ОГЛАВЛЕНІЄ

ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ.

Опытъ краткой Пішики (Продолженіе).

ПОСЛАНІЯ, САТИРЫ, ЭЛЕГІИ, ИДИЛЛІИ, ДИДАКТИ-
ЧЕСКІЯ И ОПИСАТЕЛЬНЫЯ СТИХОТВОРЕНІЯ.

<table><thead><tr><th></th><th>Стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>І. О пользовання текста</td><td>1</td></tr><tr><td>ІІ. Императору АЛЕКСАНДРУ</td><td>16</td></tr><tr><td>ІІІ. Чужой полкъ</td><td>33</td></tr><tr><td>IV. Посланіе опъ Риөмоскрыпова дяди</td><td>38</td></tr><tr><td>V. Къ Н. М. Карамзину</td><td>44</td></tr><tr><td>VI. Любичель нынѣшняго свѣта</td><td>47</td></tr><tr><td>VII. Уединеніе</td><td>51</td></tr><tr><td>VIII. Къ Партизану Поэту</td><td>54</td></tr><tr><td>IX. Посланіе къ Князю Пешру Андре-<br>евичу Вяземскому</td><td>57</td></tr><tr><td>X. Ошвѣтъ на посланіе Василью Льво-<br>евичу Пушкину</td><td>60</td></tr><tr><td>XI. Къ Вяземскому и Пушкину</td><td>62</td></tr><tr><td>XII. Піптъ и его другъ</td><td>66</td></tr><tr><td>XIII. Ты и вы</td><td>71</td></tr><tr><td>XIV. Людмилла</td><td>73</td></tr><tr><td>XV. Филарешъ и Евгеній</td><td>74</td></tr><tr><td>XVI. Рыбаки</td><td>88</td></tr><tr><td>XVII. Посланіе къ А. А. Плещееву</td><td>92</td></tr><tr><td>XVIII. Сатира</td><td>98</td></tr><tr><td>XIX. Посланіе къ Шишкову</td><td>102</td></tr><tr><td>XX. Посланіе къ Д. А. Осшафьеву</td><td>105</td></tr></tbody></table>

О ПЫТЪ
КРАТКОЙ ПИТИКИ.

(Продолженіе.)

---

ХХVІІ. Об'їз Эпистолѣ или Посланіи.

Оставляя на время повѣствовательный родъ, разберемъ шѣ виды стихотвореній, которыя помѣщены въ чешвертой части сего изданія. И во первыхъ — объ Эпистолѣ. Вотъ чпо говоритъ объ ней извѣстный сочинитель словаря Поэзіи:

„Слово сіе, означавшее прежде всѣ роды писемъ, предоставлено въ послѣдствіи однѣмъ только письмамъ въ стихахъ.

Извѣстно, чпо каждый родъ Поэзіи имѣетъ особенное свойство, какъ то: Ода — смѣлосТЬ, Пѣсня — нѣжность, Басня — простоту, Самира — колкость, Елегія — унылость и пр. Но въ Епистолѣ, которая бываетъ и поучительною, и

21

СССР

страстною, и печальною, и шупливою, и
даже язвище льною, всё роды смѣшиваю-
сья вмѣстѣ; почему и принимаешь она
тонъ, сообразный съ заключающимся въ
ней содержаніемъ; а содержаніемъ ея мо-
жешь быть все то, что можешь пред-
ставиться воображенію писателя, или ко-
роче сказать, все, о чемъ можешь одинъ
человѣкъ писать къ другому. Надлежитъ
замѣтить, что въ Эписполахъ, также
какъ и въ простыхъ письмахъ, строго
наблюдается приличіе, то есть, отноше-
ніе между сочинителемъ и тѣмъ лицемъ,
къ которому онъ пишешь, какъ на при-
мѣръ: молодой человѣкъ не долженъ пи-
сать къ почтенному старцу, или къ зна-
менитой особѣ, точно также, какъ мо-
жешь писать къ своему ровесшнику и
пріятелю. Ломоносовъ, даже и въ пре-
клонныхъ лѣтахъ, не называлъ Шувалова:
мой другъ! Вольтеръ въ шупливой и за-
мыслованной перепискѣ съ Екатериною
никогда не забывалъ неравенства состоя-
ній между нимъ и сею Государынею. Сверхъ
того, ежели въ сочиненіи, посвящаемомъ
знаменитой особѣ, стараемся облагорожи-
вать малозначащія вещи, то тѣмъ болѣе
не должно въ такихъ Эписполахъ уни-
жать величественныхъ предмешовъ, не
должно также смѣшивать высокаго съ
низкимъ. Многіе обвиняютъ самаго Буало,

CCCLX

что у него въ Эпистолахъ часто находятъ Копеня вмѣстѣ съ великимъ Людовикомъ и съѣстные припасы вмѣстѣ съ описаніемъ подвиговъ сего Монарха. Острое слово, украшающее дружеское письмо, равномѣрно бываетъ не у мѣста въ Эпистолѣ важной.

Главнѣйшее же и отличительное свойство Эпистолы отъ всѣхъ прочихъ родовъ Поэзіи состоишъ въ томъ, что она въ продолженіи одного сочиненія свободно можетъ перемѣнять свои тоны; однакожь и въ семъ случаѣ принято за правило, что переходы изъ тона шушливаго въ величественный бывающъ позволительнѣе, нежели изъ важнаго въ шушливый. Прилично ли бы, на примѣръ, показалось, если бы Муравьевъ въ нравоучительномъ, или можно сказать, философическомъ своемъ посланіи къ Тургеневу, перешелъ изъ тона, имъ принятаго и сообразнаго съ сammъ содержаніемъ, въ такой тонъ, какимъ написалъ Княжнинъ Посланіе къ Рифмоскрыпу отъ его дяди? ...

Эпистола принимаетъ также Эпизоды, но съ условіемъ, чтобъ они не превосходили ея въ пространствѣ.

Эпистола раздѣляется на разные роды.

Нравоучительная — показываетъ обязанности людей вразсужденіи общества, прославляетъ добрые нравы и предста-

*

СССР

вляєшь примѣры, достойные подражанія;
таковы: Карамзина Посланіе къ Плещееву
о счастіи, Муравьева Посланіе къ Турге-
неву и пр. Сей родъ поэзіи требуєшь для
разнообразія піитическихъ. вымысловъ,
высокихъ изображеній, и вообще чистаго
и правильнаго разказа. Когда же таковыя
Эпистолы или посланія содержатъ кри-
тику противъ пороковъ и странностей,
тогда могутъ быть причислены къ Са-
ширамъ. Примѣромъ служатъ: Княжнина
Посланіе отб Рифмоскрыпова дяди; Фонъ
Визина Посланіе къ слугамъ моимъ Шу-
милову, Вѣнбкѣ и Петрушкѣ; Милонова
къ Рубеллію и къ Луказію и пр. Сюда
можно еще присовокупить Эпистолу Фи-
лософическую, которая также показыва-
ешь высокія истины нравственности, но
съ большимъ глубокомысліемъ и порядкомъ;
въ ней обыкновенно изслѣдываются сіи
три вопроса: когда, какъ и для тего?
Если же касается она учености, то при-
нимаетъ видъ поэмы Дидактической, какъ
на примѣръ писанная Ломоносовымъ къ
Шувалову о полѣзѣ стекла.

Когда Эпистолы изъясняють кроткія
страсти, нѣжность, дружество и пр.
тогда въ нихъ наиболѣе нравится про-
спота и легкость въ слогѣ. Примѣромъ
служить могутъ: Карамзина Посланіе къ

СССІХ

женщина мь, Жуковскаго Посланіе кь Ба-
туюшкову и пр.

Эпистолы, описывающія любовь, пе-
чаль, отчаяніе, принадлежатъ къ Элегі-
ямъ, либо къ Героидамъ, съ тою только
разностію, что въ послѣднихъ, то есть
въ Героидахъ слогъ употребляется воз-
вышеннѣе, и что упоминаемыя въ нихъ
лица должны быть извѣстныя. Къ
Элегіямъ можно причислить посланіе
Карамзина къ невърной, ко вторымъ на-
писанное Гиѣдичемъ подъ названіемъ: Пе-
руанецъ къ Испанцу.

Эпистолы шутотныя отличаются лег-
костію слога, остротою, веселостію и
требующъ оборотовъ и описаній замы-
словатыхъ; на пр. Ты и вы или Посланіе
къ Лизѣ, написанное Княжнинымъ; Ка-
рамзина къ бѣдному поэту и проч.

Есть еще Эпистолы смѣшанныя съ
прозою: сіи чаще бываютъ шуточныя,
или по крайнѣй мѣрѣ весьма рѣдко встрѣ-
чаются въ нихъ мастеріи важныя.

Эпистолы пишутся стихами всякаго
размѣра, и даже вольными."

Въ семъ изданіи помѣщены всѣ лучшія
посланія на Россійскомъ языкѣ. Для при-
мѣра помѣщаемъ и здѣсь отрывокъ изъ
посланія Карамзина.

СССХІІІ

почти одинъ съ характеромъ Элегіи. — Впрочемъ Буппервекъ почипаетъ Героиду самымъ холоднымъ сочиненіемъ: ибо, говоришъ онъ, рѣдко удается чужія чувствованія изобразить съ элегическими подробностями естественно и пріятно. На сіе можно возразить, что Поэтъ въ Героидѣ совершенно входитъ въ положеніе того лица, отъ котораго пишетъ, слѣдовательно не чужія чувствованія, а какъ бы свои собственные выражаетъ. Ежели согласиться въ семъ мнѣніи съ Г. Буппервекомъ, то ни одно драматическое сочиненіе не должно быть ни естественно, ни пріятно.

Въ Героидѣ обыкновенно употребляется стихъ шестистопный. Она требуетъ слога высокаго, въ которомъ бы любовь, досада, спыдъ, ревность, печаль, ненависть, невозможность избѣжать нещастія и отчаяніе живо изображены были; въ Героидѣ разумъ покаряется чувствіямъ, и всѣ мысли уступаютъ той страсти, ко торая изображается въ словахъ представляемаго авторомъ Героя, а посему и продолжительныя повѣствованія въ сей поэмѣ неумѣстны. — Въ началѣ Героиды обыкновенно вкратцѣ излагается состояніе пишущаго лица и причины, побудившія его писать.

Прежде Овидія сей родъ Поэзіи не

СССХІІ

былъ извѣстенъ ни Грекамъ, ни Римля-
намъ. Овидій, можно сказать, сотворилъ
и привелъ оный въ совершенство; и въ
его-то Героидахъ надлежитъ искать пра-
вилъ и образцевъ. Лучшими изъ нихъ по-
читаются: Пенелопа къ Улиссу, Дидона
къ Энею, Сафо къ Фаону, Парисъ къ Еле-
нѣ, Аріадна къ Тезею, Медея къ Язону.
Вотъ сужденіе объ нихъ самаго Овидія:
я хочу, говоришь онъ, чпобы страстный
и пораженный подобно мнѣ острѣйшими
стрѣлами любовникъ нашелъ въ сихъ со-
чиненіяхъ весь огонь, который снѣдаетъ
его сердце, и чпобы вскричалъ въ изсту-
пленіи: кто научилъ сего стихотворца
изображать съ такою испиною мои не-
щастія? — На Рускомъ языкѣ въ сочи-
неніи Героидъ первый началъ упражнять-
ся Сумароковъ (Александръ). Но лучшимъ
примѣромъ можешь служить переводъ Г.
Мерзлякова Овидіевой Героиды подъ на-
званіемъ: Пенелопа къ Улиссу, который
начинается такъ:

Гдѣ мѣдлишь ты, Улиссъ? — прочти печальны
строки
Пенелопы своей. — Гдѣ мѣдлишь ты, жесто-
кій?
Опѣшła не прошу; опѣшомъ будь мнѣ самъ
и пр.

СССХІІІ

ХХVІІІ. О Сатирѣ.

Форма посланій часто наблюдается и въ Сатирахъ. Сатира есть стихопвореніе, изображающее странности и пороки людей вообще, или въ особенности. Она отъ Комедіи отличается тѣмъ, что въ въ послѣдней нападающій на людскія пороки непрямо, спороною, а въ Сатирѣ прямо, открыто.

Сатира допускаетъ всѣ тоны или виды слоговъ; и сіе-по самое разнообразіе составляетъ ея достоинство. Она въ одно и може время можець быть благородною и забавною, легкою и сильною. —

Сатиры можно раздѣлить на три вида.

Къ первому принадлежитъ та, въ которой осмѣваются не столько лица, сколько ихъ поступки; которая вооружается противъ злоупотребленій, запечатлѣваетъ презрѣніемъ враговъ добродѣтели и нравственности. Ее можно назвать сатирою общею или какъ бы отвлеченною (Satyre générale).

Другая сатира бываетъ не такъ важна, не такъ строга или серіозна, но боľе забавна и насмѣшлива; она нападаетъ на человѣческія странности, вооружается противъ глупостей и дурачествъ, противъ всего, что достойно осмѣянія.

Третій родъ сатиръ какъ по содержа-

СССХVI

нію своему, такъ и по виду или формѣ
близко подходимъ къ пасквилю или ру-
гагельному письму: поопому чѣпо предме-
томъ ея бываетъ осмѣяніе странносшей
и пороковъ какогонибудь лица. Но сію
жерту избираетъ она безъ умысла, на
удачу, и не прежде оставляемъ ее, какъ
высосавъ, такъ сказать, всю кровь ея до
послѣдней капли.

Твердятъ обыкновенно, что сатиру
легче написать, нежели всякое другое сти-
хотвореніе. Эпо справедливо только въ
отношеніи къ сему послѣднему ея виду,
но не въ разсужденіи двухъ первыхъ.

Греки своимъ сатирамъ давали драма-
тическую форму. Между ними отличались
въ семъ родѣ Гиппонаксъ и особливо Ар-
хилохъ, изобрѣшатель ямба. Самъ Эври-
пидъ сочинилъ Сатирическую драму подъ
названіемъ: Циклопѣ, квторая однакожь
сполько посредственна, что въ ней не
льзя замѣшить работы сего великаго на-
ставника въ драматическомъ искусствѣ.
— Хоры сихъ поэмъ составляемы были
изъ Сатировѣ. Нѣкоторые утверждаютъ,
что опъ нихъ-по и произошло имя, ко-
торымъ назвали сей родъ піитическихъ
произведеній; другіе напропивъ того ду-
мающъ, что слово: Сатира, произходитъ
опъ Латинскаго слова Satura, которое на
древнемъ Латинскомъ языкѣ означало

СССХVII

смѣсѣ разныхъ вещей. — Въ Римъ при-
несли Сапиру Тосканцы. Грекъ, по имени
Ливій Андроникб, первый покусился посе-
лить въ Римлянахъ любовь къ драмаши-
ческимъ сапирамъ (1). Энній и Пакувій,
прибывшіе послѣ него, дали сему роду сти-
хотвореній совершенно другія правила и
назначили другую цѣль. — Теренцій Вар-
ронъ сочинилъ послѣ нихъ сапиру: Ме-
ниппея, названную шакъ по причинѣ сход-
ства ея съ сапирою Мениппа, Греческа-
го Циника, ш. е. послѣдователя Циниче-
ской философіи. Онъ безъ разбору упо-
треблялъ различные мешры, даже мѣшалъ
стихи съ прозою (2). — Большею нѣсколь-
ко правильностію сапира одолжена Лу-
цилію. Онъ начерталъ для нея планъ
и правила, по которымъ самъ пер-
вый ее и обработалъ. Горацій, Пер-
сей и Ювеналъ дали ей особенные нѣ-
которыя формы. Луцилій написалъ болѣе
тридцати книгъ сапиръ: но изъ нихъ
дошли до насъ полько нѣкоторые оп-

(1) Сапира въ драмахъ его показывалась или прежде глав-
наго предшавленія и называлась ἐισόδον, или послѣ него
и именовалась ἐξόδον, или наконецъ между актами я
имѣла названіе ἐμβόλον.

(2) На Французскомъ старинномъ языке шакже есТЬ са-
тира подъ названіемъ Мениппея.

СССХVI

рывки. Энній извѣстенъ не столько по
своимъ собственнымъ стихамъ, сколько
по тѣмъ, которые написалъ объ немъ
Горацій. — Не говоримъ здѣсь о сатирѣ
Петроніевой: потому что она составля-
ется одну только неисправную модель и
гораздо ниже славы сего писателя. Нѣко-
торые даже отвергали, чпобы она была
произведеніе автора Гражданской войны
и Эфезской красавицы. Это есть не что
другое, какъ сборъ прозы и стиховъ, со-
держащихъ въ себѣ великое множеспво
Циническихъ выраженій и намѣковъ на
дворъ Нерона. — Горацій, Поэтъ-философъ,
соединяя пріятность Тибрскаго пѣвца съ
тонкоспію Августова придворнаго, пред-
ставилъ пороки своего времени сколько
искусными, не менѣе того сильными и
рѣзкими чертами; онъ писалъ по вдохно-
венію веселаго нрава и здраваго разсуд-
ка. Вольтеръ въ своемъ къ нему посла-
ніи говорилъ объ немъ:

.... Ses écrits, pleins de force et de sens,
Comme on boit d'un vin vieux qui rajeunit les sens.

Ювеналъ въ сатирахъ своихъ силенъ
и жестокъ; онъ безпрерывно поражаетъ
не только пороки, но и самыя престу-
пленія, злодѣянія. Въ его рукахъ сапира
становится уже орудіемъ не наказанія,
но казни, не исправительнымъ, но vбій-

СССХVII

свѣтнымъ, или, какъ одинъ изъ сатири-
ковъ сказалъ,

Не бичь порокамъ всѣмъ, а цѣлая дубина.
(Ce n'est plus une férule; c'est un glaive).
Juvénal, élevé dans les cris de l'école,
Poussa jusqu'à l'excès sa mordante hyperbole.

И сіе-то преувеличеніе составляетъ
въ немъ главную погрѣшность, достой-
ную охужденія.

Персей имѣшь своего рода погрѣшно-
сти, имянно:

Perse en ses vers obscurs, mais serrés et pressans,
Affecta d'enfermer moins de mots que de sens.

Насмѣшки его обидны, стихосложеніе
грубо, выраженіе слишкомъ сжато; онъ
пропускаешь идеи, нужныя для связи при
переходѣ омъ одного предмета къ друго-
му, и омъ излишней краткости стано-
вился непонятнымъ.

Между Французами къ сатирѣ проло-
жилъ путь Реньяръ. Онъ писалъ въ шест-
надцатомъ вѣкѣ. Отличается замыслова-
шостію, и особливо просподушіемъ; онъ
въ сатирѣ може, что Лафонтенъ въ ба-
снѣ. — О Боало нѣпъ нужды упоминать.
Онъ всѣмъ извѣстенъ. Всѣ знаюпъ, что
въ сатирѣ онъ слѣдовалъ собственнымъ
правиламъ и умѣлъ непримѣтнымъ обра-

СССХХ

зомъ переходишь опъ важнаго пона къ
пріятному, опъ забавнаго къ строгому.

Passer du grave au doux, du plaisant au sévère.

Въ его сатирахъ соединены всѣ совершенства: почность, численность, искусство и легкость.

Но не льзя умолчать здѣсь о нещастномъ Жилбершѣ, бѣдностію и печалію свѣденномъ во гробъ прежде времени. Жаръ составляетъ господствующее свойство въ его сочиненіяхъ; онъ имѣетъ совершенства и недостатки, приличные молодому писателю: надусть и худая ордѣлка часто безобразятъ самыя лучшія его мѣстка. При всемъ этомъ онъ показалъ рѣдкое дарованіе. Потеря его была предметомъ печальной переписки его друзей. Какой былъ плодъ склонности его къ саширѣ? Онъ жилъ въ бѣдности и горѣ, и умеръ—всѣми оставленный. Не льзя безъ сердечнаго страданія вспомнилъ одного изъ трогательныхъ его стансовъ, который онъ сочинилъ за восемь дней до своей смерти и, чувствуя свое одиночество, повторялъ съ душевною горестію:

Au banquet de la vie, infortuné convive,
J'apparus un jour, et je meurs:
Je meurs; et sur la tombe où lentement j'arrive,
Nul viendra verser des pleurs.

СССХХІ

Стихи сія стоять того, чтобъ ихъ повторяли всѣ, имѣющіе страсшь къ нашому опасному роду стихошворства, кавковъ сатирическій, припоминая притомъ что Жилбертъ умеръ отъ бѣдности, Гиппопонаксъ отъ страданій, понесенныхъ имъ въ ссылкѣ, а Архилохъ отъ руки убійцы.

На нашемъ языкѣ первый сталъ писать въ сатирическомъ родѣ Князь Ангіюхъ Амитріевичь Кантемиръ. Въ немъ, по словамъ Жуковскаго, имѣемъ мы нашегоъ Ювенала и Горація. Сатиры его чрезвычайно пріятны, не смотря на то, что онѣ писаны слогали, также какъ и Псалмы Симеона Полоцкаго и почти всѣ старинныя Рускія пѣсни, и чѣто языкъ стихошворца уже нѣсколько успарѣлъ. Въ нихъ видѣнъ не только остроумный Философъ, знающій человѣческое сердце и свѣтъ, но вмѣстѣ и стихошворецъ искусный, умѣющій владѣть языкомъ своимъ, и живописецъ, вѣрно изображающій для нашего воображенія тѣ предметы, которые самаго его поражали. — Кантемиръ оспавилъ намъ восемь сатиръ, которые можно раздѣлить на два класса: на философійскія и живописные. Въ однѣхъ, именно въ VI и VII сатирахъ, представляется онъ Философомъ Моралистомъ, а въ другихъ, какъ то: въ I, II, III и IV, искуснымъ живописцемъ лю-

СССХХ

дей порочныхъ. Мысли свои, почерпнутыя изъ общежитія, выражаетъ онъ сильно и кратко, и почти всегда оживляецъ ихъ или картинами или сравненіями. — По-слѣ Кантемира, въ сатирѣ упражнялся между прочими стихотвореніями А. П. Сумароковъ. Сверхъ сатирическихъ Епи-столъ оставилъ онъ десять сатиръ: но всѣ его сатиры вообще нынѣ болѣе не читаются; и попому нѣпъ нужны ни приводить изъ нихъ чpartибо для примѣра, ни долго останавливавшіеся надъ ними. Изъ новѣйшихъ нашихъ стихотворцевъ упражнялись въ сатирическомъ родѣ Ка-пнистъ, Амипріевъ, Воейковъ, Кн. Вязем-скій, Милоновъ, Кн. Шаховскій и нѣко-торые другіе. Каково они въ семъ дѣлѣ успѣли, можно видѣть изъ помѣщенныхъ въ семъ изданіи пьесъ. — Что касается до точныхъ правилъ сатиры и ихъ осно-ваній: то поелику сатира по существу своему принадлежитъ къ дидактическому роду стихотвореній: говоря о немъ удоб-нѣе можно выяснить и все то, что для нея требуется. Теперь взглянемъ на шотъ видъ стихотвореній, который принадле-житъ частію къ лирическому, и частію къ эпистоларному, и который едва ли не первый изъ всѣхъ лирическихъ стихотво-реній на свѣтѣ появился; по крайней мѣрѣ

СССХХІІІ

очень скоро долженъ былъ появиться
по раскрытіи въ людяхъ дара піитиче-
скаго.

ХХІХ. Объ Элегіи.

Вотъ что говоришъ о семъ видѣ сти-
хотвореній одинъ изъ Французскихъ пи-
сателей (1): „Ни одинъ родъ стихотво-
реній не опредѣленъ такъ худо въ піи-
тической теоріи, какъ Элегія. Напрасно
ищемъ мы основательныхъ правилъ ея у
Мармоншеля, Лагарпа, Шевалье де Жоку-
ра и Аб. Суше. Они только слегка ка-
саются нѣкоторыхъ частей слога. Отръ
чегожь бы произходилъ промежутокъ сей
въ правилахъ стихотворства? — Объ из-
обрѣшеніи и усовершенствованіи Элегіи
также почти ничего нѣпъ въ лѣтопи-
сяхъ словесности; а возрожденіе сего ро-
да поэзіи еще большимъ покрыто мра-
комъ. — Гомеръ, Софоклъ и Менандръ
оставили намъ примѣры Эпопеи, Трагідіи
и Комедіи; но Элегія не имѣла столь пра-
вильнаго начала; самое ея названіе не бы-
ло еще Грекамъ извѣстно въ по время,
когда уже начали они писать стихи, про-

(1) Мальтебрёнъ во Французскомъ Журналѣ: le spectateur.
Сія спашья въ переводѣ помѣщена и въ Рускомъ жур-
налѣ: Сынъ Отечества 1814 года.

22

СССХХІV

званные въ послѣдствіи Элегитескимъ мем-
тролб (metrum elegiacum, versus elegiaci, car-
mina eligiaca). Размѣръ сей, соспавленный
изъ гекзалетра и пенталетра, какъ ка-
жется, изобрѣтенъ въ подражаніе двой-
ной Лидійской флейть, на кооторой игра-
ли предъ войсками поперемѣнио въ два
тона: въ мажорѣ и въ минорѣ. Величе-
ственный размѣръ гекзаметра и живой
ходъ пентаметра были, такъ сказать,
изображеніемъ двuentонной Лидійской флей-
ты и, подобно ей, услаждали слухъ пріяш-
нымъ смѣшеніемъ силы и легкости, живо-
сти и спокойствія. Однако же предмет-
омъ сего рода стихопвореній были всегда
или война, или законодательство. Сіи
политическія элегіи, какъ ихъ послѣ то-
го называшь стали, не иное что были,
какъ патріотическія пѣсни, кооторыми
начальники воспламеняли храбрость на-
родную, или умягчали жестокость нра-
вовъ. Блаженныя времена, въ которыя
поэзія была еще языкомъ народа! Такъ
нѣкогда Тиртей возгнешалъ бранный огнь
въ крови воинственныхъ Спартанцевъ;
такъ нѣкогда Солонъ насаждалъ въ Аби-
нахъ сѣмена испинной нравственности и
здравомыслія! Другіе мудрецы: Фокилидъ и
Өеогнисъ, не бывъ облечены подобно пер-
вымъ властію, предавали также въ спи-
хахъ своихъ правила Нравственной фило-

СССХХ

софіи; но мы не можем съ достовѣрно-
спію сказать, точно ли ими были писа-
ны дошедшія до насъ гномическія элегіи.
— Конечно сей родъ стиховъ былъ пред-
почтительно посвященъ выраженію нѣж-
ныхъ чувствованій, изображеніямъ семей-
ственной жизни, но до насъ не дошло ни
одной страстной элегіи. Изъ сихъ отда-
ленныхъ и древностію покрытыхъ вре-
менъ Колофонскій Мимнермъ первый вос-
пѣлъ стихомъ элегіи, наслажденія и печа-
ли любви; въ семъ родѣ послѣдовали ему
изъ Грековъ Каллимахъ и Филетъ, коихъ
творенія утрачены, а между Римлянами—
нѣжный Тибуллъ, пламенный Проперцій, и
слишкомъ остроумный Овидій. Если вѣ-
рить Горацію, который весьма похваля-
етъ Мимнерма (1), то стихотворенія се-
го послѣдняго, поглощенныя древностію,
были уже настоящими элегіями, кото-
рыхъ имени изобрѣташелемъ былъ Симо-
нидъ Цеоскій. Кликъ гореспіи, употребляе-
мый тогда въ надгробныхъ обрядахъ, былъ
э! э! Жаловаться и восклицать: э!
(ε-λέγειν) значило одно и поже; а изъ сего
уже сдѣлали элегію, которая значитъ въ
буквальномъ смыслѣ надгробную жалобу.
Поелику Симонидъ употреблялъ нерѣдко
смѣшанные гекзамепты и пентамепты,

(1) Plus in amore valet Mimnermi versus Homero.

*

СССХХ.VI

по и слово элегія, прославленное симъ
Поэтомъ, сдѣлалось скоро преимуществен-
нымъ названіемъ всѣхъ стихотвореній,
писанныхъ симъ смѣшаннымъ мещромъ,
такъ что и самыя поэмы Тиртея и Со-
лона начали называться элегіями (1). —
Когда родъ поэзіи получилъ имя свое отъ
столь страннаго стеченія подобныхъ об-
стоятельствъ, то весьма мудрено, чпо-
бы теорія его была припомъ основатель-
на. Горацій весьма поверхностно и не-
исправно говоритъ о началѣ элегіи, и весь-
ма неувѣренно и загадочно объясняетъ ея
свойство (2). Всѣ древніе писатели эле-
гій, начиная отъ Симонида, знали молько
два ихъ рода: надгробную и любовную.
Хотя и правда, что они плѣняютъ насъ
пріятностію слога и поэзіи; но нельзя не
признаться и въ томъ, что кругъ мы-
слей ихъ и чувствованій тѣсенъ и едино-
образенъ.

Поелику не можемъ мы почерпнуть
элегической теоріи изъ примѣровъ: то
должны искать ее въ почномъ опредѣле-
ніи нашихъ чувствованій. Ода съ элегіею
имѣютъ то сходство, что обѣ выража-

(1) Беттигеръ въ Виланд. Аптическомъ музеѣ 1795 года
том. 1. тѣмр. 2.

(2) Versibus impariter junctis quaerimonia primum,
Post etiam inclusa est voti sententia compos.

СССХХVII

ютъ чувствіе самаго стихотворца, ме-
жду шѣмъ какъ авторъ трагедіи изобра-
жаетъ чувствованія лицъ постороннихъ.
Ода, для которой нужны строжайшее
единство мыслей, самыя живыя картины
и все творческое вдохновеніе, требуетъ,
чтобы предметомъ ея было чувствованіе
изступленное, которое, господствуя надъ
всѣми способностями души, увлекалобъ и
поглощало все въ стремительномъ своемъ
теченіи. Восторгъ радости, безнадежная
скорбь принадлежатъ лирику (въ стро-
гомъ смыслѣ). Но если радоспь оправ-
ляется прискорбнымъ воспоминаніемъ;
если она смѣшана съ безпокойнымъ стра-
хомъ; если лучь надежды разсѣкаетъ на
время тучи бѣдствій и горестей: то ра-
зумъ, успокоясь нѣсколько, останавли-
вается съ нѣкоторымъ меланхолическимъ
удовольствіемъ на предметѣ нашихъ же-
ланій или описаній: онъ наблюдаетъ его
и въ томъ и въ другомъ отношеніи и,
неувѣренный въ будущемъ, углубляется въ
настоящее и, такъ сказать, истощаетъ
его. Сіи-по смѣшанныя ощущенія, какъ
по доказалъ славный Германскій крипикъ
Гердеръ въ письмахъ своихъ о литерату-
рѣ, составляютъ достояніе элегіи. Если
пожелаемъ объяснять сіе правило посред-
ствомъ изображенія: то можемъ сказать,
что ода есть стихотворное выраженіе

СССХХVIII

кратковременнаго упоенія души, — по-
рывъ, увлекающій насъ на быстрыхъ кры-
льяхъ къ высотамъ Олимпа или въ про-
пасти марпара; элегія же напротивъ мо-
го — картина мечты продолжительной,
безпокойной, смѣшанной съ радостію и
боязнію, которая оставляетъ насъ въ ла-
биринтѣ, гдѣ близь веселой рощи видна
ужасная бездна, гдѣ слышны поперемѣнно
шепоты Зефировъ и завыванія Аквило-
новъ... Разныя части элегіи, какъ ліеты,
едва примѣтною нитію воображенія сое-
динаються между собою; настоящее смѣ-
шивается съ будущимъ; нерѣшительный
разумъ безпрецшанно возвращается къ
предмешамъ, которые казались истощен-
ными. Во время сего спокойнаго мечпа-
нія есть досугъ подумать и объ украше-
ніи слога. Плавность и гладкосіть должны
замѣнять въ элегическомъ слогѣ величіе
и силу, принадлежащія къ выраженію
рѣшительнѣйшихъ чувствованій. — Если
примемъ сіе правиломъ элегіи: по сей
родъ поэзіи, доселѣ полико единообразный,
будетъ занимать въ словесности доволь-
но пространное мѣсто. Христіянская ре-
лигія шѣмъ болѣе изобиловать должна
предметами для элегій, что испинный
Христіянинъ не долженъ предаваться ни
безнадежной горести, ни безпредѣльному
восхищенію. Надгробныя мысли въ родѣ

СССХХІХ

Греевыхъ или семейственныя надежды и
описанія при колыбели младенца могутъ
быть предметами элегіи; жалобы молодой
монахини, невольно постриженной, также
могутъ соспавить прекраснѣйшую эле-
гію. Стенанія Африканца, далеко увлечен-
наго отъ семейства и родины для тяж-
кихъ трудовъ и неволи, нѣжныя жалобы
Опаитянки, жены какогонибудь скрывша-
гося матроса, при видѣ приближающагося
Европейскаго корабля, который ищетъ
ея любезнаго, бывъ обращены въ элегію,
безъ сомнѣнія тронутъ также сердца чи-
тапелей. — Нынѣ привыкли болѣе обра-
щать вниманія на славныя послѣд-
ствія войны, нежели на ея бѣдствія; и
посему естественно, что философическія
на сей предметъ элегіи будушъ успѣшнѣе,
нежели героическія оды. Новый Іеремія
нашихъ временъ понравится намъ гораздо
болѣе новаго Тиртея. —

Есть однако же на поприщѣ семъ и
камни преткновенія, о которыхъ крипи-
ка должна предувѣдомить элегическаго
писателя. Стихотвореніе, предсвавляю-
щее одну картину общественныхъ бѣд-
ствый, или содержащее въ себѣ одни токмо
размышленія о судьбѣ рода человѣческаго,
не будетъ элегію, если къ симъ карти-
намъ и размышленіямъ авторъ не будетъ
примѣшивать и трогательнаго выраженія

СССXXX

собсственныхъ своихъ чувствованій, без-
покойствъ, имъ ощущаемыхъ, страха и
надеждъ, имъ раздѣляемыхъ: безъ сего оп-
личипельнаго характера элегіи стихошво-
реніе его превратится въ сочиненіе ди-
дактическое, философическое, а можешь
быть даже и въ сатирическое. Если Юн-
говы ноти иногда не пакъ занимательны;
то сіе произходитъ единственно отъ
соединенія всѣхъ сихъ родовъ вмѣстѣ.
Гробы Крейца, Нѣмецкаго стихотворца,
не походятъ ни мало на элегіи; и ихъ
скорѣе можно причислить къ роду фило-
софическихъ стихотвореній.

Новѣйшіе послѣдователи Овидія дума-
ли, что они пишутъ элегіи, изображая лю-
бовныя ссоры или нѣжныя явленія: но
сцены сіи, если бы въ нихъ было нѣсколь-
ко болѣе естественнаго, скорѣе могли бы
составить эклогу, нежели элегію, кото-
рая, не шерпя описанія постороннихъ чув-
ствованій, непремѣнно пребуешь, чѣпобѣ
самъ поэты говорилъ языкомъ страсти,
копорую не постороннія лица, а онъ дол-
женъ чувствовать. —

При семъ можно сдѣлать еще одинъ
вопросъ: должны ли посланія, извѣстныя
подъ именемъ героидъ, почищаться эле-
гіями? — Сочинитель Опыта о геніи По-
пе утверждаетъ, что героиа есть пак-
же элегія. „Элегія, говоришь онъ, есть

СССХХХІ

„страшный монологъ. Въ героидѣ моно-
„логъ сей шѣмъ естественнѣе, что онъ,
„въ видѣ письма, опносятся къ извѣ-
„стной уже особѣ. Правда, что въ герои-
„дѣ авторъ выводитъ вмѣсто себя лице
„драмматическое; но оборошъ сей упо-
„требляется и въ самой одѣ, не перемѣ-
„няя шѣмъ ни мало ея характера. " Ла-
гарпъ также полагаетъ, „что можно при-
„числить къ одному роду какъ героиды Ови-
„діевы, шакъ и элегіи его. " Если при-
мемъ за основаніе вышесказанное, то мо-
жно почитать элегіями, хотя и особаго
рода, новѣйшія стихотворенія Тренеля,
извѣстныя: одно подъ названіемъ Тамплб-
ской сироты (1), а другое — гробовъ Сень-
Денисскихъ. " — Но на сей вопросъ спра-
вѣдливѣе, кажется, отвѣчать можно такъ:
хотя героида и элегія имѣютъ весьма
много общаго: однако въ существенныхъ
своихъ частяхъ весьма много разнятся.
Главное различіе соспоишъ въ томъ, что
героида есть эпистола, а элегія — лири-
ческое стихотвореніе. Первой цѣль — от-
крыть чувствованія извѣстному лицу;
послѣдней — изливань ихъ единственно

(1) Подъ именемъ Тампльской сироты разумѣетъ Г. Тревёль Дофину Французскую, которая изъ шемни-цы своей произноситъ жалобы въ видѣ элегическа-го монолога.

СССХХХІІ

отъ преизбытка безъ всякой особенной
цѣли. И потому въ первой поэтъ обра-
щается всегда къ тому лицу, которому
желаетъ сообщить страданія любящаго
сердца; въ послѣдней — къ различнымъ
предмешамъ, вѣрѣчающимся распаленно-
му его отъ чувствительности сердца
воображенію. Первая похожа на продолжи-
тельный діалогъ одного лица къ другому
въ трагедіи, съ тою только разницею,
что въ ней говоритъ отсутствующій
къ отсутствующему, а въ трагедіи одинъ
другому въ присутствіи; послѣдняя же —
на продолжительный монологъ, и не все-
гда на совершенно трагическій, хотя и
не комическій: ибо въ элегіи часто болѣе
требуется нѣжность чувствованій и про-
стота или, лучше, просподушіе, нежели
сила, возвышенность и упонченность
вкуса, каковыя нужны для трагедіи. Ко-
роче: элегія походитъ на фантазію му-
зыканта, предавшагося влеченію растро-
ганнаго своего сердца, находящаго един-
ственную свою отраду въ чувствованіи
и выраженіи своихъ страданій; а героида
остается навсегда любовнымъ письмомъ
великой — сильной особы, которой въ у-
довлетвореніи желаній можешь препят-
ствовать только высшая нѣкая, нежели
человѣческая, сила. Нашъ Аполлосъ сколь
ни кратко написалъ объ элегіи въ своей

СССХХХІІІ

Пітикѣ; однако видно, что онъ чувствовалъ, въ чемъ должна состоять испинная элегія. Онъ раздѣлилъ ее на тренетескую т. е. печальную или жалобную и эротитескую или любовную. Но примѣры для обѣихъ взялъ изъ стихотвореній духовныхъ, именно: для тренической изъ 2 го стиха псалма СХЛІ: *Не вниди въ судъ съ рабомъ Твоимъ, Господи!* а для эротической изъ стиха 3го псалма XLII: *Возжада душа моя Тебе, Боже. Симъ онъ показалъ, что предметомъ элегіи могутъ быть не одинъ плотскія страсши человѣка, но и несравненно возвышеннѣйшія чувствованія, каковыя вдыхаетъ въ него святая вѣра, которыя совсемъ не приличны героидѣ.* — Но таковыхъ духовныхъ элегій мы не находимъ еще на нашемъ языкѣ; развѣ причислилъ къ нимъ переводъ Греевой элегіи: *Кладбище. Свѣтскихъ же элегій есть довольно на нашемъ языкѣ, особливо переведенныхъ. Въ семъ родѣ стихотвореній упражнялись у насъ съ особеннымъ успѣхомъ Андріевъ, Жуковскій, Батюшковъ. Г. Мерзляковъ представилъ намъ примѣръ сельской элегіи, которая въ семъ изданіи помѣщена между пѣснями.* Она начинается такъ:

*Что мнѣ дѣлать въ тяжкой участі своей?
Гдѣ размыкашь горе горькое свое? и проч.*

СССХХХІV

Можно сказашь, что между пѣснями и
многія имѣютъ сходство съ элегіями. Изъ
эгого видно, что въ элегіи можно упо-
треблять стихи всякаго размѣра, судя
по ея содержанію. — Древніе употребляли
въ элегіяхъ особенный размѣръ, соспоя-
щій изъ гекзаметра и пентаметра, на-
званный собственно элегическимъ: но у
насъ шакой размѣръ былъ бы не прили-
ченъ элегіи; да едва ли и въ другомъ ка-
комъ спихотвореніи съ пріятностію онъ
употребленъ быть можешь.

ХХХ. Объ Идилліи.

Идилліею называють одно изъ пасту-
шескихъ или сельскихъ спихотвореній.
Приведемъ здѣсь мысли о семъ родѣ поэзіи
перваго нашего если не по времени,
по крайней мѣрѣ по достоинству пасту-
шескаго Стихотворца. — „Происхожденіе
Пасрушеской или, справедливѣе, Сельской
поэзіи теряется во мракѣ древности.
Мнѣнія ученыхъ о томъ различны. Одни
полагали колыбелью оной Сицилію, другіе
Аркадію, третьи Лаконію; и честь изо-
брѣшенія спихотвореній сего рода попе-
ремѣнно была приписываема шо Дафни-

СССХХХХ

су (і), Өеокриту и Спезихору, то са-
мимъ даже богамъ: Меркурію, Аполлону,
Бахусу, Пану, Сильвану 2). Не остановли-
ваясь на сихъ безполезныхъ изысканіяхъ,
скажемъ, что Пастушеская поэзія, изоб-
ражая премущеспівенно нравы и образъ
жизни людей первобытнаго міра, должна
быть современна началу соединенія ихъ
въ общество. Выгоды и благотворныя
слѣдшвія сего соединенія, пробудивъ въ
душѣ человѣка дремавшія до полѣ чувство-
ванія и помышленія, долженствовали есте-
ственнымъ образомъ пробудить въ ней
желаніе изливаться въ пѣснопѣніяхъ, сооб-
разныхъ погдашнимъ младенческимъ по-
няшіямъ. Благодарность къ Божеству не-
видимому, но благому, и любовь были
главнымъ, безъ сомнѣнія, содержаніемъ

(1) Сицилійскому Пастуху. Говорятъ, что онъ родился въ лавровой рощѣ. Нимфы воспитали его, а боги надѣлили красошою, пріяпностію, даромъ Поэзіи, искусствомъ играть на семигласной свирѣли. Ему приписывають не только учрежденіе пастушескихъ споровъ, но даже утверждають, что онъ первый соединилъ въ нѣкоморое общество разсѣянныхъ па-стуховъ отечественной страны и научилъ ихъ на-слаждаться жизнію. По сказанію стихошворцевъ, Дафнисъ умеръ отъ мученій любви.

(2) Принимая Пастушескую (Сельскую) Поэзію въ смы-  
слѣ пространномъ, кажется, справедливѣе было бы  
назвать отцемъ ея Гезіода, пиворца Поэмы: Работы  
и Дни.

СССХХХVI

оныхъ (і). Мысль сія есть конечно так-
же предположеніе; но достовѣрность су-
ществованія временѣ патріархальныхъ,
описанныхъ Моисеемъ, и столько подоб-
ныхъ золошpому вѣку язычниковъ, дѣлаетъ
оное вѣроятнымъ; и едва ли не въ кни-
гахъ Св. Писанія должно искать первыхъ
слѣдовъ Пастушеской Поэзіи?

Сіи-то блаженныя времена, дѣйстви-
тельно бывшія, или порожденныя токмо
воображеніемъ стихошьорцевъ, — сіи-то
щастливые обитатели плодоносныхъ до-
линъ Сициліи и живописныхъ береговъ Ла-
дона, — добродѣшельные, простосердечные,
свободные, чуждые всѣхъ страшей и
нуждъ, столько обыкновенныхъ въ наше
время, соспавляющъ, какъ мы уже упо-
мянули, предместь Пастушеской Поэзіи;
а образъ жизни сихъ невинныхъ людей,
ихъ занятія, склонности, чувствованія,
взаимныя отношенія и красоты приро-
ды, до малѣйшей оныхъ подробности, —
тотъ обильный источникъ, изъ коего
дарованіе Поэта почерпаетъ содержаніе
и прелестъ разсказа.

Не льзя съ достовѣрностію опредѣ-
лить, какъ назывался въ древности сей

(1) Мы увидимъ въ послѣдствіи, что Идиллія можешь
имѣть форму Оды, Гимна, Элегіи.

СССXXXVII

родъ стихошвореній. По крайней мѣрѣ со-
чиненія Θεοκριπα и Виргилія получили
названіе Идиллій (ἐιδιλλιον, изображеніе) и
Эклогб (ἐπλογὴ, отборное сотиненіе) не отъ
самыхъ стихошворцевъ, но отъ Грече-
скихъ и Латинскихъ Грамматиковъ, жив-
шихъ въ послѣдствіи. Сіе двоякое назва-
ніе одного и тогоже ввело ученыхъ въ за-
блужденіе и послужило поводомъ къ раз-
дѣленію произведеній пастушеской Музы
на Идиллію и Эклогу. Подъ именемъ Идил-
ліи разумѣюшъ они небольшое сочиненіе,
заключающее въ себѣ пріятное описаніе
или повѣствованіе отъ лица самаго авто-
ра; а подъ именемъ Эклоги — туже Идил-
лію, съ тѣмъ различіемъ, чпо здѣсь ав-
торъ скрывается уже за сцену и даетъ
полную волю дѣйствовать своимъ геро-
ямъ: разговаривать, пѣть, или повѣсто-
вать. Эклогѣ сверхъ сего приписываютъ
болѣе силы и важности въ содержаніи.
Но къ чему служитъ такое раздѣленіе,
когда не лызя положить вѣрныхъ предѣ-
ловъ между Идилліею и Эклогою; когда въ
одномъ и помже сочиненіи вспрѣчаемъ
ихъ соединенными? Геснеръ чувствовалъ
неосновательность сего раздѣленія и на-
звалъ первый томъ своихъ твореній Идил-
ліями. Самое значеніе этаго слова, близ-
кое къ понятію, какое имѣемъ о пасту-
шеской Поэзіи, даетъ оному первенспло

СССXXXVIII

на языкѣ Литтераторовъ, а имя Геснера
дѣлаетъ употребленіе его неподвержен-
нымъ сомнѣнію.

Не одни пастухи могутъ быть дѣй-
ствующими лицами въ сочиненіяхъ сего
рода: ими равно бываютъ Рыбаки, Земле-
дѣльцы, Садовники и т. п. (1) Вотъ при-
чина, по которой осмѣлился я назвать
Пастушескую Поэзію Сельскою. Сіе наи-
менованіе заключаетъ въ себѣ смыслъ не-
сравненно обширнѣйшій, и токмо при-
нявъ оное, можно безъ ошибки отнесли
къ сему роду Георгики Виргилія, Обита-
теля полей Делиля, Времена Сенъ-Лам-
берта и другія, кои составляютъ осо-
бенное отдѣленіе Сельской Поэзіи, извѣ-
стное вообще подъ именемъ Георгикъ (2).
Здѣсь Стихотворецъ, не перелетая уже
воображеніемъ во времена золотаго вѣка,
воспѣваешь красоты природы, удоволь-
ствія деревенской жизни, научаешь ими
пользоваться и располагать занятіями.

Кромѣ Идилліи и Георгикъ, область
Сельской Поэзіи заключаетъ въ себѣ еще,

(1) На прим. въ Эклогахъ Санназара и въ Идилліяхъ Клей-
сша.

(2) Георгики Виргилія можно безъ сомкнія отнесли и
къ роду Дидактическихъ стихотвореній; но много ли
общаго между ними и, на примѣрѣ: Наукою любить
Овидія и Наукою о Стихотворствѣ Боало?

СССХХХІХ

такъ называемую, Пастушескую Поэму,
которая, хотя, изобрѣпена новѣйшими,
но поелику въ ней воспѣвается какоени-
будь важное произшествіе первыхъ вре-
менъ міра, на примѣръ: Авелева смерть,
Первая война и другія; то она справедли-
во можешь быть причислена къ суще-
сивеннымъ произведеніямъ Сельской Поэ-
зіи. Чпо же касается до пастушескихъ
Драмъ и Романовъ (і), сихъ незаконныхъ
дѣтей воображенія, ко торыя, будучи упо-
мийельны по своей продолжительности,
столь неприличной легкому, пріятному
сочиненію, обезображены еще соединеніемъ
сценъ городской и деревенской жизни: то,
вопреки мнѣнію Флоріана, ихъ можно бы
совсѣмъ изключить изъ круга Литтера-
туры.

Такимъ образомъ сельская Поэзія раз-
дѣляется обыкновенно на Идиллію, Г'еор-
гики и Пастушескую Поэму. Займемся
въ особенностии первою.

Древніе, оставившіе намъ образцы по-
чти во всѣхъ родахъ Поэзіи, и вмѣстѣ
шшетное желаніе съ ними сравниться,
не были, кажется, столько щаспливы

(1) Первой Пастушескій Романъ: Любовь Дафниса и Хлои,— написанъ Лонгомъ, превосходнымъ Греческимъ поэтомъ IV вѣка. Пастушескія Драмы введены въ упопребленіе Тассомъ и Гваринни.

23

СССР

относительно Поэзіи Пасшушеской. Конечно Идилліи Өеокрита (1) исполнены простоты удивительной и живых изображений природы; но сія простота часто переходишъ предѣлы, становится, по крайней мѣрѣ для насъ, слишком грубою; но сіе искусство изображать природу, избирая предметы иногда низкіе, теряется въ самыхъ мѣлочныхъ подробностяхъ, набросанныхъ безъ разбора и приличія (2). Примѣтно, что Виргилій (3) старался избѣгнуть недостатковъ своего учителя. Его Эклоги, написанныя прекрасными стихами, были бы образцовыми: еслибъ менѣе

(1) Өеокришъ, Сиракузянинъ, жилъ во времена Пшоломея Филадельфа. Ему приписывають тридцать, дошедшихъ до насъ, Идиллій. Кромѣ Өеокрита, Греки имѣли еще Мосха и Біона; но какъ потъ, такъ и другой весьма уже удалились отъ простоты и естественності главныхъ качествъ Идилліи.

(2) Симъ можно упрекнуть и Броннера, съ мою еще невыгодою, что въ его подробностяхъ видѣнъ часто не простой наблюдатель природы, но ученый натуралистъ. Онъ не за little, кажется, ни одного насѣкомаго, ни одной амфибіи, живущихъ въ водѣ, или при бе-регахъ озеръ и рѣкъ: спрашиваю, кому пріятно видѣть на сценѣ сельдей, устрицъ, лягушекъ, раковъ и слизней?

(3) Кромѣ Виргилія, Римляне имѣли также двухъ пастушескихъ Стихошворцевъ, жившихъ гораздо послѣ него: Тиша Юлія Калпурнія и Магнуса Авзонія. Эклоги перваго имѣютъ много доспоинства.

СССХLI

дышали лестію; еслибъ въ нихъ не намѣ-
калось о Римѣ и вообще о предметахъ,
превышающихъ понятія и свѣденія про-
стодушныхъ обиташелей полей. Нѣко-
рые Италіянскіе и Французскіе Поэты
впали въ противную крайность (1). Же-
лая избѣгнуть грубой иногда простоты
Өеокриша, они, по слѣдамъ Мосха и Біо-
на, удалились отъ естественності. Ихъ
пастухи одѣпы щеголями; нѣжны, какъ
Трубадуры; вѣжливы и остроумны, какъ
придворные.

Но не смотря на упрекъ, ко whomый
осмѣлились мы сдѣлать пѣвцу Сициліи,
онъ оставался лучшимъ Пастушескимъ
Стихотворцемъ до половины минувшаго
столѣтія, и токмо пѣвцу Гельвеціи пред-
оставлено было превзойти его. Идилліи
Геснера, подобно Өеокритовымъ, исполне-
ны простоты; но простота сія не имѣшь
уже ничего низкаго или грубаго; онъ шак-

(1) Вошъ имена пастушескихъ стихотворцевъ, болѣе или менѣе извѣстныхъ у сихъ трехъ народовъ: у Италіянцевъ: Петрарка, Санназаръ, Тассъ и Гваринни; у Испанцевъ: Грассилассо, Георгъ де Монтемаіоръ (Пормугалецъ), Гильполо, Лопецъ де Вега, Фигероа и Михаилъ Сервантъ; у Французовъ: Маркизъ де Раканъ, Сегре, Г-жа Дезульеръ, Фоншенель, Ламотъ, Аббатъ Манжекотъ, Беркень, Леонардъ, дѣвица Левекъ, Г-жа Вердіе и Флоріанъ. Къ нимъ, съ нѣкоторой стороны, можно присовокупить Делиля и Сенъ-Ламберта.

*

СССР

же изображаетъ природу, часто въ ма-
лѣйшихъ ея подробностяхъ, но пользуется
ими съ величайшимъ вкусомъ, съ стро-
гою разборчивостію; и можно утверди-
шельно сказать, что не многіе спихо-
творцы достигли столь высокой степени
въ искусствѣ живописать. Его картины
имѣютъ свѣжесть напуры. Самъ Вер-
нетъ позавидовалъ бы Геснеровой ки-
сти (1).

Предшественники сего неподражаемаго
писателя, особливо новѣйшіе, кажется,
думали, что единственно любовь можетъ
быть содержаніемъ Идилліи; по крайней
мѣрѣ въ ихъ сочиненіяхъ рѣдко найдешь
чполибо другое. Но такое единообразіе
наскучаетъ; и вовѣ, можетъ быть, при-
чина, по которой людямъ, незнакомымъ
съ Нѣмецкою литтературою, не столько
нравится сей родъ поэзіи (2). Если па-

(1) Замѣчательно, что Геснеръ съ успѣхомъ упражнялся въ живописи и гравированіи. Прекрасные эстампы, коими украшены его творенія, изданныя въ Цирихѣ 1778 года, въ четвертую долю листа, были имъ са- мимъ нарисованы и выгравированы.

(2) Нѣмецкая литтература богата образцами въ семъ родѣ. Она справедливо можетъ гордиться именами Клейста, Броннера, Фока, Шмита, Роста, Геллерта и другихъ. Шмитъ бралъ изъ Библіи содержаніе для своихъ Идиллій; сцены Росповыхъ настушескихъ ска- зокъ, напротивъ, изъ настоящаго времени. Въ нихъ много вольнаго и соблазнительнаго.

СССХLIII

стухи Аркадскіе были так же люди, то
имъ не должны быть чуждыми всѣ тѣ
склонности, чувствованія и связи, кои
природа положила основаніемъ человѣче-
скихъ обществъ. Не любовниками только,
они могли быть супругами, родищелями,
дѣтьми, друзьями; не все молодыми и
здоровыми, часто старыми и больными;
не всегда богатыми, иногда бѣдными. Ибо
 сколько бы ни было вѣроятнымъ существованіе золотаго вѣка; но блаженствомъ
 совершеннымъ, такимъ, какое обыкновен-
но сопрягаемъ съ гадательнымъ поняті-
емъ о Раѣ, смертные никогда на землѣ не
наслаждались: оно принадлежитъ небу. —
Геснеръ, можетъ быть, первый умѣлъ рас-
проспранишь предѣлы пастушеской поэ-
зіи. Почтеніе къ Богамъ, любовь роди-
тельская, дѣтская, супружеская, чувства
дружбы и состраданія, рѣзвая веселостъ
и пихая горестъ, коими одушевилъ онъ
свои Идилліи, дѣлаютъ ихъ разнообразны-
ми, правдоподобными, занимательными,
близкими къ сердцу всякаго чувствитель-
ного человѣка, а что всего драгоцѣнѣе,
наставительными — прекраснѣйшая цѣль,
о какой древніе едва ли и помышляли.

Почти всѣ пастушескіе стихотвор-
цы, подражая Феокриту, вводили еъ свои

CCXLIV

Идилліи Колдуновъ и Волшебницъ. Конеч-
но понятію людей необразованныхъ свой-
ственно прибѣгать къ пособіямъ чаро-
дѣйства; но всегда ли то хорошо, что
взято съ нашуры? И можешь ли нра-
виться пастухъ, снискивающій любовь
пастушки помощію приворотнаго кореш-
ка или наговора? — Только цѣною соб-
ственнаго сердца долженъ онъ приобрѣ-
пать сердце своей любезной.

Иные, можетъ быть, спросятъ: „для
чего спихотворцы не переселятъ Идил-
ліи въ наши времена?“ — Тогда она со-
вершенно лишилась бы своего достоин-
ства, даже правдоподобія, а писатель уви-
дѣлъ бы себя въ самомъ затруднипель-
номъ положеніи. Извѣстно, каковы ны-
нѣшніе пастухи и земледѣльцы: продолж-
ительное рабство сдѣлало ихъ грубыми
и лукавыми. Такими ли привыкли мы
воображать щасливыхъ обипашелей Ар-
кадіи? И можно ли это согласить съ тою
невинноспію и чистою нравовъ, съ тѣ-
ми нѣжными, благородными чувствова-
ніями, въ которыхъ должна заключаться
сущность Идилліи? — Впрочемъ не льзя
утверждать, чтобы умный, наблюдатель-
ный писатель не нашелъ и въ образъ
жизни нашихъ поселянъ новаго источни-

CCXLV

ка красоты: нужно только умѣть пользоваться онымъ. — Сія выгода — переносить дѣйствіе во времена отдаленных — сверхъ того, что дѣлаешь повѣствованіе и свойства лицъ правдоподобными, доставляешь стихочворцу другую, довольно важную: она открываетъ предъ нимъ богатое поле миологическихъ вымысловъ. Выводя на сцену Нимфъ и Сапировъ, можно придать Идилліи характеръ древнOSTI; сдѣлать ее разнообразнѣе, занимающе.

Признано уже, что простота нравовъ вѣка Оеокрипова и почтеніе, въ коморомъ было тогда земледѣліе, много способствовало его успѣху (1). Для насъ, удалившихся отъ природы на такое разстояніе, успѣхъ сей сопряженъ съ великими трудностями; но не смотря на то, слава пастушескаго стихочворца въ нашъ вѣкъ не слишкомъ блишательна. Не по

(1) Миологія и Исторія подають справедливую причину думать, что пастушеское состояніе было нѣкогда въ большомъ уваженіи. Его не спыдились Цари и самые Боги. Парисъ на горѣ Идѣ пасъ спада отца свое-го, Аполлонъ былъ пастухомъ у Адмета. Вошь поводъ допускать въ дѣйствующихъ лицахъ Идилліи нѣ-которую степень образованности и познаній.

СССХЛШ

тому ли, что звуки свирѣли менѣе гром-
ки, чѣмъ звуки трубы и лиры? Нѣтъ;
можетъ быть, потому что не всякой
слухъ способенъ услаждаться нѣжною
оныхъ гармоніею. Идиллія никогда не по-
нравится человѣку, котораго сердце за-
крыто уже для сладостныхъ впечатлѣній
невинности и милаго просподушія, — кто
не знакомъ съ пріятностями мирной сель-
ской жизни, кто развнодушенъ къ преле-
стямъ природы и не научился наблюдать
тайныхъ красотъ ея, которыя съ пер-
ваго взгляда кажутся ничтожными, —
кто, наконецъ, привыкъ находить удо-
вольствіе единственно въ вихрѣ свѣта, а
въ произведеніяхъ словесности искать
затѣйливости или высокопарности мы-
слей. Правда, такихъ людей на свѣтѣ
больше; но да утѣшатся послѣдователи
Геснера собственнымъ его примѣромъ.
„Если я, подобно Өеокриту, понравлюсь
не многимъ, — сказалъ онъ въ предисло-
віи къ своимъ Идилліямъ, — то почу-
сіе щастливымъ знакомъ, что подражалъ
ему удачно.“

Идиллія, если по примѣру сего писа-
пеля будемъ разумѣть подъ нею и Экло-
гу, можешь быть описательная, повѣсто-
вательная, драмматическая, элегическая

СССХЛVII

и эпическая. Я не остановлюсь на изслѣ-
дованіи сихъ различныхъ ея видовъ: чте-
ніе образцовъ покажешь по яснѣе; скажу
шолько вообще о качествехъ слога оныхъ.
Языкъ пасшуховъ есть языкъ сердца, а
потому въ немъ должны они искать вы-
раженій для изъясненія своихъ чувство-
ваній; вселенная ограничена для нихъ
усадьбою деревни; — пуспьже и красно-
рѣчіе ихъ (вмѣстѣ съ понятіями) будетъ
имѣть свои предѣлы; долины, горы и лѣса
супь театръ, на коморомъ они дѣйству-
ютъ, — вотъ источникъ, изъ коего рѣчь
ихъ заимствуешь украшенія піитиче-
скія. — Впрочемъ тонъ разговора, особли-
во пѣсенъ, можетъ возвышаться сообраз-
но предметамъ и самому возрасту пасту-
ховъ. Юноша нѣженъ, веселъ и безпеченъ;
старикъ важенъ и поучипеленъ въ сво-
ихъ бесѣдахъ; козлоногій Сильванъ грубъ
и смѣшонъ, какъ дикая его наружность;
ревнивый любовникъ наполняетъ поля и
лѣса своими жалобами; щастливый су-
пругъ съ благороднымъ воспоргомъ опи-
сываетъ удовольствія семейспвенной жи-
зни. Всѣ сіи различныя свойства и отно-
шенія лицъ должны быть изложены при-
личнымъ каждому изъ нихъ образомъ; или
иначе, слогъ Идилліи долженъ быть простъ
и чистъ, подобно невинности пастуше-

СССХLVIII

скихъ нравовъ; живописенъ, подобно кар-
миннымъ видамъ сельской природы; бла-
городенъ, какъ сама добродѣшель.

Сіе краткое обозрѣніе произведеній
сельской Музы вообще, и въ особенности
Идилліи, ведешъ насъ къ справедливому
заключенію, что родъ сей сосставляешь
существенную часть Поэзіи: ибо дѣй-
ствуешь на сердце и воображеніе; что
онъ имѣешь пайную, можешь быть, ему
одному свойственную, прелесть для души
нашей: ибо напоминаешь ей щастливое
время ея младенчества; что наконецъ пи-
сатель, посвящающій себя оному, долженъ
напередъ изучиться наблюдаешь природу,
познакомиться съ человѣческимъ серд-
цемъ, и старашься столькоже быть по-
лезнымъ, сколько желаетъ нравиться. — —

Почти всѣ просвѣщенные народы упра-
жнялись въ сельской поэзіи; но Нѣмцы
болѣе прочихъ въ оной успѣли (1), и Гес-
неръ, кажется, возвелъ ее на послѣднюю
степень совершенства. У насъ, въ Рос-
сіи, поле сіе остается еще не воздѣлан-
нымъ. Скажушъ: мы имѣли Сумарокова;

(1) Разумъя собственно пастушескую.

СССР, 1926

правда, но можемъ ли имъ похвалиться?
Переводы Эклогъ Виргилія и Идиллій Г-жи
Дезульеръ, которыми подарилъ насъ Г.
Мерзляковъ, не могутъ назваться соб-
ственностію нашей словесности. " — Такъ
изъясняется о семъ родѣ піитическихъ
произведений Г. Панаевъ въ предисловіи къ
своимъ Идилліямъ, изданнымъ въ 1820 го-
ду, изъ коморыхъ весьма многія помѣще-
ны и въ семъ изданіи образцовыхъ сти-
хотвореній. Изъ разсужденія его легко
можно почерпнуть истинное понятіе какъ
объ Идилліи, шакъ и вообще о сельской
поэзіи. Но::: Н:чтобъ яснѣе представить пра-
вила на всѣ виды произведеній сельской
Музы: не излишнимъ почишаю сдѣлать
краткое изъ него извеченіе.

Всѣ правила сельской поэзіи относящ-
ся къ слѣдующимъ спатьямъ: 1) къ из-
бранію предмента, 2) къ соспаву поэмы,
3) къ избранію дѣйствующихъ лицъ, 4)
мѣста дѣйствія, и 5) времени, и 6) нако-
нецъ къ слогу.

Всякой сельской поэмы предметомъ
служить могутъ занятія поселянъ и свой-
ственныя имъ мысли и чувствованія. Къ
занятіямъ ихъ относятся не только по-
печеніе о спадахъ, составляющее пред-

CCCL

мемъ пастуховъ, но и садоводство, и земледѣліе, и занятія рыбаковъ, и даже всякая охота, собственно въ сельскомъ видѣ представляемая. Мысли ихъ составляютъ свойственныя имъ понятія какъ о предметахъ ихъ занятій, такъ и вообще о жизни человѣческой; а чувствованія ихъ суть различныя желанія и страсти, удовольствія и горести, приличныя ихъ состоянію, незараженному тщеславіемъ, суетностію и гордостію, и неиспорченному роскошью. Вопросъ состоять въ томъ: откуда должно заимствовать такіе предметы, т. е. изъ нашихъ ли временъ, или изъ временъ отдаленныхъ, изъ предполагаемаго золотаго вѣка? — Общій отвѣтъ на сіе можно дать только отрицательный, именно, что не должно брать предмета изъ такого времени, въ которое онъ не могъ существовать: ибо извѣстно, что сельскія занятія не всѣ вдругъ появились, но мало по малу открывались, и въ предполагаемомъ золотомъ вѣкѣ было почти одно только пастушеское состояніе, и развѣ нѣкоторою только частью охотничье. Слѣдовательно изъ золотаго вѣка и можно брать только предметы для поэмъ пастушескихъ. Но лучше ли будутъ отъ того сіи поэмы? — Конечно могутъ казаться намъ вѣроятнѣе, равно

CCCLI

какъ и эпопеи, коихъ предметы почерп-
нупы изъ временъ героическихъ или ба-
снословныхъ. Впрочемъ изъ общаго поня-
тія о поэзіи видно, чпо изъ какого бы
времени предмешъ поэмы заимствованъ
ни былъ, всегда долженъ быть представ-
ленъ полько со спороны идеальной, а не
съ той точно, съ какой мы видимъ его
въ дѣйствительной природѣ. И по тому
еслибъ предметъ пастушеской поэмы
взялъ былъ и изъ нынѣшняго времени;
то все въ ней и нашъ вѣкъ превращает-
ся нѣкоторымъ образомъ въ баснословной
золотой. Для другихъ же сельскихъ поэмъ
по необходимости предметы надобно за-
имствовать большею частію изъ нашего
времени. И древніе Поэты, какъ на пр.
Өеокритъ для своихъ Идиллій и Виргилій
для своихъ Эклогъ предметы брали по
большой части изъ своего же времени.
Теперь представляется новый вопросъ:
хорошо ли въ выборѣ предметовъ для
сельскихъ поэмъ подражать Римскому
поэту, т. е. брать лица и произшествія
изъ городской жизни и облекать и тѣ и
другія въ сельскіе виды? — Нѣшь: такія
аллегорическія произведенія всегда будутъ
отзываться нѣкоторою принужденно-
стію и терять свойственный сельской
поэзіи интересъ; чему примѣромъ слу-

CCCLII

жапъ какъ многія изъ эклогъ Виргиліевыхъ, шакъ и нашего Ломоносова Идилія: *Полидорѣб*. Всякой поэмы, равно какъ всякаго искусственнаго творенія, главный инпересъ зависимъ отъ того, что она предшавляется намъ снятою съ нашуры.

Составъ или форма сельскихъ поэмъ може пъ сілько же быть многоразличенъ, сколь многоразличны виды поэзіи вообще: ибо и сельская поэзія може тъ быть эпіческою или повѣстовательною, драматическою, лирическою, дидактическою и описательною, и даже проштою, какова на пр. эпиграмматическая. Если въ сельской поэмѣ разказывается или представляется како енибудь произшествіе: то въ ней должно быть соблюдаемо единство дѣйствія, и представлены свои завязка и развязка; ежели изображается како енибудь чувствованіе: то надобно сохранить единство въ разныхъ переливахъ сего чувствованія; если она будетъ составлять описаніе, какихъ нибудь сельскихъ видовъ или науку объ усовершенствованіи какоголибо сельскаго дѣлопроизводства: то должна держаться единства предмента. Слѣдовательно вообще сельская поэма должна слѣдовать правиламъ того рода, къ которому она принадлежитъ по своей формѣ: но должна различаться отъ дру-

CCCLIII

гихъ стихопвореній своимъ предметомъ,
дѣйствующими въ ней лицами и другими
обстоятельствами.

Дѣйствующими въ ней лицами быва-
ютъ поселяне, т. е. пастухи, жнецы, са-
довники, рыболовы и нѣкоторымъ обра-
зомъ другіе охотники. Описывая или вы-
водя на сцену сіи лица, надобно умѣть
представить приличнымъ образомъ ихъ
нравы и характеръ, ихъ склонности, ихъ
забавы и удовольствія, ихъ труды, безпокой-
ства и огорченія. Характеры ихъ должны
быть піитически и нравственно добрые.
Піитическая или эстетическая доброта
состоитъ въ сходствѣ портрета съ под-
линникомъ. Такъ Неронъ, со всею жесто-
костію представленный въ Трагедіи или
Эпопеѣ, имѣшь эстетическую доброту.
Но поселянамъ, особливо пастухамъ ни
злодѣйство, ни особенная хитрость не
приличны. Они вообще должны быть не-
винны и просподушны. При всемъ томъ
характеры ихъ должны быть противопо-
ложны между собою. Такая противопо-
ложность вOPERVХъ состоять можетъ
въ томъ, что разнаго званія поселяне и-
мѣть будущѣ различные вравы: ибо извѣ-
стно, что чѣмъ копорое званіе поселянъ
ближе подходить къ городскому образу жи-

CCCLIV

зни по своему образованію, швѣмъ оно да-
лѣе становится отъ естественной про-
стоты и добродушія; такъ на пр. земле-
дѣлецъ понѣе во нравахъ пастуха, а са-
довникъ — земледѣльца. Но и самыхъ на
пр. пастуховъ характеры не должны быть
совершенно одинаковы: ибо иной изъ нихъ
долженъ быть пылче, другой болѣе кро-
шокъ и пп. п. Тоже надобно наблюдать и
въ другихъ поселянахъ. Къ такому раз-
нообразію ихъ характеровъ могутъ по-
дать лучшій поводъ различный возрастъ,
различное ихъ положеніе, и пр. Одинъ мо-
жетъ быть щастливъ, другой напротивъ
нещастенъ, одинъ молодъ, другой старъ
и пр. Судя по сему они могутъ имѣть
различныя страсти, какъ то: страхъ,
печаль, надежду, радость, любовь, друже-
спво, ненависть, ревность, великодушіе,
сожалѣніе, которыя доставятъ различныя
изображенія и могутъ еще различество-
вать по возрасту, полу, мѣсту, произ-
шествіямъ и пр. Судя по характерамъ
лицъ, сосставляющихъ предметъ сельской
поэзіи, и дѣйствія ихъ не могутъ быть
великія или высокія, хотя и могутъ
иногда быть запечатѣваемы свойствен-
нымъ имъ великодушіемъ. Но при всей
просpotѣ своей, онъ могутъ состоять
иногда изъ вписодовъ, которые однакожь
не должны быть въ нихъ продолжитель-

CCCLV

ны. И вообще продолжительное слишком дѣйствіе въ сельской поэме будетъ всегда утотимельно: потому что встрѣчающие въ ней предметы по природѣ своей бываютъ единообразны. И потому часто сельская поэма содержитъ въ себѣ не болѣе чтонибудь простаго расказа, разговора или нѣкотораго спора, состоящаго изъ пѣсенъ, которыя поются поперемѣнно или поочередно, особливо пастушеская. Но на вопросъ: можешь ли дѣйствіе сельской поэмы содержать въ себѣ чудесное? — можно отвѣчать и утвердительно. Иногда чудеснаго требуешь самая вѣроятность или правдоподобіе. Ибо изъ какого бы времени мы поселянъ ни представили; все они должны иметь какую-нибудь религію; а съ религією всегда почили соединены бываютъ понятія о дѣйствіяхъ существъ невидимыхъ, о явленіи духовъ, вообще о чудесномъ. Но чудесное въ сельскомъ дѣйствіи едва ли можешь составлять приличную завязку или развязку? Тоже почти можно сказать и о волшебствахъ, вводимыхъ въ сельскія повѣствованія или представленія. Все чудесное можно вводить въ нихъ, какъ нѣчто постороннее, клонящееся болѣе къ изображенію обычаевъ дѣйствующихъ лицъ, нежели къ существу самаго дѣйствія; и

24

CCCLVI

Въ семъ случаѣ надобно смотрѣть сколь-
ко на нравы лицъ изображаемыхъ, споль-
ко же, или еще и болѣе на нравы и вкусъ
читателей.

Мѣстомъ дѣйствія лицъ сельской по-
эмы бываютъ обыкновенно сельскіе виды:
поля, лѣса, горы, долины, луга и пр. но
при избраніи его должно наблюдать два
главныя правила: 1) мѣсто должно соот-
вѣшствовать цѣли вообще всякаго сель-
скаго стихотворенія, и 2) въ особенно-
сти цѣли того сочиненія, въ коморомъ
оное предполагается. Слѣд. и поселяне мо-
гутъ иногда дѣйствовать близъ города,
и если не дѣйствовать въ городѣ, по край-
ней мѣрѣ могутъ объ немъ говорить и
даже о помъ, что они въ немъ бываютъ
или бывали. Но если дѣйствіе ихъ, какъ
выше сказано, переносится въ золотой
вѣкъ: то городъ въ семъ случаѣ совсемъ
будеть не у мѣста. И вообще они не
должны имѣть почнаго понятія о всѣхъ
тонкостяхъ городскихъ обыкновеній.

Избравъ мѣсто дѣйствія, надобно его
и украсить приличнымъ образомъ. Нѣко-
торые совѣщуютъ въ мѣстахъ обитате-
лей полей поселать вѣчную весну, укра-
шать ихъ зеленью и цвѣтами, и пр. Ко-

CCCLVII

нечто, можешь быть, это и привлекло
лотому вѣку: но если жнецамъ, птицелов
вамъ, рыболовамъ и даже пастухамъ позво-
лено быть нещастными, чувствовать
свои огорченія: то почему запрещать
бурямъ, непогодамъ, грозамъ и даже зимѣ
посѣщать иногда мирныя ихъ жилища?

На зимнее время прекращаются ихъ за-
нянія: но они не остаются же тогда
совсѣмъ безъ дѣйствія. И всегданяя ве-
сна и лѣто были бы слишкомъ единооб-
разны и скучны. Напротивъ и осенніе вѣ-
тры, и падающій побрекшій листъ вли-
ваютъ иногда въ сердце меланхолическое
удовольствіе. Совѣщаютъ еще нѣкоторые
соглашать явленія природы съ чувство-
ваніями дѣйствующихъ въ поэмѣ посе-
лянѣ: но на это можно отвѣчать слова-
ми одной Русской пѣсни:

Вить не время можешь душу восхищать,
Не погода можешь горесть услаждать:
И въ ненастье можно щастіе найти;
А и въ ведро шяжело забытой быть.

Иногда противоположность времени съ
чувствованіями дѣйствующихъ лицъ по-
даешь генію поэта лучшій способъ къ
сильнѣйшему ихъ изображенію. Вообще
приличіе всѣхъ часпей къ главной цѣли
пьесы составлялъ важнѣйшее качество

*

CCCLVIII

ея и первое правило стихотворца какъ во всякомъ другомъ, такъ и въ пастушескомъ или сельскомъ произведеніи пітическомъ.

Гораздо строжайшія и точнѣйшія правила можно предписать касательно слога и языка пастушескихъ и другихъ сельскихъ стихотвореній. Онъ вообще долженъ быть согласенъ съ характеромъ дѣйствующихъ лицъ, т. е. съ ихъ образомъ мыслей, съ ихъ страстями, склонностями, занятіями и удовольствіями; слѣд. долженъ быть простой, неперпящій ничего высокопарнаго, обдуманнаго, искуственнаго ни въ мысляхъ, ни въ словахъ, но требующій единственно мыслей и выраженій, свойственныхъ умному отъ природы человѣку. Сверхъ сего онъ долженъ вездѣ отзываться состояніемъ сельскаго жителя, долженъ вездѣ имѣть слѣды чувствительности, простодушія и нѣжности. Въ каждомъ описаніи, въ каждомъ сужденіи, въ каждомъ выраженіи должно быть видно чпонибудь сельское; долженъ быть видѣнъ поселянинъ, искренно занимающійся дѣлами, или сильно пораженный случаями своего состоянія, безъ чего его дѣйствія, его рѣчь будутъ подобны словамъ говорящей стапуи. Просподушіе и

CCCLIX

откровенность изключаютъ здѣсь всякое
притворство и скрыпность; нѣжность
слога показываютъ мягкое сердце, чуждое
всякой суровости и жестокости, подобное
младенцу, упѣшающемуся всѣмъ пріят-
нымъ до нѣкотораго изступленія. Короче:
слогъ Идилліи и всякаго пастушескаго
или сельскаго стихотворенія долженъ
быть простъ, пріятенъ, невиненъ, пре-
лестенъ въ описаніяхъ и заключать въ
себѣ свойственные сельскимъ жителямъ
обороты и выраженія, какъ то: сравне-
нія и изображенія, повторенія, произхо-
дящія какъ бы отъ небреженія и лѣно-
сти, а не для живоспи и силы дѣлаемыя,
представленія вещей, въ извѣстное вре-
мя произходящихъ, вмѣсто самаго времени,
чувственныя изображенія отвлеченныхъ
понятій, обстоятельныя описанія при-
надлежащихъ поселянамъ любимыхъ ве-
щей: свирѣли, чаши, корзины и т. п.
и всѣхъ мѣлкихъ обстоятельствъ и
подробностей. Вообще въ слогѣ пастуше-
скихъ стихотвореній должно избѣгать
всего, что можепъ показывать ученіе,
или долгое и трудное путешествіе. Если
иногда такое стихотвореніе и возвы-
шается: то и въ семъ случаѣ не должно
обнаруживаться воображеніе столь же смѣ-
лое и богатое, какое обыкновенно пока-
зываютъ жившіе въ городахъ. Жители

CCCLX

полей, особливо пастухи все возвышенное воображаютъ съ нѣкопорою робостію, говорятъ о томъ съ удивленіемъ и замѣшашельствомъ, которое показываетъ ихъ простоту посреди самаго пышнаго повѣствованія. Пастухи должны имѣть свою поэзію, равно какъ они имѣющіе свои пляски, свою музыку, свои убранства и празднества.

Какъ въ день прекраснѣйшій пастушка къ поржеству

Свою не бременитъ рубинами главу,
Алмазовъ съ пышностью блескъ злата не мѣшаешь,
Но лучшія свои красы въ лугахъ сбираешь:
Любезна въ образѣ, но въ слогѣ столь скромна,
Безъ пышности блиступашь Идиллія должна;
И оборотъ ея не пышенъ, простъ, природенъ,
Да будешь омъ стиха надутаго свободенъ.
Своею крошостью она пріятно льстишь,
Огромными нашъ слухъ словами не страшитъ.
Но часто въ крайности риөмачь при семъ бываетъ
И флейту и габой съ досады прочь бросаетъ,
И съ пышностью смѣшной въ эклогѣ затрубишь,
Гдѣ должно нѣжнымъ быть, тамъ всѣхъ онъ оглушишь.

Омъ звука Панъ сего въ густой тросшникъ спрежился,
И Нимфы подъ водой бѣгутъ проворно скрыться.
Напроши въ сей другой рѣчами низокъ, дикъ,
Кресшьянскій пастухамъ своимъ даешь языкъ.
Презрѣнные его стихи, пріятствъ лишенны,

CCCLXI

Ползупъ всегда, къ землѣ печально наклоненны...
Но должно, чпобы пупь межь крайносшей найти,
За Теокритомъ въ слѣдъ, Виргиліемъ илти;
Чишать и день и ночь, и разбирать прилѣжно
Внушенно прелесшьми ихъ пѣснопѣнье нѣжно.
Одни лишь ихъ скихи васъ могушъ научить,
Какъ авторы должны безъ низкосши сходишь,
Помону воспѣвать, поля, лѣса и Флору,
Свирѣли пасшуховъ настроить къ сельску спору
и проч.

Вотъ правила, которые Боало пред
писываетъ касательно слога Идилли, а
слѣд. и всякаго пастушескаго или сель-
скаго скихопворенія. Но кто хочетъ у-
спѣшь въ семъ родѣ поэзіи, вотъ, кромѣ
правилъ, долженъ руководиться хо-
рошими образцами. Кромѣ древнихъ: Оео-
крита, Мосха, Біона, Виргилія и другихъ,
много писали въ семъ родѣ и новѣйшіе,
именно: изъ Италіянцевъ Гваринни, коно-
рый написалъ Pastor fido, и Тассъ,—Aminte;
изъ Французовъ: Раканъ, Сегре и Г-жа
Дезульеръ; изъ Нѣмцевъ особенно просла-
вился въ семъ родѣ Г. Геллертъ. Онъ
сельскія свои поэмы писалъ прозою. Его
проза, правда, превосходитѣе многихъ ски-
ховъ: однако онъ не можетъ въ этомъ
служить образцомъ для другихъ. О по-
махъ сельскихъ въ скихахъ и въ прозв
може можно сказать, что было сказано

CCCLXII

и о баснѣ въ стихахъ и въ прозѣ. Вообще поэзія должна соспавлять особый языкъ, именно языкъ стихотворный. — У насъ, кролѣ Сумарокова, написалъ одно пастушеское, и при помъ аллегорическое стихотвореніе Ломоносовъ. Впрочемъ почти никто не занимался особенно симъ родомъ до упомянутаго прежде Г-на Панаева, котораго Идилліи, по справедливости, заслуживаютъ бысть помѣщенными въ числѣ образцовыхъ стихотвореній. Къ лирическому же роду пастушескихъ стихотвореній можно опнěть многія изъ пѣсенъ, помѣщаемыхъ обыкновенно въ нашихъ пѣсенникахъ. — У древнихъ въ пастушескихъ и другихъ сельскихъ стихотвореніяхъ употреблялся по большой части ихъ гекзаметръ, у новѣйшихъ часто гекзаметръ Александрійскій; но ихъ можно писать всякимъ размѣромъ, судя по разному ихъ содержанію.

XXXI. О поэзіи описательной и дидактистеской.

Если пастушескія или сельскія стихотворенія содержать въ себѣ или описа-

CCCLXIII

нія какихълибо сельскихъ видовъ, или нау
ку о производствѣ нѣкоторыхъ работъ
сельскихъ: то принадлежатъ къ дидакти-
ческимъ твореніямъ и во всемъ должны
послѣдовать ихъ правиламъ. Дидактиче-
скія или поучительныя стихотворенія
занимаются дѣйствительною истиною,
а не подражательною, какъ прочія стпи-
хотворенія, и почерпаютъ содержаніе свое
изъ испинной природы, принадлежащей
виліямъ и философамъ, а не изъ вымы-
шенной, составляющей область поэтовъ;
а потому онъ весьма близко подходятъ
къ прозвѣ. Нѣкоторые даже и не почита-
ютъ ихъ стихотвореніями, или отно-
сятъ ихъ къ смѣшанному роду, какъ на
пр. Батэ. Но Расинъ и Эшенбургъ при-
знаютъ ихъ за дѣйствительныя стихо-
творенія. Первый утверждаетъ свое мнѣ-
ніе тѣмъ, что въ нихъ для украшенія
истины употребляется много стихотвор-
наго искусства; а послѣдній — тѣмъ, что
они имѣютъ одну цѣль съ прочими стпи-
хотвореніями, т. е. плѣная красотами,
служить къ наставленію. Слѣдовательно
главное различіе между поучительными и
другими стихотвореніями соспоитъ въ
шомъ, что въ послѣднихъ видно болѣе
намѣреніе плѣнить или доставить удо-
вольствіе, а въ первыхъ — научить. —

CCCLXIV

Начало дидактическихъ стихопвореній
должно отнести къ древнѣйшимъ време-
намъ. Конечно, мы не знаемъ ничего
въ семъ родѣ древнѣе Гезіодовыхъ рабопъ
и дней: но думать надобно, что Гезіодъ
имѣлъ уже образцы поучительныхъ поэмъ.
Самое свойство первоначальныхъ языковъ
въ өпомъ насъ достаточно убѣждаемъ.
На нихъ все почти выражается стихо-
шворческимъ образомъ; слѣдовательно и
наставленія пакже. Даже первые законы
древнихъ народовъ по большой часпи бы-
ли выражаемы въ стихахъ; отъ чего они
удобнѣе впечатлѣвались въ памяти и пе-
реходили къ пошомкамъ. — Описательныя
поэмы по своему содержанію почти вовсе
не принадлежатъ къ дидактическимъ: по-
тому что онѣ имѣютъ большое сходство
съ поэмами повѣствовательными или өпи-
ческими, и сверхъ того могутъ заклю-
чать въ себѣ предметъ совершенно вы-
мышленный. Но въ семъ видѣ онѣ шолько
часпи өпопей составлять могутъ: кольже
скоро цѣлая поэма, отдѣльная, состоишъ
изъ одного описанія: въ такомъ случаѣ
она во всемъ подчиняется правиламъ ди-
дактической powzi. Даже многіл повѣ-
ствовательныя стихопворенія относящы-
ся къ дидактическому роду, какъ по той
причинѣ, что въ нихъ изображается со-

CCCLXV

вершенно испинное произшествіе и поч-
ти такимъ образомъ, какъ оно случилось,
шакъ и по тому, что въ нихъ наблю-
дается ходъ или расположеніе предметовъ
совершенно такой же, какой и въ дидак-
тическихъ поэмахъ. И потому нѣкото-
рые дидактическія стихотворенія раздѣ-
ляютъ на три вида: на историческія,
называемыя иногда и циклическими, къ ко-
торымъ относятся также и описатель-
ныя, философическія и собственно поучи-
тельныя. Въ первыхъ повѣствуется или
о явленіяхъ природы, или о произшестві-
яхъ между людьми. Къ таковымъ отно-
сятъ обыкновенно Луканову Фарсалбскую
битву, Пунитескую войну Сильвія Ипа-
лика, нѣкоторые даже и Вольтерову Ген-
ріаду. Философической поэмы предметъ
составлять какаянибудь истина, от-
крыпая умомъ человѣческимъ, и изложен-
ная со всѣми основаніями или причинами
и подробностями, слѣдовательно истина
теоретическая. Таковы на пр. извѣстное
Стихотвореніе Лукреція о природѣ вещей
и Англійскаго поэта Попе Опытъ о тело-
вѣкѣ. Въ собственно дидактическихъ или
поучительныхъ поэмахъ излагаются пра-
вила какойлибо науки, художества или ре-
месла; слѣдовательно истины либо прак-
тическія собственно, т. е. нравствен-

CCCLXVI

ныя, либо технопрактическія, т. е. отно-
сящіяся къ какому либо дѣлопроизводству,
не касаясь нравсправенности. Къ тако-
вымъ относятъ Виргиліевы Георгики, Го-
раціеву науку о стихотворствѣ, тѣже
Боалову и Видову, Гезіодову поэму: работы и
дни, Делилевы сады и другін. Къ семуже роду
дидактическихъ стихотвореній относятъ
нѣкоторые сатиры и посланія. Первыхъ
предметъ составляютъ испинно дидак-
тическія мысли; а послѣднія хотя и со-
держатъ иногда повѣстванія, но въ со-
ставѣ или ходѣ своемъ послѣдующій пра-
виламъ поэмъ дидактическихъ. Правила
сіи относятся къ тремъ существеннымъ
предметамъ сихъ стихотвореній: 1) къ
изобрѣтенію или выбору предметовъ, 2)
къ ихъ разположенію и 3) къ слогу по-
эмъ. — Чшо касается дѣ выбора предме-
товъ для поэмъ дидактическихъ, то глав-
нѣйшимъ правиломъ можно поставить
слѣдующее: надобно избирать предметъ,
способный къ принятію пітическихъ
украшеній или формъ. Ибо какъ предме-
ты для сихъ поэмъ берутся по большой
часами изъ области ума, въ которой мнѣ-
го вспрѣчается вещей, тѣкъ называе-
мыхъ, сухихъ и безплодныхъ, т. е. не
способныхъ дѣйствовать на воображеніе
и сердце: то надобно въ семъ быть весь-

CCCLXVII

ма разборчиву и осторожну. Отсюда вы-
ходилъ слѣдствія: 1) для дидактической
поэмы вообще надобно избирать такой
предметъ, который можетъ какимъ ни-
будь образомъ дѣйствовать на вообрази-
тельную и чувствительную наши способ-
ности; слѣдовательно вообще предметъ,
который можетъ быть описываемъ или
изображаемъ чувственнымъ образомъ, а
не только философически понимаемъ;
2) коморый можетъ подать поводъ
къ хорошимъ эпизодамъ и намѣкамъ.
Эпизоды и намѣки вообще дѣйству-
ють на воображеніе, а весьма часто и
на сердце; чему примѣромъ могутъ слу-
жить эпизоды, приведенные Виргиліемъ
въ его Георгикахъ. 3) Предметъ должно
избирать единственный или опредѣлен-
ный. Случается, что иногда поэшъ избе-
ретъ такой предметъ, который описы-
вая подробно, никакъ почти не льзя нѣко-
торымъ образомъ не удаливься отъ своей
главной цѣли; что дѣлаетъ разстройство
въ мысляхъ читателя и причиняетъ ему
скуку и неудовольствіе. Противъ этого,
можно сказать, погрѣшилъ Лукрецій: ибо
его предметъ: природа вещей, слишкомъ
обширенъ и неограниченъ; отъ чего въ
его поэшѣ мало находится красотъ піи-
тическихъ, коморыхъ несравненно болѣе
въ Георгикахъ Виргиліевыхъ. 4) По сему

CCCLXVIII

эпизоды въ эпической поэмѣ должны имѣть ближайшее отношение или тѣс-
нѣйшую связь съ главнымъ предметомъ, шакъ чтобы читатель не замѣтилъ, буд-
то поэтъ съ намъ бреніемъ ихъ вводишъ, чтобы дать отдыхъ уму и воображенію
его; но чтобы они выходили изъ самаго существа предмата и заманивали читать
далѣе. Изъ всего этого само собою слѣ-
дѣшь, чѣ по 5) избравъ единственный предметъ поэмы, надобно и въ обработы-
ваніи его наблюдать совершенное един-
ство, т. е. не надобно дѣлать пустыхъ
устраненій, что наиболее зависимъ отъ
хорошаго расположенія. А что касается
до расположенія поэмъ дидактическихъ:
то, кажется, слѣдующихъ правилъ доволь-
но будетъ для руководства въ семъ дѣлѣ.
Вопервыхъ не надобно слишкомъ удалять-
ся въ нихъ отъ естественнаго порядка,
ш. е. отъ того, въ какомъ намъ вещь
въ природѣ представляется: ибо какъ
предметъ сей существуетъ въ дѣйстви-
тельной природѣ и можешь всякому изъ
читателей быть извѣсpenъ: то для нихъ
можешь иногда весьма быть непріятно
видѣть предметъ въ поэмѣ совсемъ въ из-
вращенномъ видѣ. 2) Однакожь не дол-
жно шакъ точно и строго держаться се-
го естественнаго порядка, какъ то дѣ-

CCCLXIX

лають обыкновенно сочинители философических разсужденій. Даже и по на-
добно сказать, чпо иногда и самые фи-
лософы дѣлають въ своихъ разсужденіяхъ
искуственное расположеніе, чтобъ лучше
заманить читашелей или слушашелей.
Тѣмъ съ большимъ правомъ могутъ эпо
дѣлать поэты. Они повѣствуя на пр. ка-
кіянибудь приключенія, могутъ начать
ихъ не отъ самаго начала, но съ какой-
нибудь важной эпохи, а предшествующія
обстоятельства заставить когонибудь
изъ дѣйствующихъ лицъ въ послѣдствіи
разсказать другому. Подобное чтолибо мо-
жно сдѣлать и въ философической и въ
собственно поучительной поэмѣ. Короче:
здѣсь, какъ и во всякой поэмѣ, надобно
стараться соблюсти единство, которое
зависитъ отъ соблюденія цѣли, и сдѣлать
истинное твореніе или искусственное про-
изведеніе, чпо зависишъ отъ свободнаго
распоряженія собранныхъ предметовъ или
матеріаловъ. 3) Наконецъ не льзя безъ
вниманія оставить и наружной формы
всего стихотворенія. Она можешь быть
или повѣствовательная, въ которой поэтъ
самъ пересказываетъ читателямъ свои
мысли, или драматическая, иначе разго-
ворная, въ которой онъ, скрываясь отъ
читателей, заставляетъ другихъ судить,

CCCLXX

доказывать и спорить между собою, или
наконецъ смѣшанная. До сихъ поръ, ка-
жется, однимъ сатирамъ давали драма-
тическую и смѣшанную форму. Но это
не есть еще законъ. Конечно, можетъ
быть, отъ введенія чужихъ разговоровъ
поэма сдѣлается холоднѣе: отъ того что
поэтъ не будетъ имѣть случая выдать
себя за наученнаго и вдохновеннаго Му-
зами или другими подобными существа-
ми: но геній все это можешь замѣнить
другими красотами, которыя весьма ча-
сто зависятъ отъ слога. Слогъ вообще
долженъ соответствовать роду мыслей
и главной цѣли сочиненія. Впрочемъ къ ка-
чествамъ поучительнаго слова въ прозв
надобно прибавить еще все, чѣмъ сти-
хотворство, почти не выходя изъ предѣ-
ловъ онаго, можешь сдѣлать его краси-
вѣе и пріятнѣе. Вотъ понятіе, какое
должно имѣть о слогѣ поучительныхъ и
всѣхъ дидактическихъ стихотвореній!
Онъ никогда почти не долженъ быть вы-
ше средственнаго, а тѣмъ еще менѣе
такимъ, какой бываетъ въ эпическихъ
поэмахъ, ироическихъ или торжествен-
ныхъ одахъ или трагедіяхъ. Мармонтель
говоришъ о семъ слѣдующее: „Боало не
одною краткостію, точностію и рачи-
тельнымъ составомъ спиховъ заставилъ

CCCLXXI

насъ чипать съ удовольствіемъ правила,
уже давно извѣстныя: онъ употребилъ
все, что мѣлкія стихотворенія имѣютъ
пріятнаго и красиваго. Вошъ по моему
мнѣнію, продолжаетъ Мармоншель, пошь
путь, которымъ должны идіпи всѣ наши
дидактическіе поэпы; и чѣмъ предмешъ
ихъ будетъ менѣе важенъ и любопытенъ,
шѣмъ болѣе нужны имъ красоты вообра-
женія и стороннія убранства. Впрочемъ
кратко можно сказать, что слогъ дидак-
тическихъ произведеній долженѣ быть
умѣренный: ибо дидактическій писатель
представляетъ лице хладнокровнаго му-
дреца, дѣлающего поученіе; почему и не
можетъ, и не долженѣ быть въ большомъ
энтузіазмѣ: одни только эпизоды, какъ
повѣсти постороннія, сіе принимать мо-
гутъ. — Что касается до стиховъ, ка-
кими должно писать поэмы дидактиче-
скія: то древніе по большой части сочи-
няли ихъ гекзаметромъ героическимъ, а
иногда между сими гекзаметрами вспав-
ляли и спондаическій стихъ. Я даже не
знаю, есть ли, кромѣ Овидіева сочиненія:
Fasti, другое дидактическое твореніе, пи-
санное стихомъ элегическимъ. У насъ
по большой части употребляется въ семъ
родѣ поэзіи гекзаметръ ямбическій: но
посланія многія писаны и шетраметромъ

25

CCCLXXII

ямбическимъ, и даже неравными стихами. Впрочемъ можно кажется ихъ писать и дактилохореическимъ гекзаместромъ: надобно полько умѣть нашъ хорей поддѣлывать подъ древній спондей, и не должно этого гекзаметра всегда составлять почти изъ однихъ дактилей, или, подобно нѣкоторымъ, изъ однихъ анапестовъ: отвѣ этого стихъ сей дѣлается совершенно скачущимъ, между тѣмъ какъ онъ древними выдуманъ для изображенія какъ скорыхъ, такъ и медленныхъ движеній. Можно еще хорошо соединять мужескій ямбическій гекзаместръ съ женскимъ ямбическимъ же пентаметромъ, особливо, если въ послѣднемъ дѣлать цезуру послѣ трехъ первыхъ стопъ. — Въ дидактическомъ родѣ, кромѣ посланий и отвѣ части сатиръ, у насъ особенно никто почти не отличился. По большой части въ семъ родѣ мы имѣемъ переводы, и многіе очень хорошіе, какъ на пр. Делилевы сады Г. Воейкова, Гораціеву Пітику Г. Мерзлякова и пітику Боало Графа Хвостова и проч. Плоды наукъ Г. Хераскова не удостоились особеннаго одобренія между просвѣщенною нашею публикою. Впрочемъ изъ его стихопвореній нѣкоторыя и повѣстовательныя, какъ на пр. Чеслиескій бой, можно

CCCLXXIII

причислить къ дидактическимъ стихо-
твореніямъ. Воейкова поэма дидактиче-
ская: искусства и науки, извѣстна поль-
ко по отрывкамъ, помѣщеннымъ въ раз-
ныхъ журналахъ. За то посланій въ ди-
дактическомъ родѣ мы имѣемъ довольно.
Въ семъ изданіи помѣщено почти все,
чпо есть лучшаго на нашемъ языкѣ
въ дидактическомъ родѣ.

ПОСЛАНІЯ, САТИРЫ, ЭЛЕГІИ,
ИДИЛЛІИ, ДИДАКТИЧЕСКІЯ И
ОПИСАТЕЛЬНЫЯ СТИХОТВО-
РЕНІЯ.

I.
О ПОЛЬЗѣ СТЕКЛА.

Не право о вещахъ тѣ думають, Шуваловъ,
Кошорые спекло чшушь ниже минераловъ,
Приманчивымъ лучемъ блисшающихъ въ глаза:
Не меньше польза въ немъ, не меньше въ немъ
краса.

Нерѣдко я для шой съ Парнасскихъ горъ спускаюсь,
И нынѣ отъ нея на верьхъ ихъ возвращаюсь;
Пою передъ шобой въ восшоргѣ похвалу
Не камнямъ дорогимъ, ни злату, но спеклу.
И какъ я оное хваля, воспоминаю,
Не ломкость лживаго я щасшья предшавляю.
Не должно плѣнности примѣромъ тое быть,
Чего и сильный огнь не можешь разрушишь,
Другихъ вещей земныхъ конечный раздѣлишель;
Спекло имъ рождено, огонь его родишель.

Съ Натурой нѣкогда онъ произнесшь хошя
Достойное себя и оныя диша,
Часть IV.

I

2

Во мрачной глубинѣ, подъ шягосшью земною,
Гдѣ вѣчно онъ живешъ и борешься съ водою,
Всѣ силы собралъ вдругъ, и хляби зашворилъ,
Въ кошоры океанъ на брань къ нему входилъ,
Напрягъ я мышцами и рамена подвигнулъ,
И шяготу земли превыше облакъ вскинулъ:
Внезапно черный дымъ навелъ густую тѣнь;
И въ ночь ужасную перемѣнился день.
Не басношворнаго здѣсь ради Геркулеса
Двѣ ночи сложены въ едину ошъ Зевеса;
Но Эшна правдѣ сей свидѣшель вѣчный намъ,
Кошорая дала путь чуднымъ симъ родамъ.
Изъ ней разженная рѣка шекла въ пучину,
И свѣшъ ошчаясь мнилъ, чпо зришъ свою судьбину.
Но ужасу тому послѣдовалъ конецъ:
Довольна чадомъ машъ, доволенъ имъ ощецъ.
Прогнали долгу ночь и жаръ свой погасили,
И солнцу ясному рожденіе ошкрыли.
Ночпужь ошъ нѣдръ земныхъ родясь произошло?
Любезное дипя, прекрасное шекло.
Увидѣвъ смертные, о какъ ему дивились!
Подобное тому сыскать искусствомъ шщились,
И было въ дѣлѣ семъ удачно масшерство:
Превысило своимъ раченьемъ естесшво.
Тѣмъ стало житіе на свѣтѣ намъ щасшливо;
Изъ числаго шекла мы пьемъ вино и пиво,
И видимъ въ немъ примѣръ безхитросшныхъ
сердецъ:
Кого льзя видѣть сквозь, шошъ подлинно не
льстецъ.
Стекло въ напишкахъ намъ не можешь скрыть
примѣсу;
И числа совѣсть рвешъ пришворствъ гнилу за-
вѣсу.

3

Но столько ли уже, стекло, швоихъ похвалъ,
Члю намъ въ пебѣ вино и медъ самъ слаще сталъ?
Никакъ! сіе швоихъ достоинствъ лишь начало,
Которы масшерство шебѣ съ природой дало.

Исполненъ слабосшьми нашъ крашкій въ мірѣ вѣкъ:
Нерѣдко впадаетъ въ болѣзни человѣкъ!
Онъ ищешь помощи, хопія спаслись ошъ муки,
И жизнь свою продлишь, врачамъ дается въ руки.
Нерѣдко намъ они отраду могушъ дать,
Умѣвъ приличныя лѣкарства предписать,
Лѣкарства, чшо въ стеклѣ храняшъ и сосшавля-
юшъ;

Въ стеклѣ одномъ они безвредны пребывающъ.
Мы должны здравія и жизни часть стеклу:
Какую надлежитъ ему принесшь хвалу?
Хошь вмѣсто онаго замысловашы Хины
Сосуды сосшавлять нашли изъ чисшой глины;
Огромность тяжкую плода лишенныхъ горъ
Художествомъ своимъ преобращивъ въ фарфоръ.
Красой его къ себѣ народы привлекающъ,
Что, плавая, морей свирѣпость презирающъ:
Однако былъ бы онъ почти простой горшокъ,
Когда бы блескъ стекла дать помощи не могъ.
Оно входъ жидкихъ шѣлъ ошъ скважинъ ошвра-
щаетъ;

Вещей прекрасныхъ видъ на немъ изображаетъ;
Имѣшь ошъ стекла часшь крѣпости фарфоръ;
Но шое, чшо на немъ увеселяешь взоръ,
Сады, гульбы, пиры и все, чшо есть прекрасно,
Сшекло являешь намъ пріяшно, чисшо, ясно.

Искусство, коимъ былъ прославленъ Апеллесъ,
И коимъ нынѣ Римъ главу свою вознесъ,

*

4

Коль пользы отъ стекла-пріобрѣло велики,
Доказываюшь што Финифши, Мозаики,
Которы въ вѣкъ храняшь геройскихъ бодрость
лиць,

Пріятносѣть нѣжную и красошу дѣвиць;
Чрезъ множесшво вѣковъ себѣ подобны зрятся,
И вѣтхой древности грызенья не боятся.

Когда неисшовой свирѣпствуя Борей,
Сшѣсняешь мразомъ насъ въ упругосши своей:
Великой не терпя и строгой перемѣны,
Скрываемъ человѣкъ себя въ столшыя стѣны:
Онъ былъ бы принужденъ безъ свѣпа въ нихъ си-
дѣшь,

Или съ дрожаніемъ несносной хладъ шерпѣшь:
Но солнечны лучи онъ сквозь сшекло впускаешь,
И людость холода чрезъ то же ошвращешься.
Ошворенному вдругъ и запершому бышь,
Не то ли мы зовемъ, чшо чудеса творишься?
Пошомъ какъ человѣкъ зимой сталъ безопасень,
Еще пришомъ желалъ, чшобъ цвѣлъ всегда пре-
красень

И въ сѣверныхъ странахъ въ снѣгу зеленой садъ,
Цейлонъ бы посрамилъ, пренебрегая хладъ.

И удовольствовалъ онъ мысли прихопливы;
Зимою за сшекломъ цвѣшы хранялся живы;

Дающъ пріятный духъ, увеселяющъ взоръ,
И вамъ, красавицы, храняшь себя въ уборъ.

Позволь, любишель Музъ, я рѣчь свою склоняю,
И къ нѣжнымъ симъ сердцамъ на время обращаю;

И Музы съ оными единаго сродства:
Подобна въ нихъ краса и нѣжныя слова.
Щасшливой младоспью пвои цвѣшущи годы
И склонной похвалы и ласковой Природы

5

Мой стихъ ошь оныхъ къ симъ пренесшь не воз-
браняшь.

Прекрасной полъ! о коль любезенъ вамъ нарядъ!

Дабы прельстить лицемъ любовныхъ суевѣровъ,
Какое множесшь вы знаеше манеровъ!

И коль искусны вы уборъ перемѣнять,
Чшобъ въ каждой день себѣ пріятношь лову дать!

Но былобъ ваше все шаранье безъ успѣху,

Наряды ваши бы досшойны были смѣху,

Когда вы въ зеркаль не видѣли себя.

Вы вдвое пригожи, шекло употребя.

Когда блесшяшь на вась горящіе алмазы,

Двойной кипитъ въ насъ жаръ сугубыя заразы.

Но больше красошы и больше въ нихъ цѣны,

Когда кругъ нихъ шекломъ цвѣшки наведены:

Вы кажешься намъ въ нихъ пріятною весною,

Въ цвѣтахъ наряженной усыпанныхъ росою.

Во свѣшлыхъ зданіяхъ убраншва таковы.

Но въ чемъ красуешься, о сельски Нимфы, вы?

Природа въ васъ любовь подобную вложила,

Желанья нѣжны въ васъ подобна движешь сила;

Вы тяжче украшашь желаете себя.

За тѣмъ прохладныя поля свои любя,

Вы рвете розы въ нихъ, вы рвете въ нихъ лилеи,

Кладеше ихъ на грудь, и вяжете кругъ шеи.

Таковъ уборъ даетъ вамъ нѣжная весна!

Но чѣмъ вы красишесь въ другія времена,

Когда, лишась цвѣшовъ, поля у васъ блѣднѣюшь,

Или снѣгами в кругъ глубокими бѣлѣюшь?

Безъ оныхъ что бы вамъ въ нарядахъ помогло,

Когда бы бисеру вамъ не дало шекло?

Любовниковъ онъ къ вамъ не меньше привлекаетъ,

Какъ блещущій алмазъ богатыхъ уязвляешь;

6

Или еще на васъ въ немъ больша красоша,
Когда любезная въ васъ свѣпишъ простота.

Такъ въ бисерѣ стекло, подобьется жемчугу,
Любимо по всему земному ходишъ кругу.
Имъ красился народъ въ полунощныхъ спешахъ,
Имъ красился Арапъ на южныхъ берегахъ.
Въ Америкѣ живушъ, мы чаемъ, простаки,
Что шамъ драгой мешаллъ изъ сребреной рѣки
Дающъ Европскому купечеству охотно,
И бисеру берушъ количество несчотно;
Но тѣмъ, я думаю, они разумнѣй насъ,
Что гоняшъ ошъ своихъ бѣдамъ причину глазъ;
Имъ оны времена не будуцъ въ вѣкъ забвенные,
Какъ пали ихъ ошцы, для элаша побіенны.
О коль ужасно зло! На то ли человѣкъ
Въ незнаемыхъ моряхъ имѣлъ опасный бѣгъ?
На шо ли, разрушивъ естественны предѣлы,
На упломъ деревѣ обшелъ кругомъ свѣшъ цѣлый?
За тѣмъ ли онъ сошелъ на красны берега,
Чтобъ шамъ себя явишь свирѣпаго врага?
По тягосшномъ шрудѣ, снесенномъ на пучинѣ,
Гдѣ предалъ онъ себя на произволъ судьбинѣ,
Едва на пвердый пушь ошъ бурь избыть успѣлъ,
Военной бурей онъ внесапно защумѣлъ.
Уже горящъ Царей шамъ древнія жилища;
Вѣнцы врагамъ корыстъ, и илошь ихъ вранамъ
пища!
И кости предковъ ихъ изъ золотыхъ гробовъ
Чрезъ спѣны падающъ къ смердящимъ шрупамъ
въ ровъ!
Съ перстнями руки прочь и головы съ убран-
сшвомъ
Сѣкупъ несыщые и элатомъ и тиранствомъ.

7

Иныхъ, свирѣпствуя, въ средину гонялъ горъ
Драгой мешаллъ изрыть изъ преглубокихъ норъ.
Смятеніе и страхъ, оковы, гладъ и раны,
Что наложили имъ въ рабошѣ ихъ шираны,
Препятствовали имъ подземну хлябь крѣпить,
Чтобъ шягова надъ ней могла недвижна быть.
Обрушилась гора: лежалъ въ ней погребенны
Безщастные, или по испиннѣ блаженны,
Что вдругъ избѣгли всѣ безчеловѣчныхъ рукъ,
Рабошы шлажкія, ругашельспва и мукъ!

Оставивъ Кастилланъ невинносѣ пакъ попранну,
Съ богаствомъ въ ощечство спѣшшѣ по океану,
Надѣясь онымъ всю Европу вдругъ купить.
Но злашомъ волнъ морскихъ не можно ушолишь.
Подобный ихъ сердцамъ Борей, поднявъ пучину,
Навелъ ихъ живошу и варварству кончину;
Погрязли въ глубинѣ съ сокровищемъ своимъ,
На пишу преданы чудовищамъ морскимъ.
То бури, то враги шоль часпю ихъ шерзали,
Что рѣдко до бреговъ желанныхъ достигали.
О коль великой вредъ! отъ зла раждалось зло!
Виной поликихъ бѣдъ бывало ли скекло?
Никакъ! оно вездѣ нашъ духъ увеселяешь:
Полезно молодымъ, и старымъ помогаешь.

По долговременномъ печеньи нашихъ дней
Тупѣшь зрѣніе ослабленныхъ очей.
Померкшее того не предшавляешь чувство,
Что кажешь въ монкоспяхъ нашура и искусство.
Велика сердцу скорѣ лишился чшеньа книгъ!
Скучнѣе вѣчной тьмы, тяжелѣ веригъ!
Тогда противень день, веселіе досада!
Одно лишь намъ скекло въ сей бѣдности отрада.

8

Оно способствием искусныя руки
Подашь намъ зрѣніе умѣшь чрезъ очки!
Не даръли мы въ сшеклѣ божесшвенный имѣемъ?
Что чесшь достойную воздашь ему коснѣемъ?

Взирая въ древносши народы изумленны,
Что грѣешь, топишь, льешь и свѣтишь огнь
возженный,

Иные божеску ему давали чесшь;
Иные, знашь хошя, кіпо съ неба могъ принесть,
Представили въ своемъ мечтаньи Промешея,
Что, многи на земли художесшва умѣя,
Различныя казалъ искусствомъ чудеса:
За то Минервою былъ взяпъ на небеса,
Похитилъ съ солнца огнь и смершнымъ отдалъ
въ руки.

Зевесъ воздвигъ свой гнѣвъ, воздвигъ ужасны
эвуки;

Продерзскаго къ горѣ великой приковалъ,
И сильному орлу на расшерзанье далъ.
Онъ сердце завсегда коварное мерзаетъ,
На коемъ снова плоть на муку вырастаетъ.

Тамъ слышенъ страшный сшонъ, шамъ тяжка
цѣпь звучишъ,

И кровь чрезъ камни внизъ текущая шумишь.
О коль несносна жизнь! позорище ужасно!

Но въ просвѣщенны дни сей вымыслъ видимъ ясно.

Пішшы, украшашь хотя свои сшихи,
Описывали казнь за мнімые грѣхи.

Мы пламень солнечный сшекломъ здѣсь получаемъ,

И Промешею тѣмъ безбѣдно подражаемъ.

Ругаясь подлоспи нескладныхъ оныхъ вракъ,
Небеснымъ безъ грѣха огнемъ куримъ шабакъ;

9

И шолько лишь о шомъ мы думаемъ, жалѣя,
Не сверглаль въ пагубу наука Промешея?
Не злясь ли на него невѣждъ свирѣпыхъ полкъ,
На знашны замыслы сложилъ неправый полкъ?
Не наблюдалъ ли звѣздъ тогда сквозь шелескопы,
Что нынѣ воскресилъ трудъ щасшливой Европы?
Не огнь ли онъ спекломъ умѣлъ сводишь съ не-
бесъ,
И пагубу себѣ отъ варваровъ нанесъ,
Что предали на казнь, обнесши чародѣемъ?
Коль много шаковыхъ примѣровъ мы имѣемъ,
Что зависшь, скрывъ себя подъ свяшосши покровъ,
И груба ревношь съ ней на правду строя ковъ,
Отъ самой древноши воюющъ многократно,
Чѣмъ много знанія погибло невозврашно!
Коль шочно зналибъ мы небесныя сшраны,
Движеніе планешъ, шеченіе луны,
Когда бы Ариспархъ зависливымъ Клеаншомъ
Не названъ былъ въ судъ неисповымъ Гигантомъ,
Дерзнувшимъ землю всю отъ шверди пошрясти,
Кругъ ценшра своего, кругъ солнца обнесши;
Дерзнувшимъ научашь, что всѣ домашни боги
Великой шерпятъ трудъ всегданія дороги;
Вершился вкругъ Непшунъ, Діана и Плушонъ,
И страждупъ муже казнь, какъ дерзской Иксіонъ;
И неподвижная земли богиня Веста
Къ упокоенію сыскашъ не можешь мѣста.
Подъ видомъ ложнымъ сихъ почшенія боговъ
Закрышь былъ звѣздный міръ чрезъ множество
вѣковъ.

Боясь паденіл неправой оной вѣры,
Вели всегдашню брань съ наукой лицемѣры,
Дабы она, ошкрывъ величество небесъ
И разношь дивную невѣдомыхъ чудесъ,

10

Не показала всѣмъ, что непостижна сила

Единаго Творца весь міръ сей соіворила;

Что Марсъ, Непшунъ, Зевесъ, все сонмище боговъ

Не споятъ тучныхъ жершвъ, ниже подъ жершву
дровъ;

Что агнцовъ и воловъ жрецы ѣдятъ напрасно:

Сіе одно, сіе казалось быть опасно.

Отполѣ землю всѣ счишали посредѣ.

Астрономъ весь свой вѣкъ въ безплодномъ былѣ
трудѣ,

Запушанъ циклами, пока возсталъ Коперникъ,

Пресритель зависи и варварству соперникъ;

Въ срединѣ всѣхъ планетъ онъ солнце положилъ,

Сугубое земли движеніе опкрылъ.

Однимъ кругъ ценшра пулъ вседневный совер-
шаешь,

Другимъ кругъ солнца годъ печенѣемъ сосшав-
ляешь.

Онъ циклы испинной системой расшерзалъ,

И правду точностью явленій доказалъ.

Помомъ Гугеніи, Кеплеры и Невшоны,

Преломленныхъ лучей въ спеклѣ познавъ законы,

Разумной подлинно увѣрили весь свѣшь,

Коперникъ что училъ, сомнѣнія въ помъ нѣшь.

Клеаншовъ не боясь, мы пишемъ всѣ согласно,

Что испинѣ они противятся напрасно.

Въ безмѣрномъ углубя просшрансшвѣ разумъ
свой,

Изъ мысли ходимъ въ мысль, изъ свѣша въ свѣшь
ной.

Вездѣ божесшвенну премудрость почитаемъ,

Въ благоговѣніи весь духъ свой погружаемъ.

Чудимся быстринѣ, чудимся пишинѣ,

Что Богъ устроилъ намъ въ безмѣрной глубинѣ.

II

Въ ужасной скорости и купно быть въ покоѣ,
Кто чудо сотворишъ кромѣ Его шакое?

Насъ больше шаковы идеи веселяшъ,
Какъ Божій нѣкогда описывая градъ,
Вечерній Августинъ душею веселился.

О коль великимъ онъ восторгомъ бы плѣнился,
Когдаś разумну тварь шоль шѣсно не включалъ,
Подъ намибъ жишелей, какъ здѣсь, не отрицалъ,
Безъ Математики вселенной бы не мѣрилъ!

Что есль Америка, напрасно онъ не бѣрилъ:
Доказываетъ то подземный Кацокихъ,
Кадя златой его въ каспелахъ новыхъ ликъ.
Уже Колумбу въ слѣдъ, уже за Магелланомъ
Кругъ свѣта ходимъ мы великимъ океаномъ,
И видимъ множесшво божесшвенныхъ памъ дѣлъ,
Земель и острововъ, людей, градовъ и селъ,
Незнаемыхъ предъ шѣмъ и странныхъ шамъ жи-
вотныхъ,
Звѣрей и пшицъ и рыбъ, плодовъ и шравъ не-
счетныхъ.

Возьмише сей примѣръ, Клеанты, ясно внявъ,
Коль много Авгусшинъ въ семъ мнѣніи неправъ!
Онь слово Божіе упошреблялъ напрасно,
Въ сисшемъ свѣта вы шожь дѣлаете власно.
Во зришельныхъ трубахъ спекло являешь намъ,
Колико далъ Творецъ проспранспво небесамъ:
Толь много солнцевъ въ нихъ пылающихъ сіяешь,
Недвижныхъ сколько звѣздъ намъ ясна ночь яв-
ляешь.

Кругъ солнца нашего, среди другихъ планешъ,
Земля съ ходящею кругъ ней луной шечешъ,
Которую хопя весьма пространну знаемъ,
Но къ свѣту примѣнивъ, какъ шочку представ-
ляемъ.

12

Коль созданныхъ вещей пространно естество:

О коль велико ихъ создавше Божесшво!

О коль велика къ намъ щедротъ Его пучина,

Что на землю послалъ возлюбленнаго Сына!

Не погнушался Онъ на малой шаръ сойши,

Чшобы погибшаго страданіемъ спасти.

Чѣмъ меньше мы Его щедрошь досшойны зримся,

Тѣмъ больше благости и милости чудимся!

Стекло приводишъ насъ чрезъ Оптику къ сему,

Прогнавъ глубокую невѣденія шьму.

Преломленныхъ лучей предѣлы въ немъ неложны,

Посшавлены Творцемъ: другіе невозможны.

Въ благословенной нашъ и просвѣщенной вѣкъ

Чего не могъ дойти по онымъ человѣкъ?

Хошь оспрымъ взоромъ насъ Природа одарила,

Но близокъ онаго конецъ имѣшь сила.

Кромѣ, что вдалекѣ не кажешь намъ вещей,

И собранныхъ трубой онъ требуешь лучей,

Коль многихъ шварей онъ еще не досягаетъ,

Кошорыхъ малый роспѣ предъ нами сокрываешь!

Но въ нынѣшнихъ вѣкахъ намъ Микроскопъ оп-

крылъ,

Что Богъ въ невидимыхъ живошныхъ сотворилъ.

Коль шонки члены ихъ, составы, сердце, жилы,

И нервы, что храняшь въ себѣ живошны силы!

Не меньше, нежели въ пучинѣ шяжкій кишь,

Насъ малый червь частей сложеніемъ дивишь.

Великъ Создашель нашъ въ огромности небесной!

Великъ въ спроеніи червей, скудели шѣсной!

Стекломъ познали мы шолики чудеса,

Чѣмъ Онъ наполнилъ Поншъ и воздухъ и лѣса.

Прибавивъ роспѣ вещей, оно коль намъ пошребно,

Являешь травъ разборъ и знаніе пошребно.

13

Коль много Микроскопъ намъ шайносшей открылъ,
Невидимыхъ часшицъ и понкихъ въ шѣлѣ жиль! —

Но что еще? Уже въ сшеклѣ намъ баромешры
Хошяшъ предвозвѣщать, коль скоро будушъ вѣтры,
Коль скоро дождь гусшой на нивахъ зашумитъ,
Иль, облаки прогнавъ, ихъ солнце осушишъ.
Надежда наша въ помъ обманами не льшишся,
Сшекло поможешь намъ, и дѣло совершишся.
Ошкрылись точно имъ движ'nія свѣтилъ:
Чрезъ можь опкроется въ погодахъ разность силъ.
Коль могушъ щасшливы селяне бышь ошпѣлѣ,
Когда не будешь зной, ни дождь опасенъ въ полѣ!
Какой способности ждашь должно кораблямъ,
Узнавъ, когда шумѣть или молчашь волнамъ,
И плаьашать по морю безбѣдно и спокойно!
Велико дѣло въ семъ и горъ злашыхъ досшойно!

Далече до конца сшеклу досшойныхъ хвалъ,
На кои цѣлый годъ едва бы мнѣ досталъ.
За шѣмъ уже слова похвальны оставляю,
И что объ немъ писалъ, то дѣломъ начинаю;
Однако при концѣ не можно преминушь,
Чшобъ новыхъ мнѣ его чудесъ не помянушь.

Что можешь смершнымъ бышь ужаснѣе удара,
Съ кошорымъ молнія изъ облакъ блещешь яра?
Услышавъ въ шемношѣ внезапный прескъ и шумъ,
И видя быстрой блескъ, мяшется слабый умъ;
Ошь гнѣвнаго часа желаешь, гдѣбъ укрыться;
Причины онаго изслѣдовашь страшишся.
Дабы исполковашь, что молнія и громъ,
Такія мысли всѣ считаетъ онъ грѣхомъ.
На бичь, онъ говоришь, я посмотрѣшь не смѣю,
Когда грозишь Отецъ намъ яростью Свою.

14

Но какъ Онъ насъ казнипъ, поднявъ въ пучинѣ
валъ,
То грѣхъ ли то сказашь, что вѣшромъ онъ на-
гналъ?

Когда въ Египпѣ хлѣбъ довольный не родился,
То грѣхъ ли то сказашь, что Нилъ шамъ не раз-
лился?

Подобно надлежишъ о громѣ разсуждашь.

Но блескъ и звукъ его не давъ главы подняшь,
Держалъ ученыхъ смыслъ въ смущеніи поликомъ,
Что въ заблужденіи шеряли пушь великомъ,
И исшинныхъ причинъ достигнуть не могли,
Доколѣ дѣйшвъ въ шеклѣ подобныхъ не нашли.
Вершясь стеклянный шаръ, даетъ удары съ бле-
скомъ,
Съ громовымъ сходственны сверканіемъ и шре-
скомъ.

Дивился сходству умъ; но видя малосшь силъ,
До лѣша прошлаго сомнишеленъ въ шомъ былъ,
Довольствуя одни чрезъ любопытство очи,
Искалъ въ шомъ перемѣнъ пріятныхъ дня и ночи;
И больше въ шомъ одномъ раченія имѣлъ,
Что силою шекла болѣзни одолѣлъ;
И видѣлъ часшо въ шомъ успѣхи вожделѣнны.
О коль со древними дни наши несравненны!

Внезапно чудный слухъ по всѣмъ странамъ ше-
чешъ,
Что опъ громовыхъ сшрѣлѣ опасности ужъ нѣшъ,
Что ша же сила шучь гремящихъ мракъ наводишъ,
Кошора опъ шекла движеніемъ исходишъ;
Что зная правила, изысканные шекломъ,
Мы можемъ ошврашишь опъ храминѣ нашихъ
громъ.

Единшьо оныхъ силъ доказано сторяшно:

15

Мы лѣша нынѣ ждемъ пріятнаго обращно.
Тогда о испинѣ сшекло увѣришь насъ,
Ужасный будетъ ли безбѣднѣ грома гласъ?
Европа нынѣ въ то всю мысль свою вперила,
И махины уже присшойны учредила.
Я, слѣдуя за ней, съ Парнасскихъ горъ схожу;
На время ко сшеклу весь трудъ свой приложу.

Ходя за шайнами въ Искусствѣ и Природѣ,
Я слышу восхищенъ веселый гласъ въ народѣ.
Ели савешина повсюду похвала
Гласишъ премудрости и щедрости дѣла.
Злашыя времена! о крошкіе законы!
Народу своему прощаетъ миллионы;
И пользу общую отечесшва прозря,
Ученію велишь расширишься въ моря,
Умноживъ бодрость въ немъ щедрошою своею!
А ты, о Меценатъ, предшапельствомъ предъ
Нею,
Какой наукамъ пушь спараешься открыть,
Предъ свѣшомъ въ шомъ могу свидѣшель вѣрной
быть.

Тебѣ похвальны всѣ, пріятны и любезны,
Что шщатся посигать ученія полезны.
Мои посильные и малые шруды
Коль часто передъ Ней воспоминаешь ты!
Услышанному быть Ея крошчайшимъ слухомъ
Есть новымъ въ бышіи животворишься духомъ!
Кто кажешь спарыхъ смыслъ во дняхъ еще мла-
дыхъ,
Тошь будешь всѣмъ примѣръ, доживъ власовъ сѣ-
дыхъ.

Кто склонносѣшь въ щасшіи и доброму являешься,
Тошь щасшіе себѣ недвижно утверждаешь.

16

Всякъ чувствуешь въ шебѣ и хвалишь обое,
И небо чаемыхъ покажешь сбышіе.

Ломоносовъ.

--------

II.

ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ.

Когда летящіе отвсюду шумны клики,
Въ одинъ сливаясь гласъ, къ Тебѣ зовушь: Ве-
ликій!

Что скажешь лирою незнаемый пѣвець?

Дерзнешь ли свой листокъ онъ въ шопѣ вплесши
вѣнецъ,

Кошорый для Тебя вселенная сплешаешь?

О Рускій Царь, просши! невольно увлекаешь

Могущая рука мěня къ мольбѣ въ шопѣ храмъ,

Гдѣ благодарностью возженный өиміамъ

Стеклися въ даръ принесْть Тебѣ народы міра —
И радосши полна, сама играешь лира!

Кто славныхъ дѣлъ Твоихъ посвигнешь кра-
соту?

Съ благоговѣніемъ смотрю на высоту,
До коей Ты достигъ по шернамъ испытанья!...

Когда, исполнены любви и упованья,
Мы шумною полпой шопѣ окружали храмъ,
Гдѣ, вѣрнымъ бышь Царемъ клянясь Творцу и
намъ,

Ты клалъ на страшный кресшь державную де-
сницу,

17

И юны рамена склонялъ подъ багряницу —
Скажи, въ сей важный часъ гдѣ мысль Твоя была?
Скажи, когда вѣнецъ рука Твоя брала,
Что мыслилъ Ты, вблизи послышавъ клики славы,
А въ отдаленіи внимая, какъ державы
Низпровергала, бичь земныхъ народовъ, Брань,
Какъ шроны падали подъ хищникову длань?
Ужель, при слухѣ семъ, душей не возмушился?...
Нѣпъ! выше бурь земныхъ Ты ею возносился,
Очами швердыми сей ужасъ проницалъ,
И въ сердцѣ Промысла судьбу Свою читалъ!
Смиренно приступивъ къ сосуду примиренья,
Въ Себѣ весь Свой народъ Ты въ руку Прови-
дѣнья,

Съ спокойной на Него надеждой положилъ —
И Соприсушственный Тебя благословилъ!
Когда священный храмъ при громахъ раство-
рился —
О сколь плѣнителень Ты намъ тогда явился,
Съ младымъ, всѣхъ благосшей исполненнымъ ли-
цемъ,

Подъ Прародишельскимъ сіяющій вѣнцемъ,
Намъ обреченный вождь ко щаспію и славѣ!
Казалось къ пламенной въ рукѣ Твоей державѣ
Тогда весь Твой народъ сердцами полетѣлъ;
Казалось, въ ней обѣпъ души Твоей горѣлъ,
Съ кошорымъ Ты за насъ передъ олтарь явился —
О Царь! благодаримъ! обѣпъ сей совершился!...
И Призванный Тобой Тебѣ не измѣнилъ!
Такъ! и на бѣдствія земныя положилъ
Онъ свѣшозарную печать благошворенья!
Ниспосылаемый Имъ Ангелъ разрушенья
Взрываешь, какъ брозды, земныя племена,
Въ нихъ жизни свѣжія бросаешь сѣмена —

Часть IV.

2

18

И обновленныя пышнѣе разцвѣшаютъ!

Какъ бури въ зной поля, бѣды ихъ возрождаютъ!

Давноль одряхшій міръ мы зрѣли въ мертвомъ
снѣ?

Тамъ, въ прорицающей паденье тишинѣ,

Сшояли царѣшвія, какъ зданья обвѣшшалы;

Къ дремошѣ преклоня главы свои успѣшны,

Цари сей грозный сонъ считали за покой;

И невнимашельны, съ безпечной слѣпошой,

Въ любви къ ощечеству, ко славѣ, къ вѣрѣ хладны,

Лишь къ наслажденіямъ одной минупы жадны,

Подъ наклонившихся престоловъ Царскихъ шѣнь,

Какъ въ неприспупную для бурь и бѣдствій сѣнь,

Народы ликовашъ спекалися шолпами...

И первый Лилій тронъ у Галловъ надъ главали

Вспылалъ, разверзнувшись какъ гибельный волканъ!

Съ его дымящихся развалинъ, великанъ,

Питомецъ ужасовъ, безвласшія и брани,

Воздвигся, положилъ на скипепръ шяжки длани,

И взорами на міръ ужасно засверкалъ —

И предъ страшилищемъ весь міръ затрепешалъ!

Сказавъ: нѣшь Промысла! гигантскою спопою

Шагнулъ съ престола онъ, и слѣдомъ за звѣздою

Помчался по землѣ во блескѣ и громахъ!

И Промыслъ, ушаясь, послалъ къ нему Свой Страхъ!

Онъ шѣнью грозною вездѣ летѣлъ съ нимъ рядомъ!

И раздробляющій полки и грады взглядомъ,

Огромною рукой шу бездну покрывалъ,

Къ кошорой гордаго пушемъ успѣха мчалъ!

Непобѣдимосши мечшою ослѣпленный,

Онъ мыслилъ: „мой престолъ престоломъ будь
вселенны!

„Порфиры всѣхъ Царей земныхъ я раздеру,

„И всѣ ихъ скипепры въ одной рукѣ сберу'

19

„Народовъ бѣдствія ступени мнѣ ко щастью!

„Все, все въ развалины! на нихъ возсяду съ
власшью,

„И буду царствовать, и мнѣ соцарствуй спрахъ!

„Исчезни все опять, когда я буду прахъ,

„Что изъ развалинъ брань и власшь соорудила —

„Безсмертною моя оспанешься могила!“

И къ человѣчеству презрѣньемъ ополченъ,

На первый свой народъ онъ двинулъ рабства
плѣнѣ,

Чшобы смѣлѣй сковать чужимъ народамъ длани —

И стала Галлія сокровищницей брани!

Тамъ все, и самъ Хрисшовъ олшарь, взывало: брань!

Все, раболѣпствуя мечшамъ ширана, дань

Къ его ужасному престолу приносило!

Орашай, на брозды склоняя взоръ унылой,

Грабищелямъ свой плугъ послѣдній ошдавалъ;

Убогій рубище имъ въ жершву раздиралъ,

И мздой свою постель Страданье выкупало!

И безпощадною косою подсѣкало

Самовластицельшво прекрасный цвѣтъ людей;

Чудовище, склонясь на колыбель дѣшей,

Считало годы ихъ кровавыми перстами;

Сыны въ дому ошцовъ минушными гостями

Явились, чшобы шамъ оставить скорби слѣдъ —

И юносіть ихъ была, какъ на могилѣ цвѣтъ!

Все поколѣніе, для жерпѣвъ бранной зрѣя,

И созидашь себѣ грядущаго не смѣя,

Невольно подвиговъ плѣнилося мечтой,

И бросилось на брань съ оживальной слѣпотой!...

И въ слѣдъ ему всякъ часъ за рабью рать летѣла!

Стенящая земля въ пожарахъ пламенѣла,

И хитростью подрышъ, измѣной потрясѣнъ,

Добитый громами, за шрономъ подалъ шронъ.

*

20

По нимъ свободы врагъ опважною спопою
За всемогущемъ шагалъ опъ боя къ бою.
Ошъ Реинскихъ швердынь до Нѣмана валовъ,
Ошъ Сциллы древнія до Бельша береговъ
Одна ужасная просшерлася могила!
Все смолкло — мрачная, съ кровавымъ взоромъ,
Сила
На грудѣ падшихъ царсшвъ возсѣла, стражъ Царей!
Предъ симъ страшилищемъ и добрѣшь прежнихъ
дней,
И къ просвѣщенью жаръ, и помышленья славы,
И непорочные семей смиренныхъ нравы,
Погибло все — окрестъ одинъ лишь спукъ оковъ
Смущалъ угрумое молчаніе гробовъ,
Да ратей изрѣдка шумѣли переходы,
Спѣшащихъ истребишь еще пріють свободы!
Унылосѣть на сердца народовъ налегла —
Лишь Вѣра въ шишинѣ звѣзды своей ждала,
Съ святымъ перпѣніемъ шяжелый креспѣ лобзала,
И взоры на воспокѣ съ надеждой обращала! ...
И грозно возблищалъ спасенья страшный годъ!
За сей могилою народовъ, цвѣлъ народъ —
О Царь нашъ! Твой народъ! — могущій и сми-
ренный,
Не крѣпоспью пвердынь громовыхъ огражденный,
Но вѣрношью къ Царю и въ славѣ шишиной!
Какъ юноша-ашлешъ, всегда гоповый въ бой,
Смотрѣлъ на брани онъ съ безпечностію силы...
Такъ, юныя поджавъ, но опытныя крилы,
На поднебесную глядитъ съ гнѣзда орелъ...
И злобой на него губитель закипѣлъ!
Въ несмѣшну рать столпя рабовъ ожесточен-
ныхъ,
И на поляхъ, спопой врага неоскверненныхъ,

21

Ужь въ мысляхъ взгромоздивъ пресполъ всемір-
ный свой,
Онъ кинулся на Русь свирѣпою войной! . . .
О Провидѣніе! Твоя Россія вспала,
Твой Ангелъ полешѣлъ, и брань Твоя вспылала!
Кто, кто изобразишъ безсмертный оный часъ,
Когда, въ молчаніи народномъ Царскій гласъ
Послышался, какъ вѣспь надежды и спасенья?
О гласъ Царя! о честь народа! пламень мщенья
Ударилъ молніей по вздрогнувшимъ сердцамъ!
Все бранью вспыхнуло! все кинулось къ мечамъ!
И грозно въ бой пошла съ насиліемъ свобода!
Тогда явилось все величіе народа,
Спасающаго тронъ и свяшость олшарей,
И шихій гробъ опцовъ, и колыбель дѣшей,
И старцевъ сѣдины, и младость дѣвъ цвѣшущихъ,
И славу прежнихъ лѣшъ, и славу лѣшъ грядущихъ!
Все въ пепелъ передъ нимъ! разлей пожары Месшь!
Спѣною рашь! чѣно шагъ, по бой! чѣно бой, шо
честь!
Предъ нимъ развалины и пепельны пустыни;
Кругомъ пустынь полки, и грозныя швердыни,
Вездѣ ревущія погибельной грозой —
И Старецъ-вождь средь нихъ съ невидимой Судь-
бой! . . .
Холмы Бородина, дымишесь жершвой славы! . . :
Уже расперзанный, едва спопы кровавы
Таща по гибельнымъ ошмнишелей слѣдамъ,
Грядешъ, грядешъ слѣпецъ, Москва, къ твоимъ
сшѣнамъ!
О радость! — онъ вступилъ! зажгись костеръ
свободы!
Пылаешь! . . . цѣпи въ прахъ! воскреснипе на-
роды!

22

Вашъ стыдъ и плѣнъ Москва, обрушась, погребла,
И въ пеплѣ мщенія свобода ожила!
И при сверканіи Кремлевскаго пожара,
Съ развалинъ вставшая, призракъ ужасный, Кара
Пошла по трепешнымъ губишеля полкамъ,
И ужасъ пригвоздивъ къ надменнымъ знаменамъ,
Надъ ними жалобно завыла: горе! горе!
И Гладъ, при кликѣ семъ, съ отчаяньемъ во взорѣ,
Свирѣпый, бросился на рашныхъ и вождей.
Тогда помчались вспять — и грудами косшей,
И брошенными въ прахъ поухушими громами
Означили свой слѣдъ предъ Рускими полками,
И Нѣманъ льдисшый мосшъ для бѣгшва ихъ ско-
валъ!...
Сколь намъ величесшвенъ Ты, Царь, тогда пред-
сталъ,
Сжимающій вождю, въ виду полковъ, десницу,
И старца на Свою ведущій колесницу,
Чтобъ вкупѣ съ нимъ лешѣшь съ отмщеньемъ въ
слѣдъ врагамъ.
О незабвенный часъ! за Нѣманъ знаменамъ
Ужь отверзаешь пушь власшишельной рукою!
Когда же двинулись дружины предъ Тобою,
Когда раздался спукъ помчавшихся громадъ
И грозно брегъ покрылъ коней и рашныхъ рядъ
Пріосѣняемыхъ парящими орлами...
Сие величіе окинуви очами,
Что ощущалъ, нашъ Царь, тогда въ душѣ
Своей?

Передъ Тобою міръ подъ бременемъ цѣпей
Лежалъ, расшерзанный, еще взывашь не смѣя;
И человѣчесшво, изъ-подъ спопы злодѣя
Къ Тебѣ подъемля взоръ, молило имъ: гряди!
И судія Царей, Пошомшво впереди

23

Вѣщало, сквозь вѣка явивъ свой ликъ священный:

„Дерзай! и нареку Тебя: Благословенный!“

И въ грозный между шѣмъ полки сліянны строй,
На все готовые съ покорной тишиной,
На Твой смотрѣли взоръ и ждали мановенья!

А Ты? . . . Ты отъ Небесъ молилъ благословенья! . . .

И Ангелъ ихъ, гремя, на щишъ Твой низлетѣлъ,

И гибелью врагамъ Твой щишъ запламенѣлъ,

И руку Ты простеръ . . . и двинулися раши! —

Какъ къ Возвѣсшишелю небесной благодати,

Во срѣтенье Тебѣ народы пошекли,

И вайями Твой пушь смиренный облекли.

Привѣшственной шолпой подвиглись веси, грады;

Къ Тебѣ желанія, къ Тебѣ сердца и взгляды!

Тебѣ несетъ дары отъ нивы селянинъ;

Зря бодраго Тебя впреди Твоихъ дружинъ,

Къ мечу отъ косшыля безногій воинъ рвется;

Младая старику во грудь надежда льется:

„Свободень, мнишь, сойду въ свободный гробъ ощовъ!“

И смотришь, не страшась, на зрѣющихъ сыновъ.

И Ты средь плесковъ сихъ — не гордый побѣдитель,

Но воли Промысла смиренный совершитель —

Шелъ тихій, благоспью великосшь украшалъ,

Блескъ упѣшительный окрестъ Тебя сіялъ,

И ликъ Твой ясенъ былъ, какъ ясный ликъ надежды!

И вождь нашъ, смершію отлгощенны вѣжды

Подъллъ съ усиліемъ, чпобы на славный пушь,

Въ копорый Ты вступалъ, уже не съ нимъ, взглянуть,

24

И утасая дать Царю благословенье!
Сколь сладостно его съ землею разлученье!
Когда, въ послѣдній часъ, онъ рашь Тебѣ вручалъ,
И ослабѣвшею рукою прижималъ
Къ нѣмѣющей груди Царя и друга руку —
О! въ сей великій часъ забылъ онъ смерти муку!
Предъ нимъ былъ шайный свѣтъ грядущаго ош-
крышъ;

Онъ весело приникъ сѣдинами на щишъ,
И смершь его крыломъ надежды осѣнила.
И чуждый вождь — увы! судьба его щадила,
Чмобъ первой жертвой онъ на битвѣ правды
паль! —
Нашъ Царь! узнавъ Тебя, на смершь онъ не роп-
шаль;
Ты руку падшему, какъ брашь, просперъ средь
боя,

И сердцу вѣрному вѣнчаннаго героя —
Смягчившаго слезой его съ концемъ борьбу —
Онъ смѣло завѣщалъ опечества судьбу! ...
И лишь горѣ взлешѣлъ орелъ нашъ двоеглавый,
Лишь крикнулъ голосомъ давно молчавшей славы —
Какъ всколебалися Тевтоновъ племена!
Къ нимъ Германъ съ Норда несъ свободы знаме-
на —
И все помчалось въ строй подъ знамена свободы.
Въ одну сліялись грудь воскресшіе народы,
И всѣхъ Царей рука, нашъ Царь, въ рукѣ Твоей
На жизнь, на смершь, на брань, на чесшь гряду-
щихъ дней!

О славный Кульмскій бой! о доблесть Славянина!
Вотще на нихъ рвались всѣ рати исполина,
Вотще за громомъ громъ на строй ихъ налеталъ; —
Все опрокинушо! — и Русской устоялъ! ...

25

И строемъ роковымъ отмстшелей дружины
Ужь приближаются къ свяпилищу Судьбины;
Ужь видятъ пошь рубежъ, ту цѣль, къ кошорой
вёлъ

Ихъ Неиспытанный по шемной безднѣ золъ,
Въ пылающей грозѣ носясь надъ ихъ главою
И шяжкой опыша ихъ бременя рукою.
Се мѣсто, гдѣ Себя во правдѣ Онъ явишь;
Се то судилище, гдѣ мигъ одинъ рѣшишь:
Не быть, иль бышь Царямъ; возсташь иль пасть
вселенной
И все въ собраніи! ... О часъ, вѣкамъ священной!...

Народы всѣхъ племенъ, и всѣхъ племенъ Цари,
Подъ сѣнію знаменъ святые олшари,
Несмѣшный рядъ полковъ, вожди передъ полками,
И громы впереди съ подъяшыми крилами;
И на холмѣ, въ бронѣ, на грозный щишъ склонѣнъ,
Союза мстшелей младый Агамемнонъ,
И шѣни всѣхъ вѣковъ внимашельной полпою
Надъ свѣшозарною вождя Царей главою...
И въ ожиданіи священномъ все молчишь!...
И шихо мгла еще на небѣ шомъ лежишь,
Ошколь съ грядущимъ днемъ изыдешь Вседержи-
шель!...
И загорѣлся день!... Богъ грянулъ!... палъ губи-
шель!

Бьгушь — во прахъ и громъ, и шлемъ, и мечь, и
щишь!

Впреди, въ шылу, съ боковъ и рядомъ сстрахъ бѣ-
жишь,
И жадною рукой Погибель ихъ хвашаетъ!
И небо шихое торжественно сіяешь
Надъ преклоненною отмстшелей главой!

26

Побѣдная хвала летишъ изъ строя въ строй,
И Реинъ восплёскалъ, послышавъ ликованья.
О спарецъ водъ¹ о шы, съ минуты мірозданья
Не зрѣвшій на брегу еще лица Славянъ —
Ликуй! и отражай въ волнахъ Славянскій спань!
И погрузился креспѣ при громахъ въ древни воды!
И Реинъ, обновленъ, потекъ въ брегахъ свододы,
И заигралъ на нихъ веселья звонкій рогъ.
И быстро ворвались полки въ шотѣ страшный
логъ,
Гдѣ, кроясь, хищникъ царшвъ ковалъ имъ цѣпи
пѣна!

Вошще, вошще воздвигъ онъ черныя знамена —
Лишь гибели молбу онъ съ ними водрузилъ!
Громъ Рускій берега Секваны огласилъ —
И надъ Парижемъ спалъ орелъ Москвы и мщенья!...
Тогда, внезапнаго исполненъ изумленья,
Узрѣлъ величіе невиданное свѣпѣ.
О Русская земля! спасипшелемъ грядешъ
Твой Царь къ низринувшимъ Царей швоихъ спо-
лицу!

Онъ распросшеръ на нихъ пощады багрянцу;
И мирно, славу скрывъ, безъ блеска, безъ громовъ,
По стогнамъ радостнымъ ряды его полковъ
Идушъ — и тишина во слѣдъ имъ прилетаяпъ!
Хвала! хвала, нашъ Царь! спыдливо опкленяешь
Рука Твоя побѣдъ торжественный вѣнецъ!
Ты предспоишь благій семьи враговъ ощецъ,
И первый ихъ съ землей и съ небомъ примири-
тель.

О незабвенный день! смочите — побѣдишель,
Съ обезоруженнымъ ошъ ужаса челомъ,
Колѣнопреклоненъ, на страшномъ мѣсшѣ шомъ,
Гдѣ Царскій мученикъ подъ остріемъ сѣкиры,

27

Въ виду разорванной ошцевъ своихъ порфиры,
Молилъ Всевышняго за бѣдный свой народъ;
Гдѣ на дымящійся убійствомъ эшафотъ
Злодѣйшво блѣдную Свободу возводило,
И Бога поразить своей хулою мнило —
На страшномъ мѣстѣ помъ смиренный вождь
Царей

Предъ мирошворною святыней олтарей
Велишь своимъ полкамъ склонишь знамена мщенья,
И жерту небесамъ приносишь очищенья.
Просшерлись всѣ во прахъ; всѣ купно слезы льюшь;
И се!... подъемлется спасенія сосудъ!
И звучно грянуло: воскреснулъ Искупшель!
И побѣжденному лобзанье побѣдишель,
Какъ брашь по Божеству, въ виду небесъ даёшь!...
Свершилось!... освященъ испытанный народъ,
И гордо по зыбямъ поsekъ спѣ Альбіона
Спасищельный корабль, несущій кровь Бурбона.
Пишомецъ бѣдшвія на шронъ ошцевъ грядешъ,
И старцу брашскую десницу подаешъ
Побѣдоносный другъ въ залогъ любви и мира,
И Людовикова наброшена порфира
На пресшупленія минувшихъ страшныхъ лѣшь!...
Свершилось!... Рускій Царь! ощечество и свѣшь
Уже рекли свой судъ дѣламъ неизреченнымъ,
И дали свой ошвѣлѣ пошомки современнымъ!...
Богатый чувствомъ благъ, содѣянныхъ Тобой,
И съ неприсшупною для почестей душой,
Сіяніе сокрывъ, Ты въ пушь летишь желанной —
Ощчизна сына ждешь! объ ней средь бури бранной,
Объ ней средь торжесшвъ и плесковъ Ты скор-
бѣлъ —

И Ты невидимый чрезъ земли полешѣлъ,
Гдѣ во спасеніе Твои промчались громы.

28

Ужь всюду запѣвалъ свободы тлась знакомый:
На оживающихъ подъ плугами поляхъ,
На виноградникомъ украшенныхъ холмахъ,
На градскихъ поржищахъ, кипящихъ ошъ народа,
На самомъ прахѣ сель... вездѣ, вездѣ свобода,
Вездѣ обиліе, надежда и покой!...
И все сіе, нашъ Царь! дано землѣ Тобой!
Но чпожь Ты ощушилъ, когда Твой взоръ веселый
Завидѣлъ въ далекѣ ощечески предѣлы,
И вѣтеръ, вѣющій изъ-подъ родныхъ небесъ,
Ко слуху Твоему гласъ родины принесъ:
Что ощушилъ, когда святаго Пешрограда
Вдали передъ Тобой возникнула громада;
Когда предъ Машерью колѣно преклонилъ;
Когда, свершившій все, ко храму приступилъ,
Гдѣ освященный мечь пріялъ на совершенье,
Гдѣ испребителя начавшій испребленье,
Предтеча въ славѣ Твой, герой спасенья спишь?...
Россія! Онъ грядешь! уже олѣарь горишь!
Уже Его принять отверзлись двери храма!
Ужь благодарное куренье өиміана
Съ сердцами за Него взлетѣло къ небесамъ!
И се!... Приникнувшій къ преспола спупенямъ
Во прахъ предъ Божесшвомъ Свою бросаетъ слабу!...

О Вѣчный! осѣни Смиреннаго державу!
Его душа числа: въ ней благоссть лишь одна,
Лишь пламенемъ къ добру она воспалена!...
Оспважною всступить дерзаю, Царь, мечшою
Въ черногъ священный Твой, гдѣ Ты одинъ съ
Собою,
Одинъ, въ тошъ мирный часъ, когда лежишъ по-
кой
Надъ скромныхъ жребіемъ безпечною главой,

29

Когда лишь бодрсшвуютъ Цари и Провидѣнье.
О Царь! въ сей важный часъ — когда Нева въ
печеньѣ
Объемлешъ предъ Тобой тошь усыпленный храмъ,
Гдѣ свой безсмертный слѣдъ, свой прахъ оставилъ
намъ
Твой Праотецъ, нашъ Пешръ, Царей земныхъ
учитель —
Я зрю Тебя, племенъ несмѣшныхъ Повелишель,
Сей окруженнаго всемірной пишиной,
Надъ полвселенною парящаго душой,
Гдѣ все Твое, гдѣ Ты надъ всѣхъ судьбою вла-
спенъ,
Гдѣ Ты одинъ всѣхъ благъ, одинъ всѣхъ бѣдъ при-
часпенъ,
Уполномоченный отъ Неба судія —
О сколь божесшвенна въ сей часъ душа Твоя!
Сей полный взоръ любви, сей взоръ воспламенен-
ной —
За насъ онъ возведенъ къ Правителю вселенной!
За насъ Ты предстоишь, какъ жершва, передъ
Нимъ!
Отечесшво, внимай: „Творецъ! всѣ блага имъ!
Не за величіе, не за вѣнецъ ужасный —
За власшь благошворить, удѣлъ Царей прекра-
сный,
Склоняю, Царь земли, колѣна предъ Тобой,
Безстрашный подъ Твоей незримою рукой
Твоихъ намѣреній надъ ними совершитель!...
Покойся, мой народъ! не дремлешъ швой храни-
шель.
Такъ, лой народъ! Творецъ, онъ весь въ душѣ
моей!
На удивленіе народовъ и Царей,

30

Его могуществомъ и щасшіемъ прославлю,
И тронъ свой олтаремъ любви ему постравлю!
Къкъ небо, надъ моей простершое главой,
Гдѣ звѣздъ безчисленныхъ ненарушимый строй,
Такъ стройно будь мое владычество земное!
Правленье Божества зерцало мнѣ свяпое.
Все здѣсь для блага будь, какъ все для блага шамъ!
А Ты, дарующій и тронъ и власть Царямъ,
Ты, на совѣшѣ ихъ сѣдящій благодатью,
Ознаменуй Твоей дѣла мои печашью:
Да имя чисшое въ наслѣдіе вѣкамъ
Съ примѣромъ благосши и славы передамъ,
Ошецъ моей семьи и другъ Твоей вселенны!..."

Вонмижь и Ты Своей семьѣ, Благословенный!
Оспавь на время Твой великолѣпный тронъ —
Хвалой невѣрною тронъ Царскій окружонъ —
Сокрой Свой Царскій блескъ, вшѣснись безъ укра-
шенья,
Одинъ, въ полпу, и шамъ внимай благословенья!
Въ чершогѣ, въ хижинѣ, вездѣ одинъ языкъ.
На праздникахъ семей, украшенный Твой ликъ —
Ликующихъ родныхъ родный благошворитель —
Споишъ на пиршескомъ столѣ веселья зришель,
И чаша первая, и первый гимнъ Тебѣ!
Цвѣтущій юноша благодаришь судьбѣ,
Что въ Твой прекрасный вѣкъ онъ къ жизни при-
сшупаетъ,
И славой для него грядущее пылаешь.
Спарикъ свой взоръ на гробъ боится устремиться,
И смерть поспѣшную онъ молишь погодишь,
Чтобъ жизни лучшій цвѣтъ разцвѣлъ передъ мо-
гилой!
И воинъ, въ шининѣ, своею гордый силой,

142

Чтобъ старецъ нашъ славнѣй его низринулъ!
Хвала, нашъ Вождь! едва дружины двинулъ —
Ужь хищныхъ рашь сстремглавъ бѣжилъ назадъ!
Ихъ гонишь сстрахъ; за ними мчится гладъ;
И щишь и мечь бросающъ съ знаменами;
Вездѣ пуши покрышь ихъ костями;
Ихъ волны жрушь; ихъ губишь огнь и хладъ;
Вошще свой ззоръ подъемлюшъ ко спасенью!
Не узряшь ихъ овечески поля!
Обречены въ добычу истребленью!
И будетъ гробъ имъ Русская земля!
И скрылася, нашъ старецъ, пѣдъ тобою
Сія звѣзда, сей грозный вождь къ бѣдамъ!
Посолъ Судьбы, явился шы полкамъ,
И предъ швоей священной сѣдиною
Безумная гордыня пала въ прахъ!
Лети, неси за ними смершь и страхъ!
Еще ударъ — и всей землѣ свобода!
И нѣшь слѣдовъ селикаго народа!

О сколь шебѣ завидный жребій данъ!
Еще вдали шрепещешь Оппоманъ —
А шы ужь здѣсь! ужь родины спасишель!
Уже погналъ, какъ геній-испребилпель,
Кичливыя разбойниковъ орды,
И рядъ побѣдъ — полковъ твоихъ слѣды;
И самый врагъ, неволею гневомый,
Твоихъ орловъ благословляетъ громы:
Ты жизнь ему побѣдами даришь! . . .
Когдажь, свершивъ погибельное мщенье,
Свои полки отчизнѣ возвралишь,
Сколь славное тебѣ успокоенье! . . .
Уже въ мечтахъ я вижу швой возвать:
Передъ тобой вѣнцы, профеи брани!

143

Во срѣшенье текушъ и сшаръ и младъ;
Къ шебѣ ихъ взоръ! хъ шебѣ подъемлюшъ длани!
„Се онъ! се онъ! сей грозный вождь, нашъ щипъ!
Сколь величавъ, грядущій предъ полками!
Усѣйпе путь спасишеля цвѣтами!
Да каждый храмъ мольбой о немъ гремишъ!
Да слышишь онъ вездѣ благословенье!"
Когдажь, сложивъ съ главы своей шеломъ,
И мечь съ бедра, шы возврашишься въ домъ,
Да вкусишь шамъ покоя наслажденье
Предъ славными профессия побѣдъ —
Сколь будешь токъ швоихъ преклонныхъ лѣшъ
Въ сей шшинѣ величественъ и ясенъ!
О! дней благихъ закашъ всегда прекрасенъ!
Съ веселіемъ водя окрестъ свой взоръ,
Ты будешь зрѣшь ликующія нивы,
И скачущи спада по скапамъ горъ,
И хижины оралая щастливы —
И скажешь: мной дана имъ шишина!
И спарецъ, въ гробъ спупившій ужъ ногою,
Тебя въ семьѣ воспомянувъ съ мольбою,
Речетъ сынамъ: мнѣ имъ сбережена
Въ странѣ ощевъ спокойная могила!
И скажешь мать, любуясь на дѣтей:
Его рука мнѣ милыхъ сохранила!
На пиршеспвахъ, въ спокойствіи семей,
Предъ олшаремъ, въ обишли Царей,
Вездѣ, о Вождь! шебѣ благословенье!
Тебя предастъ пошомству пѣснопѣнье!

Жуковскій.

●●●●●●●

146

Спесиво развалясь, Вешулій молодой
Въ полну народную лешишъ по мосповой.
Смошри, какъ всѣ предъ нимъ усердно спину кло-
няшъ,
Какъ Ликторовъ полки народъ нещастный го-
няшъ,
Льстецовъ, Сенашоровъ, прелесшницъ длинной
рядъ
Съ покорносшью ему умильный мещушъ взглядъ,
Ждушъ въ тайномъ шрепешѣ улыбку, глазъ дви-
женья,
Какъ будшо дивнаго боговъ благословенья;
И дѣти малыя и спарцы съ сѣдиной
Стремлятси всѣ за нимъ и взоромъ и душой,
И даже слѣдъ колесъ, въ грязи напечатѣнный,
Какъ нѣкій памяшникъ имъ кажешься священный.

О Ромуловъ народъ! предъ кѣмъ шы палъ во прахъ?
Предъ кѣмъ возчувспшовалъ въ душѣ шшоль низ-
кой спрахъ?
Квиришы гордые подъ иго преклонились.
Комужь, о Небеса, кому порабошились?
Скажуль, Лицинію! — Ошчизнѣ спыдъ моей —
Разврашной юноша возсѣлъ въ совѣшѣ мужей,
Любимецъ деспота Сенашомъ слабымъ правишѣ,
На Римъ простеръ яремъ, ощечесшо безславишѣ!
Вешулій, Римлянъ Царь!... О срамъ! о времена!
Или вселенная на гибель предана?

Но кто подъ поршикомъ съ руками за спиною,
Въ изорванномъ плащѣ и съ нищенской клюкою,
Поникнувъ головой, нахмурившись идешь?
Не ошибаюсь я, Философъ по Дамешѣ.
Дамешѣ! куда, скажи, въ одежѣ споль убогой

147

Средь Рима пышнаго бредешь своей дорогой?

— Куда? не знаю самъ. Пусшыни я ищу,
Среди развраша жишь ужь болѣ не хочу;

Я пешовыхъ дѣшей пороки, злобу вижу;

Навѣкъ осшавлю Римъ: я людства ненавижу. —

Лициній, добрый другъ! не лучше ли и намъ,
Ошдавъ поклонъ мечѣпѣ, формунѣ, суешамъ,
Сѣдаго Спюика примѣромъ научиться?

Не лучшель поскорѣй со градомъ распросишься,
Гдѣ все на опкупѣ: законы, правота,
И жены, и мужья, и честь, и красота?

Пускай Глицерія, красавица младая,

Равно всѣмъ общая, какъ чаша круговая,

Другихъ неопышныхъ въ любовну ловишѣ сѣшь,
Намъ спыдно слабосши съ морщинами имѣть.

Лешишъ опъ спарика любовь въ полпѣ веселій! ...

Пускай безспыдной Клишъ, вельможей рабъ Корнелій,

Оспавя ложе сна съ запѣвшимъ пѣшухомъ,

Ошь знашныхъ къ богачамъ бѣгушъ изъ дома въ домъ:

Я сердцемъ Римлянинъ, кипишь въ груди свобода,
Во мнѣ не дремлешъ духъ великаго народа.

Лициній! поспѣшимъ далеко опья заболѣть,

Безумныхъ гордецовъ, обманчивыхъ красошь,

Докучныхъ Рипоровъ, Парнасскихъ Герострашовъ;

Въ деревню пренесемъ ошеческихъ Пенашовъ.

Въ пѣнисшой рощицѣ, на берегу морскомъ

Найти не трудно намъ красивый, свѣшлый домъ,

Гдѣ больше не спрашась народнаго волненья,

Подъ спаросшь опѣдохиемъ въ шиши уединенья,

*

149

О радостяхъ швоихъ — овечкахъ, иль плодахъ,
Блесшущихъ для шебя на пышныхъ деревахъ;
Мечтаешь, сладосшной любовью упоенный,
О Сильвии швоей... а я, всего лишенный,
Я горьки слезы лью о милой сторонѣ,
О сродникахъ, друзьяхъ! ...

ДАМЕТЪ.

Ахъ, не завидуй мнѣ,
Меналкъ! и для меня давно ли дни ненастны
(Тому лишь дев весны) перемѣнились въ ясны?
И я сперва въ поскѣ счишалъ недѣлей день;
Искалъ спокойствія — его лишь видѣлъ швань.

МЕНАЛКЪ.

Повѣрь, мой другъ Дамешъ! я зависши не знаю,
И щасшія другимъ, какъ и себѣ, желаю;
Но дружба, но любовь, вся прелесшь жизни сей,
Угасли для меня съ весной печальныхъ дней ...
Нѣшъ крова бѣдному среди полей родимыхъ! ...
И нѣшъ убѣжища въ тѣни деревъ любимыхъ! ...
Погнѣло все! на вѣкъ! ... Гдѣ прежде землѣдѣлъ
За плугомъ, щасшливый, веселы пѣсни пѣлъ —
Тамъ въ хижинахъ пусшыхъ лишь спонушъ враны
злые! ...

Гдѣ волновались колосья золочные —
Тамъ вѣтеръ носился межь шерномъ и волчцемъ,
И мирный серпъ жнецовъ сталъ пагубнымъ ме-
чемъ! ...

Корыстолюбіемъ и яростью водимой,
Тиранъ опуспошилъ поля страны родимой!
Ошцовску хижину, гдѣ я родился, взросъ,

150

Онъ въ пспень обратилъ — и вѣтръ ее раз
нёсъ...
Тѣнисшыя древа, гдѣ часшо я отъ зноя
Искалъ убѣжища и сладкаго покоя —
Увы! ихъ слѣда нѣпъ! (я собственной рукой
Въ саду ихъ посадилъ, ихъ самъ поилъ водой)...
Прощайте, радости съ свободою златою!...
Уже вы чужды мнѣ, убитому судьбою!
Простите, пѣсенки! прости и шы, свирѣль,
На коей при зарѣ я прелесть дружбы пѣлъ!
Ужь эхо звучное твое не будетъ болѣ
Въ часъ утра оглашашь родишельское поле!
Ужь холмы и лѣса, зари вечерней въ часъ,
Не будушъ болѣе внимашь твой сладкій гласъ!...
Просшите, жишницы, зелены огороды!
Цвѣты, просшипе! что, въ часъ бурной непо-
годы,
Или въ полдневный зной отъ смерти васъ спа-
сешъ?
Вы, пчелки! гдѣ шеперь сберете сладкой медъ?
Цвѣты завянушъ всѣ... вы съ голоду помреше!
Ягняша смирные! вы также не найдеше
Ни поля, ни луговъ, гдѣбъ вѣрный кормъ до-
сшашь:
Бѣдняжки! знашь и вамъ голоднымъ умирашь!...

## ДАМЕТЪ.

Учись шерпѣть, Меналкъ; шерпѣнье — наша доля.
Бышь щаспливымъ, страдать, — на шо боговъ
есть воля!
Увы! я знаю самъ, сколь бѣднѣ жребій твой!
И я вздыхалъ, и я въ шоскѣ былъ самъ не свой!
Теперь гроза прошла; опяшь всего довольно,

151

Живу безъ тягости, и щасшливо и вольно,
Хочу — рабошаю, хочу — перестаю;
Иль, сѣвши въ холодокъ, беру свирѣль мою,
И вмѣстѣ съ Сильвіей прелестной прославляемъ
Блаженство нашихъ дней; другъ друга украшаемъ
Гирляндами цвѣшовъ; иль подъ вечеръ, когда
Сойдутся на загонъ усталыя сшада,
Играемъ въ хороводъ съ пасшушками своими.
Повѣрь, Меналкъ! Цари съ сокровищьми земными
Ничто передо мной! Хать я и не богашь,
За шо забошъ ихъ чуждъ, и скромной долѣ радъ.
Но швой печальный видъ, паспухъ, меня шрево-
жишъ;

Ахъ! если гласъ души моей достигнуть можешь
Пресшола Вышняго: пускай благій Творецъ
Пошлешъ Меналковымъ страданіямъ конецъ!
Да возврашить шебя въ родимыя дубравы,
На лоно дружества, любови и забавы,
Да снова будешь ты въ кругу своей семьи!

МЕНАЛКЪ.

Нѣшь! горесть унесла всѣ радосши мои! . . .
Какъ часто, жаждою и зноемъ ушомленный,
Скрывался странникъ въ мой шалашъ уединенный!
Какъ часто я дѣлилъ съ нимъ хлѣбъ послѣдній
мой!
Чпожь пользы? я забылъ жесшокою судьбой!

ДА МЕТЪ.

Но кпожь не испыталъ, какой предашель щасшье?
То солнце надъ тобой — то бурное ненастье!
Я каждый годъ богамъ при жерпвы приносилъ;

152

Но часто горести меня лишали силъ!

То рожь созрѣвшая была дробима градомъ,

То волкъ шоскальь овецъ — не эналъ, чмьо дѣлать
съ сшадомъ;

То червь у яблонныхъ деревъ почилъ листы;

То вѣтеръ обивалъ любимые плоды . . .

Но я былъ швердъ, крѣпясь надеждой вѣ горькой
долѣ.

## МЕНАЛКЪ.

Надежда! сей призракъ не льстишь страдальцу
болѣ! . . .

Супруги я лишенъ и семерыхъ дѣшей,

Послѣдней радосши моихъ увядшихъ дней!

Убійственнымъ мечемъ, неисповныхъ рукою,

Страдальцы-отроки сраженны передъ мною;

Послѣдній (страшный видъ!) — онъ былъ еще
грудной —

Зарѣзанъ на рукахъ у машери родной! . . .

Желѣза избѣжалъ одинъ лишь я нещастной,

Чтобъ плакашь и вздыхашь средь нищешы ужас-
ной! . . .

О добрый мой Дамешъ! прости моимъ слезамъ!

Могуль ихъ удержать? . . . шы былъ нещастливъ
самъ!

Ты знаешь . . . слезы даръ гонимому судьбою! . . .

Ахъ! еслибъ небеса, смягчась моей мольбою,

Велѣли солнышку яснѣе мнѣ свѣшить! . . .

Ахъ! еслибъ было имъ угодно возврашить

Меня на милыя, овечески долины:

Тогда бы я забылъ жестокосшь элой судьбины,

Забылъ гоненія мучителей моихъ,

И снова бы разцвѣлъ, чуждъ горестей земныхъ.

154

Графъ входить. Всѣ его съ восторгомъ прини-
мающъ.

Какъ милъ онъ! какъ богашъ! какъ знашень! по-
вторяющъ.

Хозяйка на ушко мнѣ шепчешь въ шошъ же чась:
„Онъ въ Грушеньку влюблень! онъ всякой день у
насъ!“

Но Графъ, о Грушеньке никакъ не помышляя,
Вѣтранѣ говоришь, ей руку пожимая:

„Какая скука здѣсь! какой несносный домъ!

„Я съ этими людьми, божусь, для васъ знакомъ;

„Я съ вами бышь хочу, я видѣшь васъ желаю.

„Для васъ я все шерплю, и глупостямъ прощаю.“

Вѣтрана щасшлива, и Графъ доволень ей!

Вдругъ растворяющі дверь, и входишь Стукодѣй.

Несносный говорунъ! о всемъ уже онъ знаешь:

Тошъ женился, другой супругу осшавляешь:

Тошъ проигрался весь, тошъ по уши въ долгахъ.

Потомъ судить онъ сталъ, къ нещасшью, о спи-
хахъ.

По мнѣнію его, Надушовъ всѣхъ плѣняешь,

А Дмиревъ, Карамзинъ, бездѣлки сочиняешь;

Державинъ, на примѣръ, изрядно бы писалъ,

Но шакже, кромѣ Одъ, не споишь онъ похвалъ;

Пропали шрагики, изчезла Россовъ слава! ...

И началъ наконецъ швердишь намъ роль Синава;

Коверкался, кричалъ — всѣ восхищались имъ!

Одинъ лишь старичокъ, смѣясь со мной надъ
нимъ:

„Невѣщу, мнѣ сказалъ, я вѣчно извиняю;

„Молчу, и слушаю, а въ споръ съ нимъ не всту-
паю.

„Напропивъ, кажешься, забавенъ часто онъ;

„Соврешъ, и думаешь, что вздоръ его — законъ.

155

„Что нашъ питаешь умъ, что сердце восхищаетъ,

„То онъ бездѣлкою пусшою называешь.

„Нѣпъ нужды! вѣрьте мнѣ, невѣждина хула

„Писателю вѣнецъ, Поэшу похвала.“ —
Я ошдохнулъ. Увы! не долго былъ въ покоѣ!

Хозяйка подошла. „Теперь насъ только трое!

„Не можешь ли вы четвертымъ съ нами быть,

„И сѣсшь играть въ бостонъ? безъ каршъ не можно жишь.

„Кто ими въ общесшѣ себя не занимаешь,

„Воспитанъ дурно шошъ и скученъ всѣмъ бываешь.“ —

И шакъ мы за бостонъ. — А шамъ оркестръ шумишь!

Тушъ Графъ жеманился — тушъ Стукодѣй кричишь.

Змѣяда всѣхъ бранишъ, ругаешь за игрою;

Играю, и дрожу, и жду бѣды съ собою.

Хозяйка milая не помнишъ ничего.

„Гдѣ Грушенька? гдѣ Графъ? не вижу я его!“

Бостонъ нашъ кончился — а въ залѣ ужь танцующь.

Какъ Грушенька, какъ Графъ прекрасно вальсирующь!

Хозяйка съ радости всѣхъ обнимаетъ насъ.

Змѣяда ей твердитъ: „ну, машка, въ доброй чась!

„Графъ право молодецъ! къ концу скорѣе дѣло!

„На бога положись, и по рукамъ бей смѣло;

„Онъ знашенъ и хорошъ, и съ лучшими знакомъ;

„Твой муженѣкъ съ шобой согласень будешь въ шомъ.“

Вѣшрана слышишь то, смѣется и вершился.

Къ бѣдѣ моей тогда идешь ко мнѣ, садишься,

156

Белиза толстая, разскащица, швея (1);

„Ей Богу, говоришь, вошь чудная семья!

„Хозяинъ съ флейтою все время провождаетъ,

„Жена преглупая и всѣмъ надоѣдаетъ.

„И въ Грушенькѣ, повѣрь, пути не будешь ввѣкъ.

„Но дѣло не о томъ. Ты умной человѣкъ.

„У Скопидомова шы всякой день бываешь;

„Проказы всѣ его и все о немъ шы знаешь:

„Не правдаль, чшо въ женѣ находишь онъ врага,

„И чшо она ему пошавила рога!”

„Нахаловъ часшо съ ней въ театрѣ и въ воксалѣ;

„Вчера онъ шанцовалъ два Польскихъ съ ней на балѣ,

„А послѣ онъ ее въ карешу посадилъ.

„Нещастный Скопидомъ бѣду себѣ купилъ;

„Богъ наградилъ его прекрасною женою,

„Да полно самъ дуракъ всѣмъ шалостямъ виною.

„Не онъ одинъ шаковъ: въ Москвѣ имъ счеща нѣшь!

„Буяновъ и не глупъ, но вздумалъ въ сорокъ лѣшь

„Женишься и франшипъ, и шѣмъ себя прославишь,

„Чтобъ жонушку свою шошчасъ другимъ ославишь,

„И подлинно успѣлъ въ томъ модной господинъ:

„Съ Французомъ барыня уѣхала въ Берлинъ.“

— Я слушалъ, и молчалъ. Текли слова рѣкою;

Я могъ ей ошвѣчать лишъ молько головою.

Хошѣлъ уйти — ушелъ. Чтожь вышло изъ шого?

Дивлюся силѣ я терпѣнья моего!

(1) Сцлетница, Commère.

157

Попалъ въ бесѣду я, досшойную почтенья!

Тупъ былъ великой шумъ, различны были мнѣнья;

Однако изъ всего понять я спора могъ,

Чпо шо произвели кошлешы и пирогъ;

И кончилось всѣ шѣмъ, чіпо у одной Лизешы

И вафли лучшія и лучшія кошлешы.

— Но кстата, столъ гошовъ; всѣ кинулись туда;

Покойно думалъ ѣстъ — и шушъ со мной бѣда!

Нещастнаго меня съ Вралевымъ посадили,

И милымъ подлинно сосѣдомъ подарили!

Не медля началъ онъ вопросы мнѣ пворилѣ:

Кшо я шаковъ? что я? гдѣ я изволю жить?

Потомъ о молодыхъ и старыхъ разсуждая:

„Нѣшъ, нынче жизнь не шо! швердилъ онъ возды-
хая —

„Все стало мудрено, нѣшъ добрайо ни въ чемъ;

„Вошъ я шаки скажу и о сынкѣ моемъ:

„Ужъ малой въ двадцашь лѣшъ, а книги лишь чи-
паетъ,

„Не ищешъ ни чиновъ, ни щастья не желаетъ:

„Я дочь рубинова посвашалъ за него:

„Любезный мой сынокъ не хочешь и того.

„На деньгахъ, батюшка, никакъ-де не женюся;

„А я жену возьму, когда въ нее влюблюся!

„Какъ быть, не знаю, съ нимъ, и чувствую я то,

„Что будешь онъ бѣднякъ, а болѣе ничто.

„Вошъ что произвели прокляшыя науки!

„Не нужно золото — давай Жанъ-Жака въ руки!

„Да полно старые не лучше молодыхъ;

„Не много разницы найдешь шы нынѣ въ нихъ:

„Не рѣдко и спарикъ, чipo дѣлаешь, не знаешь;

„Онъ хулишъ молодыхъ и имъ же попакаешь.

„Князь Миловъ въ пяшьдесятъ и слишкомъ уже

лѣшъ

158

„Спроказилъ пакъ теперь, чшо весь дивился свѣшь!

„Онъ, будучи богашъ, и дочь одну имѣя,

,,Воспитывать ее, какъ должно, не жалѣя,

,,Рѣшился наконецъ бѣдняжку погубить:

,,Маіора одного изволь на ней женишь!

,,И чтожь онъ говоришъ себѣ во оправданье?

,,Ты со смѣху умрешь — вошь все его желанье:

,,Мой зяшь любезень мнѣ, и скромень, и умень;

,,Онъ свѣта пустотой никакъ не ослѣплень;

,,Совѣшовъ-де моихъ онъ вѣчно не забудешь;

,,Въ глубокой спаросши меня покоишь будешь.

,,Не знашенъ, бѣденъ онъ — я для него богашь;

,,И зяшь шакой милѣй мнѣ многихъ во сто крашь! —

,,Вошь, другъ сердечный мой, какъ нынче разсуждающъ!

,,И умниками ихъ иные называющъ!“ —

,,Сосѣдъ мой шушъ умолкъ — въ отраду я ему

,,Сказалъ, что рѣдкіе послѣдующъ тому;

,,Что Миловыхъ Князей у насъ конечно мало;

,,Что золошо копить желанье не пропало;

,,Что любимъ мы чины и леншы получать,

,,Не любимъ шолько ихъ заслугой доставашь;

,,Что шакже здѣсь не всѣ охочники до чшенья;

,,Что рѣдкіе у насъ желающъ просвѣщенья;

,,Не всякой знаниемъ чесшь должну воздаетъ,

,,И часшо враль, глупецъ, разумникомъ слывешъ;

,,Досшоинствъ лаврами у насъ не украшають;

,,Здѣсь любящъ плясуновъ — ученыхъ пресирають.—

,,Тушъ ужинъ кончился — и я домой пошчась.

О хижина моя! пріятнѣй шы сто разъ

Всѣхъ модныхъ ужиновъ, концершовъ всѣхъ и баловъ,

159

Гдѣ часто видимъ мы безумцевъ и нахаловъ.

Въ шебѣ не зрю досадъ, въ шебѣ злословья нѣшъ,
Въ шебѣ спокойствіе и шишина живѣшъ!

Въ шебѣ и разумъ мой и духъ всегда свободенъ!

Ушѣхи мнѣ даришь свѣшь модный не способенъ,

И для этого шеперь на вѣкъ прощаюсь съ нимъ:

Фортуны не найду я съ сердцемъ въ немъ моимъ!

В. Пушкинъ.

XXXI.

ЭМИЛІЯ КЪ СВОЕЙ ПОДРУГѣ.

Ты мнѣ велишь играть еще на шомной лирѣ:

Не милы пѣсни мнѣ, не льспишъ мнѣ слава въ
мірѣ:

Ужь нѣшь въ душѣ огня, жаръ чувствѣ моихъ по-
гасъ;

Подъ шѣнью мрачныхъ соснъ умолкъ и лиры
тласъ.

Тебѣ, красавица, шебѣ вездѣ забавы:

Чело твое блесшишь въ вѣнцѣ Парнаssкой славы;

Тебѣ и Граціи плешушь изъ миршовъ цѣпь:

А я облечена въ печальный вдовій крепъ.

Ужь нѣшь моихъ друзей! я ихъ на вѣкъ лишилась;

Не вижу красныхъ дней: и мракомъ жизнь покры-
лась.

Но ты, кошорой взглядъ какъ солнышко цвѣ-
шешь,

Для коей шучь еще и дней ненастныхъ нѣшъ,

Предъ кѣмъ едва взошла заря любви прелесшной,

160

Живи — и веселись какъ ппичка въ поднебесной;
Во цвѣшѣ лѣшъ швоихъ, въ улыбкѣ красошы,
Надежда сладкая и миляя мечпы
Предъ нами красяшъ жизнь, и сладко въ душу
льющся;
Тогда весна сердецъ, тогда спеши поются.
Пріяшно милаго въ душѣ боготворить,
Пріяшнѣе еще въ стихахъ его любить,
Въ стихахъ своихъ съ нимъ жить, въ разлукѣ, въ
смерти, вѣчно,
И въ будущихъ вѣкахъ любить его сердечно,
Дѣля съ драгимъ своимъ и славу и вѣнецъ,
Прелесшнѣе для насъ хвала другихъ сердецъ;
Тогда и выборъ нашъ намъ кажешся славнѣе.
Лауру пѣлъ Пѣтраркъ, и шѣмъ ей былъ милѣе.
Хошь сердца Сафина плѣнишь не могъ Алцей:
Безъ дара чедовѣкъ владѣлъ ея душей;
Безчувственной Фаонъ ея прелесшной Музѣ
Клаису предпочелъ и жилъ въ просшомъ союзѣ;
Отвергнулъ пасшушокъ Минервину любовь;
Предъ Дафной шщешно шлѣлъ самъ Фебъ, самъ
богъ спиховъ;
Парнасскихъ дѣвъ-богинь любовь не посѣщаетъ;
Любовь есть вздоха слѣдъ, и вздохомъ исчезаетъ.
Однакожь игры Музъ омрадой насъ даряшъ,
И могушъ на струнахъ намъ щасшье повшо-
рять.
Жаръ нѣжныхъ лѣшъ своихъ пишала я спихами:
Пріяшно иногда жить сладкими мечшами;
Въ призракѣ щасшья есть ужь щасшье для сер-
децъ.
Духъ жаждущій любви былъ пѣсней всѣхъ шво-
рецъ.
Намъ сладко воспѣвать желанія въ разлукѣ,

161

И сердце изливать есшь радость въ самой мукѣ.
Но слава часто насъ манитъ въ блестящій путь,

Какъ будто для того, чтобъ послѣ обмануть;
И женщина должна, какъ слава ни прелестна,
Остаться жить въ шѣни, бышь лучше неизвѣстна,

Чѣмъ зависеть на себя ошвсюду обращить.
Насъ рѣдко за перо хвалою свѣшъ даришъ;
Полъ женщинъ и мущинъ ревнуешъ къ нашей
славѣ.

Замѣшать ли порокъ въ умѣ иль въ нашемъ нравѣ,
Ошибкаль въ слогѣ есшь, завистники пошчасъ
Сбираюшъ стрѣлы всѣ и сыплюшъ ихъ на насъ,
И слава дорога для насъ всегда бываетъ.

Намъ все прощаетъ свѣшъ: шаланша не прощаетъ.

Не все, не все велять и Музѣ нашей пѣть.
Оскѣлился она шушишь на ближнихъ счетъ,
Тотчасъ ее бѣгушъ — страшашся и ошмщаюшъ;
Саширы и глупцу умѣ колкой сообщаюшъ.

Насъ любятъ порицашь; самолюбивый духъ,
Бывъ нами раздраженъ, повсюду сѣешъ слухъ
Объ нашихъ слабостяхъ, коварно и заочно;
Не рѣдко страждешь честь живущей безпорочно.
Не громкихъ пѣсней гласъ любовь намъ въ грудь
вилила:

Гдѣ Грации поюшь, шамъ нѣжнослѣ лишь мила.
Не намъ, не намъ гремѣть, летать орлами въ
мірѣ;

Мы можемъ иногда съ пріятностью на лирѣ
Возвысить голосъ свой и пѣшь какъ Дезульеръ.
Ее и брать всегда намъ надобно въ примѣрѣ;

Часть IV.

II

162

Стыдливошь скромная перомъ ея водила;
Она невинносْть въ стыдъ ничѣмъ не приводила;
Наставница дѣшей, машь нѣжная семьи,
Читаетъ дочерямъ въ примѣръ ея срихи.
Пошомство будешь чистить ея стихопворенье.
Для женщинъ образецъ, для женщинъ прешкно-
венье,
Писала Севинье, писала въ славной вѣкъ,
И лился слогъ ея какъ легкій ручеекъ.

Ла-Сюзъ и Вилледье перомъ своимъ блистшали,
И вмѣстѣ съ Лафаетъ любовь живописали;
Вся внутренносْть сердецъ въ Рикобони видна.
Намъ многихъ славныхъ женъ извѣстны имена.
Всегда, всегда себя мы славой обольщали;
Но съ сею славою намъ сколько и печали!

Однакожь хошь во мнѣ простылъ сердечный
жаръ,
Хвалю, хвалю въ шебѣ сриховъ небесный даръ;
И я, мой милой другъ, вкушала оныхъ сладосты;
Въ досугахъ, въ скукѣ намъ они приносятъ ра-
дость.

Трудись въ Поэзіи; она мила душѣ;
Она улыбкой насъ даришь и въ шалашѣ;
Но помни, что на часъ насъ слава обольщаетъ,
Что щасшье любишь шѣнь, и шума убѣгаетъ.

В. Измайловъ.

-------

163

XXXII.

ЦИКЛОПЪ.

Изв Теокрита.

Любовь, всесильная любовь! гдѣ средства въ мірѣ,
Могущія швой ядъ изъ сердца испребить?

Ихъ нѣшь . . . законъ судебъ, шомишься и лю-
бишь!

Но маинство у Музъ сокрыто въ стройной лирѣ:
Пишая спрасшь — ея жестокосши смягчать;

Люби — иной, чшобъ менѣе спрадашь!

Такъ Полифемъ, Циклопъ нещастный,
Съ свирѣлью соглася свой голосъ спрасшный,
Уединясь опъ всѣхъ, любовь свою пѣвалъ.

Свирѣпый рокъ ему къ напасти предписалъ

Во цвѣшѣ лѣшь своихъ увидѣшъ Галапею,
Прелесшную изъ Нимфъ морскихъ ближайшихъ
водъ,

И сердце мирное воспламенилось ею . . .

Текушъ дни — мѣсяцы — проходитъ годъ,
А Полифемъ, живя одною спрасью,

Забылъ себя — друзей;

Спокойно предаешь стада свои ненастью

И люшоспи лѣсныхъ звѣрей.

Не розы для него любовь пригововляла,

Не миршовы вѣнки въ награду мукъ сплешала:

Но шерніемъ свила его нещастны дни,

Но адскимъ фуріямъ подобно духъ шерзала,

И вздохи вѣчные гошовила одни.

О Полифемъ! ужель омчаянье, напасти

Удѣлъ чувствишельныхъ? ужель перемѣнять

*

164

Не льзя суровой части?

Не льзя ... но Полифемъ умѣлъ ее смягчашь.

Отъ ушра ранняго до пояснія Авроры,

Вперя унылые на море взоры,

Какъ будто спражъ его, вседневно онъ сидѣлъ

На каменныхъ верхахъ высокаго умеса;

Нося въ груди спрѣлу, месшь злобной дщери
Зевса,

И шакъ свои сшраданья пѣлъ:

О шы прелеспная — и чудо свѣша!

Кошорой милыя уста алѣй

Пылающей зари средь лѣша,

Кошорая сыровъ моихъ бѣлѣй,

Нѣжнѣй ягняшъ, шельцовъ быстрѣй,

Рѣзвящихся подъ шѣнью лѣса,

И непреклоннѣе кремнисшаго умеса!

Люблю шебя... а шы меня бѣжишь...

Бываешь здѣсь, какъ сонъ глаза мои смыкаешъ;

Едва пронсусь, къ волнамъ спѣшишь.

Сшоль агнца робкаго волкъ хищный не смущаешъ,

Какъ я шебя собой пугаю всякой разъ.

Увы, жесшокая! еще въ шотпъ самой часъ,

Когда шы съ машерью моею приходила

На эшотъ холмъ вѣнки изъ гіациншовъ вишь,

Еще тогда меня краса півоя плѣнила;

Я провожалъ шебя — взглянулъ — и спалъ лю-
бить;

Умру, не измѣнясь... а шы пренебрегаешь...

Но чпо безчувсшвенной? ... шы жалости не
знаешь;

И вошъ за что моя отвержена любовь,

И вошъ причина вся споль жребія дурнаго:

Что чрезъ чело мое, отъ уха до другаго,

Проходишъ длинная щетинисшая бровь.

165

Подъ коей глазъ одинъ — а надъ губами
Нависъ широкой носъ; въ томъ вся моя бѣда.

Но съ сими малыми красами,
Послушай: я пасу несчетныя стада,
И въ каждое годично время
Пью сладкое млеко — ѣмъ вкусные сыры;
Всѣ кошчицы мои погнулися ошь бремя;
Къ шомужь имѣю я природные дары:
Могу не лживо похвалишься,
Что ниодинъ Циклопъ со мною не сравнился
Пріятносшью въ свирѣль играть;
Не рѣдко мнѣ шебя случалось воспѣвать
Средь мраковъ ночи темной.

Я для шебя кормлю одиннадцать ягняшь,
Волной покрытыхъ испещренной,
И четырехъ еще питаю медвѣжашь.
Приди, прелестная, въ сей грошъ уединенной
Принять изъ рукъ моихъ гошовые дары!

Пускай о каменья утесистой горы
Ярся волны ударяюшь,
Ничшо уже погда лвой не смушитъ покой.
Сей грошъ, украшенный Природою одной,
Со всѣхъ сторонъ деревья осѣняюшъ:
Гдѣ лавръ расшешъ, гдѣ плющъ, гдѣ зрѣешъ вино-
градъ.

Гдѣ кипарись благоухаетъ;
А гдѣ для нѣги и прохладъ
Божественно питье струяся истекаетъ
Изъ бѣлыхъ, Эпною расшопленныхъ, снѣговъ;
Всѣ ручейки мои воды шой полны.
Уже ли симъ мѣстамъ, достойнымъ и боговъ,
Кшо можешь предпочесшь морскія волны?
Когдажь шебѣ космашымъ я кажусь —
Неугасаемый подъ пепломъ огнь имѣю,

166

Иль, мыслишь, оробѣю?

Скажн, о milая! — на все рѣшусь! ...

Хотя бы шы сей глазъ, единственной, безцѣнной,
Сожгла въ забаву для себя,
Я всѣку жертву для шебя
Почту — бездѣльной.

Ахъ! для чего мнѣ рокъ свирѣпой не судилъ
Родишься съ жабрами: тогда съ тобою былъ;

Тогда не зналъ разлуки горя,

Послѣдовалъ шебѣ въ средину моря,
И спалъ бы шамъ твои я руки цѣловашь,
Когда бы лобызашь уста шы возбраняла;

Тыбъ все изъ рукъ моихъ единыхъ получала:

Тобъ иногда шебѣ цвѣтнѣшый макъ досшалъ;

То бы принесъ душистую лилею.

Я знаю къ горести — и прежде зналъ,
Сколь море мило вамъ прохладою своею;

Но шолько бы пловецъ къ брегамъ моимъ при-
сшалъ,

Въ минуту плавашь научуся,
И болѣе съ тобой во вѣкъ не разлучуся.

Приди ко мнѣ, приди, безсмертныхъ Нимфъ краса!

Приди, чшобъ позабыть клубящіяся воды!

Какъ я узналъ шебя — съ тогожь часа

Забылъ весь міръ и не ищу свободы...
Приди со мной моихъ овечекъ охраняшь!

Мы спанемъ вмѣстѣ сыръ съ тобою выжимать;

Съ любящимъ, milая, мелькающі годы ...

Тебя, жестока машь,
Тебя въ своихъ бѣдахъ я долженъ упрекать!

Тогда, какъ отъ любви я сохну — увядаю —

Ты знаешь и молчишь,

И въ Нимфѣ жалосши ко мнѣ не поселишь.

167

Спрадай, жестокая, когда и я страдаю;
Скажу шебѣ, что я гошовлюсь умирашѣ,
Что голова болишь, что не владѣюшь руки,
Что будто на ногахъ не въ силахъ устоять;
Пускай и шы со мной мои раздѣлишь муки.

О ты, Циклопъ, Циклопъ! игра судьбины злой!
Что шалося съ тобой? — гдѣ дѣлся разумъ
швой?
Ты щастливѣе былъ въ своихъ трудахъ вседнев-
ныхъ;
Начни кормишь ягняшъ, начни корзинки плесшь;
Не лучшель шо любишь, что есть,
И не мрачишь шоской часовъ уединенныхъ,
Чѣмъ каждой мигъ шебѣ гоняться за мечтой,
Копорая могдажь — мгновенно улешаетъ?
Какъ знашь, гдѣ щастіе! ... бышь можешь, что
съ другой

Оно Циклопа ожидаетъ.
Такъ, гордая! — и мнѣ случалось замѣчашь,
Что Нимфы сельскія хошятъ со мной играть,
И глядя на меня съ пріяшносшью смѣются;
Ихъ шакже спроенъ спанъ — ихъ шакже кудри
вьются,
Съ шакоюжь легкостью мелькаюшъ на холмахъ;
Почти есль столько же пріяшносши въ устахъ;
Почти шебѣ во всемъ подобны красошою:
Такъ видно, что и я чегонибудь да стою.
Къ чемужъ мнѣ вѣрное на мнимое мѣнять,

И — непреклонную любя — помишься?
Опомнись, пересшань за призраки страдашь! ...
Нѣшь! лучше съ жизнію — чѣмъ съ ними разлу-
читься.

168

Такъ страсть свою Циклопъ пимая воспѣвалъ;
Равно любилъ, но менѣе спрадалъ.
Бунина.

-----------------

XXXIII.

ПОСЛАНІЕ

КЪ ЖУКОВСКОМУ.

Скажи, любезный другъ, какая прибыль въ шомъ,
Что часшо я тружусь день цѣлой надъ сшикомъ?
Что Кондильяка я и дю Марсе читаю,
Что Логикѣ учусь и яснымъ бышь желаю;
Какая слава мнѣ за шяжкіе труды?
Лишь полько всякой часъ себѣ я жду бѣды;
Стихо-марашелей здѣсь скопище упрямо.
Не ставлю я нигдѣ ни сѣло, ни овало.
Я признаюсь, люблю Карамзина читасть,
И въ слогѣ Дмишреву спараюсь подражать.
Кто мыслишь правильно, кто мыслишь благо-
родно,
Тошь изъясняешься пріятно и свободно.
Славянскія слова таланта не дають,
И на Парнассъ они Поэма не ведутъ.
Кто Русской грамошъ, какъ должно, не учился,
Напрасно тошь писать Трагедіи пустился;
Поэма громкая, въ кошорой плана нѣшь,
Не пѣснопѣніе, но сущій шолько бредъ.

Вотъ такъ я думаю, и если ошибаюсь,
То на Горація и Буало ссылаюсь;

169

Они прошивъ враговъ мнѣ твердый будушъ щитъ:
Разсудокъ слѣдовашь примѣрамъ ихъ велишъ.
Таланшъ намъ Фебъ даетъ, а вкусъ даетъ ученье;
Что просвѣщаетъ умъ, питаешь душу? Чшенье!
И что намъ говорятъ Паскаль и Боссюетъ,
Въ Синопсисѣ шого, въ Сшепенной книгѣ нѣшъ.
Ощечество люблю, языкъ я Русской знаю,
Но Тредьяковскаго съ Расиномъ не равняю,
И Пиндаръ нашихъ странъ пѣмъ слогомъ не писалъ,
Какимъ Баянъ въ свой вѣкъ героевъ воспѣвалъ.

Я правъ. Что пользы въ томъ? Родился шолько
злоба,
И доведешь меня сшрасть ко скихамъ до гроба.
Я вижу весь соборъ раскольниковъ-Славянъ,
Которыми здѣсь вкусъ къ изящному попранъ,
Прошивъ меня шперь рыкающій ужасно;
Къ дружинѣ вопіешъ нашъ Балдусъ велегласно:
„О братіе мои! зову на помощь васъ,
„Ударимъ на него, и первый буду азъ.
„Кто намъ Граммашикѣ совѣшуешь учишься,
„Во шьму кромешную, въ геенну погрузишься;
„И аще смѣшешь кто Карамзина хвалить,
„Нашъ долгъ, о людіе! злодѣя истребишь.“
Не бойся, говоришь ты мнѣ, о другъ почленный!
Не бойся; мракъ исчезъ; насталъ намъ вѣкъ бла-
женный.

Великій Петръ, по汤姆ъ Великая Жена,
Которой именемъ вселенная полна,
Намъ къ просвѣщенію, къ наукамъ пушь ошкрыли,
Вѣнчали лаврами и свѣшомъ озарили.
Виргилій и Гомеръ, Софоклъ и Эврипидъ,
Горацій, Ювеналъ, Саллусшій, Θукидидъ
Знакомы стали намъ, и къ вѣчной славѣ Россовѣ,

170

Во хладномъ сѣверѣ родился Ломоносовъ.
На лирѣ золотой Державинъ возгрѣмѣлъ,
Безсмертную въ сихахъ безсмертныхъ онъ вос-
пѣлъ;

Любимецъ Аонидъ и Фебомъ вдохновенной,
Предшавилъ Душеньку въ Поэмѣ несравненной;
Во вкусѣ часѣ насшалъ великихъ перемѣнъ:

Явились Карамзинъ и Дмишревъ ла-Фонтенз!

Вошь чѣмъ всѣ Рускіе должны гордипься нынѣ;

Хвала Великому! хвала Екатеринѣ!

Пусшь Клишѣ рецензіи писненью предаетъ:
Безумцу вопреки Поэшь всегда Поэшь.

И шакъ, любезный другъ, я смѣло въ бой вступаю;
Въ Словесносши расколъ, какъ должно, осуждаю.

Ариспь душою добрь, но Авшоръ онъ дурной,
И намъ ошь книгъ его нѣшь пользы никакой.

Въ страницѣ каждой онъ слогъ древній выхваляешь,
И Рускимъ всѣмъ словамъ прямый испочникъ
знаешь.

Что нужды! шолшый томъ, гдѣ завись лишь
видна,

Но есшь Лагарповъ курсъ, а пагуба одна.

Въ Славянскомъ языкѣ и самъ я пользу вижу,
Но вкусъ я варварской гоню и ненавижу.

Расинъ и ла-Фонтенъ, Вольтеръ, Руссо, ла Мошь
Писали ужъ не шакъ, какъ писывалъ Марошь.

Словъ много зашвердишь не есть еще ученье.

Намъ нужны не слова, намъ нужно просвѣщенье.

В. Пушкинъ.

-----

171

XXXIV.

САТИРА

НА МОДНЫХЪ БОЛТУНОВЪ.

(Подражаніе Виже.)

Клишъ! Пифись! Пусшословъ!... дадушъ ли мнѣ
покой!

Лішь эпошъ отъ меня, а пошъ ужь предо мной!

Клевещешъ, лжешъ, бранитъ, а я предъ нимъ ни
слова;

Со скуки умерешь душа моя гошова!

Разскащикъ мѣлочной ничпожныхъ новосшей,

По волѣ скачущій шерзашь собой людей,

Въ комъ вѣчно дѣйствуешь языкъ велерѣчивый!

Что нужды мнѣ, что „Фирсъ всшупаешь въ бракъ
щасшливый,

„Тошъ умеръ, тошъ расторгъ супружеской со-
юзъ? ...“

За диво выдаешь! Тогда лишь я дивлюсь,

Коль за шерпѣніе даешь онъ мнѣ награду,

Коль, сжалившись, молчишь, ушамъ моимъ въ от-
раду,

И дозволяешь мнѣ, прослушавъ скучной вздоръ,
Вздохнуть и устремиться на небо скорбный взоръ.

„Покражею спиховъ, ничпожныхъ силъ въ за-
мѣну,

„Тамъ глуповъ на подрядъ дурачитъ Мельпомену:

„Тамъ шушь, на площади привыкшій чернь смѣ-
шишь,

„Судьею посаженъ дѣла ея рѣшить;

172

„Тамъ жалкой рабъ сшрастей, Разврашинъ, вянешь
въ цвѣшѣ . . .“

Довольно! знаю я, что есть они на свѣшѣ!

Свѣшъ вѣчно будетъ шѣмъ, чѣмъ былъ онъ ис-
кони.

Иль мало, что со мной встрѣчающся они?

Злорѣчіе въ устахъ единаго порока.

Правдивый мужъ скорбипъ, но тихо, безъ упрека.

Коль слабосшей людскихъ не льзя намъ исшре-
бить,

Не лучшель во сто кратъ умѣть ихъ извинить?

Нѣшь, вы опять свое: „За чѣмъ шопѣ знатенъ,
пышенъ,

„Топѣ слишкомъ скроменъ, тихъ, а шопѣ въ хва-
лахъ излишенъ,

„И ползаетъ въ пыли у Княжескихъ дверей!“

Не лучшель, чѣмъ судить, вамъ научашь людей;

Чѣмъ порицать кого въ пренебреженьи Вѣры,

Вамъ благочестія подать ему примѣры,

И первымъ пересташь, пришедши въ храмъ свя-
щой,

Окинувшись народъ, собравшійся полпой,

Ловишь своихъ Лансъ зависливые взоры,

Иль громко выхвалять ихъ модные уборы,

Взглядъ дерзкой на красу невинную кидашь,

Смиренье бѣдности почшенной презирашь,

Молебный шарца ликъ, съ рукой въ бояхъ увѣч-
ной,

Встрѣчашь съ холодностью души безчеловѣчной?

Судить не мудрено — примѣромъ трудно быть.

Славнѣй, отвергнувъ брань, невѣжеству про-
стишь,

Чѣмъ слабосшь въ комъ нашедъ и спавъ его
судьею,

173

Лишь съ тѣмъ, чтобъ уязвить, ползти за нимъ
змѣею,

Винишь какъ мудрецу, какъ злобному ругапь
И собственный порокъ злословьемъ обличать;

На трудъ художника взирашь съ пренебреженьемъ,
Уничтожашь его единымъ мановеньемъ;

Съ лицемъ безсмысленнымъ, на коемъ лишь одни
Изжитые въ цѣпяхъ развраща видны дни,

Хулишь творение, вѣнчанное отпѣ свѣша,

Иль хладной убивашь улыбкою Поэма;

Съ душею, ноющей подъ бременемъ сшрастей,

Въ личинѣ мудреца казаться всѣхъ умнѣй,

Въ личинѣ, кою я безтрепешно срываю,

И Мидаса подъ ней народу открываю! ...

Къ чему вы трашите ничтожныя слова?

Оставьше лучше свѣтъ, какимъ онъ былъ сперва;

Повѣрьте, скучные врали и пустомѣли,

Что съ вашей брани въ немъ глупцы не поумнѣли,

Что шакже плушъ хитришь, коверкается льстецъ,

И съ наглосшью вездѣ является подлецъ!

„Смочи — опять жужжашь — тамъ святосши
ревнишель,

„Сокрывшійся на вѣкъ смиренія въ обишель,

„Кошорый съ жаромъ намъ о ней благовѣстишь,

„У коего съ слезой въ очахъ она блесшишь,

„Сей вѣры пылкой другъ, хвалящій строги нравы,

„Сей благочестія чишающій успавы,

„На время отложилъ премудрості, Божій страхъ,

„Рѣзвится съ Нимфами на Вакховыхъ пирахъ!

„А тамъ Темиды жрецъ, рѣшащій шляхы,
брани,

„Предъ коимъ сирошь подъемлюшъ нѣжны длани,

„Предъ коимъ цѣлая нещасшая семья

„Лобзапъ, честь забывъ, одежъ его края!

174

„Вельможа, на себѣ священный долгъ носящій,
„Работаешь умомъ — за каршами сидящій;
„Онъ всшанетъ для шого, чпобъ снова сѣспь за
нихъ,
„Или насыпшіться избыткомъ ясшвъ драгихъ,
„И челяди въ кругу, прельщающей нарядомъ,
„Возсѣшь съ Невѣжесшвомъ и съ Лесшью подлой
рядомъ! ...“

— Увы, я часто самъ свидѣшель былъ сему!

Но надобно ли мстишь злорѣчіемъ всему?

Нѣшь, мстипе лучше вы не злобой, не пре-
зрѣньемъ,

Но бѣднымъ помощью, но сирыхъ засшупленьемъ.

Полезноль для меня въ безпечносши ошдашь

Другому общій долгъ нещасшнымъ сосшрадашь?

Пусшь онъ закона спражъ — я шочный исполни-
шель,

Пусшь будешь онъ судья — но я боготвори-
шель.

Присвоимъ шо себѣ, что можешь бышь другимъ,

Какъ должпосшь, случаемъ приписано слѣпымъ.

Потщимся, ошложивъ сужденія пусшыя,

Чпобъ прямо показашь намѣренья благія,

Удерживашь языкъ, примѣръ давашь собой,

Быть дѣломъ добрыми, не словомъ, не молвой.

Милоновъ·

...........

175

XXXV.

КЪ ДРУЗЬЯМЪ.

Гонители моей невинной лѣни,
Ко мнѣ и льстивые и сшрогіе друзья!

Благодарю за похвалы и пѣни —
Но не лѣнивъ, а осторожень я!

Пускай, довольствуясь бышь знаемъ въ кругѣ ма-
ломъ,

Я ни однимъ еще не завладѣлъ Журналомъ,
И пальцемъ на меня указывая свѣпъ,

Не говоришь: вошь записный Поэшь!

Но признаюсь, хошия и лесшно, а робѣю:

Легко, не согласясь съ способностью моею,
Обогатишь, друзья, себѣ и вамъ на зло,
Писателей дурныхъ богатое число.

Не мало видимъ мы въ Поэтахъ жерпвъ нещасп-
ныхъ

Успѣха перваго и первой похвалы;

Для нихъ день ясный былъ предшечей дней не-
нашныхъ,

И вѣтръ, сорвавъ съ бреговъ, ихъ бросилъ на
скалы;

Пришомъ, хотя онѣ безсмертнаго рожденья,
Но Музы женщины — не нужны объясненья!

Смѣшонъ, кшо съ первыхъ ласкъ имъ ввѣришься
гошовъ;

Какъ часто васъ онѣ коварно задираюшъ,
Когда вы ихъ не ищеше даровъ!

А тамъ, еще спократъ коварнѣй покидаюшъ,
Когда вы, соблазнясь притворной лаской ихъ,

176

Владычицъ видите въ нихъ и богинь своихъ!

Смошрите: не искать тому примѣровъ дальнь- нихъ!

Мы здѣсь окружены полпой
Обманушыхъ любовниковъ печальныхъ!

Не знавшись съ Музами, онибъ цвѣли душой
И въ нѣгѣ пишины цѣлебной
По слуху знали бы и хлопоты и трудъ!

Но первый ихъ экспромшъ разрушилъ міръ вол-
шебной,
И риёмы коршуны, въ нихъ впившись, ихъ гры-
зушь.

Быть можешь удалось, крылашымъ вдохновень-
емъ,
И мнѣ подъ часъ склонять на робкій гласъ пѣвца
Красавицъ, внемлющихъ мнѣ съ пайнымъ уми-
леньемъ,

Иль на бѣду его, щастливымъ выраженьемъ
Со смѣхомъ сочешать прозваніе глупца.

И смерть пускай его предастъ забвенья злобѣ,
Мой дѣятельный скихъ его и въ дальнемъ гробѣ
Преслѣдуецъ, найдецъ, пошомешву вскресецшъ,
И внуковъ памятью о дѣдѣ разсмѣшишь!

Иль смѣлою рукой младую лиру строя,
Быть можешь, съ похвалой воспѣлъ Царя-Героя!

И скромность въ сторону, шепну на всякой
страхъ —

Быть можешь, болѣ я и въ чешырехъ стихахъ

Сказалъ о Немъ, чѣмъ сонмъ лже-Пиндаровъ наду-
пыхъ

Въ громадахъ пресловушыхъ,
Иль одъ поржественныхъ, гдѣ поржествуешь
вздоръ!

И машь щастливая увѣнчаннаго сына

177

(Награда лестная! завидная судьбина!)
Привѣшливый на нихъ остановила взоръ.
Я праведно бы могъ гордиться въ упоеньѣ;
Но строгій для другихъ, иль буду къ одному
Я снисходилѣенъ себѣ, на смѣхъ уму?
Нѣшь! нѣшь! опасное отвергнувъ обольщенье,
Удачу не сочту за несомнѣнный даръ;
И Рубанъ при одномъ спихѣ вошелъ въ храмъ
славы!
И въ наши, можепь, дни (чѣмъ не шушилъ лука-
вый?)
Порядочнымъ спихомъ промолвился Гашпаръ.

О, дайше мнѣ, друзья! подъ безмятежной сѣнью,
Куда укрылся я отъ шума и отъ грозъ,
На ложѣ славоспномъ изъ маковъ и изъ розъ,
Разоспланномъ щасливой лѣнью,
Понѣжиться еще въ безвѣсношли своей!
Успѣховъ просишъ умъ, а сердце щасшья просишъ!
И самолюбія носъ осшрый часто косишь
Весенніе цвѣшы младыхъ и красныхъ дней!
Нѣшь! нѣшь! рѣшился я, чшобъ мнѣ ни обѣ-
щали,
Блаженнымъ Скюдери не буду подражашь!
Чтобъ болѣе меня чишали,
Я спану менѣе писашь!

К. Вяземскій.

—●—●—●—●—●—

Часть IV.

12

178

XXXVI.

И Р И Н Ё.

И диллія.

(Подражаніе Клейсту.)

Въ прекрасный лѣшній день, вечернею порой,
Возсѣвши въ легкій челнѣ и сына взявъ съ собой,
По свѣшлу озеру, по водъ равнинѣ скляной
Поплылъ сѣдой Иринѣ ко ближнимъ островамъ,
Дабы въ гуспой проспникъ, шумящій по брегамъ,
Рыбачью кинушь сѣшь. Межь шѣмъ въ дали пуманной

На самомъ западѣ румяная заря
Свѣтило дневное спѣшила скрыть въ моря.
Ошъ зарева ея кругомъ пылала бездна,
И яркой полосой покрылись небеса.

„О! какъ страна сія волшебна и прелестна!
„О! какъ божеспвенна Природы красоша!“
(Воскликнулъ юноша, душею восхищенный,
Родишелемъ своимъ изъ дѣшства наученный
Дивишься чудесамъ прелешнымъ естества,
Дивишься мудрости и славѣ Божества.)
„Взгляни на лебедя: надменъ красой своею,
„Красивый бѣлизной, ошваги гордой полнъ,
„Въ сіяньи элашояркихъ волнъ
„Онъ крылья распустя, согнувъ дуюю шею,
„Плывешь;
„Багряная спруя за нимъ ложился въ слѣдъ.
„Но обращі глаза на вкругъ лежащи виды.

179

„Какое зрѣлище открылось предъ тобой!

„Тутъ холмы злачные, шамъ дикія сшремнины,

„Здѣсь мягков муравой одѣшыя долины,

„Тамъ роща темвая, шумяща надъ рѣкой,

„Обворожаюпъ взоръ и духъ плѣняюшъ твой!

„А шамо вѣшерокъ прохладный и игривый

„Колеблешь и гнешешь колосья шучной нивы,

„И жашва золотомъ сшруйшися какъ волной;

„А шушъ высокія ушесы, возносящи

„Надменные хребты свои до снѣжныхъ шучкъ,

„Зари блѣднѣющей и въ море заходящей

„Послѣдній отражаюшъ лучь.

„О несравненная и дивная картина!

„Природа щедрая! прекрасная богиня!

„Не тыль, не тыль даришь намъ прелесшью своей

„Злашое щасшіе и радость ясныхъ дней?“

— Ты правъ! ты правъ, — вѣщалъ Иринъ, прер-
вавши сына:

Одна Природа насъ щастливыми говоришь,
Коль свящо чесшносши усшавы наблюдаемъ,
Страсшямъ прошивимся, пороки побѣждаемъ,
Коль правда нашими устами говоришь.

О сынъ! любезный сынъ! увы! быть можешь,
скоро

Оспавлю я сей свѣшъ... и болѣ не узрю;
Оспавлю и шебя, и во страну, въ кошорой
Награда ждешь меня, дущою воспарю:
Люби, мой другъ, люби святую добродѣшель,
Люби ее опца и машери нѣжнѣй!

Будь шолько добрыхъ дѣлъ содѣщель:

Съ веселымъ радуйся, съ печальнымъ слезы лей;

Для бѣдныхъ не жалѣй ни злаша, ни совѣша;

Имѣешь малое, и малое опдай;

*

180

Трудомъ и ревностью содѣйствуй благу свѣша:
Но никогда себѣ награды не желай.

Сноси шы клеветы, обиды равнодушно,
Прощай врагамъ своимъ, и помышляй о помъ,

Кому на небесахъ и въ мірѣ все послушно,
Кшо правишъ всѣмъ и Кшо премудръ и благъ во
всемъ.

За правду, за Него шы не страшись гоненья;
Страшись однихъ позорныхъ дѣлъ.

Богатѣшво, слава, честь не стоять попеченья:
Спокойство нашъ удѣлъ!

Спокойство лишь одно пріятно, вожделенно!

Такъ мыслилъ я всегда; шакъ мысля, посѣдѣлъ;

Такъ мысля, цѣлой вѣкъ я свой провелъ блаженно!

Ужь близокъ мой конецъ, ужь восемдесятъ крашъ

Природы видѣлъ я блишашельный нарядъ,

И снова зрѣлъ луга, красы своей лишенны,

Увядшія поля и рощи обнаженны

Вкругъ хижины моей; но дни мои, веснѣ

Подобно золошой, промчались въ пишинѣ,

На лонѣ радости, спокойствія и щасťья ...

Но, ахъ! . . . и юная весна не безъ ненастья!

Кшо въ мірѣ роковыхъ ударовъ избѣжалъ?

Увы! давноль, давноль похишила судьбина

Другаго у меня любезнѣйшаго сына?

Давно ли въ горести я слезы проливаль?

Ахъ! для меня шогда и ясное свѣтло

Во шмѣ являлося, во шьмѣ и заходило!

Давноль, воспомню я, среди спокойныхъ волнъ

Меня внезапу вѣпръ и буря заставали

И въ гнѣвѣ ярыхъ силъ мой легкій, ушлый челнѣ

То вдругъ въ бездонну хлябь, то вдругъ до шучь
кидали?

Во мракѣ запада сверкалъ багровый лучь,

181

И страшный громъ, гремя по ребрамъ черныхъ
мучь,

Изъ края въ край небесъ пылающихъ кашился;

Сокрылись рыбъ стада морей во глубину;

Одинъ лишь я во мглѣ ревущихъ волнъ носился,

И каждую счишалъ чудовищемъ волну,

И въ ужасѣ вездѣ лишь видѣлъ смершь одну!

Но Богъ, въ знакъ тишины, простеръ Свою десницу:

Исчесли облака, и яркую денницу

Явили въ небесахъ, и разъяренный валъ,

Ударясь о брега, въ послѣдній возсеналъ;

И воды, опразясь, блеснули жидкимъ злапомъ,

Повѣялъ по волнамъ усталымъ шихій вѣтръ;

И рыбы, появясь игривымъ, шумнымъ стадомъ

Изъ глубины морей, изъ шихихъ водныхъ нѣдръ,

Сребрисшой чешуей лоснясь, блестя, сверкая,

Взыграли въ радости по влагѣ голубой...

Все возпѣстило миръ, ограду и покой!

Прошедши ужасы и бѣдства забывая,

На солнце красное сѣ воспоргомъ я взиралъ

И къ Богу, моему Спасителю, взывая,

Восхишился душой и слезы проливалъ...

Но вотъ уже меня могила жидаешъ,

Могила, шихое пристанище пловцовъ!

Отрадно къ ней мудрецъ желанье простираетъ;

Онъ видишь въ ней омъ бурь жишейсхихъ вѣрный кровь.

Спокоенъ, радостенъ, безоблаченъ и ясенъ

Послѣдній будетъ часъ щастливыхъ дней моихъ:

Какъ упро вешнее величественъ, прекрасенъ;

Какъ полдень лѣшнія погоды свѣшлъ и шихъ.

О старости моей отрада! сынъ безцѣнный!

Будь добродѣшли любитель неизмѣнный!

182

Да видя красошу души швоей благой,
Сойду въ безмолвный гробъ непрепетной ногой! —
При семъ, на грудь ошца склоняся въ умиленьѣ,
Воскликнулъ юноша: „Нѣшь! нѣшь! родишель мой!
„Ты не умрешь еще: святое Провидѣнье
„Тебя мнѣ сохранишь въ отраду, въ утѣшенье.“
И слезы полились изъ гласъ его рѣкой.
Межь шѣмъ на озеро спусшилась ночь со мглой,
И свѣшлая луна въ сіяніи багряномъ
Изъ моря выплыла, одѣшая шуманомъ;
И старецъ, кинувъ сѣшь по шумнымъ просшникамъ,
Спокойно полешѣлъ къ домашнимъ берегамъ.

Прошла весна, и вновь она явилась въ полѣ;
Но старца мудраго ужь не заспала болѣ.
Давно ужь нѣжный сынъ оплакалъ смершь его.
Какой-то дивный страхъ, какой-то хладъ свя-
щенный
Онъ въ сердцѣ чувствовалъ, какъ скоро видъ без-
цѣнный
Ирина мудраго являлся предъ него.
Какъ заповѣди, чшилъ ошцовски насшавленья,
Какъ полевый цвѣшокъ, вдали ошь свѣша цвѣлъ,
И щастіе въ простой Природѣ онъ обрѣлъ,
И Неба на него сошло благословенье,
И цѣлый вѣкъ его подобился веснѣ,
Цвѣшущей въ радости и въ мирной шинѣ.

— Ій ии Ій.

183

XXXVII.

К Н Я З Ю

ГОЛЕНИЩЕВУ-КУТУЗОВУ-СМОЛЕНСКОМУ (1).

Кнлзь славы! именемъ народовъ и Царей,
Иноплеменничья избавившихся плѣна,
Объемлю я твои священныя колѣна:
О, будь благословенъ верховный Вождь вождей,
Завоевавшій гробъ священныя свободы,
Расшоргшій рабства цѣпь и сокрушившій бичь!
Тебѣ со плесками воскликнули народы;
Тебѣ звукъ арфъ, гласъ шрубъ, шоржесшвъ и слабы
кличь:
Ты не ощечества — вселенныя спаситель!

Уже господствуя, Европу зря въ цѣняхъ,
Въ цареубійсшенныхъ вращая скиптръ рукахъ,
Игралъ судьбою царствъ коварный похищитель;
Уже пронырствами и дерзосшью великъ,
На шроны возводилъ, и низводилъ владыкъ;
Бсзвѣрный пошопталъ законы и святыню,
Мнилъ міръ весь положишь въ безлюдную пустыню
Мнилъ видѣть славы храмъ вдали уже отверзтъ,
Мнилъ свой пошавишь шронъ высоко, выше
звѣздъ.

И шмы шемъ, всадники, кони и колесницы,
Триспаты и пѣшцы, по манію десницы
Готовы ринуться. Какъ сонмы вешнихъ водъ,
Свирѣпые, сломивъ спасительный оплошь,

(1) Написано до получения плачевного известія о кончинѣ великаго нашего Полководца.

184

Уносяшь хижины и затопляюшь нивы,
Пастухъ оцѣпень въ, зрѣшь прежде край щасш-
ливый,
И плодъ раченія лѣшъ многихъ и трудовъ
Добычей жалкою свирѣпосши валовъ:
Такъ Галловъ полчища несмѣшны, нечестивы,
Въ Россію хлынули и полились въ Москву.

Успѣхомъ упоень, врагъ вѣришь горделивый:
Россъ склонить подъ ярло позорное главу!
Но гибельны пуши лукавы и стропшивы;
И справедливый Богъ не тако совѣщалъ;
Онъ першомъ на тебя Монарху указалъ.
О видъ поржественный! о зрѣлице прекрасно!
Довѣренношію полсвѣта окруженъ,
Поникъ сѣдымъ челомъ, колѣнопреклоненъ,
Не въ лышѣхъ мужескихъ, не въ силѣ войскъ
ужасной,
Не въ конской крѣпости... слезящій взоръ про-
стерь,
Ты въ Богѣ положилъ сердечно упованье,
И молишь, въ бой идя за Вѣру, за Царя,
Благословишь швое свяшое начинанье.

И не умедлилъ Богъ! кто сильный поспоишь?
Ты спалъ въ лице врагамъ какъ Ангелъ-истреби-
шель:
Все вспяшь! полки, вожди, самъ міра побѣдитель...
Во слѣдъ имъ мразы, гладъ, отчаяніе, спыдъ,
И твой губящій громъ — посолъ твоей десницы,
Какъ Вышняго глаголъ, несущій казнь для злыхъ,
Отъ коего дрожишь въ основахъ міръ своихъ;
И гдѣ Сеннахерибъ? гдѣ кони, колесницы?
Прокляпый Господомъ исторгнушь корень злыхъ;

185

И на распушіяхъ ихъ шрупы возсмердѣли,
Какъ жабы мерзкія, излѣзшія изъ блашъ.
И Россы цѣпи рвать Германцовъ полешѣли:
Ликуюшъ небеса и спонешъ мрачный адъ.

Теки, о Исполинъ! рази, карай злодѣйшва;
Миръ міру славными побѣдами даруй,
И раны согражданъ спокойствомъ уврачуй.
Да будешь цѣлой міръ единое семейшво!
Да обнимаюшся какъ брашія Цари!
Да встанушъ новые для Феба длшари!
Подъ АЛЕКСАНДРОВОЙ щаспіливою державой
Дадушъ науки плодъ, искусшва процвѣшушъ;
Тебѣ обязаны спокойствіемъ и славой,
Отчизнѣ и лебѣ дань сердца принесушъ.
Уже безсмертіе ошъ Музъ шебѣ готово:
Вѣкамъ провозгласитъ дѣла швои Плашонъ;
Хвалами возгремишъ объ оныхъ Цицеронъ;
Созвѣздье въ небесахъ откроешъ Гершель ново,
И именемъ швоимъ великимъ наречешъ;
Рафаель оживишъ швой образъ на холспинѣ;
Въ мѣди и мраморѣ швой видъ гроза гордынѣ.
Я зрю: швой обелискъ до облакъ возстаешъ,
И возсѣдишъ орелъ полный на вершинѣ.
Я слышу гласы лиръ: славнѣйшіе пѣвцы,
Державинъ, Дмишріевъ плетушъ шебѣ вѣнцы;
Коломбы Росскіе вкругъ свѣша общеаюшъ,
Дѣла швои въ концахъ вселенной возвѣщаюшъ,
И имя славное твое изъ рода въ родъ
Въ благословеніяхъ къ поомшву перейдешь.

Воейковъ.

186

XXXVIII.

НА СМЕРТЬ ПЕЛЬСКАГО.

Вчера въ моемъ уединеньи
Я съ нимъ о жизни разсуждалъ,
О нашемъ горѣ, ушѣшеньи;
Вчера съ друзьями онъ гулялъ
По рощамъ мирнымъ въ вечеръ ясный;
Глазами солнце проводилъ
На западъ шихій и прекрасный,
И виды сельскіе хвалилъ! . . .
Слѣды его еще не скрылись
На сихъ коврахъ правы густой;
Еще цвѣшки не распрямились,
Измяшыя его ногой —
Но онъ навѣкъ ошъ насъ сокрылся! . . .
Едва вздохнулъ — и вдругъ исчезъ!
Съ дѣтьми, съ друзьями не просチлся!
Мы плачемъ: онъ не видитъ слезъ! . . .
Ахъ! въ гробѣ мершвые спокойны!
Ихъ время горевать прошло . . .
Смершь только для живыхъ есть зло;
Могилы зависши достойны —
Ничтожество не страшно въ нихъ! . . .
Нашъ другъ былъ веселъ для другихъ
Умомъ, любезностью своею,
Но тайно мучился душею. . . .
Ахъ! онъ умѣлъ боготворить
Свою любовницу-супругу!
Оллакавъ милую подругу,
Кшо можешь въ жизни щастливъ быть?
Я видѣлъ Пельскаго въ жилищѣ

187

Усопшихъ, посреди могилъ:
Онъ шамъ рѣкою слезы лилъ! ...
Тамъ было и его гульбийще,
Равно прелесшное для насъ,
Равно любившихъ и любимыхъ,
Ко гробу сердцемъ приводимыхъ! ...
Тамъ шихій изъ подъ камня гласъ
Ему вѣщалъ ли въ ушѣшенѣе,
Что самъ онъ скоро ошдохнешъ
Опъ жизни, въ коей щастья нѣшь? ...
Гдѣ радость естъ пригововленье
Къ утратамъ и печалямъ вновь;
Увы! гдѣ самая любовь,
Нѣжнѣйшихъ душъ соединенье,
Готовишъ молько сожалѣнье
И гаснешъ завсегда въ слезахъ,
Тамъ естъли въ благахъ совершенство? .
Мечша прелесшная, блаженшво!
Мелькая въ сердцѣ и глазахъ,
Ты насъ желаньемъ ушомляешь —
Приводишь къ гробовой доскѣ,
Надъ прахомъ милыхъ исчезаешь,
И сердце предаешь тоскѣ!

Теперь супруги не разлучны;
Въ могилѣ участь ихъ одна:
Покоятся въ жилищѣ сна,
Или уже благополучны
Чистѣйшимъ новымъ бытіемъ! ...
А мы, во сшранствіи своемъ
Еще томимые сомнѣньемъ,
Печалью, сстрахомъ и мученьемъ,
Свой пушь съ терпѣніемъ скершимъ!
Надежда смершныхъ ушѣшаешь,

188

Что міръ другой нась ожидаетъ:
Сей свѣпъ пустыня передъ нимъ!
Тамъ всё, кого мы здѣсь любили,
Сь кѣмъ въ юносши пріятно жили;
Тамъ, тамъ собраніе вѣковъ,
Мужей великихъ, мудрецовъ,
Которыхъ въ лѣтописяхъ славимъ! . . .
И съ піьми, коихъ здѣсь оставимъ,
Мы разлучимся лишь на чась.
Земля госшинница для нась!

Каралзинъ.

--------

XXXIX.

КЪ БОЛЬНОЙ ЭЛИЗЪ.

О пы, въ которой Богъ всѣхъ дней моихъ бла-
женшко,
Все милое мое судилъ мнѣ показапь,
Чтобъ обольщенному страданія познать,
Въ кошорой видѣлъ я Природы совершеншко!
Вѣщай, почти она, законы позабывъ,
Свой ходъ перемѣняешь?

Почто глава свѣтиль, въ среду небесъ всшупивь,
Благотворящаго огня не разливаешь?

Почто, туманной мглой одѣявъ свой чертогъ,
Доселѣ медлишь онъ надъ нашею страною
Явишься съ милою сопушницей, весною?

Когда свирѣпыхъ бурей богъ

Владычество его оспоривашь престанетъ,
И радосшно земля прогллнешь? —

189

Увы! все, все — земля и небеса,
Природа, кажешься, съ швоимъ проскуешъ другомъ,
Взирая на шебя, шерзаему недугомъ!

Творенье лучшее Творца,
Возможешь ли Онъ насъ обрадовать весною,
Когда весна не воззовешь
Тебя къ здоровью и покойю?

Гдѣжь первый взоръ ея отраднѣе блеснешь,
Когда онъ не блеснешь въ швоемъ уныломъ
взорѣ?

Гдѣ веселишься ей, когда Элиза въ горѣ?

Гдѣ лучше разцѣсти, какъ, Ангелъ, не въ шебѣ?

Подобно блѣдному пловцу среди волненья,
Сшихій разгнѣванныхъ въ борьбѣ,

Безплодно ждущему знакомыхъ звѣздъ явленья,
Пушеводишелей къ любезной споронѣ,
Я взоръ свой на шебя едину обращаю,
И въ нешерпѣніи безмолнномъ примѣчаю,
Когда наступшь часъ придти моей веснѣ!

Такъ, для души моей, о другъ мой несравненный!

Въ выздоровленіи швоемъ она придешь;

Въ шебѣ возвеселишь улыбкой драгоцѣнной;

Въ шебѣ, Элиза, разцѣшешь;

Въ шебѣ благопворишь и восхищать насъ спа-
нешь;

Въ шебѣ и на мою печальну Музу взглянешь —
И все пріимешь новый видъ!

Природа радостной одеждою возблещешь;

И оживленный лѣсъ, при шихихъ вѣшеркахъ,
Зеленой шѣнью возшрепещешь;
Ковры разшелюшся въ лугахъ,

Какъ бисеромъ ручьи посыплются струями;
Въ дубравахъ гимны возгремашь;

Амуры, радости на землю низлешашь,

190

Украсятъ милую цвѣтами,
И я, воспорженный, свой голосъ вознесу,
Съ Природой вмѣстѣ даръ Элизѣ принесу.
Надежда сладкая! . . . о Боже, о Всесильный!
Копораго съ тѣхъ поръ я болѣ началъ знашь,
Какъ шалѣ Элизу обожашь,
Ишточникъ благоспи обильный,
О горняя Любовь! услыши спонъ любви,
На слезы преклонись, на людое сираданье,
Содѣлай чудеса — укрась свое созданье
И скорбный духъ мой оживи! . . .
Элиза! Богъ благій мольбѣ моей внимашь!
Могуль ропшать, что Онъ весны не возвраща-
ешь?
На что она, къ чему? когда для всѣхъ другихъ
Покрыть лазурный сводъ одеждой тучь густыхъ;
Когда свирѣпствующі мешели,
Морозы снова прилетѣли
И въ бѣлыхъ ризахъ древеса . . .
Мой Богъ мнѣ милостивъ! я вижу: небеса
Ошверзлись, процвѣли, Природа обновилась,
Весна съ любовію на землю ниспустилась,
И все ликуешь въ пшишинѣ. . . .
Ахъ, нѣшь! ты улыбнулась мнѣ!
Мерзляковъ.

191

XL.

ЭЛЕГІЯ.

Угрюмой осени мершвящая рука
Уныніе и мракъ повсюду разливаешь;
Холодной, бурной вѣтръ поля опусшошаешь,
И грозно пѣнился ревущая рѣка.
Гдѣ шѣни мирныя доселѣ просширались,
Безпечной радости гдѣ пѣсни раздавались —
Поблекшіе лѣса въ безмолвіи спояшь,
Туманы стелюшся надъ доломъ, надъ холмами.
Гдѣ сосны древнія задумчиво шумяпь
Усопшихъ поселянъ надъ мирными гробами,
Гдѣ все вокругъ меня глубокой сонь шягчитъ,
Лишъ колоколъ нощной одинъ вдали звучитъ,
И медленныхъ часовъ при шомномъ удареньи
Въ пустыхъ развалинахъ я слышу спонъ глухой —
На камнѣ гробовомъ печальный, шихій Геній
Сидишь въ молчаніи, съ поникшею главой;
Его прискорбная улыбка мнѣ вѣщаетъ:
„Смочи, какъ сохнешь все, хладѣешь, истлѣваешь;
Смотри, какъ грозная, безжалосшная смерть
Всѣ ваши радости на вѣкѣ уничтожаетъ!
Все жило, все цвѣло, чщобъ послѣ умерешь!“

О ты, кого еще надежда обольщаетъ —
Бѣги, бѣги сихъ мѣстъ, щасшливый человекъ!
Но вы, нещастные, гонимые судьбою —
Вы, кои въ мірѣ семъ просшилися на вѣкѣ
Блаженства съ милою, прелестною мечшою,
Въ чьихъ горесшныхъ сердцахъ умолкъ веселья
Гласъ!

192

Придише: здѣсь еще блаженство есТЬ для васъ!
Съ любезною на вѣкъ, иль съ другомъ разлученный!

Приди сюда о нихъ въ свободѣ размышлять.

И въ самыхъ горестяхъ насъ можешь ушѣшашь
Воспоминаніе минувшихъ дней блаженныхъ!

Ахъ! только имъ однимъ страдалецъ и живешь!

Пускай щаспливца міръ къ веселію зовешь;

Но ты, во цвѣтѣ лѣшь сраженная судьбою,
Приди, приди сюда бесѣдовашь съ поскою!

Ни юность, для другихъ заря прекрасныхъ дней,
Ни прелести ума, ни рай души твоей,

Копорой все вокругъ шебя щаспливо было,
Ничшо, ничшо судьбы жеспокой не смягчило!

Какъ будто въ сладкомъ снѣ узнала щасшье ты,
Проснулась — и ужь нѣпъ плѣнительной мечшы!

Напрасно въ слѣдъ за ней душа твоя смѣрится,
Напрасно хочешь ты опять заснуть, мечшать:

Ахъ! шошъ, когобъ еще хошѣла шы прижать

Къ изсохшей груди — плачь! — ужь онъ не воз-
врашишь

Во вѣкъ! ... Здѣсь будешь ты оплакивать его,
Всѣхъ въ жизни радосшей на вѣки съ нимъ лишенна:

Здѣсь бурной осенью Природа обнаженна
Раздѣлишъ съ нѣжностью грусть сердца твоего;

Печальный мракъ ея съ душой твоей сходнѣе;
Тебѣ ли радости въ мірскомъ шуму найти?

Одинъ увядшій листъ нещасшному лицѣ,
Чѣмъ всѣ блестящіе весенніе цвѣшы.

И горесшь сноснѣе въ объяшіяхъ свободы!

Здѣсь съ нимъ шебя ничшо, ничшо не раздѣлишь:
Здѣсь все шебѣ о немъ лишь будешь говорить.

Съ улыбкой шомною отцвѣтшія Природы

Его послѣднюю улыбку вспомнишь ты;

А шамъ, узрѣвъ цвѣтовъ печальныя слѣды,

193

Ты скажешь: гдѣ они? здѣсь шолько прахъ ихъ
плѣешъ,

И скоро бурный вихрь и самый прахъ развѣешъ!

И время быстрое блаженства твоего,

И шѣнь священная, и образъ вѣчно милой

Воскреснушъ, оживушъ въ душѣ швоей унылой.

Ты вспомнишь, какъ сама цвѣла въ глазахъ его!

Какъ нѣжная рука тебя образовала,

И прелестью добра тебя къ добру влекла;

Какъ шы всѣ радосли въ его любви вмѣщала,

И радосшей иныхъ посшигнуть не могла;

Какъ раемъ для тебя казалась вся вселенна ...

Но жизнь обманъ; а шы, минушой обольщенна,

Хошѣла вѣчно жить для щасшья, для него;

Хошѣла — громъ гремитъ — шы видишь ... гробъ его! ...

Что щасшье? Быстрый лучъ сквозь мрачныхъ
мучь осеннихъ;

Блеснетъ — и только лишь нещасный въ восхи-
щеньи

Къ нему объятія и взоры устремишь:

Уже сокрылось все, чѣмъ бѣдный веселился;

Оградный лучъ исчезъ, и мракъ надъ нимъ сгу-
стился,

И онъ обманутый, растерзанный споитъ,

И Небо горестной слезою укоряетъ!

Такъ! щасшья въ мірѣ нѣшь; и кшо живешь, стра-
дarest'!

Напрасно хочешь ты, о добрый другъ людей,

Найти спокойствіе внутри души швоей;

Напрасно будешь шы сей мыслью веселишься,

Что съ мирной совѣстью пвой духъ не возму-
тишься!

Пусть съ доброю душей для щасшья шы рожденъ;

Часть II.

13

195

Искуссство пѣшь, чудесный даръ
Вливашь огонь въ злапыя струны,
Сердца гармоніей плѣняшь.
Ты сей безцѣнный даръ имѣешь;
Сшихами чисшыми умѣешь
Любовь и дружбу прославляшь;
Какъ ппичка въ бѣломъ свѣшѣ воленъ,
Не знаешь клѣшки, ни оковъ —
Чего же больше? будь доволенъ;
Вздыхашь, ропшашь, есть страсшь глупцовъ

Взгляни на сонце, сводъ небесный,
На свѣжій лугъ, для глазъ прелесшный;
Смотри на быструю рѣку,
Лешящую съ сребристой пѣной
По свѣшло-желшому песку;
Смотри на лѣсъ густой, зеленой,
И слушай пѣсни соловья:
Поэтъ! Нашура вся пѣвол.
Въ ея любезномъ сердцу лонъ
Ты царь на велелѣпномъ пронѣ.
Оспавь другимъ носить вѣнецъ:
Гордися, нѣжныхъ чувствъ пѣвецъ,
Вѣнкомъ, изъ нѣжныхъ розъ сплешеннымъ,
Тобой отъ Грацій полученнымъ!
Тебѣ никшо не хочешь льсшь:
Что нужды? что въ душѣ спокоинъ,
Тошъ испинной хвалы доспоинъ,
Тому не скучно вѣкъ прожить
Безъ шума, безъ льстецовъ коварныхъ.
Не можешь пы чиновъ давать,
Но можешь зернами пишать
Семейшво ппичекъ благодарныхъ;
Онѣ хвалу пѣбѣ споюшь

*

196

Гораздо лучше смиходѣевъ,
Тирановъ слуха, лже-Орфеевъ,
Кошорыхъ Музы въ одахъ лгушъ
Нескладно-пышными словами.
Мой другъ! сущесшвенность бѣдна:
Играй въ душѣ своей мечшами,
Иначе будетъ жизнь скучна.
Не Крезъ съ мѣшками, сундуками
Здѣсь можешь веселѣе жишь,
Но шошъ, кшо въ бѣдноспи умѣешь
Себя богашшвомъ веселишь;
Кшо даръ воображашь имѣешь
Въ карманѣ пысячу рублей,
Копѣйки въ домѣ не имѣя.
Поэшъ есть хитрый чародѣй:
Его живая мысль какъ Фея
Творишъ красавицъ изъ цвѣшка;
На соснѣ розы производишъ,
Въ крапивѣ нѣжный миршъ находитъ
И строишъ замки изъ песка.
Лукуллы въ нѣгѣ утонченной
Напрасно вкусъ свой приступленной
Хотяшъ чѣмъ новымъ усладишь.
Сашрапъ съ Лаисою зѣваетъ;
Плашокъ ей бросивъ, засыпаетъ.
Ихъ жребій: дни считашь, не жишь;
Душа ихъ въ роскоши исплѣла,
Подобно камню онѣмѣла
Для чувсшва радосшей земныхъ.
Избышокъ благъ и наслажденья
Есть хладный гробъ воображенья;
Въ мечмахъ, въ желаніяхъ своихъ
Мы шолько щастливы бываемъ;
Надежда золошо для насл,

197

Призракъ любезнѣйшій дѣла глазъ,
Въ кошкомъ щасѣе лобызаемъ.
Не сыпому хвалить обѣдъ,
За коимъ Нимфы, Ганимедъ
Гостямъ амврозію разносяшь,
И не въ объятіяхъ Лизешь
Пѣвцы красавицъ превозносяшь;
Все лучше кажешься вдали.
Сухими фигами пишаясь,
Но въ мысляхъ царски наслажаясь
Дарами моря и земли,
Зови къ себѣ въ спихахъ игривыхъ
Друзей любезныхъ и щасшливыхъ
На сладкой и роскошной пирѣ;
Сбери красошокъ несравненныхъ,
Веселымъ чувствомъ оживленныхъ;
Вели имъ съ нѣжнымъ звукомъ лиръ
Пѣть въ громкомъ и пріятномъ хорѣ,
Летать подобно Терпсихорѣ
При пляскѣ радостныхъ госпей,
И милой ласкою своей,
Умильнымъ, сладострастнымъ взоромъ,
Нѣмымъ, но вняшнымъ разговоромъ,
Сердца къ тому приговлять,
Чего . . . въ спихахъ не льзя сказашь.
Или, подобно Донъ-Кишошу,
Имѣя къ рыцарshipу охошу,
Въ шишакъ и панцырь нарядись,
На борзаго коня садись,
Ищи опасныхъ приключеній,
Волшебныхъ замковъ и сраженій,
Чтобъ добрымъ Принцамъ помогашь,
Принцессъ ошь узь освобождашь.
Или, Плашоновъ воскрешая,

199

Ничей не облегчалъ раздѣлъ!
Когда опяшь съ воспоргомъ встрѣтишь
Ты мой нечаянный приходъ,
И на лицѣ моемъ примѣтишь
Слѣды печалей и забошь?
Лѣпа ужь много измѣнили
И много взяли въ дань себѣ;
Одно лишь сердце пощадили
И дружбу нѣжную къ шебѣ!
Мечшы сокрылися отрадны,
Ихъ грозный опытъ ошогналъ,
Повѣялъ вѣшръ осенній, хладный,
И цвѣшь весны моей увялѣ! . . .
Когда наступитъ часъ желанный,
И я въ овеческомъ дому,
Въ пріютѣ дружбы, госшь нежданный,
Прижмуся къ сердцу швоему?
Прошекшихъ дней воспоминанье
Мы оживимъ въ душѣ своей,
И я начну повѣствованье
Моихъ въ разлукѣ шекшихъ дней,
Какъ я съ бѣдами и судьбою
Боролся, силъ лишенъ своихъ —
И, услажденъ швоей слезою,
Навѣкъ изглажу память ихъ!
О другъ мой, щасшливъ я заранѣ
Сей усладишельной мечтой!
Уже въ пріятномъ чувствѣ обманѣ
Тебя я вижу предъ собой!
То мнился мнѣ, обвороженный,
Съ тобой по рощамъ я брожу,
Вѣщаю — и въ душѣ блаженной
Воспорга словъ не нахожу!
То въ блѣдномъ вечера мерцаньи,

200

Ведсмый дружбой и тобой,
Иду въ задумчивомъ молчаньи
На брегъ высокой и кругой,
Гдѣ Донъ, вспоившій насъ, свѣтлѣшь,
Разсплавъ далеко зыби водъ,
Г: жатвой нива богатѣшь,
Родныхъ полей обильный плодъ! . . .
Но гаснетъ ужь заря, на югѣ
Вѣ туманѣ кроются лѣса,
И оселянѣ поющихъ въ кругѣ
Вдали слабѣютъ голоса.
Мы шихою идемъ спопою,
Посшясь до ушеннихъ часовъ,
И провождаемы луною
Въ свой мирный доспигаемъ кровъ;
Съ ея отрадными лучами
Нисходяшъ благошворны сны . . .
Уже разставшись съ суетами,
Я сплю на ложѣ шишины!
Часъ утра! о восторгъ всегдашній!
О немъ, крылами бья, гласишь
Вслревожась пѣшелъ мнѣ домашній,
И сонъ опъ глазъ моихъ лешипъ!
Подъ перлами росы блестящій
Опкрыть предъ мной зеленый лугъ,
И рогъ звучипъ сшада будящій,
И волъ взревѣлъ впряженный въ плугъ!
Любовь твоя своимъ привѣшомъ
Идетъ меня предупредишь . . .
Я съ бурнымъ распросился свѣшомъ!
Даю зарокъ для дружбы жишь!
Но чпо! твой призракъ удалился,
За нимъ мечшаній рѣзвыхъ рой;

202

Мой другъ! шы бѣлой свѣпгъ и городъ знаешь
худо!

Однимъ покроемъ ввѣкъ шьешь длинной свой сер-
мякъ!

Когда хошь на два дни съ шобой рокъ сдѣлалъ
чудо,

Обривши бороду, надѣвъ корошкой фракъ,

Въ одинъ карманъ вложилъ предлинные экстракты

Изъ крючкошворныхъ дѣлъ, въ другой карманъ
часы,

Грусть, скуку повѣрять; далъ въ руки мѣлъ и
каршы

И два хохла на лбу поставилъ для красы;

Когда бы Кривошолкъ по силѣ уложенья,

По силѣ грамошы о вольносши дворянъ

Хвашайкѣ омсудилъ часть твоего имѣнья

Въ прошивность исшинѣ, въ прошивность всѣмь
правамъ;

Когда бы родственникъ къ шебѣ изъ сожалѣнья

Проверно схоронилъ въ свой родственный кар-
манъ,

Въ сей ненасыпный гробъ монешъ, твои алѣшыны;

Когда бы другъ шебя на вѣрну обыгралъ:

Скажи, увидѣвши столь нѣжныя каршины,

Какъ шы о щасшіи моемъ бы думашь спалъ?

Прибавь же къ эмому всѣхъ большее нещасшье,

Зрѣшь поржествующимъ неистовый развратъ,

Въ судьбѣ обманутыхъ живое брать учасстье,

И видѣть совѣсти съ формуною разладъ;

Съ грабителемъ казны изобличеннымъ вмѣстѣ

Быть въ лучшемъ обществѣ, въ пошеннѣйшихъ
домахъ,

Съ злодѣемъ, коего давно на лобномъ мѣстѣ

Намъ видѣть надо бы у палача въ рукахъ;

203

Смотрѣшь, какъ дѣлашель фальшивыя монешты

Для свѣша цѣлаго даепгъ богашый пиръ;

Педанша Кольбершомъ зовушъ въ сшихахъ Поэты,
И какъ разбойника призналъ владыкой міръ.

Тогда бы шы сказалъ, спѣша подъ кровъ домашній:
„Я лучше соглашусь взрышь цѣлый огородъ,
„Простую воду пить, вкушашь просшыя брашны,
„И въ хижинѣ своей укрышься отшъ хлопотъ!

„Ахъ! я не вѣдалъ бы въ объятіяхъ семейства,
„Кому судьба людей въ градахъ поручена,
„Гдѣ все на опкупу, и самыя злодѣйшва,
„Гдѣ все продажное, и совѣспь и жена!

„Тамъ не видалъ бы я людей въ крестахъ безъ
вѣры,
„Безъ чести въ почестяхъ, въ почтенѣ безъ за-
слугъ;

„За деньги вышедшихъ въ Дворяне, въ Офицеры
„Изъ цѣловальниковъ, изъ самыхъ подлыхъ слугъ!
„Въ селѣ не зналъ бы я, что даже въ храмахъ
вѣры

„Съ смиренной харею, съ двуличною душей,
„Во всеуслышанье вздыхая лицемѣры,
„Смышляющъ обмануть и Бога и людей!“

Но еслибъ сверхъ того шы, сдѣлавшись Поэшомъ
За шяжкіе своихъ родителей грѣхи,
Любилъ чишашь, чишашь, чишашь предъ цѣлымъ
свѣшомъ

Посланья, басенки, водяные сшихи,
Гдѣ и безъ абіе словъ много безшолковыхъ,
Любилъ и шрепшалъ, чшобъ ваксы и сельдей
Купецъ не обернулъ саширою швоей;
Чшобы поэма въ честь, во славу дѣлъ Петро-
выхъ

204

На полкѣ не сгнила — кусь лакомый червей!
Чшобы Мессіи въ честь настроя громку лиру,
Съ Сурминымъ Клопштоку дерзнувъ идти во
слѣдъ —
Не написашь, какъ онъ, на здравый смыслъ са-
ширу,

И въ сумасшедшихъ домъ въ жару не залешѣпь:
Тогда бы шы узналъ, чшо тяжело Поэшу
И Рускіе стихи порядочно писашь,
Чшо надо бышь, какъ я, безсовѣстну, чшобъ свѣту
Свой жалкій бредъ въ сшихахъ Французскихъ пред-
лагашь.

О пы! кошорый жилъ всегда со всѣми въ мирѣ,
Кошорый никого въ свой вѣкъ не проклиналъ,
Ты проклялъ бы и жизнь и страсть играшь на
лирѣ
И Феба съ Музами въ адъ къ дьяволу послалъ!

Теперь, мой другъ! сравни, сообрази прилѣжно
Бышъ барской хлопошной, и шихой свой удѣль;
Ты жизнь ведешь умно, спокойно, безмятежно,
Въ кресшѣяншвѣ быть всегда свободнымъ шы
умѣль; —

А я! . . . о вѣрная примѣша сумазбродства!
Свободный званіемъ, но въ самомъ дѣлѣ рабъ,
Рабъ честолюбія, рабъ сшрасши стихопворства,
Я жадности писать сопротивляться слабъ!
Свобода не одно съ испорченною волей —
Повѣрь: бѣднякъ, какъ шы, спокрашно веселѣй,
Сшократъ довольнѣе своей смиренной долей,
Чѣмъ сонмъ Философовъ, вельможей, богачей.
Повѣрь . . . и Греція и Римъ шебѣ порукой,
Сіи невольники — Езопъ и Эпикшешѣ . . .
Ахъ! я забылъ, чшо шы не просвѣщенъ наукой,

205

Что незнакомъ шебѣ Республикъ древнихъ свѣшъ...

Но шы и въ эшомъ правъ: съ просшымъ и доб-
рымъ сердцемъ

И съ маленькимъ умомъ, довольнымъ про себя,
Какъ я желалъ бы бышь пакимъ какъ ты мла-
денцемъ!

Какъ радъ бы я придти учишься у шебя!

Не зная Римскихъ правъ, живешь въ ладу съ со-
сѣдомъ;

Безъ Машемашики пы знаешь свой рубежъ,

И вѣры праотцевъ не искажая бредомъ,

Поспишься, молишься и шихо кресшъ несешь.

Не спрашиваешь шы Жанъ-Жака и Плашона,

Какъ цѣломудренно жену свою лобзашь;

Умѣешь выполнить свой долгъ безъ Цицерона;

Гошовъ послѣдній грошъ убогому отдашь.

Ты шрезвъ, трудолюбивъ, спишь на пуку соломы;

Работѣ, ождыху, всему урочный часъ;

Съ Французской кухнею, съ Шампанскимъ незна-
комый,

ѣшь кашу Рускую, пьешь въ будни Русской квасъ,
А въ праздникъ Русское, а не заморско пиво.

За то и въ пяшьдесятъ пы бодрѣ, румянѣ, въ
шяглѣ;

За то вспахашь шебѣ полнивы въ день не диво;

За то не думаешь еще объ косшылѣ;

За то, машь судорогъ и дочь невоздержанья,

Подагра швоего не посѣтишь одра.

Она пойдешь искать великолѣпна зданья

И ложа пышнаго, на коемъ Докшора,

Мигрени, колики и спазмы испыпуюшь

Терпѣнье богача; гдѣ совѣсти укоръ

И вѣры шайный гласъ впервые поржествующъ,

И гдѣ наслѣдниковъ веселыхъ полонъ дворъ —

206

Тогда какъ шы, простякъ, безъ страха, безъ шомленья,

Съ живою вѣрою къ могилѣ подойдешь,

И дальній, трудный путь сверша, до воскресенья

Просшясь съ домашними приляжешь я заснешь!

А мы . . . безумные съ науками . . . но полно!

Не все, чшо на сердцѣ лежишь, пересказашь!

И шакъ я часъ болшалъ безъ умолку; довольно!

Мнѣ время риөмы плесшь, шебѣ пора пахашь!

Воейковъ.

---

XLIV.

К ђ * * *

---

Какое зрѣлище для нѣжныя души!

О Грёзъ! дай кисшь свою, иль самъ шы напиши:
Въ румяный, Майской день, при солнечномъ восходѣ,

Тогда какъ все цвѣшешъ и нѣжишся въ Природѣ,
Все некшаръ пьешъ любви, весной своей гордясь,
Климена скромная, на люльку опусшясь,

Ни молвишь, ни дышашь не смѣя,
Любуешься плодомъ безцѣннымъ Гименея,
Любуешься его улыбкою сквозь сонъ,

И чуть не говоришь: „какъ милъ . . . и точно
онъ!“ —

И шакъ, Климена, ты шеперь уже спокойна:
Ты щастлива, шы машь, и ею бышь досшойна!

Уже любимыхъ шы пѣвцовъ,
Делия, Колардо съ Торквапомъ забываешь,

207

И въ скромную свою диванну мудрецовъ,
Бюффона и Руссò и Локка призываешь;
И даже въ эшопъ часъ, какъ Терпсихора всѣхъ
Зовешь чрезъ Фацля (1) въ свой храмъ забавъ,
утѣхъ,

Какъ пудры облака покрыли шуалешы,
Какъ все въ движеніи: флеръ, шляпки и корсеты,
Картоны, ящики, мужья и сундуки —
Сколь мысли у шебя ошъ шума далеки!

Сидишь облокотясь надъ книжкою смиренно,
Сидишь, и все твое понятіе вперенно
Въ систему, правила Брипанскаго творца,
Кошерый шолько сухъ для одного глупца.
Вся мысль и все твое желаніе, чтобъ сына
Содѣлашь званія достойнымъ гражданина.

О подвигъ сладосшный, священный искони!
Климена! увѣнчай пы имъ прекрасны дни.
Кшо болѣе шебя во способахъ обиленъ?

Не материль одной достоинъ сей предметъ?

Гласъ мачери всегда краснорѣчивъ и силенъ.

Такъ, умница! храни, лелѣй пы нѣжный цвѣтъ
Подъ собственной рукою,
И удобряй его ученія росою.

Пекись, чтобъ изліялъ онъ райской ароматъ,
Когда желанный день созрѣнія настанешъ;

Да усладишъ швое и сердце онъ и взглядъ,

И въ осень дней твоихъ весну твою вспомя-
немъ!

А пы, дитя, залогъ дражайшій двухъ сердецъ!

Живи, и усугубь ихъ щасшье наконецъ!

(1) Бывшій содержатель въ Прб. Англійскихъ ба-
ловъ.

208

Будь честенъ, будь уменъ, чувствишеленъ, незлобенъ,

Пріяшенъ, милъ — во всемъ будь маминькѣ подобенъ.

Дмитrievъ.

---

XLV.
ДОГОВОРЪ.

Чшожь дѣлать, милый другъ, люблю, люблю шебя!
Я сталь совсем иной, не узнаю себя!

Гошовлюсь все открышь — но взглянешь... содрагаюсь!

Одинъ въ безмолвіи, задумавшись, скипаюсь;
Грущу, гдѣ нѣшь шебя, ночь въ скукѣ провожу;
Въ мечтаніяхъ души шебя воображаю;
И если иногда сонъ сладкій нахожу,
И въ немъ еще шебя, шебя же я вспрѣчаю!

Приличноль это мнѣ? — Ахъ, нѣпъ! минулъ ужь вѣкъ

Любовныхъ замысловъ, щастливыхъ заблужденій!
Второй десятокъ мой прошекъ!

Исчезли призраки сердечныхъ восхищеній!
Исчезли — мнѣль шебя любишь?

Разсудокъ не велишь съ Амурами шушишь:

Рѣзвясь съ мальчишками, въ мальчишки попадаешь.
Все правда! ... Но вчера ... ты знаешь! ...

Могу ли позабыть швой нѣжный разговоръ?

209

Ты рѣзвосТЬю мила? но вздохъ, но страшный взоръ,

Но что задумчивосшь швоя мнѣ обѣщають?

Признашься ли шебѣ? ужь люди примѣчають,
Что шы не шакъ рѣзва, безпечна — и меня

Безмолвно слушаешь! — Вчера рука швоя

Мою не покидала;

Она въ моей рукѣ пылала, шрепешала,

И пламенной швой взоръ стремился . . . на кого?

Кого искаль? Меня, меня лишь одного!

Я видѣлъ все — шакъ, я любимъ побою!

Увѣренъ, милый другъ, увѣренъ, что любимъ!

Чье въ мірѣ щасшіе сравняется съ моимъ?

Теперь заранѣе намъ должно межь собою

Согласно начерпашь сердечный договоръ;

Мы тѣмъ предупредимъ семейственный раздоръ,

Неудовольствія, причудливые споры.

Вошь первая спашья:

Мы будемъ жить одни, глазъ на глазъ, шы да я.

Здѣсь тьма насмѣшниковъ, которыхъ злые взоры

Во всемъ находяшь зло! Ехидныхъ языковъ

Я право не боюсь! Но модныхъ болшуновъ,

Кудрявыхъ волокипъ, съ лорнешами, съ очками,

Какъ можно принимать? Признашься, между нами,

Что ихъ ни дружба, ни любовь,

Ни посѣщенія не могутъ бысть пріятны;

И что за щасшіе имѣть собранья знамы,

Тьму обожашелей, въ шуму ихъ обишашь,

Безумно умствовать, безъ полку щолковашь?

Какъ можно мирную любнвниковъ обишель

Въ нарядный маскерадъ шушовъ перемѣнипь?

Нѣшь, нѣшь, мой милый другъ! я моды не люби-
шель,

Часть IV.

14

210

Я волокиповъ врагъ! — Возможно ли сносить
Мучительны слова, и въ дружбу увѣренье
Везущныхъ вѣтреницъ: — имѣешь позволенье
Разъ въ мѣсяцъ . . . два раза . . . принять и уго-
сپишь

Добросердечнаго, спепеннаго сосѣда,
Шестидесяти лѣшъ — его мила бесѣда:
Онъ другъ премудросши, развраша первый врагъ! . . .
И шакъ мой сдѣланъ первый шагъ,
И первая спашья написана! Вторая:
Театровъ никогда шебѣ не посѣщашь;
Но въ этомъ, кажешься, и жершва не большая!
И намъ ли время убиватьсь,
За дымолѣ радостей спремиться?

Мигъ дорогъ для любви! О другъ мой, милый
другъ!
Минуша праздная чѣмъ можешь наградиться?
И что же видимъ мы въ пеапрахъ? Малый кругъ
Разумныхъ крипиковъ; другіе всѣ — зѣваки,
Глупцы, насмѣшники, невѣжды, вершопрахи!
Опкрылся занавѣсъ — нейстовый Герой,
Крича въ спихахъ: умри! съ ошчаянемъ жеман-
нымъ,

Дрожащую Княжну дрожащею рукой
Ударишь не впопадъ кинжаломъ деревяннымъ;
Иль громкимъ голосомъ провозглася: увы!
Безъ слезъ расплачивается — въ блаженнѣйшей любви,
Клянешь себя и жизнь, на сценѣ умираешь . . .
И ужинать домой съ Княжною уѣзжаетъ.
Комедія шебя, шы скажешь, веселишь?
Чему учишься въ ней? Лукавствовать, смѣяшься
Надъ добрыми людьми? Но можно! забавляешься
Нещастіемъ другихъ? Тамъ спаричокъ смѣшишь,
Что поздно полюбилъ! — Ахъ! что повелѣваешь

211

Волненіемь страсшей? — Тамъ мужа наряжаетъ
Прической модною прелестная жена;

И мужъ — Амфиапріонъ — насмѣшка не одна
На счѣшъ любовниковъ бываетъ!

Что здѣсь пріятнаго? Къ томужь не вижуль я
И здѣсь собorища слѣпцовъ нелилосердыхъ,
Кошорыхъ шакъ боюсь? Они найдушь меня,
Найдушъ, я чувствую — нѣшь мысшь для нихъ
священныхъ!

Ахъ! вошь они! шумятъ! ужь въ ложѣ! Боже мой!
Дадушъ ли гдѣнибудь мнѣ бѣдному покой?

Увы! швѣсняшь меня, полкаюшь съ извиненьемъ,
А я въ углу спою . . . лукавыя слова

Ихъ слушашь осужденъ, съ досадой, съ нешерпѣніемъ! . . .

Молчу — что дѣлашь мнѣ? — Супружнія права
Теряюшъ дѣйствіе въ собраньяхъ многолюдныхъ.
Но кончился шеатръ, и мы идемъ съ полпой
Къ подъѣзду — ахъ! и тутъ, и шушь гонимъ
судьбой,

И тутъ я пришѣсненъ полпою безразсудныхъ,
Несносныхъ волокилъ! — За нами въ слѣдъ леша-
шяпъ,

Усердствующъ шебѣ и руку предлагаюшь.

Возможноль о показашь? Учивівость, говоряшь,
О показамъ первый врагъ. — Глаза мои теряюшь
Тебя среди полпы, и я одинъ брожу! . . .

Нѣшь, именемъ любви, мой другъ, тебя прошу:
Забудь на вѣкъ шеатръ, любви моей опасной! —
„Готова!“ — Далѣе! танцуешь ты прекрасно,
Я знаю — но шебѣ на балахъ не бывать.

Какъ! будешь для другихъ шакъ мило наряжаться?

Съ намъреньемъ приготовляться,
Чтобъ нравишься другимъ, прельщаять, обворожаць?

*

212

Чтобы, шумною полпой влюбленныхъ окружаясь,
Въ чаду кадильницъ забываясь,
Изъ жалости одной взоръ бросить на шого,
Кто болѣе другихъ пылаетъ, и кого
Ты не нарядами, не блескомъ восхищаешь,
Но сердцемъ, но умомъ, но чувствами плѣняешь.

Ужь шанцы начались... на вальсь тебя про-
сить

Подходишъ Адонисъ — онъ съ видомъ боязливымъ,
Бродящимъ взоромъ, поропливымъ
Искалъ прекрасную — и взоръ остановившь
Былъ долженъ на шебѣ — и кто не восхитился,
Увидѣвши тебя? — Ужь онъ съ побой вершился,
Рукою окружа твой шонкой, стройной станъ,
Летаетъ — до полу изъ милости касаясь!
И ты въ его рукахъ! А я... я, разрываясь,
Сижу въ углу одинъ, кляну себя! Въ обманъ
Попался! думалъ быть сь тобою неразлученъ!
Ждалъ удовольствія! теперь несносенъ, скученъ!
Въ опчаяньи, взбѣшень! ... Ты, милая, бѣжишь
Не много опдохнуть — садишься и едва дыханье
переводишь,

Трепещешь грудь швоя ... — Но шы опять на-
ходишь

Пріяшносить шанцовавші! опять на вальсъ спѣшишь,
Опять, опліть меня въ смущеніе приводишь
Воздушной легкоспію своей! ...

Нѣшь, балы позабудь! — Я въ ревности своей
Кажусь взыскашеленъ? Чпожь дѣлашь, другъ мой
милой!

Могу ли быть тебѣ несносенъ отпъ пого?
Ахъ, кшо причиною? Я сердца моего
Перемѣню ли спрасшь? Какою силой

213

Дамъ чувства новыя ему?
Ты скажешь, я шебя на скуку осуждаю,
Изъ дома дѣлаю пюрьму,
Сполицу въ монастырь глухой перемѣняю ...
Ахъ, нѣпь! я самъ хочу, чтобъ всюду за тобой
Ушѣхи, радосши стремилися шолпой;
Но я покоя другъ, но скромношь обожаю,
И для того шебя въ деревню призываю!
Огромны зданія не нужны намъ съ тобой!
Чертогъ, украшенный искусною рукой,
Очаровательный, чудесный,
Не школь мнѣ нравился, какъ сельскій домикъ,
шѣсный,
Но свѣтлой и простой — я шѣсноту люблю;
Боюсь далеко жишь ошъ шой, съ кѣмъ жизнь
дѣлю!
Въ одной же горницѣ — кто шепчешь, кто взды-
хаетъ,
Кто спукнетъ, заскрыпишь, на цыпочкахъ сшу-
паешь...

Я вижу, слышу, знаю все,
И сердце ошъ того спокойнѣе мое!
Чего еще желать блаженства къ дополненью?
Во вкусѣ Англійскомъ, проспомъ,
Я рощу насажу — она окружить домъ;
Пустыню оживить, дасшь пищу размышленью;
Вдоль рощи побѣжить струистый ручёкъ:
Тамъ ивы гибкія бесѣдкою сплешушся,
Березы надъ скамьей разьѣсившись нагнутся;
Тамъ мшистый, мрачный грошъ; тамъ свѣшлень-
кой лужокъ;
Здѣсь скромный огородъ принудить насъ за-
няться,
И непорочностью занялій восхищаться!

214

Мы будем щаспливы Природой и собой!
Гласъ скоро обоймешъ пустынниковъ владѣнья;
Но ограничимъ въ нихъ всѣ наши наслажденья;
Ахъ! удовольствіе, блаженшво и покой
Обширности бѣгушъ, довольны плѣсношой!
Друзья, шоварищи забавъ моихъ смиренныхъ
Кшо будушь? Жищели села, съ простымъ умомъ;
Умъ стоишъ острошы; въ невѣжесшвѣ своемъ —
Ови почшеннѣе людей высокомѣрныхъ,
Копорыхъ называть опасно — замолчу.
И шакъ съ тобою я въ деревню полечу,
Забывши свѣтскія печальныя забавы,
И общежитіе, и модные усшавы. —
О сколько радоспей насъ ожидаешь шамъ!
Скитаться будешь шы по рощамъ, по горамъ,
Куда глаза глядятъ — но шолько все со мною,
Не разлучаясь, рука съ рукою!
Найдемъ прекрасный видъ — плѣняясь въ сердцѣ
имъ,
Присядемъ на часокъ, и взоръ свой усладпмъ,
И сердце нѣжными наполнится мечтами ...
Но вечерѣешъ день, ужь солнце за горами,
Синѣешъ дальній лѣсъ — мы шихою спопой
Идемъ, задумавшись, съ расстроганной душой,
Спокойны, щаспливы — деревню переходимъ,
Но мимо хижинь убогой не проходимъ!

Тамъ бѣдноść, милый другъ, и скорбь, и гладъ
найдешь:
Смотри, какъ блѣдна машь съ дѣшьми къ шебѣ плѣ-
снился!
Ты всѣхъ нещасныхъ другъ, шы помощь имъ
даешь,
И нѣжная слеза изъ глазъ швоихъ кашился.

Тамъ всякую семью шы щасшіемъ даришь:

216

Ты радость и печаль со мною раздѣляла,
Ты щасстье дней моихъ цвѣшами осыпала;
И въ нашъ желѣзной вѣкъ, когда порокъ, развяпъ
Изъ свѣша дѣлаюшъ не свѣлъ, но мрачный адъ,
Съ шобою проводилъ я время золопое:
Съ шобой я не одинъ, съ шобой насъ и не двое!

Какъ сладко заключенъ сей дружеской союзъ
Непостижимою, шаинственною силой!
Онѣ желанія, во всемъ единый вкусъ,
Любовь къ изящному, вліянье чисныхъ Музъ,
Воспламененный духъ и горестно-унылой,
Благоговѣніе къ Природѣ и Творцу,
Какъ къ доброй машери, какъ къ нѣжному опцу,
Насъ къ мирной дружбѣ сей давно приготовляли:
Мы свидѣлись — и вмигъ сердца насъ сочешали.

Могу ли не летѣть душей къ шѣмъ райскимъ
днямъ,
Которые съ шобой въ деревнѣ мы дѣлили?
Здоровы, веселы, мы цѣлой день бродили
По берегу Оки, по рощамъ и садамъ:
Едва лишь тихая денница занималась,
Мы шли на ближній холмъ — глядѣли, какъ съ
весной

Надежда юная на землю ниспускалась;
Какъ новой ризою Природа облекалась,
Румянцомъ небеса, а воды синевой,
И съ бездною небесъ сливалась водъ равнина —
Великолѣпная, волшебная каршина!
Блеяніе овецъ, шумъ листьевъ, вѣшерковъ,
Хоръ пшицъ невидимый, журчаніе ручьёвъ,
Казались пѣснію хвалебною Природѣ,
Любви, безпечности, блаженству и свободѣ!

217

Могу ли позабыть, какъ позднею порой,
Въ пріятномъ сумракѣ, я, шы и другъ нашъ общій,
Плѣнялись на холмѣ спокойною луной,
Задумчиво на насъ сіявшей изъ-за рощи;
Какъ, наслаждаяся, любуясь и страшась,
Кашались въ лодкѣ мы подъ чернымъ кровомъ
нощи;

И шрели соловья плѣняли нѣжно насъ —
Онъ пѣть переспавалъ, но мы еще внимали!
Какъ съ каждымъ, съ каждымъ днемъ я дѣлался
добрѣй . . .

Какъ сладко мы тогда другъ къ другу привыкали!
Душа моя тогда, смѣшавшися съ твоей,
Жила для дружества, добра и наслажденья;
За все, за все тогда, въ огнѣ благоговѣнья,
Мы возносилися хвалою къ небесамъ.

Найдуль подобные штѣмъ райскимъ вечерамъ,
Когда чишали мы Жанъ-жака и Расина
Въ зной лѣшній подъ окномъ, зимою у камина?

Когда, послѣдуя Боннету-мудрецу,
Любили восходишь ошъ шварей ко Творцу;
Какъ съ Геснеромъ мы въ вѣкъ златой переселя-
лись;

Какъ съ Юнгомъ плакали, съ Фонъ-Визинымъ смѣ-
ялись;

Когда чишали мы испорію злодѣйшвъ,
Паденья сильныхъ царшвъ, нещаспія семейшвъ,
И жизнь свирѣпую убійцъ высокопарныхъ —
Ты ужасалася ихъ замысловъ коварныхъ,
И слезы (чисшая прелестныхъ глазъ роса!)
Спѣшила осушишь, вззлянувъ на небеса!

Тогда я лиру бралъ, и въ струны ударяя,
Жизнь сельскую хвалилъ, Делию подражая;
Училъ располагашь зеленые кусшы,

218

Ручьи сребрисшые и алые цвѣты;

Тогда у Буало и Дмитрева учился,

Съ пороками людей и глупостью бранился,

Иль славныя дѣла Россіянъ воспѣвальъ;

Тебѣ единственно я нравиться желалъ.

Не шребуешь вѣнковъ моя просшая лира:

Возвышенный швоей, о милый другъ, хвалой,
Я могъ ли дорожишь народною молвой?

Взоръ дружбы для меня лесшнѣе плесковъ міра.

Съ шобой я клевету Золловъ презиралъ!

Я не завидовалъ любовникамъ-щасшливцамъ,

Я дружбу чистую любви предпочиталъ:

Любовь не рѣдко смершь даетъ своимъ любимцамъ;

Она съ оковами, сшрѣлами, пешивой,

Повязка на глазахъ и крылья за плечами;

А дружба нѣжная съ опкрышными глазами!

Ее ли обольспить наружной красошой?

Теперь, мой другъ! шебя надолго покидаю!

Теперь прошедшее живѣй воображаю.

О домъ родительской! о брашья! о друзья!

Въ послѣдній, можешь бышь, прощаюсь, плачу съ вами;

Быть можешь, чуждые, съ холодными сердцами,

Положашь въ мрачный гробъ, въ чужой землѣ меня;

Никто не посѣшилъ могилы моея...

Не горько умирашь, но горько разлучашься!...

Такъ рокъ опредѣлилъ — гошовъ повиновашься!

Когда ощечеству полезень быть могу:

Я Россъ! и брани страхъ и смершь пренебрегу —

Гласъ человѣчесшва и сердца умолкаешь,

Когда ощечесшво на бишву посылаешь!

220

Гдѣбъ ошь шуму отдалень, прочее все время
Провождать межь мерлвыми Греки и Лапины,
Изслѣдуя всѣхъ вещей дѣйсшва и причины,
И учась знать образцомъ другихъ, что пленно,
Что вредно въ нравахъ, что въ нихъ гнусно иль
любезно.

То одно желанія мои составляешь.

Богатство, высокой чинъ, что въ очахъ бли-
спаешь

Предъ неискусной полпой, многія печали
Наносишь и ищущимъ, и пѣмъ, что достали.
Кіпѣбъ не смѣялся тому, кой снежку жестоку
Топчешь, лѣзя весь въ пошу на гору высоку,
Коей вершина осшра такъ, чѣпо осторожно
Сколь споны ни утверждаешь, съ покоемъ не
можно

Устоять, и всякой вѣпрѣ, кой дышешь опасный,
Порываетъ бѣднаго въ стремнины ужасны?
Любочесшный однакъ мужъ на него походишь.
Рѣдко щасшье на своихъ крылахъ кого возводишь
На высоку вдругъ сшепень; и естѣли бываешь
Сшолько ласково къ кому, долго въ помъ не
знаешь

Устоять; но въ малый часъ полчкомъ его спих-
нешь
Однимъ, и стремглавъ лежа не одинъ членъ свих-
нешь;

А безъ помощи того труды безконечны
Нужны и першѣніе, хать плоды невѣчны.
Съ пѣшухами пробудясь, нужно почащишься
Изъ дому въ домъ на поклонъ, въ переднихъ мо-
мишься,

Полдни шорчашь на ногахъ съ холопы въ бесѣдѣ.

221

Ни сморкнуть, ни кашлянуть смѣя. По объѣдѣ
Таже жизнь до вечера; ночь вся безпокойно
Пройдешь, думая, къ кому по утру пристойно
Еще бѣжать, передъ кѣмъ гнуть шею и спину,
Что слугѣ въ подарокъ, чѣто понесшь господину.
Нужно часто полыгать, небылицѣ вѣрить:
Что одною скорлупой можно море смѣрипѣ,
Господскую сносишь спесь; признавать, чѣто ро-
домъ

Моложе Владимира однимъ только годомъ,
Хошь ты помнишь, какъ ощецъ носилъ кафтанъ
сѣрой;

Кривую жену его называть Венерой,
И въ шальныхъ дѣтяхъ хвалишь остроту при-
родну;

Не зѣвашь, когда онъ самъ несетъ сумазбродну.
Нужно благодѣшелемъ звашь того, другого,
Опъ кого вѣкъ не видалъ добра никакого,
И безъ шапки провожать на морозѣ въ сани,
Хошь въ оную не складешь за плечьми слугъ брани.
Нужно еще одолѣть и препятства многи,
Что зависѣ кладешь на всякъ часъ тебѣ подъ
ноги;

Всѣжь шѣ шруды наконецъ въ надеждѣ осшавяшѣ,
Иль въ удачу тебѣ чинъ маленькой доставяшѣ.
Тогда должность поведешь шебя въ поле вялишь,
Увѣчишься, и противъ смерти груди пялишь,
Иль съ перомъ въ рукахъ сносишь шумъ и смрадъ
приказный,

Боясь всегда не проспашать часъ къ дѣламъ указный,
И съ страхомъ всегда крѣпші судны приговоры,
Чтобъ тебя не довели съ сильнѣйшимъ до ссоры;
Или шорчашь при Дворѣ съ утра до полночи
Съ отвѣсомъ въ рукахъ, и сплошь напяливши очи,

222

Чтобъ съ веревки не скользнуть; а межь шѣмь
свищешъ
Славолюбіе въ ушахъ: что кипо славы ищешъ,
На первой шепени шопъ осталось спыдишся;
И шакъ повторяя трудъ, лѣшъ съ тридцашь ну-
ришься,
Лѣшъ съ тридцашь бѣдную жизнь спанешь про-
должаши,
Чтобъ къ цѣли швоей возмогъ весь дряхлъ добъ-
жаші;
Вошъ ужь доснигъ; Царскую лишь власть надъ
собою
Знаешь; человѣческъ родъ весь ужь подъ шобою
Какъ червякъ ползешъ; однимъ взглядомъ шы на-
водишь
Мрачну печаль, и однимъ радосши свѣшъ вводишь.
Всѣ шебя, какъ бы божка, кадишь и чшиТЬ
пщаясь,
Всѣ больше, нежь чучелы вороны боятся.
Искушво само швой домъ создало пространный,
Гдѣ все, что Ишалія, Франція и спранный
Кипайскъ умъ произвели, зрящихъ удивляешь.
Всякой членъ швой въ золошѣ и въ камняхъ бли-
стаешь,
Которы шлепъ Индія и Перу обильны,
Такъ что лучей отъ шебя глаза снесшь не сильны.
Спишь въ золошѣ, золошо на золошѣ всходишь
Тебѣ на шшолъ, и холопъ швой въ золошѣ хо-
дипъ,
И самъ Аполлонъ, шебя какъ въ улицѣ видишь,
Свишѣ швоей и возку швоему завидишь.
Ужь ли покоень? Никакъ: покой отнимаетъ
Домъ пышный, и сладкій сонъ съ глазъ прочь оп-
бѣгаешь,

223

Кто на нѣжной подъ парчей постелѣ ложится.
Сильна шревога въ сердцахъ богатыхъ шашьется;
Не шолько волнуешься море, когда сь сама
Дна движешь воды его зло буря упряма.
Зависшь шепчешъ, буде въ слухъ говоришь не
смѣешь,
Безпрестанно на шебя, и хать одолѣешь
Десятью достоинство швое, погибаешь
Наконецъ, хошя вины самъ своей не знаешь.
Съ власшію славы любовь въ шебѣ возрастая
Крушишъ шя, гдѣ швой предѣлъ уставишь не
зная;
Меньшежь пользуешься, нежь пѣснь сладкая глу-
хому,

И нежели паренье подагрой больному.
Вышня честь сокровище шому несказанно,
Кого надежда и страхъ мучатъ беспрестанно.
Еще, естьлибъ наша жизнь на два, на три вѣки
Тянулась, не шолько бы глупы человѣки
Казалися, мнѣнію служа безразсудну,
Меньшу въ пользу большія времени часть трудну
Снося, и довольно дней поправишь имѣя
Себя, когда прежніе прожили шалѣя.
Да лихъ человѣкъ родясь, имѣешь насилу
Время оглядѣшься вкругъ, и полѣзь въ могилу,
И столь корошкую жизнь еще ущербляющъ
Младеншво, старость, болѣзнь; а дни шакъ ле-
мающъ,
Что напрасно будешь ждать себѣ ихъ возврату;
Чожь шоль шяжкой сносишь трудъ за столь
малу плашу

Я имѣю, и шерять золотое время,
Оставляя изъ дня въ день злонравія сѣмя
Изъ сердца искореняшь? Пропадушъ степени

224

Пышны и сокровища, какъ за пусты шѣни
Басенный песъ опустилъ изъ зубъ кусокъ мяса.

Добродѣшель лучшая есть наша украса;
Тишина ума при ней, и своя мнѣ воля
Всего драгоцѣннѣе. Кому богатѣшь доля
Пала и славы, шѣхъ трехъ благъ долженъ ли-
шилась;
Хошь бы крайней гибели и могъ ущипиться.

Глупо изъ младенчесшва мы обыкли бояться
Нищеты, презрѣнія, и шѣ всего мнятся
Зла горчае; для того бѣжимъ мы бѣ другую
Крайность, а должнобъ въ вещахъ знать мѣру
прямую.
Всяка однакожь предѣлъ свой дѣло имѣшь;
Кто перейдешь, кто не дойдешь, подобно ша-
лѣшь.
Грѣшилъ пѣстунъ Нероновъ, чѣто тьмы накоп-
ляешь
Сокровищь съ бѣдствомъ житья; да и потъ, чѣто
чаешь
Въ бочкѣ имя мудреца достать, часто голодъ
И мразь терпя, не уменъ: въ шестьдесятъ лѣшь
молодъ
Еще дипя, подъ началъ отдать можно дядькѣ,
И сѣчь лозой, чѣшь не былъ склоненъ къ злой
повадкѣ.

Силвій, масло продая, не хуже кормился,
И потъ досадъ нищеты не хуже щипился
Малымъ мѣшкомъ, нежь шеперь, какъ всѣ края
свѣша
Сквозь огнь, сквозь мразь пробѣжавъ, и изнурилъ
лѣша

225

Въ безпокойствѣ, стали бысть сундуки, палаты

Огромны сокровищу его тѣсноваты.

Можешь безъ скудосши жить, богаштвъ не
имѣя

Лишнихъ, и въ тихомъ углу покоень сѣдѣя,

Можешь славу получить, хошь бы за собою

Полкъ людей шы не водилъ, хошь бы предъ по-
бою

Народъ шапки не снималъ, хошь бы ты шаскался
Пѣшь, и одинъ бы слуга шебя лишь боялся.

Мудрая малымъ прожить Природа насъ учишь

Въ довольшшѣ, коль лакомство разумъ нашъ не
мучить.

Досташь не трудно доходъ невеликъ и сходень

Съ соспояніемъ швоимъ; а посомъ свободень

Ошь прихотной зависимости шамъ оспановися.

Степенямъ блишающихъ именъ не дивися

И богашшвъ большихъ; живи шихъ, ища, чшо
честно,

Что и шебѣ и другимъ пользуешь нелестно

Къ нравовъ исправленью; слава швоя вѣчно

Между добрыми людьми жить будешь конечно.

Да хошь бы невѣдомъ дни скончалъ, и по смерти

Свѣшу осшался забыть; силенъ шы былъ смерти

Зубъ зависши, ни трудовъ швоихъ мзда про-
пала:

Добрымъ быть собою мзда есшь уже не мала.

К. Кантемиръ

●●●●●●

Часть IV.

15

226

XLVIII.

КЪ ОЕОНЪ.

Внимая вѣшровъ грозны споры,
Съ крушыхъ Балтійскихъ береговъ
Къ шебѣ я обращаю взоры,
Сестра, предмешъ моихъ сшиховъ,
Предмешъ нѣжнѣйшаго союза,
Природы драгоцѣнный даръ!
Ты будь моя въ отсутствѣ Муза,
Явись, какъ легкій ушромъ паръ,
Взносящійся ошъ Невскихъ токовъ
Подъ сводъ небесной, голубой,
И сладостныхъ своихъ уроковъ
Меня въ семъ замкѣ удоспой,
Въ семъ замкѣ, или просто мызѣ,
Межь Ревельскихъ и Нарвскихъ стѣнъ,
Гдѣ я, послѣдуя Элизѣ,
Семьей почшенной угощенъ.
Межь шѣмъ, какъ сна лѣнивы маки
Содержатъ въ плѣнѣ нашихъ дамъ,
Черезъ долины, буераки
Мущины зѣдяшъ по лѣсамъ,
Того часа во ожиданьи,
Когда насъ къ чаю позовушъ:
Я здѣсь одинъ, въ спокойномъ зданьи
Прелестныхъ нѣсколько минушъ
Тебѣ и Музамъ посвящаю;
Дорогу въ Питеръ нахожу;
Тебя внезапу посѣщаю;
Между подругъ швоихъ сижу:
Межь шой, кошору богъ любовн

227

Своимъ самъ именемъ крестилъ,
И между той, кошорой брови
Онъ важнымъ хладомъ воружилъ,
Благодѣньямъ риёмы съ вами
Дѣлю я быстрые часы,
И шшусь изобразить словами
Природы здѣшнія красы.

Мнѣ кажется, что я вѣщюа:
Вообразите брегъ крушой,
И море, гдѣ не видно краю;
Надъ той нашт замокъ высшой.
Но берегъ, унижаньися скашомъ,
Межь насъ и моря спелешъ лугъ,
Въ убранствѣ Флора гдѣ богашомъ
Съ Зефиромъ рѣзвился вокругъ.
Ошважны парусы лешаюпъ
По синимъ, яросшнымъ волнамъ,
ЯвLESся мелькомъ, убѣгаюпъ,
Спремялись къ дальнимъ берегамъ.
Вокругъ роскошныя Природы
Плѣняешь разношію видъ.
Долины, холмы, чисны воды,
Что просѣдаюшъ сквозь граничъ,
И съ горъ, шумя, бѣгушъ въ ущель,
Несунъ форели и жемчугъ,
Эспонскимъ Нимфамъ ожерелья,
Причину зависши подругъ.

Вблизи свой верхъ возношшъ дерзкой,
Осипашокъ древнoши сѣдой,
Сшаринной замокъ кавалерской;
Во спѣны плещешъ валъ морской.
Мнѣ кажешься, на нихъ взирая,

*

226

Выходишь витязь съ корабля,
Что съ добычью изъ дальня края
Приплылъ въ Эспонскія поля;
За шой рѣшешкой увядаешь,
Съ чужихъ бреговъ увезена,
Никѣмъ неслышима вздыхаешь,
Боярышня или Княжна.
Сихъ нравовъ нѣшь межь нами болѣ,
Дверей желѣзныхъ, ни шемницъ;
Не похищаемъ въ чисшомъ полѣ,
Не запираемъ мы дѣвицъ.
У насъ онѣ во всей свободѣ,
И въ мызѣ барышень пять, шесть,
Кошоры самой новой модѣ
Собою могушь сдѣлашь чесшь.
И съ ними милая, живая
Вдова осьмнадцаши годовъ,
Кошора, скорбь позабывая,
Не думаетъ въ супружній ровъ,
Во слѣдъ за скучной Артемизой,
Влачишь печальныя спопы;
Не отгоняешь мрачной ризой
Эрошовъ и забавъ шолпы;
Но остроумными словами
Забавишь наши вечера;
По струнамъ бѣгаешь першами,
Какъ записные масшера;
Изъ Виланда и Гагедорна
Сшихи читашь наизусть;
Рѣзва, свободна, безпритворна,
Не знаешь, что шакое грусть. — —
Но что сказать вамъ о дорогѣ?
Какъ вихрь, хоя на почтовыхъ,
Мы очушились на порогѣ.

231

Батыя новыхъ дней читалъ.
Въ Сарепшѣ зрѣлище иное:
Тамъ братсшво Хрисшіанъ простое
Безстрастіемъ ограждено
Отъ вредныхъ сердцу заблужденій,
Отъ милыхъ сердцу наслажденій.
Тамъ вѣчно шоже и одно;
Всему свой часъ: труду, бездѣлью!
И легкокрылому веселью
Порядокъ крылья шамъ сковалъ.
Тамъ, видя щасшіе въ покоѣ,
Ты всѣ восшорги ошдавалъ
За нестраданіе святое;
Ты зрѣлъ, какъ въ шининѣ семей,
Хранимы сердцемъ машерей,
Тамъ дѣвы простошой щаспливы,
А юноши трудолюбивы
Отъ бурныхъ спасены страшей
Рукой заняшія цѣлебной;
Ты зрѣлъ, какъ, вшедши въ Божій храмъ,
Они смиренно къ небесамъ
Возводяшъ взоръ съ мольбой хвалебной,
И служашъ сердцемъ Божеству,
Отринувъ мракъ предразсужденья . . .
Что уподобимъ шоржеству,
Которымъ чудо Искупленья
Они въ восшоргѣ вѣры чпушь?
Все тихо . . . нолочь . . . нѣшъ движенья! . . .
И въ трепетѣ благоговѣнья
Всѣ брашья шой минушы ждушь,
Когда имъ звонъ-благовѣстишель
Провозгласишь: воскресъ Спасишель! . . .
И вдругъ . . . во мглѣ . . . средь шишины,
Какъ будто съ горней вышины

232

Съ трубою Ангелъ-пребудитель,
Нисходишъ гласъ! . . . Олшарь горишъ!

И братья пали на колѣни!

И гимнъ поржесшенный гремишъ!

И се! . . . и душъ въ усопшихъ сѣни!

О сердце трогающій видъ!

Въ шѣни пополей, липъ вѣшвисшыхъ,
Густыхъ березъ и шелковицъ,

Между пюльпановъ, розъ душисшыхъ,

Ряды являющись гробницъ:

Здѣсь старцевъ, шамъ дѣшей могила,
Тамъ юношей, шамъ дѣвъ младыхъ —

И Вѣра подлѣ пепла ихъ

Надежды факелъ воспалила . . .

И душъ къ возлюбленнымъ гробамъ

Съ оградной вѣстью воскресенья;

И все — ошверстый свѣтлый храмъ,

Гдѣ, мнился, тайна Искупленья

Свершаешься въ сей самый часъ,

Торжесший поющихъ гласъ,

И брахій на гробахъ лобзанье
(Принесшихъ имъ воспоминанье
И жершеу умиленныхъ слезъ)

И михое гробовъ молчанье,

И соприсушственныхъ небесъ

Незримое съ землей сліянье —

Все живо, полно Божества . . .

И вѣрныхъ брахій поржества

Свидѣшли, изъ пайной сѣни

Исходяшъ дружескія шѣни,

И ихъ преображенный видъ

На сладку пѣснь: *Воскресъ Спаситель!*

Сердцамъ: *воистинну!* гласишъ,

И самый гробъ ихъ говоришъ:

233

Воскреснемъ! живъ нашъ Искупшель! — —
И сей оставивши предѣлъ,
Ты зрѣлъ, какъ Терекъ въ быстромъ бѣгѣ
Межь виноградниковъ шумѣлъ,
Гдѣ часшо, пришаясь на брегѣ,
Чеченецъ иль Черкесъ сидѣлъ,
Подъ буркой, съ гибельнымъ арканомъ;
И въ далекѣ передъ шобой,
Одѣшы голубымъ шуманомъ,
Гора вздымалась надъ горой,
И въ сонмѣ ихъ гиганпъ сѣдой,
Какъ туча, Эльборусъ двуглавой.
Ужасною и величавой
Тамъ все блишашъ красопой:
Ушесовъ мшиспыя громады,
Бѣгущи съ ревомъ водопады
Во мракъ пучинъ съ граничныхъ скалъ;
Лѣса, кошорыхъ сна опѣ вѣка
Ни стукъ сѣкиръ, ни человѣка
Веселый гласъ не возмущалъ,
Въ кошорыхъ сумрачныя сѣни
Еще лучъ дневный не проникъ,
Гдѣ изрѣдка одни елени,
Орла послышавъ грозный крикъ,
Тѣснясь въ полпу, шумяпъ вѣшвями,
И козы легкими ногами
Перебѣгающъ по скаламъ.
Тамъ все является очамъ
Великолѣпіе шворенья!
Но шамъ — среди уединенья
Долинъ, шаящихся въ горахъ —
Гнѣздяшся и Балкаръ, и Бахъ,
И Абазекъ, и Камуцинецъ,
И Карбулакъ, и Абазинецъ,

235

Родимый прославляюшь Донъ,
Спокойствіе страницъ щасшливыхъ,
Вождей и коней ихъ ревивыхъ;
Съ смиреньемъ ошдалъ шы поклонъ
Жилищу Вихря-Атамана
И изъ завѣшнаго шакана
Его здоровье на Цымлѣ
Пилъ, окруженный шариками,
И вишязи подъ сѣдинами
Сошчичамъ въ чужой землѣ
Ура! кричали за шобою.

Теперь шы дружесшва рукою
Въ обишель браша приведенъ,
Съ нимъ вспомнишь призраки элашые
Невозврашимыхъ шѣхъ временъ,
Когда мы — госши молодые
У милой жизни на пиру —
Изъ полной чаши радость пили,
И щастье наше! говорили
Въ своемъ пророческомъ жару ...
Мой другъ, пророчество прелестно!
Когда же сбудется оно?
Еще вдали и неизвѣстно
Все шо, что намъ здѣсь суждено ...
А время мчится безъ возвраща,
И жизнь-измѣнница за нимъ!
Одинъ уходимъ за другимъ!
Другъ, оглянись! еще нѣшъ браша!
Часъ ошъ часу пустѣе свѣшъ!
Пустѣй дорога передъ нами!
Но такъ и бышь! ... здѣсь швой Поэшъ
Съ смиренной Музою, съ друзьями,
Въ смиренномъ уголкѣ жилѣпъ

237

Играй съ косашкой въ вышинѣ,
По поднебесью съ облаками,
По синю морю съ кораблями —
Сшрѣлу пернатую отвѣй
Отъ друга-родосши моей! "
Краса-дѣвица ноешь, плачешь;
А другъ по доламъ, холмамъ скачепъ,
Лешя за тридевять земель!
Ему сыра земля постель;
Возглавье щитъ; ночлегъ дубрава;
Тамъ бьется съ Бабою-ягой;
Тамъ изъ ручья съ живой водой,
Подъ стражей змѣя шестиглава,
Кувшиномъ черпаетъ злашымъ;
Тамъ машетъ дубомъ передъ нимъ
Космашый людѣдъ Дубыня;
Тамъ заслоняетъ путь Горыня;
И вошь внезапно занесёнъ
Въ жилище чародѣевъ онъ:
Предъ нимъ чернѣешь лѣсъ ужасной;
Сіяешь блескъ въ дали прекрасной;
Чѣмъ ближе онъ — шѣмъ далѣ свѣшь;
То тяжкій филина полешь,
То врановъ раздаешься рокопь;
То слышится Русалки хохопь;
То вдругъ изъ-за сѣдаго пня
Выходитъ лѣшій козлоногій;
И вдругъ стоятъ предъ нимъ чертоги,
Какъ будшо слишь изъ огня —
Дворецъ волшебный Царь-дѣвицы;
Красою бѣлыя колпицы,
Двенадцать дѣвъ къ нему идутъ,
И пѣснь привѣшствія поюшь;
И онъ . . . Но чшо? куда мечтами

239

Въ свяшой залогъ воспоминанья,
Увы! и въ знакъ, что въ жизни сей
Милѣйшія души моей
Не совершилися желанья!
Прими ее . . . и пожалѣй!

Жуковскій.

●●●●●●●

L.

КЪ Е. А. ПРОТАСОВОЙ.

И тацъ оставишь сей госшепріимный кровъ,
Гдѣ снова съ пишиной и радостью дружился,
И съ каждымъ днемъ добрѣй и лучше спановился!
Нося изъ края въ край отческихъ боговъ,
Скишался долго я, какъ странникъ безпріютной,
Далеко отъ родныхъ, отъ милыхъ, отъ друзей,
Всшѣ чалъ холодный взглядъ, холодныхъ лишь
людей,

И переставъ уже погоды ждаць попутной,
Вздремалъ подъ бурей бѣдъ унывшее душой.

Когда несышая разлукою одной
Судьба изъ малаго любезнаго мнѣ круга

Въ бою похилила еще героя-друга;

Незалѣченныя ошкрылись раны вновь,

И друга прежняго жестокая упраша,

И смершь во цвѣшѣ лѣтѣ любезнѣйшаго браша,

И въ гробѣ машери нѣжнѣйшая любовь! . . .

Вотще мой кликалъ гласъ, мои искали взоры
Необходимыя ушѣхи и подпоры!

Но сердце привело къ обишели швоей . . .

240

Въ Жуковскомъ обнялъ я устраченныхъ друзей
И спутниковъ живыхъ, разсѣянныхъ судьбою;
Въ немъ былъ соединенъ весь міръ мой предо
мною.

Пространство, время, смерть исчезли въ сладкой
чась!

Мы испытанія минувшія забыли,
Біеніе сердецъ привѣшствовало насъ,
И слезы лишь однѣ въ восторгѣ говорили!

О радость полная превыше бѣдъ моихъ!
Я поспѣшалъ сюда въ объятья шолько браша,
И чшоже? — Я нашелъ швой домъ семьей род-
ныхъ!

И мѣсяцъ радосшей за годъ скорбей заплаша!
И быстро по цвѣтамъ сей мѣсяцъ пробѣжалъ
Въ неизмѣримую пучину лѣшь и вѣковъ!
И своенравный рокъ спезю мнѣ указалъ
Изъ міра ангеловъ въ міръ низкій человѣковъ . . .
Удѣлъ мой — находить въ семъ мірѣ и перять,
И чаще грусшью смѣхъ, чѣмъ смѣхомъ грусть смѣ-
нять.

Простите, милые! Въ какой бы край судьбами
Отброшенъ ни былъ я — все буду сердцемъ съ
вами!

Кь вамъ, къ вамъ подъ шихой кровъ, растерзан-
ной душой! . . .

Разсѣешься ли ты, пумана мракъ ужасный?
Привѣпный солніца лучь блеснешь ли надо мной?
Дождуся ли пебя, возвраша день прекрасный?
И скороль положу дорожный посохъ свой? . . .

Воейковъ.

..................

241

LI.

## ТИТИРЪ И МЕЛИБЕЙ.

Переводъ первой Виргиліевой Эклоги.

### МЕЛИБЕЙ.

Покояся въ шѣни, подъ зыбкимъ сводомъ ивы,
Паспухъ, сливаешь ты свирѣли звукъ игривый
Со гласомъ сельскихъ Музъ! — Ты веселъ, другъ...

а я

Оспавилъ родину, любезные края,
Овечесшва бѣгу! ... подъ шѣнью безопасной
Ты учишь пѣшь лѣса о Деліп прекрасной,
И рѣзвой гулъ вдали швердитъ ее стократшъ. —

### ТИТИРЪ.

О Мелибей, есть богъ, подашель сихъ оградъ! —
И будетъ онъ мой богъ! Его олпарь священной
Ягненокъ, съ манерью лишь шолько разлученной,
Здѣсь будетъ кровію своею омывать!

Взгляни на свѣшлый лугъ, къ чему другихъ ис-
кать? —
Здѣсь спадо, здѣсь пою, здѣсь съ ровными рѣз-
влюся:

Ему обязанъ всѣмъ.

### МЕЛИБЕЙ.

Безъ зависши дивлюся!

Куда ни обратись — гроза во всѣхъ мѣстахъ!
Смущающихся поля! ... Я самъ при сѣдинахъ,
И дряхлъ, и слабъ, влекусь за тощими овцами;

Часть II.

16

242

А эту чушь веду ... бѣдняжка за кусшами,
Теперь лишь двухъ ягняшъ нещасшно родила.

На нихъ-шо вся моя надежда и была!

Какъ угадашь бѣду! — а молніи не даромъ

На дубы древнія спускалися съ пожаромъ,

Не даромъ вѣщій вранъ далъ голосъ надо мной...

Но, Титиръ, кшо сей богъ, хранишель - геній
швой? —

## Титиръ.

Ахъ! какъ же я былъ просшъ! послушай для забавы.

Я думалъ: городъ сей, о коемъ сполько славы,
Что Римомъ всѣ зовушъ, похожь на нашъ родной,
Куда гоняли мы ягняшъ своихъ весною.

Такъ равнымъ машери козленокъ мнѣ казался;

Такъ малое съ большимъ равняшь я пріучался!

Нѣшь! — Римъ среди градовъ шакъ выsiшся
главой,

Какъ гордый кипарисъ надъ низкою шравой!

## Мелибей.

Чшожь въ Римъ шебя влекло, скажи мнѣ?

## Титиръ.

Что? — свобода!

Хошь поздно (шакъ какъ Фебъ, въ шуманные дни
года),

Свобода на меня воззрѣла наконецъ!

Я молодъ былъ, лѣнивъ, опѣ всѣхъ шрудовъ бѣг-
лецъ;

Едва, едва мои ланишы опушались;

Воззрѣла наконецъ — и всѣ бѣды скончались!

243

Забытый Лилою, а Деліей любимъ,
Я началъ помышлять, какъ жить добромъ своимъ,
А прежде, признаюсь, когда владѣлъ я Лилой,
Не думалъ объ овцахъ, ни о свободѣ милой;
Хать часто въ городъ я водилъ своихъ ягняпъ,
Хать сыромъ, молокомъ всегда бывалъ богашъ,
Но пользы . . .

## МЕЛИБЕЙ.

Такъ! — шеперь открылась предо мною,
Кто былъ, о Делія, поски швоей виною! —
По комъ, печальная, сменала ты, въ слезахъ,
Кому ты берегла плоды на деревахъ? . . .
Такъ, Тиширъ, ты любимъ! Тебя, пасшухъ щасш-
ливый,
И рѣки ждали здѣсь и дубы молчаливы,
И ближней рощи гулъ всегда къ шебѣ взывалъ!

## ТИТИРЪ.

Что дѣлашь! я въ цѣпяхъ неволи злой сменалъ!
Здѣсь не было боговъ страдальцу въ ушѣшенье;
Но въ Римѣ, Мелибей, мой богѣ, мое спасенье!
Но въ Римѣ видѣлъ я шого, кому отъ насъ
Курялся олтари въ году двенадцать разъ.
Со взоромъ крошости онъ внялъ мое моленье;
Не бойся, мнѣ вѣщалъ, съ шобой пвое владѣнье!
Здѣсь скопъ свой разводи, сюда гоняй сшада!

## МЕЛИБЕЙ.

И шакъ швои поля съ шобою навсегда;
О щастливый пасшухъ! скажи, чего же болѣ?
Когда луга другихъ, забышы по неволѣ,

244

Лишь камень кажушъ намъ, лишь мерномъ поросли:
Все в кругъ шебя цвѣшешъ! и вредный плодъ земли
Не будешь пищею ягняшъ новорожденныхъ;
Ни язва не придетъ ошь стадъ къ нимъ зараженныхъ;
Жестокой брани кликъ не возгремишъ въ швой слухъ;
Не придетъ злобный врагъ; о щасливый пастухъ!
На красныхъ берегахъ спокойныхъ рѣкъ, родимыхъ,
Влизь крова милаго, въ шѣни деревъ любимыхъ —
Тамъ радоспи швои! шагъ ступишь — и лѣсокъ!
Здѣсь перелестной рой, спускаясь на лужокъ,
Жужжаніемъ къ шебѣ сонъ сладкій призываетъ,
Здѣсь пѣсни нѣжныя садовникъ напѣваешъ,
И голуби швои, ушѣха юныхъ дней,
Воркующъ о любви надъ хижиной швоей.

## ТИТИРЪ.

Пусшь прежде робка лань, забывъ долины мирны,
Для пасшвы воспаришь въ обищели эзирны;
Пусшь прежде, измѣнивъ родипельскимъ полямъ,
И странствуя по всѣмъ вселенныя концамъ,
Пьешъ Германъ Тигровы, а Парөъ Арарски воды;
Пусшь прежде премѣнять жилище всѣ народы:
Не измѣнюсь — ему вся жизнь посвящена!

## МЕЛИБЕЙ.

А намъ, изгнанникамъ, — гдѣ смершь намъ суждена?

245

Мы, сирые, влечемъ шяжело бремя горя,
Иль въ Ливію, иль въ Кипръ; пройдемъ равнины
моря —
Въ безвѣстной, новой міръ — въ Бриганскіе лѣ-
са! ...

Ахъ! — если нѣкогда позволятъ небеса
Еще хошь разъ одинъ увидѣшь лѣсъ знакомой,
И бѣдну хижину, покрышую соломой:
Что, чipo тoгдa найдy на нивѣ я родной?
Колосьевъ нѣсколько, подавленныхъ травой!
Какъ! лучшія поля, трудовъ, раченья трана,
Должны добычей быпь пришельца супостата?
Добычей варвара и жашва и плоды? ...
О мщеніе боговъ, гражданскія вражды!
Теперь трудись, нашъ брапъ, при холодѣ, при
зноѣ!

Теперь-то, Мелибей, разсаживай въ покоѣ
Свой добрый виноградъ, хранимый для дѣшей! ...
Ступайте козы, вы, опрада лучшихъ дней,
Щасшливый прежде скошъ! ступайше, .. нѣшь!
ужь болѣ,
Сидя въ прохладѣ древъ, въ безопасности, на волѣ,
Не буду видѣть васъ, любуясь издали,
Висящихъ на краю шѣнистыя скалы! ...
Прости, цвѣтущій край! вы, пѣсенки, прости-
ме! ...

Что, козы бѣдныя, что томно вы глядите?
Нѣшь! вы не будете уже въ глазахъ моихъ
Ощипывать лиспы кусточковъ молодыхъ! ...

## ТИТИРЪ.

Постой, куда спѣшишь? я плачу самъ съ шобою!
Чѣмъ бѣдному помочь? останься эдѣсь со мною!

246

Всѣмъ радъ, что Богъ послалъ. Есшь яблоки у насъ,

Каштаны, доброй сыръ; шеперь покоя часъ!

Смотри: уже шуманъ вдали спалъ поднимашься,
И шѣни, съ горъ склонясь, длиннѣе становящся.

Мерзляковъ.

---

LII.

САТИРА НА НРАВЫ.

Кшо сколько ни сердись, а я начну бранишься;

Съ бездѣльствомъ, съ глупостью людской мнѣ не
ужишься!

Вездѣ продерзостный безпушство кажетъ видъ;

Везчестіе въ чести, изъ моды вышелъ спыдъ.

Вездѣ, съ кѣмъ ни сойдусь, съ кѣмъ рѣчъ ни на-
чинаю,

Или невѣжество, или порокъ всшрѣчаю.

Куда ни кинь, шакъ клинъ: шопѣ честенъ, шакъ
глупецъ;

Другой уменъ, шакъ плушъ, ҳанжа, обманщикъ,
льстецъ;

И словомъ, въ свѣшѣ семъ шакъ рѣдки Ариспиды,

Какъ гладкіе слихи въ мворцѣ Телемахиды.

Въ приказѣ нѣкогда расправы я искалъ,

Въ кошоромъ Безмолковъ судьею засѣдалъ:

Безспорно, Безмолковъ былъ честенъ, благоро-
денъ,

247

Ни правыхъ обвинишь, ни взяшки брать несроденъ,

Былъ доброй человѣкъ и мнѣ служишь хошѣль;

Но сдѣлашь мнѣ добра, къ нещасшью, не умѣлъ.

Жена его умна и мнѣ бѣ помочь умѣла,

Но я былъ не по ней — могла да не хошѣла.

Чпожь дѣлать? искони шаковъ уже сей свѣшъ:

Не глупосшь, шакъ порокъ въ немъ первенство берешь.

Надушовъ въ знашь вошелъ: шакъ всѣхъ пренебрегаетъ;

Зависповъ чиномъ малъ: шакъ знашныхъ презираешь,

И хочешь, предпріявъ ни чьихъ заслугъ не чпишь,

Иль всѣмъ равнять себя, иль всѣхъ съ собой сравнить;

Казну обворовавъ, обворовавъ сосѣдовъ,

И воромъ на судѣ изобличенный Вредовъ,

По милосши людей, кошорыхъ обокралъ,

Избавился сполба и ссылки миноваль;

Теперь боярамъ брашь, деревни покупаеть

И тѣхъ карешою своею въ грязь молкаешь,

Кошорыхъ по міру таскашься онъ пусшилъ.

А я, чпобъ я шакихъ уродовъ не журилъ?

Чшобъ, видя глупости однихъ, другихъ пороки,

Я шалъ молчать? Нѣшь, нѣшь, скорѣй отсроча сроки,

Не спанешь росповщикъ на росты росты драшь,

Скорѣй подъячіе не спанушъ взяшки брать,

Скорѣй полюдски жить и мыслишь Чудновъ спанешь,

Чѣмъ правдой мой языкъ ихъ уличать устранешь.

Послушай каждаго: увѣришь и Ролешъ,

Что совѣспи своей въ наемъ не отдаемъ,

248

И правосудіемъ онъ торговать не смѣешь,
Вредишь, обманывать, лукавишь не умѣешь,
Хать доброй славой нищь, да чесшносшью бо-
гашь,
И словомъ, вѣрь ему: онъ нашихъ дней Сократъ.
Но сколько шягосшно бышь честнымъ, каждой
знаешь:

Долгъ добродѣшли насъ часто принуждаетъ,
Корыстъ свою забывъ, пожершвовашь другимъ
Покоемъ, временемъ, имѣніемъ своимъ.

Что часто намъ самимъ напасшь иль вредъ наво-
дишь,
Такъ вѣрныхъ въ помъ иной разчешовъ не нахо-
дишь;

Но чшобъ другимъ своихъ пороковъ не казашь,
За добродѣшель ихъ умѣешь выдавашь,
И всѣ на свѣшѣ семъ, какъ въ вольномъ маскерадѣ,
Не въ обычайномъ имъ, не въ свойственномъ на-
рядѣ,
Закрывшись масками, подложный кажушъ видъ,
Пока еще не весь въ нихъ испребился стыдъ.

„Ахъ! здравствуй, душенька! ну! какъ ты пожива-
ешь?

„Я шакъ шебя люблю; а ты насъ покидаешь!

„Да чипо-шо грусшенъ ты? скажи, любезной другъ!

„Скажи мнѣ, чипо могу я для швоихъ услугъ?

„Я всѣмъ гошовъ . . . Постой, швой кошелекъ въ
кончинѣ,

„Я ѣду выиграшь, шакъ если въ половинѣ

„Ты хочешь быть со мной, то я шебѣ божусь,

„Что сотнею другой съ тобою подѣлюсь.“

Вошь шакъ Щечиловъ мнѣ усердно предлагаетъ:
Обворовашь меня онъ дружески желаешь,

249

За тѣмъ меня игрой продать другимъ плушамъ,
Чтобъ съ ними раздѣлипь мой вексель пополамъ.

Учености надѣвъ личину дерзновенно,
Самхваловъ хочешь всѣхъ насильно, неотмѣнно
Увѣришь о своемъ и знаньи и цѣнѣ;
Онъ качесшва свои хваля наединѣ,
Упорно въ шомъ себя не рѣдко увѣряешь,
Что онъ и шо, о чемъ въ свой вѣкъ не слышалъ,
знаешь;

Но пухлымъ слогомъ вздоръ шараясь заглушишь,
Принудилъ дураковъ себя премудрымъ чипшь.

Піштомъ Чудновъ бышь взявъ на себя обузу,
Неволею свою лешашь заставъ Музу,
Свой мѣлкомысленный Славенско-Руской бредъ
За образецъ ума и вкуса выдаетъ;
Но онъ бы съ Мевіемъ со временемъ сравнялся,
За пышной мыслію когда бы не гонялся,
И не штарался бы, желая вверьхъ паришь,
Въ сpiхахъ своихъ луну зубами ухвашишь.

Ну чтожь? пускай его никто не понимаетъ;
Читашель ничего, иль мало въ шомъ шеряешь;
Его несносной бредъ, прельщающій глупца,
Не столько пагубень, какъ сладка рѣчь льсшеца.

Злохвашь бѣжишь ко мнѣ, прижавъ къ груди цѣ-
луешъ,
И благодѣпелемъ и другомъ именуешь;
Клянешься, что онъ всѣмъ пожершвовашь мнѣ
радъ,
И кляшвами остришь коварной злобы ядъ;

250

Онъ рвется, мучился, ошчаяньемъ мянется,
Пока конца моей напасти не дождешься.

Драчь совѣсть выдаетъ свою за образецъ;
А Драчь шакъ испцовъ дралъ, какъ алчный волнъ
овецъ;
Онъ былъ моимъ судьей и другомъ быть мнѣ
клялся,
Я взяшки дать ему, не знавъ его, боялся;
Соперникъ мой его и зналъ и самъ былъ плуштъ,
Разграбя весь мой домъ, позвалъ меня на судъ.
Напрасно бралъ себѣ законъ я въ оборону;
Драчь правдой покривить умѣлъ и по закону;
Тогда пословица со мной сбылася та,
Что хуже воровства честная простоша;
Меняжь разграбили; меняжь и обвинили,
И вору заплашить безчестье осудили.

Я не окончилъ бы, когда-бъ хотѣлъ я счесшь
Пуши, которыми людей проводилъ лесть.
Сей шрусишъ предо мной, а за глаза поносишь;
Тошъ друга моего за шѣмъ лишь имя носишь,
Чтобъ какъ при случаѣ меня обворовашь;
Другой за шѣмъ, что я могу ему досташь
Тошъ чинъ, котораго добишься онъ желаетъ;
Иной Минисшръ меня лишь для шого ласкаешь,
Что въ немъ дѣла мои и разумъ почтены;
Другой не для того, но для моей жены.
Тошъ ошь меня занять, шопъ поживишься хо-
четь,
И всякъ на счешь чужой лишь про себя хлопо-
четь.
Теперь не шакъ ужь глупъ, какъ въ старину былъ
свѣшь;

251

Предубѣжденія и нравы древнихъ лѣшь
Изъ моды вывелись, равно какъ ихъ наряды;
Другъ другу услужишь, помочь другъ другу рады
Бывало праопцы теперешнихъ опцовъ;
(Съ свѣчею поискать шеперь шакихъ глупцовъ!)
Во всѣ сердца уже проникло просвѣщенье:
Въ шомъ славу полагать, въ чемъ было поно-
шенье,
Безчесшье и порокъ согнашь съ лица земли.
Быть правыми во всемъ два средства мы нашли:
Одно — людской молвы себя превыше ставишь;
Другое — всяко зло въ хороши полки плавишь.

Топъ, всѣми по дѣламъ бездѣльникомъ почшенъ,
Напрасно, говоришъ, я свѣшомъ осужденъ;
Молву людскую я и шолки презираю;
Довольно, что я самъ себя чесшнымъ счищаю.

Отъ общепринятыхъ шотъ правилъ ошступивъ
И Философіи свой разумъ посвяшивъ,
Ощечествомъ своимъ вселенну всю считаетъ;
А порознь каждаго щечишъ и собираетъ.

Хозя уже шеперь рачишельной рукой,
Возстановя въ Своемъ владѣніи покой,
Екатерина путь къ нестройствамъ заградила,
Злодѣямъ судъ шворя, злу жало приступила,
Даетъ намъ способы другъ другу помогашь,
И цѣну каждаго доспоинствъ отличашь:
Со всемъ шѣмъ, сколь Она о благѣ ни печется,
Злодѣйство рушился, а глупость остается.
Монархина легко могла попрать Луну,
Монарховъ-примиришь, искоренишь войну,
И легчебъ силою вселенну покорила.

252

Чѣмъ изъ числа людей глупцозъ искоренила.
Она науками Россіи жизнь даетъ,
И воспитаніемъ распросстраняя свѣшъ,
Подъ сѣнію Своей художества покоишъ;
Искусству, разуму, покровы, храмы строишъ,
И мракъ невѣжесшва, и хищность, корень зла,
Изъ всѣхъ подвластныхъ Ей предѣловъ изгнала;
Щасшливишъ насъ, хранишъ, покоишъ, просвѣ-
щаетъ;
Но глупости ничто никакъ не истребляешъ:
Науки возросли, художества цвѣшутъ,
Родялся авшоры, а глупости тушь какъ тушь.

Какъ въ нивѣ, многими удобренной трудами,
Проникнувъ плевелы промежу колосами,
Неспѣлой повредя, глушашь созрѣлой плодъ:
Такъ вольной въ свѣшъ себѣ глупцы позволя
входъ,
Не бывъ посѣяны, расшутъ и созрѣвающъ,
Дающъ худой примѣръ и знанья зашмѣвающъ.
Иные, чшобъ себя предъ свѣшомъ ошиличишь,
Усердіемъ своимъ стремяшся помрачить
Дѣла Монархини, воспѣвъ ихъ нѣдостойно,
Нелѣпымъ голосомъ и низко и нестройно.
Я самъ моложе бывъ, ихъ смѣлосшью польщенъ,
И дерзкимъ сдѣлашься примѣромъ поощренъ,
Желая помѣстить себя въ ихъ вздорномъ ликѣ,
Стихами слабыми и на чужомъ языкѣ
Екашеринины пѣлъ славныя дѣла,
Тогда какъ ихъ уже давно перевела
Не на одинъ, на всѣ земныхъ племенъ языки,
Молва, гласящая Царей дѣла велики.
И шакъ, безъ воли Музъ я слабишь то желалъ;
О чемъ весь свѣшъ гремѣшь на силу успѣвалъ.

253

О! если бы тогда какой наставникъ строгій
Внушилъ мнѣ, сколько духъ и разумъ мой убоги
Ко исправленію великихъ дѣлъ Ея;
Что всеу гласъ крѣпіть усердьемъ птицился я;
Что мнѣ Ея дѣла и имя въ свѣтѣ славіть
Такъ къ сташи, какъ бы горѣть воды въ Неву при-
бавишь:
О сколькобъ я его шеперь благодарилъ!
Онъ изъ числа глупцовъ меня бы искупилъ.

Но если въ вздумало правленіе успавомъ
Глупцовъ принудить быть всегда въ разсудкѣ здра-
вомъ:
То вѣрнобъ я, и весь ослиной ихъ соборъ,
Совсѣмъ сошли съ ума, ему на перекоръ.
Законъ преграда злымъ, скокойшво ушверж-
даетъ,
Отъ сильнаго руки безсильныхъ защищаетъ;
Злодѣйшво можепъ онъ карашъ, искоренить,
Но глупостей людскихъ не въ силахъ исшребить.
Такъ чпожь? не должно ли изыскивать спарашься,
Чѣмъ съ глупостью глупцовъ принудить бы раз-
спашься?
Піиповъ научить безъ смысла не гремѣть,
И вѣру шеплую къ разсудку возымѣть?

Но можно ли какимъ спасисельнымъ закономъ
Принудить Мевія миришься съ Аполлономъ,
Не спавить на подрядъ за деньги гнусныхъ одъ,
И рыломъ не мушпить Каспальскихъ чисныхъ водъ?
Толпа несмысленныхъ и мерзкихъ риворцовъ,
Слагателей вранья и сущихъ умоборцовъ,
Со всѣмъ семействомъ ихъ, не убоясь судовъ,
Напушавъ кое-какъ и прозы и стиховъ,

254

Въ свѣшъ могушъ ихъ пуспить безъ пошлинъ, безъ
окладу,
Уму, чишашелямъ и Музамъ на досаду.

Злодѣямъ казнь грозишъ и строгосши суда;
Презрѣніе и сшыдъ бездѣльникамъ узда;
А дѣлашь глупосши всякъ можешь безъ препоны.

Когдах духовные и свѣшскіе законы
Не могушъ правами власѣе глупосши уняшь,
Такъ чтожь осшалося? — Ей зеркало казашь,
Въ кошорое взглянувъ, себя бы усшыдилась;
Сатира кажешься на то лишь и родилась,
Чшобъ въ лицахъ съ глупосшью порокъ изобра-
жашь,

И корень ихъ и власшь во нравахъ истреблять,
Колючей шушкой умъ и сердце исправляя.
И шакъ, когда глупцы, сшихи сіи чишая,
Похожими себя въ иныхъ мѣстахъ найдушъ,
Да не виняшъ меня за безприсшрасшный судъ;
Я правдою внушенъ, пишу ея уставы.
Глупцы, бездѣльники, свои испорши нравы,
Не должны на меня за то одно возшашь,
Что я пороки ихъ спарался исправлять;
Я имъ добра желалъ; а если и возстанушъ
И разсердясь, меня ругать за правду спанушъ,
То, презря съ швердоспью неправедный ихъ гнѣвъ
И снисхожденіемъ ихъ буйшво одолѣвъ,
За наглую ихъ брань не спану я сердішься:
Я не съ людьми хочу, съ пороками бранишься.

Капнистъ.

-------

245

LPI.

КЪ ЭМИЛІИ.

Подруга milая моей судьбы смиренной,
Копорою меня Богъ щедро наградилъ!
Ты хочешь, чшобы я, спокойствомъ усыпленной
Для свѣша и для Музъ, шаланшъ мой пробудилъ,
И людямъ о себѣ напомнилъ бы спихами.
О чемъ же мнѣ писать? Въ душѣ моей одна,
Одна живая мыслѣ; я разными словами
Могу сказать одно; душа моя полна
Любовію свяшой, блаженствомъ и тобою:
Другое кажеся мнѣ скучной суешою.
Сказавъ шебѣ: люблю! уже я все сказалъ.
Любовь и щасшіе въ романахъ говорливы,
Но въ исшинѣ своей и въ сердцѣ молчаливы.
Когда я щасшіе себѣ воображалъ;
Когда искалъ его подъ бурнымъ небомъ сѣша,
Тогда о прелесшяхъ сокрытаго предмеша
Я часшо говорилъ; игралъ умомъ своимъ,
И шѣни прибирашь любилъ однѣ къ другимъ,
Въ отсутствіи себя поршрешомъ упѣшая;
Тогда я щасшливъ былъ, о щасшіи мечшая:
Мечта пріяшна намъ, когда она жива.
Но нынѣ, милый другъ, сильнѣйшія слова
Не могутъ выразить сердечныхъ наслажденій,
Копорыя во всемъ съ тобою нахожу.
Блаженство предо мной: я на шебя тляжу!
Счишаю радосши свои числомъ мгновеній,
Не думая о томъ, какъ ихъ изображашь.
Любовникъ можешь ли любовницу писашь?
Картина пишется для взора, а не чувства,