572

прежде, нежели приступятъ къ святочному гаданію рѣшетомъ,
просѣваютъ сквозь него снѣгъ; древніе поляки пред-
сказывали поѣду, если почерпнутую въ сито воду успѣ-
вали донесть къ ратникамъ — прежде, чѣмъ она выливалась
наземь; тотъ-же знакъ служилъ для оправданія обвиняемыхъ ¹).
Болгары во время засухи, съ цѣлію вызвать дождь, облива-
ютъ водою избранную дѣвицу («преперугу»), и при этомъ бро-
саютъ сито; если оно упадетъ дномъ кверху — то предвѣщаетъ
скудость, а если другой стороны — то плодородіе ²). Вь га-
лицкихъ колядкахъ Богородица, слѣдуя за плугомъ, которымъ
пашетъ Христосъ, представляется носящю зёрна для посѣва:

Једно насѣня — зелене винце,
Друге насѣня — яра пшеница ³),

т. е. Пресв. Дѣва засѣваетъ землю дождемъ, который не
только раститъ виноградники и нивы, но и самъ на метафори-
ческомъ языкѣ назывался виномъ и хлѣбными сѣменами. ¹Чтò
гроза изображалась въ поэтической картинѣ земледѣльческаго
посѣва, объ этомъ свидѣтельствуетъ мазовецкое преданіе: чортъ
(=демонъ помрачающихъ небо тучъ), увидя крестьянина,
засѣвающего поле пшеницею, подарилъ ему мѣшокъ (=об-
лако, см. выше стр. 311) съ зернами вѣтра; если кинуть
одно зерно — тотчасъ подуетъ вѣтеръ, а если бросить цѣлую
горсть — то подымется страшная буря, заблестятъ молніи,
загремитъ громъ и польется проливной дождь ⁴). При забве-
ніи кореннаго значенія старинныхъ метафоръ, стали думать,
что боги весеннихъ грозъ дѣйствительно засѣваютъ землю раз-
ными злаками ⁵). Поэтическое представленіе дождя хлѣбными

¹) D. Mvth., 1062—6, 1152; Сахаров., I, 62.—²) Міладін., 524.—
³) Ч. О. И. и Д. 1864, I, 39. — ⁴) Нар. сл. раз., 97—98.—⁵) Ста-
ринная поговорка: ni sauer Lokken sin havreun säet Locke
seinen haber, der teufel sein unkraut (D. Mvth, 222).

573

съменами совпадаетъ съ уподобленіемъ его плотскому съ-
мени; осъмененная зернами и увлажненная дождями, мать-зем-
ля вступала въ періодъ беременности и пачнала свои благо-
датные рóды. И съ дождевой водою, и съ зерновымъ хлѣбомъ
равно соединялась мысль о супружескомъ съмени; по требо-
ванію свадебнаго обряда, новобрачныхъ осыпаютъ пшеницею,
ячменемъ и другимъ зерномъ, п осыпаніе это точно также су-
литъ молодой четѣ плодородіе, какъ и дождь, пролившійся въ
самый день свадьбы. Въ глубочайшей древности дожденосныя
тучи олицетворялись цѣломудренными дѣвами, убѣгаю-
щими бога громовника; въ бурной грозѣ гонится онъ за ними,
настигаетъ, и сжимая въ своихъ горячихъ объятіяхъ, лиша-
етъ ихъ дѣвственности, т. е. заставляетъ разсыпать плодо-
творящій дождь. По другому представленію, богъ-громовникъ
заставляетъ облачныхъ дѣвъ возить свой небесный плугъ и
засѣвать землю, почему народная загадка называетъ soху ба-
бой-ягою: «баба-яга, вилами нога, весь міръ кормитъ, сама го-
лодна» ¹). Посѣвъ зёренъ, сопровождающій обрядъ опахпванія, въ
нѣкоторыхъ мѣстностяхъ замѣненъ посыпаніемъ песку. Насто-
ящій смыслъ обряда давно сдѣлался недоступнымъ для народа;
продолжая совершать его по преданію, для предохраненія себя
и своихъ стадъ отъ моровой язвы, народъ связалъ съ посѣвомъ
болѣе понятное ему заклятіе: только тогда переступить Смерть
черезъ опаханную черту, когда взойдетъ посѣянный песокъ! По-
добныя формулы, ставящія нечистую силу и насылаемыя ею
бѣдствія въ зависимость отъ явленій положительно-невозмож-
ныхъ, очень обыкновенны въ народныхъ заговоралъ и клят-
вахъ ²).

¹) Энт Сб., VI, 113.—²) Укажемъ на нѣкоторые обряды, обста-
новка которыхъ напоминаетъ опахиваніе: а) Въ Бѣлоруссіи хозя-
инъ, при постройкѣ дома, запрягаетъ свою жену въ soху и про-
водитъ борозду вокругъ строенія, чтобы не заходили туда

574

Воздушный океанъ, по которому плаваютъ корабли—облака и тучи, отдѣляетъ міръ живыхъ людей (землю) отъ царства умершихъ, блаженныхъ предковъ (отъ свѣтлаго небеснаго свода). Души усопшихъ, издревле—представляемыя легкими стихійными существами, подобными вѣющимъ вѣтрамъ и пламенѣющимъ молніямъ (см. гл. XXIV'), должны были переправляться въ страну вѣчнаго покоя черезъ шумныя волны этого океана, и переплывали ихъ на облачныхъ ладьяхъ и корабляхъ. Поэтому фантазія первобытнаго народа уподобила корабль-облако плавающему въ воздушныхъ пространствахъ гробу. Малорусское нàва (санск. nàu, naus, nàvas, перс. nâw, nâwah, греч. ναῦς, лат. navis, др.-ирл. noe, nai, армор. nev, др.-вер.-нèм. nacho, англос. паса, польск. nawa — лодка, корабль; корень nu—ire) означаетъ вмѣстѣ и водоходное судно и гробъ ¹); въ древн. чешскомъ языкѣ паша и пав — смерть и ладья ²); въ старинныхъ русскихъ лѣтописяхъ и другихъ рукописяхъ навье — мертвецъ, навь — адъ, областн. навій день — мертвецкій праздникъ (см. ниже) ³). Въ семьѣ индеверопейскихъ народовъ сохраняется множество преданій о певревозѣ душѣ на ладѣ или кораблѣ мноеческимъ кормчимъ; у

болѣзни (Маякъ, XIV). b) Въ нижегородской губ. въ великой четвергъ каждый хозяинъ долженъ поутру объѣхать свою избу верхомъ на помелѣ; а въ пермской губ. на новый годъ хозяйка трижды объѣзжаетъ вокругъ избы на ожогѣ: дѣлается это на счастье. c) Великимъ постомъ знахарка объѣзжаетъ на помелѣ лугъ отъ запада къ востоку, махая по воздуху и хлоцая по землѣ кнутомъ, и заклинаетъ гады; позади идетъ старикъ и заметаетъ метлою оставляемый ею слѣдъ (Каравел., 284; Сахаров., II, 95). d) Чтобы уродились конопли, хозяйка садится на кочергу и трижды объѣзжаетъ на ней свой участокъ (Могилев. Г. В. 1849, 8). Ожогъ, кочерга — символъ Перуновой палицы (см. выше, стр. 257).—1) Пикте, II, 180; М. Мюллеръ, 41; Старосв. Банд., 403.—2) Мысли объ ист. рус. изъ, 148.—3) Народная загадка называетъ Ноевъ ковчегъ—гробомъ (Энт. Сб., VI, 46).

575

грековъ это былъ Харонъ, который перевозилъ тѣни усоп-
шихъ черезъ адскія рѣки Стиксъ, Ахеронъ или Коцитъ въ
узкой двухвесельной лодкѣ, и получалъ за перевозъ плату,
почему въ уста покойниковъ греки полагали по монетѣ. Я.
Гриммъ указалъ подобныя же преданія о таинственномъ пере-
возѣ душъ, уцѣлѣвшія между нѣмецкими племенами. Швед-
ская сага знаетъ о золотомъ кораблѣ, на которомъ Одинъ
переправляетъ убитыхъ героевъ въ священную валгаллу. Оси-
бенно-интересенъ разсказъ, записанный Прокопіемъ (de bello
goth.). Между германцами существовало повѣрье, что на мор-
скомъ берегу обитали рыбаки и земледѣльцы, изстари свобод-
ные отъ всѣхъ повинностей, которые обязаны были перевозить
души усопшихъ на островъ Brittia (воспоминаніе о тѣхъ
райскихъ, блаженныхъ островахъ, на которыхъ обитали
праведные по смерти; см. гл. XVI). Въ полночь раздавался стукъ
въ двери и глухой голосъ звалъ прибрежныхъ жителей на
работу. Мгновенно-пробужденные, они поднимались и шли на
взморье, гдѣ уже стояли повидимому-совершенно-пустыя
лодки, садились въ нихъ и взявшись за весла, отплывали.
Тутъ только замѣчали они, что лодки были чѣмъ-то тяжело
нагружены, такъ что края ихъ только на палецъ не касались
поверхности водъ. Въ одинъ часъ переплывали они такое про-
странство, на которое въ обыкновенныхъ поѣздкахъ требова-
лось не менѣе сутокъ, и приставали къ острову. Незримые
пловцы удалялись, и лодки, освобожденныя отъ груза, дѣла-
лись такъ легки, что тотчасъ-же высоко подымались надъ
водою ¹). Представленія эти извѣстны и славянамъ; памятни-
ки ихъ также разсказываютъ о перевозѣ душъ, хотя и прида-
ютъ древнему вѣрованію христіанскую окраску. Такъ серб-
ская пѣсня поручаетъ это дѣло Ильѣ-пророку и св. Николаю:

¹) D. Myth., 791—5.

576

выросло, говоритъ она, лавровое лерево посреди рая, распу-
стило золотыя вѣтви съ серебреными листьями; подъ
деревомъ стоитъ ложе, усыпанное цвѣтами, а на ложѣ почи-
ваетъ святой Никола; приходитъ къ нему Илья-«мироносна вој-
вода» и говоритъ:

„Та устани, Никола!
Да идемо у гору,
Да правимо корабе,
Да возимо душице
С овог света на онај".
Алъ устаде Никола,
Отшеташе у гору,
Направише корабе,
Превезоше душице
С овог света на онај.

Не удостоились перевоза только три души грѣшныя ¹). Народный русскій стихъ о страшномъ судѣ заставляетъ перевозить души Михаила-архангела, на котораго, какъ на воеводу небесныхъ силъ, были перенесены нѣкоторыя вѣрованія, соединявшіяся въ дохристіанскую эпоху съ именемъ воинственного Перуна:

Протекала тутъ рѣка огненная;
Какъ по той-тамъ рѣки, рѣки огненные,
Да тутъ звѣдитъ Михайло-арханьделъ-царь;
Перевозитъ онъ души, души праведныя,
Церезъ огненну рѣку ко пресвѣтлому раю,
Ко пресвѣтлому раю да ко пресолнышнему,
Къ самому Христу-царю небесному ²).

Эта огненная адская рѣка, черезъ которую счастливо переплы-
ваютъ одни праведные, тогда какъ грѣшники гибнутъ въ кипу-

¹) Срп. н. пјесме, І, 134—5. Переводъ: „Вставай, Никола! пойдемъ въ лѣсъ, построимъ корабли и перевеземъ души съ того свѣта на этотъ.“ Всталъ Никола, и т. д.—²) Калѣки Пер., V, 162—3. По

577

чихъ волнахъ, есть поэтическое представленіе дождевыхъ по-
токовъ, горящихъ молніями (см. гл. XXII). Въ народныхъ сказ-
кахъ упоминается о перевощикѣ, который перевозитъ черезъ
рѣку или море смѣлыхъ странниковъ, шествующихъ въ страш-
ныя области ада — къ царю-змѣю, или на край свѣта — къ пра-
ведному Солнцу ¹). Подобно грекамъ, и у славянъ, и у нѣм-
цевъ, и въ Литвѣ существуетъ обычай класть въ ротъ покой-
ника деньги ²). На Руси простой народъ, во время похоронъ,
бросаетъ въ могилу какую-нибудь мѣдную или мелкую сере-
бреную монету; часто завязываютъ нѣсколько копѣекъ въ
платокъ и кладутъ возлѣ мертвеца съ боку или затыкаютъ
ему за поясъ. Въ ярославской губ. думаютъ, что на томъ свѣ-
тѣ будутъ перевозить покойника черезъ невѣдомую рѣку и
тогда-то пригодятся ему деньги: надо будетъ расплачивать-
ся за перевозъ ³). Наши крестьяне убѣждены, что скорлупу

другому списку:

Протекала тутъ рѣка, да рѣка огненна,
Отъ востока да и до запада,
Отъ запада да и до сивера;
По той ли по рѣки да по огненной
Ише зѣдитъ Михайло-арханьделѣ-свѣтѣ,
Перевозитъ онъ души, души праведныхъ.
Праведныя души, души радуютсе,
Пѣснь-ту поютъ херавиньськую,
Гласы-тѣ гласятъ серафиньськіе;
А вить грѣшныя-ты души оставаютсе.

¹) Н. Р. Ск, І, 13 и стр. 165—170. — ²) Костомар. С. М, 67
Черты литов. нар., 111. — ³) Этн. Сб., II, 24. Въ другихъ мѣстно-
стяхъ народъ позабылъ о загробномъ плаваніи и объясняетъ этотъ
обычай иначе; такъ говорятъ, что деньги нужны умершему, чтобы
купить для себя на томъ свѣтѣ мѣсто, или заплатить за мѣсто тому,
кто прежде его былъ похороненъ въ той-же могилѣ, или нако-
нещъ—чтобы откупиться отъ наказаній за содѣянные грѣхи (Москв.
1846, ХІ—ХІІ, 155; 1852, XXIII, 130; Этн. Сб., II, 105; О. З. 1848,
г. LVI, 205; Маякъ, VII, 72—73; XV, 22; Вологод. Г. В. 1844, 6.

37

578

съєденнаго яйца необходимо раздавить на мелкія части; потому что если она уцѣлєетъ и попадетъ въ воду, то русалки, въ образѣ которыхъ олицетворяются души некрещеныхъ дѣтей и утопленицъ, построятъ изъ нея корабликъ и будутъ плавать на зло крещеному люду ¹) По древнимъ воззрѣніямъ души смішивались съ мионческими карликами (эльфами), и потому яичная скорлупа легко могла служить для нихъ кораблемъ. Малоруссы разсказываютъ, что гдѣ-то далеко за моремъ обптаетъ блаженный нағодъ навы (мертвецы); чтобы сообщить ему радостную вѣсть о свѣтломъ праздникѣ Воскресенія Христова и вмѣстѣ съ тѣмъ о весеннемъ обновленіи природы, они бросаютъ въ рѣки скорлупукрашенныхъ яицъ, которая несясь по теченію воды, приплываетъ къ берегамъ навовъ въ зеленый четвергъ, извѣстный между поселенными подъ именемъ навъскаго велика дня ²). Въ Голландіи думаютъ, что яичная скорлупа непремѣнно должна быть раздавлена: не то вѣдьмы поплывутъ въ ней въ царство душъ — nach Engelland ³).

Эти вѣрованія, сблизившія понятія корабля, ладьи и грода, породили обычай совершать погребеніе въ морскихъ и рѣчныхъ судахъ, и самимъ гробамъ давать форму лодокъ Эдда, передавая миовъ о погребеніи Бальдура разсказываетъ, что асы принесли его трупъ на корабль, возложили на приготовленномъ кострѣ, и когда Торъ зажегъ кострѣ своимъ молотомъ (т. е. молнией: очевидно, что корабль этотъ — громовая туча) — спалили объятие пламенемъ сучно въ волнующееся море ⁴). Но есть свидѣтельства, что подобные торжественные похороны были не только мионческимъ представленіемъ, но и действительно-совершавшимся обрядомъ. Германскія племе-

¹) Иллюстр. 1846 171. — ²) Маякъ, VIII, 24. — ³) German. Mythen, 418. — ⁴) D. Myth. 790—1.

579

на, поселившіяся у морскихъ прибрежьевъ, клали трупы усоп-
шихъ въ лодки и ввѣряли ихъ волнамъ. Тѣла по ководцевъ и
королей возлагались на котѣръ, устроеннымъ въ передней ча-
сти корабля; затѣмъ подъ костеръ підкладывали огня, поды-
мали паруса, и направивъ руль, пускали корабль въ море — и
онъ, пылающій, мчался по волнамъ съ погребанынымъ гру-
зомъ ¹). Ибнъ-Фоцланъ описываетъ обрядъ сожженія покой-
никовъ у руссовъ въ лодкѣ ²). Раскольники до сихъ поръ
не употребляютъ гробовъ, сколоченныхъ изъ досокъ, а выдал-
бливаютъ ихъ изъ цѣянаго дерева — точно такъ, какъ дѣла-
лись въ старину лодки; въ прежнее время это было почти-об-
щимъ обычаемъ ³). Въ твердой губ. стружки, оставшіяся
отъ подѣлки гроба, пускаютъ по водѣ ⁴).

Корабль-тучу представляли плавающимъ гробомъ не только
потому, что съ нимъ связывается въ крованіе о перѣздѣ душъ
въ царство блаженныхъ, но и потому, что онъ служитъ пе-
чальнымъ одромъ для молніеносного Перуна. Могучій и дѣя-
тельный въ лѣтніе мѣсяцы года, Перунъ умираетъ на зи-
му; морозы запечатываютъ его громовыя уста, мечь-молнія
выпадаетъ изъ его ослабшихъ рукъ, и съ того времени онъ
недвижимо покоятся въ гробѣ-тучѣ, одѣтый чернымъ траур-
нымъ покровомъ,— пока наступившая весна не воззоветъ его
сдова къ жизни. Въ такомъ поэтическомъ образѣ изобрѣжаетъ
народная загадка весеннюю тучу, несущюю бога громовника,
пробужденнаго отъ зимняго сна: гробъ плыветъ, мерт-
вецъ реветъ (или: по-тъ), лѣдонъ пышетъ, свѣчи го-

¹) Ч. О. И. и Д 1860, IV, 339. 341—3, статья Вейнгольда. Лю-
бопытно, что, при погребеніи въ курганахъ, этимъ насыпямъ стара-
лись давить форму кораблей; камни служили для обозначенія воса
кормы, бортовъ и мачты. Такіе курганы извѣстны въ шведскихъ
провинціяхъ, собственно въ Блекинтенѣ.— ²) Thü-Foszlan's und ande-
rer Araber Berichte über die Russen älterer Zeit. изд. Френа, 11.—
³) Записки Авдьев, 123 — ⁴) Геор. Извѣст 1850, II, 16.

37*

580

ратъ. Таже загадка о богинѣ-громовницѣ: «на полѣ царин-
скомъ (=небѣ) въ дубу гробница, въ гробѣ дѣвица—огонь
высѣкаетъ, сыру землю зажигаетъ» ¹).

Слово корабль первоначально означало «ладью», и потомъ
уже, когда знакомство съ морями заставило арйскія племена
строить большія парусныя суда, оно получило то значеніе, ка-
кое придается ему теперь. Родственныя съ нимъ рѣченія
перс. kiraw—челнокъ, греч. καραβος, лат. carabus—
лодка и плотъ. Корабль (др.-слав. корабь, польс. и чешск.
кораб, литов. korablis), очевидно, одного происхожденія съ
словомъ коробъ, и указываетъ на изогнутую, закругленную
форму ладьи (коробить, согнуть коробомъ ²). Въ об-
ластныхъ говорахъ коробъ не только означаетъ корзину, ци-
линдрическій сундукъ, но и сани, обшитыя изогнутымъ луб-
комъ; коробкі — пошевни ³); подобно тому при словахъ nau,
navis, ναῦς, нава (ладья и корабль) встрѣчаемъ арморикан-
ское nev, néô, кимр. пое — корыто, лохань ⁴). Потому и ко-
робъ и сани могли служить замѣною похоронной ладьи. Сте-
пенная Книга свидѣтельствуетъ, что в. кн. Всеволодъ прика-
залъ убійцъ Андрея Боголюбскаго зашить въ коробъ и бросить
въ воду; во владимірской губ. доселѣ живо преданіе, что убій-
цы эти плаваютъ по водамъ Плавучаго озера въ коробахъ,
обросшихъ мохомъ, и стонутъ отъ лютыхъ, нестерпимыхъ
мукъ ⁵). Несторъ, повѣствуя о смерти св. Владиміра (слу-
чившейся въ іюлѣ-мѣсяцѣ), говорить: «ночьью же межю клѣт-
ми произмавше помостъ, обертѣвше въ коверъ и ужи съвѣсиша
на землю, възложьше и на санп, везѣше поставиша и въ

¹) Послов. Даля, 1064. — ²) Пикте, II, 182—3; Миклошичъ производитъ корабль отъ слова кора; чешск. когав совмѣщаетъ въ себѣ оба эти значенія. — ³) Обл. Сл., 90; Доп. обл. сл., 89.—⁴) Пикте, II, 180. — ⁵) Караи. П. Г. Р., III, 135—6; Древн. Боголюбовъ, соч. Доброхотова, 116—7; Моск. Наблюд. 1837, май, II, 251.

581

святей Богородици, юже бѣ създалъ самъ» ¹). Изъ «Выход-
ныхъ книгъ» русскихъ царей видно, что сани служили въ по-
хоронныхъ обрядахъ XVII вѣка погребальнымъ одромъ, носил-
ками; такъ гробъ царя Алексѣя Михайловича былъ вынесенъ
на постельное крыльцо, а здѣсь «поставленъ на санп и на
саняхъ несенъ» въ соборную церковь архангела Михаила ²).

Сверхъ указанныхъ уподобленій, туча представлялась еще
бокою, наполненною дождевою влагою; такое представленіе
было скрѣплено тѣми метафорическими названіями, которые
заставили видѣть въ дождѣ опьяняющіе напитки меда и ви-
на, обыкновенно хранимые въ бочкахъ или сосудахъ. Санскр.
слово kabhanda означаетъ вмѣстѣ: бочку, сосудъ и облако;
греческій миē говорить о бочкѣ дорогаго вина, хранимой
кентаврами (облачными демонами), въ которой Кунъ спра-
ведливо узнаетъ поэтическую метафору дождеваго облака ³);
а преданія, общія всѣмъ индоевропейскимъ народамъ, разска-
зываютъ, что облачныя нимфы, возсѣдая на небѣ, проливаютъ
на землю дождь изъ опрокинутыхъ сосудовъ (см. ниже). От-
сюда возникло вѣрованіе въ волшебный боченокъ, изъ ко-
тораго—только постучивъ него—немедленно является не-
счетное войско ⁴), — точно также, какъ удары Перунова мò-
лота по наковальнѣ и стукъ (= громъ) въ чудесную суму-
облако призываютъ къ битвѣ толпы могучихъ ратниковъ, т. е.
грозовыхъ духовъ (см. стр. 275—6). Отсюда-же родилось
и другое вѣрованіе въ неисчерпаемый боченокъ ⁵), изъ
котораго сколько ни льется вина — онъ все полонъ; норвеж-
ская сказка, вмѣсто цѣлаго боченка, говоритъ окранѣ, отом-
кнувши который—можно получить самые дорогіе напитки, ка-

¹) П. С. Р. Л., 1, 56.—²) Выходы Гос. Царей и В. Кн., 617, 700—1. На лубочной картинѣ, изображающей погребение кота мышами, покойника везутъ въ саняхъ.—³) Кунъ, 173—4.—⁴) Н. Р. Ск., VIII, стр. 228.—⁵) Ibid., VI, 56; Slov. pohad, 243

582

кіе только душа пожелает¹). Въ одной пѣмецкой сказкѣ встрѣчается любопытный эпизодъ о двухъ ангелахъ, приставленныхъ нӑ несѣб наливать водою дырявыя бочки²), чтоб живо напоминаетъ и бездонныя бочки Данапдъ и поэтическія сказанія о дождяхъ, низпосылаемыхъ съ неба сквозь рѣшота и сіта ї.

Зная настоящее значеніе метафорическихъ названій, какія давались облакамъ и тучамъ, мы легко поймемъ и основанныя на нихъ миёы. О смерти Озириса извѣстно слѣдующее сказаніе: злой Тифонъ, приготовивши богато-изукрашенный ящикъ, объявилъ на пиру, что подаритъ его тому, кому онъ прийдется по мѣрккѣ. Всѣ стали примѣриваться, и какъ только Озирисъ улёгся въ ящикъ, Тифонъ захлопнулъ крышку и бросилъ его въ Нилъ. Подобное-же преданіе находимъ въ новогреческой сказкѣ 4) и въ русской былинѣ про великана Святогора. 5) Святогоръ съ Ильей-Муромцемъ нахали на великой гробѣ и прочитали на немъ надпись: кому суждено покоиться въ гробу, тотъ въ немъ и уляжется. Святогоръ попробовалъ лечь и закрылся крышкою; хотѣлъ потомъ поднять крышку — и не смогъ; Илья-Муромецъ (преданія роднятъ его съ Ильею-громовникомъ) беретъ его мечь-кладенецъ, бьетъ поперёгъ крышки, но за каждымъ ударомъ на гробѣ является желѣзная

1) Ск. норв., II, стр. 88.—2) Сказ. Грим., 178.—3) На ряду съ этими диковинками, такъ какъ туча метафорически называлась коробомъ, сказочный эпосъ упоминаетъ о чудесномъ сундучкѣ или ларчикѣ, изъ котораго является цѣлый городъ (дворецъ) или выходить стада коровъ и овецъ. Если мы пріймемъ во внимание свидѣтельства гимновъ Ригъ-Веды и народныхъ преданій, уподобляющихъ облака городамъ, коровамъ и овцамъ, то для насъ сами собой объяснится странныя превращенія ларчика. Такимъ ларчикомъ, по указанію одной сказки, надѣляетъ героя молніеносная птица орелъ (Н. Р. Ск., VIII, стр. 352).—4) Ганъ, I, № 3; II, стр. 183.—5) Рыбник, I, 40—42.

583

полоса, и велпканъ Святогоръ (гора—туча) умираетъ, т. е. оковывается молодомъ и засыпаетъ зимнимъ сномъ. Таже судьба постигаетъ велинкана и въ кашубскомъ преданіи ¹). Дѣйствіе зимнихъ морозовъ народная фантазія сблизила съ ковкою желѣза; морозъ претворяетъ и воды и землю въ камень, дѣлаетъ ихъ столько-же твердыми какъ желѣзо; самое ощущеніе, возбуждаемое стужею въ тѣлѣ человѣка, омизко къ тому, какое производится обжогомъ, что и отразилось въ языкѣ: на морозѣ «корець до рукъ прикипае», «до морозку нижки прикипають», морозъ жжетъ и палитъ ²); въ вологодской губ. морозы называются калинники (отъ калить, раскалять — дѣлать краснымъ сплою огня, каленада стрѣла), а въ томской губ. сильному («жгучему») морозу дается эпитетъ тлящаго ³). Поэтому Зима представляется миочическимъ кузнемомъ. Мы до спхъ поръ выражаемся, что зима сковываетъ и оцѣпенаетъ природу, т. е. налагаетъ на нее желѣзныя цѣпи; областн. уковать значитъ: замерзнуть. ⁴). По народному выраженію «съ Михайлова дня (8 ноября) зима морозы куетъ», и накладывая на рѣки и озера свои ледяные мосты, скрѣпляетъ ихъ гвоздями. Приведемъ пословицы о зимнемъ времени: «Козьма и Демьянъ (1 ноября) съ гвоздемъ; Козьма-Демьянъ (или: Юрій—26 ноября) подмосгитъ (съ мостомъ), Никола (6 декабря) пригвоздить (съ гвоздемъ); Кузьма закуетъ, а Михайло раскуетъ (—оттепель); Варвара (4 дек.) моститъ, Савва (5 дек.) гвозди остритъ, Никола прибиваетъ (варіантъ: Савва стелетъ, Никола гвоздить); на Варвару зима дорогу заваритъ;

¹) Этн. Сб., V, 115 — ²) Потебн, 33; Slov. pohad., 618 — ³) Этн. Сб., VI, 7.—⁴) Доп. обл. сл., 278; такое воззрѣніе у племенъ нѣмецкихъ могло подкрѣпляться созвучіемъ словъ (хотя и разнаго происхожденія): eis—ледъ и eisen — желѣзо.

584

Варвара заваритъ, Савва засалитъ ¹), Никола закуетъ²).
Какъ кузнецъ свариваетъ желѣзныя полосы, такъ на Варвару (имя которой созвучно съ глаголомъ варить ³) зима свариваетъ рѣки и озера въ ледяные мосты и повсюду пролагаетъ прямыя дороги. На Козьму и Демьяна зима принимается сковывать землю и воду, почему и тотъ и другой слывутъ у поселянъ кузнецами, и въ народныхъ преданіяхъ заступаютъ мѣсто тѣхъ миеческихъ ковачей, какими издревле признавались грозовые духи. Такое сліяніе различныхъ представленій (морозовъ и грозы) тѣмъ болѣе было естественно, что тѣже тучи, которыя весною и лѣтомъ приносятъ теплые вѣтры и дожди, зимою и осенью вѣютъ стужею и снѣгомъ; тотъ-же громовой молотъ (= мечь-кладенецъ), который при началѣ весны куетъ ясное небо,—во время суровыхъ осеннихъ грозъ приготовляетъ желѣзные обручи, налагаемые на облака холодною рукою Зимы. Морозы, по русскому повѣрью, прилетаютъ 9-го ноября отъ желѣзныхъ горъ, т. е. отъ зимнихъ тучъ (гора = туча, желѣзный = окованный стужею) ⁴). Летучіе змѣи, эти демоническія олицетворенія тучъ, то дышать пламенемъ и разсыпаютъ огненные искры, то, подобно зимѣ, своимъ холоднымъ дуновеніемъ созидаютъ ледяные мосты ⁵), и на борьбу съ сказочными героями выѣзжаютъ на мосты калиновы ⁶): этотъ постоянно повторяющійся эпитетъ («калиновы») указываетъ на миеческаго кузнеца, который сковываетъ воду морозами (калинниками). Народная загадка изображаетъ Морозъ въ видѣ могучаго богатыря, равнаго сила-

¹) Сало—плавающіе куски льду. — ²) Послов. Даля, 999—1001. У сербовъ: Варварица вари, а Савица хлади, Николица куса; при раздѣлѣ міра св. Савва взялъ льды и снѣга—Срп н. пјесме, II, 5; Кавравел., 271.—³) Народная форма этого имени Вару(ю)ха: „трещитъ Варуха—береги носъ и ухо!“—⁴) Сахаров., II, 65.—⁵) Н. Р. Ск., VIII, 4, с. — ⁶) Ibid, 2.

585

ми Самсону: «самъ Самсонъ, самъ мостъ мости лъ — безъ
топора, безъ клинья, безъ подклинья» ¹). Сказочный эпосъ
представляетъ змѣя похитителемъ красавицы-Солнца, кото-
рую заключаетъ онъ въ желѣзномъ зàмкѣ, т. е. прачетъ
ее за снѣжными облаками и зимними туманами (см. гл. XX).
Но если съ одной стороны змѣй, въ качествѣ владыки зим-
нихъ тумановъ и морозовъ, отождествляется съ баснослов-
нымъ кузнецомъ-строителемъ ледяныхъ мостовъ и желѣзныхъ
зàмковъ; то съ другой стороны, подъ пнымъ угломъ поэтиче-
скаго воззрѣнія, тотъ-же змѣй, какъ дожденосная туча, подчи-
няется нà зиму неодолимой силѣ кузнеца-Мороза, который
сковываетъ его желѣзными цѣпями. По свидѣтельству нѣ-
мецкихъ легендарнызъ повѣстей, св. Михаилъ (празднуемый
29 сентября) держитъ связаннаго чорта въ пеклѣ (=тучѣ)
п будетъ держать его въ оковахъ до самаго страшнаго дня
(т. е. до весенней грозы, въ шумѣ которой кончается ветхій
міръ); въ безсильной злоBE чортъ потрясаетъ своими цѣ-
пями, и шумъ ихъ далеко раздается по землѣ (сравни съ по-
добнымъ-же сказаніемъ о хитромъ Локи — гл. XIV). Въ Ми-
хайловъ день кузнецы, оканчивая работу, имѣютъ обыкновен-
іе ударять трижды по наковальнѣ молотомъ, чтобы закрѣ-
пить наложенныея на чорта пекельныя оковы. Тотъ-же обычай
соблюдается и чехами: въ концѣ августа кузнецы ударяютъ
по наковальнѣ, «aby pritužili retězy čertovy» ²). У сербовъ
есть поговорка: «зна ђавола на леду потковати!» т. е. исполненъ
хитрости и лукавства ³). Если въ концѣ марта и въ на-
чалѣ апрѣля наступаютъ холода съ снѣгомъ и градомъ, то сер-

¹) Варіанты: „Дѣдушка мостъ моститъ безъ топора и безъ ножа“ (морозъ); „мостится мостъ безъ досокъ, безъ топора, безъ клина“ (ледъ) — Сахаров., 100; Послов. Даля, 1064—5.—²) Ганушъ, 209, 215.—³) Срп. н. послов., 93, 256. По русскому повѣрью (Сахаров., II, 65) нечистые духи въ половинѣ ноября разбѣгаются съ земли, боясь морозовъ и зимы.

586

бы такое суровое, ненастное время называют бабини уко-
ви. У нихъ существует разсказъ, что нѣкоторая баба (=об-
лачная жена) въ мартѣ мѣсяцѣ погнала овецъ (= весеннія об-
лака) въ горы; на ту пору подулъ сѣверный вѣтръ съ снѣ-
гомъ, а баба сказала: «прц Марцу! не боим те се...» Мартъ
разгнѣвался, занялъ нѣсколько дней у Февраля, пріударилъ
морозомъ и покаменилъ бабу и ея овецъ ¹). Пліада ²) сохраняла намѣкъ, что нѣкогда самъ Зевсъ подвергался опасности
быть скованlyмъ ³). Народныя сказки нерѣдко изображаютъ змѣя въ тяжелыхъ оковахъ: въ запертой комнатѣ дворца
виситъ онъ на желѣзныхъ крюкахъ и цѣпахъ, и толь-
ко тогда срывается съ нихъ, когда вдоволь напьется воды
или вина, т. е. весною, когда туча, оцѣпененная до того вре-
мени зимнимъ холодомъ, наполняется дождевой влагою.
Вода, испивши которой змѣю ни по чомъ разорвать желѣзные
(ледяные) оковы, въ одной сказкѣ прямо названа живою во-
дою ⁴). Въ хорутанскихъ сказкахъ ⁵) царевичъ женптся на
прекрасной царинѣ вилъ; она совѣтуетъ своему милому не
 входить въ запретную комнату, но царевичъ ослушался—и
увидѣлъ тамъ старика, изъ устъ котораго выходилю пламя.
Это былъ огненный царь (= тоже, чтò змѣй); онъ попросилъ

¹) Срп. рјечник, 10. По болгарской редакціи (Миладин., 523–4), баба погнала козъ въ горы въ апраљь-мѣсяцѣ и крикнула: „цицъ козица на планина, пӑрдни Марту на брадина!“ Мартъ разсердился и сказалъ Апрѣлю: „Априле, лиле, мой побратиме, придай ми три дни да згрубамъ баба“ Апраль далъ ему три дня, и вотъ поднялась стужа, вихри и мятели; баба и козы замерзли и до спхъ поръ стоять окамененныя. — ²) Пѣснь І, ст. 399 і слѣд. — ³) Ноги Сатурнова идола были обниты шерстяными узами, которые спямались съ него только въ праздникъ рожденія солнца (въ дни зимняго солоноворота); это напоминаетъ финикійскій обычай налагать узы на кумиры боговъ, чтобы тѣмъ означить ихъ связанное, несвободное состояніе во время зны (Пропилеи, II, изд. 3, 126). — ⁴) Westsl. Märch., 73–81. — ⁵) Сб. Валявца, 1–5, 24–29.

587

напиться, и когда царевичъ подалъ ему воды (или вина)—съ
могучаго старика тотчасъ-же слетѣли сковывавшіе его
обручи, п освобожденный онъ унёсъ царицу вилъ на огнен-
ную гору (= грозовая туча). Въ сербской п болгарской ре-
дакціяхъ ¹) царевичу было запрещено входить въ двѣнадца-
тый погребъ, но онъ отворяетъ туда двери, видитъ огромную
бочку, обитую тремя желѣзными обручами, и слы-
шитъ изъ нея голосъ: «ради Бога, брате! дай мнѣ воды,
я умираю отъ жажды». Царевичъ плеснулъ въ бочку чашку
воды—и вслѣдъ за тѣмъ съ трескомъ лопнулъ одинъ обручъ;
за второю пашкою—лопнулъ другой обручъ, а за третьею—и
послѣдній распался; изъ бочки вылетѣлъ змѣй и увлекъ кра-
савицу въ змѣиный городъ. Сходно съ этимъ повѣствуетъ и
нѣмецкая сказка: «im Schloss e lag ein mächtiges Fass mit drei
eisernen Reifen. Darin schlief der Drache seinen Jahresschlaf.
Der war gerade zu Ende. Nur einmal sprang ein Reif, bald
sprang der zweite und der dritte und krachte jedesmal so gewal-
tig wie ein Donnerschlag» ²). Драконъ пробуждается отъ го-
доваго зимняго сна (уподобленіе зимняго одѣпененія — сну
очень обыкновенно; въ областномъ языкѣ глаголъ заснуть
употребляется въ смыслѣ: замерзнуть, говоря о водѣ ³); на
боккѣ-тучѣ, въ которой заключенъ грозовый змѣй, подъ влі-
яніемъ весенней теплоты, лопаются сжимавшіе ее желѣзные
обручи, и лопаясь—производятъ громовые удары. Въ русской
сказкѣ о Марьѣ Моревнѣ ⁴) змѣй (демонъ зимнихъ вьюгъ),
умертвивши своего противника — молодаго царевича (= Перу-
на), кладетъ его въ смоленую бочку, скрѣпляетъ же-
лѣзными обручами и бросаетъ въ море (= небо); но въ
свое время прилетаютъ три птицы, въ добразахъ которыхъ
древній миёъ олицетворилъ весеннюю грозу, и спасаютъ царе-

¹) Срп. припов., 24—33; Эрбенъ, 217.—²) Гальтрихъ, стр. 123—4; см. также Шотта, 11.—³) Доп. обл. сл., 62.—⁴) Н. Р. Ск., VIII, 8.

588

впча: орелъ воздымаетъ бурю и волны выкидываютъ бочку нӑ
берегъ, соколъ уноситъ ее въ поднебесье, оросаетъ съ высо-
ты и разбываетъ на части, а воронъ оживляетъ юношу живою
водою. Пробужденіе къ жизни вѣщихъ мертвецовъ — колду-
новъ и вѣдымъ, которымъ народное повѣрье приписываетъ
низведеніе дождей и воздушные полеты на помелѣ, (т. е. про-
бужденіе отъ зимняго сна грозовыхъ духовъ и облачныхъ
женѣ) обыкновенно сопровождается распаденіемъ желѣзныхъ
обручей на ихъ гробахъ ¹). Въ этомъ уподобленіи тучи — пла-
вающему гробу и бочкѣ находить объясненіе сказка о Силѣ-
царевичѣ, который встрѣчаетъ нӑ морѣ пловучій гробъ,
обитый желѣзными обручи и; въ гробѣ былѣ заклю-
ченъ вѣщій мертвецъ, и онъ-то помогаетъ царевичу женить-
ся на прекрасной королевнѣ, убивая шестиглаваго змѣя, — по-
добно Аполлону, который поразилъ змѣй, недопускавшихъ ца-
ря Адмета въ брачный покой Альцесты ²). Пловучій гробъ —
туча, а заключенный въ ней силачъ — олицетвореніе скры-
вающейся тамъ всесокрушительной молніи; поражая демона-
змѣя своимъ чудеснымъ мечемъ, онъ устранваетъ весенній
бракъ природы. Здѣсь-же находить объясненіе и слѣдующій,
часто-повторяемый въ народномъ эпосѣ разсказъ: царппа, по-
саженная въ окованную желѣзными и обручи и бочку
и пущенная въ море (или, по свидѣтельству польской сказки,
«w powietrze pod obłoki» ³), рождаетъ въ заключеніи сына-

¹) Ibid., VII, стр. 252—3. Чуваши, подозрѣвая въ покойникѣ колдуна, набиваютъ на его гробъ желѣзные обручи, чтобы онъ не выходилъ изъ могилы — Зап. о чуваш. и черем., соч. Фуксъ, 14; такъ какъ колдуны, выходя изъ могилѣ, сосутъ кровь живыхъ людей и причиняютъ имъ смерть, то отсюда возникла въ Германіи пристаньта, что обручи, соскочившій съ бочки, предвѣщаетъ чью-нибудь смерть—D. Myth., 1090. — ²) Н. Р. Ск., III, стр. 127—130; сличи: Вольфъ, 243—250; Гальтр., 9; Штиръ, 15; Zeitsch. für D. M., II, 367—377; Закавказ. край, соч. Гакстгаузена, II. 71—72 —³) Эрбень, 115.

589

богатыря (= Перуна), который ростетъ ни по днямъ, ни по
часамъ, а по минутамъ, потягивается и разрываетъ бочку на
части. Едва народившись, малютка-громовникъ уже является
во всемъ могуществѣ своей разящей силы. Точно такъ Аoe-
на родится во всеоружіи; Гермесъ, рожденный по утру, въ
полдень играетъ на лютнѣ, а вечеромъ пригоняетъ стада (му-
зыка—буря, стада—тучи); Зевсъ выросъ быстро и въ дѣтствѣ
уже обладалъ довольною крѣпостью, чтобы не уступить Кро-
носу; сынъ Тора Magni (= Сила), будучи трехъ сутокъ, осво-
бодилъ отца изъ-подъ тяжелой ноги исполина Грунгнира ¹).
Подъ живымъ воздѣйствіемъ разобранныхъ нами поэтиче-
скихъ представленій возникъ обрядъ: во знаменіе весны и про-
ливаемыхъ ею дождей—бить бочки, о чемъ упоминаетъ нов-
городская лѣтопись подъ 1358 годомъ: «того же лѣта цѣло-
ваша (новгородцы) бочекъ не бити»; въ Никоновской лѣто-
писи означенное свидѣтельство передано такъ: «того же лѣта
новгородцы утвердилась межи собою крестнымъ цѣлованіемъ,
чтобъ имъ игранія бѣсовскаго не любити и бочекъ не
бити» ²). Обычай этотъ донынѣ извѣстенъ у хорутанъ, въ
Зильской долинѣ: тамъ въ каждой деревнѣ стоитъ на площади
всѣми чтимая липа; къ этому дереву привѣшивается бочка;
юнаки вызжаютъ на коняхъ, съ палицами и въ рукахъ, ска-
чутъ вокругъ липы и стараются на всемъ скаку попасть па-
лицею въ дно бочки, которая наконецъ и разсыпается на ча-
сти. Пока юнаки выказываютъ ловкость и силу своихъ уда-
ровъ, остальные жители поютъ обрядовыя пѣсни ³).

Теперь можно будетъ пояснить смыслъ нѣкоторыхъ народ-
ныхъ заговоровъ. Ратникъ, отправляясь на войну, произноситъ
такое заклинаніе: «Подъ моремъ (=небомъ) подъ Хвялынскимъ
стоитъ мѣдной домъ, а въ томъ мѣдномъ домѣ закованъ

¹) D. Mytb., 297—8.—²) П. С. Р. Л., IV, 63; Ник. Лът., III, 211.
—³) Приб. къ Изв. Ак. Н., I, 126—8.

590

змѣй огненный, а подъ змѣемъ огненнымъ лежитъ семи-
пудовой ключь отъ княжева терема, а во княжемъ теремѣ
сокрыта збруя богатырская... Поймаю я лебедь: ты полети
къ морю Хвалынскому, заклюй змѣя огненнаго, достань ключь
семипудовой.—Не моимъ крыльямъ долетать до моря Хвалын-
скаго, не моей мочи расклевать змѣя огненнаго, не моимъ
ногамъ дотащить ключь семипудовой; есть на морѣ-на окіанѣ,
на островѣ на Буянѣ воронъ, всѣмъ воронамъ старшій
братъ: онъ долетитъ до моря Хвалынскаго, онъ заклюетъ
змѣя огненнаго, притащить ключь семипудовой.» Далѣе разска-
зывается, что воронъ разбиваетъ мѣдный домъ, заклевываетъ
змѣя и приноситъ ключь. «Отпираю я тѣмъ ключемъ княжой
теремъ, достаю збрую богатырскую. Во той збруѣ не убьютъ
меня ни пищаль, ни стрѣлы, ни бойцы, ни борьбы, ни татарская,
ни казанская рать... Чуръ слову конецъ, моему дѣлу вѣ-
нецъ!¹) Заклинатель обращается къ спасительной помощи
Перуна, какъ воинственнаго бога, владѣющаго несокруши-
мымъ оружіемъ; черная туча-змѣй, окованная зимнимъ хо-
лодомъ, прячетъ Перунову богатырскую збрую (=<молніенос-
ную палипу), замыкаетъ ее въ неприступныхъ кладовыхъ
нӑкрѣпко, и только одинъ вѣщій воронъ (см. выше стр. 497)
можетъ разбить своимъ носомъ мѣдный дворецъ, заклевать
змѣя, отомкнуть кладовыя и достать мечь кладенецъ, т. е.
вмѣстѣ съ весною, приносящего живую воду дождей, является
и быстролетная молнія, поражающая тучи. Въ другомъ заго-
ворѣ на ликбовь красной дѣвицы читаемъ: «За моремъ за Хва-
лынскимъ во мѣдномъ городѣ, во желѣзномъ теремѣ,
сидитъ добрый молодецъ — заточень во неволѣ, за-
кованъ въ семьдесятъ семь цѣней, за семьдесятъ
семь дверей, а двери заперты семидесятью семью
замками, семидесятью (семью) крюками. Никто доб-

¹) Сахаров, І. 26

591

раго мóлодца изъ неволи не освободитъ, никто добрайо мóлод-
ца досыта не накормитъ, допьяна не напоить. При-
ходила къ нему родная матушка во слезахъ горючихъ, поила
мóлодца сытой медовой, кормила мóлодца бълоснѣговой кру-
пой, а кормивши сама приговаривала: не скакать бы мóлодцу
по чисту полю, не искать бы молодцу чужой добычи, не свы-
каться бы молодцу со буйными вѣтрами, не радо-
ваться бы молодцу на рать могучу, непускать бы
молодцу калену стрѣлу по поднебесью, не стрѣлять
бы бѣлыхъ лебедей, не доставать бы молодцу мечь-
кладенецъ». Мóлодецъ отвѣчаетъ, что его сгубила жажда
любви дѣвичей. 'Заговариваю я полюбовнаго молодца (имя-
рекъ) на любовь красной дѣвицы (такой-то). Вы, вѣтры
буйные, распорите ея бѣлую грудь, откройте ея
ретиво сердце, навѣйте тоску со кручиной (= чувство
любви), чтобы она тосковала и горевала, чтобы онъ ей быль ми-
лѣе своего лица, свѣтлѣе яснаго дня, краше роду-племени»¹).

Эдѣсь проводится параллель между положеніемъ влюблен-
наго юноши, которому не отвѣчаетъ взаимностью красная дѣ-
вица, и зимнею природою, когда холодъ оковываетъ дождевыя
тучи и расторгаетъ священный союзъ Перуна съ землею. Доб-
рый молодецъ, заключенный въ желѣзномъ теремѣ и окован-
ный цѣпями, есть богъ-громовникъ, метатель каленыхъ стрѣлъ
(молній), товарищъ буйныхъ вѣтровъ. Зимою онъ попадаетъ
въ заточеніе, и сѣмя дождя перестаетъ падать на землю;
этотъ разрывъ любви продолжается до той поры, пока не на-
ступитъ весна. Тогда повѣютъ теплые южные вѣтры, добрый
молодецъ упьется медовой сытою (дождемъ) и снова вступитъ
въ брачный союзъ съ землею. Къ этимъ-то благодатнымъ вѣт-
рамъ и обращается заговоръ съ просьбою навѣять въ сердце
дѣвицы туже томительную потребность любви, какою бываетъ
проникнута вся весенняя природа.

¹) *Ibid*., 29—30.

592

XII.

БАСНОСЛОВНЫЯ СКАЗАНІЯ О ЗВѣРЯХЪ:

КОНЬ, ОЛЕНЬ, ЗАЯЦЪ, ЛИСИЦА И КОШКА.

Тоже впечатлѣніе быстраго движенія, какое породнило стихійныя явленія съ птицами, заставило сблизить ихъ и съ легконогимъ конемъ. Названія, данные человѣкомъ этому животному, указываютъ на скорый бѣгъ: санскр. açva (муж. рода), açvâ (жен.) — лошадь имѣютъ корнемъ aç — permeare, penetrare; въ Ведахъ âçu — быстрый; âcuga — вѣтръ и стрѣла. Слово açva сохраняется во многихъ языкахъ арійскаго происхожденія — въ различныхъ формахъ: въ зендѣ аçpa (такъ какъ сv постоянно переходитъ здѣсь въ çp), перс. asp, asb, афган. as(муж.) и aspa (жен.), осет.ews, iews, (вмѣсто esw), литов. aszwà — кобылица; сюда-же относить Пикте еолійск. āxxoç (āpkoç), лат. equus, equa. У племенъ славянскихъ названіе это не удержалось; мѣсто его заступили слова, большею частію заимствованныя отъ татаръ, которые славились въ старину своими конями. Исключеніе составляетъ только кобыла (илл. kohila, венг. kabala, греч. καβαλλης, лат. caballus, ирл. capall, capaill — лошадь, корн. kevil, кимр. ceffyl, и санскр. ćapala — быстрый — отъ корня ćap, ćamp и kap, kamp-ire, tremere, откуда и лат. caper, capra — козелъ и коза) — слово несомнѣнно древнѣйшаго образовательнія ¹). Ради быстраго бѣга конь въ народныхъ загадкахъ на-

¹) Пикте, І, 345—350; У. З А. Н. 1865, І, ст. Шлейхера, 42. Славян. конь Пикте сближаетъ съ санскр. çôpa — рыжая лошадь

593

зывается птицею: «бѣжитъ птица, во рту плотица; гололна — не съѣстъ, сыта — не выкинетъ» (конь съ удилами во рту ¹); «летѣли три птицы; первая говоритъ: мнѣ лѣтомъ хорошо, другая: мнѣ зимой хорошо, а третья: мнѣ все равно!» (Сани, телѣга и конь). Поэтому всѣ явленія природы, которые представлялись птицами, олицетворались и въ образѣ чудесныхъ коней. Солнце въ Ведахъ называется бѣгуномъ, быстро-бѣгущаго, стремительнаго. По замѣчанію Макса Мюллера, «въ нѣкоторыхъ мѣстахъ слово это служитъ названіемъ солнца, между тѣмъ какъ въ другихъ употребляется какъ существительное съ значеніемъ коня и всадника. Такъ подъ неотразимымъ вліяніемъ синонимическаго характера древняго языка, и безъ малѣйшаго старанія выразиться фигурно, тотъ, кто назвалъ солнце — arvan (т. е. быстрое), необходимо соединяль съ нимъ представленія о конѣ и всадникѣ». Если присоединимъ сюда старинное названіе солнца — колесомъ (слово, которымъ означали и rota, и currus ²), то передъ нами явится и колесница, и кони, и самъ всадникъ — Солнце. Уже въ Ведахъ Солнце (Súrya) представляется въ образѣ человѣка, стоящаго на золотой, блестящей колесницѣ, которую влекутъ по воздушнымъ пространствамъ двѣ, семь или десять крылатыхъ, золотошерстыхъ, ре-

корень çón — rubescere), но этому производству противорѣчитъ старинная форма комонь. — ¹) Курск. Г. В. 1853, 11. Варіантъ: „Летить что птица, во рту плотица — не проглотить ея и не выхаркнуть.“ — ²) П. С. Р. Л., І, 54: „Повелѣ пристроити кола, въскладше хлѣбы, мяса, рыбы... а въ другихъ квасъ возити по городу.“ Обл. слов., 88: колёса и коляска — повозка, телѣга.

38

594

тивыхъ кобылицъ. Этимъ кобылицамъ присвоялись имена haritas, rohitas, áruschis, которыя первоначально были простыми прилагательными и значили: бѣлый, свѣтлый, рыжій (гнѣдой), по скоро превратились въ названія животныхъ, принадлежащихъ богамъ ¹). Лучи солнечные уподоблялись возжамъ или поводьямъ, накинутымъ на чудесныхъ коней ²). Подобныя представленія встрѣчаемъ и въ Зендавестѣ, и въ сказаніяхъ грековъ и римлянъ. Геліосъ ежедневно совершаетъ свой путь отъ востока къ западу на лучезарной колесницѣ, запряженной четырьмя бѣлыми, огнь и свѣтъ разсыпающими конями ³); между ними одинъ носить имя Эосъ. Птакъ красавица Зоря олицетворялась не только богинею, но п конемъ; въ Ведахъ она также называется кобылицею —аγά ⁴). Предшествуа восходу солнца, она какъ-бы влечетъ за собою его золотую колесницу, и въ этомъ смыслѣ есть быстротный конь Геліоса. Уминыхъ народовъ Зоря Утренняя почиталась богинею, которая выводитъ на небо блестящихъ лошадей Солнца, а Зоря Вечерняя — богинею, которая уводитъ ихъ на покой. Съ этимъ совершенно согласно эстонское сказаніе, что Утренняя Зоря каждый день возжигаетъ свѣтильникъ солнца, а Вечерняя хранитъ его въ продолженіи ночи; по литовскому же сказанію такое возженіе солнечнаго свѣтильника, вмѣсто Утренней Зори, присписывается звѣздѣ Денницѣ (см. выше стр. 178). По славянскимъ преданіямъ Зори—божественные дѣвы; вмѣстѣ съ денницею, онѣ прилагаютъ Солнцу и смотрятъ за его бѣлыми конями ⁵). Въ Овидіевыхъ «Превращеніяхъ» сказано, что Солнце разѣзжаетъ по небесному своду на крылатыхъ, пламенно-дышащихъ

¹) М. Мюллеръ, 112—5; Die Götterwelt, 60; Orient und Occid., годъ 1, I, 13; III, 405 — ²) Кунъ, 63—64. Санскр. vasu—блескъ, сіяніе, солнечный лучь и возжа, поводъ, узелъ у хомута (Мат. сравн. слов., III, 332—3.—³) Преллеръ: Griech. Myth., I, 335.—⁴) М. Мюллеръ, 113.—⁵) Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст Срезнев., 47.

595

лошадяхъ; быстро спѣшить оно вслѣдъ за Зорею, и къ вечеру спускается въ тихія воды океана. Когда Солнце Ђдетъ на своей золотой колесницѣ, выкованной Вулканомъ, то ближайшія къ поѣзду облака рдѣютъ отъ пламени его коней. На этихъ лошадяхъ надо Ђдить умѣючи — не слишкомъ высоко, чтобы не поджечь неба, и не слишкомъ низко, чтобы не загорѣлись лѣса и земля. Греки создали прекрасный миовъ о Фаэтонѣ; αἰεῖθυ — блестящій, одинъ изъ эпитетовъ солнца, въ Одиссее ¹) служить собственнымъ именемъ коня, на которомъ выѣзжаетъ по утру Геліосъ, т. е. принимается за метафору утренней зори; но какъ зоря есть собственно свѣтъ, рождаемы й солнцемъ, то Фаэтонъ въ человѣческомъ олицетвореніи является юнымъ сыномъ Геліоса. Онъ отважился управлять солнцевой колесницею, но не могъ сдержать сильныхъ коней, и сбившись съ срединнаго пути, произвель всеобщій пожаръ, упалъ съ колесницы и потонулъ въ волнахъ океана. Въ основѣ миоа кроется поэтическое представленіе солнечнаго заката: по древнему воззрѣнію, солнце погружалось вечеромъ въ воды океана и гасло или умирало въ нихъ при яркомъ завревѣ вечерней зори; выраженія «гаснуть» и «потухать» доньи употребляются въ смыслѣ: умереть, погибнуть ²). Но солнце гаснетъ и тогда, когда скрывается въ мрачныхъ тучахъ, тонетъ въ ихъ дождевомъ морѣ; поэтому народная фантазія наложила на миовъ о Фаэтонѣ краски, заимствованныя отъ весенней грозы, возжигающей пламя всемірнаго пожара и заставляющей содрогаться и небо и землю ³). Въ млечномъ пути воображеніе древняго человѣка видѣло опалённую полосу неба, слѣдъ, оставленный Фаэтономъ ⁴). По нѣкоторымъ

¹) Пѣснь XXIII, ст 244–6.—²) Die Götterwelt, 92—30.—³) Sonne, Mond и. Sterne, 99; чтобы избавить міръ отъ разрушенія, Зевсъ бросилъ въ Фаэтона молнію — и онъ палъ бездыханный. — ⁴) D. Myth., 331.

38*

596

преданіямъ, кончина вселенной послѣдуетъ отъ того, что бо-
жество, управляющее огненною колесницею, зажжетъ нечаян-
но небо и пропзведетъ всемірный пожаръ ¹).

Нѣмецкая миоологія знаетъ двухъ коней, влекущихъ солн-
цеву колесницу: Arwakr (рано-пробуждающійся) и Als-
widhr (всѣхъ быстрѣйшій) ²). Особенно важнымъ считаемъ
мы свидѣтельство Эдды, занесенное въ пѣснь о Вафтруднирѣ.
Могучій Одинъ, принявъ видъ странника, приходитъ въ жи-
лице великана Вафтруднира и состязается съ нимъ въ мудро-
сти. Они задаютъ другъ другу трудныя загадки миоическаго
содержанія; здѣсь преданіе о небесныхъ коняхъ передается въ
той-же формѣ загадокъ, въ какой сохраняется оно и въ на:
шемъ народѣ. Великанъ спрашиваетъ Одина: «какъ зовутъ
жеребца, который приноситъ день человѣческому ро-
ду?» Одинъ: «его зовутъ Свѣтлогривымъ (Skinfaxi); онъ
приноситъ съ собою блестящій день человѣческому роду и по-
читается самымъ лучшимъ конемъ въ свѣтѣ; грива его без-
престанно сверкаетъ.» Вафтруднирѣ: «какъ зовутъ коня,
который приноситъ ночь благимъ владыкамъ?» Одинъ:
»его зовутъ Ине егривымъ (Hrimfaxi=das thau-ili reif-mäh-
nige ross): онъ приноситъ съ собою ночь благимъ владыкамъ.
Всякое утро роняетъ онъ съ своихъ удилъ пѣну,
которая падаетъ въ долины росою» ³). Впослѣдствіи,
при большемъ развитіи антроцоморфизма, кони Скинфакси и
Гримфакси сдѣлались аттрибутами боговъ: верховный влады-
ка неба, Одинъ, отдалъ эти двѣ лошади и двѣ колесницы свѣт-
лому богу дня и черной богинѣ ночи—съ тѣмъ, чтобы они
поперемѣнно разѣзжали надъ землею, призывая смертныхъ
то къ дневнымъ трудамъ, то къ почному покою ⁴). Греческая
миоологія надѣляетъ колесницами Геліоса и Селену (= луну,

¹) Норкъ: Andeutung. eines Systems der Myth., 236—8. — ²) D. Myth., 621; Die Götterwelt, 105.—³) Симрокъ, 21, 36. — ⁴) Ibid., 247.

597

какъ богиню ночи ¹). Наша народная загадка изображаетъ
день въ поэтническомъ образѣ сиваго коня: «ни стуку, ни
груку (грукать—гремѣть, стучать ²)—сивый конь на дво-
рѣ» ³). Въ прекрасной русской сказкѣ ⁴) дѣвица идетъ до
бывать огня отъ бабы-яги, чародѣйной властительницы небес-
ныхъ грозъ. «Идетъ она и дрожитъ. Вдругъ скачетъ мимо ея
«всадникъ: самъ бѣлы й, одѣтъ въ бѣломъ, конь подъ
«нимъ бѣлый и сбруя на конѣ бѣлая — на дворѣ стало
«разсвѣтать. Идетъ она дальше, какъ скачетъ другой всад-
никъ: самъ красный, одѣтъ въ красномъ и на крас-
«номъ конѣ — стало всходить солнце.» Цѣлый день провела
дѣвица въ дорогѣ, пока добралась до избушки бабы-яги, смо-
тритъ: «ѣдетъ еще всадникъ самъ черный, одѣтъ во
«всемъ черномъ и на черномъ конѣ; подскакалъ къ во-
«ротамъ и исчезъ, какъ сквозь землю провалился — настала
«ночь». Спрашиваетъ дѣвица у яги, кто такой бѣлый всадникъ?
и слышитъ въ отвѣтъ: это—день ясный! Спрашиваетъ о крас-
номъ и черномъ всадникахъ — и узнаетъ, что первый—солнце
ясное, а послѣдній — ночь темная. Я. Гриммъ приводитъ загадку
о колесницѣ года, которую везутъ семь лошадей бѣлыхъ и
семь черныхъ, т. е. семь дней и семь ночей недѣльныхъ ⁵). По
греческому представленію Селена являлась на небо на ко-
лесницѣ; согласно съ этимъ, наши загадки представляютъ мѣ-
сяцъ, блуждающій по ночному небу, конемъ: «лясый конь
у ворота загляда» или «сивый жеребецъ (меринъ) черезъ
ворота (прясла) смотритъ» ⁶). Глаголы: глядитъ, смо-
тритъ употреблены здѣсь въ смыслѣ: свѣтитъ, а эпитетъ

¹) D Myth., 699.—²) Обл Сл., 42.—³) Могилев. Г. В 1849,
9.—⁴) Н. Р. Ск., IV, 44.—⁵) D. Myth., 699.—⁶) Сементов., 6; Те-
рещ., VII, 164; Сахаров., I, 96. Движеніе мѣсяца уподоблилось
и полету: „безъ крыльевъ летитъ, безъ кореньевъ растетъ“
(Посл. Дали, 1061) — мѣсяцъ движется по небу и наростаетъ къ
полнолунію.

598

лы сый (придаваемый мѣсяцу и тогда, когда представляютъ
его быкомъ) означаетъ ясный, непотемненный тучами (см. вы-
ше стр. 115—6). Сербская загадка говоритъ о мѣсяцѣ: «сивац
(сивко) море прескочи, ни копита не скваси» (не смочилъ ¹),
т. е. мѣсяцъ легко возносится надъ безднами моря, или какъ
мѣтко и пластично выражаются малороссы: «лисомъ иде (мѣ-
сяцъ) — не трисне, водою иде — не плюсне (не хлюпне), оче-
ретомъ (камышомъ) иде — не шелесне» ²). Тѣже эпипескія
выраженія прилагаются и къ солнцу: «что лѣсомъ идетъ — не
трещитъ, черезъ воду идетъ — не плещетъ?» ³). Итакъ, по
свидѣтельству Эдды, жеребецъ, олицетворяющій собою обѣлый
день, или правильнѣ — свѣтило дня, имѣтъ свѣтлую, свер-
кающую гриву, блескъ которой прогоняетъ ночной мракъ; же-
ребецъ этотъ напоминаетъ намъ золотогриваго коня на-
шихъ сказокъ. Напротивъ того, ночь являлась конемъ съ тем-
ною гривою, смоченною росою; утомленный поѣздкою,
онъ ронялъ съ свыхъ удилъ пѣну, которая падала на землю
росою. Тоже разсказываетъ Эдда о сѣромъ конѣ вальки-
рии (= облако или утренній туманъ), который стряхалъ съ
своей гривы росу въ глубокія долины ⁴). По свидѣтель-
ству русской загадки, роса роняется на землю дѣвой Вечер-
ней Зогею, которая (какъ мы знаемъ) должна была уводить
съ неба утомленныхъ лошадей Солнца. Загадка произносится
такъ: «Зоря-Зорянца, красная дѣвица, врата запирала, по
полю гуляла, ключи потеряла; мѣсяцъ видѣлъ, а солнце
скрало» ⁵), т. е. роса, падая свечеру при свѣтѣ мѣсяца, из-
сушается лучами восходящаго по утру солнца. Любопытень

¹) Сахаров., II, 112; Proston. česke pisne a rikadla Эрбена, 13: „олень море перескочилъ, а ногъ не замочилъ“ (мѣсяцъ). —
²) Сементов, б. — ³) Ж. М. Н. П. 1842, т. XXXIII, 110. — ⁴) D. Myth., 306.—⁵) Послов. Дада, 1065 Вар: „Зоря-зоранка ключи по-
теряла, мѣсяцъ пошелъ—не нашелъ, солнце взошло—ключи нашло.“

599

слѣдующий варіантъ, въ которомъ, согласно съ извѣстною уже намъ замѣною богини Зори Пресв. Дѣвою, говорится: «Матерь Марія пò полю ходила, ключ и обронила, а солнце взяло» (перм. губ.). Съ началомъ дня солнце выходитъ въ отверстия врата небеснаго чертога; обязанность отворять эти ворота приписывалась Утренней Зорѣ, а обязанность запирать ихъ вечеромъ, послѣ солнечнаго заката, лежала на Вечерней Зорѣ, почему въ областныхъ говорахъ существуетъ выражение: «зоря замыкается» вмѣсто: потухаетъ ¹); сравни слова пѣсни: «ja dybych měl kliče ty ode dňa bilého, ne dal bych ja svítati až do roku celého» ²). Въ ночныхъ туманахъ и сгущенныхъ облакахъ древній человѣкъ видѣлъ небесные источники, отпиная которые боги посылали на землю росу и дождь; потому роса, разсыпаемая богиней Зорею, называется въ загадке ключами—слово, которымъ мы обозначаемъ водные источники, родникъ, колодцы ³). Роса и дождь отождествлялись и въ языкѣ и въ поэтическихъ представленіяхъ; и та и другой—влага, падающая съ неба каплями: санскр. гаśа значитъ вообще жидкость, воду; слово росинецъ (въ псковской и тверской губ.)—мелкій, осенній дождь ⁴), а глаголъ оросить (орошать) употребляется въ смыслѣ: поливать дождемъ или водою («дождь оросилъ поле»). У болгаръ, когда идетъ дождь, дѣти бѣгаютъ съ открытыми головами и припѣваютъ: «роси, роси росица! да ми растетъ косица» ⁵). У всѣхъ индоевропейскихъ народовъ роса принималась за слезы, проливаемыя богинею Зорею ⁶)—представление, стоящее въ связи съ упомянемъ восходящаго солнца — глазу («зори утренія отъ очей божіихъ»—см. выше стр. 157); болгарская

¹) Доп. обл. сл., 59.—²) Потебн, 136.—³) „Родникъ бьетъ клю чемъ“; клюсить — моросить (о дождѣ), клюкать — пить много, запоемъ (Обл. Сл., 84).—⁴) Доп. обл. сл., 232.—⁵) Миладин., 525. — ⁶) У грековъ роса — слезы богини Эосъ (М. Мюллеръ, 91).

600

загадка называетъ росу—богородицыными слезами: «божа плюнчица (= капля, сравни съ глаголомъ плюнуть), богородичина слизница, наша прохладица, ваша помокрица»¹). Слово слеза, старослав. сль-за, родственно съ хорутанскимъ sra-ga — капля; въ значеніи «капли» употребительно и слово росица («маковой росинки не было во рту»). Глаголы плакать и полоскать (мыть) одного корня; сравни мыть и костром. мы ни — слезы, мы нить — плакать; если при новолуніи бываетъ дождь, то поселяне говорятъ: «молодой мѣсяцъ умывается дождикомъ». Въ пѣсняхъ нерѣдки сравненія плача съ текущей рѣкою, падающимъ дождемъ пли росою: надъ убитымъ добрымъ молодцемъ горюютъ мать, сестра и жена;

Его матушка плачетъ, чтò рѣка льется,
А родная сестра плачетъ, какъ ручьи текутъ,
Молодая жена плачетъ, какъ роса падетъ ²).

Малорусская пѣсня даетъ слѣдующій прекрасный образъ:

Горе-жъ менѣ, горе, несчасная доле!
Заорала дѣвчиноньяка мысленьками поле,
Чорными очима та-й заволочила,
Дрибненькими слезоньками все поле зросила ³).

Очи, полныя слезъ, уподобляются здѣсь заволакивающимъ небо тучамъ, а самыя слезы — дождю. Пока сонце зійде, роса очи впість!» говоритъ пословица, означающая: пока прийдетъ счастье, глаза отъ слезъ пропадутъ. Въ Эддѣ слезы называются каплями дождя (regns dropi); ⁴) а сербская пѣсня глаза сравниваетъ съ колодцами (см. гл. XIII). Нароботъ дождь въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Россіи почитается за слезы святыхъ, плачущихъ о грѣхахъ или бѣдствіяхъ рода человѣческаго ⁵), чтò согласно съ свидѣтельствомъ сти-

¹) Изъ рукоп. сборн. г Каравелова. — ²) Потебн., 88; Рус. въ св. посл., IV, 40. — ³) Ч. О. II. и Д. 1863, IV, 239. — ⁴) Опытъ сравн. обозр. др. пам. нар. поэз., II, 32. — ⁵) Цебриков, 262.

601

ха о голубиной книгѣ: «дробенъ дожжикъ отъ слезъ божіихъ;
роса утренняя и вечерняя отъ слезъ царя небеснаго, самаго
Христа»¹). Такое воззрѣніе принадлежитъ глубокой древности;
уже въ греческихъ стихахъ Орфея дождь называется слеза-
ми Зевса (δάκρυα Διός); у пиогорейцовъ самое море, из-
древле принимаемое за метафору дождящихъ тучъ, было при-
знаваемо слезами Неба²). Какъ у народовъ классическихъ
были преданія объ источникахъ, которые создались изъ слезъ
ним φη³); такъ польская сказка повѣствуетъ о трехъ сестрахъ
(= облачныхъ дѣвахъ), слезы которыхъ пролились тремя
ручьями, и соединясь вмѣстѣ, образовали глубокую рѣку⁴).
Отсюда объясняется лужицкая примѣта: если дождь идетъ
въ то время, когда невѣста ёдетъ къ вѣнцу, — это знакъ, что
ей суждено пролить много слезъ въ замужествѣ ⁵). Народныя
сказки часто говорятъ о несказанной красавицѣ, въ которой
нельзя не узнать богини Зори; въ поэтически-вѣрномъ изобра-
женіи онъ замѣчаютъ объ ней: когда красная дѣвица улы-
бается — то сыплются розы, а когда плачетъ — то
падаютъ брилліанты и жемчугъ ⁶). До сихъ поръ,
когда на потемненномъ горизонѣ проглянетъ наконецъ сол-
нышко, случается слышать выраженія: «небо начинаетъ улы-
баться, погода разгуливается»; испанцы утренній разсвѣтъ
обозначаютъ словами: «el alva se rie» (смѣется ⁷); слова
веселый и весна — одного происхожденія. Напротивъ небо,
затемненное тучами, называется «хмурымъ» («смотрѣть хму-
ро, сентябремъ» т. е. невесело, сердито); согласно съ этимъ

¹) Калѣки Пер, II, 307, 314, 331, 356.—²) У. З. 2-го отд. А. Н., VII, вып. 2, 40.—³) Миёы клас. древн., 1, 163.—⁴) Глинск, II, 54.—⁵) Volkslieder der Wenden, II, 257; если же дождь идетъ тогда, когда невѣста возвращается отъ вѣнца — это знакъ счастія и плодородія.—⁶) Н. Р. Ск., VI, стр. 365; VII, 19; Худяк., III, стр. 50; Кулишъ, II, 10; Сказ. Грим., II, стр. 424, 431; Срп. припов., 35; Глинск, III, 107—125.—⁷) D. Myth., 708, 1055.

602

тускло-свѣтящее, зимнее солнце представляется въ сказкахъ Несмѣяною-царевною. При восходѣ своемъ, солнце озаряетъ весь небосклонъ розовымъ свѣтомъ, окрашиваетъ его розовыми красками (—цвѣтами; слова свѣтъ и цвѣтъ липгвистически тождественны), и отражаясь въ капляхъ утренней росы, какъ-бы претворяетъ пхъ въ блестящіе брилліанты и жемчугъ, чтō на языкѣ метафорическимъ перешло въ сказаніе о красавицѣ, которая улыбаясь—разсыпаетъ розы, а проливая слезы—роняетъ самоцвѣтные камни. Вышеприведенная русская загадка о росѣ у поляковъ пзвѣстна въ такой варіаціи:

Swięta Urszula
Perły rozsłuła:
Miesiąc wiedział.
Nie powiedział:
Słonce wstało,
Pozbięłało ¹)

Здѣсь преданіе о красной дѣвѣ Зорѣ перенесено на святую Урсулу, какъ у насъ перепесено оно на Богородицу. У литовцевъ загадка эта задается такъ: «шелъ я ночью, потерялъ занокку (пrijku, браслетъ); мѣсяцъ нашелъ и одалъ ее солнцу» или: «я потерялъ кольцо (перстень) подъ мѣднымъ мостомъ (—небосклономъ), мѣсяцъ нашелъ его, а солнце упѣчтожило» ²). Самоцвѣтные камни Зори въ литовской редакціи являются уже въ видѣ драгоцѣныхъ женскихъ украшеній. Богина Зоря и богния весеннихъ грозъ олицетворялись язычникамъ въ одномъ образѣ; къ этому сліянію (какъ было уже не разъ замѣчено) вели нашихъ предковъ тѣ тождественныя выражения, какими обозначали они утро и весну. Какъ въ дневномъ разсвѣтѣ видѣли они улыбающуюся богиню утра, такъ въ грохотѣ весенней грозы слышали хохотъ богини-громовицы;

¹) Piesni Iuda Krakowskiego, zebrał J. K. Krakówъ, 1840, 164.—
²) Шлейхеръ, 210.

603

какъ въ яркихъ краскахъ зори, такъ и въ пламени молній усма-
тривали небесные розовые цвѣты (см. ниже о Перуновомъ цвѣтѣ);
какъ Зоря плакала росою, такъ дождевые потоки были слезами
громовницы. По скандинавскому сказанію, роса — слезы Фреи;
слезы эти были золотыя, п сама она называлась прекрасною
въ плачѣ (grātfagr—schön im weinen ¹); наоборотъ золо-
то сѣверные поѣты называли слезами Фреи или дождемъ
ея очей ²). Подобно утренней росѣ, и дождевыя капли при
солнечномъ свѣтѣ блистаютъ на травѣ и древесныхъ листьяхъ
самоцвѣтнымъ камнями и золотомъ; потому греческій миетъ
говоритъ о золотомъ дождѣ, которымъ Зевсъ оплодотворилъ
Данаю (землю) ³). Древніе литовцы, воплощая лѣтнее небо
въ прекрасный образъ королевы Каралуні, разсказывали, что
улыбкой ея была утренняя зоря, а слезы изъ ея очей падали
дорогими алмазами. До сихъ поръ, если дождь идетъ при сол-
нечномъ сіяніи, литовскіе крестьяне говорятъ, что это
«плачетъ Каралуні» ⁴). Калевала заставляетъ бога грозы пла-
кать крупнымъ жемчугомъ: берется Вейнемейненъ за струны
кантелы, поетъ громовыя цѣні, и чудная музыка вызываетъ
у всѣхъ слушателей в у самаго артиста сочувственныя слезы:
онѣ льются рѣкою по его лицу, падаютъ въ море и превраща-
ются въ свѣтлыя жемчужины ⁵). Словоство росы, дождя, слезъ
п жемчуга повело къ поѣрью, доселѣ живущему въ нашемъ на-
родѣ, будто видѣть во снѣ жемчугъ предвѣшаетъ слёзы ⁶). —
Съ утреннимъ восходомъ в весеннімъ просвѣтленіемъ солнца
связывалась идея оживленія природы, пробужденія ея отъ ноч-
наго сна и зимней смерти. Потому сказочные герои, окаме

¹) D Myth, 281. — ²) Die Götterwelt, 309. — ³) О золотомъ дож-
дѣ упоминаетъ и нѣмецкая сказка (сборн Грим., І, стр. 155).—
⁴) Черты литов. нар, 88; Москв. 1846, ХІ—ХІІ, 251. — ⁵) Ж.
М. Н. П. 1846, ІІІ, ст Грим., 171.—⁶) Женяхъ не долженъ дарить
невѣсту жемчугомъ, чтобы не пришлось ей плакать замужемъ —
Neues Lausit. Magazin 1843, III—IV, 316.

604

ненные или убитые, (т. е. творческія силы природы, окован-
ныя зимнею стужею) возвращаются къ жизни только тогда,
когда будутъ окроплены живою водою или слезами, т. е. ве-
сеннимъ дождемъ. Въ новогреческой сказкѣ королева, горюя
объ окаменѣломъ витязѣ, три года не смѣялась, а все пла-
кала, наполнила слезами большую чашу и вылила ее на камень,
въ которомъ тотчасъ-же пробудилась прежняя жизнь; въ дру-
гой сказкѣ слезы воскрешаютъ умершаго ¹). И дождь и роса
обладаютъ, по народному повѣрью, одинаковою цѣлебною си-
лою. Въ лѣтніе дни крестьяне до восхода солнца выходятъ на
луга съ кувшинами и собираютъ съ травы росу, которую бе-
регутъ какъ лѣкарство; въ случаѣ болѣзни даютъ ее пить или
мажутъ ею тѣло ²); на Юрьеву росу выгоняютъ скотъ для здо-
ровья. По словамъ сказки, Добрынѣ съ малыхъ лѣтъ не давали
просыпать зори утренней и заставляли кататься по росѣ;
отъ того сдѣлался онъ такимъ крѣпкимъ сильнымъ, что шести
лѣтъ могъ выдѣргивать старые дубы съ корнемъ. Дождю, росѣ и
слезамъ приписывается чудесное свойство возстановлять зрѣ-
ніе — давать очамъ дневной свѣтъ (см. выше стр. 168).

Возвращаясь къ солнцевымъ конямъ, которыхъ выводить
на небо Утренняя Зоря, замѣтимъ, что Велы даютъ имъ зна-
менательный эпитетъ ghritashās, т. е. купающіеся въ
росѣ ³). По сербскому преданію Денница поптъ бѣдынъ
коней солнца, а по свидѣтельству нашихъ сказокъ миоческіе
кони пьютъ утреннюю росу или на разсвѣтѣ дня валя-
ются по росѣ, и чрезъ это приобрѣтаютъ особенную крѣ-
пость и быстроту. Своего богатырскаго коня сказочный герой
пасетъ нѣсколько дней на росѣ; съ того корму вырастаютъ у
коня крылья и летаетъ онъ по поднебесью ⁴). Это насыщеніе

¹) Гань, І, стр. 208, 214. — ²) Сахаров., II, 4; Этн Сб., І, 53;
Ч. О. И. и Д., годъ 3, ІХ, словарь, 273—4.—³) М. Мюллеръ, 113.
— ⁵) Худяк., І, стр. 88; Н. Р. Ск., І, 14.

605

росою — характеристическая черта не только солнцевыхъ, но и облачныхъ коней; вслѣдъ за восходомъ солнца, лучи которого изсушаютъ (=выпиваютъ) росу, подымающіяся отъ земли испаренія образуютъ летучія облака, въ быстромъ движении которыхъ поэтическая фантазія находила сходство съ лошаднымъ бѣгомъ.

Во всѣхъ олицетвореніяхъ дневнаго свѣта и ночнаго мрака цвѣтà бѣлый и черный играютъ весьма важную роль, какъ самые существенные пхъ признаки. Впрочемъ названными эпитетами обозначались не одинъ суточныя перемѣны. Въ обычныхъ смѣнахъ дня и ночи съ одной стороны, лѣта и зимы съ другой, древній человекъ находилъ политійское соотвѣтствіе; лѣто уподоблялъ онъ дню, зиму—ночи. Поэтому если свѣтлые кони выводили на небо день, а черные — ночь, то и съ годовымъ движениемъ солнца должны были сочетаться тѣже представленія. У пиндусовъ и другихъ народовъ действительно находимъ сказаніе, что солнечная колесница лѣтомъ запряглась бѣлыми лошадьми, а зимою—вороными ¹). У сербовъ есть преданіе о золотой колесницѣ и бѣлыхъ, ретивыхъ коняхъ солнца; по словамъ польской сказки, Солнце ёздить въ алмазной двуколесной повозкѣ, на двѣнадцати сивкахъ-златогривкахъ; хорутане представляютъ Солнце вѣчно-юнымъ воиномъ, который разѣзжаетъ по небу на одноколкѣ, запряженной двумя большими бѣлыми конями и украшенной бѣлымъ парусомъ: колебаніе паруса производить вѣтры и дождь ²). Поводъ украсить солнцеву колесницу парусомъ дали тѣ легкіе утреніе туманы, среди которыхъ показывается на горизонѣ дневное свѣтило и которые, какъ-бы слѣдуя за нимъ, подымаются вверхъ и скучиваются въ бѣлыя облака; въ туманахъ же предки наши видѣли

¹) Норкъ: Andeutung. eines Systems der Myth., 130—²) Ж М. Н. П 1846, VII. ст. Срезнев., 44, 47; Глинск., IV, 43—44.

606

пебесныя ткани, а въ облакахъ — парусные корабли. Словацкая сказка «Slucovi kuon» ¹) передаетъ слѣдующее любопытное преданіе: была нѣкогда страна, печальная какъ могила, темная какъ ночь, потому что въ ней никогда не свѣтило боже солнце. Люди давно бы оттуда разбѣжались, покинувъ ее совамъ и летучимъ мышамъ, если бы король не владѣлъ по счастью конемъ съ солнцемъ во лбу, которое разсыпало свѣтлые лучи во всѣ стороны (сравни съ глазомъ-солнцемъ во лбу Одина, стр. 153). Король приказалъ водить этого солнцева коня по своему государству отъ одного края до другаго, и тамъ, гдѣ вели коня, отъ него разливался такой свѣтъ, какъ будто бы стоялъ прекрасный день; а тамъ, откуда онъ удавлялся, все погружалось въ густой мракъ. Вдругъ солнцевъ конь пчечь (похитителемъ его былъ враждебный царь, женный на дочери колдуньи)—тьма ужаснѣ самой ночи облегла печальную страну, ужасъ и отчаянье напали на жителей. Такъ изображаетъ сказка удаленіе, отъ здѣ солнца нà зиму, утрату имъ плодотворящей силы и яркихъ лучей, потемненныхъ зимниками туманами. Послѣ розныхъ приключеній и усиленной борьбы съ похитителемъ, вѣщій мужъ (vestec)—представитель весны нашелъ солнцева коня и привелъ въ печальную страну мрака, и тогда все въ ней ожило и поля зазеленѣли въ весеннемъ убранствѣ. Пѣмецкая сказка ²) также упоминаетъ о бѣломъ солнцѣ вомъ конѣ (weisse sonnenross), у котораго, подобно Одинову коню Слепниру, восемь ногъ; этотъ конь бѣгаетъ съ быстротою вѣтра, прыгая съ одной горы на другую; въ чело его (согласно съ старинной метафорой, уподоблявшей солнце—драгоцѣному камню) вставляется камень, блестящій какъ самое солнце (karfunkel), и если

¹) Slov. pohad., 215—229; Эрбенъ, 58—63; Westsl. March., 182—190.
— ²) Гальтерихъ, 20

607

это будет сдѣлано въ ночное время, то темная ночь обращается въ свѣтлый день ¹). Русское повѣрье связываетъ поѣзды солнца съ двумя главными пунктами годоваго его обращенія— съ лѣтнимъ и зимнимъ поворотами. 12-го декабря, при поворотѣ своемъ на лѣто. Солнце, какъ увѣриютъ крестьяне, наряжается по праздничному — въ сарафанъ и кокошникъ, садится въ телѣгу и йдетъ въ теплыя страны ²). Въ одной записанной мною колядкѣ поется:

Ђхала Колида
Въ малёваномъ возочку,
На ворономъ конёчку!
Заъхала къ Василью ³) на дворъ.
Василь, Василь! подари Колиду.

«Ђхала Коляда», т. е. солнце, поворотъ которого празднуется на Коляду. Другая обрядовая пѣсня славитъ пріѣздъ Овсения (другое названіе колядскаго празднества) и Новаго года ⁴). Этотъ выѣздъ Солнца предки наши чествовали символическимъ обрядомъ, о которомъ упоминаютъ дополнительныя статьи къ Судебнку (1627 г.) и царскія окружная грамота 1648 года: на праздникъ Коляды они «накладывали на себя личины и платые скоморошеское, и межъ себя, нарида, бѣсовскую колядку водили»⁵). Въ Нодолію до сихъ поръ водятъ на Новый годъ по дворамъ лошадь, покрытую попоною и убранную пучками сухихъ цвѣтовъ и овса ⁶), чтō соотвѣтствуетъ германскому обычаю водить по деревни Одинова коня, котораго представляетъ кто-нибудь изъ мѣстныхъ жителей, на-

¹) У скеповъ солнце представлялось свѣтлымъ конемъ, который быстро пробѣгаетъ небесныя пространства, разливая изъ своихъ глазъ. ноздрей, съ блестящей гривы и такого-же хвоста свѣтъ и тепло.—Лѣт. рус. лит. кн, І, 133, 141.—²) Сахаров., II, 69 —³) Имя хозяина, которому колидуютъ.—⁴) Терещ., VII, 124.—⁵) Ак. Ист., III, 92., Х; Оппсн. Архива стар. двѣлъ, 297.—⁶) Вѣстн. Р. Г. О. 1852, V, смѣсь, 35.

608

ряженный въ лошадиную кожу ¹). На Ивановъ день, при поворотѣ на зиму, Солнце выѣзжаетъ изъ своего чертога на трехъ коняхъ серебреномъ, золотомъ и алмазномъ (брилльянтовомъ), на встрѣчу супругу своему Мѣсяцу, и дорѣгою пляшетъ на своемъ рыдванѣ, далеко разсыпая яркіе лучи ²). Тоже вѣрованіе раздѣляютъ и литовцы³). Долынѣ-существующій обычай возвить по полямъ въ Купальскую ночь, съ вечера до утренней зори, телѣжную ось и два переднія колеса, конечно, совершается во знаменіе солнцева поѣзда ⁴). Движенніемъ солнца опредѣляются четыре времени года: весна, лѣто, осень и зима; представляя ихъ живыми существами (см. гл. XXVIII), народъ говоритъ, что Весна да Осень ђздятъ на пѣгой кобылѣ ⁵); этой поговоркою крестьяне выражаютъ мысль, что весною и осенью погода быстро мѣняется: ясные дни смѣнаются пасмурными, а пасмурные—ясными. Въ саратовской г. во время проводовъ весны приготовляютъ чучело лошади и носять его по лугамъ, въ сопровожденіи огромной толпы народа. На рисункахъ, украшающихъ старинныя руко-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;писи, Солнце и Мѣсяцъ представляются возникими, ђлушими на колесницахъ и держащими въ рукахъ изображенія дневнаго и ночнаго свѣтилѣ ⁶).

Наряду съ солнцемъ и мѣсяцемъ, уподоблялись конямъ и звѣзды; метафора эта, вѣроятно, вызвана общимъ теченіемъ звѣзднаго неба, быстрымъ исчезаніемъ падающихъ звѣздъ и обычнымъ движеніемъ планетъ, за которыми въ сербскомъ языкѣ удерживается характеристическое названіе: звѣзды-преходницы. Русскій народъ выражается о звѣздахъ

¹) Die Götterwelt, 141—3. Къ Рождеству крестьяне приготовляютъ хлѣбныя печенья въ видѣ лошадей.—²) Терещ, V, 75.—³) Сынъ Отеч. 1839, Х, 126.—⁴) Сахаров, II, 36; Ч. О. П. и Д., годъ 1, II, 24—⁵) Цебриков, 263; Архивъ ист-юрид. свѣд., II, ст. Буелаев., 83—⁶) Ист. очер. рус. слов., II, 214.

609

слѣдующими загадками: «пријихавъ гисть (Ночь), та-й сивъ на
помистъ, роспустивъ кони по всей оболони»; «пријихали
гости, распустили кони по всему свиту»; «у билому по-
ли (т. е на небѣ) попутани кони — узлики злати, нель-
зя развязати» ¹); итакъ неподвижныя звѣзды сравниваются
съ конями, спутанными по ногамъ такъ крѣпко, что невозмож-
но развязать золотые узлы. Сѣверную полярную звѣзду казаки
называютъ: Приколъ-звѣзда; въ томской губ. она извѣстна
подъ именемъ: Колъ-звѣзда ²), а киргизы величаютъ ее
Темиръ-казыкъ, чтò буквально значитъ: желѣзныї колъ.
Приколъ — это небольшой, четверти въ полторы, желѣзный
колъ, на тупомъ концѣ котораго придѣлано кольцо; когда нуж-
но пустить лошадь на траву, наѣздникъ вдавливаетъ въ зем-
лю приколъ по самое кольцо и привязываетъ къ нему лошадь
на длинной веревкѣ или арканѣ. Три малыя звѣздочки четвер-
той величины изъ группы Малой Медвѣдицы, идущія въ сто-
рону отъ полярной звѣзды и образующія собою родъ дуги,
принимаются киргизами за арканѣ, привязанный къ приколу.
Слѣдующія за ними двѣ звѣзды второй и третьей величины
считаютъ они за двухъ иноходцевъ, а семь большихъ и ма-
лыхъ звѣздъ, составляющихъ группу Большой Медвѣдицы, —
за семь караульщиковъ, приставленныхъ оберегать коней
отъ дьявола-волка; иноходцы эти принадлежатъ двумъ пер-
венствующимъ архангеламъ ³). Наши крестьяне по созвѣздію
Большой Медвѣдицы узнаютъ полночь и называютъ его: Воз-
ница или Возъ ⁴), поляки — woz niebieski, чехи—wos,
илиирійцы kola; болгары, по словамъ Раковскаго, «зъвѣть ко-
дж; 4 звѣзды сматрѣть за колж, 2 звѣзды за два вола, друга

¹) Вар. „Війшли нимци въ наши синци: вузлики знать, та не можно развязать“ — Сементов., 6, 39. — ²) Эти. Сб., VI, 6. ³) Уральцы, соч. І. Желѣзнова, II, 280—2 — ⁴) Обл. Сл., 27; Маякъ XIV, смѣсь.

39

610

звѣзда, коя è малко на странѣ камъ югъ—человѣкъ, а другъ
малка, коя è близо до вола, къту чи ся дьржи отъ него, каз-
вѣть і* вълкъ»¹). Понятіе колесницы неразлучно съ Большою
Медвѣдицей почти у всѣхъ индоевропейскихъ народовъ: греки на-
зывали ее «árktos» и *áraxa, римляне—«ursa» и plaustrum,
франц. char, charriot, итал. и испан. carro, англос. thīsl
или waenes thîsla (дышло повозки), летт. ratti, литов.
griżulo ratai или gryżo ratas. Въ Германіи созвѣздіе это
признаютъ за повозку (Wagen): четыре звѣзды четвероуголь-
ника считаются колесами, а хвостъ — дышломъ; разсказыва-
ютъ, что въ самую полночь повозка эта поворачивается
съ великимъ шумомъ. Я. Гриммъ подозрѣваетъ въ этомъ пред-
ставленіи — воспоминаніе о колесницѣ Вуотана ²). Можетъ
быть, въ позднѣйшую эпоху, когда были позабыты настоящія
основы древнихъ представленій, народъ и наклоненъ былъ оты-
скивать въ звѣздномъ небѣ облачную колесницу бога грозъ и
бурь; первоначально же созвѣздіе Большой Медвѣдицы названо
было «повозкою» по его внѣшней формѣ и по тому кажущему-
ся движенію (повороту), какое замѣчается въ этой группѣ
вельдствіе суточнаго обращенія земли. Въ нѣкоторыхъ мѣс-

¹) Показалецъ, I, 21—22.—²) Пикте, II, 582. О малой едва замѣтной звѣздѣ надъ срединою дышла „Медвѣдицы“ есть у нѣмцевъ особое сказаніе. Она называется Fuhrmann, Knecht. Однажды извощицкъ вēзъ Сиасителя, который общалъ ему въ награду царство небесное; но тотъ (добно дикому охотнику) отвѣчалъ, что лучше желаетъ оставаться при своемъ занятіи цѣлую вѣчность. Желаніе его было исполнено, и повозка выѣстѣ съ фурманномъ поставлена на небесномъ сводѣ. Греческое преданіе указывать возничаго Зевса (Erichthonius) въ млечномъ пути между Персеемъ и Близнецами; у чеховъ formánek, wozatag или powozny означаютъ по Юигманну Arcturus, Bootes и Erichthonius — D. Myth, 687—9. Въ степныхъ губерн поселяне разсказываютъ, что Кича(и)ги (созвѣздіе Оріона) Здятъ въ пятиеромъ по небу въ колесницахъ, и когда остановятся, то на землѣ начинаютъ пѣть пѣтухи, т. е. близокъ разсвѣтъ—Сахаров., II, 62.

611

тахъ Россіи Большую Медвѣдицу называютъ Стожары; слово это, которымъ означаютъ также колья или жерди, вколоченные въ землю около стоговъ ¹), напоминаетъ имя полярной звѣзды—Приколъ и слѣдующія эпическія выраженія народныхъ заговоровъ: «крѣпкимъ словомъ заговорилась, частыми звѣздами обтыкалась, темнымъ облакомъ покрылася»; «оболокусь я облаками, огорожусь свѣтлымъ мѣсяцемъ, обтычується частыми звѣздами» ²). Какъ съ небесными покровами—облаками соединяютъ народные заговоры идею божественнаго покровительства, такъ туже идею защиты (огражденія) соединяютъ они и съ звѣздами, этими золотыми кольями или гвоздями (см. стр. 281), вколоченными въ высокій небесный сводъ ³).

Буйные вѣтры, ходячія облака, грозовыя тучи, быстро-
мелькающая молнія — всѣ эти различныя явленія на поэти-
ческомъ языкѣ назывались небесными конями. Сравни: в ихрь
и завихривать —ѣхать быстро; слово стрѣлить употреб-
ляется въ значеніи: ринуться, устремиться, прянуть: «конь
стрѣлилъ въ лѣсъ». Здѣсь скорый, стремительный бѣгъ
коня сближается съ полетомъ стрѣлы, которая служила са-
мою обыкновенною метафорой молніи ⁴). Въ народныхъ загад-
кахъ вѣтры и грозы сравниваются съ быстроногими конями:
«отцова сундука (=земли) не поднять, матушкина столечника
(=снѣжнаго покрова) не сорвать, братнина коня не пой-
мать», т. е. вѣтра; илли:

У батюшки жеребецъ —

Всему міру не сдержать (— вѣтеръ);

У матушки коробья —

¹) Обл. Сл., 196, 216; Доп. обл. слов., 255. — ²) Сахаров., І, 19; Библ. для Чт. 1848, ІХ, 42. — ³) Въ одномъ заговорѣ и самый мѣсяцъ названъ гвоздикомъ — см. выше на стр. 418. — ⁴) Обл. Сл., 60, 218; Мат. сравн. слов, ІІ, 263: ажира — быстрый, борзый (говоря о лошадяхъ) и вѣтеръ.

39*

612

Всему міру не поднять (— земля);
У сестрицы ширинка —
Всему міру не скатать (— дорога) ¹)

«Стукотитъ, гуркотитъ, якъ сто коней бѣжитъ»
—громъ; тоже означаютъ и слѣдующія загадки: «сивой же-
ребецъ на все царство ржетъ», «сивой жеребецъ пò
полю ржетъ, а вездѣ слышно»; слѣдоват. грохотъ гро-
мовой тучи уподобляется ржанію и топоту бѣгущихъ коней.
Особенно интересенъ варіантъ: «кобыла заржетъ на ту-
рецкой горѣ, жеребецъ откликнется на сіонской горѣ»
—молнія и громъ ²). Громовый конь ржетъ на горахъ, т. е. въ
тучахъ, потому что гора есть древнѣйшая метафора облака.
Подобная же загадка есть у литовцевъ: «вдалекѣ ржетъ
конь, а вблизи узда звенитъ»—ударъ грома ³). Этимъ чудес-
нымъ конямъ принадлежитъ весьма видная роль въ народныхъ
эпическихъ сказаніяхъ. Какъ олицетворенія порывистыхъ
вѣтровъ, бури и летучихъ облаковъ, сказочные кони надѣляются
крыльями, чтò роднитъ ихъ съ миопическими птицами; съ
другими же дополнительными эпитетами: огненный, огне-
дышащій, съ яснымъ солнцемъ или мѣсяцемъ въ
лбу, съ частыми звѣздами по бокамъ ⁴), золотогри-
вый золотохвостый или просто золотой — конь служить
поэтическимъ образомъ то свѣтозарнаго солнца, то блистаю-
щей молніями тучи; самал зоруя на такомъ конѣ бываетъ зо-

¹) Сахаров., І, 102; Посл. Дали, 1063, 1066; Великор. загадки Худяк., 19.—²) Сементов, 8; Курск. Г В. 1853, 11; Послов. Дали, 1064; Этн. Со., VI, 50: „ржетъ жеребецъ на крутой горѣ, услышала кобыла во сирой землѣ“ — громъ съ дождѣ. —³) Шлейхеръ, 195.—⁴) Сри. н. пјесме, II, 455:

На челу му јарко сунце сија,
А на грулу (шећ) сјајна мјесечића,
На сапима (на крьестцѣ) звијезда даница.

613

лотая ¹). Въ старинномъ византійскомъ романѣ, встрѣчаю-
щемся въ нашихъ рукописяхъ подъ названіемъ «Девгеніева
житія», упоминаются три волшебные коня, «рекомые: Вѣтре-
ница, Громъ и Молнія» ²); въ сказкѣ объ Иванѣ Кручинѣ
выведены кони Вѣтеръ и Молнія, которые такъ легки
на ногу, что никто не въ состояніи обогнать ихъ ³); армян-
скія сказки знаютъ коня-вихря и коня облако ⁴), а новогре-
ческія коня-молнію ⁵). Вообще богатырскіе кони нашихъ бы-
линѣ и сказочного эпоса съ такою легкостью и быстротою ска-
чутъ съ горы нà гору, черезъ моря, озера и рѣки, отличают-
ся такою величиною и силою, чтò нимало не скрываютъ своего
миотическаго происхожденія и сродства съ обожествленными сти-
хіами. Бурый конь Дюка Степановича славенъ былъ своими
крыльями; русскія, сербскія и словацкія сказки часто гово-
рятъ о крылатыхъ лошадяхъ: такъ одинъ богатырь отбиваетъ
у змѣя коня о двѣнадцати крыльяхъ, съ серебреной шерстью,
съ золотою гривою и золотымъ хвостомъ ⁶), а другой розыски-
ваетъ кобылицу, которая каждый день облетаетъ во-
кругъ свѣта, которая когда пьетъ — нà морѣ волны поды-
маются, а станетъ чесаться — столѣтніе дубы падаютъ ⁷);
по свидѣтельству сербской пѣсни, у воеводы Момчила былъ
крылатый конь и сабля «са очима», т. е. конь-туча и сабля-
быстрозоркая молнія ⁸). И нѣмецкія и славянскія преданія раз-

¹) Н. Р. Ск., II, 25, 28; III, 5; V, 37; VII, 4, 11; Сказ. Грим.,
I, стр. 339; Ск. норв., II, 7, 16; Штиръ, 9, 16. Калевала упоми-
наетъ о коняхъ огнекрасныхъ, съ блестящими гривами (Эманъ,
11, 21; Совр. 1840, III, ст. Грота, 71); сличи Вѣст Р. Г. О. 1855,
V, 129 („Богатыр. поэмы минусин. татаръ“). — ²) Пам стар рус.
лит., II, 383; Пыпинъ, 85, 324. — ³) Нар. Сказ. Бронницына, 78. —
⁴) Закавказ край Гакстгаузена, II, 65. — ⁵) Ганъ, I, стр 309. —
⁶) Н. Р. Ск., VII, 3; VIII, 9. — ⁷) Ibid., VIII, 8; см. также I, 14;
II, 27; Рыбник., I, 292; Худяк., I, стр. 88; III, стр. 5: Матер. для
изучен. нар. слов., 25, 38; Slov. pohad., 56, 422. — ⁸) Сри н. пjeec-
me, II, 106—112.

614

сказывают о лошадяхъ, которые носятся по воздуху, спускаются въ горныя (= облачныя) пещеры и морскую глубь (= дождевыя хляби) и взбираются на гладкую стекляную гору (= небо) ¹). Вотъ чтò повѣствуютъ валахскія сказки о быстротѣ богатырскихъ коней: царевна спасается бѣгствомъ отъ дракона; какъ только усѣлась она на своего коня, чудесное животное поднялось отъ земли и съ изумительною скоростью помчалось вдаль. Черезъ нѣсколько времени говорить конь: «милая царевна! оглянись-- не примѣтишь ли чего?» Она оглянулась и увидѣла позади себя огромнаго дракона, который уже настигалъ ее. «О скорѣй, скорѣй! позади насъ драконъ!» закричала царевна. — Какъ тебя хочется, чтобы я летѣлъ: какъ вѣтеръ или какъ мысль? спросилъ конь. «Какъ вѣтеръ!» отвѣчала испуганная царевна, и съ быстротою вихря понеслась по воздуху. Черезъ нѣсколько времени снова говорить конь: «оглянись, нѣтъ ли чего?» Царевна оглянулась и опять вскрикнула: «о быстрѣе, быстрѣе! драконъ настигаетъ насъ!» — Какъ хочешь, чтобы я летѣлъ: какъ вѣтеръ или какъ мысль? спрашиваетъ конь. «Какъ мысль!» отвѣчала царевна, и въ тоже мгновеніе конь съ царевною опустился въ большой городъ— цѣль ихъ поспѣшнаго бѣгства ²). Въ русской былинѣ разсказывается объ Ильѣ-Муромцѣ, т: е. о Перунѣ, мѣсто котораго заступаетъ онъ въ народномъ эпосѣ:

> Онъ бьетъ коня по крутымъ бедрамъ,
> Пробиваетъ кожу до черна мяса;
> Ретивой конь осержается,
> Прочь отъ земли отдѣлается:
> Онъ и скучетъ выше дерева стоячeko,
> Чуть пониже оболока ходячево.
> Первый скокъ скочилъ на пятьнадцать версть,

¹) Сказ Грим, 178; Ск. норв, II, 7, 21; Гальтрихъ, стр 125—6; Срп. припов, 4, 5, 40.—²) Шоттъ, 16, 17.

615

Въ другой скочилъ—колодезь сталъ...
Въ третій скочилъ подъ Черниговъ-градъ.

Другая пѣсня поетъ: «поскоки его (коня) были по пяти
верстъ; изъ-подъ копытъ онъ вымётывалъ сырой земли по
сѣнной копнѣ» ¹). Любопытно преданіе болгарской колядки ²):
похвалился однажды юнакъ:

Че си пма добра коня,
Та надбърже ясно слѣнце.

Услыхала похвальбу Солнцева сестра и сказала о томъ бра-
ту. Промолвило ясное Солнце: «скажи похвальщику, чтобы
вышелъ онъ ранымъ-рано на востокъ, и станемъ мы перего-
няться; если онъ меня обгонитъ — пусть возьметъ тебя, ми-
лую сестрицу; если я перегоню — то возьму его добраго коня.»
Согласился юнакъ, явился ранымъ-рано на востокѣ, и нача-
лось состязаніе. Увидало Солнце, что юнакъ обгоняетъ, и го-
воритъ ему: «подожди меня у полудня!» Тотъ соскочилъ нӑ-
земь, воткнулъ копье, привязалъ своего коня, легъ и заснулъ.
Крѣпко спитъ, а Солнце уже близко къ закату. Будитъ мө-
лодца добрый конь ногою: «вставай! не потерять бы тебя коня!
Завяжи-ка мнѣ платкомъ черныя очи, чтобы не задѣли ихъ
вѣтки древесныя». Изготовясь въ путь, конь понесся съ такою
быстротою, что когда Солнце явилось на западъ — юнакъ уже
былъ на мѣстѣ и встрѣтилъ его въ воротахъ. Этотъ конь,
обгоняющій самое солнце, есть вѣтеръ или бурная туча. По
выраженію болгарской пословицы, вѣтеръ носится на кобылѣ:
«Вѣтъръ го нобы на бѣлѣ кобилѣ» ³), а въ хорутанской при-

¹) Приб. къ Пзв. Ак. Н, І, 116, 148; Соревноват. Просвѣщ. и Благотвор. 1823, XXIV, 10. Въ богатырскихъ поэмахъ минусинскихъ татаръ (Вѣстн. Р. Г. О. 1855, VI, 198—223) разсказывается о коняхъ, которые несутся какъ стрѣла, пущенная съ луги: и глазами не видно, и ушами не слышно! — ²) Времен., XXII, 5—10. — ³) Приб. къ Пзв. Ак. Н., ІІІ. 266—7; въ польской сказкѣ (Глинск, IV, 46—47) Вихрь несется на конѣ.

616

повѣдкѣ ¹) молодецъ, отыскивая свою невѣсту и недознавшись объ ней ни у Солнца, ни у Мѣсяца, приходитъ на лугъ, гдѣ паслась бурая кобыла — «to je bila bura ili veter»; онъ прячется пѣдъ мостъ, и когда кобыла пришла пить воду—выскочилъ, сѣлъ на нее верхомъ и быстрѣе штицы помчался въ вилинскіе города. Эпитетъ бурый (смурый, йскрасна-черноватый) роднится съ словами: буря: (въ Остромир. еванг. боура), буранъ (бурунъ) — степная вьюга, мятель, вихрь, бурнѣть—разыграться бурѣ, бурлить и бурчать—шумѣть, бушевать ²); бурый конь — собственно такой, шерсть котораго напоминаетъ цвѣтъ тучи, грозящей бурею. Въ венгерской сказкѣ ³) молодецъ, во время понсковъ своей невѣсты, обращается къ Вѣтру, и тотъ даетъ ему коня-вихря, бѣгающаго со скоростью мысли; въ нѣмецкихъ же сказкахъ Вѣтеръ самъ переноситъ юношу въ ту далекую сторону, куда скрылась его красавица (см. выше стр. 316).

⁴) Гудесный конь нашпихъ сказокъ называется сивка-бурка, вѣщій каурка; каурая масть — таже, чтō бурая, только съ темнымъ ремнемъ по спинѣ; сивой — собственно: блестящій, сіяющій (см. выше, стр. 230; мѣсяцъ представляется сивымъ жеребцомъ), а потомъ: сѣдой или съ просѣдью ⁵). По свидѣтельству старинной былины:

> Зрявкаетъ бурко по туриному,
> Онъ шипъ пустилъ по змѣиному—
> Триста жеребцовъ пспугались,
> Съ княжескаго двора разбѣжался..
> А князи-то и бонра пспужались,
> Всѣ тутъ люди купецкіе—
> Огорачь они по двору наползались. ⁵)

¹) Сб. Валявца, 77—78 — ²) Толков. Слов. I, 126—7 — ³) Штиръ, 141—2.—⁴) Словарь Рос. Акад., I, 346; V, 438.—⁵) Кирша Дан., 59—60; сравни съ разсказомъ о Соловьѣ-разбойникѣ, стр. 307.

617

«Бурко зрявкаетъ по туриному, а шипъ пускаетъ по змѣино-
му»—выраженіе, указывающее на сродство чудеснаго коня
съ зооморфическими представленіями громовой тучи быкомъ
(туромъ) и змѣемъ. Самая характеристическая особенность
эпическаго языка заключается въ постоянномъ употребленіи
однихъ и тѣхъ-же эпитетовъ и оборотовъ, однажды навсегда
вѣрно и мѣтко обрисовавшихъ извѣстное понятіе; такимъ эпи-
тетамъ, и оборотамъ несомнѣнно и.ринадлежитъ значительная
давность. Говоря о сивкѣ-буркѣ и вообще о богатырскихъ ко-
нахъ, народныя русскія сказки прибѣгаютъ къ слѣдующимъ
выраженіямъ, которые всякой разъ повторяются слово въ сло-
во, какъ неизмѣнныя формулы: «конь бѣжитъ—земля дро-
житъ, изъ очей искры сыплются, изъ ноздрей дымъ
столбомъ, изъ заду головешки валятся» или—когда
садится на коня могучій богатырь и бьетъ его по крутымъ
бедрамъ: «добрый конь осержается, отъ сырой земли от-
дѣляется, поднимается выше лѣсу стоячаго, чтò
пониже облака ходячаго; изъ ноздрей огонь (пла-
мя) пышетъ, изъ ушей дымъ столбомъ, слѣдомъ го-
рячія головешки летятъ; горы и долы промежъ
ногъ пропускаетъ, малыя рѣки хвостомъ засти-
лаетъ, широкія—перепрыгиваетъ» (вар. «широки раз-
долья и воды хвостомъ застилаетъ, черезъ горы перескакива-
етъ»). Въ польскихъ сказкахъ читаемъ: «зашумѣли вѣтры,
заблиستали молніи, затопали копыты, задрожала земля—
и показался конь изъ коней, wieszczy siwek z łotogry wek;
летитъ какъ вихрь, изъ ноздрей пламя, изъ очей искры сып-
лются, изъ ушей дымъ валитъ» ¹) О конѣ Милоша Воиновича
сербская пѣсня разсказываетъ:

По три коплѣа у прижеко екаче,

По четири небу у висине,

¹) Глинск., I, 56, 189.

618

У напредак ни броја се не зна,
Из уста му живи оган(ь) сипа,
А из носа модар пламен суче ¹).

О конѣ Марка-кралевича:

Kad se Marku šaro (пъгаго коня) raztrgaao,
Devet kopljah u visinu skače
A dvanaesti malo za naprěda,
Iz zubih mu zelen plamen ide...
Iz nosdrva studen větar piri,
Iz očiuć grad i kisa najde,
Iz kopit mu munje sijevaše,
A iz grivah bumbul-ptica (соловей) pěva,
A na sapu mudra vidra igra ²)

Обстановка эта — живой отголосок древне-поэтических воз
зрѣній на природу; дивному, богатырскому коню приданы всѣ
свойства грозовой тучи: бурый цвѣтъ, необычайная ско-
рость, полётъ по поднебесью, способность перескакивать че-
резъ моря, горы и пропасти, выдыханіе жгучаго пламени и все-
потрясающій топотъ, отъ котораго дрожитъ самая земля: «конь
бѣжитъ—земля дрожитъ!»—эпческое выраженіе, принимае-
мое народной загадкою за метафору грома ³). Подобное соче-
таніе громовыхъ ударовъ съ мыслію о потрясенной землѣ
встрѣчаемъ въ сербской пѣснѣ: «или грѣп, пл' се земл(ь)а
тресе» ⁴), и въ болгарской загадкѣ, означающей молнію и
громъ: «скокна перушанъ (=пернатый, окрыленный, т. е.
молніеносная стрѣла), подскокна—сичка-та ⁵) земя потрѣси
⁶). Въ нашемъ народѣ есть любопытный разсказъ о власти
колдуновъ надъ тучами: разъ поднялась страшная буря, небо
потемнѣло. Поселяне ожидали дождя, но знахарь объявилъ,
что дождя не будетъ. Вдругъ откуда ни взялся — ле-

¹) Срп. н. пјесме, II, 140.—²) Arkiv za pověstnici jugoslavensku, I, 96 — ³) Этн. Сб, VI, 50 — ⁴) Срп. н. пјесме, II, 245 — ⁵) Вся.—
⁶) Изъ рукопис. сборника г. Каравелова

619

титъ къ нему черный всадникъ на черномъ конѣ.
«Пусти!» проситъ онъ знахаря.—Не пущу! отвѣчаетъ тотъ.
‘Бздокъ исчезъ; тучи посизѣли и предвѣщали градъ. Несет-
ся къ знахарю другой ‘здокъ—весь бѣлый и на бѣломъ
конѣ. «Пусти!» проситъ онъ знахаря—и когда тотъ согласился,
градъ зашумѣлъ надъ долиною ¹). Черный всадникъ на черномъ
конѣ олицетворяетъ собою мрачную, дождевую тучу, а бѣлый
всадникъ на бѣломъ конѣ—сизую, бѣлесоватую тучу, несу-
щую градъ. Русской сивкѣ-буркѣ соответствуетъ волшебный
конь венгерскаго эпоса Татошъ, извѣстный и у словаковъ: это
конь крылатый, прыгающий съ горы нà гору, грива котораго
сравнивается съ блестящими ‘стрѣлами ²). Въ такомъ
уподобленіи бурной, грозовой, дожденосной тучи—коню кроет-
ся объясненіе многихъ эпическихъ подробностей, по указанію
которыхъ: а) чудовищные змѣи (демоны, омрачающіе небо
черными тучами) раз‘зѣзжаютъ на быстролетныхъ, огнедыша-
щихъ коняхъ; чертямъ, заступающимъ въ народныхъ преда-
ніяхъ драконовъ и другихъ грозовыхъ духовъ, даются огнен-
ныя лошади и золотая колесница—точно также, какъ дается
имъ и корабль-облако ³). b) Сказочные герои находятъ бога-
тырскихъ жеребцовъ и кобылицъ внутри горъ или въ под-
земельяхъ, гдѣ они стоять за чугунными дверями,
привязанные на двѣнадцати желѣзныхъ цѣпяхъ и замкну-
тые двѣнадцатью желѣзными замками; ржаніе и топотъ
ихъ, громко-раздающіеся изъ-подъ земли, потрясаютъ хо-
денемъ все царство; когда конь почує‘ть ‘бздока по себѣ—
онъ тотчасъ разрываетъ цѣпи и выбиваетъ копытами чугун-
ныя двери ⁴). Это преобваніе богатырскаго коня въ подземной

¹) Москв 1846, ХІ — ХІІ, 153–4.—²) Slov. pohad., 422—430; Zeitsch. für D. M, II, 262 и дал.; конь этотъ превращается въ ор.ла (Nar. zpiewanky, I, 14).—³) Вольфъ, 202; Н. Р. Ск., II, 21 — ⁴) Н. Р. Ск., II, 24; VIII, стр. 601–2; Москв. 1845, I, 45; лубочн. сказка о Булатѣ-молодцѣ.

620

пещерѣ однозначительно съ заключеніемъ змѣя въ бочекъ (см. выше стр. 587); гора — метафора тучи, желѣзные замки, двери и цѣпи — зимніе оковы. Оцѣпененный холодомъ, миочическій конь Перуна покоится въ зимнее время въ горѣ-тучѣ на крѣпкихъ привязяхъ, а съ весною, почуя приходъ бога-громовника, разбиваетъ зимніе оковы и начинаетъ ржать на все царство, т. е. издаетъ потрясающіе звуки грома. Представленіе это принадлежитъ глубочайшей древности; по свидѣтельству гимновъ Ригъ-Веды, Индра обрѣтаетъ обѣлаго (молочнаго) коня въ облачной горѣ ¹) с) По своей стихійной природѣ, богатырскіе кони питаются огнемъ, жаромъ (горячими угольями ²), а жажду утоляютъ росою или виномъ в медовой сътою ³): и вино и медъ — метафорическія названія дождя; роса также называлась небеснымъ медомъ. Новогреческая сказка упоминаетъ о драконовомъ конѣ, который пьетъ тучи ⁴). По древне-греческимъ преданіямъ конп Гелюса питаллись оброзіей и паслись въ гесперидскихъ — небесныхъ, облачныхъ садахъ ⁵); о сивкѣ-буркѣ есть на Руси повѣрье, что конь этотъ пасется въ вѣчно-цвѣтущихъ степяхъ ⁶); на тѣже небесныя пастбища намекаетъ и литовская поговорка: «божіе сады еще не выпасены». ⁷). Богатырскіе конп носять при себѣ живую и цѣлющую воду ⁸), и ударомъ своихъ копытъ

¹) Orient und Occid., годъ 2, II, 245. — ²) Н. Р. Ск., VII, 1; Кулишъ, II, 51; Лъв. рус. лит., кн. V, 12 (сказка обі Иванѣ Бвломъ); Slov pohad, 414 и 396: конь Татошъ питался v'trem a ohnem"; Шоттъ, 181 — 5, 193. — ³) Кирша Дан, 57—58; Срп. н. пјесме, II, 249: Марко-королевичъ поплѣ своего коня виномъ.— ⁴) Ганъ, II, стр 181. — ⁵) О представленіи облаковъ — садами и рощами см. гл. XVII; гесперидскіе — вечерніе, т. е. потемняющіе небо; въ примѣніи къ солнцу, гесперидская область представляетъ ту вечернюю (западную) сторону, гдѣ садится дневное свѣтило и гдѣ лошади его, освобожденныя отъ упряжи, отпускаются на пастбище — ⁶) Рус. предан. Макарова, II, 87—88 — ⁷) Черты литов. нар., 140.—⁸) Н. Р. Ск., VII, стр. 282.

621

выбиваютъ подземные ключи, т. е. дождевые источники ¹). Недалеко отъ Мурома — тамъ, где бьетъ родникъ, явившийся по преданію изъ-подъ копытъ быстролетнаго коня Ильи-Муромца, поставлена часовня во имя Ильи-пророка, на котором народное суеверие перенесло древній культъ Перуна. Нѣмецкая сага наложила на старинный миетъ историческую окраску: когда воины Карла Великаго изнемогали отъ жажды, то бѣлоснѣжный конь, на котором сидѣлъ король, ударилъ подковою въ скалу (—тучу), и въ открывшееся отверстіе зажучалъ стремительный источникъ, волы которого напоили все воинство. Этотъ источникъ называется Glisborn; съ его свѣтлою, прозрачною водою народъ соединяетъ очистительныя свойства, и женщины изъ окрестныхъ деревень приходятъ сюда бѣлить свои холсты ²). Происхожденіе святыхъ колодцевъ, пользующихся особеннымъ религіознымъ уваженіемъ на всемъ странствѣ земель, заселенныхъ славянами и нѣмцами, приписывается громовымъ ударамъ. Все это невольно приводить на память крылатаго Зевсова Пегаса, который носилъ громы и молніи, и ударяя своими легкими ногами, творилъ источники живой воды (таковъ на Геликонѣ ключь Иппокрена). Нога здѣсь символъ молніи, низводящей дожди: своими подковами миеческіе кони высѣкаютъ изъ облачныхъ скалъ молніеносныя искры, какъ-бы ударомъ огнива о кремень; лошади Зевса и Посейдона называются мѣдноногими (γαλλόποδες). По свидѣтельству Гезіодовой Теогоніи вода (—дождь) изливается изъ самого Пегаса (—коня-тучи³). d) Народныя сказки говорятъ о морскихъ или водяныхъ кобылицахъ, выходящихъ изъ глубины водъ; купаясь въ ихъ горячемъ молокѣ, добрый молodeцъ становится юнымъ, могучимъ и красивымъ, а врагъ его, дѣлая тоже самое, погибаетъ смертію ⁴). Хору-

¹) *Ibid.* VII, 16; VIII, 10.—²) D. Myth., 890.—³) Der Ursprung der Myth., 166.—⁴) Н. Р. Ск., VI, 27; VII, 12, 22; VIII, 7; Lud.

622

тане даютъ этимъ кобылицамъ эпитетъ виличныхъ; въ об-
разѣ вилъ славянская миологія олицетворяетъ грозовыя явле-
нія природы, и потому нѣ которыми признаками своими онъ
сходятся съ облачными женами — вѣ дьмами и бабою-ягой
(см. гл. XXIII). По свидѣ тельству русскихъ преданій, тѣ
быстроногіе кони, на которыхъ можно уйдти отъ летучаго
змѣя, добываются отъ бабы-яги или вѣ дьмы, въ награду за
трудную службу; подобно тому въ хорутанскихъ и словацкихъ
сказкахъ молодецъ, желающій добыть чудеснаго коня, посту-
паетъ на службу къ бабѣ-чаровницѣ и пасетъ буйныхъ кобы-
лицъ, въ которыхъ превращаются ея собственныя дочери ¹);
наши вѣ дьмы также превращаются въ кобылицъ и бѣ шено но-
сятся по горамъ и дòламъ ²). Нѣ мцы называютъ морскаго ко-
ня neck — слово, родственное съ именемъ водяныхъ духовъ:
nix, nixe; сканд. nennir или nikur — прекрасный конь,
который выходитъ изъ морскихъ водъ и гуляетъ по берегамъ;
нѣ которымъ витязямъ удавалось изловить его, зауздать и упо-
требить на работу. Такъ одинъ смышлённый человѣ къ набро-
силъ на этого коня хитро-сдѣ ланную узлу, вспахалъ и взборо-
нилъ имъ свое поле; но когда узда была снята — neck съ быс-
тротою молніи ринулся въ море и увлекъ съ собою борону.
Другая сага говоритъ о черномъ морскомъ конѣ, который пря-
нулъ въ водную бездну и увлекъ туда и плугъ и пахаря. Су-
ществуетъ повѣ рье, что когда настаетъ буря — то на водахъ
показывается огромная лошадь съ большими подковами ³).
Неудержимое теченіе водъ заставило поэтическую фантазію
уподобить источники и рѣ ки быстрому бѣ гу коня. Глубокія
мѣ ста въ рѣ калъ слывутъ у насъ быстринами. «Що би-

Ukraine, I, 276—7, 327—338; Рус. Бес. 1856, III, 100—2; Сб.
Валявца, 4—5, 7—12; Шоттъ, 17; Штиръ, стр. 90; Гальтрихъ,
стр. 107—8.—¹) Slov. pohad., 424—430.—²) Н. Р. Ск., VII, 36.—
³) D. Myth. 438. Перунъ-пахаръ см. гл. ХІ.

623

жить безъ повода?» спрашиваетъ народная загадка, и отвѣ-
чаетъ: вода. Другая загадка: «между горъ бѣжитъ конь
вороной» означаетъ ручей или рѣку, текущую среди кру-
тыхъ береговъ ¹); слово берегъ, брегъ тождественно съ
нѣмецкимъ berg, и въ областныхъ нарѣчіяхъ возвышенный
берегъ рѣки доселѣ называется горою: «ѣхать горою» т. е. су-
химъ путемъ, а не водою ²). «Бѣжитъ конь промежь
горъ—скубомъ сбитъ, ковромъ накрытъ»—вода, бѣгущая
подольдомъ; «бурко бѣжитъ, а оглобли стоятъ» или
«санп бѣгутъ, самокатки бѣгутъ, а оглобли стоятъ»—
рѣка и берега ³); въ двухъ послѣднихъ загадках метафора
уже осложняется, и отъ коня переходить къ запряженному
возу. Въ дожденосныхъ тучахъ древній человѣкъ видѣлъ не-
бесные бассейны и сравнивалъ ихъ съ морями, рѣками и ко-
лодцами; вотъ почему облачные кони получили прозваніе «мор-
скихъ» или «водяныхъ». Молоко миотическихъ кобылицъ —
живая вода, дождь, проливаемый тучами; лингвистическія дан-
ныя, сближающія дождь съ молокомъ, указаны въ слѣдующей
главѣ. Съ весенними ливнями оканчивается владычество demo-
на-Зимы, творческія силы стихій возрождаются и обновлен-
ная природа является въ своихъ роскошныхъ уборахъ, чтō и
выражено баснею о купаньи въ кобыльемъ молокѣ: добрый
молодецъ, представитель весны, обрѣтаетъ въ немъ красоту и
крѣпость, а противникъ его (зима) — смерть. Поселяне доселѣ
приписываютъ первымъ весеннимъ дождямъ цѣлебныя свой-
ства и спѣшать умываться ими на здравіе и красоту тѣла.
Кобылье молоко, въ которомъ долженъ купаться сказочный
герой, наливается въ котелъ и кипятится на силь-
номъ огнѣ: поэтическое представленіе, стоящее въ связи
съ уподобленіемъ грозовыхъ тучъ — котламъ и сосудамъ, въ

¹) Сементов., 26; Сахаров., I, 100.—²) Обл. Сл., 40.—³) Великор.
загадки Худяк., 17; Послов. Дая, 1066.

624

которыхъ небесные духи варятъ дождевую влагу на огнѣ, воз-
женномъ молніями (сличи ниже съ преданіями о приготовленіи
вѣдьмами, во время грозы, чудеснаго пива). Когда соперники
купаются въ молокѣ — герою помогаетъ его богатырской конь:
онъ наклонлетъ голову къ котлу, и вдыхая въ себя жаръ, охлаж-
даетъ кипучее молоко; а потомъ, съ цѣлію погубить злаго врага,
выдыхаетъ жаръ обратно. Въ нѣмецкихъ сказкахъ конь пуска-
етъ изъ своихъ ноздрей вѣтры — то холодные, заставляющіе
стынуть молоко, то горячіе, заставляющіе его кипѣть ¹).
Русская легенда ²) разсказываетъ о чортѣ, который варилъ
въ молокѣ стариковъ и старухъ и дѣлалъ ихъ молодыми.
Греческая миоологія ставитъ чудесныхъ коней въ ближайшее
соотношеніе съ божествами водъ: Океаниды и Посейдонъ разъ-
ѣзжаютъ по морскимъ безднамъ въ колесницахъ; кони послѣд-
няго называются въ Иліадѣ златогривыми и бурно летающими.
Какъ въ нашихъ сказкахъ Морской царь (=первоначально
дождевая туча) является иногда въ видѣ лютаго жеребца, ко-
тораго долженъ объѣздить сильномогучій богатырь (=гро-
мовникъ) ³), такъ тоже превращеніе греки приписывали По-
сейдону: въ шумѣ грозы преслѣдовалъ онъ Деметру, которая,
убѣгая его объятій, обратилась кобылицею и смѣшалась съ
аркадскими стадами, но Посейдонъ нашелъ ее и осилилъ въ
образѣ жеребца. Плодомъ этого союза былъ славный конь Арі-
онъ; тотъ-же богъ отъ горгоны Медузы произвелъ двухъ дѣ-
тей: крылатаго Пегаса и Хрисаора (золотой мечь—молнію).
Океанида Philyra была осилена Кроносомъ, превратившимся
въ коня, и родила Хейрона, съ которымъ связывается племя
кентавровъ ⁴). Кентавры — полулюди, полукони; они обита-
ли въ горныхъ пещерахъ, т. е. въ облачныхъ скалахъ, и
владѣли огромною бочкою дорогаго вина, подареннаго

¹) Гальтрихъ, 53—54, 108. — ²) Н. Р. Лег., 31.—³) Иліада, ХІІІ,
23—27; Н. Р. Ск., VI, 48.—⁴) Andeutung. eines Systems der Myth.,

625

Вакхомъ, т. е. дождемъ; Геркулесъ разилъ ихъ своими стрѣ-
лами (=молніями). Кунъ остроумно доказалъ тождество ихъ
съ индѣйскими гандарвами (gandharva), облачными демонами,
сторожившими небесную сому ¹). е) Купаясь въ молокѣ мор-
скихъ кобылицъ, сказочные герои становятся силачами и кра-
савцами; подобно тому громоносные богатыри, побѣдители де-
моническихъ змѣевъ, влѣзая въ одно ухо своего коня, наѣда-
ются-напиваются тамъ, переодѣваются въ блестящіе наряды
и потомъ вылѣзаютъ въ другое ухо молодцами неописанной
красы и необоримой силы ²). Литовское преданіе запомнило
о жеребцѣ исполина Витольфа, по имени Юджъ (вороной),
который перегонялъ самые вѣтры и голова котораго служила

157; Der Ursprung der Myth., 164—5. Норкъ производить 'Apolюν
отъ βέω—течь, а имя Пегаса отъ ἀγγη—источникъ. Какъ олицет-
воренія тучъ, поглощающихъ свѣтлыхъ героевъ (небесныя свѣ-
тила), баснословные кони родятся съ пожирающими великанами;
дышащіе пламенемъ кони царя Діомеда и красные быки Геріона (дру-
гая метафора грозовыхъ тучъ) были такъ свирѣпы, что пожирали
людей (Der Urspr. der Myth., 156).—¹) Кунъ, 171—4. Когда Инд-
ра, въ видѣ сокола, похитилъ сому, то одинъ изъ гандарвовъ стрѣ-
локъ Krçāni (зенд. Kereçāni — отъ karç, krç, имя, совпадающее
по значенію съ демономъ-изсушителемъ дождевыхъ потоковъ —
Çushna) преслѣдовалъ его. Такой смѣшенный получеловѣческій,
полулошадиный типъ встрѣчается въ русскихъ сказкахъ подъ
именемъ Полкана, но въ сказкахъ лубочныхъ, отзывающихся со-
чиненіемъ, или заимствованныхъ изчужи (таковы сказки о Бовѣ-ко-
ролевичѣ, Добрынѣ и объ Иванѣ-богатырѣ, крестьянскомъ сынѣ);
самое названіе Полканъ есть передѣлка итальянскаго Pulicane
(Пыпинъ, 247) и перешло въ народъ путемъ книжнымъ. Въ чи-
сто-народныхъ произведеніяхъ о Полканѣ не упоминается; тѣмъ
не менѣе обстановка, въ которой является онъ въ лубочныхъ из-
даніяхъ, не противорѣчитъ преданіямъ о кентаврахъ; Полканъ съ
головы по поясъ человѣкъ, а туловище лошадиное; въ одинъ скокъ
дѣлаетъ онъ семь верстъ; на картинкахъ изображаютъ его съ лу-
комъ и стрѣлами, или съ вырваннымъ изъ земли деревомъ (Н. Р.
Ск., VIII, стр. 605). — ²) Н. Р. Ск., II, 28; IV, 41, 47.

40

626

его хозяину убѣжищемъ: однимъ ухомъ входилъ онъ въ нее,
а другимъ выходилъ. Во время какого-то пиршества у царя
Юджъ сошелся съ столь-же прекрасною кобылою; но боги, опа-
саясь, чтобы порода такихъ лошадей не размножилась, покры-
ли ихъ двумя горами ¹). Согласно съ этими разсказами,
герой хорутанской приповѣдки, очутившись въ царствѣ вилъ,
долженъ былъ три ночи скрываться отъ враждебныхъ поку-
шеній: первую ночь онъ проводитъ въ хвостѣ бурой кобылы,
другую — въ ея гривѣ, а третью — въ ея подковѣ, и эта кобы-
ла была не простая, а конь-вихрь или буря ²); въ нашихъ
сказкахъ мальчикъ-съ-пальчикъ (олицетвореніе молніи) пря-
чется въ лошадиномъ ухѣ. Въ переводѣ на общепонятный
языкъ, смыслъ этихъ метафорическихъ выраженій таковъ:
молнія скрывается въ головѣ гигантскаго коня-тучи, пьетъ
изъ нея дождевую влагу, и выходя изъ своего убѣжища, яв-
ляется глазамъ смертнаго во всемъ блескѣ красоты и всесо-
крушающей силы. f) Какъ облачныя горы въ своихъ нѣдрахъ,
а змѣи-тучи въ своихъ дворцахъ таять драгоцѣнные клады,
т. е. скрываютъ во мракѣ тумановъ золото небесныхъ свѣ-
тилъ и молній; такъ точно миоцѣніе конп не только дышатъ
пламенемъ и выбрасываютъ изъ заду горячія головешки, но и
разсыпаются серебромъ и золотомъ и испражняются тѣми-же
дорогими металлами ³). Такое чудесное свойство соединяется
преданіями со всѣми поэтическими олицетвореніями грозовыхъ
тучъ; отсюда объясняется повѣрье, почему клады могутъ яв-
ляться въ образѣ различныхъ животныхъ (овцы, коня, собаки
и проч.), которымъ стдитъ только нанести ударъ — какъ они
тотчасъ-же разсыпаются серебренными и золотыми деньгами,
подобно тому какъ удары грома разсыпаютъ золотистыя мол-

¹) Черты литов. нар., 76—77; Семеньск., 26. — ²) Сб. Волявца, 77—78; Ск. норв., II, 7. — ³) Н. Р. Ск., II, 19

627

ніи і выводятъ изъ-за темныхъ облаковъ блестящіе лучи солнца ¹). g) Воинственный характеръ Перуна усвоенъ и его богатырскому коню: конь этотъ отличается необычайною силою; онъ помогаетъ своему владѣльцу въ трудныхъ битьахъ съ змѣями и демоническими ратями (=тучами), поражая ихъ тѣми-же мощными копытами, которыми разбиваетъ скалы и творитъ дождевые ключи: «не столько богатырь мечемъ рубить, сколько конемъ топчетъ» или «много богатырь мечемъ рубить а вдвое того его добрый конь копытами побиваетъ», «куда конь, ни повернетъ — тамъ улица!» Въ то время, когда богатырь сражается пѣшій и врагъ начинаетъ одолѣвать его, добрый конь рвется съ цѣпей и роетъ копытами глубокую яму ²). Педредъ началомъ войны предки наши гадали объ переходъ ратнаго предпріятія по ржанію и поступи священныхъ коней. h) Какъ олицетворенія грозовыхъ тучъ, богатырскіе кони — кони вѣщіе, одарены мудростью, предвѣденіемъ и человѣческимъ словомъ, потому что съ живою водою дождя и съ громомъ нераздѣльны были представленія о высшемъ разумѣ и небесныхъ вѣщаніяхъ (см. стр. 391 и дал.). Въ Иліадѣ ³) Ахиллесъ разговариваетъ съ своимъ конемъ Ксанфомъ и узнаетъ отъ него о своей близкой смерти; подобно тому Шарацъ (пѣгой конь), который служилъ Марку-королевичу сто шестьдесятъ лѣтъ и пилъ съ нимъ вино изъ одной чаши, однажды споткнулся, и проливая слезы, предсказалъ ему скорую кончину ⁴). Эптикія сказания, принадлежащія пндоевропейскимъ народамъ, заставляютъ коней бесѣдовать съ храбрыми впятзями, предвѣщать имъ будущее и подавать мудрые совѣты; въ русскихъ сказкахъ конь, чуя бѣду, которая грозитъ его хозяину, спотыкается на ѣздѣ,

¹) *Ibid.*, VIII, стр. 408.—²) *Ibid* , VII, 3, 6; Нар. Ск. Бронницына, 70—71: богатырской конь даже сообщаетъ свою силу 'доброму молодцу, ударяя его заднею ногою.—³) Пѣснь ХІХ.—⁴) Объ истор. нар. пѣсняхъ сербовъ, Соколова, 30; Ж. М. Н. П. 1840, ХІ, 91; Сри. н. пјесме, II, № 74.

40*

628

горько плачетъ по немъ и стоигъ на конюшнѣ по щиколки въ
слезахъ или въ крови ¹).

Вмѣстѣ съ воплощениемъ естественныхъ явленій природы
въ человѣческіе образы, миочическіе кони отдаются въ услуги
стихійныхъ боговъ, которые мчатся на нихъ по воздушнымъ
пространствамъ верхомъ или въ колесницахъ. Поэтическое
представленіе осложняется, и быстронесущаяся туча, назван-
ная первопачально небеснымъ конемъ, впослѣдствіи прини-
мается за колесницу, запряженную небескими лошадьми, на
которой возсѣдаетъ грозное божество ²). По сѣлорусскому пре-
данію, духи, подвластные Перуну, носятся по полямъ и лѣ-
самъ на ретивыхъ коняхъ съ быстротою стрѣлы, а въ
образѣ хищныхъ птицъ производятъ вѣтры и бурю ³); самъ же
Перунъ разъѣзжаетъ по небу въ огненной колесницѣ и
бросаетъ съ огненнаго лука стрѣлы-молніи: аттрибуты эти
въ позднѣйшую эпоху были перенесены на Плью-пророка. То-
же самое разсказываютъ литовцы о своемъ Перкунѣ ⁴); сверхъ
того пѣсни ихъ упоминаютъ о божьихъ коняхъ, на кото-
рыхъ ъздятъ божіе сыны:

Kur paliku deewa singi?
Deewa dehli jahdija.
Kur aisjahje deewa dehli?
Saules mejtos raudsitees ⁵).

¹) Н. Р. Ск, VII, 3, 10, 12; VIII, 2; Приб. къ Изв. Ак. Н., III, 277; IV, 366; Нар. сл. раз., 108 — 116; Пов. и пред., 127—9, 182; Рыбник., I, 132; II, 27; Сб. Валявца, 122; Объ истор. зн. нар. поэз., 137.—2) Эта метафора встрѣчается и въ псалмахъ Давида; въ нѣмецкомъ переводѣ читаемъ: „du (Gott) fähst auf den Wolken, wie auf einem Wagen, und gehest auf den Fittigen des Windes“ (пс. 103). — 3) Приб. къ М. Н. П. 1841, 87 — 88. — 4) Ibid., 17 — 18; Рус. прост. праздн., I, 95. — 5) Переводъ: Куда дѣвались божіе кони? Дожіе сыны на нихъ поѣхали. Куда поѣхали божіе сыны? Искать дочерей солнца.—Вѣст. Р. Г. О. 1857, IV, 248; Черты литов. нар., 130

629

«Прекрасноблещущій» Индра также представлялся съ громо-
выми стрѣлами и на колесницѣ, запряженной гибдыми, объ-
ятыми пламенемъ конями; на такихъ-же лошадяхъ яв-
лялся и богъ Агни; Вѣтрамъ (Марутамъ) гимны Ригъ-Веды
даютъ колесницу, запряженную антилопами подъ красно-ог-
неннымъ ярмомъ, и самихъ ихъ уподобляютъ то птицамъ, то
крылатымъ конямъ ¹). Всѣ главные боги и богини грековъ,
германцевъ и другихъ родственныхъ народовъ имѣли своихъ
коней и свои возки ²); по свидѣтельству Иліады, боги зѣди-
ли между небомъ и землею на безсмертныхъ лошадяхъ, вку-
шающихъ амброзію. Къ этой безсмертной породѣ принадлежа-
ли Ахиллесовы кони Ксанфъ и Балій, рожденные Зефи-
ромъ отъ гарпіи Подагры и подаренные Посейдономъ Пелею;
они дышали пламенемъ и на бѣгу опережали самые вѣтры.
Суровый Борей, въ образѣ черногриваго жеребца, посѣщалъ
кобылицъ Эрихтонія, которые породили отъ него двѣнадцать
быстроногихъ коней:

Бурные, если они по полямъ хлѣбородынѣ скакали —
Выше гемли, сверхъ колосьевъ носились, стебля не смявили;
Если-жъ скакали они по хребтамъ безпредѣльнаго моря —
Выше воды, сверхъ валовъ разсыпавшихся, быстро летали.

О поѣздѣ Зевса такъ разсказываетъ Гомеръ:

впрягъ (онъ) въ колесницу коней мѣдноногихъ,
Бурно-летающихъ, гривы волнующихъ в кругъ золотыя;
Золотомъ самъ онъ одѣлся, въ руку художествомъ дивный
Бичь захватилъ золотой, и на блещущей сталь колесницѣ;
Коней погналъ, и послушные быстро они полетѣли,
Между землею паря и звѣздами усѣяннымъ небомъ ³).

Скандинавскія преданія даютъ богамъ (асамъ) славныхъ ко-

¹) Orient und Occid., годъ 1-й, I, 18, 23—24; III, 390: годъ 2-й, II, 251. — ²) D Myth., 304 — 5. — ³) Иліада, VIII, 41—46; XVI, 148—151; XX, 226—9.

630

ней, на которых спускаются они съ неба на землю
черезъ воздушный мостъ-радугу. У Одина лучшій изъ
всѣхъ коней Слейпниръ — о восьми ногахъ: такое удвоенное
число ногъ указываетъ на необыкновенную скорость его бѣга;
Одинъ ѣздилъ на немъ по водамъ и воздуху, самое проис-
хожденіе Слейпнира чудесно: онъ рожденъ богомъ грозоваго
иламени Локи, превратившимся въ кобылицу. На подобномъ-
же восьминогомъ конѣ разъѣзжалъ вольный царь Огненный
Щитъ-Пламенное Копье, о которомъ повѣствуетъ русская сказ-
ка о Ерусланѣ ¹). Вуотанъ (=Воданъ, Одинъ) пмѣлъ колес-
ницу; въ сагахъ о дикой охотѣ онъ является на бѣломъ или
черномъ конѣ, т. е. несется на бѣлоснѣжномъ облакѣ или въ
мрачной тучѣ ²). У Фрейра былъ конь F reyfaxi ³); лошади
другихъ асовъ и великановъ носили пмена, указывающія на
ихъ чудесныя свойства: Gullfaxi (золотогривый), Gulltoppr
(золотохвостый), Sitfrintoppr (серебренохвостый), Gyllir
i Gler (золотой, блестящій). Эдда упоминаетъ о конѣ, кото-
рый могъ невредимо пробѣгать сквозь клокочущее пламя ⁴).
Въ миологіяхъ греческой, скандинавской и нѣмецкой громъ
объясняется поѣздомъ по небу колесницы Зевса, Тора пли
Донара (Donnerwagen), какъ у насъ простой народъ считаетъ
громовые удары за стукъ. пропводимый колесницею Ильи-
прерока: шведск. âska — громъ, гроза, âsaka — поѣздъ, ко-
лесница бога отъ âs — deus, divus и aka — vehere; др.-нѣм.
reidh означаетъ не только повозку, но и громъ (reidharslag—
donnerschlag); сравни раскаты грома и раскатъ колеса.
Шведы донынѣ, когда услышатъ громъ, говорятъ: «добрый
отецъ (старикъ или дѣдъ) йдетъ!» ⁵). Пѣвецъ грозовыхъ пѣс-
ней, Вейнемейпенъ выковалъ себѣ коня, легкаго какъ

¹) Н. Р. Ск., II, стр. 402. — ²) Der heut. Volksglaube, 31.—³) D. Myth., 194. — ⁴) Ibid., 137—140, 214, 621—3; Симрокъ, 28, 251, 260—270 29,5.—⁵) D. Myth., 151—2, 168, 305.

621

соломинка; когда конь мчался по морю — онъ не касался волды копытами ¹). Подобно языческимъ богамъ и богинямъ, скажочные герои и героини переносятся въ отдаленные страны не только на богатырскихъ коняхъ, но и въ летучихъ колесницахъ, которые также мгновенно появляются, какъ и исчезаютъ, и въ повозкахъ невидимкахъ. Такія колесницы и повозки совершенно-тождественны съ ковромъ-самолетомъ и плащемъ-невидимкою ²): это различныя метафоры облака.

Въ ту эпоху, когда коренной смыслъ древнихъ представлений затерялся для народнаго сознания, язычники стали посвящать своимъ богамъ коней обыкновенныхъ, действительныхъ, которые такимъ образомъ какъ-бы заступаютъ мѣсто коней миочическихъ. По извѣстіямъ Гельмольда и Саксонаграмматика, при арконскомъ храмѣ содержался въ большой холѣ и почетѣ бѣлый конь, посвященный Свѣтовиту, а возлѣ истукана этого бога висѣли сѣдло и удила. Звѣдить на Свѣтовитовомъ конѣ было строго воспрещено, вырвать хоть одинъ волосокъ изъ его хвоста или гривы признавалось за великое нечестіе; только жрецъ могъ выводить и кормить его. Народъ вѣрилъ, что Свѣтовитъ садился ночью на своего коня, выѣзжалъ противъ враговъ славянскаго племени и показалъ ихъ полчища; такъ воинственный богъ, вмѣсто небеснаго коня, сталъ пользоваться простымъ, рожденнымъ на землѣ. Сходно съ этимъ, домовой (=Агни), по русскому повѣрью, разъѣзжаетъ по ночамъ на хозяйскихъ лошадяхъ. Лошадь, у которой хвостъ и грива разсыпаются мелкими кудрями, а шерсть лоснится, почитается любимицей домоваго. Нѣтъ сомнѣнія, что народныя примѣты о лошадиныхъ мастяхъ стоять въ связи съ миочическими представленіями глубочайшей

¹) Эманъ, 2. — ²) Н. Р. Ск., V, 41; VI, 29, а; Westsl. Märch., 60—61; Вольфъ, 89.

632

древности. Бѣлая масть признавалась германцами за самую
благородную и счастливую; на Руси въ свадебный поѣздъ,
когда прилагаются особенные заботы для охраны молодой четы
отъ зловреднаго вліянія нечистой силы, выбираютъ лошадей
свѣтлыхъ мастей, а вороныхъ и сходныхъ съ во-
роною мастью оставляютъ дōма ¹). И другіе славян-
скіе идолы имѣли при себѣ священныхъ коней, присмотръ за
которыми вѣрялся жрецамъ; такіе кони были въ Штетинѣ
(вороной) и въ Ретрѣ. Общее уōѣжденіе приписывало имъ
вѣщую силу, и потому въ важныхъ случаяхъ общественной
жизни религіозные обряды гаданія совершались при ихъ по-
средствѣ. Въ Ретрѣ для этого водили священного коня чрезъ
вбитыя въ землю острія двухъ кошій, перекинутыхъ одно на
другое. Въ Арконѣ втыкали въ землю передъ храмомъ три
ряда кошій, связанныхъ попарно нāкрестъ; ряды эти стави-
лись въ равномъ одинъ отъ другаго разстояніи. Совершивъ
моленіе, жрецы вели Свѣтовитова коня за узду изъ воротъ
храма къ копьямъ, и когда конь переступалъ черезъ нихъ
прежде правою, а потомъ лѣвою ногою —это суплю успѣхъ
воинскаго предирятія; если же конь переступалъ прежде лѣ-
вою ногою — то предвѣщалъ неудачу. Штетинцы клали нā-
земь девять кошій на локоть одно отъ другаго; жрецъ, осѣд-
лавши коня, велъ его за узду черезъ копья три раза взадъ и
впередъ: если конь проходилъ не спотыкаясь и не задѣвая за
копья — это служило предвѣстіемъ успѣха, и наоборотъ.
Слѣды такого гаданья уцѣлѣли до сихъ поръ. Русскія дѣвуш-
ки, гадая о суженомъ, выводятъ лошадей изъ конюшни черезъ
оглобли или жердь: когда лошадь зацѣпится за оглоблю — знакъ,
что мужъ будетъ сердитый, злой, и дѣвицу ожидаетъ несчаст-
ное житье; а пройдетъ лошадь, не зацѣпившись, — мужъ оу-

¹) Ворон. Г. В. 1850, 16; О. З. 1843, 1, 20 (крестьян. свадьба въ нижегор. губ); D. Myth., 623—9.

633

детъ добрый и житье счастливое ¹). Копья — символъ мол-
ній, и ступаніе черезъ нихъ указываетъ на воспоминаніе о Пе-
руновомъ конѣ, несущемся среди грозового пламени. Въ том-
ской губ. переступать черезъ оглоблю считается за грѣхъ ²).
«Споткнуться, зацѣпиться» значитъ: встрѣтить задержку, быть
остановлену какимъ-либо препятствіемъ ³). Споткнется ли
самъ человѣкъ, или конь его — все равно это предвѣщаетъ
бѣду и неудачу. Въ одной пѣснѣ мать, провожая сына, про-
ситъ его скорѣе воротиться подъ родной кровъ; а сынъ отвѣ-
чаетъ:

Ой, радъ бы и, матусенько, скорѣйше вернуться,
Да вже щось мой вороненькій въ воротахъ зпот-
кнулся!

Но потомъ, утѣшая родичей, онъ говорить:

Ой, не плачте, не журитесь, въ тугу не вдавайтесь:
Загравъ мой конь вороненькій, назадъ сподѣвайтесь ⁴).

Таже примѣта была у римлянъ (‘Титъ Ливій). Въ нашихъ
деревняхъ гадаютъ еще такъ: завязавъ глаза лошади или на-
двинувъ ей нӑ голову мѣшокъ, дѣвушка садится на нее и при-
мѣчаетъ, въ какую сторону она пойдетъ со двора — въ той
сторонѣ и замужемъ быть; если же лошадь повернетъ внутрь
двора — то оставаться дома, быть безъ жениха. Или: выходя
на крыльцо, дѣвушка изо всей силы бросаетъ въ ворота дугу;
если дуга упадетъ обоими концами или хоть однимъ въ во-
рота — это предвѣщаетъ близкое замужество; если же уда-
рится въ нихъ ребромъ — то до свадьбы далеко (сравни выше,
стр. 39) ⁵). Въ то время какъ женихъ пріѣзжаетъ смотрѣть
невѣсту, подруги ея бѣгутъ на дворъ и ударяютъ женихову

¹) Срезнев., 82—83; Сахаров., І, 67; Рус. прост. праздн., II,
43, 49; Москв. 1848, II, 130.— ²) Этн. Сб., VI, 139.— ³) D. Myth.,
1076.—⁴) Украин. нар. пѣсни Максимовича, 140; см. выше о серб-
скомъ Шарацѣ, стр. 627.— ⁵) О. З. 1848, V, смѣсь, 10.

634

лошадь: если она вздрогнетъ, то сватовство пойдетъ на ладъ (переяслав. уѣзда). — Кони, посвященные богамъ, были и у другихъ народовъ; они паслись въ нарочно-отведенныхъ рощахъ, подъ непосредственнымъ надзоромъ жрецовъ. По свидѣтельству Тацита, у германцевъ особенно чтились бѣлые кони, которыхъ содержали на общественномъ иждивеніи въ заповѣдныхъ лѣсахъ и никогда не употребляли на обыкновенныея работы; при совершеніи религіозныхъ церемоній, ихъ за прягали въ священную колесницу, и обрядовой поѣздъ двигался въ сопровожденіи князя, жреца и народа; по храпу и ржанію этихъ коней заключали о будущемъ. Передъ началомъ битвы ржаніе ихъ, какъ символъ небеснаго грома, предвѣщало побѣду надъ врагами ¹). Гаданіе по ржанію лошадей было извѣстно и между славянами ²). У чеховъ солранилось преданіе: когда отправлены были послы искать жениха для княжны. Любушки, то бѣлый конь привелъ ихъ къ пахарю. Премыслу, паль передъ нимъ наземь и своимъ ржаніемъ указалъ въ немъ будущаго владыку чешскаго народа. Когда лошади фыркаютъ въ дорогѣ, то, по мнѣнію бѣлоруссовъ, это предзнаменуетъ успѣхъ и радостную встрѣчу по грѣздѣ ³). У лужичанъ дѣвица, желающая узнать, выйдетъ ли она въ теченіи года замужъ, отправляется въ полночь къ дверямъ конюшни, и если услышитъ лошадиное ржаніе—принимаетъ это за добрый знакъ; также припѣта существуетъ и въ Германіи ⁴). На Руси есть поговорка: «конь ржетъ — къ печали (при разстанованьи съ родичами?), ногою топаетъ — къ погонѣ» ⁵).

Слѣды древняго обожанія лошадей замѣчаются въ тѣхъ цѣлебныхъ и охранительныхъ свойствахъ, которые приписаны имъ наравнѣ съ весеннимъ дождемъ и наговорной ключевой

¹) D. Myth., 622—9.—²) Оп. Румян. Муз., 551—2. — ³) Нар. сл. раз., 137—⁴) Volkslieder der Wenden, II, 260; D. Myth., 1067. — ⁵) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Буслаев., 55.

635

одою (вт. е. водою, въ которую брошенъ горячій уголь — эм-
блема молніи). Такъ въ нашихъ деревняхъ больныхъ умыва-
ютъ водою, которую не допила изъ ведра лошадь; въ
пензенской губ. собираютъ обсѣкаемыя въ кузницахъ лоша-
диныя копыта, пережигаютъ на огнѣ и даютъ нюхать
больнымъ лихорадкою ¹); въ другихъ мѣстахъ подъ изголовье
страдающаго лихорадкою кладутъ конской черепъ, ²), а
въ виленской губ. хворые выносять этотъ черепъ, вмѣстѣ
съ кочергою, на перекрестокъ и оставляютъ тамъ—въ на-
деждѣ избавиться чрезъ то отъ лихорадки ³). Въ старину
славяне и нѣмцы бросали въ Ивановской костеръ лошади-
ную голову, чтобы отогнать отъ священного огна злыхъ
вѣдьмь ⁴). Въ вятской губ. на кликушъ, во время пароксизма,
надѣваютъ хомутъ съ потной лошади ⁵); въ чернигов-
ской губ. если въ какой-либо семьѣ умираютъ дѣти, то бабка,
съ цѣлю отогнать нечистую силу, беретъ новорожденнаго ре-
бенка и трижды продѣваетъ его сквозь хомутъ. Для того,
чтобы гребля (плотина) стояла крѣпко и болотный дѣдь-
ко (водяной) не разорялъ ее въ полноводье, на Украйнѣ зака-
пываютъ въ ней кобылью голову. Въ апрѣлѣ мѣсяцѣ во-
дяной просыпается отъ зимняго сна голодный и сердитый;
чтобы его умилостивить, въ нѣкоторыхъ селахъ топятъ въ
рѣкѣ лошадь, обмазавъ ей голову медомъ и привѣ-
сивъ къ шеѣ два жорнова. Такъ какъ водяной есть соб-
ственно дождящій Перунъ, низведенный во владыки земныхъ
водъ (см. гл. XVI), то въ этомъ обрядѣ выражается мысль о
пробудившемся въ весеннюю пору громовникѣ, который топитъ
коня-тучу въ дождевыхъ ливняхъ: медъ — метафора дождя,
жорнова—грома; облачный конь погибаетъ въ шумныхъ пото-

¹) Вѣст. Р. Г. О. 1859, ХІ, 119. — ²) Послов. Дая, 430. — ³) Изв. Ак. Н., III, 207 — ⁴) D. Myth., 585; Терещ., V, 52. — ⁵) Совр. 1856, ХІ, смѣсь, 3.

636

ках дождя, и вмѣстѣ съ его смертію прекращается гроза — утихаетъ гнѣвъ раздраженного божества Отсюда возникло вѣрованіе, что для усмиренія водяного, бурно вздымавшаго источники и рѣки во время их весенних разливовъ, необходимо топить лошадь — символическій обрядъ, получившій значеніе умилостивительной жертвы. Украинскіе знахари относятся съ особеннымъ уваженіемъ къ той травѣ, которая проростаетъ сквозь глазныя ямки брошенного конскаго черепа, и стараются собрать ее для своихъ чаръ ¹). Кашубы, чтобы остановить кровотеченіе изо рта или носа, привязываютъ къ спинѣ мѣшочекъ съ каломъ гнѣдой лошади ²). Выше мы привели эпическое выраженіе, что баснословные богатырскіе кони выбрасываютъ изъ заду горячія головешки, т. е. народная фантазія, олицетворая облака и тучи въ образѣ коней, испускаемое ими грозовое пламя уподобила лошадиному помѣту. Своими молніями Перунъ разбиваетъ дождевыя тучи и выводитъ изъ-за нихъ ясное солнце; этимъ самымъ онъ прекращаетъ ненастную погоду, приостанавливаетъ потоки небесной крови — дождя. Забывая переносный смыслъ старинныхъ метафоръ, народъ сталъ употреблять лошадиный помѣтъ, какъ медицинское средство, останавливаящее кровь ³). Я. Гриммъ собралъ свидѣтельства о релпгіозномъ почитаніи коней кельтами, вендами и германцами. Для охраненія своихъ стадъ отъ моровой язвы, венды втыкали головы лошадей и коровъ ⁴) на заборахъ вокругъ конюшень и хлѣвовъ; а для отогнанія злыхъ духовъ, которые (подобно домовому)

¹) Рус. Бес. 1856, III, ст. Максимов., 82; Сахаров., II, 21.
— ²) Этн. Сб., V, 80.
— ³) Въ томской губ. отъ угара ставятъ въ избѣ горшокъ съ конскимъ пометомъ (Этн. Сб., VI, 133). Если при покупкѣ лошади она станетъ испражняться, то, вмѣстѣ съ нею, должно взять и выкинутый пометъ и отнести его на свой дворъ; не то не будутъ водиться лошади. (астрахан. губ.)—⁴) О мепче- скомъ значеніи коровъ см. слѣдующую главу.

637

истомляютъ коней въ ночныхъ поѣздкахъ, клали въ ясли лошадиную голову. Германцы, желая отвратить отъ дома опу- стошительно е дѣйствіе грозы и другія несчастія, ставили на шестахъ и на верху избѣ конскія головы съ рази- нутыми пастями, обращенные въ ту сторону, откуда ожидали бѣду. Въ Голландіи вѣшаютъ лошадиную голову въ свиныхъ хлѣвахъ, а въ Мекленбургѣ кладутъ ее подъ подуш- ку больнаго ¹). Извѣстенъ также обычай прибивать на порогахъ подкову, какъ средство, предохраняющее границы дома отъ вторженія нечистой силы ²). Въ Поднѣстровьи вты- каютъ кобылью голову на колъ плетня въ огородѣ, «чтобъ все родило» ³). Позднѣе у германцевъ и у славянъ возникло обыкновеніе, вмѣсто настоящихъ лошадиныхъ головъ, ставить на верху крышъ ихъ деревянныя изображенія—такъ называе- мые коньки. Въ русскихъ деревняхъ коньки не только украшаютъ кровли домовъ, но употребляются и внутри избѣ около печи и по объимъ сторонамъ божницы (полка въ пе- реднемъ углу, на которой ставятся иконы ⁴). 18 го августа, въ день св. Флора и Лавра, почитаемыхъ покровителями табуновъ, крестьяне купаютъ своихъ лошадей, убираютъ ихъ гривы лентами, пригоняютъ къ церкви, и послѣ молебна окроп- ляютъ ихъ святою водою ⁵).

Большая часть именъ, даваемыхъ въ санскритѣ оленю, происходитъ отъ корней, указывающихъ на быстроту дви- женія. Тоже понятіе «быстро-бѣгающаго» животнаго заклю-

¹) D. Myth, 624—6 — ²) Die Götterwelt, 149. — ³) Ч. О. П. ч Д. 1865, III, 157.—⁴) Изв. археологич. общ., III, 258—271; IV, 169—171.—⁵) Сахаров., II, 49; Владимир. Г. В. 1844, 49. Въ старину русскіе князья воздавали своимъ конямъ, павшимъ въ битвѣ, честь погребенія; въ Ипатьевской лѣтописи подъ 1149 годомъ читаемъ: „конь же его (князя), язвенъ velми, умре; князь же Андрей, жалуя комоньства его, повелѣ й погрести подъ Стыремъ“ (П. С. Р. Л., II, 47).

638

чается и въ словѣ олень, др.-слав. елень, пол. ieleń, илл.
jelin, чеш. gelen, литов. élnis, греч. ἐλάφος, ἐλλὸς,
ἐλλὸς, др.-нѣм. elah (лось), англос. elch, скан. elgr, ирл.
eilidh, кимр. eilon и elain (лань) — отъ санскр. корня г,
ar — ire (ага—быстрый, ирл. arr—олень), который пере-
ходитъ въ al, il, el (греч. ἐλάφω, ἐλαύνω — идти, ἀλημι—
бѣжать, лат. ala — крыло, ala-cer — быстрый, др.-нѣм.
īlan=eilen — спѣшить, устремляться, ирл. ailim, allaim—
идти, двигаться, al—лошадь, aill—поѣздка, ealaidhim—бѣ-
жать, ealamh—скорый и пр.). Рус. лань, пол. ſania, лит.
lonē, прл. lón имѣютъ корнемъ gn, ran (rana — движеніе),
съ замѣною г звукомъ! ¹). Поэтическая фантазія, допустив-
шая сравненіе стихійныхъ явленій природы съ быстроногимъ
конемъ, съ равнымъ правомъ могла уподобить ихъ и оленю.

Вмѣстѣ съ золотогривымъ-золотохвостымъ конемъ народ-
ный эпосъ знаетъ и золоторогаго оленя ²). Въ свадебной
пѣснѣ поется о немъ:

Не разливайся, мой тихой Дунай!
Не заливай зеленые луга;
Въ тѣхъ ли лугахъ ходить оленюшка,
Ходить олень-золотые рога.

Мимоѣ халъ свѣтъ Иванъ-господинъ (женихъ):
„Я тебя, оленюшка, застрѣлю,
Золотые роженьки изломлю!“
— Не убивай меня, свѣтъ Пванъ-господинъ!
Въ нѣкое время я тебя пригожусь:
Будешь жениться—на свадьбу приду,
Золотымъ рогомъ весь дворъ освѣщу (москов губ.).

Или: Въ чистомъ полѣ все полынь-трава,
Въ той полыни ходить бѣлый олень,
Бѣлый олень-золотые рога.
Иванъ-господинъ ўздитъ-гуляетъ,
На бѣла оленя онъ плеткою машетъ.

¹) Пикте, І, 438—9. — ²) Н. Р. Ск, ІІ, 28, и стр. 388; VII,
стр 43.

639

Бълый олень возмоляется:
„Иванъ-господинъ! не маши плеткою,
Я въдь тебя на время гожусь:
Станешь жениться—на свадьбу приду,
На дворъ взойду — весь дворъ освѣщу,
Въ теремъ взойду—всѣхъ гостей взвеселю. (саратов. губ. ¹)

Сербская колядка, обращаясь къ хозяйкѣ дома, разсказываетъ
о св. Петрѣ, который на праздникъ Рождества Христова вы-
ѣзжаетъ на златорогомъ оленѣ:

Уранила стара мајка
Светој цркви на јутрен(б)у;
Сустрете је свести Петар
На јелену златорогу,
Златорогу и парогу.

Въ другой сербской пѣснѣ блескъ золотыхъ роговъ оленя
сравнивается съ солнечнымъ сіяніемъ:

Што се сија крај горе зелене:
Да л' је сунце, да л' је мјесечина?
Нит' је сунце, нит' је мјесечина,
Вѣт два златна рога од јелена ²).

Старинная нѣмецкая пѣсня воспоминаетъ о солнцевомъ
оленѣ:

Den Sonneuhirsch sah ich
Von Süden kommen,
Von zweien am Zaum geleitet;
Auf dem Felde standen
Seine Füsze,
Die Hörner hob er zum Himmel. ³)

Съ поворотомъ солнца на лѣто соединялась мысль о возрож-
деніи творческихъ силъ природы и приближающейся веснѣ,
устрояющей бракъ неба съ землею. Изъ дальнíchъ

¹) Сравни Рус. Бес. 1860, II, 79.—²) Срп. н. пјесме, I,115—6,
166. — ³) Die Götterwelt, 104.

640

зимнихъ странъ, солнце устремляло свой возвратный бѣгъ въ видѣ златорогаго оленя, несущаго свѣтъ міру; но какъ въ об-
разѣ коня олицетворялись и дневное свѣтило, и вихри, и гро-
зовыя тучи, такъ и олень служилъ поэтическимъ символомъ
для тѣхъ-же самыхъ разнообразныхъ явленій. Вотъ почему на
Коляду славятъ выѣздъ св. Петра (т. е. громовника, отпираю-
щаго весеннее небо — см. гл. XVIII) на златорогомъ оленѣ. Въ
Германіи былъ обычай рялиться на Рождество и Новый годъ
въ оленьи шкуры и бѣгать по улицамъ, противъ чего еще
въ VI вѣкѣ возставала церковь съ своими осужденіями (о зна-
ченіи ряженья см. слѣдующую главу) ¹). По свидѣтельству
Ригъ-Веды, Маруты мчатся по небу на колесницѣ, запряжен-
ной антилопами; въ Эддѣ четыре главные вѣтра олицетворены
оленями, поѣдающими листья міровой ясени, т. е. вѣтры
рвутъ и разносятъ небесное дерево-тучу. Любопытный на-
мѣкъ на представленіе грозового облака — оленемъ встрѣчаемъ
въ русскомъ повѣри: съ Ильина дня, говорятъ крестьяне,
вода холодѣетъ отъ того, что въ этотъ день олень купает-
ся (обмакиваетъ въ рѣку своей хвостъ, свою ногу ²) или, по другому выраженію, холодѣетъ она отъ того, что
олень насцалъ въ воду. Въ воронежской и въ другихъ гу-
берніяхъ связываютъ это повѣрье съ Ильею-громовникомъ, за-
ступившимъ мѣсто древняго Перуна; 20-го іюля онъ, по общему
убѣжденію, разъѣзжаетъ по небу, пропводитъ громы, и проли-
вая дожди, купается въ ихъ потокахъ или мочится на землю.
Въ числѣ другихъ метафорическихъ обозначенийъ дождя, старо-
давніе предки наши уподобляли его и мочѣ, испускаемой Пе-
руномъ или облачнымъ оленемь (см. XIII-ю главу). По-
тому съ Ильина дня крестьяне перестаютъ купаться; въ нѣ-
которыхъ же мѣстахъ такое охлажденіе воды относится ко

¹) *Ibid*., 237. — ²) Вѣст. Р. Г. О. 1851, III, 5; Сахаров., II, 46.

641

времени болѣе позднему: думаютъ, что олень обмакиваетъ свой хвостъ или ногу 1-го августа.

Быстрота зайца вошла въ поговорку; сербы говорятъ: «брз као зец, као тица» ¹). Санскр. çaça, çaçaka — заяцъ, кроликъ отъ çaç—saltare; отъ этого-же корня производитъ Пикте др.-нѣм. haso (при посредствѣ формы каça или kasa), литов. kiszkis и слав. заяцъ, предполагающее утрату одного слога, съ прибавкою суффикса ²). Относительно слова заяцъ мы склоняемся болѣе къ производству г. Микуцкаго: въ санскритѣ корень hi выражаетъ понятіе: двигаться, приводить въ движение; такъ какъ санскритскому h въ нарѣчіяхъ славянскихъ соотвѣтствуетъ звукъ з, напр. vahāmi—везу, и такъ какъ понятія движения, быстроты и свѣта постоянно обозначаются одними и тѣми-же рѣченіями, то очевидно областныя русскія зіять и зѣять (блестѣть, сіять) родятся съ санскр. hi. Отъ корня hi происходятъ haj, hajami—ire и haja—equus, собственно: быстро-бѣгущій, слово, тождественное славянскому за-мць (заяцъ, чешск. zagiç, серб. зец, пол. zajaç); окончаніе мць, ас образовалось по той-же формѣ, какъ и въ словѣ: мѣс-мць, miesięc —санскр. mâs ³). Необыкновенная подвижность, прыткость зайца — въ самомъ названіи, данномъ этому животному, уже сближала его съ представленіемъ быстро-мелькающаго свѣта. У насъ до сихъ поръ колеблющееся на стѣнѣ отраженіе солнечныхъ лучей отъ воды или зеркала называется игрою зайчика; дѣтское зая означаетъ: огонь; въ курской губ. зайчики—синіе огоньки, перебѣгающіе по горячимъ угольямъ ⁴). Индѣйскій миоъ уподобляетъ зайпу лунный свѣтъ, и очень можетъ быть, что такое уподобленіе родилось въ то время, когда фантазія перво-бытнаго человѣка была поражена игрою луннаго блеска на по-

¹) Срп. н. посл., 29.—²) Пикте, I, 446—7. — ³) Изв. Ак. Н., IV, 412—3.—⁴) Доп. обл. сл., 321.

41

642

верхности водъ, колеблемыхъ вѣтромъ. Чандрасъ, индѣйскій богъ луны, носить зайца, и самый мѣсяцъ называется въ санскритѣ çaç-a dhara (носящій зайца), çac-ânka и çac-in (имѣющій знакъ зайца, заячій). Вѣрованіе это упѣлѣло между буддистами; монголы и жители Цейлона въ пятнахъ луны видятъ изображеніе зайца. Разсказываютъ, что верховный богъ Будда, пребывая на землѣ въ видѣ пустынника, заблудился однажды въ лѣсу, и послѣ долгаго скитанья повстрѣчалъ зайца. Слыша жалобы пустынника, что онъ голоденъ, заяцъ сказалъ ему: «разведи огонь, сжарь и сѣшь меня!» Будда развелъ огонь — и заяцъ прыгнулъ въ пламя. Тогда Будда явилъ свою божественность, выхватилъ зайца изъ пламени и помѣстилъ его на луну, гдѣ онъ и видѣнъ до сего времени ¹). Ппатьевская лѣтопись упоминаетъ о поклоненіи литовцевъ зачему богу: «Миндогъ же посла къ папѣ и прія крещеніе; крещеніе же его льстиво бысть: жряше богомъ своимъ вътайнѣ (вычисляются имена языческихъ боговъ, между прочимъ и «заячій богъ»); егда выѣхаше на поле и выбѣгняше заяць на поле, въ лѣсъ рощенія не въхожаше вну и не смѣшше ни розгы уломити» ²). Эта суевѣрная примѣта раздѣляется нѣмцами, финнами и славянами. У насъ вѣрятъ, что еслі заяцъ или бѣлка перебѣжить дорогу, то ожидай неудачи или какого-нибудь несчастія ³). «Щобы му заяцъ дороги не перебѣгъ!» говорятъ въ Галиціи, выражая тѣмъ доброе пожеланіе путнику ⁴). Въ народныхъ сказкахъ добрый молодецъ (богъ-громовникъ) прежде, чѣмъ ветупитъ въ бракъ съ красавцей-

¹) D. Myth., 679.—²) П. С. Р. Л., II, 188.—³) Volkslieder der Wenden, II, 259; Вѣст. Р. Г. О. 1853, III, 6; Сл. нар. раз., 137; D. Myth. 1079—80.—⁴) Ж. М. Н. П. 1812, т. XXXIII, 110. Что бы избѣжать бѣды въ томъ случаѣ, когда заяцъ перебѣжалъ дорогу, должно переломить кнутъ или палку (символъ молны), и одинъ конецъ бросить туда, откуда онъ выскочилъ, а другой туда, куда направилъ свой бѣгъ (Вѣст. Р. Г. О. 1853, III, 6).

643

невѣстою, долженъ спрятаться отъ нея такъ, чтобы она не
могла найдти его; орелъ уноситъ его въ поднебесье, рыба на
дно моря, а богатырской конь скрываетъ его въ своемъ хво-
сту или гривѣ: орелъ, конь и море суть поэтическія представ-
ленія дожденосныхъ тучъ, въ нѣдрахъ которыхъ прячется
молнія. Но зоркая невѣста всюду находить его, пока наконецъ
не догадался онъ превратиться въ цвѣтокъ (см. ниже о Перу-
новомъ цвѣтѣ—молніи) и не украсилъ собою ея роскошныхъ
волосъ (см. выше, стр. 549). Въ нѣмецкой редакціи этого лю-
бопытнаго сказанія («Von der Königstochter, die aus ihrem
Schlosse Alles in ihrem Reich sah») доброму мололцу помога-
етъ лиса, которая приводить его къ источнику, и оку-
нувъ въ воду, оборачиваетъ морскимъ зайчикомъ
(meerhäschen); зайчикъ понравился королевѣ, и она купила
его. Слѣдуя совѣтамъ хитрой лисы, зайчикъ заползаетъ
въ длинныя косы королевны, и сколько ни смотрѣла она
въ окно своего замка—но не могла отгадать, гдѣ скрылся доб-
рый молодецъ; т. е. красавица-всевидящее солнце видитъ изъ
своего небеснаго терема всю вселенную и до тѣхъ поръ нахо-
дитъ сказочнаго героя, пока онъ не спрячется въ ея собствен-
ныхъ косахъ, или простѣе: пока темныя тучи (издревле уподо-
бляемыя волосамъ, см. стр. 115) не заволокутъ дневнаго свѣ-
тила и не лишатъ его зоркости (— свѣта ¹). Такое затемнѣ-
ніе солнца грозовыми тучами на поэтическомъ языкѣ миша
называлось вступленіемъ богини Зори въ брачный союзъ съ
громовникомъ. Зайчикъ—метафора мелькающей молніи; эпи-
тетъ «морской» приданъ ему на томъ-же основаніи, на какомъ
дождевыя облака назывались морскими кобылицами: зай-
чикъ-молнія купается въ дождевомъ морѣ. На Руси суще-
ствуетъ повѣрье, что плывая по водѣ не должно поминать зай-
ца, потому что этого не любить водяной, и осердившись, по-

¹) Гальтрихъ, 30.

41*

644

дымаетъ бурю (= грозу; сличи на стр. 390 съ подобнымъ-же
поврѣрьемъ о медвѣдѣ) ¹). Участіе лисы въ нѣмецкой сказ-
кѣ также не лишено значенія, ибо (какъ сейчасъ увидимъ)
въ ея образѣ олицетворялась грозовая туча.—Бѣлка самымъ
именемъ своимъ роднится съ понятіемъ свѣта, за которымъ
остается постоянный эпитетъ: бѣлый ²); областное названіе
бѣлки вѣкша (бенг. bêgi, bigî) соответствуетъ санскр. vê-
gin—быстрый, проворный, одно изъ именъ сокола, отъ кор-
на víg—ire, tremere, trepidare ³). Въ разящихъ молніяхъ
арійскія племена видѣли золотые зубы громовника (см.
глав. XIV), и подъ вліяніемъ этого воззрѣнія лѣные и домовые
грызуны: заяцъ, бѣлка, кротъ, мышь и крыса, ради крѣпости
своихъ зубовъ, принимались древними поэтами за метафориче-
скія обозначенія молній. Съ такимъ миенческимъ значеніемъ
является бѣлка въ сказаніи Эдды о міровомъ деревѣ-тучѣ Иггра-
зилли (см. гл. XVII). Народная сказка говоритъ о чудесной
бѣлкѣ, которая, сидя на деревѣ, поетъ пѣсни и грызетъ
орѣхи — только не простые: скорлупа у орѣховъ золотая,
а зёрнышки — настоящіе перлы ⁴). Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ
Германіи соблюдается обычай — на Свѣтлой недѣлѣ, при воз-
женіи праздничнаго огна (Osterfeuer), гоняться пò лѣсу за
бѣлкою до тѣхъ поръ, пока утомленная не попадется она въ
руки преслѣдователей ⁵); подобно тому въ Римѣ былъ обы-
чай преслѣдовать весною зайца. Изображая весеннюю грозу
въ поэтической картинѣ небесной охоты (см. главу XIV'),
фантазія уподобляла быстро-мелькающія молніи — трусливымъ
зайцамъ и бѣлкамъ, поспѣшающимъ укрыться (спрятаться)
въ нѣдрахъ темныхъ тучъ отъ преслѣдованій дикаго охотни-

¹) Совр. 1856, XI, смѣсь, 27. — ²) По цвѣту шерсти, какой
бываетъ у зайца зимою, ему дается подобное-же прозваніе бѣля-
ка (Толков. Слов., І, 136) — ³) Пикте, І, 450 — ⁴) Глинск, II,
65.— ⁵) Die Götterwelt, 200.

645

ка (Одина), который гонится за ними въ стремительномъ полетѣ бури. Во знаменіе этого небеснаго явленія язычники совершали на праздникъ весны символическій обрядъ ловли зайца или бѣлки ¹). По другому представленію гроза уподоблялась битвѣ, почему со всѣми животными, въ образѣ которыхъ олицетворялись тучи и молніи, соединялись примѣты о войнѣ, губительной смерти и другихъ бѣдствіяхъ, нераздѣльныхъ съ народными распрями. Если забѣжитъ бѣлка въ деревню—быть несчастію; появится въ лѣсу много бѣлокъ — ожидай войны; ²) «волки воютъ и бѣлки скачютъ — моръ будетъ и война встанетъ» ³). Въ старину зайцевъ не употребляли въ пищу, почитая это грѣхомъ; въ указѣ патріарха Іоасафа сказано: «а зайцевъ, по заповѣди божіей, отнюдъ ясти не подобаетъ» ⁴); въ нѣкоторыхъ уѣздахъ простолюдины и до сихъ поръ убѣжены, что заяцъ — поганой и ъсть его не слѣдуетъ ⁵).

Эпитетъ бурый или чернобурый, даваемый лисицѣ, роднитъ этого звѣря съ миочическимъ конемъ буркою; по цвѣту своей шерсти, она отождествлялась съ грозовою тучею, такъ какъ вообще облака уподоблялись древле волосамъ и шкурамъ животныхъ. Въ Исландіи лисица называлась holtapōrr (waldthōrr), что указываетъ на ея рыжую шерсть, подобную краснымъ волосамъ Тора ⁶); лисица — красный звѣрь, der rōte Reinhart; слово fuchs употребляется и для обозначенія рыжаго коня. Въ Сибири предразсвѣтный сумракъ называется лисьей темнотою ⁷), а въ народной загадкѣ лисица — метафора огня ⁸). Въ русской сказкѣ хитрая лиса

¹) Der Ursprung der Myth., 229. — ²) — Описаніе олонец. губ. Дашкова, 193. — ³) Оп. Румян. Муз, 551. — ⁴) Ак. Арх. Экс., III, 264; Ж. М. Н. П. 1839, т. XXIII, 50—51 (Рейтенфельсъ). — ⁵) Оренбург. Г. В. 1851, 9. Запрещеніе ъсть зайцевъ было и у другихъ народовъ — Andeut. eines Systems der Myth., 162. — ⁶) D. Myth., 162. — ⁷) Доп. обл. сл., 102 — ⁸) Этн. Сб, VI, 61: „Стоитъ лахань (изба), въ лахани турица (печь), въ турицѣ лисица (огонь),

646

женитъ добраго молодца на дочери грознаго царя Огня и
царицы Молнии, или на дочери Грома-батьки и Мол-
ніи-матки ¹). Въ нѣмецкихъ варіантахъ общезвѣстной сказ-
ки о жаръ-птицѣ, вмѣсто нашего сѣраго волка (= тучи) пе-
реноситъ царевича въ далекія государства и помогаетъ ему
добыть золотую птицу и золотогриваго коня медвѣдь или
лисица; при этомъ сказка выражается слѣдующею эпиче-
скою формулою: «und kaum hat er (царевичъ) siech aufgesetzt,
so fieng der Fuchs an zu laufen, und da giengs über Stock und
Stein dass die Haare im Winde pfiffen.» ²) Туже роль
играетъ лисица и въ варіантахъ сербскомъ и чешскомъ: «krà-
lowić wsedl na lisku, a ta ne po zemi běžjc, ale wětrem
letjc» ³). Нѣмецкій сказочный эпосъ знаетъ лису о девяти
хвостахъ. Я. Гриммъ, описывая обряды при встрѣчѣ весны,
говорить: «hier tragen kinder einen hahn, dort eine krähe
oder einen fuchs umber, wie man in Polen zur zeit der coleda
einen ausgestopften wolf geschenke sammelnd umträgt.» ⁴) У
чеховъ первая недѣля великаго поста называлась лисьей
(у бѣлоруссовъ эта недѣля называется Дзѣдова, Дѣдъ =
Перунъ); рано передъ восходомъ солнца будили дѣтей и увѣ-
ряли ихъ, что бѣжала лисица и навѣшала для нихъ на деревѣ
гостинцевъ ⁵). Какъ заяцъ, такъ и лисица, перебѣжавшая до-
рогу, предвѣщаетъ неудачу и несчастіе ⁶); Слово о полку,
въ числѣ недобрыхъ примѣтъ, указываетъ на слѣдующія:

въ лисицѣ жукъ (чугунъ, черный какъ жукъ), въ жукѣ вода. —
¹) Н. Р. Ск., III, 10, 11; Худяк., 98; Матер. для изучен. нар. слов,
15—16; Гальтрихъ, 13: здѣсь, вмѣсто лисицы, выведена дикая
кошка; также замѣна и въ польской редакціи (Глинск., III, 161—
175). — ²) Сказ. Гримм., 57; Н. Р. Ск., VIII, стр. 621. — ³) Эрбенъ,
226; Малый, 46. — ⁴) D Myth., 634, 724: «in Japan den fuchs als
schutzgott verehrt; Die Götterwelt, 200—1: во Фравціи было обык-
новеніе сожигать на Пвановомъ огнѣ лисицу и кошку. — ⁵) Га-
нушъ, 88—89. Чешск. ивени Эрбена, 57. — ⁶) Нар. сл. раз., 137;
Записки Авдѣев, 140—2; D. Myth., 1077, 1081.

647

«ВЛЪЦИ ГРОЗУ ВЪСРОЖАТЪ ПО ЯРГАМЪ, ОРЛИ КЛЕКТОМЪ НА КОСТИ ЗВѣРИ ЗОВУТЪ, ЛИСИЦИ БРЕШУТЪ НА ЧРЪЛЕНЫЯ ЩИТЫ»¹).

СВѣТЯЩІЕСЯ ВЪ НОЧНОЙ ТЬМѣ ГЛАЗА КОШКИ И РЫСИ
ДАЛИ ПОВОДЪ СРАВНИВАТЬ СЪ ЭТИМИ ЖИВОТНЫМИ МРАЧНУЮ ТУЧУ,
СВЕРКАЮШУЮ ЗОРКИМИ МОЛНІЯМИ, — ПОДОБНО ТОМУ, КАКЪ СВѣ-
ТЯЩІЕСЯ ГЛАЗА СОВЫ ЗАСТАВИЛИ ПОСВЯТИТЬ ЭТУ ПТИЦУ ВОИН-
СТВЕННОЙ АОИНѣ (СМ. ВЫше стр. 502). ВЪ ГЕРМАНИИ ПРОСТОЙ
НАРОДЪ НАЗЫВАЕТЪ ГРОЗОВЫЯ ТУЧИ bullerkater и buller-
luchs; КОЛЕСНИЦУ БОГИНИ ФРЕИ ПРЕДСТАВЛЯЛИ ЗАПРЯЖЕННОЮ
ДВУМЯ КОШКАМИ, А ВѣДЬМАМЪ, КОТОРЫЯ НОСЯТСЯ ПО ВОЗДУХУ И
ДОЯТЪ ОБЛАЧНЫХЪ КОРОВЪ, ДАЮТСЯ НАЗВАНІЯ wetterkatzen и
donnerkatzen ²); КОШКА — ЛЮБИМОЕ ЖИВОТНОЕ КОЛДУНОВЪ И
ВѣДЬМЪ. РУССКАЯ ЗАГАДКА, ОЗНАЧАЮЩАЯ ДНЕВНОЙ РАЗСВѣТЪ,
СРАВНИВАЕТЪ ЕГО СЪ БѣЛОЮ КОШКОЮ: «БѣЛАЯ КОШКА ЛѣЗЕТЪ
ВЪ ОКОШКО»; НАПРОТИВЪ ДЫМЪ НА МЕТАФОРИЧЕСКОМЪ ЯЗЫКѣ ЗА-
ГАДОКЪ УПОДОБЛЯЕТСЯ ЧЕРНОЙ КОШКѣ ³). ВЪ МЛАДШЕЙ ЭДДѣ
ЕСТЬ РАЗСКАЗЪ О ТОМЪ, КАКЪ ВЕЛИКАНЬ ИЗВѣДЫВАЛЪ СИЛУ ТОРА;
МЕЖДУ ДРУГИМИ ОПЫТАМИ ТОРЪ ДОЛЖЕНЪ БЫЛЪ ПОДНЯТЬ ВЕЛИКА-
НОВУ КОШКУ, НО СКОЛЬКО НИ СТАРАЛСЯ — МОГЪ ПРИПОДНЯТЬ ЛИШЬ
ОДНУ ЕЯ ЛАПУ, ПОТОМУ ЧТО ВЪ ОБРАЗѣ ЭТОЙ КОШКИ ПРЕДСТАЛЪ
ПЕРЕДЪ НИМЪ ВЕЛИКІЙ ЗМѣЙ МИДГАРДА, ОБНИМАЮЩІЙ СОБОЮ ВСЮ
ЗЕМЛЮ. НѣМЕЦКІЯ СКАЗКИ ДАЮТЪ КОТУ СЕМИМИЛЬНЫЕ САПОГИ,
СООТВѣТСТВУЮЩІЕ ЛЕТУЧИМЪ САНДАЛІЯМЪ ГЕРМЕСА; КОТЪ-ОБЛАДА-
ТЕЛЬ ЧУДЕСНЫХЪ САПОГОВЪ ИГРАЕТЪ ВЪ НАРОДНОМЪ ЭПОСѣ РОЛЬ
ДОРАГО ДУХА, ПОКРОВИТЕЛЯ СТРАНСТВУЮЩИХЪ ГЕРОЕВЪ ⁴). СВЕРХЪ
ТОГО, МНОЖЕСТВО ПОВѣРІЙ И ПРИМѣТЪ, ИЗВѣСТНЫХЪ ВЪ ГЕРМАНИИ
И ГОЛЛАНДІИ, СТАВИТЪ КОШКУ ВЪ БЛИЗКОЕ СООТНОШЕНИЕ СЪ РАЗ-
ЛИЧНЫМИ СТИХІЙНЫМИ ЯВЛЕНІЯМИ: ДОЖДЕМЪ, ГРАДОМЪ И ВѣТРОМЪ.

¹) Рус. Дост, III, 44. Лай лисицы у кавказских горцевъ считается предвѣстіемъ быды (Совр. 1854, ХІ, смѣсь, 3). — ²) Die Götterwelt, 90; D. Myth., 634. — ³) Послов. Даль, 1062; Этн. Сб., VI, 55: «чорна кошка хмыль въ окошко». — ⁴) D. Myth., 471.

649

По всему вѣроятію, въ этихъ словахъ заключается намекъ на
старинное представленіе о небесномъ поѣздѣ бога-громовника
(бородатаго дѣда Перуна), возжигающаго пламя грозы; обра-
щеніе къ очагу объясняется первоначальнымъ тождествомъ
бога Агни съ громоноснымъ Индрою ¹). Народныя русскія
сказки знаютъ баснословнаго кота-баюна, которому точно
также придается эпитетъ морскаго, какъ и другимъ олице-
твореніямъ дождевыхъ тучъ, и котораго преданія ставятъ въ
близкую связь съ чудесною мельницею — эмблемою громоваго
грохота (см. выше стр. 287). Возлѣ этой мельницы стоитъ
золотой столбъ, на немъ виситъ золотая клѣтка, и ходитъ
по столбу котъ-баюнъ: идетъ внизъ — пѣсни поетъ, поды-
мается вверхъ — сказки сказываетъ. Тоже приписы-
вается и козѣ-золотые рога, котораи «гуляетъ въ запо-
вѣдныхъ лугахъ, сама пѣсни поетъ, сама сказки сказыва-
етъ» ²); какъ Фрея — на кошкахъ, такъ Торъ ђздитъ на
козлѣхъ (см. слѣдующую главу). Голосъ кота-баюна раздается
на нѣсколько верстъ; сила его громадная: своихъ враговъ онъ
поражаетъ на смерть, или своими пѣснями напускаетъ на
нихъ неодолимый сонъ ³). Эти громкія пѣсни и вѣщанія —
метафоры завывающихъ вихрей и громовыхъ раскатовъ, а на-
пускной сонъ — оцѣпеньіе, производимое холоднымъ дыха-
ніемъ вѣтровъ. На томъ-же основаніи дерево-тучу народный
эпосъ называетъ поющимъ, птицу-облако — говоруньею,
а гусямъ-самогудамъ (= грозовая туча, см. выше стр. 332)
приписываетъ звуки, могутіе насылать непробудный сонъ.

¹) Какъ съ огнемъ очага, такъ и съ кошкою соединяются при-
мѣты о пріѣздѣ гостей: если умывается кошка или загребаетъ
лапами, то ожидай гостей; если при этомъ лапы у ней холодныя—
то гости будутъ чужіе и нежеланные, а если лапы теплія — то
пріѣдутъ друзья и родичи (Саратов. Г. В. 1852, 17; Записки Ав-
дѣев., 140—2).—2) Н. Р. Ск., VII, стр. 60. —³) *Ibid*., VI, стр. 351—
2; VIII, стр. 39—41.

650

На Ильинъ день, когда громовникъ разитъ своими стрѣлами облачныхъ демоновъ, нечистая сила прячется (или обращается) въ черныхъ кошекъ и собакъ (о собакѣ, какъ воплощеніи вихря, см. главу XIV); ¹) во время грозъ хозяева выгоняютъ изъ своихъ домовъ кошекъ и собакъ, особенно черныхъ, чтобы нечистые не привлекли на избу громоваго удара. Выраженіе о возникшей между друзьями или знакомыми ссорѣ: «между ними черная кошка пробѣжала» указываетъ на лукаваго духа, который становится промежъ людей и возбуждаетъ въ нихъ враждебныя чувства. Если кошка вскочитъ на божницу — это служитъ знакомъ, что въ скоромъ времени будетъ въ семьѣ покойникъ (пермск. губ.). Ямщики рѣдко и неохотно соглашаются везти кошку; отъ этого, по ихъ мнѣнію, лошади страшно утомляются и худѣютъ, что въ полнѣ соотвѣтствуетъ разсказамъ о лошадяхъ, истомленныхъ ночными поѣздками домоваго, вѣдьмъ и нечистыхъ духовъ ²). Любопытно повѣрье, что изъ совершенно-черной кошки можно выварить кость-невидимку, которую если взять въ ротъ, то будешь ни для кого незримымъ. Эта кость есть зубъ-молнія, скрытно таящаяся въ черной тучѣ ³); фантазія приписала ей тоже волшебное свойство, какое принадлежитъ шапкѣ-невидимкѣ. По народному убѣжденію, шапку-невидимку (= туманъ, облако) и неразмѣнный червонецъ (= выходящее изъ-за тучъ солнце, см. выше стр. 197) можно добыть отъ нечистой силы не иначе, какъ въ обмѣнъ на черную кошку. На кого потяется кошка, тому будетъ корысть. Чтобы отвать колдуна являться по смерти въ домъ, должно поставить для него въ печкѣ жареную кошку; потому что ничего

¹) Терещ., VI, 42. — ²) Нар. ел. раз., 157; Архивъ истор.-юрид. свѣд., I, стат. Кавел., 11; Иллюстр. 1846, 247. —³) Абев., 226; Сахаров., I, 55—56. Когда кошка чхнетъ, то совѣтуютъ говорить ей: здравствуй! чтобъ не болѣли зубы (Архивъ ист.-юрид. свѣд., I, ст. Кавел., 11)

652

XIII.

НЕБЕСНЫЯ СТАДА.

Для племенъ пастушескихъ, а такими были всѣ племена
въ отдаленную эпоху своего доисторическаго существованія,
богатство заключалось въ стадахъ и ими измѣрялось. Санскр.
gōtra (средн. рода) отъ gô—корова и trâ, trâi—servare—
загородка для коровъ, потомъ поле, собственность, богатство;
gōtrâ (жен. p.)—коровье стадо; литов. gútras—имущество,
состояніе. Англ. fēe—гонорарій доктору и адвокату на др.-
англ. звучало fēh, на англосакс. fēoh, готс. faihṇ—скотина
и богатство—нѣмец. vieh; сравни латин. pecus—скотъ, pe-
cunia—деньги и peculium—собственность, имущество, до-
статокъ. Славян. скотъ одного происхожденія съ готск.
skatts, англос. sceat, сканд. skattr, др.-нѣм. skaz
(= schatz)—pecunia, thesaurus, прл. scats—стадо ¹); серб.
стока—стада и товары; старорус. и малорус. товаръ—во-
лы, серб. товар—оселъ и вьюкъ; благо въ сербскомъ язы-
кѣ отъ понятія о богатствѣ переходитъ въ значеніе стада: сит-
но благо—козы и овцы, крупно благо—волы и коровы ²).
Скотъ доставлялъ человѣку и пропитаніе, и одежду; тѣ-
ми-же благодатными дарами надѣляетъ его и мать-сыра земля,
производящая хлѣбъ и лěнъ, и небо, возбуждающее земные
рōды яркими лучами солнца и весенними дождями. По этпмъ
сходнымъ признакамъ, пастухи и пахари первобытнаго племе-
ни обозначали творческія силы природы и стада коровъ, овецъ

¹) Чтенія о языке М. Мюллера, 192; Пикте, II, 37, 40. — ²) По-
тебн., 132.

653

и козъ тождественными названіями. Санскр. gô (gaus, зенд. gâo, латыш. goh w, др.-вер.-нъм. chuo), сохранившееся въ русскомъ говядо, имѣтъ слѣдующія значенія: быкъ, корова, небо, солнечные лучи, глазъ и земля ¹); зенд. gâo и многія другія санскр. слова (ida, ilâ, irâ, aditi, gacati, mahî, mâtar, surabhî) означаютъ вмѣстѣ и корову и землю; греч. γάτα (γῆ) — земля происходитъ отъ gavu a — пастобище для скота ²). Тоже сближеніе встрѣчаемъ въ русской народной загадкѣ: «два быка бодутся, вмѣстѣ не сойдутся» — небо и земля ³). Земля была такая-же общая всѣмъ кормилица для населенія земледѣльческаго, какъ стада—источникъ питанія и богатства для населенія пастушескаго. Древніе народы глубоко вѣрили, что обработыванію полей научили человѣка боги, которые сами пахали на быкахъ; а стельная корова принималась ими за символъ земнаго плодородія ⁴). Тацитъ свидѣтельствуетъ, что германскія племена чествовали Землю подъ именемъ богини Нерты, весною она выēзжала въ колесницѣ, запряженной коровами, и несла съ собою урожаи, спокойствіе и добольство ⁵).

Одно изъ древнѣйшихъ и наиболье-распространенныхъ вѣ-
рованій представляетъ дождевыя облака — быками и дой-
ными коровами Индры, а дождь — молокомъ, низпада-
ющимъ на землю въ то время, когда богъ-громовникъ разитъ
ихъ своими молніеносными стрѣлами. Такое вѣрованіе должно

¹) Мюллеръ, 36; D. Myth., 631. — ²) Пикте, II, 63. — ³) Послов. Даля, 1060. У египтянъ Озирисъ представлялся свѣтлымъ быкомъ, а Изида черною коровою.—⁴) Andcutung. eines Systems der Myth., 186. Русская загадка называетъ soxy коровою: „черная корова все поле перепорола“ (Этн. Сб., VI, 113).—⁵) D. Myth., 305. Галлы чтили бога Гу, покровителя земледѣлія и побѣдителя великановъ, за которымъ всюду слѣдовала священная корова; когда потопъ покрылъ сушу — земля была извлечена изъ воды двумя быками, запряженными этимъ милостивымъ богомъ.

654

было опираться на поэтическихъ выраженіяхъ языка, уподо-
бившихъ лѣтнее облако, питающее дождемъ нивы, — быку, сѣ-
мя котораго плодитъ стада, и коровѣ, молоко которой кормитъ
семью пастуха. ИІ санскритъ дѣйствительно открываетъ намъ
выраженія для облака, быка и коровы, для дождя и молока —
тождественныя или происходящія отъ одного корня: такъ: gô-
trâ означаетъ стадо коровъ и облако, gôdhrita (отъ gô и dhr
— содержать) — коровье молоко и дождь; gawéduh (отъ gô
и duh — доить) — облако, а gôduh — доящій корову, пастухъ
¹). Гимны Ригъ-Веды преисполнены поэтическими изображе-
ніями, въ которыхъ тучи разсматриваются, какъ черныя не-
бесныя коровы; Индра доитъ ихъ своею громовою палицею
(молніями), проливаетъ изъ ихъ сосцовъ освѣжающее молоко
(дождь) на землю и выводитъ изъ-за разсѣянныхъ облаковъ
золотое сокровище — солнце. Тоже дœніе облачныхъ коровъ
приписывается и Марутамъ — стремительнымъ вѣтрамъ, со-
провождающимъ грозу; а съ другой стороны, такъ какъ коро-
ва-туча своимъ громкимъ рёвомъ порождаетъ завывающіе,
бурные вихри, то Маруты, по указанію Ведъ, пмѣютъ матерью
корову. По свидѣтельству другихъ гимновъ, Индра поражаетъ
своей палицей похитителя дождей демона Вритру, разрушаетъ
облачныя скалы, въ которыхъ занидаетъ онъ небесныхъ ко-
ровъ, и освобождая ихъ изъ заточенія, даруетъ людямъ бла-
годать плодородія; или, какъ могучій мясникъ, Индра разрѣ-
зываетъ облачному быку сухія, связующія жилы и низводитъ
на землю шумные потоки водъ, питающихъ смертный родъ ²).
Индръ присвояется эпитетъ gôtrabhid — разсѣкающий коровье
стадо, т. е. разящій облака молніями ³); нерѣдко гимны на-

¹) У. З. 2-го отд. А. Н., VII, вып. 2, 3—4.—²) Orient und Occid. 1861, II, ст. Бюллера: „Zur Mythologie des Rig-Weda“, 219—220; въ томъ-же журналѣ переводъ Ригъ-Веды Бенфея. — ³) У. З. 2-го отд. А. Н., VII, в. 2, 23.

655

зываютъ его прямо быкомъ ¹): «ты нашъ быкъ! (т. е. шес-
твующій въ тучѣ, одѣтый грозовымъ облакомъ) отверзи об-
лака, всегдашній податель благъ!» — «Восной мощнаго этой
пѣснею, хвали Парьяню (= Перуна), благоговѣнно чти его!
Съ ревомъ скоро-дарующій быкъ испускаетъ свое сѣмя
(= дождь) и даетъ плодъ злаку. ²» — «Parjanya (= грозовое об-
лако) есть твое вымя, молніи суть твои сосцы, о Vacā!
(= дождь изливающая корова)» ²). Представленія эти принад-
лежатъ глубочайшей старинѣ; они возникли среди прагоди-
тельскаго племени аріевъ, и разные народы, на которые рас-
палось оно впослѣдствіи, унесли съ собою означенныя воззрѣ-
нія на мѣста своихъ новыхъ поселеній; слѣды ихъ замѣчаемъ
въ преданіяхъ всѣхъ индоевропейскихъ народовъ. Согласно съ
индѣйскимъ представленіемъ Индры быкомъ, греческій гро-
мовникъ Зевсъ, похпщая Европу, обратился въ быка ³).
Вакхъ, какъ воплощеніе безсмертнаго напитка дождя, изобра-
жался подъ символомъ быка; преданія даютъ ему бычачью но-
гу и рога (ταυρόχερος, χρυσόχερος), а Посейдону — бычачью го-
лову. Посейдонъ выслалъ изъ моря (= дождевыхъ потоковъ)
дикаго быка, который, подобно Зевсу, овладѣвшему Европой,
вступилъ въ любовный союзъ съ Пасифаей: миөъ о бракѣ бо-
га-громовника съ облачною дѣвою; плодомъ этого союза былъ
Минотавръ — чудовище съ человѣчьимъ туловищемъ, но съ
головою и шеей быка. Минотавръ поселился въ хитро-устроен-
номъ лабиринтѣ (= зàмокъ-облако), а герой Тезей, съ помо-
щію нити, т. е. молніи (см. ниже), проникъ въ средину лаби-
ринта и убилъ его; подобно тому Геркулесъ сражался съ крит-
скимъ быкомъ: оба преданія суть миочическія изображенія
борьбы бога-громовника съ быкомъ-тучею ⁴). Сказаніе объ

¹) М. Мюллеръ, 82. — ²) Orient und Occid. 1861. в. II, 223—4.
—³) D. Myth., 631. — ⁴) Der Ursprung der Myth, 182—4; Andeut.
eines Systems der Myth., 186, 194.

656

аргонавтахъ повѣствуетъ о мѣдныхъ быкахъ, сдѣланныхъ
Гефестомъ, изо рта и ноздрей которыхъ извергалось пламя и
дымъ, чтó напоминаетъ намъ огнедышащихъ коней русскихъ
сказокъ; Язонъ запрѣгъ ихъ въ плугъ, вспахалъ поле (= об-
лачное небо) и засѣялъ его драконовыми зубами (= молніями;
см. стр. 276 и 559). Въ числѣ подвиговъ, совершенныхъ Гер-
кулесомъ, онъ долженъ былъ привести блестящія, красношерст-
ныя (т. е. огнения) стада царя Геріона. Когда Геркулесъ
гналъ эти стада, добытыя имъ съ великимъ трудомъ, то вели-
канъ, дышащій пламенемъ (= тоже, чтō демонъ Вритра), по
имени Какусъ, явился ночью и укралъ нѣсколько самыхъ
красивыхъ быковъ, увлекъ ихъ въ свою пещеру и заложилъ
входъ огромными камнями. По реву быковъ (=метафора
грома) Геркулесъ узналъ о мѣстѣ ихъ заключенія; подобно
Индрѣ, онъ разрушилъ каменныя преграды, убилъ великана и
освободилъ похищенныхъ животныхъ. Самъ Гермесъ похиша-
етъ Аполлоновы стада, т. е. богъ бурной грозы угоняетъ небес-
ныхъ коровъ, разноситъ вѣтрами собравшіяся на небѣ облака ¹).
Эдда предлагаетъ любопытное преданіе о началѣ міра и мпөнче-
ской коровѣ Авдумблѣ (Audhumbla): въ началѣ небыло ни неба,
ни моря, ни земли, а только зіяла разверстая бездна. По обѣ сто-
роны бездны лежали два царства: на сѣверѣ — царство мрака и хо-
лода, на югѣ царство огня. Когда отъ южнаго жара растаяла часть
сѣверныхъ льдовъ, то изъ образовавшихся капель произошли
два существа: исполинъ Имиръ, родоначальнѣмъ великановъ
инея (тумановъ), и корова Авдумбла, вымя которой
изливало четыре млечныя рѣки, питавшія Имира; сама
же корова, для утоленія своего голода, лизала росу, кото-
рая выступала на ледяныхъ скалахъ, и отъ того произошло
поколѣніе боговъ и родился могучій Одинъ ²). Созданіе міра

¹) Der heut. Volksglaube, 127.—²) Симрокъ, 245; D. Myth, 526

657

—здѣсь, какъ и въ другихъ космогонипческихъ миовахъ, озна-
чаетъ весеннее возрожденіе природы и ея творческихъ силъ.
Отъ дѣйствія теплыхъ солнечныхъ лучей таетъ ледяная кора,
блегающая землю и воды; изъ подымающихся паровъ рожда-
ются великаны тумановъ и корова-туча, мать стихійныхъ бо-
говъ, властелиновъ грозъ и вихрей; изъ ея сосцовъ точатся
дождевыя рѣки, дарующія землѣ плодородіе. Это сказаніе Эдды
однозначительно съ тѣмъ, какое находимъ въ Зендавестѣ: пер-
воначальное существо, изъ котораго произошли всѣ творенія
былъ быкъ Абудадъ, хранитель сѣмянъ всего сущаго; Ми-
трасъ убилъ его въ темной пещерѣ и кровію его (=дождемъ)
оплодотворилъ землю ¹). Въ Норвегіи разсказываютъ, что во
время бури Frau Hulda (богиня грозъ) гонить передъ собою
стадо черныхъ коровъ, т. е. темныя дождевыя облака не-
сутся по воздуху, гонимыя вѣтрами; ей же приписывается
надзоръ за земледѣліемъ, пастбищами и доеніемъ коровъ ²).
По свидѣтельству Эдды, въ странѣ великановъ пасутся черные
быки и златорогія коровы ³), точно также, какъ у циклоповъ
нашелъ Одиссей тучныя многочисленныя стада. Скандинавская
миологія говорить о четырехъ черныхъ быках, порож-
денныхъ богинею моря и великаномъ, а голштейнская сага—
о двухъ быках, которые роютъ рогами гору (= тучу) и по-
дымаютъ бурю ⁴). Финнская Калевала разсказываетъ, что
на свадьбу громовника-Ильмаринена привели столь огромнаго
быка, что ласточкѣ нужно было употребить на пролетѣ меж-
ду его рогами не менѣе дня, а легкой бѣлкѣ пришлось бы цѣ-

¹) Ж. М. Н. П. 1838, т. ХХ, 326. На востокѣ есть преданіе о гигантскомъ быкѣ, правой рогъ котораго касается неба, а лѣвой—земли (Сказ. Грим., І, стр. XXXVIII). Нѣмецкая сказка (ibid., II, стр. 156) упоминаетъ о быкѣ, изъ рога котораго выросло дерево, достигнувшее своею верхушкою небеснаго свода. — ²) Der heut. Volksglaube, 127—8; D. Myth, 250.—³) Симрокъ, 64.—⁴) Andeu- tung. eines Systems der Myth, 186.

42

658

лый мѣсяцъ взбираться по его хвосту; когда убили этого бы-
ка, то мясомъ его наполнили сто ушатовъ, кровью семь лодокъ,
и столько-же бочекъ — жиромъ ¹).

Мы уже знаемъ, что богиня дневнаго разсвѣта, Зоря, была
отождествляема съ богинею весеннихъ грозъ; какъ Индра сра-
жается съ темными демонами и возвращаетъ дожденосныя
стада, похищеныя Вритрою, такъ точно Зоря борется съ ноч-
нымъ мракомъ и каждое лѣтнее утро выводитъ изъ небесную
пажить красныхъ (свѣтлыхъ) коровъ: это тѣ легкія, бѣло-
снѣжныя и розовыя облака, которые, вслѣдъ за восходомъ
солнца, силою его согрѣвающихъ лучей образуются изъ ноч-
ныхъ паровъ и тумановъ; капли росы, видимыя по утру на
травѣ и листьяхъ, принимались за молоко, падающее изъ сос-
цовъ этихъ небесныхъ коровъ, выводимыхъ Зорею ²). Вмѣ-
сто того, чтобы сказать: «зоря занимается», «разсвѣтаетъ», —
древніе поэты Ведѣ говорили: «возвращаются свѣтлыя коровы
или «Зоря выгоняетъ на пастбище свѣтлыхъ коровъ» ³). Въ ве-
сеннемъ солнцѣ предки наши видѣли туже прекрасную богиню;
зима на метафорическомъ языкѣ называлась ночью, а весна —
утромъ; Зоря, пробуждающая припроду отъ ночнаго покоя, бу-
дила ее и отъ зимняго сна, и выйстѣ съ теплыми и яснымп дня-
ми приносила дождевыя облака, пли выражаясь мионческимъ
языкомъ: пригоняла коровъ, похищенныхъ демономъ холод-
ной зимы. Отсюда, наравнѣ съ сказаніями о стадахъ бога-гро-
мовника, возникли сказанія о быкахъ и коровахъ солнца, и са-
мый свѣтъ дневной сталъ обозначаться подъ этимъ животнен-
нымъ образомъ. Въ санскритѣ go — и корова, и солнечный

¹) Эмань. 25—26; Сказ. Грим, I, стр XXVI. При ковкѣ чудес-
наго Сампо вышла изъ горна золоторога корова, на лѣу которой
попѣстнось созвѣздіе Медвѣдицы, а на хвостѣ солнцево колесо
(Sonne, Mond и Sterne, 132).—²/ Orient und Occid., годъ 2-й, II,
256—7; Die Götterwelt, 60. —³) М Мюллеръ. 115.

659

лучъ, и глазъ; припомнимъ, что восходящее солнце (зоря) по-
стоянно сравнивалось съ прозрѣвающимъ окомъ (см. выше стр.
158); тоже двоякое значеніе солнечнаго луча и коровы за-
ключается и въ словѣ ousga ¹). О подобныхъ представленіяхъ
у славянъ сохраняются живыя свидѣтельства въ народныхъ
загадкахъ: «бѣлый волъ всѣхъ людей поднялъ» или «лысый
вилъ усихъ людей звивъ»—день; «сирій бикъ у вокно
никъ»—утренній разсвѣтъ. Ночь, обыкновенно отожде-
ствляемая въ миетѣ съ мрачными тучами, называется черною
коровою: «черная корова весь міръ поборола» («усихъ людей
поколола») или «черная корова ворота залегла». Обѣ мета-
форы дня и ночи соединяются иногда вмѣстѣ, и загадка произ-
носится такъ: «чорная корова усихъ людей поборола,
била корова усихъ людей позволила» или «чорна корова
людей коле, а била воскрешае», т. е. ночь усыпляетъ чело-
вѣка, а день пробуждаетъ ²). У болгаръ: «юдна божа крави-
ца сички-ятъ (весь) святъ напѣлнила»—солнце ³). Въ свя-
зи съ этими загадками существуетъ въ нашемъ народѣ слѣ-
дующая знаменательная примѣта, которой до сихъ поръ ис-
кренно вѣрятъ поселяне: когда вечеромъ возвращаются съ поля
стада, то замѣчаютъ, какая корова идетъ впереди всѣхъ, и по
цвѣту ея шерсти заключаютъ о погодѣ будущаго дня: бѣлая
и рыжая корова общаетъ ясный день, черная — па-
смурный и дождливый (небо будетъ помрачено тучами),
а пестрая — несовершенно ясный и несовершенно пасмур-
ный, такъ называемый сѣренькой денёкъ ⁴). Итакъ днев-

¹) У. З. 2-го отд. А. Н., VII. в. 2, 23. — ²) Сементов., 7; Терещ, VII, 164; Послов. Даль, 1063; Москв. 1852, XXIII, 100; Номис., 291. — ³) Изъ рукоп. сборн. г. Каравелова. Сравни Великор загадки Худяк, 70: „бурая корова черезъ присло глядить“ — солнце; текстъ загадки испорченъ прибавкою эпитета „бурая“, такъ какъ прилагательное это постоянно служитъ для обозначенія грозовыхъ тучъ. — ⁴) Нар. сл. раз., 146.

42*

660

ной свѣтъ, или прямѣе — самое солнце, рождающее день,
представлялось обѣлымъ и рыжимъ быкомъ или коровою, а
ночь—черпюю коровою, что согласуется съ выше-указаннымъ
представленіемъ дня обѣлымъ, золотогривымъ конемъ, а ночи—
вороымъ, инеegrивымъ. По тому древнему воззрѣнію, кото-
рое сблизило ночь съ смертью, эта послѣдняя олицетворя-
лась черной коровою; именно въ такомъ образѣ представ-
ляютъ наши крестьяне чуму рогатаго скота, такъ называемую
Коровью Смерть, которая ходить между стадами и истре-
бляетъ илъ заразою ¹). Олицетворяя ночь—коровою, фантазія
могла перенести это представленіе п на луну, какъ царину ноч-
наго неба; но болѣе вѣроятно, что луна названа коровою подъ
вліяніемъ стариннаго уподобленія серпа молодаго мѣсяца —
золотымъ рогамъ. Нашему выраженію «златорогой мѣсяцъ»
соотвѣтствуетъ латинское bicornis luna; Селена или Мене
называлась у грековъ κερόεσσα, χρυσόχερως, ταυρόχε-
ρων²). Рогамѣсяца уже влекли за собою мысль о рогатомъ жи-
вотномъ, и русскія народныя загадки, сообразуясь съ грамма-
тическимъ родомъ, придаваемымъ этому свѣтлу, изображаютъ
его тобыкомъ, то коровою: «лысый вилъ кризь заборѣ дывит-
ця» (мѣсяцъ сквозь заборъ свѣтлѣть), «облоголовая коро-
ва (дуна) въ подворотню смотрѣть»; уподобляется мѣсяцъ и
другимъ рогатымъ животнымъ: «баранъ въ хлѣвѣ, рога въ
стѣнѣ», т. е. мѣсяцъ на небѣ, а свѣтѣ отражается на стѣнѣ;
«цапъ-цапъ (козелъ) по полю басуе, зъ цапенятами (звѣз-
дами) гарцюе» ³). Геки давали Селенѣ эпитетъ волоокой
(βωπις).

О представленіи грозовыхъ облаковъ быками и коровами
свидѣтельствуютъ слѣдующія загадки: «ревну въ вилъ насто
ги(о)ръ, на тысячу городинъ», «крикнувъ вилъ на десять

1) Терещ., VI, 42.—2) Sonne, Mond u. Sterne, 10. — 3) Послов.
Даля, 1061; Сементов, 5, 7.

661

дворивъ, а на тысячу городивъ чутко», «ревнулъ волъ за
сто горъ, за сто рѣчекъ» — громъ ¹); «туръ ходитъ по го-
рамъ, турица-то по доламъ; туръ свистнетъ, турица-то
мйгнетъ» — громъ и молнія ²). Народная фантазія, сбли-
зившая грохотъ грома съ топотомъ и ржаніемъ коней, здѣсь
сближаетъ его съ рѣвомъ быка. Сходно съ этимъ, норвежская
загадка называетъ громъ мычаньемъ коровы-облака: «es steht
eine Kuh auf dem breiten Rücken (des Himmels) und brüllt
über das Meer; sie wird in sieben Königreichen gehört». Швед-
ская загадка, означающая облако, выражается о немъ: «eine
schwarzrandige Kuh ging über eine pfeilerlose Brücke,
kein Measch in diesem Lande die Kuh aufhalten kann»³). Во вла-
димірской губ. передовые ряды темно-красноватыхъ, грозо-
выхъ тучъ, выплывающихъ изъ-за горизонта, доселѣ называ-
ются быки⁴). Огню домашняго очага, какъ символу небеснаго
пламени грозы, дается тоже метафорическое названіе: «быкъ
желѣзный, хвостъ кудельный» — огонь и дымъ; «лежитъ
быкъ-осмолёной бокъ» — печная заслонка ⁵); «черная ко-
рова цѣлой ушатъ воды выпила» — закопченная дымомъ
каменка въ банѣ. Подъ тѣмъ-же образомъ представляютъ
народныя загадки и морозъ, и воду; ибо холодный вѣтеръ,
оцѣпеняющая стужа разсматривались, какъ дыханіе тучи, а
земныя воды служили эмблемою проливаемыхъ ею потоковъ
дождя. Такъ загадка: «сивый волъ выпилъ воды полный
дворъ (или: повенъ долъ)» означаетъ: морозъ, сковавшій во-
ду, осушившій лужи и грязи. «Конецъ села забито вола, до
каждой хижки (избы) тянутся кишки» ⁶) — рѣка или крини-

¹) Сементов., 7; Курск. Г. В. 1853, 11; Черниг. Г. В. 1854, 29.
— ²) Послов. Дали, 1064.—³) Die Götterwelt, 89.—⁴) Владимір. Г.
В. 1854, 6. Загадка: „быкъ въ хлѣвѣ, хвостъ на хлѣвѣ“ — паръ,
клубящійся изъ окна или дверей избы (Этн. Сб., VI, 81.).—⁵) Се-
ментов., 14; Терещ., VII, 163.—⁶) Варіантъ: „посередь села зарѣза-
но вола, въ каждій хатцѣ по бокатцѣ“.

662

ца, изъ которой все село беретъ воду и разноситъ по домамъ; «быкъ (вар. корова, козелъ) реветъ, хвостъ къ небу деретъ» — деревенской колодезь (очепъ ¹). Въ памяти нашего народа сохранились отрывочныя воспоминанія о яромъ турѣ — свѣтломъ, весеннемъ, плодотворящемъ быкѣ бога-громовника. Эпитетъ ярой указываетъ на творческія силы весны, и роднитъ тура съ именемъ древне-славянскаго божества Ярила (=Перуна-оплодотворителя); замѣтимъ, что именемъ Фрейра, соотвѣтствующаго нашему Ярилу, на поэтическомъ языкѣ древнихъ германцевъ обозначался быкъ ²). Съ названіемъ тура нераздѣльны понятія о быстромъ движеніи и стремительномъ напорѣ: тѣровый, тѣркій — скорый, поспѣшный, турить —ѣхать или бѣжать скоро, гнать кого-нибудь (про-турить — выгнать, вытолкать), тѣриться — спѣшить ³). Въ дальнѣйшемъ, производномъ значеніи, «ярый туръ» — храбрый, могучій воитель, какъ можно видѣть изъ эпическихъ выраженій Краледворской рукописи («tu Vratislau jak tur jari scoči» ⁴) и Слова о полку, которое величаетъ князя Всеволода — яръ-туръ или буй-туръ (=буй-волъ; яръ и буй — рѣченія однозначія ⁵). Народныя пѣсни, которые поются при вѣрѣчѣ весны, вспоминаютъ Тура-удалаго молодца и соединяютъ его имя съ другими прозваніями Перуна: «ой, Туръ-Дидъ-Ладо!» ⁶) Именемъ тура народъ окрестилъ многія географическія мѣстности ⁷); особенно любопытны

¹) Сементов., 8, 26; Этн. Сб., VI, 90; Сахаров., II, 108; Старосв. Банд., 235—6; Чешск. пѣсни Эрбена, 13. У германцевъ водяной выходитъ изъ болота или моря оплодотворять коровъ, въ видѣ дикаго быка (D. Myth., 458).—²) D. Myth., 194; Die Götterwelt, 241.—³) Обл. Сл., 234; Доп. обл. сл., 272.—⁴) Слѣдніе въ Ипатьевской лѣтописи: «храборъ бо бѣ (Романъ), яко и туръ» — П. С. Р. Л., II, 155.—⁵) Рус. Дост., III, 29—30.—⁶) Рус. прост. празд., III, 124, 140.—⁷) Ист. Сб., VII, 54, 99—100, 220, 295, 316, 342—6; Костромск. губ. Крживоблоцкаго, 513; Ч. О. II. и Д. 1858, IV, ст. Лавровск., 7. Ипатьевская лѣтопись (П. С. Р. Л., II, 22) упоминаетъ Турову

663

слѣдующія названія озеръ: Волотуръ, Воловье, Воловье
око, Турово, Туръ-озеро. На метафорическомъ языкѣ
древняго славянина озеро — эта свѣтлая, зеркальная масса во-
ды, заключенная въ округлой рамкѣ береговъ, уподоблялась
глазу быка. Лужа, стоящая на мховомъ болотѣ, въ областныхъ
говорахъ называется глазнікъ и глазPI на ¹). Также мета-
фора допускается и сербами: истокъ родника и глубочайшее
мѣсто въ озерѣ они называютъ око, а глаза сравниваютъ съ
колодцами: «моје чарне очи — два бистра кладенца», конечно
потому, что они точатъ слезы и, подобно зеркалу водъ, отра-
жаютъ въ себѣ предметы; «очи су вода» говорить сербская
пословица ²). Такъ какъ съ одной стороны тучи представля-
лись небесными источниками, а съ другой самое созданіе зем-
ныхъ водъ приписывалось Перуну, низводителю дождевыхъ
ливней; то очевидно, что въ указанныхъ названіяхъ озеръ
кроется языческое вѣрованіе въ происхожденіе этихъ водо-
емовъ отъ тура-громовника. Что дѣйствительно славяне чество-
вали тура, какъ воплощеніе божества, это засвидѣтельствова-
но слѣдующимъ мѣстомъ Синопсиса: на праздникъ Коляды,
простолюдины «на своихъ законопротивныхъ соборищахъ нѣ-
коего Тура-сатану и прочія богомерзскія скареды измыш-
ляюще — воспоминаютъ». Въ Польшѣ и Галиціі еще недавно во-
дили на Святкахъ по домамъ парня, наряженнаго быкомъ ³);
а по русскимъ и по лужицкимъ деревнямъ пекутъ къ этому
празднику изъ пшенчнаго тѣста коровокъ и барашковъ и раз-
даютъ ихъ, вмѣстѣ съ другими припасами, коледовщикамъ ⁴).
Царская грамота 1648 года, направленная противъ народныхъ
суевѣрій, говоритъ: «и дару божію хлѣбу ругаются — всяко

божницу.—¹) Обл. Сл., 37.—²) Срп. рјечник, 454; Срп. н. посд.
244 — ³) Ганушъ, 52—54, 162.—⁴) Абев., 224; Сахаров., II, 69;
Ч. О. И. и Д., годъ 3, IV, смѣсь, 156; Зам. о Сибири, 56; Volkslie-
der der Wenden, II, 271.

664

животно скотское и звѣриное и птичье пекутъ» ¹). Вѣроятно,
этотъ старинный обычай усвоилъ за хлѣбными печеньями на-
званія: короваи, баранки, барашекъ (крендель), сербск.
браварица (рождественскій хлѣбъ) отъ брави — скотъ (во-
лы, овцы); въ нѣкоторыхъ уѣздахъ хлѣбы и лепешки, приго-
товляемые для раздачи коледовщикамъ, называются коров-
ками и козульями (отъ слова коза ²). Въ львовскомъ но-
моканолѣ XVII вѣка упоминаются языческія игрища Ту-
ры ³); весенній праздникъ до сихъ поръ называется у сла-
вянѣ Tuřice и Letnice ⁴). Въ Галиціи Турицы праздну-
ютъ въ началѣ мая или на Зеленой недѣлѣ ⁵); а у чеховъ пер-
вое мая слыветъ kravskymi hody (коровьимъ празднікомъ):
въ этотъ день двѣвніки чистятъ и усыпаютъ пескомъ коровыи
хлѣвы, убираютъ коровъ цвѣтами и зелеными вѣтками, даютъ
имъ ломти хлѣба, намазанные медомъ, и потомъ при зву-
кахъ деревенской музыки выгоняютъ стадо на пастби-
ще; при этомъ шествіи онѣ обливаютъ коровъ водою и
поютъ пѣсню: «hou, hou! krávy jdou, nesou mlěka pod vodou»,
что совершается съ цѣлію, чтобы коровы въ продолженіе лѣта
давали больше молока ⁶). Описанный обрядъ имѣетъ чисто-
смѣволическое значеніе: при началѣ весны коровы освобож-
даются отъ зимняго заключенія на скотныхъ дворахъ и выго-
няются въ зеленѣющія поля, подобно тому какъ миочическія
коровы-тучи, упившись медомъ живой воды, сбрасываютъ
съ себя оковы, наложенные на нихъ демонами выгъ и моро-
зовъ, и выступая изъ темныхъ затворовъ зимы на небесную
пажить, несутъ въ своихъ сосцахъ обильное молоко дождей.
Обливаніе коровъ водою — эмблема дождевыхъ ливней (сравни

¹) Сахаров., II, 99. Въ честь выѣзда солнцевой колесницы въ
лѣтній путь пекутъ изъ тѣста коней, а въ честь возврата весны—
жаворонковъ.—²) Обл. Сл., 86, 90.—³) Рус. прост. празд., III, 116.
—⁴) Ганушъ, 155, 161.—⁵) Маякъ, ХІ, 49.—⁶) Ганушъ, 148—9.

665

ниже съ сербскимъ обрядомъ Додолы); а звуки музыки—эм-
облема грома. Еще недавно въ Архангельскѣ возили на масле-
ницу по городу бы ка на огромныхъ санахъ, запряженныхъ
въ двадцать и болѣе лошадей ¹): это весенній выѣздъ Перу-
на, несущагося въ грозовой тучѣ. Соответственно различнымъ
полтическимъ воззрѣніямъ, богъ-громовникъ или самъ высту-
палъ въ образѣ яраго быка, или какъ пастухъ выгонялъ на
небо облачныхъ коровъ и доилъ ихъ молніями.

Слово дождь (дъждь, древне-новгородская форма дъжгь,
пол. dészcz, илл. dasc) имѣтъ корнемъ санскр. duh (перс.
duchtan, dōchtan) = дочь, чешск. dogiti; санскр. dōha
i dugdha — молоко, nabhōduha (сложное изъ nabhas —
небо и duh) — туча, готск. dugg, псланд. dögg, швед. dagg,
англос. deaw, нижненѣм. dan, др.-вер.-нѣм. tou, tau, номеран.
dauk—мелкій дождь, роса, облако. Какъ въ санскритѣ duh—
mulgere стоитъ рядомъ съ dhê— сосать, пить (lactare), откуда
dhênu — корова и dhêna — молоко; такъ и въ славянскомъ
языкѣ дочь употребляется не только въ смыслѣ извлекать
молоко, но и кормить грудью, и даже вообще питать: др. -рус.
доилица означаетъ мамку, кормицу, въздоити—вскор-
мить, воспитать; въ сербскомъ дојкиња, дојил(ь)а, дој-
ница—кормилица, а дојка, во множ. числѣ дојке—груди,
сосцы ²). По свидѣтельству Ведъ, молніеносная палица, какъ
буравъ, сверлитъ во время грозы дождевую бочку = тучу, —
каковое представленіе уже въ глубочайшей древности уподоб-
лялось взбиванію масла чрезъ вращаніе мутовки въ сосу-

¹) Сахаров., II, 73; Рус. прост. празд., II, 129.—²) У. З. 2-го
отд. А. Н., VII, в. 2, 5—7; Пикте, II, 25—29. Отъ корня pi—bibere
произошли въ санскритѣ payas, payasa, pêya, pîyusha—моло-
ко, перс. paynû, pînu, bînû—масло коровье, греч. πῖνον — напи-
токъ, литов.—penas—молоко. Русская загадка бочку, наполненную
напиткомъ, уподобляетъ дойной коровѣ: „корова пестра, титька вос-
тра (—крань), валъ на боку, хороша къ молоку“ (Этн. Сб., VI, 38).

666

дѣ, наполненномъ молокомъ; именно такъ приготовлялось ма-
сло въ веданческое время. Въ связи съ этимъ уподобленіемъ
стоитъ слѣдующій разсказъ Рамаяны и Магабараты: боги и
великаны, чтобы избѣжать старости и смерти, рѣшились до-
быть амриту (безсмертный папитокъ дождя); вмѣсто мутов-
ки — они взяли гору Mandara, вмѣсто каната — обвязали ее
змѣей Vāsuki, изъ пасти которой извергался дымъ и пламя;
потомъ опустили гору въ млечное море, и схватившись за
змѣиный хвостъ, стали вращать ее съ необычайными усилия-
ми (гора = туча, змѣя = молнія, млечное море = дождь); послѣ
долготѣтней работы молоко свернулось въ масло, и изъ глу-
бины моря явился Dhanvantari (мужъ, вѣдающий цѣлебное ис-
кусство — божественный врачъ) съ кружкою въ рукахъ, въ
которой была амрита¹). Въ гимнахъ Рпгъ-Веды дождь назы-
вается не только молокомъ, но и масломъ ²); старинные
апокрифы разсказываютъ о райскихъ безсмертныхъ ис-
точникахъ, текущихъ аки млеко и масло (см. выше стр.
376 ³). По болгарскому повѣрью, луна вовремя затмѣ-
нія превращается въ корову, которую тотчасъ-же начина-
ютъ дочь вѣдьмы и приготовляютъ изъ ея молока
цѣлебное масло ⁴); тоже самое дѣлали и өессалійскія
волшебницы. Смыслъ повѣрья — слѣдующій: во время ночной
грозы, когда небо затемняется тучами, луна надѣваетъ на
себя шкуру миоической коровы, т. е. облекается въ дожде-
вое облако, и въ этомъ превращеніи проливаетъ изъ своихъ
сосцовъ живительное молоко дождя. Точно также, по свидѣ-
тельству греческой басни, ю (т. е. блуждающая, на аргив-
скомъ нарѣчіи — луна) — богиня-луна превращена была въ
корову и тысячечлазый Аргусъ (олицетвореніе во-первыхъ—

¹) Кунъ, 247—251.—²) Orient und Occid., годъ 2, II, 247, 250.
—³) Сравни съ сказаніемъ о рахманахъ—Москов. Телеграфъ 1832,
XXIV, 558.—⁴) Ж. М. Н. П. 1846, XII, 208.

667

звѣздной ночи и во вторыхъ — темной тучи, сверкающей мол-
ніеносными очамп) приставленъ сторожить ее; Гермесъ усып-
ляетъ его звуками грозовой музыки и предаетъ смерти. Если
съ одной стороны дождь и роса принимались за молоко облач-
ныхъ коровъ и кобылицъ (см. выше о морскихъ кобылицахъ,
стр. 621—3), то съ другой, подъ вліяніемъ того-же метафори-
ческаго языка, самому молоку присвоялись чудесныя свойства
небесной влаги. Малороссы еще теперь называютъ коровье
молоко и масло — божьей росою: «за божую росу (моло-
ко) не беруть грошей», «приспоряй, Господи, божу росу,
щобъ коровки доились» ¹). Отсюда объясняются многія на-
родныя повѣрья: въ Германіи думаютъ, что обильная роса,
падывающая въ маѣ-мѣсяцѣ, предвѣщаетъ хорошій годъ на
масло; вѣдьмы собираютъ эту росу на куски холста и кладутъ
ихъ въ кадки, назначенные для масла, съ тою цѣлю, чтобы
коровы давали молоко, богатое сливками. Поэтому въ Гол-
штейнѣ вѣдьмъ называютъ daustrîker (tauabstreifer ²). На
Руси о вѣдьмахъ разсказываютъ, что онѣ собираютъ весен-
нюю (Юрьевскую) росу, моютъ ею цѣдилку, и какъ скоро
начинаютъ выжимать эту послѣднюю, то изъ нея, вмѣсто ро-
сы, льется коровье молоко ³). Если въ Юрьевъ день вы-
падетъ дождь, то по примѣтѣ, сохранившейся въ новгород-
ской и другихъ губерніяхъ, коровы будутъ обильны моло-
комъ; если первый весенній громъ раздастся въ постный
день, то коровы въ продолженіи всего лѣта станутъ давать
мало молока ⁴); если въ ночь на Крещеніе небо покрыто
облаками, то это вѣрный знакъ, что въ наступающемъ году
коровы будутъ хороши къ удою ⁵); пожаръ, произведенный
молніей, должно заливать молокомъ и сывороткою,
всего-же лучше парнымъ молокомъ отъ черной коро-

¹) Номис., 226,242.--²) Die Götterwelt, 89.—³) Киев. Г. В. 1850, 20.—
—⁴) Иллюстр. 1846, 247; Нар. сл. раз., 145.—⁵) Духъ Христіанина

668

вы ¹), ибо пламя небесной грозы погасаетъ въ дождевыхъ
потокахъ, или выражаясь метафорически: заливается моло-
комъ коровы-тучи. Въ орловской губ. крестьяне, заслышавъ
первый весенній громъ, бѣгутъ къ рѣкѣ илл колодцу и умы-
ваются изъ подойника, чтобъ не убила молнія. Выше (стр.
168) мы видѣли, что дождю и росѣ приписывался чудесный
даръ возвращать зрѣніе; въ замѣчательной валахской сказкѣ ²)
тоже самое свойство придано молоку: добрый молодецъ при-
ходитъ къ слѣпой старухѣ, которая принимаетъ его ласково:
«будь, говоритъ, моимъ сыномъ, стереги моихъ овецъ, но бе-
регись — не подходи къ лѣсному оврагу: тамъ живутъ злые
драконы, которые похитили свѣтъ моихъ глазъ».
Молодецъ взялъ дудку, пошелъ къ оврагу и началъ насвисты-
вать. Драконы жадно вслушивались въ его игру и просили
научить ихъ этому искусству. Онъ согласился, взялъ то-
поръ, свалилъ дубъ, раскололъ его и вбѣлъ клинъ; драконы
должны были всунуть въ щель свои искривленные пальцы,
чтобы исправить ихъ и сдѣлать способными для игры. Какъ
только драконы исполнили этотъ хитрый совѣтъ, молодецъ
вытащилъ клинъ, и грозя топоромъ, потребовалъ, чтобъ они
немедленно возвратили старухѣ зрѣніе. Драконы сказали, что
для этого надобно умывать пораженные очи водою молочнаго
пруда. Молодецъ выслушалъ и убилъ драконовъ; а слѣпая
старушка пошла къ молочному пруду и три раза смочила свои
глаза: вслѣдъ за каждымъ разомъ она видѣла все яснѣй и
яснѣе, и послѣ третьяго умыванья глаза ея сдѣлались также
свѣтлы и зорки, какъ у ребенка. Драконы, отымающие свѣтъ
очей, суть олицетворенія тучъ, затемниющихся небесныя свѣ-


1861—2, XII, 283.— ¹) Полтав. Г. В. 1845, 24; Маркевич., 15;
Иллюстр. 1846, 332; Послов Дыля, 1037. Чехи заливаютъ пожаръ,
произведенный молніей, козьимъ молокомъ (Ч. О. И. и Д. 1865,
IV, 276). — ²) Шотть, 10.

670

ра, или похититъ ея птенцовъ, у того гроза зажжетъ домъ
или коровы станутъ давать молоко, смѣшанное съ кровью ¹).

По другому метафорическому представленію, дождь разсма-
тривался, какъ моча, испускаемая богомъ-громовникомъ или
тѣми миочическими животными, въ образѣ которыхъ олице-
творялись тучи. Въ числѣ многихъ названій для облака въ
санскритѣ находимъ и mêgha; корень этого слова — mih
(migh), означающій вообще: изливать, и въ частности:
испускать мочу; mêha — моча; рус. мочить, мочиться
также употребительно въ обоихъ значеніяхъ (мочевина,
мочевой пузырь, моча — мокрота, сырость); срав-
ни латин. urina и urino — лазить въ воду, нырять.
Санскр. корню mih въ старо-славянскомъ языке равносиль-
ная форма должна быть мьг; форма эта является въ суще-
ствительномъ мьг-ла (рус. мгла, лужиц. mhła, пол. mgła,
др.-чешск. mhła, ново-чешск. mlha, сербо-хорват. магла) —
туманъ; въ нарѣчии хорутанскомъ mgla — облаго, а megli-
za — туманъ; южнорус. мжичка — мелкой дождь и мжить —
идти мелкому дождю — тоже, чтò въ лужицкомъ miholak и
miholic. Съ тѣми-же значеніями удержался корень mih и
въ другихъ языкахъ: англос. mîge, mâh, migon — mingere,
gotск. maihstuts — нечистота (= нѣмец. mist, скандин.
mistr — туманъ) mihma (сравн. чешск. mlha) — облаго;
литов. myžu — мочусь, migla — туманъ, греч. ὀ-μήχλη —
туманъ, ὀμήχεω, ὀμήχμα — мочусь и моча ²). Древніе рим-
ляне выражались о дождѣ: Jupiter mingit; у грековъ бы-
ло подобное-же представленіе о Зевсѣ (см. выше стр. 571). Въ
верхнемъ IIфальцѣ, когда случится проливной дождь, кресть-
яне говорятъ: «die Gäste im hinnlischen Wirthshause hätten zu-
viel getrunken und pissten nan hinunter»; если 10-го июня

¹) Die Götterwelt, 194; D. Myth., 647; Beiträge zur D. Myth.
Вольфа, I, 232.—²) У. З. 2-го отд. А. Н., VII, в. 2, 19—20.

671

идетъ дождь, то на Рейнѣ говорятъ: «Margareth pisst in die Nüsse» ¹)—подобно тому, какъ у насъ о дождѣ, пролившемся въ 20-й день юля, выражаются: «Илья, или олень въ во-ду насцалъ» (см. выше стр. 640). Народная загадка: «сто-ить... на берегу, а сцытъ за рѣку» означаетъ: дождь ²). Любопытно, что слово сцать (испускать мочу) лингвисти-чески тождественно съ глаголомъ сосать — ссати ³) — вытягивать изъ грудей молоко, чтò указываетъ на древнѣй-шее сродост: о понялій дождя, мочи и молока; великор. сись-ка или титька (грудь, сосокъ) въ малорусскомъ нарѣчии произносится: цицька. Въ старинныхъ рукописяхъ и въ народномъ языкѣ слово сцать употребляется въ смыслѣ со-сать и доить молоко: «коя мати своя дѣти сцетъ? море рѣ-ки» ⁴); «четыре братца въ одну лунку ссатъ» = четыре коровьхъ соска выпускаютъ молоко въ подойникъ. Г. Коссо-вичъ сбoliжаетъ славян. млеко съ причастною ведаическою формою milja отъ корня mih — мочить, орошать ⁵). Какъ уподобленіе дождя молоку заставило видѣть въ тучахъ жен-скія груди или коровье вымя, тацъ метафорическое названіе дождя — мочею дало поводъ надѣлить ихъ половыми органами; имена, присвоенные этимъ органамъ, указываютъ на изліяніе жидкости ⁶) и ставать ихъ въ близкую связь съ представлені-ями дождевыхъ ливней. Великор. бурить — лить болѣе, чѣмъ

¹) Sonne, Mond u. Sterne, 259—560.—²) Камчадалы думаютъ, что во время дождей небесные боги искалcаютъ на землю свою мочу. Beiträge zur D. Myth. I, 209: «Kinder, die gern mit feuer spie-len, pissen auch gern ins Hett».—³) Отъ стариннаго су-ти—лить, откуда сытая вода — весеннее полноводье, сытѣть — прибы-вать (о водѣ), медовая сыта, сытый — полный, здоровый, нали-той (сравни туча и тучный), —⁴) Архивъ ист.-юрид свѣд., I, ст. Бусл., 48 — ⁵) Мат сравн. слов., I, 501. — ⁶) Потебн., 93: «отъ пить (санскр. pi, дѣтское удвоенное пи-пи и писить) и нѣсколько измѣненного корня глагола соути образуются нѣкото-рыя названія половыхъ органовъ».

672

сколько нужно, буриться (серб. бурити) — мочиться;
судя по этому, буря заключаетъ въ себя понятіе не только
стремительнаго вихря, но и проливнаго дождя; пурить —
мочиться, пура — засыха, пырка — мужской дѣтородной
членъ и пурга — мятель, выюга, вѣтръ съ дождемъ ¹). Гро-
зовыя тучи, несясь по воздушнымъ пространствамъ то огнен-
ными быками и жеребцами, то дойными коровами и кобыли-
цами, выбрасываютъ изъ себя молніи, какъ горячее испраж-
неніе, и проливаютъ дождь, какъ урину. Въ народной русской
сказкѣ ²) является чудесный бычокъ-дрстунокъ. Го-
нится за царевичемъ и его сестрою демонпческій оборотень
(медвѣдь пли волкъ-желѣзная шерсть); никто не въ силахъ
спасти ихъ — ни орелъ, ни соколъ, ни быстроногой конь; спа-
саетъ ихъ бычокъ-дрстунокъ: онъ посадилъ на себя бѣгле-
цовъ и всякой разъ, какъ только злой оборотень начиналъ на-
гонять, залѣплялъ ему дриснёю зрѣніе, и тотъ долженъ былъ
спѣшить на синё море и промывать свои г.лаза; а тѣмъ вре-
менемъ бычокъ все впередъ да впередъ! Этотъ бычокъ — оли-
цетвореніе дождевой тучп, и по преданію, сохранившемуся въ
сказочномъ эпосѣ финновъ, онъ прилетаетъ на помощь къ
царевичу и царевицѣ съ неба ³). Въ эпоху забвенія пстин-
наго смысла древняго метафорпческаго языка, когда обожаніе
небесныхъ стадъ было перенесено на обыкновенныхъ живот-
ныхъ, индусы очистительное значеніе, соединяемое съ огнемъ
и дождевой водою, приписали пспражненіямъ священныхъ бы-
ковъ и коровъ, что и засвидѣтельствовано ихъ религіозными
обрядами; въ очищеніе грѣховъ они пили коровій экскрементъ
и почитали за особенно-угодное богамъ лечь подъ коровій, на-

¹) Ч. О. П. и Д. 1865, II, 62. — ²) Н. Р. Ск., VII, 27, 28. —
³) Матер. для изучен. нар. слов, 82—89. Когда бычокъ-дрсту-
новкъ былъ зарѣзанъ, изъ его внутренностейъ вышелъ могучій кар-
ликъ—мушичокъ-съ ноготокъ (молнія).

673

возь и сжечь себя огнемъ. Одинъ изъ средневѣковыхъ путешественниковъ въ Индію ¹) разсказываетъ: «природные жители этой земли обожаютъ быка, на которомъ шесть лѣтъ работаютъ, а на седьмой годъ даютъ ему отдыхъ и ставятъ въ священномъ, общественномъ мѣстѣ. Калъ и мочу этого быка они собираютъ на серебрыя и золотыя блюда: мочею моютъ свои лица, глаза и уши, а каломъ мажутъ щеки и грудь, и думаютъ, что чрезъ это освятили себя на цѣлый день» ²).

Эпическія сказанія славянскихъ племенъ обильны преданіями о миотехническихъ быкахъ и коровахъ. На ряду съ золотогривыми золотохвостыми конями фантазія создала турзолотые рога и золоторогихъ, золотохвостыхъ коровъ съ частыми звѣздами по бокамъ ³). Особенно интересна сказка о вѣщей коровѣ-бурѣнушкѣ ⁴), которая и своимъ именемъ и чудесными свойствами напоминаетъ вѣщаго коня-бурку; подобно тому, какъ сказочные герои входятъ въ голову своего богатырскаго коня, такъ здѣсь гонимая мачихой падчераца влѣзаетъ въ одно ушко коровы (то была ея родная мать, превращенная въ корову) и выходитъ изъ другаго ненаглядной красавицей, досыта-накормленной и напоенной. Въ собраніи сказокъ братьевъ Гриммовъ есть одна ⁵), весьма близкая къ навшей, которая, вмѣсто коровы-бурѣнушки, выводитъ козу. Обращаясь къ этой козѣ, дѣвица проситъ: «Zick'ein meck! Tisch-lein deck!» — и тотчасъ является накрытой столикъ съ разными вкусными яствами; а скажетъ: «Zicklein meck! Tisch-lein weg!» — и столикъ исчезаетъ. Въ-замѣнъ чудеснаго столика,

¹) Монахъ Одерико ди Порденоне—Ч. О. И. и Д. 1864, III, 200. — ²) Женское молоко, вмѣстѣ съ медомъ и кровью, употреблялось въ старину какъ цѣлебное средство отъ болѣзней —Оп. Румян. Муз., 551.—³) Н. Р. Ск., V, стр. 79, 181. — ⁴) Ibid., VI, 54, 55; Кулишъ, II, 23—26; Срп. припов., 32; Эрбенъ, 209; Сб. Валявца, 222—3; Глинск., І, 227—242.—⁵) Сказ. Грим., 130.

43

674

въ норвежской редакціі ¹) говорится о скатерти-самобранкѣ, лежавшей въ ухѣ большаго быка, который и кормилъ и поилъ голодную падчерицу; у лужичанъ же корова даетъ сиротѣ изъ одного рога ёсть, а изъ другаго пить ²). Тоже значеніе придаетъ рогамъ и хорутанская приповѣдка ³): нелюбимому пасынку помогаетъ волъ; «если ты будешь голоденъ (сказалъ онъ ему), то сними мой правой рогъ — и внутри его найдешь и напитки, и яствы!» Пасынокъ такъ и дѣлалъ; черезъ нѣсколько дней сталъ онъ здоровѣе и сильнѣе, чѣмъ родной сынъ мачихи, хоть она и мучила перваго голодомъ, а послѣдняго до отвалу кормила ⁴). Плодородіе, возбуждаемое на землѣ весенними ливнями, заставило впѣдть въ дожденосной тучѣ скатерть-самобранку и рогъ изобилія; обѣ эти метафоры народная фантазія связала съ облачною коровою. Въ индѣйскихъ преданіяхъ находимъ соотвѣтственное представленіе о чудесной коровѣ Камадук, которая разсыпаетъ изъ своихъ неистощимыхъ сосповъ всякия блага ⁵). Насыщаясь молокомъ морfineцкой коровы, сказочные герои пріобрѣтаютъ туже могучую силу и красоту, какими наłляла боговъ вкушаемая ими амрита (живая вода). Такъ въ нѣмецкой сказкѣ ⁶) у одного мужа жена родила сына; она нѣжно любила своего ребенка и цѣлыя семь лѣтъ кормила его грудью. Отцу это не понравилось; вида однажды, какъ мальчикъ сосалъ материнскую грудь, онъ съ сердцемъ сказалъ женѣ: «о, чтобъ тебѣ коровою сдѣлаться!» — и въ туже мину-

¹) Ск. норв., I, 19.—²) Эрбень, 86-87.—³) Сб. Валявца, 49—51.—⁴) По смерти вола, мальчикъ взялъ его рогъ; посмотрѣлъ въ правой рогъ — передъ нимъ явился большой городъ, открылъ лѣвой рогъ — оттуда выступило такое стадо, чтò глазомъ не оки нешь! (Сличи у Гальтриха, 35: „Das Zauberhorn“) См. выше, стр. 582, о ларчикѣ или коробѣ-тучѣ, изъ которого также появляются стада и городъ.— ⁵) Andeutung eines Systems der Myth, 186; статья Н. Гримма „Ueber den Libesgott.“ —⁶) Гальтрихъ, 17.