## ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Верховое Заволжье — край привольный. Тамъ народъ досужій, бойкій, смышленый, и ловкій. Таково Заволжье съ верху отъ Рыбинска въ низъ до устья Кёрженца. Ниже не то: пойдетъ лѣсная глушь, Луговая Черемиса, Чуваши, Татары. А еще ниже, за Камой, степи раскинулись, народъ тамъ другой: хоть русскій, но не таковъ какъ въ Верховьѣ. Тамъ новое заселенье, а въ заволжскомъ Верховьѣ Русь изстари усѣлась по лѣсамъ и болотамъ.— Судя по людскому нарѣчному говору—Новгородцы въ давнія Рюриковы времена тамъ поселились. Преданья о Батыевомъ разгромѣ тамъ свѣжи. Укажутъ и „тропу Батыеву“— и мѣсто невидимаго града Китижа на озерѣ Свѣтломъ Ярѣ. Цѣлъ тотъ городъ до сихъ поръ— съ бѣлокаменными стѣнами, златоверхими церквами, съ честными монастырями, съ княженецкими узорчатыми темремами, съ боярскими каменными палаты, съ рублеными изъ кондоваро, негніющего лѣса домами. Цѣлъ градъ, но невидимъ. Не видать грѣшнымъ людямъ славнаго Китижа. Сокрылся онъ чудесно, Божьимъ повелѣньемъ, когда безбожный царь Батый, разоривъ Русь суздальскую, пошелъ воевать Русь китижскую. Подошелъ татарскій царь ко граду

ВЪ ЛѣСАХЪ Ч. І.

1

- 2 -

Великому Китижу, восхотѣлъ домà огнемъ спалить, мужей
избить либо въ полонъ угнать, женъ и дѣвицъ въ наложни-
цы взять. Не допустилъ Господь басурманскаго поруганья
надъ святыней христіанскою. Десять дней, десять ночей
Батыевы полчища искали града Китижа, и не могли сые-
кать, ослѣпленные. И досель тотъ градъ не видимъ сто-
итъ, — откроется передъ страшнымъ Христовымъ судили-
щемъ. А на озерѣ Свѣтломъ Ярѣ, тихимъ, лѣтнимъ вечеромъ
видятся отраженные въ водѣ стѣны, церкви, монастыри,
терема княженецкіе, хоромы боярскіе, дворы посадскихъ
людей. И слышится по ночамъ глухой, заунывный звонъ
колоколовъ китижскихъ.

Такъ говорятъ за Волгой. Старая тамъ Русь, исконная,
кондовая. Съ той поры какъ зачиналась земля Русская,
тамъ чуждыхъ насельниковъ не бывало. Тамъ Русь съ
изстари на чистотѣ стоитъ — какова была при прадѣдахъ,
такова хранится до нашихъ дней. Добрая сторона, хоть
и смотритъ сердито на чужáнина.

Въ лѣсистомъ Верховомъ Заволжѣ деревни малыя,
за то частыя, одна отъ другой нà версту, нà двѣ. Земля
холодна, неродима, своего хлѣба мужику развѣ до Масле-
ной хватитъ, и то въ урожайный годъ. Какъ ни бейся
на надѣльной полосѣ, сколько страды надъ ней не при-
нимай, круглый годъ трудовымъ хлѣбомъ себя не про-
кормишь. Такова сторона!

Другой на мѣстѣ Заволжáнина давно бы съ голоду по-
меръ, но онъ не лежебокъ, человѣкъ досужій. Чего земля
не дала, умѣнемъ за дѣло взяться беретъ. Не побрёлъ
заволжскій мужикъ на заработки въ чужу-дальню сторону,
какъ сосѣдъ его Вязниковецъ, чтò съ пуговками, съ те-
семочками и другимъ товаромъ кустарнаго промысла
шагаетъ на край свѣта семьѣ хлѣбъ добывать. Не
побрелъ Заволжáнинъ по бѣлу свѣту плотничать, какъ

-3-

другой сосѣдъ его Галка *). Нѣтъ. И дома сумѣлъ онъ приняться за выгодный промыселъ. Вареги зачалъ вязать, поярокъ валять, шляпы да сапоги изъ него дѣлать, шапки шить, топоры да гвозди ковать, вѣсовыя коромысла чуть не на всю Россію дѣлать. А коромысла-то какія! Хоть въ аптеку бери—сдѣланы вѣрно.

Лѣсà Заволжáнина кормятъ. Ложки, плошки, чашки, блюда Заволжáнинъ точитъ да краситъ; гребни, донца, веретена, и другой щепной товаръ работáетъ, ведры, ушаты, кадки, лопаты, коробья, весла, лейки, ковши, все, чтò изъ лѣсу можно добыть, рукъ его не минуетъ. И смолу съ дегтемъ сидитъ, а заплативъ попенныя, рубитъ лѣсъ въ казенныхъ дачахъ и сгоняетъ по Волгѣ до Астрахани бревна, брусья, шесты, дрючки, слегі и всякій другой лѣсной товаръ. Волга пódъ бокомъ, но Заволжанинъ въ бурлáки не хаживаљ. Послѣднее дѣло въ бурлаки идти! По Заволжью такъ думаютъ: „честнѣй подъ óконьемъ Христовымъ именемъ кормиться чѣмъ бурлацкую лямку тянуть“. И правда.

Живетъ Заволжáнинъ хоть въ трудѣ, да въ достаткѣ. Съ изстари за Волгой мужики въ сапогахъ, бабы въ котахъ. Лаптей видòмъ не видано, хоть слыхòмъ про нихъ и слыхано. Лѣсу вдоволь, лыко непочемъ, а въ рѣдкомъ домѣ кочедыкъ найдешь. Развѣ гдѣ такой дѣдушка есть, чтò съ печки ужь лѣтъ пятокъ не слѣзаетъ, такъ онь, скуки ради лапотки иной разъ ковыряетъ, нищей братьѣ подать, либо самому обуться, какъ станутъ его въ домовину обряжать. Таковъ обычай: лѣтомъ въ сапогахъ, зимой въ валенкахъ, на тотъ свѣтъ въ лапоткахъ....

Заволжáнинъ безъ горячаго спать не ложится, по во-скреснымъ днямъ хлѣбаетъ мясное, изба у него пятистѣнная, печь съ трубой: о черныхъ избахъ да соломенныхъ крышахъ

*) Крестьяне Галицкаго и другихъ уѣздовъ Костромской губерніи.

1*

- 4 -

онъ только слыхалъ, что есть такія гдѣ-то „на Горахъ“.*
А чистота какая въ заволжскихъ домахъ!... Славять Нѣм-
цевъ за чистоту, Русскаго корять за грязь и неряшество.
Побывать бы за Волгой тѣмъ славильщикамъ, не то бы
сказали. Кто знакомъ только съ нашими степными да
черноземными деревнями, въ голову тому не придетъ какъ
чисто, опрятно живутъ Заволжане.

Волга рукой подать. Чтò мужикъ въ недѣлю наработаетъ,
тотчасъ на пристань везетъ, а полѣнился—на сосѣдній ба-
заръ. Большихъ барышей ему не нажить; и за Волгой не
всякъ въ тысячники вылѣзетъ, за то, какъ ни плоха
работа, какъ работниковъ въ семьѣ ни мало, Заволжанинъ
вѣкъ свой сытѣ, одѣтѣ, обутѣ, и податныя за нимъ не
стоять. Чего ль еще?... И за то слава Тѣ Господи!... Не
всѣмъ же въ золотѣ ходить, въ рукахъ сѣребро носить,
хоть и каждому русскому человѣку такую судьбу мамки
да няньки напѣваютъ, когда еще онъ въ колыбели лежить.

Не мало за Волгой и тысячниковъ. И даже очень не
мало. Плохо про нихъ знаютъ по дальнимъ мѣстамъ потому
что Заволжанинъ про себя не кричитъ, а если деньжонокъ
магу толику скопитъ, не въ банкъ кладетъ ее, не въ ак-
ціи, а въ родительску кубышку, да въ подпольѣ и зароетъ.
Миллионщиковъ за Волгой нѣтъ, тысячниковъ много.
Они по Волгѣ своими пароходами ходятъ, на своихъ
паровыхъ мельницахъ сотни тысячъ четвертей хлѣба
перемалываютъ. Много за Волгой такихъ, что десятками
тысячъ капиталы считаютъ. Они больше скушкой „горян-
щины“ ** да деревянной посуды промышляютъ. Накупятъ
того, другаго у сосѣдей, да и плавятъ весной въ Понй-

* „Горами“ зовутъ правую сторону Волги.

** Горянщиной называется крупный щепной товаръ: обручи, дуги, лопаты, оглобли и т. п.

— 5 —

зовье. Барыши хорошіе! На иныхъ акціяхъ, пожалуй, столько не получишь.

Одинъ изъ самыхъ крупныхъ „тысячниковъ“ жилъ за Волгой въ деревнѣ Осиповкѣ. Звали его Патапомъ Максимычемъ, прозвали Чапуринымъ. И отецъ такъ звался, и дѣдушка. За Волгой и у крестьянъ родовыя прозванья ведутся и даже свои родословныя есть, хотя ни въ шестыхъ, ни въ другихъ книгахъ онѣ и неписаны. Край старорусскій, кондбовой, коренной, тамъ родословныя прозвища встарь, бывали, и теперь въ обиходѣ.

Большой, недавно построенный домъ Чапурина стоялъ середь небольшой деревушки. Домъ въ два жилья, съ лѣтней свѣтлицей на вышкѣ, съ четырьмя боковушами, двумя свѣтлицами по сторонамъ, съ моленной въ особой горницѣ. Ставленъ на каменномъ фундаментѣ, окна створчатыя, стекла чистыя, бѣлыя, въ каждомъ окнѣ завнавѣска миткалевая съ красной бумажной бахромкой. На улицу шесть оконъ выходило. Бревна лицевой стѣны охрой на олифѣ крашены, крыша краснымъ червлякомъ. На свѣсахъ ея и надъ окнами узорчатая прорѣзь выдѣлана, на воротахъ двѣ маленькія расшивы и одинъ пароходъ ради красы поставлены. Въ домѣ прибрано все на купецкую руку. Полъ крашеный, — олифа своя, не занимать стать; печи-голландки кафельныя съ горячими лежанками; по стѣнамъ, въ рамкахъ краснаго дерева, два зеркала да съ полдюжины картинъ за стекломъ повѣшено. Стулья и огромный диванъ краснаго дерева, крыты малиновымъ трипомъ, три клѣтки съ канарейками у оконъ, а въ углу заботливо укрыты платками клѣтки: тамъ курскіе пѣвуны — соловьи; до нихъ хозяинъ охотникъ, денегъ за нихъ не жалѣетъ.

По краямъ дома пристроены свѣтелки. Тамъ хозяйскія дочери проживали, молодыя дѣвушки. Въ передней поло-

— 109 —

людей за Дунай-ръку большія мастерицы бывали матери келейницы. Пошлютъ бѣглаго съ письмомъ къ знакомому человѣку, тотъ къ другому, этотъ къ третьему, да такъ за границу и выпроводятъ.

Остался баринъ безъ повара, гости на именины позваны, обѣда готовить некому. Что тутъ станешь дѣлать? Принимай срамъ отъ гостей. Но выручила барина Никитишна, такой обѣдъ ему состряпала что самъ Рахмановъ, отвѣдавъ того обѣда, облизалъ бы пальчики. Съ той поры стала Никитишна за хорошее жалованье у того барина жить, потомъ въ другой домъ перешла еще побоягаче, тамъ еще больше платы ей положили. И жила она въ поварихахъ безъ малаго тридцать годовъ. А деньгу копить мастерица была: какъ стала изъ силъ выходить, было у нея ломбардными билетами больше трехъ тысячъ рублей на ассигнаціи. „Ну, подумала тогда Никитишна, — будетъ въ чужихъ людяхъ жить, надо свой домишко задавать.“ Хоть родину добромъ поминать ей было нечего, — кромѣ обѣдъ да горя Никитишна тамъ ничего не вѣдала, — а все же тянуло ее на родную сторону: не осталась въ городѣ жить, пріѣхала въ свою деревню Ключову. Поставила Никитишна домикъ о край деревни, обзавелась хозяйствомъ, отыскала гдѣ-то троюродную племянницу, взяла ее вмѣсто дочери, вспоила, вскормила, замужъ выдала, зятя въ домъ приняла и живетъ теперь себѣ, не налюбуется на маленькихъ внучатъ, привязанныхъ къ бабушкѣ больше чѣмъ къ родной матери.

Хоть ни въ чемъ не нуждалась Никитишна, но всегда не только съ охотой, но съ большою даже радостью йъзжала къ городовымъ купцамъ и къ деревенскимъ тысячникамъ столы строить, какіе нужны бывали: именинные, аль свадебные, похоронные, аль поминальные, либо на случай пріѣзда важныхъ гостей. Йъзжала Никитишна и къ

— 110 —

матерямъ обительскимъ обѣды готовить, когда, бывало, послѣ Макарья, купцы богатые, скитѣкіе „благодѣтели“, наѣдутъ къ матерямъ погостить, побаловать, да кстати и Богу помолиться. Привыкнувъ къ страпнѣ да къ столо-вымъ хлопотамъ, скучно, бывало, становилось Никитишѣ, коли долго ее ставить столы никуда не зовутъ.

Изо всѣхъ знакомыхъ городовыхъ купцовъ, изо всѣхъ заволжскихъ тысячниковъ, ни къ кому у ней сердце такъ не лежало какъ къ Патапу Максимычу. Аксинья Захаровна какъ-то въ сродствѣ приходилась ей, и когда еще Никитишна по чужимъ людямъ проживала, Патапомъ Максимычемъ оставлена не была. Каждый годъ, бывало, онъ ей послѣ Макарья чаю, сахару на цѣлый годъ подарить, да платье хорошее, а иной годъ и шубу справитъ, либо деньгами не оставить. Добро Никитишна помнила твердо. Пошли за ней Патапъ Максимычъ хоть въ полночь, хоть за полночь, хоть во время вьюги-мятелицы, хоть въ трескучій морозъ, хоть въ распутицу, часа не усидитъ, мигомъ въ дорогу сберется и покатитъ къ куманьку любезному. Хоть старымъ костямъ иной разъ и неможется, отъ послуги Патапу Максимычу ни за что не откажется. И все семейство Чапуриныхъ души не чаяло въ доброй, всегда веселой, разговорчивой Никитишнѣ. Кромѣ нужныхъ случаевъ, когда Никитишнѣ въ Осиповкѣ приводилось столы строить, нерѣдко по недѣлямъ и даже по мѣсцамъ тамъ она гащивала. И бывало, во время такихъ гостинъ ужъ никакъ невозможно было уговорить старушку, чтобъ она каждый день обѣда не стряпала. Только что пріѣдеть, первымъ долгомъ въ стряпушную. Тогда стряпка ужъ прочь ступай; къ печи никого, бывало, не подпуститъ Никитишна.

Смерклось и вызвѣздило, когда по скринчей, отъ завернувшаго пódъ вечеръ морозца, дорогѣ къ дому Ники-

— 111 —

тишны пара добрыхъ коней подкатила сани съ кожанымъ лучкòмъ, съ суковнымъ, подбитымъ мурашкинскою дубленкой, фартукомъ и съ широкими отводами. Въ синей суконной шубѣ на лисьемъ мѣху, подпоясанный гаруснымъ кушакомъ, въ мерлушчатой шапкѣ, вылѣзъ изъ саней Патапъ Максимычъ, и оставя при лошадяхъ работника, зачалъ въ ворóта стучать. На его стукъ, заливаясь визгливымъ лаемъ, отвѣчали со двора собаки, затѣмъ послышались чьи-то шаги пò снѣгу, кто-то окликнулъ прiѣхавшаго, и когда Чапуринъ отозвался, воротà на оба полотна распахнулись.

— Ахъ, батюшка Патапъ Максимычъ, вскликнулъ Авдѣй, прiемный сынокъ Никитишны. — Милости просимъ. Пождите маленько, ваше степенство, за свѣчкой собѣгаю, темненько на дворѣ-то, не зашибиться бы вамъ ненарокомъ.

— Не надо, Авдѣюшка, дорога знакомая, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ,—а ты вотъ, голубчикъ, коней-то на дворъ пусти, да сѣнца имъ брось. Здорова ль Никитишна?

— Неможетъ, Патапъ Максимычъ, другой день.

— Ой ли? Что же такое съ ней приключилось? спросилъ Патапъ Максимычъ?

— Да Богъ ее знаетъ: то походитъ, то поваляется. Года ужъ, видно, такие становятся. Великимъ постомъ на седьмой десятокъ перевалить, говориль Авдѣй, провожая гостя.

Дверь изъ горницы отворилась. Авдѣева жена молодая, шустрая бабенка, съ широкимъ лицомъ, вздернутымъ носомъ и узенькими глазками выбѣжала въ сѣни со свѣчкой.

— Патапъ Максимычъ! По добру ль по здорову? Милости просимъ, заговорила она.

— Здравствуй, Татьянушка. Что тетка?

— Хвораетъ.

— 112 —

Войдя въ горницу, Патапъ Максимычъ увидалъ, однако,
что кума любезная, повязанная бѣлымъ платкомъ по головѣ,
сама встрѣчаетъ его. Заслышавъ голосъ куманька, не
утерпѣла Никитишна, встала съ постели и пошла къ нему
на встрѣчу.

— Какими судьбамн до нашихъ дворовъ? спрашивала
она у Патапа Максимыча.

— Да вотъ, ѣхалъ неподалече и завернулъ, отвѣчалъ
нъ.—Нельзя же кумѣ не навѣдать. И то съ Рождества
не видались. Что, Божья старушка, не можетъся, слышь,
тебѣ?

— Помирать время подходитъ, куманекъ. Кости всѣ
разболѣлись. Ломитъ, тягость такая! говорила Никитиш-
на.—Таня, ставь-ка ты самоваръ, да сѣби чайку: кума-
некъ съ холодку-то погрѣется.

— Рано бы помирать-то тебѣ, кумушка, сказалъ, садясь
на лавку, Патапъ Максимычъ. — Пожить надо, внучекъ
выростить, замужъ ихъ повыдать.

— Тебя только послушай, наскажешь, помаленьку ожив-
ляясь, заговорила Никитишна. — Аредовы вѣки что ли
прикажешь мнѣ жить? Дѣло наше бабье: слабъ сосудъ.

— Поживемъ еще, кумушка, поживемъ пока Богъ грѣ-
хамъ терпить. Выздоровливай. Ну, дѣтокъ твоихъ видѣлъ,
внучки-то что? Здоровеньки ли?

— Слава Богу. Аннушку за букварь засадила, молвила
Никитишна,— „азъ, ангелъ, ангельскій“ твердитъ, а Мар-
еуша, какъ бы ты видѣлъ, такая забавная стала, что раз-
сказать нельзя. Спать полегли, да вотъ завтра увидишь.

— Нѣтъ, кумушка, до утрà у тебя я не останусь, ска-
залъ Патапъ Максимычъ. — Я къ тебѣ всего на часокъ
и коней отпрятать не велѣлъ. Въ городъ ѣду. Завтра
къ утру надо быть тамъ безпременно.

— Что-й-то, батько, какой нонѣ спѣсивый сталъ, воз-

— 113 —

разила Никитишна. — Заночевалъ бы, завтра пообѣдалъ бы. Чуть брожу, а для гостя дорогаго знатный бы объѣдецъ состряпала. Наши ключовски ребята лось выслѣдили, сегодня загоняли и привезли. Я бы взяла у нихъ лосинаго мясца, да такое бъ тебѣ кушанье состряпала, хоть царю самому на столъ. Рѣдко нонѣ лосей-то стали загонять. Переводятся что-то.

— Спасибо, кумушка, да вѣдь этого звѣря, кажись, по закону ѣсть не заповѣдано, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Что ты, окстись! возразила Никитишна. — Вѣдь у лоси-то, чай, и копыто раздѣленное, и жвачку онъ отрыгаетъ. Макарія преподобнаго „Житіе“ читалъ ли? Далъ бы развѣ Божій угодникъ лося народу ясти, когда бы святыми отцами не было того заповѣдано.... Да чтò же про своихъ-то ничего не скажешь? а я, дура, не спрошу. — Ну, какъ кумушка поживаетъ, Аксинья Захаровна?

— Ничего, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ. — Клокчеть себѣ. Дочерей взяли изъ обители, такъ съ ними больше возьтись.

— Крестница моя чтò, Настасьюшка? Какъ поживаетъ?

— Живетъ себѣ. Задурила было намедни.

— Какъ такъ?...

— Да въ кельи захотѣла, смѣясь сказалъ Патапъ Максимычъ. — Иночество, говоритъ, желаю надѣть. Да вичего, теперь блажь изъ головы, кажись, вышла. Прежде такая невеселая ходила, а теперь совсемъ другая стала, — веселая. Замужъ пора ее, кумушка, вотъ чтò.

— И то правда, куманекъ, согласилась Никитишна. — Вѣдь ей никакъ восьмнадцать годковъ минуло?

— Да. Девятнадцатый пошелъ съ осени, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Такъ... Такъ будетъ, сказала Никитишна. — Другой годъ я въ Ключовѣ-то жила, какъ Аксиньюшка ее родила.

ВЪ ЛЬСАХЪ Ч. 1.

8

— 114 —

А прошлымъ лѣтомъ двадцать лѣтъ сполнилось, какъ я домомъ хозяйствую... Да... Сама я тоже подумывала, куманекъ, что пора бы ее къ мѣсту. Не хлѣбъ-соль родительскую ей отрабатывать, а въ дѣвкахъ засиживаться ой-ой нескладное дѣло. Есть ли женишокъ-отъ на примѣтѣ, а то не поискать ли?

— Маленько заведено дѣльцо, кумушка, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Изъ какихъ мѣстъ Господь посылаетъ? Здѣшній, али дальній какой? спросила Никитишна.

— Гдѣ по здѣшнимъ мѣстамъ жениха Настасьѣ сыскать! спѣсиво замѣтилъ Чапуринъ.—По моимъ дочерямъ жениховъ здѣсь нѣтъ: токари да кузнецы имъ не пара. По купечеству хорошихъ людей надо искать.... Вотъ и выпискался одинъ молодчикъ—изъ Самары, купецкій сынъ, богатый: у отца заводы, пароходы, и торговля большая. Снѣжковы прозвываются, не слыхала ли?

— Нѣтъ, Снѣжковыхъ не слыхала, отвѣчала Никитишна.—Да вѣдь я низовыхъ-то мало знаю.—Видѣлъ онъ крестницу-то?

— Покамѣсть не видалъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.— Да вотъ бѣда-то, кумушка, что ты расхворалась.

— А чтѣ?

— Да вѣдь я было затѣмъ и пріѣхалъ, чтобы звать тебя столъ ради жениха урядить, сказалъ Патапъ Максимычъ.— На Аксиньины именины гостить къ намъ съ отцомъ собирается.

— Безпремѣнно буду, живо подхватила Никитишна.—Да какъ же это возможно, чтобы на Настиныхъ смотринахъ да не я стряпала? Умирать стану, а повду. Присылай подводу, куманекъ, часу не промѣшкаю.— А вотъ чтѣ, возьми-ка ты у нашихъ ребять лося; знатно кушанье сстряпаю, на рѣдкость.

— 115 —

— Пожалуй, молвилъ Патапъ Максимычъ, — только ужь ты сама сторгуйся и деньги отдай, послѣ сочтемся. Теперь въ городъ за покупками ёду, послѣ завтра домой ворочусь и тотчасъ за тобой подводу пришлю. Сама пріѣзжай и лося вези.

— Ладно, хорошо, сказала Никитишна. — А я все насчетъ крестницы-то. Какъ же это, куманекъ, что-то не въ домекъ мнѣ: давеча сказалъ ты, что въ монастырь она сбираться вздумала, а теперь говоришь про смотрины. Ужъ не силой ли ты ее выдаешь, не супротивъ ли воли?

— Заправскихъ смотринъ не будетъ, и настоящаго сва-товства еще нѣтъ, сказалъ, уклоняясь отъ прямаго вопро-са, Патапъ Максимычъ. — Пущай парень съ дѣвкой повида-ются, другъ на дружку посмотреть. А про сватовство и рѣчи не будетъ. Раньше той зимы свадьбы намъ не иг-рать: и мнѣ времени нѣтъ, и Снѣжковымъ, въ разъѣздахъ придется все быть. Настя съ молодцомъ теперь только повидится, а по веснѣ Михайло Данилычъ, женихъ-отъ, еще разъ-другой къ намъ заѣдетъ, — пу номаленьку и озна-комятся... А чтò про скиты-то Настасья заговарила, такъ это она такъ... Нравная дѣвка твоя крестница... Да ужъ я тебя все разкажу, передъ тобой таиться нечего: своя вѣдь, опять же мать ей крестная... Сказалъ я намедни Настасьѣ, что женихъ у меня для нея припасенъ. Она въ слезы. Ну, подумалъ я, это еще не велика обѣда; кака дѣвка безъ рѣву замужъ выходитъ?... „Не пойду, говорить, за твоего жениха“. Пошумѣлъ я. У тебя, говорю, воли своей нѣтъ, отецъ съ матерью живы; значитъ, моя воля надъ дѣтищемъ, за кого хочу, за того и выдамъ. Тутъ она и молвила про объщанье, дала, дескать, обътъ постригъ при-нять въ обители. А у меня теперь мать Манеева гоститъ. Думалъ, не она ли дурь въ голову дѣвки набила. Любятъ вѣдь эти игуменьи богатенькихъ родственницъ прилучать... Да

8*

— 116 —

какъ разузналъ, вижу, Манеєа тутъ ничѣмъ непричинна. Я
опять за Настасью, хотѣлось допытаться, съ чего она пÓ-
стригъ въ голову себѣ забрала. Опять про жениха рѣчъ
повелъ. А она, кумушка, какъ брякнеть мнѣ! Такъ и сняла
съ меня голову.

— Что такое? спросила Никитишна.

— Коли, говорить, невolить станешь, — „уходомъ“ , го-
ворить, съ первымъ встрѣчнымъ уйду... Подумай ты это,
кумушка?... А?... Уходомъ?...

— Такъ и сказала? спросила Никитишна, встревожась
отъ такихъ вѣстей.

— Такъ и сказала. Уходомъ, говоритъ, уйду, продолжалъ Патапъ Максимычъ.—Да посмотрѣла бы ты на нее въ тý пору, кумушка. Диву-дался, сначала не зналъ какъ и говорить съ ней. Гордая перѣдо мной такая стоить, голову кверху, слезъ и въ заводѣ нѣтъ, говоритъ какъ рѣжетъ, а глаза какъ уголья такъ и горятъ.

— Отцова дочка, усмѣхнувшись замѣтила Никитишна. —
Въ тятеньку уродилась... Такъ у васъ, значитъ, коса на
камень нашла. Дальше-то что же было?

— Ужъ я лаской съ ней: вижу окрикомъ не возьмешь,
сказалъ Патапъ Максимычъ. — Молвилъ что про свадьбу
годъ цѣлый помину не будетъ, жениха, молъ, покажу, а
годъ сроку даю на раздумье. Смолкла моя дѣвка, только
все еще не веселая ходила. А на другой день одумалась,
съ утра бирюкомъ глядѣла, къ обѣду такъ и сіяетъ, пы-
шная такая стала, да радостная.

— А ты дѣвку-то не больно ломай, молвила Никитиш-
на. — Лаской больше бери, да уговорами, на упрямое слово
не серчай, на противное не гнѣвайся.

— И то по ней все говорю, отвѣчалъ Патапъ Макси-
мычъ. — Боюсь, въ самомъ дѣлѣ не надѣлала бы чего.
Голову, кумушка, сниметъ!... Проходу тогда мнѣ не будетъ

— 117 —

— Страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ, успокоивала
эго Никитишна.—Много ль гостей-то звалъ?

— Да окромѣ Снѣжковыхъ, Ивана Григорьича съ Гру-
ней, удѣльнаго голову, еще кой-кого, отвѣчалъ Патапъ Ма-
ксимычъ.—Мнѣ всего больше того хочется, кумушка, чтобъ
Снѣжковымъ показать, какъ мы въ нашихъ захолустьяхъ
живемъ. Хоть, дескать, на болотѣ сидимъ, а мохомъ не
обросли. Не загордились бы, коли Богъ велитъ въ род-
ствѣ быть. Такъ ужъ ты порадѣй, такой столѣ уряди, ка-
кой у самыхъ первыхъ генераловъ бываетъ. Снѣжковъ-отъ
Данило Тихонычъ купецъ первостатейный, въ городскихъ
головахъ сидѣлъ, у губернаторовъ обѣдывалъ, у самого царя
во дворцѣ, сказываетъ, въ Питерѣ бывалъ. Порядки, стало-
быть, знаетъ. Такъ ужъ ты лицомъ въ грязь не ударъ. Де-
негъ не жалѣй, управь только все на самую хорошую руку.
Чего въ городѣ покупать? Сказывай, записывать стану.

Сидя за чаемъ, а потомъ за ужиномъ, битый часъ про-
толковалъ Патапъ Максимычъ съ Никитишной какіе при-
пасы и напитки искупить надо. Пі про Настю кой-что
еще потолковали. Наконецъ, когда все было перегово-
рено и записано, Патапъ Максимычъ поѣхалъ изъ Клю-
чова, чтобъ съ разсвѣтомъ быть въ городѣ.

## ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Шуринъ Патапа Максимыча, Никифоръ былъ дрянь че-
ловѣкъ. Что это былъ за собинка, того довольно сказать,
что „волкомъ“ его прозвали, — а хуже, позорѣй такого
прозвища въ лѣсахъ за Волгой нѣтъ. Волкъ—это въ ко-
нецъ проворовавшійся мужикъ, всенародно осрамленный,
опозоренный, котораго по деревнямъ своего околотка
водили въ шкурѣ украденной имъ скотины, сопровождая

— 118 —

бранью, побоями, хохотомъ и стукомъ въ печные заслоны и сковороды. Много мірскихъ побоевъ за воровскія дѣла принятъ Микешка, да мало видно бока у него болѣли: положить недѣльку-другую, поохаетъ, помается, да оправившись, опать за воровской промыслѣ да за пьянство. Просто сказать—отятой человѣкъ.

А вѣдь, кажется, былъ изъ семьи хорошей. Родители были честные люди, хоть не тысячники, а прожили вѣкъ свой въ хорошемъ достаткѣ. Или они въ удѣльномъ селѣ Скоробогатовѣ. Отецъ Никифора, Захаръ Колотухинъ, пряжу скупалъ по Ячменской волости, гдѣ не только бабы да дѣвки, но и всѣ мужики по зимамъ за гребнемъ сидятъ. Продавая пряжу въ Пучежѣ да въ Городцѣ, хорошіе барышни онъ получалъ и доволенъ былъ житьемъ-бытьемъ своимъ. Дѣтей у Колотухина всего только двое было, сынъ да дочь — красныя дѣти, какъ въ деревняхъ гово рится. Ростили родители Никифора, уму-разуму учили, на всякое добро наставляли какъ слѣдуетъ, да видно ужъ на роду было ему писано, быть не справнымъ хозяиномъ, а горькимъ пьяницей и воромъ отъявленнымъ. Урожается иной разъ у хорошаго отца такое чадушко, что отъ него только горе да безчестье: роду поношенье, всему племени вѣчный покоръ.

Аксинья Захаровна старше брата была. Еще дѣвочкой отдалі ее въ Комаровскій скитъ изъ одной родственницѣ, бывшей въ одной изъ тамошнихъ обителей головщицей праваго крылоса; жила она тамъ въ холѣ да въ нѣгѣ, думала и нá вѣкъ келейницей быть, да подвернулся молодой, красивый парень, Патапъ Максимычъ Чапуринъ... Сошлись, ознакомились, онъ на нее не наглядится, она на него не надышется, рѣшили, что жить розно имъ не приходится, и кончилось тѣмъ, что Патапъ Максимычъ сма нилъ дѣвку, увезъ изъ скита и обвѣнчался съ нею уходомъ.

— 119 —

Прошло года три, мать Аксиньи Захаровны померла, въ
одночасье остались въ дому отецъ старый вдовецъ, да
сынъ холостой молодецъ. Какъ жить безъ бабы?... Никоимъ
образомъ нельзя, безъ хозяйки весь домъ прахомъ разсы-
плется... И задумалъ Захаръ Колотухинъ самъ жениться
и сына женить. Ужъ невѣсты были выбраны, и сваты при-
готовлены, объ сватьбы „честью“ хотѣли справлять, да
вдругъ Захаръ занедужился, недѣльку-другую помаялся и
отдалъ Богу душу.

Остался Никифоръ надо, всѣмъ отцовскимъ добромъ
самъ себѣ голова. Не больно жалѣлъ онъ родителя, схо-
ронилъ его, ровно съ поля убрался; живи, значитъ, те-
перь на своей волѣ, припѣваючи. Про невѣсту и думать
забылъ, житье повелъ пространное, развеселое. Въ городъ
поѣхалъ, всѣ трактиры спозналъ. обзавелся друзьями-прія-
телями, помогли они ему въ скорости растранжирить ро-
дительски денежки. Прогулявъ деньги, лошадей да коровъ
спустилъ, потомъ изъ дому все помаленьку сталъ про-
давать, да года два только и дѣла дѣлалъ, что съ базара
на базаръ зѣдилъ: по субботамъ въ Городецъ, по воскре-
сеньямъ въ Катунки, по понедѣльникамъ въ Пучежъ, такъ
цѣлу недѣлю, бывало, и разъѣзжаетъ, а недѣля прошла,
другая пришла, опять за тѣ же разъѣзды. Сказывалъ лю-
дямъ Никифоръ Захарычъ, что по торговымъ дѣламъ разъ-
ѣзжаетъ, а на самомъ-дѣлѣ, изъ кабака въ кабакъ метал-
ся, только на разумѣ и было что гульба да бражничанье.
Впрочемъ, кромѣ сидѣнья въ кабакахъ у Никифора и дру-
гія дѣла водились: гдѣ орлянку мечутъ, онъ ужъ тутъ
какъ тутъ; гдѣ гроши на жеребьевую выпивку кусаютъ,
да изъ шапки вынимаютъ, Никифоръ первый; драка слу-
чится, озорство ли какое, безобразье на базарѣ затѣется,
первый заводчикъ непремѣнно Никифоръ Захарычъ. До
того скоро дошелъ, что и пить стало не нà что, при-

— 120 —

шлось чѣмъ-нибудь на выпивку денегъ добывать. И пошелъ нашъ Никифоръ на сухомъ берегу рыбу ловить: день въ кабакѣ, а ночь по клѣтямъ, чтò плохо лежить, то добыча ему. Въ конецъ проворовался, но сколько разъ въ кражѣ его ни примѣчали, все увертывался. Иной разъ только бо- ками отвѣтить, отпустятъ его мужики еле жива. Поче- шется, почешется, да опять за чужимъ добромъ. Нельзя же—цѣловальникъ въ долгъ не даетъ.

А душа была у него предобрая. Кто не обижалъ, тому радъ былъ услужить всячески. Пожаръ ли случится, Ни- кифоръ первый на помощь, прибѣжить, бывало, въ огонь такъ и суется, пожитки спасаючи, и тутъ ужъ на него по- ложиться было можно, хоть недѣлю капельки вина во рту не бывало, съ пожару желѣзной пуговицы не снесетъ. Душъ пять на своемъ вѣку изъ огня выхватилъ, да изъ Волги человѣкъ семь. Бывало, только заслышитъ на рѣкѣ крики: „Батюшки, тону! Подайте помощь, православные!...“ мигомъ въ воду... А плавалъ Микешка какъ окунь, под- плыветъ бывало къ утопающему, перелобанитъ его ку- лакомъ что есть мочи, оглушитъ до безпамятства, чтобы руками не хватался и спасителя вмѣстѣ съ собой не уто- пилъ, да схвативъ за волосы на берегъ. Разъ этакъ спасъ бурлака, чтò съ барки упалъ, на глазахъ самого губерна- тора. Губернаторъ велѣлъ Никифора къ себѣ позвать, похвалилъ его, записалъ имя и сказалъ ему:

— За твой человѣколюбивый подвигъ, за спасенье по- гибающего, къ серебряной медали тебя представлю.

— А велика ль та медаль, ваше превосходительство? спросилъ Микешка.

— Въ полтинникъ, отвѣчалъ удивленный такимъ вопро- сомъ генералъ.

— Такъ не будетъ ли такой милости, ваше превосхо- дительство, сказалъ Никифоръ, — чтобъ теперь же мнѣ

— 121 —

полтинникъ тотъ въ руки, я бы съ „крестникомъ“ выпилъ за ваше здоровье, а то еще жди, пока вышлють медаль. А вѣдь все едино—пропью же ее.

Разъ, подъ пьяну руку, женился Никифоръ. Проживала въ селѣ Скоробогатовѣ солдатка вдова, Маврой звали ее. Разбитная была, на всѣ руки. Извѣстно дѣло, солдатка—мірской человѣкъ, кто къ ней въ келью зашелъ, тотъ и хозяинъ. Когда у Никифора еще деньги водились и домъ еще не пропитъ былъ, связалась она съ нимъ и задумала вокругъ него покорыстоваться. Чѣмъ въ тѣсной кельенкѣ жить на задворицѣ, не въ примѣръ лучше казалось ей похозяйничать въ хорошемъ, просторномъ дому. Загулялъ разъ съ ней Микешка, пили безъ просыпу три дня и три ночи, а тутъ въ Скоробогатово „проѣзжающій священникъ“ найхалъ, то-есть, попросту сказать, бѣглый раскольничій попъ. Говоритъ Мавра Микешкѣ:

— Соколикъ мой ясный, голубчикъ, Микешенька, возьми меня за себя.

— И безъ того со мной живешь, отвѣчалъ Никифоръ. — Будетъ съ тебя.

— Лучше будетъ, ненаглядный ты мой... Кусъ ты мой сахарный, уста твои сладкія, золотая головушка, не въ примѣръ лучше намъ по закону жить, приставала Мавра. — Теперь же вотъ и отецъ Онисимъ найхалъ, пойдемъ къ нему повѣнчаемся. Зажили бъ мы съ тобой, голубчикъ, припѣваючи: у тебя домикъ и всякое заведеніе, да и я не безприданница, — тоже безъ ужина спать не ложусь, —кой-что и у меня въ избенкѣ найдется.

— Какое у тебя приданое? смѣясь, сказалъ солдаткѣ Никифоръ. — Ну такъ и быть, подавай росписи: липовы два котла, да и тѣ сгорѣли до тла, сережки двойчатки изъ ушей лѣсной матки, два полотенца изъ березова полѣнца, да одѣяло стёгано алаго цвѣту, а ляжешь спать такъ его

— 122 —

и нѣту, сундукъ съ бѣльемъ да невѣста съ бѣльмомъ.
Нѣтъ, такихъ мнѣ не надо—проваливай!

— Да полно, голубчикъ ты мой сизокрылый, не ломайся, Микешенька, ублажала его Мавра. — Ужъ какъ же мы съ тобой бы завели!...

— Да поди ты къ бѣсу на повѣть, окаянная, крикнулъ Никифоръ, плюнувъ чуть не въ самую невѣсту. — Ишь, прости Господи, привязалась. Пошла вонъ изъ избы!

— Я бы тебя, Микешенька, во всемъ уgoждала, слушалась бы каждого твоего словечка; всемъ бы тебя успокоила, ты бы у меня какъ сыръ въ маслѣ катался, продолжала уговоры свои Мавра, поднося Никифору Захарычу стаканчикъ за стаканчикомъ.

Не устоялъ Никифоръ Захарычъ сùпротивъ водки да солдаткиныхъ уговоровъ. Самъ не помнилъ, какъ въ избу сватовья-сосѣди нагрянули и сволокли жениха съ невѣстой къ бѣглому попу Онисиму.

Проснулся по ùтру Никифоръ, Мавра возлѣ него, волосы ему приглаживаетъ, сама приголубливаетъ:

— Сокровище ты мое безцѣнное, муженекъ мой золотой, ясный соколикъ мой!

— Что ты, свинья тупорыла! Съ похмѣлья что ль угорѣла? Какой тебя мужъ? закричалъ Никифоръ, вскочивъ съ постели.

— Какъ, какой мужъ? молвила Мавра. — Извѣстно какой мужъ бываетъ: вѣнчанный! Богъ да попъ меня вчерась тебя отдале.

— Вонъ изъ избы! Чтобы духу твоего не было... Ишь кака жена вынискалась!... Уйди до грѣха, не то раскрою. закричалъ еще не совсемъ проспавшійся Никифоръ, схвативъ съ шестка полѣно и замахнувшись на новобрачную.

— Матушки мои!... Голубушки!... Да что же это со мной горькою дѣлается?... зачала во всю ивановскую причитать

— 123 —

Мавра. — Да и чѣмъ же я тебя, Микешенька, досадила?...
Да и чѣмъ же я тебя, желанный, прогнѣвала?

Хватилъ Никифоръ полѣномъ по спинѣ благовѣрную.
Та повалилась и на всю деревню заверещала. Сбѣжались
сосѣди, — вчерашніе сваты. Стали завѣрять Никифора,
что онъ вечоръ прямымъ дѣломъ съ Маврой повѣнчался.
Не вѣритъ Никифоръ, ругается на чемъ свѣтъ стоитъ.

— Да сходи къ попу, говорятъ сватовья. — Спроси у него, попъ не советъ, да и мы свидѣтели.

Сбѣгалъ Никифоръ къ попу. И попъ тѣ же рѣчи ска-
зываетъ. Дѣлать нечего. Попъ свяжетъ, никто не развяжетъ.
а жена не гусли, поигравши ее не повѣсишь. Послалъ за
виномъ, цѣло ведро новобрачные со сватами роспили. Такъ
и повалились гдѣ кто сидѣлъ.

Проспались. Никифоръ опять воевать. Жену избилъ, и
сватовьямъ на калачи досталось, къ попу пошелъ и попа
оттрепалъ: „Зачѣмъ, говоритъ, пьяный пьянаго вѣнчалъ?“
Только и стихъ, какъ опять напился.

Желтенькое житье Маврѣ досталось. Не ждала она
такой жизни, не думала, чтобы силой да обманомъ взятый
мужъ такимъ лютымъ сдѣлался. Чтодень — то таска, чтò
ночь — потасовка. Одной печи у Мавры на спинѣ не
бывало. Только и отдохнетъ, какъ мужъ по дальнимъ ка-
бакамъ уѣдетъ гулять. А изъ дому Никифоръ ея не гналъ.
„Что жь дѣлать, говоривалъ, какая ни на есть жена, а все
таки Богомъ дана, нельзя жь ее изъ дому гнать.“ Тогда
только ушла отъ него Мавра, какъ онъ и домъ, и все чтò
въ домѣ до тла прогулялъ, и не стало у него ни кола,
ни двора. Сбѣжала Мавра къ цѣловальнику, прежнему при-
ятелю, сѣла въ кабакѣ жареной печенкой торговать.

Скучно какъ-то стало Никифору, что давно жены не
колотилъ. Пришелъ въ кабакъ, да не говоря худаго слова,

— 124 —

хватать Мавру за косы. Та заголосила, ругаться зачала, сама
драться лѣзетъ. Цѣловальникъ вступился.

— Какъ ты смѣешь, говоритъ Никифору, — въ казен-
номъ мѣстѣ буянить? Какъ ты смѣешь вольну солдатку
бить? Она тоже, говоритъ, — человѣкъ казенный!

— Какъ такъ казенная? закричалъ Никифоръ. — Она
жена моя вѣнчанная. Мое добро, сколь хочу, столько и
колочу.

— Да чортъ что ли меня съ тобой вкругъ пенька на
болотѣ вѣнчалъ? закричала Мавра, поправляя раскосма-
ченную голову.

— Не чортъ, а батюшка отецъ Онисимъ, отвѣчалъ оза-
даченный жениными словами Никифоръ.

— А въ какой это церкви онъ вѣнчалъ меня съ тобой?
Въ какомъ приходѣ? кричала Мавра на все село. — Гдѣ
свадьба наша записана?... Въ какихъ книгахъ?... Ну-ка,
докажи!

— Сама знаешь, что отецъ Онисимъ проѣзжающий былъ.

— А ну-ка, докажи! кричала Мавра. — А ну-ка докажи!
Какіе такіе проѣзжающіе попы?... Что это за проѣзжаю-
щіе?... Я церковница природная, никакихъ вашихъ бѣглыхъ
раскольницкихъ поповъ знать не знаю, вѣдать не вѣдаю...
Да знаешь ли ты, что за такія слова въ острогъ тебя упря-
тать могу?... Вишь какой мужъ выискался!... Много у меня
такихъ мужьевъ-то бывало!... И знать тебя не хочу, и не
кажи ты мнѣ никогда пьяной рожи своей!...

Нечего тутъ взять, коли баба и отъ попа отчуралась.

— Ну, крикнулъ Микешка съ горькимъ чувствомъ цѣ-
ловальнику, — такъ видно дѣлу и быть. Владѣй Өаддей моей
Маланьей!... А чапуруху, своякъ, поставь... Расшиобемъ
полштофика!... Выпьемъ!... Плачү я... Гуляемъ, Мавра Иса-
евна!... А ну-ка, отрѣжь печенки.... Ишь чортъ какой, дома
не бойсь такой не стряпала!... Эхъ, погинула въ конецъ

— 125 —

моя головушка!... Пой пѣсню, Маврушка, ставь вина по-
больше, своякъ!

Ужъ какъ, кажется, не колотилъ Никифоръ жены своей,
ужь какъ, кажется, ни постыла она ему была, за то что
сама навязалась на шею и обманомъ повѣнчалась съ нимъ,
а жалко стало ему Мавры, полюбилась тутъ она ему съ
чего-то. Проклятаго разлучника, скоробогатовскаго цѣло-
вальника, такъ бы и пришибъ дѣ-смерти....

Маврѣ было все равно. Ей хоть сейчасъ съ Татариномъ
ли, съ Жидомъ ли повѣнчаться, а Микешка по старой
вѣрѣ былъ крѣпокъ. Частенько потомъ случалось, что въ
надеждѣ на богатаго зятя, Патапа Максимыча, къ нему въ
кабакахъ приставали вольны дѣвицы да мірскія вдовицы:
обвѣнчаемся, молъ. У Микешки одинъ отвѣтъ на таки
рѣчи бывалъ:

— Запросто гулять давай, вѣнчаться нельзя. Попъ вѣн-
чалъ, а изъ жены душа не вынута.

Съ ломомъ красть ходить, да съ отмычками — дѣ.ю опа-
сливое, разомъ въ острогъ угодишь. Да и то сказать за-
бравшись въ чужу клѣть, вору хозяйско добро не оцѣни-
вать стать. А безъ того умному вору нельзя, коли онъ
знаетъ законъ. Хорошо какъ на двадцать на девять цѣлко-
зыхъ подъ руку подвернется, бѣда не велика. По старому
закону за это спиной только, бывало, воръ отвѣчаетъ. А
какъ, по неопытности, заразъ на тридцать загребетъ, да
поймаютъ съ поличнымъ: по тому же закону Сибирь, по-
селенье. И воровать-то надо сноровку знать: занадоби-
лось сто рублей, умному вору чтобъ дома остаться, надо
ихъ съ четыре пріема красть. Микешка это разумѣлъ и
отъ того воровалъ по мелочи. Надоѣли однако мірскіе
побои добру молодцу, принялся онъ за „волчій промыселъ“.
Тутъ не скоро попадешься.

За Волгой нѣтъ особыхъ пастбищъ и выгоновъ. Скоть

— 126 —

все лѣто по лѣсу пасется. Конямъ нарочно буталы да глухари* на шею надѣваютъ, чтобъ, когда понадобится лошадь хозяину, по звону ее скорѣй можно было снискать. Коровы да овцы въ лѣсахъ ужѣ такъ пріучены, что цѣлый день по лѣсу бродятъ, а къ вечеру сами домой идутъ. Пастуховъ за Волгой въ заводѣ нѣтъ. Въ прежнее время слухомъ не бывало слыхано, чтобы гдѣ-нибудь лошадь угнали, хоть она безпастушно паслась. Дальше на сѣверъ и досель эта добрая старина держится. По Заволжью лошадей тогда только начали красть, какъ учредили особую должность коммиссаровъ по пресѣченію конокрадства.** Должно-быть, ворамъ стало совѣстно, что ради ихъ особыхъ чиновниковъ наслали, и они даромъ казенно жалованье бегутъ. Не пропадай же, даромъ казна государева — давай и мы лошадокъ красть.

А коровъ да овецъ иной разъ изъ лѣсу воры и прежде уводили. Такихъ воровъ „волками“ народъ прозвалъ. Эти волки съ руками накроютъ бывало въ лѣсу коровенку либо овцу, тутъ же зарѣжутъ, да на возъ и на базаръ. Шкуру соймутъ, особо ее продадутъ, а мясо за-дешево промышленникамъ сбудутъ, тѣмъ, что солонину на бурлаковъ готовятъ. Промыселъ этотъ не въ примѣръ безопаснѣй чѣмъ скохденье по чужимъ клѣтямъ да амбарамъ. Рѣдко „волка“ выслѣживали. Но если такого вора на дѣлѣ застанутъ, тутъ же ему мужики расправу чинять самосудомъ, по старинѣ.

* Ботало въ родѣ деревяннаго колокола, а глухарь или бѣхаръ — металлическій полный шаръ, въ который до заклепки кладутъ камешекъ. Это въ родѣ большаго бубенчика.

** Этихъ чиновниковъ (теперь должность коммиссаровъ упразднена) обыкновенно звали „конокрадами“. Что въ Заволжѣ конокрадство, дотолѣ неслыханное, началось съ учрежденія этой должности, вовсе для того края не нужной (въ сороковыхъ годахъ), это положительный фактъ.

— 128 —

Микешкина рожа
На волка похожа.
Тащи волка живьемъ,
Колоти его дубьемъ!

Сколь ни силенъ, сколь ни могучъ былъ въ своемъ
околоткѣ Патапъ Максимычъ, не могъ ничего сдѣлать для
выручки шурина. Ни грозой, ни просьбой, ни деньгами
тутъ ничего не подѣлаешь. Обычай хранятъ, чинъ справ-
ляютъ — мѣшаться да перечить тутъ нельзя никому.

Раза три, либо четыре Патапъ Максимычъ на свои ру-
ки Микешку бралъ. Чего онъ ни дѣлалъ, чтобъ направить
шурина на добрый путь, какъ его ни усовѣщевалъ, какъ
ни бранилъ, ничѣмъ не могъ пронять. Аксинья Захаровна
даже ненавидѣть стала брата, несмотря на сердечную
доброту свою. Совѣстно было ей за него, и часто грѣши-
ла она: просила на молитвѣ Бога, чтобъ послалъ Онъ
поскорѣй пò душу непутнаго брата.

Съ Крещенскаго Сочельника, когда Микешка вновь при-
нятъ былъ затемъ въ домъ, онъ еще капли въ ротъ не
биралъ и работалъ усердно. Только работа его не спори-
лась: руки съ перепоя дрожали. Подъ конецъ взяла его
тоска и выпить хочется, и погулять охота, а выпить не
на что, погулять не въ чемъ. Укралъ бы чтò, да по при-
казу Аксиньи Захаровны, зорко смотрятъ за нимъ. На
верхъ Микешкѣ ходу нѣтъ. Племанницъ еще не видалъ:
Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко
къ нимъ подходить.

На другой день послѣ отъѣзда Патапа Максимыча въ
городъ за покупками, все утро до самаго обѣда бродилъ
Микешка изъ мѣста въ мѣсто. Такая на него тоска на-
пала, что хоть руки на себя наложить. Сосетъ его за
сердце винный червякъ. За стаканъ водки руку на отсѣ-
ченье бы съ радостью отдалъ. И у того, и у другаго

— 129 —

работника Христа ради просилъ онъ гривенничекъ опохмѣ-
литься, но отъ Патапа Максимыча было строго-нà-строго
заказано: ни подъ какимъ видомъ грошà ему не давать.
Съ тоски, да съ горя Микешка, самъ не зная зачѣмъ,
забрелъ въ нижнее жилье дома, и тамъ въ сѣняхъ, передъ
красильнымъ подклѣтомъ, завалился въ уголокъ за коробà
съ посудой. Тамъ лежалъ онъ, въ сотый разъ передумы-
вая какъ бы раздобыться деньжонками, хоть двугривен-
нымъ какимъ-нибудь, чтобы сбѣгать въ Захлыстинскій
кабакъ, и отведя тамъ душу, воротиться, пока не приѣхалъ
еще домой Патапъ Максимычъ.

Обѣдать работники пошли. Въ ту пору никто въ кра-
сильный подклѣтъ, кромѣ хозяина, не заглядывалъ, а его
не было дома. Фленушка тотчасъ смекнула, что выпалъ
удобный случай провести Настѣ съ полчасика вдвоемъ
съ Алексѣемъ. Шепнула ему, чтобъ онъ, какъ только ра-
ботники по избамъ обѣдать усядутся, шелъ бы въ красиль-
ный подклѣтъ.‘

Алексей долго ждать себя не заставилъ. Только заша-
башили работники, онъ сказалъ, что ему, по хозяйскому
приказу, надо пересмотрѣть остальные коробà съ посудой
и засвѣтло отослать ихъ на пристань, и отправился въ
подклѣтъ. Фленушка его караулила и дала знать Настѣ.
Настя спустилась въ подклѣтъ.

— Настенька моя, красавица! говорилъ Алексей, встрѣ-
чая ее крѣпкими объятьями и страстными поцѣлуями. —
Давно ль мы, кажись, съ тобой видѣлись, а по мнѣ ровно
годы съ той поры прошли. Яблочко ты мое наливчатое,
ягодка ты моя красная!

— И я совсемъ стосковалась по тобѣ, Алеша, прижи-
маясь къ милому, молвила Настя. — Только и думы у меня,
что про тебя, дружочекъ мой.

ВЪ ЛЯСАХЪ Ч. І.

9

— 130 —

— Какъ бы вовсе намъ не разставаться, моя ясынька! молвилъ Алексей, обнимая Настю.

Длиннымъ, длиннымъ поцѣлуемъ поцѣловала его Настя. Не до разговоровъ было.... Глядя другъ на друга, все за- были они. Вздохи смѣнялись поцѣлуями, поцѣлуи вздохами.

Крѣпко сжималъ Алексей въ объятьяхъ дѣвушку. Настя какъ-то странно смѣялась, а у самой слезы выступали на томныхъ глазахъ. Въ сладкой сердечной истомѣ она едва себя помнила. Алексей шепталъ свои мольбы, склоняясь къ ней.........

Когда трепетная, поблѣднѣвшая Настя вышла въ сѣни, ее встрѣтила Фленушка.

— Ну чтò? спросила она.

Настенька припала къ плечу подруги и заплакала....

— Ну, пойдемъ, пойдемъ, молвила Фленушка.— Здѣсь еще навернется кто-нибудь....

И увлекла ее въ свѣтелку.

Алексей оставался нѣсколько времени въ подклѣтѣ. Его лицо сіяло, глаза горѣли. Не скоро могъ онъ успокоиться отъ волненія. Оправившись, пошелъ въ сѣни короба считать.

Передвигая коробъ за коробомъ, увидалъ притаившагося за ними Микешку.

— Что тутъ дѣлаешь? крикнулъ на него Алексей. — Развѣ тебя мѣсто тутъ?

Микешка всталъ и, глупо улыбаясь, сказалъ Алексью:

— Съ праздникомъ проздравить честь имѣемъ.

— Какой тутъ праздникъ за коробами нашелъ? строго сказалъ ему Алексей. — Убирайся въ свое мѣсто.

— Мое, братъ, мѣсто завсегда при мнѣ, отвѣчалъ Микешка. — Аль не знаешь, какой я здѣсь человекъ? Хозяйскій шуринъ, Аксинь Захаровнѣ братъ родной. Ты

— 131 —

не смотри, что я въ отрёпъ хожу... свысока загово-
рилъ Микешка, и вдругъ понизивъ голосъ и кланяясь,
сказалъ: —Дай, Алексѣй Трофимычъ, двугривенничекъ.

— Ступай, ступай, откуда пришелъ, не то Патапу Максимычу скажу, говорилъ Алексѣй, выгоняя изъ сѣней Микешку.—Да ступай же, говорятъ тебѣ.

— Дай двугривенный, такъ сейчасъ уйду, настойчиво ска-
залъ Микешка.

— Убирайся. Честью тебѣ говорятъ, а то смотри, я вѣдь
и въ зашей.

— Меня въ зашей! Помни же ты это слово!

— Ну, ладно, ладно, проваливай!

— Помни, а я не забуду, ворчалъ Микешка, уходя на дворъ.—Вишь дѣвушникъ какой! А она-то, спасенница-то! Ну, дѣвка! Ай да Фленушка!...

Микешка видѣлъ изъ за коробовъ какъ въ подклѣтъ
входилъ Алексѣй, видѣлъ и Фленушку. Больше ничего не
видалъ. Думалъ онъ, что Алексѣй ходилъ съ келейной
бѣлицей въ подклѣтъ на тайное свиданье.

---

Въ домѣ Патапа Максимыча наканунѣ именинъ Аксиньи
Захаровны съ ранняго ўтра всѣ суетились. Самого хо-
зяина не было дома; уѣхалъ на сосѣдній базаръ по-
смотрѣть не будетъ ли вывезено подходящей ему посуды.
У оставшихся дома семейныхъ возни, суетни у каждаго
было по горло. Аксинья Захаровна съ дочерьми и съ
Фленушкой, подъ руководствомъ Никитишны, прибирала
переднія горницы къ приему гостей: мебель вощили, зер-
кала виномъ обтирали, въ окнахъ чистыя занавѣски вѣ-
шали. Наканунѣ изъ города привезли Чапурину двѣ горки
краснаго дерева за стеклами, ихъ помѣстили по угламъ.

g*

— 132 —

Аксинья Захаровна вынимала изъ сундуковъ серебряную
и фарфоровую посуду, приготовленную дочерямъ въ при-
даное, Настя и Параша разставляли ее каждая въ своей
горкѣ. Патапъ Максимычъ каждый разъ, какъ бывалъ въ
Москвѣ иль у Макарья, привозилъ дочерямъ цѣнные по-
дарки, и въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ накопилось
ихъ довольно. Ожидая въ гости жениха, онъ, бывши по-
сѣдній разъ въ городѣ, купилъ въ мебельной лавкѣ гор-
ки, чтобы всѣ свои подарки выставить на показъ. Знали бы
дескать Снѣжковы, что дочери у него не безприданницы.

Весело уставляла Настя „свою“ горку серебромъ и
фарфоромъ, даже пѣсенку запѣла. Слѣдовъ не видно было
прежней тоски.

Аксинья Захаровна въ суетахъ изъ силъ выбилась.

— Охъ, родная ты моя, говорила она Никитишнѣ, са-
дясь на стулъ и опуская руки,—моченьки моей не стало,
совсѣмъ измучилась....

— Да не суетись ты, Аксиньюшка, отвѣчала ей Ники-
тишна.—Вѣдь только такъ, даромъ толчешься, сидѣла бы
себѣ въ спокоѣ. И безъ тебя все украсимъ какъ слѣду-
етъ.

— Какъ же это возможно, отвѣчала хозяйка. — Сама
не приглядишь, все шиворотъ-на-выворотъ, да вонъ на та-
раты пойдетъ.... А послѣ за ихнюю дурость принимай отъ
гостей срамъ, да окрикъ отъ Патапа Максимыча... Сама
знаешь, родная, какіе гости у насъ будутъ! Надо, чтобы
все было прибрано показистѣе.

— Не твое это дѣло, Аксиньюшка. Предоставили мнѣ,
одна и управлюсь, тебя не спрошу. Чать, не впервые, ска-
зала Никитишна.

— Такъ-то такъ, ужъ я на тебя какъ на каменну стѣну
надѣюсь, кумушка, отвѣчала Аксинья Захаровна. — Безъ
тебя хоть въ гробъ ложись. Да нельзя же и мнѣ руки-

— 133 —

то сложить. Вотъ умница-то, продолжала она, указывая
на работницу Матрену,—давеча у меня всѣ полы пере-
портила бы, колибъ не доглядѣла я вовремя. Крашены-
то полы дресвой вздумала мыть.... А вотъ чтò, кумушка,
хотѣла я у тебя спросить: на нонѣшній день къ ужину-
то чтò думаешь гостямъ сготовить? Безъ хлѣба, безъ соли
нельзя же ихъ спать положить.

— Да чтò сготовить? съ разстановкой стала говорить
Никитишна.—Буженины косякъ, да стерлядокъ разваримъ,
индѣйку жареную, и будетъ съ нихъ.

— А похлёбку-то?

— Никакой похлебки не надо. Не водится, отвѣчала
Никитишна.

— Какъ же это за ужинъ безъ варева сѣсть? Ладно
ли будетъ? съ недоумѣньемъ спросила Аксинья Захаровна.

— Ты ужь не безпокойся, не твое дѣло, отвѣчала Ни-
китишна.

— Такъ-то такъ, родная, да больно боюсь я, чтобъ
корить послѣ не стали, говорила Аксинья Захаровна.—
Ну, а назавтра, на обѣдъ-то чтò ты состряпаешь?

— Уху сварю, отвѣчала Никитишна.—Хорошихъ стер-
лядокъ добылъ Патапъ Максимычъ, живы еще и теперь у
меня въ лохани полощутся. Послѣ ухи кулебяку подамъ,
потомъ лося, чтò изъ Ключова съ собой привезла, осетра
разваримъ, рябковъ въ соусѣ сготовимъ, жареныхъ индю-
шекъ, а послѣ всего сладкій пирогъ съ вареньемъ.

— Не маловато ли будетъ? сказала Аксинья Захаров-
на.—Ты бы ужь дюжинку кушаньевъ-то состряпала.

— Больше не надо, отвѣчала Никитишна.—Выдай-ка мнѣ
напитки-то, я покамѣстъ ихъ разберу.

— Пойдемъ, пойдемъ, роднал, разбери; тутъ уже я толку
совсѣмъ не разумѣю, сказала Аксинья Захаровна, и по-
вела кумѣ въ горницу Патапа Максимыча. Тамъ на полу

— 134 —

стоялъ привезенный изъ города большой коробъ съ ви-
нами.

— Ну, ты поди, управляйся съ полами, сказала Ники-
тишна Аксиньѣ Захаровнѣ, — а ко мнѣ крестницу пришли.
Мы съ ней разберемъ.

Аксинья Захаровна вышла. Весело вбѣжала въ горницу
Настя.

— Развязывай коробъ-отъ, Настенька, сказала Никитиш-
на.—Давай разбирать.

Настя развязала коробъ и стала подавать бутылку за-
бутылкой. Внимательно разсматривая каждую, Никитишна
разставляла ихъ по сортамъ.

— Чтой-то съ тобой творится, Настя? Ровно ты не
въ себѣ? сказала она.

— Ничего, крестнинька, весело отвѣчала Настя, но за-
мѣтивъ пристальный взглядъ, обращенный на нее крест-
ной матерью, покраснѣла, смѣшалась.

— Меня, старуху, красавица, не обманешь, говорила Никитишна, смотря Настѣ прямо въ глаза. — Вижу я все. На людяхъ ты рѣзвая, такъ и юлишь, а какъ давеча одну я тебя подсмотрѣла, стоишь грустная да печальная. Отчего это?

— Никакой нѣтъ у меня грусти, крестнинька, отвѣчала смущенная Настя. — Тебѣ показалось.

— Не обманывай меня, Настя. Обмануть кресну мать—
грѣхъ незамолимый, внушительно говорила Никитишна. —
Скажи-ка мнѣ правду истинную, какіе у васъ намедни
съ отцомъ перекоры были? То въ кельи захотѣлось, то,
глядика-сь, слово какое махнула: „уходомъ!“

У Насти отъ сердца отлегло. Сперва думала она, не
узнала лѣ чего крестнинькая. Межь дѣвками за Волгой,
особенно въ скитахъ, ходятъ толки, что иныя старушки,
по какимъ-то примѣтамъ, узнаютъ, сохранила себя дѣвуш-

— 135 —

ка, аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя въ лицо крестницѣ, настойчиво спрашивала чтo съ ней подѣлалось, пришло Настѣ на умъ, не умѣетъ ли и Никитишна дѣвушекъ отгадывать. Отъ того и смутилась. Но услыхавъ, что крестная рѣчь завела о другомъ, тотчась оправилась.

— А! успѣли ужъ пожалобиться! съ досадой сказала она.—А коли ужъ все тѣбѣ разсказано, мнѣ-то зачѣмъ еще пересказывать?... Жениха на базарѣ мнѣ заготовилъ!... Да я не таковская, замужъ неволей меня не отдашь.... Не пойду за Снѣжкова, хоть голову съ плечъ. Сказала: уходомъ уйду... Такъ и сдѣлаю.

— А какъ нагонятъ? молвила Никитишна: — какъ поймаютъ? Отъ твоего родителя мудрено уходомъ уйдти. Подначальнаго народу у него сколь?.... Коли такое дѣло и впрямь бы случилось, сколько деревень въ погонью онъ разошлетъ!... Со дна моря вынутъ....

— Тогда руки на себя наложу, твердо и рѣшительно сказала Настя. — Ножъ припасу, на тятиныхъ глазахъ и зарѣжусь.... Ты еще не знаешь меня, крестнинька: коль я что рѣшила, тому такъ и быть.—Одинъ конецъ!

— Полно, а ты полно, Настенька, уговаривала ее Никитишна.—Чтой-то какая ты въ самомъ дѣлѣ стала?... А можетъ этотъ Снѣжковъ и хорошій человѣкъ.

— Онъ тятѣ по торговлѣ хорошъ, съ усмѣшкой молвила Настя.—Дѣлà, вишь, у него со старикомъ какія-то есть, ради этихъ дѣловъ и надо ему породниться... Выдавай Парашу:—такая же дочь!.... А ей все одно: хоть за попа, хоть за козла, хоть за дубовый пень. А я не изъ таковскихъ.

— Не гнѣви, Настенька, отца съ матерью. Грѣхъ, сказала Никитишна.

— Ничѣмъ я ихъ не прогнѣвила, сказала Настя.— Во

— 136 —

всемъ покорна, а на счетъ этого—ну, ужь нѣтъ. Силкомъ
за немилаго замужъ меня не выдадутъ.

— За немилаго! усмѣхнулась Никитишна.—А за милаго
пойдешь?

— Еще бы нейдти! улыбнувшись, отвѣтила Настя.

— Не завелся ли такой? лукаво поглядывая на крест-
ницу, спросила Никитишна.

— Да ты, крестнинька, отъ себя это спрашиваешь?
сложивъ нá крестъ руки и нахмуривъ брови, спросила
Наста. — Аль можетъ тятенька велѣлъ тебя мысли мои
вывѣдывать?

— Извѣстно, сама отъ себя, отвѣчала Никитишна.—
Развѣ я чужая тебя? Не носила, не кормила, а все же
мать. Жалѣючи тебя, спрашиваю.

Неправду сказала Никитишна. Еще въ Ключовѣ Патапъ
Максимычъ просилъ ее выпытать у Насти, не завелась
ли у ней зазнобушка. „Въ скиту вѣдь жила, говорилъ онъ,
а тамъ дѣвки вольныя, и народу много туда наѣзжаетъ.“

Настя немного подумала и съ твердостью сказала,
какъ отрѣзала:

— Коли ты, крестнинька, отъ себя спрашиваешь, такъ я одно тебя слово скажу: „нѣтъ“. Больше у меня и не спрашивай. А коль велѣно тебя мои мысли спознать, такъ скажи имъ вотъ что: вздумаютъ силой замужъ отдавать, свяжусь съ самимъ лядящимъ изъ тятиныхъ работниковъ... Сама навяжусь, забуду стыдъ дѣвчій... Не онъ меня выкрадетъ, я его уходомъ къ попу сведу... Самаго лядащаго, слышишь?... Такъ и скажи... Кто всѣхъ пьянѣй, кто всѣхъ вороватѣй того и возьму въ полюбовники.... Жаль что съ дядей вѣнчаться нельзя, а то бы вышла я за нашегоъ пропоицу.

— Ахъ, Настенька, Настенька! качая головой, сказала
Никитишна.—Въ умѣ ли ты?

— 137 —

— Покуда въ умѣ, отвѣтила Настя. — А пойдутъ супротивъ воли моей, рѣшусь ума и такихъ дѣловъ настрапаю, что только ахнутъ... Не то что уходомъ вѣнчаться бѣгу, къ самому паскудному работнику ночевать уйду.... Вотъ чтò!

## ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Въ Осиповкѣ еще огней не вздували. По всей деревнѣ мужики, лежа на палатяхъ, сумерничали, бабы, сидя по лавкамъ, возлѣ гребней дремали, ребятишки смолкли, гурьбой забившись нá печи. На улицахъ ни души.

А у Патапа Максимыча въ домѣ всѣ на ногахъ. Въ горницахъ и въ сѣняхъ .огни горятъ, въ передней, гдѣ гостямъ сидѣть, на каждомъ окошкѣ по двѣ семитки лежитъ, и на каждой курится монашенка *. Всѣ домашніе разодѣты по-праздничному. Особенно нарядно и богато разодѣта Настасья Патаповна. Въ шелковомъ пунцовомъ сарафанѣ съ серебряным золочеными пуговками, въ пышныхъ батистовыхъ рукавахъ, въ ожерельѣ изъ бурмицкихъ зерень и жемчугу, съ голубыми лентами въ косахъ, роскошно падавшихъ чуть не до колѣнъ, она была такъ хороша, что глядѣть на нее не наглядишься.... Но что-то недоброе порой пробѣгало на хмуромъ лицѣ ея. Не суетилась: Настя какъ прочіе, но и на мѣстѣ не сидѣла. То къ окну подойдетъ, то въ свѣтлицу сходить, то на кресло сядетъ; и все такъ порывисто, какъ бы со зломъ какимъ. Говорятъ ей что-нибудь, не отвѣтить, либо скажетъ что: не в попадъ. Глядя на дочь, Аксинья Захаровна, только руками по поламъ хлопаетъ, а Патапъ Максимычъ изподлобья сурово поглядываетъ, но помня прошлое, себя сдерживаетъ, слов-

* Курительная свѣчка.

— 138 —

вечка не вымолвитъ, ходитъ себѣ взадъ да впередъ по гор-
ницѣ, поскрипывая новыми сапогами.

Первымъ изъ гостей прикатилъ Иванъ Григорьичъ.
Частой, дробной рысцой парочка кругленькихъ, соловыхъ
вятокъ подвезла къ раствореннымъ настежь воротамъ
Чапурина уютныя, легкія санки-катунки, казанской работы,
промежь расписныхъ вязковъ обитыя нѣмецкимъ желѣзомъ.
Въ санкахъ, рядомъ съ сѣдоватымъ кумомъ сидѣла кра-
сивая молодая женщина въ малиновой шелковой шубкѣ съ
большимъ куньимъ воротникомъ, голова у ней укутана
была голубымъ ковровымъ платкомъ. То была жена Ивана
Григорьича—Аграфена Петровна, не родная, да и не чу-
жая Патапу Максимычу—дочка его богоданная.

Иванъ Григорьичъ Заплатинъ былъ тоже изъ заволж-
скихъ тысячниковъ. Верстахъ въ пятнадцати отъ Оси-
повки, на краю „чищи“, чтò полосой тянется вдоль лѣваго
волжскаго берега, подъ самой „раменью“ *, проживалъ
онъ въ небольшой деревушкѣ домовъ въ двадцать, Вихо-
рево прозывается. Какъ Чапуринъ верховодилъ въ Оси-
повкѣ, такъ Иванъ Григорьичъ въ своемъ Вихоревѣ. Эта
деревня да еще съ дюжину окольныхъ круглый годъ на
него работáли и звали Заплатина своимъ „хозяиномъ“.
А занимаются по тѣмъ мѣстамъ дѣломъ валенымъ.

* По лѣвому берегу Волги тянется безлѣснал полоса верстъ въ 20—25 шириной. Здѣсь въ старину былъ лѣсъ; остатки пней мѣстами сохранились, но онъ давно или вырубленъ, или истребленъ пожарами и буреломами. Эта полоса зовется чишею. Раменью называется окрапна лѣсовъ, прилегающихъ къ чищѣ. Красная рамень—окраина лѣса хвойнаго: сосны, ели, лиственницы; черная рамень—окраина лиственнаго лѣса. Есть за Волгой мѣстности, которымъ свойственны названія Красной рамени и Черной рамени, какъ собственныя имена. Такимъ образомъ, напримѣръ, въ Семеновскомъ уѣздѣ, Нижегородской губерніи, есть большія населенные пространства, носящія названія Красной и Черной раменей.

— 139 —

У Заплатина при домѣ было свое заведенье: въ семи катальныхъ баняхъ десятка полтора наемныхъ батраковъ зиму и лѣто стояло за работой, катая изъ поярка шляпы и валеную обувь. Въ окрестныхъ деревняхъ на него же мягкій товаръ валяли. Кто йѣзжалъ зимней порой по той сторонѣ, тотъ видалъ, что тамъ въ каждомъ дому по скатамъ тесовыхъ кровель, лицомъ къ сѣверу, рядами разложены сотни, тысячи бѣлыхъ валенокъ, а передъ домами стоитъ, множество „суковатокъ“ * у каждой десятка по два рогулей, и на каждой рогулине по валенку висить. Это мягкій товаръ промораживаютъ, чтобъ бѣло да казисто на покупателя смотрѣлъ. Изъ катальныхъ бань то и дѣло выскакиваютъ босые, съ головы дѣ пояса обнаженные, распотѣлые работники. Прокатится парень кубаремъ по снѣгу, прохладится и назадъ въ баню за работу. А изъ распахнутыхъ настежь дверей каталенъ паръ какъ дымъ пожарный валить, осѣдая по застрехамъ хлопками густой, бѣлой куржевины. За сотню деревень такимъ промысломъ кормятся.

Въ прежнее время Иванъ Григорьичъ больше по шлячной части занимался. Лѣтъ сорокъ тому назадъ заволжскіе катальщики чуть не на всю великорусскую сельщину шляпы работали. Валяли они и тотъ „шляпокъ“, чтѣ изстари въ ходу по Тверской и Новгородской сторонамъ— съ низенькой прямой тульей, — и ярославскую „верховку“, такую же низенькую, но съ тульей раструбомъ. Въ Судальскую сторону, на Ветлугу, на Вятку, въ Пермь и на Волжское Низовье работали шляпы гречушникомъ „съ подхватомъ“ либо, „съ переломомъ“; для Московской стороны „шпилёкъ московскій“, на Рязань, на Тулу и даль-

Суковатка—семи-восьмитодовалая елка, у которой облуплена кора и окорочены сучьи, въ видѣ рогулекъ. Суковатку ставятъ въ сугробъ комлемъ кверху и на рогульки развѣшиваютъ валенки.

— 140 —

ше къ Украинѣ „шпилёкъ ровный“ да „кашники“. Боль-
шимъ подспорьемъ шляпной торговлѣ бурлаки въ прежнее
время бывали. Для нихъ шляпу на особую стать за Вол-
гой валяли, ни дать ни взять, какъ тѣ низенькія, мягкія
лѣтнія шляпы, чтò теперь у горожанъ въ моду вошли.
И Татарамъ за Волгой бѣлыя шляпы валяли. Хоть иной
катальщикъ и брезговалъ такой работой: грѣховное де-
скать дѣло христіанскія руки поганить, катая шляпу на
бриту башку бусурманина, но такихъ не много бывало,
потому что „татарка“ товаръ сходный, некогда бывало
не залежится. Много денегъ за Волгой шляпой добывали,
не мало досужихъ работниковъ шляпа въ люди вывела,
тысячниками поставила. Теперь не то. Все это было да
давно и сплыло, а чтò не сплыло, то быльемъ поросло.

Совсѣмъ подошла теперь шляпа заволжская. Хоть брось
совсѣмъ. Спросъ малый, сбыту вовсе почти не стало.
Годовъ тридцать тому назадъ какой-то Кантауровецъ *
ушелъ на житье въ Тверскую сторону и тамъ, гдѣ-то
около Торжка, завелъ родимый свой заволжскій промыселъ.
Сразу разбогатѣлъ. Новые сосѣди стали у того Кантау-
ровца перенимать валеное дѣло, до того и взяться за
него не умѣли; разбогатѣли ли они, нѣтъ ли, но за Вол-
гой съ той поры „шляпкà“ да „верховки“ больше не валя-
ютъ, потому что спросу въ Тверскую сторону вовсе не
стало, а по другимъ мѣстамъ шляцѣ тверскаго либо яро-
славскаго образца ни за чтò въ свѣтѣ на голову не надѣ-
нутъ—смѣшно, дескать, и зазорно. Съ легкой руки Кан-

* Кантаурово—село на рѣкѣ Линдѣ, за Волгой верстахъ въ двад-
цати отъ Нижняго-Новгорода, одинъ изъ центровъ валеночнаго про
мысла. По имени этого села всѣхъ вообще заволжскихъ катальщи-
ковъ, приготовляющихъ шляпы и валеную обувь, нерѣдко зовутъ
Кантауровцами.

— 141 —

тауровца и другие Заволжáне по чужимъ сторонамъ пошли счастья искать и развезли дѣдовскій промыслъ по дальнимъ мѣстамъ. Спросу на шляпу за Волгой отъ того стало еще меньше. А тутъ пароходы на Волгѣ завелись, убили бурлачество, тогда и бурлацкой шляпѣ пришелъ конецъ. А больше всего бѣдъ надѣлалъ картузъ. Вышелъ онъ на Русь изъ Нѣмечины, да не изъ заморской, а изъ своей, изъ той, чтò лѣтъ сто тому назадъ, мы сами не зная зачѣмъ, развели на лучшихъ мѣстахъ саратовскаго Поволжья. Дешевый картузъ вытѣснилъ болѣе цѣнную стародавнюю шляпу, и осталась она лишь праздничнымъ уборомъ молодежи, да еще степенные, сѣдые мужики пока еще не промѣняли дѣдовскихъ шляпъ на нововводный картузъ.

Хизнулъ за Волгой шляпный промыселъ, но Заволжáнинъ рукъ отъ того не распустилъ, головы не повѣсилъ. Сапоги да валенки у него остались, сталъ калоши горожанамъ работать по нѣмецкому образцу, дамскія ботинки, полусапожки да котики, охотничьи сапоги дѣ пояса, — хорошо въ нихъ на медвѣдя по сугробамъ ходить, — да мало лѣ чего еще не придумалъ досужій Заволжанинъ.

Иванъ Григорьичъ вотъ какой промыселъ тогда произвелъ. Разъ, будучи у Макарья, зашелъ по какому-то дѣлу къ знакомому барину. Погода стояла дождливая. Выхудя йзъ дому вмѣстѣ съ Иваномъ Григорьичемъ, баринъ велѣлъ подать себѣ непромокаемое пальто. Иванъ Григорьичъ полюбопытствовалъ, пощупалъ невиданное имъ дотолѣ пальто, видитъ, дѣло-то валеное, значитъ, сподручное. спросилъ у барина гдѣ онъ добылъ такую вещь и, по его указанью, купилъ у заѣзжаго на ярмарку чужеземца непромокаемое пальто, далъ чуть ли не четвертную. Воротясь въ Вихорево, принялся Иванъ Григорьичъ по иноземному образцу пальто работать, вышло ничѣмъ не хуже, за то

— 142 —

вшестеро девябле. Медаль получилъ на выставкѣ. Вихоревскія пальто спервоначалу шибко пошли въ ходъ, только не надолго: зазорно стало господамъ мужицкаго дѣла одёжу носить — подавай хоть поплоше да подороже, да чтобъ было не свое, а нѣмецкое дѣло... Азямы тогда сталъ работать Ивань Григорьичъ непромокаемые — эти пошли.

Жилъ Ивань Григорьичъ, на Бога не жаловался. Всего было у него вдосталь. Скупая валеный товаръ по окрестностямъ и работая въ своемъ заведеньи, каждый годъ онъ его не на одну тысячу сбывалъ у Макарья и кромѣ того самъ на Низъ много валеной обуви сплавлялъ. Въ Нижнемъ у него лавка была, прикащикъ въ ней круглый годъ сидѣлъ, да на ярмаркѣ двѣ лавки нанималъ. Мельница-крупчатка на Линдѣ у него стояла, о десяти поставахъ была. На послѣднихъ годахъ пароходъ кабестанный завель: пароходъ звался „Вихоремъ“, забѣжка „Заплатой“. Тысячъ въ семьдесятъ на серебро обошелся.

Съ Патапомъ Максимычемъ Заплатинъ съ малолѣтства дружилъ. Оба изъ одной деревни: старикъ-отъ Заплатинъ тоже былъ осиповскій и въ шабрахъ проживалъ съ Максимомъ Чапуринымъ. Патапушка да Ванюшка ребятишками вмѣстѣ на улицѣ въ козны да въ городки игрывали, у келейницы Капитолины вмѣстѣ грамотѣ обучились, вмѣстѣ и въ люди вышли. Схоронивъ отца съ матерью, Ивань Григорьичъ не пожелалъ оставаться въ Осиповкѣ а, занявшись по валеному дѣлу, изъ рамени въ чищу перебрался, гдѣ было ему не въ примѣръ вольготѣе, потому что родъ тамъ больше этимъ промысломъ жилъ. Но выселившись изъ Осиповки, въ прежней любви съ Чапуринымъ остался. Жили они послѣ того три десятка лѣтъ ладно и совѣтно; никогда промежь ихъ сѣрая кошка не пробѣгала. Не разъ другъ друга изъ бѣды выручали, не разъ помощь

— 143 —

въ пору вовремя другъ другу подавали. Дай Господи род-
нымъ братьямъ въ такомъ согласьи жить, въ какомъ жи-
ли осиповскій тысячникъ съ вихоревскимъ. И семейные
ихъ межь себя тоже какъ родные были.

Испоконъ вѣку народъ говоритъ: жена добрая, домови-
тая во сто кратъ цѣннѣй золота, не въ примѣръ дороже
камня самоцвѣтнаго. Правдиво то русское извѣчное слово;
правду его Иванъ Григорьичъ на себѣ спозналъ. Хозяйка
у него была молодая, всего двадцати двухъ лѣтъ, но та-
кое сокровище, что дай Богъ всякому доброму человѣку.
Свѣжая, здоровая, изъ себя пригожая, Аграфена Петровна
вотъ ужъ пятый годъ живетъ занимъ замужемъ, и хоть Иванъ
Григорьичъ больше чѣмъ вдвое старше ея, любитъ сѣдаго
мужа всей душой, денно и нощно благодаря Создателя за
счастливую долю ей посланную. Ясное, веселое лицо
Аграфены Петровны вѣрнѣй всякихъ рѣчей говорило, что
нѣтъ у нея ни горя на душѣ, ни тревоги нá сердцѣ. Тихо
и мирно проходила жизнь этой любящей и всѣми люби-
мой женщины. Всегда спокойная, никогда ничѣмъ невоз-
мутимая, краснымъ солнцемъ сіяла она въ мужниномъ
домѣ, и куда вчужѣ ни показывалась, вездѣ ей были рады,
какъ свѣтлому гостю небесному. Куда ни войдетъ, всюду
внесетъ съ собою миръ, ладъ, согласье и веселье. При
ней и мрачные старики, угрумо на постылый свѣтъ гля-
дѣвшіе, юнѣли, и будто сбросивъ десятокъ годовъ съ
плечъ долой, становились мягче, добрѣй и привѣтливѣй.
Никогда не слыхать было при ней пересудовъ, ни злыхъ
попрековъ, ни лихихъ перекоровъ. Какъ достигла Аgra-
фена Петровна такого вліянія на всѣхъ ею знаемыхъ,
сама не знала, и другіе не вѣдали. Какъ-то само собой
вышло, а когда началось и съ чего началось, никто бы
не сумѣлъ и отвѣта дать. „Такая ужъ молодица: отъ Бога
ей дано“, говорили сосѣди, когда спрашивали у нихъ, отъ

— 144 —

чего при женѣ Заплатина ни злословить, ни браниться и ничего недобраго никто сдѣлать не можетъ. Самый вздор-ный человекъъ самый охочій до ссоръ и брані стихаль на глазахъ кроткой разумницы, и потомъ самъ на сторонѣ говорилъ, что при Аграфенѣ Петровнѣ вздорить никакъ не приходится.

Росла она круглой сиротой, но святый Божій покровъ всегда былъ надъ нею. За молитвы, видно, родительскія не довелось Грунѣ извѣдать горечи и тяги, неразлучныхъ съ сиротскою долей. Съ младенческой колыбели до брач-наго вѣнца никогда почти не знавала она ни бѣдъ, ни печалей, а принявъ вѣнецъ, рай въ мужнинѣ домъ внесла и царила въ немъ. Почти не знала бѣдъ и печалей, но не совсѣмъ же онѣ были ей невѣдомы. Безъ горя, безъ печали, что безъ грѣха, человекъу вѣка не изжить. И надъ Груней, еще дѣвочкой, внезапно грозой разразилась бѣда тяжкая, и пришлась бы она ребенку не подъ силу, еслибъ не нашлось добрыхъ людей, что любовью своей отвели грозу и наполнили мирнымъ счастьемъ душу дѣвочки.

Отецъ ея былъ хоть не изъ великихъ тысячниковъ, но все же достатки имѣлъ хорошіе и жилъ душа въ душу съ молодой женой, утѣшаясь, не нарадуясь на подроста-вшую Груню. Дѣти у нихъ не жили, одну ее сохранилъ Господь, и крѣпко любили родители бѣлокудрую дочку свою. Девять годовъ Грунѣ на Купальницу исполнилось, чрезъ мѣсяцъ послѣ именинъ ея поѣхали отецъ съ ма-терью къ Макарью—тамъ у нихъ въ Щепяномъ ряду на Пескахъ, чтò у Стрѣлки, лавка была. Взяли они съ собой и маленькую дочку. Такъ они ее любили, что ни за какія блага не покинули бъ въ деревнѣ съ домовницей, чтобъ потомъ, живучи въ ярмаркѣ, день и ночь думать да пере-думывать, не случилось ли чего недобраго съ ненаглядной ихъ дочуркой.

— 145 —

Годъ былъ тяжелый: смерть пō людямъ ходила. Холера
на ярмаркѣ валила народъ. У Грунина отца въ одинъ
день двое молодцовъ заболѣло, свезли ихъ въ Мартынов-
скую, оттоль къ Петру-Павлу *. Прошелъ день-другой,
разомъ у Груни отецъ съ матерью заболѣли, ихъ тоже въ
больницу свезли. Одна-одинешенька, середь чужихъ людей,
осталась въ лавкѣ девятилѣтняя Груня. Урвавшись какъ-
то отъ сосѣднихъ торговцевъ, Христа ради пригляды-
вавшихъ маленько за дѣвочкой, она, не пивши не бѣвши,
цѣлый день бродила по незнакомому городу, отыскивая
больницу; наконецъ, выбившись изъ силъ, заночевала въ
кустахъ Волжскаго откоса. Поутру, чуть еще брезжило,
голодная дѣвочка ужъ стояла и плакала у воротъ Марты-
новской больницы. Сторожа не пускали ее на дворъ.
Долго лежала она подъ солнечнымъ припекомъ, громко
рыдая и умоляя пустить ее къ отцу съ матерью. Сторожа
для порядка гнали Груню прочь отъ больничныхъ воротъ,
и сказали, что ни тятьки, ни мамки у ней больше нѣгъ,
что дѣ свѣту обоихъ на кладбище стащили. Несмотря на
угрозы, бѣдная Груня все-таки прочь отъ больницы не
шла....

Тогда взглянулъ Господь на сироту милосердымъ окомъ
и послалъ къ ней добрайо человѣка.

Провѣдалъ одинъ ярмарочный торговецъ изъ-за Волги,
что въ Щепяномъ ряду выморочная лавка явилась, и въ
ней одинъ-одинешенекъ малый ребенокъ остался. Спросилъ
у сосѣдей той выморочной лавки куда дѣвалась сирота—
никто не знаетъ. Бросилъ свое дѣло добрый человекъ и
пустился на розыски. Отыскалъ онъ Груню у воротъ боль-
ницы и взялъ сиротинку въ домъ свой. Вспоилъ, вскор-

* Городская больница въ Нижнемъ называется „Мартыновскою“ кладбище городское называется „у Петра и Павла“, по церкви тамъ находящейся.

ВЪ ЛЪСАХЪ Ч. 1

10

— 146 —

милъ ее и воспиталъ наравнѣ съ родными дочерями, ни
на волосъ ихъ отъ богоданной дочки не отличая. И бла-
гословеніе Божіе почило на добромъ человѣкѣ и на всемъ
домѣ его:—въ семь лѣтъ, чтò прожила Груня подъ кровомъ
его, седмерицею достатокъ его увеличился, изъ зажиточ-
наго крестьянина сталъ онъ первымъ богачомъ по всему
Заволжью. То былъ осиповскій тысячникъ, Патапъ Ма-
ксимычъ Чапуринъ.

Двумя-тремя годами Груня была постарше дочерей Па-
тапа Максимыча, какъ разъ въ подружки имъ сгодилась.
Выростая вмѣстѣ съ Настей и Парашей, она сдружилась
съ ними. Добрымъ, кроткимъ нравомъ, любовью въ по-
другамъ и привязанностью къ богоданнымъ родителямъ
такъ полюбилась она Патапу Максимычу и Аксиньѣ Захаро-
внѣ, что тѣ считали ее третьей своей дочерью.

— Слушай, Аксинья, говорилъ хозяйкѣ своей Патапѣ
Максимычѣ, — съ самой той поры какъ взяли мы Груню
въ дочери, Господь видимо благословляетъ насъ. Сиротка
къ намъ въ домъ счастье принесла, и я такъ въ мысляхъ
держу: чтò ни подалъ намъ Богъ, за нее, за голубку, все
подалъ. Смотри жь у меня — не ровенъ часъ, всѣ пódъ
Богомъ ходимъ, коли вдругъ пошлетъ мнѣ Господь смерт-
ный часъ, и не успѣю я насчетъ Груни распоряженья
сдѣлать, ты безъ меня ее не обидь.

— Чего ты только ни скажешь, Максимыч! съ досадой
отвѣтила Аксинья Захаровна. — Ну, подумай, умная ты
голова, возможно развѣ обидѣть мнѣ Грунюшку? Во утробѣ
не носила, своей грудью не кормила, а все жь я ей мать,
и сердце у меня лежитъ къ ней все едино какъ къ ро-
жонымъ дочерямъ. Всѣ мои три дѣвоньки заодно лежать
нá-сердцѣ.

— Знаю про то, Захаровна, и вижу, продолжалъ Па-
тапъ Максимычъ, — а говорю для того, что ты баба. Стары

— 147 —

люди не съ вѣтру сказали: „баба что мѣшокъ: чтò въ него положишь, то и несетъ“. И потому что ты есь баба, значитъ разумомъ не дошла, то какъ меня не станетъ, могутъ тебя люди разбить. Мало ль есть въ міру завистниковъ? Впутаются не въ свое дѣло и все вверхъ дномъ подымутъ.

— Да чтò ты въ самомъ дѣлѣ, Максимычъ, дура что ли я повитая? Послушаюсь я злыхъ людей, обижу я Грунюшку? Да никакъ ты съ ума спятилъ? заговорила возвышая голосъ Аксинья Захаровна, и утирала рукавомъ выступившія слезы. — Обидчикъ ты этакой, право, обидчикъ!... Какое слово про меня молвилъ!... Пó сердцу ровно ножомъ полоснулъ!... Бога нѣтъ въ тебѣ!... Право, Бога нѣтъ!...

— А ты горла-то зря не распускай, въ свою очередь возвысивъ голосъ, сказалъ ей Патапъ Максимычъ. — Молчи да слушай... Ну же, не хныкать, покуда не бита, чтобъ я не видалъ бабьихъ слезъ!... Слушай чтò приказывать стану... слова не смѣй проронить; все въ точности исполни!... Богъ дастъ, женихи станутъ къ Грунѣ свататься и къ дочерямъ — приданое всѣмъ поровну. Чтò Настасьѣ, чтò Прасковьѣ, то и Грунѣ... Слышишь?... А помремъ мы съ тобой, весь домъ и все добро, чтò останется, тоже на три доли, всѣмъ поровну... Помни же завѣть мой, изъ ума его не выкладывай. Не то моимъ костямъ во гробу покоя не будетъ. Не будь Настасьѣ съ Прасковьей родительскаго моего благословенія, коли поровну онѣ съ Груней не подѣлятся. Не мое и не ихне добро, чтò мы нажили: его Богъ ради Груни послалъ. Такъ я въ разумѣ держу, такъ и ты держи, и дочери также пусть держать. Помни же слово мое. А коли, послѣ меня, какъ я приказываю, не сдѣлаешь, такъ я тебя... прибавилъ Патапъ Максимычъ, подымая кверху увѣсистый кулачище... —На

10*

— 149 —

творной падаетъ въ самыя основы души ребенка и тамъ сѣменами добра и правды разсыпается. Лежатъ тѣ сѣмена глубоко въ тайникѣ души, дожидаясь поры времени, когда ребенокъ, возмужавъ, выроститъ, выхолитъ ихъ доброй волей и свободнымъ хотѣньемъ.... И благо тому, кто сумѣетъ взрастить сѣмена посѣянныя въ немъ любовью матери — добрый плодъ отъ нихъ выйдетъ. Бѣда, горе великое малымъ дѣткамъ остаться безъ матери, пуще бѣда, чѣмъ пчелкамъ безъ матки. Понималъ это горемычный Иванъ Григорьичъ, и тоской разрывалось сердце его, глядя на сиротокъ.

А тутъ и по хозяйству не попрежнему все пошло: въ дому все постарому, и затворы и запоры крѣпки, а добро рѣкой вонъ плыветъ, домовая утварь какъ на огнѣ горитъ. Извѣстно дѣло: безъ хозяйки домъ какъ безъ крыши, безъ огорожи: чужая рука не на то чтобы въ домъ нести, а чтобъ йзъ дому вынесть. Скорбно и тяжко Ивану Григорьичу. Какъ дѣлу помочь?... Жениться?

Жениться! Легко слово молвить, а сдѣлать какъ? Жениться не мудрость, и дуракъ сумѣетъ, но какъ вдовцу найдти жену добрую, хозяйку хорошую, мать чужимъ дѣтямъ? Гдѣ? въ какомъ царствѣ, въ какомъ государствѣ? Мало что-то такихъ видится... Какъ ни разводилъ Иванъ Григорьичъ разумомъ, какъ ни вскидывалъ мыслями на знакомыхъ вдовъ и дѣвушекъ, ни одной мало-мальски подходящей не обыскалось. Одно гребтитъ на умѣ обѣднаго вдовца: хозяйку къ дому сыскать не хитрое дѣло, было бъ у чего хозяйствовать; на счастье попадется, пожалуй, и жена добрая, совѣтная, а гдѣ, за какими морями найдешь родну мать чужу дѣтищу?... Эхъ житье вдовца горькое, безгаланное!... Отъ печалей къ немощамъ, отъ немощей къ печаямъ!... Не подъ стать Ивану Григорьичу слезы точить: голова ужъ заиндевѣла, а слезы стараго и людямъ

— 150 —

смѣшны, и себѣ стыдны. Крѣпится Иванъ Григорьичъ, а иной разъ непрошенная слеза бѣжить да бѣжить по сѣдымъ усамъ.

До гробовой доски, до бѣлаго савана думать бы да передумывать бѣдному горюну, сслибы другъ не выручилъ. Тотъ же старый другъ, то же неизмѣнное копье, что и въ прежни года изъ житейскихъ невзгодъ выручалъ, тотъ же Патапъ Максимычъ.

Справивъ сорочины по покойницѣ, сталъ Иванъ Григорьичъ изъ дому по дѣламъ уѣзжать. Еще хуже пошло. Спиридоновна, родственница жены покойницы, старуха хворая, хозяйствомъ въ дому у него заправляла и за дѣтьми приглядывала. Но не сможетъ она съ домомъ справиться — и хотѣла бы, да не умѣетъ. Дѣтей любила, да по своему: въ неряшествѣ Спиридоновна бѣды не видала, а тукманки, думала она, дѣтямъ нужны: умнѣе ростутъ... Другой хозяйки Ивану Григорьичу негдѣ взять: родни только и есть что Спиридоновна, а чужую въ домъ ко вдовцу зазорно ввести. Не по чину, не по обряду; въ добрыхъ людяхъ такъ не водится.

Заѣхалъ разъ Иванъ Григорьичъ въ Осиповку размыкать тоску свою въ совѣтной бесѣдѣ съ другомъ извѣданнымъ. Пора была вечерняя. Въ передней горницѣ вся семья Патапа Максимыча за чаемъ сидѣла. Обѣ дочери и Груня были на ту пору въ Осиповкѣ; изъ обители, куда въ ученье были отданы, онѣ погостить приѣзжали.... Патапъ Максимычъ и Аксинья Захаровна при нихъ завели съ гостемъ бесѣду, толковали про трудное, горемычное житье-бытье его. Настя, — тогда ей только что тринадцать лѣтъ мињуло, — о чемъ-то пересмѣивалась съ Парашей, а шестнадцатилѣтняя Груня прислушивалась къ рѣчамъ говорившихъ. Отпили чай. Съ громкимъ смѣхомъ Настя съ Парашей прыснули вонъ изъ горницы и побѣжали играть въ

— 151 —

огородъ, клича съ собой и Груню, но Груня не пошла съ ними... Усѣлись кумовья за пуншикомъ, Аксинья Захаровна къ нимъ же подсѣла съ шитьемъ, рядомъ съ ней Груня съ вязаньемъ.

— Вотъ и живу я, кумушка, ровно божедомъ въ скудельницѣ, говорилъ Иванъ Григорьичъ Аксинья Захаровны. — Одинъ какъ перстъ! Слова не съ кѣмъ перемолвить, умрешь — поплакать некому, помянуть некому.

— Что ты, батька, возразила Аксинья Захаровна, — дѣтки по родительской душенькѣ помянники.

— Что дѣтки? Малы они, кумушка, еще неразумны, отвѣчалъ Иванъ Григорьичъ. — Пропащіе они дѣти безъ матери... Нестройно, неукладно въ дому у меня. Не глядѣлъ бы... Все, кажись, стоитъ на своемъ мѣстѣ, попрежнему; всѣ, кажется, порядки идутъ какъ шли при покойницѣ, а не то.... Пустымъ пахнетъ, кумушка.

— Это такъ, пригорювясь, отвѣтила Аксинья Захаровна, — правду говорятъ: безъ хозяйки домъ что мертвецъ не схороненный.

— Да что домъ! Пропадай онъ совсемъ мъ!... молвилъ Иванъ Григорьичъ. — Не домъ крушить меня, — сироты мои обѣдныя. Какъ рости имъ безъ матери!... Ходить за ними Спиридоновна, какъ умѣетъ усердствуетъ, да развѣ мать?... Ни приласкать, ни приголубить.... У отца въ дому а дѣтямъ горькая доля!... Призору нѣтъ: пріѣдешь изъ города, али съ мельницы: дѣти не умыті, не чесаны, грязные, оборванные. При покойницѣ развѣ водилось такъ?... Недавно провѣдалъ, безъ меня иной разъ голодными спать ложатся. Спиридоновна старуха старая, хворая; гдѣ ей за всѣмъ углядѣть?... Рада-радешенька до подушки добраться, а работницы народъ вольный. Спиридоновна на боковую, онъ на супрядки, дѣти-то одни и остались. Того и гляди, что

— 152 —

грѣшнымъ дѣломъ искалѣчутся.... Горько житье мое, кумушка!

И склонивъ голову на́ руку, тяжкимъ вздохомъ вздохнулъ Иванъ Григорьичъ. Слезы въ глазахъ засверкали.

Пристально глядѣла на плачущаго вдовца Груня. Жаль ей стало сиротокъ. Вспомнила какъ сама голодная бродила она по чужому городу.

— Жениться надо, кумъ, вотъ чтò, сказалъ Патанъ Максимычъ.

— Легкò сказать, а сдѣлать-то какъ? отвѣчалъ Иванъ Григорьичъ.

— Надо искать. Извѣстно дѣло, невѣста сама въ домъ не придетъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Гдѣ ее сыщешь? печально молвилъ Иванъ Григорьичъ.—Не жену надо мнѣ, мать дѣтямъ нужна. Ни богатства, ни красоты мнѣ не надо, дѣтокъ бы только любила, замѣсто бы родной матери была до нихъ. А такую и днемъ съ огнемъ не найдешь. Не мало я думалъ, не мало на вдовъ да на дѣвокъ умомъ своимъ вскидывалъ. Не единая не подходитъ... Ахъ, сироты вы мои, сиротки горькія!... Лучше ужъ вамъ за матерью слѣдомъ въ сыру землю пойдти.

— Что ты?... Христосъ съ тобой!... Опомнись, куманекъ!... вступилась Аксинья Захаровна. — Можно ль такъ отцу про дѣтей говорить?... Молись Богу, да Пресвятой Богородицѣ, не оставятъ... Самъ знаешь: за сиротой самъ Богъ съ калитòй.

Долго толковали про бѣдовую участь Ивана Григорьича. Онъ уѣхалъ; Аксинья Захаровна по хозяйству вышла замѣмъ-то. Груня стояла у окна и задумчиво обрывала поплекшіе листья розанели. На глазахъ у ней слезы. Патапъ Максимычъ замѣтиль ихъ, подошелъ къ Грунѣ и спросилъ ласково:

— Что ты, дочка моя milая?

— 153 —

Взглянула Груня на названнаго отца и слезы хлынули изъ очей ся.

— Что ты, что съ тобой, Грунюшка? спрашивалъ ее Патапъ Максимычъ. — О чемъ это ты?

— Сиротокъ жалко мнѣ, тятя, трепетнымъ голосомъ отвѣтила дѣвушка, припавъ къ плечу названнаго родителя. — Сама сирота, разумѣю... Пошлетъ ли Господь имъ родную мать, какъ мнѣ послалъ? Голубчикъ тятенька, жалко мнѣ ихъ!...

— Господь возлюбитъ слезы твои, Груня, отвѣчалъ тронутый Патапъ Максимычъ, обнимая ее,— святые ангелы отнесутъ ихъ на небеса. Сядемъ-ка, голубонька.

И сѣли рядомъ на диванъ.

— Помнишь, что у Златоуста про такія слезы сказано? внушительно продолжалъ Патапъ Максимычъ. — Слезы тѣ наче поста и молитвы, и самъ Спасъ пречистыми устами Своими рекъ: „никто же больше тоя любви имать, аще кто душу свою положить за други своя“.... Добрая ты у меня, Груня!... Господь тебя не оставитъ.

— Тятенька голубчикъ, какъ бы сиротъ-то устроить? говорила Груня, ясно глядя въ лицо Патапу Максимычу. — Я бы, кажись, душу свою за нихъ отдала....

Молчалъ Патапъ Максимычъ, глядя съ любовью на Груню. Она продолжала:

— Сама сиротой я была. Не долго была по твоей любви да по милости, а все же я помню каково мнѣ было тогда, какова есть сиротская доля. Богъ тебя мнѣ послалъ, да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротскаго. А помню каково было бродить по городу.... Ничѣмъ не заплатить мнѣ за твою любовь, тятя; одно только вотъ передъ Богомъ тебя говорю: люблю тебя и мамыньку, какъ родныхъ отца съ матерью.

— Полно, полно, моя ясынька, полно, привѣтная, пол-

— 154 —

но, говорилъ растроганный Патапъ Максимычъ, лаская
дѣвушку.—Чего жь намъ еще отъ тебя?... Любовью своей
сторицей намъ платишь... Ты намъ... счастье въ домъ
принессла,.... Не мы тебе, ты добро намъ дѣлала...

— Тятя, тятя, не говори. Не воздать мнѣ за ваши
милости.... А если ужь вамъ не воздать, Богу-то какъ
воздать?

Припала Груня къ груди Патапа Максимыча и за-
рыдала.

— Добрыми дѣлами, Груня, воздашь, сказалъ Патапъ
Максимычъ, гладя по головкѣ дѣвушку.—Молись, трудись,
всего паче бѣдныхъ не забывай. Никогда, никогда не за-
бывай бѣдныхъ, да несчастныхъ. Это Богу угоднѣй всего...

— Слушай, тятя, чтò я скажу, быстро поднявъ голову,
молвила Груня съ такой твердостью, что Патапъ Макси-
мычъ, слегка отшатнувшись, зорко поглядѣлъ ей въ глаза
и не узналъ богоданной дочки своей. Новый человекъ
передъ нимъ говорилъ. — Давно я о томъ думала, про-
должала Груня, — еще махонькою была, и тогда ужь ду-
мала: какъ ты меня призрѣлъ, такъ и мнѣ надо сиротъ
призирать. Этимъ только и могу я Богу воздать.... Какъ
думаешь ты, тятя?... А?...

— Ты это хорошо сказала, Груня, молвилъ Патапъ
Максимычъ, —по-божески.

— Жаль мнѣ сиротокъ Ивана Григорьича, сказала
Груня, — я бы, кажись, была имъ матерью какую онъ
ищетъ.

— Какъ же такъ? едва вѣря ушамъ своимъ, спросилъ
Патапъ Максимычъ.—Нешто пойдешь за старика?

— Пойду, тятя, твердо сказала Груня.—Онъ добрый...
Да мнѣ не онъ... Мнѣ бы только сиротокъ призрѣть.

— Да вѣдь онъ старый! Тебѣ не ровня, молвилъ Ча-
пуринъ.

— 155 —

— Старъ ли онъ, молодъ —по мнѣ все одно, отвѣчала
Груня. —Не за него, ради обѣдныхъ сиротъ...

— Ахъ ты, Грунюшка, моя Грунюшка! говорилъ глубоко растроганный Патапъ Максимычъ; обнимая дѣвушку и нѣжно цѣлуя ее.—Ангельская твоя душенька!... Отецъ твой съ матерью на небесахъ взыграли теперь!... И аще согрѣшили въ чемъ передъ Господомъ, искупила ты грѣхи родительскіе. Старъ я человѣкъ, много всего на вѣку я видалъ, а такой любви къ ближнему, такой жалости къ малымъ сиротамъ не видывалъ, не слыхивалъ... Чистая, святая твоя душенька!...

— Тятя, тятя, чтò ты? вскрикнула Груня.

Богоданная дочка и названный отецъ крѣпко обнялись.

—

На другой день рано поутру Патапъ Максимычъ собрался há-скоро и поѣхалъ въ Вихорево. Войдя въ домъ Ивана Григорьича, увидалъ онъ друга и кума въ такомъ гнѣвѣ, что не узналъ его. Возвратясь изъ Осиповки, вдоведецъ узналъ, что одинъ его ребенокъ кипяткомъ обваренъ, другой избитъ до крови. Отъ недосмотра Спиридоновны и нянекъ, пятилѣтняя Мароуша, рѣзвясь, уронила самоваръ и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Мароушу уму-разуму: въ кровь избила ее.

— Вотъ, кумъ, посмотри на мое житье! говорилъ Иванъ Григорьичъ.—Полюбуйся: одну обварили, другую избили.... Пisz дому уѣдешь, только у тебя и думы—цѣлы ли дѣти, про дѣла и на умъ нейдетъ.... Просто бѣда, Патапъ Максимычъ, другъ мой любезный, бѣда неизбывная.... Не придумаю чтò и дѣлать....

— Молчи а ты, весело отвѣчалъ на его жалобы Патапъ Максимычъ.—Я къ тебе съ радостью.

— 156 —

— Какія тутъ радости! съ досадой отозвался Иванъ Григорьичъ.—Не до радостей мнѣ... Думаю не придумаю какую бы старуху мнѣ въ домовницы взять. Спиридонова совсемѣмъ никуда не годится.

— Да ты слушай, чтò говорить стану, сказалъ Патапъ Максимычъ. — Невѣста на примѣтѣ.

— Какая тутъ невѣста!... съ досадой отозвался Иванъ Григорьичъ. — Не до шутокъ мнѣ, Патапъ Максимычъ. Побойся Бога: человѣкъ въ горѣ, а онъ съ издѣвками....

— Хорошая невѣста, продолжалъ свое Чапуринъ. — Настоящая мать будетъ твоимъ сиротамъ.... Добрая, разумная. И жена будетъ хорошая, и хозяйка добрая. Да къ тому жь не изъ бѣдныхъ — тысячъ тридцать приданаго теперь получай, да послѣ родителей столько же, коли не больше получишь. Дѣвка молодая, изъ себя красавица писаная.... А ужь добра какъ, какъ дѣтей твоихъ любить: не всякая, братецъ, мать любить такъ свое дѣтище.

— Полно сказки-то сказывать, отвѣчалъ Иванъ Григорьичъ. — Про какую царевну-королевну рѣчь ведешь? За моремъ, за Океаномъ что ль такую сыскалъ?

— Поближе найдется: здѣсь же, у насъ, въ лѣсахъ кое-гдѣ.... улыбаясь говорилъ Патапъ Максимычъ.

— Не мути мою душу. Грѣхъ!... съ грустью и досадой отвѣтилъ Иванъ Григорьичъ. — Не на то съ тобой до сѣдныхъ волосъ въ дружбѣ прожили, чтобы на старости издѣваться другъ надъ другомъ. Полно чепуху-то молоть, про домашнихъ лучше скажи? Что Аксинья Захаровна? Дѣтки?

— Чего имъ дѣлается? И сегодня живутъ по вчерашнему, какъ вечоръ видѣлъ, такъ и есть, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ. — Да слушай же, не съ баснями я приѣхалъ къ тебе, съ настоящимъ дѣломъ.

— Съ какимъ это? спросилъ Иванъ Григорьичъ.

— 157 —

— Да все насчетъ того... Про невѣсту.

— Про какую? Гдѣ ты ее за ночь-то выкопалъ?

— Да хоть про нашу Груню, молвилъ Патапь Максимычъ.

— Съ ума ты спятилъ, отвѣчалъ Иванъ Григорьичъ.— Хоть бы дѣломъ чтò сказалъ, а то натка поди.

— Дѣломъ и говорю.

— Да подумай ты, голова, у насъ съ тобой бороды сѣдыя, а она ребенокъ. Сколько годовъ-то?

— Сёмнадцатый съ Петровокъ пошелъ. Какъ есть за-правская невѣста.

— То-то и есть, сказалъ Иванъ Григорьичъ. — Ровня что ли? Охота ей за старика на дѣтей идти.

— Безъ ея согласья, извѣстно, нельзя дѣла сладить, отвѣчалъ Патапь Максимычъ. — Потому хоша она мнѣ и дочка, а все жъ не родная. Будь Настасья постарше, да не крестная тебѣ дочь, я бы разговаривать не сталъ, сейчасъ бы съ тобой по рукамъ, потому она дѣтище мое — куда хочу, туда и дѣну. А съ Груней надо поговорить. Поговорить что ли?

— Да полно тебѣ чепуху-то нести! сказалъ Иванъ Григорьичъ. — Статочно ли дѣло, чтобы Груня за меня пошла? Полно. И безъ того тошно.

— А какъ согласна будетъ — женишься? спросилъ Патапь Максимычъ.

— Пустяшное дѣло, кумъ, говоришь, отвѣчалъ Иванъ Григорьичъ. — Охотой не пойдетъ, силомъ взять не желаю.

— Ну такъ слушай же, чтò было у меня съ ней говорено вечоръ, какъ ты изъ Осиповки поѣхалъ.

И разсказалъ Патапь Максимычъ Ивану Григорьичу разговоръ свой съ Груней. Во время разсказа Иванъ Григорьичъ больше и больше склонялъ голову, и когда Патапь Максимычъ кончилъ, онъ всталъ, и смотря плачущи-

-- 158 --

ми глазами на иконы, перекрестился и сдѣлалъ земной поклонъ.

— Голубушка! сказалъ онъ. — Святая душа!... Ангелъ Господень!... Гришутка, Мароуша!... Бѣгите скорѣй!

Вбѣжалъ шестилѣтній мальчикъ въ красной рубашонкѣ и Мароуша съ синяками и запекшимся рубцомъ на щекѣ.

— Молись Богу, дѣти! сказалъ имъ Иванъ Григорьичъ. Кладите земные поклоны, творите молитву за мной: „сохрани, Господи, и помилуй рабу Твою, дѣвицу Агринину! Воздай ей за добро добромъ, Владыка многомилостивый!“

И самъ вмѣстѣ съ дѣтьми клалъ земной поклонъ за поклономъ:

Патапъ Максимычъ стоялъ сзади и тоже крестился.

— Вотъ вамъ отцовскій наказъ, молвилъ дѣтямъ Иванъ Григорьичъ: — по утрамъ, и на сонъ грядущій каждый день молитесь за здравіе рабы Божіей Агрипины. Слышите? И Маша чтобы молилась. Ну, да я самъ ей скажу.

— Какая же это Агрипина, тятя? спросилъ маленькій Гриша.

— Святая душа, что любитъ васъ, добра вамъ хочетъ. Вотъ кто опа такая: мать ваша, сказалъ дѣтямъ Иванъ Григорьичъ.

На другой день были смотрины. но не такія какъ вываютъ обыкновенно. Никого изъ постороннихъ тутъ не было, и свахи не было, а женихъ, увидавъ невѣсту, поступилъ не по старому чину, не по дѣдовскому обряду.

Какъ увидѣлъ онъ Груню, въ землю ей поклонился, и давъ волю слезамъ, говорилъ рыдая:

— Матушка!... Святая твоя душа!... Аграфена Петровна!... Будь матерью моимъ сиротамъ!...

— Буду, тихо, съ улыбкой промолвила Груня.

— 159 —

Черезъ двѣ недѣли привезли бѣглаго попа изъ Городца
и въ моленной Патапа Максимыча онъ обвѣнчалъ Груню
съ Иваномъ Григорьичемъ.

Засіялъ въ Вихоревѣ сиротѣлый домъ Заплатина. До-
статки его удвоились отъ приданаго, принесеннаго моло-
дой женой. Какъ сказалъ, такъ и сдѣлалъ Патапъ Макси-
мычъ: далъ за Груней тридцать тысячъ цѣлковыхъ, опричь
одёжи и разныхъ вещей. Да опричь того выдалъ ей капи-
талъ, что послѣ родителей ея остался: тысячъ пять на
серебро было.

Раститъ Груня чужихъ дѣтей, раститъ и своихъ: два
ужь у ней ребеночка. И никакой межь дѣтьми розни не
дѣлаетъ, пасынка съ падчерицами любитъ не меньше
родныхъ дѣтей. А хозяйка какая вышла, просто на уди-
вленіе.

И прошла слава по Заволжью про молодую жену ви-
хоревскаго тысячника. Добрая слава, хорошая слава!.. Дай
Богъ всякому такой славы, такой доброй по людамъ молвы!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Весело, радостно встрѣтили дорогихъ гостей въ Оси-
повкѣ. Сначала, какъ водится, уставные поклоны гости
передъ иконами справили, потомъ здороваться начали
съ хозяевами. Привѣтамъ, обниманьямъ, цѣлованьямъ, ка-
залось, не будетъ конца. Особенно обрадовались Аграфе-
нѣ Петровнѣ дочери Патапа Максимыча.

— Здравствуй, голубушка моя, Настасьюшка, говорила Аграфена Петровна, крѣпко обнимая подругу дѣтства. — Охъ ты моя привѣтная! Охъ, ты моя любезная!.. Да какъ же ты выросла, да какая же стала пригожая!... Здравствуй,

— 160 —

сестрица, здравствуй, Парашенька, продолжала она, обнимая младшую дочь Патапа Максимыча.—Да какъ же раздобрѣла ты, моя ясынька, чтобъ только не сглазить! Ну, да у меня глазъ-то легкій, не бойся. Да и люблю я васъ, сестрицы, всей душой, такъ съ моего глаза никакого дурна вамъ не будетъ. А раздобрѣла Параня, раздобрѣла... Ахъ вы мои хорошія, ахъ вы мои милыя!... Здравствуй, Фленушка! Каково живешь-можешь? Давно не видались. Теперь здорова ли, матушка Манеова?

А матушка Манеова какъ разъ сама на лицо. Вышла изъ боковуши, привѣтствуетъ пріѣзжую гостью.

— Здравствуй, Аграфенушка! Иванъ Григорьичъ, здравствуйте! Здорово ли поживаете?

Не отвѣчая словами на вопросъ игуменьи Иванъ Григорьичъ съ Аграфеной Петровной прежде обрядъ исполнили. Сотворили передъ Манеевой уставныя метанія *, набожно въ полголоса приговаривая:

— Прости матушка, благослови матушка!

— Богъ проститъ, Богъ благословитъ, сказала кланяясь въ поясъ, Манеова, потомъ поликовалась ** съ Аграфеной Петровной и низко поклонилась Ивану Григорьичу.

\* Метаніе—слово греческое, вошедшее въ русскій церковный обиходъ,—особенно соблюдается старообрядцами. Это малый земной поклонъ. Для исполненія его становятся на колѣни, кланяются, но не челомъ до земли, а только руками касаясь положеннаго впереди подручника, а за неимѣніемъ его полѣ своего платья пò полу постланной.

\*\* У старообрядцев монахи и монахини никогда, даже христосуясь на Пасхѣ, не цѣлуются ни между собой, ни съ посторонними. Монахи съ мущинами, монахини съ женщинами только „ликуются“, то-есть щеками прикладываются къ щекамъ другаго. Монахамъ также строго запрещено лпковаться съ мальчиками и съ молодыми людьми, у которыхъ еще усъ не пробился.

— 161 —

— Ну какъ васъ, дорогихъ моихъ, Господь милуетъ? Здоровы ли всѣ у васъ? спрашивала Манеова, садясь на кресло и усаживая рядомъ съ собой Аграфену Петровну.

— Вашими святыми молитвами, отвѣчали заразъ и мужъ и жена. — Какъ ваше спасение, матушка?

— Пока милосердый Господь грѣхамъ терпитъ, а впредь уповаю на милость Всевышняго, проговорила уставныя слова игуменья, ласково поглядывая на Аграфену Петровну.

Аксинья Захаровна какъ поздоровалась съ гостями, такъ и за чай. Уткой переваливаясь съ боку нӑ бокъ толстая Матрена втащила въ горницу и поставила на столъ са-моваръ; ради торжественнаго случая былъ онъ вычищень кислотой и какъ жаръ горѣлъ. На другомъ столѣ были разставлены заѣдки, какими по старому обычаю прежде повсюду, во всѣхъ домахъ угощали гостей передъ сбитнемъ и взварцомъ, замѣненными теперь чаемъ. Этотъ обычай еще сохранился по городамъ въ купеческихъ домахъ, куда не совсемъ еще проникли нововводные обычаны, по ски-тамъ, у тысячниковъ и вообще сколько-нибудь у зажиточ-ныхъ простолюдиновъ. Заѣдки были разложены на тарел-кахъ и разставлены по столу. Тутъ были разныя сласти: конфеты, пастила, разные пряники, орѣхи грецкіе, аме-риканскіе, волошскіе и миндальные, фисташки, изюмъ, урюкъ, винныя ягоды, кіевское варенье, финики, яблоки свѣжія и моченыя съ брусникой, и вмѣстѣ съ тѣмъ и кра, салфеточная прямо изъ Астрахани, донской балыкъ, про-вѣсная шемая, бѣлорыбица, ветчина, грибы въ уксусѣ, и середи серебряныхъ, золоченыхъ чарочекъ разной вели-чины и рюмокъ бемскаго хрусталя, графины съ разноцѣт-ными водками и непремѣнная бутылка мадеры. Какъ Ни-китишна ни спорила, сколько ни говорила, что не слѣ-дуетъ готовить къ чаю этого стола, что у хорошихъ людей

ВЪ ЛѣБАХЪ Ч. І.

11

— 162 —

такъ не водится, Патапъ Максимычъ настоялъ на своемъ,
убѣждая куму-повариху тѣмъ, что „вѣдь не губернаторъ
въ гости къ нему Ђдетъ, будутъ люди свои, старозавѣт-
ные, такіе что передъ чайкомъ отъ настоечки никогда не
прочь“.

— Ну-ка, куманскъ, передъ чайкомъ-то хватимъ по
рюмочкѣ, сказалъ Патапъ Максимычъ, подводя къ столу
Ивана Григорьича. — Какой хочешь? Вотъ звѣробойная,
вотъ полынная, а вотъ трифоль, а то не хочешь ли со-
рокатравчатой, чтò отъ сорока недуговъ цѣлітъ?

— Ну, пожалуй, сорокатравчатой, коли отъ сорока не-
дуговъ она цѣлітъ, молвилъ Иванъ Григорьичъ, и наливъ
рюмку, посмотрѣлъ на свѣтъ, поклонился хозяину, потомъ
хозяйкѣ, и выпилъ приговаривая:

— Съ наступающей именинницей!

— Груня, а ты стукнешь по сорокатравчатой, али нѣтъ?
спросилъ Патапъ Максимычъ, обращаясь съ усмѣшкой къ
Аграфенѣ Петровнѣ.

— Не выучилась, тятенька, весело отвѣчала Аграфена
Петровна.

— Ну, такъ мадерцы испей; передъ чаемъ нельзя не
выпить, безпремѣнно надо животъ закрѣпить, приставалъ
Патапъ Максимычъ, таща къ столу Груню.

— Не мнѣ же первой, постарше меня въ горницѣ есть,
говорила Аграфена Петровна.

Къ матушкѣ Манеоѣ хозяева съ просьбами приступили.
Та не соглашалась. Стали просить хоть пригубить, Ма-
неоа и пригубить не соглашалась. Наконецъ, послѣ мно-
гихъ и долгихъ приставаній и просьбъ, честнáя мать
игуменья согласилась пригубить. Все это такъ слѣдова-
ло — чинъ, обрядъ соблюдался. Послѣ матушки игуменьи
выцила Никитишна, все-таки увѣряя Патапа Максимыча
и всѣхъ кто тутъ былъ, что у господъ въ хорошихъ до-

— 163 —

махъ такъ не водится, никто передъ чаемъ ни настойки,
ни мадеры не пьетъ. Потомъ выпила и Аграфена Петровна
безо всякаго жеманства, выпила и Фленушка послѣ дол-
гихъ отказовъ. Пропустила рюмочку и сама хозяюшка, а
за ней и Настя съ Парашей пригубили.

Иванъ Григорьичъ и Патапъ Максимычъ балыкомъ да
икрой закусывали, а женщины сластями. Кумовья, „чтобъ
не хромать“, по другой выпили. За тѣмъ усѣлись чай пить.
Аксинья Захаровна заварила свѣжаго, шестирублеваго.

Паташъ Максимычъ съ кумомъ усѣлся на диванѣ и за-
чалъ толковать про послѣдній Городецкій базаръ и про
взятую имъ пōставку. Аграфена Петровна съ Настей да
Парашей разговаривала.

— Что это, сестрица: погляжу я на тебя, ровно ты не по себѣ? спросила она Настю.

— Я?... я ничего, отрывисто отвѣчала Настя и вспых-
нула.

— Меня не проведешь — вдоль и поперекъ тебя знаю,
возразила Аграфена Петровна. — Либо не можетеся да скрыть
хочешь, либо на умѣ что засѣло.

— Ничего у меня на умѣ не засѣло, сухо отвѣтила
Настя.

— Ну, такъ хвораешь.

— И хвори нѣтъ никакой... Съ чего ты взяла это, се-
стрица? молвила Настя, и пересѣла поближе ко Фленушкѣ.

Подойдя къ Аксиньѣ Захаровнѣ, спросила ее потихонь-
ку Аграфена Петровна:

— Сказали видно Настѣ про жениха-то?

— Молвилъ отецъ, шепотомъ молвила Аксинья Заха-
ровна. — Эхъ, какъ бы знала ты, Грунюшка, чтò у насъ
въ эти дни дѣялось! продолжала она. — Погоди ужо раз-
кажу, ты вѣдь не чужая.

Никому не было говорено про сватовство Снѣжкова,

11*

— 164 —

но Заплатины были повѣщены. Еще стоя за богоявленской вечерней въ часовнѣ Скорнякова, Патапъ Максимычъ сказалъ Ивану Григорьичу, что Настина судьба, кажется, выходить, и велѣлъ Грунѣ про то сказать, а больше ни единой душѣ. Такъ и сдѣлано.

— Что жь она? тихонько спрашивала Аграфена Петровна у названной матери. — Не прочь?

— Какое не прочь, Грунюшка! грустно отвѣтила Аксинья Захаровна. — Слышать не хочетъ. Такія у насъ тутъ были дѣла, такія дѣла, что просто не приведи Господи. Ты вѣдь со мной спать-то ляжешь, у меня въ боковушѣ постель тобѣ сготовлена. Какъ улягутся, все разкажу тобѣ.

Настя хмурая сидѣла. Какъ ни старалась притворяться веселой, никакъ не могла. Только и было у ней на умѣ „вотъ, вотъ зазвенятъ бубенчики, заскрипятъ у воротъ санные полозья, принесетъ нелегкая этихъ Снѣжковыхъ. И всѣ-то на мсня глядѣть уставятся, всѣ, и свои, и чужіе. Замѣчать станутъ какъ на него взглянула я, не проронятъ ни единаго моего словечка. А тутъ еще послѣ ужина Груня, пожалуй, зачнетъ приставать, зачнетъ выпытывать. Она и то ужь, кажись, замѣтила.... Разказать развѣ ей всю правду-истину? Она вѣдь добрыя, любить меня, чтобы хорошее посовѣтуетъ.... А какъ крестному сказѣетъ, а крестный тятѣ?... Тогда что?... Загубить тятя соколика моего яснаго; Фленушка правду говоритъ.... Нѣтъ, не надо Грунѣ ничего говорить.... А ея не обманешь.... Охъ, ты, Господи, Господи! мученье какое!... Хоть бы проходили ужь скорѣй эти пиры да праздники!"... II вдругъ вспомнился Настѣ ея ясный свѣтлоокій соколикъ. „Вотъ, думаетъ, сижу я здѣсь разряженая, разукрашеная на-показъ жениху постылому, сижу съ отцомъ съ матерью, съ гостями почетными, за богатымъ угощеніемъ, вкругъ меня гости бесѣду ведутъ согласную, идутъ у нихъ разговоры весе-

— 165 —

лые.... А онъ-то, голубчикъ, онъ-то, радость моя!... Сидитъ,
бѣдняжка, въ своей боковушѣ, ровно въ темницѣ. Сидитъ
одинъ-одинешенекъ съ своей думой-кручиной. И взойти-то
сюда онъ не смѣетъ, и взглянуть-то на наши гостины не
можетъ. Ровно рабу неключимому, нѣтъ ему мѣста на ве-
селомъ ниру. Бѣдный мой, бѣдный соколикъ!... Скучно тебѣ,
грустно сидѣть одинокому.... да и мнѣ не легче тебя.... "

— Да не хмурься же, Настенька! шепотомъ молвила
крестницѣ Никитишна, наклонясь къ ней будто для того
чтобъ ожерелье на шеѣ поправить. — Что-й-то ты, матка,
какая сидишь?... Ровно къ смерти приговоренная.... Гляди
у меня веселѣе!... Ну!...

— Ты знаешь, каково мнѣ, крестнинька. Я тебѣ сказы-
вала, шепотомъ отвѣтила Настя.—Высижу вечеръ, и зав-
тра всѣ праздники высижу; а веселой быть не смогу....
Не до веселья мнѣ, крестнинька!... Вотъ еще знай: тя-
тенька обѣщаль цѣлый годъ не поминать мнѣ про этого.
Если слово забудетъ, да при мнѣ со Снѣжковыми на
сватовство рѣчь сведетъ, такихъ чудесъ натворю, что кромѣ
сраму ничего не будетъ

— Полно ты, уговаривала крестницу Никитишна.—Услы-
шатъ, пожалуй.... Ну, ужь дѣвка! проворчала она, отходя
отъ Насти и покачивая головой.—Кипятокъ!... Бѣдовая!...
Вся въ родителя, какъ есть вылита: нраву моему перечить
не смѣй.

Затѣмъ, сказавъ Аксиньѣ Захаровнѣ что-то про ужинѣ,
отправилась Никитишна къ своему мѣсту въ стряпущую.

Межь тѣмъ у Патапа Максимыча съ Иваномъ Григорь-
ичемъ шелъ свой разговоръ.

— Каково съ подрядомъ справляешься? спросилъ у
кума Иванъ Григорьичъ.

— По-маленьку справляюсь. Богъ милостивъ—къ сроку
поспѣемъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ. Работниковъ при-

— 166 —

нанялъ; теперь сорокъ восемь человѣкъ, опричь того по деревнямъ роздалъ работу: по своимъ и по чужимъ. Авось управимся.

— Работники-то нонѣ подшиблись, замѣтилъ Иванъ Григорьичъ.—Лежебоки стали. Имъ бы все какъ-нибудь деньги за даровщину получить, только у нихъ и на умѣ... Вотъ хоть у меня по валеному дѣлу—бьюсь, съ ними, куманекъ, бьюсь — въ усъ себѣ не дуютъ. Вольный сталъ народъ, самый вольный! Облѣнился, прежняго радѣнья совсемъ не видать.

— Это такъ, это точно, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.— Слабость пошла по народу. Что прикажешь дѣлать? Кажись и хмѣлемъ не очень зашибаются, и никакимъ дурнымъ дѣломъ не заимствуются, а не то какъ въ прежнее время бывало. Правду говоришь, что вольный народъ сталъ,—а главное то возьми, что страху Божьяго ни въ комъ не стало. Вотъ что! Все бы имъ какъ-нибудь, да какъ ни попало. Бѣда съ ними, горе одно. У меня еще есть, коли правду сказать, пять-шесть знатныхъ работниковъ—золото, не ребята! А другие прочіе хоть рукой махни—ничего не стоящіе люди, какъ есть никакого званія не стоящіе!... А вотъ недавно порядился ко мнѣ паренѣкъ изъ недальнихъ. Ну этотъ одинъ за пятерыхъ отслужитъ.

— Ужъ за пятерыхъ! недовѣрчиво сказалъ Иванъ Григорьичъ.

— Правду говорю, молвилъ Патапъ Максимычъ.—Что мнѣ врать-то? Не продаю его тебѣ. Первый токарь по всему околотку. Обойди всѣ здѣшни мѣста, по всему Заволжью другаго такого не сыскать. Вотъ передъ истиннымъ Богомъ — право слово.

— Отколь же такого доспѣлъ? спросилъ Иванъ Григорьичъ.

— 167 —

— По сосѣдству, изъ деревни Поромовой, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.—Трифона Лохматаго слыхалъ?

— Лохматаго? Знаю, отвѣтилъ Иванъ Григорьичъ,— добрый мужикъ, хорошій!

— Сынъ его большой, сказалъ Патапъ Максимычъ.— Знатный парень, умница, книгочей и разсудливый. А изъ себя видный да здоровый такой, заглядѣнье. Одно слово: парень первый сортъ.

Настя въ то время говорила съ Аграфеной Петровной, отвѣчая ей невпопадъ. Словечко боялась проронить изъ отцовыхъ рѣчей.

— Какже ты залучилъ его? спросилъ Иванъ Григорьичъ.—Старикъ Лохматый не то чтобъ изъ бѣдныхъ. Своя токарня. Какъ же онъ отпустилъ его? Такой парень, какъ ты объ немъ сказываешь, и дома живучи копѣйку доспѣетъ.

— Сожгли ихъ по осени, молвилъ Патапъ Максимычъ.— Недобрые люди токарню спалили. Водятся такие по нашимъ мѣстамъ. Сами вѣкъ по гулянкамъ, а доброму человѣку зло. Мало что сожгли старика Лохматаго, обокрали на придачу. Что ни было залежныхъ—все снесли, и коней со двора свели, и коровенокъ. Отъ того Алексѣй Лохматый и пошелъ ко мнѣ, по бѣдности значитъ, чтобъ отцу поскорѣе оправиться. А не то—шутъ бы ему вѣлѣлъ въ чужи люди идти. Золото—въ вѣкъ другаго такого не нажить: дѣло у него въ рукахъ такъ и горитъ.... Разборку посуды по сортамъ тоже знаетъ!... Лучше Савельича, дай Богъ ему царство небесное, даромъ что молодъ... Намедни посуду съ нимъ разбирали, ему только взглянуть, тотчасъ видитъ куда чтобъ слѣдуетъ, въ какой значитъ сортъ, и каждый изъянецъ сразу замѣтить. Чаялъ дня въ два разобрать, съ нимъ въ одно утро управленся. Золото парень, говорю, просто золото.

— 168 —

— А háдолго нанялъ? спросилъ Иванъ Григорь ичъ.

— Рядились до зимняго Николы. А теперь другой уговоръ. Порѣшили съ его старикомъ.

— Что порѣшили? спросилъ Иванъ Григорьичъ, прихлебывая пуншъ изъ большой золоченой чашки.

— Въ годы взялъ. Въ прикащики. На мѣсто Савельича къ заведенью и къ дому приставилъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.—Безъ такого человѣка мнѣ невозможно: перво дѣло за работой глазъ нуженъ, мнѣ одному не углядѣть; опять же по дѣламъ домъ покидаю на мѣсяцъ и на два и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взялъ молодаго Лохматаго.

— Вотъ какъ! молвилъ Иванъ Григорьичъ.—Дай Богъ тебе, куманекъ.

— Я рѣшилъ, чтобы какъ покойникъ Савельичъ былъ у насъ, такимъ былъ бы и Алексѣй, продолжалъ Патапъ Максимычъ.—Будетъ въ семьѣ какъ свой человѣкъ, и объдать съ нами и все.... Безъ того по нашимъ дѣламъ не возможно.... Слушаться не станутъ работники, бояться не будутъ коль прикащика къ себѣ не приблизишь. Это они чувствуютъ.... Матренушка! кликнулъ онъ, маленько подумавъ, работницу, чтò возилась около посуды въ боковой горенкѣ.

Матрена вошла и стала у притолоки.

— Кликни Алексѣя Трифоныча, сказалъ ей Патапъ Максимычъ.—Хозяинъ, молъ, велѣлъ скорѣе на верхъ взойти.

Ни жива, ни мертва сидѣла Настя. Аграфена Петровна, заводила съ ней рѣчь о томъ, о другомъ, ничего та не слыхала, ничего не понимала и на каждое слово отвѣчала невпопадъ.

— Да что съ тобой, Настенька? сказала наконецъ Аграфена Петровна.— Ровно ты не въ себѣ.

Ни слова не отвѣтила Настя. Аграфена Петровна пристально поглядѣвъ на нее подумала: Это нé спроста;

— 169 —

что-нибудь да есть на умѣ. Это не отъ того, что ждетъ
жениха, другое что-нибудь туть кроется. Что-жь бы это
такое?

Вошелъ Алексѣй. Настя поалѣла. Груня взглянула на
нее: „Теперь понимаю,“ подумала.

Алексѣй былъ въ будничномъ кафтанѣ. Справивъ устав-
ные поклоны передъ иконами, и низко поклонясь хозяе-
вамъ и гостямъ сталъ онъ передъ Патапомъ Максимычемъ.

— Кликнуть велѣли меня, молвилъ.

Оглянулъ его съ ногъ до головы Чапуринъ, слегка под-
боченился, и склонивъ немного голову на сторону, съ
важностью спросилъ Алексѣя:

— Въ хорошей компаніи быть умѣешь?

— Какъ въ хорошей компаніи? спросилъ Алексѣй,
смутясь неожиданнымъ вопросомъ и не понимая къ чему
хозяинтѣ рѣчѣ свою клонить.

— Ну, вотъ, примѣромъ сказать, хоть бы съ нами те-
перъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Не приводилось съ такими людьми, наклонивъ по-
корно голову, молвилъ Алексѣй.

Любо то слово показалось Патапу Максимычу, а вдвое
больше пÓ-сердцу пришлись покорный видъ Алексѣя, и
рѣчѣ его почтительная.

— Гм! молвилъ Патапъ Максимычъ.—Одёжа хорошая
есть?

— Есть.

— Вырядись, приходи.

Алексѣй вышелъ. Аксинья Захаровна съ удивленьемъ
посмотрѣла на мужа. Не ждала она, чтобъ Патапъ Макси-
мычъ на такую короткую ногу и такъ скоро приблизилъ
Лохматаго. „Правда, поступилъ онъ на мѣсто Савельича:
значитъ его мѣсто, его и честь, думала Аксинья Захаров-
на. Но Савельичъ былъ человекъ старый, опять же сколь-

— 170 —

ко годовъ въ дому выжилъ, а этого парня всего полторы
недѣли, какъ знать-то зачали. Хорошій паренекъ, услуж-
ливый, почтительный, богомольный, а все бы не слѣдъ такъ
приближать его. Вѣдь это, значитъ, съ нынѣшняго дня онъ,
какъ Савельичъ, и объдать съ нами будетъ, и чай пить,
а куда отъѣдетъ Патапъ Максимычъ, онъ одинъ мущина
въ семьѣ останется. Да такой молодой, да красавецъ такой
и разумный. Злые люди не знай чего наплетутъ на дѣ-
вонекъ.... Ахъ, батюшки свѣты, не ладно, не ладно!.... А
чтò станешь дѣлать?... Самъ рѣшилъ.... Не переломишь!...."

Видѣла Настя какъ пришелъ Алексѣй, видѣла какъ вы-
шелъ, и ни слова изъ отцовскихъ рѣчей не проронила....
И думалось ей, что во снѣ это ей видится, а межь тѣмь
отъ нечаянной радости сердце въ груди такъ и бьется.

Лукаво взглянула Фленушка на пріятельницу, дернула
ее тихонько за сарафанъ, п найдя какое-то дѣло вышла
изъ горницы.

— Молодецъ изъ себя! замѣтилъ Иванъ Григорьичъ по
уходѣ Алексѣя.

— А ты не гляди снаружи, гляди снутри, сказалъ Па-
тапъ Максимычъ.—Умница-то какой!... Все можетъ сдѣлать,
а ужъ на работу—бѣда!... Такъ я его, куманекъ, возлюбилъ,
что, кажись, точно родной онъ мнѣ сталъ. Вотъ и Заха-
ровна то же скажетъ.

— Добрый парень, неча сказать, молвила Аксинья За-
харовна, обращаясь къ Ивану Григорьичу,— на всяку по-
слугу по дому ретивый, и скромный такой, ровно красная
дѣвка! Истинно, какъ Максимычъ молвилъ, какъ есть род-
ной. Да чтò, куманекъ, съ глубокимъ вздыхомъ прибавила
она,— въ нонѣшне время иной родной во сто разъ хуже
чужаго. Вонъ меня наградилъ Господь какимъ чадушкомъ.
Братецъ-то родимый.... Напасть только одна!

— А гдѣ онъ? спросилъ Иванъ Григорьичъ.

— 171 —

— У насъ обрѣтается, сухо промолвилъ Патапъ Максимычъ.—Намедни приволокся какъ есть въ одной рубахъ да въ дырявомъ полушубкѣ, растерзанный весь.... Хочу его на Узенй по-веснѣ справить, авось уймется тамъ; нà сорокъ верстъ во всѣ стороны нѣтъ кабака.

— Эка человѣкъ-отъ пропадаетъ, замѣтилъ Иванъ Григорьичъ.—А вѣдь добрый, и парень бы хоть куда... Вини-ще это проклятое.

— Не пьетъ теперь, сказалъ Патапъ Максимычъ.—Не даютъ, а пропивать-то нечего.... Знаешь чтò, Аксинья, онъ тебя все же братъ, не одѣть ли его какъ с.гѣдуетъ, да не позвать ли сюда? Пусть его съ нами попразднесетъ. Моя одёжа ему какъ разъ по плечу. Синяки-то на рожѣ прошли, человѣкомъ смотритъ. Какъ думаешь?

— Какъ знаешь, Максимычъ, сдержанно отвѣтила Аксинья Захаровна.—Не начудилъ бы при чужихъ людяхъ чего, не осрамилъ бы насъ. Самъ знаешь, каковъ во хмѣлю.

— Не въ кабакѣ, чай, будетъ не передъ стойкой, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.—Напиться не дамъ. А то, право, не ладно, какъ Снѣжковы послѣ провѣдаютъ, что въ самое то время, какъ они у насъ пировали, родной дядя на зарорѣ въ подклѣтѣ, ровно какой арестантъ, сидѣлъ. Такъ ли кумъ, говорю? прибавилъ Чапуринъ, обращаясь къ Ивану Григорьичу.

— Точно что не совсѣмъ оно ладно, замѣтилъ въ свою очередь Иванъ Григорьичъ.

— И чтò жь, въ самомъ дѣлѣ, это будетъ, мамынька! молвила Аграфена Петровна.—Пойдетъ тутъ у васъ пированье, работникамъ да страннему народу столы завтра будутъ, а онъ, сердечный, одинъ, какъ оглашенный какой, въ заперти. Коль ему мѣста здѣсь нѣтъ, такъ ужь въ самомъ дѣлѣ его запереть надо. Нельзя же ему съ работнымъ народомъ за столами сидѣть, слава пойдетъ нехо-

— 172 —

рошая. Сами-то, скажутъ, въ хоромахъ пируютъ, а брата роднаго со страннимъ народомъ сажаютъ. Не ладно, мылька, право, не ладно.

— Пойду, обряжу его, сказалъ Патапъ Максимычъ, и ушелъ въ свою горницу, сказавъ мимоходомъ Матренѣ: — Позвови Никифора.

„Родной дядя! Такъ онъ сказалъ, думала Настя.... Дядя, не братъ, онъ сказалъ. Значитъ, у тяти и тутъ про меня дума была.... Охъ, чтобъ бѣдѣ не случиться!“...

—

Выйдя въ сѣни, Фленушка остановилась, оглянулась на всѣ стороны и кошкой бросилась внизъ по лѣстницѣ. Внизу пробѣжала въ подклѣтъ и распахнула дверь въ Алексѣеву боковушу.

Алексѣй вынималъ изъ укладки праздничное платье: еинюю хорошаго сукна сибирку, плисовые штаны, рубашку изъ александрійки.

— Что, безпутный, каково дѣло-то выгорѣло?... А? спросила Фленушка.

— Не знаю что и думать, Флена Васильевна, отвѣчалъ отъ радости себя не помнившій Алексѣй. — Не разберу, во снѣ это, аль на яву.

Какъ щипнетъ его Фленушка изо всей силы за руку. Алексѣй чуть не вскрикнулъ.

— Что?... Не во снѣ?... Ха, ха, ха.... Обѣзумѣлъ?... Постой, впереди не то еще будетъ, хохотала изо всей мочи Фленушка.

— А что будетъ?

— А то, что съ этого вечера каждый Божій день станетъ ты объдать, и чаи распивать со своей сударушкой,

— 173 —

сказала Фленушка. — Что, безстыжий, сладко небойсь?...
Ну, да теперь не о томъ говорить. Вотъ что: виду не
подавай, особенно Аграфенъ Петровнѣ; съ Настей слова
сказать не моги, сиди больше около хозяина, на нее и
глядѣть не смѣй. Она и то ровно на каленыхъ ўгольяхъ
сидитъ, а тутъ еще ты придешь, да эти Снѣжковы.... Бо-
юсь, при чужихъ чего не начудила бы.... А отужинаютъ,
минуты въ горницахъ не оставайся, сейчасъ сюда.... Слы-
шишь?... Да вотъ еще что: коли когда услышишь, что
надъ тобой три раза ногой топнули, въ окно гляди: птич-
ка прилетитъ, ты и лови.... Да чтобъ чужихъ глазъ при
томъ не было....

— Какая птичка? Что ты городишь? спросилъ Алексѣй,
не понимая про что говорить ему Фленушка.

— Нечего тутъ, сказала она, — оболокайся скорѣй, да
рожу-то свою безстыжую помой, космы-то причеши... Охъ,
бить-то тебя некому!...

Мигомъ Фленушка взбѣжала на верхъ, и со скромной,
умильной улѣбкой вошла въ горницу.

Вскорѣ пришелъ Алексѣй. Въ праздничномъ нарядѣ та-
кимъ молодцомъ онъ смотрѣлъ, что хоть сейчасъ картину
пись съ него. Усѣвшись на стулѣ у окна, близь хозя-
ина, глазъ не сводилъ онъ съ него и съ Ивана Гри-
горьича. Помня приказъ Фленушки, только разокъ взгля-
нулъ онъ на Настю, а послѣ того не смотрѣлъ и въ ту
сторону, гдѣ сидѣла она.

Слѣдомъ за Алексѣемъ въ горницу Волкъ вошелъ, въ
платьѣ Патапа Максимыча. Помолясь по уставу передъ
иконами, поклонившись всѣмъ на обѣ стороны, подошелъ
онъ къ Аксиньѣ Захаровнѣ.

— Здравствуй, разлюбезная сестрица!... желчно ска-
залъ.—Двѣ недѣли, по милости Патапа Максимыча, у васъ

— 174 —

живу, а съ тобой еще не успѣлъ повидѣться за великими
твоими недосугами....

— Отойди, сурово отвѣтила брату Аксинья Захаровна. — Какъ бы воля моя, въ жизнь бы тебя не пустили сюда. Вотъ залетѣла ворона въ высоки хоромы. На, пей что ли! прибавила она, подавая ему чашку чая.

— А вотъ мы прежде первоначальъ заложимъ, а послѣ того можно тебѣ, сестрица моя любезная, и чайкомъ братца попотчивать.

Никифоръ Захарычъ подошелъ къ столу съ графинами и закусками. Двѣ недѣли капельки у него во рту не было; и теперь, остановясь передъ разноцвѣтными графинами, онъ созерцалъ ихъ какъ бы въ священномъ восторгѣ, и радостно потирая ладони, думалъ: „съ котораго бы начать“.

Вскочила съ мѣста Аксинья Захаровна, и подойдя къ брату, схватила его за рукавъ.

— И думать не моги! крикнула она. — Его какъ путного обрядили, до хорошихъ людей допустили, а онъ натка поди!... Не въ кабакъ, батька, затесался!... Прочь, прочь!... И подходить къ водкѣ не смѣй!...

Распустивъ руки, Никифоръ Захарычъ стоялъ въ недовумѣніи чтò теперь ему дѣлать. Не будь тутъ Патапа Максимыча, сумѣлъ бы онъ по-свойски отвѣтить сестрицѣ, сиди тутъ хоть сотня гостей. Но Патапа Максимыча безшабашный Волкъ не на шутку боялся. Даже, когда море бывало ему по колѣна, всегда онъ держалъ себя передъ зятемъ робко и принйеженно. А тутъ еще эта Аграфена Петровна сидитъ да таково зорко глядитъ на него.... Стыдно какъ-то передъ ней.... А пуще всего стыдно, совѣстно передъ Настей—любилъ онъ ее беззавѣтно, хоть никогда почти съ ней не видался.... А выпить такъ и тянетъ.

— 175 —

Съ минуту продолжалась пытка Никифора. Даже потъ его прошлъй, слеза въ глазу блеснула. Патапъ Максимычъ дѣло рѣшилъ.

— Выпей, Никифоръ, сказалъ онъ ему.

— Охмѣлѣетъ онъ, Максимычъ, осрамитъ при гостяхъ наши головы. Не знаешь, каковъ во хмѣлю живетъ? возражала Аксинья Захаровна.

— Съ одной не охмѣлѣетъ, другой не дамъ, рѣшилъ Патапъ Максимычъ, и обратясь къ Ивану Григорьичу, продолжалъ разсказывать ему про подряды.

Дрожащей рукою находилъ Никифоръ рюмку и выпилъ ее зашомъ. Затѣмъ, откромсавъ добрый кусокъ салфеточной икры, намазалъ на ломоть хлѣба, и подойдя къ сестрѣ, сказалъ:

— Ну, теперь, сестрица, чаемъ подчуй. Давно не пивалъ этой дряни.

— Непутный! молвила Аксинья Захаровна, подавая брату чашку лянсина.—Тоже чаю!... Не въ коня кормъ!... Алексѣюшка, продолжала она, обращаясь къ Лохматому,— пригляди хоть ты за нимъ, голубчикъ, какъ гости-то приѣдутъ... Не подпускай ты его къ тому столу, не то вѣдь разомъ насвищется.

— И вправду, Алексей, присмотри за Никифоромъ, подтвердилъ Патапъ Максимычъ.—Не отходи отъ него и пить безъ моего приказа ему не давай. За ужиной сядь съ нимъ рядомъ.

Тутъ только замѣтилъ Никифоръ Алексѣя. Злобно сверкнули глаза у него. „А! дѣвушникъ! подумалъ онъ, и ты тутъ! Да тебя еще смотрѣть за мной приставили! Постой же ты у меня!.. Будетъ и на моей улицѣ праздникъ!“ И съ лукавой усмѣшкой посмотрѣлъ на Фленушку.

— 176 —

Послышался ямской колокольчикъ. Ближе и ближе.
Кто-то къ дому подъѣхалъ.

— Не исправникъ ли, чтобъ ему пусто было, аль не
становой ли! съ досадой сказалъ Патапъ Максимычъ, вста-
вая съ мѣста и направляясь къ двери. Вотъ ужь, поистинѣ,
незваный гость хуже Татарина.

И всѣмъ стало неловко при мысли объ исправникѣ.
Исправникъ и становой въ самомъ дѣлѣ никогда не объ-
ѣзжали Осиповки, знай что у Чапурина всегда готово
хорошее угощенье. Матушка Манефа, и хоть въ пріязни
жила съ полицейскими чинами, однако поспѣшно вышла
изъ горницы. Была она во всемъ иночествѣ, даже въ на-
меткѣ *, а въ такомъ нарядѣ на глаза исправнику по-
казываться не хорошо. Скитницы были обязаны подпиской
иноческимъ именемъ не зваться, иноческой одёжи не но-
сить. Фленушка осталась въ горницѣ, на ней ничего за-
претнаго не было.

Минуты черезъ двѣ Патапъ Максимычъ ввелъ въ гор-
ницу новыхъ гостей. То былъ удѣльный голова Песочен-
скаго приказа Михайло Васильичъ Скорняковъ съ хозя-
юшкой, пріятель Патапа Максимыча.

Послѣ обычныхъ входныхъ поклоновъ передъ иконами,
послѣ установленныхъ дѣдовскими преданьями привѣтствій
и взаимныхъ пожеланій, усѣлись.

— Напугалъ же ты насъ своимъ колокольцомъ, Михайло Васильичъ, сказалъ Патапъ Максимычъ, подводя удѣльнаго голову къ столу съ водками и закусками. Мы думали, не исправника ль принесла нелегкая.

— Ха, ха, ха, громко захохоталъ Скорняковъ.—А развѣ
онѣ сталъ бояться властей предержащихъ?

* Черный крепъ, чтоб накидывается поверхъ шапочки (иночество), спускается въ роспускъ по плечамъ и спинѣ, закрывая лобъ черницы.

— 177 —

— Бояться, опричь Господа Бога, никого не боюсь, спѣсиво отвѣтилъ Чупуринъ, — а не люблю какъ чужой человѣкъ портитъ бесѣду. Съ чего же это ты по-исправ-ничьему съ колокольчикомъ зѣдишь?

— На стоешныхъ, изъ приказу пріѣхалъ, съ важностью погладивъ бороду, отвѣчалъ Михайло Васильевичъ.

Не успѣли Скорняковы по первой чашкѣ чаю выпить, какъ новые гости пріѣхали: купецъ изъ города, Сампсонъ Михайлычъ Дьяковъ, да пожилой человѣкъ, въ черномъ кафтанѣ съ мелкими пуговками и узенькимъ стоячимъ во-ротникомъ,— кафтанъ, какой обыкновенно носять рогожскіе, отправляясь къ службѣ въ часовню.

— Узналъ стараго пріятеля? поздоровавшись со всемъ бывшими въ горницѣ, спросилъ Дьяковъ у Патапа Макси-мыча.

Чупуринъ не узнавалъ.

— И я не призналъ бы тебя, Патапъ Максимычъ, коли объ не въ дому у тебя встрѣтился, сказалъ незнакомый гость. — Постарѣли мы, братъ, оба съ тобой, ишь и тебя сѣдной что инеемъ подернуло... Здравствуйте, матушка Аксинья Захаровна!... Не узнали?... Да и я бы не узналъ.... Какъ послѣдній разъ видѣлись, цвѣла ты какъ маковъ цвѣтъ, я теперь гляди-ка какая стала!... Да... Время идетъ да идетъ, а годы человѣка не красятъ.... Не узнаёте?....

— Никакъ не признать, сказалъ Патапъ Максимычъ. — Голосъ будто знакомый, а вспомнить не могу.

— Стуколова Якима помнишь?... молвилъ гость.

— Якимъ Прохорычъ!... Дружище!... Да неужель это ты?... вскрикнулъ Патапъ Максимычъ, обнимаясь и цѣлу-ясь со Стуколовымъ. — А мы думали, что тебя и въ живыхъ-то давнымъ-давно нѣтъ... Откудова?... Какими судь-бами?...

— Якимъ Прохорычъ! полходя къ нему, сказала Аксинья

въ Лъсахъ ч. 1.

12

— 179 —

до тла выгоралъ и двà раза вновь обстраивался. Ни род-
ныхъ, ни друзей не нашелъ на старомъ пепелищѣ—всѣхъ
прибралъ Господь. И тутъ-то спозналъ Якимъ Прохорычъ
всю правду стараго русскаго присловья: „не временемъ
годы долгий, —дóлги годы отлучкой съ родной стороны“.

— Гдѣ жь пропадалъ ты все это время, Якимъ Прохо-
рычъ? спросилъ у странника Патапъ Максимычъ.

Маленько помолчавъ и окинувъ бѣглымъ взоромъ си-
дѣвшихъ въ горницѣ, Стуколовъ сталъ говорить тихо,
истово, отчеканивая каждое слово:

— Не мало государствъ мною исхожено, не мало мо-
рей переѣхано, много всякихъ народовъ очами моими ви-
дано. Привелъ Господь во святой рѣкѣ Іорданѣ погружать-
ся, Спасовъ живоносный гробъ цѣловать, всѣмъ святымъ
мѣстамъ поклониться... Много было странствій моихъ....

— Неужели всѣ двадцать пять лѣтъ ты въ странствѣ
пребывалъ? спросилъ его Иванъ Григорьичъ.—Чай поди,
гдѣ и на мѣстѣ живалъ?

— Какъ не живать! Жилъ и на мѣстѣ, сказалъ Стук-
ловъ.—За Дунаемъ не малое время у Некрасовцевъ, въ
Молдавіи у нашихъ христіанъ, въ Сибири, у казаковъ на
Уралѣ... Опать же довольно годовъ выжилъ я въ Бѣло-
водьѣ, тамъ, далеко, въ Опоньскомъ государствѣ....

— Какое же это государство? Про такое я что-то не
слыхивалъ, спросилъ у паломника Патапъ Максимычъ.

— Не мудрено, что про Опоньское царство ты не слы-
хивалъ, сдержанно отвѣтилъ Якимъ Прохорычъ.—То го-
сударство не простое, не у всѣхъ на виду. Государство
сокровенное....

— Сокровенное? въ недоумѣньи спросилъ Чапуринъ у
Стуколова, а сидѣвшіе въ горницѣ съ изумленьемъ глядѣли
на паломника.

12*

— 180 —

Замолкъ Якимъ Прохорычъ. Не далъ отвѣта. Черезъ магое время спросилъ его Патапъ Максимычъ:

— Помнится, ты въ Москву уѣхалъ тогда, потомъ пали къ намъ слухи, что въ монастырѣ какомъ-то проживаешь, а послѣ того и слуховъ про тебя не стало.

— Постой, погоди... всѣ странства по ряду вамъ разскажу, молвилъ Стуколовъ, выходя изъ раздумья и поднявъ голову.—Люди свои, земляки, старые други-пріятели. Вамъ можно сказать.

— Разскажи, разскажи, старый дружище, молвилъ Патапъ Максимычъ, кладя руку на плечо паломника. — Да чайку-то еще. Съ ромкомъ не хочешь ли?

— Не стану, а чайкомъ побаловаться можно, отвѣчалъ Стуколовъ, собираясь начать разсказъ про свои похожденья.

— Постой, постой маленько, Якимъ Прохорычъ, молвила Аксинья Захаровна, подавая Стуколову чашку чая.— Вижу о чемъ твоя бесѣда будетъ... Про святыню станешь разсказывать... Фленушка! Подъ кликни сюда матушку Манеоу. Изъ самаго молъ Іерусалима пріѣхалъ гость, про святыя мѣста разсказывать хочетъ... Пусть и Евпракесюшка придетъ послушать.

— Какая это Манеоа? спросилъ Стуколовъ, когда Фленушка вышла въ сѣни.

— Да Матрену-то Максимовну, сестру Патапа Максимыча, помнишь чай? сказала Аксинья Захаровна.

— Матрена Максимовна?... оживляясь спросилъ сумрачный дотолѣ странникъ. — Такъ она во иночествѣ?

— Давно. Больше двадцати годовъ какъ она пострижена. Теперь игуменствуетъ въ Комаровѣ, отвѣчала Аксинья Захаровна.

— Такъ... такъ!... медленно проговорилъ Стуколовъ и задумался.

— 181 —

Вошла мать Манеова съ Фленушкой и Евпраксіей. Послѣ
обычныхъ „метаній“ и поклоновъ, Якимъ Прохорычъ при-
стально поглядѣлъ на старушку и дрогнувшимъ нѣсколько
голосомъ спросилъ у нея.

— Узнала ль меня, матушка Манеова?... Аль забыла
Якима Стуколова?

— Якимъ Прохорычъ!... быстро вскинувъ на паломника
заблиставшими глазами, вскрикнула игуменья и вдругъ
поправила „наметку“, опустя крепъ на глаза... —Не чаяла
съ тобой видѣться, прибавила она болѣе спокойно...

Пристальнымъ, глубокимъ взоромъ глядѣла она на па-
ломника. Въ потускнѣвшихъ глазахъ старицы загорѣлось
что-то молодое... Перебирая лѣстовку, игуменья чинно
усѣлась, еще разъ поправила на головѣ наметку и поникла
головою. Губы шептали молитву.

— Ну, разсказывай свои похожденія, молвилъ Патапъ
Максимычъ Якиму Прохорычу.

Стуколовъ сталъ разсказывать, часто и зорко взгляды-
валъ на смущенную игуменью.

— Горько мнѣ стало на родной сторонѣ. Ни на что
бы тогда не глядѣлъ я, и не знай куда бы готовъ былъ
дѣваться!... Вотъ ужь двадцать пять лѣтъ и побольше про-
шло съ той поры, а какъ вспомнишь, такъ и теперь серд-
це на ключья рваться зачнетъ.... Молодость, молодость!...
Горячая кровь тогда ходила во мнѣ... Не стерпѣлъ обиды,
а заплатить обидчику было нельзя... И рѣшилъ я покинуть
родну сторону чтобъ въ нее до гробовой доски не за-
глядывать....

Ниже и ниже склоняла Манса голову. Блѣдныя губы
спѣшно шептали молитву. Еслибъ кто изъ бывшихъ тутъ
пристальнѣй поглядѣлъ на нее, тотъ замѣтилъ бы; что рука
ея, перебирая лѣстовку, трепетно вздрагивала.

— Какая жь это обида, Якимъ Прохорычъ? спросилъ

— 182 —

Иванъ Григорьичъ. — Что-то не припомню я, чтобы пе-
редъ уходомъ изъ-за Волги съ тобой горе какое приклю-
чилось.

— Про то знаютъ Богъ, я да еще одна душа... Больше
никто не знаетъ и никогда не узнаетъ... Послушайте-ка,
матушка Манеєа, про мои странства по дальнимъ пале-
стинамъ.... Какъ рѣшилъ я родное Заволжье покинуть,
самъ съ собой тогда разсуждалъ: „куда жь мнѣ теперь
безродному приклонить обѣдную голову, гдѣ сыскать ду-
шевнаго мира и тишины, гдѣ найти успокоеніе помы-
словъ и забвеніе всего чтò было со мной... Рѣшилъ въ
монастырь идти, да подальше, какъ можно подальше отъ
здѣшняхъ мѣстъ. Слыхалъ прежде про монастырь Лав-
рентьевъ, чтò стоитъ неподалеку отъ славной слободы
Вѣтки. Житіе тамъ строгое. Не каменными стѣнами, не
богатыми церквами красовалась обитель та,— красовалась
она старческими слезами, денно-нощными трудами, по-
стомъ да молитвой... Много тамъ было крѣпкихъ подвиж-
никовъ, много иноковъ учительныхъ, въ дѣлѣ душевнаго
спасенія искусствныхъ. Было не мало и молодаго, какъ я,
народу: тогда въ Лаврентьеву обитель юноши изъ раз-
ныхъ сторонъ приходили, да управлять души свои по
словеси Господню. Всѣ молодые трудники чтенію боже-
ственныхъ книгъ прилежали и въ преданіяхъ церковныхъ
были крѣпки и подвижны.... Безъ малаго пять лѣтъ вы-
жилъ я съ ними, подъ начальствомъ блаженнаго старца,
и открылъ мнѣ Господь разумъ писанія, разверзъ умныя
силы и сподобилъ забыть все, все прошлое.... сподо-
билъ.... простить обидчику.... Въ пучинѣ божественнаго
писанія и святоотческихъ книгъ чрезъ немалое время
потопилъ я былое горе и прежнія печали.... II какъ ско-
ро со мною такая перемѣна совершилась, возстала въ
душѣ другая буря, по инымъ новымъ волнамъ душевный

— 183 —

корабль мой сталъ влятися... Не сидѣлось на мѣстѣ, стало тянуть меня куда-то далеко, далеко, а куда самъ не знаю... Прискучили лѣса и пустыни, прискучили благочестивые старцы, не иноческой тишины мнѣ хотелось, хотѣлось повидѣть дальнія страны, посмотрѣть на чужія государства, поплавать по синему морю, походить по горамъ высокимъ. Какъ птица изъ клѣтки рвался я на волю, чтобъ идти куда глаза глядятъ, — идти, пока гдѣ-нибудь смерть меня не настигнетъ... Хотѣлъ бѣжать изъ обители, думалъ въ міръ назадъ воротиться, но Богъ не попустилъ... Прійзжали въ то время къ нашему отцу игумну Аркадію зарубежные старцы изъ молдавскихъ монастырей, въ Питерѣ по сборамъ были и возвращались восвояси. Два дня и двѣ ночи игуменъ Аркадій тайныя рѣчи вель съ ними, на третій всѣхъ молодыхъ трудниковъ призвалъ въ келью къ себѣ. Пришло насъ пятнадцать человѣкъ. И сталъ намъ сказывать отецъ Аркадій про оскудѣніе благочестиваго священства, про душевный гладъ, христіанъ постигшій. „А есть, говорить, въ дальнѣхъ странахъ мѣста сокровенныя, гдѣ старая вѣра соблюдена въ цѣлости и чистотѣ. Тамъ она непорочная не-вѣста Христова среди бусурманъ яко свѣтило сіяетъ. Первое такое мѣсто на райской рѣкѣ на Евфратѣ, промежь рубежей турскаго съ персидскимъ, другая страна за Егип-томъ— зовется Емакань, въ землѣ Θиваидской, третье мѣ-сто за Сибирью, въ сокровенномъ Опоньскомъ государ-ствѣ. Вотъ бы, говорить отецъ игуменъ, порадѣть вамъ, труднички молодые, положить ваши труды на спасеніе всего христіанства. Поискать бы вамъ благодать таковую, тамъ вѣдь много древлеблагодатныхъ епископовъ и ми-трополитовъ. Вывезти бы вамъ хоть одного въ наши рос-сійские предѣлы, утвердили бы мы въ Россіи корень свя-щенства, утолили бы душевный гладъ многаго народа. Свой

— 184 —

бы тогда у насъ пошь были, не нуждались бы мы въ
бѣглецахъ никоньянскихъ... И аще исполните мое слово—
въ семъ мірѣ будетъ вамъ отъ людей похвала и слава, а
въ будущемъ вѣсѣ отъ Господа неизглаголанное блажен-
ство “... Какъ услышалъ я такіе глаголы, тотчасъ игумну
земнò поклонился, сталъ просить его благословенья на
подвигъ дальнаго странства. За мной другіе трудники по-
клонились: повелѣніе пославшаго всѣ готовы исполнить.

Снабдилъ насъ игуменъ деньгами на дорогу, далъ для па-
мяти тетрадки; какъ и гдѣ искать благочестныхъ архіере-
евъ... И пошли мы пятнадцать человѣкъ къ рѣкѣ Дунаю,
пришли во градъ Измаилъ, а тамъ ужъ наши христіане
насъ ожидаютъ, игуменъ Аркадій къ нимъ отписалъ до
нашего приходу. Безъ паспòртовъ пропускъ за Дунай быль
заказанъ, стояла по берегу великая стража, никого безъ
пáспорта за рѣку не пускала. Въ камыши спровадили насъ
христолюбцы, а оттолѣ ночью въ рыбацкихъ челнокахъ,
крадучись яко тати, на турецкую сторону мы перебрàлись.

Тутъ пошли мы въ славное Кубанское войско, то наши
христіане казáки, чтò живутъ за Дунаемъ, Некрасовцами
зовутся. Соблюли они старую вѣру и всѣ преданья цер-
ковныя сохранили. Хорошо было намъ жить у нихъ и
приевольно. Богатейшія у нихъ тамъ рыбныя ловли и
земли вдоволь; хлѣбомъ, виноградомъ, кукурузой, и вся-
кимъ овощемъ тамъ преизобильно. А живутъ тѣ Некра-
совцы во ослабѣ: старую вѣру соблюдаютъ, ни отъ кого
въ томъ нѣтъ имъ запрету; дѣлами своими на „кругахъ“
заправляютъ, турскому султану дани не платятъ, только
какъ война у Турки зачнется, полки свои на службу вы-
ставляютъ... Прожили мы у Некрасовцевъ безъ мала пол-
года, въ ихнемъ монастырѣ, а зовется онъ Славой, и жили
мы тамъ въ изобильи и довольствѣ. Еще больше тутъ
къ намъ изъ Россіи путниковъ на дальнее странство набра-

— 185 —

лось—стало всего насъ человекъ съ сорокъ. И поплыли мы къ Царьграду по Черному морю, и поживши малое время въ Царьградѣ, переплыли въ клюкахъ Мраморное море и тамо опять пришли къ нашимъ старообрядцамъ, тоже къ казакамъ славнаго Кубанскаго войска, а зовется ихъ станица Майносомъ. Оттоль пошли къ райской рѣки Евфрату....

Смолкъ Якимъ Прохорычъ. Жадно всѣ его слушали, не исключая и Волка. Правда, раза два задумывалъ онъ подъ шумокъ къ графинамъ пробраться, но замѣтивъ слѣдившаго за нимъ Алексѣя, какъ ни въ чемъ не бывало повертываль назадъ и возвращался на покинутое мѣсто.

— Что жъ? Дошли до Евфрата?.. спросила Аксинья Захаровна.

— Изъ сорока человекъ дошло только двадцать, продолжалъ паломникъ.—Только двадцать!... Зарыли остальныхъ въ пескахъ да въ горныхъ ущельяхъ.... Десять недѣль шли: на каждую недѣлю по два покойника!... Голодъ, болѣзни, дикіе звѣри, разбойники да басурманскіе народы— вездѣ обѣды, вездѣ напасти... Но не смущалося сердце наше, и мы шли, шли, да товарищей хоронили.... Безвѣстны могилки обѣдныхъ, никому ихъ не сыскать и некому надъ ними поплакать!... Прошли мы вдоль рѣки Евфрата, были межь турской и персидской границей и не нашли старообрядцевъ.... А смерть путниковъ косила да косила.... Назадъ къ Цареграду поворотили. Шли, шли и помирали.... И никому-то не хотелось лечь на чужой сторонѣ, всякой-то про свою родину думалъ, и умирая, слезно молилъ товарищей, какъ умретъ, снять у него съ креста ладонку, да разрѣзавши посыпать лицо его эашитою тамъ русской землею.... У меня одного ладонки съ родной земли не бывало... И встосковалось же тогда сердце мое по матушкѣ по Россіи.... Въ Царьградъ я одинъ воротился, молодые

— 186 —

трудники всѣ до единаго пошли въ мать сыру землю... Добрелъ до Лаврентьева и про все разказалъ отцу игумну подробно. Справилъ онъ по нихъ соборную паннихиду, имена ихъ записать въ синодикъ, постѣный и литейный, и дѣла не покинулъ. Нудить опять меня: „Ступай, говорить, въ Емакань, въ страну Θиваидскую, за Египетъ. Тамъ безпременно найдешь епископовъ; недавно, говоритъ, нѣкіе христолюбцы тамо бывали, про тамошнее жить намъ писали. Новые трудники на подвигъ странства сыскались, опять все люди молодые, всего двадцать пять человѣкъ... Какъ бывалаго человѣка, меня съ ними послали... Тѣмъ же путемъ въ Царьградъ мы пошли, тамъ на корабли сѣли и поѣхали по Бѣлому морю *, держа путь ко святому граду Иерусалиму. Были у Спасова гроба, юрѣли какъ всѣ вѣры на единомъ мѣстѣ служатъ. Отслужать свою объѣдню Армяне, пойдутъ за ними Латины, на мѣстѣ святѣ въ бездушные органи играютъ, а за ними пойдутъ Сирійцы да Копты, молятся нелѣпо, козлогласуютъ, потомъ пойдутъ по-свобому служить Арабы, а сами всѣ въ шапкахъ и чуть не голы, пляшутъ, бѣснуются вокругъ Христова гроба. Тутъ и греческіе служатъ... Не обрѣли мы древляго благочестія ни въ Иерусалимѣ, ни въ Виөлеемѣ, ни на сватой рѣкѣ Юrdанѣ — всюду пестро и развращенно!... Поплакали, видя сіе, и пошли во градъ Юппію; сѣли на корабль, и привезли насъ корабельщики во Египетъ. Пошли мы вверхъ по рѣкѣ Нилу, шли съ караванами пѣши, дошли до земли Θиваидской, только никто намъ не могъ указать земли Емаканьской, про такую, дескать, тамъ никогда не слыхали... И напала на насъ во Египтѣ чума: изъ двадцати пяти человѣкъ осталось насъ двое... Поплыли назадъ въ Россию, добрели до отца

* Архипелагъ.

— 187 —

игумна, обо всемъ ему доложили: „Нѣтъ моль за Египтомъ никакой Емакани, нѣтъ молъ въ Өиваидѣ древлей вѣры...“ И онять велѣлъ игуменъ служить соборную паннихиду, совершить поминовенье по усопшихъ, ради Божія дѣла въ чуждыхъ странахъ животъ свой скончавшихъ... А потомъ опять меня призываетъ, опять на новый подвигъ странствія посылаетъ. „Есть, говоритъ, въ крайнихъ восточныхъ предѣлахъ за Сибирью христоподражательная древняя церковь асирскаго языка. Тамо въ Опоньскомъ царствѣ, на Бѣловодѣ, стоитъ сто восемьдесятъ церквей безъ одной церкви, да кромѣ того россійскихъ древляго благочестія церквей сорокъ. Имѣютъ тѣ россійскіе люди митрополита и епископовъ асирскаго поставленья. А удалились они въ Опоньское государство, когда на Москвѣ измѣненіе благочестія стало. Тогда изъ честныя обители Соловецкой да изо многихъ иныхъ мѣстъ много народу туда удалилось. И свѣтскаго суда въ томъ Опоньскомъ государствѣ они не имѣютъ, всѣми людьми управляютъ духовныя власти... „Идти тебе за сибирскіе предѣлы, искать за ними того Бѣловодья, доставить къ намъ епископа древней вѣры благочестивой. А товарищи тебя готовы.“ Такъ повелѣлъ мнѣ игуменъ.—Шесть недѣль мы въ Лаврентьевой обители пожили, ровно погостили, и потомъ всемеромъ пошли къ Бѣловодью. Дошли въ Сибири до рѣки Катуни и нашли тамъ христолюбивыхъ страннопріимцевъ, чтіо русскихъ людей за Камень въ Китайское царство переводятъ. Тамо множество пещеръ тайныхъ, въ нихъ страпники привитаютъ, а немного подалѣ стоять снѣговыя горы, верстъ за триста, коли не больше ихъ видно. — Перешли мы тѣ снѣговыя горы и нашли тамъ келью да часовню, въ ней двое старцовъ пребывало, только не нашегоъ были согласу, священства они не пріемлють. Однакожь путь къ Бѣловодью намъ указали и проводника

— 188 —

по маломъ времени сыскали... шли мы черезъ великую
степь Китайскимъ государствомъ сорокъ и четыре дня
сряду. Чего мы тамъ ни натерпѣлись, какихъ бѣдъ-напастей
ни испытали; сторона незнакомая, чужая, и совсемѣ какъ
есть пустая—нигдѣ человѣчья лица ни увидишь, одни
звѣри бродятъ по той по пустынѣ. Двое нашихъ путниковъ
тѣми звѣрями при нашемъ видѣньи заѣдены были. Воды
въ той степени мало, иной разъ дня два идешь, хотя бъ
калужинку какую встрѣтить; а какъ увидишь издали свѣт-
лую водицу, бѣжишь къ ней бѣгомъ, забывая усталость.
Такъ однажды, увидавши издали рѣчку, побѣжали мы
къ ней водицы напиться;—бѣжимъ, а изъ камышей какъ
прыгнетъ на насъ звѣрь дикій, самъ полосатый и ровно
кошка, а величиной съ медвѣдя, двухъ странниковъ растер-
залъ во едино мгновеніе ока.... Много было бѣдъ, много
напастей!... Но дошли таки мы до Бѣловодья. Стоитъ тамъ
глубокое озеро да большое, ровно какъ море какое, а
зовутъ то озеро Лопонскимъ * и течетъ въ него отъ
запада рѣка Бѣловодье **. На томъ озерѣ большіе островы
есть, и на тѣхъ островахъ живутъ русскіе люди старой
вѣры. Только и они священства не цріемлють, нѣтъ у
нихъ архіереевъ и никогда ихъ тамъ не бывало.... Про-
жилъ я въ томъ Бѣловодьѣ безъ малаго четыре года.
Выпуску оттудова пришлымъ людямъ нѣту, боятся тѣ
Опонцы, чтобъ на Руси про нихъ не спознали и назадъ
въ русское царство ихъ не воротили.... И живучи въ
тѣхъ мѣстахъ, очень я по Россіи стосковался. Думаю
себѣ „пускай мнѣ хоть голову снимутъ, а уйду же я отъ
тѣхъ Опонцевъ въ Российское царство“. А тамъ въ первые

* Лопъ-Норъ, на островахъ котораго и по берегамъ, говорить,
живетъ нѣсколько забѣглыхъ раскольниковъ.

** Аксу—что значитъ по-русски бѣлая вода.

— 189 —

три года свѣжаковъ* съ острововъ на берегъ великаго
озера не пускаютъ, пока не увѣрятся, что не сбѣжить
тотъ человѣкъ во матушку во Россію. На четвертомъ
году хозяинъ, у котораго я проживалъ въ батракахъ, сталъ
меня съ собой брать на рыбную ловлю. И ужъ скажу
жъ я вамъ что только тамъ за рыбныя ловли! Много рѣкъ
видалъ я на своемъ вѣку: живалъ при Дунаѣ, и на ти-
хомъ Дону, а матушку Волгу съ верху дѣ низу знаю, на
вольномъ Яикѣ на багреньяхъ бывалъ, за бабушку Гугниху
пивалъ **, всѣ сибирскія великія рѣки мнѣ вдосталь
извѣстны, а нигдѣ такого рыбнаго улову я не видалъ
какъ на томъ Бѣловодьѣ!... Кажется, какъ къ нашимъ
мѣстамъ бы да такія воды, каждый бы нищій тысячникомъ
въ одинъ годъ сдѣлался. Такое во всемъ приволье, что
нигдѣ по другимъ мѣстамъ такого не видно. Всякіе зем-
ные плоды тамъ въ обильи родятся: и виноградъ и пшено
сорочинское; одно только плохо: матушки ржицы нѣтъ
и въ заводѣ... Но какъ ни привольно было жить въ томъ
Бѣловодьѣ, все то меня въ Россію тянуло. Взялъ меня
однажды Сидоръ — хозяинъ мой—на рыбную ловлю, пере-
ѣхали озеро, въ камышахъ пристали. Грѣшный человѣкъ,
хотѣлъ его соннаго побывшить ***, да зазрѣла совѣсть.
Пьянь онъ былъ на ту пору: чуть не полкувишина ку-
мышки изъ сорочинскаго пшена съ вечера выпилъ, пере-
вязалъ его веревками, завернулъ въ сѣти, самъ бѣжалъ
въ степи... Три мѣсяца бродилъ я, питаясь кореньями
да дикимъ лукомъ... Не зная дороги, все на сѣверъ дер-
жалъ по звѣздамъ да по солнцу. На рѣку, бывало, на-

* Новый, недавній пришлецъ.

** Бабушка Гугниха уральскими (прежде яицкими) казаками считается ихъ родоначальницей. Послѣ багренья рыбы и на всякихъ иныхъ пирахъ первую чару тамъ пьютъ за бабушку Гугниху.

*** Убить.

— 190 —

ткнешься, попробуешь броду, нѣтъ его, и пойдешь обходить ту рѣку; иной разъ идешь верстъ полсотни и больше. На сибирскомъ рубежѣ стоять снѣжныя горы; безъ проводника, не зная тамошнихъ мѣстъ, ихъ ввѣкъ не перелѣзть, да послалъ Господь мнѣ добраго человѣка изъ варнаковъ — бѣглый каторжный значитъ — вывелъ на Русскую землю!.... Спаси его Господи и помилуй!

Замолчалъ Якимъ Прохоровичъ и грустно склонилъ голову. Всѣ молчали подъ впечатлѣньемъ разсказа.

— Что жъ опять ты пошелъ въ монастырь къ своему игумну? черезъ нѣсколько минутъ спросилъ у паломника Патапъ Максимычъ.

— Не дошелъ до него, отвѣчалъ тотъ. — Дорой узналъ, что монастырь нашъ закрыли, а игуменъ Аркадій за Дунай къ Некрасовцамъ перебрался... Еще свѣдалъ я, что тѣмъ временемъ какъ проживалъ я въ Бѣловодьѣ, наши сыскали митрополита и водворили его въ австрійскихъ предѣлахъ. Побрелъ я туда. Съ немалымъ трудомъ и съ большою опаской перевели меня христолюбцы за рубежъ австрійскій, и сподобилъ меня Господь узрѣть недостойными очами святую митрополію Бѣлой Криницы во всей ея славѣ.

— Разскажи намъ про это мѣсто, спрашивалъ Стуколова Патапъ Максимычъ. — Все разскажи, поподробну.

— Поистинѣ, съ торжественностью продолжалъ паломникъ, — явился благодать спасительная всѣмъ человѣкомъ, живущимъ по древлеблагочестной вѣрѣ. Нашелъ я въ Бѣлой Криницѣ радость духовную, ликованіе немолкаемое о господинѣ владыкѣ митрополитѣ, о епископахъ, и о всемъ чину священномъ. Двѣсти лѣтъ не видано и не слыхано было у нашихъ христіанъ своей священной іерархіи, нынѣ она воsaripb зрится. Притекъ я въ Бѣлую Криницу, встрѣтилъ тамъ кое-кого изъ лав-

— 191 —

рентьевскихъ мниховъ. Меня узнали, властямъ монастыр-
скимъ обо мнѣ доложили. Разсказалъ я имъ по ряду про
свое сибирское хожденье и про житье въ Бѣловодьѣ. Они
меня страннаго всѣмъ упокоили, келью мнѣ дали и одёжу
монастырскую справили. Былъ и у самого владыки Ам-
вросія подъ благословеньемъ, и онъ черезъ толмача много
меня разспрашивать изволилъ обо всѣхъ моихъ по даль-
нымъ странамъ хожденьяхъ. Прожилъ я въ той Бѣлой
Криницѣ два съ половиною года, зѣдилъ оттоль и за Ду-
най въ некрасовскій монастырь Славу, и тамо привелъ
меня Богъ свидѣться съ лаврентьевскимъ игумномъ Ар-
кадъемъ. Не мало вечеровъ въ тайныхъ бесѣдахъ у насъ
протекло съ симъ учительнымъ старцемъ. Многое, разска-
зывалъ я ему про три хожденія наши: про евфратское,
египетское и въ Бѣловодье. И скорѣлъ я передъ нимъ,
заливаясь слезами: „Не благословилъ Богъ нашъ подвигъ:
больше семидесяти учениковъ твоихъ, отче, три раза въ
дальнія страны ходили и ничего не сыскали, и всѣ-то
семьдесятъ учениковъ полегли во чужихъ странахъ, единъ
азъ грѣшный въ живыхъ остался.“ Отвѣчалъ на такія
рѣчи старецъ, меня утѣшая, а самъ отъ очію слезы испу-
ская: „Не скорби, брате, говорилъ онъ, не скорби и ду-
шевнаго унынія бѣгай: аще троечастный твой путный по-
двигъ и тщетень остался, но паче возвеселиться долженъ
ты нынѣ съ нашими радостными лицами: обрѣли мы святи-
телей, и теперь у насъ полный чинъ священства. За труды
твои церковь тебя похваляетъ и всегда за тебя молить
Бога будетъ, а трудникамъ, чтō нужною смертью въ пути
животъ свой скончали—буди имъ вѣчная память въ роды
и роды!...“ Тутъ упалъ я къ честнымъ стопамъ старца,
открылъ передъ нимъ свою душу, повѣдалъ ему мои со-
мнѣнія: „Прости, сказалъ ему, святый отче, разрѣши не-
доумѣнный мой помыслъ. Корень іерархіі нашей отъ Гре-

— 192 —

ковъ изыде, а много я видалъ греческихъ властей въ Царь-
градѣ, въ Іерусалимѣ, и во Египтѣ: пестра ихъ вѣра,
благочестія обнажена совершенно. Какъ же новая іерархія
отъ столь мутнаго источника изыде, како въ свѣтлую
рѣку претворися?" И довольно поучилъ меня старецъ Ар-
кадій, и бесѣдою душеполезной растопилъ окаменѣлое
мое сердце, отогналь отъ меня лукаваго духа. Нотомъ
и самъ я изслѣдовалъ все дѣло подробно и со многими
искусными въ божественномъ писаніи старцами много бе-
сѣдовалъ и въ конецъ удостовѣрился, что наша священная
іерархія истинна и правильна.... Ей! Передъ Господомъ
Богомъ свидѣтельствую вамъ и всѣхъ васъ совершенно
завѣряю, прибавилъ, вставая съ мѣста и подходя къ ико-
намъ, паломникъ,—истинна древлеправославная австрій-
ская іерархія, нѣтъ въ ней ни едина порока!

Медленною поступью подошла Манеова къ паломнику и
твердымъ голосомъ сказала:

— Не чаяла тебя видѣть, Якимъ Прохорычъ!... Какъ изъ
гроба сталъ предо мною... Благодарю Господа и покло-
няюся Ему за всѣ чудодѣянія, какія оказалъ Онъ надъ
тобою.

Поклонилась мать Манеова паломнику и скорой, едва
слышной поступью пошла изъ горницы, а поровнявшись
съ Фленушкой, сказала ей шепотомъ:

— Пойдемъ.... Евпраксію позвови.... Укладываться... Чѣмъ
свѣтъ поѣдемъ.

— Зачѣмъ же ты, Якимъ Прохоровичъ, ушелъ изъ ми-
трополіи? спросила Аксинья Захаровна у Стуколова.

— Творя волю епископа, преосвященнаго господина
Софронія, внушительно отвѣчалъ онъ и, немного помол-
чавъ, сказалъ:—Черезъ два съ половиной года послѣ того
какъ водворился я въ Бѣлой Криницѣ, прибылъ нѣкій
благочестивый мужъ Степанъ Трифонычъ Жировъ, начет-

— 193 —

чикъ великій, всей Москвѣ знаемъ. До учрежденія митро-
поліи утолялъ онъ въ Россіи душевный гладъ христі-
анъ, привлекая въ древлему благочестію никоніанскихъ
іереевъ. Письма привезъ онъ изъ Москвы, и скоро его
митрополитъ по всѣмъ духовнымъ степенямъ прозвелъ:
изъ простецовъ въ пять дней сталъ онъ епископъ Соф-
роній и воротился въ Россію. Бѣлокриницкія власти по-
велѣли мнѣ находиться при немъ. Съ нимъ и пріѣхалъ
я до Москвы.

— И за Волгу онъ же прислалъ тебя? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Онъ же, — только совсемъ по другому дѣлу. Не по церковному, отвѣчалъ Якимъ Прохорычъ.

— Что за дѣло? продолжалъ разспросы Патапъ Максимычъ.

Стуколовъ замолчалъ.

— Коли клятвы не положено чтобы тайны не повѣдать, что не говоришь?... сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Клятвы не положено и приказу молчать не сказано,
вполн.govоса проговорилъ Стуколовъ.

— Зачѣмъ же насъ въ невѣдѣньи держишь? сказалъ Патапъ Максимычъ.—Здѣсь свои люди, стары твои друзья, кондовые пріятели, а кого не знаешь — то чада и домочадцы ихъ.

Молчалъ Якимъ Прохорычъ.

— Видно, долга разлука холодить старую дружбу
вполн.govоса промолвилъ Чапуринъ Ивану Григорычу.

— Скажу, молвилъ Стуколовъ.—Только не при женахъ говорить бы....

— Ахъ, батька! Уйти можемъ, вскликнула Аксинья За-
харовна.—Настя, вели-ка Матренѣ заѣдки-то въ задню не-
сти. Пойдемте, Арина Васильевна, Груюшка, Параша.
Никифору-то не уйти ли съ нами, Максимычъ?

въ Лъсахъ ч. 1.

13

— 194 —

— Ступай-ка съ ними въ самомъ дѣлѣ, сказалъ ему Патапъ Максимычъ.

Никифоръ пошелъ, съ горестью глядя, что Матрена въ заднюю несетъ одинъ сладкія заѣдки. Разноцвѣтные графины и солененькое остались, по приказу хозяина, въ передней горницѣ.

Обвелъ собесѣдниковъ глазами, Стуколовъ началъ:

— Вотъ вы тысячники, богатѣи: пересчитать только деньги ваши такъ не одинъ разъ устанешь.... А я чтò передъ вами?... Убогій странникъ, нищій, калика перехожій.... А стóитъ мнѣ захотѣть, всѣхъ богаче буду милліонщиковъ?... Не хочу. Отрекся отъ міра и отъ богатства отказался...

— Научи насъ какъ сдѣлаться милліонщиками, слегка усмѣхнувшись, сказалъ удѣльный голова.

— И научу... И будете милліонщиками, отвѣчалъ Стуколовъ.—Безпремѣнно будете... Мнѣ не надо богатства... Передъ Богомъ говорю.... Только маленько работы отъ васъ потребуется.

— Какой же работы? спросилъ голова.

— Не больно тяжелой; управляться сможете. Да не о томъ теперь рѣчь... Покамѣсть... съ занимками говорилъ Стуколовъ...—Землянаго масла хотите? примолвилъ онъ шепотомъ.

Всѣ переглянулись.

— Что за масло такое? Чапуринъ спросилъ.

— Не слыхалъ?... съ лукавой усмѣшкой отвѣтилъPACKИККЪ.—А изъ чего это у тебя сдѣлано? спросилъ онъ Патапа Максимыча, взявши его за руку, на которой для праздника надѣты были два дорогіе перстня.

— Изъ золота.

— По-нашему, по-сибирски—это земляное масло. Видалъ ли кто изъ васъ какъ въ землѣ-то сидить оно?

— 195 —

— Кому видѣть? Никто не видалъ, отозвался Чупуринъ.

— А я видалъ, сказалъ паломникъ.—Бывало какъ жилъ въ сибирскихъ тайгахъ, самъ доставалъ это маслецо, все это дѣло знаю вдоль и поперекъ. Не въ проносъ будь слово сказано, знаю какимъ способомъ и въ Россію можно его вывозить... Смекаете?

— Да вѣдь это далеко, замѣтилъ Патацъ Максимычъ.— Въ Сибири. Намъ не рука.

— Ближе найдемъ, отвѣчалъ паломникъ...—Пò золоту ходите, по серебру бродите... Понимаете вы это?

— Развѣ есть за Волгой золото? Быть того не можетъ! Шутки ты шутишь надъ нами, сказалъ удѣльный голова.

— Извѣстно, здѣсь въ Осиповкѣ опричъ илу да песку нѣтъ ничего. А по близости найдется, сказалъ Стукловъ.—Слушайте: дорогой, какъ мы изъ австрійскихъ предѣловъ съ епископомъ въ Москву ѳхали, разсказалъ я ему про свои хожденья, говорилъ и про то, какъ въ сибирскихъ тайгахъ землянымъ масломъ заимствовался. Епископъ тутъ и открылся мнѣ: допрежь въ Москвѣ постоянный дворъ онъ держалъ, и нѣкіе отъ христіанъ земляное масло изъ Сибирі ему важивали, въ осетрахъ да въ бѣлугахъ, еще въ меду. Епископа братъ путь-дорогу привезенному маслу показывалъ, куда, значитъ, слѣдуетъ идти ему. Хоть дѣло запретное, да находились люди, чтò съ радостью масло то покупали. Однакожь начальство свѣдало. Тогда и пришло на мысль епископу, чѣмъ тайно сбѣтомъ землянаго масла займоваться, лучше настоящимъ дѣломъ, какъ есть по закону, искать золота. Въ Сибирь не разъ Жировы ѳздили прiискà открывать. Найти золотой прiискъ тамъ немудреное дѣло, только нашему брату не дадутъ имъ пользоваться. Ты сыщешь, а богатый золотопромышленникъ изъ-подъ носу его у тебя выхватитъ, къ своимъ рукамъ приберетъ, а тебя изъ тайги-то въ зашей,

13*

— 196 —

чтобъ и духа твоего тамъ не было. Это такъ, это я самъ
видалъ, какъ въ Сибпри проживалъ. И узналъ преосвящен-
ный нашъ владыка, что не далече отъ родины его, въ Ка-
лужской, значитъ, губерніи, тоже есть золото. Поглядѣли,
въ самомъ дѣлѣ нашли песокъ золотой. Не оглашая дѣла,
купили они золотоносное мѣсто у тамошняго барина, пять-
десять десятинъ. Въ Петербургъ пробы возили; тамъ пробу
дѣлали и сказали, что точно туть золото есть *. Разска-
завши про такое дѣло, епископъ и говорить: „Этимъ
дѣломъ мнѣ теперь заниматься нельзя, санъ не дозво-
ляетъ, но есть, говорить, у меня братья родные и други
пріятели, они при томъ дѣлѣ будутъ... А передъ самымъ,
говорить, отъѣздомъ моимъ въ Бѣлу-Криницу, мнѣ отпи-
сывали, что за Волгой по тамошнимъ лѣсамъ водится
золото. Я, говоритъ, тебя туда за мѣсто послушанія по-
шлю спровѣдать, правду ль мнѣ отписывали, а если най-
дешь, предложи тамъ кому изъ христіанъ, не пожелаетъ
ли кто со мной его добывать ".... Вотъ я и пришелъ сюда,
творя волю пославшаго.

— Что жъ, нашелъ? съ нетерпѣньемъ спросилъ Па-
тапъ Максимычъ.

— Видимо-невидимо! отвѣтилъ Стуколовъ. — Всю Си-
бирь вдоль и поперекъ изойди, такого богатства не сыщешь.
Золото само изъ земли лѣзетъ.... Глядите!

* Истинное происшествіе. Кочуевъ, которому принадлежить первая
мнсьа объ устроеніи бѣлокриницкой іерархіи, вмѣстѣ съ братьями Жи-
ровыми, купцомъ Заказновымъ и племянникомъ своимъ Александромъ
Кочуевымъ, искали золото въ Калужской губерніи. Для этого въ 1849
году купили у г. Поливанова 50 десятинъ земли, и чтобы не огласить
цѣли покупки, говорили, что думаютъ устроить химпческій заводъ.
Заказновъ привезъ въ Петербургъ непромытый песокъ, говоря что онъ
взять на купленной у Поливанова землѣ. По свидѣтельству проби-
рера Гронмейера, въ пудѣ непромытаго песка съ глиной найдено
было 6¼ долей золота и 25 долей серебра.

— 198 —

лишніе, нежданные.“ Коробило отца Снѣжкова—самолюбивъ былъ старикъ.

Межь тѣмъ Патапъ Максимычъ, улуча минуту, подошелъ къ Стуколову. Стоя у божницы, паломникъ внимательно разглядывалъ старинныя иконы. Патапъ Максимычъ вызвалъ его на пару словъ въ боковушу.

— Это Снѣжковы приѣхали, сказалъ онъ,— богатые купцы самарскіе, старикъ-отъ мнѣ большой пріятель. Денегъ куча, никакихъ капиталовъ онъ не пожалѣетъ на развѣдки. Сказать ему, что ли?

— Оборони Господи! отвѣчалъ Стуколовъ.—Строго-нáстрого наказано, чтобъ опричь здѣшнихъ жителей ни кому словечка не молвить.... Тамъ послѣ чтò Богъ дастъ, а теперь нельзя.

Не по нраву пришлись Чапурину слова паломника. Однако сдѣлалъ по его: и куму Ивану Григорьичу, и удѣльному головѣ, и Алексѣю шепнулъ, чтобъ до поры до времени они про золотые пріиски никому не сказывали. Дюкова учить было нечего, тотъ былъ со Стуколовымъ заодно. Къ тому же парень былъ не говорливаго десятка, въ молчанку больше любилъ играть.

Кой-какъ завязалась бесѣда, но бесѣдовали не весело. Не стала веселѣй бесѣда и тогда, какъ вошла въ горницу Аксинья Захаровна съ дочерьми и гостьями. Манееа не вышла взглянуть на суженаго племянницы.

Когда Настя вхедила въ горницу, молодой Снѣжковъ стоялъ возлѣ Алексѣя. Онъ былъ одѣтъ „по-модному“: въ щегольской короткополый сюртукъ и черный открытый жилетъ, на немъ блестѣла золотая часовая цѣпочка, со множествомъ разныхъ привѣсокъ. Бѣлье на Снѣжковѣ было чистоты объяснѣжной, на лѣвой рукѣ бѣлая перчатка была натянута. Михайло Данилычъ принадлежалъ къ числу, „образованныхъ старообрядцевъ“, чтò давно появились въ

— 199 —

столицахъ, а лѣтъ двадцать тому назадъ стали показываться и въ губерніяхъ. Строгіе рогожскіе уставы не смущали ихъ. Не вѣрили они, чтобъ въ иноземной одежѣ, въ клубахъ, театрахъ, маскарадахъ много было грѣха, и Михайло Данилычъ не разъ, сидя въ особой комнатѣ Новотроицкаго, съ сигарой въ зубахъ, за стаканомъ шампанскаго, отъ души хохоталъ съ подобными себѣ надъ увѣщаньями и проклятьями рогожскаго попа Ивана Матвѣича, въ новыхъ обычаяхъ видѣвшаго конечную погибель старообрядства.

Михайло Данилычъ былъ изъ себя красивъ, легкія рябины не безобразили его лица; взглядъ былъ веселый, открытый, умный. Но какъ невзраченъ показался онъ Настѣ, когда она перевела взоръ свой на Алексѣя!

Патапъ Максимычъ познакомилъ съ женой и дочерьми. Усѣлись: старикъ Снѣжковъ рядомъ съ хозяйкой, принявшейся снова чай разливать, сынъ возлѣ Патана Максимыча.

— Просимъ полюбить насъ, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, говорилъ хозяйкѣ Данило Тихонычъ.— И парнишку моего лаской не оставьте.... Вы не смотрите, что на немъ такая одёжа.... Что станешь дѣлать съ молодежью? Въ городѣ живемъ, въ столицахъ бываемъ; нельзя.... А по душѣ, сударыня, парень онъ у меня хорошій, какъ есть, нашегоъ стараго завѣта.

— Что про то говорить, Данило Тихонычъ, отвѣчала Аксинья Захаровна, съ любопытствомъ разглядывая Михайла Данилыча и переводя украдкой глаза на Настю.— Извѣстно, люди молодые, незрѣлые. Не на вѣтеръ стары люди говаривали: „незрѣлъ виноградъ невкусенъ, младъ человѣкъ неискусенъ; а молоденькой умокъ, чтобѣ весенній ледокъ“.... Пройдутъ, батюшка Данило Тихонычъ, красные-то годы, пройдетъ молодость: возлюбить тогда и одёжу

— 200 —

степенную, святыми отцами благословенную и намъ, грѣш-
нымъ, заповѣданную; возлюбить и старинку нашу боголю-
безную, свычаи наши да обычаи, чтò дѣдами, прадѣдами,
нерушимо уложены.

— Это вы правильно, Аксинья Захаровна, отвѣчалъ
старый Снѣжковъ.—Это, значитъ, вы какъ есть въ насто-
ящую точку попали.

— Куда я попала, батюшка? съ недоумѣньемъ спросила
Аксинья Захаровна.

— Въ настоящую точку, значитъ, въ линію, какъ есть,
отвѣтилъ Данило Тихонычъ.—Потому, значитъ, въ вашихъ
словахъ окромя настоящей справедливости нѣтъ ничего-съ.

— Не въ домекъ мнѣ, глупой, ваши умныя рѣчи, ска-
зала Аксинья Захаровна.—Мы люди простые, темные, за-
холустные, простите насъ Христа ради!

— А ты слушай, да рѣчей не перебивай, вступился
Патапъ Максимычъ, п безмолвная Аксинья Захаровна по-
корно устрелила взоръ свой къ Снѣжкову: „Говорите
молѣ, батюшка Данило Тихонычъ, слушать велитъ“.

Прочіе кто были въ горницѣ молчали, глядя въ упоръ
на Снѣжковыхъ.... Пользуясь тѣмъ, Никифоръ Захарышь
тихохонько вздулалъ пробраться за стульями къ завѣт-
ному столику, но Патапъ Максимычъ это замѣтилъ. Не
ворочая головы, а только скосивъ глаза, сказалъ онъ:

— Алексѣй!

Алексѣй проснулся изъ забытья. Все время сидѣлъ онъ
опустя глаза въ землю и не слыша чтò вокругъ его гово-
рится... Золото, только золото на умѣ у него... Услышавъ
хозяйское слово и увидя Никифора, всталъ. Волкъ повер-
нулъ назадъ и, какъ ни въ чемъ не бывало, съ тяжелымъ
вздохомъ усѣлся у печки, возлѣ выхода въ боковушу. И
умѣ какъ же ругался онъ самъ про себя.

— По нынѣшнимъ временамъ, сударыня Аксинья Заха-

— 201 —

ровна, продолжалъ свои рѣчи Данило Тихонычъ,—нашему
брату купцу, особенно изъ молодшихъ, никакъ невозможно
старыхъ обычаевъ во всемъ соблости. Что станешь дѣлать?
Такія времена пришли!... Изойдите вы теперь всѣ хорошіе
дома по московскому аль по петербургскому купечеству,
изъ нашего то-есть сословія, вездѣ это найдете.... Да и
что за грѣхъ, коли правду сказать, Аксинья Захаровна?
Была бы душа чиста да свята. Такъ ли? Всѣ эти грѣхи,
не смертные, всѣ эти грѣхи замолимые. Покаемся, Богъ
дастъ успѣемъ умолить Создателя.... а некогда да недосугъ,
праведниковъ да молитвенниковъ попросимъ. Они свое
дѣло знаютъ—разомъ замолятъ грѣхъ.

— Велика молитва праведниковъ предъ Господомъ, съ
набожнымъ вздохомъ молвила Аксинья Захаровна.

Стуколовъ нахмурился. Капъ ночь смотритъ, глазъ не
сводя со стараго краснобая.

— Я вамъ, сударыня Аксинья Захаровна, про одного
моего пріятеля разкажу, продолжалъ старикъ Снѣжковъ.—
Стужинъ есть Семенъ Елизарычъ въ Москвѣ. Страшный
богачъ: двадцать пять тысячъ народу у него на фабрикахъ
кормится. Слыхали, поди, Патапъ Максимычъ, про Семена
Елизарыча? А можетъ-статься и всѣ рѣчались у Макарья—
онъ туда каждый годъ ёздить.

— Кӑкъ про Стужина не слыхать, отвѣтилъ Патапъ
Максимычъ: — люди извѣстные. Милліонахъ, слышь, въ
десяти.

— Посчитать, и больше наберется, отвѣчалъ Данило
Тихонычъ.—Поистинѣ, не облыжно доложу вамъ, Аксинья
Захаровна, такихъ людей промежь нашихъ христіанъ,
древляго то-есть благочестія, не много найдется.... Столпъ
благочестія!... Адаманть!... Да-съ. Такъ его рогожскій свя-
щенникъ нашъ, батюшка Иванъ Матвѣичъ, и въ глаза и
за глаза зоветъ, а матушка Пульхерія, рогожская то-есть

— 202 —

игуменья, всѣмъ говоритъ, что вотъ безъ малаго сто годовъ она на свѣтѣ живетъ, а такого благочестія, какъ въ Семенѣ Елизарычѣ, ни въ комъ не видывала... Черезъ него, сударыня Аксинья Захаровна, можно сказать, все Рогожское держится, имъ только и дышетъ. Потому— знаете отъ начальства нонѣ строгости, а Семенъ Елизарычѣ съ высокими людьми водить знакомство... И оберегаетъ.

— Дай ему Богъ добраго здоровья и души спасенія, на- божно, вполголоса, проговорила Аксинья Захарова. — Слы- хали и мы про великія добродѣтели Семена Елизарыча. Сирымъ и вдовымъ заступникъ, нищей братіи щедрый по- датель, страннымъ покой, болящимъ призрѣніе... Дай ему Господи тѣлеснаго здравія и душевнаго спасенія...

— Такъ-съ, отвѣтилъ Данило Тихонычъ. — Истину из- волите говорить, сударыня Аксинья Захаровна... Ну, а ужъ насчетъ хоша бы, примѣромъ будучи сказать, этого табачнаго зелья, и дѣткамъ не возбраняетъ, и самъ въ чужихъ людяхъ не брезгуетъ... На этомъ ужъ извините...

— Сквернится? грустно чуть не, со слезами на глазахъ спросила Аксинья Захаровна.

— Одно слово—извините! съ улыбкой отвѣчалъ Данило Тихонычъ.

Стуколовъ плюнулъ, всталъ со стула, быстро прошелся раза два въ сторонѣ и, нахмуренный пуще прежняго, усѣлся на прежнее мѣсто.

— Что дѣлать, сударыня? продолжалъ Снѣжковъ. — Слабость, соблазнъ; на всякій часъ не устоишь. Не мало Семена Елизарыча матушка Пульхерія началитъ. Куритъ она его, журитъ, вычитаетъ ему все что слѣдуетъ, а напо- слѣдокъ смилиется и сотворитъ прощенье. „Дѣлать не- чего, скажетъ; грѣхи твои на себя вземлемъ, только вѣру крѣпко храни..... Будешь вѣру хранить, о грѣхахъ не ту- жи: замолимъ.“

— 203 —

— Много можетъ молитва праведника, съ набожнымъ вздохомъ промолвила Аксинья Захаровна.—Единъ праведникъ за тысячу грѣшниковъ умоляетъ... Не прогнѣвался еще до конца на насъ грѣшныхъ Царь Небесный, посылаетъ въ міръ праведныхъ... Вотъ и у насъ своя молитвеница есть... Сестра Патану-то Максимычу, матушка Ма неова комаровская. Можетъ, слыхали?

— Много наслышаны, отвѣчалъ Снѣжковъ.—По нашимъ мѣстамъ сказываютъ, что у ней въ обители отмѣнно хорошо и по чину содержится все... Да, сударыня Аксинья Захаровна, это точно-съ, дана вамъ благодать Божія... Со своей молитвенницей не въ примѣръ спокойнѣе жить. Иной, чувствуя прегрѣшенія, и захотѣлъ бы самъ грѣхи свои замаливать, да сами посудите, есть ли время ему?... Недосуги, хлопоты... Хоть нашегоъ брата возьмите, какъ, при нашей то-есть коммерціи, станешь грѣхи замаливать? Суета все: кричишь, бранишься, ссоришься, времени-то и не хватаетъ на Божіе дѣло... Да и то сказать: примешься самъ-то замаливать, да не зная сноровки, еще пуще, пожалуй, нà душу-то нагадишь. Вѣдь во всякомъ дѣлѣ надо сноровку знать.... А праведнику это дѣло завсегда подходящее, потому что онъ на томъ ужъ стоитъ. Онъ ужъ маху не дастъ, потому сноровку въ своемъ дѣлѣ знаетъ, за дѣло взяться умѣетъ. А намъ куда! Не пори, коли шить не умѣешь... Ваше дѣло женское, еще туда-сюда, потому что домосѣдничаете и молитвамъ больше нашегоъ навыкли, а какъ нашъ-отъ брать примется, курамъ на смѣхъ—хоть дѣло все брось.... Хахаха!...

И раскатился старый Снѣжковъ громкимъ хохотомъ. Но кромѣ сына, никто не улюбнулся ни на рѣчи, ни на хохотъ его. Всѣ молча сидѣли, Аграфена Петровна особенно строго поглядѣла на разкащика, но онъ не смот-

— 201 —

рѣлъ въ ея сторону. Стуколова такъ и подергивало; едва
могъ себя сдерживать. Аксинья Захаровна про себя ка-
кую-то молитву читала.

Чтобы поворотить разговоръ на другое, Патапъ Макси-
мычъ напомнилъ Снѣжкову:

— Такъ чтò жь про Стужина-то зачали вы, Данило
Тихонычъ?

— Насчетъ нонѣшней молодежи хотѣлѣ сказать, отвѣчалъ
Данило Тихонычъ.—У Семена Елизарыча, продолжалъ онъ,
обращаясь къ Аксинѣ Захаровнѣ,— сынки-то во фракахъ,
сударыня, щеголяють,—знаете, въ этакой курткѣ съ хво-
стиками?... Всему обучены... А ежели теперь придти на
балъ, али въ театрѣ на нихъ посмотрѣть, отъ графовъ да
отъ князей ничѣмѣ отличить невозможно, купецкаго званія
и духу нѣтъ... А коммерція изъ рукъ не валится, боль-
шая помога отцу. Въ коммерческой академіи обучались,
произошли всякую науку, медали за ученье получили, не
на вывѣску только, а карманныя, безъ ушковъ, значитъ, и
ленты нѣтъ, прибавилъ онъ, поправляя висѣвшую у него
на шеѣ, на Аннинской лентѣ, золотую медаль. — Ну, да
хоть и безъ ушковъ, а все же медаль, почесть, значитъ...
На дочерей бы Семена Елизарыча посмотрѣли вы, Аксинья
Захаровна, ахнули бы, просто бы ахнули... По француз-
скому такъ и рѣжутъ, какъ есть самыя настоящія бары-
шни. И если гдѣ балъ, тапцуютъ вплоть до утра, и въ теа-
тры зѣдятъ, въ грѣхѣ того, по нонѣшнимъ временамъ, не
поставляютъ. А ужь одѣваются какъ, по триста да по
четыреста цѣлковыхъ платье... И всякую мелочь даже на
нихъ, до послѣдней, съ позволенія сказать, исподницы,
шьютъ францушенки на Кузнецкомъ мосту... Поглядѣли
бы вы, какъ на балъ онѣ разодѣнутся,—любо-дорого по-
смотрѣть.... Въ позапрошломъ году, зимой, сижу я разъ
вечеромъ у Семена Елизарыча, было еще изъ нашихъ че-

— 205 —

ловѣка два; сидимъ про дѣла толкуемъ, а чай разливаетъ матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, рѣдко когда и въ люди кажется, больше все на молитвѣ, въ своемъ мезонинѣ пребываетъ. Хозяюшка-то Семена Елизарыча въ тѣ пору на балъ съ дочерьми собиралась въ купеческо собраніе. Въ первый разъ дочерей-то везла туда... Бабушкѣ, понятно дѣло, хочется тоже поглядѣть какъ внучки-то вырядятся. Напоила насъ чаемъ, а сама сидить въ гостиной, нейдетъ въ свою горенку, дожидается... И вышли внучки, въ дорогія кружева разодѣты, всѣ въ цвѣтахъ, ну, а руки-то по локотѣ, какъ теперь водится, голы, и шея до плечъ голая, и груди на половину... Какъ возвидѣла ихъ Божія старушка, такъ и всплеснула руками. „Матушки, кричитъ, совсѣмъ нагія!“ Да и ну насъ турить вонъ изъ гостиной. „Уйдите, говорить, отцы родные, Христа ради, уйдите: не глядите на дѣвокъ, не срамите ихъ.“ Такъ мы со смѣху и померли.

Съ изумленьемъ глядѣли всѣ на Снѣжкова. Аксинья Захаровна руки опустила, ровно столбнякъ нашелъ на нее, только шепчетъ вполголоса:

— Маль Пресвята Богородица! И шея, и груди!... Господи помилуй, Господи помилуй!

Фленушка глаза опустила, Параша слегка покраснѣла, а Настя съ злорадной улыбкой взглянула на Данилу Тихоныча, потомъ на отца. Глаза ея заблистали.

Стуколовъ не выдержалъ. Раскаленными угольями блеснули черные глаза его и легкія судороги заструились на испитомъ лицѣ паломника. Норывисто вскочилъ онъ со стула, поднялъ руку, хотѣлъ что-то сказать, но... схвативъ шапку и никому не поклонась, быстро пошелъ вонъ изъ горницы. За нимъ Дьяковъ.

— Куда вы?... Куда ты, Якимъ Прохорычъ?... говорилъ Патапъ Максимычъ, выбѣжавъ слѣдомъ за ними въ сѣни...

— 206 —

Не старый другъ, не чудный паломникъ, золото, золото
уходило.

— Душѣ претитъ! отвѣчалъ Стуколовъ.—Не стерпѣть
мнѣ хульныхъ рѣчей суеслова... Лучше уйдти... Прощай,
Патапъ Максимычъ!... Прощай!...

— Да чтò ты... Полно!... Господь съ тобой, Якимъ
Прохорычъ, твердилъ Патапъ Максимычъ, удерживая па-
ломника за руку.— Вѣдь онъ богатый мельникъ, шутливо
продолжалъ Чапуринъ, — двѣ мельницы у него есть на
морѣ, на окіанѣ. Помолъ знатный: одна мелетъ вздоръ,
друга чепуху... Ну и пусть его мелять... Тебѣ-то чтò?

— Не могу. Душа не терпитъ хульныхъ словесъ! от-
вѣтилъ Стуколовъ. — Прощай, пусти меня, Патапъ Ма-
ксимычъ.

— Да куда жь ты, нá ночь-то глядя? уговаривалъ его
Патапъ Максимычъ.—Того и гляди мятель еще поднимется,
слышь вѣтеръ какой!

— Мятели, вьюги, степные бураны давно мнѣ привычны.
Слаще въ полѣ мерзнуть, чѣмъ уши сквернить мерзостью
суесловія. Прощай!

Умаливалъ, упрашивалъ Патапъ Максимычъ стариннаго
друга-пріятеля переночевать у него, насилу уговорилъ. Со-
гласился Стуколовъ съ условіемъ, что не увидитъ больше
Снѣжковыхъ, ни стараго, ни молодаго. Возненавидѣль онъ
ихъ.

Патапъ Максимычъ кликнулъ въ сѣни Алексѣя.

— Якимъ Прохорычъ усталъ, отдохнуть ему хочется,
сказалъ онъ.—У тебя пускай заночуетъ. Успокой его. А
къ ужинѣ въ горницу приходи, примолвилъ Патапъ Ма-
ксимычъ вполголоса.

Алексѣй съ паломникомъ внизъ пошли. Патапъ Ма-
ксимычъ съ молчаливымъ купцомъ Дьяковымъ къ гостямъ
воротились. Тамъ старый Снѣжковъ продолжалъ разсказы

— 207 —

про житье-бытье Стужина, знайте, дескать, съ какими людьми мы водимся!

„Чтò жь это такое?“ думалъ Патапъ Максимычъ, садясь возлѣ почетнаго гостя. „Коли шутки шутитъ, такъ эти шутки при дѣвкахъ шути тѣ не годится... Неужели вправду онъ говоритъ? Чуднòе дѣло!“

Разсказывалъ Данило Тихонычъ про балы да про музыкальные вечера въ московскомъ купеческомъ собраніи, помянулъ и про голыя шеи.

— Да зачѣмъ же это у васъ дѣвокъ то такъ срамятъ? спросилъ наконецъ Патапъ Максимычъ.—Какой ради причины голыхъ дочерей людямъ-то кажутъ?

— Такъ водится, Патапъ Максимычъ, съ важностью отвѣтиль Снѣжковъ.— Въ Петербургѣ аль въ Москвѣ всегда такъ на балы зѣздать: и дѣвицы, и замужнія. Такое уѣз заведенье.

— И замужнія? проговорилъ Патапъ Максимычъ, пристально поглядѣвъ на Снѣжкова.

— И замужнія, спокойно отвѣтиль Данило Тихонычъ.— Безъ этого нельзя. Вездѣ такъ.

Ни слова Патапъ Максимычъ. „Чтò жь это за срамъ такой?“ разсуждаетъ онъ самъ съ собою. „Какъ же это жену-то свою голую напоказъ чужимъ людямъ возить?... Не ладно, не ладно!“...

Какъ нарочно, и молодой Снѣжковъ въ такіе же разсказы пустился. У него чтò у отца то же на умѣ было: похвалиться передъ будущимъ тестемъ: вотъ дескать съ какими людьми мы знаемся, а вы, дескать, сиволапые, живучи въ захолустьѣ, понятія не имѣете какъ хорошіе люди въ столицахъ живутъ. И разсказывалъ молодой Снѣжковъ про балы и маскарады, про танцы, какъ ихъ танцуютъ, про музыкальные вечера и театральныя представленья. Слушай, молъ Настасья Патаповна, какое тебя

— 208 —

житье будет развеселое; выйдешь замуж за меня, какъ сыръ въ маслѣ станешь кататься. А она съ перваго взгляда понравилась Михайлѣ Данилычу, и ужъ думалъ онъ, какъ въ Москву съ ней перебдетъ жить, танцовать ее и по-французски выучитъ, да разодѣвши въ шелки-бархаты, повезетъ на Большую Дмитровку въ купеческо-собраніе. Такъ и ахнутъ всѣ: „откуда, молѣ, взялась такая расрасавица?“

— А лѣтомъ, продолжалъ онъ, — Стужины и другие богатые купцы изъ нашихъ въ Сокольникахъ да въ Паркѣ на дачахъ живутъ. Собираются чуть не каждый Божій день вмѣстѣ всѣ, кавалеры, и дѣвицы, и молодыя замужнія женщины. Музыку зѣдятъ слушать, верхомъ на лошадяхъ катаются...

— Какъ же это верхомъ, Михайло Данилычъ? спросила Аксинья Захаровна. — Этого мнѣ старухѣ что-то ужъ и не понять? Неужли и дѣвицы, и молодицы на кónяхъ верхомъ?

— Верхомъ, Аксинья Захаровна, отвѣчалъ Снѣжковъ.

— Ай, срамъ какой! вскрикнула Аксинья Захаровна, всплеснувъ руками. — Въ штанахъ?

— Зачѣмъ въ штанахъ, Аксинья Захаровна? отвѣчалъ Михайло Данилычъ, удивленный словами будущей тещи. — Платье для того особое шьютъ, длинное, съ хвостомъ аршина на два. А на кónей бокомъ садятся.

Дѣвушки зардѣлись. Аграфена Петровна строгимъ взглядомъ окинула разкащика. Настя посмотрѣла на Патапа Максимыча, и на душѣ ея стало веселѣе; чуяла сердцемъ отцовскія думы.

Схвативъ украдкой Фленушку за руку, шепнула ей:

— Не бывать сватовству.

Фленушка головой кивнула.

Въ это время Настя взглянула на входившаго Алексѣя

— 209 —

и улыбнулась ему свѣтлой, ясной улыбкой. Не замѣтилъ онъ того, — вошелъ мрачный, сѣлъ задумчивый. Видно, крѣпкая дума сидитъ въ головѣ.

— Молодость! молвилъ старый Снѣжковъ, улыбаясь и положивъ руку на плечо сыну. — Молодость, Патапъ Максимычъ: веселье одно на умѣ... Что жь?... Молодой квасъ и тотъ играетъ, а коли младъ человѣкъ не добѣсится, такъ на старости съ ума сойдетъ... Веселись, пока молоды. Состарятся, покрайности будетъ чѣмъ молодые годы свои помянуть. Такъ ли, Патапъ Максимычъ?

— Такъ-то оно такъ, Данило Тихонычъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.—Только я, призваться сказать, не пойму что-то вашихъ рѣчей... Не могу я въ домекъ себѣ взять, что такое вы похваляете... Неужли вездѣ наши христіане по городамъ стали такъ жить?... Въ Казани, къ примѣру сказать, аль у васъ въ Самарѣ?

— Ну, не капъ въ Москвѣ, а тоже живутъ, отвѣчалъ Данило Тихонычъ.—Вотъ по осени въ Казани гостилъ я у дочери, къ зятю на именины попалъ, важнецкій балъ задалъ, почитай весь городъ былъ. До заутрень танцовали.

— И дочки? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Какъ же! Онѣ у меня на все горазды. Въ пансіонѣ учились. И по-французски говорятъ, и все.

— И одѣваются какъ Стужины? слегка прищуривъ глаза и усмѣхнувшись, спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Извѣстно дѣло, отвѣчалъ Данило Тихонычъ.—Какъ люди, такъ и онѣ. Варвара у меня, меньшая, что за Буркова выдана, за Сергѣя Абрамыча, такая охотница до этихъ баловъ, что чудо... И спитъ и видитъ.

— Чудны дѣла Твоя, Господи, чудны дѣла Твоя! говорилъ Патапъ Максимычъ. Больно не по себѣ ему стало.

Ужинъ готовъ. Патапъ Максимычъ сталъ гостей за

въ лъсахъ ч. 1.

14

— 210 —

столъ усаживать. Явились и стерляди, и индѣйки, и другія кушанья, на славу Никитишной изготовленныя. Отличилась старушка: такъ настряпала, что не жуй, не глотай, только съ диву брови подымай. Молодой Снѣжковъ, набравшійся въ столицахъ толку по части изысканныхъ обѣдовъ и тонкихъ винъ, не могъ скрыть своего удивленья и сказалъ Аксиньѣ Захаровнѣ:

— Отмѣнно приготовлено! Изъ городу видно повара-то брали?

— Какой у насъ поваръ! скромно и даже принйеженно отвѣчала столичному щеголю простая душа, Аксинья Захаровна.—Дома, сударь, стряпали—сродственница у насъ есть, Дарья Никитишна—ея стряпня.

Надивиться не могли Снѣжковы на убранство стола, на вина, на кушанья, на камчатное обѣье, хрусталь, и серебряные приборы. Хоть бы въ Самарѣ, хоть бы у Варвары Даниловны Бурковой, задававшей ужины на славу всей Казани... И гдѣ жь это?... Въ лѣсахъ, въ заволжскомъ захолустьи!...

Смекнулъ Патапъ Максимычъ чему гости дивуются. Повеселѣлъ. Ходить, потирия руки, вокругъ стола, подчуєть гостей, самъ приговариваетъ:

— Не побрезгуйте, Данило Тихонычъ, деревенской хлѣбомъ-солью... Чѣмъ богаты, тѣмъ и рады... Просимъ не прогнѣваться, не взыскать на убогомъ нашемъ угощеньи.... Чѣмъ Богъ послалъ!... Вѣдь мы мужики сѣрные, необтеканные, городскимъ порядкамъ не обыкли... Наше дѣло лѣсное, живемъ съ волками, да съ медвѣдями... Да подчуй, жена; чего молчишь, дорогихъ гостей не подчуешь?

— Покушайте, гости дорогіе, заговорила въ свою очередь Аксинья Захаровна. — Что мало кушаете, Данило Тихонычъ? Аль вамъ хозяйской хлѣба-соли жаль?

— Много довольны, сударыня Аксинья Захаровна, раз-

— 211 —

глаживая бороду, сказалъ старый Снѣжковъ,— довольны-
предовольны. Власть ваша, больше никакъ не могу.

— Да вы нашу-то рѣчь, послушайте—приневольтесь да покушайте! отвѣчала Аксинья Захаровна.—Вѣдь по-нашему, по-деревенскому, чтò порүшено, да не скўшано, то хозяйкѣ покоръ. Пожалѣйте хоть маленько меня, не срамите моей головы, покушайте хоть маленечко.

— Винца-то, винца, гости дорогіе, подчивалъ Патапъ Максимычъ, наливая рюмки.—Хвалиться не стану: добро не свое, покупное, каково не знаю, а люди пили такъ хвалили. Не знаю, какъ вамъ по вкусу придется. Кушайте на здоровье, Данило Тихонычъ.

— Знатное винцо, сказалъ Данило Тихонычъ, прихле-
бывая лафитъ.—Какія у васъ кушанья, какія вина, Патапъ
Максимычъ! Да я у Стужина не разъ на именинахъ обѣ-
диваль, у нашего губернатора въ царскіе дни завсегда
обѣдаю—не облыжно доложу вамъ,— что вашими кушань-
ями, да вашими винами, хоть царя потчивать... Право
отмѣнныя-съ.

— Наше дѣло лѣсное, самодовольно отвѣчалъ Патапъ Максимычъ. — У генераловъ обѣдать намъ не доводится, театровъ да баловъ сроду не видывали; а угостить хорошаго человѣка чѣмъ Богъ послалъ завсегда рады. Пожалуйте-съ, прибавилъ онъ, наливая Снѣжкову шампанское.

— Не многонько ли будетъ, Патапъ Максимычъ? ска-
залъ Снѣжковъ, слегка отстраняя стаканъ.

— Наше дѣло лѣсное, по-нашему, это вовсе немного.
Пожалуйте-съ.

Двѣ бутылки роспили за наступающую именинницу.

Не обнесъ Патапъ Максимычъ и шурина, сидѣвшаго
рядомъ съ приставеннымъ къ нему Алексѣемъ.... Было
время, когда и Микѣшка, спуская съ забубенными друзья-
ями по трактирамъ родительски денежки, зналъ только въ

14°

— 212 —

этомъ винѣ.... Взялъ онъ рюмку дрожащей рукою, вспомнилъ прежніе годы, и что-то ясное проблеснуло въ тусклыхъ глазахъ его... Хлебнулъ и сплюнулъ.

— Свекольникъ! молвилъ въ полголоса. — Мнѣ бы во дочки, Патапъ Максимычъ.

Молча отошелъ отъ него Патапъ Максимычъ.

—

Чуть не дó полночи пировали гости за ужиномъ. Наконецъ разошлись. Не всѣ скоро заснули; у всякаго своя дума была. Ни сонъ, ни дрема что-то не ходятъ по сѣнямъ Патапа Максимыча.

Патапъ Максимычъ помѣстилъ Снѣжковыхъ въ задней боковушкѣ. Тамъ отецъ съ сыномъ долго толковали про житье-бытье тысячника, удивлялись убранству дома его, изысканному угощенью, и тому чинному, стройному во всемъ порядку, чтò, казалось, былъ издавна заведень у него. И про Настю толковали. Хоть не удалось съ ней слова перемолвить Михайлѣ Данилычу, хоть Настя цѣлый вечеръ глядѣла на него не ласково, но величавая, гордая красота ея сильно ударила по сердцу щеголеватаго купчи ка. Только и мечталъ онъ, какъ разодѣнетъ ее въ шелки, въ бархаты на диво не Самарѣ, а самой Москвѣ, и какъ станутъ люди дивоваться на его жену-раскрасавицу.... Старику Снѣжкову Настя тоже по нраву пришла.

Далъ маху Снѣжковъ, разсказавъ про Стужинскихъ дочерей. Еще больше остудилъ онъ сватовство, обмолвившись что и его дочери одѣваются также какъ Стужины.

Не первый годъ знался Снѣжковъ съ Патапомъ Максимычемъ; давно подмѣтилъ онъ въ немъ охоту стать на купецкую ногу и во всемъ обиходѣ подражать тузамъ торговаго міра. И то зналъ Данило Тихонычъ, что не строго

— 315 —

хаживалъ. По сю сторону того моря сторона русская, крещеная, по ту бусурманская, персіянская. Услыхалъ Стенька Разинъ, что за моремъ у бусурмановъ много тысячей крещенаго народа въ полону живетъ. Собираетъ онъ казачий кругъ, говоритъ казакамъ такую рѣчь: „Такъ и такъ, атаманы-молодцы, такъ и такъ, братцы-товарищи: пали до меня слухи, что за моремъ у Персіяновъ много тысячей крещенаго народу живетъ въ полону въ тяжкой работѣ, въ великой нуждѣ и горькой неволѣ; надо бы намъ, братцы, не полниться, за море сѣздить потрудиться, ихъ сердечныхъ изъ той неволи выручить!“ Есаулы-молодцы и всѣ казаки въ одинъ голосъ гаркнули: „Веди насъ, батька, въ бусурманское царство, русскій полонъ выручать!...“ Стенька Разинъ радъ тому радешенекъ, а самъ первымъ дѣломъ къ колдуну. Спрашиваетъ какъ ему русскій полонъ изъ бусурманской неволи выручить. Колдунъ говорить ему: „За великое ты дѣло, Стенька, принимаеться; бусурманское царство осилить—не мутовку облизать. Одной силой храбростью тутъ не возьмешь, надо вѣщубу знать...“—„А какая же на то вѣщба есть?“ спросилъ у колдуна Стенька Разинъ. Тотъ ему тайное слово сказалъ, да примолвиль: „И съ вѣщбой далеко не уѣдешь, а вылей ты золоту пушку, къ ней золоты ядра да золотые жеребья, да чтобъ золото было все церковное, а и лучше того монастырское... И какъ станешь палить, вѣщбѣ говори, тутъ и заберешь въ свои руки царство бусурманское.“ Стенька Разинъ такъ все и сдѣлалъ какъ ему колдуномъ было наказано.

— Что ж потомъ? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Извѣстно что, отвѣчалъ Артемій.—Зачалъ изъ золотой пушки палить да вѣщбу говорить—бусурманское царство ему и покорилось. Молодцы есаулы крещеный полонъ на Русь вывезли, а всякаго добра бусурманскало

— 316 —

столько набрали, что въ лодкахъ и положить было некуда: много въ воду его пометали. Самого царя бусурманскаго Стенька Разинъ нà колъ посадилъ, а дочь его царевну въ полюбовницы взялъ. Дошлый казакъ былъ, до дѣвокъ охочъ....

— Эту самую пушку ты и копалъ? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Эту самую, сказалъ Артемій.—Когда атаманъ воро-
тился на Русскую землю, привезъ онъ ту пушку съ же-
ребьями да съ ядрами въ наши лѣса и зарылъ ее въ
большой зимницѣ межь Коня и Жеребенка. Записи такія
есть.

— Какъ же это до сихъ поръ никто той пушки не вынулъ? Вѣдь всѣ знаютъ, въ какомъ мѣстѣ она закопана, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Экой ты, господинъ купецъ! отвѣчалъ Артемій. —
Мало знать гдѣ кладъ положónъ, надо знать какъ взять
его.... Да какъ и владать-то имъ тоже надо знать....

— А какъ же кладомъ владать? спросилъ Патапъ Ма-
ксимычъ.

— Это дѣло мудренѣе чѣмъ кладъ достать, отвѣчалъ Артемій.—Сколько ни было счастливыхъ, которымъ клады доставались, всѣмъ почитай богатство не въ пользу пошло: тотъ сгорѣлъ, другой всѣхъ дѣтей схоронилъ, третій самъ прогорѣлъ да съ кругу спился, а иной до палачо-выхъ рукъ дошелъ.... Прахомъ больше такія деньги идүтъ.... Счастливаго человѣка, чтō вынулъ кладъ, врагъ день и ночь караулить и на всякое худое дѣло наталкиваетъ.... Зnamо хочется окаянному душой его завладать, чтобъ ду-шой своей расплатился онъ за богатство. Потому какъ только ты вырылъ кладъ, поповъ позвови, молебенъ отпой, на церкву Божію вклады не пожалѣй, бѣднымъ половину денегъ раздай, и какого человѣка въ нуждѣ ни встрѣтишь,

— 317 —

всекому помощи. Коли такъ поступить — недобрая сила
тебя не коснется, и богатство твое какъ вещня вода на
поёмахъ каждый день, кажду ночь зачнетъ у тебя прибывать.
Сколько денег нищимъ ты ни раздашь, а ихъ опять какъ
снѣгу въ степи къ тебе въ домъ нанесешь. Такъ и въ
старинныхъ записяхъ писано: «А вынутый кладъ въ прокъ
бы пошелъ, ино церковь Божью не забыть, нищей братьї
расточить, вдову-сироту призрѣть, страннаго удоволить,
алчного напитать, хладнаго обогрѣть». Такъ и про золоту
пушку писано *. Хоша бы тотъ кладъ и лихимъ человѣкомъ
быть положенъ на чью голову — заклятье его не подѣй-
ствуетъ, а вынутый кладъ вмѣнится тебе за кладъ самимъ
Богомъ на счастье твое положенный.

— Развѣ Богъ-отъ кладетъ клады? съ усмѣшкой мол-
вилъ Патапъ Максимычъ.—Эка чтò городишь!

— Какъ же не кладетъ? возразилъ Артемій. — Зарыва-
етъ!... Господь въ землю и золото и серебро и всяки до-
рогіе камни тайной силой своей зарываетъ. То и есть
Божій кладъ.... Золото вѣдь изъ земли же роютъ—а кто
его туда положилъ?... Вѣстимо Богъ.

Патапъ Максимычъ насторожилъ уши, не перебивая
Артемьева разсказа. Привсталъ съ перины, и склонивъ къ
Артемью голову, ухватился руками за облучекъ.

— Когда Господь поволнить мать-сыру землю наградить,
продолжалъ Артемій, — пошлетъ Онъ ангела небеснаго на
солнце и велитъ ему иверень ** отъ солнца отщербить ***
и вложить его въ громовую тучу.... И Господнею силой
тотъ солнечный иверень разольется въ тучѣ чистымъ зо-

* Взято буквально изъ записи кладовъ.

** Иверень—осколокъ, черепокъ, небольшая отбитая часть отъ какой-нибудь вещи.

*** Отщербить — отбить, отломить, говоря о посудѣ и вообще о хрупкой вещи.

— 318 —

лотомъ. И по Божьему величину пойдет та туча над землею и въ молоньяхъ золото на землю посыплетъ. Как только та молонья ударить, такъ золото и польется на землю и въ ней пескомъ разсыплется.... Это и есть Богий кладъ.... А серебро ангелъ Господень съ яснаго мысля беретъ, а камни самоцвѣтные со звѣздъ небесныхъ.... Вотъ каково чудна сила Богія...

— Да вѣдь грōзы-то вездѣ бываютъ, — отчего жъ не вездѣ роютъ золото? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Не во всяку тучу Богомъ золото кладется, отвѣтилъ Артемій, — а только въ ту, въ котору Его святой волѣ угодно. Въ обиходной молоньѣ не золото, не серебро, а стрѣлка громовая кладется.... Видалъ что ли? Еще въ пескѣ находятъ, воду съ той стрѣлки пьютъ отъ рѣзи въ животѣ... А въ солнечной тучѣ стрѣлки нѣтъ, одно золото разсыпчатое. Молонья молоньѣ рознь. Солнечная молонья разсыпается по небу ровно огненными волосами, бьетъ по землѣ не шибко, а ровно манна небесная сходитъ, и громъ отъ нея совсемъ другой... Тутъ не громъ гремитъ, а Господни ангелы воспѣваютъ славу Богію....

— А можно ль узнать такое мѣсто гдѣ золотая молонья пала? сказалъ Патапъ Максимычъ.

При этомъ вопросѣ спавшій Стуколовъ потянулся и раскрывъ воротникъ шубы, захрапѣлъ пуще прежняго.

— Господь да небесные ангелы знаютъ гдѣ она выпала. И люди, которымъ Богъ благословитъ, находятъ такія мѣста. По тѣмъ мѣстамъ и роютъ золото, отвѣчалъ Артемій. — Въ Сибири, сказываютъ, много такихъ мѣстовъ....

— А ты бывалъ нешто въ Сибири-то? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Самому быть не доводилось, отвѣчалъ Артемій, — а слыхать слыхалъ: у одного изъ нашихъ деревенскихъ

-- 319 --

сродники на Горахъ живутъ *, наши шабры ** дѣвку от-
толь брали. Каждый годъ ходятъ въ Сибирь на золоты
пріписки, такъ они сказывали, что золото только въ лѣсахъ
тамъ находятъ.... На всемъ бѣломъ свѣтѣ золото только
въ лѣсахъ.

— Въ лѣсахъ? переспросилъ Натапъ Максимычъ.

— Въ лѣсахъ, подтвердилъ Артемій. — Никогда Гос-
подъ солнечную молоною близко отъ жила не пуститъ...
Людей Ему жалко, чтобъ ихъ не загубить.

— Чѣмъ же загубить? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— А какъ же? молвилъ Артемій. — Вѣдь солночна-то мо-
лонья не простой чета. Хлышетъ не шибко, а на которо мѣ-
сто падетъ, отъ того мѣста верстъ на десятокъ кругомъ
живой души не остается....

— Отчего жь такъ? спросилъ Натапъ Максимычъ.

— У Бога спроси!... Его тайна,—намъ грѣшнымъ раз-
умѣть ее не дано?... отвѣчалъ Артемій. — Грозна вѣдь
тайна-то сила Божія.

— А по здѣшнимъ лѣсамъ такая молоноя выпадала?
послѣ нѣкотораго молчанья, спросилъ Патапъ Максимычъ.

Паломникъ опять шевельнулся во снѣ.

— По нашимъ мѣстамъ не слыхать, отозвался Арте-
мій.—А тамъ на сиверъ, въ Ветлужскихъ верхотинахъ,
сказываютъ, бывало Божіе проявленье. Хвастать не стану,
самъ не видалъ, а слыхать слыхалъ, что по тамошнимъ
лѣсамъ Божьихъ кладовъ довольно.

— И золотой песокъ? торопливо спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Есть и пески золотые, отвѣчалъ Артемій.

— Которо мѣсто? съ нетерпѣньемъ спросилъ Патапъ Максимычъ.

* То есть на правой сторонѣ Волги.

** Сосѣди.

— 320 —

Спавшій Стуколовъ вздрогнулъ и пересталъ всхрапывать.

— Доподлинно сказать тебе не могу, потому что тамошнихъ лѣсовъ хорошо не знаю, сказалъ Артемій. — Всего раза два въ ту сторону зѣдилъ, и то дальше Уреня не бывалъ. Доѣдешь, Богъ дастъ, поспрошай тамъ у мужиковъ — скажутъ.

— Донесъ Богъ!... Вотъ и зимнякъ!... Ялокша!... крикнулъ дядя Онуфрій, сворачивая въ сторону, чтобы дать дорогу пошевнямъ.

На разставаньи Патапъ Максимычъ за сказки, за пѣсни а больше за добрыя вѣсти, хотѣлъ подарить Артемью цѣлковый. Тотъ не взялъ.

— Спасибо на ласкѣ, господинъ купецъ, молвилъ онъ, — а денегъ твоихъ не возьму.

— Экой парень, чудной ты какой, говорилъ ему Патапъ Максимычъ. — Бери коли даютъ. — На дорогѣ не поднимешь, пригодится.

— Какъ не пригодиться? сказалъ Артемій, — Только брать твои деньги мнѣ не приходится, потому артель...

— Нельзя Артемію съ тебя малу росинку взять, подтвердилъ дядя Онуфрій. — Онъ въ артели.

— Ну на артель примите, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Артель лишку не беретъ, сказалъ дядя Онуфрій, отстраняя руку Патапа Максимыча. — Что слѣдовало взято, лишняго не надо... Счастливо оставаться, ваше степень!... Путь вамъ чистый, дорога скатертью!... Да вотъ еще что я скажу тебе, господинъ купецъ, послушай ты меня, старика: нока лѣсами дѣдешь, не говори ты чернаго слова. Въ степи какъ хочешь, а въ лѣсу не поминай его. До бѣды недалече... Даромъ что зима теперь, даромъ что темная сила спитъ теперь подъ землей... На это не надѣйся!... Хитеръ вѣдь онъ!...

— 321 —

Распрощались. Пошевни взяли вправо по Ялокшинско-му зимняку, и путники засвѣтло добрались до Нижняго Воскресенья.

## ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

На постояломъ дворѣ, на одной нзъ широкихъ улицъ большаго, торговаго села Воскресенскаго, въ задней, чисто прибранной горенкѣ за огромнымъ самоваромъ сидѣлъ Патапъ Максимычъ съ паломникомъ и молчаливымъ купцомъ Дюковымъ. Рѣшили они заночевать у Воскресенья, чтобъ дать роздыхъ лошадямъ, вдосталь измученнымъ отъ непривычной зѣзды по зимнякамъ и яснымъ тропамъ.

— Горазды жь вы оба спать-то, молвилъ Патапъ Максимычъ, допивая пятый либо шестой стаканъ чаю.—Вѣдь ты отъ зимницы до Ялокши глазъ не раскрылъ, Якимъ Прохорычъ, да и послѣ того спалъ вплоть, до Воскресенья.

— Сонъ что богатство, отвѣтилъ паломникъ,— больше спишь, больше хочется.

— А со мной все время лѣсникъ калякалъ, продолжалъ Патапъ Максимычъ.—И пѣсни пѣлъ, и сказки сказывалъ — затѣйный парень, молодецъ на всѣ руки.

— Слава тѣ Господи, что сонъ меня одолѣлъ, отозвался Стуколовъ.— Не сквернились по крайней мѣрѣ уши мои, не слыхали бѣсовскихъ пѣсенъ и нечестивыхъ рѣчей трелятаго табашника.

— Пошелъ расписывать! молвилъ Патапъ Максимычъ.— Вездѣ-то у него грѣхи да ереси, шагу ты не ступишь не осудивши кого... Что за бѣда что они церковники? И между церковниками зачастую попадаютъ хорошо

ВЪ ДЭСАХЪ Ч. І.

21

— 322 —

ди, за то и межь старовѣрами такіе есть, что снаружи то
„Блаженъ мужъ“, а внутри „Вскуе шаташася“.

— Правая вѣра все покрываетъ, сказалъ паломникъ,—
а общеніе съ ерстикомъ въ погибель вѣчную ведетъ...
Не смотрѣли бы глаза мои на лица враговъ Божіихъ.

— Нашему брату этого нельзя, молвилъ Патапъ Максимычъ. — Живемъ въ міру, со всякимъ народомъ дѣла бываютъ у насъ; не токмà съ церковниками, съ Татарами иной разъ хороводимся... И то мнѣ думается, что хорошій человѣкъ завсегда хорошъ, въ какую бы вѣру онъ ни вѣровалъ... Вѣдь Господь повелѣлъ каждаго человѣка возлюбить.

— Да не еретика, подхватилъ Стуколовъ.—Не слыхалъ развѣ что въ писаніи про нихъ сказано: „и тати, и разбойницы, и волхвы, и человѣкоубійцы, и всякіе другіе грѣшники внидутъ въ царство небесное, только еретикамъ, врагамъ Божіимъ, нѣсть мѣста въ горнихъ обителяхъ“...

— Надоѣлъ ты мнѣ, Якимъ Прохорычъ, пуще горькой
рѣдьки такими разговорами, съ недовольствомъ промол-
вилъ Патапъ Максимычъ.

— Обміршился ты весь, обміршился съ головы до ногъ,
обошли тебя еретики, совсѣмъ обошли, горячо отвѣчалъ
на то Стуколовъ.—Подумай о души спасеніи. Годы твои
не молодые, пора о Богѣ помышлять.

— Береги свои рѣчи про другихъ, мнѣ онѣ не при-
гожи, съ сердцемъ отвѣтилъ Патапъ Максимычъ. — Хо-
чешь на обратномъ пути въ Комаровъ завернемъ? Толкуй
тамъ съ матерью Манеөой... Ты съ ней какъ разъ спо-
ешься: чтò ты, чтò она — одного сукна епанча, одного
лясу кочерга.

Стуколовъ нѣсколько смутился.

— А знаешь ли, что пѣсенникъ-отъ сказывалъ? спросилъ
послѣ недолгаго молчанія Патапъ Максимычъ.

— 323 —

— Почему я знаю? У соннаго нѣтъ ушей, отвѣчаль Стуколовъ.

— Про Стеньку Разина сказки разсказывалъ, про клады по лѣсамъ зарытые, а потомъ на земляное масло свелъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

Сонный Дюковъ вспрянулъ, уставивъ удивленные глаза на Патапа Максимыча. А Стуколовъ преспокойно студилъ вылитый на блюдечко чай.

— Слышишь? обратился къ нему Патапъ Максимычъ. — Про золотой песокъ парень-отъ сказывалъ. На Ветлугѣ дескать подлинно есть такія мѣста.

— И безъ него знаемъ, безучастно промолвилъ Стуколовъ.

— Въ лѣсахъ, говорить, золото лежитъ, ото всякаго жила далече, а которо мѣсто оно въ землѣ лежитъ, того не знаетъ, продолжалъ Патапъ Максимычъ.

— Хоть и зналъ бы, такъ не сказалъ, замѣтилъ Стуколовъ. — Про такія дѣла со всемкимъ встрѣчнымъ не болтаютъ.

— Сказалъ же про клады гдѣ зарыты, и въ какомъ мѣстѣ золотая пушка лежитъ. Вотъ бы вырыть то, Якимъ Прохорычъ, пожалуй бы лучше пріисковъ дѣло-то выгорѣло.

— Пустое городишь, Патапъ Максимычъ, сказалъ паломникъ. — Мало ль чего народъ не вретъ? За вѣтромъ въ полѣ не угоняешься, такъ и людскихъ рѣчей не переслушаешь. Да хоть бы то и правда была, развѣ намъ слѣдъ за клады приниматься. Тутъ врагъ рода человѣческаго дѣйствуетъ, самъ треклятый сатана... Душу свою что ли губить!... Клады — приманка діавольская; золотая розсыпь — Божій даръ.

— Въ одно слово съ лѣсникомъ! вскликнулъ Патапъ Максимычъ. — То же самое и онъ говорилъ.

21*

— 324 —

— Правдой значитъ обмолвился злочестивый языкъ ере-
тика, врага Божія, сказалъ Стуколовъ.—Ину пору и это
бываетъ. Самъ бѣсъ, когда захочетъ человѣка въ сѣти
уловить, праведное слово иной разъ молвитъ. И корчится
самъ и въ три погибели отъ правды-то его гнетъ, а все-
таки ее вымолвитъ. И трепещетъ, а сказываетъ. Таковъ
ужь проклятый ихъ родъ!...

— Да полно ль тебѣ, Якимъ Прохорычъ! вставая съ
лавки, съ досадой промолвилъ Патапъ Максимычъ.—О чемъ
съ тобой ни заговори, все то ты на дьявола своротишь...
Ишь какъ бѣсу-то полюбилось на твоемъ языкѣ сидѣть,
сойти долой окаянному не хочется.

Паломникъ плюнулъ, и сердито взглянувъ на Патапа
Максимыча, пробормоталъ какую-то молитву, глядя на
иконы.

— Вѣсть Господь пути праведныхъ, путь же нечисти-
выхъ погибнетъ!... сказалъ онъ потомъ громкимъ голосомъ.

— Нѣтъ, Якимъ Прохорычъ, съ тобой толковать надо
поѣвши, молвилъ Патапъ Максимычъ.—Да кстати и объ
ужинѣ не мѣшаетъ подумать..., Здѣсь, у Воскресенья,
стерляди первый сортъ, не хуже васильсурскихъ. Спосы-
лать что ли къ ловцамъ на Лёвиху. *

— Въ Великій-отъ постъ? испуганно вскликнулъ Сту-
ковъ.

— Въ пути сущимъ постъ разрѣшается, сказалъ Патапъ
Макемычъ.

— Поганься коли Бога забылъ, а мы и хлѣбца пожемъ,
молвилъ паломникъ сдержаннымъ голосомъ, не глядя на
Патапа Максимыча.

— Эхъ, вы постники безгрѣшные!... Знавалъ я на своемъ

* Деревня въ верстѣ отъ Воскресенья на Ветлугѣ, гдѣ ловить лучшихъ стерлядей.

— 325 —

вѣку такихъ, шутилъ Патапъ Максимычъ.—Есть такія спасеныя души, чтò не только въ середу, въ понедѣльникъ даже молоко не хлебнетъ, а молочницѣ и въ велику пятницу спуску не дастъ.

Плюнулъ съ досады Стуколовъ.

— Какъ же будетъ у насъ? продолжалъ Патапъ Максимычъ. — Благословляй что ли, святъ мужъ, къ ловцамъ посылать?... Рыбешка здѣсь рѣдкостная, янтарь янтаремъ.... Ну, Якимъ Прохорычъ, такъ ужъ и быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся.... Право же говорю, дорожнымъ людямъ постъ разрѣшается.... Хоть Манеову спроси.... На чтò мастерица посты разбирать, и та въ пути разрѣшаетъ.

— Отстань отъ меня ради Господа, молвилъ Стуколовъ.—Дѣлай какъ знаешь, а другихъ во грѣхъ не вводи.

Патапъ Максимычъ махнулъ рукой и вышелъ къ хозяевамъ въ переднюю горницу, чтобъ спосылать ихъ къ ловцамъ за рыбой.

Только-что вышелъ онъ, Дюковъ торопливо сказалъ паломнику:

— Про мѣста разспрашивалъ!

— Не спозналъ и не спознаетъ, рѣшительно отвѣтилъ Стуколовъ.—Я все слышалъ чтò лѣсникъ разсказывалъ...

— То-то, чтобъ намъ въ дуракахъ не остаться, сказалъ Дюковъ.

— Будь покоенъ: попалъ карась въ неретò * не выскочетъ.

Патапъ Максимычъ запоздалъ на Ветлугѣ. Проѣхали путники въ Урень, подъ видомъ закупки дешеваго яран-

* Нерето, рыболовный снарядъ силетенный изъ сѣти на обручахъ въ видѣ воронки.

— 326 —

скаго хлѣба. И въ самомъ дѣлѣ Патапъ Максимычъ сдѣ-
лалъ тамъ небольшую закупку. Потомъ отправились въ
лѣсную деревушку, къ знакомому Якима Прохорыча, от-
туда въ другую, Лукерьиной прозвается, къ зажиточ-
ному баклушнику * Силантью. Оба знакомца Стуколова
завѣрли Патапа Максимыча что по ихнимъ лѣсамъ въ
правду золотой песокъ водится. Силантій показалъ даже
стеклянный пузырекъ съ такимъ добромъ. На видъ песокъ
ни дать ни взять такой же какъ Стуколовскій.

— Пробовали плавить его, сказывалъ Силантій, — топили въ горну на кузницѣ, однако толку не вышло, гарь одна остается.

Къ великой досадѣ паломника, разболтавшійся Силантій показалъ Патапу Максимычу и гарь, вовсе не похожую на золото.

Какъ ни старался Стуколовъ замять Силантьевы рѣчи,
на Патапа Максимыча напало сомнѣнье въ добротности
ветлужскаго песка.... Онъ купилъ у Силантья пузырекъ,
а на придачу и гарь взялъ.

Когда совершалась эта покупка, Стуколовъ съ досадой
всталъ съ мѣста и, походивъ по избѣ спѣшными шагами,
вышелъ въ сѣни. Дюковъ осовѣлѣ, сидя на мѣстѣ.

На другой день рано по утру, Патапъ Максимычъ случайно
подслушалъ какъ паломникъ съ Дюковымъ ругательски
ругали Силантья за „лишнія слова“.... Это навело на него
еще больше сомнѣнья, и, сидя со спутниками и хозяиномъ
дома за утреннимъ самоваромъ, онъ сказалъ, что ветлуж-
скій песокъ ему что-то сумнѣтелень.

— У меня въ городѣ дружокъ есть, баринъ, по вся-
кой наукѣ человѣкъ дошлый, сказалъ онъ. — Семь-ка я

* Тотъ чтò баклуши дѣлаетъ. Баклуши—чурки для токарной вы-
дѣлки ложекъ и деревянной посуды.

— 327 —

съїзжу къ нему съ этимъ пескомъ да покучусь ему испро-
бовать, можно ль изъ него золото сдѣлать.... Если вый-
детъ изъ него заправское золото — ничего не пожалѣю,
что есть добра все въ оборотъ пущу... А до той поры,
нѣвьсь не гнѣвьсь, Якимъ Прохорычъ, къ вашему дѣлу
не приступлю, потому что оно покамѣсть для меня потем-
ки.... Да!

— Съїзди пожалуй къ своему барину.... молвилъ палом-
никъ.—Только не проболтайся ради Бога гдѣ эта благо-
дать родится. А то разнесутся вѣсти, узнаетъ начальство,
тогда намъ за наши хлопоты шишъ и покажутъ.... Самъ
знаешь, земля вѣдь не наша.

— Куппмъ ее, сказалъ Патапъ Максимычъ.—Зёмли здѣсь не дороги.

— Легко сказать купимъ, перервалъ Стуколовъ.—Ежели
бы земли-то здѣшнія были барскія, нечего бы и толковать,
купилъ и шабашъ, а тутъ вѣдь казна. Годы пройдутъ,
пока разрѣшать пролажу. По здѣшнимъ мѣстамъ казен-
ныхъ земель споконъ вѣку никто не покупывалъ, такъ....

— Не казенна здѣсь земля, удѣльная, перебилъ Си-
лантій.

Стуколовъ искоса взглянулъ на него: „Не суйся дескать
куда не спрашиваютъ“, и продолжалъ, обращаясь къ Па-
тапу Максимычу:

— Съ удѣльной и того хуже. Удѣлъ земель не продаетъ.
Да чтò объ этомъ толковать прежде времени? Коли дѣто
пойдетъ какъ уговорились, въ Питерѣ отхлопочемъ за
себя пріиски, а коли ты, Патапъ Максимычъ, на попят-
ный, такъ послѣ пеняй на себя....

— Кто на попятный? вскрикнулъ Патапъ Максимычъ.—
Никогда я на попятный ни въ какомъ дѣлѣ не поворочи-
валъ, не таковъ я человѣкъ, чтобъ на попятный идти. Мнѣ
бы только увѣриться.... Обожди маленько, окажется дѣло

— 328 —

вѣрное, тôtчась подпишу условіе и деньги тебѣ въ руки.
А до тѣхъ поръ я несогласенъ.

— Да ты не всякому пузырекъ-отъ показывай, сказалъ паломникъ.—А то могутъ заподозрѣть, что это золото изъ Сибири краденое. Насчетъ этого теперь строго, — какъ разъ въ острогъ.

— Малаго ребенка что ли вз düşалъ учить? вспыхнулъ Патапъ Максимычъ. — Развѣ мы этого не понимаемъ?.. Баринъ вѣрный. Дружокъ мнѣ —не выдастъ. Отсюда прямо въ городъ къ нему.

— А вотъ чтò, Патапъ Максимычъ, сказалъ паломникъ.—Городъ городомъ, и ученый твой баринъ пущай его смотритъ, а вотъ я чтò еще придумалъ. Торопиться тебѣ вѣдь некуда. Съѣздили бы мы съ тобой въ Красноярскій скитъ къ отцу Михаилу. Отсель рукой подать, двадцати верстъ не будетъ. Не хотѣлъ я прежде про него говорить, — а вѣдь онъ у насъ въ долѣ, — съѣдзимъ къ нему на денекъ, ради увѣренья....

— По мнѣ пожалуй—дляче не съѣздить, сказалъ Патапъ Максимычъ.—Да чтò это за отецъ Михаилъ?

— Игуменъ Красноярскаго скита, отвѣтилъ Стуколовъ.— Увидишь чтò за человѣкъ—поискать такихъ старцевъ!..

По совѣту Стуколова, уговорились ѣхать въ скитъ по-
обѣдавши. Передъ самымъ обѣдомъ паломникъ ушелъ въ
заднюю, нанисалъ тамъ письмецо и отдалъ его Силантью.
Черезъ полчаса какіе-нибудь хозяйскій сынъ верхомъ на
лошади съѣхалъ со двора задними воротами и скорой
рысью погналъ къ Красноярскому скиту.

---

Совсѣмъ уже стемнѣло, когда путники добрались до
скита Красноярскаго. Стоялъ онъ въ лѣсной глуши,

— 329 —

на берегу Усті, а кругомъ обнесенъ былъ высокимъ деревяннымъ частоколомъ. Посрединѣ часовня стояла, вокругъ нея кельи, совѣмъ непохожія ва кельи Каменного Вражка и другихъ чернораменскихъ женскихъ скитовъ. Все здѣсь было построено шире, выше, суразнѣе и противнѣй, кельи другъ отъ дружки стояли подальше; не было на нихъ ни теремковъ, ни свѣтелокъ, ни вышекъ, ни смотриленъ. Не будь середь обители высокой часовни, да вкругъ нея намогильныхъ голубцовъ, Красноярскій скитъ больше бы походилъ на острогъ, чѣмъ на монастырь. Такой же высокій частоколъ вокругъ, такія же большія ворота, мѣстами обитыя желѣзомъ, такія же длинныя, высокія, однообразныя кельи съ маленькими окнами и вставленными въ нихъ желѣзными рѣшетками. Внѣ ограды хоть бы какой клѣвушекъ.

Подъѣхавъ къ скиту, путники остановились у воротъ и дернули висѣвшую у калитки веревку. Вдали послышался звонъ колокола; залаяли собаки, и черезъ нѣсколько времени чей-то голосъ сталъ изнутри опрашивать:

— Кого Господь даруетъ?

— Люди знакомые, отецъ врāтарь, отозвался паломникъ. Стуколовъ Якимъ съ дорогими гостями. Доложись отцу игумну, Якимъ молъ Прохорычъ гостей привезъ.

— Огецъ игуменъ повечеріе правитъ. Обождите малехонько, схожу благословлюсь... отвѣтилъ за воротами привратникъ.

— Да ты поскорѣй, отецъ врāтарь, мы вѣдь издалёка. Кони приустали, да и самимъ отдохнуть охота, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Ладно, поспѣшу, отвѣчалъ голосъ за воротами. — А много ль васъ народу-то?

— Пятеро, сказалъ Стуколовъ, — ты молви только отцу

— 330 —

игумну: Якимъ дескать Прохорычъ Стуколовъ съ гостями
пріѣхалъ.

— Ладно, ладно, скажу.

Привратникъ ушелъ, и долго не возвращался. Набѣ-
жавшіе къ воротамъ псы такъ и заливались свирѣпымъ
лаемъ внутри монастыря. Тутъ были слышны и сиплый,
глухой лай какого-то стариннаго стража Красноярской
обители, и тявканье задорной шавки, и завыванье озлив-
шагося волкопеса, и звонкій лай выжлятника... Все сли-
валось въ одинъ оглушительный содомъ, а вдали слыша-
лись ржанье стоялыхъ коней, мычанье коровъ и какія-то
не вразумительныя, людскія рѣчи.

— Ну, братъ, въ этотъ скитъ, какъ въ царство небес-
ное, сразу не попадешь, сказалъ Патапъ Максимычъ па-
ломнику.

— Нельзя въ лѣсахъ иначе жить, отвѣчалъ Стуколовъ.—
Съ большой опаской здѣсь надо жить.... потому глушь;
верстъ на десять кругомъ никакого жилья нѣтъ. А недо-
брыхъ людей не мало, — какъ разъ пограбятъ.... Старцы
же здѣшніе—народъ пуганый.

— А чтò? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Мучили ихъ. Забрались одинова разбойники — гра-
били.

— Какъ такъ? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Такъ же, отвѣчалъ паломникъ. — Пошла слава про
монастырь что богатъ больно, а богатъ-то онъ точно бо-
гатъ, отъ того самого дѣла — смекаешь.... Вотъ погоди,
самъ своими глазами увидишь.... Годовъ десять тому
и поольстись на Красноярскую обитель невѣдомо какіе
злодѣи, задумали старцевъ пограбить... Сговорились съ
бѣльцомъ ихняго же монастыря, тотъ у привратника ключи
укралъ и впустилъ ночью разбойниковъ. Человѣкъ пятнад-
цать ихъ было, народъ молодой, здоровенный... Которыхъ

— 331 —

старцевъ въ кельяхъ заперли, которыхъ по рукамъ, по ногамъ перевязали, да этакъ распорядившись, зачали по своему хозяйничать... Часовню разбили, образа ободрали, къ игумну пришли. Всѣ мышиныя норки у него перерыли, а денегъ два съ полтиной только нашли. Принялись за отца Михаила, говорятъ, подавай деньги..., Тотъ уперся... Никакихъ, говоритъ, денегъ у меня нѣтъ опричъ тѣхъ, чтò вы отобрали. Разбойники его пытать—ужь чего, они надъ нимъ не творили: и били-то его всячески и арапникомъ-то стегали, и подошвы-то на берестѣ палили, и гвозди-то подъ ногти забивали... Вытерпѣлъ старецъ—слова не проронилъ, только молитву читалъ, какъ они его мучили. Замертво бросили въ чуланъ, думали нè живь. Но помиловалъ Богъ—отдышался. За келейника игуменскаго принялись. Тотъ, не стерпя мукъ, можетъ-статься и сказалъ бы, да Богу благодаренье, самъ не зналъ куда игуменъ деньги запряталъ. Такъ и не покорыствовались... Разыскали послѣ разбойниковъ, сослали...

— Этакъ пожалуй старцы насъ и не пустятъ, подумаютъ опять разбойники нагрянули, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Пустятъ, какъ не пустить. Меня знаютъ, отвѣчалъ Стуколовъ.

Прошло не мало времени, какъ въ монастырѣ снова послышались людские голоса.

— Отецъ врátарь, скоро ли ты? Отпирай! крикнулъ Стуколовъ.

— Да вотъ отецъ казначей пришелъ поспрошать чтò за люди, послышалось изъ-за ограды.

— Ты что ль будешь отецъ Михей? крикнулъ Стуколовъ.

— Я грѣшный инокъ Михей, отвѣчалъ казначей. — А вы кто такие?

— 332 —

— Да вѣдь сказано было врӑтарю, что, Стуколовъ Якимъ гостей привезъ... Сказывали отцу игумну аль нѣтѣ еще?

— Отецъ Михаиль повечеріе правитъ — нельзя съ нимъ теперь разговаривать, отвѣчалъ привратникъ. — Потому я отцу казначею и доложился.

— Аль меня пò голосу-то не признаёшь, отецъ Михей? спросилъ паломникъ.

— Какъ черезъ ворóта человѣка признать пò голосу? Я же и на ухо крѣпонекъ.

— Ахъ вы, старцы Божьи!... крикнулъ Стуколовъ.—Не воры къ вамъ пріѣхали, свои люди знакомые. Благослови, отецъ Михей, воротà отворить.

— Да гости-то кто такіе съ тобой? спросилъ казначей.

— Дюковъ Сампсонъ Михайлычъ, дружокъ отцу-то Михаилу, сказалъ Стуколовъ,—да еще Патапъ Максимычъ Чапуринъ изъ Осиповки.

— Не братецъ ли матушки Манеөы комаровской? спросилъ отецъ Михей.

— Онъ самый, отвѣчалъ Стуколовъ.

— Инъ обождите маленько, пойду благословлюсь у отца! игумна, сказалъ казначей, и вскорѣ послышались шаги удалявшихся внутрь монастыря. Притихшій собачій лай поднялся пуще прежняго.

Изъ себя вышелъ Патапъ Максимычъ, браниться зачалъ. Бранилъ игумна, бранилъ казначея. Бранилъ врӑтаря, бранилъ собакъ и всю красноярскую братію. Пуще всего доставалось Стуколову.

— Къ какому ты лѣшему завезъ меня! кричалъ онъ на весь лѣсъ.—Понесла же меня нелегкая въ это гнѣздо проклятое... Чтобы ихъ всѣхъ тамъ свело да скорчило!.. Ночевать что ли тутъ въ лѣсу-то?... Шайтанъ бы побралъ ихъ, этихъ чернецовъ окаянныхъ!... Что они морозить насъ

— 333 —

вздумали?... Аль деревенскихъ дѣвокъ прячутъ по под-
польямъ?...

— Не грѣши празднымъ словомъ на Божьихъ старцевъ,
уговаривалъ его паломникъ.—Потерпи маленько. Иначе
нельзя — на то уставъ..... Опять же народъ пуганый — не-
добрыхъ людей опасаются. Самъ знаешь: кого медвѣдь
дралъ, тотъ и пенька въ лѣсу боится.

Не внималъ уговорамъ Патапъ Максимычъ, ругани его
конца не видѣлось. До того дошло, что онъ, харкнувъ на
ворóта и обозвавъ весь монастырь нехорошими словами,
хотѣлъ садиться въ сани чтобъ ѣхать назадъ, но въ это
время забрякали ключами, и продрогшихъ путниковъ впу-
стили въ монастырскую ограду. Тамъ встрѣтили ихъ чет-
веро монаховъ съ фонарями.

До десятка собакъ съ разнообразнымъ лаемъ, ворчань-
емъ и хрипѣньемъ бросилось на вошедшихъ. Псы были
здоровенные, жирные и презлые. Кромѣ маленькой шавки,
съ визгливымъ лаемъ задорно бросавшейся гостямъ подъ
ноги, каждая собака въ одиночку на волка ходила.

— Лыска!... Орелка!... Жучка!... По мѣстамъ прокля-
тыя!... Цыма, Шарикъ!.... Что подъ ноги-то кидаешься?....
По мѣстамъ!... кричали на собакъ монахи и насилу - на-
силу успѣли ихъ разогнать.

— Чего съ такой псарней разбою бояться, ворчать не
уходившійся еще Патапъ Максимычъ.—Эти псы цѣлый
станъ разбойниковъ перегрызутъ.

— Повечеріе на отходѣ, чуть не до земли кланяясь
Патапу Максимычу, сказалъ отецъ Спиридоній, монастыр-
скій гостиникъ, здоровенный старецъ, съ лукавыми, хит-
рыми и быстро какъ мыши бѣгающими по сторонамъ
глазками.—Какъ угодно вамъ будетъ, гости дорогіе—въ
часовню прежде, аль на гостиный дворъ, али къ батюшкѣ

— 334 —

отцу Михаилу въ келью? Получасу не пройдетъ какъ онъ
со службой управится.

— По мнѣ все едино, сухо отвѣтилъ Патапь Максимычъ.—Въ часовню такъ въ часовню, въ келью такъ въ келью.

— Такъ ужъ лучше въ часовню пожалуйте, сказалъ
отецъ Михей. — Посмотрите какъ мы убогіе Божію службу
по силѣ возможности справляемъ... А пожитки ваши
мы въ гостиницу внесемъ, коней уберемъ... Пожалуйте,
милости просимъ.

И казначей отецъ Михей повелъ гостей по расчищенной
между сурgebами гладкой, широкой, усыпанной краснымъ
пескомъ дорожке, межь тѣмъ какъ отецъ гостиникъ съ
повозками и работниками отправился на стоявшій отдѣльно
въ углу монастыря большой, ставленный на высокихъ
подклѣтахъ, гостиный домъ, для богомольцевъ и пріѣзжа-
вшихъ въ скить по разнымъ дѣламъ.

Войдя въ часовню, Патапь Максимычъ пораженъ былъ
благолѣшіемъ убранства и стройнымъ чиномъ службы.
Старинный ярко раззолоченный иконостасъ возвышался
подъ самый поголокъ. 'Передъ мѣстными въ золоченыхъ
ризахъ иконами горѣли ослопныя свѣчи, всѣ паникадила
были зажжены, и синеватый клубъ ладанъ носился между
ними. Старцы стояли рядами, всѣ въ соборныхъ мантіяхъ
съ длинными хвостами, всѣ въ опущенныхъ низко на са-
мые глаза камилавкахъ и кӑфтыряхъ. За ними ряды пō-
слушниковъ и трудниковъ изъ мірянъ; всѣ въ черныхъ
суконныхъ подрясникахъ съ широкими черными усмен-
ными * поясами. На обоихъ киросахъ стояли пѣвцы;
славились они не только по окрестнымъ мѣстамъ, но даже
въ Москвѣ и на Иргизѣ. Середи часовня, предъ аналогіемъ,

* Усма — выдѣланная кожа, усмененный — кожаный.

— 335 —

ВС соборной мантіи, стоялъ высокій, широкій въ плечахъ, съ длинными сѣдными волосами и большою окладистой, какъ серебро бѣлой бородой, старецъ, и густымъ голосомъ дѣлать возгласы. Это былъ самъ игуменъ —отецъ Михаилъ.

Служба шла такъ чинно, такъ благоговѣйно, что сердце Патапа Максимыча, до страсти любищаго церковное благоговѣніе, разомъ смягчилось. Забылъ что его чуть не братьхъ полчаса заставили простоять на морозѣ. Съ сія-вшимъ на лицѣ довольствомъ, разсматривалъ онъ Красно-ярскую часою.

„Вотъ это служба такъ служба“, думать, оглядываясь на всѣ стороны, Патапъ Максимычъ. „Мастера Богу молиться, нечего сказать.... Эко благоговѣніе-то какое!... Рогожскому мало чѣмъ уступить.... А нашей Городецкой часовѣ —куда! тѣхъ же щей да пожиже влей.... Божье-то милосердіе какое, иконы-то святны!... Просто заглядѣнье, а служба-то, служба-то—первый сорть!... Въ Иргизѣ такой службы не видывалъ!...“

Наружность игумна тоже понравилась Патапу Максимычу. Еще не сказавъ съ нимъ ни слова, полюбилъ ужъ онъ старца за порядки. Прежней досады какъ не бывало.

„Эка здоровенный игуменъ-отъ какой, ровно изъ матераго дуба вытесанъ... думалъ глядя на него Патапь Максимычъ. Ему бы не лѣстовку въ руку, а пудовый молотъ... Чудное дѣло какъ это онъ съ разбойниками-то не справился... Да этакому старцу хоть на пару медвѣдей въ одиночку идти.... Лапища-то какая!... А молодецъ Богу молиться!... Какъ это все у него стройно да чинно выходить....“

Кончилось повечеріе. Проговорилъ отпустъ отецъ Михаилъ и обратился къ старцамъ.

— Отцы и братіе и служебницы сел честныя обители!... Возьмаю вамъ радость велию: убогое жительство наше посѣтили благочестивые христолюбцы, крѣпкіе респители

— 346 —

святоотеческой вѣры нашея древляго благочестія. Чѣмъ воздадимъ за таковую милость къ намъ бывшую? Помолимся убо о здравіи ихъ и спасеніи и воспоемъ Господу Богу молебное пѣніе за милости творящихъ и заповѣдавшихъ намъ недостойнымъ молиться о нихъ.

Братія, обернувшись, заразъ, чуть не до земли поклонились гостямъ, а отецъ Михаилъ замолитвовалъ канонъ о здравіи и спасеніи. Головщикъ праваго клироса звонкимъ голосомъ поаминилъ, и дробно началъ чтеніе канона.

Тутъ ужъ совсѣмъ растаялъ Патапъ Максимычъ. Любилъ почетъ, особенно почетъ церковный. Пуще всего дорожилъ онъ тѣмъ, что съ самой кончины родителя, многіе годы бывшаго попечителемъ Городецкой часовни, самъ постоянно былъ выбираемъ въ эту должность. Льстило его самолюбію, когда, бывая въ той часовнѣ за службой, становился онъ впереди всѣхъ, первый подходилъ къ цѣлованію Евангелія или креста, получалъ отъ бѣглаго попа въ Крещенскій Сочельникъ первый 'кувшинъ богоявленской воды, въ Вербну заутреню первую вербу, въ Свѣтло Воскресенье перву свѣчу.... Но такого почета какой былъ оказанъ ему въ Красноярскомъ скиту никогда ему п во снѣ не грезилось. Какъ было не растопиться сердцу, какъ не забыть досады, чтò взяла было его у воротъ монастырскихъ? Слеза даже прошибла Патапа Максимыча.

„Сторублевой мало“! подумалъ онъ: „Игуменъ человѣкъ понимающій. Покрайности сторублевую съ двумя четвертными надо вкладу положить“.

Слушаетъ, а отецъ Михаитъ поминаетъ о здравіи и спасеніи рабовъ Божіихъ Патапія, Ксеніи, дѣвицы Анастасіи, дѣвицы Параскевы, инокини Манеоы, рабы Божіей Агрипины.

„Глядь-ка, глядь-ка, удивлялся Патапъ Максимычъ. — Всѣхъ по именамъ такъ и валяетъ.... И Груню не забылъ...

— 337 —

Отъ кого это провѣдалъ онъ про моихъ сродниковъ?... Двѣ сотенныхъ надо, да къ Христову празднику муки съ магломъ на братію послать."

Когда же наконецъ сталъ отецъ Михаилъ поминать усопшихъ родителей Чапурина и перебралъ ихъ чуть не до седьмаго колѣна, Патапъ Максимычъ какъ баба расплакался и рѣшилъ на обитель три сотни серебромъ дать и каждый годъ мукой съ краснораменскихъ мельницъ снабжать ее.

Такимъ раемъ, такимъ богоблагодатнымъ жительствомъ показался Красноярскій скитъ ему, что не будь жены да дочерей, такъ хоть вѣкъ бы свѣковать у отца Михаила. „Нѣтъ, думалъ Патапъ Максимычъ, не чета здѣсь Городцу, не чета и бабьимъ скитамъ!... Съ Рогожскимъ потягается!... Вотъ благочестіе-то!.. Вотъ они земные ангелы, небесные же человѣки.... А я-то окаянный еще выругалъ ихъ непригожими словами!... Прости Господи великое мое согрѣшеніе!“

Послѣ службы, игуменъ, подойдя къ Патапу Максимычу, познакомился съ нимъ.

— Любезненькой ты мой! Касатель ты мой! привѣтствовалъ онъ, ликуясь сѣ гостемъ.—Давно была охота показаться съ тобой. Давно наслышанъ, много про тебя наслышанъ, вотъ и привелъ Господь свидѣться.

— Случая до сей поры не выдавалось, отецъ Михаилъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.—Рѣдко бываю въ здѣшнихъ мѣстахъ, а на Устѣ совѣмъ впервой.

— Ну, спаси тебя Господи, что надумалъ насъ убогихъ посѣтить, говорилъ игуменъ.—Матушка-то Манефа Комаровская по плоти сестрица тебя будетъ?

— Сестра родная, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

ВЪ ЛѣСАХЪ Ч. І.

22

— 338 —

— Дивная старица! сказалъ отецъ Михаилъ.—Духовной жизни, опять же отъ Писанія какая начетчица, а ужь домостроительница какая!... Поискать другой такой старицы, во всемъ христіанствѣ не найдешь!... Ну, гости дорогіе, въ трапезу не угодно ли?... Сегодня день недѣльный, а ради праздника Сорока Мучениковъ поліелей — по уставу вечерняя трапёза полагается: разрѣшеніе елея. А въ прошіе дни святыя Четыредесятницы ядимъ единожды въ день.

Пошли въ келарню игуменъ, братія, служебницы, работные трудники и гости. Войдя въ трапезу, всѣ разомъ положили уставные поклоны передъ иконами и сѣли по мѣстамъ. Патапа Максимыча игуменъ посадилъ на почетное мѣсто, рядомъ съ собой. Между соборными старцами усѣлись Стуколовъ и Дюковъ. За особымъ столомъ съ бѣльцами и трудниками сѣли работники Патапа Максимыча.

Трапеза совершалась по чину. Чередовой чтецъ заунівнымъ голосомъ протяжно нараспѣвъ читалъ „Синаксарь“. Келарь, подойдя къ игумену, благословился первую яству ставить братіи, отецъ чашникъ благословился квасъ разливать, отецъ будильникъ на разносномъ блюдѣ принялъ пять деревянныхъ ставцевъ съ гороховой лапшой, келарь взялъ съ блюда ставецъ и съ поклономъ поставилъ его передъ игуменомъ. Отецъ Михаилъ и тутъ воздалъ почетъ Патапу Максимычу: ставецъ передъ нимъ поставилъ, себѣ взялъ другой. Также и чашу съ квасомъ, и кашу соковую, поданную келаремъ, все отъ себя переставлялъ гостю.

Когда Патапъ Максимычъ, проголодавшись дорогой, принялся было уписывать гороховую лапшу, игуменъ наклонился къ нему и сказалъ потихоньку:

— Ты, любезненькой мой, на лапшицу-то не больно налегай. Въ гостиницѣ наказалъ я самоварчикъ изготовить да закусочку ради гостей дорогихъ.

— Зачѣмъ это, отче? отозвался Патапъ Максимычъ.—

— 339 —

Были бы сыты и за трапезой, ишь какая лапша-то у васъ вкусная. Напрасно безпокоился.

— Нѣтъ, касатикъ, ужъ прости меня Христа ради, а у насъ ужъ такой уставъ: мірскимъ гостямъ учреждать особную трапéзу во утѣшеніе... Вы же путники, а въ пути и постъ разрѣшается... Рыбки не припасти ли?

— Нѣтъ, отецъ Михаилъ, не надо — постъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Въ пути и въ морскомъ плаваніи святые отцы постъ разрѣшали, молвилъ игуменъ.—Благослови рыбку приготовить, прибавилъ онъ, понизивъ голосъ.—А рыбка помилости Господней хорошая: осетринки найдется и бѣлужинки.

— Нѣтъ, нѣтъ, отецъ Михаилъ, продолжалъ отнѣки-ваться Патапъ Максимычъ,—и въ грѣхъ не вводи.

— Говорю тебе, что святые отцы въ пути сущимъ и въ морѣ плавающимъ постъ разрѣшали, настаивалъ игуменъ.—Хочешь въ книгахъ покажу?... Да чтò тутъ толковать, касатикъ ты мой, со своимъ уставомъ въ чужой монастырь не ходятъ... Твори, брате, послушаніе!

— Охъ ты, отецъ Михаилъ!... Какой ты, право!... сказалъ Патапъ Максимычъ, сдаваясь на слова игумна и рѣшаясь по его величинью сотворить послушаніе. — Нечего дѣлать, прибавилъ онъ улыбаясь,—послушаніе паче поста и молитвы. Такъ что ли писано, отче?

— Ахъ, ты касатикъ мой! охъ, ты мой любезненькой!... молвилъ игуменъ, и подозвавъ отца Спиридонія, велилъ ему шепнуть Стуколову и Дюкову, чтобъ и они не очень налегали на лапшу да на кашу.

Трапéза кончилась, отецъ будильникъ съ отцомъ чаш-никомъ собрали посуду, оставшіеся куски хлѣба и соль. Игуменъ ударилъ въ кандію, всѣ встали и стоя на мѣстахъ гдѣ кто сидѣлъ, въ безмолвіи прослушали благодарныя молитвы, прочитанныя канонархомъ. Отецъ Михаилъ бла-

22*

— 340 —

гословилъ братію, и всѣ попарно тихими стопами пошли
вонъ изъ келарни.

— Ну, гости дорогіе, любезненькіе вы мои, сказалъ
отецъ Михаилъ, оставшись съ ними въ опустѣвшей ке-
ларнѣ,—теперь я васъ до гостинаго двора провожу, тамъ
и упокоитесь.... А ты, отецъ будильникъ, гостямъ-то бань-
ку истопи, съ дороги-то пускай завтра попарятся.... Да
пожарче смотри топи, чтобъ и воды горячей и щелоку
было довольно, а вѣники въ квасу распарь съ маткой, а
въ воду и въ квасъ, чтобъ на каменку поддавать, тоже мятки
положь да калуферцу... Чтобы все у меня было хорошо...
Не осрами, отче, передъ дорогими гостями, порадѣй чтобъ
возлюбили убогую нашу обитель.

— Въ исправности будетъ, отче святый, смиренно от-
вѣчалъ будильникъ, низко кланяясь.—Постараюсь гостямъ
угодить.

— Кōнямъ-то засѣпалъ ли овсеца-то, отецъ казначей?
спрашивалъ игуменъ, переходя изъ келарни въ гостиницу.—
Засыпálъ бы безъ мѣры, сколько сѣдятъ.... Да молви не
забудь отцу Спиридонію приѣзжихъ-то работниковъ хоро-
шенько бы упокоилъ.... Ахъ, вы мои любезненькіе! ахъ, вы
касатики мои!.. Какихъ гостей-то мнѣ Богъ даровалъ!...
Бѣги-ка а ты, Трофимушка, молвилъ игуменъ проходивше-
му мимо бѣльцу,—бѣги въ гостиницу, поставь фонарь на
лѣстницѣ, да молви самоваръ бы на столъ ставили, да
отецъ келарь медку бы сотоваго прислалъ, да клюковки,
да яблочковъ что ли моченыхъ... Ненарокомъ приѣхали-то
вы ко мнѣ, гости любезные, — не взыщите.... Не изгото-
вился принять васъ какъ надобно.

Въ гостиницѣ, въ углу большой, не богато, но опрятно
убранной горницы, поставленъ былъ столъ, и на немъ
кипѣлъ ярко вычищенный самоваръ. На другомъ столѣ
отецъ гостиникъ Спиридоній разставлялъ тарелки съ груз-

— 341 —

дами, мелкими рыжиками, волнухами и вареными въ уксусъ обѣлыми грибами, тутъ же явились и сотовый медъ и моченая брусника и клюква съ медомъ, моченыя яблочки, пряники, финики, изюмъ и разные орѣхи. Середи этихъ закусокъ и заѣдокъ стояло нѣсколько графиновъ съ настойками и наливками, бутылка рому, другая съ матерой ярославской работы.

— Садитесь, гости дорогіе, садитесь къ столику-то, любезненькіе мои, хлопоталъ отецъ Михаилъ, усаживая Патапа Максимыча въ широкое мягкое кресло обитое черною юфтью, изукрашенное гвоздиками съ круглыми мѣдными шляпками. — Разливай, отецъ Спиридоній.... Да чтò это лампадки-то не зажгли передъ иконами?.... Малéцъ, крикнулъ игуменъ молоденькому бѣльцу, съ подобострастнымъ видомъ стоявшему въ передней, — затепли лампадки-то да и въ боковушахъ у гостей тоже затепли.... Передъ чайкомъ-то настоечки, Патапъ Максимычъ, прибавилъ онъ наливая рюмку. —Ахъ, ты мой любезненькой!

— Да не хлопочи, отецъ Михаилъ, говорилъ Патапъ Максимычъ. —Напрасно.

— Какъ же это возможно не угощать мнѣ такихъ гостей? отвѣчалъ игуменъ. —Только ужъ не погнѣвитесь, ради Христа, дорогіе мои, не взыщите у старца въ кельѣ — не больно-то мы запасливы.... Время не такое — приѣхали на хрѣнъ да на рѣдьку.... Отецъ Спиридоній, слетай-ка, родименькой, къ отцу Михею, молви ему тихонько — гости молъ утрудились, они же дескать люди въ пути сущіе, а отцы святые таковымъ постъ разрѣшаютъ, прислалъ бы сюда икорки, да балычка, да селедочекъ копченыхъ, да провѣсной бѣлорыбцы. Да взялъ бы звено осетринки, чтò къ Масляной изъ Сибири привезли, да бѣлужинки малосольной, да севрюжки что ли разварилъ бы еще.

— 342 —

Отецъ Спиридоній низко поклонился и пошелъ испол-
нить игуменское повелѣніе.

— Что же, настоечки-то?... Передъ чайкомъ-то?... Вотъ звѣробойная, а вотъ зорная, а эта на трефоли настояна... А не то сладенькой не изволишь ли?... Якимъ Прохорычъ, ты любезненькой мой человѣкъ знакомый, и ты тоже, Сампсонъ Михайловичъ, васъ подчивать много не стану. — Кушайте, касатики, сдѣлайте Божескую милость.

Выпили по рюмочкѣ, закусили сочными яранскими
груздями и мелкими вятскими рыжиками, чтò зовутся
„бисерными“....

— Отецъ Михаилъ, да самъ-то ты чтò же? спросилъ
Патапъ Максимычъ, замѣтивъ что игуменъ не выпилъ
водки.

— Наше дѣло иноческое, любезненькой ты мой Патапъ Максимычъ, а сегодня разрѣшенія на вино по уставу нѣтъ, отвѣчалъ онъ.—Вамъ, мірянамъ, да еще въ пути сущимъ, разрѣшеніе на вся, а намъ грѣшнымъ не подобаетъ.

— Говорится же, что гостей ради постъ разрѣшается?
сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Ахъ ты любезненькой мой, ахъ ты касатикъ мой!
подхватилъ отецъ Михаилъ.—Оно точно что говорится.
ІІ въ уставахъ въ иныхъ написано... Много вѣдь уставовъ-
то иноческаго житія: Соловецкій, Студійскій, Аөонскія
горы, Синайскій — да мало ли ихъ—мы больше все по
Соловецкому.

— Ну и выкушалъ бы съ нами чару Соловецкую, шутя
сказалъ Патапъ Максимычъ.

Ахъ ты любезненькой мой!.. Какой ты право!...
Грѣха только не будетъ ли?... Какъ думаешь, Якимъ Про-
хорычъ? говорилъ игуменъ.

— Маленькую можно, сухо проговорилъ паломникъ.

— 343 —

— Охъ ты касатикъ мой! вскликнулъ игуменъ, обнявъ паломника, потомъ налилъ рюмку настойки, перекрестился широкимъ, размашистымъ крестомъ и молодецки выпилъ.

„Должно - быть и выпить не дуракъ, подумалъ Паташъ Максимычъ, глядя на отца игумна.—Какъ есть моледецъ на всѣ руки.“

Воротился отецъ Спиридоній, доложилъ что передалъ игуменскій приказъ казначею.

— Отецъ Михей говоритъ что есть у него малая толика живенькихъ окуньковъ да язей, да линь съ двумя щучками, такъ онъ хотѣлъ еще уху гостямъ сготовить, сказалъ отецъ Спиридоній.

— Ну, Богъ его спасетъ что догадался, а мнѣ старому и не въ домекъ, сказалъ отецъ Михаилъ.—Это хорошо съ дороги-то ушки горяченькой похлебать.... Ну, Богъ тебя благословитъ отецъ Спиридоній!... Выкушай рюмочку.

— Не подобаетъ, отче, смиренно проговорилъ гостиникъ, а глаза такъ и прыгаютъ по графинамъ.

— Э-эхъ! всѣ мы грѣшники передъ Господомъ! наклоня голову, сказалъ игуменъ. — Охъ, охъ, охъ — грѣхи наши тяжкіе!... Согрѣшилъ и я окаянный— разрѣшилъ!... Что станешь дѣлать?... Благослови и ты, отецъ Спиридоній, на рюмочку—ради дорогихъ гостей Господь проститъ....

Отецъ гостиникъ не заставилъ себя уговаривать. Безпрекословно исполнилъ онъ желаніе отца игумна.

Выпили по чашкѣ чаю, налили по другой. Передъ второй выпили и закусили принесенными отцомъ Михеемъ рыбными снѣдями. И чтò это были за снѣди! Только въ скитахъ и можно такими полакомиться. Мѣшечная осетровая икра точно изъ черныхъ шерловъ была сдѣлана, такъ и блестить жиромъ, а зернистая троичная * какъ слив-

* Вѣлужью зернистую икру лучшаго сорта до желѣзныхъ дорогъ отвозили въ Москву и другія мѣста на почтовыхъ тройкахъ тотчасъ послѣ посѣлу. Оттого и звали ее „троичной“.

— 344 —

ки—сама во рту таетъ, балыкъ величины непомѣрной, жирный, сочный, такой что самому донскому архіерею не часто на столѣ подаютъ, а облорыбица присланная изъ Елабуги обѣла и глянцовита какъ атласъ. Хорошо дѣдятъ скитскіе старцы, а лучше того угопцаютъ нужнаго человѣка, коли Богъ въ обитель его принесетъ. Мѣдной копѣйки не тратитъ обитель на эти „утѣшенія“ — все усердное даяніе христолюбцевъ.

Живетъ христолюбецъ, вѣкъ свой рабочихъ на пятаки, покупателей на рубли обсчитываетъ. Случится къ казнѣ подъѣхать, и казну не помилуетъ, сумѣетъ и съ нея золотую щетинку сорвать. Плачутся на христолюбца обиженные, а ему и дѣла мало, сколачиваетъ денежку на черный день, подъ конецъ жизни сотнями тысячъ начнетъ ворочать, да разика два обанкуртится, по гривнѣ за рубль заплатитъ, и називетъ миллионъ.... Приблизится смертный часъ, толстосумъ сробѣетъ, проситъ, молитъ наслѣдниковъ: „устройте душу мою грѣшную, не быть бы ей во тмѣ кромѣшной, не кипѣть бы мнѣ въ смолѣ горючей, не мучиться бы въ жупелѣ огненномъ“. И начнутъ поминать христолюбца наслѣдники: сгромоздятъ колокольню въ семь ярусовъ, выльютъ въ тысячу пудовъ колоколъ, чтобы до третіяго небеса слышно было, какъ тотъ колоколъ будетъ вызванивать изъ ада душу христолюбца мошенника. Ризъ нашьютъ дородоровыхъ съ жемчугами да съ дорогими камепьями, такихъ что попу не въ моготу и носить ихъ, да и страшно — поручь одна какая-нибудь впятеро дороже всего поповскаго достоянья. Сотни рублей платятъ наслѣдники христолюбца голосистому протодьякону, чтобы такую „вѣчную память“ съоралъ онъ по тятеньку, отъ какой бы и во адѣ всѣмъ чертямъ стало тошнехонько. И вызвонятъ, и вырежутъ такимъ способомъ грѣшную душу изъ вѣчныя муки...

Раскольникамъ такъ спасать родителей не доводится —

— 345 —

колокола, ризы и громогласные протодьяконы у нихъ воз-
браняются. Какъ же, чѣмъ же имъ сердечнымъ спасать
душу тятенькину?... Ну и спасаютъ ее отъ муки вѣчныя
икрой да балыками, жертвуютъ всемъ чтò есть на по-
требу бездоннаго иноческаго стомаха... Посылай неоскуд-
но скитскимъ отцамъ-матерямъ осетрину да севрюжину—
несомнѣнно получитъ тятенька во всѣхъ плутовствахъ
милосердное прощеніе. Вѣдь старцы да старицы мастера
Бога молить: только деньги подавай да кормы посылай,
любаго грѣшника изъ ада вымолятъ.... Оттого и не скудѣетъ
въ скитахъ милостыня. Ёлъ бы жирий, да пилъ бы пья-
нѣй освященный чинъ—спасенье всякаго мошенника не-
сомнѣнно.

Откушалъ Патапъ Максимычъ икорки да балычка, се-
ледокъ переславскихъ, елабужской бѣлорыбицы. Вкусно—
нахвалиться не можетъ, а игуменъ радъ-радехонекъ, что
удалось почествовать гостя дорогаго. Дюковъ долго гля-
дѣлъ на толстое звено балыка, крѣпился, взглядывая на
паломника,—прорвало-таки, забылъ Великій Постъ, согрѣ-
шилъ—оскоромился. Врагу дѣйствующу согрѣшили и стар-
цы честные. Первымъ согрѣшилъ самъ игуменъ, глядя
на него Михей со Спиридоніемъ. Паломникъ укрѣпился, не
осквернилъ устъ своихъ рыбнымъ яденіемъ.

Покончивъ съ рыбными снѣдями, принялись за чай съ
постнымъ молокомъ, то-есть съ ромомъ. Тутъ старцы отъ
мірянъ не отстали, возврѣнѣй другихъ оказался тотъ
же паломникъ.

Поразвеселились, языки развязались, пошла бесѣда от-
кровенная, даже Дюковъ помаленьку зачалъ разговари-
вать.

— Что, отецъ Михаилъ, скучно чай въ лѣсу-то жить?
спросилъ Патапъ Максимычъ у игумна.

— Распрелюбезное дѣло, касатикъ ты мой, отвѣчалъ

— 346 —

онъ. — Какъ бы отъ недобрыхъ людей не было опаски,
лучше бы лѣснаго житья во всемъ свѣтѣ кажись не сы-
скать.... Злодѣи-то вотъ только шатаются иной разъ по
здѣшнимъ мѣстамъ.... Десять годовъ тому какъ они го-
стить приїзжали къ намъ... Памятки отъ тѣхъ гостинъ
до сей поры у меня знать.... Погляди-ка вотъ ухо-то какъ
было разсѣчено, прибавилъ онъ, снимая камилавку и при-
поднимая сѣдные волосы. А вотъ еще ихняя памятка, про-
должалъ игуменъ, распахивая грудь и указывая на остав-
шіеся послѣ ожога бѣлые рубцы, — да вотъ еще перста-
ми не двигаю съ тѣхъ поръ какъ они гвоздочки подъ
ноготки забивали мнѣ.

И показалъ Патапу Максимычу два сведенные въ су-
ставахъ пальца лѣвой руки.

— Какъ бы не страхъ отъ этихъ людей, какой бы еще
жизни! продолжалъ отецъ Михаилъ.—Придетъ лѣто, пти-
чекъ Больихъ налетитъ видимо-невидимо, отъ зари до
зари распѣваютъ онѣ на разные гласы, прославляютъ Ца-
ря Небеснаго... Въ воздухѣ таково легко да приятно, бла-
гоуханіе несказанное, цвѣточки цвѣтутъ, травки растутъ,
звѣрки бѣгаютъ.... А выйдешь на Устѣ, бредень закинешь,
окуньковъ наловишь, линей, щучекъ, налимъ иной разъ
въ вершу попадетъ.... Какого еще житья?... Зимней порой
поскучнѣе, а все же нашего лѣснаго житья не промѣнять
на ваше городское.... Вѣдь я, любезненькой мой, пятьдесятъ
годовъ въ здѣшнихъ-то лѣсахъ живу. Четырнадцати лѣтъ
въ пустыню пришелъ; неразумный еще былъ, гоюусый,
грамотѣ не зналъ.... Такъ промежь людей въ міру-то бол-
тался: бѣдность, нужда, нищета, выросъ сиротой, самый
послѣдній былъ человѣкъ, а привелъ же вотъ Богъ оби-
телью править: бѣзъ году двадцать лѣтъ игуменствую, а
допрежь того въ келаряхъ десять лѣтъ высидѣлъ.... Какъ

— 347 —

же не любить мнѣ лѣсовъ, болѣзный ты мой, какъ мнѣ
не любить ихъ?... Вѣдь они родные мои.

— Конечно, привычка, замѣтилъ Патапъ Максимычѣ.

— Да, касатикъ мой, истинное слово ты молвилъ, от-
вѣчалъ отецъ Михаилъ. — Это, какъ у васъ въ міру го-
ворится: „привычка не рукавичка, на спичку ее не повѣ-
сишь“. Всякому свое, до чего ни доведись... Въ книзѣ
животнѣй, яже на небеси, овому писано грады обладати,
овому рать строити, овому въ корабляхъ моря преплывати,
овому же куплю дѣяти, а наше дѣло о имени Христовѣ
подаяніемъ христолюбцовъ питаться и о всѣхъ истинныхъ
христіанахъ древляго благочестія молитвы приносити. Свѣтъ
истинный вездѣ, и въ морѣ далече, и во градахъ и въ
весяхъ, а нѣтъ мѣста ближе ко Христу-Свѣту какъ въ
лѣсахъ да въ пустыняхъ, въ вертепахъ и пропастяхъ
земныхъ. Такъ-то, касатикъ, такъ-то, родненькій!...

— Такъ у васъ въ обители, говоришь, Соловецкій чинъ
содержится? спросилъ Патапъ Максимычѣ.

— Чинъ Соловецкій, любезненькій ты мой, а также и
по духовной грамотѣ преподобнаго Юспіфа Волоцкаго. Пре-
жде всего о томъ тщаніе имѣемъ како бы во обители
все было благообразно и по чину.... А ты, миленькій
отецъ Спиридоній, налей-ка гостямъ еще по чашечкѣ, да
ромку-то не жалѣй, старче!... Ну опять же, касатикъ ты
мой, Патапъ Максимычѣ, блюдемъ мы опасно дабы въ
трапезѣ всѣ сидѣли со благоговѣніемъ и въ молчаніи....
Вѣдь святые-то отцы чтο написали о монастырской
трапезѣ? „Яко, глаголютъ, святый жертвенникъ, тако и
братская трапеза во время обѣда—равны суть“.... Да ты
что осовѣлъ, отецъ Спиридоній, подливай гостямъ-то, не
жалѣй обительскаго добра.... Ахъ ты, любезненькій мой
Патапъ Максимычѣ!... Вотъ принесъ Христосъ гостя не-
жданнаго да желаннаго!... А ужъ сколько заботъ да хлопотъ

— 348 —

о потребах монастырских, и разсказать всего невозмож-
но. И о пипѣ-то попекись и о питіи, объ одеждѣ и обущи, *
и о монастырском строеніи, и о кónяхъ и о скотномъ
дворѣ, обо всемъ. .. А братіей-то править, думаешь легкое
дѣло?... О-охъ, любезненькій ты мой, какъ бы зналъ ты
нашу монастырскую жизнь... Грѣхи, грѣхи наши!... Пот-
чуй а ты, отецъ Спиридоній!... Да чтò же ушіцу-то,
ушіцу?... Отецъ Михей, давай скорѣе, торопи на поварнѣ-
то, гости-молѣ ужинать хотятъ.

Минутъ черезъ пять казначей воротился, и за нимъ
принесли уху изъ свѣжей рыбы, паровую севрюгу, осет-
рину съ хрѣномъ и кислую капусту съ квасомъ и свѣже-
просольной обѣлужиной. Ужинъ пожалуй хоть не у старца
въ кельѣ Великимъ Постомъ.

И старцы и гости, кромѣ паломника, всѣ согрѣшили—
оскоромились. И вина разрѣшили во утѣшеніе довольно.
Кончивъ трапёзу, отецъ Михей да отецъ Спиридоній на-
чали носомъ окуней ловить. Сильно разбирала ихъ дре-
мота.

— Ты бы, отче, благословиłъ отцамъ-то успокоиться,
смотри глаза-то у нихъ совсемъ слипаются, молвилъ Сту-
коловъ, быстро взглянувъ на игумна.

— Инъ подите въ самомъ дѣлѣ, отцы, успокойтесь,
Богъ благословитъ, молвилъ игуменъ.

Положивъ уставнѣе поклоны и простившись съ игум-
номъ и гостями, пошли отцы вонъ изъ кельи. Только-что
удалились они, Стуколовъ на лѣса свелъ рѣчь. Словоохотли-
вый игуменъ разсказывалъ какое въ нихъ всему изобиллѣ:
и грибовъ-то какъ много, и ягодъ-то всякихъ, помянулъ
, и про дрова, и про лыки, а потомъ тихонько, вкрадчивымъ
голосомъ молвилъ:

* Обувь.

— 349 —

— А посмотрѣлъ бы ты, касатикъ мой Патапъ Максимычъ, чтò въ нѣдрахъ-то земныхъ сокрыто, отдалъ бы похвалу нашимъ палестинамъ.

— А чтò такое? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Отъ другихъ потаю, отъ тебя не скрою, любезнень-кій ты мой, отвѣчалъ игуменъ. — Опять же у васъ съ Якимомъ Прохорычемъ, какъ вижу, дѣла-то одни... Золото водится по нашимъ лѣсамъ — брать только надо умѣ-ючи.

— Слыхалъ я про ваше ветлужское золото, сказалъ Патапъ Максимычъ, — только вѣры что-то неймется, отче святый... — Пробовали, слышь, топить его, одна гарь вы-ходитъ.

— Это ему вечоръ Силантій насудачилъ, вступился Стуколовъ.

— Какой Силантій? спросилъ игуменъ.

— Да въ деревнѣ Лукерьинѣ Силантья Петрова развѣ не знаешь? молвилъ паломникъ.

— А, лукерьинскій!... Коротенька-Ножка?... Какъ не знать! отозвался игуменъ. — Да чего жь онъ въ этомъ дѣлѣ смыслитъ! Навалилъ, поди, песку въ горшокъ, да и ну калить.... Извѣстно этакъ окромѣ гари не выйдетъ ничего.... Тутъ, любезненькій мой, Патапъ Максимычъ, науку надо знать. Кого Богъ наукой умудрилъ, тотъ и можетъ за это дѣло браться, а темному человѣку, невѣгласу оно никогда не дается.... Читалъ ли „Шестодневъ“ Василья Великаго? Тамъ о премудрыхъ-то хитрецахъ чтò сказано? „Тайны Господни имъ вѣдомы, еже въ пучинахъ морскихъ, еже въ нѣдрахъ земныхъ“.

— Это такъ, отче, это ты вѣрно говоришь, сказалъ Патапъ Максимычъ. — Ну, такъ какъ же изъ того песку золото дѣлать?

— Не умудрилъ меня Господь наукой, касатикъ ты мой....

— 350 —

Куда мнѣ темному человѣку! Говорилъ вѣдь я тебя что и грамотѣ-то здѣсь въ лѣсу научился. Кой-какъ бреду. Писаніе читать могу, а насчетъ граматическаго да философскаго ученія тутъ ужь, разлюбезный ты мой, я ни при чемъ... Да признаться и не разумѣю чтò такое за граматическое ученье, чтò за философія такая. Читалъ про нихъ и въ книгѣ „Вѣрѣ“ и въ „Максимѣ Грекѣ,“ а что такое оно обозначаетъ, прости Христа ради, не знаю.

— Почему жь ты знаешь, отче, что изъ того песку можно золото дѣлать? спросилъ Патапъ Максимычѣ.

— Ахъ ты любезненькой мой!... Ахъ ты касатикъ!... восклицалъ отецъ Михаилъ.—А вотъ я тебя все по ряду скажу. Ты вотъ у насъ въ часовнѣ-то за службой былъ, святыя иконы видѣлъ?

— Видѣлъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычѣ.

— Хороши? спросилъ игуменъ.

— Нечего и толковать, отвѣчалъ Патапъ Максимычѣ.— Такого благолѣпія сроду не видалъ. У насъ, въ Городецкой часовнѣ супротивъ вашей—плевое дѣло.

— То-то же, сказалъ игуменъ.—А чѣмъ наши иконы позолочены? Все своимъ ветлужскимъ золотомъ. Погоди, вотъ завтра покажу тебя ризницу, увидишь и кресты золотые, и чаши, и оклады на Евангеліяхъ, все нашего ветлужскаго золота. Зnamо дѣло такую вещь надо въ тайнѣ держать, сказываемъ, что все это приношеніе благодѣтей.... А какіе тутъ благодѣтели?—Свое золото, доморощенное.

— Такъ неужель у тебя въ скиту про это дѣло вся братія знаетъ? сказалъ Патапъ Максимычѣ.

— Какъ возможно, любезненькій ты мой!... Какъ возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь зналъ?... отвѣчалъ отецъ Михаилъ.— Въ огласку такихъ дѣловъ пускать не годится.... Слухъ-отъ по скиту ходитъ, много

— 351 —

болтаютъ, да пустыя рѣчи пустыми завсегда и остаются.—
Видятъ песокъ, а силы его не знаютъ, не умѣютъ какъ
за него взяться... Пробовали, какъ Силантій же, въ гор-
шкѣ топить, ну извѣстно ничего не вышло, послѣ того
сами же нá смѣхъ стали поднимать кто пó лѣсу золотой
песокъ собираетъ.

— Какъ же, честный отче, сами-то вы съ нимъ спра-
вляетесь? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Охъ ты любезненькій мой, охъ ты касатикъ мой!...
Чтo мнѣ сказать-то ужъ я, право, и не знаю, заминаясь
отвѣчалъ отецъ Михаилъ, поглядывая то на паломника,
то на Дюкова.

— Сказывай какъ есть, молвилъ Стуколовъ. — Таиться
нечего, Патапъ Максимычъ въ долѣ по этому дѣлу.

— По золотому? спросилъ игуменъ, кидая смутный
взглядъ на паломника.

— А по какому же еще? быстро подхватилъ Стуколовъ
и слегка нахмурясь строго взглянулъ на отца Михаила.—
Какія еще дѣла могутъ у тебя съ Патапомъ Максимычемъ
быть? Не службу у тебя въ часовнѣ будетъ онъ править...
Другихъ дѣловъ съ нимъ нѣтъ и быть не должно.

— А я думалъ, что ты, любезненькой мой, съ Патапомъ
Максимычемъ по всѣмъ дѣламъ заодно, нѣсколько сму-
тившись молвилъ игуменъ.

Быстро Стуколовъ съ мѣста всталъ и торопливыми ша-
гами прошелся по кельѣ. Незамѣтно для Пата па Макси-
мыча легонько толкнулъ онъ игумна.

— Разкажи ему, отче, какъ вы съ пескомъ тѣмъ спра-
вляетесь, сказалъ онъ потомъ мягкимъ голосомъ.

— Да, ужъ пожалуста повѣдай мнѣ, молвилъ Патапъ
Максимычѣ.—Богъ дастъ, заодно станемъ работать.... Прии-
ски откроемъ.

— Ахъ ты любезненькій мой, ахъ ты касатикъ!...

— 252 —

вскликнулъ отецъ Михаилъ, обнимая Патапа Максимыча.—
А ты вотъ облѣпихи-то рюмочку выкушай.—Изъ Сибири
прислали благодѣтели, хорошая наливочка, попробуй...
Расчудесная!

Патапъ Максимычъ выпилъ облѣпихи. Наливка оказалась въ самомъ дѣлѣ расчудесною.

— Ну такъ какъ же, отче?.. сказалъ онъ.—Какъ у насъ песокъ-отъ въ золото передѣлываютъ?

— Теперь у насъ такого знатока нѣтъ, отвѣчалъ игуменъ.—Былъ, да годовъ съ десятокъ номеръ. — А нонѣ, любезненькой ты мой Патапъ Максимычъ, вотъ какъ мы дѣлаемъ. Я, грѣшный, да еще двое изъ братіи только и знаемъ про это дѣло. Лѣтней порой, тайкомъ отъ другихъ, мы и собираемъ сколько Богъ приведетъ песочку, да по зимѣ въ Москву его и справляемъ.... А на Москвѣ есть у насъ други пріятели, въ этомъ дѣлѣ силу они разумѣютъ. Господь ихъ вѣдаетъ какою хитростью дѣлаютъ они изъ нашегоъ песку золото, а на нашу долю сколько его причтется, деньгами высылаютъ.... По наукѣ, касатикъ ты мой, по наукѣ, до этого доходятъ, а мы что? Люди слѣпые, темные, куда намъ разумѣть такую силу!...

Задумался Чапуринъ.... Обращаясь къ отцу Михаилу, сказалъ онъ:

— Вотъ и я тоже говорю Якиму Прохорычу: прежде
испытать надо, а потомъ за дѣло браться.

— Справедлива рѣчь твоя, любезненькой ты мой, отвѣ-
чалъ игуменъ,—справедливая рѣчь!... „Искуси и познай",
въ Писаніи сказано. Безъ испытанія нельзя.

— Вотъ и думаю я съѣздить въ городъ, сказалъ Па-
тапъ Максимычъ,—тамъ дружокъ у меня есть, по эвтой
самой наукѣ доточный. На царскихъ золотыхъ промыслахъ
служилъ,... Дамъ ему песочку, чтобъ испробовалъ можно ль
изъ него золото дѣлать.

— 353 —

— Что же, съёзди, съёзди, любезненькой ты мой!...
Увёрься!... Не соваться же и въ самомъ дѣлѣ въ воду,
не спросясь броду? говорил игуменъ.

Паломникъ съ досады опять вскочилъ, пройдясь раза два
по кельѣ, сердито онъ взглянулъ на отца Михаила и вы-
шелъ.

— А много ль примёрно каждый годъ наберете вы этого
песку? спросилъ Патапъ Максимычъ игумна.

— Да чтò наше дѣло! Совсѣмъ пустое, отвѣчалъ отецъ
Михаилъ.—Ино лѣто чуть не полпуда наберешь, а пользы
всего цѣлковыхъ на сто, либо на полтораста получишь...

— Что такъ мало? спросилъ Патапъ Максимычъ. —
Вѣдь золота пудъ на плохой конецъ двѣнадцать тысячъ
цѣлковыхъ.

— Ахъ, ты любезненькой мой!... Что же намъ дѣлать-то?
отвѣчалъ игуменъ. — Дѣло наше заглазное. Кто знаетъ
много ль у нихъ золота изъ пуда выходить?... Какъ повѣ-
рить?... Что дадутъ, и за то спаси ихъ Христосъ Царь Не-
бесный.... А вотъ какъ бы намъ съ тобой да настоящіе
промыслà завести, да дѣло-то бы дѣлать не тайкомъ, а съ
вѣдома начальства, куда бы много пользы получили.... Мо-
жетъ-статься не одну бы сотню пудовъ чистаго золота каж-
дый годъ получали....

Смолкъ Патапъ Максимычъ. Погрузился онъ въ разсчеты.
Между тѣмъ вошелъ Стуколовъ и еще суровѣй взглянулъ
на отца Михаила. Тотъ вздохнулъ тяжело, опустилъ на
любъ камилавку и потупилъ глаза.

— Что же? Какое теперь будетъ твое рѣшенье? спро-
силъ у Патапа Максимыча Стуколовъ.

— Да я не прочь, только напередъ съѣзжу увѣриться,
отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Когда поѣдешь? спросилъ паломникъ.

— Отсюда прямо, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

въ ЛКСАХ Ч. 1.

23

— 354 —

Пѣтухи запѣли, отецъ Михаилъ съ мѣста поднялся.

— Ахти, закалякался я съ тобой, разлюбезной ты мой Патапѣ Максимычѣ, сказалъ онъ. — Слышь вторы кочета поютъ, а мнѣ къ утрени надо вставать.... Простите, гости дорогіе, усните, успокойтесь.... Отецъ Спиридоній все изготовилъ про васъ: тебя, любезненькой мой Патапѣ Максимычѣ вотъ въ этой келійкѣ постлано, а здѣсь налѣво Якиму Прохорычу съ Самсономъ Михайлычемъ. Усни во здравіе, касатикъ мой, а завтра съ утра въ баньку пожалуй.... А чтò, на сонъ-отъ грядущій, мадерцы рюмочку не пскушаешь ли?

Патапѣ Максимычѣ съ Дюковымъ выпили по рюмкѣ, выпилъ и гостепріимный хозяинъ. Паломникъ мрачно простился съ отцомъ Михаиломъ.

—

Крѣпко полюбился игуменъ Патану Максимшчу. Больно по нраву, пришлись и его простодушное добросердечіе, его на каждомъ шагу замѣтная домовитость и умѣнье вести хозяйство, а пуще всего то что умѣетъ людей отличать и почетъ воздавать кому слѣдуетъ. „На все гораздъ, думалъ онъ, укладываясь спать на высоко взбитой перинѣ: молебенъ ли справить, за чарочкой ли побесѣдовать.... Постоянный старецъ!... Надо наградить его хорошенько!“

Увѣренія игумна насчетъ золота пошатнули нѣсколько въ Патапѣ Максимычѣ сомнѣнье, возбужденное разговорами Силантья. „Не станетъ же врать старецъ Божій, не станетъ же душу свою ломать—не таковъ онъ человѣкъ“, думалъ про себя Чапуринъ и рѣшилъ непремѣнно приняться за золотое дѣло, только испробуетъ купленый песокъ. „Самъ игуменъ совѣтуетъ, а онъ человѣкъ обсто-

— 355 —

ятельный, не то чтò Якимъ торопыга. Ему бы все тòтчась вынь да положь “.

Въ думахъ о ветлужскихъ сокровищахъ сладко засунуць
Патапъ Максимычъ, богатырскій храпъ его скоро раздался
по гостиницѣ. Паломникъ и Дюковъ еще не спали, и заслы-
шавъ храпъ сосѣда, тихонько межь собой заговорили.

— Экъ его стараго хрѣна дернуло! шепталъ паломникъ.—
Чѣмъ бы завѣрять да уговаривать, а онъ въ городъ сол-
вѣтуетъ: „Поззжай, увѣрься!“ Кажется все толкомъ пи-
салъ къ нему съ Силантьевымъ сыномъ—такъ вотъ поди
же ты съ нимъ.... Совсѣмъ изъ ума выступилъ!

— Что жь, пущай его съѣздить, молвилъ Дюковъ.

— Пущай съѣздить! передразнилъ паломникъ прія-
теля.—А что Силантій-отъ продалъ ему? Какой у него
песокъ-отъ?

— Мяконькой? улыбнувшись спросилъ Дюковъ.

— То-то и есть, отвѣтилъ Якимъ Прохорычъ. — Надо
дѣло поправлять.

— Надо, согласился Дюковъ.

— Ты вотъ чтò сдѣлай, говорилъ паломникъ.—Въ баню
съ нимъ вмѣстѣ ступай, подольше его задерживай, я
управлюсь тѣмъ временемъ. Смекаешь?

— Ладно, сказалъ Дюковъ.

— Сибирскимъ подмѣню, настоящимъ.

— Понимаю.

— Цѣлковыхъ на триста отсыпать придется, ворчалъ
Стуколовъ.—Ишь оно пустое-то мелево чего стóить!...
Триста цѣлковыхъ не щепки.... Поди-ка выручай потомъ.

— Выручишь! сказалъ Дюковъ.

— Выручимъ ли съ Патапа, нѣтъ ли, а завтра же я
триста цѣлковыхъ со стараго болтуна справлю... Эка
языкъ-отъ не держится.... Слышалъ?... Вѣдь онъ чуть-чуть
про картинки не брякнулъ....

23*

— 356 —

— Да... Я, признаться, струхнулъ, молвилъ Дюковъ.

— Писано было ему, старому псу, подробно все писано: и какъ у воротъ подольше держать, и какую службу справить, и какъ принять, и чтò говорить, и про рыбную пищу писано и про баню, про все. Прямехонько писано, чтобъ окромѣ золотаго песку никакихъ рѣчей не заводилъ.—А онъ гляди-ка ты!

— Да, согласился Дюковъ.

— Хоть бы тысченокъ десять съ Натапа слушить, молвилъ паломникъ.—И за то бы можно было благодарить Создателя... Ну, да утро вечера мудренѣе—прощай, Самсонъ Михайлычъ.

— Спокойной ночи, отвѣчалъ звѣвая полусонный Дюковъ и повернувшись нà бокъ заснулъ.

Но паломникъ еще долго ворочался на тюфякѣ—жаль было ему разставаться съ сибирскимъ пескомъ.

Поднялись ранехонько, на зарѣ, часу въ шестомъ. Только узналь игуменъ что гости поднимаются, самъ поспѣшилъ въ гостиницу, а тамъ отецъ Спиридоній ужь возится вкругъ самовара.

— Что, гости дорогіе, каково спали-ночевали, весело ль вставали? радушно улыбаясь привѣтствовалъ Патапа Максимыча съ товарищами отецъ Михайлѣ.

— Важно спали, честный отче! отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.—Ужь такъ ты нась упокоилъ, такъ уважилъ что вó-вěки не забуду.

— Ахъ, ты любезненькой мой!... говорилъ игуменъ, обнимая Патапа Максимыча.—Касатику ты мой!... Клопы-то не искусали ли?... Давно гостей-то не бывало, поди голодны, собаки.... Да не мало ль у васъ сугрѣву въ кельѣ-то было?... Никакъ студено?... Отецъ Спиридоній, вели-ка мальцу печи поскорѣе вытопить, да чтобы скуталъ ихъ вó-время, угару не напустилъ бы.

— 357 —

Молча поклонился гостиникъ и поспѣшилъ исполнить
велѣніе настоятеля.

— А въ баньку-то? спросилъ игуменъ Патапа Максимыча.—Ужъ опарили... Коли жарко любишь, теперь бы шелъ. Мы грѣшные за часы пойдемъ, а ты тѣмъ временемъ попарься.

По строгому монастырскому уставу, чтò содержится
въ скитахъ, баня не дозволяется. Мыться въ банѣ, купаться
въ рѣкѣ, обнажать свое тѣло — великій грѣхъ; а ходить
вѣкъ свой въ грязи и всякой нечистотѣ — богоугодный по-
двигъ, подъятый ради умерщвленія плоти. Возненавидь
тѣло свое, смиряй его постомъ, бдѣніемъ, безчетными
земными поклонами, наложи на себя тяжелыя вериги, ве-
селись о каждой рѣнѣ, о каждой болѣзни, держи себя въ
грязи и съ радостью отдавай тѣло на кормленіе насѣко-
мымъ — вотъ завѣтъ византійскихъ монаховъ, перенесенный
святошами и въ нашу страну. Но не весь этотъ завѣтъ
исполняется. Старые народные обычаи крѣпко держатся,
и баня съ вѣниками, которымъ, говорятъ, еще апостолъ
Андрей дивовался на Ильмени, удержалась и въ пустыняхъ,
и въ монастыряхъ, несмотря на греческія проклятья. Не
ходятъ въ баню лишь тѣ скитскіе жители, чтò самое
подвижное житіе провождаютъ, да и тѣ ину пору не мо-
гутъ устоять противъ „демонскаго стрѣлянія“ — парятся.

Въ Красноярскомъ скиту отъ бани никто не отрекался,
а самъ игуменъ ждетъ бывало не дождется субботы, чтобъ
хорошенько пропарить грѣшную плоть свою. Отъ того
банька и была у него построена на славу: большая, свѣт-
лая, просторная, съ липовыми полкѣми и лавками, мѣняв-
шимися чуть не каждый годъ.

Узнавъ изъ письма присланнаго паломникомъ изъ Лу-
керьина, что Патапа Максимыча хоть обѣдомъ не корми,
только выпарь хорошенько, отецъ Михаилъ тотчасъ по-

— 358 —

с. палъ въ баню троихъ трудниковъ съ ско белями и рубанками, и велѣлъ имъ какъ можно чище и глаже выстрогать всю баню — и полкй, и лавки, и полъ, и стѣны, чтобы вся была какъ новая. Чуть не съ пólночи жарили баню, варили щелоки, кипятили квасъ съ мятой для распариванья вѣниковъ и поддаванья на каменку.

Диву дался Патапъ Максимычъ войдя въ баню, уваженіе его къ отцу Михаилу удвоилось. Такой баней сроду никто не угощаль его. Въ передбанникъ на лавкахъ высоко, въ нѣсколько рядовъ, наложены были кошмы, покрытыя бѣлыми простынями, весь полъ устланъ войлоками, я на нихъ раскидано пахучее сѣно, крытое тоже простынями. Въ банѣ на полкахъ и на лавкахъ настланы были обданные кипяткомъ калуферъ, мята, чаберъ, донникъ * и другія пахучія травы. На лавкахъ лежали вѣники, стояли мѣдные луженые тазы со щелокомъ и взбитымъ мыломъ, а рядомъ съ ними большіе тусеса, ** налитые подогрѣтымъ на мятѣ квасомъ для окачиванія передъ тѣмъ какъ лѣзть на полокъ. На особомъ, крытомъ скатертью столикѣ разложены были суконки, мелко расчесанныя вехртки *** и куски казанскаго яичнаго мыла.

— Сумѣлъ банькой употчивать отецъ игуменъ, молвилъ Патапъ Максимычъ дюжимъ бѣльцамъ, посланнымъ его парить. — Вотъ баня такъ баня, хоть царю въ такой париться. Ай да отецъ Михаилъ!

Двѣ пары вѣниковъ охлистали бѣльцы о Патапа Максимыча, а онъ таялъ въ восторгѣ да покрикивалъ:

* Калуферъ или кануферъ—balsamita vulgaris; чаберъ—satureia hortensis; донникъ—melilolus officinalis.

** Буракъ сдѣланный изъ бересты съ тугою деревянною крышкой.

*** Вехотка — пучокъ расчесаннаго мочала. Суконка — лоскутъ сукна или байки, которымъ мылятся.

— 359 —

— Поддавай, поддавай еще!... Прибавь парку, милень-кіе!... У, жарко!... Поддавай, а ты поддавай!...

И дюжіе бѣльцы, не жалѣя мятнаго квасу, плескали на спорникъ * түесъ за түесомъ, и не жалѣя Патапа Максимыча, изо всей силы хлыстали его какъ огонь жаркими вѣниками.

Вдругъ Патапъ Максимычъ прыгнулъ съ полка и стрем-главъ кинулся къ дверямъ. Распахнувъ ихъ, вылетѣлъ вонъ изъ бани и бросился въ сугробъ. Снѣгъ обжегъ рас-каленное тѣло, и съ громкимъ гоготаньемъ началъ Чапу-ринъ валяться по сугробу. Минуты черезъ двѣ вбѣжалъ назадъ и прямо на полдокъ.

— Хлыщи жарче, ребятушки!... Поддавай, поддавай, ми-ленькіе!... кричалъ онъ во всю мочь, и бѣльцы принялись хлыстать его пуще прежняго.

Три раза ватялся въ сугробѣ Патапъ Максимычъ, дю-жину вѣниковъ охлыстали объ него здоровенные бѣльцы, цѣлый жбанъ холоднаго квасу выпилъ онъ, запивая бан-ный паръ, насилу-то насилу отпарился.

И когда легъ въ передбанникѣ на разостланныя кошмы, совсѣмъ умилился душой, вспоминая гостепріимнаго игумна.

— На все гораздъ отецъ Михаилъ, говорилъ онъ Дю-кову,—а ужъ насчетъ бани, просто сказать, первый чело-вѣкъ на свѣтѣ.

— Старецъ хорошій, чуть слышно промычалъ Дюковъ и задремалъ на кошмѣ. Онъ тоже упарился.

Между тѣмъ какъ Патапъ Максимычъ наслаждался къ банѣ, паломникъ, разсчитавъ время, тихими стопами вы-шелъ изъ часовни и отправился въ гостиницу. Тамъ за-

* Крупный булыжникъ въ банной каменкѣ; мелкій зовется „ко-ноцлянникомъ“.

— 360 —

перся изнутри и вошелъ въ келью гдѣ ночевалъ Патапъ Максимычъ. Порывшись въ его пожиткахъ, скоро нашелъ пузырекъ взятый у Силантья. Стуколовъ поспѣшно его опорожнилъ и насыпалъ своимъ пескомъ. Положивъ пузырекъ на прежнее мѣсто, паломникъ преспокойно отравился въ часовню и тамъ усердно сталъ перебирать лѣстовку, искоса взглядывая на игумна. Взоры ихъ наконецъ встрѣтились. Смугившійся игуменъ возвелъ очи горѣ.

Въ келарнѣ потрапезовали, когда Патапъ Максимычъ съ Дюковымъ воротились изъ бани. Игуменъ поспѣшилъ въ гостиницу.

— Ну, банька же у тебя, отче!... сказалъ Патапъ Максимычъ, низко кланяясь отцу Михаилу. — Спасибо... Вотъ уважилъ, такъ уважилъ!...

— Ахъ, ты любезненькой мой! Ахъ, ты касатикъ мой! восклицалъ игуменъ, обнимая Патапа Максимыча. — Уже не взыщи Христа ради на убогихъ нашихъ недостатках... Мы ото всей души, родненькой... Чѣмъ богаты, тѣмъ и рады.

— Не ложно скажу тебе, отче, сроду такъ не пARRIVался. Ужъ такая у тебя банька, такая банька, что разсказать невозможно... говорилъ Патапъ Максимычъ.

— Послѣ баньки-то выкушать надо, молвилъ игуменъ, наливая рюмку сорокотравчатой, —да и за столъ милости просимъ. Не взыщи только, любезненькой ты мой Патапъ Максимычъ.

Обѣдъ былъ поданъ обильный, кушаньямъ счету не было. На первую перемѣну поставили разные пироги постные и рыбные. Была кулебяка съ пшеномъ и грибами, была другая съ визигой, жирами, молоками и сибирской осетриной. Кругомъ ихъ, ровно малыя дѣтки вкругъ родителей, стояли блюдца съ разными пирогами и пряженцами. Какихъ тутъ не было!... И кислые подовые на орѣховомъ маслѣ, и пряженцы съ сёмгой, и ватрушки съ грибами,

— 361 —

и оладьи съ зернистой икрой, и пироги съ тѣльнымъ изъ
щуки. Управились гости съ первой перемѣной, за вторую
принялись: для постника Стуколова поставлены были лап-
ша соковая да щи съ грибами, а разрѣшившимъ постъ
уха изъ жирныхъ ветлужскихъ стерлядей.

— Покушай ушійцы-то, любезненькой ты мой, угощалъ
отецъ Михаилъ Патапа Максимыча, —стерлядки кажись
ничего себѣ, подходящія, говорилъ онъ, кладя въ тарелку
дорогому гостю два огромныя звена янтарной стерляди
и налимьи печенки. За ночь нарочно гонялъ на Ветлугу къ
ловцамъ. Отъ насъ вѣдь рукой подать, верстъ двадцать. За-
ходятъ и въ нашу Усту стерлядки, да не часто.... Расте-
гайчиковъ къ ушіцѣ-то!... Кушайте, гости дорогіе.

Отработалъ Патапъ Максимычъ и ветлужскую уху и
растегайчики. Потрудились и сотрапезники, не успѣли
оглянуться какъ блюдо растегаевъ исчезло, а въ мискѣ на
донышкѣ лежали однѣ стерляжьи головки.

— Винца-то, любезненькой ты мой, винца-то благослови,
подчивалъ игуменъ, наливая рюмки портвейна. — Толку-
то я мало въ заморскихъ винахъ понимаю, а люди пили да
похваливали.

Портвейнъ оказался въ самомъ дѣлѣ хорошимъ, Патапъ
Максимычъ не заставилъ гостепріимнаго хозяина много
просить себя.

Новая перемѣна явилась на столъ—блюда россольныя....
Тутъ опять явились стерляди разварныя съ солеными огур-
цами, да морковью, кромѣ того поставлены были осетри-
на холодная съ хрѣномъ, да бѣлужья тёшка съ квасомъ
и капустой, тавранчукъ осетрій, щука подъ чеснокомъ и
хрѣномъ, нельма съ солеными подновскими огурцами, а
постнику грибы разварные съ хрѣномъ, да тертый горохъ
съ орѣховымъ масломъ, да каша соковая съ маковымъ
масломъ.

— 362 —

За россольной перемѣной были поданы жареная осет-
рина, лещи начиненные грибами и непомѣрной величины
караси. Затѣмъ сладкій пирогъ съ вареньемъ, левашники,
оладьи съ сотовымъ медомъ, сладкіе кисели, кіевское ва-
ренье, ржевская пастила, и отваренные въ патокѣ дыни,
арбузы, груши и яблоки.

Такой объѣдъ закатилъ отецъ Михаилъ. А приготовле-
но все было хоть бы Никитишѣ въ пору. А наливки
одна другой лучше: и вишневка, и ананасная, поляников-
ка, и морошка, и царица всѣхъ наливокъ, благовонная си-
бирская облепиха. * А какое пиво монастырское, какіе
меда ставленные—чудо. Таково было „учрежденіе“ гостямъ
въ Красноярскомъ скиту.

Насилу перетащились отъ стола до постелей, Патапъ
Максимычъ какъ завелъ глаза такъ и пустилъ храпъ и
свистъ на всю гостиницу. Отецъ Михей да отецъ Спири-
доній едва въ силу убрались по кельямъ, возсылая хва-
лу Создателю за дарованіе гостя, ради коего разрѣшили
они надокучившее сухоядѣніе, смѣнили гороховую лапшу
на диковиңныя стерляди и другія лакомыя яства. Отецъ
Михаилъ, угощая другихъ, и себя не забывалъ. Не пошелъ
онъ къ себѣ въ келью, а кой-какъ дотащившись до посте-
ли паломника, заснулъ богатырскимъ сномъ, поохавъ не-
редъ тѣмъ маленько и сотворивъ не одинъ разъ молитву:
„согрѣшихъ предъ Тобою Господи чревоугодіемъ, піан-
ственнаго питія вкушеніемъ, объяденіемъ, невоздержані-
емъ“....

Дюковъ тоже завалился на боковую. Одинъ только
постникъ Стуколовъ остался свѣжимъ и бодрымъ.... Когда
сотрапезники потащились къ постелямъ, презрительно

* Поляника или княженика—rubus arcticus; облепиха—hūp-
phed rhamnoides, растетъ только за Уральскими горами.

— 363 —

поглядѣлъ онъ на объѣвшихся, сѣлѣ за столѣ и принялся письма писать.

Часа черезъ полтора игуменъ и гости проснулись. Отецъ Спиридоній притащилъ огромный мѣдный кунганъ съ холоднымъ игристымъ малиновымъ медомъ, его не замедлили опорожнить. Послѣ того отецъ Михаилъ сталъ показывать Патапу Максимычу скитъ свой....

И братскія кельи, и хозяйственные постройки срублены были изъ толстаго кондоваго лѣса, а часовня, келарня и настоящельская „стая“ изъ такой лиственницы, что ее любовалѣ бы каждый строитель корабля. Все было пригнано въ плотную, ничего не покосилось, ничего не выдалось ни впередъ, ни назадъ. Не было на кельяхъ ни вышекъ, ни теремковъ, никакихъ другихъ украшеній, за то глядѣли онѣ богатырскими покоями. Внутри келій не было такъ приглядно и нарядно какъ въ женскихъ скитахъ: большіе, тяжелые столы, широкія лавки на толстыхъ, въ цѣлое бревно ножкахъ, изразцовыя печи и деревянныя столярной работы божницы въ углахъ, вотъ и все внутреннее убранство. Ни зеркальца, ни картинки на стѣнѣ, ни занавѣски, ни горшковъ съ бальзаминомъ и розанелью на окнахъ, столь обычныхъ въ Комаровѣ и другихъ Чернораменскихъ обителяхъ, въ заводѣ не было у красноярской братіи. Только и было сходства съ женскими скитами въ опрятности и удушливомъ запахѣ ладана и во сковыхъ свѣчѣ. Въ сѣняхъ между кельями понастроено было несчетное число чулановъ, отдѣлявшихся не жиденькими перегородками, а толстыми мшенными срубами. И вездѣ такъ широко и просторно. Не то что въ кельѣ, въ каждомъ чуланѣ съ привольемъ могла бы помѣститься любая крестьянская семья изъ степныхъ, безлѣсныхъ нашихъ губерній.

У отца Михаила заведень былъ особый порядокъ: об-

— 364 —

щежитіе шло на ряду съ собственнымъ хозяйствомъ старцевъ. На монахи, и бѣльцы получали отъ обители пищу и одежду, но каждый имѣлъ и свои деньги. На эти деньги и бѣли послаще въ своихъ кельяхъ и платье носили лучше того какое каждый годъ раздавалъ имъ казначей. Большею частью старцы Божьи изводили свои денежки на „утѣшеніе“, то-есть на чай да на хмельное и разныя къ нему закуски. Рѣдкій день бывало пройдетъ чтобъ честные отцы не сбирались. у кого-нибудь вкупѣ: чайку попить, пображничать, да отъ Писанія побесѣдовать; а праздникъ придетъ, у игумна утѣшаются, либо у казначея. Такъ и коротали дни свои небесные ангелы, земные же человѣки, проводя время то на молитвѣ, то на работѣ, то за утѣшеніемъ. Монастырь былъ богатый, и братія весело поживала во всякомъ довольствѣ и даже избыткѣ.

На конный дворъ пошли, тамъ стояли лошади рослыя, жирныя, откормленныя, шерсть на нихъ такъ и лоснится. Сыплютъ имъ овса, задаютъ сѣна безъ счету, безъ мѣры, за то и кони были не чета деревенскимъ, мужичь имъ клячамъ, слоны слонами. На что хороши разгонныя лошади у Патапа Максимыча, да нѣтъ, далеко имъ до игуменскихъ. Заглянули въ сараи, тамъ телѣги здоровенные, кибитки съ кожаными верхами и юфтовыми запонами, казанскіе тарантасы, и все это на желѣзныхъ осяхъ съ шинами въ два пальца толщиной, все таково крѣпко да плотно сработано и все такое новое, ровно сегодня изъ мастерской.... Отправились на скотный дворъ, тамъ десятка четыре рослыхъ, жирныхъ холмогорскихъ коровъ, любо дорого посмотреть, каждая корова Тамбовской барыней смотритъ. А на птичномъ дворѣ куры всѣхъ возможныхъ породъ, отъ великановъ голландокъ до крошекъ шпанокъ. Въ особомъ помѣщеньи содержались гуси, утки,

— 365 —

индѣйки, цесарки, это ужь такъ для охоты, и ради „утѣ-
шеньи“ мірскихъ гостей, посѣщавшихъ честную обитель во
время мясоѣдовъ.

Въ работныя кельи зашли, тамъ на монастырскій оби-
ходъ всякое дѣло дѣлаютъ: въ одной кельѣ столярничаютъ
и точатъ, въ другой бондарь работаетъ, въ третьей сле-
сарня устроена, въ четвертой иконописцы пишутъ, а тамъ
пекарня, за ней квасная. Въ сторонѣ кузница поставлена.
И вездѣ кипитъ безустанная работа на обительскую по-
требу, а иное чтò и на продажу... Еще была мастерская
у отца Михаила, только онъ ея не показалъ.

— Домовитый же ты хозяинъ, отецъ Михаилъ, сказалъ
Патапъ Максимычъ, возвращаясь въ гостинницу. — Къ
тебѣ учиться вѣздить нашему брату.

— Охъ, ты любезненькой мой! восклицалъ игуменъ.—
Какой ты, право! Ужь куда тебя у нашего брата, убо-
гаго чернца, учиться. Это ты такъ, только ради любви
говоришь... Конечно, живемъ подъ святымъ покровомъ
Владычицы, нужды по милости христолюбцевъ, нашихъ
благодѣителей, не терпимъ, а чтобъ учиться тебя у насъ
хозяйствовать, это ты напрасное слово молвилъ.

— Не обыкъ я, зря, съ вѣтру говорить, отецъ Миха-
илъ, рѣзко подхватилъ Патапъ Максимычъ.—Коли гово-
рю, значитъ дѣло говорю.

— Ну, ну, касатикъ ты мой! ублажалъ его игуменъ,
замѣтивъ подавленную вспышку недовольства. — Ну, Хри-
стосъ съ тобой... На утѣшительномъ словѣ благодаримъ.

И низко, пренизко поклонился Патапу Максимычу.

— Живетъ у меня молодой парень, на всѣ дѣла руки
у него солотыя, спокойнымъ голосомъ продолжалъ Па-
тапъ Максимычъ — Прикащикомъ его сдѣлалъ по токар-
нямъ, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся онъ
миѣ — башка разумная. А я старъ становлюсь, синовьями

— 367 —

ксимыча и цѣлуя его въ плечи.—Пошли тебя Господи до-
браго здоровья и успѣха во всѣхъ дѣлахъ твоихъ за то
что памятуешь сира и убога... Ахъ, ты касатикъ мой!...
Да чтò это право мало ты погостилъ у насъ. Проглянулъ
какъ молодой мѣсяцъ, глядь, анъ ужъ и нѣтъ его...

— Нельзя, отче, нельзя, пора мнѣ, и то замѣшкался...
Дома есть нужныя дѣла, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Не забудь же насъ, убогихъ, не покинь святую оби-
тель.... Охъ, ты любезненькой мой!... Постой-ка, я на до-
рогу бутылочку тебя въ сани-то положу... Эй, отецъ Спи-
ридоній!... Положи-ка въ кулечектъ облепихи бутылочки двѣ,
либо три, полюбилась давеча она благодѣтелю-то, да по-
ляниковки положь да морошки.

— Напрасно, отче, право напрасно, отговаривался Па-
тапъ Максимычъ, но долженъ былъ принять напутствен-
ные дары отца игумна.

Паломникъ съ утра еще жаловался что ему не здо-
ровится. За обѣдомъ почти ничего не йль и вовсе не
пиль. Когда отецъ Михаилъ водилъ Патапа Максимыча
по скиту, онъ прилегъ, а теперь слабымъ, едва слыш-
нымъ голосомъ увѣрялъ Патапа Максимыча, что совсем
разнемогся: головы не можетъ поднять.

— Поѣзжай ты въ городъ съ Самсонъ Михайлычемъ,
говорилъ онъ,—а я здѣсь, Богъ дастъ, пообмогусь какъ-
нибудь.... Авось эта хворь не къ великой болѣзни.

— Да какъ же мы безъ тебя, Якимъ Прохорычъ?... за-
говорилъ было Патапъ Максимычъ.—Съ тобой-то бы лучше,
ты бы и самъ увѣрился.... Дѣло-то было тогда безъ вся-
каго сумнѣнія.

— И теперь знаю что оно безо всякаго сумнѣнія, ты
вѣдь только Θома невѣрный, сказалъ Стуколовъ.—Нѣтъ, не
поѣду.... не смогу ѣхать, головушки не поднять.... Охъ!...

— 368 —

Такъ и горитъ нà сердцѣ, а въ голову ровно молотомъ бьетъ....

— Когда жъ свидимся? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Да ужъ видно надо будетъ въ Осиповку пріѣхать къ тебѣ, со стонами отвѣчалъ Стуколовъ.—Коли Господь подниметь, праздникъ-отъ я у отца Михаила возьму.... Охъ!... Господи помилуй!... Стрѣльба-то кака!... Хворому человѣку какъ теперь по распутицѣѣхать?.., Охъ.... Заступнице усердная!... А тамъ на Өоминой къ тебѣ буду..., Охъ!... Уксусу бы мнѣ что ли къ головѣ-то, либо капустки кочанной?...

Отецъ Спиридоній и уксусу и кочанной капусты принесъ. Стуколову обложили голову, но онъ начиналъ бредить, заговорилъ объ Опоньскомъ царствѣ, объ Египтѣ, о Бѣлой-Криницѣ.

— Эка бѣдняга! какъ его размочалило. Глядика-сь! тужилъ стоя Патапъ Максимычъ.

Дѣлать нечего, поѣхалъ съ однимъ Дюковымъ.

Отецъ игуменъ со всюю братіей соборнѣ провожалъ новаго монастырскаго благодѣтеля. Сначала въ часовню пошли, тамъ канонъ въ путь шествующихъ справили, а оттуда до воротъ шли пѣши. За воротами еще разъ перепрощался Патапъ Максимычъ съ отцомъ Михаиломъ и со старшими иноками. Напутствуемый громкими благословеньями старцевъ и громкимъ лаемъ бросавшихся за повозками монастырскихъ псовъ, рѣзво покатилъ онъ по знакомой уже дорожкѣ.

Проводивъ гостя, отецъ Михаилъ пошелъ въ гостиницу къ разболѣвшемуся паломнику.

— Ахъ ты старый дуракъ! вскричалъ больной, вскочивъ съ мѣста и швырнувъ съ головы капусту.—И рѣчью гово-

— 369 —

рено тебѣ и на письмѣ тебѣ писано, а ты, касельная твоя голова, чтò надѣлалъ?... А?...

— Что жъ я такого надѣлалъ, Якимушка?... Кажись дѣло-то клеится, трусливо говорилъ отецъ Михаилъ.

— Клеится! передразнилъ игумна Стуколовъ.—Клеится! Шайтанъ что ли тебѣ въ уши-то дунулъ уговаривать его въ городъѣ хать? Для того развѣ я привозилъ его? Ахъ ты безумный, безумный, шитая твоя роза, вязаный носъ!

— Да чтò жъ ты ругаешься, Якимушка?... Вѣдь онъ и безъ того хотѣлъ въ городъѣ хать, оправдывался игуменъ.—Какъ же бы я перечить-то сталъ ему, самъ разсуди.

— Твое дѣло было увѣрять его, тебѣ надо было говорить, что въ городъѣ нé по чтоѣ звѣдить.... А ты чтò понесъ?... Эхъ ты, фофанъ, въ землю вкопанъ!... Ну еслибъ онъ сунулся въ городъ съ Силантьевскимъ-то пескомъ?... Самъ знаешь каковъ онъ.... Пропали бъ тогда всѣ мои труды и хлопоты.

— Прости Христа ради, отвѣчалъ отецъ Михаилъ.— Признаться, этого мнѣ и на умъ не вспадало.

— То-то и есть. На умъ ему не вспадало!... Эхъ ты сосновая голова, а еще игуменъ!... Поглядѣть на тебя, съ бороды какъ есть Авраамъ, а на дѣлѣ сосновый чурбанъ, продолжалъ браниться паломникъ.—Знаешь ли ты, старый хрычъ, что твоя болтовня, худо, худо, мнѣ въ триста серебромъ обошлась?... Да эти деньги у меня, братъ, не пропащія, ты мнѣ ихъ вынь да положь.... Много ли далъ Патапъ на яица?... Подавай сюда....

— Да ты постой, погоди, не сбивай меня съ толку, молилъ отецъ Михаилъ, отмахиваясь рукою.—Скажи пустемъ про какія ты деньги поминаешь?...

— Какъ бы ему не совѣтовалъ въ городъѣ хать, онъ бы не вздалъ этого, сказалъ Стуколовъ.— Чапуринъ совсѣмъ въ тебѣ увѣрился, стоило тебѣ слово сказать, ни

ВЪ ЛЬСАХЪ Ч. І.

24

— 370 —

за чтò бы онъ не поѣхалъ.... А ты околесную понесъ.... Да чуть было и про то дѣло не проболтался.... Не толкни я тебя, ты бы такъ все ему и выложилъ.... Эхъ ты, ворона!...

Творя шепотомъ молитву и перебирая лѣстовку, сми-
ренно слушалъ отецъ Михаилъ брань и попреки палом-
ника. По всему видно было, что онъ ужъ не хозяинъ,
а безотѣтный рабъ Стуколова.

— Про какія же деньги ты спрашиваешь, Якимушка?
робко спросилъ онъ.—Кажись мы съ тобою въ разсчетѣ....

— Силантьевъ песокъ подмѣнить надо было... Понялъ?...
Покамѣсть Чапуринъ парился, я ему сибирскаго на триста
цѣлковыхъ засыпалъ.

— Ловко же спроворилъ ты, Якимушка, съ довольной
узыбкой отвѣтилъ игуменъ.—Подай тобѣ Господи добрайо
здоровья....

— Деньги подай, протягивая руку, сказалъ Стуколовъ. —
Для того и хворымъ прикинулся я, для того и остался
здѣсь, чтобы кровныя денежки мои не пропали.... Триста
цѣлковыхъ!...

— Да какъ же это, Якимушка?... За чтò жь мнѣ пла-
тить, касатикъ?... Полно, любезненькій мой, лебезилъ пе-
редъ паломникомъ отецъ Михаилъ....

— Жалкихъ рѣчей на меня не трать, сухо отвѣтилъ ему
Стуколовъ.—Слава Богу не вечоръ другъ дружку спознали...
Деньги давай!... Ты наболталъ, ты и въ отвѣтѣ.

— Ну, такъ и быть, грѣхъ пополамъ — бери полтораста,
Якимушка, сказалъ отецъ Михаилъ.

— А ты узоровъ-то не разводи!... Самъ знаешь цѣну
сибирскаго песку. Сказано триста, и дѣло съ концомъ, рѣ-
шительно отвѣчалъ Стуколовъ. — Спорить со мной не
годится.

— 371 —

— Да уступи сколько-нибудь, возьми хоть двѣ сотен-
ныхъ, торговался игуменъ.

— Деньги! крикнулъ паломникъ, схвативъ его за руку.

— Ну, двѣсти пятьдесятъ, молилъ игуменъ, жалобно
глядя на Стуколова.

— Говорятъ тебя—деньги! на всю гостиницу крикнулъ паломникъ.

Дрогнулъ отецъ Михаилъ, отсчиталъ изъ денегъ, дан-
ныхъ Патапомъ Максемычемъ, триста цѣлковыхъ и подаль
ихъ Стуколову., Тотъ не торопясь вынулъ изъ кармана
истасканный, кожаный бумажникъ и спряталъ ихъ туда.

— Теперь о дѣлѣ потолкуемъ, сказалъ онъ спокойнымъ
голосомъ, садясь на кресло.—Садись, отче!

Игуменъ сѣлъ и опустилъ голову.

— Съ моимъ пескомъ Чапуринъ увѣрится, началъ па-
ломникъ. — Этотъ песокъ хоть на монетный дворъ — на-
стоящій. Увѣрившись, Чапуринъ бумагу подпишетъ, три
тысячи на ассигнаціи выдастъ мнѣ. Недѣли черезъ три
послѣ того надо ему тысячъ на шесть ассигнаціями на-
стоящаго песку показать, — вотъ молъ на твою долю сколько
выручено. Тогда онъ пятидесятіи тысячъ цѣлковыхъ не
пожалѣетъ... Понялъ?

— Дальше-то чтò же? спросилъ игуменъ.

— Чать не впервой, отвѣтилъ паломникъ.

— Опасно, Якимушка, боязно.—Чапуринъ не кто другой.
Со всякимъ начальствомъ знакомъ, къ губернатору вхожъ...
Не погубить бы намъ себя, говорилъ игуменъ.

— Обработаемъ — Богъ милостивъ, сказалъ на то Стук-
ловъ.

— Развѣ насчетъ картинокъ? * Тутъ бы смирно сидѣлъ?
прищурясь молилъ игуменъ.

* Фальшивыя ассигнаціі.

21*

— 372 —

— На картинки не пойдетъ. Объ этомъ и поминать не-
чего, отвѣчалъ рѣшигельно Стуколовъ.—Много ль у тебя
землянаго-то масла?

— Не много наберется, отвѣчалъ игуменъ.—Къ Масля-
ницѣ осетровъ привезли —полу фунта не нашлось.

— Ожидаешь еще?

— Къ празднику обѣщались.

— Сколько?

— Вѣрно сказать не могу, отвѣчалъ игуменъ.—Съ Си-
бируками-то въ послѣдній разъ я еще у Макарья видѣлся,
обѣщали за зиму фунтовъ пятокъ переслать, да вотъ что-
то не шлютъ.

— По крайности шесть фунтовъ надо Чапурину предо-
ставить, раздумывалъ Стуколовъ.

— У Дюкова можетъ есть?... сказалъ отецъ Михаилъ.

— Ни зернышка, отвѣчалъ паломникъ.

— Здѣшнимъ досыпать?

— Что пустяки-то городить!... Хлоп очи на Θоминой
бы шесть фунтовъ сибирскаго было.... А теперь ступай. —
Къ вечеру подводу наряди....

— Куда жь ты? спросилъ игуменъ.

— А тебя что за дѣло? сказалъ паломникъ. — Ступай
съ Богомъ, не мѣшай... Мне надо еще письмо дописать.

Отецъ Михаилъ помолился на иконы, низко поклонился
сидѣвшему паломнику и пошелъ было изъ гостиной кельи.
Стуколовъ воротилъ его съ полдороги.

— Картинокъ много? спросилъ онъ.

— Есть, шепотомъ отвѣтилъ отецъ Михаилъ.

— Много ль?

— Синихъ на двѣ тысячи, красныхъ на три съ поло-
виной...

— Что лѣниво стать работать? слегка усмѣхнувшись
молвилъ паломникъ.

— 373 —

— Боязно, Якимушка, прошепталъ игуменъ, наклонясь къ самому уху Стуколова.—Наѣзды пошли частые: намедни исправникъ двое сутокъ вызжалъ, становой пріѣзжалъ.... Долго ль до бѣды?...

— Чать не каждый день наѣзжаютъ, а запоры у тебя крѣпкіе, собаки злыя—больно-то трусить, кажись бы, нечего.... Давай красныхъ, за кажду сотню по двадцати рублевъ „романовскими“.*

— По тридцати намедни платили, молвилъ игуменъ.

— Была цѣна, стала другая. Неси скорѣй, получай семьсотъ рублей государевыхъ, сказалъ Стуколовъ.

— Обидно будетъ, Якимъ Прохорычъ, право обидно. Никогда такой цѣны не бывало.

— Мало ль чего прежде не бывало, подхватилъ Стуколовъ.—Прежде въ монастыряхъ и картинокъ не писали, а нонѣ вотъ пишутъ. Всякому дневи довлѣетъ злоба его.

— Прикинь хошь пять рубликовъ, жалобно просилъ отецъ Михаилъ.

— Сказано двадцать, копѣйки не прикину.

— Ну, три рублевика!

— Ахъ, отче, отче, покачивая головой, сказалъ отцу Михаилу паломникъ.—Люди говорятъ—человѣкъ ты умный, на свѣтѣ живешь довольно, а того не разумѣешь, что на твоемъ товарѣ торговаться тебѣ не приходится. Ну, не возьму я твоихъ картинокъ, кому сбудешь?... Не на базаръ везти!... Бери, да не хнычь.... По рублику пристегну беззубому на орѣхи.... Неси скорѣе.

— По два бы прибавилъ, касатикъ, клянчилъ игуменъ.— Любезненькой ты мой!... Право обидно!

— Не ври, отче, надоѣлъ—неси скорѣе.

* Такъ фальшивые монетчики зовутъ настоящія ассигнаціи, по родовой фамиліи Государя.

— 374 —

— А синихъ не надо? спросилъ отецъ Михаилъ.

— Синихъ не надо.

— Что такъ? Взялъ бы ужъ заодно.

— Синихъ не надо, стоялъ на своемъ паломникъ.

— Не все ль одно? Взялъ бы ужъ и синія. Я бы по двадцати отдалъ.

— Копѣйки не дамъ, рѣшительно сказалъ Стуколовъ.

— Да чѣмъ же онѣ тебя стали противны? Кажись картинки хорошія, уговаривалъ игуменъ.

— То-то и есть что не хорошія, подхватилъ Стуколовъ.—Слѣпой увидить какого завода. Тебѣ бы лучше лахъ вовсе не тяпать. Не ровенъ часъ, влопаешься.

— Сбывали же прежде, Якимушка, молвилъ игуменъ.— Авось Богъ милостивъ и теперь будемъ.... Дай хоть по восьмнадцати.

— И въ руки такую дрянь не возьму, отвѣчалъ паломникъ.—Погляди-ка на орла-то—хорошъ вышелъ, нечего сказать!... Курица, не орелъ, да еще одно крыло меньше другаго.... Мой совѣтъ: спусти-ка ты до грѣха весь пяти-рублевый струментъ въ Устѣ, кое мѣсто поглубже. Право...

— Пожалуй что и такъ, согласился игуменъ... А по-слѣдышки-то взялъ бы, родной, право... Не обидь старика, Якимушка... Такъ ужъ и быть, бери по пятнадцати романовскихъ.

— Не надо.... Неси красныя....

Замялся игуменъ на мѣстѣ, но Стуколовъ такъ на него крикнулъ, что тотъ почти бѣгомъ побѣжалъ изъ гостиницы.

Минутъ черезъ пять отецъ Михаилъ принесъ красныя картинки и получилъ отъ паломника семьсотъ рублей. Долго опытный глазъ игумна разсматривалъ на свѣтѣ каждую бумашку, мялъ между пальцами и оглядывалъ со всѣхъ сторонъ.

— 375 —

Якимъ Прохорычъ усѣлся дописывать письмо.

Переглядѣвъ бумажки, игуменъ заговорилъ было съ паломникомъ, называлъ его и любезнѣйкимъ, и касатикомъ, но касатикъ, не поднимая головы, махнулъ рукой, и среброкудрый Михаилъ побрелъ изъ кельи на цыпочкахъ, а въ сѣняхъ строго нà-строго наказалъ отцу Спиридонію самому не входить и никого не пускать въ гостиную келью, не помѣшать бы Якиму Прохорычу.

## ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

Пріятель, къ которому изъ Красноярскаго скита про-ѣхалъ Патапъ Максимычъ-былъ отставной горный чиновникъ Колышкина. Громко и честно держалось на Волгѣ имя его. Два парохода у него бѣгало, съ Низу пше-ницу до Рыбинска возили. Славно бѣгали, а лучше того зарабатывали. Не то что какіе-нибудь одиночные пароходчики, общества, компаніи завидовали дѣламъ Сергѣя Андреича. Тѣ сердечные бывало бьются на пристаняхъ чуть не до водополи, закликáютъ кладчиковъ, задаютъ пшеничникамъ дорогіе обѣды, дюжинами ставятъ передъ ними отборныя вина, проигрываютъ имъ въ трынку, да въ горку, а Сергѣй Андреичъ лежитъ себѣ на диванѣ, да сигаркой попыхиваетъ. Еще съ середки зимы у него ни заботъ, ни хлопотъ, на всѣ путины клади готовы и условія подписаны. Какъ же пароходчикамъ не завидовать Колышкину, какъ не стараться ему ножку подставить?... Дѣло извѣстное: счáстливымъ быть—всѣмъ досадить.... А Сергѣй Андреичъ будто не замѣчаетъ, что глядятъ на него не дружески, смѣшками да шутками ото всякаго наровитъ отойти... А чтобъ кто Сергѣю Андреичу повредилъ хоть ка-

— 376 —

кою малостью, того не случалось. Охота вредить была, да спорынь не было....

Душевный человек был этот Сергъй Андреич. Гдѣ онъ—тамъ и смѣхъ и веселье; вонъ изъ бесѣды — хмара на всѣхъ.... — Любилъ шутку сшутить, людей посмѣшить, себя позабавить. А кто людей веселитъ, за того свѣтъ стоитъ... И любили его, особливо простой народъ.

Съ рабочими былъ строгъ: всяко лыко у него въ строку. Зорко на дѣло глядѣлъ: малости не спускаль. Ни прогула, ни безпорядка бывало не проститъ, за то ко всѣмъ справедливъ былъ. И рвались же къ нему на службу, а кто попалъ, тотъ за хозяина и за его добро радъ бывалъ и въ огонь и въ воду. Тѣмъ любъ былъ простонародью Сергъй Андреичъ, что не было въ немъ ни спѣси, ни чванства, ни гордости.... Другой, наживя богатство, вздуется какъ тѣсто на опарѣ.... близко не подходи: шагаетъ журавлемъ, глядитъ козыремъ, и кромѣ своего же брата богатея знать никого не хочетъ. Сергъй Андреичъ былъ не таковъ:... Приди къ нему въ объденный часъ хоть самый послѣдній кочегаръ—честь ему и мѣсто, хоть тутъ губернаторъ сиди. Говорили Колышкину пріятели: зачѣмъ такъ дѣлаетъ, хорошихъ людей обижаетъ, сажая за одинъ столъ со всякою чернотой да мелкотой. „Дò Бога намъ далеко, отвѣтить бывало Сергъй Андреичъ. Верстаться съ Господомъ персти земной не приходится, а у Него Свѣта за небесной трапезой иной нищій выше царей сидить.... А я-то чтò?.. Знатнѣй Бога-то что ли?.. Аль родомъ-родой выше Его?.. Нѣтъ, братцы, самъ я не княжой, не дворянской крови, самъ изъ мужиковъ.... Родитель мой на заводѣ въ засыпкахъ * жилъ, такъ мнѣ гордиться чѣмъ

* Засыпкой на горныхъ заводахъ зовется рабочій, чтò въ доменную печь „товаръ“ (уголь, флюсъ, руду и толченый доменный сокъ) засыпаетъ.

— 377 —

стать“? Дивовались Сергѣю Андреичу, за угломъ подсмѣивались, въ глаза никогда... Да и совѣстно было смѣяться глядя на его голубые, лучистые глаза, чтō искрились умомъ горѣли добромъ и сіяли Божьею правдой...

Родомъ съ Урала былъ. На одномъ изъ тамошнихъ горныхъ заводовъ родитель его крѣпостнымъ мастеромъ значился. Сызмала дò смерти кержачилъ онъ *. Человѣкъ былъ домовитей, залежна копѣйка у него водилась, хоть и не гораздо большая. Была у Андрея Колышкина жена добрая, смиренная, по хозяйству заботная, — Анной звали, былъ сынъ Сергѣй, да дочка Маринушка... Жили себѣ Колышкины тихо да ладно, Бога хваля, ближнего любя. И промаячишь бы вѣкъ свой на заводѣ, еслибъ юркость да затѣйность Сережи не повернули вверхъ дномъ всю ихнюю жизнь.

Шустрый мальчёнохъ росъ, смѣтливый, догадливый, развеселый такой. Десяти лѣтъ ему не минуло, а онъ ужъ всѣ заводскія пѣсни зналъ наизустъ, такъ и заливается бывало звонкимъ голоскомъ на запѣльныхъ ** хороводахъ. Сережѣ семь лѣтъ минуло, и отецъ, помолясь пророку Нauму, чтобъ отрока Сергѣя на умъ наставилъ, далъ ему въ руки букварь да указку и принялся учить его грамотѣ. По вечерамъ, какъ родитель бывало съ домны аль съ вагранки *** домой воротится, долбитъ передъ нимъ Сережа:

* Кержачить—въ Пермской губерніи значить раскольничать, кержакъ—раскольникъ. Это слово произошло отъ того что первые раскольники поселились на Уралѣ (въ дачахъ Демидовскихъ заводовъ) въ первыхъ годахъ XVIII вѣка пришли съ Керженца.

** Запольными хороводами зовутся тѣ, чтō бываютъ внѣ завода (сессія при заводахъ зовутся заводами же). Запольемъ зовется на Уралѣ недальнее поле...

*** Домна—большая чугунно-плавильная печь. Вагранкой—называется малая чугунно-литейная печь.

— 378 —

„Авъ, ангелъ, ангельскій, архангелъ, архангельскій“, а ут-
ромъ тихонько отъ матери бѣжитъ въ заводское училище,
куда родители его не пускали, потому что кержачили...
и думали, что училище то бусурманское. Тамъ де учатъ
бритоусы, да еще по гражданской грамотѣ, а гражданская
грамота святыми отцами не благословленная, пошла въ
міръ отъ Антихриста. Опять же въ заводскомъ училищѣ
цифирной мудрости учатъ, а цифирь—наука богоотводная...
Такъ судили-рядили Сережины отецъ съ матерью, а онъ
бѣгаетъ себѣ да бѣгаетъ въ училище, а чему тамъ учит-
ся, отъ родителей держитъ въ тайнѣ....

Не дошелъ старикъ Колышкинъ съ сыномъ до „Святъ,
святитель“, а тотъ ужъ по толкамъ и по титламъ читаетъ.
Засадилъ за Часословъ, а онъ перву каозизму такъ и рѣ-
жетъ.... Диву засыпка дался, чтò за сынъ такой у него
уродился!.. Десяти годовъ нѣтъ, а онъ Псалтырь такъ и
деретъ, хоть по мертвымъ читать посылай. „Малъ малы-
шокъ—а мудрые пути въ себѣ кажетъ“.... думаетъ отецъ.
Далъ ему Минею мѣсячную, далъ Минею цвѣтную — Се-
режѣ все ни почему.... Чему еще учить?... Одиннадцати
годовъ нѣтъ, а мальчуганъ всю кержацкую мудрость про-
изошелъ.... И учиться больше нечему... „И откуда мнѣ
sie? раздумываетъ старикъ. Ужъ не въ семъ ли отрочати
чаяніе нашей благочестной вѣры лежитъ?... Не отъ мо-
его ль рожденія гласъ вѣщанія произыдетъ, не отъ него ль
послѣдуетъ утвержденіе старой вѣры отцовъ нашихъ?“

А между тѣмъ Сережа, играючи съ ребятами, то ме-
ленку-вѣтрянку изъ лутошекъ состроитъ, то круподерку
либо толчею сладить, и все какъ надо быть: и моленка у
него мелетъ, круподерка зерно деретъ, толчечь сѣмя на
собойну бьетъ. Сводилъ его отецъ въ шахту *, онъ и шахту
сталъ на завалинкѣ рыть.

* Колодезь для добыванія рудъ.

— 379 —

Въ то время изъ чужихъ краевъ пріѣзжалъ на заводъ его владѣецъ. Лѣтнимъ вечеромъ, проходя мимо дома Колышкиныхъ, замѣтилъ онъ мальчугана копавшагося подъ окнами. Это Сережа шахту закладывалъ. Полюбилось это барину, понравилась и юркость мальчика, его свѣтлый, умный взоръ. Разговорился онъ съ Сережей, и вспало на мысль ему, что изъ засыпкина сына можетъ онъ сдѣлать знаменитаго человѣка, другаго Ломоносова — стóитъ только наукамъ его обучить. На утро старика Колышкина въ контору позвали, вольную для сына выдали и приказъ объявили: снаряжать его для оѣправки въ Питеръ съ золотухой *.

День-деньской безъ шапки, мрачно понуривъ голову, простоялъ засыпка подъ барскими окнами, съ утра дѣ вечера возлѣ него выла и голосила Анна, Сережина мать.— Баринъ остался непреклоннымъ. Завидѣвъ его, Анна ринулась ницъ, и судорожно охвативъ зá ноги барина, зачала причитать отчаяннымъ, нечеловѣческимъ голосомъ. Баринъ очень удивился, но не могъ понять материнскаго вопля; по-русски небольно гораздъ былъ.... А мать молила его, заклинала всѣми святыми не басурманить ея рожденія, не поганить безгрѣшную душу непорочнаго отрока нечестивымъ ученьемъ, чтō отъ Бога отводитъ, къ бѣсомъ же на пагубу приводитъ.... Насилу оттащили.... Не обошлось безъ пинковъ и потасовки, а когда старикъ хотѣлъ отнять жену у десятскихъ и ему велѣно было десятка два засыпать.... Столь горячо радѣлъ заводскій баринъ о насажденіи наукъ въ Россіи.... Взглядывая на озлобленные глаза засыпки, на раскосмаченную Анну и плакавшаго навзрыдъ Сережу, утѣшалъ онъ мальчика сладкими рѣчами, подарилъ ему

* Обозъ (транспортъ) съ золотомъ, серебромъ и драгоцѣнными камнями, отправляемый раза по два въ годъ.

— 380 —

нарижскихъ конфетъ и мниль о сеѣ, что самому Петру Великому будетъ онъ въ вёрсту, что онъ прямой продолжатель славныхъ его дѣяній—ввожу дескать разума свѣтъ въ темный, дикій народъ.

Раннимъ утромъ другаго дня тронулась съ завода золотуха. Сережу увезли. Къ вечеру старикъ Колышкинъ съ женой и четырнадцатилѣтнею Маринушкой безъ вѣсти пропали....

Межь тѣмъ заводскій баринъ, убоясь русской стужи, убрался въ чужіе края, на теплыя воды, забывъ про петровскую свою работу и про маленькаго Колышкина. Забылъ бы и Русь, да не могъ: изъ нѣдрѣ ея зябкій баринъ получалъ свои доходы.

Попавъ на дорогу, Сережа съ пути не свернулъ. Вышелъ изъ него человѣкъ умный, сильный духомъ, работящій. Кончивъ ученіе, поступилъ онъ на службу на сибирскіе казенные заводы, а потомъ работалъ на золотыхъ промыслахъ одной богатой компаніи.

Проѣзжая въ Сибирь, цѣлый мѣсяцъ Сергѣй Андреичъ прожилъ на родномъ Уралѣ... Про отца съ матерью все развѣдывалъ: куда дѣлись, чтò съ ними стало... Но ровно вихремъ снесло съ людей память про Колышкиныхъ.

Потужилъ Сергѣй Андреичъ, что не привель его Богъ поклониться сѣдинамъ родительскимъ, поплакать на изсохшей груди матери, привѣтить любовью сестру родимую, и поѣхалъ на старое пепелище, на родной заводъ—хоть взглянуть на мѣста гдѣ протекло дѣтство его....

И на заводѣ про его стариковъ ни слуху ни духу. Не нашелъ Сергѣй Андреичъ и дома, гдѣ родился онъ, гдѣ позналъ первыя ласки матери, гдѣ явилось въ душѣ его первое сознаніе бытія.... На мѣстѣ стараго домика стоялъ высокій каменный домъ. Изъ раскрытыхъ оконъ его неслились пѣсни, звуки торбана, дикіе клики пьяной гульбы....

— 381 —

Вверхъ дномъ поворотило душу Сергѣя Андреича, бѣжалъ онъ отъ трактира и тотчасъ же уѣхалъ изъ завода.

Въ Сибири Колышкинъ работалъ умно, неустанно и откладывалъ изъ трудовыхъ денегъ кошѣйку на черный день. Но не мимо пословица молвится: „отъ трудовъ праведныхъ не наживешь палатъ каменныхъ“... Свѣковать бы въ денно-нощныхъ трудахъ Сергѣю Андреичу, еслиъ нежданно-негаданно не повернула его судьба на иной путь. Вспомнили про сынка родители, за гробомъ его вспомнили.

Какъ-то разъ зимнимъ вечеромъ сидѣлъ Колышкинъ одинъ въ своей рабочей комнатѣ, тишина была мертвая, только изъ сосѣдней горницы раздавались мѣрные удары маятника... Вдругъ кто-то кашлянулъ сзади его. Обернулся Сергѣй Андреичъ—видитъ старика въ длиннополой, осыпанной снѣгомъ сибиркѣ, съ заиндевѣлой отъ мороза густой бородой. У него въ рукахъ сундучокъ тагильскаго дѣла * окованный росписною-жестью.

— Что тебе? съ мѣста вскочивъ, спросилъ старика Колышкинъ.

— До твоей милости, Сергѣй Андреичъ, хриплымъ, едва слышнымъ голосомъ отвѣчалъ старикъ.

— Кто ты, откуда?

— Старикъ о Христѣ Ісусѣ, отозвался невѣдомый гость.—Посылочку принесъ, прибавилъ онъ, ставя передъ Колышкинымъ сундучокъ и кладя возлѣ него ключъ.

— Отъ кого? спросилъ Сергѣй Андреичъ.

— Изъ лѣсовъ, отвѣчалъ странникъ.

* Въ Тагилѣ (Верхотурскаго уѣзда) дѣлаютъ желѣзные подносы и сундуки изъ кедроваго дерева, обиваютъ желѣзомъ или жестью, раскрашиваютъ яркими красками и кроютъ прочнымъ лакомъ. Эти произведенія зовутся „тагильскимъ дѣломъ“

— 382 —

— Ись какихъ лѣсовъ?... Отъ кого?... спрашивалъ Колышкинъ, а самъ наклонась сталъ разсматривать сундучокъ.

Отѣта не было. Огласнулъ Сергѣй Андреичъ, странника слѣдъ простылъ. Ни на дворѣ, ни на улицѣ не нашли его. Прислуга Колышкина не видала даже ни какъ онъ въ домъ вошелъ, ни какъ вышелъ.

Отперъ сундучокъ Сергѣй Андреичъ. Въ немъ свертокъ и письмо писанное уставомъ.

Сталъ читать:

„Его благородію господину Сергѣю Андрепчу Колышкину грѣшнаго инока Серапіона землекасательное поклоненіе съ пожеланіемъ добраго здравія и всякаго земнаго благополучія. За извѣстіе даемъ вашему благородію, что мимошедшаго септемврія въ седьмый день, проживавшій въ нашемъ убогомъ братствѣ болѣе тридцати годовъ иноеъ схимникъ Агапитъ отъ сея временные жизни въ вѣчныя крови преселися... А отходъ сего свѣта, заповѣдалъ мнѣ, недостойному, молитися о немъ, къ вашему благородію, яко сыну по плоти, справить сію посылку. Засимъ прекратя письмо сіе, остаемся доброжелатели вашего благородія, грѣшный иноеъ Серапіонъ съ братіею“.

Ни числа, ни мѣсяца, ни мѣста откуда письмо.

Въ сверткѣ лежало пятнадцать тысячъ рублей. Шесть тысячъ были завернуты въ особую бумажку, съ надписью: „Лѣта 7343, іулія въ 21 день преставися инока Агнія.... Лѣта 7345, януарія 15 дня преставися дѣвица Марина“.

Только!... Вотъ и всё вѣсти полученные Сергѣемъ Андреичемъ отъ отца съ матерью, отъ любимой сестры Маринушки. Много воды утекло съ той поры какъ оторвали его отъ родной семьи, лѣтъ пятнадцать и больше не видался онъ со сродниками, давно привыкъ къ одиночеству, но когда прочиталъ письмо Серапіона и записочку

— 383 —

на свертке, въ сердцѣ у него захолонуло и Божій міръ пустымъ показался... Кровь не вода.

Гдѣ, въ какихъ лѣсахъ, въ какихъ пустыняхъ дожили свой вѣкъ старики?... Въ какихъ обителяхъ вѣчный сонъ смежилъ ихъ очи? На склонѣ ли Уральскихъ горъ, въ пустыняхъ ли Невьянскихъ и Тагильскихъ, иль между Осинскими сходцами *, иль на славномъ по всему старо-обрядству Иргизѣ, или въ лѣсахъ Керженскихъ-Чернора-менскихъ?... Никому не узнать!... Далеко и въ ширь и въ даль раскинулась земля (Святорусская... Кто изочтетъ въ ней дебри, лѣса и пустыни? Кто извѣдалъ въ ней всѣ „сокровенные мѣста“, гдѣ живуть и долго еще будутъ жить „люди подъ скрытіемъ“, кинувшіе постылую родину „сходцы“, доживающіе вѣкъ свой въ незнаемыхъ міру дебряхъ, вдали отъ людей, отъ большихъ городовъ и селеній?... Развѣ вольный вѣтеръ, чтò летаетъ отъ моря дò моря, да солнце ясное знаютъ про всѣ мѣста сокровенные!.. Да; они только вѣдали гдѣ кончили жизнь старики Колышкины....

Но отчего жь они, посылая единородному сыну на-слѣдство, не послали ему ни привѣтнаго слова, ни роди-тельской ласки, ни даже благословенья?... Понималъ это Сергей Андреевичъ.... Схимнику Агапиту, инокинѣ Агніи горный чиновникъ былъ чужъ человѣкъ. Не рознь со-словія — рознь вѣры разлучила стариковъ съ любимымъ сыномъ.... Суровъ, жестокъ завѣтъ старообрядскій: „не подобаетъ родительское благословеніе преподати сыну никоніанну“. Коротенькой запиской отецъ, съ матерью

* Таетъ на востокѣ Европейской Россіи въ Сибири зовутъ вы-ходцевъ изъ разныхъ губерній поселившихся въ обширныхъ, не извѣ-данныхъ еще лѣсахъ. Они живутъ не только въ разбросанныхъ по лѣсу зимницахъ и кельяхъ, но иногда цѣлыми деревеньками, не зная ни ревизій, ни податей, и никакихъ повинностей.

— 384 —

какъ будто говорили Сергѣю Андреичу: „прими отъ родившихъ тебя тѣнное земное наслѣдіе, но за гробомъ нѣтъ тебя части съ нами.—И блудникъ, и тать, и убійца наслѣдуютъ жизнь вѣчную, еретика же самая кровь мученическая очистить не можетъ. Нѣтъ тебя части съ нами.... Кое убо общеніе Христу съ Веліаромъ?“ Такія жестокія понятія казались бы несовѣстными съ добро- душіемъ мяткосердаго, любвеобильнаго нашегоъ народа. Русскому человеку нѣтъ ничего на свѣтѣ дороже любви родительской, нѣтъ ничего краше семейнаго лада... Откуда жь взялась такая жестокость, столь обычная между старо- обрядцами?... Изъ чужихъ краевъ она принесена, чуждыми учителями на Русь навѣна.... Безсердечные Византійцы, суровые слагатели отшельническихъ уставовъ, дышущіе злобой обличители еретичества древнихъ лѣтъ, мертвящими буквами своихъ писаній навѣли на нашу добрую страну тлетворный духъ ненависти.... Лукавый духъ злобы подъ видомъ свѣтлаго благочестія успѣлъ проникнуть даже въ такую крѣпкую, въ такую твердую и любительную семей- ную среду, какова русская.... Сильна была Византія ковар- ствомъ, лестью да хитростью... „Суть же Греци льстиви да- же до сего дни“ —давно сказано и вѣрно сказано первымъ русскимъ писателемъ. Только за то и спасибо Византіи, что по ея милости Русская земля съ римскимъ напой не зналась....

Прошелъ годъ-другой, послѣ полученія наслѣдства, Сер- гѣй Андреичъ живетъ не попрежнему, онъ былъ ужъ че- ловѣкъ съ достаткомъ и вошелъ въ паи по золотымъ пріискамъ... Счастье ловезло ему... Въ тайгахъ—нашлись богатня розсыпи, и онъ, какъ участникъ въ дѣлѣ, въ ко-

— 385 —

роткое время сталъ богачомъ.... Его товарищи по золотому дѣлу были все кабацкіе богатыри, набившіе карманы спа-иваньемъ народа смѣсью водки съ водой и дурманомъ.... Не лежало къ этимъ людямъ сердце Сергѣя Андреича, сталъ онъ смотрѣть какъ бы подобру поздорову да прочь отъ нихъ.... Раскольничья кровь заговорила.... Извѣстно что во все время винныхъ откуповъ ни одинъ раскольникъ (а меж-ду ними много богачей) не осквернилъ рукъ прибыткомъ отъ народной порчи. Былъ одинъ... но того старообрядцы почитали за прокаженнаго.

Кенился Сергѣй Андреичъ на дочери кяхтинскаго "ком-панейщика", и взявъ за женой цѣнное приданое, отошелъ отъ кабацкихъ витязей. Наскучила ему угрюмая Сибирь, выхалъ въ Россію, поселился на привольныхъ берегахъ широкой Волги и занялся торговыми дѣлами, больше по казеннымъ подрядамъ.

Къ торговому дѣлу былъ онъ охочъ, да не больно го-раздъ. Пріхалъ на Волгу добра наживать, пришлось за-лежныя деньги проживать. Не пошли ему Господь добраго человѣка, ухнули бъ у Сергѣя Андреича и родительское наслѣдство, и трудомъ да удачей нажитыя деньги, и при-даное женой принесенное. Все бы въ одну яму.

Тотъ добрый человѣкъ былъ Патапъ Максимычъ Ча-пуринъ. Спозналъ онъ Сергѣя Андреича, видитъ — чело-вѣкъ хорошій, добрый, да хоть ретивъ и уменъ—а взялся не за свое дѣло, оттого оно у него не клеится, и вонъ изъ рукъ валится. Жалко стало ему безчастнаго Колышкина и вывелъ онъ его изъ темной трущобы на широкую до-рогу.

— Наплюй ты, Сергѣй Андреичъ, на эти анаемскіе подряды, послушайся меня, стараго торговця, говорилъ Патапъ Максимычъ.—Не ради себя, ради махонькихъ дѣ-токъ своихъ послушайся, не пусти ты ихъ съ сумой подъ

ЕСЛ. ЛЬСАХЪ Ч. І.

25

— 386 —

óконья... Вѣрь моему слову—году не минётъ, какъ взвоетъ у тебя мошна—и вонъ изъ кармана пойдетъ... Тебѣ ли, другъ, съ казенными подрядами возжаться?... Тутъ, милый человекъ, надо плутомъ быть, а коль не быть плутомъ, такъ всякое плутовство знать до ниточки, чтобы самого не оплели, не пустили бы пò-міру. Кинь, ради Христа, подряды... Хоть убытки понесешь—наплевать, развяжись только съ этимъ проклятымъ дѣломъ скорѣй... Знаю я его вдоль и поперекъ... Испробовалъ!... А вотъ постройка ты лучше пароводишко, это будетъ тебя съ руки, на этомъ дѣлѣ не сорвешься. Право такъ.

Послушался Колышкинъ, бросилъ подряды, купилъ пароходъ. Патапъ Максимычъ на первыхъ порахъ училъ его распорядкамъ, пріискалъ ему хорошаго капитана, прикащиковъ, водоливовъ, лоцмановъ, свелъ съ кладчиками; самъ даже давалъ клади на его пароходъ, хоть и было ему на чемъ возить добро свое... Съ легкой руки Чапурина разжился Колышкинъ лучше прежняго. Года черезъ два покрылъ неустойку за неисполненный подрядъ, и воротилъ убытки... Прошло еще три года, у Колышкина по Волгѣ два парохода стало бѣгать.

Толстый, дородный, цвѣтущій здоровьемъ и житейскимъ довольствомъ, Сергѣй Андреичъ сидѣлъ, развалившись въ широкихъ, покойныхъ креслахъ, читая письма пароходныхъ прикащиковъ, когда сказали ему о приходѣ Чапурина. Бросивъ недочитанныя письма, рѣзвымъ ребенкомъ толстякъ кинулся на встрѣчу дорогому госту. Звонко, радостно цѣлуя Патапа Максимыча, кричалъ онъ на весь домъ:

— Крёстный!.. Ты ль, родной?.. Здорово!.. Здорово!.. Что запропалъ?.. Видомъ не видать, слыхомъ не слыхать!.. Все ли въ добромъ здоровѣ?

— Ничего—живемъ да хлѣбъ жуемъ, отвѣчалъ улыбаясь Чапуринъ.—Тебя какъ Господь милуетъ?... Хозяюшка здорова ль?... Дѣточки?

— 387 —

Послѣ обычныхъ привѣтствій и разспросовъ, послѣ
длиннаго разговора о кладяхъ на низовыхъ пристаняхъ, о
томъ гдѣ больше оказалось пшеницы на свалѣ: въ Барон-
скѣ аль въ Балаковѣ, о томъ каково будетъ лѣтомъ на
Харчевинскомъ перекатѣ да на Телячьемъ бродѣ, о крас-
нораменскихъ мельницахъ и горянщинѣ, послѣ чая и плот-
ной закуски, Патапъ Максимычъ молвилъ Колышкину:

— А вѣдь я къ тебе съ докукой, Сергѣй Андреичъ.
Нарочно для того и въ городъ меня примчало.

— Приказывай, крёстный, что ни велишь, мигомъ ис-
полнимъ, только бы мочи да умѣнья хватило, отвѣчалъ
Колышкинъ.

— Мое дѣло во всей твоей мочи, Сергѣй Андреичъ,
сказалъ Патапъ Максимычъ.— Окромѣ тебя по этому дѣлу
на всей Волгѣ другаго человѣка пожалуй и нѣтъ. Только
ужъ Христа ради не яви въ проносъ тайное мое слово.

— Эка чтò ляпнулъ! вскликнулъ Колышкинъ.—Не ухо-
роню я тайнаго слова своего крестнаго!... Да не грѣхъ ли
тебѣ толстобрюхому такое дѣло помыслить?... Аль забыть
что живу и дышу тобой?... Теперь мои ребятки бро-
дили бъ подъ оконьемъ какъ бы Господь не послалъ тебя
ко мнѣ съ добрымъ словомъ.... Обидно даже, крёстный,
такія рѣчи слушать—право.

— Ну, ну, не серчай, говорилъ Патапъ Максимычъ.—
Не въ ту силу говорено, что не вѣрю тебя.... На всякій
случай, опаски ради слово молвилось, потому дѣло та-
кое—проносу не любить, надо по тайности.

— Ну, сказывай какое дѣло? молвилъ Колышкинъ.

— Дѣло такое, Сергѣй Андреичъ, что тебя, по твоей
наукѣ, оно солнца яснѣй, а нашему брату, человѣку слѣ-
пому, неученому— потемки—какъ есть потемки... Научи
умуразуму....

— Что жъ такое?

25*

— 388 —

— Видишь ли: у насъ въ лѣсахъ, за Волгой, рѣка есть,
Ветлугой зовется.... Слыхалъ?

— Знаю, отвѣчалъ Колышкинъ. — Какъ Ветлугу не
знать?... Не разъ бывалъ и у Макарья на Притыкѣ, и въ Ба-
кахъ. * И сюда какъ изъ Сибири хали—къ жениной род-
нѣ на Вятку заѣзжали, а оттоль дорога на Ветлугу....

— Ладно, хорошо, сказалъ Патапъ Максимычъ. — Такъ
въ эту самую рѣку Ветлугу пала рѣка Устà.

— И Устý знаю, и изъ Устý воду пивалъ, отозвался
Колышкинъ.

— Такъ вотъ чтò: межь Ветлуги и Усты золото объявлялось, золотой песокъ, полушепотомъ молвилъ Патапъ Максимычъ.

Хоть и вѣрилъ онъ Сергѣю Андреичу, хоть не боялся
передать ему тайны, а все-таки слово про золото не по
маслу съ языка сошло. И когда онъ съ тайной своей рас-
простался, ровно куль у него съ плечъ скатился.... Вздох-
нулъ даже—до того вдругъ такъ облегчало....

А Колышкинъ такъ и помираетъ сò смѣху. Полныя розовыя щеки дороднаго пароходчика задрожали какъ сту-
день, грудь надрывалась отъ хохота, высокий круглый
животъ такъ и подпрыгивалъ. Сергѣй Андреичъ закаш-
лялся даже.

— Ветлужское золото!... Ха, ха, ха!... Розсыпи за Вол-
гой!... Ха, ха, ха!... Не растутъ ли тамъ яблоки на бере-
зѣ, груши на соснѣ?... Рѣки молочныя въ кисельныхъ бе-
регахъ не текутъ ли?.... Ахъ ты, крёстный, крестный—умо-
рилъ совсемъмъ!... Ха, ха, ха!....

— Зачѣмъ гоготать? молвилъ нахмурясь Чапуринъ. —
Не выспросивъ дѣла путемъ, гогочешь ровно гусь на про-
талинѣ!... Не слѣдъ такъ, Сергѣй Андреичъ, не ладно.... Ты

* Селенія на Ветлугѣ, въ Варнавинскомъ уѣздѣ, Костромской губерніи.

— 389 —

напередъ выспроси, узнай по порядку, вдосталь, да по-
томъ и гогочи... А то на-ка поди!... Не пустыя рѣчи го-
ворю — самъ видѣлъ...

Виля досаду Чапурина, Колышкинъ сдержалъ свой смѣхъ

— Нестаточное дѣло, Патапъ Максимычъ, молвилъ онъ. — Покажи мнѣ пѣгаго коня чтобъ одной масти былъ, тогда развѣ повѣру, что на Ветлугѣ нашлось золото.

— А это чтò? рѣзко сказалъ Патапъ Максимычъ, ставя передъ Сергѣемъ Андреичемъ пузырекъ.

Колышкинъ взялъ и только что успѣлъ приподнять, какъ смѣющеся лицо его думой подернулось. Необычный вѣсъ изумилъ его. Попробовавъ песокъ на оселкѣ, пуще задумался.

— Что? спросилъ Патапъ Максимычъ.

Колышкинъ ни слова въ отвѣтъ.

Глаъ не спускаетъ съ него Патапъ Максимычъ. Вынулъ Колышкинъ изъ стола вѣски какіе-то, свѣсилъ песокъ, потомъ на тѣхъ же вѣскахъ свѣсилъ его въ водѣ.

— Что? спросилъ Патапъ Максимычъ, вставая съ диван-на. Колышкинъ опять ни слова.

Видитъ Патапъ Максимычъ—„крестникъ“ взялъ какую-то кострюльку, налилъ въ нее чего-то, песку подсыпалъ, еще что-то подѣлалъ, и отдавая пузырекъ, сказалъ:

— Золото.

Просіялъ Патапъ Максимычъ.

— Видишь! сказалъ онъ. — А гогочешь!... Теперь, баринъ, кому надъ кѣмъ смѣяться-то?... Ась?...

— Гдѣ же его промывали? спросилъ Колышкинъ. — Промыто хорошо.

— Какъ промывали? молвилъ Патапъ Максимычъ. — Никто не мылъ... Изъ земли такое берутъ.

— Не можетъ этого быть, рѣшительно сказалъ Сергѣй Андреичъ.

— 390 —

— Какъ не можетъ быть? возразилъ Патапъ Максимычъ.—Я тебя говорю, что песокъ изъ земли накопанъ...

— Самъ видѣлъ? спросилъ прищурившись Колышкинъ.

— Хвастать не хочу—самъ не видалъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Значить люди сказывали что они такой песокъ прямо изъ земли берутъ? перервалъ его Колышкинъ.

— Такъ говорили, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.

— Такъ-таки и сказывали что въ этомъ самомъ видѣ песокъ изъ земли копанъ? продолжалъ свои спросы Колышкинъ.—Ни про какую промывку не было рѣчи?

— Да, подтвердилъ Патапъ Максимычъ.

— Мошенники это тебя говорили —вотъ чтò!... съ сердцемъ крикнулъ Сергъй Андреichъ.

— Какъ мошенники? вскочивъ съ мѣста, еще громче вскрикнулъ Патапъ Максимычъ.—Развѣ стану я водиться съ мошенниками?

— Не туда, крестный, гнешь... молвилъ Колышкинъ.— Не кипятись, слушай что скажу. Сдается мнѣ, на плутовъ ты попалъ.... Денегъ просили?

— Мое дѣло, нехотя отозвался Патапъ Максимычъ.

— Не таи, тебя жь отъ обмана хочу оберечь, говорилъ Колышкинъ.—Много ли далъ?

— За пузырекъ-отъ? послѣ нѣкотораго молчанія спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Ну, да.

— Сорокъ цѣлковыхъ дадено, сквозь зубы процѣдилъ Чапуриńъ.

— Съ барышомъ поздравляю! весело усмѣхнувшись молвилъ Колышкинъ.— Пять сѣренькихъ въ карманъ попало!.. Э-эхъ, Патапъ Максимычъ!... Кто таковы знакомцы твои не вѣдаю, а что плуты они, то знаю вѣрно... И плуты они не простые, а большіе, козырные... Маленькій плутъ двухсотъ пятидесяті цѣлковыхъ зря не кинешь.

— 391 —

— Какіе двѣсти пятьдесятъ цѣлковыхъ? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Да вѣдь въ этой стклянкѣ безъ малаго фунтъ чистаго золота, сказалъ Колышкинъ,—а фунтъ казенна цѣна триста цѣлковыхъ.... Какъ же тебѣ за сорокъ-то его продадали?... Смекаешь, каковы подкопы ведутъ подл тебя?

— Не въ домекъ! почесывая затылокъ, молвилъ Патапъ Максимычъ. — Эка въ самомъ дѣлѣ!... Да нѣтъ, постой, погоди, зря съ толку меня не ошибай. спохватился онъ. — На Ветлугѣ говорили, что этотъ песокъ не справское золото; изъ него дескать надо еще черезъ огонь топить настоящее-то золото... Такіе люди въ Москвѣ, слышь, есть. А неумѣлыми руками зачнешь тотъ песокъ перекаливать, одна гарь останется.... Я и гари той добылъ, прибавилъ Патапъ Максимычъ, подавая Колышкину взятую у Силантья изгарь.

Икнулось ли на этотъ разъ Стуколову, нѣтъ ли, зачесалась ли у него лѣвая бровь; загорѣлось ли лѣвое ухо—про то не вѣдаемъ. А подошла такая минута, что Силантьевская гарь повернула затѣи паломника внизъ покрышкой. Не даромъ шарилъ онъ ее въ чемоданѣ, когда Патапъ Максимычъ въ банѣ нѣжился, не даромъ пытался подмѣнить ее кускомъ изгари съ обительской кузницы.... Но нельзя было всѣхъ концовъ въ воду упрятать — Силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору въ карманѣ была....

Колышкинъ испробовалъ гарь и сказалъ:

— Не отъ того песку.... Это отъ сѣрнаго колчедана.... Теперь ихнюю плутню насквозь вижу.... Знаешь сѣрный колчеданъ?

— Не знаю что за колчеданъ такой, не слыхивалъ.... отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Дресву знаешь?

— 392 —

— Какъ дресвы не знать! молвилъ Чапуринъ.—По нашимъ мѣстамъ бабы дресвой полы моютъ.

— А какъ ее дѣлаютъ? спрашивалъ Колышкинъ.

— Спорникъ съ каменки * берутъ... потолкутъ въ ступѣ, вотъ тебѣ и дресва, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Ладно, а замѣчалъ ты когда, что въ дресвѣ-то ровно золотая искорки свѣтятся? продолжалъ спрашивать Колышкинъ.

— Какъ не замѣчать!... „Мышинымъ золотомъ“ тѣ блестки зовутъ.

— Ну вотъ это „мышиное золото“ и есть колчеданъ, сказалъ Колышкинъ. — Ветлужское золото тоже „мышное“... Понялъ?

— Чуднò что-то заговорилъ ты, Сергъй Андреичъ, молвилъ Патапъ Максимычъ. — Мышино золото искорками живетъ, блесками такими, а это гляди-ка чтò... прибавилъ онъ, указывая на пузырекъ.

— Не про это тебѣ говорю, это золото настоящее и брато не на Ветлугѣ, сказалъ Колышкинъ. — Говорю тебѣ про сѣрный колчеданъ, про тотъ чтò у васъ „мышинымъ золотомъ“ зовется. Мѣстами онъ гнѣздами въ землѣ лежитъ и съ виду какъ есть золотой песокъ. Только золота изъ него не добудешь, а коли хочешь купоросно масло дѣлать—иная статья—можно выгоду получить... Эта гарь отъ колчедана, а по-вашему отъ мышинаго золота; а песокъ, въ стклянкѣ, не здѣшній. То съ прiисковъ краденое настоящее промытое золото... Берегись, крёстный, подъ твои кошели подконы ведутъ....

Задумался Патапъ Максимычъ. Не клеится у него въ головѣ, чтобъ отецъ Михаилъ сталъ обманомъ да плутнями жить, а онъ вѣдь тоже увѣрялъ... „Ну пущай Дюковъ, пущай Стуколовъ — кто ихъ знаетъ, можетъ и

* Въ банѣ.

— 393 —

впрямь нечистыми дѣлами занимаются, раздумывалъ Патапъ Максимычъ, —а отецъ-отъ Михаилъ?... Нѣтъ, неможно тому быть... старецъ благочестивый, игүментъ домовитый... Какъ ему на мошенствѣ стоять?.... "

— А богатъ человѣкъ чтò песокъ тобѣ продавалъ? спросилъ Колышкинъ.

— Мужикъ справный, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.

— Какъ однако?

— Денежный человекъ, — изба хорошая, кони, коровы, все въ порядкѣ... Баклушами кормится—баклушникъ.

— Не тысячникъ? спросилъ Колышкинъ.

— Какое тысячникъ! молвилъ Патапъ Максимычъ. — Баклушами въ тысячники не влѣзешь... Сотъ семь либо восемь—залежныхъ можетъ быть есть, больше наврядъ....

— Двѣсти пятьдесятъ цѣлковыхъ ему деньги?

— Еще бы не деньги! — Да Сплантью цѣлый годъ такихъ денегъ не выручить. За сорокъ-то цѣлковыхъ онъ мнѣ кланялся, кланялся.

— А давно ль ты его знаешь? спросилъ Колышкинъ.

— Впервой видѣлъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ. — Ночь у него ночевалъ, пообѣдалъ, вотъ и знакомства всего....

— А въ дѣло тебя звали?... На золото денегъ просили?... приставалъ Колышкинъ.

— Было дѣло, нехотя молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Теперь мнѣ все какъ на ладонкѣ, сказалъ Колышкинъ. — Подумай, Патапъ Максимычъ, статочно ли дѣло, баклушнику бобра замѣсто свиньи продать?... Фунтъ золота за сорокъ цѣлковыхъ!... Самъ посуди!... Заманить тебя хотятъ—вотъ чтò!... Много ль просили?... Сказывай, не таи....

— Да на первый разъ не больно много: три тысячи на монету.

— А потомъ?

— А потомъ, коли дѣло на ладъ пойдетъ, пятьдесятъ

— 394 —

тысячъ цѣлковыхъ обѣщался имъ дать, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Э!... Народъ тёртый!... На свои руки топора не уротитъ... молвилъ Колышкинъ.—Сибиряки надо быть?

— Народъ здѣшній, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.— Одинъ, правда, живалъ въ Сибири и на пріискахъ золотыхъ, сказываетъ, живалъ...

— Такъ и есть, подхватилъ Колышкинъ. — Жилъ въ Сибири, да выѣхалъ въ Россію „землянымъ масломъ“ торговать... Знаю этихъ проходимцевъ!... Не мало народу пò-міру они пустили, не мало и въ острогъ да въ ссылку упрятали... Нѣтъ, крестный, воля твоя—это дѣло надо бросить.

Задумался Патапъ Максимычъ. Отецъ Михаилъ съ ума нейдетъ... Какъ же это игумну въ плутовскихъ дѣлахъ бывать?

— А ты бы, крестный, разказалъ ужъ мнѣ все по рядку, какъ зачиналось дѣло, и какъ шло до сихъ поръ, сказалъ Колышкинъ. — Подумали бы вмѣстѣ — гнилаго совѣта отъ меня не услышишь.

Молчитъ Чапуринъ. Хмурится, кусаетъ нижнюю губу и слегка почесываетъ затылокъ. Начинаетъ понимать что проходимцы его обошли, что онъ, стыдно сказать, ровно малый ребенокъ повѣрилъ розказнямъ паломника.... Но какъ сознаться?... Другъ-пріятель — Колышкинъ, и тому какъ сказать, что плуты стараго воробья на кривыхъ обѣхали? Не три тысячи, тридцать бы въ печку кинулъ, только бъ не сознаться какъ его ровно Филю въ лапти обули.

— Отчего не сказать всего по ряду? приставалъ Колышкинъ.—Вдвоемъ посовѣтуемъ, какъ бы тѣхъ плутовъ изловить?

— А чего ради въ ихнее дѣло обѣщалъ я идти? вдругъ вскрикнулъ Патапъ Максимычъ. — Какъ мнѣ сразу не увидать было ихняго мошенства?... Затѣмъ а на Ветлугу

— 395 —

Ђядиљ, затем џ и маяту принимаљ... чтобј развђдать
про них џ, чтоб џ на чистую воду плутов џ вывести... А
кљ треб џ в џ город џ зачем џ бы приђзжать?... Пò золоту ты
человек џ знаюћиј, с џ кем џ же как џ не с џ тобой размо-
тать ихнюю плутню... Думаешь, вЂ·рил џ им џ?... Держи ка-
ман џ!... НЂт џ, друг џ, еще тот џ человек џ на свЂт џ не
рожден јт чтò проведет џ Патапа Чапурина.

— А я-то про чтò треб говорю? сказал џ Колышкин џ,
вдоль и поперегъ знавшій своего крестнаго. —Про чтò тол-
кую?... С џ перваго слова я смекнул џ чтò у тебя на умє...
Вижу, хочетъ маленько поглумиться, затєйное дєло прав-
ским џ показать... Ну чтò жъ, думаю, пущай его потєшит-
ся... Другому не спущу, а крестному какъ не спустить?...

— А! понялъ же значитъ, что шутку хотѣлъ надъ
тобой сшутить! самодовольно улыбаясь молвилъ Патапъ
Максимычъ.—Ишь ти!... На саврасой, братъ, тебя не объ-
ѣдешь!

— Не сразу, Патапъ Максимычъ, не вдругъ, шутливо
отвѣтилъ Колышкинъ.—Сами съ усами, на своемъ вѣку
тоже кое-какіе виды видали.

— Да ты у меня умный!.. Золотая головушка!.. сказалъ
Патапъ Максимычъ, гладя Сергъя Андреича по головѣ.—
Съ тобой говоритъ не наскучитъ.

— Ну ладно, ладно. Будетъ шутку шутить.... Разсказы-
вай какъ въ самомъ-то дѣлѣ ихня затѣя варилась, пере-
рвалъ Колышкинъ.—Глазкомъ бы посмотрѣть какъ плутъ
моего крестнаго оплетать задумали, съ усѣшкой приба-
вилъ онъ.—Сидятъ небось важно, глядятъ думчиво, не
улѣбнутся, толкуютъ чинно, степенно.... А крестный себѣ
на умѣ, попираетъ смѣхъ нà сердцѣ, а самъ бровью не
моргнетъ: „толжуйте, молъ, голубчики, распоясывайтесь,
выкладайте чтò у васъ на умѣ сидитъ, а мнѣ какъ васъ
насквозь не видѣть?“... Ха, ха, ха!...

— 396 —

И звонкій хохотъ Колышкина раскатился по высокимъ
комнатамъ.

— Экой догадливый! тоже смѣясь молвилъ повеселѣв-
шій Чапуринъ.— Ровно ты, Сергѣй Андреичъ, ту пору про-
межь насъ сидѣлъ... Такъ ужь вѣрно ты разказываешь.

— Такъ какъ же, какъ дѣло-то было? спрашивалъ Колы-
шкинъ.

И разсказалъ Патапъ Максимычъ Колышкину какъ при-
ѣхали къ нему Стуколовъ съ Дюковымъ, какъ паломникъ
при всѣхъ гостяхъ, чтò случились, расписывалъ про даль-
нія свои странствія, а когда не стало въ горницѣ жен-
скаго духа, вынулъ изъ кармана мѣшокъ и посыпалъ изъ
него золотой песокъ....

— И такіе пошелъ онъ моты разматывать, только слу-
шай, говорилъ Патапъ Максимычъ.—И стелетъ и мететъ,
и вретъ и плететъ, а самъ глазомъ не смигнётъ, ровно
нѣть и людей передъ нимъ... Занятно мнѣ стало.... Думаю:
„постой ты, баламутъ, точи лясы, морочь людей, вывали-
вай изъ себя все до тла, а затѣкъ твоихъ какъ намъ не
видать?...“ Сродственникъ на ту пору былъ у меня, да
пріятель старинный—удѣльнаго голову Захлыстина Михай-
лу Васильевича не слыхалъ ли?.... Мы тому проходимцу
будто и повѣрили, а онъ и говорить: „золотой дескать
песокъ неподалеку отъ вашихъ мѣстъ объявился — на
Ветлугѣ.“ И давай насъ умасливать: золоты пріиски заяв-
лайте, компанію заводите, милліоны, говоритъ, наживете.
А мы: отчего жь, молъ, не завести компаніи, Якимъ Про-
хорычъ,—дляче отъ счастья отказываться? Денегъ-то, ска-
жи, много ль потребуется? „На первый разъ, говорить,
тысячи три бумажками, а станетъ дѣло на своихъ ногахъ,
тысячъ пятьдесятъ серебромъ будетъ надобно.“ Для види-
мости согласились мы, по рукамъ ударили. А мнѣ о ту
нору требовалось на Ветлугѣ побывать. Ыдемъ, говорю

— 397 —

Стуколову, кажи гдѣ такой песокъ водится. Поѣхали... Мѣста не показалъ, а на Силантья, баклушника, навелъ.

— Ну? спросилъ Колышкинъ смолкшаго было Патапа Максимыча.

— Силантій и продалъ песокъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.—Въ лѣсу нарылъ, говорить... И другие завѣряли, что въ лѣсу роютъ.

Кто эти другіе не сказалъ Патапъ Максимычъ. Вертѣлся на губахъ отецъ Михаилъ, но какъ вспомнятся красноярскія стерляди, почетъ возданный въ обители, молебный канонъ, баня липовая съ калуферомъ — языкъ у Патапа Максимыча такъ и заморозить... „Возможно ль такого старца къ пролазу Якимкѣ приравнивать, къ бездѣльнику Дюкову?“ думалъ Патапъ Максимычъ. „Обошли, плутцы, честнаго игумна... Да нѣтъ постой, погоди—выведу я васъ на свѣжую воду!...“

— Всѣ кто тебя ни завѣрялъ,—одна плутовская ватага, сказалъ наконецъ Колышкинъ,—всѣ одной шайки. Знаю я этихъ воровъ — наглядѣлся на нихъ въ Сибири. Ловки добрыхъ людей облапошивать: кого пó-міру пустятъ, а кого въ поганое свое дѣло до той мѣры затянутъ что пойдетъ. Постѣ въ казенныхъ рудникахъ копать настоящее золото.

— Изловить бы ихъ, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Ловить плутовъ—дѣло доброс, замѣтилъ Колышкинъ.—Не одного чай облупили, на твоемъ только кошелѣ пришлось напороться... Цѣлы теперь не уйдутъ...

— Не уйдутъ!.. Нѣтъ, съ моей уды карасьямъ не сорваться!.. Шалишь, кума,—не съ той ноги плясать пошла, говорилъ Патапъ Максимычъ, ходя по комнатѣ и потирая руки.—Съ меня не разживутся!... Да нѣтъ, ты то посуди, Сергѣй Андреичъ, живу я слава тебя Господи и дѣлѣ веду не первый годъ... А они со мной ровно съ малымъ ребенкомъ вздумали шутки шутить!... Я жь имъ отшучу!...

— А ты, крёстный, виду не подай, что разумѣешь ихнюю

— 398 —

плутню, сказалъ Колышкинъ.—Улещай ихъ да умасли: ай, а самъ мани какъ пташку на силокъ.—Да смотри— ловый вѣдь мошенники-то, какъ разъ вьюномъ изъ рукъ выскользнутъ.—Вильнетъ хвостомъ, поминай какъ звали.

— Не сорвутся! молвилъ Патапъ Максимычъ.—Нѣтъ, не сорвутся! А какъ подумаешь про народъ-отъ!.. прибавилъ онъ, глубоко вздохнувъ и разваливаясь на диванѣ.— Слабость-то какая пò людямъ пошла!...

— На скорые прибытки стали падки, отвѣтилъ Колышкинъ.—А слышалъ ты какъ ветлужскіе же плуты Максима Алексѣнча Зубкова обработали?... Знаешь Зубкова-то?

— Какъ не знать Максима Алексѣича! отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.—Ума палата...

— Да денежка щербата, перебилъ Колышкинъ.—Мягкую бумажку возлюбилъ—переводить... И огрѣли жь его ветлужски мастера—въ острогѣ теперь сидить.

— Полно! Какъ такъ? съ удивленьемъ спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Приходитъ къ нему какой-то проходимецъ изъ вашего скита—Красноярскій никакъ прозвается?...

— Красноярскій! вскликнулъ Патапъ Максимычъ.— Есть такой... Знаю тотъ скитъ.... Что жь такос? спрашивалъ онъ съ нетерпѣньемъ.

— Приходитъ къ Зубкову изъ того скита молодой парень, продолжалъ Колышкинъ.—О томъ о семъ они покаявали, знамо — темныя дѣла разомъ не дѣлаются. Подъ конецъ парень двѣ сѣренькихъ Максиму Алексѣичу показываетъ: „купите дескать, ваше степенство, дешево уступлю, по пятнадцати цѣлковыхъ казенными“. Разгорѣлись глаза у Максима Алексѣича — взялъ. Сбылъ безъ сумнѣнія. Да только сбылъ, парень опять лѣзетъ съ сѣренькими, только дешевле двадцати пяти за каждую не беретъ. Максимъ Алексѣичъ и эти взялъ — видить товаръ хорошій. Да для нущаго увѣренья понесъ одну въ казначейство... Приняли...

— 399 —

Онъ другую, и ту приняли... Максимъ Алексѣичъ и осталь-
ныя понесъ — всѣ взяли. „Эка работа-то важнецкая“, ду-
маетъ, „да съ такой работой можно поскорости милліонъ
зашибить“. Самъ сталъ красноярскаго парня разыскивать,
а тотъ какъ листъ передъ травой. „Такія дѣла говоритъ,
выпали что надо безпремѣнно на Низъ сѣхать на долгое
время, а у меня, говоритъ, на двадцать тысячъ сѣрень-
кихъ водится—не возьмете ли?“ Максимъ Алексѣичъ ра-
дехонекъ, да десять тысячъ настоящими въ замѣнѣ и от-
считалъ... Да на первой же бумажкѣ и попался—всѣ
фальшивыя... Дѣло завязалось — обыскъ... Красноярскія
денежки сыскались у Зубкова въ сундукѣ, а парня и
слѣдъ простылъ—ищи его какъ вѣтра въ полѣ.... И си-
дитъ теперь Максимъ Алексѣичъ въ каменныхъ палатахъ
за желѣзными дверями....

— Поди же вотъ тутъ! молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Первы-то бумажки парень давалъ ему настоящія,
продолжалъ Колышкинъ,—а какъ увѣрился Зубковъ, онъ и
подсунулъ ему самодѣльщины.... Вотъ каковы они, ветлуж-
скіе-то!...

Патапъ Максимычъ задумался. „Какъ же такъ? было
у него на умѣ. Стецъ-отъ Михаилъ чего смотритъ?... Мо-
рочать его, старца Божія!...“

— Да, избáловался народъ, избáловался, сказалъ онъ,
покачивая головой.—Слабость да шатость пò людямъ по-
шла—отца обмануть во грѣхъ не поставять.

— Навострились, крёстный, навострились, отозвался съ
усмѣшкой Колышкинъ.— Всякъ норовитъ на грошъ пята-
ковъ намѣнять.

— Ослѣпила корысть, думчиво молвилъ Чапуринъ. —
Ослѣпила она всѣхъ отъ большаго до малаго, отъ перваго
до послѣдняго. Зависть на чужое добро свѣтъ кольцомъ
обвила... Послѣдни времена!

— 400 —

— Ну! Заговори съ тобой, тотчасъ доберешься до антихриста, сказалъ Колышкинъ.—Каки послѣдни времена?... До насъ люди жили не ангелы, и послѣ насъ не черти будутъ. Правда съ кривдой споконъ вѣка однимъ колесомъ по міру катится.

Замолчалъ Патапъ Максимычъ, а самъ все про отца Михаила размышляетъ. „Неужель и впрямь у него такія дѣла въ скиту дѣлаются“? Но Колышкину даже имени игумна не помянулъ.

Воротясь на квартиру, Патапъ Максимычъ нашелъ Дюкова на боковой. Измаявшись въ дорогѣ, молчаливый купецъ спалъ непробуднымъ сномъ и такіе храпы запускалъ по горницѣ, что сосѣди хотѣли ужъ посылать въ полицію... Нескоро дотѣлкался его Патапъ Максимычъ. Когда наконецъ Дюковъ проснулся, Чапуринъ объявилъ ему, что песокъ оказался добротнымъ.

— Какъ же теперь дѣло будетъ? спросилъ, зѣвая во весь ротъ, Дюковъ.

— Какъ лажено такъ и будетъ, рѣшилъ Патапъ Максимычъ.—Получай три тысячи. „Куда ни шли три тысячи ассигнаціями, думалъ онъ, а ужъ изловлю же я васъ, мошенники!“

— Ладно, отозвался Дюковъ, взялъ деньги, сунулъ въ карманъ и повернувшись на другой бокъ захрапѣлъ пуще прежняго.

Вечеромъ выѣхали изъ города. Отъѣхавъ верстъ двадцать, Патапъ Максимычъ разстался съ Дюковымъ. Молчаливый купецъ поѣхалъ во свояси, а Патапъ Максимычъ поспѣшилъ въ Городецъ на субботній базаръ. Да надо еще было ему хозяйскимъ глазомъ взглянуть какъ готовятъ на пристани къ погрузкѣ „горянщину“.

КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ,