— 213 —

службѣ командованіе частію представляло извѣстныя выгоды, и каждый, не краснѣя, говорилъ о своихъ безгрѣшныхъ доходахъ, какъ о чемъ-то присвоенномъ его званію. Однимъ словомъ, прямая честность, какъ понимаютъ ее теперь, была въ прежнее время рѣдкостію, и хотя по наружности уважалась всѣми, однако большинство называло ее нелѣпой фантазіей и смѣялось надъ бѣднякомъ, который могъ иногда пользоваться благами жизни, но не пользовался оттого, что считалъ безчестнымъ и незаконнымъ наживаться на чей бы то счетѣ ни было. И теперь еще есть благодатныя мѣста, за которын идетъ глухая борьба между конкурентами; но нынѣшніе конкуренты прикидываются уже прогрессистами, и многіе изъ нихъ по крайней мѣрѣ, говорятъ, что пора »очищать грязь«, »отряхать рутину« и т. п. фразы. Въ старые годы никто не прикидывался подобнымъ прогрессистомъ, потому что, пожалуй, не получилъ бы и тепленькаго мѣстечка. Теперь если берутъ, то стараются взять такъ, чтобы лѣвая рука не знала, что взяла правая, а въ былое время умѣнье брать было возведено въ систему и подчинялось подробной таксѣ. Послѣ крымской войны взяточничество перемѣнило форму, но осталось въ при вычѣ, потому что наслѣдственныя болѣзни, вѣковые обычаи не могутъ проходить отъ палліативныхъ средствъ. Въ доброе старое время славно было ловить рыбку въ мутной водицѣ.

Хотя въ моихъ »очеркахъ прошлаго« я описываю военный бытъ, однако считаю необходимымъ, въ общихъ чертахъ, сказать объ эпохѣ, потому что мой читатель имѣлъ бы полное право задуматься, встрѣчая несовмѣстимыя черты въ одномъ и томъ же характерѣ. Сѣть con amore утромъ подчиненныхъ, а вечеромъ, въ обществѣ барынь, растрогиваться при чтеніи какого нибудь слезливаго романа; обирать казну и въ то же время съ негодованіемъ отзываться о чиновнике, взявшемъ взятку; надувать цыгана, еврея, даже родственника лошадьми и вызывать на дуэль товарища за двуємысленное выраженіе — по крайней мѣрѣ въ мое время было такъ обыкновенно, что человѣка, который вз düşмалъ бы удивляться подобному порядку вещей, сочли бы жителемъ другой планеты. Быль даже одинъ видъ воровства, не считавшійся предосудительнымъ — это украсть собаку, какой бы она цѣнности ни была; но, кажется, этотъ похвальный обычай и понынѣ не исчезъ съ лица земли, потому что мнѣ очень недавно удалось слышать, какъ одинъ господинъ громогласно говорилъ своимъ знакомымъ, что въ Москвѣ »полтабпилъ« отличнаго вололаза. Но что станнѣе

— 214 —

всего въ описываемую эпоху, даже высшее образованіе не
всегда спасало человѣка отъ міазмовъ рутины, и сколько бы
вало примѣровъ, что юноша чрезъ нѣсколько лѣтъ по оконча-
ніи курса, попавъ на мѣсто казначея или квартермистра, обдѣ-
лывалъ дѣлишки не только подобно малограмотнымъ предшест-
венникамъ, но съ большею выгодою, какъ бы нарочно прила-
гая свои познанія къ неблаговидному дѣлу. Конечно, здѣсь
играли большую роль начала, положенныя въ семействѣ, по-
тому что иной разъ кое какое окончаніе курса въ универси-
тетѣ дѣлалось собственно для полученія степени; но, во вся-
комъ случаѣ, студентъ не могъ не понимать, чтіо было хорошо
и чтіо дурно. Черезъ десять, пятнадцать лѣтъ службы — я не
говорю — это другой вопросъ: тутъ уже всѣ гуманныя и про-
грессивныя убѣжденія разбивались при столкновеніяхъ съ фор-
менной дѣйствительностію — человѣкъ, втянувшійся въ службу
съ тѣмъ, чтобъ добиться отъ нея вещественныхъ благъ, дол-
женъ былъ подойти подъ извѣстный уровень; странно то, что
молодежь развитая и образованная такъ скоро ломала свои
нравы и обычаи.

Надо сказать, что и начальство того времени смотрѣло не
весьма благопріятно на воспитанниковъ высшихъ заведеній,
которые, по смыслу своего аттестата, получали первый чинъ
черезъ шесть мѣсяцевъ. Впослѣдствіи — и я уже попалъ въ
эту категорію — студенческое право ограничилось прибавкою:
»буде познаніями по службѣ окажется того достоинъ«. Въ силу
этой прибавки иные студенты служили юнкерами по два года,
всѣдствіе усмотрѣнія начальства. Разсказываю это мимохо-
домъ, кстати. Слова »ученый«, »физикъ« и »студіозъ« слу-
жили терминами распеканціи отъ властей, которые прибавляли
къ этому: »я вытрясу изъ тебя ученый духъ!« »я усмирю
тебя...« и прочія любезности. Встрѣчались, однако жъ, полко-
вые командиры и генералы, которые ласкали образованную
молодежь и давали ей дорогу.

Всѣ субалтернъ-офицеры вели разсѣянную или разгульную
жизнь, всѣ штабные и командиры частей, кромѣ этого забо-
тились о хозяйствѣ, и если взять бытъ какого нибудь полка
массой — немного можно было извлечь отраднаго. Нѣсколько
личностей встрѣчалось достойныхъ и образованныхъ, но они сти-
рались въ гнетущей, разъѣдающей средѣ картежи, оргій или
сантиментального волокитства.

Надо замѣтить, что была странная полоса времени, въ ко-
торую восхвалялась любовь платоническая, т. е. духовное обо-

— 215 —

жаніе безъ всякихъ земныхъ помысловъ, разумѣется на словахъ, потому что подобное чувство несовѣстимо съ природой человѣка. Если средневѣковой рыцарь могъ быть влюбленъ порой заглазно въ даму своего сердца, то въ эпоху фанатизма можно еще допустить какую угодно нелѣпость; въ позднѣйшее же время это была напускная дурь, которая, впрочемъ, имѣла доступъ и въ кружки университетской молодежи. Офицеры, начитавшись тогдашнихъ романовъ и сладенькихъ стишковъ, любившіе, впрочемъ, проводить время весьма не платонически, считали обязанностью стоять за духовную любовь, которая называлась еще возвышенной, благородной, поэтической; въ отличіе отъ земной, вызывавшей, разумѣется, на словахъ, пресрѣніе, но обыкновенно оканчивавшей многія платоническія затѣи. Неестественное чувство платонизма проповѣдывалось, конечно, не всѣми, но всегда можно было встрѣтить нѣсколько офицеровъ, которые защищали этотъ принципъ, стараясь доказать поэтичность своей природы, заключавшуюся, по ихъ мнѣнію, въ томъ, что поэтъ отрѣшается отъ всего земнаго и парить въ заоблачныхъ сферахъ. Такимъ, по ихъ словамъ, достаточно было упиваться взорами любимой особы, небесной улыбкой, а самая мысль объ обладаніи ею казалась уже преступленіемъ. Нелѣпая и невозможная эта доктрина поддерживалась молодежью даже въ офицерскихъ бесѣдахъ, гдѣ за станомъ пунша противники платонизма развивали свое учение, осыпая самыми пиническими выходками донкихотовъ XIX столѣтія. Матеріалисты оказывались всегда правыми, потому что платоники не могли долго выдерживать своей роли и, поjuродствовавъ нѣкоторое время, переходили въ лагерь противниковъ, насмѣхаясь надъ своей дикой утопіей. Кажется, можно сказать, что не было платониковъ по убѣжденію, но мода на эту доктрину господствовала повсемѣстно, и не одинъ лихой гусаръ пускался въ платоническія жмурки. Особенность эту я заношу потому, что она очень любопытна въ эпоху жестокости нравовъ, при полномъ могуществѣ крѣпостнаго права. Природа лучше всего доказывала несостоятельность платоническихъ тенденцій, земная любовь постоянно опровергала ихъ фактами; но отъявленный волокита и жеманная барыня или восторженная барышня старались на первыхъ порахъ разыгрывать роль платониковъ. Завязывалась возвышенная дружба и оканчивалась, по большей части, прозаическимъ образомъ. Впрочемъ, любить поэтически допускалось только женщину равнаго или высшаго сословія, а остальные классы не пользова-

— 216 —

лись этим предпочтеніемъ, такъ что самый ярый платоникъ, страдавшій по какой нибудь княжнѣ, довольствовавшійся одними вздохами, цѣловавшій ея бантики и ленточки, выпрашиваемые на память, въ то же время соблазнялъ мѣщанскую или крестьянскую дѣвушку, прикидываясь влюбленнымъ и расточая клятвы и увѣренія. Одно другому не мѣшало. Въ разговорахъ между товарищами возникали, впрочемъ, ссоры, если, напримѣръ, платоникъ описывалъ предметъ своей любви, розовыми красками, представляя его въ идеальномъ видѣ, а матеріалистъ дорисовывалъ образъ болѣе крупными чертами и употреблялъ не поэтическія, а обыкновенные кавалерійскія выраженія.

Незнакомый съ подробностями тогдашняго общественнаго
строя, критикъ новѣшей эпохи развѣ не вправѣ назвать яв-
нымъ вымысломъ лицо, которое утромъ наказываетъ подчи-
ненныхъ, потомъ обманываетъ казну, послѣ объѣда клянется въ
любви бѣдной крестьянской дѣвушкѣ съ цѣлью воспользоваться
ея слабостію, потомъ ёдеть вздыхать предъ своимъ идеаломъ,
и дома цѣлуетъ завядшій цвѣтокъ, выпрошенный на память.
А, между тѣмъ, въ тѣ времена, подобныя личности, не скажу,
попадались сплошь и рядомъ, но, были далеко не рѣдки, хотя
подобное настроеніе и не могло быть продолжительнымъ. Кри-
тикъ позднѣйшей эпохи можетъ счесть такую личность ано-
маліей и, пожалуй, посмѣется надъ авторомъ за выводъ на
сцену характеровъ уродливаго свойства. У насъ же кстати
нѣтъ или есть очень мало записокъ (мемуаровъ) того или дру-
гаго періода; остаются только литературныя произведенія да
офиціальные архивы, но и тѣ и другіе не дадутъ понятія о
данномъ времени. Литература тридцатыхъ годовъ не воспро-
изводила дѣйствительности, а подчивала публику героями;
офиціальныея же дѣла производились такъ, что трудно на нихъ
основываться.

Не знаю, будетъ ли особенностію взятаго мною времени —
особенность эта проходить сквозь всѣ десятилетія, — но для
полноты я долженъ сказать, что нѣмцы обдѣлывали въ службѣ
свои дѣла гораздо лучше русскихъ. Какъ далъ ихъ Петръ I
въ учители нашему племени, такъ они и оставались въ этомъ
званіи, и если начальникъ какой нибудь части былъ изъ нѣм-
цевъ, то въ средѣ ему подчиненной появлялись его соплемен-
ники и образовывали свою колонію. Въ то время уже перево-
дились типы прежнихъ нѣмцевъ, потому что ихъ начали вы-
тѣснять нѣмцы, выходившіе изъ кадетскихъ корпусовъ; но все

— 217 —

еще было довольно личностей, которые чрезвычайно дурно говорили по русски. Личности эти считали излишнимъ учиться нашему языку и были убѣждены, что довольно кое какъ командовать и распекать. Начальникъ, коверкавшій русскую рѣчь, не стѣснялся этимъ, хотя подъ-часъ трудно было удержаться отъ смѣха. Анекдотовъ ходило множество, особенно у старыхъ офицеровъ, которые знавали начальниковъ, буквально не говорившихъ по русски.

Разсказывали, напримѣръ, что въ пріемной одного коменданта сошлись два офицера и, соскучась ожидать выхода генерала, разговорились между собою.

— Ви каво? спросилъ одинъ.

— Штабсъ-ротмистръ фонъ-Пфефферкухенъ.

— Ошенъ пріятно.

— А ви кому?

— Поручикъ фонъ-деръ-Мюленъ-Брюкке.

— Такъ ви нѣмецъ?

— Да.

— Скашите пошалюста! а я думаль, што ви русскій: ви такъ карашо каваритъ по русски.

И это ничуть не выдумка. Въ позднѣйшее время, два нѣмца сидѣли въ палаткѣ у товарища и разговаривали, и какъ послѣдній не принадлежалъ къ ихъ расѣ, то они бесѣдовали по русски. Зашла рѣчь о чьемъ-то семействѣ.

— У него одинъ только сестра не женатой, говорилъ сѣдой капитанъ, пыхтя изъ пѣнковой трубки.

— Какъ не женатой? Ха, ха, ха, Карлъ Карловичъ!

— Чего ви смѣется, Адамъ Ифашишъ?

— Какъ же не смѣются? столько лѣтъ слюжите и не умѣйть сказать! Ха! ха!

— Чѣмъ же не умѣю?

— По русски надо сказать сестра каластой!

Но вотъ фактъ гораздо интереснѣе. Былъ одинъ баталіонный командиръ изъ нѣмцевъ, который ни слова не зналъ по русски. Онъ обходился съ офицерами высокомѣрно, съ нижними чинами строго и ловко велъ свои дѣла. Адъютантъ у него былъ человѣкъ образованный и хоть говорилъ по нѣмецки, но какъ онъ не, имѣлъ счастія принадлежать къ привилегированному племени, то скоро узналъ, что на его мѣсто ожидался другой кровный землякъ. Баталіонный командиръ командовалъ по бумажкѣ, на которой всѣ необходимые термины последовательно адъютантъ писалъ нѣмецкими буквами, и все шло какъ

— 218 —

по маслу. Случился смотръ бригаднаго. Майоръ передъ этимъ
какъ-то заносчиво обошелся съ адъютантомъ, и адъютантъ на
послѣдяхъ вздумалъ сыграть съ нимъ штуку. Передъ смотромъ,
майоръ, по обычаю, засунулъ бумажку за мундиръ и выѣхалъ!
Вотъ пришлось ему командовать. Онъ поднялъ шпагу и вскрик-
нулъ громкимъ голосомъ:

Карашо пишки пѣли,
Карашо воспѣвалі!
Ай лули! ай лули!

По фронту раздалось кое-гдѣ фырканье, но не послѣдовало
исполненія команды. Майоръ повторилъ еще громче, но былъ
во время остановленъ разсмѣявшимся генераломъ.

И это ровно ничего не значило. Да и могло ли это зна-
чить что нибудь тогда, когда теперь, въ 1863 году, иные ака-
демики петербургской академіи наукъ не умѣютъ писать по
русски и продолжаютъ печатать на нѣмецкомъ языкѣ свои
ученыя наблюдения для Россіи!

Нѣмецъ офицеръ выучивался кое-какъ командовать, объ-
яснялся по немногу съ товарищами: чего же ему больше было
надо? Онъ зналъ, что начальство, наполовину состоявшее изъ
нѣмцевъ, дастъ ему ходъ, выдвинетъ его. Нѣмецъ жилъ акку-
ратно, бережливо, службу исполнялъ исправно, не отступая
отъ буквы закона, и въ этомъ отношении, разумѣется, пре-
восходилъ русскихъ, изъ которыхъ лишь меньшинство несло
какъ слѣдуетъ службу, а остальные не заботились объ этомъ,
по разнымъ причинамъ: кто располагалъ дослужиться до рот-
мистра и выйти въ отставку майоромъ, кто надѣялся на
авоську, а иной разсчитывалъ, что лучше служить спустя
рукава потому-де, что кто больше везетъ, того и погоняютъ.
И я очень хорошо помню примѣненіе къ дѣйствительности по-
слѣдняго правила. Просится, напримѣръ, въ отпускъ плохой
служивый офицеръ: »ступайте, батюшка!« а попросись исправ-
ный офицеръ: »нельзя, будетъ скоро смотръ: кого же нарядить
въ разводъ, кто пойдетъ на ординарцы?« У нѣмцевъ ничего
этого не было. Нѣмецъ съ утра присутствовалъ въ своемъ
взводѣ или эскадронѣ, не выходилъ иначе, какъ застегнутымъ
на всѣ крючки и пуговицы, одѣвался прилично, разсчитывалъ
каждую копьейку, никогда не горячился, и если, по его мнѣ-
нію, требовалось ударить собственyorучно солдата, онъ прежде
снималъ перчатку и тогда уже исполнялъ патріархальное обык-
новеніе. Весьма немногіе изъ нѣмцевъ были истыми поклон-

— 219 —

никами Бахуса, но и тутъ не дѣлали скандаловъ. Въ самыхъ разгульныхъ полкахъ во времена отчаяннаго гусарства, нѣмцы держали себя въ сторонѣ и не дѣйствовали на авось даже въ надеждѣ на покровительство. Одинъ, два нѣмца въ полку немного значили; но если командиръ принадлежалъ къ нѣмецкой расѣ, тогда возлѣ него группировались земляки, и нѣмецкая партія овладѣвала всѣмъ, вытѣсняя русскій элементъ отвсюду, гдѣ только была хоть какая нибудь пожива. Гордясь происхожденіемъ отъ рыцарей, нѣмцы любили покричать о честности своей расы. И дѣйствительно, они вели себя хорошо, не входили въ долги и если брали взаймы, то аккуратно отдавали долгъ, держали данное слово; но если сидѣли на мѣстахъ, гдѣ можно было попользоваться на счетѣ ближняго, тамъ они всегда бывало перещеголяютъ русскаго. Нѣмцы, вообще, слыли хорошими товарищами, но рѣдко заслуживали всеобщее расположеніе: ихъ формализмъ и педантизмъ не могли сдружиться съ размашистою русскою натурою. Во многихъ полкахъ они держали себя едва не отдѣльно отъ русскихъ, особенно тамъ, гдѣ служила богатая молодежь, предававшаяся кутежамъ и различнымъ скандаламъ. Нѣмецъ юнкеръ квартировалъ непремѣнно у своего земляка офицера и, ревностно занимаясь службой, рѣдко посѣщалъ своихъ товарищей.

Въ началѣ сентября, часу въ двѣнадцатомъ утра, красивый городъ Дымогаръ пришелъ въ большое волненіе, въ какое приходилъ лишь два раза въ годъ: во время приїзда губернатора или епархіального архіерея. Всѣ жители были на ногахъ; иные въ разнородныхъ экипажахъ, иные пѣшкомъ спѣшили за московскую заставу полюбоваться на давно невиданное зрѣлище.

Спускаясь съ крутой горы, въ Дымогаръ вступалъ — скій уланскій полкъ, прикрытый, словно облакомъ, желтыми флюгерами. Впереди, на красивыхъ сѣрыхъ лошадяхъ, шли трубачи и довольно недурно играли маршъ изъ любимой въ то время оперы »Нормы«, звуки котораго далеко разносились по долинѣ и какимъ-то незнакомымъ трепетомъ наполняли сердца уѣздныхъ барышень. Полкъ вступалъ въ порядкѣ поэскадронно. Офицеры не смѣли гарцовать и носиться передъ фронтомъ, но всетаки, при видѣ шляпокъ и зонтиковъ, горячили и шпорили лошадей, которые то шли траверсомъ, то взвивались на дыбы, что давало возможность юздокамъ порисоваться и показать свою ловкость. Даже усталые солдаты подобрались молод-

— 220 —

цами и, весело посматривая на горожанъ, старались каждый
»чувствовать стременемъ своего товарища«.

Въ улицу полкъ вошелъ справа по шести, и всѣ эскадро-
ны выстроились на городской площади. Послѣдовала обычная
команда: »стой! слѣзай!« Штандарты съ церемоніей были от-
несены въ квартиру полковаго командира, а эскадроны разо-
шлись по квартирамъ, два съ тѣмъ, чтобъ размѣститься туть
же въ пригородкахъ, а остальные отдохнуть и на другой день
слѣдовать по разнымъ селеніямъ.

Черезъ часъ Дымогаръ закипѣлъ новой шумной жизнью.
какой не испытывалъ уже давно, потому что съ незапамят-
ныхъ временъ въ немъ не было другаго войска, кромѣ инва-
лидной команды.

Въ тотъ же вечеръ выпито было все наличие шампан-
ское и группы офицеровъ весело, съ неумолкаемымъ говоромъ,
расхаживали по лучшей улицѣ.

На другой день эскадроны разошлись по уѣзду и прине-
сли съ собой новые нравы и обычаи въ среду патріархаль-
ныхъ обывателей. По проселочнымъ дорогамъ, по которымъ
въ извѣстные дни тащились извѣстныя помѣщичьи колымаги,
начали рыскать и хорошенькія коляски, и щегольскія нейты-
чанки, и затѣйливые тарантасы, и наконецъ, простыя телѣги,
запряженныя тройками въ русскомъ наборѣ, т. е. съ разными
бляхами и бубенчиками. Офицеры дѣлали визиты, и скоро по
уѣзду завязали знакомство новые постояльцы. Офицерамъ пред-
стояло обширное поле для волокитства, потому что на долю
ихъ выпала мѣстность, въ которой тогдашнее молодое поко-
лѣніе не видало кавалеристовъ, за исключеніемъ какого ни-
будь проѣзжаго ремонтера, и невѣсты считались десятками.

Собственно въ Дымогарѣ дворянское сословіе было много-
численно, во-первыхъ потому что многіе чиновники, понажив-
шись, основывались домами, а во-вторыхъ, оттого, что городъ
славился своими фруктами, и нѣкоторые помѣщики пріобрѣли
и развели большіе сады, приносившіе хорошій доходъ. Кромѣ
того, должностные, какъ-то: судья, исправникъ, городничій,
почтмейстеръ и др., были люди женатые, иные изъ нихъ съ
достаткомъ и, такимъ образомъ, дымогарское общество могло
поспорить съ обществомъ большаго города, въ особенности ко-
личествомъ барышень, начиная отъ подростковъ до перезрѣлыхъ
дѣвъ, которые все еще требовали вниманія непрекраснаго пола.
Дымогарское общество не раздѣлялось на высшій и средній
круги, но во время прибытія улановъ расходилось на два ла-

— 221' —

геря, изъ которыхъ въ одномъ господствовала городничиха, а въ другомъ исправница, такъ что сторонники объїхъ партій, хотя и были знакомы между собою, однако, посъщали другъ друга только для визитовъ и въ экстренныхъ случаяхъ, пользуясь, разумѣется, всѣми возможными поводами посмѣяться насчетъ противниковъ и распуская подъ рукою взаимныя сплетни. Послѣднее обстоятельство служило иногда причиной серьезныхъ столкновеній, и тогда уже велась война по всѣмъ правиламъ уѣздной стратегіі. Открытая вражда, впрочемъ, велась недолго: при посредствѣ нѣкоторыхъ добродушныхъ личностей слѣдовало наружное примиреніе; но партіи, потрясенные какой нибудь обидой, переходили на почву затаENNаго неудовольствія и вредили одна другой мелкими, но, тѣмъ не менѣе, ощутительными дрязгами. Городничій съ исправникомъ не имѣли ничего общаго по службѣ, а потому и непріятности, возникавшія между ихъ семействами, не влекли за собой послѣдствій, которые вредили бы ихъ постояннымъ или случайнымъ доходамъ. По настоящему первенство должно было принадлежать судѣ, какъ по занимаемой имъ должности, такъ и потому что онъ считался столбовымъ дворяниномъ; но судья неумѣренно употреблялъ спиртные напитки и рѣшительно не заботился о поддержаніи чести своего дома, а супруга его, расплывшаяся барыня и скряга въ высшей степени, лѣтомъ берегла садъ и сама отгоняла воробьевъ, а зимою чуть не поцѣлымъ днямъ нѣжилась въ постели. И вотъ между исправницей и городничихой возникла непримиримая вражда о первенствѣ въ городѣ, такъ какъ прочіе члены уѣздной іерархіі стояли ниже и не смѣли претендовать на всеобщее уваженіе. Во время перемирія исправникъ и городничій еще были другъ у друга, потому что оба любили поиграть въ картишки, особенно въ случаѣ пріѣзда какого-нибудь губернскаго чиновника; но жены ихъ тщательно избѣгали всякаго столкновенія, кромѣ объѣдни и прогулки, только въ годовые праздники, если, разумѣетя, не находились въ открытой войнѣ между собою. Было, впрочемъ, нѣсколько нейтральныхъ семействъ изъ неслужащихъ, у которыхъ собиралось общество, и если у кого нибудь изъ нихъ появлялись городничиха съ исправницей, находясь въ непріязненныхъ отношеніяхъ, то иногда дѣло обходилось безъ всякихъ происшестій, а случались и мелкіе скандалы, оканчивавшіеся, однако-жъ, словесной перестрѣлкой разнаго свойства, смотря по важности действительнаго или мнимаго оскорбленія.

— 222 —

Исправникъ, штабсъ-капитанъ Барнаульскій, служившій второе трехлѣтіе по выборамъ дворянства, былъ мелкопомѣстный владѣльцъ, плохо понимавшій хозяйство, но въ молодости еще проявлявшій необыкновенныея полицейскія способности. Въ школѣ онъ былъ тайный цензоръ, въ полку состоялъ при начальствѣ въ качествѣ развѣдывателя разныхъ происшествій и всегда мечталъ объ одномъ — занять мѣсто полиціймейстера или городничаго. Судьба не исполнила его желанія. Какъ ни вертѣлся Барнаульскій передъ властями, а ему не давали даже роты, и вотъ онъ, женясь на отставной фавориткѣ одного изъ сильныхъ міра, за которую получилъ порядочный капиталъ, задумалъ выйти въ отставку и попытаться въ статской службѣ вознаградить потерянное въ военной. Послѣ недолгаго пребыванія въ деревнѣ, онъ успѣлъ пріобрѣсти расположеніе дворянъ именно полицейскими способностями въ своемъ имѣніи, такъ что въ первые же выборы избранъ былъ въ исправники и какъ нельзя лучше оправдалъ оказанное ему довѣріе. Помѣщичьи интересы у него были прежде всего и даже если, въ ссорѣ какого-нибудь разночинца съ дворяниномъ, онъ имѣлъ въ виду получить отъ перваго благодарность болѣе чувствительную, то, скрѣпя сердце, становился на сторону послѣдняго, и такимъ образомъ ловко обдѣлывалъ свои дѣлишки.

Супруга его дородная барыня, нѣкогда красавица, положила себѣ задачей жизни играть первую роль въ обществѣ, на томъ основаніи, что она жила прежде въ Петербургѣ и была знакома съ людьми хорошаго тона. Увядшей красотой она не могла прельщать никого, но за то принесла мужу въ приданое, кромѣ денегъ, двухъ дочерей, хорошенькихъ дѣвушекъ, которыя въ описываемую эпоху считались невѣстами, и посредствомъ ихъ добивалась первенства. Дѣйствительно, дочери г-жи Барнаульской, хотя и не получили почти никакого образованія, однако умѣли наряжаться къ лицу, хорошо танцовали и кружили головы какъ мѣстнымъ, такъ и пріѣзжимъ джентльменамъ, но не выходили замужъ, потому что большка ожидала для каждой изъ нихъ не иначе какъ блистательной партіи. Г-жа Барнаульская добивалась уже первенства въ Дымогарѣ — по крайней мѣрѣ, ея гостиная была на вакансіи первой гостиной въ городѣ, со смертью одной богатой старушки — какъ неожиданно городничій былъ переведенъ въ другую губернію, а на мѣсто его пріѣхалъ отставной майоръ Фонаревскій. Это былъ пожилой человѣкъ, невзрачный, одно-

— 223 —

глазый, плѣшивый, крайне добродушный, и когда онъ сдѣлалъ
всѣмъ визиты, исправница первая готова была взять его подъ
свое покровительство и просила познакомить скорѣе супругу.
Какъ истая уѣздная аристократка, она знала не только, что
Фонаревскій женатъ, но что онъ не взялъ за женой ни ко-
пѣйки приданаго. Городничій поблагодарилъ обязательную
барыню и объщалъ къ ней первой непремѣнно привезти жену
съ визитомъ. Обѣщаніе это еще болѣе расположило Барнауль-
скую къ городничему; она подъ рукою начала распускать
слухи, что городничиха отличная дама и хотя изъ бѣднаго
семейства, однако получила воспитаніе въ домѣ какого-то ге-
нерала, и приготовляла ей ласковый пріемъ въ лучшемъ ды-
могарскомъ обществѣ. Городничій прибылъ прямо изъ губерн-
скаго города, гдѣ былъ на испытаніи при губернаторской кан-
целяріи и потому во время этой полугодовой службы поряд-
комъ поиздержался, такъ что не имѣлъ возможности завести
ни экипажа, ни лошадей, ни даже приличной обстановки. Го-
родской голова Люлюкинъ, правда, далъ ему свои старосвѣт-
скія дрожки на время, но городничиха настолько была про-
никнута чувствомъ своего достоинства, что не рѣшилась дѣ-
лать визитовъ въ такомъ неприличномъ экипажѣ, а потому
поневолѣ откладывала знакомство съ мѣстными аристократами.
Барнаульская узнала и объ этомъ и рѣшилась предложить свои
услуги. Но судьба не дозволила совершиться этому событію,
которое, кто знаетъ, къ какимъ бы привело результатамъ,
потому что именно въ это время возвратился дымогарскій
откупщикъ, отправлявшійся съ семействомъ на богомолье. Го-
сподинъ этотъ, съ цѣловальничьяго званія жившій въ хоро-
шихъ отношеніяхъ съ полиціей, черезъ часъ по пріѣздѣ по-
бывалъ у Фонаревскаго, имѣлъ съ нимъ интимный разговоръ
и просилъ городничиху располагать его новой коляской во вся-
кое время.

Такимъ образомъ, мадамъ Фонаревская, безъ ущерба са-
молюбія, могла исполнить долгъ вѣжливости и въ первый же
праздникъ отправилась съ визитами, дѣйствительно начавъ съ
дома Барнаульскихъ. Это была молоденькая и очень хорошень-
кая женщина, воспитанница какого-то незатѣйливаго пансіона,
съ добрымъ сердцемъ, но въ высшей степени кокетливая. За-
мужъ вышла она за старица, разумѣется, не по собственному
выбору, а по приказу, въ угодность маменькѣ, которая дока-
зывала ей, что гораздо же лучше быть замужемъ за майоромъ-
пенсіонеромъ и именоваться майоршей и кавалершей, нежели

— 224 —

обременять бѣдное большое семейство и вѣкъ оставаться въ
дѣвушках. Лизавета Антоновна — такъ звали городничиху—
сдѣлавшись майоршей и кавалершей, казалось, мало чувствовала свое печальное положеніе, то есть жизнь въ семнадцать
лѣтѣ съ господинымъ въ пятьдесятъ, и на первыхъ порахъ
требовала отъ мужа только романовъ, которые прежде ей за-
прещались, да обновокъ. Влюбленный майоръ и кавалеръ удо-
влетворялъ по возможности оба желанія, такъ что молодая су-
пруга не чувствовала къ нему отвращенія и не весьма скор-
бѣла о своей долѣ. Когда же Фонаревскій, начавъ искать мѣ-
ста городничаго, былъ причисленъ къ губернаторской канце-
ляріи и переѣхалъ въ губернскій городъ, Лизавета Антоновна
развлеклась окончательно и достигла сильнаго развитія ко-
кетства, бывшаго всегда основной чертой ея характера. Хотя
у Фонаревскаго сколочена была копѣйка, однако, проживаясь
безъ мѣста, онъ не могъ много удѣлять женѣ на ея наряды,
и тутъ-то молодая женщина, обладавшая вкусомъ и тактомъ,
съ малыми средствами умѣла одѣваться довольно щеголевато
и изъ понoшенныхъ нарядовъ дѣлать свѣжіе, словно только
что купленные. Въ провинціи, какъ и въ столицѣ, человѣче-
ство не оставляетъ въ покой хорошенькую женщину, въ ка-
комъ бы сословіи она не встрѣтилась, и потому Лизавета Ан-
тоновна вскорѣ по пріѣздѣ стала предметомъ преслѣдованія
многихъ джентльменовъ, а благодаря своей красотѣ попала на
нѣсколько баловъ, гдѣ могла видѣть во всемъ блескѣ губерн-
ское общество. Ее очаровала одна львица, жена вице-губерна-
тора; въ особенности ей понравилось, что эта барыня играла
всѣми кавалерами какъ пѣшками, да и большинство дамъ
увивалось за нею, хотя собственно потому что мужъ ея, за
отсутствіемъ губернатора, исправлялъ должность послѣдняго.
Тамъ же Фонаревская дала себѣ слово, какъ только сдѣлается
городничихой, непремѣнно прибрать къ рукамъ все общество
и во что бы то ни стало сдѣлаться первой дамой въ городѣ.
Волокитства значительныхъ чиновниковъ быстро развили Ли-
завету Антоновну, и, когда мужъ ея былъ назначенъ градо-
правителемъ Дымогара, она даже знала приблизительно, сколько
они могли получать годоваго дохода. Первою ея заботой было
потребовать у мужа денегъ на наряды, которые въ губерн-
скомъ городѣ поставляла пріѣзжая изъ Москвы француженка,
потому что Лизаветѣ Антоновнѣ хотелось явиться въ уѣздѣ
со всѣмъ шикомъ губернской львицы. Фонаревскій, все еще,
по обычаю, считая жену ребенкомъ, располагалъ начисто отка-

— 225 —

зать и началъ уже предисловіе съ этой цѣлью, но Лизавета Антоновна по пальцамъ перечла ему всѣ суммы, вскорѣ долженствовавшія очутиться въ его карманѣ. Разумѣется, послѣ этого не могло быть отказа, и Фонаревская пріобрѣла себѣ порядочный запасъ илатьевъ, лентъ, шляпокъ, цвѣтовъ, парижскихъ перчатокъ и щегольскихъ ботинокъ. За все это Фонаревскій получилъ отъ жены торжественный поцѣлуй въ самый центръ лысины и, кромѣ того, объщаніе не скучать въ уѣздѣ послѣ развлеченій губернскаго города, что старика обрадовало гораздо больше поцѣлуя. Онъ не то, чтобъ былъ ревнивъ, однако, видя жену постоянно окруженную джентльменами, изъ которыхъ большинству не смѣлъ даже показать косаго взгляда, потому что все это было нѣкоторымъ образомъ начальство, онъ не разъ подумывалъ, что не мѣшало бы поскорѣе забраться въ какую нибудь глушь, гдѣ народъ противъ десятой заповѣди грѣшилъ гораздо меньше, нежели противу прочихъ. Конечно, въ этомъ отношеніи Фонаревскому надо было запасаться по-рядочною долею стоицизма, принимая во вниманіе, во-первыхъ, ариометическое отношеніе 50 : 17, во-вторыхъ, что не только въ уѣздахъ, но и въ деревняхъ такіе же человѣки, какъ и въ губернскомъ городѣ; но все это какъ-то не укадывается въ лысой головѣ, которая, овладѣвъ насильно молоденькой женщиной, думаетъ въ ослѣпленіи: »она должна любить меня и быть мнѣ вѣрною«. Соображаясь съ скандалезной хроникой губернскаго города, вѣрность Лизаветы Антоновны не подвергалась прямому осужденію, и только записные блюстители и блюстительницы чужой нравственности оставляли ее одинъ разъ въ сильномъ, а два раза въ обыкновенномъ подозрѣніи, но скандалезная хроника, какъ извѣстно, не любить никому потворствовать, и мы не рѣшаемся бросить камень въ хорошенькую барыню. По всѣмъ даннымъ изъ ея губернской жизни можно только судить, что она преуспѣвала въ кокетствѣ и любила видѣть вокругъ себя поклонниковъ, но украсилась ли отъ этого извѣстнымъ образомъ лысая голова Фонаревскаго, было покрыто мракомъ неизвѣстности. По крайней мѣрѣ, между супругами не произошло ни одной ссоры, и они дружелюбно подъѣхали къ своему новому владѣнію Дымогару, въ которомъ, по достовѣрнымъ свѣдѣніямъ, городничему могло быть болѣе нежели хорошо, если послѣдній не имѣлъ привычки сидѣть спустя рукава, предоставляя все естественному теченію.

Когда исправница узнала, что къ городничихъ уже по-ѣхалъ откупщицкій экипажъ и что городничиха надѣла шел-

Афанасьевъ-Чужб. Собр. соч. І.

15

— 226 —

ковое платье ъхать къ ней съ визитомъ, она, окруживъ себя
дочерьми, усѣлась въ гостиной съ твердымъ намъреніемъ не
только обласкать молодую женщину, но и принять ее подъ свое
покровительство, не безъ затаенной мысли увеличить кругъ
своихъ сторонницъ. Для показанія же пріѣзжей, что въ ари-
стократическомъ кругу Дымогара соблюдается весь должный
этикетъ, она велила слугѣ запереть наружную дверь, одѣться
въ праздничное платье и присутствовать въ передней. Лиза-
вета Антоновна, съ своей стороны, не хотѣла явиться какъ
нибудь, и хоть у нея не было еще слуги, однако у Фонарев-
скаго имѣлась въ запасѣ военная ливрея и потому, нарядивъ
въ этотъ костюмъ расторопнаго полицейскаго десятскаго, она
взяла его съ собою на козлы и, остановясь передъ домомъ ис-
правника, послала его узнать, принимаетъ ли барыня. Десят-
скій, не видавшій никогда запертыхъ подъѣздовъ, прямо бро-
сился отворять дверь, но, встрѣчая препятствіе, началъ дѣй-
ствовать дюжимъ плечомъ и непремѣнно высадилъ бы дверь,
но въ то же время лакей отперъ задвижку и показался на
порогѣ.

— Ихъ высокоглагородіе пріѣхали. Дома ли барыня? ска-
залъ десятскій.

— Дома.

— Спроси, принимаютъ ли? отозвалась изъ коляски Фона-
ревская.

— Давно уже васъ ожидаютъ, проговорилъ лакей, знавшій
еще съ утра о визитѣ городничихи.

Разодѣтая по послѣдней тогдашней модѣ и очень къ лицу,
обутая въ хорошенькія ботинки, въ палевыхъ перчаткахъ, Лиза-
вета Антоновна развязно вошла въ гостиную и — о ужасъ! —
обратилась къ исправницѣ по-французски. Барнаульская по-
краснѣла, пробормотала обычное привѣтствіе и мигнула стар-
шей дочери, которая въ дѣтствѣ училась немного, поддержать
честь своего дома. Въ теченіе получаса, проведенного Лизаве-
той Антоновной въ гостиной исправницы, послѣдняя съ при-
скорбіемъ убѣдилась, что Фонаревская не только не общала
признать ея превосходства, но была способна къ преступному
намъренню перзенствовать въ обществѣ, чему служили задат-
ками и ея модный туалетъ, и французскій языкъ, и та не-
скрываемая иронія, съ какою молодая женщина отзывалась
объ уѣздной жизни. Однимъ словомъ, съ перваго же посѣше-
нія дамы эти почувствовали другъ къ другу антипатію, выра-
зившуюся очень ясно впослѣдствіи раздѣленіемъ общества на

— 227 —

два лагеря. Какъ только Фонаревская успѣла достаточно мебли-
ровать квартиру и послѣ большой ярмарки, подскочившей
кстати, могла поставить домъ на порядочную ногу — а въ это
время изучены были ею подробности домашняго быта дымогар-
скихъ обывателей — она устроила себѣ свой кружокъ и любез-
ностію и гостепріимствомъ очень скоро упрочила себѣ попу-
лярность. Всѣ, кто сколько нибудь считался независимымъ отъ
исправника, чьи отношенія не слишкомъ соприкасались съ зем-
скимъ судомъ, всѣ прильнули къ дому городничаго, гдѣ и уго-
щеніе было лучше, и радушія больше, и гдѣ, наконецъ, хозяйка
старалась каждому оказать одинаковую любезность, гдѣ, нако-
нецъ, у Фонаревскаго съ утра раскрывался зеленый столъ и
за карты подписывалось не два, какъ у исправника, а просто
полтора цѣлковыхъ. Семейство почтмейстера, аптекаря, смотри-
теля училища, откупщика, членовъ уѣзднаго суда, протоіерея
перешли на сторону городничаго, и нѣкоторые холостые чино-
вники не замедлили образовать кругъ поклонниковъ хорошень-
кой Лизаветы Антоновны, Даже стряпчій, всеобщій ловлась,
который, впрочемъ, открыто ухаживаль за младшей дочерью
исправницы, и тотъ хитрилъ такъ, что находилъ возможность
мотивировать свои посѣщенія къ Фонаревскому. Гостиная ис-
правницы почти опустѣла, и въ ней появлялись только подчи-
ненные да незначительные обожатели двухъ хорошенькихъ ба-
рышень. Даже пріѣзжіе губернскіе чиновники, любившіе прежде
останавливаться у исправника, и тѣ, злодѣи, съ переселеніемъ
въ Дымогаръ Лизаветы Антоновны, какъ хорошіе знакомые
послѣдней, постоянно бывали у Фонаревскихъ.

Изъ этого краткаго черка отношеній Барнаульской и Ли-
заветы Антоновны, читатель можетъ судить, какъ обѣ барыни
любили другъ друга, а, однако, между ними не было постоян-
наго разрыва и онѣ, по временамъ, мѣнялись даже визитами,
преимущественно на Святой, какъ бы слѣдуя христіанскому
влеченію забывать къ этому дню всѣ обиды и неудовольствія.
Исправникъ съ городничимъ жили, конечно, не весьма дру-
жески, но и не ссорились, а городничій даже любилъ играть
въ карты съ Барнаульскимъ, потому что послѣдній, какъ го-
ворится, »плелъ лапти« и всегда приплачивался своимъ парт-
нерамъ. Исправникъ же принадлежалъ къ числу аматеровъ,
которые хоть и знаютъ, что выиграть никогда не въ состоя-
ніи, однако любятъ процессъ игры и готовы рѣзаться по ма-
ленькой до бѣла свѣта или до »куропѣнія«, по выраженію
остряковъ дымогарскихъ. Оба страстные игрока, они, впро-

15*

— 228 —

чемъ, не сходились безъ призыва, а въ случаѣ надобности каждый разъ приглашали другъ друга. Въ это время Барнаульская старалась быть какъ можно любезнѣе съ городничимъ, а о Лизаветѣ Антоновнѣ и говорить нечего: она до того ухаживала за исправникомъ, что послѣдній, неизвѣстно, впрочемъ, съ какими замыслами, появлялся къ Фонаревскимъ не иначе какъ выбритый и въ новенькомъ сюртукѣ, что было бы, наконецъ, замѣчено его дражайшей половиной, если бы приходъ полка не далъ другаго оборота общественной жизни Дымогара.

Изъ числа городскихъ дѣвицъ славились красотою обѣ падчерицы исправника и молоденькая дочь почтмейстера, Оеничка, недавно вышедшая изъ пансіона и возненавидѣнная дочерьми г-жи Барнаульской, какъ опасная соперница, тѣмъ болѣе, что она бѣгло болтала по французски. Фонаревская, напротивъ, обласкала дѣвушку, и хоть послѣдняя была и свѣжѣе и лучше ея, однако Лизавета Антоновна взяла Оеничку подъ свое кровительство, разсчитывая, что господство надъ сердцами тѣхъ, кого она считала для себя интереснѣе, не могло быть у нея исторгнуто пансіонеркой, хотя эта пансіонерка быстро формировалась и уже свела съ ума нѣсколькихъ канцеляристовъ. Прочія дѣвицы были такъ себѣ, иныя даже съ порядочнымъ приданымъ, но какъ жениховъ съ вѣсомъ находилось въ городѣ всего два — стряпчій и начальникъ инвалидной команды, которые оба на бѣду оказались разборчивы, то и серьезныхъ исканій трудно было дожидаться некрасивымъ барышнямъ, въ присутствіи съ одной стороны падчерицъ исправника, а съ другой кокетства городничихи, подкрѣпленнаго красотой молоденькой Оенички.

Такъ какъ дочь почтмейстера будетъ играть не послѣднюю роль въ нашемъ разсказѣ, то читателю не мѣшаетъ познакомиться немного ближе съ этой особой и ея домашней обстановкой. Андрей Юріичъ Поцѣлуйкинъ происходилъ изъ почталіоновъ и, женясь на дочери частнаго пристава, за которую взялъ рублей пятьсотъ приданаго, съумѣлъ бережливостью и разными спекуляціями составить себѣ состояньице. Все это вещи обыкновенныя; но была у него одна черта, достойная замѣчанія: это — глубокія познанія въ ябедахъ — обстоятельство тѣмъ болѣе поразительное, что, не служа ни въ одномъ присутственномъѣстѣ, онъ умѣлъ настрочить какое угодно прошеніе и вести дѣло съ послѣдѣвшими и самыми злокозненными подъячими. Такая была уже у него натура, и секретарь уѣзднаго суда, дока по своей части, не разъ ему говаривалъ:

— 229 —

— Эхъ, Андрей Юрьевич, если бъ вы начали службу съ канцеляриста, хоть бы у насъ, вы заткнули бы за поясъ любаго законника.

Поцѣлуйкинъ улыбался и исподтишка пользовался своими познаніями въ судейской тарабарщинѣ, такъ какъ въ то время не изданъ еще былъ »Сводъ Законовъ« и всѣ дѣльцы наживали порядочную копѣйку. Жена его, въ свою очередь, помогала мужу, старалась знакомиться съ помѣщиками, имѣвшими корреспонденцію, и какъ почтмейстеры того времени могли распоряжаться почтовыми лошадьми по своему благоусмотрѣнію почти произвольно, то она разъѣзжала и по деревнямъ. Привозя въ городъ разныя хозяйственные принадлежности. Семейство ихъ состояло изъ двухъ сыновей и дочери. На воспитаніе дѣтей Поцѣлуйкинъ смотрѣлъ, какъ вообще смотрѣли люди его среды, считая его роскошью, и, поучивъ сыновей въ уѣздномъ училищѣ, одного отдалъ въ уѣздный судъ, а другаго по случаю опредѣлилъ въ какой-то пѣхотный полкъ юнкеромъ, предоставивъ молодаго человѣка собственной находчивости. Дочери тоже предстояла незавидная участь — оставаться при одной грамотности; но Өвеничкѣ выпало на долю особенное обстоятельство. Дядя ея, по матери, женился на вдовѣ, содержательницѣ женскаго пансіона, и Өеня, по родству, получила кое-какое образованіе, а главное — умѣла болтать по французски и танцовать »по правиламъ«, что составляло особую важность, такъ какъ большинство уѣздныхъ барышень танцовали самочучкой. Өеня, хорошенькая, стройная брюнетка, училась очень плохо, несмотря на похвальные листы, но усердно перенимала у богатыхъ подругъ манеры, прихоти и нѣкоторые капризы. У содержательницы пансіона бывали вечера съ кавалерами, и когда Өеня оканчивала курсъ, то уже绝лично умѣла вести себя съ обожателями, въ которыхъ у нея не было недостатка, такъ что когда, по выходѣ изъ пансіона, приѣхала въ Дымогаръ, то уже пережила — равумѣется, головою — два, три собственныхъ романа. Это, впрочемъ, было не болѣе, какъ пансіонерское обожаніе учителей и любовь къ какому нибудь юношѣ сквозь окно. Дѣло въ томъ, что Өеня вернулась домой не тѣмъ наивнымъ ребенкомъ, какимъ добродушное человѣчество привыкло видѣть каждую только что вышедшую пансіонерку. Мать очень обрадовалась приѣзду Өенички и гордилась мыслью, что ея дочь по образованію будетъ первая дѣвица въ городѣ; но отецъ поморщился, узнавъ, что для туалета ея необходимы деньги. Почтмейстеръ вообще не жаловалъ никакихъ пустыхъ,

— 230 —

по его мнѣнію, издержек. Когда же приступили къ нему съ неотступными просѣбами, и городничиха нарочно пріѣхала сама утоваривать Попѣлуйкина не поскупиться на необходимый костюмъ для молоденькой и такой образованной дочери, онъ расчувствовался, далъ денегъ и на другой же день принялся ревизовать почтовыя станціи, которыхъ у него въ уѣздѣ было семь и всѣ на порядочныхъ трактахъ. Оеничка умѣла кое-какъ бренчать на фортепьяно, и ей хотѣлось блеснуть своимъ музыкальнымъ талантомъ предъ дымогорцами; но инструментъ въ городѣ былъ всего одинъ у откупщика, да и тотъ стоялъ постоянно запертъ, потому что въ семействѣ виннаго аристократа никто не умѣлъ взять самаго простаго аккорда. Дѣвочка рѣшительно скучала въ Дымогарѣ, несмотря на удовольствіе обить подъ родительскимъ кровомъ, и если бы не Лизавета Антоновна, у которой она, во-первыхъ, бывала ежедневно, а во-вторыхъ, брала книги и писанные стишки, она, по своему характеру, скоро пришла бы въ отчаяніе. Молодые люди хоть и были въ городѣ, но все это народъ необразованный, а оба завидные жениха не могли похвалиться молодостью. Стряпчій, съ выгнутыми ногами, носилъ неуклюжій парикъ, сморкался съ оглушительнымъ трескомъ, за обѣдомъ ковырялъ въ зубахъ вилкой и обладалъ физіономіей, которая, не знаю уже почему, на русскомъ языкѣ получила названіе рожи. Начальникъ же инвалидной команды, штабсъ-капитанъ Подбоченовъ, хоть происходилъ изъ дворянъ и умѣлъ играть въ вистъ, бостонъ и банчикъ, однако усвоилъ себѣ всѣ солдатскія ухватки, носилъ огромныя сапожищи и за глаза пользовался титуломъ »гарнизы«. Оеничкѣ не съ кѣмъ было затѣять романа, а она только и бредила героями и героинями тѣхъ иностранныхъ книжонокъ, которыя, въ искаженномъ русскомъ переводѣ, услаждали досуги нашего прекраснаго пола.

Въ такомъ положеніи находилось дымогарское общество въ моментъ прибытія кавалерійскаго полка, который неожиданно направленъ былъ на эту мѣстность, такъ что жители узнали объ этомъ незадолго до его появленія.

Офицеры — скаго уланскаго полка отличались немного отъ прочихъ собратовъ, и полкъ изстари считался скромнымъ, то есть не буйствовалъ на стоянкахъ огуломъ, хотя, конечно, и въ немъ проявлялись личности, платившія дань тогдашнему духу вре- мени. Кавалеристъ, да еще легкій, который не шалилъ, не придерживался бутылки, являлся бы, по прежнимъ понятіямъ,

— 231 —

аномаліей; однако, выбирались такіе индивидуумы и даже цѣ-
лые эскадроны, въ которыхъ разгулъ и кутежъ принимали
мягкія формы, подготовляя переходную эпоху и какъ бы по-
спѣшая хоть съ этой стороны на встрѣчу цивилизаціи. Въ
полкахъ вѣдь существовали свои преданія, и та или другая
репутація составлялась вслѣдствіе постояннаго направленія,
овладѣвшаго большинствомъ. Даже новички, еще до поступле-
нія, проникались извѣстными убѣжденіями полка и продолжали
на службѣ развивать принятые ими принципы. Еще въ гру-
бѣйшую эпоху пьянства и разгула, до войны двѣнадцатаго
года, — скій уланскій полкъ отличался рыцарствомъ относи-
тельно женщинъ, за что старые гусары называли иногда офи-
церовъ его »самопрялками«, и за это названіе проливалась
кровь на поединкахъ; но впослѣдствіи, когда уже и между
пстыми гусарами завелись волокиты и вздыхатели, въ этомъ
полку усилилось свое направленіе.

Въ описываемое время, — скій полкъ не измѣнилъ своему
призванію и не имѣлъ соперника въ дивизіи какъ въ ще-
гольствѣ, такъ и въ ухаживаньи за прекраснымъ поломъ, что,
однакожъ, не мѣшало ему стоять и въ первыхъ нумерахъ по
службѣ. Всѣ вообще волокиты его не были заражены ересью
моншерства, а гоняясь за хорошенькими иногда по сотнямъ
верстъ, въ то же время не пренебрегали исполненіемъ своей
обязанности. Въ этомъ заключался шикъ своего рода: въ
свободное время уѣзжай хоть въ Константинополь, какъ го-
ворилось, а караульная ли очередь, смотрѣ ли какой, ученѣе,
всѣ, словно по щучьему велѣнью, находились на своихъ мѣ-
стахъ, слетаясь изъ противоположныхъ, часто далекихъ кон-
цовъ сосѣднихъ губерній. Полковой командиръ, еще изъ ру-
бакъ двѣнадцатаго года, любилъ и кутнуть, и загнуть уголъ, какъ
человѣкъ, въ молодости проводившій досуги за бутылками и
картами, но во время стоянки въ Парижѣ такъ поддался
обаянію кокетливыхъ франпуженокъ, что изъ окуреннаго по-
рохомъ солдата сдѣлался поклонникомъ красоты и любезничалъ
напропалую. Подъ старость обыкновенно подобное направленіе
усиливается, а потому не удивительно, что старый полковникъ,
оправдывая на себѣ пословицу: »сѣдина въ бороду, а бѣсъ въ
ребро«, въ присутствіи женщинъ таялъ, охорашивался и по-
стоянно черѣилъ волосы, усы и баженбарды. Человѣкъ онъ былъ
хорошій и принадлежалъ къ числу тѣхъ полковыхъ командировъ-
хлѣбосоловъ, у которыхъ каждый офиперъ, пріѣхавшій въ
штабѣ, приходилъ и обѣдалъ безъ приглашенія. Въ этомъ была

— 232 —

своя добрая сторона: полковник могъ узнавать своихъ подчиненныхъ, да и офицеры остерегались пускать шалости далѣе извѣстныхъ границъ и, наконецъ, сближались между собою. Обычай этотъ, въ мое время, постоянно соблюдался въ артиллеріи, и оттого у артиллеристовъ было согласное, дружеское общество, составляя какъ бы семейство и собираясь ежедневно у батарейнаго командира. Полковникъ Бѣлобоковъ не могъ похвалиться образованіемъ, но имѣлъ природный здравый разсудокъ и въ высшей степени обладалъ такомъ въ обращеніи съ подчиненными. Смотря сквозь пальцы на обыкновенныея шалости молодежи, онъ не пропускалъ ни малѣйшаго проступка противъ службы, но въ то же время, взыскивая со всей строгостію, не позволялъ себѣ ни одного оскорбительнаго выраженія, не корилъ потомъ наказаннаго и горячо вступался за своихъ офицеровъ, какъ бы ни были они виноваты, если только послѣдніе приходили къ нему и откровенно признавались въ своихъ продѣлкахъ. Эта черта характера до того въ немъ преобладала, что, отстаивая офицера, прибѣгавшаго къ его покровительству, онъ готовъ былъ на многія непріятности. Тогда въ арміи часто происходили дуэли и, разумѣется, преслѣдовались закономъ; но если дуэлисты прямо съ барьера обращались къ Бѣлобокову, да еще если дуэль была за дѣвушку, то онъ мчался на почтовыхъ къ началнику дивизіи, а порой и къ корпусному командиру, чтобъ замять непріятное происшествіе. Обстоятельство это объясняется еще и тѣмъ, что Бѣлобоковъ былъ воспитанникомъ той эпохи, когда въ полкахъ рубились и стрѣлялись не только за двусмысленное слово, но и за косой взглядъ; слѣдовательно, хоть онъ и зналъ законъ, преслѣдовавшій поединки, однако не могъ отрѣшиться отъ убѣжденія, господствовавшаго въ арміи относительно возстановленія чести и благороднаго удовлетворенія. Офицеры любили и уважали Бѣлобокова, который жилъ въ ладу со всѣми, за исключеніемъ небольшихъ размольвокъ сь эскадронными командирами, конечно, за справочныя цѣны.

Штабъ его составляли порядочные офицеры, изъ которыхъ только одинъ казначей воспитывался на мѣдныя деньги, а квартермистръ и адъютантъ получили образованіе въ высшихъ заведеніяхъ.

Вообще, во всемъ полку мало можно было насчитать и ни къ чему негодныхъ офицеровъ, которые терпѣлись на основаніи какого-то особеннаго человѣколюбія и которые, не принося

— 233 —

пользы службѣ, не доставляя удовольствія товарищамъ, бол-
тались изъ эскадрона въ эскадронъ, то рапортуясь больными
въ страдную пору, то выдѣлывая штуки, выходившія изъ
уровня обыкновенныхъ шалостей, и кончали тѣмъ, что выхо-
дили въ невольную отставку.

Одинъ только шестой эскадронъ словно не принадлежалъ
полку, т. е. въ нравственномъ отношеніи. Начиная съ ко-
мандира и оканчивая юнкеромъ, здѣсь не было ни одного
воколиты, и оттуда постоянно сыпались разныя забавныя
насмѣшки на дамскихъ угодниковъ. Всѣ офицеры шестаго
эскадрона составляли какъ бы особой орденъ, въ которомъ
случались и шумныя попойки, порой прорывались и оргіи, но
какъ эскадронъ всегда выходилъ на всѣхъ смотрахъ отлично,
то полковникъ и извинялъ разныя слабости исправныхъ под-
чиненныхъ. Командовалъ имъ сѣдой ротмистръ Холдуновъ, ко-
торый, по его словамъ, родился чуть не на конѣ, выросъ на
бивуакахъ и осуществлялъ собою героевъ Д. В. Давыдова, съ
тою только разницею, что не напивался до чертиковъ и не
безобразничалъ подобно собутыльникамъ, воспѣтымъ партиза-
номъ-поэтомъ. Не напивался онъ, впрочемъ, потому что на-
питься уже не могъ: никакой спиртъ не ошибалъ его съ мѣста,
никакой хмѣль не властенъ былъ одолѣть его желѣзныхъ нер-
вовъ. Это тотъ извѣстный Холдуновъ, который повѣрялъ зна-
менитаго моряка Лукина въ одномъ анекдотѣ. Въ тридцатахъ
годахъ можно было еще слышать множество исторій о флот-
скомъ офицерѣ Лукинѣ, силачѣ, котрому не было равнаго,
исторій, принимавшихъ баснословные размѣры. Но тогда еще
встрѣчались очевидцы, разсказывавшіе о немъ дѣйствительно
непостижимыя вещи. Изъ числа легкихъ анекдотовъ ходилъ
между прочимъ, слѣдующій. Въ какомъ-то приморскомъ городѣ,
не знаю уже гдѣ, въ одномъ изъ трактировъ было написано
на стѣнѣ: »такого-то года, мѣсяца и числа, англійскій кapi-
танъ NN выпилъ стаканъ мадеры и закусилъ сорока селед-
ками«. Лукинъ это прочелъ и, потребавъ себѣ обратное уго-
щеніе, написалъ внизу: »А русскій лейтенантъ Лукинъ съѣлъ
одну селедку и запилъ сорока стаканами мадеры«. Когда раз-
сказали эту штуку Холдунову въ обществѣ веселыхъ товари-
щей, онъ призадумался и сталъ раскидывать умомъ-разумомъ,
въ человѣческой ли возможности испытать подобное удоволь-
ствіе. Кто-то, какъ нарочно, отозвался:

— А что, Холдуновъ, какъ ты думаешь, найдется ли те-
перь такой молодчина?

— 234 —

— Найтись-то отчего не найдись, да надо знать величину стакановъ: если такіе, какъ у насъ пуншевые, то нельзя, а поменьше, то ничего нѣтъ удивительнаго.

— А ты выпилъ бы на пари?

— На пари — чортъ съ нимъ! неравно проиграешь, а сперва такъ, въ свободное время попробовать, пожалуй, только не на свой счетъ.

Товарищи тотчасъ же послали за мадерой, достали обыкновенный стаканъ, и Холдуновъ, несмотря, что уже пропустилъ довольно разныхъ напитковъ, осушилъ условленное количество стакановъ безъ всякихъ непріятныхъ послѣдствій. Вообще, если Холдуновъ перебиралъ черезъ край, то покачивался только на мѣстѣ и несвободно владѣлъ языкомъ. Нормальное же его положеніе было, какъ говорится, «на второмъ возводѣ». Въ этомъ положеніи Холдуновъ былъ острякъ, балагуръ, неоцѣненный товарищъ и откровенно признавался, что безусловно трезвымъ случалось ему бывать не болѣе десяти минутъ послѣ пробужденія. Несмотря на это, онъ отлично занимался службою, зналъ толкъ въ лошадяхъ, держалъ въ необыкновенномъ порядкѣ эскадронъ, всегда присутствовалъ въ манежѣ и на ученьи и могъ назваться образцовымъ командиромъ. Случалось, что передъ какимъ нибудь смотромъ онъ, ради бодрости духа, переваливалъ за границу »втораго возвода«; но и тутъ невозможно было его замѣтить, потому что онъ держался въ сѣдлѣ какъ пришитый, командовалъ громко и отчетливо и мигомъ исправлялъ ошибку кого нибудь изъ подчиненныхъ. Въ послѣднее время Холдуновъ любилъ разнообразіе въ системѣ своего любимаго развленія. Попался ему какъ-то почтовый дорожникъ, и однажды, сидя по какому-то случаю въ одиночествѣ, Оила Ивановичъ Холдуновъ придумалъ оригинальный способъ путешествія, не выходя изъ квартиры. Деньщикомъ у него былъ мизерный солдатикъ изъ разжалованныхъ писарей, котораго онъ держалъ въ ежевыхъ рускациахъ, но любилъ за необыкновенную расторопшность. Деньщикъ Колотушка, прошедшій огонь и воду, не придерживался, къ удивленію, чарки, а любилъ только задавать тону, одѣвался въ партикулярное платье, игралъ на бильярдѣ, выдавалъ себя за дворянина, охотникъ былъ побуянить и поѣсть хорошенько, разумѣется, на счетѣ тѣхъ, въ чей кошелекъудавалось ему запустить ловкую лапу. За всё эти штуки онъ подвергался строгимъ взысканіямъ, но извѣстенъ былъ тѣмъ, что тотчасъ же послѣ экзекуціи равнодушно принимался за

— 235 —

исполніліе своихъ обязанностей и при первомъ же случаї не
стѣснялся снова выкинуть какую нибудь продѣлку. Когда
Сила Ивановичъ вздалмѣ сдѣлать изъ почтоваго дорожника
новый источникъ удовольствія, онъ тотчасъ же назначилъ Ко-
лотушку станціоннымъ смотрителемъ и вручилъ ему драго-
цѣнную книту. Съ утра онъ выбиралъ трактъ и отдавалъ
приказаніе.

— Сегодня я путешествую изъ такого-то города въ такой-то.

Дѣло Колотушки было сосчитать, сколько на указанномъ
трактѣ перегоновъ, и черезъ каждые полчаса звонить у двери
въ большой колокольчикъ.

— Что, пріѣхали? спрашивалъ Сила Ивановичъ.

— Прибыли на такую-то станцію, в. б—іе! отвѣчалъ Ко-
лотушка.

— Лошадей, живо!

И вслѣдъ за этимъ передъ Холдуновымъ являлся стаканъ
вина или рюмка водки, смотря по программѣ. Для этого были
свои термины: путешествовать подъ именемъ сивалдая, ро-
мула, виноградника, кизлярскаго или наливайки.

Такимъ образомъ Сила Ивановичъ предпринималъ путешествія по всѣмъ городамъ имперіі; если выбиралъ трактъ, по которому нельзя было дойтѣть въ одинъ день и на курьерскихъ, то онъ останавливался на ночлегъ, и Колотушка обозначалъ крестикомъ станцію, съ которой на другой день долженъ былъ выѣхать Сила Ивановичъ.

Съ полковникомъ Холдуновъ жилъ въ отличныхъ отноше-
ніяхъ, и когда бывало Бѣлобоковъ смотріть шестой эскадронъ
и заѣдетъ потомъ въ гости къ Силѣ Ивановичу, то не выбе-
рется иначе какъ на другой день, и то не весьма рано. Об-
щество Холдунова напоминало полковнику его шумную моло-
дость, и хотя, какъ мы уже видѣли, характеръ послѣдняго
значительно измѣнился, однако не могло въ немъ изгладиться
воспоминаніе о бивучныхъ кострахъ, окруженныхъ »красно-
сизыми носами«, и старые служаки, припоминая боевую жизнь,
припоминали вмѣстѣ и тѣ знаменитые пунши, которые распи-
вались во время оно. Полковникъ, впрочемъ, несмотря на ры-
царскія привычки, въ этихъ случаяхъ нѣсколько іезуитни-
чалъ: онъ до ужина и за ужиномъ, пока сидѣли офицеры,
пилъ весьма умѣренно, за то когда оставался на единѣ съ
Холдуновымъ, собесѣдники заваривали жженку, закуривали
чудовищной величины трубки и передавали другъ другу бы-
валыя похожденія.

— 236 —

Холдуновъ никогда не выказывалъ ни малѣйшей оппози-
ціи Бѣлиобокову, если послѣдній иногда прижималъ эскадрон-
ныхъ командировъ относительно фуражнаго продовольствія, не
потому, что былъ внѣ тогдашнихъ понятій о наживѣ, а по
совершенно особому обстоятельству. Холдуновъ вельмое хо-
зяйство такимъ образомъ, что выдавалъ фуражъ только лоша-
дямъ офицерскимъ и унтеръ-офицерскимъ; рядовые же, по
духу тогдашняго времени, должны были сами заботиться объ
этомъ, и развѣ только въ случаяхъ исключительныхъ Сила
Ивановичъ рѣшался на небольшіе расходы. Притомъ кавалерія
размѣщалась обыкновенно на хлѣбородныхъ мѣстностяхъ, гдѣ
торговыя цѣны на фуражъ стояли въ нѣ сколько разъ меньше
справочныхъ, слѣдовательно гдѣ и хлѣбъ, и сѣно находились
въ изобиліи. Узнавъ о какомъ нибудь богатомъ селѣ, Холду-
новъ отряжалъ опытнаго унтеръ-офицера съ рядовыми и по-
сылалъ туда съ вѣстью, что намѣренъ перевести взводъ на
нѣ сколько мѣсяцевъ. Жители, свободные отъ пости, тотчасъ же
пробовали вступать въ миролюбивую сдѣлку и жертвовали
нѣ сколько возвъ овса въ пользу эскадрона, а иногда и стогъ
сѣна, такъ что, съ одной стороны, фуражъ, приобрѣтаемый по-
добнымъ образомъ, а съ другой—добытый собственною изобрѣ-
тательностію, обезпечивалъ продовольствіе строевыхъ лошадей,
которыя у Холдунова всегда были въ красномъ тѣлѣ. При по-
добныхъ средствахъ, Сила Ивановичъ не имѣлъ большой на-
добности спорить съ полковникомъ за какія нибудь копѣйки
отъ пуда и четверти. Командуя болѣ десяти лѣтъ однимъ и
тѣмъ же эскадрономъ, Холдуновъ и офицеровъ подбиралъ себѣ
подходящихъ, которые, во-первыхъ, отлично знали службу, а
во-вторыхъ, не очень принадлежали къ числу плясуновъ, что,
по мнѣнію Силы Ивановича, вело къ изнѣженности, къ пре-
небреженію обязанностей и служило однимъ изъ главныхъ по-
водовъ »обабиться«. Послѣднее обстоятельство считалось са-
мымъ печальнымъ для офицера, и на женатыхъ товарищей
онъ смотрѣлъ не иначе, какъ на погибшихъ людей, которыхъ
назначеніе »няньчить ребятъ и возиться съ жениными юбка-
ми, а гдѣ ужъ заниматься службою«. Если только офицеръ
не чувствовалъ призванія къ баламъ, не любилъ или не умѣлъ
танцовать, да при этомъ могъ быть приличнымъ собутыльни-
комъ, онъ непремѣнно просился въ эскадронъ Силы Ивановича,
для котораго, впрочемъ, было недостаточно этихъ условій, какъ
скоро претендентъ не считался лучшимъ ъздокомъ и не зналъ,
какъ пять пальцевъ, эскадроннаго ученья.

— 237 —

— Офицеръ моего эскадрона, говаривалъ Холдуновъ, можетъ быть какимъ угодно угаромъ, пусть даже подъ-часъ при-мазывается къ юбкамъ, хоть это и очень нехорошо, но долженъ по службѣ заткнуть чорта за поясъ.

И дѣйствительно, офицеры его не только отчетливо исполняли свои обязанности, превосходно йздили, но и дѣлали это съ какимъ-то особеннымъ шикомъ, такъ что не было смотра, на которомъ бы Сила Ивановичъ не получалъ благодарности. Штабсъ-ротмистръ Солохинъ, два брата поручики Вихрецовы и корнетъ Мухорчиковъ, если не были похожи другъ на друга лицомъ и имѣли нѣкоторыя частныя отличія, то въ общихъ чертахъ сходились чрезвычайно: то же ухорство, та же нелюбовь къ женскому обществу и та же устойчивость при употребленіи спиртныхъ напитковъ. По утрамъ манежъ или ученье, потомъ объѣдъ у Силы Ивановича, если взводы стояли близко, если же нѣтъ, то вечеромъ непремѣнно у него чай и копѣченный бостонъ. Холдуновъ и самъ былъ непрочь перекинуться въ банчикъ, но не позволялъ себѣ играть съ своими офицерами, предоставляя послѣднимъ рѣзаться въ другихъ эскадронахъ. Литература не была у нихъ въ ходу. Кромѣ немногихъ книгъ военного содержанія, у Силы Ивановича не имѣлось ничего для чтенія, а у молодежи ходили по рукамъ только писаныя стихотворенія извѣстнаго поэта, который никакъ не можетъ быть напечатанъ, хотя слава его долго не умретъ въ томствѣ. Считаю лишнимъ именовать этого поэта, обладавшаго несомнѣннымъ талантомъ, а по отдѣлѣ стиха и богатству риы стоявшаго выше своихъ современниковъ. Самъ Сила Ивановичъ зналъ изъ него наизустъ цѣлыя тирады и любилъ декламировать при извѣстномъ настроеніи духа. Дениса Давыдова онъ зналъ почти всего, за исключеніемъ любовныхъ пьесъ, которыя, по его мнѣнію, Денисъ Васильевичъ писалъ насухо, т. е. когда въ желудкѣ его не было ни одной капли водки. Шестой эскадронъ такъ и держалъ себя особнякомъ, и хотя въ полку можно было насчитать около десятка послѣдователей Силы Ивановича, однако они терялись въ массѣ большинства, отличавшагося, какъ я уже замѣтилъ, совершенно другимъ направленіемъ. Даже командиры прочихъ эскадроповъ, люди немолодые, видавшіе, что называется, виды, и тѣ оказывались болѣе или менѣе любезниками и звуки бальной музыки предпочитали звону стакановъ, хотя и не чуждались при случаѣ этой неизбѣжной гармоніи. Вотъ карты другое дѣло: эта грамота была въ большомъ ходу, и если не пред-

— 238 —

стояло танцевъ, офицеры засѣдали за зеленымъ полемъ, но играли честно и строго наблюдали, чтобъ не заводилось шулерства. Одинъ офицеръ, навострившійся гдѣ-то разнымъ продѣлкамъ, вздумалъ было пустить въ ходъ нѣкоторые приемы, дающіе банкомету значительный шансъ, но товарищи скоро его раскусили и, какъ это случилось въ сентябрѣ, то, не говоря ему ни слова, приказали изготовить прошеніе объ отставкѣ по домашнимъ обстоятельствамъ, очень вѣжливо попросили артиста подписать и оставить полкѣ безъ всякихъ оправданій и отговорокъ.

Несмотря на свое особенное направленіе, шестой эскадронъ жилъ очень дружно съ прочими товарищами, а если и случались пикировки, то все это дѣлалось шутя и деликатно, и не разъ какой нибудь шестоэскадронецъ зѣдилъ на баль посмѣяться, а отчаянный какой нибудь волокита пріѣзжалъ къ Силѣ Ивановичу отвѣдать холдуновскаго пунша, извѣстнаго во всей дивизіи по свойству въ нѣсколько минутъ отуманить самую крѣпкую голову.

Офицеры прочихъ эскадроновъ были »добрые малые«, большинство безъ всякаго образованія, нѣсколько университетскихъ, человѣкъ шесть богатыхъ, человѣкъ пятнадцать съ состояніемъ, а остальные перебивались такъ себѣ, но всѣ, болѣе или менѣе, считались порядочными танцорами, читали разныя »книжки«, подъ-часъ пошаливали, но преимущественно упражнялись въ волокитствахъ и на постоянныхъ квартирахъ, и на походѣ. Много можно было бы назвать спеціалистовъ по этой части: всѣ штабные, напримѣръ, вертясь вѣчно по городамъ, были великіе мастера въ искусствѣ ухаживанья, но пальма первенства принадлежала четвертаго эскадрона поручику Винорѣцкому. Это былъ типъ тогдашняго Донъ-Жуана, передѣланнаго на русскіе и притомъ кавалерійскіе нравы, разбившійся теперь на нѣсколько видовъ. Типъ армейскаго записанаго волокиты конца двадцатыхъ и начала тридцатыхъ годовъ любопытенъ, хотя и попадался не во всѣхъ полкахъ, особенно когда кутежъ и разгульныя увеселенія были преобладающе чертою въ быту армейцевъ. Винорѣцкій, изъ достаточныхъ дворянъ, поступилъ въ полкъ прямо изъ дому, получивъ порядочное воспитаніе отъ хорошаго учителя, отставнаго инженера, и владѣлъ отлично французскимъ языкомъ, краеугольнымъ камнемъ тогдашняго образованія; въ военную службу онъ принесъ съ собою и мечтательность, и робость, и какую-то мягкость характера, нетронутаго школьнымъ товариществомъ.

— 239 —

Пятнадцати лѣтъ онъ уже былъ влюбленъ въ свою двоюрод-
ную сестру и хотѣлъ утопиться, когда она вышла замужъ.
Около года любовь эта таилась у него въ сердцѣ, но, мало-
по-малу, образъ измѣнницы началъ изглаживаться изъ его па-
мяти, особенно когда съ родителями посѣтилъ онъ одну боль-
шую ярмарку. Здѣсь, кромѣ множества хорошенькихъ личикъ,
юноша въ первый разъ увидѣлъ двухъ уланъ въ полной формѣ,
которые очаровали его такъ, что онъ тутъ же началъ про-
sitиться въ военную службу. Хотя слово и было дано, однако
мать цѣлый годъ еще отвлекала объщаніе подъ разными пред-
логами, въ теченіе котораго молодой человѣкъѣ здилъ верхомъ,
бралъ уроки фехтованія и, несмотря на свой миролюбивый
характеръ, бредилъ кровавыми битвами, отличіями и, не разъ,
предавшись мечтамъ, доходилъ до того, что воображалъ себя
фельдмаршаломъ. Наконецъ, мечты юноши осуществились: отецъ
отвезъ его къ прежнему своему сослуживцу, командиру одной
уланской бригады, который не только опредѣлилъ Винорѣц-
каго и взялъ подъ свое покровительство, но и помѣстилъ у
себя на квартирѣ. Такимъ образомъ, служба на первыхъ уже
порахъ улыбнулась молодому человѣку; онъ съ восторгомъ на-
дѣлъ юнкерскій мундиръ и появился на балахъ губернскаго
города. Надобно, однакожъ, отдать справедливость Винорѣц-
кому, что протекція бригаднаго командира не помѣшала ему
заняться ревностно дѣломъ, и онъ не больше какъ въ годъ юз-
дилъ отлично, узналъ все, что было ему необходимо для про-
изводства въ офицеры.

Красивый собой, ловкій, вкрадчивый, отлично сложенный и
съ хорошимъ состояніемъ, Владимирѣ Андреевича Винорѣцкій
скоро сдѣлался баловнемъ женщинъ, и когда, надѣвъ эполеты,
онъ простоялъ года съ два въ Варшавѣ, то рѣшительно сдѣ-
лался отчаяннымъ волокитой. И говорить нечего, что кузина
давно была забыта, да и нѣсколько юнкерскихъ страстишекъ
отправились вслѣдъ за нею, а впослѣдствіи Винорѣцкій поте-
рялъ уже счетъ возлюбленнымъ, потому что ухаживалъ вездѣ по-
стоянно и за нѣсколькими особами разомъ. Это былъ своего рода
псевдо-платоникъ: начиналъ онъ всегда мечтами и вздохами,
но оканчивалъ нерѣдко болѣе матеріальнымъ образомъ, такъ
что платоники причисляли его къ своей партіи, а матеріали-
сты къ своей, хотя онъ и не придерживался ни тѣхъ, ни дру-
гихъ, а дѣйствовалъ во всемъ самостоятельно, по вдохновенію.
Открыто онъ говорилъ товарищамъ, что считаетъ женщинъ
куклами, что любилъ всего одинъ разъ въ жизни и за измѣну

— 240 —

кузины будет до гроба мстить каждой юбкой, добиваясь взаимности и потом бросая обманутую жертву, чтоб начать поиски за новой; но в сущности происходило далеко не такъ, какъ говорилось. Винорѣцкій влюблялся почти въ каждое смазливое личико, добивался отвѣта, и чуть только ему уступали, онъ уже не довольствовался побѣдой, а устремлялся за другой, отыскивая новую пищу для своей дѣятельности. Конечно, здѣсь главную роль играло самолюбіе, потому что нерѣдко онъ ухаживалъ за дѣвушкой, которая расположена была къ другому, и старался только отбить ее у товарища, чему много способствовали его красивая наружность, ловкость и образованіе. Если же онъ встрѣчалъ холодность или нападалъ на болѣе опытную особу, которая сама любила водить за носъ поклонниковъ, то употреблялъ невѣроятныя усилия для овладѣнія непреклонной, влюблялся серьезно и страдалъ по мѣсяцу и по два, пока, наконецъ, не одерживалъ побѣды или не видѣлъ, что напрасны всѣ подступы и ухищрения. Но обаяніе между женщинами было такъ велико, что, несмотря на частыя невѣрности, на постоянныя измѣны, на не совсѣмъ иногда хорошія выходки съ предметами страсти, онъ умѣлъ входить въ довѣренность къ дѣвушкамъ и, начиная романъ, увѣрятьъ, что любить первый разъ въ жизни, а все предыдущее называлъ вспышками молодости, поисками за идеаломъ и т. п.; однимъ словомъ, говорилъ извѣстныя сказки, которымъ давно не вѣрятъ вообще, но которые нерѣдко находятъ вѣру въ частности, особенно у молоденькихъ дѣвицъ, жаждущихъ испытать такъ называемое «неземное чувство». По поводу волокитства онъ имѣлъ нѣсколько исторій съ товарищами и одну серьезную дуэль, окончившуюся трагическимъ образомъ. Онъ вздаловалъ какъ-то ухаживать за хорошенькой дѣвушкой, которая дала слово своему собѣду и была уже помолвлена. Хитрыя исканія Винорѣцкаго, прикинувшагося безнадежнымъ страдальцемъ, проповѣдывавшаго горечь нераздѣленной любви, намекавшаго о самоубійствѣ, не имѣли успѣха, и дѣвушка оставалась вѣрна человѣку, съ которымъ готовилась соединить судьбу свою. Винорѣцкій рѣшился на послѣднее средство: написалъ ей пламенное письмо, которымъ умолялъ выдти на пять минутъ въ садъ, объщая, что онъ уже не будетъ надоѣдать любовью, а только хочетъ попросить у нея прощенія за свои преслѣдованія. Онъ прибавилъ, что удалится навсегда, тотчасъ же уѣдетъ на Кавказъ, гдѣ его, конечно, убьютъ и т. п. Разсчитывалъ ли онъ на этотъ эффектъ, дѣйствовалъ ли очертая голову, только при одномъ

— 241 —

знакомомъ соперника сказалъ товарищамъ, что пользуется рас-
положеніемъ красавицы, и въ доказательство упомянулъ о на-
значенномъ свиданіи. Добродушная дѣвушка не знала намѣ-
реній Винорѣцкаго и, считая чувство его истиннымъ, въ душѣ
жалѣла молодаго человѣка, не разъ совѣтовала ему забыть ее,
и когда получила извѣстное письмо, на котором брызнуто
было нѣсколько капель воды, показавшихся ей слѣдами слезъ,
она рѣшилась исполнить просьбу страдальца и вечеромъ вы-
шла потихоньку въ садъ попрощаться съ нимъ навѣки. Вино-
рѣцкій различно сыгралъ свою роль, дѣвушка даже расплака-
лась, протягивая ему руку... Но вдали стоялъ женихъ, кото-
рый только видѣлъ сцену, а не слышалъ разговора, и, вслѣд-
ствіе этого, на другой же день, рано утромъ, недалеко въ рощѣ
происходилъ поединокъ. Женихъ былъ раненъ тяжело, Вино-
рѣцкій легко, и какъ въ старину подобныя вещи не возбу-
ждали серьезныхъ преслѣдованій, то послѣдній хоть и былъ
судимъ, однако отѣлался долговременнымъ арестомъ и церков-
нымъ покаяніемъ. Катастрофа эта, впрочемъ, не послужила
Винорѣцкому урокомъ: онъ по прежнему предавался волокит-
ствамъ и даже недолго чувствовалъ угрызенія совѣсти, хотя
былъ мягкій и добрый отъ природы, на томъ основаніи, что
убить противника на поединкѣ, при соблюдении всѣхъ дуэль-
ныхъ формальностей, не считалось предосудительнымъ. Убѣж-
деніе это подкрѣплялось еще тѣмъ, что онъ уступилъ против-
нику первый выстрѣлъ, принадлежавшій ему по праву вызова.
Лишь въ рѣдкія минуты образъ убитаго являлся укоромъ на
памяти Винорѣцкаго и щемилъ его за сердце, когда онъ при-
поминалъ молодую дѣвушку всю въ черномъ, павшую жерт-
вой его необдуманной вѣренности.

Въ сущности это былъ добрый малый, отличный товарищъ,
довольно начитанный для тогдашняго времени, любимымъ по-
этомъ котораго былъ Байронъ, извѣстный ему, однакожъ, во
французскомъ переводѣ, а впослѣдствіи, во время стоянки въ
Польшѣ, и Мицкевичъ. Правда, что начитанность ему немного
служила въ пользу: онъ ничего не почерпнулъ изъ серьезныхъ
сочиненій, а только могъ пересказать содержаніе какого ни-
будь романа; за то довольно было сослаться, хоть и не кстати,
на Вольтера, чтобы однихъ привести въ ужасъ, а другому по-
казаться глубокимъ ученымъ. Вольтеръ у многихъ почтенныхъ
людей и теперь считается идеаломъ безбожія и анархіи, хотя
эти почтенные люди ни разу въ жизни не давали себѣ труда
прочесть сочиненія прославленнаго атеиста. Я помню, какъ,

16

— 242 —

лѣтъ двадцать съ небольшимъ назадъ, образованныя матери
чуть не на колѣняхъ умоляли сыновей не читать Вольтера и
не набираться разныхъ такихъ идей, но о другихъ энцикло-
педистахъ и не упоминали, конечно, по невѣдѣніо. Винорѣц-
кій не занимался ничѣмъ серьезно, да и не имѣлъ времени:
въ семнадцать лѣтъ окончилось его воспитаніе; если же, на-
дѣвъ военный мундиръ, онъ не заботился о саморазвитіи, то
этого нельзя было поставить ему въ вину, потому что въ ту
пору и окончившіе курсъ въ университетахъ офицеры, посту-
пивъ на службу, бросали всю школьную премудрость.

Впрочемъ, Винорѣцкій хоть и не получилъ основательнаго
общаго образованія, какъ баловень невѣжественныхъ родителей,
однако, обладая здравымъ смысломъ, былъ развитъ значительно
болѣе многихъ товарищей, изъ которыхъ иные, кромѣ россійской
грамоты, ничего не умѣли; были, правда, и такіе, что болтали по
французски, но этою болтовнею и оканчивались всѣ ихъ по-
знанія. Винорѣцкій зналъ кое-какъ географію, по крайней мѣрѣ
могъ на картѣ отыскать данную мѣстность, тогда какъ для
большинства и это было тарабарской грамотой. Наконецъ, онъ
настолько помнилъ исторію, что, въ случаѣ общаго гдѣ нибудь
разговора, не переносилъ лицъ одной эпохи въ другую и съ со-
жалѣніемъ смотрѣлъ на тѣхъ, которые во всеуслышаніе пропо-
вѣдывали, »что всѣ эти философы, физики и прочіе мудрецы
были дармоѣды, которыхъ слѣдовало бы дуть безъ церемоніи фух-
телями«. Винорѣцкій даже завидовалъ въ душѣ тому, кого счи-
талъ образованнѣе себя; но это случалось уже во время скуки,
въ большихъ антрактахъ между волокитствами, а то ему просто
иногда не хватало досута написать письма къ матери. Въ куте-
жахъ онъ участвовалъ неохотно, во первыхъ, не чувствуя къ
нимъ никакого влеченія; во вторыхъ, каждый лишній стаканъ
вина дѣйствовалъ на его натуру: Винорѣцкій заболѣвалъ послѣ
самой мизерной попойки. Изъ всѣхъ полковыхъ развлеченій онъ
любилъ больше всего охоту съ ружьемъ, къ которой и прибѣ-
галъ, если нужно было коротать такъ называемыя »потерянныя
минуты«. Онъ, впрочемъ, постоянно рыскалъ по уѣзду и окрест-
ностямъ, не пропускалъ ни одного бала и порой въ нѣсколь-
кихъ мѣстахъ велъ ловкія волокитства, независимо отъ одного
главнаго, нерѣдко требовавшаго дальнихъ поѣздокъ. Съ выход-
домъ полка, разумѣется, оканчивались всѣ эти привязанности,
несмотри на слезы разлуки, на обѣщанія, на переписку, кото-
рая длилась иногда нѣсколько мѣсяцевъ; новыя знакомства, за-
вязываемыя въ походѣ, балы на дневкахъ и надежды на не-

— 243 —

извѣстную дальше служили Винорѣцкому достаточнымъ развлечениемъ, а при вступлении на новыя квартиры тотчасъ же у него возвикали новыя сердечныя отношенія. Прочіе полковые волокиты, изъ которыхъ матеріалисты шли своимъ путемъ, а платоники витали въ сферахъ фантазіи, не были ему очень опасны не только потому, что онъ превосходилъ всѣхъ наружностью, но и оттого, что, при необыкновенной подвижности и дѣятельности, онъ легче другихъ успѣвалъ овладѣвать вниманіемъ одной или двухъ хорошенькихъ дѣвушекъ въ околодкѣ. Всѣ свои умственныя способности онъ сосредоточивалъ на волокитствахъ и такъ усовершенствовался на этомъ поприщѣ, столько представилъ доказательствъ изворотливости, іезуитизма и настойчивости, что товарищи не пытались уже перебивать ему дорогу изъ боязни, что Винорѣцкій изъ одной только прихоти можетъ разрушить собственное ихъ благополучіе, чему и бывали неоднократные прямѣры. Честный и благородный во всѣхъ прочихъ отношеніяхъ, Винорѣцкій не внушалъ, однакожъ, ни малѣйшаго довѣрія, если дѣло шло о нѣжной страсти: въ этомъ случаѣ никто не искалъ его помощи, не спрашивалъ совѣта, напротивъ всѣ избѣгали ввѣрять ему малѣйшую тайну, потому что онъ тотчасъ пользовался оплошностью и неловкостью какогонибудь платоника или матеріалиста. Товарищи смутно понимали, что Винорѣцкій неискрененъ, что проповѣдывалъ онъ въ дѣлѣ любви индеферентизмъ чисто напускной, что онъ влюблялся, по выраженію тогдашняго времени, какъ кошка, однако, если нѣкоторые изъ нихъ пытались вредить ему у прекраснаго пола, разсказывая о его многочисленныхъ подвигахъ, то рѣшительно не имѣли успѣха. Это дѣлали, впрочемъ, новички; люди, ближе знакомые не пытались уже вести съ нимъ войну на поприщѣ волокитства.

Недалеко отъ границъ дымогарскаго уѣзда, въ лѣсистой части сосѣдней губерніи, надъ широкой рѣкой, лежало большое красивое село Зимницы, раскинувшись по извилистому нагорному берегу. Старинный помѣщичій домъ, съ антресолями, окруженъ былъ густымъ садомъ, въ концѣ котораго подымалась каменная церковь съ высокой колокольней, голубые куполы которой, испещренные золотыми звѣздами, виднѣлись на далекомъ разстояніи. Въ Зимницахъ не было прямыхъ улицъ, по обычаю всѣхъ селъ Малороссіи; но бѣлые хаты, окруженныя тѣнистыми садами, разбросанныя въ безпорядкѣ, уходя вдаль амфитеатромъ, зеленые холмы, на которыхъ по праздникамъ собирался народъ, обиліе простыхъ цвѣтовъ, растущихъ въ огородѣ украинки, осо-

16*

— 244 —

бенно весною и лѣтомъ, все это просилось на полотно пейзажиста. Зимницы принадлежали вдовѣ Балгановой, старушкѣ, жившей весьма уединенно, съ которой мало кто и былъ знакомъ въ сосѣдствѣ. Это была очень добрая и образованная женщина, слывшая, однакожъ, большой причудницей, и сперва, когда появилась она въ Зимницахъ, о ней ходило множество самыхъ разнообразныхъ толковъ, но впослѣдствіи у сосѣдей она стала извѣстна подъ именемъ оригинала безъ всякихъ уже комментарій. Были у нея и знакомые, но они жили далеко, посѣщали Балганову очень рѣдко, а въ своемъ уѣздѣ она принимала только предводителя да другихъ должностныхъ лицъ, если ей, по какому нибудь случаю, необходимо было свиданіе съ мѣстными властями, что, впрочемъ, приходилось весьма нечасто. Марья Семеновна Балганова принадлежала къ обломкамъ нѣкогда знатной фамиліи и воспитывалась во Франціи въ какомъ-то монастырѣ, извѣстномъ строгостью нравовъ. Въ молодости она вышла замужъ за любимаго человѣка, который, послѣ двухлѣтней супружеской жизни, былъ убитъ въ сраженіи. Дѣтей у Марья Семеновны не было. Она предалась неутѣшной горести и хотѣла уже покончить съ міромъ, надѣвъ монашескую рясу, но въ это время умерла единственная ея сестра, оставившая двухъ сыновей и дочь безъ всякаго присмотра и при разстроенномъ состояніи. Измѣнивъ свое намѣреніе, Балганова рѣшилась заступить сиротамъ мѣсто матери. Она поѣхала въ имѣніе сестры, забрала дѣтей и посвятила имъ жизнь, отказавшись давно отъ всѣхъ свѣтскихъ удовольствій и развлеченій. Мальчики вскорѣ одинъ за другимъ умерли, и у Марья Семеновны осталась на рукахъ одна племянница Наташа, на которой она и сосредоточила всю свою нѣжность и материнскую заботливость. Несмотря на хорошее образованіе, она не считала себя способною принять роль наставницы, и какъ только дѣвочкѣ минуло десять лѣтъ, тотчасъ же поѣхала въ Одессу и, при помощи одной старинной знакомой, выписала изъ Парижа немолодую, отлично образованную француженку, которой и поручила воспитаніе племянницы. По долгомъ совѣщаніи съ наставницей, Марья Семеновна рѣшилась учить Наташу всему, что необходимо было дѣвидѣ ея званія; но главнымъ условіемъ она постановила держать ее въ строжайшемъ невѣдѣніи всѣхъ жизненныхъ вопросовъ — идеалъ, къ которому, впрочемъ, еще недавно стремились многіе чадолюбивые родители. Конечно, Марья Семеновна думала составить этимъ счастье племянницы, потому что, по ея мнѣнію, только та дѣвушка имѣла право на всеоб-

— 245 —

щую любовь и уваженіе, которая, во первыхъ, смотрѣла на міръ
глазами своей расы, а во вторыхъ, понимала природу по по-
нятіямъ, нарочно извращеннымъ для дѣвичьяго воспитанія
людьми, можетъ быть почтенными, но доводившими утопію свою
до абсурда. Вслѣдствіе подобнаго плана воспитанія, мужчину
представляли Наташѣ какъ нѣчто ненормальное, поселяли въ
ней ужасъ къ непрекрасному полу, разумѣется, исключая ге-
роевъ и сильныхъ міра; но все то, съ чѣмъ могла она встрѣ-
титься въ обыденной жизни, описывалось ей и выставлялось въ
заранѣе обдуманномъ цвѣтѣ. Самые простые и естественные во-
просы дѣвочки тетка и наставница разрѣшали тотчасъ же, но
давали всему такое ложное направленіе, что умная отъ природы
Наташа лѣтъ въ двѣнадцать могла уже резонировать и не по-
ходила на ребенка. Не имѣя сверстницъ, бѣдное дитя лишено
было всѣхъ удовольствій своего возраста, и если мелькомъ иногда
видѣло игры крестьянскихъ ребятишекъ и ощущало непреодоли-
мое желаніе вмѣшаться въ ихъ шумную толпу, то, заявивъ о
томъ теткѣ или наставницѣ, которые приучили ее не скрывать
ни малѣйшаго помышленія, выслушивало цѣлое поученіе, что
играть прилично только мужикамъ, что благовоспитанной дѣвицѣ
не пристало бѣгать и рѣзвиться, что это, наконецъ, грѣшно и
что за пустой смѣхъ и праздныя забавы назначено суровое на-
казаніе на томъ свѣтѣ. И дѣвочка со стѣсненнымъ сердцемъ
отворачивалась отъ веселаго хоровода, не отъ грусти, что ей
нельзя въ немъ участвовать, но съ сожалѣніемъ за бѣдныя
души, которыхъ некому остановить въ ихъ грѣшномъ препро-
вожденіи времени. Сухія книжки, пустыя картинки и нѣсколько
куколъ — вотъ все, что предоставлялось Наташѣ для ея развлече-
нія. Между тѣмъ, воспитаніе подвигалось своимъ чередомъ. Она
знала уже очень хорошо географію, знакомилась съ исторіей
по плану тетушки и наставницы, то есть съ точки зрѣнія фран-
цуженокъ, изучала французскую литературу и выказывала боль-
шія способности къ музыкѣ. Наташа любила гулять, и ей позво-
лялось, въ извѣстные часы, выходить только въ садъ, обнесен-
ный высокимъ заборомъ, а по временамъ наставница каталась
съ ней въ экипажѣ по окрестности или чинно отправлялась за
деревню, избѣгая даже проходить по селу, чтобъ Наташа не
увидѣла какой нибудь сцены, которая могла бы вредно подѣй-
ствовать на нравственность дѣвочки. Однимъ словомъ, Наташу
портили всевозможными средствами и физически и морально,
приготовляя изъ нея съ одной стороны жертву флюсовъ, насмор-
ковъ и другихъ болѣзней, а съ другой насилуя прекрасную на-

— 246 —

туру нелѣпыми выдумками, ханженствомъ и прививая къ ней
чудовищные принципы іезуитизма. Такимъ образомъ, Наташа
дожила до шестнадцати лѣтъ, не видя никого, кромѣ крестянъ,
да какихъ нибудь пожилыхъ чиновниковъ, и сдѣлалась, въ нѣ-
которомъ родѣ, дикаркой, безъ малѣйшаго понятія о жизни и
обществѣ, радостяхъ и горестяхъ человѣчества. Она даже плохо
знала по русски, и хоть старикъ-священникъ, преподававшій
ей законъ Божій, не разъ говорилъ Марѣ Семеновѣ, что не
мѣшало бы Наташу поучить родному языку, однако Балганова
доказывала, что сама она почти не умѣла писать по русски, а
живетъ и исполняетъ свои обязанности.

Въ шестнадцать лѣтъ Наташа сформировалась окончательно
и, несмотря на тепличное воспитаніе, была стройна, гибка и
имѣла прелестную симпатичную наружность. Это была дѣ-
вушка довольно высокаго роста, съ овальнымъ, немного блѣд-
нымъ лицомъ, темноголубыми глазами, небольшимъ, прекрасно
обрисованнымъ ротикомъ и свѣтлыми шелковистыми волосами,
которые носила она, по желанію француженки, разсыпавъ по
плечамъ и завивая ихъ въ мелкія кудри. Наташу можно бы-
ло бы назвать красавицей, если бы слегка приподнятый носъ
не портилъ ея профиля. Когда она достигла возраста, въ ко-
торомъ никакія куклы, никакія книжки съ картинками, изда-
ваемыя для молодыхъ дѣвицѣ, и никакіе краснорѣчивые раз-
сказы о прелести уединенія не въ состояніи наполнить моло-
дую, хотя и придавленную душу, Марья Семеновна начала
серьезно совѣтоваться съ наставницей, какъ поступать дальше,
чтобы предохранить дѣвушку отъ соблазновъ и треволненій
свѣта. По должномъ обсужденіи дѣла, старуха рѣшила просить
француженку осталось еще при Наташѣ руководить ее на
пути жизни, укрѣплять въ ней правила благоразумія и нрав-
ственности, а потомъ года черезъ два, скрѣпя сердце, ёхать
въ Москву, гдѣ у нея были родственники, и съ ихъ помощью
пристроить дѣвушку сообразно съ ея родомъ, разумѣется, не
спрашивая согласія Наташи, которая должна была безропотно
принять свое счастіе изъ рукъ благодѣтельницы тетки. Фран-
цуженка согласилась; а чтобъ занять чѣмъ нибудь взрослую
дѣвушку, онѣ вдвоемъ съ Марьей Семеновной придумали ей
оригинальный способъ препровожденія времени. Музыка и
французская литература продолжались своимъ чередомъ, однако
много еще было свободныхъ часовъ, въ теченіе которыхъ На-
ташѣ могло придти Богъ знаетъ что въ голову, и потому надо
было наполнить чѣмъ нибудь эти часы, идущіе такъ медленно

— 247 —

при уединенной, можно сказать, затворнической жизни. Марья Семеновна тотчасъ же собрала нѣсколько деревенскихъ дѣвочекъ, преимущественно сиротъ, велѣла дать имъ приличную одежду и поручила Наташѣ учить ихъ рукодѣлью. Шитье въ гладь и по канвѣ были главными предметами, нѣсколько знакомыми учительницѣ, и хоть не представляли особаго развлеченія, однако общество живыхъ существъ приносило Наташѣ больше удовольствія, нежели чтеніе сухихъ и скучныхъ книгъ, которыя давались ей въ видахъ назиданія.

Мадамъ Було, наставница Наташи, несмотря на строгость правилъ, внушаемыхъ питомицѣ, на ръяную нетерпимость личной свободы женщины, для которой, по ея словамъ, существовали самыя тѣсныя и узкія границы, была въ дѣйствительности далеко несогласна съ своими офиціальными убѣжденіями и все свободное время посвящала на чтеніе самыхъ страстныхъ и фантастическихъ романовъ, которыми всегда изобиловала французская литература. При всей скупости, она тратила порядочныя деньги на выписку книгъ и въ теченіе пяти или шести лѣтъ, проведенныхъ въ Зимницахъ, составила немалую библиотеку. Мадамъ Було, проповѣдуя Наташѣ, что въ дѣвушкѣ каждое чувство, кромѣ любви къ родителямъ и уваженія къ старшимъ, кромѣ общей любви къ человѣчеству — неискупимый грѣхъ, разумѣется, не раздѣляла этого убѣжденія; неизвѣстно, какъ она вела себя въ молодости, но, по крайней мѣрѣ, въ описываемое время она съ жадностью пожирала сцены, въ которыхъ описывалась любовь, и чѣмъ болѣ въ этихъ сценахъ было страсти, тѣмъ въ большій приходила она восторгъ и нѣкоторыя мѣста перечитывала по два, по три раза. Кромѣ множества тогдашнихъ романовъ разныхъ авторовъ, она читала и каждое новое произведеніе. Поль декока, что нисколько не шло ни къ ея суровому виду, ни къ строгой морали, которую, на каждомъ шагу, читала она молодой дѣвушкѣ.

Придавленная, ложно направленная натура Наташи не могла, однако, въчно оставаться въ такомъ страдательномъ положеніи. И хотя въ дѣвушкѣ, по возможности, заглушень былъ голосъ природы, хотя она усвоила извращенные понятія объ отношеніяхъ людей, но, оставаясь наединѣ съ собой, она все-таки мечтала о свѣтѣ, всетаки смутно догадывалась, что жизнь за Зимницами должна быть не такая, какою описывали ее тетушка и наставница, тѣмъ болѣе, что и въ быту крестьянскомъ видѣла она пляску и шумныя сборища и слышала по

— 248 —

вечерамъ пѣсни молодежи, которыя наводили какую-то непо-
стижимую грусть ей на душу. Въ церкви, кромѣ крестьянъ,
никого не бывало, и Наташа съ дѣтства была приучена во
время обѣдни или вечерни не смотрѣть по сторонамъ. Но, по
выходѣ изъ храма, видѣла она веселыя лица дѣвушекъ, ко-
торыя, собравшись группами, расходились по селу въ обще-
ствѣ парней, и прежде спрашивала тетку или мадамъ Було,
отчего же мужики допускаютъ сближеніе двухъ половъ. На
это она получала самые нелѣпые отвѣты. Невѣдѣніе ея про-
стиралось до того, что на самую свадьбу, о чемъ иногда при
ней говорилось, она смотрѣла какъ на актъ, совершаемый въ
крайнихъ случаяхъ, и привыкла вѣрить, что дѣвушка, выхо-
дившая замужъ, достойна была сожалѣнія. Въ подобномъ духѣ
Марья Семеновна воспитывала свою племянницу и радовалась,
что Наташа, жившая въ деревнѣ, была наивнѣе всякой ин-
ститутки. Во время рѣдкаго приѣзда старинныхъ знакомыхъ
Марьи Семеновны, преимущественно весьма пожилыхъ барынь
и одного древняго старца, проникнутыхъ одной идеей съ Бал-
гановой, Наташа не только не оживала, а, напротивъ, поло-
женіе ея дѣлалось тягостнѣе, потому что на мѣсто двухъ особъ,
постоянно читавшихъ ей мораль, прибавлялись еще новыя,
которыя, въ угоду хозяйкѣ и по личнымъ убѣжденіямъ, счи-
тали обязанностью поддерживать и укрѣплять ее на пути
добродѣтели. Вскорѣ, однакожъ, случай вывелъ Наташу изъ
узкой искусственной сферы и обратилъ въ ничто усилия тетки,
направленныя въ теченіе шести лѣтъ на то, чтобъ убить въ
дѣвушкѣ всякое живое чувство и помышленіе.

Не болѣе, какъ въ полуверстѣ за садомъ Балгановой, чер-
резъ небольшой лугъ, начинался высокій лѣсъ, потянувшійся
далеко. При началѣ этого лѣса лежало чистое и глубокое
озеро, окруженное кудрявыми кустами шиповника и калины,
которые придавали много прелести этому уединенному уголку:
сперва огненные и красные цвѣты шиповника и бѣлыя кисти
мелкихъ цвѣтковъ калины, а потомъ пунцовые плоды среди
роскошныхъ листьевъ представляли чрезвычайно пріятную
картину. Француженка, открывъ какъ-то существованіе озера,
любила на живописныхъ берегахъ его читать свои задушев-
ные романы. Наташа была уже по пятнадцатому году, когда
мадамъ Було вздалось посѣтить окрестности, и съ тѣхъ
поръ для прогулокъ избирались зеленыя прибрежьи озера.
Послѣ странныхъ подстриженныхъ аллей и прямыхъ, усыпан-
ныхъ пескомъ дорожекъ, новая прогулка показалась Наташѣ

— 249 —

раемъ, тѣмъ болѣе, что отъ озера она видѣла съ одной стороны необозримыя поля, а съ другой луговую сторону рѣки, по которой, между раскиданными рощами, блестѣли куполы церквей и виднѣлись неизвѣстныя селенія. Марья Семеновна ничего не видѣла дурнаго въ этихъ проғулкахъ и только, въ видахъ предосторожности, просила мадамъ Було брать съ собою лакея Порфирія, который отъ старости едва передвигалъ ноги и, придя къ озеру, заваливался спать подъ первымъ кустикомъ, пока не будили его для обратнаго шествія. Навьючивъ Наташу книгами, скучными до тошноты, и запасшись какимъ нибудь занимателнымъ романомъ, мадамъ Було, особенно въ хорошую погоду, по цѣлымъ часамъ, какъ утромъ, такъ и послѣ обѣда, проводила съ нею на берегахъ озера. Читая собственно изъ повиновенія мертвыя описанія и приторную мораль, которымъ и теперь нерѣдко бываютъ обречены молодыя дѣвушки, Наташа подъ открытымъ небомъ, среди роскошной природы невольно переносила взоры съ утомительныхъ страшилъ на окружающіе цвѣты или на волны озера, которые при легкомъ вѣтрѣ тихо плескались о берегъ, и придавленное воображеніе ея начинало работать. Однажды, сидя возлѣ наставницы, она замѣтила на глазахъ послѣдней слезы. Дѣвушка бросилась къ ней, по безотчетному чувству участія.

— Что съ вами? спросила она.

— Ничего, милая, ничего.

— Вы плачете. Не больны ли?

— Нѣтъ, я читаю книгу и...

— А какая это книга?

Мадамъ Було спохватилась и отвѣчала, что ее поразило одно мѣсто изъ библейской исторіи.

Прошло нѣсколько дней. Получивъ позволеніе обойти вокругъ »озера дикихъ розъ«, какъ его называли, Наташа отправилась одна, робко заглядывая въ кусты, а мадамъ Було усѣлась на любимомъ мѣстѣ и принялась читать по обычаю. Когда молодая дѣвушка возвращалась назадъ, ей послышался хохотъ, и, не понимая причины, она выглянула изъ-за куста — убѣдиться, съ кѣмъ разговаривала наставница. Мадамъ Було сидѣла одна одинехонька и, смотря въ книгу, хохотала усерднымъ образомъ.

— Что вамъ такъ смѣшно? спросила она.

— Ахъ, это вы, Наташа! Начитала смѣшное мѣсто и не могу удержаться.

— Неужели въ библейской исторіи?

— 250 —

— О, нѣтъ, milia! I взяла книгу такъ себѣ — вздорную.

— Прочтите и мнѣ: я тоже посмѣюсь.

— Какъ можно! Вамъ рано еще читать такіе пустяки. Вы нарвали бы цвѣтовъ для маманъ. Мы скоро пойдемъ, вотъ только дочитаю главу.

Наташа ушла и принялась рвать цвѣты; но у нея не выходило изъ головы обстоятельство, что мадамъ Було надъ одной книгой плачетъ, надъ другой смѣется, и теперь она поняла, что первая не была библейская история, переплетъ которой ей былъ хорошо извѣстенъ. Соображеніе это было искрой, озарившей шестнадцатилѣтнюю головку, и дѣвушка начала разсуждать, что отъ нея многое скрывали, что книги, которые часто получала мадамъ Було, вѣроятно, занимательнѣе книгъ, выдаваемыхъ ей, и что, наконецъ, въ книгахъ этихъ есть вещи, заставляющія плакать и смѣяться, тогда какъ въ ея повѣстяхъ только и встрѣчались послушныя дѣвицы, которые за свою скромность и благоразуміе получали конфекты или похвалы, да шалуньи, заслужившія какое-нибудь наказаніе. Напавъ на подобную мысль, Наташа словно почувствовала, что поумнѣла, и въ ней съ необыкновенной силой пробудилось любопытство, котораго никогда на удовлетворяли, а старались обходить, или отдѣлывались пустыми фразами, или, наконецъ, твердили иной разъ, что вопросы ея просто неприличны. Послѣ этого Наташа, впрочемъ, довольно долго боролась между желаньемъ заглянуть въ запрещенную книгу и мыслью ослушаться старшихъ; но молодая натура требовала своихъ правъ и не находила исхода, а скука, безотчетно ее томившая, и однообразіе какъ жизни, такъ и занятій, разсчитанныхъ по часамъ, склонили ее вкусить запрещенный плодъ.

Хотя мадамъ Було соблюдала осторожность относительно своей библіотеки и тщательно запирала шкафъ съ книгами, однако, не замѣтивъ никогда стремленія питомицы познав комиться съ новыми изданіями и зная, до какой степени дѣвушкѣ внушены были правила благоразумія и послушанія, она не прибѣгала къ усиленнымъ мѣрамъ. Притомъ же, образъ жизни Наташи былъ такъ разсчитанъ, что послѣдняя не имѣла ни минуты свободной сдѣлать чтонибудь украдкой: за каждымъ ея шагомъ ревностно слѣдили, и только когда Наташа учила маленькихъ дѣвочекъ, ей какъ бы предоставлялась свобода, но и то кажущаяся: не болѣе, какъ черезъ полчаса, подъ какимъ-нибудь предлогомъ, къ ней являлись суровыя надсмотрщицы. Каждое притѣсненіе рождаетъ въ угнетаемомъ

— 251 —

стремленіе къ хитрости, и нѣтъ ничего удивительнаго, что молоденькая дѣвочка, олицетворенная покорность и наивность начала придумывать способы для удовлетворенія своего любопытства. По вечерамъ, Марья Семеновна и мадамъ Було любили вдвоемъ раскладывать какой-то мудренный пасьянсъ, продолжавшійся иногда часа по два слишкомъ. Въ это время Наташа обязана была сидѣть возлѣ и тутъ же у стола читать или заниматься какой-нибудь работой. Если же дѣвушка была нездорова, ей разрѣшалось уходить до ужина въ свою комнату, то есть въ комнату мадамъ Було, кровать которой стояла рядомъ съ ея кроватью. Иногда Наташа просто засыпала, а иногда долго не могла уснуть и читала какую-нибудь дребедень, наśильно набивая свою головку хламомъ, поставляемымъ и теперь еще въ изобиліи такъ называемыми друзьями юношества. Разумѣется, ее навѣщали, давали разныхъ домашнихъ средствъ и при ней неотступно присутствовала няня, давно уже оглохшая. Няня эта любила разговаривать и знала много сказокъ: но мадамъ Було потребовала, а Марья Семеновна подтвердила разъ навсегда, чтобъ о сказкахъ не было помину, такъ какъ это противоположно плану ея воспитанія. Иной разъ, во время безсонницы, Наташа замѣчала, что мадамъ Було долго читала въ постели, но когда, задувъ свѣчу, ложилась спать, то до утра не могло разбудить ее ничто: даже во время сильной грозы, которой въ домѣ всѣ боялись, когда Марья Семеновна и вся женская прислуга стояли въ образной и молились, француженка спала, какъ убитая.

Дней черезъ нѣсколько послѣ извѣстнаго происшествія у озера, вечеромъ, подъ предлогомъ головной боли, Наташа удалилась въ свою комнату въ моментъ, когда долго не удавшійся пасьянсъ начиналъ склоняться къ благопріятному исходу. Перекрестивъ наскоро племянницу и объщавъ зайти провѣдать, Марья Семеновна всецѣло отдалась пасьянсу, вспомоществуемая француженкой. Прежде чѣмъ идти за няней и кликнуть горничную, Наташа отправилась прямо въ свою комнату. Не успѣла она переступить порогъ, какъ почувствовала лихорадочную дрожь, не отъ страха, что въ комнатѣ не было огня, а собственно при мысли, что первый разъ въ жизни рѣшилась исполнить безъ спросу свое желаніе. Зная хорошо расположенные комнаты, она отправилась прямо къ постели мадамъ Було и взяла ключи подъ подушкой. Въ одну секунду она очутилась у шкафа и какъ ни была молода и неопытна, однако не брала книгъ, стоящихъ на виду, а запустила руку подальше

— 252 —

и вытащила первую попавшуюся изъ задняго ряда нижней полки книгу, въ которой, по ея мнѣнію, не было уже надобности наставницѣ. Съ замираніемъ сердца заперла она шкафъ, положила ключи на мѣсто, сунула добычу подъ свой тюфякъ и отправилась кликнуть няню и горничную. Съ ней дѣйствительно сдѣлалось нѣчто въ родѣ лихорадки, о чемъ тотчасъ же было доложено Марьѣ Семеновнѣ. Приняли мѣры: напоили Наташу липовымъ цвѣтомъ, укрыли потеплѣе, и дѣло приняло такой оборотъ, что дѣвушка, желая поскорѣе избавиться отъ докучнаго консиліума, рѣшилась притвориться спящею. Часа черезъ два все было тихо. Глухая няня улеглась на полу, мадамъ Було, почитавъ немногоа, захрапѣла по обычаю, и только слышно было, какъ въ саду перекликались соловьи, да за рѣкой ночные пастухи коротали время заунывными пѣснями. Лампадка слабо мерцала, затепленная передъ обращами. Осмотрѣвшись внимательно, Наташа на цыпочкахъ встала съ постели, зажгла свѣчу и, положивъ возлѣ себя на маленькомъ столикѣ раскрытую библію, съ боязнію сердца добыла пожищенную книжку. Это была »Саламандра« Е. Сю. Дѣвушка съ жадностью начала читать блестящую фантазію талантливаго романиста. Сперва она рѣшительно ничего не понимала, но, прочтя нѣсколько страницъ, начала ощущать неизъяснимое удовольствіе. Послѣ двухъ, трехъ главъ она почувствовала необходимость отдохнуть и отдать себѣ отчетъ, какъ въ сосѣдней комнатѣ послышался скрыпъ тяжелой двери. Засунуть подъ подушку »Саламандру« и схватить Библію было дѣломъ одной минуты. Осторожно, съ лампадкой въ рукѣ, вошла Марья Семеновна.

— Ты не спишь, Наташа? Лучше ли тебѣ?

— Мне очень хорошо, маманъ!

— Зачѣмъ же ты зажгла свѣчку?

— Не спится, такъ я читаю Библію.

— Хорошо дѣлаешь, дитя мое! Да ты раскрылась.

— Мне жарко, маманъ!

— Смотри, не простудись, милая! А что ты читаешь?

— О потопѣ, сказала наугадъ дѣвушка, даже не замѣтивъ, на какомъ мѣстѣ раскрылась книга.

— Это назидательное мѣсто: ты видишь, что Господь, при всей благости своей, не могъ уже простить людямъ, которые упорствомъ своимъ навлекли на себя такое страшное наказаніе. Да, дитя мое, кто исполняетъ одну свою волю, а не слушается, не почитаетъ старшихъ, тому нѣтъ спасенія ни въ сей, ни въ

— 253 —

будущей жизни... Однако, ты не зачитывайся, а помолись Богу и ложись спать.

И, перекрестив дѣвушку, Марья Семеновна ушла въ свою комнату. Въ ту же ночь »Саламандра« была дочитана. Черезъ полгода въ библіотекѣ мадамъ Було мало оставалось книгъ, не- знакомыхъ Наташѣ, которая уже безъ церемоніи брала романы во время прогулокъ и читала, сидя въ нѣскольскихъ шагахъ отъ своей наставницы. Передъ нею открывался новый, невѣ- домый міръ, въ которомъ она хотя и не понимала многаго, однако составила уже себѣ кое-какія понятія о свѣтѣ и созна- вала ясно, что жизнь представляли ей въ превратномъ видѣ, и что человѣкъ созданъ совсемъ не для той цѣли, о которой ей проповѣдывали. Она уже любила красиваго, молодаго героя, принимавшаго каждый день новые образы, но постоянно но- сившагося передъ нею, присутствіе которого чувствовала она и въ полетѣ вѣтра, и въ ропотѣ волны, и, наконецъ, въ горя- чемъ дыханіи, обвѣвавшемъ ее порою во время безсонницы. Съ ней совершалась большая перемѣна: это не былъ уже тотъ по- слушный, угнетенный ребенокъ, который, по заведенному по- рядку, проявлялъ процессъ прозябанія, а молодая, пылкая дѣ- вушка, требовавшая и жизни, и свѣта, и ласки, стремившаяся всѣмъ существомъ къ смутно сознаваемой цѣли и хитро со- противлявшаяся невыносимой опекѣ, которая, по своему, ко- нечно съ желаніемъ ей добра, насиловала ея природу. Марья Семеновна и мадамъ Було замѣтили эту очевидную перемѣну, понимали, что въ дѣвушкѣ пробудились инстинкты, которыхъ не усыпишь ни ходячей моралью, ни пошлыми дѣтскими кни- жонками; но и въ голову имъ не приходило, что Наташа да- леко не та, какою онъ себѣ ее представляли. Старухи разли- вались въ краснорѣчіи, черня передъ нею свѣтѣ и описывая прелестъ уединенія, и послѣ многихъ преній рѣшились ей дать нѣкоторые романы Вальтеръ Скотта, тщательно заклеивъ иныя страницы, опасныя, по ихъ мнѣнію. Но что для Наташи зна- чило чтеніе какого нибудь »Вудстока«, когда она знала и Жорѣ- Санда и Сю, Жюль-Жанена и Бульвера, и Поль-де-Кока и мно- жество другихъ мало извѣстныхъ авторовъ, когда она по нѣ- скольку разъ читала книги, которыхъ и въ настоящее время нельзя дать въ руки молодой дѣвушкѣ.

Мадамъ Було неожиданно вдругъ получила письмо, отзывав- шее ее за границу, по случаю смерти брата, послѣ которого до- ставалось ей значительное наслѣдство. Съ непритворной грустью Марья Семеновна отпустила француженку, недоумѣвая, что пред-

— 254 —

принять съ Наташей, а въ это время въ Дымогаръ вступалъ
— скій уланскій полкъ, съ пѣснями и музыкой.

Рисуясь по дымогарскимъ улицамъ на своей красивой ло-
шади, Винорѣцкій видѣлъ нѣсколько хорошенькихъ женскихъ
личикъ и хотя не остановился ни на одномъ изъ нихъ, потому
что не зналъ еще какая обстановка ожидала его въ эскадронѣ,
однако стройненькая фигура и свѣжія щечки Ѳени не могли
остаться незамѣченными. Онъ, впрочемъ, и не знакомился ни
съ кѣмъ, разсчитывая сперва обозрѣть свою стоянку, дать время
штабнымъ и первому дивизіону завести волокитство, а потомъ
уже, смотря по обстоятельствамъ, пріѣхать въ городъ, сдѣлать
визиты и доставить себѣ удовольствіе, подгадить товарищамъ,
т. е. ухаживать за ихъ влюбленными. Въ окрестностяхъ своего
эскадрона, къ величайшему огорченію Винорѣцкаго, онъ не на-
шелъ ни одного порядочнаго сюжета: нѣсколько плотныхъ, необра-
зованныхъ барышень, совершенно не въ его вкусѣ, не могли за-
нять избалованнаго волокиту, и онъ уже подумывалъ переѣхать
на время въ штабъ полка подъ благовиднымъ предлогомъ, какъ
случайное знакомство дало совершенно другой оборотъ его пред-
положеніямъ. Въ домѣ одного помѣщика встрѣтилъ онъ стано-
ваго пристава, извѣстнаго болтуна, который весь вечеръ раз-
сказывалъ о Балгановой. Марья Семеновна у помѣщиковъ слыла
за сумасшедшую, и потому всѣ нелѣпѣйшіе о ней разсказы вы-
слушивались съ любопытствомъ; но Винорѣцкій изъ всего из-
влекъ только одно обстоятельство, что у Балгановой была хо-
рошенькая племянница, которую старуха держала взаперти и
которая никогда не разговаривала съ постороннимъ человѣкомъ.
Винорѣцкій тутъ же началъ собирать необходимыя свѣдѣнія и
узналъ, что деревня Балгановой была на самой границѣ гу-
берніи и лежала ближе всего къ мѣсту расположенія шестаго
эскадрона, т. е. была гарантирована отъ посѣщенія волокить,
которые, сколько ему было извѣстно, давно уже сдѣлали ре-
когносцировку и повели свои атаки на хорошенькихъ, которыми
счастливы были всѣ эскадроны, исключая четвертаго.

До Марыи Семеновны дошли слухи, что недалеко, въ ды-
могарскомъ уѣздѣ верстахъ въ десяти, расположились воен-
ные, и хотя это немного встревожило старуху, однако не при-
нимал положительно никого изъ сосѣдей, она твёрдо вѣрила,
что оградила себя отъ всѣхъ знакомыхъ, и не думала, чтобы
къ ней рѣшились пріѣхать офицеры. Наташа, которая была
далеко не такъ наивна, какъ думала тетушка, и которая по

— 255 —

отъѣздѣ мадамъ Було безъ церемоніи вступала въ разговоры и даже подружилась съ горничной, въ свою очередь, узнала о прибытіи военныхъ и сгорала нетерпѣніемъ увидѣть какого нибудь молодого человѣка въ блестящемъ мундирѣ, въ киракахъ и шлемѣ, какъ она представляла себѣ рыцарей, не имѣя ни малѣйшаго понятія объ арміи. Ей хотелось узнать что нибудь положительное. Она была уже достаточно хитра для открытыхъ вопросовъ, научилась выпытывать у тетушки обняками, а потому, заведя однажды съ Марьей Семеновной разговоръ объ исторіи, перешла къ войнамъ и какъ бы нечаянно спросила, много ли войска въ Россіи и гдѣ оно развѣщается. Марья Семеновна, какъ и всегда, не желая остаться вопросъ безъ отвѣта, назначила цифру нашей арміи по своему усмотрѣнію и прибавила, что войска стоять по всей имперіи и, вѣроятно, даже есть въ ихъ губерніи, но какъ Зимницы лежали на краю, то въ нихъ и не отводятся квартиры военнымъ.

Предчувствуя смутно, что какой нибудь офицеръ нечаянно могъ забрести къ ней въ деревню, и не желая лишить Наташу льготъ, которыми она уже пользовалась, старуха всетаки ночла обязанностью позаботиться объ огражденіи нравственности племянницы отъ случайныхъ соблазновъ. Въ этихъ видахъ Марья Семеновна хотя и позволяла Наташѣ ходить къ озеру дикихъ розъ, однако не иначе, какъ подъ надзоромъ пожилой булочницы и старика Порфирія, которымъ вмѣнялось усердно охранять барышню отъ всѣвозможныхъ опасностей и докладывать ей, т. е. тетушкѣ, обо всѣхъ встрѣчахъ, которыхъ и предполагать было невозможно. Уѣзжая за границу, мадамъ Було уступила Балгановой свою библіотеку за дешевую цѣну, съ цѣлью не брать лишнихъ вещей въ дорогу. Увѣренная въ совершенномъ невѣдѣніи племянницы, старуха при себѣ заставила Наташу переписать заглавія всѣхъ пріобрѣтенныхъ сочиненій, переложила ихъ въ особый шкафъ, въ угловой пустой комнатѣ и, тщательно заперевъ, бросила ключъ въ одинъ изъ ящиковъ комода, куда сваливался разный хламъ, негодный къ употребленію. Въ тотъ же день ключъ перешелъ къ Наташѣ, и она продолжала упиваться недозволеннымъ наслажденіемъ.

Однажды утромъ, стоя у окна своей комнаты, дѣвушка увидѣла хорошенькій фаэтонъ, запряженный парой сѣрыхъ, который прямо подъѣхалъ къ крыльцу ихъ дома. Въ немъ сидѣлъ красивый молодой человѣкъ, съ черными усиками и въ незна-

— 256 —

комомъ ей нарядъ, который она сочла военнымъ. Замѣтивъ ее,
офицеръ вѣжливо поклонился и вбѣжалъ на крыльцо. Но тамъ
уже стоялъ Порфирій и громко объявилъ давно отданное ему
приказаніе, что барыня-де извиняется, она больна и никого
не принимаетъ. Офицеръ повертѣлся, спросилъ стаканъ воды,
выпилъ его въ передней и, нехотя садясь въ экипажъ, снова
поклонился Наташѣ.

Отправивъ докучнаго посѣтителя, Марья Семеновна пошла
къ племянницѣ и, какъ ни въ чемъ не бывало, завела разго-
воръ о какомъ-то возвышенномъ предметѣ.

— А кто это пріѣзжалъ къ намъ? спросила Наташа, ус-
пѣвшая уже оправиться отъ замѣшательства и жалѣвшая объ
отказѣ красивому незнакомцу.

Какой-то офицеръ, Богъ его знаетъ.

— Какже маманъ, вы не оставили его обѣдать? вѣдь вы
же оставляете предводителя и еще одного чиновника!

— Мнѣ, ma chère, неприлично принимать военныхъ. Еслибъ
въ домѣ былъ мужчина — другое дѣло. Да и что намъ за компа-
нія военные!

— А можетъ быть онъ образованъ и хорошей фамиліи?

— Вотъ Богъ дастъ чрезъ годъ уѣдемъ въ Москву: тамъ
уже насмотришься на свѣтѣ, хотя найдешь въ немъ много
ложнаго и суетнаго.

— Мнѣ часто приходитъ на умъ, что я совершенная ди-
карка и что въ свѣтѣ, о которомъ недавно вы мнѣ начали
говорить, я не буду умѣть вести себя.

— Наука немудреная. Впрочемъ, въ твои годы рано раз-
суждать объ этомъ: здѣсь главное дѣло скромность и послу-
шаніе. Я въ семнадцать лѣтъ не читала ничего кромѣ Библіи,
а тебя даютъ даже Вальтеръ-Скотта. Ты, надѣюсь, однакожъ,
настолько умна, чтобъ не вѣрить романамъ. Дѣвицы, дѣйстви-
тельно, выходятъ замужъ, но первое условіе, что мужей имъ
вюбираютъ родители или родственники, люди опытные, а второе — порядочная особа раньше двадцати одного года или
двадцати двухъ лѣтъ и думать не должна о замужествѣ.

Наташа уставила было глаза на тетку, но спохватилась и
такъ натурально приняла всю ходячую мораль и явный обманъ
Марья Семеновны за чистую монету, что старуха разнѣжилась
особенно и вслѣдствіе этого начала еще болѣе мрачными крас-
ками описывать жизнь, думая что строгое воспитаніе достаточно
убило въ дѣвушкѣ всѣ инстинкты и опасныя стремленія. Но
Марья Семеновна плохо знала послѣдній годъ самовоспитанія

— 257 —

племянницы и совершенно не знала о существованіи молодыхъ людей, подобныхъ поручику Винорѣцкому.

Наслышавшись о красотѣ Наташи и о недоступности Бал-
гановой, Винорѣцкій ёхалъ въ Зимницы, влекомый однимъ
любопытствомъ взглянуть на таинственную красавицу. Но когда
въ окно онъ увидѣлъ прелестную дѣвушки во всемъ без-USкус-
ственномъ блескѣ молодости, въ душѣ его мгновенно вспыхнуло
чувство гораздо сильнѣе обыкновеннаго волокитства, и всѣми
помыслами его овладѣло желаніе преодолѣть всѣ препятствія
и добиться взаимности. Первая неудавшаяся попытка ничуть
его не испугала; получивъ довольно положительный отказъ,
онъ нимало не смутился, а тотчасъ же прибѣгнулъ къ своей
обычной изобрѣтательности. Прямо отъ Балгановой поѣхалъ
онъ къ священнику и просилъ позволенія посидѣть нѣсколько
времени, на томъ основаніи, что, разсчитывая провести часъ,
другой у помѣщицы, онъ обманулся въ своемъ предположеніи,
а, между тѣмъ, совершилъ довольно далекую поѣздку. Священ-
никъ очень обрадовался визиту образованнаго и богатаго гостя,
тотчасъ же распорядился накормить лошадей и, пока шли при-
готовленія, описалъ Винорѣцкому образъ жизни Мары Семе-
новны. Онъ расточалъ похвалы кротости и добродѣтелямъ Бал-
гановой, но не могъ не замѣтить, что она оригинально воспи-
тывала племянницу и не только закрывала отъ нея дѣйстви-
тельную жизнь, а извращала и самыя понятія о жизни, пред-
ставляя свѣтъ вертепомъ золѣ и различныхъ бѣдствій.

Винорѣцкій вывѣдывалъ способы, какъ бы познакомиться
въ домѣ, но изъ словъ священника замѣтилъ, что всѣ попытки
оказывались безполезными, и потому для завязки романа съ
Наташей требовались какіе нибудь особенные приемы, или
отчаянные, или въ высшей степени хитрые. Соболѣзняя объ
участи молодой дѣвушки, обреченной на строгое затворничество,
Винорѣцкій искусно выпытывалъ объ образѣ жизни Балгано-
вой и узналъ, что единственнымъ развлеченіемъ бѣдной жертвы
была прогулка къ пустынному озеру, и то подъ прикрытіемъ
дряхлаго старица и хромоногой старухи. Священникъ, въ свою
очередь, распрашивалъ объ офицерахъ, и Винорѣцкій нагово-
рилъ ему множество вещей, не позабывъ прибавить, что со-
сѣди, т. е. шестой эскадронъ, отличаются нелюбовью къ женщи-
намъ, и смѣялся, что нашла коса на камень.

— Какъ это? спросилъ священникъ.

— Очень просто: Балганова не терпитъ мужескаго обще-
ства, а ротмистръ Холдуновъ не можетъ видѣть ни одной юбки.

17

— 258 —

Очаровавъ семейство священника любезностію, Винорѣцкій отправился прямо домой и выпросил у эскадроннаго командира позволеніе перевести свой взводъ въ одну лѣсную деревеньку, прилегавшую къ Зимницамъ, разсказавъ откровенно, что ему предстояло необыкновенное волокитство, требовавшее особыхъ мѣръ и чрезвычайной хитрости. Командиръ 4-го эскадрона, ротмистр Гребецкій, писавшій плохіе стихи въ альбомы барышень, прозванный »Сердечкинымъ« за наклонность къ прекрасному полу и боявшійся соперничества поручика, съ большимъ удовольствіемъ согласился на удаленіе опытнаго и опаснаго волокиты, тѣмъ болѣе, что въ сосѣдствѣ началъ уже приударять за одной хорошенькой, для которой тщательно переписывалъ новую тогда поэму »Нищій« А. Подолинскаго.

— Смотрите же, сказалъ онъ Винорѣцкому: — уносясь въ заоблачныя сферы, не забывайте, что у васъ взводъ порядочно распущенъ послѣ корнета Жолтикова.

— Знаю.

— Я беру на себя переводъ вашъ въ Бѣлокаменцы съ тѣмъ, что вы не введете меня въ отвѣтственность передъ полковымъ командиромъ.

— Ни въ какомъ случае. Вахмистръ мой хотя и запиwaетъ, однако строгъ и исполнителенъ.

— Въ этомъ то и штука. Нельзя же наказывать вахмистра — это будетъ дурной примѣръ для взвода — а я боюсь, что онъ у васъ станетъ частенько придерживаться чарочки.

— Не безпокойтесь, сказалъ Винорѣцкій: — я, слава Богу, не тщедушный мальчикъ въ родѣ Жолтикова. Вахмистръ уже знакомъ съ моими внушеніями...

— Ну, это другое дѣло. Человѣкъ шесть у васъ порядочныхъ негодяевъ: слѣдуйте моей методѣ — не сдавайтесь на подчиненныхъ: если нужно кого наказать, займитесь этимъ сами.

— Не первый годъ служу, да я и не какая нибудь нюня: попадлись кто, я не дѣлаю угрозъ, не откладываю расправы, а тутъ же на мѣстѣ преступленія...

— Обращайте, пожалуйста, вниманіе на фуражировъ. Я не хочу, чтобъ у меня въ эскадронѣ были происшестія. Вотъ у ротмистра Перещепина четыре человѣка попались на фуражировкѣ помѣщичьяго сѣна, и вышла непріятность.

— Вѣрно напились пьяны.

— Не знаю, — но Перещепину штука эта, стоить рублей двѣсти... Пусть фуражируютъ, да не попадаются, а попадись

— 259 —

кто... Но довольно! Я убѣжденъ, что вы оправдаете мое довѣ-
ріе. Желаю вамъ отъ души успѣха, Винорѣцкій!

— А каковы, между прочимъ, дѣла ваши съ идеальной
блондинкой?

— Острая дѣвочка!

— Вы, кажется, съ нею хотите попасть на седьмое небо.

— Не знаю. Вчера вечеромъ гуляли въ полѣ. Мы немного
отстали. Вотъ у нея и развязался башмачокъ...

— Ну?

— Ну, я попросилъ позволенія завязать.

— И что же?

— Сперва покраснѣла, отговаривалась, а послѣ позволила.
Ухъ! рука у меня задрожала...

— А потомъ?

— А потомъ насъ окликнули, зачѣмъ отстаемъ.

— Злодѣй вы, ротмистръ. Смотрите, попадетесь — и прощай
свобода.

— Ха, ха, ха! Не въ такихъ бывали передѣлкахъ.

— А что за нею?

— Какіе-то пустяки. Нѣтъ, въ этомъ отношеніи, дѣло не
подходящее. Ёдемъ къ нимъ сегодня. Тамъ будетъ одна ба-
рынька, можетъ, вы займетесь, между прочимъ.

— Пожалуй.

Переселенію взвода не столько удивились жители Бѣлока-
менецъ, сколько удивился командиръ шестаго эскадрона, кото-
рый деревеньку эту считалъ своюю собственностію.

Часу въ седьмомъ утра, ротмистръ Холдуновъ, оканчивая
чай, собирался кликнуть Колотушку, чтобъ начать какое ни-
будь путешествіе, и отдалъ уже приказаніе идти домой вах-
мистру, приходившему съ рапортомъ, какъ послѣдній сказалъ:

— Виноватъ, в. б—іе, упомнилъ доложить объ одной но-
вости.

— Чортъ тебя разносилъ съ новостями! Ну, что тамъ: пой-
мался кто нибудь на фуражировкѣ?

— Никакъ нѣтъ, а въ деревню Бѣлокаменцы перешелъ
взводъ 4 го эскадрона.

— Какъ?

— Не могу знать, только навѣрное тамъ уже квартируетъ
3-й взводъ поручика Винорѣцкаго.

— Гм! Странно! Кто же распорядился?

— Не могу знать, в. б—іе!

17*

— 260 —

— Болванъ! зарядилъ одно »не могу знать«! Неужели рот-
мистръ Гребецкій не могъ меня увѣдомить, странно!

— А деревенька ничего, ваше благородіе! Овесъ хорошій,
сѣна довольно и мужики оченно глуповаты.

— Я самъ видѣлъ. Что нибудь да значитъ. Подождать до
обѣда, и если не будетъ извѣстія, пошли къ поручику Вино-
рѣцкому попросить ко мнѣ.

— Слушаю, в. б—іе!

— Ступай. Да пусть наши молодцы обдѣлываютъ дѣла у
этой богатой старой карги, что на границѣ чужой губерніи: у
ней на лугахъ стоговъ видимо-невидимо.

— Слушаю, в. б—іе... Вотъ насчетъ овса вездѣ неурожай,
какъ я и докладывалъ.

— Маршъ! мнѣ теперь некогда.. Эй, Колотушка!

Поджарый деньщикъ явился съ рюмкой и штофомъ.

— Я сегодня ѣду изъ Кременчуга въ Полтаву.

— Слушаю.

И, поставивъ на столъ принадлежности путешествія, Коло-
тушка схватилъ дорожникъ и мигомъ отыскалъ данный трактъ.

— Всего шесть перегоновъ, Сила Иванычъ! сказалъ онъ.

— Такъ мало, чортъ возьми! Ну, да можно будетъ сего-
дня дойхать до Харькова.

Колотушка съ серьезнымъ видомъ позвонилъ въ колоколь-
чикъ, а Холдуновъ налилъ рюмку, выпилъ, крякнулъ, заку-
силъ коркой чернаго хлѣба и скомандовалъ трубку.

— Что это наши офицеры не ѣдутъ такъ долго?

— Вихрецовы на проѣздѣ, а во второмъ полуэскадронѣ не
знаю что дѣлается.

Не проѣхалъ еще Сила Иванычъ и двухъ станцій, какъ
подъ окномъ раздался лошадиный топотъ, и въ хату вошелъ
Винорѣцкій.

— А! оберъ-гофъ-вокита! слыхомъ-слыхать! По добру ли,
по здорову?

— Здравствуйте, почтеннѣйшій Сила Иванычъ!

— Прежде выпей водки, а потомъ садись — гость будешь.

Винорѣцкій выпилъ, закусилъ корочкой, а деньщикъ по-
далъ ему раскуренную трубку.

— Маршъ; Колотушка, въ кухню, да смотри, не прозвѣвай
станціи.

Деньщикъ вышелъ.

— Ты никакъ забрался въ мои владѣнія. Что это значитъ?
спросилъ Холдуновъ серьезно.

— 261 —

— Не безпокойтесь, добрѣйшій Сила Ивановичъ, я затѣмъ и пріѣхалъ. У меня есть одно экстренное дѣло...

— Гм! юбка, безъ сомнѣнія.

— Да какая юбочка, Сила Ивановичъ! Переводъ возвода Гребецкій взялъ на себя и хотѣлъ лично переговорить съ вами, да, видно, некогда еще.

— Тоже глазолизничаетъ — знаю. Ну, Гребецкій хорошій товарищъ, только...

— Вы, пожалуйста, не безпокойтесь.

— То-то. Уговоръ лучше денегъ. Мнѣ до вашихъ воло-
китствъ нѣтъ дѣла — слава Богу, въ моемъ эскадронѣ этихъ
мерзостей не водится, а не пострадалъ бы интересъ.

— Помилуйте! Мои фуражиры не пойдутъ въ вашъ районъ, а Бѣлокаменцы пустая деревушка.

— Разсказывай! Тамъ отличный урожай овса.

— Да вѣдь вамъ сколько остается богатыхъ селеній! Вѣрьте, Сила Ивановичъ, что не съ этой цѣлью.

— Да чортъ ли мнѣ въ вашихъ цѣляхъ!

— Не сердитесь, Сила Ивановичъ! Я съ своей стороны готовъ на какія угодно сдѣлки.

— А что? видно, забрало! Эхъ, вы, бабье, съ своимъ Гре-
бецкимъ!

— Съ своей стороны я ставлю поддюжины шампанскаго, когда будетъ угодно пожаловать съ офицерами.

— По мнѣ хоть сегодня. Я доберусь еще довольно рано до Полтавы.

— Такъ вы не сердитесь?

Холдуновъ протянулъ руку.

— Къ чему сердиться! хотя пріятѣе было бы имѣть со-
сѣдомъ кого-нибудь потеплѣе: ты вѣдь на третьемъ, четвертомъ
стаканѣ пуншу являешься къ Блюхеру на ординарцы, а этого
у насъ не водится.

У двери раздался ударъ »Валдая«, и Холдуновъ пропустилъ
рюмку.

— За компанію? сказалъ онъ, посмотрѣвъ вопросительно на Винорѣцкаго.

Тотъ немного поморщился, но, желая задобрить Силу Ива-
новича, потянулся за рюмкой.

— Ты вѣдь, братъ, 4-го эскадрона, — модникъ: вамъ пода-
вай сотерны да лафиты. Эхъ, вы, бабье!

И Холдуновъ просвисталъ.

— Весь полкъ хоть брось, продолжалъ онъ: — имъ бы

— 262 —

только юбки. Я даже не понимаю, какъ могли до такой сте-
пени перебабиться наши офицеры. Еще недавно я помню,
когда былъ поручикомъ, въ полку водились теплые ребята. А
теперь! Еслибъ не 6-й эскадронъ, вѣдь, ей Богу, стыдно бы
показатъся при сборѣ девизіи. Вотъ хотя бы и ты: посмотрѣть—
такъ лихой уланъ и на конѣ собаку съѣлъ, а поставь передъ
тобою бутылку столѣтней мадеры и какую-нибудь дрянную
юбченку и предложи выборъ...

Винорѣцкій засмѣялся.

— Будто бы уже я никогда и пьянъ не былъ, сказалъ онъ.

— То-то и худо, что отъ двухъ, трехъ стакановъ пишешь
мыслете: значить дрянь питухъ. Нѣтъ, братъ, еслибъ ты былъ
кавалеристъ по заповѣдямъ отцовъ, ты, дослужась до чина пору-
чика, втянулся бы уже такъ, что и полдюжины холдуновскихъ
пуншей не сбили бы тебя съ толку.

— Когда надо, я не отстаю.

— Знаемъ мы васъ! Верхолизы вы и селадоны — больше ничего. Вотъ только умретъ Холдуновъ, семья его разойдется, потому что некому вручить пока 6-й эскадронъ, и тогда весь полкъ хоть заряди въ пушку и выстрѣли. Ну, скажи по совѣсти, мой эскадронъ какимъ поставишь нумеромъ по фронту?

— И говорить нечего — первымъ.

— Видѣлъ на смотру корпуснаго командира, что доказы-
валъ? А?

— Весь корпусъ видѣлъ.

— Знай же, братъ, что я и всѣ мои офицеры передъ смот-
ромъ пили всю ночь и пили уже подъ-конецъ сивалдай, а за-
мѣтилъ ли хотя кто-нибудь это. То-то же! Пей, да дѣло раз-
умѣй. Эй, Колотушка!

— Чего изволите?

— Скоро ли станція?

— Вотъ уже видно, Сила Иванычъ, подъѣзжаемъ.

— Оселъ. Валяй ямщика...

Колотушка развонилъ въ колокольчикъ. Сила Ивановичъ
выпилъ рюмку, крякнулъ и закусилъ.

— За компанію? сказалъ онъ Винорѣцкому.

— Откровенно сказать, ротмистръ, если я пью много водки,
мнѣ бываетъ нехорошо.

— Что-о-о?

— Водка мнѣ вредить...

— Ха, ха, ха! И ты смѣешь громко говорить объ этомъ
въ шестомъ эскадронѣ! Вотъ до чего доводятъ модное шарканье

— 263 —

и вздыхательство передъ бабами! Какъ еще ты куришь трубку:
вѣдь и это, говорятъ, неприлично.

— Въ иныхъ гостиныхъ, дѣйствительно, не курятъ.

— Молодцы! Я никуда безъ трубки не сдѣлаю ни шагу,
и если случается бывать, поневолѣ, въ гостяхъ, гдѣ присут-
ствуетъ бабье со своими нѣжностями, такъ я имъ запускаю
подъ носъ такую Виргинію, что только отчихиваются.

— Да, вы курите самый крѣпкій табакъ.

— Что-жъ прикажете мнѣ курить? капусту? Да ты, я ду-
маю, разбабился уже до послѣдней степени: чего добраго, не
можешь и высѣчь при себѣ какого-нибудь негодяя.

— Ну, на этотъ счетъ, Сила Ивановичъ, служба не мо-
жетъ пожаловаться. Нѣжности нѣжностями, а если надо задать
страху, то, повѣрьте, я ни на волосъ не потеряю достоинства
мужчины.

— То есть прикажешь вахмистру распорядиться.

— Ничуть не бывало: преспокойно наказываю у себя пе-
редъ глазами.

— Кой чортъ! Вы и наказывать-то не умѣете какъ слѣ-
дуетъ. То ли было дѣло въ наше время! Теперь и порядки
другie. Напримѣръ, въ пятомъ эскадронѣ Швейнбергъ — онъ
наказываетъ удовлетворительно, а безъ толку: только наводить
страхъ — и больше ничего. Ты посмотри у меня: спуску не
даю, но не иначе, какъ за дѣло. Швейнбергъ взыскиваетъ и
съ праваго и съ виноватаго, какъ ему вздумается, а я пра-
ваго никогда и пальцемъ не трону. Притомъ у меня правило:
провинился уланъ, что бы ни сдѣлалъ, приходи и признайся,
»такъ молъ и такъ, ваше благородіе, виноватъ, больше не
буду«, я на первый разъ прощаю, развѣ иногда для успокое-
нія совѣсти дамъ тычка. За то и любятъ меня, бестіи, какъ
отца роднаго.

— Вашъ эскадронъ образцовый во всѣхъ отношеніяхъ.

— То-то образцовый. Посмотри у прочихъ командировъ,
замѣтятъ, что солдатъ выпилъ чарку, его наказываютъ больше,
нежели за нерадѣніе.

— Нельзя же...

— Че-е-во? Вздоръ! У меня, на половину кутилы, а най-
ди хотя одного неисправнаго на ученьи или въ караулѣ. Нужно,
братъ, умѣнье. Напримѣръ, какой-нибудь праздникъ. Нѣсколько
человѣкъ и являются. — »Вы зачѣмъ?« спрашиваю. — »По-
звольте погулять, ваше благородіе, Сила Иванычъ!« — Я усмѣх-
нусь. — »То есть какъ, говорю, подлецы?« — »Позвольте вы-

264 —

пить маленько. « — Въдь тоже, братецъ, люди; желудокъ такой же, а пожалуй и почище нашего. Вотъ и позволишь, съ усло-
віемъ не драться, чтобъ, знаешь, не было синяковъ — гадко
— да чтобъ на другой день явились какъ встречаные. Ну, и
встрѣтишь такого молодца на улицѣ: идетъ мимо тебя поша-
тываясь, но смотрить весело, значитъ, человѣкъ не боится при-
дирки и въ полномъ удовольствіи. На утро иду самъ на уборку —
все въ порядкѣ; а чуть который не исправенъ, пусть не про-
гнѣвается.

— Такъ уже заведено у васъ, замѣтилъ Винорѣцкій.

— А отчего? вскрикнулъ Холдуновъ, ударивъ кулакомъ по
столу: — оттого, что мы выросли не на балахъ да не подъ
юбками, а на бивуакахъ подъ ядрами и подъ пулями. Насъ
не обморочишь и не разжалобишь. Было время, ѣла маіорша
сѣмя, а теперь и толкутъ, да не даютъ... Эй, Колотушка! Что
же, подлецъ, скоро ли пріѣдемъ въ Полтаву?

Колотушка поспѣшилъ позвонить.

— Одинъ перегонъ остался, ваше благородіе!

Холдуновъ выпилъ, крякнулъ и закусилъ.

— За компанію? сказалъ онъ, обращаясь къ Винорѣцкому.

— Нѣтъ, увольте, Сила Ивановичъ!

Ротмистръ посмотрѣлъ на своего собесѣдника съ сожалѣ-
ніемъ, покачалъ головою и затянулся большимъ количествомъ
дыму.

— Бабье! проговорилъ онъ.

Въ эту минуту вокругъ хаты раздался лошадиный топотъ,
стукъ колесъ и громкіе голоса.

— Это мои ребята собираются къ обѣду, молвилъ Сила
Ивановичъ.

Въ квартиру Холдунова вошли четыре офицера въ сюрту-
кахъ безъ эполетъ, по домашнему, и, поздоровавшись съ хо-
зяиномъ, удивились пріѣзду Винорѣцкаго, котораго, впрочемъ,
встрѣтили радушно. Холдуновъ объявилъ только, что Винорѣц-
кій стоитъ близко со взводомъ и пріѣхалъ просить шестой
эскадронъ на новоселье. Колотушка зналъ свое дѣло, принесъ
водки, нѣсколько сельдей, кусокъ ветчины и цѣлый пукъ чу-
буковъ. Офицеры усѣлись. Пока завтракъ не былъ оконченъ,
шли краткіе разспросы, а когда у всѣхъ задымились трубки,
разговоръ принялъ оборотъ, какой онъ принималъ всегда при
встрѣчѣ шестоэскадронцевъ съ чужими офицерами. Посыпались
насмѣшки надъ волокитами, на которые Винорѣцкій отвѣчалъ,
подшучивая надъ кутилами; но какъ послѣднихъ было пять

— 265 —

противъ одного, то понятно, за кѣмъ оставалась побѣда. Такъ прошло время, пока ротмистр доѣхалъ до Полтавы, и когда Колотушка прозвонилъ въ послѣдній разъ, Холдуновъ велѣлъ подавать объѣдать. За трапезой воды не полагалось, а стояло въ большихъ кувшинахъ сантуринское вино, довольно крѣпкое и очень дешевое, которое, по выраженію Силы Ивановича, »и въ мозгахъ забирало и кармана не разстроивало«. Послѣ объѣда Холдуновъ не предпринималъ уже никуда путешествія изъ Полтавы, разсчитывая на шампанское Винорѣцкаго; однако, чтобы не разстроивать обычнаго порядка вещей, приказалъ приготовить легкую пуншацію. Винорѣцкому это не очень нравилось, но, какъ мы уже сказали, онъ желалъ заслужить расположеніе Силы Ивановича, и, скрѣпя сердце, рѣшился принести себя въ жертву.

— Какіе прикажете пунши, в. б—іе, спросилъ Колотушка: — будничные, праздничные, торжественные или холдуновскіе?

Сила Ивановичъ съ улыбкой сожалѣнія посмотрѣлъ на Винорѣцкаго.

— Дѣлать нечего, давай будничные, сказалъ онъ: — видишь, у насъ гость моднаго воспитанія, а я, какъ хозяинъ, долженъ быть внимателенъ.

— Значить, чай наливать до половины.

— Болванъ! не знаешь что ли! Или нѣтъ, Колотушка, распорядись иначе: поручику Винорѣцкому будничный, гг. офицерамъ праздничный, а мнѣ торжественный.

— Слушаю, ваше благородіе!

— Нѣтъ ужъ лучше мнѣ мой собственный —холдуновскій: что канитель тянуть!

— Слунаю, Сила Ивановичъ!

— Да вѣдь и у Винорѣцкаго же, надѣюсь, будутъ подавать не гусиное шампанское, замѣтилъ корнетъ Мухорчиковъ.

— Что-о-о?

Корнетъ смѣшался.

— Не думаешь ли ты записываться въ бабы?

— Не то, Сила Ивановичъ, а вечеркомъ бы лучше тово....

— Да много ли же ты выпилъ, что боишься спасовать?

Рюмки три, четыре водки, стакановъ пять, шесть вина, и можетъ быть, достанется два, три пунша, и то лишь праздничныхъ. А хочешь, такъ и тебѣ велю подать будничный, сдѣлай одолженіе.

— Нѣтъ, Сила Ивановичъ, я такъ....

— 266 —

— То-то.

Через нѣсколько минутъ Колотушка внесъ дымившіеся пунши на подносъ и поставилъ на столъ. Въ одномъ стаканѣ была ложечка, который и предложили Винорѣцкому, какъ слабѣйшій. Сила Ивановичъ взялъ свою кружку, а остальные были разобраны прочими офицерами. Недовѣрчиво хлебнулъ Винорѣцкій изъ своего стакана и сдѣлалъ невольную гримасу, потому что для непривычнаго человѣка и этотъ пуншъ казался необыкновенно крѣпкимъ.

У Холдунова пунши различались по степенямъ: будничный — половина чаю, половина рому, праздничный — три-четверти рому, торжественный — нѣсколько ложечекъ чаю, а холдуновскій — какъ есть ромъ голякомъ, только съ примѣсью мелкаго сахару.

Послѣ двухъ стакановъ будничнаго пуншу, выпитыхъ тотчасъ послѣ обѣда, Винорѣцкій чувствовалъ тошноту и головокруженіе, между тѣмъ какъ шестоэскадронцы находились въ нормальномъ состояніи, и, по обыкновенію, разсказывали цническіе анекдоты. На дорогу Холдуновъ предложилъ выпить хорошей наливки, и часу въ четвертомъ все общество отправилось въ Бѣлокаменцы. Зная, съ кѣмъ предстояло дѣло, Винорѣцкій, кромѣ шампанскаго, приготовилъ еще и другихъ напитковъ, и когда послѣ ужина шестоэскадронцы садились на лошадей разъѣзжаться по домамъ, онъ опьянѣлъ совершенно, хотя пилъ весьма умѣренно, только для соблюдения приличія.

На другой день Винорѣцкій проснулся съ жестокой головной болью и далъ себѣ слово избѣгать подобныхъ попоекъ, хотя, для поддержанія хорошихъ отношеній съ шестымъ эскадрономъ, и невозможно было обойтись безъ жертвоприношеній Бахусу. Намочивъ темя и виски одеколономъ и усѣвшись за чай, онъ началъ обдумывать планъ своихъ дѣйствій, какъ ему поискуснѣе повести атаку на прекрасную и недоступную созѣдку. Винорѣцкій давно уже упражнялся въ волокитствахъ, влюблялся болѣе двадцати разъ въ жизни, страдалъ за чужими женами, которыхъ берегли ревнивые мужья, заводилъ интриги съ пансіонерками и всегда и вездѣ успѣвалъ, не встрѣчая непреодолимыхъ препятствій. Случалось, что его не принимали въ иныхъ домахъ, но это уже впослѣдствіи — во время или по окончаніи связки романа, потому что онъ необыкновенно искусно велъ самую трудную и для другаго безнадежную

— 267 —

интригу. Избалованный успѣхами, Винорѣцкій до такой степени предался своей профессіи, что для него было жестокимъ лишеніемъ провести одинъ мѣсяцъ безъ волскитствъ, и онъ постоянно въ нѣskолькихъ мѣстахъ разомъ ухаживалъ за хорошенькими. Подъ часъ платоникъ, чаще матеріалистъ, иногда то и другое вмѣстѣ, онъ, однакожъ постоянно преслѣдовалъ одну цѣль — уклоняться отъ женитьбы, и если только замѣчалъ, что на него имѣли серьезные виды — а это случалось часто — тотчасъ же ловкимъ маневромъ оканчивалъ атаку и »перемѣнялъ направленіе«. Съ каждымъ годомъ женитьба представлялась ему въ болѣе ужасающемъ видѣ, а въ описываемое время онъ, кажется, не женился бы на первой въ свѣтѣ красавицѣ, собственно чтобъ не потерять свободы и возможности ухаживать за каждой интересной особой.

У него уже были, какъ онъ называлъ, »любовишки« въ двухъ мѣстахъ, и онъ разсчитывалъ, если не представится лучшее, убить кое-какъ время до зимы, а тамъ съѣздить въ Москву или въ Одессу пожуировать въ болѣе обширномъ размѣрѣ. Естрѣча съ Наташей измѣнила это предположеніе. Винорѣцкому еще никогда не представлялась такая хорошенькая дѣвушка и, главное, воспитанная въ четырехъ стѣнахъ, никого не видавшая, выросшая въ совершенномъ невѣдѣніи. Постлѣднѣе обстоятельство еще болѣе подстрекало Винорѣцкаго начать романъ, объщавшій такую лакомую побѣду, для достиженія которой требовалось столько хитрости завязать знакомство. Объ открытомъ посѣщеніи дома Балгановой и думать было нечего, слѣдовательно оставалось только одно средство — встрѣча у озера; но какъ Наташа приходила туда въ сопровожденіи прислуги, то и требовалось дѣйствовать съ большою осторожностію. Въ тотъ же день Винорѣцкій рѣшился сдѣлать рекогносцировку мѣстности и, вскинувъ ружье на плечи, отправился по направленію къ озеру.

Версты за двѣ отъ Бѣлокаменецъ, черезъ поле, на которомъ изрѣдка еще стояли неубранныя копы хлѣба, подымался высокій лѣсъ по границѣ — ской губерніи. Осень начала уже расписывать своими красками разнообразныя породы деревьевъ, составляющихъ лѣса на Украйнѣ, и когда Винорѣцкій вышелъ на поляну, ему представилась чрезвычайно живописная картина. Группы кленовъ, берестовъ, ясеней, дикихъ грушъ и яблонь, группы осинъ, березъ, все это было покрыто разноцвѣтными листьями, которые, увядая, принимали колера каждый сообразно съ своей породой. Полюбовавшись нѣсколько минутъ

— 268 —

дикимъ сельскимъ пейзажемъ, Винорѣцкій спросилъ у пастуховъ дорогу къ Зимницамъ и пошелъ черезъ большой лѣсъ по указанной тропинкѣ. Благовѣстъ, раздававшійся впереди, служилъ ему указателемъ, и скоро Винорѣцкій очутился во владѣніяхъ Марьи Семеновны Балгановой. Дикія утки стаями неслись надъ его головою, и по направленію ихъ полета онъ догадывался о близости искомаго мѣста. Завидя голубые куполы церкви съ золотыми звѣздами, ему уже нетрудно было выйти къ берегамъ пустыннаго озера. Довольно большое водное пространство по опушкѣ лѣса окружено было густыми кустарниками и много еще сохранило прелести, потому что между увядавшими листьями алѣли роскошныя вѣтки калины. Пологіе бегера, поросшіе зеленой травой, были ровны и чисты. словно о нихъ заботилась рука опытнаго садовника, а на южной оконечности нѣсколько плакучихъ ивъ спускали свои вѣтви прямо въ воду. Будь Винорѣцкій охотникъ въ душѣ, онъ присѣлъ бы гдѣ нибудь за кустами и пустилъ зарядъ въ стадо дикихъ утокъ, полоскавшихся по срединѣ озера; будь онъ простой любитель природы, онъ остановился бы полюбоваться живописнымъ видомъ поэтическаго уголка; но онъ прежде всего былъ волокита, и потому, не обращая вниманія на утокъ, которыхъ испугалъ своимъ появліемъ, и на красоты пейзажа, поспѣшилъ обойти берега, чтобъ угадать любимое мѣсто Наташи. Винорѣцкій искалъ недолго: измятая трава, нѣсколько нитокъ гаруса и какой-той лоскутокъ, вѣроятно отъ легкаго кисейнаго платья, послужили ему указателемъ. Дѣйствительно, трудно было выбрать болѣе поэтическое мѣсто на всѣмъ прибрежьи. Съ одной стороны, къ самому озеру склонялись кусты калины и шиповника, съ другой открывался видъ на все зарѣчье, тянувшееся вдаль со всѣми своими живописными подробностями. Но Винорѣцкаго опять таки занимали не красы природы: онъ придумывалъ средство завязать знакомство съ Наташей, увѣренный напередъ, что удалось бы только поговорить ему съ нею, а въ успѣхѣ сомнѣнія не было. И волокита рѣшилъ предварительно написать письмо, отнести самому къ озеру, положить въ извѣстномъ мѣстѣ и тутъ же гдѣ нибудь неподалеку въ кустарникѣ ожидать результата. Зимницкій священникъ пе-редалъ ему подробно образъ жизни Наташи, такъ что онъ смѣло могъ разсчитывать, часу въ двѣнадцатомъ утра, на встрѣчу съ интересной сосѣдкой. Оставалось приготовить письмо, которое могло бы подѣствовать на дѣвушку, выросшую въ затворничествѣ, и это было главною заботою Винорѣцкаго. Возвра-

— 269 —

тясь на квартиру, онъ цѣлый вечеръ ломалъ голову и, не прежде какъ изорвавъ нѣсколько писемъ, согласился, наконецъ, на послѣднюю редакцію. Послѣ этого онъ переписалъ пламенное посланіе на раздушенномъ листкѣ бумаги съ виньеткой, изображавшей крестъ, якорь и сердце — эмблему, такъ нравившуюся провинціальнымъ барышнямъ.

Не будемъ передавать содержанія письма, смыслъ которого весьма понятенъ, но приведемъ постскриптумъ, заключавшійся въ следующихъ строчкахъ:

»Въ то время, когда небесные глазки ваши пробѣгаютъ эту страницу, несчастный, который рѣшился оскорбить васъ своимъ признаніемъ, будетъ, между жизнью и смертію, находиться въ калиновыхъ кустахъ, на сѣверной оконечности озера. Если въ васъ есть капля жалости, малѣшая искра участія къ молодому безумцу, придите на одну только секунду, чтобъ я услышалъ ангельскій вашъ голосъ, хотя бы онъ изрекъ мнѣ вѣчное изгнаніе. О, есть какая-то роковая сила, которая мнѣ сullитьъ или цѣлый рай блаженства, или адъ, исполненный са-мыхъ беззавѣтныхъ, стихійныхъ мученій«.

Читатель настоящаго времени, конечно, усумнится, чтобы образованные люди могли нести такую ерунду, но я скептиковъ отсылаю къ чувствамъ и разговорамъ героевъ Марлинскаго. Даже въ болѣе позднѣйшую эпоху, человѣкъ, повидимому образованный и говорившій хорошо, толково, какъ только брался за перо, тотчасъ становился на ходули и считалъ обязанностью пороть высокопарнѣйшую дичь, убѣжденный, что нельзя поступить иначе. Впрочемъ, если разсмотрѣть любовныя письма даже въ наши дни, то, надо правду сказать, не каждое изъ нихъ обойдется безъ ерунды, какъ бы узаконенной при этого рода эпистолахъ.

Когда, переписавъ письмо, Винорѣцкій прочель его еще разъ, онъ очень остался доволенъ своимъ произведеніемъ и, запечатавъ печатью, на которой вырѣзаны были накрестъ два пистолета и надъ ними слова: »за оскорбленіе«, на конвертѣ онъ просто надписалъ: »à mademoiselle Nathalie«, и легъ спать въ отличномъ расположеніи духа.

Какъ нарочно, на другой день утро было великолѣпное. Наташа, привыкшая вставать рано, окончила часамъ къ десяти всѣ свои занятія и попросилась у тетушки погулять на озеро. Разумѣется, отказа не послѣдовало; но съ нею отрядили обычный конвой изъ булочницы и Порфирія, которымъ дана была болѣе строгая инструкція относительно возмож-

— 270 —

ности встрѣчи съ военными и подтверждено не отпускать ба-
рышню ни на шагъ, дѣйствуя именемъ Марьи Семеновны.
Послѣ визита Винорѣцкаго старушка потревожилась, и хоть
она крѣпко была увѣрена въ прочности принциповъ, вну-
шенныхъ племянницѣ, и не боялась со стороны послѣдней
важныхъ отступленій, однако считала обязанностью устранять
и малѣйшіе поводы къ соблазну молодой дѣвушки. Тревога
ея вытекала чисто изъ инстинкта, потому что самый трудный
пасьянсь удавался ей нѣсколько разъ сряду, когда она задумы-
вала о безопасности племянницы.

Захвативъ романъ Жоржъ-Санда и запасшись вязаньемъ
и фруктами, до которыхъ она была большая охотница, Наташа
съ какимъ-то тайнымъ предчувствіемъ отправилась къ озеру
дикихъ розъ, въ сопровожденіи неизмѣнныхъ провожатыхъ.
Глухая булочница и старый Порфирій едва успѣвали слѣдо-
вать за нею, такъ что дѣвушка принуждена была умѣрять
шаги свои изъ состраданія къ смиреннымъ и добродушнымъ
спутникамъ. Но на полдорогѣ она далеко оставила ихъ за со-
бою. Нѣсколько дней уже дѣвушку волновало новое безотчет-
ное ожиданіе чего-то лучшаго, и ей смутно представлялась
возможность встрѣчи съ хорошенькимъ офицеромъ. Перечитавъ
такъ много романовъ, въ которыхъ происходили самыя не-
обыкновенныя происшествія, Наташа была убѣждена, что все
это случалось непремѣнно и что ничего нѣтъ легче завязать
свой собственный романъ, какими бы дѣвушка ни была окру-
жена неблагопріятными обстоятельствами. Она уже давно со-
знала несостоятельность нравоученій тетушки и наставницы,
очень хорошо видѣла всѣ ухищренія извратить ея натуру, и
если продолжала итрать роль покорной, пассивной жертвы по
наружности, то готова была при первомъ случаѣ промѣнять
ее на роль какой нибудь героини. Винорѣцкій ей очень по-
нравился; красивое, выразительное лицо его глубоко врѣзалось
ей въ память, и Наташа, кромѣ естественнаго влеченія къ
молодому человѣку, почувствовала къ нему любовь еще и вслѣд-
ствіе постоянной экзальтаціи, возбужденной чтеніемъ книгъ,
въ которыхъ многое оставалось для нея непонятнымъ. Не-
смотря на знакомство съ французской беллетристикой, Наташа
всетаки не имѣла ни малѣйшаго понятія о жизни, и какъ изъ
всѣхъ чувствъ человѣческихъ знакомѣе всего ей была любовь,
да и то по описаніямъ нерѣдко разнорѣчивымъ, какъ, напри-
мѣрѣ, у Жоржъ Санда и у Поль де-Кока, то всѣ помыслы и
желанія ея стремились только къ одному — любить и быть

— 271 —

любимой до высочайшаго героизма. Пріѣздъ Винорѣцкаго не казался ей случайнымъ: она вѣрила, что это былъ тотъ идедаль, который назначенъ ей судьбою, та половина души, которая, по утвержденію поэтовъ, томилась и страдала въ поискахъ за другой полювиной. Проникнутая подобнымъ убѣжденіемъ, Наташа нимало не сомнѣвалась, что Винорѣцкій хоть видѣлъ ее сквозь окно и не сказалъ съ ней ни слова, однако отгадалъ близкое присутствіе родной души и долженъ искать случая встрѣтиться съ нею, несмотря ни на какія препятствія. Однимъ словомъ, она начинала жить тревожной жизнью молодости и предавалась уже не безплоднымъ фантазіямъ, а летѣяла надежду, осуществленіе которой не казалось ей невозможнымъ.

Весело напѣвая какой-то мотивъ, приближалась Наташа къ озеру и, дойдя до кустарниковъ, бѣгомъ пустилась по знакомой тропинкѣ, но, достигнувъ берега, пріостановилась, чтобъ не испугать дикихъ утокъ, которыя плавали посрединѣ. Какъ нарочно, въ этотъ день дичи было множество, и молодая дѣвушка, позабывъ свои мечты, развлеклась при видѣ красиваго пейзажа, хотя видѣла его чуть не каждый день. Чистое озеро лежало невозмутимой гладью, въ которой, опрокинувшись, обрисовывались прибрежные кусты, увѣнчанные пунцовыми кистями калины. Вокругъ была тишина, только на противоположномъ берегу, на высокой сухой вѣтви дуба, сидѣлъ дикій голубь и оглашалъ окрестность грустнымъ воркованьемъ своимъ, которое издали походить. На отрывистые стоны. Машинально пошла Наташа на свое любимое мѣсто и тихо опустилась на траву, подъ тѣнью роскошнаго кустарника. Бросивъ на землю рабочій ящикъ и собираясь достать книгу, она вдругъ замѣтила письмо и невольно задрожала; но прежде, чѣмъ схватить его, она оглянулась удостовѣриться, далеко ли ея спутники. Секунда — и письмо было въ ея рукахъ, на которомъ очень красиво и четко написано: »à m-lle Nathalie«. Вѣроятно, »онъ«, подумала Наташа и, спрятавъ драгоцѣнное посланіе за корсетъ, пошла по дорожкѣ назадъ, на встрѣчу своимъ провожатымъ. Старики только еще подходили къ озеру. И булочница, и Порфирій, исполняя букву приказа, слѣдовали какъ могли за барышней, но, достигнувъ объной земли и, разумѣется, уставши послѣ невольной прогулки, садились тутъ же гдѣ нибудь подъ кустами, вынимали какія нибудь лакомства, дружелюбно ѣли и потомъ все время проводили въ игрѣ въ свои козыри. Дождавшись вожделѣнной ми-

— 272 —

нуты, когда Порфирій вынулъ колоду засаленныхъ картѣ, и
партнеры, послѣ долгихъ споровъ, выбрали козырей, Наташа,
чувствуя поперемѣнно то жаръ, то ознобъ, отправилась на
свое мѣсто, сѣла на траву и съ усиленнымъ біеніемъ сердца
сорвала печать съ таинственнаго посланія. Нѣсколько минутъ
не могла читать она: ровныя, мелкія строчки такъ и рябили
въ глазахъ, тѣмъ болѣе, что она разомъ хотѣла схватить со-
держаніе. Но вотъ, мало по малу, взоръ ея прояснился и она
пробѣжала и письмо, и постскриптумъ. Лицо ея, раскраснѣв-
шееся отъ прогулки и отъ волненія, просвѣтлѣло, и она съ
какимъ-то удовольствіевъ, къ которому примѣшивался испугъ,
взглянула направо. Она не ошиблась: онъ, этотъ хорошенькій
офицеръ, полюбилъ ее и прямо въ своемъ письмѣ говорить,
что она та самая половина души, которую онъ отыскивалъ
по свѣту, мучимый сомнѣніемъ и печалью. Первымъ движе-
ніемъ Наташи было бѣжать поскорѣе навстрѣчу Винорѣцкому;
но вдругъ блеснула ей мысль: »а если онъ меня обманываетъ!«
Мысль эта была очень естественна въ дѣвушкѣ, знакомой съ
любовной литературой, хоть она и не могла выяснить себѣ,
что собственно называлось обманомъ, а въ особенности оболь-
щеніемъ. Но восторгъ быть любимой, и именно тѣмъ, кого
она сама любила, поглотилъ всѣ предположенія, и Наташа
быстро встала со своего мѣста. Но она не прямо пошла къ
сѣверной оконечности озера. Въ ней уже пробудились хитрость
и осторожность, которыя повели ее прежде въ противополож-
ную сторону — показаться своимъ спутникамъ и усыпить съ
ихъ стороны всякое подозрѣніе. Она объявила имъ, что кру-
гомъ обойдетъ озеро. Провожатые предоставили ей полную сво-
боду, занятые своей игрой, дошедшей до высшей степени инте-
реса, именно когда съ одной стороны требовались осторожность
и хладнокровіе къ достиженію побѣды, а съ другой искусство
воспользоваться ошибкой своего противника, чтобы избѣгнуть
окончательнаго пораженія.

Наташа пошла поспѣшными шагами вдоль озера и чѣмъ
ближе достигала цѣли, тѣмъ больше усиливалось ея волненіе,
такъ что когда она поравнялась почти съ кустами калины,
образовавшими густую отдѣльную группу, бодрость ее оста-
вила и во всемъ тѣлѣ проявились симптомы лихорадки. Слегка
раздвинувъ вѣтки, въ новенькомъ сюртукѣ и блестящихъ
эполетахъ, стоялъ предъ нею Винорѣцкій, со сложенными на
груди руками, съ умоляющими взорами, и въ этой повѣ тихо
опустился на колѣни.

— 273 —

На другой день Винорѣцкій не успѣлъ еще проснуться, какъ въ хату къ нему вошелъ эскадронный его командиръ, и какъ въ полку была вообще примѣняема къ дѣлу поговорка »дружба дружбой, а служба службой«, то ротмистръ, отказавшись отъ чаю, объявилъ, что прежде желаетъ осмотрѣть взводъ, и предложилъ поручику показать ему свою часть со всѣми подробностями.

Часа два продолжался осмотръ взвода. Гребецкій остался доволенъ. Двѣ или три лошади нашелъ онъ не въ должномъ порядкѣ, но даже не очень разсердился, далъ только два раза въ зубы вахмистру, да одного солдата велѣлъ высѣчъ, за то всѣмъ остальнымъ изъявилъ благодарность и остался въ отличномъ расположеніі духа.

— Г. поручикъ, пожалуйста, наблюдайте за этими мерзавцами: они всегда у меня портятъ эскадронъ, сказалъ онъ, обращаясь къ Винорѣцкому и указывая на провинившихся подчиненныхъ.

— Съ самаго начала командованія взводомъ я обратилъ на нихъ вниманіе, г. ротмистръ, и рѣдкій день проходить, чтобъ я не велѣлъ ихъ наказывать за малѣйшее упущеніе.

— И прекрасно дѣлаете. А ты, вахмистръ, держи ухо востро, потому что если уже вашего брата наказываютъ, то дѣло не обходится десятками и сотней, а будетъ хорошая ариотметика. Слышишь?

— Слушаю, в. б—іе!

— Васъ разбаловалъ корнетъ Жолтиковъ, такъ что поручику теперь нелегко съ вами справиться, но я вѣдь тоже стою въ шести верстахъ. Ты понимаешь?

— Понимаю, в. б—іе!

— Ну, ступай! А этого подлеца изъ второй шеренги принесть во дворъ къ поручику.

— Осмѣюсь спросить в. б—іе, когда прикажете?

— Сію же минуту. Хорошаго дѣла никогда не должно откладывать.

— Больше никакихъ приказаній?

— Ступай!

— Счастливо оставаться, в. б—іе!

— Теперь, Владимиръ Андреевичъ, — сказалъ Гребецкій — пойдемъ къ вамъ: я чертовски хочу выпить стаканъ чаю и затянуться.

Чрезъ десять минутъ ротмистръ съ поручикомъ сидѣли за столомъ, установленнымъ чайными принадлежностями.

18

— 274 —

— Ну-съ, оберъ-гофъ волокита, какъ называетъ васъ не-
забвенный Сила Ивановичъ, каково идутъ дѣлишки?

— Только что начались. А вотъ вы прежде, Петръ Степа-
новичъ, разскажите относительно своей блондинки.

Ротмистръ улыбнулся.

— Ничего, бредетъ. Третьяго дня все время послѣ обѣда
пробылъ.

— Что-жъ, образовываете понемногу?

— Брыкается, братъ, и все будто не понимаетъ; вчера,
однакожъ, усадила меня за фортепьяно и учила по пальцамъ
превосходный романсь: »шарфъ голубой«.

— У насъ его отлично поетъ поручикъ Булавкинъ.

— Я на голосъ знаю и слова вытвердилъ, да акомпане-
манъ труденъ.

— Ничего, блондинка выучитъ. Вы хотя и говорили, Петръ
Степановичъ, что не думаете жениться, а видно...

— Вотъ взнулъ! На кой чортъ мнѣ жениться! Ужъ еслибъ
пришлось разстаться съ волюшкой, такъ, по крайней мѣрѣ, знать
за что, а за ней всего тысячъ шесть, да и то говорила тетка.

— Маловато, чортъ возьми! А блондиночка лакомый ку-
сочекъ.

— Нешто. Но блондинка сама собою, а вотъ, я вамъ скажу,
къ намъ въ село пріѣхала гостить къ попу свояченица, такъ
просто бутончикъ.

— И Петръ Степановичъ, конечно, закидываетъ издали
удочку.

— Не удалось. Тамъ ежедневно бываетъ въ гостяхъ кор-
нетъ Сосульковъ и, вѣроятно, вскружитъ голову дѣвченкѣ.

— Жаль что мнѣ некогда, а я постарался бы оставить
Сосулькова съ носомъ, какъ помните на Волыни, когда онъ
проигралъ пари.

— Да ужъ съ вами плохо тягаться — это всѣмъ извѣстно...
Однако что же, Винорѣцкій, насчетъ недотроги то?

— О, какая прелесть! Еслибъ вы увидѣли, Петръ Степа-
новичъ! Согласитесь, что встрѣчалъ ужъ я хорошенькихъ на
вѣку довольно, но, какъ благородный офицеръ, говорю, такой
еще не попадалось.

— Дѣвушка образованная?

— Сколько можно судить по первому разговору, образо-
ванная, но рѣшительно ничего не видала въ жизни.

— Счастливецъ! А богатая?

— Говорятъ, очень.

— 275 —

— Ну, такъ зѣвать нечего.

Винорѣцкій помолчалъ съ минуту.

— Вы знаете, у меня свои понятія о женитьбѣ, Петръ Степановичъ, сказалъ онъ, прихлебывая чай изъ стакана. — Не такая моя доля. Не знаю, что изъ меня будетъ лѣтъ за тридцать, но теперь самая мысль о женитьбѣ деретъ меня словно морозъ по кожѣ.

— Ну, я никогда непрочь: попадись мамочка съ хорошимъ приданымъ. Однако, вы, значить, уладили съ этой теткой.

— О, нѣтъ, я познакомился прямо съ барышней и вступилъ уже въ дружбу.

— Ого! Пожалуйста, разскажите.

— Очень просто: узналъ, гдѣ она гуляетъ въ окрестности, положилъ нѣжное письмо, барышня прочла...

— Экой угаръ.

— Первое свиданіе, какъ водится, было очень глупо. Я поролъ ужаснѣйшую дичь о сродствѣ душъ, о магнетизмѣ взоровъ, о томъ, что видѣлъ ее въ мечтахъ еще ребенкомъ...

— А она?

— Развѣся уши, слушала, да восторгалась чистой дружбой... А глазенки горятъ, и отъ нея такъ и пышетъ жаромъ.

— Ну? спросилъ ротмистръ.

— Разумѣется, на первыхъ парахъ я поудержался и только поцѣловалъ ручку. Нельзя же пугать сначала такую молоденчую простушку.

— Счастливецъ вы, Винорѣцкій!

— Все это хорошо, да вотъ кончается осень, придетъ зима — гдѣ я буду видаться? Вѣдь тетка, старая вѣдьма, никого не принимаетъ.

— Скверная штука, въ самомъ дѣлѣ!

— Только, Петръ Степановичъ, пожалуйста, никому не разсказывайте. Я пока хочу сохранить въ тайнѣ свои похождения.

— Э, братъ, мое ли это дѣло! Вы малый хорошій, исправный офицеръ, мнѣ никогда не перебивали вакансіи въ волокитствахъ. Я серьезно сожалѣю, что вамъ, значить, нельзя будетъ видаться съ своей мамочкой.

— »Аось« великій человѣкъ. Можетъ быть, и подвернется какой-нибудь случай.

Поговоривъ еще немного и напившись порядкомъ чаю, ротмистръ уѣхалъ на обѣдъ прямо къ своей блондинкѣ.

18*

— 276 —

Проводивъ своего эскадроннаго командира и одѣвшись какъ можно щеголеватѣе, Винорѣцкій отправился поспѣшными ша-
гами къ озеру дикихъ розъ, на свиданіе съ Наташей, которая
дала ему слово выходить каждый день въ извѣстное время.
На этотъ разъ онъ не обращалъ уже ни малѣйшаго вниманія
на великолѣпный пейзажъ и весело мечталъ о предстоявшей
встрѣчѣ съ хорошенькой дѣвушкой, которая, кромѣ инстинк-
тивной, можетъ быть, робости, не имѣла другой защиты. Но,
надо сказать правду, какъ ни былъ самъ ув Вино-
рѣцкій, какъ ни лакома и соблазнительна представлялась ему
побѣда, однако осторожность боролась еще въ немъ съ этимъ
заманчивымъ увеніемъ. Не то, что ему хотѣлось продлить
періодъ неопределенныхъ отношеній, а онъ полагалъ, что бы-
стрымъ переходомъ отъ поэтическихъ фантазій къ болѣе про-
заическимъ стремленіямъ онъ могъ испугать дѣвушку и про-
будить въ ней невольное недовѣріе. Ему также пришелъ на
мысль недавній разговоръ съ ротмистромъ и намекъ послѣд-
няго о женитьбѣ. Но Винорѣцкій улыбнулся при этомъ. Же-
нитьба, какъ мы уже выше сказали, представлялась ему
такимъ стѣсненіемъ свободы, что онъ твердо рѣшился избѣ-
гать ея, несмотря ни на какую приманку. Наконецъ, какъ бы
ни пришлось ему влюбиться въ Наташу, онъ зналъ, что лю-
бовь эта пройдетъ, стоитъ только завязать ему съ нею болѣе
интимныя отношенія, а Винорѣцкій сознавалъ, что у него
никогда постоянства не могло хватить на продолжительное
время. Изъ матеріальныхъ же разсчетовъ жертвовать свободой
онъ не имѣлъ надобности, потому что былъ обезпечень, и,
не взирая на то, что уже обманулъ не одну дѣвушку, считалъ
безчестнымъ проматывать женино состояніе.

Предавшись мечтамъ о свиданіи, манившемъ его новизною
ощущеній, Винорѣцкій скоро очутился у озера и, справясь съ
часами, которые показали условленное время, осторожно вы-
глянулъ изъ кустарниковъ. Наташи еще не было. Пользуясь
этимъ случаемъ, Винорѣцкій набилъ коротенькую трубочку,
закурилъ ее и прилегъ на траву убить несносное время ожи-
данія. Но кейфъ его не былъ спокоень: каждый шорохъ за-
ставлялъ молодаго человѣка прислушиваться, и Винорѣцкій
безпрестанно высматривалъ изъ своей засады, ожидая увидѣть
стройную фигуру хорошенькой дѣвушки. Прошло полчаса,
прошелъ, наконецъ, часъ, въ теченіе котораго, чтобъ обмануть
время, Винорѣцкій обошелъ вокругъ озера, и всетаки напрасно
было его ожиданіе. Онъ рѣшился сидѣть на берегу, съ котораго

— 277 —

виднѣлся садъ Балгановой, и оттуда наблюдать появленіе Наташи. Но на всемъ пространствѣ никого не было, и только ближе къ Зимницамъ по полю проѣзжали возвы со снопами, да проходили пѣшіе крестьяне, а у озера носились лишь стаи дикихъ утокъ. Истомясь напраснымъ ожиданіемъ, которое рождаетъ всегда дурное расположеніе духа, и одолѣваемый голодомъ, Винорѣцкій далъ себѣ сроку до двухъ часовъ; однако, и это время прошло безъ желаемыхъ послѣдствій. Онъ порывался уже было пойти въ Зимницы наудачу съ мыслью, не замѣтить ли его изъ саду Наташа, но одумался, что можно испортить все дѣло, и, скрѣпя сердце, потянулся домой, недоумѣвая о причинѣ, помѣшавшей назначенному свиданію.

Причина, впрочемъ, была если не важная, то неожиданная. Утромъ того дня, когда Марья Семеновна, послѣ утренняго кофе, начала раскладывать въ залѣ самый трудный пасьянсъ, а Наташа сидѣла за фортепьяно и, машинально разбиран какую-то симфонію, мечтала о скорой прогулкѣ къ озеру, у порога остановился прикащикъ и тихимъ кашлемъ давалъ знать о своемъ присутствіи. Онъ могъ бы кашлять цѣлый день и остаться не замѣченнымъ, потому что съ первыхъ же картъ старуха увидѣла огромныя препятствія къ выходу пасьянса, но Наташа вывела прикащика изъ затрудненія и доложила о немъ тетушкѣ.

— А, здравствуй, Матвѣй! сказала Марья Семеновна, положивъ карты на столъ, потому что считала долгомъ своимъ вмѣшиваться во всѣ хозяйственные распоряженія, хотя и не имѣла объ этомъ ни малѣйшаго понятія.

— Маленькое несчастіе, сударыня!

— Ахъ Боже мой, что такое?

Наташа, въ свою очередь, перестала играть и прислушивалась.

— Ночью солдаты сѣно покрали.

— Какъ? Да вѣдь у насъ въ уѣздѣ ихъ не слышно.

— А недалеко въ — ской губерніи, въ дымогарскомъ уѣздѣ.

— И много сѣна?

— Стянули было много, да мы не дались въ обиду.

— Ну, и слава Богу.

— Только мы захватили у нихъ лошадь, и вотъ я пришелъ доложить, чтобъ вы были извѣстны.

— Богъ съ ними, Матвѣй! если наше сѣно цѣло, напрасно ихъ трогали.

— Помилуйте, сударыня, у насъ двухъ мужиковъ прибили.

— 278 —

Наташа начинала чувствовать тревогу при мысли, что, вѣроятно, тетушкѣ объяснится близкое сосѣдство Винорѣцкаго, и тогда могутъ возникнуть разныя препятствія.

— А близко стоять эти солдаты? спросила она у прикащика.

— Верстѣ двѣнадцать, въ селѣ Грѣнках. Мы узнали, ихъ старшій прозвивается Холдуновъ. Надобно бы, сударыня, вамъ написать къ нему письмо.

— Ахъ, что ты, Матвѣй! съ какой стати мнѣ связываться съ военными.

— Нельзя же и такъ, сударыня: сегодня сѣно, завтра овесъ, и, какъ пойдутъ распоряжаться, будетъ плохо. Вѣдь мы не можемъ по всей степени ставить караульщиковъ. Хорошо, что молотники, идучи на хуторъ, набрели на нихъ возлѣ стога, а то, судите, двѣ повозки навалили, и еще двѣ были порожнія.

— Какъ это непріятно! А все-таки, Матвѣй, не надо бы ссориться. Не свести ли тебя самому лошади въ Грѣнки?

— Воля ваша, а безъ письма страшно.

Прикащикъ припомнилъ, что солдаты грозили приколотить, при случаѣ, рьяныхъ защитниковъ барской собственности,

— Ты не бойся, отъ моего имени попроси начальника, чтобъ его солдаты впредь не шалили, а лошадь отдай: не быть бы намъ въ отвѣтѣ.

— Сегодня, сударыня, никакъ не могу, развѣ завтра утречкомъ.

— Пусть лошадь накормятъ: она бѣдная невиновата, замѣтила Наташа.

— Обноковенно дали соломы.

— Нѣтъ ужъ вели дать сѣна, отозвалась Марья Семеновна: — а завтра утромъ отведи къ начальнику.

— Теперь, сударыня, надо беречься, сказалъ прикащикъ: — значитъ, они рыскаютъ по ночамъ. Сохрани Богъ какого случаю.

— Исправны ли у тебя сторожа на дворѣ?

— Будьте покойны: я завсегда наблюдаю. Это вѣдь конница: тутъ только береги овесъ и сѣно. Вотъ пѣхота, у той другіе порядки: тамъ, значитъ, ни овса, ни сѣна не требуется. Лѣтъ двадцать-пять назадъ стояли у насъ въ Зимницахъ, такъ мы знаемъ.

— Ну, ступай же, Матвѣй, да какъ нибудь доставьте эту лошадь въ Грѣнки, чтобъ не быть въ отвѣтѣ.

— По уходѣ прикащика, Марья Семеновна замѣтила Наташѣ:

— 279 —

— Теперь, милая, я не совѣтую тебе гулять къ озеру, а можешь сколько угодно ходить въ саду.

— Отчето же, маманъ? спросила Наташа съ особенной живостію.

— Видишь, несовсѣмъ безопасно.

— Какое же я имѣю отношеніе ко всему этому?

— Какъ нибудь можешь испугаться. Еслибъ еще мадамъ Було, а однойѣ рѣшительно не позволю.

— Маманъ! погода стоитъ чудная, и я хотѣла бы воспользоваться послѣдними днями.

— Я не люблю, Наташа, когда ты просишь невозможнаго. Твоя обязанность повиноваться старшимъ. Ты не пойдешь къ озеру, пока не кончится дѣло съ этой лошадью. Въ саду гуляй хоть дѣлый день, а въ полѣ не позволю.

И Марья Семеновна устремила все свое вниманіе на пасьянсъ, первыя комбинаціи котораго сложились уже такъ, что требовалось все искусство направить дѣло къ благопріятному результату.

Запрещеніе прогулки печально подѣйствовало на Наташу, которая словно переродилась послѣ вчерашняго свиданія съ Винорѣцкимъ. Но воля тетки высказана была такимъ тономъ, что никакія просьбы, никакія представленія не могли имѣть успѣха, а, между тѣмъ, дѣвушка очень хорошо знала, что Вольдемаръ придетъ на берегъ озера. Наташа начала уже опасную игру съ опытнымъ волокитой, и это начало такимъ восторгомъ охватило ее, что продолженіе было неизбѣжно и представлялось ей въ самомъ обольстительномъ свѣтѣ. Она готова была заплакать при мысли огорчить Вольдемара, но подумала и, рѣшась завтра идти, во что бы то ни стало, къ озеру, возмогла себя и безмолнвю подчинилась тягостной необходимости. Послѣ этого соображенія въ Наташѣ явилась нѣкотораго рода хитрость полюбезничать съ теткой, и, не подавая вида, что отказъ огорчилъ ее, она подсѣла къ Марьѣ Семеновнѣ и довольно успѣшно помогала ей разсчитывать сложныя комбинаціи пасьянса. Добрая отъ природы старушка развеселилась, встрѣчая въ племянницѣ новыя способности, которыхъ она не подозрѣвала, и когда съ помощью послѣдней вышелъ головоломный пасьянсъ, Марья Семеновна предложила Наташѣ показать болѣе трудный въ двѣ колоды. Скрѣпя сердце и облегчая грудь тяжелыми вздохами, молодая дѣвушка прилежно изучала приемы скучнѣйшаго изъ препровожденій времени, которому съ такимъ рвеніемъ предается по большей части отжив-

— 280 —

шее и неразвитое человѣчество. А между тѣмъ, часъ свиданія
прошелъ, и дворецкій, обернувъ руку салфеткой, доложилъ, что
кушанье подано.

У Марьи Семеновны, вообще, домашняя жизнь шла по ча-
самъ, акуратно, какъ заведенная машина; одинъ разъ устано-
вленный порядокъ не нарушался ни въ какомъ случаѣ, и при-
слуга знала свои обязанности. Старушка любила покушать,
ѣла съ толкомъ, съ разстановкой, и потому время ея обѣда
длилось довольно долго, тѣмъ болѣе, что ежедневно готовили
не менѣе пяти блюдъ, не говоря уже о праздникахъ. Не лю-
бившая ни въ чемъ излишества и роскоши, бывъ даже отча-
сти скуповата, Марья Семеновна за столомъ требовала нѣкото-
раго рода щегольства, и потому, во-первыхъ, бѣлье всегда по-
давалось чистое, во-вторыхъ, она не жалѣла ни серебра, ни
хрусталя, ни дорогой посуды для ежедневнаго употребленія.
Это была слабость старушки, и она такъ привыкла къ подоб-
ной обстановкѣ, что绝лично приготовленное кушанье показа-
лось бы ей невкуснымъ, еслибы подано было въ простой мискѣ
и налито въ какую нибудь дрянную тарелку. Сообразно съ этимъ
настроеніемъ, Марья Семеновна и на самый процессъ обѣда смо-
трѣла какъ на что-то серьезное и даже торжественное.

Къ столу дворецкій непремѣнно одѣвался въ ливрейный
фракъ, ключница на особомъ столѣ разливала супъ, чисто
одѣтый мальчикъ и хорошенькая горничная дѣвушка присут-
ствовали тутъ же, первый для помощи дворецкому, послѣдняя
лѣтомъ съ спеціальной цѣлью отгонять мухъ зеленой вѣткой,
а зимою — на всякій случай.

Окончивъ свой супъ, Марья Семеновна замѣтила, что пле-
мянница и не притрогивалась къ своей тарелкѣ.

— Здорова ли ты, Наташа?

— Здорова, маманъ!

— Что же супу не кушаешь? Нехорошо, душечка: супъ всему обѣду фундаментъ. Вѣрно ты опять накушалась фрук-
товъ.

— Да, отвѣчала Наташа, краснѣя за явную ложь, но ра-
дуясь, что тетушка сама подсказала благовидную отговорку.

— Видишь, милая, что никогда не должно ослушиваться
старшихъ, — сколько разъ я тебя говорила: не _ѣшь_ 'до обѣда
фруктовъ, не порть аппетита. Ты бы принудила себя скушать
нѣсколько ложекъ супу, да съ хлѣбцемъ.

Волей-неволей Наташа принялась исполнять желаніе те-
тушки. Въ это время на дворѣ, подъ самыми окнами, раз-

— 281 —

дался громкій звонъ колокольчика. Марья Семеновна испугалась, Наташа вздрогнула и едва не уронила ложки, прислуга смотрѣла другъ на друга. Прежде всѣхъ опомнился дворецкій, поставилъ бифестексъ на столъ и поспѣшилъ въ переднюю, откуда слышался голосъ Порфирія:

— Барыня нездоровы и никого не принимаютъ.

— Ты мнѣ, лысый чортъ, не разсказывай вздору, говорилъ кто-то незнакомый — ступай и доложи барынѣ, что, молъ, пріѣхалъ ротмистръ Холдуновъ по дѣламъ службы.

Растерянный Порфирій явился передать порученіе пріѣзжаго.

— Какъ же я приму? хлопотала Марья Семеновна — еслибъ въ домѣ былъ мужчина...

— Это, вѣроятно, маманъ, насчетъ лошади, замѣтила шопотомъ Наташа, которая пришла въ себя, услыхавъ, что не Вольдемаръ пріѣхалъ.

Но прежде чѣмъ старушка успѣла отвѣтить, на порогѣ показалась низенькая, красноносая фигура Холдунова, въ сюртукѣ, съ огромной трубкой, и раскланялась со всей любезностію, на какую только былъ способенъ Сила Ивановичъ. Въ этотъ день ротмистръ совершилъ лишь небольшое путешествіе изъ Нѣжина въ Черниговъ — всего четыре перегона подъ именемъ простаго сивалдая, да выпилъ за объѣдомъ какихъ нибудь бутылки двѣ сантуринскаго.

— Имѣю честь рекомендоваться: Сила Ивановъ Холдуновъ, командиръ шестаго эскадрона. Извините, что обезпокоилъ.

— Мнѣ очень пріятно, отвѣчала, смѣшавшись, Марья Семеновна — не угодно ли садиться?

Но у ней тотчасъ же пробудился инстинктъ гостепріимства, и она не замедлила прибавить.

— Вѣроятно, вы еще не кушали.

— О, нѣтъ, сударыня, я вѣдь солдать и объѣдаю по христіански, ровно въ полдень, а вотъ если позволите...

И ротмистръ не договорилъ, потому что, окинувъ глазами столъ, не замѣтилъ ни рюмокъ, ни бутылокъ.

Наташа покраснѣла и подвинула ему графинъ съ водой.

Сила Ивановичъ засмѣялся.

— Я лѣтъ двадцать какъ не пью уже гусинаго шампанскаго, замѣтилъ онъ.

— Не прикажете ли вина? спросила Марья Семеновна.

— Вино веселить сердце человѣка, сударыня, отвѣчаль Холдуновъ, который всѣми мѣрами старался быть любезнѣе

— 282 —

и, къ удивленію, удерживался отъ энергическихъ словъ, такъ
и вертѣвшихся у него на языкѣ, по привычкѣ.

Дворецкому тотчасъ же отдано было приказаніе.

— Сдѣлайте милость, молвилъ Сила Ивановичъ, раскури-
вая свою трубку и пуская облака дыма въ комнатахъ, гдѣ,
кажется, никогда еще не разносился запахъ табаку — обѣ-
дайте, а я въ двухъ словахъ окончу дѣло.

Но у Марьи Семеновны исчезъ аппетитъ и ей поскорѣе
хотѣлось отдѣлаться отъ нецеремоннаго гостя.

— Мальчикъ! подавать кушать барынямъ! скомандоваль
Сила Ивановичъ такимъ голосомъ, что мальчикъ тотчасъ же
схватилъ бифстексъ и понесъ Марьѣ Семеновнѣ, хотя его обя-
занностію было: подавать горчицу, салатъ и т. п.

— Мы успѣемъ...

— Ничего, кушайте на здоровье. Я насчетъ лошадки, ко-
торую захватили ваши караульщики, продолжалъ Холдуновъ,
придигаясь къ столу и облокачиваясь.

— Ахъ, Боже мой, да я велѣла отвести къ вамъ лошадь;
только прикащику было некогда.

— Мнѣ очень непріянто, что это случилось у меня въ
эскадронѣ, и вотъ почему я рѣшился приѣхать самъ лично,
хоть, надо правду молвить, и не люблю, и не умѣю разгова-
ривать съ барынями.

Наташа посмотрѣла на гостя съ изумленіемъ.

— Да и всѣ офицеры моего эскадрона одного со мною
поля ягоды, продолжалъ Сила Ивановичъ: — рубиться, гарцо-
вать мастера, пожалуй, и выпить разсудкомъ Богъ не обидѣлъ,
а съ барынями не наше дѣло.

Въ это время буфетчикъ поставилъ передъ Холдуновымъ
раскупоренную бутылку хересу и рюмку.

— Не угодно ли? сказала Марья Семеновна.

Ротмистръ отодвинулъ рюмку, взялъ безъ церемоніи ста-
канъ у Наташи, налилъ, выпилъ и крякнулъ.

— Хересокъ ничего, молвилъ онъ, обтирая усы — и мы
постараемся осушить его за ваше здоровье. Ну-съ! Вотъ я
какъ узналъ, что мои негодяи пошлили у васъ на стени...

— Я не въ претензіи, поспѣшила заявить Марья Семеновна — только хотѣла написать вамъ письмо, чтобы ваши солдаты впередъ...

— Будьте покойны, сударыня! Я разобралъ дѣло и, во-
первыхъ, пріѣхалъ извиниться, во-вторыхъ, съ покорнѣйшею
просьбою.

— 283 —

— Увѣряю васъ, что лошадь приказано возвратить, и, если угодно, можете взять съ собою.

— Не то, сударыня! Разумѣется, лошадь казенная, но я пріѣхалъ нарочно показать вамъ, что не даю потачки своему эскадрону, и при васъ же высѣку своихъ негодяевъ.

— Ахъ, что вы, что вы! воскликнула въ испугѣ Марья Семеновна.

— Ничего, сударыня, долгъ службы.

— Я не въ претензіи.

— Но я въ претензіи. Помилуйте! пріѣхать воровать по-мѣщичье сѣно и пойматься такъ глупо, что отняли казенную лошадь...

— Я ихъ прощаю, Богъ съ ними! говорила встревоженная Марья Семеновна.

— Но я не прощаю, сударыня! Вотъ только изволите откушать, я ихъ накажу какъ лучше быть не надо. Они здѣсь.

— Бога ради, г. офицеръ, умоляю васъ.

— Э, полно, сударыня, вѣдь это по службѣ. Согласитесь, что нельзя же эскадронному командиру гладить по головкѣ за подобные поступки.

— Нѣтъ, избавьте меня... Да не угодно ли вамъ вина.

— Хересокъ очень недуренъ, говорилъ Холдуновъ, нالівая въ стаканъ и смотря на свѣтъ. — Вы не извольте слишкомъ безпокоиться, а наказать накажу...

— Я васъ прошу, г. офицеръ: у меня никогда никого не наказываютъ.

— И дурно дѣлаете, сударыня! Посѣчь никогда не мѣшаетъ, а будешь спустя рукава, тебѣ же сядутъ на голову.

Наташа была словно на иголкахъ, и выраженіе страха не сходило съ лица ея.

— Посмотрите, какъ вы перепугали маманъ, рѣшилась она сказать Холдунову.

— Извините, пожалуйста.

— Будьте добры, простите своихъ солдатъ, упрашивала Марья Семеновна: — вы этимъ очень обяжете меня.

— Эти бабьи, или, извините, женскія нѣжности ни къ чему не ведутъ въ службѣ. Если вы ужъ такъ избалованы, что не можете слышать, какъ сѣкутъ негодяя, согласенъ, при васъ не буду, но въ эскадронѣ я не могу ихъ не высѣчь, потому что это необходимо для примѣра.

— Я попросила бы васъ...

— 284 —

— Ни за какія коврижки... Итакъ, сударыня, вы убѣж-
дены, что сѣно таскали безъ моего приказанія.

— Помилуйте, могла ли я сомнѣваться.

— Въ такомъ случаѣ, за ваше здоровье, сказалъ Холду-
новъ и налилъ стаканъ хересу. — Послѣ этого я могу васъ
увѣрить, что ни одинъ шестоэскадронецъ не попадется. А въ
случаѣ, если какой нибудь олухъ осмѣлится, вы только при-
шлите мнѣ сказать въ Грѣнки, и я ему задамъ такую баню,
что небо съ овчинку покажется. Теперь не извольте безпо-
коиться.

— Благодарю васъ... Позвольте узнать имя и отчество.

— Сила Ивановъ, сударыня!

— Благодарю васъ, Сила Ивановичъ! Конечно, вы хо-
тѣли наказать солдатъ изъ желанія удовлетворить мою пре-
тензію, но, какъ я уже сказала, не претендую ни на что —
Богъ съ ними!

— Согласитесь, сударыня, что не всѣ же думаютъ по-
добно вамъ. Во-первыхъ, есть помѣщики, у которыхъ утащать
вязанку сѣна, а они потребуютъ деньги за стогъ; во-вторыхъ,
готовы подумать, что это по наущенію эскадроннаго командира.

— Я, слава Богу, ни то, ни другое, а живу смирно, въ
уединеніи и никому зла не желаю.

— Тѣмъ болѣе мнѣ совѣстно, что я васъ обезпокоилъ.
Можетъ быть, вы не любите трубки.

— Да... нѣтъ... я когда-то... мужъ мой курилъ, сказала,
заминаясь и удерживаясь отъ кашля, Марья Семеновна, ко-
торая не терпѣла табачнаго дыма, но старалась не выводить
гостя изъ хорошаго расположенія.

— Такая ужъ скверная привычка, сударыня: не успѣешь
проснуться, вспомнишь ли лобъ перекрестить, а сосульку въ
зубы.

— Да вѣдь вы военные. Не угодно ли вамъ пирожнаго?

И Марья Семеновна положила Холдунову на тарелку нѣ-
 сколько бисквитовъ, облитыхъ битыми сливками. Сила Ивано-
 вичь съѣлъ пару, оставивъ на усахъ слѣды крема.

— Не солдатская ѣда, замѣтилъ онъ.

— А можетъ быть, выкушаете съ нами кофе?

— Какъ вамъ сказать! Еслибы можно убить медвѣдя —
пожалуй.

Старушка вопросительно посмотрѣла на гостя.

— Ха, ха, ха! вы не понимаете. Медвѣдь значить кофе съ ромомъ.

— 285 —

— Ахъ, Боже мой, право, не знаю, есть ли у насъ. Спиридонъ! нѣтъ ли у тебя тамъ рому?

— Есть полбутылки, сударыня, отвѣчалъ буфетчикъ: — господинъ предводитель всегда кушаютъ съ чаемъ.

— Ну, такъ подай же поскорѣе, да чтобы сварили кофе побольше.

— Вотъ это дѣло. Медвѣдя бить согласенъ, но пить эту черную бурду — слуга покорный.

Когда буфетчикъ принесъ ромъ и поставилъ его передъ Холдуновымъ, ротмистръ предварительно освѣдомился и, найдя напитокъ добраго качества, пришелъ въ нормальное веселое расположеніе, тѣмъ болѣе, что бѣхалъ къ »бабѣ« въ полной увѣренности выйти насухо. Послѣ объда его попросили въ гостиную, гдѣ онъ и окончилъ битье медвѣдя и, разставаясь, увѣрялъ Марью Семеновну, что непремѣнно накажетъ каждаго солдата, который рѣшится сдѣлать какую-нибудь шалость въ ея деревнѣ. Старушка проводила гостя въ залу и рада была, когда на дворѣ раздался стукъ отѣвзжавшаго экипажа.

Отъ Балгановой Сила Ивановичъ заѣхалъ сдѣлать визитъ Винорѣцкому, который угрюмо сидѣлъ у стола и подумывалъ, куда бы поѣхать вечеромъ и вознаградить себя за неудавшуюся прогулку.

— Вотъ неожиданно, сказалъ онъ, поздоровавшись съ Холдуновымъ.

— Угадай прежде, гдѣ былъ?

— Вѣрно, у кого-нибудь на конномъ заводѣ.

— Вели прежде сдѣлать хорошаго пуншу, а я тѣбѣ поразскажу кое-что.

— Это будетъ приготовлено въ одну минуту. Эй, самоваръ, живо.

— Былъ, братецъ, въ Зимницахъ у барыни.

— Какъ, у Балгановой?

— У ней самой, если такъ называется старая карга, — и этого мало: видѣлъ твою Дульцинею.

— Видѣли? Ну, что? спросилъ Винорѣцкій, съ любопытствомъ желая услышать мнѣніе Холдунова.

— Хороша-то, хороша, чортъ ея не взялъ, да жидковата, еще не сложилась. Шея, правда, недурно поставлена и фронтъ ничего... однимъ словомъ, не то, что жидковата, а шилохвостая, братецъ!

Винорѣцкій засмѣялся.

— 286 —

— По какому же случаю вы были у Балгановой?

— Цёлая исторія. Видишь ли, фуражи мои забрались къ ней въ степь, да слишком ужъ, бестіи, разлакомились: начали просто валить сѣно на телѣги. А тутъ чортъ принесъ мужиковъ, человѣкъ двадцать — шли съ работы что ли — и накрыли дружковъ. Дѣло не подходящее. У моихъ арестовали лошадь. Унтеръ-офицеръ тотчасъ прискакалъ ко мнѣ и доложилъ. Что будешь дѣлать: лошадь казенная, поймались молодцы въ другой губерніи, могла выйти большая непріятность. Разумѣется, я всѣхъ перепоролъ, а самъ поѣхалъ выручать аманата.

— Какъ же васъ впустили? Вѣдь Балганова никого не принимаетъ.

— Какъ, — меня? Я просто вошелъ въ столовую, когда барыни сидѣли за обѣдомъ. И знаешь ли, напился хорошаго хересу и убилъ штуки три медвѣдей. Ромуловскій такъ себѣ, но хересина, братецъ, просто объяденіе. И гдѣ она покупала, старая вѣдьма! Янтарь, братецъ, такъ и таетъ. Я и не опомнился, какъ высуслилъ бутылку. Но вышла, братъ, умора. Я знаешь, нарочно предложилъ высѣчь моихъ негодяевъ, такъ баба въ слезы, и »простите ихъ!« и »Богъ съ ними!« и т. д. А я, знаешь, упираюсь и говорю, что при васъ, молѣ, задамъ баню какую угодно. Просто, мнѣ смѣхъ. Я думаю, ни одна изъ нихъ не видала, какъ сѣкутъ, и это имѣ кажется чѣмъ-то весьма необыкновеннымъ.

— Я думаю: женщины...

— Нѣтъ, братъ, и женщины есть бойкія: сама и по зубамъ отколотить и при себѣ выдрать прикажетъ.

— Такъ васъ хорошо приняли и угостили?

— Еще бы! Только умора, братецъ! Я подпустилъ имъ такую Виргинію, что не только у старухи, а у молодой, я думаю, въ носу закрутило. Ну, что-жъ! я не могу безъ трубки, у меня ужъ такое правило.

— Разумѣется, лошадь возвратили?

— Оказалось, что старуха распорядилась было ее отправить въ Грѣнки. А у чортовой бабы сѣна, братецъ ты мой, просто на всю дивизію. И сѣно словно настоящій шафранъ. Ты пойми, однакожъ, оберъ-гофъ волокита, чтобъ твои фуражиры не смѣли касаться до моихъ владѣній.

— Будьте покойны.

— Ну, что-жъ ты со своей Дульцинеей? Я какъ благородный человекъ, о тѣе ни гугу: знаешь, чтобъ какъ нибудь не подгадить.

— 287 —

— Благодарю васъ. Мои дѣла еще плохи: меня пока не принимаютъ.

— Вздоръ, братецъ! ты по моему: не смотри ни на какіе доклады, а просто вали напроломъ. Кромѣ того, что угостять, но хересина-то какой, хересина, просто слюнки и теперь текутъ, какъ вспомню. А что же пуншу?

Но уже деньщикъ вносилъ самоваръ и всѣ прочія принадлежности. Сила Ивановичъ, какъ спеціалистъ, самъ распорядился. Онъ сперва хотѣлъ было выпить будничный за компанію съ Винорѣцкимъ, потомъ перемѣнилъ на праздничный, а послѣ махнулъ рукой и рѣшился выпить прямо холдуновскій.

— Напрасно и самоваръ ставили, замѣтилъ Винорѣцкій.

— Нельзя же, братецъ, надо для порядку; притомъ же ты, вѣрно, будешь хлыстать водицу съ сахарцемъ.

Вечеромъ Холдуновъ выѣхалъ почти съ багровымъ лицомъ, но сѣлѣ въ тарантасъ бодро, закурилъ огромную трубку и крикнулъ кучеру:

— Пошевеливай!

Изъ разсказа Силы Ивановича Винорѣцкій заключилъ, чтө Наташа не выходила на свиданіе вслѣдствіе тревоги о нашествіи шестоэскадронцевъ, и у него отлегло немного отъ сердца. Но разсказъ Холдунова навелъ его на одну блистательную мысль, при исполненіи которой онъ надѣялся войдти въ домъ Балгановой. У него былъ во взводѣ одинъ солдатикъ, Косухинъ, естественный плутъ, и хоть рѣдкая недѣля проходила, чтобъ онъ не попадался и не платился спиною за разныя продѣлки, однако, гдѣ надо было необыкновенно ловкаго человѣка, тамъ всегда обращались къ Косухину. За нимъ-то послалъ Винорѣцкій, далъ ему три рубля и очень пунктуально назначилъ ему программу роли, которую тотъ долженъ былъ выполнить.

— Радъ стараться, в. б—іе! сказалъ Косухинъ, въ ми-
нуту смекнувъ, въ чемъ дѣло.

— Будешь исправенъ, еще дамъ столько же, а наглупишь,  
дорого поплатишься.

— Надѣюсь заслужить награду, в. б—іе!

— Ну, ступай. Сегодня можешь гулять, а завтра къ вечеру, чтобъ дѣло было сдѣлано.

На другой день Наташа раньше обыкновеннаго получила
позволеніе идти гулять къ озеру. Винорѣцкій на этотъ разъ
былъ счастливѣе, и хоть онъ далеко не простиралъ смѣлости,
однако все время держалъ Наташу за руку и только на про-

— 288 —

щанье попросилъ поцѣлуя. Довѣрчивая дѣвушка, правда, силь-
но смѣшалась, но какъ она читала не разъ сцены любви и
знала, что всѣ вообще влюбленные цѣлуются, и если не по-
зволяла формально. то и не противилась. Истина, однакожъ,
требуетъ сказать, что послѣ поцѣлуя Наташа тотчасъ же убѣ-
жала, и когда Винорѣцкій хотѣлъ удержать ее за платѣ и
умолялъ выходить завтра, она не сказала ни слова, и только,
отбѣжавъ нѣсколько шаговъ, оборотилась и кивнула ему го-
ловкой.

Винорѣцкій понялъ этотъ жестъ и, довольный собою, по-
шелъ назадъ въ Бѣлокаменцы.

Въ тотъ же вечеръ прикащикъ доложилъ Марьѣ Семеновнѣ,
что снова одинъ солдатъ попался въ воровствѣ овса, но дѣй-
ствительно ли заболѣлъ, или притворился больнымъ, только
стонеть и не можетъ владѣть ногами. Старуха испугалась не
на шутку.

— Да какъ же это, Матвѣй, вчера былъ ихній начальникъ
и общалъ.

— У этого, сударыня, другое начальство, которое стоитъ
въ Бѣлокаменцахъ.

— Развѣ и въ Бѣлокаменцахъ военные?

— Есть, сударыня, только до сихъ поръ были смирны,
такъ что и близко, а мы о нихъ ничего не слышали.

— Надо бы, Матвѣй, отправить солдата.

— Я и самъ думалъ бы, потому онъ ничего не укралъ,
да хоть бы и стянулъ мѣрку, еще не бѣда; такъ просто не
можетъ двинуться.

— Не было бы бѣды: онъ человѣкъ казенный. Съѣзди-ка
завтра въ Бѣлокаменцы.

— Слушаю, сударыня!

— Вѣдь нехорошо, Матвѣй: тѣ ворожатъ около сѣна, эти
возлѣ овса.

— Такая ужъ поведенція, сударыня! Не у однихъ насъ
промышленцѣютъ.

— Видишь, Наташа, сказала Марья Семеновна, по уходѣ
прикащика — вокругъ военные, а ты рыскаешь по полямъ къ
озеру.

— Вѣдь я же не сѣно и не овесъ, маманъ, отвѣчала На-
таша, смѣясь — а вы слышали вчера, какъ этотъ офицеръ
говорилъ, что ни онъ, ни его товарищи не любятъ женщинъ
и не умѣютъ съ ними разговаривать.

— 289 —

— Это правда, что не умѣютъ. Вотъ тебя, ма chère, об-
разчикъ полнѣйшаго мовежанра.

— Знаете, маманъ, ихъ надо приглашать въ гости, давать побольше вина, и они будутъ приказывать своимъ солдатамъ не трогать насъ.

— Кажется, что надо познакомиться съ этимъ, что въ Бѣлокаменцахъ: тогда, по крайней мѣрѣ, не будутъ пропадать сѣно и овесъ ни у насъ, ни у мужиковъ. Надобно только спросить Спиридона, есть ли запасы, потому что если и новый и такъ же пьетъ, какъ давишній, то придется отправить въ городъ за покупками.

Утромъ Марья Семеновна распорядилась было послать мри-
кащика въ Бѣлокаменцы и собиралась уже научить его са-
мымъ деликатнымъ выраженіямъ, но Морфирій вошелъ какъ-
то особенно торопливо и подалъ ей щегольской конвертъ.

— Письмо отъ офицера изъ Бѣлокаменецъ, сказалъ онъ — привезъ нарочный и проситъ отвѣта.

Догадываясь, что дѣло шло о попавшемся солдатѣ, старуха безъ боязни разломила печать и подсѣла поближе къ окошку. При первыхъ же строчкахъ на лицѣ ея отразилось удивленіе, а потомъ она не выдержала и кликнула Наташу.

— Представъ себѣ, Натали, что офицеръ написалъ ко мнѣ не только необыкновенно вѣжливо, но по французски и безъ малѣйшей ошибки.

— Скажите!

— Прочти сама. Такъ и видно, что изъ хорошаго дома и, должно быть, скромный и даже религіозный человѣкъ.

— Въ самомъ дѣлѣ, маманъ! Онъ проситъ позволенія ви-
дѣть васъ.

— Надо будетъ просить. Если переговорю съ такимъ обра-
зованнымъ человѣкомъ, то онъ будетъ защищать насъ не только отъ своихъ солдатъ, но и отъ постороныхъ.

— Кто бы подумалъ?

— Я вовсе не ожидала. А какъ почтительно извиняется, какимъ языкомъ пишетъ, что за отборныя выраженія! Онъ говорить, что у него только и есть одинъ дурной солдатъ. Тѣмъ охотнѣе приму его, что онъ высказывалъ нелюбовь къ свѣтскимъ развлеченіямъ и обожаетъ уединеніе. За то другаго принимать не стану: накурилъ у насъ въ домѣ до обморока... Порфирій! скажи солдату, чтобъ кланялся своему офицеру и просилъ бы его къ намъ кушать въ три часа.

— Слушаю.

Афнасьевъ-Чужб. Собр. соч. І.

19

- 290 -

— Да есть ли у насъ вино?

— Какъ не быть. Вотъ рому не знаю, а пожалуй и за-
валилась гдѣ нибудь бутылка. — Я, сударыня, больнаго сол-
дата помѣстилъ въ людскую: онъ слабъ.

— И хорошо сдѣлалъ. Да накормите его хорошенько, а
ужъ я упрошу офицера, чтобъ его не наказывалъ. Только ска-
жи ему, чтобъ въ другой разъ не дѣлалъ.

— Онъ и то божится, что не нарочно: хмѣленъ былъ, го-
воритъ, больно, и не помнить, какъ зашелъ въ Зимницы.

— Однако попалъ на овесъ.

— Боится, говорить, огорчить поручика, отцомъ роднымъ называетъ. Смирный, говоритъ, добрый, набожный.

— Ну, ступай. Мы какъ нибудь уладимъ.

Наташа, безъ большаго труда, выпросилась уже гулять къ
озеру, и когда при встрѣчѣ съ Винорѣцкимъ разсказала ему,
что къ нимъ долженъ пріѣхать одинъ офицеръ, то, къ удив-
ленію, узнала, кто былъ этимъ неожиданнымъ гостемъ: ей не
была извѣстна фамилія Вольдемара. Винорѣцкій просилъ ее
только выдержать роль и не подать ни малѣйшаго подозрѣнія
объ ихъ знакомствѣ, а, напротивъ, быть съ нимъ даже непри-
вѣтливой, чтобы подольше съ большей ловкостью обманывать те-
тушку. Въ это свиданіе волокита былъ уже нѣсколько требова-
тельнѣе, но дѣвушка сама, освоившись съ новымъ положеніемъ,
не противилась ласкамъ, которыея, однакожъ, не обнаруживали
пока ни малѣйшей попытки выйти изъ сферы платонизма.

Когда къ тремъ часамъ Винорѣцкій пріѣхалъ къ Марьѣ
Семеновнѣ и съ робостію неопытнаго юноши началъ просить
извиненія за поступокъ солдата, когда наговорилъ ей кучу
вздора о томъ, какъ онъ никуда неѣздить и занимается нау-
ками, облагороживаетъ своихъ подчиненныхъ и т. п., старуха
была очень довольна посѣщеніемъ молодаго человѣка. За обѣ-
домъ же она просто пришла въ восторгъ, потому что гость
почти ничего не пилъ, разсуждалъ о французской литературѣ
и жаловался, что ему очень скучно среди товарищей, предаю-
щихся кутежу и разнымъ шумнымъ удовольствіямъ.

Однимъ словомъ, Винорѣцкій достигъ своей цѣли и, уѣзжая,
просилъ позволенія Марыи Семеновны посѣщать ее когда ни-
будь по праздникамъ. Онъ также взялъ нѣсколько книгъ, по-
сѣтилъ больнаго солдата, котораго пожурилъ ласково, и уѣхалъ,
приглашенный бывать безъ церемоніи.

Наташа до конца выдержала свою роль и почти не гово-
рила съ Винорѣцкимъ.

— 291 —

Прошло мѣсяца два. Въ Дымогарѣ и у помѣщиковъ по деревнямъ открылся рядъ увеселеній, состоявшихъ, разумѣется, изъ танцевъ, и уланы пировали на славу. Дымогарскія со- бранія, однакожъ, мало привлекали молодежи, развѣ изъ бли- жайшихъ эскадроновъ, потому что городскія дамы любезничали преимущественно со штабными. Кромѣ того, въ концѣ Дымо- гарскаго уѣзда, въ противоположную сторону отъ Зимницъ, жили почти рядомъ два богача помѣщика, у которыхъ чуть не ежедневно устраивались танцы, а для офицеровъ отведены были роскошныя помѣщенія. Молодежь и устремлялась къ этимъ помѣщикамъ, такъ что въ Дымогарскомъ собраніи иногда не составлялось и восьми паръ, за недостаткомъ ка- валеровъ.

Офицеры сперва чрезвычайно удивлялись, не встрѣчая ни- гдѣ Винорѣцкаго, но, разумѣется, вскорѣ узнали законную причину, и нѣкоторые изъ ярыхъ волокить пытались было потягаться съ Донъ-Жуаномъ. Два, три корнета пріѣзжали въ Зимницы; однако Марья Семеновна, по совѣту Винорѣцкаго, не принимала никого, именно въ то время, когда она распо- ложена была измѣнить обычаи и открыть свой домъ хотя для нѣсколькихъ постороннихъ.

Винорѣцкій совершенно очаровалъ Балганову, потому что. кромѣ умѣнья подлаживаться къ старухамъ, кромѣ потворства ихъ привычкамъ и мнѣніямъ, часто самымъ дикимъ, онъ зналъ большое количество всевозможныхъ пасьянсовъ, даже такихъ. о которыхъ и не слыхивала Марья Семеновна. Искусство это онъ вынесъ тоже изъ практики волокитства, ухаживая за же- ною одного господина, всю жизнь проводившаго за расклады- ваньемъ пасьянсовъ — личности, и теперь попадающіяся во многихъ уголкахъ нашего отечества. Есть семейства, гдѣ не только взрослые, но и дѣти предаются этому мертвящему, убивающему разумъ занятію, и хотя всѣ охотники до пасьянса оправдываются тѣмъ, что самъ великій Наполеонъ ревностно занимался раскладываньемъ картъ, однако не каждая же при- вычка великихъ людей должна служить примѣромъ разумному существу. Суворовъ, безспорно былъ великій полководецъ, а, между тѣмъ, кричалъ пѣтухомъ и выкидывалъ штуки, кото- рыхъ повторить не рѣшится не только тотъ, кто мѣтить въ полководцы, а и молодой человѣкъ, готовый тотчасъ же на какую нибудь, порой не извинительную выходку. Винорѣцкій до того поддѣлался къ старухѣ угодливостію, до того заявилъ себя врагомъ всякаго живаго поэтическаго произведенія и по-

19*

— 292 —

борникомъ всѣхъ сухихъ и мертвыхъ доктринъ, вошедшихъ
въ плоть и кровь Марьи Семеновны, что она недоумѣвала,
какъ такой »совершенный агнецъ невинности« могъ служить
въ полку въ обществѣ Холдунова и ему подобныхъ. Надо ска-
зать правду, что, при первомъ знакомствѣ, Марья Семеновна
зоркими глазами смотрѣла за племянницей, желая прослѣдить
впечатлѣніе, произведенное на дѣвушку молодымъ человѣкомъ,
но Наташа, по наставленію Винорѣцкаго, такъ превосходно
разыграла роль, что тетушкѣ пришлось уговаривать ее не
дичиться скромнаго и образованнаго юноши. Все, что терпѣ-
лось въ домѣ во время рѣдкихъ посѣщеній Винорѣцкаго, ко-
торый сперва приѣзжалъ къ обѣду по праздникамъ, вознаграж-
далось почти ежедневно у озера Дикихъ Розъ, куда Наташу
отпускали безъ боязни, во-первыхъ, по увѣренію Винорѣцкаго,
что вокругъ не представлялось никакой опасности, во-вторыхъ,
уповая на бдительность преданной прислуги. Но въ то время,
когда Порфирий и булочница до забытья играли въ свои ко-
зыри, саженяхъ въ тридцати, въ кустахъ, происходила игра
болѣе азартная, способная повлечь за собою довольно серьез-
ныя послѣдствія. Между тѣмъ, несмотря, что о Винорѣцкомъ
и Наташѣ начинали ходить въ полку скандалезныя исторіи,
несмотря даже на особенное отнѣкиванье поручика при встрѣчѣ
съ товарищами, поздравлявшими его съ побѣдой, надобно ска-
зать правду, дѣло Донъ-Жуана хотя и подвинулось далеко,
однако не дошло до того результата, къ которому Винорѣцкій
постоянно шелъ прямыми или косвенными путями. Какъ ни
былъ опытенъ волокита въ достиженіи своей заповѣдной цѣли,
какъ ни была наивна дѣвушка, почти не понимавшая жизни,
но окончательному паденію Наташи мѣшали пока два обстоя-
тельства: съ одной стороны положительная увѣренность въ по-
бѣдѣ, съ другой смутно понятая изъ нѣсколькихъ романовъ
мыслъ о предстоявшей опасности. Слѣдуй Наташа просто по
пути, начертанному тетушкой и мадамъ Було, она, увлеченная
любовью, давно пожертвовала бы всѣмъ для своего возлюблен-
наго, не понимая даже этого пожертвованія, но, побывъ нѣ-
 сколько разъ на свиданіяхъ съ Вольдемаромъ и замѣтивъ въ
его пріемахъ большую разницу съ тѣми пріемами, съ кото-
рыми онъ велъ себя сначала, Наташа невольно стала припо-
минать разныя вычитанныя сцены и нѣсколько догадывалась
объ ихъ содержаніи. Разумѣется, всѣ эти средства не могли
долго служить къ ея спасенію, потому что борьба происходила
неравнымъ оружіемъ: однако долгъ справедливаго историка

— 293 —

заставляетъ насъ разсказать, какъ было дѣло. Однажды Наташа, объявляя Винорѣцкому, что съ наступающею глубокою осенью ей уже невозможно будетъ выходить къ озеру, бросила ему очень простую мысль, что имъ незачѣмъ скрываться отъ тетушки, которая, судя по всему, не будетъ противиться или, по крайней мѣрѣ, не окажетъ большаго сопротивленія на бракъ ея съ Вольдемаромъ.

Послѣ всѣхъ клятвъ и поцѣлуевъ, расточаемыхъ Донъ-Жуаномъ дѣвушкѣ, казалось, эта мысль была весьма естественна, однако Винорѣцкій слегка вздрогнулъ, услышавъ такія слова отъ Наташи.

— Ты думаешь? спросилъ онъ измѣнившимся нѣсколько голосомъ.

— Да, я думаю; только надо будетъ подождать года два, три, потому что, по словамъ маманъ, дѣвушкѣ ранѣе двадцати лѣтъ не должно думать о замужествѣ.

— Вотъ вздоръ! Ты только послушай свою маманъ, она тебѣ наговорить съ три короба!

— Нельзя же, Вольдемаръ: если я обманываю ее во всемъ, то хотя въ этомъ случаѣ не должна ослушаться.

— И ты была бы въ состоянии ожидать три года? Значитъ, ты не любишь меня ни на волость.

— Тебѣ это стыдно говорить, Володя!

— Ты настоящее дитя, Наташа! Три года! А если полкъ уйдетъ въ это время?

Дѣвушка задумалась.

— Я этого и не сообразила.

— Мало ли чего ты не соображаешь! притомъ же, я про-sиль бы тебя нѣсколко мѣсяцевъ таиться передъ Марьей Семеновной. Есть обстоятельства, которыхъ ты не знаешь, т. е. мои семейныя дѣла.

— Что же такое? спросила Наташа, и личико ея приняло серьезное выражение.

— Такъ ничего... пустяки.

— Нѣтъ, Вольдемаръ, скажи, не мучь меня.

— Видишь ли, я однажды стрѣлялся за дѣвушку, съ которою нашъ офицеръ поступилъ нехорошо.

— Какъ?

— Ну, оклеветалъ ее. Я съ нимъ дрался на дуэли и за это состою на церковномъ покаяніи. Если начну искать твоей руки, до тетушки могутъ дойти слухи. Понимаешь? Мнѣ еще не окончился срокъ.

— 294 —

— Ахъ, Боже мой! Бъдненькій! Такъ нечего и говорить
объ этомъ.

И Наташа склонила голову на плечо Винорѣцкаго.

— Я и то боюсь, мой ангелъ, чтобъ кто изъ офицеровъ не проболтался. Оно, конечно, еслибъ Марья Семеновна узнала причину дуэли, но вѣдь у старухъ своя логика: былъ дескать на дуэли, значитъ вѣтренникъ и безбожникъ.

Наташа слегка дрожала.

— Что съ тобою? тебѣ холодно?

— Нѣтъ, Володя: мнѣ пришло на мысль, что еслибъ Боже сохрани, тебя убили!..

— Такъ ты меня любишь?

— Вотъ странный вопросъ!

— Нѣтъ, Наташа, не странный. Ты подумай, сколько времени, какъ мы знакомы, а чѣмъ ты доказала мнѣ свою любовь?

Дѣвушка взглянула на него пристально, потомъ вдругъ опустила глаза и покраснѣла. Винорѣцкій прижалъ ее за талію.

— Ты вѣдь прочла книгу, которую намедни я далъ тебѣ?

— Прочла.

— И что жъ?

— Я не поняла ее хорошенько, Володя!

— Ну, не думаю... Мне все кажется, что у тебя есть какая-то запасная мысль.

— Скажу тебя одно, Вольдемаръ, что во всѣхъ книгахъ, читаемыхъ мной тайкомъ отъ маманъ, влюбленные считаютъ высшимъ блаженствомъ супружество.

— Совершенно справедливо. Но развѣ ты не замѣтила, какія иногда приходится имъ преодолѣвать препятствія. Такъ вотъ и намъ: окончится срокъ моего церковнаго покаянія, я тотчасъ попрошу твоей руки у Марыи Семеновны. Тогда мы будемъ неразлучны.

Наташа чувствовала какой-то необыкновенный внутренній жаръ; сердце ен било ускоренную тревогу. Винорѣцкій словно угадывалъ, какой процессъ совершался въ дѣвушкѣ, и незамѣтно началъ привлекать ее къ себѣ ближе...

— Наталья Михайловна! Ау! гдѣ вы? раздался голосъ будучицы.

— Здѣсь, Домна Петровна, здѣсь!

— Пора, матушка, ко двору: не осердилась бы барыня. Да гдѣ вы тамъ, въ кустахъ что ли?

— 295 —

— Прощай, Володя, шепнула дѣвочка — да приѣзжай по-
скорѣе.

И въ одну секунду она очутилась на берегу озера.

Винорѣцкій нахмуренный поплелся домой въ Бѣлокаменцы,
упрекая себя, не первый разъ, въ слабости. Его озадачиль
также намскъ Наташи о женитьбѣ. Конечно, она представляла
всѣ данные для весьма интересной партіи, но мы знаемъ уже
понятія Винорѣцкаго о бракѣ, и потому волокитѣ показалось
страннымъ, откуда Наташѣ могла прийти подобная мысль въ
голову. Разсчитывая на ея неопытность, онъ и эманципиро-
валъ ее именно въ томъ направленіи, что люди создали себѣ
множество предразсудковъ, къ числу которыхъ причислилъ и
супружество, выставляемое имъ какъ лишнія и тяжелыя цѣ-
пи, связывающія неразрывно. Онъ хотѣлъ привить Наташѣ
убѣжденіе, что любовь требуетъ безграничной свободы и что
совершеннолѣтняя дѣвушка, точно такъ же, какъ взрослый
молодой человѣкъ, не должна руководствоваться ничѣмъ, кромѣ
своего инстинкта и естественнаго влеченія. Безспорно, Наташа
не понимала подобные принципы, хотя встрѣчала ихъ
очень часто въ книгахъ, проченныхъ украдкой; но тамъ же
гораздо рельефнѣе представлялся ей бракъ двухъ влюбленныхъ,
и если супружества эти не всегда были счастливы, то все же
она видѣла причины разладицы, а, между тѣмъ, герой и ге-
роиня непремѣнно стремились къ браку. Въ одномъ только
случаѣ, когда онъ и она были не свободны, любовь искала
другаго исхода, а потому Наташѣ казалось весьма естествен-
нымъ сблизиться съ Винорѣцкимъ посредствомъ общеупо-
требительнаго условія. Притомъ же надо сказать, что, по
какому-то странному стеченію обстоятельствъ, Наташа не за-
хотѣла признаться Винорѣцкому въ знакомствѣ своемъ съ
французской беллетристикой. Сперва сдѣлала она это безѣ
всякаго умысла, но какъ впослѣдствіи догадалась, что въ
проченныхъ ею книгахъ были вещи, отъ которыхъ она без-
сознательно краснѣла сама передъ собою, то и разсудила не
говорить до поры, до времени. Поэтому способствовало еще и
то, что Винорѣцкій, желая поскорѣе овладѣть своей жертвой,
давалъ ей тайкомъ именно тѣ самыя книги, которые она уже
читала, и старался, конечно, иносказательно, объяснять многія
мѣста, бывшія для нея тайной. Винорѣцкій разсчитывалъ по-
дѣйствовать на воображеніе дѣвушки, которое, по его мнѣнію,
должно было довести ее до извѣстныхъ результатовъ. Хотя во-
локита постоянно досадовалъ на себя за особенную мигкость,

— 296 —

съ какою тянулъ канитель, однако не рѣшался поворотить
дѣла круто. Интрига была слишкомъ соблазнительна для того,
чтобы порѣшить ее разомъ, не обезпечивъ себѣ отступленія.
Безъ сомнѣнія, самое удобное время для исполненія замысловъ
миновало: въ домѣ Балгановой не могло уже предстоять ни
той свободы, ни того уединенія, что на пустынныхъ берегахъ
озера Дикихъ Розъ. Но Винорѣцкаго безпокоило не это обстоя-
тельство, а намекъ Наташи о женитьбѣ. Возвратившись въ
Бѣлокаменцы и велѣвъ запречь лошадей, онъ съ досады уѣхалъ
къ своему эскадронному командиру.

Скоро выпалъ снѣгъ, и съ установившимися саннымъ пу-
темъ уланы дѣятельнѣе начали разѣзжать по помѣщикамъ и
устраивали шумныя катанья на тройкахъ, что чрезвычайно
нравилось барышнямъ и молодымъ дамамъ, но вызывало ки-
слыя улыбки на лица дражайшихъ родителей и ревнивыхъ
супруговъ. Въ прежнее время Винорѣцкій любилъ пощеголять
и ухорской тройкой, и санками съ медвѣжьей полостью, и
красивой упряжью, а главное удалой ёздой, когда самъ бралъ
возжи и пускалъ лошадей въ карьеръ, не обращая вниманія
ни на какіе дамскіе крики. Но теперь его не видно было ни
на одномъ катаньи, и хотя многимъ волокитамъ это приходи-
лось по нутру, однако дамы, наслышавшись о его подвигахъ,
сгарали любопытствомъ взглянуть на прославленнаго волокиту.
Новички считали себя гарантированными, если передавали
своимъ возлюбленнымъ похожденія Винорѣцкаго, налегая на
его вѣтренності, но какъ они не могли скрыть, что вѣтрен-
никъ этотъ уменъ, хорошъ, образованъ и не безъ состоянія,
то понятно, какое возбудилось любопытство въ околодѣ, во-
первыхъ, собственно о личности Винорѣцкаго, во-вторыхъ, объ
отношеніяхъ его къ племянницѣ Балгановой. Дѣйствительно,
поведеніе героя нашегоъ было нѣсколько странно для товарищей,
которые привыкли видѣть его кипучую дѣятельность на по-
прищѣ волокитства, такъ что иные начали уже полагать, не
измѣнилъ ли Винорѣцкій своимъ принципамъ и не задумалъ ли
добровольно надѣть на себя узы Гименея. Справедливость тре-
буетъ сказать, что Винорѣцкій ни на одно еще волокитство
не тратилъ столько времени и усилій, сколько израсходовавъ
того и другаго на овладѣніе молоденькой, неопытной дѣвочкой.
Теперь слѣдуетъ весьма естественный вопросъ: ухаживалъ ли
Винорѣцкій за Наташей вслѣдствіе холоднаго разсчета добиться
цѣли, или имъ овладѣло болѣе сильное чувство при частыхъ

— 297 —

свиданіяхъ съ прелестнымъ существомъ, уvanеннымъ первой
любовью? Отвѣтить на это довольно трудно, потому что въ
первое время Винорѣцкій и самъ не въ состояніи былъ бы
дать положительнаго отвѣта. Случай въ его практикѣ вышелъ
исключительный: долговременные безуспѣшныя старанія измѣ-
нили нѣкоторымъ образомъ характеръ волокиты, разумѣется
лишь въ подробностяхъ, потому что подобные характеры не
могутъ подвергаться кореннымъ преобразованіямъ. Но, подчи-
нясь извѣстному закону настойчивости — добиться своего, и
невольно завлекаясь самъ интересной особой, Винорѣцкій от-
сталъ нѣсколько отъ своихъ привычекъ ухаживать за всѣми
безъ разбора: онъ имѣлъ на сторонѣ только двѣ, три интрижки,
и то стараясь находить развлечения въ другой губерніи, куда
не учащали товарищи.

Вообще жизнь волокиты проходила вяло и скучно безъ со-
перничества, безъ сильныхъ ощущеній, а отношенія къ На-
ташѣ, какъ мы уже видѣли, сложились въ какую-то путаницу.
Были моменты, когда Винорѣцкій сознавалъ, что можетъ влю-
биться въ неопытную дѣвушку, и тогда его тревожили весьма
человѣчныя стремленія, но когда онъ начиналъ приходить къ
мысли, что всѣ эти радужныя мечты ведутъ прямо къ супру-
жеству, имъ овладѣвала тоска и онъ тяготился неопредел-
ными отношеніями. Бывали минуты, когда онъ готовился по-
дать переводъ куда нибудь на Кавказъ и въ ожиданіи покон-
чить свое волокитство блистательнымъ, по его мнѣнію, обра-
зомъ; но всѣ, кто приѣзжалъ съ Кавказа, обыкновенно разска-
зывали, что въ штабахъ полковъ еще можно завести интрижку,
а въ походахъ надо было отказаться отъ такого пріятнаго
препровожденія времени. Людямъ, подобнымъ Винорѣцкому,
словно никогда не приходитъ мысль о старости: все будущее,
даже самое отдаленное, представляется имъ однимъ обширнымъ
поприщемъ волокитства и безграничной свободы располагать
своимъ сердцемъ по усмотрѣнію. Ужъ если Донъ-Жуанъ нашъ,
при свиданіяхъ съ Наташей, зная, что, кромѣ красоты и доб-
раго сердца, она принесетъ мужу еще хорошее состояніе, ни
разу не подумалъ о женитьбѣ, то ему предстояло навѣкъ оста-
ваться холостымъ или жениться вслѣдствіе какого нибудь
громкаго скандала. Но Винорѣцкій послѣднее время какъ-то
сталъ обращать особенное вниманіе на семейную обстановку
жертвы и никогда пристально не ухаживалъ за дѣвушкой, у
которой были братья или вообще заступники, способные по-
требовать у него какихъ нибудь щекотливыхъ объясненій. Ко-

— 298 —

нечно, осторожность эту Винорѣцкій соблюдалъ не изъ тру-
сости — онъ вѣдь стаивалъ у барьера — но боялся принуж-
денной женитьбы пуще огня и избѣгалъ малѣйшаго къ ней
повѣда. Наташа не представляла никакой опасности въ этомъ
отношеніи.

Ухаживанье за »дикой розой«, какъ называль Винорѣцкій
Наташу, хоть и доставляло ему много наслажденій въ настоя-
щемъ и сулило гораздо больше въ будущемъ, но въ это время
онъ истосковался, ведя несвойственный образъ жизни, будто
въ заточеніи. По утрамъ онъ ходилъ къ озеру, но для этого
достаточно было двухъ или трехъ часовъ, а что же оставалось
дѣлать весь день и длинный осенній вечеръ молодому чело-
вѣку, привыкшему не только быть въ обществѣ, но и непре-
мѣнно за кѣмъ нибудь ухаживать. Онъ ўздилъ иногда къ
Холдунову играть въ копѣечный бостонъ; но у Силы Ивано-
вича вечеромъ за картами обыкновенно пили пуншъ, и хоть
Винорѣцкому, изъ уваженія къ его »неопытности«, подавались
пунши будничные, однако, мы знаемъ, каково было ихъ со-
держаніе. Пробовалъ волокита отправляться и въ эскадронный
штабъ, но ротмистръ Гребецкій, осѣкшись, какъ говорится, въ
волокитствѣ за своей блондинкой, перенесъ лагерь гораздо даль-
ше и ухаживалъ за какой-то барышней верстахъ въ двадцати,
такъ что очень рѣдко сидѣлъ дома. Было маленькое занятіе
туть же въ штабѣ — подгадить корнету Сосулькову, который
пріударялъ за поповской свояченицей, но она скоро уѣхала
къ роднымъ, не успѣвъ ни покончить съ корнетомъ, ни на-
чать съ поручикомъ. Однимъ словомъ обстановка Винорѣцкаго
начинала тяготить его, и если не два легкія волокитства
въ другой губерніи, изъ которыхъ одно за какой-то хорошень-
кой вдовушкой пошло на ладъ, онъ не зналъ бы куда дѣваться
отъ скуки. Но, съ окончаніемъ прогулокъ на берегъ озера,
когда прекратились свиданія съ Наташей, Винорѣцкому оста-
вались только праздники, которые обыкновенно съ утра онъ
проводилъ у Балгановой. Въ это время имъ овладѣло неотра-
зимое желаніе порѣшить свои отношенія къ »дикой розѣ«,
потому что на другой сторонѣ уѣзда появилась какая-то кра-
савица княгиня, настоящая аристократка, свернувшая голову
многимъ офицерамъ, которая, какъ носилась молва, третиро-
вала армейцевъ съ высоты величія и подсмѣивалась надъ
ними при каждомъ случаѣ. Винорѣцкій обыкновенно уѣзжалъ
отъ Балгановой послѣ ужина, и старушка въ темныя осеннія
ночи не разъ заявляла легкую болзнь, не сбился бы онъ гдѣ

— 299 —

нибудь въ лѣсу съ дороги. Въ одинъ ненастный вечеръ, когда на дворѣ расходился ливень, и Винорѣцкій послѣ ужина еще съ полчаса просидѣлъ съ Марьей Семеновной, помогая ей окончить благополучно самый трудный, пасьянсъ, для чего укралъ незамѣтно одну необходимую карту, Балганова пришла въ умиленіе и предложила Винорѣцкому переночевать въ Зимницахъ. Волокита началъ было отказываться, но когда Порфирій сообщилъ, что на дворѣ лило какъ изъ ведра, Марья Семеновна рѣшительно не пустила своего гостя и велѣла приготовить ему постель въ диванной. Винорѣцкій, какъ бы нехотя, покорился своей участи и съ тѣхъ поръ, каждый разъ бывая у Балгановой, передъ ужиномъ нарочно начиналъ раскладывать такой пасьянсъ, который никакъ не могъ скоро окончиться. Вслѣдствіе этого, онъ началъ бывать въ Зимницахъ уже и не по праздникамъ, оставался ночевать, и диванная получила въ домѣ названіе комнаты Владиміра Андреевича. Надобно сказать, что Марья Семеновна, узнавъ, что Винорѣцкій хорошей фамиліи и съ порядочнымъ состояніемъ, начала посматривать на него, какъ на человѣка, который могъ составить партію ея племянницы.

Въ концѣ января Винорѣцкій сталъ уже пропадать изъ Бѣлокаменецъ по цѣлымъ недѣлямъ, и снова его тройка сѣрыхъ и щегольскія санки съ медвѣжею полостью появились въ вереницахъ веселыхъ катаній у окрестныхъ помѣщиковъ. Барыни и барышни увидѣли, наконецъ, красавца поручика, который, словно стряхнувъ съ себя цѣпи, вырвался на свободу и привелъ въ разстройство нѣсколько интригъ, завязавшихся, повидимому, прочно между товарищами и хорошенькими помѣщами. Очутясь въ своей сферѣ и желая вознаградить потерянное время, Винорѣцкій пустилъ въ ходъ давнишнюю свою тактику, т. е. старался овладѣть вниманіемъ всѣхъ интересныхъ.

Было морозное утро. Къ квартирѣ Винорѣцкаго подлетѣла тройка гнѣдыхъ и изъ санокъ вылѣзъ ротмистръ Гребецкій, закутанный въ енотовою шубу. Изъ сѣней выбѣжалъ слуга.

— Баринъ дома?

— Никакъ нѣтъ, в. б—іе!

— Гдѣ же онъ?

— Если прикажете, я пошлю верхомъ.

— Значить, недалеко?

Слуга улыбнулся.

— 300 —

— Понимаю. Ну, посылай. Скажи, молъ, дѣло очень спѣшное.

— Не прикажете ли самоваръ?

— И въ самомъ дѣлѣ, пока приѣдетъ Владиміръ Андреевичъ, я успѣю напиться чаю.

И Гребецкій вошелъ въ квартиру поручика. Крестьянская чистая хата была убрана, какъ обыкновенно у достаточнаго офицера: полъ устланъ попонками, на стѣнахъ прибиты ковры, кое-гдѣ повѣшены гравюры, на столѣ разложены и разставлены разныя бездѣлки. Большая черная собака лежала, свернувшись на постели, застланной красивымъ шелковымъ одѣяломъ, и привѣтствовала ротмистра, какъ стараго знакомаго. Солнце сквозь небольшія окна наполняло яркимъ свѣтомъ хату и било прямо въ большое зеркало, привѣшенное надъ кроватью, отчего внутренность избы представлялась въ радужныхъ отливахъ. Вся утварь Винорѣцкаго давно была извѣстна ротмистру, который, однакожъ, въ ожиданіи чая не могъ не остановиться и не задуматься надъ ящикомъ со стеклянной крышкой. Это, какъ называлъ Винорѣцкій, была »хронологія его сердца«. Внутри ящика лежали разныя вещицы, принадлежавшія особамъ, за кѣмъ онъ ухаживалъ, начиная отъ кузины — предмета первой страсти — и оканчивая уже не Наташей, а хорошенькой вдовушкой, отъ которой онъ приобрѣлъ знакъ памяти. Здѣсь лежали и носовые платки, и булавки, и сережки; лорнетки, ленты, цвѣты искусственные и натуральные, перчатки, лоскутки матерій, кораллы и, наконецъ, дватри башмака, изъ которыхъ одинъ порядочной величины, подававшій поводъ къ легкимъ насмѣшкамъ товарищей. Винорѣцкій держалъ эти воспоминанія не потому, что они были ему дороги, какъ свидѣтели забытыхъ наслажденій, не потому, чтобы, порой, переносясь въ прошлое, онъ припоминалъ тотъ или другой эпизодъ изъ своей кочевой жизни, но единственно съ цѣлью похвастать многочисленными побѣдами и разсказать подъ-часъ пріятелямъ какую нибудь свою выходку, прерывавшую иногда довольно скучное волокитство. Въ этихъ воспоминаніяхъ, вирочемъ, было много драматическаго, потому что если не всѣ женщины, то многія любили Винорѣцкаго и, разумѣется, вѣря въ его искренность, вправѣ были разсчитывать на благородство его исканій. Встрѣчались даже такія, которые, послѣ самаго горькаго урока, стоившаго имъ обильныхъ слезъ, а порой и самыхъ тяжелыхъ непріятностей въ семействѣ, не переставали питать безнадежную любовь къ »очаро-

— 301 —

вательному Вольдемару« и долго втихомолку слѣдили за его судьбой, пока не уходилъ онъ съ полкомъ за тридевять земель, къ новымъ побѣдамъ, увлекательна, впрочемъ, весьма пылкихъ особъ и во время похода. Гребецкій не разъ видѣлъ эту »хронологію сердца« и зналъ много эпизодовъ изъ похожденийій поручика, но никогда не могъ безъ зависти смотрѣть на столько доказательствъ любви, и, сравнивалъ свои побѣды, даже и тѣ, которые онъ присочинялъ для товарищей и которые по давности лѣтъ пріобрѣли право на дѣствительное существованіе, онъ не могъ насчитать и четвертой доли. А писемъ у Винорѣцкаго, начиная отъ каракулекъ, посаженныхъ на бумагу неловкой рукой необразованной барышни, до мелкаго французскаго почерка, было, по крайней мѣрѣ, около двухсотъ, и все это помѣчено въ хронологическомъ порядкѣ, даже съ коментаріями. Нѣсколько изъ нихъ, такъ же какъ и два, три сувенира, перевязаны были черными ленточками — признакъ траура по умершимъ красивицамъ. Двухъ послѣднихъ сувенировъ не зналъ, однакожъ, ротмистръ, именно голубаго бантика отъ платья и крошечной шелковой ботинки, и приписывалъ подарки »дикой розѣ«, какъ называлъ Винорѣцкій Наташу въ нѣжныхъ разговорахъ съ товарищами.

Пославъ гонца въ Зимницы за бариномъ, слуга очень скоро приготовилъ самоваръ, и Гребецкій усѣлся пить чай въ ожиданіи поручика, который не замедлилъ явиться на зовъ своего эскадроннаго командира.

— Извините, Владимиръ Андреевичъ, что васъ потревожилъ, сказалъ ротмистръ.

— Э, полноте, очень радъ!

— Гдѣ ужъ тамъ радъ!

— Безъ шутокъ, Петръ Степановичъ: мнѣ уже надоѣла »дикая роза«, и я непрочь освѣжиться.

— Вотъ какъ! Вы же говорите: красавица.

— И всякій это скажетъ; но большая разница смотрѣть на дѣвушку издали и быть съ ней въ болѣе близкихъ отношеніяхъ.

— А что?

Винорѣцкій засмѣялся.

— Мало ли что бываетъ... Объ этомъ когданибудь послѣ. Но позвольте, и я за компанію напьюсь чаю. Эй, Филатка, налей и мнѣ стаканъ, да покрѣпче. Ну-съ, Петръ Степановичъ, вы по службѣ?

— По дѣламъ сердца.

— Тѣмъ пріятѣе. Чѣмъ же могу служить?

— 302 —

И Винорѣцкій весело принялся прихлебывать чай, поку-
ривая трехрублевый жуковъ.

— У насъ, у моей то есть барышни, затѣвается катанье.

— Значить, вы пріѣхали за мною.

— Разумѣется. Но дѣло вотъ въ чемъ: моя тройка послѣд-
ній разъ погорячилась очень некрасиво.

— Не хотите ли мою?

— Всѣ ее знаютъ. Нѣтъ, я хочу попросить у Холдунова.

— А вѣдь, въ самомъ дѣлѣ, у него кони что называется
»урви да подай« и больше стоять безъ дѣла на конюшнѣ.

— Я не прочь бы и купить.

— Ну, это врядъ ли, а дня на три онъ для васъ не от-
кажеть.

— Какая, впрочемъ, найдетъ полоса на него. Я, однакожъ
на всякій случай, велѣлъ завернуть въ старую шубу полдю-
жины рому и столько же мадеры, и хоть невѣжливо йхать въ
гости со своимъ угощеніемъ, но мы какъ нибудь надуемъ
Силу Ивановича: скажемъ, напримѣръ, что я йду изъ города.
Я сперва думалъ было пригласить его къ себѣ, но вы знаете,
какъ онъ не любить разставаться со своимъ халатомъ.

— Что же тамъ, у вашей барышни, семейный праздникъ
какой нибудь?

— День ея рожденія. Ну, родители и хотятъ потѣшить
баловницу дочку. Катанье-то придумалъ я. Кавалеръ долженъ
имѣть собственную тройку, а дамы по жребію.

— Отлично. Разумѣется, жребій выпадетъ вамъ по адресу.

— Конечно, такъ. Но вы себѣ не можете представить, ка-
кая охотница до лошадей моя Катишь. Видите ли, у насъ дѣло
на полупризнаніяхъ. Когда я сообщилъ ей мысль о катаньѣ,
она такъ нѣжно посмотрѣла на меня, что я подумалъ, вотъ
добьюсь взаимности. Началъ я, знаете, этакъ издали, а она,
правда, покраснѣла и говоритъ: »если на катаньѣ перегонимъ
всѣхъ, тогда скажу«, и убѣжала.

— Счастливецъ! Ну, мнѣ кажется, здѣсь нечего прибѣгать
къ Холдунову: всѣ постараются отстать.

— Этого не говорите: за моей Катишь порядочный хвостъ
обожателей. Поручикъ Лазѣйкинъ даже коренника перемѣнилъ,
а корнетъ Ландаровъ купилъ новую тройку у ремонтера.

— Въ такомъ случае, возьмите у Силы Ивановича, а
кромѣ того я постараюсь устранить всякія препятствія. По-
ложитесь только на меня, а ужъ мы съумѣемъ оттереть всѣхъ
этихъ обожателей.

— 303 —

— Благодарю васъ, Владимиръ Андреевичъ, и надѣюсь на ваше расположеніе. Ну, такъ ёдемъ къ Холдунову что ли?

— Я готовъ. Да вы велите распречь своихъ: вѣдь намъ надобно же заѣхать обратно въ Бѣлокаменцы.

— Но знайте, что мы отправляемся дней на нѣсколько: отъ Катишь прямо на балъ къ Федяевымъ, а тамъ не меньше двухъ сутокъ, слѣдовательно вы, можетъ быть...

— Говорю вамъ откровенно, Петръ Степановичъ, что я радъ всѣкому развлеченію: вѣдь посудите, возлѣ одной цѣлыхъ три мѣсяца. Когда же это со мной бывало?

— Брависсимо!

Черезъ часъ товарищи подъѣзжали къ квартирѣ Холдунова, въ дорогѣ придумывая маневры, какъ бы добыть у него тройку, потому что Сила Ивановичъ хоть и не любилъ выѣзжать, однако берегъ своихъ лошадокъ и холилъ больше казенныхъ.

Сила Ивановичъ, предпринявшій въ то утро путешествіе изъ Одесы въ Кишиневъ и сидя въ совершенномъ одиночествѣ, дымилъ свою завѣтную трубку, разсчитывая по дорожнику, остановиться ли ему въ Кишиневѣ, или слѣдовать дальнѣе до молдавской границы. Лицо его выражало какую-то весьма непріятную задумчивость, и видно было, что его тревожила упорная дума. Колотушка тоже стоялъ съ невеселой физіономіей; правая щека его, которая была нѣсколько выше и краснѣе лѣвой, доказывала, что между нимъ и Холдуновымъ произошли какія нибудь домашнія недоразумѣнія.

— Ба, ба! проговорилъ Сила Ивановичъ, завидя гостей — какими судьбами? Очень радъ.

— Да вотъ, по дорогѣ.

— Садитесь! Водки! Колотушка, анаема, не знаешь своего дѣла что ли?

— Да вы не торопитесь, Сила Ивановичъ, сказалъ ГРЕБЕЦКІЙ — еще успѣемъ.

— Чортъ знаетъ, господа, какая непріятность! началь Холдуновъ.

— Что такое? спросили оба гостя съ участіемъ.

— Видите эту рожу, говорилъ Сила Ивановичъ, указывая на деньщика — вчера не изволилъ мнѣ, подлецъ, сказать, что ромуловскій на выходѣ, объявилъ только сегодня. А у меня такая скверная натура: я пуншъ пью послѣ обѣда, и если не пропущу стакана, значитъ на другой день боленъ. Теперь извольте себѣ представить положеніе — городъ въ сорока вер-

— 304 —

стахъ: когда же возвратится мой посланный! Я хотѣлъ сейчасъ посылать къ тебе, Гребецкій, потому что на несчастіе мой ближайшій сосѣдъ »парле франсе«, и у него врядъ ли есть и сантуринскаго бутылка.

— Какое счастливое стеченіе обстоятельствъ, Сила Ивановичъ! сказалъ Гребецкій — я ёду изъ города и какъ на рочно сдѣлалъ запасъ вина и рому.

— Какъ! спросилъ Холдуновъ, вскакивая съ мѣста — и все это съ тобою?

— Въ санкахъ.

— Ура! Ну, молись Богу, подлецъ, сказалъ Холдуновъ Колотушкѣ — а то не весело было бы тебя.

— Пожалуйста, Сила Ивановичъ, прикажите внести бутылки.

— То есть ты мнѣ уступишь.

— Нѣтъ, это будетъ не по уланской совѣсти: я тебя угощаю.

— Ой ли! Да какъ же! Ты, братъ, вѣдь выжига; вѣрно, хочешь какъ нибудь надуть Силу...

Гребецкій немного сконфузился.

— Зачѣмъ же надувать, сказалъ онъ — дѣйствительно, у меня есть просьба, только безъ всякой надуванціи, — просьба товарища.

— Видишь, я угадалъ!

— Но, во всякомъ случаѣ, бери и пей ромъ на здоровье. Я пожалуй помогу.

— Мне и питье будетъ неохотно, пока не узнаю, въ чемъ дѣло: такая ужъ у меня натура.

— Э, вздоръ какой!

Въ это время Колотушка, вѣрный своему обычаю, прозвонилъ.

Холдуновъ быстро оборотился.

— Пріѣхали въ Бендеры, в. б—іе!

— А! ну, дѣло.

Сила Ивановичъ пропустилъ рюмку, крякнулъ и предложилъ товарищамъ.

— А ромъ? спросилъ онъ у деньщика.

— И ромъ, и вино приняты, но мы ихъ не вносили въ теплую комнату съ мороза, а сперва поставили въ сѣняхъ въ кадку съ водой.

— Умно. Только, знаешь, братъ Колотушка, не мѣшало бы проѣхать до Кишинева на курьерскихъ: мнѣ и обѣдать хочется, и ромуловскій прибылъ. А каковъ — бѣлый или красный?

— 305 —

— Бѣлый, отозвался Гребецкій, который очень хорошо зналъ вкусъ Холдунова.

— Развѣ не прокатить ли мимо станціи, Сила Ивановичъ? спросилъ Колотушка.

— Оно можно бы и прокатить, да вѣдь ребятъ все равно съ обѣдомъ ожидать надобно. Нѣтъ, ужъ лучше дойдемъ до Кишинева честнымъ образомъ. Маршъ на кухню и вели по-больше битковъ приготовить.

— Мы нашли еще, в. б — іе, пару бутылокъ шампан-скаго.

— Какъ?

— Да, я привезъ и шампанскаго, сказалъ Гребецкій.

Холдуновъ уставилъ на него глаза.

— И впрямь, Петруха, сказалъ онъ, ты затѣваешь какую-нибудь каверзу. Маршъ, Колотушка!

Деньщикъ вышелъ.

— Ну-съ, обратился Холдуновъ къ Гребецкому — съ чѣмъ вы подъѣхали, Петръ Степановичъ?

— Вы не подумайте чего нибудь худаго, въ самомъ дѣлѣ, вмѣшался Винорѣцкій — вещь очень простая.

— Не хотите ли вы, верхолизы, помѣняться стоянкой? Шалишь!

— Нѣтъ, Сила Ивановичъ, я хочу просить тебя объ одномъ одолженіи, котораго никогда не забуду.

— Кой чортъ! тебѣ деньги нужны? проигрался что ли?

— Деньги есть. А вотъ ты одолжи мнѣ своей тройки денька на четыре.

— Какъ? Чт-о-о?

Гребецкій повторилъ.

— Моей тройки? Это что за исторія? Похвастать, небось, захотѣлось.

— Дѣло вышло такое, Холдуновъ, а я знаю, что въ полку нѣтъ быстрѣе твоей тройки.

— Еще бы! Но я, Гребецкій, въ толкъ не возьму...

— Долго тебѣ разсказывать. Однимъ словомъ, мнѣ необ-ходимы твои лошади, чтобъ не лишиться блаженства...

— Эхъ, вы, юбочники! Понимаю. Только надѣюсь, ты, знаешь, что я своихъ лошадей не дамъ и отцу родному.

— Знаю.

— Что я ночью иногда иду на конюшню смотрѣть, все ли въ порядкѣ и есть ли свѣжая подстилка.

— Но тебя просить товарищъ.

20

— 306 —

— Во-первыхъ... Но прежде постой, разскажи, что будешь дѣлать съ моей тройкой?

— Лошади твои пойдут отсюда шагомъ къ мѣсту верстъ за тридцать, тамъ отдохнуть, и только одинъ разъ возьму я ихъ на катанье, а потомъ отпущу.

— Это еще небольшая бѣда, — разумѣется, съ моимъ кучеромъ. Но кто же на нихъ будетъ кататься? ты что ли?

— Я.

— И онъ? спросилъ Сила Ивановичъ, указывая на Вино-рѣцкаго.

— Нѣтъ, Холдуновъ, со мною поѣдетъ прелестное, неземное созданіе.

Сила Ивановичъ вскочилъ съ мѣста

— Какъ, на моихъ сѣрыхъ поѣдетъ юбка? И ты, Гребецкій, рѣшился мнѣ сдѣлать подобное предложеніе? Нѣтъ, лучше я не буду нить пуншу до вечера, не хочу твоего рому.

— А ромъ-то заграничный, Сила Ивановичъ! замѣтилъ Винорѣцкій.

— Варвары! что же вы со мною дѣлаете?

— Да полно, Холдуновъ, ребячиться: ужъ если ты боишься женщинъ, я запрягу свои санки.

— Не въ санкахъ дѣло. Но какъ я могу освоиться, съ мыслью, что на холдуновской тройкѣ поѣдетъ баба. Вы же мнѣ послѣ глаза высмѣете.

— Даю тебя честное слово, что лошади будутъ сбережены такъ же, какъ и у тебя дома. Вѣдь онъ стоять по недѣлямъ, и не мѣшаетъ ихъ проѣздить.

— Это правда, но какъ же имъ возить бабу? Вотъ гдѣ срамъ-то! Да тебя уже слишкомъ забрало, что ли?

— Врѣзался, братъ, по уши.

— Нюня ты, какъ я вижу. Однако, сказать правду, я не расположенъ исполнить твою просьбу.

— Какъ хочешь. Больше просить не буду, сказалъ Гребецкій — ужъ если отказываешь товарищу, который съ поручichьяго чина друженъ съ тобой, значить, лошади для тебя дороже.

— Эхъ, Петруха, неразсудная голова твоя! Какъ ты не хочешь понять, что Холдунову честь дороже всего на свѣтѣ.

— Я не понимаю, какое тутъ отношеніе къ твоей чести.

— Отношеніе! На моей тройкѣ публично поѣдетъ баба, и еще, можетъ быть, не одна, а двѣ...

— Во-первыхъ, одна; во-вторыхъ, еслибы ты увидѣлъ...

— 307 —

— Мало ли я ихъ видѣлъ! Хоть бы писаная красавица —
однимъ словомъ, юбка — вотъ и всё.

— Ну, если нельзя — и толковать нечего. Ёдемъ, Вино-
рѣцкій.

— Какъ, а обѣдать?

— Пообѣдаемъ у меня.

— А ромъ?

— Можешь оставить у себя — я своему слову невольникъ.

— Эхъ, Петруха, погибшая твоя голова, какъ вижу... Да неужели непремѣнно необходима моя тройка?

— Еслибь не нужна, кто и просилъ бы...

— И на какой чортъ сажать бабу! Развѣ нельзя прока-
титься одному?

— Какая же охота одному, когда вся исторія въ томъ,
чтобы прокатиться самъ другъ!

— А что скажутъ въ полку?

— Ничего не скажутъ.

Холдуновъ протянулъ руку.

— Ну, садись, чортъ съ тобой. Только послѣ катанья ло-
шадей отправляй назадъ, а сегодня выпьемъ...

— Это можно. Спасибо, Сила: ты сдѣлалъ меня счастли-
вымъ человѣкомъ.

Въ это время Колотушка прозвонилъ. Холдуновъ выпилъ
и крякнулъ.

— А ромъ-то весь бѣлый, в. б—іе! сказалъ деньщикъ.

— Знаю и безъ тебя. Самоваръ приготовъ: видишь, у насъ
будничный пуншъ будетъ... Да какъ же, Гребецкій, на моихъ
лошадяхъ такъ и поѣдетъ юбка.

— Просто сядетъ и поѣдетъ.

— Стыдъ какой! Вотъ тебя честное слово, что никому изъ
офицеровъ, даже полковнику не далъ бы своей тройки. Но
вѣдь ты, Петруха, всегда былъ мнѣ пріятелемъ. Какъ вспомню,
 сколько мы разъ пивали съ тобой и чего только не перепили
въ своей жизни!..

— Да, Холдуновъ, нѣтъ, я думаю, такого напитка, кото-
раго бы мы не отвѣдывали.

— Этого мало: какъ были помоложе, помнишь, какія
изобрѣтали микстуры, ха, ха, ха! Значитъ, мои ребята будутъ
пить сегодня праздничные и торжественные, а мы съ тобой
холдуновскіе.

— Идетъ.

— А послѣ въ бостончикъ.

20\*.

— 308 —

— Гдѣ же, братъ, въ бостончикъ! Ты вели тройкѣ ёхать ко мнѣ въ эскадронъ, я распоряжусь, да на ночь и сами вы-ѣдемъ.

— Вона! А развѣ нельзя отъ меня?

— Никакъ нельзя. Но если ты хочешь кутнуть на поряд-кахъ, такъ послѣ бала я задамъ у себя выпивку.

— Въ такомъ случаѣ пойдемъ на конюшню и посмотримъ на моихъ анаоемъ. Да послушай, Гребецкій, я говорю серьезно, нельзя ли, чтобъ на нихъ не ёздили бабы.

— Какой ты забавный, Холдуновъ! забралъ себѣ чортъ знаетъ что въ голову, и пошла писать! Вѣдь, послушай, если на то пошло, смотри, чтобъ не вывелъ на чистую воду.

— Я вообще чистой воды терпѣть не могу.

— А помнишь, Сила, какъ въ Орловской губерніи ухаживалъ за купчихой?

— Сила Ивановичъ улыбнулся.

— Да вѣдь она была такая толстая, жирная, сказалъ онъ.

— Не въ томъ дѣло, а всетаки баба: значитъ, ты не всегда смотрѣлъ на женщину такими глазами, какъ теперь.

— Еще бы ты видѣлъ меня мальчикомъ, когда не позволяли пить ни вина, ни водки. Молодость, братецъ, совсемъ другое.

Въ задорной юности моей

Я былъ жрецомъ прелестныхъ грацій.

Рогами украшалъ мужей...

— Ну, это ужъ для краснаго словца: ты никогда не былъ ходокомъ по этой части.

— Ей Богу, правда, Винорѣцкій, никогда не былъ ходокомъ, замѣтилъ Холдуновъ и засмѣялся. — Скажи-ка мнѣ, Петруха, или лучше ты, оберъ-гофъ-волокита, отчего теперь не слышно новыхъ стиховъ, знаешь, нашинскихъ, которые не стыдно было бы продекламировать въ квартирѣ Холдунова?

— Какъ не быть.

— Разумѣется, нѣтъ. Я поручаю своимъ ребятамъ, однако достаютъ лишь то, что мы давно знаемъ наизустъ.

— Теперь много стиховъ, разверни любой альманахъ, замѣтилъ Гребецкій.

— Эти, братъ, все по твоей части, а нѣтъ ничего торжественнаго, или лучше сказать, холдуновскаго.

— А помнишь, Сила, ты вѣдь разъ въ жизни написалъ стихи собственнаго сочиненія въ альбомъ женѣ прежняго полковаго командира.

— 309 —

— Какъ? спросилъ Винорѣцкій — Сила Ивановичъ написалъ стихи, да еще въ альбомъ женщинѣ, и никто не знаетъ объ этомъ!

— Это была совсемъ не женщина, сказалъ Холдуновъ: — т. е. нисколько не походила на бабу.

— Но вѣдь она же была и не мужчина.

— Эхъ, юбочники вы, юбочники! Вѣдь наша полковница стрѣляла изъ пистолета чуть ли не лучше всѣхъ офицеровъ, метала банкъ до разсвѣта, а пунши приготовляла и варила жженку, чортъ знаетъ какъ вкусно.

— Вы не помните этихъ стиховъ, Петръ Степановичъ? спросилъ Винерѣцкій.

— Какъ не помнить.

— Оставь, брать Петруха!

— По какому же случаю Сила Ивановичъ написалъ?

— На прощанье полковницѣ. У насъ былъ одинъ поручикъ большой стихотворъ: онъ купилъ альбомъ и сварганилъ ей на отѣздъ цѣлую оду. Послѣ этого полковница просила всѣхъ офицеровъ написать что нибудь на память. Я тоже смастерилъ ей стишки, сказалъ Гребецкій.

— Помню, отозвался Холдуновъ — съ амурами, зефирами и разной другой чертовщиной.

— Надо же было придумать что нибудь.

— То-то надо. Ко мнѣ самому пристала словно съ ножемъ къ горлу, ну я и навалялъ. Хотѣлъ было написать что нибудь чужое, да я знаю наизустъ только самые забубенные стихи.

Гребецкій въ это время задумался.

— Вотъ что написалъ Сила Ивановичъ, сказалъ онъ:

„Юновы ваши тамъ и Цереры
По моему пустой наборъ словъ;
Боюсь я только одной Венеры,
А живу для службы рому и мадеры.
Поручикъ Сила Холдуновъ."

— Браво, Сила Ивановичъ! Великолѣпно!

— Какъ умѣлъ, брать, такъ и написалъ. Ну, теперь пойдемъ на конюшню посмотрѣть сѣряковъ. Да что-жъ это за-пропастился Колотушка! Эй!

— Чего изволите?

— Что же, подлецъ, неужто до самаго обѣда будемъ тащиться до Кишенева?

— А вотъ остался одинъ перегонъ, в. б—іе!

— 310 —

Деньщикъ прозвонилъ, Холдуновъ выпилъ, предложилъ то-
варищамъ, и всѣ вышли изъ хаты, но не прямо на конюшню,
а прежде обозрѣли въ сѣняхъ бутылки, опущенныя въ кадку
съ водою.

Такъ какъ волокитство Гребецкаго не относится прямо къ
нашему разсказу, то мы опустимъ подробное описаніе знаме-
нитаго катанья, но скажемъ, что главнымъ героемъ этого и
всѣхъ послѣдующихъ увеселеній былъ нашъ Донъ-Жуанъ, ко-
торый доказывалъ чудеса своего искусства, возведеннаго имъ
до степени совершенства. Завлеченный новыми сюжетами, Ви-
норѣцкій поѣхалъ отъ помѣщика къ помѣщику и не только
отсталъ отъ своего эскадроннаго командира, но позабылъ даже
о существованіи Наташи, къ которой онъ чувствовалъ уже
своего рода охлажденіе, свойственное ему тотчасъ послѣ сча-
стливой развязки какого бы то ни было волокитства. Двѣ хоро-
шенькія дѣвушки, сразу показавшія ему благосклонность, до-
вели Винорѣцкаго до его нормальнаго положенія, и онъ ки-
нулся въ сферу прежняго образа жизни, посулившаго ему
новыя удовольствія послѣ заточенія въ Бѣлокаменцахъ. Но,
кромѣ завязавшихся легкихъ интригъ, его манила вновь при-
ѣзжая княгиня, съ которой ему хотѣлось познакомиться и, во
что бы то ни стало овладѣть недоступной аристократкой.

Пробывъ, однакожъ, не болѣе недѣли въ отсутствіи, Вино-
рѣцкій волей-неволей долженъ былъ возвратиться во взводъ,
потому что, какъ мы выше замѣтили, офицеры — скаго полка,
несмотря ни на какія развлеченія, не любили манкировать
службой и постоянно держались этого правила. Послѣднее пре-
бываніе его у помѣщика Лыкова было верстахъ въ сорока
отъ Бѣлокаменецъ, и онъ выѣхалъ домой тотчасъ послѣ обѣ-
да, въ сумерки, разсчитывая попасть во взводъ еще довольно
рано, чтобъ отдохнуть отъ безсонныхъ ночей и отъ безтолко-
ваго образа жизни во время кочевки въ теченіе цѣлой недѣли.
Почти на половинѣ дороги была деревня возлюбленной его
эскадроннаго командира; однако онъ рѣшился не завѣзать, а
слѣдовать прямо въ Бѣлокаменцы. Весь тотъ день былъ сол-
нечный, но когда Винорѣцкій выѣхалъ отъ Лыкова за око-
лицу, горизонтъ затянуло темной зловѣщей тучей, и постоянно
усиливавшійся вѣтеръ свисталъ по пустынному пространству
степи. По временамъ срывалась такъ называемая низовая мя-
тель и поперечными полосами снѣга засыпала дорогу. Кучеръ
обратилъ на это вниманіе барина; но тотъ, закутавшись въ

— 311 —

широкую шубу, выругалъ его и велѣлъ прибавить рыси. Не прошло получаса, какъ тучи надвинулись и густой мелкій снѣжокъ началъ скрывать отъ глазъ торчавшіе по сторонамъ стоги сѣна и небольшія отдѣльныя рощицы. Но дорога была очень хорошо укатана, и лошади бѣжали бодро, пофыркивая и прядая ушами. Вдругъ стемнѣло, разыгралась мятель низовая и верховая, степь покрылась сплошной бѣлой массой, снѣгъ залѣплялъ глаза, и скоро кучеръ остановился, доложивъ, что потеряли дорогу. Конечно, особенно пугаться было нечего, потому что въ Малороссіи не такъ скоро можно погибнуть въ самую злую мятель, принявъ во вниманіе и частые стоги сѣна, подъ которыми можно расположиться на ночлегъ, и рощи, и наконецъ, рѣчки, вдоль которыхъ доберешься до какого-нибудь жилья; но, во всякомъ случаѣ, непріятно оставаться до разсвѣта, а иногда и весь слѣдующій день въ полѣ безъ пищи и, пожалуй, наткнувшись на стаю волковъ. Сообразивъ все это, Винорѣцкій, послѣ неудачныхъ попытокъ кучера отыскать дорогу, велѣлъѣ хать, наблюдая, чтобъ вѣтеръ приходился въ правую сторону, надѣясь, такимъ образомъ, выѣхать къ рѣкѣ и попасть въ одно изъ береговыхъ селеній. Но, обыкновенно, во время сильныхъ мятелей вѣтеръ быстро мѣняетъ направленіе, и потому очень скоро путники собрели шагомъ на произволъ судьбы, осыпаемые со всѣхъ сторонъ тучами снѣга. Винорѣцкій рѣшился уже было остановиться у первой скирды, зажечь ее и, такимъ образомъ, дожидаться утра, но какъ только подъѣзжалъ къ сѣну, ему почему-то казалось, что несколько селеніе. Наконецъ часовъ около восьми, когда ураганъ принялъ ужасающіе размѣры и морозъ началъ вдругъ быстро крѣпчать, Винорѣцкій отказался уже отъ всякой надежды ночевать въ крестьянской избѣ и приказалъ остановиться у первого же стога, находя большимъ рискомъ подвигаться на авось и попасть въ какой-нибудь оврагъ, гдѣ уже, конечно, немудрено погибнуть. Лошади едва шли, увязая въ глубокомъ снѣгѣ, что подало кучеру поводъ сдѣлать заключеніе, не вступили-ль они въ какую нибудь долину и не лучше ли возвратиться къ стогу, оставшемуся саженяхъ во ста. Но возвращеніе было немыслимо, потому что слѣдѣ заметался въ ту же минуту. Въ моментъ этого печального раздумья, впереди словно блеснулъ свѣтѣ и тотчасъ же исчезъ, затопленный цѣлой массой снѣгу, закружившейся передъ лошадьми съ такой силой, что тройка остановилась, а кучеръ и баринъ должны были, закрывъ глаза, отворотиться. Послѣ жестокаго порыва наступ

— 312 —

пила, однакожъ, на нѣсколько секундъ тишина, и Винорѣцкій
явственно разглядѣлъ впереди свѣтъ, а до слуха его долетѣлъ
близкій лай собакъ, и хотя ураганъ снова расходился съ боль-
шею силою, однако сосѣдство деревни или какого нибудь
жилья не подлежало сомнѣнію.

— Ну, слава Богу, Владиміръ Андреічъ, сказалъ кучеръ —
отлегло отъ сердца.

— Держи только, Макаръ, немного правѣе, и мы перено-
чуемъ не въ открытомъ полѣ.

Лошади тоже поняли минованье опасности и бодрѣе пошли
по глубокимъ сугробамъ снѣга. Чрезъ нѣсколько минутъ за-
мелькали яркіе огни, и цѣкая стая псовъ съ неистовымъ ла-
емъ привѣтствовала заблудившихся путниковъ. Санки неожи-
данно очутились среди двора, между нѣсколькихъ экипажей и
прямо противъ цѣлаго ряда освѣщенныхъ оконъ, за которыми
слышны были глухіе звуки музыки. Оставалось только освѣ-
домиться, куда занесла судьба, и просить гостепріимства. Изъ
флителя отворилась дверь, и двѣ женщины, закутавши головы,
побѣжали въ домъ по направленію къ боковому крылечку.
Винорѣцкій остановилъ ихъ и узналъ, что онъ въ казенномъ
селѣ Дорошовкѣ, во дворѣ благочиннаго, и попалъ на свадьбу
къ отцу Демьяну, который выдавалъ старшую дочь за бого-
слова. Хотя искать ночлега въ другомъ мѣстѣ и не представ-
ляло затрудненій, однако Винорѣцкій, сообразивъ, что онъ
найдетъ и стаканъ чаю, и ужинъ, и, можетъ быть, какое ни-
будь волокитство, рѣшился заѣхать къ благочинному, а послѣ
уже, въ случаѣ надобности, покормивъ лошадей, поищетъ себѣ
квартиры. Съ этой цѣлью онъ поручилъ работницамъ идти къ
батюшкѣ и сказать, что офицеръ, сбившійся съ дороги, про-
ситъ позволенія обогрѣться. Не прошло и трехъ минутъ, какъ
на порогѣ показался сѣдой старикъ и радушно просилъ офи-
цера посѣтить домъ его въ самый счастливый день его жизни.

— Вы пожалуйте въ комнаты, а лошадей уберутъ и ку-
черъ обогрѣется.

Винорѣцкій разсыпался въ изъявленіи признательности и
хоть былъ въ сюртукѣ безъ эполетъ, но, разсчитывая на не-
затѣйливое общество у священника въ казенномъ селеніи, не
стѣснялся неприличіемъ своего туалета.

Въ довольно просторномъ домѣ отца Демьяна собралось
множество гостей, состоявшихъ преимущественно изъ особъ ду-
ховнаго званія обоего пола, и пиръ шелъ горой, потому что
благочинный выдавалъ замужъ любимую дочку. Въ большой