— IV —

<table><thead><tr><th></th><th>Стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>№ 19. Зубцовскаго у., с. Троицкаго</td><td>84</td></tr><tr><td>» 20. Моршанскаго у., с. Сосновки</td><td>85</td></tr><tr><td>» 21. Острогожскаго у., с. Марка</td><td>85</td></tr><tr><td>V. Не одна во полѣ дороженька</td><td>90</td></tr><tr><td>№ 22. Города Рыбинска</td><td>91</td></tr><tr><td>» 23. Зубцовскаго у., с. Троицкаго</td><td>91</td></tr><tr><td>» 24. Ефремовскаго уѣзда</td><td>92</td></tr><tr><td>» 25. Г. Нижняго-Новгорода</td><td>92</td></tr><tr><td>» 26. Острогожскаго у., с. Марка</td><td>92, 112</td></tr><tr><td>VI. Не вечерняя заря спотухала.</td><td></td></tr><tr><td>№ 27, а) Елецкаго и Задонскаго уѣздовъ и № 28, Елецкаго уѣзда, села Петровскаго</td><td>98</td></tr><tr><td>№ 27, б) Елецкаго у., дер. Ясенки</td><td>100</td></tr><tr><td>» 29. Моршанскаго у., с. Сосновки</td><td>102</td></tr><tr><td>» 30. Новосильскаго уѣзда</td><td>103</td></tr><tr><td>VII. Гуртовщицкая</td><td>115</td></tr><tr><td>№ 31. Задонскаго уѣзда</td><td>117</td></tr><tr><td>» 32. Острогожскаго у., с. Марка</td><td>118</td></tr><tr><td>VIII. Поднялась погодка.</td><td></td></tr><tr><td>№ 33. Побережья Каспійскаго моря</td><td>119</td></tr><tr><td>IX. Скажите, вы, мысли мои.</td><td></td></tr><tr><td>№ 34. Мологскаго уѣзда</td><td>120</td></tr><tr><td>X. Эко сердце.</td><td></td></tr><tr><td>№ 35. Мологскаго уѣзда</td><td>121</td></tr><tr><td>» 36. Пронскаго у., с. Мишенина</td><td>122</td></tr><tr><td>XI. Вспомни, моя любезная.</td><td></td></tr><tr><td>№ 37. Г. Рыбинска</td><td>124</td></tr><tr><td>XII. а) Не пой, не пой соловьюшко</td><td>128</td></tr><tr><td>№ 38. Т. И. Филиппова</td><td>129</td></tr><tr><td>б) Садилъ чернецъ черёмушку.</td><td></td></tr><tr><td>№ 39. Моршанскаго у., с. Сосновки</td><td>131</td></tr><tr><td>XIII. Подуй, непогодушка.</td><td></td></tr><tr><td>№ 40. Задонскаго уѣзда</td><td>132</td></tr><tr><td>» 41. Зубцовскаго уѣзда, села Троицкаго</td><td>132</td></tr><tr><td>» 42. Города Рыбинска (бурлацкая)</td><td>133</td></tr><tr><td>XIV. Дубинушка</td><td>136</td></tr><tr><td>№ 43 и № 44</td><td>137</td></tr><tr><td>XV. Бурлацкая (Дунюшка)</td><td>138</td></tr><tr><td>№ 45. Города Рыбинска</td><td>138</td></tr></tbody></table>

["— VI —", "## XXII. Никакъ невозможно.", "Стр.", "<table><tr><td>№ 69. Зубцовскаго у., с. Троицкаго</td><td>186</td></tr><tr><td>„ 70. Пронскаго у., с. Мишенина</td><td>187</td></tr><tr><td>„ 71. Богородицкаго у., сельца Федоровки</td><td>187</td></tr><tr><td>„ 72. Моршанскаго у., с. Сосновки</td><td>188</td></tr><tr><td>„ 73. Ефремовскаго у.</td><td>188</td></tr><tr><td>„ 74. Изъ сборника Стаховича</td><td>189</td></tr></table>", "## XXIII. Размолодчики. . . . . . . . . . . . . . .

— VII —

XXXI. Востоскуйся ты, моя сударушка.

<table><thead><tr><th></th><th>Стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>№ 93. Записана за Якушкинымъ</td><td>223</td></tr><tr><td>„ 94. Т. И. Филиппова</td><td>224</td></tr></tbody></table>

ОТДЪЛЪ V.

Солдатскія пѣсни 230

XXXII. Поле турецкое 237

№ 95. 18-й пѣхотной дивизіи 238

XXXIII. Пишетъ, пишетъ злой французикъ 240

№ 96. Ремонтной команды Орденскаго и Малороссійскаго драгунскихъ полковъ 242

XXXIV. Полно, братцы, намъ крушиться.

№ 97. Ремонтной команды Орденскаго и Малороссійскаго драгунскихъ полковъ 243

„ 98. Елецкаго полка 246

XXXV. Ночи темны, тучи грозны 247

№ 99. Касимовскаго у., д. Ибердусъ 250

XXXVI. Севастопольская 252

№ 100. 254

XXXVII. Ахъ и вы солдатушки, вы уланы.

№ 101. Моршанскаго у., с. Сосновки 255

XXXVIII. Чернявая.

№ 102. Запис. отъ рядоваго Малороссійскаго драгунскаго полка. 258

XXXIX. Черная галка 259

№ 103. 3-й запасной артиллерійской бригады. 260-261

XL. Посѣю лебеду на берегу.

№ 104. 262

XLI. Гремитъ слава трубой 263

№ 105 а) Кавказская 265

„ 105 б) Балканская 268

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Цѣль нашего издания представить систематически расположеный сборник русскихъ народныхъ лирическихъ пѣсенъ, заслуживающихъ особаго вниманія по ихъ содержанію и формѣ и записанныхъ отъ хоро- шихъ, толковыхъ народныхъ пѣвцовъ.

Народныя пѣсни представляютъ собою нераздѣльно-цѣлостное, вну-
тренно связанное единеніе музыкальнаго напѣва и текста: ни напѣвъ
пѣсни, отдѣльно взятый отъ текста, ни текстъ ея самъ по себѣ въ
народѣ не существуютъ. Ни одинъ самый искусный пѣвецъ изъ на-
рода не напоетъ пѣсни безъ словъ, также не передастъ во всей
полнотѣ стиха или, лучше сказать, всего склада пѣсенной рѣчи въ пе-
ресказѣ. Народный пѣвецъ „сказываетъ“ пѣсню, т. е. столько же ее
поетъ, сколько и говорить. Это свойство народныхъ пѣсенъ, своеобраз-
ный приемъ исполненія ихъ хоромъ, основанный на природномъ под-
голосѣ, и особенные законы пѣсенной рѣчи въ связи съ напѣ-
вомъ, еще мало изслѣдованные научнымъ образомомъ, исключаютъ воз-
можность передать народныя пѣсни иначе, какъ черезъ буквальное
записываніе напѣвовъ и словъ ихъ съ сохраненіемъ до послѣднихъ
мелочей всѣхъ подробностей народнаго исполненія.

Лирическія пѣсни составляютъ богатый и обширный отдѣлъ пѣсен-
ной поэзіи русскаго народа: въ нихъ выражались и до сихъ поръ вы-
ражаются лирическія чувства русскаго человѣка въ самыхъ разнообраз-
ныхъ условіяхъ его быта за всю его историческую жизнь, въ силу
чего и получили онѣ неисчерпаемое многообразіе текстовъ и напѣвовъ
и разнообразіе ихъ варіантовъ. Между тѣмъ записанный отрывочно
текстъ, отсутствіе варіантовъ, помѣщеніе самыхъ пѣсенъ безъ выбора,

— II —

безъ строгой группировки и какъ случайно попавшагося собирателю
матеріала, что обыкновенно дѣлается во всѣхъ нашихъ сборникахъ,
не можетъ дать полнаго понятія о настоящей народной пѣснѣ, котораи
жила и создавалась въ пору разцвѣта народной поэзіи и которая въ
наше время упадка непосредственнаго народнаго творчества часто
живетъ въ видѣ искаженномъ.

Сличеніе варіантовъ — первое основаніе къ критическому изученію
пѣсенъ: оно раскрываетъ ихъ исторію, указываетъ пути къ изученію
пѣсенной рѣчи въ связи съ напѣвомъ и тѣхъ самобытныхъ законовъ,
которые руководятъ народомъ въ созданіи пѣсенъ и въ исполненіи ихъ.
Не менѣе важно уясненіе и тѣхъ сторонъ народнаго быта, которые
получили свое выраженіе въ извѣстной пѣснѣ или послужили причиной
и основаніемъ къ ея возникновенію; безъ этого народная пѣсня часто
не понятна и какъ бы лишается всей полноты своего художественнаго
содержанія.

Вотъ эти-то задачи мы поставили себѣ, издавал часть собраннаго
нами матеріала въ видѣ систематическаго свода русскихъ народныхъ
лирическихъ пѣсенъ, съ подборомъ варіантовъ, съ объясненіями, какъ въ
отношеніи словеснаго ихъ содержанія, такъ и ихъ напѣвовъ. Конечно,
нельзя ждать отъ этого перваго опыта чего либо законченнаго, какихъ
либо рѣшительныхъ выводовъ. Строгая система, рѣшительность приго-
воровъ въ настоящее время не мыслимы, ибо еще мало извѣдана Россія
со стороны народно-музыкальнаго ея творчества. Если нашъ опыть
сколько нибудь поможетъ знакомству съ истинной природою нашихъ
народныхъ пѣсенъ и если онъ подъ-часъ облегчитъ собою трудъ соби-
рателя—наша задача будетъ исполнена.

Изслѣдованію музыкальнаго строя пѣсенъ и стихотворнаго склада
пѣсенной рѣчи, т. е. анатомическому, такъ сказать, изслѣдованію мы
не удѣляемъ мѣста, оно возможно лишь въ отдѣльномъ трудѣ музы-
канта—теоретика или же филолога и не имѣтьъ прямаго отношенія къ
труду собирателя, приводящаго въ порядокъ варіанты и группирующаго
ихъ въ извѣстную систему.

Пѣсни нашего сборника для большей наглядности мы раздѣляемъ
на V отдѣловъ по ихъ общему содержанію:

I. Общелирическія мужскія, куда нами относятся пѣсни древнѣй-
шаго героическаго періода народнаго творчества, затѣмъ лімицицкія,
бурлацкія и т. п.

II. Разбойничьи и тюремныя.

ШШ. Женскія.

IV. Старинныя рекрутскія.

— III —

V. Солдатскія: военно-историческаго народнаго творчества и чисто лирическаго солдатскаго.

П'єсни сборника частью записаны мною, частью г-номъ Прокуни-
нымъ въ различныхъ мѣстахъ Россіи и въ различное время, начиная
съ 1871 года.

Кромѣ того, нап'ѣвъ варіанта подъ № 25 и текстъ варіанта „Не ве-
черней зари“ Тверской губ., записаны и доставлены мнѣ К. К. Ша-
пошниковымъ, которому я за нихъ приношу живѣйшую признательность.
Нап'ѣвы четырехъ варіантовъ подъ №№ 17, 24, 61 и 73 были записаны
и отданы мнѣ въ 1874 году теперь уже покойнымъ, но еще инымъ
памятнымъ въ Москвѣ, Серг'ѣемъ Николаевичемъ Грёковымъ. Грёковъ
былъ не дюжиннаго таланта музыкантъ, основательный знатокъ на-
родныхъ п'єсенѣ. Его рукописный сборникъ, который я не разъ видалъ
при жизни собирателя, содержалъ много любопытныхъ п'єсенъ, записан-
ныхъ имъ въ Ефремовскомъ и частью въ Данковскомъ уѣздахъ. Нап'ѣвы
Грёковъ записывалъ буквально такъ, какъ исполняетъ ихъ народъ, съ
сохраненіемъ многихъ подголосковъ. Его собственное исполненіе п'ѣ-
сенъ на фортепіано было неподдѣльно народно. Но, къ сожалѣнію,
при всемъ его талантѣ и знаніи народнаго п'єнія — отсутствіе основа-
тельнаго музыкальнаго образованія въ теоріи музыки дѣлоło то, что
разъ С. Н. приступалъ къ передачѣ на ноты хорового строя п'єсенѣ,
который имъ самимъ такъ легко передавался на фортепіано безъ нотъ—-
онъ находилъ неразрѣшимыя затрудненія къ примиренію этого строя
съ общепривятой музыкальной теоріей. Издавать же п'єсни съ шаблон-
нымъ положеніемъ онъ признавалъ невозможнымъ. Судьба рукописи
покойнаго мнѣ неизвѣстна.

Задаваясь сличеніемъ варіантовъ, мы не могли избѣжать помѣще-
нія нѣкоторыхъ нап'ѣвовъ изъ сборниковъ нашихъ извѣстнѣйшихъ со-
бирателей п'єсенѣ. Эти существующіе въ печати варіанты вновь гармо-
низованы г-номъ Прокунинымъ. Заимствованные варіанты нап'ѣвовъ изъ
другихъ сборниковъ слѣдующіе:

Одинъ варіантъ, подъ № 7, взятъ изъ сборника XVIII вѣка Прача,
который менѣе всѣхъ другихъ старинныхъ собирателей и полагателей
искажалъ п'єсни при записываніи ихъ.

Варіантъ подъ № 8 взятъ у кн. Одоевскаго.

Два варіанта, подъ №№ 56 и 74, взяты изъ сборника М. А. Ста-
ховича, сдѣлавшагося теперь библіографическою рѣдкостью.

Три варіанта, подъ №№ 10, 11, 68, взяты изъ сборника М. А. Ба-
лакирева.

Два варіанта, подъ №№ 38 и 94, изъ сборника Т. И. Филиппова и

— IV' —

пѣсня подъ № 57 изъ сборника Кирши Данилова: послѣднею мы дѣлаемъ опытъ обработки какъ со стороны музыкальной, такъ и со стороны расположенія текста для пѣнія того матеріала, который оставленъ этимъ замѣчательнымъ стариннымъ сборникомъ.

Три варіанта подъ №№ 55, 91 и 93 записаны въ 50 годахъ за извѣстнымъ собирателемъ пѣсенъ П. И. Якушкинымъ музыкантомъ Несвадьбою въ Харьковѣ. Мы помѣщаемъ эти три варіанта потому, что они составляютъ замѣчательнѣйшія народныя пѣсни, изъ коихъ пѣсни подъ №№ 91 и 93 почти исчезли теперь изъ народной памяти. Ясность, цѣльность напѣва этихъ варіантовъ, легкость, съ какою укладывается подъ напѣвъ текстъ ихъ, записанный тѣмъ же собирателемъ, не остаются сомнѣнія, что пѣсни были хорошо заучены собирателемъ и добросовѣстно записаны музыкантомъ. Эти пѣсни въ числѣ 10 другихъ, записанныхъ тѣмъ же Несвадьбою отъ Якушкина, были найдены г-номъ Прокунинымъ въ старыхъ нотахъ покойной И. А. Грековой. Обращаетъ на себя вниманіе въ этой рукописи осторожное отношеніе къ пѣснямъ записывавшаго ихъ музыканта, которое столь не соотвѣтствуетъ увѣренности и смѣлости ирежнихъ нашихъ собирателей, какъ, наприм., Кашина, столь очевидно и столь безобразно искажавшаго народные напѣвы. Въ рукописи тактовыя черты проведены Несвадьбою только въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, а въ другихъ обозначена лишь длительность нотъ. Этимъ указывается боязнь музыканта разбить пѣсню на такты разной длительности, а эта нервшительность и вмѣстѣ очевидное отсутствіе со стороны музыканта желанія подогнать пѣсню подъ одинъ размѣръ и допустить уклоненія въ нотахъ отъ исполненія пѣсни пѣвцомъ—спасли записанныя имъ пѣсни отъ искаженій.

Всѣ остальные пѣсни сборника записаны нами. Мною записаны тексты и напѣвы 25 пѣсенъ подъ №№ 6, 12, 15, 16, 27, 28, 31, 34, 35, 40, 60, 62, 81, 83, 84, 85, 90, 96, 97, 98, 100, 102, 103, 104 и 105; г. Прокунинымъ записаны 63 пѣсни подъ №№ 1, 2, 3, 4, 5, 9, 13, 14, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 26, 29, 30, 32, 33, 36, 37, 39, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 58, 59, 63, 64, 65, 66, 67, 69, 70, 71, 72, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 82, 86, 87, 88, 89, 92, 95, 99, 101. Изъ этихъ послѣднихъ: пѣсни Новосильскаго, Зубцовскаго, Валдайскаго, Пронскаго и Звенигородскаго уѣздовъ и голодовъ Москвы и Рыбинска (№№ 4, 13, 19, 22, 23, 30, 36, 37, 41, 42, 45, 46, 52, 58, 59, 69, 70, 75, 76, 77, 80, 86) записывались нами совмѣстно: г. Прокунинъ записывалъ напѣвъ, а я одновременно текстъ. Объ удобствѣ, а иногда и о необходимости одновременнаго записыванія напѣва и текста я говорю во вступительной части.

— V —

Всѣ пѣсни сборника, исключив изъ нихъ 10 варіантовъ, указан-
ныхъ выше, которые взяты изъ печатныхъ сборниковъ, и исключив
три варіанта Якушкина — распредѣляются слѣдующимъ образомомъ:

Пѣсенъ самостоятельныхъ—40, всѣхъ варіантовъ—92, наибольшее
число варіантовъ одной пѣсни—8.

По мѣстностямъ Россиі варіанты распредѣляются такъ:

Города Москвы—2 варіанта; области Войска Донскаго—1; г. Ниж-
нято-Новгорода—1; г. Рыбинска—5; по уѣздамъ: Моршанскаго уѣзда
(Тамбовской губ.)—19; Острогожскаго у. (Воронежской губ.)—8; Зуб-
цовскаго у. (Тверской губ.)—7; Ефремовскаго у. (Тульской губ.)—7:
Богородицкаго у. (Тульской губ.)—5; Елецкаго у. (Орловской губ.)—5;
Пронскаго у. (Рязанской губ.)—4; Мологскаго у. (Ярославской г.)—3;
Касимовскаго у. (Рязанск. губ.)—3; Валдайскаго у. (Новгород. г.)—2;
Крапивенскаго у. (Тульской губ.)—2; Задонскаго у. (Воронеж. г.)—2;
Новосильскаго у. (Тульской г.)—1; Еппфанскаго у. (Тульской г.)—1;
Шацкаго у. (Тамбовской г.)—1; Звенигородскаго у. (Московск. г.)—1;
Можайскаго у. (Московск. губ.)—1; Ярославской губ.—1; Побережья
Каспійскаго моря—1; записанныхъ въ разныхъ частяхъ войскъ—9. Та-
кимъ образомъ г. Москвы и Московской губ. 4 варіанта, селъ и го-
родовъ по теченію Волгі—17, черноземной степной полосы—58 варі-
антовъ; 2 варіанта Новгород. губ., 1—области Войска Донскаго и 1
побережья Каспійскаго моря.

Всѣ пѣсни записаны непосредственно съ голосовъ народа, за ис-
ключеніемъ девяти варіантовъ подъ №№ 22, 33, 34, 35, 37, 42, 45,
62 и 75.

Намѣчая себѣ пѣль не одного формальнаго отношенія къ пѣснямъ
со стороны ихъ строя и хороваго исполненія, но стараясь въ то же
время представить сборникъ съ лучшими варіантами пѣсенъ, сбор-
никъ, который бы удовлетворялъ рядомъ съ научными требованіями и
цѣлямъ художественнымъ, мы не ограничивались одними пѣснями, за-
писаными непосредственно отъ крестьянъ, но помѣстили девять варі-
антовъ, записанныхъ отъ лицъ интеллигентныхъ. Исключать изъ сбор-
ника пѣсни только потому, что онѣ спѣты не крестьяниномъ, хотя бы
и представляли онѣ собой истинныя произведенія народнаго творчества,
не можетъ быть оправдываемо никакими соображеніями. Народналѣе пѣсни
въ Россиі всегда жила въ устахъ и памяти не одного простаго народа—
она была близка и людямъ высшихъ классовъ. Извѣстной Кохановскою
былъ составленъ превосходный сборникъ почти исключительно изъ пѣ-
сенъ, пѣтыхъ ея матерью; кн. Одоевскій и Стаховичъ записывали пѣсни
часто отъ нашихъ дворянъ-помѣщиковъ. За время собиранія мною иѣ-

— VI —

сенъ, при первыхъ шагахъ непосредственнаго знакомства съ ними, я
лично обязанъ указаніями и наставленіями, а главное всѣмъ воспи-
таніемъ въ этомъ отношеніи, столько же людямъ образованнымъ, но
живавшимъ много среди народа и арміи, сколько я обязанъ въ томъ
крестьянамъ и солдатамъ. Изъ лицъ интеллигентнаго класса еще много
найдется людей—глубокихъ знатоковъ народной пѣсни, чуткихъ къ кра-
сотѣ истинно-народнаго художественнаго творчества и искреннихъ его
любителей. Эти люди тѣмъ еще дороже теперь для собирателя, когда
пѣсни народнаго творчества часто закрываются въ самомъ народѣ но-
вомодными произведеніями и когда старинныя пѣсни уже забываются
имъ. Изъ этихъ пѣсенъ записаны мною три варіанта, подъ №№ 34, 35 и
62, отъ Николая Павловича Глѣбова, который выучилъ ихъ еще въ дѣт-
ствѣ въ домѣ своего отца, въ имѣніи Мологскаго уѣзда, гдѣ эти пѣсни
пѣли дворовые и крестьяне. Шесть варіантовъ подъ №№ 22, 33, 37,
42, 45 и 75 записаны г. Прокунинымъ отъ Ивана Ивановича Лаврова,
артиста Московскихъ Императорскихъ театровъ *), знатока и пѣвца на-
родныхъ пѣсенъ, составившаго большой запасъ ихъ во время стран-
ствованій по Россіі съ труппой провинціальныхъ актеровъ, въ 40-хъ и въ
началѣ 50-хъ годовъ. Пѣсни, здѣсь помѣщаемыя, выучены г. Лавровымъ
отъ бурлаковъ въ Рыбинскѣ и одна на промыслахъ Каспійскаго моря.
Кромѣ достоинствъ знатока народныхъ пѣсенъ, г. Лавровъ имѣетъ
большое значеніе для современного собирателя пѣсенъ тѣмъ, что, обла-
дая въ своей молодости могучимъ теноромъ, онъ имѣлъ возможность
усвоить себѣ ту широкую манеру пѣнія, какою поются пѣсни лучшими
народными голосами и которая уже рѣдко встрѣчается теперь; онъ, на-
рочно отыскивая лучшихъ пѣвцовъ по Волгѣ, записывалъ тексты пѣ-
сенъ и въ то же время заучивалъ лучшіе волжскіе напѣвы. Дѣлалъ
это онъ единственно изъ любви къ народнымъ пѣснямъ, безъ всякаго
разсчета обрабатывать ихъ для публичнаго исполненія и, слѣдовательно,
искажать,—что считалось необходимымъ въ прежнее время, да и сей-
часъ не вывелось **). Г. Лавровъ является неоцѣненнымъ вкладчикомъ
своими пѣснями въ нашъ сборникъ.

Я здѣсь считаю своимъ пріятнымъ долгомъ принести И. И. Лав-
рову глубокую благодарность за внесенный имъ вкладъ въ нашъ сбор-
никъ и за содѣйствіе, которое онъ мнѣ иногда оказывалъ своими
указаніями. Эти указанія особенно были дороги тѣмъ, что они ре-
зультатъ знанія, вынесенного имъ изъ постояннаго общенія съ рус-

*) Въ 1854 г. замѣнилъ собою знаменитаго Бантышева въ роли Торопки.

**) Г. Лавровъ публично народныхъ пѣсенъ никогда не исполнялъ.

— XII —

скимъ народомъ и русской пѣснею за время многообразныхъ странствованій его по Россіи, а не плодъ отвлеченнаго измышленія и какой либо теоріі.

Въ сборникѣ тексты и напѣвы пѣсенъ неизмѣнно оставлены такъ, какъ были записаны отъ пѣвцовъ. Каждая пѣсня снабжена объясненіями ея бытоваго значенія, приводятся всѣ варіанты текста, какъ нами записанные, такъ и записанные прежними собирателями, и вездѣ указаны варіанты напѣва, помѣщенные въ другихъ сборникахъ. Въ объясненіяхъ я говорю о способахъ народнаго пѣнія, о лучшихъ пѣвцахъ, которыхъ мнѣ случалось слыхать.

Музыкальная работа принадлежитъ В. П. Прокунину: пріемъ, котораго онъ держался при положеніи пѣсенъ для голоса съ фортепіано, г. Прокунинъ объясняетъ въ своемъ предисловіи ко 2-й части сборника. Нумерація и расположеніе пѣсенъ тождественны въ 1-й и во 2-й части.

Николай Лопатинъ.

ВСТУПЛЕНІЕ.

О русской народной лирической пѣсенѣ вообще.—Варіаціі и варіанты.—О запасываніи народныхъ русскихъ пѣсенъ и объ изданиі сборниковъ ихъ.—Современное соотояніе пѣсни въ народѣ и въ русскомъ обществѣ. — Обзоръ сборниковъ русскихъ народныхъ пѣсенъ.

Всѣ русскія народныя пѣсни, исключивъ изъ нихъ билины, можно раздѣлить на два разряда: 1) Пъсни лирическія, къ которымъ слѣдуетъ отнести и большинство пѣсенъ историческихъ, т. е. Волжско-Донскаго казачье-разбойничьяго творчества и позднѣйшаго времени казачьи и солдатскія и 2) Обрядовыя, каковы: свадебныя, хороводныя и игровыя.

Эти два разряда пѣсенъ не смѣшиваются народомъ.

Обрядовыя и игровыя пѣсни поются народомъ исключительно во время различныхъ обрядовъ и игръ, сопровождаемыхъ ими, и лишь рѣдкія изъ нихъ поются, какъ бы вообще пѣсни. Такъ хороводная „Ай по морю, морю синему“ перешла къ бурлакамъ, хороводныя же: „Во лузяхъ“ и „Утушка луговая“ часто поются солдатами, но такихъ весьма не много. Хороводная пѣсня поется исключительно въ хороводѣ, какъ свадебная во время свадебныхъ обрядовъ. Обрядовыя пѣсни по своимъ напѣвамъ и текстамъ составляютъ древнѣйшія произведенія народнаго творчества. Ихъ напѣвы дышатъ глубокой древностью, а тексты носять намѣки на обычаи и обряды до-христіанской эры и напоминаютъ намъ о томъ давнемъ времени, когда русскіе славяне жили на иной далекой родинѣ, среди виноградниковъ, на берегу синяго моря. Онѣ составляютъ какъ бы остатки семейно-общественнаго культа; всѣ

Сбори. народ. пѣсни.

1

— 2 —

онѣ получили мало варіантовъ, оставшись болѣе или менѣе не-
измѣнными по всей Россіи; изъ нихъ же много мѣстныхъ, кото-
рыя не идутъ далѣе извѣстной округи, а иногда и села.

Другое дѣло лирическая пѣсня. Она не сопровождаетъ какого-
либо обряда, она не сочиняется на извѣстный случай ея употреб-
ленія, и, выражая собой душевное состояніе поющаго, поется
всегда и вездѣ. Она поется въ минуты отдыха и за работой,
поется въ одиночку и хоромъ, поется въ бурлацкой лямкѣ и на
солдатскомъ походѣ. Какъ и въ обрядовыхъ, въ лирическихъ пѣс-
няхъ отражается народный бытъ, но въ противоположность пер-
вымъ—бытъ по преимуществу внѣ-семейныхъ отношеній. Въ нихъ
же раскрывается и исторія внутреннего міра русскаго человѣка.

Въ то же время лирическія пѣсни, съ одной стороны, примы-
каютъ, въ пѣсняхъ женскаго творчества, къ свадебнымъ и игро-
вымъ, съ другой — къ пѣснямъ историческимъ, иногда настолько
тѣсно сливаясь съ послѣдними, что въ иныхъ изъ нихъ трудно
рѣшить — заключаетъ ли въ себѣ данная пѣсня историческое по-
вѣствованіе, или же она чисто лирическая, лишь сохранившая въ
себѣ слѣды историческаго событія.

Насколько обрядовая пѣсня подвержена косности, настолько
лирическая почти совсемъ не остается въ покой, а какъ сама
жизнь разнообразно измѣняется. Она прилагается къ различнымъ
эпохамъ народной жизни, примѣняется къ извѣстному мѣсту, къ
различнымъ положеніямъ человѣка и къ его занатіямъ, которая
часто кладутъ на нее свою печать. Часто одна пѣсня порождаетъ
изъ себя другую; одна и та же пѣсня поется въ одной губерніи
однимъ образомъ, въ другой совсемъ другимъ. Изъ лирическихъ
пѣсенъ однѣ составляютъ наслѣдіе древности, другія возникли въ
недавнее время и продолжаютъ возникать и измѣняться теперь.
Это все производитъ разнообразіе лирическихъ пѣсенъ и большое
количество ихъ варіантовъ.

Возникновеніе народной пѣсни такая же тайна, какъ возник-
новеніе слова. Пѣсня и слово есть выраженіе народнаго духа.

Конечно, пѣсня создавалась первоначально какимъ либо од-
нимъ лицомъ. Но лирическое чувство этого лица отливалось въ
формахъ слова и напѣва настолько понятныхъ и близкихъ каж-
дому, поэтическіе образы и лирическое чувство этого поэтически-

— 3 —

музыкальнаго произведенія столь соотвѣтствовали поэтическимъ
представленіямъ многихъ отдѣльныхъ лицъ и общему настроенію,
что это произведеніе сразу подхватывалось другими, дѣлалось все-
народнымъ достояніемъ, и пѣсня становилась народною.

Намъ недоступны начала, стихійно руководившія неизвѣстными
безъименными творцами, въ минуты вдохновенія создававшими
народныя пѣсни, которые поражаютъ насъ теперь своей глубиной
и красотой напѣвовъ: за то жизнь пѣсни въ устахъ народа мо-
жетъ быть предметомъ наблюденія и, вѣроятно, могутъ быть най-
дены ея опредѣленные законы.

Мы уже сказали, что народная пѣсня представляетъ полное
единеніе словъ пѣсни и ея напѣва. Отступленіе отъ правильнаго
расположенія текста влечетъ за собой измѣненіе въ напѣвѣ; измѣ-
ненный напѣвъ часто требуетъ иного расположенія словъ. Это обу-
словливаетъ то, что народный пѣвецъ хоть и поетъ пѣсню, дѣлаетъ
и сложные переходы голосомъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ всегда какъ будто
разсказываетъ ее. Этимъ же объясняется, почему такъ трудно, при
первомъ знакомствѣ вообще съ народной пѣснею, разставлять въ ней
слова по ея напѣву и совершенно невозможно подъ напѣвъ, хотя бы
правильно и точно записанный, подставить текстъ пѣсни, записанный
или неакуратно и подогнанный подъ обыкновенный стихотворный
размѣръ, или же записанный съ пересказа пѣвца, а не подъ его
пѣніе. Здѣсь пропускъ повтореннаго слова, иногда частицы ахъ
или: да, и, ужъ — разрушаетъ весь текстъ пѣсни, т. е. весь ея
складъ. Ладъ пѣсни, т. е. ея напѣвъ и складъ — пѣсенная рѣчь,
другъ отъ друга неотъемлемы. „Ни складу, ни ладу“, говорятъ
въ народѣ про пѣвца, когда онъ путаетъ пѣсню. Народное выра-
женіе: „навести пѣсню на голосъ“ также указываетъ на это важ-
ное значеніе текста, какъ элемента пѣсни.

Народъ запоминаетъ пѣсни очень быстро и точно, но запо-
минаетъ не такъ, какъ заучиваются нами нанзусть романсы и
пѣсни по нотамъ. Въ народѣ прежде всего запоминаются слова,
съ ними укладывается въ памяти и напѣвъ. По своему музыкаль-
ному строю русская пѣсня весьма легко поддается варіаціямъ на-
пѣва и его украшеніямъ, а природное чутье къ красотѣ сочетанія
zinovovъ заставляетъ пѣвца, разъ ему поютъ основной напѣвъ,
украшать его подголосками. Эта способность въ народѣ порази-

1*

-- 4 --

тельно велика: она ему даетъ возможность скоро спѣваться хо-
ромъ, и служить къ тому, что пѣвецъ съ хорошимъ, свободнымъ
голосомъ рѣдко поетъ пѣсню все время одинаково, нота въ ноту: —онъ
часто варьируетъ основной напѣвъ, при чемъ иныя изъ этихъ ва-
ріацій, записанныя на ноты, иногда оказываются возможными
въ совѣстномъ исполненіи, давая такимъ образомъ другъ другу
втору, а иногда — что бываетъ рѣже — невозможными, давая въ
совѣстности диссонансъ. Но всѣ эти варіаціи напѣва не раз-
рушаютъ стиха пѣсни, или точнѣе, склада пѣсенной рѣчи и
не разрушаютъ самого напѣва. Пѣсня остается спѣтою всякій
разъ такъ, какъ ее пѣвецъ спѣлъ въ первый разъ, т. е. такъ,
какъ онъ ее знаетъ пѣть и какъ онъ ее всегда поетъ. Основаніе
пѣсни остается то же, а измѣненія голоса только варіаціи пѣвца.
Что же въ этомъ пѣніи запоминаетъ слышашій въ первый разъ
пѣсню народный пѣвецт? Онъ запоминаетъ ея слова и основаніе
напѣва, т. е. ладъ и вмѣстѣ складъ ея словъ, ея рѣчи, онъ запо-
минаетъ, такъ сказать, лишь общую идею ея; когда же онъ на-
чинаетъ пѣть эту пѣсню, то безсознательно слѣдуя стихійнымъ
музыкальнымъ началамъ, вложеннымъ въ него природою, — укра-
шаетъ пѣсню различными варіаціями, но отнюдь не уклоняясь отъ
главныхъ основаній лада и склада пѣсни. Внутреннее единеніе
напѣва и текста влечетъ за собой то, что пѣсня, живя лишь въ
памяти пѣвцовъ, однако доходитъ къ намъ неизмѣнившеюся отъ
вѣковъ давно минувшихъ. Но съ другой стороны это же едине-
ніе напѣва и текста, въ соединеніи съ способностью пѣвцовъ къ
варіаціямъ, производитъ другое явленіе, и уже совѣмъ противо-
положное тому, о которомъ мы сейчасъ говорили.

Два начала, другъ къ другу діаметрально, противоположныя,
борются въ народныхъ пѣсняхъ.

Народъ говорить: „сказка—складка, пѣсня—быль“, „изъ пѣсни
слова не выкинешь“, и народный пѣвецъ твердо и неуклонно
поетъ пѣсню всякій разъ такъ, какъ онъ ее внучилъ, какъ онъ
ее слыхалъ и какъ, по его мнѣнію, слѣдуетъ ее пѣть. Поетъ ее
всегда одинаково, за исключеніемъ тѣхъ украшеній и варіацій, о
которыхъ мы сейчасъ говорили. Но вмѣстѣ съ тѣмъ попробуйте
спѣть пѣсню въ Орловской губерніи такъ, какъ вы ее слышали,
положимъ, въ Тверской,— и вамъ часто скажутъ: „нѣтъ, это не-

— 5 —

та пѣсня, у насъ ее не такъ поютъ!" При повѣркѣ часто покажется, что разница между пѣснею Орловскою и Тверской ничтожная, но при болѣе внимательномъ разсмотрѣніи обоихъ напѣвовъ обнаружится дѣствительная разница, и не та, которая дается измѣненіями, имѣющими свойства варіацій. Подобныя измѣненія пѣсенъ, можно, какъ кажется, раздѣлить на два вида. Въ одномъ случаѣ стихъ пѣсни и главное основаніе напѣва остаются тѣ же, но являются измѣненія въ нѣкоторыхъ переходахъ напѣва; так-же является совсѣмъ новый пріемъ украшенія втòрой, (что даетъ уже другой характеръ варіаціямъ). Въ этомъ случаѣ непризнаніе народными пѣвцами пѣсни указываетъ на то строгое ихъ отношеніе къ основному напѣву, при всей ихъ свободѣ въ варіаціяхъ, которое ихъ дѣлаетъ педантами въ исполненіи пѣсенъ и указываетъ на точное сознаніе ими главной основы напѣва въ отличіе отъ его варіацій. Другой случай тотъ, когда одна и та же пѣсня настолько измѣняется, что получается иной ладъ напѣва и иной складъ рѣчи. Вы чувствуете, что пѣсня та же, но уже настолько измѣненная, что вы не скоро и споетесь съ пѣвцами, зная лишь свой напѣвъ ея. Какъ въ первомъ, такъ и во второмъ случаѣ измѣненія напѣвовъ — не варіаціи его, а это цѣлое разнорѣчіе пѣсни — ея варіантъ, только въ первомъ случаѣ варіантъ очень близкій, въ другомъ болѣе уже отдаленный. Въ этомъ второмъ случаѣ варіанта — одинъ варіантъ будетъ идти, напр., въ ²/₄, другой въ ³/₄, или же будетъ укладываться въ такты различной длительности и т. д. И какъ народный пѣвецъ свободно варьируетъ пѣсню въ варіаціяхъ, такъ онъ никогда не переходитъ изъ одного варіанта въ другой. Намъ никогда не случалось встрѣчать народныхъ пѣвцовъ, знающихъ хотя бы два варіанта одной и той же пѣсни: думаемъ, что такихъ и не можетъ быть. Разъ пѣсня получаетъ различія въ варіантахъ, то каждый варіантъ имѣетъ свою, лишь ему присущую своеобразность, хотя пѣсня остается та же и иногда бываетъ трудно рѣшить, который изъ варіантовъ въ мелодическомъ отношеніи лучшій: здѣсь часто дѣло личнаго вкуса. Подобные варіанты обусловливаются весьма разнообразными причинами; мы стараемся раскрывать ихъ при разборѣ пѣсенъ, а здѣсь лишь вкратцѣ скажемъ объ этомъ. Пѣсня сохраняется только въ памяти пѣвцовъ, она подвержена всевозмож-

— 6 —

нымъ воздѣйствіямъ окружающей ее среды; она есть произведеніе непосредственно народнаго творчества и живетъ въ немъ. Неразрывная связь въ пѣснѣ напѣва и ея склада рѣчи производить то, что при отступленіи отъ строгаго первоначального расположенія словъ и отъ измѣненія стиха, — невольно долженъ измѣняться неразрывно съ нимъ живущій напѣвъ; измѣняется напѣвъ — измѣняется и стихъ. Въ отношеніи измѣненія напѣвовъ варіантовъ, кажется, имѣетъ большое значеніе излюбленный ходъ оборотовъ напѣвовъ и ходъ втіды, свойственные одной мѣстности въ противоположность другой. При сравненіи способовъ пѣнія въ различныхъ мѣстностяхъ Россіи, является большая разница въ способахъ употребленія тѣхъ или другихъ излюбленныхъ мелодическихъ оборотовъ, а также въ приемѣ украшенія втірой. Извѣстный излюбленный ходъ въ пѣсняхъ одинъ въ Орловской губерніи и совсѣмъ другой, напр., въ Московской и Тверской.

Но измѣненіе нѣсенъ въ ихъ варіантахъ идетъ и еще далѣе. Иныя пѣсни измѣняются въ рядъ такихъ варіантовъ, которые составляютъ какъ бы самостоятельныя пѣсни по отношенію къ своему первообразу. Подобныя измѣненія обусловливаются причинами иными и болѣе значительными, нежели образованіе разнорѣчій, о которыхъ мы сейчасъ говорили.

Народный пѣвецъ иногда примѣняетъ пѣсню къ себѣ и додоходить черезъ то до творчества въ ней. Послѣднее часто бываетъ, съ пѣснями, которые не имѣютъ въ своемъ основаніи какого либо определнаго, воспѣваемаго въ нихъ событія, и которые вмѣстѣ съ тѣмъ не сдѣлались одинаково извѣстными по всей Россіи, не завоевали столь почетнаго мѣста, чтобы не дозволить въ себѣ произвольныхъ вставокъ и измѣненій. Не измѣнились пѣсни: „Горы“, „Не одна во полѣ дороженька“, „Степь Моздокская“, „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“, „Калинушка съ малинушкой лазоревой цвѣтъ“ и т. п., которые имѣютъ лишь разнорѣчія, т. е. варіанты, а иныя не имѣютъ вовсе и варіантовъ. Напротивъ пѣсня „Соло-вьюшко“ получила въ своихъ варіантахъ такое отличіе, что создала изъ себя, какъ бы новую пѣсню „Подуй непогодушку“. Извѣстная пѣсня „Не вечерняя зора“, старинная по своему происхождению, сохранившаяся преимущественно въ нашей великороссійской украйнѣ, въ Орловской и Воронежской губерніяхъ, поется тамъ

-7-

не измѣняясь въ варіанты, напротивъ, въ остальной Россіі, начи-
ная уже съ Тульской губерніи, измѣнилась въ цѣлый рядъ варіан-
товъ и дошла въ иныхъ изъ нихъ до полнаго разложенія своего
первообраза.

Рядомъ съ такими измѣненіями наши народныя пѣсни, въ
силу своего строя, имѣютъ необычайную способность самостоя-
тельно творить изъ себя, и часто пѣсня, не измѣняясь ни въ осно-
ваніи напѣва, ни въ текстѣ, однако однимъ образомомъ поется въ
средней полосѣ Россіі и получаетъ другой складъ въ бурлацкой
лямкѣ на Волгѣ, и совсемѣ мной на солдатскомъ походѣ, не го-
воря уже о томъ, что народная пѣсня въ своемъ характерѣ на-
пѣва всегда отражаетъ ту обстановку, въ которой она непосред-
ственно родилась.

Эта богатая разнообразіемъ природа нашихъ лирическихъ народ-
ныхъ пѣсенъ, родовое отличіе лирическихъ пѣсенъ отъ пѣсенъ
обрядовыхъ, требуетъ и различныхъ условій собиранія тѣхъ и
другихъ и изданія ихъ сборниковъ.

Большинство обрядовыхъ пѣсенъ мало измѣнились въ своихъ
варіантахъ; онѣ поются только въ селѣ и только сопровождая
собой обряды или игры; притомъ многіе изъ такихъ пѣсенъ
чисто мѣстныя: потому необходимо обрядовыя пѣсни распола-
гать по селамъ, по волостямъ, или же по рѣкамъ и областямъ,
болѣе или менѣе сходственнымъ въ этнографическомъ отношеніи.
Въ этихъ пѣсняхъ всего легче будетъ усмотрѣть свойственныя
каждой мѣстности особенности пѣнія. Чтобы не повторять въ
подобномъ сводѣ одну и ту же пѣсню по нѣскольку разъ, можно
извѣстную пѣсню, если она поется вездѣ совершенно одинаково,
помѣстить только одинъ разъ. Если же будетъ значительная
разница въ напѣва, и эта разница окажется не случайною, не
разложеніемъ пѣсни, или если окажется особенность въ каденціяхъ,
во вторѣ, то ее слѣдуетъ помѣщать, сколько бы разъ ни при-
шлось ее повторять въ сводѣ. Можетъ быть, придется иную пѣсню
взять за основаніе въ извѣстномъ селѣ, и разнорѣчія остальныхъ
селѣ относить уже къ ней. Конечно, практика вѣрнѣе покажетъ,
какъ въ данномъ случае поступать лучше и достигнуть цѣли — боль-
шей ясности и наглядности. Но несомнѣнно — и это указывается
самою природою пѣсенъ,— обрядовыя пѣсни должны издаваться съ

- 8 -

подробнымъ этнографическимъ описаніемъ обрядовъ и игръ и обы-
чаевъ села. Такимъ расположеніемъ сборника помимо того, что
будетъ дана живая и образная картина семейнаго быта, семей-
ныхъ преданій и обычаевъ, — будетъ дано ясное понятіе о ха-
рактерѣ напѣвовъ извѣстной мѣстности въ противоположность
другой; будетъ данъ удобный способъ сличенія всѣхъ особен-
ностей пѣнія, что можетъ открыть широкое поле къ изученію
строя русскихъ пѣсенъ, способа подголосковъ, характера пере-
ходовъ.

Напротивъ, издавать лирическія пѣсни возможно, кажется,
только по пѣснямъ. Онѣ не составляютъ неотъемлемой принад-
лежности села. Въ одномъ и томъ же селѣ одинъ любить и поетъ
одну пѣсню, другой — другую. Одинъ принесъ пѣсню изъ Тулы,
другой изъ Москвы, и каждый поетъ ее такъ, какъ слышалъ. Здѣсь
можетъ оказывать вліяніе лишь мѣстный пошибъ пѣнія, который
опредѣлится въ подобномъ сборникѣ бытовыми пѣснями. Потому
лирическія пѣсни должны располагаться въ рядѣ варіантовъ одной
и той же пѣсни, съ обозначеніемъ лишь, гдѣ такой-то варіантъ
записанъ, или отъ уроженца какой губерніи онъ записанъ, а если
самъ пѣвецъ узналъ пѣсню гдѣ либо на сторонѣ, то—гдѣ и отъ
кого онъ ее узналъ. Группировка лирическихъ пѣсенъ по мѣстно-
стамъ можетъ весьма мало значить, и гораздо важнѣе группировка
ихъ по бытовому значенію. Рядъ варіантовъ одной и той же пѣсни
раскрываетъ все ея бытовое содержаніе и всю ея музыкальную
сущность. Подобные частные систематические сборники должны
быть первыми шагами къ общему систематическому своду русскихъ
пѣсенъ, который, само собою разумѣется, по трудности исполненія
и по разнообразію пѣсеннаго матеріала Россіи немыслимъ для
отдѣльныхъ лицъ; онъ возможенъ лишь съ содѣйствіемъ пра-
вительствъ власти и нашихъ ученыхъ обществъ. Съ этой сто-
роны уже дѣлаются шаги географическимъ обществомъ; имъ вто-
рое лѣто снаряжается экспедиція для записыванія пѣсенъ. Но
жаль, что эти экспедиціи захватываютъ весьма небольшіе районы
распространенія нашей великороссійской пѣсни; въ одно лѣто
должна быть не одна экспедиція, а нѣсколько ихъ группъ: каж-
дый годъ дорогъ въ сохраненіи нашихъ народныхъ пѣсенныхъ па-
мятниковъ. Здѣсь могли бы явиться на помощь и наши консер-

-9-

ваторіи и музыкальныя общества, которыхъ, казалось бы, это пря-
мая обязанность.

Постепенное исчезновеніе пѣсенъ, необходимая быстрота въ
собираніи ихъ заставляютъ собирателя обращать вниманіе на то,
гдѣ слѣдуетъ собирать пѣсни, и надо ли записывать все то, что
только въ народѣ обращается въ формѣ пѣсенъ. Говоря о томъ
и о другомъ, мы разумѣемъ районъ великороссійской пѣсни и
исключаемъ какъ Бѣлоруссію—такъ и Малороссію. Въ собираніи
пѣсенъ вообще не слѣдуетъ увлекаться нашими однѣми сѣверными
окраинами и былиннымъ эпосомъ въ ущербъ пѣснѣ обрядовой и
лирической. Остатки былиннаго эпоса сохранились только въ на-
шихъ сѣверныхъ окраинахъ, т.-е. въ районѣ сравнительно весьма
небольшомъ. Тексты ихъ записаны въ значительномъ количествѣ
Кирѣевскимъ, Рыбниковымъ, Гильфердингомъ. Напѣвы ихъ менѣе
разнообразны, нежели пѣсенъ обрядовыхъ, лирическихъ и казачье-
разбойничихъ, а слѣдовательно онѣ и могутъ быть собраны во-
обще съ меньшимъ трудомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ именно въ сѣвер-
ныхъ-то нашихъ окраинахъ лирическая пѣсня получила вообще
меньшее свое развитіе, а въ настоящее время, какъ она, такъ
и обрядовая, получаютъ больше искаженій, нежели въ средней
полосѣ Россіи. Явленіе это, кажется, обусловливается вліяніемъ
Петербурга и вообще промышленно-фабричныхъ центровъ. Безоб-
разныя пѣсни—романсы, какія встрѣчаются въ Олонецкой губ. и
Петрозаводскѣ, и частью въ средней полосѣ Россіи, еще сравнительно
мало распространяются въ Орловской, Воронежской и сосѣднихъ
имъ губерніяхъ, принадлежащихъ полосѣ преимущественно земле-
дѣльческой. Родина нашихъ великороссійскихъ пѣсенъ: Новгород-
ская, Тверская, Московская, Владимирская губ., затѣмъ Волга и
и Великороссійская украйна: Тульская губ., Орловская, Рязанская,
Тамбовская и частью Воронежская. Эти послѣдня губерні, и осо-
бенно Орловская и Воронежская, — интересный, совѣмъ не изслѣ-
дованный районъ, гдѣ, благодаря стариннымъ украинскимъ сторо-
жевымъ поселеніемъ сохранилось до сихъ поръ много превосходныхъ
пѣсенъ. Но, кромѣ того, въ общій сводъ великороссійскихъ пѣсенъ
должны войти и всѣ донскія. Донъ, населенный по преимуществу
великороссами, поетъ тѣ же великороссійскія пѣсни, съ нѣсколько
лишь особымъ военно-казацкимъ пошибомъ, и онъ же сохранилъ

— 10 —

до сихъ поръ въ памяти своей большинство разбойничьихъ пѣсенъ,
какъ волжскихъ, такъ и донскихъ, и сохранилъ историческія
пѣсни позднѣйшаго, послѣ-петровскаго времени, когда историче-
скія пѣсни перешли въ ряды арміи, а творцами ихъ по преиму-
ществу остались донскіе казакп.

Вообще великороссійская пѣсня какъ бы начинаетъ вытѣсняться
въ центральныхъ губерніяхъ Великороссіи новомодными пѣснями
и болѣе распространяется на югъ. Наши великороссійскія сол-
датскія пѣсни, которые начинаютъ забывать даже и въ Велико-
россіи, съ поразительной быстротой распространились въ Мало-
россіи, которая бросаетъ свою малороссійскую. Донскіе казаки
поютъ гораздо болѣе старинныхъ пѣсенъ и въ лучшихъ варіантахъ,
чѣмъ солдаты. Въ Московской губерніи, даже въ отдаленныхъ ея
уѣздахъ Клинскомъ и Волоколамскомъ, старинную лирическую пѣсню
уже надо нарочно искать, ибо рѣдко ее приходится слышать, а
между тѣмъ въ весенніе мѣсяцы, во время прилива рабочихъ изъ
южныхъ губерній Великороссіи и Дона къ побережью Чернаго
моря, въ Севастополѣ и Θεодосіи раздается наша старинная ве-
ликороссійская пѣсня. Собирателю великороссійскихъ пѣсенъ уже
трудно ограничиваться однѣми центральными, а тѣмъ болѣе сѣ-
верными губерніями Великороссіі.

Другой вопросъ, который необходимо рѣшить собирателю: мож-
но ли записывать все безъ разбора, что только въ народѣ поется?

Въ настоящее время непосредственное народное творчество
изсякаетъ. Истинно художественные произведения заключаются
лишь въ старинныхъ пѣсняхъ, которые остались въ памяти на-
родной, а почти все, что возникаетъ на этой почвѣ вновь, то
составляетъ такъ-называемыя модныя пѣсни, которыхъ особенно
много около столицъ и промышленныхъ центровъ. Такія пѣсни не
составляютъ даже искаженія настоящихъ русскихъ народныхъ пѣ-
сенъ: это совсемъ новый элементъ, вооружившійся на разрушеніе
ихъ. Въ большинствѣ случаевъ на новомодныхъ пѣсняхъ лежитъ
печать арфистокъ, шарманокъ, городскихъ трактировъ, именно
всего того, что не имѣетъ ничего общаго съ нравами и бытомъ
русскаго народа, коего жизнь совершается въ деревнѣ. Въ текстѣ
этихъ пѣсенъ нѣтъ уже и слѣда истинно-народныхъ, сильныхъ,
поразительныхъ своими яркими красками, картинъ въ соединеніи

— 11 —

съ краткостью и простотой выраженій и оборотовъ рѣчи; напротивъ: безсмысліе, уродство, безобразіе формы—главная ихъ принадлежность. Въ напѣвахъ полное отсутствіе классической строгости, глубины музыкальной красоты и того свѣжаго, чарующаго, совсѣмъ инаго міра поэзіи звуковъ, который поражаетъ въ истинно народной пѣснѣ, и тѣмъ сильнѣе, чѣмъ пѣсня стариннѣе. Тратить силы и терять время на сохраненіе этихъ новомодныхъ произведеній, не только не стоящихъ внипманія, но часто и просто оскорбляющихъ художественное и даже нравственное чувство—не слѣдуетъ собирателю, когда каждый годъ дорогъ въ интересахъ сохраненія древнихъ памятниковъ истинно-народной поэзіи. А между тѣмъ, особенно за послѣднее время, въ сборникахъ народныхъ пѣсенѣ часто появляются эти уродливія произведенія. Здѣсь можно встрѣтить: „Я страдаю, милъ не знаетъ“ и „Сидить Ваня на диванѣ, курить трубку табаку“ и „Вы послушайте всѣ люди, вы дѣвицы, молодцы: всю дѣйствительную правду сочинилъ я самъ собой“— и великое множество подобныхъ пошлостей.

Записывая пѣсни, нельзя записывать все, что ни запоетъ пѣвецъ изъ народа. Строгое критическое отношеніе и къ пѣснѣ пѣсня необходимо. Между тѣмъ, увлеченіе и естественное желаніе собирателя представить своимъ сборникомъ возможно большее количество пѣсенъ, а отчасти и небрежность—имѣютъ своимъ результатомъ наполненіе сборниковъ, иногда и серьезно составленныхъ, подчасъ безобразными отрывками, лишенными всякаго смысла, а подчасъ и аккуратно записанными современными безобразіями. Такъ же изъ записанной пѣсни въ сборникѣ часто становится очевиднымъ, что или собиратель записывалъ пѣсню отъ такого пѣвца, который самъ хорошенько не зналъ, когда пѣлъ, чтο онъ собственно поетъ, или то, что пѣсня была записана неумѣлой рукой. Послѣднее часто бываетъ, когда пѣсни записываются не самимъ собирателемъ, а другими лицами по его порученію.

Приступая къ записыванію пѣсенъ, необходимо выбирать пѣвцовъ, и просить ихъ пѣть „старинныя пѣсни“, или сначала попросить спѣть такую или другую пѣсню, уже извѣстную собирателю. Когда пѣвцы видятъ, что записывающій любить и ищетъ именно пѣсни старинныя, они начинаютъ сами ихъ вспоминать,

— 14 —

начинаютъ спѣватся заранѣе для собирателя — и часто собиратель удивится самъ тому матеріалу, который онъ неожиданно найдетъ и тамъ, гдѣ часто онъ не думалъ найти ничего, кромѣ новомоднаго безобразія.

Починъ собирателя и его руководство весьма важная вещь.

Иныя пѣсни съ перваго взгляда кажутся какъ бы новомодными по несвойственнымъ стариннымъ пѣснямъ оборотамъ рѣчи, но при болѣе внимательномъ разсмотрѣніи часто оказываются очень старинными, получившими лишь различныя наслоенія и во многомъ измѣнившими текстъ. Подобныхъ пѣсенъ избѣгать собирателю нельзя: иногда съ плохимъ варіантомъ текста онъ сохранитъ напѣвъ старинной пѣсни, которой чистый текстъ легко возстановить по сличеніи съ варіантами старинныхъ сборниковъ. Но отличить порченный варіантъ истинно народной пѣсни отъ вновь образующихся новомодныхъ, съ самостоятельнымъ текстомъ и напѣвомъ не трудно: здѣсь нужно только хотя бы поверхостное знакомство съ пѣснями нашихъ старинныхъ и современныхъ сборниковъ, а это собирателю необходимо.

Мы должны еще сказать о томъ приемѣ, котораго мы держались при записываніи пѣсенъ и который можемъ рекомендовать молодымъ, начинающимъ собирателямъ. Мы будемъ касаться по преимуществу, такъ сказать, внѣшней, практической стороны этого дѣла, такъ какъ строй народныхъ русскихъ пѣсенъ и изъ него выведенный приемъ записыванія подробно и научнымъ образомъ указаны г. Мельгуновымъ въ предисловіи къ 1-му выпуску его сборника.

При записываніи пѣсенъ собиратель съ одинаковымъ вниманием долженъ относиться какъ къ напѣву, такъ и къ тексту пѣсни, потому записывать пѣсни лучше вдвоемъ: одинъ записываетъ напѣвъ, другой одновременно текстъ; совмѣстное записываніе сокращаетъ время и даетъ всѣ способы къ буквальной передачѣ пѣсни именно такъ, какъ она спѣта народнымъ пѣвцомъ. Записывая текстъ пѣсни подъ пѣніе, необходимо записывать его прозой, стараясь повторять каждую гласную столько разъ, сколько пѣвецъ дѣлаетъ на ней нотныхъ ударовъ. Когда пѣвецъ поетъ пѣсню собирателю въ первый разъ, ему надо предоставить полную свободу и не останавливать его. Когда же пѣсня пройдена отъ

- 13 -

начала до конца и у записывающего ноты поставлены уже музы-
кальныя вехи, а у записывающего слова текстъ почти уже готовъ
(могутъ быть лишь нѣкоторые пропуски), пѣвецъ долженъ повто-
рить пѣсню сначала и опять продолжать до конца. При повто-
реніи записывающій ноты дополняетъ то, что онъ не уловилъ въ
первый разъ и можетъ окончить записываніе, а записывающій
текстъ дополняетъ свои пропуски и отмѣчаетъ измѣненія, которыя
дѣлаетъ пѣвецъ въ разстановкѣ словъ. Послѣднее важно въ пѣ-
сняхъ протяжныхъ съ сложными напѣвами. Иногда измѣненіе про-
должительности гласной, замѣна одного слова другимъ, можетъ
ясно показать измѣненіе текста и разъяснить, случайное ли это
явленіе, или это необходимая принадлежность напѣва; часто это
можетъ имѣть большое значеніе для уясненія ритма пѣсни и т. п.

Народные пѣвцы замѣчательно твердо поютъ свои пѣсни: по
большей части сбить пѣвца съ его напѣва представляется невозмож-
нымъ. Потому толковаго пѣвца, если только онъ поетъ не особенно
широко и не очень варьируетъ (объ этомъ мы подробно говоримъ
въ разборѣ пѣсни „Не одна во полѣ дороженька“), подобнаго пѣвца
можно прерывать и останавливать, когда угодно, и лишь не слѣ-
дуетъ этимъ пользоваться, когда собиратель слушаетъ пѣсню въ
первый разъ, чтобы такимъ образомъ не разрушить цѣльности
впечатлѣнія. Подобныя остановки пѣвца иногда необходимы для
точнаго воспроизведенія напѣва въ нотахъ.

При полифоническомъ строфѣ русскихъ народныхъ пѣсенъ весьма
важны подголоски: они служатъ первымъ указаніемъ гармоніи пѣ-
сни. Но не всегда собирателю придется услышать пѣсню въ хорѣ:
тогда второй голосъ часто бываетъ легко записать отъ того же
пѣвца. Для этого слѣдуетъ по записаннымъ нотамъ пѣть пѣсню
записывающему и просить пѣвца пѣть вмѣстѣ. Въ такомъ случаѣ
народные пѣвцы часто даютъ втору, т. е. дѣлаютъ подголоски,
которые и слѣдуетъ тутъ же заносить на ноты. Такіе же подго-
лоски и варіаціи напѣва дѣлаютъ пѣвцы, измѣняя въ иныхъ ку-
плетахъ пѣсни основной ея напѣвъ. Это также должно быть
записываемо собирателемъ. Когда случается слышать пѣсню отъ
хора, то всего лучше записывать ее сначала отъ запѣвалы, ко-
торый обыкновенно поетъ главную мелодію *), а затѣмъ уже,

*) Объ этомъ мы говоримъ подробно при разборѣ пѣсенъ.

— 14 —

если хоръ состоитъ изъ небольшаго количества голосовъ, записывать при совмѣстномъ ихъ исполненіи сопровождающіе голоса (лучше въ такомъ случаѣ лишь отъ двоихъ); если же хоръ состоитъ изъ большаго количества голосовъ, тогда представляется возможность лишь записать болѣе выдающіеся подголоски.

Въ заключеніе мы считаемъ необходимымъ сопоставить приемъ записыванія пѣсенъ г. Мельгунова и приемъ г. Пальчикова. Г. Мельгуновъ первый указалъ истинный путь къ воспроизведенію на ноты нашихъ народныхъ пѣсенъ. Но, очевидно, чему доказательствомъ служитъ и г. Пальчиковъ, дѣло это еще настолько ново, что оно вызываетъ у собирателей пѣсенъ различныя недоразумѣнія, и главное въ томъ, какъ примирить хоровое исполненіе народныхъ пѣсенъ и ихъ полифоническую природу съ записываниемъ пѣсенъ отъ одного лица, потому что единоличному собирателю оказывается физически невозможнымъ одновременно записывать всѣ голоса хора.

Основныя положенія г. Мельгунова сводятся къ слѣдующему: русскія пѣсни состоять изъ мелодій и не сопровождаются аккордомъ въ смыслѣ западной музыки. Въ народномъ хоровомъ пѣніи всѣ голоса самостоятельны, всѣ принимаютъ одинаковое участіе въ цѣломъ, и каждая мелодія, отдѣльно взятая, красива сама по себѣ; каждой отдѣльной взятой мелодіи пѣсни г. Мельгуновъ при самоваетъ названіе варіанта *). Народъ обладаетъ поразительной способностью импровизировать аккомпанирующую мелодію, и этотъ родъ контрапункта называетъ подголоскомъ. Огсюда г. Мельгуновъ устанавливаетъ такой приемъ записыванія пѣсенъ: „недосточно, говоритъ онъ, записывать лишь одну главную, преобладающую мелодію, но необходимо, кромѣ всѣхъ варіантовъ, дѣлаемыхъ голосами, записывать и второстепенныя мелодіи другихъ голосовъ, различныхъ по объему“.

Опытъ гармонизаціи пѣсенъ для фортепьяно представленъ г. Мельгуновымъ въ двухъ выпускахъ его сборника, и опытъ этотъ увѣнчался успѣхомъ. Тогда какъ въ большинствѣ положеній прежнихъ сборниковъ русскіе люди не узнавали своихъ пѣсенъ, и русски ихъ пѣть не могли, —по сборнику г. Мельгунова пѣвцы

*) Что мы называемъ варіаціями въ противопоставленіе варіанту, какъ разнорѣшчію пѣсни.

— 15 —

изъ народа и народный хоръ легко поютъ его пѣсни съ форте-
пьяно, что мы, напр., извѣдали на опытѣ.

Г. Пальчиковъ является его послѣдователемъ, но нѣсколько
своеобразнымъ. Г. Пальчиковъ, послушиваясь въ народное пѣніе
и приступивъ къ записыванію пѣсенъ, нашелъ, что исполненіе
одного и того же напѣва у народныхъ пѣвцовъ разнообразно, и
потому, говоритъ онъ, „я полагалъ, что пѣвцы поютъ невѣрно,
пока не попытался сложить два голоса одной и той же пѣсни,
записанные отъ разныхъ исполнителей. Сложенные голоса дали
дуэтъ, но своеобразный“. Изъ этого г. Пальчиковъ вывелъ
такое заключеніе: „если записать побольше голосовъ и сложить
ихъ, то выйдетъ нѣчто, похожее на крестьянскую пѣсню въ хо-
ровомъ ея исполненіи“. Далѣе г. Пальчиковъ говоритъ: „полнымъ
выразителемъ исполненія пѣсни въ Николаевкѣ можно признать
только хоръ, а отдѣльные пѣвцы поютъ только какъ-бы элементы
пѣсни, напѣвы, изъ которыхъ въ хорѣ в-&mdash;полнъ складывается вся
пѣсня“. Каждый голосъ воспроизводитъ по своему напѣвѣ (мело-
дію), и сумма-то этихъ напѣвовъ составляетъ то, что слѣдовало-
бы назвать „пѣсней“, такъ какъ она воспроизводится вся, со
всѣми оттѣнками, исключительно только въ крестьянскомъ хорѣ,
а не при единоличномъ исполненіи. Поэтому г. Пальчиковъ п
представляетъ намъ свои пѣсни „въ нѣсколькихъ варіантахъ (отъ
6 до 10 и болѣе)“. Въ заключеніе, однако, собиратель признаетъ,
„что при хоровомъ исполненіи пѣвцы и пѣвицы строго слѣдятъ
другъ за другомъ, подлаживаются“. Но это г. Пальчиковъ отно-
ситъ только до признанныхъ пѣсельниковъ, а другіе, говоритъ онъ,
тянутъ однажды затверженный напѣвъ, не прилаживаясь, а какъ
привыкли“.

Г. Пальчиковъ записывалъ одну и ту же пѣсню отъ нѣсколь-
кихъ прежде еще спѣвшихся пѣвцовъ и пѣвицъ и, сведя всѣ го-
лоса ихъ вмѣстѣ, представилъ намъ хоръ Николаевскихъ кресть-
янъ. Являются вопросы: возможно ли, записавъ пѣсню отъ одного
голоса, точно опредѣлить ея ладъ, и съ другой стороны: воз-
можно-ли собирателю, слышавшему пѣсню въ хорѣ, съ точностью
установить: гдѣ именно пѣсня и гдѣ ея украшеніе, или же народ-
ная пѣсня въ хорѣ представляетъ лишь неопределное, шумли-
вое, такъ сказать, смѣшеніе голосовъ, ограничиваемое ритмомъ

— 16 —

пѣсни и основнымъ ея ладомъ? Вопросы эти первостепенной важности для всякаго собирателя, и рѣшенія ихъ надо искать единственно въ практикѣ народнаго пѣнія.

Попрубуйте записывать пѣсню отъ одного лица, особенно пѣсню со сложными переходами. Пѣвецъ будетъ неуклонно пѣть пѣсню, во всѣхъ куплетахъ строго соблюдая ритмъ пѣсни и расположеніе словъ текста, и лишь иногда, какъ бы наскучивъ однообразіемъ исполненія, основную мелодію будетъ украшать нѣсколько иными ходами ея, именно дѣлать то, что г. Мельгуновъ и самъ народъ называетъ подголоскомъ. Записавъ пѣсню, разбивъ ее на такты, попробуйте спѣть по вашимъ нотамъ пѣвцу: онъ всегда узнаетъ, такъ вы ее записали, или нѣтъ, и болѣе толковые часто указываютъ ту часть пѣсни, какіе-нибудь три-четыре такта, которые, по ихъ мнѣнію, записаны не совсѣмъ вѣрно. Попробуйте, далѣе, предложить пѣвцу пѣть съ вами вмѣстѣ, и запойте записанную у него пѣсню—пѣвецъ уже не пойдетъ съ вами въ единсонъ, особенно въ пѣсняхъ, способныхъ къ хоровому исполненію, а будетъ пѣть сопровождающій голосъ, т. е. дѣлать подголосокъ. Если слушаете пѣсню отъ нѣсколькихъ пѣвцовъ, предложите ее запѣвать любому изъ пѣвцовъ, вы часто услышите отвѣтъ: „нѣтъ, пускай запѣваетъ другой кто; я подпѣть—подпою, а самъ наводить ее на голосъ начну—пожалуй, собью всѣхъ“. Когда поетъ хоръ въ нѣсколько человѣкъ, тотъ, кто пѣсню „ведетъ“, запѣвало, поетъ среднимъ голосомъ, какъ бы самую основу пѣсни, а другие идутъ выше его или ниже: запѣвалѣ какъ бы неловко пѣть верхній голосъ. Укажемъ, напр., на такой случай: въ Елецкомъ уѣздѣ отъ весьма толковаго пѣвца-крестьянина, обладающаго отличнымъ теноромъ, мы записали одну пѣсню, которую онъ намъ пѣлъ въ одинъ голосъ: „Не вечерняя заря спотухалась“, пѣсню не спеціально хоровую. Послѣ мы попросили спѣть ее съ хоромъ въ четыре человѣка его односельчанъ. Пѣвецъ запѣлѣ и продолжалъ ее пѣть безъ верхнихъ подголосковъ, которые такъ хорошо иногда дѣлалъ, когда пѣлъ одинъ; онъ какъ бы выпѣвалъ и выдвигалъ особенно на показъ хору то, что по его мнѣнію составляло главную основу. Пѣвецъ, державшій верхній подголосокъ, не могъ пѣть свободно, у него не хватало голосовыхъ средствъ, такъ какъ запѣвало, обладавшій огромнымъ голосомъ, взялъ ему при-

— 17 —

вычный, весьма высокий тонъ. Вышла нѣкоторая нескладица. Тогда нашъ запѣвало заставилъ вести пѣсню того, кто прежде держалъ верхній голосъ, а самъ сталъ ему подпѣвать верхнимъ подголоскомъ.

Пѣсельниковъ одной ремонтной команды, хорошо спѣвшихся, но вовсе не профессиональныхъ, такъ сказать, пѣсельниковъ, никогда никѣмъ не обучаемыхъ и поголовно безграмотныхъ, за исключеніемъ одного или двухъ, которые едва умѣли читать, мы попросили спѣть подъ фортепьяно: „Эй ухнемъ“ изъ сборника г. Мельгунова. 18 человѣкъ хора, частью Малороссовъ, частью Тамбовцевъ, никогда прежде „Эй ухнемъ“ не слыхавшихъ, послѣ первого же исполненія нами этой пѣсни на фортепьяно, заявили, что они пѣсню понимаютъ и могутъ пѣть, а что нужно только затвердить слова. Заучивъ слова, хоръ спѣлъ вмѣстѣ съ фортепьяно такъ свободно, такъ увѣренно, такъ правильно-строго соблюдая ритмъ, что насъ не могла не поразить эта страшная способность народныхъ пѣвцовъ такъ быстро схватывать напѣвъ, а еще болѣе способность ихъ данный имъ напѣвъ развивать въ подголоскахъ, и притомъ напѣвъ, имъ прежде неизвѣстный *). На голосахъ пѣсня вышла несравненно полнѣе и богаче и безъ того очень полнаго переложенія этой пѣсни у г. Мельгунова. Особенно богаты были верхніе подголоски, которые брались безъ всякаго принужденія и совершенно свободно, уже вторя верхнимъ подголоскамъ фортепіанѣ. А между тѣмъ, нѣсколько человѣкъ хора очень твердо и въ унисонъ вели главную тему, внимательно слушиваясь къ фортепіанамъ.

Подобныя отношенія народныхъ пѣвцовъ къ своимъ пѣснямъ убѣждаютъ насъ, что народъ ясно различаетъ самую пѣсню отъ ея хоровыхъ украшеній. Въ хорѣ пѣвцы ясно сознаютъ, чтō каждому изъ нихъ дѣлать должно, а потому-то всякій хоръ непремѣнно долженъ спѣться, и хоръ спѣвшійся легко споетъ даже и новую для него пѣсню. Въ хорѣ пѣвцы не поютъ только элементовъ пѣсни, какъ говорить г. Пальчиковъ, — напротивъ, одни голоса поютъ главную основу пѣсни, „ведутъ“ ее, какъ характерно выражается народъ, другіе поютъ украшенія главной мелодіі. Эти

*) Несомяжно, что въ данномъ случае много значила простота напѣва и его чисто-хоровой складъ.

Сбор. народи. пѣсень

2

-- 18 --

послѣдніе и составляютъ сопровождающіе голоса, и ихъ отличительная черта въ народномъ хорѣ та, что они не поютъ исключительно одно сопровожденіе, но поютъ ту же мелодію, какъ и главные голоса, только измѣнную. Это-то послѣднее свойство нашего хороваго пѣнія и привело къ справедливому заключенію г. Мельгунова, который говорить: „Нѣкоторые звуки одной мелодіи въ варіантахъ повторяются другими голосами. Эти унисонныя повторенія выдѣляютъ изъ хора главную мелодію, звуки которой, такимъ образомъ, представляются слушателю исполненными сильнѣе другихъ сопровождающихъ голосовъ“. „Два-три голоса, говорить далѣе г. Мельгуновъ, въ состояніи опредѣлить не только ладъ, къ которому принадлежитъ пѣсня, но и гармонію ея“.

Въ каждомъ хорѣ, хорошо спѣвшемся, чѣмъ болѣе будетъ голосовъ, тѣмъ болѣе будетъ украшающихъ главную мелодію подголосковъ, и тѣмъ сильнѣе и шире будетъ ея исполненіе, а все-таки основной напѣвъ будетъ рельефно выступать изъ общей массы звуковъ. Въ пѣсняхъ чисто-хороваго склада и въ большомъ хорѣ является такое разнообразіе подголосковъ, такъ свободно отдѣльные пѣвцы варьируютъ основную мелодію, то бросая пѣть вовсе, то вновь вступая, что записать ихъ буквально представляется невозможнымъ, да и безполезнымъ. Это богатство подголосковъ является, однако, далеко не во всѣхъ пѣсняхъ. Народъ различаетъ пѣсни одиночныя и хоровыя. Пѣсни чисто-хороваго склада болѣе способны украшаться большимъ количествомъ подголосковъ, нежели пѣсни по своему характеру одиночныя.

При хоровомъ исполненіи послѣднихъ, часто хоръ раздѣляется всего на два или на три голоса. Втора, всегда идущая въ народномъ хорѣ выше основнаго голоса, исполняемаго запѣвалою, которой народъ по преимуществу присвоеваетъ названіе подголоска,—опредѣляетъ ладъ пѣсни. Опредѣлить же главный напѣвъ ея, хотя бы слышанной въ большомъ хорѣ, съ разнообразными подголосками не трудно: изъ ряда подголосковъ тотъ, который опредѣленнѣе другихъ, около котораго концентрируются другие, который наконецъ поется запѣвалой—есть основной подголосокъ, въ немъ лежитъ основная мелодія пѣсни.

Народныя пѣсни имѣютъ еще одно свойство, которое собира-

— 19 —

телю необходимо имѣть всегда въ виду, о чемъ мы говорили выше. Въ различныхъ мѣстахъ Россіи одна и та же пѣсня часто измѣняется до неузнаваемости. Даже въ одномъ селѣ, особенно лирическую пѣсню, можно услышать въ одномъ концѣ спѣтою однимъ образомъ, а въ другомъ совсемѣмъ другимъ: окажется, что одну и ту же пѣсню два различныхъ пѣвца будутъ не только варьировать около основныхъ нотъ напѣва, но каждый изъ нихъ споетъ собственное разнорѣчіе той же пѣсни. Отличительный характеръ напѣва извѣстной пѣсни въ главномъ основаніи своемъ останется, но развитіе этого основанія въ каждомъ разнорѣчіи будетъ самостоятельное и особое. Подобное разнорѣчіе пѣсни, собственно, и должно быть названо варіантомъ въ отличіе отъ тѣхъ подголосковъ въ предѣлахъ варіанта, которые дѣлаетъ пѣвецъ и за которыми лучше установить псключительное названіе — варіацій. Пѣвецъ исполняетъ пѣсню всегда одинаковымъ образомъ въ отношеніи стихотворнаго склада ея словъ, ея музыкальнаго лада и музыкальнаго ритма, а это все и опредѣляетъ собою варіантъ — свободно варьируетъ около основной мелодіи напѣва, давая такимъ образомъ подголосокъ; варіантъ, существующій въ извѣстной мѣстности, остается тождественнымъ въ устахъ многихъ пѣвцовъ, и пѣвцы легко спѣваются въ немъ, ибо они спѣваются въ отношеніи только варіаціи, подголоска, отыскивая украшеніе основной мелодіи, беззотчетно руководствуясь природнымъ инстинктомъ красоты сочетанія звуковъ на почвѣ всѣмъ имъ хорошо извѣстнаго варіанта пѣсни. Напротивъ, пѣвцы, знающіе различные варіанты одной и той же пѣсни, будутъ долго спѣваться и не скоро пѣсню „наладятъ“, какъ выражается народъ; каждому изъ пѣвцовъ придется еще переучить пѣсню по какому-нибудь одному варіанту, который они признаютъ болѣе для себя удобнымъ, и уже тогда только они начнутъ развивать напѣвъ его въ подголоскахъ. Насколько народные пѣвцы легко дѣлаютъ варіаціи напѣва, настолько же не легко имъ переучивать свой варіантъ на новый.

Разъ народъ сознаетъ, что такое пѣсня, гдѣ ея главная мелодія и гдѣ украшеніе, нѣтъ необходимости собирателю непремѣнно записывать пѣсню отъ хора, что, напримѣръ, при единоличномъ записываніи и физически невозможно.

Механическая сводка отдѣльно записанныхъ голосовъ можетъ

2*

— 20 —

оказаться безполезною; она часто, и даже въ большинствѣ случа-
евъ, можетъ дать унисонные голоса, съ едва замѣтными измѣпе-
ніями мелодіи, которыя и безъ того даетъ народный пѣвецъ при
повтореніи пѣсни. Только при совмѣстномъ пѣніи являются болѣе
богатые подголоски, а потому правильнѣе записывать пѣсню сна-
чала отъ запѣвалы, а потомъ, заставивъ его пѣть съ лучшимъ изъ
голосовъ хора, записывать и этотъ голосъ. Если, затѣмъ, случится
составить хоръ, часто достаточно записать лишь болѣе выдающія-
ся, хотя бы отдѣльныя ноты верхнихъ голосовъ. Механическая
сводка голосовъ, отнявъ у собирателя много времени, можетъ дать
и вовсе нелѣный результатъ. Не говоря уже о томъ, что подоб-
ная сводка можетъ имѣть мѣсто только тогда, когда пѣвцы зара-
нѣе спѣлись между собой — легко можетъ случиться, что пѣвцы
будутъ пѣть различные варіанты одной и той же пѣсни, которыхъ
соединить представится уже совсѣмъ невозможнымъ. Не обративъ
сначала на это вниманія, не записавъ подробно текстовъ обоихъ
этихъ варіантовъ (а измѣненіе текста имѣетъ большое значеніе
въ образованіи варіантовъ напѣва)—собиратель рѣшитъ, что ему
пѣвцы путали пѣсню, и лишится случая записать особые, можетъ.
быть, и очень интересные варіанты, а вмѣстѣ не запишетъ и под-
голосковъ. Нѣчто подобное, какъ кажется, случилось и съ г. Паль-
чиковымъ, когда онъ однѣ и тѣ же пѣсни записалъ отъ лицъ,
участвовавшихъ въ двухъ различныхъ хороводахъ и когда сводка
голосовъ совсѣмъ не удалась. Объ этомъ подробно разсказываетъ
г. Пальчиковъ въ предисловіи къ своему сборнику.

Приемы народного пѣнія, о которыхъ мы говорили все время,
служатъ, по нашему мнѣнію, и достаточнымъ объясненіемъ бѣд-
ности подголосковъ во многихъ пѣсняхъ г. Пальчикова, лишь за-
ключающихся какъ бы въ случайныхъ и однообразныхъ измѣне-
ніяхъ основной мелодіи и отсутствіи верхнихъ подголосковъ, не
смотря на то, что каждая пѣсня записывалась отъ шести и болѣе
голосовъ.

Несомнѣнно, что прием записыванія пѣсенъ г. Пальчикова,
основанный на теоріи народнаго пѣнія г. Мельгунова, представ-
ляетъ черезъ чуръ крайнее развитіе и увлеченіе именно теоріею,
а это-то и можетъ уклонить работы собирателей пѣсенъ отъ на-
стоящаго ихъ пути, если будетъ принято ими безусловно. Сво-

— 21 —

бодное, художественное творчество, самой природою вложенное
въ непосредственнаго человѣка, создаетъ наше народное хоровое
пѣніе, столь самобытно-разнообразное, столь непризнающее всѣхъ
теоретическихъ требованій, къ нему предъявляемыхъ.

Въ настоящее время, когда еще такъ неустойчивъ взглядъ
на практику народнаго пѣнія, собирателю прежде всего необхо-
димо внимательное отношеніе къ дѣлу, нѣкоторая наблюдатель-
ность, но отнюдь не управленіе теоріею, по русской пословицѣ:
„гдѣ просто, тамъ ангеловъ со сто“.

Перейдемъ теперь къчерку состоянія русской пѣсни въ са-
момъ народѣ и о положеніи ея въ обществѣ и въ литературѣ.

Непосредственное народное творчество переживаетъ послѣдній
періодъ. Русскій народъ вообще въ высшей степени народъ му-
зыкальный. Не фраза, что пѣсня сопровождаетъ русскаго чело-
вѣка отъ колыбели до могилы. Въ Россіи, какъ говорить и самъ
народъ, „всякій человѣкъ поетъ“. Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ настоя-
щее время истинно народная пѣсня, особенно лирическая, часто
закрывается безобразными трактирными, фабричными и т. п. пѣс-
нями — романсами. Правда, что эти новомодныя пѣсни, благодаря,
вѣроятно, своимъ уродливымъ формамъ и ничтожности содержанія,
хотя бродятъ среди народа и, дѣлаясь модными, хотя поются по-
стоянно, однако долго не удерживаются въ немъ: нынѣшній годъ
въ модѣ одна пѣсня, на другой годъ другая. Иногда входятъ въ
моду среди новыхъ пѣсенъ и чисто народныя или солдатскія, уже
ничего съ новомодными пѣснями общаго не имѣющія. Такъ, на-
примѣръ, послѣ турецкой кампаніи была въ ходу кавказская „Гре-
митъ слава трубой“, которая и сейчасъ поется, но уже рѣже и
больше во время даборовъ. Послѣ этой же кампаніи пѣлась пѣсня,
какъ кажется, черноморскихъ казаковъ: „Подымуся я раненько“.
Пѣсня разсказываетъ о встрѣчѣ дѣвушкою черноморца изъ похода;
пѣсня очень хорошая и совершенно народная. Въ ней иногда
черноморца замѣняли черногорцемъ. Теперь она слышится рѣдко,
и ее смѣнила пѣсня съ напѣвомъ характера малороссійскаго:
„Нигдѣ милаго не вижу“.

Но такія народныя пѣсни попадаются въ народный оборотъ
среди новомодныхъ произведеній болѣе или менѣе случайно. Все
же, что только поется въ народѣ, какъ модное, принадлежитъ къ

— 22 —

новѣйшей формаціи различныхъ пѣсенъ-романсовъ не народнаго-  
творчества. Эти новомодныя пѣсни только потому можно разсма-  
тривать въ связи съ народными произведеніями вообще, что онѣ  
скоро воспринимаются народомъ и, слѣдовательно, какъ бы дѣла-  
ются народными.

Въ большинствѣ своемъ современныя новомодныя пѣсни весьма  
сентиментальнаго содержанія, иногда наивнаго, а чаще пошлаго-  
свойства, но всѣ онѣ очень чувствительны и въ то же время со-  
стороны формы безсодержательны и уродливы. Эти пѣсни часто  
наполнены луной, могилой, бѣлымъ саваномъ, гробомъ и т. п.  
принадлежностями поэзіи XVIII вѣка, и представляютъ печальный  
образчикъ бездарности и безсилія въ выраженіи чувства. Они про-  
изведенія городскаго мѣщанства, полковыхъ писарей, купеческихъ  
приказчиковъ и т. п. люда.

Хотя нечего обманывать себя въ томъ, что новомодныя пѣсни  
постепенно вытѣсняютъ пѣсни старинныя,—это доказываютъ наши  
подгородныя селенія и вообще фабрично-промышленные центры,  
но все же подобныя новомодныя пѣсни не сразу уничтожатъ все ста-  
ринное наше народное творчество, ибо старинная пѣсня не сдастся  
безъ борьбы, болѣе или менѣе продолжительной. Въ селахъ еще  
устное преданіе держится крѣпко. Любители пѣнія изъ народа къ  
стариннымъ пѣснямъ питаютъ уваженіе и понимаютъ, кажется,  
и ихъ значеніе и то, что въ настоящее время, кромѣ ничтожныхъ  
произведеній, никакихъ другихъ возникнуть не можетъ. Случается,  
собирая пѣсни, присутствовать при живомъ соревнованіи запѣвалъ,  
при показѣ каждымъ старинной пѣсни. Иной съ гордостью ска-  
жетъ: „Вотъ пѣсня-то хороша, да ужъ давно пѣть ее бросили;  
я сейчасъ въ любомъ кабакѣ рубль прозакладую, кто на голосъ  
ее наведетъ“, и дѣствительно—услышишь хорошую старинную-  
пѣсню. Болѣе пожилые изъ крестьянъ съ презрѣніемъ относятся  
къ новомоднымъ пѣснямъ: „Теперь пошли все пѣсни больше час-  
тыя *); у насъ старики въ селѣ хорошо поютъ, да помираютъ  
тоже, а молодые дьяволы, куда имъ? га да го, только глотку де-  
рутъ, а все безъ толку!“ Такое замѣчаніе, частью справедливое,  
мы слышали въ Елецкомъ уѣздѣ позапрошлымъ лѣтомъ, но и

*) Т. е. не протяжыя, въ которыхъ нуженъ сильный голосъ, нужно умѣніе, требуется много художественнаго творчества пѣвцу.

— 23 —

тамъ слышали отъ той же молодежи очень старинныя пѣсни. Въ
народѣ „хорошая“ пѣсня часто синонимъ „старинной“ въ проти-
воположность новомодной. Старинныя же пѣсни случается почер-
пать и въ арміи, особенно въ тѣхъ частяхъ войскъ, гдѣ коман-
диры любители народнаго пѣнія и его знатоки.

Эта борьба новомодной пѣсни со старою еще потому можетъ
долѣе продолжиться, что наша пѣсня отличается отъ западно-
европейской музыки, которая служитъ частью основаніемъ всѣмъ
новомоднымъ пѣснямъ черезъ гармоніи, шарманки, черезъ трак-
тирно-ярмарочныхъ арфистокъ и черезъ современные модные ро-
мансы цыганъ и т. п. творцовъ музыкальнаго ничтожества. Наша
народная музыка основана на особыхъ гаммахъ, которые скорѣе
ближе къ древне-греческимъ и, пожалуй, средне-вѣковымъ, чѣмъ
къ принятымъ современною теоріей, а въ строѣ хора основана на
особой манерѣ природнаго подголоска, безслѣдно исчезнувшаго во
всей Европѣ, кромѣ Россиі. Эти-то особые законы русской му-
зыки, по которымъ русскій человѣкъ только и можетъ пѣть, слу-
жатъ причиною тому, что русская пѣсня не пропадаетъ въ сво-
емъ корнѣ и даже въ большинствѣ новомодныхъ. Это, между про-
чимъ, даетъ поводъ думать нѣкоторымъ, будто новомодныя пѣсни
поются часто на старинные напѣвы. Совсѣмъ новая пѣсня не воз-
никаетъ на старомъ напѣвѣ какой либо другой старинной пѣсни.
Напѣвъ такъ же сочиняется вновь какъ и текстъ, но тотъ пріемъ,
которымъ онъ исполняется народомъ, общій характеръ напѣва—
въ новомодныхъ пѣсняхъ остается дѣйствительно тотъ же, ста-
ринный. Пѣсня народомъ поется, такъ сказать, стихійно. Что
вложено въ него музыкальнаго природой, то и воспрonизводится
имъ въ формѣ пѣсни: иначе онъ спѣть не можетъ. Въ новомод-
ныхъ пѣсняхъ проявляется лишь бѣдность оборотовъ, краткость
напѣва, обнаруживается то же, что и въ текстѣ — недостатокъ
творческой силы, но строй и основной харакеръ напѣва остается
прежній, народный. Исключенія рѣдки.

Какъ велика способность русскаго народа изломать всякий
пришлый мотивъ, да и текстъ пѣсни, на свой ладъ, хорошій
примѣръ тому представляетъ пѣсня въ сборникѣ г. Мельгунова
подъ № 16:

— 24 —

„Не сказать ли вамъ, подружки, про несчастье про свое,
Не знавали-ль мово друга, какой бравый молодецъ,
За Покровской за заставой онъ прославился боецъ *).
Въ бѣлыхъ перьяхъ статный воинъ отличался на войнѣ“.

Эту же пѣсню мы сами слышали въ народѣ. Мы записывали
пѣсни отъ давно намъ знакомаго пѣвца—крестьянина. Исполнивъ
съ хоромъ въ четыре человѣка нѣсколько старинныхъ пѣсенъ, онъ
обратился къ намъ: „что вы все старинныя пѣсни записываете,
давайте новенькую какую спою, и новыя есть хорошія!“ „Валяй,
моего-ль вы знали друга!“ — обратился онъ къ хору. — „Пѣсня
хорошая, вы послушайте!“ сказалъ онъ намъ съ чувствомъ.

Мы услышали:

„Моего-ль вы знали друга, онъ былъ бравый молодецъ,
Второй гильдіи, ахъ да петербургскій купецъ!“

И затѣмъ въ томъ же духѣ искаженный текстъ пѣсни Офеліи
изъ трагедіи Гамлетъ. Въ тотъ же разъ хоръ намъ спѣлъ и та-
кую пѣсню:

„Вы сестрицы, вы, подружки,
Вы не дѣлайте того,
Не влюбляйтесь въ одного.
Моя тихая могила
Всю любовь погубила,
Всеё дружбу развела.
Я по русски писать не умѣю,
По французски да напишу,
Напишу сестрицамъ я своимъ подружкамъ,
А своей подружкой словесно разскажу:
Ахъ въ кого я влюбилась,
Погубилась отъ кого!“

Обѣ эти пѣсни произвели на насъ странное впечатлѣніе. Если
бы не было слышно словъ, мы бы сказали, что намъ поютъ пре-
восходныя старинныя пѣсни, такъ хорошъ былъ ихъ напѣвъ въ

*) За Покровской заставой было главное мѣсто кулачныхъ боевъ.

— 25 —

хорѣ. Жаль было пѣвцовъ, съ уwinsченіемъ исполнявшихъ эти не-
лѣные стихи могучими, прекрасными голосами.

Не можемъ здѣсь не упомянуть еще объ одномъ случаѣ, быв-
шемъ у насъ на глазахъ. Одинъ семинаристъ выучилъ батарей-
ныхъ пѣсенниковъ пѣть „Крамбамбули“. Учили солдаты ихъ долго
и съ уwinsченіемъ, наконецъ выучили. Черезъ двѣ недѣли у нихъ
явился уже прибавокъ: „разъ, два, три люди“, взятый изъ пѣсни
„Здравствуй milая, хорошая моя“, и на ея напѣвѣ, наконецъ,
вся пѣсня-романсъ „Крамбамбули“ у нихъ смѣшалась съ пѣсней
„Здравствуй milая“. Изъ этого смѣшенія вышло такое дикое урод-
ство, что батарея бросила пѣть „Крамбамбули“.

Когда записываешь пѣсни, говоришь о нихъ съ крестьянами,
невольно преслѣдуетъ вопросъ: какія причины тому, что народъ
нашъ бросаетъ свои лучшія поэтическія произведенія; чтò за силы
влекутъ его ко всему этому новомодному и столь ничтожному,
несмотря даже на то, что часто онъ самъ сознаетъ всю дрянность
этого новаго, на коемъ лежитъ точно печать проклятія? А на немъ
дѣйствительно лежитъ эта печать. Всѣ новомодныя пѣсни не только
не художественны, не только онѣ ничего не имѣютъ общаго (за
исключеніемъ музыкальнаго строя) съ истинно-народными произ-
веденіями, столь поразительными своей художественной красотой—
но онѣ всѣ и уродливы и безсмысленны; съ ихъ распространеніемъ
все болѣе и болѣе падаетъ художественный вкусъ въ исполненіи
пѣсенъ, хотя бы и лучшихъ старинныхъ, умолкаютъ хорошіе го-
лоса, пропадаютъ пѣвцы. Въ настоящее время въ Россіи весьма
склонны обвинять нашъ народъ въ томъ, что онъ не дорожитъ
своимъ, что нашу народную самобытность уничтожаетъ всякое
хотя бы, казалось, и не имѣющее къ этому никакого отношенія,
явленіе. Пролегло шоссе, прошла желѣзная дорога—народъ бро-
саетъ свои пѣсни. Пришелъ фабричный въ село—дѣвки и ребята
запѣли новомодную пошлость. Пришелъ въ запасъ солдатъ, тотъ
оказывается еще опаснѣе фабричнаго. Что, въ самомъ дѣлѣ, за
ничтожная самобытность народная, о которойѣ такъ много гово-
рятъ и которая оказывается столь обѣдной и слабой, что не мо-
жетъ устоять ни противъ шоссе, ни противъ солдата? Но вино-
вать ли въ томъ народъ, воспринимающій это новомодное, хоть
и далеко не такъ равнодушно, какъ это кажется съ перваго взгляда?

— 26 —

Не болѣе ли глубокія причины вызывают разрушеніе народной
самобытности въ области художественной, чѣмъ презрѣніе къ сво-
ему и мелкое стремленіе за модою? Дѣло въ томъ, что народная
пѣсня теперь переживаетъ свое время, что народная самобытность
въ сферѣ пѣсенной поэзіи дала все, что она могла въ этомъ от-
ношеніи дать. Она какъ будто ждетъ, чтобы въ сферѣ художе-
ственнаго творчества развивали бы ее иныя силы, чѣмъ тѣ,
которыя ее основали, а вмѣстѣ съ тѣмъ дѣлается открытой и не-
защипенной къ покоренію ея пошлостью площадной моды, ибо
только эта послѣдняя на нее оказываетъ свое вліяніе. Кажется,
всему этому главная причина та, что жизнь народная осложни-
лась, что въ ней явились новыя потребности, новыя стремленія,
очень смутныя и, можетъ быть, еще не осмысленные, но оче-
видныя; народъ вступаетъ въ периодъ развитія, когда непосред-
ственное творчество уже удовлетворяетъ его неѣполнѣ. Здѣсь
большую роль играетъ и колебаніе самого строя жизни, оскудѣніе
ея непосредственныхъ формъ. Непосредственная жизнь дѣлается
мельче, заключается въ болѣе узкія рамки. Самая природа менѣе
располагаетъ къ чисто непосредственному вдохновенію и поэзіи:
уничтожаются лѣса, мелѣютъ рѣки, заселяются стени. Въ пору
образованія и сложенія государства, въ пору молодечества, без-
шабашнаго разгула, всякихъ опасностей, неустойчивости и борь-
бы—въ ту пору было много въ жизни людей драматическаго, а
подчасъ и истинно трагическаго, одинаково всѣмъ близкаго и
понятнаго, безъ различія даже общественнаго положенія ихъ.
Тогда создавались лучшія, по силѣ поэтическихъ образовъ и дра-
матическихъ движеній души, пѣсни. Колонизаторство, разбои на-
шихъ прошедшихъ вѣковъ, что создало столько глубоко ориги-
нальныхъ пѣсенъ, теперь прекратилось. Въ послѣднее время па-
даетъ, да почти и совсемѣмъ уничтожается бурлачество по Волгѣ
и другимъ рѣкамъ, исчезаютъ постепенно ямщichenство и извозы—
исчезаютъ, такимъ образомъ, главные носители народныхъ пѣсенъ.
Народу, наконецъ, становятся далеки и тѣ формы быта, въ ко-
торыхъ жили ихъ предки,— и пѣсни, создавшіяся въ томъ быту,
мало-по-малу забываются и изживаются, ибо лишаются живаго
интереса; на мѣсто того выступаетъ жизнь блѣдная, скудная со-
держаніемъ: старое старѣется, новое только нарождается. Блѣд-

— 27 —

нѣетъ и оскудѣваетъ пѣсня, ибо она отражаетъ эту жизнь. И вотъ—рѣдко теперь возникающая истинно народная пѣсня слабѣетъ и въ содержаніи и формѣ, старинная забывается или остается въ видѣ странной развалины, хоть и великаго прошлаго народнаго творчества... и остается болнѣе неприкосновенной, вслѣдствіе своей косности одна обрядовая пѣсня. А чтò прямо, не-посредственнаго отношенія къ жизни не пмѣетъ, то въ народѣ скоро забывается и закрывается новинкою. „Что ее пѣть? отъ нея зубы вывалятся, только старухи у насъ и поютъ!“ замѣчаютъ иногда въ народѣ о старой пѣснѣ. Замѣчаніе, обидное для всего народнаго прошлаго творчества, но одинъ ли народъ такъ поступаетъ съ нимъ?

Разъ ослабѣваетъ у народа интересъ къ его старинному творчеству, оно должно неминуемо закрываться произведеніями творчества личнаго. Но ни одинъ изъ нашихъ поэтовъ, ни даже Пушкинъ, еще не сдѣлались народными поэтами въ тѣсномъ смыслѣ этого слова: народъ еще не можетъ ни читать ихъ произведеній, ни даже понимать, т. е. вообще воспринять ихъ по своей общей необразованности, хотя эти произведенія и написаны чисто русскимъ, а стало быть, и народнымъ языкомъ. Народу дѣлается сочувственнымъ слабое подражаніе всякому личному творчеству, хотя оно и выражается нелѣпыми оборотами рѣчи, и Богъ знаетъ, какимъ страннымъ и дикимъ языкомъ, которымъ поются всѣ новомодныя пѣсни. Музыкальныя же произведенія, благодаря отклоненію русской музыки далеко въ сторону отъ сколько-нибудь народнаго пути, и вовсе народу доступны быть не могутъ.

Народная самобытность въ сферѣ лирической пѣсенной поэзіи подошла къ тому рубежу, на коемъ она уже въ своей непосредственной формѣ развиваться не можетъ. Но что дѣлается на пользу народную той силою, которая во всеоружіи умственнаго развитія и всего того, что называется цивилизаціею, стоитъ передъ нимъ? Что народу даетъ его интеллигенція? Нашъ народъ ни въ балаганѣ, ни на гуляньѣ не слышитъ своей старинной пѣсни, которая могла бы поддержать его вкусъ къ истинно художественному; онъ не слышитъ ничего и новаго, сочиненнаго въ духѣ его народной самобытности, а исключительно питается онъ произведеніями подражательности и новомоднаго невѣжества, а часто и

— 28 —

грубыми, площадными произведеніями на праздную утѣху бросаемыми толпѣ. Надо удивляться еще, какъ до сихъ поръ не проникли въ. народъ французскія шансонетки. Новости привлекаютъ вниманіе и вкусъ народа своей новизной, какъ манятъ къ себѣ дикаря пестрыя дешевыя матеріі, стеклянныя бусы и всякая дрянь, на которые онъ промѣниваетъ свои жемчужины. Почти полное отсутствіе изящной литературы для народа, при страшной жаждѣ нашей крестьянской молодежи къ чтенію, и это не остается безъ нѣкотораго вліянія на народную поэзію. Напр., года два или три тому назадъ была весьма распространена пѣсня про „разбойника Чуркина“, сдѣлавшагося народнымъ героемъ, благодаря роману про Чуркина въ „Московскомъ Листкѣ“ и представленій въ балаганѣ на Дѣвичьемъ полѣ. Пѣсня в: полнѣ соотвѣтствовала достоинствамъ того литературнаго произведенія, которое ей послужило основаніемъ.

Народу доступны лишь самые грязные подонки того, что рождается усложнившимся бытомъ. Они снабжаютъ и еще вящими пошлостями нашъ народъ. Рядомъ съ новыми пѣснями, проникающими въ народъ въ формѣ жалкихъ подражательныхъ произведеній, но какъ бы указывающими на какія-то новыя народныя стремленія въ области чувства (такъ, напр., знаменательна сентиментальность и нѣкотораго рода романтизмъ новомодныхъ пѣсень), рядомъ и съ такими, которые вновь образуются на почвѣ чисто народной, но уже свидѣтельствуютъ объ упадкѣ непосредственнаго народнаго творчества—рядомъ съ ними появился другой разрядъ новомодныхъ пѣсень, совсемъ уже отвратительныхъ, столично-трактирнаго производства. Этими произведеніями особенно одолжаетъ всю Россію нашъ сѣверъ, получающій ихъ непосредственно изъ Петербурга.

Эти пѣсни также распространяются по Россіи, хотя къ чести нашего народа нужно сказать, что все-таки не столь еще значительно, какъ думаютъ тѣ, которые судятъ объ этомъ исключительно по сѣвернымъ губерніямъ. Казалось бы, чтò можетъ привлекать вниманіе народа въ этой мерзости? Но, благодаря съ каждымъ годомъ усиливающемуся развитію трактирной жизни въ деревняхъ, благодаря тому, что въ ней уже участіе начинаютъ принимать бабы и даже крестьянскія дѣвки,—эта жизнь со всей

— 29 —

ея отвратительной обстановкой дѣлается какъ бы близка народу,
а стало быть, и пѣсни, возникающія на этой почвѣ, становятся
ему понятны. И вотъ воспѣваютъ безобразіе, порожденное сто-
личнымъ развратомъ:

„Сидѣлъ Ваня, Ваня во трактирѣ,
Въ первомъ залѣ, Ваня, за столомъ;
Въ первомъ залѣ, Ваня, на диванѣ
Стаканъ водки, Ваня, наливалъ,
Не наливши, Ваня, полстакана,
Самъ за Катенькой послалъ“.

Въ подобныхъ пѣсняхъ отражаются не какія-либо новыя ху-
дожественные стремленія, —отражается трактирный развратъ, съ
которымъ, пожалуй, и не въ далекомъ будущемъ, придется счи-
таться Россиі, но ужъ не въ одной художественной сферѣ.

Такъ или иначе, но мы постепенно приближаемся къ рубежу,
на коемъ народная пѣсня безвозвратно погибнетъ, если ее черезъ
этотъ рубежъ не переведутъ иныя сплы-музыкальная наука, лич-
ный талантъ и вкусы интеллигенціи народа. Народная пѣсня вос-
прянетъ вновь, но уже въ творчествѣ не непосредственно народ-
номъ, а въ творчествѣ личномъ народно-національнаго характера.

Какое же положеніе занимаетъ народная пѣсня въ русскомъ
обществѣ, въ то время, когда русская пѣсня пробудила такой
живой интересъ музыкальной науки и когда Парижская консер-
ваторія разучиваетъ народныя русскія пѣсни по сборнику г. Ба-
лакирева?

Всякому, сколько-нибудь знающему близко народную пѣсню,
не можетъ не броситься въ глаза знаменательное явленіе. У насть
въ рѣдкомъ домѣ нѣтъ фортепіанъ, много поющихъ и играющихъ—
поютъ и играютъ все доступное исполненію диллетанта, но за
исключеніемъ русской народной пѣсни.

Правда, можно услышать единственную, почему-то столь из-
любленную „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“, безъ которой, между
прочимъ, не обходится ни одного катанья въ лодкахъ, но какую
фальшь и путаницу представляетъ она въ устахъ ея интеллигент-
ныхъ пѣвцовъ и пѣвицъ!

Причина тому полное незнаніе и совершенная отвычка отъ

— 30 —

своей народной пѣсни. Съ русской народною пѣснею открывается иной міръ звуковъ и музыкальныхъ оборотовъ, а также ритма и метра. чѣмъ то представляетъ міръ западно-европейской музыки разныхъ оперъ, романсовъ и оперетокъ, на которыхъ мы всѣ воспитываемся, при полномъ незнаніи народной пѣсни и серьезной классической европейской музыки. Только глубокое изученіе или же непосредственное единеніе съ народомъ могутъ раскрыть тѣ тайны, которыя руководятъ имъ въ исполненіи своихъ пѣсенъ, строго музыкальномъ и очаровательно своеобразномъ, и дать возможность пѣть ихъ правильно и не фальшиво. Въ Россіи еще не особенно давно, если не пѣли, то хорошо знали русскія пѣсни всѣ классы общества. Тогда жили больше среди народа; город-скому населенію негдѣ было почерпать иностранныя новинки легкой площадной музыки, а большинство помѣщиковъ жило по своимъ деревнямъ. Они получали поэтическое и музыкальное наслажденіе отъ пѣсенъ, распѣваемыхъ дворней, крестьянами, ямщиками по дорогамъ и почтовымъ трактамъ, изъ коихъ иные славились голосистыми пѣвцами. Молодежь, хотя бы и воспитывавшаяся въ Петербургѣ и Москвѣ, однако въ дѣтствѣ своемъ слышала пѣсни отъ нянекъ, слышала ихъ въ людскихъ, на засидкахъ и посидѣлкахъ, въ хороводахъ, наконецъ и отъ своихъ родителей. Впечатлѣнія народнаго творчества, положенные въ ихъ души съ юныхъ лѣтъ, сохранялись на всю жизнь, хотя бы получившіе образованіе молодые люди и не возвращались въ свои деревни. Изъ нашихъ стариковъ и пожилыхъ интеллигентныхъ людей каждый хранитъ въ своей памяти цѣлый запасъ пѣсенъ, а молодое поколѣніе народной пѣсни не знаетъ совсѣмъ. Ему прежнее непосредственное знакомство съ нею сдѣлалось какъ бы недоступнымъ, поэзія и музыка народныя становятся чужды, а рядомъ съ этимъ увеніе легкою западною музыкой (оперетками и т. п.) испортило и музыкальный и художественный вкусъ его до такой степени, что породило убѣжденіе, будто народныя наши пѣсни по содержанію своему безсмысленны и поются онѣ всѣ на одинъ ладъ, такъ что одной отъ другой и отличить нельзя. Незнаніе своихъ пѣсенъ дозходитъ до того, что любители народности изъ образованныхъ людей иногда доставляютъ собирателю записанные ими отъ народа тексты пѣсенъ, которыя однако оказываются вовсе не пѣснями,

— 31 —

а сочиненными новомодными романсами: они не умѣютъ уже отличить истинно народной пѣсни отъ ея уродства. Это же незнаніе своихъ пѣсенъ повело и къ тому, что во многихъ сельскихъ школахъ вводятъ обученіе пѣнію крестьянскихъ дѣтей по школьнымъ учебникамъ и по дѣтскимъ сборникамъ пѣсенъ, воспитывающимъ лишь музыкальное безвкусіе. Въ невѣдѣніи того, что крестьянскія дѣти съ ранняго возраста привыкаютъ пѣть свои пѣсни среди большихъ и, выростая, дѣлаются носителями музыкальныхъ законовъ народнаго пѣснопѣнія, подобные руководители посягаютъ на народно-музыкальную самобытность уже въ самомъ ея корнѣ, т. е. въ строѣ пѣнія.

Народная пѣсня въ пору расцвѣта народнаго творчества создавалась не исключительно простонародіемъ. Въ иныхъ народныхъ пѣсняхъ видны слѣды образованія ихъ въ высшихъ классахъ народа, въ средѣ боярской, въ средѣ военно-служилыхъ людей. Онѣ же создавались и пѣлись въ нашихъ теремахъ. „Голосъ точно изъ терема“ еще недавно говорилъ народъ, когда хотѣлъ похвалить пѣсню и пѣвца.

Еще въ недавнее прошлое солдатскіе хоры, руководимые офицерами, и цыгане, угождавшіе вкусамъ богатаго класса, пѣвшаго и знавшаго пѣсни—эти хоры были хорошими исполнителями пѣсенъ, а иногда и ихъ хранителями. У цыгана Антона Сергѣева записывали пѣсни и даже былины. Въ настоящее время цыгане, кромѣ полекъ, вальсовъ, да шанснетокъ, не поютъ ни пѣсенъ, ни даже своихъ лучшихъ старинныхъ романсовъ и забываютъ ихъ съ каждымъ годомъ. Цыгане сами тяготятся той ничтожной безсодержательностью, которою заставляютъ утѣшать себя ихъ слушатели, а однако поютъ. „Ныньче безъ вальсовъ, да полекъ— безъ хлѣба насидишься“, говорятъ они. Этимъ же духомъ частью заражаются и солдаты. Что же тутъ удивительнаго, что съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе всасывается въ народъ отрава музыкально-художественнаго ничтожества. Виноватъ ли въ томъ народъ? Вѣдь не китайскою стѣной онъ огражденъ отъ своихъ высшихъ классовъ.

Конечно, одна только народная пѣсня или, какъ ее называли въ сборникахъ XVIII вѣка „простонародная“, не можетъ удовлетворить художественной потребности русскаго образованнаго класса,

— 32 —

пережившаго эту первобытную форму музыкальнаго искусства. Но не должна же удовлетворять и одна иностранная музыка, а тѣмъ болѣе оперетка. Если наше русское общество есть дѣйствительно русское, то оно должно дорожить прежде всего тѣмъ, что самобытность народная передала въ обладаніе его, какъ посредника, для дальнѣйшаго развитія въ сферѣ чисто художественной. Народная пѣсня есть зерно, изъ котораго долженъ развиться плодъ. Пока наши служители искусства не примутъ въ душу свою этого зерна— они не создадутъ національной музыки, они не заговорятъ русскому человѣку „его языкомъ“, по выраженію кн. Одоевскаго. Въ отвычкѣ отъ народной пѣсни русскаго общества значительная вина ложится на нашихъ музыкантахъ, увлекательныхъ иностранной музыкой и по ея шаблону полагавшихъ наши пѣсни. „Мы убѣждены“, говорить глубокій знатокъ музыки кн. Одоевскій, — „что еще можно возстановить и развить нашу самобытную народную музыку, и что возстановленіе усвоится обществомъ; наше убѣжденіе подкрѣпляется именно тѣмъ, что западное искаженіе нашего народнаго пѣнія принялось лишь въ нѣкоторыхъ классахъ, а еще не получило у насъ повсюднаго права гражданства. Великое дѣло — начать, а русскій человѣкъ уже пойметъ насъ, когда мы заговоримъ ему его языкомъ“.

Но, скажемъ мы, пока русское общество во всей своей массѣ не почууетъ сознательной любви къ своей родной пѣсни и уваженія къ ней, до тѣхъ поръ нѣтъ будущаго ни русской музыкальной, ни пѣвческой школѣ, которые часто въ зависимости отъ вкусовъ большинства. Когда русскіе люди заговорятъ „своимъ языкомъ“, тогда явится и народно-національная музыка, въ которой воспрянетъ въ обновленной формѣ русская пѣсня.

Теперь мы переживаемъ печальный періодъ нашего музыкальнаго развитія. Въ народѣ распространяется новомодная пошлость, въ обществѣ царитъ легкій романсъ и подражаніе всему иностранному... и кругомъ, хоть мы и принадлежимъ къ музыкальнѣйшему въ мірѣ народу, молчитъ наша національная музыка и пѣніе. Истинно народная пѣсня давно ждетъ, когда же русскіе люди сбросятъ съ себя это добровольное холопство передъ иноземной модой и возьмутся за свое родное, Богомъ данное богатство, а между тѣмъ глохнетъ и по-немногу вымираетъ.

— 33 —

Нечатные сборники пѣсенъ у насъ стали появляться съ по-
ловины XVIII вѣка. Первые изъ нихъ были: Чулкова, затѣмъ
Новикова. Основаніемъ обоимъ послужили рукописные сборники
весьма распространенные тогда. Въ сборникахъ Чулкова и Нови-
кова подъ рубрикою „простонародныхъ пѣсенъ“ мы находимъ ста-
ринныя пѣсни въ полныхъ варіантахъ, хотя иногда съ наивнымъ
искаженіемъ истиннаго народнаго стиха, оригинальности котораго
тогда считались за ошибки, происходившія отъ необразованности
и „невѣжества“ „сочинявшихъ“ ихъ. Эти сборники долго слу-
жили основаніемъ для безчисленныхъ изданій пѣсенниковъ, расхо-
дившихся въ огромномъ количествѣ экземпляровъ по Россіи *).

Въ 30-хъ годахъ нашего столѣтія вышелъ сборникъ Сахарова, съ характеромъ ученаго изслѣдованія о русскихъ пѣсняхъ. Но Сахаровъ, обвинявшій своихъ предшественниковъ въ искаженіи пѣсенъ, самъ однако искажалъ ихъ еще болѣе, исправляя по своему вкусу стихъ, переставляя и прямо измѣная даже слова и цѣлыя фразы.

Несмотря на свои недостатки, эти сборники оставили намъ
много замѣчательныхъ варіантовъ, дающихъ намъ весьма пол-
ное понятіе о художественной красотѣ нашихъ народныхъ пѣсенъ,
и нельзя не пожалѣть, что они составляютъ библиографическую
рѣдкость, ибо необходимы современнымъ собирателямъ для сли-
ченія варіантовъ.

Съ половины нашего столѣтія стали появляться сборники пѣ-
сенъ, записанныхъ непосредственно отъ народа. Мы здѣсь ска-
жемъ о главнѣйшихъ изъ нихъ, которыми мы пользовались при
сличеніи варіантовъ, причемъ подробѣе остановимся на сбор-
никахъ по преимуществу лирическихъ и бытовыхъ пѣсенъ, имѣ-
ющихъ непосредственное отношеніе къ намъ, и лишь упомянемъ,
что тексты пѣсенъ историческихъ почти исчерпаны замѣчательными
тремя сборниками: Кирѣевскаго, Рыбникова и Гильфердинга **),

*) Глазунова, Колотилина, Рѣшетникова.

**) Пѣсни, собранныя Н. В. Кирѣевскимъ, изданы обществомъ любителей россійской словесности подъ редакціей и съ дополненіями Н. А. Безсонова, 10 выпусковъ. Имѣются въ продажѣ, хотя въ весьма ограниченномъ количествѣ экземпляровъ. „Пѣсни, собранныя Н. Н. Рыбниковымъ“. 4 части. І и II изданы самимъ собирателемъ, ІІІ ч. Олонецкимъ губернскимъ статистическимъ комитетомъ (1864) и IV часть Д. Е. Кожанчиковымъ въ Петербургъ въ 1867 г. Ни одного тома въ продажѣ нѣтъ. „Олонецкія былины“ Гильфердинга имѣются въ продажѣ.

Сбор 1. народи. пѣсни.

3

— 34 —

а особый родъ народной лирики—„Плачи“ — въ большомъ коли-
чествѣ собраны Е. В. Барсовымъ и изданы въ двухъ томахъ:
„Причитанія съвернаго края“.

Лучшій сборникъ лирическихъ пѣсенъ Якушкина. Въ него
вошли пѣсни, записанныя самимъ собирателемъ, а также и дру-
гими лицами, извѣстными знатоками народной поэзіи: А. Гри-
горьевымъ, С. В. Максимовымъ, А. Н. Островскимъ, М. А. Ста-
ховичемъ, Т. И. Филипповымъ. Самъ собиратель явилъ собою
исключительнаго, дотолѣ небывалаго и въ будущемъ уже не
могущаго образоваться дѣятеля на поприщѣ изученія нашей на-
родной самобытности. Въ сороковыхъ годахъ, еще на студенче-
ской скамьѣ, вдохновленный Н. В. Кирѣевскимъ, Якушкинъ на-
дѣлъ коробъ за плечи и подъ видомъ коробейника пошелъ по Рос-
сіи— собирать остатки народной поэзіи. Съ тѣхъ поръ всю свою
жизнь онъ скитался, записывалъ пѣсни, да пѣлъ ихъ. Образъ
Якушкина, получившаго воспитаніе у своихъ родителей, въ зажи-
точномъ помѣщичьемъ домъ *), бродяжника по лицу Русской земли,
который въ драной поддевкѣ и въ стоптанныхъ сапогахъ (къ тому
же еще съ очками на носу), вязнетъ въ распутѣ по дорогамъ,
сидитъ на съѣзжей за безписменность и все только для того, что-
бы по постояламъ дворамъ и кабакамъ вести бесѣды съ мужиками
на счетъ пѣсенъ да сказокъ, который по временамъ появляется
въ литературныхъ кружкахъ Москвы и Петербурга и опять исче-
заетъ не вѣсть куда—образъ его носитъ на себѣ даже нѣчто ге-
роическое. Про Якушкина много анекдотовъ, лучше сказать—онъ
былъ человѣкъ сплошнаго анекдота по своей безпечно-непутевой
жизни, часто для постороннихъ невыносимой; онъ же былъ при-
верженъ и къ нашему національному напитку, сведшему его въ
могилу,—но вся эта странная судьба кладетъ еще болѣе своеоб-
разный оттѣнокъ на этого необыкновеннаго русскаго дѣятеля.
Якушкинъ искренне и беззавѣтно былъ преданъ дѣлу изученія рус-
скаго народа со стороны его самобытности: на это дѣло онъ отдалъ
всю свою жизнь, но въ то же время онъ вовсе не рисовался
своей дѣятельностью и кажется, самъ ей значенія особеннаго не
придавалъ. Онъ ушелъ въ народъ не съ горделивыми намѣреніями
учить его и проповѣдовать, а самъ шелъ учиться, покоряясь вле-

*) Малоэрхангельскаго уѣзда, Орловской губ.

— 35 —

ченію сердца. Его влекли любовь и глубокая вѣра въ народъ, и онъ безкорыстно и просто сослужилъ свою службу. Якушкинъ— истинно русское явленіе, порожденное тѣмъ чистымъ идеализмомъ московскаго кружка, людей сороковыхъ годовъ, который намъ далъ первый весенній свѣжій цвѣтъ на почвѣ развитія русской самойъятельности ХІХ вѣка.

Якушкинъ составилъ большой запасъ пѣсенъ. Онъ является вкладчикомъ въ сборникъ историческихъ пѣсенъ Кирѣевскаго и въ собраніе духовныхъ пѣсенъ—каликъ перехожихъ, и онъ же составилъ свой собственный сборникъ лирическихъ пѣсенъ, лучшій по разнообразію и богатству заключающагося въ немъ матеріала. На этотъ сборникъ ссылаются до сихъ поръ всѣ собиратели, какъ только они касаются варіантовъ. Отъ Якушкина же записывали напѣвы пѣсенъ почти всѣ музыканты, которые въ то время интересовались народными пѣснями, и этимъ сохранены замѣчательныя произведенияя народнаго творчества, которые безъ него погибли бы безвозвратно, ибо помимо Якушкина такія пѣсни до сихъ поръ еще записаны не были (напр., записанная г. Балакиревымъ за Якушкинымъ пѣсня „То не ястребъ совыкался съ перепелушкою“, помѣщенная въ сборникѣ г. Римскаго-Корсакова *).

Прежнихъ изданій сборниковъ Якушкина въ настоящее время въ обращеніи нѣтъ, но сборникъ его пѣсенъ вошелъ въ изданную въ 1884 году г. Михневичемъ книгу „Сочиненія П. И. Якушкина“, въ которой, кромѣ пѣсенъ, помѣщены всѣ литературные труды Якушкина и товарищескія воспоминанія о немъ разныхъ лицъ. Сборникъ Якушкина дѣлится на четыре части: стихи духовнаго содержанія—17 номеровъ, иѣсни историческія и солдатскія—40 нумеровъ, лирическія пѣсни—194 нумера и пѣсни обрядовыя—96 нумеровъ. Всего въ сборникѣ—347 пѣсенъ, по большей части весьма интересныхъ и въ болѣе или менѣе лучшихъ, полныхъ варіантахъ.

Второй сборникъ по большому количеству пѣсенъ принадлежитъ г. Шейну: „Русскія народныя пѣсни, собранныя П. В. Шейномъ, часть первая, Москва, 1870 г.“. Всего въ сборникѣ 887 пѣсенъ. Сборникъ подраздѣляется на пѣсни: дѣтскія, хоро-

*) Отъ него же записаны были пѣсни музыкантомъ Несвадьбою. Объ этомъ мы упоминали уже въ предасловіи.

3*

— 36 —

водныя, плясовыя, бесѣдныя, голосовыя или протяжныя, обрядо-
выя. Болѣе обширный отдѣлъ пѣсенъ хороводныхъ и обрядовыхъ.
Лирическія пѣсни заключаются въ трехъ отдѣлахъ сборника: пѣс-
няхъ плясовыхъ, бесѣдныхъ и протяжныхъ. Есть пѣсни въ весьма
хорошихъ варіантахъ; иногда приводится и нѣсколько варіан-
товъ одной и той же пѣсни, что вообще весьма важно въ изуче-
ніи народнаго пѣснотворчества. Но есть много и такихъ, которая
составляютъ излишній балластъ, пока онѣ не объяснены и не по-
полнены другими варіантами.

Сборникъ Костомарова и Мордовцевой „Русскія народныя пѣсни,
собранныя въ Саратовской губерніи А. Н. Мордовцевой и Н. И.
Костомаровымъ“ заключаетъ въ себѣ очень интересныя пѣсни Са-
ратовской губерніи, исключительно историческія и лирическія. Сбор-
никъ помѣщенъ былъ въ „Лѣтописяхъ русской литературы и древ-
ности, издаваемыхъ Николаемъ Тихонравовымъ, томъ IV“.

„Сборникъ пѣсенъ Самарскаго края, составленный Варенцо-
вымъ. Петербургъ. 1862 г.“. Небольшой этотъ сборникъ раздѣ-
ляется на пьсни семейныя, куда отнесены „дѣтскія“, „пѣсни про
любовь и семейную жизнь“, т. е. вообще лирическія, „хоровод-
ныя, игральныя и обрядовыя“ и „свадебныя“; затѣмъ пьсни сол-
датскія, пьсни разбойничья и шуточныя и сатирическія. Всего
въ сборникѣ 179 пѣсенъ. Сборникъ представляетъ интересъ тѣмъ,
что онъ составленъ изъ пѣсенъ все одной мѣстности и именно
той, откуда вообще не попадало пѣсенъ въ сборники Якушкина
и Шейна. Въ сборникѣ болѣе пѣсенъ лирическихъ.

Сборникъ Кохановской, помѣщался въ журналѣ „Бесѣда“ въ
1860 году и состоялъ изъ двухъ статей собирательницъ: „Нѣ-
сколько русскихъ пѣсенъ“ и „Боярскія пѣсни“. Пѣсни собира-
тельницею записаны въ Курской губерніи, въ Старо-Оскольскомъ
уѣздѣ, и преимущественно отъ ея матери.

„Пѣсни крестьянъ Владимірской и Костромской губ. Смир-
нова“ — небольшой сборникъ, заключающій въ себѣ добросовѣстно
записанныя пѣсни, отчасти лирическія и отчасти хороводныя.

Вотъ всѣ болѣе значительные и интересные сборники, заклю-
чающія лирическія пѣсни. Кромѣ того, народныя пѣсни въ преж-
нее время, да и до сихъ поръ, часто помѣщались въ различныхъ гу-
бернскихъ вѣдомостяхъ, иногда и въ другихъ повременныхъ изданіяхъ.

— 37 —

Сборники русскихъ пѣсенъ съ положеніемъ напѣвовъ на ноты стали появляться также съ половины XVIII вѣка. Изданіе по-добныхъ сборниковъ было задачею болѣе сложною и трудною, чѣмъ изданіе однихъ текстовъ. Собиратель долженъ былъ обладать хо-рошими музыкальными способностями. Между тѣмъ плохое зна-комство съ музыкальной теоріей вообще дѣлало то, что наши по-лагатели народныхъ пѣсенъ, рабски слѣдуя западной музыкальной общегходячей теоріи, не приложимой къ народной русской пѣснѣ, невольно, а иногда и умышленно вгоняли русскую пѣсню въ рамки, ею нетерпимыя, и тѣмъ ее искажали. Иныя пѣсни были такъ искажены, что и тѣни не осталось отъ ихъ истинныхъ напѣвовъ, и онѣ для насъ пропали безслѣдно, такъ какъ многія изъ пѣсенъ, которые пѣлись въ XVIII вѣкѣ, теперь народомъ ужъ забыты; съ другой стороны, эти шаблонныя положенія пріучали нашу публику къ искаженной русской пѣснѣ и отъучали ее отъ истиннаго ха-рактера русскихъ напѣвовъ. Мы не будемъ здѣсь говорить о двухъ сборникахъ XVIII вѣка Трутовскаго и Шнора *), а начнемъ со сборника Кирши Данилова.

„Древнія россійскія стихотворенія, собранныя Киршею Дани-ловымъ“, въ первый разъ были изданы въ 1804 году; послѣднее изданіе ихъ 1878 г. коммиссіи печатанія государственныхъ гра-мотъ и договоровъ. Кирша Даниловъ — это какое то загадочное лицо, будто бы оставившее послѣ себя рукопись Прокофію Акин-фіевичу Демидову, которой подлинникъ пропалъ. Въ этомъ за-мѣчательномъ древнемъ собраніи много старинныхъ пѣсенъ, по преимуществу былиń. Къ каждой пѣснѣ приложенъ ея напѣвъ въ скрипичномъ ключѣ. Въ напѣвахъ Шпревичемъ были попра-влены „азбучныя ошибки“, т. е. проставлены тактовыя черты и поставлены діезы и бемоли, совершенно несвойственные народнымъ напѣвамъ. Для музыканта, хорошо знакомаго съ народными пѣснями, предстоитъ весьма интересная и полезная работа исправленія поправокъ Шпревича и возстановленія, такимъ образомъ, истин-ныхъ напѣвовъ Кирши.

Одинъ изъ первыхъ музыкальныхъ сборниковъ, интересный по большому количеству пѣсенъ, принадлежитъ Прачу, чеху по про-

*) Они составляютъ библиографическую рѣдкость. См. о сборникахъ ІХ вы-пускъ пѣсенъ Кирьевскаго, стр. 405 и слѣд.

— 38 —

исхожденію. Первымъ издавіемъ этотъ сборникъ вышелъ въ концѣ
XVIII вѣка. Онъ составляетъ теперь библіографическую рѣдкость,
но, какъ и сборникъ Чулкова, имѣется въ Чертковской библіотекѣ.
въ Москвѣ.

Въ этомъ сборникѣ много хорошихъ пѣсенъ, но всѣ онѣ,
благодаря плохому и поверхностному знанію музыки Прачемъ, въ
аранжировкѣ для голоса съ фортепіано утратили характеръ на-
родности. Впрочемъ, у Прача не замѣтно измѣненія пѣсенъ съ
какою-либо предвзятой мыслію: онъ просто не справился съ не-
посильной для него задачей болѣе или менѣе правильнаго поло-
женія русскихъ пѣсенъ на ноты, и въ пѣсняхъ простыхъ иногда
представляется возможнымъ возстановленіе истиннаго ихъ напѣва.
Тексты сохранены, можно думать, довольно точно. Отзывъ Прача
о русской пѣснѣ показываетъ его наблюдательность и то, что
онъ много ею занимался, а это невольно внушаетъ довѣріе къ
его труду. Онъ, напримѣръ, такъ говоритъ о русскихъ пѣсняхъ;
„Свойство малороссійскихъ пѣсенъ и напѣвовъ совсемѣмъ отъ рус-
скихъ отмѣнѣ; въ нихъ болѣе мелодіи, нежели въ нашихъ пля-
совыхъ; но мнѣ неизвѣстна ни одна армоническая малороссійская
пѣсня, которая равнялась бы со многими нашими протяжными.
Употребленіе изъ-давнихъ временъ между народомъ ихъ бандуры
помогло къ совершенію ихъ пѣнія, и во многихъ пѣсняхъ мало-
россійскихъ есть музыкальныя пріятности, есть нѣкоторыя правила
въ сложеніи оныхъ, нѣкоторая ученость, но вообще меньше ха-
рактера". Здѣсь Прачъ увидалъ „ученость" именно въ нѣкоторой
близости малороссійскихъ пѣсенъ къ общей западной музыкѣ,
конечно, только въ нѣкоторыхъ пѣсняхъ, потому что именно этой
„учености" - то и нѣтъ въ лучшихъ малороссійскихъ. Далѣе онъ
говорить: „Не знаю я, какое народное пѣніе могло бы составить
столь обильное и разнообразное собраніе мелодическихъ содержаній,
какъ россійское. Между многихъ тысячъ пѣсенъ, нѣтъ двухъ между
собою очень похожихъ, хотя для простаго слуха многія изъ нихъ
на одинъ голосъ кажутся". Это указаніе замѣчательно для чеха
XVIII вѣка, когда у насъ въ концѣ ХІХ еще большинство рус-
ской публики убѣждено, что всѣ пѣсни русскія—одно и то же.
Однако наблюдательность и любовь къ пѣснямъ еще не даютъ
музыкальныхъ знаний, и многія пѣсни Прача оказались положен-

— 39 —

ными такъ, что не возможно возстановить ихъ. Если бы Прачъ
оставилъ свои пѣсни безъ тактовыхъ чертъ, не увлекался бы
аранжировкой ихъ, онъ сослужилъ бы большую службу сохране-
нію русской пѣсни.

Послѣдователь Прача Кашинъ, современникъ Сахарова, много
пѣсенъ почерпнувшій отъ Прача, представилъ своимъ сборникомъ
печальное незнаніе и народнаго пѣнія, и музыки вообще. Самый
стихъ и текстъ пѣсенъ Кашинъ измѣнялъ часто до неузнаваемости.
Въ большинствѣ его пѣсенъ, если не во всѣхъ, очевидна свободная
поддѣлка пѣсни подъ романсъ. На бѣду этотъ сборникъ послу-
жилъ ненсчерпаемымъ матеріаломъ для многихъ позднѣйшихъ по-
лагателей русскихъ пѣсенъ, въ сборникахъ которыхъ онъ не со-
храняютъ и тѣни своего характера. Это былъ несчастный периодъ
развитія русской музыки, оставившій по себѣ глубокіе слѣды во
вкусахъ русскаго общества и въ возрѣніяхъ его на народную пѣсню.
Мы приведемъ здѣсь слова кн. Одоевскаго изъ его статьи, замѣча-
тельной по простотѣ и ясности изложенія, съ какими онъ объясняетъ
различіе такъ называемой общей музыки отъ русской и показы-
ваетъ недостатки нашихъ сборниковъ. „Послѣ первой эпохи на-
шихъ народныхъ пѣснопѣній наступла вѣрия, когда мы ближе
столкнулись съ осталью Европою, т. е въ отношеніи къ нашему
предмету, съ тою музыкою, которую напрасно назимаю общего,
и которая, въ действительности, представляетъ элементы разныхъ
школъ, то итальянской (старой и новой), то французской, то
нѣмецкой, или иногда и безсознательную смѣсь ихъ, (какъ, наприм.,
въ оперѣ Гуно „Фаустъ“), гдѣ однакоже, при нѣкоторомъ вни-
маніи, можно различить разнородныя составныя части такъ на-
зываемой общей музыки. Эта смѣсь перешла къ намъ посредствомъ
западныхъ пѣвцовъ, инструментовъ, написанныхъ нотъ, механи-
ческихъ органовъ, и проч. т. п. Такое столкновеніе не могло
остаться безъ вліянія на наше народное пѣніе, тѣмъ болѣе, что
первое записываніе и гармонизація нашихъ народныхъ пѣсенъ были
сдѣланы людьми, которыхъ знаніе, естественно, ограничивалось
лишь западною музыкальною теоріею; таковы были: Трутовскій,
равно анонимъ, работавшій для изданія пѣсеника Герстенберга;
Прачъ, Кашинъ, Шпревичъ (въ Киршѣ Даниловѣ изд. Калайдо-
вича). Они явно старались приноравливать наши народныя мело-

— 40 —

діи къ западной формѣ, кто къ итальянской, кто къ нѣмецкой; для сего вводили симметричный ритмъ, которому отнюдь не подчиняется раздолье нашего народнаго пѣнія; подводили нашу мелодію подъ какой нибудь опредѣленный тонъ, или ладъ, и когда наша мелодія не гнулась, то наказывали ее, подправляли, урѣзывали, приставляли къ ней небывалые діезы и бемоли, и такимъ путемъ, уничтожая самобытность нашихъ пѣсенъ, придавали имъ искусственную пошлость. Какъ бы то ни было, такіе сборники, за неимѣніемъ другихъ, перешли, уже тому около 50 лѣтъ, наиболѣе въ высшій классъ публики и получили въ ней право гражданства, между прочимъ уже и потому, что представляли для глазъ иначе написанное; наши бабушки плакали надъ сборниками, будто бы, русскихъ пѣсенъ, Прача и Кашина, какъ тому лѣтъ десятокъ, наши барышни плакали надъ Варламовымъ“. Далѣе князь Одоевскій говорить объ отношеніи народа къ подобнымъ напѣвамъ, которые онъ заимствуетъ отъ высшаго класса: „въ большей части случаевъ онъ (русскій человѣкъ) ее передѣлываетъ на свой ладъ, и, какъ будто съ умысломъ, уничтожаетъ въ ней (т. е. въ заимствованной пѣсенѣ) то діезъ, то бемоль, переводить ее на свою любимую діатоническую гамму, отбрасываетъ прыжокъ на септиму, и вообще производить такъ, спроста, разныя, довольно трудныя, музыкальныя и, замѣтьте, всегда одинъ и тѣ же операціи, или незамѣчаемыя присяжными музыкантами, или принимаемыя ими за случайныя погрѣшности пѣнія, —но, по своему постоянству, вполне заслуживающія особамъ изслѣдованія, ибо указываютъ на какую-то, весьма прочную теорію, не высказанную еще словами, но положительно примѣняемую народомъ къ дѣлу“ (Статья кн. Одоевскаго: „Русская и такъ называемая общая музыка“ напечатана въ газетѣ „Русскій“, № 11 и 12). Такъ писалъ кн. Одоевскій въ половинѣ 60-хъ годовъ. Въ это время наше общество совсемъ бросило русскую пѣсню. Во главѣ съ Кашинымъ сборники народныхъ русскихъ пѣсенъ, каковы сборники Гурилева, Бернарда и др., искаженіемъ русской пѣсни и поддѣлкою подъ романсъ опостылѣли публикѣ, которая и бросилась на одну иностранную музыку, хоть и чужую, да покрайней мѣрѣ не ломанную и не опошленную.

Такое состояніе народной русской пѣсни въ ея музыкальныхъ сборникахъ обращало на себя вниманіе любителей русскихъ пѣ-

— 41 —

сенъ и ранѣе 60-хъ годовъ. Въ томъ же кружкѣ сороковыхъ годовъ, изъ котораго вышелъ Якушкинъ, появился другой собиратель русскихъ пѣсенъ, записывавшій пѣсни съ ихъ напѣвами, М. А. Стаховичъ, давшій первый музыкальный сборникъ пѣсенъ, записанныхъ исключительно съ голосовъ народа. Въ немъ нѣтъ уже перепечатокъ изъ Прача и Кашина и помѣщено только то, что слышалъ самъ собиратель. Собиратель былъ не спеціалистъ музыкантъ— онъ былъ любитель пѣсенъ, поэтъ-литераторъ, а это-то особенно и дорого было въ немъ. Какъ не спеціалистъ музыкантъ, онъ не кичился знаніемъ общежодячей теоріи и не имѣлъ въ нее слѣпой вѣры. Онъ зналъ, что Кашинъ и др. были неудовлетворительными полагателями пѣсенъ и взялся самъ за это дѣло съ искренней любовью, которая ему помогла. Всѣ пѣсни записаны съ полной добрословѣстностью; правда—при плохомъ знаніи музыки, да и вообще при низкомъ уровнѣ музыкальнаго образованія въ то время, ему было не подъ силу справиться съ фортепіаннымъ переложеніемъ, но это не умаляетъ значенія сборника и заслуги Стаховича. Напѣвы у него сохранены вѣрно, за исключеніемъ незначительныхъ погрѣшностей, и этимъ, какъ тьма отъ свѣта, отличается его сборникъ отъ всѣхъ до него выходившихъ. Если Стаховичъ впалъ въ ошибки, то эти ошибки были только невольными. Онъ умышленно не обезображивалъ пѣсню, какъ другие собиратели, надъ нею глумившіеся и приносившіе русскій здравый смыслъ въ жертву нѣмецкой теоріи, которой они были столь преданы и которой толкомъ все—таки же не знали. „Собраніе русскихъ народныхъ пѣсенъ М. А. Стаховича“ заключается въ 4 тетрадяхъ; первая вышла въ 1851 году. По происхожденію елецкій помѣщикъ, М. А. Стаховичъ жилъ въ своемъ имѣніи Пальнѣ, откуда много есть пѣсенъ у Якушкина, и записывалъ пѣсни въ Орловской, Воронежской и Тамбовской губерніяхъ. Теперь и это изданіе сдѣлалось библіографической рѣдкостью.

Между тѣмъ, музыкальная наука развивалась, а съ нею росло и самосознаніе нашихъ музыкантовъ. Въ шестидесятыхъ годахъ вышелъ сборникъ пѣсенъ, записанныхъ непосредственно съ голосовъ народа музыкантомъ, вооруженнымъ глубокими знаниями музыки, обладающимъ большимъ музыкальнымъ талантомъ—М. А. Балакиревымъ. „Сборникъ русскихъ народныхъ пѣсенъ, соста-

— 42 —

вленный М. Балакиревым" заключает въ себѣ 15 лирических
и 25 свадебныхъ и хороводныхъ пѣсенъ, записанныхъ собирате-
лемъ по преимуществу въ приволжскихъ губерніяхъ.

Въ сборникѣ сдѣланъ очень строгій выборъ пѣсенъ въ худо-
жественномъ отношеніи. Въ немъ уже нѣтъ и слѣда всего преж-
няго: напѣвы пѣсенъ переданы буквально, и сохранена вся ори-
гинальность народныхъ пѣсенъ. Правда, что въ фортепіанной
аранжировкѣ иные аккомпанименты, хоть сами по себѣ очень кра-
сивые, не соотѣтствуютъ характеру народной пѣсни, которая у
насъ вообще не терпитъ аккомпанимента подъ придуманный ак-
кордѣ; также трудно бываетъ разставить слова пѣсни по напѣву,
потому что текстъ, повидимому, записанъ не буквально и скорѣе
съ пересказу пѣвца,—но все это дѣло второстепенное: разъ данъ
вѣрный основной напѣвъ, и аккомпаниментъ не разрушаетъ основ-
наго характера пѣсни—собиратель сдѣлалъ свое дѣло. Велика за-
слуга М. А. Балакирева: онъ далъ намъ первый изъ музыкантовъ
народную пѣсню, которую русскій человѣкъ можетъ спѣть по
русски.

Въ 1872 году явился послѣдователь г. Балакирева, тогда только что поступившій въ Московскую консерваторію, В. П. Прокунинъ, который, въ лѣто 1871 года, приступилъ въ Моршан-скомъ уѣздѣ, по совѣту его профессора г. Чайковскаго, къ записанію пѣсенъ и составилъ сборникъ, интересный по матеріалу, особенно тѣмъ, что его сборникомъ болѣе или менѣе исчерпы-вается пѣсенный запасъ двухъ селъ Моршанскаго уѣзда Сосновки и Кулеватова. При аранжированіи пѣсенъ г. Прокунинъ бралъ за образецъ сборникъ г. Балакирева, но въ то же время вводилъ иногда въ аккомпаниментъ подголоски, которыя онъ записывалъ отъ хора, что придавало его аранжировкамъ много характерности. Между прочимъ, въ трехъ пѣсняхъ, подъ № 32, 37 и 65, за-писанныхъ отъ двухъ голосовъ, онъ сохранилъ всю своеобраз-ность народной вторы, что впервые появилось въ нашей нотной литературѣ. Въ его сборникѣ „Пѣсни для одного голоса съ со-провожденіемъ фортепіано, собранныя и переложенные Прокуни-нымъ, подъ редакціею профессора П. Чайковскаго, 1872 г.“, заключается 65 пѣсенъ—41 лирическая и 24 обрядовыхъ. Въ отношеніи текста сборникъ имѣть тотъ же недостатокъ, какъ и

— 43 —

г. Балакирева: разставить слова пѣсенъ по напѣву, часто пред-
ставляется почти невозможнымъ, потому что текстъ записанъ, по
общепринятой системѣ, не буквально, а обыкновеннымъ стихомъ
и часто съ пересказу пѣвца, а не подъ его пѣніе. Кромѣ того,
сборникъ расположенъ безъ системы въ противоположность сбор-
нику г. Балакирева, и рядомъ съ старинными пѣснями въ немъ
попадаются пѣсни сомнительнаго происхождения, съ характеромъ
новомодныхъ.

Въ 1877 году вышелъ сборникъ извѣстнаго нашего музыканта Н. А. Римскаго-Корсакова „Сборникъ русскихъ народныхъ пѣсенъ, составленный Н. А. Римским-Корсаковымъ, 1877 г.“ Въ первой части помѣщены былины и лирическія пѣсни, числомъ 40, во второй части 60 пѣсенъ обрядовыхъ и игровыхъ. Въ немъ помѣщены пѣсни изъ сборниковъ Прача, Стаховича, Кирши Данилова, и доставленныя собирателю различными лицами, въ томъ числѣ нѣсколько пѣсенъ нашими извѣстными музыкантами, и записанныя собирателемъ отъ его дяди П. П. Римскаго-Корсакова и матери С. В. Римской-Корсаковой. Такимъ образомъ самъ собиратель отъ народа не записалъ кажется ни одной пѣсни (неизвѣстнымъ остается, кѣмъ и отъ кого записаны 10 пѣсенъ во второй части). По выбору пѣсенъ сборникъ представляетъ интересъ нѣсколькими старинными варіантами; впрочемъ, изъ 40 пѣсенъ 1-й части лишь 23 появляются въ печати вновь, остальные взяты изъ печатныхъ сборниковъ. Изъ этихъ 23 пѣсенъ нѣкоторыя представляютъ отрывочные варіанты въ отношении текста. Въ точности передачи напѣвовъ пѣсенъ, какъ кажется, сомнѣній быть не можетъ, но фортепіанные аккомпанименты часто носятъ на себѣ чуждый русской пѣснѣ характеръ. Въ переложеніяхъ пѣсенъ изъ другихъ сборниковъ, напр., Прача и Стаховича, оставлены ошибки прежнихъ собирателей противъ такихъ правилъ народнаго пѣнія, которые указывались еще кн. Одоевскимъ.

Пока выходили вышеупомянутые сборники русскихъ пѣсенъ—музыкальная наука на западѣ Европы и у насъ дѣлала большіе шаги впередъ. Прежняя музыкальная теорія подвергалась критикѣ. Въ русской литературѣ появились статьи Вестфала, и въ то же время небольшой кружокъ любителей народной русской пѣсни въ Москвѣ, серьезно занимался изученіемъ народныхъ пѣсенъ со стороны ихъ

— 44 —

строя и музыкальной ихъ природы. Результатомъ дѣятельности
этого небольшаго кружка былъ новый сборникъ народныхъ пѣсенъ,
составленный Ю. Н. Мельгуновымъ: „Русскія народныя пѣсни, не-
посредственно съ голосовъ народа записанныя и съ объясненіями,
изданныя Ю. Н. Мельгуновымъ“. Первый выпускъ вышелъ въ
1879 г., второй—въ 1885. Первый выпускъ снабженъ ученымъ
предисловіемъ о характерѣ нашихъ народныхъ пѣсенъ, о музы-
кальномъ ихъ строѣ, о ритмѣ, о значеніи подголосковъ. Въ фор-
тепіанномъ переложеніи дѣлается опытъ аранжированія пѣсенъ по
способу хороваго народнаго исполненія. Такимъ образомъ г. Мель-
гуновъ въ своемъ сборникѣ не только записываетъ напѣвы пѣсенъ
буквально и буквально передаетъ ихъ на нотахъ, но и самый
строй народнаго хороваго исполненія пѣсенъ старается передать
на фортепіано. Сборникъ изданъ въ цѣляхъ исключительно науч-
ныхъ; потому съ художественной стороны онъ не лишенъ недо-
статковъ. Въ сборникѣ 45 пѣсенъ (9 хороводныхъ и 36 лири-
ческихъ), изъ которыхъ большинство или въ плохихъ варіантахъ,
или же составляютъ пѣсни новѣйшей формаціи, мало извѣстныя
по Россіи, не типическія народныя пѣсни, а иныя—и вовсе ново-
моднаго производства. При передачѣ хороваго исполненія въ нѣ-
которыхъ пѣсняхъ подголоски расположены черезъ-чуръ искус-
ственно и вездѣ видно злоупотребленіе басовыми нотами, кото-
торыхъ совсемъ нѣтъ въ великороссійскомъ пѣніи. Думаемъ, что
это произошло потому, что фортепіанныя переложенія дѣлались
не самимъ г. Мельгуновымъ, а гг. Калиновскимъ и Бларамбер-
гомъ, которые, весьма возможно, этихъ то именно пѣсенъ въ
народѣ и не слыхали. Но какъ бы то ни было, а имѣющіеся
недостатки сборника не умалять его главнаго значенія. Этотъ
первый опытъ переложенія пѣсенъ и предисловіе г. Мельгунова
должны начать новую эру въ направленіи работъ собирателей и
полагателей пѣсенъ на ноты, открывая безспорный и истинный въ
томъ путь. Результатомъ выхода въ свѣтъ сборника г. Мельгунова
была рѣчь г. Капустина въ засѣданіи Этнографическаго Общества
въ Петербургѣ, которое и рѣшило организовать экспедиціи для
записыванія народныхъ русскихъ пѣсенъ.

Въ 1882 году вышелъ сборникъ Т. И. Филиппова. Въ немъ,
на поприщѣ изученія русской народной поэзіи и сохраненія ея

— 45 —

памятниковъ, мы опять встрѣчаемся съ дѣятелемъ, вышедшимъ изъ того же московскаго кружка сороковыхъ годовъ, изъ кото- раго вышли Якушкинъ, Стаховичъ, Ап. Григорьевъ. Т. И. Фи- липповъ не музыкантъ по профессіи, но знатокъ народныхъ пѣсенъ и пѣвецъ ихъ съ юныхъ лѣтъ. Въ его сборникъ „40 на- родныхъ пѣсенъ, собранныхъ Т. И. Филипповымъ и гармонизо- ванныхъ Н. А. Римскимъ-Корсаковымъ“, вошли пѣсни, не слу- чайно попавшіяся собирателю, а только тѣ, которые самъ соби- ратель пѣлъ. Въ отношеніи художественнаго выбора пѣсенъ онъ представляетъ также много интереснаго. Правда, что этотъ сбор- никъ не составленъ изъ пѣсенъ, непосредственно съ голосовъ на- рода записанныхъ, но кто слыхалъ пѣніе Т. И. Филиппова, для того не можетъ быть сомнѣнія въ какой либо ненародности пѣсенъ, помѣщенныхъ имъ въ его сборникѣ. Фортепіанныя сопровожденія, сдѣланныя Римскимъ-Корсаковымъ, отличаются большей простотой переложенія, нежели въ его собственномъ, и не разрушаютъ цѣль- ности и характерности пѣсенъ.

Наконецъ, въ 1888 году вышелъ сборникъ г. Пальчикова: „Крестьянскія пѣсни, записанныя въ селѣ Николаевкѣ, Мензе- линскаго уѣзда, Уфимской губ., Н. Е. Пальчиковымъ“. Этотъ сборникъ въ высшей степени почтенный и серьезный трудъ, ко- торый во многихъ отношеніяхъ можетъ служить образцомъ для послѣдующихъ собирателей и представляетъ первый опытъ систе- матическаго сборника, именно въ той формѣ, въ которой подоб- ные сборники будутъ впослѣдствіи основаніемъ для общаго свода народныхъ пѣсенъ Россіі. Всѣ пѣсни сборника записаны въ одномъ селеніи и съ этой стороны представляютъ особенный инте-ресъ въ отдѣлѣ цѣсенъ обрядовыхъ ’и игровыхъ. Всѣхъ пѣсенъ 125: 1) весеннія пѣсни, 2) протяжныя, 3) свадебныя, 4) вели- чальные, 5) скорыя и 6) святочныя. При каждой пѣснѣ указы- ваются варіанты другихъ сборниковъ. Сборникъ этотъ имѣетъ преимущественно научный интересъ. Для большинства публики онъ едва ли можетъ имѣть значеніе, такъ какъ напѣвы пѣсенъ представляются собирателемъ лишь въ механической сводкѣ нѣсколь- кихъ голосовъ. По сборнику г. Пальчикова можно хорошо ознаком- миться съ пріемами народнаго пѣнія, несмотря на тѣ недостатки, о которыхъ мы говорили уже по поводу способовъ записыванія

— 46 —

пѣсенъ. Какъ напѣвы, такъ и тексты записаны съ очевидною фо-
тографическою точностью.

Сдѣлавъ этотъ краткій очеркъ главнѣйшихъ сборниковъ на-
шихъ народныхъ пѣсенъ, мы должны упомянуть еще о двухъ
небольшихъ сборникахъ. „Сборникъ русскихъ народныхъ пѣсенъ.
Записалъ съ народнаго напѣва и переложилъ на одинъ голосъ
съ аккомпаниментомъ для фортепіано Н. Абрамычевъ“, вышед-
шій въ 1879 году, заключаетъ 40 пѣсенъ Вятской губ.: лири-
ческихъ, хороводныхъ, обрядовыхъ и игровыхъ. Пѣсни записаны
добросовѣстно, и есть интересные варіанты. „Народныя пѣсни
Костромской, Вологодской, Новгородской, Нижегородской и Яро-
славской губ., собранныя и положенные на ноты учителемъ пѣ-
нія при Череповскомъ техническомъ училищѣ Ф. Лаговскимъ. Вы-
пускъ 1-й. Пѣсни посидѣлочныя, хороводныя и плясовыя. Чере-
повецъ, 1877 г.“ Сборникъ заключаетъ 135 пѣсенъ; приложены
напѣвы каждой пѣсни безъ фортепіанныхъ переложеній. Хотя въ
заголовкѣ сборника и значится, что пѣсни, въ немъ помѣщенныя
„посидѣлочныя, хороводныя и плясовыя“, но въ немъ много пѣ-
сенъ лирическихъ; есть протяжныя солдатскія. Вообще не слѣдо-
вало бы дѣлить пѣсни по такимъ случайнымъ признакамъ, какъ
посидѣлочныя, плясовыя. На посидѣлкахъ поютъ всякія пѣсни:
это не обрядъ, при которомъ возможны лишь извѣстныя, изстари
установленныя пѣсни. Точно также „плясовыя“ бываютъ женскія,
бываютъ бурлацкія, солдатскія и т. п. Сборникъ г. Лаговскаго
представляетъ отрадное явленіе. Тексты и напѣвы записаны весьма
добросовѣстно. Подобные мѣстные сборники могутъ сослужить боль-
шую службу въ будущемъ. Они, правда, не имѣютъ значенія для
большинства публики, но весьма важны для сличенія варіантовъ.
Напрасно только г. Лаговскій не исключилъ изъ своего сборника
новомодныхъ безобразій. Если собиратель въ подобныхъ пѣсняхъ
и усматриваетъ какой либо интересъ, то ихъ необходимо ему вы-
дѣлять въ особый отдѣлъ, а то онѣ являются грязнымъ пятномъ
среди чистыхъ истинно народныхъ произведеній.—Мы должны такъ
же указать еще на сборникъ „Солдатскихъ, казационъ и матрос-
скихъ пѣсенъ“ гг. Весселя и Альбрехта. Вторымъ изданіемъ онъ
вышелъ въ 1886 году. Въ сборникъ 100 пѣсенъ, записанныхъ
въ разныхъ частяхъ войскъ. Сборникъ снабженъ объясненіями нѣ-

— 47 —

которыхъ пѣсенъ и предисловіемъ о характерѣ и значеніи солдатскихъ пѣсенъ вообще. Предисловіе указываетъ на долгое изученіе народнаго пѣнія и на знаніе его со стороны собирателей, хотя въ сужденіяхъ о мелодіи и о полифоническомъ строѣ народныхъ нашихъ пѣсенъ, насколько этотъ строй проявляется въ практикѣ народнаго пѣнія, являются нѣкоторыя противорѣчія, и объясненія собирателей остаются недоговоренными. Но, если въ этомъ сборникѣ и не совсемъ точно переданъ пріемъ исполненія пѣсенъ народнымъ и солдатскимъ хоромъ, онъ во всякомъ случае представляетъ большой интересъ: основной напѣвъ пѣсенъ и текстъ ихъ несомнѣнно записаны тщательно и точно, многія пѣсни въ весьма хорошихъ варіантахъ напѣва, и весь сборникъ состоитъ изъ пѣсенъ, которые поетъ русская армія, а на этотъ весьма важный видъ народно-пѣсеннаго творчества до сихъ поръ обращали мало вниманія наши собиратели.

Если обозрѣть все напечатанное изъ записанныхъ народныхъ пѣсенъ, то окажется, что русская литература имѣетъ большой матеріалъ, собранный начиная съ половины XVIII вѣка. Каждый изъ собирателей одиноко работалъ на этомъ поприщѣ изученія русской народности, и много трудовъ было положено на это дѣло. Но благодаря громадному запасу пѣсенъ у нашего народа, благодаря особенному направленію, принятому у насъ, развитіемъ музыкальнаго искусства, представители котораго всецѣло подпали подъ вліяніе западное и не рѣшалось просто и прямо взглянуть на нашу народную пѣсню,—благодаря этому оказывается, что современное намъ поколѣніе имѣтъ весьма мало способовъ, хоть сколько нибудь познакомиться съ ней.

Еще много труда предстоитъ русскимъ людямъ, чтобы исчерпать море нашей народной поэзіи, и не исчерпать имъ его, пока они будутъ работать въ одиночку, пока не возьмутся за это дѣло дружно всѣ наши музыкальныя силы съ вѣрою въ свою народную самобытность и въ ея всемірное будущее. Но какъ бы то ни было, но и первымъ піонерамъ въ области изученія этой самобытности, какъ Прачу и Кашину, несмотря на ихъ ошибки и увelledенія потомство все-таки скажетъ благодарное слово, ибо ихъ труды сохранили лучшіе образцы народнаго творчества, показыва-

— 48 —

ющіе намъ теперь, что и гдѣ искать въ народѣ, что при нихъ
жило и цвѣло, а теперь поникло и засыхаетъ.

Въ заключеніе мы должны еще упомянуть о трудахъ кн. Одо-
евскаго. Мы уже говорили о его статьѣ: здѣсь еще должны ска-
зать, что кн. Одоевскій самъ записывалъ напѣвы народныхъ пѣ-
сенъ и помѣщалъ ихъ въ повременныхъ изданіяхъ. Теперь эти
пѣсни изданы съ раздѣленіемъ на такты г. Кашперовымъ въ
Извѣстіяхъ Общества любителей россійскихъ древностей. Также
должны мы упомянуть объ Ап. Григорьевѣ, сдѣлавшемъ серьезный
вкладъ превосходно записанными имъ пѣснами въ сборникъ Якуш-
кина и написавшемъ статью „Русскія народныя пѣсни съ ихъ
поэтической и музыкальной стороны“.

Въ области теоретическаго изученія народной русской пѣсни,
кромѣ г. Вестфала, интересна статья г. Шафранова „О складѣ
народно-русской пѣсенной рѣчи, разсматриваемой въ связи съ на-
пѣвами“, (въж. М.Н.П.) и г. Голохвостова „Законы стиха русскаго
и нашего литературнаго“.

Въ отношеніи всякаго музыкальнаго творчества весьма важно
публичное исполненіе. Но публичное исполненіе народной русской
пѣсни стоитъ у насъ на такой низкой степени развитія, да и но-
ситъ такой характеръ всей обстановки, что лучше о немъ умолчать.

— 50 —

На кусту сидѣлъ, да на кусту сидѣлъ младъ сизой орелъ,
Во когтяхъ держалъ чёрна ворона,
Ой! держалъ чёрна ворона.

6. Чёрна ворона!...

Во когтяхъ держалъ, во когтяхъ держалъ чёрна ворона,
Чёрна ворона, брата рòднова,
Ой! свово брата рòднова!

7. Брата рòднова!...

Чёрна ворона, да чёрна ворона, брата рòднова;
Онъ его не билъ—все выпрашивалъ,
Ой! только все выпрашивалъ.

8. Все выпрашивалъ...

Онъ ево не билъ, да онъ ево не билъ—все выпрашивалъ:
„Гдѣ ты, воронъ, братецъ, былъ, гдѣ былъ?
Ой! гдѣ ты, младъ, возгуливалъ?

9. Гдѣ возгуливалъ?

Гдѣ ты воронъ братецъ, гдѣ ты былъ, гдѣ ты, младъ, возгуливалъ?"
— Ужъ и былъ я, былъ на дикихъ степяхъ,
Ой! на степяхъ, на Саратовскихъ!

10. На Саратовскихъ....

Ужъ и былъ я, былъ я, ужъ и былъ, на степяхъ, на Саратовскихъ.
Тамъ видалъ я чудо страшное,
Ой! видалъ чудо страшное!

11. Чудо страшное....

Тамъ видалъ я чудо, тамъ видалъ я чудо страшное:
Тамъ лежитъ, лежитъ тѣло бѣлое,
Ой! лежитъ тѣло бѣлое!

12. Тѣло бѣлое...

Тамъ лежитъ, лежитъ, да тамъ лежитъ, лежитъ тѣло бѣлое,
Во кругъ тѣла вьются да три ласточки;
Ой! да и три касаточки!

13. Три касаточки...

Вокругъ тѣла вьются, вокругъ тѣла вьются три ласточки.
Какъ и перва ево рòдна матушка.
Ой ево рòдна матушка.

14. Рòдна матушка...

Какъ и первая, да какъ и перва ево рòдна матушка,
А другая—сестра ево рòдная.
Ой! ево рòдная сестра!

15. Рòдная сестра...

— 51 —

А другая-то, а другая — сестра ево рòдная;
Какъ и третяя молода жена,
Ой! молода ево жена.

16. Молода жена...
Какъ и третяя-то, какъ и третяя — молода жена.
Она плачетъ по милòмъ дружкѣ,
Ой! по своемъ милòмъ дружкѣ.

17. По милòмъ дружкѣ...
Она плачетъ, плачетъ, она плачетъ по милòмъ дружкѣ:
„Ужъ и нà горе ты, дружечекъ мой,
Нà горе ты меня покинулъ,

18. Ты меня покинулъ...
Ужъ и нà горе же, ужъ и нà горе ты покинулъ,
На великое горе, великое,
Ой! со малыми со дитятками!“ *)

№ 2. Моршанскаго у., села Сосновки.

Ужъ вы, горы мои,
Ужъ вы, горы мои, эй! горы Вороьё.... Вороьёвскія!

1. Вороьевскія....
Ужъ чего вы, горы, эй! горы вы спорò.... вы спорòдили!

2. Вы спорòдили....
Спородили, горы, эй! горы, бѣлъ горю.... бѣлъ горючъ камёнь.

3. Бѣлъ горючъ камёнь....
Изъ-подъ этова камушка, эй! текётъ рѣчка бы.... рѣчка быстрая.

4. Рѣчка быстрая....
Какъ на этой на рѣкѣ, эй! выросъ частъ раки.... частъ ракитовъ кустъ.

5. Частъ ракитовъ кустъ....
Во кусту томъ сидѣлъ, эй! сидѣлъ младъ сизò.... младъ сизòй орелъ!

6. Младъ сизòй орелъ....
Во когтяхъ онъ держалъ, эй! держалъ чёрна во.... чёрна вòрона.

7. Чёрна ворона....
Не чёрнова ворона, эй! свово брата рò.... брата рòднова **),

8. Брата рòднова....

*) Съ 16 запъва Касимовскій варіантъ измѣняетъ смыслъ пѣсни черезъ описаніе горя жены, котораго не встрѣчается болѣе ии въ одномъ варіантѣ. Окончаніе пѣсни забыто и вставлено эпическое мѣсто заплачки.

**) 7-й запъвъ исключительная принадлежность этого варіанта: въ другихъ онъ болѣе не встрѣчается. Смыслъ всей картины пѣсни именно противоположеніе орла ворону.

4*

— 52 —

Онъ и бить ево не билъ, эй! не билъ, самъ выспра.... самъ выспрашивалъ.

9. Самъ выспрашивалъ....

„Ты скажи, гдѣ воронъ былъ? эй скажи, гдѣ полё.... гдѣ полётывалъ?

10. Гдѣ полётывалъ?“....

— Ужъ я былъ, я леталъ, эй! леталъ по дикй.... по дикймъ стенямъ.

11. По дикймъ степямъ....

„Ужъ чево, ты тамъ, эй! чево тамъ ты, ви.... чево видѣлъ тамъ?

12. Чего видѣлъ тамъ?“....

— Ужъ и видѣлъ я тамъ, эй! видѣлъ тѣло бѣ.... тѣло бѣлое.

13. Тѣло бѣлое....

Никто къ тому тѣлу, эй! тѣлу не присту.... не приступится!

14. Не приступится....

Цриступались къ тѣлу, эй! тама да три ла.... тамъ три ластушки.

15. Тамъ три ластушки....

Какъ и первая ластушка, эй! ево рòдна ма.... рòдна матушка.

16. Рòдна матушка....

А другая ластушка, эй! ево сестра рò.... сестра рòдная.

17. Сестра рòдная....

Какъ и третья ластушка, эй! ево молода, молода ево жена.

№ 3. Моршанскаго у., с. Кулеватова.

Ужъ вы, горы мои!

Ужъ вы, горы мои, горы Воробьё.... Воробьёвскія!

1. Воробьёвскія....

Ничего вы, горы, ничево не порò.... не порòдили!

2. Не порòдили....

Породили горы одинъ бѣлъ горю.... бѣлъ горючъ камёнь.

3. Бѣлъ горючъ камёнь.

Изъ подъ камушка течётъ, течётъ быстра рѣ.... быстра рѣченька.

4. Быстра рѣченька....

Какъ на этой на рѣкѣ стоитъ кустъ раки.... кустъ ракитовый.

5. Кустъ ракитовый....

На кусту томъ сидитъ, сидитъ младъ сизой—младъ сизой орёлъ.

6. Младъ сизой орёлъ....

Во когтяхъ держитъ, держитъ чёрна во.... чёрна ворона.

7. Чёрна ворона....

Онъ и бить ево небьётъ, не бьётъ—все выспра.... все выспрашиваетъ.

8. Все выспрашиваетъ....

— 53 —

„Гдѣ ты, воронъ, братецъ былъ, гдѣ былъ, гдѣ полё...гдѣ полётывалъ.

9. Гдѣ полётывалъ”....

— Ужъ и былъ я на дикихъ, на дикихъ степяхъ.... на Саратовскихъ.

10. На Саратовскихъ....

Ужъ и видѣлъ я тамъ, видѣлъ чудо ди.... чудо дивное.

11. Чудо дивное....

Тамъ лежитъ, лежитъ, лежитъ тѣло бѣ.... тѣло бѣлое.

12. Тѣло бѣлое....

Никто къ тому тѣлу.... никто не подсту.... не подступится.

13. Не подступится....

Какъ вокругъ тово тѣла вьются лишь три ла.... лишь три ласточки.

14. Лишь три ласточки ...

Какъ и первая ласточка—ево рòдна ма.... рòдна матушка.

15. Рòдна матушка....

А другая ласточка.... ево сестра рò.... сестра рòдная.

16. Сестра рòдная....

Какъ и третья ласточка ево молода.... молода жена.

17. Молода жена....

Какъ и мать по немъ кричитъ—что быстрà рѣка... рѣка течётъ.

18. Что рѣка течётъ....

А сестра по немъ кричитъ, что съ горы ручьи.... что ручьи текутъ.

19. Что ручьи текутъ....

А жена по немъ кричитъ—словно у.... словно утрешня роса.

20. Утрешня роса....

Какъ и солнышко взойдетъ—роса вы.... роса высохнетъ!

№ 4. Валдайскаго узъза.

Ужъ вы, горочки горы,
Горы вы Валдай.... вы Валдайскія!

1. Вы Валдайскія....

По прозванью горочки гòры Зимогò.... Зимогòрскія!

2. Зимогòрскія....

Спородидли горочки одинъ бѣлъ горю.... бѣлъ горючъ камёнь.

3. Бѣлъ горючъ камёнь....

Изъ подъ камушка течётъ, течётъ рѣчка бы.... рѣчка быстрая.

4. Рѣчка быстрая....

Течётъ рѣчка быстрая, а водица холо.... да холодная.

5. Да холодная....

— 54 —

Что на этой на рѣкѣ выросталъ частѣ раки.... частѣ ракитовъ кустъ,

6. Частъ ракитовъ кустъ....

Что на этомъ на кусту сидѣлъ молодо.... молодой орелъ.

7. Молодой орелъ....

Во когтяхъ орелъ держалъ, держалъ ясна со.... ясна сокола.

8. Ясна сокола...

Онъ и бить его не билъ, все ево высцра.... все высцрашивалъ.

9. Все высцрашивалъ:....

„Гдѣ жъ ты, соколъ былъ, гдѣ сизой погу.... гдѣ погуливалъ.

10. Гдѣ погуливалъ?“....

— Ужъ и былъ я, побывалъ, былъ я во чужи.... во чужихъ странахъ.

11. Во чужихъ странахъ....

Что я видѣлъ скажу: видѣлъ чудо чу.... чудо чудное.

12. Чудо чудное...

Охъ! и видѣлъ я тамъ, видѣлъ диво ди... диво дивное.

13. Диво дивное....

Ахъ! лежитъ тамъ, лежитъ, — лежитъ тѣло бѣ... тѣло бѣлое.

14. Тѣло бѣлое....

Да лежитъ тамъ, лежитъ тѣло молоде.... молодецкое!

Далѣе пѣвица запамятовала слова и только разсказала намъ конецъ пѣсни о томъ, какъ къ тѣлу прилетали три ласточки и плакали надъ нимъ.

№ 5. Вогородицкаго у., сельца Федоровки.

1. Воробьевскія...

Ничево вы, горы, ничево не порò.... не порòдили!

2. Не порòдили....

Спородйи вы, горы, одинъ бѣлъ горю.... бѣлъ горючъ камёнь.

3. Бѣлъ горючъ камёнь....

Что на камушкѣ сидитъ, сидитъ младъ сизо.... младъ сизой орёлъ.

4. Младъ сизой орёлъ....

Что въ когтяхъ-то держитъ онъ, держитъ буйну го.... буйну голову.

5. Буйну голову....

Держитъ буйну голову, только чёрна во.... чёрна ворона.

6. Чёрна ворона....

Только чёрна ворона—свово братца рò.... братца рòднова.

7. Братца рòднова....

— 55 —

Онъ и драть-то не деретъ—все его высипра.... все выспрашиваетъ.

8. Все выспрашиваетъ....
„Ты игдѣ же, воронъ, былъ, гдѣ, чёрный, погу.... гдѣ погуливалъ?

9. Гдѣ погуливалъ....
Да ты чтожь тама видалъ?"—Видалъ диву ди.... диву дивную!

10. Диву дивную....
Видалъ диву дивную—только тѣло бѣ.... тѣло бѣлое!

11. Тѣло бѣлое....
Только тѣло бѣлое, тѣло молоде.... молодецкое!

12. Молодецкое....
Что прикрыто тѣло, тѣло холстомъ бѣ.... холстомъ бѣлымъ.

13. Холстомъ бѣлымъ....
Что околъ того тѣла вьются все три ла.... все три ластушки.

14. Все три ластушки....
Какъ первая ластушка ево рòдна ма.... рòдна матушка.

15. Рòдна матушка....
Какъ вторая ластушка ево сестра рò.... сестра рòдная.

16. Сестра рòдная....
Какъ третья то ластушка ево молода, молода жена!"

№ 6. Елецкаго у., села Петровскаго.

Ужъ вы, горы мои, ахъ, да горы крўтыя!

1. Ничево-жъ вы, горы, не порò.... не порòдили,
Не порòдили!

2. Породили горы (й) одинъ частъ раки.... частъ ракитовъ кустъ,
Частъ ракитовъ кустъ!

3. На кустѣ сидитъ младъ сизо.... младъ сизой орёлъ!
Младъ сизой орёлъ!

4. Во когтяхъ держитъ ясна со.... ясна сокола,
Ясна сокола!

5. Онъ и бить не бьётъ *), все только выспра....
Все выспрашиваетъ!

6. „Гдѣ ты, соколъ, былъ, гдѣ полё.... гдѣ полётывалъ,
Гдѣ полётывалъ?"

7. — Ужъ я былъ-то былъ во дикихъ... во дикихъ мѣстахъ,
Во дикихъ мѣстахъ.

*) Или: онъ не бьётъ не деретъ.

— 56 —

8. Во дикйхъ мѣстахъ, во Сара.... во Саратовскихъ степяхъ,
Во Саратовскихъ степяхъ.

9. Ужъ я видѣлъ диву, видѣлъ диву ди.... диву дивную,
Диву дивную.

10. Какъ лежитъ, лежитъ тѣло бѣ... тѣло бѣлое
Тѣло бѣлое.

11. Тѣло бѣлое лежитъ, еще молоде.... молодецкое,
Тѣло молодецкое! *)

12. Никто къ тому тѣлу не присту.... не приступится
Не приступится.

13. Приступалися къ нему (да) три ла.... да три ласточки,
Три только касаточки.

14. Ужъ и первая ласточка рòдна ма.... рòдна матушка,
Рòдна матушка.

15. А другая ласта сестра рò.... сестра рòдная,
Сестра рòдная.

16. Еще третья ласта молода.... молода жена,
Молода жена.

17. Какъ и мать по немъ плачетъ, какъ рѣка.... какъ рѣка льется,
Какъ рѣка льется.

18. А сестра по немъ плачетъ, какъ волна.... какъ волна бьется,
Какъ волна бьется.

19. А жена по немъ плачетъ, какъ роса.... какъ роса падетъ,
Какъ роса падетъ.

Варіанты этой пѣсни находятся въ сборникахъ: 1) Кашина,
гдѣ текстъ пѣсни по содержанію своему не имѣетъ никакихъ от-
личій отъ приведенныхъ нами; 2) у Якушкина, въ варіантѣ кото-
раго о слезахъ матери, сестры и жены пѣсня говорить:

„Гдѣ мать плачетъ—тамъ рѣка прошла,
Гдѣ сестра плачетъ—тамъ колодези,
Гдѣ жена—тамъ роса стоитъ.
Солнышко взойдетъ—роса опадетъ“.

3) У Костомарова и Мордовцевой въ сборникѣ пѣсенъ Саратов-
ской губерніи, гдѣ начало пѣсни таково:

*) Или: Лежитъ тѣло бѣлое, еще молоде.... молодецкое, молодецкое (или: тѣло молодецкое).

— 57 —

„Ой вы, грязи мои, грязи черныя, розосеннія,
Ой вы, осеннія грязп, самыя послѣднія,
Ой вы, горы мои, крутыя, высокія,
Ничего-то вы горы не поробили:
Нѣтъ ни травыньки въ горахъ, ни муравыньки,
Ни муравыньки, алыхъ цвѣточковъ лазоревыхъ,
Только видна изъ подъ горѣ степь Саратовска;
Подъ горами бѣжитъ быстра рѣчушка,
По прозванью Волга-матушка:
Широко-то Волга разливалася,
Въ круты бережки не вбиралася,
Затопила-то Волга берега высокіе,
Оставался одинъ частъ ракитовъ кустъ:
На кусту-то сидитъ младъ сизой орелъ“ и т. д.

А конецъ, послѣ описанія слезъ жены:

„Молода жена забывать стала,
Забывать стала—за гульбой пошла“.

4) У Сахарова и у Чулкова текстъ весьма измѣнный. Мы его приведемъ въ своемъ мѣстѣ.

5) Въ сборникѣ г-на Шейна, текстъ, записанный Пупаревымъ въ Казанской губерніи (Русская Старина 1873 года, ноябрь) имѣетъ отличія: а) въ началѣ:

„Горы развысокія, ничего вы горы не поробили,
Вы ни травыньки, горы, ни муравыньки,
Ни алыхъ цвѣтковъ, ни лазоревыхъ.

b) Въ срединѣ:

„Ужъ я видѣлъ диво дивное:
На черной-то грязѣ видѣлъ тѣло бѣлое,
Не бурлацкое тѣло, молодецкое“.

с) Въ концѣ:

„Когда солнышко взойдетъ, роса высохнетъ,
Молодая-то жена гулять пойдетъ“.

Изъ приведенныхъ варіантовъ видно, что эта пѣсня въ своемъ смыслѣ почти не получила измѣній. Варіанты отличаются только отдѣльными выраженіями, да иногда началомъ пѣсни, которое придаетъ горамъ названіе, то Воробьевскихъ, то крутыхъ;

— 58 —

въ Касимовскомъ уѣздѣ поется просто юры, безъ придачи имъ
энитета, а въ варіантѣ Валдайскаго уѣзда горамъ дано мѣстное
названіе: „горы Валдайскія, по прозванію Зимогорскія“. Въ Са-
ратовской губерніи грозный разливъ Волги и осень восточныхъ
степей создали длинное вступленіе съ обращеніемъ и къ Волгѣ,
и къ грязямъ, и къ степи Саратовской. Эта послѣдняя, въ ко-
торой, по большинству варіантовъ пѣсни, леталъ воронъ, — для
Саратовской губерніи мѣсто близкое, и въ саратовскомъ варіантѣ
пѣсня непосредственно обращается къ этой степи, а воронъ гово-
ритъ, что онъ гулялъ „по дикимъ степямъ“:

„На одной-то степи на Царицынской,
На другой-то степи на Камышенской,
На третьей степи на Саратовской.

Во всѣхъ извѣстныхъ намъ варіантахъ пѣсня сохраняетъ
одинъ и тотъ же смыслъ и одну и ту же картину: голыя крутыя
горы съ горючимъ камнемъ, изъ-подъ котораго течетъ рѣка; на
рѣкѣ ракитовый кустъ; на немъ орелъ держитъ въ когтяхъ во-
рона и выспрашиваетъ его, гдѣ онъ леталъ и что видѣлъ. Всту-
плёніе въ пѣсню — разговоръ двухъ хищниковъ, одного величе-
ственнаго жителя горъ, питающагося живой кровью, и другаго—
надмогильнаго стража, предвѣстника несчастія, — хорошо вводитъ
въ дальнѣйшее повѣствованіе пѣсни о чемъ-то значительномъ и
недобромъ. Воронъ разсказываетъ, какъ на «дикой» степи лежитъ
бѣлое тѣло убитаго молодца, а надъ нимъ плачетъ его семья.
Ее воронъ изображаетъ въ видѣ безпомощныхъ, слабыхъ ласто-
чекъ, и этимъ олицетвореніемъ живо рисуетъ положеніе женщинъ—
представительницъ семейнаго начала—въ дикой степи среди степ-
ныхъ борцовъ и бродягъ хищниковъ. Сопоставленіе въ пѣснѣ
орла и ворона дышетъ сказочностью и является здѣсь, какъ во-
обще въ пѣсняхъ древняго происхожденія, для ознаменованія гроз-
ныхъ и страшныхъ событий. Этимъ же народно-поэтическимъ
воззрѣніемъ на орла и ворона и на ихъ взаимны отношенія про-
никнута между прочимъ у Пушкина сказка Пугачева, и потому
она такъ поразительна въ своей художественной силѣ.

Главная часть пѣсни — изображеніе семейнаго горя: оно закан-
чивается слезами жены, слабыми, какъ роса, непостоянствомъ жен-

— 59 —

ской любви, о которой часто говорится въ нашихъ народныхъ
пѣсняхъ:

„Молода жена забывать сталà,
Забывать сталà, за гульбой пошла“.

„Пѣсня-то не солжетъ“, замѣтила намъ пѣвица-старушка, отъ которой мы однажды записывали „Горы“, „всегда такъ-то: однимъ глазомъ плачетъ, другимъ выбираетъ“.

„Горы“ — пѣсня одна изъ распространеннѣйшихъ, любимыхъ въ народѣ, несмотря на древность ея происхожденія, и представляетъ чисто лирическое произведеніе, не заключающее въ себѣ никакой внѣшне-исторической подкладки. Она, закаменѣвъ на эпическихъ мѣстахъ древнѣйшаго поэтическаго изображенія, повѣствуетъ о гибели молодца, объ отношеніяхъ къ нему членовъ семьи и о положеніи этой семьи. Если первоначально пѣсня и была сложена про какое либо извѣстное лицо или на извѣстное событіе, то давнымъ-давно они забылись, да и многія тысячи случаевъ подобной гибели бывали въ степяхъ, на дальнейхъ окраинахъ государства въ поискахъ за дальнимъ счастіемъ, когда еще Русь слагалась, и бродяжничало ея населеніе. Смыслъ этой пѣсни былъ близокъ душѣ и сердцу каждаго, а взаимныя отношенія членовъ семьи имѣютъ живой интересъ и въ настоящее время. Потому она до сихъ поръ поется по всей Россіи, не измѣняясь въ своемъ текстѣ, коимъ даетъ намъ одинъ изъ лучшихъ образцовъ стариннаго лирическаго народнаго творчества.

Видимо, что пѣсня создалась на какихъ - то горахъ, хотя
опредѣленнаго названія эти горы не носять. Правда, въ большин-
ствѣ варіантовъ повторяется: „горы Воробьевскія“, но это назва-
ніе не даетъ еще. права утверждать, чтобы пѣсня создалась на
извѣстныхъ Московскихъ Воробьевыхъ горахъ. Далеко не во всѣхъ
варіантахъ сохранившееся названіе горъ Воробьевскими болѣе
убѣждаетъ въ томъ, что она не имѣетъ непосредственнаго отно-
шенія къ Москвѣ, а известковый камень и ракита указываютъ
мѣсто образованія пѣсни гдѣ либо на югѣ или востокѣ, украйнѣ
Московскаго государства, если пѣсня не создалась еще ранѣе мо-
сковскаго періода Русской исторіи, что, частію, подтверждается
древностью образовъ ея поэтическаго изображенія.

Въ народной поэзіи часто являются въ основномъ текстѣ

— 60 —

пѣсни вставки, подъ воздействіемъ извѣстной мѣстности или подъ
вліяніемъ личнаго творчества. И вотъ, пѣсня называетъ горы то
Воробьевскими, то Валдайскими, то Ташевыми (объ этой пѣснѣ
мы будемъ говорить ниже). Здѣсь мы считаемъ умѣстнымъ засви-
дѣтельствовать такой фактъ. Въ Елецкомъ уѣздѣ эту пѣсню мы
слышали съ началомъ: „Горы Воробьевскія“ (въ селѣ Чернавѣ),
а пѣвица, 82-хъ лѣтняя старушка, уроженка Елецкаго же уѣзда,
въ 15 верстахъ отъ Чернавы, въ селѣ Петровскомъ (этотъ варі-
антъ нами помѣщенъ подъ № 6), пѣла намъ: „Горы крутыя“ и на
нашъ вопросъ о началѣ пѣсни подтвердила, что ее всегда такъ
пѣли. Если принять во вниманіе, что Чернава, какъ сторожевое
украинское военное поселеніе, заселена была самыми разнообраз-
ными жителями Россіи, то съ увѣренностью можно сказать, что
названіе пѣсни: „Горы Воробьевскія“ принесены въ Чернаву изъ
Москвы или ея окресностей, гдѣ это названіе и удержалось, хотя
въ томъ же уѣздѣ, и въ недалекомъ разстояніи, поютъ просто
„Горы“. Удержалось это названіе Горъ такъ же, какъ удержалось
въ Чернавѣ, въ каждомъ переулкѣ (каждый переулокъ состоитъ
изъ жителей, переселенныхъ изъ одной и той же мѣстности), своев-
образныя бытовыя пѣсни, не смѣшивающіяся ни между собой въ
селѣ, ни съ другими пѣснями окрестныхъ деревень и селъ и твердо
держащіяся, какъ семейное преданіе.

Пѣсня „Горы“ почти не получила измѣненій въ своемъ текстѣ.
Въ этомъ легко убѣдиться, сравнивъ варіанты ея. Между тѣмъ есть
двѣ пѣсни, начинающіяся тоже съ описанія горъ, имѣющія сво-
имъ содержаніемъ также гибель молодца, но примѣненные къ
болѣ частному случаю, съ текстомъ, весьма уже искаженнымъ въ
сравненіи съ настоящими варіантами пѣсни „Горы“. У Сахарова
(также и у Чулкова) есть такая пѣсня:

„Ахъ вы, горы, горы крутыя,
Ничего-то вы, горы, не породили,
Что ни травушки, ни муравушки,
Ни лазоревыхъ цвѣточковъ, василечковъ,
Ужъ вы только породили, круты горы,
Бѣлъ горючъ камень, великъ добрѣ.
Что на камушкѣ растетъ ли частъ ракитовъ кустъ,
Что подъ кустомъ лежитъ убитъ добрый молодецъ,

— 61 —

Разметавъ свои руки бѣлыя,
Растрепавъ свои кудри черныя,
Изъ реберъ его поросла трава,
Ясны очи его пескомъ засыпались.
Что не ласточка, не касаточка
Вокругъ тенла гнѣзда увивается,
Увивается его матушка родимая.
„Ахъ! какъ я тебѣ, сынъ, говаривала:
Не- водись, мой сынъ, со бурлаками,
Что со бурлаками, со ярыгами,
Не ходи, мой сынъ, во царевъ кабакъ,
Ты не пей, мой сынъ, зелено вино,
Потерять тебѣ, сыну, буйну голову“.

До 7 стиха, сейчасъ приведенного варіанта, пѣсня имѣетъ
общее начало. Отъ 8 до 12— большая вставка съ описаніемъ о
томъ, какъ лежитъ молодецъ, а затѣмъ около молодца увивается
ласточка, его матушка, и выговариваетъ ему, что не слѣдовало
водиться „со бурлаками, со ярыгами, и не ходить было во ца-
ревъ кабакъ“. Пѣсня эта, по силѣ художественнаго изображенія,
во многомъ уступаетъ всѣмъ приведеннымъ выше варіантамъ. Оче-
видно, что она была примѣнена къ болѣе частному случаю раз-
боя среди бурлацкой жизни, или просто къ пьяной дракѣ у ка-
бака. Сейчасъ приведенный варіантъ, оставляя многія типичныя
мѣста болѣе старинной пѣсни, весьма измѣняетъ и картину и
образы ея. Случилось это не на окраинахъ государства: разго-
воръ орла и ворона, этихъ бродяжниковъ степныхъ и вѣстуновъ
изъ далека, сдѣлался лишнимъ, и опущенъ въ пѣснѣ; хотя общее
начало и первыя части картины—горы, камень, ракитовый кустъ—
остаются, но убитый молодецъ лежитъ уже непосредственно подъ
кустомъ. О лежащемъ мертвомъ тѣлѣ разсказывается подробнѣе, не-
жели въ предыдущихъ варіантахъ, потому что описаніе идетъ отъ
человѣческихъ глазъ, пораженныхъ обезображеніемъ его трупа.

Общее впечатлѣніе отъ этой пѣсни—нарушение въ ней строгаго
стиля настоящей, неиспорченной пѣсни „Горы“. Горы, бѣлъ го-
рючъ камень здѣсь являются только эпическими мѣстами: они не
имѣть непосредственнаго отношенія къ общему содержанію пѣ-
сни, а гибель молодца отъ бурлаковъ и кабака, казалось, не

— 62 —

требовала бы той грандіозной обстановки, которая положена въ
ея начало.

Другой варіантъ весьма измѣненныхъ „Горъ“ мы находимъ въ
ІІІ книгѣ „Чтеній Императорскаго общества исторіи и древностей,
сост. при Моск. Импер. Унив.“

„Ахъ вы, горы мои, горы Ташевыя“.

Въ этомъ варіантѣ опять то же начало: описаніе горъ, бѣлъ
горючъ камень, а далѣе въ пѣснѣ поется:

„Изъ-подъ камня течетъ быстра рѣчушка,
Впала рѣчушка въ Волгу матушку.
Не отъ того ли Волга взволновалася,
И въ крутые бережки не вбиралася
И со тонкіимъ ледкомъ растовалася,
Со тонкіимъ ледкомъ со осенніемъ,
И потопляла Волга-матушка всѣ горы, долы,
Всѣ горы, долы, всѣ луга зеленые;
Только оставался во лугахъ одинъ зеленъ садъ,
Во саду-то растетъ шелкова трава,
Во травѣ-то лежитъ добрый молодецъ,
Не убитъ-то лежитъ, не изрѣзанный,
Вострымъ копьецемъ весь исколотый“.

Эта пѣсня представляетъ образчикъ уже полнаго разложенія
«Горъ» настоящаго ихъ типа. Здѣсь сохраняется начало «Горъ» съ
мѣстнымъ названіемъ Ташевыхъ, остается и бѣлъ горючъ камень,
но затѣмъ является длинное описаніе Волжской осенней непогоды
(какъ и въ варіантѣ Саратов. губ. г-на Костомарова). Хоть это
описаніе и хорошо само по себѣ, но оно разлагаетъ первональ-
ные варіанты пѣсни: нѣтъ ни ласточекъ, ни изображенія семей-
наго горя, а есть странная, случайная вставка, вѣроятно, вслѣд-
ствіе какого-либо частнаго случая, — описаніе сада, въ которомъ
лежитъ молодецъ, исколотый вострымъ копьемъ. Послѣдняя по-
дробность новая, не встрѣчающаяся въ описаніи тѣла погибшаго
молодца въ „Горахъ“ настоящаго ихъ типа и относящаяся къ
другой пѣснѣ „Поле чистое“, пѣснѣ позднѣйшаго образованія.
„Горы Ташевыя“ собственно не имѣютъ непосредственнаго отно-
шенія къ „Горамъ“; по всей вѣроятности и напѣвъ ихъ отличается

— 63 —

отъ общаго напѣва „Горъ“, но мы упомянули здѣсь объ этой пѣснѣ потому, что она носитъ общее названіе „Горъ“, благодаря своему началу,— и потому еще, что этотъ варіантъ служить хорошимъ примѣромъ того, какъ иногда на основаніи общеизвѣстной древней пѣсни, по примѣненіи ея къ какому-либо частному слушаю народной жизни, возникаютъ пѣсни позднѣйшія.

Въ заключеніе приводимъ начало и конецъ пѣсни „Горы“, какъ они поются въ Бѣлоруссіи, изъ сборника г-на Е. Романова: „Бѣлорусскій сборникъ, Могилевской губерніи“:

„Охъ вы горы моé, горы высокія, задунайскія!
Што по васъ по горахъ, што ништо не ураджае,
Только ураджае всего частъ да ракитовый кустъ“.

Затѣмъ содержаніе пѣсни то же, что и въ помѣщенныхъ у насъ варіантахъ, а конецъ:

„Да матушка плача, да вѣкъ до вѣку,
А сестра плача, да родъ до роду,
А жена плача, день до обѣдейка“.

Не только въ пѣніи, но и въ чтеніи текста пѣсни „Горы“, съ сохраненіемъ всѣхъ повтореній и всего расположенія словъ, какъ того требуетъ напѣвъ, ярко выступаетъ нѣкоторая таинственность и спокойная, сдержанная строгость и торжественность,— это общее свойство, присущее стариннѣйшимъ нашимъ пѣснямъ. Сколько мы ни слыхали исполненія этой пѣсни въ народѣ, всегда такая торжественность и даже нѣкоторая грозность придавалась пѣвцами исполненію ея, отличавшемуся тѣмъ отъ исполненія всѣхъ другихъ пѣсенъ у тѣхъ же пѣвцовъ. При пѣніи народной русской пѣсни умѣть разставить слова, а иногда и знать, на какомъ слогѣ слова нужно и можно сдѣлать удареніе, столь же важно, какъ и знать напѣвъ. Мы видимъ, что въ иныхъ варіантахъ, какъ, напр., въ варіантѣ Касимовскаго уѣзда, слова разстававливаются безъ перерыва ихъ. Въ другихъ варіантахъ, напр., Валдайскаго уѣзда слова почти постоянно прерываются: „Вы Валдай—вы Валдайскія“. Зависитъ это иногда отъ привычки пѣвца, иногда непремѣнно требуется конструкціей пѣсни. Подобные перерывы могутъ

— 64 —

показаться странными при первомъ знакомствѣ съ народной пѣс-
нею, но въ пѣніи народныхъ пѣвцовъ этотъ своеобразный пріемъ
разстановки словъ выходитъ вполне естественнымъ и очень кра-
сивымъ. Когда русскіе люди поютъ, то они столько же поютъ
пѣсню, сколько и сказываютъ ее. Если напѣвъ по своей широтѣ
не даетъ концу слова уложиться въ данный тактъ и кончить пѣвцу
музыкальный ритмъ на концѣ слова, что требуется полнымъ еди-
неніемъ музыкальнаго ритма и стихотворнаго склада пѣсни, то
слово прерывается и все-таки извѣстная ритмическая часть совпа-
даетъ съ концомъ слова, а главное — фразы, и получается цѣль-
ность впечатлѣнія словеснаго и музыкальнаго. Прибѣгаютъ къ
такимъ перерывамъ также по необходимости сдѣлать передышку,
чтобы запастись воздухомъ, когда слово растягивается на большое
количество тактовъ. Общее правило пѣвческаго искусства пере-
дышками не раздѣлять словъ на отдѣльные слога, а также не раз-
дѣлять близкихъ членовъ предложенія (подлежащаго и сказуемаго,
опредѣленія съ опредѣляемымъ и т. д.) и въ то же время не на-
рушать цѣльности ритмической, безсознательно, но весьма строго
соблюдается народомъ: когда случается для передышки раздѣлить
слово, то пѣвецъ бросаетъ его на какомъ-либо слогѣ, а затѣмъ
опять повторяетъ его съ начала, что часто придаетъ еще и особую
красоту и значительность выраженію спѣтой фразы. Подобные пе-
рерывы словъ не дѣлаются пѣвцомъ произвольно: пѣвецъ неиз-
мѣнно въ извѣстномъ мѣстѣ пѣсни всегда дѣлаетъ одинъ и тотъ
же перерывъ на извѣстномъ словѣ. Вмѣсто перерывовъ иногда
употребляется повтореніе словъ и цѣлыхъ фразъ; тамъ же, гдѣ
есть перерывы, тамъ меньше встрѣчается повтореній. Ни повторенія,
ни перерывы не мѣшаютъ художественной цѣльности впе-
чатлѣнія; напротивъ, этотъ народный пріемъ сообщаетъ исполнен-
ію пѣсенъ тотъ тонъ эпическаго спокойствія и дидактическій
характеръ сказыванія пѣсни, которые такъ чаруютъ своей свѣ-
жестью и силой. Повѣствовательная, протяжная народная пѣсня
не спѣшитъ смѣнять одно впечатлѣніе другимъ: она поется до
конца спокойно, строго, измѣная только выраженіе голоса тамъ,
гдѣ того требуетъ чувство поющаго и смыслъ повѣствованія.
Вмѣстѣ съ тѣмъ полное, нераздѣльное единеніе напѣва и словъ
и строгое держаніе такта порождаетъ ту, кажущуюся даже педан-

— 65 —

тическою, строгость исполненія пѣсенъ народомъ, которая не только въ большомъ хорѣ, но хоть въ пѣніи втроемъ или вдвоемъ, настолько овладѣваетъ непривычнымъ пѣвцомъ, что онъ какъ бы лишается своей личности: его поглощаетъ какая-то посторонняя сила и ведетъ за собой. Кажется, какъ будто не пѣвцы управляютъ пѣснею, а пѣсня ведетъ за собой пѣвцовъ. Чувство, охватывающее при пѣніи въ народномъ хорѣ, можно сравнить съ чувствомъ еще неопытнаго молодаго пѣвца, все время пѣвшаго подъ аккомпаниментъ фортепіано и запѣвшаго подъ аккомпаниментъ большаго оркестра, гдѣ разнообразіе и сила звуковъ, строгая палочка капельмейстера, какъ бы уничтожаютъ всякую личную инициативу поющаго. Но какъ пѣвецъ, привыкшій къ оркестру, сумѣетъ и съ нимъ выразить то, что желаетъ, такъ и пѣвецъ въ народномъ хорѣ свободенъ въ исполненіи и выраженіи.

При сличеніи всѣхъ помѣщенныхъ у насъ здѣсь варіантовъ напѣва „Горъ“, записанныхъ въ разнообразныхъ мѣстностяхъ Россіи, видно, что онъ вездѣ поются почти одинаково, какъ осталось почти одинаковыми въ своемъ текстѣ. Различно въ каждомъ варіантѣ количество тактовъ, различны запѣвы, но характеръ пѣсни и характеръ главныхъ переходовъ вездѣ сохраняются неизмѣнно; во всѣхъ варіантахъ преобладаетъ минорный тонъ, вездѣ есть нисходящая гамма, характерная и присущая именно этой пѣснѣ.

— 67 —

Костомаровымъ эта пѣсня записана въ Саратовской губерніи. Въ его варіанты имѣется описаніе поля, ракитового куста, на котором соколъ (но не орелъ) держитъ въ когтяхъ ворона и его выспрашиваетъ. Начало, такимъ образомъ, точно такое же, какъ начало пѣсни „Горы“, но воронъ отвѣчаетъ такъ:

„На стени лежитъ тѣло молодецкое,
Постель у него мать сыра земля,
Изголовьице бѣлъ горючъ камень,
Во рукахъ у него сабля вострая,
На груди у него шашка быстрая,
Во ногахъ у него стоитъ добрый конь.
Добрый молодецъ коню рѣчь возговорилъ:
Ты ступай, мой конь, въ нашу сторону,
Въ нашу сторону къ отцу, къ матери,
Скажи батюшкѣ моему низкой поклонъ,
Родной матушкѣ до сырой земли,
Молодой женѣ на двѣ волюшки,
Хочетъ—во вдовахъ сидитъ, хочетъ—замужъ идетъ,
А я, добрый молодецъ, зарученъ лежу:
Обручилъ-то меня, батюшка, бѣлый царь,
Благословила меня мать сырая земля,
Повѣнчала меня шашка быстрая,
Обрученная жена—гробовая доска“.

Въ обоихъ варіантахъ мы видимъ значительныя измѣненія текста, и значительное отступленіе его вообще отъ первоначаль- наго текста пѣсни „Горы“, хотя очевидно, что текстъ „Поля“ былъ заимствованъ изъ „Горъ“.

Въ варіанты „Поля“ Чулкова, сохраняются всѣ части пѣсни „Горы“. То же, какъ и въ горахъ, описаніе поля; тотъ же раки- товый кустъ, тотъ же орелъ съ ворономъ — картина та же, что и въ „Горахъ“. Повѣствованіе о гибели молодца и о семейномъ горѣ одинаково въ „Полѣ“ и „Горахъ“. Но въ „Полѣ“ являются, хоть и мелкія, но знаменательныя измѣненія текста, требуемыя прав- дивостью поэтическаго изображенія. Свойственные горамъ рѣка и камень пропадаютъ. Хотя ракитовый кустъ и остается, но пѣсня говоритъ, что имъ поле „обезчещено“, а убитый молодецъ лежитъ уже прямо подъ этимъ кустомъ. Пѣсня повѣствуетъ не о даль-

5*

— 68 —

немъ событиі на дикихъ степяхъ, которое могло сдѣлаться извѣстнымъ только степному бродягѣ—ворону, въ его поискахъ за добычей, а говоритъ о близкомъ событиі, совершившемся на глазахъ у всѣхъ: потому орелъ хоть и остается въ пѣснѣ, но составляетъ только эпическое мѣсто картины, заимствованной изъ „Горъ“ и составляетъ анахронизмъ пѣсни. Орелъ не допрашиваетъ ворона, а лишь точитъ его кровь на сыру землю. Эта картина метафорически рисуетъ намъ кровавое событие, совершившееся на полѣ, но не имѣетъ непосредственной связи съ самою пѣсней. Какой же смыслъ пѣсни? Поле — не дикая степь, убитый молодецъ — не тотъ степной бродяга героическихъ временъ, гибель коего воспѣвается въ столь торжественной обстановкѣ и столь тождественно во всѣхъ варіантахъ пѣсни „Горы“.

Поле — украйна государства („дикое поле“) мѣсто сраженія, перехода войскъ, военно-походной стоянки. Молодецъ „избитъ, израненъ, исколотъ“, т. е. погибъ въ военномъ бою—подробность, которой мы вовсе не встрѣчаемъ въ „Горахъ“, за исключеніемъ варіанта „Горы Ташевыя“, весьма отличнаго отъ общаго типа пѣсни „Горы“, да еще варіанта Костомарова, куда, весьма возможно, это выраженіе попало изъ „Поля“, записаннаго собирателемъ въ той же губерніи. Но еще болѣе дышитъ военнымъ боемъ варіантъ Костомарова и еще болѣе онъ измѣняетъ первоначальный текстъ „Поля“ уже въ описаніи отношеній семейныхъ, гдѣ исчезаютъ древніе символы—ласточки, а молодецъ передаетъ черезъ коня свое послѣднее порученіе домой.

Пѣсня „Горы“ стала примѣняться къ инымъ событиямъ, сдѣлалась достояніемъ и образцомъ для пѣсеннаго творчества иной эпохи, и создала новую пѣсню „Поле“, которая и не могла удержаться въ первоначальной своей чистотѣ. Послѣдняя стала измѣняться, наполняться различными добавленіями, какія мы видимъ въ варіантѣ Костомарова, и которые болѣе соотвѣтствовали общему тону этой пѣсни и ея интересу, и забыла, мало имѣющее живой связи съ новымъ содержаніемъ, древнее описаніе поля, заимствованное прямо изъ пѣсни „Горы“, и картину орла и ворона.

— 69 —

Вотъ варіантъ „Поля“, имѣющійся въ нашемъ собраніи:

№ 9. Моршанскаго уѣзда, села Сосновки.

1. Ужъ ты, поле мое, поле чистое,
Ты раздолье мое, ты широкое.

2. Ты, раздолье мое, ты широкое,
Ничего ты, поле, не спорѣдило!

3. Ничего ты, поле, не спорѣдило,
Спородѣло поле, частъ ракитовъ кустъ.

4. Спородило поле, частъ ракитовъ кустъ,
Какъ во этомъ кусту тѣло бѣлое.

5. Какъ во этомъ кусту тѣло бѣлое,
Тѣло бѣлое, молодецкое.

6. Тѣло бѣлое, молодецкое,
Во главахъ у него сабля вострая.

7. Во главахъ у него сабля вострая,
Въ ретивомъ у него пуля быстрая.

8. Въ ретивомъ у него пуля быстрая,
Во ногахъ у него конь вороный его.

9. Во ногахъ у него конь вороный его:
„Ужъ ты конь, ты мой конь, ты товарищъ мой.

10. Ужъ ты, конь, ты мой конь, ты, товарищъ мой,
Ты бѣги, бѣги по дорожкѣ вдоль.

11. Ты бѣги, бѣги, по дорожкѣ вдоль,
По дорожкѣ вдоль, къ отцу, къ матери.

12. По дорожкѣ вдоль, къ отцу, къ матери,
Къ отцу, къ матери, къ молодой женѣ.

13. Къ отцу, къ матери, къ молодой женѣ...
Ты женѣ скажи, что женился я.

14. Ты женѣ скажи, что женился я,
Что женила меня пуля быстрая.

15. Что женила меня пуля быстрая,
Обвѣнчала меня сабля вострая".

Почти такой же текстъ пѣсни въ варіантѣ „Поля“, записан-
номъ г. Балакировымъ, съ тою только разницею, что пѣсня го-
воритъ о казакѣ:

— 70 —

№ 10 и 11. Изъ сборника г. Валакирева.

Ужъ ты, поле мое, поле чистое,
Свѣтъ роздолье мое ты широкое!
Чѣмъ же полюшко приукрашено?
Приукрашено все цвѣточками,
Все цвѣточками, василечками,
Посреди-то поля частъ ракитовъ кустъ,
Подъ кустомъ-то лежитъ тѣло бѣлое,
Тѣло бѣлое—молодой казакъ,
Молодой казакъ не убитъ лежитъ,
Не убитъ лежитъ шibко раненый,
Въ головахъ у него бѣлъ горючъ камень,
Во рукахъ у него сабля вострая,
Во груди у него пуля быстрая,
Во ногахъ у него стоитъ добрый конь.
„Ужъ ты конь ли мой конь, ты товарищъ мой,
Ты ступай-ка бѣги во русску землю
Ты скажи-ка скажи (родному) *) батюшкѣ,
Поклонись-ка ты родной матушкѣ,
Ты скажи-ка, скажи молодой женѣ,
Какъ женилъ то меня бѣлъ-горючъ камень,
Обвѣнчала меня сабля вострая,
Молодан жена пуля быстрая!“

Пѣсня идетъ еще далѣе въ своихъ измѣненіяхъ и пробуетъ
сдѣлаться исторической, въ тѣсномъ смыслѣ этого слова, припле-
тая Петра Великаго. Такой варіантъ пѣсни записанъ А. Григорь-
евымъ и помѣщенъ въ сборникѣ Якушкина. Въ немъ повѣствуется
съ тѣмъ же началомъ (поля и куста) о тѣлѣ избитаго сержанта
со знаменемъ, саблей и съ конемъ въ ногахъ. Въ обращеніи мо-
лодца къ коню является, послѣ порученія его къ женѣ, такая
 dopolka:

„Ты поди жъ ты, мой конь,
На мою сторону,
Къ отцу, къ матери,
Къ роду племени,
Къ молодой женѣ,

*) Въ пѣніи слово „родному“ надо замѣнять словомъ „скажи“.

— 71 —

Къ царю бѣлому—
Петру Первому.

Но далѣе текстъ весьма неясный и путанный:

„Ты скажи мнѣ, конь,

.................. *)

Погубила меня сабля острая,

Ужъ ты, конь, ты мой конь,

Ты скажижъ ты мнѣ, конь,

Гдѣ ты былъ, побывалъ

На своей сторонѣ

Въ Царя Бѣлаго

Петра Перваго?

Ужъ ты, конь, ты мой конь,

Что ты ѣлъ, тамъ пилъ?

— Ужъ я ѣлъ по лугамъ

Шелковую траву,

Ужъ я пилъ, попивалъ

Сладку водочку!“

Въ лирическую пѣсню подставляется царь Петръ Первый, т. е. пѣсня примѣняется къ извѣстной исторической эпохѣ, къ извѣстной личности; но сама пѣсня не носитъ въ основѣ своего образованія какого либо историческаго события, по содержанію своему она—чисто лирическаго свойства, и она долго не удерживается на степени исторической пѣсни, а сбиваясь съ тону, въ произвольно приставленномъ окончаніи своемъ, превращается даже въ безсмысленную.

Такимъ образомъ пѣсня „Поле“, возникнувъ въ текстѣ своемъ на эпическихъ мѣстахъ „Горъ“, часто даже цѣликомъ заимствуя все ихъ содержаніе, но примѣняясь въ своемъ повѣствованіи къ новѣшшимъ впечатлѣніямъ быта, становится не въ силахъ удержать всей эпической строгости ихъ. Она многое исключаетъ изъ „Горъ“, именно то, что для новой пѣсни дѣлается полнымъ анахронизмомъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ добавляется самостоятельною картиною разговора молодца съ конемъ, однако, тоже заимствованною изъ другой пѣсни, которую мы приводимъ вслѣдъ за настоящею.

Напѣвъ „Поля“ былъ записанъ Прачемъ (у него перепечатанъ

*) Процускъ у собиратели.

— 72 —

Кашинымъ), затѣмъ кн. Одоевскимъ, въ двухъ варіантахъ г. Балакиревимъ *). Всѣ эти напѣвы помѣщены у насъ въ сборникѣ. Въ напѣвахъ различныхъ варіантовъ этой пѣсни является разница, часто довольно значительная. Напѣвъ кн. Одоевскаго болѣе древняго характера и тѣмъ отличается отъ другихъ варіантовъ, нами здѣсь приводимыхъ. Остальные варіанты уже значительно различаются съ варіантомъ кн. Одоевскаго по всему характеру своему, хотя между собой они какъ бы и имѣютъ нѣкоторую связь. Такъ, варіантъ Моршанскаго у. довольно близокъ къ напѣву той же пѣсни, записанному г. Балакиревымъ въ Арзамасскомъ у., который въ свою очередь имѣетъ нѣкоторое, хотя и весьма отдаленное, сходство съ напѣвомъ Чернскаго у., записаннымъ тѣмъ же собирателемъ.

Итакъ, въ „Полѣ“ является довольно большое различіе и въ напѣвахъ, чего не было въ „Горахъ“. Произошло это, вѣроятно, потому, что пѣсня, получивъ примѣненіе къ военно-походной жизни, пѣлась войсками, что сообщило ея напѣву иной характеръ, нѣсколько маршевой и дало ей возможность стать подъ воздѣйствіе пѣсенъ Донскихъ, а это позднѣе случилось съ большинствомъ солдатскихъ пѣсенъ, если только здѣсь не было совсемъ противоположнаго явленія, т. е., если „Поле“ не образовалось именно въ казацкомъ быту, а затѣмъ, перейдя въ Великороссію, не замѣшало въ свой текстъ эпическихъ мѣстъ уже извѣстной, древней пѣсни „Горы“, и не образовало изъ пѣсни военной—пѣсню сemeйную. Рѣшить происхожденіе „Поля“ тѣмъ или другимъ путемъ въ настоящее время, при бѣдности собранныхъ варіантовъ вообще, представляется невозможнымъ, но одно остается внѣ всякаго смѣнія, что „Поле“ пѣсня не древняго происхожденія и не представляетъ собой самостоятельного образца Великороссійскаго народнаго творчества. Насколько распространена пѣсня „Горы“, настолько мало поется въ Великороссіі „Поле“ и къ тому же глохнетъ въ памяти пѣвцовъ подъ впечатлѣніемъ очень распространеной солдатской пѣсни „Поле Турецкое“, хотя неимѣющей никакого отношенія къ „Полю чистому“ по своему тексту, но имѣющей очевидную связь съ нею въ напѣвѣ („см. „Поле Турецкое“, № 95) **).

*) Также въ сборникѣ гг. Весселя и Альбрехта.

**) Текстъ пѣсни „Поле чистое“ есть въ сборникѣ г-на Магницкаго и представляетъ

— 73 —

Ш. КУБАНЬ (Донъ, Уралъ).

№ 12. Земли Войска Донскаго.

1. Какъ за рѣчушкой, за Кубанушкою *),
Тамъ ходилъ, тамъ гулялъ казакъ молодой.

2. Шелку травушку рвалъ, на огоничекъ бросалъ,
На огоничекъ бросалъ, свои раны засыпалъ.

3. „Ужъ вы, раны мои, вы тяжелыя,
Вы до сердца дошли, ужъ вы кровью сошли“.

4. Помералъ казакъ, сталъ приказывати:

„Ужъ ты, конь, ты, мой конь, ты товарищъ дорогой,

4. Ты бѣги, не скачи, по дорожкѣ вдоль,
По дорожкѣ вдоль, ты на тихій Донъ **),

6. По дорожкѣ вдоль, ты на тихій Донъ....
Ты на тихій Донъ къ отцу, къ матери родной.

7. Ты ударъ конпытòмъ объ новые ворота“....
Совстрѣчала коня молодая жена:

8. — „Ужъ ты, конь, ты мой конь, гдѣ товарищъ твой?“.
— „А товарищъ мой за Кубанью за рѣкой***),

9. А товарищъ мой за Кубанью за рѣкой....
За Кубанью за рѣкой, самъ женился на другой.

10. Оженила его чужа дальня сторона,
Благословила его мать сырая земля,

11. Благословила его мать сырая земля
Обвѣнчала его пуля быстрая!“

старинный варіант „Горъ“, весьма хорошо сохранившійся, но замѣнившій степь
помѣлъ и молодецкое тѣло солдатскимъ: начинается пѣсня такъ:

„Сидитъ воронъ, сидитъ черный,

Онъ во когтяхъ держитъ чёрна сокола“

и затѣмъ имѣется вставка нигдѣ не встрѣчающаяся: „въ тѣ кусты прилетали“:

„Три ворона, три брата родные;

Три ласточки, три касаточки“.

*) Начинаютъ эту пѣсню такъ же: „Ай по Дону, Донъ по широкому Донѣ“. Такъ собственно она и была намъ спѣта, но въ большинствѣ варіантовъ она начинается такъ, какъ мы помѣщаемъ, и думаемъ, что послѣднее вѣрнѣе. Обращеніе къ Дону, очевидно, позднѣйшее измѣненіе вслѣдствіе близости къ нему казацкаго наследія.

*) „Тихій Донъ“ иногда опускается и поется прямо: „къ отцу къ матери родной“.

**) Этотъ отвѣтъ коня „за Кубанью за рѣкой“ остается всегда, какъ бы пѣсню
ни начинали „по Дону“ ли, за „Кубанью“ ли.