ воспитываемъ въ правилахъ субординаціі и довѣрія къ папашиному авторитету, а о старыхъ грѣхахъ почтеннаго родителя не было и помину,

219

потому что, на старости лѣтъ, онъ и самъ началъ сознавать, что вольтерья-
низмъ и вольнодумство не что иное, какъ дворянская забава.

Несмотря на это, съ Володей приключилось странное происшествіе. Служа
шая лекціи въ школѣ, вдали отъ надзора родительскаго, онъ хотя твердо
помнилъ совѣты и наставленія, которыми нашпиговали его юную голову,
однако, къ величайшему своему изумленію и вполнѣ непримѣтнымъ для себя
образомъ, пошелъ по иному пути. Не то чтобъ въ головѣ его выработались
какіе-нибудь положительные результаты, а просто ему нравилась атмосфера,
царствовавшая въ аудиторіи, нравились слова, произносимыя въ нецеремон-
ныхъ товарищескихъ бесѣдахъ, и мало ли чтο еще! Возвращаясь домой поздно
вечеромъ, онъ принимался сводить въ одно цѣлое все говоренное и слышанное
въ теченіе дня, и хотя не успѣвалъ въ этомъ, но чувствовалъ себя какъ-то
отлично хорошо и легко. Въ чемъ именно заключалось это хорошее и легкое—
онъ опредѣлить не могъ, а просто хорошо да и все тутъ.

Всакому изъ насъ памятны, вѣролтно, эти дни ученія, въ которые мы
не столько учимся, сколько любимъ поговорить, а еще больше послушать, какъ
говоратъ другіе о разныхъ взглядахъ на науку и въ особенности о томъ, что
надо во что бы то ни стало идти впередъ и развиваться. Подъ словомъ „разви-
ваться“ разумѣются нерѣдко вещи весьма неопредѣленныя, но всегда привле-
кательныя для молодежи. Если немногіе, вслѣдствіе этихъ разговоровъ, полу-
чаютъ положительный вкусъ къ наукѣ, зато очень многіе дѣлаются дилеттан-
тами и до глубокой старости стоятъ за просвѣщеніе и за comme il faut, кото-
рое они, впослѣдствіи, начинаютъ не шутя смѣшивать съ просвѣщеніемъ.

C'est un homme si savant, si instruit! — говорятъ обыкновенно дѣ-
вицы, слегка при этомъ вздрагивая и сжимаясь.

— Et si comme il faut! — прибавляютъ дамы.

— O, c'est une tête bien organisée! — замѣчаютъ мужчины, принимая
дипломатическій видъ: — ça fera son chemin dans le monde... surtout si les
dames s'y prennent...

И вотъ пошелъ дилеттантъ гулять по свѣту съ готовою репутаціей!.. Но
къ дѣлу.

Какъ дитя благовоспитанное и благородное, Володя, несмотря на увле-
ченіе, которому поддался наравнѣ съ прочими, не могъ, однакожъ, не вспо-
минать родительскихъ наставленій, тѣмъ болѣе, что родители обращались съ
нимъ не столько какъ съ рабомъ, сколько какъ съ милымъ ребенкомъ, имѣю-
щимъ чувствительное сердце. Это дало имъ право на полную благодарность
съ его стороны. Ему было всегда такъ весело, что родители у него такіе
миленькіе, чистенькіе родители, что папа отчасти даже волтерьянецъ, un tout
petit peu, и вообще сочувствуетъ порывамъ, а маман всегда такъ мило одѣта,
toujours causante, affable. Поэтому-то онъ изъ всѣхъ силъ хлопоталъ и
бился о томъ, чтобы какъ-нибудь согласить нѣсколько старческій скептицизмъ
папаши, по какому-то странному обстоятельству легко мирившійся и съ авто-
ритетомъ, и съ субординаціей, съ автономическими стремленіями школьнаго
кружка, въ которомъ онъ по-неволѣ вращался.

Тогда произошелъ въ Володѣ тотъ разладъ, который необходимо про-
исходитъ въ дѣтяхъ благовоспитанныхъ, имѣющихъ несчастіе долгое время

220

тереться между дѣтьми сапожниковъ и другихъ господъ прискорбно-огорчен-
наго свойства.

Съ одной стороны, не подлежало сомнѣнію, что въ душѣ его укорени-
лись тѣ общія и нѣсколько темныя начала, которые заставляютъ человѣка съ
уваженіемъ смотрѣть на всякий подвигъ добра и истины, на всякое стремленіе
къ общему благу. Но, съ другой стороны, рядомъ съ этими убѣжденіями воспи-
талось въ немъ и другое чувство — чувство исключительности, заставлявшее
его думать, что цивилизація, со всѣми ея благами и плодотворными послѣд-
ствіями, можетъ принадлежать въ полную собственность лишь ему и другимъ
Буеракинымъ. Поэтому, если онъ и ладилъ съ школьною молодежью, которая,
по обыкновенію, густою толной окружала благовиднаго и богатаго барича, то
тайныя, живыя его симпатіи стремились совсемѣмъ не къ ней, а къ господамъ
Буеракинымъ, которые близки были его сердцу и по воспитанію, и по тѣмѣ стрем-
леніямъ къ обще-буеракинскому обновленію, которое они считали необходимы-
ымъ для поправленія буеракинскихъ обстоятельствъ. Въ сущности, Влади-
міръ Константинычъ былъ весьма близко къ своему папа, по пословицѣ: „отъ
свиньи не родятся бобрѣнки, а все поросенки“. Въ немъ обрѣтался тотъ же
дилеттантизмъ, то же безсиліе къ чему-нибудь опредѣленному и положитель-
ному; только формы были нѣсколько мягче и общедоступнѣе.

Въ то время, какъ я познакомился съ нимъ, ему было уже лѣтъ трид-
цать и онъ обладалъ приличною помѣщicieму званію тучностью. Папа его
давно лежалъ уже въ могилѣ; maman тоже вскорѣ послѣдовала за своимъ
супругомъ. Оба они покоились рядышкомъ подъ великолѣпными памятниками
на кладбищѣ села Заовражья. Нельзя сказать, чтобы Владимиръ Константи-
нычъ, принявъ въ свои руки кормило правленія, не старался сдѣлаться полез-
нымъ для своихъ крестьяпъ, но роль благодѣльнаго и просвѣщенаго помѣ-
щика не далась ему. Самъ ли онъ былъ съ изъянцемъ, или крестьяне у него
оказались оболтусами — неизвѣстно; но онъ долженъ былъ оставить админи-
стративныя поползновенія свои. Въ результатѣ оказалось, что, живучи въ
деревнѣ, онъ достигъ только того, что обрюзгъ и страшно облинился, не вы-
ходя по пѣлымъ днямъ изъ халата.

— Насилу-то васъ занесло въ нашу сторону! — сказалъ онъ, протягивая
миѣ обѣ руки: — а я было не на штуку начиналъ думать, что становые ведутъ
себя примѣрно.

— Какую же связь имѣтъ мой пріѣздѣ къ вамъ съ поведеніемъ стано-
выхъ?

— Ну, не хитрите, не скрывайтесь же, милѣйшій мой Немвродъ, велій
ловецъ становыхъ предъ губернаторомъ! развѣ мы не знаемъ, зачѣмъ вы въ
наши страны жалуете!

И онъ началъ похаживать по комнатѣ, посматривая на меня и улыбаясь
нѣсколько иронически.

— Ну, славу Богу! кажется, все обстоитъ по старому! — продолжалъ онъ,
весело потирая руки: — Немвродъ въ движеніи — стало быть, хищные звѣри
не оставили проказъ своихъ... Ну, а признайтесь, вы, вѣрно, на ловлю со-
брались?

Я сознался.

221

— То-то же; я на это имѣю ужъ взглядъ... А знаете ли, вѣдь вы отлич-
нѣйшій человѣкъ... Это я вамъ говорю безъ комплиментовъ...

Я поблагодарилъ.

— Только жаль, что донкихотствуете, — прибавилъ онъ.

— Это почему?

— Да потому, что вотъ задумали всѣхъ блохъ переловить... Сами согла-
ситесь, что вѣдь на это порошокъ такой нуженъ, и что съ одними нальцами,
какъ бы они ни были прытки, тутъ не уѣдешь далеко... А ну, покажите-ка
мнѣ вашъ порошокъ!

— Я дѣлаю, что могу,— возразилъ я.

— То-то чтѣ могу! вотъ вы одну какую-нибудь крохотную блошинку
изловите, да и кричите, что мочи есть, что вотъ, дескать, одной блошищей
меньше, а того и не видите, что на то самое мѣсто сотни другихъ блохъ изъ
нечистоты выскакиваютъ... такое ужъ, батюшка, удобное для этой твари мѣсто.

— Согласитесь, однакожъ, что еслибы всѣ смотрѣли на это такъ же
равнодушно, какъ вы смотрите; еслибъ никто не началъ, а всѣ ограничива-
лись только разговорцемъ, то куда жъ бы дѣваться отъ блохъ?

— Такъ вы серьёзно вѣрите въ злодѣевъ, вѣрите въ злоупотребленія? —
спросилъ онъ, останавливаясь передо мной.

— Какъ нельзя болѣе серьёзно.

— И думаете, что всѣ эти дѣйствія, которые вы называете злодѣствами
и злоупотребленіями, что вся эта галиматья, однимъ словомъ, проникнута
какою-нибудь идеей, что къ ней можно примѣнить принципъ „вмѣненія“?

— Да.

— Да это потѣха, и вы истинно наивный молодой человѣкъ; я очень
желалъ бы, чтобъ вы покороче сошлись съ нашимъ милѣйшимъ Иваномъ Демь-
лянымъ, чтобы вы лично удостовѣрились, какъ онъ кротко пьетъ водку, какъ
благодушно съ вами бесѣдуетъ, какъ онъ не знаетъ, чѣмъ угостить, гдѣ уса-
дить васъ... А между тѣмъ не безъизвѣстно и вамъ господинъ, губернскій чинов-
никъ, что тотъ же самый Иванъ Демьянычъ съ удовольствіемъ и совершенно
спокойною совѣстью оберетъ до тла добродушнаго субъекта, который пона-
дется ему въ вершу... И вы называете преступникомъ этого прекраснѣйшаго
отца семейства, этого добродѣтельнаго гражданина?

— А вольно же ему ставить верши!

— А ставитъ онъ ихъ потому, что такъ инстинктъ ему велитъ: ставить
потому, что онъ животное плотоядное... Слыхали вы когда-нибудь о танцѣ,
называемомъ „комаринскою“?

— Слыхалъ.

— Это такой, сударь, танецъ, въ которомъ ни связи, ни системы, ни
смысла ни подъ какимъ видомъ добиться нельзя. Развѣ можете дать себѣ отчетъ,
почему онъ танцуется такъ, а не иначе? Точно такимъ же образомъ течеть и
жизнь Ивана Демьяныча: онъ не умствуетъ, не заносится, танцуетъ себѣ кома-
ринскую, покуда ноги носять. И какимъ образомъ, спрашиваю я васъ, пре-
кратите вы этотъ танецъ, если онъ въ нравахъ, если въ воздухѣ есть что-то
располагающее къ нему? Ну, положимъ, вы его остановили, вы размяли ему
надлежащимъ образомъ рук и ноги, научили становиться въ пятую позицію,

222

дѣлать chassé en avant, pas de cosaque, и проч. Но что же изъ этого? Выпустили вы его изъ-подъ вашей ферулы, смотрите — а онъ опять отплясываетъ комаринскую... Такъ-то, мой милѣйшій!

Разговоръ этотъ, однакоже, тяготилъ меня.

— Ну, а вы чтò подѣлываете? — спросилъ я послѣ нѣкотораго молчанія, чтобы перемѣнить тему.

— Да вотъ какъ видите. Лѣнюсь и отчасти мечтаю о томъ, какъ вы, бѣдняги, люди молодые и здоровые, желаете луну съ неба селитряною кислотой свести, душу станового наизнанку выворотить, какъ вы черненкое хотите сдѣлать сѣренькимъ, и какъ это черненкое изо всѣхъ силъ протестуетъ противъ вашихъ администраторскихъ поползновеній...

— Это занятіе очень милое, — сказалъ я: — дѣйствительно, оно легче, если я буду въ халатикѣ похаживать да показывать добрымъ людямъ, какіе у меня зубы бѣлые, нежели дѣло дѣлать.

— А чтò вы думаете? и въ самомъ дѣлѣ, показывать зубы весело, особливо если они бѣлые и вострые... Всѣ смотрятъ на тебя и думаютъ: о, этому господину не попадайся на зубы: какъ разъ раскуситъ! Это я на себѣ испыталъ! знаете ли вы, что я здѣсь слыву за отмѣнно злого и, слѣдовательно, за отмѣнно умнаго человѣка?

— Знаю... что жъ, это и справедливо... отчасти...

— Вы мнѣ льстите. Я вамъ скажу, напротивъ, что я отмѣнно добрый, и хотя дѣйствительно не совѣмь глупый, но совершенно негодный человѣкъ... Знаете ли вы, чѣмъ я занимаюсь?..

— Нѣтъ, но догадываюсь...

— Напримѣръ?

— А вотъ похаживаете изъ угла въ уголъ и думаете, что кругомъ васъ все такъ скверно, такъ раст. вѣнно, такъ неопрятно, что никакая панацея этого ни измѣнить, ни исправить не можетъ.

— Угадали. Но отъ васъ ускользнули нѣкоторыя подробности, которыя я и постараюсь объяснить вамъ. Первое дѣло, которымъ я занимаюсь — это мое искреннее желаніе быть благодѣтельнымъ помѣщикомъ. Это дѣло не трудное, и я достигаю достаточно удовлетворительныхъ результатовъ, коль скоро какъ можно менѣе вмѣшиваюсь въ дѣла управленія. Вы, однакожъ, не думайте, чтобъ я поступалъ такимъ образомъ изъ безпечности или преступной лѣности. Нѣтъ, у меня такое глубокое убѣжденіе въ совершенной ненужности вмѣшательства, что и управляющій мой существуетъ только для вида, для очистки совѣсти, чтобъ не сказали, что овцы безъ пастыря ходятъ... Поняли вы меня?

— Ну, тутъ еще не много работы...

— Больше, нежели вы предполагаете... Однакожъ, въ сторону это. Вы не можете себѣ вообразить, вы человѣкъ дѣятельный, вы, нашъ Немродъ, сколько страшной, разнообразной дѣятельности представляетъ лѣнь. Вамъ какъ зется вотъ, что я въ халатѣ, хожу безполезно по комнатѣ, иногда насвистываю итальянскую арію, иногда поплевываю, и что все это, взятое въ совокупности, составляетъ то состояніе души, которое вы, профаны, называете праздностью.

— Почти что такъ, — замѣтилъ я мимоходомъ.

— Вы меня извините, но вы глубоко заблуждаетесь. Все это происходить

223

отъ вашей близорукости, оттого, что вы, господа Невмроды, не умѣете читать
за строками, что васъ поражаетъ только то, что хлещетъ вамъ прямо въ глаза.
Вы не въ состояніи понять, что никогда дѣятельность души не бываетъ такъ
напряженно сильна, какъ въ то время, когда я сплывываю или мурлыкаю подъ
носъ арію: oh, per chè non posso odiar ti! Вы не можете постигнуть, какая
страшная работа происходитъ тогда во мнѣ, какія смѣлыя утоніи, какія уди-
вительнѣйшія пананеи рождаются въ моемъ возвѣзденномъ воображеніи. Вы—
люди практическіе и, слѣдовательно, ограниченные; вамъ бы вотъ только блоху
поймать да и сжечь ее на свѣчѣ; вы даже не хотите посмотрѣть, какъ она дры-
гаетъ ножками, палимая огнемъ, потому что вдали мелькаетъ передъ вами
другая блоха, которую вамъ также настоитъ изловить... Ну, а мы—люди мысли,
люди высшихъ взглядовъ и общихъ соображеній — мы смотримъ на это дѣло
иначе: насъ занимаютъ міровыя задачи... такъ-то-съ!

Послѣднія слова онъ произнесъ не безъ ироніи.

— И вы не можете себѣ представить, — продолжалъ онъ: — какая втяги-
вающая, почти одурманивающая сила заключается въ этой лѣни! Ходишь
этакъ по комнатѣ, ходишь цѣлый день, а мысли самыя милыя, самыя разнооб-
разныя, такъ и роятся, такъ и роятся въ головѣ... Иная даже какъ-то осо-
бенно пристанетъ къ тебе, словно вотъ пчела жужжить, да такъ сладко, такъ
успокоительно. Ну, и доволенъ, да еще такъ доволенъ, что на пріѣздѣ по-
стороннято— я не говорю этого объ васъ — смотришь какъ на что-то въ родѣ
наказанія... Знаете, я все добиваюсь, нельзя ли какъ-нибудь до такого со-
стоянія дойти, чтобъ внутри меня все въ конецъ усокоилось, чтобъ и кровь
не волновалась, и душа чтобъ переваривала только тѣ милые образы, тѣ крот-
кія ощущенія, которые она самодѣятельно выработала... вы понимаете? —
чтобъ этого внѣшняго міра съ его прискорбіемъ не существовало вовсе, чтобъ
я самъ былъ авторомъ всѣхъ своихъ радостей, всей своей внутренней жизни...
Какъ вы думаете, достигну я этого?

— Но позвольте мнѣ замѣтить, — сказалъ я: — блаженствомъ, котораго
вы такъ добиваетесь, обладаютъ очень многіе...

— Сумасшедшіе, хотите вы сказать? .. договаривайте, не краснѣйте!
Но кто же вамъ сказалъ, что я не хотѣлъ бы не то чтобъ съ ума сойти —
это непріятно, — а быть сумасшедшимъ? По моему искреннему убѣжденію,
смерть и сумасшествіе — двѣ самыя завидныя вещи на свѣтѣ, и когда-нибудь
я попотчую себя этимъ лакомствомъ. Смерть я не могу себѣ представить иначе,
какъ въ видѣ состоянія сладкой мечтательности, состоянія грезъ и несокру-
шимаго довольства самимъ собой, продолжающагося цѣлую вѣчность... Я пон-
имаю иногда Вертера.

Пріятель мой началъ ходить большими шагами по комнатѣ, и лицо его
дѣствительно приняло какое-то болѣзненно-довольное выражение.

— Знаете ли вы, какой предметъ занималъ меня передъ вашимъ пріѣз-
домъ? — спросилъ онъ, останавливаясь передо мной: — бьюсь объ закладѣ, что ни
за что въ свѣтѣ не угадаете.

— Очень можетъ быть.

— Да; а между тѣмъ вещь очень простая. Вотъ теперь у насъ конецъ
февраля и начинается оттепель. Я хочу по комнатѣ, посматриваю въ оконко.

224

и вдругъ мысль озаряетъ мою голову. Что такое оттепель? спрашиваю я себя.
Задача не хитрая, а занимаетъ меня цѣлыя сутки.

Оттепель, говорю я себѣ — возрожденіе природы; оттепель же — обнаженіе всѣхъ навозныхъ кучъ.

Оттепель — съ горъ ручьи бѣгутъ: бѣгутъ, по выраженнію народному, чисто, непорочно; оттепель же — стекаются съ заднихъ дворовъ всѣ нечистотъ, всѣ гнусности, которыя скрывала зима.

Оттепель — воздухъ наполненъ благоуханьемъ весны, ароматами всѣхъ злаковъ земныхъ, весело возстающихъ къ жизни отъ полугодового оцѣпенѣнія; оттепель же — всѣ міазмы, всѣ гнилия испаренія, поднимающіяся отъ помойныхъ ямъ... И все это: и міазмы, и благоуханія — все это стремится вверхъ, къ одному и тому же небу!

Оттепель — полное томительной нѣги пѣніе соловья, задумчивый свистъ иволги, пробужденіе всѣхъ звуковъ, которыми наполняется Божій міръ, какъ будто ищетъ и рвется природа вся въ звукахъ излиться послѣ долгаго насильственнаго молчанія; оттепель же — карканье вороны, наравнѣ съ солвьемъ радующейся теплу.

Оттепель — пробужденіе въ самомъ человѣкѣ всѣхъ сладкихъ тревогъ его сердца, всѣхъ лучшихъ его побужденій; оттепель же — возбужденіе всѣхъ животныхъ его инстинктовъ.

Вѣдь это, батюшка, почти стихи выходятъ!

Вы скажете, что меня занимаютъ пустые вопросы, но объясните мѣнѣ на милость: вы-то, вы-то рѣшеніемъ какихъ міровыхъ задачъ занимаетесь? Я, по крайней мѣрѣ, изощряю свои діалектическія способности, у меня, слѣдовательно, есть самостоятельная дѣятельность: ну, а вы что? Строчите бумаги, дѣздите по губерніи, ловите блохъ; но какъ вы тамъ ни разглагольствуйте о разныхъ высшихъ взглядахъ, а все это дѣлается у васъ безъ всякаго участія мысли, машинально, совершенно независимо отъ вашихъ убѣжденій. Для васъ это ли дѣлать, въ карты ли играть — все одно! Ну, не во сто ли, не въ тысячу ли кратъ моя участь завиднѣе вашей, а моя дѣятельность полезнѣе вашей? Я, по крайней мѣрѣ, жожу, гляжу въ окно, умиляюсь, размышляю... Въ недавнее время вотъ точно такимъ же образомъ я разрѣшалъ вопросъ о томъ, что было бы, еслибъ вмѣсто болота, которое тянется, какъ вамъ извѣстно сзади моей усадьбы, вдругъ очутился зеленый лугъ, покрытый душистыми и сочными травами?.. И вышли соображенія довольно оритинальныя и даже, можно сказать, философіческія.

— Любопытно было бы знать ихъ.

— Теперь не время, а впослѣдствіи я не отказываюсь объяснить ихъ вамъ... Въ настоящее время я хотѣлъ вамъ доказать только ту истину, что, несмотря на мою кажущуюся лѣнность и безпечность, я работаю отнюдь не менѣе, нежели вы, люди практические, и если результаты моихъ невинныхъ работъ незамѣтны, то и ваши усилия не приносятъ плодовъ болѣе обильныхъ... Хотите водки?

— Пожалуй.

— Эй, Павлуша! Отчего ты водку не подаешь? Развѣ не видишь, чиновникъ наѣхалъ?

225

Павлуша засмѣялся.

— Чему ты смѣешься?

— Да развѣ они чиновники?

— Ты неразвитъ еще, Павлуша! Ты думаешь, что чиновникъ непре-
мѣнно долженъ быть дикобразъ... Вы его извините!

Павлуша вышелъ.

— А страний народъ эти чиновники! — продолжалъ онъ, снова обра-
щаясь ко мнѣ: — намедни пріѣхалъ ко мнѣ нашъ исправникъ. Сталъ я съ нимъ
говорить... вотъ какъ съ вами. Слушалъ онъ меня, слушалъ, и все не отвѣ-
чаетъ ни слова. Подали водки; онъ выпилъ, закусилъ и опять выпилъ, и
вдругъ его озарило наитие: „Какой, говоритъ, вы умный человѣкъ, Влади-
міръ Константинычъ! отчего бы вамъ не служить?“ Вотъ и вы, какъ выпьете,
можетъ быть, тотъ же вопросъ сдѣлаете.

— Ну, а кромѣ шутокъ, отчего вы не служите?

— А позвольте васъ спросить, почему вы такъ смѣло полагаете, что я не служу?

— Да потому, что не служите — вотъ и все.

— А въ такомъ случаѣ позвольте вамъ доказать совершенно противное. Во-первыхъ, я каждый мѣсяцъ посылаю становому четыре воза сѣна, двѣ чет-верти овса и куль муки — слѣдовательно, служу; во-вторыхъ, я ежегодно жерт-вую десять цѣлковыхъ на покупку учебныхъ пособій для увѣзднаго училища — слѣдовательно, служу; въ-третьихъ, я ежегодно кормлю кругогорское начальство, когда оно благоволить заъзжать ко мнѣ по случаю ревизіи — слѣдовательно, служу; въ-четвертыхъ, я никогда не позволяю себѣ сказать г. исправнику, когда онъ взялъ взятку, что онъ взятки этой не взялъ — слѣдовательно, служу; въ-пя-тыхъ... но какъ могу я объяснить въ подробности всѣ манеры, которыми я служу?

— Однако, это легкая манера служить...

— Вы думаете? Это все зависитъ отъ взгляда. Я самъ убѣжденъ, что легкая, но не для всякаго. У васъ въ Кругогорскѣ есть господинъ — онъ тоже чиновникъ — котораго физіономія напоминаетъ мнѣ добродушно-насмѣшливое лицо Крылова. Вся служба этого чиновника — или по крайней мѣрѣ полезнѣй-шая часть ея — состоитъ, кажется, въ томъ, что когда мимо его проходить кто-нибудь изъ вашихъ губернскихъ аристократовъ, во всемъ величіи, свой-ственномъ индѣйскому пѣтуху, онъ волголоса произноситъ ему вслѣдъ только два слова: „хотъ куда!“ — но этими двумя словами онъ приноситъ обществу неоцѣненную услугу. Во-первыхъ, эти слова очищаютъ воздухъ отъ тлетвор-ныхъ испареній, которые оставляетъ за собой губернскій аристократъ, а во-вторыхъ, они огорошиваютъ самого аристократа, который поспѣшно подби-раетъ распущенный хвостъ, и изъ нахальнаго индюка становится, хотъ на время, скромною индѣйкой... Однимъ словомъ, это именно полезнѣйшій сортъ чиновника, потому что дѣйствительно и положительно смягчаетъ кравы и ис-кореняетъ дикость!.. Итакъ, за здоровье кругогорскаго Крылова и всѣхъ чи-новниковъ, подобно ему служащихъ обществу безкорыстно и нелиценріятно! — продолжалъ Буеракинъ, выпивая рюмку водки.

Я тоже выпилъ.

М. Г. СЛАТЫКОВЪ. Т. І.

15

226

— Эту фанаберію, то есть жажду практической дѣятельности, — пропадежалъ онъ, — долго носилъ и я въ своей головѣ — и бросилъ. Такой ужъ у меня взглядъ на вещи, что я не желая ничѣмъ огорчаться и алкаю проводить дни свои въ спокойствіи. Другой на моемъ мѣстѣ помчался бы по первопуткѣ въ Петербургъ, а я сижу въ Заовражѣѣ, и совсемъмъ не потому, что желая подражать Юлію Цезарю; другой читалъ бы книжки, а я не читал; другой занялся бы хозяйствомъ, а я не занимаюсь; другой бы женился, а я не женюсь... А вѣдь я не совсемъмъ-таки еще старъ, чтобы ужъ тово...

— Такъ, напустили на себя дурь, — замѣтилъ я: — выдумали, что вамъ надоѣло, да и все тутъ.

— Можетъ быть, можетъ быть, господинъ Немвродъ! Это вы справедливо замѣтили, что я выдумалъ. Но если выдумка моя такъ удачна, что точка въ точку приходится по мнѣ, то полагаю, что не лишенъ же я на нее права авторской собственности... А! Пашенька-съ! и вы тоже вышли подышать весеннимъ воздухомъ! — прибавлялъ онъ, отворя яфторочку: — знать, забило сердечко тревогу!

Я тоже подошелъ къ окну. На крыльцѣ флигеля сидѣла дѣвочка лѣть пятнадцати, но такая хорошенькая, такая умница, что мнѣ стало до крайности завидно, что какой-нибудь дрябый Буеракинъ можетъ каждый день любоваться ея веселымъ, умнымъ и свѣжимъ личикомъ, а я не могу.

— Ваша? — спросилъ я.

— Дочь моего кучера. Желаете познакомиться? По этому случаю я вамъ предварительно анекдотъ разскажу. Былъ у меня товарищъ, по фамиліи господинъ Крутицынъ, добрякъ ужаснѣйшій, но простоватъ, до непристойности безобразнъ и при этомъ влюбчивъ какъ жаба — все бы ему этакъ около юбочекъ. Вотъ и сыграль же съ нимъ штуку другой товарищъ, Прозоровъ, тоже малый простодушнѣйшій, но побойчѣе. Увѣрили Крутицына, что къ Прозорову приѣхала сестра, богатая наслѣдница, которая до того влюблена въ него, Крутицына, что его только и спитъ и видить. Устроили нарочно объѣдъ, чтобъ доставить случай любовникамъ видѣться, и одѣли крѣпостную дѣвку Прозорова барышней. Нужно было видѣть, какъ разсыпался передъ ней Крутицынъ! Эта комедія продолжалась около часа, и когда ужъ всѣмъ надоѣло забавляться, посреди самыхъ краснорѣчивыхъ объясненій Крутицына, вдругъ раздался голосъ хозяина: „Ну, будетъ, Акулька! маршъ въ дѣвичью!“ За-вѣряю васъ, что на нашихъ глазахъ Крутицынъ поглупѣлъ на пол-аршина.

— Да, анекдотъ недуренъ.

— А что вы думаете? Вы не обижайтесь, а, право, и съ вами можно бы такую штуку сыграть, хоть вы и не Крутицынъ... Пашенька! бѣгите-ка сюда поскорѣй: я вамъ жаръ-птицу покажу!

Послѣдовало нѣсколько секундъ молчанія.

— А знаете ли, отличная вещь быть помѣщикомъ! — обратился онъ ко мнѣ: — какъ подумаешь этакъ, что у тебя всего вдоволь, всякаго, что называется, злаку, такъ даже разслабнешь весь — такъ оно пріятно!

И онъ дѣйствительно опустился въ вольтеровское кресло, будто ослабъ.

— А вирочемъ, и то сказать, какіе мы помѣщики! Вотъ у васъ, въ Кругогорскѣ, я видѣлъ господина — это помѣщикъ! Коли хотите, крѣпостныхъ

227

у него нѣтъ, а станетъ онъ этакъ у окошечка — анъ у него въ садикѣ арестантики работаютъ: грядки полютъ, бесѣдки строять, дорожки чистятъ, цвѣточки сажаютъ... Посмотритъ онъ на эту идиллію и пригорюнится. Подойдетъ къ нему супруга, подполytъ ребятишки, малъ-мала меньше... „Какъ хорошъ и свѣтелъ Божій міръ!“ воскликнетъ Михайло Степанычъ.— „И какъ отдѣланъ будетъ нашъ садикъ, душечка!“ отвѣчаетъ супруга его.— „А у папки денески все валёванья!“ кричитъ старшій сынишка, родъ enfant terrible, котораго какой-то желчный господинъ научилъ повторять эту фразу.— „Цыцъ, пострѣленокъ!“ кричитъ Михайло Степанычъ, внезапно пробужденный отъ идиллическаго сновидѣнія... А вотъ онъ и не помьщицъ!

Въ это время Пашенька вбѣжала въ комнату, и, какъ видно, застанешься не была однимъ изъ ея привычныхъ качествъ, потому что она, не ожидая приглашенія, усѣлась въ кресло съ тою же непринужденностью, съ какою сидѣла на крыльцѣ.

— Пашенька! — сказалъ Буеракинъ: — извѣстно ли вамъ, отчего у насъ на дворѣ сегодня птички поютъ, а съ крышъ капель льется? Неизвѣстно? — такъ знайте же: оттого такъ тепло въ мірѣ, оттого птички радуются, что вотъ господинъ Щедринъ пріѣхалъ, тотъ самый господинъ Щедринъ, который сердца становыхъ смягчаетъ и вселяетъ въ непремѣнномъ засѣдателѣ внезапное отвращеніе къ напитку!

— Какой вы все вздоръ говорите! — сказала Пашенька: — какіе тамъ еще становые!

— Но нужно же вамъ знать, Пашенька, кто такой господинъ Щедринъ... посудите сами!

— Извѣстно, чиновники...

— Конечно, чиновники; но разные бываютъ, Пашенька, чиновники! Вотъ, напримѣръ, Иванъ Демьянычъ *) чиновники и господинъ Щедринъ чиновники. Только Иванъ Демьянычъ въ передней водку пьетъ и закусываетъ, а господинъ Щедринъ исполняетъ эту потребность въ собственномъ моемъ кабинетѣ. Поняли вы, Пашенька?

— А зачѣмъ же вы ихъ пускаете, если они чиновники?

— Нельзя, Пашенька! Они вотъ въ Кругогорскъ поѣдутъ, его превосходительству насплетничаютъ, что, молъ, вотъ, ваше превосходительство, живетъ на свѣтѣ господинъ Буеракинъ — опаснѣйшій человѣкъ-съ, такъ не худо бы господина Буеракина сцапарапать-съ. „Что жъ, скажетъ его превосходительство: если онъ подлинно опасный, такъ сцапарапать его тенерича можно“.

— Да и то бы пора: все глупости говорите.

— Ну, а вы, моя умница, чтіо сегодня дѣлали?

— А какія мои дѣла? Встала, на кухню сбѣгала, съ теткой Анисьей побранилась; потомъ на конюшню пошла — нельзя: Ваньку-косача наказываютъ...

— Вы, кажется, заврались, душенька?

— А чтіо мнѣ врать? извѣстно, наказываютъ...

— И у васъ. кажется, свой enfant terrible есть, какъ у Михайла Степаныча! — сказалъ я.

*) См. очеркъ: „Порфирій Петровичъ“.

15*

228

Буеракинъ сконфузился.

— Потомъ домой пошла, — продолжала Пашенька: — на крылечке по-
сидѣла, да и къ вамъ пришла... Да ты чтò меня все разспрашиваешь?... ты
лучше пѣсенку спой. Спой, голубчикъ, пѣсенку!

— Такъ вотъ вы каковы, Владимиръ Константинычъ! — сказалъ я: —
и пѣсенки поете!

Буеракинъ покраснѣлъ пуще прежняго.

— Да ты никакъ застыдился, баринъ? — продолжала приставать Па-
шенька.

Но Буеракинъ молчалъ.

— А еще говоришь, что любишь! Нѣтъ, вотъ наша Арапка, такъ та точно меня любитъ!.. Арапка! Арапка! — кликнула она, высовываясь въ фор-точку.

Арапка завиляла хвостомъ.

— Любишь меня, Арапка? любишь, черномазая? вотъ ужò хлѣбца Арапкѣ дамъ...

— А хотите, я вамъ спою пѣсенку? — спросилъ я.

— А пойте, пожалуй! мнѣ чтò за надобность!

— Камъ что за надобность! Вѣдь вы сейчасъ просили Владиміра Кон-
стантиныча спѣть пѣсню...

— Да тò баринъ! онъ вотъ никому пѣсенъ не поетъ, а мнѣ поетъ...
Баринъ пѣсни поетъ!

Сцена эта видимо тяготила Буеракина.

— Ну, полно же, полно, дурочка! — сказалъ онъ, стараясь улнѣнуться, а въ самомъ дѣлѣ изображая своими устами гримасу довольно кислаго свой-ства.

Павлуша, вошедшій съ докладомъ о приходѣ старосты, выручилъ его изъ затрудненія.

— А! здравствуй, брать! здравствуй, Абрамъ Семенычъ! давненько не изволили къ намъ жаловать! Ну, какъ дѣла?

Пашенька скрылась.

— Да что, батюшка, совсѣмъ намъ тутотки жить стало невозможно.

— А что?

— Да больно ужъ нѣмецъ осерчалъ: сѣчетъ всѣхъ поголовно да и вся недолга! „на тò, говорить, и сидѣнье у тебя, чтобъ его стегать“... Помило-сердуйте!

— Странно!

— Я ему говорилъ тоже, что, молъ, насъ и баринъ николи изъ своихъ ручекъ не жаловалъ, а ты, молъ, колбаса, поди какò дѣло завелъ, надъ хри-стіанскимъ тѣломъ наругаться! Такъ онъ пуще еще осерчалъ, меня за бороду при всемъ мірѣ оттаскалъ: „я, говорить, всѣхъ васъ издеру! мнѣ, говорить, не указъ твой баринъ! баринъ-то, молъ, у васъ словно ребенокъ малый, не смѣ-слить!“

— А онъ не пьянъ, Абрамъ Семенычъ?

— Коли бы пьянъ! Только тѣмъ и пьянъ, стало быть, что съ ручищамъ своимъ совладать не можетъ... Совсѣмъ ужъ мужикамъ неспособно стало!..

229

пожалуй, и ушибетъ кого ненарокомъ: съ исправникомъ-то и не раздѣлаешься въ ту пору.

— Ну, хорошо, Абрамъ Семенычъ! это я тебя благодаренъ, что ты ко мнѣ откровенно... Ступай, пошли за Өедоромъ Карлычемъ, а самъ обожди въ передней.

— Какъ же вы говорите, что у васъ управляющій только для вида? — сказалъ я, когда Абрамъ Семенычъ вышелъ изъ комнаты.

— Да; я съ тѣмъ нанималъ его... да что прикажете дѣлать? самолюбивъ, каналья. Безпрестанныя эти... превышенія власти — такъ, кажется, у васъ называются?

— Да.

— Тò выпоретъ, что называется, вплотную, сколько влѣзетъ, то зубы расшибетъ... Того и гляди, полиція пронюхаетъ — ну, и опять расходъ... ахъ ты, Господи!

Говоря это, Владимиръ Константинычъ дѣйствительно озирался, какъ будто бы полиція гналась по пятамъ его и съ минуту на минуту готова была настичь.

— Ужъ я ему нѣ сколько разъ повторялъ, — продолжалъ онъ встревоженнымъ голосомъ: — чтобъ былъ осторожнѣе, въ особенности насчетъ мордасовъ, а онъ все свое: „Во-первыхъ, говоритъ, у мужичка въ сидѣ ньи истома и геморрой, если не тово... а во-вторыхъ, говоритъ, я ужъ двадцать лѣтъ имѣ ньями управляю, и безъ этого дѣло не обходилось, и вамъ учить меня нечего!..“ Право, такъ вѣдь и говоритъ въ глаза! Такая грубая шельма!

— Отчего жъ вы его не смѣните?

— Нѣ сколько разъ предлагалъ, да нейдетъ! То у него, какъ нарочно, Амальхенъ напослѣ дяхъ ходить, то изъ дѣтокъ кто-нибудь... ну, и оставишь изъ жалости... Нѣ тъ, это вѣрно ужъ предопредѣ ленье такое!

Буеракинъ махнулъ рукой.

— А вѣдь мизерный-то какой! Я разъ, знаете, собственными глазами изъ окна видѣ ль, какъ онъ тамъ распоряжаться изволилъ... Привели къ нему мужика чуть не въ сажень ростомъ; такъ онъ достать-то его не можетъ, такъ даже подпрыгиваетъ отъ злости... „Нагибайся!“ кричитъ. Насилу его уняли!..

— А староста у васъ каковъ?

— Онъ у меня по выбору...

— Зачѣмъ же вы ему не поручите управленія, если онъ человѣ къ хороншій?

— Да все, знаете, говорятъ, свой глазъ нуженъ... Вотъ и навязали мнѣ этого нѣ мца.

— Өедоръ Карлычъ пришли! — доложилъ Павлуша.

Вошелъ маленькій человѣ къ, очень плѣшивый и, повидимому, очень наивный. По-русски выражался онъ довольно грамотно, но никакъ не могъ овладѣ ть буквою л, и сверхъ того наперсника называлъ соперникомъ, и наоборотъ.

— А! Өедоръ Карлычъ! — сказалъ Буеракинъ: — ну, каково, mein Herr, поживаете, каково прижимаете? Какъ Амалія Ивановна въ ихнемъ здоровьи?

230

— Gut, sehr gut.

— Это хорошо, что гутъ, а вотъ было бы скверно, кабы нихът гутъ... Не правда ли, Өедоръ Карлычъ?

Буеракинъ видимо затруднялся приступить къ дѣлу. Я взялся-было за фуражку, чтобъ оставить ихъ вдвоемъ, но Владиміръ Константинычъ бро- сился удерживать меня.

— Нѣтъ, вы, пожалуйста! — шепталъ онъ мнѣ торопливо: — вы не оставляйте меня въ эту критическую минуту.

Я остался.

— Ну, такъ какъ же, Өедоръ Карлычъ? кофеекъ попиваемъ? а?

— На все свое время, — отвѣчалъ Өедоръ Карлычъ.

— Да, да; это правда... Нѣмцы, знаете, народъ пунктуальный; во всемъ имъ порядокъ нуженъ...

— Вамъ угодно было меня видѣть? — перебилъ Өедоръ Карлычъ сухо.

— Да, знаете, Абрамъ Семеновъ, вашъ соперникъ...

Абрамъ Семеновъ, наскучивъ дожидаться въ передней, вошелъ въ это время въ комнату.

— Я ужъ распорядился, — сказалъ Өедоръ Карлычъ.

— То-есть, какъ же вы распорядились?

— Онъ весьма требуетъ розга, — отвѣчалъ Өедоръ Карлычъ хладно- кровно: — розга и получить...

— Нѣтъ, ужъ это, видно, отдумать надобно, — замѣтилъ Абрамъ Семе- нычъ, злобно мотая головой, но какъ-то сомнительно улыбаясь.

— Розга и получить! — повторилъ Өедоръ Карлычъ твердымъ и маг- кимъ голосомъ.

— Однако, за что же? — проговорилъ Буеракинъ, видимо смущенный, рѣшительнымъ тономъ нѣмца.

— Онъ меня „колбаса“ сказалъ! — угрюмо сказалъ Өедоръ Карлычъ.

— Это ужъ больно что-то тово, — разсуждалъ Абрамъ Семенычъ: — размашистъ сталъ очень... Это, брать колбаса, больно ужъ вольготно тебя будетъ, коли начальниковъ стегать станешь.

— Онъ получитъ розга, — повторилъ Өедоръ Карлычъ.

— Одинакъъ, согласитесь сами, мой почтеннѣйшій, — сказалъ Буера- кинъ: — развѣ пріятно было бы, напримѣръ, вамъ, еслибъ, по чьему-нибудь- крайнему убѣжденію, розга эта слѣдовала вашей особѣ?

— О, если я заслужилъ — очень пріятно!

— Que voulez-vous que je fasse? — обратился ко мнѣ Буеракинъ: — ce n'est pas un homme, c'est une conviction, voyez-vous!

Өедоръ Карлычъ стоялъ совершенно безстрастно, не шевеля ни однимъ мускуломъ.

— Нѣтъ, ужъ это очень что-то размашисто будетъ! — повторилъ Абрамъ Семенычъ, но какъ-то слабымъ голосомъ. Очевидно, злое сомнѣніе уже начинало закрадываться въ его душу.

— Онъ заслужилъ и получить! — сказалъ Өедоръ Карлычъ.

— А если я попрошу васъ оставить меня!.. — высказался вдругъ Буе- ракинъ.

231

— О, я оставлю, но онъ все-таки розга получить: заслужилъ и по-
лучить!

— Но я вас прошу оставить меня сейчас же... вы понимаете? то-есть,
не комнату эту оставить, а мой домъ, мое имѣніе... слышите?

Нѣмецъ взглянулъ съ изумленіемъ.

— О, это быть не можетъ! — проговорилъ онъ черезъ секунду совер-
шенно равнодушно: — Абрамъ, маршъ!

Абрамъ Семенчѣ нехотя повиновался; Өедоръ Карлычъ медленно по-
слѣдовалъ за нимъ. Буеракинъ долгое время пребывалъ въ изумленіи съ расто-
цыренными руками.

— Ну, что же тутъ прикажете дѣлать? — сказалъ онъ, обращался
ко мнѣ.

Горехвастовъ.

Горехвастовъ преспокойно развалился на диванѣ, между тѣмъ какъ
Рогожкинъ и я скромно сидѣли противъ него на стульяхъ.

Горехвастову лѣтъ около сорока; онъ, что называется, видный мужчина,
въ родѣ тѣхъ, которыхъ зрѣлище поселяетъ истому въ организмѣ сорокалѣт-
нихъ капиталистокъ и убогихъ вдовъ-ростовищъ. Росту въ немъ безъ малаго
девять вершковъ, лицо бѣлое, одутловатое, украшенное приличнымъ носомъ и
огромными, тщательно закрученными усами; сложенье такое, о которомъ выража-
ются: „на одну ладонку посадить, другую прикроетъ — въ резултатѣ мокренько
будеть“; голосъ густой и зычный; глаза, какъ водится, свиные. Вообще за-
мѣтно, что здѣсь матерія преобладаетъ надъ духомъ, и что страсти и неумѣрен-
ныя увеселенія плоти, говоря языкомъ старинныхъ русскихъ романовъ, „оста-
вили на немъ свои глубокія бразды“. Онъ замѣтно любить щеголять: на немъ
надѣто что-то круглое, сюртукъ не сюртукъ, пальто не пальто, фракъ не
фракъ, а что-то среднее, то, что въ провинціи называютъ „обѣденнымъ фра-
комъ“; сапоги лаковые, перчатки палевыя, жилетъ кашемировый, пестроты
ослѣпительной; на рубашкѣ столько складокъ, что умъ теряется. Несмотря
на все это, несмотря на множество колецъ, украшающихъ его нухлы руки, и
на немъ самомъ, и на его одежѣ лежить какая-то печать понoшенности: какъ
будто и самъ онъ, и все, что на немъ, полиняло и выцвѣло. Когда я смотрю
на него, мнѣ, не знаю почему, всегда кажется, что вотъ передо мной человѣкъ,
который ночи три сряду не спалъ и не снималъ съ себя ни „обѣденнаго фрака",
ни рубашки. Складки на рубашкѣ смяты и на сгибахъ покрыты какою-то
подозрительною тѣнью, платье на швахъ поистерлось, самыя щеки одрябли
и какъ-то непріятно, хрящевато бѣлы. Словомъ, это одинъ изъ тѣхъ субъек-
товъ, которые называются „жуирами“: живали и въ роскоши, живали и въ
нищетѣ, заставляли другихъ изъ окна прыгать, но и сами изъ онаго прыгивали.

Въ нравственномъ отношеніи, онъ обладаетъ многими неоцѣнными
качествами: отлично передергиваетъ карты, умѣетъ подписываться подъ вся-
кую руку, готовъ бражничать съ утра до вечера, и исполняетъ это безъ вся-
каго ущерба для головы, лихо поетъ и пляшетъ по-цыгански, и со всѣмъ

232

этимъ соединяетъ самую добродушную и веселую откровенность. Одно только въ немъ не совѣмъ пріятно: онъ любитъ иногда приходить въ какой-то своеобразный, дѣланный восторгъ, и въ этомъ состояніи лжетъ и хвастаетъ немилосердно.

Въ Кругогорскъ попалъ онъ совершенно случайно, и хотя это совершилось недобровольно, но онъ не показывалъ ни малѣйшихъ признаковъ унынія или отчаянія.

— Произошло это дѣло вотъ какимъ образомъ, — разсказывалъ онъ мнѣ однажды, въ минуту откровенности, когда я попросилъ его объяснить, по какимъ коммерческимъ или служебнымъ дѣламъ онъ осчастливилъ нашъ городъ: — затѣяли мы этакъ штуку, знаете, en grand. Собралась насъ цѣлая компанія, все народъ голодный, и притомъ жаждущій дѣятельности, жизненныхъ бурь... Собрались мы и начали обдумывать строго свое положеніе... А надо вамъ сказать, что, до этого времени, мы большую игру вели, а потомъ какъ-то вдругъ такъ случилось, что никто съ нами играть не сталъ. „Нѣтъ, чортъ возьми! сказалъ (какъ сейчасъ это помню) Петръ Бурковъ, лихой малый и закадычный мой другъ: въ такомъ положеніи намъ, воля ваша, оставаться нельзя; мы, господа, люди образованные, имѣемъ вкусъ развитой; мы, чортъ возьми, любимъ вино и женщинъ!“ Въ это время — можетъ быть, слыхали вы? — имѣлъ въ Петербургѣ резиденцію нѣкоторый Размахнинъ, негоціантъ тупоумнѣйшій, но милліонеръ. Сынъ у него былъ — ну, этого никогда въ трезвомъ видѣ никто не видывалъ; даже во снѣ, если можно такъ выразиться, пьянъ былъ, потому что спалъ все урывками, и не успѣетъ, бывало, еще проспаться, какъ и опять, смотришь, пьянъ. Пробовали мы его въ свою компанію залучить, однако пользы не оказалось никакой; первое дѣло, что отецъ отпускалъ ему самую малую сумму, всего тысячъ десять на серебро въ годъ, и слѣдовательно денегъ у него въ наличности не бывало; второе дѣло, что хотя онъ заемныя письма и съ охотою давалъ, но уплаты по нимъ приходилось ждать до смерти отца, а это въ нашемъ быту не разсчетъ; третье дѣло, чести въ немъ совѣмъ не было никакой: другой, если ткнуть ему кулакомъ въ рожу или назвать при всѣхъ подлецомъ, такъ изъ кожи вылѣзетъ, чтобы достать деньги и заплатить; а этотъ ничего, только смѣется. Слѣдовательно, надо было дѣйствовать на отца. А старицъ хоть и держалъ своего сына въ черномъ тѣлѣ, однакожъ любилъ его, но любилъ, если можно такъ выразиться, утробою. Вотъ эту-то утробную любовь и рѣшились мы эксплуатировать. Въ одинъ прекрасный вечеръ, двое изъ насъ переодѣлись въ офиціальное платье и, перекрестившись, отправились къ Размахнину. Старицъ перепугался, особливо какъ мы ему объяснили, что цѣль нашегоъ посѣщенія заключается въ томъ, чтобы сына его, за такія-то и такія-то дебоширства, взять и отвезти въ такое мѣсто, куда, можно сказать, воронъ костей не нашивалъ... Проливаетъ слезы, валяется въ ногахъ: „Батюшки, говоритъ, что хотите возьмите, только Алешку моего не трожьте! я, говоритъ, его сею минутою черезъ чухонскихъ контрабандистовъ за границу отправлю“. И смиловались мы надъ положеніемъ злополучнаго старца — взяли сто тысячъ и ушли. Только тутъ случилась съ нами самая скверная штука: выходимъ мы на подъѣздѣ, потихоньку даже посмѣваемся, какъ вдругъ передъ нами, словно изъ земли выросли, три кавалера ужаснѣйшихъ размѣровъ... Ужъ кажется, я

233

не могу назваться слабонервнымъ, а даже и со мной дурно сдѣлалось... И вотъ, какъ видите, я въ Кругогорскѣ, прочіе въ другихъ тихихъ городахъ переплѣваютъ многоволнистое житейское море... Что дѣлать! il faut que jeunesse passe!

Такого рода добродушная откровенность дѣлала отношенія къ Горехвастовому чрезвычайно легкими и пріятными. Въ кругогорскихъ салонахъ было рѣшено, что молодой человѣкъ „ увлекался“ — кто же не увлекался въ молодости? — но что во всякомъ случаѣ нельзя же увлеченья въ порокъ ставить. И на совѣтѣ губернскихъ аристократовъ было рѣшено Горехвастова принимать, но въ карты съ нимъ не играть, и вообще держать больше около дамъ, для которыхъ онъ своими талантами можетъ доставить пріятное развлечение. А такъ какъ я также (говорю это не безъ нѣкоторой гордости) былъ всегда однимъ изъ ревностнѣйшихъ посвѣтителей кругогорскихъ салоновъ, то, слѣдя за общимъ движениемъ умовъ, тоже въ скоромъ времени сблизился съ Горехвастовымъ, и онъ даже очень полюбилъ меня.

— Entre nous soit dit, — говаривалъ онъ мнѣ по этому случаю: — мы одни только и можемъ понимать другъ друга. Посмотрите кругомъ, что это за чудаки, что за рожи, что за костюмъ! Одинъ изъ своего фрака точно изъ брички выглядываетъ; другой курить сигары, отъ которыхъ воняетъ печеными раками; третій прибѣгаетъ къ носовому платку только для того, чтобы обтереть имъ пальцы; четвертый, когда карты сдаетъ, оба пальца первоначально въ ротъ засунетъ... Господи! какое безобразіе! Поэтому вы не удивляйтесь, Николай Иванычъ, если я предпочитаю быть съ вами.

И я дѣйствительно, по врожденной мнѣ скромности, съ терпѣніемъ взиралъ на его посвѣщенія, которыя иногда не на шутку меня одолѣвали.

Что касается до Рогожкина, то это маленькій человѣчекъ, совершенно кругленькій. Онъ когда-то служилъ въ военной службѣ, но вскорѣ нашелъ, что тутъ только одно разстройство здоровья: вставать надо рано, потомъ начинъ пять ходить, а куда идешь — неизвѣстно, и потому рѣшился пріютиться по гражданской части, гдѣ, по крайности, хоть выснаться вволю даютъ. Въ настоящее время онъ имѣетъ тотъ нѣсколько томный видъ, который невольнымъ образомъ пріобрѣтаютъ искатели мѣстъ, не снабженные достаточно убѣдительными рекомендательными письмами. Но когда разговоръ заходитъ о какомъ-нибудь вакантномъ мѣстѣ, то въ глазахъ его внесанно зажигается плотоядный огонь и на устахъ показывается слюнотечение. Говоритъ онъ довольно вразумительно, но съ околичностями, и усердно смѣется, когда того требуютъ обстоятельства, или когда видить, что другіе смѣются. Впрочемъ, онъ малый добрый и привязанный, а на Горехвастова смотритъ какъ на высшее существо, и охотно исполняетъ его маленькія порученія, какъ-то: набиваетъ и закуриваетъ ему трубку, распоряжается насчетъ питейнаго и съѣдобнаго и сопутствуетъ ему вездѣ, гдѣ только можетъ. Голосъ у него самый тоненький, можно сказать, дѣтскій, глазки маленькіе и съ глянцемъ, точно у пшеничныхъ жаворонковъ, которымъ вставляютъ, вмѣсто глазъ, можжевело-выя ягодки.

Въ утро, когда начинается мой разсказъ, Горехвастовъ былъ какъ-то особенно разговорчивъ. Онъ разлегся на диванѣ, закуривъ одну изъ прекрас-

234

ныхъ сигаръ, которойъ я выписывалъ для себя изъ Петербурга, и ораторство-
валъ. Передъ диваномъ, на кругломъ столѣ, стояла закуска, хересъ и водка,
и надо отдать справедливость Горехвастову, онъ не оставлялъ безъ вниманія
ни того, ни другого, ни третьяго, и хотя хвалилъ преимущественно хересь,
но въ дѣйствительности оказывалъ предпочтеніе зорной горькой водкѣ. Рогож-
кинѣ, съ своей стороны, не столько пилъ, сколько, какъ выражаются, „потю-
кивалъ“ водку.

— А'скажите, пожалуйста, Николай Иванычъ, — сказалъ ми Горехва-
стовъ: — откуда у васъ берутся всѣ эти милыя вещи: конченія стерляди,
индѣечья ветчина, оленьи языки... и эта безцѣнная водка — водка, отъ ко-
торой, я вамъ доложу, даже слеза прошибаетъ! да вы Сардананалъ, Николай
Иванычъ!... нѣтъ, вы просто Сардананалъ!

Я сообщилъ ему, какъ умѣлъ, требуемыя свѣдѣнія.

— А что ни говорите, — продолжалъ онъ: — жизнь — отличная вещь,
особливо если есть человѣкъ, который тебя понимаетъ, съ кѣмъ можешь ска-
зать слово по душѣ! Я вамъ доложу про себя, Николай Иванычъ: я вѣтъ
свой прожилъ шутя... Бывали у меня, конечно, происшествія, бывали непрі-
ятности — ну, бывалъ — что жъ изъ этого! развѣ слѣдуетъ отъ этого унывать
духомъ, приходить въ отчаяніе? Живалъ я и въ Петербургѣ, йзжалъ и въ
каретахъ, и сотнями тысячъ ворочалъ, и игру велъ, и француженокъ содер-
жалъ — ну, было, было все это! ну, а теперь живу въ Крутогорскѣ, йзжу на
безобразной долгушѣ, играю по копѣйкѣ въ ералашѣ, и, получая отъ казны
всего шесть цѣлковыхъ въ мѣсяцѣ содержанія, довольствуюсь, вмѣсто францу-
женки, повивальною бабкой! и между тѣмъ, какъ видите, не унываю и даже
не отчаиваюсь въ своемъ будущемъ.

Онъ привсталъ на диванѣ и налилъ себѣ рюмку зорной.

— А все оттого, что вотъ здѣсь, въ этомъ сердцѣ, жаръ обитаетъ! все
оттого, хочу я сказать, что въ этой вотъ головѣ свѣтъ присутствуетъ, что
всякую вещь понимаешь такъ, какъ она есть — ну, и спокоенъ! Я, Николай
Иванычъ, патріотъ! я люблю русскаго человѣка за то, что онъ не задумы-
вается долго. Другой вотъ, нѣмецъ или французъ, надъ всякою вещью оста-
новится, — даже смотрѣть на него тошно, точно родить желаетъ, — а нашъ брать
только подошелъ, глазами вскинулъ, руками развелъ: „Этого-то не одолѣть!
говорить: да съ нами крестная сила! да мы только глазомъ мигнемъ!“ И дѣй-
ствительно, какъ почнетъ топоромъ рубить — только щепки летятъ; геніаль-
ная, можно сказать, натура! безъ науки всѣ науки прошелъ! Люблю я, знаете,
иногда посмотрѣть на нашего мужичка, какъ онъ тамъ дѣйствуетъ: лежитъ,
кажется, цѣлый день на боку, да за то ужъ какъ примется, такъ у него словно
горить въ рукахъ дѣло! откуда что берется!

— Да-съ... это точно... пріятное зрѣлище! — пролепеталъ Рогожкинъ: —
вотъ я однажды...

— Геніальная натура, доложу я вамъ, — перебилъ Горехвастовъ, — науки не требуетъ, потому что до всего собственнымъ умомъ доходитъ. Спросите, напримѣръ, меня... ну, о чемъ хотите! на все отвѣтъ дамъ, потому что это у меня русское, врожденное! А потому я никогда и не зналъ, что такое горе!

235

Онъ задумался. Рогожкинъ въ это время умильно посматривалъ на него
и выражалъ свое наслажденіе тѣмъ, что усиленно терся спиною о спинку стула.

— А бывали—таки у меня случаи, такое сцѣпленіе, что даже описанія
достойно! Надо вамъ сказать, что состояніе у меня было небольшое, отецъ и
мать мои, безспорно, были благороднаго званія; но при настоящемъ развитіи
цивилизаціи, при колоссальности нашего кругозора,— это благородство, можно
сказать, только путаетъ. Воспитаніе получилъ я отличнѣйшее; въ заведеніи,
которое пріютило мою юность, было преимущественно обращено вниманіе на
приятность манеръ и на то, чтобы воспитанники смотрѣли привѣтливо и могли
говорить — causer — обо всемъ. Воспитывались со мной вмѣстѣ и графы, и
баронь; слѣдовательно, мы въ самомъ заведеніи вели жизнь веселую; ёзжали,
знаете, по воскресенямъ къ француженкамъ, и тамъ пріобрѣли мало-по-малу
истинный взглядъ на жизнь и ея блага. Можете, стало быть, представить
себѣ мое положеніе, когда я, по выходѣ изъ заведенія, долженъ былъ зате-
саться куда-то въ четвертый этажъ, гдѣ вороны чуть не на самой лѣстницѣ
гнѣзда выютъ! Конечно, я, какъ водится, поступилъ и на службу, но, между
нами, это матерія скучная. Я понимаю, что можно служить, какъ служать,
напримѣръ, князья Патрикѣевы, Щенятевы, Ижеславскіе, Оболдуи-Тарака-
новы. Они, я вамъ доложу, посостоять крошечку, а потомъ и катаютъ внезапно
въ государственные мужи. Этакъ служить приятно, il n'y a rien à dire. Но
сидѣть каждый день семь часовъ въ какой-то душной канурѣ и облизливаться
на мѣсто помощника столоначальника — ce n'est pas mon genre... Другихъ
карьеръ также въ виду не имѣется, то-есть, коли хотите, онѣ и есть, но все
это скучная матерія, черепословіе; а я, вы понимаете, славянинъ, хочу жить,
хочу жуировать: homo sum et nihil humani a me alienum puto. Положеніе
мое было, слѣдовательно, прескверное... И вотъ встрѣчается со мною, однажды,
на жизненномъ пути тотъ самый Петръ Бурковъ, о которомъ я ужъ вамъ
какъ-то говорилъ. Встрѣчается и держитъ такую рѣчь: „Грегуаръ, говоритъ
онъ мнѣ, я вижу по твоимъ глазамъ, что ты жаждешь фортуну сдѣлать!“ Я
ему сознался и сознался со всею откровенностью. Я былъ честолюбивъ, Николай
Иванычъ! я чувствовалъ, что стою выше общаго уровня! Я сознавалъ, что тутъ,
въ этомъ сердѣ, есть достаточно жару, чтобы сдѣлать изъ меня и поэта, и
литератора, и прожектера, и капиталиста — que sais-je enfin! Оставалось
только выбрать поприще, потому что, какъ я вамъ уже сказалъ, русскій чело-
вѣкъ на все способенъ. Поэтому или литераторомъ сдѣлаться легко, но невы-
годно — это народъ все млекопитающійся; прожектеромъ быть тоже нетрудно,
но тутъ опять нужно ждать, прохаживаться, знаете, но переднимъ... Я рѣ-
шился быть капиталистомъ. И вотъ тотъ же самый Бурковъ свелъ меня съ
людьми... Но что это за народъ былъ, Николай Иванычъ! просто я не умѣю
даже выразить... Ахъ! да что объ этомъ и вспоминать — только себя драз-
нить!

Онъ залпомъ выпилъ рюмку хереса и такъ сильно ударилъ ею о под-
носъ, что ножка отвалилась

— Я вамъ скажу, напримѣръ, Флорансъ — что эта за женщина, что это
за огонь былъ! Сгорала, милостивый государь! сгорала и вновь возрождалась,
и вновь сгорала! Однажды, пріѣзжаю къ ней, и вижу, что есть что-то тутъ

236

неладное; губки блѣдныя, бровки, знаете, сдвинуты, а въ глазахъ огоньки
горятъ.

— Ah! c'est toi, monstre! — говоритъ она, увидѣвъ меня: — viens donc,
viens que je te tue!.. Повѣрите ли, насилу даже урезонить могъ — такъ и
бросается! И вся эта тревога оттого только, что я на какомъ-то балѣ позво-
лилъ себѣ сказать нѣсколько любезныхъ словъ Каролинѣ! Вотъ это такъ жен-
щина! А! Николай Иванычъ! вѣдь въ Кругогорскѣ такихъ не найдешь, со-
знайтесь?

Я вынужденъ былъ согласиться.

— Да-съ... аппетитная штучка эта Флоранчикъ была!.. хе-хе! — прого-
ворилъ Рогожкинъ. — А что, Григорій Сергѣччѣ, если бы этотъ Флоранчикъ...
такъ сказать, на мѣсто Марины Ферапонтовны... хе, хе! сюжетъ былъ бы то-
во-съ... подходящій-съ!

Горехвастовъ свирѣпо посмотрѣлъ на него.

— А впрочемъ, Григорій Сергѣччѣ, вамъ Бога гнѣвить нечего, — про-
должалъ Рогожкинъ: — Марина Ферапонтовна тоже-съ... дама плотная-съ...
хе-хе!..

— Ну, ты чтò понимаешь!

— Помилуйте-съ, Григорій Сергѣччѣ! какъ не понимать-съ: это и ма-
лый ребенокъ понимаетъ-съ... счастливчикъ вы, Григорій Сергѣччѣ! Однакоъ,
извините-съ, извольте продолжать.

— Были у меня тогда деньги, — началъ снова Горехвастовъ: — коммер-
сѣнъ такой появился, котораго мы, можно сказать, безъ малѣйшаго напря-
женія мышцъ обобрали — деньги были, слѣдовательно, большія. Ну, что такое
деньги? спрашиваю я васъ — чтò такое деньги, какъ не презрѣнный металлъ?
Ну, и точно, бросалъ я тогда этотъ металлъ пригоршнями, такъ что у Фло-
рансъ, бывало, только глазки свѣтятся. Въ кружевахъ ее утопилъ, мебели
incrusté завелъ; на столахъ — бронзы, фарфоръ, на стѣнахъ — Тинтореттъ, Поль
Поттеръ, Ванъ Дейкъ. Словомъ сказать, en grand жили, чортъ побери! Прі-
ѣдешь, бывало, ночью съ работы домой измученный, и прямо къ ея постели.
А она, знаете, ручонки протягиваетъ, глазенки открываетъ, и глазенки,
знаете, томные, влажные: „Eh bien, mon farceur d'homme, as-tu beaucoup
gagné ce soir?“ — Выигралъ, жизнь ты моя, выигралъ, только люби ты меня!
любишь, что ли? — А она, знаете, какъ кошечка, потяется этакъ въ постелькѣ:
„lioubliou!“ — говоритъ... ахъ! да вы поймите, какъ это нѣжно, какъ это
воздушно: lioubliou!.. А знаете ли, чортъ побери, не выпить ли намъ съ горя
по бокальчику!

— Ахъ, сдѣлайте одолженіе! — сказалъ я, смущенный нѣсколько моему
недогадливостью: — Петръ Васильччѣ! распорядитесь, пожалуйста.

— Да ты, братецъ, скажи человѣку, чтобъ завертѣлъ хорошенько! — при-
бавилъ отъ себя Горехвастовъ: — а то они его такъ теплое и подаютъ — vous
n'avez pas l'idée, comme ils sont brutes, ces gens-là! Признаюсь вамъ, я,
грѣшный человѣкъ, люблю этакъ и поѣсть, и выпить — въ мѣру, знаете, въ
мѣру... Еслибъ вы сдѣлали мнѣ честь, побывали у меня въ Петербургѣ въ
то время, когда я былъ въ счастіи, я попотчивалъ бы васъ такимъ винцомъ,
передъ которымъ и ваше, пожалуй, сконфузится. Въ горлѣ оно, знаете, точно

237

атласъ, а между тѣмъ въ носъ бьетъ! Но возвращусь къ Флорансъ. Я при-
налъ ее у барона Оксендорфа — знаете, извѣстный магнатъ есть, на островѣ
Эвелѣ. Бѣловолосый сынъ Эстоніи сначала было-заартачился, началъ-было
тамъ свои was soll das heissen, но я показалъ ему кулакъ такого колоссаль-
наго размѣра, о которомъ на островѣ Эзелѣ не имѣютъ никакого понятія. — Ба-
ронъ, сказалъ я ему: у меня течетъ въ жилахъ кровь, а у васъ лимфа; и
притомъ видите вы эту машину? — „Визку“, сказалъ онъ мнѣ. — А если ви-
дите, сказалъ я ему, то знайте, что эта машина имѣетъ свойство, въ одинъ
моментъ и безъ всякихъ посредствующихъ орудій, обращать въ ничто чело-
вѣческую голову, которая, подобно вашей, похожа на яйцо! Herr Baron!
разойдемтесь! — „Разойдемтесь, Herr Graf“, сказалъ онъ мнѣ, хотя я и не
графъ. И мы разошлись... разошлись потому, что баронъ понялъ, что одна-
минута болѣе, — и островъ Эзель лишился бы лучшаго своего украшенія...

Горехвастовъ самодовольно обнажилъ свою жилистую, покрытую воло-
сами, руку, и протянулъ ее, какъ будто хотѣлъ, чтобы мы понюхали, какъ
она пахнетъ.

— Да-съ, устройство благонадежное! — пролепеталъ Рогожкинъ.

— И надо было видѣть, какъ она любила меня! этакъ могутъ любить только француженки! обовьется, бывало, около меня — и не выпускаетъ...

— Эхъ, канальство! — сказалъ Рогожкинъ, и, сказавши это, какъ-то сла-
дострастно хикнулъ и, неизвѣстно, вслѣдствіе какихъ соображеній, запѣлъ:
„Ой вы, уланы!“

— Или вотъ на диванѣ раскинется...

— Нѣтъ ужъ, Григорій Сергѣичъ, сдѣлайте ваше одолженіе! — прервалъ Рогожкинъ, поспѣшно разливая по стаканамъ принесенное вино: — мы тоже вѣдь люди, тоже человѣки-съ... чувствовать можемъ.

— Мастерица она была тоже гривуазныя пѣсни пѣть. Un soir à la barrière выходило у нея такъ, что пальчики облизать слѣдуетъ... Вотъ такую жизнь я понимаю, потому что это жизнь въ полномъ смыслѣ этого слова! надо родиться для нея, чтобы наслаждаться ею какъ слѣдуетъ... А то вотъ и онъ, пожалуй, говорить, что живетъ! — прибавилъ онъ, указывая на Рогожкина.

Рогожкинъ обидѣлся.

— Что же вы, Григорій Сергѣичъ, въ самъ-дѣлѣ обижаете? — сказалъ онъ. — Конечно, намъ до васъ далеко, потому какъ и размѣръ у насъ былъ не такой, однако, когда въ полку служили, тоже свои удовольствія имѣли-съ?

— Ну, какія твои удовольствія! чай, кошку камнемъ на улицъ заши-
бить!

— Нѣтъ-съ, не кошку зашибить-съ, а тоже жидовъ собаками травли-
вали-съ... Капитанъ Полосухинъ у насъ въ ротѣ былъ: „пойдемте, говорить,
господа, шинокъ разбивать!“ — и разбивали-съ.

— Ну, это еще туда-сюда...

— Или же вотъ тотъ же капитанъ Полосухинъ: „полюбилась, говорить, мнѣ Маша Цыплятева — надо, говорить, ее выкрасть!“ А Марья Петровна были тоже супруга помѣщика-съ... И однако, мы ее выкрали-съ. Такъ это не кошку-съ... Нѣтъ-съ! чтобъ одно только это дѣло замазать, Полосухинъ восемьсотъ душъ продалъ-съ!

238

— Ну, ужъ и восемьсотъ! върно, вдесятеро привралъ! ну, куда же армейскому офицеру, да еще нѣхотинцу, восемьсотъ душъ имѣть!

— Нѣтъ-съ, Григорій Сергѣчъ, не говорите этого! Этотъ Полосухинъ, я вамъ доложу, сначала въ гвардейской кавалеріи служилъ, но за буйную манеру переведенъ тѣмъ же чиномъ въ армейскую кавалерію; тамъ тоже не заслужилъ-съ, ну и пріютился у насъ... Такъ это былъ человѣкъ истинно ужаснѣйшій-съ! „Мнѣ, говорить, все равно! Я, говорить, и по дорогамъ разбивать готовъ!“ Конечно-съ, этому многіе десятки лѣтъ прошли-съ...

— Ну, а что же Флорансъ? — спросилъ я.

Горехвастовъ, который совѣтѣмъ было и забылъ про Флорансъ, посмотрѣлъ на меня глазами нѣсколько воспаленными, на минуту задумался, прошевѣлъ какъ-то ожесточенно рукою по лбу и по волосамъ и наконецъ ударилъ кулакомъ по столу съ такою силой, что нѣсколько рюмокъ полетѣло на полъ, а вино расплескалось на подносѣ.

— Извините, — сказалъ онъ угрюмо: — д-да... Флорансъ... гм... Флорансъ...

Послѣдовало нѣсколько минутъ молчанія, въ продолженіе котораго Горехвастовъ то безпрестанно и усиленно вздыхалъ, то судорожно стискиваль между пальцами какую-нибудь несчастную прядь своихъ собственныхъ волосъ, то искривливалъ свои губы въ горькую и презрительную улыбку. Очевидно, что онъ готовился произвести эффектъ.

— Обманула! — закричалъ онъ наконецъ, вскакивая изъ-за стола, визгивымъ голосомъ, выходившимъ изъ всякихъ границъ естественности: — вы это понимаете: обманула! Обманула, потому что я въ это время былъ нищъ; обманула, потому что въ это время какая-то каналья обыграла нашу компанію до мозга костей... Обманула, потому что безъ денегъ я былъ только шулеръ! я былъ только гадина, которую надо было топтать, топтать и...

Онъ съ ожесточеніемъ рвалъ на себѣ волосы и наконецъ упалъ въ изнеможеніи на диванъ.

— Пускай отдохнутъ! — шепталъ между тѣмъ Рогожкинъ: — любопытнѣйшій ихній романъ-съ!

И дѣйствительно, минутъ черезъ десять, Горехвастовъ былъ уже спокоенъ; кровь, которая прилила-было къ головѣ, опять получила естественное обращеніе, и минутное раздраженіе совершенно исчезло. Вообще онъ не выдерживалъ своей итры, потому что игралъ какъ-то не внутренностями, а кожей; но для райка это былъ бы актеръ неоцѣненный.

— Въ одно прекрасное утро, — продолжалъ онъ, — я очутился безъ хлѣба, безъ денегъ и безъ любовницы. Я вышелъ на улицу, выгнанный изъ собственной моей квартиры, изъ той самой квартиры, гдѣ наканунѣ еще какой-то шутникъ, желая заискать мое расположеніе, написалъ на стѣнѣ: „ману-текельфаресцъ.“ Ночь была зимняя и морозная, но я ничего не чувствовалъ, ничего не понималъ. Передо мною все мелькала блѣдная улыбка банкомета, который билъ карту за картой и постепенно лишалъ меня жизни... Эта улыбка затемняла всю мою мысль; она мѣшала придти въ себя! Я могъ только съ изумленіемъ смотрѣть на эту воображаемую улыбку и безсознательно слѣдить за бѣлыми худощавыми руками, которые какъ-то бездушно щелкали по столу,

239

высасывая ежемгновенно все мое существо... Въ эту минуту я былъ близокъ къ отчаянію, я готовъ былъ стать среди улицы на колѣни и просить прощенія. Я былъ похожъ на того жалкаго пропойцу, который, пробезобразничавъ напролетъ ночь въ дымной и душной комнатѣ, выбываетъ утромъ, въ одномъ легонькомъ пластьишекѣ, на морозный воздухъ и спѣшитъ домой, безсознательно озираясь по сторонамъ и не имѣя ни единой мысли въ головѣ... Но я, быть можетъ, надобдаю вамъ, господа, своими похожденіями?

— Помилуйте, какъ это можно! — поспѣшилъ я сказать.

— И еслибъ не Бурковъ, то кто знаетъ, имѣлъ ли бы я теперь удовольствіе бесѣдовать съ вами, господа. Наше несчастіе было общее; я шелъ къ нему, твердо рѣшившись перенести всѣ удары, всѣ ругательства, потому что показалъ себя въ этомъ дѣлѣ не только онрометчивымъ, но даже глупымъ, и, слѣдовательно, заслуживалъ самыхъ тяжкихъ обидъ и истязаній. Но онъ поступилъ иначе... онъ побѣдилъ мою покорность своимъ великодушіемъ. Онъ не только не избилъ меня, какъ я былъ того достоинъ, но и подѣлился со мною тою небольшою суммой, которая у него осталась въ цѣлости. — Будемъ жить en artistes! — сказалъ онъ мнѣ. И мы дѣйствительно наняли скромную квартиру и начали жить en artistes... Такъ вотъ-съ какіе со мной бывали переходы, господа! Жизнь мою можно уподобить церебургскому климату: сегодня оттепель, съ крышъ капель льетъ, на улицахъ почти полая вода, а завтра двадцатиградусный морозъ гвоздить... И однакожъ, живутъ, ухитряются люди!

— Да-съ, это точно истина, что живучѣе человѣка нѣтъ на свѣтѣ твари, — вступился Рогожкинъ. — Вотъ хоть бы тотъ же капитанъ Полосухинъ, о которомъ я ужъ имѣлъ честь вамъ докладывать: засталъ его однажды какой-то ревнивый старецъ... а старецъ, знаете, какъ не надѣялся на свою силу, идетъ и на всѣкій случай по пистолету въ рукахъ держитъ. Ну-съ, капитанъ точно что сконфузился, и живымъ манеромъ полѣзъ подъ кровать. „Выходи, подлецъ!“ говоритъ старецъ. — Не выйду! кричитъ Полосухинъ: и точно-съ, три дня тамъ лежалъ, покуда старецъ самъ, что называется, плюнулъ. Послѣ мы его спрашивали, какъ онъ этакую пытку вытерпѣлъ? „Ничего, говоритъ, облежался“...

— А если хотите, — продолжалъ Горехвастовъ, расплываясь и впадая въ сентиментальность: — коли хотите, и житье en artistes — славное житье. Конечно, тутъ трюфелей не ищи, но за то есть эта безопасность cet imprévu, это спокойствіе совѣсти, которое, согласитесь сами, дороже всѣхъ земныхъ благъ...

Рогожкинъ подмигнулъ мнѣ глазомъ, какъ будто хотѣлъ сказать: „знаемъ мы это спокойствіе совѣсти!“ Но за всѣмъ тѣмъ въ этомъ подмигиваніи выражалось не осужденіе, а, напротивъ того, безгранично-нѣжное сочувствіе къ подвигамъ Горехвастова.

— Поселились мы въ четвертомъ этажѣ, на дворѣ... Конечно, и высоко оно... Ну, и запахъ, знаете... однимъ словомъ, нехорошо, очень нехорошо. Но счастье не въ каменныхъ палатахъ обитаетъ, сказалъ какой-то философъ, и это мудрое изреченіе оправдалось на насъ. Буркова полюбила Саша, а меня полюбила Катя. Немудреныя были эти дѣвочки — il n'y a rien à dire; однако,

240

въ них был тотъ запахъ дикаго, нелелѣяннаго растенія, который на охотника, пожалуй, слаще всякаго оранжерейнаго цвѣтка дѣйствуетъ. И притомъ, знаете, эта преданность, эта готовность на всякаго рода жертвы... Согласитесь, что въ нашемъ грустномъ положеніи такая находка была просто безпѣтна. Званія наши возлюбленныя были не высокаго: всего-на-все горничныя какихъ-то господъ, жившихъ въ одномъ съ нами домѣ. Ходили онѣ къ намъ урывками, но объ этихъ урывкахъ я и до сихъ поръ вспоминаю съ наслажденіемъ. Я даже думаю, что тотъ, кто хочетъ испытать всю силу пламенной любви, тотъ именно долженъ любить урывками: это сосредоточиваетъ силу страсти, даетъ ей тѣ знойные тоны, безъ которыхъ любовь есть не что иное, какъ грустный философическій трактать о безсмертіи души.

— Истинная правда! — прервалъ Рогожкинъ: — вотъ у насъ въ полку служилъ поручикъ Кивчиковъ, такъ онъ какъ залучитъ, бывало, метреску, да станетъ она ему свои резоны разсказывать: „ты, говоритъ, мнѣ момо-то не говори, а подавай настоящее дѣло!“... Погубители вы! — продолжалъ онъ, обращаясь къ Горехвастову и трепля его по ляжкѣ.

— Однажды приходить Катя и объявляетъ, что ея госпожа очень заинтересована мной. Какъ ни мила идиллія, какъ ни прекрасны „ручейки и мурава зеленая“, но для широкихъ натуръ существуетъ на свѣтѣ своего рода фатумъ, который невольнымъ образомъ увлекаетъ ихъ изъ тѣсныхъ сферъ на иное, блестящее поприще. Коли хотите, я освоился съ своею скромною долей, то-есть склонилъ голову передъ судьбой, но все-таки чувствовалъ, что мнѣсто мое не здѣсь, не на этой маленькой, тѣсной аренѣ, гдѣ я имѣлъ видъ рыбы, выброшенной бурею изъ воды. Однимъ словомъ, я задыхался въ четвертомъ этажѣ, я жаждалъ блеску и свѣта, меня давила эта умѣренность, съ которой могутъ ужиться только убогія, посредственныя натуры... Былъ у насъ сосѣдъ по квартирѣ, нѣкто Дремиловъ: этотъ, какъ ни посмотришь, бывало — все корпитъ за бумагой; спросишь его иногда: „что же вы, господинъ Дремиловъ, высидѣли?“ такъ онъ только покраснѣетъ, да и бѣжить скорѣе опять за бумажку. Ну, что это за жизнь? — спрашиваю я васъ, и можетъ ли, имѣть ли человѣкъ право отдавать себя въ жертву геморрою? И чего, наконецъ, онъ достигнетъ? „Я, говоритъ, буду ученымъ, хочу принести пользу наукѣ!“ Хорошъ ученый, который не имѣетъ понятія о жизни! Да я на первомъ словѣ докажу ему, что всѣ его затѣи не что иное, какъ грустное черепословіе, потому что намъ, наконецъ, не умозрѣнія эти тусклыя нужны, а жизнь, вы понимаете: ж-ж-изнь!.. Телемахидисты они всѣ!..

Вся фигура Горехвастова, во время этой выходки, выражала такое полное, глубокое презрѣніе къ бѣдному Дремилову, что мнѣ сдѣлалось даже вчужѣ совѣстно за несчастнаго труженика.

— Да вы, Григорій Сергѣчъ, къ дѣлу-съ! — сказалъ Рогожкинъ, притопывая ногой.

— Надо вамъ сказать, messieurs, — продолжалъ Горехвастовъ, — что барыня, которой я имѣлъ честь понравиться, была очень безобразна... Признаюсь вамъ, я даже нѣсколько затруднился. Однако, Бурковъ и тутъ меня выручилъ. „Что жъ, сказалъ онъ мнѣ, надо быть снисходительнымъ къ человѣческимъ слабостямъ; вѣдь эта milая капиталистка представляетъ для

241

насъ единственную надежду выйти изъ сквернаго положенія... Пожертвуй собой священнымъ узамъ дружбы! " И я пожертвовалъ. Пришелъ я къ ней, по приглашенію, вечеромъ; она сидѣла, какъ сейчасъ помню, на диванѣ, во всемъ величіи своего безобразія, и когда я вошелъ, то осмотрѣла меня, въ лорнетъ, съ головы до ногъ, какъ товаръ. Должно быть, я очень ей пришелся по вкусу, потому что она то-и-дѣло повторяла: „charmant! charmant!“ Но я былъ нестерпимо глупъ въ этотъ вечеръ; сердце у меня не то чтобы билось, а какъ-то, знаете, непріятно колотило грудь. Однимъ словомъ, я былъ робокъ, застѣнчивъ, нѣлѣпъ. Однако, это ей, повидимому, еще болѣе понравилось, потому что слово „charmant“ не переставало сходить съ ея языка. И въ самомъ дѣлѣ, безъ хвастовства скажу, я былъ очень недуренъ собой. Въ то время, знаете, все это было неизмято, кровь обращалась быстро... А старушки всѣ эти подробности разбираютъ по-матёрски: ихъ сентиментальничаньемъ да томными взглядами не удившь... Конечно, я и теперь могу нравиться, но все, знаете, нѣтъ этого огня, который въ одну минуту зажигаетъ пожары...

— Знаютъ себѣ цѣну! — прервалъ Рогожкинъ. — Полноте-съ, Григорій Сергѣичъ, скромничать-то! объ этомъ надобно допросить у Марины Ерапон-товны, какъ у васъ огня якобы нѣтъ!

— Въ одно прекрасное утро я увидѣлъ себя обладателемъ небольшого капитала, и счелъ уже возможнымъ бросить тяжелый образъ жизни, который положительно разстраивалъ мое здоровье. „И конечно! сказалъ Бурковъ, которому я сообщилъ о моихъ намѣреніяхъ: ну, потѣшилъ старуху — и чортъ съ ней!“ Оставалось рѣшить, какое употребленіе сдѣлать изъ пріобрѣтеннаго капитала. „Знаешь, мон cher, сказалъ Бурковъ: мнѣ надоѣлъ ужъ Петербургъ; все какъ-то здѣсь холодно, непривѣтливо, нѣтъ этой поэзіи, этой милой простоты, которой просить душа... Послѣ жизненныхъ треволненій намъ нужно успокоиться, освѣжиться на лонѣ природы — будемъ ёздить по ярмонкамъ!“

— Ай да молодецъ Петька Бурковъ! — воскликнулъ Рогожкинъ, прыснувъ со смѣха: — нашелъ же природу... слышите ли, гдѣ, на ярмонкѣ! Ахъ ты шельма!

— Во-первыхъ, такая скотина, какъ ты, — отвѣчалъ Горехвастовъ сурово, — должна выражаться о геніальныхъ людяхъ съ почтеніемъ; во-вторыхъ, сдѣдовало бы тебя, за твою продерзость, выбросить изъ окошка; а въ-тремъихъ, если тебя и прощается твой поступокъ на первый разъ, то единственно изъ уваженія къ слабости твоего разсудка... Цыцѣ! молчать!

Рогожкинъ хотѣлъ-было оправдываться; онъ уже лепеталъ, что слово „щельма“ употреблено имъ не въ осужденіе, но Горехвастовъ взглянулъ на него такъ грозно, что онъ присѣлъ.

— Однако, мы не нашли покоя, котораго искали, — продолжалъ Горехвастовъ нѣсколько сентиментально: — однажды я металъ банкъ, и металъ, по обыкновенію, довольно счастливо, какъ вдругъ одинъ изъ поктеровъ, незнакомецъ вершковъ этакъ десяти, схватилъ меня за руки и сжалъ ихъ такъ крѣпко, что кости хрустули. „Вы, сударь, подлецъ!“ сказалъ онъ мнѣ. Я обидѣлся; но онъ такъ сжалъ мои руки, что я чувствовалъ себя совершенно въ клещахъ. „Вы подлецъ, продолжалъ онъ, и я сейчасъ это докажу“. Ну,

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

16

242

и доказалъ... „Вы, говоритъ, должны сейчасъ выйти вонъ отсюда, черезъ это окошко”. Дѣло было во второмъ этажѣ; а въ этихъ проклятыхъ провинціяхъ вторые этажи Богъ знаетъ какъ высоко отъ земли строятся. Я было-протестовалъ; но тутъ поднялись такие дикие крики, что я внезапно озябъ, несмотря на то, что въ комнатѣ было даже душно. „Выбросить его, каналью!“ кричали одни. „Да головой внизъ, а руки сзади связать!“ предлагали другіе. —Нѣтъ, господа, возразилъ незнакомецъ: — такое важное дѣло надо въ порядкѣ устроить: сначала оберемъ всѣ капиталы у господина промышленника, а потомъ предложимъ ему выпрыгнуть изъ окна самому...

Горехвастовъ остановился и углубился на минуту въ горестныя размышленія.

— Вина, Рогожкинъ! — сказалъ онъ, какъ бы просыпаясь отъ непріятнаго сновидѣнія и приходя въ дѣланный азартъ: — вина, чортъ побери, вина!

Рогожкинъ засудетился.

— И такова несправедливость судебъ, — продолжалъ Горехвастовъ, — что мнѣ же велѣно было выѣхать изъ города...

— Сс!... — произнесъ Рогожкинъ, качая головой.

— Что ужъ со мной послѣ этого было — право, не умѣю вамъ сказать. Разнообразіе изумительнѣе! Былъ я и актеромъ въ странствующей труппѣ, былъ и повѣреннымъ, и опять итрокомъ... Даже удивительно, право, какъ природа неистощима! Вотъ, кажется, такъ упалъ, что расшибся въ прахъ — анъ нѣтъ, смотришь, опять вскочилъ и пошелъ шагать, да еще бодрѣе прежняго.

— Нѣтъ-съ, Григорій Сергѣчічъ, воля ваша, а вы разскажите про Машеньку-то! — сказалъ Рогожкинъ.

— Да, это было чудное, неземное существо! — отвѣчалъ сентиментально Горехвастовъ: — она любила меня, любила такъ, какъ никто никогда любить не будетъ... Выла она купеческая жена... Казалось бы, „купеческая жена“ и „любовь“ — два понятія несовѣстимыя, а между тѣмъ, знаете ли, въ этомъ народѣ, въ этихъ gens de rien, есть много хорошаго... право! Бѣдная Мери! она пожертвовала мнѣ всѣмъ: „ты и хижина на берегу моря!“ — говорила она мнѣ, и я увѣренъ, что она была искрення, и въ крайнемъ случаѣ могла бы даже обойтись и безъ моря. Я въ то время принадлежалъ къ странствующей труппѣ актеровъ, и мы видались довольно часто. Но что это были за свиданья, Николай Иванычѣ, я даже приблизительно не могу описать вамъ! Это было нѣчто знойное, душное, саднящее... почти нестерпимое! Я блаженствовалъ. Однажды, въ одно прекрасное утро она приходитъ ко мнѣ совершенно растерянная. „Знаешь ли, говорить, мой идолъ, мы открыты!“ Оказалось, что ея гнусный мужъ, эта сивая борода, замѣтилъ ея посѣщенія и туда же вздумалъ оскорбляться! Я задумался. — Мери, сказалъ я ей: хочешь навѣки быть моею? — Ну, разумѣется, клятвы, увѣренія; положили на томъ, чтобы ей захватить какъ можно больше денегъ и бѣжать со мной... Но нѣтъ, я не въ силахъ продолжать...

Горехвастовъ поникъ головой и началъ горько подергивать губами, а черезъ нѣсколько времени сдержанымъ и дрожащимъ голосомъ произнесъ:

— И я ее оставилъ!.. я взялъ всѣ ея деньги и бросилъ ее на первой же станціи!

243

Онъ вскочилъ съ дивана и, обхватилъ объими руками голову, зашагалъ по комнатѣ, безпрестанно повторяя: — Нѣтъ, я подлецъ! я не стою быть въ обществѣ порядочныхъ людей! я долженъ просить прощенія у васъ, Николай Иванычъ, что осмѣлился осквернить вашъ домъ своимъ присутствіемъ!

Въ это самое время мой камердинеръ шеннулъ мнѣ на ухо, что меня дожидается въ передней полицеймейстеръ. Хотя я имѣлъ душу и сердце всегда открытыми, а слѣдовательно не зналъ за собой никакихъ провинностей, которые давали бы новодъ къ знакомству съ полицейскими властями, однакожъ встревожился таинственностью приемовъ, употребленныхъ въ настоящемъ служа, тѣмъ болѣе, что Горехвастовъ внезапно поблѣднѣлъ и началъ дрожать.

— Извините, Николай Иванычъ,— началъ господинъ полицеймейстеръ: —но у васъ, въ настоящее время, находится господинъ Горехвастовъ.

— Точно такъ-съ, — отвѣчалъ я, невольнымъ образомъ робѣя: — но какое же отношеніе между господиномъ Горехвастовымъ и вашимъ посвященіемъ?.. Ахъ, да не угодно ли закусить?..

— Благодарю покорно, я сыть-съ. У меня до господина Горехвастова есть дѣлѣе... Вчерашній день обнаружилась въ одномъ мѣстѣ пропажа зна- чительной суммы денегъ, и такъ какъ господинъ Горехвастовъ находился въ непозвольтительной связи съ женщиной, которая навлекаетъ на себя подозрѣніе въ кражѣ, то... Извините меня, Николай Иваничъ, но я долженъ вамъ сказать, что вы очень неразборчивы въ вашихъ знакомствахъ!

Я поникъ головой.

— Я какъ отецъ говорю вамъ это, — продолжалъ господинъ полицей- мейстеръ (мнѣ даже показалось, что у него слезы навернулись на глазахъ): — потому что вы человѣкъ молодой еще, неопытный, вы не знаете, какъ много значатъ дурные примѣры...

— Помилуйте, вѣдь и князь Левъ Михайлычъ принимаетъ господина Горехвастова! — рѣшился я сказать.

— Князь Левъ Михайлычъ особа престарѣлая-съ; они, такъ сказать, закалены въ горилѣ опытности, а у васъ душа мягкая-съ!.. Вы все равно какъ дѣти на огонь бросаетесь, — прибавилъ онъ, ласково улыбаясь.

— Такъ вамъ угодно...

— Да-съ; я бы желалъ произвести арестъ-съ... Господинъ Горехва- стовъ! — сказалъ онъ, входя въ комнату: — вы обвиняетесь въ кражѣ казен- ныхъ денегъ... благоволите слѣдовать за мной!

Горехвастовъ не прекословилъ; онъ внезапно упалъ духомъ до такой степени, какъ будто потерялъ всякое сознаніе. Мнѣ даже жалко было смо- трѣть на это пожелтѣвшее лицо и на вялыя, какъ бы машинальныя движе- нія его тѣла.

— А! и ты здѣсь, Рогожка! — продолжалъ господинъ полицеймейстеръ, замѣтивъ Рогожкина, который забился въ уголъ и трясся всемъ корпу- сомъ.

16*

VIII.
ВЪ ОСТРОГЪ.

Посъщеніе первое.

Видъ городской тюрьмы всегда производить на меня грустное, почти
болѣзненное впечатлѣніе. Высокія, бѣлыя стѣны зданія съ его рѣдкими окнами,
снабженными рѣшетками, съ его дворомъ, обнесеннымъ тыномъ, съ плацфор-
мой и мрачною кордегардіей, которую туземцы величаютъ каррегардіей и
каллеявардіей — все это можетъ навести на самаго равнодушнаго человѣка то
тоскливое чувство недовольства, которое внезапно и безотчетно сообщаетъ
невольную дрожь всему его существу.

Чтò привело сюда ихъ, этихъ странниковъ моря житейскаго? Постепенно
ли, съ юныхъ лѣтъ развращаемая и наконецъ до отупѣнія развращенная воля,
или просто жгучее чувство личности, долго не признаваемое, долго сдержи-
ваемое въ разѣдающей борьбѣ съ самимъ собою и наконецъ разорвавшее всѣ
преграды, и, какъ вышедшая изъ береговъ рѣка, унесшее въ своемъ стрем-
леніи все — даже бѣднаго своего обладателя? Мы, люди прохожіе, народъ
благодушный и добрый; мы, по натурѣ своей, склонны болѣе оправдывать,
нежели обвинять, скорѣе прощать, нежели карать; притомъ же мы дѣломъ не
заняты — такъ мудрено ли, что такие вопросы толпами лѣзутъ въ наши празд-
ныя головы?..

Намъ слышатся изъ тюрьмы голоса, полные силы и мощи, передъ нами
во очію развиваются драмы, одна другой запутанѣе, одна другой замысло-
ватѣе... Какъ ни говорите, а свобода все-таки лучшее достояніе человѣка, и
потому какъ бы ни было велико преступленіе, совершенное имъ, но лишеніе,
которое его сопровождаетъ, такъ тяжело и противоестественно само по себѣ,
что и самый страшный злодѣй возбуждаетъ наше сожалѣніе, коль скоро мы
видимъ его въ одежѣ и оковахъ арестанта. Намъ дѣла нѣтъ до того, чтò
такое этотъ человѣкъ, который стоитъ передъ нами; мы не хотимъ знать, какая
черная туча тяготѣетъ надъ его совѣстью — мы видимъ, что передъ нами
арестантъ, и этого слова достаточно, чтобъ поднять со дна души нашей всѣ

246

ея лучше инстинкты, всю эту жажду состраданія и любви къ ближнему, ко-
торая въ самомъ извращенномъ и безобразномъ субъектѣ заставляетъ насъ
угадывать брата и человѣка со всеми его притязаніями на жизнь человѣче-
скую и ея радости и наслажденія.

Находившись, по обязанности, въ частомъ сонрикосновеніи съ этимъ
темнымъ и безотраднымъ міромъ, въ которомъ, кажется, самая идея надежды
и примиренія утратила всякое право на существованіе, я никогда не могъ
свыкнуться съ нимъ, никогда не могъ преодолѣть этотъ смутный трепетъ, ко-
торый, какъ сырой осенній туманъ, проникаетъ человѣка до костей, какъ
только хоть издали послышится глухое и мѣрное позвякиванье желѣзныхъ
оковъ, безпрерывно раздающееся въ длинныхъ и темнымъ корридорахъ замка.
Атмосфера арестантскихъ каморъ, несмотря на частое освѣженіе, тяжела и
удушлива; сѣровато-желтыя лица заключенниковъ кажутся суровыми и непре-
клонными, хотя, въ сущности, они, по большей части, выражаютъ только ту-
ность и равнодушіе; однообразіе и узкость формъ, въ которойя насильственно
втиснута здѣсь жизнь, давитъ и томитъ душу. Чувствуется, что здѣсь конецъ
всему, что здѣсь не можетъ быть ни протеста, ни борьбы, что здѣсь царство
агоніи, но агоніи молчаливой, безъ хрипѣнія, безъ стоновъ...

И между тѣмъ, тамъ, за этими толстыми желѣзными затворами, въ этихъ
каменныхъ стѣнахъ, куда не проникаетъ ни одинъ звукъ, ни одинъ лучь ве-
селаго Божьяго міра, есть также своего рода жизнь; тамъ также установля-
ются своеобразныя отношенія, заводятся сильные и слабые, образуется свое
общее мнѣніе, свой судь— посільнѣе и подѣйствительнѣе суда смотритель-
скаго. Проникнуть въ эту жизнь, освоиться съ ея маленькими интересами нѣть
почти никакой возможности. Надо быть или очень благодушнымъ, или очень
хитрымъ человѣкомъ, чтобы овладѣть довѣріемъ людей, которые имѣютъ свои
причины, чтобы на всякую такого рода попытку смотрѣть подозрительно, какъ
на попытку воспользоваться этимъ довѣріемъ въ ущербъ ихъ интересамъ.
Странное дѣло! эти люди, для которыхъ преступленіе составляетъ привычку,
съ необыкновеннымъ инстинктомъ умѣютъ отличить истинное благодушіе отъ
хитрости и лукавства и даже отъ простого празднаго любопытства!

У меня былъ въ Крутогорскѣ хорошій знакомый, — назовемъ его хоть
Яковомъ Петровичемъ, — который обладалъ особеннымъ искусствомъ вызывать
довѣріе арестантовъ. Обязанный посѣщать тюрьму почти ежедневно, онъ зналъ
не только исторію преступленія, но и характеръ и даже привычки каждаго
арестанта. Человѣкъ онъ былъ простой и малограмотный до наивности; убѣж-
денъ былъ, что Лондонъ стоитъ на устьѣ Волги, и что есть въ мірѣ народъ,
называемый хвецы, который исключительно занять выдѣлкой мази для ро-
щенія волосъ. По словамъ его, онъ самъ мазалъ свою лысину этимъ составомъ,
и волосы точно выросли, но такие толстые, какъ въ лошадиномъ хвостъ, и
большихъ усилийіи и страданій ему стоило, чтобъ ихъ оттуда повнѣдгать. НЕ-
смотря на это, онъ все-таки былъ отличнѣйшій человѣкъ: въ немъ въ высшей
степени было развито то высокое благодушіе, которое претворяетъ чиновника
въ человѣка, которое, незамѣтно для нихъ самихъ, проводитъ живую и нераз-
рывную связь между судьбою и подсудимымъ, между строгимъ исполнителемъ
закона и тѣмъ, который, говоря отвлеченно, составляетъ лишь казусъ, къ

247

которому тотъ или другой законъ примѣнить можно. Поэтому не покажется страннымъ, если и между арестантами были у него своего рода фавориты, возбуждавшіе въ немъ если не сочувствіе, то, по крайней мѣрѣ, живое участіе къ ихъ положенію.

Его-то обязательное содѣйствіе поставило меня въ возможность подѣлиться съ читателемъ разсказами, которые рекомендуются здѣсь его благосклонному вниманію.

Стоявшій передъ нами арестантъ былъ невеликъ ростомъ и довольно сухощавъ; но широкая грудь и чрезвычайное развитіе мускуловъ свидѣтельствовали о его физической силѣ. Лицо у него было молодое, умное и даже кроткое; высокій лобъ и впалые, но еще блестящіе глаза намекали на присутствіе мысли, на возможность прекрасныхъ и благородныхъ движеній души; только концы губъ были нѣсколько опущены, и это какъ будто разрушало гармонію цѣлаго лица, придавая ему оттѣнокъ чувственности и сладострастія. Онъ вообще велъ себя скромно и никогда не ропталъ, но частые вздохи и постоянно тоскливое выраженіе глазъ показывали, что выпавшее ему на долю положеніе тяжелымъ камнемъ легло ему на сердце.

„А попалъ я, сударь,— началъ онъ:— сюда вотъ какимъ родомъ. Жилъ я до того времени въ своей семьѣ и ничѣмъ по крестьянству отъ Бога изобиженъ не былъ. Сторона наша лѣсистая, болотистая и непривольная; куда ни глянешь—все лѣсъ, да вода, да тундра непроходимая; однако, лучше этой стороны, кажется, на всемъ свѣтѣ не сыщешь; все тамъ хорошо. Извѣстное дѣло, къ чему кто сызмальства пріобыкъ, то и любо, особливо нашему брату, мужику. Возвьмель, примѣрно, хоть службу солдатскую—чѣмъ не служба?— а идти туда мало охочихъ сыщешь, развѣ ужъ у кого ни роду, ни племени. Худого мнѣ въ ту пору и во снѣ не снилось, не то что на яву; однако, вотъ теперь въ острогѣ. Оно и выходить, что кому какая линія написана, той и не миновать. Меня и па деревнѣ знали; и не пьяница я былъ, и не воръ, а вотъ сдѣлалъ же такое дѣло... ну, да ужъ Богъ съ нимъ! изъ сказки слова не выкинешь...

„Жила у насъ на деревнѣ солдатка, Паранькой звали. Бабенка она была молодая, изъ себя пригожая, бѣлая, крѣпонькая. Только и полюбись она мнѣ. Деревня, извѣстно, не городъ; и у колодца, и въ полѣ, и въ лѣсу — вездѣ встрѣчаешься; тамъ слово скажешь, тамъ глазомъ мигнешь—ну, и понятно. А я, какъ увижу, бывало, ее, такъ словно тебѣ нутро знобить начнетъ; взялъ бы, кажется, ее въ оханку, да такъ бы и закоченѣлъ весь тутъ. Это, баринъ, бываетъ. А не то бывало и такъ, что подъ окошкомъ избы цѣлый вечеръ сидишь, и все только ждешь, не пройдетъ ли Параня по улицѣ. А пройдетъ, такъ и въ глазахъ словно свѣтлѣе сдѣлается... Не веселая, я вамъ доложу, эта жизнь, по той причинѣ, что и говорить будто совсемъмъ задылѣ, и работать не хочется, а какъ вспомнишь прошлое, такъ и теперь бы, пожалуй, хоть мало-мальски такъ пожилъ. Выходить, что всякому человѣку такое время бываетъ, что вотъ, кажется, пройдетъ да только сарафаномъ тебя задѣнетъ, такъ словно дрожь тебя всего проберетъ. А сами знаете, какой у нашихъ бабъ сарафанъ!

248

„Свидѣлись мы съ нею сперва-на-перво у колодца; деревенскіе были всѣ на работѣ: стало быть, никого при этомъ и не было. Будто теперь вижу: ощустила она въ колодецъ бадью, а вытащить-то и не по силамъ.

— Что, говорю, Параня, али тяжело?

— Да, говорить, тяжело.

„Только и разговору у насъ въ этотъ разъ было. Хотѣлъ я подойти къ ней поближе, да робостно: хотѣнье-то есть, а силы нѣтутка. Однако, стало быть она запримѣтила, что у меня сердце по ней измираетъ: на другой день и опять къ колодцу пришла. Пришелъ и я. Извѣстно, стою у сруба, да молчу, даже ни слова молвить на могу: такъ, словно все дыханье умерло, дрожу весь — и вся недолга. Въ этотъ разъ она ужъ сама зачала.

— Что ты, говорить, какой смѣшной ходишь! али кто тебя изобидѣлъ?

„Ну, а я все молчу.

— Ты, говорить, мнѣ скажи, коли у тебя чтò болить: я вѣдь лекарка.

„А сама нагибается, чтобъ взяться за коромысло, а грудь-то у нея высокая да бѣлла, словно пѣна молочная: свѣта я, сударь, не взвидѣлъ. Бросился къ ней, выхватилъ коромысло изъ рукъ, а самъ словно остервенѣлъ; ужъ не то что цѣловать, а будто задушить ее хотѣлъ; кажется, кабы она не барахталась, такъ и задушилъ бы тутъ. Очень для меня этотъ день памятень.

„Не по нраву ей, что ли, это пришлось, или такъ ужъ всѣмъ естествомъ баба шагубная была—только стала она меня оберегаться. На улицѣ ли встрѣтить — въ избу хоронится, въ полѣ завидитъ — назадъ въ деревню бѣжить. Сталъ я примѣчать, что и парни меня будто на смѣхъ подымаютъ; идешь это по деревнѣ, а сзади тебя то-и-дѣло смѣхъ да шушуканье: „слышь, молъ, Гаранька, ночесь Парашка отъ тоски по тебѣ задавиться хотѣла!“ Ну, и я все терпѣлъ — терпѣлъ не отъ робости, а по той причинѣ, что развлекаться мнѣ пустымъ дѣломъ не хотѣлось.

„Разъ какъ-то изымалъ я, однако, ее: изымалъ да и говорю:

— Что жъ, молъ, ты, Параня, къ колодцу ходить перестала? али не любъ сталъ?

„А она, знаешь, легла у меня голѣвовькой-то на грудь, глаза закрыла, вся словно помертѣла и не дышетъ.

— Что жъ, говорю, Параня! молви хоть словечко!

„А самъ, знаешь, по головѣ ее глажу... Очнулась она маленько, я опять къ ней.

— Полюби, говорю, меня, Параня; горько мнѣ безъ тебя и на свѣтѣ-то глядѣть.

„А она чтò бы вы, сударь, думали? — вырвалась у меня изъ рукъ.

— Что, говорить: на мученье, на тиранство, что ли, я тебѣ доста-лась, разбойникъ ты этакой, что ты надо мной властововать задумалъ? Я, говорить, хочу — люблю, не хочу — не люблю.

— И убѣжала.

„Пришелъ и я, ваше благородіе, домой, а тамъ отецъ съ матерью ру-таются: работать, вишь, совсѣмъ дома некому; пошли тутъ брань да попреки разные... Самъ вижу, что за дѣло бранять, а перенести на себѣ не могу;

249

окромѣ злости да досады, ничего себѣ въ разумѣ не возьму: такъ-то тошно
стало, что взялъ бы, кажется, всѣхъ за однимъ разомъ зарубилъ, да и на
себя, пожалуй, руку наложить, такъ въ ту же пору.

„Время это было осеннее; объ эту пору наши мужички въ заводы на
заработки уходить; руду копать, уголье обжигать, лѣсъ рубить; почесть что
цѣлую зиму въ лѣсахъ живутъ. Однако, какъ я одинъ былъ сынъ въ семьѣ,
то на эти работы еще не хаживалъ, да и достатками мы, супротивъ другихъ,
были поисправнѣе. Вотъ и взнулъ я проситься у родителей въ заводы.
Отпустили. Пришлось на мой пай уголья обжигать; работа эта самая тяже-
лая; глаза дымомъ такъ и изъѣдаетъ, а на лицѣ не то чтобъ Божьяго, а и
человѣчьяго образа не увидишь. Принялся я горячо, потому что думаю, какъ
бы мнѣ хоть за работой, что ли, свою дурость забыть. И точно, всю эту зиму
я словно въ раю блаженствовалъ; только вечеромъ, отработавшись, какъ
сядешь этакъ передъ костромъ, такъ словно Параня изъ огня тоненькими
струйкими выходить... что жъ? плюнешь, перекрестишься, и опять ничего.

„Пришла опять весна, пошли ручьи съ горъ, взглянуло и въ наши лѣса
солнышко. Я, ваше благородіе, больно это времячко люблю; кажется, и не
нарадуешься: вездѣ капель, вездѣ вода — вездѣ, выходитъ, шумъ; въ самомъ
то-есть пустомъ мѣстѣ словно кто-нибудь тебя сонрисутствуетъ, а не одинъ
ты бредень, какъ зимой, напримѣръ.

„Пошли наши по домамъ; сталъ и я собираться. Собираюсь, да и думалъ:
Господи! что, если лѣтошняя дурость опять ко мнѣ пристанетъ? И тутъ же
далъ себѣ зарокъ: коли будетъ надо мной такая нагуба — идти въ лѣса къ
старцамъ душу спасать. Я было и зимой объ этомъ подумывалъ, да все
отца-матери будто жалко. Прибрелъ я домой, а на улицѣ встрѣчаетъ меня
Паранька. Встрѣтила, да сама смѣется. Я было отвернулся, такъ нѣтъ,
сударь, такъ и тянетъ; подошелъ къ ней.

— Здравствуй, говорю, Параня!

— Здравствуй! а много заработалъ?

— Что жъ ты смѣешься-то? спрашиваю я.

— А мнѣ что не смѣяться? развѣ ужъ и смѣяться нельзя? ишь строгой
какой!

— Да ты не смѣйся, говорю я: — а скажи мнѣ толкомъ, согласна ли
ты меня любить: — вотъ, молъ, что!

„Сѣла она на скамеечку и молчитъ; только словно изъ-подъ платка по-
тихоньку посмѣивается; сѣлъ и я тутъ же возлѣ.

— Полно, говорю я: не дурачься, Параня; стало быть, не миновать
этому дѣлу, если вотъ хотѣлъ себя перемочь, да ишь нѣту... перестань же,
Параня!

— А развѣ ты за тѣмъ въ работы ходилъ, чтобъ меня забыть?

— Да...

— Ну, такъ и забывай же...

„Хотѣла она тутъ встать, да я не пустилъ; схватилъ ее въ охапку,
да и усадилъ ужъ силомъ.

— Нѣтъ, говорю: — не уйду, доколѣ ты не отвѣтишь, какъ мнѣ жела-
тельно.

250

— Да что ты, проспись! вѣдь у меня мужъ есть: чтò я тебе скажу?

— Знаю я, что мужъ есть! да вѣдь онъ солдатъ!

— Такъ что жъ, что солдатъ! вотъ годковъ черезъ пятнадцать воро-
тится, станетъ спрашивать, зачѣмъ, молъ, съ Гаранькой дружбу завела—дасть
онъ тебя въ ту-пору встречку...

„А сама все смѣется, и на меня глазами коситъ; а у меня зло такъ и подступаетъ; такъ бы, кажется, и изорвалъ ее всю, да боюсь дѣло напортить.

— А что, говорить: — никакъ ты меня и взаправду любишь?

„Я было къ ней, такъ куда? понесла опять старое: мужъ да мужъ — только и словъ.

„Вотъ и сталъ я ей припоминать, все припоминалъ: и Михейку рыжаго, и Татарина-ходебщика, истанового—всѣхъ тутъ назвалъ... Что жъ, молъ, хуже я ихъ, что ли?

„А она, сударь, хоть бы тебя поморщилась.

— Ишь, говорить: — сколько набралъ!

„Съ тѣмъ я и ушелъ. Много я слезъ черезъ эту бабу пролилъ! И Хри-
стосъ ее знаетъ, чтò на нее нашло! Знаю я самъ, что она совѣмъ не такая
была, какою передо мной прикинулась; однако, и денегъ ей сулилъ, и извести
божился — нѣтъ да и все тутъ. А не то возьметъ да дразнить начнетъ: „смотри,
говорить, мнѣ лѣсничій намеднись платочекъ подарилъ!“

„Дразнила она меня такимъ манеромъ долго, и все я себя перемогалъ; однако, Богъ попуталъ. Узналъ я какъ-то, что Параня въ лѣсъ по грибам идетъ. Пошелъ и я, а за поясомъ у меня топоръ: не то, чтобъ у меня въ то время намѣреніе какое было, а просто потому, что мужику безъ топора быть нельзя. Встрѣтился я съ ней, а она—вѣрно, забыла какъ я ее у колодца-то трепалъ—опять надо мною посмѣиваться:

— Что, говорить: — знать, въ лѣсу тоску разогнать пришелъ?!

„Богъ свидѣтель, баринъ, не чуялъ я въ эту пору и самъ, чтò дѣлаю; не знаю и теперь. Помню только, что выхватилъ я топоръ изъ-за пояса, и билъ имъ, куда попало, билъ дотолѣ, доколѣ самъ съ ногъ не свалился. Потем-нѣло у меня въ глазахъ, и вся кровь въ голову такъ и хлынула! Однако, я тутъ уснулъ и спалъ этакъ съ полсутки. Только выснавшись и увидѣвши подлѣ себя Парашку ужъ мертвую, я будто очнулся и началъ припоминать все, какъ было. Сначала я было испнавался и хотѣлъ бѣжать, а потомъ махнулъ на все рукой и объявился становому. У него, сударь, въ это самое время лѣсничій въ гостяхъ сидѣлъ — тотъ самый, что платокъ-отъ ей подарилт; началъ-было онъ меня бить, да мнѣ ужъ чтò!... Надѣли на меня тутъ колодки и привезли сюда“.

Арестантъ вздохнулъ.

— Что жъ, объяснялъ ты объ этомъ подробно при слѣдствіи? — спросилъ я.

— А объ чемъ это, ваше благородіе?

— Ну, да объ томъ, какъ она тебя почти сама на преступление вызвала?

— Сначала объяснялъ, а потомъ бросилъ.

— Отчего же?

251

— Да становой сказываетъ, что это все лишнее: „почти-то, говорить, не считается; ты, говорить, дѣло показывай, а околесицу-то не городи!“

Арестанъ потупился.

— Что жъ,— продолжалъ онъ: — виноватъ я; правда, что виноватъ... А коли по правдѣ-то разсудить, такъ вѣдь истинно, ваше благородіе, я не въ своемъ разумѣ тогда былъ; оттого что, будь я въ своемъ разумѣ, зачѣмъ бы мнѣ экое дѣло дѣлать? Я вѣдь знаю, что нашегоъ брата за эти дѣла не похвальтят... Вотъ ихъ благородіе довольно меня знаютъ: сдѣлалъ ли я когда дурное дѣло? согрубилъ ли кому-нибудь? а вотъ ужъ пятый годъ здѣсь! Ну, и міръ весь за меня стоялъ: всякому вѣдомо, что я въ жизнь никого не обидѣлъ, исполнялъ свое крестьянство какъ елѣдуетъ — стало быть, не разбойникъ и не душегубъ былъ! Однако, вотъ я въ тюрьмѣ, да и то, видишь, еще мало, потому, говорить, у тебя на душѣ убивство! Оно конечно, убивство, да вѣдь надо его сообразить—убивство-то!

На послѣднихъ словахъ голосъ его задрожалъ и щеки замѣтно поблѣднѣли.

— Мнѣ не то обидно,— говорилъ онъ почти шопотомъ: — что меня ушлють—міръ вездѣ великъ, стало быть, и здѣсь, и въ другомъ мѣстѣ, вездѣ жить можно — а то вотъ, что всякъ тебя убійцей зоветъ, всякъ пальцемъ на тебя указываетъ! Другой, сударь, сызмальства воръ, всю жизнь по чужимъ карманамъ лазилъ, а и тотъ норовить въ глаза тебя наплевать: я, дескать, только воръ, а ты убійца!..

Въ слѣдующей каморѣ было нѣсколько арестантовъ; при нашемъ появлении, они всѣ встали съ наръ и обступили Якова Петровича.

Впереди всѣхъ стоялъ молодой парень, лѣтъ двадцати, не болѣе, по прозванію Колесовъ; онъ держалъ себя очень развязно, и тогда какъ прочіе арестанты оказывали при разспросахъ болѣе или менѣе смущенія и вообще отвѣчили не совсемъ охотно, онъ самъ вступалъ въ разговоръ и велъ себя какъ джентльменъ бывалый, которому на все наплевать.

— Смирно онъ себя ведетъ? — спросилъ Яковъ Петровичъ у смотрителя.

— Съ тѣхъ поръ, какъ высидѣлъ въ темной...

— Конечно-съ,— вступается арестанътъ: — находясь, можно сказать, въ несчастіи, отъ природы преслѣдуетъ, отъ властей гонимъ; претерпѣвъ всѣ кораблекрушенія и бури житейскія и будучи при всемъ томъ воспитанъ отъ родителей въ мѣщанскомъ состояніи, самъ собой просвѣшеніе получилъ...

— А чтò у тебя въ рукахъ? — спрашиваетъ Яковъ Петровичъ, беря у него изъ рукъ книгу.

— Гражданскія исторіи-съ. Имѣя съ малолѣства жажду къ просвѣшенію и будучи отторгнутъ отъ свѣтскаго общества, единственную нахожу для себя отраду въ своей невинности и въ чтеніи назидательныхъ исторій.

Книжка оказалась какой-то переводный романъ Дюмà.

— Ну, а разскажи-ка намъ, за чтò ты тутъ сидишь?

— Вашему высокоблагородію извѣстно, что собственно отъ моей невинности-съ; по той причинѣ, что можно и голубицу оклеветать, и черезъ это

252

лишить общества образованныхъ людей... Однако, самъ господинъ становой видѣли мою невинность и оправдали меня, потому какъ я единственно изъ-за своей простоты страдаю-съ...

— Да; становой за это ужъ и суду преданъ.

— Конечно-съ, мы съ нимъѣ вздили на лодкѣ, съ хозяиномъ-съ; это я передъ вашимъ высокоблагородіемъ какъ передъ Богомъ-съ... А только какимъ манеромъ они утонули, этого ни я, ни товарищъ мой объясниться не можемъ-съ, потому что какъ на это ихъ собственное желаніе было, или какъ они противъ меня озлобленіе имѣли, такъ, можетъ, черезъ эвто самое хотѣли меня подъ сумнѣніе ввести, а я въ эвтомъ дѣлѣ не причастенъ.

Товарищъ, на котором я ссылался Колесовъ, стоялъ тутъ же и обнаруживалъ полнѣйшее равнодушіе. Онъ тоже былъ мѣщанинъ, огромнаго роста и, повидимому, весьма сильный. Изрѣдка, вслушиваясь въ слова Колесова, онъ тупо улыбался, но вмѣстѣ съ тѣмъ хранилъ упорное молчаніе; по всему видно было, что онъ служилъ только орудіемъ для совершенія преступленія, душою же и руководителемъ былъ въ этомъ дѣлѣ Колесовъ.

— Ну, а какъ же утопленникъ-то очутился со связанными назади руками?

— Ничего я объ этомъ, ваше благородіе, объяснить не могу... Это точно, что они передъ тѣмъ, какъ изъ лодки имъ выпрыгнуть, обратились къ товарищу: „свяжи мнѣ, говорить, Трофимушка, руки!“ А я еще въ ту-пору и говорю имъ: „Христосъ, молъ, съ вами, Аггей Федотычъ, чтіо вы надъ собой задумываете?“ Ну, а они не послушали: „цыцъ, говорить, собака!“ Что жъ-съ, извѣстно, ихъ дѣло хозяйское: намъ имъ перечить развѣ возможно?

— Разумѣется, разумѣется... А дѣло вотъ въ чемъ, — продолжалъ Яковъ Петровичъ, обращаясь ко мнѣ: — нужно было ихнему хозяину сѣздить изъ города на фабрику; поѣхалъ онъ на лодкѣ, а гребцами были вотъ эти два молодца. Хозяинъ купецъ богатѣйшій—вотъ и задумали они его утопить, и деньги, которыя при немъ были, ограбить. Только должно быть купцу-то умирать еще не больно хотѣлось, такъ они ему и руки связали, чтобъ не барахтался, да такъ въ рѣку и кинули... Ну, разумѣется, слѣдствіе. Что жъ бы вы думали? Становой нашелъ, что все это произошло очень натурально — вотъ хошь бы такимъ образомъ, какъ онъ сейчасъ разсказывалъ...

Колесовъ вздохнулъ.

— Оно конечно-съ, — сказалъ онъ: — ваше высокоблагородіе надъ нами властны, а это точно, что я передъ Богомъ въ этомъ дѣлѣ не причиненъ. Противъ воли хозяйской какъ идти можно? сами вы извольте разсудить.

— Ну, а ты что? — обратился мой путеводитель къ маленькому мужи-чонкѣ, тутъ же стоявшему.

— Много довольны, много довольны, ваше благородіе! — отвѣчалъ мужи-чонка, безпрестанно кланяясь и торопясь говорить. — Скоро, ли батюшка, рѣшенье выйдетъ?

— А ты разумѣ давно сидишь?

— Четвертый годъ, ваше благородіе! четвертый годокъ вотъ послѣ второго Спаса пошелъ... Не можно ли, ваше благородіе, поскорѣе рѣшенье-то? Намеднись жена изъ округи приходила — больно жалится: „Охъ, говорить,

253

Самсонушко, хошь бы тебя посторёй, что ли, отселева выпустили: все бы, молъ, дома снособнѣе было". Право-ну!

— Скоро, скоро будетъ и рѣшенье; однако, врядъ ли тебя домой от- пустятъ...

— Ну! стало быть, слышь, въ Сибирску губернію?

— Не знаю; только врядъ ли домой попадешь... А знаете ли вы, за чтò онъ подъ судъ попалъ? Дѣло очень простое: мужичонка онъ простоватый, несмышленый, и жилъ въ большой бѣдности...

— Правда эта сущая, ваше благородіе, правда, — заговорилъ арестантъ: — такая-то бѣдность, что и Господи! въ дому вотъ эконькой корочки хлѣбца не ссыщешь—сущая это правда!

— Между тѣмъ пришло время пòдать за полугодіе платить. Чтò тутъ дѣлать? денегъ дома нѣтъ ни копѣйки, достать негдѣ, а сборщикъ требуетъ настоятельно...

— Истинно такъ, ваше благородіе! — опять перебилъ арестантъ: „я, говорить, тебя нагишомъ въ снѣгъ посажу, доколѣ все до копѣйки не заплатишь“... и посадилъ бы, ваше благородіе, именно посадилъ бы...

— Вотъ и задумалъ онъ въ бурлаки... а впрочемъ, разсказывай самъ, коли перебиваешь.

„— Иду я, ваше благородіе, въ волостное—тамъ, знашь, всѣхъ насъ скопомъ въ работу продаютъ, такіе есть и подрядики — иду я въ волостное, а самъ горько-разгорько плачу: жалко мнѣ, знашь, съ бабой-то разставаться. Хорошо. Только чую я, будто позади кто на телегѣ ёдетъ — глядь, анъ это дядя Онисимъ. „Куда, говорить, путь лежить?“

„— А вотъ, говорю, въ волостное.

„— Почему въ волостное?

„— Продаваться въ бурлаки; а ты, говорю, куда?

„— А я, молѣ, въ Опенино, нолведра кунить.

„А мнѣ, ваше благородіе, только всего и денегъ-то надобно, чтò за пол- ведра заплатить слѣдуетъ... Вотъ и сталъ мнѣ будто лукавый въ ухо шептать. „Стой, кричу, дядя, подвези до правленья!“ А самъ, знашь, и камешекъ за пазуху спряталъ... Сѣли мы это вдвоемъ на телѣгу: онъ впереди, а я сзади, и все у меня изъ головы не выходить, что будь у меня рубль семьдесятъ, отдай мнѣ онъ ихъ, замѣсто того, чтобъ водки купить, не нужно бы и въ бурлаки идти“...

Арестантъ задрожалъ и заплакалъ.

— Кончилось тѣмъ, — договорилъ Яковъ Петровичъ: — что онъ швыр- нулъ въ дядю Онисима камнемъ и, взявши у него ни больше, ни меньше, какъ рубль семьдесятъ копѣекъ, явился въ волостное правленіе и заплатилъ подать.

254

Посёщеніе второе.

На этотъ разъ, камора, въ которую ввель меня Яковъ Петровичъ, за-
ключала въ себѣ лицъ все чиновной породы. Ихъ было трое, и кровати ихъ
стояли по угламъ. Одинъ былъ въ замасленномъ форменномъ сюртукѣ съ крас-
нымъ стоячимъ воротникомъ, два другіе—въ халатахъ. При нашемъ появлѣ-
ніи, форменный сюртукъ и одинъ изъ халатниковъ встали; но другой халат-
никъ продолжалъ лежать, растянувшись на постели. Форменный сюртукъ обла-
далъ довольно замѣчательною физіономіей. Онъ былъ плотно сложенъ и не-
большого роста; лицо его не поражало съ перваго взгляда ни чрезмѣрною
глупостью, ни чѣмъ-либо особенно-порочнымъ или злымъ; но, вглядѣвшись въ
него пристальнѣе, нельзя было не изумиться той, подавляющей ограниченности,
той равнодушной ко всему пошлости, о которыхъ свидѣтельствовали: и узкій,
покатый лобъ, окаймленный коротко-обстриженными, но густыми и черными
волосами, и потупленные маленькіе глаза, въ которыхъ свѣтилось что-то хит-
рое, но какъ бы недоконченное, недодуманное, и наконецъ вся его фигура,
нѣсколько сутуловатая, съ одною рукой, отдѣленною отъ туловища въ видѣ
размышленія, и другою, постоянно засунутою въ застегнутый сюртукъ. Оче-
видно, то былъ, чтò называется, разсудительный человѣкъ, одинъ изъ тѣхъ,
которые никогда не скажутъ положительной глупости, но отъ которыхъ, при
всякомъ ихъ словѣ, вѣтъ неотразимою тошнотой и уныніемъ. Встрѣтится та-
кой господинъ съ вами на улицѣ, и если вы не принадлежите къ породѣ Дер-
новыхъ, Гирбасовыхъ и т. п., и не заговорите съ нимъ сами, то онъ посмо-
трить вамъ, какъ собака, умильно въ глаза, потопчется на одномъ мѣстѣ,
вздохнетъ, пожметъ вамъ руку и отправится во-свояси. Но если вы называе-
тесь Гирбасовымъ, то разговору не будетъ конца—и какому разговору!

— А что, брать, какъ дѣла идутъ? — спроситъ васъ форменный сюртукъ.

— Да что, брать, хорошо, — отвѣтите вы.

— Это ладно, что хорошо, — скажетъ сюртукъ.

— Да, брать; хорошо не худо, худо не хорошо...

И такъ далѣе. Можно исписать цѣлые страницы подобными настави-
тельными рѣчами. У этихъ господъ всегда имѣются готовые афоризмы, кото-
рыми они любять кстати щегольнуть, въ родѣ того, что „брать, надо это
дѣло вести съ осторожностью“, или: „ты когда чего захотѣлъ, такъ того ужъ
и хоти“. Такіе образчики встрѣчаются вездѣ, во всѣхъ слояхъ общества,
только афоризмы бываютъ различные. Божій міръ кишитъ ими — это несо-
минѣно. Это люди ограниченные, съ сплюснутыми черепами, пришибленные съ
дѣтства, чтò не мѣшаетъ имъ, однако же, считать себя столпами обществен-
наго благоустройства и спокойствія и съ остервенѣніемъ лаять на всякаго, у
кого лобъ оказывается несплюснутымъ. Я имѣлъ огорченіе познакомить чи-
тателя съ ними въ свободномъ состояніи; теперь приходится познакомить съ
ними же въ тюрьемъ.

Второй субъектъ былъ молодой человѣкъ, довольно красивой наружно-
сти, высокій и стройный. Онъ носилъ усы, чтò давало ему видъ отставного
военнаго, и держалъ себя даже излишне привѣтливо. По всему было видно,

255

что, на свободѣ, онъ пользовался особеннымъ благоволеніемъ со стороны дам-
скаго пола, прикосновеніе къ которому вездѣ и всегда смягчаетъ сердца и
нравы. Съ другой стороны, нельзя было не замѣтить и того, что это же при-
косновеніе отчасти вредоносно подѣйствовало на здоровую и могучую натуру
субъекта, потому что, несмотря на его молодость, щеки его нѣсколько онухли
и сдѣлались уже дряблыми, а въ глазахъ просвѣчивало что-то старческое.

Третій субъектъ былъ длинный и сухой господинъ. Онъ нисколько не
обезнокоился нашимъ приходомъ и продолжалъ лежать. По временамъ, изъ
груди его вырывались стоны, сопровождаемые удушливымъ кашлемъ, такимъ,
какимъ кашляютъ люди, у которыхъ, чтò называется, нечень разорвало отъ
злости, а въ жилахъ течетъ не кровь, а желчь, смѣшанная съ оцтомъ.

— Ну, ты чтò, Пересѣчкинъ? — спросилъ Яковъ Петровичъ у формен-
наго сюртука.

— Ничего-съ, ваше высокоблагородіе, живемъ по малости-съ вашими
молитвами, — отвѣчалъ онъ, тупо улыбаясь и отставляя руку, какъ бы декла-
мируя.

— Чего имъ дѣлается! вступился усачъ: — они этого огорченія и понять
не могутъ-сь!

— Скоро ли же эту каналью отсюда выведутъ? — отозвался желчный го-
сподинъ: — я вѣдь господина министра утруждать буду, свиньи вы этакіе!

Эта апострофа, смутившая меня своею откровенностью, не оказала ни-
какого дѣйствія на Якова Петровича. Очевидно, что ему не въ первый разъ
пришлось подвергать свою особу подобнаго рода ласкамъ.

— За чтò вы здѣсь содержитесь? — спросилъ я Пересѣчкина.

Онъ молчалъ и все держалъ руку наотвѣсъ, какъ бы разговаривая самъ
съ собой.

— Ну, говорите же, за чтò ты здѣсь посаженъ? — сказалъ Яковъ Петровичъ.

Пересѣчкинъ совершенно неожиданно фыркнулъ.

— Ишь, животное! — отозвался голосъ съ кровати: — даже самому
смѣшно... скотъ!

— Что же-сь, сказывайте! — понуждалъ усачъ.

Пересѣчкинъ съ минуту помялся и потомъ скороговоркою отвѣчалъ:

— Статистику собиралъ-съ...

— Кàкъ, статистику?

— Точно такъ-съ, ваше высокоблагородіе! отъ начальства наистройайше
было предписано-съ: то-есть, чтобъ все до точности-съ, сколько у кого ко-
ровъ-съ, куръ-съ: даже рябчиковъ-съ пересчитать велѣно было-съ...

— Да ты сказывай, животное, какъ ты собиралъ-то статистику? пчелъ-
то позабылъ, подлецъ?

— Ваше высокоблагородіе! — сказалъ Пересѣчкинъ, обращаясь къ Якову
Петровичу: — вотъ-съ, изволите сами теперича видѣть, какъ они меня, можно
сказать, денно и нощно обзываютъ... Я, ваше высокоблагородіе, человѣкъ
смирный-съ, я, осмѣюсь сказать, въ крайности теперича находился, и ежели
согрѣшилъ-съ, такъ опять же не передъ ними, а передъ Богомъ-съ...

— Да ты не виляй, скотъ, а разсказывай, какъ ты статистику-то со-
биралъ!

256

Пересѣчкинъ опять замался, и черезъ нѣсколько секундъ снова фырк-
нулъ. Видно было, что онъ самъ внутренно былъ совершенно доволенъ собой.

— Извѣстно-съ, у мужичка былъ, — сказалъ онъ наконецъ: — количество
пчелъ надлежало дознать со всемъ достовѣрностью...

— Ну, продолжай же, продолжай!

Но Пересѣчкинъ только фыркнулъ.

— Э, братъ, да ты, вѣрно, только на пакости боекъ! — отозвался желч-
ный господинъ: — а дѣло очень простое. Призвалъ онъ мужика. „Сколько,
говоритъ, у тебя пчелъ?“ Тотъ показываетъ ему ульи. „Нѣтъ, говоритъ, мнѣ
начальство пишетъ дознать, сколько именно у тебя пчелъ — такъ ты, гово-
ритъ, не полѣнись, сосчитай!“ Мужикъ, сударь, остолбенѣлъ. — Гдѣ же, молъ,
ихъ считать? „Знать, говорить, ничего не хочу—считай“. Ну, и взялъ онъ
съ него по цѣлковому съ улья, а въ вѣдомости и настрочилъ: „У такого-то
Пахома Сидорова лошадей двѣ, коровъ три, барановъ и овецъ десять, теле-
нокъ одинъ, домашнихъ животныхъ шестнадцать, куръ семь, пчелъ тридцать
одна тысяча девятьсотъ девяносто семь“.

Молчаніе.

— А вѣдь рожа-то кака! — продолжалъ желчный господинъ: — глупъ-
то вѣдь какъ! а выдумалъ! Только выдумать-то выдумалъ, а концы схоронить
не съумѣлъ.

— Какимъ же образомъ это открылось? — спросилъ я.

— Исправникъ-съ злодѣй! — наивно отвѣчалъ Пересѣчкинъ.

— Это точно что злодѣй... и такая же ракалья, какъ и ты; только по-
умнѣй тебя будетъ... Увидалъ, что эта скотина весь предметъ такимъ мане-
ромъ обработать хочетъ — ну, и донесъ, чтобъ самому въ отвѣтѣ не быть...
Эко животное!

— А вы за что? — спросилъ я усача.

Молодой человѣкъ, глядѣвшій до сихъ поръ весело, въ свою очередь
опустилъ глаза и началъ обдергивать опояску у халата.

— Что же-съ, сказывайте и вы-съ! — замѣтилъ Пересѣчкинъ.

Усачъ взглянулъ на него свирѣпо.

— Нѣтъ-съ, ужъ когда сказывать, такъ сказывать всѣмъ-съ, — настаивалъ Пересѣчкинъ.

— По причинѣ женскаго пола-съ, ваше высокоблагородіе! — отвѣчалъ
усачъ умильно: — какъ я къrelsвому предмету съ малолѣствія привыченъ-съ.

— Да вы чиновникъ?

— Точно такъ-съ; канцелярскій служитель Боровиковъ-съ.

— Что же вы сдѣлали?

— Сдѣлалъ ли я, нѣтъ ли — на это еще достовѣрныхъ доказательствъ
не имѣется, а это точно-съ, что тѣло ихнее въ оврагѣ нашли въ безчувствіи-съ...

— Чье же тѣло?

— Ихнее-съ, мѣщанина Затрапезникова-съ.

— Ну, такъ что же?

— Ихъ благородіе господинъ слѣдователь настаиваютъ, что! будто бы
мы это тѣло... то-есть тѣломъ ихъ сдѣлали-съ, а будто бы до тѣхъ поръ они

257

были живой человекъ-съ... а только это, ваше благородіе, именно до сихъ поръ не открыто-съ...

— Какъ же случилось это происшествіе?

— Были мы, ваше высокоблагородіе, въ одномъ мѣстѣ-съ...

Боровиковъ потупился, и потомъ продолжалъ:

— Былъ съ нами еще секретарь изъ земскаго суда-съ, да столоначальникъ изъ губернскаго правленія... ну-съ, и они тутъ же... то-есть мѣща-нинъ-съ... Только были мы всѣ въ подпитіи-съ, и отдали имъ это предпочтеніе-съ... то-есть не мы, ваше высокоблагородіе, а Аннушка-съ... Ну-съ, но этой причинѣ мы точно ихъ будто помяли... то-есть бока ихніе-съ — это и слѣдствіемъ доказано-съ... А чтобъ мы до чего другого касались... этого я, какъ передъ Богомъ, не знаю...

— А какъ же осмотръ тѣла-то? — спросилъ Яковъ Петровичъ.

— Объ эвтимъ я вашему высокоблагородію доложить не въ состояніи-съ, а что онъ точно отъ насъ пошелъ домой въ цѣлости-съ — на это есть свидѣтели-съ... Можетъ быть, они въ дорогѣ чтò ни-на-есть надъ собой сдѣлали...

— Да кто же эти свидѣтели?

— Конечно, ваше высокоблагородіе, свидѣтели наши Творецъ Небесный-съ... Они видѣли...

— И тебе не стыдно? — сказалъ Яковъ Петровичъ.

Боровиковъ смутился.

— Вотъ онъ самый, — продолжалъ Яковъ Петровичъ: — до этой исторіи былъ въ обществѣ принять! въ собраньи на балахъ танцовалъ!.. взойди ты ему въ душу-то!

— На твоей дочери сватался! — замѣтилъ желчный господинъ. Яковъ Петровичъ плюнулъ.

— Ну, а по совѣсти, — сказалъ я: — признайтесь! точно вы Затрапезникова убили?

Боровиковъ молчалъ.

— Здѣсь нѣтъ слѣдователя...

— Это единому Богу извѣстно-съ, — отвѣчалъ онъ, бросивши на меня угрюмый взглядъ.

— Гдѣ же прочіе-то? — спросилъ я.

— А гдѣ! чай, въ карточки поигрываютъ, водочку попиваютъ! — отозвался желчный господинъ: — ихъ сдѣлали только свидѣтелями! какъ же можно такую знатную особу, господина секретаря, въ острогъ посадить!.. Антихристы вы! — присовокупилъ онъ, глухо кашляя.

— А это что за господинъ? — спросилъ я у Якова Петровича въ голоса, указывая на говорящаго.

Яковъ Петровичъ дернулъ меня за фалду фрака и не отвѣчалъ, а какъ-то странно потупился. Я даже замѣтилъ и прежде, что во все время нашего разговора онъ отворачивалъ лицо свое въ сторону отъ лежащаго господина, и когда тотъ начиналъ говорить, то смотрѣлъ больше въ потолокъ. Очевидно, Яковъ Петровичъ боялся его. Однако, дерганье за фалды не ускользнуло отъ внимательнаго взора арестанта.

— Что за фалду-то дергаешь? — спросилъ онъ злобно.

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

17

258

— Оставьте... оставьте... буйный человѣкъ-съ! — прошенталъ Яковъ
Петровичъ.

— То-то буйный! — сказалъ арестантъ, медленно привставая на постели:
— вашему брату, видно, не по шкурѣ пришелся!

Яковъ Петровичъ хотѣль-было удалиться.

— Нѣтъ, ты меня выслушай, не верти хвостомъ! Пришелъ, такъ слушай! Вы спрашиваете, государь мой, кто я таковъ? — продолжалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: — я, государь мой, поклонникъ правды и ненавистникъ лжи! вотъ кто я—бездѣлица! Имя мое не легіонъ, какъ вотъ этакимъ (указательный перстъ устремленъ на Якова Петровича, который пожимается), а Павелъ Трофимовъ сынъ Перегоренской — не скій, а ской, — званіе же мое отставной титулярный совѣтникъ. Съ юныхъ лѣтъ, государь мой, я получилъ страсть къ истинѣ, всосавъ ее, могу сказать, съ млекомъ матери. Будучи еще секретаремъ въ магистратѣ, изобрѣлъ слѣдующія науки: правдистику, патриотистику и монархоманію. Тщетно я обращался ко всемъ властямъ земнымъ о допущеніі меня къ преподаванію наукъ сихъ; тщетно угрожалъ имъ карою земною и небесною; тщетно указывалъ на растлѣніе, царствующее въ сердцахъ чиновническихъ—тщетно! Овые отвѣчали молчаніемъ, овые—презрѣніемъ и ругательствомъ... Плоды моихъ усилий выразились лишь въ гербовыхъ пошлинахъ, коихъ въ теченіе двадцати лѣтъ выплатилъ до тысячи серебромъ...

Онъ закашлялся.

— Что оставалось мнѣ? Чѣмъ могу насытить я гладъ истины, терзавшій мою душу? Оставались исправники, оставались становые... Ну, и ябедникъ.

Онъ вознамѣрился встать, и передъ нами взвилось нѣчто безобразно длинное, въ родѣ удава.

— Ябедникъ, государь мой! вы понимаете: ябедникъ!

— Да вы разскажите, за что вы здѣсь-то сидите? — неожиданно прервалъ Пересѣчкинъ.

— Приступаю къ тягостнѣйшему моменту моей жизни, — продолжалъ Перегоренскій угрюмо: — къ исторіи переселенія моего изъ міра свободнаго мышленія въ міръ авторитета... Ибо съ чѣмъ могу я сравнить узы, въ которыхъ изнываю? звѣрообразные инквизиторы гишпанскіе, и тѣ не возмыслили бы о тѣхъ мукахъ, которые я претерпѣваю! Гладъ и жажда томятъ меня; гнусное сообщество Пересѣчкина сокращаетъ дни мои... Былъ я въ селѣ Лекминскомъ, былъ для наблюденія-съ, и за этою собственно надобностью посѣтилъ питейный домъ...

— Чай, просьбущу настрочить? — сказалъ Пересѣчкинъ: — извѣстно, за-
чѣмъ вашъ братъ...

— Зашедши въ питейный домъ, увидѣлъ я зрѣлище... зрѣлище, отно-
сящееся къ двумъ пунктамъ-съ... Могъ ли я, вопрошаю васъ, государь мой,
могъ ли я оставить его втунѣ? могъ ли не извѣстить предержащую власть?

Общее молчаніе.

— Но здѣсь, здѣсь именно и открылась міру гнусность злодѣя, надмен-
ностію своею насъ гнетущаго и нахальствомъ обуревающаго... Получивъ мое
извѣщеніе и имѣя на меня, какъ исконный врагъ рода человѣческаго, злобу,

259

онъ, не помедливъ даже мало, повелѣлъ псомъ своимъ повлещи меня въ
тюрьму, доколѣ не представляю ясныхъ доказательствъ вымышленнаго якобы
мною злоумышленія... гдѣ и до днесе пребываніе имѣю...

— Что жъ, такъ и по закону слѣдуетъ, — замѣтилъ нерѣшительно Яковъ Петровичъ.

— Слѣдуетъ! а слѣдуетъ ли, спрашиваю я тебя, рабъ лукавый и не-
вѣрный, слѣдуетъ ли оставлять страждущихъ заключенниковъ въ жертву лю-
тому мразу и буйствующимъ стихіямъ?

Онъ указалъ на разбитое окно. Дѣло происходило въ іюльѣ, и дни стояли
знойные.

— Они сами безпрестанно въ окнахъ стекла бьютъ, — возразилъ бывшій
съ нами смотритель замка: — не успѣшь новаго вставить, смотришь, оно ужъ
и разбито...

— А слѣдуетъ ли оставлять узника боса и сира? — продолжалъ Перего-
ренскій, указывая на свои ноги, которые дѣйствительно лишены были всякой
обуви.

— Они ужъ третьи сапоги нарочно бросаютъ въ сортиръ...

— А слѣдуетъ ли того же узника оставлять безъ пищи, томимаго го-
лодомъ и жаждой? — перебилъ Перегоренскій.

— Они требуютъ вафель-съ, а вафель у насъ не положено... посудите-сами, ваше высокоблагородіе! — возразилъ смотритель.

— Всѣ эти вопросы, и множество другихъ, возьмѣлъ я твердое на-
мѣреніе предложить господину министру, и не далѣе, какъ съ первою же
почтой... И тогда — трепещи, злодѣй!

— Вотъ этакая-то у насъ цѣлый день каторга! — сказалъ смотритель,
когда мы вышли изъ каморы: — пошь бы рѣшили его, что ли, поскорѣй!

— Чего же вы-то боитесь? — спросилъ я Якова Петровича.

Онъ махнулъ рукой.

— Вѣдь вы человѣкъ чистый, — продолжалъ я: — какая же вамъ надоб-
ность позволять говорить себѣ дерзости арестанту и притомъ ябеднику? развѣ
у васъ нѣтъ карцера?

— И-и-и! — произнесъ только Яковъ Петровичъ и пуще прежняго
замахалъ руками.

— Да какъ же тутъ свяжешься съ экимъ каверзникомъ? — замѣтилъ
смотритель: — вотъ намеднись приѣзжалъ къ намъ ревизоръ, только разъ его
въ щеку щелкнулъ, да и то полегоньку, такъ онъ себѣ и рожу-то всю рас-
кровавилъ, и духовника потребовалъ: „умираю, говорить, убылъ ревизоръ!“ —
да и все тутъ. Такъ господинъ-то ревизоръ и не рады были, что дали ру-
камъ волю... даже поблѣднѣли всѣ и прощенья просить начали — такъ испу-
жались! А тоже, какъ шли сюда, похвалялись: я, молъ, его усмиряю! нѣтъ, съ
нимъ не свяжись...

— Вѣрно онъ изъ породы „хвецовъ“. Яковъ Петровичъ? — спросилъ я.

— Хуже!

17*

260

— Здорово, ребята! — крикнул Яковъ Петровичъ, входя въ просторную комнату, въ которой находилось человѣкъ до тридцати арестантовъ.

— Здравія желаемъ, ваше высокоблагородіе! — закричали всѣ въ одинъ голосъ.

Яковъ Петровичъ улыбнулся. Онъ видимо былъ доволенъ, что между арестантами прививается дисциплина, и что они скандуютъ привѣтствіе нехуже, чѣмъ въ иномъ гарнизонномъ батальонѣ.

— Всѣмъ довольны? — спросилъ онъ.

— Много довольны! — отвѣчали голоса.

Одинъ арестантъ выступилъ робко впередъ съ засаленною бумажкой въ рукахъ. То былъ маленькій, жалконькій мужичонка, въ родѣ того, котораго я имѣлъ уже случай представить читателю въ первомъ острожномъ разсказѣ.

— Ты по какому дѣлу? — спросилъ Яковъ Петровичъ.

— Да вотъ объ коровѣ-то, ваше благородіе...

— Господи! неужто еще не кончено?

— Не кончено, ваше благородіе, да вотъ баютъ, словно и никогда ему кончанья не будетъ...

— А за что ты содержишься! — спросилъ я.

— А Христосъ е знаетъ за что! баютъ, по прикосновенности, что, молѣ, видѣлѣ, какъ у сосѣда корову со двора сводили...

— Развѣ ты не объявилъ кому слѣдуетъ?

— Пошто не объявилъ! да вотъ, баютъ, зачѣмъ объявилъ, а зачѣмъ корову съ воромъ въ полину не преставилъ? А когда его преставишь? Онъ, чай, поди-ка троихъ экихъ, какъ я, одной десною придавить... извѣстно, воръ!

— А гдѣ же воръ-то?

— А воръ, батюшка, говорить: и знать не знаю, вѣдать не вѣдаю; это говорить, онъ самъ коровушку-то свелѣ, да на меня, молѣ, брешетъ — ну! Я ему говорю: Тимоей, молѣ, Савичѣ, Бога ты, молѣ, не боишься, когда я коровушку свелѣ? Астановой-етѣ, ваше благородіе, замѣсто того-то, чтобы меня, знашь, слушать, поглядѣлѣ только на меня да головой словно замоталѣ. „Нѣтъ, говорить, какъ посмотрю я на тебя, такъ точно что ты корову-то укралѣ!“ Вотъ и сижу я съ тѣхъ поръ въ острогѣ. А на что бы я ее укралѣ? Не видалъ я, что ли, коровы-то!

— А ты точно самъ видѣлѣ, какъ Тимоей Савичѣ корову-то сводилѣ?

— Коли не самъ! Да вотъ словно лукавый, прости Господи, мнѣ въ ту пору на языкъ сѣлѣ: скажи да скажи... Ну, вотъ теперь и сиди да сиди...

Арестантъ вздохнулъ.

— И хошь бы науки, сударь, не было, а то и наука была. Вдругорядъ со мной эко дѣло случается. Впервой-етѣ разъ, поди лѣтъ съ десятокъ ужъ будетъ, шелъ, знашь, у насъ по деревнѣ парень, а я вотъ на улицѣ стоялъ... Ну, и другие мужчики тоже стояли, и всѣ глазами глядѣли, какъ онъ шелъ... Только хмеленъ, что ли, парень-етѣ былъ, или просто причинность съ нимъ сдѣлалась — хлоньнулся онъ, сударь, объ земь, и прямо какъ есть супротивъ моей избы... ну, и вышло у насъ туточка мертвое тѣло... Да хошь бы я пальцемъ-те до него дотронулся, все бы легче было — потому какъ знаю, что въ

261

эвтимъ я точно бы виноватъ былъ—a то и не подходилъ къ нему: умирай, молъ, Христосъ съ тобой!.. Такъ, нѣтъ, ваше благородье, года съ три я въ ту пору высидѣлъ въ острогѣ, въ эвтой въ самой горницѣ... Какое же тутъ будетъ хозяйство!

— Да ужъ и насъ тоже пора бы, кажется, рѣшить чѣмъ-нибудь, — ска-
залъ, выступая впередъ, арестантъ, вида не столько свирѣпаго, сколько на-
хальнаго и довольнаго.

— А ты кто таковъ?

— Да мы по дѣлу о барышняхъ-съ... Жили у насъ, ваше благородіе,
въ городѣ барышни, а мы у нихъ въ кучерахъ наймовались; жили старушки
-смирно, Богу молились, капиталъ сберегали-съ... Какъ мы въ автомъ дѣлѣ
ужъ и сознаніе учинили, такъ намъ скрываться для че-съ?.. Только вотъ и ду-
маемъ мы, что живутъ-дескать это барышни, а и душа-то, молъ, въ нихъ кури-
ная, а капиталами большими владѣютъ-съ. Кабы да этакіе капиталы да въ хоро-
шія они руки — тутъ чті добра-то сдѣлать можно! Ну-съ, и выбрали мы этта
ночку, ночку темную, осеннюю... Ломаемъ, знашь, окно какъ слѣдуетъ, а ба-
рышеньки-то и проснулись... Видятъ, что воръ къ нимъ лѣзетъ, встали съ
постелекъ да только дрожатъ отъ страху... Ну, а мы, знашь, и въ комнату:
„Здравствуй-те, молъ, барышни! Каково поживаете, каково прижимаете! ну,
и мы тоже, молъ, слава Богу, вѣкъ живемъ, хлѣбъ жуемъ!“ — А онъ, сердеш-
ныя, встали на колѣнки да только ровно крестятся: умирать-то, вишь, больно
не хочется... Ну, это точно, мы имъ Богу помолиться дали; да онося и при-
кончили разомъ обѣхъ... даже не пикнули-съ!

Онъ оглядѣлъ насъ торжествующимъ взглядомъ.

— Только надули-съ! какъ ни бился искамши, больше пяти цѣлковыхъ
во всемъ дому не нашелъ-съ!

Аринушка.

Идетъ-идетъ Аринушка, идетъ полемъ чистымъ, идетъ дорогой большою-
торною, идетъ и проселочкомъ, идетъ лѣсомъ дремучіимъ, идетъ топью глу-
бокою неисходною, идетъ и по снѣгу рыхлому, и по лѣду звончатому, идетъ-
идетъ не охаетъ.

Свищутъ ей вѣтры прямо въ лицо, дуютъ буйные съ заду и съ переду...
Идетъ Аринушка не шатается, лопотинка *) у ней развѣвается, лопотинка
старая-ветхая, вѣтромъ подбитая, нищетою пошитая... Свищутъ ей вѣтры:
ходи, Аринушка, ходи, Божья рыбынка, не лѣнися, съ убожествомъ своимъ
обживися: глянь, кругомъ добрые люди живутъ, живутъ ни тошно, ни красно,
а хлѣбъ жуютъ не напрасно...

Курчатъ Аринушкѣ ручьи весенніе, весенніе ручьи непорочные, чистые:
жалко намъ тебя, Божья старушенька! лопотиночка у тебя—рѣшето дырявое,
ноженьки худыя, иззяблия; обмолола ихъ гололедь строгая, призастыла на
нихъ кровинка горячая...

*) Лопотинка — одежда.

262

И все идетъ Аринушка...

Видитъ она: впереди у нея Іерусалимъ-градъ стоитъ; стоитъ градъ за мо-
рями синіими, за туманами великіими, за лѣсами дремучіими, за горами высо-
кими. И первая гора — Араратъ-гора, а вторая гора — Өаворъ-гора, а третья-то
гора — мѣсто лобное... А за ними стоитъ Іерусалимъ-градъ великъ-пригожъ;
много въ немъ всякаго богачества, много настроено храмовъ Божіихъ, храмовъ
Божіихъ христіянскіихъ; турка пройдетъ — крестъ сотворитъ, кизилбашъ
пройдетъ — храму кланяется.

„Ты скажи мнѣ-ка, куку-кукушенька, ты повѣдай мнѣ-ка, Божья пта-
хонька! ужъ когда же я до святъ-града дойду-доплетусь, у престола у Спа-
сова отдохну-помолюсь: ты услышь, Господине, мое воздыханьице, уврачуй,
Спасе, мои ноженьки, уврачуй мою бѣдну головоньку!“

Промежъ всѣхъ церквей одинъ храмъ стоитъ, въ тымъ храмѣ златѣ-
кованъ престолѣ стоитъ, престолѣ стоитъ всему міру красота, престолѣ хри-
стіянскимъ душамъ ралованіе, престолѣ — злымъ жидовѣмъ сухота. Столбѣ у
престола высокіе, кованные, изумрудами, яхонтами изукрашенные... на престолѣ-
самъ Спасъ Христосъ истинный сидить.

„Ты почти, раба, жизнью печалуешься? Ты воспомяни, раба, Господина твоего, Господина твоего Самого Христа Спаса Истиннаго! какъ пречистыя руцѣ Его гвоздями пробивали, какъ честныя нозѣ Его къ кипаристу-древу приговдали, терновъ вѣнецъ па главу надѣвали, какъ святую Его кровь злы жидове проліяли... Ты воспомни, раба, и не печалуйся; иди съ миромъ, кресту потрудися: дойдешь до креста кипаристнаго, обрѣтешь тамо обители райскія; возьмутъ тебя, рабу, за руки ангели чистые, возьмутъ рабу, понесутъ на лоно Авраамлее...

„Ты скажи мнѣ-ка, куку-кукушенька, ты повѣдай мнѣ-ка, Божья пта-
хонька-птичка вѣщая! Сколь идти мнѣ еще до честнаго деревца, честна
дерева — кипариста-креста? Отдохнутъ ли тогда мои ноженьки, понесутъ ли
меня ангели чистые на лоно свѣтлое Авраамлее!...“

Идетъ-идетъ Аринушка; идетъ полемъ чистыимъ, идетъ дорогой боль-
шою-торною, идетъ и проселочкомъ; идетъ лѣсомъ дремучіимъ, идетъ топью-
глубокою; идетъ, клюкою помахиваетъ, иззяблыми ноженьками по льду посту-
киваетъ...

„Было это, братецъ ты мой, по веснѣ дѣло, на селѣ у насъ праздникъ
былъ большой; только пришла она, стала посредь самаго села, мычитъ: „ба“
да „ба“ — и вся недолга. Сидѣлъ я въ ту-пору у себя въ избѣ у самаго око-
щечка; гляжу, баба посередь дороги рѣвмя-реветъ.

— Глянь-ко, говорю женѣ: — глянь, Василиса, некакъ вѣдь баба-то
реветъ?

— А и то, говорить, реветтъ! Подь-молъ, сюда, подь, баунька! подь!
корочку подадимъ! иззябла, чай, любезненькая!

„Подошла она къ окошечку, взяла пирога кусокъ, а сама вся дрожить
слово: вешнякомъ-то ее, знаешь, прохватило очень. Дрожить и ни шаг
тось ступить нѣту ей моченьки.

263

— Что жъ молъ, говорить Василиса: — нечѣмъ тебя на морозѣ-то
холодѣть, инъ милости просимъ къ нашему хозяину.

„Пришла она въ избу, усѣлась въ уголъ, и знай зубами стучитъ да себѣ
подъ носъ чего-то бормочетъ, а чего бормочетъ, и Господь ее вѣдаетъ. Но-
женьки у ней словно вотъ изорваны, всѣ въ кровѣ, а лопотинка такъ и ска-
зать страсти! — гдѣ лоскутокъ, гдѣ два! и какъ она это совсѣмъ не измерла —
подивились мы тутотка съ бабой. Василиса же у меня, самъ знаешь, бабонька
милосердная; смотритъ на нее на убогую, да только убивается.

— Откуда шагаешь, касатка? спрашиваю я.

— Съ Воргушина, говоритъ.

— Ну чтò молъ, какъ ваша барынька тамотки перевертывается?

„А барыня ихняя не взаправду была барыня, а нѣмцова, слышь, жена
управителя. И слухъ былъ про нее такой, что эку бабу охаверную да наруга-
тельницу днемъ съ огнемъ поищи — не сышешь. Разогнала она народъ весь, кор-
мить не кормитъ, а работы до истомы всякой — съ утра ранняго до вечера
поздняго рукъ не покладывай: извѣстно, не свои животы, а господскіе!

„Только какъ напомнилъ я ей про барыню, такъ ее словно задергало
всю; берется поскорѣе опять за клюку, мычитъ чего-то и шагаетъ, знашь, вонъ
изъ избы.

— Куда же ты, баушка? говоритъ Василиса.

„А она знай шагаетъ, и на насъ не смотритъ, ровно какъ, братецъ ты
мой, въ туманъ у ней головушка ходить. Только взялась она за дверь, да
отворить-то ее и не переможетъ... Сунулась-было моя баба къ ней, а она тутъ
же къ ногамъ-то къ ея и свалилася, а сама все мычитъ: „пора“ да „пора",
да барыню, слышь, поминаетъ... эка оказія!

— А подикось, Нилушко, положи ее на печку! говоритъ моя баба: —
шь Божья старушенька: инно перемеряла вся.

„Положить-то я ее на печку положилъ, а самъ такъ и трясусь. Вотъ,
думаю, кака надъ намъ бѣда стряслась; поди, чай, сотской давно запахъ но-
сомъ чуетъ да во станъ лыжи навастриваетъ... Добро какъ оживетъ убогая,
а не оживетъ — ну, и плачь тутотка съ нею за свою за добродѣтель. Думаю я
это, а хозяйка моя смотрить на меня, словно въ мысляхъ моихъ угадываетъ.

— Перекрестись, говоритъ, Нилушко! некакъ ты чего-то задумалъ!
Ты бы лучше вотъ приголубилъ ее, сиротинушку: душа-то вѣдь въ ней хри-
стіянская! а ты, замѣсто того, и не знай чего задумалъ!

— Ну, говорю, баба! инъ быть по твоему! а все, говорю, пойтить надо
къ сосѣду (Власъ старикъ у насъ въ сосѣдахъ жилъ, тоже мужичокъ смирен-
ный, боязливый): можетъ, онъ и наставитъ насъ уму-разуму.

— Подъ, подъ къ Власу, голубчикъ!

„Иду я къ Власу, а самъ дорогой все думаю: Господи ты Боже нашъ!
чтò же это такое съ нами будетъ, коли да не оживетъ она? Господи! чтò же,
молъ, это будетъ! вѣдь засудятъ меня на смерть, въ острогѣ живьемъ, чать,
загибнешь: зачѣмъ, дескать, мертвое тѣло въ избѣ держалъ! Инъ вынести ее
за околицу въ поле — все полегче, какъ цѣлымъ-то міромъ передъ начальствомъ
въ отвѣтѣ будемъ.

— Дѣдушко Власъ! а, дѣдушко Власъ!

264

— Здороово, говорить: —али у тебя въ дому-то чтò попритчилось?

— А что?

— Да такъ, молъ; на тебя, мотри, ровно лица нѣ тути.

— А и то, дѣ душко, вѣ дь попритчилось.

— Что таково?

— Подъ къ намъ, самъ увидишь.

„Пришелъ дѣ душко, и повелъ я его на печь: „мотри, молъ, како дѣ тище Богъ для праздника далъ“.

— Ой! да это некакъ, говорить, Оринушка! да, слышь ты, некакъ ужъ и дышать-то перестала... Какъ же она это, паренекъ, на печку-то взлѣ зла?

— Коли бы взлѣ зла! самъ встащилъ!..

„Сталъ я ему сказывать сызначала до конца чтò и какъ.

— Ну, говорю, выручай, дѣ душко!

— Жалко мнѣ тебя, паренекъ! парень ты добрый, душа въ тебя хри- стіянская, а поди какую самъ надъ собой бѣ ду состроилъ! Чай теперь и себя въ полонъ отдай, такъ и то тутотка добромъ отъ начальниковъ не отъѣ дешь.

— Что жъ, по твоему, загубить, что ли, христіянскую душу? завопила на него Василиса. — Старикъ ты, дѣ душко, старый, а каки рѣ чи говоришь!

— Старъ-то я старъ, больно ужъ старъ, оттого, молъ, и рѣ чи таки говорю... Ну, Нилушко, дѣ лай, какъ тебя разумъ указываетъ, а отъ меня вамъ совѣ ть такой: какъ станутъ на дворѣ сумеречки, вынесите вы эту Оринушку полегоньку за околицу... все одно преставляться-то ей, что здѣ сь, что въ полѣ ...

— Слышишь, говорю бабѣ : — слышишь, чтò старики говорятъ!

„Въ это время застонала наша гостья на печкѣ. Бросился я къ ней да и думаю: „только бы ты, баунька, до сумеречекъ дожила, а тамъ умирай какъ тебя надобно“.

— Да кто же такая она, эта Оринушка, на насъ наслалась? спра- шиваетъ моя баба.

— А Христосъ ее знаетъ? — Баетъ, съ Воргушина, отъ нѣ мки отъ управительши по міру ходить! Лѣ тось она и ко мнѣ экъ-ту наслалась: „пусти, говорить, родименькой, переночевать“. Ну, и поразсказала же она мнѣ про ихніе распорядки! Хошь она и въ ту-пору на языкъ-то не шустра была, а наслушался я.

— А чтò?

— Да такъ-то истомно у нихъ житье, что и сказать страсть! Ровно не христіянскій народъ эти нѣ мцѣ! Не чтò ужъ дворовые — этотъ народъ точно что озорливый — а и мужички-то у нихъ словно въ заключеньи на мѣ сы- чинѣ сидятъ: „этакъ-ту, говорить, будетъ для меня сподрушнѣ е“... Ишь, подлецъ, скотину каку для себя сыскалъ!

— И-и, какъ чай мужички-то его ругаютъ!

— Коли не ругаться! ругаться-то ругаютъ, а не чтò станешь съ нимъ дѣ лать! А по правдѣ , пожалуй, и народъ-отъ напослѣ дяхъ неочесливъ ста- новиться сталъ! „Мнѣ -ка, говорить, чего надобѣ ? я молъ, весь, тутъ какъ есть, хочь съ кашей меня щьшь, хочь со щами хлебай“... А ужъ хозяйка у эвтого у управителя, такъ, кажется, звѣ ря всякаго лютаго лютѣ . Зазѣ ваетъ это на

265

бабу, такъ ровно, прости Господи, черти за горло душатъ, даже обезпамятѣетъ
со злости!

» — Да ты развѣ видѣлъ ее, дѣдушко?

— Видѣлъ. Года два назадъ масло у нихъ покупалъ, такъ всего ту-
точка насмотрѣлся. На моихъ глазахъ это было: облютѣла она на эту самую
на Оринушку... Ну, точно, баба она ни въ какую работу не подходящая, по
той причинѣ, что убогая — разъ, да и разумомъ Богъ изобидѣлъ — два, а все
же христіянскій животъ, не скотина же... Такъ она таскала-таскала ее за
косы, инно жалость меня взяла.

— Да чего ж мужъ-отъ глядитъ?

— А ему чтò! Онъ въ эвто дѣло и входить не хочетъ! Это, говоритъ,
дѣло женское; я ей всѣхъ бабъ и дѣвокъ преноручилъ: съ меня, молъ, и того
будетъ, что и объ мужиковъ всѣ руки обшаркалъ... право! така затѣйная
нѣмчура...

— Да чего ж господа-то воргушинскіе на него смотрятъ?

— А чтò господа! Господа-то у нихъ, можетъ, и добрые, да далече
живутъ, слышь. На селѣ-то ихъ лѣтъ, поди, ужъ двадцать не чуть; ну, и про-
куратитъ нѣмецъ, какъ ему желается. Года три назадъ, баютъ, ходили му-
жики жалобиться, и господа вызывали тоже нѣмца — господа, нече сказать,
добрне! — да коли же этака выжига виновата будетъ! Насказалъ, поди, съ три
короба; и разбойники-то мужики, и нерадивцы-то! А кто какъ не онъ ихъ
разбойниками сдѣлалъ?

— А развѣ и въ правду разбойники?

— Есть тако дѣло. Двадцать лѣтъ назадъ, эта вотчина изо всѣхъ
вотчинъ первѣйшая была, ну, а теперь точно... Таки даже душегубы сдѣла-
лись, что и проѣзжать мимо ихней деревни опасно. А все этотъ управитель!

— Да управлял-то тутъ при чемъ?

— А какъ бы тебѣ это въ толкъ дать, бабонька! Оно точно, что онъ
словно не при чемъ тутъ, а какъ вотъ хошь бы и тебя, примѣрно, нонѣ мужъ
потаскалъ, да завтра потаскалъ, такъ и тебѣ бы, чай, тасканцы-то пріѣлись...
Такъ вотъ и они, ко всему приглядѣлись, да таки ли звѣри сдѣлались, что
прости Господи! Велитъ ему управитель за вину сотню, что ли, отсчитать,
такъ наказчикъ-то ужъ отъ себя норовитъ полсотни всыпать! Кровь-то у нихъ
замѣсто удовольствія сдѣлалась — своего даже брата не жалко... Варваръ же
вѣдь и мужикъ, какъ его разожгутъ — что твой звѣрь!..

— Ну, а за что же они въ ту-пору Оринушку-то измучивали?

— А вотъ видишь, положенье у нихъ такое есть, что всяка душа свою
то-ись тяготу нести должна; ну, а Оринушка каку тяготу нести можетъ — самъ
видишь! Вотъ и удумали они съ мужемъ-то, чтобъ пущать ее въ міръ; обря-
дили ее, знашь, сумой, да отъ понедѣльника до понедѣльника и ходи соби-
рай куски, а въ понедѣльникъ безпремѣнно домой приди и отдай, чего насо-
бираетъ — ну, и тасканцы.

— Эко, подумаешь, бываютъ же на свѣтѣ злодѣи! Ну, а какъ же ты,
дѣдушко, одумалъ: какъ же намъ съ ней-то быть, чтобы въ отвѣтъ моему
мужику не попастись?

— Я тебѣ сказывалъ ужъ, бабонька, что надо ее сумеречками поле-

266

гоньку за околицу вынести, а попрочему какъ хотите! Мнѣ-ка чтò тутъ! я для васъ же уму-разуму васъ учу, чтобъ вреды вамъ какой отъ эвтова дѣла не было... Мотри, братъ Нилъ, кабы розыску какого не случилось—не радъ будешь и добродѣтели своей.

„Ужъ на что была мягка моя баба, а урезонилась. „Инъ быть, говоритъ, дѣдушко, по твоему“. А гостъя-то знай на печкѣ стонетъ.

— А что, тѣтонька? говоритъ Василиса: — тошно, что ли, тебя, испить хочется? Али пирожка дать поѣсти?

„А она все стонетъ. Дала ей баба воды испить; полежала она съ часо-чекъ, ну, и вздохнула словно маленько.

— Что, тѣтонька, али полегше стало?

„Вдругъ она, знашь, заговорила, да такъ-то внятно, словно совсемъ у ней отлегло.

— А что, говорить: — до Ерусалима-града далече отсель будетъ?

— Что ты! Христосъ съ тобой, тѣтонька. Какой такой Ерусалимъ-градъ, мы и не слыхивали!

— А Ерусалимъ—градъ Христовъ, говоритъ: — мнѣ сегодня повечеру безпремѣнно поспѣть туда надоть.

„И опять на печкѣ растлнулась и обезпамятѣла. Губы-то у ней шевелятся, а чего она ими бормочетъ, не сообразишь! То Ерусалимъ опять назваетъ, то управительшу поминаетъ, то „Христа ради!“ закричитъ, и такъ, братецъ ты мой, жалостно, что у меня съ бабой ровно пòдъ сердце чтò подступило.

— Ну, говорю, Василисушка! видно кончается.

— А и то кончается, говоритъ.

„Помыкалась она, раба божія, такимъ родомъ съ полчасика и замолчала совсемъ. Полѣзь я къ ней на печку—не дышетъ... Ну, пропала, думаю, моя головушка.

— А что, говорю, Василиса, инъ и взаправду старуха-то совсемъ замерла!

„И говорю это, знашь, не то чтобы громко, а потихоньку, словно чудится мнѣ, что за дверью кто-нибудь меня слухаетъ! Говорю, а у самого сердце-то такъ и дрожжитъ въ груди. Поставила Василиса свѣчу къ образу, начала надъ старухой молитвы читать, а мнѣ ровно не до того. И жалко-то мнѣ, и зло-то меня беретъ, а пуще зло. „Вотъ, думаю, занесли-те лѣшіе!“ И опять же и то думаю, что зачѣмъ старуху убогую обижать... Сижу, слышь, на лавкѣ, а передъ глазами-то у меня и становой мерецится, и острогъ, и всякая напасть. Пошелъ опять къ дѣдушкѣ Власу.

— Что, говорю, никакъ померла, дѣдушко!

— Ну, царство небесное, говоритъ: — много убогая кресту потрудилась!

— Какъ же, молъ, теперь мнѣ быть-то съ ней?

— А снеси, какъ сказывалъ, на гумно! На лбу-то у ней не написано, гдѣ она спала-ночевала! Заблудилась, да и вся недолгà...

„Пришелъ опять домой; жена обѣдать сбираетъ.

— Ну тебя, говорю, до обѣдовъ ли мнѣ теперя! Ты мнѣ-ка эту петлю на шею навязала!

267

— Бога ты не бошься, Нилъ Өедотычъ! говоритъ баба: — Божью тварь призрѣлъ-обогрѣлъ, а поди-ка ругаешься, словно на большую дорогу на разбой ходилъ!

„Пришли это сумеречки; изладилъ я санишки; обвязали мы бауньку вожжами, чтобъ не болталась, и тронулся я съ нею въ поле. Бѣгу, знашь, съ санишками-то, а самъ все оглядываюсь. И чтò я въ это время муки принялъ —разсказать не умѣю. Изъ кажнаго словно окошечка голова выглядываетъ; даже мѣсяцъ сверху свѣтитъ, и тотъ будто смотрить: чтò-дескать ты, злодѣй, дѣлаешь?.. Сапожнишки-то я загодя скинулъ, въ однѣхъ портянкахъ пошелъ — и тѣ скрипятъ, проклятыя, словно звонъ по улицѣ раздается. Бѣгу я это и не думаю ничего; все это одна у меня въ головѣ дума: „Куда же, молъ, это поле запропастилося? было, кажется, рукой подать, а теперь вотъ словно часъ бѣгу—не добѣгу да и полно... Однако, прибѣжалъ таки къ гуменникамъ, сва-лилъ свою ношу и драло домой...

Сижу я дома, а меня словно лихоманка ломаетъ: то ознобъ, то жарынь всего прошибаетъ; то зубъ съ зубомъ сомкнуть не могу, то весь такъ и горю горма. Цѣлую ночь надо мной баба промаялась—ни-ни, ни одной минуточки не сыпалъ. На другой день, ранымъ-ранехонько, шасть ко миѣ дядя Өедотъ въ избу.

— Слышалъ? говоритъ.

— Нѣтъ, молъ, не слыхалъ.

— У Куземки тѣло, говоритъ, по-за гумномъ оказалось.

— Ой-ли? говорю, а самого такъ и ломитъ лихоманка.

— Да, говоритъ, тѣло; сотскій ужъ къ становому угналъ; да чтò ты словно трясешься весь?

— Да чтò, говорю, лихоманка всего истрепала; и то за всю ночь ни на минутую не сыпалъ... Да како же, молъ, тако тѣло, Потапычъ, оказалось?

— А старушонка какà-то, Христосъ ее знаетъ! Воргушинская, ска-зываютъ ребята. Только вотъ чтò чуднò, парень, что лежить она, а руки-ноги у ней вожжами перевязаны... Ужъ мы и то хотѣли развязать ее да посмот-рѣть, чьи вожжи, да сотскій не пускаетъ: достанового нельзя, говоритъ.

„А я, знашь, въ ту пору, какъ ее бросилъ на гуменникѣ, и развязать-то второпяхъ позабылъ... Гляжу, къ обѣду и становой прикатилъ; поволокли насъ всѣхъ туда міромъ; сняли съ нея вожжи, со старухи.

— А чьи это вожжи, ребята? — спрашиваетъ становой: — не при-знаете ли?

„Посмотрѣли ребята на вожжи, посмотрѣли на меня.

— Нилкины вожжи, говорятъ.

— Я было въ запирательство — такъ куда! Тотъ же Потапычъ дох-нуть не далъ.

— Нѣтъ, брать, это, говорить, ужъ дѣло не слѣдственное, чтобъ кашу наварить, да потомъ на міръ сваливать.

„Подумалъ-подумалъ я; вижу, точно мои вожжи; ну, и міръ, знашь, лаяться на меня зачалъ; вспомнили ту точки, что какая-то старуха наканунѣ по селу шаталась, что она и въ избу-то ко миѣ заходила — какъ тутъ за-прешься?

268

— Да вотъ съ той поры и сижу, братецъ ты мой, въ эвтимъ мѣстѣ,
въ острогѣ каменномъ, за рѣшетками за желѣзными, живу-поживаючи, хлѣбъ-
соль поѣдаючи, о грѣхахъ своихъ размышляючи... А веселое, братъ, наше
житье — право, ну!“

Старецъ.

„Я старецъ. Старцемъ я прозываюсь потому, первое, что грѣховную
суету оставилъ и удалился въ пустынножительство, а второе потому, что въ
писаніи божественномъ искуснѣе, нечѣмъ прочіе христіяне. Прочіе христіяне
въ темнотѣ ходятъ, Бога только по имени знаютъ; спросишь его: „какой ты
вѣрнѣ?“ — онъ требъ отвѣчаетъ „старой“, а почему „старой“, и въ чемъ она
состоитъ, для него это дѣло темное.

„Родители мои изстари „христіяне“ были; лѣтъ около сотни будетъ
назадъ, еще дѣдушка мой бѣжалъ изъ Великой Россіи и поселился въ Перм-
ской губерніи на желѣзномъ заводѣ. Жалко, сказываютъ, было ему съ родной
стороной разставаться! Извѣстно, тамъ наши родители въ землю легли; тамъ
вся наша святыня, тамъ гробы чудотворцевъ, гробы благовѣрныхъ князей
россійскихъ и первосвятителей православной церкви... Кому неволя отъ та-
кихъ святыхъ мѣстъ идти въ сторону глухую, незнаемую, дикую! Стало быть,
тѣснота была велика. коли ужъ перемочь было не можно.

„Бѣжали они въ тѣ поры цѣлыми селеньями, кто въ Поморье, кто въ
Сибирскій край. Однако, хошь и дикая была эта сторона, а точно Господня
благодать осѣнила ее. Всего было довольно: и звѣря лѣсного, и рѣбы всякой,
и угодій — ни въ чемъ нужды мы не видѣли. А всего пуще общеніе и дружба
между селянами была. Еще на моей памяти жили мы тутъ словно въ райскихъ
обителяхъ. Не было ни раздору, ни соблазну, ни пьянства; кабакъ и другія
тамъ заведенія пошли только въ недавныхъ годахъ. Ну, и подлинно: не сло-
мила сила, не сломило слово, а кабакъ сломилъ — это точно. Кои селенья
богаты были, въ тѣхъ теперь словно разоренье прошло: все въ кабакъ снесли.

„Помню я свое дѣтство, помню и родителя, мужа честна и праведна;
жилъ онъ лѣтъ съ семьдесятъ, жилъ чисто, какъ младенецъ, мухи не изоби-
дѣлъ... Теперь онъ видитъ лицо Создателя и молится за насъ грѣшныхъ. Па-
мятенъ онъ мнѣ такъ, словно сейчасъ его вижу: сѣдой и строгій, а въ глазахъ
кротость и благость Господня. Какъ вы хотите разсудите, ваше благородіе, а
какая-нибудь причина тому есть, что между „мірскими“ такихъ стариковъ
не бываетъ. Весь онъ будто святой, и всякъ, кто его видить, поневолѣ передъ
нимъ шапку сниметъ и поклонится... Почтенный былъ старикъ.

„Сердце у меня сызмальства уже къ Богу лежало. Какъ сталъ себя по-
мнить, какъ грамотѣ обучился, только о святомъ дѣлѣ и помышленіе въ умѣ
было. Начитаешься, бывало, на ночь, какія святіи отцы мученія претерпѣвали,
какіе подвиги совершали, на сердцѣ ровно сладость какая прольется: точно
вотъ плывешь или вверхъ уносишься. И уснешь-то, такъ и во снѣ-то видишь
все, какъ они, наши заступники, въ лютыхъ мученіяхъ имя Божіе прославляли
и на мучителей своихъ Божеское милосердіе призывали. А другой разъ слу-

269

чалось и такъ, что голова словно въ огнѣ горить, ничего кругомъ не видишь,
и все будто неновинная кровь передъ тобою льется, и кроткія рѣчи въ ушахъ
слышатся, а въ углу будто самъ Деоклитіянъ-царь сидитъ, и видъ у него
звѣронодобный, суровый.

„Еще тогда, сколь припомню, только объ томъ и думалось, чтобъ въ
пустыножительствѣ спасеніе найти, чтобъ уподобиться древнимъ отцамъ-пу-
стынникамъ, которые суету мірскую хуже нечѣмъ мученія адовы для себя по-
читали... Ну, и привелъ. Богъ въ пустыню, да только не такъ, какъ думалось.

„Лѣтъ за пятнадпать до смерти, принялъ родитель иночество отъ
нѣкоего старца Агаангела, приходившаго къ намъ изъ Стародубскихъ мона-
стырей. Съ этихъ поръ онъ ничѣмъ ужъ не занимался и весь посвятилъ себя
Богу, а домомъ и всѣмъ хозяйствомъ заправляла старуха мать, которую онъ
и называлъ „посестріей“. Помню я множество странниковъ, посѣщавшихъ
нашъ домъ: и не вѣсть откуда приходили они! и изъ Стародуба, и съ Иргиза,
и съ Керженца, даже до Абона доходили иные; и всѣхъ-то отецъ принималъ,
всѣхъ чествовалъ и отнескалъ съ милостыней.

„Между христіянами въ то время большое смятеніе было; не только
отъ мірскихъ гоненье териѣли, а и промежъ себя все были раздоры да неуря-
дицы: кто хотѣлъ священства, а кто его и вовсе отвергалъ *). Родителя моего
это сильно печалило. Безпрестанно получали мы письма и посланія то отъ той,
то отъ другой стороны, и всякъ уговаривалъ не слушать противника, у вся-
каго противникъ супостатомъ, и отщенецемъ св. церкви назывался. Стран-
ники, бывшіе на Москвѣ, тоже немного хорошаго пересказывали: тамъ, на
этихъ соборахъ, доходило чуть не до убивства.

„Горько сдѣлалось родителю; своими глазами сколько разъ я видалъ.
какъ онъ цѣлые дни молился и плакалъ. Наконецъ, онъ рѣшился самъ идти
въ Москву. Только Богъ не допустилъ его до этого; отъѣхалъ онъ не больше
какъ верстъ сто и заболѣлъ. Вамъ, ваше благородіе, оно, можетъ, неправдой
покажется, что вотъ простой мужикъ въ такое большое дѣло все свое, можно
сказать, сердце положилъ. Однако это такъ.

„Дали намъ знать, что родитель умираетъ. Пріѣхали мы съ матушкой
въ Ножовку (село такое есть), гдѣ онъ лежалъ у одного стариннаго благо-
пріятеля; пріѣхали, а у него ужъ руки и ноги отнялись. Принялъ онъ, су-
дарь, и схиму, передъ кончиной, по той причинѣ, что передъ лицо Божіе
похотѣлъ предать въ ангельскомъ всеоружіи; объ одномъ только жалѣлъ,
что не сподобилъ его Богъ мученическій вѣнецъ воспріять, что вотъ онъ на
свободѣ преставляется, а не въ узахъ и не въ тѣснотѣ. Смекаю, что онъ
затѣмъ больше и въ путь отправлялся, что чаялъ за Христа душу положить.

„Умеръ онъ въ полной памяти и свѣтломъ разумѣ, съ молитвой и бла-
гословеніемъ... Это-то самое воспоминаніе, объ его, то-есть, тихой и правед-
ной смерти, еще болѣе утвердило меня. Можетъ ли статься, думалъ я, чтобы
наше дѣло было неправое, когда вотъ родитель ужъ на что былъ большого

*) Любопытствующихъ узнать болѣе подробныя свѣдѣнія объ этихъ смутахъ
отсъявляемъ къ сочиненію протоиерея Андрея Іоаннова: „Полное историческое явѣ-
стіе о древнихъ стригольникахъ“ и пр., а также къ „Исторіи русскаго раскола“, пре-
освященаго Макарія, епископа винницкаго.

270

разума старикъ, а и тотъ не отступился отъ своей старины: какъ жилъ въ ней, такъ и умеръ. Къ тому же и такая была у меня мысль, что передъ смертью каждый человѣкъ сокровеннымъ вѣдѣніемъ просвѣщается; стало быть, еслибъ совѣсть его была чѣмъ ни-на-есть замарана, зачѣмъ же бы ему не примириться съ ней передъ смертью: тамъ вѣдь не человѣческій судъ, а Божій!

„Случился въ это самое время въ Ножовкѣ засѣдатель. Какъ ни секретно мы свое дѣло устраивали, однако онъ пронюхалъ, что вотъ, дескать, померъ старикъ безъ покаянія; пришелъ къ намъ въ домъ.

„— Отъ какой, говорить, причины померъ здѣсь старикъ, да и чтой-то за старикъ таковъ? давайте, говоритъ, мнѣ его видъ.

„А вида у отца точно что никакого не было, по той причинѣ, что паш- портъ считалъ онъ дѣломъ сугубо грѣховнымъ. У насъ насчетъ этого такой разговоръ былъ, что пашпортъ ли, печать ли антихристова — все это едино. Есть книга такая, Трифологія прозвается, и въ ней именно наказано: „опа- сатися трехъ вещей: звѣринаго образа, карточекъ и наипаче всего душепа- губныя печати“. Опять-таки и Зиновій мнихъ на вопросъ: „которыми вещьми хощетъ увязати человѣкомъ умъ сопротивникъ Божій?“ прямо отвѣчаетъ: „повелитъ творити нѣкая письмена на карточкахъ, съ тайнымъ именемъ, да не могутъ безъ тѣхъ въ путъ шествовать“. Ну, и выходитъ, что карточки пашпортъ и есть.

„Однако, засѣдатель всего этого разговору не понимаетъ. — Мнѣ, гово- рить, подавай пашпортъ.

„— Да гдѣ жъ его возьмешь, коли нѣтути? — говоримъ мы ему.

„— Такъ нѣтъ, стало, пашпорта? — ладно; это пунктъ первый. А те- перь, говоритъ, будетъ пунктъ второй: кто, бишь, изъ васъ старица отравилъ? и въ какихъ это законахъ написано, чтобъ смѣлъ человѣкъ умереть безъ на- путствія!

„Мы такъ, сударь, и помертвѣли всѣ.

„— Да, говоритъ: — это надлежитъ дѣло изслѣдовать, потому что и законами не повелѣно безъ напутствія умирать!

„А самъ, знашь, подошелъ къ мертвому-то, да еще надругаться надъ нимъ норовить. Я въ тѣ поры еще молоденекъ былъ; кровь-то во мнѣ играла — ну, и обидно мнѣ это показалось.

„— А чтоб, говорю, много жалованья, ваше благородіе, получаешь за то, чтобъ надъ праведникомъ надругаться?

„Такъ онъ только засмѣялся, антихристъ, да въ щеку мнѣ легонько потрафилъ.

„Истрясли мы въ ту пору рублей больше тысячи на тогдашнія еще деньги, и схоронили таки родителя по своему обычаю. Однако, съ этихъ поръ словно знобить у меня все нутро, какъ увижу полицейскаго: такъ и представ- лается мнѣ покойникъ, какъ онъ его рѣзать и потрошить хотѣлъ.

„Остался я нослѣ отца по двадцатому году; ни братьевъ, ни сестеръ не было: одинъ какъ перестъ съ матушкой. Года были подходящіе; матушка стала стара; хозяйство въ разстрой пошло... вотъ и стала ко мнѣ приставать старуха: женись да женись.

271

„Конечно, сударь, и отецъ, и дѣдъ мой, всѣ были люди сомьянистые, женатые; стало быть, нѣтъ тутъ грѣха. Да и Богъ сказалъ: „не добро быти единому человѣку“. А все-таки какая-нибудь причина тому есть, что писаніе, коли порицаетъ какую ни на-есть вещь или установленіе или дѣяніе, не сравнить ихъ съ мужемъ непотребнымъ, а все съ дѣвкой жидовкой, съ женой скверной. Да и Адамъ не самъ собой въ грѣхопаденіе впалъ, а все черезъ Евву. Оно и выходитъ, что баба всему будто на землѣ злу причина и корень.

„Къ тому же и отецъ, на смертномъ одрѣ, не больно желалъ, чтобъ я осемьянился, даже матери наказывалъ, чтобъ она меня къ этому дѣлу не нудила. Припомнилъ я это старухѣ—такъ куда! и святыхъ-то всѣхъ помянула, и отца потребовала: такая ужъ ихъ бабья природа. „Онъ, говорить, и живъ-то былъ, такъ ровно его не было, только слава чтò мужъ, а умеръ — одно разоренье оставилъ“. А то и забыла, что и домъ, и все, чтò въ немъ ни было, все трудовъ отцовскихъ дѣло. Крѣпился я года съ три, однако она меня одолѣла. Какъ съ утра да до ночи къ тебя пристаютъ, такъ и не вѣсть чего сдѣлаешь.

„Вотъ я и женился. Жила у насъ на селѣ дѣвка не дѣвка, вдова не вдова, а такъ женщина сумнительная. Словно диво сталось какое, полюбилась она моей старухѣ. Слухъ у насъ былъ, будто она съ старцами дружбу водить, которые неподалеку отъ насъ въ лѣсахъ спасались; старцы были все молодые да здоровенные, зачастую къ намъ на село за подаяньемъ прихаживали, и все, бывало, у ней становятся. Сталъ я говорить про это матери, такъ и то все прахомъ пошло: „что жъ, говорить, развѣ старцы люди простые? отъ нихъ, окромя благодати, ничего и быть-то не можетъ“. Ну, и обвѣнчили въ церкви. Я было хотѣлъ, чтобъ дѣло просто стало, по родительскому то-есть благословенію, по той причинѣ, что и учители наши сказываютъ: „не въ томъ-де замыкается сила тайны брака, чтобъ чрезъ попа оную отправить“ *); однако и тутъ мать-старуха не допустила. „Это, говорить, ты хочешь, чтобъ меня засудили на старости лѣтъ? мало, чтò ли, я въ тѣ поры съ покойничкомъ денегъ истрясла?“

„Оно и точно, ваше благородіе, тяжкія времена тогда были. Отъ самой то-есть утрябы материнской и до самой смерти земская полиція неотсутственно за нами слѣдила. Какъ пастырь вѣрный и никогда не спяшій, стерегла она стадо наше и получала отъ того для себя утѣху великую. Первая была мзда за не-хожденіе, вторая за сожительство, третья за неокрещеніе, четвертая за погре-беніе не по чину. Удивляешься ныньче, какъ на все это ихъ ставало, откуда деньги у стариковъ брались. И не то чтобъ помаленьку, по-христіянски брали—отчего жъ и не взять обѣдному человѣку, коли случай есть? — нѣтъ, норовить, знашь, смаху ограбить въ конецъ. Бывали случаи, какъ поважнѣе дѣло, вотъ хошь бы насчетъ совращенья, такъ въ домѣ-то послѣ полиціи словно послѣ погрому.

„Ну, и подлинно повѣнчили насъ въ церкви; оно, конечно, попъ подсо-лонь вѣнчалъ—такъ у насъ и уговоръ былъ, а все-таки я свое начало исполн-илъ: воротился домой, семь земныхъ поклоновъ положилъ и прощенья у всѣхъ

*) См. „Пзвѣстіе о стригольникахъ и пр.“, соч. Андрея Юаннова. Изд. 5-е, ч. II, стр. 36.

272

испросилъ: „простите, молъ, святіи отцы и братья, яко по нуждѣ азъ грѣш-
ный въ еретической церкви повѣнчался“ *). Были тутъ наши старцы; они съ
меня духомъ этотъ грѣхъ сняли.

„Не долго мы пожили въ согласіи. Первое дѣло, что брань промежъ
бабъ пошла, а второе дѣло, эти старцы больно ужѣ одолѣвать меня зачали.
Кажный-то день все они къ намъ да къ намъ, и пошло у нихъ это бражни-
чанье да хлѣбосольство, словно кабакъ какой у насъ въ домѣ завелся. Старуха-
мать только сидить да плачетъ, а я... мнѣ, сударь, полюбилась такая жизнь.
Соберемся мы, бывало, въ кружокъ, поставитъ намъ жена браги, и пошелъ раз-
говоръ. Старцы эти были народъ хошь не больно грамотный, однако изъ этихъ
вѣтниковъ да азбуковъ понабрались кой-чего; сидить себѣ знай пьетъ, да
кажный глотокъ изреченіемъ изъ святаго писанія будто закусываетъ: особливо
одинъ—отцомъ Никитой прозывался. Сталъ я въ ту пору и хмелемъ заши-
баться; понималъ я, конечно, что это дѣло нехристіянское, да удержаться ни-
какъ невозможно: такъ и тянетъ и тянетъ въ этотъ развратъ.

„Такимъ-то родомъ пропили мы и послѣдня денежки. Думалъ я, ду-
малъ, куда дѣвать мнѣ свою головушку, и рѣшился наконецъ. Рѣшился я,
сударь, идти въ повѣренные на винный заводъ. Владѣлецъ его знавалъ еще
нашего родителя, и хошь, можетъ, доходили до него слухи, что сынъ не въ
отца пошелъ, однако принялъ меня и жалованье большое положилъ. Не до-
шелъ бы я, сударь, до этой крайности; лучше бы съ голоду умеръ, чѣмъ въ
экое поганое мѣсто служить идти, да жена и тутъ сомустила. „Что жъ, гово-
ритъ, развѣ ты тутъ при чемъ-нибудь будешь? Ихъ, молъ, дѣло особь статья,
а твое особь статья: вотъ кабы твой заводъ былъ, это точно что грѣхъ, а то
и родитель твой съ ними дѣла имѣлъ, не гнушался“. Ну, и старцы тоже при-
говорили, что ничего закону противнаго нѣтъ; только старуха-мать ровно по
покойникѣ голосила, какъ я на заводъ отправлялся.

„Въ заводѣ этомъ пробылъ я лѣтъ восемь; какую жизнь я тѣмъ вре-
менемъ велъ, даже вспомнить стыдно. Довольно сказать, что по постнымъ
днямъ скоромное лѣлъ, водку пилъ, табачище курилъ! И гдѣ-гдѣ не перебы-
валъ я въ эти восемь лѣтъ! И въ Астрахани, и въ Архангельскомъ, всю Рос-
сію почесть вдоль и поперекъ изъѣздилъ. Подивился я, баринъ, въ ту пору,
что такое есть Русское царство! Куда ни пріѣдешь, все новый обычай, новал
рѣчъ, даже одежа новая. Много узналъ я слезъ, много нужды, много печали,
и однако все это будто мимо меня прошло. Нажилъ я денежекъ, поприсмот-
рѣлся кой къ чему и самъ сталъ поторговывать, сначала исподволь, а потомъ
все больше да шире. Торговалъ я, знаете, кніжками, лѣстовками да образ-
ками, а какая это была торговля — одному Богу извѣстно. Овладѣлъ мною
духъ неправды и любостяжанія; сталъ я обманывать, бѣдный народъ притѣс-
нять, свою братію продавать, отъ христіянства отказываться, все въ чаяньи
пріобрѣтенья благъ земныхъ.

„И вѣдь чудо! не поразилъ же меня въ то время Господь, какъ пса
смраднаго, когда я не вѣсть до какого кощунства доходилъ. Обманъ, сударь,
конечно, дѣло простое, потому какъ на немъ у насть, пожалуй, весь торговый

*) Тамъ же.

273

промыселъ состоитъ, да я-то вѣдь на чемъ обманьвалъ? Я вѣдь именемъ Хри-
стовымъ, можно сказать, торговаль! Особливо есть у насъ, въ нашемъ быту,
собраньица такія рукописныя, цвѣтнички прозываются; тамъ, знаете, изо
всѣхъ книгъ собрано, чтò намъ на потребу. Эти тетрадки самый для насъ
выгодный промыселъ; покупаетъ ихъ народъ больше неграмотный, которому
и не вѣсть чего тутъ наскажешь: вотъ онъ, наслушавшись-то, и точно готовъ
на стѣну лѣвъти.

»Помощникъ былъ у меня на всѣ такія дѣла предошлый. Прозывался
онъ по-простому Андріяшкой, и какъ бы вамъ сказать, не ошибиться, за пол-
тину серебра душу свою готовъ былъ на всякое дѣло продать. Гдѣ и въ ка-
кихъ онъ дѣлахъ не бывалъ, этого я вамъ и объяснить не умѣю: довольно
сказать, что у комедіянтовъ подсказчикомъ былъ... изволите знать, чтò по го-
родамъ комедіянты бываютъ. Онъ и стихи слагать умѣлъ, особливо про пустын-
ножительство или вотъ насчетъ антихристова пришествія. Одно слово, остро-
умный, живой парень былъ. Конечно, промежъ насъ-то онъ будто замѣсто шута
состоялъ, а въ темномъ народѣ тоже свою ролю разытрывалъ. Часто самому
мнѣ случалось слышать, какъ его величили „горяго житія ревнителемъ“, ну,
и онъ ничего, даже глазомъ не моргнетъ. Такъ вотъ этой-то проходимецъ
и вызвался быть моимъ помощникомъ. И точно: поддѣлать ли чтò подъ ста-
рый манеръ, разсказать ли такъ, чтобъ простой человѣкъ уши развѣсилъ, на
все на это у него такой талантъ былъ, что, кажется, еслибы да на хорошую
дорогу его поставить, озолотилъ бы, не разстался бы съ нимъ.

»Какъ пошла у меня эта торговля, я и мѣсто бросилъ. Слухомъ земля
полнится; стали и на Москвѣ знать, что есть-де такой-то ревнитель; ну, и
засылать ко мнѣ зачали. Получаю я однажды нисемцо, отъ одного купца изъ
Москвы (богатѣйшій былъ и всему нашему дѣлу голова), пишетъ, что-молѣ
такъ и такъ, извѣстился онъ о моихъ добродѣтеляхъ, что отъ Бога я свѣтлымъ
разумомъ надѣленъ, такъ не заблагоразсудится ли мнѣ взять на свое попе-
ченіе утвержденіе старой вѣры въ Кругогорской губерніи, въ которой „хри-
стіяне“ претерпѣваютъ якобы тѣноту и истязаніе великое. А средствомъ къ
утвержденію предлагалось открытіе постоялаго двора, въ которомъ могли бы
имѣть пристанище всѣ „христіяне“. Ну, разумѣется, и деньги на обзаведеніе
тутъ же посулилъ, десять тысячъ рублевъ на бумажки... „А мы, говорить,
Богу произволяшу, надѣемся въ скоромъ времени и пастыряс ебѣ добыть доб-
раго, который бы могъ и поповъ ставить, и стадо пасти духовное; такъ если,
молѣ, пастырь этотъ къ вамъ обратится когда, такъ вы его, имени Христова
ради, руководствуйте, а насъ, худыхъ, въ молитвахъ передъ Богомъ не за-
бывайте, а мы за васъ и за всѣхъ православныхъ христіянъ молимся и на-
предъ молиться готовы“.

„Ну, чтò жъ, думаю, это дѣло хорошее. Поѣхалъ въ Кругогорскъ, взялъ
съ собой Андріяшку, снюхался тамъ съ кѣмъ слѣдуетъ и открылъ въѣзжій
дворъ. Кругогорская эта сторона, доложу я вамъ, сплошь населена нашимъ бра-
томъ; только все это тамъ у нихъ, съ позволенія сказать, какая-то тарабар-
щина. Отъ дикости ли это ихней, а только чтò ни деревня у нихъ, то толкъ
новый; даже въ одномъ и томъ же селеньи по нѣскольку бываетъ. Одни на
воду вѣруютъ; соберутся, знашь, въ избѣ, поставятъ посреди чанъ съ водой

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

18

274

и стоять вокругъ, доколѣ вода не заметутся; другіе дѣ вку нагую въ под-
полье запираютъ, да потомъ ей кланяются; третьи говорятъ: „несогрѣ шивый
спасенья не имѣ тъ“, и стараются по этой причинѣ какъ возможно больше
грѣ ха на душу принять, чтобъ потомъ было чтоб замаливать. Есть даже та-
кіе изувѣ ры, что голодомъ себя измариваютъ, только нонѣ этихъ стало менѣ
замѣ тно.

„Надлежало, стало быть, всѣ хъ этихъ разнотолковъ въ одно согласить,
и задача труднѣ нька-таки была. Писалъ я объ этомъ въ Москву къ своему
благодѣ телю, такъ онъ отвѣ чалъ, что это ничего, лишь бы были всѣ „хри-
стіяне“. Ну, я такъ и дѣ йствовалъ.

„Конечно, сударь, какъ теперь разсудить, такъ оно точно выходить,
что въ этихъ дѣ лахъ много сумнѣ тельнаго бываетъ. На этотъ счетъ, доложу
я вамъ, трехъ сортовъ есть люди. Одни именно сердцемъ это дѣ ло понимаютъ,
и эти люди хорошіе, примѣ рно вотъ какъ родитель мой. Правы они или не-
правы, это статья особенная, да по крайности они вѣ руютъ. И вы, баринъ,
не подумайте, что они изъ-за сугубой аллилуіи или изъ-за перстовъ такъ
убиваются. Нѣ тъ, тутъ совсѣ мъ дѣ ло другое; тутъ, сударь, вотъ антихристь
примѣ шался, тутъ старина родная, земство, и мало ли еще чего? Извѣ стно,
Андрея Денисова ученики. Экихъ людей немногоъ, а нонѣ, пожалуй, и со-
всѣ мъ нѣ тъ. Эти на все готовы: и смерть принять, и поруганіе претерпѣ ть,
все это даже за радость себѣ почитаютъ. А вотъ другой есть сортъ, такъ эти
именно разбойники и святотатцы. Это больше все люди богатые или хитрые;
заводятъ смуты не для чего другого, какъ изъ того, чтобы прибытокъ полу-
чить, или еще для того, чтобъ честь ему была. Хуже, злѣе этихъ людей на
свѣ тѣ нѣ тъ; готовъ пол-свѣ та зарѣзать, чтобъ прихотъ свою исполнить. Самъ
онъ не только въ старую, а просто сказать, ни въ какую вѣ ру не вѣ руетъ;
знали бы ему только, что, молѣ, вотъ онъ каковъ: слово скажетъ, такъ четь
Россіі этого слова слушаетъ. Ну, подлинно слушаютъ, потому что народѣ не
разсуждаетъ: ему только скажи, что такъ, молѣ, при царѣ Горохѣ было, или
тамъ что какой ни-на-есть напа Дармосѣ былъ, котораго тѣ ло было ввер-
жено въ рѣ ку Тивирѣ, и отъ этого въ рѣ кѣ той вся рыба повымерла,— онъ
и вѣ ритъ. Это третій сортъ.

„И еще доложу вамъ, сударь, такой, примѣ рно, предметъ, что сколько
вотъ я ни бродилъ по свѣ ту, сколько ни знавалъ „особиковъ“, а истинной,
настоящей то-есть любви въ нихъ не видалъ. Всѣ они какъ есть „особники“.
Нѣ тъ того, чтобъ душу свою за ближняго положить, а нуше горло ему пере-
грызть готовы. Мало въ нихъ общительности, мало и радушія, и милосердія.
Кто больше ихъ подаетъ милостыни? Кто больше ихъ жертвуетъ на общее
дѣ ло? А все какъ-то сразу замѣ чаеть, что тутъ истиннаго мало, что все это:
и жертва, и приношенія — одинъ хазовый конецъ. Конечно, есть же какая-
нибудь этому причина, что сердце въ нихъ словно зачерствѣ ло, что они на
свѣ тъ Божій сурово глядятъ, а только это истинная истина, что къ общенію
ихъ мало тянетъ. Иной богатый купецъ тысячи бросить, чтобъ прихотъ свою
на народѣ удовольствовать, а умирай у него съ голоду на дворѣ душа хри-
стіянская, онъ и съ мѣ ста не двинется...

„Дѣ ла мои шли ладно. На дворѣ, въ банѣ, устроилъ я моленную, въ

275

которой мы по ночамъ и сходились; анбары навалилъ иконами, книжками, лѣстовками, всемкимъ добромъ. Постояльцевъ во всякое время было множество, но выгоднѣе всѣхъ были такие, которыхъ выбоняли въ городъ для увѣщаній. Позвутъ ихъ, бывало, въ присутствіе, стоять съ утра ранняго, а потомъ, глядишь, и выйдетъ самъ секретарь.

— А вы, молъ, кто такие?

— А мы, батюшка, вотъ такие-то; нельзя ли, кормилецъ, надъ нами скорѣе конецъ сдѣлать?

— А! скажетъ секретарь: —ну, теперь поздно, пора водку пить, приходите завтра.

„Придутъ и завтра; тоже постоятъ и опять: „приходите завтра“”. Иной разъ такимъ-то манеромъ съ мѣсяцъ томятъ, пока не догадаются мужички полтинничекъ какой-нибудь приказной крысѣ сунуть. Тутъ ихъ въ одинъ день и окрутятъ —извѣстно, остались всѣ непреклонны, да и вся недолга. И диво бы не остались, баринъ! Дома-то онъ одинъ; видитъ ли, нѣтъ ли передъ собой такого же сиволана, какъ и самъ, а тутъ придетъ въ городъ, останованьился, примѣрно, хошь у меня или у другого такого же, и чего-чего ему въ уши-то тутъ ни нашепнутъ! Какъ изъ деревни-то онъ шелъ, совѣсть-то у него, можетъ, шаталася, а тутъ, гляди, совѣсмъ другой человѣкъ сдѣлался. „Не хочу да не хочу!“ да и полно; а почему „не хочу“ —молчитъ; просто, говорить, не хочу! Что жъ съ нимъ станешь дѣлать!

„Ну, а для насъ, крохоборцевъ, оно и хорошо. Простоятъ они этакъ съ мѣсяцъ — глядишь, анъ на коемъ тридцать, на коемъ сорокъ бумажками. А расходу для нихъ не Богъ знаетъ сколько: только за тепло да за ласку, потому что хлѣбъ у него завсегда свой, и такой, сударь, хлѣбъ, что нашему брату только на диво, какъ они его ёдятъ. Какъ приходится домой идти, да объявишь каждому разсчетъ, такъ онъ только вздыхаетъ. И денегъ-то у него нѣтъ, и припасъ-отъ весь извелъ, потому что сбирался на недѣлю одну, а продержали мѣсяцъ. Ну, мы насчетъ этого не прекословимъ: тутъ же и условимся, чтобъ замѣсто денегъ хлѣбомъ, или медомъ, или холстомъ по ихней то-есть цѣнѣ, доставка тоже ихняя. Это дѣло очень выгодное и обмановъ тутъ не бываетъ —чего! еще, гостинцу всякій разъ присылаютъ!

„Однажды получаю я письмо отъ своего милостивца, что вотъ добыли они себѣ пастыря, мужа честна и добра, и что похотѣлъ онъ овцы своя узрѣти и даже нашъ городъ предположилъ посѣтить.

„Вотъ и подлинно приѣхалъ онъ. Пріѣхалъ ночью, съ возами, будто извозчикъ; одѣтъ словно мѣщанинъ простой, въ кафтанчикѣ и въ желеткѣ, и волосы въ кружокъ обстрижены, и пашпортъ при немъ; только чужой али фальшивый, доложить не могу. Приняли мы его съ честью великою, подъ благословенье, какъ слѣдуетъ. подошли: только самъ онъ словно необычно держалъ себя: чуть немного не по немъ, онъ не то чтобъ просто забранить, а все норовить обозвать тебя непотребно. Служилъ онъ (такая при немъ церковь походная была), и за службой уставщика то-и-дѣло ругалъ азартно, словно не въ церкви, а въ кабакѣ онъ дѣйствуетъ. Смотрѣлъ я на него, смотрѣлъ: самъ вижу, словно морда у него знакомая, а припомнить не могу. Что жъ,

18*

276

сударь, открылось? Кончилъ онъ всю эту комедію, поломался-таки передъ нами досыта и остался со мной ужъ одинъ-на-одинъ.

„ — Что жъ, говорить, или не признаешь меня, Александра Петровичъ?

„ — Нѣтъ, молъ, не признаю; это точно, что сдается, будто тебя знаю, а гдѣ и когда видѣлъ, доподлинно сказать не умѣю.

„ — А не припомнишь ли, говорить, Степку, казанскаго дворника?

„ — Да что ты шутишь, что ли?

„ — Нѣтъ, не шучу; вотъ мы теперь рѣшимъ и вяжемъ и какое хошь-танинство творимъ.

„ — Господи ты Боже мой! Такъ вотъ, молъ, ты кто таковъ!

„ А знаете ли вы, сударь, кто этотъ Степка? Въ Казани онъ былъ дворникомъ и за блудную жизнь да за воровство въ некруты присужденъ былъ отъ общества.

„ Вотъ онъ и бѣжалъ; старую вѣру, слышь, принялъ, да потомъ нашими благоприятелями и уставленъ къ намъ пастыремъ! И ума-то даже хитраго не имѣлъ, да видно по этой причинѣ и полюбился нашимъ милостивцамъ, что на немъ подозрѣнья держать было нельзя: весь онъ былъ въ ихъ рукахъ.

„ Только наказалъ же меня за него Богъ! Послѣ ужъ я узналъ, что за нимъ шибко слѣдили, и что тотъ же Андріяшка-антихристъ насъ всѣхъ выдалъ. Жилъ я въ Кругогорскѣ во всемъ спокойствіи и сумнѣнія никакого не имѣлъ, по той причинѣ, что плата отъ меня, кому слѣдуетъ, шла исправно. Сидимъ мы это вечеромъ, ни о чемъ не думаемъ; только вдругъ словно въ ворота тукъ-тукъ. Посмотрѣлъ я въ оконце, анъ тамъ ужъ и домъ со всѣхъ-сторонъ окруженъ, а въ комнатѣ частный. „Что, говорить, попался, мошенникъ!“

„ Только я къ нему: — Помилосердуйте, говорю, ваше благородіе, за что жъ конфузить! Кажется, съ меня и то сходитъ не мало, а это, молъ, нашъ пріятель; человѣкъ зафзажій, и пашпортъ при немъ. За что его-то безпокоить.

„ — Да, говорить: это точно, что отъ тебя приношеніе бываетъ, и мы, говорить, оченно за это тебя благодарны: да то, вишь, приношеніе вообще, а Степка въ него не входитъ. Степка, стало быть, большой человѣкъ, и за этого человѣка съ другого три тысячи цѣлковыхъ взять мало будетъ; ну, а тебя начальство пожаловать желаетъ, полагаетъ взять только три. Такъ ты это чувствуй; дашь — твой Степка, не дашь — нашъ Степка.

„ А Степка сидитъ въ углу словно неживой.

„ Я по началу заупрямился-было.

„ — Ну, говорить: жаль мнѣ тебя, Александра Петровичъ, а дѣлатъ нечего — надѣвай, братъ, кандалы. А разоришься-то ты, все-таки разоришься...

„ Ну, и Андріяшка тутъ: смѣется, сосудъ сатанинъ, словно отъ того ему радость сердечная, что вотъ благодѣтеля своего погубилъ. Бываютъ, сударь, экіе скареды, что просто тебя изъ-за ничего, безъ всякой то-есть выгоды загубить готовы.

„ Дѣлать нечего, отдалъ я тутъ всѣ деньги, какія черезъ великую силу всемкими неправдами накопилъ: онъ и покончилъ дѣло. Самъ даже Стенку при себѣ снарядилъ и со двора выпроводилъ: — Ступай, говорить, на всѣ

277

четыре стороны, да впередъ не попадайся, а не то, неровёнъ часъ, не всякій будетъ такой добрый, какъ я.

„Ну, да это все бы еще ничего. Сижу я на другой день одинъ, будто торюю; смотрю, частный опять ко мнѣ на дворъ Ёдетъ: чтò бы это за оказія такаля?

„И главное, вѣдь вотъ чтò обидно; они тебя, можно сказать, жизни лишаютъ, а ты, вишь, и глазомъ моргнуть не моги — ни-ни, смотри весело, чтобъ у тебя и улыбочка на губахъ была, и привѣтливость въ глазахъ играла, и закуска на столѣ стояла: неравно господину частному выпить пожелается. Вошелъ онъ:

— Ну, говоритъ, ты теперича, пожалуй, собираться въ дорогу можешь.

— Какъ, говорю, собираться? куда?

— Ну, да вотъ хоть туда, откуда къ намъ пріѣхалъ.

— А домъ-то какъ?

— А домъ продашь наускори: у меня ужъ и покупщикъ такой сы- скался.

— Да помилуй, ваше благородіе, за чтò же ты три-то тысячи вче- рась взялъ?

— Это, говоритъ, не твое дѣло; ныньче порядокъ такой. Мы вотъ начальнику докладывали, что Степка, молъ, неизвѣстно куда изъ дому твоего скрылся, такъ начальство изволить говорить: если ужъ такъ, что Степку изловить не могли, такъ, по крайности, чтобъ духу твоего въ городѣ не пахло: развращаешь ты весь народъ.

— Господи ты Боже мой! да что жъ, ограбить, что ли, вы меня, уда- вить, что ли, хотите?

„Онъ, знаешь, вспыхнулъ.

— Какъ, говоритъ, ограбить? Кто здѣсь грабить?

„Да ногами такъ и затопоталъ и ручищи впередъ вышатилъ, знамо для чего.

— Счастливъ твой Богъ, говоритъ, что человѣкъ-то я добрый: вижу, что ты больно ужъ огорченъ, не въ своемъ будто умѣ такія дѣла говоришь.

„Ну, и представили мнѣ покупщика на домъ, а покупщикъ-отъ Анд- ріяшка. Выложилъ онъ мнѣ тутъ же тысячу серебряныхъ рублей, однако и тѣ частный взялъ: „ты, говоритъ, пожалуй, съ деньгами-то здѣсь останешься, да опять смуту заводить станешь, а вотъ, говоритъ, тебѣ на дорогу двадцать цѣлковенькихъ, ступай во-свояси“. Я было-попросить хотѣлъ — такъ куда? „Ты, говоритъ, видно брыкаться задумалъ, такъ вѣдь у насъ дѣло-то еще не кончено; пожалуй, и теперь еще въ казаматъ угомонить можно, яко при- станодержателя и развратителя — это все въ нашихъ рукахъ“.

„Въ ту же ночь я отправился пѣшкомъ на родину, а Андріяшка и до- селѣ въ моемъ дому хозяйствуетъ.

„Чтò ужъ ни передумалъ я дорогой — этого вашему благородію и пере- сказать не могу. А пульте того голова у меня словно онѣмѣла; вижу, поля передо мной, снѣгъ лежить (тогда первопутка была), лѣсъ кругомъ, съ во- зами мужики ѣдутъ — и все будто ничего не понимаю: чтò лѣсъ, чтò снѣгъ, чтò мужикъ — даже различить не могу. А не то вотъ словно дурость найдеть:

278

все еще думается, что я богатъ, что скоро обѣдать надо, что свѣчи дома всѣ
вышли, что съ такого-то вотъ рубль донять слѣдуетъ, а Мокея оковскаго и
постращать не лишнее. И всякая, знаете, въ голову чепуха лѣзетъ, точно
самъ-то не думаешь, а одни прежніе остатки сами собой въ тебяѣ дорабаты-
ваются.

„Пришелъ я домой нищъ и убогъ. Матушка у меня давно ужъ номерла,
а жена даже не узпала меня. Что тутъ у насъ было брани да покоровъ,
этого и пересказать не могу. Дома-то на меня словно на дикаго звѣри пока-
зывали: „вотъ, молъ, двадцать лѣтъ по свѣту шатался, смотри, какое бота-
чество принесъ“.

„Къ тому же и болѣзнь въ это время посѣтила меня. Отъ огорченья что ли,
или просто отъ простуды, только сдѣлался я словно ребенокъ, ни однимъ то-
есть суставомъ пошевелить не могу. По тѣлу пошли струпья, и чувствоваль-
я, будто весь живой истлѣваю. Господи! чего ужъ я въ это время не пере-
думалъ, чего не перестрадалъ? Голова не болитъ, а словно передъ тобой въ
туманѣ все ходить. То будто кажется, что вдругъ черти тебя за языкъ ловятъ;
то будто самъ Ведекосъ на тебя смотрить и говорить тебя: „и придутъ вси
люди со тщаніемъ...“ Въ глазахъ у него свѣтъ и тьма, изъ гортани адомъ-
пышетъ, а на главѣ корона змѣиная. Вся моя прежняя блудная жизнь встала.
передо мной, всѣ эти грѣхи: и святотатство, и наручательство, и любострастіе,
и обманы, и кривда, и прелюбодѣяніе, и разбой. То будто за руку меня по-
вѣсили, или вотъ каленымъ желѣзомъ глаза и уста прожигаютъ. Однажды
даже вся преисподняя мнѣ открылась; сидитъ Вельзевулъ на престолѣ ог-
ненномъ, а кругомъ престола слузи его хвостами помаваютъ, а крылѣ у нихъ
словно у мыши летучей. Завидѣлъ онъ меня еще издалека и завопилъ: „се
трядетъ вѣрный слуга нашъ, оцѣ нашу паству добрѣ пріумножилъ, примемъ
его съ честью великою“. Подхватили меня тутъ бѣсы подъ руки и поволокли
къ самому престолу. Оглянулся я, а сзади знакомыя все лица: и точно, всѣ
тутъ были, которыхъ я въ свою жизнь на пагубу настроилъ.

„Однако, сударь, случилось тутъ со мной чудо. Сталъ я выздоровли-
вать; кровь словно отошла маленько, и хошь вставать я съ печки не могъ,
да по крайности черти въ глазахъ не вертѣлись. И вдругъ, знаете, сижу я
одинъ, будто сномъ забывшись, и слышу, что по избѣ благовоніе разливается
еиміамъ не еиміамъ, а такого запаху я и не слыхивалъ — одно слово, по душѣ
словно мягкимъ прошло: такъ оно сладко и спокойно на тебя дѣйствуетъ.
Открылъ я глаза — это точно я помню, что открылъ — и вижу передъ собой
старца, ликомъ чудна и облакомъ пресвѣтлымъ озареннаго. Трепетъ объялъ
меня. Порывался я броситься на землю, чтобы облобызать честныя нозѣ его, и
не могъ: словно тайная сила сковала всѣ суставы мои и не допустила меня,
недостойнаго, вкусить такого блаженства. „Господи — могъ я только произ-
несть: — грѣшенъ я, грѣшенъ я, Господи!“

„Что со мной потомъ стало, я разсказать не могу. Должно быть,
больно я испжался, что и въ памяти-то у меня ничего не осталось. Однако,
проснувшись, ощутилъ себя здрава и тутъ же положилъ сбросить съ себя суету
грѣховную и удалиться въ пустынножительство.

„Сказывали мнѣ странники, что такія есть мѣста въ Чердынскомъ

279

уѣздѣ, въ самомъ то-есть углу, гдѣ божьи люди душу свою спасаютъ. Тамъ, по рѣкамъ: Лупьѣ, Пильвѣ, Лёлѣ и Колвѣ, въ лѣсахъ дремучихъ, построены, дескать, кельи, и въ нихъ не мало-таки народу живетъ. Сказываютъ, что даже изъ Москвы въ тѣ мѣста благочестивые старцы спасаться ходятъ, что много тамъ есть могилѣ честныхъ, и начальство про то не знаетъ и не вѣдаетъ. А то вотъ и про другое мѣсто сказывали. Въ Оренбургской губерніи, около Златоуста, въ горахъ, такіе же пустынники обитаютъ, и все больше въ пе-щерахъ, и одна такая пещера есть, что въ ней денно и нащно свѣща горитъ, а чьей рукой возжигается — неизвѣстно. Въ этихъ, баринѣ, пещерахъ, люди безъ одежды ходятъ, питаются злаками земными, и даже промежъ себя рѣдко общеніе имѣютъ. Ну, къ этакой жизни я еще не считалъ себя готовымъ, по той причинѣ, что спервоначала надлежало плоть въ себѣ добрѣ умертвить. Къ тому же и на мѣста эти не всѣ одинако указываютъ; одинъ говорить: „дойдешь до Златоуста, вороти на сивертъ“; другіе „отъ Златоуста, на вос-ходъ ступай“. Вотъ и думалъ я идти сперва на Лупью, а тамъ, буду-молѣ живъ, постепенно душу спасать стану.

„И подлино, только началъ я силами владѣть, не сказалъ никому ни слова, взялъ съ собою часословъ древній да тулупчикъ, и скрылся изъ дому словно тать ночью.

„Шелъ я туда съ мѣсяцъ мѣста, потому что отъ насъ будетъ туда верстъ болѣе шестисотъ. Шелъ я Христовымъ именемъ, словно Самъ онъ съ небеси меня подкрѣплялъ на подвигъ душевный. Сказали мнѣ, что тамъ де-ревнишка такая есть — пермяки въ ней живутъ, оттуда, молѣ, всякій маль-чишка тебѣ укажетъ, какъ пройти къ пустынникамъ. И точно, пришелъ я туда, спросилъ только старцевъ, мнѣ и проводника ту жъ минуту дали и маточкой — такой канпасикъ есть крестьянскій — снабдили *). Пермяки эти къ стар-цамъ большое почитанье имѣютъ, и не только сами ихъ не трогаютъ, а даже отъ полиціи всячески укрываютъ. Причина тому, сударь, простая. У старцевъ и хлѣбъ завсегда водится, и порохъ, и припасъ всякій, всего этого имъ до-вольно изъ окольныхъ мѣстъ въ милостыню присылаютъ. Ну, а пермяки на-родъ бѣдный, хлѣба у нихъ или совѣсмъ не родится, или родится такая ма-лость, что только по праздникамъ имъ лакомятся. Ъдятъ они совѣсмь мало, а больше пьютъ; такая у нихъ брага изъ осва дѣлается: и хмельно, и питаетъ. Хмель тѣмъ для него хорошъ, что словно какъ себя при немъ забываешь, а болтушка эта мучнистая хоть и не больно сытна, а животъ отъ нея довольно-таки пучитъ: ему это тоже на руку, потому что онъ хошь и не сытъ вза-правду, а все будто сытъ. Оджи они тоже почти не знаютъ; въ самый силь-ный морозъ на немъ понитокъ изъ холста, только и всего. Какая же имъ, ста-ло быть, причина старца тревожить, когда онъ отъ него, можно сказать, и продовольствіе, и промыселъ свой получаетъ за то только одно, чтобъ не мѣ-шать ему душу спасать?

*) Маточкой называется небольшой компасъ, или, лучше сказать, грубо слѣ-ланная коробочка съ крышкою; внутри коробки подъ самою крышкой вѣлмывается бумажный кружокъ, на котором означены страны свѣта; на днѣ же ея прикрѣп-ляется желѣзная ширилька, на которой вращается магнитная стрѣлка. Эта маточка составлять необходимую принадлежность всякаго охотника между пермяками и зырянами.

280

„Шли мы этакъ съ часъ времени и шли все на лыжахъ, потому что простыми ногами въ такихъ снѣгахъ и ходить невозможно. Хотъ зима была ужъ на исходѣ (подъ Блатовѣщенье почти подходило дѣло), однако въ тѣхъ мѣстахъ снѣгъ даже не тронулся совсемъ. Шли мы сначала полемъ, этакъ съ версту, а потомъ пошелъ лѣсъ, да такой частый, заплутанный, что даже пройти трудно, не то что проѣхать. Дивное это дѣло; кажется, вотъ и жило тутъ не далеко, человѣкъ, стало быть, дѣйствуетъ, а въ этихъ мѣстахъ словно ноги человѣческой не бывало: кромѣ звѣринаго слѣду, все ровно и гладко.

„Тамъ, въ самой чащѣ, наткнулись мы, подъ конецъ, на лачужку. Стояла она неподалеку отъ оврага, въ которомъ рѣчка Ворчанъ бѣжить; позади ея, саженяхъ этакъ въ двадцати, полянка расчищена; на рѣчкѣ меленка маленькая, по нашему мутовка. Кажись бы все, хозяйство тутъ — какъ бы жила не найти? Однакожъ, безъ проводника именно не ссыщешь, по той причинѣ, что ужъ оченно лѣсъ густъ, а тропокъ и совсемъ нѣтъ: зимой тутъ весь ходъ на лыжахъ, а лѣтомъ и ходить некому: крестьяне въ работѣ, а старцы въ разбродѣ; остаются дома только самые старые и смиренные.

„Старецъ Асафѣ, къ которому я присталъ, подлинно чудный человѣкъ былъ. Въ то время, какъ я въ лѣсахъ поселился, ему было, почитай, болѣе ста лѣтъ, а на видъ и шестидесяти никто бы не сказалъ: такой онъ былъ крѣпкій, словоохотный, разумный старикъ. Лицомъ онъ былъ чистъ и румянъ: волосы на головѣ имѣлъ мягкіе, бѣлые, словно снѣгъ, и не больно длинные; глаза голубые, взоръ ласковый, веселый, а губы самыя пріятныя.

„Онъ меня согрѣлъ и прютилъ. Жилъ онъ въ то время съ ученикомъ Юсифомъ: такой, сударь, убогонькій, словно юродивый. Не то чтобъ онъ старику служилъ, а больше старикъ о немъ стужался. Такая была ужъ въ немъ простота и добродѣтель, что не могъ будто и жить, когда не было при немъ такого убогонькаго, ровно сердце у него само пострадать за кого ни-на-есть просилось.

„Никому изъ пустынниковъ не было вѣдомо, откуда онъ пришелъ и когда въ лѣсахъ поселился, а самъ онъ никому объ этомъ не сказывалъ. Разъ какъ-то, однако, сталъ я объ этомъ, любопытства ради, его спрашивать, такъ старикъ и не вѣсть какъ растужился.

„— Кая для тебя польза, — отвѣчалъ онъ мнѣ (а говорилъ онъ все на манеръ древней славянской рѣчи), — и какой прибытокъ увѣдать званіе смиреннаго раба твоего, который о томъ только и помыслу имѣть, чтобъ самому о томъ званіи позабыть и спасти въ мирѣ душу свою? И кая тебя польза отъ того, что очамъ твоимъ раны мои душевныя объявлятся, и гноище мое узришь? И станешь ли ты вѣстника, глашающего тебя вѣсть добрую, вопрошать о томъ, откуда онъ, и не посадишь ли его, вмѣсто того, за столъ и не насытишь ли гладъ его? Азъ есмь для тебя вѣстникъ добрый, азъ душу твою обрѣлъ и изъ пламени адова исхитилъ ю, а ты мене же вопрошаешь, откудовъ я!

„— Да хотѣлось бы узнать, отче святой, — отвѣчалъ я, — какими то-есть путями ты ангельскаго житія похотѣлъ и суетою многомятежною и прелестыми житейскими возгнушался, возлюбивъ всѣмъ сердцемъ Христа и Спаса нашего.

„Но онъ только головой потрясь, да сказалъ мнѣ, что житіе его, яко

281

сонъ блудниц, во мракъ нощи прейде, и самъ онъ, яко скоморохъ безстуд-
ный, во тьмѣ метахся.

— Да, по крайности, скажи мнѣ, какъ ты иночество получилъ? — спро-
силъ я.

— А какъ бы тебя сказать? — отвѣчалъ онъ: — пришелъ въ пустыню,
палъ лицъ предъ Господомъ Вседержителемъ, проліялъ передъ нимъ печаль
сердца моего, отрекся отъ соблазна мірского, и сталъ инокъ... А посвященія
правильнаго на мнѣ нѣтъ.

„На томъ мы съ нимъ и покончили.

„Время, которое я провелъ съ Асафомъ въ пустынѣ, самое для меня
памятное. Въ ту пору не завелось еще въ тѣхъ мѣстахъ ни безчинствъ, ни раз-
врату; проводили мы дни въ тишинѣ, трудѣ и молитвѣ. А трудъ былъ одинъ:
книги божественные переписывали. Придетъ, бывало, весна; старцы, кои по-
моложе, сплывутъ съ книгами внизъ, да и продадутъ ихъ тамъ, а по осени
домой съ выручкой возвращаются. Разговоровъ промежъ себя у насъ было
мало, развѣ что поученія отца Асафа слушали. Говорилъ онъ очень складно,
особливо про антихристово пришествіе. Онъ и выкладки такія дѣлалъ, и вы-
ходило, что быть тому дѣлу въ скорости, однако вотъ и до сей поры не до-
ждались.

„Насчетъ антихриста, доложу я вамъ, вещь эта подлинно любопытная.
У „особниковъ“ всякое почесть слово антихристъ выходитъ, потому что вся
эта механика, можно сказать, у него въ рукахъ. Недостанетъ у него въ словѣ
числа — онъ тебя прибавитъ букву, какую ему нужно; лишняя есть буква — онъ
и отсѣчетъ, не задумается. А не то возьметъ, примѣрно, хоть русское слово;
не выходитъ оно по выкладкѣ, онъ по-гречески переведетъ и опять въ числа.
Бываетъ, что и такъ не выходитъ, онъ титулъ прибавитъ: господинъ, или
графъ, или князь, или духъ тымъ. До тѣхъ поръ этакъ дѣйствуетъ, покуда
и подлинно антихристъ выйдетъ. На простой народъ это большое дѣйство
имѣтъ.

„А впрочемъ, живучи въ пустынѣ, и не до разговору, баринъ. Тамъ
человѣкъ совсемъ будто другой дѣлается. Особливо лѣтомъ. Выйдешь это на
лужайку: вверху синѣ, кругомъ лѣсъ неисходный; итица всякая тебя поетъ,
особливо кукушечка; тамъ будто заяцъ пробѣжить, а вдалекъ трескъ: значитъ,
медвѣдъ себѣ дорогу прокладываетъ. И вѣдь все слышно; слышно даже будто,
какъ травка ростетъ... Запахъ такой мягкій, милый, потому что все это дичь,
все словно лѣсомъ, землею пахнетъ. И на сердцѣ ни печали, ни досады, ни
заботы нѣтъ; тутъ и невѣрующій въ Бога повѣруетъ. Это нужны нѣтъ, что
край тамъ холодный, что въ немъ больше тундра да мокрое мѣсто: лѣто
прежаркое, и такія мѣста боровыя случаются, что, кажется, и не разстался
бы съ ними.

„Или вотъ опять вътергъ гудѣтъ; стоишь въ лѣсу: наверху гулъ и
трескъ, дождикъ лѣетъ, буря вершины ломитъ, а внизу тихо, ни одинъ су-
чокъ не шелохнется, ни одна капля дождя на тебя не падетъ... ну, и почу-
дйшься тутъ Божьему строенію!

„Какъ поживешь этакъ въ пустынѣ, да приходитъ иное время, что мѣ-
сяцъ-другой живого лица не увидишь. такъ именно страсть можно къ такой

282

жизни получить. Никто тебя не трогаетъ, никакой тебя, стало быть, ни откудова досадности нѣтъ; значитъ, бодръ, не тоскливъ, всегда въ своемъ видѣ. Древніе отцы-пустынники даже отвращеніе къ міру получали: такъ оно хорошо въ пустынѣ бываетъ. Оглядишься кругомъ, все такъ пространно: и въ высь, и въ ширь, и въ глубь идетъ; всяка былинка малая, и та, сударь, жизнь имѣтъ: ну, и восчувствуешь тутъ, что и самъ ты словно былинка.

„Хорошо тоже весной у насъ бываетъ. Въ городахъ или деревняхъ, даже по дорогамъ гнязь и навозъ вездѣ, а въ пустынѣ снѣгъ отъ пригрѣву только пуще сверкать начнетъ. А потомъ пойдутъ по-подъ снѣгомъ ручьи; снаружи ничего не видно, однако кругомъ тебя все журчитъ... И рѣчка у насъ тутъ Ворчанъ была, такая быстрая, веселая рѣчка. Никуда отъ этихъ радостей идти-то и не хочется.

„И какъ все оно чудно отъ Бога устроено, на благость и пользу, можно сказать, человѣку! Какъ бы, кажется, въ такихъ лѣсахъ ходить не заблудиться! Такъ нѣтъ, вездѣ тебя дорога указана, только понимать ее умѣй. Вотъ хошь бы корка на деревѣ: къ ночи она крѣпче и толще, къ полудню тоньше и мягче; сучья тоже къ ночи короче, бѣднѣе, къ полудню длиннѣе и пушистѣе. Вездѣ, стало быть, указъ для тебя есть.

„И народъ-то тамъ словно лучше, добрѣе. Напослѣдяхъ и въ немъ порча заводиться начала, потому что стали тамъ проходить возны съ товарами на Вочевскую пристань *): ну, знамо дѣло, постоянные дворы завелись, пошли барыши да разчеты; а допрежъ того, кромѣ звѣринаго промысла, никакихъ

*) Устьочевская пристань (Вологодской губерніи) находится въ верховьяхъ Кеверной Кельты, видающейся въ Вычегду. Товары, сплавляемые съ этой пристань, преимущественно заключаются въ разнаго рода хлѣбъ и лѣнявомъ сѣмени, привозимомъ туда гужомъ изъ сѣверозападныхъ уѣздовъ Пермской губерніи: Чердынскаго, Соликамскаго и отчасти Пермскаго и Оханскаго Вообще, Вологодская губернія изобилуетъ судоходными и сплавными рѣками, особенно въ сѣверовосточной части (уѣздѣ: Усть-сынольскій, Никольскій и Устюжскій, которая приносить пользу не столько для Вологодскаго края, въ этой части безлюдяго и негостепирнаго, сколько для сожднихъ губерній: Вятской и Пермской. Извѣстно, напримѣръ, что вся торговля сѣверной части Вятской губерніи почти исключительно направлена къ Архангельскому порту, куда товары (хлѣбъ и лень) сплавляются по рѣками: Лузъ (пристань: Ночульская и Быковская), Югу (пристань Подосиновская) и Сысолѣ (пристань Кайгородская). Ко всѣмъ этимъ пристанямъ ведутъ коммерческие тракты, весьма замѣчальные по своему торговому движению. Къ сожалѣнію, должно сознаться, что этотъ фактъ, узаконенный естественною силой обстоятельствъ, обратилъ на себя еще слишкомъ мало вяниканія. Такъ, напримѣръ, дорога отъ городовъ: Орлова, Слободскаго и Вятки до Ночульской пристани находится въ самомъ печальномъ состояніи, а отъ тѣхъ же городовъ до Быковской пристани почти вовсе не существуетъ дороги, между тѣмъ какъ проложеніе до нея удобнаго тракта по принчѣнѣ выгоднѣйшаго ея положенія, сравнительно съ Ночульской пристанью, было бы благодѣніемъ для цѣлаго края. Вообще изученіе торгового движения по коммерческимъ трактамъ сѣверовосточной Россіи, и въ особенности Вятской губерніи, и сравненіе его съ движениемъ, совершающимся по трактамъ офиціальнымъ (почтовымъ) представило бы картину весьма поучительную. На первыхъ—дѣятельность и многолюдство, на послѣднихъ—пустыня и мертвенная тишина. Чтобы уѣздиться въ этомъ, достаточно проѣхать по коммерческому тракту, издревле существующему между городами и уѣздами Глазовскимъ и Нолинскимъ, и потомъ супокатиться по почтовому тракту, соединяющему губернскій городъ Вятку съ тѣмъ же Глазовомъ. На первомъ безпрестанно встрѣчаете вы дливные ряды обозовъ, нагруженныхъ товарами; тамъ же лежатъ богатья и торговыя села: Богородское, Ухтимъ, Уканъ, Уни, Вожгалы (послѣдня два немного въ сторонѣ)—эти центры мѣстной земледѣйльской промышленности; на второмъ все пустынно, торговихъ сѣлъ вовсе нѣтъ, и въ теченіе цѣлой недѣли проѣдетъ лишь почтозая телѣга, запряженная парой и везущая два предписанія и сотню подвержденій мѣстнычѣ дремотствующимъ властямъ, да письмо къ секретарю какого-ни

283

другихъ дѣловъ народъ этотъ и не знавалъ. Звѣря тамъ всякаго множество: олени, лоси, лисицы, медвѣди, горностайки, даже соболи попадаются. А бѣлки да зайцы просто кишшая-кишать. И птица всякая стадами летаетъ: рябцы, курочки бѣлыя (куропатки) — всего, кажется, и въ жизнь не перестрѣляешь. Пермяки и зрянецѣ лѣную зиму по лѣсамъ ходятъ; стрѣльба у нихъ не съ руки, а будто къ дереву прислонясь; ружья длинныя, по ихнему туркой про-зываются; зарядъ въ него кладется маленькій, и пулька тоже самая малень-кая: вотъ онъ и норовить бѣлкѣ или горностайкѣ въ самый то-есть конецъ мордочки попасть. Эта статья самая любопытная.

„Прожили мы въ этомъ спокойствіи года три; все это время я находился безотлучно при Асафѣ, по той причинѣ, что долженъ былъ еще въ вѣрѣ себя подкрѣпить, да и полюбилъ онъ меня крѣпко, такъ что и настоятельство мнѣ передать думалъ. Однако, этому дѣлу статься было нельзя, потому что другие пустынники смотрѣли на нашу пріязнь злобно. Человѣкъ ихъ было съ десятокъ и жили всѣ отъ Асафа неподалечку: у кого въ двухъ, у кого въ трехъ верстахъ кельи были. Особливо отецъ Мартемьянъ былъ — старецъ пре-ехиднѣйшій! большую онъ надъ прочими силу имѣлъ, и даже противъ Асафа нерѣдко ихъ сомущалъ. Выходитъ, что вся эта братія только и держалась, покуда живъ былъ старикъ.

„Однажды приходитъ къ намъ въ келью мужикъ, а привелъ его Мартемьянъ.

„— Откудовъ, молъ, и зачѣмъ? — спрашиваетъ нашъ старикъ.

„— А вотъ, говорить, съ Зюдина *).

„— Зачѣмъ же къ намъ пожаловалъ?

„— Да поселиться бы здѣсь желательно, отецъ святой. Подати добре одолѣли, да вотъ и парнишку нонѣ въ некрута тащатъ, а идти ему неохота да и грѣхъ.

„— Такъ ты семьянистый?

„— Да, молъ, семья есть: жена старуха, двѣ дочки дѣвки, да трое сыновъ.

„— Гдѣ жъ ты поселишься?

„— Здѣсь вотъ, около васъ бы желательно; я ужъ и на деревню къ нер-мякамъ ходилъ; они говорятъ: „пожалуй, заводись: куды намъ эко мѣсто!“

„— Такъ ты, стало, отъ податей бѣгаешь?

„— Да оно точно, что тово... подати больно ужъ совсѣмъ одолѣли... **)

будь присутственного мѣста отъ губернскаго его кума и благопріятеля. Нельзя сомнѣ-ваться, что торговые обороты много терпятъ отъ продолжительности времени, кото-рая сопровождаетъ сношенія частныхъ лицъ.

*) Бывшая Зюдинская, нынѣ Порубовская, волость находится въ Глазовскомъ уѣздѣ Вятской губерніи, неподалеку отъ описываемаго здѣсь мѣста дѣйствія, кото-рое составляетъ какъ бы уголъ, гдѣ сходятся границы трехъ обширнѣйшихъ въ рус-скомъ царствѣ губерній: Вологодской, Вятской и Пермской.

**) Ревизкія сказки Порубовской волости Глазовскаго уѣзда и Юкееевской — Чердынскаго — могутъ засвидѣтельствовать о чрезвычайномъ количествѣ крестьянъ, находящихся въ безвѣстной отлучкѣ. Замѣчательно, что въ Вятской губерніи, гдѣ подати ведѣ выплачиваются бездономочно, только Порубовская и Трушниковская (Слободскаго уѣзда) волости считаютъ за собой постоянную недонмкъ. Ипрочемъ на-копленіе недонмокъ въ послѣдней волости зависілъ отъ причинъ особыхъ, сюда не относящихся.!

284

— Да что, святой отецъ, — вступился тут Мартемьянъ: — словно ты къ допросу его взялъ! Если ты объ вѣрѣ радѣешь, такъ не спрашивай, отъ какой причины въ твое стадо овца бѣжить, потому какъ тебя до эвтого дѣла касательства нѣть.

„Начался у насъ совѣтъ. Сколько ни отстаивалъ Асафъ свою правду, а Мартемьянъ перемогъ. Крупненько-таки они, сударь, поговорили, и еслибъ не я, такъ, можетъ, Мартемьяшка, сосудъ сатанинъ, и руку бы на старика поднялъ.

— Ты, говоритъ, вотъ семьдесятъ годовъ здѣсь живешь, а какой отъ тебя святой вѣрѣ прибытокъ? Этакое дѣло большое затѣяли, а чихнуть здѣсь боимся; еще гдѣ становой запахъ дастъ, а мы ужъ въ лѣсу бѣжимъ, отъ него, отъ антихриста, хоронимся. Нѣтъ, отецъ, старъ ты сталъ. По нашему, это дѣло такъ вести слѣдуетъ, чтобъ онъ носу своего здѣсь не показалъ, а показалъ, такъ чтобъ турка его въ разумъ привела. Вотъ, посмотришь, на Пильѣ старцы живутъ: и видно, что народъ крѣпкій. По этой причинѣ они и стороной всюю завладѣли, а ты только сумнѣнье кругомъ посвѣлъ. Какія же это дѣла!

„Старикъ только стоналъ да крестился.

— Ну, — сказалъ онъ подъ конецъ: — вижу, что и подлинно я старъ сталъ, а пуще того вамъ не угоденъ... Знаю я, знаю, чего тебя хочется, отецъ Мартемьянъ! Къ бабамъ тебя хочется, похотъ свою утолить хощешь у сосуда дьявольскаго... Коли такъ, полно вамъ меня настоятемъ звать; выбирайте себѣ другого. Только меня не замайте, Христа ради, дайте передъ Бога въ чистотѣ предstate!

„Начали было уговаривать его не оставлять братію: иные искренно, а большая часть только для виду, потому что всѣмъ имъ изъ лѣсу вонъ хотѣлось. Кончилось, разумѣется, тѣмъ, что выбрали изъ среды своей того же Мартемьяна, который всю смуту завелъ.

„Вскорѣ послѣ того и преставился старецъ Асафъ. Словно чуяло его сердце, что конецъ старой вѣрѣ, конецъ старымъ людямъ пришелъ.

„Послѣ него пошло по новому. Сперва поселился Мокей зюдинскій съ бабами, а за нимъ семей еще болѣе десятка перетащилось. Старцы наши замѣтно стали къ нимъ похаживать, и пошелъ у нихъ тутъ грѣхъ и соблазнъ великій. Что при старикѣ Асафѣ было общее, припасы ли, деньги ли, то при Мартемьянѣ все врозь пошло; каждый о томъ только и помыслу имѣлъ, какъ бы побольше милостыни набрать да поскорѣе къ любовницѣ снести.

„Надо было и мнѣ подумать, какъ себѣ пропитать. Пришлось впервой съ пустыней разстаться, и ужъ куда мнѣ тяжело показалось. Думалъ я и жить, и умереть тутъ, думалъ душу свою спасти, нарочно отъ родныхъ, отъ своихъ мѣстъ бѣжалъ — и тутъ нѣтъ удачи. Собралъ я свои писанья, сдалъ Юсифа мужичку на деревню, и сплылъ по веснѣ внизъ по Камѣ, на плотахъ. Домой мнѣ идти не хотѣлось, да и не слѣдъ, потому что схватятъ, пожалуй; вотъ и высадился я въ Ленвѣ *).

*) Ленва — большое село, принадлежащее графинѣ Строгановой, въ Соликамскомъ уѣздѣ, Пермской губерніи. Оно находится въ шести верстахъ отъ обширного села Усолья, знаменитаго своими соляными варницами и принадлежащаго цяти владѣль-

285

„Здѣсь, сударь, начались мои странствія: гдѣ ночь, гдѣ день. Тамъ канунчикъ прочитаешь, въ другомъ мѣстѣ младенцу молитву дашь, въ третьемъ просто побесѣдуешь. И все-таки, доложу вамъ, тутъ я еще больше увѣрился, что рушилась старая вѣра, что все это обманъ одинъ сдѣлался въ рукахъ нечестивыхъ. Главное у меня мѣсто, въ которомъ я жилъ и откудова направлялъ свои странствія, было село Ильинское *). Жилъ тамъ крестьянинъ та-кой, Захватѣвымъ прозвался, и чѣмъ-чѣмъ ни промышлялъ онъ! Сынишка у него Миколка былъ, такъ тотъ и пашпортъ фальшивые поддѣлывалъ, и буквы гражданскія откудова-то досталъ. Принесутъ это ему негодяйій пашпортъ, такъ онъ старую-то печать вытравитъ, да новое, чтобъ ему нужно, и вставитъ. Чертить тоже искусникъ былъ, особливо Апокалипсисъ разрисовывать.

„Разъ какъ-то и разговорились мы съ старикомъ о нашемъ дѣлѣ. То-есть, я будто напомнилъ ему тутъ, что не слѣдъ въ святое дѣло такую, можно сказать, фальшь пущать. Посмотрѣлъ онъ на меня, ровно глаза выта-ращилъ.

„— А ты откудова, говорить, съ такими рѣчьми сюда приѣхалъ, прия-тель?

„Сталъ я ему объяснять, что вотъ и старикъ Асафъ этого не одобрялъ, что онъ наставлялъ бѣжать отъ суеты въ пустыню, а не то чтобъ зазорнымъ дѣломъ заниматься, фальшивые пашпорты сочинять.

„— Вспомни, молъ, ты, говорю, чтобъ въ книгахъ про пашпорты-то напи-сано! Самъ Спасъ Христосъ Истинный сказалъ: странна мя приюмите, а какой же я буду странникъ, коли у меня пашпортъ въ рукахъ! Съ пашпор-томъ-то я къ губернатору во дворецъ пойду! А ты не токма что пашпортъ, а еще фальшивый сочиняешь!

„А онъ, сударь, только засмѣялся.

„— Это, говорить, вы съ Асафомъ бредили. Вы, говоритъ, извѣстно, погубители наши. Надъ вами, молъ, и доселева большого нѣтъ; такъ если вы сами о себѣ промыслить не хотите, мы за васъ промыслимъ, и набольшаго вамъ дадимъ, да не старца, а старцу, или, по-простому сказать, солдатскую дочь... Ладно, что ли, этакъ-то будетъ?

„— Чѣмъ не ладно, — говорю: — поди, чай, она и съ дѣвками къ намъ на эпархію прибудетъ?

„— А хошь бы и съ дѣвками. Это вы только тамъ въ лѣсахъ съ про-сонковъ-то бредите, а намъ нужно дѣло. Намъ до того касательства нѣтъ, чтобъ вы тамъ дѣлаете, блудно или свято живете! намъ надобны старцы, чтобъ мы всякому указать могли, что вотъ, молъ, у насъ пустынники въ лѣсахъ спа-сяются; а старцы вы или жеребцы, про то знаете вы сами. Ну, и окромя того, надобенъ намъ и пріютъ про черный день, чтобъ было гдѣ уберечься. Нонече жить на селѣ совсемъ не способно стало: то управляющій графскій, то поли-цейскіе тебя безпокоять. Послѣ обыску-то кажный разъ дня три словно шаль-

пами: графу и графинъ Строгановымъ, князю Голицыну, графинъ Бутера и гг. Лазаревымъ. Эти два села и лежащее между ними село Веретія (графини Строгановой), также весьма большое, составляютъ какъ бы сплошное мѣстечко, когорое, по обширности и количеству народонаселенія, едва ли уступаетъ губернскому городу Перми, а въ торговомъ и промышленномъ значеніи стонть несравненно выше его.

*) Пермской губерніи и уѣзда; принадлежить графинѣ Строгановой.

286

ной ходишь: овое растащутъ, овое туда запихаютъ, что и не ссыщешь. Вотъ я и къ церкви присталъ, а какой въ этомъ прокъ? Только отъ своихъ сумнѣнье, что будто вѣру свою продалъ, а начальство тоже въ оба глядитъ: врешь-моль все, притворствуешь. А мы вотъ нонѣ какую штуку придумали: чтобъ быть въ вашихъ лѣсахъ скитамъ великимъ, и чтобъ всякому тамъ укрыться способно было. У насъ и погшта такая будетъ отъ деревни до деревни: чуть что прослышимъ, вамъ ту же минуту и слухъ подадимъ. Покедова они тамъ собираются да будутъ, у васъ и слѣдъ ужъ простылъ. А съ бреднями-то, пріятель, хошь и далеко уѣдешь, да, пожалуй, не туда, куда хочется.

„Полюбопытствовалъ я узнать, кто такова эта Артемида-богиня, и провѣдалъ, что прозвывается она Натальей, происхожденіемъ отъ сѣмени солдатскаго и родилась въ Перми. Жила она, слышь, долгое время въ иргизскихъ монастыряхъ, да тамъ будто и схиму приняла.

„И точно, воротился я къ Михайлову дню домой, и вижу, что тамъ все новое. Мужики въ деревнишѣ смутились; сталъ я ихъ разспрашивать, ничего и не поймешь. Только и словъ, что, молъ, генеральская дочь въ два мѣсяца большущія хоромы верстахъ въ пяти отъ деревни поставила. Стали-было они ей говорить, что и безъ того народу много селится, такъ она какъ зарычитъ, да пальцы-то, знашь, рогулей изладила. и все впередъ тычетъ, да бу-магу каку-то указываетъ.

„— Вы, говорить, знайте, собаки, что миѣ и губернаторъ пріятель: за-хочу, говорить, всѣхъ васъ въ Сибирь вышлють“.

„— Кто же хоромы-то ей ставилъ? — спрашиваю я.

„— Да мы же; старшина, слышь, и мѣсто самъ отводилъ, и доподлинно всѣмъ настрого наказывалъ, что насъ и не вѣдомо куда вышлють, если мы какое ни-на-есть прекословіе сдѣлаемъ енаральской дочери.

„— А много съ ней народу пріѣхало?

„— Да съ десятокъ дѣвокъ будетъ; одна только старая, будто у ней помощница, смирная такая, все Богу молится, а прочія — таки здоровенные девки.

„Пошелъ я въ свою келью, а дорогой у меня словно сердце схватило; пойду, думаю, къ отцу Мартемьяну; онъ хошь и не любилъ меня, а все же старика Асафа, чай, помнить: можетъ, и придумаемъ съ нимъ что-нибудь на пользу душѣ.

„Однако, понадѣлся я, выходитъ, понапрасну. У Мартемьяна засталъ я дѣвокъ зюздинскихъ: сидятъ, безія, и тоже духовныя пѣсни распѣваютъ, словно молитвой занимаются. Промежъ нихъ, вижу, сидитъ мужчина, здоровенный такой, лицо незнакомое.

„— А это, — говоритъ Мартемьянъ, — новый у насъ старецъ прибылъ, отецъ Іаковъ прозвается; онъ для насъ сколь хошь всякой монеты надѣлаетъ — мастеръ!

„А у мастера въ рукахъ гармонія.

„— Зачѣмъ же, говорю, гармонія-то? развѣ пустыннику на то руки даны, чтобъ на богомерзкой гармоніи дѣвокъ забавлять?

„— А это, молъ, кимвалы. И въ писаніи сказано, что царь Давидъ въ кимвалы игралъ... Да ты, молъ, теперіча не ломайся, а вотъ хочешь ли я тебя

287

штуку покажу? Такая, отче святой, штука, что и на ярмонкѣ за деньги не увидишь.

„И ударилъ его ладонью-то по лбу, а тамъ буква бѣлая объявилась: клейменый звачить.

„— А что, молъ, — промолвилъ я: — чай, и на спинѣ начальническое по-дареньице есть?

„Какже, говорить, во всѣхъ мѣстахъ; сказано: по окіяну житей-скому происходилъ, всѣ, значитъ, бури-напасти претерпѣлъ.

„Откуда же ты къ намъ экой меченый проявился? — спрашиваю я.

„А тутъ неподалечку, говорить, былъ, въ Иркутской губерніи, около Нерчинска, въ томъ въ самоемъ мѣстѣ, гдѣ солнце восходить великое...

„Зачѣмъ же къ намъ?

„Да провѣдалъ про ваши добродѣтели многія и думаю, чѣмъ душе-губствомъ мнѣ займоваться, такъ стану, молъ, я инѣ душу спасать.

„Да развѣ ты посвященъ, что чинѣ иноческій на себѣ носишь?

„А я тутъ ихъ всѣмъ гуртомъ окрутилъ — говорить Мартемьянъ: — чего намъ ждать? указу намъ нѣту, а слуги Христовы надобны. Вотъ другой еще у насъ старецъ есть, Николай зовется: этотъ больше веселый да забавный. Наши дѣвки всѣ больно о немъ стужаются. „У меня, говорить, робятъ было безъ счету; я имъ и отецъ, и кумъ, и попъ; ты, говоритъ, только напусти меня, дѣденька, а я ужъ христіянское стадо пріумножу“. Такой веселый.

„На другой день посвѣтилъ я и дѣвчій скитъ.

„Все, думаю, распознать прежде надо, нечѣмъ на что-нибудь рѣшиться. Да на что жъ и рѣшаться-то? думаю. Изъ скитовъ бѣжать? Это все одно, что въ острогъ прямо идти, по той причинѣ, что я и бродяга былъ, и невѣсть съ какими людьми спознался. Оставаться въ лѣсахъ тоже нельзя: такъ мнѣ все тамъ опостылѣло, что глядѣть-то сердце измираетъ... Господи!

„Встрѣтила меня сама мать игуменья, встрѣтила съ честью, подъ образа посадила: „побесѣдуемъ“, говоритъ. Женщина она была изъ себя высокая, сановитая и взглядъ имѣла суровый: чтò мудренаго, что она мужикамъ за генеральскую дочь почудалась! Началъ я съ ней говорить, что не дѣло она заводить, сталъ Асафа-старика иоминать. Только слушала, слушала она меня, дала все выговорить, да словно головой потомъ покачала.

„— Ну, говорить, сказалъ ты свою рѣчь, честной отецъ; выслушай же теперь мою. Все это точно истина, чтò ты говоришь: въ лѣса люди бѣгутъ извѣстно не за тѣмъ, чтобъ мірскимъ дѣломъ заниматься, а за тѣмъ, чтобъ душу спасать. Это сущая правда. Да ты вотъ только то позабылъ, что ты или я, мы, слова нѣтъ, душу смасти хотимъ: мы съ тобой вѣкъ-отъ изжили, намъ, примѣрно, суета ужъ на умъ нейдетъ. Ну, а другому еще пожить хочется: оно вѣдь и не грѣхъ какой, что ему пожить желательно. Самъ ты знаешь, что если всякий душу спасать начнетъ, кто же въ мірѣ-то жить станетъ? А какъ тутъ жить, самъ ты посуди, когда на тебя словно на звѣра лѣсного поглядываютъ. Коли ты жилъ въ мірѣ, такъ знаешь, чай, какова наша жизнь. Ты вотъ трудился, каниталъ, сказываютъ, нажилъ, а куда все это дѣвалось?

„— За грѣхи мои Богъ меня наказалъ, — говорю я.

„— Это ты говоришь: „за грѣхи“, а я тебѣ сказываю, что грѣхъ тутъ

288

особь статья. Да и надобно жъ это дѣло порѣшить чѣмъ-нибудь. Я вотъ сызмальства будто всѣ эти каверзы терпѣла: и въ монастыряхъ бывала, и въ пустыняхъ жила, такъ всего насмотрѣлась, и знашь ли, какъ на сердцѣ-то у меня нагорѣло... словно кора. Право такъ!

„Говоритъ она, сударь, это, а сама блѣдная-разблѣдная, словно мерт-
вая сдѣлалась; и губы у ней трясутся, и глаза горятъ.

— Намѣренья у меня покудова нѣтъ, а знаю только, что сердце мнѣ
сорвать надоть. Это ужъ я себѣ обѣщанье такое дала, и сдѣлаю. И опять
вотъ говоришь ты, что надо, молъ, Богу молиться да душу спасать, а я тебѣ
сказываю, что не дѣло ты языкомъ болтаешь. И Богу молиться, и душу спа-
сать, все это не лишнее, да отъ этого только для одного тебя, можно сказать,
польза, а мы желаемъ, чтобъ всему християнству благодать была... И вотъ
тебѣ моя послѣдняя заповѣдь: хочешь за насъ стоять — живи съ нами; не
хочешь—воленъ идти на всѣ четыре стороны; мы нудить никого не можемъ.
А насъ не мути.

„Съ тѣмъ она меня и отпустила. Пошелъ я къ черницамъ, а онъ си-
дятъ себѣ, сложа руки, да пѣсни подъ носъ мурлыкаютъ.

— Что жъ вы тутъ дѣлаете? — спрашиваю я.

— Какъ чтò? пѣсни поемъ, спимъ да хлѣбъ жуемъ. Вотъ ужò старцы
придутъ.

— И весело вамъ такъ-ту жить?

— Для-че не весело? Ужò Николка „пустынюшку“ споетъ: больно
эта пѣсня хороша, даже мать Наталья изъ кельи къ намъ ее слушать выхо-
дить. Только вотъ кака съ нами напасть случилась: именъ своихъ вспомнить
не можемъ. Больно ужъ мудрено насъ игуменья прозвала: одну Синефой, дру-
гую Полинаріей — и не сообразишь.

— А грамотѣ знаете?

— Какая грамота — поди ты съ грамотой! У насъ такъ и условіе вы-
говорено, чтобъ грамотѣ не учить. Извѣстно, пѣсни пѣть можемъ — вотъ и
вся грамота.

„Объявлено было въ ту пору по нашимъ мѣстамъ некрутство; зовутъ меня однажды къ Натальѣ. Пришелъ.

— Ну, говоритъ, ступай ты въ городъ.

— Зачѣмъ?

— А вотъ, говорить, тамъ некрутство сказано, такъ я мужичку обѣ-
щала сына изъ некрутъ выкрасть. Тамъ у меня и человѣкъ такой есть, что
это дѣло безпремѣнно сдѣлаетъ.

— Да я-то при чемъ тутъ буду?

— А ты будешь ему въ этомъ дѣлѣ помощникомъ... А можетъ тамъ
и другие некрута объявятся, что въ скиты охочи будутъ, такъ ты ихъ угова-
ривай. А охочимъ людямъ сказывай, что житье, молъ, хорошее, работы нѣтъ,
денегъ много, пища—хлѣбъ пшеничный.

— Воля твоя, мать игуменья, а на такое дѣло мнѣ идти не при-
ходится.

— Нѣтъ, говоритъ, приходится. Я тебя нарочито выбрала, чтобъ

289

узнать, крѣпокъ ли ты; а не крѣпокъ, такъ мы и прикончимъ съ тобой: знаешь турку?

» Вижу я, что дѣло мое плохо: »что жъ, думаю, соглашусь, а тамъ вышелъ въ поле, да и ступай на всѣ четыре стороны“. Такъ она словно вывѣдала мою душу.

» — Ты, говоритъ, сбѣжать не думаешь ли? такъ отъ насъ къ тебе такой человѣкъ приставленъ будетъ, что ни на пядѣ тебя отъ себя не отпустить.

» И точно, вышелъ я отъ нея не одинъ, а съ новымъ старцемъ, тоже мнѣ неизвѣстнымъ; молодой такой, крѣпкій парень. Уѣхали мы съ нимъ въ ночь на переменныхъ Подъ утро встрѣчаемъ мы это тройку, а въ саняхъ человѣкъ съ шесть сидать.

» — Здорово! — кричить мой провожатый: — куда путь лежить?

» Сани остановились.

» — А мы къ вамъ въ скиты; охочихъ людей веземъ.

» — Неужто некрутъ?

» — Каки некрутъ! Подымай выше — узники!

» — Какъ такъ?

» — Да вотъ какъ видишь! какая еще штука-то уморная была! Поймали, знаешь, вотъ этихъ трехъ молодцовъ у касси вотчинной: понюхать имъ, вишь, захотѣлось, каковъ въ ней есть духъ. Однако, управляющій не вѣритъ: »въ кандалы ихъ“, говоритъ. Только провѣдали мы объ этомъ съ Захватѣвымъ Миколкой, и думаемъ: вотъ кабы экихъ бы робятъ въ скиты, да они, молъ, душу свою за насъ извести готовы, нечѣмъ въ Сибирь шагать. Узнали мы, что повезутъ ихъ съ тремя десятками — что жъ, попытать развѣ счастья, разступись, молъ, мать-сыра земля, разгуляйся, Волта-матушка! Съѣздили мы въ Очёру *), взяли у человѣка три тройки, и шабашъ. Сѣло насъ въ сани человѣкъ съ двѣнадцать, приготовили, для осторожности, на головы такие мѣшки съ дыряями, и ждемъ у лѣсочка. Вотъ только, видимъ, катятъ будто наши, скоро-не-шибко, а такъ трюхъ-трюхъ. Вскочили мы въ сани и пустили лошадей во всѣ то-есть колокола. Намъ кричатъ встрѣчу: »сторонись!“, а у насъ будто уши заложило: нахѣхали на нихъ смаху, санишки ихнія выворотили, а молодцовъ похватали... вотъ и ѣдемъ теперь.

» — Подь-ка, чай, Васька злится?

» А Васька-то, сударь, ихній управитель.

» Такъ вотъ какія дѣла на свѣтѣ дѣляются.

» Пріѣхали мы въ городъ и остановились у мѣщанина. Началъ тутъ къ намъ разный народъ приходить, а больше все некрута. Мѣщанинъ этотъ ту же должность въ городѣ справлялъ, какую я въ Круготорскѣ; такой же у него былъ въѣзжій домъ, та же торговля образами и лѣстовками: выходитъ, словно я къ себѣ, на старое свое пепелище воротился. Стали-было они меня понуждать поначалу, чтобъ я вмѣстѣ съ ними въ уговорахъ часть принялъ; однако, такъ сердце у меня сильно растужилось, что я не похотѣлъ принять

*) Желѣзодѣцательный заводъ въ Пермской губерніи, принадлежащій гг. Лазаревымъ.

М. Р. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

19

290

на душу новый грѣхъ. Такъ они меня, звѣри этакіе, въ холодной чуланъ на день запирали, чтобы я только голоса своего не подалъ.

„Чудное, сударь, это дѣло! и доселѣ понять не могу, зачѣмъ она меня въ городъ выслала. Въ этомъ дѣлѣ, за которымъ они поѣхали, нуженъ былъ человѣкъ усердный, а, разумѣется, отъ меня она не могла усердья ждать. Вотъ и сдается, что затѣмъ она мнѣ это препорученье сдѣлала, чтобы изъ скитовъ меня событь. Сталъ я подумывать, прикидывать разумомъ, куда мнѣ идти. Домой на заводъ ворочаться—стыдно; въ пустыню — изгубятъ злодѣи; въ другія мѣста, гдѣ тоже наша братья пустынники душу спасаютъ — горше прежняго житье будетъ. Какая же это, думаю, старая вѣра, и чтò жъ это съ нами будетъ?

„Вотъ и порѣшилъ я, сударь, такимъ манеромъ, что выбралъ время сумеречки, какъ они всѣ на базаръ пошли, сказался, что за ворота поглидѣть иду, а самъ и былъ таковъ. Дошелъ до перваго стана, и объявился приставу“.

## Матушка Мавра Кузьмовна.

Предлагаемый разсказъ заимствованъ изъ записокъ, оставшихся послѣ пріятеля моего, Марка Ардалоныча Филоверитова, съ которымъ читатель имѣлъ уже случай отчасти познакомиться *). Онъ показались мнѣ, несмотря на небрежность отдѣлки, достаточно любопытными, чтобы предложить ихъ на судъ публики.

Я не намѣренъ возобновлять здѣсь знакомство читателя съ Филоверито- вымъ, тѣмъ не менѣе обязываюсь, однакожъ, сказать, что онъ, одною своему стороной, принадлежалъ къ породѣ тѣхъ крошечныхъ Макіавелей, которыми, благодаря повсюду разливающемуся просвѣщенію, наводнены, въ послѣднее время, наши губернскіе города, и которые охотно оправдываютъ всѣ средства, лишь бы они вели къ достиженію предположенныхъ цѣлей.

Городъ С***, о которомъ идетъ рѣчъ въ этомъ разсказѣ, не имѣтъ въ себѣ ничего особенно привлекательнаго; но мѣстность, среди которой онъ расположенъ, принадлежитъ къ самымъ замѣчательнымъ. Коли хотите, нѣтъ въ ней ни особенной живописности, ни того разнообразія, которое веселить и успокоивать утомленный взоръ путника, но есть какая-то дѣвственная прелѣсть, какая-то привлекательная строгость въ пустынномъ однообразіи, царствующемъ окрестъ. Необозримые лѣса, по мѣстамъ истребленные жестокими пожарами и пересѣкаемые быстрыми и многоводными лѣсными рѣчками, тянутся по обѣимъ сторонамъ дороги, скрывая въ своихъ неприступныхъ нѣд- рахъ тысячи звѣрей и птицъ, оглашающихъ воздухъ самыми разнообразными голосами; дорога, обѣгущая узенькимъ и прихотливымъ извивомъ среди обгорѣ- лыхъ пней и старыхъ деревьевъ, наклоняющихъ свои косматыя вѣтви такъ низко, что онѣ безпрестанно цѣпляются за экипажъ, напоминаетъ тѣ старин-

*) См. выше: „Надорванные“.

291

няя просѣки, которые устроены какъ бы исключительно для насущныхъ нуждъ лѣсниковъ, а не для звѣды; паръ встающій отъ тучной, нетронутой земли, со-
общаетъ мягкую, нѣжную влажность воздуху, насыщенному смолистымъ запа-
хомъ сосенъ и елей, и милыми, свѣжими благоуханіями многоразличныхъ лѣс-
ныхъ злаковъ... И если надъ всѣмъ этимъ представить себѣ палящій весенній
полдень, какой иногда бываетъ на нашемъ далекомъ сѣверѣ въ концѣ апрѣля
—вотъ картина, которая всегда производила и будетъ производить на мою
душу могуочее, всесильное впечатлѣніе. Каждое слово, каждый лѣсной шорохъ
какъ-то чутко отдаются въ воздухѣ и долго еще слышатся потомъ, повторяе-
мые лѣснымъ эхомъ, покуда не замрутъ, наконецъ, Богъ вѣсть въ какой дали.
И несмотря на тинину, царствующую окрестъ, несмотря на однообразіе пей-
зажа, унініе ни на минуту не овладѣваетъ сердцемъ; ни на минуту нельзя
почувствовать себя одинокимъ, отрѣшеннымъ отъ жизни. Напротивъ того, въ
себѣ самомъ начинаешь сознавать какую-то особенную чуткость и воспріим-
чивость, начинаешь смутно понимать эту общую жизнь природы, отъ которой
такъ давно ужъ отвыкъ... И тихіе, ясные сны проносятся надъ душой и сладко
успокоивается сердце, ощущая нестерпимую, безграничную жажду любви.

Но вотъ лѣсъ начинаетъ мельчать; впереди сквозь рѣдкія насажденія
деревьевъ бѣлѣетъ свѣтъ, возвѣщающій поляну, рѣку или деревню. Вотъ лѣсъ
уже кончился, и передъ вами рѣчонка, черезъ которую вы когда-то переѣз-
жали лѣтомъ вбродъ. Но теперь вы ея не узнаете; передъ вами пѣлое море
воды, потонившей собою и луга, и лѣсъ верстъ на семь. Вы подъѣзжаете къ
спуску, около которого долженъ стоять досчаникъ, но его нѣтъ.

— Неужто это Уста такъ разлилась, ребята? — спрашиваете вы мужич-
ковъ, которые, должно быть, уже много часовъ грѣются на солнышкѣ, выжи-
дая досчаника.

— Пошто не Уста? Уста и есть, — отвѣчаетъ одинъ изъ ожидающихъ, не только не привставая, но даже не оборачивая къ вамъ своей головы: — а кма (много) нонѣ воды, пяра: травы, поди, важныя будутъ!

— Скоро ли досчаникъ будетъ? — спрашиваете вы.

— А кто его знаетъ! нонѣ онъ, поди, верстъ семь за одинъ конецъ хо-
дить. Къ вечеру, надо быть, придетъ...

Скрѣпя сердце, вы располагаетесь на берегу, разстилиаете коверъ подъ
тѣнью дерева и ложитесь; но сонъ не смекаетъ глазъ вашихъ; дорога и весен-
ный жаръ привели всю кровь вашу въ волненіе, и послѣ нѣсколькихъ попы-
токъ заставить себя заснуть, вы убѣждаетесь въ рѣшительной невозможности
такого подвига.

Вы встаете и садитесь около самой воды, неподалеку отъ группы кре-
стьянъ, къ которой присоединился и вашъ ямщикъ, и долгое время безцѣльно
слѣдите мутными глазами за кружками, образующимися на поверхности воды.
Лошади отъ вашей повозки отложены и пущены пастись на траву; до васъ
долетаетъ вздрагиванье бубенчиковъ, но какъ-то смутно и неясно, какъ будто
уши у васъ заложило. Въ группѣ крестьянъ возобновляется прерванный ва-
шимъ пріѣздомъ разговоръ.

— Эхъ, братецъ ты мой, да ты пойми, любезный, — говорить одинъ
голосъ: — вѣдь она, старуха-то, всему нашему дѣлу голова; ну онъ къ ней,

19*

292

стало быть, и преставился, становой-етъ... „Коли вы, говорить, матушка. Уалентина, захочете, такъ и дѣлу этому конецъ будетъ, какой вамъ желательно“. Ну, а она по началу тоже думала, что онъ ее заманиваетъ, чтобы какъ ни-на-есть въ острогъ угодить: „Я, говорить, ваше благородіе, тутъ не при чемъ, я человѣкъ мертвый, ветхій, только именемъ человѣкъ, а то ноги на силу таскаю“... Однако, онъ отъ своего планту не отступился и началъ со всем откровенностью: „Я, говорить, матушка, не притязатель какой. Потому какъ знаю, что не сегодня, такъ завтра, во всякое время дебошъ могу сдѣлать и васъ изобидѣть... А я, говорить, по усиленной только необходимости это дѣлаю, потому какъ деньги мнѣ ужъ очень нужны...“ Ну, и она тоже ему: „Коли ты, говорить, ваше благородіе, со всем откровенностью, такъ, пожалуй, станемъ бесѣдовать. Сколь же, молъ, вашему благородію денегъ нужно?— Да сотни кабы три, говорить, такъ я бы и уѣхалъ...“ „Ну, это, говорить, много, неравно облонаешься: ты, молъ, и безъ того три дня у насъ тутотка живешь, всю снѣдь отъ насъ тащишь, такъ, по этому судя, и полторы сотни тебя за глаза будетъ...“ Только онъ было ее и застращивать и просить прикался—уперлась баба, да и вся недолга, а безъ ея то-есть приказу видить, что ему никакого дѣла сдѣлать нельзя. Ну, и порѣшилъ на томъ, чтò дали... Тàкъ она у насъ теперь и стоитъ, часовня-то, исправленная, да такая ли, парень, едрёная, что, кажется, и скончанья ей никогда не будетъ... Въ ту пору вотъ, какъ исправлять-то ее принимались, такъ плотникъ Осипъ началъ накаты было рубить: такіе ли здоровенные, что, слышь, и топоръ не беретъ, а нутро-то у бревна словно желтокъ желтое скипѣлось... вò какъ отцы-то наши на долгіе вѣка строились, словно чуляли, что и про насъ будетъ надобъ...

— Когда же не надобъ?.. да чтой-то парень, словно онъ дешево больно отъ васъ отступился?—вступается другой голосъ.

— И то, голова, дешево. Ужъ пытали и мы сумнѣваться, чтò бы такò значило, что вотъ прежній становой за это же самое дѣло по пятисотъ и больше съ насъ таскалъ... ужъ и на то, братъ, думали, что, може, приказъ у него есть, чтобы насъ то-есть не замать...

— А чтò думаешь, може и взаправду есть!

— А кто его знаетъ? може и такъ, а може и оттого, что въ тѣ поры какъ пятьсотъ-то давали, не было у насъ старицы нашей, некому было, стало быть, и говорить-то съ нимъ толкомъ.

— Да, благодатная эта старица... да что жъ она въ кельѣ, что ли, у васъ живетъ?

— А у дяди Онуфрія на дворѣ въ банѣ... чай, знаешь дядю Онуфрія? Ну, и мы къ ней съ полнымъ нашимъ уваженіемъ, только заступись за насъ, матушка.

Разговоръ на нѣсколько минутъ прекращается, и до васъ долетаютъ только вздохи, которые испускаетъ ветхій старикъ, сидящій въ самомъ центѣ групы, да хлестъ кнута, которымъ ямщикъ, для препровожденія временъ, блетъ себя по сапогу.

— Ну, а ты, дѣдушка, каково перевертываешься?—спрашиваетъ раз- скащикъ, обращаясь къ старику.

293

— Да вотъ къ Онисиму на заводъ ходилъ хлѣбушка попросить... только
чтой-то онъ ужъ нонѣ больно сердить сталъ: ничего-таки не далъ.

— Что жъ снѣдать-то будете?

— А чего снѣдать? — нéчего!

Снова наступает молчаніе и снова слышатся вздохи старица.

— Да ты, дѣдушко, о сходи попроси, — вступается ямщикъ: — дядя Онисимъ старикъ любезный: ты уважь его, сходи въ другой разъ, онъ дастъ, какъ не дать!

— Извѣстно, дядя Онисимъ любить, чтобъ передъ нимъ завсегда съ
почтеніемъ пребывали, — объясняетъ разскащикъ.

— Инъ и взаправду сходить придется, — отвѣчаетъ старикъ, вздыхая:
— только ноженьки-то у меня больно ужъ ходимши примаялись... словно вотъ
вертма вертитъ въ костѣ-то... а сходить надо будетъ: не ёмши вѣку не изжи-
вешь!

— Ну, а у васъ какъ, все ли на порядкахъ? — спрашиваетъ разска-
щикъ у ямщика.

— А что! ничего, живемъ. Вотъ ономясь вятскіе купцы въ Москву
проѣзжали.

— Ну?

— Ну, и проѣхали, — отвѣчаетъ ямщикъ, нахлестывая себя слегка по
ногѣ.

— Экъ тебя вывезло! а ты говори дѣло!

— Да что говорить-то? извѣстно, живемъ. Да чу! некакъ досчаникъ-
отъ пловетъ?

Дѣйствительно, вдали изъ-за кустовъ показывается чуть замѣтная,
точка, которая мало-по-малу разростается, и черезъ нѣсколько минутъ вы
уже начинаете ясно различать очертанія лодки.

— Да-а-вай! — кричитъ ямщикъ, устроивши изъ кулака своего подобіе
трубы.

— По-о-спѣшь! — долетаетъ издали отвѣтный голосъ лодочниковъ.

— Вона! вона! мотри-ка, никакъ наши стаpочки изъ лѣсу выходить! —
вскрикиваетъ внезанно молодой парень съ добродушнѣйшею физіономіей, до-
селѣ не принимавшій никакого участія въ разговорѣ.

— Ишь тебя разобрало! — говорить ямщикъ: — спалъ небось, соня, а
дѣвокъ увидѣлъ, въ какъ зазѣвалъ. А и то стаpки, да никакъ и Полинария
(Аполлинария) тутъ! — продолжаетъ онъ, всматриваясь пристально въ даль: —
эка вѣдь вористая дѣвка: въ самую то-есть въ пору завсегда поспѣетъ.

Дѣйствительно изъ лѣса выходить группа молодыхъ бабъ, которые
спѣшать къ рѣкѣ. Одна изъ нихъ, побойчѣе, опережаетъ прочихъ и подбѣ-
гаетъ къ группѣ мужиковъ.

— А и то, дѣвки, въ пору пришли! — сказано: стань передо мной, какъ
листъ передъ травой! — говоритъ она, какъ бы отвѣчая на замѣчаніе ямщика:
— а вы тутъ, поди-чай, съ утра раннего ждете-поджидаете...

— Ну. гдѣ же ты, чтица, была-побывала? — спрашиваетъ разскащикъ.

— Надъ дѣдушкой Парентемъ читать ходила, да больно ужъ отъ
покойника-то нестройно смердить...

294

— Чего, чай, надъ дѣдушкой читала, — замѣчаетъ ямщикъ: — поди, Омелькѣ, чай, на печи сказки сказывала.

— А и Омелькѣ сказывала, — отвѣчаетъ бойкая баба, не конфузясь: — тебѣ, стало быть, завидно, что ли?

— Мнѣ-ка чего! — говоритъ ямщикъ, дѣлая полуоборотъ и пристально устремляя глаза на сапогъ: — не видался я, что ли, сказокъ-ту?

— То-то чего!... Вѣрно чего-нибудь да надобѣ, коли только объ Омелькѣ да объ Омелькѣ и рѣчи на языкъ.

— Мнѣ чего Омелько! — продолжаетъ ямщикъ: — мнѣ Омелько плюнуть да растереть — вотъ чтò! а только это точно, что, какъ встрѣтимся мы съ нимъ, не пройдетъ безъ того, чтобъ не обломать ему бока: право слово, обломаю.

Аполлинарія хоочетъ.

— Да такъ-таки обломаю, что тебѣ и взаправду читать придется... Да-а-вай! — кричитъ онъ перевощикамъ, какъ будто желая на нихъ сорвать свое сердце.

Досчаникъ приближается: это небольшая лодка, поперекъ которой перекинутъ досчатый накатъ. Тарантасъ едва можетъ уставиться на немъ, и заднія колеса, только на половину умѣстившіяся на накатѣ, ежеминутно угрожаютъ скатиться въ воду и увлечь за собою весь экинажъ. Лошадей заставляютъ спрыгнуть на корму, и только испытанное благонравіе этихъ животныхъ можетъ успокоить ваши опасенія насчетъ того, что одно самое ничтожное, самое естественное движеніе лошади можетъ стоить жизни любому изъ пассажировъ, кое-какъ пріютившихся по стѣнкамъ и большею частью сидящихъ не праздно, а съ весломъ въ рукахъ.

Русло рѣчки переплывается очень скоро, и затѣмъ досчаникъ вступаетъ въ лѣсъ. Зрѣлище это поражаетъ васъ своею новизной и оригинальностью; вы плывете по аллеямъ, которые въ иныхъ мѣстахъ дѣлаются до того узкими, что досчаникъ только съ помощью величайшихъ усилій протаскивается впередъ. Случается, что на поворотахъ теченіе воды столь быстро, что даже совокупное дѣйствіе всѣхъ наличныхъ силъ, сопровождаемое дружными и одобрительными криками, на нѣкоторое время дѣлается тщетнымъ. Напрасно когмандируется одна партія гребцовъ въ воду, и тамъ, схватившись руками за вѣтви деревьевъ и кустовъ, тянетъ всѣмъ корпусомъ веревку, прицѣпленную къ досчанику: лодка какъ будто бы топчется на одномъ мѣстѣ, не подвигаясь ни на пядь впередъ, и только слышно, какъ вода не то чтобы шумить, а какъ-то сосредоточенно жужжить кругомъ, поминутно угрожая перевернуть вверхъ дномъ утлую скорлупу. Такого рода препятствія встрѣчаются на каждомъ шагу, и оттого переправа совершается до такой степени медленно, что перебздъ этихъ шести-семи верстъ отнимаетъ, по крайней мѣрѣ, пять-шесть часовъ. Но вотъ, наконецъ, виднѣется за туманами берегъ, образуемый пригоркомъ, на которомъ привольно ростетъ все тотъ же неисходный лѣсъ; говоръ и шумъ стихаютъ, весла опускаются, и досчаникъ потихоньку и плавно подступаетъ къ берегу...

И опять зазвенѣлъ колокольчикъ, опять потянулись направо и нальѣво лѣса; только тишина сдѣлалась какъ-то глубже, торжественнѣе, потому что

295

и звѣри, и птицы, и растенія — все это заснуло чуткимъ сномъ подъ прозрач-
нымъ покровомъ весенней ночи.

Понятно, что необычайная простота и незатѣйливость этой природы должна сурово дѣйствовать и на человѣка, въ ней обитающаго. И дѣйствительно, поселяне, живущіе въ деревняхъ, которые, какъ рѣдкіе оазисы, попадаются среди лѣсовъ, упорно держатся такъ-называемыхъ старыхъ обычаевъ, и непріязненно смотрятъ на всякаго проѣзжаго, если онъ видомъ своимъ напоминаетъ чиновника или вообще барина. Живутъ они очень зажигочно и опрятно, но на всѣхъ ихъ дѣйствіяхъ, на всѣхъ движеніяхъ лежитъ какая-то печать формализма, устраняющая всякій намекъ на присутствіе идеала или того наивно-поэтическаго колорита, который хоть изрѣдка обладаетъ мягкимъ свѣтомъ картину поселянскаго быта. Коли хотите, есть у нихъ свои удовольствія, свои отклоненія отъ постоянно-суровой, уединенно-эгоистической жизни; но эти удовольствія, эти увлеченія принимаютъ какой-то темный, плотяный характеръ; въ нихъ нѣтъ ни мягкости, ни искренней веселости, и потому они легко превращаются въ безобразный и голый развратъ. И до сихъ поръ въ лѣсахъ этой мѣстности попадаются одинокіе скиты, въ которыхъ нерѣдко находитъ убѣжище не жажда молитвы и спасенія душевнаго, а преступленіе и грубое раснуство. Но поселяне не только съ тупымъ равнодушіемъ смотрятъ на такое явленіе, но даже нѣкоторымъ образомъ способствуютъ развитію его...

Таковъ народъ, такова мѣстность, окружающіе городъ С**. Городъ этотъ, самъ по себѣ ничтожный, имѣетъ, впрочемъ, весьма важное нравственное значеніе, какъ центръ, къ которому тянетъ не только вся окрестность, но многія самыя отдаленные мѣстности Россіи. Въ особенности замѣчательно въ немъ преобладаніе женскаго элемента надъ мужскимъ. На улицахъ и у воротъ почти исключительно встрѣчаются однѣ женщины, въ неизмѣнныхъ темносинихъ сарафанахъ, съ пуговицами, идущими до низу, и съ черными миткалевыми платками на головахъ, закалывающимися у самаго подбородка, вслѣдствіе чего лицо представляется какъ бы вставленнымъ въ черную рамку. Встрѣчаются дома (а такихъ чуть ли даже не большинство), въ которыхъ живаютъ исключительно однѣ женщины. И весь этотъ женскій людъ движется какъ-то чинно и истово по улицамъ, вслѣдствіе чего и самый городъ пріобрѣтаетъ церемонно-унылый характеръ. Ни пьянства, ни дракъ незамѣтно, почему даже самый откупщикъ, обыкновенно душа и украшеніе уѣзднаго общества, угрюмо и озлобленно выглядываетъ изъ оконъ каменныхъ палатъ своихъ.

НоPIOBРАЮСЬ КЪ ЗАПИСКАМЪ ФилoВEРИToВА.

I.

— Ваше высокоблагородіе немедленно приступить изволите? — спросилъ меня исправникъ Маслобойниковъ въ ту самую минуту, какъ я вылѣзалъ изъ тарантаса съ намѣреніемъ направиться къ стаяціонному дому, расположенному въ самомъ центѣ города С**.

296

Маслобойниковъ — небольшой, но коренастый мужчина, рабой и безобразный, съ узенькимъ лбомъ, чрезвмчайно развитымъ затылкомъ и налитыми кровью глазами. Онъ безпрестанно отираетъ потъ, выступающій на его лицѣ, но при этомъ всякій разъ отворачивается и исполняетъ это на скорую руку. Когда ему сообщаютъ что-нибудь по дѣлу, въ особенности же секретное, то онъ всѣмъ корпусомъ подается впередъ, причемъ мнетъ губами, а глазами разбѣгается во всѣ стороны, какъ дикій звѣрь, почуявшій носомъ добычу. Впрочемъ, онъ не прочь иногда прикинуться простачкомъ и разсказать игривый анекдотецъ, особливо если дѣло касается его служебной дѣятельности; но всѣ эти анекдоты пріобрѣтаютъ, въ устахъ его, какой-то мрачный характеръ.

Меня изумило, во-первыхъ, то, какимъ образомъ Маслобойниковъ очитился у станціоннаго двора въ такую именно минуту, когда я подъѣхалъ къ нему, во-вторыхъ — то, какимъ образомъ онъ вызналъ не только о характерѣ моего порученія, но, повидимому, и о самомъ предметѣ его. Я не могъ воздержаться, чтобы не выразить моего изумленія.

— Помилуйте, ваше высокоблагородіе, мы васъ ужъ съ утра поджидаемъ, — отвѣчалъ онъ весьма хладнокровно: — съ часъ назадъ и гонецъ съ послѣдней станціи прискакалъ, гдѣ вы изволили чай кушать.

И при этомъ на лицѣ его показалась какая-то безцвѣтная, но отвратительно-проницательная улыбка, которая привела меня въ невольное смущеніе.

— Странно! — сказалъ я, чтобы сказать что-нибудь.

— Помилуйте-съ, по мѣрѣ силы—возможности стараемся облегчатьшимъ высокоблагородіямъ-съ, — произнесъ онъ скороговоркой, глядя на меня исподлобья и какъ-то странно извиваясь передо мною: — нашъ братъ народъ сѣрый, мы и въ трубу, и въ навозъ сходимъ-съ... извѣстно, перчатокъ не покупаемъ...

— Да вѣдь здѣсь городъ, — сказалъ я: — какимъ же образомъ вы, а не городничій...

— Они, ваше высокоблагородіе, человѣкъ слабый, можно сказать, и въ умѣ даже повредившись, по той причинѣ, что съ утра, теперіча, и дочечера въ одномъ этомъ малолушествѣ спокойствіе находять... Да и дѣло-то оно такое-съ, что хоша онѣ (то-есть скитницы) и не въ уѣздѣ, а все словно изъ уѣзда порядкомъ въ городъ не водворены; такъ мы, то-есть земскій судъ-съ, по этому самому случаю и не лишаемъ ихъ своего покровительства... Мы насчетъ этого имѣли ужъ съ Иваномъ Макарычемъ (городничимъ) матерію, что будто бы ихъ супруга очень ужъ оскорбляются, что этимъ дѣломъ не они, а мы заправляемъ-съ... Ну, да ихнее дѣло дамское; имъ, конечно, оно и не вдомекъ, почему и какъ обращеніе земли совершается... Такъ прикажете приступить? — повторилъ онъ, возвращаясь къ дѣлу.

— Да я полагаю, что можно и завтра...

— Помилуйте, ваше высокоблагородіе, — произнесъ онъ съ таинственнымъ видомъ, наклонившись ко мнѣ: — часа черезъ два у нихъ, можно сказать, ни синя пороха... это вѣрное дѣло-съ.

— Да вѣдь теперь и ночь скоро...

— Это нужды нѣтъ-съ: онѣ завсегда обязаны для полиціи домъ свой

297

открытымъ содержать... Конечно-съ, вашему высокоблагородію починать съ дорожки хочется, такъ ужъ вы извольте мнѣ это довѣрить... Будьте, ваше высокоблагородіе, удостовѣрены, что мы своихъ начальниковъ обмануть не осмѣлимся, на чести дѣло сдѣлаемъ, а насчетъ проворства и проницательности, такъ истинно, осмѣлюсь вамъ доложить, что мы однимъ глазомъ во всѣхъ углахъ самомалѣйшее насѣкомое усмотрѣть можемъ...

— Нѣтъ, ужъ у меня свой разсчетъ есть, чтобы начать дѣло завтра.

— Слушаю-съ.

— Только если вы что-нибудь съ своей стороны узнаете относящееся до дѣла, то предувѣдомьте меня.

— Слушаю-съ.

— Да вотъ еще: завтра къ ночи должны сюда прибыть люди, такъ вы поставьте кого-нибудь у заставы... понимаете? чтобъ ихъ въ городѣ не видали.

— Слушаю-съ.

Онъ всталъ, чтобы отклоняться, и направилъ-было къ двери шаги свои, но съ половины комнаты воротился.

— Имѣю сообщить вашему высокоблагородію нѣчто весьма секретное, — сказалъ онъ, подходя ко мнѣ, и потомъ шопотомъ прибавилъ: — ваше высокоблагородіе до Мавры Кузьмовны дѣло имѣть изволите?

— Да вѣдь вы знаете: зачѣмъ же спрашивать?...

— Извините, это точно-съ... Я тоже до нея хоша въ настоящій моментъ и не имѣю касательства, однако на сихъ дняхъ безотмѣнно имѣть та-ковое намѣренъ.

— По какому же случаю?

— По предмету о совращеніи, такъ какъ по здѣшнему мѣсту это, можно сказать, первый сюжетъ-съ... Вашему высокоблагородію, конечно, не безъизвѣстно, что народъ здѣсь живетъ совѣсмѣ необнатуренный-съ, такъ эти бабы да дѣвки такое на нихъ своимъ естествомъ вліяніе имѣютъ, что даже пред-ставить себѣ невозможно... Я думалъ, что ваше высокоблагородіе прикажете, можетъ, по совокупности...

— А у васъ заведено развѣ ужъ дѣло?

— Никакъ нѣтъ-съ; дѣло это, такъ сказать, еще въ воображеніи...

— Почему же вы думаете, что оно изъ области вашего воображенія нем-премѣнно должно перейти въ область дѣйствительности?

— Слѣдимъ... шестую недѣлю, можно сказать, денно и нащно слѣ-димъ... такъ какъ же ему быть-то-съ? Это все одно, что бабѣ понести, да въ десятый мѣсяцъ не родить-съ...

— Въ такомъ случае, если что-нибудь будетъ, то сообщите мнѣ, а я пріобщу къ своему дѣлу... да вы объ моемъ-то дѣлѣ знаете?

— Помилуйте-съ, ваше высокоблагородіе!

— Однакожъ?

— А Мавра Кузьмовна знаетъ?

— Въ этомъ, ваше высокоблагородіе, будьте безъ сумнѣнія-съ; гонецъ прямо къ ней въ домъ и прискакалъ.

— Однакожъ, это непріятно.

298

— Ничего, ваше высокоблагородіе.

— Какъ ничего? Она можетъ принять свои мѣры, будетъ запираться.

— Мѣры она точно что принять можетъ-съ, да и запираться будетъ непремѣнно, однако на это обращать вниманія не слѣдуетъ, потому какъ съ ними одинъ разговоръ — подъ арестъ-съ, а тамъ какъ Богъ разсудить... А впрочемъ вашему высокоблагородію насчетъ этого дѣла и опасаться нельзя-съ, потому какъ тутъ и истцы налицо...

— Ну, а ваше дѣло въ чемъ же состоить?

— Нѣтъ-съ, ужъ позвольте до завтрева... по той причинѣ, что у вашего высокоблагородія ужъ и глазки сливаются, а наша исторія длинная, и до завтрева не убѣжить.

Мы разстались.

## II.

Городъ С***, въ которомъ мнѣ пришлось производить слѣдствіе, принадлежитъ къ числу самыхъ плохихъ городовъ Россіи. Если онъ расположился или, лучше сказать, разлѣзся на довольно большомъ пространствѣ, то нельзя сказать, чтобы къ этому была какая-либо иная побудительная причина, кромѣ того, что русскому человѣку вообще просторъ любъ. Напримѣръ, домъ мѣща-нина Карпущенкова занимаетъ всего-на-все двадцать-пять квадратныхъ са-женъ, но за то подъ дворовымъ участкомъ, принадлежащимъ тому же мѣща-нину, навѣрное отыщется саженъ тысячу. Спросите у Карпущенкова, зачѣмъ ему такое пространство земли, изъ которой онъ не извлекаетъ никакой для себя выгоды—онъ, во-первыхъ, не пойметъ вашего вопроса, а во-вторыхъ, по-раздумавши маленько, отвѣтить вамъ: „что жъ, Христосъ съ ней! развѣ она кому въ горлѣ встала, земля-то!“ — Да вѣдь нужно, любезный, устраивать тротуаръ, поправлять улицу передъ домомъ, а куда жъ тебѣ сладить съ та-кимъ пространствомъ?—„И, батюшка! — отвѣтить онъ вамъ: — какая у насъ улица! дорога, извѣстно, про всѣхъ лежитъ, да и по ней некомуѣ здить“.

Такимъ образомъ прозябаетъ это грустное племя, вѣн всякихъ понятій о красотѣ и удобствѣ прямыхъ линій. Вообще, въ рѣдкихъ еще городахъ Россіи земля имѣтъ какую-нибудь цѣнность. Мѣщане и даже крестьяне при-обрѣтаютъ огромные дворовые участки за безцѣнокъ, а часто и задаромъ, то-есть самовольно, и всѣ послѣдствія такого приобрѣтенія ограничиваются выстрой-кой какой-нибудь бани, въ которой ютится хозяинъ съ семействомъ, и обне-сеніемъ участка плетнемъ или заборомъ. Отъ этого такое множество пустырей, которые придаютъ нашимъ городамъ нестерпимо тоскливый видъ.

Многіе благонамѣренные начальники старались превозмочь это тупое равнодушіе жителей къ ихъ собственнымъ выгодамъ и удобствамъ. Когда князь Левъ Михайлыч *) приѣхалъ въ губернію, то первымъ дѣломъ его было написать, „чтобы въ городахъ непремѣнно были заведены мостовыя, и чтобы дома возводимы были въ два этажа и, по возможности, каменные“.

*) См. выше. Филоверитовъ былъ однимъ изъ фаворитовъ князя

299

Однако, успѣхъ не соотвѣтствоваль ожиданіямъ, потому что князь все-таки кротокъ очень. Тутъ надобно льва, который, не взирая ни на чтò, могъ бы настоять.

Только къ центру, тамъ, гдѣ находится и базарная площадь, городъ становится какъ будто люднѣе и принимаетъ физіономію торгового села. Тутъ уже попадаются изрѣдка каменные дома мѣстныхъ купцовъ, лари, на которыхъ симметрически расположены калачи и баранки; тутъ же снують приказные, поспѣшающіе въ присутствіе или обратно, и, меланхолически прислонясь гдѣ-нибудь у воротъ, тупо посматриваютъ на базарную площадь туземные мѣщане, въ нагольныхъ тулупахъ, заложивъ одну руку за пазуху, а другую засунувъ въ боковой карманъ.

На другой день по приѣздѣ въ С***, я раннимъ утромъ отправился къ Маврѣ Кузьмовѣ.

У меня былъ свой планъ; къ сожалѣнію, я долженъ былъ отказаться отъ выполненія нѣкоторыхъ частей его. Я хотѣлъ остановиться въ городѣ инкогнито, прикинуться этакъ мѣщаниномъ, желающимъ получить „просвѣщеніе“, и вывѣдать все дѣло исподволь. На этотъ конецъ было у меня припасено и соотвѣтственное одѣяніе, какъ-то: тулупчикъ дубленый, азямъ, сапоги русские и проч.; но появленіе Маслобойникова и завѣреніе, что Кузьмовна меня ожидаетъ, разсѣяли въ прахъ мои надежды. Во всякомъ случаѣ я вынужденъ былъ если не совершенно отказаться отъ своего плана, то подвергнуть его измѣненіямъ. Но и теперь, прежде всего, я разсчитывалъ на то обстоятельство, что хотя, быть можетъ, и знаетъ Мавра Кузьмовна, что имѣть наѣхать чиновникъ, но знаетъ это смутно, не имѣя настоящаго понятія ни о цѣли приѣзда, ни о намѣреніяхъ чиновника. Въ такомъ случае, думалъ я, можно будетъ сказать, что я имѣю порученіе сдѣлать дознаніе объ истинномъ состояніи раскола или что-нибудь подобное. Руководители и руководительницы этого дѣла охотно подаются на эту удочку, если взяться за нее умѣючи. Натура человѣческая до крайности самолюбива, и если, ловко набросивъ на свое лицо маску добродушія и откровенносги, слѣдователь обращается къ всемогущей струнѣ самолюбія, успѣхъ почти всегда бываетъ вѣренъ. Тутъ охотно выкладываются на столъ всѣ самыя сокровенные вещи, а ради краснаго словца даже и прилыгается малость; слѣдовательно, остается только на усъ мотать. Тутъ же могутъ быть, кстати, употреблены и другія невинные средства, вношающія довѣренность. Такимъ образомъ, можно, напримѣръ, направить рѣчь издалека о собственныхъ дѣлахъ Мавры Кузьмовны, поприласкать ее (посадить), начать слегка соболѣзновать и вообще „бесѣдовать разумно“, сбросивъ съ себя всякую офиціальность и пригнувъ себя къ одному уровню съ почтенною старухой. Я знавалъ слѣдователей весьма благонамѣренныхъ, которые своимъ неумѣніемъ обращаться съ живымъ матеріаломъ, щекотливостью, съ которой они относились къ темнымъ сторонамъ жизни, съ перваго же шагу возбуждали полное недовѣріе подсудимаго и, разумѣется, не достигали никакихъ результатовъ. Съ другой стороны, знаталъ я и такихъ слѣдователей, которые были, чгдѣ называется, до мозга костей выжиги, и между тѣмъ сразу внощали полное довѣріе къ себѣ, потому только, что умѣли кстати ввернуть слово „голубчикъ“, или потрепать подсудимаго по брюху, или даже дать ему, въ шутливомъ

300

русскомъ тонъ, порядочную затрещину въ спину — полицейская ласка, имѣющая равносильное значеніе съ словомъ „голубчикъ“.

Я — слѣдователь благонамѣренный и добиваюсь только истины, не имѣя при этомъ никакихъ личныхъ видовъ; слѣдовательно, я не только имѣю право, но и обязанъ изыскать всѣ средства, чтобы достигнуть этой истины. Конечно, я не стану давать любезныхъ затрещинъ — на это я неспособенъ — но и кромѣ затрещинъ есть цѣлый рядъ полицейскихъ хитростей, который можетъ быть употребленъ въ дѣло. Мнѣ скажутъ, можетъ быть, что это нравственное вымогательство (другіе, пожалуй, не откажутся употребить при этомъ и слово „подлость“), но въ такомъ случаѣ я позволяю себѣ спросить, какія же имѣются средства къ открытію истины?

Итакъ мнѣ нужна была довѣренность Мавры Кузьмовны; необходимо было вызвать ее на откровенность, и если бы она, въ частномъ и любезномъ разговорѣ (особливо же при свидѣтяляхъ), высказала то, чтò для меня потребно, въ такомъ случаѣ я не прочь былъ бы оформить эту любезную откровенность законнымъ порядкомъ. Само собою разумѣется, что, въ дальнѣйшемъ развитіи дѣла, могутъ быть пущены въ ходъ разнаго рода неожиданности: чтеніе нѣкоторыхъ писемъ, появленіе изъ заднихъ дверей интересныхъ лицъ и т. п. И все это въ пользу истины, только истины...

Полный этихъ намѣреній, я рѣшился лично посвѣтить Мавру Кузьмовну, чтобы ее, такъ сказать, сразу ошеломить мою благосклонною внимательностью. Сверхъ того, нелишнее было ознакомиться и съ характеромъ моей новой папціентки, чтобы приспособиться къ нему и замѣтить ту струнку, на которую удобнѣе можно дѣйствовать.

Домъ Мавры Кузьмовны, недавно выстроенный, глядѣлъ чистенько и уютно. Дверь изъ сѣней вела въ корридоръ, раздѣлявшій весь домъ на двѣ половины. Впослѣдствіи я узналъ, что этотъ корридоръ былъ устроенъ не случайно, а вслѣдствіе особыхъ и довольно остроумныхъ соображеній.

Дѣло въ томъ, что по обѣимъ сторонамъ корридора были расположены горницы, изъ которыхъ каждая имѣла свой особый ходъ и образовала родъ кельи, не имѣвшей съ сосѣднею комнатой иного сообщенія, какъ черезъ корридоръ. Первыя и ближайшія къ сѣнямъ, а слѣдовательно и къ свѣту, горницы имѣли хозяйственное назначеніе; тутъ были: стряпущая, кладовыя и т. д. Но чѣмъ далѣе нужно было углубляться въ корридоръ, тѣмъ тусклѣ достигалъ свѣтъ, такъ что съ трудомъ можно было распознать даже двери; тутъ-то и были покой самой Мавры Кузьмовны, жившей вмѣстѣ съ племянницей и нѣсколькими посторонними старухами, которыхъ она пропитывала на старости лѣтъ. Затѣмъ, въ самой глубинѣ корридора, тамъ, куда свѣтъ совершенно почти не досягалъ, было нагорожено множество мелкихъ чуланчиковъ, которыхъ не было возможности даже днемъ нащупать безъ помощи свѣчи.

— Какъ же вы-то успѣваете вдругъ осмотрѣть всѣ эти закоулки? — спрашивалъ я у Маслобойникова, когда, впослѣдствіи, самъ ближе познакомился съ устройствомъ этого рода домовъ.

— Это точно-съ что по началу дѣло было трудное, — отвѣчал онъ: — въ первый разъ, какъ былъ я еще неопытенъ, онъ меня лихо надули. При-

301

шелъ я къ нимъ этта съ обыскомъ; ну, она меня и встрѣчаетъ такая, знаете,
ласковая... „Милости просимъ, говорить, Иванъ Демьянычъ, удостейте ста-
руху своимъ поѣщеніемъ“, а сама, ваше высокоблагородіе, и отворяетъ мнѣ
первую-то дверь. Ну, я съ дураковъ-то и вошелъ — кухня-съ; разумѣется,
чумички, лохани, ведра, все какъ слѣдуетъ. „Да ты показывай, говорю, мнѣ
настоящее дѣло“. — „А вотъ, говорить, пожалуйте“. И привела меня насу-
противъ въ кладовую. Ну, точно, вижу полна горница сундуковъ и мѣшковъ
— надо все это свидѣтельствовать. Съ часъ я тутъ бился, разсматривалъ;
ну, разумѣется, комѣ солоду, муки да крупы ничего не нашелъ, а покуда я
тутъ конался, въ другихъ-то комнатахъ и поприбрали... Съ тѣмъ и ушелъ,
что ничего найти не могъ... „Ну, говорю, спасибо, голубушка, за науку“.
„Ничего, говорить, на здоровье, родимый!“ А у самой отъ смѣху даже нутро
все колыхается, у поганки. Ну, да добро-молъ, за мной, не за кѣмъ другимъ,
наука не пропадаетъ. Пришелъ и опять случай: „нѣтъ, думаю, шалишь
баба!“ и прямо, знаете, какъ ворвался, въ самую, что называется, въ глубь,
покуда въ стѣну лбомъ не наткнулся... тутъ и замеръ-съ... А между тѣмъ
на прочихъ пунктахъ свое распоряженіе идетъ; двери всѣ настежь, и какъ
кого смертный часъ засталъ, такъ и пребывай, застынь, не шевелись... Ну
и точно-съ, диковинныя иногда вещи въ этихъ чуланчикахъ находишь...

Но возвращаюсь къ разсказу. Встрѣтила меня въ сѣняхъ какая-то ста-
руха, должно быть, стряпка, которая, взглянувъ на мои пуговицы, побрѣднѣла
и какъ-то странно вся всколыхалась. Испугъ, очевидно, парализировалъ всю
ея мыслящую силу, потому что она безотчетно топталась на одномъ мѣстѣ,
какъ бы недоумѣвая, оставаться ей или бѣжать.

— Дома Мавра Кузьмовна? — спросилъ я.

— Ась? — закричала она во всю мочь, съ очевиднымъ намѣреніемъ, чтобы
голосъ ея какъ-нибудь дошелъ по назначенію.

Я повторилъ вопросъ.

Она опять затопталась на мѣстѣ, а губы ея начали судорожно подер-
гиваться.

— Дома Мавра Кузьмовна? — крикнулъ я ей въ самое ухо.

— Не упомню я, батюшка, не упомню... кажется, не бывала... стара я,
ваше сіятельное благородіе, больно стара, да чтой-то нынче и памятью-то
Богъ изобидѣлъ... объ комъ это изволишь спрашивать?

Сознавая безполезность дальнѣйшихъ разспросовъ, я хотѣлъ-было идти
далѣе, въ тотъ знаменитый корридоръ, о которомъ говорено выше, какъ вдругъ,
совершенно для меня неожиданно, старуха какъ сношъ повалилась поперекъ
двери.

— Батюшки! спасите! рѣжутъ! — вопила она, уцѣпившись за фалды
моего вицъ-мундира: — отецъ родной! не ходи, не губи своей душеньки!

На этотъ крикъ выбѣжала баба высокая и плотная, въ синемъ сара-
фанъ, повязанная чернымъ платкомъ. Это была сама хозяйка дома, которая
вмитъ поняла въ чемъ дѣло.

— Мать Меропея, мать Меропея! — сказала она ласковымъ, но твердымъ
голосомъ, подходя къ намъ: — полно, не блажи. пусти его благородіе!

Старуха встала, глухо кашляя и злобно посматривая на меня. Она од-

302

ною рукою уперлась объ косякъ двери, а другою держала себя за грудь, изъ которой вылетали глухіе и отрывистые вопли. И долгое еще время, покуда я сидѣлъ у Мавры Кузьмовны, раздавалось по всему дому ея голошеніе, нагоняя на меня нестерпимую тоску.

— Милости просимъ, ваше благородіе! — говорила между тѣмъ Мавра Кузьмовна: — милости просимъ къ намъ въ горницу... Аннушка! отворь-ка дверь: посвѣтлѣе барину идти будетъ! Ужъ вы нась, сударь, не обезсудьте за старуху-то! Здѣсь мы собрались народъ все старый да пуганный; мужчинъ никого нѣтъ —ну, и думается, что лихой человѣкъ старухъ сирыхъ изобидѣть хочетъ... А такимъ гостямъ, какъ ваше благородіе или хошь и Иванъ Демьянычъ (Маслобойниковъ), мы очень завсегда рады... Или, можетъ, ваше благородіе, изначала съ обыскомъ пройдете? — прибавила она, какъ-то масляно засматривая мнѣ въ глаза.

— Нѣтъ... да развѣ ты не видишь, что и понятыхъ со мной нѣтъ?

— Такъ-съ; а то мы завсегда готовы... У насъ, ваше благородіе, за-
всегда и ворота, и горницы всѣ безъ запору... такое ужъ Иванъ Демьяныч,
дай Богъ имъ много лѣтъ здравствовать, заведеніе завелъ... А то, коли съ
обыскомъ, такъ милости просимъ хошь въ эту горницу (она указывала на кла-
довую), хошь куда вздумается... Такъ милости просимъ въ наши покои.

— А эта Меропея у тебя въ стряпкахъ, что ли, живетъ? — спросилъ я.

— Въ стряпкахъ, сударь, въ стряпкахъ... что жъ, это, кажется, сударь, не запрещается?..

Мы вошли въ это время въ горницу чистую и свѣтлую. На полу разо-
стланъ обѣлый холстъ, а стѣны гладко выструганы; горница раздѣлена пере-
городкой, за которой виднѣлась кровать съ цѣлою горой перинъ и подушекъ
и по временамъ слышался шорохъ. Передъ диваномъ, на столѣ, стояла за-
куска, которую вспыхахъ, очевидно, забыли прибрать. Закуска была, такъ-
называемаямъ, дворянская, то-есть зачерствѣлый балыкъ, колбаса твёрдая какъ
камень и мелко нарѣзанные куски икры буроватаго цвѣта; на томъ же под-
носъ стоялъ графинъ съ бѣлою водкой и бутылка тенерифа.

— Милости просимъ бесѣдовать! — сказала Мавра Кузьмовна, усаживая меня на диванъ.

Но мы были не одни; кромѣ лицъ, которыя скрылись за перегородкой,
въ комнатѣ находился еще человѣкъ въ длиннополомъ узкомъ кафтанѣ, съ
длинными свѣтло-русыми волосами на головѣ, собранными въ косичку. При
появленіи моемъ, онъ всталъ и, вынувъ изъ-за пояса гребенку, подошелъ, по-
шатываясь, къ зеркалу и началъ чесать свои туго связанные волосы.

Блѣдножелтое, отекшее лицо его, украшенное жиденькою бородкой, но-
сило явные слѣды постоянно невоздержной жизни; маленькіе голубые и воспа-
ленные глаза смотрѣли какъ-то слѣпо и тупо, губы распустились и не смы-
кались; руки, изъ которыхъ одна была засунута въ боковой карманъ, дѣйство-
вали нетвердо. Во все время, покуда продолжалось прichtесваніе волосъ, онъ
вполногоса мурлыкалъ какую-то пѣсню и изрѣдка причмокивалъ языкомъ и
губами.

— Это что за человѣкъ? спросилъ я хозяйку.

Мавра Кузьмовна желала улыбаться, но губы ея только судорожно дви-

303

гались и никакъ не складывались въ улыбку; она постоянно заглядывала мнѣ
въ глаза, какъ бы усиливаясь уловить мою мысль, а своимъ собственнымъ глаз-
замъ стараясь придать выраженіе безпечности и даже наивной веселости.

— Это, ваше благородіе, такъ... уволенный, ваше благородіе... онъ пе-
редъ вами только-что выпить зашелъ... это вѣдь, кажется, можно?

Послѣдня слова были сказаны не безъ ироніи.

— Да чтой-то, Михеичъ, хошь бы ты почтеніе его благородію отдалъ,—
продолжала Мавра Кузьмовна: —а то мурлыкаешь тамъ невѣсть чтò.

Неизвѣстный обернулся, подошелъ къ столу и уставилъ безсмысленный
взоръ на водку.

— А чтò, благодѣтельница, повторить можно? — спросилъ онъ сиплымъ
голосомъ и слабо трясясь всѣмъ тѣломъ.

— Чтò ты за человѣкъ? — спросилъ я его.

Онъ посмотрѣлъ на меня мутными глазами.

— То-есть... ваше благородіе желаете знать, каковъ я таковъ человѣкъ
есть? — сказалъ онъ, спотыкаясь на каждомъ словѣ: — что жъ, для насъ объяс-
ниться дѣло не мудреное... не прынцъ же я, потому какъ и одѣянія для того
приличнаго не имѣю, а лучше сказать, просто-на-просто, я исключенный изъ
духовнаго званія причетникъ, сирѣчь овца заблудшая... вотъ я каковъ чело-
вѣкъ есть!

Онъ остановился, сначала глубоко вздохнулъ, но потомъ вдругъ фырк-
нулъ и, изобразивъ изъ себя фертъ, внезапно перешелъ изъ довольно густого
баритона въ самый тонкій, маслянистый теноръ.

— Не возмогу реши, — продолжалъ онъ, вздернувъ голову кверху и под-
кативъ глаза такъ, что видны дѣлались одни воспаленные бѣлки: — не возмогу
реши, сколь многія претерпѣлъ я гоненія. Если не сподобился, яко Юна, со-
держаться во чревѣ китовѣ, за то въ собственномъ моемъ чревѣ содержалъ
бѣса три года и три мѣсяца... И паки обуреваемъ былъ злою женою, по вся
дни износившею передо мной звѣриный свой образъ... И паки обуянъ былъ
жаждою огненною, и не утолилъ гортани своей до сего дня...

— Вы его не обезсудьте, ваше благородіе, — прервала Мавра Кузь-
мовна: — онъ у насъ ужъ такой отъ рожденія, въ умѣ оченно ужъ недоста-
точенъ... Полно, полно, Михеичъ; пора, чай, и къ домамъ.

— Нѣтъ, Мавра Кузьмовна, ужъ коли языкъ самъ возговорилъ, стало
быть говорить ему надо, и вы мнѣ не препятствуйте... Ваше высокоблагородіе!
вотъ какъ передъ Богомъ, такъ и передъ вами... нагъ и босъ, нищъ и убогъ
предстою! Прошу водки — не даютъ! прошу денегъ — не даютъ! Стало быть
за что же я, за что же...

— Да, не даютъ тебя водки! и то ужъ почесть кабакъ внутрѣ-то у тебя
завелся! — прервала его хозяйка, стараясь улыбнуться, но съ очевиднымъ
озлобленіемъ.

— Не препятствуйте, Мавра Кузьмовна! я здѣсь передъ ихъ высоко-
благородіемъ... Они любоныствуютъ знать, каковъ я есть человѣкъ — до-
женъ же я объ себѣ отвѣтствовать! Ваше высокоблагородіе! позвольте рѣчь
держать! позвольте какъ отцу объявліся, почему какъ я на краю погибели на-

409

для себя съискать, что совѣсть у тебя спокойна... а много ли, скажи ты мнѣ, найдешь ты на свѣтѣ людей, которые съ чистымъ сердцемъ могутъ взирать на своего ближ-
няго? Ты вотъ чтò въ соображеніе, другъ мой, возьми... и утѣшься!

Живновскій. Позвольте, благодѣтель, я стишки вамъ на этотъ случай скажу... я вѣдь въ молодыхъ-то лѣтахъ на всѣ руки былъ, даже и стихи со-
чинялъ... (Припоминаете.) Какъ бишь? „Не унывай“... „Не унывай“... „не унывай“... эхъ, позабылъ, канальство! ну, да все равно... главное-то „не унывай“... стало быть, и вамъ унывать не слѣдуетъ.

Хрептюгинъ (тоскливо). Господи! денегъ-то чтò изведено!

(Занавѣсъ опускается.)

## V. — Для дѣтскаго возраста.

Вечеръ. Юный поэтъ Кобыльниковъ (онъ же и столоначальникъ губер-
скаго правленія) корпитъ надъ мелко-исписаннымъ листомъ бумаги въ убогой
своей квартирѣ и съ неслыханнымъ озлобленіемъ гряззетъ перо и кусаетъ ногти.
Уже седьмой часъ; еще часъ, и квартира совѣтника Лопатникова озарится
веселыми огнями рождественской елки; еще часъ, и она войдетъ въ залу, въ
коротенькомъ бѣленькомъ платьицѣ (увы! ей еще только пятнадцать лѣтъ!),
выйдетъ свѣженькая и улыбающаяся, выйдетъ вся благоухающая ароматомъ
невинности.

— А что, мсьё Кобыльниковъ, вы исполнили свое обѣщаніе? — спро-
ситъ она его.

При этой мысли, Кобыльниковъ вскочилъ со стула, какъ ужаленный, и
схватилъ себя за голову. Онъ начиналъ сознавать, что заложилъ слишкомъ
большой фундаментъ своему стихотворенію. Ужъ двѣ строфы, каждая въ во-
семь стиховъ, готовы и переписаны, но, судя по развитію, которое принимала
основная мысль, нельзя было даже приблизительно предвидѣть, какой будетъ
исходъ ея. Онъ уже принесъ достаточную дань восторговъ возникающимъ кра-
сотамъ молодой дѣвочки; упомянулъ и о платьицѣ, и о шейкѣ лилейной, и
о щекахъ „словно персикъ пушистыхъ“...

И о томъ, о чемъ хотѣлъ бы,
Да не смѣю говорить...

Теперь онъ задалъ себѣ вопросъ: кому суждено обладать всѣми этими
сокровищами — старцу ли безсильному, или поэту чернокудрому? Ужъ онъ на-
чевталъ два первыхъ стиха:

О, скажи жъ, чей мощный образъ
Эту грудь воспламенить?
Эти перси..

Но тутъ воображеніе окончательно отказывалось служить. Риома на
„образъ“ рѣшительно не приходила; то есть, коли хотите, и приходило кое-

410

что въ голову, но все какая-то чушь: „вобразъ“, „нобразъ“ — чортъ знаетъ, какая дребедь!

— Нѣтъ, да каково же! каково же! — вопіялъ онъ въ отчаяніи: — ка-
ково это съ перваго же раза подлецомъ себя выставить!

А время, между тѣмъ, равнодушно смотрѣло на его горесть и подвигало
да подвигало впередъ часовую стрѣлку. Кобыльниковъ тоскливо взглянулъ на
часы и увидѣлъ, что до семи остается только пять минутъ.

— Нѣтъ, ни за что на свѣтѣ не поѣду! — воскликнулъ онъ, бросаясь въ изнеможеніи на стулѣ: — лучше одинъ просижу, лучше безъ ужина останусь, нежели подлецомъ себя выставлю!

— „Нобразъ!“ — насмѣшливо шептало между тѣмъ воображеніе.

— Фуй, мерзость! и прилѣзутъ же въ голову такія пошлости, что ни складу, ни ладу нѣтъ!

Кобыльниковъ плюнулъ съ досады.

— Ни за что не поѣду! — повторилъ онъ, но вслѣдъ за этимъ ни съ того ни съ сего раздумался.

Молодость вдругъ заговорила въ немъ ласкающими голосами. Передъ глазами его рисуется залитая свѣтомъ зала; посреди ея стоитъ елка, вся изучрашенная разными лентами и фольгой; елка, которой вѣтви гнутся подъ бременемъ пастилы и другихъ соблазнительныхъ сластей. А вонъ и бѣленькое платице, вонъ и головка, обрамленная темными кудрями! Господи! что за грація въ очертаніяхъ этой головки! что за свѣжесть, что за сокровища въ этой едва-едва начинающей развиваться груди! И что за веселые звуки пролетаютъ по комнатѣ, когда эта milая дѣвочка засмѣется! Точно вотъ солнышко выглянетъ изъ-за хмурныхъ тучъ, и все вдругъ кругомъ улыбнется: и рѣчка, которая до тѣхъ поръ лѣниво катила сѣрыя волны, и ближняя лужайка скрывавшая свой цвѣтной коверъ отъ дождей и холодовъ угруюмаго ненастья, и статскій совѣтникъ Поплавковъ, который сидитъ за карточнымъ столомъ и двадцатый разъ сряду озлобленно произносить: „пасъ!“ Вотъ она пошла танцовать — и все-то выходить у нея не такъ, какъ у другихъ. Посмотрите, напримѣръ, или, лучше сказать, прислушайтесь, какъ танцуютъ Настя Поплавкова, Нюта Смущенская! „Конь бѣжитъ, земля дрожитъ!“ А она! Неслышно, почти незримо летаетъ она по крашеному полу, нимало не задѣвая крошечными ножками за землю, и вся какъ будто уносясь и исчезая вверхъ!

Но, кромѣ того, и ужинъ не лишенъ своей прелести. Уже накрывается длинный столъ въ задней комнатѣ, и хотя руки дворового офиціанта Андрея не совсемъ чисты, но, судя по хлѣбосольнымъ привычкамъ хозяина, нельзя сомнѣваться, что на столѣ будетъ и свѣжая осетрина, и жирный зажаренный лещъ, и все, однимъ словомъ, что приличествуетъ кануну такого великаго праздника, какъ Рождество Христово.

— И надо же быть такому несчастію! — разсуждаетъ самъ съ собою
Кобыльниковъ, но разсуждаетъ какъ-то вяло, безъ прежнихъ порывовъ. Во-
обще видно, что картины, которыя нарисовало ему воображеніе, произвели за-
мѣтное разслабленіе во всемъ его организмѣ.

Въ это время часы прошипѣли семь. Кобыльниковъ машинально всталъ
со стула и направился къ платяному шкалу.

411

— „Нобразт! нобразъ!“ — шепнулъ вдругъ враждебный голосъ и остал
новилъ его на половинѣ дороги.

Съ минуту еще длилась борьба его съ самимъ собою, но, наконецъ, мо-
лодость взяла-таки свое. Кобыльниковъ поспѣшно натянулъ на себя фракъ
и, взглянувши на переписанныя двѣ строфы, покусился-было попытать сча-
стья, нельзя ли быть ихъ съ рукъ въ томъ видѣ, въ какомъ онѣ были, но,
по внимательномъ прочтеніи, стихотвореніе показалось ему еще болѣе недо-
статочнымъ, нежели когда-либо. Съ досадою отшвырнулъ онъ его отъ себя и
выбѣжалъ изъ квартиры.

На дворѣ стояла ночь, та слѣпая, досадная ночь, которая можетъ слу-
читься только въ далекомъ, провинціальномъ городкѣ, гдѣ откущикъ еще
не доведенъ кроткими мѣрами до сознанія своей обязанности жертвовать до-
статочное количество спирта для освѣщенія улицъ. Злой и рѣзкій вѣтеръ
несся по улицѣ, поднимая и крутя въ воздухѣ цѣлые столбы снѣжной пыли,
и взвизгивалъ, и завывалъ, ударяясь объ углы домовъ. Хорошо, что Кобыль-
никову предстояло пройти не болѣе тридцати шатовъ, а не то пришлось бы
ему, byдному, воротиться въ квартиру и опять сѣсть за сочиненіе распокля-
тыхъ стиховъ.

— „Нобразт!“ — взвизгнулъ вдругъ вѣтеръ въ самыя уши поэта.

— Фу ты, чортъ! — пробормоталъ Кобыльниковъ и, плотнѣ завернув-
шись въ шинель, съ усиліемъ началъ карабкаться впередъ, утопая въ сугро-
бахъ снѣга, завалившихъ тротуаръ.

Но вотъ ужъ брезжетъ свѣтъ сквозь снѣжный туман; сначала онъ
мелькаетъ въ видѣ крошечнаго круга, но мало-по-малу кругъ разростается,
и освѣщенныя окна совѣтничьей квартиры представляются взору во всемъ
ихъ заманчивомъ великолѣніи. Издрогшій и измученный, врывается Кобыль-
никовъ въ переднюю желаннаго дома и долгое время поправляетъ потерпѣв-
шія отъ снѣга части своего туалета.

— А! молодой человѣкъ! милости просимъ! — встрѣчаетъ его хозяинъ
дома, Иванъ Кузьмичъ Лопатниковъ: — пу что, одолѣли Капустниковское дѣло?

— Кончилъ-съ, — отвѣчаетъ Кобыльниковъ и мысленно говоритъ самому
себѣ: — чтo, еслибъ ты зналъ, что я, вмѣсто Капустниковскаго дѣла, цѣлые
три часа корпѣлъ надъ сочиненіемъ стиховъ?

— То-то, а не то насъ съ вами новый генералъ совсѣмъ съѣстъ!

Но, разговаривая съ хозяиномъ, Кобыльниковъ улучаетъ, однакожъ,
минуту, чтобъ бросить взглядъ въ сторону, и съ удовольствіемъ примѣчаетъ,
что точно такой же взглядъ выглядываетъ изъ-за ёлки и на него. Онъ спѣ-
шить оставить гостепріимнаго хозяина и всѣми силами души устремляется
туда, откуда блеснулъ ему теплый лучъ привѣта и дѣтской привязанности.

Читатель! не знаю, живали ли вы въ провинціи, но я, который благо-
денствовалъ въ Вяткѣ и процвѣталъ въ Перми, журовалъ жизнью въ Рязани
и наслаждался душевнымъ спокойствіемъ въ Твери, я смѣю васъ удостовѣрить,
что воспоминанія о видѣнныхъ мною ёлкахъ навсегда останутся самыми свѣтлыми
воспоминаніями пройденной жизни! Во-первыхъ, какая-то умиротворяющая,
праздничная струя носится въ это время въ воздухѣ, какая-то свѣтлая, радост-
ная мысль просится въ душу при видѣ этихъ зажженныхъ свѣчей, этихъ

412

полныхъ, румяныхъ лицъ, при звукахъ этого говора и смѣха; а во-вторныхъ, что за прелестныя созданія эти дѣти! какъ пытливо озираются ихъ умненькие тлазки! и какъ мало похожи они на своихъ отцовъ, тутъ же предстоящихъ и съ томленіемъ выжидающихъ момента, когда можно засѣсть за зеленый столъ или приударить по питейной части! Иной родитель расползся поперекъ себя толще, лицо у него на кругъ швейцарскаго сыру похоже, даже носу словно совѣмъ нѣтъ, а сынокъ у него, смотришь, шустрѣйкій, черномазенький, глазки такъ и прыгаютъ, а носикъ римскій, тоненький, словно выточенный; иной родитель похожъ на артиста, черноволосый, худощавый, блѣдный и вообще, что называется, интересный jeune homme, а сынокъ у него похожъ на губернатора, который въ свою очередь похожъ на копну. Вотъ и поди ты! Смотришь, бывало, на этихъ улыбающихся, кудрявыхъ дѣтей, смотришь и думаешь: неужели Ваня будетъ когда-нибудь совѣтникомъ питейнаго отдѣленія? неужели эта рѣзвая, быстроглазая Ляля будетъ когда-нибудь вице-губернаторшей? И подумавши, взгрустнешь потихоньку.

Коля, мой другъ! не отплясывай такъ бойко казачка, ибо ты не будешь совѣтникомъ питейнаго отдѣленія! Скоро придетъ бука и всѣхъ совѣтниковъ оставитъ безъ пирожнаго!

Ляля, милый мой ребенокъ! Не скругляй такъ своихъ маленькихъ ру-
чекъ, не склоняй такъ кокетливо головушку на правую сторонушку, не мани
такъ мило Митю Прорѣхина, ибо Митя не будетъ вице-губернаторомъ! Скоро
придетъ бука и всѣхъ вице-губернаторовъ упразднитъ за ненадобностью!

— Принесли? — спрашиваетъ между тѣмъ Наденька у Кобыльникова, который, пунцовый какъ вишня, стоитъ передъ нею, переминая въ рукахъ шляпу.

— Я-съ, Надежда Ивановна... я-съ... я началъ, но еще не окончилъ, —
заикается Кобыльниковъ.

— А я такъ думаю, что вы только похвастались, что умѣете стихи
нисать!

И Наденька порхнула отъ него, какъ птичка.

— Я, Надежда Ивановна, много ужъ написалъ, — умолялъ вслѣдъ ей
Кобыльниковъ.

Но Наденька была уже далеко и щебетала, окруженная своими подругами.

— Ахъ, дай поскорѣе! — умоляла Нюта Смущенская.

— Mesdames! мы уйдемъ читать въ спальную! — говорила Настя По-
плавкова.

— Нечего читать! онъ только похвастался! онъ совѣмъ и не умѣетъ писать стихи! — отвѣчала Наденька голосомъ, которому она усиливалась со- общить равнодушный тонъ, въ которомъ слышалась, однакожъ, досада: — mes- danies, мы его не будемъ принимать сегодня въ наше общество!

Въ это время Кобыльниковъ приблизился.

— Наденька! — сказалъ онъ умоляющимъ голосомъ.

Наденька вскинула головку и взглянула на него такъ гордо, что бѣд-
ный поэтъ внезапно почувствовалъ себя глупымъ.

— Вотъ еще новости! — сказалa Наденька и притомъ такъ громко, что

413

Кобыльниковъ осмотрѣлся во всѣ стороны и не на шутку струсилъ, чтобъ восклицанія этого не услышалъ папа Лонатниковъ.

Послѣ того вся юная компанія порхнула въ другую комнату, оставивъ Кобыльникова окончательно убитымъ.

— Какой онъ, однакожъ, жалкій! — замѣтила при этомъ Нюта Смущенская.

— Вотъ еще жалкій! хвастунъ — и больше ничего! — хладнокровно отвѣтила жестокосердая Наденька.

Кобыльниковъ стоялъ словно обданный холодной водой. На душѣ у него было смутно и пусто, и какъ на смѣхъ еще подвернулись тутъ два скверные и глупые стиха:

Ничто меня не утѣшаетъ,
Ничто меня не веселить..

которые такъ и жужжали, словно неотвязный комаръ, въ умахъ его.

„Что за проклятый вечеръ! Сначала эта риema подлѣйшая, а теперь вотъ и еще какал-то мерзость лѣзетъ!“ — подумалъ Кобыльниковъ и даже сгорѣлъ весь отъ стыда.

А вечеръ, между тѣмъ, шелъ своимъ чередомъ.

Папа Лонатниковъ безъ трехъ обремизилъ статскаго совѣтника Поплавкова, несчастіе котораго до такой степени поразило присутствующихъ, что всѣ, даже играющіе, какъ-то сжались и притихли, какъ бы свидѣтельствуя этимъ скорбнымъ молчаніемъ о своемъ сочувствіи къ великому горю угнетен- наго многочисленнымъ семействомъ мужа. Поплавковъ сидѣлъ красный какъ ракъ и какъ бы не понималъ, чтò вокругъ него происходитъ; даже ремиза не ставилъ, а безсознательно чертилъ пальцемъ по столу какую-то необыкно- венную цифру. Супруга же его, заглянувъ въ комнату играющихъ, тотчасъ повернула налѣво кругомъ и сказала во всеуслышаніе:

— А мой дуракъ только и дѣла, что проигрываетъ!

Дѣти шумѣли и волновались: Митя Прорѣхинъ доказательно убѣждалъ Васю Затиркина отдать ему свою долю орѣховъ, приводя въ основаніе такой резонъ, что у того, кто кушаетъ много лакомства, дѣлаются современемъ со- ломенныя ножки. Маня Кулагина упрашивала братца Сашу представить, какъ у нихъ на дворѣ индѣйскіе пѣтухи кричатъ: „здравія желаемъ, ваше бла- городіе?“ Сения Порубинъ, мальчикъ горбатенькій и злующій, какъ бы про- видя, чтò происходить въ душѣ Кобыльникова, подбѣгалъ къ нему и начи- налъ задирать насчетъ отношеній его къ Наденькѣ, причемъ позволяль себѣ даже темные намеки относительно какихъ-то интимностей, будто бы суще- ствовавшихъ между Наденькой и нервоклассникомъ-гимназистомъ Прохоро- вымъ, который въ это самое время забился въ уголъ и видимо наслаждался, ковыряя въ носу. И Кобыльниковъ никакъ не могъ поймать Порубина, чтобъ надрать ему хорошенько уши, потому что скверный чертенокъ, произведя ехидство, ускользалъ изъ рукъ его, какъ змѣя.

Наденька то-и-дѣло порхала по комнатѣ и, какъ нарочно, смѣялась и болтала съ особеннымъ увеніемъ именно въ то время, когда прохо- дила мимо огорченаго поэта. Злую мысль внушилъ Кобыльникову Сения Порубинъ.

414

— Еще бы не быть веселой, когда душка-Прохоровъ здѣсь! — про бѣдилъ онъ сквозь зубы въ одну изъ минутъ, когда Наденька была близко него.

Наденька вспыхнула и какъ будто оступилась.

— Вы это что говорите? — спросила она, останавливаясь передъ нимъ.

— Ничего; я говорю, что не мудрено, что нѣкоторымъ людямъ весело: душка-Прохоровъ здѣсь! — глупѣйшимъ образомъ настаивалъ Кобыльниковъ, поигрывая ключикомъ отъ часовъ.

— Я надѣюсь, однако, что отъ этой минуты между нами все кончено? — сказала Наденька и тотчасъ же удалилась.

— Это какъ вамъ угодно-съ, — говорилъ вслѣдъ Кобыльниковъ: — конечно, со мной разстаться что-же значитъ, когда есть въ запасѣ душка-Прохоровъ!

Обида эта глубоко уязвила крошечное сердце Наденьки, тѣмъ болѣе уязвила, что въ упрекѣ Кобыльникова была нѣкоторая доля правды. Дѣйствительно, былъ короткій промежутокъ времени, но очень, впрочемъ, короткій, когда Наденька увлекалась Прохоровымъ. Слишкомъ рано развитый ребенокъ, она уже мечтала о чемъ-то; она украшала Прохорова различными достоинствами и добродѣтями, которые создавало ея дѣтское воображеніе; она любила уединяться съ нимъ и съ большою важностью говорила ему: „теперь, Прохоровъ, потолкуемте о вашемъ будущемъ!“

Но Прохоровъ любилъ только ковырять въ носу и говорилъ съ увекченіемъ единственно о лакомствахъ, потому что въ душѣ былъ великій и страстный обжора. Увлеченіе Наденьки скоро прошло; она была даже убѣждена, что никто ничего не замѣтилъ... и вдругъ!! Наденька бѣгала около елки, суетилась и болтала безъ умолку, но сердце ея работало. Среди начатой фразы, она вдругъ почувствовала, что нѣчто тѣснитъ ея грудь, что нѣчто жгучее подступаетъ къ ея глазамъ. Она вырвалась изъ толпы и убѣжала во внутреннія комнаты.

Кобыльниковъ все это видѣлъ, но ничего не понялъ. Онъ видѣлъ, что Наденька весела, и понялъ только то, что у Наденьки, должно быть, башмачокъ развязался, если она такъ стремительно убѣжала.

А Наденька, между тѣмъ, уткнувшись въ подушку, обливала ее горячими слезами. И чѣмъ обильнѣе лились эти слезы, тѣмъ мягче и легче становилась самая обида, вызвавшая ихъ, тѣмъ назойливѣе смотрѣлось въ душу иное чувство, чувство, которое, въ одно и то же время, и заставляло ныть ея обѣдное сердце, и проливало въ него цѣлые потоки радости и успокоенія.

— Гадкій Кобыльниковъ! — сказала она съ послѣднимъ всхлипываніемъ. — Бѣдный Митенька! — повторила она вслѣдъ затѣмъ, сладко задумавшись.

Елка, между тѣмъ, догорѣла; по данному знаку, дѣти кинулись на нее всей толпою и тотчасъ же повалили на землю; произошло всеобщее замѣшательство; слышался визгъ, смѣшанный съ кликами торжества; Селян Порубинъ, несмотря на свою хилость и многочисленные изъяны, какъ-то такъ изловчился, что успѣлъ занихать въ свои карманы чуть не половину гостинцевъ. Прохоровъ тоже полѣзъ-было на фуражировку вмѣстѣ съ прочими, но ему не удалось достать ни одной палочки пастилы, потому что дѣти подкатывались ему подъ ноги и рѣшительно не давали приняться за дѣло какъ слѣ-

415

дуетъ; да къ тому же и няня маленькихъ Поплавковыхъ безъ церемоніи пой-
мала его за руку и вывела изъ толпы, сказавъ при этомъ строго: „стыдись,
судары! такой большой выросъ, а съ дѣтьми баловаться хочешь! еще Ма-
шенькѣ ручку отдавишь!“

Какъ было бы совѣстно Наденькѣ, если бы она видѣла эту сцену!

Но объ ней вспомнили только тогда, когда елки уже не существовало.
Напá Лопатниковъ серьезно обезпокоился и собрался-было на поискъ за своею
дѣвочкой, какъ она появилась сама въ дверяхъ залы.

Наденька была нѣсколько блѣдна, но на вопросъ папаши: „не болить
ли головка?“ отвѣчала: „не болить“, а на вопросъ: „не болить ли живо-
тикъ?“ отвѣчала: „ахъ, чтò вы, папаша!“ и, вся вспыхнувши, спрятала свое
личико на отцовской груди.

— Что же съ тобой, душенька? — допрашивалъ папаша.

— Ахъ, папаша, какой вы! — отвѣчала Наденька и порхнула отъ него
въ сторону.

Во время этого допроса, у Кобыльникова какъ-то все выше и выше
поднималось сердце, и вдругъ сдѣлалось для него ясно, что онъ прескверную
штуку сыгралъ, сказавши Наденькѣ такую пошлость. Со злобою, почти съ
ненавистью взглянулъ онъ на Сеню Порубина и началъ-было показывать зо-
лоченный орѣхъ, чтобъ подманить его къ себѣ; но Сеня словно провидѣлъ,
чтò дѣлается въ душѣ его, и, самъ показывая ему цѣлую кучу золоченыхъ
орѣховъ, только смѣялся, а съ мѣста не трогался.

„Ну, чортъ съ тобой! когда-нибудь послѣ раздѣлаемся!“ — подумалъ
Кобыльниковъ и въ ту же самую минуту какъ бы инстинктивно взглянулъ въ
ту сторону, гдѣ была Наденька.

Оттуда глядѣли на него два сѣрыхъ глаза, и глядѣли съ тѣмъ же без-
гранчнымъ простодушіемъ, съ тою же беззавѣтною нѣжностью, съ какою они
привѣтствовали его изъ-за елки въ минуту прихода. Точно приросли къ нему
эти глубокіе, большіе глаза, точно не въ силахъ были они смотрѣть никуда
въ другую сторону. Кобыльникову почуялось, словно кровь брызнула у него
изъ сердца и вотъ источается капля по каплѣ и наполняетъ грудь его! Го-
рячо и бодро вдругъ стало ему.

— Посмотрите-ка, Надька-то! — шентала эзъище-Поплавкова горын-
чиншу-Порубиной: — глазъ не можетъ отъ этого молокососа отвести, словно
съѣсть его хочетъ!

— Влюблена, Анна Петровна, какъ кошка влюблена! — отвѣчала ма-
ман Порубина и какъ-то злобно дрогнула при этомъ плечами.

Удивляюсь, однако, чего этотъ старый дуралей смотрить!

— А чѣмъ же онъ не партія? Для безприданницы и этакой хоть куда!

— Ну, да все же...

— Вы что же ко мнѣ не идете? — спрашивала, между тѣмъ, Наденька
Кобыльникова тѣмъ полушонотомъ, въ который невольно переходить голосъ,
когда идетъ рѣчъ о дѣлѣ, затрогивающемъ всѣ живыя струны существа.

Кобыльниковъ не отвѣчалъ; онъ просто-на-просто задыхался.

— Вы что ко мнѣ не идете? — повторила Наденька.

Онъ продолжалъ молчать, хотя сердце въ немъ умирало отъ жажды

416

высказаться. Онъ чувствовалъ, что если вымолvitъ хоть одно слово, то не въ
силахъ будетъ выдержать. Можетъ быть, онъ бросится къ Наденькѣ и стис-
нетъ въ своихъ рукахъ это доброе, любящее созданіе; можетъ быть, онъ не
бросится, но зальется слезами и зарыдаетъ...

— Вы отчего мнѣ руки не даете? — настаивала Наденька.

— Наденька! — вырвалось изъ груди Кобыльникова.

— Вы зачѣмъ глупости говорите?

— Голубчикъ! — простоналъ Кобыльниковъ.

— А когда будутъ стихи?

Кобыльниковъ ужъ совѣмъ-было собрался отвѣчать, что стихи не миѣь,
что стихи почти совѣмъ готовы, что не только одно стихотвореніе, но десять,
двадцать, сто стихотвореній готовъ онъ настрочить на прославленіе своей
милой, безпѣнной Наденьки, какъ вдругъ скверный мальчишка Порубинъ
испортилъ все дѣло.

— Вобразъ! — пискнулъ онъ, едва-едва не проскакивая между ногъ
Кобыльникова.

Кобыльникову показалось, что самъ злой духъ говорить устами маль-
чишки.

— Ты почему знаешь? — сказалъ онъ, рванувшись въ погоню за маль-
чикомъ и поймавъ-таки его: — нѣтъ, ты говори, почему ты знаешь?

— Мамаша, меня Кобыльниковъ деретъ! — завизжалъ во всю мочь
Сеня.

При этомъ восклицаніи, Кобыльниковъ невольно выпустилъ изъ рукъ
свою добычу и даже началъ гладить Сеню по головѣ.

— Нéчего, néчего гладить по головѣ! — шипѣлъ юный эзѣвенышъ: —
мамаша! онъ меня деретъ за то, что я его поймалъ съ Наденькой.

Началось слѣдствіе.

— Позвольте узнать, Дмитрий Николаевич, что вамъ сдѣлало невинное
дитя? — допрашивала Кобыльникова оскорбленная мама Порубина.

— Вашъ сынъ мнѣ сказалъ дерзость! — отвѣчалъ совершенно растеряв-
шійся Кобыльниковъ.

— Мамаша! Я ничего ему не говорилъ! съ своей стороны жаловался
Сеня, искусно всхлипывая.

— Вашъ сынъ сказалъ мнѣ: „вобразъ“! — внезапно брякнулъ Кобыль-
никовъ.

— „Вобразъ“! что такое „вобразъ“? и чѣмъ же это слово для васъ
обидно?

Говоря это, мама Порубина сомнительно покачивала головой и раз-
водила руками.

— Ну да! вобразъ, нобразъ, собразъ, побразъ! — дразнилъ обозлѣвшій
Сеня, принясывал передъ Кобыльниковымъ.

— Изволите видѣть? — сказалъ Кобыльниковъ.

— Вижу! все вижу! стыдно вамъ, молодой человѣкъ! Сеня, отойди прочь
отъ нихъ и не смѣй никогда съ ними разговаривать!

Порубина величественно удалилась, уводя за руку Сеню и безпрестанно
оглядываясь, какъ бы въ опасеніи, что за ней бѣжитъ по пятамъ сама чума.

417

Кобыльникову сдѣлалось скверно; онъ вдругъ почувствовалъ, что не только скромпрометтировалъ Наденьку, но и самъ сдѣлался смѣшнымъ въ ея глазахъ. Сколько онъ сдѣлалъ въ этотъ вечеръ глупостей! онъ сдѣлалъ ихъ три: во-первыхъ, увлекся нелѣпой риемой, которая помѣшала ему кон-чить стихи, между тѣмъ какъ можно было бы одинъ стихъ и нериемованный вставить (самые лучшіе поэты это дѣлаютъ!); во-вторыхъ, сказалъ Наденькѣ какую-то пошлость насчетъ ея отношеній къ Прохорову; въ-третьихъ, свя-зался съ пакостнѣйшимъ мальчишкой, который, навѣрно, произведетъ скан-далъ на весь городъ. Кобыльникову показалось, что всѣ глаза обращены на него, что всѣ лица проникнуты строгостью, и что даже служитель Андрей на-мѣревается взять въ руки метлу, чтобъ вымести ею изъ честнаго дома гнус-наго соблазнителя пятнадцатилѣтихъ дѣвицъ. Кобыльникова бросило въ жаръ; чтобъ оправиться отъ своего смущенія, онъ поспѣшилъ юркнуть въ хо-зяйскій кабинетъ.

Тамъ за нѣсколькими столами шла игра. Игралъ въ ералашъ предсѣдатель казенной палаты съ губернскимъ прокуроромъ противъ совѣтника ка-зенной палаты и батальоннаго командира. Предсѣдатель казенной палаты былъ не въ духѣ; къ нему пришло двѣнадцать пикъ безъ туза и двойка чер-вей; онъ сходилъ съ двойки пикъ—тузъ оказался у партнера, который, однако, отвѣчать не могъ.

— Сижу на капиталахъ! — жаловался предсѣдатель: — вѣдь это все франки! все франки!

Прокуроръ былъ смущенъ; онъ понялъ игру и старался только угадать, какая же у предсѣдателя тринадцатая карта. Предсѣдатель, какъ бы провидя его думу, поспѣшилъ разсѣять всѣ сомнѣнія и откровенно показалъ свою двойку червей, убѣждая только, чтобъ прокуроръ игралъ скорѣе.

Напротивъ того, къ совѣтнику валило: во всемъ у него была и игра, и поддержка, но самое счастіе не радовало его, ибо онъ чувствовалъ, что оно огорчаетъ его начальника. Поэтому онъ всячески старался оправдаться: раз-бирая карты, пожималъ плечами, какъ бы говоря: вѣдь лѣзетъ же такое ду-рацкое счастье! дѣлая ходъ, не клалъ карту на столъ, а какъ-то презрительно швырялъ ее, какъ бы говоря: вотъ и еще сукинъ сынъ тузъ! Но предсѣда-тель не принималъ ничего въ уваженіе, а напротивъ того—взѣлся на своего подчиненного:

— Вы зачѣмъ же игру-то свою раскрываете? — присталъ онъ къ нему.

Совѣтникъ сдѣлалъ ренонсъ.

— У васъ трефъ нѣтъ? — строго спросилъ батальонный командиръ.

— Нѣтъ-съ... есть-съ, — заикался совѣтникъ.

А Кобыльниковъ смотрѣлъ на играющихъ и все думалъ, какъ бы чѣмъ-нибудь такимъ увѣнчаты этотъ вечеръ, чтобъ за одинъ разъ некупить всѣ три глупости. Ему вдругъ сдѣлалось хорошо и весело; ему представилась большая, освѣщенная комната; посреди комнаты стоить Наденька въ бѣломъ тарлата-новомъ платѣцѣ, а подлѣ Наденьки стоить онъ; у нихъ въ рукахъ бокалы съ шампанскимъ; къ нимъ подходятъ гости, тоже съ бокалами въ рукахъ, и поздравляютъ.

— Иванъ Дементьичъ! — сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ, подходя,

П. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

27

418

подъ вліяніемъ этихъ радужныхъ мечтаній, къ хозяину дома: — позвольте мнѣ нѣ сколько словъ вамъ наединѣ сказать-съ...

Иванъ Дементиччъ посмотрѣлъ на него съ неудовольствіемъ, потому что это неожиданное вмѣшательство отвлекало его отъ игры. Однако, видя, что Кобыльниковъ весь дрожалъ, онъ встревожился.

— Что такое еще? ужъ не затерялъ ли Капустниковскаго дѣла? — спросилъ онъ.

— Мнѣ-съ... наединѣ! — повторилъ Кобыльниковъ.

Иванъ Дементиччъ отошелъ съ нимъ въ сторону.

— Ну? — сказалъ онъ.

— Мнѣ-съ... я желаю... — заикался Кобыльниковъ, къ которому вдругъ возвратилась вся его робость.

— Да говори же, любезный, не мни! — съ досадой торопилъ Иванъ Дементиччъ.

— Я прошу руки Надежды Ивановны! — скороговоркой проговорилъ Кобыльниковъ.

Иванъ Дементиччъ повернулъ жениха къ свѣту и на одно мгновеніе посмотрѣлъ на него съ любопытствомъ. Потомъ тотчасъ же пошелъ на старое мѣсто, предварительно отмахнувшись, какъ будто хотѣлъ согнать сѣвшую на носъ муху. Кобыльниковъ остолбенѣлъ и разставилъ не только руки, но и ноги; въ глазахъ у него позеленѣло, комната ходила кругомъ. Онъ понималъ только одно: что эта глупость была четвертая и притомъ самая крупная. Вдругъ онъ почувствовалъ, что промежъ ногъ у него что-то кошится: то былъ Сеня Порубинъ.

— Анъ, это четвертая! — дразнился скверный мальчишка, очевидно схватывая налету интимную мысль, терзавшую бѣднаго Кобыльникова.

Кобыльниковъ даже не слыхалъ; онъ былъ уничтоженъ и опозоренъ, хотя папа Лопатниковъ, возвратясь на мѣсто, точно такъ же равнодушно объявилъ семь въ червяхъ, какъ бы ничего и не случилось. А Порубинъ между тѣмъ все подплясываетъ да подразниваетъ: „анъ, четвертая!“ Кобыльниковъ крадется по стѣнкѣ, чтобъ какъ-нибудь незамѣтнымъ образомъ улизнуть въ переднюю. Сеня Порубинъ замѣчаетъ это и распускаетъ слухъ, что у бѣглеца животъ болить. Кобыльниковъ слышитъ эту клевету и останавливается; онъ бодро стоитъ у стѣны и бравируетъ; но, несмотря на это, уничтожить дѣйствіе клеветы уже невозможно. Между дѣвицами ходить шопотъ: „бѣдняжка!“ Наденька краснѣетъ и отворачивается; очевидно, ей стыдно и больно до слезъ.

„Собразъ!“ подсказываетъ проклятая память, и Кобыльниковъ, словно ужаленный, бросается вонъ изъ комнаты, производя своимъ бѣгствомъ игру-вое шушуканье между дѣвицами.

И вотъ опять Кобыльниковъ сидитъ въ одинокой своей квартирѣ, сидитъ и горько плачетъ! Передъ нимъ лежитъ Капустниковское дѣло, а слезы такъ и текутъ на бумагу; передъ нимъ: „просить купецъ Капустниковъ, а о чемъ, тому слѣдующіхъ пункты — а у него глаза заволокло туманомъ, у него сердце рвется, бѣдное, на части!“

Сквозь эти слезы, сквозь эти рыданія сердца ему мелькаетъ свѣтлый

419

образъ милой дѣвочки, ему чудится ея свѣжее дыханіе, ему слышится біеніе ея маленькаго сердца...

— Митенька! — говоритъ она, вся застыдившись и склоняя на его плечо свою кудрявую головку.

— Mesdames! — шепчутъ кругомъ дѣвицы: — mesdames! у Кобыльникова животъ болить!

Кобыльниковъ вскакиваетъ и начинаетъ ходить по комнатѣ, схватывая себя за голову и вообще дѣлая всѣ жесты, какие прилнчны человѣку, при- шедшему въ отчаяніе.

„Образъ!“ — кричитъ вдругъ неотвязивая память.

Кобыльниковъ закусываетъ себѣ въ кровь губу отъ злости; онъ опять садится къ столу и опять принимается за Капустниковское дѣло, въ надеждѣ заглушить въ себѣ воснominанія вечера.

А за перегородкой возятся хозяева—мѣщане. Они тоже, по всему видно, воротились изъ гостей и собираются спать. Слышны вздохи, слышно выниманіе ящиковъ изъ комодовъ, слышенъ шелестъ какой-то, который всегда сопровождаетъ раздѣваніе и укладываніе. Наконецъ, все стихло.

— Дура ты или нѣтъ? — допрашиваетъ хозяинъ свою хозяйку: — дура ты или нѣтъ?

— Ты проснись, пьяница! ты опомнись, какой завтра праздникъ-то! — усовѣщиваетъ хозяйка.

— Нѣтъ, ты мнѣ скажи: дура ты или нѣтъ? — настаиваетъ хозяинъ.

За перегородкой слышится потрясающее зѣванье. Голова Кобыльникова мало-по-малу склоняется и, наконецъ, совсемъ мѣ упадаетъ на Капустниковское дѣло. Ему снится елка, ему снится, что онъ стоитъ посреди освѣщенной залы и что рядомъ съ нимъ, вмѣсто Наденьки, стоитъ купецъ Капустниковъ и про- ситъ, а о чемъ, тому сльдуютъ пункты...

VI. — Миша и Ваня.

Забытая история.

Въ передней сидятъ два мальчика, Ваня и Миша, и ждутъ барыню изъ тостей. Скоро полночь, а барыня все не бѣдетъ; сальный огарокъ оплылъ и нагорѣлъ; тусклый и мелькающій свѣтъ его освѣщаетъ только лица двухъ собесѣдниковъ, да столъ, передъ которымъ они сидятъ; вверху и по угламъ темно. Въ домѣ тихо, словно въ гробу; горничныя дѣвки давно ужъ поужи- нали, воротились изъ кухни и улеглись спать, гдѣ попало, наказавши маль- чикамъ разбудить ихъ, какъ только приѣдетъ барыня. Въ окна, по временамъ, показывается что-то бѣлое: мелькнетъ-мелькнетъ и опять скроется; это сплетень снѣгъ, но мальчики думаютъ, что выглядываетъ голова мертвеца, и вздра- гиваютъ.

27*

420

Ваня мальчикъ крѣпкий, быстрый, черноволосый и черноглазый; онъ
увѣряетъ Мишу, что ничего не боится, что однажды онъ видѣлъ настоящаго,
заправскаго мертвеца — и того не струсилъ.

— Я ничего не боюсь, — говоритъ онъ, невольно, впрочемъ, блѣднѣя,
когда морозъ вдругъ, ни съ того, ни съ сего, стукнетъ въ стѣны барскаго дома:
— мнѣ только скучно, да и то съ тобой ничего!

— А ну, какъ мы сгоримъ? — робко спрашиваетъ Миша.

— Сгорѣть мы не можемъ, — отвѣчаетъ Ваня такимъ увѣреннымъ то-
номъ, что Миша тотчасъ же успокоивается.

Миша, въ противоположность Ванѣ, мальчикъ слабенький, нервный, бѣ-
ленький, съ бѣлокурою головкой и большими снними глазами. Онъ часто по-
сматриваетъ на потолокъ и, увидѣвши какой тамъ сгустился мракъ, вздраги-
ваетъ и пожимается.

Въ ту минуту, какъ мы съ ними знакомимся, они ведутъ оживленный,
но нѣсколько странный разговоръ.

— Холоднымъ-то ножомъ, чай, больно? — спрашиваетъ Миша, при-
стально глядя Ванѣ въ глаза.

— Это только разъ больно, а потомъ ничего! — отвѣчаетъ Ваня и покро-
вительственно гладитъ Мишу по головѣ.

— А помнишь, какъ поваръ Михей рѣзался! тоже сначала все хвастался:
зарѣжусь да зарѣжусь! а какъ полыснулъ ножомъ-то по горлу, да какъ по-
текла кровь-то...

— Ну, что жъ что поваръ Михей! Михейка и вышелъ дуракъ! потомъ,
небось вылечился; а для чего вылечился? все одно наказали дурака; а мы ужъ
такъ полыснемъ, чтобъ не вылечиться!

— Ты ножи-то приготовилъ ли, Ваня?

— Когда не приготовилъ! еще съ утра выточилъ! Только ты у меня
смотри! чуръ, не отступаться!

Миша вздохнулъ потихоньку; глаза его остановились на нагорѣвшей
свѣчкой.

— Что, развѣ снять со свѣчки... въ послѣдній разъ? — сказалъ онъ
слегка зволнованнымъ, голосомъ.

— Что съ нея снимать-то? а я требъ вотъ что скажу, Мишутка: коли мы это теперіча сдѣляемъ, такъ безпремѣнно въ рай попадемъ, потому теперь мы маленькие, и грѣховъ у насъ нѣтъ! А замѣсто насъ, попадетъ въ адъ Катерина Аванасьевна!

— А Ивану Васильчу будетъ за насъ что-небудь?

— Ну, Ивану Васильчу, можетъ, и проститъ Богъ! потому онъ не самъ собою тутъ дѣйствуетъ!

— Катерину-то Аванасьевну, стало быть, мучить будутъ?

— Еще какъ, братъ, мучить-то! не роди ты, мать-земля! Первымъ дѣ-
ломъ на желѣзный крюкъ за ребро повѣсять, вторымъ дѣломъ заставятъ го-
лыми ногами по горячей плитѣ ходить, потомъ сковороду раскаленную язы-
комъ лизать, потомъ желѣзными кнутьями по голой спинѣ бить... да столько,
братъ, мученіевъ, что и сказать страсти!

— А вѣдь она не стерпитъ, Катерина-то Аванасьевна?

421

— Что ей, чорту экому, сдѣлается! — стерпить! Да тамъ, братъ, Ми-
шутка, на это не посмотреть! Тамъ, братъ, терни! а не можешь терпѣть —
все-таки терни!

Разговоръ на минуту смолкъ. Вдругъ на улицѣ завыла собака, завыла
жалобно и тоскливо, какъ умѣютъ выть только собаки.

— Ишь ты, это Трезорка покойника почуялъ! — сказалъ Миша измѣ-
нившимся голосомъ.

— Ну, что жъ что почуялъ! извѣстно, почуялъ! А ты, небось, ужъ и
трусу спраздновалъ!

— Нѣтъ, Ваня, я не боюсь! я такъ только... я только думаю, отчего
это собака всегда покойника чувствуетъ?

— А оттого, что собака — другъ человѣка! Вотъ лошадь тоже другъ
человѣка, только она понятія не имѣетъ, а собака — она все понимаетъ, от-
того и покойника чувствуетъ!

— А что, Ваня, кабы утопнуть? — спросилъ вдругъ Миша.

— Чудакъ ты, Мишутка! Ты мнѣ разскажи сперва, какая ныньче вода?
Ты скажи, лѣто ныньче, что ли?

— Да, ныньче вода холодная... чай, въ воду-то бултыхнешься, такъ и
не стерпишь!

— Вотъ то-то же и есть! Утопнуть-то — надо въ пролубъ лѣзти, да еще
барахтаться станешь, вылѣзешь, пожалуй! — что однихъ мученіевъ тутъ при-
мешь — пойми ты! А съ ножомъ ловко! ножомъ какъ полыснулъ себя разъ,
туть тебѣ и конецъ! Разумѣется, надо крѣпче!

— И бить никто больше не будетъ? — прошепталъ Миша.

— И бить не будетъ! Возьмутъ твою душу ангелы и понесутъ къ пре-
столу Боюему!

— А Богъ — ничего?

— А Богъ — спросить: зачѣмъ вы, рабы Боїи, предѣла не дождались?
зачѣмъ, скажетъ, вы смертную муку безо времени приняли! А мы Ему все и
скажемъ!

— Мы все скажемъ, какъ насъ Катерина Аванасьевна мучила, какъ
намъ жить тошнехонько стало, какъ насъ день-деньской все били... все-то
били, все-то тиранили!

Миша потупился; накицѣвшія на сердцѣ слезы горячимъ ключомъ хлы-
нули изъ глазъ. И текли эти слезы, текли свободно, безъ усилий, безъ гри-
мась, какъ течетъ созрѣвшій источникъ изъ переполненной груди земли-ма-
тери. Ваня сталъ утѣшать расплакавшагося.

— А мы ловко ее завтра надуемъ, Катерину-то Аванасьевну, — сказалъ
онъ: — завтра гости у нея за столомъ соберутся, анъ служить-то будетъ и
некому!

Миша вздохнулъ въ отвѣтъ.

— Я и ножи-то всѣ попряталъ! — продолжалъ Ваня: — и щѣть-то не-
чѣмъ будетъ.

А Миша все-таки никакъ не могъ уняться; Ваня все возможное дѣлалъ,
чтобы какъ-нибудь развлечь его; сначала со свѣчи снялъ, потомъ глянулъ въ
окно и сказалъ: „а сиверъ-то! сиверъ-то какой разыгрался! ишь ты! ишь ты!“

422

наконецъ, тоненькимъ голоскомъ запѣлъ: „ахъ вы, ночки, ночки наши тем-
ныя!“ — но Миша не только продолжалъ плакать, но, при звукахъ пѣсни, еще
болѣе растужился.

— Нюня ты! — сказалъ Ваня съ нетерпѣніемъ.

Въ залѣ загудѣли часы. Заслышавши эти шинящіе звуки, Миша вздрог-
нулъ, въ послѣдній разъ глубоко вздохнулъ и пересталъ плакать.

— Скоро барыня приѣдетъ, — робко сказалъ онъ, насчитавши двѣнад-
цать часовъ.

— Дожидайся — скоро! — отвѣчаетъ Ваня: — эхъ, теперь бы вотъ со-
снуть лихо!

— Нѣтъ, ужъ ты не спи, Ваня, Христа-ради!

— Небось, бошьется?

— Воюсь! — признался Миша и весь съежился.

— Ну, дуракъ и есть! сколько разъ я тебя говорилъ, что тамъ ничего-
нѣтъ! — поучалъ Ваня, указывая на двери, которые вели въ неосвѣщенный
корридоръ: — хочешь, я сейчасъ туда пойду?

Однако, угрозы своей не исполнилъ. Водворилось молчаніе, а съ нимъ
вмѣстѣ водворилась и тишина, тоскливая, надрывающая сердце тишина...
Мальчики пристально вглядывались въ трепещущее пламя свѣчи; Ваня во-
дилъ по столу большимъ пальцемъ, нажимая его, отчего палецъ сначала дви-
гался плотно, а потомъ начиналъ подпрыгивать. На дворѣ опять завыла
собака.

— Ишь ее! ишь ее! — вымолвилъ Ваня и вслѣдъ затѣмъ прибавилъ: —
а чтò, Миша, гдѣ-то теперь Оля?

Оля была сестра Миши. Это была хорошенькая, бѣлокурая и бѣленькая
дѣвушка, очень похожая на своего брата; ей было осьмнадцать лѣтъ. Съ пол-
года тому назадъ, она неизвѣстно куда пропала, и разсказовъ объ этомъ
внезапномъ исчезновеніи ходило между дворней множество. Говорили, что она
отъ дурного житья скрылась, но говорили также, что и отъ стыда. Досто-
вѣрно было то, что однимъ утромъ она пошла на рѣчку стирать и не возвра-
щалась; на берегу была найдена корзина съ невыстираннымъ бѣльемъ, но ни
одежды прачки, ни даже тѣла ея нигдѣ найдено не было. Достовѣрно также,
что, за два дня передъ тѣмъ, она была острижена, и что по этому случаю
плакала, рвалась и убивалась. Барыня клялась и надсаживала себѣ грудь,
завѣряя, что поганка Ольгушка утопилась не отъ дурного обращенія, а для
того, чтобъ скрыть свой стыдъ. Тѣмъ не менѣе, на всемъ этомъ происшествіи
лежала какая-то горькая тайна, и неизвѣстно было даже, дѣйствительно ли
утопилась Ольга, или только бѣжала. При слѣдствіи, нѣкоторые дворовые
люди показали было, что житье Ольги было „нехорошее“; но исправникъ,
производившій слѣдствіе (такъ какъ происшествіе случилось въ подгородной
деревнѣ Катерины Аванасьевны), ничему этому не повѣрилъ.

— Ну, вы это все врете! вы говорите правду, а не врите! — сказалъ
онъ показателямъ и тутъ же приказалъ пригласить Катерину Аванасьевну.

Катерина Аванасьевна ахала и ссылалась на то, что у нея людей говя-
диной кормятъ. Позвали людей и спросили, дѣйствительно ли ихъ кормятъ
говядиной; отвѣтъ былъ, что кормятъ. Исправникъ подумалъ, поспѣлъ и

423

записал: „помъщики содержать людей хорошо и даже говядиной кор-
мять“.

— Что же вы, бестіи, врали? — обратился онъ къ дворовымъ.

Дворовые стояли блѣдные и переминаясь съ ноги на ногу; у нѣкоторыхъ
искусаны были до крови губы. Катерина Аванасьевна замѣтила эту нераска-
янность и сочла справедливымъ упасть въ обморокъ. Исправникъ бросился
утѣшать ее, уславъ оторопѣвшаго Ивана Васильевича за спиртомъ. Резуль-
татомъ всего этого было краткое, но сильное объявленіе, написанное рукою
самого исправника. Оно гласило:

„Утромъ 24 сего юня изъ сельца Полянокъ неизвѣстно куда скры-
лась принадлежащая отставному штабсъ-ротмистру Ивану Васильевичу Баля-
щеву дѣвка Ольга Никандрова. Примѣтами та дѣвка: роста высокаго, бѣло-
кура, волосы стрижены, лицомъ бѣла, глаза синіе, носъ и ротъ умѣренные,
особая примѣта: надъ лѣвой ноздрей небольшое родимое пятнышко; есть по-
дозрѣніе въ беременности. Унесла съ собой данное ей помѣщикомъ нестря-
динное платье, въ которое и была въ тотъ день одѣта. Полицейскія началь-
ства, въ вѣдомствѣ коихъ та бѣглая дѣвка окажется, благоволять препрово-
дить оную въ р—ій земскій судъ, для отдачи по принадлежности“.

Тѣмъ это дѣло и закончилось. Катерина Аванасьевна на нѣкоторое
время присмирѣла, но мѣсяца черезъ два совѣмъ забыла о происшествіи и
начала жуировать жизнью по прежнему.

Катерина Аванасьевна была глубоко развращенная женщина, но не знаю,
имѣю ли я право называть ее злою. По крайней мѣрѣ, весь городъ къ ней
ѣздилъ, и цѣлый день въ ея домѣ было, что называется, разливанное море; весь
городъ зналъ, какіе она фарсы выдѣлываетъ надъ Машками и Ольгушками,
и тѣмъ не менѣе никто не рѣшался отозваться объ этихъ фарсахъ не только
строго, но даже и уклончиво. Напротивъ того, ее всѣ любили, потому что въ
своемъ кругу она была барыня веселая и даже добрая, многимъ изъ своихъ
друзей дѣлала разныя одолженія и всѣхъ равно отлично принимала и кор-
мила.

— Сегодня у Катерины Аванасьевны за обѣдомъ, въ супѣ, таракана подали, — говорили про нее въ городѣ: — что-жъ бы вы думали? она преспококойно себѣ позвала повара и приказала ему таракана съѣсть!

— Лихая баба!

— Бѣдовая!

Нѣкоторые, конечно, дѣлали изрѣдка предположеніе, „какъ бы, де-
скать, не попасться Катеринѣ Аванасьевнѣ за эти фарсы“, но очевидно, что
въ этомъ случаѣ сомнѣніе заползало совѣмъ не по поводу самыхъ фарсов,
а по поводу глагола „попасться“. Самые же фарсы служили какъ бы осёлкомъ
для обнаруженія своего рода остроумія, котораго кровавости никто не замѣ-
чалъ, своего рода изобрѣтательности, которой ехидства никто не подозрѣвалъ.

— Сенька! поди, лизни печку! — говорили Сенькѣ.

Сенька лизалъ печку и обжиталъ языкъ; онъ возвращался весь красный,
лицо его какъ-то неестественно насыживалось; изъ глазъ выжимались слезы.

— Ну, дуракъ, — еще ревѣть вздумалъ! — говорили одни.

— Рожа-то, рожа-то какая! — восклицали другіе.

424

И затѣмъ слѣдовалъ взрывѣ общаго, веселаго хохота.

Хохотъ — и больше ничего...

Не ясно ли, что все это безъ злорадства дѣлалось, что при этомъ глав-
ный разсчет совсѣмъ не въ томъ состоялъ, чтобъ причинить Сенькѣ мучи-
тельную боль, а въ томъ, чтобъ посмотрѣть, какую Сенька рожу уморитель-
ную скорчитъ, какъ онъ напылится... Самые кряткіе люди молчали, когда
Сеньку посылали лизать пылающую печь; самые кроткіе люди не могли слегка
не фыркнуть, когда Сенька возвращался, по совершеніи своего подвига, весь
красный и пыхтящій... Они молчали и фыркали не потому, чтобъ одобряли
подобнаго рода увеселенія, но просто потому, что такое ужъ время юмористи-
ческое было.

Теперь все это какой-то тяжкій и страшный кошмаръ; это кошмаръ,
отъ котораго освободило Россию прекрасное, великодушное слово царя-осво-
бодителя... Да, оно одно. Ибо кто же можетъ ручаться, не лизалъ ли бы, безъ
этого слова, Сенька горячую печку и до сей минуты? Не ходила ли бы дѣвка
Ольга Никандрова и до сей минуты стриженная и оплеванная гостями своей
барыни? Гдѣ гарантіі противнаго? Въ нравахъ, что ли? Но развѣ неизвѣстно,
что славяне имѣютъ нравъ веселый, легкій и мало углубляющійся? Въ сле-
захъ, что ли? Но развѣ неизвѣстно, что слезы, которыя при этомъ капаютъ,
капаютъ внутрь, капаютъ кровавыми каплями на сердце и все накинаютъ,
все накинаютъ тамъ, покуда не перекипятъ совершенно?

Никогда не бываетъ зло такъ сильно, какъ въ то время, когда оно не
чувствуется, когда оно, такъ сказать, разлито въ воздухѣ. — Что это за зло? —
говорятъ тогда добросовѣстные изслѣдователи, которые имѣютъ привычку раз-
сматривать предметы не съ одной, а со всѣхъ сторонъ: — это не зло, а просто
порядокъ вещей! — И на этомъ успокаиваются.

Кто же можетъ утверждать, что такому порядку вещей не суждено было
продлиться и еще на многія лѣта, еслибы сильная воля не вызвала насъ изъ
тьмы кроваваго добродушія и бездны ехидной веселости?

Повторяю: это былъ тяжкій и страшный кошмаръ, въ которомъ и да-
вящіе, и давимые были равно ужасны.

Напоминаніе о сестрѣ подѣйствовало на Мишу болѣзненно. Онъ вдругъ,
словно подъ тяжестью какой, пригнулся; блѣдное его личико сдѣлалось
бѣлѣе полотна, и на необсохшихъ еще глазахъ опять сверкнуло слезообильное
облако.

— А вѣдь она барынѣ являлась! — продолжалъ Ваня.

— Врешь ты! — всхлипывалъ Миша чуть слышно.

— Являлась — это вѣрно! Ключница Матрена сказывала, что барыня-
то, словно мертвая, изъ спальни въ ту пору выскочила! ни кровинки въ лицѣ
нѣтъ!

— Врешь ты! она жива! — настаивалъ Миша, совершенно захлебываясь
слезами.

— Ну, братъ, нѣтъ! это ногоди! Она утопла — это ужъ какъ дважды
два! Изъ-за чего жъ бы ей тогда барынѣ являться, кабы она не утопла!

— Врешь ты! врешь все! — кричалъ Миша, съ которымъ чуть не сдѣ-
лалась истерика.

425

— Ну, и опять-таки ты дуракъ! Изъ-за чего ты нюни-то распустилъ! Извѣстно, намъ одинъ конецъ!

Миша смолкъ; онъ, повидимому, что-то припоминалъ. Припоминалъ онъ, какъ Оля, проходя мимо него, наскоро трепала его по щекѣ и приговаривала: „дурашка ты мой!“ — припоминалъ онъ, какъ Оля однажды надѣвала на него чистенькую новенькую рубашечку и сказалъ при этомъ: „ну, носи теперь на здоровье, Мишутка ты мой!“ — припоминалъ онъ, какъ однажды Оля выбѣжала въ лакейскую вся блѣдная и изъ глазъ ея ручьями текли слезы; припоминалъ онъ голосъ, молившій о пощадѣ, голосъ искаженный, вымученный, кричавшій: „матушка, Катерина Аоанасьевна, не буду! батюшка, Иванъ Васильчъ, не буду!“ — припоминалъ онъ, какъ упала изъ-подъ ножницъ длинная русая коса Оленькина, какъ Оля билась и рвалась...

„Ахъ, не надо! не рѣжьте!“ — раздавался въ ушахъ Миши знакомый молящій голосъ, раздавался съ такою ясностью и отчетливостью, что онъ вдругъ повѣрилъ... Онъ повѣрилъ, что Оля умерла дѣйствительно, и что это она, именно она является къ барынѣ и мучитъ ее по ночамъ. Ему показалось даже, что она и теперь съ ними, что она зоветъ его.

— Оля-то здѣсь вѣдь! — сказалъ онъ испуганнымъ голосомъ.

— Ну, вотъ это ты ужъ врень! — отвѣчалъ Ваня, и между тѣмъ самъ вздрогнулъ и инстинктивно озирался кругомъ.

— Ей Богъ здѣсь! — настаивалъ Миша.

— Дуракъ ты! говорятъ тебя, нѣтъ никого! И изъ-за чего ей являться-то къ намъ? ты пойми, зачѣмъ покойникъ является? покойникъ является за-тѣмъ, чтобъ мучить; а насъ за чтобъ мучить она будетъ? Мы вѣдь Олю не тро-гали, Оля была добрая... да, она добрыя была дѣвка!

— Оля была добрыя! — машинально повторилъ Миша и ласково взгля-нулъ на своего товарища.

— Постой-ка, я по угламъ посмотрю! — продолжалъ Ваня, какъ будто съ единственною цѣлью успокоить Мишу; но очевидно было, что онъ и самого себя не прочь былъ успокоить.

Ваня всталъ съ лавки и сначала посмотрѣлъ подъ столъ; потомъ обо-шелъ всю комнату и въ углахъ даже пошарилъ по стѣни; потомъ заглянулъ въ дверь, ведущую въ корридоръ. Никакого видѣнья нигдѣ не оказалось.

— Ну вотъ, и нѣтъ ничего! — сказалъ онъ, усаживаясь на старое мѣсто.

— Оля была добрыя! — задумчиво повторилъ Миша.

— За доброту-то и въ дворнѣ ее всѣ любви! Пониши, Степка какъ убивался, какъ она пропала-то? Степка-то, говорятъ, жениться на ней хотѣлъ!

— Стало, его за это въ ту пору въ часть посылали?

— За это, за самое... Степка-то барынѣ говоритъ: „лучше, говоритъ, Катерина Аоанасьевна, вы меня тенерича въ солдаты отдайте, а служить, говоритьъ, я вамъ не желаю!“

— Ишь ты!

— А барыня говоритъ: „нѣтъ, говоритъ, Степушка! въ солдаты я тебя не отдамъ, а вотъ въ пастухахъ ты у меня сгніеш!“ И гніетъ!

— И для чего только это она его въ солдаты не отдала?

— А потому, братецъ, такой у ней нравъ!

426

— А вѣдь въ солдатахъ, Ваня, хорошо?

— Ну... кто жъ его знаетъ! Однако, все лучше, нечѣмъ у насъ! у насъ ужъ какая жизнь!

Миша опять задумался; онъ хотѣлъ сказать Ванѣ, что лучше было бы въ солдаты пойти, чѣмъ... но на этомъ мысль его оборвалась; очевидно, онъ боялся разсердить Ваню и выставить себя въ глазахъ его трусомъ.

— А знаешь ли чтò, Мишутка? — вдругъ спросилъ Ваня.

— Что тебя?

— Пойдемъ-ка мы, обойдемъ комнаты... посмотримъ!

Мишѣ тотчасъ же мелькнуло: въ послѣдній разъ!

— Пойдемъ, Ваня! — сказалъ онъ.

Ваня снялъ со свѣчи и пошелъ впередъ.

— Вотъ это, братъ, зала! — сказалъ онъ, когда пришли въ первую комнату.

— Зала! — повторилъ за нимъ Миша.

— Кланяйся, братъ, теперь на всѣ четыре стороны! — наставлялъ Ваня.

Миша поклонился на всѣ четыре стороны; Ваня исполнилъ вмѣстѣ съ нимъ то же самое.

Такимъ образомъ обошли они всѣ комнаты и вездѣ простились; дошли, наконецъ, до крайней комнаты, гдѣ стояла широкая двуспальная кровать.

— Ишь ихъ! — сказалъ Ваня: — и не только не поклонился на всѣ че-тыре стороны, но плюнулъ.

— Знаешь ли чтò? — продолжалъ онъ: — зажемъ-ка теперь лиминацію вѣдь колдовка-то еще, чай, долго не приѣдетъ!

— Зажемъ! — согласился Миша, и на лицѣ его сверкнула дѣтски-радостная улыбка.

По всему видно было, что натура Миши была натура нѣжная, женственная, артистическая; онъ любилъ, когда въ комнатѣ бывало свѣтло и свѣжо, и напротивъ того куксился въ мракѣ и спертомъ воздухѣ передней. По всему видно также, что Ваня зналъ про это свойство Миши и желалъ чѣмъ-нибудь угодить ему.

Зажгли иллюминацію дѣйствительно блестящую; Миша пожелалъ быть хозяиномъ, Ваня изъявилъ согласіе быть гостемъ. Но едва успѣли хозяинъ и гость успѣсться съ ногами на диванъ, едва успѣлъ хозяинъ предложить своему гостю обычный вопросъ о здоровьи, какъ въ передней раздался сильнѣйшій трезвонъ. Хозяинъ и гость бросились тушить свѣчи, но впопыхахъ дѣло не спорилось; раздался еще трезвонъ, болѣе сильный и болѣе нетерпѣливый.

Наконецъ, свѣчи кое-какъ затушили и бросились въ переднюю. Черезъ дверь еще Ваня слышалъ, какъ барыня сердиться изволили.

— Это все мальчишки мерзавцы! — говорила она въ величайшемъ гнѣвѣ: — вотъ ужò ногоди!

— Успокойся, душенька! — уговаривалъ Иванъ Васильичъ: — можетъ быть, это братецъ Никаноръ Аванасьичъ пріѣхалъ!

Въ это время Ваня отперъ наружную дверь.

— Братецъ Никаноръ Аванасьичъ здѣсь? — былъ первый вопросъ барыни.

— Никакъ нѣтъ-съ.

427

— Кто же свѣчи въ залѣ зажигалъ?

— Никто не зажигалъ-съ.

— Мерзавецъ!

Сильный ударъ свалилъ Ваню съ ногъ.

— Кто зажигалъ свѣчи въ залѣ? — накинулась барыня на Мишу, который стоялъ ни живъ, ни мертвъ.

— Никакъ нѣтъ-съ, — едва-едва прошепталъ Миша.

— Долго ли вы мучить-то насъ будете? — какимъ-то неестественнымъ голосомъ закричалъ Ваня, вскочивъ съ полу, и не успѣлъ никто моргнуть глазомъ, какъ онъ уже внился ногтями въ ротъ и носъ Катерины Аванасьевны.

Катеринѣ Аванасьевнѣ сдѣлалось дурно: Ваню насилилъ отняли отъ нея, потому что онъ словно замеръ и закоченѣлъ весь. Катерину Аванасьевну повели подъ руки въ спальню, причемъ Иванъ Васильичъ приготовивалъ: „и какъ этотебѣ, матушка, не стыдно безпокоить себя изъ-за этихъ хамовъ!“ Ваню тоже увели на кухню; онъ не плакалъ, а только кричалъ; очевидно, что все существо его было глубоко и рѣшительно потрясено, что онъ не имелъ собою, и этотъ рѣзкій неестественный крикъ вылеталъ изъ его груди полимо его воли. Вся дворня страшно переполошилась и сбѣжалась кругомъ Вани; начали его оттирать и насилилъ уняли. Когда крики унялись, Ваня мгновенно и крѣпко заснулъ.

Потому ли, что Катерина Аванасьевна дѣствительно заболѣла, или потому, что дворовые доложили объ изступлении, въ которомъ находился Ваня, но распоряженія насчетъ мальчиковъ въ ту ночь никакого сдѣлано не было. Сказано было только держать обоихъ въ кухнѣ. Мита легкъ подлѣ Вани, но долго не могъ сомкнуть глазъ; завтрашній день представлялся его возбужденному воображенію со всѣми подробностями, со всѣми ужасающими истязаніями. Мерещились ему пуки розогъ, мерешилась ему Катерина Аванасьевна; лицо ея словно пылало, на головѣ словно змѣви вились, разѣвалъ рты, и высочивались оттуда огненные жала. Ваня по временамъ стоналъ, дворовые кругомъ безмятежно спали; Мишѣ сдѣлалось страшно...

„Ахъ, не надо! ахъ, не рѣжьте!“ — раздавалось у него въ ушахъ, и образъ сестры носился передъ его глазами, какъ живой, но не въ затрапезномъ, истасканномъ платѣ, а весь бѣлый, прозрачный, весь словно озаренный чудеснымъ блескомъ...

Наконецъ, часовъ около трехъ онъ заснулъ.

Въ четыре часа Ваня разбудилъ его. Долго смотрѣлъ на него Миша изумленными, слипающимися глазами, долго не могъ понять, гдѣ онъ и что съ нимъ...

— Пора! — шепталъ Ваня.

Мита вздрогнулъ, но все еще не понималъ.

— Вставай! — настанwałъ Ваня.

Мита машинально всталъ и машинально же одѣлся. Они вышли въ сѣни; холодный воздухъ охватилъ ихъ со всѣхъ сторонъ и нѣсколько отрезвелъ Мишу. Въ рукахъ у Вани были ножницы; онъ проворно скинулъ съ себя каскинъ и началъ рѣзать его на куски.

428

— Не доставайся никому! — шепталъ онъ какъ-то злобно и сосредо-
точенно.

Потомъ онъ снялъ съ себя саноги и проткнулъ въ нѣсколькихъ мѣстахъ
головки.

Миша смотрѣлъ на это, и вдругъ въ немъ вспыхнула какая-то страстная
жажда жизни. Онъ ухватилъ себя объѣими ручонками за горло, началъ ме-
таться и заплакалъ.

— Юня! ступай спать! — произнесъ Ваня.

— Нѣтъ! нѣтъ! — заикался Миша: — нѣтъ! нѣтъ!.. я, пойду! я, право,
пойду!

— Что жъ ты ревешь? развѣ вчера не видѣлъ?

Они вышли на дворъ и перелѣзли черезъ заборъ. Улица была пуста, и
непробудная тишина царствовала по всему городу. Дворовая собака Трезорка
бросилась-было къ нимъ съ ласковымъ визгомъ, но Ваня показалъ ей кулакъ,
всѣдствіе чего она вильнула раза два хвостомъ и юркнула въ свою конуру.
Утро было не столько холодное, сколько сырое и туманное; словно облако
какое-то висѣло надъ улицей, словно мгла, наполненная иглистыми атомами,
застилала воздухъ. Ваня былъ въ одной рубашкѣ; ему сдѣлалось холодно.

— Ну, братъ,— сказалъ онъ: — это я напрасно... Напрасно, значитъ,
я теперича казакинъ свой изрѣзалъ!

Миша не отвѣчалъ ему; вообще онъ дѣйствовалъ какъ-то страдательно,
слово горѣла и упорно горѣла въ немъ непорванная струя жизни, но не
знала, какъ ей высказаться, какъ прорваться наружу.

И вотъ передъ ними оврагъ; въ этомъ оврагѣ условились они исполнить
свое намѣреніе; Ваня разсчитывалъ, что тамъ никто имъ не помѣшаетъ, никто
не можетъ придти скоро на помощь.

Ваня спустился и пошелъ впередъ; онъ былъ бодръ, а между тѣмъ
манящіе, сладкіе голоса жизни говорили и въ немъ; онъ смѣялся, а между
тѣмъ въ груди его закиала какая-то страстная жажда; онъ шелъ и точилъ
другъ объ друга ножи; но звукъ, который отъ этого происходилъ, былъ ка-
кой-то невеселый, отрывистый звукъ; онъ чувствовалъ, что внутри его все
горитъ, а между тѣмъ обѣдное, исхудалое тѣло ходенемъ ходило отъ прони-
цающей сырости и холода... Миша шелъ за нимъ слѣдомъ и по прежнему
былъ въ какомъ-то забытии...

На свѣту, будочникъ, спокойно спавшій въ своей будкѣ, былъ разбу-
женъ проѣзжими мужиками. Мужики слышали стонъ въ оврагѣ и почтительно
докладывали о томъ дремлющему блюстителю общественной тишины.

— Ватюшки! помогите! — прозвенѣло въ эту самую минуту въ воздухъ.

Спустились въ оврагъ и нашли двухъ мальчишекъ, изъ которыхъ одинъ
былъ одѣтъ въ казакинѣ, другой — въ одной рубашкѣ. Ваня былъ бездыха-
ненъ, но Миша еще былъ живъ. Невѣрная, трепещущая рука въ нѣсколько
приемовъ полоснула ножомъ по горлу, но робко и нерѣшительно.

Жажда жизни сказалась и восторжествовала.

429

VII. — Нашъ дружескій хламъ.

Когда мы, губернскіе аристократы, собираемся другъ у друга по вече-
рамъ, какого рода можетъ быть у насъ между собою бесѣда? Перемываемъ ли
мы косточки своихъ ближнихъ, бесѣдуемъ ли о существѣ лежащихъ на насъ
обязанностей, сообщаемъ другъ другу о нашихъ служебныхъ и сердечныхъ
bonnes fortunes, о томъ, напримѣръ, что сегодня утромъ былъ у насъ под-
рядчикъ Скопицевъ, а завтра мы ждемъ заводчика Бѣлугина, и проч. п
проч.?

На всѣ эти вопросы я съ гордостью могу отвѣчать, что обыденная,
будничная жизнь не составляетъ и не можетъ составлять достойной канвы
для нашихъ салонныхъ разговоровъ. Утромъ, запершись въ своихъ жилыхъ
комнатахъ, мы можемъ, à la rigueur, переворачивать наше грязное бѣлье, бе-
сѣдовать съ нашими секретарями и принимать различного рода антрепрене-
ровъ; но съ той минуты, какъ мы покиаемъ жилыя комнаты и являемся въ
наши салоны, всѣ эти неопрятности мгновенно исчезаютъ, подобно тому, какъ
исчезаютъ клоны и другія насѣкомыя, гонимыя свѣтомъ дня. Какъ люди
благовоспитанные, мы являемся въ наши салоны не иначе, какъ во фракахъ,
и очень хорошо понимаемъ, что, находясь въ обществѣ, не имѣемъ прыва тре-
вожить чье-либо обоняние эманаціями нашегоъ задняго двора.

Да и какой интересъ могло бы представлять для насъ это переворачи-
ваніе домашняго хлама, когда намъ до такой степени извѣстны и переизвѣ-
стны всѣ наши маленькія дѣлишки, наши карманныя скорби и любостяжа-
тельныя радости, что мы, какъ древніе авгуры, взглянуть другъ на друга
безъ того не можемъ, чтобъ не расхохотаться?

Если я, напримѣръ, встрѣчаю на улицѣ его превосходительство Ивана
Омича и вижу, что въ очкахъ его плаваетъ маслянистая влага, а самъ онъ,
при встрѣчѣ со мной, покрывается пурпуромъ стыдливости и смотритъ на меня
съ каким-то дѣтскимъ простодушіемъ, какъ будто хочетъ сказать: „посмотри,
какъ я невиненъ! и посмотрі, какъ хороша природа, и какъ легка жизнь дѣя
чистыхъ сердцемъ!“ —то я положительно знаю, что и этотъ пурпуръ, и эта
ясность души происходятъ совсемъ не оттого, что его превосходительство
былъ на секретномъ любовномъ свиданіи, а оттого, что въ томъ заведеніи.
въ которомъ онъ состоитъ аристократомъ, проINCtOIIИ сего числа торги. И
по степени влажности глазъ, и по большей или меньшей невинности ихъ вы-
раженія я безошибочно заключаю о степени успешности торговъ... Къ чему,
скажите на милость, были бы тутъ вопросы, въ родѣ: „какъ поживаете, ка-
ково прижимаете?" Къ чему тутъ ласки, коварства и увѣренія, если я опре-
дѣлительно вижу, что сей человѣкъ счастливъ, что душа его полна музыки,
и что весь онъ погруженъ въ какія-то сладкія, неземныя совершанія? И дѣй-
ствительно, встрѣчи наши происходятъ въ молчаніи; онъ посмотритъ на меня
ласково и признательно, я взгляну на него симпатически; онъ скажетъ: „гм!“
и я скажу: „гм!“... п мы расходимся каждый по своему дѣлу.

Иlli, напримѣръ, когда я вижу другого аристократа, генерала Голуб-

430

чикова, пробирающагося, часовъ въ шесть пополудни, бочкомъ по темному пе-
реулку, и робко при этомъ озирающагося, то положительно могу сказать, что
генералъ пробирается не къ кому другому, а именно къ привилегированной
бабкѣ Шарлоттѣ Ивановѣ. Хотя же его превосходительство, замѣтивъ меня,
и начинаетъ помахивать тросточкой, дѣкая видъ, что онъ гуляетъ, но я
отнюдь не отважусь предложить ему пройтись вмѣстѣ со мною, потому что
твердо знаю, что такого рода предложеніе въ конецъ уязвитъ его пылающее
сердце. Руководыся этою мыслью, я прикасаюсь слегка къ полямъ моей шляпы
и говорю: „гм!“ Генералъ, который въ другое время тоже отвѣтилъ бы мнѣ
à la militaire, въ настоящемъ случаѣ считаетъ неизлишнимъ снять съ головы
своей шляпу совершенно (не погуби! дескать), и тоже говорить: „гм!“... и
мы расходимся. А между тѣмъ дорогой воображеніе уже рисуетъ передо мной
образы. Съ одной стороны я вижу маленькаго генералика, совершенно про-
падающаго въ объятіяхъ дебелой привилегированной бабки, а съ другой сто-
роны — величественную и не менѣе дебелую генеральшу, спокойно предающуюся
дома послѣобѣденному сну и вовсе не подозрѣвающую, что ея крошечный
Юпитерикъ нашелъ въ захолустьи какую-то вольнаго поведенія Ю и воспи-
тываетъ ее въ явный ущербъ своей Юнонѣ.

И еще, напримѣръ, если я вижу въ восемь часовъ утра извѣстнаго под-
рядчика Скопищева, стучащагося въ двери дома, занимаемаго капитаномъ
Малаховичемъ, то отнюдь не думаю, что Скопищевъ очутился здѣсь ни свѣтъ-
ни-заря затѣмъ только, чтобъ узнать о здоровьи супруги и дѣтей пана Мала-
ховича, но съ полной достовѣрностью заключаю, что ранній визитъ этотъ
имѣтъ тѣсную связь съ постройкой земляной дамбы въ городѣ***. При этомъ
въ умѣ моемъ естественно возникаетъ вопросъ: „если отъ пятнадцати тысячъ
отдѣлить двадцать процентовъ, то какая составится изъ этого сумма?“ И въ
это самое время, поравнявшись съ капитанскою квартирой, я усматриваю въ
одномъ изъ оконъ толстенькую фигуру, къ чему-то канальски прислушиваю-
щуюся. Замѣтивъ меня, капитанъ нѣсколько краснѣетъ (вѣроятно, оттого, что
я увидѣлъ его въ утреннемъ неглиже), произноситъ: „гм!“ и поспѣшно уда-
ляется отъ окна.

— То-то „гм!“ — произношу и я въ свою очередь, и продолжаю идти
своюю дорогой.

Скажите на милость, къ чему же было намъ бесѣдовать о томъ, для уразу-
мѣнія чего достаточно одного движенія губъ, одной мимолетной искры въ
тлазахъ, одного помаванія головы?

И дѣйствительно, канвою для нашихъ разговоровъ служатъ предметы
несравненно болѣе возвышенные. Надо вамъ сказать, благосклонный читатель,
что хотя мы и называемся „губернскими аристократами“, но, къ великому
прискорбію, аристократичность наша довольно сомнительная. Мы, что наз-
вается, аристократы съ подлинцою. Отечествомъ большей части изъ насъ слу-
жили четвертые этажи тѣхъ поражающихъ опрятностью казенныхъ зданій,
которыя во множествѣ украшаютъ Петербургъ и въ которыхъ благополучно
процѣваютъ всѣхъ возможныхъ видовъ и цвѣтовъ экзкуторы и экспедиторы.
Тамъ мы увидѣли свѣтъ, тамъ возросли и воспитывались, и если самъ Пе-
тербургъ способенъ производить только чиновниковъ и болотныя испаренія,

431

то можно себѣ вообразить, на производство какого рода издѣлій способны упомянутые выше четвертые этажи? И дѣйствительно, мы прошли всю суровую школу безгласности и смиреномудрія; мы были по очереди и секретарями, и приказчиками у имѣющихъ власть людей, и поставщиками духовъ, собачекъ и румянъ у ихъ женъ, и забавою у ихъ гостей. Мы безмѣрно радовались и безобразію нашихъ носовъ, и геморроидальному цвѣту нашихъ лицъ, потому что все это составляло предметъ забавы и увеселенія для нашихъ благовѣтелей и вмѣстѣ съ тѣмъ заключало въ себѣ источникъ нашего будущаго благополучія — нашу фортуну и нашу карьеру!! Наконецъ, послѣ долгихъ лѣтъ терпѣнія и томныхъ искалѣствъ, мы получили дипломы на званіе губерскихъ аристократовъ, съ правомъ володѣть сколько душъ угодно. По началу, свѣжій воздухъ провинціи ошибъ-было насъ съ ногъ; однако, свыкшись съ малолѣтства со всякаго рода огнепостоянностями, мы устояли и здѣсь, и мало того, что устояли, но даже озаботились устроить вокругъ себя ту самую атмосферу, которая всечасно напоминаетъ нашимъ носамъ переднія нашихъ благодѣителей. Очевидно, что при такомъ направленіи умовъ всѣ наши симпатіи, всѣ вздохи и порыванія должны стремиться къ нему, къ этому милому Петербургу, гдѣ проведена была наша золотушная молодость и гдѣ у каждаго изъ насъ имѣется, по крайней мѣрѣ, до двадцати-пяти штукъ пріятельски-знакомыхъ начальниковъ отдѣленія.

Дни прихода петербургской почты бываютъ въ нашемъ обществѣ днями какой-то тревожной и вмѣстѣ съ тѣмъ восторженной дѣятельности. Это и понятно, потому что въ эти дни мы получаемъ письма отъ нашихъ пріятелей начальниковъ отдѣленія. Мы поспѣшаемъ другъ къ другу, чтобы подѣлиться свѣжими вѣстями, и вотъ образуется между нами живая и интимная бесѣда.

— Ну что, ваше превосходительство, — спрашиваю я у генерала Голубчикова: — получили что-нибудь изъ столицы?

— Какъ-же-съ, какъ-же-съ, ваше превосходительство! — отвѣчаетъ генералъ, потирая руки: — графъ Петръ Васильевичъ не оставляетъ таки меня безъ пріятныхъ извѣстій о себѣ...

— Такъ вы получили письмо отъ самого графа? — спрашиваю я, нѣ сколько подзадоренный.

— Мм... да, — отвѣчаетъ генералъ такимъ тономъ, какъ будто ему на все наплевать: — графъ частенько-таки изволить переписываться со мной!

— Мм... да, — произношу я, и въ свою очередь, не желая уступить генералу Голубчикову, еще съ большимъ равнодушіемъ прибавляю: — а я такъ получилъ письмо отъ князя Николая Андреicha... Каждую почту пишетъ! даже надоѣлъ старицкъ!

И если при этомъ я положительно убѣжденъ, что генералъ Голубчиковъ совралъ постыднѣйшимъ образомъ, то генералъ, съ своей стороны, столь же положительно убѣжденъ, что и я совралъ не менѣе постыдно, чтобъ не мѣшаетъ намъ, однако, остаться совершенно довольными нашимъ разговоромъ.

— Скажите, пожалуйста! — удивляется въ другомъ углу его превосходительство Иванъ Ёомичѣ, слушающий чтеніе какого-то письма.

— „... внушили себѣ, будто на любу ихнемъ фиговое дерево произрастаетъ, и никто сей горькой мысли изъ ума ихъ сіятельства изгнать не мо-

432

жетъ“, — раздается звучный голосъ статскаго совѣтника Генералова, читающаго вслухъ упомянутое письмо.

— Да правда ли это? отъ кого вы получили это письмо? — выплются съ разныхъ сторонъ вопросы.

— Отъ экзе... отъ директора, — скороговоркой поправляется статскій совѣтникъ Генераловъ, поспѣшно пряча письмо въ карманъ.

— А крѣпкій былъ старикъ! — говоритъ генералъ Голубчиковъ, кото- раго, какъ неслужащаго подъ начальствомъ таинственнаго „ихъ сіятельства“, описанное выше происшествіе интересуетъ только съ психической точки зрѣнія.

— Н-да... крѣпкій... — въ раздумья и словно машинально повторяетъ недавно опредѣленный молодой предсѣдатель Курилкинъ, при чтеніи письма какъ будто струсившій и поблѣднѣвшій.

— Я съ княземъ еще въ то время познакомился, — ораторствуетъ гене- ралъ Голубчиковъ: — когда столоначальникомъ въ денартаментѣ служилъ. И представьте себѣ, какой однажды со мной случай былъ...

— Н-да, случай!.. — повторяетъ Курилкинъ, у которого уже помути- лись взоры отъ полученаго извѣстія.

— Вы какъ будто нездоровы, Иванъ Павлычъ? — обращается съ уча- стіемъ къ Курилкину Иванъ Фомичъ.

— Нѣтъ... я ничего — скороговоркой отвѣчаетъ Курилкинъ: — au fait, чтò мнѣ князь?

— „Чтò онъ Гекубѣ, чтò она ему?“ — раздается сзади шопотъ титуляр- наго совѣтника Коренанова, принимаемаго, несмотря на свой чинъ, въ нашемъ маленькомъ аристократическомъ кружкѣ за comme il faut, но, къ сожалѣнію, разыгрывающаго непріятную роль какого-то губернскаго Мефистофеля.

— Да-съ, такъ вотъ какой у насъ съ княземъ случай былъ, —родол- жаетъ генералъ Голубчиковъ: — вхожу я однажды въ пріемную къ князю, только вижу — сидить дежурный чиновникъ, а лицо незнакомое. Признаюсь, я еще въ то время подумалъ: „что это за чиновникъ такой? какъ будто дежур- ный, а лицо незнакомое?“ Ну-съ, хорошо, подхожу я къ этому чиновнику и го- ворю: „доложите ихъ сіятельству, что явился такой-то“. — „Не принимаютъ, — говорить: — ихъ сіятельство нездоровы“. Ну, а я съ графомъ былъ всегда въ короткихъ отношеніяхъ, слѣдственно для меня слово „не принимаютъ“ не суще- ствовало... Вотъ и пришла мнѣ въ голову мысль: дай-ка, думаю, подтруню надъ молодымъ человѣкомъ, и, знаете, пресерьезно этакъ говорю ему: „жалъ, говорю, очень жаль,“ что не принимаютъ. — „Да-съ, говоритъ, не принимаютъ“. Только, можете себѣ представить, въ это самое время распахивается дверь кабинета и выходитъ оттуда камердинеръ князя, Павелъ Дорофеевичъ... знаете Павла Дорофеица?

— Знаемъ! знаемъ! Павла Дорофеица цѣ.ый Петербургъ знаетъ! — кри- чимъ мы какъ-то особенно радостно.

— А изъ-за Павла Дорофеица выглядываетъ в самъ князь „А, гово- рить, это ты, Гаврилъ Петровичъ! — а меня, братъ, сегодня „прохлады“ со- всѣмъ замучили (онъ „это“ прохладами называлъ), такъ я не велѣлъ никого принимать... Ну, а тебя можно!..“ Только, можете себѣ представить, какую изумленную физіономію скорчилъ при этомъ дежурный чиновникъ!

433

— Да, интересный случай! — замѣчает статскій совѣтникъ Генераловъ, сладко вздыхая.

— Случай съ запахомъ, — перебиваетъ Корепановъ.

— Предобрый старикт! — говоритъ его превосходительство Иванъ Фомичь, поспѣшая заглушить своимъ голосомъ непріятную замѣтку Корепанова.

— Добрый, именно добрый! — не смущаясь, продолжаетъ генералъ Голубчиковъ: — и какое довѣріе ко мнѣ имѣлѣ, такъ это даже непостижимо! — Бывало, сидимъ мы съ глазу на глазъ: я бумаги докладываю, онъ слушаетъ. „А что, Гаврилъ Петровичъ, вдругъ скажетъ: прикажи-ка, братъ, мнѣ трубку подать!“ Ну, я, разумѣется, сейчасъ брошусь: самъ все это сдѣлаю, самъ набью, самъ бумажку зажгу, самъ подамъ... И чтоб-жъ вы думаете, господа? даже никакой я въ это время робости не чувствовалъ! — точно вотъ съ своимъ братомъ, начальникомъ отдѣленія, бесѣдуешь! Онъ трубочку покуриваетъ, а я бумаги продолжаю докладывать... просто какъ будто ничего не бывало!

— Жаль, очень жаль будетъ, если этакаго человѣка лишится отечества! — говоритъ Иванъ Фомичь.

— Н-да... отечество! — повторяетъ Курилкинъ, повидимому возвратившійся къ прежнему расдумью.

— А еще говорятъ, что вельможи всѣ горды да неприступны! — продолжаетъ Иванъ Фомичь: — ничуть не бывало!

— Это говорятъ тѣ, ваше превосходительство, — весьма основательно замѣчаетъ генералъ Голубчиковъ, — которые настоящихъ-то вельможъ и въ глаза не видали. А вотъ какъ мы съ вами и въ халатикѣ съ ними посижи-вали, трубочки покуривали, такъ дѣйствительно можемъ удостовѣрить, что вся разница между вельможей и обыкновеннымъ человѣкомъ только въ томъ состоять, что у вельможи въ обхожденіи ароматъ какой-то есть...

— „Прохлады“! — ворчитъ сквозь зубы Корепановъ.

— Нашъ князь, — вступается статскій совѣтникъ Генераловъ, — такъ тотъ больше все лѣвой рукой дѣйствуетъ. И на стулѣ лѣвой рукой указываетъ, и подаетъ все лѣвую руку.

— А чтобъ вы думаете? — говоритъ генералъ Голубчиковъ: — вѣдь это именно правда, что у вельможъ лѣвая рука всегда какъ-то болѣе развита!

— Я полагаю, что въ этомъ свой разсчетъ есть, — глубокомысленно замѣчаетъ Иванъ Фомичь.

— То-есть не столько разсчетъ, сколько графія, — возражаетъ Голубчиковъ.

— Никакъ нѣтъ-съ, ваше превосходительство: не графія, а именно разсчетъ-съ.

— Нѣтъ... зачѣмъ же непремѣнно „разсчетъ“! Я, напротивъ того, положительно убѣжденъ, что графія, — говорить Голубчиковъ, задѣтый за живое настойчивостью Ивана Фомича.

— А я, напротивъ того, положительно убѣжденъ, что разсчетъ, и имѣю на это доказательства.

— Это очень любопытно!

— И именно я полагаю, что всякиі вельможа хочетъ этимъ дать понять, что правая рука у него занята государственными соображеніями.

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. 1.

28

434

— Ну-съ... а лѣвая рука тутъ зачѣмъ-съ?

— А лѣвая рука, какъ свободная отъ занятій, предлагается посѣтителямъ-съ...

— Ну-съ... а дальше чтò-съ?

— Ну-съ, а дальше то же самое!

— Та-а-къ-съ!

Съ прискорбіемъ мы замѣчаемъ, что генералы наши не прочь посчитаться другъ съ другомъ. Извѣстно намъ, что между ними издревле существуетъ худо скрытая вражда, основаніемъ которой служить взаимное соперничество по части знакомства съ вельможами. Поэтому, хотя мы и питаемъ надежды на деликатность генерала Голубчикова, но вмѣстѣ съ тѣмъ чувствуемъ, что еще одна маленькая капелька, и генеральское сердце безвозвратно преисполнится скорбью. Дѣйствительно, онъ взираетъ на Ивана Өмича съ кроткимъ, но горестнымъ изумленіемъ; Иванъ же Өмичъ не только не тронутъ этимъ, но, напротивъ того, устроилъ руки свои фертомъ, и въ этомъ положеніи какъ будто посмѣвается надъ всѣми громами и молніями. Положеніе дѣлается до такой степени натянутымъ, что статскій совѣтникъ Генераловъ считаетъ своюю обязанностью немедленно вмѣшаться въ это дѣло.

— Я думаю, ваше превосходительство, — обращается онъ къ генералу Голубчикову: — что и въ самой граціи можетъ быть разсчетъ, точно такъ же, какъ въ разсчетѣ можетъ быть грація...

— Дѣло возможное! — отвѣчаетъ генералъ холодно, явно показывая, что онъ старый воробей, котораго никакими компромиссами не надуешь.

Разговоръ снова заминается, и всѣ мы чувствуемъ себя нѣсколько сконфуженными. Холодность генерала свинцовой тучей легла на наше общество, и нѣтъ, кажется, столь сильнаго солнечнаго луча, который могъ бы съ успѣхомъ разбить эту тучу. Мы всѣ знаемъ что Голубчиковъ преамбиціозный старицкъ, и что едва ли онъ не единственный изъ нашихъ аристократовъ, о котором мы съ увѣренностью можемъ сказать, что онъ въ одинъ платокъ съ вельможами сморкается. Всѣ мы, прочіе, въ этихъ случаяхъ болѣе или менѣе прилыгаемъ, и если увѣряемъ иногда, что при такихъ-то обстоятельствахъ такой-то князь сказалъ намъ „ты“ и назвалъ „любезнѣйшимъ“, то этому можно вѣрить и не вѣрить. Но генералъ Голубчиковъ дѣйствительно волнилъ чистъ въ этомъ отношеніи, и если ужъ скажетъ, напримѣръ, что однажды въ его присутствіи князь Петръ Алексѣичъ учинилъ декольтѣ, то никто не имѣетъ повода усомниться, что это именно такъ и было. „И для чего бы Ивану Өмичу не уступить!“ — думаемъ мы, внутренно соболѣзнуя о происшедшемъ: „съ одной стороны, Ивану Өмичу слѣдовало бы сдѣлать небольшую уступочку, а съ другой, и генералу не мѣшало бы взглянуть на дѣло поснисходительнѣе... и все было бы ладно, все было бы смирно, и мирно, и очень хорошо — такъ-то. А то вотъ дернула нелегкая — ахти-хти-хти!“ Но покуда мы только разсуждаемъ, статскій совѣтникъ Генераловъ уже принимаетъ дѣйствительныя мѣры къ замиренію враждующихъ сторонъ. Онъ прежде всего начинаетъ заигрывать съ генераломъ Голубчиковымъ, какъ наиболѣе неподатливымъ.

435

— Не получили ли чего-нибудь отъ графа насчетъ „этого“ (крестьянскаго) дѣла, ваше превосходительство? — спрашиваетъ онъ.

— Получилъ-съ — упорствуетъ генералъ въ холодности.

— Ваше превосходительство всегда самая вѣрныя свѣдѣнія имѣть изволите, — не менѣе упорно продолжаетъ заигрывать Генераловъ.

— Самъ по себѣ я никакихъ свѣдѣній не имѣю, но конечно... довѣріе его сіятельства... однимъ словомъ, могу-таки въ нѣкоторыхъ дѣлахъ посодѣйствовать...

— Какъ-же-съ, какъ-же-съ, ваше превосходительство! — вѣдь вы съ графомъ-то даже нѣсколько „свои“?

— Даже и не нѣсколько, — отвѣчаетъ генералъ, постепенно смягчаясь: — потому что моя Анна Өедоровна положительнымъ образомъ приходится внучатной племянницей Прасковьѣ Ивановѣ, а Прасковья Ивановна, какъ вамъ извѣстно...

— Да, если кто заслужить у графа желаетъ, такъ это именно, что стоитъ только къ Прасковьѣ Ивановѣ дорогу найти! — восклицаемъ мы хоромъ.

— И представьте, что я открылъ это родство совершенно случайно! Однажды прихожу къ Прасковьѣ Ивановѣ по хозяйственнымъ ея дѣламъ, а ей вдругъ и приди на мысль спросить меня: „а чтò, говоритъ, ты женатъ или холостой?“ — Женатъ, говорю, ваше сіятельство, на Грѣховой. — „Ахъ, говоритъ, да вѣдь жена-то твоя мнѣ внучатой племянницей приходится!“ Начали мы тутъ разбирать да распутывать — анъ и открылось! А не приди ей на мнѣс спросить меня, такъ бы оно и осталось подъ спудомъ...

Хотя мы неоднократно уже слышали этотъ анекдотъ, но считаемъ долгомъ и на сей разъ выслушать его съ полнымъ благоговѣнiemъ. Вообще, ничто такъ не услаждаетъ нашихъ досуговъ, какъ разборъ родства и свойства сильныхъ міра сего. Повидимому, это весьма мало до насть касается, потому что собственно наши родственники суть экзекуторы и экспедиторы, но таково уже свойство людей происхожденія благороднаго, что они постоянно стремятся къ сферамъ возвышеннымъ, низменности же предоставляютъ низкому классу. Не радостно ли, напримѣръ, услышать, что графъ Алексейй Николаачь выдаетъ дочь свою замужъ за сына князя Льва Семеняча? Не интересно ли при этомъ сообразить, что за молодою княгинею дано въ приданое столько-то тысячъ душъ, да у молодого князя съ своей стороны столько-то тысячъ? Не знаю, какъ въ другихъ мѣстахъ, а въ нашемъ городѣ и въ нашемъ обществѣ всякая новая семейная радость нашихъ вельможъ по истинѣ составляетъ семейную радость каждаго изъ насть.

— Да, господа, геральдика важная вещь! — продолжаетъ между тѣмъ Голубчиковъ: — и нельзя не сожалѣть, что въ нашемъ отечествѣ наука эта находится еще въ младенческомъ состояніи...

Подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ напоминаній, Иванъ Өомичъ, который доселѣ пребывалъ въ законсѣлости, дѣлаетъ первый шагъ, чтобъ окончательно смягчить неудовольствіе генерала Голубчикова.

— И благопріятныя извѣстія изволили получить, ваше превосходительство? — вопрошаетъ онъ заискивающимъ голосомъ.

28*

436

— Самыя благопріятныя-съ.

— То есть, въ какомъ же родѣ?

— Въ самомъ благонадежномъ-съ. Короче сказать: опасеній никакихъ имѣть не слѣдуетъ.

Генералъ окидываетъ насъ торжествующимъ окомъ. Мы всѣ легко и весело вздрагиваемъ; нѣкоторые изъ насъ произносять: „слава Богу!“ и крестятся.

И не оттого совсемъ мы крестимся, чтобъ отъ „этого“ дѣла былъ для насъ ущербъ или посраменіе, а оттого единственно, что спокойствіе и порядокъ любимъ. Сами по себѣ мы не землевладѣльцы и хотя у насъ имѣются нѣкоторыя благопріобрѣченныя мaeтности, но онѣ заключаются преемущественно въ ломбардныхъ билетахъ, которые мы спѣшимъ въ настоящее время промѣнивать на пятипроцентные. Итакъ, не корысть и не холодный эгоизмъ руководятъ нашими дѣйствіями и побужденіями, а собственно, такъ сказать, патріотизмъ. Сей послѣдній въ различныхъ людяхъ производить различныя дѣйствія. Иныхъ побуждаетъ онъ лѣть на стѣну, иныхъ стулья ломать... насъ же побуждаетъ стоять смирно. Согласитесь, что и это своего рода дѣйствіе! Мы до такой степени любимъ наше отечество въ томъ видѣ, въ какомъ оно сущевовало и существуетъ издревле (au naturel), что не смѣемъ даже вообразить себѣ, чтобъ могли потреебоватьсявъ фигурѣ его какія-нибудь измѣненія. Конечно, мы не хуже другихъ понимаемъ, что нельзя иногда безъ того, чтобъ фестончикъ какой-нибудь не поправить... ну, тамъ помощника что ли къ становому прикинуть, или даже и цѣлый департаментикъ, для пользы общей, сочинить—слова нѣтъ! Но все это такъ, чтобъ величія-то древняго не нарушить, чтобъ гармонію-то прежнюю соблюсти, чтобъ всякое дыханіе Бога хвалило, чтобъ и травка—и та радовалась!

Такой образъ мыслей, по мнѣнію моему, есть самый благонадежный и основанный на истинномъ пониманіи вещей. Чтобы сдѣлать мысль мою осязательнѣе, прибѣгну къ сравненію. Благоразумно ли было бы съ моей стороны если бы я, напримѣръ, заявилъ желаніе, чтобы у генерала Голубчикова былъ римскій носъ? Нѣтъ, неблагоразумно. Во-первыхъ, потому, что, онъ и нынѣ состоящимъ у него на лицѣ учтиво вздернутымъ башмачкомъ приводить въ трепетъ сердца всѣхъ повивальныхъ бабокъ, а во-вторыхъ, потому, что мѣсторожденіе римскихъ носовъ—Римъ, а не Россія (самое названіе достаточно о томъ свидѣтельствуетъ). Другой вопросъ: благоразумно ли было бы, если бы я пожелалъ, чтобы на скотномъ дворѣ пахло фіалкой, а не навозомъ? Нѣтъ, неблагоразумно, ибо запахъ фіалки приличествуетъ гостинымъ, а не скотнымъ дворамъ. Примѣровъ подобнаго рода безумныхъ желаній можно привести множество, но и приведенныхъ двухъ, кажется, вполне достаточно, чтобы убѣдить всѣхъ и каждаго, что въ иныхъ случаяхъ желаніе нововведеній и какихъ-то тамъ перемѣнъ совершенно равносильно тому, какъ бы кто настаивалъ, чтобы у отечества нашегоъ выросъ римскій носъ.

— Итакъ, это дѣльце въ архивъ можно сдать?—говоритъ Иванъ Фомичъ, весело потирая руки.

— Какъ видно-съ.

— Да-съ; это, что называется...

437

— Всегда должно было ожидать.

— А въдъ сначала-то оно было пошло... тово...

— Да, бойко, бойко было-пошло.

— Политика — и больше ничего!

— Конечно, политика! Да оно и натурально, — продолжаетъ ораторство-
вать Голубчиковъ: — мы только тѣмъ и крѣпки, господа, что никогда ника-
кихъ вредныхъ нововведеній не принимали, а жили, съ помощью Божіей,
какъ завѣщали намъ предки.

— Однако, Петръ Великій, ваше превосходительство?.. — учтиво замѣ-
чаетъ Генераловъ.

— Ну что жъ... хоть и Петръ Великій! бороды сбрить приказать изво-
лилъ — и больше ничего!

— Регулярное войско завелъ-съ! — дикимъ голосомъ вызывается изъ от-
даленного угла батальонный командиръ, который упорно молчалъ, покуда,
по его мнѣнію, разговоръ касался гражданской части.

— Ужъ Петръ Михайловичъ не можетъ утерпѣть безъ того, чтобъ за
свою часть не заступиться! — говоритъ Иванъ Өмичѣ, ласково подмигивая.

— Въ гражданскую часть не вступаюсь-съ, а своего дѣла не упущу-съ!
— какъ-то особенно исправно скандуетъ командиръ, какъ будто получаетъ за
это благодарность по корпусу.

— Ну что жъ!.. хоть бы и регулярное войско! — не смущается Голубчи-
ковъ: — это только для спокойствія — и больше ничего! Однако, никакихъ эта-
кихъ машинъ, или, напримѣръ, чтобъ Иванъ назывался Матвѣемъ, а Матвѣй
Сидоромъ (какъ ныньче) — ничего этого не бывало!

— А ныньче это бываетъ? — любознательно спрашиваетъ Корепановъ.

— Бываетъ-съ, — холодно отвѣчаетъ Голубчиковъ.

Нѣтъ сомнѣнія, что размышленія и соображенія насчетъ величествен-
ного хода нашей исторіи могли бы завлечь насъ довольно далеко, но появлѣ-
ніе милой хозяйки дома весьма естественно прерываетъ тонкую нить нашихъ
историческихъ разысканій. Анна Өедоровна издревле пользуется репутаціей
любезности и неотразимой очаровательности. Еще въ Казани, въ домѣ своихъ
родителей, она уже умѣла быть самою пріятною и самою занимательною изо
всѣхъ туземныхъ дѣвицъ, несмотря на то, что въ этомъ городѣ, при помощи
разныхъ учебныхъ заведеній, уровень любезности вообще стоитъ довольно вы-
соко. Потомъ, принявъ къ себѣ въ компанію генерала Голубчикова, Анна
Өедоровна сдѣлала съ нимъ не столько артистическое, сколько полезное путе-
шествіе по Россіи, успѣла очаровать Пермь, оставила отрадное впечатлѣніе
въ Рязани и овладѣла всѣми сердцами въ Симбирскѣ. Въ настоящее время,
она предсѣдательствуетъ въ нашемъ городѣ, и предсѣдательствуетъ съ тѣмъ
тактомъ, который ясно свидѣтельствуетъ, что, и не выходя изъ министерства
финансовъ, женщина можетъ оставаться обворожительною. Хотя она является
въ нашемъ (мужскомъ) обществѣ на минуту, тѣмъ не менѣе ни одногоъ изъ
насъ не оставить безъ того, чтобъ не подарить какою-нибудь любезностью,
доказывая тѣмъ осязательно, что для умной женщины минута имѣть не шесть-
десятъ секундъ, а столько, сколько ей захочется. Мнѣ сказывали (не знаю, въ ка-
кой степени это достовѣрно), что она даже секретаря своей палаты не оставляетъ

438

безъ вопроса о здоровьи жены и дѣтей его, въ то время, когда этотъ достой-
ный мужъ, посидѣвъ съ утреннимъ визитомъ въ кабинетѣ его превосходитель-
ства, съ пустыми руками и красный какъ ракъ, перебѣгаетъ черезъ залъ въ
прихожую.

— Вы, конечно, серьезными дѣлами заняты, messieurs? — обращается она, окидывая всѣхъ насъ ласковымъ взоромъ.

— Нѣтъ, тряпками! — любезно отзывается генералъ, который между дамами нашего общества пользуется репутаціей милаго гроныяра.

— Однако, мужчины имѣютъ о бѣдныхъ женщинахъ самое обидное по-
натіе! какъ будто мы только и можемъ быть заняты, что тряпками... — гово-
ритъ генеральша, слегка вздыхая.

И затѣмъ, сдѣлавъ каждому изъ насъ пріятный вопросъ („la santé de
madame est toujours bonne?" или: „а у вашего Колечки уже прорѣзались
зубки, Иванъ Өомичч?"), она удаляется, увлекши за собой во внутренніе по-
кои Корепанова, который, какъ человѣкъ молодой и холостой, можетъ, ко-
нечно, принести больше удовольствія ея demoiselles, нежели намъ.

Послѣ этого, изъ внутреннихъ покоевъ къ намъ высылается превосходно сервированный чай, съ превкусными сдобными булками, причемъ генералъ весьма привѣтливо замѣчаетъ: „вотъ это такъ дамское дѣло... хозяйничать... чай разливать...“

— А вѣдь русскій народъ именно добрый народъ! — говорить Иванъ Өомичч, который, какъ любитель отечественной старины (онъ въ свое время, служа въ департаментѣ, цѣлый архивъ въ порядокъ привелъ), сгараетъ не-
терпѣніемъ навести разговоръ на прежнюю тему.

— Кроткій народъ! — подтверждаетъ генералъ Голубчиковъ.

— И терпѣливъ-съ! — отzываетcя командиръ.

— Н-да; этакой народъ стоитъ того, чтобъ о немъ позаботиться! — го-
ворить генералъ, и въ глаза его внезапно закрадывается какое-то удивитель-
ное блаженство, чуть-чуть лишь подернутое меланхоліей, какъ будто онъ въ
ту же минуту радъ-радехонекъ былъ бы озаботиться, но это не отъ него за-
виситъ.

— Въ нынѣшнемъ году всѣ пайки простилъ-съ! — вмѣшивается ко-
мандиръ.

— Всѣ? — спрашиваетъ Голубчиковъ, въ конецъ побѣжденный такимъ
великодушіемъ.

— Рѣшительно всѣ-съ!

— Какая, однакожъ, похвальная черта!

— Желательно было бы, знаете, изучить его, — предлагаетъ Иванъ Өомичч,

— То-есть, въ какомъ же это смыслѣ?

— Ну, тамъ... нужды... желанія...

— Гм... я, однакожъ, не думаю, чтобъ это могло принести ожидаемую
пользу...

— Почему же, ваше превосходительство?

— А потому, ваше превосходительство, что тутъ нѣтъ именно того,
чтo мы, люди образованные, привыкли разумѣть подъ именемъ нуждъ и желаній.

439

— Согласитесь, однакожъ, что нужды и желанія могутъ рождаться не только сами по себѣ, но и посредствомъ возбужденія, ваше превосходительство! Оставьте, напримѣръ, меня въ покоѣ — ну, я, конечно, не буду имѣть ни нуждъ, ни желаній, а предпиши-ка мнѣ кто-нибудь: „ты, любезный, обязанъ имѣть нужды и ощущать желанія“... повѣрьте, ваше превосходительство, что тѣ и другія явятся непремѣнно!

— Все это очень можетъ быть, но позвольте одинъ нескромный вопросъ: лучше ли будетъ?

— Если ваше превосходительство изволите разсматривать вопросъ съ этой точки зрѣнія...

— Не видимъ ли мы примѣровъ, что желанія только отравляютъ жизнь человѣка?

— Этого, конечно, нельзя отрицать-съ...

— Не встрѣчаемъ ли мы на каждомъ шагу, что тѣ люди самые счастливые, у которыхъ желанія ограничены, а нужды не выходятъ изъ предѣловъ благоразумія?

— Это всеконечно-съ...

— Слѣдовательно, ваше превосходительство, на это дѣло надо взглянуть не съ одной, а съ различныхъ точекъ зрѣнія...

Иванъ Өомичъ соглашается безусловно, и разговоръ, повидимому, истощается. Сознаюсь откровенно, мы недовольны этимъ. Ужъ давно заглядываемся мы на зеленые столы, разставленные въ залѣ, а искренній пріятель мой, Никита Өедорычъ Птицынъ (званіемъ помѣщикъ), еще полчаса тому назадъ, предварительно толкнувъ меня въ бокъ, сказалъ мнѣ по секрету: „что за чушь несутъ наши генералы! давно бы пора за дѣло, а потомъ и водку пить!" И хотя я въ то время старался замять такой странный разговоръ, но внутренно — не смѣю въ томъ не нокаяться! — не могъ не пожелать, чтобъ Иванъ Өомичъ какъ можно скорѣе согласился съ генераломъ, и чтобъ всё эти серьезныя дѣла были отложены.

Но и на этотъ разъ надеждамъ нашимъ не суждено сбыться, потому что едва лишь генералъ открываетъ ротъ, чтобъ сказать: „а не пора ли, господа, и-за дѣло?“ какъ двери съ шумомъ отворяются и въ комнату влетаетъ генералъ Рылоновъ (въ сущности, онъ не генералъ, но мы его въ шутку такъ прозвали), запыхавшійся и озабоченный.

— Слышали, ваше превосходительство? — обращается онъ къ хозяину дома: — Шалимовъ въ трубу вылетѣлъ!

— Съѣлъ Забулдыгинъ! — восклицаемъ мы хоромъ.

— Скажите, пожалуйста! — отдѣляется голосъ Голубчикова: — и такъ-таки безъ всякихъonerовъ?

— Безо всего-съ; даже никуда не причисленъ-съ.

— Что называется, умеръ безъ покаянія! — справедливо замѣчаетъ Иванъ Өомичъ.

Пѣхотный командиръ дико гогочетъ. Голубчиковъ долго не можетъ придти въ себя отъ удивленія и время отъ времени повторяетъ: „скажите, пожалуйста!“

440

— А вѣдь нельзя сказать, чтобъ глупый человѣкъ былъ! — говорить Генераловъ.

— Ничего особеннаго, — возражаетъ Рылоновъ.

— Все около свѣчки леталъ!

— А главное, тò забавно, что свѣчку-то нашу сальную за солнце при-
нималъ...

— Анъ, и обжогъ крылышки!

— Ахъ, господа, господа! Какъ знать, чего не знаешь! Какъ солнышка-
то нѣтъ, такъ и сальную свѣчку по-неволѣ за солнце примешь! — говорить
Голубчиковъ, впадая, по случаю превратности судебъ, въ сугубую сантимен-
тальность.

— Все, знаете, какого-то смысла искалъ...

— Даже въ нашей канцелярской работѣ...

— Смѣшно слушать!

— Всѣхъ столоначальниковъ съ ногъ смоталъ!

— И чтò, напримѣръ, за разсчетъ былъ ссориться съ Забуддыгинымъ?
— продолжаетъ Голубчиковъ: — рѣшительно не могу понять! Я самъ вотъ,
какъ видите, не разъ ему говорилъ: „да плюньте вы на него, Николай Ива-
нычъ!“ Такъ нѣтъ, куда тебя. „Плюнуть-то, говоритъ, я на него, пожалуй,
плюну, только вѣдь и растереть потомъ надо, ваше превосходительство!“

— Анъ, вотъ и растярай теперь!

— Грани теперь въ Питерѣ мостовую, покуда приличное мѣсто оты-
щешь...

— Это какъ по нашему говорится: cherche! — замѣчаетъ командиръ.

— А плюнулъ бы, такъ и все бы ладно!

— Оно, конечно, ваше превосходительство, что лучше плюнуть, но вѣдь съ другой стороны, и сердце иногда болить! — возражаетъ статскій совѣтникъ Генераловъ.

— И ой, ой, еще какъ болить! — развиваетъ Иванъ Ёомичъ.

— И все-таки плюнуть! — упорствуетъ Голубчиковъ: — да помилуйте, господа, что жъ это за ребячество! Ну, вы представьте себѣ, напримѣръ, меня: ну, иду я по улицѣ и встрѣчаю на пути своемъ неприличную кучу... Неужели я стану огрызаться на нее за то, что она на пути моемъ легла? нѣтъ, я плюну на нее и, плюнувши, осторожно обойду.

— Нѣтъ-съ, ваше превосходительство. Я насчетъ этого не могу при-
стать къ вашему мнѣнію, — возражаетъ Иванъ Ёомичъ: — конечно, на кучу, такъ
сказать, неодушевленную и, слѣдовательно, не своимъ произволомъ накиданную
сердиться смѣшно, но въ оврагъ ее свалить все-таки слѣдуетъ-съ.

— А если оврагъ ужъ заваленъ?

— И, ваше превосходительство! въ губернскомъ городѣ чтобъ не на-
шлось мѣста для нечистотъ! — да это Боже упаси!

— А я все-таки продолжаю утверждать, что слѣдуетъ плюнуть и больше ничего!

— Нѣтъ, вы мнѣ объясните, за что они передрались? — спрашиваетъ
Генераловъ.

— Да вѣрно ли это?

441

— Ты, генералъ, не совралъ ли?

— Вѣдь ты, ваше превосходительство, здоровъ врать-то!

— Помилуйте-съ, сейчасъ изъ клуба-съ; Забулдыгинъ самъ всѣмъ разсказываетъ!

— Чай, шампанское на радостяхъ лакаетъ?

— Не безъ того-съ.

— Ну, значитъ, крупно налябедничалъ!

— А жаль молодого человѣка. Еще намеднись говорилъ я ему: „плюньте, Николай Иванычъ!“ — такъ нѣтъ же!

Для объясненія этой сцены, считаю неизлишнимъ сказать нѣсколько словъ о Шалимовѣ и Забулдыгинѣ.

Шалимова мы вообще не любили. Человѣкъ этотъ, будучи поставленъ природою въ равныя къ намъ отношенія, постоянно предъявлялъ наклонности странныя и даже отчасти подлые. Дружелюбный съ низшимъ сортомъ людей, онъ былъ самонадѣянъ и даже заносчивъ съ равными и высшими. Къ кра- сотамъ природы былъ равнодушенъ, а къ человѣческимъ слабостямъ предо- судительно строгъ. Глумился надъ пристрастіемъ генерала Голубчикова къ женскому полу, хотя всякий благомыслящій гражданинъ долженъ понимать, что человѣкъ его лѣтъ (т.-е. преклонныхъ), и притомъ имѣющій хорошія средства, не можетъ безъ сего обойтись. Дѣйствія Забулдыгина порицалъ открыто и (чтo всего важнѣе) позволялъ себѣ разныя колкости насчетъ его дѣйствительно несоотвѣтствующаго своему назначенію носа. Вообще же ви- дѣлъ предметы какъ бы наизнанку, и походилъ на человѣка, который, не воздвигнувъ еще новаго зданія, желаетъ подкопаться подъ старое. Желаніе тѣмъ болѣе пагубное, что въ послѣднее время уже неоднократно являлись примѣры исполненія его. Слѣдовательно, удаленіе такого человѣка должно было не огорчить, но обрадовать насъ. И думаю, что принесенное Рылоно- вымъ извѣстіе произвело именно подобнаго рода дѣйствіе; хотя же генералъ Голубчиковъ и заявитъ при этомъ нѣкоторое сожалѣніе, но должно полагать, что это сдѣлано имъ единственно по чувству христianскаго человѣколюбія.

Что же касается Забулдыгина, то человѣкъ этотъ представляетъ нѣко- торый психический ребусъ, доселѣ остающійся неразгаданнымъ. Повидимому, и въ мнѣніяхъ о природѣ вещей онъ съ нами не разнствуетъ, и на откупа смотритъ съ разумной точки зрѣнія, и въ гражданскихъ доблестяхъ никому не уступитъ; тѣмъ не менѣе, есть въ немъ нѣчто такое, чтo заставляетъ насъ избѣгать искреннихъ къ нему отношеній. Это „нѣчто“ есть странный нѣкій административный лай, который, какъ бы независимо отъ него самого, при- родою въ него вложенъ. Иной разъ онъ видимо приласкать человѣка хочетъ, но вдругъ какъ бы чѣмъ-либо поперхнется и, вмѣсто ласки, подниметъ столь озлобленный лай, что даже вчужѣ слышать больно. Такіе люди бываютъ. Иной даже свой собственный носъ въ зеркалѣ увидитъ и тутъ уже думаетъ: „а славно было бы, кабы этотъ поганый носъ откусить или отрѣзать!“ Но если онъ о своемъ носѣ такъ помышляетъ, то какъ мало долженъ пещись о носахъ, ему не принадлежащихъ! Очевидно, сіи послѣдніе не могутъ озабочивать его нисколько. Многіе полагаютъ, что озлобленіе Забулдыгина происходитъ частью отъ причинъ гастрическихъ (пьянства и обжорства), частью же отъ огорченія,

442

ибо, надо сказать правду, Забулдыгинъ немало-таки потасовокъ въ жизни претерпѣлъ. Но намъ отъ этого не легче, потому что лай Забулдыгина не только на Шалимова съ компаніей, но и на всѣхъ насъ безъ различія простирается, хотя съ нашей стороны, кромѣ уваженія къ отеческимъ преданіямъ и соблюденія издревле установленныхъ въ налатахъ обрядовъ, ничего противо-естественного или пасквильнаго не допускается. А потому, въ семъ отношеніи, поступки Забулдыгина я ни съ чѣмъ другимъ сравнить не умѣю, кромѣ злобы ограниченной отъ природы шавки, лающей на собственный свой хвостъ, въ которомъ, отъ ея же неопрятности, завелись различныя насѣкомыя.

Пора, однакожъ, кончить съ Шалимовымъ и Забулдыгинымъ, воспоминаніе о которыхъ отравляетъ пріятные часы нашего существованія. Уже давно ждутъ насъ гостепріимные зеленые столы, и генералъ Голубчиковъ съ любезной улыбкой останавливается передъ каждымъ изъ насъ, предлагая по карточкѣ. Въ продолженіе послѣдующихъ двухъ часовъ со всѣхъ сторонъ раздаются лишь веселые возгласы, и могу сказать смѣло, что даже проигрышь денегъ, обыкновенно располагающій человѣка къ скорби и унынію, не нарушаетъ общаго пріятнаго настроенія духа.

Въ особенности отличается пѣхотный командиръ, который за картами хочетъ вознаградить себя за нѣсколько часовъ тягостнаго молчанія, наложенного имъ на себя въ продолженіе вечера.

— Греческій человѣкъ Трефандосъ! — восклицаетъ онъ, выходя съ трефъ.

Мы всѣ хохочемъ, хотя Трефандосъ этотъ является на сцену аккуратно каждый разъ, какъ мы садимся играть въ карты, а это случается едва ли не всякій вечеръ.

— Фики! — продолжаетъ командиръ, выходя съ пиковой масти.

— Ой, да перестань же, пострѣлъ! — говорить генералъ Голубчиковъ, покатываясь со смѣху: — вѣдь этакъ я всю игру съ тобой перепутаю.

Такимъ образомъ мы пріятно проводимъ остальную часть вечера, вплоть до самаго ужина.

Кто что ни говори, а карты для служащаго человѣка вещь совершенно необходимая. День-то деньской слоняясь по правленіямъ да по шалатамъ, по-неволѣ умаешься и захочешь отдохнуть. А какое отдохновеніе можетъ быть приличнѣ карты для служащаго человѣка? Вино пить — непристойно; книжки читать — скучно, да и пишутъ ныньче все какія-то безнравственности; разговоромъ постоянно заниматься — и нельзя, да и матерію не скоро отыщешь; съ дамами любезничать — для этого въ наши лѣта просторъ требуется; на молодыхъ утѣшаться — утѣшенья-то мало видишь, а все больше озорство одно... Словомъ сказать, вездѣ какъ будто пустыни. А карты — святое дѣло! За картами и время скорѣе уходитъ, и сердцу волю даешь, да и не проболтаешься. Иной разъ и чешется языкъ что-нибудь лишнее сказать, анъ тутъ десять безъ козырей сосѣду придетъ —ну, и промолчишь по-неволѣ. Нѣтъ, карты именно благодѣтельная для общества вещь — это не я одинъ скажу.

Но вотъ и ужинъ. Кушанья подаются не роскошныя, но сытныя и здоровья. Подкрѣпивши себя рюмкой водки, мы весело садимся за столъ и съ новою силой возобновляемъ прерванную преферансомъ бесѣду. Вспоминается

443

милое старое время, вспоминаются молодые годы и сопровождавшія ихъ кан-
целярскія проказы, вспоминаются добрые начальники, охранители нашей
юности и благодѣтели нашей старости, и быстро летятъ часы и минуты подъ
наплывомъ этихъ веселыхъ воспоминаній!

Такъ проводимъ мы свободные отъ служебныхъ занятій часы, и могу
сказать по совѣсти, что наступающій затѣмъ сумракъ ночи не вызываетъ за
собой никакихъ видѣній, которыя могли бы возмутить нашъ душевный покой.
И въ самомъ дѣлѣ, перелистывая книгу моей жизни (книгу для многихъ столь
горькую), я нахожу въ ней лишь слѣдующее:

Такого-то числа, всталъ, умылся, помолился Богу, былъ въ палатѣ,
гдѣ пользовался правами и преимуществами, предоставленными мнѣ закономъ
и древними обычаями родины; обѣдалъ, послѣ обѣда отдыхалъ, вечеръ же
провелъ въ безобидныхъ для ближняго разговорахъ и увеселеніяхъ.

Такого-то числа, всталъ, умылся, помолился Богу, былъ въ палатѣ
и т. д., т.-е. одно и то же ровно столько разъ, сколько, по благости Провидѣ
нія, суждено будетъ прожить мнѣ дней въ земной сей юдоли.

VIII. — Деревенскал тишь.

Утро. Кондратій Трифонычъ Сидоровъ спалъ ночь скверно и въ вели-
чайшей тоскѣ слоняется по онустѣлѣмъ комнатамъ деревенскаго своего дома.
Комнатъ цѣлый длинный рядъ, и слоняться есть гдѣ; нѣкогда онъ гордился
этимъ радомъ залъ, гостиныхъ, диванныхъ и проч., и даже называлъ его
анфиладою, произнося нѣ сколько въ нось; теперь онъ относится къ анфи-
ладѣ иронически и, принимая гостей, говоритъ просто: „а вотъ и сараи мои!“

На дворѣ зима и стужа; въ комнатахъ свѣжо, окна слеогка запушил
снѣгомъ; видъ изъ этихъ оконъ неудовлетворительный: земля покрыта бѣлой
пеленою, рѣчка скована, людскія избы занесло сугробами, деревня представ-
ляется издали какою-то безобразною кучею почернѣвшей соломы... бѣло, голо
и скучно!

Походитъ, походитъ Кондратій Трифонычъ и остановится. Иногда
потретъ себѣ ладоною по животу и слегка постонетъ; иногда подойдетъ къ
окну и побарабанитъ въ стекло. Вонъ по дорогѣ ъдутъ въ одиночку сани;
въ саняхъ завалился мужикъ; проѣзжаетъ мимо барскаго дома и шапки не
ломаетъ.

„Ладно!“ — думаетъ Кондратій Трифонычъ.

И опять начинаетъ ходить посвоимъ „сараямъ“, и опять остановится.
Посмотритъ на сапоги, просторно ли они сидятъ на ногѣ, вытянетъ ногу,
чтобы удостовѣриться, крѣпко ли штрипки пришиты и не морщатъ ли брюки.

— Ванька! квасу! — кричитъ Кондратій Трифонычъ.

Ванька бѣжитъ изъ лакейской и подаетъ на подносѣ стаканъ съ пѣня-
щимся квасомъ. Но Кондратію Трифонычу кажется, что онъ не подаетъ, а
суетъ:

444

— Что ты суеть? чтò ты мнѣ суеть? — вскидывается онъ на Ваньку.

— Ничего я не сую! — отвѣчаетъ Ванька.

И опять начинается ходьба. Кондратій Трифонычъ останавливается передъ стѣнными часами и пристально смотрить на циферлатъ; по срединѣ циферлата крупными буквами изображено: London, а внизу болѣе мелкимъ шрифтомъ: Nossoff à Moscou. Все это онъ сто разъ видѣлъ, надъ всѣмъ этимъ сто разъ острилъ, но онъ все-таки смотрить, какъ будто хочетъ вы-жать изъ надписи какую-то новую, неслыханную еще остроту. Часы стучать мѣрно и однообразно: тикъ-такъ тикъ-такъ; Кондратій Трифонычъ вторить имъ: „тикѣ-такѣ, тикѣ-такѣ“, притопывая въ такъ ного. Наконецъ, и это при-скучиваетъ; онъ снова подходитъ къ окну и начинаетъ вглядываться въ де-ревню. Оттуда не слышно ни единаго звука; только сѣрые дымки вьются надъ хижинами добрыхъ поселянъ. Кондратію Трифонычу, неизвѣстно съ чего, приходитъ на мысль слово „антагонизмъ“, и онъ начинаетъ пѣть: „анта-гонизмъ! антагонизмъ!“ выговаривая букву н въ носъ. Все это заканчивается свистомъ, на который опять вѣгаетъ Ванька.

— Ты чтò на меня глаза вытаращилъ? — напускается на него Кондратій Трифонычъ.

— Ничего я не вытаращилъ! — отвѣчаетъ Ванька.

— Ладно! — говоритъ Кондратій Трифонычъ: — пошелъ, позвoni Аташку!

Черезъ минуту является Ванька и докладываетъ, что Аташка не идетъ.

— Почему-жъ она не идетъ?

— Говорить: „не пойду!“

— Только и говорить?

— Только и говорить!

— Ладно!

Въ головѣ Кондратія Трифоныча зрѣетъ мысль: онъ рѣшается все тер-пѣть, все выносить до пріѣздастанового. Поэтому, хотя внутри у него и ки-питъ, но онъ этого не выражаетъ; онъ даже никому не возражаетъ, только думаетъ про себя: „ладно!“ и помалчиваетъ... до пріѣздастанового.

Не дальше какъ вчера на ночь, Ванька снималъ съ него саноги и вдругъ, ни съ того, ни съ сего, прыснулъ.

— Ты чему, шельма, смѣешься? — полюбопытствовалъ Кондратій Три-фонычъ.

— Ничего я не смѣюсь! — отвѣчалъ Ванька.

— Этакая бестія! смѣется, да тутъ же въ глаза еще запирается!

— Чего мнѣ запираться? кабы смѣялся, такъ бы и сказалъ, что смѣ-ялся! — упорствовалъ Ванька.

— Ладно!

Съ этихъ поръ въ немъ засѣла мысль, съ этихъ поръ онъ рѣшился тер-пѣть. Одно только смущаетъ его: всѣ свои грубости Ванька производить на-единѣ, то-есть тогда, когда находится съ Кондратьемъ Трифонычемъ съ глазу на глазъ. Выйдетъ Кондратій Трифонычъ на улицу — Ванька бѣжитъ впе-реди, снѣгъ разгребаетъ, спрашиваетъ, не озябли ли ножки; придетъ къ Кон-

445

дратію Трифонычу староста.—Ванька-то-и дѣло просовываетъ въ дверь свою голову и спрашиваетъ, не угодно ли квасу.

— Услуга-парень! — замѣчаетъ староста.

— Гм... да... услуга! — бормочетъ Кондратій Трифонычъ и обдумываетъ какой-то планъ.

Онъ считаетъ обиды, понесенные имъ отъ Ваньки, и думаетъ, какъ бы такимъ образомъ его уличить, чтобъ и отвертѣться было нельзя. Намеднись, напримѣръ, Ванька, подавая барину чаю, скорчилъ рожу; если бы можно было устроить, чтобъ эта рожа такъ и застыла до пріѣздастанового, тогда было бы неоспоримо, что Ванька грубилъ. Въ другой разъ, на вопросъ барина, какова на дворѣ погода, Ванька отвѣчалъ: „сиверко-сѣ“, но отвѣчалъ это такимъ тономъ, что если бы можно было, чтобъ тонъ этотъ застылъ въ воздухѣ до пріѣздастанового, тѣ, конечно, никто бы не усомнился, что Ванька грубилъ. И еще разъ, когда баринъ однажды дѣлалъ Ванькѣ репримандѣ по поводу нерачительно вычищенныхъ сапоговъ, то Ванька, ничего не отвѣчая, отставилъ ногу; если бы можно было, чтобъ онъ такъ и застылъ въ этой позѣ до пріѣздастанового, тогда, разумѣется...

— Нѣтъ, хитеръ, бестія! ничего съ нимъ не подѣлаешь! — восклицаетъ Кондратій Трифонычъ, и ходить, и ходить по своимъ „сараямъ“, ходить до того, что и полъ-то словно жалуется и стонетъ подъ ногами его: да сядь же ты, ради Христа!

Онъ уже давно замѣтилъ, что между нимъ и Ванькой поселилась какаю-то холодность, какая-то натянутость отношеній. Услышавши, что объ этомъ предметъ весьма подробно объясняется въ книжкѣ, называемой „Русскій Вѣстникъ“, онъ съѣздилъ къ сосѣду, взялъ у него книжку и узналъ, что подобная натянутость отношеній называется сословнымъ антагонизмомъ.

— Ну, а дальше чтò? — допрашивалъ Кондратій Трифонычъ; но книжка говорила только, что объ этомъ предметъ подробнѣе объясняется въ другой такой же книжкѣ.

— Оно конечно, — разсуждалъ по этому поводу Кондратій Трифонычъ: — оно конечно... Ванька сапоги чиститъ, а я ихъ надѣваю; Ванька печки тонить, а я около нихъ грѣюсь... ну да, это оно!

И съ тѣхъ поръ словцо „антагонизмъ“ до такой степени врѣзалось въ его память, что онъ не только положилъ его на музыку, но даже употребляетъ для выражения всякаго рода чувствъ и мыслей.

И ходить Кондратій Трифонычъ по своимъ опустѣлымъ „сараямъ“, ходить и останавливается, ходить и мечтаетъ. Мало-по-малу мысль его оставляетъ Ваньку-подлеца и обращается къ другимъ предметамъ. Онъ думаетъ о томъ, что вдругъ будущимъ лѣтомъ во всѣхъ окрестныхъ имѣніяхъ засуха, а у него у одногоъ все дожди, все дожди; что окрестные помѣщики не соберутъ и на сѣмена, а онъ все самъ-десять, все самъ-десять. Онъ думаетъ о томъ, что кругомъ все тихо, а у него въ имѣніи вдругъ землетрясеніе! слышится подземный шумъ, люди въ смятеніи, животныя въ ужасѣ... вдругъ — вв!.. зз!.. жж!.. и — о радость! — на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ у него росъ паршивый кустарникъ, въ одну минуту выростаетъ высокій и частый лѣсъ, за которыйъ ему съ перваго слова даютъ по двѣсти рублейъ за десятину. Онъ думаетъ о томъ, что

446

мужики его расторговались, что они помнятъ его благодѣянія и подносять ему соболью шубу въ пятнадцать тысячъ рублей серебромъ. Онъ думаетъ о томъ, что въ Москвѣ сгорѣло все сѣно, сгорѣли всѣ дрова и неизвѣстно куда дѣвался весь хлѣбъ, что у него, напротивъ того, вслѣдствіе собственной благоразумной экономіи, а также вслѣдствіе различныхъ поошреній природы, всего этого накончилось множество, что онъ возить и продаетъ, возить и продаетъ... Онъ думаетъ о томъ, что вышло повелѣніе ни у кого ничего не покупать, кромѣ какъ у него, Сидорова, за то, что онъ, Сидоровъ, въ такую-то достопамятную годину пожертвовалъ изъ крестьянскаго запаснаго магазина столько-то четвертей, да потомъ еще столько-то четвертей, и тѣмъ показалъ ревность безпримѣрную и чувствительность, подражанія достойную... Онъ думаетъ о томъ, что въ домѣ его собрались окрестные помѣщики и что онъ имъ толкуетъ о превосходствѣ вольнонаемнаго труда надъ крѣпостнымъ. „Конечно, господа,— говорить онъ имъ,— въ настоящее время помѣщикъ не можетъ получать дохода, сидя на мѣстѣ, сложа руки, какъ это бывало прежде; конечно, онъ прежде всего долженъ употребить свой личный трудъ, свою личную, такъ сказать, распорядительность...“

Но вотъ мысли его, отъ усиленной работы, начинаютъ мѣшаться. Педерѣ глазами его, отъ безпрерывнаго коловратнаго движенія, показываются зеленые круги; бѣлая колокольня, стоящая передъ барскимъ домомъ, начинаетъ словно подплясывать; дворовая баба, проходящая по двору, словно не идетъ, а на одномъ мѣстѣ пошатывается и что-то у ней подъ фартукомъ, что-то у ней подъ фартукомъ...

— Ёсть что ли мнѣ хочется? — спрашиваетъ самъ себя Кондратій Трифонычъ и съ злобою замѣчаетъ, что часовая стрѣлка показываетъ только десять.

— А вѣдь у ней подъ фартукомъ что-то есть, — продолжаетъ онъ, но не даетъ своимъ предположеніямъ дальнѣйшаго развитія, а только прибавляетъ: — ладно!

Надоѣло ходить, надоѣло мыслить... Кондратій Трифонычъ садится на диванъ и примѣчаетъ, что пыль со стола не сметена. Въ былое время, т.-е. до „антагонизма“, онъ вскипѣлъ бы при видѣ такого безпорядка, онъ кликнулъ бы Ваньку и тутъ же задалъ бы ему трёпку. Теперь этотъ безпорядокъ приноситъ ему болѣе удовольствія, нежели огорченія, ибо онъ видитъ въ немъ улику.

— Ванька! — кричитъ Кондратій Трифонычъ, и въ голосѣ его слышится уже торжество побѣды: — это что?

— Столъ-съ, — отвѣчалъ Ванька съ самымъ невозмутимымъ хладно-кровіемъ.

— А на столѣ что?

— Пыль-съ.

— Ну?

Ванька молчитъ.

— Ладно! — говоритъ Кондратій Трифонычъ, и черезъ минуту имѣть удовольствіе слышать, какъ Ванька хихикаетъ съ кѣмъ-то въ передней.

Кондратій Трифонычъ снова предается мечтаніямъ. Онъ мечтаетъ о

447

томъ, какъ было бы хорошо, еслибы онъ былъ живописцемъ; тогда онъ сри-
совалъ бы нахальную Ванькину рожу въ тотъ моментъ, когда отвѣчаетъ:
„пыль-съ“, и представилъ бы эту картинку становому. Но съ другой сто-
ронь, гдѣ же ручательство, что становой не приметъ этой картинки за вы-
мышленное произведеніе собственной его, Кондратія Трифоныча, фантазіи?
гдѣ свидѣтели, которые подтверждали бы, что Ванька, отвѣчая: „пыль-съ",
имѣлъ именно такое, а не иное выраженіе лица?

— О, чортъ побери! Эти приказные вѣчно съ своими канцелярскими
заковычками! — восклицаетъ Кондратій Трифонычъ и начинаетъ выискивать
мечтаній болѣе практическихъ.

Онъ мечтаетъ о томъ, какъ было бы хорошо, еслибы становой вдругъ,
въ эту самую минуту, выросъ изъ земли такъ, чтобъ Ванька не опомнился и
никакъ не успѣлъ стереть пыль со стола. Представляетъ онъ себѣ изумленную,
ополоумѣвшую морду Ваньки, и невольно и сладко хихикаетъ.

— „Пыль-съ“, — дразнитъ онъ Ваньку, почти подплясывая на мѣстѣ.

— Это что? — грозно спрашиваетъ Ваньку воображаемый становой.

— „Пыль-съ“, — опять дразнится Кондратій Трифонычъ и опять под-
плясываетъ на мѣстѣ.

Становой, наконецъ, убѣждается; онъ приказываетъ срубить цѣлую бе-
резу и вручаетъ ее десятскимъ. Ваньку уводятъ... На другое утро, Ванька
является шолковый; цѣлый день все что-то чиститъ и стираетъ, цѣлый день
мететъ полъ и оправляетъ баринову постель, цѣлый день ставить самовары и
мѣшаетъ въ печкахъ дрова...

Но съ другой стороны (о, чортъ возьми!), гдѣ же ручательство, что ста-
новой именно велитъ березу срубить? Гдѣ ручательство, что онъ не отвѣтитъ
Кондратью Трифонычу, что онъ и самъ могъ бы стереть пыль со стола?

— О, чортъ побери! эти приказные вѣчно съ своими канцелярскими
заковычками! — восклицаетъ Кондратій Трифонычъ и начинаетъ выискивать
мечтаній еще болѣе практическихъ.

Онъ мечтаетъ, что никакихъ заковычекъ больше нѣтъ, что онъ призы-
ваетъ станового (который нарочно тутъ и стоитъ, чтобъ заковычекъ не было)
и говоритъ ему: — Ванька мнѣ мину сдѣлалѣ!

— Сейчась-съ, — говорить становой и летитъ во весь духъ распоря-
диться.

Потомъ онъ опять призываетъ станового и говоритъ ему: — Ванька пыли
со стола не стеръ!

— Сейчась-съ, — говоритъ становой и летитъ распорядиться.

Но вотъ и опять мысли мѣшаются, опять образуются зеленые круги,
опять подплясываетъ бѣлая длинная колокольня. Надоѣло сидѣть, надоѣло
мыслить...

— Чортъ знаетъ,ѣсть что ли мнѣ хочется! — опять спрашиваетъ себя
Кондратій Трифонычъ и съ тоскою взглядываетъ на часы. Тоска обращается
въ ненависть, потому что часовая стрѣлка показываетъ половину одиннад-
цатаго.

— За поповымъ братомъ что ли спосылать? — разсуждаетъ самъ съ со-
бой Кондратій Трифонычъ и тутъ же рѣшаетъ, что спосылать необходимо.

448

Кондратій Трифонычъ малый не злой и даже покладистый для своихъ домочадцевъ, но съ нѣкотораго времени нравъ у него страннымъ образомъ перемѣнился. Ванька, съ свойственною ему легкомисленностью, отзывался объ этой перемѣнѣ, что Кондратій Трифонычъ спятилъ; ключница Мавра выра- жалась скромнѣе и говорила, что баринъ задумывается, что на него находить. Какъ бы то ни было, но перемѣна существовала и произошла едва ли не въ ту самую минуту, какъ онъ прочиталъ, что есть на свѣтѣ какой-то сословный антагонизмъ. Съ тѣхъ самыхъ поръ онъ вообразилъ себѣ, что онъ—одна сто- рона, а Ванька—другая сторона, и что они должны бороться. Ванька пред- ставлялъ собою интересы всѣхъ чистящихъ сапоги и топящихъ печки. Кон- дратій Трифонычъ—интересы всѣхъ носящихъ сапоги и грѣющихся около истопленныхъ печей. Ясно, что стороны эти не могутъ понимать другъ друга и что изъ этого долженъ произойти антагонизмъ. И вотъ онъ борется утромъ, борется за объдомъ, борется до поздней ночи. Но Ванька не понимаетъ, чтο такое антагонизмъ и, очевидно, уклоняется отъ борьбы. Онъ исправляетъ свои обязанности попрежнему, то есть попрежнему не стираетъ пыли со столовъ, попрежнему забываетъ закрыть трубы въ печахъ, а Кондратій Трифонычъ видить во всемъ грубыя мины, злостныя позы à la неглиже съ отвагой, и старается Ваньку изобличить. Изъ этого выходить, что Ванька, какъ только забьется въ переднюю, первымъ дѣломъ начинаетъ хихикать и представляетъ, какъ баринъ къ нему пристаетъ. Кондратій Трифонычъ слышитъ это и гово- рить: „ишь, шельма! смѣется“! а того никакъ понять не хочетъ, что Ванька даже и не подозрѣваетъ, что ему, Кондратію Трифонычу, хочется борьбы. И такимъ образомъ, умаявшись къ вечеру, оба засыпаютъ. Кондратій Трифо- нычъ видить во снѣ, что онъ сдѣлался медвѣдемъ, что онъ смялъ Ваньку подъ себя и торжествуетъ; Ванька видитъ во снѣ, что онъ третьи сутки все чиститъ одинъ и тотъ же сапогъ и никакъ-таки вычистить не можетъ.

— Что за чудо! — кричитъ онъ во снѣ и, какъ оглашенный, вскак- ваетъ съ одра своего.

— Ишь вѣдь, каналья, даже во снѣ не оставляетъ въ покоѣ! — думаетъ въ это время Кондратій Трифонычъ, пробужденный неестественнымъ крикомъ Ваньки.

И такимъ образомъ проходятъ дни за днями. Выигрываетъ отъ этого положительно одинъ Кондратій Трифонычъ, потому что такое препровожде- ніе времени, по крайней мѣрѣ, наполняетъ пустые дни его. Съ тѣхъ поръ, какъ завелось „превосходство вольнонаемного труда надъ обязательнымъ“, съ тѣхъ поръ, какъ съ другой стороны онекунскій совѣтъ закрылъ гостепріим- ныя свои двери, глуповскія веси уныли и запустѣли. Заниматься рѣшительно нечѣмъ да и не для чего: все равно ничего не выйдетъ. Говорятъ, будто это отъ того происходитъ, что кредиту нѣтъ и что Сидорычамъ подняться нечѣмъ; можетъ быть, жалоба эта и справедлива, однако до Сидорычей пи въ какомъ случаѣ относиться не можетъ. Недостатокъ кредита не губить, а спасаетъ ихъ, потому что, будь у нихъ деньги, они накупили бы себѣ собакъ, а не то чтобъ что-нибудь для души полезное сдѣлать. А то еще подниматься! Повто- ряю: веси пріуныли и запустѣли; въ весехъ дѣлать нечего, потому что, все равно, ничего не выйдетъ. То, чтο оживляло ихъ въ бывалыя времена, какъ-то:

449

взаимные банкеты и угощенія, а также распоряженія на конюшнѣ, то в на-
стоящее время не можетъ уже имѣть мѣста: первые — по причинѣ недостатка
кредита, вторая — потому что не дозволены. Какимъ же образомъ убить, какъ
издержать распоклятные дни свои? Поневолѣ ухватившись за антагонизмъ, хотя
въ сущности никакого антагонизма нѣтъ и не бывало, а было и есть одно: „вы
наши кормильцы, а мы ваши дѣти!“ Вотъ и Кондратій Трифонычъ ухватился
за антагонизмъ, и хотя онъ не сознается въ этомъ, но все-таки жизнь его сѣ
тѣхъ поръ потекла какъ-то полнѣе. По крайней мѣрѣ, теперь у него есть
политическій интересъ, есть политическій врагъ, Ванька, противъ котораго
онъ направляетъ всю дѣятельность своихъ умственныхъ способностей. Смо-
тришь, анъ день-то и канулъ незамѣтнымъ образомъ въ вѣчность, а тамъ и
другой наступилъ, и другой канулъ...

Но вотъ и батюшкинѣ брать пришелъ; Кондратій Трифонычъ слышитъ,
какъ онъ сморкается и откашливается въ передней, и въ нетерпѣніи ворчитъ:

— О, чтобъ!.. сморкаться еще выдумалъ!..

Батюшкинъ брать — человѣкъ маленькій, рыхленький; онъ уже лѣтъ семь какъ состоитъ въ ожиданіи вакансіи, но, по какому-то несчастному служаю, мѣста не получаетъ; лицо имѣетъ благостное, но вмѣстѣ сѣ тѣмъ и угрожающее, какъ будто оно говорить: а вотъ погоди! скажу я тебя ужò проповѣдь! Ходить батюшкинъ брать словно лебедь плыветъ, рукой дѣйствуетъ размашисто, говоритъ размазисто. Носъ у него, вслѣдствіе внезапнаго перехода со стужи въ тепло, влаженъ; на усахъ висятъ ледяныя сосульки.

— Скука, отче! — говорить Кондратій Трифонычъ, послѣ взаимныхъ привѣтствий.

— Можно молитвою развлечься! — отвѣчаетъ батюшкинъ брать, и при этомъ лицо его осклабляется.

— Ну васъ!

Молчать.

— Сидѣлъ-сидѣлъ, молчалъ-молчалъ, — начинаетъ Кондратій Трифо-
нычъ: — инда дурость взяла! чортъ знаетъ, чего не передумалъ! хоть бы ты,
что ли, отче, паству-то вразумилъ!

— Развѣ предосудительное что замѣтить изволили? — отвѣчаетъ батюш-
кинъ брать, и лицо его выражаетъ жалость, смѣшанную сѣ испугомъ.

— Да чтò! — грубятъ себѣ поголовно, да и шабашъ!

— Непохвально!

— Просто житья отъ хамовъ нѣтъ!

— Въ комъ же вы наиболѣе такое настроеніе замѣчать изволили, Кон-
дратій Трифонычъ?

— Во всѣхъ! Отъ мала до велика — всѣ грубятъ! Да какъ еще гру-
бить-то выучились! Ни слова тебя не говоритъ — а грубитъ! служить тебя,
каналья, стаканъ води подаетъ — а грубитъ!

Батюшклѣнъ брать тоскливо помоталъ головой и крякнулъ.

— И во многихъ такое настроеніе замѣчаете? — брякнулъ онъ, поза-
бывъ, что повторяетъ свой прежній вопросъ.

— Да говорятъ же тебя: во всѣхъ! во всѣхъ! Ну, слышишь ли ты: во всѣхъ! во всѣхъ!

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

29

450

Батюшкинъ братъ слегка привскакнулъ и откинулся назадъ, какъ будто обжochьe. Опять молчатъ.

— Что жъ это за скука такая! — начинаетъ Кондратій Трифонычъ: — закуску что ли вельѣть подать?

— Во благовременіи и пища невредительна бываетъ.

— А не во благовременіи какъ?

Батюшкинъ братъ опять привскакиваетъ и откидывается назадъ.

— Ну, и сиди не ѣвши: зачѣмъ пустяки говоришь!

Молчатъ.

— Не люблю я, когда ты пустяки мелешь!

Молчатъ.

— И кого ты этими пустяками удивить хочешь?

Батюшкинъ братъ краснѣетъ. Кондратій Трифонычъ тяжко вздыхаетъ и произноситъ:

— Охъ, скука-то, скука-то какая!

— Время неблагопотребное, — рискуетъ батюшкинъ братъ, но тутъ же обнаруживаетъ безпокойство, потому что Кондратій Трифонычъ смотрить на него сурово.

— И откуда ты этакимъ глупымъ словамъ выучился! говорилъ бы просто: непотребное время! И не надоѣло тебе языкъ-то ломать! — строго говоритъ Кондратій Трифонычъ.

Опять водворяется молчаніе, изрѣдка прерываемое глубокими вздохами Кондратія Трифоныча. Батюшкинъ братъ вынимаетъ платокъ изъ кармана и начинаетъ вытирать имъ между пальцевъ.

— Что это я все вздыхаю! что это я все вздыхаю! — произноситъ Кондратій Трифонычъ.

— О грѣсѣхъ... — началъ-было батюшкинъ братъ, но не окончилъ, а только пискнулъ.

— Тьфу ты!

Молчатъ.

— А ты слышалъ, что Скуракинъ на дняхъ такого же, вотъ какъ ты, поповскаго брата высѣкъ? — спрашиваетъ внезапно Кондратій Трифонычъ.

— Сс... стало быть, слѣдствіе наряжено?

— Да, братъ; тоже вотъ все говорилъ: „о грѣсѣхъ“ да „благоутробно“ —ну, и высѣкъ!

Всю эту исторію Кондратій Трифонычъ сейчасъ только-что вынулъ, и никакого поповскаго брата Скуракинъ не сѣкъ. Но ему такъ понравилась его выдумка, что онъ даже повеселѣлъ.

— Да, братъ, права наши еще не кончились! Вотъ вз düşалъ высѣчъ — и высѣкъ! Ищи на немъ!

— Однако, позвольте, Кондратій Трифонычъ, осмѣливаюсь я думать, что господинъ Скуракинъ поступилъ не по закону!

— Ну! по какому тамъ еще закону! Извѣстно, сѣкутъ не по закону, а по обычая!

— Позвольте, Кондратій Трифонычъ! я все-таки осмѣливаюсь полагать, что господинъ Скуракинъ не имѣлъ никакого права!

451

— Высѣкъ — и все тутъ!

— Высѣчъ недолго-съ.

— Ну да... и долго, и недолго... а высѣкъ!

Батюшкинъ братъ крякнулъ; онъ видимо былъ обженъ. Что жъ это такое въ самомъ дѣлѣ? И съ какой стати Кондратій Трифонычъ завелъ такую пустую матерію? и не заключаютъ ли слова его фигуры иносказанія?

— Стало быть, этакъ всѣхъ высѣчъ можно? — произнесъ онъ съ видимымъ волненіемъ.

— Всѣхъ!

— Стало быть, и... — батюшкинъ братъ не договорилъ.

— Стало быть, и...

Батюшкинъ братъ обидѣлся окончательно. Мало-по-малу онъ такъ разревновался, что даже всталъ и началъ прощаться.

— Ужъ я, Кондратій Трифонычъ лучше въ другой разъ приду, когда улучится болѣе благопріятная минута, — сказалъ онъ,

— Ну, да постой! куда ты? это вѣдь я пошутилъ!

— Неблагообразно шутить изволите!

— Фу, чортъ! опять ты съ своимъ благоутробіемъ! — да говорятъ тебя: пошутилъ!

— Нѣтъ, Кондратій Трифонычъ!

— Слышь, говорятъ: пошутилъ!

— Нѣтъ-съ, Кондратій Трифонычъ!

— Ну, и ступай! ну, и пропадай! Только ты у меня смотри: ни все-нощныхъ, ни молебновъ... ни-ни!

— И не надо-съ! собственную же свою душу не соблюдете!

Батюшкинъ братъ ушелъ; въ передней опять послышалось откашливаніе и сморканіе; Кондратій Трифонычъ опять почувствовалъ приливъ тоски.

— Эй! воротить его! — крикнулъ онъ.

Ванька побѣжалъ, но воротился съ отвѣтомъ, что батюшкинъ братъ не идетъ...

— Сказать ему, что я умираю!

Батюшкинъ братъ воротился, но сталъ у самой двери.

— Что вамъ, сударь, угодно? — спросилъ онъ съ достоинствомъ.

— Да садись же ты!

— Нѣтъ-съ, и дома носижу!

— Ну, да полно! благопрости ты меня! поблагобесѣдуй ты со мной! Ну, видишь?

Батюшкинъ братъ колебался.

— А не то, давай почавкаемъ что-нибудь! А если и это не нравится, такъ поблаготрапезуемъ!

Батюшкинъ братъ плавными шагами приблизился къ стулу и сѣлѣ. Но онъ все-таки еще не совсемъ оправился, потому что опять вынулъ изъ кармана платокъ и началъ вытирать имъ между пальцевъ.

Приносятъ водку; Кондратій Трифонычъ наливаетъ рюмку и подноситъ батюшкину брату: но въ ту минуту, когда батюшкинъ братъ ужъ почти касается рукою рюмки, Кондратій Трифонычъ дѣлаетъ быстрый маневръ и мгно-

29*

452

венно выпиваетъ водку самъ. Батюшкинъ братъ крякаетъ и опять косится на
шапку. Однако, на этотъ разъ все устраивается благополучно!

— Я думаю на будущій годъ молотилку выписать, — говорить Кондратій Трифонычъ, а самъ въ то же время думаетъ: — кукишъ съ масломъ! на какія-то деньги ты выпишешь!

— Это полезно, — отвѣчаетъ батюшкинъ братъ: — и крестьяне отъ васъ позаняться могутъ.

— Я и сѣноворошилку куплю, — упорствуетъ Кондратій Трифонычъ: — да вотъ еще сѣялка такая есть...

— Сс... — произносить батюшкинъ братъ.

Молчать. Выпили по другой.

— У меня имѣніе хорошее! — говоритъ Кондратій Трифонычъ.

Батюшкинъ братъ, неизвѣстно съ чего, вдругъ распростираетъ руки, какъ будто хочетъ обнять необятное.

— Ну да! Это надо сказать правду, что хорошее! нужно только руки приложить! — продолжаетъ Кондратій Трифонычъ: — вотъ я съ будущаго года молоко въ Москву возить стану!

— Экипажцы, стало быть, такие едѣлаете?

— Ну да! Положимъ напримѣръ, что корова даетъ... ну, хоть ведро въ день!

Батюшкинъ братъ крякаетъ и откидывается назадъ.

— Ну да... ну, хоть ведро въ день! положимъ, хоть по восьми гривенъ за ведро... сколько это будетъ?

Кондратій Трифонычъ задумывается и въ разсѣянности выпиваетъ третью рюмку. Батюшкинъ братъ съѣдаетъ грибокъ.

— Одного торфу сколько у меня! — вдругъ восклицаетъ Кондратій Трифонычъ.

— Стало быть, торфомъ торговать будете? — спрашиваетъ батюшкинъ братъ и, приложивъ руку къ сердцу (дабы не распахнулась ряска), крадется къ столу, чтобъ отрѣзать кусочекъ ветчинки.

— Всѣмъ буду торговать! и молокомъ буду торговать! и торфѣ буду продавать! и ягоды въ Москву буду возить! Ноньче, братъ, глядѣть-то не-чего! ноньче, братъ, дворянскую-то спѣсь надо по боку!

— Сс... — удивляется батюшкинъ братъ: — стало быть, изволите находить, что непредосудительно?

Вмѣсто отвѣта, Кондратій Трифонычъ выпиваетъ четвертую и въ то же время указываетъ на графинъ батюшкину брату, который немедленно слѣдуетъ его примѣру.

— А позвольте узнать, — спрашиваетъ батюшкинъ братъ: — какъ же теперь купцы, мѣщане... стало быть, имъ возбранено будетъ торговать?

— А мнѣ что за дѣло!

— Стало быть, этого ужъ не будетъ, чтобъ всякому, то есть, званію предѣлъ былъ положенъ?

— Не будетъ! а что?

— Ничего-съ; конечно, по писанію, оно не то, чтобъ... потому, есть купующіе, есть и куплядѣющіе, есть воздѣлывающіе землю, есть и поядающіе...

453

— Ну, такъ что жъ?

— Ничего-съ... я къ примѣру-съ...

— И кого только ты этими глупостями удивить хочешь!

Молчатъ.

— А то вотъ еще искусственнымъ разведеніемъ рыбъ заняться можно!
—вдругъ изобрѣтаетъ Кондратій Трифонычъ.

— Сс... стало быть, всякую рыбину у себя завести можно?

— Всякую!

— Сс... подумаешь, какую, однако, власть надъ собой человѣкъ взялъ!

— Да, братъ, власть!

— Только тверди и звѣздѣ небесныхъ еще содѣлать не можетъ!

— А рыбу можетъ всякую!

— И небезвыгодно?

— Какое, къ чорту, безвыгодно! ты пойми, сколько въ Москвѣ стерлядѣ-то стоитъ!

— Что жъ, это дѣло хорошее! — можетъ, и крестьяне около васъ позаймутся.

Молчатъ. Кондратій Трифонычъ слегка зѣваетъ.

— Я ноньче все буду самъ! лѣсъ рубить буду самъ! молоко въ Москву возить — самъ! торфъ продавать — самъ! — говоритъ онъ, приходя внезапно въ восторгъ.

— Доброе, сударь, дѣло! — отвѣчаетъ батюшкинѣ братъ.

— Ноньче, братъ, не то, что прежде! нѣтъ, братъ, шалишь! ноньче вездѣ все самъ: и посмотрі самъ, и свѣсь самъ, и сѣзді вездѣ самъ, и опять посмотрі, и опять свѣсь!

Кондратій Трифонычъ, говоря это, суетится и тыкаетъ руками, какъ будто онъ въ самую эту минуту и смотритъ, и вѣситъ, и куда-то йдетъ.

— Это точно; и предки наши говаривали: свой глазокъ-смотрокъ!

— Предки-то наши только говаривали, а сами одну навозницу соблюдали!

Батюшкинѣ братъ снисходительно улыбается. Водворяется молчаніе.

— Хорошо бы машину какую-нибудь выдумать, — говоритъ Кондратій Трифонычъ.

— Про какую-такую машину говорить изволите?

— Ну, да какую-нибудь... чтобъ и жала, и косила, и лѣсъ бы рубила, и масло бы пахтала... и вездѣ бы одинъ приводъ дѣйствовалъ!

— Слышно, англичане много всякихъ машинъ выдумываютъ!

— Сидѣлъ бы я себѣ дома, да дѣлалъ бы, да дѣлалъ бы машины, а потомъ въ Москву продавать возилъ бы.

— Вотъ Богъ англичанамъ на этотъ счетъ большую остроту ума далъ! — настаиваетъ батюшкинѣ братъ.

— А нашимъ не далъ!

— За то нашъ народъ благочестіемъ и благоугодною къ церкви преданностью одариł!

— Ну, и опять тебѣ говорю: кого ты своими благоглупостями благоудивить хочешь?

454

Батюшкинъ братъ окончательно конфузится и закусывает губы. Напротивъ того, Кондратій Трифонычъ воспламеняется и постененно входить въ хозяйственный азартъ. Онъ объясняетъ, что можно налима съ лещемъ совокунить и что изъ этого должна пропозойти рыба, у которой будутъ печенки и молоки налими, а тешка лещиная; онъ объясняетъ, что примѣры подобнаго совокупленія случались и въ природѣ; стерлядь совокупилась съ осетромъ, и вышла рыба шитъ, которую онъ ёлъ на обѣдѣ у губернатора.

— Не у теперешняго, — прибавляетъ онъ: — теперь у насъ какой-то гордишка, аристократишко какой-то, а вотъ у прежняго у генерала Слабомыслова!

Онъ объясняетъ батюшкину брату, какую онъ машину выпишетъ: и дроватаскать будетъ, и пахать будетъ, и воду носить будетъ, и топить ее будетъ не дровами, а землей, — все землей!

— Работниковъ, братъ, мнѣ съ этой машиной совѣтмъ не надо! — прибавляетъ онъ.

Онъ объясняетъ, какихъ онъ коровъ изъ Англіи выпишетъ: костей у нихъ совѣтмъ нѣтъ, а все одно мясо да молоко, все молоко, все молоко!

Онъ объясняетъ, наконецъ, что выстроитъ новую колокольню; такую колокольню: одинъ этажъ каменный, другой деревянный, потомъ опять каменный и опять деревянный.

— Жертва Богу угодная! — замѣчаетъ батюшкинъ братъ: — жертва, сударь, все равно, что кадило благовонное!

— А ты думалъ какъ?

— Впрочемъ, колокольня у насъ еще постоитъ... вотъ насчетъ трапезы, Кондратій Трифонычъ!

— Ужъ ты молчи! я все сдѣлаю! и колокольню сломаю! и трапезу сломаю! я все сломаю! — объясняетъ Кондратій Трифонычъ.

И разговаривая такимъ манеромъ, выпиваетъ рюмку за рюмкой, рюмку за рюмкой!

Батюшкинъ братъ въ свою очередь выпиваетъ, и вслѣдствіе этого безпрестанно поправляетъ пальцами глаза, какъ будто хочетъ ихъ разодрать, чтобъ лучше видѣть. Въ то же время онъ радуется, что въ одно утро пріобрѣлъ столько разнообразныхъ свѣдѣній.

— Это вы благополезное дѣло затѣяли, Кондратій Трифонычъ! — говоритъ онъ.

— Тьфу ты!

Наконецъ, изолгавшись въ конецъ и, вѣроятно, найдя, что машины всѣ до одной изобрѣтены, коровы всѣ выписаны, Кондратій Трифонычъ впадаетъ въ истощеніе. Часы бьютъ два.

— Обѣдать! — кричитъ Кондратій Трифонычъ: — ты со мной, что ли, отче?

— Ужъ очень занятно вы разсказываете, Кондратій Трифонычъ! — послушалъ бы и еще-съ.

— Ну, а коли послушалъ бы, такъ оставайся!

Подаютъ обѣдать; но геній хозяйственной распорядительности уже отлетѣлъ отъ Кондратія Трифоныча. Онъ не то чтобъ спитъ, но слегка со-

455

вѣтъ и только изрѣдка подмигиваетъ батюшкину брату на Ваньку (дескать, посмотрі, какъ суетъ!), который, въ свою очередь, не стѣсняясь присутствіем этого послѣдняго, показнваетъ барину сзади языкъ. Такимъ образомъ антагонизмъ, о которомъ такъ много говорить Кондратій Трифонычъ, представляется батюшкину брату въ лицахъ на самомъ дѣйствіи.

— Ты для чего же рыжиковъ къ жаркому не подалъ? — невѣрнымъ, нѣсколько путающимся языкомъ допрашиваетъ Ваньку Кондратій Трифонычъ.

— А для того и не подалъ, что огурцы есть,— тоже путающимся языкомъ отвѣчаетъ Ванька.

— Ишь ты! дразнится, шельма! — замѣчаетъ Кондратій Трифонычъ и подмигиваетъ батюшкину брату, какъ бы приглашая его быть свидѣтелемъ Ванькиной грубости.

Наконецъ и сумерки упали. Батюшкинъ братъ давно ушелъ; Кондратій Трифонычъ спить и даже во снѣ ничего не видить. Какъ повалился онъ на постель, такъ ему голову словно заложило чѣмъ. Въ передней вторить ему Ванька.

Въ шесть часовъ Кондратій Трифонычъ ужъ шагаетъ по своимъ сараямъ и просить квасу. Въ средней комнатѣ уныло мерцаетъ стеариновая свѣча; прочія комнаты окутаны мракомъ. Кондратій Трифонычъ шагаетъ и думаетъ, чтò бы ему сдѣлатъ такое, чтобы...

— Чтобы чтò? — спрашиваетъ его внутренній голосъ.

— Господи! какая тоска! — восклицаетъ Кондратій Трифонычъ, не разрѣшая вопроса.

И опять ходить, и все о чемъ-то думаетъ, все чего-то ждетъ. Думаетъ о томъ, что завтра, быть можетъ, будетъ, снѣгъ а быть можетъ будетъ и выюга; ждетъ, что къ Николину дню будутъ морозы.

— О, чорть побери! — восклицаетъ онъ.

И опять ходить, и опять ждетъ: — скоро ли чай подадутъ?..

— Ванька! — да пошли ты, разбойникъ, Агашку ко мнѣ! — кричитъ онъ отчаяннымъ голосомъ.

Агашка на этотъ разъ является. Это дѣвушка кругленькая, полненькая, бѣлокуренькая, съ измятымъ, но весьма пріятнымъ личикомъ.

— Что вы, Агашенька, ко мнѣ не ходите? — спрашиваетъ ее Кондратій Трифонычъ, съмена кругомъ нея ножками, какъ дѣлаю влюбленные пѣтухи.

— Вы развѣ спрашивали меня? — отzывается Агашенька, повертываясь на своей оси по тому же направленію, по какому ходить Кондратій Трифонычъ.

— Я за вами десять разъ Ваньку посылалъ-съ!

— Ванька ни разу мнѣ не говорилъ!

— Этакой скотъ, подлецъ! А отчего же вы сами никогда ко мнѣ не найдете-съ?

Агашенька не отвѣчаетъ; она слегка зардѣлась.

— Ну-съ, Агашенька-съ?

— Я, Кондратій Трифонычъ, я-съ... — начинаетъ Агашенька и никакъ не можетъ кончить!

— Ну-съ, что же вы-съ?

456

— Я-съ... позвольте мнѣ, Кондратій Трифонычъ, замужъ идти-съ! — скороговоркой произносить Агашенька и умолкаетъ, словно сама испугалась словъ своихъ. А щечки у нея такъ и пылаютъ, такъ и рдѣютъ отъ стыда и исцуга!

Кондратій Трифонычъ озадаченъ; онъ думаетъ, какъ ему поступить, и, разумѣется, какъ всемъ люди, которыхъ самолюбіе неожиданно уязвлено, на нервныхъ порахъ надумываетъ глупойшую штуку. Онъ какъ-то надувается и устраиваетъ оскорбленную мину; онъ поднимаетъ плечи и, отступая нѣсколько шаговъ назадъ, указываетъ Агашѣ руками на двери.

— Скатертью дорога-съ! — говорить онъ: — ну, такъ что же-съ! и съ Богомъ-съ!

— Душенька, Кондратій Трифонычъ! ей-Богу, я не могу! — говорить Агашенька и въ то же время стыдится и рдѣетъ, едва выбоваривая отъ волненія слова.

— А коли не можете, такъ и съ Богомъ! — отвѣчаетъ Кондратій Трифонычъ, напрежнему глупымъ образомъ уставляя руки по направленію къ двери.

Агашенька закрываетъ лицо платкомъ и быстро выбѣгаетъ.

Кондратій Трифонычъ остается одинъ и опять принимается за ходьбу. Но онъ чувствуетъ, что у него начинаетъ щемить сердце; онъ чувствуетъ, что къ глазамъ что-то подступаетъ.

— Ладно! это ладно! — говоритъ онъ самому себѣ.

— Что „ладно“-то? спрашиваетъ внутренній голосъ.

— Ну, чортъ съ нею! — думаетъ онъ: — по-ѣду въ Москву и найду себѣ... а вѣдь она, чай, за повара?

И опять начинаетъ сосать сердце, и опять начинаетъ что-то подступать къ глазамъ.

— Ваня! позвoni Агашу! — говоритъ онъ словно измѣнившимся голосомъ, просовывая голову въ переднюю.

Черезъ минуту Ванька возвращается и докладываетъ, что Агашка не идетъ.

— Да ты поди, ты скажи ей, что я... такъ.

Ванька скрывается.

— Вы меня спрашивали, Кондратій Трифонычъ? — раздается въ темнотѣ знакомый голосъ.

— Вы за кого жъ замужъ выходите, Агашенька-съ? — спрашиваетъ Кондратій Трифонычъ.

— Я-съ... за повара... за Степана-съ!

— Гм... за Степана! — а въ дѣвушкахъ остаться не хотите?

— Ужъ позвольте, Кондратій Трифонычъ!

— Ну, Богъ съ вами! — кто же у васъ посаженнымъ отцомъ будетъ?

Агашенька перебираетъ пальцами концы большого платка, который на-кинутъ у нея на шею.

— Хочешь, я посаженымъ отцомъ буду?

— Ахъ, нѣтъ!.. нѣтъ... ужъ оставьте это, Кондратій Трифонычъ!

— Что жъ, и въ посаженные-то ужъ взять не хотите?

457

Агашенька видимо тяготится разговоромъ; она переминается съ ноги на ногу; ей хочется уйти. Кондратію Трифонычу кажется, что она неблагодарная.

— Ну, съ Богомъ! что жъ... если я... если я... ну, и съ Богомъ!

Кондратій Трифонычъ давится и, чтобъ скрить охватившее его волненіе, кашляетъ; но въ ту минуту, когда онъ поднимаетъ голову, Агаши ужъ нѣтъ...

— Хоть жить-то у меня останешь-ли? — кричитъ онъ вслѣдъ и, ге получивши отвѣта, ворчитъ: — ишь! даже отвѣта не даетъ! а вѣдь я два года еще право имѣю... ладно!

Между тѣмъ на дворѣ разыгрывается выюга; она несетъ сноны снѣга съ рѣки и укладываетъ ихъ буграми и грядками около барскаго дома; она наполняетъ воздухъ какою-то сумятицей и застилаетъ огоньки, которые свѣтятся въ людскихъ избахъ и въ тихую погоду бываютъ видны изъ господскаго дома; она визжитъ и воетъ; она стучится въ стѣны и въ окна, словно просится со стужи въ тепло.

— Нѣтъ тебѣ ни правой, ни лѣвой, нѣтъ тебѣ ни правой, ни лѣвой! — слышится Кондратію Трифонычу въ этомъ заунывномъ голошеніи выюги.

Дѣлать рѣшительно нечего; чтобѣ было дѣла—все передѣлалъ, чтобѣ было мыслей—всѣ передумалъ. Часы тоскливо стучатъ: тикъ-такъ, тикъ-такъ, и Кондратій Трифонычъ чувствуетъ, какъ взмахи маятника, одинъ за другимъ, уносятъ его надежды. Онъ чувствуетъ, что съ каждой минутой все больше и больше дряхлѣетъ, что дерево жизни подточено, что листья одинъ за однимъ все падаютъ, все падаютъ...

— Чтò жъ это онъ чаю, подлецъ, не даетъ! — вскрикиваетъ онъ какъ уязвленный, удостовѣрившись, что часовая стрѣлка стоитъ на половинѣ освятого:—Ванька! — чаю, чаю-то что жъ не даешь? Не стòю я, что ли?

Ванька хочетъ уйти.

— Нѣтъ, ты мнѣ говори: не стòю, что ли, я чаю, что ты меня до сихъ поръ моришь?

— Я думалъ, что не надо! — огрызается Ванька.

— Ты думалъ! онъ думалъ! милости просимъ! онъ думалъ! а ты знаешь ли, какъ вашего брата за думанье-то! онъ думалъ!.. ты! ты!.. ахъ, ты! Ну, ступай... ладно!

Кондратій Трифонычъ опять пересчитываетъ свои обиды: тогда-то пыли не стеръ, тогда-то рожу состроилъ, тогда-то прыснулъ въ самое лицо барину, тогда-то безъ чаю намѣревался оставить.

— Агашку взбаламутилъ, — говоритъ онъ, инстинктивно склоняя голову на бокъ, какъ будто сообщаетъ это по секрету становому на ухо.

Но вотъ и чай выпитъ; Кондратій Трифонычъ беретъ засаленные карты и начинаетъ раскладывать гранъ-пассъянсь. Онъ гадаетъ, уродится ли у него рожъ самъ-десятъ—не выходитъ; онъ гадаетъ, останется ли Агаша жить у него—не выходитъ; онъ гадаетъ, избавится ли его имѣніе отъ продажи съ публичнаго торга—не выходитъ.

— Нѣтъ тебѣ ни правой, ни лѣвой, нѣтъ тебѣ ни правой, ни лѣвой! — злится на дворѣ выюга.

458

Кондратій Трифонычъ спить; въ комнатѣ жарко и душно; онъ разместался; одна рука свѣсилась съ кровати, другая легла на лѣвую сторону груди, какъ будто хочетъ сдержать учащенное біеніе сердца. Онъ видить во снѣ, что послѣдовало какое-то новое распоряженіе. Въ чемъ заключается это распоряженіе, сонъ не объясняетъ, но самое слово „распоряженіе“ уже возвываетъ капли холоднаго пота на лицо Кондратія Трифоныча. Онъ стонетъ и захлебывается.

Поутру, часовъ въ восемь, чуть брезжится, а ужъ его будить Ванька.

— Что такое? что такое? — спрашиваетъ онъ, глядя на Ваньку мутными глазами.

— Становой пріѣхалъ!

— А!.. ллладно! — произносить Кондратій Трифонычъ, и лицо его принимаетъ ироническое выраженіе, которое очень не гравится Ванькѣ.

— Имѣніе описывать пріѣхалъ-съ! — говорить Ванька въ самый упоръ, какъ бы желая сразу окатить Кондратія Трифоныча холодной водой.

Занавѣсъ опускается.

## IX. — Святочный разсказъ.

(Изъ путевыхъ замѣтокъ чиновника.)

### I.

Въ 18** году, и именно въ ночь на Рождество Христово, пришлось мнѣ ёхать по большому коммерческому тракту, ведущему отъ города Срывнаго къ Усть-Дёминской пристани. „Завтра, или лучше сказать, даже сегодня, большой праздникъ“, думалъ я: „нѣтъ того человѣка въ цѣломъ православномъ мірѣ, который бы на этотъ день не успокоился и не предался всѣмъ отрадамъ семейнаго очага; нѣтъ той убогой хижины, которая не освѣтилась бы привѣтнымъ лучомъ радости; нѣтъ того нищаго, бездомнаго и увѣчнаго, который не испыталъ бы на себѣ благотворное дѣйство великаго праздника! Я одинъ, горькимъ насильствомъ судьбы, вынужденъ ёхать въ эту зимнюю, морозную ночь, между тѣмъ какъ всѣ мысли такъ естественно и такъ неудережимо стремятся къ теплому углу, ёхать Богъ вѣсть куда и Богъ вѣсть зачѣмъ, перестать жить самому и мѣшать жить другимъ?“ Мысли эти неоступно осаждали мою голову и дѣлали положеніе мое, и безъ того непріятное, почти невыносимымъ. Всѣ воспоминанія дѣтства, съ ихъ безмятежными, озаренными мягкимъ свѣтомъ картинами, всѣ лучшіе часы и даже мгновенія моего прошлаго, какъ нарочно, возставали передо мной самыми симпатическими, ласкающими своими сторонами. „Какъ было тогда хорошо!“ — отзывался тихій голосъ гдѣ-то далеко, въ самой глубинѣ моей души — „и какъ, напротивъ того, все теперь непріятно и безучастно вокругъ!“

Кибитка между тѣмъ быстро катилась, однообразно и мѣрно постукивая передкомъ объ уступы, выбитые копытами возовыхъ лошадей. Дорога узень-

459

кою снѣговой лентой бѣжала все вдаль и вдаль; колокольцы, привязанные къ низенькой дугѣ коренника, будили оцѣпеньѣвшую окрестность то яснымъ и отчетливымъ звономъ, когда лошади бѣжали рысью, то какимъ-то безпорядочнымъ гуломъ, когда онѣ пускались вскочить; по временамъ этотъ звонъ и гулъ смѣшивался съ визгомъ полозьевъ, когда они врѣзывались въ полосу рыхлаго снѣга, нанесенную внезапнымъ вихремъ; по временамъ, впереди кибитки поднималось и нѣсколько мгновеній стояло недвижно въ воздухѣ облако морозной пыли, застилая собой всю окрестность... Горы, рѣчки, ораги — все какъ будто замерло, все сдѣлалось безразличнымъ подъ пушкиako пеленою снѣга.

„Зачѣмъ я ўду?“ безпрестанно повторялъ я самъ себѣ, пожимаясь отъ проникавшаго меня холода: „затѣмъ ли, чтобъ безполезно и произвольно впадать въ жизнь и спокойствіе себѣ подобныхъ? затѣмъ ли, чтобъ удовлетворить извѣстной потребности времени или общества? затѣмъ ли, наконецъ, чтобъ преслѣдовать свои личные цѣли?“

И разные странныя, противорѣчивыя мысли, одна за другой, отвѣчали мнѣ на этотъ вопросъ. То думалось, что вотъ приїду я въ указанную мнѣ мѣстность, пріючусь, съ горемъ пополамъ, въ курной избѣ, буду по цѣлымъ днямъ шататься, плутать въ непроходимыхъ лѣсахъ и искать... „Чего жъ искать, однакожь?“ — мелькнула вдругъ въ головѣ мысль, но, не останавливаясь на этомъ вопросѣ, продолжала прерванную работу. И вотъ я опять среди снѣговъ, среди сувоевъ, среди лѣсной чащи; я хлопочу, я выбираюсь изъ силъ... и, наконецъ, мое усердіе, то усердіе, которое все превозмогаетъ, увѣнчивается полнымъ успѣхомъ, и я получаю возможность насладиться плодами моего трудолюбія... въ видѣ трехъ-четырехъ бабъ, полу-глухихъ, полу-слѣпыхъ, полуд безнихъ, изъ которыхъ младшей не менѣе семидесяти лѣтъ!.. „Господи! а ну какъ да онѣ прослышали какъ-нибудь?“ — шепчетъ мнѣ тотъ же враждебный голосъ, который, очевидно, считаетъ обязанностью всѣ мои мечты отравлять сомнѣніями: „чтo если Еванеія... Е-ван-оі-я!.. куда-нибудь скрилась?“ Но съ другой стороны... зачѣмъ мнѣ Еванеія? зачѣмъ мнѣ всѣ эти бабы? и кому онѣ нужны, кому отъ того убытокъ, что онѣ ушли куда-то въ глушь, сложить тамъ свои старыя кости? А все-таки хорошо бы, кабы Еванею на мѣстѣ застать!.. Привели бы ее ко мнѣ: „ага, голубушка, тебя-то мнѣ и нужно!“ сказалъ бы я. „Позвольте, ваше высокоблагородіе!“ — шепнулъ бы мнѣ въ это время становой приставъ (тотъ самый, который изловилъ Еванею, покуда я сидѣлъ въ курной избѣ и отъ скуки посвистывалъ): „позвольте-съ; я дозналъ, что въ такой-то мѣстности еще столько-то безнихъ старухъ секретно прозвиваетъ?“ — О, Боже! да это просто подарокъ! — восклицаю я (не потому, чтобъ у меня было злое сердце, а просто потому, что я ужъ зарвался въ порывъ усердія), и снова спѣшу, и задыхаюсь, и открываю... Господи! чтo я открываю!.. Что жъ, однакожъ, изъ этого, къ какому результату ведутъ эти усилия? Къ тому ли, чтобъ перевернуть вверхъ дному жизнь десятка полудѣлѣвшихъ старухъ?.. Нѣтъ, видно, въ самой мыслительной моей способности имѣется какой-нибудь порокъ, что я даже не могу найти приличнаго отвѣта на вопросъ, безъ того, чтобъ снова, дѣйствіемъ какого-то досаднаго волнебства, не возвратиться все къ тому же вопросу, изъ котораго первоначально вышелъ.

460

Между тѣмъ повозка начала все чаще и чаще поступивать передкомъ;
полозья, по временамъ раскатывались, скользили по обледенѣлому черену до-
роги; все это составляло несомнѣный признакъ жилья, и дѣйствительно, вы-
сунувшись изъ кибитки, я увидѣлъ, что мы въѣхали въ большое село.

— Вотъ и до мѣста доѣхали! — молвилъ ямщикъ, поворачиваясь ко мнѣ.

Заиндевѣшавшего его борода и жалкій бѣлый понитокъ, составлявшій, вмѣстѣ
съ дырявымъ и совершенно вытертымъ полушубкомъ, единственную его защиту
отъ лютаго мороза, бросились мнѣ въ глаза. Странное ощущеніе испыталъ я
въ эту минуту! Хотя и обледенѣлыя бороды и худые бѣлые понитки до того
примелькались мнѣ во время моихъ частыхъ скитаній по дорогамъ, что я
почти пересталъ обращать на нихъ вниманіе, но тутъ я совершенно неволь-
нымъ и естественнымъ путемъ поставленъ былъ въ невозможность обойти ихъ.

„Какъ-то придется тебѣ встрѣтить Христовъ праздникъ!" подумалъ я,
и тутъ же, по какому-то озорному сопряженію идей, прибавилъ: „а я вотъ
ѣду въ теплой шубѣ, а не въ пониткѣ... ты сидишь на облучкѣ и безпре-
станно вскакиваешь, чтобъ попугать кнутомъ переднюю лошадь, а я сижу
себѣ, развалившись, и занимаюсь мечтаніями... ты долженъ будешь, какъ
пріѣдешь на станцію, прежде всего лошадей на морозѣ распречь, а я вело
ввести себя прямо въ тепло, вело поставить самоваръ, вело напоить себя
чаемъ, вело собрать походную кровать, и засну сномъ невинныхъ"...

Въ селѣ было пусто; былъ шестой часъ утра, а въ это время, какъ из-
вѣстно, по большимъ праздникамъ, идетъ уже обѣдня въ тѣхъ селахъ, гдѣ
нѣтъ помѣщиковъ и гдѣ массу прихожанъ составляетъ сѣрый народъ. И дѣй-
ствительно, хотя мы почти мгновенно промчались мимо церкви, но я успѣлъ,
сквозь отворенную ея дверь, разсмотрѣть, что она полна народомъ, что глу-
бина ея горитъ огнями по праздничному, и что густой паръ стоить надъ тол-
пою, одѣвая туманомъ и богомольцевъ, и яркоосвѣщенный иконостасъ.

Наконецъ, лошади остановились у просторной избы. Это была станція,
но не почтовая, гдѣ, хоть съ грѣхомъ пополамъ, путешественник можетъ
пріютить свою голову, безъ опасенія быть ежеминутно встревоженнымъ шу-
момъ и говоромъ людей, хлопаніемъ дверей и незасыпающею дѣятельностью
дня; это была простая изба, назначенная по отводу для отдыха проѣзжаю-
щихъ по казенной надобности чиновниковъ, покуда сбираютъ для нихъ свѣ-
жихъ обывательскихъ лошадей. Сверхъ моего ожиданія, горница, въ которую
меня ввели, оказалась просторною, теплою и даже чистою; полъ и вдѣланныя
по стѣнамъ лавки были наканунѣ выскоблены и вымыты; передъ образами ве-
село теплилась лампадка; четыреугольный столъ, за которымъ обыкновенно
трапезуютъ крестьяне, былъ накрытъ чистымъ бѣлымъ переборомъ, а въ бли-
жайшемъ ко входу углѣ, около огромной русской печи, возилась баба-день-
щица, очевидно спѣша окончить свою стрянию къ приходу семейныхъ отъ
обѣдни. На одной изъ лавокъ, возлѣ передняго угла, сидѣлъ слѣпой и вет-
хій дѣдушка, въ родѣ тѣхъ, которыми почти фаталистически снабжается вся-
кая сколько-нибудь многочисленная крестьянская семья, и держалъ въ рукѣ
деревянную палку, которою задумчиво чертилъ по полу. Онъ дѣлалъ это дѣло
съ необычайнымъ терпѣніемъ, какъ будто оно составляло послѣднюю задачу
его жизни, и, нащупавъ палкою какую-нибудь неровность, сердился и ворчалъ.

461

Пріїздъ мой не произвелъ, однакожъ, особеннаго впечатлёнія, такъ какъ, по случаю отвода избы подъ станцію, хозяева ея скоро свыкаются съ общимъ видомъ чиновника, котораго появленіе составляетъ въ кругу ихъ фактъ почти ежедневный. Деньщица,— которая, по разсмотрѣніи, оказалась молодухой,— продолжала усердно дѣлать свое дѣло, а дѣдрушко, попрежнему, водилъ палкой по полу и ворчалъ про себя. На полатяхъ возились и потягивались refrятишки.

— Далеко отсюдастановой живетъ? — спросилъ я.

— Да верстъ, чай, съ восемь будетъ, — отвѣчала деньщица, дѣйствуя въ то же время ухватомъ, которымъ отправляла въ печь горшокъ съ похлебкой.

— А ты говори дѣло, а не „чай“, — вступился мой спутникъ и камердинеръ Гриша, во всякое другое время очень добрый малый, но теперь сильно озлобившійся вслѣдствіе мороза и другихъ дорожныхъ непріятностей.

— А вотъ мужики придутъ — они тебѣ дѣло и скажутъ... ишь больно строгъ: съ бабы спрашиваетъ!

— Эхъ ты! баба такъ баба и есть, — отозвался Гриша, но съ такимъ глубокимъ презрѣніемъ, что я сразу созналъ глубокую разницу, существующую между привилегированнымъ поломъ и непривилегированнымъ.

— Никакъ кто пришелъ? съ кѣмъ это ты, Татьяна, разговариваешь? — откликнулся дѣдушка.

— Становой далеко отсюда живетъ? — спросилъ я, обращаясь къ старику.

— Ась?

— Ишь ты! глухіе да глупые — вотъ и жди отъ нихъ толку! — злобно замѣтилъ Гриша.

— Баринъ пріїхалъ... чиновникъ, дѣдрушко! — кричала между тѣмъ Татьяна, наклоняясь къ самому уху старика: — спрашиваютъ, далече ли достанового будетъ?

— Да верстъ пятокъ-поболѣ будетъ, — прошамкалъ старикъ: — выбѣдешь ты, сударь, за околицу и повѣзжай все вправо... тамъ три сосенки такія будутъ... древнія, сударь, еще дѣдрушко мой ихъ помнилъ — вò какія сосны!.. Отъ нихъ повертывай прямо направо, будетъ тебѣ тамъ озеро, и повѣзжай ты черезъ него все прямо, все прямо... Лѣтомъ-то, сударь, здѣся-ко не проѣдешь, а надо кругомъ! такъ въ ту-пору, вмѣсто пяти-то верстъ и пятинацать-поди будетъ!.. Ну, а за озеромъ прямо и представится тебѣ господинъстановой... такъ-то.

— Такъ нельзя ли лошадей поскорѣй заложить? — спросилъ я.

— А у васъ и робятъ-то никого нѣтъ, всѣ въ церкву ушіи, — отвѣчала молодуха: — видно, ужъ тебѣ, баринъ, обождать придется!

— Дѣдушка! какъ бы лошадей заложить? — снова спросилъ я, наклоняясь къ дѣдушке...

— А что жъ, сударь, для-че не заложить! кони нонѣ дома, мятомъ заложать! Татьяна, собѣгай по мужа-то, скажи, моль, чиновникъ наїхалъ.

Но покуда Татьяна собиралась, семейные ужъ возвратились изъ церкви и гурьбой ввалились въ избу. Прежде всѣхъ, какъ водится, влетѣлъ никѣмь

462

не прошедший клуб морозного воздуха и мигом наполнил комнату бѣлесо-
ватым туманом; за ним вошел старший сын дѣдушки, мужчок лѣтъ
пятидесятей слишком, очень сановитой и бодрой наружности, одѣтый, по празд-
ничному, въ сиюю сибирку.

— Съ праздникомъ, батюшка! — сказалъ онъ, помолившись напередъ
образамъ: — Богъ милости прислалъ!

— Ну, слава Богу, слава Богу! — прошамкалъ старикъ, привставая
съ лавки: — вотъ и опять мы съ праздникомъ! Съ вами, что ли, некрутъ-то?

— Здѣсь, дѣдушко, будь здоровъ! — молвилъ, выступая впередъ, мо-
лодой парень.

Я вспомнилъ, что, по случаю военныхъ обстоятельствъ, объявленъ былъ
въ то время чрезвычайный наборъ, и невольно полюбопытствовалъ взглянуть
на рекрута. Физиономія его была чрезвычайно симпатична: хотя гладко вы-
стриженные волосы нѣсколько портили его лицо, тѣмъ не менѣе общее его вы-
раженіе было весьма приятно; то было одно изъ тѣхъ мягкихъ, полу-стыдли-
выхъ, полу-застѣнчивыхъ выраженій, которые составляютъ почти общую при-
надлежность нашего народнаго типа. Смирно стоялъ онъ передъ старикомъ
дѣдушкой—въ своемъ коротенькомъ рекрутскомъ полушубкѣ, засунувъ руку за
пазуху и слегка понуривъ голову; въ голубыхъ его глазахъ не видно было
огня строптивости или затаеннаго чувства ропота; напротивъ того, вся его
любящая, безпредѣльно кроткая душа свѣтилась въ этомъ задумчивомъ и
разсѣянно-блуждавшемъ взорѣ, какъ бы свидѣтельствуя о его вѣчной и без-
прекословной готовности идти всюду, куда укажетъ судьба.

— Ну, дай Богъ здоровья начальникамъ... отпустили тебя, Петруня...
и насъ сдѣлали съ праздникомъ, — сказалъ старикъ.

Покуда старикъ говорилъ, сзади, у печки, послышались сначала вздохи,
а потомъ и довольно громкія всхлипыванія. Петруня какъ-то болѣзненно весь
сжался, услышавъ ихъ.

— Ну, вотъ пошла баба голосить! уйми ты ее, Иванъ! — обратился ста-
рикъ къ старшему сыну: — нѣшто лучше бы было, кабы не отпустили сына-то!...
такъ ты бы радовалась, не-чѣмъ горевать!

— Такъ неужтожъ и пожалѣть нельзя! — отозвалась изъ угла баба: —
собирались нонѣ женить въ мясовѣдъ парня, анъ, замѣстѣ-того, вонъ онъ куда
угодилъ... и не чаяли!

Петруня, казалось, еще болѣе сжался при послѣднихъ словахъ матери.

— Ничего, съ Богомъ... не на грѣхъ идеть! чай, еще не сколько му-
ченья-то принялъ, Петруня? — спросилъ дѣдушка.

— Мученьевъ, дѣдушко, нѣтъ, а вотъ унтеръ сказывалъ, что черезъ
десять дѣнъ въ походъ идти велѣно, — отвѣчалъ Петруня тихо и дрожащимъ
голосомъ.

— Ну что жъ, и въ походъ пойдешь, коли велѣно! Да ты слушай, го-
лова! И я вѣдь молоденекъ бывалъ, тоже чуть-чуть въ некруты въ ту-пору
не угодилъ... ужъ и что хлонотъ-то у насъ въ тѣ-поры съ батюшкой вышло!

— То-то „чуть-чуть!“ — въ сердцахъ ворчала мать: — вотъ не сдали же!
а тутъ какъ есть одинъ сынъ, да и тотъ не въ домъ, а изъ дому вонъ бѣ-
жить!

463

— А кто жъ тебя не велѣлъ другого приспасть! — сказалъ дѣдушка
полушутливо, полудосадливо: — то-то вотъ баба: замѣстъ-того, чтобъ потѣ-
шить сыночка о праздникѣ, а она еще пуще его въ разстрой приводить! Ты
пойми, глупая, что онъ у тебя въ гостяхъ здѣсь! Вотъ ужò вели коней въ
саночки запречь... погуляй покуда, Петруня, съ робятками-то, погуляй, милой!

Иванъ, однако, не принималъ никакого участія въ разговорѣ. Онъ спо-
койно раздѣвался въ это время и вмѣстѣ съ тѣмъ дѣлалъ обычныя распоря-
женія по дому. Но это равнодушіе было только кажущееся, а въ сущности
онъ не менѣе жены печалился участью сына. Вообще, нашего крестьянина
трудно чѣмъ-нибудь расшевелить, удивить или душевно растрогать. Ежеми-
нутно имѣя прямое отношение лишь къ самой незамысловатой и неизукрашен-
ной дѣйствительности, ежеминутно встрѣчая лицомъ къ лицу свою насущную
жизнь, которая часто представляетъ для него одну безконечную невзгоду и,
во всякомъ случаѣ, многаго никогда ему не даетъ, онъ привыкаетъ смѣло
смотрѣть въ глаза этой суровой мачихѣ, которая, по временамъ, еще осмѣли-
вается заговаривать льстивыми голосами и называть себя родною матерью. По-
тому, всякая потеря, всякая неудача, всякое безвременье составляютъ для
крестьянина такой простой фактъ, передъ которымъ нечего и задумываться,
а только слѣдуетъ терпѣливо и бодро снести. Даже смерть наиболее люби-
маго и почитаемаго лица не подавляетъ его и не производитъ особеннаго пере-
полоха въ душѣ; мало того: я не одинъ разъ видалъ на своемъ вѣку умираю-
щихъ крестьянъ, и всегда (кромѣ, впрочемъ, очень молодыхъ парней, кото-
римъ труднѣе было разставаться съ жизнью) замѣчалъ въ нихъ какое-то твер-
дое и вмѣстѣ съ тѣмъ почти младенческое спокойствіе, которое многіе, ко-
нечно, не затруднились бы назвать геройствомъ, еслибы оно не выражалось
столь просто и неизыскано. Всѣ страданія, всѣ душевныя тревоги крестьянинъ
привыкъ сосредоточивать въ самомъ себѣ, и если изъ этого правила имѣются
исключенія, то они составляютъ предметъ хотя добродушныхъ, но всегда
общихъ насмѣшекъ. Такихъ людей называютъ июнями, бабами, стрекозами,
и никогда разсудливый мужикъ не станетъ говорить съ ними объ дѣлѣ. Правда,
дрогнетъ иногда у крестьянина голосъ, если обстоятельства ужъ слишкомъ
круто повернутъ его, измѣнится и какъ-будто перекосится на мигъ лицо, на-
супятся брови — и только; но жалоба, суетливость и безплодное аханье никогда
не найдутъ мѣста въ его груди. Повторяю: невзгода представляется для
крестьянина столь обычнымъ фактомъ, что онъ не только не обороняется отъ
него, но даже и не готовится къ принятію удара, ибо и безъ того всегда къ
нему готовъ. Всю чувствительность, всѣ жалобы онъ, кажется, предоставилъ
въ удѣлъ бабамъ, которыея и въ крестьянскомъ быту, какъ и вездѣ, по самой
природѣ, болѣе склонны представлять себѣ жизнь въ розовомъ цвѣтѣ, и потому
не такъ легко примиряются съ ея неудачами.

— Рекрутъ что-ли у васъ? — спросилъ я Ивана.

— Рекрутъ, сударь, сыномъ мнѣ-ка приходится.

— А велика ли у васъ семья?

— Семья, нечего Бога гнѣвить, большая; четверо насъ братовей, су-
дарь, да дѣтки въ законъ еще не вышли... вотъ Петрунька одинъ и вышелъ...

— Тяжело. чай, разставаться-то?

464

Иванъ съ изумленіемъ взглянулъ на меня, и я, не безъ внутренней досады, долженъ былъ сознаться, что сдѣланный мною вопросъ совершенно праздный и ни къ чему не ведущій.

— Божья власть, сударь! — отвѣчалъ онъ и, обращаясь къ старику, прибавилъ: — обѣдать, что ли, собирать, батюшка?

— Вели сбирать, Иванушко, пора! чай, и свѣтъ скоро будетъ!.. Да за конями-то пошли что ли?

— Давно Васютку услалъ, приведутъ сейчасъ.

Петруня между тѣмъ незамѣтно скрылся за дверь. Несмотря на то, что изба была довольно просторная, воздухъ въ ней, отъ множества собравшагося народа, былъ до того спертъ, что непривычному трудно было дышать въ немъ. Кромѣ сыновей стараго дѣдушки съ ихъ женами, тутъ находилось еще цѣлое поколѣніе подростковъ и малолѣтковъ, которые немилосердно возились и болтали, походя пичкая себя хлѣбомъ и сдобными лепешками.

— Кто-то вотъ насъ кормить на старости лѣтъ будетъ? — промолвила, между тѣмъ, хозяйка Ивана, попрежнему стоя въ углу и пригорюнившись.

— Чай, братовья тоже есть, семья не маленькая! — отвѣчалъ дѣдушка, съ трудомъ скрывая досаду.

— Да, дожидайся, пока они накормятъ!.. чай, по тѣхъ поръ ихъ и видѣли, поколь ты живъ.

— Не дѣло, Марья, говоришь! — замѣтилъ второй братъ Ивана.

— Ее не переслушаешь! — отозвался третій братъ.

Окончанія разговора я не дослушалъ, потому что не могъ долѣе выносить этого спертаго, насыщенного парами разныхъ похлебокъ воздуха, и вышелъ въ сѣнцы. Тамъ было совершенно темно. Глухо доносились до меня и голоса ямщиковъ, суетившихся около повозки, и дребезжащее позволяканіе колокольцовъ, накрѣпко привязанныхъ къ дугѣ, и еще какіе-то смутные звуки, которые непремѣнно услышишь на каждомъ крестьянскомъ дворѣ, гдѣ хозяинъ живетъ мало-мальски запасливо.

— Какъ же быть-то? — сказалъ неподалеку отъ меня милый и чрезвычайно мягкій женскій голосъ.

— Какъ быть! — повторилъ, повидимому, совершенно безсознательно другой голосъ, который я скоро призналъ за голосъ Петруни.

— Скоро, чай, и сряжаться станете? — снова началъ женскій голосъ послѣ непродолжительного молчанія.

Петруня не промолвилъ ни слова и только вздохнулъ.

— Портяночки-то у тебя теплыя есть ли? — вновь заговорилъ женскій голосъ.

— Есть.

— Ахъ, не близкая, чай, дорога!

Снова наступило молчаніе, въ продолженіе котораго я слышалъ только учащенные вздохи разговаривающихъ.

— Ужъ и какъ тяжко-то ми, Петруня, кабы ты только зналъ! — сказалъ женскій голосъ.

— Чего тяжко! чай, замужъ выдешь! — молви. Петруня дрожащимъ голосомъ.

465

— А что станешь дѣлать... и выду!

— То-то... чай, за стараго... за вдовца дѣтнаго...

— За стараго-то лучше бы... по крайности, хоть любить бы не стала, Петруня!

— А молодого, небось, полюбила бы!.. То-то вотъ вы: потоль у васъ и милъ, поколь въ глазахъ! — сказалъ Петруня, котораго загодя мучила ревность.

— Ой, ужъ не говори ты лучше!.. умерла бы я, не-чѣмъ съ тобой разставаться — вотъ сколь мнѣ тебя жалко!

— А меня, небось, въ сраженіяхъ убьютъ, покуда ты здѣсь замужъ выходить будешь!.. дѣтей, чай, народить!.. Вотъ унтеръ намеднись сказывалъ, что въ сраженьи какъ есть ни одинъ человѣкъ цѣлъ не будетъ — всѣхъ побыть!

Вмѣсто отвѣта, мнѣ послышались тихія, словно дѣтскія, всхлипыванія.

— Ну что жъ, и пущай бьютъ! — продолжалъ Петруня, находя какое-то горькое удовольствіе въ страданіяхъ своей собесѣдницы.

Всхлипыванія послышались горче прежняго.

— Ахъ, пропадай моя голова... хочешь сбѣгу, Мавруша? — внезапно спросилъ Петруня.

— Чтò ты, чтò ты, Петруня! что жъ это будетъ! — отвѣчала Мавруша голосомъ, въ которомъ слышался испугъ.

— Убѣгу да и все тутъ, — продолжалъ Петруня: — уйду въ лѣса къ старцамъ... ищи, лови тогда!

— Стариковъ-то твоихъ, чай, въ ту-пору такъ и засудятъ! — робко замѣтила Мавруша.

Петруня молчалъ.

— Въ разоренье-поди приведутъ? — продолжала Мавруша, какъ бы разсуждая сама съ собой.

То же молчаніе.

— Нѣтъ, ты ужъ лучше не бѣгай, Петруня! какъ-нибудь, Богъ дастъ, и свидимся!

— То-то „свидимся“! замужъ, чай, хочется, а не „свидимся“! Ты бы напрямки такъ и говорила... а то „свидимся“! Такъ бѣжать, что ли?

— Куда жъ бѣжать? коли для меня ты хочешь бѣжать, такъ я за тобой вѣдь бѣжать не могу!

Петруня заплакалъ.

— Петруня! желанный ты мой! — прошептала Мавруша.

Петруня заплакалъ пуще прежняго.

— Охъ, да хоть бы не плакалъ ты! — сказала Мавруша какимъ-то утомленнымъ, замученнымъ голосомъ.

— Вотъ каково дѣло, что и пособить нечѣмъ! — говорилъ Петруня, обрываясь почти на каждомъ словѣ: — куда я теперь дѣнусь! Охъ, да подумай же ты, Мавруша, кàкъ бы намъ хорошо-то было!.. жили бы мы теперь съ тобой... и мясоѣдъ вотъ на дворѣ... И все-то вѣдь прахомъ пошло... точно ничего и не было! Намеднись вотъ унтеръ сказывалъ, верстъ тысячи за двѣ поведутъ... такъ когда же тутъ свидѣться!

М. Е. СЛАТЫКОВЪ. Т. І.

30

466

— Петруня! гдѣ же ты запропалъ! — раздался сзади меня голосъ женщины.

— Здѣсь, объдать, что ли? — откликнулся Петруня.

— Объдать дѣдушко зоветъ.

— Сейчасъ. Прощай, Мавруша! нонѣ къ ночи надо опять въ городъ
ѣхать... прощай! можетъ, ужъ и не свидимся!

— Рюзвѣ на село-то не пойдете съ партіей? хошь бы посмотрѣла я на тебя!

— Нѣтъ, по почтовой пойдемъ; вотъ развѣ что: ужò дѣдушка коней посулилъ... погуляемъ, что ли?

— Не пустятъ, Петруня, — тихо отвѣчала Мавруша: — а ужъ какъ бы не погулять! Старики-то нонѣ у меня больно зорки стали: поди, и теперь, чай, ищутъ меня!

— Ну, такъ инъ Богъ съ тобой! прощай же, Мавруша!

Голоса стихли; но Петруня нѣ сколько времени еще не приходилъ въ избу; минуты съ двѣ слышались мнѣ и глубокіе вздохи, и неясный шопотъ, прерываемый рыданіями, и стало мнѣ самому такъ обидно, тяжко и больно, какъ будто внезапно лишили меня всего, что было дорого моему сердцу. „Вотъ, думалъ я, простая, кажется, съ виду штука, а поди-ка переживи ее!“ И должно сознаться, что до тѣхъ поръ никогда эта мысль не заходила мнѣ въ голову.

— Иди, что ли! — снова раздался сзади меня голосъ деньщицы.

— Иду, иду! — отвѣчалъ Петруня. — Прощай, Мавруша! — продолжалъ онъ какимъ-то гортаннымъ задыхающимся голосомъ: — прощай-же, касатка!

И вслѣдъ затѣмъ онъ бѣгомъ взбѣжалъ на лѣстницу и направился быстрыми шагами въ избу.

Когда я, черезъ четверть часа, снова вошелъ въ избу, вся семья обѣдала, но общій ея видъ былъ нерадошенъ. Какое-то принужденіе носилось надъ ней, и хотя дѣдушка старался завести обычную бесѣду, но усилия его не имѣли успѣха. Иванъ молчалъ и смотрѣлъ угрюмо; Марья потихоньку всхлипывала; Петруня сидѣлъ съ заплаканными глазами и ничего не ёлъ; прочіе члены семьи, хотя и менѣе заинтересованные въ этомъ дѣлѣ, невольно слѣдовали, однакожъ, за общимъ настроеніемъ чувствъ; даже малолѣтки, обыкновенно столь неугомонные, какъ-то притихли и сжались. Однимъ словомъ, тутъ только и было праздничнаго, что кушанья, которыхъ было перемѣнъ шесть и которыя однообразно слѣдовали одно за другимъ, ни въ комъ не возбуждая веселья. Я тоже невольно задумался, глядя на эту семью... и о чемъ задумался?

„Что-то дѣлается, думалъ я, въ томъ далекомъ-далекомъ городѣ, который, какъ червь неусыпающій, никогда не знаетъ ни усталости, ни покоя? Радуются ли, нѣтъ ли тамъ Божьему празднику? и кто радуется? и какъ радуется? Не подпалъ ли тамъ праздникъ подъ общее, тлетворное владычество простой обрядности, безъ всякаго внутренняго смысла? не сдѣлалось ли онъ тамъ днемъ, къ которому надо особеннымъ образомъ искривить ротъ въ видѣ улыбки, къ которому надо накупить много конфектъ, много нарядовъ, въ который, по условному обычаю, слѣдуетъ призвать въ гостиную дѣтей съ тѣмъ,

467

чтобъ вдоволь натѣшиться ихъ благоприличными манерами и затѣмъ вновь
отослать ихъ въ дѣтскую, считая всѣ обязанности въ отношеніи къ нимъ уже
исполненными до слѣдующаго праздника? Сохранилъ ли тамъ праздникъ свое
христіанское, братское значеніе, въ силу котораго сама собой обновляется
душа человѣка, сами собой отверзаются его объятія, само собой раскрывается
его сердце? Вѣдь праздникъ есть такая же потребность человѣческой жизни,
какъ радость — потребность человѣческаго сердца: это потребность успокоенія
и отдыха, потребность хоть на время сбросить съ себя тяжесть жизненныхъ
узъ, съ тѣмъ, чтобъ безусловно предаться одному ликованію!“

И передо мной незамѣтно раскрылся знакомый рядъ картинъ, свидѣте-
лей моего прошедшаго, картинъ, въ которыхъ много было движения, много
суеты, много даже какихъ-то неясныхъ очертаній и смутныхъ намековъ на
жизнь, радость и наслажденіе... Но была ли это радость дѣйствительная,
было ли это то чистое наслажденіе, которое не оставляетъ послѣ себя въ
сердцѣ никакого осадка горечи? Вотъ онъ, этотъ громадный городъ, въ ко-
торомъ воздухъ кажется спертымъ отъ множества людскихъ дыханій; вотъ
онъ, городъ скорбей и никогда неудовлетворяемыхъ желаній; городъ желчныхъ
честолюбій и ревнивыхъ, завистливыхъ надеждъ; городъ гнусно-искривлен-
ныхъ улыбокъ и заражающихъ воздухъ признательностей! Какъ волшебень
онъ теперь при свѣтѣ своихъ милліоновъ огней, какая страшная струя смерти
совершаетъ свой безконечный, разѣдающий оборотъ среди этого вѣчнаго ту-
мана, среди міазмовъ, безпощадно врывающихся со всѣхъ сторонъ! Сколько
мученій, сколько никѣмъ незнаемыхъ и никѣмъ нераздѣленныхъ надеждъ,
сколько горькихъ разочарованій, и вновь надеждъ, и вновь разочарованій!

„Господи! надо же было надъ Петруней такой бѣдѣ стрястись! Кабы не это, сидѣлъ бы онъ здѣсь беззаботный и радостный; весело бесѣдовало бы теперь за трапезой честное потомство слѣпенькаго дѣдушки... и надо же было слѣпому случаю пройти безпощаднымъ своимъ плугомъ по этому прекрасному зеленому лугу, чтобъ взбуровить его ровную поверхность и исполосать ее черными безобразными бороздами!“

Размышленія эти были прерваны докладомъ о томъ, что лошади готовы.
Горько мнѣ было садиться одному въ сани, горько было разставаться съ
людьми, особливо въ этотъ праздникъ, когда, и вслѣдствіе воспоминаній
прошедшаго, и вслѣдствіе всего склада жизни, необходимость общества лю-
дей какъ-то особенно живо чувствуется. Казалось бы, чтоб общаго между мной
и этою случайно встрѣченною мной семьей, какое тайное звено можетъ соеди-
нить насъ другъ съ другомъ! и между тѣмъ я несомнѣнно сознавалъ присут-
ствіе этой связи, я несомнѣнно ощущалъ, что въ сердцѣ моемъ таится неви-
димая, но горячая струя, которая, безъ вѣдома для меня самого, пріющаетъ
меня къ первоначальнымъ и вѣчно бьющимъ источникамъ народной жизни.

II.

На дворѣ было еще темно, хотя свѣтъ, очевидно, готовился уже вступить въ права свои; морозъ сдѣлался какъ будто еще лютѣе прежняго; крѣпкій верховой вѣтеръ сильно буровилъ здѣсь и тамъ снѣжную равнину и,

30*

468

поднявъ цѣлые столбы снѣга, направлялъ свой путь далѣе, съ тѣмъ, чтобы
опять черезъ минуту вернуться и, поднявъ новые снѣжные столбы, опять
нестись куда-то далеко-далеко. Холодъ и вѣтеръ тѣмъ болѣе были для меня
ощутительны, что я ѣхалъ въ открытыхъ саняхъ, потому что долженъ былъ,
послѣ необходимыхъ объясненій състановимъ приставомъ, опять вернуться на
станцію, гдѣ, вслѣдствіе всѣхъ этихъ соображеній, я и заблагоразсудилъ оста-
новить свою повозку.

Вотъ и тѣ три сосенки, о которыхъ толковалъ мнѣ старицкѣ; сквозь мут-
ное облако частаго, тонкаго снѣга я видѣлъ только очертанія ихъ, но, вѣ-
роятно, душа моя была слишкомъ особеннымъ образомъ настроена, что за плав-
нымъ покачиваніемъ широкихъ ихъ вершинъ мнѣ именно слышалось, будто
онъ ѣжалуются и говорятъ о томъ, какъ надоѣла имъ эта долгая, почти без-
конечная жизнь, какъ устали онъ отъ этихъ отвсюду вторгающихся вѣтровъ,
которые безпрепятственно и безнаказанно оскорбляютъ ихъ, то обламывая
самые крѣпкіе ихъ побѣги, то разбрасывая мохнатыя ихъ вѣтви въ какой-то
тоскливой безпорядочности. Вотъ и озеро, которое подало мнѣ о себѣ вѣсть
особенностью звука, издаваемаго конътами лошадей, и вѣшками, которые
часто натыканы здѣсь по обѣмъ сторонамъ дороги... Я глянулъ въ даль, и
не знаю почему, тамъ, на самомъ концѣ ея, представился мнѣ standing при-
ставъ, въ видѣ страшнаго, лохматаго чудовища, съ семью головами, съ длин-
ными желѣзными когтями и долгимъ огненнымъ языкомъ. И такъ ясно и
отчетливо мелькало передо мной это странное и къ счастію совершенно не-
вѣроятное видѣніе, что мнѣ стало жутко, и я поспѣшилъ плотнѣе закутаться
въ шубу, чтобы не видать его кривляній.

Черезъ полчаса я възжалъ въ огромное торговое село, въ которомъ
было много домовъ совершенно городской постройки. Въ одномъ изъ нихъ
помѣщалась квартирастанового пристава, и я еще издали могъ налюбоваться
на множество огней, которые, очевидно, были зажжены на дѣтской елкѣ. Огни
горѣли весело и, проходя сквозь обледенѣлыя стекла оконъ, принимали самые
измѣнчивые и разнообразные цвѣта.

Становой или, какъ его обыкновенно зовутъ крестьяне, „баринт“, былъ
дома. Звали его Ермолаемъ Петровичемъ, по фамиліи Бондыревымъ; по на-
ружности же былъ онъ мужчина дюжій, и вслѣдствіе того постоянно отдувался
и дышалъ тяжело, словно запаленная лошадь. Лицъ его, пухлое и отеклое,
было покрыто слоемъ жирнаго вещества, который придавалъ его кожѣ лоскъ
почти зеркальный; огромная его лысина, по общему отзыву сослуживцевъ,
имѣла свойство испускать изъ себя облако тумана въ слѣдующихъ двухъ
случаяхъ: во время губернаторской ревизіи, когда, какъ извѣстно, сердечныя
движенія въ уѣздномъ чиновнику дѣлаются особенно сильны и остры, и по
выпитіи двадцать-пятой рюмки очищенной. Голосъ у него былъ сильный густой
басъ, сопровождаемый легкою хрипотой, и выходилъ изъ гортани какъ бы
коломъ. Къ величайшему моему удивленію, это несоразмѣрное преобладаніе
матеріи нимало не тяготило его; вообще онъ былъ на службѣ легокъ какъ
пухъ, и когда исполненіе служебныхъ обязанностей требовало съ его стороны
уже слишкомъ усиленной дѣятельности, то вся его досада проявлялась въ томъ
только, что онъ пыхтѣлъ и ругался пуще обыкновеннаго. Впрочемъ, онъ былъ,

469

въ сущности, малый добродушный, и когда принималъ благодарность, то всегда говорилъ спасибо, и этимъ весьма льстилъ самолюбию доброгохныхъ дателей.

— Милости просимъ побесѣдовать въ комнату, ваше высокоблагородіе!
— сказалъ онъ, встрѣтивъ меня въ прихожей: — у меня ныньче праздникъ. Дѣтки вотъ развозились...

— А мнѣ надо бы скорѣе хватъ, — отвѣчалъ я не совсемъ вноваждѣ, все еще находясь подъ вліяніемъ лохматаго чудовища.

— Что же такъ-съ? часомъ раньше, часомъ позже — дѣло не волнѣ, въ лѣсъ не уйдетъ-съ. За одно ужъ у насъ покушаете, а послѣ обѣда и въ путь-съ. Мне вѣдь тоже съ вами надо будетъ отправляться, такъ если сейчасъ же и хватъ, не будетъ ли ужъ очень это обидно? Вѣдь праздникъ-съ...

Я остался, и отчасти былъ даже доволенъ этой задержкой, потому что очень усталъ съ дороги. Въ комнатѣ, въ которую ввелъ меня Бондыревъ, было все его семейство и сверхъ того еще нѣ сколько постороннихъ лицъ, съ которыми онъ однакожъ не заблагоразсудилъ меня познакомить. Онъ только указалъ мнѣ рукой на дѣтей, сказавъ: „а вотъ и потроха мои!“ и затѣмъ насильственно усадилъ меня на диванъ. Изъ семейныхъ были тутъ: жена Ермолая Петровича, бабочка лѣтъ двадцати-пяти, которая была бы недурна собой, если бы не такъ усердно мазалась свинцовыми бѣлилами и не носила столь туго накрахмаленныхъ юбокъ; мать ея, худенькая, повязанная платкомъ старуха съ фіолетовымъ носомъ, которую Бондыревъ, неизвѣстно почему, величалъ вашимъ превосходительствомъ, и четверо дѣтей, которые основательностью своего тѣлосложенія напоминали Ермолая Петровича, и чуть ли даже, подобно ему, не покрипывали.

— Не угодно ли чаю съ дороги? — спросила меня жена.

— Что чай! вотъ мы его высокоблагородіе водочкой попросимъ, — отозвался Бондыревъ: — я, ваше высокоблагородіе, этой китайской травы въ ротъ не беру — оттого и здоровъ-съ.

— Вы изъ „губерніи“ изволите хватъ? — обратилась ко мнѣ старуха-теща.

— Да, я недавно оттуда.

— Такъ-съ. А какъ, я думаю, тамъ теперича хорошо должно быть! Предсѣдательствующіе, по случаю праздника, въ соборѣ въ мундирахъ стоять... самъ генералъ, чай, насупившись...

— Ну, пошла, ваше превосходительство, огородъ городить! — замѣтилъ Бондыревъ: — ну, скажите на милость, зачѣмъ генералу насупившись стоять! чай, для праздника-то Христова и имъ бровки свои пораздвинуть можно!

— Ахъ, батюшка мой! насупившись стоитъ по той причинѣ, что озабоченъ очень!... обуза вѣдь не маленькая!

— А по мнѣ, такъ всего лучше пѣвчіе... это восхитительно! — вступилась жена: — при слабости нервъ, даже слушать почти невозможно!

— Нѣтъ, вотъ на моей памяти бывали въ соборѣ пѣвчіе — такъ это именно, что всѣхъ въ слезы приводили! — перебила теща: — ужъ на что былъ въ ту-пору губернаторъ суровый человѣкъ, а и тотъ воздержаться никакъ не въ силахъ былъ! Особливо былъ тутъ одинъ черноватенькій: запоетъ, бывало,

470

сначала тихонько-тихонько, а потомъ и переливается, и переливается... даже словно журчитъ весь! Авдотья Степановна, второго діакона жена, сказывала, что ему по два дня ёсть ничего не давивали, чтобъ голосъ чище былъ!

— Вотъ распроклятая-то жизнь! — молвилъ Ермолай Петровичъ, под-
мигнувъ мнѣ глазомъ, и потомъ, обращаясь къ тещѣ, прибавилъ: — а какъ
посмотрю я на ваше превосходительство, такъ все-то у васъ однѣ глупости да
малодушества на умѣ.

Но ея превосходительство, должно быть, ужъ привыкла къ подобнымъ
апострофамъ, потому что, нимало не конфузясь, продолжала:

— Ужъ я, бывало, такъ и не дышу, словно туманъ у меня въ глазахъ,
какъ они-это выводить-то зачнутъ! Да, такой ужъ у меня характеръ: коли
передъ глазами у меня что-нибудь божественное, такъ я, можно сказать, сама
себя не помню... такъ это все тамъ и колышется!

Мадамъ Бондырева глубоко и сосредоточенно вздохнула.

— Да, въ деревнѣ ничего этого не увидишь! — сказала она.

— Гдѣ увидать! одни выходы у его превосходительства чего стоять!
Всѣ чиновники, бывало, въ мундирахъ стоять, и каждому его превосходитель-
ство свой репримандъ сдѣлаетъ! И пойдутъ-это потомъ каждый день закуски
да обѣды — однѣхъ свиней для колбасъ сколько въ батальйонѣ, при солдат-
ской кухнѣ, откармливали!

— Ну, это-то заведенье и доднесь, пожалуй, осталось — скорбѣть объ
этомъ нечего! — флегматически объяснилъ Ермолай Петровичъ. — А что, ваше
высокоблагородіе, не угодно ли будетъ повторить отъ скуки? Водка у насъ,
осмѣлюсь вамъ доложить, отличная: сразу, что называется, ожжетъ, а потомъ
и пойдетъ ползкомъ по суставчикамъ... каждый изноетъ-съ!

— Вотъ у моего покойника, — снова обратилась ко мнѣ теща, — хорошу
водку на столѣ подавали. Онъ только и говоритъ, бывало: „лучше ничѣмъ меня
откущики не почти, а водкой почти!“

— Ну, это опять неосновательно, — замѣтилъ Бондыревъ: — пословица
гласитъ: пей, да ума не пропей — стало быть, зачѣмъ же я изъ-за водки дру-
гія статьи буду неглижировать?

— Да вѣдь и онъ, сударь, не неглижировалъ, а такъ только къ слову
это говаривалъ. Онъ водку-то черезъ кубѣ, для крѣпости, переганивалъ...

— Ну, а ваши какъ дѣла? — спросилъ я Бондырева.

— Слава Богу, ваше высокоблагородіе, слава Богу! дай Богъ здоровья
добрымъ начальникамъ, милостями не оставляютъ... нынѣ вотъ подъ судъ
отдали!

— Какъ-такъ?

— Да просто-съ. Чтой-то ужъ, ваше высокоблагородіе, будто и не
знаете? чай, и вы тутъ ручку приложили!

— Въ первый разъ слышу.

— Чтожъ-съ, и тутъ мудренаго нѣтъ! извѣстно, не читать же вашимъ
высокоблагородіямъ всего, что подписывать изволите!

— Скажите, по крайней мѣрѣ, за что вы отданы подъ судъ?

— А неизвѣстно-съ. Оно, конечно, довольно тутъ на справку вывели,
и жизнь-то, кажется, наизнанку всю выборотили... однѣхъ неисполнительностей

471

штукъ до полсотни подыскали — даже подивился я, откуда весь этотъ соръ выгребли. — Да-ст; тяжеленька-таки наша служба; губернское-то правленіе не то чтобъ, какъ мать, по родительски тебѣ спустило, а пуще считаетъ тебя, какъ бы сказать, за подкидыша: ты-дескать, такой сякой, все за-разъ сдѣлать должонъ!

— По пословицѣ, Ермолай Петровичъ, по пословицѣ! „Свекровь снохѣ говорила: сношенька, будетъ молоть; отдохни — потолки!“

Послѣднія слова произнесъ неизвѣстный миѣ старикъ, стоявшій до сихъ поръ въ углу и не принимавшій никакого участія въ разговорѣ. По всему было видно, что этотъ новый собесѣдникъ принадлежалъ къ числу тѣхъ жалкихъ жертвъ провинціального бюрократизма, которые преждевременно утрачиваютъ душевныя свои силы, вслѣдствіе неумѣреннаго употребленія водки, и затѣмъ на всю жизнь дѣлаются неспособными ни къ какому дѣлу или занятію, требующему умственныхъ соображеній. Онъ былъ одѣтъ въ вицъ-мундиръ стариннаго покроя съ узенкими фалдочками и до такой степени порыжѣлый, что даже самый опытный глазъ не могъ бы угадать здѣсь признаковъ перво-бытнаго зеленаго цвѣта. Но всего замѣчательнѣе въ этомъ человѣкѣ былъ не-обыкновенный, грибовидный его носъ, на которомъ, какъ на палитрѣ, сочетавались всѣ возможные цвѣта, начиная отъ чисто-тѣлеснаго и кончая самымъ темнымъ яхонтовымъ. Носъ этотъ, какъ послѣ оказалось, былъ источникомъ горькихъ несчастій и глубокихъ разочарованій для своего обладателя.

— Это жаль однакожъ, — сказалъ я Бондыреву, ощущая невольное угрызеніе совѣсти при видѣ человѣка, котораго погибели я самъ нѣкоторымъ образомъ содѣйствовалъ.

— Ничего, ваше высокоблагородіе! мы въ уголовной-то словно въ банькѣ выпаримся... еще бодрѣй послѣ того будемъ!

— Это истинно такъ! — пояснилъ обладатель носа.

— А что, видно, и тѣбѣ горловину-то прочистить хочется? — обратился къ нему Бондыревъ. — Ваше высокоблагородіе! позвольте представить: Егоръ Павловъ Абессаломовъ, служитъ у меня въ вольнонаемныхъ; проку-то отъ него, признаться, мало, такъ больше вотъ для забавы, для домашнихъ-съ держу... Театровъ у насъ нѣтъ, такъ, по крайности, хоть онъ развлечеть.

— Ну ужъ, нашли какую замѣну! — презрительно процѣдила жена.

— А что жъ! по деревнѣ, лучше и быть не надо! — продолжалъ Ермолай Петровичъ: — объ ину пору онъ насъ, ваше высокоблагородіе, до слезъ мимикой своей смѣшитъ!

— Если его высокоблагородію не гнусно, такъ я и теперь свое представленіе сдѣлать могу! — отрекомендовался Абессаломовъ, выпрямляясь, какъ бы предъ наитіемъ вдохновенія.

— Прикажите, ваше высокоблагородіе! Не-чѣмъ такъ-то сидѣть, такъ хоть на диковинки наши посмотрите... Катай, Абессаломовъ!

„ — Юля пятаго числа "... началъ Абессаломовъ.

— Нѣтъ, стой! не такъ разсказываешь! — прервалъ его Ермолай Петровичъ: — а ты коли охотишься разсказывать, такъ разсказывай дѣломъ: и въ позицію стань, и начало сдѣлай! Развозвовъ маршъ сюда и ты!

Послѣднія слова относились къ молодому человѣку, служившему письмо-

472

водителем у Бондырева. Какъ оказалось в послѣдствіи, онъ долженъ былъ
въ нѣкоторыхъ мѣстахъ подавать Абессаломову реплику, чрезъ что представ-
ленію сообщалась особенная живость и вмѣстѣ съ тѣмъ усугублялся комизмъ.
Очевидно, что кто-то (чуть ли даже не самъ Бондыревъ) съ любовью рабо-
талъ надъ этой потѣхой, чтобъ возвести ее отъ простого разсказа до степени
драматической пьесы.

Абессаломовъ сталъ въ позицію, то-есть выдвинулъ впередъ одну ногу,
правую руку отставилъ наотмашь и, выпрямившись всѣмъ корпусомъ, голову
закинулъ назадъ. Всѣ присутствующіе улыбались, а нѣкоторые даже откро-
венно фыркали, заранѣе предвкушая предстоящее имъ наслажденіе. Абесса-
ломовъ началъ:

НЕВЫГОДНЫЙ НОСЬ.

(Интермедія въ лицахъ.)

„Милостивые господа и госпожи! имъю доложить вамъ о происшествіи,
котораго удивительность равняется лишь его необыкновенности! (Смѣхъ вѣ
аудиторіи.)

„Источникомъ какъ сего происшествія, такъ и другихъ многихъ отъ
него золъ текущихъ, есть сей самый носъ (теребитъ себя за носъ), который
здѣ предстоитъ предъ вами! А въ чемъ сіе происшествіе, тому слѣдуютъ
пункты. („Ишь ты! по пунктахъ!“ раздается вѣ аудиторіи. Смѣхъ уси-
ливается.)

„Юля пятаго числа 1S** года, въ девять часовъ утра, слѣдовалъ я,
по издревле принятому еще предками нашими обычаю, на службу. Необхо-
димо, однако, предварительно доложить вашимъ благородіямъ, что съ самаго
съ Петра и Павла, неизвѣстно отъ какихъ причинъ, подвергнулся я необык-
новенной тоскѣ. То-есть, тоска не тоска, а тянетъ-вотъ, тянетъ тебя цѣлый
день, да и вся недолга. Даже жена удивлялась. „Чтой-то, говоритъ, душечка,
(она у меня въ пансіонѣ франпузскому языку обучалась, такъ нѣжное-то
обращеніе знаетъ!) — чтой-то, говоритъ, душечка! на тебя даже смотрѣть словно
тошно — ты бы хоть водочки выпилъ!“ — Худо, говорю я, худо это, Прасковья
Петровна! это большое несчастіе обозначаетъ!.. Одинакожъ, выпилъ въ ту пору
маленько водочки, — оно и поотлегло.

„Вотъ только наступило это пятое число. Не успѣлъ я выйти на улицу,
какъ идетъ мнѣ встрѣчу нѣкоторый озорникъ, идетъ и очи на меня пучитъ.
„Вотъ, говоритъ, носъ! для двухъ росъ, а одному достался!“ (Взрыгвѣ хохота
вѣ аудиторіи). Однако, я ничего, пошелъ своей дорогой и даже подумалъ
про себя: „погоди, братъ! не больно прытко! можетъ, у тебя и рыло-то все
наизнанку выворотитъ“. Не успѣлъ я это, государди мои, подумать, какъ встрѣ-
чается со мной другой озорникъ. „А позвольте, говоритъ, милостивый государь!
извѣстно ли вамъ, что у васъ на лицѣ состоитъ феномент?“ И все это, знаете,
съ усмѣшкой, и рожа-то у него поганымъ манеромъ отъ смѣху перекосилась...
—Милостивый государь! — сказалъ я, начиная обижаться. „Да нѣтъ, гово-
ритъ, вы и сами не понимаете, какимъ обладаете сокровищемъ... да господа

473

англичане милліонъ рублей вамъ дадутъ, ежели вы позволите имъ отрѣзать... вашъ носъ! "

Развозовъ. А что жъ, это вѣдь правда: носъ-то у тебя именно фе-
номентъ!

Авессаломовъ. Отстань ты... дай говорить!.. Ну-съ, отвязался онъ
отъ меня коё-какъ, и пришлось мнѣ послѣ того мимо резиденціи ихъ превос-
ходительства идти. А ихъ превосходительство, какъ на грѣхѣ, на ту-пору
чай на балконѣ кушали... Ну, занятіевъ у нихъ никакихъ тогда не случи-
лось, смотрѣли, значитъ, больше по сторонамъ, да смотрѣвши и узрѣли меня,
многогрѣшнаго. Вскипѣли. „Что это, говорить, за чиновникъ? какой у него
противный носъ!“ Не спорю я... не прекословлю! Точно, что носъ мой въ при-
сутственномъ мнѣстѣ терпимъ быть не можетъ! Однако, терпѣли же меня двад-
цать-пять лѣтъ, да и ихъ превосходительство, можетъ, отъ праздности только
замѣтили... а вышло совсемъмъ наоборотъ-съ. Пересказали, должно быть, эти
слова мои завистники; только сижу я въ этотъ самый день въ присутствіи,
приходитъ нашъ предсѣдательствующій, и часа черезъ два, чтò бы вы ду-
мали, я слышу? (сг разстанськой)—что о моемъ, государь мои, увольненіи
ужъ и постановленіе состоялось!

Развозовъ. Однако, живо же они тебя обработали.

Авессаломовъ. Спѣшнымъ журналомъ-съ. Даже закономъ предпи-
санныхъ формъ не соблюли, потому что въ законахъ именно строжайше пове-
лѣно никакихъ штрафовъ не налагать, а кольми паче насильственному умерт-
вію не предавать, не истребовавъ предварительно объясненія!

Развозовъ. Въ чемъ же, однако, объясненія отъ тебя требовать?

Авессаломовъ. Все же-съ! а если не въ чемъ мнѣ объясняться, такъ
тѣмъ паче-съ! Вѣдь это обидно... я не одинъ... тутъ все потомство мое, можно
сказать, изъ за носа страждетъ! Въ законахъ именно сказано, чтобъ на лицо
не взирать!

Развозовъ. Ты это оставь. Это не наша инстанція. Такъ даже скажу:
если и напредки тебя на этотъ счетъ языкомъ паловалить захочется, такъ ты
вспомни пословицу: языкъ мой — брагъ мой, и вспомнивши плюнь. Я трид-
цать-пять лѣтъ служу (Развозову было всего пять двадцать-пять), и то
все кругомъ да около хожу, а въ центру ни въ жизнь еще не попадалъ!

Авессаломовъ. Вотъ-съ, прихожу я послѣ того домой. Человѣкъ я
дѣтный, жена у меня золотушная, такъ каждый годъ все либо дочку, либо
сынка подарить...

Развозовъ. И все, чай, съ такими же носами?

Авессаломовъ. Какъ можно — сохрани Богъ! старенькая у меня
дочь, Наташенька, совсемъмъ даже схожаго со мной ничего не имѣетъ... краса-
вица! Такъ прихожу я-это домой! —Ну, говорю, жена! Богъ милости прислалъ!
— „А что-такъ?“ — Да такъ, говорю, ъздалъ въ пиръ Кирило, да подарень
тамъ въ рыло... уволенъ, братъ, въ чистую! (Общій хохотъ; Абессаломовъ,
въ волненіи, не можетъ никкоторое время продолжать.) И вотъ-съ, стали
мы послѣ того жить да поживать да добра наживать; живемъ, нече сказать,
богато, со двора покато, за что ни хватись, за совсемъ въ люди покатись; за-
пасовъ всякихъ многое множество, а пуще всего всякаго нѣта запасено съ са-

474

маго съ лѣта. Жена скоро покойницей стала, бо для насъ время гладно на-
стало, а дочекъ-красотокъ люди пріютили, бо родители имъ продовольствіе
прекратили, а затѣмъ остаюсь, безъ дальнѣйшихъ словъ, покорный вашъ слуга
Егоръ Павловъ Абессаломовъ. (Общія рукоплесканія; жена станового пре-
зрительно усмѣхается.)

Окончивъ представленіе, Абессаломовъ немедленно подошелъ къ подносу
съ закуской и сряду выпилъ три рюмки водки; послѣ того онъ удалился въ
уголъ и, сѣвъ на стулѣ, почти мгновенно заснулъ.

— А что, ваше высокоблагородіе! — обратился ко мнѣ Бондыревѣ: —
вотъ вы и въ столицахъ изволили быть, а этакаго въ своемъ родѣ дарованія
и тамъ, чай, со свѣчкой поищешь!

Но я не отвѣчалъ ни слова на этотъ вопросъ, потому что впечатлѣніе,
произведенное на меня этимъ страннымъ существомъ и его разсказомъ, было
изъ самыхъ тяжелыхъ. Несмотря на грубо-комическій колоритъ разсказа,
видно было, что весь тонъ его фальшивый, и что за нимъ слышится нѣчто до
того похожее на страданіе, что невозможно и ненозволительно было увлечься
этою мнимою веселостью. Вообще, если Ермолай Петровичъ разсчитывалъ на
то, чтобъ позабавить меня, то далеко не достигъ своей цѣли, и день мой былъ
окончательно испорченъ этимъ представленіемъ. Я ѳхалъ сюда измученный
моимъ одиночествомъ; все существо мое было настроено къ принятію тѣхъ
благодатныхъ, свѣтлыхъ впечатлѣній, которыя, Богъ вѣсть почему, въ извѣст-
ные дни и энохи неотразимо и неизмѣнно носятся надъ душой, но странное
„представленіе“ мигомъ разрушило это свѣтлое, гармоническое настроеніе.
Такъ иногда случается, что въ правильное и совершенно плавное теченіе жизни
вдругъ врѣзывается обстоятельство въ полномъ смыслѣ слова ей постороннее,
и врѣзывается съ такой силой, что не только заставляетъ принять себя, но и
десотически подчиняетъ себѣ весь строй этой жизни.

Ш.

Начинало уже смеркаться, когда мы пріѣхали на станцію. По селу, и
тамъ, и сямъ, бродили группыъ подгулявшихъ крестьянъ, а передъ станціон-
нымъ домомъ стояла даже цѣлая толпа народу.

— Вѣрно, что-нибудь случилось! — еще издали замѣтилъ мнѣ Бонды-
ревѣ, указывая на толпу.

И дѣйствительно, толпа, казалось, тревожно выжидала нашего пріѣзда.
Едва успѣли мы выйти изъ саней, какъ все это вдругъ заговорило и безпо-
рядочно замахало руками. Изъ избы долетали до насъ звуки того унылаго
голошенья, услышавъ которое даже самый опытный наблюдатель не въ состояніи
бываетъ опредѣлить, чтο скрывается за этими взвизгиваньями и завываньями:
искреннее ли чувство, или простой формализмъ.

— Что случилось? — спросилъ Бондыревѣ.

— Петруха... Петруха... — раздалось въ толпѣ.

Сердце мое болѣзненно дрогнуло.

475

— Племянникъ у насъ бѣжалъ, ваше благородіе! — отвѣчалъ, выступая впередъ, одинъ изъ сыновей дѣдушки.

— Рекрутъ, что ли?

— Рекрутъ, ваше благородіе.

— Ахъ, шельмы вы этакія! — и снисхожденія-то вамъ сдѣлать нельзя!

— Имаютъ его, ваше благородіе! — самъ отецъ пошелъ, — робко говорилъ дядя Петруни.

— Да, изымаютъ, держи карманъ! А не было ли у него на селѣ лю-
безной? — спросилъ Бондыревъ, чутьемъ угадывая истину.

— Маврушка Савельева, чай, знаетъ! — молвилъ кто-то въ толпѣ.

— Что ты! — перекрестись! — почти завопилъ, протискиваясь сквозь толпу, сѣдой старикъ, должно быть, отецъ Мавруши: — ничѣмъ моя Маврушка тутотка непричастна, ваше благородіе.

— Ишь ты какое дѣло случилось! — снова началъ дядя Петруни: —
ничѣмъ мы, кажется, его не изобидѣли, а онъ вотъ чтò съ нами сдѣлалъ.

— А вотъ мы это послѣ разберемъ! — отвѣчалъ Бондыревъ, и, обращаясь къ толпѣ, промолвилъ: — чтобъ былъ у меня рекрутъ найденъ! — всѣ маршъ въ лѣсъ искать!

И сказавъ это, величественнымъ шагомъ потекъ въ избу порасправить
въ теплѣ свое бѣлое тѣло.

Х. — Развеселое житье.

Разсказъ.

„Станетъ Царь-Государь меня спрашивати:
Ты скажи, дѣтинаушка, крестьянской сынъ!
Ужъ ты съ кѣмъ воровалъ, съ кѣмъ разбой
держалъ?“

Бурлацкая пьсня.

„Развеселое, братъ, это житье! Ни передъ тобой, ни надъ тобой, ни кругомъ, ни около никакого начальства нѣтъ; никто, значитъ, глаза тѣбѣ не мозолитъ, никто съ тебя не спрашиваетъ, а при случаѣ всякъ самъ же тѣбѣ отвѣтъ долженъ дать.

„Такъ скажу: коли нѣтъ у тебя роду-племени, или обидѣлъ-заѣлъ кто ни-на-есть, или сердце въ тѣбѣ стосковалося, —кинь ты жизнь эту нуждную, кинь заботу эту черную, поклонись ты лѣсу дремучему: „лѣсъ-молъ государь, дремучій боръ! ——ты прими меня страннаго, ты прими безчастнаго-безталан-наго. Разутѣшь ты, государь, душу мою горькую, разнеси тоску мою по свѣту вольному! Чтобы knewъ вольный свѣтъ, какова есть жизнь распрелютая, чтобы вѣдали люди прохожіе-проѣзжіе, какъ сиротское сердце въ груди встоскова-лося, въ вольномъ воздухѣ душа разыгралася“.

476

„Народу у насъ предовольно. И изъ Рязани, и изъ Казани, и изъ-подъ самаго Саратова, есть и казенные, есть и барскіе, однако больше барскіе...
Бываютъ и кавалеры: эти больше отъ „зеленыхъ луговъ“ въ лѣсу спасаются. Народъ все тёртый: и въ водѣ тонулъ, и въ огнѣ горѣлъ; стало быть, какъ зачнетъ тебя сказы сказывать, — заслушаешься. Иной, братещъ, головы два разъ лишался, а все голова на плечахъ болтается; иной кавалеръ и за отечествіе ровно ужъ слишкомъ отличку показалъ, и въ паратахъ претерпѣніе видѣлъ, а все въ живыхъ стоить. Никто какъ Богъ. Одинъ кавалеръ рапортовалъ: пуля ему въ самый лобъ треснула, разлетѣлась-это голова врозь, посинѣли руки-ноги, ну и языкъ тоже: буде врать, говоритъ... Что жъ, сударь? къ дохтуру — не помогъ; къ командиру — не помогъ; самъ брихадный былъ — не помогъ; а Смоленская помогла! Значитъ — сила!

„Такимъ родомъ живучи, на людяхъ и сиротство свое забываешь. Ну, и другое еще: свычка. Это значитъ: коли къ чему человѣкъ привыкнетъ, лучше съ жизнью ему разстаться, нежели привычку свою покинуть. Сказывалъ одинъ кавалеръ, что по времени и къ палкѣ привычку сдѣлать можно. Ну, это должно быть ужъ слишкомъ, а съ хорошимъ житьемъ точно-что можно любиться.

„Да и хорошо вѣдь у насъ въ лѣсу бываетъ. Лѣтомъ, какъ сойдетъ-это снѣгъ, ровно все кругомъ тебя заговорить. Зацѣтутъ-это цвѣты-цвѣтики, прилетить птичка малиновочка, застучитъ дятелъ, закукуетъ кукушечка, муравьи въ землѣ закопошутся, — и не вышелъ бы! Травка малая подъ сосной зябетъ, — и та словно родная тебя. А ночнетъ этта лѣсъ гудѣть, особливо объ-ночь: и вѣтру не чуть, и верхи не больно-чтобъ шаталися, — а гудетъ! Такъ гудетъ, что даже земля многіе десятки верстъ ровно стонетъ! Столь это хорошо, что даже сердце въ тебя взнеграетъ!

„Бываютъ однако и напасти на насъ, а главная напасть — зима. Первое дѣло — работы совѣмъ нѣтъ: стужа-то не свой братъ, не сядешь ждать на дорогѣ, какъ слезы изъ глазъ морозомъ вышибаетъ; второе дѣло — всякій въ ту-пору въ лѣсъ наѣзжаетъ: кому бревешко срубить, кому дровецъ надобно, — ну, и неспособно въ лѣсу жить. Значитъ, въ зимнее время все больше по чужимъ людямъ, аки Іуда, шманаемся: гдѣ хлѣбца подадутъ, а гдѣ и пирожка укусишь. Только чудной, право, нашъ народъ: хлѣбца тебя Христовымъ именемъ подастъ, даже убоинкой объ ину-пору удовлетворить; а въ избу погрѣться не пуститъ: ни-ни, проваливай мимо! Такимъ родомъ, все по гумнамъ и имѣемъ ночлегъ. Иной разъ разнеможешься, — просто смерть! Спину словно перещетьъ, въ головѣ звенить, глаза затекутъ, ноги ровно бревна сдѣляются, — а все ходи! Еще гдѣ до свѣту, запоютъ-это пѣтухи, потянешь носомъ дымокъ, — ну, и вставай, значитъ, покидай свое логово! А не уйдешь, такъ тебя, раба Божія, силой изъ-подъ соломы выволокутъ, да на сусѣднее поле и положать: отдыхай-молѣ тутъ, сколько тебя хочется! Звѣрь-народъ!

„Однако, братъ, штука-это жизнь! Иной разъ даже тошнехонько, и на свѣтѣ бы не глядѣлъ, и руки бы на себя наложилъ; — анъ нѣтъ, словно напрочно все такъ подстроится, чтобъ быть тебя живу, — живу и есть. Ровно она сама къ себѣ пристаетъ жизнь-то: живи-молѣ, восчувствуй! Ну и восчув-

477

ствуешь: пойдешь-это въ кабакъ, хватишь косушку разомъ, и простынетъ въ
тебѣ зло, благо сердце у насъ отходчиво.

„Случилась однажды со мной оказія. Иду я по Доробину, а на дворѣ
стала ночь; только иду я, и идучи будто думаю: и холодно-то мнѣ, и голодно-
то, и нѣтъ-то у меня роду-племени, нѣту батюшки, нѣту матушки, и все,
знашь, какъ-то на фартуну свою жалуюсь, что ужъ очень, значить, горько
мнѣ привелось. Только вижу, у Мысей въ избѣ огонь горить. Полюбопыт-
ствовалъ я, и гляжу въ окошко; ну, извѣстно чтò въ избѣ дѣлается. Посе-
редь горницы молодуха прядетъ, въ углу молодякъ за станомъ сидитъ, на
земли робятки валяются, старый лапти на лавкѣ ковыряетъ... то-есть видалъ
и перевидалъ я все это. Однако тутъ, Богъ-е знаетъ, чтò со мной стало:
растопилось это во мнѣ сердце, даже затрясся весь. Взошелъ въ избу: „Богъ
въ помочь, говорю, господа хозяева! — не пустите ли страннаго обогрѣться?“

„— А ты отколь? — спрашиваетъ Мысей и смотритъ на меня старикъ
зорко. Ну, самъ, чай, знаешь, трудно ли тутъ соврать? Сказалъ, что изъ Гай
либо изъ Лыкошева, — и дѣло съ концомъ! Анъ, вотъ-те Христосъ, не по-
смѣлъ солгать, языкъ даже не повернулся; стою да молчу. — Инъ дай ему,
Марьюшка, хлѣбца, Христа-ради! — говоритъ Мысей-то: — а ты, говорить,
странный, ступай, — Богъ съ тобой!

„Ну, и пошелъ я; только всю эту ночь я промаялся. Горе, что ли, меня
больно задавило, а это точно, что глазъ сомкнуть не могъ. Все это будто
сквозь туманъ, либо Мысей представляется, либо робятки малые, либо моло-
духа... и ровно рай у нихъ въ избѣ-то!

„Вторая наша напасть — полиція; однако съ нею больше на деньгахъ
дѣло имѣемъ.

„Вздумалъ этта становой насъ ловить, однако мамонѣ спраздновалъ.
Вотъ какъ дѣло было. Призвалъ онъ къ себѣ отъ „Разбалуя“ цѣловальника:
—Ты, говоритъ, всему этому дѣлу голова: ты, стало быть, и ловить дол-
жонъ.

„— Помилуйте, ваше благородіе! — говорилъ Михей Митричъ: — у насъ
въ заведеніи, окромѣ какъ тихимъ манеромъ выпить, никакихъ другихъ дѣ-
ловъ не бываетъ; одно слово, говоритъ, монастырь... сосновый-съ! — Однако
становой на него затопалъ: — Знать, говоритъ, ничего не хочу! — Ну, Михей
Митричъ за Батыгой: такъ и такъ-молѣ, утекайте пока до бѣды. Затоско-
валъ Батыга; денно и нощно горькую пилѣ, а изъ бѣды-таки выручилъ. За-
рядивши себя такимъ родомъ, пошелъ онъ... какъ бы ты думалъ, куда? къ
самому, то-есть, къ становому!

„— Я, говорить, есть тотъ самый Батыга, объ которомъ, ваше благородіе
узнавать изволили... — Такъ становой-то даже обезпамятѣлъ весь отъ злости.
Подлетѣлъ-это къ нему, вѣнился смаху въ бороду, и ну волочить. Даже го-
ворить ничего не говоритъ, а только ротъ разѣваетъ да дышетъ. Только Ба-
тыга все претерпѣлъ, ни въ чемъ не перечилъ, а какъ увидѣлъ однако, что
его благородію маленько будто полегчило, повелѣ и онъ свою рѣчь. — А я-
молѣ къ вашему благородію, съ лаской, говоритъ. — Ну, и опять обезпамятѣлъ
становой: — Сотскихъ! — кричитъ: — кандалы сюда! — И все-таки въ кандалы не

478

заковалъ, а порѣшили наше дѣло промежъ себя полюбовно: отъ насъ ему въ
мѣсяцѣ пятьдесятъ цѣлковыхъ, а намъ воровать съ осторожностью.

„А по прочему по всему житье намъ хорошее.

„Попалъ я на эту линію постепенно. Человѣкъ я Божій, обшить кожей,
по-просту, по-русски, сказать, дворовый господина Ивана Кондратьича Се-
мерикова, на золотѣ неѣдалъ, медовой сытой не запивалъ, ходилъ больше въ
нанкѣ да въ пеструшкѣ, хлебалъ щи, а пилъ воду. На этомъ, братъ, коштѣ
не разжирѣешь, а если и разжирѣешь, такъ, значитъ, не отъ себя и не отъ
господъ, а никто какъ Богъ. Поступилъ я сперва-на-перво въ барскій домъ
въ мальчишки. Должность эта небольшая: на погребъ за квасомъ слетай, въ
обѣдъ за стуломъ съ тарелкой постой, ножи вычисти, тарелки перемой, да
изъ чулка урокъ свяжи, — только и всего... Такъ-то я и росъ. Помню даже
теперь, какъ бывало облизываешься, глядя на господъ, какъ они кушать
извольтъ. Иной разъ такъ забудешься, что и ротъ по-ихнему разѣвать нач-
нешь, —ну, и сѣть сейчасъ, потому что ты лакей и, стало быть, долженъ за
стуломъ стоять смирно.

„Хоть баринъ у насъ и богатый, однако ихній тятенька, еще у всѣхъ
дворовыхъ на памяти, въ ближнемъ кабакѣ Михей Митричемъ сидѣлъ... По
этому самому случаю, а больше, можетъ, и для того, чтобъ себя передъ бла-
городствомъ оправдать, Иванъ нашъ Кондратьичъ свою честь держалъ очень
строго. Не то чтобъ къ кабаку, какъ къ истинному своему отечествію, льнуть,
а все норовитъ бывало, какъ бы въ большія хоромы вгрызьтесь. А съ нашимъ
братомъ — никакого и разговору не было.

„Наши дворовые были Иванъ-Кондратьичемъ недовольны. Особливо
обижался имъ буфетчикъ Петръ Филатовъ. Прежде-то были мы, слышь ты,
князіе (Овчинина князя Сергѣй Федорыча, можетъ, слыхалъ?). Ну, стало
быть, Петру-то Филатычу и точно-что будто обидненько было послѣ князя
какой-нибудь, съ позволенія сказать, мрази служить.

„А пріятный для слуги господинъ какой долженъ быть? Тотъ господинъ
для слуги пріятенъ, который его слушается, который обиходъ съ нимъ имѣ-
етъ и на совѣтъ слугу своего безпремѣнно зоветъ. Въ стары годы, сказы-
ваютъ, на этотъ счетъ просто было: господа съ слугами въ шашки игры-
вали и завсегда съ ними компанію важивали. Онъ же, Петръ Филатовъ, ска-
зывалъ, что, бывало, господа другъ съ дружкой бесѣду ведутъ, а слуги у
дверей сберутся, да временемъ и свое словечко въ госпо дскую рѣть пустятъ.
Ну, конечно, что этакъ-то будто лучше, а впрочемъ, это не мое, а Петра
Филатова разсужденіе, потому какъ я на это дѣло давно уже плюнулъ и но-
гой, братецъ ты мой, его растеръ.

„Пречудный былъ этотъ старикъ. Начнетъ, бывало, про князя разска-
зывать — что твой соловей заливается, — и не заткнешь ничѣмъ; а вспомнить,
что вотъ на старости лѣтъ Семерику служить привелось, и пойдетъ-это гу-
бами шамкать; даже весь посінѣетъ отъ злости. Такая ужъ, видно, линія на
роду человѣку написана.

„На четырнадцатомъ году свезли меня въ Москву къ повару французу
въ ученіе; жилъ я въ поваренкахъ четыре года и, хвастать нечего, свѣту

479

большого изъ-за плиты не видалъ. Потомъ однако пустили господа по оброку,
чтобъ еще больше, значитъ, въ наукѣ своей произойти.

„Про Москву такъ долженъ сказать: множество видѣлъ я городовъ, а
супротивъ Москвы не сыщется. Въ Москвѣ всякій въ свое удовольствіе жи-
ветъ, господа въ гости другъ къ дружкѣ ѣздятъ, а простой народъ въ заве-
деніяхъ — блаженство! Возьмемъ, примѣрно, трактиры одни, чего тамъ нѣтъ?
И чай, и водка, и закуски... и все, значитъ, самъ. Машина „Вѣтерокъ“ тебѣ
сыграетъ, приказный отъ Иверскихъ воротъ въ присядку отпляшетъ; въ одномъ
углу тысячныя дѣла промежъ себя рѣшать, въ другомъ просьбуцу строчатъ,
въ третьемъ обнимаются, въ четвертомъ слезы проливаютъ... жизнь! Къ эта-
кому-то житью какъ попривыкнешь, ни на что другое и не смотрѣлъ бы!
Такъ тебя и тянетъ съ утра ранняго все въ трактиръ да въ трактиръ.

„Баринъ, къ которому я нанялся (а нанялся я къ нему въ лакеи, а не
въ повара), очень меня полюбилъ; смирный, добрый былъ этотъ баринъ, не
наругатель и не озорникъ, а къ простому народу особливо былъ жалостливъ.
Служить онъ нигдѣ не служилъ и занимался, по своей охотѣ, все больше
книжками, а по вечерамъ господа молодые къ нему собирались.

„Однакожъ недолго я у него жилъ. Въ скорости, этотъ баринъ незнамо
куда запропалъ, да въ скорости же пришелъ и ко мнѣ отъ нашего бурмистра
приказъ въ деревню явиться.

„Ужъ какъ мнѣ эта деревня тошна послѣ Москвы показалась — даже
разсказать нельзя! Первое дѣло, призываетъ меня къ себѣ Семерикъ и при-
казываетъ при конюшнѣ находиться. Снялъ я свое платье московское, наря-
дился въ старый армякъ.

„Ну, армякъ, такъ армякъ, — и на томъ спасибо.

„Второе дѣло, содержаніе въ деревнѣ больно ужъ безобразное. Наста-
нетъ, бывало, время обѣдать идти, такъ даже сердце въ тебя все воротитъ.
Щи пустыя, молоко кислое, — только слава одна, что ёшь, а настоящаго
совсѣмъ нѣтъ.

„Однако хотъ и всячески я себя перемогалъ, а по времени не въ моготу
стало. И сдѣлалось со мной тутъ словно чудо какое. Отъ думы что ли, или
оттого, что, въ Москвѣ живши, себя ужъ очень изнѣжилъ, только сталъ я
мучиться да тосковать, даже ровно страхъ на меня отъ всѣхъ этихъ мученьевъ
напалъ. „Господи! думаю бывало, неужто жъ и взаправду мнѣ въ этой тру-
щобѣ, какъ червью, сгнить придется?“ А сердце вотъ такъ и рветъ, такъ и
ноетъ въ груди.

„Даже работать совсѣмъ пересталъ. Знаю и самъ, что худо это, что
другіе, можетъ и лучше тебя, за тебя работаютъ, однако принужденія сдѣ-
лать себѣ не въ силахъ. Ну, и дай Богъ нашимъ здоровья, — пожалѣли меня,
до барина этого не довели.

„Вотъ только одинъ разъ по вечеру господа наши въ гости уѣхали;
пошелъ я во дворъ поглядѣть, какъ наши сѣнныя дѣвушки въ горѣлки бѣ-
гаютъ. Только бѣгаютъ-это дѣвки, а во флигелѣ на крылечкѣ какая-то ба-
рыня на нихъ смотрить. Ну, и наши всѣ тутъ въ кучу собрались; идетъ
промежъ нихъ хохотъ да балагурство; увидѣли меня, на смѣхъ тоже подняли:
—Чтò, пришелъ? или, молъ, смирился? — Анъ нѣтъ, говоритъ Филатовъ,

480

онъ къ Маръѣ Сергѣвнѣ на поклонъ явился! — Тутъ только я и узналъ, что эта барыня сама Марья Сергѣвна и есть.

„А Марья Сергѣвна у нашего барина въ родѣ какъ экономка жила. Была она просто-на-просто пастуха нашего дочь; только Семерикъ и въ па-невѣ ее облюбовалъ, и поэтому самому отца-то изъ пастуховъ въ дальнюю деревню въ старосты произвелъ, а ее въ горницу къ себѣ опредѣлилъ. Ну, взяли сердечную, вымыли, вычесали, въ платѣ нѣмецкое одѣли и къ Семе-рику представили; барыня наша, сказываютъ, много объ этомъ въ ту-пору стужалася.

„Однако любопытно мнѣ стало поглядѣть на нее. Самъ знаешь, бари-нова сударка—стало быть, сила. Коли не настоящее, значитъ, тебѣ начальство, такъ еще хуже того; какъ же тутъ утерпѣть, не посмотрѣть? Подошелъ я къ крылечку и глижу на нее.

„И вотъ, братецъ ты мой, даже до сей минуты вспомнить я о ней не могу: такъ-это и закипитъ, задрожить все во мнѣ! Ровно подняло во мнѣ все нутро, ровно сердце въ груди даже заиграло, какъ взглянула она на меня! И нельзя даже сказать, чтобъ ужъ очень изъ себя пышна или красива была, а такой-это былъ у нея взглядъ мягкій да ласковый, что всякому около нея тепло и радошно становилося. Ну, и усмѣшечка эта на губахъ тихонькая... ровно вотъ зоренька утренняя сквозь облачка поигрываетъ.

„Много видѣлъ я барынь красивыхъ, и изъ нашего званія тоже хороши дѣвушки изъ себя бываютъ, а все-таки Маши другой не встрѣчалъ. Доброта въ ней большая была; а потому, можетъ, сámому краса ея силу имѣла, что душа у ней на лицѣ всякому объявлялась. Такъ скажу: не знай я теперя, что давно она въ могилу пошла, жизни бы не пожалѣлъ, въ кабалу бы себя опять отдалъ, только бы на лицо ея насмотрѣться, только бы голоса ея милаго на-слушаться!

„Ну и она, увидѣвши меня будто въ первый разъ, тоже любопыт-ствовала.

„— Не вы ли, говорить, новый поваръ, что изъ Москвы онамеднись выслали?

„— Я, говорю.

„— Отчего-жъ, говорить, вы въ такомъ платьѣ ходите?

„— А оттого, молъ, что на то есть барская воля.

„— Такъ вы барина попросили бы... онъ вѣдь только гордъ очень, а добрый!

„— Нѣтъ, говорю, я просить не буду, потому что впередъ знаю, что если стану съ бариномъ говорить, такъ ужъ это безпремѣнно, что ему на-грублю.

„— Что жъ такъ?

„— Да такъ, Марья Сергѣвна... за что, примѣрно, онъ меня платья моего лишилъ?

„— Вотъ вы какіе! пожили въ Москвѣ, да и стали ужъ слишкомъ-спѣсивы! А вы бы глядя на другихъ дѣлали.

„Ну, я противъ этихъ ея словъ ничего сказать не рѣшился; стою да-молчу.

481

— А хорошее, говорить, въ Москвѣ жить?

„И сама, знаешь, тяжеленько этакъ вдыхаетъ.

— И вездѣ, говорю, хорошо, гдѣ то-есть жить намъ мило.

— А гдѣ, по вашему, мило? спрашиваетъ.

— А тамъ, говорю, мило, гдѣ у насъ милый другъ находится...

„Сказалъ это, да и смотрю на нее, и даже чувствую, какъ меня всего
знобить. И она со словъ моихъ словно зардѣлась вся, опустила это головоньку
и задумалась.

— Вамъ, можетъ, желательно, чтобъ я за васъ барина попросила,
говорить.

— Коли ваше желаніе на то есть, говорю, такъ отъ васъ я принять
милость не откажусь.

„Больше въ тотъ вечеръ я съ ней не говорилъ. Только стало мнѣ съ
той минуты словно легко и незаботно на свѣтѣ жить. Пошелъ я къ себѣ на
сѣновалъ спать, и всю-то ночь вмѣсто спанья только пѣсни прошѣлъ.

„Да и ночь-то на ту-пору такая случилась: теплая да звѣздная, ровно
даже горить-это на верху отъ множества звѣздъ! И все-это кругомъ тебя
спитъ; только и слышишь, какъ лошадь около яслей на мякину фыркнула,
или въ денникѣ жеребенокъ въ соломѣ съ просоньевъ закопошился.

„На утрѣ позвали меня къ барину. Не могу о себѣ сказать, чтобъ изъ
робкихъ былъ; однако на ту-пору такъ сробѣлъ, что даже сердце во мнѣ
упало. Баринъ принялъ меня въ лакейской предъ всѣми людьми и очень
что-то грозно.

— Ну, что, говорить, прочухался?

— Я молчу.

— Что жъ ты не отвѣчаешь, звѣрь?

„Я опять молчу. Только слышу, что по-за-дверью ровно зашуршало что.
Задрожалъ, затрясся я весь.

— Виновать, говорю.

— То-то, молъ, виноватъ!

„Ну, и простилъ онъ меня, въ кухню опредѣлить велѣлъ.

„Стали мы послѣ этого чаще видаться, только больше все при людяхъ.
Иной разъ и встрѣтишься гдѣ-нибудь одинъ-на-одинъ, однако смѣшаешься,
обробѣешь, — ну, ничего и не скажешь. Объ одномъ только и въ мысляхъ,
бывало, держишь, какъ бы съ ней встрѣтиться, или бы шорохъ отъ платья
ея услышать, или бы вотъ хоть издальки на нее полюбоваться. Ну, и она
словно замѣтила, что усмѣшечка ея шибко мнѣ нравится: какъ ни пройдетъ
мимо меня, всякій разъ безпремѣнно усмѣхнется... Такъ и протянулось наше
дѣло до осени.

„По осени, такъ около Введеньева дня, стали наши господа въ Москву
сбираться. Пошелъ-это по дому трескъ да шумъ; возы съ поклажей сряжаютъ,
экипажи дорожные излаживаютъ, — ну, какъ у большихъ господъ обикновенно
водится. Слышу я, что и Маша съ господами уѣзжаетъ, а мнѣ приказуѣ хать
не объявляютъ. Сталъ я стороной отъ людей узнавать: кто говорить? — Павлу

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

31

482

новару хать, кто говоритъ—мнѣ хать, а настоящаго нѣ ту. Времени межъ
тѣмь все меньше остается,— смерть, да и полно!

„Порѣшилъ я подъ конецъ, чтобъ мнѣ самому съ Машей объ этомъ пере-
говорить. Выбралъ время, какъ ей изъ дому во флигель на ночь идти, сталъ
и жду у крылечка. Только вижу, что вдали огонекъ забрезжилъ и прямо-таки
къ флигелю бѣжить, словно вотъ искорка, откуда ни взялась, одна, сама
собой въ воздухѣ летаетъ.

— Вы, говорю, Марья Сергѣвна?

„Спервоначалу она было-испугалась, даже оступилась и упала, однако
голосу не дала. Я ее бережненько поднялъ, посадилъ на крылечко и фонарь
затушилъ.

— Вы, я говорю, не опасайтесь меня, Марья Сергѣвна!.. Я съ тѣмъ
нарочно и пришелъ, чтобъ васъ видѣть. Мочи моей больше нѣтъ; все у меня
сердце отъ тоски изорвалось!

„Подошелъ я поближе къ ней, взялъ ее за рученьку и слышу, что она
словоно листъ вся трясется.

— Вы вотъ съ господами въ Москву собираетесь, говорю: — стало
быть, разставанье будетъ намъ долгое... Поэтому я такъ теперь о себѣ пони-
маю, что самый я безвасъ буду несчастный человѣкъ, и, стало быть, ничего
мнѣ другого желать не надо, какъ только руки на себя наложить или въ лѣса
отъ такихъ мученьевъ бѣжать...

— Да вѣдь и вы, чай, съ нами въ Москву поѣдете? Тчой-то, ужъ и
бѣжать собрались!.. словно и разуму своего вы лишились!

— Нѣтъ, говорю, въ Москву я съ вами не поѣду; да и вы, коли меня
жалѣете, барина отъ этого намъренія отклоните. Потому, первое, что въ Мо-
сквѣ я надежды на себя не имѣю. А второе дѣло, мнѣ и здѣсь на ваше житье
смотрѣть совсемѣмъ непереносно стало.

„Какъ выговорилъ я ей это, она словно даже ручьемъ залилась.

— Такъ вотъ, говоритъ, чѣмъ вы меня попрекаете! точно сами не
знаете, какова моя здѣсь жизнь!

— Я, говорю, не съ тѣмъ это сказалъ, чтобъ васъ попрекать, а съ
тѣмъ, что при моихъ къ вамъ чувствахъ смотрѣть мнѣ на эти дѣла не при-
ходится.

„Только она еще пуще на это заплакала, а меня ровно тутъ духъ какой
обуялт! Бросился я къ ней, поднялъ-это ее къ себѣ на руки... И жалко-то
мнѣ ее, и душу-то я бы за нее отдалъ, и злость однако за сердце словно вотъ
клещами хватаетъ: пропадай-молъ все, не доставайся она ни мнѣ, ни ему!
Даже закоченѣлъ весь, даже не слышу ничего, мну да тираню ее, сердечную,
въ рукахъ, будто задушить хочу... А она только потихоньку стонетъ, а рваться
отъ меня не рвется.

— Вания! говоритъ: чтò ты надо мной сдѣлать хочешь?

„Опамятовался я подъ-конецъ, выпустилъ ее изъ рукъ. Тяжко мнѣ тутъ
сдѣлалось, такъ тяжко, что и сказать нельзя. Смотрю-это на барскій дворъ,
и самъ Богъ знаетъ, чтò думаю; смотрю тоже и на большую дорогу, и на лѣсъ
дальній, — и все это будто перемѣшалось во мнѣ; точно не самъ я, а именно
лукавый во мнѣ думаетъ.

483

„И таковà была въ ней душа ангельская, что она не токмà-что тиранства моего не попомнила, а меня же, звёбря лютаго, утёшать бросилась.

— Ваня, говорить, голубчикъ ты мой! ахъ, да посмотри же, посмотри же ты на меня! пожалёй ты меня! Легче бы мнѣ въ пропасть теперь сгинуть, чѣмъ сердце твое на себѣ видѣть!

„И вотъ, братецъ ты мой, хоть зима на дворѣ стояла: значитъ и темѣнеть, и сивиръ, и снѣгъ, однако краше для меня эта ночь самой теплой лѣтней ночи показалася! Всѣ эти звѣзды, что на небѣ горятъ, словно въ сердцѣ у меня загорѣлися!

„На утро прикинулась къ ней горячка. Доложили объ этомъ барину и послали за дохтуромъ. Дохтуръ обозрилъ ее и сказалъ, что въ Москву хѣать никакъ нельзя. Сокрушился Семерикт; однако такую къ Машѣ привычку взялъ, что даже поѣздку въ Москву хотѣлъ отложить. Только тутъ ихняя супруга, дай Богъ ей здоровья, за наше счастіе вступилась. Семерикъ говорить: „не поѣду!“ Семеричиха кричитъ: „врешь, поѣдешь!“ И опять Семерикъ свое долбитъ, а Семеричиха такъ на него и заливается: „и безъ того я отъ тебя не вѣсть-что безобразіевъ терплю, чтобъ смѣлъ ты меня на всю жизнь въ деревню запереть!“ Много у насъ тутъ страму на весь домъ было. Однако Семеричиха, какъ была генеральская дочь, одолѣла. Стали сбираться; вышелъ и мнѣ приказъ быть готовымъ.

„Ну, нѣтъ, думаю, это видно подождать придется! И удумалъ я тутъ штуку. Явился къ Семерику и, какъ ни воротило мнѣ сердце, палъ къ нему въ ноги взаправду.

— Позвольте, говорю, въ деревнѣ остаться.

— Это еще что за штуки? говоритъ: и какъ ты смѣлъ прямо на глаза мои показываться?

— Я, говорю, по слабости моей, въ Москвѣ надежды на себя не имѣю, потому какъ тамъ и знакомство у насъ большое, и случаевъ больше есть, а въ деревнѣ все одно, что въ монастырѣ...

„Нонравилось это Семерику. А нуше всего то по сердцу пришлось, что вотъ-молъ лютаго звёбря въ смиреніе привелъ!

„Ну, говорить, коли есть твое желаніе, чтобъ въ исправленіи своемъ укрѣпиться, такъ и препятствовать этому не могу... Взять въ Москву Павлушку!

„Уѣхали.

„Остались мы съ Машей въ домѣ почесть-что одни. Молодыхъ всѣхъ господа еще съ обозомъ въ Москву угнали, а въ деревнѣ оставили только ста- риковъ да конюховъ. Къ Машѣ старуху Матрену Ивановну приставили, — золотая это была душа! Стало быть, очень намъ было свободно. По началу она еще слабость въ себѣ чувствовала, а недѣльки черезъ двѣ и поправляться стала. А Семерикъ то-и-дѣло, что изъ Москвы гонца за гонцомъ шлетъ, да строго-на-строго наказываетъ, чтобъ Машу къ нему въ самой скорой скорости выслать. Однако, нѣтъ.

„И словно рай промежъ насъ тогда поселился. По времени даже смѣлость такая у насъ проявилась, что и людей совсемъ опасаться перестали. Заложишь, бывало, объ вечеръ жеребца съ барской конюшни въ охотницкія

31*

484

саночки, укутаешь ее, голубушку, въ шубку, и пошел по полянкамъ гулять,
—даже духъ занимается! А ночи-то, брать, лунныя да морозныя, и снѣгомъ-
то кругомъ тебя обдаетъ, и вѣтромъ-то жжетъ... жизнь! У Маши, бывало,
даже глазенки заискрятся, столь это хорошо!

» Ну, и домой тоже приїдешь, отогрѣвать ее станешь, на рукахъ, словно
ребеночка, баюкаешь...

»Да, брать, — какъ подумаешь да погадаешь, что все это жило да
сплыло, да быльемъ поросло, и что всему этому житью Семерикъ на всякъ
часъ поперекъ можетъ стать, —даже страхъ тебя какой-то беретъ!

» И скажи ты мнѣ на милость, отчего бы, напримѣръ, мнѣ счастливымъ
не быть? И отчего, напримѣръ, вздумалъ я разъ въ жизни радость свою имѣть,
и тутъ выпло, что радость та не мон, а чужая? Отъ этой, брать, думы и ушелъ
я въ лѣса, чтобъ больше она меня не тревожила.

» Провѣдалъ однако, прозвалъ онъ, кàкъ ужъ не знаю, про нашу лю-
бовь. Бурмистръ что ли ему отписалъ,—этого доказать не могу; только разъ
приїзжаемъ мы вечеромъ съ поля, анъ въ барскомъ домѣ огни горятъ. Маша
моя такъ и ахнула... Ну, и я тоже маленько будто посумнился.

» — Что, говорю, Машенька! — гаркнуть развѣ, и поминай какъ звали?

» Только говорю я это, а самъ вижу, что она ни жива, ни мертва въ
саночкахъ сидить. „Ну, думаю, плохо, значитъ, наше дѣло, — пришлось въ
раздѣлку идти!“.. Надѣялся-было я на первыхъ порахъ во флигелѣ ее схо-
ронить, анъ и тотъ запертъ.

» Привели насъ къ Семерику... Ну... кончилось тѣмъ, что Машу черезъ
два дня въ деревню за вдовца за дѣтнаго замужъ отдали, а меня приказали
въ солдаты сдать...

» Въ эту ночь много я отъ холоду вытерпѣлъ, а пуше того отъ думы да
отъ тоски сокрушился. То будто зима-зимская морозная передъ глазами но-
сится, и полянки эти дальныя, и саночки малыя, и Маша, разлюбушка моя,
тутъ... И словно свѣтъ голубой мнѣ въ глаза бьетъ, и въ этомъ свѣтѣ голу-
бомъ она, моя голубушка, ровно въ воздухѣ, дрожить и колышется... залило
меня горе всего!

» Порѣшилъ я однако бѣжать. Не то чтобъ солдатства крѣпко боялся,
а словно дѣло это для насъ необычное, да и съ Машей разстаться жалко;
все думаешь: „не закопаютъ же ее живую въ могилу, — авось можно свидѣться
какъ-нибудь“.

» Вотъ на другой день подняли меня ранымъ-ранёхонько. Вывели, всего
обшарили. На дворѣ подвода стоить, и отдачикъ съ подводчикомъ на-готовѣ
ожидаютъ. Пришли родные, пришла дворня вся; бабы воять да стонутъ, особ-
ливо матушка. Измаяли они меня.

» Привелось намъ мимо скотныхъ дворовъ ѳхать. Не утерпѣлъ я, — и
сталъ проситься, кàкъ бы Машу мнѣ повидать. Извѣстно, отдачикъ, вмѣсто
отвѣта, велѣлъ лошадь стегать; однако я вскочилъ и зачалъ его за горло ду-
шить! — Мнѣ, говорю, за одно терпѣть, а тебѣ не быть живу, варвары вы
этакіе! — Ну, исчугался, — пустилъ. Вошелъ я въ избу: избенка-эта темная да
смрадная, словно хлѣвъ коровій.

» — Много лѣтъ здравствовать, Марья Сергѣвна! — говорю.

485

„Только услыхала она мой голосъ,— бросилась-это ко мнѣ, уцѣплась за полушубокъ... даже ровно замерла тутъ.

— Погубилъ я тебя, Машенька! говорю: не будетъ мнѣ за это счастья въ сей землѣ.

— Жить... нѣтъ... нѣтъ! говоритъ, а сама такъ и дрожить, такъ и трясется вся, и въ лицѣ ни единой кровиочки нѣтъ.

„Сѣлъ я на лавку, положилъ ее на колѣни къ себѣ и сталъ это цѣловать да миловать. Только чую, будто слезы у меня горятъ, да и сердце въ груди ровно ширится. Ну, думано, плакать, такъ плакать... въ остатній разъ! Плачу я это, даже духъ у меня отъ слезъ словно захлестываетъ... только и могу выговоритъ:—Машенька! Машенька!.. ахъ, да каково жъ это больше не свидѣться!—А она даже и не отвѣчаетъ ничего; завернулась, голубка, подъ полушубокъ ко мнѣ, да только руками объими меня удерживаетъ... И сладко-то, и тоскливо-то мнѣ!

„Только, видно, дали во дворъ знать, что двоимъ со мной не сладить; прибѣжало еще человѣкъ съ пятью на подмогу. Стали ее отимать отъ меня; ну, и она по началу ровно не поняла, чтò съ ней дѣлается, даже взять себя допустила... Однако, какъ началъ я скотницѣ Аграфенѣ въ ноги кланяться, чтобъ она ее, сиротку, пригрѣла да приголубила, вдругъ она словно разразилась: взвизгнула-это, застонала и зачала изъ ихъ рукъ рваться... даже я самъ поскорѣй изъ избы выбѣжалъ.

„Уду я дорогой да все думаю: „Уйду я отъ нихъ, безпремѣнно уйду!“ Гляжу-это на поле дальнее: вонъ въ сторонѣ вихорикъ закружился, вонъ пеленку снѣжную взбуровилъ... уйду-молъ отъ нихъ, безпремѣнно уйду! Вонъ мостикъ ветхонькій черезъ рѣчку лежитъ; по краямъ у рѣчки ледокъ, словно хрусталь чистый, скипѣлся, а середочка плещется, ровно живая журчитъ... уйду я отъ нихъ, безпремѣнно уйду!.. Вонъ лѣсокъ впереди засинѣлся: ишь ты, какой лѣсъ частый да береженный!.. вонъ и въ деревню въѣхали... пошли саночки по ступенямъ тукъ-тукъ... ахъ, да уйду я отъ нихъ, безпремѣнно уйду!

— Пусти, Потапт! — говорю отдатчику.

— Что ты! говоритъ: чай, я не с двухъ головахъ!

— Пусти, Потапт! въ могилу за тебя живой лягу, души не пожалѣю... пусти!

„Не пустилъ... Да уйду же я отъ тебя, безпремѣнно уйду!

„Приѣхали мы на постоянный дворъ ночевать. Сѣли ужинать, а я все одно думаю: „уйду, да уйду“. Положили они меня для вѣрности промежъ себя спать, даже полушубокъ съ меня сняли, да подъ головы себѣ сунули. Однако я не сплю и все въ умѣ одно держу: „уйду, молъ, я отъ нихъ, безпремѣнно уйду!“ Вотъ только слышу я, загудѣло мужичье: были тутъ, кромѣ насть, извощики; наѣдятся они на ночь, такъ ровно начнетъ ихъ коробить во снѣ-то. Иной, знаешь, не своимъ голосомъ во снѣ зарычитъ, другой даже вскочитъ съ просоньевъ, посидить-посидить словно полоумный, перекрестится, да и опять спать. Ну, и я попытать ихъ сначала хотѣлъ: вскочилъ что есть мочи, не шелохнется ли, молъ, кто?.. Однако никто голосу не далъ; только Потапт съ просоньевъ сталъ около себя шарить, да не на ту сторону, сердечный, по-

486

палъ и нащупалъ проѣзжаго извощика. Только я ползкомъ да ползкомъ... чу, сверчокъ за печкой затрещалъ... чу, вздохнулъ кто-то,—не Потапъ ли? чу, кого-то словно душитъ во снѣ... И всего-то до двери пять шаговъ, а сколько я тутъ отъ одной думы измаялся, что лучше бы, кажется, пять верстъ на своихъ ногахъ сдѣлать... А все-таки доползъ подъ конецъ! Тутъ на лавкѣ чей-то полушубокъ порожній обдзирѣлъ, и его про запасъ смахнулъ.

„Вышелъ я на задворки, и вѣришь ты? — кажется, не долго мученія мои тянулись—и всего-то съ сутки! —а словно я тутъ впервой воздухомъ свѣжимъ дохнулъ! Даже ослабъ весь, и ноги подкашиваются, и грудь будто распашалася... Вышелъ я на задворки; однако какъ началъ дѣломъ смекать: „плохо, думаю, это я сдѣлалъ; такимъ манеромъ они меня какъ разъ по слѣду накроютъ; лучше на большую дорогу нойти “. Вышелъ, да не думая, словно изъ лука стрѣла, пустился въ обратный бѣжать.

„Бѣжалъ я безъ отдыху версты съ три, даже грудь начало саднить. А ночь-то мѣсячная да свѣтлая, и поле кругомъ чистое да ровное,—версты за двѣ человѣка видно! Вижу я: коли дальше идти, первое дѣло — изъ силъ выбьюсь, а второе дѣло — хватиться могутъ, и кто-жъ ихъ знаетъ, въ какую сторону ихъ лѣшій повернетъ! Показалась въ сторонѣ деревушечка, я и повернулъ въ проселокъ. Только она, распироклятая, точно дразнитъ меня: вотъ, кажется, рукой подать, такъ и вертится передъ глазами; однако за ихними мужицкими вавилонами, добрыхъ я съ полчаса маялся, доколѣ дошелъ.

„Тутъ я впервой позналъ, чтò такое бѣглый человѣкъ значитъ. Пришелъ въ деревню, смотрю около себя, а куда идти—не смыслю. Словно ужъ судьба сама за меня промышляла да въ овинъ привела; зарылся я въ солому, да два дня оттоль и не выходилъ,—такъ не ёвши и лежалъ... Послѣ сказывали мнѣ наши, что и въ этой деревнишкѣ меня отыскивали, однако, стало быть, не постарались.

„Черезъ два дня вышелъ. Ну, прежде всего ёсть до смерти хочется. На дворѣ еще темнеть была, только кой-гдѣ огни въ избахъ виднѣлись: знатьить, исправная баба ужъ печку затопила. Подошелъ я къ одной избѣ, вышибъ кулакомъ подворотню, подлѣзъ скрозь нее и прямо въ избу къ бабѣ.

—Подавай хлѣба! говорю.

„Только она—какъ была съ ухватомъ въ рукахъ, такъ тутъ на мѣстѣ и обмерла. Я къ столу; досталъ хлѣба, взялъ кстати и ножикъ.

— Только ты пикни у меня, говорю? не нонѣ, такъ завтра — тákъ дойму, что на вѣкъ языка лишился!

„И точно, дай Богъ ей здоровья,—не пикнула.

„Навѣлся и опять въ солому залегъ—сумерекъ дожидаться. Теперь, думаю, хорошо: и сытъ, да и ножикъ при мнѣ есть. И все-то меня къ дому да къ дому тянетъ.

„Вотъ въ сумерки всталъ отъ своего логова и пошелъ—таки прямо въ деревню. Вижу еще издалеча, что въ кучерской у насъ свѣтъ горить. Не думавши долго, прямо туда.

— Ребята! говорю: кто изъ васъ противъ меня измѣньщикомъХочетъ быть?

487

„Только они сидятъ да помалчиваютъ, да промежъ себя переглядываются.

„Если кто меня выдать хочетъ, говорю: такъ я тутъ весь; а не желаете выдать, такъ обогрѣйте да накормите меня!

„Никто однако противъ своего брата измѣньщикомъ быть не согласился. Тутъ я узналъ, что въ тотъ самый день Машу на деревню что-ни-на-есть за гадючаго мужика отдали замужъ; а Семерикъ, какъ ни въ чемъ не бывало, сейчасъ послѣ свадьбы въ Москву укатилъ.

„Загорѣлось во мнѣ: хочу да хочу Машу видѣть! даже ѣсть не могу; такъ всего и поднимаетъ меня.

„Пошелъ на деревню; вижу, стоить на краю избенка развалившаяся; подошелъ къ окошку — думаю, нѣтъ ли гульбы у нихъ? Однако, видно, бѣдность шибко мужика одолѣла, либо совѣсть на народѣ зазрила, только не чуть въ избѣ никого, кромѣ хозяевъ. Горить-это посредь горницы лучина, и ровно чадъ да дымъ отъ нея идетъ, а свѣту почесть ничего-таки нѣтъ; въ углу на полу ребята въ повалку спятъ... ну, одно слово, и голодно-то, и холодно-то въ этой избѣ, совѣсмѣ, кажется, и жить-то нельзя. Одно мнѣ чуднѣ показалось, что они ровно, какъ вмѣстѣ жили, — сидятъ около свѣтца. Маша бѣльшашко кой-какое дѣткамъ починиваетъ, а Трофимъ сапоги на продажу тачаетъ. Долго я такъ смотрѣлъ на нихъ, все думаю: взойти или не взойти? Однако Маша будто почуяла чтò: встала съ мѣста и слушаетъ; ну, и Трофимъ къ окошку побрелъ.

„— Это я, говорю, Трофимъ Петровичъ! я-молъ, бѣглый Иванъ! ну-стишь, что-ли?

„Услышавши меня, онъ по началу даже отъ окна отшатнулся, однако вскорѣ опять поправился.

„— Пустить, что ли, Марьюшка? спрашиваетъ.

„Только она ровно испугалася: побѣжала-это отъ свѣтца прочь и за печку спряталась.

„— Пусти, говорю, Петровичъ! Вотъ тебя Богъ, что только проститься хочу; одной минуты не пробуду больше!

„Взошелъ я въ избу, помолился Богу, сѣлъ на лавку.

„— Богъ въ помочь! говорю.

„Только она вышла ко мнѣ, мертвая-размертвая. Однако идетъ твердо.

„— Прости меня, Иванушка, говорить.

„Я зацлакалъ; сижу-это на лавкѣ и, словно баба, малодушствую, Господи! какъ мнѣ горько-то, горько-то въ ту-пору было! Словно темь кругомъ меня облегла, словно страхъ да ужасъ на меня напалъ, словно тянетъ, сосетъ все мнѣ сердце!

„— Прощай, Иванушка! — опять говорить она, а у самой слезиночка въ голосѣ дрожитъ.

„Вскочилъ я; хотѣлъ въ охапку ее схватить, однако вижу — въ углу Трофимъ стоить и словно у него зубъ на зубъ не попадаетъ. И она тоже руки впередъ протянула, будто какъ застыдилась. Ну, думаю, стало быть, нашему дѣлу и взаправду окончанье пришло!

„— Прощай, говорю, Маша! прощай и ты, Трофимъ!

488

» Молчать оба.

— Видно-молъ не свидѣться намъ?

— Да, видно, не свидѣться! — молвилъ Трофимъ.

» Словно ожгло меня это слово.

— Звѣрь ты! говорю.

— Нѣтъ, говорить, не я звѣрь... Ты, говорить, рукой махнулъ да въ лѣса бѣжалъ, а ей весь вѣкъ со мной въ голодѣ да въ нуждѣ горе мыкать приходится... Такъ инъ лучше не замай ты насъ!

» Смотрю я на нее; все думаю: „не скажется ли въ ней хоть на мину-
точку наше прежнее разлюбовное время-времячко?“...

„Ну, и нѣтъ, какъ нѣтъ; стоитъ она какъ безъ чувствъ совсѣмъ, глазами въ землю смотрить, только верхняя губа будто дрожить легонько.

— Ну, говорю, инъ взаправду, Маша, прощай! Однако, все-таки на розстаняхъ, чай, поцѣловаться надо...

„... Такъ наше дѣло и кончилось. Вышелъ я отъ нихъ какъ безъ намяти.
Отхваталъ я, братъ, въ эту ночь верстъ тридцать слишкомъ. Иду да иду
впередъ, а куда иду — даже понятіе потерялъ. Снѣгъ мокрый глаза залѣп-
ляетъ, вѣтеръ въ лицо дуетъ, ноги въ сутробахъ тонутъ, а я все иду, и все
о чемъ-то думаю, хоть истинной думы и нѣтъ во мнѣ. Все это какъ во мнѣ
—отъ одногоъ къ другому переходить: и Маша-то тутъ, и не йдалъ-то я, и
сѣна вонъ стогъ въ полѣ стоитъ, и ночь-то бѣла въ-пору холодная да темная.
Останови да спроси: о чемъ-молѣ сейчасъ думалъ? — ни въ свѣтѣ отвѣта не
дашь!

„Однако на утрѣ уморилей, и понятіе-это ко мнѣ изморомъ воротилось.
Тутъ только догадался я, что замѣсто того, чтобъ къ нашимъ на конный
дворъ вернуться, я верстъ тридцать въ сторону шагнулъ. Ну, не судьба,
значитъ!

„Вижу, на встрѣчу мнѣ мужичокъ съ дровами йдетъ. Мужичоночко этакой худенькой да мозглявенькой; „ну, на что такому мозглецу топоръ?“ думаю. Подошелъ къ нему.

— Продай-молъ топоръ, дяденька!

„Онъ перепугался.

— Христосъ, говорить, съ тобой, молодецъ! топоръ-отъ, чай, мой!

— Извѣстно, говорю, что твой; только и для насъ онъ словно на-
добенъ!

„Ну, онъ столько учтивъ былъ, что больше со мной не разговаривалъ.

„Такимъ манеромъ прошло больше мѣсяца, что я все дальше пробирался.
Вѣришь ли, даже не обогрѣлся ни разу порядкомъ, ни разу путемъ не поѣлъ.
Привычки-то къ ночному рукомеслу еще не было, да и шелъ я все глухимъ
мѣстомъ да проселкомъ,— такъ и въ питейный-то зайти не съ чѣмъ. И страхъ
тоже одолѣлъ, потому что зима для бѣглаго человѣка — самое некорыстное
время; кругомъ-это суметы, ни бѣжать, ни схорониться некуда: того гляди—
какъ зайца изымаютъ.

„Однако, около Благовѣщенія, словно потеплило, а въ деревняхъ въ
это время на пригревѣ объ ину-пору даже жарко бываетъ. Тутъ, братецъ мой,
только я восчувствовалъ, какова на свѣтѣ жизнь хороша есть. Сядешь, бывало,

489

въ сторонкѣ около стожка: солнышко прямо въ лицо тебѣ поглядываетъ; въ-
терки, словно бархатные, кругомъ поигрываютъ; въ сторонѣ, чу, вода русло
себѣ просасываетъ; наверху всякая птица кишнемъ кишить, и не видать ел
въ вышинѣ, а словно стонъ сверху внизъ стелется. Курчитъ-это, шумить все,
точно и не одинъ ты въ свѣтѣ, точно завсегда кто-ни-на-есть съ тобой при-
сутствуетъ... Самое развеселое это время!

„Тутъ и поживишка у меня порядочная случилась. Иду я разъ сумерками
своимъ трактомъ и вижу, что посередь самой большой дороги кибитка стоитъ;
лошади, пара, сзади привязаны, ямщика нѣтъ. Подхожу я къ кибиткѣ, слышу
—разговоръ тамъ идетъ; одинъ сѣдокъ, должно быть, заслышалъ меня, всталъ
и смотритъ черезъ кибитку... Купецъ.

— Много лѣтъ здравствовать, господа хозяева! — говорю!

„Только онъ думаетъ, что меня, значитъ, ямщикъ помогать имъ прислалъ.

— Скоро ли же ямщикъ-то вернется? — спрашиваетъ.

„Пошелъ я впередъ, будто кибитку осматриваю, а самъ примѣчаю, какъ
бы за дѣло мнѣ головчѣ взяться. Вижу — впереди зажора, у кибитки одна
оглобля напрочь отломлена; значитъ, ни взадъ, ни впередъ нѣтъ возможности.

— Да ты чтò за человѣкъ? — спрашиваетъ купецъ.

„А другой его товарищъ, даже не видѣвши еще ничего, забился въ глубь,
да только знай — стонетъ. Вижу я, что они ребята ласковые, и въ разговоръ
съ ними взошелъ.

— Вы, говорю, хозяева, просто что ль ѣдете?

— Нѣтъ, говоритъ, безъ топора тоже не ѣздимъ.

„Ну, и топоръ показываетъ.

— А коли есть топоръ, такъ дайте, значитъ, пять цѣлковыхъ, — и
Богъ съ вами! А не то, будемъ силу пробовать!

„Заартачился-было купецъ, да товарищъ его, спасибо, на выручку мнѣ
подоспѣлъ. Застоналъ-это, заревѣлъ пуще прежняго: „отдай да отдай пять
цѣлковыхъ!“

„Разсчитались.

„Пошелъ я послѣ того въ кабакъ, да тамъ и забылся. Объ ину пору
хорошо это бываетъ. Придетъ-это тошно да сmutно такъ; назади некорыстно,
да и вернуться туда ужъ нельзя, а впереди словно туманъ да темнеть висить...
когда идти? Думаешь, думаешь, даже головой о стѣну шарахнешься. Косушка
вина много тутъ помощи дѣлаетъ. Выпьешь одну — въ сердцѣ словно радуга
просіяетъ; выпьешь другую — словно по морю по окіяну плывешь; выпьешь
третью — ни земли, ни воды подъ тобой нѣтъ, да и люди — ровно точки въ
глазахъ мерещатся...

„Въ кабакѣ я человѣка встрѣтилъ. Показалось мнѣ, что онъ на меня
съ первого раза слишкомъ зорко посмотрѣлъ, да и съ цѣловальникомъ словно
перемигнулся. Вотъ, выпилъ я свою чарку и сѣлъ въ углу на лавку, будто
какъ благодушствую, а у самого даже муравьи по-за кожей заползали! Все,
знаешь, по новости своей думаю, что на лазутчика попалъ. Тогда они про-
межъ себя разговоръ ведутъ съ цѣловальникомъ.

— Худо, Савва Дементьичъ! — говоритъ человѣкъ: — развѣ вотъ лѣ-
томъ поправимся, а не то, видно, совсемъ отсель откочевывать придется.

490

— Что жъ такъ?

— Да ровно ужъ слишкомъ много порядковъ здѣсь завелось. Намед-
нись Сидорку на гумнѣ изловили, отпустить-то отнустили, да ужъ и выкупъ
больно несообразный заломили. Надоѣло... Только бы товарищей такихъ подъ-
скать чтобъ и въ огонь, и въ воду охочи были идти, такъ, кажется, ни на
минуту бы здѣсь не остался.

— И Дарьюшку ништо не жалко!

— Что Дарьюшка! только связался я съ ней, а то давно бы намъ это
дѣло покинуть надо! Намеднись-вотъ мужъ: „ты, говорить, меня въ окаян-
ство ввелъ, ты меня воромъ сдѣлалъ, да и жену теперь отнимаешь!“ Какъ
будто я задаромъ его воромъ-то сдѣлалъ! И чтоб еще такъ-это остервенѣлъ,
что ухватилъ ножъ да съ ножемъ зря впередъ и лѣзетъ. Даже смотрѣть на
него глупо.

„Цѣловальникъ захохоталъ.

— Однако надо правду-истину сказать, говоритъ, и ты въ его добрѣ
ровно слишкомъ хозяйствуешь!

— Чего хозяйствовать! Съ ней, брать, всякий хозяйствовать можетъ,
—была бы охота! Намеднись-вотъ офицеръ проѣзжій ночевать у нихъ ста-
новился, такъ мнѣ даже тошно стало, какъ она передъ нимъ привередничала...

— Такъ вотъ она какова!

— Да ужъ такъ-то „такова“, что опять-таки говорю: найдись у меня
теперь товарищъ хорошій, чтобъ вмѣстѣ бѣжать отсель, ни на минуту бы
даже не задумался.

„А самъ говоритъ-это, да на меня поглядываетъ. Однако я молчу и
все-это думаю, что онъ меня испытать хочетъ. Долго ли, коротко ли они
промежъ себя побесѣдовали, только онъ не утерпѣлъ, подошелъ ко мнѣ.

— Да ты что, говорить, землякъ, въ землю глазами уткнулся да
нюни распустилъ?

— А такъ-молѣ.

— Что такать-то, а ты говори дѣло. Отколь бредешь?

— Прохожій-молѣ; шелѣ да зашелѣ, — и все тутъ!

— Прохожій Иванъ стащилъ на селѣ кафтанѣ, идетъ на большую
дорогу за шубой... такъ что ли?

— Хотѣ бы и такъ, тебя что за дѣло?

— Больно ты, брать, гордъ, либо трусливъ ужъ не въ мѣру. Тебя же
жалѣючи спрашиваютъ.

— Да ты самъ-то кто таковъ?

— А я, говоритъ, человѣкъ небольшой, по прозванію сторожъ ноч-
ной; неподалечку бекетъ здѣсь содержимъ да проѣзжающихъ въ страхѣ Бо-
жіемъ держимъ!

„Цѣловальникъ засмѣялся.

— Да и уму-разуму наставляемъ ихъ, потому какъ безъ нашей науки
они безпремѣнно забылись бы... Вотъ еще онамеднись углицкіе купцы тутъ
ѣхали; ну, я точно-что малую толику отъ нихъ попользовался! однако за это
и причту имъ сказалъ: „Который-молѣ звѣрь всѣхъ звѣрей лютѣе? — левъ.
Кто льва лютѣе? — человѣкъ; потому—человѣкъ человѣка погубляетъ, а левъ

491

льва никогда. Кто человѣковъ лютѣе? — разбойникъ!.. Такъ вы, говорю, ваши здоровья, въ этомъ мѣстѣ поздно ночью неѣздите, потому—тутъ шалять "... Такъ хочешь, что ли, съ нами, молодецъ?

„Посумнился я тутъ съ крошечку. Хоть и вижу, что кончанье для меня одно внереди, однако съ непривички все будто робостно.

„— Что задумался? или, братъ, по пословицѣ: собака волка деретъ, и драть не умѣетъ, и отстать не смѣетъ? А ты, коли въ тебяѣ живая душа есть, говори прямо: хочешь другомъ быть?

„— Ты бы ему поднесъ для куражу, Миронычъ! — говорить цѣловальникъ: — а то вишь онъ какъ отъ дороги осовѣлъ!

„— Стали мы тутъ пить и бражничали такимъ родомъ дня съ три. На четвертый день такие ли други-пріятели сдѣлались, словно вотъ вѣкъ только другъ о дружкѣ и сокрушались. Такъ и рѣшилась судьба моя въ кабакѣ.

„Привелъ онъ меня къ своей любезной. Мужъ у ней тутотка на большой дорогѣ въѣзжій дворъ держалъ... такъ, небольно чтобъ очень корыстный. Мѣсто это самое глухое да непріятное; и стоялъ ихній дворъ, словно торчокъ, одинъ-одинехонекъ; кругомъ верстъ на двѣнадцать лѣсъ дремучій, по дорогѣ несокъ по колѣни; ни воды, ни лужаечки нѣтъ, — такъ, дичь одна. Какъ йдетъ, бывало, кто по дорогѣ, такъ издалеча еще слышно, какъ по лѣсу словно щелканье пойдеть. Стало быть, польза отъ постояльцевъ была самая пустая; развѣ ужъ больно кто обночаетъ, или кони въ пескахъ шибко замаются, такъ къ Өедоту Карпову на часокъ завернетъ, а прочіе норовятъ, бывало, мимо поскорѣй проѣхать. Да и жили они какъ-то сумнительно; у другихъ хозяевъ и работникъ, и работница путные есть, а у нихъ и всего-то одна работница, да и та нѣмая да дурочка была. Ну, для проѣзжихъ господъ оно и неприглядно; который и остановится случаемъ, такъ все по сторонамъ озирается, не хотятъ ли, молѣ, рѣзать его.

„А Өедотъ Карповъ самый изъ себя паренекъ мизирный да нескладный былъ. Махонькой да тощей такой, борода-это клинушкомъ, глазки маленькие да врозь разбѣгаются,— даже смотрѣть гнусно. И все-то, бывало, или на полатяхъ проклажается, либо въ окошко сонной глядить, а начнетъ-это работать, такъ и не глядѣлъ бы на него: только въ навозѣ, словно боровъ, копошится... А со всѣмъ этимъ такой жадай былъ, что какъ увидить монету, даже словно обезпамятѣетъ весь: этимъ только и держалъ его Корнѣй въ уздѣ.

„За то на Дарьюшку точно-что можно залюбоваться было. И высокая-то, и полная-то, и глаза большіе на выкатѣ, а тѣло бѣлое да разбѣлое, словно вотъ пѣна молочная скипѣлася. Одно слово, отдай все да и мало. Пойдетъ-это по горницѣ или даже на мѣстѣ шевельнется, — такъ вся тебяѣ кровь въ голову вдругъ и кинется... Пѣсни тоже пѣть мастерица была: чтò хочетъ надъ тобой своимъ голосомъ сдѣлает! И тоской-то тебя всего зальетъ, и удалью да молодечествомъ сердце разутѣшить,— словно вся человѣческая душа въ рукахъ у ней была. Жила, више, она прежде у одного молодого купчика, однако вышелъ ему срокъ жениться, онъ и выдалъ ее за Өедота. Отъ него и пѣсни-то пѣть она выучилась.

492

» Пришли мы къ нимъ около полдень; смотримъ, Дарьюшка у воротъ сидитъ, на солнышкѣ грѣется. Поздоровались.

» — Кить, что ли, у насъ будете? — спрашиваетъ Дарьюшка, а все на меня исподлобья посматриваетъ.

» — Да, — говоритъ Корнѣй: — покудова до тепла надобно будетъ прожить.

» — А послѣ куда?

» — А куда нуть лежать будетъ... вѣрнаго еще ничего сказать теперь не могу.

» Только она на эти его слова ровно усмѣхнулась; только такъ-то нехорошо да обидно, что разомъ мнѣ Корнѣевы слова вспомнились, которые онъ цѣловальнику въ кабакѣ говорилъ.

» — Чего смѣешься? правду говорю, что остатніе дни у васъ здѣсь вала-ндаюсь! — говоритъ Корнѣй.

» — Ну, и съ Богомъ! — отвѣчаетъ Дарьюшка, а сама все на меня да меня поглядываетъ.

» Словно помертвѣлъ Корнѣй.

» — Ишь ты, подда! говорить.

» Однако она ничего; сидитъ себѣ, да знай полегонечку посмѣвается.

» — Такъ неужто жъ, молъ, мнѣ всѣмъ твоимъ прихотямъ подражать? говоритъ: хочешь идти, такъ иди... плакать по тебѣ, что ли?

» — И уйду; только такъ я тебя на прощаньи приголублю, что вѣкъ ты меня не забудешь... змѣя ты!

» Чудно мнѣ это показалось. » Будь, думаю, я на Корнѣевомъ мѣстѣ, не посмотрѣлъ бы на косы твои русыя! " Однако онъ смолчалъ; только все у него нутро, словно у звѣря лѣсного, зарычало.

» Въ тотъ же вечеръ у нихъ съ Еедотомъ Карповымъ дѣло чуть не до убивства дошло, и все опять эта Дарьюшка на озорство завела.

» — Слышалъ, говоритъ, Еедотъ Карпышчъ, что Корнѣй Миронычъ отъ насъ въ дальны стороны сбирается?

» Какъ сказала она это, Еедотъ Карповъ даже помертвѣлъ весь. Ну, и Корнѣй словно потупился. А она, замѣсто того, чтобъ смирять ихъ, только нуще другъ на дружку натравливаетъ.

» — Сказываютъ, какъ это тамъ хорошо да привольно, и рѣки-то, слышь, молочныя, и берега-то кисельные, и воруютъ-то всѣ безданно-безопашлино... инъ и тебѣ за нимъ ужъ бѣжать, Еедотъ Карпышчъ?

» Слушаетъ это Еедотъ, а у самого даже бороденка словно листъ трясется.

» — Правду, что ли, баба лаетъ? говоритъ.

» Ну, солгать бы тутъ Корнѣю; пошутилъ-молъ, и вся недолга; однако онъ или посовѣстился, или не нашелся съ перваго разу: пробормоталъ что-то невнятно въ отвѣтъ, и замолчалъ.

» — Анъ врешь ты! — говоритъ Еедотъ: — не посмѣешь отсель уйти!

» А самъ и заикается-то, и по столу-то кулакомъ бьетъ...

» — Али любъ тебѣ сталъ? — говоритъ Корнѣй.

» — Любъ не любъ, а у меня съ тобой счеты есть... Въ кабалу ты ко мнѣ шелъ!

493

„ Ну, лѣзетъ на Корнѣя, да и шабашъ, даже на мѣстѣ словно сметѣть; и кулачишкомъ-то, и головой-то ему въ брюхо норовить... удивленіе да и только!

— Ты, говорить, женой у меня завладалъ; такъ задаромъ чтобъ я тебе ее отдалъ?

— Ишь, тебя больно спрашивались...

„ А Өедотъ все одно:

— Издохнешь, говорить, мнѣ служивши! убью я тебя и въ отвѣтѣ не буду!.. потому—ты воръ... да, говорить, воръ, воръ, воръ... разбойникъ ты!

„ Корнѣй только знай рукой отмахивается, какъ онъ слишкомъ на него наскакивать начнетъ.

„ А Дарьюшка, сдѣлавши свое дѣло, ушла за перегородку, словно горя ей мало; только и слышно, какъ она тамъ позвѣвываетъ да потягивается.

— Часто этакъ-то у васъ бываетъ? — спрашиваю я ее.

„ — А кто ихъ знаетъ? Каждый день все ссору да драку заводятъ... Что на нихъ смотрѣть-то? Да неужто взаправду Корнѣй на чужую сторону сбирается?

— Да, взаправду.

— Куда?

— А куда глаза глядятъ.

— Ну, и Богъ съ нимъ!

— Будто тебе его не жалко?

„ Такъ она, братецъ мой, не то чтобъ поскучать или хоть бы задуматься — все же чужой человѣкъ передъ ней — даже засмѣялась въ отвѣть.

— Ты, говорить, съ Корнѣемъ что ли?

— Съ Корнѣемъ.

„ Напрасно... кабы ты съ нами остался, и Өедотъ бы Каршычъ Корнѣя отпустилъ.

„ Говорить это, да такъ-таки прямо въ глаза мнѣ и смотрить.

„ — А намеднись, говорить, офицеръ проѣзжій у насъ становился, такъ раза съ четыре ворочался: все бѣжать съ собой меня сманивалъ! И опять пріѣхать обѣщался...

— А Корнѣй чего смотрѣлъ?

— Что Корнѣй! Извѣстно въ хлѣву злобствовалъ! Развѣ его въ горницу пущаютъ, когда пріѣзжіе господа есть?

— Видно ты-таки охоча гулять-то!

„ — А для-че не гулять, когда гулять можно... весело гулять! Вотъ у меня баринъ былъ миленький, — ужъ то-то мы съ нимъ погуливали!.. Хочешь, что ли, пѣсню тебе спою?

„ Сняла со стѣны гитару, да словно разлилась тутъ вся:

«Ахъ, гдѣ жена была-была, гдѣ сударыня была,
Я была, сударь, была, у попа въ гостяхъ...»

„ И поетъ-то, и плечьми-то подергиваетъ, и каблучками-то пристукиваетъ... всякая словно жилка въ ней вдругъ заговорила!

„ А грудь-то бѣлая да полная, тяжеленько-это подъ гитарой мечется, ровно моченьки у ней нѣтъ, ровно истомило ее всю, измаяло! Такъ оно хорошо

494

да сладко, что и Корнѣй съ Өедотомъ лаяться перестали, а у меня даже свѣтъ
въ глазахъ помутился!.. Какъ легли мы послѣ того съ Корнѣемъ на сѣнницѣ
спать, долго она мнѣ сквозь сонъ все мерещилась!

„Жили мы у нихъ съ мѣсяцем-мѣста, ничего не дѣлавши; однако я укрѣпился, противъ товарища подлецомъ сдѣлаться не хотѣлъ. Подивился я тутъ на Корнѣя! Ужъ на что, кажется, крѣникій человѣкъ былъ, а передъ этимъ Өедоткой словно овца смирялся: чтобъ хотѣли изъ него дѣлали. Она, бывало, и за водой его посыластъ, и кушанье стряпать велить,— все справлялъ!

„По времени, и совѣемъ тепло установилось. Сталъ Өедотъ Карповъ намъ докучать, что мы только руки склавши сидимъ да чужой хлѣбъ ёдимъ. Началъ и я Корнѣю вспоминать, что не затѣмъ въ товарищи къ нему пошелъ, чтобъ у бабы подъ юбкой прятаться...

„Вотъ вышли мы со двора поздно вечеромъ, на самый Егорьевъ день. За десять верстъ отъ двора и мѣсто у насъ было такое назначено, чтобъ съ товарищами сойтись. Только идемъ мы опушкой, а у меня словно сердце въ груди измираетъ: то, знаешь, робость непереносная всего обхватываетъ, то вдругъ такую въ себѣ силу и мочь почувствуешь, что, кажется, не шелъ, а летѣлъ бы впередъ. И чего-чего тутъ не передумаешь! и стоны-то загодя тебя слышатся, и кровь будто передъ глазами проливается...

„И ничего-таки этого не бываетъ, и все, братецъ ты мой, это одинъ разговоръ! Настоящій разбойникъ никогда не убиваетъ; убиваетъ больше мелкій воришка, который съ предметомъ своимъ совладать не можетъ. А у насъ всякое дѣло миромъ кончается: одна часть тебя, другая часть намъ,— и ступай на всѣ на четыре стороны! Случается, правда, что бабы отъ страха пищать,— ну, и Христосъ съ ними, пускай пищать!

„Потому,— какая для насъ корысть человѣка жизни лишать? Первое дѣло— грѣхъ за-напрасно на душу возьмешь, а второе дѣло— слѣдѣ безпремѣнно оставишь. Иной, свою часть вручивши, погорюетъ — да и броситъ дѣло такъ, потому дорожному человѣку съ полицейскими связываться тоже не приходится. Ну, а какъ убьешь-то его, онъ волей-неволей на тебя пожалуется; пойдутъ-это шарить да сыскивать, и хоть ничего настоящаго не найдутъ, однако на цѣлый мѣсяцъ все дѣло тебя перенакостятъ.

„Въ эту ночь мы барина остановили. Молоденькій такой да нѣжнень-кій, а трясется, сердечный, одинъ на телѣжечкѣ. Шибко онъ насть испугался, даже смѣшался совѣемъ.

„— Что жъ ты не везешь, каналъя ты этакая! — кричитъ ямщику, а самъ почти плачетъ. Ну, денегъ у него мы не густо нашли, потому — домой въ побывку на-легкѣ ёхалъ, а взяли у него чемоданишко, часы золотые да перстенекъ съ руки. Больно мнѣ его жалко было. И то говорилъ Корнѣю: — чтобъ, молъ, младость обижать? — Однако онъ не послушалъ...

„Въ другую ночь видимъ, цѣлый рыдванъ по дорогѣ шестерикомъ ползетъ. Ну, такъ и мерещится мнѣ, что Семериковъ-это рыдванъ.

„— Братцы, говорю, голубчики! — никакъ это мой ёдетъ!

„Однако вышелъ не онъ, а баринъ какой-то большой. Растянулся себѣ на подушкахъ баринъ любезный, спитъ во всю ивановскую, а у самого крестъ на манишкѣ болтается. Ну, мы его разбудили.

495

„ — Ваше благородіе, — говорить Корній: — извольте вставать, на станцію пріхали!

„ Только онъ по началу высоко было взялъ.

„ — Какъ вы смѣете! говоритъ: да вы знаете-ли, говоритъ, что я васъ туда упеку, куда Макаръ телять не гоняеть!..

„Потомъ однако ж урезонился маленько... Много онъ намъ ласковыхъ словъ говорилъ: что и воровать-то стыдно, что и брать-то мы всѣ, что обижать намъ другъ дружку, стало быть, не приходится; однако, какъ наше дѣло къ спѣху было, мы вслушаться въ его рѣчи настоящимъ манеромъ не могли, и такъ-таки въ-чистую его обобрали, что даже лошади послѣ того отъ легкости рысцой побѣжали.

„Стащили мы нашу добычу въ лѣсъ, въ самую трущобу, и хворостомъ тамъ ее завалили. Только въ лѣсу долго оставаться еще неспособно было. И по дорогѣ, и въ полѣ ужъ сухо, а въ лѣсу еще земля словно не весь паръ отдала. Приклонишься къ низу, даже видишь, какъ земля на глазахъ твоихъ отходить начинаетъ, а въ иныхъ мѣстахъ, гдѣ поглуше, словно вотъ легкая-легонькая пеленочка еще лежить, — ледокъ, значитъ. А изъ-подо льду ужъ и травка зелененькая выбивается.

„Воротились мы на постоянный раннимъ утромъ, чуть еще солищко показалось. Въ горницѣ, видно, еще спали; только нѣмая работница за ворота вышла, позѣвываетъ да на восходъ крестится; да и та, увидѣвши насъ, словно испугалась, и вдругъ, ни съ того, ни съ сего, въ ворота шарахнулась... что за чудо! Однако Корній, должно быть, чутьемъ бѣду свою почуялъ и самъ за ней слѣдомъ ударился...

„Только я ужъ засталъ, какъ онъ Өедота допрашивалъ; вижу, на немъ и званія лица нѣтъ, а Өедотъ стоить у стѣны въ одной рубашкѣ, волосы-это растрепаны, рожа немытая; стоить да подъ рукой его, ровно комаръ, тонорщится.

„ — Куда убѣгла? сказывай! — говоритъ Корній.

„И не то-чтобъ шибко выкрикиваетъ, однако даже инѣ отъ его голосу жутко стало.

„Ну, и Өедоткѣ, видно, не до разговоровъ пришлось: лепечетъ что-то про себя да руками разводить.

„ — Продалъ ты, что ль, ее? — опять говоритъ Корній: — сказывай, сказывай же ты мнѣ, аспидѣ ты эдакой!

„Собралъ онъ его, братецъ ты мой, въ оханку и грянулъ объ полъ. Ужъ топталъ онъ, топталъ, ужъ возилъ онъ его по полу-то, возилъ!.. Давно и душонка-то его смрадная, чай, въ тартарары пошла, а онъ все сытости не чувствуетъ... Возьметъ это, подниметъ его съ полу, и опять объ-земь — какъ шваркнетъ!

„Ну, подъ-конецъ и самъ измаялся; грянулся-это на лавку, да какъ завопитъ да застонетъ, ажъ вчужѣ меня холодный потъ прошибъ!

„Часа черезъ два мы этотъ проклятый постоянный дворъ со всѣхъ четырехъ угловъ зажгли. Такъ и сгорѣлъ со всѣми пожитками; даже нѣмая, по глупости своей, выбѣжать не успѣла...

496

„И пошли мы послѣ того во путь, во дороженьку, отреклись отъ міра прелестнаго, поклонились бору дремучему, и живемъ, нече сказать, ни худо, ни красно, а хлѣбъ жуемъ не напрасно.

„Странствуемъ мы съ нимъ по русскому царству, православному государству, странствуемъ по горамъ, по доламъ, по лѣсамъ, по полямъ, по зеленымъ лузямъ, а больше около большей дороги держимся.

„Весело, брать! — это ужъ говорить нечего... т.-е. просто у насъ житье-пережить!.. Однако идешь-это иной разъ по опушечкѣ, и вдругъ на тебя дурость найдетъ... Растужишься, разгорюешься, и падешь гдѣ-нибудь подъ елочкой, тяжеленько вздыхаючи, горьки слезы роняючи, свою жизнь проклинаючи... И елочка-это словно тебя понимаетъ: такъ-то плавно да зауньвно лапами своими надъ тобой помаваетъ: вздохни-молъ, замученный! — вздохни, безталанный, безчастный! — вздохни, сирота сиротскій сынъ!

„Видѣлъ я сонъ: прихожу будто я въ градѣ нѣкій, и прихожу не одинъ, а съ товарищами: такие пріятели есть, сотскими прозвываются. Подхожу-это къ палатамъ пространнымъ: съ четырехъ концовъ башни высятся, спереду стоять батюшки-солдатушки; стоять солдатушки, ружьемъ честь отдаютъ, за бѣлы руки меня принимаютъ, принимаючи разутѣшными рѣчами ублажаютъ: „ты войди-молъ къ намъ, воръ, разбойничекъ! — душегубчишка ты окаянненъкій! Отдохни ты у насъ въ острогѣ каменномъ, за затворами крѣпкими желѣзными!“

„И еще видѣлъ я сонъ: стою я на мѣстѣ высокіимъ и къ столбу у меня крѣпко-на-крѣпко руки привязаны. Собралось тутъ народу видимо-невидимо; все на меня позвать-поглазѣть, на меня, на шельмецкаго-шельмеца, на разбойника!

«И молился я тутъ Спасову образу,
И на всѣ стороны низко кланялся:
Вы простите меня, люди Божіи,
Помолитесь за мои грѣхи,
За мои ли грѣхи тяжкіе!
Не успѣлъ я на народъ возврити,
Какъ отсѣкли мою буйну голову,
Что по самыя плечи могучія...

„Ну, этотъ сонъ нельзя сказать, чтобъ пригожъ былъ... Однако, не лучше ли намъ это бросить — позабыть...

«Ахъ, въ горѣ жить, некручинну быть!
А и горе-горе, гореваньице!
Ахъ, въ горѣ жить, некручинну быть,
Нагому ходить — не стыдитесь!»

497

ХІ.—Послѣ обѣда въ гостяхъ.

Удивительное дѣло, какъ все это было пригнано, какая во всемъ сказы-
валась система и гармонія! Потомство рѣшительно не повѣрить. Поговоримъ
хоть о губернскомъ надзорѣ. Всякій согласится, что безъ надзора нельзя: во-
первыхъ, обывателямъ некому будетъ жаловаться, во-вторыхъ — куда же
дѣнутся всѣ эти лица, которымъ въренъ надзоръ? въ-третьихъ... ну, да во-
обще какъ-то неловко безъ контроля! Что могли бы сказать о насъ иностранцы,
если бы у насъ не было контроля? Могли бы сказать: у нихъ царствуетъ про-
изволъ, потому контроля нѣтъ! могли бы сказать: удивительно, какъ это люди
живутъ въ такой странѣ, въ которой контроля нѣтъ! А теперь, какъ контроль
есть, то иностранцы должны молчать, и ничего больше.

Главное дѣло, чтобъ контроль былъ безобидный и шелъ, такъ сказать,
въ видѣ непрерывнаго перекрестнаго огня. Объяснимъ это примѣромъ. Если
меня будетъ контролировать мужикъ, что можетъ изъ этого выйти? Разу-
мьется, ничего путнаго, потому что и онъ меня не понимаетъ, и я его не по-
нимаю, и станемъ мы цѣлый день разговаривать, я-по-русски, онъ по-татар-
ски. Совсѣмъ другое дѣло, когда сойдутся люди просвѣщенные и скажутъ
другъ другу: ты надзирай за мной, а я буду надзирать за тобой. Ясно, что
здѣсь не можетъ случиться ни раздоровъ, ни недоумѣній; ясно, что просвѣ-
щенные люди поймутъ другъ друга и будутъ объясняться единственно по-рус-
ски. Такимъ образомъ, подозрѣніе о произволѣ устраняется; обыватели на
каждомъ шагу встрѣчаютъ лицо, которому могутъ принести жалобу; приличія
соблюдень, всѣ довольны, а вмѣстѣ съ тѣмъ и раздоровъ никакихъ...

Возьмемъ другой примѣръ, болѣе осязательный.

Нашъ почтенный начальникъ края постоянно находится подъ контролемъ весьма не легкимъ; за нимъ надзираетъ и губернскій штабъ-офицеръ, и губернскій прокуроръ,— а между тѣмъ спросите его по совѣсти, чувствуетъ ли онъ это? Нѣтъ, онъ не чувствуетъ, ибо, съ другой стороны, штабъ-офицеръ и прокуроръ находятся и подъ его контролемъ. Слѣдовательно, сойдутся вмѣстѣ, переговорятъ между собой ладкомъ, анъ смотришь, и прекратятся разомъ всѣ недоумѣнія, смотришь—и пошли опять козырять, какъ ни въ чемъ не бывало.

Нашъ добрый и милый пріятель, Семенъ Михайлычъ Булановскій, былъ именно такого мнѣнія о контролѣ. Во-первыхъ, онъ вообще одобрялъ всю систему, а во-вторыхъ, хвалилъ въ особенности то, что контроль именно порученъ ему, а не кому другому. „Это—говаривалъ онъ—именно величественное зданіе, въ которомъ всякій находится при томъ кругѣ, гдѣ кому по способностямъ быть слѣдуетъ“.

Я знаю, что въ послѣднее время развелось много неблатонамѣренныхъ людей, которые утверждаютъ, будто бы не предстоитъ никакой надобности ни въ штабъ-офицерахъ, ни въ прокурорахъ, ни даже... въ начальникахъ края! Для управления обывателями, говорятъ они. достаточно однихъ законовъ! Конечно, если разсуждать съ точки зрѣнія теоретической, то нельзя не сознаться, что законы въ своемъ родѣ тоже представляютъ величественное

М. Е. САЛТБОВЪ. Т. І.

32

498

зданіе; но, съ другой стороны, бывают случаи, когда они говорят не могутъ, и когда личное искусное вмѣшательство одно можетъ предотвратить величайшія бѣдствія. Въ особенности удобно и необременительно сіе средство въ дѣлахъ свойства, такъ сказать, домашняго (ибо въ нашемъ любезномъ отечествѣ еще встрѣчаются дѣла сего свойства). Приходить, напримѣръ, ко мнѣ жена и жалуется, что мужъ ея поступаетъ съ ней не какъ супругъ, а какъ чело-вѣкъ посторонній. Что сдѣлалъ бы законъ? Законъ, во-первыхъ, сказалъ бы: сударыня, докажите! Во-вторыхъ, если и послѣдовало доказательство, то законъ отвѣчалъ бы: это, сударыня, не мое дѣло. Напротивъ того, чтобѣ лаю я? Во-первыхъ, я призву мужа и скажу ему: „какъ же тебѣ, любезный, не стыдно! посмотри, какая у тебя жена хорошенькая!“ Во-вторыхъ, если онъ этимъ не убѣдится, я пригрожу ему закономъ: „да, скажу, любезный! у насъ на этотъ счетъ и законъ есть!“ А такъ какъ онъ законовъ не знаетъ, то и убѣдится навѣрное. Смотришь—анъ дѣло-то и покончено къ общему удовольствію! Другой примѣръ: приходить ко мнѣ работникъ и жалуется, что хозяинъ жалованья ему не платить. Натурально, я за хозяиномъ; „зачѣмъ ты, любезный другъ, денегъ не платишь?“ Ну, онъ мнѣ: такъ и такъ. Отъ хозяина я опять къ работнику: „развѣ ты не можешь, любезный другъ, по-дождать?“ Смотришь—анъ дѣло-то и покончено къ общему удовольствію!

Но важнѣ всего то, что мы, россіяне, отъ рожденія нашего питаемъ къ судамъ нелюбовь. Одаренные отъ природы воображеніемъ впечатлительнымъ и характеромъ живымъ, даже строптивымъ, мы требуемъ, чтобъ дѣла рѣшались немедленно, а желанія наши удовлетворялись безпренятственно. Что бы это такое было, если бы существовали одни суды и не существовало начальства? Страшно подумать, но предугадать не трудно. Во-первыхъ, обыватели пришли бы въ уныніе; во-вторыхъ, въ дѣлахъ произошелъ бы застой. Резуль-татъ же всего этого—хаосъ, среди котораго люди стремились бы не къ тому, чтобъ сдѣлать себѣ одолженіе, но къ тому, чтобъ поѣдать другъ друга.

Повторяю, нашъ милый Семенъ Михайлычъ вполѣ раздѣлялъ эти убѣжденія. Онъ находилъ, что въ особенности полезенъ надзоръ негласный, который благодѣтельствуетъ, такъ сказать, въ типинѣ юдиненія. Въ такомъ видѣ, по мнѣнію его, онъ упособляется провидѣнію, всегда намъ соприсутствующему. Обиженный не имѣть основанія унывать, ибо знаетъ, что есть рука, которая защитить его и покараетъ злодѣя. При такой увѣренности, не можетъ не житься легко, ибо жизнь, такъ сказать, сама выносить обывателя на крылахъ своихъ. Въ этомъ же, быть можетъ, заключается и дѣйствительный причина того, что въ государствахъ, гдѣ подобный контроль устроенъ, лица обывателей принимаютъ видъ откровенный и беззаботный, не говоря уже о томъ, какъ это пріятно начальству.

Вообще, Семенъ Михайлычъ чудный малый и слыветъ въ губерніи завиднымъ жениомъ. Онъ очень мило изъясняется по-французски, а благородной изысканности его манеръ удивляются всѣ помѣщики. Онъ нѣ сколько сухощавъ и вообще сложень, если позволено такъ выразиться, меланхолически; при этомъ строенъ и имѣть черты лица не только выразительныя, но даже язвительныя. Правильности его носа еще не такъ давно удивлялась купеческая жена Барабошкина, а пристальнаго взгляда его сѣрыхъ глазъ не могъ

499

вынести самъ губернскій предводитель дворянства, когда его, по поводу умерба какому-то казенному интересу, велѣно было келейнымъ образомъ попросить. Но человѣкъ чистый и невинный могъ смотрѣть ему въ глаза смѣло и съ увѣренностью всегда встрѣтить въ нихъ теплое участіе. Ко всему этому (какъ бы въ довершеніе общаго очарованія), онъ употребляетъ какіе-то ана-еемскіе духи, которыми умашаетъ себѣ усы и тѣло, и отъ которыхъ такъ и разитъ чѣмъ-то таинственнымъ.

Семенъ Михайлычъ человѣкъ холостой, но не прочь жениться. Если онъ до сихъ поръ не принесъ себя въ жертву гименею, то это произошло совсемъ не отъ того, чтобъ нашихъ дѣвицъ не плѣняла его обольстительная наружность, но отъ того, что онъ желаетъ сдѣлать партію во всѣхъ отношеніяхъ блестящую. Ему мало того, что дѣвица, на которую онъ обращаетъ свои взоры, пышка, ему надо, чтобъ и отецъ ея былъ пышка, т.-е. "снабженъ надлежащими капиталами. „Жена должна принести мужу деньги и протекцію“, говоритъ онъ, и, совершенно довольный собой, мечетъ жгучіе взоры на сонмище таю-щихъ дѣвицъ.

Живетъ онъ просто, но мило, въ домѣ той самой купчихи Барабошкиной которая такъ восхищалась правильностью его носа. Говорятъ, будто бы онъ не платить за квартиру, но если это и правда, то во всякомъ случаѣ онъ обдѣливаетъ свои дѣла такъ скромно, что никто уличить его ни въ чемъ не можетъ. Въ какое бы время вы ни зашли къ нему, всегда можете найти добрый привѣтъ, добрую сигару и добрый стаканъ вина.

Семенъ Михайлычъ очень пріятный собесѣдникъ; онъ проницательный политикъ и умѣренный, но глубокомысленный философъ. Трудно повѣрить, но при всѣхъ многочисленныхъ занятіяхъ онъ находитъ время даже слѣдить за теченіемъ планетъ и, руководствуясь брюсовымъ календаремъ, охотно объ-ясняетъ обычнымъ своимъ собесѣдникамъ тайное ихъ значеніе. Такъ, напри-мѣрѣ, не далѣе, какъ прошлой зимой, онъ, по теченію планетъ, очень вѣрно предсказалъ, что въ персидской странѣ произойдутъ козни тайныхъ враговъ, стремящихся огорчить любезное отечество, но что козни эти будутъ открыты нѣкоторымъ царедворцемъ Олоферномъ, который и посрамитъ кознедѣйцевъ. Все точно такъ и сбылось: черезъ двѣ недѣли мы уже читали въ газетахъ, что Олофернъ поймалъ и обличилъ злодѣвъ, которые были посажены въ мѣ-шокъ и ввержены въ море. Есть у него и библіотека, составленная исключи-тельно изъ книгъ, трактующихъ о разныхъ видахъ любви къ отечеству. По мнѣнію его, только такія книги и могутъ услаждать душу государственного человѣка, да еще сочиненія эротическаго содержанія: но сіи послѣднія должны быть читаемы съ умѣренностью и втайнѣ, дабы не породить соблазна въ на-родѣ, который, по простодушію своему, можетъ, чего добраго, принять пре-поданныя тамъ правила за руководство въ жизни.

Однимъ словомъ, такіе люди, какъ Семенъ Михайлычъ, составляютъ истинное украшеніе городовъ, въ которыхъ поселяются, а такъ какъ въ Россіи нѣтъ губернскаго города, въ которомъ не было бы своего Семена Михайлыча, то и оказывается, что всѣ они изукрашены въ этомъ отношеніи преесте-ственно.

Имѣя въ виду впереди балъ у губернатора и потомъ ночную пирушку

32*

500

у откупщика, я зашел к Семену Михайлычу, чтоб отвести душу в уменьенно-либерально-политико-философской бесѣдѣ.

Я застал его за чтеніем новаго обширнаго трактата о любви к отечеству; ненодалеку, на случай отдохновенія, валялся новый романъ Поль-декока.

Прежде всего мы, разумѣется, разговорились о различныхъ благодѣ-тельныхъ реформахъ, ожидающихъ наше любезное отечество, потомъ о дѣйствіи, которое онѣ оказываютъ на обывателей. Оказалось, что это дѣйствіе, покамѣстъ, ограничилось тѣмъ, что генералъ Голубчиковъ сошел съ ума, въ ожиданіи уничтоженія откуповъ, да предсѣдатель уголовной палаты запилъ мертвую, въ ожиданіи судебной реформы. Мы, разумѣется, погоревали.

— Удивляться тутъ нечему, — сказалъ мнѣ Семенъ Михайлычъ по поводу непріятнаго происшествія съ генераломъ Голубчиковымъ: — такая вѣсть можетъ поразить и болѣе крѣпкіе организмы.

— Какой, однако, ударъ для всего семейства!

Семенъ Михайлычъ только махнулъ рукой, какъ бы говоря: погоди! толи еще будетъ!

— Странно одно, — продолжалъ онъ: — какъ это Иванъ Николаичъ до сихъ поръ не приготовился! Посмотрите на меня: я ужъ давнымъ давно ко всему готовъ!

— Что, развѣ получили что-нибудь?

— Не получилъ, но получу!

Семенъ Михайлычъ сказалъ это съ такимъ дрожаніемъ въ голосѣ, что я не сомнѣвался, что онъ получилъ нѣчто, но до поры до времени скрываетъ. Любопытство задѣло меня за живое.

— Вотъ, вы говорите, что генералъ не приготовился, — сказалъ я, желая увлечь его въ откровенную бесѣду: — да помилуйте, какъ же тутъ и приготовиться-то! Вѣдь онъ еще ныньче утромъ получилъ радостное для себя извѣстіе!

— И все-таки надо было приготовиться!

— Да какъ же это, однакожь?

— Повѣрьте мнѣ, что ничего нѣтъ легче. Нужно только соображеніе и христіанское смиреніе! — возразилъ Семенъ Михайлычъ и, немного помолчавъ, прибавилъ: — да, главное все-таки христіанское смиреніе, какъ тамъ кто ни говори! — Семенъ Михайлычъ, который курилъ въ это время трубку, сталъ дуть въ нее съ такою силой, что искры цѣлымъ облакомъ посыпались на коверъ. — Я былъ сегодня у обѣдни и молился, — продолжалъ онъ таинственнымъ голосомъ: — только, когда пропѣли херувимскую, я вдругъ почувствовалъ, какъ будто что-то кольнуло меня въ самое сердце... Я, знаете, впалъ въ забвеніе, стою и молюсь, стою и молюсь... Ахъ, чтò я видѣлъ въ эту сладкую минуту! ахъ, чтò я видѣлъ! — Скажу одно: съ этого мгновенія бремя жизни скатилось съ души моей! съ этого мгновенія я... готовъ!

„Чортъ возьми! — а вѣдь дѣло плохо, коль скоро Семену Михайлычу видѣнія являются!“ — подумалъ я, невольно припомнивъ катастрофу, приключившуюся съ генераломъ Голубчиковымъ.

501

— И представьте себѣ, другъ мой, едва я возвратился изъ церкви, какъ мнѣ подаютъ письмо отъ одного петербургскаго пріятеля...

— И это письмо?...

— Вотъ не угодно ли полюбоваться!

Онъ подалъ мнѣ дрожащей рукою письмо, въ которомъ я прочиталъ слѣдующее:

„Мы провалились, любезный другъ Simon, и ты можешь укладывать свои чемоданы, не опасаясь на этотъ разъ быть введеннымъ въ ошибку. На дняхъ все покончено: насъ не будетъ! Мы должны перестать существовать, превратиться въ дымъ—мы и дѣла наши! Первою мыслью мою было, разумѣется, подумать о тебѣ, и знаешь ли, чтò я придумалъ? На дняхъ наши финансисты скомпоновали какой-то невинный проектъ по винной части: не удрать ли намъ съ тобой штуку, пристроившись по части хересовъ и розничной продажи сивухи? Говоратъ, такой состряпали проектецъ, что пальчики оближешь; слѣдовательно, надежда есть. А я, къ тому же, коротко знакомъ съ самимъ его сивушествомъ княземъ цѣловальниковымъ, слѣдовательно и тутъ надежда есть! Вспомни дружище, стишки:

Надежда, кроткая посланница небесъ...

и еще: надежда утѣшаетъ царя на тронѣ — дальше, хоть убей, не помню! — и валяй въ Питеръ! А не то, и еще имѣется въ виду убѣжище: поговариваютъ, что учреждается серьезный надзоръ надъ пристанищами праздности и разврата, и что по этому случаю также потребуется много дѣятелей. Что жъ, можно махнуть и по части клубнички! Конечно, дѣятельность не очень почетная, но нашъ братъ, опричникъ, за толчкомъ не погонится: видали виды! Со мной, дружище, даже на дняхъ случилось происшествіе въ этомъ родѣ... и т. д.

„Ожидающій тебя съ нетерпѣніемъ

„Никифоръ Малявка“.

— Однако, вамъ еще не измѣнила надежда! — сказалъ я, прочитавши письмо.

— Не измѣнила-то не измѣнила, а все-таки больно.

Семенъ Михайлычъ размахнулся и ударилъ чубукомъ объ стѣну.

— Больно, Николай Иванычъ! Больно въ особенности съ точки зрѣнія благороднаго человѣка! — сказалъ онъ, останавливаясь предо мною: — поймите, вѣдь наша служба была самая благородная! Вѣдь мы были почти... масоны!

— Ссс...

— Да, масоны! Это я берусь доказать, хоть и знаю, что въ нашемъ отечествѣ масоны не допускаются. Но мы масоны очищенные, мы масоны, у которыхъ, кромѣ любви къ отечеству, ничего въ предметѣ не осталось!

— Да скажите мнѣ, ради Бога, полковникъ: чтò такое были эти масоны?

— Масоны были и будутъ существовать, покуда стоитъ міръ; масоны — это просто благонамѣренные люди, изъ которыхъ нѣкоторые заблуждаются, а нѣкоторые не заблуждаются!

502

— Гм... это конечно... всякой вещи бываетъ въ мірѣ по два сорта...

— Заблуждающіеся масоны имѣли между собой разные таинственные знаки, безъ дозволенія начальства называли другъ друга вымышленными именами: Никифора Петромъ, Петра Степаномъ, и тому, подобное... Согласитесь, что въ государствѣ этого допустить невозможно?

— Да, оно конечно... какъ-то подозрительно.

— Ну, и вся эта принадлежность перешла отъ масоновъ къ намъ. Мы тѣ же масоны, но масоны очищенные.

— Если я васъ понялъ, любезный Семенъ Михайлычъ, то, стало быть, цѣль этихъ масоновъ заключается въ томъ, чтобъ покровительствовать несчастнымъ.

— Совершенно такъ. Видишь, напримѣръ, утопающего, ну, подойдешь, подашь ему руку — и онъ опять пошелъ себѣ жить да поживать. Или, напримѣръ, обыграли насъ въ карты; вы приходите, объясняете... Я съ своей стороны призываю лицо, воспользовавшееся вашею довѣрчивостью, и говорю ему; „отдай деньги, потому что иначе тебѣ можетъ быть худо!“

— Знаете ли чтò, Семенъ Михайлычъ? Чѣмъ больше думаешь, тѣмъ больше убѣждаетесь, что такого рода учрежденіе — истинное благодѣяніе для человѣчества. Тихо, смирно, миролюбиво, безъ разговоровъ — сколько тутъ одного сокращенія переписки!

— Да еще то ли мы дѣлывали! Вѣдь на насъ, можно сказать, лежало благоденствіе и спокойствіе цѣлаго отечества — поймите это! Вѣдь, можно сказать, ни одной мысли въ головѣ не зарождалось безъ того, чтобъ эта мысль не была намъ предварительно извѣстна... Вѣдь это цѣлый романъ!

— На вашемъ мѣстѣ, Семенъ Михайлычъ, я непремѣнно писалъ бы свои мемуары.

— Я думалъ объ этомъ.

Семенъ Михайлычъ задумался и улыбнулся. Видно было, что надъ мыслями его пролетали воспоминанія, и что воспоминанія эти улыбались ему.

— Да, были дѣла! — сказалъ онъ, ширия свой надушенный усъ: — были дѣла!

Я зналъ отчасти эти дѣла. То были дѣла чудодѣйственной ловкости, то были дѣла нечаяннѣйшихъ сюрпризовъ и таинственнѣйшихъ похищеній. Семенъ Михайлычъ цѣлую жизнь все ловилъ и хваталъ и, наконецъ, доло- вился и дохватался до настоящаго скорбнаго положенія. Согласитесь, что это сразить хоть кого.

— Не то больно, — сказалъ онъ, — что жалованья тамъ какого-нибудь на время лишусь, — то больно, что практики-то этой не будетъ!

— Да, привычка — великое дѣло!

— Грудью, вотъ этою самою грудью жертвовалъ! И что жъ въ резуль- татѣ? — абшидъ!

Семенъ Михайлычъ видимо впадалъ въ лиризмъ, потому что колотилъ себя въ грудь самымъ неестественнымъ образомъ.

— Что мнѣ нужно? — декламировалъ онъ, ставъ въ позицію, какъ это обвиновенно дѣлаютъ благородные, но огорченные люди: — что мнѣ нужно? добрую сигару и стаканъ добраго вина!

503

„Добрую сигару я отдамъ пріятелю; стаканъ вина раздѣлю съ нимъ же!

„Теперь у меня нѣтъ ни того, ни другого! Послѣднюю сигару я выкурилъ вчера; послѣдній стаканъ вина выпилъ каналья деньщикъ сегодня, въ то время, какъ я молился Богу!

„Новыхъ я купить не въ состояніи. Я не знаю даже, буду ли въ состояніи сшить себѣ новые сапоги!

„Это горько! это неблагодарно!“

— Яшка! — прибавилъ онъ совершенно неожиданно, кликая деньщика: — ступай, подлецъ, къ Барабошкиной и спроси, не осталось ли у ней хоть одной бутылки моего любимаго вина?

Послѣдній возгласъ оживилъ меня нѣсколько. Нѣтъ ничего несноснѣе, какъ присутствовать при посторонней горести. Конечно, эта горесть не могла назваться и для меня совѣсмъ посторонней: ибо и я, наравнѣ съ другими, могъ погибнуть въ стремнинѣ политическаго переворота, но все-таки я страшныхъ писемъ еще не получалъ, слѣдовательно гибель моя представлялась еще отдаленною, и мысль о ней не портила еще моего аппетита въ такой степени, въ какой портила аппетитъ другихъ моихъ сотрудниковъ по вертограду администраціи. Однимъ словомъ, отъ этихъ унылыхъ стоновъ мною начинало уже овладѣвать нетерпѣніе, и я имѣлъ основаніе думать, что появленіе бутылки вина хоть нѣсколько измѣнитъ направленіе разговора.

— Тутъ была цѣлая система,—приставалъ между тѣмъ Семенъ Михайлычъ:—система, могу сказать, строго соображенна во всѣхъ своихъ частяхъ и подробностяхъ. Мы связаны между собой вотъ какъ!

Семенъ Михайлычъ соединилъ обѣ руки и просунулъ пальцы одной изъ нихъ между пальцевъ другой.

— Спрашиваю я васъ теперь: можно ли оставаться безъ системы? — добивался онъ.

— Знаете ли что? — отвѣчалъ я, какъ бы озаренный свыше вдохновениемъ: — вѣдь я думаю, что безъ системы оставаться рѣшительно никакъ невозможно!

— Стало быть, можно, коли оно такъ есть: взгляните и судите! — иронически замѣтилъ онъ.

Такого рода разговоры обыкновенно продолжаются до безконечности. Источникомъ имъ служатъ раны человѣческаго сердца, а раны эти, какъ извѣстно, сочатся до тѣхъ поръ, покуда не изсочатъ изъ себя всего гноя обидъ и оскорбленій, въ нихъ накопившихся. Нашъ разговоръ былъ прерванъ показаніемъ подлеца Яшки, который доложилъ, что купчиха Барабошкина съ дерзостью отозвалась, что у нея никакой бутылки вина для полковника нѣтъ и не было.

— Вотъ видите! даже Барабошкина — и та отвѣчаетъ! — сказалъ мой амфитрIONъ, окончательно сраженный: — подлаж! пронюхала, должно быть!

Семенъ Михайлычъ неистово зашагалъ по комнатѣ.

— Любопытно! любопытно это будетъ, какъ-то они безъ насъ обойдутся! Повѣрите ли, Николай Иванычъ, когда мнѣ въ первый разъ сказали, что насъ не будетъ,— я думалъ, что это насмѣшка; я даже не далекъ былъ отъ мысли, что насмѣшка эта прямо относится къ высшему начальству...

504

— Да, оно похоже на то.

— Нѣтъ-съ, это была не насмѣшка. Намеднись приѣзжаю я въ Москву, являюсь къ своему старику, и первое слово, которое отъ него слышу: „а мы, братъ, съ тобой въ трубу вылетѣли!“ — Кто же теперь слѣдить будетъ? — спрашиваю я его: — кто слѣдить будетъ, ваше превосходительство? — И знаете,стою этакъ передъ нимъ, весь въ себя отъ изумленія. Только что жъ бы, вы думали, онъ мнѣ въ отвѣтъ? „Я, братецъ, говорить, въ пенсію все свое содерованіе получаю, такъ мнѣ до этого дѣла нѣтъ!!!“ Такъ-то вотъ, ни въ комъ, просто ни въ комъ сочувствія нѣтъ.

— Скажите на милость!

— А намеднись вотъ, у Пеструшкиныхъ на балѣ, мальчишка Шалимовскій, гимназистъ, подходитъ ко мнѣ, мерзавецъ, и говоритъ: „а вы, говорить, знаете, Семенъ Михайлычъ, что васъ уничтожаютъ?“ Спрашиваю я васъ, каково мнѣ эти люхи-то ѣсть?

— Даже мальчишки, и тѣ!

— Да въ мальчишкахъ-то и сила вся! Откровенно скажу, что если бы не мальчишки, мы и до сихъ поръ благоденствовали бы! Это они своимъ тявканьемъ, это отъ нихъ все загорѣлось. Господи! жили-жили, и вдругъ напасть!

— Да и старики-то, Семенъ Михайлычъ, хороши!

— И мальчишки, и старики, и Барабошка, и весь міръ за-одно!

— Однакожъ, вѣдь вамъ недавно мундиръ перемѣнили: повидимому, это должно бы поощрить!

— Да, и перемѣнили, и поощрили! Ну да, и перемѣнили, и поощрили! Что жъ, и поощрили!

— Какъ же это однако?

— Вотъ видите, Николай Иванычъ, я цѣлый мѣсяцъ объ этомъ знаю... Вы понимаете, что у меня должно тутъ происходить!

Онъ указалъ на грудь.

— Все это время я думалъ... все думалъ...

— И что же?

— Я просто пришелъ къ заключенію, что все это не болѣе, какъ страшный сонъ!

— Тсс...

— Да, это страшный сонъ, потому что этого не можетъ быть!

— Однако, вы имѣете письма!

— Имѣю дѣйствительно, но въ то же время питаю увѣренность... что мы возродимся!

— То-есть, какъ же это?.. Вы думаете, значитъ, что вамъ опять дадутъ новый мундиръ!

— Да нѣтъ, не то, не въ мундирѣ тутъ сила: духъ времени не таковъ! Но что мы возродимся—это вѣрно. Потому, ненатурально! Опять-таки спрашиваю я васъ, возможно ли существовать безъ системы?

— Нѣтъ, я положительно убѣжденъ, что безъ системы и одного дня пробыть невозможно.

— Ну, а какого же тутъ чорта систему выдумаешь! Слѣдовательно, мы возродимся: въ мундирахъ ли, безъ мундировъ ли, но мы возродимся — это

505

върно! Конечно, сначала все это будетъ какъ будетъ подъ пепломъ, а потомъ оно потенлится-потенлится да и воспрянетъ настоящимъ манеромъ!

— Да вы-то? вы-то? чтò съ вами будетъ?

— Что обо мнѣ говорить! Я... я могу найти для себя убѣжище въ одномъ изъ новыхъ учрежденій, о которомъ пишетъ Малявка... Но это все равно! Главное все-таки въ томъ, что мы возродимся!

Семенъ Михайлычъ былъ великъ: я понялъ это и позавидовалъ ему. Мнѣ думалось о томъ, какъ сладко и велико должно быть гражданское чувство, въ силу которого человѣкъ забываетъ о себѣ, чтобъ всѣмъ существомъ своимъ устремиться къ одному предмету — любезному отечеству!

Мы разстались утѣшенные и облегченные. Всю дорогу я твердилъ себѣ: — Мы возродимся, ибо безъ системы существовать нельзя!

## ХІІ. — Запутанное дѣло.

Случай.

### I.

„ Будь ласковъ съ старшими, невысокомѣренъ съ подчиненными, не прекословь, не спорь, смиряйся — и будешь ты вознесенъ премного: ибо ласковое теля двѣ матки сосетъ“.

Такого рода напутственный завѣтъ былъ произнесенъ Самойломъ Петровичемъ Мичулинымъ двадцатилѣтнему его дѣтищу, отправлявшемуся изъ дома родительскаго на службу въ Петербургъ.

Самойло Петровичъ, бѣдный мелкопомѣстный дворянинъ, въ простотѣ души своей былъ совершенно увѣренъ, что, снабженный подобными практически наставленіями, Ваничка его, безъ всякаго сомнѣнія, будетъ принятъ въ столицѣ съ распространеными объятіями. На всякій случай, старикъ, однакоъ, кромѣ душеспасительнаго слова, вручилъ сыну тысячу рублей денегъ, съ приличнымъ наставленіемъ носить ихъ всегда при себѣ, не мотать, не мытарствовать, а тратить себѣ по-маленьку.

„ Дитя оно молодое, — думалъ добродѣтельный старикъ: — и повеселиться, и пожуировать жизнью захочетъ — Богъ съ нимъ! Да притомъ же и объятія-то... кто его знаетъ! прижимистъ, сухосердѣ ныньче сталъ человѣкъ“.

И вотъ уже около года живетъ юноша въ Петербургѣ; около года онъ добронравенъ, не прекословитъ, смиряется и на практикѣ во всей подробности осуществляетъ отцовскій кодексъ житейской мудрости — и не только двухъ, но и одной матки не сосетъ ласковое теля!

А между тѣмъ онъ ли не уклонялся, онъ ли не уgonдалъ, онъ ли не нагибался! Кротче сердцемъ, смиреннѣе душою, кажется, въ цѣломъ мірѣ нельзя было сыскать человѣка! И все-таки отъ всей фигуры портуны видѣлъ онъ одинъ только задъ... пренепріятное дѣло!

506

Сунулся-было Иванъ Самойлычъ къ нужному человѣку мѣстечка попро-
сить, да нужный человѣкъ на-отрѣзъ сказалъ, что мѣстá всѣ заняты; сунулся
онъ было и по коммерческой части, въ контору купеческую, а тамъ все цифры
да цифры, въ глазахъ рябитъ, голову ломить; пробоваль-было и стихи пи-
сать—да остроумія нѣтъ! Отъ природы ли голова его была такъ скупо устроена,
или обстоятельства кой-какія ее сплюснули и стиснули, но оказывалось, что
одна только сфера дѣятельности и была для него возможною—сфера механи-
ческаго переписыванія, перебѣливанія, да и тамъ ужъ народъ кишмя-кишитъ,
яблоку упасть некуда, все занято, все отдано, и всѣкій зубами за свое держится...

Словомъ, вся жизнь господина Мичулина, съ самого его възѣзда въ Пе-
тербургъ, была рядомъ-мучительныхъ попытокъ и исканій, и все безъ резуль-
тата... А отцовскія деньги все уходили да уходили, а желудокъ просилъ есть
попрежнему, да и кровь-то еще молода и тенла въ жилахъ... просо, ни на
что не похоже!

Поникнувъ головою, тихимъ шагомъ возвращался Иванъ Самойлычъ до-
мой послѣ одной изъ ежедневныхъ и неудачныхъ своихъ экспедицій.

Дѣло шло ужъ къ десяти часамъ вечера. Печальное и непріятное зрѣ-
лище представляетъ Петербургъ въ десять часовъ вечера и притомъ осенью,
глубокою, темною осенью. Разумѣется, если смотрѣть на міръ съ точки зрѣнія
кареты, запряженной рьяною четверкою лошадей, съ быстротою молниі мча-
щихъ его по гладкой, какъ паркетъ, мостовой Невскаго проспекта, то и дожд-
ливый осенній вечеръ можетъ имѣть не только сносную, но даже привлека-
тельную физіономію.

Въ самомъ дѣлѣ, и туманъ, который, какъ удушливое бремя, давить
городъ своею свинцовою тяжестью, и маленькая, острая жидкость — не то
дождь, не то снѣгъ, —докучливо и рѣзко дребезжащая въ запертыя окна ка-
реты, и вѣтеръ, который жалобно стонетъ и завываетъ, тщетно силясь вторг-
нуться въ щегольской экипажъ, чтобъ оскорбить нескромнымъ дуновеніемъ
своимъ полныя и самодовольно лоснящіяся щеки сидящаго въ немъ сытаго
господина, и гусиныя лапки зажженаго газа, тамъ-и-сямъ порывающіяся
сквозь густой слой дождя и тумана, и звонкое, но тѣмъ не менѣе какъ смут-
ное эхо долетающее „пади“ зоркаго какъ кошка форейтора—все это, вмѣстѣ
взятое, даетъ городу какую-то поэтически-улетучивающуюся физіономію, ка-
кой-то обманчивый колоритъ, дѣлая всѣ окружающіе предметы подобными
тѣмъ страннымъ, безразличнымъ существамъ, которые такъ часто забавляли
насъ въ дни нашей юности въ заманчивыхъ картинахъ волшебнаго фонаря...

И покачивается себѣ сытый господинъ, самодовольно развалившись на
мягкихъ подушкахъ, и сладко жмуритъ глаза, одолѣваемый неопредѣленною,
но тѣмъ не менѣе мягккою дремотою, необыкновенно вкрадчивымъ, но вмѣстѣ
съ тѣмъ и необыкновенно сладкимъ полузабытьемъ... И напоминаетъ ему оно,
это волшебное полузабытье, то блаженное состояніе, которое каждый изъ насъ
болѣе или менѣе ощущалъ въ дѣтствѣ, слушая долгимъ зимнимъ вечеромъ
безконечно однообразные и между тѣмъ никогда неутомляющіе, давнымъ-
давно переслушанные и между тѣмъ всегда возбуждающіе судорожное любо-
пытство разсказы старой няни о Бабѣ-ягѣ-костяной-ногѣ, объ избушкѣ на
курьихъ ножкахъ и т. п.

507

Притаились дѣти вокругъ стола въ узкой и низенькой дѣтской; молчатъ они и не пошевельнутся; нѣтъ улыбки на розовыхъ губахъ ихъ; не слышно свѣжаго, звучнаго смѣха, за минуту передъ тѣмъ оглашавшаго комнату; всѣ мускулы на этихъ полныхъ жизни личикахъ виразили какое-то напряженное вниманіе; тусклый и трепещущій свѣтъ разливаетъ кругомъ давно-забытая и страшно-нагорѣвшая свѣтильная сальной свѣчки; обычно тихо и мѣрно дрожить древній голосъ древней яняи, повторяющей старую сказку о Змѣѣ-Горы-нычѣ... Люблю я это морщинистое лицо старой яняи, люблю ея желтыя, костлявыя руки, люблю ея увѣренность, будто она дѣйствительно вяжетъ чулокъ, между тѣмъ какъ на дѣлѣ только спускаетъ одну петлю за другою; люблю ея воодушевленіе, ел сочувствіе къ высокой добродѣтіи Полканѣ-богатыря, Бовы-королевича; люблю ея движеніе, когда она, внезапно помолодѣвъ и озаренная какою-то юною силою, стучитъ дрлялымъ кулакомъ по столу, приговаривая: „дернетъ Полканъ-богатырь за руку—рука прочь, схватитъ за голову—голова прочь“...

И сжимается дѣтское сердце страхомъ великимъ, и сочувствуетъ Ильѣ-Муромцу, слѣдить за борьбой его съ страшнымъ Соловьемъ-разбойникомъ, и робко вглядываются зоркіе глазки въ темный уголъ комнаты, выматривая, нѣтъ ли тамъ Бабы-яги, не затаился ли гдѣ-нибудь ехидный Змѣй-Горы-нычъ, и весело смѣются и хлопаютъ дѣти въ ладоши, когда яняя неопровер-жимыми доводами доказываетъ имъ, что Змѣй-Горынычъ давно околѣлъ и издохъ, гадина, стараніями добродѣтельныхъ витязей... И сладко засňаютъ они, рѣзвыя дѣти, и самыя розовыя мечты убаюниваютъ юныя воображенія ихъ, точно такъ же, какъ убаюкиваютъ онѣ и того господина, который сквозь туманъ и вѣтеръ ёдетъ себѣ въ уютной каретѣ своей, между прочимъ, твердо увѣренный, что ни туманъ, ни вѣтеръ не огорчатъ пухлыхъ и благовоспитан-ныхъ щекъ его.

Но не въ каретѣ ёхалъ, а шелъ себѣ скромно пѣшкомъ Иванъ Самой-лычъ, и потому весьма естественно, что петербургскій осенній вечеръ утрачи-валъ въ его глазахъ свой благонамѣренный характеръ. Холодный и рѣзкій вѣтеръ, дувшій ему въ самое лицо, не навѣвалъ на него сладостной дремоты, не убаюкивалъ его воспоминаніями дѣтства, а жалобно и тоскиво стоналъ около него, нагло набрасывалъ ему на глаза капюшонъ его шинели и съ ви-димымъ недоброжелательствомъ насвистывалъ въ уши одинъ и тотъ же зна-комый припѣвъ: „озабъ, бѣдный человѣкъ! хорошо бы бѣдному человѣку у огня да въ теплой комнатѣ! да нѣтъ у него ни огня, ни теплой комнаты! озабъ, озаб—ябъ, бѣдный человѣкъ!“

Конечно, и въ ступающемъ по грязи человѣчествѣ рождались кой-какія мысли по поводу дождя, вѣтра, слякоти и другихъ непріятностей; но это были скорѣе мысли черныя и неблагонамѣренныя, вращавшіяся большею частью около того пункта, что есть, дескать, въ мірѣ, и даже въ самомъ Петер-бургѣ, люди сытые, которые ёдутъ теперь въ каретахъ, которые сидятъ-себѣ покойно въ театрахъ или просто дома одинъ-на-одинъ съ нѣжною подругою; но что этотъ господинт, ёдущій въ каретѣ, мигающій изъ креселъ смазли-венькой и затѣйливо поднимающей ножку актрисѣ, сидящей одинъ-на-одинъ съ миловидной подругой и прочая — вовсе не оно, странствующее во мракѣ

508

грязи и певѣжества человѣчество, а совсѣмъ иной, совершенно ему незнакомый господинъ...

„Что же за доля моя горькая! — думалъ Иванъ Самойлычъ, входя по грязной и темной лѣстницѣ въ четвертый этажъ: — ни въ чемъ-то мнѣ счастія нѣтъ... право, лучше бы не ѣхать сюда, оставаться бы въ деревнѣ! А то и голодно-то, и холодно“...

Въ дверяхъ его встрѣтила хозяйка квартиры, Шарлотта Готлибовна Гетлихъ, у которой онъ нанималъ весьма маленькую комнату съ подслѣдоватымъ окномъ, выходившимъ на самую помойную яму. Шарлотта Готлибовна взглянула на него недовѣрчиво и покачала головой; въ первой комнатѣ раздавались шумные голоса собравшихся нахлѣбниковъ: голоса эти непріятно поразили слухъ Ивана Самойлыча. Съ нѣкотораго времени, онъ сталъ какъ-то задумчивъ, сдѣлался мизантропомъ, убѣгалъ всякой компаніи и вообще велъ себя довольно странно.

И ныньче, какъ всегда, пробрался онъ потихоньку въ свою комнату, молча выпилъ поданный ему стаканъ чая, безсознательно выкурилъ обычную трубку вакштафа и началъ думать... На этотъ разъ мыслей оказалось нестерпимо много, и все такія чудныя, одна другой страннѣе.

Въ сущности, дѣло было чрезвычайно просто и немногоосложно. Обстоятельства Ивана Самойлыча были такъ плохи, такъ плохи, что, просто, хоть въ воду. Россія—государство обширное, обильное и богатое — да человѣкъ-то глупъ, мретъ себѣ съ голоду въ обильномъ государствѣ!

А тутъ, кромѣ безденежья, еще и другія горести завязались, и окончательно сбили съ толку героя нашего. Припоминая все, что сдѣлалъ онъ, со времени отбытія изъ дома родительскаго, въ обезпеченіе своего голоднаго желудка, господинъ Мичулинъ впервые усомнился, дѣйствительно ли поступалъ онъ въ этомъ дѣлѣ какъ слѣдуетъ, и не обманывалъ ли себя насчетъ покорности, уклоненія, добронравія и другихъ полезныхъ добродѣтелей.

Впервые, какъ будто бы сквозь сонъ, мелькнуло у него въ мозгу, что отцовскій кодексъ житейской мудрости требовалъ безотлагательнаго и радикальнаго исправленія, и что въ нѣкоторыхъ случаяхъ скорѣе нуженъ наскокъ и напоръ, нежели безмольное склоненіе головы.

Но малый-то онъ былъ по преимуществу скромный и безотвѣтный, да притомъ же и оробѣлъ ужасно. Пріѣхалъ онъ въ Петербургъ изъ провинціи; жизнь казалась въ розовомъ цвѣтѣ; люди смотрѣли умильно и добродѣтельно, скидали другъ передъ другомъ шляпы чрезвычайно учтиво, жали другъ другу руки съ большимъ чувствомъ... И вдругъ оказалось, что люди-то они все-таки себѣ-на-умѣ, такіе люди, что въ ротъ пальца имъ не клади! Ну, куда же тутъ соваться съ системою смиреномудрія, терпѣнія и любви!

И куда ни оберется онъ, за что ни схватится—все вокругъ него глядитъ какъ будто самостоятельно. Шелъ онъ, напримѣръ, давеча по Невскому —на встрѣчу начальникъ отдѣленія идетъ, и крестъ на шеѣ, и видъ такой привлекательный... А вѣдь еще молодой человѣкъ! Конечно, онъ ужъ и полноватъ, и съ брюшкомъ, а все-таки молодой человѣкъ. Вотъ и онъ тоже молодой человѣкъ, а не начальникъ отдѣленія... Что за причта такая!

Встрѣтилъ онъ даже щегольскія дрожки: лошади отличныя, пристяжная