1837.

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

95

Косы русыя расплетенныя
Сиѣгомъ-инеемъ пересыпаны,
Смотрятъ очи мутныя, какъ безумныя;
Уста шепнутъ рѣчи непонятныя.

«Ужъ ты гдѣ, жена, жена, шаталася?
На какомъ на дворѣ, на площади,
Что растрепаны твои волосы,
Что одѣжа вся твоя изорвана?
Ужъ гуляла ты, прровала ты,
Чай, ст синками все боярским?...
Не на то предъ святыми иконами
Мы ст тобой, жена, обручились,
Золотыми кольцами мѣнялся!...
Какъ запру я тебя за желѣзный замокъ,
За дубовую дверь окованную,
Чтобы свѣту Божьято ты не видѣла,
Мое имя честное не порочи.»

И услышавъ то, Алёна Дмитревна
Задрожала вся, моя го.губушка.
Затряслась, какъ инсточект. основный,
Горяко-горяко она воспакалась,
Въ ноги мужу повалалася.

«Государь ты мой, красно-сочинышко,
Нѣ луей меня, илли выслушай!
Твои рѣчи — будто острий ножъ;
Отъ нихъ сердце разрываетется.
Не боюсь смерти лютыя,
Не боюсь я людской молвы,
А боюсь твоей немнюстя.

«Отъ вечерни я домой шла понече
Вдоль по улицѣ одинешенька.

96

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

1837.

И послышалось мнѣ, будто снѣгъ хруститъ;
Оглянулась — человекъ обѣжитъ.
Моя ноженьки подкослился,
Шел.ковой фатой я закрылась.
И онъ сильно схватилъ меня за рукъ
И сказалъ мнѣ такъ тихимъ шопотомъ:
— Что пужаешься, красная красавица?
Я не воръ какой, душегубъ лѣсной,
Я слуга царя, царя грознаго,
Прозываюся Крипѣевичемъ,
А изъ славной семьи изъ Малютиной...

«Испугалась я пуще прежняго;
Закружилась моя обѣдал готовушка.
И онъ сталъ меня цаловать-ласкать,
И цалуя, все приговаривалъ:
— Отрѣчай мнѣ, чего тебе надобно,
Моя милая, драгоцѣнная!
Хочешь золота, а не жемчугу?
Хочешь яркихъ камней, а не цвѣтной парчи?
Какъ царцу, я нарязу тебя,
Станутъ всѣ тебя завидовать.
Лишь не дай мнѣ умереть смертью грѣшною;
Полюби меня, обними меня
Хоть единный разъ на прощаніе!

«И ласкалъ онъ меня, цаловать меня:
На щекахъ моихъ и теперь горятъ,
Живымъ п.аменемъ разшиваются
Поцалуп' его окалніе...
А смотрѣли въ калитку сœд.лушки;
Смѣючись, на насть пальцемъ показывали...

«Какъ изъ рукъ его я рванулася
И домой стремглавъ обѣжать бросп.лась;

1837.

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

97

И остались въ руках у разбойника
Мой узорный платок—твой подарочекъ,
И фата моя бухарская.
Опозорилъ онъ, осрамилъ меня,
Меня честную, непорочную —
И что скажутъ я, я бы сосѣдушки?
И кому на глаза покажусь теперь?

«Ты не дай меня, свою вѣрную жену,
Зnamъ охульникамъ въ поруганіе!
На кого, кромѣ тебя, мнѣ надѣяться?
У кого просить стану помощи?
На бѣдомъ свѣтѣ я спротинушка:
Родной батюшка ужъ въ сырой землѣ,
Рядомъ съ нимъ лежитъ моя матушка,
А мой старший братъ, самъ ты вѣдаешь,
На чужой сторонушкѣ прошлѣ безвѣстнѣ,
А меньшой мой братъ — дита малое,
Дита малое, неразумное...»

Говорила такъ Аленка Дмитревна;
Горючьми слезами запивалася.

Посылаетъ Стенанъ Парамоновичъ
За двумя меньшими братьями;
И пришліи его два брата, поклонился,
И такое слово ему моливши:
«Ты повѣдай намъ, старшой нашъ братъ
Что съ тобой случилось, прик.почилюся
Что послалъ ты за нами во темную ночь,
Во темную ночь, морозную?»

— Я скажу вамъ, братцы любезные,
Что лиха обѣда со мною прик.почилася:
Опозорилъ семью нашу честную
Зной опричникъ царскій, Крипѣевичъ;
Лермонтовъ, т. І.

7

98

ИЙСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

1837.

А такой обиды не стерпѣть душѣ,
Да не вынести сердцу молодецкому.
Ужъ какъ завтра будетъ кулачный бой
На Москвѣ-рѣкѣ при самомъ царѣ,
И я выйду тогда на опричника,
Буду на-смерть биться, до последнихъ смерть:
А побьетъ онъ меня—выходите вы
За святую правду-матушку.
Не сройтите, братцы любезные!
Въ моложе меня, свѣжый силою.
На васъ меньше грѣховъ накопились,
Такъ авось Господь васъ помнитъеть!

И въ отвѣтъ ему братья моливши:
«Куда вътеръ дусть, въ поднебесь,
Туда мчатся и тучки послушны,
Когда снай орелъ зоветь гоюсомъ
На кровавую дочину побonia,
Зовешь пиръ пировать, мертвецовъ убирать.
Къ нему малые орлята слетаются:
Ты нашъ старший братъ, намъ второй отецъ;
Дѣлай самъ, какъ знаешь, какъ вѣдаешь,
А ужъ мы тебя родиаго не видадимъ!»

*
Ай, ребята, пойте—только гуши стройте!
Ай, ребята, пейте — дѣло разумѣйте!
Ужъ потѣшьте вы добраго боярна
И боярью его бѣлочкую!

III

Надъ Москвой великой, знатоглавою,
Надъ стѣной кремлевской бѣлокаменной,
Изъ-за дальнíchъ лѣсовъ, изъ-за спníхъ горъ,
По тесовымъ кровелькамъ играючи,

1837.

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

99

Тучки съкрыя разгоняючи,
Заря алая подымается;
Разметала кудри золотистия,
Умвастся спѣгами разсыпчатыми;
Какъ красавица, гляда въ зеркальцо,
Въ небо чистое смотрить, улыбается.
Ужъ зачѣмъ ты, алая заря, просыпалась?
На какой ты радости разыгралась?

Какъ сходились, собралися
Удальне бойцы московскіе
На Москву-рѣку, на кулачный бой,
Разглажаться для праздника, потѣшиться.
И прихалъ царь со дружиною.
Со бояцами п опричниками,
И вѣтѣлъ растянуты цѣпь серебранную,
Чистымъ золотомъ въ колыцахъ спалнную.
Онъ кинуł мѣсто въ двадцать пять саженъ,
Для охотницкаго бою, одиночнаго.
И вѣтѣлъ тогда царь Пванъ Васильевичъ
Качѣ кликать звонкимъ гоюсомъ:
«Ой, ужъ гдѣ вы, добрѣе молодцы?
Вы потѣшьте царя, нашего батюшку!
Выходите-ка во широкій кругъ:
Кто побьетъ кого, того царь наградитъ,
А кто будетъ побить, тому Богъ простить!»

И выходитъ удалой Кришѣевичъ,
Царю въ поясъ молча кланется,
Скидаетъ съ могучихъ илечъ шубу бархатную.
Подпершися въ бокъ рукою правою,
Поправляетъ другой шанку алую,
Ожидаетъ онъ себѣ противника...
Трижды громкій качѣ прокликал—
Ни одинъ боецъ и не тронулся,
Лишь стоатъ, да другъ друга потакиваютъ.

*

100

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

1837.

На просторѣ опричникъ, похаживаетъ.
Надъ илехимъ бойцами подсѣваетъ:
«Приемпрѣли, не бойсь, призадумались!
Такъ и были, обѣщаюсь, для праздника,
Отпущу живаго съ показаніемъ,
Лиши потѣшу царя, нашегоъ батюшку.»

Вдругъ тоша раздалась на обѣ сторонъ —
И выходитъ Степанъ Парамоновичъ,
Молодой купецъ, удалой боецъ,
По прозванію Калашиниковъ.
Поклонился прежде царю грозному,
Послѣ облѣому Кремлю да святымъ церквамъ,
А потомъ всему народу русскому.
Горятъ очи его соко-шныя
На опричника смотрятъ пристально.
Супротивъ него онъ становился,
Воевыя рукавицы натягиваетъ,
Могутныя плечи распрам.шваетъ,
Да кудряву бороду поглаживаетъ.

И сказалъ ему Крипѣевичъ:
«А повѣдай ми, добрый молодецъ,
Ты какого роду, племени,
Калымъ именемъ прозвастанья?
Чтобы знать, по комъ панихиду служить,
Чтобы было чѣмъ и похвастаться.»

Отвѣчаетъ Степанъ Парамоновичъ:
«А зовутъ меня Степаномъ Калашиниковымъ,
А родился я отъ честнова отца,
И жилъ я по закону Господнему:
Не позорилъ я чужонъ жены,
Не разбойничалъ ночью темною,
Не танился отъ свѣта небеснаго...

102

ПЕСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

1837.

И опричникъ молодой застональѣ слегка,
Закачался, упалъ замертво;
Повалился онъ на холодный снѣгъ,
На холодный снѣгъ, будто сосенка,
Будто сосенка, во сыромъ бору
Подъ смолистый подъ корень подрубленная.
И, увидѣвъ то, царь Иванъ Васильевичъ
Прогнѣвался гнѣвомъ, тоннуло о землю
И нахмурился бровь черышка;
Повелѣлъ онъ схватить удалаго купца
И привесть его предъ лицо свое.

Какъ возговорилъ православный царь:
«Отвѣчай мнѣ по правѣ, по совѣсти,
Вольной волею, и ни пехотя,
Ты убѣлъ на смерть мово вѣриного слугу,
Мово лучшаго бойца, Кирюбѣевича?»

— Я скажу тебе, православный царь:
И убѣлъ его волшебной волею.
А за что, про что — не скажу тебе;
Скажу только Богу omnому.
Прикажи меня казнить — и на ماху несть
Мнѣ головушку повилную:
Не оставь лишь малыхъ дѣтейшекъ,
Не оставь молодую вдову,
Да двухъ братьевъ моихъ своей милостью...

«Хорошо тебе, дѣтинушка,
Удалой боецъ, сынъ купеческій,
Что отвѣтъ держалъ ты по совѣсти.
Молодую жену и спротъ твоихъ
Изъ казны моей я пожалую,
Твоимъ братьямъ веню отъ сего же дня
Но всему царству русскому широкому

1837.

ПЕВСЯ НРО КАЛАШНИКОВА.

103

Торговать безданью, безпоштинно.
А ты самъ стукай, дѣтишника,
На высокое мѣсто любое,
Сложи свою буйную головушку.
Я топоръ велию наточить-навострить,
Палача велию одеть-нарядить,
Въ боицкой колоколъ прикажу звонить,
Чтобы знили всѣ люди московскіе,
Что и ты не оставлять моей милостью...»

Какъ на площади пародъ собирается:
Зановивный грудить-востъ колоколъ,
Разглашаетъ всюду вѣсты недобрую.
По высокому мѣсту любому,
Во рубахъ красной стѣ аркой запанкой,
Съ большимъ топоромъ, навострѣнымъ,
Рукъ голыя потираючи,
Палачъ весело похаживаетъ,
Удаляя бойца дожидается;
А лючей боецъ, молодой купецъ,
Со родными братьями прощается:

«Ужъ вы, братцы мон, други кровные,
ПонадумYeсь, да обнимаетесь
На постѣднее разставаніе.
Поклонитесь отъ меня Алѣнъ, Дмитровѣнъ,
Закажите ей меньше печалишься,
Про меня монъ мѣлѣтнѣкамъ не сказывать.
Поклонитесь дому родитељскому,
Поклонитесь всѣмъ нашимъ товарищамъ,
Помолитесь сами въ церкви Божій
Вы за душу мою, душу грѣшную!»

Пказили Степана Калашникова
Смертью лютою, позорною;

106

РАЗСТАЛИСЬ МЫ. КОГДА ВОЛНУЕТСЯ.

1837.

Срокъ ли приблизится часу прощальному
Въ утро. ли шумное, въ ночь ли безтласную,
Ты воспріятъ пош. ли къ ложу нечальному
Лучшаго ангела душу прекрасную.

Разстались мы; но твой портретъ
Я на груди моей храню:
Какъ блѣдный пршэракъ лучшихъ лѣтъ,
Онъ душу радуетъ мою.

И новымъ предашный страстамъ,
Я разлюбить его не могъ:
Такъ храмъ оставленный — все храмъ,
Кумиръ поверженный — все Богъ!

Когда волнилась желтбюцая нива
И свѣжій лѣсъ шумить при звукѣ вѣтерка,
И прячется въ саду малиновая слива
Подъ тѣнью сладостной зеленаго листка:

Когда росой обрызганный душпостой,
Румянымъ вечеромъ, пль утра въ часть златой,
Нзъ-подъ куста мнѣ ландшишъ серебристый
Привѣт.шво кваетъ головой;

Когда студеный ключъ пграетъ по оврагу
И, погружая мысль въ какой-то смутный сонъ,
Мепечетъ мнѣ тапнственную сагу
Про мирный край, откуда мчится онъ —.

1837.

СОСЕДЬ.

107

Тогда смиряется душа моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челѣ,
П счастье я могу постигнуть на земѣ,
П въ небесахъ я вижу Бога...

## С О С Ъ Д Ъ.

Кто бъ ни бы, как-лъ друха юныхъ лѣтъ,
Люблю тебя, какъ друга юныхъ лѣтъ,
Тебя, товарищъ мой с.лучайный,
Хотя судьба коварюю и прой
Навѣки мы разлучены съ тобой
Стѣной теперь — а послѣ тайной.

Когда заря руманый полусвѣтъ
Въ окно тюрьмы прощальный свой привѣтъ
Миѣ, умирая, посыпаетъ,
И опершись на звучное ружко,
Нашъ часовой, про старое житѣ
Мечтая, стоя засыпаетъ,

Тогда чело склонитъ къ сырой стѣнѣ,
Я слушаю — и въ мрачной тинPinъ
Твои напѣви раздаются.
О чемъ они — не знаю; но тоской
Псполнены, и звуки чередой,
Какъ слезы, тихо льются, льются...

И лучшихъ лѣтъ надежды и любовь —
Въ груди моей все оживаетъ вновь,
И мысли далеко несутся,
И полонъ умъ желаній и страстей,
И кровь кипитъ — и слезы изъ очей,
Какъ звуки, другъ за другомъ льются.

108

ДУМА.

1838.

1838

ДУМА.

Нечально я гляжу на наше поколение!
Его грядущее — пль пусто, пль темно:
Межъ-тёмъ, подъ бременемъ познанья и сопьёныя,
Въ бездѣйствіи состарится оно.
Богаты мы, едва изъ колюбели,
Ошпоками отцовъ и позднимъ ихъ умомъ,
И жизнь ужъ насъ томить, какъ ровный путь безъ цѣш,
Какъ пиръ на праздникъ чужомъ.
Къ добрѣ и злу постыдно равно душы,
Въ началѣ поприща мы вянемъ безъ борьбы;
Передъ опасностью позорно-малодушны,
И передъ властію презрѣнные работы.
Такъ тощій илодъ, до времени созрѣлый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глазъ.
Виситъ между цвѣтовъ, пришлѣцъ оспротѣлый,
И часть ихъ красоты — его паденья часть!

Мы изумили умъ наукою безпленной,
Тая зависть, шво отъ ближнихъ и друзей
Надежды лучшія и гоюсъ благородный
Невѣріемъ осмѣянныхъ страстей.
Едва касались мы до чаши нас.наденья,
Но юныхъ силъ мы тѣмъ не сберегли;
Изъ каждой радости, боясь пресыщенья,
Мы лучшій сокъ навѣки извлекли.

Мечты поэзіи, созданія искусства
Восторгомъ сладостнымъ нашъ умъ не шевелять;
Мы жадно бережемъ въ груди остатокъ чувства —
Зарытый скучностью и безполезный кладъ.

1838.

М. П. ЦЕЙД.ЛЕРУ.

109

И ненавидимъ мы, и любимъ мы случайно,
Ничъѣмъ не жертвуя ни злобъ, ни любви,
И царствуетъ въ душѣ какой-то холодъ тайншій,
Когда огонь кипитъ въ крови.
И предковъ скучны намъ роскошныя забавы,
Ихъ добросовѣстный, ребяческий развратъ;
И къ гробу мы спѣшимъ безъ счастья и безъ славы,
Глядя насмѣшливо назадъ.

Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Надъ міромъ мы пройдемъ безъ шума и с.ѣда,
Не бросивши вѣкамъ ни мысли плодовитой,
Ни геніемъ начатаго труда.
И прахъ нашъ, съ строгостью судьи и гражданина,
Потомокъ оскорбитъ презрѣтельнымъ стихомъ,
Насмѣшкой горькою обманутаго сына
Надъ промотавшимся отцомъ.

М. П. ЦЕЙД.ЛЕРУ

[ЭКСПРОМТЪ].

Русскій-нѣмецъ обѣлокурый
ѣдетъ въ дальнюю страну,
Гдѣ косматые гляуры
Вновь затѣлі войну.
ѣдетъ онъ, томимъ печалью,
На могучій шпрѣ войны;
Но ней, не бранной сталью,
Мысли юноши полны.

1838.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

111

Во стѣдъ за вѣкомъ вѣкъ обѣжалъ,..
Какъ за минутою минута,
Однообразной чередой,
Ничтожной властюя землей,
Онъ стѣлъ зло безъ паслаştенья;
Нигдѣ искусству своему
Опъ не встрѣчалъ сопротивленья —
И зло наскучило ему.

### III.

И надъ вершинами Кавказа
Назначили рал пролеталъ.
Подъ нимъ Казбекъ, какъ грань алмаза,
Спѣтами вѣчными сіалъ,
И губоко впизу чернѣл.
Какъ трещина, жилище змѣя,
Вилѣя излучистый Дарьямъ,
И Терекъ, прыгая какъ львца
Съ косматой гривой на хребтѣ,
Ревѣлъ, и горный звѣрь, и птица,
Кружасть въ лазурной высотѣ,
Глаголу водъ его вищали,
И золотыя облака
Изъ южныхъ странъ, издалека,
Его на сѣверъ провожали;
И скалы тѣсною толпой,
Тамственной дремоты полны,
Надъ нимъ склонялись головой,
Слѣдя мелькающія волны;
И башни замковъ на скалахъ
Смотрѣли грозно сквозь туманы:
У вратъ Кавказа на часахъ
Сторожевые ветиканы!
И дикъ, и чуденъ былъ вокругъ
Весь Вожій міръ, но гордый духъ

112

ДЕМОНЬ.

1838.

Презрительнымъ оконцю
Творенье Бога своего,
И на челѣ его высокомъ
Не отразилось ничего.

IV.

И передъ нимъ ной картины
Красы жгвыя разцвѣші:
Роскошной Грузіи делины
Ковромъ раскинулись вдали.
Счастливый, пышный край землі!
Столнообразныя руины,
Звонко-бѣгущіе ручьи
По дну пзѣ камней разноцвѣтныхъ,
И кущі розъ, гдѣ соловьи
Поютъ красавицъ, безотвѣтныхъ
На сладкій гоюсѣ ихъ любви;
Чинаръ развѣспѣшны сѣни,
Густымъ вѣнчанныя плющемъ,
Пещеры, гдѣ палящимъ днемъ
Талется робкіе олени,
И бlesкъ, и жгвѣлъ, и шумъ листовъ,
Стозвучный говоръ гоюсовъ,
Дыханье тысяч растеній,
И полдня сладострастный зной,
И ароматною росой
Кеегда увлажненыя ночи,
И звѣзды аркія, какъ очи,
Какъ взоръ грузинки молодой.
Но кромѣ зависти холодной
Природы бlesкъ не возбудилъ
Въ груди изгнанника безлотной
Ни новыхъ чувствъ, ни новыхъ сплѣ —
И все, что передъ собой онъ видѣлъ,
Онъ презираłъ, иль ненавидѣлъ.

1838.

ЧАСТЬ ПЕРВАЛ.

113

V.
Высокий домъ, широкий дворъ
Сѣдой Гудалъ себѣ постронлъ...
Трудовъ и слезъ онъ много стоплъ
Рабамъ, послушнымъ съ давнихъ поръ.
Съ утра на скатъ сосѣднихъ горъ
Отъ стѣнъ его ложатся тѣнъ;
Въ скатѣ нарублены ступени;
Онъ отъ башни угловой
Ведутъ къ рѣкѣ; понимъ мелькая,
Покрыта бѣлою чадрой,
Княжна Тамара молодал
Къ Арагвѣ ходить за водой.

VI.
Всегда безмолвно на дочинъ
Глядѣть съ утеса мрачный домъ;
Но пиръ большой сегодня въ немъ,
Звучить зурна и льются вины:
Гудалъ сосваталъ дочь свою;
На пиръ онъ созвалъ всю семью.
На кровѣ, устланной коврами,
Сидитъ невѣста межъ подругъ;
Средь игрѣ и пѣсенъ пхѣ досугъ
Проходитъ. Дальними горами
Ужъ спрятанъ солнца полукругъ.
Въ ладони мѣрно ударя,
Онъ поютъ, и бубенъ свой
Веретъ невѣста молодая —
И вотъ она, одной рукой
Кружа его надъ головой,
То вдругъ помнится легче птицы,
То остановится — глядитъ,
И влажный взоръ едѣ блеститъ
Изъ-подъ завистливой рѣсницѣ;

Лермонтовъ, т. І.

8

1838.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

115

И незнакомая семья,
И часто тайное сомтинье
Темнило свѣтлый чертя;
Но были всѣ едя двиненія
Такъ стройны, полны выраженія,
Такъ полны милой простоты,
Что если бъ Демонъ, пролетал,
Въ то время на нее взглянуло,
То, прежнихъ братьевъ вспоминая,
Онъ отвернулся бъ — и вздохнуло...

## IX.

И Демонъ видѣлъ... На мгновенье
Непръяснимое волненье
Въ себѣ почувствовалъ онъ вдругъ.
Нимъ души его пустыню
Наполнилъ благодатный звукъ,
И вновь постігнулъ онъ святыню
Любви, добра и красоты...
И долго сладостной картиной
Онъ любовался — мечты
О прежнемъ чистѣи цѣнью, динной,
Какъ оно за звѣздой звѣзда,
Предъ нимъ катился тогда.
Прикованный незримой сной,
Онъ стѣ новой грустю сталъ знакомъ,
Въ немъ чувство вдругъ заговорило
Роднимъ когда-то языкомъ.
То былъ ли признакъ возрожденья?
Онъ словъ коварныхъ искушенья
Найти въ умѣ своемъ не могъ.
Забѣшь? — Забвенья не далъ Богъ,
Да онъ и не взялъ бы забвенья.

*

116

ДЕМОНЪ.

1838.

X.

Измучивъ добраго коня,
На брачный пиръ, къ закату дна,
Сигмитъ женихъ нетерпѣшкой.
Арагвы сѣятлой онъ счастливо
Достигъ зеленыхъ береговъ.
Подъ тяжкой ношею даровъ
Едва-едва переступая,
За нимъ верблюдовъ д. пинный радъ
Дорогой тянетъса; мелькая,
Ихъ колокольчики звенятъ...
Онъ самъ, властитель Синодала,
Ведеть богатый караванъ.
Ремнемъ затянутъ ловкій станъ;
Оправа саб. и кинжала
В. леститъ на солнцѣ; за синной
Ружье ст. насѣчкой вырѣзной;
Играсть вѣтеръ рукавами
Его чухи;* кругомъ она
Вся галуномъ обожена.
Цѣтными вышито шелками
Его сѣдло; узда ст. кистами;
Подъ нимъ весь въ мѣстѣ конь лихой.
Безцѣиной масти золотой.
Питомецъ рѣзвый Карабаха,
Прадетъ ушьми и, полный страха,
Храпа, косится ст. крутизны
На пѣну скачущей волны.
Опасень, узокъ путь церпожной:
Утесъ съ лѣвой стороны,
Направо глубрѣи мятежной.
Улѣ поздно. На вершинѣ снѣжной

* Верхняя одежда съ откидными рукавами.

118

ДЕМОНЪ.

1838.

XII.

П стихло все... Тѣснась толпом,
Верблюды съ ужасомъ глядѣли
На трупы всадниковъ. Порой
Ихъ колокольчики звеньѣли.
Разграбленъ пышный караванъ
П надъ тѣлами христианъ
Чертитъ круги ночная птица.
Не ждетъ ихъ мпрная гробница
Подъ слоемъ монастырскихъ пить,
Гдѣ прахъ отцовъ ихъ былъ заритъ;
Не придутъ сестры съ матерями,
Погрыты д.шнными чадрами,
Съ тоской, рыданьемъ и мольбами
На гробъ ихъ изъ далекихъ мѣстъ!
За-то усердною рукою,
Здѣсь у дороги, подъ скалою,
На память водрузится крестъ;
П плющъ, разросшійся весною,
Его, ласкаясь, обовьется
Своею сѣткой позрудной;
П, своротивъ съ дороги трудной,
Не разъ усталый пѣшеходъ
Подъ Божьей тѣнью отдохнетъ....

XIII.

Несется конь быстрѣе лани,
Хранить и рвется будто къ брами,
То вдругъ осадитъ на скаку,
Прислушается къ вѣтерку,
Широко ноздри раздувал;
То разомъ въ землю ударяя
Шпами звонкими копытъ,
Взмахнувъ растрепанною гривой,
Впередъ безъ памяти летитъ.

1838.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

119

На немъ есть всадникъ молчаливой;
Онъ бьется на сѣдня порой,
Припавъ на гриву головой.
Ужъ онъ не править поводами,
Задвинулъ ноги въ стремена,
П кровь широкими струями
На чепракъ его видна...
Скакунъ лихой, ты господина
Изъ боя вынесъ какъ стрѣла,
Но злая пуля осетина
Его во мракъ догнала!

XIV.

Въ семьѣ Гудала плачъ и стоны,
Толится на дворѣ народъ:
Чей конь примчался запаленный,
И палъ на камни у воротъ?
Кто этотъ всадникъ бездыханный?
Хранили слѣдъ тревоги бранной
Морщины смуглаго чела.
Въ кровь оружіе и платье;
Въ постѣднемъ обшеномъ пожатье
Гука на гривѣ замерла.
Недолго жениха младова,
Невѣста, взоръ твой ожидалъ!
Сдержалъ онъ княжеское слово:
На брачный пиръ онъ прискакалъ...
Увы! но никогда ужъ снова
Не скдетъ на коня лихова!...

XV.

На беззаботную семью
Какъ громъ слетѣла Божья кара!
Упала на постель свою,
Рыдаетъ обѣдная Тамара;

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

123

Я гибну — сжалела надо мной!
Отдай въ сващенную облѣть.
Дочь безразсудную свою:
Тамъ защитить меня Спаситель,
Предъ нимъ тоску мою проѣтью.
На свѣтѣ нѣтъ ужъ миѣ веселья...
Святини миромъ осѣная,
Пусть приметъ сумрачная келья,
Какъ гробъ, заранѣе меня.»

## II.

И въ монастырь уединенный
Ее родные отвезли,
И власяницею смиренной
Грудь молодую облекли.
Но и въ монашеской одежѣ,
Какъ подъ узорною нарчой,
Все беззаконною мечтой
Въ ней сердце билося, какъ прежде.
Предъ алтаремъ, при блескѣ свѣчѣ,
Въ часы торжественнаго пѣнья,
Знакомалъ, среди моленья,
Ей часто слышалася рѣчь.
Подъ сводомъ сумрачнаго храма
Знакомый образъ иногда
Скользилъ безъ звука и с.ѣда;
Въ туманѣ легкомъ онміама
Сіялъ онъ тихо, какъ звѣзда,
Манилъ и звалъ онъ... но куда?...

## III.

Въ прохладѣ межъ двумя холмами
Таплся монастырь святой.
Чинаръ и тополей рядами,
Онъ окруженъ былъ — и порой,

124

ДЕМОНЬ.

Когда ложилась ночь въ ущельи,
Сквозь нихъ мелькала въ окнахъ кельи
Лампада схимницы млачой.
Кругомъ въ тѣнны деревъ мицдальныхъ,
Гдѣ радъ стоптъ крестовъ печальныхъ,
Безмолвныхъ сторожей гробницъ,
Спѣвались хоры легкихъ птицъ;
По камнямъ прыгали, шумѣли
Ключи студёною волной,
И подъ нависшею скалой,
Сливаясь дружески въ ущельи.
Катились дальше межъ кустовъ,
Покрытыхъ пнеемъ цвѣтовъ.

IV.

На сѣверъ видны были горы.
При блескѣ утренией авторы,
Когда синѣюшій дымокъ
Крутится въ глубинѣ долины,
П обращаясь на востокъ,
Вовутъ къ молитвѣ муэзины;
П звучный колокола гласъ
Дрожитъ, обитель пробуждал,
Въ торжественный и мирный часъ;
Когда грузинка молодая
Съ кувшинномъ длиннымъ за водой
Съ горы спускается крутой —
Вершины цѣни снѣговой,
Свѣтло-пловою стѣной,
На чистомъ небѣ рисовались
А въ часъ заката одѣвались
Онѣ румяной пеленой.
И между нихъ, прорѣзавъ тучи,
Стоялъ всѣхъ выше головой
Казбекъ, Кавказа царь могучій,
Въ чалмѣ и ризѣ парчевой.

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

127

Какъ будто для земли она
Ыла на небѣ сложена.
Не ангелъ ли съ забытымъ другомъ
Вновь повидаться захотѣлъ,
Сюда украдкою слетѣлъ,
И о быломъ ему прошѣлъ,
Чтобъ усладить его мученье?...
Тоску любви, ея волненье
Постигнулъ демонъ въ первый разъ...
Онъ хочетъ въ страхѣ удалиться —
Его крыло не шевелится!
И чудо! изъ номеркихъ глазъ,
Слеза тяжелая катился....
Понятъ воз.
Насквозь проженный видѣнъ камень
Слезою жаркою какъ иламень,
Не человѣческой слезой!...

VIII.

И входитъ онъ, любить готовый,
Съ душой открытой для добра;
И мыслить онъ, что жизни новой
Пришла желапная пора.
Неасный трепетъ ожиданья,
Страхъ незвѣстности нѣмой,
Какъ будто въ первое свиданье,
Спозналсь съ гордою душей;
То было злое предвѣщанье...
Онъ входитъ, смотритъ, передъ нимъ
Посланникъ рая — херувымъ,
Хранитель грѣшницы прекрасной,
Стоптъ съ блистающимъ челомъ,
И отъ врага съ улыбкой ясной
Прюсѣнилъ ее крыломъ....
И любъ божественнаго свѣта

128

ДЕМОНЪ.

1883.

Вдругъ ослѣшкѣ нечпестый взоръ,
И змѣсто сладкаго прпѣта
Раздался тягостный укоръ:

## IX.

«Духъ безпокойный, духъ порочный,
Кто звалъ тебя во тьмѣ полночной?
Твопхъ поклонниковъ здѣсь нѣтъ,
Зю не дышало здѣсь понынѣ!
Къ моей любви, къ моей святынѣ
Не пролагай преступный слѣдъ!
Кто звалъ тебя?»

Ему въ отвѣтъ
Злой духъ коварно усмѣхнулся;
Зардѣлся ревностію взглядъ,
И сновь въ душѣ его проснулся
Старинной ненависти ядъ.
«Она моя! сказалъ онъ грозно —
Оставь ее! она моя!
Ывѣся ты, защитникъ, поздно,
И ей, какъ мнѣ, ты не судья.
На сердце, полное гордыни,
И налочилъ печать мою;
Здѣсь боftere нѣтъ твоей святыннѣ;
Здѣсь я владѣю и люблю!»

И ангелъ грустнымъ очамъ
На жертву обѣдную взглянулъ
И, медленно взмахнувъ крылами,
Въ эонрѣ неба потопуłѣ....

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

129

X.

ТАМАРА.

О, кто ты? Рѣчь твоя ужасна!
Тебя послалъ мнѣ адъ пль рай?
Чего ты хочешь?

ДЕМОНЪ.

Ты прекрасна!

ТАМАРА.

Но кто ты, кто ты?... Отечай!...

ДЕМОНЪ.

Я тотъ, которому внимала
Ты въ полуночной тишии,
Чья мысль душѣ твоей шестала,
Чью грусть ты смутно отгадала,
Чей образъ видѣла во снѣ;
Я тотъ, чей взоръ надежду губитъ,
Едва надежда разцвѣтетъ;
Я тотъ, кого никто не любитъ,
Но все живущее кляпетъ.
Ничто пространство мнѣ и годы;
Я очнѣ рабовъ моихъ земныхъ,
Я царь познанья и свободы,
Я врагъ небесъ, я зло природы,
И видишь — я у ногъ твоихъ!
Тебѣ приннесъ я въ умилены
Молитву тихую любви,
Земное первое мученье
И слезы первыя моп.
О, выслушай пзъ сожалѣнья!
Меня добру и небесамъ
Ты возвратить могла бы с.лювомъ;
Твоей любви святимъ покровомъ

Лермонтовъ, т. І.

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

131

Я все былое бросилъ въ прахъ;
Мой рай, мой адъ въ твоихъ очахъ!
Люблю тебя не здѣшней страстью,
Какъ полюбить не можешь ты:
Всѣмъ уpoенiемъ, всей влaстью
Безсмертной мысли и мечты.
Въ душѣ моей съ пачала мiра
Твой образъ былъ напечатѣнъ,
Передо мной носился онъ
Въ пустыняхъ вѣчнаго эопра.
Давно тревожа мысль мою,
Мнѣ имя сладкое звучало;
Во дни бpлaженства мнѣ въ раю
Одной тебя недоставало.
О! если бъ ты могла понять,
Какое горькое томление
Всю жизнь, вѣка безъ рaздѣленья,
И наслаждаться и страдать,
За зло похвалъ не ожидать,
Ни за добро вознагражденья;
Жить для себя, скучать собой,
И этой вѣчною борьбой
Безъ торжества, безъ примпренья!
Всегда жалѣть и не желать,
Все слать, все чувствовать, все видѣть,
Все противъ воли ненавидѣть,
И все на свѣтѣ презпирать!...

Лишь только Божie проклять
Исполнилось, съ того же дня
И природы жаркія объятья
На вѣкъ остыти для меня...
Синѣло предо мной пространство,
Я видѣлъ брачное убранство
Свѣтилъ знакомыхъ мнѣ давно...

*

132

ДЕМОНЪ.

1838

Они текли въ вѣнцахъ изъ злата;
Но что же? — прежняго собрата
Не узнавало ни одно!
Изгнанникивъ, себѣ подобныхъ,
Я звать въ отчаяніи сталъ,
Но словъ, и лицъ, и взоровъ злобныхъ,
Увы! я самъ не узнавалъ.
И въ страхѣ я, взмахнувъ крылами,
Помчался... но куда? зачѣмъ? —
Не знаю. Прежними друзьями
Я былъ отвергнутъ; какъ одемъ
Міръ для меня сталъ г.лухъ и иѣмъ.
По вольной прихоти теченья,
Такъ повреждения ладья
Безъ парусовъ и безъ руля
Плыветъ, не зная назначенья;
Такъ ранней утреней порой
Отрывокъ тучи громовой,
Въ лазурной вышниѣ чернѣя,
Одинъ, ни гдѣ пристать не смѣя,
Летитъ безъ цѣли и слѣда,
Богъ вѣсть, откуда и куда!

И я людьми недолго правилъ,
Грѣху недолго пхъ училъ;
Все благородное безславилъ
П все прекрасное ху.илъ
Недолго... Пламень чистой вѣры
Легко на вѣкъ я залилъ въ нихъ...
П стоили ль трудовъ моихъ
Один г.лупцы, да лицемѣры?
П скрылся я въ ущеляхъ горъ;
П сталъ бродить, какъ метсоръ,
Во мракѣ полночи глубокой...
И мчался путникъ одинокой,

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

133

Обманутъ близкимъ огонькомъ,
Н, въ бездну падая съ конемъ,
Напрасно звалъ — и слѣдъ крогавый
За нимъ вился по крутилѣ...
Но злобы мрачные забавы
Недолго нравился мнѣ.
Въ борьбѣ съ могучимъ ураганомъ,
Какъ часто, подымая прахъ,
Одѣтый молीей и туманомъ,
Я шумно мчался въ облакахъ,
Чтобы въ толпѣ стихій мятежной
Сердечный ропотъ заглушить,
Спастьсь отъ думы непобѣжной
И пезабвенное забыть!
Чтò повѣсть тягостныхъ лишеній,
Трудовъ и бѣдъ толны людской,
Грядущихъ, прошлыхъ поколѣний,
Передъ минутою одной
Монѣ непризнанныхъ мученій?
Чтò люди? Что пхъ жизнь и трудъ?
Они прошли, они пройдутъ!
Надежда есть: ждетъ правый судъ;
Простить онъ можетъ, хоть осудить!
Моя жъ печаль безсмѣно тутъ
И ей конца, какъ мнѣ, не будетъ,
И не вздремнуть въ могилѣ ей!
Она — то ластится какъ эмѣй,
То жжетъ и блещетъ будто пламень,
То давитъ мысль мою какъ камень —
Надеждъ погибшихъ и страстей
Несоврушенный мавзолей!

ТА МАРА.

Зачѣмъ мнѣ знать твои печали,

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

135

Нѣтъ! дай мнѣ клятву роковую...
Скажи—ты видишь, я тоскую,
Ты видишь женскія мечты!
Невольно страхъ въ душѣ ласкаешь...
Но ты все поналѣ, ты все знаешь
И сжалишься, конечно, ты!
Клянися мнѣ... отъ злыхъ стяганій
Отречься нынѣ дай обѣтъ!
Уже ль ни клятвъ, ни обѣщаній
Ненарушимыхъ больше нѣтъ?...

ДЕМОНЪ.

Клянусь я первымъ днемъ творенья,
Клянусь его послѣднимъ днемъ,
Клянусь позоромъ преступленья
И вѣчной правды торжествомъ;
Клянусь паденья горькой мукой,
Побѣды краткою мечтой,
Клянусь свиданіемъ съ тобой
И вновь грозящею разгукой;
Клянусь сонмпщемъ духовъ,
Судьбою братій мнѣ подвластныхъ,
Мечамъ ангеловъ безстрастныхъ,
Монхъ недремлющихъ враговъ;
Клянусь небомъ я и адомъ,
Земной святыней и тобой;
Клянусь твонимъ послѣднимъ взгядомъ,
Твоею первою слезой,
Незюбныхъ устъ твоихъ дыханьемъ,
Волною шолковыхъ кудрей;
Клянусь блаженствомъ и страданьемъ,
Кляв/сь любовію моей —
Отрекся я отъ старой мести,
Отрекся я отъ гордыхъ думъ;
Отнынѣ ядъ коварной лести

136

DEMONS.

1838.

Ни чей ужъ не встревожитъ умъ:
Хочу я стъ небомъ примириться,
Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я вѣровать добру.
Слезой раскаянья сотру
Я на челѣ, тебя достойномъ,
Слѣды небеснаго огня;
И міръ тѣ небѣдѣньи спокойномъ
Пусть доцвѣтаетъ безъ меня!
О! вѣрь ми: я одинъ поняті
Тебя постить и оцѣнилъ.
Избравъ тебя моей святыйей,
Я власть у ногъ твоихъ сюжилъ.
Твоей любви я жду какъ дара,
И вѣчность дамъ тебя за ми;
Въ любви, какъ въ злобѣ, вѣрь, Тамара,
Я непознѣнъ и великъ.
Тебя я, вольный синтъ эонра,
Возьму въ надзвѣздные края,
И будешь ты царницей міра,
Нодруха первая моя;
Безъ сожалѣńья, безъ участья,
Смотрѣть на землю станешь ты,
Гдѣ нѣтъ ни истиннаго счастья,
Ни долговѣчной красоты,
Гдѣ преступленья лишь, да казни,
Гдѣ страсти мелкой только жить;
Гдѣ не умѣютъ безъ боязни
Ни ненавидѣть, ни любить.
Нѣь ты не знаешь, что такое
Людей минутная любовь? ——
Волненье крови молодое! ——
Но дни бѣгутъ и стынетъ кровь.
Кто устоитъ противъ разлуки,
Соблазна новой красоты,

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

137

Противъ усталости и скучи,
И своенравія мечты?
Нѣтъ! не тебѣ, моей подругѣ,
Узнай, назначено судьбой
Увянуть молча въ тѣсномъ кругѣ
Ревнивой грубости рабой,
Средь малодушныхъ и холодныхъ,
Друзей притворныхъ и враговъ,
Боязней и надеждъ безпленныхъ,
Пустыхъ и тягостныхъ трудовъ!
Печально за стѣной высокой
Ты не угаснешь безъ страстей,
Среди молитвъ, равно далеко
Отъ божества и отъ людей.
О, иѣтъ! прекрасное созданье,
Къ иному ты присуждена;
Тебя иное ждетъ страданье,
Иныхъ восторговъ глубина!
Оставь же прежнія желанья
И жалкій свѣтъ его судьбѣ:
Пучпу гордаго познанья
Въ замѣнъ открою я тебѣ.
Толпу духовъ моихъ служебныхъ
Я приведу къ твоимъ стопамъ;
Прислужницъ легкихъ и волшебныхъ
Тебѣ, красавица, я дамъ;
И д.я тебя съ звѣзды восточной
Сорву вѣнецъ я золотой,
Возьму съ цвѣтовъ росы полночной,
Его усыплю той росой;
Лучемъ румянаго заката
Твой станъ, какъ лентой, обовью;
Дыханьемъ чистымъ аромата
Окрестный воздухъ напою!
Всечасно дивною игрою

140

DEMONS.

1838.

Но безполезно лучь дневной
Скользилъ по нимъ струей златой;
Напрасно ихъ въ нѣмой печали
Уста родныя цѣловали...
Нѣтъ, смерти вѣчную печать
Ни что не въ силахъ ужъ сорвать!

XIV.

Ни разу не былъ въ дни веселья,
Такъ разноцвѣтенъ и богатъ
Тамары праздничный нарядъ:
Цвѣты родимаго уще.лья
[Такъ древній требуетъ обрядъ]
Надъ нею льютъ свой ароматъ,
И, сжаты мертвою рукою,
Какъ бы прощаются съ зем.лею.
И ничего въ ея лицѣ
Не намекало о концѣ
Въ нилу страстей и упослѣя;
И были всѣ ея черты
Исполнены той красоты,
Какъ мраморъ, чуждой выраженья,
Лишенной чувства и ума,
Тамственной, какъ смерть сама.
Улыбка странная застыла,
Мелькнувші по ея устамъ,
О многомъ грустномъ говорила
Она внимательнымъ глазамъ.
Въ ней было хладное презрѣнье,
Души, готовой отцвѣсти,
Послѣдней мысли выраженье,
Землѣ беззвучное: прости!
Напрасный отблескъ жизни прежней,
Она была еще мертвѣй,
Еще для сердца безнадежный

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

141

На вѣкъ угаснувшихъ очей.
Такъ въ часъ торжественный заката,
Когда, расталъ въ морѣ злата,
Ужъ скрылась колесница дня,
Снѣга Кавказа на мгновенье,
Отливъ пурпурный сохраня,
Сіяютъ въ темномъ отдаленьѣ;
Но этотъ лучъ полужиной
Въ пустынѣ отблеска не встрѣтитъ
И путь ни чей онъ не освѣтитъ
Съ своей вершины ледяной....

XV.

Толпой сосѣди и родные
Ужъ собрались въ печальный путь.
Терзая локоны сѣдние,
Безмолвно поражая грудь,
Въ послѣдній разъ Гудалѣ садится
На обѣогриваго коня,
И поѣздъ тронулся. — Три дня,
Три ночи путь пхъ будетъ дѣшиться.
Межъ старыхъ дѣдовскихъ костей
Пріютъ покойный вырытъ ей.
Одинъ изъ праотцевъ Гудала,
Грабитель странниковъ и селъ,
Когда болѣзнь его сковала
И часть раскаянья пришелъ,
Грѣховъ минувшихъ въ исполненье,
Постропить церковь обѣщалъ
На высотѣ гранитныхъ скалъ,
Гдѣ только вьюги слышно пѣнье,
Куда шить коршунъ залеталъ.
И скоро межъ снѣговъ Казбека
Поднялся одинокій храмъ,
И кости злаго человѣка

142

DEMONS.

1838.

Вновь успокоился тамъ:
И превратился въ кладбище
Скала родная облакамъ:
Какъ будто ближе къ небесамъ
Теплѣй посмертное жилище;
Какъ будто дальше отъ людей
Послѣдній сонъ не возмутится...
Напрасно! мертвымъ не приснится
Ни грусть, ни радость прежнихъ дней.

XVI.

Въ пространствѣ снято зопра
Одинъ изъ ангеловъ святыхъ
Летѣлъ на крильяхъ золотыхъ,
И душу грѣшную отъ міра
Онъ несъ въ объятіяхъ своихъ;
И сладкой рѣчью упованья
Ея сомнѣнья разгонялъ,
И слѣдъ проступка и страданья
Сь нея слезами онъ смывалъ.
Наздалека ужъ звукъ рал
Къ нимъ допоступился — какъ вдругъ,
Свободный путь пересѣкал,
Взвился изъ бездны адскій духъ...
Онъ омлѣлъ могучъ, какъ вихорь шумный,
Бѣшеталь, какъ молніи струя,
И гордо, въ дерзости безумной,
Онъ говорилъ: «она мол!»

Къ груди хранителя прижалась,
Молитвой ужасъ саплуша,
Тамары грѣшная душа.
Судьба грядущаго рѣшалась:
Предъ нею снова онъ стоялъ.
Но, Боже! кто бъ его узналъ?

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

143

Какимъ смотрѣлъ онъ любнымъ взглядомъ,
Какъ полонъ былъ смертельнымъ ядомъ
Вражды, незнающей конца,
И вѣло могильнымъ хладомъ,
Отъ неподвижнаго лица.

«Исчезни мрачный духъ сомнѣнья!»
Посланникъ неба отвѣчалъ:
«Довольно ты торжествовалъ,
Но часть суда теперь насталъ,
И благо Божіе рѣшенье!
Дни испытанія прошли;
Съ одельой бренneroю земли
Оковы зла съ нег ниспали.
Узпай, давно ее ждали!
Ея душа была изъ тѣхъ,
Которыхъ жизнь — одно мгновенье
Невыносимаго мученья,
Недосягаемыхъ утѣхъ;
Творецъ изъ лучшаго эпopa
Соткалъ живыя струны ихъ,
Онъ не созданы для міра,
И міръ былъ созданъ не для нихъ!
Цѣной жестокой пскупила
Она сомнѣнія своп...
Она страдала и любила —
И рай открылся для любви!»

П ангелъ строгими очами
На пкуспителя взглянулъ,
И, радостно взмахнувъ крылами,
Въ сіянь неба потонулъ.
П проклялъ Демонъ побѣжденный
Мечты безумныя своп,
П вновь остался онъ надменный

1838.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

145

Прядетъ сътей своихъ основы;
Зеленыхъ ящерицъ семья
На кровѣ весело играетъ,
П осторожная змѣя,
Изъ темной щели выпадаетъ
На плащу стараго крильца:
То вдругъ совьется въ три кольца,
То ляжетъ динной полосою,
И бленчетъ, какъ булатный мечъ,
Забытый въ полѣ давнихъ сѣчъ,
Ненужный падшему герою...
— Все дико. Нѣтъ ни гдѣ с.ѣдовъ
Минувшихъ летъ: рука вѣковъ
Прижекно, до не памятъ ничего
О славномъ имени Гудала,
О милой дочери его!
Но церковь на кругой вершинѣ,
Гдѣ взяты кости ихъ землей,
Хранила властію святой,
Видна межъ тучъ еще поньмѣ;
И у воротъ ед. стоять
На стражѣ черные граниты,
Пластами снѣжными покрыты,
П на груди ихъ, вмѣсто латъ,
Льды вѣковѣчные горятъ.
Обваловъ соннія громады
Съ уступовъ, будто водопады,
Морозомъ схваченные вдругъ,
Впятъ, нахмурившись, вокругъ.
П тамъ метель дозоромъ ходить,
Сдувая пыль со стѣнъ сѣднихъ,
То пѣсню долгую заводить,
То окликаетъ часовъхъ.
Услыша вѣсти въ отдаленьѣ

Лермовтовъ, т. І.

10

1839.

ТРИ ПАЛЬМЫ.

147

ТРИ ПАЛЬМЫ.

[ВОСТОЧНОЕ СКАЗАНИЕ].

Въ несчаныхъ стенахъ аравійской земли
Три гордяя пальмы высоко росли.
Родникъ между ними изъ почвы безпленной,
Курча, пробивался волною холодной,
Хранилий, подъ ственью зеленыхъ листовъ.
Отъ знойныхъ лучей и летучихъ песковъ.

ИІ многіе годы неслишно прошли;
Но странникъ усталый, изъ туждоп земли,
Пылающей грудью ко влагѣ студеной
Еще не склонялся подъ кущей зеленой,
ИІ стали ужъ сохнуть отъ знойныхъ лучей
Роскошные листья и звучный ручей.

Иі стали три пальмы на Бога роптать:
«На то мы родились, чтобъ здѣсь увядать?
Възь пользу въ пустинѣ росли и цвѣли мы,
Колеблемы вихремъ и зноемъ палимы,
Ни чей благословенный не радуя взоръ?...
Не правъ твой, о небо, святой приговоръ!...»

И только замолкли — въ дали голубой
Столбомъ ужъ крутился песокъ золотой,
Звонковъ раздавались нестройные звуки,
Пестрѣли коврами покрытые вьюки,
И шелъ, колыхаясь, какъ въ морѣ челнокъ,
Верблюдъ за верблюдомъ, взрывая песокъ.

Мотаясь, внесли межъ твердыхъ горбовъ
Узорныя полы походныхъ шатровъ;
Ихъ смуглыя ручки порой подымали,
И черняя очи оттуда сверкали...

148

ТРИ ПАЛЬМЫ.

1839.

И, станъ худощавый къ лукъ накопия,
Арабъ горячилъ воронаго коня.

И конь на дыбы подымался порой,
И прыгалъ, какъ барсъ пораженный стрѣлой;
И бѣлой одежды красивая складки
По плечамъ фариса вились въ безпорядкѣ;
И, съ крикомъ и свистомъ несясь по песку,
Бросалъ и ловилъ онъ конье на скаку.

Вотъ къ пальмамъ подходилъ, шумя, караванъ;
Въ тѣни ихъ веселый раскинулся станъ.
Кувшинъ, звуча, налился водою,
П, гордо кивая махровой главою,
Припѣтствуютъ пальмы нежданыхъ гостей,
И щедро поптъ ихъ студеный ручей.

Но только-что сумракъ на землю упалъ.
По корнямъ упругимъ тоноръ застучалъ —
И пали безъ жизни нитомъ столѣтій!
Одежду ихъ сорвали малыя дѣти,
Изрублены были тѣла ихъ потомъ,
И медленно жгли ихъ до утра огнемъ.

Когда же на западъ умчался туманъ,
Урочный свой путъ совершалъ караванъ;
И слѣдомъ печальнымъ на почвѣ безплодной
Видѣлся лишь пене.тъ сѣтой и холодной;
И солнце остатки сухіе дожгло,
А вѣтромъ пхъ въ стени потомъ разнесло.

И нынѣ все дико и пусто кругомъ —
Не шепчатся листья съ гремучимъ ключемъ:
Напрасно пророка о тѣнѣ онъ проситъ —
Его лишь песокъ раскаленный заноситъ,

1839.

ДАРЫ ТЕРЕКА.

149

Да коршунъ хохлатый, стенной нелюдимъ,
Добычу терзаетъ и щиллетъ надъ нимъ.

ДАРЫ ТЕРЕКА.

Терекъ воетъ, дикъ и злобенъ,
Межъ утесистыхъ громадъ,
Бурѣ плачъ его подобенъ,
Слезы брызгами летятъ.
Но, по степени разбѣгаясь,
Онъ лукавый пронялъ видъ,
И, привѣтливо ласкаясь,
Морю Каспію журчитъ:

«Разстуньсь, о старецъ-море,
Дай пріютъ мосей волнѣ!
Погулять я на просторѣ,
Огдохнуть пора бы мнѣ.
Я родился у Казбека,
Вскорменъ грудью облаковъ,
Съ чуждой властью человѣка
Вѣчно спорить былъ готовъ.
Я, сынамъ твоимъ въ забаву,
Разорить родной Дарьялъ,
И валуновъ пмъ, на славу,
Стадо цѣлое пригналъ.»

Но, склонясь на магкій берегъ,
Каспій стихнулъ, будто спитъ,
И опять, ласкаясь, Терекъ
Старцу на ухо журчитъ:

«Я привезъ тебя гостинецъ!
То гостинецъ не простой:

150

ДАРЬ ТЕРВКА.

1839.

Съ поля ҫитвы кабардинецъ,
Кабардинецъ удалой.

«Онъ въ кольчугѣ драгоцѣнной,
Въ налокотникахъ стальныхъ:
Изъ Корана стихъ священный
Писанъ золотомъ на нихъ.
Онъ угрюмо сдвинулъ брови,
И усовъ его края
Обагрила знойной крови
Благородная струя;
Взоръ открытый, безотѣнный,
Полонъ старою враждой;
По затылку чубъ завѣтный
Вьется черною космой.»

Но, склонясь на маткій берегъ,
Каспій дремлетъ и молчить;
И, волнуясь, буйный Терекъ
Старцу снова говорить:

«Слушай, дада: даръ безщѣнный!
Чтò другie всѣ дары?
Но его отъ всей вселенной
Я таню до сей поры.
Я примчу къ тебе съ волшами
Трупъ казачки молодой,
Съ темно-бѣдными лечами,
Съ севѣтло-русюю косой.
Грустенъ ликъ ея туманный,
Взоръ такъ тихо, сладко спить,
А на грудь изъ малой раны
Струйка алая бѣжить.
По красоткѣ-молодецкѣ
Не тоскуетъ надъ рѣкой

152

НЕ ВЪРЬ СЕБЬ.

1839.

Въ немъ признака небесъ напрасно не ищи:

То кровь кипитъ, то силъ избытокъ!

Скорѣе жизнь свою въ заботахъ истоци,

Разлей отравленный напитокъ!

Слушится ли тебя въ завѣтный, чудильный мигъ

Открыть въ душѣ давно-безмолвной

Еще невѣдомый и дѣвственный родникъ,

Простыхъ и сладкихъ звуковъ полный —

Не вслушивайся въ нихъ, не предавайся имъ,

Набросы на нихъ покровъ забвенья:

Стихомъ размѣреннымъ и словомъ ледянымъ

Не передашь ты ихъ значенья.

Закрадется ль печаль въ тайникъ души твоей,

Зайдетъ ли страсть съ грозой и выюгой —

Не выходи тогда на шумный шпур ледей

Съ своею бѣшеною подругой;

Не уникай себя. Стидися торговать

То гнѣвомъ, то тоской посюшной,

И гной душевныхъ ранъ надменно выставлять

На диво черни простодушной.

Какое дѣло намъ, страшалъ ты или пѣтѣ?

На-что намъ знать твои волненья,

Надежды глупыя первоначальныхъ лѣтъ,

Разсудка злыя сожалѣнья?

Взгляни: передъ тобой играючи пѣдеть

Толпа дорогою привычной;

На лицахъ праздничныхъ чусть видѣнъ сгѣдъ заботъ

Слезы не встрѣтишь неприличной.

А между тѣмъ изъ нихъ едва ли есть одинъ,

Тяжелой пыткой не позматый,

До преждевременныхъ добравшійся морщинъ

Безъ преступленья пѣь утраты!...

1839.

ПАМЯТИ А. Н. ОДОЕВСКАГО.

153

ПОВЪРЬ: ДЛЯ НИХЪ СМѣШОНЪ ТВОЙ ПЛАЧЪ И ТВОЙ УКОРЪ
СЪ СВОИМЪ НАПЪВОМЪ ЗАУЧЕННЫМЪ,
КАКЪ РАЗРУМЯНЕНЫЙ ТРАГЧЕСКИЙ АКТЕРЪ,
МАХАЮЩИЙ МЕЧЕМЪ КАРТОННЫМЪ.

ПАМЯТИ

АЛЕКСАНДРА ПВАНОВИЧА ОДОЕВСКАГО.

Я зналъ его: мы странствовали съ нимъ
Въ горахъ Востока, и тоску изгнанья
Дѣлили дружно; но къ полямъ роднымъ
Вернулся я, и время испытанья
Промчалося законной чередой;
А онъ не дождался минуты сладкой:
Подъ обѣдною походною палаткой
Болѣзнь его сравила, и стъ собой
Въ могилу онъ унесъ летучій рой
Еще незрѣлыхъ, темныхъ вдохновеній,
Обманутыхъ надеждъ и горькихъ сожалѣній!

Онъ был. рожденъ для нихъ, для тѣхъ надеждъ,
Поззіп и счастья... Но, безумный —
Нзъ дѣтскихъ рано вырвался одеждъ
И сердце бросилъ въ море жизни шумной.
И свѣтъ не пощадилъ, и Богъ не спасъ!
Но до конца, среди воиненій трудныхъ,
Въ толпѣ людской и средь пустынь без-людныхъ.
Въ немъ тихій иламень чувства не угасъ:
Онъ сохранилъ и блескъ лазурныхъ глазъ,
П звонкій дѣтскій смѣхъ, и рѣчь живую,
И вѣру гордую въ людей и злознь иную.

Но онъ погибъ далёко отъ друзей...
Миръ сердцу твоему, мой милый Саша!

154

ПАМЯТН А. Н. ОДОЕВСКАГО.

1839.

Покрытое землей чужихъ полей,
Пусть тихо спитъ оно, какъ дружба наша
Въ нѣмомъ кладбищѣ памяти моей!
Ты умеръ, какъ и многіе, безъ шума,
Но съ твердостью. Тайнственная дума
Еще блуждала на чѣть твоемъ,
Когда глаза закрылись вѣчнимъ сномъ:
П то, чтò ты сказалъ передъ кончиной,
Пзъ слушавшихъ тебя не понялъ ни единный...

П было ли то — привѣтъ страннѣ родной,
Названье ли оставленнаго друга.
Пли тоска по жизни молодой,
Нѣмъ, просто, крикъ послѣдняго недуга,
Кто скажетъ намъ?... Твоихъ послѣднихъ словъ
Глубокое и горлкое значеніе
Потеряно. Дѣла твои, и мнѣны,
П думы — все печезло безъ слѣдовъ,
Какъ легкій паръ вечернихъ облаковъ:
Едва блеснутъ, ихъ вѣтеръ вновь упоситъ —
Куда они? зачѣмъ? откуда? — кто ихъ спроситъ...

П послѣ ихъ на неѣ и нѣтъ с.ѣда,
Какъ отъ любви ребенка безнадежной,
Какъ отъ мечты, которой никогда
Онъ не ввѣрялъ заботамъ дружбы нѣжной...
Чтò за нужда? Пускай забудетъ сѣтъ
Столь чуждое ему существованье:
Зацѣмъ тебя вѣнцы его вниманья
П терпія пустыхъ его клеветъ?
Ты не служилъ ему. Ты съ юныхъ лѣтъ
Кровавыя его отвергнути цѣни:
Любилъ ты моря шумъ, молчанье спней стеши —

П мрачныхъ горъ зубчатые хребти...
П, вкругъ твоей могилы непозвѣстной,

156

поэтъ

1839.

П небо Италіп
Въ глазахъ ея свѣтится:
Но сердце Эмилии
Подобно Бастиніп.

## ПОЭТЪ.

Отдѣлкой золотой бистаетъ мой кинжалъ:
Кинокъ надежный, безъ порока;

Булатъ его хранить таиственный закалъ —
Наслѣдье браннаго Востока.

Надзинку въ горахъ служить онъ много летъ,
Не зная платы за услугу;

Не по одной груди провить онъ страшный стѣдъ
И не одну прорвалъ кольчуту.

Забавы онъ дѣлать послушнѣе раба,
Звенѣлъ въ отвѣтъ рѣшамъ обиднымъ;

Въ тѣ дни была объ ему богатая рѣзьба
Нарядомъ чуждымъ и постыднымъ.

Онъ взять за Терекомъ отважнымъ казакомъ,
На хладномъ трупѣ господина.

И долго онъ лежалъ, заброшенный потомъ,
Въ походной лавкѣ армянша.

Теперь родныхъ поженъ, избытыхъ на войнѣ,
Лишенъ героя спутникъ обидный;

Игрушкой золотой онъ бещетъ на стѣнѣ —
Увы! безгавный и безвредный!

Ни кто привычною, заботливой рукой
Его не чиститъ, не ласкаетъ,

И падиші его, молясь передъ зарей,
Ни кто съ усердьемъ не чистаетъ...

Въ нашъ вѣкъ изнѣренный не такъ ли ты, поэтъ,
Свое утратилъ назначенье,

["1839.", "МЦЫРП.", "157", "На злато промѣнавъ ту власть, которой свѣтъ\nВнималъ въ нѣмомъ благоговѣнны?\nБывало, мѣрный звукъ твоихъ могучихъ словъ,\nВоспаменалъ бойца для битвы;\nОнъ нуженъ былъ толпѣ, какъ чаша для пировъ,\nКакъ онпіамъ въ часи молитвы.\nТвой стихъ, какъ Божій духъ, носился надъ толшой,\nП️ вызывъ мыслей благородныхъ\nЗвучалъ, какъ колоколъ на башни вѣчевой\nВо дни торжествъ и вѣдъ народныхъ.\nНо скученъ намъ простой и гордый твой языкъ,\nНасъ тѣшутъ блёстки и обманы;\nКакъ ветхая краса, нашъ ветхій міръ привыкъ\nМорицы прятать подъ румыни...\nПроснешься, лѣ ты опять, осмѣянный пророкъ,\nПль никогда, на голость миценья,\nИзъ золотыхъ ноженъ не вырвешь свой кинокъ,\nПокрытый ржавчиной презрѣнія?", "## МЦЫРП.*", "Вкушая вкусныхъ мало меда, и се\nазъ умираю.\nІ Книга Царствъ.", "### I.", "Не много лѣтъ тому назадъ,\nТамъ, гдѣ сливаяся шумятъ,\nОбнявшись, будто дѣ сестры,\nСтруп Арагвы и Куры,\nБылъ монастырь. Изъ-за горы\nПныньче видитъ пѣшеходъ", "* Мцыри—на грузинскомъ языке значитъ «неслужащій монахъ», нѣчто въ родѣ «послушника». ""]

158

МЦЫРИ.

1839.

Столбы обрушенныхъ воротъ,
ИІ башни, и церковный сводъ:
Но не курится ужъ подъ нимъ
Кадильницъ благовонный димъ,
Не слишкомъ пѣнья въ ноздній часть
Молящихъ иноковъ за насть.
Теперь одинъ старикъ сѣдой.
Развалилъ стражъ полужной,
Людьми и смертію забытъ,
Сметаетъ нынѣ съ могильныхъ илитъ,
Которыхъ надпись говорилъ
О славѣ прошлой — и о томъ,
Какъ, уdepченъ своимъ вѣнцомъ,
Такой-то царь, въ такой-то годъ,
Вручилъ Россіи свой народъ.

И Божья благодать сошла
На Грузію! — Она цвѣла
Съ тѣхъ поръ въ тѣни своихъ садовъ,
Не опасался враговъ,
За гранью дружескихъ штабовъ.

## II.

Однажды русскій генералъ
Нѣтъ горѣ къ Тифлису проѣзжалъ;
Ребенка пѣтнаго онъ везъ.
Тотъ занемогъ, не перенесъ
Трудовъ далекаго пути.
Онъ былъ, казалось, пѣтѣ шести;
Какъ серна горѣ, путливъ и дикѣ,
И слабѣ и гибокѣ, какъ тростинѣ;
Но въ немъ мучительный недугъ.
Развѣлъ тогда могучій духъ
Его отцовъ. Безъ жалобъ онъ
Томился, даже слабый стонъ

1839.

МЦЫРП.

159

Извѣстныхъ губъ не вылеталъ,
Онъ знамѣсť пищу отвергалъ,
И тихо, гордо умиралъ.
Извѣкалости одинъ монахъ
Больного призракъ, и въ стѣнахъ
Хранительныхъ остался онъ
Искусствомъ дружескимъ спасень.
Но, чуждъ ребяческихъ утѣхъ,
Сначала обралъ онъ отъ всѣхъ,
Бродилъ безмолвентъ, одинокъ,
Смотрѣлъ вздыхая на востокъ.
Томимъ неласною тоской
По сторонѣ своей родной.
Но постѣ къ пѣлкѣ онъ привылъ,
Сталъ понимать чужой языкъ,
Былъ окрещенъ святымъ отцомъ,
И, стѣ шумимымъ свѣтомъ незнакомъ,
Уже хотѣлъ во цѣтѣ лѣтъ
Неречь монашескій обѣтъ.
Какъ вдругъ однажды онъ пачезъ
Осенней ночью. Темный лѣсъ
Тянулся по горамъ кругомъ.
Три дня всѣ попски по немъ
Напрасны были; но потомъ
Его въ степи безъ чувствъ наші
И вновь въ обитель принесш.
Онъ страшно блѣденъ былъ и худъ
И слабъ, какъ будто долгій трудъ,
Болѣзнь, иль голодъ испыталъ.
Онъ на допросъ не отвѣчалъ
И стѣ каждымъ днемъ примѣтно вялъ.
И близокъ сталъ его конецъ.
Тогда пришелъ къ нему чернецъ
Съ увѣщеваньемъ и мольбой;
И, гордо выслушавъ, больной

1839.

МЦЫРГ.

161

Зачёмъ?... Угрюмъ и одинокъ,
Грозой оторванный листокъ,
Я выросъ въ сумрачныхъ стёнахъ,
Душой дитя, судьбой монахъ.
Я никому не могъ сказать,
Священныхъ словъ «отецъ» и «мать».
Конечно, ты хотёлъ, старикъ,
Чтобъ я въ обители отвыкъ,
Отъ этихъ с.ладостныхъ именъ —
Напрасно: звукъ ихъ былъ рождень
Со мной. Я видѣлъ у другихъ
Отчизну, домъ, друзей, родныхъ,
А у себя не нахошлѣ
Не только милыхъ душъ — могилѣ!
Тогда, пустыхъ не тратя слезъ,
Въ душѣ я клятву произнесь:
Хотя на мигъ когда нибудь
Мою нилающую грудь
Црикать съ тоской къ груди другой,
Хоть незнакомой, но родной.
Увы! теперь мечтанья тѣ
Погибш въ полной красотѣ,
П я, какъ жилѣ, въ земѣ чужой
Умру рабомъ и спротой.

v.

«Мена могила не страшнѣ:
Тамъ, говорить, страданье спитъ
Въ холодной вѣчной тишинѣ.
Но съ жизнью жаль разстаться мнѣ.
Я молодъ, молодъ... зналъ ли ты
Разгульной юности мечты?
Ни не зналъ, ли забылъ,
Какъ ненавидѣлъ и любилѣ;
Какъ сердце былося живѣй

Лермонтовъ, 1. І.

11

162

МЦЫРК.

1839.

При видѣ солнца и полей
Съ высокой башни угловой,
Гдѣ воздухъ свѣжъ, и гдѣ порой
Въ глубокой скважинѣ стѣны,
Дитя невѣдомой страны,
Прижавшись, голубь молодой
Спидтъ, испуганный грозой?
Пускай теперь прекрасный свѣтъ
Тебѣ посты: ты слабъ, ты сѣдъ,
И отъ желаній ты отвыкъ.
Что за нужда? Ты жилъ. старикъ!
Тебѣ есть въ мірѣ что забыть,
Ты жилъ — я также могъ бы жить!

VI.

«Ты хочешь знать, что видѣлъ я
На волѣ? — Пышники поля,
Холми, покрытые венцомъ
Деревъ, разросшихся кругомъ,
Шумящихъ сѣжено толпой,
Какъ братья въ плясѣ крутовой.
Я видѣлъ груды темныхъ скатѣ,
Когда потокъ ихъ раздѣлялъ,
И думы ихъ я угадалъ:
Мигъ было свише то дано!
Простерты въ воздухъ давно
Объятья каменны ихъ
И жажутъ встрѣчи каждый мигъ;
Но дни бѣгутъ, бѣгутъ года —
Имъ не сойтіться никогда!
Я видѣлъ горные хребты,
Причудливые какъ мечты,
Когда въ часть утренней заря
Курчилась, какъ алтари,
Ихъ вмеш въ неё голубомъ,

1839.

МЦЫРП.

163

И облачко за облачкомъ,
Покинувъ тайный свой ночлегъ,
Къ востоку направляю бѣгъ —
Какъ будто бѣлый караванъ
Валетныхъ итницъ изъ дальнихъ странъ!
Вдали я видѣлъ сквозь туманъ,
Въ снѣгахъ, горячихъ какъ алмазъ,
Свдой, незыблемый Кавказъ —
И было сердцу моему
Легко, не знаю почему.
Мнѣ тайный голосъ говорилъ,
Что никогда и я тамъ жилъ,
И стало въ памяти моей
Прошедшее яснѣй, яснѣй...

VII.

«И всепомилъ я отцовскій домъ,
Уцелье наше, и кругомъ,
Въ тѣни разсыпанный аулъ;
Мнѣ слышался вечерний гулъ
Домой бѣгущихъ табуновъ,
И дальній лай знакомыхъ псовъ.
Я помнилъ смутлыхъ стариковъ,
При свѣтѣ лунныхъ вечеровъ
Противъ отцовскаго крильца
Спѣвшихъ ст. важностью лица;
И блескъ оправленныхъ ножонъ
Кинжаловъ длинныхъ... и какъ сон,
Все это смутной чередой
Вдругъ пробѣгало шere мной.
А мой отецъ? Онъ какъ жиной
Въ своей оделѣ боевой
Являлся мнѣ, и помнилъ я
Кольчуги звонъ, и блескъ ружья,
И гордый, непреклонный взоръ;

*

164

МЦЫРГ.

1839.

И молодыхъ моихъ сестеръ...
Лучи ихъ сладостныхъ очей,
П звукъ ихъ пѣсень и рѣчей
Надъ колыбелію моей...
Въ ущельи томъ обѣгалъ потокъ,
Онъ шуменъ былъ, но неглубокъ,
Къ нему, на золотой несокъ,
Играть я въ полдень уходилъ
И взоромъ ласточекъ слѣдилъ,
Когда онъ передъ дождемъ
Волны касались криломъ.
И вспомнилъ я нашъ мирный домъ
И предъ вечернимъ очагомъ
Разказы долгіе о томъ,
Какъ жили люди прежнихъ дней,
Когда былъ міръ еще пышнѣй.

VIII.

«Ты хочешь знать, что дѣлалъ я
На волѣ? Дѣлалъ — и жизнь моя
Безъ этихъ трехъ блаженныхъ дней
Была обѣ печальнѣй и мрачнѣй
Безспльной старости твоей.
Давнымъ-давно задумалъ я
Взглянуть на дальнія поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли пль тюрьми
На этотъ свѣтъ родимся мы —
И въ часть ночной, ужасный часъ,
Когда гроза нугала васъ,
Когда, стоялась при алтарѣ,
Вы пощь лежали на земѣ,
Я убѣжалъ. О! я какъ брать
Обняться съ бурей былъ бы радъ!
Глазами тучи я слѣдилъ;

1839.

МЦЫРГ.

165

Рукою молитвю любилъ...
Скажи мнѣ, что средь этихъ стѣнъ
Могли бы дать вы мнѣ въ замѣнь
Той дружбы краткой, по живой,
Межъ бурнымъ сердцемъ и грозой?...

## IX.

«Вѣжалъ я долго — гдѣ? куда?
Не знаю! Ни одна звѣзда
Не озаряла трудный путь.
Мнѣ было весело вдохнуть
Въ мою измученную грудь
Ночную свѣжестъ тѣхъ лѣсовъ —
И только. Много я часовъ
Вѣжалъ, и наконецъ, уставъ,
Прилегъ между высокихъ травъ;
Прислушался: погони нѣтъ.
Гроза утихла. Вѣдный свѣтъ
Танулся длиной полосой
Межъ темнымъ небомъ и землей,
И разочалъ я, какъ узоръ,
На ней зубцы далекихъ горъ.
Недвижимъ, молча, я лежалъ.
Порой въ ущеліи шакалъ
Кричалъ и шакалъ, какъ дитя,
И, гладкой чешуей блестя,
Змѣя скользила межъ камней;
Но страхъ не сжалъ души моей;
Я самъ, какъ звѣрь, былъ чуждъ людям,
И ползъ и прятался, какъ змѣй.

## X.

«Винзу глубоко подо мной
Потокъ, усиленный грозой,
Шумъ лѣ, и шумъ его глухой

166

МЦЫРН.

1839.

Сердитыхъ сотни голосовъ
Подобился. Хотя безъ словъ,
Мнѣ вятенѣ бытъ тотъ разговоръ,
Немолчный ропотъ, вѣчный споръ
Съ упрямой грудою камней.
То вдругъ стихалъ онъ, то спільный
Онъ раздавался въ тишины;
И вотъ, въ туманной вышинѣ
Запѣли птичку, и востокъ
Озелотися; вѣтерокъ
Сырые шевельнулъ листы;
Дохнули сонные цвѣты,
И какъ они, на встрѣчу дню
Я поднялъ голову мою...
Я осмотрѣлся; не таю:
Мнѣ стало страшно: на краю
Грозящей бездны я лежалъ,
Гдѣ вылѣ, крутясь, сердитый валъ;
Туда веши ступени скалъ:
Но липшь злой духъ по нимъ шагалъ,
Когда, низверженный съ необет,
Въ подземной пропасти исчезъ.

## XI.

«Кругомъ мена цвѣлъ Божий салъ;
Растеній радующий нарядъ
Хранилъ слѣды необсныхъ с.лезъ,
И кури впноградныхъ позѣ
Влипъсь, красуся межъ деревъ
Ирозрачной зеленью пистовъ;
И грозы полные на нихъ.
Серегъ подобье дорогихъ,
Висты пышно, и порой
Къ нимъ птицъ леталъ нутливый рой.
И снова я къ землѣ пришелъ,

1839.

МЦЫРГ.

167

И снова вслушиваться сталъ
Къ волшебнымъ, страннымъ голосамъ;
Они шептались по кустамъ,
Какъ будто рѣшь свою вели
О тайнахъ неба и землѣ;
И всѣ природы голоса
Сливались тутъ; не раздался
Въ торжественный хваленья часъ
Лишь человѣка гордый гласъ.
Все, чтò я чувствовалъ тогда,
Тѣ думы — имъ ужъ нѣтъ слѣда —
Но я объ желалъ ихъ разсказать,
Чтобъ жить, хоть мысленно, опять.
Въ то утро былъ небесный сводъ
Такъ чистъ, что ангела полетъ
Прилежный взоръ с.ѣ, дить бы могъ;
Они такъ прозрачно былъ глубокъ,
Такъ полонъ ровной синевой!
Я въ немъ глазами и душой
Тонулъ, пока полдневный знои
Мон мечти не разогналъ,
И жалдой я томиться сталъ.

XII.

«Тогда къ потоку стѣ высоты,
держась за гнѣобіе кусты,
Съ плиты на плиту я, какъ могъ,
Спускаться началъ. Изъ подъ ногъ
Сорвавшись, камень пногда
Катился вспзъ—за нимъ образа
Дымлась, прахъ вылся столбомъ;
Гуда и прыгая, потомъ
Онъ поглощаемъ бытъ волной;
И я впѣлъ надъ глубиной —
Но юность вольная спѣшна,

168

мцырки.

1839.

И смерть казалась не страшна!
Лишил только я съ круглыхъ висотъ
Спустился, свѣжесты горныхъ водъ
Новѣла на встрѣчу мнѣ,
И жадно я припалъ къ волни.
Вдругъ гоюсь — легкій шумъ шатовъ...
Мгновенно скрывшись межъ кустовъ,
Невольнымъ тренетомъ объять,
Я поднялъ бозливый взгладъ
И жадно вслушиваться ста. пъ:
И лиже, лиже все звучалъ
Грузинки гоюсь молодой,
Такъ безъискусственно живой,
Такъ сладко волный, будто онъ
Лишил звукъ дружескихъ пьментъ
Пронзосить былъ пріученъ.
Простая пѣсня то была,
Но въ мысль она мнѣ залегла,
И мнѣ, лишь сумракъ настаетъ.
Незримый духъ ее поетъ.

XII.

«,держа кувшинъ надъ головой,
Грузинка узкою троной
Сходила къ берегу. Норой
Она скользила межъ камней,
Смѣлась неловкости своей.
И обѣдень былъ ед. нарядъ:
И шла она легко, назадъ
Изгой длинные чадры
Откинувъ. Дѣтніе жары
Покрыли тѣнью золотой
Лицо и грудь ед. и зной
Дышалъ отъ устъ ед и щекъ,
И мракъ очей былъ такъ губокъ,

170

МЦЫРП.

1839.

П пробудился. Ужъ луна
Вверху сияла, п одна
Лишь тучка кралася за ней,
Какъ за добычею своей,
Объятья жадныя раскрывъ.
Міръ теменъ былъ и молчалывъ;
Лиши серебристой бахромой
Вершины цѣн снѣговой
Вдали сверкали предо мной,
Да въ берега п.ескалъ потокъ.
Въ знакомой саклѣ огонекъ
То тренеталъ, то снова гась:
На небесахъ въ пол.шочный часъ
Такъ гаснетъ яркая звѣзда!
Хотѣ.юсь мнѣ... но я туда
Взойти не смѣлъ. Я цѣ.п. одну,
Пройти въ родинную страну,
Имѣлъ въ душѣ — и превозмогъ
Страданье головы, какъ могъ.
П вотъ дорогою прямой
Пустился, робкій и итѣмой.
Но скоро въ глубинѣ лѣсной
П.ъ виду горы потерялъ
П тутъ съ путі собываться сталѣ.

XV.

«Напрасно, въ обшенствѣ, порой,
Я рвалъ отчаянной рукой
Терновникъ, спутанный п.лющемъ:
Все лѣсъ былъ, вѣчный лѣсъ кругомъ,
Страшный и гуще каждый часъ;
П миллиономъ черныхъ глазъ,
Смотрѣла ночи темнота
Сквозь вѣтви каждаго куста...
Моя кружилась голова.

1839.

мцыри.

171

Я сталъ влѣзать на дерева;
Но даже на краю небесъ
Все тотъ же былъ зубчатый лѣсъ.
Тогда на землю я упалъ
И въ изступленіи рыдалъ,
И гризъ сырую грудь земли,
И слезы, слезы потекли.
Въ нее горючей росой...
Но, вѣрь мнѣ, помощи людской
Я не желалъ... Я былъ чужой
Для нихъ навѣкъ, какъ звѣрь степной;
И еслиъ бъть минутный крикъ
Мнѣ измѣнилъ — клянусь, старикъ,
Я бъ вырвалъ сабый мой языкъ.

XVI.

«Ты помнишь, въ дѣтскіе года
Слезы не зналъ я никогда;
Но тутъ я плакалъ безъ стыда.
Кто видѣть могъ? Ишь темный лѣсъ,
Да мѣсяцъ, плывшій, средь небесъ!
Озарена его лучемъ,
Покрыта мохомъ и пескомъ,
Непроницаемой стѣной
Окружена, передо мной
Была поляна. Вдругъ по ней
Мелькнула тѣнь, и двухъ огней
Промчалась пскры... и потомъ
Какой-то звѣрь однимъ прыжкомъ
Пзѣ чащи выскочилъ и легъ,
Играя, навзничь на песокъ.
То былъ пустынъ вѣчный гость —
Могучій барсъ. Сырую кость
Онъ гризъ и весело визжалъ;
То взоръ кровавый устремлялъ,

172

МЦЫРЦ.

1839.

Мотая ласково хвостомъ,
На полный мѣсяцъ — и на немъ,
Шерсть отливалась серебромъ.
Я ждалъ, схвативъ рогатый сукъ,
Минуту битвы; сердце вдругъ
Зажглося жаждою борьбы
И кровь... да, рука судьбы
Меня вела пнымъ путемъ...
Но ныньче я увѣрень въ томъ,
Что быть бы могъ въ краю отцовъ
Не пзь последнихъ удальцовъ.

XVII.

«Я ждалъ. Пи вотъ въ тѣніи ночи
Врага почулъ онъ, и вой
Протяженный жалобный, какъ стонъ,
Раздался вдругъ... и началъ онъ
Сердито ланой рыть несокъ,
Всталъ на дѣбѣ, потомъ прилегъ,
Пі первый бѣшеный скачокъ
Миѣ страшной смертію грозилъ...
Но я его предупредилъ.
Ударъ мой вѣрень былъ и скоръ.
Надежный сукъ мой, какъ топоръ,
Шрокій лобъ его разѣкъ...
Онъ застаналъ, какъ человѣкъ,
Пі опрокинулся. Но вновь —
Хотя лила изъ раны кровь
Густой, широкою волной —
Бой заклилъ, смертельный бой!

XVIII.

«Ко мнѣ онъ кинулся на грудь:
Но въ горло я успѣлъ воткнуть
Пі тамъ два раза повернуты

174

МЦЫРЦ.

1839.

II, вновь собравъ остатокъ силъ,
Побрелъ я въ глубинѣ лѣсной...
Но тщетно спорилъ я съ судьбой:
Она смѣялась надо мной!

## XX.

«Я вышелъ изъ лѣсу. II вотъ:
Проснулся день, и хороводъ
Свѣтилъ иранутственныхъ посчезъ,
Въ его лучахъ. Туманный лѣст
Заговорилъ. Вдаль аулъ
Куриться началъ. Смутный гулъ
Въ долинѣ съ вѣтромъ пробѣжалъ...
Я сѣлъ и вслушиваться сталъ;
Но смолкъ онъ вмѣстѣ съ вѣтеркомъ.
И кинулъ взоръ я другомъ:
Тотъ край, казалось, мнѣ знакомъ.
И страшно было мнѣ — понять
Не могъ я долго, что опять
Вернулся я къ тюрьмѣ моей;
Что безполезно столько дней
Я тайный замыселъ ласкалъ,
Терпѣлъ, томился и страдалъ,
Піс все зачѣмъ? — Чтобы въ цѣтѣ лѣтъ,
Едва взглянувъ на Божій свѣтъ,
При звучномъ ропотѣ дубравъ
Блаженство вольности познавъ,
Унестъ въ могилу за собой
Тоску по родинѣ сватой,
Надеждъ обманутыхъ укоръ
Пів вашей жалости позоръ!...
Еще въ сомѣнье погруженъ,
Я думалъ — его страшный сонъ...
Вдругъ дальній колокола звонъ
Раздался снова въ тишинѣ —

1839.

МЦЫРЦ.

177

Металась, прыгала она
И въ дальньхъ пряталась кустахъ...

## XXIII.

«И было все на пебесахъ
Свѣтло и тихо. Сквозь пары
Въ дали чернѣли двѣ горы.
Нашъ монастырь изъ-за одной
Сверкалѣ зубчатою стѣной.
Внизу Арагва и Кура,
Обвивъ каймой изъ серебра
Подошвы свѣжихъ острововъ,
По корнямъ шепчущихъ кустовъ
Вѣжали дружно и легко...
До нихъ мнѣ было далеко!
Хотѣлъ я встать — передо мной
Все закружилось стѣ быстротой;
Хотѣлъ кршчать — языкъ сухой
Везвучень и нesвѣкимъ былѣ...
Я умцялъ. Меня томилъ
Предсмертный бредъ.

Казалось мнѣ,
Что я лежу на влажномъ днѣ
Глубокой рѣчки — и была
Кругомъ танцUELьенная мгла.
И, жажду вѣчную ноч,
Какъ лесъ холодная струя,
Курча, вливалася мнѣ въ грудь...
И я боялся лишь заснуть —
Такъ было сладко, любо мнѣ...
А надо мною въ вышень
Волна тѣнщилась къ волны
И солнце сквозь хрустали волны
Сіяло с.ладостнѣй лунь...
И рыбокъ пестрыя стада

Лормонтовъ, т. І.

12

1839.

МЦЫРК.

179

«И долго, долго слушалъ я:
И минлась, звучная струя
Сливала тихий ронотъ свой
Съ словами рибкъ золотой.
Тутъ я забылся. Божій свѣтъ,
Въ глазахъ угасть. Безумный бресть,
Безсилю тѣла уступить...

## XXIV.

«Такъ я найдѣлъ и поднялъ бысть...
Ты остальное знаешь самъ.
Я кончилъ. Вѣрь моимъ словамъ,
Ни не вѣрь, мнѣ все равно.
Меня печалитъ лишь одно:
Мой трупъ холодный и нѣмой
Не будетъ тѣлы въ землѣ родной,
И повѣсть горькихъ мукъ моихъ,
Не призветъ межъ стѣнъ глухихъ,
Винманье скорбное ни чье
На имя темное мое.

## XXV.

«Прощай, отецъ... дай руку мнѣ:
Ты чувствуешь, моя въ огнѣ...
Знай, этотъ иламень, съ юныхъ дней
Тался, жилъ въ груди моей:
Но нынѣ пищи нѣтъ ему,
И онъ прожогъ свою тюрьму,
И возвратится вповь къ Тому,
Кто всемъ законной чередой
Даетъ страданье и покой...
Но что мнѣ въ томъ? Пускай въ раю,
Въ святомъ, заоблачномъ краю,
Мой духъ найдетъ себя пріютъ...
Увы! за нѣсколько минутъ

*

1840.

НЕПВОЕ ЯНВАРЯ.

181

1840

НЕПВОЕ ЯНВАРЯ.

Какъ часто, пестрою толпою окруженъ,
Когда передо мной, какъ будто бы сквозь сонъ,
При шумѣ музыки и пляски,

При дикомъ шопотѣ затверженныхъ рѣчей,
Мелькаютъ образы бездушные людей —
Прилишьемъ стянутая маски;

Когда касаются холодныхъ рукъ моихъ,
Съ небрежной смѣлостью, красавши городскихъ
Давно-бestrепетныя рукъ —

Наружно погружась въ ихъ блескъ и суету,
Ласкаю я въ душѣ старинную мечту,
Погибшихъ лѣтъ святые звукъ.

И если какъ и будь на мигъ удастся мнѣ
Забыться — намятыю къ недавней старинѣ
Лечу я вольной, вольной птицей;

И влужу я себя ребенкомъ; и крутомъ
Родины все мѣста: высокій барскій домъ,
И садъ съ разрушенной тенищей;

Зеленой сѣтью травъ подернутъ снящій трудъ,
А за трудомъ село дымится — и встаютъ
Вдали туманы надъ полями.

Въ аллею темную вхожу я; сквозь кусты
Глядитъ вечерній луčь, и желтые листы
Шумятъ подъ робкими шагами.

И странная тоска тѣншить ужъ трудъ мою:
Я думаю объ ней, я плачу и люблю,
Любую мечты моей созданье

1840.

КАЗАЧЬЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЪСНЯ.

183

Но отецъ твой — старый воинъ,
Закаленъ въ бою;

Сии, малютка, будь спокоенъ,
Баюшки-баю.

Самъ узнаешь — будетъ время —
Бранное житье;

Смѣло вдѣнешь ногу въ стремя
П возьмешь ружье.

Я сѣдельце боевое
Шолкомъ разошью...

Сии, дитя мое родное,
Баюшки-баю.

Богатырь ты будешь съ виду
П казакъ душой.

Провожать тебя я выйду —
Ты махнешь рукой...

Сколько горькихъ слезъ украдкой
Я въ ту ночь пролью!...

Сии, мой ангелъ, тихо, сладко,
Баюшки-баю.

Стану я тоской томиться,
Безутѣшно ждать;

Стану цѣлый день молиться,
По ночамъ гадать;

Стану думать, что скучешь
Ты въ чужомъ краю...

Сии жъ, пока заботъ не знаешь,
Баюшки-баю.

Дамъ тебя я на дорогу
Образокъ святой;

Ты его, моляся Богу,
Ставь передъ собой;

1840.

ЖУРНАЛИСТЪ, ЧИТАТЕЛЬ И ПИСАТЕЛЬ.

185

ЖУРНАЛИСТЪ.

Напрасно!

ПИСАТЕЛЬ.

О чемъ писать? Востокъ и югъ
Давно описанны, воспѣты:
Толку ругали всѣ поэты,
Хвалили всѣ семейный кругъ;
Всѣ въ небеса неслись душою,
Вывали съ тайною молѣбою
Къ Н. Н., невѣдомой красѣ, —
П страшно надоѣли всѣ.

ЧИТАТЕЛЬ.

И я скажу — нужна отвага
Чтобы открыть... хоть вашъ журналъ
[Онъ мнѣ ужъ рукъ обломалъ;]
Во-первыхъ, сѣрая бумага;
Она, быть можетъ, и чиста,
Да какъ-то страшно безъ перчатокъ...
Читаешь—сотни опечатокъ!
Стихъ — такая нустота;
Слова безъ смысла, чувства нѣту,
Натянутъ каждый оборотъ;
Притомъ — сказать ли по секрету?
П въ рюпмахъ часто недочетъ.
Возьмешь ли прозу? — переводъ.
А если вамъ и попадутся
Разсказы на родимый ладъ,
То вѣрно надъ Москвой смѣются,
Пши чиновниковъ бранятъ.
Съ кого они портреты пишутъ?
Гдѣ разговоры эти слышутъ?
А если и с.учалось имъ,
Такъ мы ихъ слышать не хотимъ...

186

1840.

Когда же на Руси безплодной,
Разставшись съ ложной миншурой,
Мшель обрѣтетъ языкъ простой
И страсти голосъ благородный?

ЖУРНАЛИСТЪ.

Я точно то же говорю;
Какъ вы, открыто негоду я,
На музе русскую смотрю я.
Прочтите критику мою.

ЧИТАТЕЛЬ.

Читалъ я. Мелкія нападки
На шрифтъ, винлетки, опечатки,
Намеки тонкіе на то,
Чего не вѣдаетъ никто.
Хотя бъ забавно было свѣту!...
Въ чернилахъ вашихъ, господа,
И желѣшь ѣдкой даже нѣту —
А просто грязная вода.

ЖУРНАЛИСТЪ.

И съ этимъ надо согласиться.
Но вѣрьте мнѣ, душевно радъ
Я былъ бы вовсе не браниться —
Да какъ же быть?... меня бранать!
Войдите въ наше положенье!
Читаетъ насъ и низшій кругъ:
Нагая рѣзкость выраженья
Не всякій оскорбляетъ слухъ;
Приличье, вкусь — все такъ условно;
А деньги всей вѣдь платать ровно!
Повѣрьте мнѣ: судьбою несть
Даны намъ тяжкія верги.
Скажите, каково прочесть

1840.

187

Весь этотъ вздоръ, всё эти кинти —
П все зачѣмъ? Чтобы вамъ сказать,
Что ихъ ненадобно читать!...

ЧИТАТЕЛЬ.

За то какое наслажденье,
Какъ отдыхаетъ умъ и грудь,
Коль попадется какъ нибудь
Живое, свѣтлое творенье!
Вотъ, напримѣръ, пріятель мой:
Владѣетъ онъ изряднымъ сюгомъ;
И чувствъ и мыслей полнотой
Онъ одаренъ всевышишимъ Богомъ.

ЖУРНАЛИСТЪ.

Все это такъ, да вотъ бѣда.
Не пишутъ эти господа.

ПИСАТЕЛЬ.

О чемъ писать?... Бываетъ время,
Когда заботь спадаетъ бремя,
Ини вдохновеннаго труда,
Когда и умъ и сердце полны,
И рstemы дружныя, какъ волны,
Журча, одна во сѣдъ другой
Несутся вольной чередой.
Восходитъ чудное свѣтило
Въ душѣ проснувшейся едва:
На мысли, дышащія сплой,
Какъ жемчугъ нижутся слова...
Тогда съ отвагою свободной
Ноэтъ на будущность глядитъ,
И міръ мечтою благородной
Предъ нимъ очищенъ и обмитъ.
Но эти странныя творенья
Читаетъ дома онъ одинъ,

188

1840.

И пми послѣ, безъ зазрѣнья,
Опъ затонляетъ свой камень.
Уже ль ребяческія чувства,
Воздушный, безотчетный бред,
Достойны строгаго искусства?
Ихъ осмѣетъ, забудетъ свѣтъ...

Вмываютъ тягостныя ночи:
Безъ сна, горятъ и плачутъ очи,
На сердцѣ — жадная тоска;
Арожа, холодная рука
Подушку жаркую объемлетъ;
Невольный страхъ власи подъемлетъ;
Болѣзненный, безумный кршкъ
Нзъ груди рвется — и языкъ
Лепечетъ громко, безъ сознанья,
Давно забытия названья;
Давно забытия черти
Въ сіянъи прежней красоты
Рисуетъ память своевольно:
Въ очахъ любовь, въ устахъ обманъ —
И вѣришь снова имъ невольно,
И какъ-то весело и больно
Тревожить язвы старыхъ ранъ...
Тогда пишу. Диктуетъ совѣсть,
Перомъ сердитый водитъ умѣ:
То соблазнительный повѣсть
Сокрытыхъ дѣлъ и тайныхъ думъ;
Картины хладныя разврата,
Преданья глупыхъ юныхъ дней,
Давно безъ пользы п возврата
Погибшихъ въ омутѣ страстей,
Средь битвъ незримыхъ, но упорныхъ,
Среди обманщицъ и невѣждъ,
Среди сомнѣній ложно-черныхъ

190

ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЬ.

1840.

И, молча, въ открытые люди
Чутуннія пушки глядятъ.

Не слышно на немъ каштана,
Не видно матросовъ на немъ;
Но скалы и тайны мелл,
И бури ему нипочемъ.

Есть островъ на томъ океанѣ —
Пустынный и мрачный гранить;
На островъ томъ есть могила,
А въ ней поператоръ зарытъ.

Зарытъ онъ безъ почестівъ бранныхъ
Врагами въ синучій несокъ;
Межитъ на немъ камень тяжелый,
Чтобъ встать онъ изъ гроба не могъ.

И въ часть его грустной кончины,
Въ полночь, какъ свершается годъ,
Къ высокому берегу тихо
Воздушный корабль пристаетъ.

Изъ гроба тогда императоръ,
Очнувшись, является вдругъ;
На немъ трехголая шляпа
И сѣрый походный сюртукъ.

Скрестивши могучія руки,
Главу опустивши на грудь,
Идетъ и къ рулю онъ садится
И быстро пускается вънутъ.

Несется онъ къ Франціи милой,
Гдѣ славу оставилъ и тронъ,
Оставилъ наслѣдника-сіна,
И старую гвардію сѣтъ.

1840.

РЕБЕНКУ.

193

Какъ мыль мѣѣ твои улыбки молодыя,
И быстрые глаза, и кудри золотыя,
И звонкій голосок! — Не правда ли, говорить,
Ты на нее похожъ? — Увы! года летятъ;
Страданія ее до срока позмѣнишь,
Но вѣрныя мечты тотъ образъ сохранили
Въ груди моей; тотъ взоръ, исполненный,
Всегда со мной. А ты, ты любишь ли меня?
Не скучны ли тебя непрошенныя ласки?
Не слишкомъ часто ли я твои цѣлую глазки?
Слеза моя ланить твоихъ не обожгла ли?
Смотри жъ, не говори ни про мою печаль,
Ни вовсе обо миѣ. Къ чему? Ее, быть можетъ,
Ребяческій разсказъ разсердить иль встревожить...

Но миѣ ты все повѣрь. Когда въ вечерій часть,
Предъ образомъ съ тобой заботливо склонясь,
Молитву дѣтскую она тебя шестала
И въ знаменье креста персты твои скимала,
И всѣ знакомыя, родныя имена
Ты повторять за ней — скажи, тебя она
Ни за кого еще молиться не учила?
Едѣдѣла, можетъ быть, она пропизосила
Названіе, теперь забытое тобой...
Не вспоминай его... Что пмя? — звукъ нустой!
Дай Богъ, чтобъ для тебя оно осталось тайной.
Но если, какъ нибудь, когда нибудь, случайно
Узнаешь ти его — ребяческіе дни
Ты вспомни, и его, дитя, не прокляти!

Пермовны, л. 1.

13

196

КН. ЩЕРЕАТОВОЙ.

1840.

[КН. МАРЬЯ АЛЕКСЕЙИЙ ЩЕРЕАТОВОЙ].

На свѣтскія цѣни,
На б.лескъ унопѣльный оama
Цвѣтущія стени
Украіны она промѣняла.

Но юга роднаго
На ней сохранялась, примѣта
Среди ледяного,
Среди безпощаднаго свѣта.

Какъ ночи Украіны
Въ мерцаніи звѣздъ незакатныхъ—
П规лѣнны тайны
Слова ея устъ ароматныхъ.

Прозрачны и спини,
Какъ небо тѣхъ странъ, ея глазки;
Какъ вѣтеръ пустини,
И нѣжатъ и жгутъ ея ласки.

И зрѣющей сливы
Румянецъ на щечкахъ пушистыхъ,
И солица отливы
Играютъ въ кудряхъ золотистыхъ.

И, слѣдуя строго
Печальной отчизны примѣру,
Въ надежду на Бога
Хранить она дѣтскую вѣру.

206

ОПРАВДАНІЕ.

1841.

Ты разскажи всю правду ей,
Пустаго сердца не жалѣй—
Пускай она поплачетъ...
Ей ничего не значитъ! -

ОПРАВДАНІЕ.

Когда один воспоминанья
О заблужденіяхъ страстей,
На мѣсто славнаго названья,
Твой другъ оставитъ межъ людей—

И будетъ снять въ землѣ безгласно
То сердце, гдѣ кинѣла кровь,
Гдѣ такъ безумно, такъ напрасно
Съ враждой боролася любовь;

Когда предъ общимъ приговоромъ
Ты смоленешь, голову склоня,
И будетъ для тебя позоромъ
Любовь безгрѣшная твоя—

Того, кто страстью и порокомъ
Затмилъ твои младые дни,
Моло, язвительнымъ упрекомъ
Ты въ оный частъ не помяни.

Но предъ судомъ толпы лукавой
Скажи, что судитъ насъ Иной,
И что прощать святое право
Страданьемъ куплено тобой.

1841.

РОДИНА.

207

РОДИНА.

Люблю отчизну я, но странною любовью;
Не побѣдить ея разсудокъ мой!
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордаго довѣрія покой,
Ни темной старины завѣтныя преданья
Не шевелять во мѣн отраднаго мечтанья.

Но я люблю—за что, не знаю самъ—
Ея степей холодное молчанье,
Ея лѣсовъ безбрежныхъ колыханье,
Разливы рѣкъ ея, подобные морямъ;
Проселочнымъ путемъ люблю скакать въ телегѣ
И, взоромъ медленнымъ пронзая ночи тѣнь,
Встрѣчать по сторонамъ, вздыхая о ночлегѣ,
Дрожащіе огни печальныхъ деревень.
Люблю дымокъ спаленнойъ жнивы.
Въ степи кочующій обозь,
И на холмѣ, средь желтой шнивы.
Чету бѣлѣющихъ березъ.
Съ отрадой, многимъ незнакомой,
Я впячу полное гумно,
Нзбу, покрытую соломой,
Съ рѣзными ставнями окно;
И въ праздникъ, вечеромъ росистымъ,
Смотрѣть до полночи готовъ
На пляску съ топаньемъ и свистомъ,
Подъ говоръ пьяныхъ мужчковъ.

208

ПОСЛѣДНЕЕ НОВОСЕЛЬЕ.

1841

ПОСЛѣДНЕЕ НОВОСЕЛЬЕ.

Межъ тѣмъ, какъ Франція, среди рукоплесканій
И кликовъ радостныхъ, встрѣчаетъ хладный прахъ
Погибшаго давно среди нѣмыхъ страданій

Въ изгнаньи мрачномъ и въ цѣпяхъ;
Межъ тѣмъ, какъ міръ услужливой хвалою
Вѣнчаетъ поздняго раскальня порывъ,
И вздорная толпа, довольная собою,

Гордится, прошлое забывъ—
Негодованію и чувству давъ свободу,
Понавъ тщеславіе сихъ праздничныхъ заботъ,
Мнѣ хочется сказать великому народу:

Ты жалкій и пустой народъ!
Ты жалокъ, потому что вѣра, слава, геній,
Все, все великое, священное земли,
Съ насмѣшкой глупою ребяческихъ сомнѣній

Тобой растоптано въ пыли.
Изъ славы сѣднямъ ты пгрушку лицемѣря,
Изъ вольности—орудье палача,
И всѣ завѣтныя отцовскія повѣря

Ты имъ рубилъ, рубилъ съ плеча—
Ты погибалъ... и онъ явился съ строгимъ взоромъ,
Отмѣченный божественнымъ перстомъ.

И признанъ за вождя всеобщимъ приговоромъ,

И ваша жизнь соплася въ немъ—
И вы окрѣшили вновь въ тѣні его державы,
И міръ трепещущій въ безмолвіи взправилъ
На ризу чудную могущества и славы,

Которой васъ онъ одѣвалъ.
Одинъ—онъ былъ вездѣ, холодный, незмѣнный,
Отецъ сѣдыхъ дружинъ, побимый сынъ молвы,

Въ степяхъ египетскихъ, у стѣнъ покорной Вѣны:
Въ снѣгахъ пылающей Москвы.

1841.

ПОСЛЕДНЕЕ НОВОСЕЛЬЕ.

209

А вы что дѣлали, скажите, въ это время,
Когда въ поляхъ чужихъ онъ гордо погибалъ?
Вы потрясали власть, избранную какъ орема,
Точилъ въ темнотѣ кинжалъ!
Среди послѣднихъ битвъ, отчаянныхъ успешій,
Въ испугѣ не понавъ позора своего,
Какъ женщина, ему вы измѣнили
И, какъ работы, вы предали его!
Лишенный правъ и мѣста гражданина,
Разбитый свой вѣнецъ онъ снялъ и бросилъ самъ.
И вамъ оставилъ онъ въ залогъ родного сына—
Вы сина выдали врагамъ!
Тогда, отготивъ позорными цѣпями,
Героя увезли отъ плачущихъ дружинъ—
И на чужой скаль, за синими морами,
Забытый, онъ угасъ одинъ—
Одинъ, замученъ мищеміемъ безпилоднымъ,
Безмолвною и гордою тоской,
И, какъ простой солдатъ, въ плащѣ своемъ походномъ
Зарытъ наемною рукой...

Но годы протекли, и вѣтреное племя
Кричтѣ: «подайте намъ священный этотъ прахъ!
Онъ нашъ; его теперь, великой жатвы сѣмя,
Зароемъ мы въ спасенныхъ имъ стѣнахъ!»
И возратился онъ на родину. Безумно,
Какъ прежде, вкругъ него тѣснятся и бѣгутъ
И въ шинный гробъ, среди столицы шумной,
Остатки тѣнные кладутъ.
Желанье позднее увѣнчано успешѣхомъ!
И краткій свой восторгъ смѣнилъ уже другимъ,
Гуляя, точчетъ пхъ съ самодовольнымъ смѣхомъ
Толпа, дрожавшая предъ нимъ!

Кермонтовъ, І. І.

14

1841.

ПЛЪННЫЙ РЫЦАРЬ. СОСЪДКА.

211

ПЛЪННЫЙ РЫЦАРЬ.

Молча сижу подъ окошкомъ, темницы.
Синее небо отсюда мнѣ видно:
Въ небѣ играютъ всё вольныя птицы;
Гляда на нихъ, мнѣ и больно и стыдно.

Нѣтъ на устахъ моихъ грѣшной молитвы,
Нѣту ни пѣсни во славу любезной;
Номню я только старинныя битвы,
Мечъ мой тяжелый, да панцырь желѣзный.

Въ каменный панцырь я нынѣ закованъ,
Каменный шлемъ мою голову давитъ,
Щитъ мой отъ стрѣлъ и меча заколдованъ,
Конь мой бѣжитъ, и никто имъ не правитъ.

Быстрое время—мой конь незмѣнный,
Шлема забрало—рѣшотка бойницы,
Каменный панцырь—высокія стѣны,
Щитъ мой—чугунныя двери темницы.

Мчсь же быстрѣе, летучее время!
Душно подъ новой бронею мнѣ стало!
Смерть, какъ пріѣдемъ, подержитъ мнѣ стремя;
Слѣзу и сдерну съ лица я забрало.

СОСЪДКА.

Не дождаться мнѣ видно свободы,
А тюремные дни будто годы;
И окно высоко надъ землей,
А у двери стоптъ часовой.

212

СОСЕДКА.

1841

Умереть бы ужъ мнѣ въ этой клѣткѣ,
Кабы не было милой собыдки...
Мы проснулись сегодня съ зарей;
Я кивнулъ ей слегка головой.

Разлучивъ насть, сдружила неволя,
Познакомила общая доля,
Породнило желанье одно,
Да съ двойною рѣшоткой окно.

У окна лишь поутру я сяду,
Волю дамъ непасытному взгляду —
Вотъ напротивъ окопечко стукъ!
Занавѣска подымется вдругъ.

На меня посмотрѣла плутовка!
Опустилась на ручку головка,
А съ п.еча, будто сдулъ вѣтерокъ,
Полосатый скатился платокъ.

Но блѣдна ея грудь молодая,
И спидтъ она, долго вздыхая;
Видно, буйную думу тая,
Все тоскуетъ по волѣ, какъ я.

Не грусти, дорогая собыдка!
Захоти лишь—отворится клѣтка,
И, какъ божіи птички, вдвоемъ
Мы въ широкое поле порхнемъ.

У отца ты ключи мнѣ украдешь,
Сторожей за пирушку усадишь;
А ужъ съ тѣмъ, что поставленъ къ дверямъ,
Постараюсь я справиться самъ.

214

ТЫ ПОМНИШЬ ЛИ. ИЗЪ ПОДЪ ТАНИСТВЕННОЙ.

1841

Ты помнишь ли, какъ мы съ тобою
Прощались позднесю порою?
Вечерний выстрѣлѣ загремѣлъ,
И мы съ воліненіемъ виняли...
Тогда лучше ужъ дорогали
И нà морѣ туманъ густѣлѣ;
Ударъ съ успѣемъ промчался
И вдругъ за бездною скончался.

Окончивъ трудъ дневныхъ работъ;
Я часто о тѣбѣ мечтаю;
Брода волизн пустынныхъ водъ,
Вечернимъ выстрѣламъ винямаю.
И между тѣмъ какъ чередой
Глуштъ волнамъ пахъ сѣдыми,
Я плачу, я томимъ тоской,
Я умереть желаю съ ними...

Изъ-подъ таниственной, холодной полумаски
Звучалъ мнѣ голосъ твой, отрадный какъ мечта,
Свѣтили мнѣ твои плѣнительные глазки
И улыбались лукавыя уста.

Сквозь дымку легкую замѣтилъ я невольно
И дѣвственныхъ ланитъ и шен облизну.
Счастливецъ! выдѣлъ я и локонъ своевольный,
Родныхъ кудрей покинувшій волну...

И создалъ я тогда въ моемъ воображеньи
По легкимъ признакамъ красавицу мою,

216

ЭТО СЛУЧИПОСЬ.

1841.

ВЪ ТАЙНОЙ ПЕЩЕРЬ, НАДЪ ТИБРОМЪ РЕВУЩИМЪ, СКРЫВАЛСЯ ВЪ ТО
ВРЕМЯ

Праведный старецъ, въ постъ и молитвѣ свой вѣркъ доживая;
Богъ его въ людяхъ своей благодатью проставилъ.

Чудный онъ даръ получилъ: изцѣлять отъ недуговъ тѣлесныхъ
И отъ страданий душевныхъ. Рано утромъ однажды,
Горѣко рыдая, приходитъ къ нему старуха простаго
Званія; съ нею и мужъ ея, грусти безмолвной исполнень.

Проситъ она воскресить ея дочь, внезапно во цѣтѣ

Дѣвственной жизни умершую... «Вотъ ужъ два дня и двѣ
ночи»—

Такъ она говорила—«мы нашихъ боговъ неостепно
Молимъ во храмахъ и жжемъ ароматы на мраморѣ хладномъ,
Золото сымлемъ крецамъ ихъ и плачемъ... но все безполезно!

Если бъ зналъ ти Виргинію нашу, то жалость стѣншила бъ
Сердце твое, равнодушное къ прелестямъ міра: какъ часто
Дряхлые старцы, любуясь на бѣлыхъ плечи, воинствия кудри,
На темныя очи ея—молодѣли; юноши страстнымъ

Взоромъ ее провожали, когда, напѣвая простую

Пѣсню, амфору держа надъ главой, осторожно тропинкой
Къ Тибру спускалась она за водою, піль въ иліскѣ,
Передъ домашнимъ порогомъ, подругъ побѣждала искусствомъ,
Звонкимъ ребяческимъ смѣхомъ родительскій слухъ утѣшал.

То только въ послѣднее время примѣтно она позмѣнилась:

Пгры наскучили ей в взоръ отуманился думой,
Изъ дома стала она уходить до заря, возвращалась
Вечеромъ темнымъ, и ночи безъ сна проводила. При свѣтѣ
Поздней лампады я видѣла разъ, какъ она, на колѣняхъ,
Тихо, усердно и до полнаго молилась... кому?... непозвѣстно...
Созвали мы стариковъ и родныхъ для совѣта; рѣшили...

1841.

БЕГЛЕЦЬ.

221

И скрылся день; кусясь, туманы
Одѣли темныя поляни
Широкой бѣлой пеленой.
Пахнуло холодомъ съ востока
И падъ пустынею пророка,
Всталъ тихо мѣсяцъ золотой.
Усталый, жаждою томимый,
Съ лица стирая кровь и потъ,
Гарунъ межъ скалъ аулъ родимый
При лунномъ свѣтѣ узнаетъ.
Подкрался онъ, нпкѣмъ незричный;
Кругомъ молчанье и покой.
Съ кровавой битвы невредимый
Лишь онъ одинъ пришелъ домой,
И къ саклѣ онъ снѣшнѣ знакомой;
Тамъ бѣещетъ свѣтъ: хозяинъ — дома.
Скрѣпая душой, какъ только могъ,
Гарунъ ступилъ черезъ порогъ.
Селима звалъ онъ прежде другомъ;
Старикъ пришельца не узналъ.
На ложѣ мучимый недугомъ,
Одинъ, онъ молча упиралъ.
«Великъ Аллахъ: отъ злой отравы
Онъ свѣтлымъ ангеламъ своимъ
Велѣлъ беречь тебя для славы...
Что новаго?...» спросилъ Селимъ,
Ноднявъ слабѣющія вѣжды.
И взоръ блеснулъ огнемъ надежди,
И онъ привсталъ, и кровь бойца
Вновь разыгралась въ часть конца.
— Два дня мы омлись въ тѣсни:
Отецъ мой палъ и братья съ нимъ,
И скрылся я одинъ въ пустынѣ.
Какъ звѣрь преслѣдляемъ, гонимъ,
Съ окровавленными ногами

222

ВЪГЛЕЦЪ.

1841

Отъ острыхъ камней и кустовъ,
Я шелъ безвѣстными тропами
По слѣду вепрей и волковъ.
Черкесы гибнутъ. Врагъ повсюду.
Препи меня, мой старый другъ,
И, вотъ пророкъ! — твоихъ заслугъ,
Я до могилы не забуду. —
А умирающій въ отвѣтъ:
«Ступай! достоинъ ты презрѣнья!
Ни крова, ни благословенья
Здѣсь у меня для труса нѣтъ!»
Стыда и тайной мукой полный,
Безъ гибва вытерпѣтъ упрекъ,
Ступилъ опять Гарунъ безмолвный
За непривѣтливый порогъ.
И саклю новую мину,
На мигъ остановился онъ,
И прежнихъ дней летучій сонъ
Вдругъ обдалъ жаромъ поцѣлу
Его холодное чело.
И стало сладко и свѣтло
Его душѣ; во мракѣ ночи,
Казалось, пламенныя очи
Блеснули ласково предъ нимъ,
И онъ подумалъ: «я любимъ...
Она любى мной живетъ и дышетъ...
И хочетъ онъ войти — и слышитъ...
И слышитъ пѣсню старины.
И сталъ Гарунъ блѣднѣй лунь.
«Мѣсяцъ плыветъ,
И тихъ, и спокоенъ,
А юноша-вони
На битву идетъ.
Ружье заражаетъ джигитъ,
И дѣва ему говоритъ:

224

БЪГЛЕЦЪ.

1841

Пророкъ ихъ смерть благословилъ,
И ангелы ихъ души взяли.»
— Ты отомстилъ?

«Не отомстилъ...

Но я стрѣлой пустила въ горы,
Оставилъ мечъ въ чужомъ краю,
Чтобы твои утѣшить взоры
И утереть слезу твою.»
— Молчи, молчи! тяуръ лукавый,
Ты умереть не могъ со славой!
Такъ удались, живи одинъ.
Твоимъ стыдомъ, бѣгнецъ свободы,
Не омрачу я стары годы.

Ты рабъ и трусъ... а ми не сынъ! —
Умоклю слово отверженья,
И все кругомъ объято сномъ.
Проклятья, стону и моленья
Звучали долго подъ окномъ,
И наконецъ ударъ кинжалъ
Пресѣкъ несчастнаго позоръ,
И мать поутру увидала,
И хладно отвернула взоръ.
И трупъ, отъ праведныхъ изгнанный,
Никто къ кладбищу не отнесъ,
И кровь его съ глубокой раны
Лизалъ, рыча, домашній песъ.
Ребята малые ругались
Надъ хладнымъ тѣломъ мертвеца;
Въ преданьяхъ вольности остались
Позоръ и гибель бѣглена.
Душа его отъ глазъ пророка
Со страхомъ удалилась прочь,
И тѣнь его въ горахъ Востока
Понынѣ бродить въ темну ночь;
И подъ окномъ, по утру рано,

226

ВАЛЕРИКЪ.

1841.

На вашу жизнь за то, что вы
Хоть на единое мгновенье
Умели снять вънецъ мученья
Съ его преклонной головы!

ВАЛЕРИКЪ.

Я къ вамъ ишшу случайно; право,
Не знаю какъ и для чего.
Я потерялъ ужъ это право.
И что скажу вамъ? — Иначе!...
Что помню васъ?... Но, Боже правый!
Вы это знаете давно,
И вамъ, конечно, все равно.
И знать вамъ также нѣ ту нужди —
Гдѣ я, что я, въ какой глуши?
Душою мы другъ другу чужды...
Да врядъ ли есть родство души!
Странницы прошлаго читая,
Ихъ по порядку разбирая
Теперь остынувшимъ умомъ,
Разувѣряюсь я во всемъ;
Смѣшно же сердцемъ лицемѣрить
Передъ собой столько лѣ тъ;
Добро бъ, еще морочить свѣтъ...
Да и притомъ, что пользы вѣрить
Тому, чего ужъ больше нѣ тъ,
Безумно ждать любви заочной?...
Въ нашъ вѣкъ всѣ чувства лишь на срокъ.
Но я васъ помню — да и точно
Я васъ никакъ забыть не могъ!
Во-первыхъ, потому что много
И долго, долго васъ любилъ,
Потомъ страданьемъ и тревогой

1841.

ВАЛЕРИКЪ.

227

За дни бла̯женства заплатилъ,
Потомъ въ раскалны безпленномъ
Влачиłъ я цѣнь тяжелыхъ лѣтъ,
П размышленіемъ холоднымъ
Убѣлъ послѣдній жизни цвѣтъ...
Съ людьми сбилилась осторожно,
Забылъ я шумъ младыхъ проказъ,
Мюбовь, поэзію... по васъ,
Забыть мнѣ было невозможно!
П къ мысли этой я привыкъ;
Мой крестъ несу я безъ роптанья:
То пль другое паказанье —
Не все ль одно! Я жизнь постигъ.
Судьбо̯, какъ турокъ пль татаринъ,
За все равно я благодаренъ;
У неба счастья не прошу
И молча зю переночу!...
Вить можетъ, небеса Востока
Мена съ ученьемъ ихъ пророка
Невольно сбились. Притомъ
И жизнь всечасно кочевая,
Труды, заботы, ночь и днемъ,
Все, размышленію мѣшая,
Приводитъ въ первобытный видъ
Больную душу; сердце спитъ,
Простора нѣтъ воображенью
И нѣтъ работы головѣ...
За то лежишь въ густой травѣ
И дремешь подъ широкой тѣнью
Чипаръ пль впноградныхъ лозъ.
Кругомъ обѣщются палатки;
Казачьи тощія лопадки
Стоятъ радкомъ, повѣся носъ;
У мѣдныхъ пушекъ спитъ прислуга;
Едва дымятся фиши;

*

228

ВАЛЕРНИКЪ.

1841.

Попарно цѣпь стоптъ вдали,
Штыки горятъ подъ солнцемъ юга.
Вотъ — разговоръ о старинѣ
Въ палатѣ ближней сленшенъ мнѣ:
Какъ при Ермоловѣ ходили
Въ Чечню, въ Аварію, къ горамъ,
И какъ драллись, какъ мы ихъ были,
Какъ доставалося и намъ...
П вижу я, неподалеку,
У рѣчки, слѣдуя пророку,
Мпрнѣй татаринъ свой намазъ
Творить, не подымая глазъ.
И вотъ кружкомъ сидятъ другіе:
Люблю я цвѣтъ пхъ желѣхъ лицъ,
Подобный цвѣту наговѣцъ,
Ихъ шапки, рукава худые;
Ихъ томный и лукавый взоръ
И ихъ гортанный разговоръ.

Чу! — дальній выстрѣлъ... прожужжалъ
Шальная пуля... славный звукъ!...
Вотъ крикъ—и снова все вокругъ
Затпѣло... Но жара ужъ спала,
Ведутъ коней на водопой,
Зашевелилась пѣхота:
Вотъ проскакалъ одинъ, другой...
Шумъ, говоръ... «Гдѣ вторая рота?»
«Что? Вьючить?» — «Что же капитанъ?»
«Повозки выдвигайте живо!»
«Савельчъ!...» — Ой ли? — «Дай огниво!»
Подъемъ ударилъ барабанъ;
Гудить музыка полковая;
Между колоннами въѣзжая,
Звенятъ орудья; генералъ
Впередъ со свитой поскакалъ;

2841.

ВАЛЕРИКЪ.

229

Разсыпались въ широкомъ полѣ,
Какъ пчелы, съ гнкомъ казаки;
Ужъ показались значки
Тамъ, на опушкѣ — два и болѣ;
А вотъ въ чалмѣ одинъ мюріздъ,
Въ черкескѣ красной Єдетъ важно,
Конь свѣтло-сѣрый весь кипитъ;
Онъ машетъ, киличетъ... Гдѣ отважный?
Кто выйдетъ съ нимъ на смертный бой?...
Сейчасъ... Смотрите: въ шапкѣ черной
Казакъ пустился гребенской,
Винтовку выхватилъ проворно,
Ужъ безко... выстрѣлъ... легкій дымъ...
«Эй вы, станчники, за нимъ!...»
«Чтò? раненъ?» — Ничего, бездѣлка! —
И завязалась перестрѣлка.

Но въ этихъ сшибкахъ удаляхъ
Забавы много, толку мало;
Прохладнымъ вечеромъ, бывало,
Мы любовались на нихъ
Безъ кровожаднаго волненья,
Какъ на трагпческій балетъ;
За то видалъ я представенья,
Какихъ у васъ на сценѣ нѣтъ...

Разъ — это было подъ Гехамп —
Мы проходили темный лѣсъ;
Огнемъ дыша, пылалъ надъ нами
Лазурно-яркій сводъ небесъ.
Намъ былъ обѣщанъ бой жестокой.
Изъ горъ Ичкеріп далекой
Уже въ Чечню на страшный зовъ
Толши стекались удальцовъ.
Надъ допотопными лѣсамп

230

ВАЛЕРНКЕ.

1841.

Мелькали маяки кругомъ
И димъ пхъ то вился столбомъ.
То разестался облаками;
И ожилились лѣса,
Скликались дико голоса
Подъ пхъ зелеными шатрами...
Едва лишь выбрался обозь
Въ поляну — дѣло началось.
Чу! въ арьергардъ орудие просить;
Вотъ ружья изъ кустовъ выносять,
Вотъ тащутъ за ноги людей
И ключутъ громко лекарей...
И вотъ изъ лѣса, изъ опушки,
Вдругъ съ гпкомъ кинулись на пушки...
И градомъ пуль съ вершинъ деревъ
Отрадъ осыпанъ... Вперед же
Все тихо... Тамъ, между кустовъ
Вѣжалъ потокъ: подходилъ ближе;
Пустили исколько гранатъ;
Еще подвпнулись... молчать!
Но вотъ, подъ бревнами завала
Ружье какъ будто забышло,
Потомъ мелькнуло шапки двѣ —
И вновь все спряталось въ травѣ.
То было грозное молчание;
Недолго длилось оно,
Но въ этомъ страшномъ ожиданьѣ
Забылось сердце не одно...
Вдругъ зашп... глядимъ: лежатъ рядами.
Что пужды? Здѣшніе полки
Народъ испытанный... Въ штык!...
Другіе! — раздалось за нами.
Кровь загорѣлася въ груди!
Всѣ офицеры впереди;
Верхомъ помчался на завали,

232

ВАЛЕРИКЪ.

1841.

Покрыли бережно плащемъ.
И понесли... Тоской томимый
Пмь вс.тѣдъ смотрѣлъ я недвижимый.

Уже затихло все; тѣла
Стащили въ кучу... Кровь текла
Струею дымной по каменьямъ:
Ея тяжелымъ испаренлемъ
Былъ полонъ воздухъ. Генералъ
Спѣлъ въ тěни на барабанѣ
И донесенья принпмалъ.
Окрестный лѣсъ, какъ бы въ туманѣ,
Синѣлъ въ дыму пороховомъ;
А тамъ вдали — градой пестройной,
Но вѣчно гордой и спокойной,
Въ своемъ нарядѣ снѣговомъ
Тянулись горы — и Казбекъ
Сверкалъ главой остроконечной.
И съ грустью тайной и сердечной
Я думалъ: жалкій человекъ!
Чего онъ хочетъ?... Небо ясно;
Подъ небомъ мѣста много всѣмъ;
Но безпрестанно и напрасно
Одинъ враждуетъ онъ... За чѣмъ?...
Галубъ * прервалъ мое мечтанье,
Ударивъ по п.лечу — онъ былъ
Кунакъ мой — я его спросилъ,
Какъ мѣсту этому названье?
Онъ отвѣчалъ мнѣ: «Валерикъ —
А перевесть на вашъ языкъ,
Такъ будетъ — рѣчка смерти; вѣрно,
Дано стариннымъ людьми!»
— А сколько пхъ дралось, примѣрно,
Сегодня? — «Тысячъ до семи.»

* Собственное пмя.

1841.

СКАЗКА ДЛЯ ДЪТЕЙ.

233

— А много горцы потерял?и?
«Какъ знать! за чѣмъ вы не считал?и?»
— Да, будетъ, кто-то тутъ сказалъ,
Имъ въ память этотъ день кровавый! —
Чеченецъ посмотрѣлъ лукаво
И головою покачалъ...

Но я боюся вамъ наскучить.
Въ забавахъ свѣта вамъ смѣшны
Тревоги дикія войны;
Свой умъ вы не привыкли мучить
Тяжелой думой о концѣ;
На вашемъ молодомъ лицѣ
Слѣдовъ заботы и печали
Не отискать, и вы едва ли
Вблизи когда нибудь видали,
Какъ умпраютъ... Дай вамъ Богъ
И не видать!... Иныхъ тревогъ
Довольно есть; въ самозабвеньи
Не лучше ль кончить жизни путь,
П безпробуднымъ сномъ заснуть
Съ мечтой о близкомъ пробужденьи?

Теперь прощайте! — Если васъ
Мой безыскусственный разсказъ
Развеселите, займетъ хоть малость —
Я буду счастливъ; а не такъ...
Простите мнѣ его, какъ шалость,
И тихо молвите: чудакъ!

СКАЗКА ДЛЯ ДЪТЕЙ.

Умчался вѣкъ эпическихъ поэмъ
И повѣсти въ стихахъ пришли въ упадокъ;
Поэты въ томъ виновны не совсемъ

234

СКАЗКА ДЛЯ ДЁТЕЙ.

1841

[Хотя у многих стихъ не вовсе гладокъ].
И публика не права, между тѣмъ.
Кто виноватъ, кто правъ, ужъ я не знаю,
А самъ стиховъ давно я не читаю,
Не потому, чтобы не любилъ стиховъ,
А такъ — смѣшно жъ терать для звучныхъ строфъ
Златое время... Въ нашемъ вѣкѣ зрѣломъ,
Позвѣстно вамъ, всѣ заняты мы дѣломъ.

Стиховъ я не читаю, но люблю
Марать, шуты, бумаги листъ летучій;
Свой стихъ за хвостъ отважно я люблю;
Я безъ ума отъ тройственныхъ созвучій
П влажныхъ рюмъ, какъ напримѣръ, на ю.
Вотъ почему пину я эту сказку.
Ея волшебно-темную завязку
Не стану я подробно объяснить,
Чтобы кой-какихъ допросовъ изоѣзать;
За то конецъ не будетъ безъ морали,
Чтобы ее хоть дѣти прочитали.

Герой позвѣстенъ п не новъ предметъ.
Тѣмъ лучше: устарѣло все, что ново!
Кипя огнемъ п спойю юныхъ лѣтъ,
Я прежде пѣлъ про демона инова:
То былъ безумный, страстный, дѣтский бредъ.
Богъ знаетъ, гдѣ завѣтная тетрадка?
Касается ль душистая перчатка
Ея листовъ и с. пышно c'est joli!...
Иль мышь надъ ней старается въ пы.ш.
Но этотъ чортъ совсемъ пинаго сорта —
Аристократъ и не похожъ на чорта.

Перенестись теперь прошу сейчасъ
За мною въ спальню: розовыя шторы

1841.

СКАЗКА ДЛЯ ДЕТей

235

Опущены; съ трудомъ лишь можетъ глазъ
Слѣдить ковра восточные узоры;
Иріятный трепетъ вдругъ-объемлетъ васъ,
И, дѣвственнымъ дыханьемъ напоенный,
Огнемъ въ лицо вамъ пышетъ воздухъ сонный.
Вотъ ручка, вотъ плачо, и возлѣ нихъ,
На кисѣ подушекъ кружевыхъ,
Рисуется младой, но строгій профиль...
И на него взираетъ Мефистофель.

То былъ ли самъ великій сатана,
Пль мелкій бѣсъ изъ самыхъ нечиновныхъ,
Которыхъ дружба людямъ такъ нужна
Для тайныхъ дѣлъ, семейныхъ и любовныхъ —
Не знаю. Если бъ имъ была дана
Земная форма, по рогамъ и платью
Я могъ бы сволочь размочить со знатью.
Но духъ — извѣстно, что такое духъ:
Кинь, сила, чувство, зрѣнье, голосъ, слухъ,
И мысль бѣм тѣла — часто въ видахъ разныхъ
[Бѣсовъ вообще рисуютъ безобразныхъ].

Но я не такъ всегда воображалъ
Врага святыхъ и чистыхъ побужденій.
Мой юный умъ, бывало, возмущалъ
Могучій образъ. Межъ пныхъ видѣній.
Какъ царь, нѣмой и гордый онъ сіялъ
Такой волшебно-сладкой красотою,
Что было страшно... И душа тоскою
Сжималася — п этотъ дикій бредъ
Преслѣдовалъ мой разумъ много лѣтъ.
Но я, разставшись съ прочими мечтами,
И отъ него отдѣлался — стихами!

Оружіе отличное: врагамъ
Кидаете въ лицо вы эпиграммой...

236

СКАЗКА ДЛЯ ДЁТЕЙ.

1841.

Вамъ насолить захочется ль друзьямъ?
Пустите въ нихъ поэмой пли драмой...
Но полно, къ дѣлу. Я сказалъ ужъ вамъ,
Что въ спальнѣ той ташлеса хитрый демонъ;
Невиннымъ сномъ былъ тронуть не созѣмъ онъ—
Не мудрено: кинѣла въ немъ не кровь,
П понималъ пначе онъ любовь;
И рѣчь его коварныхъ нскушеній
Была полна — вѣдь онъ не даромъ геній!

«Не знаешь ты, кто я, но ужъ давно
Читаю я въ душѣ твосей; незримо,
Неслышно говорю съ тобою; но
Слова мон, какъ тѣнь, проходить мимо
Ребяческаго сердца, и оно
Дивится имъ спокойно и въ молчаньѣ.
Пускай! За чѣмъ тебя мое названье?
Ты съ ужасомъ отвергнула бъ мою
Безумную любовь. Но я люблю
По-своему: терпѣть и ждать могу я;
Не надо мнѣ ни ласкъ, ни попѣлумя.

«Когда ты спишь, о, ангелъ мой земной!
И шпобко бьется дѣвственною кровью
Младая грудь подъ грёзою ночной,
Знай, это я, склонившись къ изголовью,
Любуюся и говорю съ тобой;
Ни, въ тишинѣ, наставникъ твой случайный,
Чудесный разсказываю тайны...
А много было взору моему
Доступно и понятно, потому
Что узамъ земными я не связанъ
И вѣчностью и знаниемъ наказанъ...

«Тому назадъ еще не много лѣтъ,
Я пролеталъ надъ сонною столицей;

1841.

СКАЗКА ДЛЯ ДЭТЭЙ.

237

Кидала ночь свой странный полусвѣтъ;
Румянный западъ съ новою деницей
На сѣверѣ сливались — какъ привѣтъ
Свиданія съ моленіемъ разлуки;
Надъ городомъ тапинственные звуки,
Какъ грѣшныхъ сновъ нескромныя слова,
Неясно раздавались — и Нева,
Мехъ кораблей сверкая на просторѣ,
Журча, съ волной пхъ уносила въ море.

«Задумчиво столоы дворцовъ нѣмыхъ
По берегамъ тѣншился, какъ тѣни,
И въ пѣнѣ водъ—гранитныхъ крылецъ ихъ
Купались широкія ступени;
Минувшихъ лѣтъ событий роковыхъ
Волна сѣдны смывала роковые...
И улыбаллись звѣзды голубыя,
Гляда съ высотъ на гордый прахъ земли,
Какъ будто міръ достопнѣ ихъ любви,
Какъ будто пѣть земля небесъ дороже...
Н я тогда... я улыбнулся тоже.

«И я кругомъ глубокій кинулъ взглядъ;
И увидалъ съ невольною отрадой
Преступный сонъ подъ сѣнію палатъ,
Корыстный трудъ предъ тощею лампадой,
И страшныхъ тайнъ вездѣ печаленный рядъ.
Я сталъ ловить блуждающіе звуки,
Веселый смѣхъ и крикъ последней муки:
То ликовалъ пль мучился порокъ!
Въ молитвѣ я подслушивалъ упрекъ,
Въ бреду любви—безстыдное желанье!
Вездѣ обманъ, безумство, пль страданье!

«Но близъ Невы одинъ старинный домъ
Казался полнѣ священной тишиною.

238

СКАЗКА ДЛЯ ДЪЕТЕЙ.

1841

Все важностью наслѣдственною въ немъ
И роскошью дышало вѣковою:
Украшенъ былъ онъ княжескимъ гербомъ;
Изъ мрамора волнистаго колонны
Кругомъ тѣснились чинно, и балконы
Чугунные, воздушною семлей,
Межъ нихъ гордились дивною рѣзьбой;
И оконъ радъ, всегда прозрачно темныхъ,
Манилъ, пугая, взоръ очей нескромныхъ.

«Пора была, боярская пора!
Тѣснилась знать въ роскошные покон—
Былая знать минувшаго двора,
Забытыхъ дѣлъ померкшіе героп!
Музейкой тутъ гремѣли вечера,
Въ Невѣ (робѣлѣа бѣлескъ высокихъ оконъ,
Напудренный мелькалъ и вѣлѣа юконъ,
И часто ножка съ краснымъ каблукомъ
Давала знакъ условный подъ столомъ;
И старинки, въ звѣздахъ и брадліантахъ,
Судили рѣзко о тогдашнихъ франтахъ.

«Тотъ вѣкъ прошелъ, и люди тѣ прошли;
Смѣнили ихъ другіе; родъ старинный
Перевелся; въ готической пыли
Портреты гордыхъ баръ, краса гостинной,
Забытые, тускѣли; поросли
Дворы травой, и, бѣлескъ смѣнивъ бивалой,
Сырая мгла и сумракъ длинной залой
Спокойно завладѣли... Тихій домъ
Казался пустъ; но жилъ хозяинъ въ немъ—
Старинки худой и съ виду величавый,
Озлобленный на новый вѣкъ и нравы.

«Онъ ростомъ былъ двѣпадцати вершковъ;
Съ домашними былъ строгъ неумолимо;

1841.

СКАЗКА ДЛЯ ДЭТЭЙ.

239

Всегда молчалъ; ходилъ до двухъ часовъ,
Объявилъ, спалъ... да иногда, томимый
Безсонницей, собранье острыхъ словъ
Перебиралъ или читалъ Волытера.
Какъ быть! — спильна къ преданьямъ въ людяхъ вѣра...
Имѣлъ онъ дочь четырнадцати лѣтъ;
Но съ ней видался рѣдко; за объявь
Она являлась въ фартучкѣ, съ мадамой,
Спѣла чинно и держалась прямо.

«Всегда одна, запугана отцомъ
И англичанки строгостью небрежной,
Она росла, какъ ландышъ за стекломъ,
Пап, скорый, какъ объявлен цвѣтъ подснѣжный.
Она была стройна, но съ какимъ днемъ
Съ ея лица сѣггали жизни краски,
Задумалий большіе стали глазки;
Покинувъ кинжку скучную, она
Охотила садиться у окна —
И вдалекъ мечты ея летали,
Нока ее играть не посылали.

«Тогда она сходила въ длинный залъ,
Но объгать въ пемь сей какъ-то страшно было,
П какъ-то странно дѣтскій шагъ звучалъ
Между колоннъ. Разрѣштою могилой
Надъ юной жизнью воздухъ тамъ дышалъ,
И въ зеркалахъ являлся предметы
Длинѣе и безцвѣтнѣе, одѣты
Какой то мертвой дымкою; и вдругъ
Неласный шорохъ слышался вокругъ:
То загремѣтъ, то снова тише, тише...
[То был тѣні предковъ или мыши].

«И что жъ? — Она привыкла толковать
По-своему развалинъ говоръ странный,

240

СКАЗКА ДЛЯ ДЭТЭЙ.

1841.

И стала мысль горячая летать
Надъ обѣдною головкой, и туманный,
Воздушный рой видѣній навѣвать.
Я съ ней не разлучался. Дѣтскій лепетъ
Подслушивать, невинной груди трепетъ
Слѣдить, ея дыханіемъ съ нѣмой,
Мучительной пожадною тоской,
Какъ жизнью, упиваться... это было
Смѣшно—но мнѣ такъ ново и такъ мило!

«В.любился я... И точно хороша
Была не въ шутку маленькая Нина.
Нѣтъ никогда свинецъ карандаша
Рафаэля, иль кисти Перуджина
Не начертали, п.ламенемъ дыша,
Подобный профиль. Всѣ ея движенья
Особаго, казалось, выраженья
Исполнены. Но съ самыхъ дѣтскихъ дней
Ея глаза не пзмѣняли ей,
Тая равно надежду, радость, горе —
И было тёмно въ нихъ, какъ въ спнемъ морѣ.

«Я понялъ, что душа ея была
Изъ тѣхъ, которымъ рано все понятно.
Для мукъ и счастья, для добра и зла
Въ нихъ пищи много; только невозвратно
Онѣ идутъ, куда ихъ повела
Случайность, безъ раскаянья, упрековъ
И жалобы. Имъ въ жизни нѣтъ уроковъ;
Ихъ чувствамъ повторяться не дано...
Такія души я любилъ давно
Отыкновить по свѣту на свободѣ:
Я самъ вѣдь былъ немножко въ этомъ родѣ!

«Ее смущали странныя мечты.
Порой, она среди пустаго зала

1841.

СКАЗКА ДЛЯ ДЪЕТЕЙ.

241

Сіянье, роскошь, музыку, цвѣты,
Толпу гостей и шумъ воображала;
Кішѣла кровь отъ душной тѣсноты.
На платынцѣ чудесные узоры
Виднѣлись ей—п вотъ гремѣли шпоры:
Къ ней кавалеръ незримый подходилъ;
И въ мнимый вальсъ съ собой унослѣ;
И вотъ она кружилась въ вихрѣ бала,
И, утомясь, на кресла упадала...

«И тутъ она, склонивъ лукавый взоръ
И выставивъ едва примѣтно ножку,
Двусмысленный п темный разговоръ
Съ нимъ завести старалась понемножку.
Сначала онъ былъ веселъ и остеръ,
А иногда п черезчуръ небреженъ;
Но подъ конецъ за то какъ милъ и нѣженъ!...
Что дѣлать ей? Притворно-строгій взглядъ
Его, какъ громъ, отталкивалъ назадъ,
И сердце билось въ ней такъ шпбко, шпбко...
И по устамъ змѣплася улыбка.

«Предъ зеркаломъ, бывало, цѣлый часть
То волосы пригладитъ, то красный
Цвѣтокъ пришпопитъ къ нимъ; движенью глазъ,
Головкѣ наклоненной видъ лѣнный
Придавъ, стоптъ... и учится. Не разъ
Хотѣлось мнѣ совѣтъ ей дать лукавый;
Но умѣ ея, и смѣтливый п здравый,
Отгадывалъ все мигомъ самъ собой...
Такъ годы шли безмолнной чередой,
И вотъ насталъ тотъ возрастъ, о которомъ
Такъ полны ваши книги всякимъ вздоромъ.

«То былъ великій день: семнадцать лѣтъ!
Все, что досель танлось за рѣшоткой,

Лермонтовъ, т. І.

16

242

СКАЗКА ДЛЯ ДЪЕТЕЙ.

1841

Теперь надменно явится на свѣтѣ!...
Старикъ-отецъ послалъ за старой теткой,
И сѣхаллись родные на совѣтъ:
Ихъ затруднялъ удачный выборъ бала.
Чтò, будетъ дворъ, пль нѣтъ? Нныхъ пугала
Застѣнчивость дикаркп молодой;
Но очень тонко замѣчалъ другой,
Что это видъ ей дастъ орингинальный.
Потомъ нарядъ осматривали бальный.

«Но вотъ насталъ и вечеръ роковой.
Она съ утра была какъ въ липорадкѣ:
Поплакала немножко; золотой
Браслетъ сломала; въ суетахъ, перчатки
Разорвала... Со страхомъ и тоской
Она въ карету сѣла, и дорогой
Была полна мучительной тревогой,
И, выходя, споткнулась на крыльѣ.
И съ блѣдностью печальной на лицѣ
Вступила въ залу... Станный шопотъ встрѣтилъ
Ея явление — свѣтъ ее замѣтилъ.

«Кппѣлъ, сіялъ ужъ въ полномъ блескѣ балъ.
Тутъ было все, что называютъ свѣтомъ...
Не я ему названье это далъ,
Хотъ смыслъ глубокій есть въ названьѣ этомъ.
Своихъ друзей я тутъ бы не узналъ:
Улибки, ліца, гали такъ искусно,
Что даже мнѣ чуть-чуть не стало грустно.
Прислушаться хотѣлъ я; но едва
Ловилъ мой слухъ летучія слова,
Отрывки безъименныхъ чувствъ и мнѣній —
Эпиграфы невѣдомыхъ твореній!...

1841.

СПОРЪ.

243

СПОРЪ.

Какъ-то разъ, передъ толпою
Соплеменныхъ горъ

У Казбека съ Шатъ-горою *
Былъ великій споръ.

«Берегь!» сказалъ Казбеку
Сѣдовласый Шатъ:

«Покорился человѣку
Ты не даромъ, братъ!

Онъ настроптъ дымныхъ келій
По уступать горъ;

Въ глубинѣ твоихъ ущелій
Загремитъ топоръ;

И желѣзная лопата
Въ каменную грудь,

Добывая мѣдь и злато,
Врѣжетъ страшный путь.

Ужъ проходятъ караваны
Черезъ тѣ скалы,

Гдѣ носилнсь лишь туманы,
Да царн-орлы.

Люди хитры! Хоть и труденъ
Первый былъ скачекъ —

Берегися! многолюденъ
И могучъ Востокъ!»

— Не боюся я Востока!

Отвѣчалъ Казбекъ:

Родъ людской тамъ спитъ г.губоко
Ужъ девятый вѣкъ.

Посмотри: въ тѣні чинары,
Пѣну сладкихъ винъ

* Эльбрусъ.

*

244

СПОРЪ.

На узорные шалльвары
Сонный льет грузинъ;
И, склонясь въ дыму кальана
На цвѣтной диванъ,
У жемчужного фонтана
Дремлетъ Тегеранъ.
Вотъ у погъ Ерусалима,
Богомъ сожжена,
Безлагольна, недвижима
Мертвая страна.
Дальше, въчно чуждый тѣни,
Моетъ желтый Нилъ
Раскаленныя ступени
Царственныхъ могилъ.
Бедунъ забылъ наѣзды
Для цвѣтныхъ шатровъ.
И поетъ, считая звѣзды,
Про дѣла отцовъ
Все, что здѣсь доступно оку,
Спятъ, покой цѣна.
Нѣтъ! не дряхлому Востоку
Покорить меня! —

«Не хвались еще заранѣ!»
Молвилъ старый Шатъ:
«Вотъ на сѣверѣ въ туманѣ
Что-то видно, брать!»

Тайно былъ Казбекъ огромный
Вѣстью той смущенъ;
И, смутясь, на сѣверъ темный
Взоры кинулъ онъ;
И туда въ нелюумѣньѣ
Смотритъ, полный думъ:
Видить странное движенье,
Слишитъ звонъ и шумъ.

1841.

СПОРЪ.

245

Отъ Урала до Дупал,
До бойшой рѣки,
Колихаць и сверкая
Двигутся полки;
Вѣютъ бѣлые султаны,
Какъ степной ковыль;
Мчатся пестрые уланы,
Подмаяны пыль;
Боевые батальяны
Тѣсно въ рядъ идутъ,
Впереди несутъ знамёны,
Въ барабаны бьютъ;
Батареи мѣднымъ строемъ
Скачутъ и гремать,
И, дымясь, какъ передъ боемъ:
Фишили горятъ.
И испытанный трудами
Бури боевой,
Ихъ ведетъ, грозя очамъ,
Генералъ сѣдой.
Идутъ всѣ полки, могучи,
Шумны какъ потокъ,
Страшно-медленны какъ тучи,
Прямо на Востокъ.

И, томимъ зловѣщей думой,
Полный черныхъ сновъ,
Сталъ считать Казбскъ угрюмый,
И не считъ враговъ.
Грустнымъ взоромъ онъ окунулъ
Племя горъ своихъ,
Шапку на бровь надвинулъ —
И навѣкъ затихъ.

246

СОНЬ. УТЕСЬ.

1841.

## СОНЬ.

Въ полдневный каръ, въ долинѣ Дагестана,
Съ свинцомъ въ груди лежалъ недвижимъ я;
Глубокъ еще дымилась рана,
По капѣ кровь точилась моя.

Лежалъ одинъ я наескѣ долины,
Уступы скалъ тѣнщися кругомъ,
И солнце жгло ихъ желтыя вершины
И жгло мена — но спалъ я мертвымъ сномъ.

И снился мнѣ сіяющий огнамп
Вечерній пиръ въ родиной сторонѣ;
Межъ юныхъ жень, увѣнчанныхъ цвѣтамп,
Шелъ разговоръ веселый обо мнѣ.

Но, въ разговоръ веселый не вступая,
Сидѣла тамъ задумчиво одна,
И въ грустный сонъ душа ея младая
Богъ знаетъ чѣмъ была погружена.

И снислась ей долина Дагестана:
Знакомый трупъ лежалъ въ долинѣ той,
Въ его груди, дымаясь, чернѣла рана
И кровь лилась хладѣющей струей...

## УТЕСЬ.

Ночевала гуflа золотая
На груди утеса веc икана.
Утромъ въ путъ опа умчалась рано;
По лазурі весело пgrал;

1840.

Княжна мери.

351

Она сдѣлала гrimаску, выдвинувъ нижнюю губу, и присѣла очень насмѣшливо.

— Мпѣ это тѣмъ больше лестно, сказала она, что вы меня вовсе не слушали; но вы, можетъ быть, не любите музык?...

— Напротивъ... послѣ объѣда особенно.

— Грушницкій правъ, говоря, что у васъ самые прозапческіе вкусы... и я вижу, что вы любите музыку въ гастрономicsкомъ отношеніи.

— Вы ошибаетесь опять; я вовсе не гастрономъ: у меня прескверный желудокъ. Но музыка послѣ объѣда усыпляетъ, а спать послѣ объѣда здорово; слѣдователно, я люблю музьку въ медицинскомъ отношеніи. Вечеромъ, же она, напротивъ, слишкомъ раздражаетъ мон нервы: миѣ дѣлается слишкомъ грустно и ли слишкомъ весело. То и другое утомительно, когда нѣтъ положительной причинъ грустить или радоваться, и притомъ грусть въ обществѣ смѣшна, а слишкомъ большая веселость неприлична...

Она не дослушала, отошла прочь, сѣла возлѣ Грушницкаго, и между ними начался какой-то сантинментальный разговоръ; кажется, княжна отвѣчала на его мудрыя фразы дово. п. но разсъянно и неудачно, хотя старалась показать, что слушаетъ его со впяманіемъ, потому что онъ иногда смотрѣлъ на нее ст. удивленіемъ, старалась угадать причину внутренняго волненія, изображавшагося иногда въ ея безпокойномъ взглядѣ...

Но я васъ отгадалъ, милая княжна, берегитесь! Вы хотите мнѣ отплатить тою же монетою, кольнуть мое самолюбіе — вамъ не удастся! и если вы мнѣ объявите войну, то я буду бездоцаденъ.

Въ продолженіе вчера я нѣсколько разъ нарочно старался вмѣшаться въ ихъ разговоръ, но она довольно сухо встрѣчала мои замѣчанія, и я съ притворною досадой наконецъ удалился. Княжна торжествовала; Грушницкій тоже. Торжествуйте, друзья мон, торопитесь... вамъ недолго торжествовать!... Какъ быть! У меня есть предчувствіе... Знакомясь съ женщиной, я всегда безошибочно отгадывалъ, будетъ она меня любить и ли нѣтъ...

352

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

Остальную часть вечера я провела возлѣ Вѣры и дò сыта
наговорилась о старинѣ... За что она меня такъ любитъ—право
не знаю; тѣмъ боłѣе, что это одна женщина, которая меня по-
няла совершенно, со всеми моими мелкими слабостами, дурны-
ми страстями... Неужели зло такъ привлекательно?...

Мы вышли вмѣстѣ съ Грушницкимъ; на улицѣ онъ взялъ
меня подъ руку и послѣ долгаго молчанія сказалъ:

— Ну, что?

«Ты глупъ», хотѣлъ я ему отвѣтить, но удержался и только
пожалъ плечами.

6-го юня.

Всѣ эти дни я ни разу не отступилъ отъ своей системы.
Князѣ начинаетъ нравиться мой разговоръ; я разсказалъ ей
нѣкоторые изъ странныхъ случаевъ моей жизни, и она начи-
наетъ видѣть во мнѣ человѣка необыкновеннаго. Я смѣюсь
надъ всемъ на свѣтѣ, особенно надъ чувствами: это начинаетъ
ее пугать. Она при мнѣ не смѣетъ пускаться съ Грушницкимъ
въ сантиментальныя пренія, и уже нѣсколько разъ отвѣчала на
его выходки насмѣшливой улыбкой; но я всякій разъ, какъ
Грушницкій подходитъ къ ней, принимаю смѣренный видъ п
оставляю пхъ вдвоемъ; въ первый разъ была она этому рада,
пли старалась показать; во второй разсердилась на меня; въ
третій—на Грушницкаго.

— У васъ очень мало самолюбія! сказала она мнѣ вчера.—
Отчего вы думаете, что мнѣ веселѣе съ Грушницкимъ?

Я отвѣчалъ, что жертвую счастію царятеля своимъ удоволь-
ствіемъ...

— И моимъ, прибавила она.

Я пристально посмотрѣлъ на нее и принялъ серьезный видъ.
Потомъ цѣлый день не говорилъ съ ней ни слова... Вечеромъ
она была задумчива; ныньче поутру у колодца еще задумчивѣе.
Когда я подошелъ къ ней, она разсѣанно слушала Грушиц-
каго, который, кажется, восхитался природой, но только что

1840.

Княжна мери.

353

завидѣла меня, она стала хохотать [очень не кстати], показывая, будто меня не примѣчаетъ. Я отошелъ подальше п украдкой сталъ паблюдать за ней; она отвернулась отъ своего собесѣдника и зѣвнула два раза. Рѣшительно, Грушницкій ей надоѣлъ.—Еще два дня не буду съ ней говорить.

13-го юня.

Я часто себя спрашиваю, за чѣмъ я такъ упорно добиваюсь любви молоденькой дѣвочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? Къ чему это женское кокетство? Вѣра меня любитъ больше, чѣмъ княжна Мери будетъ любить когда нибудь; еслі бъ она мнѣ казалась непобѣдимой красавцей, то, можетъ быть, я бы завлекся трудностью предпріятія...

Но ни чуть не бывало! Слѣдовательно, это не та безпокойная потребность любви, которая насъ мучитъ въ первые годы молодости, бросаетъ насъ отъ одной женщины къ другой, пока мы найдемъ такую, которая насъ терпѣть не можетъ: тутъ напечивается наше постоянство — пстинная, безконечная страсть, которую математически можно выразить линіей, падающей изъ точки въ пространство; секретъ этой безконечности—только въ невозможности достигнуть цѣли, то есть конца.

Изъ чего же я хлопочу? — Изъ зависти къ Грушницкому? Вѣдняжка! онъ вовсе ея не заслуживаетъ. Или это слѣдствіе того сквернаго, но непобѣдимаго чувства, которое заставляетъ насъ унпчтожать сладкія заблужденія блажняго, чтобъ пмѣть мелкое удовольствіе сказать ему, когда онъ въ отчаяніи будетъ спрашивать, чему онъ долженъ вѣрить:

— Мой другъ, со мною было то же самое, п ты видишь, однако, я обѣдаю, ужинаю и сплю преспокойно п, надѣюсь, съумѣю умереть безъ крика п слезъ.

А вѣдь есть необъятное наслажденіе въ обладаніи молодой, едва распустившейся душѣ! Она, какъ цвѣтокъ, котораго лучшій ароматъ спаряется на встрѣчу первому лучу солнца; его надо сорвать въ эту минуту п, подышавъ имъ до сыта, бросить

Дермонтовъ, т. І.

23

354

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

на дорогѣ: авось кто нибудь подниметъ! Я чувствую въ себѣ эту
ненасытную жадность, поглощающую все, что встрѣчается на
пути; я смотрю на страданія и радости другихъ только въ отно-
шеніи къ себѣ, какъ на пищу, поддерживающую мои душевныя
силы. Самъ я больше неспособенъ безумствовать подъ в.гіяніемъ
страсти; честолюбіе у меня подавлено обстоятельствами, но оно
проявилось въ другомъ видѣ; ибо честолюбіе есть не что пное,
какъ жажда власти, а первое мое удовольствіе—подчинять моей
волѣ все, что меня окуружаетъ. Возбуждать къ себѣ чувство
любви, преданности и страха — не есть ли первый признакъ и
величайшее торжество власти? Быть для кого нибудь причинною
страданій и радостей, не пming на то никакого положительнаго
права — не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что
такое счастіе? Насыщенная гордость. Если объ я почиталъ себя
лучше, могущественнѣе всѣхъ на свѣтѣ, я былъ бы счастливъ;
если бъ всѣ меня любили, я въ себѣ нашелъ бы безконечные
источники любви. Зло порождаетъ зло; первое страданіе даетъ
понятіе объ удовольствіи мучить другаго. Идея зла не можетъ
войти въ голову человѣка безъ того, чтобъ онъ не захотѣлъ при-
ложить ее къ дѣйствительности. Идея — созданія органпческія,
сказалъ кто-то: ихъ рожденіе даетъ уже пмѣ форму, и эта форма
есть дѣйствіе; тотъ, въ чьей головѣ родилось больше идей, тотъ
больше другихъ дѣйствуетъ. Отъ этого геній, прикованный къ
чиновническому столу, долженъ умереть, или сойти съ ума,
точно также, какъ человѣкъ съ могучимъ тѣлосложеніемъ, при
сидачей жизни и скромномъ поведеніи, умпраетъ отъ апоплек-
сческаго удара.

Страсти не что иное, какъ идей при первомъ своемъ развіи-
тии; онъ принадлежность юности сердца, и глупецъ тотъ, кто
думаетъ цѣлую жизнь ими волноваться: многія спокойныя рѣки
начинаются шумными водопадами, а ни одна не скчетъ и не
пѣнится до самаго моря. Но это спокойствіе часто признакъ ве-
лькой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувствъ и мыслей
не допускаетъ бѣшеныхъ порывовъ; душа, страдая и наслаж-
даясь, даетъ во всемъ себѣ строгій отчетъ и убѣждается въ

1840.

Княжна мери.

355

томъ, что такъ должно; она знаетъ, что безъ грозъ постоянный
зной солнца ее изсушитъ; она проникается своей собственной
жизнью—лелѣетъ и наказываетъ себя, какъ любимаго ребенка.
Только въ этомъ высшемъ состояніи самопознанія человѣкъ мо-
жетъ оцѣнить правосудіе Божіе.

Перечитывая эту страницу, я замѣчаю, что далеко отвлекся
отъ своего предмета... Но что за нужда?... Вѣдь этотъ журналъ
пишу я для себя и, слѣдственно, все, что я въ него ни брошу,
будетъ современемъ для меня драгоцѣннымъ воспоминаніемъ.

Пришелъ Грушницкій и бросился мнѣ на шею: онъ произве-
денъ въ офіцеры. Мы выпили шампанскаго. Докторъ Вернеръ
зашелъ вслѣдъ за нимъ.

— Я васъ не поздравляю, сказалъ онъ Грушницкому.

— Отчего?

— Оттого, что солдатская шинель къ вамъ очень идетъ, и
признайтесь, что армейскій иѣхотный мундиръ сшитый здѣсь
на водахъ, не придастъ вамъ ни чего интереснаго... Видите ли,
вы до спхъ поръ были исключеніемъ, а теперь подойдете подъ
общее правило.

— Толкуйте, толкуйте, докторъ! вы мнѣ не помѣшаете ра-
доваться. Онъ не знаетъ, прибавьте Грушницкій мнѣ на ухо:
 сколько надеждъ придали мнѣ эти эполеты... О... эполеты,
 эполеты! ваши звѣздочки—путеводительныя звѣздочки... Нѣтъ!
 я теперь совершенно счастливъ.

— Ты идешь съ нами гулять къ провалу? спросилъ я его.

— Я? Ни за что не покажусь княжнѣ, пока не будетъ го-
товъ мундиръ.

— Прекажешь ей объявить о твоей радости?

— Нѣтъ, пожалуста, не говори... Я хочу ее удивить...

— Скажи мнѣ однако, какъ твои дѣла съ нею?

Онъ смѣтился и задумался: ему хотѣлось похвастаться, со-
лгать—и было совѣстно, а вмѣстѣ съ этимъ было стыдно при-
знаться къ истинѣ.

— Какъ ты думаешь, любитъ ли она тебя?...

*

356

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

— Любитъ ли? Помилуй, Печоринъ, какія у тебя понятіа!... какъ можно такъ скоро?... Да если даже она и любитъ, то порядочная женщина этого не скажетъ...

— Хорошо! И, вѣроятно, по твдему, порядочный человекъ долженъ тоже молчать о своей страсти?...

— Эхъ, братецъ! на все есть манера; многое не говорится, а оттадывается...

— Это правда... Только любовь, которую мы читаемъ въ глазахъ, ни къ чему женщину не обязываетъ, тогда какъ слова... Берегись, Грушницкій, она тебя надуваетъ...

— Она?... отвѣчалъ онъ, поднявъ глаза къ небу и самодовольно улыбнувшись: мнѣ жаль тебя, Печоринъ!...

Онъ ушелъ.

Вечеромъ многочисленное общество отправилось пѣшкомъ къ провалу.

По мнѣнію здѣшнихъ ученыхъ, этотъ провалъ не что иное, какъ угасшій кратеръ; онъ находится на отлогости Машука, въ верстѣ отъ города. Къ нему ведетъ узкая тропинка между ву-старинковъ и скаль; взбирались на гору, я подалъ руку княжнѣ, и она ее не покидала въ продолженіе цѣлой прогулки.

Разговоръ нашъ начался злословіемъ: я сталъ передирать присутствующихъ и отсутствующихъ нашихъ знакомыхъ; сначала выказывалъ смѣшни, а послѣ дурныя пхъ стороны. Желѣ моя взволновалась. Я началъ шута и окончилъ искреннею злостью. Сперва это ее забавляло, а потомъ испугало.

— Вы опасный человекъ! сказала она мнѣ: я бы лучше желала попасться въ лѣсу подъ ножъ убійцы, чѣмъ вамъ на язычокъ... Я васъ прошу не шута: когда вамъ вздумается обо мнѣ говорить дурно, возьмите лучше пожъ и зарѣжьте меня—я думаю, это вамъ не будетъ очень трудно.

— Развѣ я похожъ на убійцу?...

— Вы хуже...

Я задумался на минуту и потомъ сказалъ, принявъ глубокотронутый видъ:

— Да, такова была моя участь съ самаго дѣтства! всё чи-

1840.

КНЯЖНА МЕРИ.

357

тали на моемъ лицѣ признаки дурныхъ свойствъ, которыхъ не
было; но ихъ предполагали — и они родились Я былъ скро-
ментъ —меня обвинали въ лукавствѣ: я сталъ скрытенъ. Я глу-
боко чувствовалъ добро и зло — никто меня не ласкалъ, всѣ
оскорбляли: я сталъ злопамятенъ; я былъ угрюмъ — другія дѣти
веселы и болтливы; я чувствовалъ себя выше ихъ — меня ста-
вили иже ихъ: я сдѣлался завистливъ. Я былъ готовъ любить
весь міръ — меня никто не понялъ: и я выучился ненавидѣть.
Моя безцвѣтная молодость протекла въ борьбѣ съ собой и свѣ-
томъ; лучшія мон чувства, боясь насмѣшки, я хоронилъ въ глу-
бинѣ сердца: они тамъ и умерли. Я говорилъ правду — мнѣ не
вѣрили: я началъ обманивать; узнавъ хорошо свѣтъ и пру-
жины общества, я сталъ искусенъ въ наукѣ жизни, и видѣлъ,
какъ другие безъ искусства счастливы, пользуясь даромъ тѣми
выгодами, которыхъ я такъ неутомимо добивался. И тогда въ
груди моей родилось отчаяніе — не то отчаяніе, которое лечатъ
дуломъ истолета, но холодное, безспильное отчаяніе, прикрытое
любезностью и добродушной улыбкой. Я сдѣлался иравствен-
нымъ калѣкой: одна половина души моей не существовала, она
высохла, спарилась, умерла; я ее отрѣзалъ и броспѣлъ — тогда
какъ другая шевелилась и жила къ услугамъ каждаго, и этого
никто не замѣтилъ, потому что никто не зналъ о существова-
ніи погибшей ея половины; но вы теперь во мнѣ разбудили вос-
поминаніе о ней, и я вамъ прочелъ ея эпитафію. Многимъ всѣ
вообще эпитафіи кажутся смѣшными, но мнѣ — нѣтъ; особенно,
когда вспомню о томъ, чтò подъ ними покопится. Впрочемъ, я
не прошу васъ раздѣлять мое мнѣніе: если моя выходка вамъ
кажется смѣшна — пожалуста, смѣйтесь; предупреждаю васъ,
что это меня не огорчитъ ни мало.

Въ эту минуту я встрѣтилъ ея глаза: въ нихъ бѣгали слезы;
рука ея, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль
меня! Состраданіе — чувство, которому покоряются такъ легко
всѣ женщины, впустило своп когти въ ея неопытное сердце. Во
все время прогулки она была разсѣянна, ни съ кѣмъ не кокетни-
чала — а это великій признакъ!

358

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

Мы пришли къ провалу; дамы оставили своихъ кавалеровъ, но она не покидала руки моей. Остроты здѣшнихъ дней ее не смѣшили; крутизна обрыва, у котораго она столла, ее не пугала, тогда какъ другія барышни пищали и закрывали глаза.

На возвратномъ пути я не возобновлялъ нашего печального разговора, но на пустые мои вопросы и шутки она отвѣчала когато и разсѣянно.

— Любли ли вы? спросилъ я ее наконецъ.

Она посмотрѣла на меня пристально, покачала головой и опять впала въ задумчивость: явно было, что ей хотелось что-то сказать, но она не знала съ чего начать; ея грудь волновалась... Какъ быть! кисальный рукавъ слабалъ защита, и электрическая пыра пробѣжала изъ моей руки въ ея руку; всѣ почти страсти начинаются такъ, и мы часто себя очень обманываемъ, думая, что насъ женщина любитъ за наши физические п.п. нравственныя достоинства; конечно, они приготовляютъ, расположаютъ ея сердце къ принятію священного огня; а все-таки первое прикосновеніе рѣшаетъ дѣло.

— Не правда ли, я была очень любезна сегодня? сказала мнѣ княжна съ припункденной улыбкой, когда мы возвратились съ гулянья.

Мы разстались.

Она недовольна собой: она себя обвиняетъ въ холодности... О, это первое, главное торжество!

Завтра она захочетъ вознаградить меня. Я все это ужъ знаю наизустъ — вотъ что скучно.

12-го юня.

Ныньче я видѣлъ Вѣру. Она замучила меня своею ревностью. Княжна вздумала, кажется, ей повѣрять свои сердечныя тайны: надо признаться, удачный выборъ!

— Я оттадываю, къ чему все это клонится, говорила мнѣ Вѣра: лучше скажи мнѣ просто теперь, что ты ее любишь.

— Но если я ее не люблю?

1840.

Княжна мери.

359

— То за чѣмъ же ее преşлѣдовать, тревожить, волновать ея воображеніе!... О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтобъ я тебя вѣрила, то пріѣзжай черезъ недѣлю въ Кип словодскъ; послѣ завтра мы переѣзжаемъ туда Княгиня остается здѣсь дольше. Найми квартпру рядомъ: мы будемъ жить въ большомъ домѣ близъ источника, въ мезонинѣ; внизу княгиня Лиговская, а рядомъ есть домъ того же хозяина, который еще не занятъ... Пріѣдешь?...

Я обѣщалъ, и въ тотъ же день послалъ занять эту квартиру.

Грушницкій пришелъ ко мнѣ въ шесть часовъ и объявилъ, что завтра будетъ готовъ его мундиръ, какъ разъ къ балу.

— Наконецъ я буду съ нею танцевать цѣлый вечеръ... Вотъ наговорюсь! прибавилъ онъ.

— Когда же балъ?

— Да завтра! Развѣ не знаешь? Большой праздникъ, и здѣшнее начальство взялось его устропить...

— Пойдемъ на бульваръ...

— Ни за что, въ этой гадкой шинели...

— Какъ, ты ее разлюбилъ?...

Я ушелъ одинъ п, встрѣтывъ княжну Мери, позвалъ ее на мазурку. Она казалась удивлена и обрадована.

— Я думала, что вы танцуете только по необходимости, какъ прошлый разъ, сказала она, очень мило улыбаясь...

Она, кажется, вовсе не замѣчаетъ отсутствія Грушницкаго.

— Вы будете завтра приятно удивлены, сказалъ я ей.

— Чѣмъ?...

— Это секретъ... на балѣ вы самъ догадаетесь.

Я окончилъ вечеръ у княгини; гостей не было, кромѣ Вѣри и одного презабавнаго старичка. Я былъ въ духѣ, пмпровизн- ровалъ разныя необыкновенные исторіи; княжна сидѣла про- тивъ меня и слушала мой вздоръ съ такимъ глубокимъ, напря- женнымъ, даже нѣжнымъ впяманіемъ, что мнѣ стало совѣстно. Куда дѣвалась ея живость, ея кокетство, ея капризы, ея дерз- кая мпна, презрительная улыбка, разсѣянный взглядъ?...

Вѣра все это замѣтила; на ея болѣзненномъ лицѣ изобра-

360

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

жалась глубокая грусть; она сидѣла въ тѣни у окна, погрузясь въ широкія кресла... Мнѣ стало жаль ее.

Тогда я разсказалъ всю драматическую исторію нашего зна-
комства съ нею, нашей любви—разумѣется, прикрывъ все это
вымышленными именами.

Я такъ живо изобразилъ мою нѣжность, мои безпокойства,
восторги; я въ такомъ выгодномъ свѣтѣ выставилъ ея поступки,
характеръ, что она поневолѣ должна была простить мнѣ мое
кокетство съ княжной.

Она встала, подсѣла къ намъ, оживилась... и мы только въ
два часа ночи вспомнили, что доктора велять житьться спать
въ одиннадцать.

13-го юня.

За полчаса до бала явился ко мнѣ Грушницкій въ полномъ
сілніи армейскаго пѣхотнаго мундира. Къ третьей пуговицѣ
пристегнута была бронзовая цѣночка, на которой вписѣлъ двой-
ной лорнетъ; эполеты, неимовѣрной величины, были загнуты
кверху, въ видѣ крылышекъ Амура; сапоги его скрипѣли; въ
лѣвой рукѣ держалъ онъ коричневыя лайковыя перчатки и фу-
ражку, а правою взбпвалъ ежеминутно въ мелкія кудри завитой
хохолъ. Самодовольствіе и вмѣстѣ нѣкоторая неувѣренность
изображались на его лицѣ; его праздничная наружность, его
гордая походка заставили бы меня расхохотаться, если бъ это
было согласно съ монми намѣреніями.

Онъ бросилъ фуражку съ перчатками на столъ и началъ об-
тягивать фалды и поправляться передъ зеркаломъ; черный
огромный платокъ, навернутый на высочайшій подгалстучникъ,
котораго щетина поддерживала его подбородокъ, высовывался
на полвершка изъ-за воротника; ему показалось мало: онъ
вытащилъ его кверху, до ушей; отъ этой трудной работы—но
воротникъ мундира былъ очень узокъ и безпокоенъ—лицо его
налилось кровью.

— Ты, говорятъ, эти дни ужасно волочился за моей князей?
— Сказалъ онъ довольно небрежно и не глядя на меня.

1840.

КНИЖНА МЕРИ.

361

— Гдѣ намъ дуракамъ чай пить! отвѣчаłъ я ему, повторяя любмую поговорку одного изъ самыхъ ловкихъ повѣсъ прошлаго времени, воспѣтаго нѣ когда Пушкеннымъ.

— Скажи-ка, хорошо на мнѣ спидить мундиръ?... Охъ, проклятый жандъ!... какъ подъ мышками рѣжетъ!... Нѣ тѣ ли у тебя духовъ?

— Помилуй, чего тебѣ еще? отъ тебя и такъ ужъ несетъ розовой помадой.

— Ничего, дай-ка сюда...

Онъ наилмъ себѣ полстклянки за галстухъ, въ носовой платокъ, на рукава.

— Ты будешь танцевать? спросилъ онъ.

— Не думаю.

— Я боюсь, что мнѣ съ знаменной придется начинать мазурку — я не знаю почти ни одной фигуры...

— А ты звалъ ее на мазурку?

— Нѣ тѣ еще...

— Смотри, чтобъ тебя не предупредили...

— Въ самомъ дѣлѣ! сказалъ онъ, ударивъ себя по лбу. Прощай... Пойду дожидаться ее у подпѣзда. Онъ схватилъ фуражку и побѣжалъ.

Черезъ полчаса и я отправился. На улицѣ было темно и пусто; вокругъ собранія, или трактира, какъ угодно, тѣснился народъ; окна его свѣтлись; звуки полковой музыки доносились мнѣ вечерній вѣтеръ. Я шелъ медленно; мнѣ было грустно... Неужели, думалъ я, мое единственное назначение на землѣ— разрушать чужія надежды? Стѣхъ поръ, какъ я живу и дѣйствую, судьба какъ-то всегда приводила меня къ развязкѣ чужихъ драмъ, какъ будто безъ меня никто не могъ бы ни умереть, ни пріятъ въ отчаяніе! Я былъ необходимое лицо пятаго акта; невольно я разыгрывалъ жалкую роль палача, и then PRECEDENCE. Какую дѣль имѣла на это судьба?... Ужъ не названъ ли я ею въ сочинителямѣ щанскихъ трагедій и семейныхъ романовъ — или въ сотрудники поставщику повѣстей, напримеръ, для «Виллютеки для Чтенія»?... Почему знать?... Мало

362

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

ли людей, начиная жизнь, думаютъ кончить ее какъ Александръ Великій, или лордъ Байронъ, а между тѣмъ цѣлый вѣкъ остаются титулярными совѣтниками?...

Войдя въ заму, я спрятался въ толпѣ мужчины и началъ дѣлать свои наблюдения. Грушиницкій стоялъ возле княжны и что-то говорилъ съ большимъ жаромъ: она его разсѣянно слушала, смотрѣла по сторонамъ, прижавъ вѣеръ къ губкамъ; на лицѣ ея изображалось нетерпѣніе, глаза ея склажи кругомъ кого-то; я тихонько подошелъ сзади, чтобъ подслушать ихъ разговоръ.

— Вы меня мучите, княжна! говорилъ Грушиницкій: вы ужасно перемѣнились съ тѣхъ поръ, какъ я васъ не видалъ...

— Вы также перемѣнились, отвѣчала она, бросивъ на него быстрый взглядъ, въ котором онъ не умѣлъ разобрать тайной насмѣшкѣ.

— Я? я перемѣнился?... О, никогда! Вы знаете, что это невозможно! Кто видѣлъ васъ однажды, тотъ навѣки унесетъ съ собою вашъ божественный образъ.

— Перестаньте...

— Отчего же вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно, и такъ часто, внимали благосклонно?...

— Нотому что я не люблю повтореній, отвѣчала она, смѣясь.

— О, я горько ошиба!... Я думалъ, безумный, что по крайней мѣрѣ эти эполеты дадутъ мнѣ право надѣяться... Нѣтъ, лучше бы мнѣ вѣкъ остаться въ этой презрѣнной солдатской шинели, которой, можетъ быть, я былъ обязанъ вашимъ вниманіемъ...

— Въ самомъ дѣлѣ, вамъ шинель гораздо болѣе къ лицу...

Въ это время я подошелъ и поклонился княжнѣ; она не-множко покраснѣла и быстро проговорила:

— Не правда ли, мсьё Печоринъ, что сѣрая шинель гораздо больше пдетъ къ мсьё Грушиницкому?...

— Я съ вамъ не согласенъ, отвѣчалъ я: въ мундирѣ онъ еще моложавѣе.

Грушиницкій не вынесъ этого удара: какъ всѣ мальчики, онъ

1840.

Княжна мери.

363

имѣтъ претензію быть старикомъ; онъ думаетъ, что на его
лицѣ глубокіе слѣды страстей замѣняютъ отпечатокъ лѣтъ. Онъ
на меня бросилъ обшенный взглядъ, тоннулъ ногою и отошелъ
прочь.

— А признайтесь, сказалъ я княжнѣ: что хотя онъ всегда
былъ очень смѣшонъ, но еще недавно онъ вамъ казался инте-
ресенъ... въ сѣрой шинели?...

Она потушила газа и не отвѣчала.

Грушницкій цѣлый вечеръ преслѣдовалъ княжну, танцовалъ
или съ нею, или vis-à-vis; онъ пожиралъ ее глазами, вздыхалъ
и надоѣдалъ ей мольбами и упреками. Послѣ третьей кадрили
она его ужъ непавидѣла.

— Я этого не ожидалъ отъ тебя, сказалъ онъ, подойдя ко
мнѣ и взявъ меня за руку.

— Чего?

— Ты съ нею танцуешь мазурку? спросилъ онъ торжествен-
нимъ голосомъ. — Она мнѣ призналась...

— Ну такъ что жъ? а развѣ это секретъ?

— Разумѣется... Я долженъ былѣ этого ожидать отъ дѣв-
чонки, отъ кокетки... Ужъ я отомщу!

— Пѣнай на свою шинель, или на свои эполеты, а за чѣмъ
же обвинять ее? Чѣмъ она впиновала, что ты ей больше не нра-
вишься?...

— За чѣмъ же подавать надежды?

— За чѣмъ же ты надѣялся? Желать и добиваться чего ни-
будь—понимаю; а кто жъ надѣется?

— Ты выигралъ пари, только не совсемъ, сказалъ онъ,
злобно улыбаясь.

Мазурка началась. Грушницкій выбиралъ одну только
княжну, другие кавалеры поминутно ее выбрали: это явно
былъ заговоръ противъ меня — тѣмъ лучше: ей хочется гово-
рить со мною, ей мѣшаютъ—ей захочется вдвое болѣе.

Я раза два пожалъ ей руку; во второй разъ она ее выдер-
нула, не говоря ни слова.

— Я дурно буду спать эту ночь, сказала она мнѣ, когда
мазурка кончилась.

364

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

— Эгому виноватъ, Грушницкій.

— О, нѣтъ! — И лицо ея стало такъ задумчиво, такъ грустно, что я далъ себѣ слово въ этотъ вечеръ непремѣнно поцѣловать ея руку.

Стали разъѣзжаться. Сажая княжну въ карету, я быстро прижалъ ея маленькую ручку къ губамъ свопмъ. Было темно, и никто не могъ этого видѣть.

Я возвратился въ залу очень доволенъ собою.

— За большимъ столомъ ужинала молодежь и между ними Грушницкій. Когда я вошелъ, всё замолчали: видно, говорили обо мнѣ. Многіе съ прошедшаго бала на меня дуются, особенно драгунскій капитанъ; а теперь, кажется, рѣшительно составляется противъ меня враждебная шайка подъ командой Грушницкаго. У него такой гордый и храбрый видъ...

Очень радъ; я люблю враговъ, хотя не по христіански. Они меня забавляютъ, волнуютъ мнѣ кровь. Быть всегда на стражѣ, ловить каждый взглядъ, значеніе каждогоъ слова, угадывать намѣреніе, разрушать заговоры, притворяться обманутымъ, и вдругъ одинимъ толчкомъ опрокинуть все огромное и многотрудное зданіе ихъ хитростей и замысловъ — вотъ что я называю жизнью.

Въ продолженіе ужина Грушницкій шептался и перемигивался съ драгунскимъ капитаномъ.

14-го юня.

Ныньче поутру Вѣра уѣхала съ мужемъ въ Кисловодскъ. Я встрѣтилъ ихъ карету, когда шелъ къ княгинѣ Лиговской. Она миѣ кивнула головой: во взглядѣ ея былъ упрекъ.

Кто жъ виноватъ? За чѣмъ она не хочетъ дать мнѣ случай видѣться съ нею наединѣ? Любовь, какъ огонь — безъ пищи гаснетъ. Авось ревность сдѣлаетъ то, чего не могли монъ просьбы.

Я сидѣлъ у княгини битый часъ. Мери не вышла: больна. Вечеромъ на бульварѣ ея не было. Вновь составившаяся шайка, вооруженная лорнетами, приняла въ самомъ дѣлѣ грозный

1840.

Княжна мери.

365

видъ. Я радъ, что княжна больна: они сдѣлали бы ей какую ни будь дерзость. У Грушницкаго растрепанная прическа и отчалинный видъ: онъ, кажется, въ самомъ дѣлѣ огорченъ, особенно самолюбіе его оскорблено; но вѣдь есть же люди, въ которыхъ даже отчаяніе забавно!...

Возвратясь домой, я замѣтилъ, что мнѣ чего-то недостаетъ. Я не видалъ ел! Она больна! Ужъ не влюбился ли я въ самомъ дѣлѣ?... Какой вздоръ!

15-го юня.

Въ одиннадцать часовъ утра — часть, въ который княгиня Лиговская обыкновенно потѣетъ въ Ермоловской ваннѣ — я шелъ мимо ея дома. Княжна сдѣла задумчиво у окна; увидѣвъ меня, вскочила.

Я вошелъ въ переднюю, людей никого не было, и я безъ доклада, пользуясь свободой здѣшнихъ нравовъ, пробрался въ гостинную.

Тусклая блѣдность покрывала милое лицо княжны. Она стояла у фортепьяно, опewardсь одной рукой на спинку креселъ; эта рука чуть-чуть дрожала. Я тихо подошелъ къ ней и сказалъ: — Вы на меня сердитесь?...

Она подпала на меня томный, глубокій взоръ и покачала головой; ея губы хотѣли проговорить что-то, и не могли; глаза наполнились слезами; она опустилась въ кресла и закрыла лицо руками.

— Что съ вамъ? сказалъ я, взявъ ея руку.

— Вы меня не уважаете!... О, оставьте меня!...

Я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ... Она выпрямилась въ креслахъ; глаза ея засверкали.

Я остановился, взявшись за ручку двери, и сказалъ:

— Простите меня, княжна! я поступилъ какъ безумецъ... этого въ другой разъ не случится; я приму свои мѣры... За чѣмъ вамъ знать то, что происходило до сихъ поръ въ душѣ моей? Вы этого никогда не узнаете и тѣмъ лучше для васъ. Прощайте.

Уходя, мнѣ кажется, я слышалъ, что она плакала.

366

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННИ.

1840.

Я до вечера бродилъ пѣшкомъ по окрестностямъ Машука, утомился ужасно и, пришедши домой, бросился на постель въ совершениемъ изнеможеніи.

Ко мнѣ зашелъ Вернеръ.

— Правда ли, спросилъ онъ, что вы женитесь на княжнѣ Лиговской?

— А что?

— Весь городъ говорить; всѣ мои больные заняты этой важной новостью; а ужъ эти больные такой народъ: все знаютъ!

«Это штуки Грушницкаго», подумалъ я.

— Чтобы вамъ доказать, докторъ, ложность этихъ словъ, объявляю вамъ по секрету, что завтра я переѣзжаю въ Кислодовскъ...

— И княжна также?...

— Нѣтъ; она остается еще на недѣлю здѣсь...

— Такъ вы не женитесь?...

— Докторъ, докторъ! посмотрите на меня: неужели я похожъ на женщина, или на что нибудь подобное?

— Я этого не говорю... Но вы знаете, есть слушан... прибавилъ онъ, хитро улыбаясь: въ которыхъ благородный чело- вѣкъ обязанъ жениться, и есть маменьки, которая по крайней мѣрѣ не предупреждаютъ этихъ случаевъ... Итакъ, я вамъ совѣтую, какъ пріятель, былъ осторожнѣе. Здѣсь, на водахъ, преопасный воздухъ: сколько я видѣлъ прекрасныхъ молодыхъ людей, достойныхъ лучшей участі, и уѣзжавшихъ отсюда прямо подъ вѣнепъ... Даже, повѣрите ли, меня хотѣлі женить! Именно, одна уѣздная маменька, у которой дочь была очень блѣдна. Я имѣлъ несчастіе сказать ей, что цвѣтъ лица возвратится послѣ свадьбы; тогда она со слезами благодарности предложила мнѣ руку своей дочери и все свое состояніе — пятьдесятъ душъ, какъ жется. Но я отвѣчалъ, что я къ этому неспособенъ.

Вернеръ ушелъ въ полной увѣренности, что онъ меня предо- стерегъ.

Изъ словъ его я замѣтилъ, что про меня и княжну ужъ рас- пущены въ городѣ разные дурные слухи: это Грушницкому да- ромъ не пройдетъ!

1840.

Княжна мერი.

367

18-го іюня.

Вотъ ужъ три дня, какъ я въ Кисловодскъ. Каждый день
внжу Вѣру у колодца и на гулянѣ. Утромъ, просыпаясь, са-
жусь у окна и навожу лорнетъ на ея балконт; она давно ужъ
одѣта и ждетъ условленнаго знака; мы встрѣчаемся, будто не-
чаянно, въ саду, который отъ нашихъ домовъ снускается къ
колодцу. Живительный горный воздухъ возратилъ ей цвѣтъ
лица и силы. Не даромъ Нарзанъ называется богатирскимъ
ключомъ. Здѣшніе жители утверждаютъ, что воздухъ Кисло-
водска располагаетъ къ любви, что здѣсь бываютъ развязки
всѣхъ романовъ, которые когда-либо начинались у подошвы
Машука. И въ самомъ дѣлѣ, здѣсь все дышетъ уединеніемъ;
здѣсь все тапинственно—и густая тѣні липовыхъ алей, склоняю-
щихся надъ нотокомъ, который съ шумомъ и пѣною, падая съ
плиты на пылтү, прорѣзываетъ себѣ путь между зеленѣющими
горами — и ущелья, полныя мглою и молчаніемъ, которыхъ
вѣтви разбѣгаются отсюда во всѣ стороны—и свѣжесть арома-
тическаго воздуха, отягощенаго испареніямъ высокихъ южныхъ
травъ и бѣлой акаціп—и постоянный сладостно-усыпительный
шумъ студеныхъ ручьевъ, которые, встрѣтясь въ концѣ долины,
бѣгутъ дружно въ запуски и наконецъ кидаются въ Подкумокъ.
Съ этой стороны ущелье шире и превращается въ зеленую ло-
щину; по ней вьется пыльная дорога. Всякий разъ, какъ я на
нее взгляну, мнѣ все кажется, что бѣдетъ карета, а изъ окна ка-
реты выглядываетъ розовое личко. Ужъ много каретъ проѣхало
по этой дорогѣ — а той все нѣтъ. Слободка, которая за крѣ-
постью, населилась; въ ресторанѣ, построенной на холмѣ, въ
нѣсколькихъ шагахъ отъ моей квартиры, начинаютъ мелькать
вечеромъ огни сквозь двойной рядъ тополей; шумъ и звонъ ста-
кановъ раздаются до поздней ночи.

Нигдѣ такъ много не пьютъ кахетинскаго вина и минераль-
ной воды, какъ здѣсь.

Но смѣшивать два эти ремесла
Есть тьма охотниковъ—я не изъ ихъ числа.

368

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

Грушницкій сь своей шайкой бушуетъ каждый день въ трак-
тирѣ, и со мной почти не кланяется.

Онъ только вчера пріѣхалъ, а успѣлъ уже поссориться съ
тремя старпками, которые хотѣли прежде его сѣсть въ ванну,
рѣшительно — несчастія развиваютъ въ немъ воинственный
духъ.

22-го іюня.

Наконецъ онъ пріѣхали. Я спѣлъ у окна, когда услышалъ
стукъ ихъ кареты, у меня сердце вздрогнуло... Что же это та-
кое? Неужто я влюбленъ?... Я такъ глупо созданъ, что этого
можно отъ меня ожидать.

Я у нихъ обѣдалъ. Княгпня на меня смотрѣла очень нѣжно,
и не отходитъ отъ дочери... плохо! За то Вѣра ревнуетъ меня
къ княжнѣ — добился же я этого благополучія! Чего женщина
не сдѣлаетъ, чтобы огорчить сонерницу? Я помню, одна меня
полюбила за то, что я любилъ другую. Нѣтъ ничего парадок-
сальнѣе женскаго ума; женщинъ трудно убѣдить въ чемъ ни-
будь; надо ихъ довести до того, чтобы онъ убѣдилъ себя сами.
Порадокъ доказательствъ, которыми онъ унчтожаютъ свои
предубѣжденія, очень организаленъ; чтобы выучиться ихъ діа-
лектикѣ, надо опрокинуть въ умѣ своемъ всѣ школьные пра-
вила логикп. Напримѣръ, способъ обыкновенный:

Этотъ человекъ любитъ меня; но я замужемъ: слѣдователь-
но, не должна его любить.

Способъ женскій:

Я не должна его любить, ибо я замужемъ; но онъ меня лю-
битъ — слѣдовательно...

Тутъ нѣсколько точекъ, ибо разсудокъ ужъ ничего не гово-
рить, а говорятъ большею частью: языкъ, глаза и вслѣдъ за
ними сердце, если оное пмѣется.

Что если когда нибудь эти записки попадутся на глаза жен-
щинѣ? — «Клевета!» закричитъ она съ негодованіемъ.

Съ тѣхъ поръ, какъ поэты шпушутъ и женщины ихъ читаютъ
[за что имъ глубочайшая благодарность], ихъ столько разъ на-

1840.

Княжна мери.

369

зывали ангелами, что онъ въ самомъ дѣлѣ, въ простотѣ душев-
ной, повѣрили этому комилименту, забывая, что тѣ же поэты
за деньги величали Перона полубогомъ...

Не кстати было бы мнѣ говорить о нихъ съ талою злостью,
мнѣ, который, кромѣ ихъ, на свѣтѣ ничего не любитъ, мнѣ,
который всегда готовъ былъ пмѣ жертвовать спокойствіемъ,
честолюбіемъ, жизнію... Но вѣдь я не въ припадкѣ досады и
оскорбленнаго самолюбія стараюсь едернуть съ нихъ то волнѣе-
ное покрывало, сквозь которое лишь привычный взоръ пронп-
каетъ. Нѣтъ, все, что я говорю о нихъ, есть только слѣдствіе—

Ума холодныхъ наблюдений
И сердца горестныхъ замѣтъ.

Женщины должны бы желать, чтобы мужчины ихъ такъ-
же хорошо знали, какъ я, потому что я люблю ихъ во сто разъ
больше съ тѣхъ поръ, какъ ихъ не боюсь и постигъ ихъ мелкія
слабости.

Кстати: Вернеръ намедни сравнилъ женщинъ съ заколдо-
ваннымъ лѣсомъ, о которомъ разсказываетъ Тассъ въ своемъ
«Освобожденномъ Іерусалимѣ». «Только приступи», говорилъ
онъ, «на тебя полетятъ со всемъ сторонъ такие страхи, что
Боже упаси: долгъ, гордость, привлѣе, общее мнѣніе, насмѣш-
ка, презрѣніе... Надо только не смотрѣть, а идти прямо; мало
по малу чудовища печезаютъ и открывается предъ тобой тихая
и свѣтłая поляна, среди которой цвѣтетъ зеленый мпртъ. За то
бѣда, если на первыхъ шагахъ сердце дрогнетъ и обернешься
назадъ!»

24-го юня.

Сегодняшній вечеръ былъ обилень прописствіями. Вер-
стахъ въ трехъ отъ Кисловодска, въ ущельи, гдѣ протекаетъ
Подкумокъ, есть скала называемая Кольцомъ; это — ворота,
образованныя природой; они подымаются на высокомъ холмѣ и
заходящее солнце сквозь нихъ бросаетъ на міръ свой послѣдній,
пламенный взгладъ. Многочисленная кавалькада отправилась

Лермонтовъ, т. І.

24

370

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

туда посмотрѣть на закатъ солнца сквозь каменное окошко. Никто изъ нихъ, по правдѣ сказать, не думалъ о солнцѣ. Я ёхалъ возлѣ знажны; возвращаясь домой, надо было переѣзжать Подкумокъ въ бродъ. Горныя рѣчи самая мелкія опасны особенно тѣмъ, что дно ихъ совершенный калейдосCOPY: каждый день отъ напора вольнѣ оно измѣняется: гдѣ былъ вчера камень, тамъ ныньче яма. Я взялъ подъ уздцы лошадь знажны и свель ее въ воду, которая не была выше колѣнъ; мы тихонько стали подвигаться написьсь противъ теченія. Нзвѣстно, что, проѣзжалъ библия рѣчи, не должно смотрѣть на воду, побо тотчасъ голова закружилась. Я забылъ объ этомъ предварить знажну Мери.

Мы были уже на среднѣ, въ самой быстротѣ, когда она вдругъ на сѣднѣ покачнулась. «Миѣ дурно!» проговорила она слабымъ голосомъ. Я быстро наклонился къ ней, обвелъ рукою ея гибкую галю.

— Смотрите на верхъ! шепнулъ я ей: это ничего, только не бойтесь; я съ вамъ.

Ей стало лучше; она хотѣла освободиться отъ моей руки, но я еще крѣпче обвелъ ея нѣжный, мягій станъ; моя щека почти касалась ея щеки, отъ нея вѣяло пламенемъ.

— Что вы со мною дѣлаете?... Боже мой!...

Я не обращалъ виняния на ея трепетъ и смущеніе, и губы мои коснулись ея нѣжной щеки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ёхали сзади: никто не видалъ. Когда мы выбрались на берегъ, то всѣ пустились рысью. Княжна удержала свою лошадь; я остался возлѣ нея; видно было, что ее безпокопло мое молчаніе, но я поклался не говорить ни слова — изъ любопытства. Миѣ хотѣлось видѣть, какъ она выпутается изъ этого труднѣтельнаго положенія.

— Или вы меня презпраете, или очень любите! сказала она наконецъ голосомъ, въ которомъ были слезы. — Можетъ быть, вы хотите посмѣяться надо мной, возмутить мою душу, и потомъ оставить... Это было бы такъ подло, такъ низко, что одно предположеніе... О, нѣтъ! не правда ли, прибавила она голосомъ нѣжной довѣренности: не правда ли, во мнѣ нѣтъ ни-

1840.

КИЯЖНА МЕРИ.

371

чего такого, что бы исключало уважение? Вашъ дерзлѣй поступокъ... я должна, я должна вамъ его простить, потому что повозила... Огвѣчайте, говорите же, я хочу слышать вашъ розлосъ!...

Въ послѣднихъ словахъ было такое женское нетерпѣніе, что я невольно улыбнулся; къ несчастію, начинало смеркаться... Я ничего не отвѣчалъ.

— Вы молчите? продолжала она: вы, можетъ быть, хотите, чтобъ я первая вамъ сказала, что я васъ люблю...

Я молчалъ.

— Хотите ли этого? продолжала она, быстро обратаясь ко мнѣ... Въ рѣшительности ея взора и голоса было что-то страшное...

— За чѣмъ? отвѣчалъ я, пожавъ плечами.

Она ударила хлыстомъ свою лошадь и пустилась во весь духъ по узкой, опасной дорогѣ; это произошло такъ скоро, что я едва могъ ее догнать, и то, когда ужъ она присоединилась къ осталному обществу. До самаго дома она говорила и смѣлась поминутно. Въ едъ движенияхъ было что-то лихорадочное; на меня не взглянула ни разу. Всѣ замѣтили эту необыкновенную веселость. И княгиня внутренно радовалась, гляда на свою дочку; а у дочки просто нервическій припадокъ: она проведетъ ночь безъ сна и будетъ плакать. Эта мысль мнѣ доставляетъ необятное наслажденіе: есть минуты, когда я понимаю Василира... А еще слыву добрымъ малымъ и добпаюсь этого названія!

Слѣзши съ лошадей, дамы вошли къ княгинѣ; я былъ взволнованъ и поскакалъ въ горы развѣять мысли, толинившіяся въ головѣ моей. Росистый вечеръ дышалъ упоительной прохладой. Луна подымась изъ-за темныхъ вершинъ. Каждый шагъ моей некованной лошади глухо раздавался въ молчаніи ущелій; у водопада я напопѣ коня, жадно вдохнулъ въ себя раза два свѣжій воздухъ южной ночи и пустился въ обратный путь. Я халъ черезъ сюбодку. Огни начинали угасать въ окнахъ; часовые на валу крѣпости и казаки на окрестныхъ пикетахъ протяжно перекликались...

*

372

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

Въ одномъ изъ домовъ слободки, построенномъ на краю
оврага, замѣтилъ я чрезвычайное освѣщеніе; по временамъ раз-
давался нестройный говоръ и крикъ, изоб.ičавшіе военнную пи-
рушку. Я слѣзъ и подкралѣся къ окну; неплотно притворенный
ставень позволилъ мнѣ видѣть пирующихъ и разслушать ихъ
слова. Говорили обо мнѣ.

Драгунскій капптанъ, разгоряченный виномъ, ударилъ по
столу кулакомъ, требуя вниманія.

— Господа! сказалъ онъ, это ии на что не похоже. Нечо-
рина надо проучить! Эти петербургскія слѣти всѣда зазнаются,
пока ихъ не ударишь по носу! Онъ думаетъ, что онъ только
одинъ п жилъ въ свѣтѣ, оттого что носитъ всегда чистыя пер-
чатки и выбищенные сапоги.

— И что за надменивая улыбка! А я увѣршу, между тѣмъ,
что онъ трусъ, — да, трусь!

— Я думаю то же, сказалъ Грушицкій. — Онъ любитъ от-
шучиваться. Я разъ ему такихъ вещей наговорилъ, что другой
бы меня изрубилъ на мѣстѣ, а Печоринъ все обратилъ въ смѣш-
ную сторону. Я, разумѣется, его не вызвалъ, потому что это
было его дѣло; да не хотѣлъ и связываться...

— Грушицкій на него золъ за то, что онъ отбилъ у него
княжну, сказалъ кто-то.

— Вотъ еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился
за княжной, да и тотчасъ отсталъ, потому что не хочу жениться,
а компрометировать дѣвушку не въ моихъ правилахъ.

— Да, я васъ увѣряю, что онъ первый шій трусь, то есть
Печоринъ, а не Грушицкій, — а Грушицкій молодецъ, и при-
томъ онъ мой пистинный другъ! сказалъ онять драгунскій кани-
танъ.

— Господа! никто здѣсь его не защищаетъ? Никто? Тѣмъ
лучше! хотите испитать его храбрость? Это васъ позабавшь...

— Хотимъ; только какъ?

— А вотъ слушайте: Грушицкій на него особенно сер-
дитъ — ему первая роль! Онъ придерется къ какой-нибудь глу-
пости и вызоветъ Печорина на дуэль... Погодите; вотъ въ этомъ-

1840.

Княжна мери.

373

то и штука... Вызоветъ на дуэль: хорошо! Все это — вызовъ, приготовлёнія, условія, будетъ какъ можно торжественно и ужасіве — я за это беруся; я буду твоимъ секундантомъ, мой бѣдный другъ! Хорошо! Только вотъ гдѣ закорючка: въ пистолеты мы не положимъ пуль. Ужъ я вамъ отвѣчаю, что Печоринъ струсить—на шести шагахъ ихъ поставлю, чортъ возьми! Согласны ли, господа?

— Славно придумано!... Согласны!... Почему же нѣтъ?... раздалось со всѣхъ сторонъ.

— А ты, Грушницкій?

Я съ трепетомъ ждалъ отвѣта Грушницкаго; холодная злость овладѣла мною при мысли, что если объ не случай, то я могъ бы сдѣлаться посмѣшницемъ этихъ дураковъ. Если объ Грушницкій не согласился, я бросился объ ему на шею. Но послѣ нѣкотораго молчанія, опъ всталъ съ своего мѣста, протанулъ руку капitanу и сказалъ очень важно: «хорошо, я согласенъ!»

Трудно описать восторгъ всей честной компаніи.

Я вернулся домой, волнуемый двумя разными чувствами. Первое было грусть. «За что они всѣ меня ненавидятъ?» думалъ я. — «За что? Обидѣлъ ли я кого-нибудь? Нѣтъ. Неужели я при надлежу къ числу тѣхъ людей, которыхъ одинъ видъ уже порождаетъ недоброжелательство?» И я чувствовалъ, что ядовитая злость мало по малу наполнила мою душу. «Берегитесь, господинъ Грушницкій!» говорилъ я, прохаживаясь взадъ и впередъ по комнатѣ: «со мной этакъ не шутать. Вы дорого можете заплатить за одобреніе вашихъ глупыхъ товарищей. Я вамъ не прушка!...»

Я не спалъ всю ночь. Къ утру я былъ желѣть, какъ помера-
нецъ.

Поутру я встрѣтилъ княжну у колодца.

— Вы больны? сказала она, пристально посмотрѣвъ на меня.

— Я не спалъ ночь.

— И я также... Я васъ обвиняла... можетъ быть, напрасно?

— Но объяснитесь, я могу вамъ простить все...

— Все ли?...

374

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

— Все... только говорите правду... только скорѣе... Видите ли, я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение: можетъ быть, вы бонтесь препятствій со стороны моихъ родныхъ... это ничего: когда онъ узнаютъ... [ея голосъ за дрожалъ] я ихъ упрошу. Или ваше собственное положеніе... не знайте, что я всѣмъ могу пожертвовать для того, котораго люблю... О, отвѣчайте скорѣй — сжальтесь... вы меня не презпраете — не правда ли?

Она схватила меня за руку.

Книгина шла впереди насъ съ мужемъ Вѣрь и ничего не видала; по насъ могли видѣть гуляющие большие, самые любо-нытные сплетники изъ всѣхъ любовныхъ, и я быстро освобо-джилъ свою руку отъ ея страстнаго пожатія.

— Я вамъ скажу всю истину, отвѣчалъ я князѣ: не буду оправдываться, ни объяснять своихъ поступковъ: я васъ не люблю.

Ея губы слегка поблѣднѣли.

— Оставьте меня, сказала она едва внятно.

Я пожалъ плечами, повернулся и ушелъ.

25-го июня.

Я иногда себя презпраю... Не оттого ли я презпраю и другихъ?... Я сталъ неспособъ къ благороднымъ порывамъ; я боюсь показаться смѣшнымъ самому себѣ. Другой бы, на моемъ мѣстѣ, предложилъ князѣ son coeur et sa fortune; но надо мною слово жениться — имѣть какую-то волшебную власть: какъ бы страстно я и любилъ женщину, если она мнѣ дасть только почувствовать, что я долженъ на ней жениться—прости любовь! мое сердце превращается въ камень, и ничто его не разогрѣетъ снова. Я готовъ на всѣ жертвы, кромѣ этой; двадцать разъ жизнь свою, даже честь поставлю на карту... но свободы моей не продамъ. Отчего я такъ дорожу ею? что мнѣ въ ней? куда я себя готовлю? чего я жду отъ будущаго?... Право, ровно ничего. Это какой-то врожденный страхъ, незвъязнимое

1840.

Княжна мерп.

375

предчувствіе... Въдь есть люди, которые безотчетно боятся пау-
ковъ, таракановъ, мышей... Признаться ли? Когда я былъ еще
ребенкомъ, одна старуха гадала про меня моей матери; она пред-
сказала мнѣ смерть отъ злой жены; это меня тогда глубоко
поразило: въ душѣ моей родилось пепродолимое отвращеніе къ
женитьбѣ... Между тѣмъ что-то мнѣ говорить, что ея предска-
заніе сбудется; по крайней мѣрѣ буду стараться, что-бъ оно ссы-
лось какъ можно позже.

26-го юня.

Вчера пріѣхалъ сюда фокусникъ Анфельбаумъ. На две-
рахъ ресторанія явилась длинная афишка, позвѣщающая почтен-
нѣйшую публику о томъ, что вышенменованный удивительный
фокусникъ, акробатъ, хипникъ и оптикъ, будетъ имѣть честь
дать великолѣшное представление сегодняшнего числа въ восемь
часовъ вечера, въ залѣ благороднаго собранія [начче — въ ре-
стораніи]; билеты по два рубля съ полтиной.

Всѣ собираются идти смотрѣть удивительнаго фокусника;
даже княгина Лиговская, не смотря на то, что дочь ея больна,
взяла для себя билетъ.

Ныньче послѣ обѣда я шелъ мимо оконъ Вѣры; она сидѣла
на балконѣ одна; къ ногамъ моимъ упала записка:

«Сегодня въ десятомъ часу вечера приходи ко мнѣ по боль-
«шой лѣстницѣ; мужъ мой уѣхалъ въ Пятигорскъ, и завтра
«утромъ только вернется. Мопхъ людей и горничныхъ не бу-
«детъ въ домѣ; я имѣ всѣмъ раздала билеты, также и людямъ
«княгини.—Я жду тебя; приходи непремѣнно».

«Ага!» подумалъ я, «накопецъ таки вышло по моему.»

Въ восемь часовъ пошелъ я смотрѣть фокусника. Публика
собралась въ исходѣ девятаго; представленіе началось. Въ зад-
нихъ рядахъ стульевъ узналъ я лакеевъ и горничныхъ Вѣры и
княгини. Всѣ были тутъ наперечетъ. Грушницей сидѣлъ въ
первомъ ряду съ лорнетомъ. Фокусникъ обращался къ нему вся-
кій разъ, какъ ему пуженъ былъ носовой платокъ, часы, кольцо
и проч.

376

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

Грушницкий мы не кланяется ужъ нѣ сколько времени, а ныньче раза два посмотрѣлъ на меня довольно держко. Все это ему приbefнится, когда намъ придется расплачиваться.

Въ переходѣ десятаго я всталъ и вышелъ.

На дворѣ было темно, хоть глазъ выколи. Тажелыя, холод-
ныя тучи лежали на вершинахъ окрестныхъ горъ; лишь изрѣдка
умирающій вѣтеръ шумѣлъ вершинами тополей, окружающихъ
ресторацію; у оконъ ея толпился народъ. Я спустился съ горы
п, повернувъ въ ворота, прибавилъ шагу. Вдругъ мы показа-
лось, что кто-то пдетъ за мною. Я остановился и осмотрѣлся.
Въ темнотѣ ничего пельзя было разглажить; однако я, изъ
осторожности, обошелъ, будто гулялъ, вокругъ дома. Проходя
мило оконъ княжны, я услышалъ снова шаги за собою; чело-
вѣкъ, завернутый въ шинель, пробѣжалъ мило меня. Это меня
встревожило; однако я прокрался къ крильцу и поспѣшно взбѣ-
жалъ на темную лѣстницу. Дверь отворилась, маленькая ручка
схватила мою руку...

— Никто тебя не видалъ? сказала шопотомъ Вѣра, прижав-
шись ко мнѣ.

— Никто.

— Теперь ты вѣришь ли, что я тебя люблю? О! я долго ко-
любалась, долго мучилась... но ты изъ меня дѣлаешь все, что
хочешь.

Ея сердце сильно билось, руки были холодни, какъ ледъ. На-
чались упрекли ревности, жалобы; она требовала отъ меня, чтобъ
я ей во всемъ признался, говоря, что она съ покорностью пере-
несетъ мою измѣну, потому что хочетъ единственно моего сча-
стія. Я этому не совсѣмь вѣрилъ, но успокоилъ ее клятвами,
обѣщаніями и проч.

— Такъ ты не женишься на Мери? не любишь ее?... А она
думаетъ... знаешь ли, она влюблена въ тебя до безумія, бѣд-
няжка!...

Около двухъ часовъ пополуночи я отворилъ окно и, связавъ

1840.

КНИЖНА МЕРИ.

377

двѣ шали, спустился съ верхнаго балкона на низкій, придер-
живаясь за колонну. У книжни еще горѣлъ огонь. Что-то меня
толкнуло къ этому окну. Занавѣсъ былъ не совсемъ задернутъ,
и я могъ, бросить любопытный взглядъ во внутренность ком-
наты. Мери спѣла на своей постели, скрестивъ на колѣняхъ
руки; ея густые волосы были собраны подъ ночнымъ чепчикомъ,
общитымъ кружевами; большон пунцовый платокъ покрывалъ
ея бѣлыя плечики и маленкая ножка пряталась въ пестрыхъ
персидскихъ туфляхъ. Она спѣла неподвижно, опустивъ го-
лову на грудь; предъ нею на столикѣ была раскрыта книга, но
глаза ея, неподвижные и полные непозъяснимой грусти, каза-
лось, въ сотый разъ пробѣгали одну и ту же страницу, тогда
какъ мысли ея были далеко...

Въ эту минуту кто-то шевельнулся за кустомъ. Я спрыгнулъ съ балкона на дернь. Невидима рука схватила меня за плечо:

— Ага! сказалъ грубый голосъ: — попался!... будешь у меня къ книжнамъ ходить ночью!

— Держи его крѣпче! закричалъ другой, выскочившій изъ-
за угла.

Это были Грушницкій и драгунскій капитанъ.

Я ударилъ послѣдняго по головѣ кулакомъ, сплетъ его съ ногъ и бросился въ кусты. Всѣ трошинки сада, покрывавшаго отлогость противъ нашихъ домовъ, были мнѣ пзвѣстны.

— Воры! караулъ!... кричали они; раздался ружейный вы-
стрѣлъ; дымщійся ныжъ упалъ почти къ монмъ ногамъ.

Черезъ минуту я былъ уже въ своей комнатѣ, раздѣлся и
летъ. Едва мой лакей заперъ дверь на замокъ, какъ ко мнѣ на-
чали стучаться Грушницкій и капитанъ.

— Печоринъ! вы спите? здѣсь вы?... закричалъ капитанъ.

— Сплю, отвѣчалъ я сердито.

— Вставайте! — воры... черкесы...

— У меня насморкъ, отвѣчалъ я; боюсь простудиться.

Они ушли. Напрасно я имъ откликнулся: они бъ еще съ
часъ прописали меня въ саду. Тревога, между тѣмъ, сдѣлалась
ужасная. Изъ крѣпости прискакалъ казакъ. Все зашевелилось;

378

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

стали скать черкесовъ во всѣхъ кустахъ — и, разумѣется, ни-
чего не нашли. Но многіе, вѣроятно, осталось въ твердомъ
убѣжденіи, что если объ гарнизонъ показалъ болѣе храбрости и
поспѣшности, то по крайней мѣрѣ десятка два хищниковъ оста-
лись бы на мѣстѣ.

27-го юня.

Нынѣе поутру у колодца только и было толковъ, что о ноч-
номъ нападеніи черкесовъ. Выпивши положенное число стака-
новъ нарзана, пройдась разъ десать по длинной линовой аллѣй,
я встрѣтилъ мужа Вѣри, который только что приѣхалъ изъ
Пятигорска. Онъ взялъ меня подъ руку, и мы пошли въ ресто-
рацію завтракать; онъ ужасно безпокоился о женѣ. «Какъ она
перенугалась нынѣе ночью!» говорилъ онъ: «вѣдь надобно жь,
чтобъ это случилось именно тогда, какъ я въ отсутствіи.» Мы
усѣлись завтракать возлѣ двери, ведущей въ угловую комнату,
гдѣ находилось человѣкъ десать молодежи, въ численѣ которой
былъ и Грушницкій. Судьба вторично доставила миѣ случай
подслушать разговоръ, который долженъ былъ рѣшить его
участь. Онъ меня не видалъ и, слѣдственно, я не могъ подо-
зрѣвать его умысла; но это только увеличивало его вину въ
монахъ глазахъ.

— Да неужели въ самомъ дѣлѣ это были черкесы? сказалъ
кто-то.—Видѣлъ ли ихъ кто нибудь?

— Я вамъ разсажу всю истину, отвѣчалъ Грушницкій;
только пожалуйста, не видавайте меня. Вотъ какъ это было:
вчера одинъ человѣкъ, котораго я вамъ не назву, приходить
ко мнѣ и разсказываетъ, что видѣлъ въ десятомъ часу вечера,
какъ кто-то прокрался въ домъ къ Лиговскимъ. Надо вамъ за-
мѣтить, что княгиня, была здѣсь, а княжна дома. Вотъ мы съ
нимъ и отправились подъ окна, чтобъ подстеречь счастливца.

Признаюсь, я пепугался, хотя мой собесѣдникъ очень былъ
занятъ своимъ завтракомъ: онъ могъ услишать вещи для себя
довольно непріатныя, если бъ неравно Грушницкій отгадалъ
истину; но, ослѣпленный ревнистью, онъ и не подозрѣвалъ ея.

1840.

КИЯЖНА МЕРИ.

379

— Вотъ видите ли, продолжалъ Грушницкій: мы и отира-
вились, взявши съ собой ружье, заряженное холостымъ натро-
помъ, только такъ, чтобъ попугать. До двухъ часовъ ждали въ
саду. Наконецъ — ужъ Богъ знаетъ откуда онъ явился, только
не изъ окна, потому что оно не отворалось, а должно быть онъ
вышелъ въ стеклянную дверь, что за колонной,—наконецъ, го-
ворю я, видимъ мы, сходитъ кто-то съ балкона... Какова княжна?
— а? Ну, ужъ признаюсь, московскія барышни! Послѣ этого
чему же можно вѣрить? Мы хотѣли его схватить, только онъ
вырвался и, какъ заляцъ, бросился въ кусты; тутъ я по нему
выстрѣлѣлъ.

Вокругъ Грушницкаго раздался ропотъ недоверчивости.

— Вы не вѣрите? продолжалъ онъ: даю вамъ честное, благ-
городное слово, что все это сущая правда, и въ доказательство
я вамъ, пожалуй, назову этого господина.

— Скажи, скажи, кто жъ онъ! раздаюсь со всѣхъ сторонъ.

— Печоринъ, отвѣчалъ Грушницкій.

Въ эту минуту онъ поднялъ глаза — я стоялъ въ дверяхъ
противъ него; онъ ужасно покраснѣлъ. Я подошелъ къ нему и
сказалъ медленно и вятыпъ:

— Мнѣ очень жаль, что я вошелъ послѣ того, какъ вы ужъ
далі честное слово въ подтвержденіе самой отвратительной кле-
веты. Мое присутствіе избавило бы васъ отъ лишней подлости.

Грушницкій вскочилъ съ своего мѣста и хотѣлъ разгора-
читься.

— Прошу васъ, продолжалъ я тѣмъ же тономъ: прошу
васъ сейчасъ же отказаться отъ вашихъ словъ; вы очень хо-
рошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтобъ равнодушіе
женщины къ вашимъ блестящимъ достоппствамъ заслуживало
такое ужасное м扩展中ěнě. Подумайте хорошенько: поддерживая
ваше миѣніе, вы теряете право на имя благороднаго человека
и рискуете жизнью.

Грушницкій стоялъ передо мною, опустивъ глаза, въ силь-
номъ волискии. Но борьба совѣсти съ самолюбіемъ была непро-
должительна. Драгускій капитанъ, сидевшій возлѣ него, толк-

380

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

пуль его локтемъ; онъ вздрогнулъ и быстро отвѣчалъ миѣ. не подымая глазъ:

— Милостивый государь, когда я что говорю, такъ я это думаю, и готовъ повторить... Я не боюсь вашихъ угрозъ и говѣтовъ на все.

— Послѣднее вы ужъ доказали, отвѣчалъ я ему холодно, и взявъ подъ руку драгунскаго капштана, вышелъ изъ комнаты.

— Что вамъ угодно? спросилъ капштанъ.

— Вы пріятель Грушицкаго и, вѣролтно, будете его секундантомъ?

Капштанъ поклонился очень важно.

— Вы отгадали, отвѣчалъ онъ: я даже обязанъ быть его секундантомъ, потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мнѣ: я былъ съ нимъ вчера ночью, прибавилъ опъ, вы-прямляя свой сутуловатый станъ.

— А! такъ это васъ ударилъ я такъ неловко по головѣ?...

Онъ пожелѣлъ, посѣдѣлъ; скрытая злоба изобразилась на лицѣ его.

— Я буду имѣть честь прислать къ вамъ нимѣче моего секунданта, прибавилъ я, раскланавшись очень вѣжливо и показывая видъ, будто неаю вниманія на его обѣшенство.

На крыльцахъ ресторані я встрѣтилъ мужа Вѣры. Кажется, онъ меня дожидался.

Онъ схватилъ мою руку съ чувствомъ, похожимъ на восторгъ.

— Вагородный молодой человѣкъ, сказалъ онъ, съ слезами на глазахъ. Я все слышалъ. Какой мерзавецъ! неблагодарный!... Принимай ихъ послѣ этого въ порядочный домъ! Слава Богу, у меня нѣтъ дочерей! Но васъ наградитъ та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте увѣрены въ моей скромности до поры до времени, продолжалъ онъ.—Я самъ былъ молодъ и служилъ въ военной служѣ: знаю, что въ эти дѣла не должно вмѣшиваться. Прощайте.

Вѣднажка! радуется, что у него нѣтъ дочерей...

Я пошелъ прямо къ Вернеру, засталъ его дома и разсказалъ

1840.

Княжна мери.

381

ему все—отношенія мои къ Вѣрѣ и князѣ, и разговоръ, под-
слушанный мною, изъ которого я узналъ намѣреніе этихъ гос-
подъ—подурачить меня, заставивъ стрѣляться холостыми заря-
дами. Но теперь дѣло выходило изъ гранцъ шутки: они, вѣ-
роятно, не ожидали такой развязки.

Докторъ согласился быть моимъ секундантомъ; я далъ ему
нѣсколько наставленій насчетъ условій поединка; онъ долженъ
былъ настоять на томъ, чтобы дѣло обошлось какъ можно сек-
ретицѣ, потому что хотя я когда угодно готовъ подвергать себя
смерти, но ии мало не расположентъ спортить навсегда свою
будущность въ здѣшнемъ мірѣ.

Послѣ этого я пошелъ домой. Черезъ часть докторъ вернулся
изъ своей экспедиціи.

— Противъ васъ, точно, есть заговоръ, сказалъ онъ. — Я на-
шелъ у Грушницкаго драгунскаго капитана и еще одного госпо-
дина, котораго фамиліи не помню. Я на минуту остановился въ
передней, чтобъ снять калоши. У нихъ былъ ужасный шумъ и
споръ... «Ни за что не соглашусь!» говорилъ Грушницкій: «онъ
меня оскорбилъ публично; тогда было совсемъ другое...» —
«Какое тебя дѣло?» отвѣчалъ капитанъ: «я все беру на себя. Я
былъ секундантомъ на нати дуэляхъ, и ужъ знаю, какъ это
устропить. Я все придумалъ. Пожалуйста, только миѣ не мѣшай.
Постращать не худо. А за чѣмъ подвергать себя опасности, если
можно избавиться?...» Въ эту минуту я вошелъ. Они вдругъ
замолчили. Переговоры наши продолжались довольно долго;
наконецъ мы рѣшили дѣло вотъ какъ: верстахъ въ пяти отсюда
есть глухое ущелье; они туда поѣдутъ завтра въ четыре часа
утра, и мы выбдемъ полчаса послѣ нихъ; стрѣляться будете на
шести шагахъ — этого требовалъ самъ Грушницкій. Убитаго—
на счетъ черкесовъ. Теперь вотъ какія у меня подозрѣнія: они,
то есть секунданты, должно быть, нѣсколько перемѣнили свой
прежній планъ и хотятъ зарадить пулею одинъ пистолетъ Груш-
ницкаго. Это немножко похоже на убійство, но въ военное
время, в особенно въ азіатской войнѣ, хитрости позволяются;
только Грушницкій, кажется, поблагороднѣе своихъ товарищей.

382

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНІ.

1840.

Какъ вы думаете: должны ли мы показать имъ, что дога-
дались!

— Ни за что на свѣтѣ докторъ! Будьте спокойны; я имъ не
поддамся.

— Что же вы хотите дѣлать?

— Это моя тайна.

— Смотрите, не попадитесь... вѣдь на шести шагахъ!

— Докторъ, я васъ жду завтра въ четыре часа; лошади бу-
дутъ готовы... Прощайте.

Я до вечера просидѣлъ дома, занершлись въ своей комнатѣ.
Приходилъ лакей, звать меня къ книгинѣ — я велѣлъ сказать,
что боленъ.

Два часа ночи... не спится... А надо бы заснуть, чтобы зав-
тра рука не дрожала. Впрочемъ, на шести шагахъ промахнуться
трудно. А! господинъ Грушницкій! ваша мистификація вамъ не
удастся... мы помѣняемся ролями: теперь мнѣ придется оты-
скывать на вашемъ бѣдномъ лицѣ признаки тайнаго страха.
За чѣмъ вы сами назначили эти роковые шесть шаговъ? Вы ду-
маете, что я безъ спора подставлю свой лобъ... но мы бросимъ
жресій... и тогда... тогда... что если, его счастье перетянетъ?
если моя звѣзда наконецъ мнѣ измѣшить?... П немудрено: она
такъ долго служила вѣрно монмѣ прихотямъ.

Что жъ? умереть, такъ умереть! потеря для міра небольшая;
да и мнѣ самому порядочно ужъ скучно. Я— какъ человѣкъ, зѣ-
вающій на балѣ, который не ёдетъ спать только потому, что
еще иѣтъ его кареты. Но карета готова... прощайте!...

Пробѣгаю въ памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя
нево. пьно: за чѣмъ я жилъ? для какой цѣли я родился?... А вѣр-
но, она существовала и, вѣрно, было мнѣ назначеніе высокое,
потому что я чувствую въ душѣ моей силы необъятныя... Но я
не угадалъ этого назначенія, я увлекся приманками страстей,
пустихъ и неблагодарныхъ; изъ горнила ихъ я вышелъ твердъ
и холоделъ какъ желѣзо, но утратилъ навѣки пылъ благород-
ныхъ стремленій—лучшій цвѣтъ жизни. И съ той поры сколько

1840.

КНИЖНА МЕРИ.

383

разъ уже я пгралъ роль топора въ рукахъ судьбы! Какъ орудіе
казни, я упадалъ на голову обреченныхъ жертвъ, часто безъ
злобы, всегда безъ сожалѣнія... Моя любовь никому не принесла
счастья, потому что я пичѣмъ не жертвовалъ для тѣхъ, кого
любить: я любилъ для себя, для собственного удовольствія; я
только удовлетворалъ странную потребность сердца, съ жад-
ностью поглощая ихъ чувства, ихъ пѣжность, ихъ радости и
страданья — и никогда не могъ насытиться. Такъ, томимый го-
лодомъ, въ изнеможеніи засыпаетъ и вдить предъ собою рос-
кошныя кушанья и шинучія вина; онъ пожираетъ съ восторгомъ,
воздушные дары воображенія, и ему кажется легче; но только
проснулся — мечта исчезаетъ... остается удовольный голодъ и
отчалніе!

И, можетъ быть, я завтра умру!... и не останется на землѣ
ни одного существа, которое бы понало меня совершенно. Одни
почитаютъ меня хуже, другие лучше, чѣмъ я въ самомъ дѣлѣ...
Одни скажутъ: онъ былъ добрый малый, другие — мерзавецъ.
И то и другие будетъ ложно. Нослѣ этого стоптъ ли труда жить?
а все живешь — изъ любопытства: ожидаешь чего-то новаго...
Смѣшно и досадно!

Вотъ уже полтора мѣсяца, какъ я въ крѣпости Н. Максимъ
Максимычъ ушелъ на охоту... я одинъ; спжу у окна; сѣрыя
тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туманъ кажется
желтымъ пятиомъ. Холодно; вѣтеръ свищетъ и колеблетъ став-
ни... Скучно!... Стану продолжать свой журналъ, прерванный
столкними странными событиями.

Перечитываю послѣднюю страницу: смѣшно! — Я думалъ
умереть; это было невозможно: я еще не осушилъ чашки страда-
ній, и теперь чувствую, что мнѣ еще долго жить.

Какъ все прошедшее ясно и рѣзко отм itself въ моей памяти!
Ни одной черты, ни одного оттѣнка не стерло время!

Я помню, что въ продолженіе ночи, предшествовавшей по-
единку, я не спалъ ни минуты. Писать я не могъ долго; тайное

384

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

безпокойство мною овладѣло. Съ часъ я ходилъ по комнатѣ, потомъ сѣлъ и открылъ романъ Вальтера Скотта, лежавшій у меня на столѣ: то были «Шотландскіе Пуритане»; я читалъ сна-чала съ усиліемъ, потомъ забылся, увлеченный волшебнымъ вымисломъ...

Наконецъ разсвѣло. Нервы мои успокоились. Я посмотрѣлся въ зеркало; тусклая блѣдность покрывала лицо мое, хранившее сѣдны мучительной безсонницы; но глаза, хотя окруженные ког-ричневою тѣнью, блистили гордо и неумолимо. Я остался дово-ленъ собыю.

Вѣтвъ сѣдлать лошадей, я одѣлся и сбѣжалъ къ купальнѣ. Погружалсь въ холодный кипятокъ нарзана, я чувствовалъ, какъ тѣлесныя и душевныя силы мои возвращались. Я вышелъ изъ ванны свѣжъ и бодръ, какъ будто собирался на балъ. Послѣ этого говорите, что душа не зависитъ отъ тѣла!..

Возвратались, я нашелъ у себя доктора. На немъ были сѣрые рейтузы, архалукъ и черкесская шапка. Я расхохотался, уви-дѣвъ эту маленькую фигурку подъ огромной косматой шапкой; у него лицо вовсе не вопственное, а въ этотъ разъ оно было еще длиннѣе обыкновеннаго.

— Отчего вы такъ печальны, докторъ? сказалъ я ему. — Развѣ вы сто разъ не провожали людей на тотъ свѣтъ съ вели-чайшимъ равнодушіемъ? Вообразите, что у меня желчная го-рячка; я могу выздоровѣть, могу и умереть; то и другое въ по-рядкѣ вещей; старайтесь смотрѣть на меня, какъ на падіента, одержимаго болѣзнью, вамъ еще непозвѣстной — и тогда ваше любопытство возбудился до высшей степени; вы можете надо мною сдѣлать теперь нѣсколько важныхъ физіологическихъ на-блюдений... Ожиданіе пасільственной смерти не есть ли уже настоящая болѣзнь?

Эта мысль поразпила доктора, и онъ развесился.

Мы сѣли верхомъ. Вернеръ ущѣпился за поводья обѣими ру-ками, и мы пустились — митомъ проскакали минно крѣпости че-резъ слободку и въѣхали въ ущелье, по которому вплась дорога, полузаросшая высокой травой, и ежеминутно пересѣкаемая шум-

1840.

Княжна мери.

385

нымъ ручьемъ, черезъ который нужно было переправляться въ
бродъ, къ великому отчалнію доктора, потому что лошадь его
каждый разъ въ водѣ останавливалась.

Я не помню утра болѣе голубаго и свѣжаго! Солнце едва
выказалось изъ-за зеленыхъ вершинъ, и сліяніе первой теплоты
его лучей съ умпрающей прохладой ночи наводило на всѣ чув-
ства какое-то сладкое томленіе; въ ущелье не проникалъ еще
радостный лучъ моюдаго дня; онъ золотилъ только верхи уте-
совъ, впившихъ съ обѣхъ сторонъ надъ нами; густолиствен-
ние кусты, растущіе въ ихъ глубокихъ трещинахъ, при малѣй-
шемъ дыханіи вѣтра осыпали насъ серебранымъ дождемъ. Я
помню — въ этотъ разъ, больше чѣмъ когда шбудь прежде, я
люблю приводу. Какъ любопытно всматривался я въ каждую
росинку, трепещущую на шпирокомъ листкѣ виноградномъ и от-
ражавшую мильоны радужныхъ лучей! какъ жадно взоръ мой
старался проникнуть въ дымную даль! Тамъ путь все стано-
вился уже, утесы синѣе и страшнѣе, и наконецъ они, казалось,
сходились непронпцаемой стѣной. Мыѣхали молча.

— Написали ли вы свое завѣщаніе? вдругъ спросилъ Вер-
неръ.

— Нѣтъ.

— А если будете убиты?...

— Наслѣдники отыщутся сами.

— Неужел ли у васъ нѣтъ друзей, которымъ бы вы хотѣли
послать свое послѣднее простя?...

Я покачалъ головой.

— Неужел ли нѣтъ на свѣтѣ женщины, которой вы хотѣли
бы оставить что нибудь на память?...

— Хотите ли, докторъ, отвѣчалъ я ему, чтобъ я раскрылъ
вамъ мою душу?... Видите ли, я выжилъ изъ тѣхъ лѣтъ, когда
умпраютъ, пропизнося имя своей лобезной и завѣщая другу
ключекъ напомаженныхъ или ненапомаженныхъ волосъ. Думая
о близкой и возможной смерти, я думаю объ одномъ себѣ; пные
не дѣлаютъ и этого. — Друзья, которые завтра меня забудутъ,
или, хуже, взведутъ на мой счетъ Богъ знаетъ какія небылицы;

Лермонтовъ, т. І.

25

386

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

женщины, которые, обнимая другаго, будутъ смѣяться надо
мною, чтобъ не возбудить въ немъ ревности къ усопшему —
Богъ съ ним! Изъ жизненной бури я вынесъ только иѣсколько
пдей — и ни одного чувства. Я взвѣшпаю, разбираю свои соб-
ствения страсти и поступки съ строгимъ любопытствомъ, но
безъ участіа. Во мнѣ два человѣка: одинъ живетъ въ полномъ
смыслѣ этого слова, другой мыслитъ и судитъ его; первый, быть
можетъ, черезъ часть простится съ вами и міромъ навѣки, а второй...
второй?... Посмотрите, докторъ: видите ли вы на скалѣ,
направо, чернѣются три фигуры? Это, кажется, наши против-
никъ?...

Мы пустились.

У подошвы скалы, въ кустахъ, были привязаны три лошади;
мы своихъ привязали тутъ же, а сами по узкой тропинке взо-
брались на площадку, гдѣ ожидалъ насъ Грушицкій съ дра-
гунскимъ капитаномъ и другимъ своимъ секундантомъ, кото-
раго звали Иваномъ Игнатьевичемъ; фамиліи его я никогда не
слыхалъ.

— Мы давно ужъ васъ ожидаемъ, сказалъ драгунскій капи-
танъ съ пронческой улыбкой.

Я вынулъ часы и показалъ ему.

Онъ извинился, говоря, что его часы уходятъ.

Нѣсколько минутъ продолжалось затруднительное молча-
ніе; наконецъ докторъ прервалъ его, обратаясь къ Грушицкому.

— Мне кажется, сказалъ онъ: что, показавъ оба готов-
ность драться и заплативъ этимъ долгъ условіямъ честнѣ,
вы бы
могли, господа, объясниться и кончить это дѣло полюбовно.

— Я готовъ, сказалъ я.

Капитанъ мигнулъ Грушицкому, и этотъ, думая, что я
трушу, принялъ гордый видъ, хотя до сей минуты тускляя блѣд-
ность покрывала его щеки. Съ тѣхъ поръ, какъ мы пріѣхали,
онъ въ первый разъ поднялъ на меня глаза; но во взглядѣ его
было какое-то безпокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.

— Объясните ваші условія, сказалъ онъ: и все, что я могу
для васъ сдѣлать, то будьте увѣрены...

1840.

КИЯЖНА МЕРИ.

387

— Вотъ мои условія: вы нынѣче же публично откажетесь
отъ своей клеветы и будете просить у меня названіе...

— Милостивый государь, я удивляюсь, какъ вы смѣете мнѣ
предлагать такія вещи?...

— Что жъ я вамъ моть предложить, кромѣ этого?...

— Мы будемъ стрѣлаться.

Я пожалъ плечами.

— Пожалуй; только подумайте, что одинъ изъ насъ непре-
мѣнно будетъ убить.

— Я желаю, чтобы это былъ вы...

— А я такъ увѣренъ въ противномъ...

Онъ смутился, покраснѣлъ, потомъ принужденно захохо-
талъ.

Капитанъ взялъ его подъ руку и отвелъ въ сторону; они
долго шептались. Я пріѣхалъ въ довольно миролюбвомъ рас-
положеніп духа, но все это начинало меня объсить.

Ко мнѣ подошелъ докторъ.

— Послушайте, сказалъ онъ съ явнымъ безпокойствомъ:
вы вѣрно забыли про ихъ заговоръ?... Я не умѣю зарядить пи-
столета, но въ этомъ случае .. Вы странный человекъ! Ска-
жите пмъ, что вы знаете ихъ намѣреніе—и они не посмѣютъ...
Что за охота? подстрѣлить васъ, какъ итцу...

— Пожалуйста, не безпокойтесь, докторъ, и погодите... Я
все такъ устрою, что на ихъ сторонѣ не будетъ никакой выгоды.
Дайте имъ пошептаться...

— Господа! это становится скучно, сказалъ я имъ громко:
драться, такъ драться; вы имѣли время вчера наговориться.

— Мы готовы, отвѣчалъ капитанъ. Становитесь, господа!
Докторъ, извольте отмѣрить шесть шаговъ...

— Становитесь! повторилъ Иванъ Пгнатьевичъ пискливымъ
голосомъ.

— Позвольте! сказалъ я: еще одно условіе; такъ какъ мы
будемъ драться на смерть, то мы обязаны сдѣлать все возмож-
ное, чтобы это осталось тайною и чтобы секунданты наши не
были въ отвѣтственности. Согласны ли вы?...

*

388

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

— Совершенно согласны.

— Итакъ, вотъ что я придумалъ. Видите ли на вершинѣ этой отвѣсной скалы, направо, узенькую площадку? оттуда до низу будетъ сажень тридцать, если не больше; внизу острые камни. Каждый изъ настъ станетъ на самомъ краю площадки; такимъ образомъ даже легкая рана будетъ смертельна: это должно быть согласно съ вашимъ желаніемъ, потому что вы сами назначили шесть шаговъ. Тотъ, кто будетъ раненъ, полетитъ непремѣнно внизъ и разобьется въ дребезги; пулю докторъ вынетъ, и тогда можно будетъ очень легко объяснить эту скопостижную смерть неудачнымъ прижкомъ. Мы бросимъ хребій, кому первому стрѣлать. Объявляю вамъ въ заключеніе, что начше я не буду драться.

— Пожалуй! сказалъ капитанъ, посмотрѣвъ выразительно на Грушинцкаго, который кивнулъ головой, въ знакъ согласія. Лицо его ежеминутно мѣнялось. Я его поставилъ въ затруднительное положеніе. Стрѣляясь при обыкновенныхъ условиях, онъ могъ цѣлить мнѣ въ ногу, легко меня ранить и удовлетворить такимъ образомъ свою месть, не отягощая слишкомъ своей совѣсти; но теперь онъ долженъ былъ выстрѣлить на воздухъ, или сдѣлаться убійцей, или наконецъ оставить свой подлый замѣсель и подвергнуться одинаковой со мною опасности. Въ эту минуту я не желалъ бы быть на его мѣстѣ. Онъ отвелъ капитана въ сторону и сталъ говорить ему что-то съ большимъ жаромъ; я видѣлъ, какъ поспѣшеннія губы его дрожал, но капитанъ отъ него отвернулся съ презрительной улыбкой. — Ты дуракъ! сказалъ онъ Грушинцкому довольно громко: ничего не понимаешь!... Отправьтесь же, господа!

Узкая тропинка вела между кустарниками на крутизну; обломки скалъ составляли шаткія ступени этой природной лѣстницы; цѣпляясь за кусты, мы стали карабкаться. Грушинцкій шелъ вперед, за нимъ его секунданты, а потомъ мы съ докторомъ.

— Я вамъ удивляюсь, сказалъ докторъ, пожавъ мнѣ крѣпко руку. — Дайте пощупать пульстъ!... Ого! лихорадочный!... но

1840.

Княжна мери.

389

на лицѣ ничего не замѣтно... только глаза у васъ блестятъ ярче
обыкновеннаго.

Вдругъ мелкіе камни съ шумомъ покатились намъ подъ
ноги. Что это? Грушницкій споткнулся; вѣтка, за которую онъ
уцѣпился, изломалась, и онъ скатился бы внизъ на спинѣ.
если бъ его секуиданы не поддержали.

— Берегтесь! закричалъ я ему: не падайте зарапѣе; это
дурная примѣта. Вспомните Юлия Цезаря!

Вотъ мы взобрались на вершину выдавшейся скалы; пло-
щадка была покрыта мелкимъ пескомъ, будто нарочно для по-
единка. Кругомъ, теряясь въ золотомъ туманѣ утра, тѣнсились
вершины горъ, какъ безчипленное стада, и Эльборусъ на югѣ
вставалъ облою громадон, замыкая цѣнѣ льдистыхъ вершинъ,
между которыхъ ужъ бродили волокнистая облака, набѣжавшія
съ востока. Я подошелъ къ краю площадки и посмотрѣлъ внизъ:
голова чуть-чуть у меня не закружилась; тамъ, внизу, казалось
гемно и холодно, какъ въ гробѣ; мшистые зубы скалъ, сбро-
шенныхъ грозою и временемъ, ожидали своей добычи.

Площадка, на который мы должны были драться, изобра-
жала почти правильный треугольникъ. Огъ выдавшагося угла
отмѣрили шесть шаговъ, и рѣшили, что тотъ, кому придется
первому встрѣтить непріятельскій огонь, станетъ на самомъ
углу спиною къ пропасти; если онъ не будетъ убить, то про-
тивники мѣняются мѣстами.

Я рѣшался предоставить всѣ выгоды Грушницкому; я хо-
тѣлъ испытать его; въ душѣ его могла проснуться пскра вели-
комушія—и тогда все устроплось бы къ лучшему; но самолюбіе
и слабость характера должны были торжествовать!... Я хотѣлъ
дать себѣ полное право не щадить его, если бы судьба меня по-
миловала. Кто не заключалъ такихъ условій съ своею совѣстью?

— Бросьте жребій, докторъ! сказалъ капitanъ.

Докторъ вынулся изъ кармана серебряную монету и поднялся кверху.

— Рѣшетка! закричалъ Грушницкій поспѣшно, какъ чело-
вѣкъ, котораго вдругъ разбудилъ дружескій толчокъ.

390

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1840.

— Орелъ! сказалъ я.

Монета взвилась и упала, звена; всѣ бросились къ ней.

— Вы счастливы, сказалъ я Грушницкому: вамъ стрѣлять первому! Но помните, что если вы меня не убъете, то я не промахнусь—даю вамъ честное слово.

Онъ покрасился; ему было стыдно убить человѣка безоружнаго; я глядѣлъ на него присталъно; съ минуту мнѣ казалось, что онъ бросится къ ногамъ монмъ, умолая о прощеніи; по какъ признаться въ такомъ подломъ умислѣ?... Ему оставалось одно средство — выстрѣлить на воздухъ. Я былъ увѣренъ, что онъ выстрѣлить на воздухъ! Одно могло этому помѣшать: мысль, что я потребую вторичнаго поединка.

— Пора! шепнулъ мнѣ докторъ, дергая за рукавъ: если вы теперь не скажете, что мы знаемъ, ихъ намѣренія, то все пропало. Посмотрите, онъ ужъ заряжаетъ... если вы ничего не скажете, то я самъ...

— Ни за что на свѣтѣ, докторъ! отвѣчалъ я, удерживая его за руку: вы все испортите; вы мнѣ дали слово не мышать... Какое вамъ дѣло? Можетъ быть, я хочу быть убитъ...

Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ.

— О, это другое!... только на меня на томъ свѣтѣ не жалуйтесь...

Капитанъ между тѣмъ зарядилъ свои пистолеты, подалъ одинъ Грушницкому, съ улыбкою шепнувъ ему что-то; другой мнѣ.

Я сталъ на углу площадки, крѣшко упершись лѣвой ного въ камень и наклонилась немного впередъ, чтобы въ случаѣ легкой раны не опрокинутся назадъ.

Грушницкій сталъ противъ меня и, по данному знаку, подалъ поднимать пистолетъ. Колѣни его дрожали. Онъ цѣлилъ мнѣ прямо въ лобъ.

Непцъаснимое обшенство закипѣло въ груди моей.

Вдругъ, онъ опустилъ дуло пистолета и, поблѣднѣвъ, какъ полотно, повернулся къ своему сестунданту:

— Не могу, сказалъ онъ Гмухимъ голосомъ.

1840.

Княжна мери.

391

— Трусъ! отвѣчалъ капитанъ.

Выстрѣлъ раздался. Пуля оцарапала мнѣ колѣно. Я не-
волько сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, чтобъ поскорѣй уда-
литься отъ края.

— Ну, братъ Грушицкій, жаль, что промахнулся! сказалъ
капитанъ. Теперь твоя очередь, становьсь? Обними меня прежде:
мы ужъ не увидимся! Онъ обнялись; капитанъ едва могъ удер-
жаться отъ смѣха. — Не бойся, прибавилъ онъ, хитро взгля-
нувъ на Грушицкаго: все вздоръ на свѣтѣ... Натура — дура,
судьба — индѣйка, а жизнь — копейка!

Послѣ этой трагической фразы, сказанной съ приличною
важностью, онъ отошелъ на свое мѣсто. Пванъ Пигатьевичъ
со слезами обнялъ также Грушицкаго, и вотъ онъ остался
одинъ противъ меня. Я до сихъ поръ стараюсь объяснить себѣ,
какого рода чувство кипѣло тогда въ груди моей: то было и до-
сада оскорбленнаго самолюбія, и презрѣніе, и злоба, рождав-
шаяся при мысли, что этотъ человѣкъ, теперь съ такой увѣ-
ренностью, съ такой спокойной дерзостью на меня глядащій,
двѣ минуты тому назадъ, не подвергая себя никакой опасностп,
хотѣлъ меня убить какъ собаку, ибо, раненый въ ногу немного
спильѣ, я бы непремѣнно свалился съ утеса.

Я нѣсколько минутъ смотрѣлъ ему пристально въ лицо, ста-
раясь замѣтить хоть легкій слѣдъ раскаянія. Но мнѣ показа-
юсь, что онъ удерживалъ улыбку.

— Я вамъ совѣтую передъ смертью помолиться Богу, ска-
залъ я ему тогда.

— Не заботьтесь о моей душѣ боьше, чѣмъ о своей соб-
ственной. Объ одномъ васъ прошу: стрѣлайте скорѣе.

— И вы не отказываетесь отъ своей клеветы? не просите у
меня прощенія?... Подумайте хорошоенько: не говорите ли вамъ
чего нибудь совѣсть!

— Господинъ Печоринъ! закрчалъ драгунскій капитанъ:
вы здѣсь не для того, чтобъ исповѣдывать, позвольте вамъ за-
мѣтить... Кончимте скорѣе: неравно кто нибудь проѣдетъ по
ущелью — и насъ увидятъ.

392

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1840.

— Хорошо. Докторъ, подойдите ко мнѣ.

Докторъ подошелъ. Бѣдный докторъ! онъ былъ блѣднѣе,
чѣмъ Грушицкій, десять минутъ тому назадъ.

Слѣдующія слова я произнесъ нарочно стъ разстановкой.
громко и внятно, какъ произносясь смертный приговоръ:

— Эти господа, вѣроятно въ торопяхъ, забыли положить
пулю въ мой пистолетъ: прошу васъ зарадить его снова—и хо-
рошенько!

— Не можетъ быть! причалъ капитанъ: не можетъ быть!
я зарадилъ оба пистолета: развѣ что изъ вашего пуля выкати-
лась... Это не моя вина! — А вы не имѣете права переряжать...
никакого права... Это совершенно противъ правилъ; я не по-
зволяю...

— Хорошо! сказалъ я капитану: если такъ, то мы будемъ
съ вами стрѣляться на тѣхъ же словіяхъ...

Онъ замался.

Грушицкій стоялъ, опустивъ голову на грудь, смущенный
и мрачный.

— Оставь ихъ! сказалъ онъ, наконецъ капитану, который
хотѣлъ вырвать пистолетъ мой изъ рукъ доктора. — Вѣдь ты
самъ знаешь, что они правы.

Напрасно капитанъ дѣлалъ ему разные знаки—Грушицкій
не хотѣлъ и смотрѣть.

Между тѣмъ докторъ зарадилъ пистолетъ и подалъ мнѣ.

Увидѣвъ это, капитанъ плюнулъ и тоннулъ ногой.

— Дуракъ же ты, братецъ! сказалъ онъ: пошлій ду-
ракъ!... Ужъ положился на меня, такъ слушайся во всемъ...
По дѣломъ же тебѣ! околоѣвай себѣ какъ муха... Онъ отвер-
нулся п, отхода, пробормоталъ: «а все таки это совершенно
противъ правилъ».

— Грушицкій! сказалъ я, еще есть время: откажись отъ
своей клеветы и я тебѣ прощу все. Тебѣ не удалось меня поду-
рачить, и мое самолюбіе удовлетворено. Вспомни, мы были
когда-то друзьями...

Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.

1840.

Княжна мери.

393

— Стрълбайте! отвѣчалъ онъ: я себя презпраю, а васъ не-
павлжу. Если вы меня не убьете, я васъ зарѣжу ночью изъ-за
угла. Намъ на землѣ вдвоемъ нѣтъ мѣста...

И выстрѣилъ...

Когда дымъ разсѣался, Грушицкаго на площадкѣ не было.
Только прахъ легкимъ столомъ еще вился на краю оврага.

Всѣ въ одинъ голосъ вскрикнули.

— Finita la comedia! сказалъ я доктору.

Онъ не отвѣчалъ и съ ужасомъ отвернулся.

Я пожалъ лечами и раскванялся стъ секундантами Груши-
ницкаго.

Спускался по троинкѣ винзъ, а замѣтилъ между разсѣпи-
нами скалъ окровавленный трупъ Грушицкаго. И невольно за-
крылъ глаза.

Отазвавъ лошадь, я шагомъ пустился домой; у меня на
сердцѣ былъ тамень. Солнце казалось мнѣ тускло; лучи его
меня не грѣли.

Не дочьзкая слободки, я повернулъ направо по ущелью.
Видъ человѣка былъ бы мнѣ тягостенъ; я хотелъ быть одинъ.
Бросивъ поводъа, опустивъ голову на грудь, я халѣ долго, на-
конецъ очутился въ мѣстѣ, мнѣ вовсе незнакомомъ; я повернулъ
коня назадъ и сталъ отыскивать дорогу; ужъ солнце садилось,
когда я подъѣхалѣ въ Кисловодску, пismученный на пismученной
лошади.

Лакей мой сказалъ мнѣ, что заходилъ Вернеръ, и подалъ
мнѣ двѣ защипки: одну отъ него, другую... отъ Вѣры.

Я распечаталъ первую; она была слѣдующаго содержанія:

«Все устроено какъ можно лучше: тѣло привезено обезобра-
женное; пуля изъ груди вынута. Всѣ увѣрены, что причиною
«его смерти несчастный случай; только комендантъ, которому,
«вѣроятно, пзвѣстна ваша ссора, покачалъ головой, но ничего
«не сказалъ. Доказательствъ противъ васъ нѣтъ никакихъ, п
«вы можете спать спокойно... если можете... Прощайте.»

Я долго не рѣшался открыть вторую защиску... Что могла
она мнѣ писать?... Тяжелое предчувствіе волновало мою душу.

394

ГЕРОЙ НАМЕТО ВРЕМЕНІ.

1840.

Вотъ оно, это письмо, котораго каждое слово непозтладимо
врѣзалось въ моей памяти:

«Я пишу къ тебе въ полной увѣренности, что мы никогда
«болѣе не увидимся. Нѣ сколько лѣтъ тому назадъ, разставаясь
«съ тобою, я думала то же самое; но небу было угодно испы-
«тать меня вторично; я не вынесла этого испытанія, мое слабое
«сердце покорилось снова—знакомому голосу... ты не будешь
«презиратъ меня за это—не правда ли? Это письмо будетъ вмѣ-
«стѣ прощаньемъ и исповѣдью: я обязала сказать тебе все, что
«накопилось въ моемъ сердѣ съ тѣхъ поръ, какъ оно тебя лю-
«бить. Я не стану обвинить тебя—ты поступилъ со мною, какъ
«поступилъ бы всякій другой мужчина: ты любилъ меня какъ
«собственность, какъ источникъ радостей, тревогъ и печалей,
«смѣявшихся взаимно, безъ которыхъ жизнь скучна и одно-
«образна. Я это поняла сначала... Но ты былъ несчастливъ, и
«я пожертвовала собою, надѣясь, что когда ннбудь ты одѣншь
«мою жертву. что когда ннбудь ты поймешь мою глубокую нѣж-
«ность, независящую ни отъ какихъ условій. Прошло съ тѣхъ
«поръ много времени: я проникла во всѣ тайны души твоей...
«п убѣдилась, что то была надежда напрасная. Горѣко мнѣ
«было! Но моя любовь срослась съ душей моей: она потемпѣла,
«но не угасла.

«Мы разстаемся на вѣки; однако ты можешь быть увѣренъ,
«что я никогда не буду любить другаго: моя душа истощила на
«тебя всѣ свои сокровища, свои слезы и надежды. Любившая
«разъ тебя не можетъ смотрѣть безъ пѣкотораго презрѣнія на
«прочихъ мужчины, не потому, чтобы ты былъ лучше пхъ, о,
«нѣ тѣ! но въ въ твоей природѣ есть что-то особенное — тебя
«одному свойственное, что-то гордое и тапинственное; въ твоемъ
«голосѣ, что бы ты ни говорилъ, есть власть непобѣдимая; нп-
«кто не умѣетъ такъ постоянно хотѣть быть любимымъ, ни въ
«комъ зло не бываетъ такъ привлекательно, ни чей взоръ не
«обѣщаетъ столько блаженства, никто не умѣетъ лучше пользоваться
«своими препутствами и никто не можетъ быть такъ
«истинно несчастливъ, какъ ты, потому что никто столько не
«старается увѣрить себя въ противномъ.

1840.

КНИЖНА МЕРИ.

395

«Теперь я должна тебя объяснить причину моего поспѣш-«паго отъѣзда; она тебя покажется маловажна, потому что касается до одной меня.

«Ныньче поутру мой мужъ вошелъ ко мнѣ п разсказалъ про «твою ссору съ Грушинцкимъ. Видно, я очень перемѣнилась въ «лицѣ, потому что онъ долго и пристально смотрѣлѣ мнѣ въ «глаза; я едва не упала безъ памяти при мысли, что ты ныньче «долженъ драться и что я этому причиной; мнѣ казалось, что я «сойду съ ума... Но теперь, когда я могу разсуждать, я увѣрена, что ты останешься живъ: невозможно, чтобъ ты умеръ «безъ меня, невозможно! Мой мужъ долго ходилъ по комнатѣ; «я не знаю, что онъ мнѣ говорилъ, не помню, что я ему отвѣ-«чала... вѣрно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню толь-«ко, что подъ конецъ нашего разговора онъ оскорбилъ меня «ужаснымъ словомъ и вышелъ. Я слишала, какъ онъ велѣлъ «закладывать карету... Вотъ ужъ три часа, какъ я сижу у окна «п жду твоего возврата... Но ты живъ, ты не можешь умереть!.. «Карета почти готова... Прощай, прощай... Я погибла—но что «за нужда? Если объ я могла быть увѣрена, что ты всегда меня «будешь помнить—не говорю ужъ любить—иѣтъ, только пом-«нить... Прощай; идутъ... я должна спрятать письмо...

«— Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на «ней? — Послушай, ты долженъ мнѣ принести эту жертву: я для «тебя потеряла все на свѣтѣ...»

Я, какъ безумный, выскочилъ на крыльце, прыгнулъ на сво-его черкеса, котораго водили по двору, и пустился во весь духъ по дорогѣ въ Патигорскъ. Я безпощадно погонялъ пзмученнаго коня, который, храпя и весь въ пѣнѣ, мчалъ меня по камени-стой дорогѣ.

Солнце уже спряталось въ черной тучѣ, отдыхавшей на хреб-тѣ западныхъ горъ; въ ущельѣ стало темно и сыро. Подкумокъ, пробираясь по камнямъ, ревѣлъ глухо и однообразно. Я ска-калъ, задыхаясь отъ нетерпѣнья. Мисль не застанать ее въ Пати-горскѣ молоткомъ ударяла мнѣ въ сердце. Одну минуту, еще одну минуту видѣть ее, проститься, пожать ея руку... Я мо-

396

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1840.

лилса, проклиналъ, плакалъ, смѣался.. нѣтъ, ничто не выразитъ моего безпокойства, отчаянія!.. При возможности потребить ее навѣпъ, Вра стала для меня дороге всего на свѣтѣ, дороге жизни, чести, счастья! Богъ спастъ, какие странные, какіе обѣшенные замыслы рошились въ головѣ мосей... И между тѣмъ я все скакалъ, погоняя безпощадно.—И вотъ я сталъ замѣчать, что конь мой тяжелѣе дышнѣть; онъ раза два ужъ спогинулся на ровномъ мѣстѣ... Оставалось пять верстъ до Ессентуковъ — канчьей станцы, гдѣ я могъ пересѣсть на другую лошадь.

Все было бы спасено, если у моего коня достало силъ еще на десять минутъ! Но вдругъ, поднималось изъ необленшаго оверга, при выбѣдѣ изъ горѣ, на крутомъ поворотѣ, онъ грянулся о землю. Я проворно соскочилъ, хочу поднять его, дергаю за поводъ —напрасно: сдва сапшишный стонъ вырвался сквозь стиснутые его зубы; черезъ нѣсколько минутъ онъ издохъ; я остался въ стени одинъ, потерявъ последнюю надежду; попробовалъ идти и пѣшкомъ—погни монъ подкоспись: изнуренный тревогами дня и безсонницей, я упалъ на мокрую траву и какъ ребенокъ заплакалъ.

И долго я лежалъ пеподвикно и плакалъ горько, не стараясь удерживать слезъ и риданій; я думалъ, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровіе исчезли какъ дымъ; душа безсилѣа, разсудокъ замолкъ, и если бъ въ эту минуту кто нибудь меня увидѣлъ, онъ бы съ презрѣніемъ отвернулся.

Когда ночной роса и горный вѣтеръ освѣжили мою горящую голову и мысли пришли въ обыкновенный порядокъ, то я понялъ, что гнаться за погибшимъ счастіемъ безполезно и безразсудно. Чего ми еще надобно? —ее видѣть? —за чѣмъ? не все ли кончено между нами? Одинъ горькій прощальный подлѣй не обогатитъ моихъ воспоминаний, а послѣ него намъ только труднѣе будетъ разставаться.

Мать однако пріятно, что я могу плакать. Впрочемъ, можетъ быть, этому причиной разстроенные нервы, ночь, проведенная безъ сна, двѣ минуты противъ дула пистолета и пустой желудокъ.

1840.

КНИЖНА МЕРИ.

397

Все къ лучшему! Это новое страданіе, говоря военнымъ словомъ, сдѣлало во мнѣ счастливую диверсію. Плакать здорово, и потомъ, вѣроятно, ес.ш объ я не проѣхался верхомъ и не былъ принужденъ на обратномъ пути пройти пяти мицать верстъ, то и въ эту ночь сонъ не сомкнулъ бы глазъ моихъ.

Я возвратился въ Кисловодскъ въ пять часовъ утра, бросился на постель и заснулъ сномъ. Наполеона послѣ Ватерлоо.

Когда я проснулся, на дворѣ ужъ было темно. Я сѣлъ у завореннаго окна, разстегнулъ архалукъ — и горный вѣтеръ освѣжилъ грудь мою, еще неуспокоенную тяжелымъ сномъ. Усталъ сти. Вдаль за рѣкою, сквозь верхи густыхъ липовъ ее освѣнявшихъ, мелькали огни въ строеніяхъ крѣпости с плодоводки. На дворѣ у насъ все было тихо, въ домѣ княгини было темно.

Вошелъ докторъ; лобъ у него былъ нахмуренъ; онъ противъ обыкновенія, не протянулъ мнѣ руки.

— Откуда вы, докторъ?

— Отъ книгинъ Лиговской; дочь ея большa — разслабленіе нервовъ... Да не въ этомъ дѣло, а вотъ что: начальство догадывается и, хотѣл нечего нельзя доказать положительно, однако я вамъ совѣтую быть осторожнѣе. Книгина мнѣ говорила нынѣ-че, что она знаетъ, что вы стрѣлялись за ея дочь. Ей все этотъ старичектъ разсказалъ... какъ бышь его? Онъ былъ свидѣテлемъ вашей стычки съ Грушницкимъ въ ресторанѣ. Я пришелъ васъ предупредить. — Прощайте. Можетъ быть, мы больше не увидимся: васъ ушлютъ куда нибудь.

Онъ на порогѣ остановился: ему хотелось пожать мнѣ руку... и если объ я погазалъ ему малѣйшее на это желаніе, то онъ оросился бы мнѣ на шею; но я остался холоденъ какъ камень — и онъ вышелъ.

Вотъ люди! всё они таковы: знаютъ заранѣе всё дурныя стороны поступка, помогаютъ, совѣтуютъ, даже одобряютъ его, видя невозможность другаго средства — а потомъ умываютъ руки и отворачиваются съ негодованіемъ отъ того, кто имѣлѣ смѣлость взять на себя всю тяжесть отвѣтственности. Всѣ они таковы, даже самые добрые, самые умные.

398

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1840.

На другой день утромъ, получив приказаніе отъ высшаго
начальства отправиться въ крѣпость №., я зашел къ книгинѣ
проститься.

Она была удивлена, когда на вопросъ ея: "имѣю ли я ей скажать что我要 особенно важное, я отвѣчать, что желаю ей быть счастливой и проч.

— А миѣ пужно съ вами поговорить очень серьезно.

Я съѣдю молча.

Явно было, что она не знала съ чего начать; лицо ея поба-
гровѣло, пухлые ея пальцы стучали по столу; наконецъ она на-
чала такъ, прерывистымъ голосомъ:

— Послушайте, мсьё Нечоринъ, я думаю, что вы благород-
ный человекъ.

Я поклонился.

— Я даже въ этомъ увѣрена, продолжала она: хотя ваше
поведеніе нѣ сколько сомнительно, но у васъ могутъ быть прин-
чины, которыхъ я не знаю, и ихъ то вы должны теперь мнѣ по-
вѣрить. Вы защитили дочь мою отъ клеветы, стрѣлялись за нее
— скѣдственно рисковали жизнью... Не отвѣчайте, я знаю, что
вы въ этомъ не признаетесь, потому что Грушницкій убитъ [она
перекрестилась]. Богъ ему простить — и, надѣюся, вамъ так-
же!... Это до меня не касается... я не смѣю осуждать васъ, по-
тому что дочь моя, хотя невинно, но была этому причиной. Она
мнѣ все сказала... я думаю, все; вы изъяснились ей въ любви...
она вамъ призналась въ своей [тутъ книгина тяжело вздохнула].
Но она больна, и я увѣрена, что это не простая болѣзнь! Не-
чаль тайная ее убиваетъ; она не признается, но я увѣрена, что
вы этому причиной... Послушайте: вы, можетъ быть, думаете,
что я пщу чиновъ, огромнаго богатства—разумѣрьтесь, я хочу
только счастья дочери. Ваше теперешнее положеніе незавидно,
но оно можетъ поправиться: вы имѣете состояніе; васъ любить,
дочь моя; она воспитана такъ, что составитъ счастіе мужа. Я
богата, она у меня одна... Говорите, что васъ удерживаетъ?...
Видите, я не должна была бы вамъ всего этого говорить, но я
полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь — вспомните, у меня
одна дочь... одна...

1840.

КИЛАЖНА МЕРИ.

399

Она заплатала.

— Княгина, сказалъ я: мнѣ невозможно отвѣчать вамъ; позвольте мнѣ поговорить стъ вашей дочерью наединѣ...

— Никогда! воскликнула она, вставъ со стула въ спільномъ волненіи.

— Какъ хотите, отвѣчать я, приготовляясь уйти.

Она задумалась, сдѣлала мнѣ знакъ рукою, чтобъ я подождалъ, и вышла.

Прошло минутъ пять; сердце мое сильно оцілось, но мысли были спокойны, голова холодна; какъ я ни искалъ въ груди моей хоть искры любви къ миюй Мери, но старанія мои были напрасны.

Вотъ дверь отворилась и вошла она. Боже! какъ перемѣнилась съ тѣхъ поръ, какъ я не видалъ ее—а давно ли?

Дойдя до середины комиаты, она пошатнулась; я вскочилъ, подалъ ей руку и довелъ ее до креселъ.

Я стоялъ противъ нея. Ми долго молчали; ея большіе глаза, исполненные непрельсивой грусти, казалось, искали въ моихъ что нибудь похожее на надежду; ея болѣшныя губы напрасно стараллись улыбнуться, ея пѣхила руки, сложенные на колѣняхъ, были такъ худы и прозрачны, что мнѣ стало жаль ее.

— Княжна, сказалъ я: вы знаете, что я надъ вами смѣялся?... Вы должны презирать меня.

На ея щекахъ показался болѣзный румянецъ.

Я продолжалъ: сіе, действительно, вы меня любить не можете...

Она отвернулась, облокотилась на столъ, закрыла глаза рукою, и мнѣ показалось, что въ нихъ блеснули слезы.

— Боже мой! произнесла она едва внятно.

Это становилось невыносимо: еще минута—и я бы упалъ къ ногамъ ея.

— И такъ, вы сами видите, сказалъ я, сколько могъ, твердымъ голосомъ и съ принужденной усмѣшкою: вы сами видите, что я не могу на васть жениться. Если бъ вы даже этого теперь хотѣли, то скоро бы раскаялись. Мой разговоръ съ вашей матушкой припудилъ меня объясниться съ вами такъ откровен-

400

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННІ.

1840.

но и такъ грубо; я надѣюсь, что она въ заблужденіи: вамъ легко ее разувѣрить. Вы видите, я играю въ вашихъ глазахъ самую жалкую и гадкую роль, и даже въ этомъ признаюсь—вотъ все, что я могу для васъ сдѣлать. Какое бы вы дурное мнѣніе обо мнѣ ни имѣли, я ему покоряюсь... Видите ли, я передъ вами низокъ?... Не правда ли, если даже вы меня и любили, то съ этой минуты презираете?...

Она обернулась ко мнѣ, блѣдная какъ мраморъ, только глаза ся чудесно сверкали.

— Я васъ пенавижу... сказала она.

Я поблагодарилъ, поклонился почтительно и вышелъ.

Черезъ часъ курьерская тройка мчала меня изъ Кисловодска. За нѣсколько верстъ отъ Есентуковъ, я узналъ близъ дороги трупъ моего лихаго коня; сѣдня было снято, вѣроятно, проѣзжимъ казакомъ, и, вмѣсто сѣдла, на спинѣ его сидѣли два во-рона. Я вздохнулъ и отвернулся...

И теперь, здѣсь, въ этой скучной крѣпости, я часто, пробѣгая мыслію прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотѣлъ ступить на этотъ путь, открытый мнѣ судьбою, гдѣ меня ожидали тихія радості и спокойствіе душевное?... Нѣтъ, я бы не ужился съ этой долею! Я, какъ матросъ, рожденный и выросшій на палубѣ разбойничьяго брига: его душа сжилась съ бурами и бойтами и, выброшенный на берегъ, онъ скучаетъ и томится, какъ ни маня его тѣнистая роща, какъ ни свѣти ему мирное солнце; онъ ходить себѣ цѣлый день по прибрежному песку, прислушивается къ однообразному ропоту набѣгающихъ волнъ и всматривается въ туманную даль: не мелькнетъ ли тамъ, на блѣдной чертѣ, отдѣляющей синюю пучину отъ сѣрыхъ тучекъ, желанный парусъ, сначала подобный крылу морской чайки, но мало по малу отдѣляющейся отъ пѣны валуновъ и ровнымъ бѣгомъ приближающійся къ пустинной пристани...

1839.

ФАТАЛИСТЪ.

401

### III.
ФАТАЛИСТЪ.

Мнѣ какъ-то разъ случилось прожить двѣ недѣли въ казачьей станицѣ на лѣвомъ флангѣ; тутъ же стоялъ батальйонъ пѣхоты; офицеры собирались другъ у друга поочередно, по вечерамъ пgrалли въ карты.

Однажды, наскучивъ бостономъ и бросивъ карты подъ столъ, мы заспѣлись у майора С** очень долго; разговоръ, противъ обыкновенія, былъ занимателенъ. Разсуждали о томъ, что му-сульманское повѣрье, будто судьба человѣка написана на небе-сахъ, находитъ и между нами многихъ поклонниковъ; каждый разсказывалъ разные необыкновенные случай pro plana contra.

— Все это, господа, ничего не доказываетъ, сказалъ старый майоръ,— вѣдь никто изъ васъ не былъ свидѣテlemъ тѣхъ стран-ныхъ случаевъ, которымъ вы подтверждаете свои мнѣнія?

— Конечно, никто, сказалъ многіе: — но мы слышали отъ вѣрныхъ людей...

— Все это вздоръ! сказалъ кто-то:—гдѣ эти вѣрные люди, видѣвшись списокъ, на котором назначенъ часъ нашей смер-ти?... И если точно есть предопредѣленіе, то зачѣмъ же намъ дана воля, разсудокъ? Почему мы должны давать отчетъ въ на-шахъ поступкахъ?

Въ это время одинъ офицеръ, сидѣвший въ углу комнаты, всталъ и, медленно подойдя къ столу, окпнулъ всѣхъ спокой-нымъ и торжественнымъ взглядомъ. Онъ былъ родомъ сербъ, какъ видно было изъ его имени.

Наружность поручика Вулича отвѣчалаѣ выполнѣ его харак-теру. Высокій ростъ и смуглый цвѣтъ лица, черные волосы, чер-ные пронцательные глаза, большой, но правильный носъ — припадлежность его націп, печальная и холодная улыбка, вѣчно блуждавшая на губахъ его — все это какъ будто согласовалось для того, чтобы придать ему видъ существа особеннаго, неспо-

Лермонтовъ, т. І.

26

402

ТЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

собнаго дѣлиться мыслями и страстями съ тѣми, которых судьба дала ему въ товарищии.

Онъ былъ храбръ, спорилъ мало, но рѣзко; никому не повѣралъ своихъ душевныхъ и семейныхъ тайнъ; вина почти во-все не пилъ; за молодыми казачками—которыхъ прелесть трудно постигнуть, не впдавъ ихъ — онъ никогда не волочился. Говорили, однако, что жена полковника была неравнодушна къ его выразительнымъ глазамъ; но онъ не шутя сердцился, когда объ этомъ намекали.

Была только одна страсть, которой онъ не таплъ — страсть къ игрѣ. За зеленымъ столомъ онъ забывалъ все, и обыкновенно проигрывалъ; но постоянныя неудачи только раздражали его упрамство. Разсказывали, что разъ, во время экспедиціи, ночью, онъ на подушку металъ банкъ; ему ужасно везло. Вдругъ раздаллись выстрѣли, ударили тревогу, всѣ вскочили и бросились къ оружію. «Поставь ва-банкъ!» крпчалъ Вулччъ, не подымалось, одному изъ самыхъ горачихъ понтёровъ. — Идетъ семерка, отвѣчалъ тотъ, убѣгае. Не смотря на всеобщую суматоху, Вулччъ докинулъ талью; карта была дана.

Когда онъ явился въ цѣпь, тамъ была ужъ спльная перестрѣлка. Вулччъ не заботился ни о пуляхъ, ни о шашкахъ чеченскихъ: онъ отыскивалъ своего счастливаго понтёра.

— Семерка дана! закрпчалъ онъ, увидѣвъ его наконецъ въ цѣни застрѣльщиковъ, которые начинали вытѣснять изъ лѣса непріятеля, и, подойдя ближе, онъ вынулъ свой кошелек в бу-мажникъ, и отдалъ ихъ счастливцу, не смотря на возраженія о неумѣстности платежа. Исполнивъ этотъ непріятный долгъ, онъ бросился впередъ, увѣлѣкъ за собою солдатъ и до самаго конца дѣла прехладнокровно перестрѣливался съ чеченцами.

Когда поручикъ Вулччъ подошелъ къ столу, то всѣ замолчали, ожидая отъ него какой-нибудь орнгинальной выходки.

— Господа! сказалъ онъ [голосъ его былъ спокоенъ, хотя тономъ нѣже обыкновеннаго]: —господа, къ чему пустые споры? Вы хотите доказательствъ? Я вамъ предлагаю испробовать на себѣ; можетъ ли человѣкъ своевольно располагать своею жизнью,

1839.

ФАТАЛИСТЪ.

403

пли каждому изъ насъ заранѣе назначена роковая минута... Кому угодно?

— Не мнѣ, не мнѣ! раздалось со всѣхъ сторонъ. — Вотъ чу-
дакъ! придетъ же въ голову!...

— Предлагаю пари, сказалъ я шутя.

— Какое?

— Утверждаю, что нѣтъ предопредѣленія, сказалъ я, вы-
сыпая на столъ десятка два червонцевъ — все, что было у меня
въ карманѣ.

— Держу, отвѣчалъ Вуличъ глухимъ голосомъ. — Майоръ,
вы будете судьею: вотъ пятнадцать червонцевъ; остальные
пять вы мнѣ должны и сдѣлаете мнѣ дружбу, прибавите пхъ
къ этимъ.

— Хорошо, сказалъ майоръ; только не понимаю, право, въ
чемъ дѣло, и какъ вы рѣшите споръ?...

Вуличъ молча вышелъ въ спальню майора; мы за нимъ по-
слѣдовали. Онъ подошелъ къ стѣнѣ, на которой вписѣло ору-
жіе, и на удачу спалъ съ гвоздя одинъ изъ разнокаллиберныхъ
пистолетовъ. Мы еще его не понимали; но когда онъ взвелъ ку-
рокъ и насыпалъ на полку пороху, то многіе, невольно вскрпк-
нувъ, схватили его за руки.

— Что ты хочешь дѣлать? Послушай, это сумасшествіе! за-
кручили ему.

— Господа! сказалъ онъ медленно, освобождая свою руку: —
кому угодно заплатить за меня двадцать червонцевъ?

Всѣ замолчали и отошли.

Вуличъ вышелъ въ другую комнату и сѣлъ у стола; всѣ
послѣдовали за нимъ. Онъ знакомъ пригласилъ насъ сѣсть кру-
гомъ. Молча повиноваллись ему: въ эту минуту онъ приобрѣлъ
надъ нами какую-то тайнственную власть. Я пристально по-
смотрѣлъ ему въ глаза, но онъ спокойнымъ и неподвижнымъ
взоромъ встрѣтилъ мой испытующий взглядъ, и блѣдныя губы
его улыбнулись; но, не смотря на его хладнокровіе, мнѣ каза-
лось, я читалъ печать смерти на блѣдномъ липѣ его. Я замѣ-
чалъ — и многіе старые воины подтверждали мое замѣчаніе —

*

404

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

что часто на лицѣ человѣка, который долженъ умереть черезъ
нѣсколько часовъ, есть какой-то странный отпечатокъ непзбѣж-
ной судьбы, такъ что привычнымъ глазамъ трудно ошп-
биться.

— Вы пыньче умрете! сказалъ я ему. Онъ быстро ко мнѣ
обернулся, но отвѣчалъ медленно и спокойно:

— Можетъ быть да, можетъ быть пытъ... Потомъ обратаясь
къ майору, спросилъ: заряженъ ли пистолетъ? Майоръ въ за-
мѣшательствѣ не помнилъ хорошоенько.

— Да полно, Вулчичъ! закричалъ кто-то: —ужъ вѣрно заря-
жень, коли въ головахъ впѣлѣ; что за охота шутить!...

— Глупая шутка! подхватилъ другой.

— Держу патьдесатъ рублей противъ пяти, что пистолетъ
не заряжепъ! закричалъ третій.

Составилось новое пари.

Мнѣ надоѣла эта длинная церемонія. — Послушайте, ска-
залъ я: — или застрѣлитесь, или повѣсьте пистолетъ на преж-
нее мѣсто, и пойдемте спать.

— Разумѣется, воскликнули многіе: пойдемте спать.

— Господа, я васъ прошу не трогаться съ мѣста! сказалъ
Вулчичъ, приставивъ дуло пистолета ко лбу.

Всѣ будто окаменѣли. — Господинъ Печоринъ, прибавилъ
онъ: — возьмите карту и бросьте вверхъ.

Я взялъ со стола, какъ теперь помню, червоннаго туза и
бросилъ кверху: дыханіе у всѣхъ остановилось; всѣ глаза, вы-
ражая страхъ и какое-то неопределное любопытство, бѣгли
отъ пистолета къ роковому тузу, который, трепеща на воздухѣ,
опускался медленно; въ ту минуту, какъ онъ коснулся стола,
Вулчичъ спустилъ курокъ... осѣчка!

— Слава Богу! вскрикнули многіе: — не заряженъ...

— Посмотримъ, однако жъ, сказалъ Вулчичъ. Онъ взвѣлъ
опять курокъ, привѣлился въ фуражку, впѣвшую надъ окномъ;
выстрѣлъ раздался—дымъ наполнилъ комнату; когда онъ раз-
сѣялся, сняли фуражку: она была пробита въ самой серединѣ
п пуля глубоко засѣла въ стѣнѣ.

1839.

ФАТАЛИСТЪ.

405

Минуты три никто не могъ слова вымолвить. Вуличъ пре-
спокойно пересыпалъ въ свой кошелектъ мон червонцы.

Пошли толки о томъ, отчего нистолетъ въ первый разъ не
выстрѣлилъ; иные утверждали, что вѣроятно пōлка была за-
сорена; другие говорили шопотомъ, что прежде порохъ былъ сы-
рой и что послѣ Вуличъ присыпалъ свѣжаго; но я утверждалъ,
что послѣднее предположенное несправедливо, потому что я во
все время не спускалъ глазъ, съ нистолета.

— Вы счастливы въ игрѣ! сказалъ я Вуличу...

— Въ первый разъ отъ роду, отвѣчалъ онъ, самодовольно
улюбаясь: — это лучше банка и штосса.

— За то немножко опаснѣе.

— А что? Вы начали вѣрить предопредѣленію?

— Вѣрю; только не понимаю теперь, отчего мнѣ казалось,
будто вы непремѣнно должны ныньче умереть...

Этотъ же человѣкъ, который такъ недавно мѣтилъ себѣ пре-
спокойно въ лобъ, теперь вдругъ вспыхнулъ и смутился.

— Однако же довольно! сказалъ онъ, вставая: — пари на-
ше кончилось и теперь ваши замѣчанія, мнѣ кажется, неумѣ-
стны...

Онъ взялъ шанку и ушелъ. Это мнѣ показалось страннымъ—
и не даромъ.

Скоро всѣ разошлись по домамъ, различно толкуя о причу-
дахъ Вулича и, вѣроятно, въ одинъ голосъ называя меня эго-
истомъ, потому что я держалъ пари противъ человѣка, который
хотѣлъ застрѣлиться; какъ будто онъ безъ меня не могъ найти
удобнаго случая...

Я возвращался домой пустыми переулками станицы; мѣсяцъ
полный и красный, какъ зарево пожара, началъ показываться
изъ-за зубчатаго горизонта домовъ; звѣзды спокойно сіяли на
темноголубомъ сводѣ, и мнѣ стало смѣшно, когда я вспомнилъ,
что были нѣ когда люди премудрые, думавшіе, что свѣтила не-
бесныя принимаютъ участіе въ нашихъ ничтожныхъ спорахъ
за ключекъ земли или за какія нибудь вымышленныя права. И
что жъ? Этіе лампады, зажженныя, по ихъ мнѣнію, только для

406

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕННИ.

1839.

того, чтобы освящать ихъ битвы и торжества, горятъ съ преж-
нимъ блескомъ, а ихъ страсти и надежды давно угасли вмѣстѣ
съ ними, какъ огонекъ, заженный на краю лѣса безпечнымъ
странникомъ! Но за то какую силу воли придавала имъ увѣ-
ренность, что цѣлое небо, съ своими безч spotlyнными жителями,
на нихъ смотрѣтъ съ участіемъ, хотя нѣмымъ, но непзѣн-
нымъ!... А мы, ихъ жалкіе потомки, скитающіеся по землѣ безъ
убѣжденій и гордости, безъ наслажденія и страха, кромѣ той
невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о вепзѣжномъ
концѣ, мы неспособны болѣе къ великимъ жертвамъ ни для
блага человѣчества, ни даже для собственнаго нашего счастія,
потому что знаемъ его невозможность и равнодушно переходимъ
отъ сомнѣнія къ сомнѣнію, какъ наши предъи бросались отъ
одного заблужденія къ другому, не имѣя, какъ они, ни надеж-
ди, ни даже того неопредѣленнаго, хотя и сильнаго наслажде-
нія, которое встрѣчаетъ душа во всякой борьбѣ съ людьми или
съ судьбою...

И много другихъ подобныхъ думъ проходило въ умѣ моемъ;
я ихъ не удерживалъ, потому что не люблю останавливаться на
какой небудь отвлеченной мысли; и къ чему это ведетъ?... Въ
первой молодости моей я былъ мечтателемъ; я любилъ ласкать
поперемѣнно то мрачные, то радужные образы, которые рисо-
вало мнѣ безпокойное и жадное воображеніе. Но что отъ этого
мнѣ осталось? — одна усталость, какъ послѣ ночной битвы съ
привидѣніемъ, и смутное воспоминаніе, исполненное сожалѣ-
ній. Въ этой напрасной борьбѣ я истощилъ и жаръ души и по-
стоянство воли, необходимыя для действительной жизни; я
вступилъ въ эту жизнь, переживъ ее уже мысленно, и мнѣ стало
скучно и гадко, какъ тому, кто читаетъ дурное подражаніе дав-
но ему пзвѣстной книгѣ.

Прописыванie этого вечера пропозвело на меня довольно глу-
бокое впечатленіе и раздражение мои нервы. Не знаю навѣрное,
вѣрю ли я теперь предопредѣленію или нѣтъ, но въ этотъ ве-
черъ я ему твердо вѣрилъ; доказательство было разительно, и
я, не смотря на то, что посмѣялся надъ нашими предками и ихъ

1839.

ФАТАЛИСТЪ.

407

успеливой астрологией, попалъ невольно въ ихъ колею; но я остановилъ себя вò-время на этомъ опасномъ пути и, имъя пра-вило ничего не отвергать рѣшительно и ничему не ввѣряться слѣпо, отбросилъ метафизику въ сторону и сталъ смотрѣть подъ ноги. Такая предосторожность была очень кстати: я чуть-чуть не упалъ, наткнувшись на что-то толстое и мягкое, но повидимому нежное. Наклоняюсь—мѣсяцъ ужъ свѣтлѣ прямо на до-рогу—и что же? передо мною лежала свинья, разрубленная по-поламъ шашкой... Едва я успѣлъ ее разсмотрѣть, какъ услыш-шалъ шумъ шаговъ: два казака бѣжали изъ переулка. Одинъ подошелъ ко мнѣ и спросилъ: не видалъ ли я пьянаго казака, который гнался за свиньей. Я объявилъ имъ, что не встрѣчалъ казака, и указалъ на несчастную жертву его непстовой храб-рости.

— Экой разбойникъ! сказалъ второй казакъ: — какъ напьется чихпра, такъ и пошелъ крошить все, что ни попало. Пойдемъ за нимъ, Еремеччъ; надо его связать, а то...

Они удалились, а я продолжалъ свой путь съ большей осто-рожностью и наконецъ счастливо добрался до своей квар-тиры.

Я жилъ у одного стараго урядника, котораго любилъ за добрый его нравъ, а особенно за хорошенькую дочку, Настю.

Она, по обыкновенію, дождалась меня у калптии, завер-нувшись въ шубку; луна освѣщала ея мылья губки, поспѣв-шія отъ ночнаго холода. Узнавъ меня, она улыбнулась, но мнѣ было не до нея. «Прощай, Настя!» сказалъ я, проходя мпмо. Она хотѣла что-то отвѣчать, но только вздохнула.

Я затворилъ за собою дверь моей комнаты, засвѣтилъ свѣчу и бросился на постель; только сонъ на этотъ разъ заставилъ себя ждать болѣе обыкновеннаго. Ужъ востокъ начиналъ блѣд-нѣть, когда я заснулъ, но, видно, было написано на небесахъ, что въ эту ночь я не высплюсь. Въ четыре часа утра два ку-лака застучали ко мнѣ въ окно. Я вскочилъ: что такое?... «Вставай, одѣвайся!» кричало мнѣ нѣсколько голосовъ. Я нà-скоро одѣлся и вышелъ. «Знаешь, что случилось?» сказалъ мнѣ.

408

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

1839.

въ одинъ голосъ три офицера, пришедшіе за мною; они были
бѣдны, какъ смерть.

— Что?

— Вулпчъ убитъ.

Я осталѣмъ ль.

— Да, убитъ! продолжали они. — Пойдемъ скорѣе.

— Да куда же?

— Дорогой узнаешь.

Пошли. Они разсказали мнѣ все, что случилось, съ примѣ-
сью разныхъ замѣчаній насчетъ страннаго предопредѣленія,
которое спасло его отъ неминуемой смерти за полчаса до смер-
ти. Вулпчъ шелъ одинъ по темной улицѣ; на него наскочилъ
пьяный казакъ, изрубившій свинью п., можетъ быть, прошелъ
бы мило, не замѣтвѣ его, если объ Вулпчъ, вдругъ остановась,
не сказалъ: «кого ты, братецъ, ищешь? — Тебя! отвѣчалъ ка-
закъ, ударивъ его шашкой, и разрубилъ его отъ плеча почти
до сердца... Два казака, встрѣтившие меня и слѣдившіе за убій-
цей, подоспѣли, подняли раненаго, но онъ былъ уже при по-
слѣднемъ издыханіи, и сказалъ только два слова: «онъ правъ!»
— Я одинъ понималъ темное значеніе этихъ словъ: они отно-
сились ко мнѣ; я предсказалъ невольноѣ обѣдному его судьбу; мой
инстинктъ не обманули меня: я точно прочелъ на его познѣннѣ-
шемся лицѣ печать близкой кончины.

Убійца заперся въ пустой хатѣ, на концѣ станцы: мы шли
туда. Множество женщинъ обѣгало съ плачемъ въ ту же сторо-
ну; по-временамъ оноздавшій казакъ выскакивалъ. на улицу,
второпахъ пристегпая кинжалъ, и обѣгомъ опережалъ насъ. Су-
матоха была страшная.

Вотъ, наконецъ, мы пришли; смотримъ: вокругъ хаты, ко-
торой двери и ставни заперты пизнутри, стоптъ толпа. Офицеры
и казаки толкуютъ горячо между собою; женщины воютъ, при-
говаривая и причитывая. Среди нихъ бросилось мнѣ въ глаза
значительное лицо старухи, выражавшее безумное отчаланіе. Она
спѣла на толстомъ бревнѣ, облокотаясь на свои колѣни и под-
держивая голову руками: то была мать убійцы. Ея губы по-

1839.

ФАТАЛИСТЬ.

409

временамъ шевелились... молитву онъ шептали или про-
клятіе?

Между тѣмъ, надо было на что писать рѣшиться и схва-
тить преступника. Никто, однако, не отваживался броситься
первый.

Я подошел къ окну и посмотрѣлъ въ щель ставня: блѣд-
ный, онъ лежалъ на полу, держа въ правой рукѣ пистолетъ;
окровавленнѣл шашка лежала возле него. Выразительные глаза
его страшно вращались кругомъ; порою онъ вздрагивалъ и хва-
талъ себя за голову, какъ будто неясно припоминая вчерашнее.
Я не прочелъ большой рѣшимости въ этомъ безпокойномъ
взглядѣ и сказалъ майору, что напрасно онъ не велѣтъ выло-
мать дверь и броситься туда казакамъ, потому что лучше это
сдѣлать теперь, пожелѣ послѣ, когда онъ совсемѣмъ опоминется.

Въ это время старый есаулъ, подошелъ къ двери и назвалъ
его по имени; тотъ откликнулся.

— Согрѣшилъ, братъ Ефимович, сказалъ есаулъ: — такъ
ужъ нечего дѣлать, покориться!

— Не покорюсь! отвѣчалъ казакъ.

— Побойся Бога! Вѣдь ты не чеченецъ окаянный, а честный
христіанинъ. Ну, ужъ коли грѣхъ твой тебя попуталъ, нечего
дѣлать: своей судьбы не минуешь!

— Не покорюсь! закричалъ казакъ грозно, и слышно было
какъ щелкнулъ взведенный курокъ.

— Эй, тетка! сказалъ есаулъ старухѣ: — поговори сыну;
авось тебя послушаетъ... Вѣдь это только Бога гнѣвить. Да по-
смотрі, вотъ и господа ужъ два часа дожд themselves.

Старуха посмотрѣла на него пристально и покачала го-
ловой.

— Василій Петровичъ, сказалъ есаулъ, подойдя къ майору:
— онъ не сдастся — я его знаю; а если дверь разломать, то
много нашихъ перебьетъ. Не прикажете ли лучше его пристрѣ-
лить? въ ставнѣ щель широкая.

Въ эту минуту у меня въ головѣ промелькнула странная
мысль: подобно Вулчину, я вз düşалъ испытать судьбу.

410

ФАТАЛИСТЪ.

1839.

— Погодите, сказалъ я майору: — я его возьму живаго.

Вѣрѣвъ есаулу завести съ нимъ разговоръ и поставивъ у дверей трехъ казаковъ, готовыхъ ее выбрать и броситься мнѣ на помощь при даниомъ знакъ, я обошелъ хату и приблизился къ роковому окну; сердце мое сильно билось.

— Ахъ, ты окаланный! кричалъ есаулу: — что ты надъ нами смѣшься что ли? али думаешь, что мы съ тобой не совлада- емъ? — Онъ сталъ стучать въ дверь изо всей сплы; я, прило- живъ глазъ къ щели, слѣдилъ за движеніями казака, не ожи- давшаго съ этой стороны нападенія — и вдругъ оторвалъ ста- вень и бросился въ окно головой внизъ. Выстрѣлъ раздался у меня надъ самымъ ухомъ, пуля сорвала эполетъ; но дымъ, на- полнивший комнату, помѣшалъ моему противнику найти шаш- ку, лежавшую возлѣ него. Я схватилъ его за руки; казаки вор- вались и, не прошло трехъ минутъ, какъ преступникъ былъ уже связанъ и отведенъ подъ конвоемъ. Народъ разошелся; офице- ры меня поздравляли — и точно, было съ чѣмъ.

Послѣ всего этого, какъ бы, кажется, не сдѣлаться фата- листомъ? Но кто знаетъ навѣрное, убѣжденъ ли онъ въ чемъ, или нѣтъ?... П какъ часто мы принимаемъ за убѣжденіе обманъ чувствъ, или промахъ разсудка!... Я люблю сомнѣваться во всемъ: это расположеніе не мѣшаетъ рѣшительности характе- ра: напротивъ, что до меня касается, то я всегда смѣлѣе пду впередъ, когда не знаю, что меня ожидаетъ. Вѣдь хуже смерти ничего не случится—а смерти не минуешь.

Возвратясь въ крѣпость, я разсказалъ Максину Максимычу все, что случилось со мною и чему былъ я свидѣтель, и поже- лалъ узнать его мнѣніе насчетъ предопредѣленія. Онъ сначала не понималъ этого слова, но я объяснилъ его, какъ могъ, и тогда онъ сказалъ, значительно покачавъ головою:

— Да-съ, конечно-съ! Это штука довольно мудреная!... Впрочемъ, эти азіятскіе курки часто осѣкаются, если дурно сма- заны, или недовольно крѣпко прижмешь пальцемъ. Признаюсь, не люблю я также винтовокъ черкесскихъ: онъ какъ-то нашему брату неприличны: прикладъ маленькій — того и гляди, носъ

1841.

АШИКЪ-КЕРИБЪ.

411

обожжетъ... За то ужъ шашки у нихъ — просто, мое по-
чтеніе!

Потомъ онъ примолвилъ, нѣсколько подумавъ:

— Да, жаль объднягу... Чортъ же его дернулъ ночью съ
шьянымъ разговаривать!... Впрочемъ, видно ужъ такъ у него
на роду было написано!...

Вольше я отъ него ничего не могъ добиться: онъ вообще не-
любить метафизическихъ преній.

АШИКЪ КЕРИБЪ.

ТУРЕЦКАЯ СКАЗКА.

Давно тому назадъ, въ городъ Тифлисѣ жилъ одинъ богатый
турокъ. Много Аллахъ далъ ему золота; но дороже золота была
ему единственная дочь, Магуль-Мегери. Хороши звѣзды на не-
бесп, но за звѣздами живутъ ангелы, и они еще лучше; такъ и
Магуль-Мегери была лучше всѣхъ дѣвушекъ Тифлиса. Былъ
также въ Тифлисѣ объдный Ашикъ-Керпъ. Пророкъ не далъ
ему ничего, кромѣ высокаго сердца и дара пѣсень. Пграя на
саазѣ [балалайкѣ] и прославляя древнихъ витазей Туркестана,
ходилъ онъ по свадьбамъ увекѣять богатыхъ и счастливыхъ.
На одной свадьбѣ онъ увидѣлъ Магуль-Мегери, и они полю-
били другъ друга. Мало было надежды у объднаго Ашикъ-Ке-
риба получить ея руку, и онъ сталъ грустенъ, какъ зимнее
небо.

Вотъ, разъ онъ лежалъ въ саду подъ виноградникомъ и на-
конецъ заснулъ. Въ это время шла мимо Магуль-Мегери съ сво-
ими подругами, и одна изъ нихъ, увидѣвъ спавшаго Ашика
[балалаечника], отстала и подошла къ нему. «Что ты спишь
подъ виноградникомъ», запѣла она, «вставай, безумный, твоя
газель идетъ мимо». Онъ проснулся: дѣвушка порхнула прочь,
какъ птичка. Магуль-Мегери с.лышала ея пѣсню и стала ее бра-

412

АШПКЪ-КЕРИБЪ.

1841.

нить. «Если бъ ты знала», отвѣчала та, «кому я пѣла пѣсню,
ты бы меня поблагодарила: это твой Ашикъ-Керибъ». — «Веди
меня къ нему!» сказала Магуль-Мегери и онъ пошли. Увидѣвъ
его печальное лицо, Магуль-Мегери стала его спрашивать и
утѣшать. — «Какъ мнѣ не грустить», отвѣчалъ Ашикъ-Керибъ,
«я тебя люблю и ты никогда не будешь моею!» — «Проси мою
руку у отца моего», говорила она: «и отецъ мой сирgraєть на-
шу сведьбу на свои деньги и наградить меня столько, что намъ
вдвоемъ достапетъ». — «Хорошо», отвѣчалъ онъ, «положимъ,
Алякъ-Ага ничего не пожалѣетъ для своей дочери; но кто зна-
етъ, что послѣ ты не будешь меня упрекать въ томъ, что я ип-
чего не имѣлѣ и тебя всѣмъ обязанъ? Нѣтъ, милая Магуль-
Мегери, я положилъ зарокъ на свою душу: общаюсь сем'ятѣ
странствовать по свѣту и нажить себѣ богатство, либо ноги-
нуть въ дальнѣхъ пустыняхъ. Если ты согласна на это, то по
пстечению срока будешь моею». Она согласилась, но прибавила,
если въ назначенный день онъ не вернется, то она сдѣлается
женою Куршудъ-бека, который ужъ давно за нее сватается.

Пришелъ, Ашикъ-Керибъ къ своей матери, взялъ на дорогу
ея благословеніе, поцѣловалъ маленькую сестру, повѣсилъ че-
резъ плечо сумку, оперся на посохъ странничій и вышелъ изъ
города Тифлиса. И вотъ догоняетъ его всадникъ; онъ смотритъ:
это Куршудъ-бекъ. «Добрый путь!» кричалъ ему бекъ, «куда
бы ты ни шелъ, странникъ, я твой товарищъ». Не радъ былъ
Ашикъ своему товарищу, но нечего дѣлать. Долго они шли
вмѣстѣ, наконецъ завидѣли передъ собою рѣку. Ни моста, ни
брода. «Плыви впередъ», сказалъ Куршудъ-бекъ, «я за тобою
послѣдую». Ашикъ сбросилъ верхнее платье и поплылъ. Пере-
правившись, гладь назадъ — о горе! о всемогущій Аллахъ! —
Куршудъ-бекъ, взвѣтъ его одежду, уѣхалъ обратно въ Тифлисъ;
только пыль впрысь за илмѣ змѣею по гладкому полю. Приска-
кавъ въ Тифлисъ, несетъ бекъ платѣ Ашикъ-Кериба къ его
старой матери. «Твой сынъ утонулъ въ глубокой рѣке», гово-
рить онъ, «вотъ его одежда». Въ невыразимой тоскѣ упала
мать на одежды любимаго сына и стала обливать ихъ жаркими

1841.

АШПКЪ-КЕРИБЪ.

413

слезами; потомъ взяла ихъ и понесла къ пареченной невѣсткѣ своей, Магуль-Мегери. «Мой сыпъ утонулъ», сказала она ей: «Куршудъ-бектъ привезъ его одежды; тм свободна». Магуль-Мегери умилнулась и отвѣчала: «Не вѣрь: это все выдумки Куршудъ-бека. Прежде истеченія семи лѣтъ никто не будетъ монмъ мужемъ». Она взяла со стѣны свою саазъ и спокойно на-чала пѣть любимую пѣсню бѣднаго Ашикъ-Кериба.

Между тѣмъ странникъ пришелъ босъ и нагъ въ одну де-ревню. Добрые люди одѣли его и пакормили; онъ за это пѣлъ пмъ чудесния пѣсни. Такимъ образомъ переходилъ онъ изъ де-ревни въ деревню, изъ города въ городъ, и слава его разнеслась новсюду. Прибылъ онъ наконецъ въ Халафъ. По обыкновенію, вошелъ въ кофейный домъ, спросилъ саазъ и сталъ пѣть. Въ это время жилъ въ Халафѣ паша, большой охотникъ до пѣсен-никовъ. Многихъ къ нему приводили—ни одинъ ему не понрав-ился. Его чаши измучились, бѣгая по городу. Вдругъ, про-ходя мимо кофейнаго дома, слышать удивительный голосъ. Они туда. «Или стъ нами къ великому пашѣ», закричали они, «или ты отвѣчаешь намъ головою». — «Я человѣкъ вольный, стран-никъ изъ города Тифлиса», говорилъ Ашикъ-Керибъ: «хочу — пойду, хочу—нѣтъ; пою, когда придется, и вашъ паша мнѣ не начальникъ». Однако, не смотря на то, его схватили и привели къ пашѣ. «Пой!» сказалъ паша, и онъ запѣлъ. И въ этой пѣсни онъ славилъ свою дорогую Магуль-Мегери, и эта пѣсня такъ понравилась гордому пашѣ, что онъ оставилъ у себя бѣднаго Ашикъ-Кериба. Посыпалось къ нему серебро и золото, забли-стали на немъ богатыя одежды. Счастливо и весело сталъ жить Ашикъ-Керибъ, и сдѣлался очень богатъ. Забылъ онъ свою Ма-гуль-Мегери и ли нѣтъ — не знаю, только срокъ истекалъ. По-слѣдній годъ скоро долженъ былъ кончиться, а онъ не готов-ился къ отвѣзду. Прекрасная Магуль-Мегери стала отчаявать-ся. Въ это время отправлялся одинъ купецъ съ караваномъ изъ Тифлиса съ сорока верблюдами и 80 невольниками. Призываетъ она купца къ себѣ и даетъ ему золотое блюдо. «Возьми ты это блюдо», говорила она, «и въ какой бы ты городъ ни приѣхалъ,

414

АШПКЪ-КЕРПЕТЪ.

1841.

ВЫСТАВЬ ЭТО БЛЮДО ВЪ СВОЕЙ ЛАВКЕ І ОБЪЯВИ ВЕЗДЕ, ЧТО ТОТЪ, КТО
признается моему блюду хозяиномъ и докажетъ это, получитъ
его и, ВЪ ДОБАВОКЪ, ВЪСЪ ЕГО ЗОЛОТОМЪ». ОТПРАВЛЯЛСЯ
КУПЕЦЪ;
ВЕЗДѣ ИСПОЛНИЛъ ПОРУЧЕНІЕ МАГУЛЬ-МЕГЕРИ, НО НИКТО НЕ ПРИ-
ЗНАЛСЯ ХОЗЯИНОМЪ ЗОЛОТОМУ БЛЮДУ. УЖЪ ОНЪ ПРОДАЛЪ ПОЧТИ ВСЕ
СВОП ТОВАРЫ И ПРИХАЛЪ СЪ ОСТАЛЬНЫМИ ВЪ ХАЛАФЪ. ОБЪЯВИЛЪ
ОНЪ ВЕЗДѣ ПОРУЧЕНІЕ МАГУЛЬ-МЕГЕРИ. УСЛЫХАВЪ ЭТО, АШПКЪ-КЕ-
РПБЪ ПРИБѣГАЕТЪ ВЪ КАРАВАНЪ-САРАЙ И ВЫДИТЪ ЗОЛОТОЕ БЛЮДО ВЪ
ЛАВКѣ ТИФЛИССАГО КУПЦА. «ЭТО МОЕ!» СКАЗАЛЪ ОНЪ, СХВАТИВЪ
ЕГО РУКОЮ. — «ТОЧНО ТВОЕ». СКАЗАЛЪ КУПЕЦЪ: «Я УЗНАЛЪ ТЕБЯ,
АШПКЪ-КЕРПБЪ. СТУПАЙ ЖЕ СКОРѣЕ ВЪ ТИФЛИСТЪ: ТВОЯ МАГУЛЬ-
МЕГЕРИ ВЕМЬЛА ТЕБѣ СКАЗАТЬ, ЧТО СРОКЪ ПСТЕКАЕТЪ, И ЕСЛИ ТЫ НЕ
БУДЕШЬ ВЪ НАЗАЧЕННЫЙ ДЕНЬ, ТО ОНА ВЫЙДЕТЪ ЗА ДРУГАГО». ВЪ
ОТЧАЛНИП, АШПКЪ-КЕРПБЪ СХВАТИЛЪ СЕБЯ ЗА ГОЛОВУ: ОСТАВАЛОСЬ
ТОЛЬКО ТРИ ДНЯ ДО РОКОВАГО ЧАСА. ОДНАКО ОНЪ СЪЛЪ НА КОНА,
ВЗЯЛЪ СЪ СОБОЮ СУМУ СЪ ЗОЛОТЫМИ МОНЕТАМИ И ПОСКАЛАЛЪ, НЕ ЖА-
ЛѣЯ КОНА. НАКОНЕЦЪ, ИЗМУЧЕННЫЙ ОБ'ГУНЪ УПАЛЪ БЕЗДЫХАННЫЙ
НА АРЗПНЬАНП-ГОРѣ, ЧТО МЕЖДУ АРЗПНЬЯНОМЪ И АРЗЕРУМОМЪ.
ЧТО ЕМУ БЫЛО ДѣЛАТЬ? ОТЪ АРЗПНЬАНА ДО ТИФЛИСА ДВА МѣСЯЦА
ѣзды, А ОСТАВАЛОСЬ ТОЛЬКО ДВА ДНЯ. «АЛЛАХЪ ВСЕМОГУП'ІІЙ!» ВОС-
КЛИКНУЛЪ ОНЪ, «ЕСЛИ ТЫ УЖЪ МПѣ НЕ ПОМОЖЕШЬ, ТО МПѣ НЕЧЕГО
НА ЗЕМЛѣ ДѣЛАТЬ!» И ХОЧЕТЪ ОНЪ БРОСИТЬСЯ СЪ ВЫСОКАГО УТЕСА.
ВДРУГЪ ВЫДИТЪ ВЫПЗУ ЧЕЛОВЕКА НА ОБ'ЕЛМЪ КОНѣ, И СЛЫШИТЪ
ГРОМКІЙ ГОЛОСЬ: «ОГЛАНЪ [ЮНОША], ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ДѣЛАТЬ?»—
«ХОЧУ УМЕРТЬ», ОТВѣЧАЛЪ АШПКЪ. — «СЛѣЗАЙ ЖЕ СЮДА, ЕСЛИ
ТАКЪ, Я ТЕБЯ УБ'Ю». АШПКЪ СНУСТЛІСЯ КОЕ-КАКЪ СЪ УТЕСА. «СТУ-
ПАЙ ЗА МЮНО», СКАЗАЛЪ ГРОЗНО ВСАДНИКЪ.— «КАКЪ Я МОГУ ЗА ТО-
БОЮ СЛѣДОВАТЬ», ОТВѣЧАЛЪ АШПКЪ: «ТВОЙ КОНЬ ЛЕТИТЪ, КАКЪ
ВѣТЕРЪ, А Я ОТЯГОЩЕНЪ СУМОЮ». — «ПРАВДА. НОВЕСЬ ЖЕ СУМУ
СВОЮ НА СЪДЛО МОЕ ПСЛѣДУЙ». ОТСТАЛЪ АШПКЪ-КЕРПБЪ, КАКЪ НИ
СТАРАЛОСЯ ОБ'ЖАТЬ. «ЧТО ЖЪ ТЫ ОТСТАЕШЬ? СПРОСИЛЪ ВСАДНИКЪ.—
«КАКЪ ЖЕ Я МОГУ СЛѣДОВАТЬ ЗА ТОБОЮ: ТВОЙ КОНЬ БЫСТРѣЕ МЫСЛИ,
А Я УЖЪ ИЗМУЧЕНЪ». — «ПРАВДА. САДЬСЬ СЗАДИ НА КОНА МОЕГО П
ГОВОРИ ВСЮ ПРАВДУ: КУДА ТЕБѣ НУЖНО Б'ХАТЬ?» — «ХОТЯ БЫ ВЪ
АРЗЕРУМЪ ПОСПѣТЬ НЫНЬЧЕ», ОТВѣЧАЛЪ АШПКЪ. — «ЗАКРОЙ ЖЕ

1841.

АШПКЪ-КЕРИБЪ.

415

глаза». Онъ закрылъ. «Теперь открой». Смотритъ Ашикъ: передъ нимъ бѣлѣютъ стѣны и блещутъ минареты Арзерума. «Виноватъ, Ага», сказалъ Ашикъ: «я ошибся; я хотѣлъ сказать, что мнѣ надо въ Карсъ». — «Тото же!» отвѣчалъ всадникъ, «я предупредилъ тебя, чтобы ты говорилъ мнѣ сущую правду. Закрой же опять глаза. Теперь открой». Ашикъ себѣ не вѣритъ, что это Карсъ. Онъ упалъ на колѣни и сказалъ: «Виноватъ, Ага, трижды виноватъ твой слуга Ашикъ-Керибъ; но ты самъ знаешь, что если человекъ рѣшился лгать съ утра, то долженъ лгать до конца дня. Мнѣ по настоящему надо въ Тифлисъ». — «Экой ты невѣрный!» сказалъ сердито всадникъ: «но, нечего дѣлать, прощаю тебя. Закрой же глаза. Теперь открой», прибавилъ онъ по прошествін минуты. Ашикъ вскрикнулъ отъ радости: они были у воротъ Тифлиса. Принеса искреннюю благодарность и взявъ свою суму съ сѣдла, Ашикъ-Керибъ сказалъ всаднику: «Ага, конечно, благодарніе твое велико; но сдѣлай еще больше. Если я теперь буду разсказывать, что въ одинъ день посвѣлъ изъ Арзньана въ Тифлисъ, мнѣ никто не повѣритъ: дай мнѣ какое нибѣдь доказательство». — «Наклонись»; сказалъ тотъ улыбнувшись: «возьми изъ-подъ копыта коня комокъ земли и положи себѣ за пазуху, и тогда, если не станутъ вѣрить пѣстнѣ словъ твоихъ, то вели къ себѣ привести слѣную, которая семь лѣтъ ужъ въ этомъ положеніп, пожажь ей глаза — и она увидитъ». Ашикъ взялъ кусокъ земли изъ-подъ копыта благаго коня; но только онъ поднялъ голову— всадникъ и конь исчезли. Тогда онъ убѣдился въ душѣ, что покровитель былъ не кто пной, какъ Хадерилиазъ [св. Георгій].

Только поздно вечеромъ Ашикъ-Керибъ отыскалъ домъ свой. Стучитъ онъ въ двери дрожащего рукою, говоря «Ана, ана [мать], отвори! Я Божій гость, и холоденъ и голоденъ: прошу, радп странствующаго твоего сына, впусти меня». Слабый голосъ старухи отвѣчалъ ему: «Для ночлега есть домы богатыхъ и спільныхъ; есть теперь въ городѣ свадьбы—ступай туда: тамъ можешь провести ночь въ удовольствіп». — «Ана», отвѣчалъ онъ: «Я здѣсь никого знакомыхъ не пѣю, и потому повторяю

416

АШИКЪ-КЕРИБЪ.

1841.

мою просьбу: ради странствующаго своего сына, впусти меня!»
Тогда сестра его говорить матери: «мать, я встану п отворю
ему двери». — «Негодная!» отвѣчала старуха: «ты рада прини-
мать молодыхъ людей и угощать ихъ, потому что вотъ уже семь
лѣтъ, какъ я отъ слезъ потеряла зрѣніе». Но дочь, не выпая-
яя упрекамъ, встала, отворила дверь и впустила Ашикъ-Ке-
риба. Сказавъ обычное привѣтствіе, онъ сѣлъ и съ тайнымъ
волненіемъ сталъ осматриваться. П видитъ онъ: на стѣнѣ ви-
ситъ, въ пыльномъ чехлѣ, его сладкозвучная саазъ. и сталъ
спрашивать у матери: «Что впитъ у тебя на стѣнѣ?» — «Любо-
пытный ты гость», отвѣчала она: «будетъ и того, что тебѣ да-
дутъ кусокъ хлѣба и завтра отпустатъ тебя съ Богомъ». — «Я
ужъ сказалъ тебѣ!» возразилъ онъ, «что ты моя родная мать,
а это сестра моя, и потому прошу объяснить миѣ, что это ви-
ситъ на стѣнѣ?» — «Это саазъ, саазъ», отвѣчала старуха сер-
дито, не вѣря ему. «А что значитъ саазъ?» — «Саазъ тò зна-
читъ, что на ней играютъ и поютъ пѣсни». П проситъ Ашикъ-
Керибъ, чтобъ она позволила сестрѣ снять саазъ и показать
ему. «Нельзя», отвѣчала старуха: «это саазъ моего несчастнаго
сына. Вотъ уже семь лѣтъ она впитъ на стѣнѣ и нпчья живая
рука до нея не дотрогивалась». Но сестра его встала, сняла со
стѣны саазъ и отдала ему. Тогда онъ поднялъ глаза къ небу и
сотворилъ такую молитву: «О, всемогущій Аллахъ! если я дол-
женъ достигнуть до желаемой цѣли, то моя семиструнная саазъ
будетъ также стройна, какъ въ тотъ день, когда я въ послѣд-
ній разъ игралъ на ней!» И онъ ударилъ по мѣднымъ стру-
намъ — и струны согласно заговорили; и онъ началъ пѣть: «Я
бѣдный керибъ [странникъ] и слова монъ бѣдны; но великій Ха-
дериліазъ помогъ мнѣ спуститься съ кругаго утеса. Хотя я бѣ-
денъ и бѣдны слова монъ, узнай меня, мать, своего странника».
Послѣ этого мать его зарыдала и спрашиваетъ его: «Какъ тебя
зовутъ?» — «Рашидъ [простодушный]», отвѣчалъ онъ. — «Разъ
говори, другой разъ слушай, Рашидъ», сказала она: «своими
рѣчами ты изрѣзалъ сердце мое въ куски. Нынѣшнюю ночь я
во снѣ видѣла, что на головѣ моей волосы побѣлѣли. Я вотъ

1841.

АШИКЪ-КЕРИБЪ.

417

уже семь лѣтъ какъ ослѣпла отъ слезъ. Скажи мнѣ ты, кото-
рый имѣешь его голосъ, когда мой сидѣній придетъ?» И дважды
со слезами она повторила ему просъю. Напрасно онъ называлъ
себя ея сыномъ, но она не вършла. И спустя нѣсколько вре-
менов, просить онъ: «позвольте, матушка, взять саазъ и идти;
я слышалъ, здѣсь близко есть свадьба; сестра меня проводитъ.
Я буду нѣть и пграть, и все, что получу, приссу сюда и раз-
ѣлю съ вами». — «Не позволю», отвѣчала старуха: «съ тѣхъ
поръ, какъ нѣтъ моего сына, его саазъ не выходила изъ дому».
Но онъ сталъ кляться, что не повредить ни одной струны. «А
если хоть одна струна порвется», продолжалъ Ашикъ, «то от-
вѣчаю монмъ имуществомъ». Старуха ощупала его суму и,
узнавъ, что она наполнена монетами, отпустила его. Проводивъ
его до богатаго дома, гдѣ шумѣлъ свадебный пиръ, сестра оста-
лась у дверей слушать, что будетъ.

Въ этомъ домѣ жила Магуль-Мегери, и въ эту ночь она
должна была сидѣаться женою Куршудъ-бека. Куршудъ-бекъ
пировалъ съ родными и друзьями, а Магуль-Мегери, сидя за
богатою чадрой [занавѣсомъ] съ своими подругами, держала въ
одной рукѣ чашу съ ядомъ, а въ другой острый кинжалъ: она
поклялась умереть прежде, чѣмъ опустить голову на ложе Кур-
шудъ-бека. И слышать она изъ-за чадры, что пришелъ незна-
комецъ, который говорилъ: «селямъ алейкюмъ! вы здѣсь весе-
литесь и шруете, такъ позвольте мнѣ, бѣдному страннику,
сѣсть съ вамъ, и за то я спою вамъ пѣсню».—«Почему же нѣтъ?»
сказалъ Куршудъ-бекъ. «Сюда должны быть впускаемы пѣсен-
ники и шлясуны, потому что здѣсь свадьба. Спой же что ни-
будь, ашикъ [пѣвецъ], и я отпущу тебя съ полной горстью зо-
лота».

Тогда Куршудъ-бекъ спросилъ его: «А какъ тебя зовутъ,
путникъ?»—«Шинди-гёрурсезъ [скоро узнаете]». — «Что это за
имя?» воскликнулъ тотъ со смѣхомъ: «я въ первый разъ слышу».
— «Когда мать моя была мною беременна и мучилась родами,
то многіе сосѣди приходили къ дверямъ спрашивать: сына или
дочь Богъ ей далъ? Имъ отвѣчали: шинди-гёрурсезъ [скоро

Лермонтовъ, т. І.

27

418

АШИКЪ-КЕРИБЪ.

1841.

узнаете]. И вотъ поэтому, когда я родился, мнѣ дали это пмя».
Послѣ этого онъ взялъ саазъ и началъ пѣть:

«Въ городѣ Халафѣ я пилъ мисирское вино, но Богъ мнѣ
далъ крылья и я прилетѣлъ сюда въ три дня».

Братъ Куршудъ-бека, человѣкъ малоумный, выхватилъ кин-
жалъ, воскликнувъ: «Ты лежешь! какъ можно изъ Халафа при-
ѣхать сюда въ три дня?»

«За что лѣ ты меня хочешь убить?» сказалъ Ашикъ.
«Пѣвцы обыкновенно со всѣхъ четырехъ сторонъ собираются
въ одно мѣсто; и я съ васъ ничего не беру, вѣрьте мнѣ или не
вѣрьте».

«Пускай продолжаетъ», сказалъ женщъ, и Ашикъ-Керибъ,
запѣлъ снова:

«Утренній намазъ творилъ я въ Арзиньянской долинѣ, по-
ленный намазъ — въ городѣ Арзерумѣ; предъ зауждѣніемъ
солнца творилъ намазъ въ городѣ Карсѣ, и вечерній намазъ —
въ Тпиписѣ. Аллахъ далъ мнѣ крылья и я прилетѣлъ сюда:
дай Богъ, чтобъ я сталъ жертвою благаго коня; онъ скакалъ
бистро, какъ плясунь по канату, съ горнъ въ ущелье, изъ уще-
лья на гору: Мевланъ [Господь нашъ] далъ Ашику крылья и
онъ прилетѣлъ на свадьбу Магуль-Мегери».

Тогда Магуль-Мегери, узнавъ его голосъ, бросила ядъ въ
одну сторону, а кинжалъ въ другую. «Такъ-то ты сдержала
свою клятву», сказала ея подруга: «стало быть, сегодня ночью
ты будешь женою Куршудъ-бека?» — «Вы не узнали, а я узнала
милый мнѣ голосъ», отвѣчала Магуль-Мегери и, взявъ ножни-
цы, она прорѣзала чадру. Когда же посмотрѣла и точно узнала
свого Ашикъ-Кериба, то вскрикнула и бросилась къ нему на
шею и оба упали безъ чувствъ. Братъ Куршудъ-бека бросился
на нихъ съ кинжаломъ, намѣреваясь заколоть обоихъ, но Кур-
шудъ-бекъ остановилъ его, примолвивъ: «Успокоился и знай,
что написано у человѣка на лбу при его рожденіи, того онъ не
минуетъ».

Прида въ чувство, Магуль-Мегери покраснѣла отъ стыда,
закрыла лпцо рукою и спряталась за чадру.

1841.

ОТРЫВЕН ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪЕСТИ.

419

«Теперь точно видно, что ты Ашикъ-Керибъ», сказалъ же-
нихъ: «по повѣдай, какъ же ты моть въ такое короткое время
проѣхать такое великое пространство?» — «Въ доказательство
постины», отвѣчалъ Ашикъ: «сабля моя перерубить камень;
если же лгу, то да будетъ шея моя тоньше волоса. Но лучше
всего, приведите ко мнѣ слѣпую, которая бы семь лѣтъ уже не
видѣла свѣта Божьяго, и я возвращу ей зрѣніе». Сестра Ашикъ-
Кериба, стол въ свѣняхъ у двери и услышавъ тапую рѣчи, по-
бѣжала етъ матери. «Матушка!» закричала она: «это точно
братъ и точно твой супъ, Ашикъ-Керибъ!» и, взявъ старуху
подъ-руку, привела ее на пиръ свадебный. Тогда Ашикъ взялъ
комокъ земли изъ-за назухи, развелъ его водою и намазалъ ма-
тери глаза, примолвя: «знайте всѣ люди, какъ могутъ и ве-
ликъ Хадери. піазт!» — и мать его прозрѣла. Послѣ того никто
не смѣлъ сомнѣваться въ пистинѣ словъ его, и Куршудъ-бекъ
уступилъ ему безмoldвно прекрасную Магуль-Мегери.

Тогда, въ радости, Ашикъ-Керибъ сказалъ ему: «послушай,
Куршудъ-бекъ, я тебя утѣшу. Сестра моя не хуже твоей преж-
ней невѣсти; я богатъ, у ней будетъ не меньше серебра и зо-
лота; и такъ, возьми ее за себя, и будьте также счастливы, какъ
я съ моей дорогою Магуль-Мегери».

ОТРЫВОКТ. ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪЕСТИ.

I.

У графини В*** былъ музыкальный вечеръ. Первые арти-
сты столицы платили своимъ искусствомъ за честь аристокра-
тическаго пріема; въ числѣ гостей мелькало нѣсколько лите-
раторовъ и ученыхъ, двѣ или три молодые красавицы, нѣколь-
ко барышень и старушекъ, и одинъ гвардейскій офицеръ; около
десатка доморошенныхъ львовъ красовалось въ дверяхъ второй
гостиной и у камина. Все шло своимъ чередомъ; было ни скуч-
но, ни весело.

*

420

ОТРЫВКИ

1841

Въ ту самую минуту, какъ новопріѣзжая пѣвница подходила къ роялю и развертывала ноты, одна молодая женщина зѣвнула, встала и вышла въ сœственную комнату, на это время опустѣвшую. На ней было черное платье, кажется, по случаю придворного траура. На плечѣ пришпиленный къ голубому банту сверкалъ брилліантовый вензель. Она была средняго роста, стройна, медленна и лѣнива въ своихъ движеніяхъ; черные, динные, чудесные волосы оттѣняли ея еще молодое и правильное, но бѣдное лицо, и на лицѣ сіала печать мысли.

— Здравствуйте, месье Лугинъ, сказала Минская кому-то. Я устала... Скажите что нибудь.

И она опустилась въ широкое пате возлѣ кампина. Тотъ, къ кому она обращалась, сълѣ противъ нея и ничего не отвѣчалъ. Въ комнатѣ ихъ было только двое, и холодное молчаніе Лугина показывало ясно, что онъ не принадлежитъ къ числу ея обожа- телей.

— Скучно! сказала Минская и снова зѣвнула. Вы видите, я съ вами не церемонюсь, прибавила она.

— И у меня сплинъ!... отвѣчалъ Лугинъ.

— Вамъ опять хочется въ Италію, сказала она послѣ нѣ- котораго молчанія: не правда ли?

Лугинъ, въ свою очередь, не слыхалъ вопроса; онъ продолжалъ, положивъ ногу на ногу и уставя глаза безотчетливо на обѣломраморныя плечи своей собесѣдницы:

— Вообразите, какое со мной несчастіе! Что можетъ быть хуже для человѣка, который, какъ я, посвятилъ себя живописи? Вотъ уже двѣ недѣли, какъ всѣ люди мнѣ кажутся желтыми — и одни только люди! Добро бы всѣ предметы, тогда была бы гармонія въ общемъ колоритѣ: я бы думалъ, что гуляю въ га- лереѣ испанской школы... такъ нѣтъ! все остальное какъ и прежде: одни лица измѣнились; мнѣ иногда кажется, что у лю- дей, вмѣсто головъ, лимоны.

Минская улыбнулась.

— Призовите доктора, сказала она.

— Доктора не помогутъ: это сплинъ!

1841.

ИЗЪ НАЧАЛОЙ ПОВЪЕСТИ.

421

— Влюбитесь!

Во взгляде, который сопровождал это слово, выражалось что-то похожее на слѣдующее: мы бы хотѣлось его немножко помучить.

— Въ кого?

— Хоть въ меня.

— Нѣтъ! вамъ даже кокетничать со мною было бы скучно, и потому скажу вамъ откровенно: ни одна женщина не любитъ меня.

— А эта... какъ бишь се? птальянская графина, которая послѣдовала за вами изъ Неволи въ Миланть?...

— Вотъ видите, отвѣчалъ задумчиво Лугинъ: я сужу другихъ по себѣ и въ этомъ отношеніи, увѣренъ, не оспибаюсь. Миѣ точно случалось возбуждать въ нынѣхъ женщинахъ весь признаки страсти. Но такъ какъ я очень знаю, что въ этомъ обзапъ только искусству и привычѣ кстати трогать нѣкоторыя струны человѣческаго сердца, то и не радуюсь своему счастью. Я себя спрашивалъ: «могу ли я любиться въ дурную?» Вишło: нѣтъ; я дурень и, слѣдственно, женщина меня любить не можетъ — это ясно. Арристократическое чувство развито въ женщинахъ сильнѣе, чѣмъ въ насъ; онъ чаще и долѣе насъ покорны первому впечатлѣнію. Если я умѣлъ подогрѣть въ нѣкоторыхъ то, что называютъ канризомъ, то это стопло мнѣ немноговѣрныхъ трудовъ и жертвъ; но такъ какъ я зналъ поддѣлность чувства, внешнаго мною, и благодарилъ за него только себя, то и самъ не могу забыться до полной, безотчетной любви; къ москѣ страсти примѣшивалось всегда немного злости. Все это грустно, а правда!...

— Какой вздоръ! сказала Минская и, оккупувъ его быстрымъ взглядомъ, она невольно стъ нимъ согласилась.

Наружность Лугина была въ самомъ дѣлѣ ни чуть не призволятельна, не смотря на то, что въ странномъ выраженіп глазъ его было много огня и остроумія. Во всемъ его существѣ мы не встрѣтимъ ни одного изъ тѣхъ условій, которые дѣлаютъ человѣка пріятнымъ въ обществѣ: онъ былъ неловко и грубо слов-

422

ОТРЫВИКИ

1841.

женъ, говорилъ рѣзко и отрывисто; болшіе и рѣдкіе волосы на висках, неровный цвѣтъ лица—признаки постояннаго и тай- наго недуга — дѣлали его на видъ старѣе, чѣмъ онъ былъ въ самомъ дѣлѣ. Онъ три года лечился въ Италіи отъ пюхондріи, и хотя не вылечился, по по крайней мѣрѣ нашелъ средство раз- влекаться съ пользою: онъ пристрастился къ живописи. Ири- родный талантъ, скатый обязанностями слуховъ, развѣлился въ немъ широко и свободно подъ животворнымъ небомъ юга, при чудныхъ памятникахъ древнихъ учителей. Онъ вернулся истин- нымъ художникомъ, хотя одинъ только друзья имѣли право на- слаждались его прекраснымъ талантомъ. Въ его картинахъ всегда дышало какое-то неласное, но тяжелое чувство; на нихъ была печать той горькой поэзіи, которую нашъ обѣдный вѣкъ выжималъ изъ сердца ея первыхъ проповѣдниковъ.

Лугинъ уже два мѣсяца какъ вернулся въ Петербургъ. Онъ нимѣлъ независимое состояние, мало родныхъ и нѣсколко ста- ршихъ знакомствъ въ высшемъ кругу столицы, гдѣ и хотѣлъ провести зиму. Опъ бывалъ часто у Минской. Ея красота, рѣд- кій умъ, оригинальный взглядъ на вещи, толжны были произ- вести впечатлѣніе на человѣка съ умомъ и воображеніемъ; но о любви между ними не было и въ поминѣ.

Разговоръ ихъ на время прекратился и они оба, казалось, саслушались мужчи. Завѣщалъ пѣвица пѣла балладу Шуберта на слова Гете: «Львовой царь». Когда она кончила, Лугинъ встанѣлъ.

— Куда вы? спросила Минская.

— Прощайте.

— Еще рано.

Онъ опять сѣлъ.

— Знаете ли, скажалъ онъ съ какою-то важностью: что я начинною сходить съ ума?

— Право?

— Кромѣ шутокъ. Вамъ это можно сказать: вы надо мною не будете смѣаться. Вотъ уже нѣсколко дней, какъ я слышу голосъ; ктс-то-то ми твердитъ на ухо съ утка до вечера, и—какъ

1841.

ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЕТИ.

423

вы думаете, что — адрессу. Вотъ и теперь слишу: «въ Столярномъ переулкѣ, у Кокушкина моста, домъ титулярнаго совѣтника Штосса, квартира нумеръ 27», и такъ шибко, шибко, точно торопится... Несносно!...

Онъ поблѣдило, но Минская этого не замѣтила.

— Вы, однако, не видите того, кто говоритъ? спросила она разсѣянно.

— Нѣтъ; но голосъ звоней, рѣзкій дискантъ.

— Когда же это началось?

— Признаться ли? Я не могу сказать навѣрное... не знаю... вотъ что, право, забавно! сказалъ онъ, принужденно улыбалъс.

— У васъ кровь приливаетъ къ головѣ и въ ушахъ звенитъ.

— Нѣтъ, нѣтъ! Научите, какъ мнѣ избавиться?

— Самое лучшее средство, сказала Минская, подумавъ съ минуту: пдти къ Кокушкину мосту, отыскать этотъ нумеръ, и такъ какъ, вѣрно, въ немъ живетъ какой-нибудь сапожникъ, пли часовой мастеръ, то, для приличія закажите ему работу и, возвратясь домой, ложитесь спать, потому что... Вы въ самомъ дѣлѣ нездоровы... прибавила она, взглянувъ на его встревоженное лицо съ участіемъ.

— Вы правы, отвѣчалъ угрюмо Лугинъ: я непремѣнно пойду. Онъ всталъ, взялъ шляпу и вышелъ.

Она посмотрѣла ему вслѣдъ съ удивленіемъ.

## II.

Сырое няобрьское утро лежало надъ Петербургомъ. Мокрый снѣгъ падалъ хлопьями; домы казались грязны и темны; лица прохожихъ были зелены; пзвощики на бражахъ дремали подъ рыжими полостями своихъ саней; мокрая, длинная шерсть ихъ бѣдныхъ клячѣ завивалась барашкомъ; туманъ придавалъ отдаленнымъ предметамъ, какой-то сѣро-лиловый цвѣтъ. По тротуарамъ лишь пзвѣдка хлопали калоши чиновника, да почта раздавался шумъ и хохотъ въ подземной поливной лавочки, когда оттуда выталкивали пьянаго молодца въ зеленой фризо-

424

ОТРЫВКИ

1841.

кой шинели и клеенчатой фуражки. Разумьется, эти картины встрѣтили бы вы только в глухих частях города, какъ на-примѣръ, у Конушкина моста. Черезъ этотъ мостъ шелъ чело-вѣкъ среднаго роста, ни худой, ни толстый, ни стройный, но съ широкими лечами, въ пальто, и вообще одѣтый со вкусомъ. Калко было видѣть его закрытанные саноги, вымоченные снѣ-гомъ и грязью; но онъ, казалось, объ этомъ ни мало не забо-тился. Засунувъ руки въ карманы, повѣся голову, онъ шелъ неровными шагами, какъ будто боялся достичнуть цѣли своего путешествія или не пмѣлъ ея вовсе. На мосту онъ остановился, поднялъ голову и осмотрѣлся. То былъ Мугпинъ. Слѣды душев-ной усталости видѣлись на его измятомъ лицѣ; въ глазахъ го-рѣло тайное безпокойство. «Гдѣ Столярный переулокъ?» спро-силъ онъ нерѣшительнымъ голосомъ у порожняго извощника, который въ ту минуту проѣзжалъ мимо него шагомъ, закрыв-шись по шею мохнатою полостью и насвистывая камаринскую. Извощникъ посмотрѣлъ на него, хлыстнулъ лошадь кончикомъ кнута и проѣхалъ мимо.

Ему это показалось странно. «Ужъ полно есть ли Столяр-ный переулокъ?» Онъ сошелъ съ моста и обратился съ тѣмъ же вопросомъ къ мальчику, который обѣжалъ съ полуштофомъ че-резъ улицу.

— Столарный? сказалъ мальчикъ: а вотъ идите прямо по Малой Мѣщанской и тотчасъ направо; первый переулокъ и будеть Столарный.

Мугпинъ усиловался. Дойдя до угла, онъ повернулъ направо и увидѣлъ небольшой грязный переулокъ, въ которомъ съ каж-дой стороны было не больше десяти высокихъ домовъ. Онъ по-стучалъ въ дверь первой мелочной лавочки и, вызвавъ лавоч-ника, спросилъ: «Гдѣ домъ Штосса?

— Штосса? Не знаю, баринъ; здѣсь этакихъ нѣтъ; а вотъ здѣсь радомъ есть домъ купца Блипникова, а подальше...

— Да мы надо Штосса...

— Ну, не знаю!... Штосса? — сказалъ лавочникъ, почесавъ сатылокъ, и потомъ прибавилъ: нѣтъ, не слыхать-съ!

1841.

ПЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪСГИ.

425

Лугинъ самъ пошелъ смотрѣть надинпн: что-то ему гово-
рило, что онъ съ перваго взгляда узнаетъ домъ, хотя никогда
его не видалъ. Такъ онъ добрался почти до конца переулка и
ни одна надинсь ни чѣмъ не поразила его воображенія, какъ
вдругъ онъ кинулъ случайно глаза на противоположную сто-
рону улицы и увидалъ надъ одними воротами жестяную доску
вовсе безъ надинпн; онъ подобѣжалъ къ этимъ воротамъ и сколько
ни разматривалъ, не замѣтилъ ничего похожаго даже на слѣды
стертой временемъ надинпн; доска была совершенно новая. Подъ
воротами дворникъ, въ долгоноломъ полинявшемъ кафтанѣ, съ
сѣдой, давно небритой бородою, безъ шапки и подпоясанный
грязнымъ фартукомъ, разместалъ снѣгъ.

— Эй, дворникъ! запричитъ Лугинъ.

Дворникъ что-то проворчалъ сквозь зубы.

— Чей это домъ?

— Проданъ! отвѣчалъ грубо дворникъ.

— Да чей онъ былъ?

— Чей? — Кфрейкина, купца.

— Не можетъ быть! вѣрно Штосса! вскрикнулъ невольно
Лугинъ.

— Нѣтъ, былъ Кфрейкина, а теперь такъ Штосса, отвѣ-
чалъ дворникъ, не подымая головы.

У Лугина руки опустились.

Сердце его забиньсь, какъ будто пред чувствуя несчастіе.
Долженъ ли онъ былъ продолжать свои преслѣдованія? Не
лучше ли вовремя остановиться? Кому не случалось находиться
въ такомъ положеніи, тотъ съ трудомъ пойметъ его. Любопыт-
ство, говорить, сгубило родъ человѣческій; оно и понимаетъ наша
главная, первая страсть, такъ что даже всѣ остальные страсти
могутъ имъ объясниться. Но бываютъ случай, когда тайнствен-
ность предмета даетъ любопытству необычайную власть: по-
корные ему, подобно камню, сборошенному съ горы сильною ру-
кою, мы не можемъ остановиться, хотя увидимъ ожидающую
насъ бездну.

Лугинъ долго стоялъ передъ воротами, наконецъ обратился
къ дворнику съ вопросомъ:

426

ОТРЫВКИ

1841.

— Новый хозяинъ здѣсь живетъ?

— Нѣтъ.

— Гдѣ же?

— А чортъ его знасть!

— Ты ужъ давно здѣсь дворникомъ?

— Давно.

— А есть въ этомъ домѣ жилье?

— Есть.

— Скажи, пожалуста, сказałъ .!угинъ послѣ нѣкотораго
молчанія, сунувъ дворникку цѣлковый: кто жить въ 27 нумерѣ?

Дворникъ поставилъ метлу въ воротамъ, взялъ цѣлковый п
пристально посмотрѣлъ на .Лугина.

— Въ 27 нумерѣ?... Да кому тамъ жить? Онъ ужъ Богъ
знаетъ сколько лѣтъ пустой.

— Развѣ его не нанимаю?

— Какъ не нанимать, сударь, нанимали!

— Какъ же ты говоришь, что въ немъ не живутъ...

— А Богъ ихъ знаетъ! такъ таки не живутъ. Наймутъ на
godъ, да и не переѣзжаютъ.

— Ну, а кто же послѣдній нанималъ?

— Полковникъ, изъ анженеровъ, что ли?

— Отчего же онъ не живетъ?

— Да переѣхалъ было... а тутъ, говорятъ, его сосл.ш въ
Вятку — такъ нумеръ пустой за нимъ и остался.

— А прежде полковника?

— Прежде его было нанялъ какой-то баронъ, изъ нѣмцевъ,
да этотъ и не переѣзжалъ: слишком, умеръ.

— А прежде барона?

— Нанималъ купецъ для какой-то своей... гм! да обанкру-
тился, такъ у насъ и задатокъ остался...

«Странно!» подумалъ Лугинъ.

— А можно посмотреть нумеръ?

Дворникъ опять пристально взглянулъ на него.

— Какъ не пilsz? Можно! отвѣчалъ онъ и пошелъ, перевали-
вались, за ключами.

1841.

ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪЕСТИ.

427

Онъ скоро возвратился и повелъ Лугина во второй этажъ
по широкой, по довольно грязной лѣстницѣ. К.почъ заскрипѣлъ
въ заржавленномъ замкѣ и дверь отворилась; пмъ въ лицо пах-
нуло смростью. Они взошли. Квартира состояла изъ четырехъ
комнатъ п кухни. Старая, пыльная мебель, иѣкогда позолочен-
ная, была правильно разставлена кругомъ стѣнь, обтянутыхъ
обоями, на которыхъ изображены были, на зеленомъ грунѣ,
красные попуган и золотая лири; изразцовая печи кое гдѣ по-
растрескались; сословный полъ, выкрашенный подъ паркетъ, въ
пныхъ мѣстахъ скрипѣлъ довольно подозрительно; въ простѣн-
кахъ впѣшь овальные зеркала съ рамками рококо; вообще ком-
наты пмѣли какую-то странную, несовременную наружность.
Она, не знаю почему, понравилась Лугину.

— Я беру эту квартиру, сказалъ онъ. Вели вымывать окна и
вытереть мебель... посмотрите сколько пазутчи!... да надо хоро-
шенько вытопить.—Въ эту минуту онъ замѣтилъ на стѣнѣ по-
слѣдней комнаты поясной портретъ, изображавшій человѣка
лѣтъ сорока въ бухарскомъ халатѣ, съ правильными чертами и
большими, сѣрыми глазами; въ правой рукѣ онъ держалъ золо-
тую табакерку необыкновенной величины; на пальцахъ красова-
лось множество разныхъ перстней. Казалось, этотъ портретъ
писанъ несмѣлой, ученической кпстью; платье, волосы, руки,
перстни — все было очень пюхо сдѣлано; за то въ выражение
лица, особенно губъ, дышала такая страшная жизнь, что нельзя
было глазъ оторвать; въ линіи рта былъ какой-то неуловимый
изгнѣпъ, недоступный искусству п, конечно, начертанный без-
сознательно, придававшій лицу выражение насмѣшливое, груст-
ное, злое и ласковое поперемѣнно. Не случалось ли вамъ на
замороженномъ стеклѣ, и.ш въ зубчатой тѣніи, случайно набро-
шении на стѣну какимъ нибудь предметомъ, раздѣпать про-
филь человѣческаго лица, профиль, иногда невообразимой кра-
соти, никогда непостижимо отвратительный? Попробуйте переел-
жить ихъ на бумагу — вамъ не удастся; попробуйте на стѣнѣ
обрисовать карандашомъ сплуэтъ, васъ такъ сильно поразив-
шій — п очарованіе печезаетъ. Рука человѣка никогда съ на-

428

ОТРИВКИ

1841.

Мѣреніемъ не пропиздеть этихъ линій; математически малое отступленіе — и прежнее выраженіе погибло невозвратно. Въ лицѣ портрета дѣшало именно то, непозволимое, возможное только генію или случаю.

«Странно, что я замѣтилъ этотъ портретъ только въ ту минуту, какъ сказалъ, что беру квартиру!» подумалъ Лугинъ.

Онъ сѣлъ въ кресло, опустилъ голову на руку и забылся.

Долго дворникъ стоялъ противъ него, помахивая ключамп.

— Что жъ, баринъ? проговорилъ онъ наконецъ.

— А!

— Какъ же? Коли берете, такъ пожалуйте задатокъ.

Они условились въ цѣпѣ. Лугинъ далъ задатокъ, послалъ къ себѣ съ приказаніемъ сейчасъ же перевозиться, а самъ про- сидѣлъ противъ портрета до вечера. Въ 9 часовъ самая нужная вещи были перевезены изъ гостиницы, гдѣ жилъ до сей поры Лугинъ.

«Въздоръ, чтобы на этой квартирѣ нельзя было жить!» думалъ Лугинъ: «монъ предшественникамъ, видно, не суждено было въ псе перебраться — это, конечно, странно! Но я взялъ свои мѣры: перѣхалъ тотчасъ!... Что жъ? — ничего».

До двѣ падцати часовъ онъ съ свопмъ старымъ камердине- ромъ Никитой разставлялъ вещи... и, надо прибавить, что онъ выбралъ для своей спальни комнату, гдѣ вписѣлъ портретъ.

Передъ тѣмъ, какъ лечь снать, онъ подошелъ со свѣчей къ портрету, желая еще разъ на него взглянуть хорошенько, и про- читалъ внизу, вмѣсто имени живописца, красными буквами середа.

— Какой пыньче день? спросилъ онъ Никиту.

— Понедѣльникъ, сударь...

— Послѣ завтра середа, сказалъ разсѣянно Лугинъ.

— Точно такъ-съ!

Богъ знаетъ, почему Лугинъ на него разсердился.

— Понелѣ вопъ! закричалъ онъ, топнувъ ногою.

Старый Никита показалъ головой и вышелъ. Послѣ того

1841.

ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЕСТИ.

429

Лугинъ легъ въ постель и заснулъ. На другой день утромъ
привезли остальныя вещи и нѣсколько начатыхъ картинъ.

ШШ.

Въ числѣ недоконченныхъ картинъ, большей частію маленькихъ, была одна, размѣра довольно значительнаго. Посреди холста, пчерчепнаго углемъ, мѣломъ, и загрунтованнаго зелено-коричневой краской, эскизъ женской головки остановилъ бы вниманіе знатока; но, не смотря на прелесть рисунка и на живость колорита, она поражала непріятно чѣмъ-то неопределеннымъ въ выраженіп глазъ и улыбки. Видно было, что Лугинъ перерисовывалъ ее въ другихъ выдахъ и не могъ остаться довольнымъ, потому что въ разныхъ углахъ холста являлась та же головка, замаранная коричневой краской; то не былъ портретъ. Можетъ быть, подобно молодымъ поэтамъ, вздыхающимъ по небывалой красавецѣ, онъ старался осуществить на холстѣ свой идеалъ — женщину ангела — причуда, понятная въ первой юности, по рѣдкагда въ человѣкѣ, который сколько нибудь испыталъ жизнь. Однако есть люди, у которыхъ опытность ума не дѣйствуетъ на сердце, и Лугинъ былъ изъ числа этихъ несчастныхъ и поэтическихъ созданій. Самый тонкій плутъ, самая опытная кокетка съ трудомъ могли бы его провесть, а самъ себя онъ ежедневно обманывалъ съ простодушіемъ ребенка. Съ нѣкотораго времени его преслѣдовала постоянная пдела, мучительная и несносная, тѣмъ болѣе, что отъ нея страдало его самолюбіе. Онъ былъ далеко не красавецъ — это правда, однако въ немъ ничего не было отвратительнаго, и люди, знавшіе его умъ, талантъ и добродушіе, находили даже выраженіе лица его довольно пріятнымъ. Но онъ твердо убѣдился, что степень его безобразія исключаетъ возможность любви, и сталъ смотрѣть на женщинъ, какъ на природныхъ свопхъ враговъ, подозрѣвалъ въ пхъ случайныхъ ласкахъ побужденія постороннія и объясняя грубымъ п положительнымъ образомъ самую явную пхъ благосклонность.

Не стану разсматривать, до какой степени онъ былъ правъ;

430

ОТРЫВКИ

1841.

ло дѣло въ томъ, что подобное расположеніе души нзвиняется,
достаточно фантастическую любовь къ воздушному псеалу, лю-
бовь самую невинную и вмѣстѣ самую вредную для человѣка съ
воображеніемъ.

Въ этотъ день, который былъ вторникъ, иначе особеннаго
съ. Гугинимъ не случилось: онъ до вечера просидѣлъ дома, хотя
ему нужно было куда-то хать. Непостижная лѣнь овладѣла
всѣми чувствами его; хотѣлъ работать — кисти выпадали изъ
рукъ; пробовалъ читать — взоры его соплѣзли падъ строками
и читали совѣмъ не то, что было написано; его бросало въ
жартъ и холодъ; голова болѣла; звенью въ ушахъ. Когда смерк-
лось, онъ не ведѣлъ подавать свѣчь и сѣлъ у окна, которое вы-
ходило на дворъ. На дворѣ было темно; у бѣдныхъ сосѣдей тус-
кло свѣтились окна. Онъ долго сидѣлъ; вдругъ на дворѣ за-
играла шарманка; она пирала какой-то старинный нѣмецкій
вальсъ: Гугинъ слушалъ, слушалъ; ему стало ужасно грустно.
Онъ началъ ходить по комнатѣ; небывалое безпокойство пмѣ
овладѣло; ему хотелось п.лакать, хотелось смѣяться... онъ бро-
сился на постель и санлакалъ: ему представилось все его про-
шедшее. Онъ всноминцѣ, какъ часто бывалъ обманутъ, какъ
часто дѣталъ зло пменно тѣмъ, которыхъ любилъ; какая дикая
радость иногда разливалась по его сердцу, когда впѣлъ слезы,
возванныя пмѣ изъ глазъ, пынѣ закрытыхъ навѣки, и онъ съ
ужасомъ замѣтилъ и признался, что онъ недостопнѣ былъ любви
безотчетной и пистинной — и ему стало такъ больно, такъ тя-
жело!

Около полуночи онъ успокоился, сѣлъ къ столу, зажегъ свѣ-
чу, взялъ листъ бумаги и сталъ что-то чертить. Все было тихо
вогругъ. Свѣча горѣла ярко и спокойно. Онъ рисовалъ голову
старика, и когда кончилъ, то его поразило сходство этой головы
съ чѣмъ-то знакомымъ. Онъ поднялъ глаза на портретъ, висѣв-
шій противъ него — сходство было разительное; онъ невольно
вздрогнулъ и обернулся: ему показалось, что дверь ведущая въ
пустую гостиную, заскрипѣла; глаза его не могли оторваться
отъ двери. «Кто тамъ?» вскрикнулъ онъ.

1841.

изъ. НАЧАТОЙ ПОВЕСТИ.

431

За дверьми посыпались шорохъ, какъ будто х.лопали туп.ш; известка посыпалась съ печи на полъ. «Кто это?» повторилъ онъ слабымъ голосомъ.

Въ эту минуту объ половинки двери тихо, беззвучно стали отворяться; холодное дыханіе повѣяло въ комнату; дверь отворилась сама; въ той комнатѣ было темно, какъ въ погребѣ.

Когда дверь отворилась настежь, въ ней показалась фигура. въ полосатомъ халатѣ и туплахъ: то былъ сѣдой, сгорѣленный старичкъ; онъ медленно подвигался, присѣдая; лицо его, блѣдное и длинное, было неподвижно, губы скаты; сѣрые, мутные глаза, обведенные красной каймою, смотрѣли прямо, безъ цѣли. И вотъ онъ сѣлъ у стола противъ Лугина, вынулъ изъ на- зухи двѣ колоды картъ, положилъ одну противъ Лугина, другую передъ собой, и улыбнулся.

— Что вамъ надою? сказалъ Лугинъ съ храбростью от- чаянія. Его кулакъ судорожно сжимались и онъ былъ готовъ пустить шаудаломъ въ незванаго гостя.

Подъ халатомъ вздохнуло.

— Это несносно! сказалъ Лугинъ задыхающимся голосомъ. Его мысли мѣшались.

Старичкъ зашевелился на стулѣ; вся его фигура измѣня- лась ежеминутно: онъ дѣлался то выше, то толще, то почти со- всѣмъ съѣживался; наконецъ принялъ прежній видъ.

«Хорошо», подумалъ Лугинъ: «если это привидѣніе, то я ему не поддамся».

— Не угодно ли, я вамъ промечу штоссъ? сказалъ стари- чокъ.

Лугинъ взялъ передъ нимъ лежавшую колоду картъ и отвѣ- чалъ насмѣшливымъ тономъ:

— А на что же мы будемъ играть? Я васъ предварю, что душу свою на карту не поставлю! [Онъ думалъ этимъ озадачить привидѣніе]. А если хотите, продолжалъ онъ: я поставлю кюнгеръ: не думаю, чтобъ они водились въ вашемъ воздуш- номъ банкѣ.

Старика эта шутка ни мало не сконфузила.

432

ОТРЫВКИ

1841.

— У меня въ банкѣ вотъ это! отвѣчалъ онъ, протянувъ
руку.

— Это? сказалъ Лугинъ, испугавшись и кинувъ глаза на-
лѣво. — Что это?

Возлѣ него колихалось что-то бѣлое, неясное и прозрачное.
Онъ съ отвращеніемъ отвернулся.

— Мечите! потомъ сказалъ онъ, оправившись, п вынувъ
пзъ кармана клюнгеръ, положилъ его на карту. — Идетъ, темная.

Старпчекъ поклонился, стасовалъ карты, срѣзалъ и сталъ
метать. Лугинъ поставилъ семерку бубенъ, и она соника была
убита; старпчекъ протянулъ руку и взалъ золотой.

— Еще талью! сказалъ съ досадою Лугинъ.

Онъ покачалъ головою.

— Что же это значить?

— Въ середу, сказалъ старпчекъ.

— А, въ середу! вскрикнулъ въ бѣшенствѣ Лугинъ. Такъ
нѣтъ же! не хочу въ середу! завтра или никогда! Слышишь ли?

Глаза страннаго гостя засверкали, и онъ опять безпокойно
зашевелился.

— Хорошо! наконецъ сказалъ онъ, всталъ, поклонился и
вышелъ, присѣдая. Дверь опять тихо за нимъ затворилась; въ
сосѣдней комнатѣ опять захлопали туфли и мало по малу все
утихло. У Лугина кровь стучала въ голову молоткомъ; стран-
ное чувство волновало и грызло его душу. Ему было досадно,
обидно, что онъ пропгралъ. «Однако жъ я не поддался ему!» го-
ворилъ онъ, стараясь себя утѣшить: «переупрямилъ! Въ сер-
реду! Какъ бы не такъ! чтò я за сумасшедшій! Это хорошо!...
очень хорошо! онъ у меня не отдѣлается... А какъ похожъ на
этотъ портретъ!... ужасно, ужасно похожъ!... А! теперь я по-
нилаю!...»

«Однако я не посмотрѣлъ хорошенько на то, что у него въ
банкѣ!» думалъ онъ: «върно что нпбудь необыкновенное!»

На этомъ словѣ онъ заснулъ въ креслахъ. На другой день
поутру онъ никому о слушвшемся не говорилъ, просидѣлъ цѣ-
лый день дома и съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ дождался ве-

1841.

ПЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪСТИ.

433

чера. Когда наступила ночь, онъ встал съ своихъ креселъ, вышелъ въ содѣднюю комнату, заперъ на ключъ дверь, ведущую въ переднюю, и возвратился на свое мѣсто. Онъ не долго дожидался: опять раздался шорохъ, хлопанье туплей, кашелъ старпка, и въ дверяхъ показалась его мертвая фигура. За нимъ подвигалась другая, но до того туманная, что Лугинъ не могъ разсмотреть ед формы. Старпчекъ сѣлъ, какъ наканунѣ, положилъ на столъ двѣ колоды карты, срѣзалъ одну и приготовился метать, повидимому, не ожидая отъ Лугина никакого сопротивления. Въ его глазахъ блистила необыкновенная увѣренность, какъ будто они читали въ будущемъ.

Лугинъ, остолбенѣвшій совершенно подъ магнетическімъ вліяніемъ его сѣрыхъ глазъ, уже бросилъ было на столъ два полупоперіала, какъ вдругъ онъ опомнился.

— Позвольте!... сказалъ онъ, покрывъ рукою свою колоду.

Старпчекъ спѣлъ неподвиженъ.

— Что, бишь, я хотѣлъ сказать?... Позвольте... да!...

Лугинъ запутался.

Наконецъ, сдѣлавъ усилие, онъ медленно проговорилъ:

— Хорошо... я съ вами буду играть... я принимаю вызовъ... я не боюсь... только съ условіемъ: я долженъ знать, сть кѣмъ играю. Какъ ваша фамилия?

Старпчекъ улыбнулся.

— Я пначе не играю, проговорилъ Лугинъ; а межъ тѣмъ дрожащая рука его вытаскивала изъ колоды очередную карту.

— Что-съ? проговорилъ непозвѣстный, насмѣшливо улыбаясь.

— Штоссъ? — это? У Лугина руки опустились, онъ перуался.

Въ эту минуту онъ почувствовалъ возлѣ себя чье-то свѣжее ароматическое дыханіе, и слабый шорохъ, и вздохъ невольный, и легкое, огненное прикосновенье. Станный, сладкій и вмѣстѣ болѣзненный трепетъ пробѣжалъ по его жиламъ; онъ на мгновенье обернулся голову в тотчасъ опять устремился взоръ на карты; но этого минутнаго взгляда было бы довольно, чтобы

Лермоптовъ, т. І.

28

434

ОТРЫВКИ

1841.

наставить его проиграть душу. То было чудное, божественное
впѣдьние: склонясь надъ его плечемъ, сіяла женская головка; ея
уста умоляли; въ ея глазахъ была тоска невыразимая; она от-
дѣлялась на темныхъ стѣнахъ комнатъ, какъ утренняя звѣзда
на туманномъ востокѣ. Никогда жизнь не пропводила ничего
столь воздушно-неземнаго; никогда смерть не уносила изъ міра
нечего столь полнаго пламенной жизни; то не было существо
земное, то были краски и свѣтѣ, вмѣсто формъ и тѣла, теплое
дыханіе вмѣсто крови, мысль вмѣсто чувства; то не былъ также
пустой и ложный призракъ, потому что въ неясныхъ чертахъ
дышала страсть бурная и жадная, желаніе, грусть, любовь,
страхъ, надежда... то была одна изъ тѣхъ чудныхъ красавицъ,
которыхъ рисуетъ намъ молодое воображеніе, передъ которыми,
въ волненіи пламенныхъ грезъ, стонмъ и нлачемъ, и молимъ,
и радуемся, Богъ знаетъ чему; одно изъ тѣхъ прекрасныхъ со-
зданный молодой души, когда она, въ избыткѣ сплѣ, творитъ для
себя новую природу лучше и полнѣе той, къ которой она при-
кована!

Въ эту минуту Лугинъ не могъ объяснить того, что съ нимъ
сдѣлалось; но съ этой минуты онъ рѣшился играть, пока не вы-
играетъ; эта цѣль сдѣлалась цѣлью его жизни: онъ былъ этому
очень радъ.

Старичекъ сталъ метать: карта. Лугина была убита. Блѣд-
ная рука опять потащила по столу два полупмперіала.

— Завтра! сказалъ Лугинъ.

Старичекъ вздохнулъ тяжело, но кивнулъ головой въ знакъ
согласія, и вышелъ, какъ наканунѣ.

Всякую ночь въ продолженіе мѣсяца эта сцена повторялась.
Всякую ночь Лугинъ проигрывалъ, но ему не было жаль денегъ:
онъ былъ увѣренъ, что наконецъ хоть одна карта будетъ дана,
и потому все удвопвалъ куші. Онъ былъ въ спольномъ проигры-
шѣ, но за то каждую ночь на минуту встрѣчалъ взглядъ и
улыбку, за которые онъ готовъ былъ отдать все на свѣтѣ. Онъ
похудѣлъ и пожелѣлъ ужасно. Цѣлые дни проспивалъ дома,
занерпились въ кабпнетѣ; часто не обѣдалъ. Онъ ожидалъ вечера,

1841.

ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪСТП.

435

какъ любовникъ—свиданья, и каждый вечеръ былъ награжденъ
взглядомъ болѣе нежнымъ, улыбкой болѣе привлѣливой. Она—
не знаю какъ назвать ее—она, казалось, принимала трепетное
участіе въ игрѣ: казалось, она ждала съ нетерпѣніемъ минуты,
когда освободится отъ пга несноснаго старпка, и всякій разъ,
когда карта Лугина была убпта, она съ грустнымъ взоромъ обо-
рачпвала къ нему эти страстные, глубокіе глаза, которые, ка-
залось, говорили: «смѣлѣе, не упадай духомъ, подожди: я буду
твоею, во что был то ни стало; я тебя люблю!» — и жестокая,
молчаливая печаль покрывала своей тѣнью ея измѣнчивыя чер-
ты. И всякій вечеръ, когда они разставались, у Лугина болѣз-
ненно сжималось сердце отчаяніемъ и бѣшенствомъ. Онъ уже
продавалъ вещи, чтобъ поддерживать игру; онъ видѣлъ, что
невдалекѣ та минута, когда ему нечего будетъ поставить на
картү. Надо будетъ на что нибудь рѣшиться. Онъ рѣшился...

## II.

### ДРУГОЙ ОТРЫВОКЪ ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪСТП.

Я хочу разсказать вамъ исторію женщины, которую вы всѣ
видѣли и которую никто изъ васъ не зналъ. Вы ее встрѣчали
ежедневно на балѣ, въ театрѣ, на гуляньѣ, у нея въ кабинетѣ.
Теперь она уже сошла со сцены большаго свѣта; ей тридцать
лѣтъ, и она схоронила себя въ деревнѣ; но когда ей было только
двадцать, весь Петербургъ шумно занимался ею въ продолженіе
цѣлой зime. Объ этомъ совершенно забыли—п слава Богу! по-
тому что, иначе, я бы не могъ печатать своей повѣсти. Въ об-
ществѣ про нее было въ то время много разногласныхъ толковъ.
Старушки говорили объ ней, что она прехитрая и прелукавая,
пріятельницы — что она преглупенькая, соперницы — что она
предобрая, молодая женщины—что она кокетка, а раздушенные
старики значительно улыбались при ея именп и нпчего не гово-
рпли. Еще прибавлю странность. Иные жалѣли, что такой пра-
вильной и свѣжей красотѣ недостаетъ физіономіи, тогда какъ

*

436

ОТРЫВКИ

1841.

другие утверждали, что хотя она вовсе нехороша, но непоянчимая прелесть выраженья въ ея лиц замѣняетъ всѣ прочіе недостатки. При томъ мужъ ея, пяти десати лъ тній мужчина, имѣлъ графский титулъ и сомнительно-огромное состояніе. Всего этого, кажется, довольно, чтобы доставить молодой женщинѣ ту соблазнительную, мимолетную славу, за которой онъ всѣ такъ жадно гоняются и за которую нѣ которыя изъ нихъ такъ дорого платятъ.

Подробности моего разсказа покажутся не очень нравственными, но ручаюсь вамъ, что въ немъ будетъ заключаться глубокій нравственный смыслъ, который не ускользнетъ ни отъ кого, развѣ отъ 18-летнихъ барышень—да имъ моей книги не дадутъ; а если она имъ попадется случайно, то умоляю ихъ, послѣ этихъ строкъ закрыть ее и не класть на ночь подъ подушку, потому что отъ этого находятъ дурные сны. Молодыя же дамы, прочитавъ эти правдивыя страницы, вѣрно, отгадутъ справедливость монмъ описаніямъ и замѣчаніямъ, вспомнивъ нѣ что подобное въ своей жизни; но онѣ, конечно, этого никому не скажутъ, тогда какъ многіе молодые франты станутъ увѣрятьъ, что такія приключенія были стъ ними на дняхъ, тогда какъ съ большею частію изъ нихъ ничего такого случиться даже не можетъ. Всѣ почти жалуются у насъ на однообразіе свѣтской жизни, и забываютъ, что надо бѣгать за приключеніями, чтобы они встрѣтились; а для того чтобы за ними гоняться, надо быть взволновану сильной страстью или имѣть одинъ изъ тѣхъ безпокойно-любопытныхъ характеровъ, которые готовы сто разъ пожертвовать жизнію, только бы достать ключъ самой незамысловатой, повидимому, загадки. Но на днѣ одной есть ужъ вѣрно другая, потому что все для насъ въ мірѣ тайпа, и тотъ, кто думаетъ отгадать чужое сердце или знать всѣ подробности жизни своего лучшаго друга, горько ошпбается. Во всякомъ сердцѣ, во всякой жизни пробѣжало чувство, промелькнуло событіе, которыхъ никто нпкому пе откроетъ, а они-то самыя важныя и есть; они-то обыкновенно даютъ тайное направленіе чувствамъ и поступкамъ.

1841.

ИЗЪ НАЧАТОЙ ПОВЪСТІ.

437

Въ нашемъ равнодушномъ вѣкѣ любопытныхъ и страстныхъ людей немного; но, около десяти лѣтъ тому назадъ, случился одинъ такой чудакъ въ Петербургѣ, и судьба, какъ нарочно, поставила его предъ непонятной женщиною, которой исторію я хочу вамъ разсказать.

Александру Сергѣевичу Арбенину было тридцать лѣтъ — возрастъ силы и зрѣлости для мужчины, если только молодость его прошла неслишкомъ бурливо и неслишкомъ спокойно. Извѣстно, что въ природѣ противоположныя причины часто производятъ одинакія дѣйствія: лошадь равно падаетъ на ноги отъ застолъ и отъ излишней ѣзды.

Вотъ какова была молодость Арбенина.

Начнемъ сначала.

Онъ родился въ Москвѣ. Скоро послѣ появленія его на этотъ свѣтъ, его мать разъѣхалась съ его отцемъ по незвѣстнымъ причинамъ. Сообразивъ всѣ городскіе толки, можно было сдѣлать только одно вѣрное заключеніе, а именно, что Сергѣй Васильевичъ разъѣхался съ своей супругой.

Саша остался на рукахъ отца. Когда ему минуло годъ, его посадили съ кормицей и няней въ карету и отвезли въ симбирскую деревню. Сергѣй Васильевичъ вскорѣ самъ туда приѣхалъ и поселился на житье. Деревня эта находилась на берегу Волги. Отъ барскаго дома по скату горы до самой рѣки разстилался фруктовый садъ. Съ балкона видны были дымящіяся села луговой стороны, синѣющія степи и желтыя низы. Весной, во время разлива, рѣка превращалась въ море, усѣянное лѣсистым островами; по ней мелькали бѣлые паруса барокъ и вечеромъ раздавались нѣсни бурлаковъ. Барскій домъ былъ похожъ на всѣ барскіе домы: деревянный, съ мезониномъ, выкрашенный желтой краской, а дворъ обстроенъ былъ одноэтажным, длинным и флигелями, сараями, конюшнями и обведенъ валомъ, на которомъ качались и сохли жидкія ветлы; среди двора красовалісь качели; по воскресеньамъ дворня толпилась вокругъ нихъ и, порой, двѣ горничныя садились на полусогнѣвшую доску, вныщую межъ двухъ сомнительныхъ веревокъ,

43§

ОТРЫВКИ

1841.

и двое изъ самыхъ любезныхъ лакеевъ, взявшись каждый за ког-
нецъ толстаго каната, взбрасывали скромную чету подъ облака;
мальчишки были въ ладони, когда пугливыя дѣвы начинали виз-
жать—и всѣмъ было очень весело. Надо замѣтить, что качели
среди барскаго двора—признакъ отечески-добраго правленія, а
между тѣмъ вотъ какъ хорошо судятъ о насъ иностранцы: въ
путевыхъ запискахъ одного француза я недавно читалъ, что у
насъ противъ господскаго дома обыкновенно торчитъ впись, писца.
Французъ замѣчалъ остроумно, что это, должно быть, злюпо-
требленіе, пбо смертная казнь въ Россіи уничтожена. Бѣдныя
качелл!...

Мужики Арбенина большею частью занималлись рыбой лов-
лей. Во время бурри жены и дочери рыбаковъ выбѣгали съ пла-
чемъ на берегъ; въ жаркіе лѣтніе дни толпы крестьянскихъ дѣ-
вокъ купались въ студенехъ струяхъ Волги; пхъ русыя косы
мелькали надъ пѣнстой влагой; пхъ громкій смѣхъ раздавался
далеко. Зимой горничные дѣвушки приходили шить и вазать въ
дѣтскую, во-первыхъ, потому что пянѣ Саши было поручено
женское хозяйство, а во-вторыхъ, чтобъ потѣшать маленькаго
барченка. Сашѣ было съ ними очень весело. Онѣ его ласкали
и цѣловали наперерывъ, разсказывали ему сказки про волжскихъ
разбойниковъ, п его воображеніе наполнялось чудесами дикой
храбрости и картинами мрачными и понятіями противу обще-
ственными. Онъ разлюбилъ игрушки и началъ мечтать. Шести
лѣтъ онъ уже загладивался на закатъ, усѣянный румянными об-
лаками, и непонятно-сладостное чувство уже волновало его
душу, когда полный мѣсяцъ свѣтлѣвъ въ окно на его дѣтскую
кроватку. Ему хотѣлось, чтобъ кто нибудь его приласкалъ, по-
цѣловалъ, приголубилъ, но у старой няньки рукъ были такія
жесткія! Отецъ имъ вовсе не занимался, хозяйничалъ иѣздилъ
на охоту. Саша былъ препизбалованный, пресвоевольный ребе-
нокъ. Онъ семи лѣтъ умѣлъ уже приобрѣкнуть на непослушнаго
лакея. Припягъ гордый видъ, онъ умѣлъ съ презрѣньемъ улыб-
нуться на низкую лесть толстой ключницы. Между тѣмъ при-
родная всѣмъ склонность къ разрушенію развивалась въ немъ

1841.

ПЗЪ НАЧАТОЙ ПОВѣСТІ.

439

необыкновенно. Въ саду онъ то-и-дѣло ломалъ кусты и срывалъ
лучшіе цвѣты, усыпая ими дорожки. Онъ съ пистиннымъ удо-
вольствіемъ давилъ несчастную муху и радовался, когда бро-
шенный имъ камень сбивалъ съ ногъ обѣдную курницу. Богъ
знаетъ, какое направленіе приналъ бы его характеръ, если бъ
не пришла на помощь корь—болѣзнь опасная въ его возрастѣ.
Его спасли отъ смерти, но тяжелый недугъ оставилъ его въ со-
вершенномъ разслабленіи: онъ не могъ ходить, не могъ припод-
нять ложки. Цѣлые три года оставался онъ въ самомъ жалкомъ
положеніи, и если обѣ онъ не получилъ отъ природы желѣзнаго
тѣлосложенія, то вѣрно бы отправился на тотъ свѣтъ. Бо-
лѣзнь эта имѣла важныя слѣдствія и странное вліяніе на умъ
и характеръ Саши: онъ выучился думать. Лпшенный возмож-
ности развлекаться обыкновенными забавами дѣтей, онъ началъ
пскать ихъ въ самомъ себѣ. Воображеніе стало для него новой
игрушкой. Не даромъ учатъ дѣтей, что съ огнемъ пграть не
должно. Но—увы! никто и не подозрѣвалъ въ Сашѣ этого скры-
таго огня, а между тѣмъ онъ обхватилъ все существо обѣдного
ребенка. Въ продолженіе мучительныхъ безсонницъ, задыхаясь
между горячихъ подушекъ, онъ уже привыкалъ поѣждать стра-
данья тѣла, увлекаясь грезами души. Онъ воображалъ себя
волжскимъ разбойникомъ, среди спinhъ и студеныхъ волни, въ
тѣнні дремучихъ лѣсовъ, въ шумѣ брѣвѣ, въ ночныхъ наѣздахъ,
при звукѣ пѣсенѣ, подъ свистомъ волжской бурѣ. Вѣроятно,
что раннее развитіе умственныхъ способностей немало помѣ-
шало его выздоровленію...

1836.

ДЕЙСТВІЕ ПЕРВОЕ. ЯВЛЕНІЕ І.

441

3-й ПОНТЕРЬ.

Вамъ надо счастіе поправить...
И не мѣшало бы загнуть.

2-й ПОНТЕРЬ.

На все?... Нѣтъ, жжется!

4-й ПОНТЕРЬ.

Послушай, милый другъ, кто нынече не гнется,
Ни до чего тотъ не добьется.

3-й ПОНТЕРЬ [тихо первому].

Смотри во всѣ глаза.

К НЯЗЬ ЗВѣЗДПЧТЬ.

Ва—банкъ.

2-й ПОНТЕРЬ.

Эй, князь!

Гнѣвъ только портить кровь; играйте не сердясь!

К НЯЗЬ.

На этотъ разъ оставьте хоть совѣты.

ВАНКОМЕТЪ.

Убита.

К НЯЗЬ.

Чортъ возьми!

ВАНКОМЕТЪ.

Позвольте получить...

2-й ПОНТЕРЬ [насмѣшливо].

Я вижу, вы въ пылу готовы все спустить.

Что стоять ваши эполеты?

К НЯЗЬ.

Я съ честью ихъ досталъ, и вамъ ихъ не кушать.

1836.

ДФЙСТВІЕ ПЕРВОЕ. ЯВЛЕНІЕ Н.

443

[ШПРИХЪ ПОДХОДИТЬ И КЛАНЯЕТСЯ].

Вотъ здѣсь пріятель мой, рекомендую вамъ,
Арбенинъ.

Ш ПРИХЪ.

Я васъ знаю.

АРБЕНИНЪ.

Помнится, что намъ
Встрѣчаться не случалось.

Ш ПРИХЪ.

По разсказамъ...
И столько я о васъ слыхалъ того сего,
Что познакомиться давнымъ давно желаю.

АРБЕНИНЪ.

Про васъ я не слыхалъ, къ песчастью, ничего;
Но многое отъ васъ, конечно, я узнаю.

[Раскладывается опять. Шприхъ,
скорчивъ кислую миву, уходитъ].

Онъ мнѣ не нравится... видалъ я много рожъ,
А этой не выдумать нарочно:

Улѣбка злобная, глаза... стеклярусъ точно;

Взглянуть—не человѣкъ, а съ чортомъ не похожъ.

КАЗАРНИКЪ.

Эхъ, братецъ мой, что видъ наружный?
Пусть будетъ хоть самъ чортъ—да человѣкъ онъ нужный!

Лишь адресуйся — одолжить.

Какой онъ націп, сказать не знаю смѣло:

На всѣхъ язyczкахъ говорить, —
Вѣрнѣй всего, что жидъ.

Со всѣми онъ знакомъ, вездѣ ему есть дѣло,

Все помнить, знаетъ все, въ заботѣ цѣлый вѣкъ,

Былъ брать не разъ; съ безбожникомъ—безбожникъ,
Съ святошей—езуртъ, межъ намъ—злой картежникъ,

444

МАСКАРАДЪ.

183

А съ честными людьми—пречестный человекъ.
Короче, ты его полюбишь—я увѣренъ.

### АРБЕНИНЪ.

Портретъ хорошъ—оригиналъ-то скверенъ!
Ну, а вонъ тотъ высокій и въ усахъ,
И нарумяненный въ добавокъ?
Конечно, житель модныхъ лавокъ,
Любезникъ отставной, и былъ въ чужихъ краяхъ?
Конечно, онъ герой не въ дѣлѣ
И мастерскъ стрѣляетъ въ цѣлѣ?

### КАЗАРИНЪ.

Почти... онъ пзъ полка былъ выгнанъ за дуэль,
Нли за то, что не былъ на дуэли:
Боялся быть убійцей, да и мать
Къ тому жъ строга... потомъ лѣтъ черезъ пять
Былъ вызванъ онъ опять,
И тутъ дрался ужъ въ самомъ дѣлѣ.

### АРБЕНИНЪ.

А этотъ маленькій каковъ?
Съ крестомъ, растрепанный?...

### КАЗАРИНЪ.

Трушовъ.
Онъ малый необыкновенный!
Не знаю, штатскій пль военный,
Но въ Грузіи когда-то онъ служилъ
Иль посланъ былъ туда съ какимъ-то генераломъ,
Кого-то тамъ пзъ-за угла хватилъ;
Пять лѣтъ за то былъ подъ началомъ,
И крестъ на шею получилъ.

ПОРОКИ [кричатъ КАЗАРИНУ].

Пожалуйте сюда.

1836.

ДЭЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. ЯВЛЕНІЕ Н.

445

КАРАЗИНЪ.

Пду.

1-Й ПОНТЕРЪ.

Скорѣй!

КАЗАРИНЪ.

Какая тамъ бѣда?

[Живой разговоръ между игроками, потомъ успокоиваются; АРБЕНИНЪ замѣчаетъ князя Звѣздича и подходить].

АРБЕНИНЪ.

Князь, какъ вы здѣсь? Ужель не въ первый разъ?

К НЯЗЬ [недовольно].

Я то же самое хотѣлъ спросить у васъ.

АРБЕНИНЪ.

Я вашъ отвѣтъ предупрежду, пожалуй:
Я здѣсь давно знакомъ, и часто здѣсь, бывало,
Смотрѣлъ съ волненіемъ нѣмымъ,
Какъ колесо вертѣлось счастья:
Одинъ былъ вознесенъ, другой раздавленъ имъ!

Я не завидовалъ, но и не зналъ участья.

Видалъ я много юношей, надеждъ
И чувства полныхъ, счастливыхъ невѣждъ
Въ наукѣ жизни... пламенныхъ душею,
Которыхъ прежде цѣль была одна любовь...

Они погибли быстро предо мною.

П вотъ мнѣ суждено увидѣть это вновь!

К НЯЗЬ [съ чувствомъ беретъ его за руку].

Я проигрался!

АРБЕНИНЪ.

Что жъ?... Тониться?...

К НЯЗЬ.

О! я въ отчаяньи!

446

МАСКАРАДЪ.

1836.

АРБЕНИНЪ.

Два средства только есть:
Дать клятву за игру во вѣки не садиться,
Пли опять сейчасъ же сѣсть.

Но, чтобъ у нихъ выигрывать рѣшиться,
Вамъ надо кинуть все: родныхъ, друзей и честь;
Вамъ надо испытать, ошунать безпристрастно
Свои способности и душу; по частямъ
Ихъ разобрать; привыкнуть ясно
Читать на лищахъ, чуть знакомыхъ вамъ,
Всѣ побужденья, мысли; годы
Употребить на упражненье рукъ;

Все презирвать: законъ людей, законъ прпроды;

День думать, ночь играть, отъ мукъ не зпать свободы —
И чтобъ никто не понять вашихъ мукъ!

Не трепетать, когда бѣпъ васъ искусствомъ равный;

Удачи каждый мигъ постыдный ждать конецъ,
И не краснѣть, когда вамъ скажутъ явно:

«Подлѣцъ!»

[Молчание. Князь едва его слушалъ и былъ въ волненіи].

К НЯЗЬ.

Не знаю, какъ мнѣ быть, что дѣлать?

АРБЕНИНЪ.

Что хотите.

К НЯЗЬ.

Быть можетъ, счастіе...

АРБЕНИНЪ.

О, счастія здѣсь нѣтъ!

К НЯЗЬ.

Я все вѣды пропгралъ... Ахъ, дайте мнѣ совѣтъ!

АРБЕНИНЪ.

Совѣтовъ не даю.

1836.

ДФЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. ЯВЛЕНІЕ Н.

447

К Н Я З Ы.

Ну, сяду...

А Р Б Е Н И Н Ы [вдругъ беретъ его за руку].

Погодите!

Я сяду вмѣсто васъ. Вы молоды — я былъ
Неопытенъ когда-то и моложе;
Какъ вы заносчивъ, опрометчивъ тоже.

Песли объ... [Останавливается] кто нибудь меня остановилъ,
То... [Смотрить на него пристально].

[Перемѣчивъ тонъ]. Дайте мнѣ на счастье руку смѣло,
А остальное ужъ не ваше дѣло!

[Подходитъ къ столу; ему даютъ мѣсто].

Не откажите инвалиду;

Хочу я испытать, что скажетъ мнѣ судьба,
П дастъ ли нынѣшнимъ поклонникамъ въ обиду
Она стариннаго раба?

КА З А Р И Н Ы.

Не вытерпѣлъ... зажглося ретвовое!

[Тпхо]. Ну, не ударься въ грязь лицомъ,
И докажи имъ, что такое
Возиться съ прежнимъ пгрокомъ.

П Г Р О К И.

Извольте, вамъ и книги въ рук; вы хозяинъ,
Мы гости.

1-й ПОНТЕРЪ [на ухо второму].

Берегись, имъй теперь глаза!...
Не по нутру мнѣ этотъ Ванька Капнъ
П притузитъ онъ моего туза.

[Игра начинается. Всѣ толпятся вокругъ стола; иногда разные возгласы; въ продолжение слѣдующаго разговора многіе мрачно отходятъ отъ стола].

[ШПИХЪ ОТВОДИТЪ НА АВАНСЦЕНУ КАЗАРИНА].

450

МАСКАРАДЪ.

1836.

К Н Я З Ь.

Вы избѣгаете признательность мою...

А Р Б Е Н И Н Т.

По чести вамъ сказать, ее я не терплю.

Ни въ чемъ и никому я не былъ въ жизнь обязанъ,

И если я кому платилъ добромъ,

То всё не потому, чтобъ былъ къ нему привязанъ,

А просто — видѣлъ пользу въ томъ.

[АРБЕНИНЪ УХОДИТЪ].

ЯВЛЕНІЕ III.

ТЪЖЕ, КРОМЪ АРБЕНИНА.

К Н Я З Ь.

Мнѣ кажется, онъ говорилъ съ презрѣньемъ...
Досадно!... деньги я не долженъ былъ принять.

КА З А Р И Н ТЪ.

Задумаллись... о чемъ, нельзя не узнать?!

К Н Я З Ь.

Смущень я страннымъ приключенѣемъ,
Великодушіемъ...

КА З А Р И Н ТЪ.

Арбенинъ не таковъ—
Онъ никого безъ видовъ не обязетъ!
За то вы можете сегодня жъ безъ чиновъ
Въ пухъ обыграть его — онъ ничего не скажетъ.

К Н Я З Ь.

Но согласитесь вы со мной,
Что одолжаться непріятно
Тому, кто пो-сердцу для насъ совсемъ чужой.

КА З А Р И Н ТЪ.

Особенно, когда онъ знатный
И требуетъ покорности нѣмой,

1836.

ДЪЕСТВІЕ ПЕРВОЕ. ЯВЛЕНІЕ ІІІ.

451

Или когда хотимъ мы волочиться
За дочерью его пль за его женой—
Все это можетъ же случиться!
Жена Арбенина собой недурна,
И, кажется, въ него не очень влюблена;
И я замѣтилъ вотъ недавно,
Какъ у Нероновыхъ движеньемъ томныхъ глазъ
Она кругомъ искала васъ... да, васъ!
Э, князь! да вы себя ведете славно,
По нашимъ вы ступаете слѣдамъ.
Мое благословенье вамъ.
Что пыньче молодежь! Трудятся, изнураютъ
Себя для службы и наградъ,
О добродѣтельѣ кричатъ,
И возлѣ женщины порядочно звваютъ.
Жить не умѣютъ, мой отецъ!
Стыдятся неудачъ, боятся приключеній,
И чѣмъ кончаютъ наконецъ?
Лѣтъ въ двадцать пять всѣ женятся отъ лѣни.

К НЯЗЬ.

Да кто же вамъ сказалъ? Какъ догадаться вамъ?

КАЗАРНИ ТЪ.

Когда Арбенинъ былъ въ деревни,
Вы взяли къ Настасьѣ Алексѣнѣ,
По вечерамъ и по утрамъ.

К НЯЗЬ.

Вы правы—что же тутъ дурнаго?

КАЗАРНИ ТЪ.

Напротивъ...

К НЯЗЬ.

Я боюсь молвы,
И потому надѣюсь, что вы
Объ этомъ никому ни слова...

*

452

МАСКАРАДЪ.

1836.

КАЗАРПНЪ.

Мнѣ измѣнить вамъ? Васъ предать:
КИЯЗЬ.

Но вы Арбенину пріятель.

КАЗАРПНЪ.

Ха! ха! ха! ха! о мой Создатель! Да, онъ мой другъ; вамъ не угодно лѣ знать
Начало дружбы нашей: я былъ молодъ — Двѣнадцать лѣтъ тому назадъ —
Неопытенъ, пылокъ, и богатъ,
Но онъ — въ его груди ужъ крылся этотъ холодъ:
То адское презрѣніе ко всему,
Которымъ онъ гордится всюду!
Не знаю пристисать его къ уму,
Нѣль обстоятельствамъ — я разбирать не буду.
Разъ, онъ меня завелъ подъ-вечерокъ
Къ себѣ — я вѣрилъ счастью! Кошелектъ
Мой полонъ былъ .. я сѣлъ играть [признатْся.
Страстишка эта ужъ владѣла мной]
П проигралъ... Отецъ мой былъ скупой
П строгій человѣкъ; я вз düşалъ отыграться!
Но онъ меня въ когтяхъ своихъ держалъ
И я все снова проигралъ.
Я предалъся отчаянью: тутъ былъ.
Я стану правду говорить,
П слезы и мольбы... Опѣ въ немъ возбудили
Одинъ холодный смѣхъ — о! лучше бы пронзить
Меня кискаломъ!...
П съ того мгновенья
Покинулъ я забавы юныхъ лѣтъ,
Мечтанья нѣжныя и сладкія волненья,
П въ свѣтѣ мнѣ открылся новый свѣтъ:
Міръ безобразныхъ, страстныхъ ощущеній,
Міръ обществомъ отвергнутыхъ людей,

1836.

ДЪЙСТВИЕ ВТОРОЕ. ЯВЛЕШЕ V.

457

Всѣмъ быть обязанной, всѣмъ жертвовать собою,

И никого не смѣть любить,
О! развѣ это значитъ жить?..

Счастливая царицы моды!

Имъ не измѣнить свѣтъ, ихъ не измѣнять годы.

За что же?.. Красота моя

Ихъ красотѣ поддѣлной не уступить:

Немчугъ, алмазъ, кислая

Морщинъ и густости собою не исполнить,

Но счастье—ихъ!.. восторга своего

Несутъ имъ дань мужчины ежечасно!

Я лучше, я умнѣй... Напрасно!..

[Сзади проходитъ и нѣ сколько гостей и между ними маски].

И онъ, онъ также какъ другіе

Бѣжитъ за вѣ треной толпой

И миноходомъ лишь порой

Мнѣ кинетъ взглядъ... мечты пусты!...

И какъ его винить, и какъ ему узнать,

Что грудь моя полна желанья неземпова,

Что я ему готова жить отдать

За мигъ одинъ... за слово!...

Все ждать, да ждать... О, Боже... это онъ!

Разстроенъ, кажется, смущенъ...

К НАЗЬ [быстро подходить].

Ахъ, извините! я васъ принялъ за другую.

ОЛЛИОА.

И потомъ лишь подошь.

К НАЗЬ.

Вы размышляли!... отъ земли

Мечты васъ вѣрно унесли

Въ міръ лучшій, жизнь нную.

Я не прощу себѣ! такъ дерзко помѣшать...

458

МАСКАРАДЪ.

1836

О ЛИ НЬ КА.

Чему?

К НЯЗЬ.

Мечтамъ.

О ЛИ НЬ КА.

Дай Богъ вамъ не мечтать!
Вдаваться вредно въ заблужденье...

К НЯЗЬ.

Вы правы: чувства, страсти—все обманъ.

О ЛИ НЬ КА.

О! для чего жъ отъ нихъ такое намъ мучение.

К НЯЗЬ.

Васъ взволновалъ какой-нибудь романъ?

О ЛИ НЬ КА [въ сторону].

Нетъ, пистинное приключение.

К НЯЗЬ.

Не върьте сердцу, ни уму,
Когда они бываютъ въ спорѣ.

О ЛИ НЬ КА.

Чему же вършить?

К НЯЗЬ.

Ничему.

[Отходить въ сторону].

ЯВЛЕНІЕ VI.

К НЯЗЬ.

Не въ духѣ я болтать о вздорѣ,
А команьонка мнѣ нужна.

И НИ НА [входитъ].

Измучилась!..