ПРЕДИСЛОВІЕ.

Настоящее собраніе сочиненій А. С. Афанасьева-Чужбинскаго появляется впервые передъ публикой, не перестающей интересоваться произведеніями даровитаго автора, имѣвшаго въ пятидесятыхъ и шестидесятыхъ годахъ довольніо обширный кругъ читателей. Теперь многія изъ этихъ произведеній, каковы, на-примѣръ, »Очерки прошлаго«, »Бабушка«, выдержав-шія нѣсколько изданій, составляютъ большую рѣдкость; многія, разбросанныя по разнымъ журналамъ, совѣтмъ не были изданы отдѣльно. Тѣ и другія и до сихъ поръ нисколько не устарѣли, не потеряли своей занимательности и, обладая несомнѣнными литературніями достоинствами, представляютъ прекрасный матеріалъ для чтенія легкаго, увлекательнаго и далеко небезполезнаго.

Это и побудило книгоздательство Германъ Гоппе приступить къ выпуску въ свѣтъ собраніе сочиненій покойнаго Афанасьевъ-Чужбинскаго. При-&mdash;явъ на себя редакцію этого изданія, мы должны сказать нѣсколько словъ о его планѣ и характерѣ. Покойный Афа-насьевъ-Чужбинскій, какъ это видно изъ составлен-ной нами и приложенной при первомъ томѣ библіо-графіи его сочиненій, писалъ чрезвычайно много; за-нимался самыми разнообразными журнальными рабо-тами. Едва-ли не двѣ трети этихъ работъ носять ха-рактеръ случайныхъ замѣтокъ, вещей, имѣвшихъ ин-

тересъ минуты и проч. Вотъ почему наше »Собраніе сочиненій Афанасьева-Чужбинскаго« не можетъ быть полнымъ собраніемъ. Мы выбрали изъ всей массы написаннаго покойнымъ авторомъ »Очерковъ прошлаго« лишь то, что представляетъ дѣйствительный интересъ, либо въ смыслѣ легкаго чтенія, либо въ отношеніи научномъ, каковы, напримѣръ его »Поѣздка въ южную Россію«, нѣсколько этнографическихъ замѣтокъ, »Словарь малорусскаго нарѣчія«, и проч.

При распредѣленіи матеріала, относительно вещей, напечатанныхъ отдельно еще при жизни Афанасьева-Чужбинскаго, мы руководствовались его собственнымъ распредѣленіемъ. Что касается остального, то мы выдѣлили въ особый томъ его мелкія произведенія сами по себѣ интересныя, но менѣе выдающіяся въ сравненіи съ тѣми, которые сдѣлали ему имя въ литературѣ. Помѣстили мы въ собраніе его сочиненій и стихотворенія, русскія и малороссійскія. Первыя не лишены интереса во многихъ отношеніяхъ, послѣднія имѣютъ еще большее значеніе: ихъ знаетъ вся Украйна, многія изъ нихъ положены на музыку, а потому и тѣ, и другія являются далеко нелишними въ настоящемъ издании. Вообще-же, мы старались избѣгать всякаго балласта.

Біографическій очеркъ покойнаго писателя, въ смыслѣ полноты, быть можетъ, не удовлетворитъ многихъ, но не наша вина, что въ нашемъ распоряженіи были самые скудные матеріалы. Въ библіографическомъ указателѣ, вѣроятно, также найдутся пропуски: Афанасьевъ-Чужбинскій часто не подписывалъ своихъ статей, особенно мелкихъ, изобрѣталъ постоянно новые псевдонимы, и потому почти нѣтъ возможности указать полностью всѣ его работы.

БИБЛІОГРАФІЯ СОЧИНЕНИЙ

А. С. АФАНАСЬЕВА (ЧУЖБИНСКАГО).

Составилъ П. В. Быковъ.

СОВРЕМЕННИКЪ (П. А. Плетнева).

1838.

Кольцо. (Николаю Андреевичу Зарудному). Стих. (Т. ХІ. Отд. ІІІ. Стр. 187—191). Подписано: Александръ Чужбинскій.

ЛИТЕРАТУРНЫЯ ПРИБАВЛЕННЯ
КЪ РУССКОМУ ИНВАЛИДУ.

1838.

Свинцовая пуля. Разсказъ. (Посвящается Н. И. Маслову). (№ 7. Стр. 121—125).

Изъ романа «Чугуевскій Казакъ.» (Глава 5-я). (№ 47. Стр. 921—923).

1839.

Письмо къ пріятелю въ Петербургъ. (Т. 1. № 1. Стр. 21—23. Смѣсь). О Малороссіи и о пищущихъ изъ ея быта.

Друзьямъ. Стих. (Т. 1. № 3. Стр. 54). Подписано: А. Ч.

Трубачъ. (Посвящается его превосходительству Александру Ивановичу Лизогубу). Стих. (Т. І. № 9. Стр. 192—193).

Крестъ. (Посвящается его превосходительству Дмитрию Богдановичу Броневскому). Стих. (Т. II. № 15. Стр. 285—286).

Термометръ. Разсказъ. (Т II. № 19. Стр. 364—365).

ГАЛАТЕЯ.

1839.

Время. Стих. (Ч. І. № 4. Стр. 282—283).

Элегія. (Двѣ мысли я на черный день берегъ). Стих. (Ч. II. № 16. Стр. 390—391).

Мысли. Стих. (Ч. II. № 16. Стр. 550—551).

Истина. Стих. (Ч. III. № 24. Стр. 433—434).

Пробужденіе. Посвящается сестрѣ Авдотѣѣ Степановѣѣ Аванасѣевой). Разсказъ. (Ч. III. № 25. Стр. 511—525).

Май. Стих. (Ч. III. № 25. Стр. 526—528).

Дѣвицѣ Ю***. (Спѣши, дитя, на
правникъ жизни шумный,) Стих. (Ч.
IV. № 27. Стр. 25—26).

Отрада. Стих. (Ч. IV. № 30. Стр. 234—235).

Нѣмой. Разсказъ. (Ч. IV. № 13. Стр. 284—318).

Послѣ бала. Стих. (Ч. IV. № 34. Стр. 533—534).

Шестая глава изъ романа „Чугуевскій Казакъ". (Ч. V. № 34. Стр. 14—28).

Логика. Стих. (Ч. V. № 38. Стр. 145—147).

Элегія. (Двѣ мысли я на черный день берегъ). Стих. (Ч. V. № 40. Стр. 299—300). Это повтореніе стих. уже напечаннаго во II ч. «Галатей».

Унырь. (Малороссійское преданіе). Посвящается Григорію Андреевичу Хоруженку). Стих. (Ч. VI. № 45 Стр. 5—31).

Не тронь меня. (Посвящается Марьѣ Павловінѣ Климовой). Стих. (Ч. VI. № 52. Стр. 503—504).

1840.

Мечты. (Посвящается милому родителю въ день Ангела 28 октября 1839 года). Стих. (№ 2. Стр. 25).

— I.

Глава Х изъ романа „Чугуевскій
Казакъ“. (№ 12. Стр. 207—213).

ОДЕССКІЙ АЛЬМАНАХЪ.

1840.

Бандуристъ. Стих. (Стр. 301—305).

МАЯКЪ.

1840.

Два ангела. (Посвящается А. Е.
Лачинову). Стих. (Часть У. Стр. 7—8).

Орелъ. Стих. (Ч. V. Стр. 8).

Ребенокъ. (Посвящается Г......
А.........) Стих. (Ч. VIII. Стр. 27).

Быль. (Отрывокъ изъ моего дневника) Ч. 1Х. Стр. 1—11).

1842.

Партизанъ. Посвящается Алекс.
Григ. Ров. Сош.....му. Стих. (Т. IV.
Кн. 7. Стр. 6—11).

ПАНТЕОНЪ.

1840.

Драгунъ. Солдатскій разсказъ. (Посвящается Е. П. Дмитрию Богдановичу Броневскому). Стих. (Часть III. № 9. Стр. 90—92). Безъ подписи.

1852.

Херсонскій театръ. (Т. VI. Ноябрь.
Кн. 11. Отд. III. Стр. 11—14). Под-
писано: А. Афанасьевъ.

1853.

Театръ въ Херсонѣ. (Т. VI. Ян-
варь. Кн. 1. Отд. III. Стр. 2—5). Под-
писано: А. Афанасьевъ.

1854.

Игорь, князь Сѣверскій. Поэма.
Переводъ Н. Гербеля. Рецензія. (Т.
ХІІІ. Февр., Кн. 2. Отд. IV. Стр. 22—
34). Подписано: Афанасьевъ-Чужбипскій.

Сосѣдка. Романъ (Посвящается
Ольгѣ Александровнѣ Магленко).
Часть первая и вторая. Гл. I—XXIV.
(Т. ХІІІ и XIV. Февр. и Мартъ Кн.
2 и 3. Стр. 1—106 и 1—106).

1855.

Нѣсколько дней за Кубанью. Изъ
дорожныхъ записокъ. (Т. ХХ. Мартъ.
Кн. 3. Отд. III. Стр. 1—34).

Аулъ за Терекомъ. Изъ дорожныхъ
записокъ. (Т. XXII. Авг. Кн. 8. Отд.
ІІІ. Стр. 1—24).

Заслуженный учитель. Романъ
Корженевскаго. Переводъ съ поль-
скаго. Ч. I—ІІІ. (Т. XXIII и XXIV.
сент., окт., ноябрь. Кн. 9, 10 и 11.
Отд. 1. Стр. 1—90, 1—86 и 1—98).

МОСКВИТЯНИНЪ.

1841.

Бомбардиръ. Стих. (Ч. V. № 10.
Отд. І. Стр. 335—337).

Ластовка, собраніе сочиненій на
малороссійскомъ языкѣ. Критичес-
кая статья. (Ч. V. № 10. Отд. IV.
Стр. 444—455).

1844.

Береза. Стих. (Ч. 1. № 2. Отд. 1.
Стр. 336). Подписано: Ч.

На могилѣ М. А. Б—ва. (Ты здѣсь
лежишь далеко отъ своихъ). Стих.
(Ч. V. № 9. Отд. 1. Стр. 7).

Есть дальній край, гдѣ сосны да
березы. Стих. (Ч. V. № 9. Отд. 1.
Стр. 8).

ЛАСТОВКА.

1841.

Е. П. Г—кѣ. (Скажи мыни правду,
мій добрый козаче). Стих. (Стр. 213—
214).

Прощання. (Прощай, весела сто-
рона). Стих. (Стр. 313—317).

ДАГЕРОТИПЪ.

1842.

Встрѣча. Разсказъ. (Тетрадь 3. Стр.
5—12).

Начало и конецъ. Стих. (Тетрадь
3. Стр. 3—4). Подписано: Ч.

БИБЛЮТЕКА ДЛЯ ЧТЕНІЯ.

1843.

Воспоминаніе. (Когда забывъ су-
щественность нѣмую). Стих. (Т. LXI.
№ 11. Отд. 1. Стр. 69—70).

1844.

Сиротка. Стих. (Т. LXV. № 7.
Отд. І. Стр. 7—8).

— III —

### 1864.

Матеріалы для географіі и статистики Россіі. Земля войска Донскаго, сост. Н. Красновъ. (Рецензія.) (№ 6. Іюнь. Отд. ІІ. Стр. 1—8).

### МОЛОДИКЪ.

### 1843.

Другн, томительна жизнь одинокая. Стих. (Ч. І. стр. 78—79). Подписано: Недолинъ.

***Зачѣмъ краснѣть? И ангельской головкой. Стих. (Ч. І. Стр. 84).

Взоромъ ласковымъ, красавица. Стих. (Ч. І. Стр. 177). Подписано: Недолинъ.

Князь Иванъ Петровичъ Шуйскій. Стих. (Ч. І. Стр. 259—261). Подписано: Недолинъ.

Вдохновенная. Стих. (Ч. І. Стр. 329—330). Подписано: Недолинъ.

Ахъ, ты солнышко. Стих. (Ч. І. Стр. 337). Подписано: Недолинъ.

***Наточу я ножъ широкій. Стих. (Ч. І. Стр. 333—334). Подписано: Недолинъ.

Могила. Стих. (Ч. І. Стр. 339—340). Подписано: Недолинъ.

Шевченкови. (Гарно твоя кобза грае). Стих. (Ч. ІІ. Стр. 102—104).

Письня. (Ой у поли на разцольи). Стих. (Ч. П. Стр. 128—129).

### ЖУРНАЛТ ВОЕННО-УЧЕБНЫХЪ ЗАВЕДЕНІЙ.

### 1842.

Бомбардиръ. Стих. (Т. XXXV. № 138. Стр. 95—98).

### 1844.

Трубачъ. Стих. (Т. XLVIII. № 189. Стр. 5—8).

### 1846.

Знамя. Военный разсказъ. Стих. (Т. LXIII. № 252. Стр. 353—359).

### РУССКІЙ ИНВАЛИДЬ.

### 1847.

Воспоминанія о Тифлисѣ. (Изъ дорожныхъ записокъ 1844 года). (№ 46. Стр. 181—183).

Ущелье въ Кахетіи. (Изъ дорожныхъ записокъ 1844 года). (№ 85. Стр. 341—342).

Зима, проведенная въ Полтавѣ. (№ 94. Стр. 373—375).

Взглядъ на нѣкоторыя мѣста Новороссійскаго края. (№ 113. Стр. 449—450).

Дорожныя записки. (№№ 124, 156 и 163. Стр. 493—494, 621 и 649—650) (Херсонъ. — Черноморское гидрографическое депо. — Екатеринославль.—Харьковъ).

Очерки Ильинской ярмарки. (№ 186. Стр. 801—802).

Безумный. Изъ дорожныхъ записокъ 1844 года. (№ 205. Стр. 818—819).

Правинціальные замѣтки. (№ 238. Стр. 949—950).

Воспоминанія. (Посвящается Ивану Яковлевичу Рогалеву). (№ 257. Стр. 1026—1027).

Взглядъ на Воронежъ. (№ 275. стр. 1097—1099).

### 1848.

Нѣсколько дней изъ правинціальной жизни. (№ 14. Стр. 53—55).

Одна изъ моихъ поѣздокъ. (Посвящается Михайлу Петровичу Арнольди). (№№ 52 и 53. Стр. 205—206 и 210) (Урюпинъ. Ступица Михайловацкая).

### 1865.

Петербургская хроника. (№№ 7, 19, 30, 39, 51, 105, 116, 129, 140, 162, 172, 185, 195, 205, 216, 228, 240, 252 и 275). Подписано: Ч.

### 1866.

Петербургская хроника. (№№ 21, 58, 72, 83, 97, 111, 123, 135, 149, 163, 176, 201, 214, 226). Подписано: Ч.

Поѣздка въ Кронштадтъ на американскую эскадру. (№№ 193 и 194). Подписано: Ч.

Праздникъ въ яхтъ-клубѣ въ честь американцевъ. (№ 197). Подписано: Ч.

7-е августа въ русскомъ купеческомъ обществѣ взаимнаго вспоможенія. (№ 204). Подписано: Ч.

Послѣдніе дни жизни графа Муравьева. (№ 228). Подписано: Ч.

Краткій очеркъ служебной дѣятельности графа Миханла Николаевича Муравьева. (№ 250). Безъ подписи.

— IV

Собрание донскихъ народныхъ пѣ-
сенъ, сост. А. Савельевъ. Рецензія.
(№ 256). Подписано: Чужб.

СЪВЕРНАЯ ПЧЕЛА.

1847.

Безъименные очерки. 1. Инвалидный офицеръ. (№ 197. Стр. 787—788).

Тоже. 11. Живь на хуторѣ. (№ 199. Стр. 796).

Тоже. III. Молодые супруги. (№ 226. Стр. 903—904).

Тоже. IV. Портретъ. (№ 242. Стр. 968).

Тоже. V. Портретъ - фантазія. (№ 243. Стр. 972).

Тоже. VI. Дагерротипъ. (№ 292. Стр. 1167—1168).

1848.

Безъименные очерки. Мать. (№№ 36 и 37. Стр. 144 и 148).

1849.

Провинціальные замѣтки. Харъ-
ковъ. (№№ 1 и 2. Стр. 4 и 8).

1850.

Провинціальные замѣтки. Житомиръ. (№ 193. Стр. 770—772).

Провинціальные замѣтки. Кіевъ. (№№ 245, 246, 247. Стр. 979—980, 983—984 и 987—988).

Докторъ. (Безъименный очеркъ). № 278. (Стр. 1111—1112).

Обыкновенный случай. (Безъимен-
ный очеркъ). (№ 285. Стр. 1139—
1140).

1851.

Кіевскіе контракты. (№№ 211 и 212. Стр. 211—212 и 215—216). Подписано: А. Аванасьевъ.

1852.

Провинціальные замѣтки. (О Кіевѣ). № 134. Стр. 533). Подписано: Александръ Аванасьевъ.

Байки и прыбаютъ Левка Боро-
выковскаго. Кіевъ, 1852. Рецензія.
(№ 168. Стр. 669—670). Подписано:
Александръ Аванасьевъ..

Дарожины записки. Черниговь. (№ 200. Стр. 797—798) Подписано: Александръ Аванасьевъ.

Вѣсти изъ Кіева. (№ 209. Стр. 833). Подписано: А. Аванасьевъ.

Повисть. Ганка чы цвитъ пыдъ судьбы косою. Вилгельма Чеховскаго. Рецензія. (№ 283. Стр. 1129—1130).

1853.

Провинціальные замѣтки. (№ 1. Стр. 1—2). Подписано: А. Аванасьевъ. (О Полтавской губерніи).

Дарожныя замѣтки. І—ІІ. (№№ 166 і 222. Стр. 663—664 і 887—888). Подписано: А. Аванасьевъ. (Городокъ, Полт. губ.—Нѣжинъ).

1860.

Вѣглыя замѣтки 1—11. (№№ 276 и 288. Стр. 1159—1160 и 1215—1216). О Черниговской и Могилевской губ. и взглядъ на прошедшее города Могилева.

1861.

Бѣглыя замѣтки. (№№ 12, 51, 67, 105 и 127. Стр. 45—47, 202—203, 265—267, 425—426 и 515—516).

Бабушка. (Деревенскія сцены). I—
XXIV. (№№ 212—215, 219, 221, 222,
228, 233, 237, 238, 240, 243, 245, 248—
251, 254—258, 263, 266 и 267. Стр.
869, 873, 877—878, 881—882, 899—900,
907—908, 911, 935—937, 957—958,
973, 979—980, 987—988, 1002—1004,
1011—12,1025—1026, 1029, 1035—1036,
1039—1040, 1051, 1055—1056, 1059,
1065—1066, 1069—1070, 1091—1092,
1107—1108 и 1111—1112).

1862.

Жестокое обращаніе съ живот-
ными). Письмо къ издателю «Сѣвер-
ной Пчелы». (№ 199. Стр. 795).

ВОРОНЕЖСКІЯ ГУБЕРНСКІЯ
ВЪДОМОСТИ.

1847.

Общественные увеселенія въ г.
Воронежъ. (№ 29. Стр. 156—157). Безъ
подписи.

Отъ редакціі. (№ 29. Стр. 161), Подписано: А. Аванасьевъ.

О разведеніѣ кѣсовъ. (№ 30. Стр. 169—170). Подписано: Ч...скій.

Народное чтеніе. IV, VI, Х, XIII,

— VI

Въ альбомъ (Е. Н. Б......ой). (Вы взяли мой альбомъ и взамъ въ листкахъ альбома). Стих. (Т: VI. № 18 (150). Стр. 278).

Осенний листокъ. Стих. (Т. VI. № 18 (150). Стр. 278).

Одной моей знакомой. (Я привыкалъ къ пустынной жизни). Стих. (Т. VII. № 33 (165). Стр. 134).

*** Въ ненастной мглѣ обширный городъ тонетъ. Стих. (Т. VII. № 38 (170). Стр. 217).

КІЕВСКІЯ ГУБЕРНСКІЯ ВЪДОМОСТИ.

1850.

Кіевъ. (Часть неофиціальная. №№ 46, 47, 48. Стр. 366—369, 371—374 и 379—380). Перепечатка изд. ›Сѣв. Пчелы‹ 1850 г.

СЫНЪ ОТЕЧЕСТВА.

1852.

Поѣздка по землѣ Войска Донскаго въ 1851 году. (Одно изъ писемъ къ товарищу). (Кн. 1. Январь. Отд. VII. Смѣсь. Стр. 1—20). Подписано: А. Ч.

ОДЕССКИЙ ВЪСТНИКЪ.

1852.

Херсонскія плавни. (№№ 73 и 74). Подписано: А. Афанасьевъ.

Маркуцынъ берегъ, близъ Аленскъ. (№ 84). Подписано: А. Афанасьевъ.

Херсонскія вѣсти. (№ 100). Подписано: А. Афанасьевъ.

1853.

Волкулакъ. (Повѣрье). (№№ 63 и 64). Подписано: Ал. Афанасьевъ.

Херсонъ. Корресп. (№ 63). Подписано: Ал. Афанасьевъ.

Алешки. (№№ 9, 10, 11, 12). Подписано: А. Афанасьевъ.

Замѣтки на пути изъ Херсона въ село Касперовку. (№№ 79 и 80). Подписано: Ал. Афанасьевъ.

Херсонскій театръ. Востоковъ и Ижорскій (№ 31). Подписано: А. Афанасьевъ.

Фотографические портреты г-на Янко. (Письмо къ редактору). (№ 58). Подписано: А. Афанасьевъ.

1854.

Херсонъ. (Корреспонденція) (№ 32). Подписано: А. А.

1855.

Бытъ простаго народа въ Алешкахъ. (№ 108. Стр. 549—550). Подписано: Афанасьевъ.

1856.

Путевыя замѣтки. (Елисаветградъ) (№ 63. Стр. 303). Подписано: А. Афанасьевъ.

Село Шпаково. (№ 25. Стр. 123). Подписано: А. А.

Изъ Херсона и деревни Николаевки. (№ 108. Стр. 538—539). Подписано: А. Афанасьевъ.

Ошиблись въ разсчетѣ. Разсказъ. (№ 133. Стр. 669—670). Подписано: А. Афанасьевъ.

1857.

Волчья шуба. (Разсказъ) (№№ 95, 96, 97. Стр. 463, 469, 476). Подписано: Афанасьевъ.

Постоянство. Разсказъ. (№ 105. Стр. 511). Подписано: Афанасьевъ.

1858.

Изъ письма въ редакцію. (Народная сказка «Голый слуга» и три пѣсни) (№ 83. Стр. 490—492).

Одесскія искусственные минеральныя воды. (Очеркъ) (№ 87. Стр. 508—510).

Фельетонъ. (№ 92. Стр. 529—530).

Фельетонъ. (№ 98. Стр. 557—558).

Изъ записокъ турпеста. Замѣтка о женскомъ воспитаніи. (№ 113. Стр. 625—626).

Нѣсколько дней въ Кишиневѣ. (№ 134. Стр. 712—713).

1859.

Вздорожаніе рабочаго труда въ Херсонѣ. (№ 1. Стр. 4). Подписано: А. А.—въ

Нѣсколько словъ о мелочной торговѣ. (Корреспонденція изъ Херсона). (№ 9. Стр. 36). Подписано: А. Афанасьевъ.

Вѣсти изъ Херсона. (№№ 25 и 59. Стр. 105 з 253). Подписано: А. А.

Письма къ редактору. (Два про-

— VIII —

(№№ 36 и 44. Стр. 285—287 и 349—352). Подписано: ...скій и —скій.

Два случая изъ жизни охотника. (№ 48. Стр. 379—383). Подписано: ...скій.

### 1856.

Изъ записаной книжки охотника. (№ 17 и 18. Стр. 134—136 и 140—143). Подписано: ...скій.

### 1857.

Охотничьи замѣтки. (№ 16. Стр 127—130). Подписано: ...въ.

## МОРСКОЙ СБОРНИКЪ.

### 1856.

Общій взглядъ на бытъ приднѣ-провскаго крестьянина. Ст. І—ІІ. (Т. XXIV и XXVI. №№ 10 и 12. Отд. III. Стр. 1—39 и 45—74).

### 1857.

Поѣздка на Днѣпровские пороги и на Запорожье. (Т. ХХХ и ХХХІ №№ 8 и 9. Отд. ІІІ. Стр. 245—271 и 1—36). Екатеринославъ. Община Днѣ-провскихъ лоцмановъ. Каменка. Старый Кадакъ. Плаваніе черезъ пороги.

### 1858.

Поѣздка на Днѣпровские пороги и на Запорожье. (Т. ХХХІІ, ХХХVI, ХХХVІІ и ХХХVІІІ. №№ 2, 8, 9 и 11. Отд. ІІІ. Стр. 267—296, 220—257, 49—82 и 27—52). Каменские лоцмана. Кичкасъ—коловія менонитовъ.—Хор-тицы. Александровскъ. Плавни. — Никополь. Преданія о путешествіи Екатерины II. Общества вольныхъ матросовъ. Судоходство.—Могила Ко-шеваго атамана Сѣрко. Слѣды мѣсть второй и третьей Запорожскихъ сѣчь.

### 1859.

Поѣздка по низовьямъ Днѣпра. (Т. ХХХІХ. XL, XLII и XLIV. № 2, 4, 7, 8 и 11. Отд. ІІІ. Стр. 209—228, 257—286, 1—34, 293—347 и 40—84). Отъ Покровскаго до Мѣловой.—Отъ Мѣловой до Берислава.—Отъ Берислава до Херсона.—Херсонъ.—Отъ Каменки до Алешекъ.

### 1860.

Поѣздка по низовьямъ Днѣпра.

(Т. XLVIII. № 9. Отд. ІІІ. Стр. 287—367). Лиманъ, его окрестности и судоходство.

### 1861.

Поѣздка по Днѣстру. (Т. LI, LII, LIV, LV и LVI. №№ 1, 4, 7, 9 и 12. Отд. ІІІ. Стр. 47—88, 217—254, 1—42, 48—84 и 187—234). Очерки Бессара-біи и черты народнаго быта бесса-рабскихъ руснаковъ.

### 1862.

Поѣздка по Днѣстру. (Т. LVII. LIX, LXII. №№ 2, 6 и 10. Отд. ІІІ. Стр. 410—463, 179—205 и 215—252).

### 1863.

Поѣздка по Днѣстру. (Т. LXIV, LXVII и LXVIII. №№ 2, 7, 9, Отд. ІІІ. Стр. 169—202, 43—85, 119—150).

### 1864.

Изъ дорожныхъ записокъ. (1860). Ростовъ на Дону. (Т. LXXI. № 4. Отд. ІІІ. Стр. 145—168).

## РУССКИЙ ВѣСТНИКЪ.

### 1856.

Безъименные типы. 1. Чиновникъ 11. Провинціальный левъ. (Т. VI. № 23. Декабрь, кн. 1. Отд. 1 Стр. 447—466.

### 1859.

Письмо къ редактору. (Т. ХХІІІ. № 18. Сентябрь, кн. 2. Совр. лѣтоп. Стр. 103). О самовольномъ напечатаніи его стихотвореній въ журналѣ «Ласточка».

## ЭКОНОМИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ.

### 1857.

Замѣтки о Малороссіи. (№ 13. Вып. 13. Стр. 289—294).

### 1858.

Письмо къ редактору. 1. О почтовыхъ сообщеніяхъ. (№ 83. Вып. 31. Стр. 700—704).

Письмо къ редактору. II. О хо-зяйствѣ въ Полтавской губерніи. (№ 97. Вып. 45. Стр. 1033—1036).

— IX —

УКАЗАТЕЛЬ ПОЛИТИКО-ЭКОНО-
МИЧЕСКИЙ.

1859.

Письмо къ редактору. IV. О пере-
правахъ черезъ Днѣпръ и Двѣстръ.
(№ 106. Вып. 2. Стр. 38—42).

Письмо къ редактору. VI. Мысль
о прорытіи канала отъ Верхнеднѣ-
провска къ устью Базинлука (ниже
Никополя). О промышленности на
Днѣпрѣ, народной газетѣ и проч.
(№ 122. Вып. 18 Стр. 410—413).

Письмо къ редактору. VII. О на-
логѣ на игральные карты (№ 124.
Вып. 20. Стр. 460—462)

Письмо къ редактору. IX. О вред-
ныхъ насѣкомыхъ и животныхъ въ
Новороссии. (№ 132. Вып. 28. Стр.
640—643).

Письмо къ редактору. Х. О захи-
гательныхъ спичкахъ, по поводу ст.
г. Суворова въ 23 выпускѣ «Указа-
теля». (№ 140. Вып. 36. Стр. 816—
819).

Письмо къ редактору. ХІ. О не-
добросовѣстности мастеровыхъ въ
провинціи. (№ 146. Вып. 42. Стр.
961—963).

О смертности дѣтей въ деревняхъ
и сельскихъ пріютахъ. (№ 121.
Вып. 47. Стр. 1072—1076).

Замѣтки на статью г. Полтавскаго
помѣщика въ октябрьской кн. «Отеч.
ваписокъ». (№ 108. Вып. 4. Стр.
88—90). Объ улучшенія быта помѣ-
щичьихъ крестьянъ полтавской губ.

УКАЗАТЕЛЬ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ.

1860.

Письмо къ редактору. XII. О гра-
мотности и сельскихъ училищахъ.
(№ 160. Вып. 4. Стр. 70—76).

Письмо къ редактору. XIII. Объ
обществѣ «Сельскій Хозяинъ». (№ 161.
Вып. 5. Стр. 89—95).

Письмо къ редактору. XIV. О не-
достаткѣ мелкихъ денегъ. Табачная
торговля и употребленіе бандеролей
на югъ России. (№№ 191 и 192. Вып.
35 и 36. Стр. 593—600 и 614—618).

Письмо къ редактору. XV. О на-
шихъ дорогахъ. (№ 201. Вып. 45.
Стр. 769—772).

1861.

Военный постой. (№ 211. Вып. 3.
Стр. 30—31).

Письмо къ редактору. О пожарахъ.
(№ 245. Вып. 37. Стр. 357—359).

АТЕНЕЙ.

1858.

Крымскіе сонеты, А. Мицкевича.
Переводъ Н. Луговскаго. Одесса. 1855.
Рецензія. (Ч. V. № 39. Стр. 250 –
257).

Замѣчанія на статью: „Нѣсколько
словъ о крестьянскомъ трудѣ въ
барщинномъ хозяйствѣ“, въ № 7
»Сельск. Благоустройства«. (Ч. VI.
№ 47. Стр. 264—272).

1859.

По поводу полемики, возбужден-
ной „Изнамкой Крымской войны“.
(Ч. II № 6. Стр. 241—251).

ИЛЛЮСТРАЦІЯ (А. Баумана).

1858.

Изъ Одессы. Корреспонденція. (Т.
ІІ. №№ 32, 34, 36, 37, 39, 41. 46 и 47.
Стр. 106—107, 138—139, 170, 186—187,
218—219, 250, 330, 350—351).

1859.

Изъ Одессы. Корреспонденція. (Т.
ІІІ. №№ 54, 56, 67 и 69. Стр. 56—58,
90—91, 274—275 и 302—303).

РУССКИЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ
ВЪСТНИКЪ.

1857.

Замѣтки о воспитаніи. (По про-
ченіи ст. В. И. Даля, напеч. въ май-
ской кн. «Морск. Оборника»). (Т. І.
№ 4. Стр. 517—527). Подписано: А.
Аванасьевъ-Чужбинскій.

ЛАСТОЧКА.

1859.

Старая пѣсня. (Бѣгутъ лѣта, и
всѣдъ за ними). Стих. (№ 2. Фев-
раль. Стр. 75.

Фантазія. (Куда летишь ты, бѣд-
ная душа). Стих. (№ 3. Мартъ. Стр. 136).

Если съ улыбкою васъ она встрѣ-
титъ. Стих. (№ 7. Юль. Стр. 348).

Минувшее часто тревожить. Стих.
(№ 7. Юль. Стр. 357).

— x —

Весенняя ночь. (Раскинулась темнымъ покровомъ). Стих. (№ 8. Авг. Стр. 396).

## ПОЛТАВСКІЯ ГУБЕРНСКІЯ ВЪДОМОСТИ.

### 1859.

Общій взглядъ на бытъ малороссіянина. (№№ 43, 44, 45, 47, 48, 49 и 50. Стр. 329—335, 337—344, 364—368, 372—376, 380—384 и 386—387). (Занмствовано въ извлеченіи изъ Морскаго Сборника).

## РУССКІЙ ДНЕВНИКъ.

### 1859.

Одесскія письма. VII. (№ 82).

Нѣсколько словъ по поводу гласности. (Замѣтка на статью г. Нѣменца «Голосъ стараго солдата» въ «Сѣверной Пчелѣ». (№ 101).

Письмо къ редактору. (Обличительнаго содержанія). (№ 140).

## РУССКІЙ МІРЪ.

### 1859.

Бѣглыя замѣтки. I—II. (№№ 44, 45 и 57. Стр. 832, 839—841 и 985—987). Подписано: Аванасьевъ-Чужбинскій.

### 1861.

Отъ С.-Петербургаго до Гельсингфорса. (Письмо І). (№ 55. Стр. 933—939).

Три дня въ Гельсингфорсѣ. (Письмо II). (№ 62. Стр. 1048—1051).

## РУССКОЕ СЛОЛО.

### 1859.

Пылкая натура. (Безъименный очеркъ). (№ 10. Октябрь. Отд. І. Стр. 63—109).

Ужинокъ родного поля, М. Г. Рецензія. (№ 10. Октябрь. Отд. II. Стр. 67—74).

### 1860.

Дорожныя записки. (Посвящается Д. С. Акимову). (№ 1. Январь. Отд. III. Стр. 1—24).

Дорожныя записки. (№ 4. Апрѣль. Отд. III. Стр. 1—30).

Дорожныя записки. (Посвящается В. А. Даниловой). (№ 8. Августъ. Отд. III. Стр. 22—47).

### 1861.

Основа. Южнорусскій учено-литературный вѣстникъ. № 1. Рецензія. (№ 1. Январь. Отд. II. Стр. 37).

Землякамъ, надъ гробомъ Т. Г. Шевченко. (№ 2. Февраль. Отд. III. Стр. 46—48).

Воспоминанія о Т. Г. Шевченко. (№ 5. Май. Отд. І. Стр. 1—39).

## ЮЖНЫЙ СБОРНИКъ.

### 1859.

Наши въ бѣгахъ. (№ 6. Стр. 51—60). Подписано: Аванасьевъ.

## ОСНОВА.

### 1861.

Изъ Украйны. Сказки и повѣсти Г. П. Данилевскаго. (Чумаки. Ч. 3. Стр. 63—200). Рецензія. (№ 1. Январь. Стр. 298—306).

Не въ степу, не на могили. Стих. (Надъ гробомъ Шевченко, рѣчи и стихи). (№ 3. Мартъ. Стр. 10).

Безталання. (Скажить міні, добрі люде). Стих. (№ 11—12. Ноябрь—Декабрь. Стр. 9—10). Подписано: Невідомий.

Дівоцька правда. (Сонце вставало). Стих. (№ 11—12. Ноябрь—Декабрь. Стр. 12). Подписано: Невідомий.

Дума. (Якъ ранокъ осипле квіточки росою). Стих. (№ 11—12. Ноябрь—Декабрь. Стр. 14—15). Подписано: Невідомий.

### 1862.

Дума. (Шумлять лози при дорози). Стих. (№ 8. Августъ. Стр. 54—55). Подписано: Невідомий.

Осінь. (Уже осінь красить листя). Стих. (№ 8. Августъ. Стр. 55—56). Подписано: Невідомий.

## ВРЕМЯ.

### 1861.

Очерки прощлаго. (Ремонтеры прежняго времени). (Т. VI. № 12. Декабрь. Отд. І. Стр. 623—695).

— XI —

### 1862.

Конокрады. Физіологіческій очеркъ. (Т. ІХ. № 4. Апрѣль. Отд. І. Стр. 268—315).

Очерки прошлаго. Моншеры. (Т. ХІІ. № 7. Юль. Стр. 5—72).

Очерки прошлаго. Самодуры. (Т. XVI и XVII. №№ 11 и 12. Ноябрь и Декабрь. Отд. І. Стр. 161—236 и 50—140).

## ВОЕННЫЙ СБОРНИКЪ.

### 1862.

Очерки прошлаго. 1. Прапорщикъ Сафьянчиковъ. (Т. XXIII и XXIV. № 1, 2 и 3. Январь, Февраль и Мартъ. Отд. II. Стр. 197—236, 495—532 и 189—222).

Очерки прошлаго. Стоянка въ Дымогарѣ (Донъ-Жуанъ). (Т. XXVII и XXVIII. №№ 9, 10 и 11. Сентябрь, Октябрь и Ноябрь. Отд. II. Стр. 165—198, 447—496 и 159—208).

ВЪКЪ.

### 1862.

Очерки прошлаго. Бурбонъ. (№№ 7—8, 9—10, двойн. и 11. Стр. 41—49, 76—84 и 103—122). Подписано: А. Аванасьевъ-Чужбинскій.

Что новаго въ Петербургѣ? (№ 17. Стр. 229—231). Подписано: —искій.

## НАРОДНОЕ БОГАТСТВО.

### 1862.

О просто народной гигіенѣ. (№ 31. Стр. 121). Безъ подписи.

Замѣтки о предохраненіі здоровья. Статья первая. О здоровьѣ вообще. (№№ 45 и 46. Стр. 177—178 и 181—183). Подписано: ... з.... й.

### 1863.

Гигіеническія замѣтки. Статья вторая. Объ одеждахъ. (№ 22. Стр. 85—86). ... з Афанасьевъ ... й.

Гигіеническія замѣтки Статья третья. (Для сельскаго простонародья). О пищѣ. (№№ 46, 54 и 75. Стр. 181—183, 213—215 и 299—300). Подписано: ... з Афанасьевъ ... й и Безъ подписи.

Гигіеническія замѣтки. О напиткахъ. (№ 87. Стр. 347—349). Подписано: ... з Афанасьевъ ... й.

## МОДНЫЙ МАГАЗИНЪ.

### 1862.

Канарейка. Стих. (№ 4. Февраль. Стр. 81).

## ОЧЕРКИ.

### 1863.

Нѣсколько словъ о хористахъ. (№ 17. Стр. 65—66. Фельетонъ).

## ПЕТЕРБУРГСКІЙ ЛИСТОКЪ.

### 1864.

Петербургское обозрѣніе. (№№ 1, 5, 9, 13, 17, 22, 26, 30). Безъ подписи. Отъ редакціи. (№ 3). Подписано: Ч. Въ вагонѣ. (Равсказъ). (№ 4). Подписано: А. Недолинъ.

По поводу меблированныхъ компаньо. (№ 6). Подписано: Р.

Въ лѣтнемъ саду. (№ 47). Подписано: А. Недолинъ.

О поливкѣ улицъ. (№ 49). Подписано: А. Ч—й.

Объ извозчикахъ. (№ 55). Подписано: А. Ч—скій.

По поводу царскосельскаго фейерверка. (№ 95). Подписано: А. Недолинъ.

Изъ дачной жизни. Стих. (№ 97). Подписано: А. Недолинъ.

Біографія многихъ. Стих. (№ 105). Подписано: А. Недолинъ.

Письмо къ редактору. (Игра г-жи Александровой 2-й). (№ 111). Подписано: А. Нилодинъ.

## НАРОДНАЯ ГАЗЕТА.

### 1864.

Замѣтки бывалаго. I—V. (№№ 3, 4, 5, 6 и 8. Стр. 9—10, 13—14, 19—20, 26—27 и 31—32). Подписано: А. Ч.

## СЪВЕРНОЕ СІЯНІЕ.

### 1864.

Лѣто въ Малороссіи. (Т. ІІІ. Выпускъ 7. Столб. 433—444).

— XIII —

Летучің замъткі. ІІ. (Квартирный вопросъ). (№ 32). Подписано: А. Лубенецъ.

1875.

Наше рѣчное пароходство. (Передовая статья). (№ 58). Безъ подписи.

По поводу куренія. (Передовая статья). (№ 59 и 60). Безъ подписи.

Объ извозичьемъ промыслѣ. (Передовая статья). (№ 62 и 63). Безъ подписи.

О дорогахъ. (Передовая статья). (№ 67). Безъ подписи.

Передовая статья (Воздѣлываніе льна). (№ 68). Безъ подписи.

Тоже. (Необходимость насажденія деревьевъ въ столицѣ). (№ 77). Безъ подписи.

Тоже. (Нищенство). (№ 73). Безъ подписи.

Тоже. (О конокрадствѣ). (№ 75). Безъ подписи.

Тоже. (О необходимости пріюта для бездомныхъ и рабочихъ). (№ 76). Безъ подписи.

Тоже. (О пожарахъ). (№ 77). Безъ подписи.

Тоже. (Театральное дѣло). (№ 78). Безъ подписи.

Тоже. (Недостатокъ русскихъ винъ въ продажѣ). (№ 79). Безъ подписи.

Тоже. (Больное мѣсто нашихъ корреспонденцій). (№ 80). Безъ подписи.

Тоже. (Малочисленность у насъ женщинъ продавщицъ). (№ 81). Безъ подписи.

Тоже. (Потребность въ больничныхъ экипажахъ). (№ 83). Безъ подписи.

Тоже. (Объ устройствѣ народныхъ чтеній). (№ 84). Безъ подписи.

Тоже. (Неудобство помѣщеній на нашихъ минеральныхъ водахъ). (№ 85). Безъ подписи.

Тоже. (Объ отсутствіи въ продажѣ письменныхъ принадлежностейъ русскаго производства). (№ 86). Безъ подписи.

Тоже. (Артель посылныхъ). (№ 87). Безъ подписи.

Тоже. (Неудовлетворительное состояние петербургскихъ кухмистерскихъ). (№ 88). Безъ подписи.

Тоже. (Должность кассира въ правленіяхъ желѣзныхъ дорогъ). (№ 89). Безъ подписи.

Тоже. (О денежной корреспонденціи). (№ 90). Безъ подписи.

Тоже. (Суслики на ногѣ). (№ 91). Безъ подписи.

Тоже. (Водопроводный вопросъ). (№ 92). Безъ подписи.

Тоже. (Мясной вопросъ). (№ 93). Безъ подписи.

Тоже. (Общество взаимнаго вспоможенія и благотворенія). (№ 94). Безъ подписи.

Тоже. (Неудобство городскихъ воцеляхъ сообщеній). (№ 95). Безъ подписи.

Тоже. (Жажда денегъ). (№ 96). Безъ подписи.

Тоже. (О необходимости учрежденія клуба для небогатыхъ людей). (№ 97). Безъ подписи.

Тоже. (Указанія пріѣвжающимъ въ Петербургъ) (№ 98). Безъ подписи.

Тоже. (О неудовлетворительности находящихся въ продажѣ готовыхъ вещей). (№ 99). Безъ подписи.

Тоже. (Попрошайство). (№ 100). Безъ подписи.

Тоже. (О необходимости открытія отдѣлій «Общ. для заклада движимыхъ имуществъ»). (№ 101). Безъ подписи.

Тоже. (Праздничный разгуль). (№ 102). Безъ подписи.

Тоже. (О мощеніи улицъ). (№ 103). Безъ подписи.

Тоже. (Къ женскому вопросу). (№ 104). Безъ подписи.

Тоже. (Глассыня кассы ссудъ). (№ 105). Безъ подписи.

Тоже. (Къ вопросу о женскомъ образованіи). (№ 106). Безъ подписи.

Тоже. (Вопросъ о скотоводствѣ на югѣ Россіи). (№ 107). Безъ подписи.

Тоже. (О необходимости устройства увеселеній по праздникамъ для столюдиновъ). (№ 108). Безъ подписи.

Тоже. (Библіотеки въ столицѣ). (№ 109). Безъ подписи.

Тоже. (Городскіе каналы). (№ 110). Безъ подписи.

Тоже. (Вредъ ранняя перецѣзда на дачи). (№ 111). Безъ подписи.

Тоже. (О платѣ за храненіе верхнего платья въ публичныхъ мѣстахъ). (№ 112). Безъ подписи.

Тоже. (О необходимости устройства абонемента для чтенія на дачахъ). (№ 113). Безъ подписи.

Тоже. (Стеариновое производство). (№ 114). Безъ подписи.

Тоже. (Лѣтнее сообщеніе съ окрестностями столицы). (№ 115). Безъ подписи.

Тоже. (Фальсификація кофе). (№ 116). Безъ подписи.

— XIV —

Тоже. (О вентиляціі). (№ 117). Безъ подписи.

Тоже. (Фребелевскіе сады). (№ 118). Безъ подписи.

Тоже. (Спиритизмъ). (№ 119). Безъ подписи.

Тоже. (Фотографіческій приборъ Нимейера для изслѣдованія морскихъ течений). (№ 120). Безъ подписи.

Тоже. (Бани). (№ 122). Безъ подписи.

Тоже. (О пчеловодствѣ). (№ 123). Безъ подписи.

Тоже. (Неудовлетворительность способовъ удаленія городскихъ нечистотъ). (№ 124). Безъ подписи.

Тоже. (Перевозка мебели). (№ 125). Безъ подписи.

Тоже. (Техническое училище въ Череповцѣ). (№ 127). Безъ подписи.

Театральный альманахъ на 1875 г. Сост. Ал-ръ Соколовъ (Театральный нигилистъ). Рецензія. (№ 97). Подписано: Той.

Отголоски. (№№ 61, 63—66, 68, 72, 79, 82, 86, 92, 93, 94, 96, 98, 100, 103, 104, 105, 108, 112, 114, 124, 133, 134). Полписано: Забытый, З. и безъ подписи.

Яличникъ. (Разсказъ). (№ 68). Безъ подписи.

Провинціальная лѣтонись. (№№ 104, 111, 133 и 140). Подписано: Л-цъ и безъ подписи.

Очерки и картинки. Собраніе рассказовъ, фельетоновъ и замѣтокъ Незнакомца (А. Суворина). Книжка вторая. Рецензія. (№ 144). Подписано: Л-цъ.

## РУССКАЯ СТАРИНА.

### 1874.

Разсказъ изъ прежней судебной практики. (Т. ІХ. № 1. Январь. Стр. 196—197). Подписано: А. С. Аванасьевъ-Чужбинскій. (Выписка изъ дѣла »объ оскорбленіи рыбою«).

## ОТДЪЛЬНЫЯ ИЗДАНІЯ.

Галлерей польскихъ писателей. Часть 1. Будникъ. Повѣсть І. Красhevскаго. Переводъ А. Аванасьева. Кіевъ. Университетская типогр. 1851. Изданіе Юсифа Завадзкаго. 16 д. л. Стр. VIII и 240. (Ценсоръ А. Өедотовъ-Чеховскій).

Галлерей польскихъ писателей. Часть II. Осторожнѣй съ огнемъ. По-

вѣсть І. Крашевскаго. Переводъ А. Аванасьева. Кіевъ. Университетск. тип. 1851. Изд. Юсифа Завадзкаго. 16 д. л. 323 стр. (Ценсоръ А. Өедотовъ-Чеховскій).

Галлерей польскихъ писателей. Часть ІІІ, IV и V. Коллокація. Повѣсть І. Корженевскаго. Т. І и II. Переводъ А. Аванасьева. Кіевъ. 1852. Изд. Юсифа Завадзкаго. 16 д. л. Стр. 171, 165 и 171. (Ценсоры: С. Гогоцкій и Новицкій).

Краткая русская исторія для простолюдиновъ. Составилъ Лідya Аванасій. Спб. 1855. Тип. Имп. Акад. Наукъ. 8 д. л. Стр. 56.

Що було на серці. Спб. 1855. Тип. Э. Праца. (Ценсоръ Ю. Шидловскій). 16 д. л. Стр. 45 и 2 вен. (Стихотворенія на малороссійскомъ языке). Содержаніе: Думка. — Весна. — Осінь. — Роздумья. — Огныще. — Прощання. — Безсталання. — Могіля. — Дівоцька правда. — Місяць. — Метіль. — Жаль. — Товарышевы. — Спивка. — Е. П. Г-ці. (Скажы мыні правду, мій добрый казаче). Безъ имени автора.

Русскій солдатъ. (Разсказы въ стихахъ). А. Аванасьева. Часть первая. Кіевъ. Университ. тип. 1851. (Ценс. Өедотовъ-Чеховскій). 8 д. л. Стр. 86. Содержаніе: Предисловіе. — Часовой. — Трубачъ. — Крестъ. — Драгунъ. — Матросъ. — Ахтырепъ. — Бомбардиръ. — Знамя. — Партизанъ.

Русскій солдатъ. (Разсказы въ стихахъ). А. Аванасьева. Часть вторая. Кіевъ. 1852. Университ. тип. (І. Завадзкаго). (Ценсоръ Д. Мацкевичъ). 12 д. л. Стр. 141. Содержаніе: Имя-нинникъ. — Саперъ. — Бивуакъ. — Инвалиды. — Измятый крестъ. — Дневка. — Архипъ Осиповъ.

Русскій солдатъ. Разсказы А. Аванасьева. Часть третья. Спб. 1855. Тип. К. Вингебера. (Ценсоры: Н. Пейкеръ и В. Векетовъ). 8 д. л. Стр. 126. Содержаніе: І. Послѣ ученья. (Писано въ 1852 году). ІІ. Встрѣча на дневкѣ. ІІІ. Ай да молодецъ! ІV. Ундера. (Писано въ 1852 году). V. Вѣтовой. — Стихотворенія: VI. Старый солдатъ. VII. Вечерній разсказъ. — Двѣ солдатскія пѣсни. 1. Къ знамени. 2. Солдатская пѣсня. Для лейбъ-гвардіи измайловскаго полка.

Вѣтовой. (Разсказъ изъ 4-й ч. сочиненія г-на Аванасьева »Русскій Солдатъ«). Митава. 1853. Тип. І. Ф. Штефенфагена и сына. (Цензуровано въ

А. С. АФАНАСЬЕВЪ-ЧУЖБИНСКИЙ.

БЮГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРКЪ.

Александръ Степановичъ Афанасьевъ, болѣе извѣстный въ
литературѣ подъ псевдонимомъ Чужбинскаго, авторъ »Очер-
ковъ Прошлаго«, этнографъ и отчасти украинскій писатель,
родился 28-го февраля 1817 года, въ Лубенскомъ уѣздѣ, Пол-
тавской губерніи, гдѣ отецъ его владѣлъ небольшимъ помѣсть-
емъ. Дѣтство свое онъ провелъ дома, въ деревнѣ и росъ на
лонѣ благодатной украинской природы, среди патріархальной
жизни народа, богатаго поэтическими преданіями о лихомъ
казачествѣ, славныхъ запорожцахъ; сказками, пѣснями о
»вольной волѣ«, мелодичные, нѣжные, грустные мотивы кото-
рыхъ дышатъ какой-то неизъяснимою прелостью »и волнуютъ
мягкія сердца«. Этотъ своеобразный міръ, эти необозримыя,
ровныя степи красавицы Украйны, живописные хутора съ
ихъ »вишневыми садочками«, эти дивныя, воспѣтыя Гого-
лемъ, украинскія ночи, эти кобзари-лирники, воснѣвавшіе бы-
лую казацкую славу, добродушно-лукавые хохлы въ своихъ
оригинальныхъ нарядахъ, красивыя, полныя природной гра-
ціи, малороссіянки, этотъ, исполненный нѣги, какой-то теплый
колоритъ Украйны, — все это, безъ сомнѣнія, производило
сильное впечатлѣніе на воспріимчивую натуру ребенка, пи-
тало его воображеніе и затрогивало въ его душѣ лучшія поэти-
ческія струны. Молодой Афанасьевъ сперва обучался дома, вмѣ-
стѣ съ сестрою Авдотьей Степановною, также впослѣдствіи пы-
тавшей свои силы на литературномъ поприщѣ, и прожилъ въ
деревнѣ до двѣнадцатилѣтняго возраста. На тринадцатомъ году
его отвезли въ Нѣжинъ и опредѣлили въ гимназію Высшихъ
Наукъ князя Безбородко, помѣстивъ на квартиру къ молодому
профессору Никитѣ Өедоровичу Соловьеву, преподававшему въ
этомъ заведеніи естественныя науки, прекрасному педагогу,

Афанасьевъ-Чужб. Собр. соч. І.

II

— XVIII —

который пользовался большой любовью учащихся, умѣлъ це-
редать свой предметъ превосходно, умѣлъ вложить въ своихъ
слушателей ясныя понятія и вѣрныя начала о каждой наукѣ
и былъ человѣкъ развитой, добрый, гуманный. На квартирѣ
у Соловьева жилъ и Е. П. Гребенка, посѣщавшій высшіе
классы нѣжинскаго заведенія, который, хотя и былъ годами че-
тырьмя старше Афанасьева, однако, подружился съ послѣднимъ
и имѣлъ косвенное вліяніе на его творчество въ области ма-
лороссійской литературы.

Гимназія Высшихъ Наукъ, вскорѣ послѣ поступленія въ
число ея воспитанниковъ Афанасьева, преобразованная въ
физико-математическій лицей, славилась своими прекрасными
преподавателями, царившимъ въ ней здоровымъ духомъ и
особенной наклонностью учащихся къ литературѣ, вліяніе ко-
торой тогда было очень сильно въ лицѣ. Какъ Царско сель-
скій лицей обезсмертіль себя тѣмъ, что воспиталъ въ своихъ
стѣнахъ великаго Пушкина, Салтыкова и другихъ корифеевъ
русской литературы и науки, такъ и лицей князя Безбо-
родко можетъ гордиться именами Гоголя, Е. П. Гребенки,
Н. Я. Прокоповича, Н. В. Кукольника, Н. В. Гербеля, П. Г.
Рѣдкина, А. П. Рославскаго-Петровскаго, Д. И. Журавскаго
и другихъ своихъ воспитанниковъ. Афанасьевъ, оказывавшій
хорошіе успѣхи въ лицѣ, несомнѣнно много обязанъ ему и
своимъ развитіемъ, и своимъ влеченьемъ къ литературѣ, и сво-
ими хорошими, благородными традиціями, которымъ онъ оста-
вался вѣренъ всегда, во всѣхъ произведеніяхъ своихъ. Въ лицѣ
Афанасьевъ пробылъ шесть лѣтъ и окончилъ въ немъ курсѣ,
въ 1835 году въ числѣ воспитанниковъ десятаго выпуска, съ
званіемъ студента лицея и съ правомъ на чинъ XIV класса,
послѣ чего уѣхалъ отдыхать въ деревню, къ отцу, гдѣ и про-
жилъ почти годъ.

Нужно было избирать себѣ поприще, но Афанасьевъ нѣ-
которое время колебался въ выборѣ рода службы, по крайней
мѣрѣ до тѣхъ поръ, пока не получилъ краснорѣчиваго посла-
нія отъ В., одного изъ своихъ товарищей, который увлекъ
его своими описаніями всѣхъ прелестей военного быта и
прямо совѣтовалъ ему поступить въ каваллерію. Юность
взяла свое — и Афанасьевъ опредѣлился юнкеромъ въ Бѣлго-
родскій уланскій полкъ, несмотря на то, что онъ вовсе не
былъ рожденъ военнымъ: наклонности у него были самыя
мирныя: онъ рано началъ любить поэзію, въ немъ сильно
было стремленіе ко всему прекрасному, возвышенному, онъ

— xix —

носилъ въ душѣ свѣтлые идеалы, умъ его жаждалъ знаній,
молодыя силы требовали дѣятельности. Увлеченный внѣш-
нимъ блескомъ военнаго быта, описаннаго такими радуж-
ными красками, Афанасьевъ мечталъ найти осуществленіе
своихъ нѣкоторыхъ идеаловъ въ этой жизни — и довольно
быстро разочаровался. Строгая »субординація« съ одной сто-
роны и совершенно безпутный, разузданный образъ жизни съ
другой, разумѣется, не могли удовлетворить его, тѣмъ болѣе,
что по своему образованію, воспитанію и развитію онъ стоялъ
головою выше большинства своихъ полковыхъ сослуживцевъ и
не имѣлъ съ ними почти ничего общаго. Афанасьевъ былъ
преисполненъ благородныхъ стремленій, преслѣдовалъ цѣли
болѣе или менѣе возвышенныя, а они, его сослуживцы,
говоря словами поэта, почти всѣ знали только »волокитство,
обжорство, игру«, въ умственномъ отношеніи спали сномъ не-
пробуднымъ, и дуэли, мордобитія, сѣченіе возводили въ культъ.
Безсмысленна, безцѣльна и, во многихъ чертахъ, достаточно от-
вратительна была жизнь, въ мирное время, тогдашнихъ воен-
ныхъ вообще, а кавалеристовъ, »лихихъ гусаръ« въ особенно-
сти. Почувствовавъ, въ концѣ концовъ, къ такой жизни вполнѣ
естественное отвращеніе, Афанасьевъ вышелъ въ 1843 г. въ
отставку, прoslуживъ лѣтъ шесть и дослужившись до чина
поручика.

Время этой службы, однако, не пропало для него даромъ:
благодаря своей наблюдательности, онъ до тонкостей изучилъ
военный бытъ, его крайне своеобразные нравы и обычаи,
военные типы »добраго стараго времени«, присматривался къ
тѣмъ мѣстамъ, въ которыхъ стоялъ со своимъ полкомъ, зна-
комясь съ бытомъ и мирныхъ обывателей, съ жизнью помѣщи-
ковъ и крестьянъ. Эти всѣ наблюденія, встрѣчи, знакомства
дали ему интересный и разнообразный матеріалъ, изъ котораго
онъ потомъ, спустя уже много лѣтъ, бралъ сюжеты для своихъ
»Очерковъ прошлаго«, сдѣлавшихъ ему имя. Военная служба,
кромѣ того, развила въ немъ страсть къ кочевой жизни, къ
странствованіямъ и, подобно современному беллетристу-путе-
шественнику В. И. Немировичу-Данченко, Афанасьевъ не могъ,
долго усидѣть на одномъ мѣстѣ, благодаря чему онъ исколесилъ
почти всю православную матушку Русь, отъ западнаго края
до Кавказа.

Здѣсь намъ необходимо вернуться нѣсколько назадъ, къ
1838 году, когда въ »Современникѣ« П. А. Плетнева по-
явилось стихотвореніе »Кольцо«, подписанное псевдонимомъ:

II*

— XX —

Чужбинскій. Влеченіе къ литературѣ, вынесенное еще изъ
лицея Афанасьевымъ, съ годами не ослабѣвало въ немъ, а на-
противъ, возростало все болѣе и болѣе, не будучи подавлено
даже всѣми треволненіями военной жизни, въ которую онъ,
волей-неволей, принужденъ былъ окунуться съ головою. На-
чавъ свои опыты сочинителства еще въ лицеѣ, Афанасьевъ
продолжалъ писать и притомъ особенно и тогда, когда посту-
пилъ въ уланы. Въ это время онъ находился далеко отъ своей
родной Украйны, онъ былъ на чужбинъ,— отсюда-то и явился
его псевдонимъ: Чужбинскій, подъ которымъ онъ, такимъ обра-
зомъ, и выступилъ въ литературѣ, печатая много стихотворе-
ній и мелкихъ разсказовъ въ »Литературныхъ прибавленіяхъ
къ Русскому Инвалиду«, »Галатей«, С. Е. Раича, »Маякѣ«,
»Москвитянинѣ« и другихъ изданіяхъ, до начала пятидесят-
ыхъ годовъ, когда онъ сталъ подписываться своимъ настоя-
щимъ именемъ, а впослѣдствіи соединялъ его съ своимъ псевдо-
нимомъ.

Проведя четыре года въ отставкѣ, Афанасьевъ съ 14-го ав-
густа 1847 года вновь опредѣлился на службу, на этотъ разъ
гражданскую, поступивъ въ канцелярію воронежскаго граждан-
скаго губернатора, и вскорѣ былъ назначенъ редакторомъ не-
оффиціальной части »Воронежскихъ Губернскихъ Вѣдомостей«, а
спустя годъ сдѣлался членомъ-корреспондентомъ спеціальной
коммиссіи коннозаводства. Губернскія Вѣдомости онъ редакти-
ровалъ два года и, насколько это было въ его средствахъ, зна-
чительно улучшилъ, оживилъ неоффиціальный отдѣлъ, сдѣлалъ
возваніе въ газетѣ, приглашая корреспондентовъ присылать
статьи по этнографіи, статистикѣ и археологіи края, и, по-
мимо всего, ввелъ отдѣлъ »Народное чтеніе«, въ которомъ,
между прочимъ, помѣщалъ свои бесѣды съ малороссами, на
ихъ родномъ нарѣчіи. Въ августѣ 1849 года онъ снова вы-
шелъ въ отставку и всецѣло посвятилъ себя литературѣ, пу-
тешествуя по югу Россіи, по Кавказу, писалъ корреспонден-
ціи, отрывки изъ дорожныхъ замѣтокъ, небольшіе беллетри-
стические очерки, владѣя превосходно польскимъ языкомъ, из-
давалъ въ своемъ переводѣ повѣсти Крашевскаго и Корженев-
скаго, и работалъ надъ словаремъ малорусскаго нарѣчія. Въ то
же время онъ выпустилъ въ свѣтъ небольшую книжечку своихъ
малороссійскихъ стихотвореній подъ заглавіемъ: »Що було на
сердці«, встрѣченную очень радушно, а также три части
разсказовъ въ стихахъ и прозѣ »Русскій Солдатъ«. Въ сре-
динѣ пятидесятыхъ годовъ имя Чужбинскаго стало уже далеко

— XXI —

не безъизвѣстно въ литературѣ. Афанасьева знала и публика
какъ малороссійскаго писателя, какъ любознательнаго и весьма
наблюдательнаго туриста-этнографа, избороздившаго весь югъ,
и какъ автора нѣсколькихъ повѣстей. Такого рода дѣятельность
его была извѣстна и въ литературныхъ сферахъ, благодаря
чему Афанасьевъ вскорѣ послѣ Крымской войны выдвинулся
окончательно, именно, когда къ его содѣйствію, какъ къ этно-
графу, обратился великій князь Константинъ Николаевичъ,
принимавшій столь энергичное и чрезвычайно видное участіе
въ преобразовательной дѣятельности »эпохи возрожденія«.

Великій князь, тогда молодой генераль-адъютантъ, пред-
сѣдатель императорскаго русскаго географическаго общества,
успѣвъ въ сравнительно короткое время провести важныя
реформы во флотѣ и морскомъ вѣдомствѣ, обратилъ свое
просвѣщенное вниманіе и на органъ этого вѣдомства — »Мор-
ской Сборникъ«. Изъ сухаго спеціального изданія онъ пре-
вратился въ живой, современный журналъ для моряковъ, въ
которомъ стали разрабатываться самые существенные и
жгучіе вопросы, болѣе или менѣе волновавшіе тогда русское
общество. Великій князь заботился о томъ, чтобы этотъ ор-
ганъ отвѣчалъ своему назначенію въ самомъ широкомъ смыслѣ,
съ этою-то цѣлью онъ и озаботился привлечь къ участію въ
немъ лучшія литературныя и научныя силы, въ томъ числѣ
и Чужбинскаго. Слухи о такомъ небываломъ событіи про-
извели даже нѣкоторое волненіе въ литературныхъ кружкахъ,
оно казалось всѣмъ неожиданнымъ и почти невѣроятнымъ.
»Правительство — по справедливому замѣчанію С. В. Ма-
ксимова, — понуждалось въ содѣйствіи тѣхъ общественныхъ
дѣятелей, которымъ уже давно присвоено было обществомъ
непризнанное и неутвержденное правительствомъ званіе лите-
раторовъ, находившихся до той поры въ сильномъ подозрѣніи.
Неожиданно, но опредѣлительно и ясно выражено было на-
мѣреніе употребить въ дѣло силы, съ которыми до той поры
боролись или которыхъ только гнали. « Какъ бы то ни было,
но Великій Князь отдалъ, черезъ князя Дмитрія Александро-
вича Оболенскаго, занимавшаго должность директора Коммис-
саріатскаго департамента, слѣдующій приказъ 11-го августа
1855 года по Морскому министерству: »Прошу васъ поискать
между молодыми даровитыми литераторами (напримѣръ, Пи-
семскій, Потѣхинъ и т. под,) лицъ, которыхъ мы могли бы
командировать на время въ Архангельскъ, Астрахань, Орен-
бургъ, на Волгу и главныя озера наши, для изслѣдованія

— XXII —

быта жителей, занимающихся морским дѣломъ и рыболов-
ствомъ, и составленія статей въ »Морской Сборникъ«, нс
опредѣляя этихъ лицъ къ намъ на службу.«

Осуществить эту прекрасную, счастливую мысль августейшаго администратора оказалось не такъ легко. Завязалось, по обыкновенію, переписка; баронъ Ф. П. Франгель, управлявшій тогда Морскимъ Министерствомъ, предлагалъ, чтобы желающіе участвовать въ экспедиціи представили пробныя работы, изложивъ въ нихъ свѣдѣнія о матеріалахъ, уже имѣвшихся въ печати относительно страны и обитателей и проч. Но Великій Князь устранилъ »этотъ кабинетно-измышленный способъ« и отвѣчалъ, что не считаетъ нужнымъ давать подробную программу для этихъ свѣдѣній, предоставляетъ каждому составлять описание по собственному усмотрѣнію и просить составить для избранныхъ лицъ лишь общія указанія тѣхъ свѣдѣній, которыя могли бы быть особенно полезны. »Желаю — писалъ Великій Князь — не какихъ либо донесеній, а прямо статьи для »Морскаго Сборника«, вродѣ прекрасныхъ статей г. Гончарова.« Морское начальство предоставило тогда полную свободу желавшимъ участвовать въ экспедиціи. Однако она замедлялась до того, что гр. Дмитрій Андреевичъ Толстой, въ то время директоръ канцеляріи Морскаго Министерства, а позднѣе министръ Народнаго Просвѣщенія, получилъ въ половинѣ октября приказаніе пріискать литераторовъ »поскорѣе, хотя даже съ рискомъ, что выборъ этихъ писателей не вполне будетъ удаченъ«. Прежде всего были избраны А. А. Потѣхинъ, А. Ф. Писемскій, М. Л. Михайловъ, затѣмъ А. С. Афанасьевъ-Чужбинскій, С. В. Максимовъ, Г. П. Данилевскій, послѣ всѣхъ А. Н. Островскій и друг. Афанасьевъ предложилъ изслѣдованіе быта прибрежныхъ жителей Днѣпра и Днѣстра, съ нравами, обычаями и занятіями которыхъ онъ былъ нѣсколько знакомъ и ранѣе и такъ какъ отправлялся въ это время на родину, въ Малороссію по своимъ частнымъ дѣламъ, то и предъявилъ министерству самыя умѣренныя требованія—до одной лишь казенной подорожной, но министерство предоставило ему и содержаніе и все то, что назначено было и остальнымъ участникамъ »литературной экспедиціи«.

Афанасьевъ взглянулъ очень широко на свою миссію и добросовѣстнѣе многихъ исполнилъ возложенное на него порученіе, поспѣшивъ ранѣе другихъ прислать первыя двѣ статьи въ »Морской Сборникъ«: »Общій взглядъ на бытъ приднѣпровскаго крестьянина«, которые и помѣщены въ 1856 году.

— XXIII —

Затѣмъ слѣдовалъ длинный рядъ его статей въ томъ же журналѣ: »Поѣздка на Днѣпровскіе пороги и на Запорожье«, »Поѣздка по низовьямъ Днѣпра« и »Поѣздка по Днѣстру«, изъ которыхъ потомъ составилась большая книга въ двухъ частяхъ — »Поѣздка въ южную Россію«, выдержавшая два изданія. Онъ не удовольствовался наблюденіями чисто этнографическаго характера и собиралъ и другіе матеріалы, дѣлалъ изслѣдованія, касавшіяся разныхъ современныхъ вопросовъ, напримѣръ, экономическаго положенія колонистовъ, быта вольныхъ матросовъ, всевозможныхъ административныхъ злоупотребленій и излагалъ свои мнѣнія и добытые результаты въ печати. Морское вѣдомство нашло возможнымъ расширить авторскія права разрѣшеніемъ печатать изслѣдованія, кромѣ »Морскаго Сборника«, и въ частныхъ повременныхъ изданіяхъ, чѣмъ Афанасьевъ и воспользовался, помѣстивъ свои интересныя »Дорожныя записки« въ »Русскомъ Словѣ« 1859—1860 гг. и цѣлый рядъ »Писемъ къ редактору« въ »Экономическомъ Указателѣ« И. В. Вернадскаго, въ которыхъ затрогивалъ многіе современные вопросы самаго разнообразнаго содержанія.

Съ появленіемъ книги Афанасьева »Поѣздка въ южную Россію,« доставившей ему весьма обширный кругъ читателей, его литературная репутація установилась окончательно, и имя Афанасьева-Чужбинскаго сдѣлалось весьма популярнымъ и въ литературномъ мірѣ, и въ публикѣ, особенно же когда въ разныхъ лучшихъ изданіяхъ того времени появились его »Очерки прошлаго«, посвященные преимущественно изображенію военнаго быта двадцатыхъ — тридцатыхъ годовъ въ связи съ нравами того времени. Тогда-же, т. е. въ шестидесятыхъ годахъ, сперва въ »Сѣверной Пчелѣ«, а затѣмъ и отдѣльно, появилось и одно изъ лучшихъ его произведеній, не считая »Очерковъ прошлаго,« деревенскія сцены »Бабушка,« которое на всегда упрочило за Афанасьевымъ славу весьма даровитаго разскавчика.

Послѣ командировки, которую Афанасьеву удалось продолжить на четыре года, онъ поселился на жительство въ Петербургѣ и провелъ въ немъ, почти безвыѣздно, весь остатокъ дней своихъ. Нельзя сказать, чтобы счастье особенно улыбалось ему: его семейныя обстоятельства сложились весьма неблагопріятно, самъ онъ страдалъ болѣзนью печени, — ленченье требовало денегъ, содержаніе семьи стоило также не мало, и Афанасьеву нерѣдко приходилось, ради насущнаго хлѣба, работать до полнаго истощенія силъ. При такихъ обстоятель-

— XXIV —

ствахъ о выборѣ рода литературныхъ занятій не могло быть
и рѣчи: онъ бралъ все, что попадалось ему подъ руку, до-
вольствовался тѣмъ, что судьба посылала ему. Тамъ вельмельсе-
тонъ, здѣсь помѣщалъ литературныя и всякія другія замѣтки,
въ одномъ изданіи пристроивалъ, далеко не выношенный, не
отдѣланный романъ, повѣсть, въ другомъ — переводилъ съ ино-
странныхъ языковъ, въ третьемъ — занимался редакціонной ра-
ботой; предпринималъ и самъ, что нибудь, являлся отвѣтствен-
нымъ редакторомъ и т. д. Литературный поденный трудъ да-
валъ ему далеко немного и губительнымъ образомъ дѣйство-
валъ на его скромный беллетристическій талантъ.

Въ 1864 году ему пришла счастливая мысль основать та-
кую дешевую газету въ Петербургѣ, которая преслѣдовала бы
чисто мѣстные, городскіе интересы и являлась отголоскомъ пе-
тербургской жизни. 23-го февраля того же года онъ подалъ въ
Цензурный Комитетъ прошеніе о разрѣшеніи ему изданія, подъ
его же редакціей, газеты »Петербургскій Листокъ,« которая и
стала выходить, съ 15-го марта, четыре раза въ недѣлю. »Мы
будемъ говорить исключительно о петербургской жизни,— пи-
салъ въ первомъ нумерѣ »Петербургскаго Листка« ея основатель.
Жизнь въ Петербургѣ кипитъ, словно водоворотъ... Мы будемъ
присматриваться къ мелкимъ явленіямъ петербургской жизни
и даже не станемъ группировать ихъ по категоріямъ, а просто
будемъ подхватывать на лету, что подвернется подъ руку,
лишь бы новость была животрепещущая». Самымъ дѣятель-
нымъ сотрудникомъ газеты былъ, конечно, ея редакторъ, ко-
торый, къ сожалѣнію, зависѣлъ въ матеріальномъ отношеніи
отъ лицъ, вложившихъ свои капиталы на изданіе »Петербург-
скаго Листка.« Въ числѣ этихъ лицъ оказался вскорѣ и А.
А. Зарудный, харьковскій помѣщикъ, впослѣдствіи попавшій
на скамью подсудимыхъ по обвиненію въ цѣломъ рядѣ мо-
шенничествъ. Предпріятіе Афанасьева-Чужбинскаго, тѣсно
связанное съ дѣломъ конторы, во главѣ которой сталъ За-
рудный, не могло существовать самостоятельно. Ея основа-
тель смотрѣлъ на дѣло веденія газеты совсемъ не такъ, какъ
смотрѣлъ Зарудный, которому было рѣшительно все равно,
что бы въ ней не печаталось, лишь бы она популяризиро-
вала агентство и комиссіонерство конторы, во всѣхъ ея
предпріятіяхъ. Афанасьевъ-Чужбинскій, напротивъ, отстаи-
валъ преобладаніе въ »Листкѣ« литературнаго элемента, от-
сутствіе рекламы; это повело къ недоразумѣніямъ, и все
благополучіе, которое основывалъ для себя на газетѣ Афа-

— XXV —

насьевъ, рушилось; онъ долженъ былъ по неволѣ отступиться отъ своего дѣтища. Афанасьеву-Чужбинскому не удалось пожать то, что онъ посвѣялъ, это сдѣлали за него другіе, и ему оставалось только довольствоваться славой основателя, такъ называемой, мелкой прессы, которая, прямо или косвенно, обязана ему своимъ существованіемъ.

Послѣ неудачи съ »Петербургскимъ Листкомъ,« Афанасьеву пришлось снова пристраиваться къ какой-нибудь работѣ. Въ 1866 году одинъ изъ литераторовъ тридцатыхъ-сороковыхъ годовъ, переводчикъ драматическихъ и беллетристическихъ произведеній, Н. П. Мундтъ основалъ газету »Недѣля«, и Афанасьевъ-Чужбинскій приглашенъ былъ участвовать въ ней. Здѣсь онъ помѣстилъ свой большой разсказъ »Забытая история« и велѣ отдѣлъ »Журналистики« въ продолженіе двухъ лѣтъ, до перехода газеты къ новому издателю. Потомъ онъ недолгое время былъ редакторомъ моднаго, съ литературнымъ отдѣломъ, журнала »Новый Русскій Базаръ«, гдѣ, между прочимъ, писалъ фельетонъ подъ псевдонимомъ: А. Чайный. Въ началѣ семидесятыхъ годовъ онъ возобновилъ въ ежемѣсячныхъ журналахъ »Всемірный Трудъ« и »Заря«, прерванные имъ въ шестидесятыхъ годахъ, »Очерки Прошлаго«, снова напомнившіе публикѣ о неослабѣвшемъ дарованіи ея любимаго автора. Во »Всемірномъ Трудъ« появились два очерка: »Фаня« и Дуэлисты«, въ »Зарѣе — »Городъ Смуровъ«. Кромѣ того въ послѣднемъ журналѣ былъ напечатанъ романъ Афанасьева-Чужбинскаго »Петербургскіе Игровики«, вышедшій вскорѣ и отдѣльнымъ изданіемъ, который произвелъ нѣкоторую сенсацію въ петербургскомъ среднемъ кругу публики и среди такъ называемой золотой молодежи, такъ какъ въ романѣ были выведены живыя лица, разные темные люди, извѣстные шулера вмѣстѣ съ жертвами этихъ проходимцевъ. Афанасьевъ-Чужбинскій, еще будучи офицеромъ познакомился съ типами игроковъ, съ плутнями карточной игры, сталкивался и позднѣе со всевозможными »рыцарями, зеленаго поля«, посвѣщалъ для наблюдения нравовъ игроковъ разные притоны и провинціальные, и столичные; наконецъ, самъ не былъ чуждъ страсти къ картамъ, изучилъ »игорный воцросъ« со всѣхъ сторонъ, былъ большимъ знатокомъ этого »милаго времяпрепровожденія и скучающихъ, и нескучающихъ россіянъ«. Поэтому-то романъ его и вышелъ такимъ интереснымъ, изобилуя массою самыхъ пикантныхъ подробностей, интригавшихъ нѣкоторую часть публики и быстро разошелся на нашемъ книжномъ рынкѣ.

— XXVI —

Вскорѣ послѣ выхода »Петербургскихъ игроковъ« отдѣль-
нымъ изданіемъ, Афанасьевъ-Чужбинскій основалъ журналъ
переводовъ беллетристическихъ произведеній подъ названіемъ
»Магазинъ Иностранный Литературы,« который, однако, не
имѣлъ почти никакого успѣха и былъ переданъ въ другія руки.
Послѣ этого Афанасьеву-Чужбинскому была предложена ре-
дакція газеты »Новости«, тогда принадлежавшей къ малой
прессѣ и переходившей отъ одного издателя къ другому,
чуть не каждый мѣсяцъ. Новый редакторъ внесъ въ убогую
газетку присущій ему приличный тонъ, придалъ ей литератур-
ный характеръ, значительно оживилъ ее; но редакторство его
продолжалось недолго, всего мѣсяца три-четыре, и свое мѣсто
въ газетѣ онъ уступилъ одному изъ какихъ-то невѣдомыхъ
литераторовъ. Около этого времени, несмотря на болѣзнь
печени, сильно изнурявшую его, онъ, помимо литературныхъ
занятій, несъ служебныя обязанности по званію инспектора
школъ грамотности балтійскаго флота и намѣревался соста-
вить военно морскую хрестоматію для нижнихъ чиновъ нашего
флота, но смерть уже сторожила его, и онъ не успѣлъ при-
вести свою мысль въ исполненіе.

18-го августа 1875 года на Волковомъ кладбище происхо-
дили похороны Василія Степановича Курочкина. Почти весь ли-
тератуный міръ собрался проводить въ послѣднее жилище да-
ровитаго поэта и переводчика Беранже. Въ числѣ другихъ на-
ходился здѣсь и Афанасьевъ-Чужбинскій. Скорбя о безвремен-
ной кончинѣ собрата по перу, онъ, между прочимъ, задавался
вопросомъ, кого-то послѣ Курочкина придется провожать на это
самое кладбище. »Интересно знать — говорилъ онъ собравшейся
кучкѣ литераторовъ — за кѣмъ изъ насъ теперь очередь?« И
оказалось, что очередь была за нимъ: недѣли черезъ три послѣ
этого разговора, Афанасьева-Чужбинскаго не стало; онъ скон-
чался 6 сентября 1875 года. Этотъ разсказъ передавалъ
намъ Викторъ Петровичъ Буренинъ, при котором происхо-
дилъ упомянутый разговоръ. Похороны Афанасьева-Чужбин-
скаго были очень скромныя, и послѣднюю дань пришли ему
отдать весьма немногіе. Некрологи, посвященные памяти по-
койнаго, кое-гдѣ промелькнувшіе въ газетахъ, отличались
краткостью и необычайною сухостью; даже въ »Петербург-
скомъ Листкѣ«, котораго онъ былъ основателемъ, появилось
лишь нѣсколько ничего незначущихъ строкъ. Очень страннымъ
казалось такое прискорбное равнодушіе литературы къ покой-
ному писателю, который честно и не безъ пользы трудился

— XXVII —

около сорока лётъ и оставилъ послѣ себя литературное наслѣдство, хотя и скромное, но далеко не бѣдное, который постоянно держался лучшихъ литературныхъ традицій, всегда высоко ставилъ званіе писателя и обладалъ несомнѣннымъ литературнымъ талантомъ. Впрочемъ, новымъ литературнымъ дѣятелемъ, внесшимъ въ журналистику свои новые обычаи, столь не похожіе на старые, не было никакого дѣла до Афанасьева, о которомъ, свободные отъ знакомства съ прежней литературой, они, пожалуй, только и знали, что онъ подписывался Чужбинскимъ и помѣщалъ гдѣ-то и что-то.

Для полноты литературно-послужнаго списка Афанасьева слѣдуетъ упомянуть о томъ, что онъ занималъ еще мѣсто смотрителя артиллерійскаго музея петропавловской крѣпости въ началѣ семидесятыхъ годовъ, затѣмъ былъ отвѣтственнымъ редакторомъ »Заграничнаго Вѣстника«, издававшагося Маврикіемъ Вольфомъ и »Искры« въ послѣдній годъ ея существованія, а также много переводилъ, преимущественно съ французскаго и съ польскаго языковъ. Подъ его редакціей переведено четыре тома »Исторіи Наполеона«, Ланфре; имъ же обработана книга для юношества »Тысяча и одна ночь«, — арабскія сказки, по французскому оригиналу.

Афанасьевъ-Чужбинскій занимаетъ скромное мѣсто въ русской литературѣ, но безспорно принадлежить къ числу выдающихся беллетристовъ пятидесятыхъ-шестидесятыхъ годовъ и имѣтьъ свою оригинальную физіономію, наиболѣе рельефно выразившуюся въ его »Очеркахъ Прошлаго« и въ романѣ »Петербургскіе Игроки«, который является какъ бы продолжениемъ этихъ очерковъ. Его талантъ — талантъ разсказника, умнаго, увлекательнаго, обладающего большой наблюдательностью, знаніемъ жизни вообще и въ особенности жизни провинціальной и военной. Онъ чуждъ какихъ бы то ни было претензій, не силится быть художникомъ, сознавая, что у него нѣтъ для этого данныхъ, и умѣть удивительно обходиться тѣми небольшими средствами, которые находятся въ его распоряженіи. Какъ не похожъ онъ, въ этомъ случае, на многихъ беллетристовъ настоящаго времени, которые, рѣшительно не обладая художественнымъ талантомъ, притворяются художниками и силятся сказать что-то новое, незаурядное, разыгрываютъ роль выразителей современной жизни, обманывая, такимъ образомъ, и публику, и самихъ себя. Афанасьевъ-Чужбинскій прекрасно зналъ свои силы — и себя не обманывалъ. Онъ хорошо понималъ, что

— XXVIII —

выводимыя им' лица, событія им' передаваемыя вовсе не
новы, что талантъ его чисто внѣшній и притомъ довольно
скромный, а потому и не претендовалъ на какое либо особен-
ное значеніе его произведеній, на глубокое изслѣдованіе жиз-
ни, на серьезныя идеи. Онъ разсказываетъ просто и безхит-
ростно разные житейскіе случаи, рисуетъ правдиво и событія и
лица изображаемой имъ среды, причемъ всегда остается въ гра-
ницахъ искусства, всегда приличенъ, всегда говоритъ только о
томъ, что знаетъ, что чувствуетъ и не вдается въ области ему
невѣдомыя, которые ему не по силамъ. Одинъ изъ крити-
ковъ шестидесятыхъ годовъ, разбирая его повѣсть »Бабушка«,
справедливо замѣчаетъ, что у Чужбинскаго »нѣтъ ни описа-
ній природы на нѣсколькихъ страницахъ, ни лирическихъ сѣ-
тованій о суетѣ мира сего, ни натянутыхъ попытокъ психо-
логическаго анализа, нѣтъ, наконецъ, никакой задней мысли
одно покарать, а другое выставить людямъ на поученіе«.

По своему повѣствовательному таланту Афанасьевъ-Чужбин-
скій ближе всего подходить къ Вонлярлярскому и Панаеву, ав-
тору »Опыта о хлышахъ«, въ особенности къ послѣднему. Какъ
Панаевъ прекрасно зналъ великосвѣтскій бытъ, жизнь золо-
той молодежи, дамъ полусвѣта, и рѣдко когда удалялся изъ
области подобныхъ героевъ, о которыхъ умѣлъ передавать
интересныя подробности, бойко и живо разсказывать случаи,
сцены изъ жизни ихъ,— такъ и Афанасьевъ-Чужбинскій пре-
восходно зналъ провинціальную жизнь и военный бытъ, со
всѣми его особенностями, преимущественно внѣшнюю и вну-
треннюю жизнь каваллеристовъ »добраго стараго времени« и
занимательно разсказывалъ о похожденіяхъ гусаръ на по-
прищѣ волокитства, удальства, поединковъ, рисуя если не
яркими красками, то весьма живо и вѣрно до послѣднихъ
мелочей обстановку, въ какой совершались и водевили, и
комедіи, и драмы, а порою и высокія трагедіи во времени квар-
тированія войскъ въ разныхъ мѣстахъ юга, преимущественно
въ Малороссіи и Новороссіи. Типовъ у него нѣтъ, но цѣлая гал-
лерей интересныхъ, очевидно, списанныхъ прямо съ натуры
фигуръ проходитъ у читателя передъ глазами. Тутъ и мон-
шеры со своими комичными претензіями на особый аристо-
кратизмъ, курьезный шикъ, и неотесанные, вышедшіе изъ ниж-
нихъ чиновъ офицеры, получившіе кличку бурбоновъ съ ихъ
довольно звѣрскими наклонностями, и легковѣсные корнеты,
забубенные кутилы-мученики, и безобразные самодуры, по по-
воду дѣяній которыхъ можно повторить грибоѣдовскій стихъ:

— XXIX —

»свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ«, и отчаянные дуэ-
листы, и картежники, и ремонтеры, считавшіе надувательство
какъ постороннихъ, такъ и товарищей вещью самою обыкновен-
ной и в;ѣ естественной. Въ связи съ этими лицами мель-
каютъ и фигуры мирныхъ людей, мужскія и женскія лица, оби-
татели провинціальной глуши, степные помѣщики, чины уѣзд-
ной служебной іерархіі. Патріархальная жизнь, »по дѣдовской
старинѣ«, мѣстечекъ, селъ, хуторовъ и городковъ, съ ея ра-
достями, невзгодами, ея будничными явленіями и, порою,
происшествіями, выходящими изъ ряду вонъ, подъ перомъ
Афанасьева-Чужбинскаго оживаетъ передъ читателемъ. Бы-
валый авторъ, много видавшій на своемъ вѣку, изучившій
закоулки и захолустья нашей обширной родины, которую онъ
пзѣздилъ вдоль и поперекъ, разсказываетъ обо всемъ по-
дрооно, обстоятельно, подмѣчая характерныя черты и особен-
ности прежнихъ временъ, такъ что въ общемъ получается до
извѣстной степени цѣльная картина провинціальной жизни
первой половины, или, вѣрнѣе, первой четверти ХІХ вѣка,
такъ какъ Афанасьевъ-Чужбинскій чаще описываетъ случаи
изъ жизни двадцатыхъ годовъ.

Большимъ достоинствомъ у него надо признать искрен-
ность и добросовѣстность, которые сквозятъ въ каждомъ его
произведеніи, хотя бы въ немъ разсказывалось о вещахъ са-
мыхъ прискорбныхъ. Какъ честный лѣтописецъ заноситъ въ
лѣтопись всякій фактъ, безъ исключенія, какъ вниматель-
ный этнографъ, съ любовью къ дѣлу, отмѣчаетъ рѣшитель-
но все, что, такъ или иначе, достойно вниманія, не раз-
бирая, крупно это или мелко, такъ точно авторъ »Очерковъ
прошлаго« не скрываетъ ничего, ни дурнаго, ни хорошаго,
заноситъ въ свой разсказъ и важныя вещи, и разныя мелочи,
если только онъ идутъ къ дѣлу, воспроизводя, напримѣръ,
даже разговоры или сценки, во всей ихъ неприкосновенности,
съ оттѣнкомъ мѣстнаго колорита, извѣстной среды. Искрен-
ность и нерѣдко наивность безъискусственнаго разсказа автора
 сильно подкупаютъ читателя, который прощаетъ послѣднему
и блѣдность красокъ, и незамысловатость, и нѣкоторое одно-
образіе приемовъ, и недостатокъ хужественности. Полное спо-
койствіе, хладнокровіе, совершенно объективное отношеніе къ
изображаемымъ событиямъ и лицамъ и, большею частью, до-
бродушный тонъ никогда не покидаютъ автора. Онъ ничего
не подчеркиваетъ, не сгущаетъ преднамѣренно красокъ, не
заботится о такомъ или другомъ освѣщеніи, долженствующемъ

— XXX —

произвести извѣстное впечатлѣніе; онъ предоставляет самому
читателю дѣлать выводы и обобщенія, и заботится объ одномъ:
о сохраненіи правды въ разсказѣ, о томъ, чтобы онъ былъ
занимателенъ и могъ быть прочитанъ до конца, безъ утомленія
и скуки. И Афанасьевъ-Чужбинскій всегда достигаетъ своей
цѣли. Разсказывая о чемъ нибудь, въ формѣ ли очерка, повѣсти,
или романа, вatten безхитростно, безъ затѣй, плавно,
легко, онъ нѣвольно заинтересовываетъ читателя, который не
только получаетъ при этомъ одно эстетическое удовольствіе,
но и выноситъ изъ чтенія много такого, надъ чѣмъ стоитъ по-
раздумать. При всей своей объективности, Афанасьевъ-Чужбин-
скій, однако же, не скрываетъ отвращенія ко многимъ явлені-
ніямъ изображаемой имъ эпохи; его возмущаютъ »жестокіе
нравы« прошлаго, ничтожность, безсодержательность и фальшь
тогдашней жизни кавалеристовъ, »жизни дикой, праздной и
пустой«, и онъ, безъ стѣсненія, обнаруживаетъ ее во всей ея
неприглядной наготѣ, не забывая разныхъ характерныхъ по-
дробностей, такъ что иногда его очерки прошлаго получаютъ
какъ бы обличительный оттѣнокъ.

Афанасьевъ-Чужбинскій не принималъ близкаго участія
въ движеніи шестидесятыхъ годовъ, не примкнулъ ни къ
одному лагерю, шелъ своею очень скромной дорогой, не
выражая, ни рѣзкаго, никакаго бы то ни было, протеста
противъ стараго порядка вещей. Воспитанный на лучшихъ
твореніяхъ пушкинскаго и гоголевскаго периодовъ русской
литературы, писатель стараго закала, уважавшій святость
искусства, онъ если не враждебно, то весьма холодно смо-
трѣлъ на новыя вѣянія. въ журналистикѣ, на отрицатель-
ное направленіе и на вторженіе въ область искусства до-
вольно таки неопрятной во всѣхъ отношеніяхъ, циничной
и разнузданной улицы, которая вносила свои особенные
вкусы въ эту область и хозяйничала, вообще, въ лите-
ратурѣ со всѣмъ деспотизмомъ и нетерпимостью, ей при-
сущими. Въ то печальное время развѣнчивали Пушкина,
Лермонтова, бросали грязью въ Тургенева, сравнивая его съ
Аскоченскимъ, извѣстнымъ жрецомъ мракобѣсія и считали за
ничто тѣхъ писателей, которые по старому понимали за-
дачи искусства и не шли въ хвостѣ поклонниковъ увлекавша-
гося автора »Что дѣлать« и »Эстетическихъ отношеній искус-
ства къ дѣйствительности«. Если люди съ большимъ талан-
томъ, не умѣвшіе и не желавшіе писать въ тенденціозномъ
направленіи, были отодвинуты на задній планъ и преданы

— XXXI —

почти полному забвенію, то на что могли разсчитывать такие несравненно болѣе скромные по таланту писатели, какъ Афанасьевъ-Чужбинскій, котораго только терпѣли за его незлобивость и добродушіе, и совершенно игнорировали его произведенія. Критика либеральнаго лагеря, тогда главенствовавшая, смотрѣла на лучшія его вещи высока, и вотъ причина, что произведенія Афанасьева-Чужбинскаго недостаточно были оцѣнены критикой, хотя многія изъ его произведеній, каковы, напримѣръ, «Очерки прошлаго», полные смысла, содержанія и представляющіе нѣкоторый матеріалъ для знакомства съ byлымъ временемъ, достойны вниманія во всѣхъ отношеніяхъ.

Критика прошла молчаніемъ и другое его произведеніе, повѣсть «Бабушка, « или, какъ самъ авторъ называлъ ее, — деревенскія сцены, которое вовсе не заслуживаетъ подобнаго отношенія къ нему, и было оцѣнено публикою, нерѣдко проявляющею болѣе чуткости, чѣмъ наша критика. Это положительно выдающаяся вещь, въ основу которой положены отношенія другъ къ другу бабушки и вѣнучки, двухъ діаметрально противоположныхъ характеровъ. Изо дня въ день молодая, способная, умная и развитая дѣвушка и старая, отжившая свой вѣкъ, черствая, своевольная старуха-деспотъ ведутъ между собою самую тяжелую медленную и продолжительную борьбу, кончающуюся смертью дѣвушки, которая не могла совладать съ необуданнымъ характеромъ и деспотизмомъ бабушки, являвшей собою обломокъ стараго вѣка. Авторъ шагъ за шагомъ изображаетъ эту борьбу, всю стѣрую, будничную обстановку, при какой она происходила, и заставляетъ читателя переживать эту глубокую семейную драму, которая происходитъ въ мирной деревенской глуши, въ сторонѣ отъ большаго свѣта и, очевидно, выхвачена прямо изъ жизни. Разсказывая эту быль, Афанасьевъ-Чужбинскій, по обыкновенію, ничѣмъ не задается, ни на что не претендуетъ и тѣмъ не менѣе производитъ впечатлѣніе, которое еще болѣе усиливается, благодаря удивительной простотѣ и безъискусственности разсказа.

Весьма полезными и почтенными трудами заявилъ себя Афанасьевъ-Чужбинскій и въ области этнографической литературы. Онъ писалъ о великорусскихъ губерніяхъ, о Кавказѣ, но болѣе всего занимался югомъ, своей родной Украйной, Новороссіей, однако все это были, сравнительно, мелкія сообщенія, имѣвшія временный интересъ. Особенное-же вниманіе и публики, и критики обратилъ на себя его крупный трудъ «Поѣздка въ Южную Россию, « изданный въ двухъ, довольно большихъ томахъ и

— ХХХІІ —

посвященный описанію быта приднѣпровскихъ и приднѣстровскихъ городовъ и селеній. Слѣдуя своей прекрасной привычкѣ говорить всегда правду, насколько это возможно, онъ и въ этой книгѣ чистосердечно и простодушно передаетъ свои впечатлѣнія всего видѣнаго имъ и слышаннаго, разсказываетъ все, хороее и худое, безъ утайки: »всю жизнь, всю суматоху, все скромное довольство и страданія то тѣхъ, то другихъ селеній, « говорить и о спящихъ мертвымъ сномъ и лишь по временамъ пробуждающихся городахъ и о совершенно уснувшихъ, и про благоденствующія, сравнительно, нѣмецкія колоніи, и про бѣдствующія колоніи еврейскія и проч. Все это, — какъ вѣрно заботѣаетъ одинъ почтенный критикъ — проходитъ передъ нами живо, со всѣми своими пѣснями, костюмами, привычками, жалобами, со всѣми своими столкновеніями съ мѣстными и отдаленными властями, и мы то радуемся, то сквозь слезы улыбаемся, то негодуемъ и ропщемъ, задѣтые за живое. Благодаря своей способности подмѣчать все сколько-нибудь характерное, выдающееся, умѣнью собирать интересныя данные и привычкѣ давать, главнымъ образомъ, лишь факты, благодаря своему беллетристическому таланту, Афанасьевъ-Чужбинскій написалъ не сухое, доступное немногимъ изслѣдованіе, а чрезвычайно живую, занимательную книгу, которую можетъ читать каждый не безъ удовольствія и не безъ пользы. Правда, Афанасьевъ-Чужбинскій не указываетъ связи между фактами, имъ приводимыми, не группируетъ извѣстныя данные такимъ образомъ, чтобы сдѣлать тотъ или другой выводъ, который могъ бы потомъ оказаться сомнительнымъ, преждевременнымъ, рискованнымъ. Но, по мнѣнію большинства критиковъ, именно это обстоятельство, можетъ быть, и дѣлаетъ книгу его особенно драгоцѣнною. Потому что для подобной связи иногда натягиваются факты, искажается смыслъ; а Афанасьевъ-Чужбинскій разсказываетъ то, что видѣлъ, и на его поясненія нѣкоторыхъ фактовъ можно смотрѣть, какъ на личныя его ощущенія. Тѣмъ болѣе, что эти личныя ощущенія обращаютъ только больше вниманія на фактъ, который ими не затемняется. Критика либеральнаго лагеря, со свойственной ей односторонностью и нетерпимостью, предъявлявшая къ, не любящему мудрствовать лукаво, автору, довольно странныя требованія, нашла книгу Афанасьева-Чужбинскаго нестоючую вниманія и довольно безцеремонно поглумилась надъ нею. Однако, несмотря на такой отзывъ, публика раскупила два изданія »Позѣдки въ Южную Россію« и съ жи-

— XXXIII —

вѣйшимъ интересомъ прочла книгу, которая и донынѣ не-
устарѣла и содержитъ въ себѣ массу интересныхъ свѣдѣній,
цѣнныхъ указаній. Въ нашей, сравнительно, бѣдной этногра-
фической литературѣ »Поѣвдка въ Южную Россию« является,
можно сказать; сочиненіемъ единственнымъ въ своемъ родѣ.

Кацъ уроженецъ Украйны, горячо ее любившій, Афанасьевъ-
Чужбинскій отдалъ дань и своей родинѣ: онъ написалъ нѣ-
сколько задушевныхъ малороссійскихъ стихотвореній лириче-
скаго содержанія, которые сдѣлали ему имя въ скромной
украинской литературѣ, гдѣ онъ занимаетъ далеко не послѣд-
нее мѣсто. Стиховъ этихъ у него немного, и происхожденіе
ихъ онъ самъ разъясняетъ въ предисловіи къ маленькой
книжкѣ »Що було на сердці«, въ которой эти стихи собраны.
»Пѣлъ и я, братцы, — говоритъ онъ, — выливалъ въ пѣсни то,
что было на сердцѣ, что роилось въ умѣ, и, видя, какъ ино-
гда чернобровыя дѣвушки перенимаютъ мои пѣсни, подумалъ:
пускай же не пропадаютъ золотыя мгновенья, которыея, Богъ
ихъ святой знаетъ откуда, вторгались въ душу и громко вы-
рывались на волю«. Книжку Чужбинскаго земляки его встрѣ-
тили съ восторгомъ, отозвалась о ней сочувственно и русская
критика. Вотъ, что, напримѣръ, говорилъ о ней рецензентъ
»Москвитянина« (1855 г. № 4): »Эта изящная книжка, пре-
восходно отпечатанная, заключаетъ въ себѣ всего 15 стихо-
твореній, на 44 страницахъ. Видъ ея — самый скромный, и
критика, быть можетъ, пройдетъ ее безъ сочувствія. Но въ
ней столько теплоты, свѣжести и самобытныхъ красокъ, какъ
мы давно уже не встрѣчали этого въ украинскихъ изданіяхъ
со временъ »Гайдамаковъ« и »Присказокъ« Гребенки. Книжка
неизвѣстнаго автора — Афанасьевъ выпустилъ ее бевъ имени—
далеко обойдетъ уголки, гдѣ читались Квитка и Котлярев-
скій и не одну слезу вырветъ изъ глазъ панночекъ, распѣ-
вающихъ на берегахъ Днѣпра, Ворсклы и Грунь-Тихой:
»Ой, у поли могила«, и »Віютъ витры«. Мотивы поэзіи
Чужбинскаго не отличаются разнообразіемъ; поэтъ постоянно
жалуется на свое одиночество и вѣчное скитанье на чужби-
нѣ, скорбитъ о кратковременности земнаго счастья, ищетъ
связи между своими думами и природой и проч., такъ что его
стихи являются какъ бы исторіей его внутренней жизни.
Субъективный характеръ ихъ, однако, придаетъ имъ еще боль-
шую прелесть и значеніе пѣсенъ, дѣйствительно, выливав-
шихся прямо изъ души. Эти глубоко прочувствованныя пѣсни,
томныя, нѣжныя, меланхолическія, имѣли огромный успѣхъ

Афанасьевъ-Чужбинскій, Собр. соч. І.

3

— XXXIV —

и сдѣлались очень популярны на Украйнѣ, особенно стихотвореніе »Скажы мини правду, мий добрый козаче«, посвященное Е. П. Гребенкѣ и положенное на музыку. Въ »Основѣ« 1861—1862 гг. было кромѣ того напечатано нѣсколько стихотвореній Афанасьева-Чужбинскаго, безъ имени и съ предположеніемъ, что это первые поэтическіе опыты Т. Г. Шевченко,— и это обстоятельство служитъ едва ли не лучшимъ достоительствомъ внутреннихъ достоинствъ стихотвореній Чужбинскаго, поэтическія произведенія котораго знаетъ вся Украйна, могущая сожалѣть объ одномъ, что онъ такъ мало писалъ на своемъ родномъ нарѣчіи. Кромѣ стиховъ, Афанасьевъ-Чужбинскій оставилъ еще »Словарь малорусскаго нарѣчія«, доведѣный лишь до бѣквы З и заключающій въ себѣ и грамматическія правила. Академикъ И. И. Срезневскій, знатокъ малороссійскаго нарѣчія, ставитъ этотъ трудъ Афанасьева-Чужбинскаго очень высоко, находитъ его достойнымъ занять мѣсто рядомъ съ сербскимъ словаремъ Вука Караджича, и называетъ »драгоцѣннымъ достояніемъ филологической литературы русской«.

Такова была разнообразная литературная дѣятельность
А. С. Афанасьева-Чужбинскаго, писателя почтеннаго и даро-
витаго, дѣятельность скромная, но благородная и плодотвор-
ная, которая должна спасти его имя отъ забвенія.

# ИЗЪ КОРНЕТСКОЙ ЖИЗНИ.

ИЗЪ КОРНЕТСКОЙ ЖИЗНИ.

(Посвящ. графу С. П. де Бальменъ).

Полкъ нашъ стоялъ въ Ч...скомъ поселеніи, и хотя пол-
ковые командиры не завѣдывали уже поселеннымъ округомъ,
но бригадные и начальникъ дивизіи не утратили еще вліянія
на поселянъ, дѣлали имъ смотры — настоящую кукольную ко-
медію — въ назначенное время. Общество офицеровъ у насъ
было отличное... Но я прошу не принимать этого эпитета въ
смыслѣ самовосхваленія или пристрастія къ доброму старому
времени, — потому что самохвальство я считаю недостойнымъ,
а о добромъ старомъ времени имѣю самое грустное понятіе.
»Отличнымъ « общество своего полка я назвалъ потому, что
случайно оно считало въ себѣ нѣсколькихъ офицеровъ, окон-
чившихъ курсъ въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ. Во время
поступленія моего въ полкѣ, изъ семнадцати юнкеровъ было
у насъ четыре человѣка изъ университетовъ и два изъ лица.
Какія бы ни были познанія этой молодежи, чтò бы ни вынесла
она со школьныхъ скамеекъ, все же подобный кружокъ бла-
готворно дѣйствовалъ на прочихъ товарищей и, разумѣется,
былъ неизмѣримо выше юнкерскихъ обществъ другихъ пол-
ковъ, наполненныхъ туземными панычами, по большей части
едва умѣвшими грамотѣ. У насъ этихъ панычей было очень
мало, потому что изъ остальныхъ юнкеровъ, неокончившихъ
курса, половина все-таки воспитывалась въ харьковскихъ
частныхъ пансіонахъ, и примыкала къ намъ, да и прочіе,
составлявшіе значительное меньшинство, старались не отста-
вать отъ товарищей. Юнкера у насъ были приняты въ кругу
офицеровъ, и общество нашегоъ полка считалось однимъ изъ
лучшихъ въ корпусѣ, такъ что красная шапка, появлявшаяся
въ Х..., не заставляла запирать двери аристократическихъ

Афанасьевъ-Чужб., Собр. соч. І.

1

- 2 -

домовъ этого города, чего нельзя сказать о прочихъ полкахъ дивизіи.

Въ полку было въ то время восемь эскадроновъ и девятый резервный, то есть собственно семь, а два остальные прикомандированы изъ двухъ разныхъ полковъ, составлявшихъ въ сборѣ дивизіи такъ называемый сводный полкъ; но офицеры ихъ были преимущественно наши товарищи, переведенные во время преобразованія. Я едва только захватилъ отличное общество офицеровъ: вскорѣ оно подверглось значительному измѣненію, потому что по случаю нѣсколькихъ дуэлей, какъ противники, такъ и ихъ секунданты были удалены; а въ то время, когда меня произвели въ корнеты, когда я сдѣлался единицей этого общества и принялъ участіе въ служебной дѣятельности, случайныя обстоятельства отняли у насъ еще нѣсколько достойныхъ людей, и только небольшой кружокъ корнетовъ придерживался новому направленію, разумѣется тогда дашнему. Впрочемъ, это направленіе выражалось лишь въ одной попыткѣ: по возможности облегчать участь солдата, и если не избавлять его отъ дикаго произвола, то хоть смягчать словесные приговоры эскадронныхъ командировъ, а иногда и приказанія высшаго начальства. Лично о себѣ я могу сказать, что мнѣ выпало на долю быть подъ командой хорошихъ эскадронныхъ командировъ, которые хоть и страдали болѣзнью дантизма, но не въ такой мѣрѣ, какъ другіе, и взыскивая съ солдатъ, исполняли только долгъ службы, понимая его по тогда дашнему, но не внося въ свои приговоры ни жажды крови, ни любви къ истязаніямъ, ни тѣхъ издѣваній надъ беззащитнымъ солдатомъ, которыя употреблялись командирами другихъ эскадроновъ. Тѣмѣ не менѣе приходилось и мнѣ, отбывая караулы, подчиняться разнымъ личностямъ, жестокости которыхъ возмущали душу и были причиной разныхъ непріятныхъ столкновеній. Командиръ полка у насъ былъ человѣкъ въ сущности не злой, разумѣется не щадившій палокъ при случаѣ, но преданный всею душою хозяйственному управленію полкомъ, такъ что собственно вся фронтовая служба лежала на обязанности эскадронныхъ командировъ. Онъ рѣдко наказывалъ солдатъ за злу, сабельные приемы, фланкировку, но зорко слѣдилъ за одеждой, разумѣется, обращая вниманіе и на опрятность, преимущественно же на долговременность носки, и любилъ, чтобы солдаты носили прослуженное платье. Я разсказываю не анекдоты, но истинное событие, и потому не могу не припомнить оригинальнагоявленія нашего пол-

— 3 —

ковника передъ фронтомъ. Бывало, выйдемъ въ разводъ. Онъ никогда не заставлялъ ожидать себя. Вотъ онъ подходитъ къ правому флангу и зорко смотритъ по шеренгамъ. Обыкновенно въ такихъ случаяхъ старшіе здороваются, но нашъ никогда бывало не скажетъ, подойдя къ фронту: »здорово, ребята!« — нѣтъ, онъ, уткнувъ палецъ въ какого нибудь унтеръ-офицера или рядового, произносилъ басомъ:

— Котораго года рейтузы?

— 38-го, ваше высокоблагородіе!

— Врешь! 39-го.

Или спрашивалъ:

— Котораго года куртка?

— У меня прослуженная, ваше высокоблагородіе.

— Молодецъ!

И тогда только говорилъ: »здорово, ребята!« вслѣдъ зачѣмъ раздавалось извѣстное: »здравія желаемъ«. А иной разъ, найдя неисправность въ одежѣ какого нибудь солдата и освѣдомившись, что на бѣднякѣ и рейтузы и куртка были новѣе, чѣмъ предполагалось, нашъ командиръ бралъ за носъ виновнаго и водилъ его по фронту, приговаривая.

— Смотрите на этого бездѣльника, у него рейтузы 39-го года, у него у бестіи куртка съ иголочки!.. Да за чѣмъ же смотритъ вахмистръ, ракалія? Любуйтесь.

И это мы, молодежь, называли разводомъ съ церемоніей. Чтобы не вдаваться въ излишнія подробности о благоразумной экономіи, я приведу изъ жизни нашего полковника лишь то, что характеризуетъ эту замѣчательную личность. Онъ былъ страшно скупъ и стяжателенъ. Пригласить нѣсколько офицеровъ объдать и видѣть, что инымъ недостаетъ того или другаго, — для него ничего не значило. Нерѣдко прямо отъ полковничьяго обѣда бѣжишь бывало къ кому нибудь изъ товарищей — спросить, не осталось ли чего отъ скромной трапезы. Одѣвался онъ такимъ, если можно выразиться, оборванцемъ, что на многихъ частяхъ его костюма виднѣлись заплатки, а эполеты носилъ такіе, которыхъ не надѣвалъ у насъ ни одинъ офицеръ. Относительно эполетъ лучше всего разсказать одно происшествіе, долго забавлявшее всю нашу дивизію. Въ населенныхъ полкахъ послѣ весенняго кампамента лошади расковывались и отправлялись на травяное продовольствіе. У насъ обыкновенно офицеръ дежурилъ цѣлую недѣлю съ дивизіономъ лошадей въ степи, отводимой окружнымъ командиромъ гдѣ нибудь вблизи водопоя. Случалось нерѣдко, согласившись съ то-

1*

— 4 —

варищами, безъ смѣны дежурить одному все время травяннаго продовольствія. Искренній другъ мой и соученикъ, поручикъ Б... постоянно проводилъ время на дежурствѣ, устроивая себѣ на живописномъ мѣстѣ шалашъ, занимаясь то рисованьемъ, то ботаникой, или бродя съ ружьемъ съ гастрономической цѣлью. Однажды поѣхалъ я къ пріятелю. Передъ вечеромъ сидѣли мы въ шалашѣ безъ сюртуковъ, съ трубками (тогда еще не знали папиросъ) и собирались пить чай, ожидая, пока мальчикъ, Сашка, окончитъ возню съ самоваромъ. Подошелъ унтеръ-офицеръ.

— Ваше благородіе, никакъ полковникъ Ђдетъ.

— Гдѣ?

— А вонъ, по ту сторону оврага.

Я выглянулъ. Дѣйствительно, высокаго роста штабъ-офицеръ на полныхъ рысяхъ подъѣхалъ къ оврагу. Мы бросились было одѣваться. Но любопытный Сашка, взобравшійся на шалашъ, крикнулъ намъ веселымъ голосомъ:

— Не хлопочите, не одѣвайтесь: это Павель Петровичъ (майоръ Л*).

— Почему же ты знаешь?

— У полковника вѣдь черные эполеты, а у этого, посмотрите, какіе бѣленькіе!

Доказательство было очевидно, и мы скоро съ удовольствіемъ встрѣтили майора Л*, стараго харьковскаго студента, который недавно еще былъ моимъ эскадроннымъ командиромъ.

Полковникъ нашъ очень любилъ читать офицерамъ навставленіе о бережливости, распространялся о неумѣніи молодежи обращаться съ платьемъ, и даже былъ такъ любезнъ однажды со мною, что повелъ меня въ спальню и, открывъ ящикъ съ бѣльемъ, показывалъ мнѣ наволочки еще 1813 г. Это было въ 1839 г. Скупость его была извѣстна цѣлому корпусу; но, я думаю, немногіе знаютъ, что полковнику нашему ничего не стоило содержаніе канцеляріі. Можетъ быть это покажется парадоксомъ, однакоже такъ было въ дѣйствительности. Бумага приходилась ему даромъ, и это весьма просто. Закупая самъ желѣзо въ Х* для полковыхъ надобностей и сторговавшись въ цѣнѣ, полковникъ требовалъ еще въ придачу нѣсколько стопъ писчей бумаги, двухъ-трехъ достоинствъ, какія всегда имѣлись, по крайней мѣрѣ въ то время, въ желѣзныхъ лавкахъ, что и было достаточно для годоваго расхода. На особенно важную переписку онъ покупалъ лишь нѣсколько дестей хорошей бумаги, которую и выдавалъ собст-

— 110 —

Въ свободное время, а его у молодаго офицера очень
много, наконецъ и при встрѣчѣ съ бурбонами чужихъ полковъ,
я обыкновенно заводилъ съ ними рѣчъ о ихъ прошеднемъ и
старался узнавать подробности ихъ до военного быта. Съ по-
ступленія въ рекруты у всѣхъ одна и та же исторія съ не-
большими переменѣнами, но разсказы о деревенской жизни бы-
вали иногда занимательны и по содержанію, и по замѣчатель-
ной обстановкѣ. Передавая крестьянскія воспоминанія — чего
не всегда легко было достигнуть, бурбонъ всегда почти дѣ-
лался мягче, человѣчнѣе, хотя и не могъ уже отрѣшиться отъ
извѣстныхъ фразъ, вошедшихъ въ плоть и кровь его во время
пребыванія въ казармѣ и на конюшнѣ. Всѣ они по большей
части отличались въ домашней жизни разсчетливостью и, не-
смотря на недостаточность содержанія, особенно въ кавалеріи —
чрезъ нѣсколько лѣтъ попроизводствѣ умѣли собрать деньжонки.
Въ этомъ впрочемъ и нѣтъ ничего удивительнаго, потому что
бурбонъ имѣлъ, такъ сказать, неизносимое платье, которое хо-
лилъ, самъ чпистилъ, чинилъ и берегъ пуще глаза, а полуно-
вый его сюртукъ, разумѣется, приобрѣтавшій это названіе по-
слѣ нѣсколькихъ годовъ службы въ качествѣ новаго, бываль
сильно потерть по ивамъ и едва держался на плечахъ по
причинѣ ветхости. Форма тоже у бурбона, если не на смотру
или передъ глазами высшаго начальства, отличалась замѣча-
тельной чернотой; толстое бѣлье и самые простые сапоги но-
силъ онъ бережно, а продовольствіе обходилось ему столько же,
 сколько и въ унтеръ-офицерскомъ званіи. Хотя самоваръ можно
было найти у каждого бурбона, однако чай ппли они не всѣ
и не всегда: иной при гостяхъ, другой только по праздникамъ,
а табакъ употребляли махорку или крымскій, слывшій подъ
именемъ турецкаго, такъ что бурбона всегда окружала свой-
ственная ему атмосфера, не исключая даже запаха конюшни,
присущаго кавалерійскому солдату, потому что бурбонъ по-
стоянно возился въ своемъ вводѣ съ лошадьми и присутство-
валъ при утренней и вечерней уборкѣ. Впрочемъ иной изъ
франтовъ покупалъ ладиколонз, который однако же не былъ
настолько силенъ, чтобы уничтожить разные другие запахи.
Надо сказать правду, что, несмотря на жалкую роль бурбо-
новъ въ офицерскомъ обществѣ, на постоянныя надъ ними
насмѣшки и шутки, попасть подъ начальство бурбону стар-
шему чиномъ — считалось величайшимъ несчастьемъ. Тутъ
уже бывало съ ними ничего не подѣлаешь, а стараешься только
избѣгать непріятностей. Въ особенности тяжело подчиняться

— 111 —

бурбону въ караульной очереди, когда подобный господинъ назначается дежурнымъ по карауламъ. Полковой командиръ скорѣе пропустить какой нибудь недосмотръ или легкую неисправность, а ужъ отъ бурбона не жди пощады, а главное тяготило то, что стой передъ нимъ на вытяжку и не смѣй оправдываться, потому что какъ разъ представить рапортомъ. Разумѣется, послѣ дѣло уладятъ, рапортъ онъ возьметъ назадъ, однако чрезъ это возникали разныя неудовольствія. Приходилось въ караулѣ переживать отвратительныя сутки, потому что буквально всѣ двадцать четыре часа бурбонъ дежурный по карауламъ толчется на гауптвахтѣ. Къ этому времени какъ нарочно пригонятъ наказаніе деньниковъ и солдать, зная вкусъ и манеры дежурнаго, который комрѣ того придирается къ командѣ и не слушаетъ никакихъ представленій и просьбъ караульнаго офицера. У насъ былъ одинъ, не знаю уже почему любившій присутствовать, когда арестантамъ брали головы. Сколько разъ приходилось мнѣ стоять въ караулѣ, я никогда не видѣлъ этой операціи, но однажды бурбонъ дежурный доставилъ мнѣ это удовольствіе.

Было холодное осеннее утро, кругомъ грязь, моросилъ дождь и по улицамъ пустынаго мѣстечка проходили только смѣны часовыхъ, потому что безъ особенной надобности никто не рѣшался выглянуть на улицу. Выходя въ разводъ безъ чаю, я велѣлъ принести себѣ всѣ припасы на гауптвахту. Смѣнилъ я товарища, вступилъ въ караулъ, принялъ арестантовъ и ушелъ въ свою комнату отогрѣваться чаемъ. Самоваръ былъ готовъ, мой Иванъ возился около чайника, дежурный изъ бурбоновъ уже сѣкъ кого-то. Исторія эта впрочемъ была такая обыковенная, что на нее не обращалось вниманія, — иными по привычкѣ, другими по необходимости, потому что какъ бы ни возмущался человѣкъ — все напрасно. Идя въ караулъ и готовившись уже бывало къ экзекуціямъ, и нерѣдко получались billet doux слѣдующаго содержанія:

»Любезный NN, посылаю моего подлеца, выдери при себѣ хорошенько.«

Или:

»Надѣюсь на твою дружбу, что ты при себѣ прикажешь выпороть моего мерзавца, какъ сидорову козу, и если не скучно, вели влѣпить сотни три.«

Есть у меня одна и такая записка.

»Мой деньщикъ выпилъ всю мою водку и разбилъ завѣтный янтарь. Вели пожалуйста, драть его черезъ каждый часть

— 112 —

по сотнѣ, этакъ на сумму пятьсотъ. Я самъ пришелъ бы за-
няться дѣломъ, да сочиняю письмо своей М... надобно, знаешь,
понѣжнѣе «...

И это писали не бурбоны.

Когда въ сѣняхъ не слышно уже было криковъ и хле-
станья лозы, я выглянулъ изъ своей комнаты — не ушелъ ли
джурный. Но онъ самъ руку подъ козырекъ — подходилъ
ко мнѣ.

— Рекомендую, г. корнетъ, что у васъ команда сегодня неисправная. Извольте быть осторожнѣе.

— Слушаю.

— А пуще смотрите за часовыми: передъ смѣной не мѣ-
шаетъ взлупить хорошенько.

— А еще что?

— Ничего. Я самъ буду часто навѣдываться.

— Не хотите ли стаканъ чаю, у меня самоваръ готовъ.

— Ой ли! Дѣло! Ахъ, нѣтъ нельзя, я позабылъ.

— Что такое.

— Сегодня суббота.

— Поститесь что ль по субботамъ?

— Какое пощусь! Сегодня вѣдь брѣютъ арестантовъ.

— Не понимаю.

— Помилуйте, наша обязанность, и это такъ любопыт-
ственно.

— Вотъ ужъ я не вижу ничего любопытнаго, да и къ
чему вамъ быть при этомъ.

— Знаете, опасно... можетъ вырвать бритву у »цилюрика«
и зарѣзаться.

— А при васъ развѣ не вырветъ?

— Какъ же онъ смѣетъ, когда знаетъ, что закачу пять-
сотъ.

— Ну, заходите послѣ бритья.

— Нешто послѣ.

И поручикъ юркнулъ въ караульню. Я вошелъ къ себѣ
и хотѣлъ было приняться за чай, но мнѣ пришла такая охота
посмотрѣть на дежурнаго въ его сферѣ, что я рѣшился пойти
къ арестантамъ присутствовать при отвратительной операціи.

Вся команда стояла на вытяжку и два часовыхъ съ обна-
женными саблями находились у двери въ арестантскую. По-
среди караулки на скамейкѣ сидѣлъ арестантъ, надъ кото-
рымъ цырюльникъ, намыливъ ему бороду и половину головы,
усердно упражнялся въ своемъ искусствѣ. Противъ арестанта

— 113 —

сидѣлъ поручикъ, курилъ коротенькую трубку и покрикивалъ на цырюльника:

— Живѣй! что ты копаешься!

Брили преклоннаго старика, не помню за что сидѣвшаго на гауптвахтѣ. Поручикъ увидѣлъ меня.

— А! г. корнетъ! Милости просимъ, садитесь. Эй, подать скамейку г. караульному офицеру.

— Благодарю васъ, я на минуту.

— Нѣтъ позвольте, только выбратьътъ стараго чорта, будетъ веселѣе: этотъ подлецъ молчитъ и смотритъ исподлобья.

Цырюльникъ скоро управился, и арестантъ, бренча цѣпями, ушелъ въ свою камеру. На смѣну ему появился рыжеватый молодой человѣкъ, бойко сказалъ »здравія желаю!« и сѣлъ на скамейку. Посмотрѣлъ на него внимательно, поручикъ мигнулъ мнѣ однимъ глазомъ.

— Ты вѣрно дезертиръ? обратился онъ къ арестанту.

— Точно такъ, в. б — ie.

— Ахъ, ты — подлецъ? а? Такъ и отвѣчаешь прямо... А рожа какая! посмотрите, рожа чуть не лопнетъ. Значитъ, не-правда, что худо въ кандалахъ. А зачѣмъ бѣгалъ?

— Такъ пришлось, в. б — ie.

— Ахъ, ракалія! и ты Бога не боишься! Да какъ же ты смѣлъ? А скоро пойдешь по зеленой дорожкѣ?

— Не могу знать, проговорилъ глухо арестантъ и посмотрѣлъ искоса на поручика, но посмотрѣлъ такъ, какъ смотритъ связанный звѣрь.

— Ну, братецъ, ужъ я такъ и быть попрошусь къ тебе на экзекуцію. О, да выпорю же бестію! Тебѣ за первый подѣгъ слѣдуетъ пятьсотъ, а я сдѣлаю изъ пятисотъ двѣ тысячи, хи, хи, хи!

Арестантъ молчалъ. У цырюльника даже дрогнула рука и вѣроятно онъ обрѣзалъ дезертира, потому что тотъ поморщился.

— Что искривился? Бритва тупая! Да я этакого подлеца велѣлъ бы брить тупою щеткою. Что ты »цилюрикъ« съ нимъ церемонишься!

Но операція кончилась, и изъ арестантской вышелъ не-большой солдатъ съ сережкой въ ухѣ.

— А! знакомый! проговорилъ поручикъ.

Арестантъ сѣлъ на скамейку и улыбался.

— Что, небось, весело за рѣшеткой? А? Ты, чай, и здѣсь воруешь.

Афанасьевъ-Чухб. Собр. соч. І.

8

-- 114 --

— Никакъ нѣтъ, в. б — ie.

— Ну, не ври: безъ этого не проживешь. А давно драли?

— Еще ни разу, в. б — ie.

— Худо дѣло. Зачѣмъ же смотрѣть дежурные и караульные? Эй, унтеръ-офицеръ! Если этотъ подлецъ сдѣлаетъ хоть малость какую, либо грубость, доложить г. корнету, или, нѣтъ, лучше мнѣ, я его绝чно выпорю на гулянках послѣ обѣда. Воровать, братецъ, скверно, а ловиться еще хуже: поймался, значить, ну, и терпи!

Понимая, что арестанту приходилось жутко, цырюльникъ спѣшилъ исполнить свою обязанность. На скамейкѣ очутился молодой парень изъ поселянъ и робко посматривалъ на окружающихъ.

— А ты, душечка, за что попался? спросилъ поручикъ.

— За »корчебство«, в. б — ie. (Существительное это такъ писалось и въ офиціальныхъ бумагахъ того времени).

— За корчебство! То же, братъ, по зеленой дорожкѣ. А ты не проноси вольной водки, не дѣлай подрыву откупщику, онъ деньги за то плотить. Если бы не проносилъ водки, не сидѣлъ бы здѣсь и не пошелъ бы сквозь строй. Вы, подлецы, знаете примѣромъ, какъ за корчебство поступаютъ, а хотите провести начальство. Ну, что жъ, самъ своей спины не жалѣешь.

— Я, в. б — ie, и пронесъ-то одну бутылку.

— А ты не долженъ проносить и капли. Вотъ и отжарятъ... А? да какъ еще отжарятъ. Ты видѣлъ ли сѣкуцію?

— Видѣлъ, в. б — ie.

— Что жъ, хорошо!

— Гдѣ ужъ хорошо!

— Нѣтъ, ничего: трубачи играютъ тревогу, лоза свиститъ... ха, ха, ха! Да что ты, цилюрикъ, много казенного мыла издерживаешь, что жалѣешь этихъ бестій? Валяй, какъ попало въ суходерку!

Я ушелъ. Но впослѣдствіи узналъ, что поручикъ каждый разъ присутствовалъ при операціи бритья и каждый разъ говорилъ объ одномъ и томъ-же съ арестантами.

Одно, что можно сказать въ похвалу бурбонамъ — это безусловное исполненіе ими возложенныхъ на нихъ обязанностей: бурбонъ не отступалъ ни на волосъ отъ приказанія, и все что относилось къ службѣ — считалъ наравнѣ со святыней. Съ бурбономъ однако-же можно было дѣлать многое ласкою, особенно если онъ замѣчалъ, что ему и совѣтуютъ по товарищески и надъ нимъ не насмѣхаются; тутъ онъ готовъ былъ съ своей

— 115 —

стороны оказать безкорыстную услугу и порой вызывался самъ быть полезнымъ.

Мы слишкомъ съ высока смотрѣли на бурбоновъ и, разумѣется, несколько не старались къ смягченію или исправлению ихъ извращенной натуры, тѣмъ болѣе, что, несмотря на свой грубый, закоренѣлый солдатизмъ, бурбонъ не чуждъ былъ возможности сдѣлаться порядочнымъ человѣкомъ. Я не говорю о рѣдкихъ личностяхъ, достигавшихъ изъ солдатскаго звалія до высокихъ чиновъ, — исключительное положеніе и случай тѣмъ болѣе въ военное время способствовали иногда быстрому возвышенію бурбона — но въ обыкновенной ихъ средѣ въ арміи, они носили общій отпечатокъ, а главное, какъ я уже сказалъ, служили для товарищей цѣлью шутокъ и насмѣшекъ. Я зналъ одногоъ ожесточеннаго бурбона, не глупаго отъ природы человѣка, который, сознавая несправедливость къ себѣ дворянъ офицеровъ, но не имѣя достаточно энергіі заявить протестъ свой, дичился офицерскаго общества и впослѣдствіи спился съ круга, такъ что долженъ былъ выйти въ отставку. Видѣлъ я его потомъ въ Харьковѣ просящаго милостыню по гостиницамъ. Бывало, отворить дверь въ нумеръ, проговорить, не подымая глазъ, заученную фразу — и вдругъ неожиданно встрѣчаетъ прежняго товарища. Сперва въ такихъ обстоятельствахъ онъ краснѣлъ, даже плакалъ и убѣгалъ поспѣшно, но втянулся и, пользуясь товариществомъ, канючилъ на пропитаніе семейства, котораго у него никогда не было.

Еще я замѣтилъ одну черту въ бурбонахъ той эпохи: если изъ нихъ бывали наушники и шпіоны у властей, то не изъ любви къ этому искусству, а изъ слѣпой преданности къ начальству, которое въ ихъ мнѣніи было непогрѣшимо уже по одному качеству начальства. Встрѣчались полковые командиры и власти повыше, которые возводили шпіонство на степень добродѣтіи и широко награждали клевретовъ. И если человѣкъ, гордившійся своимъ происхожденіемъ и понимавшій всю мерзость наушничества и шпіонства, принималъ на себя подобную обязанность иногда безкорыстно, то можно ли винить наушника — бурбона, который просто на просто видѣлъ въ этомъ волю начальства и прямое исполненіе своего долга. Однажды во время моихъ неудовольствій съ полковымъ командиромъ, когда мнѣ угрожала участь быть переведеннымъ въ пѣхоту, ко мнѣ пришелъ одинъ изъ бурбоновъ и подъ секретомъ сообщилъ, что полковникъ ему велѣлъ исподтишка наблюдать за мною, но что онъ, помня »мое благодѣяніе« — я

8*

— 116 —

подарилъ ему пару эполетъ — пришелъ предостеречь меня. Между тѣмъ мы всѣ знали его за полковницкаго наушника и при немъ ничего не говорили о полковомъ командирѣ. Здѣсь кстати замѣтить, что система шпіонства гораздо больше была развита у поселеннаго начальства: тамъ каждый вахмистръ и каждый унтеръ-офицеръ, деморализованные и деспотизмомъ, и взяточничествомъ, передавали высшимъ властямъ малѣйшее происшествіе и хитрыми сплетнями нарушали иногда самыя пріятельскія отношенія.

Нашъ бурбонъ вообще не упускаль случая »проздравить« начальство и всѣхъ товарищей съ чѣмъ бы то ни было — ст. именинами, днемъ рожденія, новой наградой, однимъ словомъ придирался къ случаю войти къ офицеру, не стѣсняясь, а нѣкоторымъ образомъ по праву, и, конечно, въ надеждѣ выпить и закусить лучше обыкновеннаго. Зовете ли вы его тогда на вечеръ, на обѣдъ или не зовете, — для него это все равно, онъ непремѣнно придетъ, усядется, положимъ, будетъ молчать все время, но не оставить васъ, пока не разойдутся всѣ, хотя бы офицеры и до разсвѣта зангрались въ карты. Любилъ онъ также навѣщать въ госпиталѣ больныхъ офицеровъ, не спра- шивая пріятно или нѣтъ его посѣщеніе: по крайней мѣрѣ онъ считалъ обязанностью спросить о здоровьи, обнадежить въ ско- ромъ выздоровленіи и ввернуть замѣчаніе, что лѣкарямъ вѣ- рить не слѣдуетъ. Иногда, бывало, подобнаго утѣшителя просто прогонишь безъ церемоніи, если надоѣстъ, но иной разъ, осо- бенно когда онъ дежурный — этого сдѣлать не хотѣлось, чтобъ не огорчить простаго человѣка.

Впослѣдствіи бурбономанія начала проходить въ арміи, и унтеръ-офицеры, прослужившіе двѣнадцать лѣтъ, по большей части предпочитали эполетамъ шевронъ, который, во-первыхъ, избавляетъ отъ тѣлеснаго наказанія, во-вторыхъ, приносить двѣ трети корнетскаго жалованья и на случай выхода въ от- ставку — сохраняетъ одну треть пожизненнаго пенсіона. По крайней мѣрѣ, пользуясь огромными сравнительно преимуще- ствами, унтеръ-офицеръ не выходитъ изъ своей среды, можетъ жить припѣваючи и отстраняетъ отъ себя всѣ тѣ непріятности, лишенія и неудобства, какія ожидають бурбона въ офицерскомъ званіи.

Въ небольшой горенкѣ довольно опрятной и свѣтлой, за сосновымъ столомъ, покрытымъ дырявой скатертью, сидѣлъ поручикъ Емельянъ Даниловичъ Мукосѣевъ. Въ углу стояла

— 117 —

перекосившаяся кровать съ ситцевымъ одѣяломъ и такими же подушками. Возлѣ, на небольшомъ сундукѣ лежало платье, завернутое въ грязную простыню, а дальше на лавкѣ размѣщались картонные ящики съ формой, новые сапоги со шпорами и погребчикъ на одинъ стаканъ. На окнѣ разставлена была кое-какая посуда. На стѣнѣ на гвоздикахъ, вколоченныхъ сквозь листы исписанной бумаги, красовались фуражка, сабля на старой портупеѣ, старая лядунка и манежный бичѣ, необходимая принадлежность каждого кавалериста, который любиль лошадей или занимался ими по обязанности. На столѣ стояло маленькое зеркальце и разложены были въ порядкѣ бритвы, точильный ремень, щеточка, мыльница и синяя банка грошевой помады. Подальше стояли графинъ съ бурой водкой, солонка и кусокъ ржанаго хлѣба на выщербленной тарелкѣ. Мукосѣевъ задумчивый сидѣлъ на шаткомъ стулѣ и, заложивъ ногу на ногу, барабанилъ по столу пальцами. Въ этой задумчивости однакоже было много тревожнаго, потому что онъ то прислушивался, то вздрагивалъ, то по временамъ наливалъ въ рюмку глотокъ водки и машинально осушалъ ее.

Емельянъ Даниловичъ происходилъ изъ бурбоновъ. До поступленія на службу, онъ принадлежалъ къ довольно зажиточному мѣщанскому семейству на югѣ, получалъ нѣкоторое время денежное вспомоществованіе изъ дому, но потомъ вслѣдъ за прекращеніемъ субсидій узналъ, что родители его умерли, имѣніе разстроилось, братья не выдѣлили ему никакой части — однимъ словомъ случилось то, что случается сплошь и рядомъ на бѣломъ свѣтѣ. Взгрустнулось Мукосѣеву, но какъ онъ скоро былъ на хорошей дорогѣ, т. е. прослуживъ года три взводнымъ вахмистромъ, попалъ въ старшіе, положеніе его значительно улучшилось, такъ что когда произвели въ офицеры, онъ могъ обмундироваться собственными средствами, безъ всякой подписки. Ему совѣтовали было отказаться отъ эполетъ и просить шеврона, но Мукосѣевъ былъ еще не старъ и надѣялся со временемъ выйти въ люди. Правда, бѣдность одолѣвала его на первыхъ порахъ, при экстренныхъ расходахъ жалованья не хватало и на самое необходимое, но года черезъ три онъ началъ уже сколачивать вторую сотню, и въ тихомолку помышлялъ объ эскадронѣ. Нрава онъ былъ довольно смирнаго, даже миролюбиваго, хоть молодежь выдѣлывала надъ нимъ каверзы, однако онъ старался отдѣлываться отъ школьниковъ и держалъ себя подальше отъ общества, а отъ нижнихъ чиновъ на недосягаемой высотѣ поручичьяго чина. Жизнь онъ велъ болѣе

— 118 —

одинокую, посѣщая по временамъ двухъ товарищей бурбоновъ, священника и тайно отъ другихъ пріятельски принималъ кан- значейскаго писаря, съ которымъ у него были какія-то денеж- ныя шашни. Мукосѣевъ, разумѣется, былъ необразованъ, му- жиковатъ, грубъ, но велъ себя хорошо, не пьянствовалъ, службу зналъ отлично, во фронтѣ являлся лучше многихъ, да и лошадь его считалась почти ординарческою. Мукосѣевъ любилъ и пошу- тить, передавая разныя приключенія изъ походной жизни, но какъ только замѣчаль, что молодежь смѣялась не отъ его раз- сказовъ, а надъ нимъ, онъ началъ воздерживаться, пересталъ мало по малу бывать у всѣхъ, исключая эскадроннаго команд- дира и то по приглашенію, да ходилъ »проздравлять офицеровъ со днемъ ангела или съ монаршею милостью.« Занятый по- стоянно службою, онъ не зналъ, что такое праздность, а дома перебиралъ старый хламъ, чинилъ бѣлье, одежду, вколачивалъ гвоздики, чистилъ форму, ругалъ поминутно деньщика, и только въ праздникъ шелъ куда нибудь, а если оставался дома, то училъ хозяйскихъ ребятишекъ выправкѣ и маршировкѣ. Офи- церы считали его нулемъ и еще больше пренебрегали имъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ пересталъ утѣшать ихъ глупостями; нежніе чины не любили по весьма единственной причинѣ, изложенной выше, и Мукосѣевъ короталъ вѣкъ свой между службой и домашними дрязгами. Собой онъ былъ некрасивъ, высокій, рябоватый, неуклюжій, съ выгнутыми ногами, какъ у истаго стараго кавалериста, носилъ толстые солдатскіе сапоги, голову примачивалъ обыкновенно квасомъ и только въ празд- ники намазывался отвратительной помадой, а усы и бакенбарды фабрилъ восчечкомъ по солдатски. Однимъ словомъ это былъ сѣрый армейскій бурбонъ въ полномъ смыслѣ слова. Попривык- нувъ къ офицерскому званію, Мукосѣевъ не гордился уже эполетами, но въ завѣтныя минуты вынималъ патенты на два чина и съ наслажденіемъ ворочалъ ихъ въ рукахъ, то разсма- тривая извѣстную арматуру, то приглядываясь къ восковой печати, то читалъ по складамъ текстъ, доводившій до свѣдѣнія всѣхъ, что такого то числа въ такой то чинъ производится Емель- янъ Даниловъ Мукосѣевъ. Порывался онъ было съѣздить на роди- ну показаться роднымъ и знакомымъ во всемъ блескѣ полной парадной уланской формы, готовъ былъ даже проѣздить поло- вину накопленной суммы, но его удерживала мысль увидѣть развалины нѣкогда хорошаго состоянія и встрѣтиться съ братьями, которые, пользуясь его отсутствіемъ и безгласностью, лишили его части слѣдуемаго наслѣдства. Относительно женить-

— 119 —

бы Мукосѣевъ подумывалъ еще въ вахмистерскомъ званіи, но какъ онъ былъ отъ природы робокъ съ женщинами, да и къ тому же нѣ сколько ему знакомыхъ вахмистершъ не отличались мяткостью характера, а потому онъ и остался холостымъ, откладывая женитьбу не ранѣе какъ до получения эскадрона. А между тѣмъ, несмотря на видимое ко всему равнодушіе и на боязнь въ домахъ семейныхъ офицеровъ при встрѣчѣ съ женщинами, Емельянъ Даниловичъ далеко не былъ ненавистникомъ прекраснаго пола и засматривался исподтишка на хорошенькихъ. У него даже сохранилось одно розовое воспоминание, о которомъ онъ любилъ разсказывать въ прежнее время, но когда поэтическій этотъ эпизодъ былъ осмѣянъ молодежью, Мукосѣевъ старался избѣгать и намека о немъ въ обществѣ. Всокорѣ послѣ производства въ корнеты и по прибытии въ новый полкѣ, онъ представлялся начальнику дивизіи. Генералъ хлѣбосолъ имѣлъ обыкновеніе приглашать къ обѣду всѣхъ безъ разбора, и Мукосѣевъ получилъ подобное приглашеніе. Все его занимало въ квартиря генерала, но больше всего понравилась ему младшая дочь начальника дивизіи молоденькая дѣвушка. Послѣ обѣда, за которымъ бурбонъ, по его словамъ, боялся взяться за каждое блюдо, »чтобъ не острamarиться«, всѣ ушли въ садъ пить кофе. Но я не могу не прибѣгнуть къ его собственному устному разсказу, который мы знали наизустъ отъ частаго повторенія.

— Иду, знаете, позади съ юнкаремъ сродственникомъ его превосходительства и разговариваю. А эта барышня, то есть генеральская дочка, пустилась въ перегонки съ адъютантомъ — стало быть кто кого перегонитъ. Раскраснѣлась, будто валивное яблочко, бѣжить и машетъ ручками, а платьице на ней, должно быть изъ дорогой матеріи, такъ и лопотить. Гдѣ уже имъ бѣжать маленькими ножками! Вотъ, вотъ адъютантъ догоняетъ, а они прямо на меня, схватили за руку, толкнули на адъютанта, а сами въ ходъ. Всѣ засмѣялись, а я свѣта не взвидѣлъ, т. е. не зналъ смѣяться или какъ, а по душѣ, знаете, такъ мягкко и сладко отъ этихъ бѣленькихъ ручекъ. Генералъ смѣялся больше всѣхъ и назвалъ ее шалунѣю.

— Какая ты, говоритъ, стрекоза! чуть было не уронила корнета. Ступай сейчасъ, проси у него извиненія.

Мнѣ стало еще моторошнѣе, и не успѣлъ я опомниться, а она передо мной, какъ листъ передъ травой.

— Какъ васъ зовутъ? спрашиваетъ.

— Емельянъ Даниловъ сынъ Мукосѣевъ, ваше превосходительство, отвѣчаю.

— 120 —

Она какъ захохочетъ.

— Ну, говоритъ, извините, Емельянъ Даниловичъ, я вась толкнула.

— Ничего, говорю, ваше превосходительство, хорошо, что не заорали носомъ по дорожкѣ.

Она посмотрѣла на меня, губенки задрожали, вѣрно хотѣла засмѣяться, да удержалась.

— Вы, говорить, забавны.

— Радъ стараться, ваше превосходительство.

А въ это время у нея съ груди оторвался цвѣтокъ и упалъ на дорожку. Я поднялъ и подаю.

— Хотите, говорить, Емельянъ Даниловичъ, я подарю вамъ этотъ цвѣтокъ на память.

Я просто сгорѣлъ, однако поблагодарилъ.

— А вы, говорить, въ горѣлки играете?

— Когда еще жилъ дома для чего не играть, а на службѣ такими пустяками некогда заниматься.

Цвѣточекъ я заложилъ за лацканъ и какъ замѣтилъ прежде, что мой рохмистръ часто клалъ какіе-то цвѣты въ книжку, такъ я и свой запряталъ въ молитовникъ. И теперь цѣлъ.

— А послѣ встрѣчали вы эту барышню? спрашиваешь бывало его.

— Видѣлъ сколько разъ издалека и сымалъ фуражку, а они мнѣ, вотъ такъ, ручкой дѣлали.

И бурбонъ съ особеннымъ наслажденіемъ дѣлалъ своей ручищей извѣстный жестъ нѣжности.

Но задумчивость Мукосѣева въ началѣ разсказа происходила не отъ воспоминаній о прежней тяжелой службѣ или о красивой барышнѣ, подарившей цвѣтокъ на память, а отъ важной неожиданной причины, ставившей Емельяна Даниловича въ новое положеніе. Нѣсколько времени назадъ онъ получилъ извѣстіе о смерти своего дяди, который оставилъ исключительно ему въ наслѣдство все свое состояніе, а какъ оно заключалось въ капиталѣ, нажитомъ торговлей, то и не могло вызвать спору со стороны прочихъ родственниковъ. Надо сказать, что Мукосѣевъ, поступивъ на службу, какъ-то скоро научился писать и аккуратно посылалъ къ родителямъ письма, наполненныя извѣстными солдатскими фразами. Потомъ по смерти отца и матери онъ началъ было переписку съ братьями, но когда поссорился съ послѣдними, считалъ обязанностью писать къ дядѣ, который въ отвѣтахъ своихъ постоянно жаловался на недостатки

— 121 —

и совѣтывалъ племяннику беречь копѣйку на черный день.
Старикъ жилъ въ Одессѣ холостякомъ, торговалъ какой-то ста-
рой рухлядью и прервалъ всякія сношенія съ братьями Емельяна
Даниловича, которые не оказывали ему нисколько уваженія.
Обстоятельство это послужило въ полізу нашему бурбону, и
онъ сдѣлался наслѣдникомъ тридцати тысячъ ассигнаціями. Въ
описываемый день онъ ожидалъ прибытія почты изъ города,
за которой посылали обыкновенно офицера, если суммы были
значительны: Мукосѣевъ долженъ былъ получить банковые
билеты, вытребованные черезъ полкъ, по соблюденіи всѣхъ
довольно долгихъ формальностей.

Въ сѣняхъ послышался легкій топотъ, означающий окола-
чиванье пыли или грязи, и скоро въ комнату вошелъ неболь-
шаго роста толстенькій писарь и почтительно остановился у
двери. Мукосѣевъ всталъ со скамейки.

— А, здорово, братъ Холодовниковъ!

— Здравія желаемъ, ваше бродіе.

— Да что же ты сталъ у двери, Климъ Назарычъ, вѣдь
чужихъ никого нѣту-ти.

— Помилуйте, ваше бродіе, должность наша такая.

— Э, полно, мы вѣдь старые знакомые. Аль думаешь, что
я разбогатѣлъ, такъ и зачванился.

— Точно, сердце у васъ очинно доброе, ваше бродіе, го-
ворилъ писарь скороговоркой: и можетъ быть безъ измѣненія
касательно необуянія васъ гордостью; одначе какъ повелѣваетъ
воинскій артикулъ — чинъ чина почитай.

— Все это хорошо при людяхъ, а у насъ вѣдѣ съ тобою
есть дѣлишки. Садись-ка, Климъ Назарычъ.

Писарь расшаркался и сѣлъ возлѣ порога.

— Не хочешь ли водочки?

— Можно, ваше бродіе, и пропустить одну, другую по трудамъ — совсемъ умаялся.

Мукосѣевъ налилъ рюмку бурой настойки, выпилъ самъ и
потомъ предложилъ гостю.

— На много лѣтъ здравствовать вашему бродію! Дай Богъ
скорѣе »проздравить« васъ съ слѣдующимъ чиномъ и съ
пříумноженіемъ капитала.

— Ну, спасибо, братъ.

— А осмѣлюсь спросить на какой предметъ я вамъ пона-
добился.

— Видишь ли, Климъ Назарычъ, ты вѣдь человекъ бы-
валый и знаешь денежную часть, мнѣ хотелось посовѣтываться

— 122 —

съ тобою на счетъ билетовъ: держать ли ихъ въ полковомъ ящикѣ, или какъ скажешь.

— Замѣчаю, признательно сказать, ваше бродіе, что вы произошли своимъ понятіемъ многихъ настоящихъ офицеровъ, т. е. дворянскаго происхожденія. Деньги, Емельянъ Даниловичъ точно кругленькія, скоро умѣютъ раскатываться, и вы очень хорошо дѣлаете, что о нихъ заботитесь. Оно точно, имъ въ полковомъ ящикѣ спокойно, только вы будете получать казенный процентъ по билету, а еслибы захотѣли пустить ихъ въ ходъ, хоть въ Харьковъ купцамъ напримѣръ, можно бы получать выгоды значительнѣе-съ, ваше бродіе.

— Одначе могутъ и пропасть деньги.

— Для чего пропасть, ваше бродіе! Точно, если отдавать зря, можетъ произойти несчастіе, убытки и потери; но слѣдуетъ ссужать подъ залогъ домовъ или драгоцѣнностей.

— Гдѣ же мнѣ изъ полка ёздить въ Харьковъ!

— Будьте безъ сумлѣнія. Пусть узнаютъ, что у васъ есть каппталъ, сами понаѣдутъ-съ. Не безъизвѣстно вамъ, что многое поселенные офицеры занимаются подобными оборотами, и для веденія дѣлъ я могу указать вашему бродію отличнаго человѣчка, который съ нашимъ удовольствіемъ устроитъ вамъ авантажъ за весьма сходную сатисфакцію.

— И значить бояться нечего.

— Помилуйте, ваше бродіе, согласно вашегоъ желанія, можно будетъ поговорить предварительно, и какъ нашъ г. казначей сами люди денежные, они могутъ вамъ засвидѣтельствовать объ аккуратности рекомендованнаго мною человѣчка. Мое мнѣніе, сдѣланное въ умѣ, когда ваше бродіе получили еще только радостное извѣстіе, было посовѣтовать вамъ о пущеніи каппитала въ оборотъ, дабы устранить казенное малое приращеніе.

— Ужъ ты хлопочи какъ у васъ тамъ по законамъ, а я тебя того, Климъ Назарычъ.

— Я никогда не имѣлъ сумлительства, ваше бродіе, потому всегда изволилъ вамъ служить, могу сказать, болѣе неужели отцу родному. Хотя бы сто рублейъ вашихъ, которые пропадали на поручикѣ Сивоглазовѣ, вы думаете, ваше бродіе, легко было выхлопотать, но потому люди мы тертые, по денежной части не безъ знакомствія въ дивизьонномъ штабѣ, касательно покромочки, иногда и суконца, супротивъ чего нашъ г. казначей не оказываютъ никакой строптивости. Пословица говорить: »не плюй въ колодезь, придется и самому воды напиться«.

— 123 —

— А что жъ, Климъ Назарычъ, эта пословица хорошая. Вотъ я примѣромъ: дяденька были бѣдны, а я какъ есть племянникъ — письма посылалъ къ нимъ будто къ родителю, просилъ благословенія, въ концѣ каждого письма цѣловалъ ручки, и они меня зато не оставили.

— Опять вы человѣкъ, хотя изъ нижнихъ чиновъ, одначе можно сказать учливые и великатные, сами покойникъ дядюшка знали, что вы не простой племянникъ ему приходитесь, а по монаршей милости — ваше бродіе, вотъ они и оставили вамъ отъ своихъ трудовъ.

— Скажи, пожалуйста, Климъ Назарычъ, если я не буду брать процентовъ, они скоро наростаютъ?

— Для этого есть исчисленіе согласно каждаго процента, напримѣръ по сколько съ тысячи. Но ваше бродіе, ввѣряя деньги въ частныя руки, предпочтительнѣе получать проценты въ срокъ, а собравши сумму, можно и въ полку давать подъ залоги по 5, а иногда и болѣе въ мѣсяцъ, гг. офицерамъ, кого мы знаемъ и порекомендуемъ не опасно и подъ простыя росписки, потому жалованье у насъ въ рукахъ, а другимъ надо подъ вѣрные залоги.

— Боюсь, Климъ Назарычъ, да и, говорятъ, неловко самому мнѣ заниматься.

— Опять таки скажу, что этимъ дѣломъ и не слѣдъ заниматься вашему бродію, разъ оно зазорно, а второе опасно. А мы уже найдемъ способъ или посредствомъ поселеннаго вахмистра, у котораго подобныхъ дѣловъ довольно, или отыщемъ вамъ какую нибудь унтеръ-офицершу.

— Гм! такъ это выгодно.

— Безпремѣнно выгоднѣе, а такъ какъ гг. офицеры и богатенькіе юнкера нуждаются постоянно, то въ годъ можно заработать.

— А когда же привезутъ билеты?

— Извольте пожаловать часамъ къ пяти въ канцелярію,— почта прибудетъ къ тому времени.

— Признаться, Климъ Назарычъ, я никогда въ жизнь не видѣлъ банковыхъ билетовъ.

— Хе, хе, хе, ваше бродіе, я и много видѣлъ, одначе у себя ни одногоъ не имѣю. Ничего, поприсмотритесь и войдете во вкусь.

— Проказникъ ты, Климъ Назарычъ. Такъ знаешь что, пришли мнѣ дать знать, когда привезутъ почту.

— Слушаю, ваше бродіе. А насчетъ человѣчка прикажете завтра навѣдаться.

— 124 —

— Навѣдайся и приведи его съ собой.

— Очинно хорошо. Счастливо оставаться.

— Куда же ты?

— Жена ждетъ съ обѣдомъ, ваше бродіе, нельзя же — люди семейные

— А жена-то у тебя разлюли, Климъ Назарычъ.

Писарь улыбнулся.

— Вотъстрой только дѣла, а я ужъ насчетъ подарочка тебя и твосей супругѣ.

— Покорно благодаримъ, Емельянъ Даниловичъ, я никогда не сумлѣвался и всегда былъ доволенъ вашимъ бродіемъ.

Холодовниковъ вышелъ, а Мукосѣевъ, присвѣвъ къ столу, принялъ прежнюю позу. Онъ былъ задумчивъ, но мысли его блуждали въ какихъ-то непостижимыхъ сферахъ. Конечно онъ очень часто останавливался на суммѣ 30,000, но въображеніе бурбона, несмотря на свою бѣдность, на все убожество представленій — Мукосѣевъ только и могъ мечтать о служебномъ повышеніи, наградахъ и т. п. — порывалось за предѣлы узкой сферы и очерчивало ему то пріятности супружеской жизни съ какой-нибудь дворянкой, то всеобщее уваженіе въ разныхъ формахъ, доступныхъ бурбону, то наконецъ прелести богатства, доставляющего человѣку независимое положеніе. Но послѣдняя картина представлялась ему слабѣе, потому что Мукосѣевъ не думалъ выходить въ отставку. Наконецъ, онъ попалъ на любимую тему и пламенно замечталъ сдѣлаться эскадроннымъ командиромъ, завести дрожки, собственную тройку, повѣсить на окнахъ занавѣски, такія какъ у полковника, купить семью крестьянъ, въ которой былъ бы и кучеръ, и лакей, и прачка, и кухарка, которыхъ онъ, разумѣется, держалъ бы въ ежовыхъ рукавицахъ. Два раза деньщикъ приходилъ спрашивать — не пора ли обѣдать? Но Мукосѣевъ, потерявшій аппетитъ, приказывалъ »погодить маненько« и только по временамъ находилъ глотокъ настойки, выпивалъ и закусывалъ кускомъ чернаго хлѣба съ солью.

Надобно сказать, что когда возникла еще переписка о наслѣдствѣ Мукосѣева, вѣсть эта была встрѣчена въ полку съ нѣкоторымъ недовѣріемъ, и положеніе бурбона оставалось прежнее, но когда пришло извѣстіе, что билеты лежать на почтѣ, иные офицеры разомъ измѣнились и начали обращаться съ Емельяномъ Даниловичемъ какъ съ равнымъ, конечно не безъ затаенной мысли воспользоваться его расположеніемъ. По мягкости его сердца, можетъ быть бурбона и поддѣли бы на удочку,

— 125 —

но ў него был ментор въ особ Холодникова, который раскрыл ему глаза, хоть и не изъ прямаго участія, а скорѣй изъ своихъ выгодъ, и Мукосѣев съ первыхъ же поръ не повѣрилъ этимъ заискиваньямъ. Больше всего юлили около него картежники, хоть и очень хорошо знали, что Емельянъ Даниловичъ ни во что больше не игралъ, комѣ въ дурачки и носки, не зналъ даже подкаретной; но люди этого сорта имѣютъ какое-то неотразимое влеченіе къ чужому капиталу и, не стѣсняясь самой безпощадной возможностью поживиться, всетаки не прочь присосѣдиться къ богатому человѣку на всякій служай. Иной подъѣзжалъ къ нему съ предложеніями уступить лошадей, экипажъ, вещи, воображая, что разбогатѣвшій бурбонъ захочетъ пощеголять, другіе брались пристроить его капиталъ въ вѣрныя руки, третьи совѣтовали ѣхать за ремонтомъ и взять ихъ въ помощники,— однимъ словомъ подъѣзжали со всѣхъ сторонъ; однако Мукосѣевъ, по наставленіямъ Холодникова, прямо отказывался отъ самыхъ блестящихъ предложеній. Онъ инстинктивно даже чувствовалъ здѣсь ловушку, между тѣмъ какъ въ писарѣ видѣлъ человѣка, не разъ доказавшаго ему на дѣлѣ готовность стоять за его интересы.

Наконецъ Мукосѣевъ пообѣдалъ на скоро, но не легъ спать, а ушелъ проходиться за деревню, разсчитывая, что проведетъ время до пяти часовъ въ полѣ, а когда возвратится, то почта будетъ получена. Дѣйствительно, когда онъ вошелъ въ канцелярію, толпа офицеровъ разбирала письма и посылки, и бурбону торжественно были вручены 30,000 банковыми билетами. Холодниковъ шепнулъ ему, что вѣроятно товарищи будутъ называться на пирушку, что отказывать не слѣдуетъ, а надо пожертвовать какуюнибудь сотню, но совѣтовалъ держаться туто и никому не объщать взаймы ни копѣйки.

Всѣ наличные офицеры тотчасъ же пристали къ Мукосѣеву насчетъ вспрысковъ наслѣдства, и онъ пригласилъ ихъ на другой день къ себѣ на чай и на выпивку. Въ тотъ же вечеръ по всему мѣстечку разнеслась вѣсть, что Мукосѣевъ дѣйствительно получилъ 30,000, и на пиръ къ нему съѣхались товарищи изъ ближайшихъ эскадроновъ.

Кто незнакомъ съ южными нашими степями, тому трудно составить о нихъ понятіе, а заниматься ихъ описаніемъ право не достанетъ духу, какъ во избѣжаніе безполезныхъ повтореній предшественниковъ на этомъ поприщѣ, такъ и изъ боязни накликать на себя подозрѣніе въ томъ псевдолиризмѣ, кото-

— 126 —

рый давно уже преслѣдуется въ литературѣ. А степи дѣйствительно исполнены поэзіи также, какъ небо, какъ море, хотя эти предметы сдѣлались томительно-общими мѣстами. Для меня въ особенности, это камень преткновенія потому, что съ южными степями неразрывно связаны воспоминанія и о лучшихъ годахъ юности, когда смотрѣлось на жизнь сквозь розовое стеклышко надежды, и о послѣдней моей поѣздкѣ въ Новороссію, когда я скитался тамъ хоть и въ зрѣломъ уже возрастѣ, однако находилъ еще поэзію и въ безграничной синей лапп, и въ серебристыхъ коврахъ ковыли, и въ тихомъ говорѣ кургана съ вѣтромъ, какъ-то понятномъ уху украинца. Нѣтъ, читатель, не стану я утомлять тебя описаніями степей: если ты ихъ видѣлъ, описаніе мое будетъ блѣдной и довольно проязческой коціей, если же не видѣлъ, то лучше я предоставлю твоему собственному воображенію эту картину дикую, однообразную, но на которую, подъ часъ, весною, особенно при закатѣ солнца, нельзя достаточно налюбоваться. Отъ поэзіи я поведу тебя въ міръ дѣйствительный — къ быту степныхъ помѣщиковъ, но не тѣхъ, которыхъ называютъ теперь нашими южными янки, которые возятся уже съ паровымп локомобилями, одѣваются въ парижскій костюмъ и слѣдять за развитіемъ прогресса, а познакомлю съ бытомъ героевъ давно ми нувшаго времени, жившихъ по старосвѣтски, хозяйничавшихъ по своему и употреблявшихъ для распространенія благосостоянія только три элемента: кулакѣ, плеть и розгу. Правда, что и въ эпоху гораздо къ намъ ближайшую эти три двигателя считались едва-ли не единственными, какъ для собственного благоденствія, такъ и для счастья крестьянъ, однако обаяніе кулака, плети и розги сильно измѣнилось въ иныхъ мѣстахъ, и просвѣщеніе сдѣлало свое дѣло даже въ отдаленныхъ степныхъ заholустьяхъ.

Эпоха настоящаго очерка была эпохой того печального, невозмутимаго застоя, когда военные поселенія, покончивъ съ народомъ, поработивъ его совершенно, начали уже дѣло съ новымъ поколѣньемъ и разстилали надъ громадной мѣстностью свой мрачный саванъ, сквозь который ни сверху не могъ проникнуть горячій лучъ солнца, ни снизу не могли пробиться глухой стонъ и неясный ропотъ сотень тысячъ людей, утратившихъ значеніе человѣка и гражданина и названныхъ военными поселянами.

Неудивительно. что вокругъ мѣстностей, занятыхъ военнымъ поселеніемъ — и у казенныхъ и у помѣщичьихъ крестьянъ

— 127 —

администрація носила на себе аракчевскій отпечатокъ. Рѣз-
кости этого милаго отпечатка сглаживались только съ значи-
тельнымъ удаленіемъ отъ населенныхъ округовъ, считавшихся,
не знаю почему, образцомъ благоустройства. Причина такого
колорита понятна: всѣ окрестные помѣщики, а слѣдовательно
и чиновники по выборамъ, служили въ поселенныхъ диви-
зіяхъ, — управляющіе, прикащики, разсылные — все это вы-
ходило прямо изъ конюшни, манежа и заводило свои любимые
порядки въ мирныхъ областяхъ благодатнаго, урожайнаго края.
Обаяніе военныхъ поселеній было такъ велико, что въ бли-
жайшихъ къ нимъ вольныхъ деревняхъ йародъ носилъ воен-
ныя фуражки и стригъ волосы подъ гребенку. Самая грамот-
ность въ массу мелкопомѣстнаго дворянства проникала изъ
поселенныхъ округовъ, и не разъ мнѣ приходилось видѣть по-
мѣщичьихъ сыновей, воспитывавшихся у какого нибудь пи-
саря, которые кромѣ грамматики и ариометики, выдолблен-
ныхъ наизустъ, бойко знали кавалерійскіе »сигналы«. Чтобы
нижніе чины поспѣшнѣе изучали сигналы, для послѣднихъ
сочинены были слова, въ родѣ стиховъ, которые часто, по
отсутствію смысла, затрудняли только изученіе самыхъ моти-
вовъ. И эти то слова распѣвались и подъ кровлями помѣ-
щичьихъ домиковъ. Вотъ нѣкоторые сигналы для примѣра.
Рысь: »Рысью размашистою, но не распущенною для сбере-
женія коней«. Галопъ: »Ну, въ галопъ, скорѣе шенкель въ
бокъ, и свернется конь въ клубокъ!«

Лакеи въ передней, фельдшера, музыканты у помѣщика —
все это носило воинскую печать, потому что образовывалось
въ поселеніяхъ, въ кантонистскихъ эскадронахъ и госпиталяхъ,
и соблюдало военную выправку, подражая во всемъ лихимъ
солдатикамъ. На бытѣ окрестныхъ помѣщиковъ не могло не
отразиться это вліяніе, и въ иныхъ мѣстностяхъ доходило до
того, что по милости услужливыхъ братцевъ, пріѣзжавшихъ
съ товарищами, барышни знали не только сигналы, но порой
рекрутскую школу и эскадронное ученье. Общеніе съ воен-
ными поселеніями у окрестныхъ помѣщиковъ было большое,
а зимою послѣдніе очень часто пріѣзжали въ штабы полковъ,
гдѣ обыкновенно ўстраивались собранья. Нечего и говорить,
что офицеры и юнкера — волокиты то и дѣло шныряли по
помѣщикамъ, и видѣть гдѣ нибудь на балѣ фракъ, казалось
чрезвычайной рѣдкостью. Короче, въ ту эпоху большинство
дѣвицъ считало какъ бы безчестьемъ выходить за статскаго,
и вѣкоторыя невѣсты говорили: »бабушка и маменька моя

— 123 —

были за военными, такъ мнѣ уже не слѣдуетъ измѣнять
обыкновенія«.

Въ — скомъ уѣздѣ, почти по границѣ, на нѣсколько верстъ
тянется оражистая мѣстность, поросшая кое гдѣ кустарни-
комъ, а въ долинахъ — и небольшими рощами, въ особенности
по берегамъ рѣчки, извѣстной подъ названіемъ Татарлука.
Описываемый уголокъ лежить вдали отъ какой бы то ни
было почтовой или транспортной дороги, и видѣлъ его развѣ
тотъ, кого вела туда крайняя необходимость, но ужъ никакъ
не любопытство. На этой мѣстности разбросано было довольно
помѣщичьхъ владѣній, между которыми на далекое разстояніе
не встрѣчалось ни одной деревни, и небольшіе хуторки въ
нѣсколько избъ, изобличавшіе мелкопомѣстныхъ владѣльцевъ.
Два только помѣщика имѣли душъ по семидесяти, остальные
владѣли пятью, шестью и много десятью семействами и жили
себѣ въ уединенномъ, пустынномъ затишѣ. Хутора эти ле-
жали кое гдѣ верстахъ въ трехъ, четырехъ одинъ отъ другаго,
но помѣщики самые дальніе были знакомы и соблюдали
изстари заведенный обычай съѣзжаться въ извѣстные дома
на извѣстные годовые праздники, не говоря уже объ имени-
нахъ, свадьбахъ, похоронахъ, крестинахъ, требовавшихъ пого-
ловныхъ сосѣднихъ съѣздовъ. Не буду здѣсь распространяться
о житьѣ бытьѣ всѣхъ членовъ околодка, но попрошу читателя
обратить вниманіе на нѣсколько лицъ, имѣющихъ отношеніе
къ нашему разсказу. Я говорилъ уже выше, что въ окрестно-
стяхъ поселеній все носило военный отпечатокъ, а потому и
уголокъ, о которомъ идетъ рѣчь, наполненъ былъ отставными
штабъ и оберъ-офицерами и классными чиновниками военнаго
вѣдомства, такъ что на разстояніи какихъ нибудь сотень
квадратныхъ верстъ жилъ только одинъ титулярный совѣтник,
котораго всѣ, впрочемъ, любили, но называли не иначе, какъ
строкой или подъячипмъ. Вся эта колонія, отдѣльные члены
которой горячо иногда спорили за нарушеніе границъ своихъ
владѣній, ссорилась и мирилась, смотря по обстоятельствамъ,
признавая надъ собою власть полковника Сосунова, во-пер-
выхъ, какъ самаго богатаго изъ владѣльцевъ, во-вторыхъ,
какъ человѣка съ самымъ крупнымъ чиномъ и служившаго
при дивизіонномъ штабѣ. Въ обыкновенныхъ случаяхъ поссо-
рившіеся сосѣди прибѣгали къ третейскому суду Сосунова и,
по большей части, покорялись его рѣшенію, въ случаѣ же
особой важности, всетаки шли къ нему за совѣтомъ, а если
возникало дѣло, касавшееся общихъ интересовъ, Сосуновъ

— 129 —

отправлялся къ предводителю или ѳхалъ въ губернскій городъ,
гдѣ его знали почти всѣ власти, хотя иной разъ онъ появлялся
тамъ лишь на выборахъ или на Троицкой ярмаркѣ для сбыта
шерсти.

Сосуновъ принадлежалъ къ числу лицъ и понынѣ еще по-
падающихся въ обществѣ, которыя, по непостижимымъ при-
чинамъ, пользуются всеобщимъ уваженіемъ, не только его не
заслуживая, но порой употребляя даже различные приемы,
чтобъ уничтожить ни на чемъ не основанное обаяніе своей особы.
Сосуновъ былъ глупъ отъ природы, не получилъ никакого
образованія, всю службу низкопоклонничалъ, находясь квар-
термистромъ, сколотилъ деньгу, потомъ попалъ въ старшіе
адъютанты, выгодно женился, купилъ имѣніе и вышелъ въ
отставку, не только не оказавъ никакихъ услугъ обществу, а
напротивъ не въ состояніи даже былъ исполнять, какъ слѣ-
дуетъ, своихъ обязанностей. Начальство очень хорошо видѣло
его тупоуміе, понимало, что другой могъ бы замѣнить Сосунова
съ большею пользою для службы; но Сосуновъ постоянно
смотрѣлъ начальству въ глаза, прежде всего исполнялъ лич-
ную волю власти и лѣзъ изъ кожи, какъ бы угодить всѣмъ,
кто стоялъ повыше. При этомъ съ ранней юности обнаружи-
валъ онъ склонность къ такъ называемой порядочности, за-
ключавшейся, преимущественно, въ наружной опрятности, въ
щепетильности и, наконецъ, въ скупости, которая, особенно въ
молодые годы, можетъ бросаться въ глаза какимъ-то достоин-
ствомъ — людямъ, не допускающимъ въ молодомъ человѣкѣ
ни страстей, ни увлечёній. Благодаря подобному характеру,
Сосуновъ шелъ хорошо по службѣ, а главное, умѣлъ обво-
рожить маменьку одной достаточной невѣсты. Короче — въ
небольшихъ чинахъ Сосуновъ былъ нетерпимъ товарищами, но,
добравшись до густыхъ эполетъ и до званія старшаго адъю-
танта, началъ считаться чемовѣкомъ достойнымъ уваженья. И
холостымъ онъ не былъ никогда вѣтрени, не кутилъ, не играль
въ карты, а женясь, конечно, сдѣлался еще солиднѣе, и вотъ
скоро по всей дивизіи прославили его положительнымъ чело-
вѣкомъ и стали обращаться къ нему за всевозможными совѣ-
тами. Сосуновъ въ большей части случаевъ не понималъ сущ-
ности дѣла, которое предлагали ему для разрѣшенія, но, при-
выкнувъ къ рутинѣ немногосложныхъ дѣлъ по дежурству,
излагалъ кое какъ свое, часто нелѣпое мнѣніе. Совѣтъ иногда
выходилъ далеко несообразный съ здравымъ разсудкомъ или
законами, но въ тѣ блаженные времена одни спеціалисты имѣли

9

— 130 —

понятіе о законахъ, тѣмъ болѣе, что воля начальства была
едва ли не сильнѣе всякаго закона. Пробывъ довольно долго
старшимъ адъютантомъ и ведя кое какъ дѣла при помощи
писарей, Сосуновъ не зналъ ни одного положенія, зато въ
точности зналъ привычки всѣхъ начальниковъ, унижался предъ
корпуснымъ штабомъ — даже необходимые писаря тамъ полу-
чали отъ него извѣстную дань — вслѣдствіе чего, къ дежур-
ству его не было никакихъ придирокъ. Въ то время старшій
дивизіонный адъютантъ, не краснѣя, пользовался безгрѣшными
доходами, заключавшимися въ приношеніяхъ полковыхъ коман-
дировъ, которымъ обычай вмѣнялъ въ обязанность дѣлиться
экономіей съ дежурствомъ вообще, со старшимъ адъютантомъ
въ особенности. Ума и образованія отъ этого адъютанта не
требовалось — личные должны были отличаться свѣткостью —
потому что обязанность его такъ легко исполнялась при по-
мощи порядочныхъ писарей, работавшихъ иной разъ безъ
устали. Сосуновъ служилъ себѣ, да служилъ, сколачиваль
деньгу, и когда дошелъ до майорскаго чина — предѣлъ, далѣе
котораго нельзя было оставаться въ настоящей должности, —
онъ рѣшился попытаться счастья перейти въ корпусный штабъ,
если нѣтъ, то прослужить немного во фронтѣ, чтобъ выйти въ
отставку подполковникомъ. Въ корпусѣ не было вакансіи, и
потому Сосуновъ принялъ дивизьонъ, командуя которымъ, не
только ничего не нажилъ, а еще прожилъ свое и оставилъ
службу, сопутствуемый роскошнымъ прощальнымъ обѣдомъ,
какъ человѣкъ, безкоризненно окончившій свое поприще.
Дѣйствительно, во все время онъ не сдѣлалъ ни одного предо-
судительнаго поступка, и если бралъ взятки, то это было
весьма натрально въ тотъ вѣкъ, когда военные открыто на-
зывали плутами и взяточниками гражданскихъ чиновниковъ,
а сами наживались на счетъ казны и безотвѣтнаго солдата.
Подчиненныхъ онъ держалъ всегда въ ежовыхъ рукавицахъ,
безпощадно сѣкъ писарей, праваго и виноватаго, чтобъ ревност-
нѣе исполняли свою обязанность, приказаніе начальства самое
дикое считалъ непогрѣшительнымъ и старался выполнить его
даже въ ущербъ своему карману; съ товарищами обходился
вѣжливо, даже церемонно, съ женою жилъ по закону, строго
придерживаясь извѣстнаго правила, слышаннаго подъ вѣнцемъ:
»жена да боится своего мужа«, и никогда не задолжалъ ни на
одну копѣйку. Вотъ все, чѣмъ заслужилъ онъ всеобщее ува-
женіе, которое не оставило его въ полку, а ушло вслѣдъ за
нимъ въ гражданскую жизнь, гдѣ разрослось еще больше, до

— 131 —

значительныхъ размѣровъ. Прежде выхода въ отставку онъ купилъ имѣніе у двухъ помѣщиковъ сосѣдей, соединилъ оба хутора въ одинъ и занялся сельскимъ хозяйствомъ, очутясь самымъ значительнымъ тузомъ среди мелкоцомѣстныхъ дво-рянъ, заселявшихъ упомянутый выще околодокъ — по тузем-ному названію — Землянки. Появленіе въ околодкѣ подполков-ника и кавалера, обладателя семидесяти слишкомъ душъ, ко-торый притомъ долго еще былъ старшимъ адъютантомъ, произвело своего рода замѣшательство въ Землянкахъ, напол-ненныхъ старыми служаками; но когда Сосуновъ, познакомясь со многими, обошелся почти какъ съ равными, а у себя при-нялъ всѣхъ довольно ласково, авторитетъ его разомъ упрочился и распространился на всю колонію.

Сосуновъ, какъ и многіе ограниченные люди, имѣлъ нѣ- сколько странныхъ привычекъ, изъ которыхъ, въ особенности, была замѣчательна одна, — повтореніе словъ совершенно безъ всякой надобности и еще какимъ-то пѣвчимъ голосомъ. Были у него и завѣтныя фразы, употребляемыя въ разговорѣ кстати и некстати. Подобныя поговорки въ прежнее время служили извѣстнымъ пріемомъ комизма, и авторъ надѣлялъ какимъ нибудь словцомъ лицо, которое хотѣлъ выставить смѣшнымъ. Но я не съ этой цѣлью упоминаю о недостаткѣ Сосунова, — а не отступаю отъ истины собственно для полноты характе-ристики подполковника. Кромѣ того, онъ имѣлъ привычку во время разговора, по его мнѣнію серъезнаго, разставлять ноги и, заложивъ руки за спину, покачиваться на одномъ мѣстѣ и терпѣть не могъ возраженій. Сперва сосѣди рѣшались съ нимъ поспорить, но онъ обыкновенно заносилъ такую ахинею, кричалъ такъ громогласно, что слушатели его невольно опу-скали руки по швамъ и, позабывъ объ отставкѣ, считали себя предъ могущественнымъ и разгнѣваннымъ командиромъ.

Жена Сосунова, не молодая уже барыня, полная, вся въ веснушкахъ — представляла типъ старинной помѣщицы, кото-рая, безъ всякаго образованія, безъ всякаго развитія, не знала ничего умнѣе мужа, каждое его слово считала закономъ и, отъ нечего дѣлать, любила посплетничать. Она чванилась древ-ностью своего рода, богатствомъ прежней фамиліи и была отъ головы до пятокъ проникнута аристократизмомъ степныхъ по-мѣщиковъ, имѣвшимъ свой особенный запахъ. Г-жа Сосунова, напримѣръ, умерла бы съ досады и отъ огорченія, еслибы ее посадили не на первомъ мѣстѣ, еслибъ ей не первой подали кушанье, а на конвертѣ не надписали бы »ея высокоглагоро-

9*

— 132 —

дію«; она открыто требовала себе наружного почтенія, не только въ качествѣ жены подполковника, самаго значительного владѣльца въ околодкѣ, но и потому, что отецъ ея былъ отставной генералъ и въ своемъ кругу пользовался почетомъ. Выѣзжала она не иначе, какъ въ коляскѣ съ форрейторомъ, за которой долженъ былъ торчать слуга въ деньщICHѣмъ мундирѣ, и если случалась какая нибудь ломка въ коляскѣ, или лакей былъ въ отсутствіи, она неѣхала въ бричкѣ и предпочитала терпѣть лишенія, нежели, по ея мнѣнію, осрамить себя въ глазахъ свѣта. Однимъ словомъ, это была одна изъ тѣхъ ничтожныхъ барынь, которые не перевелись еще въ высшемъ кругу, но которыхъ, слава Богу, мало встрѣчается въ деревняхъ, потому что какъ-то трезвыя понятія зашевелились уже внизу, предоставляя такъ называемому бомонду пробавляться всѣми нелѣпостями, занесенными къ намъ отъ развращенного двора нѣсколькихъ Людовиковъ. Давно истлѣли Ментенонъ, Помпадуръ и Дюбарри, мало осталось истинъ и отъ самыхъ энциклопедистовъ, а пудра, бритье усовъ, различныя ливреи продолжаютъ еще играть свою роль, и что хуже, въ высшихъ слояхъ общества сохранили еще свою силу понятія маршальши Граммонъ, Шуазель и т. п. милыхъ личностей. Разумѣется, Сосунова не только не читала записокъ той эпохи, даже врядъ ли и слыхала когда нибудь о Версали, но строго слѣдила за исполненіемъ всѣхъ преданій относительно выѣздовъ, угощенія, пріема, хозяйства, а также воспитанія дѣтей и тща-тельной классификаціи, что прилично или неприлично въ домѣ столбовой дворянки. Благодаря тупости мужа и маши-нальной разсчетливости жены, безусловно отданной фамильнымъ преданіямъ, домъ Сосуновыхъ походилъ на механиче-скій театръ, въ которомъ въ извѣстные часы появляются куклы, исполняютъ какое-нибудь действіе, сообразно съ давленіемъ пружины, и уходятъ за кулисы. Самый пріѣздъ гостей почти не нарушалъ заведенного однообразія, потому что хозяева умѣли вселить въ своихъ сосѣдей боязнь нарушить стѣнительный порядокъ, существовавшій въ домѣ подполковника.

Положимъ, послѣднее было нисколько неудивительно: сосѣди, — отставные офицеры, вышедшие изъ бѣдныхъ дворянъ или изъ бурбоновъ, невидѣвшие никогда быта выше той среды, въ которой вращались, могли считать образцемъ обычаи, наблюдаемые въ домѣ подполковника, бывшаго старшимъ адъютантомъ и женатаго на генеральской дочери. Но странно, что, не взирая на присутствіе въ околодкѣ нѣсколькихъ умныхъ и

["— 133 —", "практическихъ людей, могло возникнуть вліяніе такого тупоголоваго господина на всю окрестность, вызвавшее всеобщее уваженіе. Нѣсколько случаевъ ясно доказывали, что подполковникъ подавалъ самые нелѣпые совѣты, прямо служившіе во вредъ дѣлу, — однако, печальные результаты — послѣдствіе его совѣтовъ — не поколебали ни слѣпаго къ нему довѣрія, ни всеобщей готовности снова прибѣгнуть къ посредничеству Сосунова.", "Одинъ только изъ числа, можетъ быть, двадцати помѣщи-\nковъ Петръ Ивановичъ Бакрѣевъ, постоянно оказывалъ оппо-\nзицію Сосунову, и если не грозилъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 134 —

грознымъ адъютантомъ и оказывали ему наружное подобостра-
стіе, однако, въ тихомолку подвергали строгой критической
оцѣнкѣ его служебную дѣятельность, и не разъ черновыя бу-
маги Сосунова ходили по рукамъ, какъ доказательство глупости
и безграмотности. Изъ всѣхъ бурбонскихъ разрядовъ, самый
развитый, конечно, писарскій, въ которомъ отличительной чер-
той остается надолго и по достиженіи высшихъ степеней —
какая-то безотчетная ненависть къ сословію, гнетъ котораго
выносилъ писарь, затаивъ злобу, порой видя явную неспра-
ведливость и сознавая свое моральное превосходство. Бурбонъ
изл писарей, по производствѣ въ офицеры или классный чинъ,
въ самый день полученія приказа уже сбрасываетъ съ себя
форму тупой покорности, ловко раскланивается при встрѣчѣ
съ офицерами; отпускаетъ даже остроты, не прочь показать
при случаѣ, »что мы теперь сами ужъ ваше благородіе«, и
не преминетъ вломаться въ амбицію. Положимъ, у него, по
большей части, натура извращенная, но тѣмъ не менѣе онъ
дѣлается спѣсивымъ противъ бывшихъ товарищей и гордымъ
противъ новыхъ изъ высшаго званія, и если порой поколо-
титъ зубы писарю, съ которымъ недавно сидѣлъ рядомъ, то
не позволить и какому нибудь офицеру наступить на ногу.
Петръ Ивановичъ былъ представителемъ этихъ принциповъ по
производствѣ въ аудиторы, застарѣлъ въ нихъ, а когда, выйдя
въ отставку, сдѣлался помѣщикомъ, понятія его, выработан-
ныя въ прежней средѣ, только окрѣпли и обнаруживались
энергически при каждомъ столкновеніи. Петръ Ивановичъ ни-
когда не могъ позабыть перваго своего визита къ Сосунову.
Приладивъ свою старенькую бричку на заднихъ рессорахъ,
на парѣ чалыхъ, отправился онъ въ первое воскресенье на
хуторъ къ подполковнику, въ мундирѣ, при шпагѣ и въ зам-
шевыхъ перчаткахъ, какъ слѣдовало къ вліятельному штабѣ-
офицеру. Аудиторъ засталъ уже у подполковника нѣсколькихъ
сосѣдей, пріѣхавшихъ поздравить съ праздникомъ, и вошелъ
въ залу въ ту минуту, когда собравшіеся гости приступали къ
водкѣ и закускѣ. Сосуновъ и Бакрѣевъ не были знакомы
лично, потому что когда служили въ одной дивизіи, то состояли
въ разныхъ полкахъ, а когда первый поступилъ старшимъ
адъютантомъ, Бакрѣева перевели аудиторомъ въ другую дивизію.

— Г. подполковникъ, имѣю честь рекомендоваться, отстав-
ной 9-го класса Петръ Ивановъ сынъ Бакрѣевъ. Недавно
здѣсь поселился.

— А! Очень радъ.

— 135 —

— Прошу любить и жаловать.

— Да мы, кажется, знакомы.

— Наслышанъ въ бытность вашу старшимъ адъютантомъ какъ отъ офицеровъ, равно и отъ писарей.

— Да не валялъ ли я, братъ, тебя палками, если не ошибаюсь?

— Точно, г. подполковникъ, не обходился я и безъ палокъ, что грѣха таить, такая ужъ доля, только я, во-первыхъ, не служилъ подъ вашимъ начальствомъ, а во-вторыхъ, такое напоминаніе и еще у себя въ домѣ — обидно. Я нынѣ чиновникъ 9-го класса и помѣщикъ.

— Ну полно, братецъ, братецъ, что ты! Я такъ, право такъ.

— И я такъ, г. подполковникъ.

Сосѣди раскрывали рты, отъ удивленія, а Сосуновъ немного сконфузился.

— Вотъ вамъ, господа, сказалъ онъ, наука: съ законникомъ, законникомъ не связываться. Имъ не клади, не клади пальца въ ротъ.

— Откусить, проговорилъ съ улыбкой одинъ усатый отставной штабсъ-ротмистръ и поглядѣлъ на общество съ цѣлью замѣтить, — какое произвела впечатлѣніе его находчивость.

— Законы, г. подполковникъ, для всѣхъ одинаковы, а если мы, по своему званію, знаемъ въ нихъ больше, то тѣмъ паче не упустимъ случая защитить себя.

— Такъ, такъ! Ну, милости просимъ. Скидай, братъ, аммуницію, аммуницію, и водочки. Господа! прошу покорно.

Всѣ глядѣли на аудитора, какъ на смѣльчака, и хоть многіе были съ нимъ уже знакомы, и всѣ знали, что у него какихъ нибудь тридцать душъ, однако отвѣты его Сосунову произвели благопріятное впечатлѣніе, какъ и всякая вообще попытка противъ моральнаго гнета, тяготящаго общество. Сосуновъ, конечно, скрылъ свое неудовольствіе, старался даже быть съ аудиторомъ вѣжливѣе, нежели съ другими, но съ той же минуты въ душѣ у него затаилась противъ этого человѣка непріязнь и вмѣстѣ боязнь — не пошатнулъ бы онъ его авторитета. Когда Сосунова обошлась съ Бакрѣевымъ: по обычаю высокомѣрно и почти сдѣлала ему выговоръ за то, что супруга его не удостоила ее своимъ посѣщеніемъ, подполковникъ самъ явился на выручку нового сосѣда и прибавилъ, что нельзя отъ всѣхъ требовать знанія утонченныхъ приличій.

Вскорѣ послѣ этого въ Землянкахъ началъ проскакивать, не скажу, духъ партій, потому что въ обществѣ слишкомъ

— 136 —

вознесли Сосунова и дали ему большую волю, но возникло какое-то сомнёне въ непоколебимость этого колосса. Раза два схватывался онъ съ аудиторомъ относительно законовъ и оба раза, если не призналъ себя побъжденнымъ, то ужъ никакъ не могъ считаться побѣдителемъ. Въ описываемую эпоху аудиторъ имѣлъ уже сторонниковъ на другомъ концѣ Землянокъ и началъ нѣчто въ родѣ либеральнаго направленія, только все это глухо, въ тишинѣ, выжидая какого нибудь особеннаго случая. Правда, къ Сосунову достигали слухи о какихъ-то за мыслахъ, но онъ слишкомъ былъ гордъ и крѣпко еще вѣрилъ въ свое могущество, чтобъ предаваться унынію, а напротивъ, приходило иногда на мысль обуздать неугомоннаго аудитора. Послѣдній, однакожъ, велъ себя осторожно, и хоть не упускалъ случая поспорить съ подполковникомъ, однако навѣщалъ его и являлся въ праздники съ поздравленіемъ.

Кромѣ этих личностей, читателю нужно еще познакомиться съ Маврой Осиповной Козелковой — ближайшей сосѣдкой Сосунова и родственницей Бакрѣева, которая, заслуживъ всеобщую известность своими великолѣпными вареньями, была почетной гостьей во всѣхъ домахъ, потому что ни одна хозяйка не обходилась безъ ея совѣта по части этой специальности. Мавра Осиповна, болѣе известная подъ именемъ глухой ротмистерши — по причинѣ небольшой глухоты — вдова отставного ротмистра принадлежала къ числу тѣхъ деревенскихъ барынь, какія лѣтъ тридцать назадъ въ провинціи водились еще въ изобиліи, и о которыхъ говорилось какъ-то въ неопредѣленныхъ выраженіяхъ — »не злая и не глупая женщина«. Дѣйствительно, въ ней не было ничего положительно глупаго и злаго, хотя не заключалось также особенныхъ ума или доброты, и Мавра Осиповна Козелкова, едва умѣвшая читать и подписываться каракульками, управляла своимъ хуторкомъ изъ тридцати душъ отлично и даже держала въ рукахъ му жиковъ, чѣмъ и заслуживала похвалу отъ всѣхъ сосѣдей, во обще, и отъ Сосунова въ особенности. Мавра Осиповна лиши лась мужа лѣтъ десять до начала нашего разсказа, имѣя на рукахъ полдюжины дѣтей, изъ которыхъ однакожъ осталась только единственная дочь Таня, баловница не только матери, но и всего околодка. Дѣвочка эта еще ребенкомъ привлекала своею красотою, роскошными свѣтлыми кудрями и большими темно-голубыми глазами, сверкавшими, словно яркія звѣздочки. Всѣ ей пророчили въ дѣтствѣ счастливую будущность. И точно, для Тани сложилась было интересная доля, какъ бы для

— 137 —

оправданія сосѣдскихъ предсказаній. Ротмистръ їздилъ какъ-то въ Воронежъ на богомолье со всѣмъ семействомъ, довольно тогда многочисленнымъ, и случайно встрѣтился съ одной бо- гатой старухой, которая не отпускала отъ себя недѣли двѣ Ковелковыхъ. Барыня эта полюбила красавицу Таню, и изъ желанія ли сдѣлать ближнему добро, изъ эгоизма ли пріобрѣ- сти новую игрушку, неотступно начала просить Ковелковыхъ отдать ей дѣвочку на воспитаніе, объщая устроить ея судьбу впослѣдствіи. Бѣдные люди, обремененные семействомъ, даже не по силамъ, считая, что самъ Богъ посылалъ малюткѣ счастье, рѣшились разстаться съ Таней, для ея же блага, и уступили настояніямъ старухи. Сдѣлали они это тѣмъ болѣе, что ба- рыня, при огромномъ, повидимому, богатствѣ, не предавалась мірскимъ удовольствіямъ, а постоянно їздила по монастырямъ и жертвовала значительныя суммы на разныя мужскія и женскія обители, что для Ковелковыхъ служило гарантіей воспитанія дочери въ страхѣ Божіемъ. Тотчасъ же дѣвочка изъ бѣднаго ситцеваго платья облеклась въ шелкъ и бархатъ, окружена была игрушками, и хоть отъ нея требовали ежеднев- наго посѣщенія обѣдень, вечерень и всенощныхъ, однако она, разомъ освоившись съ роскошью, удобствами и блескомъ, безъ особеннаго сожалѣнія разсталась съ родителями. Старуха, прію- тившая Таню, тотчасъ же озаботилась объ ея воспитаніи. тамъ же, въ Воронежѣ, наняла француженку-гувернантку, а чтобъ дитя не избаловалось — приставила къ ней свою люби- мицу, опытную ханжу — неизвѣстно какого происхожденія, но отличавшуюся ярымъ порицаніемъ всего современнаго, свѣт- скаго и служившую грозой для прислуги.

Дѣвочка начала оказывать значительные успѣхи, и хоть чопорная ханжа всѣми средствами старалась испортить моло- дое созданіе, однако въ Танѣ было столько природныхъ силъ, что, несмотря на четырехлѣтнее пребываніе подъ тяжелой фе- рулой, нравственная порча еще не могла повредить ей суще- ственно. По четырнадцатому году дѣвочка почти уже сформи- ровалась, и до такой степени была хороша, что по церквамъ заглядывались на нее мужчины, преслѣдовали по улицамъ и тѣмъ самымъ осуждали Таню на строгія эпитемы со стороны ея надзирательницы, да и сама Хмырская выговаривала ей за вѣтренность и легкомысліе. Нѣсколько развитая дѣвочка на- чинала уже сознавать тягость положенія и выпадали минуты, когда она готова была, бросивъ роскошную обстановку, без- прерывныя путешествія въ каретѣ, со всѣми удобствами, воз-

— 138 —

вратиться подъ родимую соломенную кровлю, которая смутно
сохранилась въ ея памяти. Ее влекло еще иногда домой и то
обстоятельство, что изъ писемъ родителей она постепенно узна-
вала о смерти своихъ сестеръ и братьевъ, хотя ей безпре-
станно набивали голову сентенціями о суетѣ мира, его грѣ-
ховности, о блаженствѣ заключиться въ монастырской кельѣ
и т. п. Ее даже по два мѣсяца оставляли въ одномъ женскомъ
монастырѣ, подъ надзоромъ суровой игуменьи; но молоденькія
сестры украдкой старались развлечь бѣдную дѣвочку, которая
иначе умерла бы со скуки, не чувствуя ни малѣйшей склон-
ности къ монашеской жизни. Неизвѣстно, что вышло бы изъ
Тани, и какія послѣдствія повлекло бы дальнѣйшее пребыва-
ніе ея у Хмырской, если бы особенный случай не вмѣшался
въ ея судьбу и не измѣнилъ ея совершенно. Старуха, которой,
впрочемъ, было пятьдесятъ съ небольшимъ, бодрая и полная,
захворала какъ-то серьезно, и ей лучшіе медики посовѣтовали
непремѣнно ѣхать за границу. Средства ей позволяли дѣлать
огромные расходы, и потому, недолго думая, она выхлопо-
тала паспорты и почти со всѣмъ домомъ отправилась на воды
въ Германію. Въ нѣсколько мѣсяцевъ она поправилась, и
внявъ совѣту знакомыхъ, рѣшилась вторично посѣтить Парижъ,
въ которомъ бывала въ молодости и который потомъ называла
не иначе какъ новымъ Содомомъ. Пожила она мѣсяца четыре
въ Парижѣ, и къ удивленію всѣхъ, на пятьдесятъ третьемъ
году вышла замужъ за тридцатилѣтняго маркиза де-Перваль,
который былъ извѣстенъ, какъ самый красивый мужчина,
имѣвшій успѣхъ у женщинъ и жившій постоянно на счетъ
разныхъ немолодыхъ благотворительницъ. Какъ это случи-
лось, — размѣры разсказа не позволютъ распространяться,
но совершившійся фактъ повелъ къ тому результату, что кра-
сивый маркизъ перешелъ въ православіе и присягнулъ на
подданство Россіи, заключивъ, кажется, до вѣнца, предвари-
тельное условіе, по которому. сдѣлался обладателемъ всего дви-
жимаго и недвижимаго имущества своей влюбленной половины.
Маркизъ, однако же, далъ торжественное обѣщаніе — какъ
отецъ заботиться о Танѣ, и съ первыхъ же дней оказалъ ей
необыкновенную ласку, измѣнилъ ея обстановку, нанялъ луч-
шихъ учителей, а главное, устранилъ ее изъ-подъ надзора
ханжи, которая, впрочемъ, чтобъ заслужить расположеніе но-
ваго господина, готова была сдѣлаться чѣмъ угодно. Въ пер-
вомъ пылу восторга маркиза чуть не становилась на колѣни
передъ мужемъ, который велъ себя съ нею очень любезно, и

— 139 —

тайкомъ пользовалась всевозможными секретами модистокъ и
куаферовъ, чтобы поддерживать сильно поизмятую наружность.
Она словно не хотѣла понять, что маркизъ не обращалъ на
это никакого вниманія и безъ зазрѣнія совѣсти наслаждался
всѣми удовольствіями Парижа. Однажды, незадолго до отѣз-
да въ Россію, Таня, распустивъ пышную косу, чесалася пе-
редъ зеркаломъ. Лучи солнца прямо падали на стройную мо-
лоденькую дѣвочку, полуобнаженные и полуразвитыя прелести
которой прикрывались только роскошными золотистыми пря-
дями волосъ, сквозь которые нѣжное, бѣлое тѣло казалось еще
нѣжнѣе и бѣлѣе. Словно мимоходомъ, нечаянно, маркизъ за-
вернулъ въ комнату Тани и, подкравшись, обнялъ ее за та-
лію. Дѣвочка слегка вскрикнула и начала отталкивать чело-
вѣка, который до сихъ поръ ничего не оказывалъ ей, кромѣ
ласкъ и вниманія. Маркизъ шепотомъ просилъ только одного
поцѣлуя и объщалъ удалиться, но Танѣ требованіе это поче-
му-то казалось неумѣстнымъ, и она продолжала сопротив-
ляться... Въ это время на порогѣ показалась маркиза. За-
мѣшательство сдѣлалось общимъ. Старуха едва не упала
въ обморокъ, дѣвочка расплакалась, а маркизъ, какъ ни
въ чемъ не бывало, началъ приводить въ чувство свою
влюбленную половину. Скандала не произошло никакого, но
на третій день утромъ, когда маркизъ отправился съ прі-
ятелями завтракать, Таню отправили къ родителямъ, въ со-
провожденіи прежней надзирательницы, съ письмомъ, въ ко-
торомъ изъявляли сожалѣніе, что, исполняя волю мужа, не
могутъ долѣе держать у себя воспитанницу и принуждены ее
отослать домой. объщавъ пять тысячъ на приданое. Раз-
умѣется, дѣвочке отдали весь ея гардеробъ, вещи, книги, но
прочли на дорогу наставленіе, что изъ нея не выйдетъ ничего
путнаго. Такимъ образомъ, Таня, поѣздивъ довольно по Рос-
сіи, привыкнувъ къ роскоши, не окончивъ и поверхностнаго
образованія, наглядѣвшись на иностранные города, въ особен-
ности на Парижъ, очутилась въ убогомъ домикѣ матери, уже
не заставъ въ живыхъ отца, умершаго отъ холеры.

Съ тѣхъ поръ Таня не выѣзжала никуда изъ Землянокъ и
не видала уже ни одной книги, кромѣ привезенныхъ съ со-
бою, потому что въ околодкѣ никто не занимался »такими пу-
стяками«, обыкновенно выражаясь такъ: »почитать бы можно,
да достать книгъ негдѣ, а покупать не стоить, — вѣдь проч-
тешь и бросишь, а деньги пригодятся на другое«.

Въ эпоху нашего разсказа Танѣ шелъ двадцать второй

— 140 —

годъ. Дѣвушка развернулась окончательно, и хоть тонкія черты ея нѣсколько огрубѣли, и вообще красота ея не исполнила тѣхъ обѣщаній, какія давала еще въ четырнадцать лѣть, однако, нельзя было не остановить на ней взора и въ толпѣ хороненькихъ. Въ особенности поражала она стройностью, и несмотря на дурно сшитыя платья, на какое-то ломанье,— смѣсь хуторскихъ помѣщичьихъ манеръ съ великосвѣтскими,— нельзя было не замѣтить ея граціозныхъ контуровъ и художественного сложенія. Ее даже не портили волосы, изъ золотистыхъ сдѣлавшіеся рыжеватыми. Однимъ словомъ, это была особа за мѣчательной наружности. Что касается до внутренняго ея содержанія, то она представляла такой смѣшанный характеръ, котораго опредѣлить почти невозможно. Съ десяти лѣть, съ одной стороны, ее начали портить ханжествомъ и всѣми способами, внушающими наружное смиреніе, а съ другой, въ то же время предъ глазами пытливаго ребенка велись разговоры и даже происходили сцены, рѣзко противорѣчившіе сухимъ наставленіямъ, такъ что къ Танѣ разомъ прививались и лукавство — повиновеніе самымъ скучнымъ требованіямъ — и любопытство проникнуть истинный смыслъ разговоровъ и сценъ, не всегда искусно скрываемыхъ передъ нею. Въ два года полодобной жизни, на глазахъ властей — она была совершенная смиренница, а гдѣ нибудь въ дѣвичьей, на свободѣ, обнаруживала признаки далеко не дѣтскихъ понятій. Умная гувернантка ея, по несчастью, была слишкомъ апатична къ своей цитомицѣ и если добросовѣстно передавала ей знанія, то совершенно не заботилась о ея нравственности. Посѣщая монастыри, дѣвочка нисколько не обращала вниманія на религіозную сторону затворническаго быта, потому что и въ домашней жизни постоянно должна была бить поклоны, молиться нѣсколько разъ въ день, читать или слушать Четы-Минеи, но знакомилась съ пріѣзжими семействами и, найдя сверстниковъ и сверстницъ, старалась воспользоваться возможностью пошалить въ ихъ обществѣ. Подготовленная подобнымъ образомъ, Таня быстро начала развиваться со времени знакомства съ маркизомъ де-Перваль, который, бывъ прельщенъ богатствомъ старухи и добиваясь руки этой отжившей барыни, безъ сомнѣнія, имѣлъ въ виду воспитать для себя красавицу, которая услаждала бы ему жизнь въ снѣгахъ Россіи. Мы уже видѣли, что замыслы маркиза разстроились.

Восемь лѣтъ тихаго существованія на хуторѣ, то въ одиночествѣ, въ сферѣ мелочныхъ домашнихъ заботъ, то въ кру-

— 141 —

гу необразованныхъ людей, хотя и не могли искоренить въ
ней всего дурнаго, привитаго ханжествомъ и опытнымъ раз-
вратомъ, однако, успѣли сгладить многое и затемнить яркія
воспоминанія о парижской жизни. Первое время, несмотря на
свиданія съ матерью, Таня была близка къ помѣшательству
отъ скуски, и ни заботливость, съ какой лелѣяли ее, ни без-
граничное баловство, ни, наконецъ, самопожертвованіе и отказъ
себѣ во всемъ, чтобы пріобрѣсти лишній нарядъ Таничкѣ, ни-
что не утѣшало молоденькое существо, грезившее о блистатель-
ной будущности и неожиданно брошенное въ пустынныя стени.
На другой годъ природа начала брать свое. Окончательное фи-
зическое развитіе — сдѣлало свое дѣло, а знакомство съ нѣ-
сколькими офицерами и юнкерами ближайшихъ полковъ — на-
чало примирять Таню съ дѣйствительностью, такъ что въ по-
слѣднее время, отказавшись отъ неопредѣленныхъ радужныхъ
надеждъ, она предавалась и удовольствію кружить головы воен-
ной молодежи, и желанью выйти замужъ за какого-нибудь хо-
рошенькаго, богатаго офицера. Въ околодкѣ помѣщики жили
довольно патріархально, однако, въ половинѣ тридцатыхъ го-
довъ, въ тѣхъ домахъ, гдѣ имѣлись невѣсты, по извѣстнымъ
семейнымъ праздникамъ бывали и танцы, привлекавшіе офи-
церовъ — единственныхъ жениховъ, на которыхъ можно было
разсчитывать. За отсутствіемъ оркестра вечеринки проходили
подъ звуки фортепьяно, а какъ инструменты находились лишь
въ трехъ или четырехъ домахъ, то въ урочный день они пе-
ревозились иногда верстъ за нѣсколько, а музыкальный учи-
тель, дававшій уроки въ околодкѣ, словно былъ обязанъ играть
для танцевъ — и, развѣ уже въ случаѣ крайней усталости,
его смѣняли дѣвицы и бренчали по очереди. Съ нѣкоторыхъ
поръ молодежь чаще и чаще заглядывала въ Землянки, гдѣ
подросло цѣлое поколѣніе невѣстъ, между которыми, безспорно,
Таня была и красивѣе, и образованнѣе. Но уже и въ ту эпоху
господства любви, когда каждый молодой человѣкъ не счи-
талъ предосудительнымъ страдать и вздыхать публично, и тогда
уже всемогущій Гименей началъ терять авторитетъ, если дѣ-
ло касалось »презрѣннаго металла«. Ухаживать-ухаживали мно-
гіе изъ нового поколѣнія, но жениться какъ старые, такъ и
молодые рѣшались преимущественно тогда, если къ милому
существительному присоединялось приличное »прилагательное«.
Бывали и исключенія, иногда молоденькіе офицерики, усколь-
завшіе, по стеченію какихъ нибудь обстоятельствъ, изъ-подъ
опеки семейныхъ властей, женились законнымъ путемъ на

— 142 —

бѣдныхъ дѣвушкахъ, не выкрадывая ихъ изъ родительскаго дома, но подобные случаи встрѣчались рѣдко и не входили въ разсчетъ, какъ положительныя надежды на сбыть невѣстъ. Всѣдствіе разныхъ матеріальныхъ разсчетовъ, нѣсколько по-другъ Тани, и некрасивыхъ и безъ образованія — сдѣлались поручицами и ротмистершами, а она, мимо фаланги обожате-лей, мимо первенства на вечеринкахъ, не находила для себя выгодной партіи. Былъ одинъ хорошій офицеръ, который лю-билъ ее страстно и вызвалъ со стороны дѣвушки нѣчто въ родѣ взаимности, какъ натура честная и въ высшей степени симпатичная, но, къ сожалѣнію, круглый бѣднякъ, обязанный содержать еще старушку мать, не имѣвшую пристанища. Ро-манъ этотъ, длившійся около года, окончился тѣмъ, что офи-церъ, сознавая невозможность брака и не желая терпѣть по-стоянно пытку вблизи Тани, перешелъ въ пѣхоту и потерялся изъ вида въ какихъ-то сѣверныхъ губерніяхъ. При разлукѣ съ нимъ Таня плакала, обѣщала помнить его, обнадеживала, что, можетъ быть, со временемъ и устроится ихъ судьба; но это говорили хорошенькія губки молоденькой дѣвушки, а серд-це подавало довольно слабый голосъ. Въ числѣ ея знакомыхъ оставалось еще довольно богатенькихъ юнкеровъ и корнетовъ, увивавшихся за нею, что называется взапуски. Мать, до сла-бости любившая Таню, хотя и говорила ей о необходимости выдти замужъ, однако, предоставляла дѣвушкѣ полную волю выбора, и когда въ послѣднее время присватывался къ Танѣ сосѣдъ—вдовецъ, и небогатый, и старый, она первая отказала ему, даже не спрашивая дочери. Бѣдной женщинѣ самой ка-залось невозможнымъ, чтобы Таня осталась въ дѣвушкахъ. Прежде она пускала подъ рукою слухъ, что маркиза подарила ей порядочный капиталецъ, конечно, разсчитывая на данное слово, но какъ духъ скептицизма повѣялъ на жениховъ, а мар-киза не отвѣчала на всѣ письма, то о значительномъ капи-талѣ не было уже и помину, и Таня оставалась владѣтельни-цей тридцати душъ и ста двадцати десятинъ, заложенныхъ въ мѣстномъ приказѣ общественнаго призрѣнія — состояніе далеко неудовлетворительное. Съ завистью смотрѣли мать и дочь, если какая нибудь свадьба затѣвалась въ околодкѣ, и въ интим-ныхъ разговорахъ между собою перебирали всѣхъ жениховъ, изъ которыхъ иные, считаясь не бѣдными, были неравнодуш-ны къ Танѣ. Но эти женихи при всей любезности не выска-зывались, и какъ будто не понимали краснорѣчивыхъ наме-ковъ чадолюбивой Мавры Осиповны, которая пускала въ ходь

— 143 —

все, что было ей извѣстно по части подобной тактики. Козел-
кова даже прибѣгала къ содѣйствію подполковника и Бакрѣе-
ва, сперва окольными дорогами, а впослѣдствіи прямо про-
сила пріискать Танѣ хорошаго человѣка, выставляя на видъ
свое беспомощное состояние. И Сосуновъ, и аудиторъ изъяви-
ли свое согласіе — первый потому, что Мавра Осиповна по-
стоянно возила его женѣ варенья, аудиторъ же по родству и,
какъ онъ выразился, по христіанскому долгу. Козелкова боль-
ше полагалась на Бакрѣева и не ошиблась въ своихъ пред-
положеніяхъ.

Одинъ изъ землянковскихъ владѣльцевъ, жившій на самой
границѣ, не могъ никакъ поладить съ экономіей богатаго со-
сѣдняго помѣщика и подвергался разнымъ нападеніямъ со сто-
роны нѣмца — управляющаго. Напрасно обиженный подавалъ
жалобы, земская полиція не обращала на нихъ вниманія и на
ходатайство самого Сосунова исправникъ отозвался: »охота-де-
вамъ заступаться за какого-то ябедника«. Подполковникъ, ко-
нечно, не передалъ этого просителю, но изъявивъ сожалѣніе о
безуспѣшности ходатайства, совѣтовалъ смириться передъ силь-
нымъ и тѣмъ избавиться отъ разорительнаго процесса. Не такъ
посмотрѣлъ на это дѣло Бакрѣевъ. Разобравъ сущность его,
перечитавъ всѣ бумаги, онъ объявилъ, что процессъ у богача
можно выиграть и заставить послѣдняго заплатить протори и
убытки. Разумѣется, обиженный началъ умолять аудитора
взяться за тяжбу и, въ случаѣ успѣха, объщалъ третью часть,
принимая на себя всѣ расходы. Пораздумавъ, что хозяйствомъ
можетъ позаняться жена, Бакрѣевъ рѣшился хать въ туберн-
скій городъ, твердо надѣясь на свои познанія въ законахъ и
кое на какія знакомства въ приказномъ мірѣ. Такъ онъ и по-
ступилъ. Дѣло дѣйствительно было вопіющее, которое если и
могло окончиться въ ущербъ обиженному, то развѣ уже на
основаніи самаго дикаго произвола, или за отсутствіемъ вся-
каго ходатайства. Но процессъ этотъ не входить въ предѣлы
нашего разсказа и, пропустивъ всѣ подробности, могущія за-
нять двѣ-три главы описаніемъ подъячихъ, столь уже извѣст-
ныхъ по многочисленнымъ статьямъ, мы ограничимся нѣсколь-
кими словами и скажемъ, что аудиторъ поставилъ очень лов-
ко вопросъ и поворотилъ все дѣло на сторону своего довѣри-
теля. Бакрѣеву оставалось подождать одной необходимой окон-
чательной справки. Воспользовавшимъ этимъ временемъ, онъ
рѣшился съѣздить домой провѣдать семейство. По дорогѣ чрезъ
штабъ — скаго полка онъ заѣхалъ переночевать къ аудитору,

— 144 —

служившему у него нѣкогда писаремъ. Хозяинъ былъ радъ та-
кому гостю, велѣлъ поскорѣе ставить самоваръ, очень жалѣлъ,
что жена уѣхала къ роднымъ и некому приготовить хорошей
закуски, но распорядился послать за травничкомъ и ромомъ,
желая угостить бывшаго начальника. Скоро старые товарищи
закурили трубки и усѣлись бесѣдовать. Разумѣется, на пер-
вомъ планѣ у нихъ была служба собственно по судебной ча-
сти, наконецъ, когда подали самоваръ, и пуншъ задымился въ
стаканахъ, Бакрѣевъ круто поворотилъ разговоръ.

— Вотъ, Павелъ Кириллычъ, сказалъ онъ, ты бы сослу-
жилъ службу: нѣтъ ли хорошаго женишка на примѣтѣ.

— Кажись, ваша падчерица еще подросточекъ.

— Не о падчерицѣ рѣчь, это еще клопъ, а у меня есть
родственница — дѣвка, брать, важная.

— Должно быть, Козелкова-съ?

— Она самая.

— О нихъ много произносять у насъ молодые офицера.
Вѣрно, красавицы?

— Просто писаная. А какъ воспитана! Но, знаешь, при-
даное небольшое, и женихи не являются.

— Здѣсь, Петръ Ивановичъ, не что иное, какъ судьба-съ.

— Судьба то судьба, да надо бы пособить горю. Мать
стара, дѣвка на порѣ — просто кровь съ молокомъ и, кажет-
ся, ей желательно выйти замужъ.

— Какой дѣвицѣ не желательно! Примѣромъ у насъ пол-
ковницкая дочь — на что всего довольно, словно сыръ въ
маслѣ, а и то влюбилась въ корнета Цоколя и, кажется, дѣло
идетъ на ладъ.

— А онъ съ достаткомъ?

— Пятьсотъ душъ, да малый мотыга, — Боже сохрани! въ
картишки отца роднаго проиграетъ.

— А, можетъ, остепенится.

— Конечно, бываютъ примѣры. Ахъ, да, Петръ Ивано-
вичъ, знаете ли, у меня есть женихъ на примѣтѣ!

— Ну?

— У насъ вышла исторія. Вамъ знакомъ Емельянъ Дани-
ловичъ Мукосѣевъ!

— Нѣтъ.

— Онъ изъ вахмистровъ — отличный человекъ, скромный
и хозяйственный.

— Да вѣдь, брать, изъ вахмистровъ, — значитъ, кромѣ жа-
лованья — ничего.

— 145 —

— То-то и есть, что получилъ наслѣдство отъ дяди, трид-
цать тысячъ.

Вакрѣевъ соскочилъ съ своего мѣста.

— Тридцать тысячъ? спросилъ онъ.

— Истинно такъ, самъ видѣлъ билеты.

— Павлуша, голубикъ, вѣдь этого упускать не слѣдуетъ.

— И какъ еще не слѣдуетъ, Петръ Ивановичъ. Знаете
майора Дрейцена — онъ уже захаживаетъ около Мукосѣева,
чтобы сбыть свою бѣлобрысую дочку.

— Ишь плюгавый нѣмецъ! Ну?

— Это не удается. Видите ли, Мукосѣевымъ завладѣлъ
совершенно казначейскій писарь, помѣщаетъ его деньги и, ко-
нечно, не безъ выгоды для себя.

— А нельзя ли подать сюда этого писаря.

— И въ самомъ дѣлѣ! Эй, Живановъ!

— Сей часъ, откликнулся деньщикъ.

— Сбѣгай къ казначейскому писарю Холодовникову, зна-
ешь? и скажи, молъ, Павелъ Кирилловичъ просить придти по
весьма нужному дѣлу, — да проворнѣй! Скажи, молъ, непре-
мѣнно просили.

— А что, душа Павлуша, можетъ и сварганимъ.

— Радъ бы душевно, а женихъ, скажу вамъ, больно хоро-
шій. У насъ есть изъ вахмистровъ, такъ куда противъ него.

— А я и не слыхалъ объ этомъ.

— Да, почитай, не болѣе двухъ недѣль, какъ получилъ
деньги.

— Говорили что-то осенью, да я пускалъ мимо ушей, ду-
малъ, такъ себѣ, бабьи сплетни.

— Видите ли, мы прежде поговоримъ съ писаремъ, и если
пойдетъ на ладъ, завтра можно будетъ и жениха позвать на
закуску.

Черезъ четверть часа явился знакомый намъ казначейскій
писарь въ новомъ сюртукѣ и гладко прилизанный. Онъ, одна-
ко-же, остановился у порога и проговорилъ:

— Здравія желаемъ! Зачѣмъ изволили требовать, ваше
бродіе?

— Никто, любезнѣйшій, не требовалъ, отозвался хозяинъ,
а вотъ пріѣхалъ прежній сослуживецъ, такъ надо поговорить
кое о чемъ. Садись-ка, будешь гостемъ, пуншику напьемся.

— Много благодарю, ваше бродіе, только неловко передъ
господами чиновниками.

— Э, братъ, что за церемоніи! сказалъ весело Вакрѣевъ: —

10

— 146 —

эти чиновники изъ тѣхъ же писарей, а дастъ Богъ, — самъ будешь аудиторомъ.

— Вашими бы устами медъ пить, ваше скобродіе.

— Однако, садись. Какъ имя, отчество?

— Климъ Назаровъ, сынъ Холодовниковъ.

Много, однако-же, хозяину стоило труда усадить писаря, хоть они еще не такъ давно были товарищами по канцеляріи. Бакрѣева уже подмывало поскорѣе приступить къ дѣлу, но Павелъ Кирилловичъ знаками совѣтывалъ не торопиться.

— Видишь ли, дружище, началъ послѣдній: это Петръ Ивановичъ Бакрѣевъ.

— Много наслышаны.

— Они въ дружбѣ съ вашимъ оберъ-аудиторомъ, можетъ быть, и тебѣ понадобится ихъ услуга, а ты бы вотъ познакомилъ ихъ съ Мукосѣевымъ.

Писарь быстро взглянулъ на Петра Ивановича.

— Ихъ скобродію желательно поваимствоваться.

— Э, нѣтъ, любезный, мы ни у кого не заимствуемся.

— Извините, полагалъ только: потому Емельянъ Даниловичъ осчастливлены своею судьбою.

— Ничего, ничего, тутъ дѣло другаго рода. сказалъ Павелъ Кирилловичъ. Всѣ мы, братъ, одного поля ягоды, и ты, и я, и Петръ Ивановичъ, проходили службу по канцеляріямъ, такъ намъ нечего скрываться другъ передъ другомъ. У нихъ есть племянница.

— А! желаютъ сочетать законнымъ бракомъ.

— У! да какой онъ догадливый, замѣтилъ Бакрѣевъ.

Писарь улыбнулся.

— Нашему брату такъ и слѣдуетъ, сказалъ Павелъ Кирилловичъ.

Холодовниковъ засмѣялся, раскрылъ уже ротъ гораздо шире послѣ подобныхъ ободрительныхъ фразъ, почувствовавъ всю важность своего значенія.

— Доложу вамъ, ваше скобродіе, Петръ Ивановичъ, что точно Емельянъ Даниловичъ не безъ нѣкоторыхъ помышленій о законномъ бракосочетаніи, потому, люди не старые; одначе, какъ сами разсудить изволите, такой важный шагъ потребуетъ разсужденія въ своихъ мысляхъ.

— Это, братъ, все околичности! Ужъ если мы предлагаемъ невѣсту, такъ ломаться нечего, а ты лучше скажи, можешь ли обдѣлать дѣльце, и что за труды потребуется?

— Оно точно, ваше скобродіе, мы люди маленькіе и жа-

— 147 —

лованьишка не токмо, что не хватаетъ, а и всѣ посторонніе доходцы, имѣмые по милости его скобродія, г. казначея, про- живаемъ.

— Мнѣ кажется такъ, вмѣшался Павелъ Кирилловичъ: — ты помѣщаяшь выгодно капиталы Мукосѣева и получаешь отъ него награду. Хорошо. Женимъ его на племянницѣ Петра Ивановича, и ты опять останешься ворочать капиталомъ.

— Не сумлительно, ваше бродіе, что нѣкоторое время я могу имѣть доходъ, но супруга могутъ завладѣть Емельяномъ Даниловичемъ, тогда капиталъ приметъ свою очертацію

— Ты — ловкая бестія, Климъ Назарычъ, замѣтилъ Бакрѣевъ.

— Радъ стараться, ваше скобродіе!

— Мы лучше дадимъ тебе единовременно, а кромѣ того, назначимъ въ годъ повозки двѣ провизіи?

— Это было бы сообразнѣе.

— Ну, такъ начинай же дѣло. А тамъ, Климъ Назарычъ, помни, что и наша денежка не щербата. Сколько тебя лѣть въ унтеръ-офицерскомъ званіи?

— Десять съ хвостикомъ, ваше скобродіе.

— Ну, вотъ видишь, я при случаѣ поговорю съ оберъ-аудиторомъ, да и въ корпусномъ штабѣ перемолвлю съ кѣмъ слѣдуетъ, и это будетъ невзачетъ.

— Много благодарны. Вамъ желательно познакомиться съ Емельяномъ Даниловичемъ?

— Этого мало, а надобно, чтобъ ты его настроилъ — понимаешь?

— Какъ не понимать, ваше скобродіе. Только уже на ва-шей душѣ будетъ грѣхъ, если произойдетъ какое неудоволь-ствіе касательно супружества.

— Ничего не произойдеть. Племянница у меня дѣвка от-личная, имѣньице у нея хоть маленькое, однако, деньгами можно его прекрасно поустроить.

— Деньги великое дѣло, ваше скобродіе, притомъ и Емельянъ Даниловичъ люди весьма хозяйственные. Только они, по ихъ словамъ, не думаютъ оставлять службы, а желаютъ добиться эскадрона.

— Что жъ? Можно: будущая теща займется хозяйствомъ, зятекъ пусть себѣ служитъ, да служить.

— А какъ, примѣрно, могу надѣяться на счетъ награды?

— Тобѣ не тянуть канители, дадимъ тебя пятьсотъ руб-лей и годовую провизію.

— Маловато, ваше скобродіе.

10*

— 148 —

— Э, Климъ Назарычъ, не ломайся, брать, сказалъ хозяинъ: пятьсотъ — деньги хорошія, при томъ же ежегодно будешь получать все готовое продовольствіе.

— Оно точно, потому разомъ сўмма не маловажная, но, изволите ли видѣть, касательно полученія провизіи можетъ произойти недополученіе.

— Произойти не можетъ: теща дастъ тебе росписку, а мы съ Павломъ Кириллычемъ — поручители.

— Такъ и быть согласенъ, и обнадеженъ, что ваше скобродіе не позабудете шепнуть словечко г. оберъ-аудитору.

— Это своимъ порядкомъ. Ну, по рукамъ что ли?

— Дѣлать нечего.

— Пошли-ка, брать Павелъ Кирилловичъ двѣ бутылки шипучки атаманскаго — разопьемъ на радостяхъ, ибо я увѣренъ, если Климъ Назарычъ возьмется за дѣло, — дѣло будетъ въ шляпѣ.

— Не имѣйте сумлительства, ваше скобродіе, но слѣдуетъ соблюдать осторожность. Завтра вы познакомитесь съ Емельяномъ Даниловичемъ, якобы желательно позаимствоваться на короткій срокъ подъ залогъ имѣнья, а я, съ своей стороны, подведу статейки; потомъ можно будетъ и жениха представить невѣстѣ.

— Резонъ, тѣмъ болѣе, что у насъ скоро балъ у Сосунова.

— Не знаю, кажется по баламъ-то — не охотникъ.

— Это ужъ будетъ твое дѣло уговорить.

— Постараюсь.

— А что того, сказалъ хозяинъ, я слышалъ — никакъ и здѣсь Емельяну Даниловичу находятся невѣсты.

— Это одинъ близиръ, ваше бродіе. Въ точности майоръ Дрѣцынъ призывали меня и говорили, т. е. обиняками закидывали на счетъ разнаго прочаго, одначе, какъ сами изволите знать, — дѣло неподходящее. Оно можно имѣть разсужденіе — невѣста скобродная, и возрастъ ничего — имъ еще двадцать пять, да видите ли, разъ — никакого вношенія и второе — возникаетъ сумлительство на счетъ карахтера-съ.

— Притомъ же лютеранскаго вѣроисповѣданія.

— Объ этомъ майоръ тоже намекали, что только-бъ устроить дѣло, а провославіе невѣста — принять согласны-съ.

— Признайся, ты говорилъ Мукосѣву?

— Попрежъ меня засылали сваху, знаете Агафію Ивановну. Одначе, Емельянъ Даниловичъ, какъ есть люди осто-

— 149 —

рожные, не сказали ей никакого рѣшенія, а совѣтовались
со мною.

— Что-жъ ты посовѣтовалъ?

— Извѣстно, ваше бродіе, какъ пораскинулъ я умомъ разумомъ — говорилъ я Емельяну Даниловичу, что тепереча съ капиталомъ о невѣстахъ мало хлопотъ, повременить надо, да и за супругою желательно взять примѣрно какое ни на есть имѣніе съ крестьянами, аль по купечеству десятокъ, другой тысячъ.

— Правда, сказалъ Бакрѣевъ, а у этой майорской дочки, чай, и тряпья-то не имѣется?

— Истинно такъ, ваше скобродіе. Жизнь ихъ, можно сказать, при бѣдности. Извѣстно, дивизіонерскіе какіе доходы — много, много, что упряжныхъ лошадей прокормятъ эскадронные командиры. А дѣтками Богъ благословилъ: окромѣ барышни еще три сынишка, по формуляру же не значится никакого родоваго имѣнія.

— Ну, такъ ты хлопочи, братъ, Климъ Назарычъ.

— Съ нашимъ удовольствіемъ, ваше скобродіе, совѣтъ предподамъ отъ искренности, а тамъ ужъ будетъ ваше дѣло ограждить Емельяна Даниловича. При этомъ, смѣю спросить, имѣнице за невѣстою кругленькое?

— Не большое, Климъ Назарычъ, но хорошо устроенное: душъ тридцать крестьянъ и десятинъ сто земли. У матери одна дочь, а мать примѣрная хозяйка во всемъ околодкѣ.

— Слушаюсь. Примѣрно, приданное не супротивъ капитала, одначе, какъ ваше скобродіе такіе благодѣтели — общąли наегражденіе, а болѣе того замолвить обо мнѣ словцо и г. оберъ-аудитору, я похлопочу и приложу всѣ средства.

— Спасибо, Холодовниковъ, и вотъ тебя, между прочимъ, красненькая.

— Помилуйте, зачѣмъ, ваше скобродіе!

— Нѣтъ, братъ, я знаю пословицу »сухая ложка ротъ деретъ«. Возьми, это не задатокъ, — успѣешь — хорошо, не успѣешь — не разоримся.

Писарь взялъ деньги и началъ раскланиваться.

— Я сейчасъ же иду къ Емельяну Даниловичу, можетъ быть, они не спятъ, и поговорю, а завтра явлюсь съ докладомъ. Счастливо оставаться.

Холодовниковъ вышелъ и отправился прямо къ Мукосѣеву. Не стану передавать ихъ интимнаго разговора, длившагося за полночь; послѣдствіемъ бесѣды было то, что аудиторъ съ Ба-

— 150 —

крѣевымъ получили приглашеніе на чай и завтракъ къ Емельяну Даниловичу. Приведя гостей и познакомивъ съ хозяиномъ, писарь отправился въ канцелярію. Бакрѣевъ началъ съ займа тысячи рублей, которую Мукосѣевъ обѣщалъ приготовить на недѣлѣ и изъявилъ согласіе не только побывать у Петра Ивановича на хуторѣ, но и посѣтить балъ подполковника Сосунова. Рѣшено было Емельяну Даниловичу пріѣхать прямо къ Бакрѣеву, который, какъ хитрый человѣкъ, вполне раскусилъ бурбона и построилъ уже рѣшительный планъ атаки.

Оставалось только дѣйствовать. Послѣ обѣда у Павла Кириллыча, за которымъ новые знакомцы подружились, выпивъ порядкомъ, Бакрѣевъ поспѣшилъ домой, и хоть была поздняя пора, когда онъ проѣзжалъ мимо домика Мавры Осиповны, однако, онъ заѣхалъ къ родственницѣ и по секрету сообщилъ ей о своихъ предположеніяхъ. Козелкова пришла въ восторгъ и, по уговору, не сказавъ дочери ни слова, принялась на другой день приготовлять ее къ достиженію цѣли, хотя и твердо знала, что Таня окажетъ немалое сопротивленіе.

Черезъ недѣлю, подъ вечеръ одного ненастнаго дня, по дорогѣ къ Землянкамъ проѣхало нѣсколько офицерскихъ колясокъ, тарантасовъ и телѣжекъ, запряженныхъ порядочными лошадьми въ блестящей сбруѣ и съ погремушками. Все это стремилось къ Сосунову, разсчитывая пріѣхать наканунѣ именинѣ, чтобы воспользоваться и протанцовать лишній вечеръ, по заведенному обычаю. Проносясь на бойкихъ рысяхъ и маршъ-маршемъ, молодежь обгоняла поселянскую повозку парой, на которой возсѣдалъ, закутавшись въ теплую шинель, Мукосѣевъ, прикрывавшій полою чемоданъ съ новымъ мундиромъ и формой. Офицеры не вѣрили своимъ глазамъ, расклавиваясь съ бурбономъ, а иные даже останавливались, желая удостовѣриться.

— Какъ это вы, Мукосѣевъ, на балъ?绝лично!

— Не хотите ли vis-a-vis, Емельянъ Даниловичъ?

— О, да онъ отобьетъ у насъ всѣхъ хорошенькихъ.

Емельянъ Даниловичъ конфузился.

— Я, признаться, господа, ѣду по дѣлу къ Петру Ивановичу Бакрѣеву, а на балъ — не знаю.

— Полноте, что за пустяки!

И товарищи мчались впередъ, а Мукосѣевъ плелся въ повозченкѣ, заботясь о чемоданчикѣ и сбрасывая съ шинели комья грязи, летѣвшіе отъ колесъ и отъ пристяжной лошади.

— 151 —

Бурбонъ, дѣйствительно, ъхалъ къ Бакрѣеву, потому что везъ общанную тысячу рублей въ карманѣ, но нельзя сказать, чтобъ онъ исключительно преданъ былъ однимъ денежнымъ разсчетамъ. Предстоявший балъ, положимъ плохой, самая жалкая пародія на балъ — имѣлъ для Мукосѣева очень важное значеніе, и бурбонъ не могъ о немъ не думать безъ сердечнаго трепета, не утраченнаго еще Мукосѣевымъ, несмотря на пятнадцатилѣтнюю солдатскую службу, успѣвшую закалить его душу. Трепетъ этотъ не походилъ, однако же, на дрожь передъ какимъ нибудь смотромъ или ученьемъ строгаго командира, а по сердцу Мукосѣева пробѣгало то неизъяснимое чувство, несовмѣстимое съ бурбонской натурой, какое ощущаютъ, не скажу даже юноши, но скорѣе молоденькія пансIONERKI. Во всю жизнь свою Мукосѣевъ одинъ только разъ былъ на балѣ, когда провожали прежняго полковаго командира, и этотъ праздникъ, гремѣвший до разсвѣта въ богато убранной палаткѣ, долго не могъ изгладиться изъ его памяти. Бурбонъ провелъ всю ночь на ногахъ, смотря во всѣ глаза на хорошенькихъ барышень, одѣтыхъ въ воздушныя платья, и хоть ощущалъ неизвѣданное удовольствіе при видѣ молодости и красоты, однако, вмѣстѣ его давило и разѣдающее чувство зависти къ товарищамъ, которые, обнявъ гибкій станъ какой нибудь дѣвушки, неслись въ вихрѣ вальса. Балъ этотъ сдѣлалъ на него такое впечатлѣніе, что послѣ мерещился ему едва не каждую ночь, и бурбонъ далъ себѣ слово не ходить на танцовальные вечера въ собранія. Замѣтивъ, что и-пожилые офицеры пускались въ танцы, Мукосѣевъ хотѣлъ было даже учиться танцовать втихомолку, но писарь Холодовниковъ въ интимной бесѣдѣ отговорилъ его, представляя резонъ, что ему приличнѣе »солидственность«. Впрочемъ, на бурбона не столько подѣйствовали убѣжденія писаря, сколько боязнь насмѣшекъ, и онъ покончилъ съ танцами. А его сильно подмывало пройтись рука объ руку съ хорошенькой дѣвушкой, понюхать въ близи, какъ пахнетъ отъ нея духами и помадой. Каждый разъ при подобной мысли Мукосѣеву приходила на память генеральская дочка, которая подарила ему цвѣтокъ, и порой, смотря на его строгое рябоватое лицо съ подфабренными усами и казенными бакенбардами, вамъ и въ голову не могло придти, что человѣкъ этотъ предавался мечтамъ какого нибудь молоденькаго юнкера. Закрывая полою шинели чемоданъ и отбрасывая комья грези, Мукосѣевъ думалъ о предстоящемъ балѣ у подполковника, на который молодежь собиралась еще не-

— 152 —

дѣли двѣ назадъ, гдѣ предстояло встрѣтить нѣсколько хоро-
шенькихъ. Сперва Емельянъ Даниловичъ хотѣлъ былоѣхать
послѣ именинъ Сосунова, но писарь убѣдилъ, что почему же
человѣку въ его званіи и съ такимъ капиталомъ не посмо-
трѣть другихъ и себя не показать, что за обѣдомъ будутъ по-
давать шампанское и сахарныя пирамиды съ вензелями. Весь
вечеръ наканунѣ отвѣзда Мукосѣевъ не отпускалъ Холодовни-
кова и искусно, насколько хватало у него дипломатіи, распра-
шиваль, какъ ему вести себя съ дамами, полагая, что Климъ
Назарычъ хоть и нижній чинъ, однако, по званію писаря, все
же больше имѣлъ понятія объ обращеніи съ женщинами, не-
жели онъ, по званію вахмистра.

— Точно, в. бродіе, говорилъ ему Холодовниковъ, это особь статья съ женскимъ поломъ, такъ что иной разъ легче настроить какойнибудь рапортъ начальнику дивизіи. Сидишь, слушается, дуракъ дуракомъ передъ хорошенькой дѣвицей и не знаешь, куда руки дѣвать, что болтнуть языкомъ.

— Это мнѣ и страшно, Климъ Назарычъ; съ руками-то еще кое-какъ, а вотъ проклятой языкъ...

— Да вы только смѣлѣе, Емельянъ Даниловичъ. Женскій полъ это оцинно любить.

— Что же имъ говорить-то?

— Каплименты примѣрно. Только смотрите, в. бродіе,
осторожнѣе — не сядьте на платье, не наступите на ногу.

— Ну, это уладимъ. А на счетѣ каплиментовъ.

— Тоже особь статья. Примѣрно понравится барышня, —
ей можно сказать: »вы, сударыня, пронзили мое сердце
стрѣлою«.

— А непремѣнно развѣ сударыня?

— Нѣтъ, офицеры говорятъ больше »мадамъ« и »мамзель«,
но, знаете, иногда можно сбиться.

— Что же тутъ сбиваться! Мамзель — это всякъ знаетъ, и
какъ-то политичнѣе.

— Точно, в. бродіе, образованнѣе. Ну, можно и »мамзель«.
А не то можно ей сказать: »вы, мамзель, не танцуете, а ле-
таете по воздуху«.

— Э, братъ, гдѣ съ этими тонкостями! боюсь опростоволо-
ситься. Нѣтъ, я каплиментовъ говорить не буду. А примѣрно
уронитъ платокъ?

— Поднять, расшаркаться и подать.

— Что же говорить при этомъ?

— Ничего не говорите. Она сама поблагодарить.

— 153 —

— Ну, а за обѣдомъ, говорятъ, надо прислуживать?

— Можно и прислуживать, если сидишь рядомъ.

— Боюсь братъ, Климъ Назарычъ, вотъ какъ боюсь! А тутъ еще наши офицерики на смѣхъ подымутъ.

— И, в. бродіе, теперь каждый знаетъ, что у васъ капитальъ! Сегодня же вѣдь ротмистръ, Жемковъ, просилъ полтораста, а вѣдь это не зубоскалъ какой будь. Да сами принаравливайтесь, в. бродіе, какъ дѣлаютъ офицеры, такъ и вы.

— А чорть ихъ услѣдитъ, что они дѣлаютъ, они съ измальства привыкли.

— Не святые же горшки лѣпять, в. бродіе.

— Оно такъ, а все не хотѣлось бы опростоволоситься. Тенирича, примѣромъ, отрекомендовавшись, если просять садиться, надобно и садиться прямо?

— Нѣтъ, в. бродіе, надобно сказать: »не обезпокоилъ ли я васъ своимъ посѣщеніемъ«. Просять ли, не просять садиться, а сказать это надо по политикѣ.

— А послѣ?

— Послѣ — ничего — можно и садиться.

— Послушай, Климъ Назарычъ: правую руку я думаю за лацканъ, какъ дѣлаютъ офицеры.

— Что-жъ и за лацканъ! оно красивѣе. А еще лучше, какъ штабсъ-ротмистръ Мокрецовъ, тѣ, когда разговариваютъ съ барышнями, такъ постоянно играютъ кистями этишкетъ. Очень великатно, Емельянъ Даниловичъ.

Получивъ подобныя неопредѣленныя наставленія, Мукосѣевъ съ большой робостью мечталъ о предстоящемъ балѣ, и боязнь эта тѣмъ болѣе имъ овладѣвала, что, чувствуя себя человѣкомъ денежнымъ, а слѣдовательно, и не безъ нѣкотораго вѣса, онъ считалъ себя вправѣ раздѣлять и удовольствія общества. Слова нѣтъ, чтіо въ промежуткахъ, когда обаяніе капитала придавало ему хоть въ собственныхъ глазахъ кое какія достоинства, отдаленная надежда манила Емельяна Даниловича, что, можетъ быть, какая нибудь хорошенькая барышня, узнавъ, что онъ за человѣкъ, захочетъ поговорить съ нимъ, но подобныя утѣшительныя фантазіи вскорѣ поглощались безпощадной мыслью: »а какъ я сробѣю и осрамлюсь!« И несмотря на гадкую дорогу и на утомленныхъ лошадей, Мукосѣеву путь показался очень короткимъ, какъ это бываетъ со всѣми, кто у цѣли ждетъ чегонибудь неизвѣстнаго и въ разныхъ видахъ представляетъ себѣ это неизвѣстное.

Вечерѣло. Обнаженная дикая степь начала принимать овра-

— 154 —

жистый характеръ, и возница Мукосѣева обратился къ по-
ручику.

— Вонъ, вонъ видны Землянки! сказалъ онъ, указывая
вдаль кнутовищемъ.

— Какія Землянки?

— А такъ зовутъ панскіе хутора.

— Значитъ, скоро пріѣдемъ?

— Ого! Вѣдь вамъ къ аудитору?

— Да.

— Это еще хуторами верстъ семь добрыхъ будетъ.

— А подполковникъ?

— Тамъ же и подполковникъ, и глухая ротмистерша, и
поручикъ Тулумбасовъ.

— Ты, смотри, вези прямо къ аудитору.

— Извѣстно, в. б—іе, къ Петру Ивановичу Бакрѣеву.
Мы туда часто возимъ. У него племянница есть, добрая ба-
рышня, такъ ахвицера частенько наѣзжаютъ.

— И хорошенькая?

— Просто писанная картинка, в. б—іе. Она приходится
дочка — глухой ротмистершѣ, а Петру Ивановичу, значитъ,
племянница.

— Богатая?

— Кто ихъ знаетъ! Хуторъ плюгавый, мы поѣдемъ мимо.
Ну, да батенька ихъ былъ волостнымъ командиромъ, должно
быть нажился. На немъ, правда, былъ начетъ, да вѣдь съ
деньгами дѣла обдѣлывать можно.

— Такъ эта барышня живетъ не у аудитора?

— Никакъ нѣтъ, в. б—іе, а завсегда бываетъ.

— И наши офицеры, говоришь, наѣзжаютъ?

— О, сколько ихъ было. Поручикъ Лымаревъ хотѣлъ сва-
тать, да что-то не сошлись, Богъ ихъ знаетъ, а подалъ пе-
реводъ.

— А теперь никто не сватаетъ?

— Не могу знать. А ужъ барышня! лучше ея нѣтъ, да и
танцуетъ чище всѣхъ. Обучалась, говорятъ, за границей.

— Ты же какъ видѣлъ?

— Помилуйте, в. б—іе. Вездѣ на балахъ у помѣщиковъ
мы смотримъ, лѣтомъ въ окна, а зимою изъ прихожей, — поз-
воляютъ. Простаго народу наберется толпа въ прихожей — ла-
кеи, кучера, горничныя, и смотримъ, только не ругайся, не
балуй, да не кури трубки. Вотъ у насъ въ полку, въ тан-
цахъ, супротивъ юнкера Турчаева нѣтъ никого, и изъ офице-

— 155 —

ровъ никто не выйдетъ, даже самъ Мокрецовъ. Еще кад-
рель многіе господа хорошо танцуютъ, — а въ вальцѣ всѣхъ
за поясъ заткнетъ.

Сердце Мукосѣева сжалось болѣзненно при мысли, что ка-
кой нибудь мальчишка, юнкеръ, котораго онъ имѣлъ право
посадить подъ арестъ, и тотъ игралъ видную роль, между
тѣмъ какъ поручикъ, вѣрой и правдой заслужившій эполеты,
не умѣлъ сказать въ обществѣ слова, не можетъ ступить но-
гою въ танпахъ.

— Ну, пошелъ скорѣе! сказалъ онъ сердито и закутываясь
въ шинель.

По дорогѣ начали мелькать хуторки, и скоро Мукосѣевъ
подъѣхалъ къ порядочной усадьбѣ, господскій домъ которой
весь освѣтился огнями.

— Вотъ, подполковникъ, должно быть много гостей, ска-
залъ извощикъ.

— А гдѣ же аудиторъ?

— Вонъ, полумашина съ ободраннымъ крыломъ — версты
полторы! А вотъ гдѣ вербы, тутъ живетъ глухая ротмистерша.

Проѣзжая мимо, Мукосѣевъ, почему-то обратилъ особенное
вниманіе на домикъ глухой ротмистерши, у воротъ котораго
стояла бриченка, запряженная парой.

— Стало быть ѳдутъ къ подполковнику, замѣтилъ извощикъ.

— Пошелъ, однако жъ, поскорѣе, чтобъ намъ застать ауди-
тора дома.

— Не разминемся, будетъ ѳхать сюда же. Никакъ и в. б—іе
къ подполковнику.

— Еще посмотримъ.

Извощикъ подогналъ усталыхъ лошадей, и черезъ четверть
часа Мукосѣевъ остановился предъ крыльцомъ небольшаго,
чистенькаго домика, въ сѣняхъ котораго показался самъ
Петръ Ивановичъ въ халатѣ изъ мерлушекъ, съ длиннымъ
чубукомъ, и радушно привѣтствовалъ гостя. Емельянъ Дани-
ловичъ вылѣзъ изъ повозки, велѣлъ нести за собою чемо-
данъ и околотивши грязь съ шинели и сапогъ, подошелъ къ
хозяину.

— Мое почтеніе, Петръ Ивановичъ, не обезпокоилъ ли я
васъ своимъ посѣщеніемъ?

— Помилуйте, я ждалъ васъ. Милости просимъ, будьте
какъ дома.

— А вотъ укажите только, гдѣ сложить экипажъ (по сол-
датски пожитки), а мнѣ больше ничего не нужно.

— 156 —

— Вамъ приготовлена комната и все, какъ слѣдуетъ. Ну, раздѣвайтесь же и пойдемъ съ дороги чай пить, да надобно и къ подполковнику.

— Туда очень много понахало.

И еще разъ отерши сапоги въ передней, Мукосѣевъ робко вступилъ въ залу, гдѣ накрытъ былъ столъ для чаю и хозяйка суетилась возлѣ самовара. Бакрѣевъ подвель къ ней поручика.

— Рекомендую, душка, гость, о которомъ говорилъ.

— Честь имъю керемендоваться, поручикъ Емельянъ Даниловичъ, сынъ Мукосѣевъ.

— Очень пріятно. Много наслышана.

— Прошу любить и жаловать. Не обезпокоилъ ли я васъ своимъ посѣщеніемъ?

— Напротивъ, мы очень рады.

— Извините, что въ старомъ сюртукѣ — дорога такая грязная.

— Ничего, ничего, вотъ къ сосѣду вечеромъ можно примундириться, а у насъ все попросту.

Мукосѣевъ усѣлся, и только что собирался приняться за чай, какъ въ залу вошла дочь хозяйки, дѣвочка лѣтъ три-надцати, и бурбонъ счелъ обязанностью вскочить и расшар-каться.

— Это наша дочь, сказалъ Бакрѣевъ.

— Имъю честь керемендоваться, поручикъ Емельянъ Даниловичъ, сынъ Мукосѣевъ, прошу любить и жаловать, проговорилъ бурбонъ скороговоркою.

Дѣвочка сдѣлала ему реверансъ и покраснѣла.

— Не обезпокоилъ ли я васъ своимъ посѣщеніемъ?

— Да что вы съ ней церемонитесь, Емельянъ Даниловичъ, она еще ребенокъ, пейте-ка чай, да не прикажите ли кизлярки?

— Нѣтъ не хочу, будетъ смердѣть въ обществѣ.

— Какъ угодно. Да намъ и медлить нечего, напьемся чаю и маршъ; знаете, между народомъ будетъ веселѣе.

— Надо надѣть мундиръ, я полагаю.

— Можно въ сюртукѣ.

— Нѣтъ, на первый разъ, говорятъ, надо, а рейтузы сойдутъ и полуновые: я такъ надѣвалъ и въ дорогу.

— Вечеромъ никто не замѣтитъ.

— Одначе прежде надо бы потолковать о дѣлѣ: я привезъ, что вы желали.

— 157 —

— Благодарю васъ. Знаете ли, Емельянъ Даниловичъ, что
мнѣ уже миновала надобность, я уладилъ дѣло.

— Какъ теперича? деньги ненужны?

— Могу обойтись. Мнѣ только пріятно, что нашелся добрый человекъ, который довѣряетъ. Надѣюсь, въ другой разъ не откажете?

— Съ нашимъ удовольствіемъ, говорилъ Мукосѣевъ, весело посматривая на аудитора и сразу воззимѣлъ высокое мнѣніе о человекѣ, который отказывался отъ денегъ.

— Вотъ жена, послалъ намъ Богъ знакомаго, и отличный офицеръ, и денежный, да кромѣ того добрый человекъ — сейчасъ готовъ выручить изъ бѣды.

— Помилуйте, мы съ нашимъ удовольствіемъ, завсегда.

— Семейные? спросила хозяйка, какъ ни въ чемъ не было, хотя ей очень хорошо было извѣстно, зачѣмъ бурбона вытащили въ Землянки.

— Никакъ нѣтъ.

— А что-жъ? Теперь самая пора обзавестись супругой. Въ молодыя лѣта жениться просто не слѣдуетъ, никакого не выходить толку. То ли дѣло мужъ пожилой, опытный, — и поучитъ, и побалуетъ, и остережетъ.

— Страшно, сударыня, особенно нашему брату: какъ его приступить.

— Да помилуйте, чего тутъ приступить: каждая порядочная мать отдастъ за васъ дочку съ рукамн и съ ногами, если узнаетъ что вы за человекъ.

Бурбонъ улыбнулся.

— Я самъ думаю, что не обижалъ бы жену.

— Нельзя же, замѣтилъ Бакрѣевъ, безъ строгости, мужъ на то глава; но должно помнить, что жена не скотина какая нибудь, надо имѣть чувствіе.

— Безъ чувствія нельзя-съ, проговорилъ Мукосѣевъ, ободренный такимъ пріятнымъ разговоромъ: въ писаніи сказано »блаженъ аще и скоты милуетъ«. Дѣло другое, жена провинилась, надо поучить, а поступаетъ по закону, должно любить.

— Мнѣ кажется, вы будете любить свою супругу, сказала хозяйка.

— Не могу знать. Кажись, любилъ бы.

— Однако, Емельянъ Даниловичъ, пейте чай да пора одѣваться: ѣдемъ къ подполковнику, сказалъ аудиторъ. Тамъ увидите нашихъ землянковскихъ барышень. Только у насъ нѣтъ богатыхъ невѣстъ.

— 158 —

— Не въ богатствѣ счастье, а главное, чтобъ найти вър-
наго друга, замѣтила Бакрѣева и съ особеннымъ чувствомъ
посмотрѣла на Емельяна Даниловича.

Окончивъ стаканъ чаю и поблагодаривъ хозяевъ »за уго-
щеніе«, бурбонъ, по указанію Петра Ивановича, отправился
въ свою комнату, гдѣ ожидалъ его комнатный мальчикъ.
Емельяну Даниловичу никто никогда не прислуживалъ, даже
деньщикъ, который только обязанъ былъ вычистить сапоги,
и присутствіе посторонняго лакея сильно смущало Мукосѣева,
но изъ боязни поступить противъ правилъ общежитія онъ не
отсылалъ мальчика, которому не зналъ какое поручить заня-
тіе. Скинувъ сюртукъ и добывъ ключъ, привязанный къ ла-
донкѣ, Мукосѣевъ отперъ свой чемоданъ, вынулъ мундиръ,
нацѣпилъ форму, переложилъ деньги и пошелъ одѣваться. Ему
показалось красивѣе оставить лацкана открытыми. Черпнулъ
онъ порядочное количество помады изъ синей банки, помазалъ
голову и пригладилъ короткіе волосы роговой гребенкой. Нѣ-
 сколько минутъ Мукосѣевъ не рѣшался въ выборѣ между но-
выми и мытыми перчатками, наконецъ склонился въ пользу
послѣднихъ, разсчитывая надѣть чистыя къ завтращнему ба-
лу, а цвѣтной бумажный платокъ въ родѣ фуляра напрыс-
калъ ладиколономъ. Хотя Мукосѣевъ курилъ изъ коротенькой
трубочки преимущественно махорку, но имѣлъ на всякій слу-
чай перцовый чубучекъ и четверку Жукова, изъ которой и
отсыпалъ нѣсколько въ ситцевый кисетъ съ разноцѣтными
по угламъ кисточками. Пока онъ сбирался, запиралъ чемоданъ
и складывалъ бережно сюртукъ на диванчикѣ, къ нему во-
шелъ Бакрѣевъ, совсѣмъ одѣтый, съ длиннымъ чубукомъ и съ
шелковымъ кисетомъ на путовицѣ.

— А! вы уже готовы.

— Точно такъ.

— Да какимъ молодцомъ! Духи такъ и воняютъ на всю
комнату. Настоящій женихъ.

— Какъ же-съ. Надобно напрыскаться, говорять, барышни
очинно любятъ это.

— Да вы, какъ я вижу, большой охотникъ до барышень.

— Что-жъ! посмотрѣть не мѣшаеть.

— Посмотрите, посмотрите. Ну, такъ ђдемъ! Эй, узнай —
поданы ли лошади.

Мальчикъ побѣжалъ и возвратился съ отвѣтомъ, что ло-
шади у крыльца.

— Ёдемъ, Емельянъ Даниловичъ, пора. Сегодня жена

— 159 —

останется дома, а завтра уже на парадный балъ и ее возь-
мемъ съ собою.

Черезъ полчаса аудиторъ съ Мукосѣевымъ подъѣзжали къ
дому подполковника. На дворѣ стояло довольно экипажей. Окна
вездѣ были освѣщены; приѣзжіе кучера лакеи и горничныя,
переносили постели, сундуки и чемоданы. Въ передней тоже
толпилась прислуга. Въ залѣ слышался веселый говоръ, и
Емельянъ Даниловичъ »сробѣлъ маленько« при мысли пред-
стать предъ многочисленное общество.

— Ужъ вы пожалоста, Петръ Ивановичъ, откеремендуйте
меня г. подполковнику и ихъ супругѣ.

— Объ этомъ не безпокойтесь.

И аудиторъ ввелъ своего спутника въ залу, по которой
группами ходили дѣвицы въ сопровожденіи юнкеровъ и офи-
церовъ. Несмотря почти на отсутствіе освѣщенія — четыре или
пять свѣчей, торчавшихъ на столикахъ, едва озаряли боль-
шую комнату — Мукосѣеву, привыкшему довольствоваться
сальнымъ огаркомъ, показалось, что онъ вошелъ въ какіе-то
волшебные чертоги. Онъ не зналъ, какою ступать ногою, по-
тому что боялся зацѣпить кого-нибудь, и на первыхъ же по-
рахъ заявить свою бурбонскую неуклюжесть. Къ счастью, въ
это время изъ гостинной показался Сосуновъ и привѣтство-
валъ аудитора съ улыбкой, что дѣлалъ всегда, хотя и недо-
любливалъ послѣдняго.

— Вотъ мой гость, сказалъ Петръ Ивановичъ.

— Г. подполковникъ, имѣю честь керемендоваться: пору-
чикъ Емельянъ Даниловъ, сынъ Мукосѣевъ, прошу любить и
жаловать.

— Очень радъ.

— Помилуй, братецъ, видишь сколько у меня гостей.

— Имѣю честь проздравить съ будущими имянинами.

— Много обязанъ, прошу быть безъ церемоніи. Вы Петръ
Ивановичъ, пососѣдски, озаботьтесь о дорогомъ гостѣ.

И Сосуновъ ушелъ дальше, а Вакрѣевъ повелъ бурбона въ
гостинную, гдѣ представилъ его подполковнице. Тамъ же на
диванѣ сидѣла и Козелкова. Хозяйка обошлась съ новымъ
гостемъ церемонно, вѣжливо и указала мѣсто возвѣ себя. Му-
косѣевъ сгорѣлъ со стыда и хоть проговорилъ уже завѣтную
фразу, однако подумывалъ — не сказать ли еще: »покорно
благодаримъ — насидѣлся въ дорогѣ«. Петръ Ивановичъ по-
казалъ ему знакомъ, чтобъ садился.

— 160 —

— Вы изъ танцующихъ, или играете въ карты? спросила
Сосунова.

— Емельянъ Даниловичъ не охотникъ до танцевъ, а въ
карты никогда не играетъ, поспѣшилъ отвѣчать Бакрѣевъ,
видя замѣшательство своего товарища.

— Такъ вамъ у насъ будетъ скучно, продолжала хозяйка,
обращаясь къ Мукосѣеву.

— А я посмотрю, сударыня.

Козелкова постоянно наставляла ухо, чтобъ не терять нитп
разговора, и какъ собесѣдники имѣли привычку выражаться
громко, то ей и нечего было бояться за свою легкую глухоту.

— Вы еще человѣкъ не старый, отозвалась она, почему
бы вамъ и не танцовать.

— Съ измальства не обучался, отвѣчалъ Мукосѣевъ и за-
вертѣлся на одномъ мѣстѣ, посматривая на Бакрѣева какъ на
единственнаго спасителя.

— Это, Емельянъ Даниловичъ, моя родственница Мавра
Осиповна Козелкова, а вамъ Мавруша, рекомендую моего прія-
теля, о которомъ уже докладывалъ.

— Очень рада съ вами познакомиться. Мой мужъ тоже слу-
жилъ въ полку.

Мукосѣевъ' хотѣлъ было встать »керемендоваться«, но Петръ
Ивановичъ удержалъ его за руку.

— А гдѣ же Таня? Я въ залѣ ея не видалъ, сказалъ
аудиторъ.

— Вѣрно гдѣ нибудь съ барышнями заболталась.

Хозяйку вызвали по поводу какихъ-то распоряженій, а
Мавра Осиповна принялась за Мукосѣева, подсѣвъ къ нему
поближе и усадивъ съ другой стороны родственника. Бѣдному
бурбону, разнѣжившемуся отъ привѣтливости новыхъ знако-
мыхъ, и въ голову не приходило, что причиной этой пріязни
были его тридцать тысячъ, которыми рѣшились овладѣть во
что бы то ни стало.

— Я надѣюсь, Емельянъ Даниловичъ, что вы пожалуете
п ко мнѣ въ домъ съ Петромъ Ивановичемъ.

— Очинно пріятно, только боюсь — не разсердился бы эска-
дронный командиръ, — онъ меня отпустилъ только на два дня.

— Ну, гдѣ два, тамъ и три, замѣтилъ Бакрѣевъ, при
томъ же вы не часто уѣзжаете.

— Еще первый разъ за свою службу.

— Вотъ видите ли! Мнѣ братецъ Петръ Ивановичъ много
о васъ сказывали.

— 161 —

— Я съ нашимъ удовольствіемъ.

— А вотъ и моя дочь! Таня, поди сюда!

Барышни проходили черезъ гостинную.

Красивая стройная дѣвушка отдѣлилась отъ нихъ и подошла къ Козелковой. Она была одѣта бѣдно, почти безъ вкуса, но все выкупалось ея изящной особой. Украдкой взглянувъ на незнакомаго офицера, Таня остановилась возлѣ матери.

— Это, душенька, пріятель дяденьки.

— Имѣю честь, мамзель, керемендоваться: поручикъ Емельянъ Даниловъ, сынъ Мукосѣевъ, прошу любить и жаловать, сказалъ бурбонъ, вставъ со стула и расшаркиваясь.

— Очень рада.

Дѣвушка во всѣ глаза посмотрѣла на бурбона.

— Емельянъ Даниловичъ и къ намъ обѣщалъ пріѣхать.

— Милости просимъ.

Не нужно было много наблюдательности, чтобы замѣтить перемѣну на лицѣ Мукосѣева. Онъ въ жизнь не видѣлъ подобной красавицы, передъ которой на его памяти разомъ ступшевалась даже генеральская дочка, подарившая ему цвѣтокъ. Лицо Тани выражало скуку, и дѣвушкѣ хотѣлось поскорѣе въ залу, откуда несся веселый говоръ молодежи.

Въ гостинную вошелъ офицеръ изъ тогдашнихъ шикаровъ съ завитыми волосами, въ такъ называемыхъ бальныхъ, т. е. неформенныхъ эполетахъ и со шпорами о двухъ репейкахъ, отъ котораго на всю комнату понесло острымъ запахомъ пачули. Онъ прямо направился къ Танѣ.

— Татьяна Николаевна сегодня совершенная невидимка, сказалъ онъ и брязнулъ звенящими шпорами.

— Пріѣхали Салошины, такъ я съ ними разговаривала,— давно не видались.

— И по этому лишили всѣхъ удовольствія пользоваться вашимъ обществомъ, проговорилъ шикаръ, подбоченясь.

Таня улыбнулась.

— А! Мукосѣевъ! продолжалъ франтъ: какъ это вы появили на балъ?

— Пріѣхалъ по дѣлу.

— Что-жъ будемъ танцевать? Видите, мало кавалеровъ.

Бурбонъ принужденно засмѣялся.

— Съ нашимъ бы удовольствіемъ, да я не танцую.

— Барышни научатъ, замѣтилъ франтъ, разсмѣявшись.

Бакрѣевъ догадался, что его protégé угрожало какое ни-

11

— 162 —

будь неловкое положеніе, и хоть онъ былъ человѣкъ необразованный, однако смекнулъ въ чемъ дѣло.

— Танцуйте ужъ вы, молодежь, сказалъ онъ, а мы съ Емельяномъ Даниловичемъ посмотримъ, да полюбуемся.

Пользуясь случаемъ, Таня ускользнула въ залу.

Между тѣмъ молодежь уже начала распускать барышнямъ вѣсть, что пріѣхалъ бурбонъ, надъ которымъ можно будетъ позабавиться. Барышни обрадовались случаю и начали путешествіе мимо двери гостиной, чтобы разсмотрѣть любопытную личность, а юнкера и офицеры увивались за ними, разсказывая разные анекдоты о свѣтскости Емельяна Даниловича и передали его эпизодъ съ генеральской дочкой. Таня нѣсколько тревожная и разсѣяннѣе обыкновеннаго, какъ разъ натолкнулась на группу дѣвицъ, съ которыми ходилъ извѣстный ловелась, штабсъ-ротмистръ Мокрецовъ, покуривая изъ длиннаго черешневаго чубука, что въ то блаженное время не запрещалось и въ обществѣ женщинъ и въ самой бальной залѣ. Нѣкоторыя либералки изъ барышень, иной разъ украдкой отъ маменекъ просили у кавалеровъ затянуться, а иныя умѣли даже пускать дымъ колечками изъ своихъ хорошенькихъ губокъ. Тогда еще папиросъ никто не зналъ, и прекрасный полъ, нѣсколько эманципированный, покуривалъ втихомолку трубочку, несмотря на запрещеніе родителей. Штабсъ-ротмистръ преслѣдовалъ дѣвицъ, между прочимъ, какъ видно, въ ожиданіи Тани, потому что едва послѣдняя показалась на порогѣ, какъ онъ ловко выдернулъ фуляръ, отеръ мундштукъ и поднесъ ей съ улыбкой.

— Не прикажете ли-съ?

— Ахъ, что вы? Замѣтятъ.

— Вы такъ искусно надуваете всѣхъ, что никто и не замѣтитъ.

— Это каламбуръ?

— Ха, ха, ха! Вы проведете хоть кого.

— Нѣтъ, боюсь...

— А кого вы ищете своими хорошенькими глазками.

— Вотъ пустяки. Никого.

— Въ кабинетѣ?

— Отвяжитесь.

— А что, ma chère, вы видѣли бурбона, — спросила Таню одна молоденькая дѣвица.

— Видѣла. Бурбонъ, какъ бурбонъ.

— А знаете ли, подхватилъ одинъ развязный юнкеръ, при-

— 163 —

влеченный появленіемъ Тани, этотъ бурбонъ получилъ наслѣдство тридцать тысячъ.

— Быть не можетъ! Быстро воскликнула доволно зрѣлая толстая барышня, которой давно уже хотѣлось и пора было выдти замужъ.

— Это всему полку извѣстно.

— Тридцать тысячъ! сказала въ свою очередь Таня.

— Капиталъ порядочный, замѣтилъ Мокрецовъ и попадись онъ въ порядочныя руки, можно бы зажить припѣваючи.

— Онъ не пьетъ? спросила толстая барышня.

— Кто, бурбонъ? Развѣ на чужія деньги. Помилуйте, онъ скупъ до невѣроятности, сказалъ юнкеръ. Недавно одинъ варищъ, богатый человѣкъ, просилъ у него взаймы сто рублей, такъ отказалъ.

— У насъ ужъ нѣкоторые теплые ребята хотѣли выучить его играть въ карты, такъ не поддается, сказалъ улыбаясь Мокрецовъ. По крайней мѣрѣ деньги достались бы порядочнымъ людямъ, а то судите сами — околоъетъ, и всѣ тридцать тысячъ уйдутъ къ чорту.

— А, можетъ быть, онъ женится, замѣтила толстая дѣва.

— Развѣ кто нибудь женитъ, отозвался Мокрецовъ и захохоталъ въ качествѣ полковаго остряка, при каждомъ словѣ котораго товарищи обыкновенно разражались смѣхомъ, — думая, что онъ непремѣнно что нибудь »сморозить«.

— Конечно съ деньгами нетрудно жениться, замѣтила Таня, понимавшая житейскія отношенія.

— Да вѣдь кто же порядочный пойдетъ за бурбона! сказалъ Мокрецовъ, повертываясь на одной ножкѣ.

— За примѣрами ходить недалеко, отвѣчала толстая дѣва: вотъ Лиденька же вышла за Рукавицина, тоже изъ писарей, — Груша вышла за Слабокишкина — бурбонъ, а посмотрите — какія барыни!

— Помилуйте, сказалъ нѣсколько обиженнымъ тономъ Мокрецовъ, уже одно то, что жить съ необразованнымъ чурбаномъ.

— А если нѣтъ жениховъ образованныхъ?

— При этомъ молодыя барышни сочли обязанностью удалиться, потому что въ естественномъ вопросѣ толстушки было много щекотливаго. Дѣйствительно офицеры не прочь были ухаживать за землянковскими дѣвицами, однако, ухаживанья эти не влекли за собой никакихъ важныхъ послѣдствій. Самъ Мокрецовъ почувствовалъ неловкость положенія — и вышелъ въ переднюю вычистить и набить трубку.

11*

— 164 —

Въ это время въ залѣ раздались звуки разбитаго форте-
цьяно, на котором забренчалъ музыкальный учитель околодка.
Дѣвицы усѣлись по мѣстамъ, кавалеры бросились къ фураж-
камъ за перчатками, и скоро затѣялись деревенскіе танцы.

Атакованный съ одной стороны Маврой Осиповной, а съ
другой аудиторомъ, Мукосѣевъ находился въ какомъ-то стран-
номъ для него состояніи. Козелкова хоть и не дослышивала,
однако помѣстилась близко къ бурбону и вызывала его на
интимные разговоры, а Бакрѣевъ яркими красками описывалъ
жизнь въ отставкѣ и семейное счастье. Емельянъ Даниловичъ
подъ вліяніемъ этой бесѣды и новой для него обстановки, на-
чалъ мало по малу ощущать какую-то сердечную теплоту,
разлившуюся внутри его неизвѣданнымъ наслажденіемъ. Строй-
ная фигура Тани такъ и рисовалась въ его воображеніи, и
бурбонъ, по обыкновенію, не краснорѣчивый, еще больше сби-
вался въ своихъ отвѣтахъ. Самые плохіе духи, которыми на-
прысканъ былъ платокъ молодой дѣвушки, произвели на него
одуряющее дѣйствіе.

На бѣду Мавры Осиповны вѣсть о присутствіи холостаго
обладателя тридцати тысячъ успѣла уже облетѣть всѣ углы
дома, и къ Козелковой повидимому, но въ дѣйствительности
къ бурбону подсѣло нѣсколько чадолюбивыхъ маменекъ. Завя-
зался общій, ни для кого не интересный разговоръ, но Бак-
рѣевъ, предчувствуя, что со временемъ могла возникнуть ка-
каянибудь конкуренція, предложилъ бурбону пойти затянуться
и посмотреть на танцы. Бурбонъ тотчасъ же вскочилъ, обра-
довавшись случаю увидѣть хорошенькихъ барышень, въ осо-
бенности Таню.

Нѣсколько паръ кружилось по залѣ, въ которой трубочный
дымъ ходилъ облаками, такъ что свѣчи мерцали, словно въ
туманѣ. Протанцовавъ нѣсколько туровъ съ Мокрецовымъ,
Таня опустилась на стулъ у двери гостиной. Она раскраснѣ-
лась и едва переводила духъ, а передъ ней уже стояли нѣ-
сколько кавалеровъ и ожидали завидной очереди. Впереди
всѣхъ рисовался молоденькій юнкеръ, съ которымъ она и по-
шла танцовать, отдохнувъ съ минуту.

— Славная дѣвка ваша племянница, Петръ Ивановичъ,
сказалъ не смѣлымъ голосомъ Мукосѣевъ.

— Да, а — вотъ нѣтъ судьбы. Находятся женихи, но все
не по мысли.

— Имъ примѣрно который годочекъ?

— А я думаю девятнадцать.

— 165 —

— Пора-съ. Они вѣрно очень хорошо воспитаны.

— Даже слишком хорошо, Емельянъ Даниловичъ.

— Видно охотницы танцоваться.

— Всѣ онѣ охотницы, пока въ дѣвушкахъ, а выйдутъ замужъ, тогда другія заботы.

— Точно такъ.

Таня еще болѣе усталая, снова усѣлась на прежнемъ мѣстѣ. Петръ Ивановичъ подошелъ къ ней.

— Что, весело? спросилъ онъ, взявъ ее за подбородокъ.

— Не очень, дяденька, а вотъ завтра привезутъ музыку, можетъ, будетъ веселѣе.

— Танцуй же, а мы съ Емельяномъ Даниловичемъ полюбуемся.

Таня посмотрѣла на бурбона и замѣтила, что онъ не спускалъ съ нея глазъ и стоялъ вытянувшись, какъ во фронтѣ. Ей любопытно было пристальнѣе взглянуть на человѣка, которому съ неба свалились тридцать тысячъ, потому что, правду сказать, въ гостиной она его и не замѣтила. Встрѣтивъ испытующій взоръ дѣвушки, бурбонъ почувствовалъ неловкость и началъ переминаться на мѣстѣ, притомъ же его тревожила мысль — не нашла ли она въ немъ чего нибудь смѣшнаго, — и вотъ захохочетъ; но безпокойство Мукосѣева продолжалось недолго. Таню подхватилъ одинъ корнетъ и пошелъ вальсировать.

— Ну, Емельянъ Даниловичъ, сказалъ Бакрѣевъ: — пойдемъ-ко въ кабинетъ къ хозяину, тамъ рѣжутся въ картишки, мы на свободѣ покуримъ, выпьемъ пуншу, а послѣ опять можемъ смотрѣть на молодежь.

— Съ нашимъ удовольствіемъ.

А въ это время мимо бурбона пронеслась стройная Таня и задѣла его платьемъ. Мукосѣева даже немного подернуло. Снова плохіе духи оказали на него одуряющее вліяніе, и Емельянъ Даниловичъ пошелъ за Бакрѣевымъ, безпрестанно оглядываясь.

Появленіе бурбона, надъ которымъ молодежь замышляла потѣшиться, произвело однако жъ совѣмъ другой эффектъ, какъ на хозяина дома, такъ и на многихъ гостей, питавшихъ уванеженіе къ чужимъ тысячамъ. Напрасно офицеры, любезничая, предлагали сыграть какую нибудь штуку съ Мукосѣевымъ и »пустить его въ игру«, какъ говорилось. Дѣвицы, конечно, по наставленію маменекъ, отказывались участвовать въ исполненіи коварныхъ замысловъ, да и нѣкоторыя изъ нихъ сами смотрѣли на бурбона болѣе съ любопытствомъ, нежели насмѣш-

— 166 —

ливо. Когда же подполковникъ вышелъ изъ кабинета подъ
руку съ Мукосѣевымъ и провелъ его торжественно въ гости-
ную, самые записные шалуны увидѣли, что всякіе вообще
штуки были бы неумѣстны.

Послѣ предварительныхъ переговоровъ съ мужемъ, Сосу-
нова взяла Мукосѣева подъ свое особое покровительство и
оказала ему такое вниманіе, — какимъ рѣдко кто пользовался
отъ гордой помѣщицы. Была однако же причина, — почему
спѣсивая барыня измѣнила своему обычаю: Сосунову предстоялъ
случай выгодно купить тысячу овецъ, и онъ не зналъ, гдѣ
достать необходимую сумму. Тѣмъ не менѣе эта привѣтливость
благотворно подѣйствовала на Мукосѣева, который не пони-
малъ, что со стороны Сосуновой играло роль наставленіе му-
жа, а со стороны прочихъ помѣщицъ надежда пристроить до-
черей къ капиталу въ тридцать тысячъ ассигнаціями. Какъ бы
то ни было, а Мукосѣева окружили въ гостиной барыни и
наперерывъ осыпали его посильными любезностями, такъ что
бурбону и хотѣлось въ залу, и не безъ удовольствія оставался
онъ на своемъ мѣстѣ.

Сосунова однако же въ качествѣ хозяйки не долго могла
занимать гостя, но Мавра Осиповна и еще одна косоглазая
помѣщица рѣшительно завладѣли Емельяномъ Даниловичемъ.
Послѣдняя рѣшилась даже дѣйствовать болѣе практическимъ
способомъ — она кликнула свою дочь — недурную дѣвушку
лѣтъ за двадцать и усадила возлѣ себя, подъ видомъ мате-
ринскаго попеченія объ ея здоровьи, »чтобъ дитя не затанцо-
валось«, но въ сущности съ цѣлью обратить на нее вниманіе
капиталиста. Госпожа эта не знала, что тутъ же рядомъ си-
дѣла соперница, постигшая этотъ маневръ, и которая рѣши-
лась принять свои мѣры для достиженія той же цѣли. Мавра
Осиповна отправилась прямо въ залу, взяла дочь за руку и
провела въ гостиную.

— Бѣда съ этими дѣвченками, сказала она, завтра цѣлый
день танцовать — еще имъ мало! Посмотрите, какъ раскрас-
нѣлась.

— Я своей Машѣ ни за что не позволю уже вальсиро-
вать, сказала косая помѣщица: — кадрели такъ и быть.

— Я нисколько не устала, возразила Таня, удивленная
маневромъ матери, которая рѣшительно никогда не мѣшалась
въ ея танцы.

— Нѣтъ, посиди лучше съ нами, сказала Козелкова, — а
то еще, пожалуй, напьешься холодной воды и заболѣешь.

— 167 —

Дѣвицы переглянулись: Мукосѣевъ откашливался, онъ со-
бирался сказать какую нибудь любезность, тѣмъ болѣе, что, по
стеченію обстоятельствъ, очутился между барышнями. Но на
несчастье Емельяна Даниловича отсутствіе Тани было замѣ-
чено въ залѣ и не прошло нѣskолькихъ минутъ — какъ ее
окружили офицеры и юнкера, изъ которыхъ штабсъ-ротмистръ
Мокрецовъ явно за ней ухаживалъ въ тотъ вечеръ. Послѣд-
ній даже говорилъ, хоть плохо, по французски, и къ зависти
многихъ говорилъ съ Таней на этомъ языкѣ, что еще болѣе
обезкураживало бурбона. Дѣвицы сообщили кавалерамъ неожи-
данное запрещеніе маменекъ — на счетъ вальса — и кавалеры
приступили съ просьбой къ Маврѣ Осиповнѣ и косой помѣщицѣ.

— Нѣтъ ужъ, кому какъ угодно, а я Танѣ не позволю,
сказала Козелкова; помилуйте — завтра за цѣлый день развѣ
не наскачется.

— Но, маменька, этого прежде никогда не бывало, и я
не понимаю.

— Чего тутъ не понимать! твое же здоровье берегу.

Косая помѣщица, въ свою очередь разливалась въ доказа-
тельствахъ разумности запрещенія, такъ что кавалеры поте-
ряли уже надежду... Но Мукосѣевъ неожиданно явился на вы-
ручку. Его возмутило родительское самовластіе, хоть онъ и
не догадывался, что главную роль въ этомъ маневрѣ играла
его особа, или лучше сказать, тридцать тысячъ, но ему хотѣ-
лось прислужиться барышнямъ, и онъ, къ удовольствію ихъ,
явился за нихъ ходатаемъ. Долго Емельянъ Даниловичъ бо-
ролся съ робостью »неопростоволоситься бы«, наконецъ всталъ
и вытянулся передъ Маврой Осиповной, словно передъ полко-
вымъ командиромъ.

— Для чего, сударыня, не позволить молодымъ барышнямъ:
это ихнее дѣло.

— Завтра натанцуются.

— Нѣтъ ужъ явите божескую милость, будьте отцомъ род-
нымъ...

— Какіе вы добрые! Ну развѣ для васъ. Благодари, Таня,
Емельяна Даниловича.

Таня слегка поклонилась бурбону и покраснѣла, оттого что
готова была расхохотаться надъ формой убѣжденія Мукосѣева.

— А я своей Машѣ не позволю, проговорила косая помѣ-
щица, радуясь въ душѣ, что дочь ея останется въ гостиной.

— И васъ прошу, сказалъ ей Мукосѣевъ: явите божескую
милость — пускай барышни веселятся съ нашими уланами.

— 168 —

— Я уже не люблю перемѣнять, — сказала, нельзя, такъ и нельзя: пусть лучше посидить возлѣ матери, отдохнетъ, да послушаетъ что нибудь полезное.

Маша опустила голову, а Таня, обрадовавшись позволенію, хотѣла было уже уйти въ залу.

— Постой, постой, сказала ей мать: ужъ если я не за-прещаю, то по крайней мѣрѣ сама буду наблюдать за тобою. Пойдемте Емельянъ Даниловичъ, прибавила она, обращаясь къ бурбону: такъ какъ вы за нее заступались и выпросили, то и должны смотрѣть, чтобъ не слишкомъ вертѣлась.

— Съ нашимъ удовольствіемъ, отвѣчалъ бурбонъ и брязнулъ шпорами.

Косая помѣщица почти побагровѣла при нежданномъ оборотѣ дѣла и прошептала вслѣдъ Козелковой, удалявшейся въ сопро-вожденіи Мукосѣева:

— Вишь глухой тетеревъ — куда она мѣтитъ; но погоди, го-лубушка, я подпушу тебѣ штучку — закорючку.

И, желая выдержать характеръ, она не отпускала дочери, пока молодые люди не прибѣгнули къ посредству хозяйки, ко-торая и урезонила неугомонную матушку.

Мукосѣевъ очень весело послѣдовалъ въ залу за Маврой Осиповной и сдѣлался до того развязнымъ, что самъ рѣшился заговорить съ Таней.

— А молодцы наши офицеры, сказалъ онъ ей, брязнувъ шпорами и болтая этишкетами по наставленію писаря Холо-довникова.

— Да.

— И ловко танцуютъ-съ.

— Напрасно только вы не танцуете.

— Съ нашимъ бы удовольствіемъ, да меня не обучали.

— Бурбонъ началъ уже приходить въ чрезвычайно мягкое настроеніе и дерзнулъ было присѣсть возлѣ Тани, но къ ней подошелъ Мокрецовъ и завелъ разговоръ по французски.

Танцы продолжались недолго. Скоро накрыли на столъ и всѣ разошлись, а ближайшіе сосѣди разъѣхались, чтобы на завтра собраться съ силами. Мукосѣевъ, несмотря уже на всю рѣшимость, не могъ приблизиться къ Танѣ, потому что за ужиномъ ее окружила молодежь, занявшая весь уголъ стола и наполнявшая залу хохотомъ.

Шетръ Ивановичъ съ Мукосѣевымъ возвращались домой часу въ двѣнадцатомъ. Закрывшись отъ дождя, какъ только

— 169 —

можно было въ плохой бричке, собеседники молчали небutto-
рое время.

— Ну, Емельянъ Даниловичъ, сказалъ наконецъ Бакрѣевъ,
вы не сожалѣете, что познакомились съ подполковникомъ?

— Никакъ нѣтъ, Петръ Ивановичъ, мнѣ очинно пріятно.
Вѣдь правду сказать — гдѣ и свѣтъ увидать нашему брату.

— А вы почаще къ намъ въ — Землянки.

— Нельзя, потому служба. Хорошо эскадронный командиръ отпуститъ, а я вотъ просрочу день, въ другой разъ не отпуститъ.

— Э, пустяки! была-бъ охота. А видите, какъ у насъ весело.

— Очинно весело.

— Какъ же вамъ понравились барышни?

— Понравились, Петръ Ивановичъ. А вотъ ваша племян-
ница будетъ почище всѣхъ.

— Въ самомъ дѣлѣ? спросилъ Бакрѣевъ съ видимымъ рав-
нодушіемъ.

— Знаете, такая великатная, примѣрно все это у нихъ
фигурное-съ.

— А что-жъ, и въ самомъ дѣлѣ дѣвка ничего. Да какая она хозяйка, Емельянъ Даниловичъ! Нужды нѣтъ, что будто бы модница, а дома то посмотри, какъ за всѣмъ старается, матери помогаетъ.

— Должно быть нѣжныя-съ.

— Не скажу. Есть, правда, грѣхъ, поизбалована была съ измальства, жила, знаете, у богатой барыни, да вѣдь эта дурь давно уже повышла изъ головы.

— А какой примѣрно обходительный г. подполковникъ.

— Да, онъ гостепріимный, только гордецъ и любитъ коман-
довать.

— Немудрено, Петръ Ивановичъ, привыкли на службѣ.

— Ну, здѣсь не фронтъ и не дежурство. Смотри ка, братъ Емельянъ Даниловичъ, не подъѣхалъ бы онъ къ тебе за деньгами.

— А что? спросилъ Мукосѣевъ, невольно хватаясь за кар-
манъ, въ которомъ лежали пачки ассигнацій.

— Ему очень нужно, хочетъ овецъ прикупить.

— Какъ же вы полагаете — можно дать-съ?

— Дать-то не страшно, только надо хорошенько сдѣлать:
не иначе какъ подъ заемное письмо и не худо бы взять обез-
печеніе.

— А вотъ я этихъ-то дѣловъ не маракую.

— 170 —

— И мараковать нечего: во-первыхъ, здѣсь я не дамъ въ обиду, а тамъ есть у васъ Холодовниковъ.

— Точно такъ. Если они положатъ хорошій процентъ, и вы говорите — дать не страшно, я могу дать. Для чего не дать, коли выгодно.

Разговаривая такимъ образомъ, спутники пріѣхали къ Бакрѣеву и скоро ушли спать, уговорившись — передъ отправленіемъ на имянины заѣхать съ визитомъ къ Маврѣ Осиповѣ Козелковой, которая просила дорогихъ гостей на кофе.

Когда ушелъ полусонный мальчикъ, прислуживавшій Мукосѣеву, Емельянъ Даниловичъ долго еще ходилъ по небольшой комнатѣ, и несмотря на то, что дома обыкновенно ложился очень рано, теперь »сонъ бѣжалъ его глазъ«, какъ говорилось въ прежнее время. Его развлекала исключительность положенія, въ которое онъ былъ поставленъ поѣздкою въ Землянки, и какъ ни были бы для другаго ничтожны событія дня, но на Мукосѣева они произвели чрезвычайно сильное впечатлѣніе. Собственно говоря, ему никакой веселости не было, съ барышнями онъ едва успѣлъ сказать нѣсколько словъ, но вечеръ, проведенный имъ въ обществѣ женщинѣ, вѣжливости, которыми осыпали его барышни, жалкое брянчанье на фортепьяно, хорошенькія дѣвушки, а въ особенности Таня, все это вывело бурбона изъ колеи обыденныхъ мыслей о службѣ, эскадронѣ, и повѣяло на него воспоминаніями молодости. Отлично сохранившійся Мукосѣевъ почувствовалъ себя словно въ двадцать лѣтъ, и въ немъ разыгрались кровь и воображеніе. Позабывшись, онъ потянулся къ столу налить глотокъ бурой настойки, но опомнился и выпилъ залпомъ два стакана холодной воды, что охладило нѣсколько внутренній жаръ, и, выкуривъ коротенькую трубочку, легъ въ постель, позабывъ даже помолиться Богу по святцамъ, которые привезъ съ собою въ чемоданчикѣ. Ворочаясь съ боку на бокъ, онъ долго еще строилъ по своему воздушные замки и уснулъ не скоро, дивясь своей безсонницѣ. Сновидѣнія его тоже отличались небывальщиной: на темномъ фонѣ конюшни между стойлами — вдругъ мелькало женское платье, въ манежѣ во время ёзды рекрутъ, — будто пары кружились въ вальсѣ, а на гауптвахтѣ, куда онъ будто шелъ въ качествѣ дежурнаго, къ нему выбѣжалъ »вонъ« молоденькій караульный офицеръ въ образѣ Тани, который вмѣсто »на карауль!« скомандовалъ »скорымъ шагомъ«, и Мукосѣевъ будто бы не распекъ неисправнаго офицера. Однимъ словомъ, ему въ голову лѣзло Богъ знаетъ что, и бурбонъ спалъ такимъ тре-

— 171 —

ВОЖНЫМЪ СНОМЪ, КАКЪ НИКОГДА ВЪ ЖИЗНИ. ВЪ ШЕСТЬ ЧАСОВЪ ОДНАКО ЖЪ МУКОСѣЕВЪ ПРОСНУЛСЯ, И ТОЛЬКО ЕШЕ НАЧАЛЪ СООБРАЖАТЬ, ГДѣ Онъ, А ДВЕРЬ ЕГО КОМНАТЫ ОТВОРИЛАСЬ, И АУДИТОРЪ ВЪ ХАЛАТѣ, СО СВѣЧЕЙ ВЪ ОДНОЙ И СЪ ТРУБКОЙ ВЪ ДРУГОЙ РУКѣ, ПОЖЕЛАЛЪ ЕМУ ДОБРАГО УТРА.

— Заспались, Емельянъ Даниловичъ! Я уже больше часу какъ всталъ и заглядывалъ къ вамъ.

— Что-то необнаковенно, Петръ Ивановичъ, я никогда не спалъ такъ долго.

— Ну, вотъ же вамъ свѣчка, одѣвайтесь и выходите въ залу чай пить. Постойте, я пошлю мальчика.

— Не надобно, я привыкъ самъ убираться.

— Когда черезъ четверть часа бурбонъ вышелъ въ залу, Бакрѣева съ дочерью уже были одѣты и сидѣли за чайнымъ столикомъ. Мукосѣевъ долженъ былъ разсказать хозяйкѣ о вчерашнемъ вечерѣ, и онъ вдался въ чрезвычайно краснорѣчивое описание даже многихъ подробностей.

— А дамы были одѣты просто? спросила хозяйка.

— Гдѣ вамъ просто! Все такія платья оттопыренныя.

— Безъ этого уже нельзя — такая мода.

— Извѣстно мода-съ.

— Кто же на вашъ вкусъ былъ изъ барышень лучше?

Бурбонъ потупилъ глаза.

— Думаю, что ваша племянница.

— Она точно дѣвушка хорошенькая, но кажется же тамъ были красивѣе.

— Никакъ нѣтъ-съ. Одна толстенькая точно ничего, потому и ходить, знаете, этакъ того, да куда же ей!

— Что вы разговаривали съ барышнями?

— Помилуйте еще не обзнакомленъ, при томъ же танцамъ не обучался.

— Это значитъ, Емельянъ Даниловичъ, что вы рѣдко вываете въ дамскомъ обществѣ. Вы человѣкъ еще молодой, вамъ надобно почаще пріѣзжать къ намъ. Что вы тамъ увидите въ полку?

— Нельзя — служба-съ. Вотъ я и нонеча просрочу, затѣмъ обѣщаніе далъ Маврѣ Осиповнѣ завтра къ обѣду.

— Намъ всегда будетъ очень пріятно. Мы каждый день видимся съ Маврой Осиповной и Таней, притомъ же и другіе сссѣди насъ не чуждаются.

Въ подобныхъ разговорахъ бурбонъ провелъ время часовъ до девяти, послѣ чего они приступили съ Петрjemъ Ивановичемъ.

— 172 —

чемъ къ туалету и оба въ полной формѣ отправились къ Ко-
зелковой.

Возвращаясь отъ Сосуновыхъ, Мавра Осиповна хотѣла было даже въ дорогѣ поговорить съ Таней, на счетъ Мукосѣева, но на свои предварительные вопросы, получивъ односложные отвѣты и заключивъ о дурномъ расположеніи духа дочери, Козелкова рѣшила дожидаться болѣе благопріятнаго времени, хотя надобно сказать правду — горѣла нетерпѣніемъ приступить поскорѣе къ дѣлу.

Мы уже сказали выше, что Таня не была никѣмъ занята серьезно, но позабыли упомянуть, что изъ числа ея поклонниковъ былъ одинъ — поручикъ Звонаревскій, который, хоть довольно неопредѣленными намеками, давалъ знать о скукѣ холостой жизни. Танѣ давно уже хотѣлось выйти замужъ, и послѣ разстроенаго сватовства, она частенько думала какъ бы устроить свою судьбу, на что, повидимому, могла разсчитывать, судя по числу своихъ поклонниковъ. Но юнкера и корнеты дѣлали свое дѣло, волочились до упаду, а между тѣмъ — народъ этотъ и помышленія не имѣлъ о супружествѣ. Собираясь на вечеръ къ Сосунову, Таня имѣла въ виду встрѣчу съ Звонаревскимъ, съ которымъ рѣшилась быть нѣжнѣе чѣмъ съ другими, и тѣмъ самымъ навести, можетъ быть, его на болѣе интимную бесѣду. Звонаревскій, по самымъ вѣрнымъ свѣдѣніямъ, имѣлъ кое-что, былъ недуренъ собою, хоть безъ образованія, но держалъ себя пристойно, ловко танцовалъ и, повидимому, обѣщалъ быть хорошимъ мужемъ. А Танѣ надоѣло терпѣть недостатки, являться въ плохихъ нарядахъ, съ завистью смотрѣть на сосѣдокъ и ихъ частыя обновки, а главное, не имѣть надежды видѣть что ни будь, кромѣ скучныхъ, однообразныхъ Землянокъ. Мать она любила дѣйствительно и понимала всю заботливость о ней Мавры Осиповны, которая и жила только для своей Тани, но тѣмъ не менѣе, желала поскорѣй сдѣлаться самостоятельной хозяйкой. И вотъ ей представился Звонаревскій, какъ искатель пригодный, не только для бала и веселаго общества, но и для супружества, потому что могъ прилично содержать жену и доставлять ей посильныя удовольствія. 'Бхала Таня къ Сосунову веселенькая, говорливая, нѣжничала съ матерью, и все это вслѣдствіе надежды на свои голубые глазки, которыми мечтала окончательно поразить Звонаревскаго и въ два вечера довести его до вожделѣннаго предложенія. Надо быть справедливымъ и сказать, что даже сердечко Тани нѣкоторымъ образомъ билось сильнѣе:

— 173 —

Звонаревскій всегда ей нравился нѣсколько больше прочихъ, — во-первыхъ, своею почтительностью къ ней, во-вторыхъ, отсутствіемъ тѣхъ плоскостей, которыми отличалось большинство молодежи тогдашняго времени. Она старалась увѣрить себя — и кто знаетъ, сколько было искренности въ этомъ убѣжденіи — что даже была немного влюблена въ Звонаревскаго, и рѣшилась показать это ему при малѣшемъ поводѣ. Но на возвратномъ пути Таня была задумчива, печальна, отвѣчала матери односложными словами и часто невпопадъ, такъ что, какъ мы уже видѣли, Мавра Осиповна отложила сообщить ей свое завѣтное намѣреніе. Разгадка очень проста и обыкновенна. Поручикъ Звонаревскій, подобно прочимъ товарищамъ, ухаживалъ за Таней безъ всякой цѣли, по мягкости сердца, показывалъ ей, можетъ быть, больше нѣжности, охотно танцовалъ съ нею мазурки, заявлялъ даже легкую ревность, если она была съ другими любезнѣе обыкновеннаго... но не искалъ руки хорошенькой Тани, задавъ себѣ задачей жизни — жениться не иначе какъ на богатой, или по крайней мѣрѣ достаточной невѣстѣ. Недѣли двѣ или три назадъ онъ пронюхалъ, что меньшая Салошина — пріятельница Тани, и которой недавно исполнилось шестнадцать лѣтъ, получила отъ крестной матери, богатой купчихи, билетъ въ десять тысячъ ассигнаціями, и рѣшился добиваться взаимности молоденькой дѣвушки, на которую прежде почти не обращалъ вниманія. Подозрѣнія въ корыстолюбіи быть не могло, потому что о билетѣ онъ узналъ и далеко и случайно, о чемъ даже не знали еще сосѣди, и потому, при первомъ появлении Солошиныхъ въ залу, онъ тотчасъ же прильнулъ къ меньшой и пустилъ въ ходъ всѣ тогдашніе армейскіе приемы для завоеванія ея сердца. Дѣвочка просто растаяла при видѣ вниманія лучшаго кавалера, который даже считался обожателемъ красавицы Тани, и наивно отвѣчала на любезности Звонаревскаго, увлекаясь сама пріятной игрой, почти ей незнакомой. За ней до сихъ поръ ухаживали только одинъ юнкеръ, да подслѣдоватый корнетъ, на которыхъ она теперь смотрѣла чуть не съ явнымъ пренебреженіемъ. Дѣвочкѣ, какъ молоденькой и совершенно неопытной, хотѣлось поскорѣе придти къ развязкѣ, и она была такъ настроена, что пожми ей Звонаревскій руку, она не задумалась бы отвѣчать тѣмъ же. Таня не могла не замѣтить перемѣны направленія своего обожателя, и оскорбленное самолюбіе сильно заговорило въ ея сердцѣ. Но въ двадцать два года уже разсуждаютъ, хорошо умѣютъ притворяться, и потому, не подавъ вида огорченія, она попрежнему привѣт-

— 174 —

ливо обошлась съ Звонаревскимъ. Ее еще не покинула надежда — очаровать его любезностью, добротой и, блистая полнымъ цвѣтомъ красоты, оторвать вѣтреника отъ цвѣтка, только еще распускав- шагося. Ей даже пришла мысль, не испытаніе ли это со сто- роны давнишняго обожателя. Но Звонаревскій провальсироваль съ ней одинъ только разъ, первую кадриль танцоваль съ мень- шой Салошиной, вторую со старшей, третью опять съ меньшой, а ее приглашенъ только на четвертую. Скрѣпя сердце, дожида- лась она этой кадрили, любезничала сквозь слезы съ прочими поклонниками и, жалуясь подругамъ на головную боль, ходила даже плакать втихолку. Когда Звонаревскій подошелъ къ Танѣ и повелъ ее на мѣсто, они оба молчали, но, окончивъ первую фигуру, Таня спросила его весьма хладнокровно:

— Что васъ давно невидно?

— Занять былъ службой, и при томъ мы уѣзжали на балъ въ —скую губернію.

— Было весело?

— Да.

И Звонаревскій упорно смотрѣлъ направо, гдѣ, веселая и хорошенькая, рѣзвилась меньшая Салошина.

— А какъ Лиза похорошѣла, сказала Таня, закусывая губки.

— Очень.

— Теперь она полная невѣста, и я думаю за женихами остановки не будетъ.

— Намъ начинать.

Таня, съ уязвленнымъ сердцемъ, начала вторую фигуру. Кавалеръ ея молчалъ и все посматривалъ направо, тѣмъ съ большимъ удовольствіемъ, что встрѣчалъ оттуда самые нѣжные, самые вызывающіе взгляды.

— Вы что-то задумчивы, м·р Звонаревскій.

— Отчего же? нисколько.

— Э, полноте.

— Ей Богу, Татьяна Николаевна, я ничего.

И Звонаревскій спохватился. Бывало, прежде онъ истощалъ всѣ силы своего краснорѣчія, чтобъ занимать, смѣшить Таню, а теперь упорно молчалъ — будто не находилъ словъ.

— Признаться сказать не выспался, всю ночь игралъ въ карты.

— А!

И потомъ, впродолженіе всей кадрили, Таня перекидыва- лась со своимъ кавалеромъ лишь односложными словами. По

— 175 —

окончаніи танца, Звонаревскій очень вѣжливо раскланялся со
своей дамой.

— Татьяна Николаевна! завтра...

Таню бросило въ краску.

— Что?

— Завтра будете танцовать со мной вторую кадриль?

— Вторую? спросила невольно Таня взволнованнымъ голосомъ, потому что привыкла танцовать съ Звонаревскимъ всѣ нечетныя кадрили и мазурки.

— Да.

— Извольте.

И, быстро поворотясь, Таня ушла, подхватила подъ руку
Лизу Салошину и начала съ ней ходить по комнатѣ. Звона-
ревскій хотѣлъ было подойти къ новому предмету страсти, но
удержался, и отправился затянуться, придумывая, какъ бы
поудобнѣе покончить съ Козелковой.

До ужина и за ужиномъ Таня переломила себя, была со
всѣми любезна, шутила, смѣялась и съ нетерпѣніемъ ожидала
времени отвѣзда домой, чтобъ выплакаться въ своей убогой
комнаткѣ, и похоронить еще одну надежду, которая, словно
нарочно, улыбалась ей такъ недавно. Дорогой, допытавшись
отъ дочери, что у нея болить голова, Мавра Осиповна огра-
ничилась только замѣчаніями о дамскихъ туалетахъ и сооб-
щила, что Лизъ Салошиной крестная дала десять тысячъ на
приданое. Но Таня давно уже знала объ этомъ, и сердце ея
сжалось безотраднымъ чувствомъ отчаянія.

Не успѣли они войти въ переднюю, Таня тотчасъ же рас-
прощалась съ матерью, ушла къ себѣ, раздѣлась наскоро и,
 отправивъ горничную, бросилась на постель, заливаясь сле-
зами. Для нея было все кончено съ Звонаревскимъ, и мечты
о замужествѣ должны были разрушиться. Уснула она, одна-
ко же, съ твердымъ рѣшеніемъ, не подать никогда и вида
измѣннику, что ее огорчило его поведеніе.

Мавра Осиповна предавалась совершенно другимъ мечтамъ
и всю ночь проворочалась въ постели, придумывая средство
уговорить Таню — не брезгать женихомъ съ тридцатью тыся-
чами, который, вслѣдствіе переговоровъ ея съ Бакрѣевымъ,
могъ очень скоро сдѣлать предложеніе. Мавра Осиповна тѣмъ
съ большимъ нетерпѣніемъ спѣшила къ цѣли, что очень ясно
видѣла, какъ прочія маменьки острили зубы на Емельяна Да-
ниловича, и разсуждала, что вѣроятно онѣ не упустили слу-

— 176 —

чая сдѣлать дочерямъ должныхъ наставленій, а какъ въ Землянкахъ было довольно перезрѣлыхъ невѣстъ, даже съ приманкой воображаемаго приданаго, то и медленность казалась ей въ этомъ случаѣ непростительною. Проснувшись едва не съ зарей и напившись одна чаю, она нарочно не будила Таню, чтобъ дать дѣвушкѣ хорошонько выспаться. Между тѣмъ сама она позаботилась перемыть лучшій сервизъ, собрала густыхъ сливокъ, велѣла къ девяти часамъ сварить крѣпкаго кофе безъ цикоріи, отколотила горничную за нечистое серебро, убрала столъ и тогда только пошла будить дочь, когда по ея положенію скоро должны были пріѣхать дорогіе гости.

По цвѣтистому предисловію и по какой-то хлопотливой нѣжности матери, Таня догадалась, что отъ нея чего нибудь желаютъ, но, проведя ночь неспокойно и находясь еще подъ вліяніемъ вчерашнихъ грустныхъ впечатлѣній, она не могла сообразить чего именно.

— Вставай, душечка Таня, скоро девять часовъ.

— Успѣю еще, маменька, вѣдь поѣдемъ не раньше двѣ-надцати.

— Видишь ли, братецъ Петръ Ивановичъ обѣщался къ намъ заѣхать на кофе вмѣстѣ со своимъ гостемъ.

— А!

И Таня устремила на мать испытующій взоръ.

— Вамъ, значитъ, хочется, чтобъ я вышла къ бурбону.

— Онъ, душка, хорошій человѣкъ.

— Это все равно, маменька, я выйду и буду съ нимъ привѣтлива какъ съ гостемъ. Кликните мнѣ только Параску— я начну одѣваться.

— Благодарю, душечка Таня, ты у меня умница. Эй, Па-раска! ступай одѣвать барышню! А я похлопочу по хозяйству.

По уходѣ матери, Таня быстро вскочила съ постели и под-бѣжала къ небольшому зеркалу. Особенной перемѣны въ лицѣ она не замѣтила, только вѣки немного припухли отъ слезъ, чему можно было пособить холодною водою.

— Меня хотятъ сосватать за бурбона! подумала она. Что жъ, тридцать тысячъ — кушъ, за который можно пожертвовать собою. И чего мнѣ ждать? Всѣ эти обожатели ищутъ прида-наго, а бурбонъ, можетъ и добрый человѣкъ, по крайней мѣрѣ обезпечитъ мою будущность. И такъ, м-г Звонаревскій, надѣюсь, мы будемъ скоро квиты.

Черезъ полчаса, причесанная и одѣтая, Таня ходила уже по залѣ, и хоть она старалась быть веселою, что очень радо-

— 177 —

вало Мавру Осиповну, однако, первый пылъ мщенія прошелъ, и по сердцу дѣвушки пробѣгало мучительное чувство при мысли, что ей надо притворяться и обманывать. Когда подъ окномъ раздался стукъ экипажа, Таня вздрогнула и невольно присѣла возлѣ столика. Въ залу вошелъ Петръ Ивановичъ въ мундирѣ съ длинной трубкой и шелковымъ кисетомъ на пуговицѣ, а за нимъ робко выступалъ въ полной парадной формѣ и новыхъ рейтузахъ Емельянъ Даниловичъ Мукосѣевъ. Мавра Осиповна пошла на встрѣчу гостямъ.

— Хорошо сдѣлали, что пораньше пріѣхали, — мы и кофе напьемся и поговоримъ. Пожалуйте, Емельянъ Даниловичъ, вотъ и молодая хозяйка.

— Съ нашимъ удовольствіемъ.

И бурбонъ замялся, встрѣтивъ проницательный взоръ Тані, которая первый разъ обращала на него серьезное внитаніе.

— Наливай, Таня, кофе, да спроси Емельяна Даниловича — какъ любить онъ сладко или не сладко.

Бурбонъ уже развѣлъ руками и хотѣлъ отпустить какую-то фразу, но Таня предупредила его.

— Посмотрю — угадала ли вашъ вкусъ, сказала она, и набросала полстакана сахару.

У Мукосѣева вертѣлось на языкѣ: »вы, мамзель, пронзили мое сердце стрѣлою«, но въ это время собаченка вспрыгнула къ нему на колѣни и усердно облобызала гладко выбритое лицо его. Неожиданная ласка сконфузила бурбона, которому также пришло на мысль — не выпачкала ли собаченка лацканиновъ, и онъ не зналъ сбросить ли ее, или, по правиламъ вѣжливости, оставить на колѣнахъ.

— Трезорка! Ахъ ты, подлецъ, закричала Мавра Осиповна, испугавшаяся серьезно. Извините, Емельянъ Даниловичъ, — трезорка любить сахаръ.

— Ничего, сударыня, вѣдь онъ не кусается.

— О, нѣтъ не кусается. Трезорка! пошелъ прочь, мерзавецъ! Это его Таня разбаловала.

И Мавра Осиповна ударила Трезора ложкой, которою набирала сливки изъ кринки, и въ этомъ волненіи не замѣтила, какъ снова начала набирать сливки тою же ложкой. Завизжавъ, собака ушла подъ столъ, а Таня подала стаканъ Мукосѣеву.

— Угодно сухариковъ или булки? Кушайте.

— Покорно благодаримъ. Очинно довольны.

Афанасьевъ-Чуёб. Собр. соч. І.

12

— 178 —

— Ну что, какъ вы нашли вчерашній вечеръ?

— Вечеръ былъ великатный-съ.

— Вотъ вы почаще пріѣзжалъ бы къ намъ веселиться, въ Землянки.

— Нельзя-съ.

— А' можетъ вы человѣкъ женатый?

И Таня покраснѣла.

— Никакъ нѣтъ, я примѣрно какъ есть — холостой.

— Теперь не въ модѣ жениться, замѣтила, смѣясь, Мавра Осиповна: кавалеры все ищутъ невѣстъ съ богатымъ прида-
нымъ.

— Помилуйте-съ... Оно точно, кто себѣ врагъ, одначе не
всѣ женятся и на богатыхъ. Какъ кому судьба-съ.

— Истинно такъ, Емельянъ Даниловичъ, безъ судьбы, го-
ворятъ, и ласточка не совьетъ гнѣзда, не только, что дѣвуш-
ка не выйдетъ замужъ. Ну, да иногда судьба и случается, а
добрые люди помѣшаютъ.

— Обнаковенно, люди всегда могутъ помѣшать, только къ чему ихъ слушаться, если человѣкъ взялъ себѣ примѣрно, въ голову намѣреніе.

— Не всѣ же такъ умно и, можно сказать, по христіан-
скому долгу разсуждаютъ какъ вы, Емельянъ Даниловичъ, а
съ инымъ пойдите, потолкуйте.

— Не угодно ли еще кофе? спросила мягкимъ голосомъ
Таня.

— Я еще и этого не выпилъ. Благодаримъ покорно.

— Нѣтъ, кушайте. Да что вы не курите.

— Я, признаться, накуримшись: цѣлое утро мы съ Пет-
ромъ Ивановичемъ курили-съ.

— Ей Богу, я такъ радъ знакомству и пріѣзду Емельяна Даниловича, какъ самому близкому родственнику, сказалъ Бакрѣевъ: — и не замѣтилъ какъ прошло время.

— А мнѣ, братецъ, нужно бы переговорить съ вами два слова; пускай молодая хозяйка занимаетъ гостя, а мы пойдемъ на минуту.

Догадливый Петръ Ивановичъ тотчасъ же послѣдовалъ за Маврой Осиповной въ другую комнату. Оставшись наединѣ съ хорошенькой барышней, бурбонъ »сробѣлъ« уже не »маленько«, а порядочно. Положеніе самой Тани тоже нельзя было не назвать щекотливымъ. Въ четверть часа она успѣла разглядѣть Мукосѣева и, какъ ни была озлоблена противу всѣхъ поклонниковъ вообще, а противъ Звонаревскаго въ особенности,

— 179 —

какъ ни увлеклась мыслію обладать тридцати тысячнымъ каниталомъ, однако, соединить на всю жизнь судьбу съ неотесаннымъ бурбономъ — показалось ей дѣломъ почти вопіющимъ. Молодость, красоту и дѣвуческую свободу, хоть при довольно жалкой обстановкѣ, отдать немолодому уже салдафону и отдать безусловно, можетъ быть, черезчуръ въ грубыя руки — было по ея мнѣнію непозволительной жертвой. Предавшись, мгновенно подобнымъ мыслямъ, она снова устремила испытующій взоръ на бурбона, желая вычитатъ на его лицѣ хоть что нибудь утѣшительное. Строго-некрасивое лицо Мукосѣева было неподвижно, но въ сѣрыхъ глазахъ его свѣтилось что-то доброе, мягкое, и у Тани отлегло отъ сердца.

— Что вы такъ на меня смотрите? спросила она невольно.

— Вы, мамзель, пронзили мое сердце стрѣлою, брякнулъ Мукосѣевъ, помня наставленіе Холодовникова.

Дѣвушка вся облилась румянцемъ, услышавъ неожиданно подобную фразу, которой, впрочемъ, самъ бурбонъ не придавалъ особенно важнаго значенія.

— Такъ скоро! прошептала она не безъ нѣкоторой гордости, что сразу побѣдила самую простую натуру.

— Ей Богу-съ, примѣрно, вы лучше всѣхъ.

— Очень вамъ благодарна.

— Вы не танцуете, а летаете по воздуху.

— Ого, вы тоже мастеръ на комплименты!

Мукосѣевъ улыбнулся.

— Скажу вамъ, я никогда не видывалъ такой барышни.

— Не прикажите ли еще кофе? Ну, что угодила по вашему вкусу? спрашивала Таня, оправясь отъ замѣшательства.

— Очинно угодили.

Неизвѣстно, какой оборотъ принялъ бы tête-à-tête бурбона съ Таней, если бы въ залу не вошли Бакрѣевъ и Мавра Осиповна.

— А что, Емельянъ Даниловичъ, не скучали? спросила послѣдняя.

— Помилуйте, чего скучать, Татьяна Николаевна такія хозяйки, что просто аккуратъ.

— Э, братъ, да ты еще не раскусилъ ее, отозвался Бакрѣевъ, она знаетъ даже кавалерійскіе сигналы.

— Не ужъ то, Петръ Ивановичъ! Вы не шутите?

— Чего шучу! Если хочешь она у подполковника — сыграетъ тебя ихъ на фортепьяно.

— Это любопытственно! проговорилъ бурбонъ съ восторгомъ.

12*

— 180 —

Вообще ободренный вниманіемъ, Мукосѣевъ сдѣлался кра-
снорѣчивѣе и старался понравиться. У Танн тоже какъ-то про-
шло печальное настроеніе и она даже подшучивала надъ бур-
бономъ, хотя и не могла позабыть его извѣстной фразы, ко-
торою онъ очень ясно выразилъ состояніе своего сердца. Она
только боялась, чтобы бурбонъ прямо не приступилъ къ ма-
тери и не потребовалъ рѣшительнаго отвѣта.

Мавра Осиповна однакоже настойчиво наводила разговоръ
на женитьбу, и Мукосѣевъ уже начиналъ высказывать свой
взглядъ, но Таня, до которой это касалось ближе всѣхъ, встала
и сказала, что пора одѣваться на имянины. Дѣлать было не-
чего: Бакрѣевъ предложилъ своему спутнику собираться, и бур-
бонъ съ сожалѣніемъ оставилъ домикъ Мавры Осиповны, давъ
слово пріѣхать завтра къ обѣду.

Имянинный обѣдъ и потомъ балъ прошли безъ особыенныхъ
приключеній. Звонаревскій не отходилъ отъ Лизы Салошиной,
которой чуть ли не сдѣлалъ въ мазуркѣ предложенія. Таня
танцовала съ нимъ одну кадриль, но и виду не подала, что
замѣчаетъ его настоящія чувства. Напротивъ Таня была очень
весела, кокетничала со всѣми, и даже въ одномъ изъ антрак-
товъ, подсѣла въ гостинной къ Мукосѣеву и проговорила съ
нимъ около четверти часа, что привело въ восторгъ Мавру
Осиповну, но огорчило косую помѣщицу, которая замѣтила до-
чери втихомолку, что Козелкова вѣшается сама на шею же-
ниху съ тридцатью тысячами. Мокрецовъ даже преслѣдовалъ
ее Мукосѣевымъ, хотя былъ и далекъ отъ мысли, что такая
образованная и хорошенькая дѣвушка могла имѣть виды на
грубаго и неотесаннаго вахмистра.

Послѣ бала Таня возвращалась домой если не совершенно
спокойная, то далеко не съ тѣми мыслями, какія возникали
въ ея головкѣ утромъ, когда она сидѣла наединѣ съ бурбо-
номъ. Какъ нарочно, весь вечеръ молодежь ей говорила такія
глупости, ухаживала за нею такъ безцвѣтно. Сравнивая съ
этими любезностями разговоръ Мукосѣева, она не нашла ме-
жду ними значительной разницы. Правда, кавалеры ея были
моложе, красивѣе, ловко танцовали, но предложи она сама лю-
бому изъ нихъ свою руку, врядъ ли они измѣнили бы свою
тактику. Живѣе примѣра не могло быть какъ Звонаревскій;
онъ уже нѣсколько мѣсяцевъ напѣвалъ ей о своихъ чувствахъ,
до нѣкоторой степени пользовался ея взаимностью и даже за-
говаривалъ кое о чемъ положительномъ... а явилась невѣста

— 181 —

съ десятью тысячами, и этотъ обожатель увлекся новымъ свѣ-
тиломъ, хотя и самъ имѣлъ недурное состояніе. Изъ прочихъ
же, хоть и были богатенькіе мальчики, но это все вѣтеръ —
и ни одинъ изъ нихъ не походилъ на жениха. Оставался Мо-
крецовъ, но онъ жилъ однимъ жалованьемъ — и былъ по уши
въ долгахъ. А Танѣ хотелось непремѣнно выйти замужъ,
тѣмъ болѣе, что тутъ же на балѣ затѣялось въ родѣ сватов-
ства поручика Хорькова съ дѣвицей Розмазовой, а ротмистръ
Набѣгай готовъ уже былъ сдѣлать предложеніе Аютѣ Лю-
бенковой. Ей блеснула мысль предупредить Лизу Салошину
и затмить ее блескомъ нарядовъ. Подобное намѣреніе сдѣла-
лось въ ней преобладающимъ еще за ужиномъ, и она противъ
обыкновенія спѣшила домой, даже не осталась на послѣднюю
кадриль. Конечно, здѣсь играло не послѣднюю роль оскорблен-
ное самолюбіе; ей непріятно было видѣть Звонаревскаго — сча-
стливаго съ соперницей. Но такъ ли, или не такъ, а уѣзжая,
Таня напомнила бурбону, что ожидаетъ его къ обѣду.

— Съ нашимъ удовольствіемъ, проговорилъ Емельянъ Да-
ниловичъ, тономъ гораздо веселѣе обыкновеннаго.

Дорогой Таня первая заговорила съ матерью и удивилась,
что послѣдняя была не въ своей тарелкѣ. Мавра Осиповна,
дѣйствительно, задумалась и мало обращала вниманія на бол-
товню дочери. Ей выпала на долю непріятность. Косая помѣ-
щица, пронюхавъ, что на обѣдъ къ нимъ собирался Мукосѣевъ,
сама назвалась къ ней обѣдать, конечно, съ цѣлью сблизить
свою дочь съ Емельяномъ Даниловичемъ. Отказаться было не-
возможно, а между тѣмъ и дѣла не хотелось откладывать въ
дальній ящикъ.

— Чего вы, маменька, такія странныя?

— Поневолѣ, душечка, будешь странно: этотъ, — прости
Господи, — косой чортъ Василиса Ивановна притащится съ
дочкой обѣдать.

— Ну, и пусть ѣдутъ.

— Видишь ли, мнѣ кажется неловко.

— Не потому ли, что у насъ будутъ еще гости.

— Конечно.

— Вы не безпокойтесь: ужъ это мое дѣло.

— Какъ, Танечка?

— Такъ, маменька: не скучала бы Василиса Ивановна, а
Мукосѣевъ не соскучится,

— Ты у меня умное и доброе дитя, сказала Мавра Оси-
повна и бросилась обнимать Таню.

— 182 —

Какъ на другой день ни старалась косая помѣщица вы-
ѣхать пораньше отъ Сосуновыхъ, однако, за разными сборами
опоздала значительно и прежде чѣмъ появилась у Мавры Оси-
повны, тамъ уже давно присутствовало все семейство Бакрѣе-
выхъ и веселый Емельянъ Даниловичъ. Таня принялась за
бурбона съ такимъ усердіемъ, что онъ уже не только не ди-
чился ее, но, позабывъ заученыя фразы, дѣлался естественнѣе
и говорилъ по человѣчески. Желая ли показать ему любовь
къ работѣ или съ другою цѣлью, Таня сѣла за пяльцы и уса-
дила возлѣ себя Мукосѣева, который никогда не видалъ вблизи
этого процесса, разсматривалъ съ наивнымъ любопытствомъ
узоръ и гарусъ и удивлялся, какъ это на канвѣ выходили,
словно живые, и цвѣты, и листья. Недолго думая, Таня за-
ставила бурбона держать мотокъ гаруса и наматывала себѣ
нужную тѣнь на карточку, что чрезвычайно утѣшило Муко-
сѣева, который исполнялъ свою обязанность также строго какъ
во фронтѣ.

— А что, попался, брать? сказалъ аудиторъ, увидя эту
штуку: — здѣсь вѣдь тоже служба своего рода.

— Помилуйте, Петръ Ивановичъ, такая служба ничего —
съ нашимъ удовольствіемъ.

— Небось возлѣ пялецъ дежурилъ бы хоть безъ смѣны,
ха, ха, ха!

— Начальство-то здѣсь больно ласково.

— Однако, Таня, ты хоть бы позволила ему покурить.

— Ахъ въ самомъ дѣлѣ, курите, Емельянъ Даниловичъ!
я заставлю Пашу поддержать мотокъ. Пашенька!

На зовъ Тани появилась падчерица Петра Ивановича.

— Паша! сказалъ Бакрѣевъ: возьми въ передней кисетъ
и трубку Емельяна Даниловича и смѣни его.

— Ай, ай, какой у васъ плохой кисетъ, Емельянъ Дани-
ловичъ, сказала Таня.

— Мукосѣевъ сконфузился.

— Это мнѣ сшила Степанида Карповна — жена писаря
Холодовникова.

— Какая безвкусица! развѣ нельзя было сшить изъ дру-
гой матери!

— Видите ли, я строилъ себѣ новыя ситцевыя рубахи,
такъ оставалось ситчику-съ.

— А вотъ, если вы дадите слово пріѣхать къ намъ по-
скорѣе, я вышью вамъ кисетъ лучше нежели у дяденьки.

— Въ самомъ дѣлѣ?

— 183 —

— Непремѣнно вышью.

Въ залу ввалилась косая помѣщица и непріязненнымъ взоромъ посмотрѣла на группу у пялецъ. Выбѣжавъ изъ боковой комнаты, Мавра Осиповна начала разсыпаться въ любезностяхъ передъ гостьей, которой въ душѣ желала провалиться сквозь землю.

Таня, однако, не измѣнила своей тактикѣ: несмотря на присутствіе Маши, она умѣла соединить обязанность хозяйки и къ ней, и къ бурбону, который, не помня себя отъ восторга, забывалъ, что вечеромъ непремѣнно долженъ былъ воротиться въ эскадронъ.

Обѣдъ прошелъ благополучно. Таня распорядилась усадить Мукосѣева между собою и Машей и хоть косая помѣщица осыпала бурбона любезностями и Маша, въ свою очередь, старалась быть съ нимъ привѣтливой, — однако, Емельянъ Даниловичъ видимо находился подъ вліяніемъ Тани, что несказанно радовало Мавру Осиповну. Косая помѣщица почти потеряла надежду пристроить Машу, но приглашала Мукосѣева къ себѣ, такъ какъ она и дочь ея очень любили военныхъ. За бурбона отвѣчалъ Петръ Ивановичъ, что они когда нибудь пріѣдутъ вмѣстѣ и подлилъ масла въ огонь, доказывая тѣмъ интимность отношений.

Передъ вечеромъ бурбонъ, однако, уѣхалъ домой и поминутно подгонялъ извощика. Онъ спѣшилъ не изъ боязни распеканцій, а ему хотѣлось поскорѣе увидѣться и поговорить съ единственнымъ другомъ Климомъ Назаровичемъ Холодовниковымъ.

Не успѣлъ Мукосѣевъ вбѣжать въ свою квартиру и дождаться свѣчки, какъ тотчасъ же велѣлъ ставить самоваръ и послалъ за казначейскимъ писаремъ. Ему необходимо было отвести душу и разсказать всѣ подробности поѣздки, оставившей въ немъ много новыхъ, неизвѣданныхъ впечатлѣній. Холодовниковъ явился тотчасъ же.

— А! Климъ Назарычъ!

— Здравія желаю, ваше бродіе.

— Садісь-ка, братъ, выпьемъ чайку.

— Много благодарны. Я признаться уже поужиналъ. Что, ваше бродіе, загостились видно и позабыли о службѣ.

— Загостился, братъ, Климъ Назарычъ. Постой-ка вотъ заварю чаю и поговоримъ. Достань-ка на полкѣ кизлярочки.

— Нешто перезябли съ дороги?

— 184 —

— Перезябъ само собою, да кромѣ того хочется выпить.
Писарь посмотрѣлъ на него съ улыбкою.

— А что, ваше бродіе, никакъ повеселились?

— Такъ, братъ, повеселился, какъ никогда не удавалось.

— Были у г. Сосунова?

— Какъ же, Климъ Назарычъ, и очень хорошо прини-
мали меня, и г. подполковникъ, и подполковница.

— Отчего же васъ и не принять, Емельянъ Даниловичъ,
потому разъ — вы не иное что какъ офицеръ, а второе —
люди съ капиталомъ.

— Останавливался я у Петра Ивановича.

— Кажется, отмѣнный человѣкъ.

— И! просто душа. Мнѣ у нихъ было куда лучше, не-
жели дома.

— Стало быть угощеніе и все прочее.

— И все прочее, братъ, Климъ Назарычъ. А вотъ у него племянница...

— То есть дѣвица или въ замужествѣ?

— Дѣвица, Климъ Назарычъ, и какая великатная.

— Воспитана?

— Такъ, братъ, по-французскому и рѣжетъ. На что хватъ Мокрецовъ, а и тотъ передъ нею рябѣеть: онъ ей слово, а она ему десять.

— И барышня собой, то есть какъ примѣрно?

— Отродясь не видывалъ. Она дочь ротмистерши Мавры Осиповны Козелковой. Первый вечеръ я, знаешь, съ нею мало говорилъ, а на другой день ъздилъ съ Петромъ Ивановичемъ къ ней на кофій, — такъ угощала, братъ, меня собственными руками. А сегодня мы тамъ обѣдали. Что же ты думаешь? »Я вамъ, говоритъ, Емельянъ Даниловичъ, шелковый кисетъ вышью.«

— Скажите! Значитъ барышня, какъ есть, разумная.

Мукосѣевъ вдругъ замолчалъ и забарабанилъ по столу пальцами.

— Вы никакъ на счетъ мечтательства, ваше бродіе, ска-
залъ Холодовниковъ съ улыбкою.

— Да, Климъ Назарычъ, дѣвка фигурная, чортъ бы ее взялъ.

— И примѣрно молодая?

— Девятнадцать годковъ.

— Самая пора замужъ, замѣтилъ писарь, посматривая въ сторону.

— 185 —

— Подливай, Климъ Назарычъ, кизлярочки.

— Съ нашимъ удовольствіемъ. И вамъ?

— И мнѣ. Еслибъ »не рябѣлъ«, кажется, посватался бы.

— Рябѣть-то нечего, ваше бродіе.

— А какъ не захочешь?

— Главное дѣло, Емельянъ Даниловичъ, какъ приданое?

— Хуторокъ у нихъ есть и въ домѣ все, какъ слѣдуетъ,— всѣмъ гостямъ серебряны ложки, да и крестьянъ никакъ душъ двадцать.

— Оно точно, ваше бродіе, какъ вы есть теперича денежные люди, о законномъ бракосочетаніи подумать не мѣшаетъ. Только нужно примѣрно разузнать о невѣстѣ — какая она такая.

— Да, да, не мѣшаетъ.

— Когда будетъ угодно вашему бродію, я наведу справочки. У меня въ шестомъ эскадронѣ старшій вахмистръ большой пріятель, онъ женатъ въ Землянкахъ на дочери отставного корнета.

— Наводи, Климъ Назарычъ, потому больно понравилась Татьяна Николаевна.

— А ихъ зовутъ Татьяной Николаевной?

— Да, по фамиліи Козелкова.

— За здоровье Татьяны Николаевны!

И писарь разомъ осушилъ стаканъ пуншу.

— Эхъ, брать, дѣвка — сказано картина!

— Сколько замѣчаю, и ваше бродіе имъ понравились. Съ другой стороны не иначе я дѣлаю свое мнѣніе въ головѣ, что племянница Бакрѣева, должно быть, во всемъ акуратѣ, потому дяденька ихъ Петръ Ивановичъ дока.

— Хорошо, Климъ Назарычъ, а если напримѣръ жениться на барышнѣ — ее одѣвать станетъ дорого.

— Благоразумная барышня — лишняго не потребуетъ. Оно дѣйствительно, ихъ женскій уборъ съ нашимъ въ линію не приходится, да за то хозяйка въ домѣ — важная вещь, ваше бродіе.

— Такъ ты совѣтовалъ бы мнѣ жениться.

— Почему же, помогай Богъ, Емельянъ Даниловичъ. Каждому человѣку слѣдуетъ сочетаться законнымъ бракомъ.

— Мукосѣевъ пропустилъ стаканъ крѣпкаго пуншу.

— Ну, Климъ Назарычъ, наведи же справки, а я подумаю.

— Теперь вашему бродію, какъ женатымъ людямъ, поселенное начальство отведетъ особый домикъ, а будучи при су-

— 186 —

пругъ, крестьяне могутъ обработывать огородъ и все какъ есть
по хозяйству.

— Да я и не думаю въ отставку.

— Зачѣмъ выходить? Процентами жить весьма можно при
жалованьи и еще откладывать, а тамъ дослужитесь эскадрона—
пойдутъ доходы.

— Э, брать, я сплю и думаю, какъ бы эскадронъ! А
врядъ ли скоро: нашего брата какъ-то обходить.

— Ничего, ваше бродіе, у васъ есть капиталъ, и это особь
статья. Одначе поздненько, Емельянъ Даниловичъ, мнѣ пора-съ.

— Куда же? Посиди!

— Не могу-съ. Завтра пораньше въ канцелярію — вѣдомость составляемъ.

— Ну, заверни хоть завтра передъ обѣдомъ.

— Съ нашимъ удовольствіемъ, а теперь прощенія про-
симъ; счастливо оставаться.

По уходѣ писаря, Мукосѣевъ долго еще оставался у стола.
Ему, то и дѣло, мерещилась Таня, и представлялось ея обѣ-
щаніе вышить шелковый кисетъ, вѣ котором онъ видѣлъ
счастливый залогъ будущаго счастья. Наконецъ сонъ началъ
клонить Мукосѣева. Отперевъ бережно чемоданъ, Емельянъ Да-
ниловичъ вынулъ молитвенникъ и только что хотѣлъ помо-
литься Богу, какъ изъ книжки выпалъ порыжѣлый, засохшій
цвѣтокъ — память генеральской дочки. Но бурбонъ посмотрѣлъ
на него не съ прежнимъ уже благоговѣніемъ. Далекое воспо-
минаніе отодвинулось еще дальше, идеальный образъ замѣнился
дѣйствительнымъ, и Мукосѣевъ, нисходя постепенно изъ обла-
сти фантазіи, началъ серьезно думать о женитьбѣ, ободренный
другомъ своимъ Холодовниковымъ.

Недѣли черезъ полторы, поспѣшая въ губернскій городъ,
Бакрѣевъ заѣзжалъ уже прямо къ Емельяну Даниловичу, при-
везъ ему поклонъ отъ своихъ и сообщилъ, что отличный шел-
ковый кисетъ ожидаетъ его въ Землянкахъ. У полковаго ауди-
тора Петръ Ивановичъ имѣлъ тайное свиданіе съ писаремъ,
которому и вручилъ подарокъ отъ Мавры Осиповны, состояв-
шій изъ деревенскихъ гостинцевъ, и передалъ самыя соблаз-
нительныя объщанія въ будущемъ, въ случаѣ успѣха заду-
маннаго предпріятія.

Пропуская подробности этого сватовства, какъ всѣмъ и
вездѣ извѣстныя, я скажу, что мѣсяца черезъ два, послѣ не-
малыхъ хлопотъ, хорошенькая Таня сдѣлалась поручицей Му-

— 187 —

косѣевой. Согласіе она изъявила довольно скоро, невѣстою была не совсѣмъ печальна, но когда дѣло дошло до развязки, душа ея словно проснулась послѣ долгаго сна, и молодая дѣвушка готова была отказаться. Борьба же впрочемъ не была продолжительна: поставивъ сама себя въ безвыходное положеніе согласіемъ на помолвку, она не рѣшалась уже отказаться, потому что не предвидѣла возможности — выдти за кого бы то ни было замужъ. При вѣсти о ея замужествѣ, молодежь, положимъ, и расходилась, но изъ этого движенія ожидать ничего не слѣдовало. Наконецъ, изъ среды этой молодежи многое и даже, можетъ, большая часть, изъявляя состраданіе къ ея участи, радовались въ душѣ, что она поселится въ полку и, принадлежа неотесангому чурбану, захочетъ искать развленчей...

Выпросивъ себѣ, по совѣту и наставленію Холодовникова, порядочный домикъ, Мукосѣевъ, влюбленный — насколько это было возможно для бурбона — раскутился и довольно сносно убралъ квартиру. Онъ даже, не поморщась, далъ будущей тещѣ двѣ тысячи на покупку приданаго, тѣмъ болѣе, что Мавра Осиповна просила денегъ у него, не желая закладывать земли, которая принадлежала Танѣ же, а слѣдовательно и Емельяну Даниловичу. Мукосѣевъ хотѣлъ и свадьбу отпраздновать пышно, но Таня уговорила его, во-первыхъ, воизбѣжаніе лишнихъ расходовъ, во-вторыхъ, ей не хотѣлось предъ многочисленною толпою стать подъ вѣнецъ съ пожилымъ и некрасивымъ бурбономъ. Вслѣдствіе этого свадьба отошла въ присутствіи родныхъ и самыхъ близкихъ сосѣдей, и молодые вскорѣ поѣхали на новое хозяйство.

Первые дни, конечно, самые интересные, прошли для Тани мучительнѣе, нежели она ожидала, и служили ей на первыхъ же порахъ наказаніемъ за столь обыкновенный, но унизительный торгъ собою, торгъ, къ которому такъ охотно ведутъ дочерей чадолюбивые родители, и который представляютъ они своимъ дочерямъ, какъ самый вѣрный и естественный путь къ счастью женщины. Описывать положеніе Тани въ первый мѣсяцъ супружества въ мѣстѣчкѣ, наполненномъ ея прежними обожателями, я не берусь, на томъ основаніи, что каждый день, взятый на выдержку изъ ея жизни, представлялъ бы картину, полную мученій, трудно передаваемыхъ перомъ, или, лучше сказать, которыя могутъ показаться преувеличенными для людей, не испытавшихъ ничего подобнаго. Уже одно прикоснение грубаго человѣка къ нѣжной, избалованной дѣвушкѣ,

— 188 —

человѣка, который и ласки свои выражалъ казарменными
приемами, достаточно, чтобы дать понятіе, какъ дорого купила
Таня право выпросить у мужа лишнюю сотню рублей на не-
нужныя тряпки, безъ которыхъ она могла обойтись, или на
пріобрѣтеніе безполезной дорогой вещицѣ.

Но въ мѣсяцъ она стала немного привыкать къ своей без-
радостной долѣ. Ей показалось, что изъ Мукосѣева можно
что нибудь сдѣлать, и она съ жаромъ принялась хоть за по-
верхностную обработку сыраго матерьяла. Можетъ быть, поль-
зуясь вліяніемъ красоты, она и могла бы успѣть въ своемъ
намѣреніи, но на бѣду ея — бурбонъ не прерывалъ дружбы съ
Холодовниковымъ, коварства котораго не подозрѣвалъ, вѣруя
въ него, какъ въ преданнаго человѣка.

Вскорѣ послѣ свадьбы, Емельянъ Даниловичъ зашелъ какъ
то въ праздникъ къ Холодовникову и попросилъ послѣдняго
выслать жену, имѣя поговорить по секрету. Степанидѣ Кар-
повнѣ велѣно было выдти, и бурбонъ устѣлся противъ писаря.

— Ты, брать, Климъ Назарычъ, любишь меня?

— Не имѣйте, ваше бродіе, ни малѣйшаго, сумнительства,
потому вы завсегда были мнѣ, какъ отецъ родной.

— То-то же.

— И я завсегда доброжелатель вашему бродію, т. е. изво-
лилъ вамъ услуживать по крайности моего разсужденія.

— Этимъ я, брать, всѣмъ доволенъ, и дѣло выходитъ те-
перича другое. Подумай, Климъ Назарычъ, вѣдь я женатъ, а
не знаю какъ обращаться съ женою.

— Такъ вотъ отчего сумлѣваетесь, ваше бродіе. Правда,
это особъ-статья, но наука не мудреная.

— Ты ужъ, яви божескую милость, поучи меня хоть не-
много. Видишь ли, на свадьбѣ подполковникъ отвелъ меня
разъ въ сторону, а знаешь выпимши — и говорить: »ты, брать,
Мукосѣевъ, люби жену, да держи ее въ рукахъ, а то, говорить,
тебя же осѣдлаетъ«.

— Оно точно, ваше бродіе, женскому полу только дай по-
тачку, и готово, потому волосъ дологъ, а умъ коротокъ; од-
наче я можно сказать, бымши молодымъ человѣкомъ, съумѣлъ
ограничить свою Степаниду Карповну. Отецъ ея былъ нѣко-
торымъ образомъ изъ купеческаго званія, и она у него изба-
ловалась, сдѣлалась капризная.

— Какъ же ты отучилъ, братецъ?

— Спервоначалу трудновато было, ваше бродіе. Ну, извѣст-
но наше простое званіе — коли что не такъ. — въ ухо разъ,

— 189 —

два, оно и не очень обидно и всетаки страхъ свой показы-
ваетъ. Одначе это не всегда действовало, такъ что одинъ разъ
хотѣлъ положить подъ розги, на какой предметъ и пригласилъ
товарища, тоже женатаго. Отпросилась и стала помягче, а
послѣ и совѣмъ ограничилъ.

— Какъ-то страшно бить спервоначалу, да еще дворянку.

— Ничего, ваше бродіе, и офицеры наказываютъ стропти-
выхъ женъ: ротмистръ Махалкинъ, примѣромъ, чубукомъ ва-
ляетъ, а поселенный майоръ Киргизовъ лупитъ жену нагайкой,
какъ слѣдуетъ.

— Это уже за тяжкую провинность.

— Обнаковенно — не даромъ. Вѣдь грѣшно безвинно и кош-
ку ударить. Если провинность небольшая, можно выбранить,
пригрозить, а наказывать довлѣетъ только по необходимости.

— Одначе надо спервоначально показать себя, что я на-
чальникъ, она должна повиноваться мнѣ, какъ раба.

— Это подлинно, даже по всѣмъ божественнымъ законамъ,
да и пословица существуетъ, хотя въ простонародіи, что »же-
ну люби, какъ душу, а тряси, какъ грушу.«

— Моя Татьяна Николаевна, надо правду сказать, до
сихъ поръ была очень, смирная, только все плачеть.

— Это у нихъ заведенція такан, ваше бродіе, стало быть,
плачетъ по своей дѣвической невинности, т. е. утратимши свои
веселыя обнаковенія. На это смотрѣть нечего, женскія слезы,
Емельянъ Даниловичъ, суть не важны.

— До сихъ поръ она исполняла мою волю, да я немного-то
и приказывалъ, а вчера уже замѣтилъ сопротивленіе.

— Примѣрно какое, ваше бродіе.

— Я, знаешь, подсѣлъ къ ней — извѣстно, молодая же-
на, — да и говорю: ты, душаточка, поотдохнувши съ дороги,
возьми-ка мои ветхія рубашонки и подштанники, да и поза-
чинивай.

— Ну-съ!

— Она какъ вскочить отъ меня, словно ошпаренная. »Что вы, говорить, въ своемъ ли умѣ?« Я, знаешь, сробѣлъ, »Какъ же-съ, говорю, ты хозяюшка теперь у меня — кому же при- сматривать.« А она и говорить: »пожалуйста, бросьте вы это старое тряпье и носите бѣлье, которое мы вамъ сшили къ свадьбѣ, а то, говорить, съ вами и быть совѣстно.«

— Не иначе, дворянскіе капризы, ваше бродіе. И вы простили?

— Стыдно признаться, простилъ, Климъ Назарычъ.

— 190 —

— Нехорошо, ваше бродіе, тутъ-то и надобно на первыхъ порахъ ограничивать.

— А вечеромъ, знаешь ложимшись спать, я имѣю привычку портянки класть подъ головы, чтобы, примѣрно, были тутъ, какъ тутъ. Она какъ увидѣла, просто начала ругать, что это свинство, да и говорить: »Если вы не отстанете отъ своихъ привычекъ, я, говорить, велю стлать себѣ постель особо и никогда не лягу вмѣстѣ.«

— Не ужъ-то, Емельянъ Даниловичъ?

— Ей Богу!

— Это просто бунтъ! по моему мнѣнію въ головѣ, — жена не можетъ ложиться особо, потому нѣтъ такого закона, а мужъ, какъ вамъ извѣстно, глава — долженъ всѣми силами стараться жену ограничивать. Но, позвольте, любя васъ, какъ отца роднаго, я точно о васъ сожалѣю, одначе это не болѣе дворянскіе капризы. Вамъ только нужно пригрозить и дѣлать свое дѣло. Повѣрьте, все уладится. Поступайте только вопреки, говорите: »Я такъ хочу!« и все пойдетъ, какъ по маслу. Я уже вамъ докладывалъ, Емельянъ Даниловичъ, что у насъ сперва съ Степанидой Карповной было не весьма благополучно, а теперь слава Богу.

— Оно, если хочешь, Климъ Назарычъ, мнѣ какъ-то боязно прикрикнуть на Татьяну Николаевну; по моему, отчего ее и не побаловать... но если мужъ по закону долженъ строго обращаться съ женою, такъ дѣлать нечего.

— Долженъ, ваше бродіе, безпремѣнно долженъ, иначе будетъ отвѣчать предъ Богомъ. Одно опять, какъ супруга ваша благороднаго воспитанія, имъ можно пригрозить и тѣмъ самымъ ограничить. А если начнетъ капризиться и требовать покупокъ противъ вашего желанія, тогда отказать, — и шабашъ! Жена обязана довольствоваться тѣмъ, что купить мужъ, потому онъ глава, какъ и значится въ законѣ.

— Ну, спасибо, брать Климъ Назарычъ, за наставленія.

И Мукосѣевъ вышелъ, довольный, что расширилъ для себя горизонтъ пониманія супружескихъ отношеній.

Прошелъ годъ. Таня свыклась нѣсколько съ своей долей, и хоть ей не удалось передѣлать мужа, хоть слѣдуя совѣтамъ писаря и еще одного бурбона, Мукосѣевъ не сталъ мягче, однако, не употреблялъ съ ней крутыхъ мѣръ, и только отравлялъ женѣ жизнь просто уже своей неотесанной особой. У нихъ родился сынъ, и появленіе на свѣтѣ маленькаго Муко-

— 191 —

сѣева было причиной, что бурбонъ, раскутясь, сдѣлалъ пыш-
ныя крестины, т. е. устроилъ пирушку, на которую, кромѣ
родныхъ жены, созвалъ преимущественно духовенство и свою
компанію. Съ тѣхъ поръ жизнь Тани стала нѣсколько снос-
нѣе. Правду сказать, положеніе ея не измѣнилось. Емельянъ
Даниловичъ, по прежнему, никуда не отпускалъ ее, — но на-
чалъ оказывать ей больше снисхожденія, или, лучше, ска-
зать, смягчилъ свое самодурство, навѣянное извѣтѣ, и дѣлался
по временамъ добрымъ человѣкомъ. Подчасъ, возвращѣ съ ре-
бенкомъ, онъ самъ ребячился, носилъ его на рукахъ, припѣ-
валъ обычныя глупости, коверкая языкъ, и разсказывалъ ма-
люткѣ, какъ будетъ учить его на кордѣ и какъ изъ него вый-
детъ лихой рубака.

Не смотря на затворническую жизнь и моральныя страда-
нія, Таня мало перемѣнилась; по прежнему мимо ея домика
прогуливались толпы молодежи, которая, однакоже, смотрѣла
на постоянно закрытыя ставни — маневръ, присовѣтованный
бурбону Холодовниковымъ. Мукосѣевъ рѣшительно не прини-
малъ никого кромѣ женатыхъ, которые иногда дѣлали визиты
его супругѣ, а если кто изъ холостыхъ отваживался зайти подъ
какимъ нибудь предлогомъ, Емельянъ Даниловичъ усаживалъ
гостя въ первой комнатѣ и запиралъ дверь, которая вела
дальше. По большей части къ нему приходили занимать де-
негъ. По вечерамъ, весною и лѣтомъ, Мукосѣевъ отправлялся
гулять съ женюю, и тутъ иногда къ нимъ пристроивались офи-
церы, но какъ ни любезничали они съ Емельяномъ Данило-
вичемъ, какъ ни подъѣзжали, онъ не поддавался ни на ка-
кія удочки, а отдѣлывался безъ церемоніи отъ докучливыхъ
спутниковъ. Юнкера просто не смѣли подступить къ Танѣ, по-
тому что Мукосѣевъ не замедлилъ бы, придравшись къ чему ни-
будь, отправить ихъ на гауптвахту. Главныхъ обожателей, впро-
чемъ, не было: Мокрецовъ поступилъ въ бригадные адъютан-
ты, а Звонаревскій женился и вышелъ въ отставку. Единствен-
ный домъ, гдѣ молодежь могла видѣть Таню — былъ домъ эска-
дроннаго командира, жена котораго принимала участіе въ мо-
лодой женщинѣ, частенько мылила голову Мукосѣеву и вы-
прашивала иногда у него Танѣ какія нибудь привиллегіи.

Съ матерью видѣлась Таня довольно часто, но больше припѣзжала старуха, потому что бурбонъ рѣдко отпускалъ жену въ Землянки, какъ потому, что не хотѣлъ оставлять ее безъ надзора, такъ и потому, что не любилъ тещи, которая, не поладивъ съ писаремъ Холодовниковымъ, лишилась кредита у

— 192 —

Мукосѣева. Ни старанія Петра Ивановича Бакрѣева, ни совѣты полковаго аудитора не могли между зятемъ и тещей возстановить прежнихъ отношеній, такъ что послѣдняя уже не смѣла заикнуться о деньгахъ для исправленія своего хо-зяйства.

Мать и дочь поздно увидѣли свою ошибку въ разсчетѣ, но принуждены были покориться своей участи.

Въ началѣ осени полковой командиръ былъ произведенъ въ генералы, и скоро на его мѣсто пріѣхалъ новый изъ гвар-діи, что въ то время уже сдѣлалось обыкновеніемъ. Сдача и пріемъ полка не входятъ въ сферу нашего разсказа, и потому, умолчавъ объ этомъ, мы только скажемъ, что при новомъ пол-ковомъ командирѣ начали возникать новые порядки, перета-совался штабъ, появился новый фаворитизмъ и переведено было нѣсколько новыхъ офицеровъ.

Но мы не можемъ не остановиться на личности полковаго командира Андрея Ивановича Канцова. Это былъ высокій, стройный полковникъ, который еще недавно гремѣлъ саблей по Невскому въ обществѣ лихихъ товарищей и, очертя голову, пользовался столичными удовольствіями. Служа въ гваріи, онъ и кутильъ, и дѣлалъ долги, разумѣется, съ добрымъ намѣре-ніемъ расплатиться, тѣмъ болѣе, что ему обѣщанъ былъ армей-скій полкъ, правда въ поселеніи, но который всетаки могъ доставлять приличную сумму. Канцову не было еще сорока лѣтъ. Въ Петербургѣ жилъ онъ въ порядочномъ кругу, поль-зовался значительнымъ успѣхомъ у женщинъ, вообще любилъ повеселиться и ни за что не оставилъ бы столицы, еслибы имѣлъ какую нибудь возможность безъ полка расплатиться съ долгами, дѣланными уже нѣсколько лѣтъ сряду въ счетъ будущаго благополучія. По пріѣздѣ на мѣсто и окончивъ, какъ слѣдуетъ, съ предшественникомъ, — онъ взялъ много уроковъ по этому предмету, находясь еще при образцовомъ полку, — Канцовъ началъ разсматривать своихъ полковыхъ дамъ и раз-вѣдывать, есть ли въ окрестности хорошенькія помѣщицы. Но сама судьба устроила дѣло раньше, нежели онъ думалъ. Въ первое же воскресенье въ церкви онъ увидѣлъ Таню и узналъ, что это жена бурбона Мукосѣева. Какъ ловкій воло-кита и, притомъ, желая сохранить достоинство полковаго ко-мандира, Канцовъ не бросился преслѣдовать хорошенькую жен-щину и придумалъ маневръ, по его мнѣнію, обѣщавшій боль-ше успѣха. Надо сказать, что при поселенныхъ полкахъ того времени находились кантонистскіе эскадроны, и тутъ уже

— 193 —

прямо все зависѣло отъ полковника. Въ полку, напримѣръ, пожелай, послѣдній лишить кого нибудь эскадрона изъ офицеровъ, могли бы возникнуть непріятности, запросы, пожалуй, и слѣдствія; съ кантонистскими эскадронными можно было и не церемониться. Такимъ образомъ, сдѣлавъ смотръ кантонистамъ, состоявшимъ при штабѣ, Канцовъ нашелъ все мерзко, гадко, распекъ эскадроннаго командира и отрѣшилъ его дозашнимъ образомъ отъ командованія. Послѣ этого онъ потребовалъ у адъютанта списокъ поручиковъ и, остановясь на старшихъ, назначилъ Мукосѣева на томъ основаніи, что бурбонъ здѣсь могъ принесть наибольшую пользу службѣ. Вслѣдствіе этого и заготовленъ былъ приказъ по полку, о чемъ въ ту же минуту Холодовниковъ сообщилъ Емельяну Даниловичу.

Мукосѣевъ себя не помнилъ отъ радости. Хоть кантонистскій эскадронъ не то, что настоящій, однако, все нѣкоторымъ образомъ почетъ, притомъ же всякіе такіе доходы отъ мальчишекъ и взводъ одровъ (бракованыхъ лошадей) и, кромѣ всего этого, постоянное занятіе, безъ котораго бурбоны за частую или впадаютъ въ ханжество, или спиваются, бывало съ кругу.

Видя полковника только при представленіи, да на ученяхъ, Мукосѣевъ не могъ еще составить себѣ о немъ понятія и потому, когда вѣстовой пришелъ звать его къ полковому командиру, Емельянъ Даниловичъ »сробѣлъ маленько« и пошелъ къ начальнику со страхомъ и трепетомъ.

Полковникъ принялъ его очень вѣжливо, тотчасъ же прегласилъ сѣсть и велѣлъ подать трубку. Мукосѣевъ уже слышалъ объ обхожденіи полковаго командира, но не могъ не умилиться подобнымъ приемомъ и почувствовалъ »на душѣ благодать«, какъ выразился потомъ Холодовникову. Переговоривъ о службѣ, давъ необходимыя наставленія и выразивъ надежду, что новый эскадронный командиръ доведетъ свою часть до совершенства, полковникъ разспросилъ Мукосѣева и о его домашней жизни. Адъютантъ замѣтилъ, что Емельянъ Даниловичъ не только женатъ на красавицѣ, но имѣть еще и порядочный капиталъ, что очень польстило Мукосѣву. Первое это свиданіе подчиненнаго съ начальникомъ — не повлекло никакихъ послѣдствій, кромѣ того, что Емельянъ Даниловичъ принялъ эскадронъ до утвержденія высшими властями.

Между тѣмъ Канцовъ не дремалъ, собиралъ подъ рукою

Афанасьевъ-Чужб. Собр. соц. І.

13

— 194 —

всевозможныя свѣдѣнія о Танѣ и придумывалъ, какъ бы удоб-
нѣе преступить десятую заповѣдь, во-первыхъ, чтобы не на-
дѣлать скандала, во-вторыхъ, чтобы упрочить, если можно,
связь съ молоденькой и хорошенькой поручицей. Нашлись
люди, которые шепнули полковнику, что Мукосѣевъ въ ру-
кахъ у казначейскаго писаря, вслѣдствіе чего однажды вече-
ромъ Холодовниковъ былъ потребанъ въ кабинетъ его вы-
сокоблагородія съ какими-то вѣдомостями. Что они говорили,—
осталось тайной; только Климъ Назарычъ вернулся домой
озабоченнымъ и на другой день рано утромъ имѣлъ аудіен-
цію у Мукосѣева.

Бурбонъ только что вышелъ и не рѣшился будить жену
ранѣе шести часовъ, потому что она жаловалась съ вечера
на головную боль, — какъ явился Холодовниковъ.

— А, Климъ Назарычъ, по добру, по здорову! Аль есть
человѣчекъ?

— Просто съ неба свалился, ваше бродіе, даже не знаю
какъ и доложить-съ.

— А кто такой?

— Дѣло великатное, Емельянъ Даниловичъ. Васъ можетъ
ожидать, можно сказать, безпримѣрное счастье, да и мнѣ не
безъ милости.

— Говори скорѣе.

— Вчера, примѣромъ, призываютъ меня черезъ вѣстоваго
ихъ—скободіе.

— Г. полковникъ?

— Они самые. Правду сказать, я уробѣлъ, будучи точно
невиннѣе младенца по дѣйствіямъ, но не безъ того злые языки
существуютъ, ваше бродіе, и думаю, — не произошло ли ка-
кого наговору. Боязнь была тѣмъ мучительнѣе, потому при-
зывъ не черезъ моего прямаго начальника, г. казначея, а
прямо отъ его скободія »явиться немедленно и захватить чер-
новую вѣдомость«, которую я изготовлялъ у себя въ домѣ.
Прихожу бѣлѣе полотна, и меня требуютъ прямо въ кабинетъ.
Я вошелъ и просто приросъ къ полу, по крайности, думаю,
какъ прежній полковой командиръ, отчистить спервоначалу по
зубамъ, а потомъ уже изволить разговаривать о дѣлѣ. И вѣрьте,
ваше бродіе, отродясь, можно сказать, не видалъ такого вели-
катнаго начальника, въ два, три слова изволилъ разспросить
обо всемъ, что довлѣло. Вотъ потомъ и пожелалъ узнать — у
кого можно позаимствовать недѣль на нѣсколько три тысячи,
потому надо отправлять въ Петербургъ, а наличной суммы не

— 195 —

иметься, ихъ же скобродію не хотѣлось объ этомъ объяснить даже г. казначею. Я хотѣлъ было указать на васъ, но ихъ скобродіе сами намекнули и сказали, что дадутъ хорошій процентъ.

— Вотъ оно что! Ну, я думаю, можно дать.

— Помилуйте, ваше бродіе, это небесная манна: одолжить начальство. Сами возьмите — полковой командиръ, въ одну минуту могутъ на всю жизнь сдѣлать несчастнымъ. По моему мнѣнію, которое я составилъ себѣ въ головѣ, вашему бродію слѣдуетъ надѣть мундиръ и отнести три тысячи, не брать процентовъ и не требовать росписки.

— А знаешь, братъ, я такъ и сдѣлаю. Говоришь: на нѣ- сколько недѣль?

— Думаю, что не больше. А между тѣмъ прощенія про- симъ.

Мукосѣевъ действительно часовъ въ 8 былъ у полковника и понесъ ему деньги. Канцовъ очень благодарилъ его, предла- галъ процентъ и росписку, но бурбонъ отказался отъ того и отъ другаго, выразивъ, какъ умѣлъ, удовольствіе свое услу- жить начальнику.

Недѣли черезъ двѣ полковникъ потребовалъ къ себѣ Муко- сѣева, возвратилъ деньги съ благодарностью, прося никому не разсказывать объ этомъ, и увѣдомилъ, что на другой день пе- редъ вечеромъ хотѣлъ бы посмотрѣть его эскадронъ кантони- стовъ. Не взирая на хорошія отношенія, Емельянъ Даниловичъ трухнулъ не на шутку, побѣжалъ къ себѣ, потребовалъ вах- мистра и запоролъ горячку. »Дружба дружбой, а служба служ- бой, думалъ онъ: не равно мои кантонистики не покажутъ себя, будетъ плохо. Хоть я тамъ послѣ передери весь эскад- ронъ, а если острятъ, пропала моя голова«. Цѣлый день мучилъ онъ мальчиковъ, дѣлалъ разныя репетиціи, такъ что самъ умаялся не хуже подчиненныхъ, — однако вечеромъ по- слалъ за писаремъ, единственнымъ другомъ своимъ и совѣт- никомъ. Холодовниковъ ровно ничѣмъ не могъ помочь ему. но Мукосѣевъ хотѣлъ поговорить съ нимъ, просто отвести душу, Впрочемъ, Климъ Назарычъ ободрялъ его и совѣтовалъ, если смотръ пройдетъ удачно, — пригласить полковника откушать чаю. Емельянъ Даниловичъ сперва не соглашался на подобную дерзость, но Холодовниковъ представилъ ему примѣры, что прежній полковой командиръ, хотя былъ и строгъ, все же не отказывался отъ хлѣба и соли.

— А вы посмотрите, ваше бродіе, прибавилъ писарь, —

13*

— 196 —

какая очертація можетъ произойти изъ этого. Татьяна Николаевна, какъ еще барыня образованная, знаютъ французскіе діалекты и, примѣрно, могутъ вступить въ разговоры съ ихъ скобродіемъ, потому и г. полковнику скучно въ здѣшней столонѣ, привыкнумши по Петербургу расхаживать.

Вслѣдствіе этой бесѣды, Емельянъ Даниловичъ приказалъ женѣ еще съ утра одѣться въ лучшее платье и быть готовой на всякій случай принять полковника, если онъ удостоить пожаловать на чай. Танѣ въ свою очередь хотѣлось поближе посмотрѣть на полковника, котораго она видѣла только во время разводовъ или у объѣдни, и молодая женщина охотно занялась приготовленіемъ всего необходимаго.

На другой день полковой командиръ, осматривая эскадронъ, нашелъ все въ отличномъ порядкѣ, поблагодарилъ кантонистовъ, а въ особенности Мукосѣева. Пользуясь этимъ слухачаемъ, бурбонъ, робѣя, проговорилъ приглашеніе.

— Очень радъ, но только вы женаты, а я въ сюртукѣ.

— Помилуйте, г. полковникъ, я за честь... я очинно долюнъ... осчастливьте, явите божескую милость.

И бурбонъ торжественно ввелъ въ гостиную полковника, который, очень вѣжливо раскланявшись съ Танею, просилъ у нея извиненія, что не успѣлъ еще сдѣлать ей визита. Таня съ достоинствомъ отвѣчала на любезность и, подавая чай, заговорила съ Канцовымъ по французски. Часа два потомъ полковникъ просидѣлъ у Мукосѣева, и Емельянъ Даниловичъ, гордясь, разсказывалъ потомъ Холодовникову, что онъ уже не слышалъ русскаго слова.

Вечеръ этотъ хоть еще не совсемъ мѣшилъ судьбу Мукосѣева, по крайней мѣрѣ былъ началомъ той драмы, которая выпала на долю нашему бурбону.

Таня, какъ и слѣдовало ожидать, увлеклась молодымъ свѣтскимъ полковникомъ. Сначала между ними происходила только пересылка книгъ, въ которыя вкладывались французскія записочки, потомъ Канцовъ устроилъ у себя дамскіе объды, вечера, на которыхъ бывала и Таня, а мѣсяца черезъ два все мѣстечко заговорило о связи полковника съ поручицей Мукосѣевой. Подобныя вѣсти, какъ извѣстно, позже всѣхъ достигаютъ до мужей, а потому Емельянъ Даниловичъ считалъ еще за честь вниманіе Канцова къ Танѣ и вездѣ разсказывалъ, что полковникъ иначе не говоритъ съ его женой, какъ по французски. Въ первое время послѣ паденія, Таня хитрила еще съ бурбономъ, но когда увлеклась искренно, когда полю-

— 197 —

била, она просто не могла выносить присутствія мужа, и,
увѣренная въ защитѣ, начала гордо обходиться съ Мукосѣве-
вымъ. Емельяну Даниловичу это очень не нравилось. Онъ ко-
ротко и ясно потребовалъ покорности и, крѣпкій надеждой
на свою мужнину власть, пригрозилъ Танѣ хлыстомъ во время
какой-то сцены. Таня, разумѣется, расплакалась, что смягчило
бурбона, который дѣйствительно любилъ ее и не подозрѣвалъ
ея настоящаго поведенія.

Увлекся ли и самъ Канцовъ серьезно, не желалъ ли раз-
статься съ молоденькой и хорошенькой женщиной, но и въ немъ
окружающіе замѣтили большую перемѣну. Между тѣмъ каждый
день можно уже было ожидать какой-нибудь скандальной раз-
вязки, Таня просто не могла жить съ мужемъ. Въ интимномъ
разговорѣ съ Канцовымъ, она высказала послѣднему всю тя-
гость безвыходнаго положенія, и просила совѣта — что ей дѣ-
лать и какъ дальше скрывать отъ мужа то, что извѣстно всему
полку и окрестностямъ. Оставалось одно средство,— и къ нему
рѣшились прибѣгнуть — подѣйствовать на Емельяна Данило-
вича черезъ писаря: нельзя ли какъ-нибудь разрѣшить во-
просъ денежною сдѣлкою. Шагъ опаѣный, но единственный,
который могъ безъ скандала прекратить натянутое положеніе,
но могъ также и разрушить все какъ для полковника, такъ
и для Тани. Канцовъ послалъ за Холодовниковымъ — и
долго съ нимъ разговаривалъ. Прежде этой аудіенціі рѣ-
шено было отправить Таню къ матери, что тоже не обошлось
безъ затрудненій, потому что на силу уломали Мукосѣева
отпустить жену съ сыномъ въ Землянки.

Оставшись совершенно одинъ, даже лишенный удоволь-
ствія баловать сынишку, Емельянъ Даниловичъ ходилъ по
залѣ и серьезно задумался. Поведеніе Тани послѣднее время
ставило его вступикъ, потому что еще никогда не замѣчалъ
онъ за ней подобной строптивости. Мало того, что она совер-
шенно его не слушалась, но постоянно избѣгала, жаловалась
на болѣзнь, а между тѣмъ рядилась и не пропускала ни одного
вечера у полковника. Мукосѣевъ, какъ мы уже видѣли, по-
грозилъ ей хлыстомъ однажды, но въ душѣ не рѣшался еще
привести въ исполненіе свою угрозу и начиналъ уже раская-
ваться, что женился на дворянкѣ. Женидьба эта убавила
капиталъ его почти на треть: двѣ тысячи онъ отдалъ тещѣ,
билетъ въ пять тысяч перевелъ на имя жены, а около трехъ
издержалъ на разныя обзаведенія. Конечно, онъ могъ поряд-
очно жить и изъ двадцати тысячъ, но домашнее счастье его

— 198 —

пошатнулось и угрожало разрушеніемъ. Оставалось только
употребить послѣднее средство — побои, о чемъ и подумывалъ
Мукосѣевъ.

Раза три бурбонъ потянулъ уже бурой настойки и, набивъ
свою коротенькую трубочку, съ наслажденіемъ закурилъ махор-
ку, которой, по просьбѣ жены, никогда не курилъ въ комнатахъ.

Въ залу вошелъ озабоченный Холодовниковъ.

— Здравія желаю, ваше бродіе.

— А! Климъ Назарычъ, слыхомъ не слыхать! Гдѣ это за-
пропастился?

— Очинно служба тяжела, ваше бродіе, все вѣдомости.
Теперь, знаете, строго требуютъ. Кажись, г. казначей уволь-
няются.

— Слышалъ, братъ, слышалъ. Нашъ полковникъ вѣдь ни-
чего — добрый, добрый, а держи ухо востро.

— Истинно такъ, Емельянъ Даниловичъ. Такого началь-
ника, какъ ихъ скобродіе, можно сказать, при всей молодости
опытнаго, трудно найти во всемъ корпусѣ: не только рубли
и копѣйки, а самыя чети въ мнѣніи своемъ раскидываютъ
какъ на счетахъ. Вся канцелярія приходить въ изумленіе отъ
нѣкоторыхъ бумагъ ихъ скобродія, и мы имѣемъ такое раз-
сужденіе въ мысляхъ, что г. полковникъ находились въ при-
командированіи къ какому нибудь депертаменту военнаго мини-
стерства. Ума палата, ваше бродіе.

— Вишь ты!

— Кромѣ того, они отличаютъ истинныя заслуги, можно сказать, какъ отецъ родной, потому ободряютъ начальниче- скимъ словомъ не только гг. офицеровъ, а и самый нижній чинъ не можетъ на нихъ пожаловаться.

Холодовниковъ переминался съ ноги на ногу.

— Садись, братъ Климъ Назарычъ.

— Покорно благодаримъ, Емельянъ Даниловичъ. Мнѣ бы на-
добно поговорить объ одномъ экстренномъ дѣлѣ, и я боюсь,
чтобы постороннія уши не сдѣлали помѣшательства.

— Никого нѣтъ, бабье уѣхало, а деньщикъ на кухнѣ. На
счетѣ денегъ, что ли?

— Изволите ли видѣть, ваше бродіе, дѣло особой важности,
можно сказать, секретное.

— Ну, послушаемъ.

— Только ваше бродіе, Емельянъ Даниловичъ, явите б жескую милость. Въ этомъ дѣлѣ я сторона, и вы знаете по-
говорку, что »посла не сѣкутъ, не рубятъ«.

— 199 —

— Что-то мудрено.

— И такъ мудрено, что еслибъ не ихъ скобродіе, т. е. еслибъ не желательство ихъ скобродія, я, какъ есть маленькій человѣкъ, не осмѣлился бы приступить, потому легко можете изобидѣться, а болѣе меня изобидѣть.

— Это же за что?

Лицо Холодовникова приняло умилительное выражение.

— Вашему бродію извѣстно, что плетью обуха не перешебешь, что воля вышняго начальства — законъ подчиненнаго, а поелику мы обязаны повиноваться властямъ, то всякое свое мнѣніе въ головѣ супротивъ воли начальника должно почитаться за ничто.

— Какое уже тутъ мнѣніе, когда тебя приказываютъ!

— Подлинно такъ, ваше бродіе. Офицеръ вы, какъ есть въ акуратѣ, отличены начальствомъ, можете происходить чинами и гораздо выше, потому бывали примѣры — изъ нижняго званія дослуживались и до генеральства. Если будете себя соблюдать и повиноваться ихъ скобродію, можно не имѣть сумнительства, что и нынѣ за отличіе представлять въ штабсъ-ротмистры.

— Да ты, братъ Климъ Назарычъ, говори прямо, а то вижу, что очинно подъѣзжаешь.

— Нѣтъ, я къ тому, ваше бродіе, что г. полковникъ могли бы оказать вамъ не маловажную протекцію.

— Ну?

— Холодовниковъ видимо замялся и замялся сильно, потому что началъ откашливаться, и на лбу его выступили капли пота.

— Нечего скрывать далѣе, Емельянъ Даниловичъ, проговорилъ онъ наконецъ: ихъ скобродіе очинно страдаютъ... пылаютъ... такъ сказать, ночи не спятъ.

— Заболѣлъ что ли?

— Это хуже всякой болѣзни, ваше бродіе! г. полковникъ влюбились.

— Вотъ что!

— И влюбились въ Татьяну Николаевну, произнесъ скороговоркою писарь и инстиктивно попятился къ двери.

Мукосѣева словно поразило громомъ. Онъ вытаращилъ глаза, выронилъ изъ рукъ трубку, и мгновенно густая краска сбѣжала съ лица его. Писарь испугался.

— Ты-же почему это знаешь? глухо спросилъ Мукосѣевъ.

— Ихъ скобродіе самолично объявили мнѣ объ этомъ.

— 200 —

— А! такъ вотъ оно что!

Бурбонъ постепенно приходилъ въ себя и, облокотившись на столъ, закрылъ лицо руками.

— Не имѣйте сумнительства, ваше бродіе, я тутъ ничего, а исполняю только камандирское приказаніе.

— Онъ послалъ тебя, что ли, ко мнѣ? спросилъ Мукосѣевъ.

— Истинно такъ: я изъ своей головы не осмѣлился бы представить предъ вашимъ бродіемъ.

Бурбонъ оборотился. Глаза его блестѣли, ротъ судорожно искривился.

— Что же это такое, брать Климъ Назарычъ?

— Успокойтесь маленько, ваше бродіе, и выслушайте. Я какъ есть маленькій человѣкъ, а все имѣю чувствіе, и мнѣ жалко васъ, Емельянъ Даниловиччѣ, словно отца роднаго. Какъ я взялъ свое мнѣніе въ головѣ, такъ вамъ большаго ущерба не можетъ быть...

— Стало быть, онъ хочетъ отнять у меня жену.

— Помилуйте Емельянъ Даниловиччѣ, для этого самаго ихъ скобродіе и послали меня, какъ будучи извѣстны вашимъ соизволеніемъ ко мнѣ и полагали, что супротивъ меня и сами они не могутъ переговорить съ вами. Они только не хотять поступить безъ вашего вѣдома, какъ люди скобродные и образованные.

— А хочетъ, чтобъ я самъ привелъ къ нему жену?

— Помилуйте, ваше бродіе, такого разсужденія въ мысляхъ никогда не имѣли г. полковникъ. Не безъизвѣстно вамъ, что штаба начальникъ живутъ же съ супругой военностнаго командира: и ей хорошо, и мужу ежегодныя награды, а чтобъ его превосходительство часто безпокоили посѣщеніемъ — не слышно, потому заняты важными государственными дѣлами.

— Нѣтъ, Климъ Назарычъ, ни за что, я женился для себя и долженъ исполнять христіанскій законъ. Такъ и скажи полковнику. Теперь-то я начинаю смекать, что они снюхались. Но ей это не пройдетъ даромъ! сказалъ бурбонъ и началъ ходить по комнатѣ.

— Ихъ скобродіе, между прочимъ, объяснили, что не прочь вамъ пожертвовать три тысячи единовременнаго, а Татьянѣ Николаевнѣ давать ежегодно приличное содержаніе.

Бурбона передернуло.

— Вона! кушъ порядочный! сказалъ онъ съ горькой ус-

— 201 —

мѣшкой. Нѣтъ, братъ, доложи полковнику, что Мукосѣевъ не продаетъ своей чести. Или, постой, лучше я самъ пойду къ нему.

— Явите божескую милость, ваше бродіе, не дѣйствуйте супротивно! Какъ вамъ будетъ угодно — согласны или несогласны — только не губите себя, а паче всего избѣгайте дерзостей.

— Ну, братъ Холодовниковъ, это уже мое дѣло.

— А мнѣ же что доложить ихъ скобродію.

— Доложи, что молъ самъ поручикъ Мукосѣевъ явится.

— Слушаю-съ. Когда же? спрашивалъ писарь, надѣясь, что бурбонъ не устоитъ противъ начальничьяго краснорѣчія.

— Только вотъ одѣнусь и пойду.

— Не имѣйте же супротивъ меня недоброжелательства, ваше бродіе, потому я здѣсь сторона и токмо дѣйствовалъ, не смѣя ослушаться приказанія.

Холодовниковъ вышелъ, и бурбонъ снова склонился къ столу, закрывъ лицо руками. Когда черезъ четверть часа онъ всталъ, глаза его были заплаканы. Въ этотъ короткій промежутокъ онъ выдержалъ сильную борьбу съ собою. Теперь ему представилось поведеніе жены въ настоящемъ свѣтѣ, и командирскія любезности, которыми онъ гордился, показались ему ясными, какъ день. Молча, прошелъ онъ въ спальню, отъ которой пахнуло на него могилой, съ грустью посмотрѣлъ на колыбель сына, махнулъ рукой и началъ одѣваться. Осушивъ залпомъ стаканъ бурой настойки, — твердой, ровной походкой отправился онъ къ полковому командиру.

Канцовъ пилъ чай и курилъ сигару въ кабинетѣ, когда ему доложили о приходѣ поручика Мукосѣева.

— Просить сюда! сказалъ онъ нетвердымъ голосомъ.

Бурбонъ вошелъ, вытянулся и проговорилъ:

— Имѣю честь явиться, г. полковникъ.

На лицѣ его незамѣтно было уже никакого волненія.

— Здравствуйте, Мукосѣевъ, покорно прошу садиться, сказалъ Канцовъ и заперъ дверь на задвижку.

Нѣсколько секундъ длилось молчаніе.

— У васъ былъ писарь Холодовниковъ? спросилъ, нако-
нецъ, несмѣло Канцовъ, не рѣшаясь взглянуть въ глаза сво-
ему собесѣднику.

— Былъ, г. полковникъ.

— Слѣдовательно, намъ нечего говорить обиняками.

— Точно такъ, г. полковникъ.

— 202 —

— Согласны вы на мое предложеніе?

— Никакъ нѣтъ.

— Повѣрьте, любезнѣйшій Мукосѣевъ, мнѣ совѣстно было... но сдѣланнаго не воротишь... Мы съ Татьяной Николаевной любимъ другъ друга... Конечно, это грѣхъ, да вѣдь человѣкъ слабъ...

— На все есть законъ, г. полковникъ.

— Я и не спорю, но отъ судьбы не убережешься. Вамъ, вѣроятно, писарь все сказывалъ?

— Все сказывалъ, только я денегъ не возьму и чести своей не продамъ.

Канцовъ покраснѣлъ.

— Подумайте, Мукосѣевъ, каково будетъ вамъ жить: Татьяна Николаевна не любить васъ.

— А зачѣмъ шла за меня?

— Это другой вопросъ! Но вы посудите, что же ей дѣлать?

— А то, что выборю ее хорошенько, и буду пороть пока не выкинетъ дурь изъ головы.

— И вы осмѣлитесь? закричалъ Канцовъ.

Бурбонъ попятился нѣсколько, но »не сробѣлъ.«

— Законъ мнѣ дозволяетъ, какъ я есть законный мужъ.

— Да знаете ли, что я съ вами сдѣлаю?

— Что будетъ вамъ угодно, — а жена моя.

— Послушайте, Мукосѣевъ, началъ полковникъ мягче: есть еще время уладить дѣло. Я дамъ вамъ пять тысячъ.

— Не возьму, г. полковникъ. Вы сбили съ толку мою жену, вамъ должно быть супротивъ меня стыдно, вы меня обидѣли, какъ я подначальный: что же вы со мною сдѣлаете?

— Право, окончимте, Мукосѣевъ, и будемъ друзьями: я представлю васъ за отличіе въ штабсъ-ротмистры, а тамъ подумаемъ и о настоящемъ эскадронѣ.

— Очинно благодарны. Нѣтъ, ужъ я лучше выйду въ отставку и буду землю пахать, г. полковникъ.

— Я даю вамъ два дня сроку.

— Черезъ два дня скажу тоже самое.

— Нѣтъ, сдѣлайте это для меня, разстанемтесь еще пріятелями, а тамъ приходите черезъ два дня и рѣшимъ окончательно.

— Мнѣ надо съѣздить за женою.

— Послѣ уже съѣздите. Я васъ прошу покорно. Забудьте,

— 203 —

что я полковой командиръ и сдѣлайте лично для меня это
обязеніе.

— Извольте, г. полковникъ, только и черезъ два дня я скажу тоже самое. Счастливо оставаться.

Канцовъ отперъ дверь Мукосѣву, который поспѣшными шагами ушелъ къ себѣ на квартиру. Пославъ за водкой, бурбонъ напился мертвецки пьянъ, какъ никогда въ жизни.

Тотчасъ же Канцовъ отправилъ нарочнаго къ Танѣ и, не обезкураживая ее совершенно, просилъ прислать немедленно Бакрѣева, котораго зналъ немного лично, а больше по разсказамъ Холодовникова и Тани, за человѣка, имѣвшаго на бурбона значительное вліяніе. Канцову казвалось дѣло еще не потеряннымъ, если за него приняться умѣючи, и боясь, съ одной стороны, скандала, съ другой, не желая окончить интересную интригу, онъ рѣшился всѣми способами добиться благопріятнаго результата.

Петръ Ивановичъ, посвященный въ тайну племянницы го-
раздо больше, нежели Мавра Осиповна, въ тотъ же вечеръ
прилетѣлъ въ мѣстечко и, приказавъ лошадямъѣхать къ ауди-
тору, самъ забѣжалъ къ полковнику. Оттуда онъ ходилъ еще
на совѣтъ къ писарю Холодовникову.

Рано утромъ отправился Бакрѣевъ къ Емельяну Даниловичу
и засталъ уже его за штофомъ. Бурбонъ былъ въ полпьяна,
но не потерялъ еще сознанія. Онъ даже встрѣтилъ Бакрѣева
довольно привѣтливо, но не высказывался. Это, впрочемъ, не
поправилось Петру Ивановичу. Послѣ разныхъ, ничего незна-
чущихъ разговоровъ о томъ, о семъ, Емельянъ Даниловичъ
освѣдомился о женѣ и сынѣ, какъ ни въ чемъ не бывало. Щѣ-
лый часъ сидѣлъ Петръ Ивановичъ, цѣлый часъ бурбонъ пилъ
и потчивалъ гостя, но отклонялъ разговоръ о томъ, что томило
его душу, такъ что Бакрѣевъ, не зная, съ чего начать, ушелъ
прямо къ полковнику. Долго они совѣтовались съ Канцовымъ,
который видѣлъ хорошее предзнаменованіе въ пьянствѣ Муко-
сѣева и рѣшилъ, — узнавъ завтра положительный отвѣтъ бур-
бона, дѣйствовать уже, какъ потребуютъ обстоятельства. Но,
во всякомъ случаѣ, они положили, если бурбонъ не согласится
на сдѣлку, не пускать его къ женѣ, а ей неѣхать къ мужу,
предоставляя времени уладить какъ нибудь щекотливое об-
стоятельство.

Емельянъ Даниловичъ пропьянствовалъ до вечера один-
одинехонекъ. Приходилъ было къ нему Холодовниковъ, но за-
сталъ уже его въ блаженномъ состояніи, въ которомъ однако-

— 204 —

же бурбонъ не забывалъ своего несчастья и жаловался на без-
таланную долю. Писарь пробовалъ было его уговаривать съ
обычнымъ краснорѣчiemъ, однако Мукосѣевъ погрозилъ раз-
бить ему штофомъ голову, если онъ намекнетъ о какой бы то
ни было сдѣлкѣ съ полковникомъ.

По утру роковаго дня, въ который слѣдовало дать рѣши-
тельный отвѣтъ полковому командиру, Мукосѣевъ всталъ, какъ
встрепаный, выпилъ кувшинъ квасу, окатилъ голову холодною
водою и въ семь часовъ былъ готовъ представиться началь-
ству. Въ то же время пришелъ и вѣствой звать его къ пол-
ковнику. На этотъ разъ Емельянъ Даниловичъ не прикос-
нулся даже къ водкѣ и твердой поступью пошелъ по пригла-
шенію.

По прежнему, заперевъ дверь на задвижку, Канцовъ при-
гласилъ садиться Мукосѣева.

— Ну что, сказалъ онъ, подумали хорошенько, Емельянъ
Даниловичъ?

— Подумалъ, г. полковникъ.

— Какъ же вы рѣшили?

— Я вамъ уже докладывалъ.

— И не согласны ни на что?

— Какъ есть подначальный, во всем готовъ слушаться,
а въ этомъ дѣлѣ нѣтъ у меня командира.

— Но разсудили ли вы, къ чему это поведетъ?

— Разсудилъ, г. полковникъ. Я завтра подаю въ отставку.

— Да вѣдь Татьяна Николаевна не хочетъ жить съ вами.

— Ее и спрашивать не будутъ.

— У нея есть свое имѣніе.

— Я куплю свое и вытребую ее по этапу.

— Но это безсовѣстно!

— Это по закону, г. полковникъ.

— Послушайте, Мукосѣевъ, неужели же у васъ нѣтъ
сердца?

— Должно быть есть, г. полковникъ.

— Значитъ, вы объявляете мнѣ открытую войну?

— Никакой войны объявлять не смѣю, всѣ ваши прика-
занія исполняю, а у себя въ домѣ долженъ жить по закону.

— Это ваше послѣднее слово?

— Послѣднее, г. полковникъ.

— Ну, какъ знаете. Не пеняйте послѣ на меня.

— Кому прикажете сдать эскадронъ.

— Я объ этомъ и не думалъ: служба идетъ своимъ поряд-

— 205 —

комъ. Какъ полковой командииръ, я не имѣю ничего противъ васъ, какъ человѣкъ — никогда не прошу.

— Я вамъ ничего не сдѣлалъ, г. полковникъ. Счастливо оставаться.

— Прощайте, Мукосѣевъ, и помните, что если одумаетесь, я не откажусь отъ своихъ общаній.

— Просимъ прощенія.

Дальнѣйшіе переговоры Бакрѣева и Холодовникова съ бурбономъ имѣли только то послѣдствіе, что еще болѣе ожесточили Емельяна Даниловича, который, между прочимъ, подалъ въ отставку. Полагая, что онъ не можетъ уѣхать къ женѣ безъ дозволенія, котораго никогда бы не получилъ отъ Канцова, и убѣжденный, что жена къ нему не пріѣдетъ добровольно, Мукосѣевъ весь день занимался службой, весь вечеръ пилъ водку — и словно позабылъ о существованіи семейства.

Такъ прошло около мѣсяца. Въ теченіе этого времени полковникъ успѣлъ уговорить Таню переѣхать на одинъ уединенный помѣщичій хуторѣ, который нанятъ былъ съ этой цѣлью, и Ђздилъ по ночамъ тайкомъ на свиданіе. Любовники предавались отчаянію, но больше горевала Таня, которой не было рѣшительно никакого выхода.

По какому-то случаю полковникъ слишкомъ жестоко наказалъ своего кучера, посвященного въ тайну ночныхъ поѣздокъ и до того ожесточилъ послѣдняго, что тотъ, по выходѣ изъ лазарета, прямо отправился къ Мукосѣву и подъ клятвой не выдавать его — открылъ убѣжище Тани. Поклявшись передъ образомъ хранить тайну, Мукосѣевъ подарилъ кучеру двадцать пять рублей ассигнаціями.

Въ одинъ ненастный вечеръ, призвавъ своего вахмистра и приказавъ осѣдлать лучшую бракованную лошадь въ эскадронѣ, бурбонъ закутанный въ шинель, выѣхалъ изъ квартиры, крупною рысью, по направленію къ большому лѣсу. Окрестныя дороги были ему хорошо знакомы, и онъ часа черезъ полтора очутился въ небольшомъ хуторкѣ, состоявшемъ изъ господскаго домика и пяти или шести крестьянскихъ избъ, расположенныхъ вдоль неглубокаго оврага. Въ хатахъ было темно, но въ домикѣ виднѣлся свѣтѣ сквозь щели ставень. Бурбонъ остановился у запертыхъ воротъ. На дворѣ залаяли собаки. Изъ кухни вышелъ солдатъ и грубо окликнулъ пріѣзжаго. Перемѣнивъ голосъ, Мукосѣевъ сказалъ, что онъ отъ полковника съ нужнымъ письмомъ къ Татьянѣ Николаевнѣ. Послѣ такого отвѣта солдатъ отперъ ворота, впустилъ посланнаго и

— 206 —

поспѣшилъ доложить барынѣ. Въ сѣни со свѣчкой вышла кор-
милица, ахнула при видѣ Мукосѣева и уронила свѣчку. Но
бурбонъ уже отворилъ дверь въ первую комнату и столкнулся
съ Таней, которая бѣжала ему на встрѣчу.

Предоставляю читателю судить о положеніи молодой жен-
щины. Она лишилась чувствъ и грохнулась на полъ. Корми-
лица закричала. Прибѣжали солдатъ и одинъ мужикъ, но Муко-
сѣевъ выгналъ ихъ изъ комнаты. Горничная принесла воды и
начала брызгать на лицо Тани, а Мукосѣевъ все время стоялъ
неподвижно среди комнаты. Но едва Таня открыла глаза,
бурбонъ бросился на нее, подобно разъяренному дикому звѣрю.
Когда вбѣжавшіе люди отняли жену у Мукосѣева, — у него
била изо рта пѣна.

Бурбонъ впалъ въ безпамятство. Его вынесли въ кухню,
а солдатъ полетѣлъ доложить полковнику о чрезвычайномъ
происшествіи.

Больныхъ на другой же день утромъ перевезли въ мѣстечко—
въ квартиру Мукосѣева. У бурбона открылась нервная горячка,
и долго опасались за его разсудокъ, но крѣпкая натура восторже-
ствовала, и онъ черезъ два мѣсяца былъ здоровъ совершенно.
Татьяна Николаевна долго мучилась, но благодаря молодости
и усердію искуснаго медика — возвращена была къ жизни.
Одного глаза у ней недоставало.

Исторію замыли, по крайней мѣрѣ офиціально отнесли къ
нападенію разбойниковъ, что и было даже гдѣ-то нанечатано въ
газетахъ.

Канцовъ не возобновлялъ предложенія Мукосѣеву, который
вышелъ въ отставку и поселился въ жениномъ имѣніи. Ко-
нечно, Таня не могла ни любить, ни уважать его, но убѣдясь,
что служила только забавой человѣку, котораго любила истинно
и который отказался отъ нея въ несчастіи, старалась загла-
дить свой проступокъ противъ мужа.

Холодовниковъ скоро вышелъ въ аудиторы. Первый же его
выѣздъ въ гости былъ на хуторъ къ Емельяну Даниловичу,
который, обрадовавшись дорогому гостю, пригласилъ и Ба-
крѣева. Старинные товарищи, послѣ ужина, долго балагурили,
попивая наливку. Постороннихъ никого не было. Наконецъ,
какъ-то зашла рѣчь объ извѣстномъ событиі.

— А вѣдь вы, примѣрно, Емельянъ Даниловичъ, не умѣ-
ренно истиранили свою супругу, сказалъ Холодовниковъ.

— Развѣ, ты думаешь, я билъ ее въ своемъ умѣ? А все
не раскаяваюсь. Бѣдняжка перенесла, я принялъ грѣхъ на

— 207 —

душу, да за то нонче живетъ ладно. Я люблю ее по старому, а эти волокиты теперь и не смотрятъ на нее.

— Справедливое мнѣніе имѣете въ головѣ, ваше бродіе, т. е. Емельянъ Даниловичъ, однако могли совершить уголовное преступленіе.

— Вотъ завели рѣчь, чортъ знаетъ о чемъ, замѣтилъ Бакрѣевъ: давайте-ка еще выпьемъ бутылку и припомнимъ пословицу: »что съ воза упало, то пропало«.

СТОЯНКА ВЪ ДЫМОГАРЪ.

(ДОНЪ-ЖУАНЪ.)

Въ эпоху, избранную мною для разсказа, все наше нрав-
ственное безобразіе ничѣмъ не прикрывалось передъ обществомъ,
потому что общество вырабатывало всѣ необходимые элементы
для этого безобразія, и людей, заявившихъ себя съ самой без-
нравственной стороны, принимало въ среду свою со всѣми
знаками уваженія, если они успѣли нажить состояніе. Разу-
мѣется, честные и образованные люди поодиночѣ и тогда на-
зывали вещи ихъ собственными именами, но это были гласы,
вопіявшіе въ пустынѣ, потому что большинство, особенно по-
грязшее въ крѣпостномъ правѣ, находило подобное положеніе
непремѣннымъ условіемъ гражданскаго устройства и открыто
покупало все, чѣмъ только могли торговать безсовѣстность,
пронырливость, алчность и произволъ. Истинѣ много надо
было усилій преодолѣвать препятствія, чтобы дойти до выс-
шаго правительства, и хотя обнаруженныя злоупотребленія ка-
рались со всею строгостію законовъ, однако, если обвиненный
обладалъ связями или »презрѣннымъ металломъ«, дѣло пред-
ставлялось въ болѣе смягченномъ видѣ, и господинъ, нажившій
сотни тысячъ, отставлялся только отъ службы и уѣзжалъ
устраивать благопріобрѣтенное имѣніе. Иногда злоупотребленія
покрывались для того, чтобы тѣнь не падала на вѣдомство,
на томъ основаніи, что казна не объѣднѣетъ, а пострадаетъ
честь мундира и т. п. Молодыя поколѣнія воспитывались въ
такихъ же понятіяхъ. Честно служить наукѣ, искусству, про-
мышленности — объ этомъ помышляли весьма немногіе; забо-
той и мечтой всѣхъ и каждого была коронная служба, но лишь
съ двоякой цѣлью: добиться почестей, или сколотить копѣйку.
Общественная польза и гражданскій долгъ были только фразы,

14*

— 212 —

и то у людей образованныхъ; необразованные же не употребляли и этихъ фразъ, а шли прямо къ цѣли — кто къ чинамъ и орденамъ, кто къ »презрѣнному металлу«. Слѣдуя за подобнымъ настроеніемъ общества, вникая въ принципы, вошедшіе въ плоть и кровь массы, вспоминая о тогдашнихъ взяточникахъ, казнокрадахъ и tutti quanti, нельзя сказать вообще. чтобы это были совѣмъ дурные или безнравственные люди; напротивъ, много изъ нихъ можно насчитать хорошихъ мужей, отличныхъ отцовъ семейства и добрыхъ людей, охотно помогавшихъ ближнему. Конечно, большинство брало, но брало, не подозрѣвая даже гнусности поступка. Напримѣръ, военные начальники отдѣльныхъ частей наживались въ полной увѣренности, что такъ слѣдовало, иначе быть не могло, и нѣкоторые изъ нихъ не знали даже о существованіи закона, преслѣдовавшаго злоупотребленіе полковымъ хозяйствомъ.

Не смотря на благопріятное мнѣніе меньшинства, направленаго противъ взяточничества, казнокрадства и т. п., и теперь еще многіе наперерывъ добиваются тепленькихъ, доходныхъ мѣстечекъ, а лѣтъ тридцать тому назадъ, когда журнальныя статьи прямо назывались враками, нападки же на взяточниковъ »чесаньемъ досужихъ языковъ«, иные весьма почтенные люди были глубоко убѣждены, что на службѣ не только можно, но даже должно составлять себѣ состояніе. »Обдѣлывать дѣла«, обходя законъ, не считалось предосудительнымъ; напротивъ, тотъ, кто гнушался взяточничествомъ и съ негодованіемъ отворачивался отъ казнокрадства, получалъ названіе чудака, простофили и нерѣдко слылъ вреднымъ человѣкомъ, котораго товарищи, а подъ-часъ и начальники спѣшили выжить изъ службы. Но если въ послѣднее время казнокрадство и плутни начали, по крайней мѣрѣ, называться настоящими именами, и если особы, преданныя этимъ почтеннымъ занятіямъ, стараются, по возможности, дѣйствовать подъ сурдиной, то тридцать лѣтъ назадъ никто не стѣснялся ни общественнымъ мнѣніемъ, котораго не существовало, ни гласностію, которая только въ видѣ шутки пробовала выставлять отдѣльные лица и случаи. Тогда поступали открыто и безцеремонно высказывали убѣжденія. Отецъ охотно отдавалъ сына въ пудейское вѣдомство на томъ основаніи, что путецъ непремѣнно пріобрѣтетъ капиталъ; молодой человѣкъ просилъ перевода въ коммиссаріатскій или провіантскій штатъ, разсчитывая добиться теплаго мѣстечка; въ юстиции тоже, какъ и въ другихъ милистерствахъ, были завѣтныя должности; даже въ военной

— 313 —

комнатѣ шли танцы, въ другихъ батюшки играли въ карты и
пили пуншъ, а матушки чаевали, или, сложа чинно руки, раз-
суждали о чужихъ дѣлахъ, но тѣ и другія выходили въ залу
полюбоваться дѣтками. Поповенъ нахало довольно, а въ ка-
валерахъ чувствовался большой недостатокъ: всего было три
канцеляриста изъ уѣзднаго города, женихъ и еще одинъ бого-
словъ, такъ что на одного танцора приходилось, по крайней
мѣрѣ, по три дамы. Худощавый, долговязый канцеляристъ, слу-
жившій нѣкоторое время въ губернскомъ правленіи и какъ че-
ловѣкъ, видавшій больше свѣта, заправлялъ танцами, форми-
руя то кадрили, то экосезы. Кавалеры кое-какъ исполняли свои
обязанности, но дамы просто топтались на мѣстѣ, не имѣя ни
малѣйшаго понятія о танцахъ, и долговязый канцеляристъ
тутъ же давалъ имъ уроки. Бѣдняку было много работы и съ
музыкантами, мѣстными виртуозами, которые на крестьянскихъ
свадьбахъ мастера своего дѣла, здѣсь знали одинъ экосезъ и
и кое-какъ пилили »вальсъ сумасшедшаго«, гдѣ-то случайно
выученный. При такомъ убогомъ репертуарѣ распорядитель
танцевъ ухитрялся, однакожъ, сочинять свои »кадрели«, со-
стоявшія въ ту эпоху изъ одного вальса и требовавшія только
четыре пары. Французская кадриль только еще начинала вхо-
дить въ употребленіе, но ее танцовали не вездѣ и въ высшемъ
кругу, такъ какъ для этого требовалось изучить разныя, до-
вольно трудныя, па, которые выдѣлывались тогда со всюю
аккуратностію. Когда пробѣжала молва о пріѣздѣ офицера,
общество молодежи оживилось, разсчитывая на прибавку лиш-
няго кавалера, а многія поповны поспѣшили подбѣжать къ
зеркалу и привести въ порядокъ свои незатѣйливые туалеты.

Войдя въ залу и раскланявшись съ гостями, Винорѣцкій
быстрымъ взоромъ окинулъ общество, въ которомъ, какъ и
слѣдовало ожидать, увидѣлъ длиннополые сюртуки и мѣшко-
ватыя платья безъ талій, въ атмосферѣ свѣчнаго сала, вин-
ныхъ испареній и грошовой московской помады. Изъ передней
выглядывали три музыканта въ однѣхъ рубашкахъ, а по всѣмъ
направленіямъ бѣгали кучи дѣтей, подымавшихъ возню и раз-
водимыхъ родителями или старшими въ семействѣ. Но вотъ
онъ пристально взглянулъ на правый уголъ — и не вѣрилъ
себѣ; онъ даже протеръ глаза, полагая, что послѣ мятели ему,
Богъ знаетъ что, померещилось. Въ углу сидѣла молодая особа
лѣтъ двадцати-двухъ, трехъ, въ изящномъ костюмѣ послѣдней
моды, въ цвѣтахъ, въ щегольскихъ парижскихъ перчаткахъ и
граціозно прохлаждала себя небольшимъ перламутровымъ вѣе-

— 314. —

ромъ. Возлѣ нея, въ почтительномъ положеніи стояли хозяйка и женихъ, первая держа на подносѣ чашку чаю, а послѣдній подавая на тарелкѣ сухіе крендели. Отецъ Демьянъ, расталкивая молодежь, повелъ Винорѣцкаго прямо къ этой особѣ.

— Вотъ, ваше сіятельство, сказалъ онъ — Господь послалъ намъ еще одного гостя.

Поручикъ отрекомендовался, недоумѣвая, въ какой край онъ попалъ и въ присутствіи какого сіятельства очутился.

— Я очень много слышала о васъ, проговорила молодая особа, пѣвучимъ голосомъ, по французски — потому что зна кома съ нѣсколькими вашими офицерами.

— Значить, я имѣю удовольствіе видѣть княгиню Кольцыну.

— Къ вашимъ услугамъ.

Хотя и въ сюртукѣ безъ эполетъ, однако, по всегдашнему обычаю, Винорѣцкій одѣть былъ не только опрятно, а щелевато и съ этой стороны могъ быть совершенно покоенъ. Въ карманѣ у него нашлась пара свѣжихъ перчатокъ, которые онъ надѣлъ въ тѣ же минуту, въ восторгѣ отъ неожиданной встрѣчи съ предметомъ давнишнихъ помышленій.

Дѣло объяснилось позже. Винорѣцкій своротилъ съ дороги подъ прямымъ угломъ и проѣхалъ верстъ двадцать къ имѣнію княгини Кольцыной. Дорошовскій священникъ училъ княгиню еще малоткой закону Божію и, когда она воротилась изъ Петербурга снова въ деревню, возобновилъ старинное знакомство. Выдавая дочь замужъ, отецъ Демьянъ просилъ Кольцыну въ посаженыя матери, которая пріѣхала часа на два, но была за стигнута мятелью и не знала что дѣлать. Попасть за шесть верстъ домой не представлялось никакой возможности; остаться въ домѣ священника, гдѣ такая масса народу, тоже было неудобно. И вотъ, волей-неволей, петербургская барыня проводила вечеръ въ душной атмосферѣ, въ обществѣ людей чуждыхъ для нея во всѣхъ отношеніяхъ.

И говорить нечего, что Винорѣцкій тотчасъ же подсѣлъ къ Кольцыной, и у нихъ завязалась самая живая бесѣда, имѣвшая цѣлью съ одной стороны приковать къ своей колесницѣ извѣстнаго счастливца волокиту, а съ другой побѣдить неумолимую красавицу, которая, закруживъ головы многимъ офицерамъ, посмѣялась надъ всѣми обожателями. Когда, натѣшившись вдоволь надъ костюмами и манерами всего общества, разумѣется, по французски, Винорѣцкій и княгиня завели самый тонкій разговоръ о чувствахъ, о высокой любви, о могуществѣ комильфотности, — однимъ словомъ, понесли ерунду,

— 315 —

какую несутъ и теперь въ подобныхъ случаяхъ люди этого закала, — женихъ подскочилъ къ княгинѣ.

— Теперь, ваше сіятельство, сказалъ онъ, — и вамъ можно станцовать хоть одну кадрель съ ними, прибавилъ онъ, указывая на Винорѣцкаго.

— Право, не могу. Вы, пожалуйста, не думайте, чтобы я перебирала кавалеровъ — мнѣ все равно — а у меня болить нога, и я не въ состояніи. А вотъ просите м-г Винорѣцкаго, сказала княгиня съ лукавой улыбкой — онъ считается первымъ танцоромъ въ полку.

— Сдѣлайте одолженіе, ваше благородіе, не откажите, вмѣшалась хозяйка, которая считала обязанностью присутствовать возлѣ именитой гостьи.

— Я .. готовъ, проговорилъ Винорѣцкій.

— Что за кадрель! крикнулъ какой-то подгулявшій гостье — катай просто вальца, я самъ пущусь, пока есть силы.

— Позвольте, возразилъ женихъ — дадимъ мѣсто: вотъ господинъ офицеръ протанцуетъ и, можетъ быть, покажетъ ножья манеры.

Молодые люди мигомъ очистили мѣста, дамы усѣлись на стулья и потупили глаза, помышляя со страхомъ, кого-то выберетъ хорошенькій офицеръ. Но выборъ былъ не труденъ, потому что вокругъ сидѣли такія неуклюжія дамы, съ которыми, повидимому, рѣшительно невозможно было вальсировать. При извѣстіи, что офицеръ пойдетъ танцовать, гости собрались въ залу, а музыка запиликала, разумѣется, въ разладъ, »вальсъ сумасшедшаго«.

— Боже мой! сказалъ Винорѣцкій, обращаясь къ княгинѣ — какъ мнѣ пускаться съ этими чурбанами?

— Только смѣлѣе. Между дамами есть хорошенькія.

— Но турнюры, но платья, но эти красныя руки...

— Я хочу непремѣнно видѣть, какъ вы танцуете: говорятъ неподражаемо.

Съ цѣлью порисоваться передъ княгиней, хоть и скорчивъ недовольную мину, Винорѣцкій подошелъ къ ближайшей поповнѣ и ловко раскланялся.

— Не угодно ли? сказалъ онъ.

— Покорно благодарю, проговорила дѣвушка, вставая съ мѣста.

— Сдѣлайте одолженіе.

— Ей Богу, покорно благодарю. Я никогда вальца не танцовала, спросите у кого угодно.

— 316 —

Но уже мать дѣвушки замѣтила сцену и выскочила изъ противоположной двери.

— Что тутъ происходить? спросила она.

— Я приглашаю на вальсъ, отозвался Винорѣцкій.

— А она?

— Имъ не угодно.

— Танцуй, Маша!

— Я, маменька, не умѣю, можетъ быть, по ихнему.

— Танцуй, я приказываю! прикрикнула маменька, топ-
нувъ ногой и поправляя чепецъ, свернувшійся на сторону.

Не ожидая вторичнаго приказанія, дѣвушка бросилась къ Винорѣцкому, схватила его за талію, какъ берутъ дамъ кавалеры и повлекла его на средину, кружась по извѣстнымъ ей пріемамъ и выказала такую силу, что поручикъ несколько могъ справиться. Вокругъ раздался смѣхъ, вообще выражавшій удобольствіе, и даже княгиня, несмотря на аристократическія замашки — скрывать свои ощущенія — разсмѣялась, какъ самая наивная пансіонерка. Самъ Винорѣцкій не могъ удержаться, и хоть, наконецъ, удалось ему попасть на тактъ, однако онъ не съ умѣлъ отнять руку дамы отъ своей таліи и вальсировалъ съ ней во взаимныхъ объятіяхъ. Ошибка эта была принята обществомъ за нововведеніе, и тотчасъ же всѣ пары пустились подражать новой манерѣ, находя ее очень ловкой и удобной. Княгиня развеселилась и, кокетничая съ уланомъ, держала его, однакожъ, на весьма почтіelnомъ разстояніи. Это была брюнетка, очень хорошенькая, съ огненными глазами, съ маленькимъ ротикомъ и съ той немножко лукавой физіономіей, которой, не изучивъ, вы не узнаете, весела ли она, или серьезна. Балованное дитя богатыхъ родителей, Анна Сергѣевна Кольцына, попавъ съ малолѣтства въ омутъ стО-личной жизни, слишкомъ рано сознала въ себѣ предметъ многочисленныхъ исканій и, подъ вліяніемъ жены брата, сдѣлалась въ полномъ смыслѣ петербургской барышней того времени. Въ ея движеніяхъ не было ничего провинціального; она держалась просто, смотрѣла на незнакомыхъ или на равныхъ гордо, а съ тѣми, кого считала ниже себя, обходилась довольно привѣтливо, разумѣется неискренно, потому что, собственно говоря, въ ней мало оставалось человѣческаго. Эта прекрасная молодая женщина была олицетворенная пустота, вышла замужъ по разсчету, имѣя одну цѣль въ жизни — блистать на балахъ да сводить съ ума мужчинъ, и если еще сохранилось въ ней желаніе, заставлявшее биться ея сердце, это — попасть хоть какъ нибудь

— 317 —

ко двору, куда, впрочемъ, попасть ей не представлялось воз-
можности. Въ этихъ видахъ она заставила служить своего мужа,
который вышелъ въ отставку, и страшно интриговала доста-
вить ему видное мѣсто, на котором можно было приобрѣсть
положеніе, приближающее къ почестямъ. Но покровитель, одинъ
весьма древній старецъ, обѣщавшій ей успѣхъ, отправился
ad patres, и князь не могъ уже собственно своей особой до-
биться чего хотѣлось его хорошенькой половинѣ. Кольцыну,
какъ говорится, не везло, во первыхъ, за неимѣніемъ протек-
ціи, во вторыхъ, онъ былъ глупъ, а въ третьихъ, такой лѣн-
тяй, что еслибъ и могъ отличиться на своемъ мѣстѣ хоть усид-
чивостію, то и этому мѣшали сибаритизмъ и лежанье на по-
койномъ диванѣ. Правда, онъ имѣлъ хорошее состояніе, взялъ
за женой столько же, но это привело лишь къ тому, что, уго-
щая завтраками и обѣдами нужныхъ людей, онъ втянулся въ
обжорство и высшимъ блаженствомъ въ жизни находилъ свѣжія
устрицы да самый смрадный лимбургскій сыръ съ шевелящи-
мися червями. Когда покровитель его умеръ, а новыя власти
стали тянуть вверхъ своихъ protegés, очень явно въ ущербъ
Кольцыну, княгиня попробовала еще пустить въ ходъ всѣ
зависѣвшія отъ нея средства, но, увы, обожглась, не бывъ
въ состояніи выхлопотать мужу не только повышенія, а ровно
никакой награды. Обиженная барыня расплакалась, сдѣлала
мужу сцену и, увѣривъ его, что онъ ни минуты не долженъ
оставаться на службѣ, увезла въ деревню, пока tout le monde
забудеть сдѣланную ему несправедливость. Разумѣется, tout
le monde скоро позабылъ князя, не такъ скоро хорошенькую
княгиню, и отѣздъ ихъ изъ Петербурга не произвелъ ника-
кого эффекта, на который разсчитывала послѣдняя; только за-
писные объѣдалы любили припоминать княжескаго повара, да
нѣсколько волокитъ поскучали по княгинѣ, пока не нашли
новыхъ предметовъ для выраженія своихъ подогрѣтыхъ чувствъ
и напускнаго разочарованія.

Княгиня Анна Сергѣевна Кольцына никогда не любила сво-
его мужа, хотя скандальная хроника того общества, въ кото-
ромъ она вертѣлась, не утверждала положительно, что она
измѣнила супружеской вѣрности. Поговаривали, и то по секре-
ту, ближайшія пріятельницы, будто-бы старецъ-покровитель
пользовался особеннымъ ея расположеніемъ; но кто зналъ этого
господина, едва державшагося на ногахъ, тѣ готовы были на
пари, что съ этой стороны голова князя не могла опасаться ни-
какихъ украшеній. Кузина Анны Сергѣевны однажды видѣла,

— 318 —

какъ почтенный старица стоялъ передъ княгиней на колѣ-
няхъ въ будуарѣ и будто цѣловалъ ея ножку, но во первыхъ, это
еще требовало подтвержденія, а во вторыхъ, есть благодушные
старички, которымъ и подобная ласка служить уже высочай-
шимъ блаженствомъ. Съ молодыми людьми княгиня кокетни-
чала на чистоту, т. е. вертѣла ими по произволу, завлекала
въ свои сѣти, и когда иной изъ нихъ дѣйствительно къ ней
привязывался, ловкая барыня принимала въ немъ участіе, вы-
слушивала признаніе и дружески совѣтовала позабыть ее, на
томъ основаніи, что она не измѣнить своему Этьену. Князь
Степанъ, дѣйствительно, былъ, что называется, красавецъ муж-
чина, большаго роста, съ глазами навыкатѣ, хотя и блестя-
щими, но безсмысленными, и когда молчалъ, то походилъ на
умнаго человѣка. Но только князь Степанъ открывалъ ротъ,
даже чтобъ потребовать стаканъ воды, онъ не могъ обойтись
безъ того, чтобъ не сказать какой нибудь глупости и потомъ
не расхохотаться, воображая, что съострилъ, и тѣмъ оконча-
тельно доказывалъ младенчество своего убогаго разсудка. Раз-
говоръ же его вообще заслуживалъ исторической известности:
его собирались просто слушать. Конечно, все это для жены
покроя Анны Сергѣевны были вещи постороннія, тѣмъ болѣе,
что бесѣдовать и острить она имѣла возможность съ десяткомъ
обожателей, но, какъ мужъ, князь Степанъ представлялъ изъ
себя экземпляръ, не валяющійся по улицамъ.

Винорѣцкій ничего этого не зналъ, а видѣлъ передъ собою
лишь »лакомый кусочекъ«, который не мѣшало бы при-
чить, а когда еще, нарочно или случайно, княгиня приподняла
немного платье, и Донъ-Жуанъ увидѣлъ ботинку самыхъ кро-
шечныхъ размѣровъ, у него просто разгорѣлись глаза, и онъ
не могъ не подумать:

»Экая крошка, чортъ побери! А у Наташи нога, по край-
ней мѣрѣ, въ полѣаршина.«

Кромѣ счастливой и до-нельзя соблазнительной наружности,
Анна Сергѣевна обладала еще даромъ болтовни, особенно со
своими обожателями, разумѣется, на французскомъ языкѣ, такъ
что Винорѣцкій довольно скоро увлекся неожиданной встрѣчей
и разсчитывалъ провести день, другой въ обществѣ хорошень-
кой княгини. Конечно, здѣсь не послѣднюю роль играла мысль
побѣдить барыню высшаго полета — обстоятельство не весьма
обыкновенное въ жизни армейскаго офицера. По уѣзду и во-
обще по всей окрестности носилась молва, что домъ князя
Кольцына принадлежалъ къ самому блистательному кругу въ

— 319 —

Петербургъ, и хотя княгиня лучше другихъ знала, что ей не приходилось видѣть этого блистательнаго круга иначе, какъ въ театрѣ и ѝ на Невскомъ, однако она поддерживала мысль о принадлежности своей къ избранной аристократіи.

Между тѣмъ, танцы шли своимъ чередомъ. Винорѣцкій, для утѣшенія княгини, бралъ поочерди дамъ и выдѣлывалъ штуки, гости пили пуншъ и непритворно веселились, а мятель шумѣла и засыпала улицы, заборы, настилая въ иныхъ мѣстахъ снѣгу въ уровень съ крышами. Хотя княгиня и не скучала съ пріѣздомъ Винорѣцкаго, однако удушливая атмосфера и мысль провести ночь на бивуакѣ начали пугать ее, особенно съ тѣхъ поръ, какъ слуга, посланный на единственный постоянный дворъ, объявилъ, что комната есть, но такая грязная и холодная, что врядъ ли можно тамъ расположиться. Хозяйка предлагала самую лучшую горницу и посильныя выгоды, но княгиня очень хорошо знала, что хозяевамъ не выгонять же гостей на улицу; потому рѣшено было провести ночь на постояломъ дворѣ, а чтобъ княгинѣ не было страшно — она спать уже не предполагала — Винорѣцкій вызвался оберегать ее отъ всѣхъ опасностей. Съ этой цѣлью попадья отослала на постояный дворъ все, что могла отдѣлить для такой именитой гостьи, горничная Анны Сергѣевны отправилась устраивать квартиру, и послѣ ужина, отъ котораго нельзя было отговориться, княгиня, въ сопровожденіи Донъ-Жуана и съ двумя верховыми, уѣхала на ночлегъ, который, къ счастію, былъ недалеко. Довольно просторная горница была наскоро прибрана, окна завѣшаны, столъ накрыть чистой скатертью, и на большихъ нарахъ горничная постлала постель для своей барыни. Въ дверь не только дуло, а наносило мелкаго снѣгу, и хотя въ печкѣ трещалъ привѣтливый огонекъ, однако температура стояла ниже нуля; закрывать же скоро трубу было бы неблагоразумно. Княгиня, собственно изъ любопытства заглянула на свою постель и отошла съ продолжительной грамасой, потому что врядъ ли даже видѣла такія толстыя наволочки и такую неопрятную простыню. Въ постели, впрочемъ, не представлялось надобности, такъ какъ Анна Сергѣевна рѣшилась до утра просидѣть въ шубѣ, а Винорѣцкій испросиль разрѣшеніе быть ея собесѣдникомъ. Горничная скоро задремала въ углу, склонясь на каретную подушку, и Донъ-Жуанъ съ княгиней съ глазу на глазъ оставались до разсвѣта. Разговоръ не прекращался, и хотя поручикъ, какъ искусствый волокита, не начиналъ формальнаго признанія, однако, пробовалъ

— 320 —

напѣвать Аннѣ Сергѣевнѣ, что онъ не удивляется многимъ своимъ товарищамъ, которыхъ она свела съ ума и заставила дѣлать глупости. Княгиня выслушивала его намеки и смѣялась, а, между прочимъ, при каждомъ удобномъ случаѣ давала ему замѣтить, что ее нельзя поймать на обыкновенные штуки. Тогда Винорѣцкій разомъ перемѣнилъ свою методу и началъ въ комическомъ видѣ откровенно описывать ей свои похождения, разумѣется, присочиняя многое для красоты слога и пустивъ въ ходъ coup de maître, т. е. заявивъ, что готовъ отдать женщинамъ полную справедливость, но что искрено любить никогда не въ состояніи.

Княгиня пристально посмотрѣла на своего собесѣдника.

— Это, впрочемъ, общая пѣсня молодежи, замѣтила она съ легкой улыбкой.

— Конечно, рѣдкій не прикидывается разочарованнымъ, но я выстрадалъ это убѣжденіе и желалъ бы остаться такимъ, какимъ былъ доселѣ.

— Отчего же?

— Гораздо покойнѣе.

— Значить, сколько я могу понимать, вы еще не вполне увѣрены въ своемъ ледяномъ равнодушіи.

— Почти увѣрнѣ.

— Но съ какой же цѣлью эта масса похождений, если ни въ одномъ изъ нихъ не участвуетъ сердце?

— Мне необходима дѣятельность, и, бросившись въ этотъ разнообразный омутъ, я предохраняю себя отъ всего серьезнаго.

— Знаете ли, Винорѣцкій, мнѣ нравится ваша откровенность: мы можемъ, кажется, быть дружны съ вами. Я сама не прочь повеселиться, но, признаюсь, не люблю своихъ адоррантовъ, если они уже черезчуръ надоѣдаютъ мнѣ пламенными вздохами.

— Я тотчасъ же подмѣтилъ вашъ характеръ и въ доказательство уваженія не сталъ маскироваться и высказалъ себя какъ есть.

— Мы, значитъ, понимаемъ другъ друга: я не могу никого любить, потому что вѣрна мужу, вы не поддаетесь нѣжной страсти; слѣдовательно, съ обѣхъ сторонъ была бы напрасная трата времени. Превосходно, Винорѣцкій! Я очень рада вашему знакомству, и если мы будемъ сходиться на здѣшнихъ балахъ, то посмѣемся. Надѣюсь, вы и къ намъ завернете.

— Знакомство съ вами давно уже интересовало меня, хотя,

— 321 —

признаться, и съ другой цѣлью. Теперь же я въ восторгѣ и боюсь только одного — наскучить вамъ своими посѣщеніями.

— Утромъ, когда утихнетъ мятель, я повезу васъ съ со- бою, познакомлю съ мужемъ, онъ васъ различно накормитъ, вы прекрасно выспитесь, а вечеромъ посмѣемся, потому что, вѣрно, пріѣдетъ кто нибудь изъ сосѣдей.

Винорѣцкій упорно проповѣдывалъ неспособность свою влю- биться, княгиня ловко щелкала его, если онъ, позабывшись, адресовалъ ей какую нибудь утонченную любезность, и, та- кимъ образомъ, бесѣда длилась до разсвѣта. Мятель, между тѣмъ, поутихла, всѣ дорожные засуетились, и княгиня часу въ восьмомъ уѣхала домой, увезя молодаго человѣка, объявившаго себя застрахованнымъ отъ любви, но котораго она дала се- бѣ слово завертѣть, какъ шестнадцатилѣтняго мальчика. Съ подобными же надеждами и Винорѣцкій садился въ возокъ Анны Сергѣевны.

Съ Наташей произошла большая перемѣна. Послушная, наивная дѣвочка преобразилась въ пылкую любящую женщи- ну, передъ нею уже ясно опредѣлилась цѣль жизни, и хотя Марья Семеновна продолжала обращаться съ ней, какъ съ ре- бенкомъ, однако начала заботиться и объ ея судьбѣ и о туалетѣ. Сближеніе племянницы съ Владиміромъ Андреевичемъ не возбуж- дало въ старухѣ никакихъ опасеній, на томъ основаніи, что вос- питывая дѣвушку въ самыхъ строгихъ правилахъ добродѣтели, она была совершенно спокойна, тѣмъ болѣе, что молодые люди вели себя очень хитро и скрывали свои отношенія съ большою ловкостію. Посѣщенія волокиты доставляли удовольствіе те- тушкѣ и племянницѣ, но наслаждались — одна разнообразными, трудными пасьянсами, а другая — восторгами любви, потому что Винорѣцкій, какъ мы уже видѣли, мало по малу началъ сокращать визиты къ Балгановой, а со времени встрѣчи съ княгиней по цѣлымъ недѣлямъ не навѣдывался въ Зимницы. Старуха искренно вѣрила отлучкамъ его по службѣ, но На- таша, чуяла ли она сердцемъ, догадывалась ли просто, часто плакала тайкомъ и при рѣдкихъ свиданіяхъ упрекала своего Вольдемара. Донъ-Жуанъ рѣшительно охладѣлъ къ Наташѣ; но, во первыхъ, онъ не хотѣлъ сказать этого дѣвушкѣ на- отрѣзъ, зайдя съ ней слишкомъ далеко, во вторыхъ, княгиня объщала ему выхлопотать переводъ въ гвардію, въ третьихъ, онъ никогда не рѣшался на явный разрывъ, оставляя за со- бою лишнюю интригу на всякій случай. Пріѣзжая въ Зимни-

Афанасьевъ-Чуѣб. Собр. соч. І.

21

— 322 —

цы, онъ, однакожъ, прикидывался необыкновенно нѣжнымъ съ
Наташей, не изъ желанія притворной любовью усыпить подо-
зрѣнія дѣвушки, не изъ угрызенія совѣсти, а просто по при-
вычкѣ, тѣмъ болѣе, что Наташа была очень хороша, и если
имѣла какой нибудь физическій недостатокъ, это большую
ногу, что, впрочемъ, и было первой причиной охлажденія Ви-
норѣцкаго. Извиняя свои отлучки служебными занятіями, онъ
кромѣ того увѣрялъ Наташу, что въ іюнѣ окончится его цер-
ковное покаяніе, за которымъ въ перспективѣ рисовалъ влюб-
ленной дѣвушкѣ счастливое супружество. Бѣдняжка готова
была вѣрить, но въ отсутствіе Вольдемара нерѣдко по пѣлымъ
ночамъ плакала и подумывала объ измѣнѣ. При свиданіяхъ
она не скрывала своихъ опасеній, хотя и не видѣла въ Воль-
демарѣ особенной перемѣны.

Между тѣмъ, Винорѣцкій былъ далеко не тотъ... не говорю относительно Наташи, но и въ обыкновенномъ образѣ жизни. Встрѣча съ княгиней странно подѣйствовала на этого молодаго человѣка, который, не зная до сихъ поръ никакой преграды въ своихъ волокитствахъ, наскочилъ вдругъ не только на опытную кокетку, но на женщину, способную жестоко насмѣяться надъ оплошнымъ обожателемъ. Борьба на жизнь и смерть съ Анной Сергѣевной, объявленная подъ личиной дружбы, за-
влекая Винорѣцкаго, и заставлявшая его пустить въ дѣло всѣ
доступные ему маневры, но, несмотря на то, приводившая къ
однѣмъ неудачамъ, сильно подѣйствовала на нравственное со-
стояніе волокиты. Встрѣчая въ Аннѣ Сергѣевнѣ нѣ сколько пе-
ремѣнъ на день, отъ убійственнаго равнодушія и холодной на-
смѣшки до той ласкающей мягкости, которая готова ободрить
самаго робкаго юношу, Винорѣцкій просто мучился въ этихъ
переходахъ, но не могъ — ни овладѣть капризной красавицей,
ни вырваться изъ сѣтей этого »демона въ юбкѣ«, какъ на-
зывали ее офицеры. Одно только примиряющее въ этой ин-
тригѣ было для нашего Донъ-Жуана: судя по наружности, то-
варищи могли считать его счастливцемъ, такъ какъ онъ по
нѣскольку дней проводилъ у княгини, постоянно выѣзжалъ съ
нею и почти прекратилъ всѣ постороннія волокитства.

Въ концѣ великаго поста княгиня неожиданно получила
изъ Петербурга письмо, которымъ извѣщали ее, что князь,
при небольшой настойчивости, могъ бы получить мѣсто, спо-
собное привести его на степень извѣстнаго значенія и поче-
стей. Облѣнившійся князь Степанъ не слишкомъ-то былъ радъ
безпокойному переселенію, но ловкая Анна Сергѣевна въ та-

— 323 —

комъ обольстительномъ свѣтѣ умѣла представить ему перспективу гастрономическихъ декорацій и до такой степени затронула его самолюбіе, что разжирѣвшій объѣдало далъ свое согласіе на переѣздѣ въ столицу. Вѣсть эта поразила Винорѣцкаго, какъ громомъ, но княгиня ободрила молодаго человѣка, во первыхъ, объщаніемъ похлопотать о его переводѣ въ гвардію, во вторыхъ, дала ему почувствовать, что тамъ, въ роскошныхъ сферахъ блестящаго свѣта, среди вѣтреныхъ и пе-ремѣнчивыхъ обожателей, ей отрадно будетъ встрѣчать преданнаго и испытаннаго друга.

Съ отъѣздомъ княгини, Винорѣцкій началъ чаще бывать въ Бѣлокаменцахъ, а слѣдовательно и у Балгановой; но, остынувъ совершенно къ Наташѣ, онъ продолжалъ обманывать дѣвушку собственно изъ любви къ искусству и больше потому, что наступившая весна испортила дороги и прекратила время сообщеніе съ дальними окрестностями. Случались моменты, когда онъ смягчался нѣжностію бѣдной покинутой дѣвушки, но это было рѣдко, и передъ нимъ уже въ обольствительномъ свѣтѣ рисовались петербургскіе салоны, гдѣ онъ надѣялся пожить полною роскошною жизнью.

Въ тотъ годъ, по распоряженію начальства, полковой кампанентъ назначенъ былъ нѣсколько ранѣе, и въ двадцатыхъ числахъ апрѣля всѣ эскадроны потянулись въ Дымогарѣ, куда по этому случаю переѣхали многія помѣщичьи семейства. Уѣздный городъ принялъ оживленный праздничный видъ, и по всѣмъ улицамъ не было дома, въ окнахъ котораго до поздней ночи не блистало бы яркое освѣщеніе. Разумѣется, самые ве-селые и многолюдные сѣзды были у исправницы и у город-ничихи: тамъ постоянно каждый вечеръ танцовали, но и нѣ-которые изъ пріѣзжихъ собирали у себя кружки короткихъ знакомыхъ.

Въ Дымогарѣ болѣе чѣмъ когда нибудь общество разбилось на два враждебные лагеря, и если читатель припомнить отношенія, существовавшія между городничихой и исправницей въ началѣ разсказа, то выведетъ непогрѣшительное заключеніе, что съ приходомъ полка барыни эти не могли уже сблизиться ни въ какомъ случаѣ. Несмотря на то, что штабные офицеры, жившіе дружно между собою, старались объ этомъ сближеніи, несмотря даже на нейтралитетъ полковаго командира, который хотѣлъ соединить городское общество, духъ соперничества съ большей силой проявился между госпожами Барнаульской и Фонаревской, такъ что барыни дошли почти до открытой

21*

— 324 —

вражды и старались выкинуть одна другой какую нибудь крупную штуку. Полковой адъютантъ началъ ударять за городничихой, а квартермистръ очаровался прелестями старшей падчерицы исправника, и какъ это были люди довольно вліятельные, то и подбирали себѣ товарищей, которые посѣщали исключительно то или другое общество. Полковникъ, старый волокита, хоть и любилъ посѣщать исправничиху, напѣвая дочерямъ ея легкія нѣжности, однако склонялся болѣе на сторону Фонаревской, которой даже по временамъ строилъ куры, разумѣется, безъ вознагражденія. Сторонницы той и другой партіи крѣпко держались своего знамени, и когда общество сходилось, напримѣръ, въ благородномъ собраніи или у полковника, то дамы, приверженныя, положимъ, къ Барнаульской, старались одѣваться, поддѣлываясь къ послѣдней, а партизанки Фонаревской соображали туалетъ свой съ туалетомъ городничихи и употребляли всѣ зависѣвшія средства затмить соперницъ. Въ теченіе зимы произошли многія столкновенія съ враждебными партіями, но, надобно сказать правду, не случилось ни одного публичнаго скандала, именно вслѣдствіе стараній полковато командира, который, въ качествѣ перваго лица въ городѣ, хлопоталъ о мирѣ и согласіи. Знакомая намъ дочь почтмейстера, хорошенькая Оеня, не измѣняла городничихъ и служила постояннымъ украшеніемъ вечеровъ Фонаревской; за ней увивались молодые офицеры, но преимущественно, и повидимому съ серьезнымъ намѣреніемъ, полковой штабъ-лекарь, сколотившій кое-какія деньжонки. Оеничка, въ полгода постигшая науку уѣздной жизни, всецѣло отдалась зимнимъ развлеченіямъ и находила спеціальное удовольствіе, конечно, не безъ вліянія Фонаревской, отбивать офицеровъ, посѣщавшихъ домъ исправничихи, постоянно увлекаясь тѣмъ или другимъ молоденькимъ корнетомъ. Но она очень хорошо видѣла, что обожатели, и даже самые пламенные, не могли составить партіи, а ей непремѣнно хотѣлось играть самостоятельную роль и имѣть собственную гостиную; въ которой она надѣялась затмить какъ Барнаульскую съ ея дочерями, такъ и городничиху. Оеничка даже пробовала собирать къ себѣ гостей и успѣвала; однако отецъ рѣшительно отказалъ въ деньгахъ на необходимые расходы, и офицеровъ потчивали только плохимъ чаемъ да какими-то базарными коврижками. За ней долго не было серьезныхъ волокитствъ, или, лучше сказать, съ цѣлью супружества, потому что молодежь, любезничая, не помышляла объ узахъ Гименея. Но какъ-то случилось полковой штабъ-ле-

["— 325 —", "карь, протанцовавъ съ ней мазурку, разсмотрѣлъ поближе, и съ тѣхъ поръ сталъ чаще бывать у почтмейстера и тщательно зачесывать небольшую лысину. Штабъ-лекарь въ полку былъ на отличномъ счету и пользовался славой ученаго человѣка, отъ чего, конечно, и не отказывался, хотя очень хорошо зналъ, что подобное названіе было вовсе не заслуженное. Общее образованіе онъ получилъ жалкое, медицину изучилъ плохо, бывъ тупъ отъ природы, а дипломъ получилъ больше за хорошее поведеніе и долговременной службой добился до званія штабъ-лекаря. Какъ медикъ собственно онъ былъ плохо, но солдать въ полку умирало немного, во первыхъ, потому, что русскій солдать имѣть крѣпкую натуру, во вторыхъ, младшій полковой медикъ, съ отличными способностями, дѣятельно занимался въ лазаретѣ. Штабъ-лекарь Сутковой, вскорѣ по выходѣ изъ медико-хирургической академіи, женился на богатой купчихѣ, которая года черезъ три умерла, оставивъ мужу значительный капиталецъ по духовному завѣщанію. Сутковой положилъ деньги въ ломбардѣ, а самъ довольствовался жалованьемъ, кое-какой практикой и притомъ очень счастливо игралъ въ коммерческія игры. Онъ былъ немолодъ, во еще довольно свѣжъ и послѣ роковой мазурки задумалъ устроить судьбу свою. Всѣ въ годѣ тотчасъ замѣтили, къ кому онъ устремлялъ вздохи свои, а городничиха прибрала будущаго претендента къ рукамъ и начала выхвалять ему характеръ и образованіе почтмейстерской дочки. Разумѣется, исправничиха еще болѣе развсвирѣпѣла, потому что къ ея дочерямъ не адресовался никто, и хоть у старшей дочери постояннымъ обожателемъ былъ квартермистръ, однако она положительно узнала отъ мужа, что молодой человѣкъ всего только годъ въ должности, стоялъ съ полкомъ на очень невыгодныхъ мѣстахъ и не заработалъ больше, какъ тысячи двѣ съ половиной.", "Городскія дамы и дѣвицы много слышали о Винорѣцкомъ, и когда весь полкъ собрался въ Дымогаръ, не одно сердечко забилось усиленно отъ желанія познакомиться поскорѣе съ знаменитымъ волокитой. Исправничиха просила квартермистра познакомить его у нихъ въ домѣ запросто, а Фонаревская познакомить его у нихъ

— 326 —

постороннихъ внушеній сталъ бывать у Фонаревскихъ чаще,
потому что ему приглянулась полногрудая Оеничка; и какъ
особа эта напрактиковавшаяся уже отъ полугодовой стоянки
офицеровъ, умѣла довольно ловко пользоваться всѣми своими
преимуществами, то и показала себя съ очень выгодной сто-
роны Винорѣцкому, который хоть и разсчитывалъ по време-
намъ навѣдываться къ Наташѣ, однако не прочь былъ заве-
сти волокитство и въ Дымогарѣ. Штабъ-лекарю это не очень
понравилось, но Оеничка дѣйствовала съ большимъ искус-
ствомъ и на первыхъ порахъ съумѣла усыпить кандидата въ
женихи, питая, впрочемъ, тайную надежду выйти за богатаго
и молодаго поручика.

Офицеры каждый вечеръ бывали гдѣ нибудь въ обществѣ,
за исключеніемъ Силы Ивановича, который, подобравъ себѣ
веселую компанію, рѣзался въ бостончикъ и, по обычаю, со-
вершалъ небольшія путешествія по почтовому дорожнику.

Въ теченіе двухъ недѣль Винорѣцкій одинъ только разъ
успѣлъ побывать у Балгановой, остальное же время, въ ко-
торое шла усиленная служба, посвящалъ волокитству за Ое-
ничкой, старавшейся, какъ говорится, задѣть его за живое.
Штабъ-лекарь очевидно уже косился на поручика, и хоть по-
слѣдній, для отвода подозрѣній, иногда ударялъ за самой Фо-
наревской, однако у влюбленныхъ, да еще пожилыхъ джентль-
меновъ, какъ-то изощряется способность предвидѣнія. Въ домъ
почтмейстера на Сутковаго смотрѣли какъ на жениха, ко-
торый, правда, и не сдѣлалъ еще формальнаго предложенія, но
всѣ знали, что онъ отправилъ въ губернскій городъ коляску
для передѣлки и заказалъ стегать двухспальное атласное
одѣяло извѣстной мастерицѣ. Сутковой считалъ дѣло порѣшен-
нымъ и на томъ еще основаніи, что Оеничка принимала отъ
него въ подарокъ конфекты и прочія сласти и всегда радутно
встрѣчала его у себя дома, хотя онъ, по какой-то робости, не
изъяснялся ей парадно въ любви, то есть, по тогдашнему обы-
чаю, ставъ передъ нею на колѣни, не выразилъ чувствъ ка-
кими нибудь раздирательными фразами. Почтмейстеръ только
и ожидалъ съ его стороны этого пассажа, почтмейстерша даже
сама подталкивала Сутковаго: но штабъ-лекарь все собирался
съ духомъ, а между тѣмъ, любезностью и угодливостью ста-
рался выиграть еще болѣе расположеніе дѣвушки. Оеничка
хать и видѣла все это, однако не спѣшила развязкой, во пер-
выхъ потому, что ей весело было любезничать съ молодень-
кими офицерами и юнкерами, во вторыхъ, штабъ-лекарь ей

— 327 —

рѣшительно не нравился, а въ третьихъ, какая-то темная на-
дежда нашептывала ей, что найдется женихъ и моложе, и кра-
сивѣе. Появленіе Винорѣцкаго разрѣшило эту темную надежду:
на первомъ же вечерѣ она влюбилась въ него, встрѣтила съ
его стороны особенное вниманіе и не могла уже не только
чувствовать пріязни къ Сутковому, а, напротивъ, стѣснялась
его казенными фразами, которыми обыкновенно штабъ-лекарь
выражалъ свои любезности. Оеничкѣ не была неизвѣстна репу-
тація Винорѣцкаго и даже послѣднее волокитство его за кня-
гиней Кольцыной; Оеничка очень хорошо знала, какую затѣ-
ваетъ игру съ неотразимымъ волокитой, но Донъ-Жуанъ при-
кинулся такимъ смиренникомъ, повелъ дѣло по такому направ-
ленію, что дѣвушка рѣшительно сбилась съ толку и словно
позабила всякую осторожность. Винорѣцкій, конечно, далекъ
былъ отъ женитьбы и зналъ намѣренія Сутковаго, который
при видѣ угрожавшей опасности собирался съ духомъ сдѣ-
лать предложеніе; ему даже одно время хотѣлось, чтобы штабъ-
лекарь поскорѣе женился; но какой-то демонъ искуситель под-
талкивалъ его вести интригу дальше и только въ крайнемъ
случаѣ уступить дорогу сопернику. Донъ-Жуанъ словно счи-
талъ для себя оскорбленіемъ отказаться отъ побѣды, за кото-
рой устремлялись многіе безуспѣшно, и выпустить изъ рукъ
непомятымъ цвѣтокъ для того, чтобъ передать его пожилому
и плѣшивому соискателю. Но вмѣстѣ съ этимъ Винорѣцкій
очень хорошо постигалъ домашнюю обстановку Оенички, а бо-
лѣе почтеннѣйшаго ея родителя, который ястребинными гла-
зами слѣдилъ за дочерью и при малѣйшемъ поводѣ, казалось,
готовъ былъ подать самое кляузное прошеніе. Волокита сообра-
зилъ всѣ послѣдствія и вдругъ круто поворотилъ со своей ин-
тригой. Онъ два раза сряду посѣтилъ Барнаульскихъ и началъ
напѣвать нѣжности меньшой падчерицѣ исправника. Разумѣется,
маневръ этотъ породилъ нѣсколько различныхъ результатовъ и,
само собой, поставилъ волокиту въ благопріятное положеніе.
Штабъ-лекарь повеселѣлъ, Оеничка надула губки, городничиха
оскорбилась, а почтмейстеръ, который посредствомъ писарей
собралъ справки о недвижимомъ имѣніи Винорѣцкаго, пока-
чалъ головой, но не сказалъ ни слова. Поцѣлуйкинъ, конечно,
доволенъ былъ искательствомъ Сутковаго и даже досадовалъ
на нерѣшительность штабъ-лекаря, который медлилъ съ пред-
ложеніемъ, но за Винорѣцкаго онъ охотѣе отдалъ бы дочь, на
томъ основаніи, что Сутковому необходимо хоть какое нибудь
приданое, между тѣмъ какъ съ богатаго поручика можно было

— 328 —

стянуть и для себя малую толику. Притомъ же, почтмейстеръ, страшный проныра, какъ только замѣтилъ волокитство Винорѣцкаго за дочкой, ему неизвѣстно почему пришла въ голову мысль сочетать ихъ непремѣнно законнымъ бракомъ. Послѣ неожиданнаго оборота дѣла, когда Донъ-Жуанъ перенесъ лагерь свой въ домъ Барнаульскихъ, почтмейстеръ началъ дѣйствовать болѣе основательно и спеціально занялся перепиской Винорѣцкаго: всѣ письма, которые отправлялъ или получалъ поручикъ, поступали на предварительное разсмотрѣніе Поцѣлуйкина, а какъ корреспонденція Винорѣцкаго производилась преимущественно по французски, то Андрей Юрьевичъ посвятилъ въ тайну аптекаря, который часто бралъ деньги у Поцѣлуйкина для разныхъ торговыхъ спекуляцій. Хотя переписка не открыла ничего особенного, комрѣ увѣдомленія, которымъ обнадеживали Винорѣцкаго о скоромъ переводѣ въ гвардію, однако послѣднее обстоятельство навело почтмейстера на мысль взять тонкія предосторожности и, подъ кровомъ строжайшей тайны, выжидать какого нибудь благопріятнаго случая.

Винорѣцкій круто поворотилъ собственно для двухъ цѣлей: ему хотелось посредствомъ этого маневра, во первыхъ, ослабить подозрѣніе штабъ-лекаря, во вторыхъ, узнать степень привязанности Өенички, что скоро должно было обнаружиться. Поведя дѣло по этому пути, Винорѣцкій не переставалъ бывать у городничихи и, между прочимъ, сталъ открыто подтрунивать надъ штабъ-лекаремъ, выставляя смѣшныя стороны послѣдняго при малѣйшей возможности. Первое время Өеня, вслѣдствіе особенной раздражительности, начала было защищать своего постояннаго обожателя, но Винорѣцкій былъ неотразимъ въ этого рода нападеніяхъ, а шутки и остроты его были такъ безпощадны, что, несмотря ни на какую защиту, Сутковой ежедневно подвергался какимъ нибудь уморительнымъ выходкамъ. Большинство молодежи охотно признавало превосходство Винорѣцкаго, и ему немудрено было настраивать юнкеровъ и корнетовъ на разныя школьничества, вслѣдствіе которыхъ Сутковой то падалъ въ танцахъ, то ловился, на мистификацію и доставлялъ обществу обильную пищу для веселыхъ шутокъ, конечно, безобидныхъ, но разрушавшихъ его авторитетъ у прекраснаго пола.

Однажды, послѣ ученья, когда эскадроны разошлись по своимъ мѣстамъ, группа офицеровъ, къ которой примкнулъ и штабъ-лекарь на своемъ буцефалѣ, миновавъ заставу, подняла лошадей въ галопъ, съ цѣлью проѣхать молодцами мимо ин-

— 329 —

тересныхъ особъ и, разумѣется, у самыхъ оконъ почтовой кон-
торы. Сутковой, державшійся кое-какъ въ сѣдлѣ, но имѣвшій
претензію на ѣздока, не захотѣлъ отстать и тоже былъ не
прочь порисоваться передъ Өеничкой, которая аккуратно по-
слѣ каждаго ученья сидѣла у окна и высматривала предметъ
своей страсти. Въ тотъ моментъ, когда кавалькада приближа-
лась къ почтовой конторѣ и растворилось знакомое всѣмъ окно,
одинъ изъ офицеровъ изловчился ткнуть ножнами сабли подъ
брюхо лекарскую лошадь, которая, несмотря на все миролю-
біе, дала порядочнаго козла и сбросила своего всадника прямо
въ небольшую лужу. Произошла суматоха, Өеничка вскрик-
нула, офицеры мигомъ вскочили съ лошадей и поспѣшили на
помощь къ Сутковому, который поднялся невредимый, но до
того перепачканный, что всѣ окружавшіе, не исключая и Өе-
нички, не могли удержаться отъ хохота. Когда лекарь ушелъ
переодѣться, а молодежь устремилась погарцовать еще по ули-
цамъ, Винорѣцкій, обскакавъ курцъ-галопомъ площадь, по-
воротилъ назадъ и подлетѣлъ къ самому окну Өенички, такъ
что конь его, мотая головой, брызнулъ пѣной на легкое ки-
сейное платье молодой дѣвушки.

Өеня встрѣтила Винорѣцкаго привѣтливо, но постаралась
удержать недовольное выраженіе въ своей физіономіи. Впро-
чемъ, она потрепала по шеѣ красивую породистую лошадь.

— Вы бы посовѣтовали Сутковому ѣздить хладнокровнѣе,
Өедосія Андреевна, а то захотѣлъ потягаться съ молодыми
людьми и очутился въ лужѣ.

— Вы извѣстный насмѣшникъ, м-г Вольдемаръ, и васъ
не смягчаетъ даже несчастіе ближняго. Васъ давно не видно.

— Былъ вчера у Барнаульскихъ.

Өеничка искоса посмотрѣла на своего собесѣдника.

— И весело провели время? спросила она.

— Отмѣнно скучно, отвѣчалъ Винорѣцкій, сдерживая ло-
шадь, и, рисуясь при этомъ случаѣ, показывалъ всю гибкость
своей таліи.

— Я васъ не понимаю.

— Это неудивительно. Меня рѣдко кто понимаетъ: такая
ужъ доля.

— Вы хитрите.

— Нисколько, да и нѣтъ надобности.

— Вѣдь Липочка очень хороша собой и, говорятъ, бойкая.

— Если вамъ сказать правду, я не замѣтилъ ни того, ни
другаго.

— 330 —

Но вы съ ней два раза танцовали мазурку.

Это ничего не доказываетъ; я могу танцевать съ ней еще нѣ сколько мазурокъ.

— Такъ, значитъ, вы завлекаете бѣ дную дѣ вушку.

— И это неправда.

— Съ какой же цѣ лью вы пристали къ ней? спрашивала Өеня, голосомъ нѣ сколько мятче и съ просвѣ тлѣ вшей физиологией.

— Съ досады, если не съ отчаянія, отвѣ чалъ Винорѣ цкій и посмотрѣ ль тѣ мъ взоромъ, который нерѣ дко оканчивалъ его провинціальные побѣ ды.

— Проказникъ вы, m-r Вольдемаръ! А у Лизаветы Антоновны будете сегодня?

— Хотѣ ль бы и именно потому, что надобно поговорить съ вами.

— Со мной? спросила Өеничка быстро. — Тс! прибавила она тише и оглядываясь — кто-то идетъ.

И вскорѣ въ окнѣ показалось круглое, гладко выбритое лицо почтмейстера.

— Достойнѣ йшему Владиміру Андреевичу, наше рабское почтеніе. Вамъ есть вѣ сточка за пятью печатями. Прикажете получить?

— Спѣ шу переодѣ ться, Андрей Юрьевичъ!

— Все равно: я вамъ могу прислать на квартиру съ книгой. Только что разобралъ почту. Вамъ восемьсотъ рублей.

— Такъ мало?

— Помилуйте, еслибъ всѣ мъ присылали по стольку... хе, хе, хе. Не угодно ли хоть рюмку водки?

— Право не могу. Извините.

И, раскланявшись, Донъ-Жуанъ отвѣ халъ немного траверсомъ, потомъ, круто поворотивъ направо кругомъ, поскакалъ на квартиру.

Вечеромъ къ городничихѣ собралось обыкновенное общество танцевать подъ фортепьяно, и, къ удивленію и удовольствію Лизаветы Антоновны, явился Винорѣ цкій, который по всѣ мъ разсчетамъ долженъ былъ присутствовать у исправника. Городничиха, однакожъ, не подала вида, что особенно обрадовалась появленію Донъ-Жуана, и приняла его безъ всякихъ выговоровъ, за что получила въ награду отъ Винорѣ цкаго такое юмористическое описание семейства Барнаульскихъ, что хохотала до слезъ и не могла не подѣ литься съ восторгомъ со всѣми прильательницами. Даже Сутковой, смутно догадывавшійся,

— 331 —

что въ паденіи его съ лошади не обошлось безъ участія Ви-
норѣцкаго и тотъ разразился смѣхомъ. О Өеничкѣ и говорить
нечего, потому что она была весела уже отъ одной мысли —
услыхать отъ Винорѣцкаго тайну, содержаніе которой она пред-
чувствовала.

Составились танцы, но, какъ Өеня ни хитрила, какъ ни
изловчался Винорѣцкій, имъ рѣшительно было невозможно по-
говорить безъ свидѣителей, потому что, какъ только они улу-
чали удобную минуту, съ одной стороны подсаживался къ
нимъ почтмейстеръ, а съ другой являлся штабъ-лекарь, на
котораго нашла какая-то особенная полоса нѣжности. Двѣ,
три французскія фразы, брошенныя вскользь, ничего не объ-
яснили, и хотя Өеничкѣ очень хотѣлось услышать поскорѣе
признаніе Винорѣцкаго, однако она сочла за нужное отложить
свое блаженство до болѣе удобнаго времени. Винорѣцкій въ
свою очередь не настаивалъ и, не добившись во весь вечеръ
интимнаго разговора, сказалъ ей на прощанье по русски, что
завтра пришлетъ обѣщанную книгу. Подвернувшійся тутъ же
почтмейстеръ счелъ обязанностью поблагодарить Донъ-Жуана
за вниманіе къ дочери, а Сутковой предложилъ будущей не-
вѣстѣ проводить ее до дому.

Утромъ Винорѣцкій послалъ Өенѣ какой-то романъ, завер-
нувъ его въ листъ бумаги и обязавъ тесемкой, собственно
потому что между листами вложена была маленькая фран-
цузская записочка. Передъ вечеромъ онъ получилъ обратно
романъ съ почталіономъ, который передалъ на словахъ, что
эту книгу молъ читали, а просили одолжить другую. Вино-
рѣцкій тотчасъ же послалъ первый попавшійся томъ и по ухо-
дѣ почталіона сталъ искать, въ свою очередь, записочки въ ли-
стахъ возвращеннаго романа. Въ пламенныхъ выраженіяхъ онъ
умолялъ Өеничку о свиданіи, общаясь ей полную исповѣдь
сердца, каялся во всѣхъ своихъ волокитствахъ и признавался,
что боится потерять разсудокъ. Ему такъ хотѣлось поговорить
безъ свидѣителей съ Өеней, что онъ рѣшался, конечно, на смѣ-
лый шагъ, но увѣрялъ дѣвушку, что ей нечего бояться осча-
стливить его свиданіемъ и что ему необходимо переговорить съ
нею въ виду сватовства штабъ-лекаря. Разумѣется, тутъ же
были пущены въ ходъ общія мѣста о сродствѣ душъ, о поэзіи
встрѣчи и т. п.

Отвѣтъ Өенички былъ гораздо короче, по русски, и напи-
санъ весьма дрожавшей рукой, что Винорѣцкій изъяснялъ вол-
неніемъ и робостію. Но его удивилъ казенный слогъ, и воло-

— 332 —

кита нашъ посмѣялся надъ запиской, предназначая ей мѣсто
въ числѣ нѣсколькихъ юмористическихъ экземпляровъ, лежав-
шихъ въ его »хронологіи сердца«. Записка была слѣдующаго
содержанія:

## »Милостивый государь«

Владиміръ Андреевичъ.

»Хотя я безъ позволенія родителей и не должна бы назна-
чать вамъ свиданія, но поелику вы убѣдительно просите объ
ономъ, то приходите во второмъ часу ночи. Почтовая контора
постоянно бываетъ отворена, и вы, пробравшись въ ворота,
обойдите домъ на другой конецъ. Второе окно отъ краю не
будетъ затворено, и вы слегка постучите. Теперь ночи темныя;
васъ никто не увидить, тѣмъ болѣе что папенька уѣхали ре-
визовать станціи«.

Ваша покорная къ услугамъ.

Θ. Π.

Казенный слогъ, впрочемъ, не помѣшалъ Винорѣцкому
придти въ восторгъ отъ развязки интриги, и чтобъ какъ ни-
будь сократить время, онъ уѣхалъ изъ города, съ однимъ то-
варищемъ, къ знакомому помѣщику. Но въ двѣнадцатомъ часу
онъ былъ уже въ городѣ и, приготовляясь на свиданіе, обду-
мывалъ, какъ ему вести себя, очутясь на единѣ съ хорошенькой,
кокетливой дѣвушкой. Сутковой положительно объявилъ, что дѣ-
лаетъ Оеничкѣ предложеніе, что почтмейстеръ согласенъ и ба-
рышня почти не колеблется, и вотъ Винорѣцкому блеснула
мысль уговорить Оеню выйти за штабъ-лекаря, но вмѣстѣ съ
этимъ признаться ей въ самой пламенной любви и открыть ро-
ковую тайну, что онъ находится на церковномъ покаяніи еще
лѣть на пять по случаю дуэли. Это, впрочемъ, былъ обычный
приемъ его, потому что давнымъ-давно кончился срокъ его цер-
ковному покаянію. Во взаимности Оенички онъ не сомнѣвался
и рѣшился подорвать супружеское благополучіе. Сутковаго за-
благовременно, а тамъ... Но тутъ ему начали мерещиться и
переводъ въ гвардію, и блистательныя интриги среди шелка,
бархата, кружевъ и раздушенной атмосферы въ золоченыхъ
будуарахъ.

Въ назначенный часъ Винорѣцкій осторожно, вдоль забо-
ровъ, пробирался къ почтовой конторѣ. Ему попались на встрѣчу
нѣсколько товарищей, возвращавшихся домой, но онъ не пода-
валъ голоса и шелъ своей дорогой. Ворота конторы стояли на-
стежь, и на дворѣ не было ни души, словно въ необитаемомъ
домѣ. Винорѣцкій обошелъ на другой конецъ и съ легкой дрожью

— 333 —

началъ на цыпочках пробираться къ роковому окошку. Робко
схватился онъ за раму, которая уступила легкому давленію, и
тихонько постучался. На это отвѣчали едва слышнымъ каш-
лемъ. Бѣлая тѣнь мелькнула и исчезла въ глубь. Недолго ду-
мая, Винорѣцкій влѣзъ въ окно и остановился, притаивъ ды-
ханіе.

— Вольдемаръ! послышался шопотъ.

— Теодози!

— Притворите окно и смѣлѣй идите ко мнѣ.

Исполнивъ приказаніе, Винорѣцкій ощупью пошелъ по на-
правленію шопота. Вскорѣ мягкое, теплое, но дрожавшее су-
щество прямо попало въ его объятія.

— Ахъ! что я дѣлаю! произнесъ молоденькій голосъ Ѳцени.

Увлеченный прикосновеніемъ бархатнаго тѣла, Донъ-Жуанъ
прежде успокоительныхъ фразъ хотѣлъ уже поцѣлуями заглу-
шить робость своей жертвы, какъ вдругъ, слесвно на сценѣ
театра, распахнулась дверь, блеснуло яркое освѣщеніе, и въ
комнату вошли почтмейстеръ въ мундирѣ, его помощникъ,
аптекарь, квартальный и два почталіона.

— Такъ-то поступаютъ благородные люди, милостивый го-
сударь! сказалъ почтмейстеръ Винорѣцкому, который, бывъ за-
стигнутъ врасплохъ, не успѣлъ даже выпустить изъ рукъ Өе-
ничку, лишившуюся чувствъ на груди его.

Разумѣется, Винорѣцкій не могъ представить никакихъ
оправданій. Не стану описывать спены, разыгранной почтмей-
стеромъ, какъ онъ увлекался оскорбленіемъ и какъ тотчасъ
хотѣлъ послать за полковникомъ, — однимъ словомъ, надѣлать
скандала.

Сцена, однакожъ, кончилась тѣмъ, что Винорѣцкій долженъ
былъ сдѣлать формальное предложеніе, но кромѣ этого дать под-
писку на гербовой бумагѣ при свидѣтеляхъ — чрезъ недѣлю
сыграть свадьбу, безъ чего Поцѣлуйкинъ не отпускалъ волокиту
и не соглашался отложить посылку квартальнаго къ полко-
вому командиру. Когда первыя минуты смущенія миновали и
невѣста пришла въ себя, гостей позвали въ залу, почтмей-
стерша вынесла шампанскаго и, прослезившись, благословила
свою Өеничку.

Рано утромъ дымогарскія улицы представляли необыковен-
ную суматоху; по крайней мѣрѣ, невозможно объяснить того
движенія экипажей и той поспѣшности, съ какой знакомые
встрѣчались и расходились, перекинувшись двумя, тремя сло-
вами. Еще не было и девяти часовъ утра, какъ экипажъ исправ-

— 334 —

ничихи остановился у городническаго подъезда. Слуга очень удивился появлению Барнаульской, однако поспѣшилъ высадить ее изъ коляски.

— Дома Лизавета Антоновна?

— Недавно встали.

— Пожалуйте, пожалуйте! раздался голосъ городничихи: — я всегда вамъ рада.

Барнаульская почти вскочила въ залу.

— Теперь, душа моя, не такое время, чтобъ помнить разныя неудовольствія, начала она: — слышали новость?

— Не о Өеничкѣ ли?

— Ну, да.

— Знаю еще со вчерашняго дня. Мужа разбудили ночью и пригласили на сговоръ.

— Какая жалость! А я полагала сообщить вамъ первымъ.

— Покорно благодарю, напрасно безпокоились, отвѣчала съ иронической улыбкой Фонаревская — неужели же вы считаете моего мужа такимъ колпакомъ, что онъ не знаетъ о происшествіяхъ въ городѣ?

Исправница проглотила эту пилюлю.

— Если угодно, сказала Лизавета Антоновна — я могу сообщить вамъ подробности изъ первыхъ рукъ.

— Мнѣ также разсказывали свидѣтели. Но это въ сторону. Говорятъ, Винорѣцкій очень богатъ.

— Душъ около тысячи будетъ на его долю.

— Скажите! Но это безсовѣстно со стороны Өенички. Кто бы могъ подумать, что такая молоденькая дѣвушка и постоянно посѣщавшая такой порядочный домъ, какъ вашъ, рѣшилась завести связь съ офицеромъ...

— Я тутъ не вижу ничего особеннаго, да и тѣмъ болѣе, что она выходить за него замужъ.

— Говорятъ, штабъ-лекарь хочетъ вызвать Винорѣцкаго на дуэль.

— Мало ли чего говорить! Послушайте только, что разсказываютъ о васъ или обо мнѣ. Не прикажете ли чашку кофе?

— Нѣтъ, покорно благодарю: мнѣ надобно еще кое-куда. Очень жалѣю, что мой визитъ къ вамъ былъ неудаченъ.

— Напротивъ, я очень благодарна за доброе желаніе. Не ваша вина, что вы опоздали съ новостью.

Исправничиха въ сильнѣйшей досадѣ уѣхала отъ Лизаветы Антоновны и отправилась прямо къ Поцѣлуйкинымъ, такъ сказать, въ самый источникъ неслыханнаго скандала.

— 335 —

Секретарша уѣзднаго суда прибѣжала къ судьихѣ, которая составляла какую-то мудреную ратафію.

— Вотъ новости, Пелагея Кузьминишна!

— А что, мать моя?

— Вы ничего не слыхали?

— Нѣтъ.

— Эхъ, дайте духъ перевести! Знаете ли, что Винорѣцкій женится на Өеничкѣ?

— А пусть себѣ женится!

— Нѣтъ не то, а какъ женится?

— Конечно, по обряду христіанской церкви. Аль онъ басурманъ?

— Эхъ, Боже мой!..

Въ это время къ судьихъ влетѣла засѣдательша и немного сконфузилась при видѣ секретарши, на которую взглянула исподлобья.

— Значитъ, Пелагея Кузьминишна, вамъ все известно, сказала она съ нѣкоторымъ упрекомъ.

— Еще пока не все.

— Такъ я вамъ разскажу подробнѣе: мнѣ передавала Мавра Семеновна, а ей Степанида Марковна.

— А мнѣ разсказывала сама аптекарша, мужъ которой присутствовалъ въ качествѣ свидѣтеля, замѣтила секретарша.

— Видите ли, Поцѣлуйкинъ давно уже замѣтилъ, что Винорѣцкій подмазывается къ Өенѣ, и хоть за нее присватывался штабъ-лекарь, однако почтмейстеръ не промахъ: узналъ, что у Винорѣцкаго двѣ тысячи душъ.

— Не двѣ, а три, возразила секретарша.

— Двѣ въ Калужской, не то въ Московской губерніи.

— Три, и подъ самою подъ Москвою.

— Ну, чортъ съ ними, двѣ или три, вмѣшалась судьи-ха — не намъ вѣдь онѣ достанутся.

— Какъ провѣдалъ Поцѣлуйкинъ, что этотъ женихъ попригоднѣе, и задумалъ, какъ бы выдать за него дочку. А Винорѣцкій, говорятъ, такой безбожникъ, что о законномъ бракѣ никогда не думалъ, а только обманывалъ чужихъ женъ да неразумныхъ дѣвушекъ.

— Вишь пострѣлъ какой! воскликнула судьиха — знайчитъ, онъ фармазонъ проклятый.

— И таки фармазонъ отчасти, Пелагея Кузьминишна!, Вотъ Өеня и начала съ нимъ шуры-муры: дѣвка, знаете, бойкая, молодецъ-то красивый. Нужды нѣтъ, что за нее сва-

— 336 —

тался почтенный человѣкъ, Сутковой: она думаетъ — женихъ
женихомъ, а съ офицеромъ побаловать не мѣшаетъ, и назначь
ему свиданіе у себя въ комнатѣ ночью.

— Какія мерзости! Ну, а отецъ и наскочилъ что ли?

— Вѣдь вы сами знаете Поцѣлуйкина. Пронюхалъ онъ
какъ-то и приготовился.

— Ему, говорятъ, сказалъ деньщикъ Винорѣцкаго, пере-
била секретарша.

— Не деньщикъ, а записка попалась. Видите, вы не
знаете, записку писалъ Винорѣцкій, а Поцѣлуйкинъ перехва-
тилъ и распорядился. Только молодецъ пробрался въ комнату
Өени и начали они тамъ любезничать въ потемкахъ, какъ
почтмейстеръ въ полномѣ мундирѣ при свидѣтеляхъ и вошелъ
торжественно къ дочери.

— Винорѣцкій хотѣлъ застрѣлить Поцѣлуйкина, но квар-
тальный отнялъ пистолетъ.

— Неправда, Винорѣцкій хотѣлъ уйти, а почтмейстеръ
вынулъ шпагу и сказалъ: »женись, или тутъ же тебя смерти
предамъ«.

— Ну и что-жъ?

— Разумѣется, Винорѣцкій повинился, подписалъ бумагу
и говоръ запили шампанскимъ. Однако, прощайте, Пелагея
Кузьминишна: я только поспѣшила сообщить вамъ новость, а
мнѣ еще надобно къ Поцѣлуйкинымъ, посмотрѣть, какъ у
нихъ въ домѣ.

— Покорно благодарю.

Исправничиха встрѣтилась съ казначейшей.

— Я къ вамъ, сказала послѣдняя.

— Не слюдью ли? Я уже знаю и сама сообщила кое-
кому.

— Какой казусь!

— Да, скажите! Кто бы могъ предвидѣть? и откуда счастье
такому мошеннику? Вѣдь, говорятъ, у Винорѣцкаго три тысячи
душъ.

— Я слышала больше. Однако, онъ кажется раненъ.

— Какъ? Я не слыхала.

— То-то же. Мнѣ говорила купчиха Перепечкина. Когда
почтмейстеръ засталъ его у дочери, то напалъ на него со шпа-
гой, Винорѣцкій вынулъ саблю и сталъ защищаться. Въ это
время Өеничка бросилась ихъ разнимать, а почтмейстеръ за-
дѣлъ Винорѣцкаго не то въ руку, не то въ ногу.

— Ахъ, страсти какія.

— 337 —

Собесѣдницы разстались.

Однимъ словомъ, вѣсть о ночномъ скандалѣ облетѣла по небольшому городу, разростаясь до чудовищныхъ размѣровъ, и въ комнатѣ у просвирни толковали уже о томъ, что почтмейстеръ знается съ нечистыми духами, именно, что онъ былъ за двадцать верстъ въ минуту свиданія, но вдругъ прилетѣлъ верхомъ на вѣдьмѣ, опустился въ трубу и накрылъ соблазнителя.

А дѣло было очень просто. Поцѣлуйкинъ узналъ изъ перехваченной записки суть, продиктовалъ дочери отвѣтъ, строго предписалъ ей извѣстную роль, самъ выхалъ за городъ, откуда въ сумерки пришелъ пѣшкомъ, и устроилъ сцену какъ слѣдуетъ.

Весь полкъ тоже скоро узналъ о происшествіи, разумѣется, не безъ разнообразныхъ комментарій. Во всемъ обществѣ, какъ гражданскомъ, такъ и военномъ, поднялась суматоха. Полковой командиръ тотчасъ же призвалъ Винорѣцкаго и хотя былъ готовъ принять его сторону, т. е. услать куда нибудь, а съ почтмейстеромъ войти въ денежную сдѣлку, но Поцѣлуйкинъ и слышать не хотѣлъ, имѣя въ рукахъ обязательство, подписанное при свидѣтеляхъ. Притомъ же, скандалъ совершился слишкомъ публично, и проволочка дѣла могла повлечь за собою серьезныя и непріятныя послѣдствія. Донъ-Жуану осталось смириться и подвергнуться тому, чего онъ боялся больше всего въ жизни.

Штабъ-лекарь вз düşалъ было влomingся въ амбицію и по-
требовалъ удовлетворенія отъ Винорѣцкаго, но офицеры дока-
зали ему нелѣпость подобнаго требованія, такъ какъ онъ не
былъ женихомъ, и сама дѣвушка предпочла ему соперника.

Больше всѣхъ участія Донъ-Жуану показалъ эскадронный
его командиръ; но участіе это, разумѣется, ограничилось сло-
вами, потому что ничего нельзя было предпринять въ такомъ
исключительномъ и завершенномъ дѣлѣ.

На Винорѣцкаго скандалъ подѣйствовалъ тяжелымъ обра-
зомъ, и невольный женихъ заперся въ квартирѣ, принимая
только самыхъ близкихъ. Онъ даже принимался нѣсколько разъ
плакать, разумѣется, безъ свидѣтелей.

Черезъ недѣлю Оеничка вышла замужъ. Вѣнчаніе проис-
ходило, по волѣ жениха, въ тайнѣ, въ бѣдномъ селѣ. Послѣ
свадьбы, дня черезъ два, Винорѣцкій уѣхалъ въ отпускъ къ
матери, оставивъ жену въ родительскомъ домѣ, выдалъ ей
двѣ тысячи на содержаніе и подписалъ заемное письмо въ
пятьдесятъ тысячъ.

22

— 338 —

Покидая Дымогаръ, Донъ-Жуанъ, хоть и не по дорогѣ, на-
правилъ путь свой на Бѣлокаменцы. Это было передъ вече-
ромъ. Онъ оставилъ экипажъ въ сторонѣ и пошелъ пѣшкомъ
къ озеру Дикихъ Розъ, не имѣя духу посѣтить Балганову.
Имѣлъ ли онъ, или нѣтъ тайную надежду встрѣтиться съ На-
ташей, но, когда по знакомой тропинкѣ вышелъ на прибрежье,
торопливо оглянулъ окрестность. Заходящее солнце золотило
край озера, роскошные кусты зеленѣли, шиповникъ расцвѣчи-
вался огненными цвѣтами, а соловьи разливались въ треляхъ
на всемъ пространствѣ. Винорѣцкій обошелъ вокругъ, поси-
дѣлъ, закрывъ лицо, на извѣстномъ мѣстѣ, потомъ махнулъ
рукой и почти бѣгомъ пустился къ экипажу.

Съ тѣхъ поръ госпожа Винорѣцкая не встрѣчалась съ сво-
имъ мужемъ, который сперва вышелъ въ отставку и поселился
въ Петербургѣ, потомъ поступилъ въ министерство иностран-
ныхъ дѣлъ и исчезъ за границей при какомъ-то посольствѣ.

Въ Зимницы вѣсть о женитьбѣ Винорѣцкаго дошла несколько,
и, по странному стеченію обстоятельствъ, привезъ ее Сила
Ивановичъ, который пріѣзжалъ къ Балгановой нанять для эска-
дрона нѣсколько десятинъ луга. Передавъ лаконически и своей
манерой дымогарское событіе, Холдуновъ прибавилъ:

— Впрочемъ, я всегда этому юбочнику говорилъ, что быть
бычку на веревочкѣ,

Но во время этого разсказа ни Холдуновъ, ни Марья Се-
меновна не замѣтили постепенной блѣдности на лицѣ Наташи,
и, когда Сила Ивановичъ подкрѣпилъ послѣднюю фразу уда-
ромъ кулака по столу, Наташа упала въ обморокъ.

Цѣлый мѣсяцъ бѣдная дѣвушка была больна горячкой. На-
чавъ оправляться отъ болѣзни, она чистосердечно разсказала
Марьѣ Семеновнѣ свою тайну, послѣ чего старушка немед-
ленно собралась и переѣхала въ Москву на жительство.

Передъ отъѣздомъ Наташа посѣтила въ послѣдній разъ
любимое озеро, обошла всѣ тропинки и на мѣстѣ своихъ сви-
даній, подъ кудрявымъ кустомъ шиповника, долго плакала,
какъ бы желая вылить въ слезахъ самое воспоминаніе о вѣ-
роломномъ.

ПРАПОРЩИКЪ САФЬЯНЧИКОВЪ.

Предлагаемый разсказъ принадлежить къ той эпохѣ, когда
молодечество считалось необходимою принадлежностію офицера,
а молодечество заключалось въ кутежѣ, въ своего рода на-
хальствѣ и въ презрѣніи ко всему, что не облечено въ воен-
ную форму,— однимъ словомъ, ко всемъ статскимъ, носив-
шимъ названія штафирокъ, рябчиковъ, фрачниковъ и т. п. Въ
то время еще сильно бродила закваска, заведенная »ерами и
забіяками«, которые очень вѣрно изображены въ стихотворе-
ніяхъ Д. В. Давыдова, и побить какого нибудь почтеннаго го-
сподина »за здорово живешь« не только не считалось предо-
судительнымъ, а, напротивъ, придавало вѣсу въ глазахъ то-
варищей, убѣжденныхъ, что военный мундиръ надѣлялъ пра-
вомъ безнаказанно самоуправствовать въ обществѣ и оскорб-
лять штафирокъ, слѣдуя прихотливой фантазіи. Буянъ, былъ
увѣренъ въ защитѣ, и если поступокъ его не всегда едино-
душно одобрялся товарищами, то все-таки честь мундира, тре-
бовала — сперва защитить и отстоять буяна, а потомъ уже
прочитать ему, пожалуй, и суровую нотацію. Честь мундира —
я говорю о той отдаленной эпохѣ — понималась какимъ-то осо-
беннымъ образомъ, и если молодой шалунъ оскорблялъ пуб-
лично женщину, билъ кого нибудь, буйствовалъ на улицахъ,
все это были поступки извинительные, — только бы его самого
никто не ударилъ, но чуть чья нибудь рука прикасалась къ
офицеру, онъ считался уже погибшимъ во мнѣніи товарищей.
и долженъ былъ, смотря по обстоятельствамъ, или смывать
кровью обиду, или просто выходить въ отставку. Офицеръ
держалъ себя гордо относительно всѣхъ, кого считалъ ниже,
и, забываясь очень часто противъ общества, выходилъ изъ
себя, если кто нибудь забывался противъ него, по его мнѣ-

— 342 —

нію. Это была самая печальная эпоха нашего военнаго быта, въ которую преданія Бурцовыхъ были еще слишкомъ свѣжи, а новая жизнь не вѣяла на эту среду, и хоть образовались уже кружки дамскихъ поклонниковъ »Сердечкиныхъ«, однако, спеціальность такихъ людей не въ состояніи была вліять на массу, особенно на господъ »съ красносизыми носами«, не признававшихъ ничего кромѣ военнаго кружка, попойки и тѣхъ милыхъ сценъ, которые иногда срывались съ пера Д. В. Давыдова. Истинно порядочные люди составляли значительное меньшинство и если пользовались иногда любовью товарищей, какъ честные и умные люди, то все же носили названія »бабья«, »философовъ«, »физиковъ«, что на тогдашнемъ офицерскомъ языкѣ имѣло не совсемъмъ лестное значеніе. Моло дежь раззѣзжала по помѣщикамъ, танцовала до упаду, волочилась, но это не мѣшало надѣлать дерзостей кому нибудь на балѣ, побить прислугу, сыграть штуку съ безотвѣтнымъ го стемъ, отнять силою квартиру и вообще напроказничать. Дуэли были тогда въ большомъ ходу, и между офицерами, несмотря на строгость закона, за какой нибудь взглядъ, за мнимую не брежность отвѣта, рубились и стрѣлялись, причемъ неутомимо дѣйствовали подстрекатели, потому что, если только дуэль не кончалась смертельною раною, мировую запивали дюжинами шампанскаго. Подобныя попойки влекли за собою какое нибудь другое трагическое приключеніе въ мѣстечкѣ, деревнѣ или городкѣ; но это уже считалось дѣломъ обыкновеннымъ. Избитый крестьянинъ или мѣщанинъ довольствовался, при со дѣйствіи мѣстныхъ властей, денежнымъ вознагражденіемъ, а иногда и такъ долженъ былъ перенести побои, потому что обвинялся за дерзость противъ господъ офицеровъ, которая не рѣдко заключалась въ томъ, что онъ не скоро снялъ шапку или не поторопился дать дорогу.

Тогдашніе военные постои были очень тягостны для обывателей, и мѣстечко или селеніе de facto подчинялось командиру баталіона, роты, эскадрона, — разумѣется, не въ помѣщичьихъ имѣніяхъ. Исправникъ жилъ съ полковымъ командиромъ въ ладу, чего требовала обоюдная выгода; слѣдовательно, все, даже уголовныя преступленія скрывались по возможности, развѣ уже невозможно было замять дѣла, сопровождаемаго какими нибудь неблагопріятными условіями. Крестьянинъ свою собственность почти не могъ считать своею, и если, положимъ, у него не отымали чего нибудь силою, то брали втихомолку или вынуждали къ уступкѣ. Но домъ его при-

— 343 —

надлежалъ чисто постояльцу, который дѣйствовалъ по произ-
волу. Разумѣется, между солдатами много добрыхъ людей, и
съ такимъ постояльцемъ хозяину было еще сносно; а попа-
дись солдатъ дурной нравственности — тутъ уже не представ-
лялось спасенія. Кромѣ этого, въ то время обыватели содер-
жали войска на своемъ продовольствіи; ибо хотя казна и от-
пускала на солдатъ муку и крупу, однако теперь уже не
тайна, что провіантомъ пользовались командиры частей, добы-
вая отъ общества квитанціи или за нѣсколько ведеръ водки,
или при содѣйствіи мѣстной власти. Подобныя вещи, по тог-
дашнимъ понятіямъ, не марали мундира, а начальники частей
славились изобрѣтательностью. Вѣроятно, въ числѣ изустныхъ
анекдотовъ, многимъ приходилось слышать объ одномъ рот-
номъ командирѣ, на какую штуку онъ получилъ съ евреевъ
хорошую контрибуцію въ многолюдномъ мѣстечкѣ. Когда этотъ
капитанъ прибылъ на стоянку, то чрезъ своихъ довѣренныхъ
послалъ сказать евреямъ: кто внесетъ извѣстную сумму, тотъ
избавляется отъ постоя. Евреи народъ смышленный — тот-
часъ составили митингъ и рѣшили ничего не давать капитану,
а отбывать постой натурою, тѣмъ болѣе, что рота должна
была стоять по деревнямъ, въ мѣстечкѣ же, при ротномъ
дворѣ, оставалось человѣкъ пятьдесятъ — количество незначи-
тельное. Рѣшеніе митинга передано было капитану, который,
какъ тертый калачъ, не пришелъ въ уныніе, а велѣлъ только
передать евреямъ, что если по чести не хотѣли они дать съ
дома по рублю серебромъ, то скоро явятся сами и будутъ
предлагать по три, но онъ еще подумаетъ. Евреи было струх-
нули, боясь насилія; но въ первые дни со стороны ротнаго
командира не происходило никакихъ непріязненныхъ дѣйствій.
Самые робкіе, однако же, втихомолку явились къ капитану
и принесли требуемую подать съ просьбою не говорить ни-
кому, потому что имъ могло достаться отъ своихъ. Принявъ
приношеніе, онъ объщалъ не выдавать своихъ покорныхъ дан-
никовъ. Солдаты стояли чрезвычайно смирно, и обыватели
начинали считать капитанскую угрову пустой угрозой, безъ
всякихъ послѣдствій. Этакъ черезъ недѣлю ротный командиръ
съ фельдфебелемъ обошелъ мѣстечко, отобралъ десятокъ луч-
шихъ домовъ и назначилъ по одному постояльцу и тутъ же
при хозяевахъ строго приказалъ фельдфебелю внушить лю-
дямъ, чтобы не буянили, ничего не требовали, даже не про-
сили, а довольствовались бы тѣмъ, что дадутъ, въ против-
номъ случаѣ объщалъ, по тогдашнему обыкновенію, перепо-

— 344 —

роть всѣхъ безъ милосердія. Ободренные подобнымъ приказомъ, евреи приступили было съ вопросомъ, зачѣмъ требуютъ солдатъ изъ деревень, но капитанъ коротко отвѣчалъ, что это его дѣло. И вотъ, съ пяти часовъ утра, въ назначенные дома къ каждому постояльцу являлись нѣсколько товарищей, унтеръ-офицеръ, и начинали учиться стойкѣ, выправкѣ и учебному шагу въ три приема. Для большаго же эффекта приходилъ барабанщикъ и упражнялся въ своемъ искусствѣ. Можно представить себѣ положеніе еврея съ большимъ семействомъ? На другой же день хозяева отправились къ капитану и удостовѣрились, что ошиблись въ разсчетѣ: на рубль уже не обращено было вниманія, да и на три командиръ едва, едва изъявилъ согласіе. Такимъ образомъ, дня въ три внесена была приличная контрибуція, ученья по хатамъ прекратились, а капитанъ прибралъ къ рукамъ все мѣстечко.

То ли еще происходило, и если припомнить всѣ анекдоты и разсказы, то, пожалуй, иному покажется, что:

> „Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ“.

Въ большомъ казачьемъ селѣ, въ Малороссіи, въ темную сентябрьскую ночь свѣтилось еще въ нѣсколькихъ окнахъ. Это были квартиры офицеровъ **—скаго пѣхотнаго полка, который недавно пришелъ изъ похода. Офицеры не успѣли еще познакомиться у окрестныхъ помѣщиковъ и сходились коротать вечера другъ у друга. Надобно сказать, что въ ту отдаленную эпоху подчиненные не слишкомъ любили учащать къ начальству, особенно въ пѣхотѣ, да и самое начальство не охотно принимало подчиненныхъ, на томъ основаніи, что терялась дисциплина, ослабѣвала субординація и страдала самая служба. Но и тогда уже въ нѣкоторыхъ полкахъ ротные командиры принимали офицеровъ и даже юнкеровъ, и если у себя на квартирѣ требовали отъ юнкера и прапорщика чино-почитанія, то съ подпоручиками и выше обходились почти какъ съ товарищами. Особенно, гдѣ велась игра въ карты, тамъ и юнкеръ, разумѣется, со средствами, имѣлъ голосъ и вступалъ съ офицерами въ шумные разговоры. Ротный командиръ тог-дашняго времени приглашалъ къ себѣ обѣдать и пить чай своихъ подчиненныхъ; но бывали и такія личности, которыя не сближались съ офицерами — одни изъ спѣси, а другія изъ скупости.

Въ тѣ времена ротный командиръ былъ непремѣнно из-

— 345 —

въстныхъ лѣтъ, иногда сѣдой капитанъ, протянувшій лѣтъ тридцать, едва умѣвшій подписать свое имя: такъ и неудивительно, что онъ по своему смотрѣлъ на молодежь и налегалъ и въ домашней жизни на дисциплину и субординацію. Но субалтернъ-офицеры, по обыкновенію, проводили время вмѣстѣ, и, если ротный командиръ былъ не общителенъ, они собирались у кого нибудь изъ товарищей и убивали вечеръ то за копѣечной игрой, то просто за рюмкою и болтовнею. Впрочемъ, если стоянка удавалась веселая и въ окрестности много жило помѣщиковъ, субалтернъ-офицеры безпрестанно йздили по гостямъ, пользуясь даровыми обывательскими лошадьми, которыхъ могъ брать безъ прогоновъ каждый офицеръ: стоило только накричать на сельское начальство.

Описываемая рота, не отличаясь отъ прочихъ ничѣмъ по службѣ, сложилась какъ-то странно относительно своихъ офицеровъ, начиная отъ командира, капитана Бобкова и оканчивая переведеннымъ изъ кавалеріи прапорщикомъ Сафьянчиковымъ. Капитанъ Бобковъ принадлежалъ къ тѣмъ неизвѣстнымъ уже теперь личностямъ, которые, можетъ быть, гдѣ нибудь еще и доживаютъ вѣкъ въ отставкѣ или при покойныхъ должностяхъ, но не проявляютъ уже своихъ особенностей, рѣзко бросавшихся въ глаза во время оно. Происходя изъ оберъ-офицерскихъ дѣтей, родившись гдѣ-то на походѣ, Бобковъ выросъ въ полку, выучился грамотѣ у ротнаго писаря, на четырнадцатомъ году поступилъ въ службу и въ сорокъ лѣтъ добился, наконецъ, капитанскаго чина и 3-й мушкатерской роты. Это былъ здоровый, полный мужчина, съ »майорскимъ брюшкомъ«. Онъ не читалъ ни одной книги, кромѣ реврутской школы и устава, даже смѣялся надъ товарищами, которые наслаждались произведеніями Редклифъ, Августа Лафонтена и Дюкре-ю-Мениля, и рано началъ искать развлеченія въ дарахъ Бахуса. Съ чаркой онъ познакомился очень тѣсно, втянулся и могъ выпивать много безъ послѣдствій, такъ что напоить его можно было только значительнымъ количествомъ хорошей настойки. Капитанъ не любилъ общества, чуждался своихъ офицеровъ, не приглашалъ ихъ къ себѣ, молодежи говорилъ »ты«, игралъ при необходимости въ бостонъ, любилъ службу и преимущественно по утрамъ занимался экзекуціей, нерѣдко сидя за стаканомъ чая съ трубкой, при исполненіи своихъ приговоровъ. Любимой его цифрой и вообще нормой за проступокъ было по пятидесятіи »отъ руки«. Теперь, когда въ арміи тѣлесныя наказанія ограничены de jure и de

— 346 —

facto, когда въ нравахъ молодаго поколѣнія они уже начи-
наютъ казаться чѣмъ-то гнуснымъ и прилагаются лишь по
необходимости, съ отвращеніемъ, — можетъ быть, и, конечно,
для многихъ непонятна фраза »отъ руки«. Но въ то доброе,
старое время она употреблялась какъ общепринятая формула
не только въ быту военномъ, но и помѣщичьемъ, потому что
большая часть помѣщиковъ служила въ военной службѣ. Обык-
новенно провинившагося наказывали два унтеръ-офицера, и
каждый долженъ былъ дать извѣстное количество ударовъ;
слѣдовательно, по пятидесятіи »отъ руки« значило сотня. Впро-
чемъ, и здѣсь обходился законъ, опредѣляющій наказаніе въ
количествѣ ударовъ. Виновный получалъ всегда больше, по-
тому что наказывали и наказываютъ не розгой, т. е. прутомъ,
а цѣлымъ пучкомъ гибкихъ прутьевъ, оконечности которыхъ
производить, безъ сомнѣнія, не одинъ ударъ и не по одному
мѣсту, а двадцать и болѣе ударовъ по поверхности тѣла, пред-
назначенной для наказанія и названной когда-то мѣтко — ка-
сательной линіей. Это обстоятельство не мѣшало бы принять
къ соображенію нашимъ криминалистамъ. Притомъ же, въ
описываемое доброе, старое время, можно сказать, ни одинъ
начальникъ не употреблялъ лозы или березы въ естествен-
номъ состояніи: у иныхъ розги, для сохраненія гибкости и
упругости, намачивались въ разсолѣ.

Но возвратимся къ Бобкову. Онъ былъ человѣкъ не злаго
сердца, даже мягкій, если хотите, но—что теперь можетъ ка-
заться невѣроятнымъ—считавшій суровое и жестокое обраще-
ніе съ нижними чинами верховной добродѣтелью каждого по-
рядочнаго офицера. »Ихъ надо драть и драть безъ милосер-
дія«, раздавалось сверху и донизу, если говорилось объ обра-
щеніи съ солдатами, и это правило входило въ плоть и кровь
тогдашнихъ офицеровъ, вопреки всѣмъ законамъ и постанов-
леніямъ, которые шли впереди обычаевъ относительно гуман-
ности и предписывали справедливость и умѣренность въ при-
ложеніи наказаній. Но ложное направленіе вкоренялось глу-
боко, и произволъ вмѣнялся въ достоинство офицеру. Бобковъ,
не выходя изъ себя, хладнокровно могъ двадцать человѣкъ
на ученьи высѣчь при себѣ и потомъ меланхолически распѣ-
вать, подъигрывая на гитарѣ:

Неси, уныла лира,
Повсюду вѣсть, стеня и т. д.

или спѣшилъ освобождать муху, запутавшуюся въ паутинѣ
Въ полку слылъ онъ отличнымъ ротнымъ командиромъ, хо-

— 347 —

рошшимъ товарищемъ и человѣкомъ, пріобрѣтшимъ порядочный капиталецъ И точно: Бобковъ держалъ пару лошадей, имѣлъ крытую бричку, часы, серебряныя ложки, погребецъ, и порой, чтобъ составить партію баталіонному командиру, игралъ въ бостонъ по пятаку (ассигн.) — игра въ то время значительная.

Поручикъ Струнихинъ по цѣлымъ днямъ молчалъ, лежа на постели; подпоручикъ Куропѣгинъ, или, какъ называли его, »плакса«, приходилъ отъ всего въ умиленіе, и только одинъ прапорщикъ Сафьянчиковъ, переведенный изъ кавалеріи, разнообразилъ бесѣды товарищей. Два юнкера, почти безграмотные недоросли, появлялись иногда въ обществѣ офицеровъ, но предпочитали проводить время съ нижними чинами, занимаясь игрой въ носки, въ три листика, или рыскали по деревнѣ искать приключеній.

Я попрошу читателя остановиться немного на личности прапорщика Сафьянчикова, какъ на типѣ, если не невозможномъ въ наше время, то по крайней мѣрѣ довольно рѣдкомъ и проявляющемся при какихъ нибудь исключительныхъ условіяхъ. Это былъ молодой человѣкъ высокаго роста, отличнаго сложенія и красавецъ въ полномъ смыслѣ слова. Его тонкія черты, большіе черные глаза на выкатѣ, его густые въ кудряхъ волосы, жемчужные зубы, очертанія небольшаго рта, оттѣнненного сверху темными усиками,— все это невольно заставляло заглядываться на Сафьянчикова. И дѣйствительно: трудно было встрѣтить подобнаго красиваго молодаго человѣка, который, кромѣ того, былъ ловокъ, граціозенъ и отлично танцовалъ, что, въ то время, ева ли не считалось высшимъ человѣческимъ достоинствомъ, а по выраженію одного остряка было »умъ въ ногахъ« своего рода. Но какъ Сафьянчиковъ былъ хорошъ по наружности, такъ нехорошъ внутреннимъ содержаніемъ и въ двадцать три года перешелъ уже всевозможные пороки: пьянство, кутежъ, буйство, картежъ, разбратъ во всѣхъ видахъ, и пріобрѣлъ способность не разбирать средствъ для достиженія какой бы то ни было цѣли. Сынъ генерала, о которыхъ выразился Д. В. Давыдовъ:

> „Пусть я буду генераломъ,
> Какихъ много видѣлъ я“

первоначальное воспитаніе получилъ онъ въ какомъ то губернскомъ пансіонѣ, откуда, задолго до кончанія курса, былъ взятъ отцомъ и записанъ въ одинъ изъ кавалерійскихъ полковъ, гдѣ прямо попалъ въ общество забулдыгъ, тотчасъ же

— 348 —

сформировавшихъ новобранца. Пока живъ былъ отецъ, Сафьянчиковъ не доходилъ до крайностей; но когда старикъ умеръ, оставивъ сыну въ наслѣдство движимость и ломбардный билетъ въ тридцать тысячъ, молодой корнетъ пустился во всю ивановскую и въ одинъ годъ проигралъ и прокутилъ все, что у него было, до верховой лошади, даже до формы, такъ что въ одинъ прекрасный день остался въ старыхъ сапогахъ со шпорами и въ дырявой юнкерской шинели, которою покрывалъ свою собаку, тоже проигранную. Помощи ему было ждать не откуда. Обыгравшіе товарищи возвратили кое-что изъ платья; но съ тѣхъ поръ жить долженъ онъ былъ однимъ жалованьемъ да надеждой, конечно, смутной, не оставитъ ли кто нибудь ему наслѣдства, хотя у его отца родныхъ никого не было, да и мать, умершая очень давно, была круглою сиротою. Полковой командиръ, однакожъ, по отношеніямъ къ старику Сафьянчикову, принялъ участіе въ судьбѣ молодаго корнета, призвалъ его къ себѣ, намылилъ голову, экипировалъ на свой счетъ, далъ изъ фронта лошадь и сказалъ, что говоръ забыть все и помогать впередъ, если молодой человѣкъ образумится и будетъ прилично вести себя. Обѣщаніе было дано, а дня черезъ три проиграны лошадь и форма и все жалованье за будущую третіе, которое, можетъ быть, и уцѣлѣло бы, еслибы самъ казначей не былъ въ числѣ счастливыхъ понтеровъ. Потомъ случилась исторія. Сафьянчиковъ присутствовалъ на вечерѣ, гдѣ нѣсколько офицеровъ обыграли ремонтера чужаго полка, вслѣдствіе чего затѣялась ссора, кончившаяся дуэлью. Хоть Сафьянчиковъ въ дуэли не участвовалъ, однако, какъ человѣкъ вредный въ полку, былъ представленъ къ переводу въ пѣхоту. Для кавалериста пѣхота считалась въ то время ссылкой, и, такимъ образомъ, вслѣдствіе какого-то ложнаго понятія, унижена была лучшая и существенный шая часть арміи. Впрочемъ, въ кавалеріи и до сихъ поръ еще принято считать пѣхоту ниже, хотя теперь для этого нѣтъ рѣшительно никакого основанія. Въ ту эпоху общество кавалерійскихъ полковъ было замѣтно лучше пѣхотныхъ, по той естественной причинѣ, что въ первыхъ служили люди преимущественно со средствами, слѣдовательно болѣе образованные, а теперь, когда всѣ роды войскъ напоянены воспитанниками кадетскихъ корпусовъ, значитъ людьми съ одинаковымъ образованіемъ, кавалеристъ предъ пѣхотинцемъ можетъ хвастаться развѣ состояніемъ, но не ученостію, или »тономъ«, какъ говорилось нѣкогда. Два-три кавалерійскіе

— 349 —

офицера той эпохи, особенно гусарскіе, рѣшительно господствовали на какомъ нибудь балѣ, гдѣ присутствовалъ цѣлый пѣхотный полкъ, и имъ все подчинялось, словно высшимъ существамъ, обитавшимъ въ недосягаемомъ мірѣ. Дѣйственно, въ кавалерійскихъ полкахъ прежняго времени, офицеры жили дружнѣе, дисциплина соблюдалась лишь во фронтѣ, въ обществѣ было больше самостоятельности, а присутствіе людей со значительными средствами уравновѣшивало отношение, и какой нибудь корнетъ, получавшій тысячъ двадцать въ годъ, принималъ у себя нерѣдко полковаго командира. Въ пѣхотѣ совершенно другое: во-первыхъ, въ ней почти не было людей со средствами, во-вторыхъ субординація переходила даже мѣру, предписанную закономъ. Самая служба въ кавалеріи была гораздо легче: офицеры безпрерывно ѣздили по отпускамъ, часто рыскали безъ спросу, исключая нѣмцевъ, которые всегда отличались аккуратностію, вслѣдствіе чего брали вездѣ верхъ. Но надобно отдать и честь нѣмцамъ: никто строже ихъ не исполнялъ своей обязанности. Кавалерія отличалась также красотою мундира, и молодой человѣкъ въ гусарскомъ доломанѣ или пестромъ уланскомъ колетѣ всегда бралъ перевѣсъ у барышень надъ скромнымъ егеремъ или мушкетеромъ, какихъ бы послѣдніе ни были достоинствъ. И теперь еще многія барыни сходятъ съ ума отъ разныхъ воинскихъ украшеній, и теперь еще въ глуши провинцій прибытіе кавалерійскаго полка составляетъ эпоху, вносить въ воздухъ элементъ любви, кокетства, матримоніальныхъ сдѣлокъ; но много лѣтъ назадъ, когда не воинъ назывался штабфиркой, а фракъ служилъ предметомъ насмѣшекъ и шутокъ со стороны военной молодежи, кавалерійскій офицеръ былъ идеаломъ прекраснаго пола. Вотъ почему переводъ офицера изъ кавалеріи въ пѣхоту былъ тяжелымъ наказаніемъ. И—поздивитесь духу времени — такой офицеръ дѣлался тотчасъ же предметомъ подражанія для пѣхотинцевъ извѣстваго кружка и нерѣдко становился законодателемъ. Конечно, изъ переведенныхъ бывали и хорошіе люди, удаляемые изъ кавалеріи по случаю, но большинство переводилось за буйство, шалости, хотя въ кавалеріи буянили и пили не въ мѣру и доходили до возмутительныхъ продѣлокъ.

Сафьянчиковъ не принадлежалъ къ числу тѣхъ молодыхъ людей, о которыхъ говорятъ: »пусть перебѣсится«, въ надеждѣ, что впослѣдствіи выйдетъ изъ нихъ прокъ: это была натура, глубоко павшая и погибшая безъ возврата. Онъ со-

— 350 —

знавалъ безвыходность своего положенія, но ни разу искренно не захотѣлъ честно борьбыся съ бѣдностію, а все мечталъ о случайномъ поправленіи своихъ тяжелыхъ обстоятельствъ. Приказъ о переводѣ въ пѣхоту сильно обезкуражилъ Сафьянчикова, тѣмъ болѣе, что засталъ его и безъ копѣйки и съ долгомъ. Товарищи, однакожъ, сдѣлали подписку, собрали ему немного денегъ на дорогу, и онъ уѣхалъ потихоньку изъ того полка, гдѣ нѣкогда задавалъ тону, гдѣ кормилъ и поилъ тѣхъ самыхъ, которые нехотя подписывали для него пятирублевую ассигнацію. Было у него нѣсколько волокитствъ, и довольно удачныхъ но какъ въ послѣднее время онъ ходилъ оборванцемъ и не имѣлъ своихъ лошадей разъѣзжать по полѣщикамъ, а товарищи не брали его, во избѣжаніе скандала, то судьба лишила его и этого утѣшенія. Въ новый полкъ Сафьянчиковъ прибылъ въ то время, когда полкъ этотъ только что остановился на зимнихъ квартирахъ. Незатѣливую пѣхотную форму онъ пріобрѣлъ довольно дешево, но не имѣлъ ни вещей, ни бѣлья и пріѣхалъ лишь съ однимъ чубукомъ, который и составлялъ всю его движимость. Полковникъ, длинный, сухой старикъ, внимательно осмотрѣлъ своего новаго офицера, разспросилъ, за что перевели, прочелъ нотацію за усы, совѣтовалъ заниматься службой и вести себя смирно, а иначе грозилъ перевести въ горнизонъ, который отличался тогда желтымъ воротникомъ и состоялъ преимущественно изъ бурбоновъ. Въ канцеляріи назначили Сафьянчикова въ баталіонъ, и онъ долженъ былъ явиться къ баталіонному командиру въ полной формѣ. Послѣдній, худенькій сѣдой майоръ, старый холостякъ, тотчасъ же напустился на него.

— Вы, сударь, въ кавалеріи привыкли буянить, а маршировать порядочно не умѣете. Извольте учиться, да учитесь мнѣ въ три пріема учебнымъ шагомъ.

Сафьянчиковъ трухнулъ немного и успокоился лишь тогда, когда его записали въ третью мушкетерскую роту и онъ явился къ Бобкову. Капитану прапорщикъ понравился. Бобковъ обошелся съ нимъ не гордо и замѣтилъ, что и въ пѣхотѣ есть порядочные люди, потомъ сталъ его утѣшать тѣмъ, что еще небольшое несчастіе быть переведеннымъ изъ гусаръ въ мушкетеры, когда иныхъ переводятъ просто въ гарнизу. Полюбничавъ по своему, Бобковъ, однакожъ, не оставилъ новаго прапорщика объѣдать, не изъ разсчета, а потому что у него было правиломъ объѣдать въ одиночествѣ и съ послѣднимъ кускомъ заваливаться на боковую, а онъ не любилъ, чтобы

— 351 —

его стёснялъ кто нибудь посторонній. Если хотите, правило это было нелёпо, и въ то уже время многіе ротные командыри приглашали къ обѣду офицеровъ: но у каждого аарона своя фантазія. Призвавъ фельдфебеля и приказавъ отвести для прапорщика квартиру, Бобковъ позволилъ Сафьянчикову отдохнуть дня два съ дороги, а потомъ велёлъ выходить на ученье и привыкать къ пѣхотнымъ порядкамъ.

У Сафьянчикова не было ни денегъ, ни постели, — однимъ словомъ, ничего, кромѣ формы, чубука и двухъ ситцевыхъ рубашекъ. Фельдфебель отвелъ его въ хорошую, свѣтлую хату и, проговоривъ обычное: »счастливо сставаться«, хотѣлъ уже оставить прапорщика; но послѣдній удержалъ его. Несмотря на наружность чистой, но совершенно пустой хаты, Сафьянчикову сдѣлалось вдругъ необыкновенно грустно, такъ что онъ готовъ былъ заплакать, однако стыдъ взялъ верхъ надъ слабостію, и прапорщикъ началъ освѣдомляться о товарищахъ. Фельдфебель объяснилъ ему, что поручикъ Струнихинъ и подпоручикъ Куропѣгинъ жили близко, что послѣдній, на прежней стоянкѣ, довольно часто ѣздилъ къ помѣщикамъ, но что здѣсь не успѣлъ еще познакомиться. Сафьянчикову хотѣлось узнать, дома ли обѣдали товарищи, но было совѣстно; думалъ онъ призанять рублей пять у фельдфебеля, но разсудилъ, что на первыхъ порахъ неловко, и ограничился просьбой указать ему квартиру поручика. Фельдфебель отвелъ его и, уходя, доложилъ, что деньщикъ ему будетъ назначенъ черезъ полчаса. У Струнихина, высокаго блондина, который лежа курилъ трубку, сидѣлъ низенькій рябоватый Куропѣгинъ и бренчалъ на гитарѣ. На перекосившемся столѣ лежалъ кисетъ съ табакомъ. На окнѣ торчало складное зеркальце, а на лавкѣ валялся чемоданчикъ. На гвоздикахъ развѣшена была аммуниція. Офицеры радушно встрѣтили новаго товарища, пригласили вмѣстѣ пообѣдать и вообще наперерывъ старались обласкать молодаго человѣка. Выпивъ двѣ, три рюмки водки и осушивъ миску щей, Сафьянчиковъ оправился, позвабылъ свое сиротство и началъ безстыднѣйшимъ образомъ врать о причинѣ своего перевода. Товарищи слушали, развѣсивъ уши, и къ вечеру Сафьянчиковъ сдѣлался въ ихъ глазахъ безвиннымъ страдальцемъ, героемъ и молодцомъ, какого у нихъ въ полку еще не бывало. Онъ вызывался передѣлать пѣхотные обычаи по кавалерійски. Товарищи порадовались.

Возвратясь къ себѣ и заставъ лысаго деньщика на квартире, Сафьянчиковъ поколотилъ его для острастки и велѣлъ:

- 352 -

во что бы то ни стало добыть подушку и свѣчку. Деньщикъ тотчасъ же вытребовалъ и то, и другое у хозяйки и постлалъ постель по своему крайнему разумѣнію. Сафьянчиковъ долго не могъ уснуть, обдумывая, какъ бы выпутаться изъ печальныхъ обстоятельствъ. Офицеры описали ему Бобкова скрягой, нелюдимомъ, но совѣтовали не спорить съ нимъ, потому что »онъ-де круть«.

Прошло двѣ недѣли со времени прибытія Сафьянчикова въ роту капитана Бобкова. Какъ настоящій кавалеристъ того времени, прапорщикъ не имѣлъ понятія не только о пѣшемъ строѣ или о ружейныхъ пріемахъ, но даже и о маршировкѣ, и привелъ капитана въ совершенное отчаяніе. Въ оправданіе свое, Сафьянчиковъ замѣтилъ, что въ кавалеріи этого никто не зналъ, и привелъ примѣръ, что еслибъ пѣхотинца перебести въ кавалерію и, посадивъ на лошадь, поставить передъ взводъ, то положеніе было бы тоже незавидно. Бобковъ согласился, но требовалъ, чтобы прапорщикъ всю зиму учился ружьемъ и бралъ уроки маршировки у товарищей, иначе съ весной предстояло какъ ему много арестовъ, такъ и самому ротному командиру могло достаться за слабое смотрѣніе. Сафьянчиковъ общалъ, но и не думалъ исполнять общанія.

Въ описываемый вечеръ офицеры, по обычаю, собрались у Струнихина, куда пришелъ также одинъ юнкеръ, малый лѣтъ двадцати-пяти, съ рѣзкими чертами лица и солдатскими ухватками. Общество размѣстилось у стола, вокругъ сальной свѣчки, за исключеніемъ хозяина, который по привычкѣ лежалъ на постели и курилъ изъ коротенькой грубочки, поплевывая съ особеннымъ присвистомъ. Въ пѣхотѣ въ то время субалтернъ-офицеры рѣдко пили чай, т. е. не держали у себя чаю, который употреблялся только ротными командирами да людьми достаточными, а какъ Струнихинъ и Куропѣгинъ изъ дому ничего не получали, то обыкновеннымъ угощеніемъ были: водка, черный хлѣбъ, лукъ, соленые огурцы или кислая капуста. Всѣ эти припасы почти ничего не стоили, съ водкой включительно, потому что штофъ отличной трехпробной можно было купить за пять копѣекъ, а прочіе продукты доставлялись хозяевами разныхъ приписныхъ квартиръ безденежно. Послѣднее обстоятельство можетъ показаться сомнительнымъ читателю, но это было въ нравахъ того отдаленнаго времени. Офицеру назначались двѣ, три квартиры; на одной онъ жилъ, а прочія пользовались свободой отъ солдатскаго постоя, въ

— 353 —

замѣнѣ чего доставляли офицеру продовольствіе. Вѣдь субал-
тернѣ офицеръ не имѣлъ никакихъ доходовъ, исключая день-
щичьяго пайка, который также, особенно въ Малоросссіи, не
представлялъ выгоды, потому что нельзя же было слишкомъ
поднять справочныя цѣны, когда пудъ ржи продавался по
три, много по четыре копейки. Струнихинъ, впрочемъ, имѣлъ
деньги, по весьма простой причинѣ; онъ нигдѣ не бывалъ,
платье носилъ по нѣскольку лѣтъ, на сапоги всегда получалъ
даровой товаръ отъ казначея или отъ ротнаго командира, не-
затѣливую форму берегъ пуще глава и, такимъ образомъ, въ
годъ откладывалъ одну треть жалованья, а какъ онъ слу-
жилъ офицеромъ лѣтъ около двѣнадцати, то и сколотилъ нѣ-
сколько сотъ рублей, тщательно скрытыхъ отъ взоровъ завист-
ливыхъ товарищей. У Куропѣгина денегъ никогда не води-
лось, потому что онъ былъ франтъ, любилъ разъѣзжать по
помѣщикамъ, волочился за барышнями, для чего требовались
и лишній мундиръ, и сапоги, порой и новыя перчатки. Кромѣ
того подпоручикъ держалъ гитару, по возможности, со всѣми
струнами, на которой игралъ »вальсъ сумасшедшаго офицера«,
»похоронный маршъ Людовика XVI« и два, три тогдашнихъ
модныхъ романса. Куропѣгинъ постоянно забиралъ треть впе-
редъ и зачастую не могъ поставить товарищамъ угощенія,
особенно когда Струнихинъ отказывалъ дать взаймы двугри-
венный или пятіалтынный.

Компанія офицеровъ собралась по обыкновенію, а юнкеръ
былъ приглашенъ по особому случаю: Куропѣгинъ и Сафьян-
чиковъ посылали его на развѣдки по окрестнымъ деревнямъ,
много ли и какіе гдѣ живутъ помѣщики, есть ли хорошень-
кія барышни, богатыя невѣсты, гдѣ предстоятъ балы. Юн-
керъ, исполнивъ порученіе, пришелъ отдать отчетъ, и хоть
это собственно не относилось къ Струнихину, который, вообще,
»бабья терпѣть не могъ«, но какъ онъ не выходилъ никуда,
то собраніе и устроилось у него на квартирѣ. Поручикъ, впро-
чемъ, объявилъ товарищамъ, что радъ принимать ихъ каждый
день, потому что скучно одному лежать цѣлый вечеръ, но
предложилъ за водкой посылать по очереди, обязываясь достав-
лять гостямъ хлѣбъ, соленые огурцы и капусту. Зная это
обстоятельство, Куропѣгинъ зналъ и то, что Струнихинъ ему
больше денегъ не дасть, имѣя за подпоручикомъ около трехъ
рублей (ассигн.). Онъ съ трудомъ занялъ цѣлковый и посы-
лалъ за водкой по очереди за себя и за Сафьянчикова. Ве-
сѣда длилась довольно поздно. Юнкеръ привезъ самыя разно-

23

— 354 —

образныя вѣсти. Вблизи помѣщиковъ немного, но за то двѣ богатыя невѣсты, а подальше значительное количество барышень, которыя умирали по кавалерамъ, потому что на балахъ принуждены бывали танцовать другъ съ дружкой. И теперь въ провинціи безъ военныхъ балы почти пусты, а въ то время, когда статскій танцоръ равнялся нулю, да ихъ и было весьма немного, приходъ полка оживлялъ цѣлую окрестность, давалъ толчекъ общественной дѣятельности, иногда разомъ измѣнялъ экономическій бытъ и даже отношенія многихъ семействъ, и если это былъ полкъ пѣхотный, не одна счастливая пара соединялась, по тогдашнему выраженія, »узами Гименея«.

— Славно, чортъ побери! воскликнулъ радостно Куропѣгинъ — не унывай, братъ Сафьянчиковъ! въ воскресенѣе поѣдемъ знакомиться, а тамъ...

И подпоручикъ закатилъ глава подъ лобъ, а руки, лежавшія на гитарѣ, покоившейся у него на колѣняхъ, невольно начали наигрывать мотивъ чувствительнаго романса:

»Ночною темнотою
Покрылись небеса...«

— Да ужъ мы себя покажемъ, отозвался Сафьянчиковъ, выпивъ залпомъ рюмку водки — у насъ въ кавалеріи на этомъ собаку съѣли. А каковы, юнкеръ, куши за невѣстами?

— Не могу доложить настояще, потому на первый разъ трудно было узнать; но думаю, что за Телюковской тысячъ семь или восемь, а у вдовы Черепенковой хуторъ, душъ около восьмидесяти со всѣми угодьями и деньжонки.

— Браво! произнесъ Сафьянчиковъ, сверкая глазами — я думаю за вдовушкой, а ты, Куропѣгинъ, можешь вздыхать за кѣмъ хочешь.

— Посмотримъ, посмотримъ...

— Молоды вы оба, какъ я вижу, молвилъ Струнихинъ, плюнувъ съ особеннымъ присвистомъ — еще чего добрайо раскваситесь.

— А что же тутъ худаго? спросилъ Куропѣгинъ.

— А то, что такимъ нюнямъ и обабиться ничто не помѣшаетъ. Лизуны вы, ей Богу...

— Да вѣдь и у насъ въ кавалеріи на что молодцы, тянутъ мертвую, и не одну сильвупле, кутить мастера, буянить тоже, а смотри, какъ увиваются за юбками — только пыль летитъ.

— Кавалерія намъ не указъ; да ты, я думаю, и самъ знаешь пословицу...

— 355 —

— Знаю, знаю: глупая пословица, которую не совѣтую говорить при кавалеристахъ.

— Эка штука! Вѣдь не я сочинилъ ее.

И Струнихинъ засмѣялся.

Сафьянчиковъ хотѣлъ было обидѣться, но, разсудивъ, что это можно сдѣлать впослѣдствіи, ограничился замѣчаніемъ, что, конечно, бываютъ неучи и въ кавалеріи, но щеголей въ пѣхотѣ нѣтъ, да и быть не можетъ въ мундирѣ »съ говядиной«, такъ нѣкоторые кавалеристы называли красный цвѣтъ воротника и обложки, бывшей на фалдахъ пѣхотнаго мундира.

— Ну, нельзя же сказать, чтобы ужъ нашъ мундиръ былъ такой некрасивый, отозвался Куропѣгинъ нѣсколько обидчиво — влюбляются же барышни и въ нашего брата. Не всѣмъ вѣдь быть гусарами.

— Да что ты его слушаешь, плакса! сказалъ Струнихинъ, поворачиваясь къ собесѣдникамъ — что онъ носится съ своей кавалеріей! Нешто мы не знаемъ въ самомъ дѣлѣ: небось у нихъ служатъ все одни богачи.

— Да ужъ, по большей части, народъ достаточный и образованный.

— То есть банжуры, — это правда. Небось, и ты парле франсе?

— А то какъ же! отвѣчалъ не безъ гордости Сафьянчиковъ.

— Какъ, въ самомъ дѣлѣ? спросилъ съ завистью Куропѣгинъ — значить на балахъ будешь отличаться. У насъ въ полку только два офицера говорятъ по французски.

— И еще надо знать, какъ говорятъ, замѣтилъ Сафьянчиковъ, входя въ свою роль — можетъ быть, и говорятъ-то плохо.

— А ты?

— Извѣстно, у насъ въ кавалеріи валяютъ молодцами. На паркетѣ, моншеръ, не дадимъ маху; вотъ дайте только развернемся.

— А маршировать не умѣютъ, сказалъ Струнихинъ, разсмѣявшись. А я вотъ всѣхъ этихъ банжуровъ поставилъ бы въ шеренгу, да въ три пріема учебнымъ шагомъ, ей Богу?

— Но если и васъ въ манежѣ на корду, хороши, ничего сказать, были бы фигуры!..

— Струнихинъ только плюнулъ, а собесѣдники продолжали прерванный разговоръ до полуночи, послѣ чего всѣ разошлись по своимъ квартирамъ.

23*

— 356 —

Обезпеченный относительно освѣщенія и продовольствія, Сафьянчиковъ, возвратясь къ себѣ, пришелъ, однакожъ, въ уныніе. Какъ ни улыбалась ему мысль проводить весело время на балахъ, выпить порядочнаго вина, хорошенько выспаться на пуховикахъ и поволочиться за богатыми невѣстами, однако для всего этого нужны были деньги, которыхъ прапорщикъ не могъ имѣть въ виду до январьской трети, а костюмъ у него становился не весьма приличнымъ, сапоги начинали »просить ѣсть«, подбитая же вѣтромъ шинелишка не пред- ставляла обезпеченія на зиму отъ холода. Необходимо было достать хоть одну пару перчатокъ, пару сапоговъ, табаку, помады, — однимъ словомъ, разныхъ разностей, рублей на двадцать ассигнаціями — сумма, въ то время считавшаяся до- вольно крупною, особенно у армейскаго офицера. Долго про- сидѣлъ Сафьянчиковъ, склонясь на руки головою, и рѣшился завтра же идти къ капитану просить денегъ въ счетъ жало- ванья, и съ этой мыслью уснулъ на жесткой хозяйской по- душкѣ.

Черезъ нѣсколько дней, подъ вечеръ, подпоручикъ Куро- пѣгинъ, въ сопровожденіи смуглаго юнкера, пошелъ гулять за деревню съ цѣлью встрѣтить Сафьянчикова, который, за- нявъ у капитана десять рублей, отправился въ городъ для нѣкоторыхъ закупокъ и долженъ былъ еще вчера возвратиться. Надобно сказать, что Сафьянчиковъ рисовался передъ това- рищами, какъ жертва произвола, вслѣдствіе которого богатый дядя его не давалъ будто бы ему денегъ. Дядя этотъ, по его словамъ, имѣлъ нѣсколько сотъ душъ крестьянъ, кучу де- негъ, былъ бездѣтенъ и не имѣлъ другихъ наслѣдниковъ кромѣ Сафьянчикова. По этому на прапорщикова смотрѣли какъ на че- ловѣка, подвергшагося временной опалѣ, и уважали въ немъ генеральскаго сына — обстоятельство, которое и теперь мно- гихъ простаковъ приводить еще въ умиленіе. На этомъ-то основаніи и ротный командиръ открылъ ему кредитъ, не по- дозрѣвая, что генеральскій сынъ и наслѣдникъ богатаго дяди не имѣлъ въ виду ни гроша, не говоря уже о долгахъ, остав- ленныхъ въ прежнемъ полку и записанныхъ мѣломъ на стѣнкѣ. Сафьянчиковъ прихватилъ и у Куропѣгина нѣсколько рублей, занятыхъ послѣднимъ, но обѣщалъ не только отдать, а и въ свою очередь подѣлиться по полученіи отъ дяди, который, по его словамъ, долженъ же былъ смягчиться, наконецъ, надъ судьбою племянника. Но, кромѣ встрѣчи товарища, Куропѣ-

— 357 —

гинъ имѣлъ еще и другую цѣль: у него не было ни на трубку табаку, потому что Сафьянчиковъ обкурилъ его совершенно и далъ слово привести изъ города самаго свѣжаго. Достать въ деревнѣ этого зелья было нельзя: капитанъ никогда не давалъ взаймы, а Струнихинъ курилъ махорку, конечно изъ экономіи, но, по словамъ его, оттого, что всякій другой табакъ былъ для него вродѣ капусты.

Выйдя за околицу, откуда дорога, извиваясь, пошла подъ гору, пересѣкая небольшія рощи. И откуда представлялась панорама сжатыхъ полей, между которыми еще кое-гдѣ краснѣла гречиха, Куропѣгинъ остановился невольно и, вдыхая свѣжій осенній воздухъ, схватился за кисетъ набить трубку. Но, увы, въ кисетѣ оставалась лишь мелкая пыль, не представлявшая возможности насладиться ни одной затяжкой.

— Эхъ, чортъ побери, сказалъ онъ — какая славная года, а табаку ни крошки! Да что же это такъ долго нѣтъ Сафьянчикова.

— Вѣрно, скоро будетъ, отвѣчалъ юнкеръ, вынимая трубку и набивая махоркой. А вотъ вы бы, Макаръ Андреichъ, по нашему — махорочки-съ: и дешево, и ощутительно.

— Ну, братъ, пробовалъ, да горло деретъ.

— За то не деретъ кармана, ха, ха, ха! Матвѣй Сидорычъ Струнихинъ курятъ же, а вѣдь состоять въ чинѣ ручика.

— Это уже отъ скупости. А потомъ, любезнѣйшій, какъ у помѣщика при дамахъ курить махорку?

— Оно справедливо разсуждать изволите, да вѣдь турецкій дорогъ проклятый.

— Дорого да мило. Однако, посмотри вонъ, за мостикомъ, не видишь ли ты, ёдетъ кто-то?

Юнкеръ прикрылъ глаза рукой отъ свѣта.

— Точно, Макаръ Андреичъ, никакъ прапорщикъ: лошади обывательскія, только въ лицо не могу признать.

— Должно быть, онъ. Ну, пойдемъ скорѣе на встрѣчу: смерть хочется затянуться.

Съ этимъ словомъ, Куропѣгинъ прибавилъ шагу, желая ускорить вожделѣнную минуту, а юнкеръ высѣкъ огня, закурилъ махорку и догналъ подпоручика, который почти бѣжалъ и мучился при мысли — не обмануться бы въ ожиданіи и не встрѣтить другаго, вовсе не разсчитывая, что Сафьянчиковъ могъ не привезти табаку по какимъ нибудь причинамъ. Юнкеръ навелъ его, однакожъ, на эту грустную мысль.

— 358 —

— Ну, что, Макаръ Андреичъ, сказалъ онъ, придавливая
на ходу ногтемъ большаго пальца трутъ, чтобы не сдуло вѣ-
тромъ — если, примѣрно, прапорщикъ табаку не привезетъ?

— Какъ?

— Да такъ, не привезетъ и шабашъ!

— Можетъ ли это быть?

— А если, примѣрно, кутнетъ по кавалерійски.

— Что ты, Богъ съ тобою! Много ли надо денегъ на та-
бакъ-то, а онъ же знаетъ, съ чѣмъ я оставался... Нѣтъ, я
и думать не хочу, говорилъ Куропѣгинъ, а у самого еще при
вопросѣ юнкера забѣгали по спинѣ мурашки.

— Тогда знаете, что Макаръ Андреичъ?

— Ну?

— Можно будетъ достать табаку,

— Ты думаешь у капитана?

— Гдѣ уже достать у капитана, а вотъ у нашего капте-
нармуса можно.

— Какъ, неужели эта бестія курить турецкій?

— И еще какъ! А что вы думаете каптернармусъ? Да не
только у насъ въ ротѣ, а я думаю и въ другихъ офицеры
такъ не живутъ. Доходы доходами, а смотрите сколько денегъ
загребаетъ съ процентовъ. Кто ему не долженъ?..

— Развѣ капитанъ.

— Да Матвѣй Сидорычъ (Струнихинъ). А онъ вѣдь не
даетъ въ займы безъ процентовъ. Конечно, онъ человекъ доб-
рый и угостить тебя, если знаетъ, и залогу не возьметъ, но
процентикъ положитъ,

— Однако, смотри, вѣдь это, ей Богу, Сафьянчиковъ.

— Кажется, офицеръ.

— Да. О, есть табакъ, есть! говорилъ Куропѣгинъ, под-
прыгивая, какъ мальчикъ, ожидающий гостинца изъ города.
А что за пріятность будетъ затянуться на этомъ пригоркѣ!
Тутъ видишь, какъ вокругъ весело: лѣсочки, рѣшенка, вонъ
потянулась почтовая дорога, обсаженная ветлами.

— Однако, Макаръ Андреичъ, врядъ ли это Сафьянчиковъ,
потому что я очень хорошо вижу фуражку съ бѣлымъ околыш-
комъ.

— Быть не можетъ?

— Точно такъ-съ. Не угодно ли самимъ присмотрѣться.

У Куропѣгина стѣснилось дыханіе.

— Да, пробормоталъ онъ, постепенно охлаждаясь отъ вос-
торга — точно бѣлый околошыкъ. Но нѣтъ, это Сафьянчиковъ!

— 359 —

— Позвольте, пусть подъїдетъ ближе.

— Лучше побѣжимъ: скорѣе узнаемъ.

И Куропѣгинъ пустился порядочною рысью. Юнкеръ, не-
хотя, послѣдовалъ тѣмъ же аллюромъ. Но повозка скрылась
въ ближайшей долинѣ, а когда выѣхала на гору, взорамъ Ку-
ропѣгина явственно виденъ былъ Сафьянчиковъ, который,
ухорски заломивъ на бекрень фуражку съ бѣлымъ околыш-
комъ, сидѣлъ молодцомъ и курилъ изъ витаго чубука боль-
шую трубку. Онъ замѣтилъ товарищей, погналъ извощика и
быстро приблизился.

— Стой! скомандовалъ онъ громкимъ голосомъ. Ну, что,
Каропѣгій (Сафьянчиковъ уже далъ это дружеское названіе
подпоручику), продолжалъ онъ — небось сидишь безъ табаку?
Вотъ кисетъ, а въ повозкѣ пять фунтовъ... слышишь ли?

Но подпоручикъ вырвалъ кисетъ, набилъ трубку, закурилъ
и тогда только съ умиленіемъ обнялъ товарища.

Юнкеръ покраснѣлъ немного въ это время.

— Ну, спасибо, голубчикъ, а я смерть хочу затянуться:
съ самаго утра не было ни крошки.

— Теперь можешь йсть хоть съ хлѣбомъ. А! каково у насъ
въ кавалеріи? Эй, г. юнкеръ! Извольте садиться на этого
осла, колотите его въ шею и маршъ-маршъ въ деревню пря-
мо ко мнѣ на квартиру. Прикажите лысому чорту (деньщику),
чтобъ досталъ, гдѣ хочетъ самоваръ и наставилъ. У меня въ
чемоданѣ есть чай и сахаръ — будемъ пить чай — да тамъ, въ
повозкѣ, боченокъ съ сантуринскимъ: пусть снесутъ въ ком-
нату. Распорядившись, сходите, къ Струнихину и скажите,
что я зову его къ себѣ на имянины... ха, ха, ха! Ну, разу-
мется, и сами приходите на чай и прочее.

— Покорно благодарю-съ. Только вашъ Ховринъ врядъ
ли гдѣ достанетъ самоваръ, ужъ позвольте мнѣ распорядиться.

— Позволяю, только маршъ живѣе: я чертовски переси-
дѣлъ ноги и хочу пройтись.

— Не ожидая повторенія приказа, юнкеръ вскочилъ на те-
лѣгу, погналъ извощика и понесясь въ деревню.

— А, каково у насъ по гусарски? спросилъ Сафьянчи-
ковъ.

Куропѣгинъ курилъ трубку съ жадностію и, придя въ вос-
торгъ какъ отъ этого благополучія, такъ и отъ мысли кут-
нуть, и не замѣтилъ особенностей въ костюмѣ Сафьянчикова,
рѣзко бросавшихся въ глаза, о которыхъ юнкеръ разсуждалъ
цѣлую дорогу.

— 360 —

— Ты, просто, душка, вотъ что! отозвался подпоручикъ —
значитъ, одолжишь и мнѣ полфунтика...

— Эхъ ты, нюня каропѣгая! полфунтика! Ну, чего хны-
чешь? раздѣлимъ, какъ есть, пополамъ.

— Голубчикъ! Вѣрно, дядюшка...

— Тетушка... Сказано пижосъ, пижосомъ и останешься....
Да неужели у тебя глаза вылѣзли?

— Что такое?

— Ну, смотри на меня...

Куропѣгинъ взглянулъ.

— Ахъ, да у тебя кавалерійская фуражка. Я это замѣ-
тилъ еще на дорогѣ.

— Слава Богу! А это что?

И Сафьянчиковъ выставилъ ногу.

— И синія брюки.

— Не брюки, а рейтузы и даже шпоры — вотъ, смотри!

И Сафьянчиковъ ловко щелкнулъ шпорами, какъ дѣлывали когда-то, да и теперь дѣлаютъ, раскланиваясь, носящіе эту штуку.

— Неужели же ты опятъ переведенъ въ кавалерію?

— Ну, нѣтъ? скоро такъ не переводятъ обратно. Я по-
лучилъ свои вещи. Вѣдь я имѣю право донашивать преж-
нюю форму.

— Кажется, можно дома.

— Какъ дома?

— На ученьи нельзя.

— Да чортъ ли въ ученьи! Нѣтъ, я говорю на балъ куда-
нибудь.

— Я думаю, можно?

— Эхъ, братъ Каропѣгій, ментика не прислали. А какое
у меня было платье — изъ Харькова отъ Росланевская —
академія и только. Ну, все равно и пѣхотный мундиръ сбре-
детъ при кавалерійскихъ рейтузахъ. Да и задамъ же я ма-
зуречку... пусть ваши пижосы только посматриваютъ. Однако,
пойдемъ: кажется, еще съ версту будетъ.

— Вѣрно, деньги отъ дяди...

— Да, прислалъ старикъ двѣсти рублей, а я не промахъ:
у квартермистра сѣлъ въ банчишку, потомъ сдѣлалъ у себя
вечеръ и облупилъ всѣхъ, какъ бѣлокъ.

— Въ самомъ дѣлѣ?

— Еще бы! У насъ въ кавалеріи, знаешь, какъ играютъ!
Да дрянь, братъ, игрочишки, алтынники, играютъ семпелями,

— 361 —

а банкометъ бастуетъ, чуть наколотитъ десятка два рублей.
Спасибо поддержалъ какой-то приїзжій комиссіонеръ, зало-
жилъ цѣлыхъ сорокъ золотушекъ, я какъ пошелъ отъ двухъ
съ полтиной и не отгибался, пока не сгребъ.

— Даже вѣрить трудно...

— Э! то ли мы доказывали въ кавалеріи!

— И у тебя столько денег?

— Нѣтъ. спустилъ на половину, однако, все еще осталось.

Вотъ я и тебя долженъ рубля четыре, и отдамъ.

— Спасибо голубчикъ!

— Да что толковать! — И Сафьянчиковъ полѣзъ въ кар-
манъ. — Возьми красненькую, а осталные отдашь, когда бу-
дутъ.

Куропѣгинъ не помнилъ себя отъ радости и положилъ на
ходу десятирублевую въ пустой кошелекъ, весело затягивался
изъ длиннаго чубука съ неизмѣннымъ бисернымъ чахломъ, ша-
гая за Сафьянчиковымъ, который неправильно насвистывалъ
какую-то арію и строилъ разные планы, толпившіеся у него
въ головѣ отъ самаго города.

Скоро товарищи подошли къ квартирѣ прапорщика, гдѣ
деньщикъ усердно раздувалъ самоваръ, а юнкеръ разставлялъ
на столѣ чайникъ и стаканы, добытые у священника.

— Ну, что, лысый чортъ, сказалъ Сафьянчиковъ, входя
въ хату — все ли безъ меня было въ порядкѣ?

— Въ порядкѣ, в. б—іе!

— А ты не пьянствовалъ?

— Никакъ нѣтъ, в. б—іе!

— То-то, смотри у меня. Живо самоваръ! выбралъ вещи изъ повозки?

— Все выбралъ.

— Шевелись! А вы, юнкеръ, были у Струнихина?

— Былъ и пригласилъ на чай.

— Ну, что-жъ?

— Обѣщали придти...

— Не сходить ли еще мнѣ? отозвался Куропѣгинъ: — а
то вѣдь онъ, лѣнтяй, пожалуй, не подымется съ постели.

— Сходи, да и тащи его.

Подпоручикъ вышелъ, а Сафьянчиковъ, скинувъ сюртукъ,
остался въ гусарской фуражкѣ, рейтузахъ и сапогахъ со шпо-
рами. Въ ожиданіи товарищей онъ пересчиталъ свои деньги и
усѣлся съ трубкою на лавкѣ, предаваясь мечтаніямъ. Само-
варъ былъ поданъ, чай сдѣланъ, и скоро вокругъ стола усѣ-

— 362 —

лась знакомая компанія; даже Струнихинъ, въ своемъ зеле-
номъ тулубчикѣ, не завалился на постель, а, поджавъ подъ
себя ноги, помѣстился на широкой лавкѣ и, прихлебывая изъ
стакана, слушалъ о похожденіяхъ Сафьянчикова. Послѣ чаю,
съ приправой бутылки рому, поставили боченокъ сантуринскаго,
содержаніе котораго было выцѣжено до полуночи, и все об-
щество уснуло на мѣстѣ, не исключая и деньщика, умѣвшаго
очень ловко воспользоваться и виномъ, и ромомъ.

Ознакомясь нѣсколько съ Сафьянчиковымъ, читатель, я по-
лагаю, не совсѣмъ повѣритъ его разсказу, и потому необхо-
димо вернуться за нѣсколько дней назадъ и изложить похож-
денія забубеннаго прапорщика. Занявъ у Бобкова десять руб-
лей и вытрѣбовавъ себѣ подводу по дѣламъ службы, Сафьян-
чиковъ отправился въ городъ за покупками, какъ говорилъ
онъ, но уѣхалъ собственно отвести душу, кутнуть, имѣя не-
опредѣленную надежду на авось, которая каждому сродна въ
двадцать лѣтъ, особенно, если нѣтъ денегъ въ карманѣ. Де-
сять рублей ассигнаціями, конечно, въ то время значили что
нибудь, но у кого не было бѣлья, сапоговъ, табаку, и имѣлся
еще кутежъ въ виду, то, естественно, подобная сумма ни-
чего не значила. У полковника денегъ просить Сафьянчиковъ
не смѣлъ, у казначея не рѣшался, и всю дорогу обдумывалъ,
нельзя ли какъ нибудь занять у евреевъ на вексель, распустивъ
слухъ о своемъ богатствѣ. Послѣдняя мысль у него сдѣлалась.
idée fixe при въѣздѣ въ городъ, но тотчасъ же и оборвалась.
Конечно, евреевъ постоянно разоряли на такую штуку, суля
большіе проценты, но для этого нужны были обстановка, ку-
тежъ, мотовство и какія нибудь вещи, служившія доказатель-
ствомъ состоянія. Между тѣмъ, Сафьянчиковъ явился оборван-
нымъ бѣднякомъ, безъ вещей, на постоянномъ дворѣ; это сдѣ-
лалось извѣстно, и потому на желаніе его занять денегъ подъ
вексель факторъ отказался хлопотать, а подъ закладъ обѣщалъ
достать сколько угодно. Сафьянчиковъ плюнулъ ему въ бо-
роду и хотѣлъ побить, но еврей ускользнулъ и изъ-за порога
повторилъ, что подъ закладъ достанетъ тысячу и двѣ, даже
больше. Прапорщикъ пустилъ въ него стаканомъ, но факторъ
опять увернулся и, кланяясь, извинялся, что подъ вексель до-
стать денегъ невозможно.

Не желая еще разстаться съ деньгами, прапорщикъ не при-
ступалъ къ покупкамъ и пошелъ бродить по городу, влекомый
той неопредѣленной надеждой на авось, о которой упомянулъ

— 363 —

я выше. Городокъ былъ небольшой, и прапорщику немного стоило труда обойти узкія некрасивыя улицы. Подмѣтивъ, что изъ иныхъ оконъ на него посматривали недурныя головки, онъ охорашивался, заламывалъ фуражку и думалъ: »Эхъ, чортъ возьми, если бы на мнѣ былъ хоть старенькій доло-манъ!« И Сафьянчикову пришла мысль познакомиться въ ка-комъ нибудь домѣ, гдѣ была хорошенькая. И теперь еще въ провинціи знакомство завязывается очень легко; но въ то время военному оно не представляло никакихъ затрудненій: стоило только войти, отрекомендоваться — и дѣло сдѣлано. Подмѣ-тивъ въ угловомъ домѣ хорошенькую брюнетку, прапорщикъ тотчасъ же отправился въ лавки, купилъ банку помады, кстати взялъ четверку табаку и рѣшился поискать приключеній. Под-ходило время обѣда, значитъ, знакомство могло привести къ двумъ результатамъ — поволочиться и вмѣстѣ пообѣдать, что, при скудныхъ средствахъ Сафьянчикова, не могло не имѣть соблазна. Только что вышелъ онъ изъ постоянаго двора, какъ на встрѣчу ему попался низенькій, толстенькій офицеръ съ горбатымъ носомъ, съ плутоватыми глазами, безъ перчатокъ и съ кольцомъ на каждомъ пальцѣ.

— Мое .почтеніе.

— Здравствуйте.

— Кажется, вы прапорщикъ Сафьянчиковъ.

— Точно такъ. Съ кѣмъ имѣю честь говорить?

— Поручикъ Мамаджановъ.

— Почему же вы узнали меня?

— Во первыхъ, я знаю всѣхъ офицеровъ, стало быть но-вый прапорщикъ долженъ быть Сафьянчиковъ; во вторыхъ, у насъ всѣ брѣютъ усы, а вы съ усами, а въ третьихъ, и во мнѣ заговорила кавалерійская кровь.

— Какъ? вы служили въ кавалеріи?

— Служилъ юнкеромъ въ уланахъ и, по нѣкоторымъ об-стоятельствамъ, былъ переведенъ въ пѣхоту.

— Дайте вашу руку: мы, значитъ, товарищи по оружію.

Послѣдовало дружеское рукопожатіе.

— Вы въ штабъ по службѣ?

— Нѣтъ пріѣхалъ по своимъ дѣламъ.

— Куда же вы?

— Безъ цѣли.

— Не угодно ли ко мнѣ объѣдать?

— Съ большимъ удовольствіемъ.

И новые знакомцы, повернувъ за уголъ, скоро очутились

— 364 —

въ квартирѣ Мамаджанова. Довольно большая комната поручика была загромождена разными вещами; на столѣ лежали нѣсколько разнообразныхъ часовъ, бронзовые подсвѣчники, шкатулочки, на окнахъ эполетные ящики; на стѣнѣ, надъ кроватью, прибитъ коверъ, увѣшанный оружіемъ. На другомъ небольшомъ столикѣ постлана была довольно грязная салфетка и приготовленъ приборъ для объѣда.

— Эй! скомандовалъ хозяинъ — еще приборъ, водки, бутылку мадеры и объѣдать!

Проворный деньщикъ, съ лукавой физіономіей, мигомъ исполнилъ приказаніе, и Мамаджановъ радушно началъ угощать товарища. Сафьянчиковъ, какъ человѣкъ неопытный, сначала подумалъ, что старый кавалеристъ отъ души приласкалъ его, и предался живости своего характера, но, побывавъ не разъ въ передѣлкахъ весьма щекотливаго свойства, началъ внимательно осматривать квартиру неожиданнаго амфитріона. Разнообразное оружіе, множество часовъ, кольца на рукахъ Мамаджанова, — все напоминало ему одного извѣстнаго штабс-ротмистра Мерпильева, исключеннаго изъ службы, который давалъ ему первые уроки въ банкъ и штосъ и который выигралъ у него все почти состояніе. Послѣ двухъ, трехъ рюмокъ мадеры, плотно поѣвъ горячихъ щей и жирныхъ свиныхъ котлетъ, Сафьянчиковъ немного задумался.

— О чемъ замечтался, дружище? спросилъ Мамаджановъ, сдѣлавъ знакъ деньгику, который мигомъ убралъ со стола.

— Да такъ; плохо нашему брату гусару между этими пѣхоташками.

— И какъ плохо! никакого товарищества, все это мелкота, алтынники такіе, скажу вамъ, что ужасъ.

— Но вы войдите въ мое положеніе: какъ бы то ни было, я генеральскій сынъ, наслѣдникъ богатаго дяди, привыкъ всегда быть въ блестящемъ обществѣ, а тутъ засадили въ третью мушкетерскую.

— А! у Бобкова! Это чудакъ извѣстный, да и офицеры у васъ — Струнихинъ скряга, а Куропѣгинъ...

— Я его называю Каропѣгій...

— Ха, ха, ха, Каропѣгій! Отлично! Это просто плакса, никогда ни гроша за душой.

— Хоть въ гробъ ложись! Бостончикъ бы составить отъ скуки, и того нѣтъ, не говоря уже о скороспѣлѣ.

— А вы того?

— Нельзя же! вы знаете, у насъ въ кавалеріи...

— 365 —

— Гм! такъ не угодно ли, перекинемся по маленькой.

Сафъянчиковъ слегка вздрогнулъ. У него давно вертѣлась мысль обыграть кого нибудь. Вещей онъ у Мамаджанова ви- дѣлъ довольно, да и по всему предполагалъ найти и деньги; но какое-то невольное чувство будило въ немъ боязнь, что партнеръ не по силамъ.

— Мы перекинемся по маленькой, сказалъ Мамаджановъ вкрадчивымъ голосомъ.

— Идетъ по маленькой, отвѣчалъ Сафъянчиковъ, давъ себѣ слово быть внимательнѣе и не зарываться.

— Эй, карты! Я думаю, можно играть въ старыя.

— Конечно, по маленькой новыхъ не стоитъ, сказалъ пра- порщикъ и подумалъ: надо смотрѣть, не крапленыя ли.

Сафъянчиковъ имѣлъ кое-какое понятіе о крапѣ. Зналъ онъ также легкіе вольты, небольшую подтасовку, но не упо- треблялъ еще въ дѣло, боясь неловкости.

— Подали карты. Мамаджановъ вынулъ и положилъ на столъ синенькую. Знакомый съ правилами игры, Сафъянчи- ковъ положилъ на столъ такую же сумму и хотѣлъ себя увѣ- рить, что, можетъ быть, партнеръ его игрокъ такъ себѣ на счастье. Предположеніе это показалось ему даже справедли- вымъ, когда Мамаджановъ сталъ тасовать карты: пальцы ходили у него словно у неуча и карты почти валились изъ рукъ.

— Кто же закладываетъ? спросилъ онъ.

— Да какъ угодно, хоть я заложу.

— Я вообще не люблю понтировать, замѣтилъ Сафъянчи- ковъ, осматривая карты.

— Это, все равно: закладывайте вы.

Прапорщикъ погадалъ, выбралъ синюю колоду, стасовалъ и срѣзалъ.

— Готовъ, сказалъ онъ.

— Нѣтъ, ужъ вы лучше мечите банкъ: я понтирую толь- ко противъ банка, а самъ мечу штосъ — у меня такое пра- вило.

Сафъянчиковъ не понимальъ.

— Развѣ не все равно!

— Совершенно все равно, но у меня такое правило.

— Что-жъ пѣхотное что ли? спросилъ съ улыбкою пра- порщикъ.

— Нѣтъ, я соблюдалъ его и въ кавалеріи.

— По мнѣ какъ угодно — банкъ такъ банкъ. Сымите.

— 366 —

Мамаджановъ снялъ и поставилъ полтину. У Сафьянчи-
кова задрожали немного руки, потому что у него не было
уже и десяти рублей въ карманѣ, а онъ зналъ, что отъ пол-
тины въ три карты съ небольшимъ мазомъ банкъ его могъ
быть сорванъ.

— Да не много ли вы ставите? Ставьте меньше.

— Ну, хорошо. Четверть.

Сафьянчиковъ убилъ. Поручикъ выбиралъ карты, ставилъ,
горячился и въ какихъ нибудь полчаса проигралъ десять
рублей.

— Довольно! не везетъ! сказалъ онъ. Ну, батюшка, вы
мастеръ.

Сафьянчиковъ улыбнулся и съ особенно пріятнымъ ощу-
щеніемъ разглаживалъ двѣ синенькія.

— Кавалеристы не трусятъ, сказалъ онъ, почти убѣдясь
въ своемъ счастьи и въ честности своего противника — а
вы уже и спасовали.

— По невольѣ спасуешь, когда бьютъ и плакать не даютъ.

— Рискните-ка.

— Нѣтъ, ужъ развѣ я промечу, говорилъ Мамаджановъ,
прищуривая глазки — авось отыграю хоть половину.

— Да вы какъ мечете Качаловскій?

— Конечно Качаловскій.

— Хорошо. Велите подать стаканъ мадеры.

— Вонъ стоитъ на окнѣ, прикладывайтесь! Что за цере-
моніи!

Сафьянчиковъ налилъ стаканъ, поставилъ возлѣ себя, стеръ
щеточкой мѣсто, провелъ красивую бровку и приготовился
понтировать.

Положивъ на столъ синенькую, Мамаджановъ началъ та-
совать карты съ прежней неловкостью, гадалъ раза два, снова
тасовалъ, наконецъ выбралъ колоду, срѣзалъ и произнесъ.

— Готовъ!

— Полтина! произнесъ Сафьянчиковъ, выдернулъ на удачу
карту, посмотрѣлъ и, написавъ кушъ, прикрылъ его.

— Откройте.

— Три съ боку.

— Я не бью темныхъ.

— Какъ угодно.

Полтина была убита. Сколько потомъ ни ставилъ картъ
Сафьянчиковъ, всё были биты, такъ что онъ взялъ одинъ
лишь семпель, загнулъ транспортъ, и пяти рублей не бывало.

— 367 —

Въ полчаса всѣ деньги перешли къ Мамаджанову, который невозмутимо сидѣлъ, держалъ карты и ожидалъ.

— Рубль, произнесъ Сафьянчиковъ обрывающимся голосомъ, потому что у него уже оставалось лишь нѣсколько копѣекъ.

Руки Мамаджанова оставались неподвижны.

— Что же? спросилъ, волнуясь, Сафьянчиковъ.

Поручикъ пальцемъ указалъ на деньги.

— Съ собой нѣтъ больше.

— Такъ нечего и канитель тянуть.

— Да у меня двѣсти рублей лежать на почтѣ.

— Почта — не карманъ, сказалъ Мамаджановъ и улыбнулся, какъ человѣкъ недовѣрчивый.

— Что-жъ, вы думаете, я не отдамъ?

— Ничего не думаю, а на мѣлокъ не играю.

Положивъ карты, Мамаджановъ снялъ со стола деньги, спряталъ ихъ въ шкатулку и началъ что-то насвистывать.

— Какъ, вы серьезно не играете?

— Серьезно не играю.

— Развѣ въ кавалеріи дѣлаютъ подобныя штуки?

— Отчего же не дѣлать! Мѣлокъ вещь прескверная: можно проиграть все и запутаться въ безвыходный долгъ. А то ли дѣло чистаганъ! У насъ въ полку, т. е. въ уланахъ, была въ ходу извѣстная пѣсня, которую, вѣрно, и у васъ пѣли:

„На зеленомъ, други, полѣ

Заложу я банчикъ.

Ставь, что хочешь, въ твоей волѣ, —

Только чистаганчикъ!“

— Знаю, знаю.

— Нѣтъ, позвольте, другой куплетъ.

— Знаю, онъ оканчивается:

„Только уберите, братцы,

Глупый мѣлъ и щетки!“

— А! видите.

— Однако же я проигрался.

— Ха, ха, ха, проигрался! Заплатилъ девять рублей, а самъ же говоритъ, что двѣсти на почтѣ.

— То само по себѣ.

— А отыграться подмываетъ? Ну, дѣлать нечего, согласенъ. Только мечите вы, значитъ не произойдетъ зарыванціи.

— Метать, такъ и метать. Закладываю десять рублей на чистое слово.

— 368 —

И, бойко расчеркнувшись, прапорщикъ нарисовалъ кругъ
и поставилъ въ немъ цифру 10. Онъ взялъ карты уже не
дрожащими руками, потому что въ метаньи Мамаджанова не
замѣтилъ никакихъ фокусовъ, почти удостовѣрился въ его
невинности и приготовлялся пустить въ ходъ передержку,
потому что успѣлъ замѣтить нѣкоторыя карты.

Приготовясь понтировать, Мамаджановъ, какъ нарочно,
сразу открылъ карту, еще даже не объявляя куша. Сафьян-
чиковъ стасовалъ въ то время. Шла на рубль десятка, кото-
рая, къ прискорбію прапорщика, должна быть дана, потому
что лежала четвертой картой. Но Сафьянчиковъ рѣшился.
Онъ покраснѣлъ и передернулъ. Десятка выпала направо.

— Неискусно! проговорилъ спокойно Мамаджановъ — по-
рядочные люди не такъ дѣлаютъ.

Сафьянчиковъ растерялся и отодвинулся немного.

— Какъ?

— Да такъ. Эти штуки и канцеляристъ замѣтить.

— Я васъ не понимаю.

— Нѣтъ, хорошо понимаете. Неловко передернули. Ха,
ха, ха!

Положеніе Сафьянчикова сдѣлалось невыносимо. Отговари-
ваться было невозможно, обратить въ шутку неловко.

— Ничего, батенька, молоды еще, говорилъ хладнокровно
Мамаджановъ — а руки у васъ золотыя.

Сафьянчиковъ бросилъ карты и потянулся за фуражкой.

— Послѣ такихъ подозрѣній, я жалѣю, что игралъ съ ва-
ми, проговорилъ онъ несмѣло.

— Куда же вы? Ха, ха, ха!

— Я не понимаю вашего смѣха. Вы знаете, чѣмъ это
пахнетъ.

— Мой смѣхъ? А вашъ неловкій вольтъ чѣмъ пахнетъ,
какъ вы думаете? Ха, ха, ха! Ну, довольно! Садитесь: я по-
шутилъ.

Мамаджановъ полѣзъ въ шкатулку, досталъ девять рублей
и подалъ ихъ изумленному Сафьянчикову.

— Вотъ ваши деньги. Садитесь и будемъ пріятелями. Я
пошутилъ.

— Но вѣдь я проигралъ.

— И не думали. Вы отличный молодой человѣкъ.

Сафьянчиковъ рѣшительно не понималъ этой сцены, но
взялъ деньги и сѣлъ.

— Трубочку?

— 369 —

— Пожалуй.

— Эй, трубокъ!

Деньщикъ мигомъ внесъ двѣ раскуренныя трубки.

— Маршъ въ кухню! скомандовалъ ему Мамаджановъ.

Сафьянчиковъ терялся въ догадкахъ.

— Ну-съ, началъ хозяинъ — хотите иметь деньги?

— Какъ не хотѣть.

— Вы и будете ихъ иметь, только признайтесь прежде,
что нѣтъ никакихъ двухсотъ на почтѣ.

— Но...

— Безъ но. Вы хотите иметь деньги и должны быть от-
кровенны.

— Ну, нѣтъ на почтѣ.

— И богатаго дяди тоже?

— Положимъ, нѣтъ и дяди...

— Давайте руку! Васъ изъ кавалеріи перевели за картежъ?

— Почти.

— Значитъ, мы одного поля ягода. Видите ли, и въ ка-
валеріи есть простаки, которые попадаются, хотя и лучше
васъ дѣлаютъ вольты, знаютъ тасовки и другія штуки. Какъ
же вы не замѣтили, что я металъ семіабружный штосъ, ко-
торымъ можно снять послѣднюю рубашку, и не видѣли, что у
васъ въ рукахъ были не карты, а боченки.

— Неужели? спросилъ Сафьянчиковъ.

— То-то, неужели? Ну, знайте же, что мы встрѣтились
очень кстати. Хотите играть со мной въ половинѣ?

— Какъ не хотѣть! вы просто мой избавитель.

— Только вы меня не надуйте и не подведите, а остане-
тесь довольны. Вотъ въ чемъ дѣло: въ городъ пріѣхалъ ком-
миссіонеръ, да не тотъ, что жалованье развозвитъ, а который
закупаетъ провіантъ, и денегъ у него — куры не клюютъ. На-
медни у адъютанта лекарь заложилъ пять червонцевъ, такъ
и метать не сталъ. Ему, видите, мало, а сѣлъ въ бостонъ
по гривнѣ и проюрдонилъ рублей полтораста. Сегодня онъ у
квартермистра, вѣроятно, расходится, не мѣшало бы и намъ
приполучить.

— Я не знакомъ.

— Эка штука перемониться со штабными, идите прямо и
баста! А я, знаете, явлюсь прежде и скажу, что срѣзался съ
вами и вы меня обыграли.

Вооруженный всевозможными наставленіями и получивъ отъ
Мамаджанова десять червонцевъ для игры на всякій случай,

24

— 370 —

Сафьянчиковъ ушелъ къ себѣ, помечталъ немного на диванѣ съ трубкой и въ сумерки отправился къ квартермистру. Тамъ уже собралось довольно офицеровъ. Хозяинъ принялъ Сафьянчикова привѣтливо, и къ прапорщику подошли знакомиться многіе товарищи.

— Ну, батюшка, честь вамъ и слава, сказадъ квартермистръ — вы, наконецъ, обыграли нашу Мамалыгу (такъ въ полку, шутя, называли Мамаджанова).

— Да, мы познакомились и срѣзались.

— У насъ въ полку еще никто не видалъ его денегъ. Очень радъ, что вы играете. Сегодня у меня будетъ коммиссіонеръ: очень можетъ быть, что послѣ бостона мы и банчишку состряпаемъ.

— Что-жъ, я готовъ съ выигрыша.

— Мамалыга говорить, что вы десять червонцевъ у него цапнули.

— Цапнулъ, отвѣчалъ Сафьянчиковъ съ улыбкой.

— Ну, садитесь же, курите и пейте чай.

Въ это время вошелъ вызокій коммиссіонеръ — одна изъ тѣхъ личностей, какія хотя и теперь еще попадаются, но уже въ другой, болѣе приличной формѣ. Господинъ этотъ происходилъ изъ писарей. Долго бѣдствовалъ онъ и былъ въ черномъ тѣлѣ, но когда разбогатѣлъ и разжирѣлъ, физіономія его приняла шарообразные размѣры, а постоянное бражничанье выразилось одутловатостью, а еще болѣе пунцовымъ цвѣтомъ носа. Гладко выбритый, въ засаленномъ форменномъ сюртукѣ и въ огромныхъ сапожищахъ, при двѣнадцати вершкахъ роста, коммиссіонеръ обращалъ на себя особое вниманіе тѣмъ, что, при геркулесовскомъ сложеніи, говорилъ тоненькимъ голосомъ и носилъ огромную мѣдную серьгу въ ухѣ.

Коммиссіонеръ сѣлъ и взялъ стаканъ чаю. Мамаджановъ подошелъ къ нему.

— Ну-съ, Михайло Михайловичъ, сказалъ онъ — пріѣхалъ одинъ офицеръ, такъ просто дока.

— Напримѣрича?

— Наказалъ меня на десять золотушекъ.

Коммиссіонеръ раскрылъ широкій ротъ.

— Видно — дока.

— Однако, горяченькій. Конечно, игрокъ опасный, не оттибается, да за то же и пролупиться можетъ.

— А мы его пощупаемъ ха, ха, ха!

— Не везетъ что-то.

— 371 —

— Только, скажу вамъ, я не люблю играть эфтой ма-
нерой: ставятъ по гривеннику, дрожатъ надъ картой. У
насъ на чистоту — ва банкъ, аль треть и уголъ! По край-
ности, душа расходится. Люблю кавалеристовъ: тамъ и про-
играть весело.

— Не тѣ у насъ достатки. А, впрочемъ, этотъ офицеръ,
прапорщикъ Сафьянчиковъ, переведенъ изъ кавалеріи.

— За что, напримѣръ?

— Должно быть, кутила.

— А деньжаты?

— Присылаютъ изъ дому. Онъ генеральскій сынъ.

— А!

Мамаджановъ, вообще, старался сблизиться съ коммиссіоне-
ромъ, съ цѣлью »раскусить его«, по выраженію игроковъ, и
не дать маху, чего пуще всего боялся онъ, и, для избѣжанія
какого нибудь скандала, самъ проигрывалъ небольшіе куши.
Словомъ, это былъ осторожный и, разумѣется, опасный шулеръ,
не разъ бывавшій въ передѣлкахъ, битый, мятый, но еще
въ юности, когда пальцы его дѣйствовали неискусно и ватага
учителей въ дебошахъ портила все дѣло. Доказательствомъ
осторожности Мамаджанова служитъ то, что, находясь два года
въ полку, онъ даже не подалъ повода подозрѣвать свое на-
стоящее ремесло, и хоть, конечно, пользовался мелочными сум-
мами, но съ искусствомъ, просто походившимъ на счастье.
Притомъ же, онъ обыгрывалъ только новичковъ, которыхъ
каждый обыгрывалъ и которые сами набивались. Какъ опыт-
ному игроку, ему комиссіонеръ не казался опаснымъ; однако,
все же не мѣшало походить около него.

— Вы, кажется, говорили, что порядочно проиграли артил-
леристамъ, сказалъ онъ.

— Нѣтъ, пустяки — сотъ семь рублей.

— Метали или понтировали?

— И то и другое, но метать я люблю лучше: знаете, вѣр-
нѣе, а то наскочишь на шулера...

— Да, точно, говорилъ равнодушно Мамаджановъ, а самъ
внутренно смѣялся при видѣ простоты комиссіонера, который
даже не зналъ, что и банкометовъ обираютъ, какъ липокъ. —
Всего лучше метать, продолжалъ онъ — особенно въ незна-
комомъ обществѣ.

— И въ знакомомъ.

Но тутъ явился молодой майоръ, извѣстный бостонистъ, и
хозяинъ сдѣлалъ распоряженіе раскрывать столы, добытые въ

24*

— 372 —

нѣскольких домах, и подавать карты. Устраивались партіи, но большинство офицеров ожидало »направо, налѣво«. Мамаджановъ отказался отъ всего и подсѣлъ къ комиссіонеру. Молodeжь усѣлась возлѣ круглаго стола, и какой-то пузатый капитанъ заложилъ четвертную (25 p. acc.). Субалтернъ-офицеры играли весьма почтительно. Сафьянчиковъ спустилъ два червонца.

— Вотъ и кавалеристъ нашъ проигрываетъ, сказалъ лекарь — а вы же что, Мамалыга?

— Да что, пробубенился сегодня: будетъ съ меня.

— Э, молоды еще, отыграетесь. Примажтесь-ка, что торчать возлѣ бостонистовъ? знаете пословицу: пятый игрокъ подъ столъ.

Комиссіонеръ наклонился къ Мамаджанову.

— А знаете, батенька, не заложить ли намъ вмѣстѣ?

— Боюсь.

— Волка бояться — въ лѣсъ не ходить. Я люблю работу: здѣсь буду играть въ бостонъ, зашибать деньгу, а вы тамъ не звѣвайте.

— Пожалуй. По скольку же?

— Да вѣдь понтеры-то грошевые: заложимъ на первый разъ по сту.

— Развѣ съ вами, а самъ бы ни за что; боюсь этого булдыги.

— Прорвется.

И комиссіонеръ, доставъ изъ кармана сторублевую бумажку, отдалъ ее Мамаджанову, который вынулъ такую же и подошелъ къ круглому столику.

— Полно вамъ, господа, канитель тянуть, сказалъ онъ: — закладываю вамъ двѣсти, рвите на здоровье, а сорвете, еще раскошелимся.

— Да и пора уже, я вотъ срываю капитанскій банкъ, идетъ рѣшительная карта.

— И дѣйствительно: послѣдняя карта была дана, и четвертная перешла къ лекарю, а пузатый капитанъ, пыхтя, отеръ лицо и проговорилъ:

— Рвите еще красненькую.

— Куда же съ своей красненькой, когда Мамалыга предлагаетъ двѣсти!

— Сорвите мою, а тамъ за Мамалыгину.

— Нѣтъ, нѣтъ, раздались голоса — если хотите проиграть, можете и пропонтировать.

— 373 —

— А неравенъ часъ и отыграешься, говорилъ майоръ, сидѣвшій близко банка — кончимъ, и я приставлю.

— А вы, компаньонъ, отозвался тонкимъ голосомъ коммиссіонеръ — жарьте ихъ такъ, чтобъ небо съ овчинку показалось.

— Не поджарили бы насъ, Михайло Михайловичъ, что-то сердце вѣщуетъ.

— А вы плюньте на сердце, да задайте легкую пуншацію.

— А что же, въ самомъ дѣлѣ, хозяинъ, отчего не подаютъ пуншу? спросилъ майоръ.

— Сейчасъ, сейчасъ.

Мамаджановъ уже усѣлся возлѣ стола, положилъ возлѣ себя четыре колоды запечатанныхъ картъ, придвинулъ два подсвѣчника съ сальными свѣчами и разстегнулся.

— Господа, хоть это и всѣмъ извѣстно, однако я не могу начинать безъ пѣсни такого важнаго дѣла.

И онъ запѣлъ:

На зеленомъ, други, полѣ
Заложу я банчикъ,
Ставь, что хочешь, въ твоей волѣ —
Только чистаганчикъ.

Многіе засмѣялись, а нѣкоторые проговорили:

— Какъ же безъ мѣлу? Нельзя, да и у васъ лежатъ совершенныя.

— Не безпокойтесь, казначей знаетъ свое дѣло. Смотрите, онъ уже считаетъ на окнѣ деньги — будутъ всякія, и для красы засверкаютъ новенькіе четвертаки и полтинники. Вона! засѣтились и червончики.

Присутствовавшіе волею-неволею добыли деньги съ извѣстными приемами: у кого ихъ было довольно, тѣ раскрывали бумажники и вытаскивали сколько нужно, а у кого мало, тотъ потихоньку подъ столомъ вынималъ послѣднюю синюху и серебряную мелочь.

— А куши какіе можно ставить? спросилъ Сафьянчиковъ, на котораго всѣ смотрѣли съ любопытствомъ, считая его ловкимъ игрокомъ.

— Отъ гривенника до двухсотъ рублей, по желанію. Мы не стѣсняемъ понтеровъ.

— Вотъ это хорошо, сказалъ одноглазый офицеръ, вертѣвшій въ рукахъ нѣсколько двугривенныхъ — можно будетъ позабавиться.

— Можно, можно, отвѣчалъ весело Мамаджановъ и, спря-

— 374 —

тавъ десяти-рублевую въ карманъ, высыпалъ изъ кошелька столько же серебряной монеты. Милости просимъ. Ну, что-жъ, извольте занимать мѣста, мѣлъ и щеточки вонъ. Маршъ!

Публика усѣлась. Сафьянчиковъ помѣстился поближе къ банкомету. Началась игра. Первая талія прошла безъ послѣдствій, нѣкоторые куши были убиты, нѣкоторые даны; одинъ лишь Сафьянчиковъ придвинулъ къ себѣ нѣсколько червонцевъ. Прочіе игроки посмотрѣли на него съ уваженіемъ. Считіе не везло особенно никому, но мелкіе капиталисты поoptystали, опустошивъ свои кошельки, и только смотрѣли да совѣтывали, хотя никто не слушалъ ихъ совѣтовъ. Между тѣмъ оканчивался бостонъ. Коммиссіонеръ справился о положеніи кассы и получилъ удовлетворительный отвѣтъ. Но вотъ быстро повезло Сафьянчикову.

— Атанде! воскликнулъ онъ.

Банкометъ остановился.

— До-банку!

И, поискавъ карту, прапорщикъ вынулъ туза изъ колоды.

— Да вѣдь до банку болѣе ста рублей, замѣтилъ Мамаджановъ.

— А мнѣ что за дѣло, небрежно произнесъ Сафьянчиковъ — хоть бы и двѣсти.

— Молодецъ! послышалось въ толпѣ, и всѣ тѣснѣе сдвигнулись.

— Михайло Михайловичъ! закричалъ банкометъ комиссіонеру — подойдите-ка сюда: идетъ рѣшительная карта.

— Некогда, батюшка: сейчасъ восемь безъ трехъ въ сюрахъ, чортъ побери!

— Ставятъ до-банку. Метать?

— Валяйте!

Еще абцугъ, — и банкъ былъ сорванъ.

Мамаджановъ бросилъ карты.

— Этакого дьявольскаго счастія не видывалъ! Нѣтъ, г. Сафьянчиковъ, я не могу больше метать противъ васъ.

— Имѣто полное право, но прежде потрудитесь прислать мнѣ всѣ эти бумажки и червончики.

— Да въ сорочкѣ, батенька, родились.

— У насъ такъ въ кавалеріи.

— А что, братъ Мамалыга, проговорилъ пузатый купitanъ — видно, моя очередь закладывать красненькую: авось отыграешься.

— Да, проигравши сто рублей?

— 375 —

Коммиссіонеръ подошелъ къ столу.

— Что? Распечатали? плохо. Постойте, мы кончимъ игру, немного осталось ремизовъ, опять заложимъ, да я самъ буду метать.

Пузатый капитанъ заложилъ таки красненькую и усѣлся наслаждаться обычнымъ препровожденіемъ времени. Сафьянчиковъ, въ числѣ прочихъ, поставилъ карту, положилъ подъ нее деньги и открылъ по первому абцугу. Капитанъ и не подозрѣвалъ штуки, билъ гривенники и пятіалтынные, но когда положилъ налѣво карту Сафьянчикова, послѣдній снялъ ее, и взорамъ изумленнаго банкомета представилась красненькая. Вокругъ раздался дружный хохотъ. Капитанъ исподлобья посмотрѣлъ на прапорщика, пыхтя, отодвинулъ ему ассигнацію, сгребъ нѣсколько мелочи въ кошелекъ, всталъ и произнесъ:

— У насъ такъ не играютъ.

Никто на этотъ возгласъ не обратилъ вниманія. Послѣ бостона завязалась игра серьезнѣе. Коммиссіонеръ закладывалъ раза два пополамъ съ Мамаджановымъ, и всѣ банки ссывалъ Сафьянчиковъ. Это взбѣсило комиссіонера.

— Заложу еще одинъ! пропищалъ онъ, высыпая кошель червонцевъ — чортъ его знаетъ сколько здѣсь — рвите, только на чистаганъ. Посмотримъ на эту шельму фортуну — долго ли она будетъ ко мнѣ оборачиваться задомъ.

Игроковъ прибавилось; даже офицеры съ опустошенными кошельками взяли по немногу у казначея, и начался настоящій бой на зеленомъ полѣ. Сафьянчиковъ не горячился, но ничего не сдѣлалъ; и только лекарь да Мамаджановъ поминутно щипали комиссіонера; послѣдній навѣрную, а первый потому, что придерживался иногда картамъ Мамалыги. Игра кончилась далеко за полночь порядочнымъ разбитіемъ комиссіонера, и, разумѣется, значительная часть его проигрыша досталась новымъ пріятелямъ. Но Сафьянчиковъ былъ рѣшительнымъ героемъ вечера; даже самъ майоръ потрепалъ его по плечу и сказалъ, что изъ него выйдетъ ловкій гренадеръ; только надо сбрить усы, а то неравно полковой командиръ посадитъ на гауптвахту.

Отъ квартермистра Сафьянчиковъ зашелъ къ Мамаджанову и долженъ былъ честно раздѣлаться. Первоначально онъ имѣлъ было въ виду утать нѣсколько золотушекъ, но когда Мамаджановъ, не приступивъ еще къ ревизіи суммы, сказалъ, сколько должно быть денегъ въ карманѣ у Сафьянчикова, прапорщикъ молча взялъ свою часть, которая составляла болѣе 400 р. асс.

— 376 —

Опытный пріятель разрѣшилъ Сафьянчикову день останаться въ городѣ, купить что нужно, отправляться въ роту и ожидать увѣдомленія. Прапорщикъ долго не могъ уснуть и все пересчитывалъ деньги, которыхъ давно уже не видѣлъ въ такомъ количествѣ. Съ зарей онъ всталъ, призвалъ портнаго, заказалъ ему кавалерійскіе рейтузы, чтобъ были готовы къ слѣдующему утру, зашелъ къ шапочнику, велѣлъ сдѣлать бирюзовую фуражку съ бѣлымъ околышкомъ и отправился къ Мамаджанову. Послѣдній принялъ его дружески и усадилъ за чай.

— Ну, что комиссіонеръ ёдетъ сегодня? спросилъ пра-
порщикъ.

— Непремѣнно, да и чортъ съ нимъ! Пріѣдетъ въ другой разъ, мы его не такъ облапошимъ. Сегодня, пожалуй, у меня поиграемъ, только на чистое счастье. Понимаете.

— Понимаю.

— Я отложилъ золотушки три, четыре проиграть, и вамъ совѣтую тоже, тогда наши дѣла пойдутъ отлично.

— Ну, я согласенъ. Только знаете, сейчасъ же хочу напиться и пойду...

Сафьянчиковъ подмигнулъ. Мамаджановъ засмѣялся.

— Пойдемъ что ли вмѣстѣ, продолжалъ прапорщикъ — я поставлю бутылку, другую, а тамъ...

— Не такъ! Вотъ мой совѣтъ: ты не пей мертвецки, а натянись, что называется на второмъ взводѣ. Я помогу, покажалуй. Туда не ходи совсемъмъ: во первыхъ, мерзость, во вторыхъ, стыдно, братецъ, живешь въ деревнѣ. А надо сдѣлать вотъ какъ: ступай къ штабнымъ и къ прочимъ офицерамъ, съ кѣмъ познакомился, да и пригласи съ выигрыша на вечеръ.

— А въ самомъ дѣлѣ! Лихой ты, братъ, товарищъ, Мамалыга; видно, что кавалерійская кровь.

— Въ трактирѣ прикажи приготовить битковъ, купи бу-
тылки двѣ рому, полдюжины мадеры, чаю, сахару, табаку, а
мы достанемъ столовъ, посуды, займи еще комнаты двѣ на
постояломъ, прикажи фактору быть для услугъ, деньщиковъ
можешь взять у меня, у квартермистра, и этимъ вечеромъ
сдѣлаешь себѣ въ полку отличную репутацію.

— Эхъ, Мамалыга, да какже безъ шампанскаго!

— Въ твоей волѣ, только дорого.

— Такъ и быть три бутылки!..

— О, да изъ тебя будетъ прокъ, какъ я вижу, сказалъ Мамаджановъ; засмѣявшись. Дѣлать нечего: я уже берусь

— 377 —

устроить это дѣло. А о картахъ тебе заботиться нечего, потому что я доставлю. Понимаешь?

— Понимаю.

Сафьянчиковъ потиралъ руки отъ удовольстія и обѣщалъ Мамаджанову не пить слишкомъ; а главное — не ходить туда, куда тотъ не совѣтовалъ. Закупивъ все необходимое, онъ кликнулъ фактора, пошелъ съ нимъ по офицерскимъ квартирамъ и пригласилъ товарищей къ себѣ на вечеръ. Всѣ изъявили согласіе, тѣмъ болѣе, что Сафьянчиковъ говорилъ, прощаясь: »у меня будетъ все очень просто; но найдете и гусарскія сливки и бутылку, другую шампанскаго«. Обѣдалъ онъ въ трактирѣ и выпилъ только графинчикъ водки и стакана три дрей-мадеры, что привело его въ отличное расположеніе духа. Пришелъ домой онъ бодрымъ шагомъ, улегся на диванъ и, закуривъ трубку, предался разнымъ фантазіямъ. Прапорщику пришла мысль, что было бы недурно, еслибъ къ вечеру поспѣла хоть гусарская фуражка, и съ этой пѣлью онъ кликнулъ фактора, которому велѣлъ сходить къ шапочнику и вмѣстѣ принести ему нѣсколько паръ сапоговъ для выбора и хорошія шпоры. Пока факторъ исполнялъ порученія, Сафьянчиковъ, утомленный безсонной ночью и затронутый дрей-мадерой, захрапѣлъ богатырски и проспалъ часовъ до четырехъ. Факторъ, мальчикъ изъ лавки съ сапогами и другой съ нѣсколькими парами шпоръ почтительно ожидали въ передней. Факторъ раскаявался въ душѣ, что огорчилъ прапорщика отказомъ достать денегъ и, разсуждая, что, можетъ быть, далъ маху, придумывалъ способы поправить дѣло и началъ лавочнымъ мальчикамъ расписывать Сафьянчикова самыми лучшими красками. Наконецъ, прапорщикъ проснулся, выбралъ сапоги и велѣлъ привинтить шпоры. Но тутъ оказалось, что этой операціи никто не могъ сдѣлать, и только догадливый факторъ побѣжалъ къ адъютантскому деньщику. Сафьянчикову хотѣлось погулять; но онъ рѣшился подождать сапоговъ со шпорами, чтобъ хоть немного казаться кавалеристомъ. Каково же его было удивленіе, когда факторъ, торжественно неся пару сапоговъ, привелъ и шапочника, который, низко кланяясь, вручилъ Сафьянчикову красивую гусарскую фуражку. Распорядившись, чтобъ хозяинъ очистилъ еще одну комнату, и пославъ фактора за столами, посудой и деньщиками, прапорщикъ въ кавалерійской фуражкѣ и сапогахъ со шпорами отправился прямо въ трактирѣ, гдѣ много офицеровъ и юнкеровъ играли на бильярдѣ. Сафьянчиковъ

— 378 —

игралъ на этомъ инструментѣ плохо, но, не желая уронить
своего достоинства, предложилъ одному изъ товарищей пар-
тію по рублику, проигралъ три или четырѣ, потомъ на бу-
тылку шампанскаго, которую тоже подали на его счетъ, и уже
собирался увеличить кушъ, какъ, на счастье его, появился
Мамаджановъ, ежедневно упражнявшійся въ шарокатаніи и
извлекавшій копѣечные барыши »для успокоенія совѣсти«.
Мамаджановъ игралъ отлично и не находилъ себѣ партнера
иначе, какъ давая впередъ очковъ сорокъ. Свои почти съ
нимъ не играли, а развѣ какой приїзжій или помѣщикъ по-
падался ему на удочку. Шулерства собственно нѣтъ на
бильярдѣ, но шулера отличаются тѣмъ, что, играя превос-
ходно, маскируютъ игру, даютъ сперва впередъ очень мало,
даже проигрываютъ первыя партіи для завлеченія жертвы и,
прибавляя »форо« постепенно, обираютъ деньги навѣрняка.

Партнеру Сафьянчикова было непріятно появленіе силь-
нѣйшаго игрока, потому что партнеръ этотъ разсчитывалъ уже
на порядочный кушъ съ разгорячившагося прапорщика, кото-
рый, дѣйствительно для поддержанія кавалерійскаго тона, не
хотѣлъ отступать ни передъ какой ставкой.

— Ну, что, спросилъ Мамаджановъ Сафьянчикова — ты и на бильярдѣ такой же мастеръ, какъ въ картахъ?

— Помилуй, совѣтъ не въ ударѣ: спустилъ уже рублей пять и бутылку шампанскаго.

— Играете такъ и такъ?

— Я не могу дать имъ впередъ, проговорилъ, нѣсколько
смутившись, партнеръ Сафьянчикова — они иногда дѣлаютъ
удивительные шары.

— А можетъ быть со мной? сказалъ Мамаджановъ, дѣлая
глазами знакъ Сафьянчикову.

— Нѣтъ, довольно, я проспалъ послѣ обѣда, а мнѣ нужно
идти домой распорядиться.

Мамаджановъ остался въ трактирѣ живиться гривенниками
и пятіалтынными.

Къ Сафьянчикову собралось довольно товарищей, которые
получили о немъ высокое мнѣніе послѣ шумнаго вечера. Игра
шла на счастье и кончилась бы ничѣмъ; но Мамаджановъ,
върный своему обѣщанію, прометалъ семіабчужный штосикъ,
противъ котораго понтировалъ и Сафьянчиковъ, для отвлече-
нія подозрѣнія, и нѣсколько десятковъ рублей перешло въ
карманъ Мамалыги. Когда всѣ разошлись, послѣдній подѣ-
лился съ Сафьянчиковымъ, такъ что прапорщику вечеръ обо-

— 379 —

шелся недорого, и совѣтовалъ ему непремѣнно уѣзжать въ роту. Такимъ образомъ Сафьянчиковъ поправилъ обстоятельства, купилъ что нужно, а главное пріобрѣлъ рессурсъ въ будущемъ и, въ гусарской фуражкѣ и сапогахъ со шпорами, отправился къ своему мѣсту.

На довольно большое разстояніе въ окрестности, въ которой расположилась знакомая намъ рота, не было богатыхъ поломѣщиковъ, а жили медкопомѣстные дворяне и такъ называемые полупанки, т. е. отставные чиновники, выслужившіеся изъ казачьяго званія и отличавшіеся отъ крестьянина только тѣмъ, что ходили не въ народной одежѣ и говорили нѣсколько ломанымъ русскимъ языкомъ. Впрочемъ, изъ послѣднихъ встрѣчались люди радушные и не безъ средствъ, особенно если кому удавалось занимать мѣсто, приносившее доходы. Паны, однакожъ, рѣдко принимали ихъ въ свое общество, не потому, чтобы полупанки рѣзко отдѣлялись отъ массы мелкомѣстныхъ — масса, вообще, была необразована — а въ силу того же страннаго обыкновенія, которое запираетъ дверь аристократа передъ людьми другой породы. Случалось, что въ большомъ селѣ подобные отставные чиновники населяли цѣлыя улицы и, расходясь съ народомъ изъ нелѣпой спѣси, составляли свои собственные кружки, въ которые вносили мѣщанскіе нравы и обычані, хотя работали точно такъ же, какъ и крестьяне. Иные, кому удалось на службу нажить деньги, строили домики изъ трехъ-четырехъ комнатъ и вели не крестьянскій образъ жизни, знаясь лишь съ подобными себѣ да съ духовенствомъ. Женское общество этого сословія, при совершенномъ невѣжествѣ, всегда составляло значительную цифру, потому что дочь полупанка не всегда находила жениха, считая низкимъ выйти за крестьянина. Обыкновенно, цѣлью ихъ были судовые паньчи, канцеляристы; но тѣ женились только на невѣстахъ съ приданымъ. Панночки эти, по большей части, были даже безграмотны, хотя держали себя довольно спѣсиво относительно крестьянокъ, и въ праздники составляли свое общество — поболтать, пощелкать орѣховъ и погадать на картахъ. Изъ военныхъ въ этомъ обществѣ бывали иные юнкера, на которыхъ, какъ на жениховъ, панночки не разсчитывали, но, тѣмъ не менѣе, молодые люди влюблялись подъ-часъ взаимно и проводили время не безъ удовольствія. Въ домахъ мелкомѣстныхъ дворянъ, съ приходомъ полка, особенно гдѣ были невѣсты, возникали нѣкоторыя улучшенія,

— 580 —

и барышни каждый праздникъ одѣвались тщательнѣе къ обѣд-
вѣ, въ надеждѣ увидѣть офицеровъ.

По справкамъ, собраннымъ нашими знакомцами, помѣщики
побогаче жили довольно далеко, и Сафьянчиковъ рѣшилъ
не знакомиться съ разною этакою мелочью, а поѣхать прямо
къ вдовѣ Черепенковой, пока представится случай попасть
куда нибудь на балъ или на имянины. Въ первый же празд-
никъ, по возвращеніи прапорщика изъ города, назначено было
путешествіе на хуторъ вдовы, верстъ за десять, и только въ
случаѣ, если бы не было ея дома, заѣхать къ другимъ помѣ-
щикамъ, во первыхъ, чтобъ не остаться безъ обѣда, во вторыхъ,
не даромъ проѣздиться. Наканунѣ воскресенья, това-
рищи, по обычаю, сидѣли у Струнихина, предаваясь разнымъ
мечтамъ, надъ которыми поручикъ смѣялся, лежа на постели,
покуривая трубочку и поплевыя съ особеннымъ присвистомъ.
Сафьянчиковъ все время былъ въ духѣ, съ нетерпѣніемъ
ждалъ записки отъ Мамаджанова и порывался веселиться. Ку-
ропѣгинъ тоже не привыкъ сидѣть на квартирѣ, тѣмъ болѣе,
что на прежней стоянкѣ ›онъ катался какъ сыръ въ маслѣ‹,
по его собственному выраженію, и даже былъ помолвленъ.
Чувствовавшему превосходство Сафьянчикова, Куропѣгину не
весьма было пріятно его сообщество, и онъ предпочелъ бы йхать
безъ него ухаживать за хорошенькими, но какъ прапорщикъ на
этотъ разъ обладалъ денежными средствами, то и надо было
покориться необходимостей. Впрочемъ, Куропѣгинъ утѣшалъ
себя тѣмъ, что не всѣ же влюбятся въ Сафьянчикова и что
собственная его, куропѣгинская, фигура производила иногда
впечатлѣніе на сердце дѣвицъ, несмотря на присутствіе офи-
церовъ и богаче, и молодцоватѣе. Сафьянчиковъ объявилъ
торжественно, что если вдовушка хороша и у нея довольно
денегъ, онъ во второй же пріѣздѣ сдѣлаетъ предложеніе.

Утромъ, часу въ одиннадцатомъ, на тройкѣ обыватель-
скихъ съ колокольчикомъ, валявшимся издавна у Струнихина,
два товарища отправились дѣлать визиты. Куропѣгинъ надѣлъ
новенькій мундиръ и ужасно хлопоталъ, чтобы не замѣтили
заплатки на правомъ сапогѣ, которую ротный сапожникъ хотя
и объщалъ наложить искусно, однако не сдержалъ объщанія.
За то Сафьянчиковъ, нарядившись въ кавалерійскіе рейтузы
и сапоги со шпорами, быля очень доволенъ собою и, нафаб-
ривъ усы, замѣтилъ Куропѣгину, что »кавалеристъ всегда
останется кавалеристомъ, хотя бы и принужденъ былъ но-
сить на шеѣ говядину«. На это подпоручикъ не возражалъ,

— 381 —

но замѣтилъ въ свою очередь, что если рейтузы и шпоры дѣйствительно придаютъ красоты пѣхотному мундиру, то, съ другой стороны, при вѣрѣчѣ съ начальствомъ можно за эту красоту дорого поплатиться.

— Боюсь я!... отвѣчалъ Сафьянчиковъ.

Молодые люди весело разговаривали на телѣжкѣ, которая катилась по гладкой дорогѣ порядочной рысью, и помнутно набивали трубки, съ наслажденіемъ затягиваясь на свѣжемъ воздухѣ.

— Знаешь ли, что я выдумалъ? сказалъ Куропѣгинъ.

— Вѣрно какой нибудь вздоръ! Ха, ха, ха!

— Ты вѣчно смѣешься. Нѣтъ, не вздоръ, а дѣло.

— Какое, у чорта, можетъ быть у тебя дѣло?

— А вотъ какое. Ты Ёдешь волочиться за вдовушкой, имѣешь намѣреніе жениться, а я же какъ?

— А мнѣ что за надобность?

— Развѣ это по товарищески! Нѣтъ, брать Сафьянчиковъ, не знаю, какъ у васъ въ кавалеріи, но у насъ въ пѣхотѣ должно стоять горой другъ за дружку.

— Гдѣ надо и постоимъ, а здѣсь какой резонъ! Не хочешь ли ты самъ, пижосъ этакій, приударить за вдовушкой и выхватить лакомый кусокъ у меня изъ-подъ носу? Дужки, брать!

— Этой низости я никогда не сдѣлаю, но и ты обязанъ помогать товарищу.

— Не прочь.

— То-то. Видишь ли, я для тебя ђду къ вдовушкѣ, буду сидѣть дуракъ-дуракомъ въ то время, какъ вы начнете изъясняться въ любви; но оттуда ты долженъ заѣхать со мною къ этой... какъ бишь ее... Телюковской, гдѣ за невѣстой шесть тысячъ приданаго.

— А если она хорошенькая?

— Такъ что же? Значитъ, мнѣ же лучше.

— Ну, нѣтъ, лучше тебя ђхать къ нимъ одному.

— Зачѣмъ?

— А затѣмъ, что отобью, и баста!

— Какъ! у товарища?

— Эхъ, башка ты каропѣгая! Да развѣ можно быть съ хорошенькой и не разсыпаться передъ ней мелкимъ бѣсомъ?

— Не зналъ же я тебя, Сафьянчиковъ, сказалъ со вздохомъ подпоручикъ.

— Нешто я серьезно буду за ней ухаживать! Не видалъ

— 382 —

шести тысячъ! Да знаешь ли ты, что я по тысячѣ ставилъ на одну карту!

— Ты меня только пугаешь.

— Ха, ха, ха! А ты и струсилъ.

— Такъ поѣдемъ къ Телюковскимъ?

— Куда хочешь, дай только мнѣ приударить за вдовушкой. А долго мы прогостимъ?

— Ну, знаешь, если живетъ одна молодая женщина, за- сиживаться не слѣдуетъ, а мы побудемъ до вечера, да и по- ѣдемъ къ Телюковскимъ.

— Тамъ посмотримъ.

День стоялъ великолѣпный. По окраинамъ дороги пестрѣли еще запоздалые цвѣты, скворцы тучами перелетали съ нивы на ниву, а на несжатыхъ просахъ стада журавлей снимались при звукахъ колокольчика. Въ воздухѣ носилась паутина и, попадая подъ лучи солнца, казалась серебряною на голубомъ фонѣ неба. Но вотъ путники въѣхали въ луга. Впереди сперва показалась высокая мельница съ четырьмя крыльями, а потомъ группа деревьевъ, изъ которыхъ отдѣлялись пирамидальные тополи. Сафьянчиковъ погналъ ямщика, и черезъ четверть часа явственно можно было различить домикъ съ двумя трубами, и возлѣ рядъ бѣлыхъ хатъ, тянувшихся по небольшому косогору. Налѣво мелькнуло обширное гумно, обставленное множествомъ скирдъ, и тутъ же паслись большія стада ло- шадей, рогатаго скота и овецъ.

— Ого, да наша вдовушка хорошая хозяйка, сказалъ ве- село Сафьянчиковъ — посмотрите, Каропѣгій! Этакъ, чортъ по- бери, можно зажить помѣщикомъ.

— Вѣдь ты говоришь, что у тебя есть богатый дядя. Тебѣ же что?

— Дурандасъ ты, братъ, какъ я вижу. Дядя себѣ дядей, можетъ быть, онъ проживетъ лѣтъ двадцать, а тутъ и же- нушка разлюли, да и мазъ порядочный.

— Вотъ я такъ благославлялъ бы судьбу, еслибъ хоть сякой-такой домишко, да жена молодая. Эхъ!

— Ты, небось, и распустилъ бы нюни; не даромъ тебя зо- вутъ плаксой.

— Чего же больше надо человѣку?

— Увидишь, какъ я женюсь, да приберу къ рукамъ имѣ- ніе; я покажу, чего надо человѣку. А! вотъ и дворъ. Смо- три, Каропѣгій, никакъ гости.

Куропѣгинъ посмотрѣлъ внимательно.

— 383 —

— Гости-то, гости, сказалъ онъ — да никакъ я признаю
бонбояшъ *) командира втораго батальона.

— Что вы врешь, это коляска.

— Ну, ужъ тамъ вру или не вру, а зеленый бонбояшъ знаю.

— Хоть бы сказалъ бонвояжъ, замѣтилъ съ улыбкой
Сафьянчиковъ.

— Такъ у насъ въ полку всѣ называютъ.

— Недалеко стоитъ, что ли?

— Говорятъ, довольно далеко, но видно пронюхалъ, что богатая невѣста, а онъ уже давно хочетъ жениться.

— Да вѣдь онъ старъ?

— Немолодъ.

— Да хоть бы и молодъ, мы не испугаемся.

— Ну, не говори: все-таки штабъ-офицеръ, вѣсъ въ полку
имѣтъ, сколотилъ деньгу.

— Эка важность! И не такихъ за поясъ затыкали.

Сафьянчиковъ проговорилъ это по привычѣ, но въ душѣ трухнулъ при подобномъ соперничествѣ, и если не совершенно потерялъ бодрость, то все же самоувѣренность его понизилась на нѣсколько градусовъ.

— Ты смотри, Сафьянчиковъ, замѣтилъ Куропѣгинъ — не слишкомъ вольничай передъ нимъ: онъ этого не любить; и еще пожалуй не распекъ бы тебя за кавалерійскія брюки.

— Сколько я разъ тебя говорилъ, что не брюки, а рей-
тузы! Смѣетъ распечь! Я вѣдь донашиваю форму, и притомъ
мы не въ его баталіонѣ.

— Это ничего не значитъ. Ну, погляди, вонъ и майорскую тройку водить его кучеръ.

— Эхъ, досадно, чортъ побери! А я думалъ, что мы кут-
немъ здѣсь на свободѣ.

Когда товарищи подъѣхали къ крыльцу, на встрѣчу имъ
вышла женщина въ затрапезной исподницѣ. На боковомъ
крыльцѣ показалось нѣсколько дѣвушекъ, вызванныхъ зву-
ками колокольчика.

— Дома барыня?

— Дома. Пожалуйте.

Изъ небольшой, довольно грязной передней, безъ всякой ме-
бели, въ которой висѣли пучки разныхъ сухихъ травъ по стѣ-
намъ, а на шнуркахъ сушеныя яблоки, офицеры прошли въ
залу, уставленную старинными кожаными креслами, увѣшан-

*) Т. е. бонвояжъ — крытыя дрожки, какъ онѣ назывались въ прежнее время.

— 384 —

ную лубочными изображеніями генераловъ и уродливыми графами изъ Матильды и Ринальдо-Ринальдини. Въ простѣнкахъ висѣли небольшія зеркала, на окнахъ стояло нѣсколько горшковъ съ цвѣтами, а полъ устланъ былъ узенькими ряднами въ разныхъ направленияхъ. Офицеры остановились. Изъ сосѣдней комнаты раздавались женскій смѣхъ и мужской голосъ, говорившій густымъ басомъ. Вскорѣ, однакожъ, послышался шорохъ платья и молодая хорошенькая женщина показалась на порогѣ. Товарищи скорымъ шагомъ приблизились къ ней.

— Имѣю честь рекомендоваться — подпоручикъ Куропѣгинъ.

И подпоручикъ, по обычаю того времени, поцѣловавъ руку вдовушки, получилъ соотвѣтствующій поцѣлуй въ щеку.

— Имѣю честь рекомендоваться — корнетъ... ахъ, извините, позабылъ: теперь прапорщикъ Сафьянчиковъ, сказалъ ловкій эксъ-кавалеристъ, щелкнулъ шпорами и впился въ пухленькую ручку.

— Очень пріятно, господа! Пожалуйте въ гостиную.

Офицеры вошли. Это была маленькая комната. Диванъ, круглый столикъ и шесть креселъ составляли всю ея мебель. На столѣ, покрытомъ синей салфеткой, стоялъ подносъ съ водкой и закуской, а на диванѣ возсѣдалъ низенькій, толстый майоръ, глаза котораго заплыли жиромъ и подбородокъ лежалъ на воротникѣ. Онъ едва кивнулъ головой на поклонъ офицеровъ.

— Покорно прошу садиться, сказала вертлявая хозяйка — да не угодно ли водочки ў закусить съ дороги.

Куропѣгинъ не рѣшался, а Сафьянчиковъ, не желая уротить достоинство кавалериста, щелкнулъ шпорами, подошелъ къ столу, налилъ рюмку алоя водки и, пропустивъ ее съ особенной гримасой, принялся за соленье и копченье. Ободренный товарищемъ, и Куропѣгинъ приступилъ къ столику.

Майоръ пыхтѣлъ и видимо былъ недоволенъ пріѣздомъ офицеровъ. Лоснящееся, гладко выбривое лицо его, съ едва проръзанными глазами, и длинныя оттопыренныя уши представляли довольно смѣшную фигуру; но майоръ, какъ всѣ вообще уроды, считалъ себя красавцемъ и любилъ приволокнуться за хорошенькими. Онъ до того былъ ослѣпленъ своей наружностью, что не боялся никакого красавца, и если былъ не доволенъ появленіемъ молодежи, то не потому, чтобы ему было страшно сравненіе хоть бы съ Сафьянчиковымъ, а оттого, что

— 385 —

неловко ухаживать за вдовушкой въ присутствіи постороннихъ.
Этотъ майоръ сватался во время каждой стоянки, влюблялся
на каждомъ шагу и все-таки не приходилъ къ заключенію,
что онъ старъ и нехорошъ для внушенія взаимности. Штабъ-
офицеръ вообще, баталіонный же командиръ въ особенности,
пользовался извѣстнымъ почетомъ; молодые офицеры въ гос-
тяхъ, не взирая на приглашеніе хозяина, не смѣли сѣсть въ
присутствіи майора.

Когда гости позавтракали, вдовушка, посматривавшая съ
удовольствіемъ на Сафьянчикова, очень любезно просила ихъ
садиться. Знакомый съ пѣхотнымъ этикетомъ, Куропѣгинъ
поклонился и поглядѣлъ на майора, какъ бы ожидая ободри-
тельнаго жеста, но Сафьянчиковъ смѣло развалился въ креслѣ
и подумывалъ о томъ, что не мѣшало бы затянуться. Брови
у майора нахмурились, и на жирномъ лицѣ выступила краска.
Онъ въ ту же минуту хотѣлъ распечь дерзкаго прапорщика, но
колебался, потому что самъ въ первый разъ пріѣхалъ съ визи-
томъ къ вдовушкѣ.

— Что же вы не садитесь? отозвалась привѣтливо послѣд-
няя къ Куропѣгину.

— Садись, брать, проговорилъ густымъ басомъ майоръ и
взглянулъ исподлобья на Сафьянчикова.

Прапорщикъ даже не замѣтилъ этого и завелъ разговоръ
съ хозяйкой о чувствахъ вообще и о своемъ разочарованіи въ
особенности. Читателямъ уже извѣстно, какой былъ красавецъ
Сафьянчиковъ, и потому немудрено, что вдовушка съ пер-
ваго же раза увлеклась ловкимъ, статнымъ молодымъ чело-
вѣкомъ и, бесѣдуя съ нимъ, казалось, забыла о присутствіи
уродливаго майора, который пыхтѣлъ и произносилъ отрывис-
тыя фразы. Сначала майоръ вмѣнивался въ бесѣду, но, видя,
что ему отвѣчаютъ не хотя, всталъ, вышелъ въ залу и на-
чалъ ходить, потряхивая эполетами.

Марова Михайловна Черепенкова была женщина лѣт двад-
цати трехъ, полная, веселая, и хотя она овдовѣла недавно и,
по общепринятому правилу, не должна бы еще предаваться
живости характера, однако, пробывъ около четырехъ лѣтъ
замужемъ за семидесятилѣтнимъ старикомъ, она такъ обрадо-
валась свободѣ, что не слишкомъ обращала вниманіе на не-
ресуды кумушекъ. Дочь бѣднаго чиновника въ уѣздномъ го-
родѣ, Марова Михайловна училась кое-чему, разумѣется, нелѣпо
и поверхностно, но читать любила все — и романы, и стишки,
которые усердно переписывались тогда молодыми людьми и

25

— 386 —

подносились барышнямъ. Мужъ Марөы Михайловны, отставной штабсъ-капитанъ Черепенко, едва умѣлъ подписывать свое имя, и потому книгъ у него не водилось, но онъ не запрещалъ женѣ читать »романці«, какъ онъ выражался, и даже иногда самъ слушалъ въ зимній вечеръ какія нибудь приключенія. Женился Черепенко по страстной любви, на которую, разумѣется, Марөа Михайловна не отвѣчала, и, несмотря на четырехлѣтнее отвращеніе жены къ его убогимъ старческимъ ласкамъ, умирая, онъ завѣщалъ ей все свое состояніе. Оставшись молодой вдовой и достаточной помѣщицей, Черепенкова строила воздушные замки, припоминала всѣхъ молодыхъ людей, кто за ней ухаживалъ, и въ то время, когда ея сердце начало биться сильнѣе и требовать любви, вѣсть о приходѣ полка разнеслась по околодку. На несчастье вдовушки всѣ роты размѣстились далеко, и ей не предстояло другой возможности познакомиться съ офицерами, какъ на какомъ нибудь балѣ, или разсчитывать на случайное посѣщеніе. Между тѣмъ, Марөа Михайловна подновила свои наряды, велѣла сшить лакею новую куртку, приказала побѣлить снаружи домъ и кухню и ежедневно съ утра чесалась и одѣвалась, чего прежде не дѣлала иначе какъ по праздникамъ да съ пріѣздомъ знакомыхъ. Пастухамъ приказано было, чуть только завидять военныхъ, тотчасъ давать знать барынѣ. И вотъ ей доложили, что ёдутъ офицеры тройкой. Вдовушка не помнила себя отъ радости, пе-ребѣгала отъ окна къ зеркалу, и обратно, вылила на платокъ полъ стклянки духовъ, велѣла прибавить къ обѣду красный соусъ и пирожное и съ замираніемъ сердца ожидала посѣтителей молодыхъ, развязныхъ, изъ которыхъ лучшій непремѣнно въ нее влюбится. Но когда въ залу ввалился шарообразный майоръ Голопятовъ и, шаркнувъ коротенькими ножками, от-рекомендовался ей какъ заглазный ея поклонникъ, »будучи наслышанъ о ея красотѣ«, восторгъ вдовушки охладѣлъ, и у нея отпала даже охота пококетничать съ Голопятовымъ. Бе-сѣда ихъ была незанимательна. Майоръ разсказалъ вкратцѣ свой формуляръ, коснулся слегка офицеровъ своего баталіона и прямо перешелъ къ невыгодамъ холостой жизни, искусно, впрочемъ, набрасывая очеркъ удобствъ, ожидающихъ жену баталіоннаго командира. Вдовушка даже не находила предмета посмѣяться, потому что майоръ говорилъ весьма серьезно, и когда ей снова доложили о пріѣздѣ офицеровъ, лицо ея про-сіяло, и молодой женщинѣ стало веселѣе. Взглядъ на Сафьян-чикова окончательно привелъ Марөу Михайловну въ восторгъ;

— 387 —

она рѣшилась заняться красивымъ прапорщикомъ и ему по-
нравиться. Сафьянчиковъ, по части волокитства, былъ не изъ
послѣднихъ въ прежнемъ полку и потому не любилъ откла-
дывать дѣла въ долгій ящикъ. Марова Михайловна ему понра-
вилась, хуторъ ея тоже, и, прежде чѣмъ вдовушка подумала
о новомъ замужествѣ, Сафьянчиковъ рѣшилъ, что если нельзя
какъ нибудь »примазаться« и по дружбѣ быть временнымъ
обладателемъ хозяйки и ея имѣнія, то, »чортъ побери«, можно,
пожалуй, и жениться. И прапорщикъ быстро повелъ атаку на
сердце, которое само желало сдаться. Разумѣется, ни Сафьян-
чиковъ не изъяснялся еще въ любви, ни вдовушка не вызы-
вала его на это, но оба они понимали, что между ними
непремѣнно возникнутъ интимныя отношенія. Марова Михай-
ловна разспрашивала прапорщика о прежней службѣ, прапор-
щикъ вралъ съ ожесточеніемъ, и они позабыли, что тутъ же
торчалъ Куропѣгинъ, а главное, что въ залѣ одиноко ходилъ
и пыхтѣлъ майоръ Голопятовъ. Хозяйка первая опомнилась и
порхнула въ залу.

— Что же вы насъ оставили? спросила она.

Майоръ остановился, взъерошилъ волосы и тряхнулъ эпо-
летами.

— Въ дорогѣ, сударыня, насидѣлся, отвѣчалъ онъ.

— Такъ не угодно ли, пойдемте въ садъ, пока пригото-
вятъ объѣдъ.

— Какъ прикажете-съ.

— Пожалуйте же въ гостиную, я только накину что ни-
будь и поведу васъ показывать свои владѣнія.

По уходѣ хозяйки, майоръ скорымъ шагомъ направился къ
гостиной и остановился на порогѣ. Куропѣгинъ вскочилъ съ
кресла, а Сафьянчиковъ словно и не замѣчалъ присутствія
старшаго.

— Подойди-ка сюда, любезный! сказалъ, обращаясь къ
нему, Голопятовъ.

Сафьянчикова бросило въ краску. Онъ сперва хотѣлъ от-
вѣчать, сидя, но удержался и всталъ.

— Что вамъ угодно?

— Ты какого полка?

— Вотъ странный вопросъ! одного съ вами.

— По какому же ты праву со шпорами, съ усами и въ
кавалерійскихъ брюкахъ?

— Я донашиваю форму.

— Помни же, любезный, что донашивать форму можно

25*

— 388 —

очень долго на »абафтѣ«. Здѣсь мы въ гостяхъ, я самъ въ первый разъ, мнѣ неловко, но какъ увижу вашего баталіоннаго командира, непремѣнно передамъ.

— Семенъ Егорычъ, сказалъ Куропѣгинъ — извините его: онъ недавно изъ кавалеріи.

— Мы это знаемъ, знаемъ и то, что баринъ ловко рѣжется въ карты. Но я не могу терпѣть несоблюдения субординаціи.

— Право, майоръ, началъ Сафьянчиковъ.

— Я не майоръ, а господинъ майоръ, и то передъ баталіономъ, а въ домѣ зовутъ меня Семенъ Егорычемъ.

— Извините, Семенъ Егорычъ, я не имѣлъ намѣренія оскорбить васъ.

— А разваливаться передъ старшимъ въ креслѣ?

— У насъ, въ кавалеріи...

— Выбрось ты изъ головы свою кавалерію! у насъ въ пѣхотѣ младшій обязанъ уважать старшаго. Да я и толковать съ тобой не хочу.

Сафьянчиковъ вструхнулъ немного, не за свою особу не за арестъ, съ которымъ болѣе или менее свыкся, но ему пришла грустная мысль о запрещеніи носить шпоры, рейтузы, а главное усы, которые онъ расправлялъ такъ кокетливо. Майоръ подошелъ къ стѣнѣ и, упершись руками въ бока, началъ рассматривать Кульнева или Сеславина. Въ одно время, въ залу показались — съ одной стороны хозяйка въ салопѣ, съ другой Куропѣгинъ съ двумя трубками.

— Пойдемте, господа, черезъ гостиную, сказала хозяйка.

— Вотъ ваша трубка, Семенъ Егорычъ, доложилъ подپучикъ.

— Спасибо.

— Позвольте ужъ и намъ.

— Этого я запретить не могу.

— Нѣтъ-съ, но все же въ присутствіи вашемъ...

— Можно, можно.

Предшествуемые хозяйкой, гости изъ гостиной вышли на крошечное крыльцо, вокругъ которого разбросано было несколько грядокъ съ поблеклыми цвѣтами, и отправились въ аллею, обсаженную липами и густыми вязами. Майоръ пристроился къ хозяйкѣ и, идя съ нею рядомъ, набивалъ свою пѣнковую трубку. Молодежь поотстала.

— Куропѣгинъ! высѣки, братъ, огня.

— Нѣтъ у меня огнива, Семенъ Егорычъ, а вотъ у Сафьянчикова.

— 389 —

Прапорщикъ вынулъ огниво, кремень, трутъ и добылъ огня. Куропѣгинъ понесъ кусочекъ труту майору. Раскуривъ трубку, Голопятовъ принялся напѣвать нѣжности вдовушкѣ, которая поминутно оборачивалась посмотрѣть на Сафьянчикова.

— Какія у васъ манеры въ пѣхотѣ, сказалъ прапорщикъ своему спутнику. Это ни на что не похоже.

— Такъ у насъ заведено.

— А ты хорошъ, Каропѣгій, подаешь трубку майору.

— Что же тутъ дурнаго? Вѣдь если я тебя попрошу...

— Ты — дѣло другое; для товарища можно сдѣлать услугу.

— А ты, небось, не подалъ бы?

— Я? Атанде-съ!

— Послужишь у насъ, привыкнешь.

— Нѣтъ, чортъ съ вами, лучше я выйду въ отставку. А что, Каропѣгій, вдовушка?

— Ничего, аппетитная, а главное мазу...

— И этотъ майоръ туда же, ха, ха, ха! Ну, шалишь, ваше высокоблагородіе!

— А онъ у насъ ужасно влюбчивъ и сейчасъ сватается.

— Да что она съ ума спятила — выйти за такое гороховое чучело!

— Ну, знаешь, высокоблагородный, два креста, три медали.

— А образина!

— Некрасивъ, то есть?

— Уродъ-уродомъ. Да и гдѣ ему со мной связываться.

— А ты не очень раздражай его. Вѣдь послушай, Сафьянчиковъ, ты не вправѣ носить усовъ и синихъ брюкъ.

— Рейтузъ, сколько я разъ говорилъ тебя.

— Все равно, и если онъ скажетъ нашему нѣмцу, смотри, чтобъ въ самомъ дѣлѣ не попалъ на »абафту«.

— Абафту! Неужели ты не можешь выговорить — гауптахту. Я, впрочемъ, не боюсь: все это вздоръ.

— Нѣтъ, не вздоръ, а ты лучше не храбрись. Знаешь пословицу: ласковый теленокъ двѣ матки сосетъ.

— А вотъ лучше подойдемъ поближе и подслушаемъ.

Товарищи прибавили шагу и догнали хозяйку съ майоромъ на поворотѣ аллеи.

— Много я видѣлъ этакихъ гусей на своемъ вѣку, говорилъ Голопятовъ довольно тихимъ голосомъ — рѣдко бываютъ изъ нихъ исправные офицеры, а больше буяны, пьяницы и картежники.

— Вдовушка сказала что-то.

— 390 —

— Э, помилуйте! видна птица по полету.

Мароа Михайловна оглянулась.

— Что же вы, господа, отстаете? проговорила она.

— Мы раскуривали трубку, отозвался Куропѣгинъ.

Майоръ понизилъ голосъ.

— Смотри, какъ старый хрѣнъ подлипаетъ, сказалъ Сафьянчиковъ товарищу — ну, да не съ его рыломъ въ калашный рядъ. Вдовушка ужъ замѣтила, что я дѣтина — того...

— А признайся, ты уже влюбленъ?

— Какой ты уморительный! Влюбленъ! Да развѣ у насъ влюбляются серьезно? У насъ, братъ, по-гусарски.

— То есть какъ?

— Пріударить — и баста! А ты, Каропѣгій?

— Я желалъ бы влюбиться страстно, мечтать...

— Нюня, ты нюня! Небось довольствоваться вздохами?

— А знаешь, братъ, и это наслажденіе. Сидишь себѣ на квартирѣ, куришь трубку и мечтаешь.

— А возлюбленная кокетничаетъ съ другими. Удивительно весело! Однако, этотъ майоръ начинаетъ бѣсить меня.

— Ага! Браво, Сафьянчиковъ, ты ревнуешь...

— Тс! Экая розиня! Вѣдь могутъ услыхать.

— По моему, вдовушка — лакомый кусочекъ.

— И не безъ прилагательнаго.

Въ это время мимо товарищей пробѣжала босоногая дѣвочка и догнала Мароу Михайловну.

— Барыня! пожалуйте на кухню толченаго сахару, проговорила она, смотря исподлобья на майора.

— Развѣ я не вынула?

— Не знаю.

— Бѣги и скажи, что сейчасъ, да чтобъ не пережарили тамъ жаркаго.

Дѣвочка убѣжала.

— А вы сами изволите хозяйствомъ заниматься? спросилъ майоръ съ видимымъ удовольствіемъ.

— Нельзя же иначе. Мое вдовье дѣло такое: и въ кухнѣ я, и въ клубнѣ я, и въ амбарѣ я, все я.

— Безподобно!

— Извините, я на минуту васъ оставлю.

— Не безпокойтесь, сударыня: мы проводимъ васъ до дому. А каковъ садъ? прибавилъ майоръ, обращаясь къ Куропѣгину.

— Отличный-съ.

— Это тоже по вашей части? спросилъ Голопятовъ хозяйку.

— 391 —

— Я уже вамъ сказала, что всюду мой глазъ, а иначе съ нашими людьми ничего не будетъ.

— Дѣствительно, говорилъ майоръ, встряхивая эполетами и поворачивая назадъ за хозяйкой. — А позвольте спросить примѣрно, насчетъ, если встрѣтится какое упущеніе, какъ вы, бѣдныя, справляетесь?

— Скажу вамъ, сначала было очень трудно, отвѣчала вдовушка, смотря на Сафьянчикова — при мужѣ я не знала, что значитъ справляться съ мужиками, а теперь...

— Надѣюсь, вы не даете имъ потачки?

— Стараюсь вичего не пропускать! кому пригрожу, кого и за чубъ, а если уже большая вина, велю и высѣчь. Только, знаете, это непріятно для женщины.

— Вы, стало быть, чувствительны.

— Разъ, что чувствительна — и Мареа Михайловна опустила глаза — а второе, безъ себя велѣть высѣчь — не высѣкутъ порядкомъ; быть же тутъ самой, согласитесь, неприлично.

— Вотъ, сударыня, еслибы вы избрали себѣ мужа, да еще военнаго, не надо было бы и смотрѣть на наказаніе: мужъ отодралъ бы, какъ слѣдуетъ. Вы еще почивали бы, продолжалъ майоръ, вступая на любимую почву — покоились бы на пуховичкѣ, а мужъ всюду обошелъ, наказалъ бы кого слѣдуетъ, кому бы и потасовку задалъ, а потомъ разбудилъ бы васъ нѣжнымъ попѣлуемъ.

— Ахъ, что вы это разсказываете! Но я позабыла идти за сахаромъ. Обождите, я сейчасъ.

И вдовушка легко взбѣжала на крыльцо.

— Бой баба! произнесъ майоръ, смотря на Куропѣгина — и лихая хозяйка. Желалъ бы я посмотрѣть, какъ она своей рученкой бьетъ по щекамъ какого нибудь долговязаго верзилу. Смѣются, я думаю, бестіи.

— Имъ трудно пронять мужика-съ, замѣтилъ Куропѣгинъ и засмѣялся.

— Я думаю, она больше съ бабами, сказалъ Сафьянчиковъ.

— Нѣтъ, но я не понимаю, говорилъ майоръ — какъ же она насчетъ при себѣ: вѣдь это скверная штука въ самомъ дѣлѣ! Надо бы ей преподать кое-какіе совѣты.

— Господа! милости просимъ, сказала хозяйка, показываясь на порогѣ — столѣ накрытъ.

Гости поспѣшили на призывъ хозяйки, выпили водки и сѣли объѣдать. Мареа Михайловна припрашивала за каждымъ блюдомъ, офицеры все хвалили, чего требовалъ тогдашній

— 392 —

этикетъ; прислуга, состоявшая изъ Никитки, малаго лѣтъ
сорока, довольно неуклюжаго, въ дегтярныхъ сапогахъ, жен-
щины и босоногой дѣвочки, — суетилась. Къ концу обѣда,
когда было осушено нѣсколько бутылокъ вишневки, сливянки,
терновки и малиновки, разговоръ сдѣлался живѣе, и самъ рас-
краснѣвшійся майоръ началъ отпускать тяжеловѣсныя шуточки.
При такомъ всеобщемъ веселомъ настроеніи, разговоръ зашелъ
о сосѣдяхъ, и Мареа Михайловна сообщила много интересныхъ
подробностей объ окрестныхъ помѣщикахъ. Оказалось, что дѣ-
вицъ въ уѣздѣ было довольно, веселости предстояли, и но-
сился слухъ, что зимой въ городѣ хотѣли открыть собраніе.

Послѣ обѣда подали кофе, плодовъ и варенья. Майоръ,
любившій отдохнуть часика два, зѣвалъ и дремалъ на диванѣ;
Куропѣгинъ порывался ѣхать къ Телюковскимъ, но Сафьян-
чиковъ, имѣвшій свои виды, подсѣлъ къ хозяйкѣ и началъ
напѣвать ей нѣжности, на которые отвѣчали если не поло-
жительно, то съ тѣмъ небольшимъ жеманствомъ, какое по-
даетъ почти несомнѣнныя надежды.

Когда вечеромъ, послѣ ужина, гости разъѣхались, вдо-
вушка слегка пожала руку Сафьянчикову.

Прошло недѣли полторы, и рѣдкій день, чтобы Сафьянчи-
ковъ послѣ ученья, не посѣщалъ вдовушки, отдѣлываясь отъ
сотоварищества Куропѣгина, который потерялъ всякую на-
дежду познакомиться съ Телюковскими и дулся на прапор-
щика, хотя, по возможности, и скрывалъ досаду, имѣя нужду
въ послѣднемъ. Струнихинъ смѣялся надъ обоими, и когда
Куропѣгинъ и Сафьянчиковъ сходились у него, то первому
онъ пророчилъ лишніе расходы на амбре и на помаду, а по-
слѣднему гауптвахту и распеканцію по поводу кавалерійскаго
наряда и усовъ при вѣрѣчѣ съ Голопятовымъ.

Описывать подробно короткость прапорщика и вдовушки
было бы излишнимъ, потому что Сафьянчиковъ съ перваго
раза пріударилъ, а вдовушка тогда же показала ему слишкомъ
явное сочувствіе. Можетъ быть, мнѣ замѣтятъ, особенно люди
послѣдняго поколѣнія, выросшіе при иныхъ нравахъ и обы-
чаяхъ, что подобная развязка интриги слишкомъ быстра, и
что съ одной стороны стыдливость, врожденная женщинѣ, а
съ другой — благоразуміе не допустили бы такъ скоро дойти
до известнаго результата. Но я могу, въ предупрежденіе этого
замѣчанія, сказать одно, что не только въ описываемую эпоху,
но и гораздо позже, на походѣ, въ теченіе одной дневки, лю-

— 393 —

бовь между молодыми людьми созрѣвала до того, что дѣвицы уходили и вѣнчались тайно отъ родителей со своими возлюбленными. Здѣсь же, къ оправданію развязки, служатъ еще два обстоятельства: Сафьянчиковъ слышалъ о хорошемъ состояніи Черепенковой, а вдовушкѣ наговорили о немъ какъ о богачѣ и генеральскомъ сынѣ, у котораго дядя гдѣ-то губернаторомъ, а тетка играетъ значительную роль въ Петербургѣ. При встрѣчѣ они понравились другъ другу, съ тою только разницею, что Марова Михайловна была очарована Сафьянчиковымъ и позабыла о его генеральскомъ происхожденіи, а прапорщикъ хоть и нашелъ ее хорошенькой и аппетитной, но болѣе цѣнилъ ея состояніе. Не вдаваясь, однакожъ, въ психологическій анализъ этихъ двухъ индивидуумовъ и предоставляя читателямъ полное право обсуждать неестественность и прочіе недостатки въ нашемъ разсказѣ, мы отправимся на хуторъ Маровы Михайловны и посмотримъ на влюбленную пару послѣ десятидневнаго знакомства.

Въ извѣстной намъ гостиной, на небольшомъ диванѣ, подложивъ подъ голову гарусную подушку, лежалъ прапорщикъ, безъ галстуха, и курилъ изъ длиннаго черешневаго чубука съ дорогимъ янтаремъ, который получилъ въ подарокъ отъ вдовушки. На столѣ стояли графинъ съ водою, варенье и бутылка наливки. Марова Михайловна, кокетливо одѣтая, сидѣла въ креслѣ и, склонясь къ возлюбленному, разглаживала его густыя, черныя, какъ смоль, кудри. На лицѣ Сафьянчикова виднѣлось утомленіе, но глаза свѣтились весело, и замѣтна была въ нихъ постройка разнообразныхъ воздушныхъ замковъ. Лицо вдовушки дышало одною любовью, а глаза выражали счастіе, преданность и готовность самопожертвованія. Молодые люди уже переговорили о свадьбѣ, которую назначили на 1 ноября, и занимались бесѣдой о будущемъ. Марова Михайловна чистосердечно разсказала о состояніи своихъ дѣлъ, нѣ скрывъ ни одного ломбарднаго билета; Сафьянчиковъ, по обычаю, налгалъ три короба о богатствѣ своего воображаемаго дяди и, какъ ловкій надувало, объяснилъ, что этотъ дядя, огорченный его переводомъ въ пѣхоту, сократилъ ему присылку денегъ.

— Но это ничего не значитъ, прибавилъ прапорщикъ — онъ не можетъ долго сердиться и скоро проститъ навѣрное.

— Однакожъ, душенька, ты долженъ испросить у него благословенія.

— Это зачѣмъ?

— 394 —

— У тебя вѣдь нѣтъ ни отца, ни матери.

— Я совершеннолѣтній.

— Такъ, да все же старику будетъ пріятно.

— Э, душа моя, не въ моихъ правилахъ его баловать.

— Какъ знаешь. А можетъ быть онъ простилъ бы тебя и пріѣхалъ бы на свадьбу.

— Нѣтъ ужъ, Мароинька, мы сдѣляемъ ему сюрпризъ — и прикатимъ къ нему съ визитомъ въ каретѣ. Вѣдь у насъ будетъ карета?

— Право, не знаю — это очень дорого.

— Какіе пустяки! Я поѣду въ Харьковъ и куплю тебя за полцѣны самую лучшую: у меня тамъ есть знакомые мастера.

— Видишь ли, другъ мой, мнѣ не хотѣлось бы трогать капитала, а обойтись какъ нибудь.

— Если ты этого желаешь, будь по твоему, но только не-прилично женѣ Сафьянчикова, генеральскаго сына, ёздить въ бричкѣ.

Марова Михайловна задумалась. Прапорщикъ обнялъ вдо-вушку и привлекъ ее къ себѣ. Жаркій поцѣлуй заставилъ ее позвабить всѣ разсчеты.

— Все для тебя готова, шепнула она — только ты люби меня, Миша, люби и не покидай.

— За любовью дѣло не станетъ, отвѣчалъ весело Сафьян-чиковъ — а какъ получу наслѣдство отъ дяди, я тебя просто буду водить въ золотѣ.

— Барыня, раздался за дверью тоненькій голосокъ.

— Что тамъ? спросила Марова Михайловна, вставая съ мѣста.

— Пожалуйте сюда.

Вдовушка вышла и вскорѣ явилась съ ключкомъ сѣрой бумаги, свернутымъ въ продолговатую форму и запечатаннымъ каплею сургуча?

— Какой-то солдатъ принесъ тебя записку.

Сафьянчиковъ развернулъ посланіе, подошелъ къ окну, про-челъ, и лицо его приняло самое веселое выраженіе.

— Надо ёхать, Мароуша, сказалъ онъ.

— Какъ? Сегодня!

— Даже сію минуту.

— И ты радуешься?..

— Нельзя, дружокъ, не порадоваться. Пришла отъ дяди эстафета.

— Въ самомъ дѣлѣ?

— 395 —

— И съ деньгами. Ура! Вели запречь лошадей, я съѣзжу
въ городъ получу, пошлю отвѣтъ и возвращусь къ тебе —
здравъ и невредимъ.

— Нельзя ли завтра?

— Никакъ нельзя.

— Подожди, по крайней мѣрѣ: я велю сжарить на дорогу
жаркое, надо бы испечь пироговъ.

— Спасибо, Мареинька! Дѣло не терпитъ отлагательствъ,
да въ городѣ и не пропадешь съ голоду. Съ эстафетой шутить
не слѣдуетъ.

— По крайней мѣрѣ, напейся хоть чаю.

— Если самоваръ будетъ скоро готовъ, то пожалуй, а то
некогда.

— Сейчасъ! сейчасъ! всѣхъ дѣвокъ заставлю раздувать.
Ты поѣзжай въ рессорной бричкѣ.

— Въ чемъ угодно.

— Покойнѣе въ бричкѣ. Я велю дать пока лошадямъ овса
и положить мѣшокъ съ собою въ городъ. Только ты, ду-
шенька, присмотри, чтобъ Терешко не пропилъ его.

— О, въ этомъ будь покойна: я твоего Терешку такъ при-
струню, что ему небо съ овчинку покажется.

— Голубчикъ ты мой!

И Марѣа Михайловна, обнявъ возлюбленнаго, поспѣшила
отдать нужныя приказанія.

Сафьянчиковъ набилъ трубку, закурилъ и вышелъ въ залу.
Читатель, конечно, понялъ, что никакой эстафеты не было на
имя прапорщика въ городѣ. Записку получилъ онъ отъ Ма-
маджанова, который призывалъ его по экстренному дѣлу, а
это экстренное дѣло заключалось въ какомъ нибудь приѣзжемъ,
отъ котораго можно было поживиться. Казалось бы, другой
на мѣстѣ Сафьянчикова, встрѣтивъ неожиданную возможность
обезпечить себя женитьбой на молодой, хорошенькой женщинѣ,
навсегда отказался бы отъ игры, тѣмъ болѣе отъ шулерскихъ
продѣлокъ; но не таковъ былъ прапорщикъ: онъ уже соста-
вилъ себѣ планъ — съ помощью капитала будущей супруги обы-
грать цѣлый свѣтъ, приобрѣсти милліоны и потомъ прожить
ихъ въ свое удовольствіе. Возможность имѣть въ рукахъ около
50 тысячъ (ассигнаціями) придала ему необыкновенную само-
увѣренность, а чтобъ оградить себя отъ притязаній начальства,
онъ рѣшился на другой же день подать въ отставку, подкупить
лекаря и рапортоваться больнымъ. Все это созрѣло въ головѣ
Сафьянчикова, пока вдовушка хлопотала возлѣ самовара.

— 396 —

Надо было видѣть, съ какой заботливостью Мареа Михай-
ловна снаряжала своего возлюбленнаго въ дорогу за двадцать
верстъ: она велѣла положить въ бричку пуховикъ, подушки,
стеганое шелковое одѣяло, и банку варенья, и окорокъ вет-
чины, и бѣлый хлѣбъ; однимъ словомъ, ничто не было за-
быто. Самоваръ поспѣлъ въ четверть часа, лошадямъ выдана
двойная порція овса, а кучеру приказано надѣть новый армякъ,
да и лакею Никиткѣ отдано повелѣніе облечься въ новую
куртку и быть готовымъ къ поѣздкѣ въ городѣ.

Дворня давно уже рѣшила, что пани выходить замужъ за
офицера, и многимъ это не понравилось, потому что хозяинъ
въ домѣ, да еще военный, представлялъ многія неудобства
для людей, свыкшихся уже съ женскимъ управленіемъ. Раз-
умѣется, бытъ дворовыхъ у Черепенковой далеко не могъ на-
зваться хорошимъ, и, какъ читатель могъ замѣтить изъ раз-
говора вдовушки съ майоромъ, молодая помѣщица управляла
всѣмъ на основаніяхъ, общихъ тогдашнему духу времени; но
все же трудно женщинѣ добираться до разныхъ мелочей, и
многое проходило безнаказанно. Ключница даже поручила одно-
му крестьянину узнать подъ рукой на ротномъ дворѣ, что за
птица былъ прапорщикъ, и рѣшилась сообразно съ ожидае-
мыми свѣдѣніями, дипломатически дѣйствовать въ кругу сво-
ихъ обязанностей. Но сама судьба послала дворнѣ свѣдѣнія
въ лицѣ солдата, принесшаго записку, котораго пани прика-
зала угостить и который былъ угощенъ роскошнѣе обыкновен-
наго. Ловкій мушкетеръ, смекнувъ дѣло, и притомъ совер-
шенно не зная Сафьянчикова, описалъ его самыми лучшими
красками, что человѣкъ онъ золотой, богатый, однимъ сло-
вомъ, отца роднаго не нужно«.

Прапорщикъ спѣшилъ напиться чаю и, увѣривъ Мареу Ми-
хайловну въ неизмѣнной любви до гроба, началъ собираться
въ дорогу. Подержанная рессорная бричка, заваленная подуш-
ками и занряженная тройкою недурныхъ лошадей, давно уже
стояла у крыльца, а кучеръ Терешко, въ новомъ армякѣ, но
въ рыжей вытертой шляпѣ и въ порванныхъ сапогахъ, сидѣлъ
на козлахъ, покуривая коротенькую трубку. Никитка стоялъ
на крыльцѣ и предавался мечтамъ о городѣ, раздумывая,
такъ ли ему будетъ тамъ, какъ при старомъ панѣ, т. е. пред-
стоитъ ли сухояденіе, или молодцовой офицеръ дастъ де-
негъ не только на харчи, но и на выпивку. Мечты эти были
прерваны босоногой дѣвочкой, которая выбѣжала изъ перед-
ней съ крикомъ:

— 397 —

— Подавайте!

Никитка выпрямился, а кучеръ Терешко, спрятавъ по-
спѣшно трубку въ карманъ, подъѣхалъ къ самому крыльцу и,
сдѣлавъ глупѣйшую физіономію, сидѣлъ, вытянувъ руки и не-
много косясь на двери, изъ которой вскорѣ показались вдо-
вушка и Сафьянчиковъ. Послѣдніе, попрощавшись безъ сви-
дѣтелей самымъ нѣжнымъ образомъ, разставались уже при
людяхъ довольно церемонно.

— Сдѣлайте же одолженіе, Михайло Степановичъ, сказала
хозяйка — построже съ Терешкой и Никиткой: даю вамъ пол-
ное право распоряжаться, какъ сами знаете.

— Будьте покойны, Мареа Михайловна, для васъ готовъ
отвалять ихъ на всѣ бока. Смотрите у меня, сказалъ онъ,
обращаясь, впрочемъ, къ кучеру — если будете худо вести
себя, или напьетесь: въ городѣ есть гауптвахта, лоза не по-
купная, а отдерутъ по военному. Слышите, ракаліи!

— Слышу, проговорилъ Никитка тихимъ голосомъ.

Терешко хранилъ молчаніе.

— Прощайте, Михайло Степановичъ, берегите себя въ до-
рогѣ и, когда окончите дѣла, сѣздите, если нужно, и въ
роту, а лучше бы прямо ко мнѣ: завтра буду ждать васъ къ
обѣду.

Сафьянчиковъ сѣлъ въ бричку, оправился и, поклонившись
вдовушкѣ, крикнулъ:

— Пошелъ! да не зѣвать, не то чубукъ на спинѣ изломаю.

Терешкѣ спина была, конечно, дороже господскихъ лоша-
дей, и потому онъ, хлестнувъ тройку кнутомъ, поѣхалъ отъ
крыльца довольно крупной рысью.

— Стой! закричалъ вдругъ прапорщикъ.

Кучеръ едва удержалъ тройку.

— Отчего не привязанъ колокольчикъ?

— У насъ нѣтъ, ваше благородіе, и при старомъ панѣ
никогда не было.

Восоногая дѣвчонка уже летѣла отъ барыни съ вопросомъ:
не случилось ли чего?

— Не безпогрETS! проговорилъ громко Сафьянчиковъ,
кланяясь вдовушкѣ — я спрашивалъ, зачѣмъ безъ колоколь-
чика.

— У насъ нѣтъ! прокричала Мареа Михайловна, махая
платкомъ. Прощайте! Завтра жду къ обѣду. Будутъ лѣнивые
вареники.

— Постараюсь. Пошелъ, разиня!

— 398 —

Кучеръ снова хлестнулъ тройку и помчался по хутору. Ему очень хотелось оглянуться и обмѣняться взорами съ Никиткой, но боязнь возбудить гнѣвъ сердитаго офицера, мѣшала этому удовольствію. Никитка, съ своей стороны, стоя на за-пяткахъ и держась за отрепанныя кисти, раздумывалъ, можно ли ему сѣсть на дощечку или нужно спросить позволенія. Только что бричка миновала послѣднюю хату и выбралась въ степь, на дорогу, на встрѣчу показалась другая тройка, ле-тѣвшая очень быстро, о чемъ можно было судить по отрыви-стому звуку голосистаго колокольчика. Сафьянчиковъ выгля-нулъ изъ брички и увидѣлъ какой-то крытый экипажъ, катив-шійся по дорогѣ. Коренникъ бѣжалъ большою рысью, пристяж-ныя, завиваясь, летѣли на отлетѣ.

— Кто это? обратился прапорщикъ съ вопросомъ къ кучеру.

— Что-то незнакомое и должно быть полковое. А! а! это толстый офицеръ, что былъ уже у насъ.

— Майоръ, что ли?

— Такъ и есть майоръ. Я узналъ деньщика. Вотъ они за-видѣли насъ и пріостановились.

— Поѣзжай и ты потише.

Когда экипажи готовы были встрѣтиться, тройка съ коло-кольчикомъ остановилась, и изъ извѣстнаго бонвояжа едва вы-лѣзъ майоръ Голопятовъ, котораго деньщикъ увѣрилъ, что бричка принадлежитъ вдовушкѣ. Майоръ махнулъ рукой Те-решкѣ, и этотъ, въ свою очередь, осадивъ лошадей, припод-нялъ шляпу. Семенъ Егорычѣ съ улыбкой подходилъ къ бричкѣ, готовясь высказать сожалѣніе о неудавшемся визитѣ, но вы-сказать такимъ образомъ, чтобы вдовушка поняла, наконецъ, настоящую цѣль его посѣщенія. Но какъ же онъ удивился, увидя въ бричкѣ Сафьянчикова, который курилъ изъ длиннаго чубука, развалясь самымъ нецеремоннымъ образомъ.

— А! это ты, любезнѣйшій! только и могъ проговорить Голопятовъ.

— Это я, — ѣду въ городъ.

— Гм! И ты не могъ встать передъ штабъ-офицеромъ?

— Я не зналъ, что это вы, да мнѣ и трудно вылѣзть изъ брички: здѣсь такъ много наложено.

— Хорошо, хорошо, объ этомъ послѣ. А Марѣа Михай-ловна дома?

— Дома.

— По какому же ты случаю на ея лошадяхъ? Вѣрно, вы-просилъ.

— 399 —

— Выпросилъ, отвѣчалъ прапорщикъ съ иронической улыбкой.

Майоръ оборотился и махнулъ рукой на своего кучера. Тотъ соскочилъ съ козелъ, помогъ Голопятову сѣсть въ бонвояжъ и, получивъ сперва затрещину, а потомъ приказаніе, погналъ тройку по дорогѣ къ хутору Черепенковой.

Но мы оставимъ майора съ его любезностями и послѣдуемъ за Сафьянчиковымъ. Вечерѣло, когда прапорщикъ пріѣхалъ въ городъ и остановился у постоянаго двора, хозяинъ котораго встрѣтилъ его съ униженными поклонами, объявивъ, что прежняя его квартира занята, но что есть другая. Не успѣлъ Сафьянчиковъ войти въ комнату, какъ уже факторъ, словно вылѣзшій изъ земли, шепнулъ, что его ожидаетъ Степанъ Захарычъ Мамаджановъ.

— Хорошо, ступай и скажи, что буду.

Сафьянчикова самого брало нетерпѣніе, и потому, приказавъ снести вещи и прочитавъ мораль Терешкѣ и Никиткѣ относительно поведенія и ухода за лошадьми, онъ быстро отправился къ Мамаджанову.

— А! дружище, сказалъ послѣдній — чуть не опоздалъ.

— Какъ получилъ записку, тотчасъ и поѣхалъ. А что?

— Есть гусь, да еще лапчатый: одинъ гусарскій юнкеръ ёдетъ изъ отпуска шестерикомъ въ коляскѣ, пропасть вещей и денегъ.

— Зачѣмъ же его нелегкая здѣсь остановила?

— Курьезная штука: провалился мостъ, и нѣтъ ходу на ту сторону. Только завтра починятъ.

— Ну?

— Разумѣется, я не игралъ. Наши нѣкоторыя ищейки рѣзались уже, да вѣдь знаешь, какой это народъ.

И Мамаджановъ плюнулъ.

— Знако.

— Надобно сегодня облапошить добраго молодца. Я совѣтовалъ бы тебя вступить въ знакомство.

— Это не долго. А играть гдѣ?

— Да вѣдь ты остановился съ нимъ на одномъ постоянѣмъ дворѣ, такъ и пригласи его и еще нѣсколькихъ офицеровъ. Денегъ не промоталъ?

— Гдѣ промотать въ деревнѣ!

— Въ случаѣ, если игра составится у тебя, дѣлаемъ вечеръ пополамъ, только чтобъ никто не зналъ объ этомъ.

— 400 —

— Разумѣется.

— Ступай же поскорѣе и пригласи кой-кого, да нельзя ли поменьше.

Выкуривъ наскоро трубку и получивъ отъ Мамаджанова полдюжины запечатанныхъ картъ, Сафьянчиковъ поспѣшилъ на квартиру. Фактору отдано приказаніе сходить на половину юнкера и узнать, что тамъ дѣлается. Факторъ донесъ, что гусаръ спалъ послѣ обѣда, проснулся и игралъ съ собакой, а люди готовили чай. Сафьянчиковъ пошелъ къ юнкеру и отремендался какъ гусаръ, по несчастію попавшій въ пѣхоту, но который въ душѣ остался тѣмъ же гусаромъ и какъ роднаго готовъ обнять даже кавалерійскаго солдата. Юнкеръ, молодой человѣкъ лѣтъ осьмнадцати, красивый и добродушный, чуть не съ распространѣтыми объятіями принялъ Сафьянчикова, велѣлъ подать чаю, рому и тутъ же разсказалъ о знакомствѣ съ нѣкоторыми пѣхотинцами, привравъ малую толику, чему охотно вѣрилъ нашъ прапорщикъ.

— Знаете что? сказалъ послѣдній юнкеру — я пришелъ звать васъ къ себѣ.

— Какъ же это? у меня чай готовъ.

— Видите ли, я не зналъ о вашемъ пріѣздѣ и пригла-
силъ товарищей. Здѣсь есть одинъ тоже изъ кавалеріи — такъ
себѣ добрякъ: придетъ лекарь и, можетъ быть, квартермистръ.
Немудрено, что и перекинемся.

— Пожалуй, только эти пѣхоташки ставятъ по гривеннику.

— Ха, ха, ха, и того менѣе. Но мы составимъ порядочную. Такъ я въ надеждѣ видѣть васъ?

— Постойте же! чаю или пуншу?

— Нѣтъ ужъ лучше рюмку голяку, а черезъ часъ милости просимъ ко мнѣ на чай.

— Буду.

— До свиданія. Можетъ быть, вы любите въ коммерческія?

— У насъ въ дивизіи не любятъ эту канитель тянуть, да оно и не по гусарски.

— Браво! я самъ того же мнѣнія.

И Сафьянчиковъ, призвавъ хозяина, которому велѣлъ рас-
порядиться относительно мебели и посуды и, поручивъ фак-
тору принести вина и рому, побѣжалъ къ Мамажданову за
совѣтомъ на счетъ посѣтителей. Положено было пригласить
квартермистра, лекаря и для балласта нѣсколько понтеровъ.
Приглашая гостей, прапорщикъ встрѣтилъ у квартермистра
одного помѣщика, большаго любителя »направо и налѣво«,

— 401 —

который съ удовольствіемъ согласился придти на вечеръ, и такимъ образомъ, въ квартирѣ у Сафьянчикова собралось человѣкъ семь къ назначенному времени. Юнкеръ пришелъ послѣднимъ и былъ представленъ хозяиномъ какъ лихой гусаръ и молодецъ на конѣ и на зеленомъ полѣ. Юнкеръ старался больше всего о поддержаніи каваллерійскаго достоинства, разстегнулъ ментикъ и принималъ самыя безцеремонныя позы.

Никитка, юнкерскій камердинеръ и факторъ исполняли обязанность слугъ и разставили два зеленыхъ стола, за которые и усѣлась компанія — сперва задать пуншацію, а потомъ заняться дѣломъ. Но вскорѣ двухъ столовъ оказалось мало, потому что пришли нѣсколько офицеровъ, которые подходили къ Сафьянчикову и, поздоровавшись, говорили, что обрадовались его пріѣзду и пришли навѣстить по товарищески.

Квартермистръ привелъ съ собой помѣщика Старошапку, который сиповатымъ голосомъ выражалъ каждому удовольствіе познакомиться и тутъ же приглашалъ къ себѣ въ деревню, описывая свое богатство, вліяніе и удобства. Это былъ мужчина лѣтъ подъ сорокъ, высокій, съ ястребинымъ загнутымъ носомъ, съ медвѣжьими манерами, въ сѣромъ широкомъ сюртукѣ, на одной изъ пуговицъ котораго болтался кисетъ съ табакомъ. Въ рукахъ у него постоянно былъ чубукъ съ историческимъ бѣлымъ янтаремъ, извѣстнымъ далеко въ окрестностяхъ. Помѣщикъ вымѣнялъ этотъ янтарь за дворовую дѣвушку, что равнялось тогда семидесяти рублямъ ассигнаціями, и любилъ похвастаться подобной дорогой вещью. Игралъ онъ во всѣ игры и слылъ золотымъ рудникомъ для партнеровъ, потому что никогда не выигрывалъ, и, какъ бы ни шла ему карта, онъ всегда ухитрялся испортить свою игру и постоянно приплачивался. Страсть доходила у него до того, что, проигравъ наличныя деньги, онъ игралъ на вещи, наконецъ, на продукты, нерѣдко спуская хлѣбъ, находившійся еще на корню, и могъ просидѣть за картами трое сутокъ сряду. Онъ пріѣхалъ въ городъ собственно съ цѣлью познакомиться съ игроками, потому что въ окрестностяхъ его деревни расположена была рота, въ которой офицеры состояли преимущественно изъ бурбоновъ и досуги свои посвящали исключительно пѣннику, не имѣя о картахъ ни малѣйшаго понятія. Сосѣди охотно играли съ Старошапкой, но игра велась небольшая и непостоянная, а онъ, особенно при деньгахъ, возмущался малыми кушами; въ банкъ же и штосъ у нихъ не играли, развѣ гдѣ нибудь при большихъ сѣздахъ, а Старошапка любилъ и мет-

26

— 402 —

нуть и попонтировать. Приготовивъ нѣсколько сотъ пудовъ пшеницы и овса, Старошапка поѣхалъ въ городъ продать свои продукты. Онъ могъ это сдѣлать и не выѣзжая изъ деревни, притласивъ евреевъ-спекулянтовъ, но ему хотѣлось поѣхать въ городъ, завести знакомство съ офицерами и вообще кутнуть за глазами у жены, которая болѣе или менѣе сдерживала его размашистую натуру. Узнавъ, что игра велась часто у квартермистра, онъ отправился къ послѣднему предложить хорошаго овса, но главное — сравиться въ карты. Мы уже видѣли, какимъ образомъ онъ попалъ на вечеръ къ Сафьянчикову. Не успѣлъ помѣщикъ дополнить стаканъ чаю, какъ началъ обнаруживать нетерпѣніе и намекалъ, что грѣхъ »терять золотое время«. Нѣкоторые голоса поддерживали Старошапку, и возникло разногласіе — сыграть ли прежде въ бостонъ, или прямо приступить къ скороспѣлкѣ. Игроки раздѣлились, но большинство было на сторонѣ послѣдней, вслѣдствіе чего сдвинуты были оба стола, и общество усѣлось.

Мамаджановъ пропѣлъ извѣстный куплетъ:

> „На зеленомъ, други, полѣ“ и проч.

Старошапка вызвался заложить банкъ и вынулъ сторублемую ассигнацію. Казначей зная свою обязанность, досталъ пачку разноцвѣтныхъ бумажекъ, рублей на десять серебра и, ни слова не говоря помѣщику, размѣнялъ его ассигнацію. Понтеры усѣлись.

— Милости просимъ! сказалъ Старошапка, распечаталъ карты, стасовалъ и, закуривъ трубку, посматривалъ на окружающихъ.

— У насъ правило, замѣтилъ квартермистръ — банкометъ не стѣсняетъ понтеровъ: предоставляется ставить, кому сколько угодно.

— Я согласенъ, лишь бы больше проигрывали, весело проговорилъ Старошапка.

Публика зашевелилась, доставая деньги изъ кармана, и каждый поставилъ, начиная отъ гривенника и т. д. Юнкеръ накрылъ кушъ картой, и началась талія.

— Господа, я темныхъ не бью, сказалъ помѣщикъ.

Всѣ поспѣшили открыть карты, изъ которыхъ три или четыре легли направо. Старошапка весело придвинулъ къ себѣ мелочь и одну синюю ассигнацію. Глаза у него разгорѣлись. Но вотъ юнкеръ выигралъ.

— Сколько у васъ? спросилъ помѣщикъ.

— 403 —

Гусаръ молча развернулъ сторублевую бумажку.

— Какъ?

— Весьма обыкновенно.

— Ну, я не зналъ...

— Вѣдь было же сказано, что понтеры не стѣсняются.

— Я такъ не люблю; говорилъ Старошапка жалобнымъ голосомъ — что это за игра!

— У насъ всегда такъ въ каваллеріи, отозвался Сафьянчиковъ — или хомутъ пополамъ, или дуга въ дребезги.

— Ну, кто же закладываетъ? спросилъ казначей.

— Пожалуй, еще заложу, сказалъ Старошапка, вытаскивая изъ бумажника пятидесятрублевую — только, господа, нельзя же ставить ввабанкъ. Нѣтъ, ставьте поменьше, по крайности будетъ удовольствіе наиграться.

— Извольте, сказалъ юнкеръ.

Онъ поставилъ двѣнадцать съ полтиной, взялъ, загнулъ транспортъ, и банка не бывало.

Старошапка бросилъ карты.

— Этакъ нельзя играть.

— Какъ вамъ угодно, никто и не принуждаетъ, отозвался Мамаджановъ, который ставилъ малые куши и не пользовался никакими преимуществами, имѣя въ виду дѣло болѣе серьезное.

Старошапка пошарилъ въ бумажникѣ, но не захотѣлъ уже метать, а сказалъ, что попробуетъ счастья въ понтировкѣ.

Гусаръ заложилъ пятьсотъ. Мамаджановъ взялъ ихъ въ одну талію. Старошапка проигралъ всю свою наличность. Юнкеръ вынулъ еще пятьсотъ, но Мамаджановъ съ Сафьянчиковымъ не дали ему и вздохнуть. Гусаромъ овладѣло не терпѣніе.

— Чортъ знаетъ, какое несчастье! сказалъ онъ.

— Не угодно ли, заложимъ пополамъ? сказалъ Мамаджановъ — я неохотно понтирую.

— Извольте; только я схожу, возьму денегъ. А впрочемъ, велю принести сюда шкатулку. Эй, Филипычъ! принеси мой нессесеръ.

Черезъ нѣсколько минутъ принесли нессесеръ. Юнкеръ досталъ оттуда пачку ассигнацій и, отсчитавъ пятьсотъ, положилъ ихъ на столъ, Мамаджановъ вынулъ столько же и распечаталъ новую талію.

Помѣщикъ, отозвавъ въ сторону Сафьянчикова, пошепталъ ему что-то на ухо. Прапорщикъ, ни слова не говоря, далъ

26*

— 404 —

ему 50 рублей. Игра началась. Счастье не склонялось ни на чью сторону, никто не ставилъ большихъ картъ, исключая лекаря, который порывался рубликовъ на двадцать пять.

— Что же, господа, сказалъ юнкеръ — въ банкѣ тысяча, а вы ставите маленькія карты.

Помъщикъ погорячился и въ двѣ ставки покончилъ капи-
талъ. Тогда Сафьянчиковъ вынулъ пятьсотъ и взялъ ихъ из-
вѣстнымъ маневромъ, при содѣйствіи Мамаджанова. Осталь-
ные перешли къ нему же.

— Можетъ быть, шампанскаго? отозвался онъ, уловивъ условный знакъ Мамаджанова.

Всѣ изъявили согласіе, и вскорѣ захлопали пробки.

— За здоровье пріѣзжаго гусара! сказалъ Сафьянчиковъ — и пожелаемъ ему выигрыша.

— Нѣтъ, господа, отозвался юнкеръ, нѣсколько сконфу-
женный — я не помню этакаго несчастья. Надобно мнѣ ре-
ваншу.

— Извольте, съ удовольствіемъ, я готовъ заложить одинъ
и въ половинѣ, согласенъ понтировать: вѣдь вы знаете, у
насъ въ каваллеріи, товарищу предоставляются всѣ средства
къ отыгрышу.

Помъщикъ ходилъ по комнатѣ, курилъ трубку и не зналъ,
какъ быть: денегъ у него почти не оставалось, занять у
Сафьянчикова неловко, перехватить у какого нибудь еврея
поздно, а играть и отыграться ему сильно хотѣлось.

— Господа, знаете что? сказалъ онъ — со мной денегъ
нѣтъ, а не угодно ли, я заложу пару форейторскихъ — яѣз-
жу всегда съ форейторомъ. Лошади собственнаго завода. Вы-
игрывайте.

— Что мнѣ за охота играть на лошадей, когда я проигры-
валъ чистыя доньги! замѣтилъ юнкеръ.

— Да мы и не видали вашихъ лошадей, сказалъ Сафьян-
чиковъ.

— Я заложу ихъ въ триста рублей, а каждая стоитъ не
меньше двухсотъ.

— А вотъ что я придумалъ, сказалъ Мамаджановъ съ
обычной своей находчивостью — мы человѣка четыре можемъ
играть на одномъ столѣ, остальные на другомъ. Вы, г. Ста-
рошапка, сперва заложите одну лошадь, оцѣните только добро-
совѣстно; пусть рвутъ господа. Мы займемся своимъ дѣломъ:
у насъ пойдетъ серьезная.

Послѣ нѣкоторыхъ преній, публика раздѣлилась на два

— 405 —

столика: за однимъ Мамаджановъ, юнкеръ и Сафьянчиковъ, за другимъ Старошапка и прочая публика, подъ предводительствомъ лекаря, который игралъ разсчетливо и вознамѣрился пріобрѣсть пару форейторскихъ, а если можно, то и коляску.

Юнкера обирали навѣрную, но, чтобы не подать подозрѣній, а главное — больше завлечь жертву, Мамаджановъ вельѣ игру такимъ образомъ, что иногда попускалъ юношу отыгрываться и потомъ огорошивалъ его искусными вольтами или предательски обрѣзанными картами. Юнкеръ, по всему, имѣлъ о шулерствѣ самыя смутныя понятія, и если при понтировкѣ приходило ему на мыслѣ, что банкометъ, можетъ быть, дѣйствовалъ нечисто, то бѣднякъ рѣшительно не зналъ, какъ срываютъ банки навѣрную.

— Закладываю послѣдній разъ, сказалъ юнкеръ — собрите, — и баста: у меня мало остается денегъ, а на вещи играть не хочется.

— Можетъ быть и повезетъ, молвилъ хладнокровно Сафьянчиковъ — нельзя же, чтобъ намъ съ Мамаджановымъ везло постоянно. Придетъ и наша очередь, продуемся: карты вѣдь бумага.

Гусаръ заложилъ еще пятьсотъ рублейъ, и видно было, какъ дрожали его руки.

— Чувствую, что мнѣ не сдобровать, говорилъ Мамаджановъ, гадая на красную и черную, и поставилъ маленькій кушѣ.

Сафьянчиковъ тоже не шелъ далѣе пяти рублейъ, и можно было подумать, что счастье начало улыбаться юнкеру.

На другомъ столѣ игра шла чисто на счастье; но Старошапкѣ не везло, и хоть онъ мѣнялъ карты безпрестанно, тасовалъ на разныя манеры, однако лекарь и казначей добивали уже вторую лошадь. Оставалось взять рублейъ тридцать. Лекарь все выжидалъ, ставилъ маленькіе куши, наконецъ, нашелъ тройку и сказалъ:

— До банку.

Старошапка поблѣднѣлъ немного.

— Кажется, всё уже вышли, проговорилъ онъ.

— Ничего, посмотримъ.

Послѣ нѣсколькихъ абцуговъ, тройка легла налѣво.

— Банкъ сорванъ, сказалъ казначей.

— Вы имѣете право на четверть лошади, объявилъ ему лекарь — угодно получить деньги.

— 406 —

— Конечно, не разрубать же лошади. А всетаки съ васъ должна быть выпивка.

— Непремѣнно.

— Господа, говорилъ Старошапка — я человѣкъ съ состояніемъ: мнѣ ничего не значитъ лишняя пара лошадей. Угодно, я заложу дышловыхъ?

— Пожалуй, сказалъ лекарь.

— И я не прочь, подхватилъ казначей.

Прочіе понтеры тоже изъявили согласіе.

— Только этихъ не ставлю меньше какъ въ четыреста.

— Рубликовъ пятьдесятъ сбавите, будемъ понтировать сказалъ лекарь.

— Да вѣдь лошади хорошія.

— Мы ихъ не видѣли, а играемъ лишь бы не сидѣть, сложа руки.

— Дѣлать съ вами нечего.

— Конечно, съ упряжью? спросилъ казначей.

— Нѣтъ, господа, упряжь не въ счетѣ: договора не было.

— Она уже пойдетъ вмѣстѣ съ коляской, замѣтилъ лекарь.

Старошапка съ ожесточеніемъ курилъ трубку, которая страшно хрипѣла, и неистово тасовалъ карты, словно готовясь разорвать колоду.

— Господа! началъ онъ дрожащимъ голосомъ — я не могу метать, позвольте мнѣ понтировать.

Понтеры переглянулись.

— Все равно, сказалъ лекарь — извольте, я закладываю пару вашихъ форейторскихъ, въ чемъ выигралъ. Господа, вы согласны?

Всѣ согласились.

Старошапка повеселѣлъ, разсчитывая, что если ему не везло въ качествѣ банкомета, то могло повезти какъ понтеру, и началъ ставить разомъ по три, по четыре карты, имѣя кредитъ на триста-пятьдесятъ рублей.

Дѣла гусарскаго юнкера, какъ и слѣдовало ожидать, не поправились. Мамаджановъ и Сафьянчиковъ, удивляясь своему счастью, начали дорывать банкъ и, наконецъ, сорвали. У бѣднаго молодаго человѣка выступилъ холодный потъ на лбу при мысли, что у него едва оставалось денегъ на дорогу.

— Баста! сказалъ онъ — съ вами нельзя играть: я никогда не видывалъ подобнаго счастья.

— Да, вамъ не везло, замѣтилъ Мамаджановъ.

— 407 —

— Я проиграл три тысячи и больше играть не буду, потому что денег не хватаетъ.

Сафьянчиковъ скомандовалъ закуску, и, пока люди суетились, помѣщикъ успѣлъ проиграть дышловую пару, изъ которыхъ одна досталась одноглазому штабсъ-капитану, другая банкомету.

Гости шумно окружили столъ, на котором стояли блюдо битковъ и нѣсколько бутылокъ вина и наливокъ. Запасы, взятые изъ хутора, уничтожались тутъ же. Дѣло было за полночь. Мамаджановъ незамѣтно отозвалъ въ уголъ Сафьянчикова и, набивая трубку, шепнулъ, что не должно предлагать игры и не слѣдуетъ удерживать юнкера, на томъ основаніи, что кровь у него разыгралась, и онъ не вытерпитъ, самъ придетъ. Сафьянчиковъ кивнулъ головою въ знакъ согласія.

Гусаръ ходилъ большими шагами по комнатѣ. Старошапка съ нетерпѣніемъ ожидалъ окончанія ужина: ему сильно хотѣлось отыграться.

— Знаете что, господа, сказалъ онъ — была не была, выигрывайте уже за одно упряжь и коляску. Я себѣ куплю новую.

— Да не поздно ли? замѣтилъ казначей.

— Въ веселой компаніи никогда не поздно; притомъ же на что мнѣ и коляска; когда лошади проиграны!

— Резонъ, отозвался казначей. А въ какую цѣну вы поставите?

— Бѣдно, бѣдно, а нельзя меньше тысячи.

— Можетъ быть, изъѣзженная, сказалъ лекарь.

— Помилуйте! мнѣ ее дали за женой въ приданое и притомъ она съ зонтикомъ.

— За тысячу рублей можно купить новенькій экипажъ, а этотъ рубликовъ шестьсотъ.

Начали торговаться и порѣшили дѣло на семистахъ рубляхъ, включая въ то число и упряжь. Старошапка изъявилъ желаніе метать и усѣлся.

— А вы? обратился онъ къ юнкеру.

— Я? продулся и отправляюсь спать.

— Богъ знаетъ что! примазывайтесь къ намъ.

— Имъ не везетъ, сказалъ Мамаджановъ — стало быть и уговаривать не надо.

— А вамъ не угодно? спросилъ помѣщикъ.

— Я тоже наигрался.

— Понтирнемъ! весело сказалъ Сафьянчиковъ.

— 408 —

— Нѣтъ, я хочу отдохнуть, отвѣчалъ Мамаджановъ и присоединился къ юнкеру, который докуривалъ трубку.

— Прощайте, сказалъ, наконецъ, гусаръ.

Сафьянчиковъ его не удерживалъ и проводилъ до двери.

— Ну, что, Мамалыга? спросилъ лекарь по уходѣ юнкера — чай, налимонилъ тысячи двѣ?

— Далеко нѣтъ. Сафьянчикову везло гораздо больше.

— Разсказывай! Приставайте-ко сюда. Идетъ коляска съ зонтикомъ.

Сафьянчиковъ посмотрѣлъ на Мамаджанова, а этотъ сдѣ лалъ отрицательный знакъ головою.

— Играйте ужъ вы, господа, сказалъ прапорщикъ — а мы, отдохнувъ, можетъ быть, вдвоемъ перекинемся.

— Нашла коса на камень, проговорилъ одноглазый штабсъ-капитанъ, который первый разъ въ жизни выигралъ лошадь и былъ въ восторгѣ.

Игра продолжалась, по крайней мѣрѣ, полчаса, безъ важныхъ послѣдствій. Сафьянчиковъ поставилъ пятьдесятъ рублей, занятые у него Старошапкой, и проигралъ. Мамаджановъ курилъ трубку и поглядывалъ на дверь, въ ожиданіи юнкера.

— А что-жъ Сафьянчиковъ, сказалъ онъ, наконецъ — сядемъ, перекинемся.

— Изволь; только обдерешь, братъ, меня какъ сидорову козу.

— Бабушка на двое сказала.

— Ну, чортъ побери, куда ни шло: валять такъ валять, по кавалерійски.

И они усѣлись за столъ, сговорясь играть въ пикетъ на счастье.

Черезъ нѣсколько минутъ вошелъ незамѣтно юнкеръ.

— А вы въ коммерческую? сказалъ онъ, обращаясь къ Сафьянчикову.

— Отъ скуки, отвѣчалъ прапорщикъ — товарищи играютъ, надо же и намъ чѣмъ нибудь заняться.

— А мнѣ не спится.

— И прекрасно сдѣлали, что пришли: можно будетъ составить бостончикъ.

— Какой тутъ бостончикъ! я въ него играть не умѣю. Нѣтъ, если уже хотите, пойдемъ-те ко мнѣ. У васъ сильно накурено, а я велѣлъ и самоваръ ставить.

— Это дѣло, отозвался казначей — не мѣшаетъ пропустить чайку, да и задать пуншацію.

— 409 —

— А что-жъ, и я согласенъ, отозвался Старошапка, которому мелькнула мысль, что съ перемѣной мѣста, можетъ быть, перемѣнится и счастье.

— Идемъ, идемъ къ гусару, дружно проговорили игроки.

Тотчасъ же распорядились о перенесеніи столовъ и про-чихъ принадлежностей изъ одной квартиры въ другую. Пока происходила суматоха, юнкеръ отозвалъ Мамаджанова и Сафьян-чикова.

— Господа, сказалъ онъ имъ несмѣло — я игралъ съ вами, и потому только съ вами долженъ быть откровененъ. Денегъ у меня больше нѣтъ, но есть хорошія вещи — часы, кольца — тысячи на двѣ. На вещи я играть не хочу, но если вамъ угодно купить ихъ у меня или дать подъ нихъ денегъ, я играю.

— Зачѣмъ же покупать, сказалъ Мамаждановъ — если хотите, оставьте ихъ у меня, а послѣ когда угодно пришлете за ними.

— Только, чтобъ никто, кромѣ васъ, не зналъ этого. Позвольте же, я усажу публику, потомъ приедемъ сюда и распорядимся.

Черезъ нѣсколько минутъ вся гурьба перешла въ квартиру юнкера, въ которой было, дѣйствительно, просторнѣе и не слышался табачный дымъ, и когда Старошапка усѣлся за столъ, гусаръ отправился въ комнату Сафьянчикова, гдѣ Мамаджановъ, по осмотрѣ вещей, предложилъ ему полторы тысячи безъ процентовъ на три мѣсяца и обещалъ сохранить все въ цѣлости. Послѣ этого юнкеръ снова рѣшился играть, воображая, что имѣлъ дѣло съ честными людьми, и заложилъ пятьсотъ по обычаю.

Между тѣмъ, дѣло подходило къ развсѣту, и народъ началъ шевелиться по улицамъ. игроки продолжали занятіе какъ ни въ чемъ не бывало: казвалось, сонъ никому не приходилъ на мысль, и самые слуги, подававшіе чай и трубки, ходили довольно бодро, подкрѣпляя свои силы пѣнникомъ.

Помѣщику улыбнулось было счастье: онъ отыгралъ одну лошадь у лекаря; но какъ этому господину никогда не суждено было выигрывать, то онъ испортилъ свои шансы, и скоро коляска его стояла лишь однимъ колесомъ надъ пропастью, какъ выразился одноглазый штабсъ-капитанъ.

Юнкеръ, въ свою очередь, проигралъ банкъ и молча заложилъ другой, рѣшаясь биться до послѣдней крайности.

Подъ окнами послышались громкіе звуки колокольчика и смолкли. Скрыпнули ворота, и на дворъ, гремя, въѣхалъ

— 410 —

какой-то тяжелый экипажъ. Юнкеръ послалъ узнать, кто прибылъ, разсчитывая на одного своего однополчанина. Скоро факторъ явился съ отвѣтомъ.

— Какой-то баронъ въ каретѣ шестерикомъ, сказалъ онъ — потиная руки.

— Чего ты радуешься, Іуда? спросилъ Сафьянчиковъ — заработалъ на водку, что ли?

— А, можетъ, и заработаю. Велѣлъ наставить самоваръ.

— Если играетъ въ карты, ты просилъ бы его сюда, отозвался юнкеръ. — Онъ военный?

— Вѣрно, былъ военный, — съ большими усами. Хотите, спрошу?

И еврей юркнулъ въ переднюю.

— Позвольте, господа, на время, сказалъ юнкеръ — можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, пріѣзжій играетъ: авось мнѣ перемѣнится счастье. Согласитесь, что, такъ не идти — просто ужасъ.

— Да, вамъ сильно не идетъ замѣтилъ, Мамаджановъ: — подождемъ въ самомъ дѣлѣ. Вѣрьте, я душевно радъ проиграть, но лѣзетъ страшная карта.

— Отдохнемъ, сказалъ Сафьянчиковъ — я порядкомъ и чаю не напился.

— Сдѣлайте одолженіе, я не велѣлъ тушить самовара. Можетъ быть, пуншу?

— Пожалуй.

Въ это время въ дверяхъ показался господинъ высокаго роста, съ большими усами, въ черной венгеркѣ, съ такими же шелковыми снурками.

— Имѣю честь рекомендоваться — баронъ Клюмпенау. Позвольте узнать, гдѣ хозяинъ?

— Къ вашимъ услугамъ, сказалъ юнкеръ, вставая со стула и протягивая руку. Милости просимъ.

— Видно, что вы лихой кавалеристъ. Представьте, у меня комнатка маленькая, самоваръ не готовъ, чаю хочется, а тутъ вы были такъ добры и пригласили.

— Эй, чаю барону! Садитесь, будете гостемъ.

— Что-жъ это, вы занялись дѣломъ спозаранку?

— Да мы и не ложились, сказалъ съ улыбкою Сафьянчиковъ.

— Банчикъ?

— И банчикъ и штосикъ.

— Продолжайте, пожалуйста. А тѣ господа, вѣроятно, въ коммерческую.

— 411 —

— Нѣтъ, но они составили свою партію. Не угодно ли и вамъ?

— Я почти не играю, говорилъ баронъ, принимаясь за чай — или, лучше сказать, далъ слово женѣ воздерживаться, послѣ того, какъ въ Кіевѣ обработали артиллеристы.

— Счастье не всегда одинаково.

— Впрочемъ, я современемъ примажусь. А сколько?

— Пятьсотъ.

— Гм! Вотъ напьюсь чаю и приставлю карточку.

Юнкеръ началъ метать талію. Баронъ подошелъ къ столу, гдѣ металъ Старошапка, и смотрѣлъ съ улыбкой на эту оригинальную грязную личность, спросивъ, сколько въ банкѣ. Ему отвѣчали, что коляска съ зонтикомъ, »хотя подherаная, но еще порядочная«, и пріѣзжій заключилъ, что банкометъ проигрался и добивалъ послѣднее. Баронъ, однакожъ, внимательно слѣдилъ за процессомъ игры и, допивъ чай, подсѣлъ къ чистагану.

— Что-жъ, баронъ?

— Рискнуть развѣ?

И, вынувъ деньги, баронъ началъ ставить карты безъ всякаго толку. Въ нѣсколько минутъ проигралъ онъ рублей сто и забастовалъ.

— Не везетъ, да я и не умѣю понтировать?

Мамаджановъ и Сафьянчиковъ, безъ зазрѣнія совѣсти ставили вѣрныя карты и обирали неопытнаго гусара. Въ полчаса банкъ былъ сорванъ. Молодой человѣкъ растерялся.

— Да, вамъ не идетъ! сказалъ баронъ. А много проиграли?

— Больше трехъ тысячъ.

— И все выиграли эти господа?

— Да, намъ везло удивительно, сказалъ Мамаджановъ.

— Гм! произнесъ баронъ. Бываетъ. Мне тоже не везетъ понтировать. Хотите заложу штосикъ?

— Отчего же не банчикъ? спросилъ Мамаджановъ.

— Не мечу, а штосъ, если угодно могу.

— А сколько?

— Отвѣтный.

При этомъ баронъ вынулъ изъ боковаго кармана толстѣйшій бумажникъ и показалъ нѣсколько тысячъ.

Въ это время свѣчи догорали, и, когда Старошапка потребовалъ новыхъ, казначей замѣтилъ, что совсемъ разсвѣло, можно открыть окна и задать утреннюю пуншацію. Помѣщикъ все еще держался съ коляской.

— 412 —

Когда открыли ставни, яркій свѣтъ облилъ просторную ком-
нату, по которой вездѣ валялись карты, трубочная зола, про-
сыпанный табакъ, и на всѣхъ лицахъ замѣтна была та не-
пріятная истома, которая всегда слѣдуетъ за безсонными но-
чами. Многіе оставили на время игру и вышли освѣжиться хо-
лодною водою; одинъ только Старошапка сидѣлъ за столомъ и не-
истово тасовалъ карты, воображая, что натасуетъ себѣ счастье.

Наконецъ, усѣлись. Барона окружили три бойца, изъ кото-
рыхъ юнкеръ съ вѣрой въ счастье, а Мамаджановъ и Сафь-
янчиковъ съ грустнымъ сомнѣніемъ, потому что, понтируя
противъ штоса, они не могли пустить въ ходъ никакой про-
дѣлки. Баронъ съ первой же карты началъ бить напропалую.
Мамаджановъ пристально смотрѣлъ на банкомета и замѣтно
воздерживался, но Сафьянчиковъ не успѣлъ оглянуться, какъ
трехсотъ рублей не было. Юнкеръ спустилъ столько же.
Чувствуя, что игра не чиста, Мамаджановъ, однакожъ, не
могъ понять утонченной тасовки. Никто изъ поктеровъ не
хотѣлъ больше ставить.

— Что же, господа? спросилъ баронъ.

— Мечите банкъ, сказалъ Мамаджановъ.

— Если угодно, извольте, хоть это и не моя игра но вы
въ подмазкѣ, и я соглашаюсь.

Баронъ началъ метать банкъ съ тѣмъ же хладнокровіемъ,
съ какимъ металъ штосъ, и также билъ всѣ карты. Онъ дер-
жалъ колоду въ рукѣ такимъ образомъ, что не помогали ни
долгіе листы, ни боченки, ни крапъ, и вѣрную карту под-
смотрѣ было невозможно. Мамаджановъ отсталъ рѣши-
тельно. Баронъ внимательно посмотрѣлъ на него. Сафьянчи-
ковъ и юнкеръ спустили еще по пятисотъ.

— Невозможно понтировать, сказалъ гусаръ — я больше
не играю.

— Какъ угодно! Извольте метать, такъ и быть сдѣлаю ре-
ваншъ; только позвольте схожу къ себѣ приказать кое-что.

И, положивъ деньги въ карманъ, баронъ вышелъ. Слѣдомъ
за нимъ отправился Мамаджановъ.

— Вы ловко играете, баронъ, сказалъ онъ — не мѣшало
бы въ половинѣ:

— А вы, на какія дѣтскія штуки обираете бѣдняжку юнкера? ха, ха, ха!

— Угодно пополамъ? Я хоть и въ связи съ прапорщикомъ,
но онъ новичекъ — не замѣтить; а у него есть еще около
тысячи, да у юнкера коляска, шестерикъ и вещи.

— 413 —

— Ну, дѣло. Только смотрите! Меня не надуете. А этотъ гусь, что проигрываетъ экипажъ?

— Это какая-то сволочь, да и пробубенился. Гусаръ богатъ.

— Такъ и быть, пополамъ. Ступайте же, чтобъ не подать подозрѣнія, и захватите у меня картъ.

Мамаджановъ возвратился и разыгралъ роль огорченнаго.

— Это чортъ знаетъ, что такое! сказалъ онъ, подходя къ товарищамъ — вотъ нажили гостя!

Сафьянчиковъ ерошилъ волосы и вопросительно смотрѣлъ на Мамаджанова. Послѣдній сдѣлалъ ему знакъ, и оба отошли въ уголъ.

— Ну, что, Мамалыга?

— Осторожная бестія.

— Но, какъ думаешь, шулеръ первой степени?

— Нисколько. Подлецъ просто играетъ на счастье, но отлично понимаетъ дѣло. При немъ нельзя уже разсчитывать ни на какія штуки.

— А если ты промечешь?

— Надо держать ухо востро, чтобъ не смазалъ по рылу: тогда все пропало.

— Значитъ не горячиться, à играть благоразумно.

— Самое лучшее.

— Поздравляемъ! поздравляемъ! Раздались голоса за другимъ столикомъ.

— Что такое?

— Нашъ докториссимусъ выигралъ коляску.

— Ну, не совсемъ, отвѣчалъ лекарь — надобно отложить понтерамъ рублей около сотни.

Старошапка сидѣлъ блѣдный и растерянный.

— Какъ же это, господа, говорилъ онъ, машинально перебирая карты — и лошадей проигралъ, и коляску!

— А также проиграли и баста!

— Я думалъ, отыграюсь, сказалъ помѣщикъ плаксивымъ голосомъ. Какъ же мнѣ теперь явиться къ женѣ?

— Вы не мальчикъ: знали, зачѣмъ садитесь, замѣтилъ лекарь.

— Я, господа, если угодно, дамъ вамъ расписку.

— Нѣтъ, я на такія штуки не согласенъ, а потрудитесь заплатить чистыя деньги и берите назадъ своихъ лошадей и коляску.

— Хорошо, я постараюсь, пойду на квартиру и пошлю за однимъ евреемъ.

— 414 —

— Проходиться не мѣшаетъ, сказалъ лекарь — а я бу, очень радъ получить деньги.

Помѣщикъ не прощался и сказалъ, что скоро придетъ можетъ быть, попробуетъ отыграться.

Лекарь отдалъ какое-то приказаніе фактору, который отправился слѣдомъ за Старошапкой. Вошелъ баронъ.

— Ну, что же, господа, сказалъ онъ — переправа ско будетъ готова. Угодно играть, — срѣжемся; не угодно, поша за почтовыми.

— Да вы адски бьете! замѣтилъ Сафьянчиковъ.

Страсть къ игрѣ одержала, однакожь, верхъ надъ боязніем и всѣ усѣлись понтировать противъ барона, который согл сился метать банкъ, хоть и не любилъ его.

Въ какой-нибудь часъ времени, пріѣзжій всѣхъ обработал такъ что ни у кого, даже у Мамаджанова, не осталось д негъ. Гусаръ разгорячился и предложилъ играть на экипаж и лошадей. Сафьянчиковъ вошелъ въ азартъ и пустилъ ходъ бричку и тройку Марөы Михайловны. Явился помѣщик доставшій у евреевъ немного денегъ за большіе проценты и къ полудню всѣ были обобраны дочиста. Больше всѣхъ сни хожденія баронъ показалъ къ юнкеру: онъ оставилъ ему вещ экипажъ, лошадей, взявъ только расписку, и далъ даже д негъ на дорогу. Коляска же и лошади помѣщика, проигранныя лекаремъ, и бричка, и тройка Марөы Михайловны бы: проданы проѣзжимъ евреямъ, и знаменитый игрокъ поспышлъ выѣхать на почтовыхъ. Мамаджановъ заходилъ къ нем прощаться и акуратно получилъ свою долю.

Сафьянчиковъ остался, что называется, на бобахъ. Съ д сады отколотилъ онъ Терешку, который вздалъ было защ щать интересы своей госпожи, и прогналъ его съ Никиткой пѣшкомъ на хуторъ, а самъ едва выпросилъ у Мамаджанова двадцать пять рублей, чтобъ уѣхать въ роту. Мамаджановъ выговаривалъ ему за горячность и обнадеживалъ, что обстоя тельства поправятся. Нанявъ еврейскую лошаденку, прапо щикъ въ мрачномъ расположеніи духа поѣхалъ домой, прид мывая, какъ бы приличнѣе явиться передъ вдовушкой.

Мы оставили Марөу Михайловну послѣ разлуки съ возлю леннымъ. Она только что отерла слезы и собиралась для ра влеченія идти въ ригу посмотреть на рабочихъ, какъ въ ротахъ показалась ухарская тройка и неслась прямо къ крыльцу заливаясь колокольчикомъ. Голопятовъ, потряхивая эполетамъ