ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА

„ИЛЛЮСТРИРОВАННУЮ БИБЛЮТЕКУ НИВЫ“ на 1896-й годъ,

содержащую въ себѣ поэмы Дюна Мильтона

„Потерянный Рай“ и „Возвращенный Рай“.

Съ 50-ю картинами ГУСТАВА ДОРЭ. Переводъ съ англ. А. Шульговской, вновь провѣренный и дополненный многими примѣзаніями.

Поэма „Потерянный и Возвращенный Рай“ Джона Мильтона выйдёт въ свѣтъ въ течение 1896 г. роскошнымъ изданіемъ, въ видѣ 12-ти ежемѣсячныхъ выпусковъ, — по одному выпуску въ началѣ каждогоъ мѣсяца, — которые составятъ одинъ томъ большого формата, in folio.

Успѣхъ, который имѣла издаваемая нами уже въ течении трехъ лѣтъ „ИЛЛЮСТРИРОВАННАЯ БИБЛЮТЕКА НИВЫ“, показываетъ, что и у насъ существуетъ серьезный интересъ къ роскошнымъ иллюстрированнымъ пэданіямъ, и на 1896 годъ мы рѣшили предложить одно изъ самыхъ гениальныхъ созданий всемірной литературы — поэму Джона Мильтона „ПОТЕРЯННЫЙ и ВОЗВАЩЕННЫЙ РАЙ“, съ пллюстраціями знаменитаго художника Густава Дорэ.

Первое изданіе поэмы Джона Мильтона, вышедшее въ 1878 г., стоило 25 р., а когда осталось небольшое, сравнительно, количество экземпляровъ, цѣна изданія была повышена до 50 р., и тѣмъ не менѣе оно находило покупателей и въ настолщее время совершенно распродано. Предпринимаемое нами теперь новое, новорое изданіе будетъ такъ же роскошно, какъ первое, такого же формата in folio, съ тѣми же превосходными иллюстраціями Густава Дорэ. Несмотря на это, мы однако нашли возможнымъ назначить за него цѣну вдвое меньшую противъ перваго изданія и, чтобы облегчить пріобрѣтеніе изданія, допустили разсрочку подписной платы на нижеозначенныхъ весьма льготныхъ условіяхъ.

Подписная цѣна изданія:

Безъ д. ставки въ С.-Петербургѣ 12 руб.

Безъ дставки въ Москвѣ, въ конторѣ Н. Н. Печковской 13 руб.

Съ доставкою въ С.-Петербургѣ и съ пересылкою иногороднымъ 14 руб.

Съ пересылкой за границу. 16 руб.

Допускается разсрочка подписной платы на слѣдующихъ условіяхъ:

Въ ДАВА СРОКА:
при подпискѣ. . . . . 6 р. 7 р.
„ 1 юня. . . . . . . 6“ 7,

Въ ТРИ СРОКА:
при подпискѣ. . . . . 4 р. 5 р.
„ 1 марта. . . . . . . 4“ 5
„ 1 юня. . . . . . . 4“ 4

Въ ЧЕТЫРЕ СРОКА: Безъ дост. Съ дост. и перес. при подпискѣ. . . . 3 р. 4 р. къ 1 февраля. . . . 3“ 4“ „ 1 апрѣля. . . . 3“ 3“ „ 1 юля. . . . . . . 3“ 3“

Въ ШЕСТЬ СРОКОВЫ:
при подпискѣ. . . . . 3 р. 4 р. къ 1 февраля. . . . 2“ 2“ „ 1 апрѣля. . . . 2“ 2“ „ 1 юня. . . . . . . 2“ 2“ „ 1 юля. . . . . . . 2“ 2“ „ 1 августа. . . . 1“ 2“

Для гг. служащихъ какъ въ казенныхъ, такъ и въ частныхъ учрежденіяхъ допускается разсрочка платежа, за поручительствомъ гг. казначеевъ и управляющихъ, на еще большѣ льготныхъ условіяхъ.

Первый выпускъ вышелъ въ свѣтъ и поступилъ въ продажу. Изъ конторы изданій А. Ф. Маркса этотъ первый выпускъ высылается за 1 р., который можно посылать почтовыми марками въ заказныхъ письмахъ. Остальные выпуски отдаѣльно не продаются. Съ наложеннымъ платежемъ и въ переплетахъ изданіе не высылается. Крышки для переплета поступать въ продажу въ свое время.

Иллюстрированное объявленіе о подпискѣ на „Потерянный и Возвращенный Рай“, отпечатанное на превосходной бумагѣ, въ видѣ изященной брошюры въ 16 страницъ, и украшенное нѣсколькимъ гравюрами, ВЫСЫлается всѣмъ интересующимся изданіемъ безплатно.

Съ требованіями обращаться въ Контору изданій А. Ф. Маркса, въ С.-Петербургъ, Малая Морская, д. № 22.

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ШАРМАНЩИКИ.

(РАЗСКАЗЪ).

I.

Вступленіе.

Взгляните на этого человека, медленно переступающего по тротуару; всмотритесь внимательнѣе во всю его фигуру. Разодранный картузъ, изъ-подъ котораго въ безпорядкѣ вырываются длинные, какъ смоль черные волосы, падающіе на худощавое загорѣвшее лицо, куртка безъ цвѣта и пуговицъ, гарусный шарфъ, небрежно обмотанный вокругъ смуглой шеи, холстинные брюки, изувѣченные сапоги и наконецъ огромный органъ, согнувшій фигуру эту въ три погибели, — все это составляетъ принадлежность злополучнѣйшаго изъ петербургскихъ ремесленниковъ—шарманщика. Въ особенности наблюдайте за нимъ на улицѣ: лѣвая рука его съ трудомъ вертитъ мѣдную ручку, прикрѣпленную къ одной изъ сторонъ органа; звуки то заунывные, то веселые вырываются изъ инструмента, оглашая улицу, между тѣмъ какъ взоры хозяина внимательно устремлены на окна домовъ; онъ прислушивается къ малѣйшему крику, зову, и едва встрѣчаетъ привѣтливый взглядъ, какъ тотчасъ ставитъ свою шарманку и начинаетъ играть лучшую пьесу своего репертуара. Каждый разъ, какъ которая-нибудь изъ трубъ, позабывъ уваженіе къ человѣческимъ ушамъ, запищитъ неестественно и нескладно, — посмотрите, какъ старательно завертитъ онъ рукою, думая тѣмъ загладить недостатки пискливаго своего инструмента и не возбудить въ слухъ вашемъ непріят-

— 6 —

наго ощущенія. Форточка отворяется, пятакъ или грошъ, завернутый въ бумажку, падаетъ къ ногамъ его въ на-граду за труды; но часто, весьма часто, истощивъ напрасно свой репертуаръ, онъ медленно удаляется, грустный, уны-лый, не произнося ни жалобы, ни ропота. Онъ ужъ давно привыкъ къ такой жизни.—Какая бы на улицѣ ни стояла погода, знойный жаръ, дождь, трескучій морозъ, вы его увидите въ томъ же костюмѣ, съ тою же шарманкою на спинѣ,— и все для того, чтобъ получить мѣдный грошъ, а иногда и „надлежащее распеканье“ отъ дворника, при-сланнаго какимъ-нибудь регистраторомъ, вернувшись изъ департамента и послѣ сытнаго объда расположившимся лихо всхрапнуть. Часто шарманка кормить цѣлое семей-ство, и тогда можете себѣ представить, сколько ужасныхъ чувствъ волнуютъ горемыку при каждомъ тщетномъ поку-шеніи растрогать большею частію несострадательную къ нему публику. Изъ всѣхъ ремеслѣ, изъ всѣхъ возможныхъ способовъ, употребляемыхъ народомъ для добыванія х.гѣба, самое жалкое, самое неопределенное, есть ремесло шар-манщика. Нѣтъ ремесленника, который приобрѣталъ бы копейку, не имѣя въ виду явнаго барыша: полунищая баба въ грязномъ салопѣ, покрытомъ заплатками сверху до низу, продающая на Сѣнной площади вареный карто-фель, прикрываемый, для сохраненія въ немъ надлежащей теплоты, известнымъ способомъ, то-есть безъ помощи чего-нибудь посторонняго, ком-тряпья, составляющего ея исподнее платѣ,—приглашая гг. инвалидовъ и мужиковъ „на картофель, на горячій, служба, служба! на карто, на карто... кавалеръ, на горячій, на карто, на карто...“ и та даже совершенно увѣрена, что вернется домой съ доброю краюхой хлѣба, достаточной величины, чтобы накормить двухъ-трехъ пострѣлять мужескаго или женскаго пола, что очень часто трудно бываетъ разобрать, если судить по од-ной одежѣ. Шарманщикъ же, спускаясь изъ-подъ кровли пяти-этажнаго дома или подымаясь изъ своего подвала, рѣдко бываетъ увѣренъ, доставить ли ему скудный его промыселъ кусокъ хлѣба, соберетъ ли онъ столько денегъ, чтобы въ концѣ мѣсяца заплатить за квартиру,—большею частію уголъ, нанимаемый имъ у той же торговки карто-фелемъ, которая за неисправный платежъ будетъ въ правѣ прогнать его со двора. Вникнувъ хорошенько въ нравствен-ную сторону этого человѣка, находишь, что подъ грубою его оболочкою скрывается очень часто доброе начало —

— 7 —

совѣсть. Онъ могъ бы, какъ другіе бѣдняки, просить по-
даяніе; чтò останавливаетъ его? Къ чему таскаетъ онъ
цѣлый день на спинѣ шарманку, лишаетъ себя свободы,
убиваетъ цѣлые мѣсяцы на дрессировку собаченокъ, или
изощрлетъ свое терпѣніе, чтобы выучить обезьлу дѣлать
разныя штуки? Что же вынуждаетъ его на такие подвиги,
если не чувство, говорящее ему, что добывать хлѣбъ по-
даяніемъ или плутовствомъ безчестно? Я не хочу здѣсь
представлять шарманщика идеаломъ добродѣтели; еще
менѣе расположенъ я доказывать, что добродѣтель соста-
вляетъ въ наше время исключительный удѣлъ шарман-
щиковъ и что, слѣдовательно, вы должны запастись шар-
манкою и отправиться съ нею по улицамъ, если считаете
себя добродѣтельнымъ; далекъ я также отъ мысли раз-
считывать на ваше состраданіе, представляя шарманщика
злополучнѣйшимъ изъ людей. Нѣтъ, я хочу только сказать,
что въ шарманщикѣ, въ его частной и въ общественной,
уличной жизни многое достойно вниманія. И если вы со
мною согласны, то мнѣ нечего и просить васъ читать
далѣе: вы это сдѣлаете сами... Я намѣренъ заняться своимъ
героемъ со всѣмъ подобающимъ усердіемъ...

## II.
### Разряды шарманщиковъ.

Трудно опредѣлить происхожденіе слова „шарманщикъ";
тѣмъ болѣе трудно, что оно, кажется, родилось на Руси
и обязано жизнію простолюдью. Называть незнакомое лицо
или предметъ безъ основанія, часто даже безъ очевиднаго
смысла, хотя подчасъ и характеристикески мѣтко, свой-
ственно русскому человѣку, который, какъ вы знаете, „за
словомъ въ карманъ не полѣзетъ“; недосугъ ему затруд-
няться въ причинахъ, почему и какъ, а тутъ же, экsprом-
томъ, отпуститъ онъ иногда такое, что послѣ думаешь,
думаешь, и все-таки не придумаешь, почему выразился
онъ такъ, а не иначе, назвалъ органъ шарманкой, а не
оглоблей, что было бы для него все равно... Если бъ я
принадлежалъ къ числу почтенныхъ мужей, пазывающихъ
себя корнесловами, то по новоду происхожденія слова шар-
манка предложилъ бы вамъ множество остроумныхъ дога-
докъ. „Всего вѣроятнѣе, сказалъ бы я, — что первоначаль-
ное слово было: ширманка и произошло отъ ширмъ, изъ-за
которыхъ Пучинелла (Цетрушка), донынѣ почти всегдашній

— 8 —

спутникъ шарманщика, звонкимъ своимъ голосомъ призы-
ваетъ зѣвакъ и любопытныхъ. Такое предположеніе, при-
совокупилъ бы я съ большею увѣренностію, тѣмъ болѣе
основательно, что первые, появившіеся у насъ органы были
неразлучны съ кукольною комедіей, существующею съ не-
запамятныхъ временъ въ Италіи". Но такъ какъ и безъ
того въ продолженіе разсказа я не отчаиваюсь вамъ на-
скучить, то, оставивъ въ покой происхожденіе слова, пере-
хожу къ самому шарманщику. Съ перваго взгляда кажется,
что всѣ шарманщики составляютъ одно цѣлое, одинъ
классъ уличныхъ промышленниковъ; но въ сущности под-
лежатъ они безчисленнымъ разрядамъ, рѣзко отдѣляю-
щимся другъ отъ друга, какъ занятіями, такъ и духомъ
національности. Шарманщики въ Петербургѣ вообще быва-
ютъ трехъ различныхъ происхожденій: итальянцы, нѣмцы
и русскіе. Между ними итальянцы занимаютъ первое
мѣсто. Они неоспоримые основатели промысла, составля-
ющаго у нихъ самобытную отрасль ремесленности, тогда
какъ русскіе и нѣмцы не болѣе, какъ послѣдователи, ко-
торые хватаются за шарманку, какъ за якорь спасенія отъ
голодной смерти, или по неспособности, чаще по неохотѣ
къ другому, болѣе дѣльному ремеслу.—Шарманщики рѣдко
начинаютъ свое поприще съ инструментомъ, отъ котораго
получили названіе; ручной органъ или, какъ принято на-
зывать, шарманка, есть уже слѣдствіе улучшеннаго со-
стоянія.—Тюлень, заключенный въ ящикѣ и показываемый
толпѣ съ обычнымъ присловьемъ: „посмотрите, господа,
на звѣря морского", высокій ящикъ, покрытый зеленымъ
сукномъ, съ какимъ-то дребезжаніемъ вмѣсто музыки, назн-
ваемый у шарманщиковъ „фортецыно англезе", віола съ
безконечнымъ скрипомъ и плясомъ хозяина и, наконецъ,
флейта или кларнетъ—вотъ средства, съ какими впервые
дебютируетъ шарманщикъ на своей обширной и богатой
разнообразными декораціями сценѣ—на улицахъ.—Послѣ
уже, спустя два или три года, достигаетъ онъ счастли-
вѣшаго дня (если только до того времени не нашелъ
другого средства добывать х.т.бъ), блистающего на блѣд-
номъ его горизонѣ, какъ блудящій огонекъ,—вожделѣн-
наго и прекраснаго дня, въ который на скопленныя деньги
покупаетъ онъ шарманку.—Съ этимъ пріобрѣтеніемъ осу-
ществляетъ онъ всѣ надежды, всѣ мечты, и, взваливъ на
спину свое сокровище, думаетъ только о томъ, какъ бы
обратить на себя вниманіе и получить возмездіе за всѣ

— 9 —

пропавшіе труды. То аккомпанируєть онъ вальсъ Ланнера
свистками и трелями, то присоединяєть къ себѣ двухъ
маленькихъ дѣтей, нанятыхъ у бѣдной трубочистихи или
прачки, и заставляетъ ихъ выплясывать безсмысленный
танецъ своего изобрѣтенія; то, если представляется счаст-
ливый случай, мѣняетъ тощую свою шарманку на другую,
чесравненно меньшую, но представляющую почтеннѣйшей
чубликъ съ одной стороны презанимательное зрѣлище:
Наполеона въ синемъ фракѣ и треугольной шляпѣ, вер-
тящагося вокругъ безносыхъ дамъ, съ ногъ до головы об-
лѣпленныхъ фольгою.—Если владѣлецъ этого сокровища
итальянецъ, то онъ непремѣнно вступить съ вами въ раз-
говоръ и, объясняя значеніе каждой куклы порознь, не
утерпитъ, чтобъ не выбранить хорошоенько Наполеона и
Богъ вѣсть почему кружащихся съ нимъ австрійскихъ
дамъ. Если ему снова случается накопить нѣсколько де-
негъ, желанія его простираются тогда еще далѣе: онъ
покупаетъ высокій органъ съ блестящими жестяными тру-
бами, мѣдными бляхами, золотыми кистями, горделиво ка-
чающійся на зеленой телѣжкѣ, везомой бурою клячею. И
дѣйствительно, такое приобрѣтеніе достойно всѣхъ по-
жертвованій: во-первыхъ, органъ не приходится носить,
слѣдовательно, менѣе труда; во-вторыхъ, его можно возить
по дачамъ, гдѣ, какъ извѣстно, люди какъ-то добрѣе, самые
солидные отцы семейства наклоннѣе къ невиннымъ буко-
лическимъ удовольствіямъ, приѣхавшіе гулять особенно рас-
чоложены тратить деньги, а главное—много дѣтей, которые
вообще большіе любители кукольной комедіи и шарманки;
все это имѣть значительно благодѣтельное влияніе на
доходъ шарманщика, въ особенности, если онъ обладаетъ
умѣньемъ занять хорошую позицію и задать серенаду
кстати.—Не всѣмъ, однако, улыбается фортуна; есть бѣд-
няки, до глубокой старости осужденные наигрывать одну
и ту же арію на кларнетѣ, или выплясывать трепака по
уличному паркету, устланному булыжникомъ, аккомпанируя
себѣ віюлою.

Впрочемъ, такъ начинаютъ карьеру свою одни только
„мѣщане“ этого класса промышленниковъ; „аристократія“
вступаетъ на нее съ большимъ достоинствомъ.

Шарманщики-аристократы рѣдко ходить поодиночкѣ,
чо большею частью компаніею; одинъ несетъ богатую шар-
манку, увѣнчанную бубенчиками, другой—обезьяну въ гу-
сарскомъ платьѣ и тирольской шляпѣ, третій—ширмы и

— 10 —

лящикъ, наполненный куклами, одѣтыми въ разноцвѣтное тряпье, испещренное блестками; шествіе закрываетъ ста-
рый осѣдланый пудель, служащій гусару въ тирольской шляпѣ вмѣсто лошади. Другіе блуждаютъ цѣлымъ орке-
стромъ; третьи присоединяютъ къ себѣ гаера, который на
дырявомъ коврѣ дѣлаетъ salto mortale при завываніи шар-
манки; романсы съ аккомпаньеманомъ арфы, ученыя со-
баки; двѣ или три скрипки и кларнетъ, разыгрывающіе
вѣчно одинъ и тотъ же галопъ—все это показываетъ уже
нѣкоторымъ образомъ зажиточность хозяевъ и высоко ста
витъ ихъ надъ многочисленнымъ классомъ „мѣщанства“
Впрочемъ, и здѣсь, какъ всюду, разница сглаживается
деньгами. Скромною жизнью, шарманщику-мѣщанину слу-
чается накопить маленькую сумму и тогда „аристократія“
(живущая несравненно богаче, семействомъ, и если впа-
дающая иногда въ крайнюю нищету, то единственно по
духу спекуляціи, чрезвычайно, какъ увидимъ ниже, въ ней
развитому) спускается съ своихъ подмостковъ и, какъ бы
движимая добрымъ чувствомъ, сближается съ прежнимъ
отверженцемъ, принимаетъ его въ компанію, или, если
денегъ у него не окажется болѣе, чѣмъ предполагалось,
привязываетъ его къ себѣ и еще прочнѣйшими узами—
узами родства. Нужно замѣтить, что деньги—единствен-
ное условіе сближенія между двумя этими разрядами, вѣ-
но враждующими...

Ш.

Итальянскіе шарманщики.

Происхожденіе ихъ чрезвычайно темно; большею частью
получаютъ они жизнь подъ деревянною полуразвалившеюся
кровлею хижины, живописно расположенной въ Апеннин-
скихъ горахъ, переименованныхъ ими въ monte Perpi. Ро-
дители ихъ — полунищіе горцы, исполняющіе, за недостат-
комъ земли, или по сродной всѣмъ итальянцамъ лѣности,
скромную должность пастуховъ. Не имѣя достаточно хлѣ-
ба, чтобъ кормить часто многочисленное семейство, они
отдаютъ дѣтей своихъ старому шарманщику, вернувше-
муся на родину и выпужденному спустя нѣсколько вре-
мени снова принятіяся за шарманку и блуждать по бѣ-
лому свѣту. Такимъ образомъ, мальчикъ покидаетъ род-
ной кровъ, отца, мать и, вѣрившись судьбѣ, спускается
съ своихъ горъ, надѣлись когда-нибудь увидѣть ихъ снова.

— 11 —

Швейцарія, Тироль, Франція, Германія — вездѣ наигрываетъ онъ пять или шесть пѣсенъ, составляющихъ весь репертуаръ его; нѣтъ ни одного городка, бурга, селенія, которое не слышало бы ихъ по нѣскольку разъ. Наконецъ, доходятъ до него слухи, что гдѣ-то на сѣверѣ, въ Россіи, собратья его рѣдки, что тамъ можетъ онъ получить вѣрный барышъ: туда! a Pietroborgo! восклицаетъ бѣднякъ, и предпринимаетъ трудный походъ. Его неomanuли: трудность дороги дѣйствительно вознаграждается грошами, довольно щедро выбрасываемыми на дворы и улицы. Иногда направляетъ онъ путь свой не прямо къ столицѣ, но обходитъ сначала провинціи, посѣщаетъ города, ярмарки, деревни и, скопивъ нѣсколько денегъ, является въ столицу, гдѣ нанимаетъ работниковъ изъ своего званія.— Мало-по-малу, съ прибылью денегъ, итальянецъ отстаетъ отъ бродячей жизни, заводитъ кругъ знакомства съ отечественниками-ремесленниками, гаерами, канатными плясунами, фигурщиками, носящими вѣчнаго амура съ сложенными накрестъ руками, кошку, болтающую вправо и влѣво головою, Наполеона, окрашеннаго розовой краской, всѣхъ возможныхъ формъ, видовъ и несходствъ, и, наконецъ, женится на дочери одного изъ своихъ пріятелей. Заведшись такимъ образомъ хозяйствомъ, итальянскіе шарманщики неизвѣстно почему избираютъ жилище въ Подьяческихъ и Мѣщанской. Маленькій двухъ этажный деревянный домъ, выкрашенный всегдашнею зеленогрязною краскою и возвышающійся въ углу темнаго двора, служитъ имъ убѣжищемъ. Наружность такого рода строеній облѣплена обыкновенно галлерей, на которую съ трудомъ взбираешься по шаткой лѣстницѣ, украшенной по угламъ (у каждой двери) кадкою, на поверхности которой плаваютъ яичные скорлупы, рыбій пузырь и нѣсколько угольевъ; вообще лѣстницы эти, не считая уже спиртуознаго запаха (общей принадлежности всѣхъ петербургскихъ черныхъ лѣстницъ), показываютъ совершенное незуваженіе хозяевъ къ тѣмъ, которымъ суждено спускаться и подниматься по нимъ. Квартира шарманщика почти всегда находится въ концѣ такой галлерей, по причинѣ дешевизны, и состоитъ изъ двухъ комнатъ, сдѣланныхъ изъ одной.

Если вы хотите имѣть о ней точное понятіе, то потрудитесь нагнуться и войти въ первую комнату. Первый предметъ, на которомъ остановятся ваши взоры, отума-

— 12 —

ненные слезою (по причинѣ спиртуозности лѣстницы), будетъ неимовѣрной величины русская печь, покрытая копотью и обвѣшанная лохмотьями, составляющими гардеробъ хозяевъ; стѣны и потолокъ усѣяны тѣми пріятными насыкомыми, которые пользуются честію носить названіе, одинаковое съ извѣстнымъ европейскимъ народомъ. (Я выразился бы и проще; но боюсь людей, не привыкшихъ „сморкаться“ тамъ, где есть возможность „обойтись посредствомъ платка“)... Стѣны эти окружены длинными скамьями, на которыхъ въ разныхъ, чрезвычайно неграціозныхъ положеніяхъ лежатъ работники—русскіе, нѣмцы, итальянцы, нанятые хозяиномъ, какимъ-нибудь signor Charlotte Bonissy. Посреди комнаты стоять ящики съ соломою, и три или четыре обезьяны не перестаютъ въ нихъ возиться и пищать самымъ непріятнымъ дискантомъ; нѣсколько ширмъ, коробокъ съ куклами, мѣшковъ съ мукою и каронами разбросано по разнымъ угламъ; кадка съ попоями издаетъ изъ-подъ печки особенно непріятный запахъ; дымъ, віясы изъ коротенькихъ деревянныхъ трубокъ (необходимой принадлежности русскихъ работниковъ), наполняетъ освобожденное отъ хлама пространство; говоръ, хохотъ, пискъ обезьянъ, лай собакъ, визгъ дѣтей—заглушаютъ храпѣнье нѣсколькихъ шарманщиковъ, сверхъ естественно согнувшихся на печкѣ, на лавкахъ и на полу. Наконецъ, одно маленькое окно пропускаетъ въ комнату нѣсколько лучей свѣта, и то не всегда, потому что если въ комнатіи есть хоть одинъ русскій человекъ, то стекла непремѣнно залѣплены разными фигурками, съ извѣстнымъ искусствомъ вырѣзанными изъ сахарной бумаги, между которыми козелъ съ необыкновенно большими рогами и бородою прежде всѣхъ бросается въ глаза. Вторая комната представляетъ совершенно противоположное зрѣлище; тутъ тотчасъ замѣтно присутствіе женщинъ. Не только чистота и порядокъ составляютъ отличительное ел свойство, по даже замѣтно нѣкоторое притязаніе на роскошь: стѣные часы огромнаго размѣра, годные для любой башни, съ привѣшенными вмѣсто гирь кирпичами; на окнахъ горшки съ жиденькими растеніями, занавѣски, комодъ, столъ съ блистающимъ самоваромъ, широкал постель, наконецъ, шарманки различныхъ величинъ и свойствъ, въ рядъ расположенные вдоль стѣны—показываютъ присутствіе самого хозяина. Едва часы пробили восемь, какъ все народонаселеніе квартиры пробуждается, опоражни-

— 13 —

ваетъ чашку щей или макаронъ и, взваливъ на плечи
каждый свою принадлежность, спускается на улицу, гдѣ,
раздѣлившись на партіи, принимаетъ разныя направленія.
Главный промыселъ итальянцевъ — кукольная комедія.
Разумѣется, та, которая доставляетъ на нашихъ дворахъ
столько удовольствія подмастерьямъ въ пестрядинныхъ ха-
латахъ, мамкамъ и дѣтямъ, а подчасъ и взрослымъ, не
похожа на ту, которую вывезъ онъ изъ своего отечества.
Обрусѣвшій итальянецъ перевелъ ее какъ могъ на сло-
вахъ русскому своему работнику, какому-нибудь забул-
дыгѣ, прошедшему сквозь огонь и воду, обладающему не-
обыкновенною способностью врать не запинались и при-
правлять вранье свое прибаутками,— и тотъ уже переобраз
овалъ ее по-своему. Нигдѣ характера народнаго русскаго
юмора такъ сильно не проявляется, какъ въ передѣлахъ
такого рода; нигдѣ такъ рѣзко не выказывается обѣднякъ,
на фуфу зарабатывающій копейку. Въ діалогахъ Пучи-
нелла русскаго произведенія и соотѣствующихъ ему пер-
сонажей, въ ихъ дѣйствіяхъ, въ самомъ расположеніи ко-
медіи, ими представляемой, вы тотчасъ найдете сродство
съ тѣ лескими пѣснями, въ которыхъ слова набраны
только для риёмы и не заключаютъ въ себѣ ничего, кромѣ
риёмы, съ тѣми сказками, гдѣ все дѣлается по щучему
велѣнию и ни въ чемъ разсказчикъ ни себѣ, ни слуша-
телямъ не отдаетъ отчета. Напримѣръ, при всѣхъ моихъ
стараніяхъ, я никакъ не могъ добится, почему въ извѣст-
ной уличной комедіи, особенно любимой народомъ, является
лицо, совершенно постороннее дѣйствію, ни съ которой сто-
роны, повидимому, не нужное,—лицо, извѣстное подъ име-
немъ „Петрушки“, безъ которого, какъ вы знаете, не об-
ходится ни одно уличное представление? Или, по какой
причинѣ, прежде нежели (въ той же комедіи) чортъ —
чрезвычайно похожій на козла — долженъ увлечь Пучи-
нелла, являются на сцену два арапа, играющіе палкою и
прерывающіе дѣйствіе? — д.ля чего?.. Попробуйте добиться
у шарманщика! — „Нѣтъ-съ, ужъ оно такъ, прежде-съ
арапы, а ужъ послѣ чортъ уносить Пучинелла, ужъ такъ
водится, такъ быть слѣдуетъ“, — отвѣчаетъ онъ, оставивъ
васъ въ совершенномъ передумѣніи насчетъявленія
Петрушки и обоихъ араповъ.

Впрочемъ, кукольная комедія не есть еще единствен-
ный ресурсъ итальянскаго шарманщика; учёпыя обезьяны,
уличный гаеръ составляютъ также исключительную его

— 14 —

принадлежность и кромѣ того жена и дочери (разумѣется, если таковыя есть налицо) не мало способствуютъ къ благосостоянію дома. Выражаясь такъ, я хочу сказать только, что мать выливаетъ изъ воска херувимчиковъ, разыгрывающихъ на вербахъ не маловажную роль, а дочери, хорошенькія итальяночки съ продолговатыми личиками, шьютъ по заказу платья, или раскрашиваютъ модныя картишки и верхушки помадныхъ бачокъ. Вообще, итальянскіе шарманщики не представляютъ намъ толпу безпутныхъ бродягъ, но, напротивъ того, картину скромныхъ и тихихъ ремесленниковъ. Они чрезвычайно любятъ свое ремесло и считаютъ его благороднымъ искусствомъ, художествомъ; я никогда не забуду, какъ разъ одинъ изъ нихъ, на вопросъ мой: „каково идутъ дѣла его въ Петербургъ?“ отвѣчалъ мнѣ ломанымъ французскій языкомъ: „Oh! mon signore, nous povero artisto pas bien vivere à Pietroborgo; à Pietroborgo un n'aime pas beaucoup les artisto... le publiko ne pas aimer la musica, signore...!“ Страсть къ благородному искусству часто простирается до того, что итальянецъ проводить цѣлые мѣсяцы на улучшеніе шарманки; онъ обладливаетъ ее разумѣнными, украшеніями, прикрѣпляетъ къ сторонѣмъ ея треугольникъ, бубенчики, тарелки, турецкій балабанъ, навѣшиваетъ колокольчики и, приведя все въ движение веревочкою, привязанною къ ногѣ, самодовольно посматриваетъ на своихъ собратьй, воображая себя обладателемъ восьмого чуда въ мірѣ.—Помѣщикъ, показывающій вновь выстроенный домъ свой, не пропуская малѣйшей подробности, и хвастающій даже устройствомъ тѣхъ мѣстъ, куда никто не заходитъ безъ настоящительной нужды, не такъ старается вырвать у васъ похвалу, какъ шарманщикъ, только что купившій шарманку. Онъ нѣсколько разъ откроетъ ее, развинтить, попросить васъ посмотреть внутренность, пощупать, погладить, повертѣть ручкою, наконецъ, опредѣлить ея цѣнность, и все для того только, чтобы не у权利ить въ вашемъ мнѣніи себя и горемычное ремесло, свое.

Имѣя столько средствъ къ паживанію денегъ, итальянскіе шарманщики легко могли бы, по прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ, вернуться въ свои горы, обезпеченные на всю жизнь, но природное влеченіе къ деньгамъ и спекуляціямъ часто ввергаетъ ихъ снова въ нищенское состояніе. То фабрика гипсовыхъ фигуръ, какъ извѣстно, раскупающихся плохо и за безцѣнокъ; то постройка балагана на

— 15 —

Адмиралтейской площади, гдѣ показывают ученыхъ обез-
янъ, китайскія тѣни, кукольную комедію,—что все въ общей
сложности представляетъ хозяину болѣе издержекъ, не-
жели барыша, то, наконецъ, попытка основать какое-ни-
буть ремесленное заведеніе—одно изъ такихъ предпріятій,
рано ли, поздно ли, разоряетъ бѣднаго труженика въ
пухъ и снова вынуждаетъ бродить по улицамъ съ шар-
манкою, собирать по грошу и кормить семейство кускомъ
черстваго хлѣба, добываемаго трудомъ и потомъ.

IV.

Русскіе и нѣмецкіе шарманщики.

Хотя шарманка рѣдко бываетъ удѣломъ нѣмцевъ, все-
таки сходство промысла даетъ имъ мѣсто въ общемъ
классѣ, нами описываемомъ.

Нѣмецкіе шарманщики бываютъ двухъ родовъ. Одни
приходять къ намъ изъ Швейцаріи, Тироля, Германіи и
промышленія съ самаго дѣтства, другие образовались въ
Петербургѣ слѣдствіемъ какихъ-нибудь жизненныхъ пере-
воротковѣ ру обще, частный бытъ какъ тѣхъ, такъ и дру-
гихъ не післяставляетъ большого интереса. Они живутъ
кучками на Сѣнной и Гороховой въ самомъ жалкомъ и
незавидномъ положеніи. Ужъ въ томъ отчасти ихъ натура
виновата. Итальянцъ, напримѣръ, преданъ своему ре-
меслу душой и тѣломъ; онъ оборотливъ, смѣтливъ, хитеръ,
веселъ и веселостію свою завлекаетъ, интересуетъ, элек-
тризуетъ свою публику. Нѣмецъ—сущая флегма; онъ вялъ,
небреженъ и не возбуждаетъ никакого участія въ рус-
скомъ человѣкѣ, который любить, чтобъ его тѣшили, не
жалѣя усилий. Онъ никогда не старается васъ позабавить,
пронзвести на васъ пріятное впечатленіе; напротивъ, вся
его цѣль—надобѣсть кому-нибудь одною и тою же скучною
аріею и получить деньги отъ выведенного изъ терпѣнія
обывателя, съ условіемъ оставить его въ покой.

Вотъ политика нѣмецкаго шарманщика, не всегда при-
носящая денежный результатъ. Впрочемъ, средства ихъ
промышленія довольно многочисленны: органъ, издающій писк-
ливые звуки—„По всей деревнѣ Катенька“, сопровождае-
мые зауньевымъ аккомпаниментомъ хозяина; арфа, на
которой обыкновенно играетъ сухощавая нѣмка въ огром-
нымъ чепцѣ и черной шали, нѣмка съ лоснящимся крас-
тнымъ лицомъ и необыкновенно острымъ носомъ,— въ

— 16 —

то время, какъ мужъ ея выдѣлываетъ на своей скрипкѣ
быстрыя варіаціи; ученыя собаки, прыгающія на заднихъ
лапахъ, подъ музыку знаменитой поѣздки Мальбруга въ
походъ, и боязливо посматривающія на плечистаго хо-
зяина, вооруженнаго бичомъ, годнымъ для слона; віола съ
приплясываніемъ и присвистываніемъ маленькаго тироль-
ца, одѣтаго въ національный костюмъ; наконецъ, бро-
дячіе оркестры, состоящіе или исключительно изъ од-
нихъ тромбоновъ, оглушающихъ скромныхъ жителей дво-
ровъ, или изъ двухъ-трехъ скрипокъ да кларнета. Кромѣ
того, подобно итальянцамъ, нѣмцы-шарманщики имѣютъ
еще частные промыслы: приготовляютъ зажигательныя
спички, курительныя свѣчи, порошки, воспитываютъ щен-
ковъ, которыхъ, по окончаніи курса, передаютъ инвалиду
съ раздутой губой, а инвалидъ сбываетъ ихъ чувствитель-
нымъ томнымъ барынямъ, носящимъ букли и ридикюль,
или чиновникамъ, отцамъ семейства, любящимъ дѣлать
сюрпризы дочерямъ и не находящимъ для такого употребленія ничего лучше мохнатыхъ болонокъ или курносыхъ мопсовъ.

Нѣмецкихъ шарманщиковъ въ Петербургѣ не много; боль-
шею частью они не долго остаются въ этомъ званіи, ни-
сколько не соответствующемъ ихъ характеру.

Выгнанный хозяиномъ безродный подмастерье, заку-
тившійся лакей, приказчикъ, пожертвовавшій хозяйскими
деньгами пристрастію къ орлянкѣ, свайкѣ и картамъ, а
иногда и бѣднякѣ, лишенный мѣста несираемымъ ба-
риномъ, составляютъ незначительную часть русскихъ шар-
манщиковъ, ежедневно шпіфующихъ петербургскіе тро-
туары. Непреодолимое влеченіе оставлять послѣдній грошъ
въ заведеніи подъ фирмою: „съ распивочной“, рано или
поздно, заставляетъ его обратиться къ итальянцу, содер-
жащему шарманщиковъ. Правда, и русскіе шарманщики
живутъ иногда въ независимости отъ итальянца-хозяина,
но ужъ не иначе, какъ компаніею; рѣдко, весьма рѣдко,
кто-нибудь изъ нихъ отдѣлается отъ толшы и живетъ.
одинъ съ своимъ органомъ; ему нужно непремѣнно „ком-
панство“, товарищи; онъ вообще склоненъ къ обществен-
ной жизни. Селатся они на Петербургской сторонѣ, въ
скромной лачужкѣ, обнесенной съ трехъ сторонъ огоро-
дами; четвертая же, какъ водится, смотритъ въ узкій пе-
реулокъ, въ перспективѣ котораго возвышается пестрая
будка. Въ этихъ жилищахъ выказывается вполнѣ харак-

— 17 —

теръ почленныхъ нашихъ соотечественниковъ, народныхъ виртуозовъ, со всемъ ихъ безпечнослью. Хотя горе (часто залетающее къ русскому шарманщинку) приводить его ино-гда въ такое положеніе, что хоть ложись да умирай съ го-лоду, но, несмотря на то, въ немъ, какъ и въ каждомъ русскомъ простолюдинѣ, не угасаетъ стремленіе къ „ху-дожеству“. Онъ непремѣнно оклеиваетъ стѣны свои лачуги любошытными картинками: „Торжество Мардохея“, „Аманъ у ногъ своей любовницы“, „Мужики Долбило и Гвоздило, побивающіе французовъ“, „Видъ города Сызрани“ (такого рода пейзажи состоять обыкновенно изъ маленькихъ при-горковъ въ видѣ сахарныхъ головокъ, расположенныхъ одинъ на другомъ, съ травкою на каждой вершинѣ и увѣнчанныхъ рядомъ кривыхъ куполовъ), „Портной въ страхѣ“ и тому подобныя созданія отечественной фантазіи рѣзко выдаются красными, пунцовыми и желтыми пятнами на законченныхъ стѣнахъ. Рядомъ съ изображеніемъ какого-нибудь фельдмаршала, занимающего съ лошадью все поле картины, вы увидите верхушку помадной банки съ над-писью: „а ла віолетъ“, или надъ трогательною сценою, погребеніе кота мышами, тотчасъ же приглѣпленъ пор-третъ Кизлярѣ-аги.

Нѣтъ ничего безпечнѣе русскаго шарманщика; онъ пи-когда не заботится о слѣдующемъ днѣ, и если случается ему перехватить кой-какія деньжонки, обезпечивающія его на нѣсколько дней, онъ не замедлить пригласить товари-щей въ ближайшій „кафе-ресторанъ“, гдѣ за сходную цѣну можно получить пиво, селедку и чай. Какъ неаполитанскіи лазарони, онъ не будетъ работать, если денегъ, добытыхъ утромъ, достаточно на вечеръ: нашатавшись досыта, нашъ виртуозъ возвращается домой и, если усталость не клонитъ его на жиденькій тюфякъ, служащій ему постелью, онъ предается мирнымъ занятіямъ, сроднымъ мягкой его душѣ: слушаетъ, какъ одинъ изъ его товарищей, грамотей трунны, читаетъ добытыя на толкучкѣ брошюрки. Его въ особен-ности восхищаютъ книги: „Жизнь нѣкотораго Аввакумов-скаго Скитника, въ брынскихъ лѣсахъ жительствовавшаго, и курьезный разговоръ души его при перебѣздѣ черезъ рѣку Стиксъ“, „Анекдоты Балакирева“, „Похожденіе Ваньки Каина со всеми его сысками, розысками и сумасбродною свадьбою“, „Исторія о храбромъ рыцарѣ Францытѣ Вен-цыанѣ и прекрасной королевѣ Ренцывенѣ“, „Козелъ бунтов-щикъ или Машина свадьба“, — сочиненіе удивительное,

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. І.

2

— 18 —

въ эпиграфъ которому прилажено: „всѣ сочиненія теперь
въ пыли, а это только-что взято изъ были“; „Кандрашка
Булавинъ“, „Вредъ отъ плянства“—книги, въ особенности
послѣдняя, чрезвычайно назидательныя, но приносящія
какъ читателямъ, такъ и слушателямъ мало существен-
ной Polyby.

Къ удивленію, въ публикѣ, русскій шарманщикъ какъ-
то не общежителенъ, онъ мало обращаетъ вниманія на
своихъ слушателей, всегда почти пасмуренъ, недоволенъ
собою, развѣ завлечетъ его дружескій ударъ по плечу зна-
комаго кучера съ привѣтствіемъ: „эхъ, братъ Ванюха!!“

V.
Уличный гаеръ.

Чердакъ одного изъ огромныхъ домовъ, окружающихъ
Сѣнную площадь, служитъ обыкновенно мѣстомъ его ро-
жденія. Какая-нибудь прачка, горничная третьяго разряда,
обманутая лакеемъ, раздѣляющимъ любовь свою между
кабакомъ и махоркою, причинаявленія на свѣтѣ буду-
щаго уличнаго гаера. Первый взглядъ, брошенный ново-
рожденнымъ на полухмельного отца своего, бываетъ часто
послѣднимъ взглядомъ; непостоянный, вскорѣ послѣ ро-
жденія на свѣтѣ залога любви, бросаетъ свою подругу и
чердакъ, съ твердымъ намѣреніемъ разыграть роль Лове-
ласа въ другихъ, болѣе удобныхъ мѣстахъ. Вѣдная жен-
щина остается такимъ образомъ одна въ своемъ жилищѣ,
гдѣ спартанецъ не нашелъ бы лишней роскоши. Убѣдив-
шись въ невѣрности своего любезнаго, она тотчасъ же
принимается за работу; чувство матери придаетъ ей новыя
силы и вскорѣ вознаграждаетъ потерянное время. Между
тѣмъ малютка растетъ; онъ уже бѣгаетъ по комнатѣ, ле-
печетъ несвязныя слова иѣстъ угоцья и глину, занмствуя
ихъ у печки-шалость, за которую мать имѣтъ причины
не слишкомъ строго взыскивать. Птичка покидаетъ гнѣздо,
едва почувствуетъ свои силы, и летить далеко въ небо,
купаясь въ синевѣ его, или спускается въ кущу пахучей
липовой рощи, оглашая громкимъ чиликаньемъ песчаный
берегъ близъ-журчащей рѣчки; точно такъ же и герой
нашъ оставляетъ родной чердакъ, почувствовавъ себя въ
силахъ помощію рукъ и ногъ спуститься по грязной лѣст-
ницѣ на улицу. Воспитаніе его окончено; природа была пер-
вымъ его наставникомъ, время довершить остальное. Тро-

— 19 —

туары и мостовая, давно пожираемые жаднымъ его взоромъ
съ чердака, гдѣ получил онъ существованіе, появляясь ему
теперь въ полномъ блескѣ, представляютъ тысячу развле-
ченій и удовольствій. Толпы такихъ же, какъ онъ, маль-
чишекъ, шарманщики, кукольная комедія, бабки, лотки,
уставленные анельсинами и пряниками, солдаты, про-
ходящіе по площади съ музыкою впереди — все это до
такой степени очаровываетъ молодое его воображеніе, что
онъ готовъ лучше цѣлыя сутки просидѣть на улицѣ подъ
дождемъ, любуясь на воду, извергаемую жолобомъ, нежели
идти домой. Но извѣстно всякому, даже не читавшему
дѣтскихъ прописей, что счастіе скоротечно и исполнено
треволненій. Едва минуло мальчугану восемь лѣтъ, какъ
заботливая мать уже думаетъ о томъ, какъ бы доставить
ему честное хлѣбное ремесло. То вталиваетъ его въ об-
щую колею уличной промышленности, привѣсивъ ему на
шею деревянный ящикъ, наполненный спичками, снабдивъ
его тросточками, сургучомъ, зелеными яблоками, или, если
есть кой-какія средства, избираетъ своему дѣтищу болѣе
прочное ремесло, поручая его богатому мастеровому. На-
тянувъ на плечи толстый полосатый халатъ, мальчикъ
становится подмастерьемъ. Хотя халатъ можетъ помѣстить
въ широкихъ полахъ своихъ трехъ такихъ молодцовъ,
но подмастерье, уже вкусившій разъ свободы, чувствуетъ
его тѣснымъ и, по возможности, старается стрясти съ себя
это иго. Избалованные мальчишки-товарищі скоро увле-
каютъ новичка; каждое воскресенье отравляются они на
Крестовскій на цѣлый день, гдѣ проявляется впервые
идея о кутежѣ. Съ пряниковъ и кедровыхъ орѣховъ пере-
ходитъ на трубку, съ трубки на вино; бѣднякъ, увлечен-
ный болѣе и болѣе, дѣлается негодяемъ и кончаетъ обык-
новенно карьеру свою у хозяина воровствомъ или побѣгомъ.

Выгнанный хозяиномъ или бѣжавшій отъ него, онъ
случайно сталкивается съ содержателемъ трупъи кочую-
щихъ фигляровъ; мать ли его стираетъ бѣлье на эту
трупну, или онъ самъ заводитъ знакомство, однимъ сло-
вомъ, бывшій подмастерье дѣлается членомъ труцпы, въ
качествѣ портного или саножника, съ назначеніемъ пере-
краивать извѣстныя лохмотья или приставлять подметки.
Но званіе это, вмѣсто того, чтобъ доставить ему кусокъ
хлѣба, дѣлается источникомъ всѣхъ его бѣдъ и несчастій.
Фигляры, волтижоры, канатные плясуны являются предъ
нимъ господами, героями; страждущее самолюбіе не даетъ

2*

— 20 —

ему покоя ни днемъ, ни ночью; ему грезится бархатный
камзолъ, шитый блестками, рукоплесканія, дружба и ра-
душіе фигляровъ, вмѣсто презрѣнія, и онъ рѣшается, во
что бы то ни стало, достигнуть высокой для него цѣли.
Хитрый хозяинъ, подмѣтивъ эту слабость и не имѣя особен-
наго желанія платить своему работнику, предлагаетъ ему,
вмѣсто денегъ, услуги; бѣднякъ съ восторгомъ принимаетъ
предложеніе и ввѣряетъ свои члены бичу и палкѣ хозяина.

Тутъ наступаетъ для него трудная школа, и если онъ
до конца выдерживаетъ ее, то по прошествіи нѣсколькихъ
летъ удостоивается приема въ компанію. Разумѣется, пре-
тензіи его на жалованье считаются дерзостію и потому
онъ немедленно переходитъ въ другую трупну уже дѣй-
ствующимъ лицомъ, съ правомъ быть выставленнымъ на
афишѣ. Въ этихъ трупахъ герой нашъ обязанъ выпол-
нять всѣ возможныя „ампула“ по благоусмотрѣнію антер-
пренера, какого-нибудь г. Каспара, Вейнерта, Добрандини
и т. д. Начиная съ обязанности ламповщика и кончая
почетнымъ званіямъ волтижора, переходитъ онъ всѣ со-
стоянія: поочередно является передъ почтеннѣйшей публи-
кой клоуномъ, Кассандромъ, паяцомъ, чортомъ, глотаетъ
шпаги, заженный ленъ, подымаетъ гриц, играетъ въ
пантомимахъ, кончающихся обыкновенно тѣмъ, что всѣ
дѣйствующія лица, безъ исключенія, исчезаютъ въ испо-
линской пасти холстяного чорта; дѣятельность его ино-
гда баснословна: онъ въ одно и то же представленіе
сзываетъ зрителей, продаетъ билеты на входъ, дѣлаетъ
salto mortale, танцуетъ на канатѣ, перепрыгиваетъ помощію
трамплина чрезъ двѣ падцать солдатъ, танцуетъ на лошади,
играетъ какую-нибудь роль въ слѣдующей за симъ пан-
томимѣ и часто довершаетъ представленіе колѣпцемъ изъ
русской пляски, отхватаннымъ съ приматоною трупы.
Но не продолжительна бдестящая эпоха его жизни; когда
масленая, а затѣмъ и святая недѣли миновали, онъ вы-
нужденъ безчестить (такъ выражается гаеръ) благородное
ремесло свое, вступивъ гасромъ къ богатому шарманщику,
съ условіемъ получать по двадцати пяти копейкъ мѣди
съ рубля, добытаго на дворахъ и улицахъ.

Должно замѣтить, что уличный гаеръ всегда почти рус-
скій; балаганные его товарищи, будучи иностранцами,
тотчасъ же по истеченіи праздниковъ увѣзаютъ за гра-
пину, оставить его на произволѣ судьбы. Спустясь съ сво-
ихъ подмостковъ на худощавый конеръ, бывшій Геркулесъ

— 21 —

показываетъ намъ свое искусство при завываніи шарманки
и гудѣніи тамбурина. Большую часть года уличный гаеръ
проводитъ у шарманщиковъ, и это время составляетъ не-
счастливую часть его жизни.

Деньги, получаемые на улицахъ, едва достаточны на
содержание, а такъ какъ онъ любитъ послѣ дневныхъ
трудовъ поисбиратствовать, то нажитое въ балаганѣ мало-
по-малу исчезаетъ въ заведеніяхъ. Съ каждымъ днемъ по-
ложеніе его становится хуже и хуже; къ концу года
остается у него одно платье, и онъ уже, по русскому обы-
чаю, сопрается угостить товарищей на послѣдній камзолѣ,
шитый блестками, какъ является хозяинъ балагана и за-
вербываетъ его на следующіе праздники. Безъ этого
прощай и камзолъ, и человекъ, все бы погибло! Несмотря
на скучною жизнь уличного гаера у шарманщика, онъ не
унываетъ духомъ, и хотя наружность его пасмурна, смо-
тритъ онъ неподобья и всегда ворчитъ, но это про-
должается только до минуты, когда онъ входитъ на дворъ,
намѣреваясь дать представленіе. Въ то время, какъ одинъ
изъ его товарищей разстилаетъ на мостовой тощій коверъ,
служащій ему ареною, гаеръ гордо посматриваетъ на толпу,
съвѣкавшуюся смотрѣть на него. Взглядите, съ какою само-
довольною улыбкою сбрасываетъ онъ съ себя длиннополый
сюртукъ, скрывающій пунцовый камзолѣ и широкіе бѣлые
шаровары. Бубенъ и шарманка играютъ интродукцію,
гаеръ встряхиваетъ курчавою головою, отходитъ нѣско-
ко шаговъ назадъ и, разбѣжавшись, становится на руки;
salto mortale следуютъ одно за другимъ, публика руко-
илещетъ, гроши сымлиются изъ оконъ, но гаеръ ничего
этого не принимаетъ; у него давно на носу ступъ, на
которомъ сидитъ маленькая дѣвочка, взятая изъ толны...
Унылые звуки „Лучинушки“ возвѣщаютъ конецъ пред-
ставленія; гаеръ надѣваетъ снова сюртукъ, нахлобучиваетъ
на взъерошенные свои волосы избуттую шляпу и покидаетъ
дворъ, преслѣдуемый тою же публикою, еще долго не по-
кидающею его.

Не всѣ уличные гаеры случайно попадаютъ въ тяжкое
свое ремесло; есть такие, которые посвящаются ему съ
самаго дѣтства. Дѣти стараго фигляра или гаера, они по-
неволѣ должны идти по стопамъ отца и обыкновенно кон-
чаютъ жизнь или на этомъ поприщѣ, или отъ неудач-
наго salto mortale. Положеніе ихъ самое несчастное; отъ
колыбели до гроба обречены они неимовѣрнымъ трудамъ,

— 22 —

не имѣя другого способа кормить себя, такъ какъ гаеръ по призванію имѣетъ всегда время отказаться отъ гаерства, коль скоро почувствуетъ его тягостнымъ. Часто слушается, что, проведши нѣ сколько лѣтъ въ этомъ званіи, онъ возвращается къ прежнему ремеслу своему, и вы не мало удивитесь, увидѣвъ того самаго гаера, которымъ восхищались на дворѣ, который такъ ловко ходилъ на рукахъ, держалъ на носу стулъ и повертывалъ на мизинцѣ тамбуринъ, съ шиломъ или ножницами въ рукахъ.

VI.

Публика шарманщика.

Зъ осенній вечеръ, около семи часовъ, партія шарманщиковъ поворотила съ грязнаго канала въ узкій переулокъ, обострененный высокими домами. Шарманщики замѣтно устали. Одинъ изъ нихъ, высокій мужчина, флегматической наружности, лѣниво повертывалъ ручкою органна и едва передвигалъ ноги; другой, навьюченный чирмами, бубномъ и складными козлами, казалось, пересталъ уже и думать объ усталости; только рыжій мальчикъ съ ящикомъ куколъ нимало не терялъ энергіи.

Шарманщики, кажется, намѣреваются войти въ ворота одного знакомаго и прибыльнаго дома.

Такъ! нѣтъ сомнѣнія! Комедія будетъ! Они вошли на дворъ, вотъ уже заиграли какой-то валѣсь и раздался пронзительный крикъ Пучинелла. Оборванный мальчишка, который до того времени спокойно сидѣлъ на тумбочкѣ, игралъ камешкомъ и дразнилъ сестру съ двумя маленькими ребятишками на рукахъ, вдругъ вскочилъ, едѣлалъ братьямъ еще гримасу и, перескочивъ чрезъ всю группу, сломя голову бросился на дворъ. Будочникъ, стоявшій тутъ же, съ приткленною къ стѣнѣ будкою, снисходительно упѣйнулся и понюхалъ березинскаго. Два солдата, занятые весьма интереснымъ разговоромъ, замѣтивъ вошедшихъ въ домъ шарманщиковъ, остановились, съ минуту оставались въ нервимости и, наконецъ, вошли.

Баба, съ необыкновенно-краснымъ лицомъ и вѣникомъ подъ мышкою, последовала ихъ примѣру; однимъ словомъ, эффектъ былъ произведень.

Отчего же бы и намъ не зайти? Дворъ широкъ и просторенъ; на него выходитъ до сотни оконъ. Посреди двора уже поставлены пирмы; флегматический носитель

— 23 —

шарманки успѣлъ уже уставить свою ношу на складныя козла и игралъ интродукцію. Представленіе не могло за-
медлиться, потому что на публику нельзя было жаловаться: она собѣгалась со всѣхъ сторонъ. Но шарманщикъ не пере-
ставалъ оглядывать окна, изъ которыхъ начинали вы-
совываться головы любопытныхъ, естественно ожидая отъ нихъ болѣе, чѣмъ отъ толпы сгруппировавшихся вокругъ
него зѣвакъ.

Крикъ Пучинелла раздается въ другой и третій разъ. верхніе этажи населяются, оживляются, кучи самыхъ разнообразныхъ головъ перевѣшиваются на подоконники; винденъ и чиновникъ въ пестромъ халатѣ, красной ермолкѣ и съ трубкою въ зубахъ; рядомъ съ нимъ артель работниковъ заняла цѣлыя шесть оконъ сряду; хорошенькая женщина и болонка помѣстились на сафьянной подушкѣ, брошенной на окно; кое-гдѣ выглянуло нѣсколько размалеванныхъ лицъ, обратившихъ на мгповеніе общее вниманіе.

Чиновникъ Өедосей Ермолаевичъ, весьма почтенный человѣкъ, занимавшій выгодное мѣсто и котораго самъ директоръ однажды потрепалъ по плечу, также былъ пробужденъ послѣ объденнаго отдыха призывными криками Пучинелла.

— Терешка! чтò это, братецъ, тамъ такое? закричалъ Өедосей Ермолаевичъ, зѣвая и потягиваясь.

— Шарманщики, сударь, отвѣчалъ Терешка, дѣлая дви-
женіе рукою и головою къ окошку.

— Да какъ же это они, братецъ... того?..

Но тутъ новый крикъ Пучинелла совершенно разбудилъ Өедосея Ермолаевича; онъ потянулся еще разъ, всталъ съ постели и засапанными глазами посмотрѣлъ на дворъ.

— Папенька, то, то, то, они вотъ все, вотъ такъ, вотъ все играютъ? спросилъ маленькій Ермолай Өедосеевичъ, таща всѣми силами отца къ окну. Ребенокъ гнусилъ, произнося послѣднія слова нараспѣвъ, что, впрочемъ, ni-сколько не мѣшало ему быть любопытнымъ и подавать большія надежды.

— Шарманщикъ, душечка...

— Нѣтъ, нѣтъ, то, вотъ они, вотъ такъ, вотъ все играютъ? продолжалъ ребенокъ, требуя непремѣнно объ-
ясненія.

— Шарманщикъ, душечка...

— Нѣтъ, нѣтъ, то, они все такъ...

По и мы, не находя отвѣтъ Өедосея Ермолаевича удовле-

— 24 —

творительнымъ, спустимся лучше внизъ вмѣстѣ съ нянькою, торопиво выносившею пискливаго ребенка, который не давалъ ей покоя цѣлые три часа.

Комедія должна начаться сію минуту, публикѣ некуда уже было помѣститься. Два солдата, долго колебавшіеся вмѣшаться въ толпу, стояли теперь на первомъ планѣ; ихъ плотно окружала орда мастеровыхъ въ изодранныхъ армякахъ, съ выпачкамиными sajaю лицами; мамки, пяньки, кормилицы съ ребятишками всѣхъ сортовъ и возрастовъ пестрѣли въ толпу яркими сарафанами; денщикъ, возвращаясь съ четверкою вакштафа, которую съ нетерпѣніемъ ожидалъ вновь произведенный прапорщикъ, казалось, позабылъ своего господина; босоногая дѣвчонка, остриженная въ кругокъ, стояла въ какомъ-то безсмысленномъ созерцаніи, держа въ рукахъ корзинку съ копеечными сухарями; толстый баринъ въ очкахъ, вышедшій подышать свѣжимъ воздухомъ, раздѣлялъ общее нетерпѣніе; трое писарей съ лихими ухватками подшучивали надъ шарманщикомъ, который перемѣнилъ уже два мотива и съ самой недовольной миной переходилъ на третій; съ улицы подходила безпрестанно толпа всякаго сбода; даже два монщера остановились у входа воротъ, завернувъ ногу назадъ и картинно упершись на тросточку.

Толпа волновалась и шумѣла; всѣ ожидали, всѣ требовали представлENя; одинъ только знакомый намъ мальчишка抱алъ кругомъ, какъ гончая собака, обнюхивалъ каждогоъ, высовывалъ языкъ всѣмъ, кто ему не нравился, щипалъ исподтишка дѣтей и, протянувъ руку, готовился стащить пятый сухарь у дѣвочки, какъ вдругъ надъ шарманкою показался Пучинелла. Пучинелла принятъ съ восторгомъ; характеромъ онъ чудакъ, крикливъ, шумливъ, забіяка, однимъ словомъ, обладаетъ всѣми достоинствами, располагающими къ нему его публику.

— „Здравствуйте, господа! самъ пришелъ сюда, васъ повеселить, да себя что-нибудь въ карманъ положить!“ такъ пачинаетъ Пучинелла.

Его привѣтствіе замѣтно понравилось; солдатъ подошелъ поближе, мальчишка сдѣлалъ грамасу, одинъ изъ мастеровыхъ почесалъ затылокъ и сказалъ: „ишь ты!“ тогда какъ другой, его товарищъ, схватившись за бока, залиновался уже во все горло. Но вотъ хохотъ утихаетъ; Пучинелла спрашиваетъ музыканта; взоры всѣхъ обращаются на его флегматическаго товарища.

— 127 —

тел по добру ладить... вотъ те бока-то вылушать... по-
годи...

— А! мошенник! продолжалъ дядя Сысой, не забывая
мазнуть себя по носу,—я-жъ покажу!.. розбойникъ! тащи...
тащи, ребята... тащи его!..

— Что, братъ Гришка, подхватывалъ Петруха,—як-
шаться съ нами небось не хотѣлъ: и такіе молѣ, и сякіе,
и на свадьбу не звалѣ... гнушаться знать только твое дѣло;
а вотъ вѣдь прикрутили же мы тебя... Погоди-тка! баринъ
за это, небось, спасібо не скажетъ: тамъ, братъ, какъ
разъ угостятъ изъ двухъ полѣнцевъ личницей... спину-то
разтрафаретять...

— А что, дядя Сысой, молвилъ Өедось,—вѣстимо, чай,
жутко ему будетъ?.. такъ выпарятъ... и!.. и!.. и!.. Господи
Упаси!..

Разсуждая такимъ образомъ, мужики замѣтно придви-
нулись къ околицѣ; тутъ Григорій, не показавшій во все
время смущенія или робости, сталъ вдругъ крѣпиться и
упираться ногами. Дядя Сысой, замѣтивъ это, перемигнулъ
съ Петрухой и, какъ бы почувствовавъ приливъ вдохно-
венія, произнест.:

— Стой, ребята! стой!.. Гришка! вотъ те Христосъ, от-
дерутъ, не на животъ, а на смерть отдерутъ... Слушай!
Ну... хошь, аль не хошь?

— Ну что?.. ну, хочу...

— Братцы! уговоръ лучше денегъ, продолжалъ тѣмъ
же восторженнымъ тономъ дядя Сысой,—Богъ съ нимъ...
обидѣлъ онъ меня... ужъ вотъ какъ обидѣлъ... ну, да пле-
вать... выпустимъ его...

— Выпустите, братцы! ну за что вы меня тащите? вы-
пустите! ей-Богу скажу спасибо...

— Э-ге!.. даромъ кафтанъ-то у те сѣрѣ, а умъ-то вѣрно
не лукавый сѣлѣ... ишь чего! а ты думаешь спасибо, да
и отбоярился?

— Чего жъ вамъ еще?..

— Что больно дешево?.. пѣтъ... ты, братъ, вотъ что...
Ну, да что съ тобою толковать! давай цѣлковый!

— А отколъ возьму его?..

— Не хошь?.. тащи его, ребята, тащи!..

— Гришка, полно тебѣ артачиться! сказалъ Петруха,—
хуже будетъ, шкурою вѣдь заплатишь... вотъ-те Христосъ,
такого срама нахлебаешься, что и!..

— То.комъ говорятъ тебя, откуда миѣ взять его?.. ну...

— 128 —

— Врешь, чортовъ сынъ! у васъ съ бачкой депетъ много... недаромъ всю деревню вчерась угощали... Ну, хошь что ли, говори?

— Ей-Богу, дядя Сысой, провалиться мнѣ сквозь землю, если есть такія деньги...

— Э! ну, чортъ съ тобой! давай полтинникъ.

— Да нѣту, тебѣ, чай, говорятъ!

— Нѣту?.. ну, такъ тащи его, ребята... тащи, тащи, тащи!..

— Погодите... дядя Сысой... стойте... дайте вымолвить слово... пять алтынъ, по-моему, бери!

— Экъ, ловокъ больно! Нѣтъ, этимъ обиды, братъ, не вышибешь... Тащи его знай, ребята, тащи...

— Ну, двугривенный... Вотъ какъ Богъ святъ, больше нѣтъ ни полушки!..

— Ребята! крикнулъ снова дядя Сысой,—была не была! возьмемъ съ него двугривенный, да могарычи въ придачу... Идетъ, что ли?..

— Отсохни руки и ноги, если у меня есть больше,— всего двугривенный...

— О! еще скалдырничаетъ... Такъ ты не хочешь?

— Не замай его, дядя Сысой, самъ на послѣдяхъ спокаетется...

— Вѣстимо! вымолвилъ Өедось.

— Чортъ же бы васъ подралъ! сказалъ Григорій,—ну, развязывай руки-то, что-ль...

— Двугривенникъ и могарычи—слышишь?

— Ну, слышу!

— Идетъ?

— Ну, идетъ!

— Развязывай его, ребята! Давно бы такъ: кобениться еще вз düşалъ... эхъ, жила, жила!..

— Да куда мы пойдемъ-то?..

— Вѣстимо куда! рѣка, чай, не больно далече...

— Къ свату Кирилѣ, что ли?

— А то куда же? сегодня, кажлись, еще базаръ...

— Н то, ребята...

— Ступайте, братцы! сказалъ Өедось.

— А ты что?

— Я не пойду...

— Да куда-те приспичило, на барщину развѣ гонятъ, чортъ?

— Свой паръ, дядя Сысой, не паханъ стоитъ...

— 123 —

— А у одного тебя не пахапъ опъ, что ли? Простоцтъ вѣдро, спахаше...

— Вѣстимо простоцтъ вѣдро; давно ли былъ дождь?..

— Полно, кумъ, пойдемъ!

— Племте, что ли?

— Племте...

— Ногодите, куда васъ несетъ?

— А что?

— Обогнуть, чай, падо дорогу...

— А пессъ велить намъ идти по неп?.. сказалъ дядя Сысой.

— А то какъ же?

— Что тутъ долго болтать... вотъ такъ все прямо и ной юмъ... полемъ, какъ разъ па рѣку выйдемъ...

— Э! полемъ! а рожь, пе видишь?

— Э! рожь... Что, ребята, чего стали?

— Оно вѣстимо короче, дядя Сысой, полемъ-то, чай, выйдешь на забродное...

— Ну, такъ что?

— А овсы господскіе...

— Овсы господскіе! а какой лѣнній увидить на пасъ? день, что ли? ишь только свѣтаетъ. И много помнемъ мы, не-бось, овсовъ-то господскихъ... Да пу, ступайте, что ли!

— Пойдемте, братцы!

— Пойдемте!..

И всѣ четверо свернули съ дороги.

Дядя Сысой не ошился; избранная имъ дорога сокра-щала путь по крайней мѣрѣ цѣлыми десятью минутами, что, впрочемъ, въ ожиданіи могарѣча, пе было бездѣли-цей. Вскорѣ путники нашли миновали барскій овесъ, раз-стивавшійся за нимъ сельникъ, и вышли на берегъ.

Солище только что показалось изъ-за темныхъ горѣ, ограждавшихъ противопожарную сторону рѣки; ровналъ, тихая, какъ золотое зеркало, сверкала она въ крутяхъ берегахъ, покрытыхъ еще тѣнью, и развѣ гдѣ-гдѣ мель-кали по ней, словно захубрины, рыбачынъ лодки, слѣгка окаймленныя огнѣшными пскрами восхода. Несчастный берегъ, по которому ступали мужчики, пезамѣтнымъ, ров-нымъ почти склономъ погружался въ воду. Впизу, у самой подошвы его, возвышалась сѣрая высокая изба, обонесен-ная съ одной стороны пленнемъ, съ другой спушившимся бреднемъ. На дощатой, запѣсевѣвшей кровѣ этого зда-нія возносился длинашій шестъ съ пучкомъ соломы и елка,

Сотиненід Д. В. Григоровіча. Т. І.

9

— 130 —

столъ знакомая жителямъ Кузьминскаго и вообще всему
околотку. Кругомъ по песку валялись безъ всякаго по-
рядка обручи и торчали порожнія бочки, брошенныя, вѣ-
роятно, хозяиномъ для просушки.

Несмотря на раннюю пору, передъ крылечкомъ зданія
уже толкалось не мало народа, и товарищамъ дяди Сысоя
надо было выждать прежде, нежели войти подъ госте-
принимный кровъ.

Тутъ стояли мужики съ возами, мельники изъ сосѣд-
нихъ деревень съ мукою и рожью, высовывались кое-гдѣ
даже бабы; виденъ былъ и купчикъ съ своею бородкою,
и коновалъ съ своими блестящими на ременномъ поясть
доспѣхами, но болѣе всѣхъ бросался въ глаза долговязый
рыжій понамарь съ его широкою шапкою, забрызганною
восковыми крапинами, который, взгромоздившись Богъ
вѣсть для чего на высокій возъ свой, выглядывалъ оттуда
частоящею каланчою.

На порогѣ кабака находился самъ хозяин; это былъ
дюжій, жирный мужчина съ черною, какъ смоль, бородою
ч волосами, одѣтый въ красную рубаху съ синими ласто-
вицами и въ широкіе плисовые шаровары. Онъ безпре-
рывно заговаривалъ съ тѣмъ или другимъ, а иногда про-
сто, подмигнувъ кому-нибудь въ толпѣ, покрикивалъ: "Эй,
парень! а что жъ хлебнуть-то? ась?.. Э-ге-ге, брать! да
ты, какъ я вижу, алтынникъ!"

Григорій, дядя Сысой и другіе вошли, наконецъ, въ
кабакъ и, не снимая шапокъ, какъ это принято въ та-
кихъ мѣстахъ, усѣнлись рядышкомъ въ углу на лавкѣ.
Внутренность избы не представляла ничего особенно но-
ваго и замѣчательнаго. Тотъ же порядокъ, какъ и во
всѣхъ кабакахъ, усѣвающихъ большія и малыя дороги,
пристани, базарныя сходки и прирѣчья обширной Россіи.
Тѣ же законченныя сосновыя бревна, та же печь исполн-
скаго размѣра съ полатями и выступами. Въ одномъ углу—
бочка съ призѣпленнымъ къ краю ковшомъ, въ другомъ—
конторка, устроенная изъ досокъ, положенныхъ на козла;
на ней штофы, полуштофы, косушки и стаканы, распоło-
женные шерепгами съ необыкновенною симметріею, какъ-то
странно бросающеюся въ глаза посреди окружающего
хлама и безпорядка. У самыхъ дверей на лавкѣ пыхтѣлѣ
и ши пѣлъ неуклюжій самоваръ (сватъ Кирила также дер-
жалъ чай и закуску); подлѣ него подымалась цѣлая груда
позеленѣвшихъ, попестрыхъ сухарей и баранокъ; —далѣе

— 131 —

тянулся косвенный, наподобие боро, прилавокъ, покры-
тый чашками, мисками и блюдами съ разною потребою
для крестьянскаго брюха.

На безлюдье нельзя было жаловаться; мало того, что изба была полнымъ-полнешенька, въ дверяхъ безпрестанно появлялись новыя лица, такъ что самъ Кирила едва поспѣвалъ управляться.—„Маюкончику на гривенничекъ,— трое пьютъ!“ кричалъ мельникъ, вводя двухъ мужиковъ, купившихъ у него муки.—„Эй, дядя Кирила, давай не-ремѣну!“—„Аль рыбу-то поснѣдали? что больно скоро?“— „Малый, косушку!“—„Эй, цѣловальникъ! а цѣловальникъ! или Максимъ, что ли, какъ те звать! — полуштофъ на одного—вотъ и деньги“... Но Кирилѣ не въ диковинку были такія хлопоты; онъ не упускалъ даже случай перекипутся словомъ то съ тѣмъ, то съ другимъ изъ гостей своихъ.— „Эй, Ванюха! что рыло-то не мочишь?.. полно тебя глазѣть по сторонамъ-то; спроси—дадутъ... чего прикорнулъ?“—Да что, братъ, денегъ нѣту. — „Ой ли? аль всѣ пропилъ?“—Пропилъ не пропилъ, а былъ грѣхъ!.. — „Давно ли? Вотъ то-то оно и вышло: мужикъ простовосъ годъ не пьетъ, два не пьетъ, а какъ бѣсъ прорветъ, такъ и все пропьетъ!“ —Эй, Трифонъ, опохмелиться чай надо, — чего зѣваешь? коли алтынъ не хватаетъ, такъ муки чай привезъ?—„И то привезъ.“—Ну, давай ее сюда! Что будешь дѣлать? надо уважить кума... тащи!—„Да ты сколько даешь?“—Вѣстимо, ни твоей, ни своей души обижать не стану.—„А сколько?“—Ты пудъ, а я косушку.— „Э! косушку! что больно тороватъ?“ — Ну, не одну, такъ двѣ.—„Давай!“—Э! ге, ге, ге!.. Дороевъ, а Дороевъ! что, братъ, пріупылъ? аль кручина какая занала? — „Да что, братъ Кирила! бѣда прилучилась, за свою же кобылу приplatился“. — Какъ такъ? — „А вотъ какъ: увели у меня на прошлой недѣлѣ кобылу“. — Не гибкую ли?— „Нѣть, саврасую. Я и туда, и сюда,— и слѣдъ простылѣ, что ты будешь дѣлать?.. Захожу къ свату Ивану, а тотъ и надоумилъ меня: ступай, говорить, въ Пурлово,— знаешь Пурлово? говорить онъ мнѣ, — это сватъ-то Иванъ говорить. Знаю, говорю, Пурлово, какъ не знать! — Ну, такъ коли знаешь, такъ ступай, отыщи тамъ Описима-коновала; я знаю, говоритъ свать Иванъ: это его ребята балуютъ. — Что ты станешь дѣлать? бѣда, да и только; взялъ красную, прихожу. Ну, что? говоритъ.—Да вотъ, молѣ, кобыла саврасая пропала; такъ не поможешь ли бѣдѣ? — Какъ не

9*

— 132 —

помочь, говорить, ступай въ осинникъ на завалишискій
выгонъ, знаешь завалишинскій выгонъ? — Знаю, говорю. —
Ну, когда такъ, такъ и кобылу свою найдешь: она тамъ
траву вишь щиплетъ. — Отдалъ деньги, прихожу: и вправду
стоитъ моя кобыла!.. Такъ вотъ какая прилучилась обѣда, —
красную ни за что, ни про что отдалъ. — „О, братъ! добро
сне красную, видали и больше; счастливъ, что дешево
отбонрился”. — Такая, право, обѣда! Хорошо, что деньги
были, а то просто и кобылу поминай, какъ звали... право
ну! — „Что деньги, брать, не боги, дядя Дороosй, да видно
много милуютъ“

Каляканье не мѣшало, однако, нашимъ мужичкамъ про-
пускать чарку за чаркою; вскорѣ почувствовали они сами,
что уже сильно нагрузились. Всего страннѣе въ этомъ
дѣлѣ было то, что мирный и тихій (Федосъ проявилъ та-
кую прыть и смѣльсть, что многихъ трудовъ стою Гри-
горію и Сысою удержать его, чтобы онъ не вцѣпился въ
бороду долговязему попамарю, къ которому получилъ онъ,
ни съ того ни съ сего, непреодолимую непависть. Нако-
нецъ, кое-какъ угомонили они его и уложили подъ на-
вѣсомъ подлѣ Петрухи, давно заснувшаго сномъ богатыр-
скимъ. Распятившись, какъ слѣдуетъ, наши пріятели (я
говорю: пріятели, ибо дядя Сысой и Григорій шли те-
перы обнявшись крѣпко-накрѣпко и не переставали лобы-
зать другъ друга въ усъ и бороду) вышли изъ кабака и,
какъ ни покачивались на стороны, благополучно достигли
дороги. Непзѣсто, о чемъ толковали они; разумѣется,
много было всякихъ сердечныхъ излѣяній какъ съ той,
такъ и съ другой стороны. Дядя Сысой и Григорій пой-
дутъ-нойдутъ, да и остановятся, — остановятся, да обпи-
мутся. — „Во какъ люблю, Гриша!.. Ей-Бо... право“... —
Больно ты мнѣ полюбился, дядя Сысой... Во... те... Христ...
и опять продолжаютъ путь тѣмь же порядкомъ.

По счастіе скоротечно; вскорѣ очутились они посреди
улицы и волею-неволею должны были разстаться.

Нерѣдко попадаются дни въ жизни человѣка, которые
какъ бы исключительно пользуются правомъ надѣлять его
непріятностями и неудачами. Точно такой же день, должно
быть, палъ на дюю Григорюю, ибо не успѣлъ онъ отво-
рить ворота, какъ уже непріятно былъ пораженъ кри-
комъ и бранью, разбававшимися у него въ домъ. Гри-
горій остановился, обтеръ рукавомъ потѣ, канавшій съ
лица, и сталъ прислушиваться; такъ! голосили Дарья и

— 133 —

Василиса, по па кого?—Богъ ихъ вѣдаетъ! — Онъ поднялся по шаткому крылечку, выходившему на дворъ, и встушилъ въ избу. Василиса и Дарья стояли, каждая по концамъ стола, съ поднятыми кулаками; передъ ними близь обна сидѣла Акулина; она, казалось, не старалась скрывать своего горя и, закрывъ лицо руками, рыдала на всю избу... Следы ручьями струились между сухощавыми, грязными ея нальцами. Зрителемъ этой сцены была старуха, мать Григорія; свѣсивъ съ печи сѣдую голову, какъ-то безсмысленно глядѣла она на все, происходившее передъ ея глазами.

— Чего горланите?.. Что еще?—ну?.. закричалъ Григорій, бросая съ сердцемъ кушакъ и шанку наземь.

— Да, то же, что вотъ навязалъ намъ на старости лѣтъ дьявола... Подитка самъ теперь и ломайся съ нимъ! отвѣчала Василиса, указывая костлявою свою рукою на Акулину.

— Да, подхватила Дарья, вся дрожа отъ злобы, — не боюсь, и руки-то понадсодиншь—сунься только...

— Покою не даетъ, проклятая, продолжала Василиса,— воетъ знай себѣ на всю избу. Нослали было за хворостиной печь истопить, прошляндала безъ малаго все утро... вѣтѣли хлѣбы замѣсить—куды-те!.. ничего не смысить—голосить себѣ, да еще: пойду, говорить, къ барину...

Василисъ и Дарьѣ, по извѣстнымъ причинамъ, болѣе, нежели остальной родинѣ, непавистна была женитьба Григорія: тетки, какъ видно изъ словъ ихъ, рѣшились даже прибѣгать въ нopyхъ случаяхъ къ клеветѣ, чтобы только навлекать на Акулину гнѣвъ мужа, парня, какъ вѣдали онъ, крутого и буйнаго.

— Да, подхватила Дарья, приступая къ племянинку,— къ барину, говорить, пойду... онъ, говорить...

Но Григорію и этого было довольно: онъ оттолкнулъ тетку и подошель къ женѣ.

— Что, окалиная? пропзнесъ хмельной Григорій, страшно поваживая очами,— что? артачились еще вздумала, а?

— Да, какъ бы не такъ! голосила Василиса,— много возьмешь словами.

— Вѣстимо, что ей даетъ потачку... разверѣ не видишь, она съ умысломъ воетъ? думаетъ: услышить...

— Э! толковать еще тутъ! бормоталъ сквозь зубы Григорій, хватая Акулину за волосы и повергая ее однимъ движеніемъ руки на поть...

— 134 —

— Вотъ такъ-то! сказала Дарья. — Да здѣсь не замай ее, Гриша; стащи лучше въ сѣни... неравно еще горшки побьешь...

Бѣшенство, казалось, обуяло Григорія; тутъ все разомъ завозилось въ головѣ его: и неволя, съ которой онъ желѣлся, и постороннія непріятности, и хмель, происшествіе утра,—кровь путала его; сначала долго возилъ онъ бѣдную женщину взадъ и впередъ по избѣ, самъ не замѣчая, что безпрерывно стукался по угламъ и прилавкамъ, и, наконецъ, потащилъ ее вонъ...

— Эй, черти! послышалось тогда въ сѣничкахъ,—чего расходились? Эй! Григорій, Гришка, а Гришка! произнесъ тѣмъ же голосомъ сѣдой какъ лунь мужикъ, входя въ избу.—Эй! эй!.. эхва! какъ рано пошло размирье-то! вчера свадьбу играли, а сегодня, глядишь, и побои... эхва!.. Что?.. аль балуетъ?.. пѣстуй, пѣстуй ее, пусть-де знаетъ мужа; оно добро...

— Чего, лѣшій, надо?.. проваливай, проваливай... чортъ, дьяволъ, собака!..

Это обстоятельство, казалось, еще больше остервенило Григорія, и Богъ знаетъ, что могло бы случиться съ Акулиною, если бъ въ ту самую минуту не раздалось въ дверяхъ звонкаго хохота и вслѣдъ затѣмъ не явился бы на порогъ Никаноръ Никаноровичъ, барскій ловчій.

Василиса и Дарья мгновенно исчезли за печуркою; Григорій тотчасъ же выпрямился, стряхнулся и подошелъ къ нему.

— Добро здравствовать, Никаноръ Никанорычъ, произнесъ онъ,—зачѣмъ пожаловали?

— Охъ!.. дай, братъ, Христа ради, душеньку отвести... о!.. о!.. Ай-да молодые!.. чѣмъ бы цѣловаться, а они лу-нать другъ друга. Охъ, вы, простой народецъ!.. хе, хе, хе...

— Балуется больно, Никаноръ Никанорычъ.

— И куды, кормилецъ ты нашъ, ломлива! и не вѣ-даетъ Господь, что за баба такая... сказала Василиса, показывая голову изъ своей прятки.

— Ну, ну... ну, а я вотъ что: баринъ васъ зачѣмъ-то спра-шиваетъ... Эй, тѣтка!.. вынь-ка крыночку молочка,— смерть хочется... Не могу сказать зачѣмъ, а только при-казалъ кликнуть вмѣстѣ съ женою... Что-жъ ты, тѣтка, коли молока пѣтъ, такъ простокваши давай—не скушись... ну!

Григорій бросился, сломя голову, вонъ изъ избы; тѣтка не замедлила послѣдовать его примѣру.

— 135 —

Пока почетный гражданинъ барской дворни х.лебаль
простоквашу, въ каморѣ и въ сѣняхъ происходила страш-
ная суматоха.

— Зачѣмъ это баринъ-то кличетъ?

— Что такое прилучилось?..

— Эхъ, нелегкая его дергаетъ!..

— А вотъ чтò: хочешь, видно, на молодыхъ погля-
дѣть...

— Что, чтò?.. Ну, ты... рожу-то всплесни водой...

— Рубаху-то новую вынь. Долго, что ли, чортова дочь,
возиться станешь?.. У! какъ пойду...

— Гриша, я чай, полотенце надо для поклона?..

— Давай, тётка Дарья... хошь свое давай... Ишь, лѣшій!
ничего не принесъ!..

— Вотъ ты покажи у меня только видъ какой, только
поморщься... я съ те живой тогда сдеру шкуру...

— Все, что ли?

— Кажись, все...

— Ну, ступай!

Григорій и Акулина вышли изъ воротъ и вскорѣ очу-
тились въ барской передней.

— Поздравляю васъ! сказалъ Иванъ Гавриловичъ, под-
ходя къ молодымъ вмѣстѣ съ женою.—Поздравляю! Смо-
трите же, живите ладно, согласно, не ссорьтесь.

— Mon Dieu, qu'elle a l'air malheureuse!.. сказала
барыня.

— Comment! vous ne saviez pas que chez eux la jeune
mariée doit pleurer pendant une semaine? mais c'est de
rigueur...

— Вотъ, возьмите, продолжалъ онъ, подавая Григорію
бѣленькую бумажку,—это вамъ жалуетъ барыня... Мирно
у меня жить, дружно... Ты во всемъ слушайся мужа сво-
его... работай... Ну—Вотъ съ вами, ступайте.

Дорогою молодые повстрѣчались съ Никаноромъ. Ника-
норовичемъ.

— Зачѣмъ баринъ-то звалъ?

— Да вотъ пожаловалъ, вишь, денегъ...

— Покажи... Ахъ, ты чортъ этакой!.. Вашему, звать,
брату, мужику, только и счастіе... Намъ, небось, никогда
не перепадаетъ... Э! поди тутъ, разбери: иной и службой
не выслужитъ, а то другой шуткой вышутить... А что,
братъ, Григорій, вѣдь угостить надо, ей-Богу надо... Но-
годи, мы приедемъ спрыснуть.

— 136 —

— Приходите.

— Сегодня и придемъ... а?..

— Ну, хоть сегодня... а что?

— Да завтра, чёмъ свёты, мы убежаемъ въ Питеръ съ бариномъ: такъ тутъ не до того... Смотри же, жди насъ...

— Добро...

Утро и полдень протекли тихо и смирно въ избѣ Григорія, и если-бъ не визить Никанора Никаноровича и еще двухъ лакеевъ, которые подняли ввечеру изрядную суматоху, можно было бы сказать, что во дворившаяся такъ внезапно тинина не прерывалась ни разу и въ остальную часть дня.

VIII.

Тяжелый горы,
Темпіль полючи
Легла на сердце
Дума черная!
Горюю.

Но семейство Силантія не могло прожить дольѣ одного дня въ ладу и согласіи; знать ужъ подъ такою ненокойною звѣздою родились почтенные члены, его составлявшіе. Съ стѣлующею же зарею пошли опять свалки да перепалки. Нечего и говорить, что Акулина была главнымъ ихъ предлогомъ. Трогательныя убѣжденія Ивана Гавриловича, при послѣднемъ свиданіи его съ Григоріемъ, казалось, произвели на послѣдняго то же действіе, что къ стѣнѣ горохъ,—ни болѣе, ни менѣе.

Но прежде, нежели приступлю къ дальнѣйшему описанию житья-бытья горемычной моей геронни, не мышаетъ короче ознакомить читателі съ новой ея роднею. Это будетъ недолго: она состоитъ всего-на-все изъ четырехъ главныхъ лицъ: Дары, Басилисы, старухи жены Силантія и Григорія. Первыя двѣ уже нѣ которымъ образомъ назвѣстны читателю изъ первой главы; прибавить нечего, развѣ то, что онѣ считались еще съ самыхъ незапамятныхъ временъ ехиднѣйшими дѣвками околотка.

Мать Григорія была не менѣе ихъ несносна, въ другомъ только отношении. Брюзгливая, хворая, она никому не давала покоя свои жалобами, слезами и безпрестаннымъ хриканьемъ; старуха вѣчно представляла изъ себя какую-то несчастную, обжеленную, и не переставала плакаться на судьбу своей, хотя не имѣла къ тому никакого

— 137 —

повода. Она постоянно проводила время лежа на печке; измѣнила своему положению, залѣзал иногда въ самую печку, когда ужъ не въ мочь подступало къ поясницѣ. Въ этомъ, да въ оханьи состояла вся дѣятельность ея жизни. „Хоть бы прибралъ ее Господь... пу ее... всѣмъ тягость только; провались она совѣмъ...“ говаривали частенько тетки; но Господь, видно, ихъ не слушалъ: старуха жила, наполняя попрежнему домъ жалобами и канюченьемъ.

Силантія не зачѣмъ присчитывать къ семьѣ; подобно большей части крестьянъ Ивана Гавриловича, онъ работалъ по оброку и являлся домой изъ Озерокъ, деревни въ тридцати верстахъ отъ Кузьмицкаго, не иначе, какъ только въ большіе праздники или же въ дни торжественные. Какъ-то: свадьбы, мірскія сходки, кресты и тому подобное. Остается, значить, сказать нѣ сколько словъ о его сынахъ.

Григорій принадлежалъ сполна къ числу тѣхъ молодцовъ, которыхъ въ простонародьи именуютъ „забубенными головушками“. Статься можетъ, онъ не удостоился бы такого прозвища, если бъ судьбо угодно было надѣлить Силантія не однимъ дѣтищемъ, а цѣлою дюжиною.

Сызмала еще во всемъ лавали ему потачку. Залѣзалъ ли Гришка въ соѣдний огородъ, травилъ ли кошечку, топить ли собакъ (утѣхи, къ которымъ съ первыхъ лѣт обнаруживалъ опѣ большую скупность),—все сходило ему съ рукъ, какъ съ гуся вода: „Что съ него възить?“ говорилъ Силантій.—„Малехонекъ еще, ничего не смыслить; побалуется, побалуется, да и перестанеть...“ Если случаюсь соѣдну поймать парнишку въ какой-нибудь проказѣ и постегать его, Силантій тотчасъ же заводилъ съ сождомъ ссору, брань, часто оканчивавшуюся дракой, не помышлия даже о томъ, проносило ли то въ глазахъ озорника-сына. „Скин-ка шапку, да поступи-ка себя въ голову-то, не пуста-ль она“, тверділі Силантію,—„что ты его добрѣ-то не паставишь?.. Несъ ли въ немъ будетъ, коли такимъ вырастетъ“.—А тѣбѣ что? отвѣчалъ обыкновенно кузнецъ.—Этихъ своихъ: про то мое дѣло вѣдать, будетъ ли въ немъ прокъ; небось, не хуже твоихъ выбѣдъ.—Шаловливость молодого парни молда бы, конечно, пройти съ лѣтами и не возбудить въ немъ болѣе дурныхъ паклонностей, если бъ къ зрѣлому возрасту не докопала его окончательно фабричнагъ жизни. Въ большихъ деревняхъ и селахъ средней Россіи, падѣлённой, какъ

— 138 —

извѣстно, не слишком-то плодородною почвою, мужки искони занимаются ткачествомъ. Занятіе это даетъ имъ возможность замѣнять иногда съ лихвою недоимки хлѣба и частые неурожан.

Силантій, какъ оброчный крестьянинъ, а слѣдовательно наблюдавший только за собственными своими барышами, началъ выгоднѣшшимъ отослать сына въ содѣднюю деревню на фабрику, а для обработки тощей, плохо удобренной земли своей панялъ батрака.

Нѣтъ сомнѣнія, что Григорію было гораздо привольнѣе щекать челнокомъ въ теплой, просторной избѣ, посреди многочисленнаго общества такихъ же, какъ и онъ, лихихъ ребятъ, чѣмъ тащиться въ зной и дождь за тяжелою сохою. Дѣло, однако, въ томъ, что пролетныя эти головушки развили въ немъ окончательно дурныя сѣмена, посвящныя еще смолоду. Вскорѣ Григорій не замедлилъ отличиться въ разныхъ продѣлкахъ, стопавшихъ ему не разъ прогулокъ къ становому и управляющему. Одна изъ такихъ продѣлокъ достойна даже особеннаго замѣчанія. Разъ какъ-то Григорій и другой фабричный повстрѣчались на дорогѣ съ огородникомъ, везшимъ на базаръ арбузы. Огородникъ спалъ мертвецки на своемъ возу. Молодцамъ приглянулся такой случай истинною находкою. Они смекнули поживу и не долго затруднялись, какъ спроворить дѣло. Григорій мигомъ очутился подъ возомъ съ ножомъ въ рукахъ и принялся прорѣзывать отверстіе въ лубочномъ днѣ телѣги. Проползли такимъ образомъ на карачкахъ съ версту, онъ благополучно довершилъ зачатое предприятіе. По мѣрѣ того, какъ арбузы снылись одинъ за другимъ, товарищъ Григорія скатывалъ ихъ въ небольшую лощинку, огнебавшую дорогу. Евѣдный огородникъ, должно быть, хлебнулъ更深ее, ибо спалъ такъ крѣпко, что довхалъ до базара, не замѣтивъ пропажи. Между темъ, молодцы успѣли притащить изъ села телѣгу, навьючить на нее добычу и тронуться въ путь. Они не откладывали дѣлъ своихъ въ долгій ящикѣ, и потому рѣшили немедленно хвать на базаръ, не сообразивъ въ первомъ пылу удачи, что такая поспѣшность могла какъ разъ накликать имъ обѣ. Такъ и случилось. Григорій наткнулся на мужчковъ Кузьминскаго; пошли толки, намѣки, пересуды; каждому казался товаръ подозрительнымъ. Въ Кузьминскомъ не было огородовъ. Тутъ, какъ на обѣ, пропеслись слухи, что обокрали на дорогѣ огородника;

— 139 —

вскорѣ самъ онъ явился налицо. Тотчасъ и свѣдали дѣло. Молодцовъ схватили, скрутили по рукамъ и по ногамъ и повели къ засѣдателю, присутствующему на базарѣ для наблюдения порядка; засѣдатель, ототчивавъ, какъ вождится, добрымъ порядкомъ, отправилъ ихъ къ становому. Невѣдомо, что произошло у послѣдняго; достовѣрно только то, что изъ рукъ его такъ же трудно выпутаться, какъ изъ рукъ перваго. Пришлось поплатиться сопиню.

Ко всѣмъ дурнымъ наклонностямъ, которыми такъ щедро снабдала Григорія фабричная жизнь, она поселила въ немъ еще расположеніе къ ерофенчу—средству, безъ котораго никакъ не обходится простолюдинъ, успѣвшій уже нащупать въ сапогахъ своихъ лишніе гроши. (Словомъ, Григорій былъ изряднымъ негодяемъ, когда отецъ вызвалъ его на пашню. Не понаторѣвшись смолоду въ трудностяхъ полевыхъ работъ, бывъ притомъ лѣнтяемъ по натурѣ, Григорій вышелъ никуда негоднымъ мужикомъ. „Не покойъ нашни, коли мужикъ оставилъ шашни“, говоритъ пословица; и действительно, вмѣсто пользы, принесъ онъ въ домъ одно размиряе, ибо только и дѣлалъ, что соорился да ругался съ матерью и тетками.

Акулина, переступивъ изъ дома скотницы Домны въ семью кузнеца, попала, какъ говорится, изъ огня да въ полымя. Есть люди, которымъ какъ бы предназначено судьбою цѣлую жизнь мыкать горе. Мы уже видѣли, что обѣдная женщина сильно не приходилась по праву новой роднѣ своей; неволя, съ какою попала она замужъ за Григорія, имѣвшаго въ виду другую, богатую, „здоровенную“ бабу, была одною изъ главныхъ причинъ всеобщей къ ней ненависти. А вѣдь стойтъ только зачасть въ душу человѣка невѣжественнаго предубѣжденію, стойтъ только разъ напитаться ей злобою,—и уже ничѣмъ, никакимиทางами и убѣжденіями, никакими силами не вытеребишь ихъ оттуда. И сострадательность, и всякое другое побуждение пошлю тогда къ чорту: все черствѣтъ въ ней и притуплется; овладѣвшее ею разъ чувство какъ бы все болѣе и болѣе укрѣпляется и, укрѣпляясь, глушитъ въ ней остальное. Первый день замужества Акулины, казалось, вполне выразилъ всю ея жизнь, все, что ожидало ее въ будущемъ. Хотя такие побыты и доходили до сопѣдей, но никто, однако, не обнаруживалъ львяного къ пей участія; каждый изъ нихъ былъ проникнутъ убѣжденіемъ, что, правда, худо бабѣ у мужа, а какъ безъ мужа, такъ и того было бы хуже.

— 140 —

Зато вся деревня единодушно далась диву, когда пронесся
слухъ, что Акулина, вмѣсто того, чтобъ умереть родами
(чего ожидали сопѣдки, вѣдавшія домашнее желіть-бытье
ея), родила Григорію дочку, да еще, какъ разсказываль
понамарь, такую крѣпенцкую, что самъ батюшка на крести-
нахъ не мало нахвалился.

Если укъ младенецъ такъ приглянулся попу и попа-
марю, то чѣмъ же долженъ былъ онъ казаться бѣдной
матеріи? Акулина какъ бы ожила; что-то похожее даже
на радость мелькнуло въ глазахъ, знавшихъ прежде однѣ
только слезы, и на печальномъ лицѣ ея показалась не-
бывалая дотохъ уныбка. Она не обращала уже теперь ни-
какого вниманія на оскорбленія Василисы и Дары; ей
нищемъ была и побони Григорья, и распри всего семей-
ства. Все, что вложено было въ ней чувства, все сорѣдо-
точнивалось на миломъ ея младенцѣ, — далѣе она ничего
не видѣла, ко всему казалась равнодушною, безчувствен-
ною. Но это-то равнодушіе и запронастило въ конецъ го-
лову бѣдной бабы. Григоріи не могъ сносить его. Онъ
приходилъ въ бѣшенство. Видя, что слова и побони не
дѣвствовали больѣ на робкую и покорную жену: словомъ,
жизнь Акулины стала еще хуже прежней.

Встрѣчаются иногда люди съ характеромъ кроткимъ и
пѣжнымъ въ такой степени, что существованіе ихъ ка-
жется какъ-то неполнымъ, неопределеннымъ, врядъ ли
способнымъ даже проявиться безъ подпоры или вліянія
другого, больѣ мощнаго и твердаго характера. Имъ не
чужды самыя сильныя страсти, порывы самые пламенные
и энергические; по все это закрыто въ нихъ подъ непро-
ницаемою пеленою какой-то робости и застѣнчивости, ко-
торая мѣшаетъ имъ выказываться наружу и только глу-
шить ихъ. Оба эти чувства у пныхъ такъ сильны, что
ни воспитаніе, ни положеніе въ обществѣ, ни даже самое
общество не въ состояніи ихъ исторгнуть. Жизнь такого
рода людей можетъ пройти, не взирая ни на какія обстоя-
тельства, такъ же тихо и спокойно, какъ несокъ стеклян-
ныхъ часовъ. Все способенъ вынести и претерпѣть такой
человѣкъ; терпѣніе и смиреніе кажутся его удѣломъ, его
назначеніемъ.

Но являются случан, гдѣ то же самое робкое существо,
повидимому, лишенное воли и силы, проявляетъ вдругъ
твердость воли, какою одарены только рѣдкія, на диво
сплоченныя натуры. Такъ бываетъ, когда доведутъ до

— 142 —

тымъ слышался тяжелый, жестокий, долго непрерывавшийся
кашель. Она видимо чахла.

Съ нѣкоторыхъ поръ чаще стали посылать Акулину на
рѣку, выбирая для этого, какъ бы невзначай, сырую и
ненастную погоду; замѣтно сваливались на нее самыя
трудныя и утомительныя хозяйственные работы; при всемъ
томъ, Василиса и Дарья не упускали случал раззамори-
вать Григорія разными побытами, зная напередъ, что
злоба его неминуемо должна была вымещаться на пле-
чахъ безотѣтной Акулины. Послѣднее обстоятельство было
тѣмъ менѣе затруднительно для тетокъ, что Григорій,
выпивавший прежде стаканъ-другой безъ всякаго позыва,
такъ только, ради компанства, успѣлъ въ эти четыре года
уже свыкнуться, сдружиться окончательно съ ерофеи-
чемъ,—пилъ мертвую и частехонько былъ пьянъ какъ
стелька. Утѣшительная сторона всего этого была. по край-
ней мѣрѣ, та, что старанія тетокъ оказались не безпо-
лезными. Акулина занемогла не на шутку. Въ первое
время, врядъ ли даже предстояла ей надежда отдѣлаться
отъ смерти.

Разсказывать обстоятельно все то, что претерпѣла она
въ продолженіе болѣзни, по-моему, лишнее: читатею и
безъ того легко смекнуть, каково ей было лежать въ душ-
ной каморѣ подъ неутомимымъ надзоромъ и ухаживаніемъ
Василисы и Дарья.

Незвѣстно какъ, откуда и чрезъ какія добродѣтельныя
уста, но только состояніе Акулины вскорѣ дошло до слуха
жены управляющего. Къ счастію, послѣдняя была жен-
щина добиралъ, просталъ; она поспѣшила къ ней на помощь.

Слѣдствіемъ ли лѣкарственныхъ разныхъ спадобій, ко-
торыми появились больную, или просто помогла сама культу-
ра, но Акулину стало, однако, гораздо легче. Мало-по-малу,
она началася даже поправляться, къ несказанной досадѣ
домашнихъ, желавшихъ ей отъ всей души царствія небес-
наго и иной лучшей жизни. Имъ вѣдомо было also, не-
жели кому другому, все, что терпѣла горемыка на об-
жомъ святѣ. Сострадательность ихъ не замедлила вскорѣ
обнаружилось въ полной своей силѣ. Распространяться
не стану, ограничуся описаниемъ одного случая, который
выразилъ нетерпѣливость тетокъ надѣлить племянницу
лучшего долою, въ чемъ, какъ увидить читателя, онъ
вопілъ успѣли.

Акулина не одумалась еще послѣ больни и находи-

— 143 —

лась въ томъ неопредѣленномъ состояніи, когда самъ врачъ не можетъ рѣшить: жизнь или смерть сулить судьба паціенту. Она едва передвигала ноги.

Осень, или, какъ выражаются въ простонародьи, листопадъ, приближался на пѣгой своей кобылы къ концу. Деревья обнажились. Мѣстами по улицѣ и дворамъ сверкала гололедица; воздухъ становился сухъ и холодень.

Въ такой-то день, послѣ объденнаго времени, къ Григорью явился староста. По очереди слѣдовало кому-нибудь изъ домашнихъ его идти досушивать чечевицу,—ибо подступила пора съять.

Въ выборѣ затруднялись недолго; что думать: Акулина и такъ провалялась цѣлые два мѣсяца; къ тому же, Вашилиса и Дарья формально объявили, что имъ недосугъ, что и безъ того работаютъ за всѣхъ, и не попнутъ,—приходи хоть самъ управляющій. Перекорять теткамъ было дѣло мудреное, притомъ отнюдь не касалось старосты: ему все одно, тотъ ли, другой ли,— былъ бы исполненъ наказъ, а тамъ пусть себѣ требесьтѣ бабы сколько имъ взгодно; въ домашніе дрязги никому входить не приходится.

Акулина молча поплелась вонъ изъ избы вмѣстѣ съ маленькою своею Дунькою. Никогда, ни въ какомъ случаѣ не разлучалась съ нею Акулина. Самъ ребенокъ, казалось, искалъ этого: гдѣ только ни встрѣчалась мать, тамъ ужъ непремѣнно виднѣлась и дочка. Столла ли стужа, шелъ ли дождь, пекло ли солнце—всюду тащилась дѣвчонка, цѣплялись то съ той, то съ другой стороны за поняву матери. И такъ, взявъ Дуньку за руку (она не въ силахъ еще была поднять ее на руки, какъ имѣла обыкновеніе), Акулина вступила на просторный дворъ и усѣлась передъ цыновками, на которыхъ сушилась чечевица.

Но не въ добрый, знать, часъ вышла хозяйка Григорія. Началось съ того, что она упустила изъ вида курицу, забѣжавшую на одну изъ цыновокъ, и управляющій, проходившій въ то время мимо, загнулъ ей крѣпкое словцо; потомъ стряхнулось на нее и другое горе: она почувствовала вдругъ, что не можетъ шевельнуться, ибо всѣ члены и особенно ноги тряслись, какъ въ лихорадкѣ, отъ прохватившей ихъ насквозь стужи.

Акулина поспѣшила закутать въ дырявый жупанъ Дуньку и усадить ее такъ, чтобъ не застудился младенцъ; сама же кой-какъ свернула ноги подъ поняву да

— 144 —

прикуталась въ сорочку: другого одѣянія на ней не было (опа никогда не имѣла кожуха или тепленькаго овчиннаго тулупичка). И то даже, въ чемъ вышла она, глядѣло какъ-то непригоже: всюду и на спинѣ, и на плечахъ виднились прорѣхи, которая то и дѣло ощеливали кость да поспѣшее отъ холодна тѣло.

Увѣрившись еще разъ въ томъ, что Лупьку не прошि�бала дрожь, Акулина принялась глядѣть на дворъ.

Но печальная картина разстилалась передъ нею.

Дощатый заборъ, ограждавшій почти весь дворъ, мѣстами покривился на бокъ, мѣстами совѣмъ повалились и выказывалъ то поблекшій кустарникъ, то потемнѣвшія купы полыни съ отоцавшими стеблями и верхушками; съ одной стороны тянулся непрерывный рядъ сизьхъ, однообразныхъ амбаровъ и конюшенъ съ высокими кровлями, осѣненными круглыми окнами, изъ которыхъ торчало хлюнями сѣрое дикое сѣно. Далѣе возносились надъ заборомъ скирды убраннаго хлѣба, покрытые олѣдною соломой; между ровными ихъ рядами виднѣлась рѣчка кавкого-то синяго, мутнаго цвѣта, за нею стлалось неоглядное, словно пустырь, поле: на немъ ни сохи, ни птицы,— чернѣла одна только гладко взборопенская почва. Остальную часть двора занимали барскій садъ и палисадникъ съ выглядывавшими иззъ-за нихъ бельведерами и крышками флигелей. Аистья съ деревъ осыпались и темными грудами лежали въ аллеяхъ и олѣзъ ограды. Кое-гдѣ мелькала развѣ березка съ сохранившеюся на ней зеленью, казавшеюся издалека какъ бы забрызганной золотистою рыжеватою охрою. Сучья, стволы растепій, кровли и всѣ окрестные предметы какъ-то рѣзко, бойко вырѣзывались на олѣдномъ, почти олѣломъ небѣ, чтѣ придавало картинѣ видъ холодный и суровый. Воздухъ былъ неподвиженъ, сухъ и прохватывалъ члены пестериннымъ ознобомъ.

Время отъ времени раздумѣе Акулины прерывалось, проходящими мимо, конюхомъ или дворовою бадою; застывшая земля издавала какой-то металлическій звукъ подъ ихъ стонами, и далеко отдавалась шаги въ окустѣвшемъ пространствѣ. Иной разъ опа поднимала голову и смотрѣла пристально въ ясное, олѣдное небо: тамъ, въ безпрецѣльной вышинѣ, проносились къ востоку длинныя вереницы дикихъ журавлей и жалобнымъ, чуть вѣтннымъ крикомъ своимъ возмущали на мигъ безжизненность, всюду

— 145 —

парствовавшую. Невѣдомо, какія мысли занимали тогда Акулину; сердце не лукошко, не прошлѣшь окошко, говоритъ русская пословица. Она недвижно сидѣла на своемъ мѣстѣ, по временамъ вздрагивала, тяжело, тяжело покашливалла, да поглядывала на свою дочку, — и только... Впрочемъ, изъ этого слѣдуетъ, что бабѣ было холодно, что болѣла у нея слабая грудь, а наконецъ и то, что ее безпокоило состояніе собственного ребенка,—чужество веси-ма обыкновенное, понятное каждому.

Раздумье Акулины было внезапно прервано чьимъ-то знакомымъ голосомъ; она обернулась.

Передъ нею стояла жена управляющего.

— Какъ! Акулина! сказала она съ замѣтнымъ удивлениемъ.—Зачѣмъ ты здѣсь?.. вѣдь я же говорила твоимъ, чтобъ не выпускать тебя раньше трехъ недѣль... Какъ это можно!.. Кто послалъ тебя?..

— Староста...

— Староста! Ахъ, онъ бездѣльникъ!.. да чего же способѣли твои-то?.. а? Мужа развѣ не было дома?..

Акулина молчала.

Жена управляющего повторила вопросъ.

Акулина не прерывала молчанія.

— Развѣ ты чувствуешь себя лучше?.. Ну, что? гдѣ теперь болить?

— Тутъ... все тутъ, произнесла хрипло Акулина, прикладывая окоченѣвшіе пальцы къ тощей, посинѣвшей груди своей; вслѣдъ за тѣмъ посlichался длинный, прерывистый кашель.

— Ай, ай!.. нѣтъ, нѣтъ, сиди-ка дома. Какъ это можно! говорила жена управляющего, глядя на Акулину пристально и съ какимъ-то жалостнымъ выражениемъ въ лицѣ. — А! да какая у тебя тутъ хорошенькая дѣвочка! продолжала она, указывая на дѣвочку и думал тѣмъ развеселить больную,—она, кажись, дочка тобѣ?.. То-то; мол成了ка лучше Бога, чтобъ далъ тебя здоровье, да сохранить тебя для нея... Вшить славенькая какая, просто чудо!..

Она подошла къ ребенку и погладила его по головѣ.

Рыданіе, раздирающее, ужасное, вырвалось тогда изъ груди Акулины; следы градомъ брызнули изъ погасавшихъ очей ея и она упала въ ноги доброй барыни...

— Что ты?.. что ты?.. что съ тобою?.. говорила та, снялась приподнять бабу.—Успокойся, милая! о чемъ кручиться?.. Богъ дастъ, здорова будешь... перестанешь...

Сочиненія Д. Е. Григоровича. Т. І.

10

— 146 —

— Матушка!.. матушка... ты... вѣдь ты одна... одна пригорубила мою сиротку... И она снова повалилась въ ноги доброй барыни.

Жена управляющего каждодневно навѣдывалась въ избу Григорія. Истинно-добряя женщина эта употребляла всѣ свои силы, всѣ свои слабые познанія въ медицинѣ, чтобъ только помочь Акулинѣ. Она не жалѣла времени. Но было уже поздно: ничего не помогало. Больной часть-отъчасу становилось хуже да хуже.

Наступившая зима, морозы, растворяемыя безпрерывно на холодъ двери, противъ которыхъ лежала Акулина, сильно къ тому способствовали. Наконецъ ей совсемъмъ стало не въ мочь. Григорій сходилъ за попомъ. Послѣ обычнаго обряда, отецъ Петръ объявилъ присутствующимъ, что Божьей воли не пересилить, а больной врядъ ли оставалось пережить ночь. Ее такъ и оставили.

Въ избѣ смеркалось. Кругомъ все было тихо; извѣсѣшались иногда трескъ мороза да отдаленный лай собычи. Деревня засыпала... Василиса и Дарья молча сидѣли облизъ печки: Григорій лежалъ развившись на скамьѣ. Въ углу противъ него покопилась Акулина; облизъ нея, свернувшись комочкомъ, спала Дунька. Стоны больной, смолчнувшись на время, вдругъ прервали воцарившуюся тинину. Ведули огня и подошли къ ней.

— Что тебѣ?.. аль прихватило?.. сказала Дарья.

Но Акулина ничего не отвѣчала и только вперила угасавшія очи на мужа; долго смотрѣла она на него и наконецъ произнесла прерывающимся голосомъ: „Григорій“... Василиса и Дарья перемигнулись и вышли на дворъ.

— Ну, что?.. отвѣчалъ тотъ, подходя олиже къ женѣ...

— Григорій!.. продолжала Акулина тѣмъ же замирающимъ голосомъ,—Григорій... Григорій... у нея не хватало силъ сказать больше.

— Ну, слышу; что же надо?

Она положила руку на спавшаго возлѣ нея ребенка и произнесла протяжно:

— Не бей... ея... не бей... за что?!

Видно было, что она хотѣла что-то еще сказать, но рѣчь ея стала уже мѣшаться и вышла нескладна; мало-по-малу звукъ егъ голоса слабѣли, слабѣли и совсемъмъ стихли; смуг-

— 147 —

ные, полуоткрытые глаза не сходили, однако, съ мужа и какъ бы силились договорить все остальное; наконецъ и тѣ начали смежаться... Григорій взглянулъ на нее еще разъ, потомъ подошелъ къ полатямъ, снялъ съ шеста ко-жухъ, набросилъ его на плечи и вышелъ изъ избы.

Дарья и Василиса попались ему въ сѣничкахъ.

— Ну, что? произнесли тетки почти въ одно и то же время.

— Отходитъ, отвѣчалъ Григорій, натягивая узкій ру-кавъ на мощную свою руку.

Когда онъ вступили въ избу, Акулины уже не было на свѣтѣ.

На другой день, рано утромъ, отецъ Петръ явился къ Григорію въ сопровожденіи дьячка, чтобъ совершить на-нихиду надъ грѣшнымъ тѣломъ жены его. Когда пани-хида была окончена, тѣло Акулины снесли въ каморку, гдѣ назначено ему было пролежать еще до похоронъ.

...Выюта не утихала; рѣзкій морозный вѣтеръ не пере-ставалъ наметывать груды снѣга и, казалось, еще усили-вался съ каждымъ часомъ; но Григорію нипочемъ была стужа и вьялица: онъ никакъ не соглашался отложить похоронъ. Не мало твердили ему домашніе: „Выжди не-много; шь какая посыпала погода, зги не видно. Эп, въ сутрой засядешь!..“ Григорій не слушался и норовилъ лишь, какъ бы скорѣе спровадить покойницу. По полѣни въ снѣгу, онъ уже припряталъ тощую клячу въ оглоблямъ розвальней, на которыхъ лежалъ длинный, живьемъ ско-лоченный гробъ Акулины. Василиса и Дарья глядѣли съ крылечка на его приготовленія. Изъ избы слышались время отъ времени чьи-то стоны и вопли...

— Что не уймете пострѣла-то? сказалъ наконецъ Гри-горій, — шь какъ воетъ...

— И то въ каморку заперли, не унимается, отвѣчала Дарья...

Когда все было готово, кляча взнуддана, а гробъ при-вязанъ веревками къ розвальнямъ, Григорій замоталъ по-водья къ перекладинѣ навѣса и попелся въ избу. Всту-пивъ въ нее, онъ снялъ съ полки небольшой штофъ, за-ткнутый грязною ветошью, и принялся цѣдить изъ него себѣ въ горло; натянувшись вдоволь, онъ поспѣшилъ воз-вратиться къ дѣлу.

— Что ты, Гриша, нораскрасился? замѣтила Василиса, не покидавшая съ сестрою прежнего своего мѣста, — вы-пилъ что ли для куража?..

10*

— 148 —

— Маленько было, отвѣчалъ тотъ,—ну, отворяйте же ворота...

Онъ приладился на край гроба, нахлобучивъ на глаза шапку, гаркнулъ: „эй вы, поваливай!!“ махнулъ вожжами и понесся по улицѣ.

Вьюга злилась попрежнему, дорогу заметало, цѣлыя горы снѣга разсыпались ему на голову. Григорій, онеломленный виномъ, ни на что не обращалъ вниманія и зналъ только хлесталъ и стегалъ несчастную свою клячу, которая то и дѣло вязла въ оврагахъ... Вдругъ, посреди завыванія вѣтра и шума мятелицы, ему послышались крики; онъ оглянулся: въ мутныхъ волнахъ, между сугробами обѣжала сломя голову Дунька. Григорій приподнялся на облучкѣ и погрозилъ ей. „Пошла, пострѣлъ, домой... пошла домой!.. замерзнешь! пошла домой!“ кричалъ онъ, принимаясь съ большимъ еще остервенѣніемъ колотить свою клячу. Хмель, благо морозно былъ, успѣлъ ужъ обуять его; удары сыпались за ударами, лошадь несла его во всю мочь; изрѣдка оборачивался Григорій назадъ... „Пошла домой, пострѣлъ!.. пошла домой!“ горланилъ онъ: но ресенокъ не переставалъ обѣжать за нимъ съ тѣмъ же крикомъ и воплемъ. „Пошла домой! вотъ я те... окаянную!“ продолжалъ отецъ. Дунька все обѣжала да обѣжала...

А вьюга, между тѣмъ, становилась все сильнѣе да сильнѣе; снѣжные вихри и ледяной вѣтеръ преслѣдовали младенца и забивались ему подъ худенькую его рубашонку и обдавали его посинѣвшіи ножки, и повергали его въ сугробы... но онъ все обѣжалъ, все обѣжалъ... вьюга все усиливалась да усиливалась, вой вѣтра становился слышнѣе и слышнѣе; то взрывалъ онъ снѣжные хребты и яростно крутилъ ихъ въ замутившемся небѣ, то гналъ передъ собою необозримую тучу снѣга и, казалось, силился затопить въ немъ поля, лѣса и все Кузьминское со всѣми его жителей, амбарами, угодьями и господскими хоромами...

1846 г.

АНТОНЪ-ГОРЕМЫКА.

(повѣсть).

Живи, коли можеть;
Помирай, коли хочегся.

(Народная пословица)

I.
Дядя и племянникъ.

Въ самой глухой, отдаленной чащѣ „Троскинскаго“ осин-
ника работалъ мужикъ; онъ держалъ обѣими руками то-
поръ и рубилъ съ плеча высокіе кусты хвороста, глушив-
шіе въ томъ мѣстѣ лѣсъ непроходимою засѣкой. Насту-
пала пора зимняя, холодная; мужикъ припасалъ топливо.
Шагахъ въ пяти отъ него стояла высокая телѣга, при-
пряженная къ сытенькой пѣгой кляченкѣ; поодаль, вправо,
сквозь обнаженные сучья деревъ, виднѣлся полунагой маль-
чишка, карабкавшійся на вершину старой осины, увѣн-
чанную галочьими гнѣздами. Суди по опавшему лицу му-
жика, сгорбившейся спинѣ и потухшимъ сѣрымъ глазамъ,
смѣло можно было дать ему 50 или даже 55 лѣтъ отъ
роду; онъ былъ высокъ ростомъ, обѣденъ грудью, сухо-
щавъ, съ рѣдкою блѣдно-желтою бородою, въ которой не-
рѣдко проглядывала сѣдина, и такими же волосами. Одежда
на немъ соответствовала какъ нельзя болѣе его наружно-
сти: все было до крайности дрябою и ветхою, отъ низень-
кой мѣховой шапки до коротенькаго овчиннаго полушубка,
подноясннаго лыковой тесьмою. Стужа была спільная;
несмотря на то, потъ обильными ручьями катился по лицу
мужика; работа, казалось, приходилась ему по сердцу.

— 150 —

Кругомъ въ лѣсу царствовала тишина мертвая; на всемъ
лежала печать глубокой, суровой осени: листья съ де-
ревъ попадали и влажными трудами устилали застывав-
шую землю; всюду чернѣлись голые стволы деревъ, мѣ-
стами выглядывали изъ-за нихъ грасноватые кусты вербы
и экмолости. Въ сторонѣ, яма съ стоячою водою покры-
валась изумрудною плѣсенью: по ней уже не скользилъ
водяной наукъ, не отдавалось кваканья зеленой лягушки;
торчали одни лишь мшистые сучья, облѣпленные слизи-
стою тиной, и гнилой, недавно свалившійся стволъ бе-
резы, перепутанный поблекшимъ лопушникомъ и д.лин-
ными косматыми травами. Вдалекѣ, ни птичьяго голоска,
ни пѣсни возвращающагося съ пашни батрака, ни блея-
нія пасущагося на пару стада; кромѣ однообразнаго стука
топора нашего мужичка ничто не возмущало спокойствія
печальнаго лѣса.

...Время отъ времени за лѣсомъ подымался пронзительный
вой вѣтра; онъ рвался съ какимъ-то свирѣпымъ отчая-
ніемъ по замирающимъ полямъ, гудѣлъ въ глубокихъ ко-
леяхъ проселка, подымалъ цѣлыя тучи листьевъ и сучьевъ,
носилъ и крутилъ ихъ въ воздухѣ вмѣстѣ съ попадавши-
мися навстрѣчу галками и, взметнувшись, наконецъ, ярост-
нымъ, шипящимъ вихремъ, ударялъ въ тощую грудь
осинника... И мужикъ прерывалъ тогда работу. Онъ опу-
скалъ топоръ и обращался къ мальчику, сидѣвшему на
осинѣ:

— Эй, Ванюшка! шье куда забрался! того и гляди
вѣтромъ! снесетъ, ступай на-земь!..

— Незамай, дядя Антонъ, откликался парнишка,—не-
бось не снесетъ!

Дядя Антонъ, успокоенный каждый разъ такимъ увѣ-
щаніемъ, бралъ топоръ, нахлобучивалъ поглубже на глаза
шапку и снова припилался за работу. Такъ повторялось
неоднократно, пока, наконецъ, возь не наполнился до
верху хворостомъ. Вниманіе мужика исключительно обра-
тилось тогда къ племянинку; его упорное неповиновеніе
какъ бы впервые пришло ему въ голову, и онъ не на
шутку разсердился.

— Ахъ ты, баловень! закричалъ онъ, стукая обухомъ
топора въ осину,—долго ли говорить тебѣ? с.лѣзай! вотъ
я-те, озорника, поартачишься у меня, погоди!..

— А вотъ же не слѣзу, коли такъ, отвѣчалъ мальчу-
ганъ, взбирались все выше и выше.

— 151 —

— Не слѣзешь?.. ладно же, оставайся одинъ въ лѣсу,
пусть-те ёдять волки... проклятаго!..

Угроза, казалось, подѣйствовала на ребенка; онъ обхва-
тилъ ручонками коренастый стволъ дерева, приготовлялись
спуститься на-земь при первой попыткѣ дяди исполнить
обѣщаніе.

— А бить станешь? вымолвилъ онъ, наклонивъ изъ-за
вѣтки кудрявую свою головку и глядя пристально на дядю.

— Ну, ну, слѣзай, знай слѣзай...

— Взаправду, не станешь?..

— Говорятъ не стану, ступай скорѣй!

Ванюшка спустился сажени на двѣ и опять повись на
сучкѣ.

— П на лошадь, дядя Антонъ, посадишь?

— Ладно, ладно, ступай только.

— Не обманешь?

— Экой пострѣлъ, прости Господи! говорю, посажу,—
чего еще?

Послѣднее обстоятельство окончательно успокоило пар-
нишку; съ быстротою и ловкостью бѣлки проскользнулъ
онъ между верхними сучьями и въ одно мгновеніе ока
очутился на землѣ подлѣ дяди.

Вскорѣ возь, навьюченный красноватымъ и сизымъ хво-
ростомъ, медленно выѣзжалъ изъ лѣсу, скрипя и покачи-
ваясь изъ стороны въ сторону, какъ бы изловчаясь сbro-
сить съ себя при первомъ косогорѣ лишнюю тяжесть.
Ванюшка сидѣлъ верхомъ на пѣгашкѣ; онъ былъ вполне
счастливъ. Русья его кудряшки, развѣваясь по вѣтру,
открывали поминутно круглое свѣжее личико, сіающее
восторгомъ. Антонъ шелъ подлѣ, запустивъ одну руку за
пазуху, другой униряясь въ оглоблю. Проколесивши добрый
часъ по глинистымъ кочковатымъ полямъ, стлавшимся за
лѣсомъ, путникъ наши выѣхали наконецъ на проселокъ
и немного погодя услышали отдаленный шумъ мельницы.
Возъ приближался къ „троскинской“ лощинѣ. Незамѣтная
издалека и терявшаяся въ волнистыхъ линіяхъ мѣстно-
сти, лощина эта принимала вблизи довольно широкіе раз-
мѣры: на днѣ ся, поросшемъ конятникомъ и ветельни-
комъ, заваленномъ п.штнякомъ и громадными угловатыми
каменьями, шумѣла и пѣнилась рѣка; вмѣсто моста, че-
резъ нее перекидывалась узкая плотина, униравшаяся
однимъ концомъ въ старую водяную мельницу. Съ той
стороны, откуда приближалась телѣга, мельница осво-

— 152 —

бождалась совершенно отъ ветлъ, ограждавшихъ ее съ
другихъ трехъ частей, такъ что амбары, клѣти, дворъ,
толчея, навѣсы виднѣлись какъ на ладони. Шлюзы были
опущены; всѣ три постава работали безъ устали; главное
зданіе, обдаваемое съ одного бока обѣлою шинящею пѣ-
ной, тряслось словно въ лихорадкѣ; мука покрывавшая
его кровлю, сыпалась въ воду и крутилась въ воздухѣ.
Гулѣ былъ страшный. Прежде чѣмъ спуститься съ усту-
пистой кручи на берегъ, Антонъ остановилъ лошадь и
указалъ мельянику на мельницу.

— Поглядь-кась, Ваня, не видать ли гдѣ мельника?

— Аксентія Семеняча? спросилъ ребенокъ.

— Экой дурень! нешто у насъ огромъ него другой ка-
кой есть..

— Нѣтъ, дядя Антонъ, нѣту... а кто-то стоитъ... вонъ
въ облой-то рубахъ... вонъ, вонъ руками-то размахиваетъ!..

— Ладно, не будь только онъ; того и смотри, съ яр-
манки вернется, встрѣнется да денегъ станетъ просить,
бѣда! охъ-хо, хо! Ну, Ванюха, трогай да, смотри, не
больно круто спущай!..

Миновавъ благополучно шаткую плотину, пѣгашка
взнесла возь на противоположный берегъ, поднялась на
косогоръ и пріостановилась; она вздохнула свободнѣе
и замотала хвостомъ, чтò дѣлала обыкновенно, когда
была довольна. Дорога опять пошла ровная и гладкая.
Когда соломеннал кровля мельницы съ освянявшими ее
скворешницею и ветлами скрылась за горою, передъ гла-
зами нашихъ мужичковъ снова открылась необозримая
гладь полей, мѣстами окутанная длинными полосами ту-
мана, мѣстами сливающаяся съ осеннимъ облачнымъ не-
бомъ, и снова ни были нки, ни живого голоса, одна
мертвая дорога потянулась передъ ними. Наконецъ, вправо
началъ показываться господскій домъ, олиже—и вотъ онъ
весь выглянулъ словно изъ земли. Все въ немъ обозна-
чало не только отсутствіе хозяина, но даже давнее запу-
стѣніе; ставни заколочены наглухо; нѣкоторые изъ нихъ,
сорванные вѣтромъ, качались на одной цепѣ или валя-
лись подлѣ треснувшаго и обвалившагося основанія;
краска на кровѣ, смытая кое-гдѣ дождемъ, обнаружи-
вала гниль и червоточину; стекла въ покосившейся вышкѣ
почти всѣ были выбиты; обветшалая наружность этого
зданія, или, лучше сказать, этой развалины, облѣплялась
повсюду неровными рядами ласточьихъ гнѣздъ; они вид-

— 153 —

нѣлись въ темныхъ углахъ, вдоль жолоба, подъ карни-
зами. Казалось, однѣ ласточки не покидали стараго бар-
скаго дома и оживляли его своимъ временнымъ присут-
ствіемъ, когда темныя купы акацій и липъ, окружавшія
домъ, покрывались густою зеленью; въ палисадникѣ пе-
редъ балкономъ алѣли макъ, піонъ, и свозь глушившую
ихъ траву высовывала длинную верхушку свою стройнал
мальва, Богъ вѣсть какимъ-то страннымъ случаемъ сохра-
нившаяся посреди всеобщаго запустѣнія; но теперь даже
и ласточекъ не было; домъ глядѣлъ печально и уныло
изъ-за черныхъ безлиственныхъ деревъ, поблекшихъ ку-
старниковъ и травы, прибитой послѣдними ливнями къ
сырой землѣ дорожекъ.

Проходя мимо, Антонъ не замедлилъ, однако, снять
шапку; такъ прошелъ онъ вдоль стараго сада, флигелей,
пчельника, пока, наконецъ, не поровнялся съ помѣ-
щичьими ригою и овиномъ. Тутъ онъ не только надѣлъ
шапку, но даже остановился: за плотнымъ заборомъ воз-
носилось такое несмѣтное множество скирдъ убраннаго
хлѣба, что невольно разбѣгались глаза и вчужѣ забирала
зависть. Уже нѣсколько лѣтъ сряду стояли онѣ такимъ
образомъ неприкосновенными, непочатыми, приглашая каж-
даго любоваться ими вдоволь. Поговаривали въ околоткѣ,
будто огромнымъ этимъ запасамъ хлѣба суждено было
выжидать здѣсь благопріятной и счастливой минуты все-
общаго неурожая въ губерніи, на что, какъ утверждали,
были у владѣлища ихъ свои особыя соображенія, не со-
всѣмъ чуждыя корысти; но слухамъ, извѣстно, вѣрить
нельзя: чего не выдумаютъ! Дѣло въ томъ, что чѣмъ
далѣе глядѣлъ нашъ мужикъ на скирды, тѣмъ болѣе
потуплялъ голову, и, наконецъ, Господь знаетъ отчего,
совсѣмъ загрустилъ. Раздумье одолѣло его такъ сильно,
что онъ сталъ даже пропускать безъ вниманія груды хво-
роста, валившіся у него съ воза, тогда какъ прежде
тщательно собиралъ стороннія вѣточки, попадавшіяся на
окрайнѣ дороги.

Между тѣмъ деревня все еще не показывалась. Тем-
ныя тучи, сгустившіяся надъ нею, окутывали ее сизой
непроницаемой тѣнью; струйки бѣлаго дыма, косвенно
поднимавшіяся въ сизомъ горизонтѣ, давали, однако,
знать о близости избушекъ. Прежде всего попалась на
пути маленькая кузница съ дюжимъ кузнецомъ Равилою
на порогѣ, который, привѣтливо кивнувъ Антону голо-

— 154 —

вою, вымолвилъ: „отколѣ?“, и на отѣтъ: „а изъ осин-
ника“, зѣвнулъ, перекрестивъ ротъ; тамъ глянули высо-
кіе „указі“, за ними крестьянскіе густые огороды, а
тамъ потянулось и самое село Троскино, расположенное
по скату лощины. Толпа чумазыхъ ребятишекъ, играв-
шихъ въ бабки, стояла на улицѣ подлѣ колодпа. Они,
казалось, нимаю не замѣчали стужи и еще менѣе забо-
тились о томъ, что барахтались, словно утки, въ грязи
по колѣни; между ними находилось нѣсколько дѣвчонокъ
съ грудными младенцами на рукахъ. Семи или восьми-
лѣтнія нянюшки дули въ кулаки, перескакивали съ одной
ножки на другую, когда уже черезчуръ забиралъ ихъ
холодъ, но все-таки не покидали веселаго собища; пѣ-
которыя изъ нихъ, свернувшись комочкомъ подъ отдов-
скимъ кожухомъ, молча и неподвижно глядѣли на
игравшихъ.

Прочтая мимо, Ванюшка, начинавшій было корчиться
отъ стужи на своей клячѣ, вдругъ вытянулся, пріоса-
нился и крикнулъ, во сколько хватило силенки: „Эй!
пошли прочь!.. раздавлю!.. ишь лошадь йдеть...“ Толпа
дала дорогу, окидывая сѣдока завистливыми взглядами.
Одна дѣвчонка, рыженькая, курнося, взъерошенная и
вдобавокъ еще хромая, пустилась догонять воззъ, прыгая
и вертясь на одной ножкѣ.

— Дядя Антонъ, дядя Антонъ, посади на воззъ! кри-
чала она.—Посади, голубики, на воззъ... золотой, посади,
право-ну посади!..

— Пошла прочь, вымолвилъ Антонъ, грозя хворости-
ной,—чего привязалась! Вотъ я-те!..

Дѣвчонка остановилась, дала ему проѣхать нѣсколько
шаговъ и потомъ снова поскакала; только теперь, какъ
бы на зю, она коверкалась и ломалась несравненно болѣе,
кричала звончѣе, приступала настойчивѣе, пока, нако-
непцъ, выбившись изъ спіль, поневолѣ должна была отка-
заться отъ своего преслѣдованія, но и тутъ не упустила
случая высунуть Антону языкъ и поднять рубашку.

Изба Антона стояла у самой окопцы и завершала собой
правую линию села, выдавшуюся въ этомъ мѣстѣ нѣсколько
впередъ. Она бросалась въ глаза своею ветхостью: одинъ
бокъ ея, примыкавшій къ окопицѣ, почти сгнилъ до тла,
отчего остальная часть зданія покачнулась и сѣла на ту
сторону. Кровля, отъ тяжести давившей ее когда-то со-
ломы, приняла совершенно другое направленіе; она сполз-

— 155 —

ла напередъ и грозила ежеминутнымъ паденіемъ. Трубы не было; ее замѣнялъ глиняный горшокъ съ выбоптымъ дномъ для дыму. Деревянный пѣтушокъ, красогавшійся вѣроятно въ лучшія времена на макушкѣ крыши, принялъ также свое направленіе во время всеобщаго обвала и уныло свѣсился влѣво. Единственное оконце, заткнутое лохмотьями и обмазанное кругомъ глиною, глядѣло невыразимо кисло. Изба со всѣхъ сторонъ подпиралась сучковатыми плахами, уподоблявшими ее согбенному старику-нищему, наступившему на костыли свои; словомъ, все на ней, какъ говорится, было и валко, и шатко, и на сторону. Невыразимо тяжело и грустно становилось на сердцѣ, глядя на это жилище; даже Степанъ Бичуга, сосѣдъ вообще равнодушный ко всему житѣскому, за исключеніемъ одной развѣ косушки, и тотъ не проходилъ минимо безъ того, чтобы не оглянуть Антонову избенку со всѣхъ сторонъ и не покачать заботливо лысою головою.

Несмотря на то, хозяева лачужки замѣтно ускоряли шагъ, и лица ихъ, по мѣрѣ приближенія къ ней, провѣтлялись привѣтливой улыбкой. Ванюшка никакъ даже не могъ удержаться, чтобы не крикнуть въ порывѣ восторга нѣсколько разъ сряду: „Дядя Антонъ, домой приѣхали! Шь, дядя Антонъ, шь, домъ-то, вонъ онъ!.. вонъ онъ какой!..“ При вѣздѣ на дворъ навстрѣчу имъ выбѣжала дѣвочка лѣтъ шести; она хлопала въ ладоши, хохотала, бѣгала вокругъ телѣи и, не зная какъ бы лучше выразить свою радость, ухватилась ручонками за полы Антонова полушубка и повисла на немъ: мужикъ взялъ ее на руки, указалъ ей пальцемъ на возъ, лукаво вытащилъ изъ средины его красный прутникъ веробы, подалъ его ребенку и, погладивъ его еще разъ по головѣ, снова пустилъ на свободу. Дѣвочка была въ неописаномъ восторгѣ отъ роскошнаго подарка.

— Ну, Ваня, будетъ! Стѣзай-ка съ лошади да ступай скорѣе съ сестренкой въ избу, на печку. сказалъ дядя.— Небось оба поѣсть хотите?

— Дядя Антонъ, голубчикъ, золотой ты мой! дай рас-
причъ лошадку, я опосля поѣмъ, кричалъ мальчишка.

— И то замерзъ совсемъ мъ, куды-те сравнился!

— Ничаво, дядя, голубчикъ, ничаво, право-слово ничаво...
Ты, Аксюшка, ступай въ избу, шь, озябла ты... а я приду.

Не все же понукать да драться: дядя покорился; вскорѣ
всѣ трое взошли на крылечко, а оттуда и въ избу.

— 156 —

## II. Голышъ.

Хозяйка Антона была не одна: противъ краснаго угла избы, почерпѣвшаго такъ, что едва можно было раздичить въ немъ икону, сидѣла гостья, старуха лѣтъ пятидесятіи. Свѣтъ изъ единственнаго свѣтлаго оконца падалъ прямо на нее. Сморщенное, желтоватое лицо старухи, осѣненное космами сѣдныхъ волосъ, кой-какъ скомканныхъ подъ клѣтчатый платокъ, ея каріе глаза, смотрѣвшіе изъ впадинъ своихъ зорко и проницательно, острый тоненькій носъ, выдавшійся подбородокъ, лохмотья и клюка,—все это напоминало какъ нельзя лучше сказочную бабу-ягу или по крайней мѣрѣ деревенскую колдунью-знахарку. Но въ сущности ничего этого не было: старуха принадлежала просто-напросто къ тѣмъ жалкимъ побирушкамъ, безъ семьи, роду и племени, которые таскаются изъ села въ село, изъ деревни въ деревню, и кормятся мірскимъ подаяніемъ, или, какъ выражаются въ простонародьи, „грызутъ окна“.

— Здорово, Архаровна, произнесъ Антонъ, видимо недовольный присутствіемъ гостыи.

— Здравствуй, кормиецъ ты мой, отвѣчала, вздыхая, старуха, и тотчасъ же наклонила голову и явила во всей своей наружности признаки величайшей немощи и скорби.

— Что-те давно не видать въ нашей сторонѣ, замѣтиль мужикъ съ явной ироніей, — мы ужъ думали, ты и вовсе не пожалуешь...

— Асинька?..

— Аль оглохла, старая?

— Не слышу, кормиецъ...

— Что-те давно не видать? крикнулъ Антонъ.

— Пришла по хлѣбушко, родимый ты мой, простонала она жалоно, — не дадутъ ли на старость люди добрые...

— Да, что говорить, продолжалъ мужикъ, пристально на нее глядя,—что говорить, хлѣбца-то небось и всякому хочется... иной вотъ и не такъ чтобы больно нуждается, а глядишь, туда же канючитъ, словно и взаправду съ голоду...

— Съ голоду, касатикъ, о-охъ! съ голоду, отвѣчала она, принимал послѣднее слово какъ исключительно до нея относящеслѣ.—На старости лѣтъ куда-те горько, и помереть такъ негдѣ...

— 157 —

— П-ихъ, бабка, кажись, ужъ ты много больно берешь
обѣдности на свою душу, вымолвилъ съ досадою хозяинъ,—
ишь вонъ сказываютъ, будто ты даромъ что ходишь въ
оборвашахъ да христарадничаешь, а богаче любого изъ
нашего брата... нагдысь орѣшкинскіе ребята говорили, у
тебя вишь и залежныя денежки вοлятся... правда, что ли?..

Онъ недовѣрчиво посмотрѣлъ ей въ лицо.

— Ась?.. не слышу, родимый, произнесла недвижно
старуха.

— Да полно, такъ ли? погоди, дай-ка разуться, авось
тогда услышишь.

Сказавъ это, Антонъ подошелъ къ печкѣ и сталъ раз-
дѣваться. Слова его, казалось, однако произвели на глухую
старушонку не совѣтмъ обыкновенное дѣйствіе; лицо ея
какъ бы внезапно оживилось, глаза, которые держала она
постоянно опущенными, быстро поднялись и окинули избу.
Хозяинъ подошелъ къ ней и сѣлъ на лавочку; лицо Арха-
ровны выражало попрежнему скорь и уныніе.

— Что ты баялъ, кормилецъ?

Антонъ повторилъ побирушкѣ слухи, носившіеся о ней
на деревни.

— И-и-и! проговорила она, качая сѣдою головою,—
нинѣсть чего не скажутъ злые люди, на злую рѣчь слово
купится...

— А что имъ, прибыль что ли какая?.. ишь ты сколько
лѣтъ слоняешься по обѣлу свѣту да окна грязешь! куды
дѣвать деньги,— вѣстимо, хоронишь про черный день...

— Въ чужой рукѣ ломоть великъ, касатикъ, ину пору
и хлѣбушка нѣтутн, не токма что денегъ, по міру пойдешь,
тѣстомъ возьмешь... охъ-хо-хо!..

— Ладно, толкуй, отвѣчалъ смягчаясь Антонъ,— ну,
да что тутъ, я только такъ къ слову молвилъ; если и
водятся деньжонки, такъ извѣстно, кому до того дѣло...
Варвара! чего нахохлилась? собери обѣдъ, смерть есть
хочца, да, чай, и ребята проголосдались.

Это обращалось къ хозяйкѣ дома, невзрачной бабенкѣ,
молчаливо сидѣвшей въ углу на скамейкѣ поодаль отъ
старухи. Она не принимала до сихъ поръ никакого участія
въ разговорѣ и только изрѣдка поглядывала на мужа.
Услыша слова его, она повернула къ нему изнуренное,
блѣдное лицо свое, вздохнула и сказала:

— Чего я тебя дамъ, Антонушка... охъ, ничего-то у
насъ нѣту...

— 158 —

— Кажись, намедни лучку осталось?

— Пётъ, не осталось, — нагдым ребята весь поѣли...
И она снова вздохнула.

— Ну, давай хлѣба, кваску... да полно тоб день-
деньской хохлились-то... инача тоска беретъ на тобя глядя...

Варвара поднялась, сняла съ полки чашку, напѣдила
въ кувшинчикъ кваску, потомъ вынула изъ столоваго
лящика остатокъ ржаного коровая, искалѣченную солоницу,
пожь, и молча уставила все это передъ мужемъ. Послѣ
чего она тотчасъ же усѣлась на прежнее свое мѣсто,
скрестила руки и стала смотрѣть на него съ какимъ-то
притупленнымъ вниманіемъ.

— Эй, ребятишки! крикнулъ Антонъ,—вы и взаправду
завалились на печку,—ступайте сюда... а у меня тюря-то
шавная какая... э! постойте-ка, вотъ я ее всю съѣмь...
слѣзайте скорѣе съ печки... Ну, а ты, баѣка, что жъ,
продолжалъ онъ голосомъ, иъ которомъ не замѣтно уже
было и тѣнли досады,— аль съ хозяйкой надломила хлѣ-
бушка? —чего отнѣкиваешься, рѣжь да ѣшь, коли подкла-
дываютъ, бери ложку,— садитесь,—человѣкъ изъ ѣды жи-
веть, что сѣшь, то и поживешь.

— Спасибо, отецъ родной, и то хозяюшка твоя накор-
мила, дай ей Господь Богъ много лѣтъ здравствовать...

Въ это время Аксюшка подбѣжала къ дядѣ. всползла
къ нему на колѣни и обняла смуглую его шею тонен-
кими своими ручонками.

— Эка дѣвчонка-то у меня баловилвал какая, баюшка,
вымолвилъ мужикъ, цылѣа ребенка.—Эка озорливая дѣв-
чонка-то, продолжалъ онъ, гладя ее по головкѣ.—Слѣ-ка
ты сюда, плють-дѣвка, сядѣ-ка поближе къ своему
дядѣкѣ-то да поѣшь... ну, а Ванюшка гдѣ?..

— А онъ, дядя Антонъ, на улицу ушелъ къ ребятамъ.

— Ишь, пострѣлъ какой, прости Господи, только и
норовить, какъ бы ему изъ дому прочь: погоди, Аксюшка.
дай ему вернуться, вотъ мы ему съ тобой шею-то нако-
стылѣемъ... Слышь, баюка, озорника-тъ мой отъ дому все
отопывается.

— А Господь съ нимъ, незамай его, молвила Арха-
ровна,— пущай его балуетъ пока невеличекъ...

— Какой невеличекъ!.. поглядѣла бы ты на него: пар-
пишка куды на смыслѣ, такой-то шустрый, рѣзвый, все
разумѣть, даромъ отъ земли не вмѣдать: да я вѣдь по-
смѣялся, я не потачивъ, что гřѣха танть, а бить не

— 159 —

бью... оба они дороги мнѣ больно, бабка, даромъ не родные, во-какъ, продолжалъ онъ, лаская Аксюшку,—во! не будь ихъ, такъ, кажись, и мнѣ и хозяинъ моей ско-рѣе бы жизнь опостыла; съ ними все какъ бы маленечко повеселѣе, право-ну!

— Вѣстимо, они теперь махочки, смыслу нѣтъ, а какъ подрастутъ, такъ тебя же спасибо скажутъ, родимый, за добро твое...

— Э! бабка, было бы имъ ладно, а тамъ чтò останется отъ моей обѣдности, то и имъ достапется...

— Что жъ, родимый, спросила вдругъ старуха,—братъ небось вѣсточку посылаетъ?..

— Нѣтъ, съ той самой поры, какъ въ солдаты взяли, ни слуху, ни духу; и жена и мужъ,—словно оба сгинули: мы лѣтось еще посылали къ нимъ грамотку, да денегъ полтинничекъ; послѣдній отдали; ну, думали, авось что и прозвѣдаемъ, никакого отвѣту: живы ли, здоровы ли,— Господь ихъ вѣдаетъ. Прошлый годъ солдаты у насъ стояли, ужъ мы не мало понавѣдывались; не знаемъ, говорятъ, такого,—чтò станешь дѣлать... Ну, а ты, старуха, кажись, сказывала намъ, также не вѣдаешь ничего про сына-то своего съ того времени, какъ въ некруты пошелъ...

— Нѣтъ, родимый, ничего не вѣдаю, произнесла жа-лобно старуха и отвернулась...

Антонъ и жена его принялись утѣшать побирушку.

— Да, началъ мужикъ,— на старости лѣтъ, вѣстимо, одной-то горько: неравно помрешь и похоронить-то некому.

— Охъ, некому, кормленцъ, родимый ты мой, некому...

— А вотъ намъ, коли молить правду, не больно тошно, что брата нѣту: кабы да при теперешнемъ житьѣ, такъ съ нимъ не наплакаться стать; что грѣха танть, пути въ немъ не было, мужикъ былъ плошный, нерабо-тящій, хмельнымъ дѣломъ почалъ-было напослѣдяхъ-то заниматься; вѣстимо, какого ужъ тутъ ждать добра, что ужъ это за человѣкъ, коли да у родного брата захребет-никомъ жилъ,—вотъ развѣ бабу его такъ жаль: славная была баба, смирная, работящая... ну, да видно во всемъ Богъ... на то Его есть воля... охъ-хо-хо...

Антонъ прислонилъ ложку къ закраинѣ чашки, уперся спиною въ стѣну и пересталъѣсть; долго сидѣлъ онъ такимъ образомъ, пригорюнясь и не произнося ни слова. Только изрѣдка ласкалъ онъ Аксюшку, которая, положивъ русую головку свою на грудь дяди, забавлялась мѣднымъ

— 160 —

крестикомъ, висѣвшимъ у него за пазухой. Мало-по-малу добродушное, кроткое лицо мужика нахмурилось; вытянувшіяся черты его уже ясно показывали, что временная веселость и спокойствіе исчезли въ душѣ обѣдняка; въ нихъ четко проглядывало какое-то заботливое, тревожное чувство, котораго, повидимому, старался онъ не обнаруживать передъ кеною, потому что то и дѣло поглядывалъ на нее эскоса. Наконецъ, Антонъ обложился на столѣ, взглянулъ еще разъ на жену и сказалъ старухѣ голосомъ, который ясно показывалъ, что онъ приготовлялся вымолвить ей совсемъ другое:

— Вотъ, бабушка, такъ началъ мужикъ, — было времечко, живалъ вѣдь и я не хуже другихъ. — въ амбарѣ-то бывало всего насторожено въ волюшку; хлѣбъ-то, бабушка, родился самъ-шостъ да самъ-сёмъ, три коровы стояли въ клѣти, двѣ лошади, — продавалъ, почитай, что кажинную зиму, мало что на 60 рублевъ одной ржицы, да гороху рублевъ на 10, а теперь до того дошелъ, что радешенекъ, радешенекъ, коли сухого хлѣбушка поснѣдаешь... тѣмъ только и пробавляешься, когда вотъ покойникъ какой на селѣ, такъ позовутъ псалтырь почитать надъ нимъ... все гривенку, другую дадутъ люди...

Онъ оглянулся на Варвару; та сидѣла, закрывъ лицо руками и нѣсколько отвернувшись отъ него; замѣтивъ, что слезы струились между ея пальцами, Антонъ замялся.

— Да, подхватилъ онъ громче прежняго, — да, бабушка, такъ во како дѣло-то, — во оно дѣло-то какое... а ты все на свою долю плачешься, того молъ нѣтъ, да того не хватаетъ... а вотъ мы и тутъ съ хозяйкой не унываемъ (онъ посмотрѣлъ на Варвару), не гнѣвимъ Господа Бога... грѣшно! знать ужъ на то такая Его воля; супротивъ ея не станешь...

— О-о-охъ, вѣстимо, кормилецъ ты мой, Богъ далъ, Богъ и взялъ...

— Да, не знаешь, гдѣ найдешь, гдѣ потеряешь, сказалъ мужикъ, стараясь принять веселый видъ, — день дню розь; пивалъ пьяно даѣлъ сладко, а теперь возьмешь вотъ такъ-то хлѣбушка, подольешь кваску, — ничаво, думаешь, посоля схлебается! по комъ обѣда не ходила!.. Эхъ! Варвара, полно тѣбѣ право; ну, что ты себя понапрасну убиваешь; говорю, полно, горю не посочинь, право-ну не посочинь...

— Вѣстимо, касатка, отозвалась старуха, — вѣку только

— 161 —

убавишь себѣ... охъ, чтò ваша объдность! у вась хошь воть
поплакать-то есть гдѣ... а воть у меня, горькой спроты,
такъ и поплакать-то негдѣ...

— Ну, въ томъ не больно велика утѣха; что вой, что
не вой—все одно—живи, коли можетъся, помнай, коли
хочется... Э! старушка, горѣко жить на обломъ свѣтѣ на-
шему оррату!..

— О-о-охъ, горѣко, родимый, такъ-то горѣко, что и
сказать мудрено...

Варвара быстро приподнялась и вышла изъ избы.

— Вотъ, сказали Антонъ, посмотрѣвъ на дверь,—она-
то, бабушка, крушить меня добрѣе слезамъ-те своими; вишь
баба плошная, квеля... долго ли до грѣха!.. теперь безъ
нея, скажу тебе по душѣ... по душѣ скажу... кули!.. про-
пали мы съ нею и съ росоленками, совѣтъ пропали!..
вотъ вѣдь и хлѣбушко, чтò;ъшь, и тотъ—сказать горѣко—
у Стегнѣя сосѣда вымолить! спасибо еще, что помогъ...
охъ... а такое ли было жить-то мое...

— Сказываютъ, замѣтила Архаровна, повидимому не
принимавшая до сихъ поръ никакого почти участія въ
томъ, чтò говорилъ Антонъ,—сказываютъ, Стегнѣи-то бо-
гатъ добрѣ!..

— Богатъ-то онъ богатъ... да вѣдь иной и богатый
хуже нашего брата голыша...

— Мнѣ, кормицѣ, Савельевна говорила. что у него
три лошади... да и медку вишь, сказываютъ, продавать
по осень... и денегъ-то, чай, много...

— Ну, Господь съ нимъ, отвѣчалъ откровенно Антонъ,—
я тебѣ про свое горе говорю... эхъ, доля моя, доля!.. вотъ,
почитай, пятый годъ такъ оказалось, и что ни день, то плоше
да плоше...

— Все небось управлялъ, касательъ, не жалуетъ?

— Не жалуетъ?.. охъ! это бы еще ништо; кого онъ
жалуетъ? а живутъ же люди... нѣть, онъ злодѣй мнѣ на-
пался, весь мой пѣсѣ заботаетъ! съ обѣла свѣта дольей го-
нить!—а что наше дѣло, вѣстимо, какое, терпѣть да тер-
пиншь; мы вѣдь на то и рослиась, бабушка!.. да!.. Вотъ
хоть теперь,—приняло время подушные платить, гдѣ я
ихъ возьму? отколѣ? онъ же разорить меня да пустить
по міру, а страшастъ теперь: въ солдаты, говорить, да
на поселенье сомлю, не погляжу, говорить, что у-те жена
есть, вонъ онъ что толкуетъ... Охъ, бабка, бабка, баба
былъ одинъ я, ну бы еще ништо, одна голова не объща,

Сочиненія Д. в Григоровича. Т. І.

11

— 162 —

и то съ ними-то что станет?.. Да... прогнѣвилъ, знать,
я чѣмъ Господа Бога!..

Вопила Варвара, — мужъ замолчалъ. Почти въ то же
время въ воротахъ послышался стукъ. Антонъ подошелъ
къ свѣтлому оконцу, выходившему на дворъ, и крикнулъ:

— Кто тамъ?

Отклика не было.

— Кто тамъ? повторилъ мужикъ, поднявъ окно.

— Это я, дядя Антонъ, отозвался тоненький серебри-
стый голосокъ въ сѣняхъ, и въ избѣ вовѣрала дѣвочка
летъ двѣнадцати.

На бѣдномъ, чрезвычайно продолговатомъ личикѣ этого
ребенка и вообще во всей его наружности было что-то
такое, что невольно обращало на себя вниманіе; этотъ
тоненький носъ съ легкимъ, едва примѣтнымъ погибомъ на
серединѣ, узенькія губъ, пріятно загнутыя по утламъ, чи-
стый, правильный очеркъ головы, нѣжныя черты прояра-
наго личика и тоненькие тщедушные члены отличали его
сразу отъ извѣстнаго уже типа коренастыхъ, грубо обто-
ченныхъ дѣтей крестьянскихъ. Особенно поражали въ ней
эти черные, выразительные глаза, которымъ необыкновен-
ная бѣдность и худоба щекъ придавали еще болѣе блеску
и величины. Черные волосы смоляного отлива, небрежно
обстрѣкленные когда-то въ кружокъ, разсыпались неров-
ными пря domesticibus cœlebs, ubi ibidem холистины,—
платья, которое снизу едва прикрывало босыя ноги дѣ-
вочки до колѣнъ; вверху отъ шеи до перехвата оно нис-
падало угловатыми, широкими складками, обтягивало и
обтирало ей грудь и плечи. Дѣвочка остановилась посе-
редь избѣ, раскрывъ губы и прижимая грудь ручонками:
она едва переводила духъ отъ усталъ сти. Между тѣмъ хо-
зянинъ и хозяйка подошли къ ней.

— Что ты, Фатимушка? спросилъ первый съ замѣтнымъ
смущениемъ,—а? не хочешь ли тюркъ, на поди...

— Пять, дядя Антонъ, пять, Никита. Оедорычъ при-
слалъ... отвѣчалъ скороговоркою ребенокъ, приправляя каж-
дое слово быстрыми, живыми движениями рукъ,— прика-
залъ кликнулъ тея,—ступай скорѣй,—самъ наказывалъ...

И она откинула назадъ голову, чтобы поправить волосы,
которые заслонили ей лицо.

— 163 —

Варвара присѣла на скамейку и зарыдала на всю избу.
У Антона захолонуло въ сердѣ.

— Ну! вскричалъ онъ, отчаянно ударяя себя кулаками
объ полы,— пришла бѣда, отворяй ворота! вѣрно опять
за подушными! Полно тебя, Варвара, душу мнѣ только
мутишь слезами-те... Эко дѣло... эко дѣло... какъ тутъ
быть!..

Смущеніе бѣднаго мужика было такъ велико, что онъ
нѣсколько времени ходилъ какъ угорѣлый по избѣ, за-
глядывалъ безъ всякой нужды во всѣ углы, поправлялъ
то крышку кадки, то солонину, то кочергу, и, наконецъ,
вышелъ изъ дому, позабывъ даже накинуть на плечи по-
лушубокъ. Вой Варвары сопровождалъ его до самой улицы.
Вступивъ на барскій дворъ, гдѣ находился старый фил-
гель, помѣщавшій контору и квартиру управляющаго,
Антонъ увидѣлъ Никиту Федорыча, который уже ожидалъ
его на порогѣ. Прибliкались къ крыльцу, мужики почув-
ствовавъ, что колѣни его тряслись и дыханіе спиралось
у него въ горлѣ: ознобъ прошибалъ его до костей. Опу-
стивъ голову, подошелъ онъ медленнымъ, робкимъ ша-
гомъ къ управляющему. Это былъ человѣкъ среднихъ
летъ, т.-е. отъ 40 до 50, средней полноты и средняго
роста; шарообразная голова его, покрытая бѣлокурыми
волосами съ просьдью, обстриженными ниже чѣмъ подъ
гребенку, прикрылась почти непосредственно къ пле-
чамъ, чтo дѣлало Никиту Федорыча издалека весьма по-
хожимъ на бульдога. Къ этому сходству не мало также
способствовали густыя черныя брови, сѣрые глаза на вы-
катѣ, широкія калмыцкія скулы, пышный трехъярусный
подбородокъ и коротенькія ноги наподобіе обруча, и.пп,
какъ говорится, „кнібки“. Несмотря на всѣ эти мелоч-
ные недостатки, которые между прочимъ не представляли
въ общемъ ничего особенно отвратительнаго, фигура упра-
вляющего нимало не теряла важности и той спокойной
гордости, сіяющей всегда въ чертахъ человѣка, сознаю-
щаго въ себѣ чувство собственнаго достоинства. Фигура
его имѣла, напротивъ того, какую-то пріятную соразмѣр-
ность, стройность даже, и была чрезвычайно характерна.
Но если всмотрѣться хорошенько, нельзя было не про-
честь въ этихъ сѣрыхъ, бойкихъ глазахъ, въ этой тол-
стой круглой головѣ, важно закинутой назадъ, въ этихъ
толстыхъ раздувшихся губахъ что-то столь наглое, дерз-
кое и подлое, чтo невольно напоминало любимца-камер-

11*

— 164 —

динера, или дворецкаго, или вообще члена многочислен-
ной семьи мерзавцевъ богатой избалованной дворни или
аристократической церкней. Въ настоящую минуту па
пемъ былъ сѣрый нанковый однобортный архалукъ, под-
битый мерлушками и застегнутый до верху, пестрая шер-
стая ермолка и синіе, непомѣрно широкіе шаровары.
Изъ верхней петли архалука висѣла толстая золотая цѣ-
почка съ ключикомъ для часовъ. Онъ стоялъ въ дверяхъ,
растопыривъ ноги, заустилъ одну руку въ карманъ ша-
ровару, другою поддерживалъ длинный чубукъ, изъ кото-
раго, казалось, высасывалъ вмѣстѣ съ дымомъ все болѣе
и болѣе чувство собственнаго достоинства.

— Что-жъ ты, шутить что ли думаешь? сказалъ онъ Антону.—Всѣ внесли подушные, ты одинъ ухомъ не ведешь, каналья! а? говорилъ я тебя, а? сказывай, говорилъ или не говорилъ—худо будетъ?..

И управляющий закинулъ еще выше голову.

— Сказывали, Никита Федорычъ...

— Ну!

— Докладывалъ вашей милости, отвѣчалъ мужикъ, по-
тупляя голову,—какъ будетъ угодно... у меня подушныхъ
пѣтъ... взять неоткуда... извольте двѣлать со мною что-
угодно: на то есть власть ваша... напишите барину, пу-
щай наказать прикажетъ, а мнѣ взять, какъ передъ бо-
гомъ, неоткудова...

— Ахъ ты илутъ, бесѣя этакая... изъ-за тѣя стану я безноконить барина... васъ только сѣки, да подушныхъ не бери... ну, да что-то тутъ толковать... не міру платить за тѣя... знаю я васъ, мошенниковъ... лошадь жива?..

Антонъ обомѣлѣлъ; дрожь пробѣжала по всѣмъ его чле-
намъ; онъ быстро взглянулъ на Никиту Федорыча и про-
изнесъ дрожащимъ голосомъ:

— Никита Федорычъ!никакъ ужъ ты и совѣмъ погу-
бить меня хочешь?..

— Что?

— Никита Федорычъ! батюшка! продолжалъ мужикъ,—
пожалѣй хоть решенокъ-то махонькихъ... и то почитай
пустилъ ты пасъ по-міру...

— А вотъ, потолкуй-ка еще у меня, потолкуй, пере-
билъ управляющій, двѣлѣя двинąłě впередъ.—Я тѣя по-
губно! завтра же веди лошадь въ городъ на ярманку,
только пора зимнять, лошади не надо, произнесъ онъ лу-
каво,—да смотри, не будетъ у меня черезъ два дня по-

-- 165 --

душныхъ въ конторѣ, такъ я не погляжу, что ты же-
нать, — лобъ забрею; я и такъ миловалъ тебя, мерзавца!..

— Никита Өедорычъ, а, Никита Өедорычъ, сказалъ Антонъ, едва удерживаясь отъ слезъ, — батюшка!..

Н онъ повалился въ ноги.

— Э! меня этимъ не разжалобишь, пошелъ! чтобы было,
какъ приказываю, вотъ и все! Ступай! прибавилъ онъ,
тоннувъ ногой.

— Что-жъ у меня-то останется, говорилъ отчаянно му-
жикъ,— какъ посѣднюю-то ломаденку продамъ?.. и такъ
по-міру, почитай...

— Ну, ну, ну... разговаривай, разговаривай... кабы не
ярманка, такъ я бы не такъ еще съ тобой раздѣлался...

Въ это время дверь изъ квартиры управляющего рас-
терорилась: изъ нея выглянуло вноловину желтое женское
лицо, перевязанное блою косынкой.

— Никита Өедорычъ, а, Никита Өедорычъ! крикнула женщина пискливо, — ступай чай пить; что тобя не дождешься, ступай скорѣе...

Управляющій повернулся въ ту сторону и, не дожи-
дались дальнѣйшихъ возраженій мужика, поспѣшилъ къ
самовару.

Домогаться милости Никиты Өедорыча было дѣломъ со-
вершенно лишнимъ; по крайней мѣрѣ въ этомъ нимало
не сомнѣвались троскинскіе крестьяне; Антонъ зналъ это
еще лучше другихъ. Медленно покинулъ онъ дворъ и
вышелъ на улицу. Сумерки, или „сутнечки“, какъ на-
зываютъ ихъ въ деревнѣ, начинали уже ложиться на
землю: блѣдныя дымчатыя полосы тумана тамъ и самъ
окутывали поля и распускались по окрестности; въ воз-
духъ замѣтно похолодѣло. Антонъ, самъ не зная почему,
не пошелъ по улицѣ, а, обогнувъ ближнія за флигелемъ
цбы и крестьянскіе огороды, попелся задами . . .

Приблизаясь къ крайнимъ амбарамъ села, т.-е, тѣмъ, ко-
торые стояли уже подлѣ окопицы, Антонъ увидѣлъ, со-
вершенно неожиданно, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя,
кѣтятый платокъ, висѣвшій на кустѣ репейника. Это
обстоятельство и, вдобавокъ, измѣтые и сломанные
стволы растеній, показывавшіе, что на томъ самомъ мѣ-
стѣ кто-то своротилъ съ дороги въ рощу, чрезвычайно
удивило его. Онъ невольно забылъ на минуту свое горе;
посмотрѣвшись кнутомъ, пошелъ онъ къ кустамъ, снялъ

— 166 —

патокъ и началъ пристально разсматривать. Не доискавшись, разумьется, ничего, Антонъ бережно свернулъ его, сунулъ за пазуху и пошелъ далѣе. Но не успѣлъ онъ стѣлать двухъ шаговъ, какъ увидѣлъ объгущихъ навстрѣчу сœстей, Степана Бичугу и старшаго сына его Пантелля. Оба казались сильно встревоженными; они обѣгали слоя голову по дорогѣ, безъ шапки, безъ полушубка и сильно размахивая въ возухѣ руками. Поровнявшись съ Антономъ, они остановились.

— Сватъ! сказалъ ему торопливо Степанъ,—не встрѣлъ ли кого на дорогѣ?.. а?..

— Нѣтъ... сватъ... никого... отвѣчалъ Антонъ.

— Это дѣло... и никого не видалъ?

— Никого...

— Эко дѣло! чтο за чортъ!.. вскричалъ Степанъ,—бабы, вишь, ленъ мяли... слышать, какъ словно кто шевелится въ клѣти... онъ глядь... анъ человѣкъ сидить... да какъ чырснетъ вонъ... э! ты дьяволъ! чтο за притча... онъ кричать... хвать... анъ трехъ куръ какъ не бывало!.. онъ къ намъ... мы съ Петрухой бѣгомъ... нагонять! обѣгали, обѣгали, никого... чтο за лѣшій... Ты, сватъ, никого не встрѣлъ?..

— Никого, отвѣчалъ удивленный Антонъ, — хоть бы живого человѣка встрѣлъ... а вотъ кусты...
мяты...

Мужички покинули сœстяда и снова пустились въ погоню по дорогѣ...

Такое обстоятельство не могло не привлечь вниманія Антона; въ Троскинѣ, и особенно съ нѣкоторыхъ поръ, только и слуху было, что о разныхъ проказахъ: то увидили лошадей, то пошолзали въ клѣти и каморы, выбирали деньжонки, холсты и всякое домашнее снадобье. Поговаривали даже, будто въ сœстнемъ селѣ Орѣшковѣ, мужикъ Дормидонъ, идучи по лесу, наткнулся на двухъ бродятъ, которые наказывали ему передать ихъ старость, чтобы оберегъ лошадей, не то уведутъ, и что, несмотря на всѣ принятые предосторожности, лошадей все - таки увели въ первую ночь сторожку. Все это разомъ прихлинуло въ голову Антона; онъ невольно забылъ на мгновение свое горе. Сумерки уже совѣтъ омрачили небо, когда онъ вступилъ къ себѣ въ избу. Тутъ все уже давнымъ - давно успокоилось. Варвара, свѣнѣвъ голову на столъ и обнявъ обѣими руками остатокъ коровая, спала

— 167 —

крѣпко-накрѣпко; свѣтъ отъ догоравшей лучины отра-
жался лишь въ углу на иконѣ; остальная часть избы
исчезла въ темнотѣ; гдѣ-гдѣ блистила кочерга и ли дру-
гая домашняя утварь; съ печки слышалось едва внятное
легкое храпѣнье обоихъ ребятишекъ. Антонъ поправилъ
лучину, оглянулъ кругомъ стѣны и сѣлъ подлѣ жены на
лавочку. Двигеніе это мгновенно пробудило Варвару.

— Ну, что, Антонушка? сказала она, отводя отъ лица
голосы и придвигаясь проронно къ мужу,—зачѣмъ звалъ
тебя злодѣй-то нашъ?.. да что-жъ ты не бaeшь? приба-
вила она, нетерпѣливо дергая его за полу.

— Что тутъ баять, отрывисто отвѣчалъ мужъ; онъ тя-
жею вздохнулъ и, какъ бы собравшись съ духомъ, про-
молвилъ: — велѣлъ пѣгашку вести... на ярманку!.. непа-
доть ее, говоритъ... теперь дѣло зимнее: проживешь безъ
лошади... Ну, вотъ, сказалъ тебе сдуру, а ты... эхъ, Ва-
рюха, Варюха! полно тебя рюмиться - то, вѣдь говорю,
слезами-те пуще мутишь мнѣ душу! Эка ты право не-
разумная баба какая... нешто горю этимъ пособишь?..
знать, погрѣшилъ я право чѣмъ передъ Господомъ Бо-
гомъ!..

— Касатикъ ты мой! говорила, рыдая, баба,—нешто я
о своемъ горѣ убиваюсь... охъ, рожоной ты мой... мнѣ на
тебя смотрѣть-то горько... ишь заѣлъ онъ тебя... злодѣй,
совсѣмъ... какъ погляжу я на тебя... индо сердечушко
изываетъ... и не тотъ ты сталъ... охъ... И туть она,
опустившись на лавку, затянула нараспѣвъ: — охъ, горѣ-
кая наша долюшка... и пошла-то я за тебя горькой си-
ротинушкой, на обѣду-то на кручину лютую...

— Послушай, Варюха, а Варюха... слушай, чтo я тебя скажу, твердилъ мужикъ, сились приподнять ее,—не убивайся такъ-то, наше дѣло еще не пропащее, вотъ, оно-мнясь встрѣтился мнѣ Өедотовъ изъ Выселокъ, сказывальъ... сулилъ, что коли молъ хошь, Антонъ, я тебя возьму въ работники... пять десятковъ въ годъ вишь даетъ... не убивайся, пойду въ работники, отпрошусь на оброкъ...

— Охъ, не верти меня, родимый; я все провѣдала: у
Өедотова давнешенько батракъ нанялся... охъ, горькая,
горькая наша-то долюшка...

И баба снова повалилась на лавку, залилась пуще преж-
няго слезами.

— Эхъ я дурень! вскричалъ мужикъ.—Эй, Варюха, я

— 168 —

бишь и забылъ, вотъ поглядь-кось, поглядь—шь какую
штуку поднялъ я на дорогѣ... погляди... — Сказавъ это,
онъ выложилъ на столъ платокъ, стараясь утѣшить бабу.—
Наду по задамъ, гляжу, никого нѣть, а онъ вотъ виснѣтъ
на кустѣ, какъ словно защипился...

— Родной ты мон, да вѣдь это знать старуха обронила...

— Какая старуха?

— Да вотъ нищенка-то, что къ намъ заходила...

— Ой-ли?.. Понно, такъ ли, Варвара?.. Не обмолвилась
ли ты съ просонья?

— Что ты, касатикъ! Я сама видѣла, какъ она, сер-
дешная, платокъ-отъ повязывала.

— Тутъ, Варюха, мотри, что-то непутное, вымолвилъ Антонъ раздумчиво,— старуха-то... Э! То-то люди сказы-
ваютъ, будто и вчастую заставали ее за такими дѣлами.
И какъ это она скоро улизнула... Нѣтъ, не пущай ты ее
къ намъ, долго ли до прѣха!.. Гость и немного гостить,
да много видить; шь, я было сдуру-то разговорился съ
нею, а кто ее знасть, можетъ и взаправду зло како' за-
мышляетъ... въ чужой разумъ не вѣзешь... Я давно
запримѣтилъ, она только и норовить, какъ бы вывѣдать,
что у насъ въ деревнѣ дѣлается... У кого вишь сколько
скота, лошадокъ. какъ живетъ... Вотъ и нынче про Стег-
нья Борисова тоже вывѣдывала, до всего ей дѣло! Э,
нѣтъ, не пущай ее къ намъ въ избѣ, ни за что не пущай,
Господи упаси!..

— Ея платокъ, точно ея, замѣтила Варвара, утирая
слезы,— вотъ и прорѣха на самой серединѣ.

— То-то, отвѣчаłъ мужикъ, заботился качая головою,—
шь на старости лѣтъ какой грѣхъ принимаетъ на свою
душу, и безстыкая вѣдь какая! Такъ вотъ и лѣзетъ, а
поглядишь, словно и взаправду нищенка... Недаромъ го-
ворятъ, у ней деньга-то водится, да... о-охъ!..

Антонъ помолился передъ иконою, разулся и, вздохнувъ
ньско-лько разъ сряду, полѣзъ къ ребятишкамъ на печку.
Варвара затушила лुчину и послѣдовала за мужемъ.
Векорѣ все затихло въ избѣ. Непозвѣстно, однако, скоро
ли засунуть обѣдный ей хозяинъ; быть-можетъ онъ даже
вовсе не смыкалъ глазъ...

Вѣрно только то, что не спаль сверчокъ; унылая пѣснь
его потянулась мѣрно и тихо, потомъ стала чаще, звон-
че, паконецъ мало-малу заплушила храпѣнье ребяти-
шекъ и наполнила собыю избушку.

— 169 —

### III.
Дорога.

Въ избушкѣ царствовалъ еще глубокий, непроницаемый мракъ, когда Антонъ приподнялъ потихоньку голову и началъ прислушиваться... Убѣдившись, что жена и речьта крѣпко-накрѣпко спали, онъ осторожно, чуть дыша, спустился съ печи и сталъ приготовляться въ дорогу. Отыскать ощупью полушубокъ и шапку, намотать наскоро въ потемкахъ онучи, отрѣзать краюху хлѣба, завернуть ее въ тряницу и засунуть за пазуху—мужинку дѣло привычное. Онъ перекрестился наобумъ передъ угломъ, гдѣ стояла икона, и выбирался на крыльцо. Заря еще не занималась; на дворѣ только-что проглядывали первые повидушки. Антонъ приперъ какъ можно пютѣе дверь изъ крыльечка въ избу.

— Ну, теперь спите веюю, вымолвили онъ,— Господь съ вами, спите... Слезами-те только душу мутите, а мы и безъ нихъ куда тоншо...

Онъ вошелъ въ клѣть, гдѣ стояла пѣгашка. Почувѣхъ хозяина, она тотчасъ же повернула къ нему куластую свою голову, насторожила уши и замотала хвостомъ.

— Ну, пѣгашка, полно, полно-те хвостомъ-то вылѣть, произнесъ мужчокъ не совсемъ твердымъ голосомъ,— небось изъ дому-то не хочешь? Ступай-ка, ступай, не кобенься: супротивъ воли и люди идутъ, не токмо что ты... Ступай; знать и тобѣ пришла пора дѣлить хозяйское горе...

Антонъ взнудзалъ ее и вывелъ на дворъ. Бѣдная кляча словно предугадывала свою участие: всегда спирная и покорная, она въ этотъ разъ фыркала, упорно мотала головою и безпрестанно озиралась на стороны, какъ бы прощаясь навсегда съ дворомъ и клѣтью, посреди которыхъ взросла и вскорремилась. Антонъ также глядѣлъ на дряблю свою избушку свою; Богъ вѣсть о чемъ онъ думалъ: чужая голова—темный лѣсъ. Наконецъ, махнулъ онъ рукой, взялъ лошадь подъ уздцы и вышелъ на улицу. Онъ сѣлъ на лошадь. Но пѣгашка никакъ не хотѣла идти къ околицѣ, куда направилъ ее Антонъ; несмотря на всѣ усилия его, она пустилась сначала вскапь къ колодцу, потомъ дала кругъ по всей улицѣ и все-таки остановилась у избушки. Видя, что сила не береть, хозяинъ при-

— 170 —

нуждень былъ ст.ѣзть на-земь, снова взять ее подъ уздцы
и выветръ за окопну. Ворота заскрипѣли и затворились.
Темнота уже замѣтно разсѣялась; но не ясный, ведра-
ный день объщало утро; тамъ, съ востока, не багряни-
лось небо, не ложились алыя, золотистыя полосы свѣта,
предвѣстницы теплаго солнышка; небо было сѣро, пас-
мурно; сизыя тучи облегали его отовсюду, суля ненастье
и сиверку.

Дорога отъ окопцы шла въ гору; по мѣрѣ того, какъ
Антонъ подымался, мѣстность, окружавшая деревню, по-
стененно ограждалась возвышенностями и принимала видъ
лощины. Тамъ, словно изъ земли, выступали поминутно—
то крестьянскій овинъ съ пригнувшеюся къ нему рябю-
ною, то новый дощатый заборъ, то часть барскаго сада,
о существованіи которыхъ нельзя было и подозрѣвать съ
улицы. Мало-по-малу показалась рѣчка съ углогатыми
своими загнобами, потомъ ветлы и кровля мельницы, еще
выше—потянулись поля съ знакомымъ осинникомъ, по-
томъ снова все это попряталось одно за другимъ; вотъ
уже исчезли мельница, господскій домъ, село, а вотъ и
избушка Антона начала уходить за горою... Хозяинъ ея
еще разъ обернулся въ ту сторону, прищурился, протеръ
глаза и вдругъ хлеснулъ пѣташку и пустился рысцю
по дорогѣ. Миновавъ троскинскія земли, Антонъ притя-
нулъ поводья и поѣхалъ шагомъ. Гора уже давнымъ-
давно закрыла собою дорогу села; во всѣ стороны на не-
обозримый кругозоръ открывались черныя поля, смочен-
ныя дождями; рѣдко-рѣдко мелькала вдалекъ полоса сосно-
ваго лѣса или деревушка; дорога то и дѣло перемежа-
лась проселками.

Антонъ давно уже не възжалъ въ городъ. Никита Федо-
рычъ не любилъ отпускать часто мужиковъ изъ деревни;
особенно строго держался онъ этого правила съ теми изъ
нихъ, съ которыми находился въ непріязненныхъ отно-
шеніяхъ. По его мнѣнію, не отпустить мужика въ городъ
считалось хорошою и вмѣстѣ съ темъ очень дѣйстви-
тельной мѣрой наказанія. Такъ напримѣръ, накоплялось
ли гороху у мужичка—г.ѣ бы свести его на базаръ,
благо цѣна красна, анѣ нѣть: какъ ни бьется, сердеч-
ный, Никита Федорычъ ни за что не отпустить; поду-
маетъ крестьянинъ: плетью обуха не переш�ешь, да и
продастъ горохъ событъ за сущій безцѣнокъ,—не лежать
же стать житу, да гнить въ закромѣ. Другому Господь

— 171 —

Богъ залишнюю телушку послалъ; вотъ и бредетъ онъ къ управляющему: „Депьги, моль, понадобились, батюшка, соблаговолите отпустить въ городъ кой-что продать; надо, вишь, обзавестись тѣмъ да другимъ по хозяйству“. — „Ахъ ты, такой-сякой, молитъ ему управляющій, — небось какъ соты-то ломалъ прошлую осень, такъ не принесъ миѣ медку? Сиди-ка дома; все бы вамъ только шляться...“ — Что, думаетъ проситель, — господъ нашихъ нѣтути, а онъ у насъ сила, не стать перечить, зарѣжетъ телку да и поснѣдаетъ ее съ Божьей помощью. Такъ же точно было и съ Антономъ, если еще не хуже.

Но теперь дѣло въ томъ, что на 16-й или 17-й верстѣ нашъ мужикъ рѣшительно сталъ втупикъ; очнувшись вне-запно отъ раздумья, которое овладѣло имъ съ того самаго времени, какъ покинулъ онъ Троскино, Антонъ никакъ не могъ припоминать ни мѣста, гдѣ находился, ни даже сколько верстъ оставалось приблизительно до города. Онъ только и помнилъ, что проѣхать Кіясавку и Вы-селки да свернулъ вѣро отъ Екатеринской слободы. На пѣгашку же положиться не было никакой возможности; Антонъ зналъ, что, будучи лошадью незамѣтною, т.-с. лишенною способности припоминать дорогу, она могла очень легко завезти его Богъ вѣсть куда. Опъ задумы-валъ было свернуть въ сторону, къ видѣнѣвшейся вѣро за перелѣскомъ деревушкѣ, когда одинъ совершенно не-ожиданный случай навелъ его снова на путь истинный. Оглядывая мѣстность, онъ увидѣлъ на распутии полураз-валившійся деревянный крестъ, водруженный въ небо. И-шой бугорокъ.

— Эхва, у меня изъ памяти-то вышла молитва дяди Андрея! воскликнулъ онъ, снимая шляну и крестясь на-божно.—Дорога-то вотъ тутъ же и сворачиваетъ въ го-родъ... на Закуриево... Эхъ, совсемъ запамятовалъ, чуть было съ пути не собылся!

Дорогою Антонъ невольно принялся припоминать про-исшествіе, связывавшееся съ дядею Андреемъ.

Года три тому назадъ, на этомъ самомъ распутии стояла мазанка, принадлежавшая монастырскому соборнику, оди-нокому старичку. Рѣдкій изъ окрестныхъ жителей не зналъ его; бывало, кто бы ни пѣлся, кто бы ни шхалъ въ городъ, мужикъ ли, баба ли, сѣдой старичника тутъ какъ тутъ, стоитъ на порогѣ да потряхиваетъ своей кни-жонкой, къ которой привизанъ колокольчикъ. И рѣдкій

— 172 —

говорил ему: „Богъ подасть!" рѣдкій не отдавалъ ему
копечку на построеніе Господняго храма. Всѣ попри-
выкли къ нему стяго дѣтства. И вдругъ не стало
для Андрея, какъ словно никогда его здѣсь и не бывало.
Толковали, толковали мужчины окрестные и, наконецъ,
вотъ что узнали. Однажды въ самую г. лухую зимнюю
полночь входить къ Андрею два незнакомые человѣка,
скручиваютъ его по рукамъ и по погамъ и требуютъ де-
негъ. Долго допытывались они, — стопѣть на одномъ ста-
рикъ: три гроша всего виша у него, остальные вечоръ
въ монастырь отослали, а больше, видитъ Богъ, нѣтути!
Они пуще пытать. Ужъ онъ имъ молились, молились, нѣть!
уходили-таки старика обухомъ и сами принялись искать.
Какъ перешарили все до ниточки, тутъ только и спохва-
тились, что даромъ потеряли человѣка: въ тряпичѣ за
печью всего-на-все было три гроша. Наѣхали со всѣхъ
сторопъ земскіе да понять, законали для Андрея на
самомъ распутии, мазанку спесли на другую дорогу, ибо
ниhowo не соглашался посемиться въ ней, а на ея мѣстѣ
воздвигли кресткъ, тотъ самый, что такъ часто напоми-
налъ мужчкамъ дорогу въ городъ.

Антонъ не успѣлъ еще пересѣрать въ головѣ всѣ по-
дробности этого прописствія, наłавшаго въ свое время
много шуму въ околодѣ, какъ увидѣлъ вдалекъ телѣгу,
которая медленно прибывалась къ нему наестрічу. Сна-
чала показалось ему, будто въ ней никого не было, но
потомъ, когда она поровнялась, онъ разлилѣлъ на двѣ
ея мужика, лежавшаго въ растяжку. Антонъ несказанно
обрадовался.

— Эй! послушай, братъ, крикнулъ онъ, — а примѣрно
далеко ли отсель до столѣОй дороги?

Тотъ, къ кому обращался попросъ, лѣниво и какъ бы
нехотя приподнялъ голову, поднеся локтемъ, поглядѣлъ
пристанько на Антона, зѣвнулъ протяжно и, не отвѣчая
ни слова, улегся въ телѣгу.

— Эй, сватъ, эй! крикнулъ Антонъ, — что жъ ты? эй,
далече ли до столѣОй дороги?

Мужикъ спова приподнялъ голову, поглядѣлъ на Ан-
тона, опять зѣвнулъ и, опять не отѣтивъ ни слова, опу-
стися на дно свое телѣги; только на этотъ разъ онъ
хлеснулъ лопа (ъ, которая мигомъ унесла его изъ виду.

Антонъ опять остался одинъ-одинѣшенекъ посреди по-
лей: пѣгашка идетъся дройнымъ шажкомъ, а онъ то и

— 173 —

дѣло посматриваетъ вправо да влѣво, то прищурится, то раскроетъ глаза, принимая каждый пень, каждую кочку за живого человѣка. И вотъ спова чудится ему, что кто-то Ђдеть павстрѣчу. Глядитъ, и впрямь несется телѣжка; ворона лошадь въ наборной шлеї съ мѣдными бляхами, на облучкѣ подскакиваетъ не то мѣщанинъ, не то помѣщикъ, а только не мужикъ: на немъ картузъ и синій кафтанъ. На этотъ разъ однако встрѣча, казалось, не позрадовала нашего мужичка; онъ круто осадилъ пѣганку, смутился, сѣднялъ даже движение, ясно выражавшее намѣреніе кинуться въ сторону, но тотчасъ же остановился; было поздно; Антонъ узналъ въ синемъ кафтанѣ троскинскаго мельника, котораго такъ усердно изъбѣгалъ нѣсколько мѣсяцевъ сраду. Мельникъ остановился; Антонъ слѣзь съ лошади.

— Здравствуй, Аксентій Семенычъ! произнесъ онъ, переминая въ рукахъ шапку.

— Здорово, братъ, куда?

— Въ гороцѣ, Аксентій Семенычъ, лошадь продавать... подушныхъ платить нечѣмъ; такая-то обѣда стала со мною...

— Ну, а мнѣ-то когда заплатишь? я, кажись, и то не мало ждаю...

Антонъ замялся.

— То-то, братъ, продолжалъ мельникъ, перемѣнивъ тонъ, — вѣдь такъ промежъ добрыхъ людей дѣлать не приходится; лѣтомъ еще осталось получить съ тебя за помолъ, а ты съ той поры и глазъ не кажешь; сулилъ отдать ко Второму Спасу, а я хоть бы грошъ отъ тебя видѣлъ... такъ дѣлать не показано вашему брату... на то есть правота: какъ разъ пойду въ контору... я давно за-примѣтилъ, ты отъ меня отлыниваешь...

— А чтѣ мнѣ отъ тебя отлынивать... нешто я копаю отлынивалъ...

— Видно такъ.

— Ину пору и радъ бы отдалъ, да копаи нечѣмъ: самъ вѣдаешь, отколѣ скоро-то взять нашему брату хрестьянину... былъ пынче недородъ, съ корки на корку, почитай, что весь годъ перемогались... Аксентій Семенычъ... тутъ вотъ подушные еще платить надо...

— Про то не мое дѣло вѣдать... вамъ подушные пла-тить, а мнѣ небось по міру идтить... дѣлалъ какъ бы с.т.д.но, знай честь, счетомъ взялъ, счетомъ и отдавай; чтѣ тутъ баить...

— 174 —

— Что ты опасашься?.. сказалъ Антонъ, смягчая по
возможности гоْлось. — Развѣ я отнѣкиваюсь отъ долга,
говорю, отдамъ, обожди маненько, твое дѣло не пропащее,
право, скажу спасибо...

— На какой мнѣ лѣшій твое спасибо? изъ него шуоь-
то не сойешь...

— Кажись, Аксентій Семенычъ, мнѣ не впервые съ
тобою вѣдаться.

— Точно не впервые, что говорить; зачѣмъ же молотѣ-
то на чужой мельницѣ? ась?

— На Емельяновкѣ-то?

— А хотѣ бы и на Емельяновкѣ...

— Сходиѣе, Аксентій Семенычъ...

— Какъ сходиѣе?.. за восемнадцать-то верстъ сходиѣе?..

— Оно, что банѣ, далече, да на Емельяновкѣ-то за
помолѣ берутъ съ насъ хлѣобомъ, а ты вишь требуєвь
деньгами... да еще пятакъ съ воза набавилъ... самъ по-
разсуди, откуда ихъ вѣзять... наше дѣло знамо какое...

— Ладно, ладно... ну, а зачѣмъ же подзадоривалъ Ое-
досѣя да Ивана Галку тѣздить на Емельяновку?..

— Да когда я ихъ подзадоривалъ?.. что ты?..

— А то кто же? Ты первый изъ троскинскихъ по-
ѣхалъ...

— Знать, сами провѣдали...

— Сами провѣдали! То-то, шишковато больно гово-
ришь; ты говори, да не ври, не вечеръ я родился,—что,
думаешь, не знаю!

— Чтобы мнѣ въкъ отъ добрыхъ людей добра не ви-
дать, Аксентій Семенычъ, коли я имъ хошь слово какое
сказаць...

— Ладно, братъ, толкуй дьяковой кобылѣ; я думалъ
по чести вести съ тобой дѣло, а ты вотъ на что пустился!
другихъ еще сталъ подзадоршивать... Ладно же, вскричалъ
мельникъ, мгновенно разгорячалсь, — коли такъ, отколѣ
хошь возьми, а деньги мои подай! подай мои деньги!..
не то прямо пойду въ контору... Никита Федорычъ не
сей братъ... какъ разъ шкуру-то выпущитъ! погоди, я-жъ
те покажу!

Сказавъ это, мельникъ дернулъ вожжи и поѣхалъ далѣе.
Смущеніе и досада, овладѣвшія Антономъ при этой
встрѣчѣ, уступили мнѣсто тяжкому горю. Обстоятельство
это показывало ему въ самихъ рѣзкихъ и сокрушитель-
ныхъ чертахъ и безъ того уже горькую его долю. Онъ

— 175 —

уже не глазѣлъ теперь по сторонамъ; понуривъ голову,
смотрѣлъ онъ печально на бѣжавшую подъ его ногами
дорогу, и не разъ тяжкій вздохъ вырывался изъ грути
бѣднаго мужика. Такимъ-то образомъ, самъ почти не за-
мѣчая этого, выбхалъ онъ на большую дорогу. Тутъ Антонъ
невольно долженѣ былѣ оставить свои думы и заботиться
исключительно о настоящемъ своемъ положеніи.

Дорога, размытая осенними ливнями, обратилась въ
сплошную топь: стадо воловъ, которыхъ прогоняютъ обык-
новенно безъ разбора, гдѣ ни попало, замѣсили се и дѣ-
лами рѣшительно непроходимою; стопю только зазѣваться
разъ, чтобы окончательно посадить и лошадь и возь, или
самому завязнуть. Сколько ни оглядывался Антонъ, не
замѣчалъ ни верстъ, ни вала, ни ветелокъ, которые обо-
зпачили бы гранцу: просто-попросту, тянулось необозри-
мое поле посреди другихъ полей и болотъ; вся разница
состояла только въ томъ, что тутъ по всемъ направле-
ніямъ виднѣлись глубокія ямы, котловины, „черторои",
свѣдѣтельствовавшіе безпрестапно, что здѣсь за LLP возь
или лошадь; это были единственные признаки столбовой
дороги. Мѣстами, впрочемъ, замѣтны были с.гдѣ чьего-то
заботливаго попеченія: дѣлыя груды хвороста и мелкаго
лѣса воздвигались, какъ бы предохраняя путника отъ
трасины или топи; по путникамъ, въ чистѣ ихъ, разумѣется,
и Антонъ, старались по возможности объѣзжать ихъ;
даже кляча постѣдняго съ необыкновенною тщательностью
обходила эти поправки, догадываясь, вѣроятно, глупымъ
своимъ инстинктомъ, что тутъ-то легче всего сломить ногу
или шею.

Спустя немного времени, Антонъ встрѣтилъ длинную
вереницу бабъ въ бѣлыхъ платкахъ и такихъ же балахо-
нахъ, дѣлавшихъ ихъ владѣицъ издали похожими на
привидѣнія. Онъ тянулись одна за одной гуськомъ по до-
рогѣ. У каждой была клюка и берестовая котомка съ при-
цѣленною къ ней парою лантей за плечами. Всѣ отъ
первой до постѣдней шли боскомъ.

— А чтò, бабушка, вы небось изъ города? спросилъ
Антонъ у старушки, сгорѣленной и едва передвигавшей
отъ стужи ноги.

— Изъ города, касатель.

— Что, много небось на ярманкѣ нашего брата съ ло-
шадьми?...

— 176 —

— А не знаю, кормицей, отвѣчала она, кланяясь, —
кто ихъ знасть: мы не здѣшнія...

— Да вы отколѣ?

— Сдалече, родимый: мы каширскія... идемъ въ Воро-
пекъ на бого mol'je...

По своемъ охотѣ... идете? спросилъ разсѣянно мужикъ.

— По своей.

Антонъ вздохнулъ и почесалъ затылокъ.

— О! произнесъ онъ, махнувъ рукою.

— О чемъ спрашиваешь, касатель? сказала другая бого-
молка, помоложе первой.

— Далече ли до города? вымолвилъ онъ отрывисто.

— А сколько? продолжала она, обращаясь къ треть-
ей. — Тёта Арина, сколько до города? верстъ десятокъ
станеть?...

— Что ты, отвѣчала нервительно Арина, — много,
много, коли пятикъ...

Не дождалась спора, который безъ сомнѣнія долженъ
былъ возникнуть всѣдѣствіе этого недоразумѣнія между
бабами, Антонъ потхалъ далѣе: оттѣхавъ версты двѣ, онъ
услышалъ пѣсню и немного погода размічилъ двухъ чело-
вѣкъ, которые шли по закраниѣ дороги и, какъ казалось,
направлялись къ сторонѣ города. Вскорѣ онъ нагналъ
ихъ. Это были два молодые парня веселой и безпечной
наружности. Одинъ изъ нихъ, тотъ, который казался по-
старѣе, былъ съ черною какъ смоль бородою, такими же
глазами и волосами; облокукая бородка другого только -
что начинала пробиваться.

Мѣщанскій картузъ съ колырькомъ, обвитый внизу у
запома лентой, изъ подъ которой торчали корешки нав-
липшихъ первень, украшалъ голову каждаго изъ нихъ,
спустившись съ макушки на бекрень; обѣные какъ мѣлѣ
по чушубки съ иголочки составляли ихъ одежду, отличав-
шуюся вообще какимъ-то особеннымъ щелочьствомъ. Смаз-
ные сапоги съ алою сапфынною оторочкою болтались у
нихъ за плечами: коротенькая трубочка, оправленная
мѣ цюю, дымилась въ губахъ того и другого. Не успѣлъ по-
ровняться съ ними Антонъ, какъ уже оба они остано-
лись, и черный крикнулъ ему, оскаливъ свои обѣные
какъ кинень зубы:

— Здорово, братъ, крестьянинъ!! не берешь ли по-
путчиковъ? Посади насть на лошадь, мы бы съ тебя де-
шего взяли...

— 177 —

— Нѣтъ, братцы, спасибо... и одного-то изсюлу везетъ... нехотя отшутились Антонъ.

— А мы ей-Богу дешево бы съ тебя взяли. Сѣвка! сколько даешь?

Сѣвка вынулъ изо рта чубучокъ, отплюнулъ сажени на три и залился звонкимъ хохотомъ.

— А что, братцы, много ли еще осталось до города?

— Да вотъ какъ, отвѣчалъ безъ занинки черный: — нойешь — близко думаешь, а придешь — скажешь дорога дальния!...

— Полно вамъ чудить, ребята, произнесъ мужикъ, — э! онъ махнулъ рукой, —: шошадь совсемъ умаялась...

— Что съ тобой станешь дѣлать... изволь скажу... мотри только... чуръ не обгоняй, спроси у Сѣвки, онъ те скажешь...

— Какъ разъ пять веретъ, сказалъ Сѣвка.

— Что ты! эъ махнулъ! вскричалъ черный, — пять!... и въ десять не вопрешь! что бѣльно близко?...

— Анъ пять!

— Анъ десять!

— Анъ пять!

— Анъ десять!

— Брешъ! эъ ты, Матюшка, спорить гораздъ; сейчасъ за горою будетъ село Буришо, а отъ него всего четыре версты до заставы...

— Ока шалава, пра шалава, отвѣчалъ ему на это Матюшка потихоньку, — нешто не выкишь, я хотѣлъ было мужика поверѣть... пра шалава...

Сѣвка снова залился смѣхомъ.

— Отколѣ тебя Богъ несетъ, Христовъ человекъ? на- чалъ Матюшка.

— Мы изъ троскинскихъ... знаете село Троскино?... отвѣчалъ со вздохомъ Антонъ...

— Ну, вѣстимо, какъ не знать.

— А вы, братцы, отколѣ?

— Отколѣ? а изъ сельца Дубиновки, слободы Хворостиновки, вотчины Колотиловки, отвѣчалъ серьезно черный.

— Пшь черти баянчики! вымолвилъ Антонъ.

— Аль не брѣшь? продолжалъ Матюшка, — ей-Богу правда; а коли знать хочешь, такъ по деревнямъ шлались, зупуны да понявы шили... Эй, землякъ, нѣтъ ли табачку: смерть нюхать хоцца.

— Нѣтъ, пять... ну, а примѣрно какая ваша служба?

Сочиненіа Д. В Григоровича. Т. І.

12

— 178 —

— А вотъ какая: пришелъ въ деревню, брякнулъ дубиной въ окно: „Эй вы, тетки, бабы, дѣвки да хозяева съ чечеревятами, нѣтъ ли шитва?“, а нѣтъ шитва, такъ бракки подавай удалому Кондрашкѣ!...

— Стало вы портнѣе?

— Портные, ребята удалые!... Эй, Сѣвка, что жъ ты прикорнулъ, собачья голова, а пѣ сноху пажилъ? ну, за-пявай: „Эй вдоль по улицѣ, да мимо кузницы“... ну!...

И оба затянули лихую забубенную пѣсню. Антонъ слушалъ, слушалъ и не мотъ надивиться удали молодцовъ.

— Что, много оброку платите? спросилъ онъ задумчиво, когда пѣсни была окопчена и парни закурили свои трубки.

— Ровно ничего, отвѣчали они въ одинъ голосъ.

— Какъ такъ?..

— Да такъ же: мы, братъ, вольные, живемъ не тужимъ, никому не служимъ!..

Тутъ Матюшка приложилъ коренастую ладонь къ правой щекѣ своей и запѣлъ тоненькимъ, пропзительнымъ дискантомъ:

Ты зачѣмъ, зачѣмъ, манчишка,
Съ своей родины бѣжалъ?
Никого ты не послушалъ
Кромѣ сердца своего...

Гекорѣ всѣ три путника достири высокой изы, осѣ-
ненной елкой и скворешницей, стоявший на окрайнѣ до-
роги при поворотѣ на проселокъ, и остановились.

— Вотъ мы шутя, а алтыпъ на сороковину отмахнули,
сказалъ Матюшка Антону. — Ну, что жъ, слѣзай, пора
духу перехватить; вотъ гляди и казенная антека передъ
вами...

— Нетъ, спасибо, братцы, отвѣчалъ тотъ, — пра, спа-
снѣдо, прибавилъ онъ, озиралось на стороны и почесывая
затылокъ.

— Э, полно міракомъ-то приходиться, пойдемъ, со-
ревемъ косуху при спутности...

— Неколи... вамъ дѣло досужное, а мпѣ въ городъ
пора...

Антонъ вздохнулъ.

— Ну вотъ еще, поспѣешь.

— Депетъ нѣту.

— Эка бѣда, ступай оставь что-нибудь въ закладѣ,
какъ пазадъ пожешь, отдашь...

Видно бѣло, что нашъ мужикъ сильно колебался; нако-

— 179 —

пецъ онъ собрался съ духомъ и сказалъ рѣшительно: „ей-
Согу, не пойду!“

— Что жъ ты глотку опозорить бошься, что ли? не
пьешь?..

— Пить-то пью... эхъ, пѣть, не пойду!..

Антонъ повернулъ лошадь къ городу.

— Ну, да чортъ-те дери... эй, землякъ, выпей хошь
для міру... хошь для міру-то выпей...

— Господь съ вами, сказалъ Антонъ, пуская рысью пѣ-
ташку.

— Экой чортъ! кричали ему вслѣдъ молодцы,—пря-
мая шалава!.. погоди, обронилъ хвостъ у лошади... эй!..
цаня!..

Но Антонъ ничего не слышалъ; опъ давно уже былъ
за горою. Ногода, между тѣмъ, какъ-будто собиралась
разгуляться; свинцовое необо пролезлось; это дѣталось
особенно замѣтнымъ вправо отъ дороги къ селу Бабу-
рину. Вѣлый господский домъ и церковь, расположенные
на горѣ, вдругъ ярко засіяли посреди темныхъ, покры-
тыхъ еще густою тѣностью деревъ и изобушенъ; въ свою
очередь сверкнуло за ними дальнее озеро; съ каждою ми-
нутой выскакивали изъ мрака новые предметы: то вѣтря-
ная мельница съ быстро вращающимися крыльями, то
ключокъ озими, который какъ бы мгновенно загорался;
правда, слѣва все еще клубились сизые хребты тучъ и
мѣстами косая полоса ливня сливала сумрачное необо съ
отдаленнымъ горизонтомъ; но вотъ и тамъ мало-по-малу
начало свѣт.гѣть... Сквозь туманную мглу просилла пестралъ
радуга, ярче,— и вотъ она обогнула собыю половину неба;
лучъ солнца, неожиданно пробившись сквозь облако, за-
играль въ бороздахъ, налитыхъ водою, и вскорѣ вся
окрестность освѣтилась бѣлымъ свѣтомъ осеннего сол-
пышка. Въ то же время и самая дорога какъ бы не-
множко повеселѣла. Чѣмъ лиже придвигалась она къ
городу, тѣмъ более было замѣтно на ней оживленія.
Нерѣдко начищали уже попадаться тучные, укутанные
веретьями возы съ мукою, рожью, огурцами, горшками и
разными другими хозяйственными принадлежностями. Кое-
гдѣ встрѣчались бабы, тащившія за веревку хилую, кост-
ляную коровенку съ высочинимъ выменемъ, которую, вѣро-
ятно въ награду за ревностную службу многихъ летъ,
влачили продавать кошатникамъ на шкуру. Изъ просел-
ковъ то и дѣло сворачивали телѣги, наполнились мужи-

12*

— 180 —

ками и бабами, горланившими пѣсни. Нарядныя поярко-
выя шляны, кафтаны и сапоги у мужчинъ, алье повой-
ники и коты нестрые у женщинъ давали знать о прошхо-
дившей въ городъ ярмаркѣ. Проѣхавъ еще версты двѣ,
Антонъ увидѣлъ дининную безконечную фуру съ высокимъ
верхомъ, покрытымъ войлокомъ; на передѣ сидѣлъ на-
хохлившись сѣдой сутуловатый старикъ и правилъ изну-
ренною, едва переводившею духъ тройкою; подлѣ него
на палѣ, воткнутой въ облучокъ, развѣвался по воздуху
пыский пучокъ ковыли. Изъ кузога, зашѣшаннаго кос-
какъ рогожею, высовывалось нѣсколько ногъ, смуглыхъ,
черныхъ, а между ними виднѣлась куластая, взяро-
менная голова, державшая во рту трубку съ мѣдною
оковкою. Изъ фуры слышался живой разговоръ на ка-
комъ-то странномъ, дикомъ языкѣ. Къ задней части эки-
пажа, переплетенной веревками, была привязана цѣлая
дюжина разношерстныхъ лошадей, тавреныхъ по бед-
рамъ. Словомъ, по всему узнать можно было бытѣпъ-
барышниковъ. Далѣ попался с.пьей нищій, управлялся
одной рукой на сучковатую палку, другою на илечо худо-
щаваго, оборванныго мальчика, съ трудомъ вытаскивав-
шаго и пыреньи бойныя ноги изъ грязи. Оба они, какъ
видно, также поспѣшали на ярмарку въ надеждѣ выбод-
ной добычи. Наконецъ-то заобистали вдалекѣ маковки
церквей, гланули кровли, зданія, а тамъ выставилась
изъ-за горизонта и вся гора, по скату которой распо-
тался городъ. На песчаныхъ отмеляхъ широкой рѣки,
огибавшей гору, бѣтѣлся мопастырь; паромъ, нагружен-
ный подводами, медленно спускался по течению рѣки; на
берегу чернѣлось множество народу, возвѣ, лошадей.
Шумъ слышался еще издали.

Сердце почему-то сильно забилось въ грути Антона,
когда онъ подъѣхалъ къ заставѣ. Онъ словно впервые
почувствовалъ себя на чужой и безотчетно вспоминать
о женѣ и ребятишках. Всѣдѣ затѣмъ пришелъ ему въ
голову Никита Оедорычъ, горькая доля, ожидавшая семью
въ случае неудачи, потомъ встрѣча съ мельникомъ... Онъ
быстро соскочилъ съ пѣгашки и, приблизившись къ му-
жинку, торговавшему ободьями, спросилъ отрывисто, какъ
бы проѣхать короче на конную. Получивъ ответъ, Антонъ
вступить за заставу и вскорѣ, подобно зерну, попавшемуся
разъ подъ порхашкій жерновъ, объѣтъ затерть толпою и
псечьѣ вмѣстѣ съ своей кляченкой.

— 181 —

IV.
Ярмарка.

Городинship, г.д. пропроходит ярмарка, принадлежалъ
къ самымъ иначокнымъ узлымъ городамъ губерніи.
Глядя на него въобыкновенное время, неизлия даже по-
думать, чтобъ онъ моть служить цѣнью какой бы то ни
было позлѣдки; онъ являлся скорѣе на пути какъ сред-
ство бхать далѣе; куда ни глянешь: колеса, дѣтѣе,
оглобли, кузнцы, барапки,—и только; такъ разѣе нерѣ-
хватить кой-чего на скорую руку, подмазать колеса, сѣsty
и снова въ дорогу. По въ ярмарочную пору, и особеніо
огенью, онъ принимать такую ожидальную, разнообраз-
ную наружность, что трудно даже было узнать его. И
не мудрено: сколько ни находится въ околоткѣ мужич-
ковъ съ залежными гривнами и патаками, съ припасен-
ными про случай ржиццю, гречцю, мукою и сѣномъ, всѣ
окрестные купцы, барышники, мѣщане, промышленники
въ лѣкаря рода и сорѣда,— все стеклись сюда, кто для ба-
гышен и дѣла, а кто, какъ водится, погулѣть, поглязѣть
за монну повытрясти. Впрочемъ, и то сказать надо: есть
на что посмотреть, есть чтобъ и купить въ „коренню яр-
марку“ *). (Сколько однихъ навѣсовъ, ятокъ, стоекъ,
натровъ nonaставлено, не только на плащадкѣ, но даже
по естѣмъ переулкамъ, закошкамъ, по всему скату горы,
вплоть до самаго берега! И чтобъ ужъ и пить-то потреб ними,
какого надо еще добрѣ и товара? Тутъ пестрыми груп-
нами возносятся кубышки, крыночки, ложки клеповыя,
бураки берестовые, чашки липовыя золоченыя судаль-
скія, жанчики и латунчики березовые, горшки, и гор-
зки-то все какіе—муравленные коломенскіе! Тамъ цѣнцы
горы жемковъ, стручѣвъ, орѣховъ, макушкѣ, сластех
паточныхъ-меловыхъ, пряжковъ, писанныхъ сусѣльнымъ
золотцомъ... Здѣсь мочутся въ глаза яркою рябизною
своею полосушки, набоки, холстинки, миткали всѣкіе...
А сколько платковъ, и слыхъ, и желѣхъ, и алѣхъ, съ
разводами и городочками, разѣваются по воздуху! Сколько
александровки, кумачу, ситѣнъ московскихъ, стекларусу..
А сколько костромского товару: занонокъ, серетъ оговян-
ныхъ подъ фоліою и тавлиною подъ слюдою! — кажись
на весь бы сѣть съ запашкомъ старо.

*) Такъ называются вообще въ средней Россіи осеннія ярмарки.

— 182 —

Поглядите-ка теперь, сколько, посреди всего этого, народу движется, толкается и суетится! какая давка, теснота! То прихлынуть въ одну сторону, то въ другую, а то и онять сперлись всѣ на одномѣ мѣстѣ,— хоть растаскивай! Крикъ, шумъ, разнородные голоса и восклицанія, звонъ желѣза, вои, блеянѣе, топотъ, ржаніе, хлопанье по рукамъ, и все это сливается въ какой-то общій, нестройный тамъ, изъ которого выхватываешь одинъ только отрывчатый, несвязанный рѣчи... Прислушайтесь: „Ой, батюшки, давить! Ой, голубики, давить!“ пропадительно взвизгиваетъ толстый мѣщанка въ муховаровой душерѣйкѣ на заячьемъ мѣху. „Ой, родимые, отпустите! Проклятый,—чего лѣзумъ!.“ и всѣдѣ затѣмъ раздается подлѣ густой баст: „А сама чего топыршься!... Ну, ну, не больно пихайся, я и самъ гораздъ...“ — „Ахъ ты, такой-сякой, общипаецъ...“ Но тутъ голосъ мѣщанки покрывается разсѣячымъ дребезганьемъ торговка: „Купиха! голубушка! на баранки, на баранки, сама пекла! На сайку, на горячу, сама пекла, на сайку...“ — „Но лукъ, по лукъ!“ слышится вслѣдъ за этимъ. „Да! начи грай! тамаръ у Девелъ, течутся манъ!“ (э! добрыя лошадь, убѣй меня Волъ, укралъ бы). — „Авенъ, авенъ-те кинасть!“ (пойдемте торговать!) кричатъ въ отдаленіи чыгане. — „Что покупаете? Ситцы-съ, канифасы, панки, выбойки!.. у насъ орали, пожалуйте!..“ — „Эхъ, солнышко садитесь, а у меня въ молитвѣ ничего не шевелится!“ раздается гдѣ-то въ сторонѣ. — „Иванъ Трофимыч! Иванъ Трофимыч! гдѣ, вы говорили, гребенки продаютъ?.. Ой! ой! давить!.. Иванъ Трофимычъ, не отставайте!“ И толпа дворовыхъ дѣвокъ, разряженныхъ въ пухъ и вѣрпахъ, кидается сломя голову къ высокому лакею со встрѣпанной мапинской. — „Сюда, сюда, Анна Андреевна, не опасайтесь-съ, ничего-съ... Маред Васильевна, не отставайте, городъ помѣщенье большое-съ, долго ли потеряться...“ — „Но клюкву, по ягодку по клюкву!“ — „Номилуй, Христовъ ты человѣкъ, самъ гляди, пилѣшнее!“ — „Черно больно...“ — „Како черно, гдѣ оно черно? Ну, гдѣ? Сѣно что ни есть свѣжее, звонкое сѣно, духовитое...“ — „Спиридопычъ, а Спиридопычъ! купи дѣвки-те коты-те, шьи воетъ, ажно душу деретъ“. Звуки гармоники и удаляя пѣсни заглушаютъ на мгновеніе всѣ голоса. „Сѣвка, а, Сѣвка! припремь-ка вошь ту купиху-то, чтіо больно топырится...“ — „И то, и то, панирай сплинѣе, Митюха, ну, не робѣй!“ — „Ой, батюшки, давить! Ой, голубики, давить!“ снова

— 183 —

вопіетъ на всю ярмарку мѣщанка въ душегрѣйкѣ на
заячьемъ мѣху.—„Шь, чортова кукла, какъ воетъ; а,
ну-кась, Сѣвка, катнемъ-ка еще...“ — „Ну, чортъ съ ней!
Знаешь что, Матюшка, пойдемъ-ка, братъ, на конную,
нашлялись здѣсь въ волюшку...“ — „На пашу долюшку! Ну,
Сѣвка, пойдемъ... Эй, стой! Вонъ, кажись, сцѣнились, —
драка; ступай сюда!“ — Долговызый, обѣтокурый парень
стоитъ, оскаливъ зубы, передъ сѣдымъ старикомъ, увѣ-
шаннымъ кнутами, варежками, кушаками, который ру-
гается на всѣ бока и чуть не лѣзетъ парню въ бороду.

— Эй, дядя, чему оскалясься, али радъ, что дожилъ
до лысины? Что таринъ парня-то? крикнулъ Матюшка.

— Вѣстімо, что у васъ? что? раздалось въ сдвинув-
шейся толпѣ.

— Братцы! прохрипѣлъ старикъ, — опъ мошенникъ,
хлыновецъ окаяный!.. почитай, что вотъ съ самаго утра
прикидывается у меня къ кушаку; торгуетъ, торгуетъ, а
словно на-смѣхъ, ничего не покупаетъ... Ахъ, ты, въ сте-
клиночной-те разбей!.. Ахъ, ты!..

— Господа, а, господа, полно вамъ! говорить городо-
вой польскаго пронесходнія, инвалидъ съ подобнымъ
глазомъ, выступая впередъ и толкаяя ссорившихся.—Нолю,
господа, пачальство узнаетъ, ей-Богу начальство... Нолю...
вонъ (онъ указалъ на острогъ) туда какъ разъ на воль-
ный хлѣбъ посадить... Нолю, господа!..

— Эки дьяволы, право! произнесъ Матюшка, отходи
прочь.—Хошь бы малѣко-то почесали другъ друга, а
то шь чего испужались... Ну, лѣшний съ ними! Пой-
демъ, братъ Симонъ, на конную, шь солнце того смо-
три садеть!

Конная площадь составляетъ главную точку ярмароч-
ной промышленности. Тамъ, правда, не встрѣтилъ ни
офеней, увѣшанныхъ лубочными картинами, шелкомъ-
сырцомъ, съ ящиками, набитыми гребешками, занонками,
зеркальцами, пи мировыхъ покупателей—объ съ задум-
чивыми ихъ сожителями; рѣже попадаются красные дѣвки,
осанистыя, сытыя, съ стеклярусными на лбу поднизми;
тутъ, по обѣимъ сторонамъ широкой луговины, сбился
сплошною массою народъ, по большей части шумливый,
задорный, крикливый, охочий погулѣть или уже подгу-
лявший. Одна сторона поля загромождена возами сѣна,
дегтемъ, ободьями, лѣсомъ, колесами; также торгуютъ
тутъ коровами и всякимъ скотомъ; другая почти вплот-

— 184 —

ную заставлена ятками, харчевнями, кабаками и навѣ-
сами со всякимъ харчемъ и спѣдью. Здѣсь-то тѣснятся
кружки играющихъ въ свайку и орлянку, разгуливаютъ
пумными ватагами пѣсельники, хлыновцы, барышники и
пыгане. Но полю, тамъ и самъ, носятся всадники, пробую-
щіе лошадей, или летать иноходцы въ обговыхъ дрожкахъ
и летонькихъ телѣжкахъ. Кое-гдѣ видятся группы кон-
скихъ любителей, продавцовъ и покупателей.

Пріятели — портной Матюшка и товарищъ его Сѣвка — не успѣли еще продратиться сквозь толпу, составлявшую огрупу любителей, какъ первый закричалъ что-съ мочи:

— Эй, Сѣвка! поглядь-кась, пикакъ войъ тотъ самый мужикъ, что встрѣлся съ пами на дорогѣ... Ну, такъ, такъ, опъ и есть... войъ и пѣгая его кляча... Должно-сять не продалъ... Эй, Старей! продолжалъ опъ, обращаясь къ Антону. — Какъ-те звать, добрый человекъ?.. Знакомый, аль знать не хочешь?.. Ну, что, какъ Богъ милетъ?..

— Зіравствуйте, братцы, вымолвиłъ Антонъ, подходя
къ портнымъ вмѣстѣ съ другими двумя мужиками.

Новые товарищи Антона были приземистые, рыженькіе
люди, очень похожіе другъ на друга: у обоихъ остро-
конечныя красныя бородки и плютовскіе сѣрше глазки;
синій дырявый армякъ, опоясанный ремнемъ, вокругъ
котораго болтались доспѣхи коновала, баранья черная
шанка и высокіе саноги составляли одежду того и другого.

— Что не веселъ, словно мышь на крупу надулся, ась? произнесъ Матюшка насмѣливо.

— Како тутъ веселе, отвѣчалъ печально Антонъ, раз-
сѣлѣно глядя въ поле.

— Что-жъ, опять необсь алтынъ не хватаетъ?.. Зпамо,
бесъ дѣнѣвъ въ горючъ — самъ себѣ ворогъ; жаль, брать,
прохарчились мы;, а то бы, вотъ-те Христосъ, по-могли, ей-Вогу, хоть тысячу рублейъ, такъ сейчасъ бы
попрѣли... А то вшь на кесуху не осталось, словно
быкъ какой языкомъ слизнуть... право...

Въ толкѣ раздался хохотъ. Въ это время къ Антону
подошли два мужика; мука, обещавшая ихъ шанки и
картаны, давала тотчасть же знать, что это были мельники.

— Послушай, братецъ ты мой, скажалъ старший изъ
двухъ, — что-жъ, говори посѣднее слово; продашь ло-
нѣпѣ-то, али пѣть?..

Рыкунки пріятели перемигнулись между сѣдою, дер-

— 185 —

нули Антона потихоньку сзади и сказали попотомъ:
„Мотри, землякъ. не отдавай, палуть хотятъ, не отдавай!“

— Да побойся хоть ты Бога-то, отвѣчалъ Антонъ мель-
пинку, — побойся Бога; Христовъ ты человекъ, аль нѣтъ?
ну, что ты меня вертилъ, словно махонькаго; шшь за каку
цѣну хочешь лоша щ купить...

— Оставь его, дядя Кондратъ, отозвался съ сердцемъ товарищъ мельнига, — оставь, говорю; съ нимъ и самъ сатана возлились упарился; вшь, какъ онъ кобенится, часовъ пять и то бились, лошадь того не стоптъ; пойдемъ, асясь нападемъ на другую, здесь ихъ много...

— Въстимо, отвѣчали въ одно время рѣженькіе, —
знамо, свѣтъ не клиномъ сошелся; ступайте, вы лошадь
най тѣле, а мы покупаема.

Старый мельникъ, казалось, съ сожалѣніемъ разставался
съ мыслѣю приобрѣсти пѣгашку; онъ еще разъ обошелъ
вокругъ пея, потомъ пощупалъ сѣн ноги, подергалъ за
гриву, качнулъ головой и пошелъ прочѣ.

— Пшь, ловкіе какіе, произнесъ одинъ изъ рѣжень-
кихъ, — чего захотѣли, „атусобешъ“ *), то вшь... 35 ру-
блей за лошадь даютъ... да за автаку животину и 70 маю...

— Эй, землякъ, давай, я лошадь-то куплю! снова за-
кричалъ Матюшка, — не грусти: что голову повѣсилъ?
 сколько спросилъ? сколько хошь, столько и дамъ: чурѣ,
мотри, теон мотарычи, а деньги за лошадь, какъ помру.

— Чего вы привязались ко ми? ну, чего вамъ отл.
меня падыть? сказалъ съ сердцемъ Антонъ и сдѣлалъ
шагъ впередъ. По всему видно было, что обѣдияга уже
давнымъ-давно былѣлъ изъ себя и выжидалъ только слу-
чая выместить на комъ-нибу щ свою досату.

Сѣвка и Матюшка стѣлили видъ, какъ будто испуга-
лись, и отскочили пазадъ; толши, расположенная къ нимъ
грибатуками, которые разсыпала Матюшка, заслонила ихъ
и разрызлась громкимъ, продолжительнымъ хохотомъ.
Обутренный этимъ, Матюшка высунулъ впередъ черную,
кудривую свою голову и заоралъ во все горло:

— Гей! землякъ всѣхъ избѣлъ въ одинъ синякъ!.. братцы, ребята, это вшь, нашъ бурмистръ, ишь какой мигачъ, во всемъ подъ стать нѣтой своей кобѣлѣ, молодѣцъ къ молоду... воронъ вшь пріѣхалъ на ней обѣ-
пятъ... Эй, эй! Олалей, мотри, мотри, хвостъ-атъ у клячи

*) 35 рублей, на языке конскихъ барышниковъ и конокрадовъ.

— 186 —

оторвался, ей - Богу, право, оторвался... эй, го... го...
го... го...

Антонъ въ это время слѣдовалъ за рыженькими своими
пріятелями, которые почти противъ воли тащили его на
другой конецъ полы. Къ нимъ тотчасъ же подскочили
три цыганы.

— Что, добрый человекъ, лошадь твоя?

— Моя.

— Продаешь?

— Мотри, не продавай, спова шепнули Антону рыжень-
кіе,—народъ обновленный, какъ разъ завертять.

— Продаю, отвѣчать першшительно Антонъ и въ то же
время поглядѣть съ безнакомствомъ на пріятелям.

Тогда одинъ изъ цыганъ, дождій, рослый мужчина въ
оборванныхъ плисовыхъ шароварахъ и снепомъ длинномѣ
балахонъ съ нѣтными полотняными заплатами, подоб-
жалъ къ пѣгашкѣ, разлишнулъ ей губы, потомъ пооче-
редно поднялъ ей одну ногу за другой и, ударивъ ее въ
бокъ сапогомъ, какъ бы дія окончательнаго испытанія,
сказалъ товарищамъ:

— „Дачи грай, янъ таранчинасть, шпалъ, ды герой
лачи!“ (добрый конь, давайте, братцы, торговать, смотрі:
ноги хорошии больно).

— „Мычынавъ курано“ (какъ будто старенька), отвѣ-
чали тѣ,—„а нанано — пробине, пробине“ (а все попро-
бумѣ).

И всѣ трое принялись осматривать лошадь. Разумѣется,
удары въ бокъ, какъ необходимо большее условіе въ такомь
дѣлѣ, не заставили себя дождиться.

— Что стотѣть? спросилъ первый цыганъ.

— 70 рубленъ, отвѣчали равнодушно и какъ бы изъ
милости рыженькіе спутники Антона, отвѣдя его въ сто-
рону и принимаясь нашептывать ему на-ухо.

Цыгане засмѣлись.

— „А саранда рубленъ кругъ, де гадко лове ватопашъ,
сытуте ловѣ?“ (А сорокъ рубленъ стотѣ, да мужикъ от-
дасть за половину: деньги у васъ есть?) сказалъ первый.

— „Сы“ (есть), отвѣчали тѣ.

— „Дачи“ (ладно). Ну, братцы, и ти, добрый чело-
вѣкъ, продолжалъ тотъ, указывая на лошадь съ видомъ
недовольнымъ, — дорого больно просить; конь-то больно
изъязнень, старъ; вотъ и робита то же говорятъ...

— Да чуть ли еще не съ поровомъ, подхватилъ ци-

— 187 —

ганъ, гляпѣгашкѣ въ зубы, — ишь, върхій-то рядъ впередъ выпучился... а ты 70 рублевъ просилъ... нѣть, ты скажи намъ цѣну по душѣ; нынче, брать, не то время,— формъ коня дороже... по душѣ скажи...

— Сколько же по-вашему? спросилъ Антонъ.

— Да что-тутъ долго толковать, мы въ деньгахъ не постоимъ, надо поглядѣть сперва ходу, какъ бежить... былъ бы конь добрый, цѣну дадимъ не обидную... веди!

Рыженькіе отвели Антона въ сторону.

— Экой ты, брать... мотри, не поддавайся... не купятъ, право слово, не купятъ, попусту только загоняешь лошадь и самъ измаешивѣ... говоримъ, найдемъ завтра покушик-ка... есть у пась на примѣтѣ... вотъ укъ ты сколько разъ водилъ, не купили, и теперь не купятъ, не такой народъ; тебя, чай, не первинка... твертіли они ему...

— Спасибо, родные, за доброе, ласковое ваше слово, да вишь дѣло-то мое захожее.

— Вотъ по той причинѣ мы-те и толкуемъ, на волоку и по волоку — надо дѣло разсуждать.

— Господь ихъ вѣдаетъ, можетъ и по честности станутъ цѣну давать; мы, братцы, така-то право тоска пришла, что хошь бы событь ее съ рукъ скорѣй.

— Пожалуй, ступай себѣ; а только, право, попусту сходишь.

Атонъ взялъ пѣгашку подъ узды и, сопровождаемый цыганами, повелѣ ее къ сторонѣ харчевень, откуда дожень былъ, по обмкновенію, начаться бѣгъ. Рыженькіе пошли за ними. Пройди шаговъ двадцать, они проворно обернулись назадъ и пошли знакъ двумъ другимъ мужи-камъ, стоявшимъ въ отдаленіи съ лошадьми, чтобы слѣдovali за ними; тѣ тотчасъ же тронулись съ мѣста и начали огобать полю; никто не замѣтилъ этихъ прод-локъ, тѣмъ менѣе Антонъ. Видно было по всему, что онъ уже совсемъ упалъ духомъ; день пропалъ задаромъ: лошадь не продана, самъ онъ измучился, изманился, прого-ловался; вдобавокъ, каждый разъ, какъ являлись новый покупщикъ и дѣло, повидимому, уже ладилось, имѣ овла-дѣвало непъзаснимо тягостное чувство: ему становилось исе жалче и жалче лошаденку, такъ жалъ, что въ эту минуту онъ готовъ былъ вернуться въ Троскино и перенести все отъ Никиты Федорыча, чтобы только не разум-чаться съ ней; по теперь, почему-то, заболѣло еще пуще по пей сердце; предчувствѣе ли лиха какого, или что дру-

— 188 —

тое, только слезы такъ вотъ и прошибали рѣсницы, и
многихъ услій стоило бѣдному Антону, чтобы не зары-
дать вслухъ.

— „Эхъ, каманъ чорасъ грай, томаръ у Девелъ чорасъ ме!“ (Эхъ, вотъ бы укралъ лошадь, убей меня Богъ, укралъ бы!) сказалъ кто-то изъ цыганъ, когда пришли на мѣсто.

Тутъ стояли уже пѣсколько человѣкъ съ лошадьми;
между ними находились и тѣ, которымъ подали знакъ
рыженькие.

— Ну, братъ, хозяинъ, садись на коня, вымолвилъ пер-
вый цыганъ Антону, — поглядимъ, какъ-то онъ у тебя по-
бѣжить... садись!..

Антонъ медленно подошелъ къ пѣгашкѣ, уперся лок-
тями ей въ спину, потомъ болтнулъ въ воздухѣ дли-
ными, неуклюжими своньи ногами и началъ на нее ка-
рабкаться; послѣ многихъ услій съ его стороны, смѣха
и прибаутокъ со стороны окружающихъ, онъ, наконецъ,
сѣлъ и вытанулъ поводья. Толна, состоящая преимущественно изъ барышниковъ, придавнулась, и кто молча, кто съ разными замѣчаніями, окружили всадника-мужика. Въ числѣ этихъ замѣчаній не нашлось, какъ водится, ни одного, которое бы не противорѣчило другому: тотъ утверждалъ, что конь „вислобокой“, другой, напротивъ того, спорилъ, что онъ добрый, третій былъ объ закладъ, что „двужильный“, четвертый увѣрилъ, что пѣгая лошадь ни болѣе, ни менѣе, какъ „стогодовалая“, и такъ далѣе; разумѣется, миłня эти никому и юныхъ не были осо-
бенно дороги, и часто тотъ, кто утверждалъ одно, спустя
минуту, а иногда и того менѣе, столѣть уже за миѣніе
своего противника.

— Ну, теперь пущай ее... пущай! закричало пѣсколько
голосовъ, и толна ринулась въ сторону.

По усталая, измученная и голодная пѣгашка на тотъ
разъ, къ донершепю всѣхъ несчастій Антона, рѣшительно
отказывалась повиноваться пруканью и понуканью своего
хозяина; она уперлась передними ногами въ землю, сурово
потушила голову и не двигалась съ мѣста.

— Конь съ поровомъ... анъ нѣть... анъ да... о! чего
смотрите, черти!.. она, винь, умаялась; дай ей вздохнуть,
вздохнуть дай!.. сныдалось отовсюду.

А Антонъ между тѣмъ употреблялъ всѣ услія, чтобы
раззадорить пѣганку: онъ то подавался впередъ къ пей

— 189 —

на шею, то спускался почти на самый хвостъ, то болталъ вдоль боковъ ногами, то размахивая узчечкой и руками; нѣтъ, ничего не помогало: пѣгашка все-таки не подавалась.

— Э... ге... ге... ге! замѣтилъ цыганъ, — да она, брать, видно у тебя опоена, видно на кнутъ только и Ђ待ѣ.

Антонъ удвоилъ усилия; потъ выступилъ у него на лобу.

— Ну, ну, бормоталъ онъ, метаясь на лошади, какъ угорѣлый,—ну, дружокъ! пу, дурачокъ!.. э!.. пу... зка животина... ну... ну... э!..

— Эй, брать!.. ребята! да вы проведите ее.

— Пѣть, зачѣмь проводить... остань... опа и сама пойдетъ... дайте ей вздохнуть...

— А долго будетъ она такъ-то стоять? сказалъ кто-то, и бесѣ дальнихъ разсуждений, подобравъ къ лошади, удавилъ ее такъ сильно въ брюхо, что самъ Антонъ чуть было не слетѣлъ на-земь.

Толпа захочотала, а пѣгашка тѣмъ временемъ брыкнула, визigteула и понеслась по полу.

— Эй! взяла, взяла! эй пошла, пошла, пошла! гей! гей! го-го-го! послышалось со всѣхъ сторонъ.

О шинъ изъ зрителей пришелъ въ такой „азартъ“, что тутъ же снялъ съ себя комухъ и, размахивая имъ ст. кагкимъ-то особеннымъ остервѣніемъ по воздуху, пустился догонять лошадь.

— Ишь, прямо съ копыта пошла, хорошо пошла, произнесъ цыганъ, обращалась къ толпѣ.

— Николо, „проста лашукръ“, —вѣдь хорошо бѣжить.

— „Урила, целдари урила!“ знатно скажетъ! отѣчали тѣ въ одинъ гоюсъ, глядя ен'лѣтѣ, и закритали Антону: — эй! пусти ее во весь духъ, пусти, необъ... „дыклю, дыклю!“ посмотримъ!

Рыженькіе, казалось, того только и ждали, чтобы отъѣхалъ Антонъ; они подошли къ двумъ мужикамъ-товарищамъ и переговорили.

Когда Антонъ вернулся назадъ, они уже стояли на прежнемъ своемъ мѣстѣ, а товарищи ихъ пододвинулись соanteni lошадьми къ цыганамъ.

— Ну, вотъ что, брать, сказалъ первый цыганъ Антону,—70 рублевъ десяти большія, дать нельзя, это ну-стое, а 40 бери; хошь, такъ хошь, а не хошь, такъ какъ хошь; по рукамъ, что ли? долго толковать не станемъ.

Антонъ поглядѣлъ нерѣшительно на рыженькихъ. Тѣ замотали головами.

— 190 —

— Нѣтъ, сказалъ опъ печально, — нельзя, несходно...

— Братцы, что вамъ лошадь, что ли, надо? заговорили тотчасъ пріятели рыженькихъ, — нойдемте, поглядите у насъ... ужъ такого-то подведемъ жеребчика, спасибо скажете... что вы съ нимъ какъ бьетесь, ишь ломается, и добро было бы изъ чего... ишь, вона, вона какъ ноги-то подогнула... нойдемте съ нами, вонъ стоять наши лошади... бойкія лошади! супротивъ нашихъ ни одна здѣсь не вытянетъ, не токмо что эта...

— А чего вы лезете! перебилъ одинъ изъ близъ стоящихъ мужиковъ, — нешто это дѣло отбивать? экіе безстыжіе, совѣсти нѣтъ; ишь онъ продаетъ, а вы лезете; завидно, что ли?... право, безстыжіе...

— А чорть ли велить ему отмачиваться? коли продаетъ, такъ продавай, что кобенишься? да! что буркулыто выпучилъ, словно нятерыхъ проплотилъ да шестымъ поперхнулся... отдавай за 40... небось несходно?.. отдавай, чего надсѣдаешься...

— Нѣтъ, за 40 не отdamъ.

— Твоя воли, конь твой, отвѣчалъ цыганъ, — ну, слушай послѣднее слово: 40 рублевъ и могарычи... хошь?

— Что миѣ могарычи! на кой миѣ ихъ лѣшій!..

— Узду въ придачу!

— И узди не падыть.

— Эхъ, вы, ребята, словоохотливые какіе, право, начали опять тѣ, — видите, не хочетъ продавать — и только; и что это вы разгаслись такъ на эвту лошадь? мотрите, того и гляди, хвостъ откинетъ, а вы 40 даете; нойдемте, вамъ такого рысачка за сорокъ-то отвалимъ, знатнаго, статнаго... четырехлѣтку... какъ передъ Богомъ, четырехлѣтку...

— „Соле саракиресса, накамыль теокпелъ, авенъ, пшалы, не каманъ“, пу, что съ ишь взаправ у толковать? нойдемте, братцы: не хочетъ. Ну, прощай, добрый человекъ, сказалъ первый цыганъ. — „Авенъ, авенъ, пшалы“. нойдемте, нойдемте, братцы.

Рыжепкіе тотчасъ же повели Антона въ другую сторону.

— Ну, вотъ, говорили мы тѣ... какъ ишь те звать?

— Антономъ.

— Э! да у меня, братъ, сволка зовутъ Антономъ. Ну, вѣдь гогорили мы тѣ, не ходи, не продашь лошади за настоящую цѣну; э! захотѣлъ, братъ, продать цыгану! го-

— 191 —

ворятъ, заптра такого-то покупщика найтемъ, барина; 80 рублевъ какъ разъ дастъ... я знаю... Балай, а, Балай, знаешь, на кого я мѣчу?..

Балай кивнулъ головою, искоса поглядѣлъ на Антона и значительно подмигнулъ товарищу.

— Спасибо, братцы, за ваши добрыя рѣчи, отвѣчалъ мужикъ, умно потупляя голову, — да вишь дѣло-то мое захожее: куда я теперь пойду? ночь на дворѣ.

— Куды пойдешь! объ эвтомъ, землякъ, не сумѣвайся... а мы-то на что жъ?.. вотъ братъ пойдетъ домон въ деревню, а я остаюсь здѣсь; пожалуй, коли хочешь, пойдемъ вместе, я тебя покажу, гдѣ заночевать.

— У меня, брата, вѣдь денег пять... вотъ обѣда кака! думалъ лошадь продать, такъ...

— Эхва, обѣда кака! мало ли у кого не бываетъ денегъ, не ночуютъ же въ полѣ... я тебя поведу къ такому хозяину, который въ долгъ поврѣтить: объ утро, какъ пойдешь, знамо, оставь что-нибудь въ закладъ, до денегъ, полушубокъ или кушакъ, придешь, разсчитаешься; у насъ завсегда такъ-то водится...

— Когда ваше такое доброе слово, отвѣчалъ Антонъ,— пойдемте, братцы; авось, Господь милостивъ, заптра удастся продать лошадку...

— Не сумѣвается, братъ Антонъ, говорю, покупщикъ у насъ есть знатный для тебя на примѣтъ; ты вишь сильно намъ полюбился, мужикъ-атъ добрѣ простой, не приквельный... хотимъ удружить тебя... Богъ приведешь, встрѣнемся, спасибо скажешь...

И всѣ трое покинули лошадь. Только что споротили они въ переулокъ, какъ Балай распрощался съ Антономъ и, перемигнувшись еще разъ съ товарищемъ, исчезъ въ толпѣ.

## V.

## Ночлегъ.

„Охъ, горе, мое горе, кручинное житlle!“ думалъ Антонъ, сѣдуя медленнымъ, нетвердымъ шагомъ за товарищемъ.— „День прошелъ, да видно до насъ не дошелъ, нить вечерялъ, а лошадка все съ рукъ не сопла; что станешь дѣлать!.. нѣтъ, знать, такъ уже Господу Богу угодно... погрѣшился я чѣмъ передъ Нимъ... охо, хо... Дома-то, дома у меня, я чай, ждутъ, сердешные, не до-

— 192 —

ведутся; не набелится у родимыхъ сердечушко... Правда, напался человѣкъ добрый, сулилъ покупщика хорошаго, ца это когда еще, завтра!.. Заночевать вишь пришлось въ чужой сторонѣ промежъ чужихъ людей, денѣтъ ни полушки, а дѣло захожее... Пу, а какъ завтра да опять не выйдетъ на мою дою счастья, лошади опять не прошасть, а только пуще бѣдъ паживешь, и съ тѣмъ домой вернешься... Никита проселку не дастъ тогда, долой съ бѣла свѣта стонить, совсемъ бѣда! пропадаемъ ни за что и я, и Варюха, да и ребятенки-то тожъ... охо... хо, горе мое, горе, кручинное житье!.."

День между тѣмъ зримо клопился къ вечеру; солнце сѣю; золотистые хребты тучъ, блѣднѣ. на дальнемъ горизонѣ, давали знать, что скоро и совсемъ наступать сумерки. Подошва горы, пюскіе песчаные берега, монастырь и отмели окутались уже тѣнью; одна только рѣка, отражавшая круглія облака, обагрѣнныя посѣдними вспышками заката, вырѣзывались въ тѣни алой сверкающей полосою. Осенніи вѣтеръ повѣялъ холодомъ и заши пѣлъ въ колеяхъ дороги. Время отъ времени онъ измѣнялъ свое направленіе, и тогда слышались съ рѣки отрыгистые крики народа, топшившагося на берегу и ожидавшаго парома, который чуть видимою точкой чернился на болѣе и болѣе блѣднѣнѣй поверхности воны, влача за собою огненную, искристую полосу свѣта. Шумъ ярмарки умолкалъ: толна въ городѣ постепенно рѣдѣла; скидывались ятки, запирались лари, лавки; купчи и покупатели расходились во всѣ стороны, и все тише да тише становилось на улицахъ, на площади, между рядами телѣгъ, подводъ, укутанныхъ и увязанныхъ на ночь въ рогожи. Внизъ по горѣ тиншина дѣлалась еще замѣтнѣе; тутъ исчезли уже почти всѣ признаки ярмарки: кое-гдѣ развѣ понадался возъ непроданнаго сѣна и его хозяинъ, недовольное лицо котораго оживлялось вслѣдій разъ, какъ кто-нибудь проходилъ мимо, или встрѣчалась ватага подгулявшихъ мужиковъ и байтъ, которые, обнявшись крѣпкочакрѣпко, обрели, покачиваясь изъ стороны въ сторону и горлая песязную пѣсию.

Аптонъ и рыкенький его товарищъ достигли уже подошвы горы, когда на одномъ изъ поворотовъ дороги должны были остановиться по случаю стеченія народа. Они подошли ближе. На самомъ крутомъ уступѣ лежалъ замертво нынѣный мужикъ; голова его, сѣдая какъ лунь,

— 193 —

скатилась на дорогу, поги оставались на возвышеніи; ког-
ротенькая шея старика налилась кровью, лицо посинѣло...
Присутствующіе, которыхъ было очень много, не помыш-
ляли, однакожъ, поднимать его; иные, проходя мимо, за-
мѣчали только: „экъ его раздуло!“ или: „шьѣ-те какъ
нализался!“ Большая часть зрителей не дѣлали впрочемъ
никакихъ замѣчаній; они глядѣли на него съ какимъ-то
притупленнымъ любопытствомъ, почесывали затылки и ка-
чали головами, какъ бы въ душѣ соболѣзнуя о злополуч-
номъ землячкѣ; но помощи никто рѣшительно не подавалъ,
никто даже не трогался съ мѣста. Антонъ принадлежалъ
должно быть къ послѣдней категоріи; онъ постоялъ, по-
качалъ головою и готовился уже кликнуть своего това-
рища; но въ эту самую минуту изъ толпы выскочилъ пол-
ный, кудрявый дѣтина въ синемъ кафтанѣ и съ радост-
нымъ восклицаніемъ бросился обнимать его.

— Эхва!.. Антонъ! какъ тебя Богъ милуетъ? по добру
ли, по здорову? вотъ не чаяли встрѣтиться...

— Здорово, Митроха, вымолвилъ Антонъ, ошеломленный
нѣсколько неожиданнымъ привѣтствіемъ,— какъ можешь...

Они обнялись и поцѣловались. Встрѣча эта сильно оза-
дачила рыженькаго; онъ суетливо подошелъ къ Антону,
дернулъ его за полу и шепнулъ: „землякъ, пора до фа-
теры, поздно, того и гляди мѣста не станетъ“...

— Шутка, дѣло какое! продолжалъ Митроха,—почитай
что цѣлый годъ не видались; ну, что, братъ Антонъ, какъ
тебя перевертываетъ? какъ поживаешь съ хозяйкою и съ
ребляшками?..

— Охъ, лучше и не спрашивай, плоше моего житья,
кажись, на свѣтѣ нѣтъ... мое житье самое послѣднее...

— Неужто все Никита проклятый досаждаетъ?..

— Да, отѣчалъ печально Антонъ,—да; вотъ и теперь,
пришелъ, братъ, сюда послѣднюю лошадь продавать,—ве-
лѣлѣ!.. не знаю, чтò и будетъ; совсемъ, знать, пришло
мое разоренье...

— Ой ли? ну, братъ, жаль, больно жаль мнѣ тебя!.. а
я, братъ, на фабрикѣ-то пооперился маненько; живу вер-
стахъ въ трехъ отсель на миткалевой фабрикѣ... и хо-
зяинъ такой-то, право, добрый достался, не въ обидѣ жи-
вешь... Ну, разскажи-ка, братецъ ты мой, какъ поживаютъ
Стегнѣй съ женою? онъ вѣдь своякъ мнѣ...

— А чтò имъ дѣлается,— хлѣбушка есть, живутъ ладно
по милости Господней.

Сочиненіе Д. В. Григоровича. Т. І.

13

— 194 —

— Новую избу, говорятъ, поставили?

— Поставили.

— Такъ; ну, братъ Антонъ, гдѣ жъ ты остановился
здѣсь?

— Вотъ тутъ... близехонько, отвѣчалъ скороговоркою
рыженькій,— у самаго перевоза на постояломъ...

— Дай ему Господь Богъ здоровья, продолжалъ Ан-
тонъ, указывая земляку на рыженькаго,— встрѣлся добрый
человѣкъ... хочетъ провести на ночлегъ.

— Нойдемъ, Антонъ, сказалъ тотъ,— пора, не опоздать
бы намъ, народу не подошло бы много съ ярманки...

— Ну, ладно, подхватилъ Митроха,— я къ тебе завтра
зайду на фатеру... какъ Богъ святъ, зайду; ты, я чай, не
больно рано пойдешь на ярманку... а мы до того времени
неремолвимъ слово, покалякаемъ про своихъ... такъ-то,
братъ, я тебя радъ, Антонъ, право, словно родному...
нда эвдакъ сердце радуется, какъ случай приведетъ съ
землякомъ повидаться... Ну, прощай, братъ, и ми пора
ко двору, а завтра непремѣнно зайду...

— Прощай, Митроха, заходи же мотри...

— Ладно, ладно...

— Ну, братецъ, куда же намъ теперь идти? спросилъ
Антонъ, когда землякъ исчезъ за поворотомъ.

— Сойдемъ внизъ, а тамъ пойдемъ все по берегу, все
по берегу, до самыхъ кузницъ.

— Далече?

— Эко, ты наладилъ одно: далече да далече? видишь
перевозъ?

— Вижу...

— Ну, коли видишь, такъ ладпо; тутъ какъ разъ бу-
детъ тебя и постоянный дворъ... онъ прямо стоитъ за куз-
нями...

Движенія, походка, лицо товарища Антона мгновенно
измѣнились: теперь все уже показывало въ немъ человѣка
довольнаго, даже торжествующаго; съренькіе илутовскіе
глазки его насмѣшливо суживались и поочередно устре-
млялись то на мужика, то на пѣгашку; онъ сталъ разго-
ворчивѣе; но въ рѣчахъ его уже не было той заботливов-
сти, той вкрадчивости, съ какими прежде подъѣзжалъ онъ
къ Антону. Все произошло, однако, такъ, какъ говорилъ
рыженький: вскорѣ они достигли перевоза, тамъ подня-
лись по скользкому грязному берегу и вышли на пустын-
ное поле, огражденное съ одной стороны рядомъ черныхъ,

— 195 —

мрачныхъ кузницъ, которыя неровною линією спускались
почти къ самой водѣ.

Миновавъ кузницы, рыженькій молча указалъ Антону
на высокую избу, одиноко стоявшую на дорогѣ и окру-
женнную длинными навѣсами. Тѣмъ временемъ, какъ они
къ ней приближались, ночь окончательно обхватила небо
и окрестности. Мѣсяцъ вышелъ изъ-за тучъ и весело про-
тлянулъ на небѣ. Антонъ обернулся назадъ и бросилъ
взглядъ къ сторонѣ города; тамъ все уже стихло; рѣдко,
рѣдко долетала отдаленная пѣсня или протяжное пону-
канье запоздалаго мужика, торонившаго лошадь. Гдѣ-то,
въ сторонѣ, далеко-далеко, за рѣкою слышался стукъ егъ
чугунную доску деревенскаго караульщика. Онъ увидѣлъ
рѣку, нечезавшую послѣ многихъ изгнобовъ въ темнотѣ,
кругые берега, отѣлявшіеся отъ нелѣобнымъ туманомъ,
и черныя тучи, облегавшія кругомъ горизонтъ. Луна скры-
лась; воцарился глубокій, непроницаемый мракъ; подходя
къ небѣ, Антонъ едва-седва различилъ подводы, стоявшія
у воротъ. Шумный говоръ и свѣтъ, выходившій длинною
полосою изъ окна, давали знать, что на постоянномъ дворѣ
было довольно народу.

— Ну, вотъ и пришли, сказалъ рыженькій Антону, —
веди лошадь въ ворота; ладно; ставь ее вотъ сюда, подъ
навѣсъ, да пойдемъ ужинать...

— Послушай, добрый человѣкъ, произнесъ Антонъ,
обладывая съ безпокойствомъ постоянный дворъ и навѣ-
сы, — послушай, мотри, не было бы лиха... не обидѣли бы
меня... не увели бы лошаденки; я слышалъ, народъ у
васъ въ городахъ на это дѣло добре податілъ...

— Эхъ, ты! воскликнулъ тотъ, ударивъ мужика по пле-
чу,—прямой ты, братъ, деревенщина, пра, деревенщина;
борода у те выросла, а ума не выпесла; ну, статочно ли
дѣло? самъ поразсуди, кому тутъ увести? вдѣзь здѣсь двор-
никъ есть, ворота на ночь запираютъ; здѣсь не деревни,
какъ ты думаешь. Знамо дѣло, долго ли до грѣха, коли
не смотрѣть, на то вишь и дворъ держатъ, а ты думаешь
для чего?..

— Оно такъ, отвѣчалъ мужикъ, продолжая озираться
на стороны,—вѣстимо такъ, а все словно думается...

— Что говорить, началъ рыжій, перемѣнивъ вдругъ
насмѣшливый тонъ на серьезный, — кто противъ того?
животину водить, не разиней ходить, это всякий знаетъ...
полно, землякъ, полно; а ты взаправду опасаешься, что ли?..

138

— 196 —

— Какъ передъ Богомъ, боюсь... добрый человекъ.

— Ну, коли такъ, привяжи ее пока здѣсь къ столбу, а потомъ приходи сюда спать; я и самъ съ тобою лягу... нойдемъ выньемъ по чаркѣ винца, смерть прозябъ... а тамъ подкинемъ соломы да всхраннемъ... ладно, что ли?..

— Ладно, коли твои добрал душа будетъ...

— Привязалъ?

— Привязалъ...

— Мотри, привязывай крѣпче, чтобъ не отвязалась равно да не ушла...

— Нѣтъ, не уйдетъ...

— Нойдемъ.

Изба, въ которую рыженький ввелъ Антона, была сторона; по крайней мѣрѣ такъ показалась она послѣднему при тускомъ свѣтѣ сальнаго огарка, горѣвшаго на столѣ въ желѣзномъ корявомъ подсвѣчникѣ; одинъ конецъ перегородки, раздѣлявшей ее на двѣ части, упирался въ исполнскую печь съ уступами, стремешками и запечьями, другой служилъ подпорою широкимъ полатямъ, съ которыхъ свѣшивались чьи-то длинныя босыя ноги и овчина. За столомъ, подъ образами, сидѣли четыре челѣвѣка и ужипали; подлѣ нихъ хлопотала хозяйка, рябая, встрепан- нал, заспанивая баба.

— Хлѣбъ да соль, братцы, вымолвили рыженький, запирая дверь,—здравствуй, хозяйка!

— Хлѣбъ да соль, проговорилъ въ свою очередь Антонъ, крестясь передъ образами.

— Спасибо, отозвались сидѣвшіе мужчи.

— Вамъ постоять, что ли? грубо спросила дворничиха.

— И то тебя вишь не обходимъ, вотъ и товарища принель... ну, а хозяинъ гдѣ?

— Кто тамъ?.. послышалось сверху, и въ то же время длинныя ноги, висѣвшия съ полатей, перевернулись и показали, что принадлежащее имъ туловище перевалилось на спину.

— Что тамъ развалился, чортъ? закричала спноватымъ голосомъ хозяйка,—ступай! вишь народъ подошелъ...

На полатяхъ послышалась звѣтка.

— О-о-о! Господи, Господи, о-о! бормоталъ хозяинъ, сползая по стремешкамъ печи внизъ.—А! воскликнулъ онъ, оставаясь, —а! здорово, рыкая борода!

Рыженький подалъ ему изъ-за спины Антона выразительный знакъ рукою. Хозяинъ тотчасъ же замолчалъ; за-

— 197 —

кинувъ объ руки за шею, онъ потянулся, зѣвнулъ и продолжалъ лѣниво:

— Окъ вы поздно какъ таскаетесь, люди спать давно полеглись; ну, а мужичокъ съ тобой пришелъ?

— Со мной.

— Лошадь есть?

— Есть.

— Сѣнца надыть, что ли? спросилъ хозяинъ Антопа,— у меня сѣно знатное...

— Нѣтъ, отвѣчалъ простодушно Антонъ, — сѣна не надо, я лошадь-то продавать привѣть: и такъ простонтъ, сердешная...

— Твоя на то воля... ужинать небось станете?

— Давай!..

— Такая-то бѣда у меня... малаго своего отослалъ въ Вименк... до сихъ поръ не вернулся; самъ за все и про все, говорилъ хозяинъ, с.г.зая на-земь.

— А почему ужинъ? разсѣянно спросилъ рыженькій.

— Извѣстно, что тутъ толковать, лишняго не беремъ, что въ людяхъ, то и у насъ: шесть гривень съ х.льомъ.

— Ладно... Эй, хозяина! собирай скорый, смерть про-
голодались.

— Вамъ чего? щей п.лехпуть, аль гороху вальнуть, аль лепеху съ съменемъ? спросила хозяйка.

— Давай что ни есть... Хозяинъ, а хозяинъ, пѣтъ ли,
братъ, винца?

— Какъ не быть... вамъ сколько?

— Что, Антонъ, голову-те повѣсилъ, випо есть, аль не
слышишь? выпьемъ, говорю, завтра знатный будетъ день.
Хозяинъ, давай штофт'..

Когда дворникъ вышелъ, рыженькій поверся еще
пѣсколько минутъ подлѣ печки и шмыгнуть въ двери.
Это было сдѣлано такъ ловко, что Антонъ ничего не за-
мѣтилъ; онъ спилъ съ собой полушубокъ, повѣсилъ его на
шестокъ, помолился Богу, сѣтъ за столъ и въ ожиданіи
ужина принявся разсматривать новыхъ своихъ товарищей.
Двое изъ нихъ, немного погодя, встали, перекрестились и
молча улеглись на пары, занимавшія цѣлую стѣну избы.
Антонъ увидѣлъ, что тутъ спало еще пѣсколько человѣкъ
мужиковъ. Изъ оставшихся двухъ за столомъ, одинъ осо-
бенно привлекъ вниманіе нашего мужика. Это былъ тол-
стенькій, кругленький человѣкъ, съ черною окладистой бо-
родкой, плоскими маслистыми волосами, падавшими дли-

— 198 —

ными космами по обьимъ сторонамъ одутловатаго, багро-
ваго лица, отличавшагося необыкновеннымъ добродушіемъ;
передъ пимъ на столѣ стояла огромная чашка каши, де-
ревянный кружокъ съ рубленой говядиной и хрящомъ и
миска съ ланшою; онъ уписывалъ все это, прикладываясь
понеремѣнно то къ тому, то къ другому съ такимъ рве-
ніемъ, что потъ катился съ него крупными горошинами;
сышно даже было, какъ у него за ушами пищало. Антонъ
первый прервалъ молчаніе.

— Вы отколѣ? спросилъ онъ.

Мужикъ встряхнулъ головою, устремилъ на него оло-
вянные глаза и, проглотивъ кашу, мѣшавшую ему закрыть
ротъ, отвѣчалъ:

— Сдалече: ростовскіе.

— Господскіе?

— Варскіе...

— Больша вотчина?

— Большая...

Тутъ хозяйка поставила передъ нимъ чашку тертаго-
гороху; мужичокъ принялся за него съ тѣмъ же ничѣмъ
несокрушимымъ аппетитомъ и уже ничего не отвѣчалъ
на вопросы Антона. Скоро вернулся рыженький съ што-
фомъ вина; сѣль подлѣ товарища, и оба принялись ужи-
нать. Немного погодя явился и самъ хозяинъ.

— А ты Ăхать сося, что ли? спросилъ онъ у му-
жичка, сидѣвшаго рядомъ съ ярославцемъ.

— Да, мнѣ пора, отвѣчалъ тотъ, подтягивая кушакъ,—
до свѣту надо быть дома.

Антонъ мгновенно поднялъ голову, поглядѣлъ на него,
вздохнулъ и пересталъ ſсть. Хозяинъ снялъ съ полки сче-
ты и подошелъ къ отвѣзжавшему вмѣстѣ съ хозяйкой.

— Щи хлябалъ?

— Хлябалъ.

— Кашу ſлъ?

— Ёлъ.

— Масло лилъ?

— Лилъ.

— Сорокъ копеекъ, произнесъ отрывисто хозяйинъ,
щелкнувъ костями.

Мужикъ расплатился, помолился передъ образами и, по-
клонившись на всѣ четыре стороны, вышелъ изъ избы.
Въ то время толстоватый ярославецъ успѣлъ уже опорож-
нить дочиста чашку тертаго гороху. Онъ немедленно

— 199 —

приподнялся съ лавки, снялъ съ шеста кожухъ, развалилъ его под.ѣ спавшаго уже товарища и улегся; почти въ ту же минуту изба наполнилась его густымъ, протяжнымъ хранительнымъ. Дворничиха полезла на печь. Въ избѣ остались бодрствующими рыженькій, Антонъ, и хозяинъ.

— Хозяинъ! началъ первый, прислушавшись прежде къ шуму телѣги отъ хавшаго мужика,—подсядь-ка, братъ, къ намъ, не спѣсивься; вотъ у меня товарищъ-атъ что-то больно приунылъ, Тѣсть не Тѣстъ и пить не пьетъ; чтò ты станешь съ нимъ дѣлать...

— Ой ли? произнесъ хозяинъ, подходя къ столу,—ну, давай... какъ бишь звать-то тебя?.. Нанто!емъ, что ли?

— Антономъ...

— Давай, братъ Антонъ, я выпью... да ты-то что? 5! полю, чего кобенишься, пра, выпей, вино у меня знатное, хошь пригубь...

Антонъ выпил.ѣ.

— Не то, братцы, на разумѣ у меня; такъ развѣ со стужи, произнесъ онъ, крякнувъ и обтирая бороду.

— Ней, не робъй, вскрикнулъ рыженький, перемигиваясь съ хозяипомъ... Нука-сь, братъ, со стужи-то еще стаканчикъ...

— (Спасибо... много довольнѣ...

— Э! что за спасибо! ней сколько душа принетъ... знамо, первая чарка коломъ, вторая соколомъ, а третью и самъ позвовешь; ней; душа мѣру, братъ, знасть... а тамъ и спать пойдемъ...

— Подъ навѣстъ? спросилъ Антонъ, глаза котораго напирали уже разгораться.

— Вѣстимо, что подъ навѣстъ... вотъ добрый хозяинъ и соломки дастъ... да ней же, братъ, ней безъ опаски... хлѣбъ Тѣшь?

— Бмъ.

— Ну, а развѣ вино не тотъ же хлѣбъ! маненько только пожиже будетъ... валяй! Ну, этой, право, приквельной какой, долго думать, тому же быть...

— Для-ча не выпить, когда добрый человекъ подноси, подхватилъ хозяинъ. — Отъ второго, братъ Антонъ, зла не будетъ... ней за столомъ, говорить добрые люди, да не ней, мотри, только за угломъ...

Антонъ выпилъ еще стаканъ.

— Братцы! произнесъ онъ вяло и принимаясь тереть лицо, лобъ и щеки, съ которыхъ катились крупными кан-

— 200 —

лами потъ.—Братцы, пра, пора... вотъ-те Христосъ... домой пора бы. Варвара-то... э! Варвара... братцы...

— Погоди... поспѣешь еще... отвѣчалъ рыженький, напивал еще стаканъ,—вотъ выпей напередъ, выпей, слышь, послѣдний выпей... на стужу идешь...

— Непте скорѣе, ребята, и мнѣ пора спать... чай, пол-почь давно на дворѣ... вымолвилъ хозяинъ, звѣва и по-тативалъся.

Антонъ осушилъ стаканъ бычкомъ и почти въ ту же минуту повалился какъ снопъ на лавку...

— Синтъ? спросилъ поспѣшно хозяинъ у рыженькаго, который уже пагнулся къ Антону и слушалъ.

— Хоть колъ на головѣ тешь, не услышитъ! отвѣчалъ тотъ, выпрямляясь и махнувъ рукою.

Оба засмѣялись. Рыженький подошелъ къ столу, выпилъ оставшуюся въ штофѣ водку, взялъ шапку и сталъ по-очередно оглядывать спавшихъ на нарахъ; убѣдившись хорошенько, что всѣ спали, онъ задумъ свѣчу и вышелъ изъ избы вмѣстѣ съ хозяиномъ...

## VI. Пѣгашка.

Время подходило уже къ самому разсвѣту, когда тол-стоватый ярославецъ былъ внезапно пробужденъ шумомъ въ избѣ. Открывъ глаза, онъ увидѣлъ столъ опрокину-тымъ; изъ-подъ него выползалъ на корячкахъ Антонъ, крестясь и нашептывалъ: „Господи благослови, Господи помилуй, съ нами крестная сила...“

— Что, братъ, съ тобою?.. Эй, что ты? спросилъ му-жичокъ, соскакивая съ наръ и принимаясь трепать Антона но плечу. — Экъ ты меня испужалъ; словно „комуха“ *), такъ вотъ и трясетъ меня всего...

— Господи благослови... охъ!.. насили отлегло... выго-ворилъ Антонъ, вздрагивая всѣмъ тѣломъ, — шь, какой сонъ пригрезился... а ничего, ровно ничего не припо-мню... только добрѣ что-то страшно... такъ вотъ къ самому сердцу и подступило; спасибо, родной, что подо-бытъ поднитьться... Нойду-ка... охъ, Господи, благослови! нойду погляку на лошаденку свою... стоитъ ли она, сер-дешней...

Антонъ снова перекрестились и поспѣшно вышелъ изъ избѣ. Мужикъ сълѣ на нары и началъ мотать онучи.

*) Инхорадка по-рославски.

— 201 —

Шумъ, произведенный Антономъ, разбудилъ не одного толстоватаго ярославца; съ полатей послышались звѣвота, оханье, потягиванье; нѣ сколько босыхъ ногъ свѣсилось также съ печки. Вдругъ на дворѣ раздался такой пропозительный крикъ, что всѣ ноги разомъ вздрогнули и повсекакали нӑ-земь вмѣстѣ съ туловищами. Въ эту самую минуту дверь распахнулась настежь и въ избѣ вобѣжалъ сломя голову Антонъ... Лицо его было блѣдно, какъ известь, волосы стояли дыбомъ, руки и ноги дрожали, губы шевелились безъ звука; онъ стоялъ посередь избѣ и глядѣлъ на всѣхъ страшными, блуждающими глазами.

— Что тамъ? отозвалась хозяина, просовывал голову между перекладинами полатей.

— Что ты?.. эй, сватъ!.. мужичокъ... дурманомъ прихватило, что ли?.. Экъ его разобрало... заговорили въ одно время мужики, окружая Антона.

— Что ты всѣхъ баламутишь? произнесъ грубо хозяинъ, оттолкнувъ перваго стоявшаго передъ нимъ мужика и хватая Антона за рубаху.— Да пу, говори!.. что буркулето выпучилъ...

— Увели!.. могъ только вскрикнуть Антонъ. — Позаденку... ей-Богу... кобылку пѣгую увели!..

— Ой ли?.. братцы... шь, что бантъ... долго ли до грѣха... э! э! э!..

И всѣ, сколько въ избѣ ни было народу, не исключая даже Антона и самого хозяина, всѣ полетѣли стремгавъ на дворъ. Антонъ бросился къ тому мѣсту, куда привязалъ вечоръ пѣгашку, и, не произнося слова, указалъ на него дрожащими руками... оно было пусто; у стола болталась одна лишь веревка...

— Взаправду увели лошадь! шь вотъ, вотъ и веревкато разрѣзана, ножомъ разрѣзана... и... и... и... слышалось отовсюду.

Антонъ ухватился обѣими руками за волосы и зарыдалъ на весь дворъ.

— Братцы, говорилъ обѣдный мужикъ задыхающимся голосомъ, — братцы! что вы со мною сдѣлали?.. куды и нойду теперى?.. Братцы, если въ васъ душа есть, отдайте мнѣ мою лошаденку... куды она вамъ?.. ребятишки винь у меня махонькіе... пропадемъ мы безъ нес совсѣмъ... братцы, въ Христа вы не вѣруете!..

Ничто не совершается такъ внезапно и бшстро, какъ переходы впутреннихъ движенийъ въ простомъ народѣ:

— 202 —

добро рядъ-объ-рядъ съ лихомъ, и часто одно вѣнчается другимъ почти мгновенно. Почти всё присутствующіе, принявшіе было горе Антопа со смѣхомъ, теперь вдругъ какъ бы сообща приняли въ немъ живѣйшее участіе; нашлись даже такие, которые кинулись къ хозяину съ задѣшвилими, какъ кумачъ, щеками, со сверкающими глазами и сжатыми кулаками. Толстоватый ярославецъ горячился куще всѣхъ.

— Ты, хозяинъ, чего глядѣлъ! вскричалъ онъ, подступая къ нему. — Развѣ такъ дѣлаютъ добрые люди? Нешто у тіе постоянный дворъ, чтобы лошадей уводилі?.. нѣтъ, ты сказывай намъ теперь, куда задѣвалъ его лошадь, сказывай!..

— Да ты-то, тіе, тіе... охлестилъ ярославскій, пузатый, возразилъ не менѣе запальчиво хозяинъ, —мотри, не больно пузырься... чтò ко мнѣ приступаешь? Мотри, не на таков-скаго наскочилъ!..

— Вѣстимо, вѣстимо, заговорили въ толпѣ,—онъ тебе дѣло банить; самъ ты, мотри, не скаль зубы-те! пешто вы на то дворы держите? этакъ у всѣхъ насъ пожалуй увидутъ лошадей, а ты небось останешься безъ отвѣта...

— Да чтò вы, ребята, отвѣчаль хозяинъ, старались задобрить толпу,—что вы взаправду: развѣ я вамъ сторожь какой далел! Мое дѣло пустить на дворъ, да отпустить чтò потребуется... А кто ему вѣрѣлъ, продолжалъ онъ, указывая на Антопа, — не спать здѣсь... Шь онъ всю ночь напролетъ пропилъ съ такимъ же видно безшабашнымъ, какъ самъ; онъ его и привелъ... а вы съ меня отвѣта хотите...

— Братцы! закричалъ Антонъ, отчаянно размахивая руками, — братцы, будьте отцы родные... онъ, онъ же и попилъ меня... вотъ какъ передъ Богомъ, онъ, и тотъ напрень ему вишь знакомый... спросите хошь у кого... во Христа ты видно не вѣруешь!..

— Ребята, вымолвилъ ярославецъ,—я самъ видѣлъ, какъ онъ вечоръ попилъ его... право слово, видѣлъ...

— А пешто я отнѣкиваюсь? Нилъ съ ними; да, позвалъ меня товарищъ, самъ подносиłъ; ну и пилъ...

— Да ты его знаешь... того рыжепькаго-то? Что прикидываешься!

— А отколь мнѣ зпать его? Эка лѣшій! Нешто у меня здѣсь мало всякаго народу перебываетъ! такъ мнѣ всѣхъ и знать... я его внервинку и въ глаза-то вижу... да чтò

— 203 —

вы его, братцы, слушаете? можетъ лошадь-то у него крадена была... вы бы напередъ эвто-то развѣдали.

— Братцы, кобылка, какъ передъ Господомъ Богомъ, девятый годъ у меня стоитъ... спросите у кого хотите...

— Да, ишь ловокъ больно! А у кого они спросятъ? Экой прыткой какой! замѣтилъ хозяинъ.

— Что мнѣ теперь дѣлать? Что дѣлать, братцы? воскликнулъ снова бѣдный мужикъ, ломая руки.

— Слушай, братъ, какъ бишь тебя?..

— Антонъ, родимый... какъ передъ Господомъ Богомъ, Антонъ.

— Ну, хорошо; слушай, Антонъ, сказалъ ярославецъ, выступая впередъ, — коли такъ, вотъ что ты сдѣлал: бѣги прямо въ судъ, никого не слушай, ступай какъ есть въ судъ; ладно; сколько у те денегъ-то?..

— Ни полушки пѣтути, касатель, то-то и горе мое; кабы деньги были, такъ разѣ сталъ бы продавать послѣднюю лошаденку... Нужда!..

— Какъ! у тебя денегъ и'llу? возразилъ хозяинъ, разгорячаясь. — Ахъ ты, мошенникъ! такъ какъ же ты приходишь на постой?.. ты, видно, надуть меня хотѣлъ... Братцы! вотъ вы за него столи, меня еще тазать зачаяли было... вшить онъ какой! онъ-то и есть мошенникъ...

— Тебѣ, я чай, сказывалъ рыженький... ахъ онъ... Господи! Чѣмъ погрѣшился я передъ Тобою? произнесъ Антонъ, едва-едва держась на ногахъ.

— Да, теперь отвертываться да на другого сваливать станешь... Ахъ ты бездѣльникъ! да я самъ нойду въ судъ, самъ потащу тебя къ городничему; мнѣ и приказывѣ-то всѣ люди знакомые, и становой!..

— Полно, хозяинъ, ты, можетъ, напраслину на него взводишь, ишь онъ какой мужикъ-атъ простой, кудь ему чудить! и самъ, чай, не радъ, бѣдный; можетъ, и самъ онъ не вѣдалъ, съ какимъ спознался человѣкомъ... нослышалось въ толпѣ.

Но хозяинъ и слышать не хотѣлъ; сколько ни говорили ему, сколько ни увѣщевалъ его толстоватый ярославецъ, принимавшій, повидимому, несчастіе Антона къ сердцу, онъ стоялъ на одномъ. Наконецъ, всѣ присутствующіе бросили дворника, осыпавъ его напередъ градомъ ругательствъ, и снова обратились къ Антону, который сидѣлъ теперь посередь двора на перекладинѣ колодца и, закрывъ лицо руками, всхлипывалъ пуще прежняго.

— 204 —

— Слушай, братъ Антонъ, началъ одинъ пез нихъ, — не печалься добре; гореваньемъ лошади не наживешь; твоему горю можно еще пособить; этако дѣло не впервинку случается; слушай: ступай-ка ты прямо, вотъ такъ-таки прямо и бѣги въ Заболотье... знаешь Заболотье?..

— Нѣтъ, кормилецъ, не знаю: я не здѣшній.

— Ну, да нешто... ступай все прямо по большой дорогѣ; на десятой верстѣ, мотри, не забудь — на десятой, сперни вправо, да тамъ спросишь... Какъ придешь въ Заболотье-то, понавѣдайся къ Пльюшкѣ Степняку... тамъ тебя всякой укажешь...

— Полно, кумъ, чтò баншь пустое! Ну, зачѣмъ пойдешь онъ въ Заболотье? тутъ вотъ можетъ статься и ближе найдешь свою лошадь... Послушай, братъ Антонъ, ступай помимо всѣхъ въ Спасъ-на-Журавли, отсель всего верстъ двадцать станетъ... я знаю, тамъ споконъ вѣка водятся мошенники... тамъ нагдысь еще накрыли коповодовъ... ступай туда...

— А какъ туда пройти-то, касатикъ?..

— Какъ выйдешь за заставу, бери прямо по проселку вѣво; тамъ тебя будетъ село Завалье; какъ пройдешь Завалье-то, спроси Селезневъ колодезь...

— Эка, а Кокино-то и забылъ... замѣтилъ кто-то.

— Да, какъ пройдешь Завалье, спроси Кокинску слово, обмолвился было маненько, пу, да нешто... а изъ Селезнева колодца пройдешь прямо въ Спасъ-на-Журавли... вотчина будетъ такая большая...

— Ядя Михѣка, а, ядя Михѣка, перебилъ высокій и пѣшивый мужикъ, придвинąсь медленно къ говоړившему.

— Ну, что?

— А вотъ послушай ты меня, старика, чтò я тебя скажу...

— Ну...

— Право слово, ему податѣе будетъ сходить въ Котлы... вотъ какъ Богъ святъ податѣе... Антонъ, право слово, ступай въ Котлы; оно, что говорить, маненько податѣе будетъ, да зато, братъ, вѣрнѣе; вотъ у насъ на-медни у мужичка увели куцаго мерина, и меринъ-атъ, та-кой-то знатный, важнѣющий, сказывали, въ Котлахъ вишь пашли...

— Э! эка ты, проворный какой! пу куда тщ его за семьдесятъ-то верстъ посылаешь...

— 205 —

— А что? пойдетъ и за девъсти, коли лошади не отыщетъ, отвѣтилъ тотъ съ чувствомъ оскорблённаго самолюбія.

— Полно, Антонъ, ступай, говорю, въ Спасъ-на-Журавли; тамъ какъ разъ покончишь дѣло...

— И то ступай въ Спасъ-на-Журавли! закричали мно-ге, —въ Спасъ-на-Журавли ступай!

— Да, какъ бы не такъ, возразилъ сурово хозяинъ, — я небось такъ вотъ и отпущу его вамъ въ угоду... онъ у меня пилъ, Й. йль, а я его задаромъ отпущу; коли такъ, пут-кась, ты хорохорился за него пуще всѣхъ, ну-кась заплати... что?.. а! нелюбо?..

— Что?..

— А вотъ то-то, — теперь что? что?..

— Что мѣлъ тебя дать... сказалъ Антонъ, поспѣшно вставая, — бери, что хочешь, бери, не держи только...

— Давай полушубокъ!

— Бери, Господь съ тобою...

— Такъ-то сходнѣе; придешь опять — отдамъ, не то пришли изъ деревни девять гривенъ... за постой да за ужинъ...

— Ахъ, ты алочный человѣкъ! пра, алочный! жалости въ тіе нѣтъ... сказалъ ярославецъ. — Ишь на дворѣ стужа какая... того и смотри, дождь еще пойдетъ... ишь засівъ-вѣрило, кругомъ обложило; ну, какъ пойдетъ онъ безъ одежды-то? ему изъ воротъ такъ и то выйти холодно...

— А мѣлѣ что, онъ пилъ, Й. йль...

— Тебѣ что! эхъ ты...

— Да ты-то что! ну, отдай ему свой полушубокъ, коли жалѣешь...

— А я въ чемъ пойду?

— Ну, вотъ то-то и есть; и всякой хлопочетъ, себѣ добра хочетъ...

— Куда же мѣлъ идти теперь? перебилъ Антонъ, отдавая полушубокъ хозяину.

— Ступай въ Спасъ-на-Журавли! закричало нѣсколько голосовъ.

— Какъ выйдешь за заставу, бери прямо по проселку вправо... не забудь, Завалье, такъ кокинно...

— Спасибо... отцы мои... спасибо... бормоталъ Антонъ, выбѣгая безъ оглядки на улицу.

— Ступай все прямо... ступай!.. кричали ему вслѣдъ мужики, выходя также за ворота,— ступай, авось лошадь найдешь...

— 206 —

— А врядъ ему найти, замѣтил кто-то, когда Антонъ былъ уже довольно далеко,—вѣдь денегъ у него нѣту...

— Он ли? и то, и то... гдѣ жъ тутъ найти! попусту только измается, сердешный...

— Ну, да пущай его поищетъ, авось, какъ-нибудь и набредетъ на слѣдъ... безъ денегъ вѣстимо плохо... да во всемъ милость Божія...

— Дядя Оедосѣй, найдетъ онъ лошадь, аль нѣтъ?

— Какъ тутъ найдешь, чорта съ два найдешь; слышь, денегъ нѣту... напрасно набѣгается...

Въ это время Антонъ остановился у берега и крикнулъ:

— А куды пройти къ заставѣ?

— Ступай, ступай все прямо по горѣ, мимо острога... ступай на гору, ступай вверхъ по горѣ... отвѣчали му-жички въ одинъ гоliche...

И долго еще продолжали они такимъ образомъ кричать ему вслѣдъ; Антона и воеме не было видно; уже давнымъ-давно закрыла его гора, а они все еще стояли на преж-немъ мѣстѣ, не переставая кричать и размахивать на всѣ стороны руками.

## VII.
### Розсказни.

Наконецъ-то, мало-по-малу, мужички успокоились; кто сѣлъ на лавочку подлѣ воротъ, а кто на заваленку. По-шли толки да пересуды о случившемъся. Хозяинъ при-соединился къ нимъ, какъ-будто ни въ чемъ не бывало; сначала, однако, не принималъ онъ ни малѣйшаго уча-стія въ розсказняхъ, сидѣлъ молча, время отъ времени раснравлялъ на рукахъ полушубокъ Антона, выматривая на немъ дырья и заплаты, наконецъ, свернулъ его, подло-жилъ подъ себя и сѣлъ ближе, потомъ слово за словомъ вмѣшался незамѣтно въ разговоръ, тамъ уже и заспорилъ. Кончилось тѣмъ, что не болѣе какъ черезъ полчаса всѣ присутствующіе, не выключая и тѣхъ, которые болѣе дру-гихъ бранили дворника, согласились съ нимъ во всемъ и чуть ли даже не обвинили кругомъ бѣднаго Антона. Самъ толстоватый ярославецъ, принявшій было такъ го-рячо сторону обиженнаго, и тотъ началъ понемногу по-даваться...

— Зnamо, что говорить, сказалъ онъ примирительнымъ тономъ хозяину,—кто его знаетъ, чтò онъ за человѣкъ?

— 207 —

въ чужой разумъ не възбешь... да въдь развѣ я тебя тазалъ когда?.. когда я тебя тазалъ?.. я къ слову только молвилъ къ полушубку; мужика-то жаль добре стало... пшь стужа... а я тебя не тазалъ, за что мшь тебя тазать?..

— Извѣстно, братецъ ты мой, надо настоящимъ дѣломъ разсуждать, отозвался сѣдон старикъ,—за что ему на тебя злюбу иметь, за что? (Онъ указалъ хозяину на ярославца.)— Онъ ему не свать, не братъ... можетъ статься, такъ, слово какое въ пропось сказалъ, а ты на себя взялъ; что про то говорить, можетъ, и взаправду конь-то у него крадежный, почему намъ знать? Иной съ виду-то такимъ-то миркомъ прикидывается, а поглядишь—бядовый! всрѣ ка-кой али мошепникъ...

— Какъ не быть! всякъ случается, братецъ ты мой, началъ опять ярославецъ,—ты не серчай... Вотъ при-мѣрно, прибавилъ онъ послѣ молчка,—у насъ по сосѣд-стве, верстахъ эвтакъ въ няти, и того не станетъ, жилъ вольной мужикъ, и парень у него, сынъ, ужъ такой-то былъ знатный, смирный, работящіи, что говорить, на все и про все парень!.. Съ достаткомъ и люд-и те были... Объ лѣто хаживали вшить они по околотку, и у нашего барина были, крыши да дома красили, тѣмъ и пробавлялись; а въ зимнее дѣло, либо въ осенину ходили по болотамъ, дичину всякую да зайцевъ стрѣляли; кругомъ ихъ такія-то все болота, и, и, и! страсти Господни! пѣшу не прой-тить! вотъ какія болота! Ну, хорошо; и говорю, мужики богатые были, не то примѣрно голышки какіе... Къ нимъ господаѣзжали, и нашъ баринъ бывалъ, другой день по-охотиться прибѣдеть, знамо, дѣло барское, ину пору поза-бавиться... Старикъ-атъ куды, сказываютъ, гораздъ былъ знать мѣста, гдѣ дичина водила; куда бывало поѣдеть, руками загребай; вотъ по отвой-то причинъ господа-то... да, ну, хорошо. Молодякъ, сынъ-атъ, с.пышите, братцы, та-кой-то парень былъ, что, кажись, во всѣмъ уѣздѣ супро-тивъ пи single не вытянуть... куды смирный, такой-то смирный... хорошо, вотъ на бяду, спознаться ему съ сол-даткой изъ Комарева; знамо, дѣло молодое! а ужъ она такая-то забубенная, озорная баба, бяда! Ну, хорошо, стакнулись, согласились, живутъ, то-есть, выходитъ при-мѣрно, по согласью живутъ. Вотъ, братцы, разъ этакъ подъ утро прибѣзаютъ къ нимъ три купца: также поохо-титься, видно, захотѣли; ну, хорошо; парнюха-то и вы-гляди у одного изъ нихъ невзначай книжку съ деньгами;

— 208 —

должно быть они съ ярманки или базара какого къ нимъ
завернули; разгорѣлось у него сердце; а парень, говорю,
смиряный, что ни-на-есть смиряющий; скажи онъ слуру
солятъ-то про эвти деньги, а та и пошла его подзадо-
ривать, пуще да и пуще, возьми да возьми: никто, моль,
Петруха, не узнаетъ... А какой не узнаетъ! гдѣ ужъ туть
не узнать...

— Какъ не узнать!.. вопа дѣло-то какое... э! э! ишь,
проклитал!.. ишь, чего захотѣла... э!.. заговорили въ одно
время слушатели, качая головами.

— Ну, хорошо, продолжалъ ярославецъ,— какъ пачала
она его такъ-то подзадоривать, а парень, знамо, г. лупый,
дѣло молодое, и польстись на такое ея слово; она же,
вашь, самъ онъ онося разсказывалъ, штофъ вина ему
принесла для куража, а можетъ статься и другое что въ
штофѣ-то было, кто ихъ знаетъ! туманъ какой, что ли!
Ну, посѣдали купцы, запалили ружья, да и пошли въ
лѣсъ; взяли съ собой и парня, Петруху-то; ну, хорошо.
Вотъ, братцы вы мои, и залучи онъ того, съ деньгами,
въ трущобу, вѣстимо ради охоты... Пришли. Какъ закри-
читъ Петруха-то на зайца, тотъ сердешный купедъ и ки-
нулся; какъ кинулис-то онъ, а Петруха-то тѣмъ време-
немъ, какъ потрафить, да какъ стрѣльнетъ ему въ спину,
такъ, сказывали, лоскомъ и положилъ купца, за разъ по-
терялъ человека...

— Э!.. о!.. воно оно... ишь!.. эка грѣхъ какой!.. ото-
звалось нѣсколько голосовъ.

— Ну, хорошо, продолжалъ ярославецъ,— самъ, братцы,
сказывалъ онося Петруха... самому, говоритъ, такъ-то
стало жалко, ужасти, говоритъ, какъ жалко, за что, го-
воритъ, потерялъ я его; а какъ сначала-то обернулся ку-
неццъ-атъ, говорилъ Петруха, въ ту пору ничего, такъ
вотъ сердце инда закипѣло у меня, въ глазахъ замиту-
слю... и не знать, что сталося такое... знать ужъ кровь
его попутала... Ну, хорошо, какъ повалился купецъ, Пе-
труха по порядку, какъ сленно, взялъ у него деньги, за-
копалъ ихъ въ землю, да и зачалъ кричать, словно на
помощь, примѣрно, зоветъ, кричить: застрѣлился да за-
стрѣлился! Стало ужъ такъ недобрый какой обошелъ его;
пришли два другіе купца; прибѣжали, спрашиваютъ Пе-
труху... а тотъ и замылся, сробѣлъ, сердешной... Осмо-
трѣли они купца, видятъ, что спина у него опалена; гля-
дятъ, дѣло не ладно, общарили—и денегъ нѣтути; такъ

— 209 —

да сякъ, взяли они Петруху, тогда самъ вишь дался, въ неправдѣ-то Богъ, знамо, запинаетъ, скрутили да въ острогъ и посадили; въ нашемъ острогѣ и сидѣлѣ... Такъ вотъ, братцы, како дѣло вышло, а парень, говорю, что ни-на-есть смирѣющій, хорошій парень, ловкій такой...

— Ну, а чѣмъ же, брать, дѣло-то покончилось? спросили нѣсколько человѣкъ.

— Дѣло-то чѣмъ покончилось?.. а вотъ чѣмъ: сидить такъ-то годъ цѣлыи Петруха въ острогѣ... ладно; а отецъ, старикъ-атъ, тѣмъ временемъ хлопотать да хлопотать, много и денегъ передавалъ, сказываютъ... пу, совсемѣ-было и дѣло-то уладилъ, анъ вышло и Богъ знаетъ какъ худо. Солдатка-то Петрухина повадилась опять-вишь къ нему таскаться; ужъ какъ угодила она, лѣшій ее знаетъ, а только въ острогъ къ нему таскалась. Ходила, ходила, да и выведай отъ него, недобрава мать, про деньги-то! простой былъ парень: онъ сдуру-то и повѣдай ей то мѣсто, куды закопалъ ихъ; низвѣстно, можетъ, думалъ пропадутъ задаромъ, такъ пусть же лучше ей достанутся; хорошо; какъ получила она себѣ деньги, и пошла дурить, то-есть чего ужъ ни дѣлала! что ни день, бывало, платки у нея, да шелки, прикрасы всякия, то-есть цѣту такого пѣтъ въ полѣ, какіе наряды пошла, вотъ какъ! Знаю, бабье дѣло: чѣмъ бы деньги-то приберечь, припрятать, а она гремитъ ихъ на весь свѣтъ... Что то за диво? думали въ Комаревѣ. Отколъ валить такое у Матрешки? таракали, таракали, хвать да хвать, спросы да разспросы, туда-сюда, да и довѣдались: все разсказала, гдѣ взяла, откуда и какъ достались... Дѣло и спознали... тутъ, какъ ужъ потомъ ни былся старикъ-отецъ, ничего не сдѣлалъ; денегъ-то, знаю, ужъ не было у него въ ту пору, весь растуторикъ, роздалъ, кому слѣдуетъ... такъ и осталось... Заковали Петрушку въ кандалы и погнали въ Сибирь... И помню, какъ и отправляли-то его, сердешнаго, довесось видѣть... народу-то!.. и, и, и!.. видимо-невидимо... право, такъ инда жаль его стало: парень добре хорошій былъ...

— Ну, а отецъ что?

— Да, сказываютъ, прошлу зиму номеръ...

— Ишь оно дѣло-то какое; какой грѣхъ на душу при-
нялъ: польстился на деньги, замѣтилъ старикъ.—А что,
братцы, онъ вѣдь это не спроста? помереть мнѣ на этомъ
мѣстѣ, коли спроста...

Сочиненія Д. В. Григорович. Т. І.

14

— 210 —

— Знамо, что не спроста, подхватилъ другой глубоко-
мысленно,—надо настоящимъ дѣломъ разсуждать; развѣ по
своей волѣ напустить на себя человѣкъ тако̣ лихоимство?
шуточно ли дѣло, человѣка убить! лукавый попуталь!..

Во время этого разговора къ воротамъ постоялаго двора
подъѣхала телѣга; въ ней сидѣли два мужика: одинъ
молодой, парень лѣтъ восемнадцати, другой — старикъ.
Послѣдній, казалось, успѣлъ уже ни-свѣтъ-ни-заря за-
глянуть подъ елку и былъ сильно навеселѣ.

— Ребята! эй, молодцы! кричалъ онъ еще издали, раз-
махивая въ воздухъ шапкою,— хозяинъ! можно постоять
до ярманки?

— Ступайте, откликнулся хозяинъ, — на то и дворъ
держимъ, ступайте...

Онъ отворилъ ворота и ввелъ пріѣзжихъ подъ навѣсъ.

Вскорѣ хмельной старичника и молодой парень, сопро-
вождаемые хозяиномъ, подсѣли къ разговаривающимъ.

— Про что вы тутъ толмачите, молодцы? спросилъ
старикашка, оглядывая общество своими узенькими смѣю-
щимися глазками; тутъ приподнялъ онъ шапку и, пока-
завъ обществу багровую свою лысину, окаймленную бѣ-
ными, какъ снѣгъ, волосами, посадилъ ее залихватски
набекрень.

Присутствующіе разразились громкимъ единодушнымъ
смѣхомъ.

— Ишь, балагуръ, старикъ какой! ай да молодецъ! а
нуткась, тряхни-ка стариной! у! у!.. посыпалось со всѣхъ
сторонъ.

— Ой ли? произнесъ старикъ, подпираясь въ бока и
пускаясь въ плясь,—ой ли? аль не видали?..

— Полно, батюшка, сказалъ сердито молодой парень,
удерживая его,—экъ на старости лѣтъ дуришь, принесъ
свою бороду на посмѣшнице городу; полно...

— А что жъ, отвѣчалъ тотъ, снялись вырваться изъ
рукъ сына. — Ахъ ты такой-сякой... я жъ те, незамай...
пфу!.. да ну те къ печистому, плюньте на него, ребя-
тушки... давайте сядемъ-ка... разсказывай ты, рыжал
борода, о чемъ вы тутъ таракаете?..

— А вшь, нынѣшнюю ночь увели отсель у мужичка
лошадь... отвѣчалъ кто-то, думая вызвать этимъ извѣстіемъ
хмельного старичка на потѣху.

— Эхва! увели... ну, а гдѣ жъ онъ самъ-атъ? въ каба-
чищѣ, чай, косуху рветъ съ горя?..

— 211 —

— Да, какъ же, въ кабакъ... побѣжалъ винь ее разъезживать...

— Эй, Ванюха, чортова кукла! вскричалъ старичникъ, обращаясь мгновенно къ сыну, который, казалось, очень былъ недоволенъ штуками отца,—мотри, ужъ не тотъ ли это мужикъ... Вотъ, ребятушки, продолжалъ онъ, оскаливая свои беззубия десны и заливаясь хрипнымъ смѣхомъ,—не будетъ тому больно, повстрѣчали мы за заставой мужичка... такой-то чудной... такъ вотъ и объжить и объжить по полямъ, словно лѣшій его гонить... Поглядь-ка, говорю, Ванюша, никакъ мужикъ объжить по нашей.—П то, говорить, объжить... Поглядѣли... объжить, такъ-то объжить, и, и, и! и давай кричать: эй, погоди, ностой!.. Куды-те, дуетъ себѣ, не докличешься!.. ужъ такой-то, право, мужикъ любопытный! пра, любопытный!.. должно бытъ онъ...

— Онъ, онъ и есть... онъ... отозвалось нѣсколько го-
лосовъ.

Старикъ ухватился подъ бока, и все туловище его за-
качалось отъ хриплаго прерывистаго хохота. Тутъ раз-
говоръ сѣдался общимъ; нѣсколько чоловѣкъ, уvanчен-
ные сочувствiемъ къ старичку-балагуру, тотчасъ же при-
нялись разсказывать ему въ одинъ голосъ всѣ подробности
происшествiя почни.

Между тѣмъ занялось утро; окрестности мало-по-малу пробудились; по скату горы снова потянулись подводы, забѣрли палатки, запестрѣлъ пародъ. Паромъ, пагруженный возами и мужиками, задвигался по рѣкѣ, противоположный берегъ которой заслонялся совершенно сѣрымъ мутнымъ туманомъ; въ кузницахъ, подлѣ постоянаго двора, загудѣли мѣха, зазвенѣно же. Пэзо. Армарка снова начиналась, кому на горе, а кому и на радость. Въ самое короткое время дворъ наполнился постоянными, пріѣзжавшими изъ зарѣчья; кое-кто изъ пѣшегоходовъ подходилъ и со стороны города. Послѣдніе располагались кучками подлѣ воротъ и вокругъ избы; въ числѣ ихъ особенно много было бабъ-проходникъ, богомолокъ, нинщихъ. Между последними нельзя было не замѣтить Архаровы. Она, повидимому, не припадежала ни къ какой кучкѣ и одиноко бродила туда и сюда. Никто изъ существующихъ не зналъ побирушки; но одна ся одежда, состоящая на этотъ разъ исключительно изъ лохмотьевъ, связанныхъ узлами и укутывавшихъ ее съ головы до

14*

— 212 —

погъ, такъ что снаружи выглядывало только сморщенное, темное лицо старухи и нѣсколько пучковъ сѣрыхъ, жел-
товатыхъ волость, въ состояніи ужъ была обратить на
себя всеобщее вниманіе. Къ тому также не мало способ-
ствовали: саноги измѣсто лаптей, непомѣрно длинная, су-
коватая клюка, а накопецъ и широкая сума, набитая
вилотную и которую Архаровна держала на сгорбленной
спинѣ своей такъ же свободно, какъ любой бурлакъ. Три
молодые парня, стоявшіе у воротъ, были первые, которые
ее замѣтили. — „Шь, сказалъ одинъ,— вотъ такъ старуха;
ну, ужъ, баба-яга, подлинно, что баба-яга“.— „Да, под-
хватилъ другой,— повѣрѣчаться съ такой-то ночью, такъ
испужкаешься; подумаешь, нечистаго встрѣтилъ...“ — „Шь,
старая, старая, продолжалъ насмѣшливо третій,— а шутка
каку штуку наворошила себѣ на спину... и нашему брату
не подъ моготу...“

Архаровна подошла, припадая съ одной ноги на другую,
къ окну избы, постучалась легонько по рамкѣ клюкою и
произнесла жалобно нараспѣвъ: „Кормилицы наши, ба-
тюшки, подайте милостинку во имя Христа-о-во...“ — Okно
отворилось, изъ него высынулось рягое лицо дворпичихи.
„Богъ подастъ, много васъ здѣсь шляндаетъ... ступай-ка,
ступай...“ сказала она грубо и безъ дальнíchъ разсужде-
ній захлопнула окно. — Архаровна перекрестилась, поту-
пила голову и подошла тѣмъ же точно порядкомъ, при-
падая и прихрамывая, къ толпѣ, стоявшей у воротъ.

— Что, бабушка, сказалъ одинъ изъ молодыхъ парней,
ударяя ее по плечу,— умирать пора!..

— Ась, касатель!..

— Умирать пора, что шляешется...

— Но хлѣбушко, кормилицъ, хлѣбушка нѣтути...

— А вонъ это что у тебя въ мѣшкѣ? ишь тую больно
набито, замѣтилъ онъ, подходя ближе и протягивая руку,
чтобы пощупать суму; но старуха проворно повернулась
къ нему лицомъ и никакъ не допустила его до этого.

Другой молодой парень, стоявший поблизости, ловко
подскочилъ въ это время къ ней сзади, и та не успѣла
обернуться, какъ уже онъ обхватилъ мѣшокъ обѣими ру-
ками и закричалъ, нарывалась отъ смѣха:

— Старуха, мотри, эй, крупа-то высыпалась... право,
на дивѣ прорѣха... дорогой, того и гляди, всю растру-
синшь...

— Оставь!.. каку тутъ еще крупу нашелъ... бормотала

— 213 —

сердито Архаровна, стараясь высвободить мѣшок изъ рукъ парня,— экой пропастный, полно, оставь...

Но парень однимъ поворотомъ рукъ бросилъ суму наземь, повернулъ старуху и указать ей на порлѣху, изъ которой въ самомъ дѣлѣ сыпалась тоненькою струею крупа.

— Ахти!.. батюшки!.. крикнула старуха, расталкивая собравшихся зѣвакъ и поспѣшно нагибаясь,—ой, касатики мои... вотъ люди добрые подали крупицы на мою бѣдность... да и та растерялась... охъ...

И она заплакала.

— Знать, много ты бѣдна, сказалъ иропически нарень, — что цѣлый мѣшокъ паворочали тѣбѣ люди-то добрые... эки добрые, право; у нихъ крупа-то видно, что скорлупа... Да что ты пихаешься, тетенка? небось, не возьму, не съѣмъ, продолжалъ онъ, удерживая одною рукою Архаровну, другою развертывая суму.—Ншь, ребята... эй, поглядите, какова нищенка... вона чего припасла... вонъ въ кулечкѣ говядинка... э! э!.. эхва, штофъ винца въ тряницѣ... два! братцы! два штофа, и сала кусокъ, э! а вотъ и кулекъ съ крупою... жаль только, тетка, прорвался онъ у тебя маленько... ай да побпрушка! да полно, ужъ не живешь ли ты домкомъ... Чап, на ярмянкѣ накупила по хозяйству... что жъ. въ гости-то позвеньшь пась, что ли?.. да полно, ну, чего пузырьшется, ишь огрызается какъ! говорить, не съѣдимъ, не тронемъ, поглядѣть только хотѣлось...

И опъ обхватилъ ее еще крѣпче руками.

— Ншь, взаправду, чего набрала, замѣтилъ старикъ, подобряясь къ мѣшку,— а еще милостинку собираешь... эхъ, ты... жидовина... да тѣбѣ, старой, эвтаго и въ годъ не сѣсть...

Всѣ эти замѣчанія, хохотъ, насмѣшки толпы, обступившей парня и нищенку, остервенили до неслы Архаровну; куда дѣвались ея нечастный видъ и обычное смиреніе! она ругалась тенеръ на всѣ бока, опѣлась, скрежетала зубами и казалась настоящей вѣдьмой; разумѣется, чѣмъ долго дішлась эта сцена, чѣмъ силѣнѣе и силѣнѣе раздавался хохотъ, чѣмъ тѣнѣе становился кружокъ зрительей... Наконецъ, кто-то ринулся изъ толпы къ парню и, ухвативъ его за пѣчи, крикнулъ, что было силы:

— Эй, Сетруха, мотри, укусить... пусти!..

Нарень отскочилъ; толна завыла еще громче, услышавъ страшныя ругательства, которыми старуха начала осы-

— 214 —

пать ее. Наконецъ, Архаровна встала: повязка сползла
съ головы ея, сѣдые волосы разсыпались въ безпорядкѣ
по лохмотьямъ; лицо ея, искривленное обшенствомъ, стало
вдругъ такъ отвратительно, что нѣкоторые отступили даже
назадт. Она подобрала, не оправляясь, всѣ свои покупки
въ суму, взяла ее въ обѣ руки, забросила съ необыкно-
венною легкостью на плечи и, осыпавъ еще разъ толпу
прокатитіями, попѣлась твердымъ шагомъ къ городу. Все
это исполнено было такъ неожиданно, что всѣ опѣшили
отъ удивленія; густой оглушительный хохотъ раздался
уже тогда въ толпѣ, когда старуха совсѣмъ исчезла изъ
виду...

Хмельной старичка, пріѣхавшій съ молодымъ пар-
немъ, готовился было начать разсказъ о встрѣчѣ своей
съ Антономъ какому-то мельнику (что дѣлалъ онъ безъ
исключенія всякий разъ, какъ на сцену появлялось новое
лицо), когда къ кружку ихъ подошелъ человѣкъ высокаго
роста, щегольски одѣтый; все въ немъ съ перваго разу
показывало зажиточнаго фабричнаго мужика. На немъ
была розовая ситцевая рубаха, подпосапанная низехонько
пестрымъ гаруснымъ шнуркомъ, съ привѣшеннымъ къ
нему за ремешокъ мѣднымъ гребнемъ; на плечахъ его
наброшенъ былъ съ невыразимою небрежностью длинный-
предлинный синій кафтанъ со сборами и схватцами. Зе-
леныя замшевыя рукавицы, отороченные красной кожей,
высокая шляпа, утыканная алыми цвѣтами съ кулича, и
клѣтчатый бумажный платокъ, который тащилъ онъ по
земѣ, довершали его нарядъ.

— Здравствуйте, братцы, произнесъ онъ, приподымая
легонько шляпу,— вотъ что, не здѣсь ли остановился тро-
скинский мужчокъ Антонъ?... Онъ сюда лошадь пріѣхалъ
вродавать... лошаденка у него пѣгая, маленько съ изъя-
цемъ... Обыщался я его провѣдать, да никакъ не найду;
по всему низовью прошелъ, ии на одномъ постояломъ
дворѣ нѣту...

— А какой онъ изъ виду? спросилъ кто-то.

— Такой сухолядый, долговязый, лѣтъ ему подъ пяти-
десять... съ просьдью...

— Э! э! э!... раздалось въ толпѣ,— да ужъ не тотъ ли,
братцы?..

— Съ кѣмъ я повстрѣчался на дорогѣ? подхватилъ
хмельной старичка,— говорю, мотри, Ванюха, мужикъ
бѣжить... И то, говорить...

— 215 —

— Ну, братъ, живо перебилъ третій,— съ нимъ неспо- рое дѣло попритчилось...

— Что ты? какое дѣло?..

— Да зѣвуна далъ: у него кобылку-то подтибрили, увели; нынче ночью и увели...

— Неужто правда? вскричалъ фабричный, ударяя объ полы руками.

— Не встать мнѣ съ этого мѣста... спроси хошь у ре- бятъ, вотъ-те Христосъ—правда...

— Да кто жъ это? какъ?...

— А Богъ ихъ знаетъ, увели да и все тутъ!

— Гдѣ жъ онъ, самъ-отъ?

— Разыскивать побѣжалъ лошадь... маненько, братъ, и не захватилъ ты его...

— Я встрѣлся съ нимъ на дорогѣ, началъ было снова старичшка, — бѣжитъ, бѣжитъ, такой-то, право, мужикъ любопытный!..

— Эко дѣло! э! произнесъ съ истиннымъ участіемъ фаб- ричный, — да разскажите же, братцы, какъ бѣда-то случи- лась.

Всѣ разомъ принялись кричать, разсказывать; хозяинъ перекричалъ, однако, другихъ и съ разными прибавле- ніями, оправдывавшими его кругомъ, разсказалъ парню обо всемъ случившемся.

— Ну, пропалѣ! совсемъ мѣ запропастилъ сердяга свою голову, твердилъ тотъ, хмурясь и почесывая съ досадою затылокъ,— теперь, хоть смерть принять ему, все одно.

— А что, онъ тебя братъ, али сродственникъ какой?

— Нѣтъ, не сродственникъ: землякъ; да больно жаль мнѣ его, пуще брата... то есть вотъ какъ жаль!.. мужикъ-то такой добрый, славный, смирный!.. Его совсемъ мѣ, какъ есть, заѣстъ теперь управляющій... эка, право, горемыч- ная его доля... да что толковать, совсемъ онъ пропалъ безъ лошади...

— Знамо, въ крестьянскомъ житьѣ лошадь дѣло ве- ликое: есть она—ладно, нѣтъ—ну, вѣстимо, плохо.

— А какой мужикъ-то, продолжалъ землякъ Антона, садясь на лавочку и грустливо качая головою, — какой мужикъ! охъ, жаль мнѣ его...

— А мы, братъ, не посѣтуй, признатыся, чаяли, вотъ и хозяинъ говорилъ, будто онъ человекъ недобрый ка- кой... И Господь знаетъ, отчего это намъ на разумъ пришло.

— 216 —

— Хоть вѣрьте, хоть нѣтъ, я не про то его хвалю,
что землякъ онъ мнѣ... да вотъ, братцы, спросите... Съ
этими словами указалъ онъ на мужика въ красной але-
ксандринской рубахѣ, подходившаго къ ихъ кружку,
знаешь, Пантюха, крикнулъ онъ ему, когда тотъ могъ
слышать,— знаешь, бѣда какая... подъ скорѣй сюда...

— Ну что?

— Вѣдь у нашего Антона лошадь-то уве.ш.

— Ой ли?

— Ей-Богу, правда, вотъ здѣсь и молодцы всѣ знаютъ...
а я думалъ, брать, на радость привести тебя къ землячку,
эка бѣда!..

Н онъ повторилъ Пантюхѣ все слышанное имъ отъ
дворника.

— Ну, пропалъ, совсѣмъ пропалъ мужикъ, произнесъ
тотъ послѣ нѣкотораго молчанія, — нилѣсть чтò съ нимъ
станется. Никита заѣстъ его... эка, право, мужикъ-атъ этотъ
лихобойный, безсчастный!..

— Да кто у васъ Никита-то?

— Управляющій...

— Что жъ ему заѣдать его? вѣдь лошадь не господ-
ская, мужицкая...

— А то, что онъ послалъ его продавать ее... податей
заплатить нечѣмъ...

— Э! вотъ оно что... Стало, мужикъ добре бѣдный!..

— Какой бѣдный! совсѣмъ разоренный; а все черезъ
него же, управляющего... этакого-то Господь послалъ
намъ звѣря...

— Драчливъ, что ли?

— Такой-то колотырникъ, такъ-то дерется, у-у-у!..
бѣда! отвѣчалъ Пантюха, махнувъ рукой и садясь на
лавку подлѣ товарища,—и не то, чтобы за дѣло: за дѣло
бы еще ничто, пущай себѣ: а то просто, здорово живешь,
казнитъ нашего брата...

— Что и нашъ, вѣрно, перебилъ ярославецъ, молчав-
шій все это время,— у насъ вотчина-то большая, упра-
вляющий-то изъ нѣмцевъ, такой же вотъ бидовый! ни Богу,
ни людямъ, ни намъ, мужикамъ... смерть! Разъ вотъ какъ-
то иду я, и, произнаться, не запримѣтить, шанку ему не
сиять; пу, хорошо; какъ потопелъ онъ ко мнѣ, да какъ
хватитъ меня вотъ въ авто само мѣсто: пу, хорошо; я ему
и скажи въ сердцахъ-то: Карлъ Нвановичъ, за что моль
ты дерешься? какъ онъ, братцы, хлысть меня въ другую;

— 217 —

ну, хорошо; я опять: Бога моль не бошься ты, Карлъ Иванычъ... Какъ почелъ таскать, такъ я нида и свѣта не ввидѣлъ, такой-то здоровенный, даромъ что нѣмець... А спроси, за что былъ, я чай, и самъ не знаетъ; такое знать ужъ у него сердце... ретивъ, больно ретивъ...

— Поди жъ ты, иной баринъ не такъ спѣсвъ: мужчка жалѣетъ...

— Эти-то, что изъ нашего брата, да еще изъ нѣмцевъ—хуже, замѣтилъ старикъ,—особливо, какъ госпо дадутъ нѣмъ волю, да сами не живутъ въ вотчинѣ; бида! того и смотри, начудятъ такого, что ввѣкъ поминать станешь... не изъ тучки, сказывали намъ старикъ наши, громъ гремитъ: изъ навозной кучки!.. Скажи, братъ, на милость, за что жъ управляющий-то вашъ зло возьмѣлъ такое на землячка... Антономъ звать, что ли?

— Думаетъ, опъ понесъ на него жалобу барину въ Нитеръ...

— А, вотъ что! э! шшь!.. послышалось въ толиѣ, которая все плотнѣе и плотнѣе окружала разговаривающихъ.

— А жалобу-то не онъ совсемъ и понесъ... коли на прямыя денежки отрѣзать, по душѣ сказать. Она пошла отъ всего міра... онъ виновнымъ только остался...

— Какъ такъ?

— Да вотъ какъ... Старый баринъ нашъ номеръ, тому лѣтъ пять будетъ; Никита и остался у насъ управляемцемъ. По настоящему дѣлу ему не слѣдѣ было бы; да такъ ужъ старый баринъ пожелалъ... онъ, вшѣхъ, выдалъ за него при живности своей свою любовницу; ее-то онъ жаловалъ, она и упросила...

— Стало, любилъ ее баринъ?

— А такъ-то любилъ, что и сказать мудрено... у нихъ вшѣхъ дочка была... она и теперь у матери, да только въ загонѣ больно: отецъ, Никита-то, ее добре не любить... Ну, какъ остался онъ у насъ такъ-то старшимъ послѣ смерти барина, и пошелъ тяготить насъ всѣхъ... и такакто жисть стала, что, кажись, бѣжалъ бы лучше: при баринѣ было намъ такъ-то хорошо, знамо, попривыкли, а тутъ пошли побранки да побон, только и знаешь... а какъ разлютуется... бѣда! бьетъ, колотитъ, бывало, и бабъ и мужиковъ, обижательство всякое творить...

— Ну, а молодые-то господа?

— Молодые господа наши, сынъ да дочь, въ Нитерѣ живутъ... мы ихъ николи и въ глаза-то не видали... вѣ-

— 218 —

стимо, братцы, кабы они здѣсь жили или понавѣдывались, примѣрно, хошь на время, такъ ина была бы причина... у насъ господа по отцу, добрые, хорошо, грѣхъ сказать, чтобы зла кому пожелали, дай имъ Господь за то много лѣтъ здравствовать! Вотъ мой братъ былъ въ Питерѣ и говорить: господа важные!.. Да гдѣ жъ имъ самимъ до всего доходить? вотчинъ у нихъ много, и то сказать, всѣхъ не объѣдничь; живутъ они въ Нитенбурхѣ, — господа! они рады бы, можетъ статься, особливо баринъ, въ чемъ помочь мужикамъ своимъ, да винь отъ нихъ все шито да крыто; имъ сказываютъ: то хорошо, другое хорошо, знатно молѣ жить вашимъ крестянамъ, ну, и ладно, они тому и вѣрятъ, а господа хорошо, грѣхъ сказать: кабы они видали, примѣрно, что мужики въ обидѣ живутъ отъ управляющего да нужду всяческу терпятъ, такъ, вѣстимо, того бы не попустили... Управляющему, знамо, какое до насъ дѣло? нешто мы его? дана ему власть надъ нами, и творить, чтò ему задумается; норовить, какъ бы послѣднее оттянуть отъ мужичка... И добро бы, братцы, человѣкъ какой былъ, самъ господинъ али какого дворянскаго роду, что ли; все бы, кажись, не такъ обидно терпѣть, а то вѣдь самъ такой же сермяжникъ, ходить только въ барскомъ кафтанѣ да бороду бретъ... а господа души, винь, въ немъ не чаютъ, они нашегоъ мужицкаго дѣла не разумѣютъ, все сполняютъ, что ему только поволится... Ну, какъ почать онъ такъ-то обижать насъ, видимъ, плохо: вотъ вся деревня наша и сговорилась написать жалобу молодому барину въ Питеръ; время было къ самому розговѣнью... а сговорившись-то и сообрались такъ-то ночью въ ригу, всѣ до единаго вросхмель, какъ теперь помнится, а рига такая-то большая, за барскимъ садомъ стоитъ... былъ съ нами и Антонъ...

При этомъ имени въ толшѣ произошло движение, нѣкоторые изъ слушателей наклонились еще ближе къ разсказчику, и почти въ одно и то же время со всѣхъ концовъ послышалось: „ну, ну!“

— Онъ, нужно сказать, продолжалъ фабричный, — изо всего нашегоъ Троскина одинъ только грамотѣ-то и знавъ... ужъ это всегда, коли грамоту написать али несалтырь почитать надъ покойникомъ, его, бывало, и зовутъ... ну, его и засадили; пиши, говорить, да пиши; подложили бумагу, онъ и написалъ, сговорили дѣло... Ну, хорошо, послали въ Питеръ, никто и не пронюхалъ; зарокомъ было ба-

— 219 —

бамъ не сказывать, и дѣло-то, думали, споро, анъ вышло не такъ...

У нашего управляющего, Никиты Федорыча, въ Питеръ зсть братъ, такой же нравный; ходить онъ за бариномъ; ну, вѣстимо, что говорить, сила! и другіе-то люди изъ тамошнихъ всѣ ему сродни, залодо; какъ пришло наше письмо туда, извѣстно, не прямо къ барину: къ людямъ сначала попало; швацаръ какой-то, свѣдали мы опосля, принялъ; барину онъ ужъ какъ-то тамъ передаетъ... у меня братъ въ Питирбургѣ-то у господъ бывалъ... въ одной, говоритъ, прихожей только-то народу, и-и-и... знамо, гдѣ ужъ тутъ дойти? народъ все проворший, не то, что нашъ братъ, деревенский; ну, братцы, какъ получили они себѣ письмо, должно быть и смекнули, съ кой сторонки... бумага али другое что не ладно было: а только догадались—возьми они его, утан отъ барина, да и довѣданы, что въ немъ писано... а мы, виншь, писали, что управляющий и обеть-то насть беззаконно, и всякое обижательство творить. Они видятъ, плохо пришло Никитѣ, возьми, да и отошли письмо-то назадъ къ нему, да еще и свое писали... Вотъ разъ приезываетъ насть такъ-то управляющий, этому года четыре будетъ, звакъ объ утро, такой-то осерчалый, сердитый... а намъ невдомекъ, и въ мыслахъ не держали, чтой-то за дѣло... „Ахъ, молѣ, вы такіе да сякіе; я васъ, говоритъ, посвобонки! я жъ вамъ задамъ! Кто, говоритъ, писалъ на менѣ жалобу?" да какъ закричитъ... такъ вотъ по закожью-то словно морозомъ проняло: знамо, не свой братъ, подитка, слады, стъ нимъ; маненько мы попошали тогда, сробыли; ну, а какъ видимъ, дѣло-то больно плохо подступило, не сюбровать, доконаетъ!.. всѣ въ одинъ голосъ Антона и назвали; своя-то шкура дороже; думали, тутъ того и гляди пропадень за всѣхъ... Ну, вѣстимо, пришло Антону куды какъ жутко; ужъ чего-то онъ стъ нимъ, стъ сердешнымъ, ни делалъ, какъ ни казнилъ, Господь одинъ знаетъ. Былъ у Антона братъ, Ермолай, желатый нарень, того въ первое рокрутство записалъ, а Антона на барщину да на барщину безъ отмѣны... Землица-то у него, какъ и у всѣхъ насть, людская была; ну, вѣстимо, какъ рукъ не стало на нее, не осилилъ, и вовсе не пошло на ней родиться... тутъ, виншь, братница семья на рукахъ осталась, двое махонькихъ резбятенковъ, не въ подмогу, а все въ изъянъ да въ изъянъ...

— Знаю, ужъ какая тутъ подмога—баба съ резбятен-

— 220 —

ками... сказалъ, вздыхая, толстоватый ярославецъ; — эка мужикъ обѣдный, право...

— Это еще не все, братцы, продолжалъ фабричный, постепенно воодушевлялись, — куда! онъ въ отместку ему и землю-то у него ту отнялъ...

— Какъ, и землю отнялъ, землю? крикнули многіе.

— Да, отнялъ, и вырѣзалъ ему что ни на есть плошную во всей вотчинѣ: суглинокъ... Хлѣба у Антона съ перваго же года и не стало... а жилъ онъ, нужно сказать, прежде не хуже другихъ... Выла у него при покойномъ баринѣ добрая „кульга“ *) сѣна, и той не оставилъ ему Никита: жирно больно живешь, говорить... Видить Антонъ, нечѣмъ кормить скотинку, а нужда пришла, кратность; онъ и давай продавать, сердешный, то лошадку, то корову, то овцу... И что бы вы думали? и тутъ-таки донялъ его Никита: не пущаетъ его въ городъ, да и полно; что ты станешь дѣлать? Продавай, говорить, въ деревнѣ... Извѣстно, какой ужъ тутъ торгъ, мужички же немушіе, денегъ нѣту, отдавать сталъ за безцѣнокъ. Пришло Антону день ото дня плоше да плоше; вѣстимо, мужичокъ не грибокъ: не растетъ подъ дождѣкъ... долго ли разорить его? Такъ-таки совѣтмъ и разорилъ его, дозвѣлъ дотолѣва, что не осталось у него въ домѣ ни полщепочки, живетъ какъ бы день къ вечеру, и голодную собаку печѣмъ стало изъ-подъ лавки выманить...

— Зnamо, какое ужъ тутъ жить! Проти жара и камень треснетъ.

— Я чай, самъ-то ужъ не радъ, что грамотѣ гораздъ.

— Эхт! Богъ правду-то видитъ, да, видно, не скоро ее сказываетъ! замѣтилъ кто-то въ свой чередъ.

— И такой-то человекъ этотъ Никита, сказалъ фабричный, — что хоть бы разъ забылъ свою злобу. Вотъ нагдесь сказывать мнѣ нашъ же мужикъ, приходитъ къ нему нынѣшнюю весну Антонъ попросить осину — избенку поправить; ужъ онъ его корилъ, корилъ, все даже припомнилъ... опричъ того и осины не далъ... Вѣстимо, одно въ одно; до того дошелъ теперь Антонъ, что хошь ступай сумой тряси, то-есть совѣтмъ, какъ есть, сгибъ человѣкъ... Ужъ такъ-то, право, жаль мнѣ его...

— Какъ же не жаль, началъ опять ярославецъ.—Охо-хо!.. Ты же, братъ, говоришь, мужикъ-атъ добрый...

*) „Кулига“ — частица, участокъ.

— 221 —

— Ужъ такой-то добрый... простой... Бывало, какъ жилъ-то хорошо, всякаго готовъ уважить, простыня-му-жикъ... Черезъ простоту свою да доброту и пострадалъ болѣе... Добрая была душа...

— Охъ, что-то теперь съ нимъ становится?.. Вѣдь ло-шадь, ты, братъ, говоришь, у него была послѣдняя?..

— Послѣдняя...

— Вотъ то-то... мерзлой рожѣ да мятель въ г.лаза... Плохо ему... и врядъ ему найти...

— Гдѣ, гдѣ теперь найти! И Господь знаетъ, куды загнали лошадь...

— Право, кабы зналъ, пособилъ бы ему, ей-Богу бы пособилъ, сказалъ ярославецъ.—Полушай, братъ, хозяинъ, полно тебя liquidоморничать; ну, что ты съ него возьмешь, ей-Богу грѣхъ тебя будетъ, отдай ему полушубокъ... Э! Не видалъ что ли полушубка ты крестьянскаго?.. Слы-шишь, мужикъ бѣдный, ненумый... Право, отдай; этимъ, братъ, не разживешься; пра, отдай!..

Оба фабричные и большая часть присутствующихъ изъ-лявили то же мышніе. Хозяинъ отмачивался. Сухощавое лицо его выражало совершенное невниманіе къ тому, что говорили вокругъ него; ни одна черта не обозначила ма-лѣйшаго внутренняго движенія. Наконецъ, онъ медленно приподнялся съ своего мѣста, поглядилъ бороду, произ-несъ съ озабоченнымъ видомъ: пустите-ка, братьцы... подо-шелъ къ воротамъ, окинулъ взоромъ нео, которое начи-нало уже посылать крупыны канни дожди, и, бросивъ полушубокъ Антона къ себѣ на плечи, вошелъ въ избу. Брань и ругательства сопровождали его.

Холодный осенній дождь—„забойный“, какъ называютъ его поселяне, полилъ сильнѣе и сильнѣе. Въ одно мгно-веніе вся окрестность задернулась непроницаемою его сѣтью и огласилась шумомъ потоковъ, которые со всѣхъ сторонъ покатились, кусялись и журча, въ рѣкѣ. Мужчики поднялись съ лавки и подошли къ воротамъ.

— Вотъ тебя и ярманка, сказалъ толстый мельникъ, выставляя свои сапоги подъ жолобъ.—Ишь какое Господь посылаетъ непастырь... Хорошо еще, что я не поторопился: того и гляди, муку бы вымочилъ...

— Ишь, ждали Трифонъ, погляди-ка, какъ народъ-то бѣжить по горѣ, произнесъ молодой парень, схватившись за бока,—вонъ, вонъ, по горѣ... Небось дождемъ-то знатно пронимаетъ...

— 222 —

— Что за напасть, братцы, такая, вотъ почитай -мѣ-
сацъ цѣлый, какъ дождь льетъ безперечь... Теперь того
и гляди морозъ, долго ли до бѣды, какъ разъ озими
обледенѣютъ... вымочки пойдутъ...

— Да, ногрѣшься, знать, передъ Господомъ Богомъ:
и прошлаго года было куды съ хлѣбами-те плохо, а какъ
пытыйній пойдеть такой же, такъ и совсемъ бяда...

— Что-то теперь съ землячкомъ твоимъ станетъ, гдѣ-то
опъ, сердешный? сказалъ ярославецъ, подходя къ одному
изъ фабричныхъ, прислонившемуся къ завалинкѣ.—Вотъ
ему куды, чай, какъ плохо: ишь чичеръ, сиверца пошла
какая...

— А что сталося, перебилъ сѣдой старикашка, про-
ходя въ это время мимо,—бежить себя та бѣжитъ, какъ
когда я его встрѣлъ... такъ вотъ и дуетъ, чай... Такой-то
мужикъ любопытный...

— Пошелъ, старый, не тебя сирашиваютъ... Эхъ, жаль
мнѣ его, ужъ такъ-то, право, жаль! прибавилъ фабрич-
ный, обращаясь къ ростовцу.

— И полушубка-то на немъ нѣтъ... у хозяина, у под-
лой души, за долгѣ оставилъ... Чай, такъ-то иззябъ, сер-
дешный...

— Какъ не прозябнуть! Ишь какая пошла ногода, все
хуже да хуже, ино въ дрожь кинуло... И вѣтрено какъ
стало... такъ съ ногъ и ломить...

— Чай промокъ?

— Какъ не промокнуть! Говорятъ, въ одной рубахъ
пошелъ, аль не слышишь?..

— Ишь, кругомъ, братцы, какъ есть обложило, на-
долго, знать, будетъ дождь.

— Нойдемте въ избѣ... и здѣсь допинать начинаетъ...
смерть... Ишь золо добре...

И толпа повалила грѣться.

VIII.

Никита Өедорычъ.

Несмотря на раннюю пору и сильный морозный вѣтеръ,
обращавший лужи въ голубь, троскинскій управляющій,
Никита Өедорычъ, былъ уже давно на ногахъ. П规сничен-
ный благодарности къ молодымъ господамъ своимъ, кото-
рые такъ сильно довѣряли его честности свое состояніе,
такъ безусловно поручали ему страшную обулу управле-

— 223 —

пія полурасореннаго им'яні, онъ старался всѣми силами, если не впопѣр опрacticать ихъ дов'єріе, то по крайней мѣрѣ не употреблять его во зло. И моть ли онъ въ такомъ случае щадить свои силы и здоровье? Долженъ ли былъ потакать той гнусной ленни, которая, Богъ вѣсть за что и почему, досталась въ удѣлъ русскому человѣку?.. Съ bekanntностью управляющего соединяется всегда столько хлопотъ, труда, попечений, отвѣтственности!.. Нѣть, Никита Федорычъ не моть действовать наче. Если бъ даже находился онъ при другихъ обстоятельствъхъ, то-есть не пользовался бы такимъ безграничнымъ дов'єріемъ господѣ, или былъ поставленъ судьбою самъ на ихъ мѣсто, и тогда, въ этомъ можно смѣю ручаться, инача не утратилъ бы ни благороднаго своего рвенія, ни деятельности, ни той ничѣмъ несокрушимой эпергіи, которая такъ рѣзко обозначалась въ его сѣрыхъ, безнастящихъ гла-захъ; онъ слишкомъ глубоко сознавалъ всю важность такой должности, онъ какъ будто нарочно роддень былъ для нея.

Имѣть подъ надзоромъ нѣсколько сотъ об'edныхъ кре-стьянскихъ семействъ, входить въ мельчайшія ихъ отно-шенія, чуять сердцемъ ихъ потребности и нужды, об'я-дать возможностью, иногда словомъ или даже двиненіемъ, обращать ихъ частія горести въ радость, довольство-ваться умѣренно ихъ трудами, всегда готовыми къ услугамъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ наободать за ихъ об'агополу-чіемъ, спокойствіемъ,—словомъ, быть для нихъ, об'edныхъ и безотѣтныхъ, отцомъ и об'агодѣтельемъ,—вотъ какая доля досталась Никитѣ Федорычу! вотъ чему онъ такъ горячо моть сочувствовать и сердцемъ, и головою. И, Боже, какъ былъ счастливъ троскинскій управляющій! Какъ легко довелось ему стать въ положеніе такого чело-вѣка! Есть люди, которые съ дѣтства готовятся для какого- нибудь назначенія, работаютъ денно и нощно, истощаютъ всѣ силы и средства свои и все-таки не до-стигаютъ того, чтобы обнаружить свои труды и мысли на дѣлѣ, тогда какъ онъ... Стоило только Аннушкѣ, тепе-решней супругѣ управляющего, замолвить слово старому барину—и уже Никита Федорычъ стопить лицомъ къ лицу съ своей задушевной цѣлью и действуетъ. Впрочемъ, сказываютъ, все это случилось передъ самою кончинąю барина.

Итакъ, Никита Федорычъ, несмотря на раннюю пору

— 224 —

и стужу, был уже на ногахъ. Опъ успѣлъ повывать на скотномъ дворѣ, заглянулъ въ клѣть, гдѣ стояли три тучницы коровы, принадлежавшія супругѣ его, Аннѣ Андреевной, — посмотрѣлъ, достаточно ли у нихъ мѣсива, поглядилъ ихъ, — потомъ прикрикнулъ на старую скотницу Екату, хлопотавшую подъ тщихъ барскихъ телокъ, желавшихъ по какому-то странному вкусу, имъ только свойственному, отлежалую солому. Далѣе заглянулъ онъ въ риту, гдѣ нѣ сколько мужиковъ обмолачивали господскую рожь. Писолнивъ это, Никита Өедорычъ направился къ собственному своему „огородиншку“, какъ называлъ онъ его, то-есть огромному пространству отлично удобренной и обработанной земли, на котором видѣлись въ изобилии яблони, груши, ленъ, ульи, и гдѣ рѣна, морковь, лукъ и капуста терпѣли крайнюю обиду, ибо служили только жалкимъ украшеніемъ. Тутъ онъ совсемъ захлопотался съ мужиками, которые окутывали ему на зиму яблони и обносили огородъ плотнымъ заборомъ и канавой. „Экой про-клитый народъ, твердилъ онъ, размахивая толстыми своими руками, — лѣнтяй на лѣнтяѣ; только готъ и на умѣ, какъ бы отхватать скорѣе свои нивы, завалиться на печку, да дрыхнуть безъ просыпу... до чужого дѣла ему и нуждушки нѣ тъ... обстія народъ, лѣнтяй народъ, плутъ народъ!“

Время, вотъ видите ли, подходило къ морозамъ; Никита Оедорычъ нарочно нагиалъ всю барщину, думая житье отдѣлаться съ своимъ огородомъ, чтобы потомъ, сообща, дружитье, всѣмъ міромъ, приняться за господскую молотьбу; но міръ почему-то медленно и нехотя подвигалъ дѣло, и это обстоятельство приводило обеднаго управляющего въ такое справедливое негодованіе. Покуривъ, какъ переда, лѣнтяевъ, снабдивъ ихъ при случаѣ полезными совѣтами и поучительными истинами, Никита Оедорычъ попелся черезъ пустынный барскій дворъ, прямо къ конторѣ. Но даже и здѣсь не дали ему покон. Не успѣлъ онъ сдѣлать двухъ шаговъ, какъ Анна Андреевна высунула изъ окна большое, желтое лицо свое, перевязанное облою космикой по случаю вѣчнаго флюса, и прокричала писькливымъ, недовольнымъ голосомъ: „Никита Оедорычъ, а, Никита Оедорычъ, ступай чай пить! что это тебя, право, не дождешься; да ступай же скорѣе... полно тебя переваливаться!..“

— И ту, пду, барыня, успѣешь еще... иду... проговорилъ заботливый супругъ.

— 225 —

Тутъ замахнулся онъ было въ разсѣянности на пѣтуха, взгромоздившагося на сосѣдній заборъ и неожиданно продравшаго горло, но, къ счастію, спохватился заблаговременно: пѣтухъ былъ его собственный; онъ кашлянулъ, плюнулъ и, окинувъ еще разъ дворъ, вошелъ къ себе въ сѣни.

Квартира его занимала часть стараго флигеля, построенного, какъ водилось въ прежние годы, для помещенія гостей, имѣющихъ обыкновеніе пріѣзжать въ провинціи на недѣлю, а иногда и болѣе, нимало не заботясь о томъ, пріятно ли это или нѣтъ хозяину. Но теперь не оставалось и тѣни тѣхъ крошечныхъ, уютныхъ комнатокъ съ ситцевымъ диванчикомъ, постелью, загроможденной перинами, умывальникомъ подлѣ окна, съ вѣчно виROWNѣшимъ надъ нимъ пестрымъ полотенцемъ — узаконеннымъ годичнымъ приношеніемъ трудолюбивыхъ деревенскихъ бабъ. Слѣды комнатокъ обозначались лишь на внутренней стѣнѣ всего зданія желтоватыми полосами отъ перегородокъ, замѣненныхъ двумя капитальными стѣнами, съ сѣнечками посерединѣ, раздѣлявшими флигель на двѣ равныя половины. Надъ дверьми одной стороны съней вписѣла черная доска, съ надписью: „Контора“; надъ дверьми другой не было никакой надписи, —да и не надо было: всякий зналъ хорошо, что тутъ жилъ Никита Өедорычъ. Нельзя пропустить безъ вниманія промежутка между двумя этими половинами, то-есть сѣнечекъ; онъ также имѣли свое особое назначеніе, хотя также не видно было никакой надписи: здѣсь, въ лѣтнее время, Никита Өедорычъ производилъ судъ, или, лучше сказать, расправу надъ провинившимися крестьянами, порученными его надзору, съ истинно безукоризненной справедливостью.

Квартира управляющего состояла изъ темной приходской, въ то же время кухни, и трехъ большихъ свѣтлыхъ комнатъ. Въ первой изъ нихъ, какъ прежде другихъ бросающейся въ глаза, хозяинъ и хозяйка старались завсегда соблюдать чистоту и порядокъ. Предметы роскоши также имѣли здѣсь мѣсто. Въ самомъ свѣтломѣ и видномъ углу блисталъ ярко вычищенный образъ въ богатой серебряной ризѣ, которымъ покойный баринъ, въ качествѣ посаженаго отца, благословилъ жену бывшаго своего камердинера; подлѣ него, на старинной рѣзной горѣ, находился разрозненный фарфоровый сервизъ, или, лучше сказать, нѣсколько разрозненныхъ сервисовъ, вѣроятно,

15

— 226 —

тоже подаренныхъ въ разныхъ случаяхъ старымъ бари-
помъ смазливой Аннъ Андреевнъ. Въ остальныхъ углахъ
и вдоль стѣнъ были установлены въ рядъ разнокалибер-
ние, разнохарактерные диваны, кресла, стулья, иные изъ
краснаго дерева съ позолотою, другие обтянутые полиняв-
шимъ штофомъ, которыми владѣлъ Никита Федорычъ,
должно быть, встѣлствіе духовнаго завѣщанія, послѣ ба-
рина, или чрезъ излишнюю къ нему багосклонность по-
койника. Изъ другія комнаты были почти вплотную за-
ставлены пожитками, перинами, холетинами, сундуками и
всякимъ другимъ добромъ обоихъ супруговъ, не выклю-
чая, разумѣется, и широкой двуспальной постели, величе-
ственно возносившейся поперекъ дверей. Но туда изъ по-
стороннихъ никто не заглядывалъ; Никита Федорычъ по-
чему-то не допускалъ этого, а слѣдовательно и намъ нѣтъ
до нихъ никакой надобности.

— У-уфъ! матушка Анна Андреевна, умаялся совсемъмъ
съ этимъ проклятымъ народомъ, произнесъ Никита Федо-
рычъ, садясь къ окну въ широкія старинныя кресла.—Ну,
барыня-сударыня, продолжалъ онъ, — наливай-ка теперь
чайку... смотри, покрѣпче только, полабористѣе... Эй, ты,
ваша милость, троскинскій оурмистръ, поди-ка, братъ,
сюда... сказалъ онъ, обращаясь къ необыкновенно тол-
стому, неуклюжему ребенку лѣтъ пяти, сидѣвшему въ
углу подъ стѣнными часами и таскавшему по полу ко-
тенка, стыднонаго веревочкою за заднія ноги.—Экой плютъ,
зачѣмъ привязалъ котенка? брось его, того и гляди, глаза
еще выцарапаетъ...

Ребепокъ, страдавшій англійскою болѣзнію, согнувшей
ему дугой ноги, всталъ на четвереньки, поднялся, кряхтя
и покрякивая, на ноги и, переваливаясь какъ селезень,
подошелъ къ отцу.

— Ну, пу, скажи-ка ты мнѣ, молодецъ, продолжалъ
тотъ, гладя его съ самодовольной миной по головѣ, — я,
бишь, забылъ, какія деньги ты больше-то любишь, бу-
мажки или серебро?..

Это былъ всегдашній, любимый вопросъ, который Ни-
кита Федорычъ задавалъ сыну по нѣ сколько разъ въ день.

— Вумажки! отвѣчаłъ отдуваясь ребенокъ.

— Ха-ха, ха-ха!.. Ну, а отчего бы ты скорѣе взялъ бумажки?

— Легче носить! отвѣчалъ троскинскій оурмистръ та-
кимъ головомъ, который ясно показывалъ, что уже ему
надо было повторять одно и то же.

— 227 —

— Ха, ха, ха!.. Ну, ну, поди къ матери, она тебѣ са-
харку дастъ; приничка й.лъ сегодня?

— Нѣтъ, сказалъ ребенокъ, глядя исподлобья на мать.

— Врешь, йълъ, канашка, йълъ... плутяга...

— Полно тебѣ его баловать, Никита Өедорычъ; что это ты, въ самомъ дѣлѣ, балуешь его, подхватила Анна Андреевна,—что изъ него будетъ... и теперь никакъ не сладишь...

— Ну, ну... пошла, барыня, вымолвилъ мужъ, громко прихлебывая чай,—будетъ онъ у меня погляди-ка какой молодецъ... ха, ха, ха!.. Ваня, шепнулъ онъ ему, подми- гивал на сахарницу,—возьми потихоньку,—ишь она тебѣ не даетъ... Ну, матушка, Анна Андреевна, продолжалъ онъ громко,— видѣлъ я сегодня нашихъ коровокъ; ну, ужъ коровы, нечего сказать, коровы!..

— Мнѣ кажется только, замѣтила супруга, — Өекла стала что-то нерадѣть за ними... ты бы хоть разочекъ постращалъ ее, Никита Өедорычъ... даромъ что ей 60 лѣтъ, такая-то мерзлавка, право...

— Небось, матушка, плохо смотрѣть не станетъ: еще сегодня задалъ ей порядочную баню... Ну, видѣлъ также, какъ нашъ огородишко огораживали... вѣлѣлъ я канавкой обнести: надеждѣе; неравно корова забереть или овца... съ этимъ народцемъ никакъ не убережешься... я опять говорилъ имъ: какъ только поймаю корову, овцу, или ло- шадь, себѣ беру,—плачь не плачь, себѣ беру, не пущай; и вѣдь сколько уже разъ случалась такая оказія; боятся, боятся недѣлью, другую, а потомъ, глядишь, и опять... ну, да ужъ я справлюсь... налей-ка еще чайку...

— Миѣ говорила наша попадья, что ярманка была очень хорошая, начала Анна Андреевна,— и дешево, говоритъ, очень дешево продавали всякій скот... вотъ ты объщалъ тогда купить еще корову, жаль, что прозѣ- вали, а все черезъ тебя, Никита Өедорычъ, все черезъ тебя... впрочемъ, ты вѣдь скоро въ городъ пошлешь, такъ тогда еще можно будетъ.

— Нѣтъ, я въ городъ не скоро пошлю, отвѣчалъ, какъ можно равнодушнѣе, супругъ.

— Какъ! а оброкъ-то барской когда жъ пошлешь на почту? возразила та сердито.

— Онъ еще не собранъ; да хоть бы и весь быль, то-
ропиться нечего, подождутъ! Братъ Терентій Өедорычъ
пишетъ, что барину теперь не нужны деньги... Такъ

15*

— 328 —

— Ладно, ладно, иду, отвѣчаłъ тотъ, посмѣиваясь, — эхъ, кабы хозяцка намъ молочка вынула, Петруха.. Я чай, сказали бы мы ей спасибо... ась?..

— Да, есть у меня молоко, нарочно такъ вотъ и припасла про васъ, какъ же!.. Ступай-ка, вороты-те отопри лучше, шить ребята стучатъ...

Заботливость оказалась, однакожъ, лишней: ворота прятожно скрипнули, и на дворъ бояжали два мальчика, лѣтъ по десяти. На одномъ была лишь прорванная рубашонка; руками, вынутыми изъ рукавовъ, болталѣ онъ за пазухой, наполненной бабками, и глядѣлѣ исподобья; другой, смутый, кудрявый, держалъ между пальцами касое-то подобіе утки изъ муравленой глины, которую не выпускалѣ изо рта, издавая такіе пронзительные звуки, что куры, усѣвшіяся было на жердочкѣ, поскакали внизъ и забѣгали, какъ угорѣлѣя, по двору.

— Тятька! закричали въ одинъ голосъ парнишки, — пусти насъ на водопой...

Демьянъ, не слушая возраженій своей старухи, начавшей было браниться за баловство, посадилъ ребятъ на ложадь, отворилъ ворота, выпустилъ ихъ на улицу и пошелъ въ избу за Петромъ, который стоялъ уже на крылечке и умывалъ лицо изъ горшечка съ четырьмя горлышками, болтавшагося на перекладинѣ противъ двери. Минуту спустя, старуха вошла за ними въ избу, таща горшокъ молока подъ полою.

— На, касатикъ, покушай, съ Богомъ, сказала она, ставя передъ сыномъ, подѣ деревянной солоницы, наполненной комками соли, огромную чашку съ кисцелемъ, — егъ полѣ-то, я чай, проголодался, сердечный...

— Ну, старуха, засушь какая! напасть да и только, началъ Демьянъ, опрокидывая постѣ каждаго глотка ложку къ закранимъ чашки, — коли Господь не создастъ нынче дождичка, быть опять недороду...

Прошло несколько минутъ молчанія, постѣ которыхъ старуха украдкою взглянула на мужа, отошла къ перегородкѣ, отдѣлявшей избу отъ печи, и кивнула ему оттуда пальцемъ.

— Демьяннычъ, подь-ка сюда... вымолвила она.

Старикъ опрокинулъ ложку, всталъ изъ-за стола и пошелъ за перегородку.

— Быть дождю, тайнственно шепнула она ему на ухо,— я, касатикъ ты мой, ономнясь въ колодезь-то мошку подсыпала...

— 329 —

Старинъ недовѣрчиво покачалъ головою, сѣлѣ къ столу
и продолжалъ ужинать.

— Старуха, а, старуха?..

— Ну, что еще? спросила она быстро, высовывая голову.

— Кисель-то какой у тебя нынче знатный. Вотъ такъ
ужъ кисель... продолжалъ онъ, усмѣхаясь,— густъ только
что-то... я чаялѣ, ты молочкомъ его поразбавишь... эй,
суди молочкомъ! право, спасибо скажемъ.—Петруха, проси
у матери,—чего зѣваешь...

— Да что ты, одурѣлѣ нынче, что ли? прости Господи!
иншь его!.. Ну, ну, нà тобѣ, нà, ѣшь! нà, нà!.. проговорила
она, смягчая постепенно голосъ и ставя на столъ гор-
шокъ съ молокомъ.

— Ай-да хозяйка! вотъ такъ уважила! ну, разсказывай,
чтò дома дѣлала?

— А что дѣлала, вѣстимо что, не баклуши била...

— Понавѣдывался кто въ избу?

— Вѣстимо, ворчала она, суетясь у печки, — свѣтъ не
безъ добрыхъ людей?

— Кто жъ былъ?

— Кто! кто!.. а тобѣ что! были, да и полно. — Дарья
была!

— Ой ли! ну что, отступилась отъ нея лихоманка?

— Да, какъ бы не такъ, отступится! тутъ не вѣсть еще
какъ другой-то болѣсти не приступитъ... совсѣмъ изве-
лась, сердечная.

— А что?

— Вѣстимо что: во тоскѣ да во кручинѣ живетъ, одни
побои да понуканья только и видитъ. Тутъ и безъ лихой
болѣсти не проживешь. Мужъ пьяница, охаверникъ, —
чтобъ ему, собакъ, на томъ свѣтѣ... тьфу! Парнишечка-то
въ послѣднее время больно измаялъ ее: грыжа у него по-
казалась; ночь за нимъ ходитъ, не смигнетъ: болѣзная та-
кая; день отъ мужа некуда голову приклонить. Охъ, вѣ-
стимо, все бы притерпѣлось, какъ бы не онъ, охаверникъ
проклятый! Сохнетъ, бездольная, словно порошинка; рада-
рада, коли хлѣбушка корочку слезами-те горькими смо-
читъ; изо дня-въ-день плоше да плоше, убивается кажи-
ной день, горькая; право, такъ-то жаль обенку; смирная
такая... А все отъ недобраго глаза сухота-то припала; все
эта вѣдьма Домна, все она, проклятая!

— Да полно, старуха, такъ ли? мало ли что говорить
бабы; она, можетъ, и въ мысляхъ не держала...

— 330 —

— Вотъ еще разсказывать сталъ! заговорила съ жа-
ромъ старуха,— бабы, я чай, видѣли, какъ она, проклятая,
идеть, идетъ за ней, нагнулась, недобрая, взяла изъ-подъ
ея стѣда земли да и бросила по вѣтру; она давно на нее
злоу имѣла... Она и мальчишку-то стлазила... Подошла
объ самое заговѣніе. Дарья стоитъ, такъ-то, лиха не чая,
и держитъ его. „Экой, говоритъ, у те брюхастый пар-
нишка!" Съ той самой поры съ нимъ и попритчилось:
сухота припала; я еще надоумила съ уголька спрыснуть,
а то бы совсемъ померъ... Бабы, я чай, сами видѣли; что
имъ врать-то? Давно бы пора ее изъ деревни выгнать:
пускай идетъ къ своему Никанору на фабрику, пусть тамъ
и безчинствуетъ съ нимъ...

— Э-ге-ге! никакъ дождичекъ не на шутку собирается:
ишь какъ заволокло, неожиданно перебилъ старикъ, на-
гибаясь къ окну,— дай-то Господи! Петруха, пойдемъ на
улицу: я чай, весь народъ туда валить порадоваться
Вожьей милости; пойдемъ, старуха, и ты...

Едва успѣли всѣ трое вступить въ сѣни, какъ яростный
ударъ грома прокатился надъ избою.

— Демьянычъ, Демьянычъ! кричала старуха, крестясь
и метаясь какъ угорѣлая,— тащи скорѣй лопату на дворъ...
гдѣ она?.. вонъ, вонъ, въ углу... тащи ее скорѣй на дворъ:
оборони, помилуй, обѣда прилучится; громъ упадетъ на
крышу... А что, касатикъ, впервые нынче громъ-то? спро-
сила она шопотомъ у мужа, когда тотъ вынесъ лопату.

— Впервые; а что?

— Слава тебе, Господи, что въ скоромый день... а
то бы во весь годъ, какъ есть, коровы не стали давать
молочка...

Тутъ она вышла на крылечко и набожно перекрести-
лась.

Громъ между тѣмъ прокатились во второй и третій
разъ, и когда старикъ присоединились къ сыну, который
стоялъ уже на заваленіи и газѣлѣ на народъ, толкав-
шійся подъ каждыми воротами, крупныя капли запрыгали
на пильной дорогѣ, и вскорѣ дождь полилъ какъ изъ
сстра.

— Создай, Господи, тихую воду и теплую росу, гово-
рили пость каждаго громового удара Демьяни и его ста-
руха, крестясь на небо.

Со всѣхъ сторонъ, сквозь густое покрывало дождя, мель-
кали руки, которые подымались и творили крестное зна-

— 331 —

меніє; многіе выходили даже на середину улицы, заглядывать, надолго ли обложило небо. Заваленки и подводротни наполнялись мужиками, бабами, ребятами; даже дряхлыя старушки-бабушки, много дней не сходившія съ печи, и тѣ показались въ толпѣ съ грудными внучками на рукахъ. Посреди шума и хлестанья ливня слышались отовсюду радостныя восклицанія; мальчишки и дѣвченки бѣгали какъ угорѣные по лужамъ, хлопая въ ладоши и припѣвалъ съ крикомъ и визгомъ:

Дождь, дождь,
На бабину розь,
На дѣдову пшеницу,
На дѣвкинъ ленъ,
Поливай ведромъ!..

Ночь уже окинула непроницаемою пеленою деревню; уже давнымъ-давно наступило время отдыха; улицы и заваленки давно были пусты; но долго еще изъ крошечныхъ окопъ избушекъ дѣды высовывали на дождикъ юстлявыя руки и сѣдья головы, и долго изъ конца въ конецъ раздавались посреди смолкавшаго ливня восклицанія: „Создай, Господи, тихую воду и теплую росу!..“

## IV.

Ужъ и нѣтъ такихъ людей.
Какъ фабрчныхъ хигачей!
Они пьютъ, ёдять тогово,
Посять стеганое!..

### „Проспонародная пьенна.“

Въ деревнѣ прежде всѣхъ пробудился настухъ, шести-десятилетній старикъ, безъ роду и племени, нанимавшійся обыкновенно въ околоткѣ па лѣто насти стадо. Нагнувшись къ крошечному волоковому окну и увидавъ, что на дворѣ уже свѣтлѣетъ, онъ началъ посилѣшно мотать онучи: одѣвшись, старикъ подошелъ къ темному углу мазанки и принялся будить мальчика лѣтъ десяти, худенькаго, тщедушнаго; это былъ его батракъ. Старикъ нанималъ его у полунцаго, вдоваро мужика, обремененнаго многочисленною семьею. Мальчикъ, дрожавшій отъ предразсвѣтнаго холода подъ лохмотьями и соломой, очутился скоро на ногахъ. Запрятавъ тогда въ кузовокъ свертокъ лыкъ, кочедшкъ и колодку, перебросивъ черезъ плечо начатыя лантишки и длинный смоляной кнутъ, старикъ взялъ съ

— 332 —

полки рожекъ, свитый изъ бересты, и, сопровождаемый тщедушнымъ мальчикомъ, вышелъ изъ мазанки.

Утро было чисто и ясно; на небѣ ни облачка; свѣжій вѣтерокъ распространялъ въ воздухъ запахъ полей и луговъ, промоченныхъ насквозь вчерашнимъ дождикомъ. Заря занималась.

Пастухъ сталъ спиною къ окопицѣ, перекрестился, оглянулъ деревню и зангралъ въ рожекъ; постѣ двухъ, трехъ кольѣнъ, онъ медленно полелъ по серединѣ улицы, сопровождаемый мальчикомъ, тяжело переступавшимъ по влажной дорогѣ, чернѣвейной межу яркими полосами травы, съ которой начинали сверкать и дробиться дождевыя капли. Старикъ не успѣлъ пройти половины улицы, какъ уже всѣ хозяйки встрепенулись и засуетились.

— Вставай, вставай! кричала жена Демьяна, дергал мужа и Петра, спавшихъ подъ овчинами на полатяхъ,— на дворѣ совсемъ обѣлехонько! Вставайте, касатики, ишь пастухъ скотину сзываетъ! Вставай, Демьянычъ! разъ не вѣдаешь — нонѣ Егорья, стало впервые въ поле выгоняютъ.

И, успокоенная тѣмъ, что оба свѣсили ноги съ полатей, она обратилась къ малолѣткамъ, лежавшимъ на лавкѣ.

— Подъ, я умю тебя, болѣзный, нашептывала она, подымая младшаго.—Ваня, подъ, батюшка, ко мнѣ... Ну, полно же, полно, продолжала она, видя, что оба жмурили глаза и тянулись на лавку,—а я пирожка дамъ съ кашкой; слышь, слышь, какъ пастухъ-то играетъ? ступайте скорѣй на улицу. Она насильно стащила ребятишекъ съ лавки, вынесла ихъ на крылечко и начала спрыскивать водою. Почти въ то же время на крылечке показался Демьянъ; онъ оккупалъ сонливыми глазами дворъ и какъ бы невзначай направился прямо къ клѣти, гдѣ стояла корова.

— Демьянычъ! куда ты? закричала старуха, бросая ребятъ и кидалесь вслѣдъ за мужемъ.—Ну, чего ты лѣзешь къ ней, въ самомъ-то дѣлѣ? Ступай лошадей лучше на-пой; народъ давно на улицѣ, добрые люди въ поле со-бираются.

Видно было, что сей страхъ хотелось выпроводить мужа изъ своихъ владѣий.

Когда онъ вышелъ вмѣстѣ съ Петромъ, она сунула пар-нишкамъ по куску чернаго пирога съ кашей и точно такъ же выгнала ихъ на улицу.

— 333 —

Оставшись одна, старушка тщательно заперла ворота и побѣжала въ избу; тамъ сняла она изъ-за иконы пыльный пучокъ вербы, вынула изъ него вѣтку и, вернувшись на дворъ, обмахнула ею нѣсколько разъ корову. Во время этой церемоніи она не переставала нашептывать ей что-то на ухо; сморщенное лицо старушки сохраняло самое строгое выражение. Наконецъ, она положила вербу подъ корота, открыла ихъ настежь и принялась гнать корову изъ кѣти, соблюдая при этомъ, чтобы животное перешло не иначе изъ двора на улицу, какъ черезъ вербу.

Пастухъ все еще игралъ на рожкѣ; но уже за нимъ, вмѣсто бѣднаго мальчика, с.г.довала теперь толпа крикливыхъ ребятъ и дѣвчонокъ. На дворѣ совсемъ разсвѣло; первые лучи солнца играли на рѣзныхъ и соломенныхъ макушкахъ избѣ, придавая какую-то особенную чистоту и ясность окрестности, деревьямъ и воздуху. Сю всѣхъ сторонъ показывался народъ; всѣ скопились на середину улицы, къ колодцу, гдѣ остановился старый пастухъ и куда отовсюду сгоняли стадо.

— Тетка Арина, а тетка Арина, возьми парнишку, возьми его на руки! Ишь подъ ноги лѣзеть: того и смолятри, быкъ запыряетъ! кричала солдатка Домна, просовывая впередъ красное лицо свое и махая руками.—Куда лѣзешь? пострѣлъ! вотъ я те... у-у... какъ нойду!..

— Вабы, касатки! пропустите Дарью, совсемъ путь заслонили! Дайте ей пройти, раздалось на другомъ концѣ кружка, густѣвшаго вокругъ стада.

— Ступай, ступай, заговорило въ одно время нѣсколько бабъ, давая дорогу двумъ шаршавымъ овцамъ и худощавой женщинѣ съ изнывшимъ лицомъ, державшей въ одной рукѣ грудного младенца съ изсохшими ножками, въ другой—жиденькій пруть вербы.

— Эхъ, знатная у те корова-то какая, сватъ! вымолвилъ долговязый рыжій мужикъ, обращаясь къ Демьянѣ, усѣвшему напоить лошадей и присоединиться къ толпѣ.

— И деньги зато хороши, отвѣчалъ Демьянъ, самодолѣльно поглядывая то на присутствующихъ, то на корову,—не даромъ досталось.

— Ну, чего не видали! возразила съ сердцемъ жена его, проворно подобѣгая къ разговаривавшимъ.—Ты, по-стрѣли! прибавила она, отплевывая черезъ правую руку.

Въ толпѣ послышался хохотъ.

— Что ты ругаешься, тетка! Твое же добро хвалять,

— 334 —

а ты коришь да хаишь, подала голосъ Домна, просовышая голову къ старухѣ. — Вѣстимо, противъ твоей коровы на всей деревнѣ не сыщешь: ишь, гладкая какая!

— А ты чего лѣзешь? запальчиво возразила старушка. — Эхъ, ты, ты!

— Да ты что ругаешься?.. Ишь какъ се куражител.

— Вѣстимо чего... твоя похвальба хуже всякой брани! И тай, всё добрые люди то же скажутъ; ты воń и Дарью-то испортила и паршишка ея стлазила...

— Ахъ ты, загуменная карга! Это ты всѣмъ ворожишь да лихْсть всяку напущаешь, затрещала солдатка, порывясь впередъ. — Ишь разспеснилась какъ! жирны больно стали!.. словно барскаго помету, тронуть нельзя, такъ и шинить на кажиное слово, какъ желѣзо каленое, когда на него илюешь... вотъ что!..

— Ахъ ты, окаянная ты этакая!.. Н отца, и мать-то твою всѣ знали: такие же были лиходѣи... шла бы лучше тъ Вабурино село на фабрику къ своимъ полюбовникамъ, чѣмъ здѣсь всѣхъ баламутить!.. вотъ что!.. съѣшь!..

— Сама съѣшь!..

Хочотъ усиливался; толпа притиснулась къ ссорившимся.

Богъ знаетъ, до чего бы дошла ссора, если объ въ эту самую минуту всеобщее вниманіе не отклонилось появленіемъ Никанора Иваныча, фабриканта, который подъѣхалъ на своемъ возѣ. Возѣ былъ до верху навьюченъ мотками бумаги и пряжи, такъ что напереди только осталось мѣсто для хозяина, правившаго толстой саврасой кобылой.

Никаноръ Иванычъ игралъ сильную роль между мужсками того уѣзда; хотя онъ былъ такой же сермяжникъ, какъ и они, однакожъ, онъ держалъ ихъ всѣхъ въ своихъ рукахъ. Не было такой семьи, изъ которой хоть одинъ человѣкъ не работалъ бы на его фабрикѣ; кроме этого, онъ раздавалъ еще работу на домъ; сверхъ всего, онъ былъ чѣмъ-то въ родѣ банкира между поселенами. Приходила ли кому нужда прикупить леску, подходилъ ли годъ къ исходу и не хватало хлѣба, пала ли лошадь передъ рабочею порою, хозяинъ волсю-неволею бредетъ въ Вабурино на фабрику.

— Такъ и такъ, моль, Никаноръ Иванычъ, суди, кормилецъ, деньжонками; обда стряхнулась на меня, не оставь...

А на что тебя?

— 335 —

— Да такъ и такъ, батюшка, вò какое дѣло вышло... а ужъ насчетъ заработки за себя не постопмъ, къ сроку представимъ.

— Ты когда взялъ основу?.. Съ перваго Спаса, что ли?.. Такъ, ладно... ну, чтобъ была къ Рождеству готова, съ тѣмъ и даю девиці.

И бьется, колотится мужикъ, чтобы поспѣла вò-время непосильный работа и въ конецъ не утратить кредита Никанора Иваныча въ тутую пору.

Никаноръ Иванычъ зналъ, с.ѣдовательпо, болѣе или менѣе обстоятельства каждаго мужика и, разумѣется, кто себѣ врагъ, пользовался частенько этимъ знаниемъ. Онъ пріобрѣталъ также не мало въсю своею ученостью; кромѣ того, что мужики видѣли его каждое воскресенье на клиросѣ, подтегивающего басомъ дьячку и понамарю, онъ частенько выходилъ читать апостола. Никаноръ Иванычъ носилъ спінй кафтанъ въ-распашку; рубаха была на немъ всегда ситцевая; на попѣсъ его болтался мѣдный гребешокъ, хотѣ, правда, немного было на головѣ его чтò расчесывать. Вмѣсто лаптей, надѣвалъ онъ сапоги съ кабуками, унизанными гвоздями съ четырехгранными головками. „Купецъ, купецъ, да и полно!“ говорили всегда мужики, когда фабрикантъ проѣзжалъ по улицѣ въ телѣжкѣ или выходилъ подобеніемъ на рѣзное крылечко фабрики. И, въ самомъ дѣлѣ, онъ во многомъ походилъ на купца: выпивалъ по самовару кипятку въ сутки; избу свою, оклеенную внутри лубочными картинками, называлъ горищею; водился охотіѣ съ уѣздною знатью, мельниками, купцами и дворовыми людьми; съ мужиками же кумился не иначе, какъ съ богатыми, или когда приходила въ комъ нужда. Впрочемъ, былъ исправный плательщикъ, надо отдать справедливость; счеты и кипити держалъ въ хорошемъ порядкѣ, велѣ себя вообще гладко и чинно; въ одномъ развѣ можно упрекнуть его: рѣзовъ былъ насчетъ волокитства, сильно даже рѣзовъ; по гдѣ жъ сыскать человѣка безъ лиха?

— Что у васъ за сходка? Чего расходились? шутливо повторилъ Никаноръ Иванычъ, продираясь сквозь толпу и показывая каждому свое нухлое лицо, оканчивающеся тучной бородой.

— Бабы поругались за корову! отвѣтали отовсюду мужики и парни, осклабляя зубы.

— Какія бабы? за какую корову?

— 336 —

— Домна, солдатка, съ Демьяновой женой.

— Э-ге-ге! тетки! чтò горло-то дерете! изъ чего у васъ вышло? спросилъ фабрикантъ, протискиваясь къ двумъ бабамъ.

— Ничего, батюшка, ничего, свое дѣло! вымолвила съ сердцемъ Демьянова старуха.

— Здорово, брать, Демьянъ, продолжалъ Никаноръ Пванычъ, обращаясь къ Демьяну, который уготовивалъ жену.—Изъ каких коровы у нихъ вышло?.. Не изъ твоей ли? покажи ка мнѣ ее... я наслышанъ отъ людей, хороша бояльно животина...

— Вотъ она, вотъ смотри, отвѣчалъ мужикъ, раскладываясь съ фабрикантомъ.

— Э-ге-ге... и взаправду корова добрая, произнесъ тотъ, оглядывая ее со всѣхъ сторонъ и значительно сжимая губы,—гдѣ это ты поддѣюлишь ее?.. славная, славная, нечего сказать...

— На Любинской ярмаркѣ, отвѣчаль Демьянъ, самодовольно потряхивая головою и не замѣчая жены, которая, заслыша рѣчы о коровѣ, бросила солдатку и присоединилась къ мужу.

— Много молока даетъ? спросилъ фабрикантъ, продолжая ощупывать животное.

— Не знаемъ еще, Никаноръ Пванычъ: стояла все на мякинѣ; сдается, сила будетъ, какъ травку начнетъ подбирать...

— Гм! А дорого далъ?

— А какъ бы сказать, началъ Демьянъ и остановился, взглянувъ на жену, которая мигала и трясла головою.

— Нешто она полюбилась тебѣ, Никаноръ Пванычъ?

— Славная корова! ай да Демьянъ!..

— Животина знатная, Никаноръ Пванычъ, шты ребрыте выпучила, утробистая животина! заговорило разомъ нѣ сколько мужиковъ и бабъ, обрадованныхъ случаю подать свое мнѣніе.

— Ну, вотъ вѣдь и всѣ добрые люди говорить! неожиданно прокричала Домна, становясь на цыпочки и прорывая раздвоенный носъ свой, —а ты ругаться зачала... охъ ты!.. добро еще свой языкъ безъ костей...

— А тебя спрашиваютъ! молчи, молчи... начала было Демьянова хозяйка.

— Полно, полно вамъ, бабы, экія какія! Ужъ подлинно: бабье сердце, что глиняный горшокъ: вынешь изъ печки,

— 337 —

онъ пуще шипитъ... По-моему вотъ что, Демьянъ, вымолвилъ Никаноръ Иванычъ примирительно-шутливымъ голосомъ,—чѣмъ вамъ ссориться, продайте-ка лучше мнѣ корову-то, право-ну, по рукамъ, чтò ли?..

— А ты чтò даешь, Никаноръ Иванычъ?

— А сколько просишь?

— Мало не возьму, самимъ нужда, затѣмъ и купили...

Тутъ старуха придвинулась совсемъмъ къ мужу и начала дерать его за полы.

— Знамое дѣло, сказалъ фабрикантъ,—на то и я покупаю, что нужда.

— Ну, хорошо, мы тебя продадимъ, а сами съ чѣмъ останемся?

— Слушай, Демьянъ, уговоръ лучше денегъ: я тебя свою корову дамъ,—слышь; чтò возьмешь въ придачу?

— А что намъ въ твоей коровѣ! Все одно, что есть она, что нѣту; я и сорока рублевъ не возьму въ придачу...

— Ну, нѣтъ, смышленъ больно, перебилъ фабрикантъ, лукаво подмитивалъ. — Я чай, и за всю-то столько не даль... сердито больно просишь...

— Нѣтъ, Никаноръ Иванычъ, я вовсе не продаю ея. Самимъ нужно, животина-то больно хороша выпала.

— Эй, продай, Демьянъ, полно тебя ломаться...

— Нѣтъ, Никаноръ Иванычъ, не продаю.

— Ну, возьми двадцать рубликовъ и корову мою въ придачу...

— Ненадыть и сорока.

— Продай, говорю...

— Нѣтъ, ей-же-ей, не продамъ, упрямо заключилъ мужикъ, отдергивая руку жены, которая закрутилась вокругъ его полы.

— Бери тридцать рублевъ въ придачу, послѣднее слово.

— Ненадыть.

— Вотъ, поди же, сладь съ нимъ! возразилъ съ досадою фабрикантъ, обращаясь къ окружавшимъ.

— Коровенка-то хороша больно, Никаноръ Иванычъ...

— И вы туда же, эхъ вы!.. Эй, уважь, Демьянъ, мотри, чтобъ опосля не каяться...

— Не продаю! отвѣчалъ Демьянъ, махнувъ рѣшительно рукой.

— Ну, какъ знаешь, такъ и дѣлай. Каль, жаль, да и Богъ съ тобой, произнесъ фабрикантъ, хмури лобъ, — самъ придешь просить о чемъ-нибудь...

Сочинения Л. В. Григоровича. Т. І.

22

— 338 —

— Да нешто я въ чемъ причастенъ, Никаноръ Иванычъ, отвѣчалъ смѣясь Демьянъ,—что тебя полюбилась моя корова; мы ее не на продажу купили; взякій за свое добро стопить...

Въ то время, когда они разсуждали такимъ образомъ, стадо постепенно прибывало между пестрыми рядами густо столпившагося парода; каждая хозяйка пригоняла сюда вербой постіднюю овцу свою; въ рукахъ каждой виднѣлась вотрушка, или лепешка, или нѣсколько лицъ, которыми, по принятому обыкновенію, обделяютъ, въ день Егорья, пастуха, какъ бы для того, чтобы задобрить его къ хорошему уходу за скотиной.

— Нора, сказалъ пастухъ, уложивъ приношенія въ мѣшокъ и взваливъ его на худенькія плечи мальчика,— вишь, солишико какъ высоко...

— Съ Богомъ! Съ Богомъ! зашумѣло отовсюду.

Толпа разступилась надвое, и стадо ринулось съ ревомъ и блеянемъ къ окопѣчѣ, преслѣдусь мое рѣятишками, которые бѣжали, размахивая вербами, вырванными почти насильно изъ рукъ матерей.

— Эй, бабы, неспите скорѣе шпули да приходите разбирать бумагу... мнѣ недосугъ! закричалъ Никаноръ Иванычъ, поворачиваясь спиною къ Демьяну, который тотчасъ же попѣлся съ хозяйкой домой.

Минуту спустя, подлѣ воза Никанора Иваныча осталась одна только Домна; улица, за минуту кипѣвшая народомъ, почти опустѣла; кой-тѣ виднѣлись мальчишки, бѣгавшіе взапуски, да мужики, хлопотавшіе у воротъ подлѣ сохи и собравшіеся въ поле. Домна оглянулась на стороны и подошла ближе къ фабриканту.

— Здравствуй, Домпушка; что тебя давно не видать? началъ Никаноръ Иванычъ, охрашиваясь. — Хоть на Святой заглянула бы на фабрику; аль распрогнѣвалась, сударка?..

— Да, какъ же, есть мнѣ время, отвѣчала она заносившимъ голосомъ,—къ тому же и ловки вы больно...

— А чтѣ?

— Да то же... забылъ что ли?

— Видитъ Богъ, не помню...

— То-то... А кто посулѣлъ сафьяновые башмаки? скажала она, показывая ему рядъ облыхъ зубовъ.

— Эка баба! проговорилъ вполнеоса фабрикантъ.— Развѣ ты изъ одной корысти къ намъ хаживала?.. Вишь,

— 339 —

всѣ вы, видно, здѣсь корыстью забрались, словно люди
какіе, право-ну...

— Да, люди, извѣстно, люди, вымолвила Домна, на-
клоняя на бокъ голову и под тразнивая фабриканта.

— Разумѣется, одинъ за корову заломилъ чуть не со-
тенку, другая дошла до Бабурина, три версты всего, а
сафыянные башмачки... вынь да положь... А что, въ са-
момъ дѣлѣ, Домнушка, безъ ссоры, не знаешь ли, сколько
далъ Демьянъ за корову?.. больно она мнѣ полюбилась...

— Пожалуй, скажу; а чтò дашь?..

— Ну, вотъ!.. Да я, коли захочу, безо всего павѣдаюсь:
я чай, не ты одна знаешь.

— А вотъ же никто, ей-Богу, никто не знаетъ, заго-
ворила торопливо солдатка.—Я знаю, какъ и корову-то
достать... прибавила она, понизвѣ голосъ и осматривалсь
вокругъ.

— Ой-ли?

— Провалиться мнѣ на эвтомъ мѣстѣ, отсохни руки и
и ноги, чтобъ мнѣ...

— Ладно, ладно... Ну, слушай, Домна, уговоръ лучше
денегъ: когда приду скажешь,nodъ těbъ башмаки,
что посулѣлъ, да еще въ придачу платокъ набивной
куплю, ей-Богу, куплю.

— Обманешь...

— Ну, вотъ.

— Побожись.

— Ей Богу, куплю.

— Знаешь Петрушку Демьянова? начала Домна, под-
ходя еще ближе.

— Какъ не знать! И чай, не хуже твоего, перебилъ
Никаноръ Иванычъ, лукаво подмигивая солдаткѣ,—пять
лѣтъ у меня на фабрикѣ работалъ; а чтò?

— Ему полюбилась Карпова Парашка; отецъ и мать,
старая вѣдьма, не прочь женить его, да только Карпѣ-то
восемьдесятъ рублевъ проситъ выкупу... Имъ, знаешь,
невдомекъ это было, они и польстились на корову, да
сорокъ рублевъ, послѣдня что были, и отдали; прихо-
дится ждать имъ съ невѣстой до осени... А ужъ такъ-то
хочется имъ породниться съ Карпомъ: вѣстимо, староста
свой братъ будетъ тогда. Ты, Никаноръ Иванычъ, зану-
жай ихъ только своимъ племянникомъ Пгнаткой: скажи,
что сватаешь его за Карпову Парашку; на деревѣ и то
объ эвтомъ толкуютъ баы; денегъ-то, восьмидесяти руб-

22*

— 340 —

левъ, Демьяну по осени взять неоткуда будетъ: знамо,
оброкъ, то, другое. Ты Петрушкинъ миткаль не возьми,
съ нихъ спеси-то и убудеть; а ты тогда и приступи къ
къ нему: либо Парашку уступишь, либо корова твоя бу-
детъ, особливо коли денегъ еще посулишь... Корову ку-
пишь, а тамъ все засыпай къ Кариу сватовъ, все одно;
тебѣ схоно за восемьдесятъ рублевъ взять двѣву... что
на Демьяна тебя глядѣть, своя рубаха ближе; коли хо-
чешь, я сама тебя посватаю...

— Ладно, ладно, перебилъ Никаноръ Иванычъ, самол-
довольно разглаживая бороду. — Ай-да, Домна! Съ печи
летить, семьдесятъ-семь думъ задумываетъ! Ну, ужъ ува-
жилка, прибавилъ онъ, тряхнувъ головой, — видить Богъ,
не даромъ побожился — корова моя, тебя башмаки и
платокъ...

— Вотъ еще что сказать! сердито воск икнула сол-
датка. — Нетъ, башмаки давай, какъ было по уговору, къ
Троицыну дню.

— Тише, глупая; аль не видишь, бабы идутъ... никакъ
вонъ и Демьянова старуха идетъ... чего боншься? отдамъ,
коли побожился.

Домна повернула за другую сторону воза.

— Вотъ, кормилецъ, прими коклюшки, сказала старуха
Демьяна, подавая ему связку, — парнишки мои намотали...

Никаноръ Иванычъ взялъ, сосчиталъ коклюшки, отмѣ-
тилъ ихъ на биркѣ, противъ Демьянова дома, и подалъ
старухѣ взамѣнъ три мотка бумаги.

— Эй, старуха, не скupись, вымолвиł онъ,— скажи
муку, чтобъ уступилъ корову...

— Э-э-э, касатикъ, отвѣчала старуха, накидывая на
себя плаксивый, жалкенький видъ, съ какимъ обыкно-
венно бабы обращаются къ сильному человеку,—что ты
на нее больно позарился? Сами радешеньки, что купили
животинку-то; не знать, какъ ужъ и ради-то ей... какъ
это она полюбилась тебя, родной? что въ ней? не больно
видущая, зазорная... все народъ наговорилъ тебя...

Тутъ къ возму приступило нѣсколько бабъ, и старуха,
попызлась этимъ сучаемъ, взяла мотки подъ мышку и
направилась въ избу. У воротъ нашла она Петра и мужа,
которые запрягли уже ломадей въ сохи и собирались
вхать въ поле.

— Ну, что, далъ небось мотковъ? а я чаялъ, онъ, въ
отместку, поартачился пробавлять насъ работой... ишь

— 341 —

глаза-то у него стали больно велики: что завидитъ, подавай ему... Куда буровать сталъ, настоящая гуфара!..

-- Мотри, Демьянычъ, бѣды какой бы не вышло... охъ...

-- Ну, вотъ, какая бѣда... Э! полно, старуха, гореваньемъ не пособишь, хоша и было бы о чемъ... Ну, Петрушка, пора: винь со лшыншко гдѣ?.. Вотъ пахать такъ, уже нечего сказать, ладно нынче будетъ, прибавилъ онъ, весело оглядывал черныя поля, ст.лавшіяся вправо отъ окопицы.

Старикъ нахлобучилъ на глаза шапку, взялъ вожжи и, сопровождаемый сыномъ, побрелъ за лошадью.

-- Господь съ вами, родные! проговорила со вздохомъ старуха, когда оба очутились уже за окопицей.

Затѣмъ перекрестила она нѣсколько разъ воздухъ, къ той сторонѣ, куда поѣхали пахари, повернулась ко двору и, согнувшись въ три погибели, торопливо попѣлась въ избѣ.

V.

Люди семьями
Принялися жать,
Косить подъ корень.
Рожь высокую.

Въ кошы частыя
Сноны сложены;
Отъ возовь всю ночь
Скрипнить музыка.

Колхозъ.

...Было около полудня. Солнце пекло невыносимо; въ воздухѣ становилось жарко и душно, какъ въ раскаленной печки. Поля и окрестность обозначались въ отдаленной какими-то движущимися, волнующимися очертаніями; кой-гдѣ развѣ, подъ воротами да наявсями, бросавшими синевато-сквозныя тѣни, можно было найти убѣжище отъ зня.

Въ деревнѣ царствуетъ тишина мертвая.

Въ иное время, въ тотъ же полдень, когда все отдыхаетъ отъ утреннихъ трудовъ, встрѣтишь хоть толпу мальчишекъ, играющихъ у колодца, или старушонку, разстилающую холсты на лужайкѣ, или послышатся мѣрные удары валька съ ближайшаго плюта; теперь все пусто, собака не пробѣжить по пыльной улицѣ... Порà стоитъ рабочая, страдная порà, какъ называютъ ее въ

— 342 —

деревняхъ. Теперь и старушки, и дѣтки ихъ, и даже животныя, все живмя живеть въ полѣ. Вотъ почему такъ тихо въ деревни, и кромѣ неугомонныхъ воробьевъ, перелетающихъ иногда цѣлыми стаями отъ одного коноплянника къ другому, пичего не встрѣтишь на улицѣ.

Но вотъ, однакожъ, посреди тишины протяжно заскрипѣли чьи-то ворота... Секунду спустя, изъ-подъ густой тѣни показалась Дарья. Она тащила на спинѣ люльку, или зыбочку; въ рукахъ ея виднѣлись сѣрый глиняный кувшинъ и коровай, заверпутый въ полотенце. Черты изывшаго лица ея, казалось, еще болѣе вытянулись съ весны; загаръ какъ бы вовсе не касался болѣныхъ щекъ бабы. Она медленно добрела до конца деревни, сняла невыразимо бережно зыбочку съ плечъ, тихо поставила ее на земь и отворила окопницу.

Путь къ полямъ лежалъ, какъ уже извѣстно, черезъ лугъ, поднимавшійся накатомъ къ рощѣ. Дорога только-что начиналась, а между тѣмъ крупныя капли пота выступали на сухощавомъ лбу и впалыхъ щекахъ Дарья; но усталость и тяжесть ноши не измѣняли нимало кроткаго выраженія лица; при малѣшемъ шорохѣ и ли крикѣ изъ зыбки, она выпрямлялась, поворачивала назадъ голову и безпокойно разглядывала болѣдное личико младенца, подернутое потомъ и казавшееся еще болѣдѣе въ желтовой тѣни, бросаемой толстой холстиной.

Очутившись у опушки рощи, Дарья приouодрилась, отерла потъ, огнянула кувшинчикъ, поправила зыбку и пошла скорѣе. Лѣсъ погруженъ былъ въ какую-то сладкую дрему; каждая вѣтка лѣниво отдыхала въ тишень и зноѣ; листъ не шелыхался; все было тихо и вмѣстѣ съ тѣмъ полю тайнственной жизни. Кой-гдѣ лопнетъ стручокъ, сōрасывающій сѣмя; прожужжитъ насѣкомое въ жирной травѣ, опутывающей мшистые корни; тамъ, изъ-подъ темной груды слѣпившихся листьевъ, тяжело ломится мухоморъ, и алая шапка его, облитая лучомъ, случайно прорѣзавшимъ тучную листву, ярко сверкаетъ посреди лиловыхъ колокольчиковъ, бузины и кашки, покрытыхъ синей тѣнью; прокричитъ пивола, — и снова тишина...

Дарья остановилась, придержала люльку и стала внимательно прислушиваться: вдалекѣ, на другомъ концѣ рощи, раздался съ перекликами голосъ кукушки; но не успѣла

— 343 —

опа сосчитать и одного разу, какъ пѣніе смолкло и лѣсъ погрузился въ молчаніе... Движеніе неотразимой тоски промелькило на бѣдномъ лицѣ бабы: она легко при- подняла холстяное покрывало, взглянула на младенца, который спалъ, скрестивъ худенькія ручонки, и грустно покачала головой.

Мало-по-малу стали открываться поля и лощина. Тутъ все дышало жизнью. По обнимъ сторонамъ проселка жел- тѣли нивы, усѣянныя золотыми копнами; все обозначало копчаніе жатвы; изъ рѣдкаго кустарника не торчали пучки колосьевъ, прицѣпившихся во время возки; кой- гдѣ между гладко скошепными нивами попадались клинья еще нетронутаго хлѣба; обѣлы рубашки жницъ мелькали въ нихъ, какъ сѣдые барашки на волнующемся морѣ; то тутъ, то тамъ выглядывало смуглое, полное личико, осѣненное васильками, подымалась обнаженная рука съ пучкомъ длинныхъ колосьевъ, сверкалъ серпѣ на солнцѣ. Насѣкомыя, оживленныя зноемъ, носились ролями въ си- немъ необѣ, производя отдаленную музыку, которая, каза- лось, еще сильнѣе давала существовать жизненность окрест- ности. Всюду между рядами копенъ подымались высокія телѣги, навьюченныя снопами; подтѣ бродили распряжен- ныя лошади; въ прозрачномъ полусветѣ, бросаемомъ под- водами, отдыхали, развившись, ребята, бабы и мужики, съ ихъ дюжими, плотными работниками.

Несвязный говоръ поселинѣ, кой-гдѣ начатая пѣсня, трескъ кузнечка, голосъ жаворонка, серебряное ржаніе жеребенка въ отдаленіи,—все это, сливаясь вмѣстѣ, при- давало полямъ какое-то приволье, жизнь, что-то чарую- щее, манящее въ эту тѣнь подводъ, въ эту желтую, туч- ную рожь, испещренную цвѣтами и лѣниво клонившуюся къ землѣ.

Дарьѣ слѣдовало пройти всю лощину, чтобы достичь мужа, которому несла она обѣдъ. Усталость ея была, одна- кожѣ, такъ велика, что она рѣшилась присѣсть и отдох- нуть, какъ скоро поровняется съ нивой Демьяна, до ко- торой оставалось уже не больно далеко. Немного пого- дя, ей послышались знакомые голоса, и вскорѣ увидѣла она ветлу, а изъ-за нея головы Демьяна, его жены и Нетра.

Расположившись въ глубокой межевой ямѣ, заросшей вьющимся ежевичникомъ, бузиной и шиповникомъ, всѣ трое мирно оканчивали свой обѣдъ. Жиденькая тѣнь ветлы

— 344 —

предохраняла отъ зноя только головы стариковъ и туло-
вища двухъ ребятишекъ, которые спали навзничь, зало-
живъ обѣ руки за голову и выставивъ на солнце ноги.
На колѣняхъ у Демьяна была старинная липовая чашка,
наполненная обломками хлѣба, лукомъ и квасомъ; подлѣ
него, прикавшись бочкомъ къ плетеному кошелю, лежала
старуха, державшая въ одной рукѣ кувшинчикѣ, въ друг-
ой кленовую ложку; немного поодаль сидѣлъ Петръ. Но-
люживъ голову между ладонями и уперши локти въ ко-
лѣни, онъ не раздѣлялъ, казалось, трапезы: ложка его
лежала подлѣ на травѣ.

Когда Дарья подопила къ ветелкѣ, ей послышалось, что
старики увѣщевали въ чемъ-то сына.

— Хлѣбъ да соль, тихо сказала она, останавливаясь
на закрαιнѣ ямы.

— А, Дарьюшка! спасибо тебе, спасибо!.. вымолвилъ
Демьянъ, опрокидывая ложку.—Изъ деревни, что ли? мужу
обѣдъ несешь?..

— Здравствуй, касатка, перебила старуха, ставя въ
траву кувшинчикъ и приподымаясь на локѣ, — подь
къ намъ; я чай, измаялась, полемъ-то и дучи; подь,
вздохни...

— Спасибо, тетушка, я здѣсь посижу, отвѣчала Дарья,
отирая потъ, — мнѣ недосугъ, боюсь запоздать.

— Все одно, болѣзная, чтоъ тебѣ на солнышкѣ-то не-
чись, право, подь къ намъ, не запозлаешь.

— Вѣстимо, ничего, примолвилъ Демьянъ,— твой мужъ
упустилъ работу... вотъ Петруху посылали мы къ ручью
за водою, самъ видѣлъ: много еще у него непожатаго
хлѣба; я чай, работаетъ себѣ, все къ вечеру поспѣть хо-
четъ... останься съ нами безъ опаски, къ тому не всѣ
еще и обѣдаютъ, рано...

Побѣденная частію зноемъ, частію лаской, Дарья по-
тихопечку спустилась подлѣ Петра, который молча далъ
ей дорогу, и, бережно уложивъ выбочку въ траву, усѣ-
лась подлѣ стариковъ. Поднявъ глаза, она увидѣла надъ
собою одинъ лишь окрани межевой ямы, г.лухо заросшія
травою, синее необ и верхушку ветлы.

— Ты, касатка, поближе къ намъ сидѣ отъ солнышка,
сказала старуха.—Что, спитъ? прибавила она, приклады-
вая сморщенную ладонь къ людямъ.

— Спить...

— Эй, Дарьюшка! произнесъ Демьяпъ, подавая ей краю-

— 345 —

ху съ отрѣзаннымъ ломтемъ, въ которомъ виднѣлись раз-
рѣзанныя на-двое зёрна. — не хочешь ли надломить съ
нами хлѣбца святого? Хлѣбецъ мягкій, нынѣшній; отвѣ-
дай; ты, я чай, нынѣшняго-то еще не пробовала; всего
третьяго дня помолотились...

— Нѣтъ, спасибо, родные, отвѣчала Дарья, качая го-
ловою,—что-то не хочется.

— Можетъ, тебя тюрька наша приглянулась?.. нà, бери
ложку...

— Нѣтъ, благодарствуй, родной, повторила она, про-
должая качать головою.

— Что такъ? аль у васъ опять не вѣсть что съ мужемъ
вышло?.. Вѣстимо, недобрый человекъ, что говорить, съ
нимъ живучи много быды напринимаешься. Эхъ! жаль
мнѣ тебя: баба-то ты больно покорливая... была бы моя
сила, ей-ей, не пожалѣлъ бы его!..

Дарья закрыла лицо ладонями и продолжала качать
головою.

— И-и-и... полно, полно, касатушка, заговорила ста-
руха, замѣтивъ слезы между сухощавыми нальцами бабы,—
гореваньемъ не пособишь, не убивайся такъ-то понапрасну,
не томи себя тоскою; полно, прибавила она, отводя ей
руку отъ лица.

— Вѣстимо, гореваньемъ бѣдѣ не пособишь, перебилъ
Демьянъ, не зная уже, что бы такое вернуть въ утѣ-
шенье.

— Полно, касатка, по комъ бѣда-бѣдовая не ходила,
продолжала старуха, махая мужу, чтобъ онъ замол-
чалъ,—я не къ слезамъ говорю тебя; авось создастъ Го-
сподь, выйдетъ тебя перемѣна; добръ отецъ до дѣтей,
добръ и Богъ до людей! Какіе еще твои года!.. Вотъ
Господь утѣху послалъ тебя, присовокупила она, указы-
вая на люльку, — не убивай такъ-то, Дарья, своего здо-
ровица некрѣпкаго...

— О-о-охъ! говорила, рыдая, Дарья, — я о немъ-то и
сокрушаемось... сдается мнѣ, не жить ему, тетушка...

— И-ихъ, полно, болѣзная! во всемъ святая власть
Божья... не попуститъ Онъ тебя такого горя... за что?

— Вѣстимо... Э! чего не было, смекай да подумывай,
а будетъ, не будетъ—темный человекъ,—не распознаешь,
началъ было Демьянъ.

— У кого пѣту своей кручины, перебила старуха,
отстраняя руку мужа,—у всякаго свое,—въ лесу не безъ

— 346 —

звѣря, въ людяхъ не безъ лиха, касатушка; вотъ и мы:
жили-жили, лиха не чал, а привелось горя отвѣдать, —
накликали обѣду...

— Да, Дарьюшка, привелось и намъ почесать заты-
локъ, вымолвилъ Демьянъ, — обѣда не больно, чтобы ве-
лика... Мы Господомъ Богомъ очень довольны и, встаючи
и ложаючи, благодаримъ Его; а все худо... Полно рю-
мить; послушай, что я тебя скажу, сами нынче только
провѣдали: спасибо еще сватъ Гаврило навелъ...

Тутъ Ценнъ, сидѣвший во все время неподвижно, легъ
грудью на-земъ и, уперевъ раскраснѣвшееся лицо въ
шапку, прикинулся спящамъ.

Дарья медленно подняла заплаканные глаза свои и
устремила ихъ сначала на парня, потомъ на обоихъ ста-
риковъ.

— Да, подкузьми! насъ Никаноръ Пванычъ, чтобъ ему въкъ отъ добрыхъ людей добраго слова не слыхать, началъ Демьянъ.

— Слышь, — лихорадица истрепи его, окаяннаго! — пле-
мянника своего за Карпову Парашку хочетъ засватывать,
перебила съ жаромъ старуха, — самъ вишь Гаврилѣ ска-
зывалъ. А все на зло, ей-Богу, на зло, родная, продол-
жала она, разгорячалась болѣе и болѣе, — видитъ Богъ, и
въ мысляхъ прежде не держалъ; провѣдалъ онъ, что мы
мѣтили на дѣвку, да въ отместку, что корову ему не
продали, и хочетъ у насъ отопить ее... Вотъ како горе
пало на насъ... а мы, признаться, на дѣвку-то больно по-
зарились: дѣвка хороша; гдѣ искать, и сами теперь не
знаемъ; изъ своей деревни все лучше: знаешь, кого бе-
решь въ домъ...

— Онъ, можетъ, еще отступится отъ нея... проговорила
Дарья, взглядывал украдкою на Петра.

— А лихъ его знаетъ! возразилъ Демьянъ, — сватовъ,
вишь, засылать хочетъ, сказывать Гаврило, — такой-то
пропастный... сто рубленъ бы правилъ съ того, кто ро-
дилъ его недобраго...

На этомъ мѣстѣ Демьянъ и всѣ присутствующіе были
прерваны громкимъ говоромъ, раздавшимся надъ ихъ го-
ловами.

Поднявъ глаза, они увидѣли нѣсколькихъ мужниковъ и
бабъ съ вилами и косами на плечахъ, остановившихся у
закранныхъ ямы.

— Вишь куда заталились! здорово, свать Демьянъ!

— 347 —

здравствуй, тетка! э, Дарья, ты какъ здѣсь? я, чай, вамъ податно тутъ отдыхать-то въ холодкѣ?.. заговорили они въ одно время.

— Здорово, братцы! куда? отозвался Демьянъ, привставъ на ноги.

— Порѣшили, свать, свой х.п. йъ, — идемъ къ Карну,— звалъ на помочь, хочетъ заразъ убѣрать нынче послѣдній снопъ съ поля... А ты какъ, свать,— убрался?

— Нетъ еще; сдается, нынче совѣтъ покончимъ...

— Богъ помочь!..

— Спасибо, братцы!..

Женцы и жницы встяхнули косами и, распрощавшись съ Демьяномъ и его хозяйкой, пошли полемъ, затянувъ веселую пѣсню.

— Пора и намъ, сказатъ Демьянъ, взглянувъ на солнце,— вставай, Петруха; эй, ребята, полно вамъ... ишь развалились, и слышать не хотятъ,— вотъ то-то: ступай работать—брюхо болитъ,— ступай кисельѣсть... а гдѣ моя большая ложка?.. прытки больно... Ну, ну! полно валяться, ночью отдохнете...

— И мнѣ пора, вымолвила Дарья, припадая къ вызбочкѣ,— пособи, тетушка, поднять на плечи...

— Изволь, родная.

Дарья въвалила на спину люльку, взяла кувшинчикъ и коровай и, сопровождаемая семьею Демьяна, уже вооруженною серпами и граблими, выбралась на проселокъ.

— Смотри только, касатка, сказала старуха, отводя въ сторону молодую бабу,— не разставляй никому, что я тебя повѣдала про наше горе; огласка пуще всего...

— И, тетушка, кому мнѣ разсказывать! отвѣчала она, выразивъ печальную улыбку.

— Ну, то-то... я затѣмъ тебя и сказывала, касатка, что ты не станешь разносить по деревни,— ты баба смирная, не смутьянка какая... прощай, болѣзная, Господь съ тобою...

Старушка кинула ей головою, повернулась къ полю и, бормоча что-то сквозь зубы, поплелась за мужемъ и Нетромъ, которые шли какъ-то невесело другъ подлѣ дружки, поглядывая иногда на двухъ ребятишекъ, беззаботно прыгавшихъ между копнами.

Вскорѣ маленькая семенка достигла своихъ подводъ и принялась дожинать остающуюся рожь, не разгибая спины.

— 348 —

VI.

Въ селѣ, весной, при мѣслѣ, Спокойно спить крещеный міръ; Вдоль улицы нашъ молодецъ Идегъ самі-іругъ съ сœѣдкою; Промежъ себя ведутъ они О чемъ-то рѣчъ хорошую.

Кольцовъ.

Уже вечерѣло, когда принялись они накладывать по-
слѣдніе снопы.

— Готово? спросилъ Демьянъ, затягивая конецъ ве-
ревки, которую перекинулъ ему сынъ черезъ возь, навью-
ченный до верху.

— Готово.

— Съ Богомъ! да смотри, Петруха, какъ станемъ изъ рощи спускаться, поддерживай лѣвый бокъ; трогай! пора, пойдемъ, старуха... Эй, ребята! полно вамъ баловать съ жеребенкомъ; домой! ишь всѣ убираются съ поля...

И, въ самомъ дѣлѣ, по всѣмъ концамъ необозримой ло-
щины тянулись высокіе возы съ рожью; за ними брели
толпы поселянъ въ облыхъ рубашкахъ, съ граблями и
косами на плечахъ. Солнце медленно спускалось за рощу,
обливая поля, народъ, подводы, всю окрестность пурну-
ровымъ свѣтомъ; огненное небо было чисто и ясно; не-
смѣтные рои комаровъ и мошекъ кружились въ тепломъ,
тихомъ воздухѣ. По всей лощинѣ неслась звонкая пѣснь,
начинавшаяся у рощи, куда отовсюду стекались бабы и
дѣвки. Пѣсня съ каждою минутой раздавалась громче
и громче. Толпа, собравшаяся у рощи, видимо стущалась
вокругъ возвъ, которые постепенно останавливались одинъ
за другимъ.

— Ай да дѣвки! какъ знатно пѣсни играютъ!.. восклик-
пулъ Демьянъ, выравниваясь съ толпою и останавливаясь
подлѣ возвъ, которые захватывали весь проселокъ.

— Дѣлать, знать, нечего: ишь орутъ, словно шальныя
какія... проворчала старуха.

— О-ге-ге! Да онъ, должно быть, не снопъ ли наря-
жаютъ, продолжалъ Демьянъ, придерживая лошадь и вы-
тягивая впередъ шею.

— Ну, чего ты, дурень, остановился? Ступай, ступай...
что глаза-то выпучилъ, словно баранъ на гумно... эка не-
видаль какая! сказала старуха, недовольное расположеніе
которой, казалось, усиливалось съ часу на часу.

— 349 —

— А тебя что?.. Петруха, полно ее слушать, старую пойдемъ, поглядимъ, произнесъ Демьянъ, заглядывая въ густую толпу.—Ребятишки! Э! Да они ужъ тамъ,—ай-да молодцы! Пойдемъ, Петруха!..

Ни, не обращая вниманія на брань жены—такъ сильно забирало его любопытство,—онъ привязалъ вожжи къ возу и протискался въ народъ вмѣстѣ съ сыномъ.

Посреди кружка, пестрѣвшаго шитыми рубахами, платками, передниками, стоялъ высокій возъ съ рожью, перетянутый крестъ-накрестъ веревками и запряженный двумя лошадьми. Подлѣ него нѣсколько разряженныхъ баю и дѣвокъ съ визгомъ и хохотомъ возлились вокругъ тучнаго снона: кто повязывалъ его макушку платкомъ, кто натягивалъ на него рубаху. Это былъ „именинникъ“, какъ называютъ въ простонародьи сношъ, связанный изъ постельныхъ пучковъ ржи, собранныхъ въ полѣ.

Пѣсни оглушали присутствующихъ.

— Экія чудныя! твердилъ Демьянъ, надрывалось со смѣху.— Петрушка, глядь, словно бабу сдѣлали, ей-ей, бабу, ни дать, ни взять, бабу... ай да дѣвки!

Но Петръ уже пи на что не обращалъ вниманія; потупя голову, онъ исподлобья, словно прикованный, глядѣлъ на старостину дочку, виднѣвшуюся съ того мѣста въ толпѣ дѣвокъ.

— Кому садиться на возъ? Дѣвки, ступайте всѣ сюда! кричала солдатка Домна, суетясь съ огромнымъ вѣнкомъ, сплетеннымъ изъ колосьевъ, цвѣтотѣ и травы.—Кому на возъ? Выходите... чего заспесившись? Набы, погодите пѣсни играть, изъ-за васъ ничего не слышно.

— Ступайте, дѣвки... что жъ вы, эй! Пора, не ночи здѣсь ждать, заговорило нѣсколько голосовъ.

— Ну, чего прячетесь? Экія! продолжала Домна.—Э, коли спесивитесь, пустите меня: я сяду... никто не хочетъ?

— Нѣтъ, нѣтъ, Карпову Парашку пустите, Карпову Парашку на возъ къ именинику! отозвалось разомъ нѣсколько тоненькихъ голосовъ.

И почти въ ту же минуту дѣвки съ крикомъ вытащили на середину кружка стройную, осанестую дѣвушку въ синемъ сарафанъ, съ алымъ платкомъ на головѣ, обхватывавшимъ кругленькое, загорѣлое личико съ карими глазами и длинными рѣсницами. У Петрухи заколохнуло на сердцѣ.

— 350 —

— Пѣтъ, дѣвки, пустите меня, я не хочу, пусть Домна сядетъ, говорила Параша, выбиваясь изъ рукъ подругъ, которыя тащили ее силою кѣ возу.

— Садись, садись! закричалъ весь кружокъ.—Садись... чего артачишься! Изъ-за тебя дѣло стоитъ... полно тебя ломаться... Домна, надѣвай ей вѣнокъ на голову; тащите именникка на возъ; тащи его, ну, дружи! Держи его, держи, мотри, крѣпче, Парашка, не то свалится на косогорѣ, держи, не урони! кричали отовсюду, махая руками дѣвушкѣ, которая усаживалась на макушкѣ воза, придерживая одной рукой пестрый вѣнокъ надъ румянымъ своимъ личикомъ, другою—наряженный снопъ.

— Ну, трогай, что ли, съ Богомъ, съ Богомъ! О-о-о!..

И возъ, поскрипывая и покачиваясь изъ стороны въ сторону, покатился по проселку; впереди его, словно лебединое стадо, плавно выступали бабы, парни и дѣвки, съ граблями, вилами и косами, сверкавшими какъ золото на заходящемъ солнцѣ; громкая пѣснь ихъ, посреди которой мѣрно звякали удары въ обломокъ косы, далеко огласила окрестность. По сторонамъ бѣжали, хлопая въ ладоши, съ приплясомъ и кривляньемъ, ватаги мальчишекъ и дѣвчоноцъ, размахивая пучками цвѣтовъ и кобосьевъ; позади, за другими возами, тащились, припадая съ ноги на ногу, отцы, сѣдые старики-дѣды и люди степенные.

Смуглыя лица ихъ, покрытыя нопомъ и морщинами, сіяли довольствомъ и радостью.

И какъ не порадоваться! Недаромъ молвится: мужичокъ пашетъ плачучи, а жнетъ скачучи! Забота теперь какъ съ плечѣ долой; хлѣоба святого уропѣлось въ волюшку. Онъ станетъ дешевле; э, гдѣ жъ теперь заботушка? Ужъ не объ умолотѣ ли, когда изъ-за кактаго гумна, надъ плетнями, перевитыми хмелемъ и травами, глядятъ, словно Божьи гости, ряды остроконечныхъ скиртъ-кормилицъ! И вотъ, прислушиваясь однимъ ухомъ къ размашистой пѣсѣ, другимъ къ веселому скрипну тяжелыхъ телѣгъ, навьюченныхъ снопами, ведутъ они мирную рѣчь свою о жатвѣ, покосахъ и защвахъ...

А между тѣмъ въ это время старуха Демьяна была уже давно дома. Недовольное расположеніе духа, казалось, все еще не покидало желтоватаго лица старушонки; она поминутно выбѣгала за ворота, заглядывала на улицу, съ сердцемъ отмахивалась отъ жуковъ, которые то и дѣло

— 351 —

ударяли ее со всего размаху по лицу, и вновь высовывалась заботливо на улицу. Но не пѣсни приближающихся жницъ, ни повѣдъ „именинника“, начинавшій показываться изъ рощи, были тому причиной. Старушка не обращала на нихъ ни малѣйшаго вниманія. Она глядѣла въ другую сторону, къ высокому берегу рѣки, надъ которымъ начинало ккубиться облако пыли. Наконецъ, старушка отворила настежь ворота и побрела къ нему навстрѣчу. Вскорѣ облако, охваченное солнцемъ, расширилось и сквозь золотую ткань пыли показались рогатыя головы, послышалось мычанье; олиже — мельклули изъ-за него старый пастухъ съ свякою лаптей и худенькій мальчикъ съ котомкой; еще олиже — и все стадо съ ревомъ и грохотомъ ринулось на мостъ. „Лицо старушки пронеслилось, когда она увидѣла впереди всѣхъ бѣлую свою корову.

— Аль времечко выглядываешь, тетка? спросилъ пастухъ.

— Да, родной, завтра посушить конопли хотѣли, слава те Господи!

— Да, будутъ вѣдра, произнесъ старикъ, — бѣлая корова впереди всѣхъ бѣжала; ужъ такая-то она у тебя, тетка, прыткая, никакъ не угоняешься за нею, здорова больно.

Старушонка поспѣшила отплюнуться, а старикъ тѣмъ временемъ кинулся сломя голову за стадомъ, которое смѣшалось и сбилось, набѣкавъ прямешенько на повѣдъ „именинника“, въѣзжавшій на улицу изъ противоположнаго конца деревни.

Крики, пѣсни, ревъ, блѣянье,— все это разомъ смѣшалось вмѣстѣ. Много трудовъ стоило старушки отыскать посреди этой кутерымы мужа; еще труднѣе было ей добраться до Петра, который, затесавшись въ самую середину толпы, шелъ, вздернувъ голову кверху, ничего не слышалъ и не отнималъ глазъ отъ Парашки. Наконецъ, коп-какъ, съ помощью толчковъ и брани, она потащила ихъ домой, заставила убрать воза и усадила за ужинъ.

Въ деревнѣ становилось, однакожъ, тише и тише: хозяйки разогнали стадо по дворамъ; мужья и дѣды, утолченные знойнымъ трудовымъ днемъ, покидали одинъ за другимъ улицу; кой-той на заваленкахъ оставались лишь парни да дѣвки, по и тѣ, впрочемъ, скоро разбрелись, такъ что, когда сумерки окутали деревню, серебряный мѣсяцъ, выкатившійся изъ-за рощи, освѣтилъ уже совсемъ нустую улицу.

— 352 —

Все спало.

— Что ты, Петруха? вымолвилъ Демьянъ, вскидываясь внезапно отъ сна.

— Ничего, батюшка, отвѣчалъ тотъ, проворно подбирая ноги, которые севъилъ было съ полатей.

Прислушавшись къ храпѣнью отца, раздавшемуся почти вслѣдъ за пробужденіемъ, онъ потихонечку началъ спускаться по стремешкамъ съ полатей, останавливаясь при каждомъ шорохѣ, и, наконецъ, выбрался на крылечко. Вся забота состояла теперь въ томъ, чтобы отворить заднія ворота въ огородъ, перелѣзть черезъ плетень и выбраться на зады безъ малѣйшаго шума. Къ счастію, все прошло какъ нельзя лучше; собака не шевельнулась. Очутившись въ густой тѣни, бросаемой крестьянскими гумнами, Петръ попалъ на тропинку, вьющуюся между глухо разросшегося кранивой, и пошелъ еще бережнѣе. Онъ зналъ, что многіе изъ мужиковъ спали теперь въ ригахъ. Встрепенется ли заснувшая птица, крикнетъ ли коростель въ болотной осокѣ, Петръ уже припадетъ въ траву, пришится словно куропатка, когда всматривается въ нее огненный глазъ легавой собаки.

Такимъ образомъ достигъ онъ рѣчки, обогнулъ берегъ и очутился на-задахъ другой половины деревни.

— Что за диво! Тамъ темно, хоть глазъ выколи,— здѣсь словно днемъ: виднымъ-виднешенько, прошепталъ Петръ, взглянувъ на мѣсяцъ, который обливалъ съ этой стороны поля и гумно голубовато-серебрянымъ свѣтомъ.

Ночь была чудная! Звѣзднсе небо казалось еще необъятнѣе и шире. Теплый воздухъ былъ такъ тихъ, что малѣйшій звукъ въ отдаленіи, сухое дребезжанье телѣги, катившейся Богъ вѣсть гдѣ, по пыльной дорогѣ, говоръ запоздалыхъ жнецовъ за рощей—доходили четко и ясно, какъ будто все это происходило у окопцы.

Но Петръ уже ничего не замѣчалъ; затаивъ дыханіе, стоялъ онъ передъ высокимъ плетнемъ, изъ-за котораго выглядывалъ черною бахромою конофлянникъ старосты.

Взобравшись кей-какъ на плетень, Петръ оглянулся на стороны; въ сторонѣ послышался шорохъ... Онъ рухнулся сломлѣ-голову въ конофлянникъ, закрылъ глаза и не двинулъ ни однимъ членомъ.

— Петруха, ты? произнесъ шопотомъ чей-то голосъ.

Петръ поднялъ голову и увидѣлъ шагахъ въ трехъ Па-

— 353 —

рашу, которая шла къ нему, отслоняя одной рукой стволы коноплей, другою боязливо указывая ему на кровлю отцовской избы. Мѣсяцъ свѣтилъ ей прямо въ лицо.

— Молчи, молчи, говорила она, удерживая парня, который, не обращая ни на что вниманія, кинулся къ ней павстрѣчу, — отецъ спитъ въ каморкѣ,— смерть страшно: того и смотри, услышитъ...

Они молча прошли нѣсколько шаговъ и остановились подъ высокой рябиной, которая окутывала черною тѣнью плетень и часть конопляпника.

— Ну, что, Параша, ты, я чай, все... слышала? спросилъ несовсѣмъ твердімъ голосомъ парень.

— Слышала, Петруша... не знаю, что и дѣлать, отвѣчала она, опуская руки.

— Какъ не знаешь? живо подхватилъ парень.—Стало, тебя все одно! Я изъ-за горести свѣта не вижу, отбился отъ сна, отъ ёды, а тебя все одно...

— Что жъ мнѣ дѣлать, коли отецъ приневоливать станетъ... Вотъ ты какой... Петруша, прибавила она съ упрекомъ,— чѣмъ бы пожалѣть меня, горькую... а отъ тебя только и слышишь попреки...

— Полно, перестань, Параша, живо подхватилъ Петръ,— не серчай на меня; я и самъ не знаю, что со мною приниччилось; не тоскуй такъ-то, у меня и безъ того все сердечко изныло... Вотъ послушай, что я тебя скажу, продолжалъ онъ, робко взявъ ее за руку,— слышь, что ли, Параша?

— Слышу, отвѣчала она, прижимаясь къ парню и стараясь улыбнуться.

— Ты говоришь: отецъ приневолить; нѣть, не приневолить, когда ты просить станешь... Что онъ тебя за злодѣй! Ты у него всего одна, какъ перестъ...

— Да что жъ я ему скажу?

— Любъ я тебя, Параша? спросилъ неожиданно Петръ, взглядывая ей въ лицо.

— Какъсь, пуще отда родного и матери, Петруша! отвѣчала она, наклоняясь къ парню.

— Ты бухнись имъ въ ноги, продолжалъ онъ, обнимая дѣвушку,— скажи: родные вы, молѣ, мои, я одна у васъ, вы один у меня, не губите вы меня, дайте хоть пожить маненько на обломъ свѣтѣ, чтобы знала я, что за радость жить съ вами; буду служить вамъ вмѣсто батарѣчки, все стану работать и ни охну, ни застону!.. Сдѣ-

Сочиненіа Л. В. Григоровича. Т. І.

23

— 354 —

лай, только повременили бы они до осени да слова не
тавали Никанору; выгадай только времечко; а ужъ я
охулки на руки не положу; поколь мочь и сила будутъ,
стану работать, да денегъ наживать къ той порѣ; сама
ты вѣдаешь: мать моя не прочь отъ этого дѣла; она намъ
подсобить уломать отца.

— Ему-то что идти противъ нашего счастія? возразила
Параша.—Нешто я въ чемъ не по нраву пришлась ему?..

— Ну, вотъ поди жъ ты? сказали Петръ, досадливо
трехнунъ головою.—Сколько разъ говорилъ, что ты дѣвка
хорошая, какъ передъ Богомъ!.. Да заартачился продать
Никанору корову; слово за словомъ, повздорили, нѣтъ да
нѣтъ, изъ этого-то и дѣло все вышло... Никаноръ на злѣ
му хочетъ сватать за тебя Игнатку... теперь вiszъ отнѣ-
кивается брать у меня работу; да это куда бы ни шлю:
я снесу въ Емельяновку—тамъ возьмутъ; денегъ на вы-
купъ станетъ.

— Ну, а коли отецъ твой не послушаетъ матери: по-
артачится продать Никанору корову, а тотъ зашлетъ
сватовъ?

— Нѣтъ, уломаемъ... Господь не попуститъ такого грѣха.

— А пу, какъ не уломашь... тогда что?..

— Тогда... если ты пойдешь за Игнатку, прощай, Па-
раша! прощай навѣки!.. пойду изъ деревни куда глаза
глядятъ, загублю свою голову...

— Нѣтъ, Петруша, чтобъ мнѣ свѣта Божьяго не ви-
лать.—не пойду ни за кого окромѣ тебя; лучше весь вѣкъ
въ девкахъ просижу по тебе плачучи...

Въ сторонѣ поспышался легкий шорохъ. Оба притап-
лись за рябines.

— Слыши, Петруша?.. шепнула она, робко озираясь и
дрожа какъ осиновый литье.

— Слышу... никакъ собака... не бойся...

— Охъ, нѣтъ, не отецъ ли... Смерть боюсь, Петруша,
ступай лучше... ступай скорѣе... неравно еще застанешь...

— Не бойся, ничего, говорилъ парень, прижимал ее
къ себе крѣпко-пакрѣпко.

— Нѣтъ, оставь, оставь, шептала она, упирались, что
сыть мочи, руками въ грудь парня,— застанешь, осерчаетъ
такъ, что слова мон въ прокъ не пойдутъ... этой ты какой!..
пусти!

Она выр宣ась изъ рукъ его, нагнула голову и пусти-
лась тѣсъ огняки.

— 355 —

— Прощай, Параша, шенуньль Петръ, выглядывая изъ-
за плетня, черезъ который успѣлъ уже перемахнуть.

— Кто тамъ? послышался въ эту минуту хрипливый го-
лосъ изъ каморы.

Петръ не дослышалъ далѣе: онъ летѣлъ уже стрѣлою
по задамъ, придерживаясь къ плетнямъ, чтобы оставаться
въ тѣни, которую начинали бросать теперь и съ этой
стороны крестьянскія гумны.

— Экъ его, старый хрычъ, чуткой какой! вымолвилъ
онъ, останавливаясь у берега, чтобы перевести духъ. —
Ладно, выходи теперь изъ каморы,—много возьмешь!. Э,
э! вонъ ужъ мѣсяцъ-то гдѣ, прибавилъ онъ, оглядывая
синее небо, начинавшее бѣднѣть на востокѣ; —мы и не
примѣтили времечка; должно быть, скоро свѣтать начнетъ...
не хватились бы дома!..

Сказавъ это, онъ снова пустился въ дорогу и, немного
погодя, очутился въ отцовскомъ огородѣ, между тѣнными
рядами капусты, огурцовъ, луку и картофеля, залитыхъ
серебрянымъ свѣтомъ мѣсяца, тихо катившаго по синему
звѣздному небу.

VII.

Вѣдь ужъ лѣто прошло,
Вѣдь ужъ осень на дворъ
Черезъ прясло глядить.

Колцовъ.

— Экіе холода пошли! въ избѣ донимать стало!.. гово-
рилъ Демьянъ, выходя ранымъ-рано на крылечко и ку-
таясь въ кожухъ, наброшенный на плечи. — Якій, запоз-
дали мы добре съ капустой, того и смотри прохватило
ее нынче морозомъ, прибавилъ онъ, спускаясь на дворъ,
покрытый застывшею грязью. Опъ направился прямо къ
огороду, но, проходя мимо кѣти, не утершѣлъ-таки, чтобы
не остановиться передъ коровой, предметомъ столькихъ
толковъ и зависти.

Кромѣ пятка оведцъ, барана и коровы, въ кѣти нахо-
дился еще новый жилецъ — рыжая телочка съ бѣлыми
отмѣтинами на лбу и бокахъ, которую не переставала
облизывать Демьянова любимица. Мужикъ поглядѣлъ спа-
чала на мать, потрепалъ ее по ребрамъ, потомъ прилас-
калъ дочку и, усмѣхнувшись самодовольно, пошелъ къ
заднимъ воротамъ, не переставая ухмыляться въ бороду.

Вступивъ въ огородъ, опъ не безъ сожалѣнія увидѣлъ

23*

— 356 —

побѣлѣвшіе ряды капусты, поднялъ голову — и остановился, пораженный страннымъ зрѣлищемъ. Огромная старинная ветла, глядѣвшая изъ-за солѣдняго плетня, была усѣяна вся, снизу до верху, ласточками; даже плетень и кровля солѣдняго амбара были покрыты ими такъ, что казались совершенно черными. Демьянъ пританлся за уголь и сталъ глядѣть. Ласточки слетались отовсюду цѣлыми стаями; мало-по-малу онъ усѣлись и успокоились: мертвое молчаніе воцарилось между ними; такъ прошло несколько минутъ — и вдругъ всѣ, сколько ихъ ни было, защебетали въ одно время, замахали крылышками и разомъ понеслись къ югу, наполнивъ воздухъ своимъ крикомъ.

— Что за диковина! произнесъ Демьянъ, слѣдя съ недоумѣніемъ за темнымъ облакомъ ласточекъ, постепенно уменьшавшимся въ сѣромъ небѣ, — ужъ не къ отлету ли въ теплую сторону собрались онъ сюда?.. А можетъ статься и то правда: время позднее, заключить онъ, возвращаясь на дворъ.

Онъ отвязалъ лошадей, отворилъ переднія ворота и, пропустивъ уздечки въ лѣвую руку, вышелъ на улицу.

Было еще очень рано. Сѣрое, туманное небо, различавшее грустный свѣтъ на окрестность, свидѣтельствовало однакожъ, что солнце показалось надъ горизонтомъ. Все вокругъ безмолвствовало. Казалось, какъ будто все живущее уже давно попряталось отъ стужи въ избенки, подъ теплія овчины и кожухи; у черныхъ заваленокъ, перепутанныхъ поблекшею, косматою травою, не было видно ни сохи, ни бороны, ни телѣги; вся дѣятельность обозначалась возвышавшимся кой-гдѣ у воротъ ворохомъ хвороста, да дымкомъ, который начиналъ тянуться сизою струйкой изъ двухъ трубъ, прикрытыхъ горшечками.

Демьянъ достигалъ уже конца деревни, когда до слуха его несожиданно коснулись глухіе стоны и вошли. Онъ сталъ прислушиваться. Вошли выходили изъ крошечной избенки, объ одномъ волоковомъ окнѣ, перекосившейся на одну сторону и глядѣвшей невыразимо печально.

Демьянъ вспомнилъ тогда, что наканунѣ у Дары умеръ ребенокъ. Двигимый любопытствомъ, онъ подошелъ къ избѣ и приложилъ бороду къ окну, стараясь разглядѣть, чтіо тамъ происходило. Ничего, однакожъ, не увидѣлъ мужикъ; темно и мрачно было въ избушкѣ; глухія причитанья Дары, сопровождаемыя рыданіями, одни наполнили бѣдную, полуобвалившуюся лачужку.

— 357 —

— Дитятко мое! милка моя! плакала она нараспѣвъ. — Охъ! горе мое, горькое горюшко... И нѣтъ уже дитятка моего! нѣтъ бѣлаго селезня!.. Кого мнѣ прибаюкать на плечѣ моемъ? Бывало, забуду истому злую, нагнусь, возьму тебя на руки... Дитятко мое! надежда моя! Егорушка! бѣлянушка!.. охъ, прости Господи, горе мое, оторвалось мое сердце, осиротѣла грудь моя и молочко твое при- сохнетъ; пуста телерь твоя выбочка! охъ, горе мое, горе мое! забуду, что пуста она, твоя выбочка, и стану качать ее, тебя вспоминаючи!..

— Полно, касатушка, полно, сердечная, не убивайся такъ-то, грѣшно передъ Господомъ... повторялъ вслѣдъ за тѣмъ чей-то ласковый голосъ.

— Э! старуха моя ужъ тамъ! вымолвилъ Демьянъ, отходя прочь,—такъ, такъ, вотъ и вѣдра наши стоять у воротъ.—Должно быть за водой шла, да завернула про- вѣдать горющицу, присовокупилъ онъ, направляясь къ рѣкѣ, сверкавшей какъ темное лезвье стали въ почер- нѣвшихъ берегахъ.—Эхъ, жаль бабу-то! добрая, смирная баба такая... Да чтò станешь дѣлать! не стоять знать у ней робяты... вотъ ужъ третьяго на моей памяти хоро- нить... жаль, право, жаль!..

Напоивъ лошадей, Демьянъ подобралъ уздечки и на- чалъ подыматься по скату берега.

Навстрѣчу ему попалась жена съ коромысломъ и ведрами на плечахъ; желтое ворчливое лицо ея было на этотъ разъ кротко и спокойно.

— Ногоди меня, Демьянычъ, я воды зачерпну, пойдемъ вмѣстѣ, сказала она, проводя рукавомъ по лицу.

Мужикъ остановился, поглядѣлъ ей вслѣдъ и почесаль газылокъ. Немного погодя, старушка, переваливаясь съ ноги на ногу подъ тяжелыми вѣдрами, нагнала мужа, и они пошли рядышкомъ.

— Эхъ, бабу-то жаль, ишь какъ ее убивается! вымол- вилъ Демьянъ, взглядывая на избенку Дарьи, изъ которой все еще раздавались стенанія и голошенье.

— О-о-охъ! горькая-то наша долюшка! произнесла ста- руха, кротко опуская голову. — Охъ! скоро и мнѣ, горе- мычной, приведетъ Господь такъ-то плакаться...

Тутъ она остановилась, устремила съ мольбою запла- каниые глаза на мужа и сказала съ упрекомъ:

— Демьянычъ, а Демьянычъ, полно тебѣ артачиться!..

Демьянъ также остановился, поднялъ голову къ сѣрому

— 358 —

небу, гдѣ тянулась длинаная вереница журавлей, и сдѣлалъ видъ, какъ будто ничего не слышитъ.

— Демьянычъ, аль сердца въ тебе нѣ тути? продолжала старуха, ставя на-земь вѣдра и скрестивъ руки.—Опостыли мы тѣбѣ, что ли?.. Всю осень, почитай, плачусь надъ тобой; полно тѣбѣ спесниться: продай ты ее...

— Чтой-то за диво, какъ они низко летятъ нынче... пробормоталъ мужикъ, не отрывая глазъ отъ журавлей.

— Демьянычъ, а Демьянычъ... затрубить ты насъ хочешь, что ли? чѣмъ погрѣшились мы передъ тобою?.. взмолился, касатикъ... продолжала старуха, дергая его за ру-кавъ кожуха.

— Эхъ-ма! вотъ привязалась... вымолвилъ Демьянъ по-лушутливо, полусердито. — Ну, чего тѣбѣ? Чего вѣдра-то поставила?.. пойдемъ!..

— Не пойду, касатикъ... охъ, не сонду съ эвтаго мѣста, пока не отойдетъ у меня сердце... Батюшка, родной мой, отецъ ты нашъ, Демьянъ Васильичъ, сказала старуха и вдругъ ударилась съ воплемъ ему въ ноги.

— Что ты, дура-голова, ишь нашла гдѣ мѣсто... при людяхъ-то... аль срама нахлебаться хошь? вставай, говорятъ... одурь взяла тебя, что ли?

— Охъ, нѣтъ, кормилицъ, не встану... охъ, не встану... силушки моей нѣ тути; не встану, пока не взмолуешься... Что она тѣбѣ полюбилась? напустилъ, знать, на тебя лихой человѣкъ, выманилъ лестію изъ тебя душу... Самъ ты, родной, въ Сножинки горевалъ объ эвтомъ горѣ... а теперь твои же рѣчи въ-забыть пошли!..

Демьянъ, видя, что дѣлать было съ ней нечего, плюнулъ на сторону и пошелъ скорыми шагами к дому. Но не успѣлъ онъ запереть воротъ, какъ уже старуха нагнала его.

— Демьянычъ, аль взаправду души въ тѣбѣ нѣ тути! воскликнула она, ставя опять ведра на-земь, — аль опостыло тѣбѣ родное дѣтище? Отшатнись ты отъ нея, Господь съ нею! пужко окромѣ ся другой не найдемъ...

— Отвижись ты отъ меня, Христа-ради! ну, чего тѣбѣ, въ самомъ дѣлѣ, отъ меня надыть? сказали Демьянъ такимъ голосомъ, какъ будто о-сю пору невдогадъ ему было, о чемъ говорила старуха, и между тѣмъ не переставая взглядывать украдкою на корову, которая, показавъ надъ плетнемъ бѣлую свою голову, отозвалась протяжнымъ мичаньемъ.

— 359 —

— Слышь, слышь, касатикъ, завопила старуха, живо размахивая руками.—Слышь, она сама чуетъ смерть свою, сама просится со двора вонъ... Кормилецъ, нынче и листъ-то ишь его какъ поздно не спадаетъ съ дерева: по всему, быть мору. Вотъ, родной, чтобъ мнѣ нечистый пригрезился, если воронъ не перелетѣлъ нашъ дворъ намедни... ужъ такъ-то каркаетъ! Она сама чуетъ свою ногибель; чтò тебя въ ней прибыли, коли она хвостъ откинетъ, коли сгинетъ у насъ весь скотъ до последней шерстинки, да ничегоонько не останется?..

Демьянъ покосился на корову и почесалъ затылокъ.

— Демьянъ Васильичъ, кормилецъ ты нашъ, не губи парня-то... за что? Продай ты ее Никанору! вопила жена, обливаясь слезами и снова бросаясь обнимать ноги мужа.

— Да, теперь продай; а не ты ли весной сама меня отговаривала... привередлива больно стала, вотъ что!..

О-охъ! вотъ то-то, отецъ родной, глупая-то дурость нах, охъ! отчаянно простонала старуха.

— И куда я пойду продавать? сказалъ Демьянъ, немного смягчаясь, — ну, куда?.. онъ самъ теперь се не возьметъ...

— Охъ, возьметъ, кормилецъ, право возьметъ; онъ самъ намедни сказывалъ свату Стегнью, что возьметъ...

— Да какъ же пойду я съ нею въ Бабурино... самъ по хотѣлъ, а теперь буду навязываться...

— Нѣтъ, касатикъ, не надыть ходить... я о томъ и молю тея нынче, что Никаноръ приѣдетъ сегодня объ нѣтъ раздавать пряжу... Полно тебя спесивиться... слышь, слышь, встъ такъ-то ни ночь, ни днемъ покою ему нѣтути, присовокупила она, указывая выразительно на нею, изъ ко.ной раздавались удары челнока и шумъ стана. — Совсѣмъ извѣлся парнюха... думаетъ работой по-собить, тея умилостивить, батюшка Демьянъ Васильичъ— совсѣмъ какъ есть присушила его дѣвка-то... охъ, пожа-лѣй ты его, не табашникъ онъ какой у тея, загубить парень свою голову, не прими грѣха на свою душу! Господи! святые угодники! неужто корова жалѣе ему родного дѣтища!..

Демьянъ хотѣлъ-было что-то сказать. но въ эту минуту на крылечке показался Петръ, и старикъ замялся.

Круглые, полныя щеки парня, въ самомъ дѣлѣ, немножко осунулись съ лѣта; онъ былъ блѣднѣе обыкновеннаго. Увидя старуху-мать на колѣняхъ передъ отцомъ,

— 360 —

Петръ сдѣлалъ движеніе впередъ, но старикъ предупре-
дилъ его.

— Подъ сюда, Петруха, сказалъ онъ, принимая свой
повседневный, шутливый голосъ и устремляя то на парня,
то на жену свои смѣющіеся, узенькіе глазки. — Вотъ ста-
руха наша примѣзалась ко мнѣ: продай да продай корову
Никанору... Что ты объ этомъ промолвишь?

— Что жъ, батюшка, отвѣчалъ запинаясь Петръ, —
продай...

— Он ли? смѣясь возразилъ отецъ.

— Вѣстимо, батюшка, не одна она на свѣтѣ... нонѣ,
слава Богу, годъ хорошій... къ веснѣ я заработаю еще
деньжонокъ,—купимъ другую...

— Э! не суми лапти сшить, не дравши лыкъ! этакъ,
пожалуй, про васъ не напасешься,—сегодня купи, а завтра
продай... Мякины нынче вволю, зачѣмъ ее продавать,
пущай ее постоить, потрата не больно велика...

— Ты самъ знаешь, зачѣмъ мы тебя въ этомъ утру-
ждаемъ, сказалъ Петръ, переводя духъ на каждомъ словѣ.

— Погоди, мы вотъ у кого спросимъ, произнесъ Демьянъ,
обращаясь шутливо къ двумъ парнишкамъ, которые вбѣ-
жали на дворъ, махая посинѣвшими отъ стужи руками,—
оба вы что-то хитро больно говорите... Что они скажутъ,
тому и быть... Ну, ребятишки, продать керову, аль нѣтъ?

— Продай, продай, касатикъ! прокричала старуха, ки-
даясь къ мужу.

— Продай, продай! закричали вслѣдъ за матерью ре-
бята, сами еще не смекая хорошенько, о чемъ шлю дѣло.

— Продай, батюшка, прибавилъ Петръ,—день и ночь
буду за тебя Бога молить...

— Продай, продай, татька! кричали мальчуганы, цѣп-
ляясь за отцовскій кожухъ.

Демьянъ тряхнулъ головою, нахмурилъ брови и, не
сказавъ ни слова, пошелъ къ князѣ; очутившись подлѣ
коровы, онъ принялся ее снова осматривать; ребята, жена
и Петръ послѣдовали за нимъ и не отнимали отъ него
глазъ. Мало-по-малу веселое выраженіе на лицѣ мужика
уступило мѣсто нерѣшительному и, наконецъ, упрямому
и недовольному.

Петръ былъ какъ на угольяхъ и вертѣлъ рукавомъ
рубахи; старуха стояла какъ стоочка, жалостливо новѣ-
сивъ голову и скрестивъ руки. Въ самую эту минуту за
воротами послышался женскій, дребезгащій голосъ:

— 361 —

— Тетка Анна, а тетка Анна! ступай вынеси мотки да коклюшки: фабрикантъ пріѣхалъ.

Сердце Петра и старухи болѣзненно, тоскливо сжималось.

— Демьянъ Васильичъ!.. начала было жена.

Но Демьянъ не дослушалъ ее; онъ вышелъ изъ клѣти, поднялъ голову къ сѣрому небу, откуда слышались отдаленные крики, и произнесъ съ разстановкою:

— Опять, никакъ, журавли летятъ... да, точно, вонъ, вонъ... Что это какъ они нынче низко летятъ... быть, стало, студеному времени...

— Батюшка, Демьянъ Васильичъ, полно теѣ умомъ-то раскидывать, завопила старуха, снова бросалась ему въ ноги,— когда я теѣя въ чемъ утруждала, али просила? батюшка, кормилецъ, взмилуйся надъ роднымъ дѣтищемъ!..

— Батюшка, продай ее взаправду, рѣшился, наконецъ, поддакнуть парень,— самъ вѣдаешь, какую мы терпимъ изъ-за нелю помѣху... вѣдь вотъ Никаноръ и работы моей не беретъ... куда я съ ней пойду?..

Демьянъ медленно надѣлъ кожухъ въ рукава, нахлобучилъ на глаза шапку и мотча вышелъ на улицу.

Вся семья побѣжала за нимъ.

Съренькій осенній день окончательно смѣнилъ туманное утро. Холодный воздухъ былъ сухъ и прозраченъ: какъ-то особенно ясно обозначались въ немъ теперь темныя кровли избушекъ съ ихъ пѣтушками и коньками на макушкахъ; рѣзче ушѣзывались фіолетовые прутья обнаженныхъ березъ, тронутыхъ еще кое-гдѣ красными и желтыми листьями; даже поля и нивы, стлавшіяся въ отдаленьи, очерчивались чистыми, опредѣлительными линіями. Мѣстами въ воздухѣ тянулись длинныя, бѣлыя волокна тенетника, признакъ долгой, студеной осени, или „листопада“, какъ говорятъ поселяне.

Въ самой деревни какъ будто повеселѣло. Теперь изъ каждой почти избушки возносилась кверху сизая струйка дыма; кой-гдѣ, въ окнахъ, сверкалъ огонекъ жарко топившейся печи. Ребятишки, закутанные кто въ отцовскій полушубокъ, тащившійся наполовину по землѣ, кто въ бабушкинъ зинунъ, толкались подлѣ заваленокъ. Съ задовъ слышались мѣрные удары цѣна или шумъ вѣявшенія ржи, которая падала на гладко убитый токъ. По всемъ концамъ деревни видѣлись бабы съ мотками бѣлой пряжи

— 362 —

и связками шнуль за плечами, сходившіяся къ колоцу, куда, по обыкновенію, присталъ съ своимъ возомъ Никаноръ Иванычъ.

Его уже окружала порядочная ватаға. Никаноръ Иванычъ, казалось, на этотъ разъ былъ очень въ духѣ. Хотъ его и прибаутки далеко слышались вокругъ.

— Эй вы, любки-голубки! поворачивайтесь скорѣй: мы недосугъ съ вами валидаться... Сколько у тебя шнулѣнъ?.. ну, охъ ты, немогузнайка! давай... разъ, два, три... такъ, присовокупилъ онъ, вырѣзывая одинаковое число на биркѣ.—Здорово, Гаврило! ну что, какъ умолотъ у васъ?

— Да пишто, грѣшно Бога гнѣвить, самъ-сёмъ уродилось, Никаноръ Иванычъ.

— Вотъ то-то, а вы все плачетесь, охъ вы, колосовички-грѣчишнички! А! здорово, сватъ Демьянъ! продолжалъ онъ, обращаясь къ мужку, который протискивался въ кружокъ съ видомъ совершеннаго равнодушія,—ну, что, какъ живешь-можешь?

— Ничего, отвѣчалъ Демьянъ,—живы по Божьей мيلости...

— Батюшка, Никаноръ Иванычъ, купи у насъ корову! неожиданно воскликнула старуха, просовывая изъ толпы голову.

Демьянъ обернулся, нахмурилъ брови и сердито почесалъ локотъ.

— Э, тетка, и ты здѣсь? изволь, куплю, вымолвилъ фабрикантъ, устремляя на Демьяна свои сѣрые на выкатѣ глаза.

— Что ты се слушаешь, Никаноръ Иванычъ, произнесъ мужикъ,—оба съ вѣтру вретъ, чтò вспало ей на языкъ, то и несетъ.

— А развѣ ты не продашь? спросилъ Никаноръ.

Демьянъ посмотрѣлъ на Петра, который стоялъ поодаль, и замялся. На парнѣ лица не было.

— Я, признаться, не то, чтобы больно позарился на нее, продолжалъ фабрикантъ, укладывая мотки,—а, покалуй, купить куплю, если продашь.

— Купи, касатикъ, подала снова голосъ старуха,—ей-Вогу, купи!..

— Дешево бѣльно даешь, промолвилъ запинаясь Демьянъ.

— Да ты сколько просишь?.. я почему знаю.

Демьянъ почувствовалъ, что кто-то дергалъ его за рукавъ.

— 363 —

— А сколько! сколько сами заплатили, за столько и отдадимъ, отвѣчалъ онъ понатужась.

— Сорокъ рубль?..

— Да.

— Экой!.. гм! гм! ишь его тугой какой!.. надо еще знать, стать ли цѣны; можетъ, она въ лѣто у тебя по-хирѣла...

— Можетъ такъ, а можетъ и нѣтъ, пробормоталъ не-довольно Демьянъ.

— Нѣтъ, кормилецъ, сей-Богу, нѣтъ! возразила съ жа-ромъ старуха, просовываясь впередъ и размахивая ру-ками,—кажись, еще добротнѣе стала... люди не нахва-лятся, спроси кого хошь.

— Надо поглядѣть, сказалъ фабрикантъ, — продавать, такъ лицомъ: веди ее сюда.

Старуха и Петръ, духомъ, безъ оглядки пустились до-мой. Минуту спустя, толпа дала дорогу коровѣ, парню и старухѣ. Похвалы и восклицанія посыпались отовсюду. Фабрикантъ принялся осматривать животное, пожимая зна-чительно губами и встряхивая головою. Петръ и старуха не пропускали ни одного изъ его движеній и поминутно бросали взгляды на Демьяна, который столѣ въ сто-ронѣ и пасмурно косился то на корову, то на присут-ствующихъ.

— Что говорить, животина хорошая, сказалъ, нако-нецъ, фабрикантъ, выпрямляясь и поправляя шапку.—Ну, такъ какъ же, Демьянъ?.. тридцать пять по-моему: какое твое послѣднее слово?.. Берешь, что ли?..

Демьянъ молчалъ.

— Что жъ ты ничего не говоришь? ась?

Демьянъ поглядѣлъ сначала украдкою на сына, потомъ на жену и вдругъ совершенно неожиданно расправилъ морщины на лобу, махнулъ рукой и воскликнулъ:

— Э! ну, Господь съ тобой... бери, такъ и быть!

— Отдаешь?

— Отдаю! отвѣчалъ Демьянъ, вторично махнувъ рукой.

Петръ едва устоялъ на ногахъ.

Старуха перекрестилась.

— Давно бы такъ, сказалъ Никаноръ Пванычъ, ударяя его по плечу,—вашъ братъ всегда бываетъ смышленъ, да только опосля; а то корячился, корячился, словно вза-правду во всемъ узбѣдѣ у одного тебя была корова...

— Вотъ то-то, батюшка, глупая-то дурость наша, ска-

— 364 —

зала старуха, сама уже не помня на-радостяхъ, что го-
ворить.

— Я, братъ, признателъ, посерчалъ маленечко на тебя
за твою спесь, перебилъ фабрикантъ, обращалсь къ Демья-
ну,—ну, да теперь подался ты, и дѣлу конецъ; какъ, ду-
маю себя, сорокъ рублевъ далъ всего, а просить столько
же, да еще корову въ придачу...

— Да ты какъ провѣдалъ, что я сорокъ рублевъ за нее
далъ? спросилъ Демьянъ.

— А, признаться, Домна-солдатка проболталась; грѣ-
шенъ и я: посулилъ ей за то платокъ.

— Эка пронастная баба, пробормоталъ мужикъ, —
счастье ся, что она теперь на фабрикѣ у тебя, я бъ ей
приномпилъ...

— Ну, Петруха, подхватилъ Никаноръ Иванычъ, обра-
щалсь къ парню, который и смѣлся, и чуть не плакалъ
съ радости, — Гаврило сказывалъ, ты на Емельяновку хо-
чешь миткаль нести... На кой тебя лѣшни туда таскаться,
коли ближе есть, гдѣ сбыть его съ рукъ. — Давай его мнѣ,
намъ никакъ не впервые дѣло вести... завтра же и при-
ходи на фабрику, заодно: и миткаль сдашь, и деньги за
корову возьмешь... такъ, что ли?..

— Такъ, Никаноръ Иванычъ, отвѣчалъ Петръ, встряхи-
вая волосами, — я завсегда готовъ на тебя работать, если...

— Знаю, знаю, ладно, перебилъ фабрикантъ, лукаво
подмигивая ему лѣвымъ глазомъ. — Что, Демьянъ, голову-
то повѣсилъ, аль корову жаль!..

— Э! произнесъ Демьяпъ, взгледывая на корову и по-
чесывая затылокъ. Онъ больше ничего не сказалъ.

— Ну, ступай, ступай, бѣлянка, говорилъ фабрикантъ,
привязывая корову къ телѣгѣ, — вотъ тебя новый хо-
зяинъ... эхъ, хорошая корова!.. у меня же бѣляя шерсть
ко двору...

Повторивъ Петру, чтобъ приходилъ завтра въ Бабу-
рино, Никаноръ Иванычъ раскликанся съ толпою, сѣлъ
на возь и тронулъ возжами.

Демьянъ стоялъ молча на одномъ мѣстѣ и не переста-
валъ слѣдить за коровой, которая то и дѣло поворачи-
вала назадъ, къ деревѣ, голову. Наконецъ, когда возь
фабриканта завернулъ къ берегу и коровы не стало видно,
мужикъ провелъ ладопью по лысцѣ, махнулъ отчаянно
рукою и произнесъ, обратившись къ старухѣ, стоявшей
рядомъ съ Петромъ:

— 365 —

— Эхъ, все ты, старая!.. ужъ такъ-то жаль коровенку! такъ жаль!.. славная такая была... ну, да Богъ съ вами, пойдемъ въ избу, прибавилъ онъ, надѣвая шапку,—авось, повеселѣе станетъ...

Они уже подходили къ воротамъ, когда въ толпѣ, рас-
ходившейся послѣ отѣзда фабриканта, послышался шумъ,
и внезапно раздались воскликанія:

— Дарья, Дарья!.. похороны!..

Всѣ трое остановились и обернулись назадъ.

Изъ воротъ маленькой перекосившейся избушки выēз-
жала телѣга, запряженная хилой, костлявой кичченкой.
На телѣжкѣ, уперши лицо и грудь въ солому, лежала
Дарья; русые ея волосы, смоченные слезами, разсыпались
въ безпорядкѣ изъ-подъ темнаго, худого платка. Впереди
подводы шелъ съ открытою головою рыжій, приземистый
мужикъ суроваго вида; онъ держалъ въ одной рукѣ уздечку
лошади, въ другой—маленький гробикъ, живьемъ сколо-
ченный изъ досокъ.

Телѣжка моленно подвигалась къ околицѣ.

Вокругъ, въ толпѣ, уже окончательно разсѣявшейся по
улицѣ, все какъ бы стихло. Каждый крестился и молча
давалъ дорогу.

Дарья почти не было видно; изрѣдка лишь сѣрый зн-
пунъ, покрывавшій ея спину, показывался надъ соломой;
всѣдѣ за тѣмъ слышалось раздирающееся рыданіе, и снова
все стихало, кромѣ шаговъ лошади, звонко отдававшихся
на застывшей землѣ.

У околицы пѣсколько бабъ ввязались-было провожать
телѣжку, но скоро отстали за недосугомъ.

Немного поголя, и телѣжка, и мужикъ, и кляча печезли
за косогоромъ.

— Э... хе, хе, жаль бабу, сказалъ со вздохомъ Демь-
лини, —ну, да какъ быть! такъ, знать, Господомъ Богомъ
положено... Полно, старуха, продолжалъ онъ, поверты-
ваиваясь къ женѣ, которая утирала лицо рукавомъ рубахи,—
тебѣ-то, я чай, горевать не о чемъ: поставила-таки на
своемъ... продать корову... потѣшилъ... Ну, чего хлю-
пасешь?.. Дарѣ этимъ не пособишь... знамо дѣло, однимъ
горе, другимъ радость, оно такъ-то споконъ вѣку ве-
дется... Теперь о другомъ думать надить: вотъ этого ша-
лигана поженить пришла, видно, пора... Нойдемте обѣ-
дать, переговоримъ, тамъ за шапку да къ Карну, попа-
вѣдаюсь, что-то онъ скажетъ, а тамъ честнымъ пиркомъ,

— 366 —

да и за свадебку!.. Пойдемте обѣдать... ну, хе, хе! а все на сердцѣ у меня какъ словно камнемъ лежитъ коровен- ка-то: смерть жалко, добрѣ хороша была животина... Ну, ужъ, Петруха, я тебя это припомню!..

Сказавъ это, Демьянъ нах.любучилъ шапку и, сопрово-
ждаемый старухой, поднялся на крыльчко.

Когда они обернулись, Петра уже не было. Въ радостяхъ
летѣлъ онъ какъ угорѣлый въ старостинъ коноплянники.

VIII.

Всѣдъ за нею зима
Вь теплой шубѣ идетъ,
Путь снѣжкомъ порошить,
Подъ сапьями хрустить.

Всѣ сосѣди на нихъ
Хлѣбъ везутъ, продаютъ,
Собираютъ казну,
Бражку ковшикомъ пѣдъ

Кольцобъ.

Мятель, подпявшаяся въ ночь, утихла. Вѣтеръ падалъ
съ каждой минутой, разбивая хребты сизыхъ тучъ, за-
слонявшіе небо. Быстро обѣжавшія тучи открывали то тутъ,
то тамъ мутно-желтоватыя пятна. Свѣтлѣй и свѣтлѣй ста-
новилась окрестность; вдругъ вѣтеръ вянулъ сильнѣе, и,
откуда ни возьмись, глянуло солнышко... Мигомъ все при-
няло другой видъ. Ослѣпительной бѣлкой окинулась
улица; еще ярче сверкнули на темномъ небѣ занесенные
снѣгомъ избушки съ ихъ бѣлыми кровлями и рѣзными
подоконниками, увѣшанными ледяными сосульками, сіяв-
шими какъ алмазы. Разомъ все оживилось. Заскрипѣли
ворота и прикалѣтки. На улицѣ показалась баба, заку-
танныя такъ, что наружу выглядывали одинъ красный
носъ да поспѣшія отъ стужи руки, которыми поддер-
живала она валекъ и коромысло. За нею, изъ разныхъ
копцовъ, выболили ребятишки, едва тащившіе въ мяткихъ
сутробахъ отцовскіе полушубки; немного погодя, сѣмілись
они въ кучку; составился кружокъ: появилось рѣшето,
облитое льдомъ, съ привязанною къ боку веревкой; въ
него усѣлась дѣвочка, еле-еле дышавшая изъ-подъ взгро-
мокденнаго на псе кокуха; толна схватилась за веревку,
раздался крикъ, и вотъ уже попеслась она, только снѣгъ
столомъ да вѣтеръ съ морозомъ павѣрѣчу.

Ночти въ то же время, въ другомъ концѣ деревни,

— 367 —

остановились широкія пошевни, запряженныя вороной
кудластой клячей, подіб которой об'ятіь долговязый же-
ребенокъ. Изъ саней вылѣзъ Демьянъ. Прежде всего онъ
отряхнулъ кожухъ и шапку, провелъ варежками по на-
пудренной инеемъ бородѣ и наконецъ принялся отворять
околицу. Затѣмъ онъ взялъ лошадь подъ-уздцы и по-
шелъ шагомъ по улицѣ.

— Ну, должно быть, въ городѣ-то мятелица была не
гораздо пуще здѣшней,—шь какіе намела сугробы! про-
изнесъ Демьянъ, останавливаясь въ недоумѣніи передъ
своими воротами.

Онъ оттребъ кой-какъ снѣгъ, въѣхалъ на дворъ, вы-
нулъ изъ пошевенъ кусокъ мерзлой говядины, потомъ узе-
локъ, завязанный въ к.ѣтчатый платокъ, и, не распятаг
лошади, ветупилъ въ сѣни. Тутъ мужикъ принялся ша-
рить по всѣмъ угламъ, отыскалъ пленушку, куда сажаютъ
куръ на яйца, сунулъ въ нее украдкою узелокъ и повер-
нулся къ двери, обрамленной сѣдой бахромой мерзлаго
пара. Дверь скрипнула, и Демьянъ, похопывая лаптями
и рукавицами, весело вошелъ въ избу.

— Здравствуй, родной! чтò такъ поздно? вымолвила
старуха, выглядывая сначала изъ-за печурки и тутъ же
выбѣгая къ нему навстрѣчу.

— Здорово, хозяйка! произнесъ Демьянъ, отряхаясь съ
головы до ногъ.—Спрашиваешь: поздно зачѣмъ?.. А вы-
ѣхалъ я изъ города чѣмъ свѣтъ, да така-то митель, выю-
поднялся, зги не видно; со мной, какъ на зло, ввязался
жеребенокъ; что станешь дѣлать!.. вернулся назадъ, обо-
ждалъ... Ну, да теперь недосугъ мнѣ съ тобой калякать.
На. возьми, присовокупилъ онъ, подавая ей говядину,—
подкинь ее въ щи, да ступай скорый ко мнѣ.

— Ахъ, ты, Господи! намедни барана зарѣзали, а онъ
вилъ чего... говядину покупать задумалъ! аль денегъ теѣ
дѣвать некуда, курш у те ихъ не клюютъ, что ли? за-
торчала старуха.

— Ну, вотъ, лиха об'да! Щи поспаще зато будутъ! воз-
разилъ смѣясь Демьянъ.

Замѣтно было по всему, что онъ находился въ отлич-
помъ расположеніи духа.

— Ну, а молодые-то наши гдѣ? спросилъ мужикъ, ози-
раясь на стороны.

— Вѣстимо, не сидѣть имъ безъ дѣла, ворчала жена,
роясь подіб горшковъ,—на гумно пошли... молотятъ...

— 368 —

— Ладно, ладно, ступай сюда, продолжал мужъ, торопливо сбрасывая съ себя верхнюю одежду и развѣшивая ее на станъ, занимавшій чуть не половину избы.

Опъ подошель къ столу, вынулъ изъ-за пазухи длинный кожаный кошель и бережно высыпалъ на скатерть казну свою, состоящую изъ замасленной, истасканной пятидесятрублевой ассигнаціи и нѣсколькихъ просверленныхъ, истерыхъ гривенниковъ и пятиалтынныхъ, между которыми виднѣлся орѣхъ-двойчатка, положенный туда, вѣроятно, для счастья и прибыли.

— На-ка, возьми ее, хозяйка, да подшей хорошоко тряпиченъ, сказалъ онъ, подавая женѣ ассигнацію,—а то, чего добраго, и въ конторѣ ее не примутъ, ишь какая истрепанная,—опять въ городъ придетсяѣхать, здѣсь не размѣняешь. Садись скорѣ.

Въ то время, какъ старушка примостилась къ окну съ иголкою и тряпичемъ, Демьянъ натянулъ на плечи полумубокъ, подноясался новымъ кушакомъ и снялъ съ шестка новую шапку, подаренную ему молодою.

— Готово?.. давай! время идти... Да вотъ что: неравно запоздаю тамъ, вели Петрухъ, какъ вернется, убрать лошадь: она стоитъ, сердечная, нераспряженная, сказалъ Демьянъ, торопливо завертывая ассигнацію и направляясь къ двери.

Опъ вышелъ на улицу и подобрѣ частымъ шагомъ въ контору. Въ конторѣ пробылъ онъ еще долго, чѣмъ думалъ, хотя явился ранѣе многихъ другихъ. Народу толкалось множество; наступилъ последній срокъ взноса оброка; каждому сѣдовало получить расписку; къ тому же и годъ подходилъ къ исходу,— предметовъ для росказней нашлось множество. Демьянъ заболѣтался и кончилъ тѣмъ, что вышелъ изъ последнихъ.

Несмотря, однако, на то, радость и довольство сіяли во всѣхъ чертахъ мужика, когда онъ вновь очутился на улицѣ.

Трудовой годъ, слава Господу Богу, минулъ благополучно; оброкъ внесенъ сполна; въ домашнѣ осталось еще рублишковъ съ тридцать про случай; и хлѣбушко есть, и гречишка есть, и сына-то поженилъ; хозяйка молодая, споха выпалась не вздорная какая, а лихая, работящая бабенка,—да смирная, смирная, что водой не замутитъ,— чего же больше... и какъ взаправду не порадоваться?..

Душа Демьяна плавала словно въ магѣ; подбоченіе,

— 369 —

шелъ онъ по улицѣ, не переставая ухмыляться въ бороду
и посматривая то въ ту сторону улицы, то въ другую.

И вокругъ все какъ-то улыбалось ему.

Весело глядѣла сіявшая на солнцѣ улица; весело улыбались охваченные свѣтомъ избушки, съ ихъ рѣзными подоконниками, увѣшанными ярко горѣвшими сосульками... Демьяну было такъ легко, такъ весело на сердѣ, что, встрѣтивъ гурьбу ребятиншекъ съ рѣшетомъ и сидѣвшею въ немъ дѣвчонкою, онъ никакъ не могъ утерпѣть: захлопалъ въ ладони и крикнулъ, притопывая ногами: —..Эхъ, терехъ-техъ-техъ!—у-ту-ту!—погоняй, не стой!.." Въ другой разъ, уже у самаго дома, онъ, ни съ того, ни съ сего, снялъ шапку и гаркнулъ: „здорово, свать!" какому-то мужику, который, по дальнosti разстоянія, не могъ слышать привѣтствія.

Войдя въ сѣнички, онъ покосился на плетушку: тутъ ли она,—и, натопавшись вволю, отворилъ дверь избы.

Запахъ жирныхъ щей съ говядной порадовалъ Демьяна не мало; да и все вокругъ какъ-то радовало.

Золотой лучъ солнца, проникая въ окно, игралъ на полу и, захвативъ на пути часть стола и лавки, отказался на потемнѣвшей мѣдной ризѣ старой иконы.

На лавочке, подлѣ окна, сидѣла Параша, повязанная по-бабъему: противъ нея торчалъ кленовый, высокий гребень съ облымъ пучкомъ льну, изъ котораго тянула она лѣвою рукою длинную, дрожащую нитку; въ другой рукѣ ея гудѣло, подпрыгивая, веретено, которымъ игралъ нестрый котенокъ; шуму веретена отвѣчало мѣрное пощелкиваніе челнока стана, за которымъ сидѣлъ Петръ. Подлѣ него, на полу, два маленькие брата возились шумно съ полѣномъ, обращеннымъ, помощью привязанной къ концу мочалки, въ борзую лошадь. Изъ-за перегородки раздавался веселый трескъ печки и торопливое бѣганье старушки-хозяйки, прерываемое то звяканьемъ кочерги или ухвата, то шипѣніемъ горшка.

Въ избѣ было тепло и даже жарко.

— Э-ге-ге! Да они ужъ дома всѣ!.. Здорово, сношенька, какъ живешь-можешь? Здорово, Петруха... Эй, парнишки, что къ отцу не идете? говорилъ Демьянъ, останавливаясь посередь избы и обращая поочередно къ каждому смѣющееся лицо свое. — А я въ городѣ былъ... така-то давка на базарѣ, насилилъ телушку продавалъ.

Заслыша рѣчь о городѣ, мальчики бросили полѣно, подобрались къ отцу и начали къ нему ластиться.

24

— 370 —

— Петруха, глядь, глядь, а!.. произнесь Демьянъ, лу-
каво подмигивая ему на речятъ. — Вишь, лакомки какіе!
думали, разъ привезъ гостинца, такъ и кажипый такъ
будеть!.. Ну, что, аль не вѣрите?.. Взаправду ничего
нынче не привезъ...

— Привест! привезъ! кричали мальчики, цѣпляясь ему
за полы.

— Он ли! слышь, иѣры еще неймутъ, а? Эти прыт-
кіе!.. А разѣв вы мнѣ денегъ дали? Откуда я ихъ возьму!

— Парнишки выпустили изъ рукъ полу и тотчасъ же
надули губы. Демьянъ покосился на Парашу, которая
остановила веретено и глядѣла смѣясь на мальчиковъ,
потомъ покосился на Петра и, какъ бы ни въ чемъ не
бывало, вышелъ изъ избы въ сѣни, плотно заперевъ за
с собой дверь.

Онъ вынулъ изъ узелка синій набивной платокъ, спря-
талъ его за пазуху и, закрывъ узель, снова вернулся
въ избѣ.

— Ну, такъ ужъ и быть, подьте сюда, шалыганы! крик-
нулъ Демьянъ мальчикамъ, жалобно толковавшимъ о чемъ-
то за печуркой съ матерью. — Стойте! экъ ихъ! чуть съ
ногъ не сбили... погодите... меньшой садись на край...
слыхали это?.. Ну, сношенька наша любезная, присово-
купилъ мужикъ, подавая ей черные коты. огороченные
красными и желтыми городочками,— вотъ теоф гостинецъ...
не побрезгай, просимъ носить да насъ миловать.

Тутъ Демьянъ поцѣловался трижды съ Парашей.

— Ну, ребятенки, вотъ и вамъ!.. Любо, что ли?.. ска-
залъ Демьянъ, подавая каждому пряничный конекъ, съ
сусальнымъ золотомъ, и дѣлая видъ, какъ бы не замѣ-
чалъ старухи, которая не переставала коситься украдкою
на мужа изъ-за своихъ горшковъ.— Хозяйка, подъ сюда!..
Ну, родная, теоф, знать, не на счастье безъ гостинецъ: и
Господь это знаетъ, какъ случилось... кажись, въ томъ же
узѣ былъ, и крѣпко какъ связывалъ его. — глядь, анъ
нѣту, не знать. куда дѣвался! должно быть обронилъ его
на дорогѣ... Не посерчай, благо, не забылъ и тебя,—ку-
пилъ. Что ты станешь дѣлать! Далъ зѣвуна, обронилъ,
да и полно!

Далѣе Демьянъ не могъ держаться; онъ нагнулся къ
сморщенному лицу старушки, удариłъ себя ладонями по
колѣнямъ и залился громкимъ смѣхомъ.

— Ну, чего ты, дурень, чего?.. Что те разбираетъ...

— 371 —

шь, ему бы все смѣшки да смѣшки; деньги только по-
напрасну разсорилъ... знать, много ихъ у тебя... чего...
Охъ, дурень, прости Господи, право, дурень, хоть бы на
старости-то лѣтъ людей посрамился...

Она не договорила далѣе; Демьянъ вынулъ изъ-за па-
зухи платокъ, тряхнулъ имъ по воздуху, набросилъ его
на голову своей старухи и, схватившись за бока, бро-
сился на лавку, занимаясь еще пуще прежняго.

Всѣ, сколько ни было въ избѣ, посѣдовали его примѣру.

— Ну, хозяйка, на радостяхъ-то шевелись, не лѣнись,
поворачивайся! Что есть въ печи, на столѣ мечи, чего
нѣтъ, побожись,— давай скорѣй обѣдать! смерть проголо-
дался, да и всѣ-то вы, я чай, ждали... Охъ, щи-то, щи
какъ попахиваютъ, только слюнки текутъ!..

Немного погодя, старуха поставила на столѣ горшокъ
шипящихъ щей съ пылу; Параша роздала ложки, нарѣ-
зала хлѣба, и вся семья, перекрестившись передъ обра-
зомъ, усѣлась обѣдать.

— Ну, вотъ, родные, и оброкъ внесли сполна, и годъ,
благодареніе Царю необсному, перемогли благополучно,
пропизнесъ Демьянъ, жадно прихлебывая горячихъ щей,—
а по веснѣ сдавалось мнѣ, не быть такому добрѣу, да
видно, не земля родить, а годъ... Помнишь, Петруха,
какъ сумлѣвались мы, идучи березникомъ? Что говорить,
наша доля заботная!.. Не то радоваться стать, не то пла-
кать. То по дождю болить сердце,— станетъ засушь... про-
падешь, думаешь; то мало его, — опять объда; то града
боншься, то за скотинку намучаешься вволюшку... Только
вотъ въ зиму и отведешь душу, вздохнешь, особливо, какъ
уродить Господь всякаго жита, да всего насторожено про
случай... Ниха объда помолотиться да хворостинки припа-
сти, а тамъ лежи сѣоб на печкѣ да обжигайся, пока не
занigliе о выражки, не пошла капель съ кровель, да не
шликнетъ жавороночекъ на проталинкѣ; а тамъ опять
пошелъ крестить нивку да почесывать затылокъ, глядя
на тучку али на солнышко!.. Нѣтъ, нынче грѣшно гово-
рить, годъ вышелъ хорошій; не знаю, какъ-то Господь
пошелъ будущій..

— Надо, кажись, быть хорошему, касатикъ, возразила
старуха,— въ сочельникъ вышла я за ворота, гляжу такъ-
то: небо синее, синее, звѣздамъ перечету нѣтъ, такъ и
горятъ, словно угольки какіе...

— Давай Богъ; чего много просить! Былъ бы такой.

24*

— 372 —

какъ ныпѣшній: много довольны были бы Господомъ Бо-
гомъ! Вотъ, прибавилъ онъ: шутливо трепля по плечу
Парашу,— и молодую хозяюшку нынче нажили! Мотри,
сношенька наша любезная, живи такъ, чтобы намъ ста-
рикамъ не каяться!.. а тебѣ жить въ любви съ парнемъ
нашимъ, не маяться!... такъ, что ли. Петруха?..

Петръ усмѣхнулся и поглядѣлъ на жену, которая, опу-
стивъ глаза, зардѣла, что макъ алыи.

— Ну, теперь, я чай, и вздохнуть пора: смерть умаялся
съ дороги; печь-то добрѣе горяча; ай да хозяйки — ува-
жили! произнесъ Демьяпъ, выходя изъ-за стола.

Онъ перекрестился, снялъ съ шестка кожухъ и полѣзъ
на печь порасправить старыя косточки.

Немного погодя, въ потемнѣвшей избушкѣ сверкнула
лучинка; снова загудѣло веретено, снова раздалось мѣр-
ное пощелкиваніе челнока; старушка подсѣла къ Парашѣ,
ребятишки присоединились къ нимъ вмѣстѣ съ котен-
комъ—и полілись тихія рѣчи, подъ шумомъ веретена и
пралики, которою управляла подсѣповатая хозяйка. Время
отъ времени все смолкало въ избушкѣ, каждый, и малый,
и большой, прислушивались чуткимъ ухомъ къ треску
мороза, который стучалъ въ углы и ворота,— и снова гу-
дѣло веретено, снова продолжались мирныя рѣчи...

Быстро проходитъ зимній вечеръ за лучиной: ребя-
тишки уже давно прикорнули подъ образами на лавкѣ;
старушка, начинавшая кивать головою, отправилась на
печку: Петръ и Параша взмостились на теплыя полати:
лучина угасла; и вскорѣ все смолкало въ избушкѣ Демьяна.

Одинъ лишь сверчокъ-полунощникъ тянулъ дребезжа-
щую пѣсню свою... тише, тише... вдругъ остановится, при-
слушается къ мурлыканью котенка, свернувшисься клу-
бочкомъ подъ печуркой... и снова трещитъ неугомонная
пѣснь его всю ночь, вплоть до самаго свѣта...

1848 г.

ПОХОЖДЕНИЯ НАКАТОВА,
ИЛИ
НЕДОЛГОЕ БОГАТСТВО.

(ПОВЪСТЬ).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Завтракъ.

Въ одномъ изъ лучшихъ петербургскихъ кафе-ресто-
рановъ сошлось однажды утромъ нѣсколько молодыхъ
людей, знакомыхъ между собою. Это произошло совер-
шенно случайно: въ кафе находилась общая столовая;
каждый явился туда по одиночку, и уже потомъ усѣлись
они вмѣстѣ за круглымъ столомъ подлѣ окна и принялись
завтракать.

Ихъ было четверо.

Трое были одѣты по послѣдней модѣ; одинъ особенно
отличался изысканностью своего туалета; все, начиная
съ обѣлья, цѣпочки часовъ съ пучкомъ золотыхъ печатокъ
и бездѣлушекъ тонкой работы и отличнаго выбора, длинн-
ныхъ ногтей, обточенныхъ въ видѣ миндалины, безуко-
ризненнаго пробора, и кончая ботинками, обтянутыми
темными штиблетами, показывало первостатейнаго франта.
То былъ человѣкъ лѣтъ двадцати семи или восьми, съ
продолговатымъ лицомъ, правильными чертами, прямымъ
носомъ, черными какъ смоль усами и волосами, согласо-
вавшимися какъ нельзя лучше съ его смуглой физионо-
міей. Неподвижная правильность лица, и особенно глаза,

— 6 —

темные, выдавшіеся, но лишенные всякой жизни и блеска, медленно, какъ бы нехотя обращавшіеся отъ одного предмета къ другому, обличали въ немъ натуру апатическую, ледяную, отжившую, что, повидимому, сильно должно было противорѣчить миѣнію, которымъ вообще пользуются брюнеты. Наружность второго представляла совершенную противоположность: она принадлежала молодому человѣку средняго роста, нѣжному, блокурому, розовому какъ амуръ съ веры, съ кругленькимъ миніатюрнымъ носикомъ и пурруровыми губами, которые держалъ онъ постовянно раскрытыми, какъ спящій младенецъ, вѣроятно, для того, чтобы каждый могъ любоваться его зубами. Со всѣмъ тѣмъ, выраженіе этого лица носило на себѣ такой положительный отпечатокъ глупости и тупоумія, что, казалось, всѣ помыслы красавца сосредоточивались исключительно на томъ, чтобы не смять воротниковъ рубашки и не пропустить случая показать зубы. Въ его движении хъ проглядывала какъ нельзя болѣе изящная небрежность, составляющая отличительную и вмѣстѣ съ тѣмъ — увы! — слишкомъ часто единственную принадлежность свѣтскаго человѣка.

Онъ сидѣлъ неподвижно, изрѣдка развѣ опускалъ голову или подымалъ руки и оглядывалъ розовые свои ногти или кончикъ сапога. — Сосѣдъ его, двадцати-двухъ-лѣтній юноша, какъ будто вылитъ былъ въ ту же форму, да только раскрашенъ другими красками. Онъ былъ брюнетъ. Въ остальномъ — никакой разницы: то же овечье выраженіе лица, тѣ же гладенькіе приторно-молочные приемы. Недаромъ звали ихъ въ кругу товарищей сіамскими близнецами. Четвертому было уже лѣтъ подъ тридцать; вдавленныя угловатыя черты, измятая кожа зеленовато-желтаго отлива ясно свидѣтельствовали, что онъ уже хорошо „пожуировалъ жизнью“, какъ говорится, и воспользовался молодостью; подлѣ глазъ, окруженныхъ темною каймою, начинали показываться морщины, въ видѣ гусиныхъ лапокъ; густыя брови, сходившіяся угломъ у самой переносицы, дѣлали лицо его жесткимъ и нахмуреннымъ, чему также не мало способствовали синій угловатый подбодарокъ и рѣзко обозначенные мускулы щекъ. Въ одежѣ его замѣтно было менѣе изысканности — недостатокъ, очевидно, зависѣвшій скорѣе отъ плохихъ обстоятельствъ, чѣмъ отъ собственной его воли: шарфъ, жилетъ и сюртукъ показывали мѣстами застарѣлость и ветхость. — Небрежно

— 7 —

прислонившись къ мяткой спинкѣ дивана и положивъ обѣ ноги на сосѣдній стулъ, онъ держалъ въ одной рукѣ закуренную сигару, въ другой рюмку коньяку, которую безпрестанно подносили къ губамъ, при чемъ голова его опрокидывалась каждый разъ назадъ, а сѣрые наглые глаза, тонувшіе въ красномъ воспаленномъ обѣкѣ, закатывались подъ лобъ.

Въ столовой находился еще одинъ молодой человѣкъ; но, потому ли что онъ не принадлежалъ къ обществу четырехъ собесѣдниковъ, или отношенія его къ нимъ ограничивались шапочнымъ знакомствомъ, или, наконецъ, не были воисе съ нимъ знакомы, только онъ сидѣлъ за особымъ столомъ у другого окна. Онъ былъ очень молодъ — лѣтъ девятнадцати, много-много двадцати. Крошечное лицо юноши, покрытое золотушными пятнами, мѣстами изрытое основою, мѣстами лоснящесее какъ гостинодворскій атласъ, поминутно кривлялось, гримасничало, передергивалось судорожными движеніями; если прибавить къ этому огромный ротъ и рядъ крошечныхъ, гнилихъ, осыпавшихся зубовъ, физиопомію эту можно удачно сравнить съ тарелкою устрицъ, пролежавшихъ нѣ сколько часовъ на солнцѣ. Все бы это куда ни шло—мало ли какія попадаются наружности! — если бъ не проглядывало въ юношѣ претензій пѣнять и нравиться; жиденькіе обѣкурые волосы, бѣловато-грязнаго цвѣта, были тщательно раздущены, завиты и расчесаны по обѣимъ сторонамъ пурпуроваго пробора, прохваченного чуть не до самой кости отъ излишняго старанія; на ушахъ, щекахъ и шероховатой шеѣ замѣтны были слѣды пудры; жиденькая, скользкая фигурка эта, одѣтая безъ вкуса, но съ невыразимою щепетиільностью, отличалась необыкновенною юркостью и вертлявостью; ему никакъ не спидѣлось на мѣстѣ: то опрокинется въ кресло, то идетъ обкомъ, то другимъ, то подожметъ поги, то приставить стеклышко къ глазу и принятъ къ окуру, то онять повернется лицомъ къ столовой; щурившіеся глазки его не покидали стола, гдѣ завтракали молодые люди. Каждый разъ, какъ кто-нибудь изъ нихъ повертывался въ его сторону, вертлявость юноши доходила до своего предѣла; краска разливалась по лицу его съ такою силою, что осыпала, казалось, пудру; пошлая ульяка появлялась на губахъ его, — онъ самиралъ отъ восхищенія. Онъ глядѣлъ на нихъ съ какимъ-то непреодолимымъ умпленіемъ, съ востор-

— 8 —

женнымъ подобострастіемъ, какъ сталъ бы глядѣть развѣ
молюдой безбородый художникъ на Торвальдсена или
Канову.

Разговоръ за столомъ, гдѣ сидѣли молодые люди, тя-
нулся вяло, неровно и принужденно, несмотря на нѣ-
сколько опорожненныхъ бутылокъ шампанскаго, стоявшихъ
передъ ними; онъ поминутно то вдругъ разгорался, то
снова затихалъ, точь-въ-точь какъ подмоченная или плохо
набитал фузея.

— Скажи, пожалуйста, Бѣлостоккій, ты все знаешь,
вымолвилъ, послѣ молчанія, лежавшій на диванѣ, обра-
щая сонливые глаза къ смуглому господину, отличавше-
муся неществомъ одежды.—Какую тамъ лошадь купилъ
Берестовъ?

— Караковую, отвѣчалъ тотъ, обрѣзывая сигару, съ
видомъ доктора, дѣлающаго трудную операцію, — добрый
конь!

— Охъ! идеальный конь! восторженно крикнулъ обѣло-
курый красавецъ, —чудо! какія ноги, холка,—объяденье!..

— Поэтическая лошадь! перебилъ съ жаромъ его близ-
нецъ, не сказавшій еще слова въ продолженіе всего
завтрака.

— Ну, пошли фантазировать, замѣтилъ лежавшій на
диванѣ, — я знаю эту лошадь: особеннаго въ ней ничего
нѣтъ, конь какъ конь; надо взять въ соображеніе деньги...

— Что жъ тебе въ ней не нравится? идеалъ! просто,
идеалъ! за такую лошадь можно все дать—цѣны ей нѣтъ!..
кричали оба красавца.

— Да что не нравится, продолжалъ тотъ полунасмѣш-
ливо,—огня нѣтъ, породы не видно...

— Черницкій правъ, господа, возразилъ глубокомыс-
ленно Бѣлостоккій,— у этой лошади никакой нѣтъ опре-
дѣленной породы... картина, мертвая картина... фантазіи
подъ сѣдномъ нѣтъ!

Тутъ молодые люди даже воодушевились, и разговоръ
сѣдался снова на нѣсколько минутъ обещимъ: предметъ,
какъ видно, коснулся живой струнки всѣхъ присутствую-
щихъ.

— Чего бы не далъ, чтобы помѣрять на об'гу моего
рысака съ рысакомъ Берестова! сказалъ об'локурый кра-
савецъ.— Послушайте, господа, Сережа — тутъ обратился
опѣь къ своему близнецу—представьте себѣ, въ послѣдній
разъ на об'гу какоп случай вышелъ: пустился я съ За-

— 9 —

вальскимъ — вы знаете его вороного рысака? Ну того, что зовутъ Муфти — вѣдь огонь, неправда ли? говорю моему Петрушкѣ: выдержки, не давай сначала ходу; пустились; вдругъ на поворотѣ мой рысакъ споткнулся; кричу: стой! думаю ногу сломать... какъ бы вы думали? обогналъ-таки Завальскаго!..

— Да-съ, это было удивительно; я присутствовалъ при этой сценѣ, нѣжно пробормоталъ юноша съ изумрудными зубами, привставъ съ мѣста и выразивъ на лицѣ гнилью свою улыбку. Но такъ-какъ никто не обратилъ на него вниманія, онъ проворно вставилъ въ лѣвый глазъ стек- лышко, болтавшееся на жилетѣ, и разсѣянно принялся глядѣть на улицу.

— Ну, спросилъ Бѣлостоккій, закуривая сигару, — а какъ скакала вчера тройка князя Петра?

— Бѣвая пристяжная все дѣло испортила: запуталась въ постромки... какъ онъ бѣсился!

— Я думаю, станешь бѣситься, замѣтилъ Бѣлостоккій, послѣдня деньги убилъ на эту тройку...

— Извините меня, господа, pardon, messieurs... что я васъ безпокою: позвольте мнѣ „Illustration“; вы, кажется, не читаете, сказалъ картаво юноша съ гнилыми зубами, выпуская стеклышко изъ глаза и подходя къ столу, гдѣ завтракали.

— Нѣтъ, не читаемъ, возьмите.

Бѣлостоккій отнялъ локоть.

— Экой надобдала, пробормоталъ лежавшій на диванѣ, хлеобнувъ коньяку и показавъ при этомъ красные бѣли свои. — Скажи, пожалуйста, Бѣлостоккій, что это за франть? прибавилъ онъ, когда юноша усѣлся на свое мѣсто.

— Нѣтъ Гвоздиковъ, отвѣчалъ тотъ, понизвѣ голосъ.

— Ты съ нимъ знакомъ?

— Да, такъ... а что?

Черницкій пожалъ плечами.

— Дивилось, братецъ, теобѣ... охота зnamьется со всемиимъ, одна рожа бррр... и чего онъ безпрестанно къ намъ лѣзетъ... нельзя ли какъ-нибудь его выпроводить, присово- купилъ онъ, бросивъ презрительный взглядъ юношѣ, ко- торый воспользовался этимъ случаемъ, чтобы улыбнуться ему пріятнѣйшимъ образомъ.

Всѣ засмѣялись. Въ эту самую минуту въ дверяхъ сто- ловой показался еще одинъ господинъ. Увидя предъ со-

— 10 —

бою компанію, онъ закинулъ кверху объ руки и, сдѣлавъ
нѣсколько шаговъ впередъ, закричалъ:

— Ба! вотъ сюрпризъ! вы здѣсь? какими судьбами...

— А! Бондаревскій! здравствуй! откуда ты? радостно
отозвались присутствующіе.

Вондаревскому лѣтѣ двадцать шесть; черты его непра-
вильпы и некрасивы, но въ общемъ представляютъ очень
приятную и оживленную наружность; длинные бѣлокурые,
слегка вьющіеся волосы падаютъ ему безпрестанно на
глаза, что заставляетъ его непостово закидывать назадъ
голову; голосъ его пронзителенъ, хохотъ несмотрямъ; онъ
говорить такъ громко, какъ будто рѣчъ его постоянно
обращается къ глухимъ; въ его бѣглыхъ, лукавыхъ гла-
захъ и подвижной физіономіи сохранилось еще что-то
школьническое, безпокойное, задорное.

— Здравствуй, Бѣлостоцкій! лордъ Черницкій, наше
вамъ нанглубочайшее, сказалъ онъ, ударивъ въ ладонь
господину, лежавшему на диванѣ, — кого я выкку! наши
милые сіамскіе близнецы... Сережа! Пушкевичъ! нѣтъ, да
что же это, наконецъ, такое? и вы не на скажешь? — Ну,
душенька, что подѣлываютъ твои саврасыя кообылки и
жеребчики, продолжалъ онъ, трепля по животу бѣлоку-
раго красавца,—а, а, а!.. m-r Гвоздиковъ! (Бондаревскій
придалъ своему лицу самое серьезное выраженіе) не го-
ворю объ удовольствіи, какое доставляетъ мнѣ ваше при-
сутствіе... какъ ванне драгоцѣнное здравіе?..

Черницкій пожалъ плечами и отвернулся.

— Ахъ, да, Черницкій, подхватилъ Бондаревскій,—ты
знаешь, про теоя сію минуту сострилъ Похвостовъ; онъ
сравниваетъ твою семейную жизнь, твое супружеское
счастіе съ Исаакіевскимъ мостомъ: то-и-дѣло, говорить,
разводятъ тебя съ женюю да опять сводятъ...

— Кончится тѣмъ, что я когда-нибудь... а теофѣ, ора-
тецъ, очень глупо повторять всякий вздоръ...

— А теофѣ еще глупѣе сердиться... э... ге, ге, да вы,
какъ я вижу, сибаритъ ствете здѣсь не на-шутку: трю-
фели... такъ, узнаю въ этомъ нашего друга Черницкаго...
скажи мнѣ, какъ ты...шь, и я скажу, кто ты таковъ...
вотъ въ самомъ-дѣлѣ истинно-то порядочные люди... Ба!
да у васъ тутъ и пирогъ страсбургскій, браво, бра...а...аво!
продолжалъ Бондаревскій, посылая въ ротъ огромный
кусокъ пирога.—Ну, господа, какую я штуку выкинулъ

— 11 —

третьяго дня съ Накатовымъ,—чудо! заключилъ онъ, на-
ливая лафиту.

— Pardon, messieurs, неожиданно перебилъ Гвоздиковъ,
вскакивая съ своего мѣста, — извините, что я васъ все
безпокою... позвольте мнѣ огля...

Бѣлостоцкій молча, не поворачиваясь къ нему лицомъ,
подалъ ему закуренную сигару.

— Что за ска...атина, шепнулъ Черницкій на ухо Бон-
даревскому, презрительно кивая на Гвоздикова.

— М-г Гвоздиковъ, крикнулъ Бондаревскій, — послу-
шайте, вотъ г. Черницкій очень желаетъ съ вами позна-
комиться; позвольте мнѣ вамъ его представить...

— Ахъ! М-г Черницкій! enchanté... очень пріятно, произ-
несъ юноша, подлетая къ дивану и протягивая ему обѣ
руки,— я давно желалъ...

— И я тоже... сухо отвѣчалъ Черницкій, подавая ему
указательный палецъ.

Станъ юноши съ изумрудными зубами заколыхались какъ
стебелекъ; онъ явно обнаружилъ желаніе сстье подлѣ
новаго своего знакомаго, но тотъ предупредилъ намѣреніе,
положивъ ноги на стулѣ и повернувшись какъ можно
скорѣе лицомъ къ товарищамъ.

— Ну, такъ слушайте же, господа, началъ Бондарев-
скій, кусая губы и откидывая назадъ волосы, — какую
штуку сыгралъ я съ Накатовымъ...

— Опять! смѣясь, сказалъ Бѣлостоцкій,—хоть бы по-
дождалъ, право, немного, а то не далъ ему опомниться
съ дороги... вѣдь, кажется, нѣть еще недѣли, какъ онъ
пріѣхалъ изъ деревни... мнѣ, наконецъ, жаль его...

— Какъ жаль! за что? знаешь ли ты, онъ счастли-
вѣншій изъ смертныхъ въ эту минуту; я его только-что
встрѣтилъ на Невскомъ, онъ ногъ подъ собой не слы-
шитъ... Эхъ, досадно, что не успѣлъ поговорить съ нимъ:
въ это время, нужно замѣтить, разсыпался я передъ
Кларой Петровной... каково, господа, у нея опять новая
карета!..

— И пара сѣрыхъ въ яблокахъ! да пара-то еще
какая,—объятенье! замѣтилъ Лушкевичъ.

— Идеальная пара! воскликнулъ Сережа.

— Кстати, Лушкевичъ, она велѣла тебя разбранить:
скажите ему, говорить, совсемъ забылъ меня! счастлив-
чикъ! Я потомъ бросился-было догонить Накатова — и
слѣдъ простылъ... Я вамъ говорю, ногъ подъ собой не

— 12 —

слышать: такъ счастливъ! Кто-нибудь изъ васъ видѣлъ
его послѣ пріѣзда?

— Нетъ...

— Я его видѣлъ, господа, воскликнулъ Гвоздиковъ,
радостно вскакивая съ своего мѣста.

— А, вы его видѣли! сказалъ насмѣшливо Бондаревскій и, не давъ ему произнести слова, тотчасъ же обрастился къ товарищамъ, — какъ перемѣнился Накатовъ, господа, потолѣлъ, раздулся, —умора!..

— По крайней мѣрѣ, поумнѣлъ ли хоть сколько-нибудь
просилъ Бѣлостокскій.

— Какой! отвѣчалъ, захохотавъ и махая руками, Бондаревскій, — ни на волосъ... Я штуку сыгралъ съ нимъ для опыта...

— Да что жъ ты сдѣлалъ?

— Вотъ что: это было третьяго дня; сижу я у Берестова, слово за словомъ, зашла рѣчь какъ-то о Накатовѣ; сошлись все старые товарищи, стали перебирать всѣ продѣлки съ нимъ; давай, думаю, припомню старое время: взялъ листокъ бумажки да и написалъ ему billet-doux отъ знатной дамы; стилль — régence, бумажка — атласъ, то-есть такой poulet состряпалъ, что твоя маркиза...

— Неужели же онъ не пойметъ, въ чемъ дѣло... надо быть совсемъ дуракомъ, г.убокомысленно замѣтилъ Лушковичъ.

— Разумѣется, надо быть дуракомъ, повторилъ, смѣясь,
Сережа.

— Что вы говорите! вы, стало, не знаете молодца...
вѣдь ужъ это не первый разъ...

— Разумѣется, Накатовъ догадается, сказалъ Бѣло-
стоцкій.

— Конечно, можно, братецъ, быть набитымъ дуракомъ,
какъ Накатовъ, но всему есть предѣлъ: конечно, онъ не
повѣритъ, вымолвилъ Черницкій, прихлебывая коньяку и
опрокидывая назадъ голову.

— Я предлагаю пари! закричалъ Бондаревскій, — бьюсь
объ закладъ сколько угодно, что Накатовъ принялъ все
это за чистую монету: ты, Черницкій, послѣ этого, просто,
не знаешь этого человѣка... вотъ спроси у Бѣлостокскаго,
что мы съ нимъ дѣлывали... Да вотъ, разъ, этому два года
наза цъ — поминшь ли, Бѣлостокскій, исторію съ старой
графиней? — представьте, я и Берестовъ пишемъ къ нему
письмо отъ какой-то старой вымышленной графини; въ

— 13 —

письмѣ говорилось, что она видѣла его въ театрѣ и съ
тѣхъ поръ не čćъ и не пьетъ отъ любви къ нему, что
завтра пришлетъ карету и будетъ ждать его у себя;
въ концѣ изложены, какъ водится, всѣ опасности, кото-
рымъ подвергается женщина въ такомъ щекотливомъ
дѣлѣ; она умоляетъ его čхать съ завязанными глазами...
Нашъ Накатовъ въ восторгѣ; душится, помадится, сне-
тится, — умора!.. На другой день, Берестовъ и Высцкій
одѣваются лакеями, достали откуда-то старая ливреи,
наклеили усы, бакены,—словомъ,绝лично; наняли извоз-
чичью карету; я сѣлѣ кучеромъ; часу въ десятомъ ночи
ѣдемъ къ Накатову. Накатовъ еле-дышить, прыщетъ себя
лаваномъ, выпиваетъ стаканъ за стаканомъ воды со
льдомъ,—въ такомъ тревожномъ волненіи, что даже разска-
зать нельзя; Берестовъ и Высцкій подсаживаютъ его въ ка-
рету, завязываютъ ему глаза... Нужно было видѣть въ эту
минуту рожу Накатова! Я глядѣлѣ съ козелъ въ перед-
нія стекла. Главное то, что вѣдь ничего не замѣтилѣ;
вирочемъ, и роли были绝лично сыграны. Я ударилъ по
лошадямъ, а за нами между тѣмъ čхали наши сани; пу,
вотъ ѣдемъ, ѣдемъ... да и завезли его на Крестовскій, на
самую середину, въ сутробы... представьте, двѣнадцатый
часъ ночи, глушь, снѣгъ по колѣни, морозу градусовъ
20, по крайней мѣрѣ... лошади стали, я поскорѣй съ ко-
зелѣ, Берестовъ и Высцкій съ заняточку да въ сани,
летимъ, чтο есть духу, домой... Идѣть нашъ Накатовъ,
стужа его пронимаетъ, онъ выглянулѣ изъ дверецъ, кру-
гомъ глушь, мятель, а нужно замѣтить, трусъ онъ страш-
ный... Что съ нимъ далѣе было, какъ онъ провелъ ночь,
можно себѣ вообразить! дѣло въ томъ, что утромъ при-
везъ его домой дворникъ какой-то дачи... такъ что же
вы хотите послѣ этого? И вѣдь это не последняя штука,
мы ее повторяли не разъ, да только, разумѣется, съ ва-
ріантами... онъ влюбивъ какъ не знаю кто... Ахъ, да,
въ другой разъ, назначили мы ему свиданне ночью лѣтомъ
въ саду; онъ явился, а мы бросились его грабить, какъ
будто воры... вотъ была потѣха...

— Согласитесь, однакожъ, Бондаревскій, что все это
было крайне глупо, замѣтилъ Бѣлостокскій, — вѣдь часто
шутки ваши выходили изъ границк...

— Разумѣется, кто говоритъ противъ этого... да по-
слушай, однакожъ, вѣдь Накатовъ такой человѣкъ, что
нельзя поступать съ нимъ иначе, онъ самъ какъ бы на-

— 14 —

бивается быть шутомъ, есть такие люди... нѣтъ такого маленькаго кружка, гдѣ бы не было своего Накатова... они начинаютъ свою карьеру съ дѣтства... Повѣрь, Накатовъ былъ, есть и всегда будетъ „пластрономъ“, шутомъ, куда бы ни попалъ: ужъ такой человѣкъ!.. Да, господа, шутите-ка съ нимъ, однакожъ; вѣдь вотъ того и смотри милліонеромъ будетъ.

— Чего добраго: у бабки его, говорятъ, болѣе ста тысячъ годового дохода... и денегъ, я думаю, бездна; старуха семидесяти или восьмидесяти лѣтъ, скряга, двѣ надцать лѣтъ сидить взаперти да копитъ; наслѣдниковъ кромѣ Накатова никого.

— Не знаю, правда ли, господа, сказалъ Бондаревскій, — мнѣ сказывали, что будто она съ ума сошла!

— Какъ! что ты?

— Да, мнѣ говорилъ докторъ, знакомый съ ея домашнимъ докторомъ; на-дняхъ у нихъ былъ консиліумъ. Ай да Накатовъ! ну, думаю, вотъ будетъ потѣха; сто тысячъ доходу, какъ бы я хотѣлъ поглядѣть на него...

— Слушать даже досадно, перебилъ Черницкій, бросая на столъ салфетку,—и ему сто тысячъ доходу... эхе, хе! да, впрочемъ, чтo жъ мудренаго! дуракамъ всегда счастье, прибавилъ онъ, допивая коньякъ и опрокидываясь на диванъ.

Бондаревскій толкнулъ ногою Бѣлостоцкаго и насмѣшливо подмигнулъ на Черницкаго.

Шумъ, раздавшійся въ это время за дверью, заставилъ всѣхъ обернуться въ ту сторону; слышно было, что кто-то силился войти въ столовую, но, не зная, вѣроятно, что дверь отворялась внутрь, толкалъ ее чтo было мочи снаружи; наконецъ, дверь отворилась, и въ комнату влетѣлъ, пыхтя и отдуваясь, Накатовъ...

## II.
Душа общества.

На видъ Накатову уже лѣтъ тридцать; росту онъ средняго, толстенькій, коренастый, съ коротенькими неуклюжими ногами; лицо его круглое, какъ полный мѣсяцъ, багровое, какъ махровый піонъ, сохраняетъ постоянно выраженіе какого-то глупаго испуга и тупого недоумѣнія. Глаза его сѣры, водянисты и на выкатѣ; рѣденькіе, бѣлокурые волосы, сквозь которые сильно начинаетъ прогляд-

— 15 —

дывать красноватое темя, запиты съ такою тщательностью, что выдают еще рѣзче грубыя очертанія его лица, сдѣланнаго какъ бы топоромъ. Круглую свою голову держитъ онъ назадъ, что, вмѣстѣ съ толстыми, раздутыми щеками и губами, придаетъ его фигурѣ какую-то комическую важность. На Накатовѣ черный сюртукъ, застегнутый до-верху; воротнички рубашки никакъ не могутъ держаться прямо, по причинѣ одутловости щекъ, которые порываются перевалиться за край галстука.

— Накатовъ! вотъ легокъ на поминѣ! мы только-что о тѣбѣ говорили, mon cher! Quand on parle du soleil, on en voit les rayons! закричали всё, не исключая даже Гвоздикова, который точно такъ же лѣзъ къ Накатову, бормоча сквозь изумрудные свои зубы, — m-g Накатовъ, enchanté!.. и т. д.

— Здравствуй, любезный, произнесъ, наконецъ, Черницкій, протягивая Накатову руку и давъ ему время подойти къ дивану.

— Здравствуйте, господа, повторилъ Накатовъ, перебѣгая отъ одного къ другому и пожимая имъ поочередно руки, — какъ ваше здоровые сколько лѣтъ, сколько зимъ не видались, продолжалъ онъ, пыхтя и отдуваясь, какъ будто пробѣжалъ нѣсколько верстъ, не отставая ни на шагъ отъ рысака Берестова.

— Скажи, пожалуйста, душа общества, началъ Бондаревскій, — куда ты скрылся нынче на Невскомъ?.. Я разговаривалъ съ Кларей Петровной...

— Видѣлъ, братецъ, видѣлъ! воскликнулъ Накатовъ,— чудо чтò за женщина! точно графиня какая-нибудь... такое великолѣе!..

— О! злодѣй!.. сlichtите ли, господа? каковъ! а?..

— Да, нѣтъ, ты не... пожалуйста, Бондаревскій... ради Бога, братецъ, познакомь меня съ нею... я, вѣдь, просто, братецъ, амурé... ей-Богу, амурé...

— Что тутъ представлять... человекъ своего счастья не видитъ! она сама не далѣе какъ сегодня просила меня объ этомъ... спроси вотъ всѣхъ ихъ, если не вѣришь...

— Что ты! произнесъ Накатовъ, крутя головою и поправляя галстукъ.

— Ей-Богу... да что-тo тѣбѣ Клара Петровна! знаемъ, братъ, полно; ты вѣдь ничего только не говоришь. Замѣчаете ли вы, господа, что-то особенное въ глазахъ и на лицѣ Накатова: радость не радость, а такъ что-то та-

— 16 —

кое, продолжать Бондаревскій, перемигиваясь съ товарищами, — о! пари держу, что что-нибудь да есть у него; вотъ человѣкъ не успѣлъ пріѣхать, какъ уже и того...

Накатовъ захохоталъ во все горло и, оглянувъ обще-ство, дружески ударилъ Бондаревскаго по плечу.

— Потно, полно, хоочи сколько хочешь, не надуешь, любезный; я еще на Невскомъ замѣтилъ, что съ тобою случилось какое-нибудь происшествіе; полно, Накатовъ, право, глупо. Ну, что жъ такое, если и есть въ самомъ дѣлѣ интрижка! разсказали намъ... экаѣ обѣда... да полно глядѣться въ зеркало, садись и разсказывай...

— Да пѣтъ же, ей-Богу, у меня нѣтъ ничего такого, возразилъ Накатовъ такимъ тономъ, который ясно обнаруживалъ цѣль подтвердить подозрѣнія пріятелей.

Сказавъ это, онъ отошелъ отъ зеркала и, оглянувъ еще разъ все общество, бросился въ кресло и залился звонкимъ смѣхомъ.

— Глупо, братъ, право, глупо, повторилъ Бондаревскій, дѣлая серьезную мину,—право, глупо!

— Разумѣется, смѣясь, перебилъ Бѣлостокскій,— этимъ ты никого не удивишь, и, наконецъ, самъ знаешь, мы болтать не станемъ... съ какой стати!.. мало ли что вываетъ! кому какое дѣло...

— Я вамъ даю честное мое слово, м-г Накатовъ, что буду молчать! неожиданно воскликнулъ Гвоздиковъ, вскакивая съ мѣста и подавая руку Накатову.

— Браво! м-г Гвоздиковъ, браво! ну и всѣ мы обѣщаемъ то же, крикнулъ Бондаревскій, толкнувъ ногою Бѣлостокскаго,—господа, не такъ ли? вы даете слово Накатову?..

— Да нѣтъ же, братецъ, этого нельзя, перебилъ Накатовъ, удерживая его за руку,—это такое дѣло... это не какая-нибудь... вы думаете... это вѣдь не то... ну, право же пельзя никакъ...

— Вотъ удивилъ! мы, братецъ, увѣрены, что ты не придешь въ восторгъ, не перемѣнится у тебя лицо, если объ дѣло шло о какой-нибудь магазинщицѣ... эку штуку сказалъ! Мы был тогда и просить тебя не стали: очень любопытно,— интрижка съ модисткой!.. одолилъ, нечего сказать!.. перестань, Накатовъ, еще разъ даемъ тебя слово... ну, разсказывай...

— Послушайте, господа, если вы только разболтаете, такъ это просто будетъ... низко съ вашей стороны, рѣшительно вымолвилъ Накатовъ.

— 17 —

— Послушай, любезный, за кого же ты насъ считаешь, сказалъ Бондаревскій, принимая раздосадованный видъ и въ то же время закусывая губы, чтобы не лопнуть со смѣху, — хорошо шутить, когда дѣло идетъ о какой-нибудь модисткѣ, какъ я говорилъ, но тутъ совсемъ другое, и если мы дали честное слово, мы какется, ты можешь быть спокоенъ...

Самодовольная упѣйка снова засіяла на толстыхъ губахъ Накатова; онъ окинулъ торжествующимъ взглядомъ присутствующихъ и, приложивъ пальцы къ губамъ и приподнявъ орови, сказалъ таинственно:

— То-есть, господа, такая штука, что просто объяденье...

Тутъ приложилъ онъ снова пальцы къ губамъ, давъ имъ напередъ форму трубы, и выразительно чмокнулъ.

— Что ты?.. вскричали всѣ, едва удерживаясь отъ смѣху.

— Ей-Богу! съ ума сойти, то-есть ручки, ножки... это, это... это просто! одѣта какъ! вездѣ батистъ, кружева, то-есть съ ума сойти... какъ мила, любезна, воспитана, говоритъ по-французски какъ француженка, по-англійски, по-испански... ну, словомъ...

— Да ты-то какъ съ ней объяснялся? вѣдь ты не говоришь по-французски, и еще менѣе по-испански, сколько намъ извѣстно, замѣтилъ Бѣлостокій.

— Полно, перебилъ Бондаревскій, толкая его локтемъ, — ну, разумѣется, они говорили по-русски, теперь шикъ такой... да не въ томъ дѣло... Ну, что же, Накатовъ... ахъ, голубчикъ, голубчикъ, вотъ любо, онъ меня въ восторгъ приводитъ; вотъ то-то, господа, мы бьемся, бьемся—и все ничего, а онъ... нѣтъ, я, просто, не могу...

Тутъ Бондаревскій бросился обнимать Накатова, надрываясь со смѣху.

— Ну, такъ что жъ, очень хорошенькая? спросили въ одно время Лушкевичъ и Сережа.

— Такая, что я никогда и не видывалъ... зубы, гла-за—чудо!

— Ахъ, какъ это должно быть пріятно... какъ вы счастливы, м-г Накатовъ, замѣтилъ Гвоздиковъ, кривляясь и вертясь на своемъ ступѣ.

— Да, могу сказать, пріятно-таки, отѣчалъ Накатовъ, — да и любопытнѣе всего то, господа, что всѣ мы очень хорошо ее знаете, прибавилъ онъ, опрокинуваясь на спинку креселъ и самодовольно засовывая руки въ карманъ.

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. II.

2

— 18 —

— Быть не можетъ:

— Серьезно, она даже очень часто бываетъ въ одномъ домъ на балахъ, гдѣ вы бываете...

— Ай да Накатовъ! каковъ! сказать Бѣлостоцкій.

— Стѣлай милость, не перебивай его, возразилъ Бондаревскій, — дай ему разсказать, какъ все это было: это самое интересное, я страхъ люблю подробности въ такихъ похожихъ... ну, ну... разскажи, какъ это затѣялось у васъ, гдѣ началось. какимъ образомъ ты съ нею познакомылись... Вотъ счастье! ну, ужъ я думаю зато сколько хлюпотъ тобъ это стоило; я знаю, эти дамы...

— Вотъ то-то, что хлюпотъ никакихъ не стоило, отвѣчалъ тотъ, хитро улыбаясь, — она сама все дѣло начала и уладила... Третьяго дня получаю я записку... бумажка какъ иллючка, запахъ необыкновенный. сейчасъ видно откуда... развертываю: женская рука; читаю: приглашаютъ меня 12 числа, то-есть вчера вечеромъ, въ Пассажъ, ровно въ восемь часовъ... мужъ, говорить, за границей, разсказываетъ, что видѣла меня тамъ-то и тамъ-то, что знаетъ давно... и все это такъ топко, такъ мило... Стукнуло восемь часовъ,—я въ Пассажъ...

— Какъ же ты ее узналъ?

— Она писала, что будетъ въ синей бархатной шубѣ и розовой шляпкой, спохватился краснѣя Накатовъ,— ну, вотъ я и хожу по Пассажу, гляжу, синяя шуба... я за ней, она наверхъ, я туда же... ну, вижу, господа, прелѣсть женщина!.. я подхожу къ ней, она беретъ, какъ бы не замѣчая меня, билетъ, да прямо хлюпъ въ діораму, или, какъ бишь—космораму... я все смѣшиваю...

— Все равно...

— Я, разумѣется, беру билетъ и за нен, подхожу, кладясь, она такіже... слово за словомъ, разговорились... чудная женщина! восхитительная!

— Эта-то, брать, такъ только-то? закричалъ Бондаревскій, опуская голову,—ну, а я думалъ...

Накатовъ разразился непостовымъ хохотомъ.

— Что? спросили въ одинъ головъ присутствующіе.

Накатовъ кивнулъ головой и захохоталъ нуще прежняго.

— Неужели?..

Накатовъ всталъ съ мѣста и, раздувая щеки, началъ ходить по компатѣ.

— Да вы бы спросили, что было послѣ, вымолвилъ онъ, наконецъ, останавливались передъ столомъ и снова запу-

— 19 —

ская въ карманы руки. — Да-съ, нечего сказать, чудная женщина, продолжалъ онъ, какъ бы воодушевлялись, — какъ живетъ! какое великолѣніе!.. Домъ блистательный!

— Такъ ты былъ у нея въ домъ?

— Разумѣется, братецъ, вчера же; она уѣхала изъ Нас-сажа, а мнѣ приказала дожидаться на панели у сенѣ дома; въсь я и вхожу; слышу, бьетъ десять часовъ; минуту спустя, подходитъ ко мнѣ женщина въ шубѣ и шляпкѣ: „вы—говорить—г. Накатовъ?“ да такая хорошенькая — это была ея горничная — „васъ ждутъ, говорить, пожа-луйте“, я за нею... ну, знаете, сердце-то у меня такъ вотъ бррр... брр... куда мы шли, съ лестницъ на лест-ницу, въздѣ ковры, прелестъ...

— Да это ни дать, ни взять изъ „Тысячи и одной ночи“...

— Ужъ я вамъ говорю... вводить она меня, наконецъ, въ небольшую комнату, темно: „подождите“, говорить... я ее за талю... .. какъ, говорить, можно, что вы!.“

Непстовый хохотъ прервалъ на этомъ мѣстѣ Накатова; даже Черницкій покинулъ свою величественную, презри-тельную осанкУ и присоединить свой голосъ.

— Чего вы смѣетесь? вымолвилъ Накатовъ, выпрям-ляясь и отдувая щеки, — вы думаете, я вру... ей-Богу, нѣтъ...

— Нѣтъ, нѣтъ, сказалъ Бѣлостоккій, крѣпясь изо всей мочи, — вовсе нѣтъ, продолжай; господа, дайте же ему кончить... это въ самомъ дѣлѣ становится очень любо-пытнымъ...

— Довольно, довольно! о! о! о! могъ только произвести Бондаревскій, надрывалсь со смѣху и махая обѣими ру-ками.

Толстое лицо Накатова побагровѣло, какъ только-что очищенная свекла: онъ остаповѣлся и съ недовумѣніемъ глядѣлъ на присутствующихъ. Хохотъ канилилъ.

— Да позвольте же, наконецъ, господа, началъ Нака-товъ, стараясь ободриться, но въ сущности емущаясь бо-лѣе и болѣе,—если вы не въкрите, я покажу вамъ ея за-писку, и скажу вамъ ея домъ...

— Давай записку! вскрикнулъ Бондаревскій. — Теперь слушай, Накатовъ, продолжалъ онъ съ комischкою нѣж-ностью, — душенька, ну, призайся, что ты все это совралъ.

— Какъ! что? Ей-Богу, я тѣбѣ докажу; господа, я вамъ докажу, возразилъ Накатовъ обиженнымъ тономъ.

2*

— 20 —

— Экой безстыдникъ, произнесъ вполголоса Черницкій, пожимая плечами и отворачивалась въ сторону.

— Полно, душенька, перестань... прошу тебя еще разъ, сознайся, что совралъ, продолжалъ Бондаревскій, обхватывая его руками.

— Оставь меня!.. ты, братецъ... сдѣлай милость... ты всегда...

— Что за обѣда, ну, совралъ такъ совралъ... вѣдь улика налицо...

— Какая улика?..

— А письмо...

— Да сдѣлай милость, читай его...

— Что тутъ читать!.. Господа, кто хочетъ держать пари, что Накатовъ совралъ отъ слова до слова?..

— Господа! держите пари! сдѣлайте милость, переби тѣ Накатовъ, пыхтя какъ самоваръ.

— Господа! сказалъ Бондаревскій, бросаясь на диванъ и поднимая записку кверху, — вы видѣли, я не читалъ ее... на задней страничкѣ звѣздочка и крестикъ... ну, Накатовъ, что ты на это скажешь?..

— Дай ее сюда! дай! горячо подхватилъ Накатовъ, вырывая записку и кладя ее на столъ, — посмотримъ...

Присутствующіе нагнулись къ запискѣ.

— Ну, гдѣ же звѣздочка... а? а? гдѣ?.. продолжалъ онъ, закрывая очень неловко то мѣсто пальцемъ, — гдѣ? гдѣ? продолжалъ онъ, теряясь окончательно.

— А, что? что? воскликнулъ Бондаревскій, надрывая письмо и указывая на звѣздочку и крестикъ.

Раздался снова хохотъ.

— Господа, возразилъ запальчиво Накатовъ, — я не знаю, что все это значитъ... Бондаревскій... просто, я не могу понять.

— А дѣло очень просто: вѣдь письмо-то писалъ я!..

— Вздоръ! я получилъ его отъ дамы по городской почте.

— Въ этомъ никто не сомнѣвается, душечка: не посылать же своего человѣка... ну, такъ какъ же, Накатовъ, — хорошенькая, а?.. и по-испански говорить, и горничную, злодѣй, за талю взялъ... каковъ... а!.. сказалъ Бондаревскій, схвативалась за бока.

Тутъ хохотъ охватилъ съ новою силою все общество.

Пользуясь этимъ случаемъ, Накатовъ бросился сломя голову къ шинели, накинулъ ее кой-какъ на плечи, нахлобучилъ шляпу и, яростно хлопнувъ дверью, вышелъ

— 21 —

изъ столовой, преслѣдуемый рукоплесканіями пріятелей.

— Однакожъ, скоро четыре часа, господа, сказалъ Бѣ-
лостоцкій, когда общество немножко успокоилось,— пора,
или вы, можетъ, хотите здѣсь остаться до объѣда?

— Нѣтъ, нѣтъ! отозвались всѣ въ одинъ голосъ.

— Ну, такъ идите же... Экая досада! продохнулъ Бѣ-
лостоцкій, раскладывая бумажникъ,— Сережа, не можешь
ли размѣнять мнѣ сто цѣлковыхъ?..

— У меня, кажется, нѣту...

— Позвольте, у меня есть, m-r Бѣлостоцкій, живо не-
ребилъ Гвоздиковъ, поспѣшно выкладывая на столъ пачку
ассигнацій, — сколько вамъ? сто рублей, m-r Бѣлостоцкій?..
Voici пятьдесятъ, voici восемьдесятъ и сто... enchanté de
vous obliger...

Недовольное лицо Черницкаго, выразившее въ началѣ
этой выходки нѣкоторое удивленіе, взапіно прояснилось:
презрительная улыбка, постоянно обращавшаяся къ го-
сподину съ изумрудными зубами, значительно смягчилась:
все это такъ быстро промелькнуло въ черствыхъ чертахъ
его, что никто изъ присутствующихъ ничего не замѣтилъ.

— Скажите, пожалуйста, m-r Гвоздиковъ, сказалъ онъ
съ натянутою необрежностію,— вамъ не родственникъ ли
Платонъ Степанычъ Гвоздиковъ, саратовскіи помѣщикъ?..

— Какъ же-съ, онъ мнѣ дяди, отвѣчалъ тотъ, вспых-
нувъ отъ восхищенія.

— Неужели? онъ мнѣ очень знакомъ, проложкалъ Чер-
ницкій, стараясь придать болѣе нѣжности своему голосу,—
очень радъ съ вами познакомиться.

Тутъ привсталъ онъ съ дивана и протянулъ руку, ко-
торую Гвоздиковъ горячо обхватилъ обѣими руками, при
чемъ жиденное его туловище заходило и задвигалось,
какъ будто въ спинномъ хребтѣ очутилась у него сталь-
ная проволока.

Бондаревскій и Бѣлостоцкій перекинулись насмѣшли-
вымъ взглядомъ и встали изъ-за стола.

Лушковичъ и Сережа тотчасъ же посѣдовали ихъ при-
мѣру.

— Ну, а ты, Черницкій, раздумалъ идти съ нами? спро-
силъ Бѣлостоцкій, надѣвая палто.

— Да, я еще посилку или, лучше сказалъ, полежу, отвѣ-
чалъ тотъ, разваливаясь на диванѣ.

— Въ такомъ случае, прощай! сухо сказалъ Бондарев-
скій. — Ижелаю тебя всякаго благополучія, прибавилъ онъ,

— 22 —

ударяя на последнія слова и еще разъ переглядываясь съ Бълостоцкимъ, который стоялъ уже у двери со шля-пою на головъ. — Прощайте, м-р Гвоздиковъ, присовокупилъ онъ, кусая губы,—ну, господа, идемте!..

Скажавъ это, онъ насунулъ на брови шляпу и, повер-нувшись на каблукъ, постіловалъ за товарищами. Въ столовой кафе-ресторана остались только Черницкій да Гвоздиковъ.

— А! такъ вы племянникъ Платона Степаныча! про-тяжно произнесъ Черницкій послѣ нѣкотораго молчанія,— онъ показалъ Гвоздикову на сосѣдній стулъ. — Скажите, какъ же мы прежде не встрѣчались! это тѣмь болѣе странно, что у насъ общіе знакомые: вы вѣдь, кажется, хорошо знакомы съ тѣми господами?..

— Какъ же-съ, м-р Черницкій, скажалъ Гвоздиковъ, за-мирая отъ восхищенія,— я съ ними пріятель, то-есть въ особенности съ м-р Бълостоцкимъ и Бондаревскимъ; я давно хотѣлъ сойтись съ вами, да все какъ-то не случа-лось.

— Отчего же они не сдѣлали этого прежде? произнесъ Черницкій съ преувеличенною досадой, — впрочемъ, они не знали, что вашъ дядюшка мнѣ пріятель.

— Я даже просилъ ихъ, умолялъ объ этомъ.

— Да, они добрые ребята: но, скажите, вы давно по-лучали писма отъ Платона Степаныча?

— Недѣлю только, съ умиленіемъ пролепеталъ Гвоз-диковъ.

— Здоровъ?

— Какъ же-съ. — Гвоздиковъ хотѣлъ уже прибавить: „кланяется вамъ“, да кстати спохватился.

— А, такъ онъ здоровъ... Гм!..

Тутъ Черницкій снова опрокинѣлся на диванъ и, по-вернувъ голову къ окну, произнесъ, хмуря съ неудоволь-ствіемъ брови:

— Кажется, спѣгъ и детъ?..

— Да-съ, ужасная погода, и снѣгъ, и вѣтеръ.

— Экая досада! произвелъ Черницкій, злая и потя-гиваясь. — Что это... о-о-о!..

— А развѣ вы должны куда-нибудь хвать? спросилъ Гвоздиковъ.

— Да, къ песчастію, возразилъ Черницкій, бросивъ украдкою глаза на своего собесѣдника. — Вотъ, продолжалъ онъ, вынимая изъ кармана измятую повѣстку и

— 23 —

бросая ее презрительно на столъ, — получилъ сегодня, надо Ђхать на почту... о-о-о!.. Такая досада... Скажите пожалуйста, что можетъ быть гнуснѣе такой погоды? о-о-о! — (Тутъ Черницкій закинулъ обѣ рукъ за голову и лѣниво вытянулся на диванѣ). — Такъ Ёхать не хочется, что, право, дорого бы далъ тому, кто рѣшился бы изба- вить меня отъ этой комиссіи... о-о-о!.. Да дѣлать нечего... что значить лѣнь-то: деньги нужны, а версты проѣхать не хочется. — (Черницкій усмѣхнулся и снова посмотрѣлъ на Гвоздикова). — Смѣшно и глупо, присовокупилъ онъ, перемежая слова зѣвотою и потятваніемъ, — вотъ вѣдь сколько денегъ... а повръите ли — право, смѣшно — нѣтъ даже столько въ карманѣ, чтобы нанять коляску и съездить за ними на почту... о-о-о! Да что прикажете дѣлать, ужъ жизнь такая...

— Помилуйте, м-р Черницкій, вымолвилъ Гвоздиковъ, поспѣшно подходитъ къ нему, — сдѣлайте милость, не звоните вѣтеръ, снѣгъ... Я васъ прошу объ этомъ... я буду въ вос- хищеніи, если вы позволите мнѣ избавить васъ отъ этого...

— О-о-о!.. нѣтъ, какъ это можно! что вы!.. что вы!.. А, впрочемъ, признаюсь вамъ, не только не хочется Ёхать на почту, но даже лѣнь подняться съ мѣста... о-о-о!

— О! я это очень хорошо понимаю... Угодно ли, я васъ избавлю отъ этого? я буду, право, очень счастливъ...

— Какъ! вы хотите дать мнѣ денегъ? ха-ха-ха!..

— Извините, м-р Черницкій... я думалъ...

— Нѣтъ, что-жъ такое?.. я вамъ благодаренъ, да только... о-о-о!.. у васъ, можетъ быть, съ собою только необходимое...

— Нѣтъ-съ, ен-Богу! радостно воскликнулъ юноша, выкладывая деньги, — берите сколько угодно, я очень радъ...

— Ну, хорошо, шутливымъ тономъ сказалъ Черниц- кій, — такъ и быть, я буду вашимъ должникомъ...

— Сколько вамъ угодно?

— Дайте мнѣ цѣлковыхъ... ну, хоть тридцать... завтра я вамъ пришлю... о-о-о!..

Тутъ зѣвота, казалось, окончательно одолѣла Черницкаго.

— Помилуйте, что такое?.. все равно, когда хотите, отвѣчалъ Гвоздиковъ, подавая ему деньги.

— Мercі... Mercі... вы, право, сдѣлали большое одол- женье; какъ не хотѣлись Ёхать! Кому охота тащиться въ такую погоду?.. Пожалуйста, не забывайте же меня, за- гляните когда-нибудь, прибавилъ онъ, бормоча невытно послѣднія слова. — О-о-о!.. вы куда отсюда?

— 24 —

— Самъ не знаю-съ, отвѣчалъ юноша, глядя ему въ глаза и опаруживая готовность сѣдовать за новымъ знакомымъ, пожалуй, хоть на край свѣта.

— А я, ужъ такъ и быть, поѣду къ Берестову: онъ звалъ меня сегодня обѣдать, присовокупилъ Черницкій, вставая очень свобою съ дивана и небрежно засовывая деньги въ карманъ копета. — Вы отсюда направо или налево?..

— Направо, перѣшительно пробормоталъ юноша, — я васъ провожу, если хотите...

— Якаль, а я налево... очень жаль... Итакъ, до свиданія... надѣюсь, вы меня не забудете, когда будетъ у васъ время; часа не могу назначить. но все равно... пожалуйста безъ церемоній, говорилъ Черницкій, завертываясь въ шубу.—Merci, merci, еще разъ... Выйдемте вмѣстѣ хоть по крайней мѣрѣ изъ кафе...

Гвоздиковъ кинулся къ нами, взялъ шляпу, вставилъ въ лѣвый глазъ стеклышко и, восхищенный тѣмъ, что имѣлъ счастіе сблизиться съ м-г Черницкимъ, побѣжалъ впередъ, предупреждая его у каждой двери и показывая встрѣчному и поперечному свои изумрудные зубы.

### III.
Накатовъ.

Накатовъ вышелъ изъ кафе въ самомъ недовольномъ расположеніи духа. Онъ, нужно замѣтить, никогда не отличался особенною находчивостью: всякая нечаявность, острота или насмѣшка производили на него дѣйствіе дурмана, опьянѣнія; онъ багровѣлѣ, пыхтѣлѣ, выкатывалъ глаза и, спустя только пѣсколько времени послѣ пораженія, сообразивъ все случившееся, пріпискивалъ въ шарообразной головѣ своей приличныя возраженія. Но возраженія эти, являвшіяся какъ горчица послѣ обѣда, ни къ чему уже не служили; они приводили въ такой восторгъ самого Накатова, что чувство самодовольствія тутъ же заглушало въ немъ окончательно еграцѣоное чувство, какъ бы ни было оно сильно. Накатовъ, разумѣется, не сознавалъ въ сель недостатка находчивости, и когда кто-нибудь изъ пріятелей уѣхалъ его въ противномъ, онъ увѣрялъ, что берать роль безотвѣтнаго съ умысломъ, для изъявленія скандала и исторіи.

— Ты знаешь, какъ я горячъ, говорилъ онъ обыкно-

— 25 —

венно.—Я себя знаю; стоит только начать, какъ разъ можетъ выйти бѣда, несчастіе... Лучше отстать, пропадай они!..

Накатовъ не былъ злопамятенъ. Все, что ни приводилось терпѣть ему, скопѣзило по немъ такъ же легко, какъ если бъ издумали въ носорога стрѣлить огуречными сѣмечками. Пронсходила ли такая добродѣтель отъ природнаго его добродушія, или отъ привычки получать щелчки, рѣшить трудно,—вѣрнѣе, однакожъ, что отъ привычки. Онъ возбуждалъ еще всеобщій хохотъ, когда покойная матушка—ракая помѣщица—привезла его первый разъ въ пансіонъ, и учитель ввелъ его въ классъ; издѣвались и подсмѣвались надъ нимъ, когда ходилъ онъ въ кургузомъ синемъ фрачкѣ съ огромными свѣтлыми пуговицами и откидными воротничками изъ дома-тканой холстинки; смѣялись надъ нимъ и послѣ выпуска, когда онъ брилъ бороду и отпустилъ бакены по совѣту одного изъ товарищей: довольно было самаго ничтожнаго служая, чтобы возбудить на его счетъ кучу анекдотовъ; эти анекдоты передавались изъ класса въ классъ, переначинались, сплетались, преувеличивались и преслѣдовали Накатова какъ кошмаръ. Хохоту, казалось, суждено было никогда не смолкать и всюду напутствовать нашего героя, тѣмъ болѣе, что онъ какъ будто очень охотно ему поддавался.

На этотъ разъ досада, вскипѣвшая въ могучей груди его и отражавшаяся багровымъ заревомъ на его пухлыхъ дрожащихъ щекахъ, была бы, вѣроятно, продолжительѣе, если бъ не случилось одного обстоятельства, которое тотчасъ смягчило его сердце.

Спустившись на тротуаръ Невскаго проспекта, онъ увидѣлъ нѣсколькихъ молодыхъ людей, очень порядочно одѣтыхъ, которые остановились передъ санями; кто восхищался наборной упрямью, кто щегольской одеждой кучера, кто санями, обшитыми малиновымъ трипомъ, кто лошадью — сѣрымъ жеребцомъ отничной породы. Увидя своего барина, кучеръ пріосанился, выткнулъ вожжи и повернулся къ нему стъ вопрошающимъ видомъ; вниманіе присутствующихъ также обратилось къ Накатову, который тотчасъ же закинулъ назадъ голову, раздулъ щеки и выставилъ грудь впередъ. Все это было дѣломъ секунды.

— Ермолай! крикнулъ онъ, задыхался отъ удовольствія,— за мной!..

— 26 —

На Невскомъ гуляло множество народу; дамы попадались безпрестапно; и такъ какъ Накатовъ не пропускалъ ни одной, чтобы не улыбнуться и не придать лицу своему выраженія пріятной беззаботности,—вскорѣ улыбка окончательно установилась на губахъ его. На Полицейскомъ мосту опъ казалось, уже совѣтъмъ позабылъ производствіе въ кодейской. Увидя передъ собою группу дамъ, Накатовъ поспѣшно обогналъ ихъ, махнулъ кучеру и, выждавъ минуту, когда дамы поровнялись съ нимъ, бросился въ сани, пригнулся нѣсколько на-бокъ и крикнулъ: „пошелъ!“, не забывъ при этомъ покоситься на тротуаръ, чтобы увѣриться, прозвели ли эффектъ его лошадь и сани.

Сани Ёхали теперь по другой сторонѣ улицы, ближе къ Казанскому собору; публики, какъ извѣстно, тутъ не очень много; Накатовъ наклонился къ кучеру, но такъ однакожъ, чтобы нельзя было подумать, что онъ съ нимъ разговариваетъ.

— Что за народъ стоялъ подлѣ саней, когда я вышелъ изъ кондитерской?..

— Господа-съ! Спрашивали, чья лошадь...

— Ты, однакожъ, дуракъ, не поворачивайся ко мнѣ дѣлай, какъ будто не говоришь... Ну, что жъ ты, сказалъ:

— Сказалъ-съ...

— Что жъ они?

— Оченно, говорятъ, хороша-съ.

— Ты сказалъ имъ, что она заплачена три тысячи?..

— Сказывалъ-съ...

— Что жъ они?..

Въ эту самую минуту карета Клары Петровны, о которой говорилъ Бондаревский, пронеслась мимо. Накатовъ откинулся назадъ, выставилъ грудь, раздуть щеки и шепнулъ кучеру:

— Живо обогнать вонъ ту карету.—трогай! трогай! отпусти возжи, молодцомъ смотри, валяй!..

И, стрѣлою пролетѣвъ мимо Клары Петровны, велѣлъ онъ убавить шагу, чтобы дать ей время обогнать его снова. Преслѣдованіе это, примѣченное, разумѣется, Кларой Петровной, прод.шлось бы вѣроятно до конца Невскаго, если бы въ одну изъ тѣхъ минутъ, какъ Накатовъ выравнивался съ каретой, глаза его не встрѣтили Бондаревскаго и остальную компанію, и душныхъ по тротуару, прямо къ нему навстрѣчу. Накатовъ закутался въ воротникъ и велѣлъ прибавить шагу; но, какъ на зло, улилу

— 27 —

переѣзжалъ обозъ; санямъ его пельзя было двинуться ни
взадъ, ни впередъ; въ то время, какъ онъ посылалъ ты-
сячу проклятій кучеру и Невскому проспекту, неподалеку
раздался громкій хохотъ. Онъ невольно высунулся изъ
воротника и увидѣлъ шагахъ въ десяти карету К. лары
Петровны, окруженную Бондаревскимъ, Бѣлостокскимъ и
другими пріятелями, которые, какъ только показалъ онъ
лицо свое, залились еще звонче прежняго. Клара Петровна
высунула изъ дверецъ хорошеньку свою голову и, каза-
лось, не уступала имъ. Это окончательно взорвало Нака-
това. Онъ повернулся къ нимъ спиною, прикрылся ворот-
никомъ, и громовымъ голосомъ, отъ котораго издрогнули
близъ-стоявшія лошади, приказалъ повернуть назадъ. Ми-
нуту спустя, онъ летѣлъ домой, изрыгая тысячу прокля-
тій пріятелямъ и даже цѣлому Петербургу.

Квартира Накатова состояла изъ трехъ или четырехъ
комнатъ; и ужъ никто не захотѣлъ бы вѣрить, чтобъ
господинъ, носившійся по Невскому на сѣромъ кресецѣ,
въ саняхъ, обшитыхъ малиновымъ триномъ, съ шелковыми
бахромами, могъ довольствоваться такимъ жилищемъ.

Отсутствіе вкуса и чистоты, смѣшанное съ какою-то
отталкивающею безалаберщиной, отражалось на всемъ,
куда только обращались газа; законченны стѣны, не-
мытый полъ, оборванная мебель, то соптая въ кучку, то
разбросанная въ безпорядкѣ, придавали квартире Нака-
това наружности самую безобразную и нечистолотную.
Накатовъ, между тѣмъ, получалъ тысячъ восемь или
девять годового доходу съ имѣния, оставшагося ему
послѣ матери; кромѣ того, онъ не упускалъ случая, какъ
водился, приращать къ этой суммѣ, занимая то здѣсь, то
тамъ,—словомъ, всюду, гдѣ только добрые люди давали
подъ расписку. Въ этомъ случае Накатовъ действовалъ
однакожъ основательнѣе многихъ своихъ знакомыхъ: онъ
разсчитывалъ на достояніе баюшки, которое, рано или
поздно, должно было попасть въ его руки. Баюшки не
давала, однакожъ, гроша своему племяннику и даже не
пускала его къ себѣ. Ея скupость изъвѣстна была всему
городу; уже нѣсколько летъ не выходила она изъ своей
спальни, никого не хотѣла видѣть, никого не принимала,
кромѣ домашняго доктора, жившаго летѣ двадцать въ
домѣ. Итакъ, получая порядочные деньги, Накатовъ моть
бы жить благообразіе; но, какъ весьма многіе изъ его
грута, онъ ставилъ весь свой point d'honneur въ сѣромъ

— 28 —

жеребцъ, да еще въ гнѣдомъ рысакъ, охотно принося
имъ въ жертву остальныя, необходимѣйшія удобства жизни.
Половъ не мыли въ квартире Накатова, но зато каждый
годъ сани его обивались новымъ триномъ, подновлялись
сorum, покупались полести съ медвѣдемъ и безъ медвѣда...
На домъ къ нему никто не зѣдилъ,—nужно же было,
по краиней мѣрѣ, производить эффектъ хоть на улицѣ.
Къ тому же самъ онъ не жилъ почти никогда дома.
День свой проводилъ Накатовъ, разъѣзжая то на сѣромъ
жеребцѣ, то на гнѣдомъ рысакъ отъ одного пріятеля къ
другому, или, просто, по Невскому, отдавая визиты то
въ одну кофейню, то въ другую; объдалъ онъ не наче,
какъ въ пять или даже въ шесть часовъ, и какъ бы ни
былъ голоденъ, не уступилъ бы четверти часа изъ опа-
сенія прослыть человѣкомъ дурного тона. Всѣ помыслы
Накатова, цѣль его жизни стремились къ тому только,
чтобы прослыть джентльменомъ. Такъ сильно было въ
немъ это желаніе, что онъ не пропускалъ ни одного
сѣга, хотя часто страхъ хотѣлось ему пройтись въ это
время молодцомъ по Невскому; ни за что не рѣшился бы
взять въ руки трубку въ присутствіи пріятелей, и хотя
табакъ лукова далеко предпочиталъ всемъ возможнымъ
сигарамъ, однакожъ курилъ послѣднія, морщась и посы-
лая ихъ къ нечистому. Послѣ обѣда халъ онъ въ театръ,
если только шелъ балетъ или опера; Накатовъ любилъ
до страсти Александрій театръ. но, скрѣпя сердце,
лишалъ себя этого удовольствія въ пользу балета или
оперы, потому что, во-первыхъ, послѣднее слыло mauvais-
genre,—а во-вторыхъ, онъ былся изо-всей мочи, чтобы
попасть въ кружокъ театраловъ. Изъ театра летѣлъ онъ
къ пріятелямъ или на балъ къ какой-нибудь францу-
зенкѣ-спекулянткѣ, потомъ ужиналъ и, наконецъ, въ пять
или шесть часовъ утра являлся домой; въ два или три
часа пополудни пробуждался, подавали ему сѣраго же-
ребца или гнѣдого рысака, и снова начинался день. Нельзя
было бы придумать большаго паказанія Накатову, какъ
засадить его хоть на один сутки дома. Онъ такъ рѣдко
бывалъ у себя, что, узнавъ по наслышкѣ объ эффектѣ,
который производился въ большомъ свѣтѣ романъ графини
Дашѣ, не могъ въ цѣлый годъ дочитать предисловія.

Что жъ мудренаго, послѣ всего этого, если Накатовъ,
пролежавъ минуты двѣ на диванѣ, почувствовалъ уже
тоску смертную и сильный позывъ къ зѣвотѣ.

— 29 —

— Человѣкъ! крикнулъ онъ, закидывая лѣвую руку за голову.

Явился лакей, крупный, небритый, человѣкъ, въ бѣломъ засаленномъ галстукѣ, сѣрой курточкѣ съ гербовыми пуго-вицами и въ жокейскихъ сапогахъ съ желтыми отворотами.

— Развѣ я тебя звалъ?.. сказалъ Накатовъ.—Ты кто такой?..

— Громъ-съ... сударь...

— Грумъ, грумъ! Сколько разъ надо тебя учить... перебилъ Накатовъ.—Ступай, позвони Евсѣя.

Вошелъ Евсѣй.

— Не приходилъ еще Гаврила Петровъ?

— Никакъ нѣтъ-съ.

— Сходи въ конюшню, посмотри, распятъ ли Ермолай Рубина, да позвать ко ми Пахома; скажи ему, чтобъ надѣлъ новый армякъ, подпоясался новымъ кушакомъ и пришелъ показаться...

Человѣкъ вышелъ; Накатовъ перевалился на спину. Черезъ нѣсколько минутъ въ комнату вошелъ человѣкъ лѣтъ тридцати, съ рѣденькою рыжеватой бородкой, брityмъ затылкомъ и бѣльмомъ на лѣвомъ глазу. На немъ былъ синий кучерской армякъ, подпоясанный позументо-вымъ кушакомъ.

— Здравствуй, Пахомъ, сказалъ Накатовъ, оглядывая его съ головы до ногъ,—повернись назадъ, такъ, ладно... ну, хорошо... смотри, только беречь у меня. Ну, что, былъ нынче на конной?..

— Былъ-съ.

— Какія лошади? разсказывай...

— Да вслѣдія есть-съ... Вотъ одна, такъ ужъ нечего сказать, Борись Борисычъ... побыкзитъ — сто рубниковъ надбавить не жаль... съ ней обогналъ бы кого угодно...

— Такъ обогналъ бы? вымолвилъ Накатовъ, чрезвычайно довольный восторженною выходкою кучера.

— Обогналъ бы, Борись Борисычъ, ей-Богу бы обогналъ...

— Ну, что жъ, Пахомъ, доволенъ ты Петербургомъ? спросилъ Накатовъ, едва удерживаясь отъ смѣху.

— Что въ немъ, Борись Борисычъ, въ Петербургѣ-то... слава только, что столиція... въ деревнѣ лучше: возьмешь Нобѣждая да Стрѣлку, бывало, да поохотиться пойдешь... а ту ево, а ту ево!..

— 30 —

— Ха-ха-ха! Ну, пу, попорскай, попорскай! сказалъ Накатовъ, наприваясь со смѣху.

Пахомъ подошелъ къ окну и приложилъ къ губамъ ладони въ видѣ трубы.

— Ну, пу, попорскай, попорскай... ну, твердилъ Накатовъ, катаясь по дивану.

— Ату ево... ату ево... ту, ту. у-у... началъ Пахомъ, косясь на Евѣтя и Ермолая, которые выглядывали изъ-за дверей и также помирили со смѣху.—Ату ево! эхъ, тарахъ-тахъ! ату ево... ату, у-у...

— Ну, довольно! сказалъ Накатовъ, ухватываясь за бока, чтобы перевести духъ,—ступай! Евѣй, трубку!..

Не мѣшаетъ замѣтить, что съ тѣхъ поръ, какъ Накатовъ побывалъ въ деревнѣ, гдѣ проводилъ онъ время, гоняясь за запѣцами, Пахомъ, напутствовавшій его всюду и старавшійся поддѣлаться подъ шутовскую, скоморошью статы, сѣдѣался для него лицомъ необходимымъ. На этомъ основаніи Накатовъ привезъ его въ Петербургъ, заставляя его въ свободное время то попорѣкать, то расказать какой-нибудь забавный анекдотъ. Прежде роль Пахома занималъ Евѣй, который отлично представлялъ, какъ писаря отдаютъ честь проходящимъ офицерамъ, чтò въ свое время доставляло точно такъ же Накатову поводъ по-мирать со смѣху.

Закуривъ трубку, Накатовъ зѣвнулъ нѣсколько разъ сряду, взялъ со стола романъ графини Дашъ, перевернулъ двѣ-три странички, снова зѣвнулъ и, наконецъ, закрылъ глаза.

Скрипъ двери пробудилъ его.

— А! Гаврила Петровъ! вымолвилъ Накатовъ, обращаясь къ сѣдному, поделѣ поводатому старику, обстриженному подъ гребенку: на немъ былъ коричневый фракъ со свѣтлыми путовцами и длинный жилетъ, украшенный бисерною цѣнкою съ печатками изъ сердолика. Гаврила Петровъ, с.лужившій камердинеромъ покойному отцу Накатова, остался въ той же должности при сынѣ, котораго выводилъ и выпослѣ на рукахъ своихъ. Онъ бережно подошелъ къ дивану, гдѣ лежалъ баринъ, и, скрестивъ руки на груди, сказалъ ему съ упрекомъ:

— Борись! Борисычъ!..

— Ну, что еще? спросилъ тотъ.—Гдѣ ты до сихъ поръ таскался?...

— Э, э-эхъ, вотъ у васъ только это на умѣ... э-хе-хс...

— 31 —

продолжалъ тѣмъ же тономъ старикъ,—вотъ вы, батюшка, изволите починять здѣсь, а не знаете, какія дѣла у насъ дѣлаются... Ну, что бы вамъ приказать запрячь рысачка, да съѣздить къ барынѣ, бабушкѣ вашей Пелагѣ Антоновѣ; вѣдь вотъ почитай, что два года вы къ ней глазъ не кажете... Ей-Богу, право, велѣли бы запрячь рысачка, да съѣздили, Борись Борисычъ...

— Развѣ съ ней случилось что-нибудь, съ этой старой каргой? спросилъ Накатовъ, умышленно дѣлая удареніе на последнія слова.

— Господи, Боже милостивый! Творецъ милосердый! воскликнулъ Гаврила Петровъ, опустивъ голову и поднявъ обѣ руки,—что это вы, сударь... побоялись бы Бога...

— А что такое? смѣлись, перебилъ Накатовъ.

— Да то же, сударь, что барыня-бабушка ваша не оченно здоровы... а вы изволите такъ-то грѣшить противъ нихъ... моня и въ домъ-то наслу допустили...

— Рассказывай, разсказывай... что жъ тамъ такое еще,— умираетъ?..

— Христосъ съ вами! что вы, что вы, батюшка... Сказывала миѣ ключница Аграфена Кирилловна, прибавилъ старикъ, понизывъ голосъ и приближались къ барину,— что вечеръ недоброе случилось съ бабушкой: я разспрашивать... да Христіанъ Христіянычъ подоспѣлъ; я съ тѣмъ и ушелъ; вамъ бы, право, лучше понавѣдаться... поѣзжайте, батюшка, не равно что-нибудь такое случится...

— Ну, а что, Гаврила Петровъ, если вдругъ бабушка умретъ! воскликнулъ Накатовъ, вскакивая съ дивана и ударивъ по плечу камердинера;—а, а! вѣдь наслѣдникъ-то я! сто тысячъ доходу, бррратецъ! да денегъ сколько, я думаю! тринадцать лѣтъ копила! а? что на это скажешь?..

Каждый разъ. когда мысль эта приходила Накатову, голова его закидывалась еще болѣе назадъ; онъ запускалъ руки въ карманы и съ неописаннымъ волненіемъ принимался расхаживать по комнатѣ, не упуская одинакъ случая останавливаться при каждомъ поворотѣ передъ зеркаломъ, чтобы взбить волосы и огилнуть себя самодовольно съ головы до ногъ.

— Такъ что жъ ты скажешь на это? а? повторилъ Накатовъ, ударивъ еще разъ по плечу камердинера.

Вмѣсто отвѣта, Гаврила Петровъ, понуривъ еще спильѣе голову, пропустилъ пальцы одной руки между паль-

— 32 —

цами другой и, повертывая съ необыкновенной быстротою
однимъ большимъ пальцемъ вокругъ другого, погрузился,
казалось, въ горькія размышленія.

— Ну, братъ, Габріель, воскликнулъ тотъ, какъ бы
вдохновляясь,—смотрі только, какъ мы зажупляемъ! дер-
жись только, прощайся тогда, старичина ты этакая, съ
твоимъ фракомъ... Вкачу тебе сюда вотъ этакое жабо!
(Тутъ Накатовъ на аршинъ показалъ отъ груди). Надѣну
на тѣя голубой фракъ съ галунами, гербы на воротникѣ
вотъ такіе! (Тутъ опять отодвинулъ онъ руку на аршинъ
одну отъ другой). И килетъ прошу у меня мѣнять тогда
каждый день; шелковые чулки рублей во сто, коротень-
кіе бархатные панталоны, галуны!.. молодцомъ подтяну...
сдѣлаю тѣя мажордомомъ! крикнулъ Накатовъ въ ка-
комъ-то азартѣ.—Ты знаешь ли, что такое мажордомъ?..
это все равно, что управляющій въ домѣ, глава надъ
всѣми людьми, надъ конюшнями... Что жъ, ты радъ бу-
дешь? заключилъ онъ, принявъ недоумѣніе на лицѣ ста-
рика за изъявленіе глубочайшаго восхищенія.

— Гдѣ ужъ, батюшка, Борисъ Борисычъ, вымолвилъ,
наконецъ, Гаврила Петровъ, разводя руками, — старъ я
сталъ...

— Ну, не хочешь, такъ оставлю тѣя при своей особѣ...
будешь только докладывать да сидѣть и грѣться въ при-
хожей у камина... вездѣ будутъ камины у насъ, вездѣ...
лихо заживемъ!.. Что это? произнесъ Накатовъ,—кажется,
позвонили? ступай скорѣй... если за деньгиами, скажи, что
дома нѣтъ... а если неравно бабушкинъ докторъ, просп
скорѣе...

Старикъ вышелъ.

Накатовъ, собравшійся-было выкинуть на воздухѣ ка-
кую-то штуку, услыша голосъ доктора, принялъ тотчасъ
же степенную наружность, нахмурилъ брови, схватилъ ро-
манъ графини Дашѣ и бросился на диванъ.

— Здравствуйте, почтенный Християнъ Християнычъ,
сказалъ Накатовъ, стараясь проявить въ голосѣ какъ
можно больше густоты и въ то же время спокойствія,—
какъ это вы вошли, я не слыхалъ... какъ ваше здоровье?
очень радъ васъ видѣть...

Докторъ, сморщенный, искоребищился старикашка, вмѣ-
сто отвѣта поставилъ въ уголъ сучковатую свою палку,
крякнулъ, сѣлъ на диванъ, понюхалъ табаку, крякнулъ
сще разъ и произнесъ вполголоса:

— 33 —

— Ну, Борисъ Борисычъ, я къ вамъ пришелъ за очень, очень важнымъ дѣломъ...

— Что такое? вы меня пугаете, почтеннѣйшій Христіянъ Христіянычъ, не случилось ли чего съ бабушкой?

— Да, я вамъ скажу, очень, очень не хорошо съ Пелагеей Антоновной...

Тутъ докторъ заботливо покрутилъ рѣжимъ мочалистымъ парикомъ, изъ-подъ котораго торчали рѣденькіе сѣдые волоса, которые казались наклеенными на вымокшій пергаментъ; вслѣдъ за тѣмъ онъ снова крякнулъ и снова покачалъ головою.

— Вы меня терзаете, докторъ! воскликнулъ Накатовъ, придавая лицу испуганное выражение, что дѣяло его въ эту минуту крайне глупымъ.

— Да, Борисъ Борисычъ, продолжалъ Христіянъ Христіянычъ, потирая сучковатыя свои колѣни,—такъ пюхо, что я и самъ не знаю какъ быть...

— Ради Бога, что такое? какое-нибудь несчастіе?

— Да, для вашей бабушки, но не для васъ!..

Послѣдовала пауза; докторъ не отрывалъ газъ отъ Накатова, лицо котораго, вопреки усилий сдѣлать его печальнымъ, вздрагивало отъ восторга.

— Ваша бабушка... съ ума сошла! заключилъ докторъ, разводя руками и опустивъ голову почти до колѣнъ?

— Что вы говорите? произнесъ Накатовъ, вскочивъ со ступа.

— Да, я это говорю, она... съ ума сошла, совсемъ съ ума сошла!..

— Нѣтъ, я просто ничего не понимаю... Что все это значить? говорилъ Накатовъ, у котораго дѣйствительно помутилось въ газахъ и вся внутренность перевернулась какъ бы вверхъ дномъ.

— Ну, это дѣло вотъ какое, сказалъ Христіянъ Христіянычъ,—вы самый близкій родственникъ Пелагея Антоновѣ.

— Какъ же, Христіянъ Христіянычъ, я это знаю, перебилъ Накатовъ, едва держась на ногахъ.

— Вы ея наслѣдникъ...

— Но почему же!.. я ей-Богу, то-есть, я думалъ такъ... а впрочемъ... Ей-Богу, не знаю... произнесъ Накатовъ, порываясь броситься на шею Христіяну Христіянычу.

— Ну, какъ вамъ не знать этого, продолжалъ старикъ,—вы ся наслѣдникъ и въ качествѣ его будете на-

Сочиненіл Д. В. Григоровича. Т. II.

3

— 34 —

значены опекуномъ вашей бабушки, какъ ближайшій ея родственникъ...

— Не можетъ быть! какъ! какимъ образомъ... ха-ха-ха!.. вотъ забавно... перебилъ Накатовъ, не понимая рѣшительно, что съ нимъ дѣлается.

— Какъ не можетъ быть! я за этимъ дѣломъ пришелъ сюда... вы должны сейчасъ же хать къ Пелагею Антоновѣ; вы ее совѣмъ забыли...

— Еи-Богу, почтеннѣйшій, добрый Христіанъ Христианычъ, клянусь вамъ!.. бабушка сама не хотѣла, чтобы я къ ней зდилъ... я... я...

— Ну, хорошо, хорошо, это не мое дѣло...

— Ахъ, Боже мой, какое несчастіе! Ахъ, ахъ! повторилъ Накатовъ, закрывая поминутно лицо руками, чтобъ удобнѣе скрыть радость, сіявшую во всѣхъ чертахъ его.— Но скажите же, ради Бога, какъ это случилось? отчего? Ахъ, Боже мой! Боже мой! Ахъ!..

— Очень странно случилось, продолжалъ докторъ, качая головой,—такого случая я еще не видывалъ; недѣли три тому назадъ съ нею былъ припадокъ, я собралъ консилиумъ, ну, и слава Богу все прошло хорошо; я былъ совѣмъ спокоенъ, какъ вдругъ вчера вечеромъ прибѣгаетъ ко мнѣ ключница бабушки, Агаевья—вы знаете, та, чтò при ней всегда,— и говорить, что Пелагея Антоновна сказала, будто не можетъ обѣдать, потому что она еще маленькое дитя и ей нуженъ рожокъ или кормилица... Я, знаете, вовсе не ожидалъ этого, не понимаю, чтò все это значитъ... Какъ? какое дитя? спрашиваю Агаевю. Да, такъ же дитя, говорить она,—маленькое дитя, вотъ которое только-что родилось. Я поскорѣ обѣгу туда... вхожу... Пелагея Антоновна точно такъ же увѣряетъ меня, что она дитя, и просить купить ей рожокъ или привести кормилицу.—вотъ какое обстоятельство!..

— Что вы говорите?..

— Да; я за докторами, собрали консилиумъ, посвѣтовались, начали ее разспрашивать, она все свое: купите ей куклу, купите рожокъ; совѣмъ съ ума сопла; я ужъ едѣлалъ кой-какія распоряженія; надо потакать ей во всемъ: это единственное средство; положеніе не совѣмъ еще безнадежно...

Накатовъ почувствовалъ холодъ во всѣхъ членахъ...

— А. вирочемъ, я сильно сомнѣваюсь, продолжалъ докторъ со вздохомъ.—Въ ея лета случан выздоровленія рѣдки...

— 35 —

Накатова бросило в жаръ.

— Какъ же, какъ же, докторъ, пробормоталъ онъ, по-
спѣшно вскакивая съ мѣста,—подождите меня, я сю се-
кунду одѣнусь... эй, Гаврила! Евсѣй! эй! скорѣе одѣ-
ваться!..

Накатовъ долго метался какъ угорѣлый изъ угла въ
уголъ и, наконецъ, съ помощью Гаврилы Петрова, кото-
рый казался растеряннымъ не менѣе своего барина, одѣлся
и подобѣжалъ къ доктору.

— Ёдемте, ђедемте, мой почтенный, мой добрый Хри-
стіянъ Христіянычъ, говорилъ Накатовъ, застегивая дро-
жащими руками сюртукъ,—экое несчастіе! ахъ!..

— Ну, для васъ, я думаю, не совсемъ несчастіе: Пе-
лагея Антоновна очень богата, отвѣчалъ Христіянъ Хри-
стіянычъ, ковыляя за Накатовымъ, который летѣлъ стрем-
главъ на улицу.

IV.
Эксцентрическая бабушка.

...Они сѣли въ сани. Происшествіе съ бабушкой сильно поразило Накатова. Мысли его мѣшались; бархатная мебель, лежачія рессоры, блистательные объды, швейцаръ, мажордомы, грумы, ливреи сталкивались и вертѣлись въ головѣ его. Онъ принималъ тогда величественную осанку, исполненную чувства собственнаго достоинства, и торжествующимъ, орилинымъ взоромъ оглядывалъ весь людъ, катившій или шлепавшій мимо него по улицамъ; ему казалось, что весь городъ знаетъ его въ лицо, смотрить ему въ глаза, слѣдить за каждымъ его движеніемъ, и, полный такихъ счастливыхъ мыслей, еще выше задиралъ голову, еще яростнѣе раздувалъ багровыя свои щеки, и безъ того уже готовыя лопнуть каждую минуту. То вдругъ страшное безпокойство охватывало какъ ледяною корою всю внутренность нашего героя, и поза его, изъ величественной и гордой, дѣлалась самою жалкой и комической; онъ припоминалъ нѣкоторыя успокоительныя слова доктора, — слова, мгновенно бросавшія его изъ воображаемаго блеска и великолѣпія въ настоящее положеніе, казавшееся ему въ эту минуту уже невыносимымъ. Обдаваемый поперемѣнно то жаромъ, то ознобомъ, смотря по ходу мыслей, онъ то и дѣло обращался къ доктору, осыпая его вопросами: но Христіянъ Христіянычъ, занятый своими соб-

3*

— 36 —

ственными соображеніями, уходилъ еще глубже въ крас-
ный вязанный шарфъ и только неопредѣленными звуками
отвѣчалъ встревоженному наслѣднику. Наконецъ, они
взяли въ ворота широкаго двора... Мрачно смотрѣлъ
запущенный дворъ; стѣны неопредѣленно-грязнаго цвѣта,
на которыхъ всѣ четыре времени года усердно обозна-
чали слѣды свои, окружали его со всѣхъ сторонъ; окна
были до половины занесены снѣгомъ, часто спускавшимся
цѣлыми глыбами съ крови и покривившихся двухъ-трехъ
крылечекъ. На широкомъ гранитномъ подъездѣ, кой-какъ
выметенномъ и посыпанномъ пескомъ, два огромные льва
высовывали свои обезображенныя, безносыя головы изъ
грязнаго снѣгу и сора, горою возвышавшагося по обоимъ
спускамъ лѣстницы. Такъ смотрѣло все это непривѣтливо
и холодно, что даже тяжелой, невпечатливой натуру
Накатова стало неловко. Но когда сухощавый, сгорбив-
шійся швейцаръ, съ слезливой физіономіей и краснымъ
носомъ, выпачканнымъ табакомъ, отворилъ двери, и вся
прислуга, состоящая по крайней мѣрѣ изъ пятнадцати
грязныхъ, небритыхъ лакеевъ, бросилась наперерывъ
снимать съ него шубу, низко и безпрестанно кланяясь,—
непріятное впечатленіе, овладѣвшее Накатовымъ, мигомъ
псчезло. Онъ окинулъ самодовольно грязную колоннаду,
окружавшую прихожую, потомъ обратился къ прислугѣ,
замѣтилъ что-то насчетъ безпорядка и запущенія, и, бро-
сивъ еще разъ украдкою глаза на позлащенную булаву
швейцара, стоявшую въ углу, величественно сталъ поды-
маться по парадной лѣстницѣ, устланной вмѣсто ковра
мяткимъ слоемъ пыли.

Оторопѣвшая прислуга оставила безъ всякаго вниманія
доктора, который, барахтаясь въ своей шубѣ и шарфѣ,
напоминалъ какъ нельзя болѣе несчастнаго. Иаокоона, пе-
репутаннаго змѣями; онъ нагналъ уже Накатова въ па-
радныхъ комнатахъ.

Компаты эти, занимавшія весь этажъ и убранныя, какъ
видно было по всему, въ екатерининское время, предста-
вляли въ пастошесе очень печальное зрѣлище. Штоф-
ные порыкѣвшіе обои висѣли по стѣнамъ безобразными
лохмотьями; полинялыя шелковыя и ковровыя гардины и
занавѣси, мѣстами съѣденныя молью, мѣстами отягченныя
пылью, падали густыми, тяжелыми складками по обѣимъ
сторонамъ мрачныхъ высокихъ оконъ; продолговатыя туск-
лыя зеркала въ рѣзныхъ золоченыхъ рамахъ, почернѣв-

— 37 —

шихъ отъ времени, смутно и неопредѣленно отражали
сѣдые чехлы, покрывавшіе мѣесть, и нѣсколько люстръ
съ гранеными стеклышками, блиставшими чуть видными
звѣздами на темномъ, закопченомъ потолкѣ. Несмотря на
то, что баブушка Накатова не выходила болѣе тринадцати
летъ изъ своей спальни, въ домѣ было однакожъ довольно
обывателей, чтобы присмотрѣть за порядкомъ.

Кромѣ двадцати лакеевъ, занимавшихъ весь нижній
этажъ и спавшихъ безъ просыпу одну половину дня, упо-
требляя другую на игру въ дурачки замасленными кар-
тами, въ верхнемъ этажѣ находилось болѣе десатка при-
живалокъ—старыхъ дѣвъ, вдовъ, прапорщинъ, утратив-
шихъ мужей на полѣ брани и носившихъ, въ подтвер-
жденіе этого, черные спittleевые капоты и бѣлые чепцы:
но какъ первымъ, такъ и вторымъ много было и безъ
того дѣла. Къ этому же, благодѣтельница, старая барыня,
любившая слушать розсказни и вѣсти бѣдныхъ вдовъ и
сиротъ, рѣшительно затыкала уши и гнала вонъ всѣхъ,
кто заикался о предметахъ, требовавшихъ издержекъ.
Одинъ развѣ Христіанъ Христіянычъ осмѣливался иногда
подымать головъ, да и тотъ большею частію сѣялъ на
безпленную почву. Онъ также жилъ въ домѣ скорѣе въ
качествѣ простого приживальщика, чѣмъ врача, и мирно
проводилъ дни свои, обкливая картонныя коробочки съ
сюрпризами, которые постоянно, въ продолженіе двадцати
летъ, подносили Пелагеѣ Антоновнѣ. Христіанъ Христія-
нычъ, не пользовавшійся большою извѣстностью въ меди-
цинѣ и жаловавшійся въ продолженіе всей своей жизни
на судьбу, какъ будто находившую какое-то особенное
удовольствіе лишать его практики, былъ очень доволенъ
своимъ положеніемъ, тѣмъ болѣе, что съ одной стороны
не видѣлъ большого труда развернуть „Друга здравія“
Тиссота, когда старуха была больна, — съ другой—ему
представлялась надежда не быть забытымъ въ ея завѣ-
щаніи. Пелагея Антоновна слѣпо довѣряла свое здоровье
Христіяну Христіянычу, вмѣняя ему въ непремѣнную обя-
занность являться каждое утро. Докторъ принималъ оза-
боченный видъ, покрякивалъ, шупалъ ей пульсъ, качалъ
головою, снова покрякивалъ и, набивая носъ табакомъ,
произносиłъ съ разстановкою, глядя внимательно на языкъ
пациентки: „Негкій жаръ... но, впрочемъ, ничего; весь
организмъ въ порядкѣ; вамъ нужно больше покоя, отдох-
новенья, почтенная Пелагея Антоновна, какъ можно

— 38 —

больше отдохновенья..." —Плохо, отвѣчала обыкновенно старуха, —плохо, батюшка, вотъ уже и встать одна не могу, и вилку нехорошо; ухаживать-то надо за мной какъ за малимъ ребенкомъ. Все чаще и чаще повторяла она эту фразу и въ одинъ ненастный зимній день въ самомъ дѣлѣ потребовала няньку. Христіянъ Христіянычъ задумался, крякнулъ и покачалъ головою; на другой день старушка объявила, что ѣсть еще не можетъ какъ боль- шіе люди, и просила купить рожокъ; Христіянъ Христія- нычъ снова задумался, снова крякнулъ и прибѣгнулъ къ Тиссоту; но такъ какъ въ Тиссотѣ не отыскалось ни од- ного изъ пунктовъ, подходящихъ къ состоянію Пелаген Антоновны, почтенный врачъ рѣшился собрать консиліумъ. Консиліумъ задумывался еще усерднѣе Христіяна Хри- стіяныча и рѣшилъ, чтобы ни въ чемъ не противорѣчили больной, благо были на то средства. Христіянъ Христія- нычъ совсемъ было успокоился и началъ даже клеить какую- то коробочку, какъ вдругъ, недѣли три спустя послѣ консиліума, старушка рѣшительно объявила себя новорожденнымъ младенцемъ, велѣла себя спеленать и привести кормилицу. Тутъ Христіянъ Христіянычъ рѣ- шился наконецъ отправиться къ Накатову, близжайшему ея родственнику и законному наслѣднику...

Законный наслѣдникъ успѣлъ уже однакожъ пройти почти всѣ парадныя комнаты, сопровождаемый докторомъ. Въ послѣдней комнатѣ, предшествовавшей бабушкой спальнѣ, Накатовъ встрѣтилъ трехъ вдовствующихъ при- живалокъ, которые, завидя его, поспѣшно вынули изъ ридикюлей нарочно приготовленные чистые платки и при- ложили ихъ къ глазамъ. Накатовъ остановился; старухи отняли платки и почтительно поклонились.

— Батюшка! вымолвила одна изъ нихъ, здоровенная, широкоплечая баба, годная скорѣе колоть дрова, чѣмъ проливать слезы. — Батюшка, благодѣтели вы наши...

— О-о... о-хъ!.. благодѣтели вы наши... повторили тѣмъ же тономъ остальные дѣь, кланялись чуть не въ поясъ.

— Да, большее несчастіе, заботливо вымолвилъ Нака- товъ, воображавшій, что рѣчь идетъ о его бабушкѣ. — Будьте увѣрены, я употреблю всѣ старанія, чтобы успо- копить бабушку...

— Батюшка! начала опять первая старуха, прерывая рѣчь рыданіями и какъ бы выжимая изъ себя слезы, — наслѣдуйте добродѣтелямъ вашей бабеньки: не оставьте

— 39 —

насъ, несчастныхъ, горькихъ спроть... Богъ наградитъ васъ...

— Будьте увѣрены, сударыня, я справедливъ... и... и вполнѣ умѣю цѣнить достоинства, произнесъ Накатовъ, пыжась какъ индѣйскій пѣтухъ. — Но мнѣ хотѣлось бы видѣть бабушку. Это, кажется, дверь въ ея спальню? прибавилъ онъ, направляясь къ низенькой двери, завѣшенной ковромъ.

— Здѣсь-съ... пожалуйте... но только онъ изволили започивать, бойко произнесла атлетическая старуха, завѣгая подобострастно впередъ и приглашая всѣхъ стать на-пыпочки.

Спальня состояла изъ небольшой, но очень высокой комнаты, такъ что потолокъ терялся въ неопредѣленномъ мракѣ. Полъ, устланный ковромъ, изображалъ какую-то сцену изъ мноологіи. Стѣны были обиты съ трехъ сторонъ темнымъ лакированнымъ деревомъ; четвертая стѣна была почти цѣликомъ занята рѣзнымъ кіотомъ изъ чернаго дерева, покрытымъ дорогими образами, въ золотыхъ и серебряныхъ окладахъ, съ висѣвшими повсюду личками всѣхъ возможныхъ цвѣтовъ и размѣровъ. Углы комнаты заставлены были старинною мебелью: гдѣ выглядывалъ брюхастый бюро, выложенный слоновою костью и перламутромъ,—на немъ обломанная японская ваза и северскій сервизъ; въ другомъ мѣстѣ сверкали сквозь пыль высокіе вычурные канделябры; тамъ возвышались въ безпорядкѣ сундуки и ларцы, обшитые сафьяномъ и кожей, шерстью вверхъ; подлѣ нихъ на пальмовомъ шесткѣ сидѣлъ встрѣпанный какаду, который, заслыша шумъ, тотчасть же встрѣпенулся, поднялъ желтый свой хохоль и нагнулъ на бокъ голову. Посрединѣ комнаты, между всей этой рухлядью, стояла постель Пелагеи Антоновны, примыкавшая однимъ кондомъ къ мягкому тюфячку, на которомъ ворочалось подлюжины старыхъ, сѣдныхъ моселъ.

Свѣтъ изъ единственнаго окна, до половины завѣшен- наго зеленою тафтяною сторою, падалъ, благодаря усер- дію благотворимыхъ, прямо на сморщенное, желтоватое лицо ея, окруженное колистыми оборками чепчика; глядя на съежившееся, крошечное туловище старушки, стянутое пеленками, казалось, что тутъ лежалъ скорѣе обрубокъ, кусокъ человѣка, чѣмъ цѣлый человѣкъ. Сонъ старухи былъ тихъ и спокоенъ, какъ сонъ младенца; изрѣдка только ея обѣлыя губы, оттѣненные сѣдоватыми волосами,

— 40 —

двигались, то вдавливаясь, то снова выступая. По обѣимъ сторонамъ ея, на бѣлой постели, разсыпались игрушки.

У изголовья сидѣла колоссальная, жирная кормилица въ красномъ кокошникѣ и сарафанѣ, туго перетянутомъ подъ мышками и порывавшемся каждую минуту лопнуть напреди. Увидя вошедшихъ, она привстала, разинула ротъ, въ которомъ оказался кусокъ лепешки, выкатила оловянные глаза и, какъ бы вдругъ запугавшись, схватила валявшійся подлѣ картонный арлекинъ, повернулась къ спящей старухѣ и принялась дергать за ниточку, при чемъ всѣ члены куклы пришли въ страшное движение.

— Тссс... тсс... произнесъ Христіянъ Христіянычъ, махнувъ рукой.

Накатовъ смотрѣлъ на бабушку съ неописаннымъ волненіемъ: сердце его никогда еще не былось такъ сильно; сколько блестящихъ надеждъ осуществляли для него эти безсмысленные черты!..

-- Ну, пойдемте отсюда, сказалъ докторъ, трогая его за руку.--Она спитъ—это хорошій признакъ; не надо ее тревожить...

Они вышли въ комнату, гдѣ Накатовъ былъ встрѣченъ тремя приживалками. Но уже теперь вмѣсто трехъ ихъ было около десятка. Комната мигомъ наполнилась стонами и оханьемъ. Каждая пробивалась впередъ, стараясь, показимому, всѣми силами попасть въ личъ зрѣнія Накатова и врѣзать черствыя черты свои въ его тучную, затекшую жиромъ память.

— Что, спросилъ докторъ, обращаясь къ ключницѣ, которая только что появилась, — никакихъ перемѣнъ не было послѣ меня съ Нелагеей Антоновной?..

Но ключница вмѣсто отвѣта бросилась къ Накатову и, прильнувъ къ его рукѣ, залилась горючими слезами.

Докторъ повторилъ вопросъ.

— Нѣтъ, ничего не было... о-охъ... охъ... батюшка ты нашъ, Борисъ Борисычъ, начала ключница, цѣпляясь ему за фалды.

— Э! Ага!ья Кирилловна, полноте, какъ вамъ не стыдно безнокочить, сказалъ Христіянъ Христіянычъ, качая головой и подмигивая лѣдымъ глазомъ на Накатова.

— Батюшка! милостивый государь! закричили въ одинъ голосъ всѣ старухи, бросая свирѣные взгляды на доктора.—Батюшка, не оставьте насъ, обѣдныхъ спротъ... на-

— 41 —

слѣдуйте добродѣтелямъ вашей бабеньки... Богъ васъ не оставитъ...

— Будьте увѣрены... я справедливъ, я очень справедливъ, съ достоинствомъ проговорилъ Накатовъ. — Повѣрьте, я... я вполне умѣю цѣнить добродѣтель и достоинство, прибавилъ онъ рѣшительно, уже не зная, чтo дѣлать. — Ну, докторъ, пойдемте; мнѣ нужно поговорить съ вами; прощайте!..

— Прощайте, батюшка... дай вамъ Богъ всего... охъ... о-о-охъ!!..

— Ну, докторъ, какое ваше окончательное мнѣніе насчетъ бабушки? спросилъ Накатовъ взволнованнымъ голосомъ.

Докторъ задумался, крякнулъ, понюхалъ табаку и покачалъ головою.

— Право, не могу вамъ ничего сказать... должно думать, судя по ея лѣтамъ и быстрому ходу болѣзни, что она неизлѣчима... а впрочемъ, бывали случаи излѣченія... особенно часто бываетъ, что болѣзнь превращается въ періодическую... годъ здорова, другой, а тамъ опять припадокъ... такъ по крайней мѣрѣ утверждаетъ Тиссотъ...

Накатовъ обомлѣлъ: слово „періодическую“ поразило его; оно накидывало черную тѣнь на мечты его, опрокидывало частью лучшія надежды; онъ хотѣлъ бы навсегда уничтожить роковое слово. — „Э! была не была! подумалъ онъ тутъ же. — Періодическая, такъ періодическая; все равно, хоть на время, да наслажусь, по крайней мѣрѣ, жизнью, пожуирую на славу!..“ Онъ весело распрощался съ докторомъ, объявилъ, что пріѣдеть завтра же заняться дѣлами, и началъ спускаться съ лѣстницы, упрашивая старика оставить его одного.

Вся дворня ожидала его въ передней.

Швейцару, какъ престарѣлому и почтенному лину, уступлено было право подать ему шубу. Онъ стоялъ, растопыривъ руки, какъ подломанная вѣшалка, и, вспившись обѣими руками въ воротникъ, моргалъ отъ восхищенія.

— Что это? спросилъ Накатовъ, останавливаясь на постѣдней ступени и хмуря брови. — Развѣ это твое дѣло, любезный? На это есть другіе люди. Твоя обязанность стоять вотъ здѣсь съ булавой, а не шубы подавать... Васъ здѣсь распустили! продолжалъ онъ, надѣвая шубу и вздравивая отъ чувства собственнаго достоинства, — дѣлаете что хотите? Погодите! я заведу другой порядокъ!

— 42 —

Швейцаръ вытянулся по швамъ и вздрогнулъ всѣмъ
тѣломъ.

Остальные люди, стоявшіе въ почтительномъ разстояніи,
невольно сдѣлали то же самое.

V.

Старые знакомцы.

Есть люди, для существованія которыхъ Невскій про-
спектъ рѣшительно необходимъ; — это фактъ. Пребывать
тутъ съ двухъ до четырехъ часовъ пополудни такая же
точно потребность для нихъ, какъ обѣдъ или ужинъ. Та-
кихъ людей въ Цетербургѣ очень много. У иныхъ такая
потребность образовалась вслѣдствіе привычки, безъ всякой
другой цѣли въ основаніи, комрѣ моціона. Къ нимъ боль-
шею частью принадлежать такъ-называемые „мышинные
жеребчики“, т.-е. гладенькіе, свѣжіе, еще не отцвѣтшіе
старички, сохранившіе любовь къ туалету, голубымъ и
розовымъ галстучкамъ, завиткамъ на головѣ (или, пра-
вильнѣе сказать: на парикѣ), цѣночкамъ, духамъ, таки-
рованнымъ ботинкамъ и т. д... Эти мышинные жеребчики
всегда почти холостяки, съ круглымъ, независимымъ со-
стояніемъ, дозволяющимъ имъ носить тучныя енотовныя
шубы, перемѣнять каждый день жилеты, накупать разныхъ
благовонныхъ помадъ для окраски волосъ (также на па-
рикѣ) и проч., которымъ нужно, во что бы то ни стало,
проморить червячка до обѣда въ куобѣ или собраніи, гдѣ
они непремѣнные члены. Другіе являются на Невскій на
людей поглядѣть, а главное — себя показать прекрасному
полу, до которого они большіе охотники; послѣдніе, люди
молодые, jeunesse doree, особенно многочисленны. Для
третьихъ, наконецъ, людей возраста и состоянія неопре-
дѣленныхъ, прогулка по Невскому отъ двухъ до четырехъ
часовъ передъ обѣдомъ заключаетъ цѣли болѣе положи-
тельныя. Они уже напередъ знаютъ, что встрѣтать тамъ
такого-то или такую-то, и всегда почти бьютъ навѣрняка.
Здесь отдаютъ они должностные визиты, любезничаютъ
съ дамами, и, пользуются удобнымъ случаемъ, повѣряютъ
ихъ дочкамъ, но чаще имъ самимъ, такія вещи, которые
несутобно было сообщить въ гостиной, при постороннихъ.
Нужно ли учтиво намекнуть о долгѣ, приглашить на
обѣдъ, нужно ли самому быть приглашеннымъ, условиться
ли насчетъ встрѣчи въ театрѣ или на балѣ, предста-

— 43 —

вляется ли необходимость повидаться съ знакомымъ, ко-
тораго хотелось бы позвать неожиданно на ландскнехтъ,
давно уже задуманный и обдуманный, — всему этому, при
извѣстной сноровкѣ, Невскій проспектъ представляетъ
самый удобный случай. Къ числу последнихъ господъ
принадлежалъ Бѣлостоккій. Впрочемъ, много было у него
еще и другихъ особенностей; самая главная состояла уже
въ томъ, что онъ проживалъ огромныя деньги, не полу-
чая ровно никакихъ положительныхъ, извѣстныхъ дохо-
довъ. Какъ онъ это дѣлалъ? рѣшить никто не могъ: даже
самъ Бондаревскій, ближайшій знакомый Бѣлостокаго, и
тотъ, когда спрашивали его объ источникѣ богатства
петербургскаго Монте-Кристо (такъ звали Бѣлостокаго),
пожималъ только плечами. Квартира его слыла между
молодежью одною изъ самыхъ ве.колпѣныхъ; проигры-
валъ онъ часто большіе куши; на конюшнѣ держалъ по-
стоянно до девянацати лошадей, высокой цѣны; нанималъ
француза повара, задавалъ отличные обѣды, лѣтомъ жилъ
на дачѣ съ широкими лѣстницами и галлереми, напол-
ненными цвѣтами; одѣвался со всемо изящною изыскан-
ностью лондонскаго денни; распространялся ли слухъ о
какой-нибудь новости въ области модъ, Бѣлостоккій пер-
вый пускалъ ее въ ходъ, и всѣ старались подражать ему;
и—странное дѣло! — никогда не выезжая изъ Петербурга,
онъ умѣлъ всегда оставлять за собой записныхъ фран-
товъ, являвшихся изъ-за границы съ самыми свѣжими
запасами и новостями по части туалета; имъ управляло
какое-то внутреннее, инстинктивное чутье во всемъ; онъ
словно предугадывалъ изобрѣтенія законодательнаго вкуса.
Всякое дѣло приходилось у него какъ-то кстати; никогда
не замѣтно было никакого промаха. Загадочное существо-
ваніе Бѣлостокаго подстрекало въ высшей степени любо-
пытство молодежи, принадлежавшей одному кругу съ
нимъ; каждый былся добраться до источника и рѣшить
задачу. Главнымъ поводомъ этому служила зависть, воз-
буждаемая успехами Бѣлостокаго между прекраснымъ
поломъ. Покажется ли какая-нибудь хорошенькая фран-
цуженка, толпа поклонниковъ надсѣдается, чтобы попасть
къ ней въ милюсть, — все тщетно; являлся Бѣлостоккій,
обнаруживалъ передъ ней въ половину подобострастія,—
смотришь, не прошло и передъ, какъ уже француженка
разъезжаетъ въ его каретѣ, а тамъ распространялся
слухъ, что Бѣлостоккій успѣлъ подписать ей вексель и

— 44 —

великолѣпно отдѣлаłъ квартипру. Иные объясняли источникъ его богатства сильною игрою; на дѣлѣ оказывалось одинакожъ, что каждый зналъ наперечетъ суммы, проигранныя Бѣлостоккимъ, тогда какъ никто никогда не слыхалъ о значительномъ выигрышѣ; другіе утверждали, что онъ барышничаетъ лошадьми и въ большомъ масштабѣ, что, впрочемъ, также не было основательно, ибо, сколько извѣстно, такимъ промысломъ нельзя нажить много денегъ; третьи положительно утверждали, что Бѣлостоккій живетъ въ долгѣ, и объясняли его безграничный кредитъ необыкновенною изворотливостью, умѣнемъ обращаться съ кредиторами. Они приводили въ примѣръ одного старика, который будто самъ разсказывалъ, что, несмотря на крайность въ деньгахъ, не имѣлъ духу выпросить у него долга,—что каждый разъ, какъ придешь къ Бѣлостоккому, говорилъ старикъ (чтo дѣлается обыкновенно рано утромъ, когда кромѣ кредиторовъ никто не отдаетъ визитовъ), онъ бросается съ восторгомъ на шею, радостно пожимаетъ руки, усаживаетъ подлѣ себя на бархатное кресло, прижметъ подать завтракъ, шампанскаго, то потреплетъ за подбородокъ (буде кредиторъ простого происхожденія), то въ газѣ подѣлуетъ, то разсмѣшить, то разжалопить, ну, словомъ, такъ завертить, что вотъ, кажется, и хотелось бы банкнуться о деньгахъ. да языкъ не поворачивается, и клянешь его въ душѣ, а благодаришь на словахъ; съ тѣмъ и уйдешь. Но и эти слухи не возбуждали довѣрія: можно было прожить такимъ образомъ годъ, много-много два, но не семь, или восемь, какъ жилъ Бѣлостоккій. Четвертые распространяли, наконецъ, на его счетъ самые невыгодные слухи, забывая, что француженки, которые не переводились у Бѣлостокаго, служили яснымъ противорѣчіемъ и въ конецъ должны были разрушать возможность такого рода предположеній. Мало-по-малу толки совсемъ смолкли, и хотя многіе изъ его пріятелей, собирались къ нему на обѣдъ, не пропускали еще случая значительно подмигивать на какой-нибудь вновь появившийся претметъ роскоши, одинакожъ это нисколько не мѣшало имъ всѣдѣ за тѣмъ дружески пожимать ему руку и всячески стараться поддерживать съ нимъ дружбу. Но дѣло въ томъ, что Бѣлостоккій никогда ни съ кѣмъ не соприкался особенно: онъ былъ со всѣми одинаково привѣтливъ, радушенъ, одолжителенъ. Къ нему вздило множество народу; обще-

— 45 —

ство было самое смѣшанное: у него можно было встрѣтить и льва, и онагра, и безбородаго юношу, неизвѣстнаго пропسхожденія, какъ, напримѣръ, Гвоздикова, и коннозакодчика, и афериста, и актера, — словомъ, кого угодно, лишь бы, разумѣется, наружность была, какъ говорится, не слишкомъ контрабандная. Въ большинствѣ знакомыхъ Бѣлостоцкій слылъ отличнымъ малымъ и бонвиваномъ,— мнѣніе, которое онъ вполне оправдывалъ на дѣлѣ. Мудрено ли послѣ того, что Бѣлостоцкаго зналъ почти весь городъ? Онъ оился однажды объ закладѣ, что на пути отъ Полицейскаго моста до Аничкина встрѣтить пятьдесятъ знакомыхъ—и не дойдя до Казанскаго собора успѣлъ уже поклониться восемьдесятъ четыре раза . . . . . .

Мѣсяцъ спустя послѣ сцены въ кафе-ресторанѣ, часу во второмъ передъ обѣдомъ, Бѣлостоцкій отправился напѣстить кой-кого изъ пріятелей: но ни одного изъ нихъ, какъ нарочно, не было дома; не зная, чѣмъ убить останокъ утра, онъ вѣлѣлъ каретѣ остановиться на Невскомъ проспектѣ и пошель пѣшкомъ. Погода стояла самая дурная; снѣгъ валилъ хлопьями, пронзительный вѣтеръ жалобно завывалъ между вывѣсками и наводилъ хандру смертельную. Когда погода ясная, съ вѣтромъ легко помириться, какъ бы онъ ни былъ силенъ,— и особенно на Невскомъ проспектѣ. Онъ, правда, знобить точно такъ же носъ и щеки, но зато вознаграждаетъ поминутно пѣшегохода, открывая передъ нимъ то узенькую ножку, обутую соблазнительной ботинкой, то тонкій, обѣлъ какъ снѣгъ чулокъ, то обрисовываетъ стройную, волнистую талю, ловко перехваченную шалью... Но въ дурную погоду, какъ теперь, когда на улицѣ никого не было, кромѣ извозчиковъ да охтенокъ, вѣтеръ не могъ быть очень пріятенъ. Бѣлостоцкій былъ того же мнѣнія и задумывалъ уже войти въ кафе, когда, поднявъ неожиданно глаза, увидѣлъ въ нѣсколькихъ шагахъ зрѣлище, которое тотчасъ же приковало его вниманіе.

Почти по серединѣ улицыѣ хала извозчикья коляска съ опущеннымъ верхомъ; въ ней сидѣлъ Черницкій, обѣпленный снѣгомъ; за коляскойѣ хала другая коляска, также извозчикья, по порожнякомъ; за нею тянулось гуськомъ трое пустыхъ саней; владѣтели этихъ экипажей, лихачи-извозчики, съ замѣтнымъ безпокойствомъ заглядывали поминутно впередъ, гдѣ сидѣлъ Черницкій, и время

— 46 —

отъ времени перекликались съ кучеромъ передней кояляски. Черницкій между тѣмъ то опускалъ ноги на дно экипажа, такъ что наружу выглядывала его шляпа и ковецъ красно-сизаго, полуотмороженного носа, то выпрямлялся, высовывался впередъ и съ ужасомъ озирался на гэсѣ стороны.

Въ одну изъ такихъ минутъ онъ увидѣлъ Бѣлостоцкаго и пришелъ въ такой восторгъ, что чуть-было не выпрыгнулъ вовсе изъ коляски.

— Стой! стой! держи ближе къ панели; ближе! закричалъ онъ кучеру.—Эй, Бѣлостоцкій! mon cher! погоди, мнѣ нужно сказать тебе два слова!..

— Что, братецъ, съ тобою? спросилъ Бѣлостоцкій, когда тотъ очутился подлѣ него на тротуарѣ.—Сначала мнѣ показалось, что ты кого-нибудь хоронишь, да потомъ гляжу, гройа нѣтъ... чтò за чудо, думаю...

— Полно шутить!.. пренепріятная, братецъ, исторія, отвѣчалъ, переминаясь и морщась, Черницкій, — сдѣлай милость, выручи...

— Охотно, да объясни мнѣ напередъ, чтò значитъ это шествіе!..

— Э! братецъ, негодяи! просто-таки негодяи! отвѣчалъ Черницкій, бросая презрительные взгляды извозчикамъ, которые впивались въ него глазами.—Я имъ говорю: подождите до первого числа (ты знаешь, какъ я аккуратенъ), такъ нѣтъ же, нѣтъ; нельзя выѣхать или выйти спокойно: отбою нѣтъ... Вотъ и сегодня... поѣхалъ я къ зятѣ... жена у меня, братецъ, больна, взялъ коляску — гляжу, одинъ присталъ: заплатите да заплатите; за нимъ другой, тамъ третій,—ну, просто срамъ... если бы не ты, я право не зналъ бы, чтò мнѣ дѣлать... просто, братецъ, негодяи... сдѣлай милость, mon cher, выручи!..

— Сколько жъ имъ нужно?

— Дай... ну, хоть цѣлковыхъ двадцать!.. сказалъ Черницкій по-французски, принимая необрежную позу и презрительно оглядывая извозчиковъ. — Сегодня же ихъ отдамъ тебя... кстати мы вѣдь выѣстѣ обѣдаемъ нынче у Накатова; часамъ къ пяти у меня будутъ деньги...

— Хорошо, хорошо! но пойдемъ въ кафе; здѣсь, на улицѣ, какъ-то неловко...

— Пойдемъ, пойдемъ!.. я же прозябъ! бррр... спасибо, mon cher!.. Тутъ обратился онъ къ извозчикамъ и приказалъ дожидаться.

-- 47 --

Они вошли в каце.

Черницкій былъ также во многихъ отношеніяхъ чело-
вѣкъ достойный замѣчанія.

Сначала, въ юности, онъ подавалъ большія надежды
сдѣлаться вполнѣ порядочнымъ человѣкомъ, и, вѣроятно,
оправдалъ бы ихъ, если бъ вдругъ не овладѣла имъ лѣнь,
да такая, что, ставъ въ низшемъ классѣ первымъ учени-
комъ, очутился въ верхнемъ на задней скамейкѣ, послѣд-
нимъ; къ тому, какъ объяснилось потомъ, мало-по-малу
особенно способствовало общество богатыхъ школьниковъ,
куда попалъ Черницкій. Зная напередъ, что ожидало ихъ
впереди, эти богатые товарищи пренеброгали трудомъ,
предпочитая ему сладкое отдохновеніе на заднихъ ска-
мейкахъ. Черницкому никто, должно быть, не потрудился
объяснить, что у него не было никакого состоянія, и, пол-
ный счастливаго невѣдѣнія, онъ слѣдовалъ соблазнитель-
ному примѣру. Къ тому же, онъ сызмала еще обнаружи-
валъ большую склонность къ хорошему обѣду и щеголь-
ской одежѣ, охотнѣе дружился съ тѣми, которые были
подостаточнѣе, чувствовалъ непобѣдимое влеченіе соли-
жаться съ товарищемъ хорошей фамилии и, нужно отдать
ему справедливость, обладалъ необыкновенною для его
лѣтъ способностью втереться куда угодно, войти въ дружбу,
и даже сдѣлаться необходимымъ. Разумѣется, жить на
чужой счетъ какъ ни легка, однакожъ представляетъ свои
неудобства: самолюбіе Черницкаго (а у него было его очень
много) частенько получало страшные щелчки. Тогда Чер-
ницкій, съ негодованіемъ и злобой, развивался на див-
анъ, закуривалъ гаванскую сигару (а для этого стоило
только протянуть руку, ибо онъ постоянно проживалъ то
у одного изъ богатыхъ товарищей, то у другого) и при-
нималъ рѣшительное намѣреніе найти мѣсто. но такое,
однакожъ, гдѣ бы можно было получать большой окладъ
и какъ можно меньше работы; такого мѣста, разумѣется,
трудно было сыскать, особенно лежа на диванѣ. Но въ
это время досада Черницкаго усиливала уже пройти, и онъ
снова погружался въ сладкое бездѣствіе, добровольно
подвергая свое самолюбіе новымъ щелчками.

Тонкіе обѣды вошли въ такую привычку Черницкому,
сдѣлались подъ конецъ такою сильною потребностью, что
онъ уже началъ нѣкоторымъ образомъ хладнокровно при-
миряться съ щелчками, и если случалось, что самолюбіе
его страдало, онъ утѣшалъ себя тѣмъ, что въ душѣ пре-

— 48 —

зираетъ невѣждъ и смѣется надъ ними. Послѣдняго
однакожъ никто не замѣчалъ. Мало-по-малу онъ пере-
сталъ вовсе мечтать о мѣстѣ. Когда уже черезчуръ при-
ходилось горько, мысли его принимали совсемъ другой
оборотъ. Онъ ломалъ голову, придумывая средства, какъ
бы вдругъ пріобрѣсти большія деньги, или по крайней
мѣрѣ заключить такія связи, чтобы сравняться со сте-
ненью, на которой стояла большая часть его товарищей.
Случай скоро представлялся. Въ него влюбилась одна бѣ-
ная княжна; отецъ княжны, человѣкъ чрезвычайно сла-
бый и добрый, не смѣя противиться волѣ дочери, подин-
салъ ей въ приданое послѣднее состояніе — тысячъ восемь,
десять, и отдалъ ее Черницкому. Черницкій тотчасъ
завелся отличной парой вороныхъ рысаковъ, навѣша-
шелковыя портьеры, купилъ ящикъ лучшихъ гаванскихъ
сигаръ, шесть ящиковъ шампанскаго, бархатныя шитыя
серебромъ туфлии — завалился на кушетку; вставалъ онъ
для того только, чтобы идти обѣдать или написать на
розовой атласной бумагѣ, издававшей самый тонкій за-
пахъ, приглашеніе на трюфели или страсбургскій пирогъ.
Все бы это прекрасно было, да горе въ томъ, что не
успѣлъ еще Черницкій докурить до конца ящикъ сигаръ,
какъ уже онъ и жена его очутились безъ гроша денегъ.
Прошелъ годъ, у Черницкаго родился сынъ, которому
отецъ положилъ на зубокъ тысячъ пятнадцать долгу. Нѣ-
сколько летъ спустя, оказалось вчетверо больше дѣтей и
на столько же разъ больше долгу. Имъ овладѣла хандра;
онъ олюбился на всѣхъ и на все; часть обвиненій пала
на жену, которая, въ свою очередь, во всемъ рѣшительно
обвиняла мужа. Старый князь помогалъ чмѣ, сколько
могъ; наконецъ и помогать стало нечѣмъ. Кредиторы оса-
дили со всѣхъ сторонъ Черницкаго, но, къ счастью, не
послѣдовало большой обѣды; онъ успѣлъ во-время сыскать
себѣ мѣсто. Всѣ эти обстоятельства нисколько однакожъ
не охладили въ немъ пристрастія къ трюфелямъ, страс-
бургскимъ пирогамъ, тонкимъ обѣдамъ и винамъ. Дѣло
не новое: чѣмъ человѣкъ извѣстнаго круга обѣдѣ, тѣмъ
соблазнительнѣе представляются ему всѣ прелести ком-
форта и роскоши, тѣмъ мучительнѣе чувствуетъ онъ ихъ
недостатокъ, особенно если попробовалъ того и другого.
Черницкій, на этотъ разъ уже съ горя бросился снова
въ кругъ богатой молодежи, къ которой такъ привыкъ
еще съзмала. Но, потому ли, что онъ утрачивалъ съ лѣ-

— 49 —

тами свою любезность и веселость, его не встрѣтили уже съ прежнимъ радушіемъ.

Онъ увидѣлъ тогда, что въ этомъ обществѣ не существуетъ задушевныхъ связей,— что тамъ прошлое не имѣетъ никакого значенія, и довольно одного мѣсяца разлуки, чтобы изъ самаго искренняго, необходимаго пріятеля скѣлаться совершенно постороннимъ и ненужнымъ,— что тамъ приглашаютъ на обѣды и готовы платить сколько угодно за карту, единственно для того только, чтобы не обѣдать одному, а посреди веселой команіи, и т. д. Черницкаго однакожъ не отверги: онъ умѣлъ отлично разрѣзать индѣгку, былъ большой знатокъ въ винахъ, съ быкновеннымъ вкусомъ и гастрономическимъ знаниемъ. Тѣлѣ составить обѣденную карту, зналъ отъ доски до доски Brillat-Savarin и Petit Carême,— словомъ, былъ необходи- мѣнь очень многимъ. Онъ принялъ на себя роль мизантропа человѣка желѣнаго, по разсѣдательнаго, исполненнаго чувства собственнаго достоинства, и въ этомъ видѣ являлся на всѣ обѣды. Но такъ какъ денегъ уже не было у него ловсе, а чувство собственнаго достоинства не позволяло постоянно обѣдать на чужой счетѣ,— пошли съ новою силой маленькіе займы, которые въ образованномъ мірѣ считаются одоленіями, не стоящими чтобы о нихъ напоминали и много безпоконлись. Но со всѣмъ тѣмъ, такъ какъ каждый считаетъ только себя одного въ правѣ терять память въ подобныхъ случаях— кредитъ Черницкаго скоро подорвался. Когда случилось это несчастіе, онъ сталъ приъ къ жалованью, такъ что очень часто въ то время, какъ онъ отправлялся къ Дюссо или Сенъ-Жоржу, его жена, сопровождаемая честырьмя дѣтьми, кухаркой, горничной и даже домашней собакой, шли обѣдать, чѣмъ Богъ послалъ, на Петербургскую сторону, къ старому князю...

Полчаса спустя послѣ спены съ извозчиками, Бѣлосток-кій разстался съ Черницкимъ, сѣлѣ въ карету и поѣхалъ въ Пассажѣ.

## VI. Въ Пассажѣ.

Бѣлостоккій поднялся на лѣстницу и вошелъ въ кафе Пассажа. У прилавка тѣснилось, по обыкновенію, множество народа. Спиною къ мѣдному шкафику, гдѣ хранятся

4

— 50 —

теплые пирожки, стоялъ Бондаревскій съ блюдечкомъ въ
одной рукѣ и рюмкой въ другой; его окружало нѣсколько
молодыхъ людей, въ числе которыхъ находились сіамскіе
близнецы—Сережа и Лушкевичъ.

— А, Бѣлостоцкій! закричали всѣ въ одинъ голосъ.

— Здравствуй, братецъ, сказалъ Бондаревскій, кладя
въ ротъ кусокъ пирога, —а я только что... постой... гм,
гм... чуть было не подавился... я только что хотѣлъѣ хать
къ теѣ; ты, конечно, не забылъ, что мы сегодня обѣ-
даемъ у моего друга Накатова?

— Скорѣе нужно теѣ сдѣлать этотъ вопросъ, смѣясь,
отвѣчалъ Бѣлостоцкій,— глядя, какъ ты объѣдаешься пи-
рогами, легко предположить, что память объѣ обѣдѣ исчезла
изъ твоей головы, по крайней мѣрѣ на сегодняшній день...

— Э! любезный, на это не смотри: мой желудокъ, что
бездонная бочка... А! м-г Гвоздиковъ! Какая счастливая
звѣзла привела васъ сюда?..

Гвоздиковъ, бывшийся въ продолженіе этой сцены изо
всей мочи, чтобы попасть на глаза Бондаревскому или его
пріятелямъ, заколыхался какъ былинка, бормоча сквозь
зубы: „Enchanté, m-g Бондаревскій... здравствуйте, господа...
la santé, m-g Бѣлостоцкій?..“ затѣмъ поспѣшилъ онъ по-
дать руку каждому изъ нихъ.

— Ухъ! какъ вы;OLD:Ж:МЕТЕ! УК:И! Я не думалъ, Гвоздиковъ, чтобы вы были такъ сильны; вы, просто, атлетъ! вскричалъ Бондаревскій, щелкая пальцами,—ухъ, за это сѣдуетъ вознаградить себя еще пирожкомъ... совѣтую и вамъ, Гвоздиковъ, сдѣлать то же самое за труды ваши... Бѣлостоцкій, пироги, право, отличные... хоть бы твоему товару... попробуй...

— И мнѣ также пирожокъ! пробормоталъ Гвоздиковъ,
не зная ужъ чѣмъ поправить свое смущеніе.

— Господа, сказалъ Бондаревскій,—я готовъ, попѣдите
пошляться въ Пассажъ...

— Попѣдите, возразилъ Бѣлостоцкій,— я давно тамъ не
былъ.

— Позвольте, господа, и мнѣ съ вами, робко произнесъ
Гвоздиковъ, вытятная голову и стараясь улыбнуться какъ
можно приатѣе.

— А пирогъ вашъ? спросилъ Бондаревскій.

— Пѣть-съ, я вѣдь это такъ только... отъ нечего дѣ-
лать... pour la compagnie, отвѣчалъ юноша съ изумруд-
ными зубами, торопиво ставя блюдечко...

— 51 —

Молодые люди вышли изъ кафе въ Пассажъ.

Гвоздиковъ не чувствовалъ ногъ подъ собою отъ восхищенія; онъ безпрестанно забѣгать то съ одной стороны, то съ другой, желая показать, что знакомъ не съ однимъ человѣкомъ хорошаго тона, что всѣ ему равно знакомы.

— Ну, Бѣлостокій, какой насъ ожидаетъ спектакль сегодня,—чудо! началъ Бондаревскій.—Да и всѣмъ вамъ объявляю, господа, будетъ весело! представьте себѣ Накатова богачомъ, окруженнаго великолѣпіемъ... умора!

— Ужъ будто такое великолѣпіе? спросилъ Бѣлостокій.

— Помилуй, братецъ; квартира графа Боржинскаго,— чего же больше...

— Да въ самомъ ли дѣлѣ получилъ онъ такое богатое наслѣдство? Мне что-то, право, не вѣрится...

— Чего же тутъ не вѣрить! состояніе его бабушки очень извѣстно; говорятъ, болѣе ста тысячъ годового дохода...

— Я даже слышалъ гораздо болѣе, господа, замѣтилъ Гвоздиковъ, забѣгая впередъ, — мнѣ говорили навѣрное: двѣсти тысячъ... кромѣ этого, у его бабушки, я самъ это очень хорошо знаю, было нѣсколько миллионовъ...

— Ну, я не думаю! произнесъ Бондаревскій, насмѣшливо глядя ему въ глаза.

— Я вамъ даю честное слово, сказалъ Гвоздиковъ, краснѣя до ушей.

— Я все-таки не понимаю, какъ онъ успѣлъ такъ скоро устроиться?..

— Въ одинъ-то мѣсяцѣ! Вотъ прекрасно! То ли еще можно надѣлать въ мѣсяцѣ съ деньгами... Къ тому же квартира Боржинскаго была уже отдѣлана, стоило только нанять людей да купить лошадей...

— А лошади, господа, у Накатова отличныя, перебилъ Сережа,— я видѣлъ, тамъ есть одинъ жеребецъ караковой масти—чудо! идеальная лошадь!..

— Нѣтъ, видѣлъ ли ты у него вороную кобылу, которую купилъ онъ у Аникѣева? Вотъ лошадь, такъ лошадь, нечего сказать, замѣтилъ Лушкевичъ.

— Что лошади, господа! воскликнулъ Бондаревскій.— Лучшее приобрѣтеніе Накатова—поваръ.

— Ахъ, да, отличный поваръ! сорвалось какъ-то неожиданно съ языка Гвоздикова.

4*

— 52 —

— Вы развѣ обѣдали у Накатова? живо спросилъ Бондаревскій.

— Да... нѣтъ-съ, то-есть я только завтракалъ... пробор-моталъ юноша съ изумрудными зубами, поспѣшно вставляя въ лѣвый глазъ стеклышко и принимаясь разсѣянно оглядывать магазинъ.

— Куда вы, господа? Сережа, куда? спросилъ Бондаревскій, обращаясь къ красавцамъ, которые повернули-было назадъ. — А! понимаю, желаю успѣха! продолжалъ онъ, лукаво подмигивая на окно моднаго магазина, куда, казалось, направлялись молодые люди.

— Эти господа вѣрно къ Нальмирѣ, замѣтилъ Гвоздиковъ.—Ахъ! какая милая женщина эта Нальмира!.. Вы ее знаете, м-г Бѣлостоккій?.. нѣтъ?.. хотите, я васъ познакомлю... это мой другъ...

— Ужъ по крайней мѣрѣ не разочаровывайте же насъ заранѣе... описаніемъ, сказалъ Бѣлостоккій.—Что это, оратьецъ, какъ онъ начинаетъ надобдать, прибавилъ онъ, наклонившись къ Бондаревскому.

— Вы куда, м-г Гвоздиковъ? спросилъ тотъ, останавливаясь внезапно посреди Пассажа.

— Я... прямо-съ... отвѣчалъ юноша нерѣшительно.

— Въ такомъ случае до свиданія... Мы идемъ наверхъ...

— Впрочемъ, миѣ все равно, я въ цѣ estoь только такъ, спохватился Гвоздиковъ,— я также попѣдъ наверхъ; тамъ какъ-то прохладнѣе.

Бѣлостоккій и Бондаревскій, не отвѣчая ему, повернули назадъ и пошли прямо. Но не успѣли они сдѣлать няти шаговъ, какъ уже Гвоздиковъ нагналъ ихъ и, спісясь попасть въ ногу съ Бѣлостоккимъ, сказалъ:

— Въ самомъ дѣлѣ. наверху скучно съ тѣхъ поръ, какъ выѣхала вафельница. Она была очень хорошенькая... Вы знали ее, господа?

— Экон неотвязчивый! пробормоталъ Бѣлостоккій.

— Кого ты оранишь? спросилъ Бондаревскій, глядя на Гвоздикова и едва удерживаясь отъ смѣху.

— Вотъ этого господина, отвѣчалъ Бѣлостоккій, указывая глазами на шешишаго по олѣости толстяка.—онъ лишаетъ насъ удовольствія идти въ рядъ съ господиномъ Гвоздиковымъ.

Ниценький станъ Гвоздикова заколыхался; онъ проворно приюкилъ руку къ шляпѣ и, прообравшись бочкомъ между

— 53 —

толстякомъ и Бѣлостоккимъ, заботливо притиснулся къ плечу послѣднаго.

Бондаревскій разразился хохотомъ.

— Полно, братецъ, смѣяться, сказалъ Бѣлостоккій, повертываясь спиною къ Гвоздикову, — скажи-ка лучше, что ты завтра дѣлаешь... не хочешь ли у меня обѣдать?

— Чудесно! я даже объ этомъ думалъ.

— Вы въдь, кажется, живете въ Миллионной, m-r Бѣлостоккій? нѣжно спросилъ Гвоздиковъ.

— Да-съ; а что?

— Если вы позволите... мнѣ было бы очень пріятно... прибавилъ онъ, корчась, улыбаясь и колыхаясь въ одну и то же время.

Бѣлостоккій сухо поклонился.

— Вы въ которомъ часу объдаете собыкновенно, m-r Бѣлостоккій? продолжалъ разспрашивать Гвоздиковъ, щуря глазки и стараясь придать своей физionоміи самое пріятное выражение.

— Какъ случится, отвѣчалъ тотъ,—меня можно застать каждый день въ десять часовъ утра.

Сказавъ это, онъ взялъ Бондаревскаго подъ руку и усвоенныймъ шагомъ пошелъ впередъ.

Гвоздиковъ поѣщалъ за ними.

Въ ту минуту, какъ они настигали сіамскихъ близнецовъ, рисовавшихся передъ окномъ Панимиры, головка которой мелькала между висѣвшими за стекломъ манжетками, кружевами и пелеринками, двери Нассажа растворились и на порогѣ появился Накатовъ. Въ его движенииъ замѣтна была большая перемѣна, онъ выступилъ медленнѣе, положительнѣе, пыхтѣлъ, какъ будто платѣе во всѣхъ частяхъ было ему узко, и безпрестанно сморкался въ батистовый платокъ, върхольно, чтобы показать великолѣный брильянтовый перстень на указательномъ пальцѣ; онъ дѣлалъ это такъ ловко, что каждый, взглянувший на перстень, долженъ былъ также замѣтить шитые гэробы. увѣнчанные короной на углахъ платка. Увидя пріятелей, онъ сунулъ какъ можно скорѣе платокъ въ карманъ бекешки и пошелъ къ нимъ навстрѣчу; веселая улыбка смѣнила величавое выражение, которое всячески старался онъ натянуть на круглое лицо свое.

— Здравствуйте, господа, пронесъ опъ ровнимъ, сопокойнымъ голосомъ,—очень радъ васъ видѣть.

— 54 —

Присутствующие поочередно подали ему руку, сохранял, по возможности, комический-почтительный видъ.

— Господа, началъ Накатовъ, слегка поклонившись, — вы не хотели сдѣлать мнѣ чести посѣтить меня въ хижинѣ, на～бьюсь, не откажете навестить въ палатахъ... Вы, я думаю, не забыли, что объ даете у меня сегодня?.. и, какъ бы испугались того, чтобъ не подумали, что онъ сшишкомъ уже дорожитъ посѣщеніемъ, отступилъ шагъ назадъ, поднялъ голову и продолжалъ: — Впрочемъ, господа, если вамъ что непріятно, я не напрашиваюсь... Тутъ Накатовъ опустилъ голову, принялъ самую сміренную наружность и, слегка пожимая плечами, прибавилъ: — Согласитесь сами... имѣя маленькое, такъ только крошечное состояніе... но независимое впрочемъ... смѣшно было бы...

— Вотъ вздоръ какой!..

— Полно, чтобъ за пустяки...

— Помилуй, братецъ, чтобъ ты врепилъ! перебилъ смѣясь, Бондаревскій, — мы очень рады обывать у тебя и не позже нынѣшняго обѣда докажемъ, какъ охотно пользовемся твоимъ дружескимъ приглашеніемъ...

Слова Бондаревскаго возвратили Накатову нормальное состояніе духа. Онъ повеселѣлъ, и лицо его прояснилось.

— Скажи, душа моя, спросилъ Бондаревскій, — правда ли, говорятъ, что баюшка оставила тобѣ нѣсколько миллионовъ?

Краска удовольствія показалась даже на бѣлкахъ Накатова.

— Ну, миллионы, не миллионы... но такъ седь... про- бормоталъ онъ, засмѣявшись. — Кто жъ это говоритъ?..

— Да, вотъ m-g Гвоздиковъ сообщилъ намъ сегодня эту новость...

Накатовъ приложилъ руку къ шляпѣ и потомъ, какъ бы въ разсѣянности, опустилъ ее прямо въ руку Гвоздикова; но пожатіе его было такъ сильно, вѣроятно также по разсѣянности, что юноша невольно вскрикнулъ и поднялъ лѣвую ногу.

— Ахъ, Воже мой, у меня совѣмъ изъ головы вышло! воскликнулъ Накатовъ. — Назвините меня, Гвоздиковъ, къ тому же мой мажордомъ не зналъ вашей квартиры... покалуйста не забывайте меня... да вотъ приходите сегодня обвдать съ этими господами...

Гвоздиковъ чуть не плакалъ отъ рاحости.

— 55 —

— Что жъ вы туть остановились, господа? ной темте гулять по Нассажу, промолвилъ Накатовъ, охораниваясь.

— Какъ, развѣ ты не видишь, что насъ сюда привлекаетъ? отвѣчалъ Бондаревскій, указывая глазами на окно моднаго магазина.— Посмотри, какая хорошенькая француженка...

— Гдѣ? какая, какая француженка? закричалъ Накатовъ, повертывались воْсѣ стороны.

— Пальмира! отвѣчали въ одинъ голосъ сіамскіе близнецы.

— Какъ! Какая Пальмира?.. ахъ, вижу, чудо! чудо! говорилъ Накатовъ, окончательно забывая свое достоинство.

— Ну, влюбился...

— Господа, сказалъ радостно Гвоздиковъ,— позвольте мнѣ васъ съ нею познакомить?.. это мой другъ... я тамъ очень хорошо знакомъ... m-r Накатовъ и m-r Бѣлостокскій... Messieurs... пойдемте къ ней... она будетъ очень рада...

— Ахъ, сдѣлайте милость, познакомьте! познакомьте! воскликнулъ Накатовъ, то пожимая руку Гвоздикова, то порываясь къ окну.

Гвоздиковъ торопливо отворилъ стеклянную дверь, и толпа ввалилась въ узенькій магазинъ модистки.

Первое движение хорошенькой француженки не оónаружило однакожъ той радости, которую обѣщалъ Гвоздиковъ.

— *Qu'est ce que cela veut dire? Que voulez-vous, messieurs?*.. сказала она, подходя къ конторкѣ и устремляя поочередно строгіе глазки свои на вошедшихъ.

— Гвоздиковъ, что жъ вы прячетесь?.. произнесли въ одно время Бѣлостокскій и Бондаревскій по-французски.— Представьте же насъ m-rle Пальмирф...

Гвоздиковъ, казалось, искалъ только случая ускользнуть отъ взглядовъ француженки: но такъ какъ дѣлать уже было нечего, онъ пробормоталъ что-то сквозь зубы, выступилъ вперецъ и, переминая въ рукахъ шляшу, поклонился Пальмирф.

— Какъ! вы опять здѣсь? Милостивый государь, воскликнула она, окинувъ его съ головы до ногъ съ явнымъ неудовольствіемъ, — какъ вы смѣли войти ко мнѣ? мало того, что вы торчите по цѣлымъ часамъ у моего окна, такъ что собираете всегда вокругъ ватагу, мало того, что приходите надоѣдать мнѣ каждый день, вы вздумали еще

— 56 —

водить вашихъ пріятелей... Я вамъ уже сказала, чтобы вы не смѣли входить ко мнѣ...

— Mais... m-lle Palmyre... пролепеталъ Гвоздиковъ стра-
дальчески смущеннымъ голосомъ.

— Извольте выйти вонъ! крикнула Пальмира, указывая ему на дверь.

— Mais... m-lle Palmyre... снова повторилъ юноша, за-
мирая отъ стыда и страха.

— Nosez pas prononcer mon nom!.. sortez, m-r, sortez!..

— Mais... m-lle Palmyre... простоналъ Гвоздиковъ сквозь
слезы.

— Sortez vous dis-je!

Тутъ Пальмира топнула ножкой, вышла изъ-за при-
лавка и отворила дверь.

Гвоздиковъ понурилъ голову и какъ собачонка, надъ которой держатъ кнутъ, попелъ изъ магазина, произнося едва внятно: „Mais m-lle Palmyre...“ Далѣе нельзя было ничего разслышать: дверь магазина захопнулась за не-счастнымъ Гвоздиковымъ.

— Если вы пришли сюда изъ любопытства, господа, весело начала Пальмира, оглядывая ихъ кокетливо,— вамъ, кажется, ничего больше не останется здѣсь дѣлать...

— Бога ради, извините насъ, m-lle Palmyre, началъ Вондаревскій, — мы никогда не рѣшились бы васъ безпо-
коить, если объ не этотъ господинъ: онъ увѣрилъ насъ, что хорошо съ вами знакомъ, и взялся насъ представить...

— Comment! ce petit monsieur-là?

Тутъ Пальмира залилась громкимъ хохотомъ, что при-
вело въ совершенный восторгъ Накатова, не переставав-
шаго бросать на модистку нѣжныхъ медовыхъ взглядовъ
и повторять: „чудо! прелесть! смерть люблю францу-
женокъ!..“

— Какъ! продолжала Пальмира,—онъ имѣлъ нагость увѣрять васъ, что знакомъ со мною... о! вы должны были заключить очень дурно о моемъ вкусѣ... ха, ха, ха!.. Да знаете ли, что се petit monsieur такъ надолѣлъ мнѣ, что я каждый разъ гоню его вонъ...

— О, нѣть... нѣть... совершенно напротивъ: мы имѣемъ отличное мнѣние о вашемъ вкусѣ, замѣтилъ Накатовъ, пыжась какъ идтицкій и нѣтъхъ и закатывая глаза подъ любъ.

Пальмира посмотрѣла на него, закусила губы и про-
долкала:

— 57 —

— Во-первыхъ, нужно вамъ сказать, господа, что я
вовсе не знаю этого маленькаго господина; знаю только,
что у него очень скверные зубы, глупое лицо, и что самъ
онъ еще глупѣе своей наружности... Онъ пришелъ разъ
ко мнѣ и для знакомства принялся, ни съ того ни съ сего,
повѣрить свои сердечныя тайны: что онъ влюбленъ въ
какую-то актрису, что сочинилъ для нея пьесу, что хо-
четъ на нея жениться, что препятствуютъ ему родители,
которые, какъ увѣряться, богачи и аристократы... et que
sais-je encore... ah! bah! какое мнѣ дѣло! я это ему очень
хорошо объяснила, а онъ все-таки каждый день является...
Mais savez-vous qu'il es très-insupportable... ce petit mon-
sieur-la'...

— Чудо! прелестъ! смерть люблю француженокъ! жизнь!
огонь! вскричалъ Накатовъ, дергая поочередно каждаго
изъ своихъ пріятелен.

— Que dit monsieur?

— Il dit ce que nous pensons tous, — que vous êtes char-
mante! сказалъ Евдюстоцкій, положивъ локоть на конторку
и прошептавъ еще что-то сквозь зубы.

— Только-то! возразила, слегка краснѣя, Пальмира,—
прошу васъ, однакожъ, господа, не мѣшать мнѣ: я сегодня
очень занята...

— Къмъ?

— Этимъ чепцомъ.

— Назвините насъ, м-lle Palmyre, произнесъ Бондарев-
скій, дергая Накатова, который не спускалъ съ нея глазъ
и начиналъ уже издавать какие-то неопредѣленные стоны.

— Постой, братецъ, я куплю что-нибудь.

— Ну, вотъ еще...

— Que dit monsieur?

— Il veut acheter un voile...

— Parle-t-il le français, ce monsieur? спросила Паль-
мира, едва удерживаясь отъ смѣху, возбуждаемаго взгля-
дами и лицомъ Накатова.

— Non...

— Il sait donc que ça lui irait bien... un voile... зады-
хаясь, прибавила она.

— Что стоить, мадемуазель... ву зетъ жонь...

— Ceci, 30 roub. arg., ceci 15...

— Но,: зачемъ тебя?

-- Да такъ, братецъ... вѣдь это бездѣлица... все лучше
надо задобрить... я заплату деньги и скажу, что пришлю

— 58 —

за вещами моего мажордома или грума, да и оставлю у нея... понимаетесь?.. Накатовъ вынулъ бумажникъ, подошёлъ съ сияющимъ лицомъ къ Палемирѣ и, развернувъ толстую пачку денозитокъ, заплатилъ деньги, не переставая бросать ей значительные взгляды.

Пальмира улибонулась, но уже не насмешливо.

У Накатова окончательно зарябило въ глазахъ.

Поболтавъ еще нѣ сколько минутъ, молодые люди вышли изъ лавки очень довольные своимъ похождениемъ. Накатовъ былъ въ восторгъ; онъ тутъ же объявилъ, что лучшей женщины не видывалъ и что не уперститъ ее ни за что въ свѣтѣ изъ виду... Только-что они вошли въ Нассажъ, Гвоздиковъ пересѣкъ имъ дорогу.

— Извините меня, господа... m-g Бѣ лостоцкій... pardon... mille pardons...

— Что вы все ко мнѣ обращаетесь?.. возразилъ тотъ, начинавшій уже терять терпѣ ніе.

— Извините, господа, я, право, не понимаю, что съ пей сегодня... она должно быть не въ духѣ... или что-нибудь такое...

— Э, э, любезный шій! переобилъ Накатовъ, трепля его по плечу,—а говорить еще: другъ, другъ; вотъ вамъ и дружба... а женщина-то какая,—прелестні...

Накатовъ приложилъ палецъ къ губамъ и сладко чмокнуłъ.

Гвоздиковъ началъ было снова свои оправданія, но молодые люди прошли мимо, стараясь показать, что хотятъ гулять одни. Не знаю, замѣтилъ ли это наконецъ Гвоздиковъ, или удержало его позорное пораженіе у Пальмиры, но только онъ пошелъ одинъ, и, вставивъ стекленышко въ глазъ, безпечно сталъ оглядывать окна магазиновъ.

— Мнѣ однакожъ пора, господа, сказалъ Накатовъ,— прощайте...

— Куда ты?

— Да нужно до обѣда побывать еще кое-гдѣ...

— О, злодѣй! опять върно какая-нибудь непанка.— Ну, признайся...

Накатовъ побагровѣлъ отъ досады.

— Что жъ му тренаго, продолжалъ Бондаревскій какъ можно серьезѣе,— съ твоимъ-то состояніемъ, вотъ сплавно! Да, господа, adieu les amours!. Накатовъ съ своими милліонами того и смотри забереть все къ седь... кончено...

— 59 —

Накатовъ испустилъ истерическіи хохотъ, ударилъ Бондаревскаго по п.лечу и, повторивъ пріятелямъ, что ждеть ихъ объѣдать къ пяти часамъ, повернулся на каблучковъ: закинувъ назадъ голову, раздувъ щеки, направился онъ къ выходу Пассажа, не переставая снова подносить къ носу батистовый платокъ съ гербами.

У дверей Пассажа его остановилъ Гвоздиковъ.

— Пзвините, м-г Накатовъ, сказалъ онъ, роѣко взявъ его за руку,— я, право, не виноватъ, что она на меня сердится...

— Кто? спросилъ Накатовъ, глядя во всѣ глаза.

— Пальмира, м-г Накатовъ.

— А! славная!

— Я въ нѣ, еп-Богу, очень хорошо съ нею знакомъ... у насъ вышли маленькія непріятности... вотъ отчего все это...

— Гм! перебилъ Накатовъ, выставляя грудь и охороняясь:—постойте, я съ нею познакомлюсь и помирю васъ... ха, ха, ха!.. у насъ уже кое-что... того...

— Она уже миѣ давно говорила про васъ...

— Неужто?

— Разумѣется, м-г Накатовъ, отвѣчалъ Гвоздиковъ, скромно опуская глаза,— съ вашимъ состояніемъ, конечно... то-есть, конечно, лучше сказать... имѣя миллионы, можно все... это не то...

— Да скажите пожалуйста, душа моя, кто же вамъ сказалъ, что у меня миллионы? спросилъ Накатовъ полушутливо, полу-покровительственно.

— Всѣ-съ, отвѣчалъ тотъ гоюсомъ невинности.

— Ну, а Пальмира знаетъ, что я... очень богатъ?

— Помилуйте, м-г Накатовъ, да кто жъ этого не знаетъ... весь городъ...

Накатовъ пожалъ руку Гвоздикову, но онять-таки съ такою силой, что тотъ снова вскрикнулъ и поднялъ лѣвую ногу.

— Пріѣзжайте же объѣдать сегодня... мы поговоримъ объ этомъ... главное—ни слова никому вы...

— Какъ выба! кончилъ Гвоздиковъ, догадавшись, что дѣло шло о скромности.

— Въ такомъ случае мы, падѣлись, сойдемся... прощайте!..

— Enchanté... м-г Накатовъ... au revoir!..

Въ то время, какъ этотъ разговоръ происходилъ на

— 161 —

играли и дробились постелдніе лучи заходящаго солица.
Впереди, гдѣ сидѣлъ молодой человѣкъ, близжайшіе заборы
окончательно стемнѣли. Огромное кирпичное зданіе ла-
вода, съ высокою своею трубою, похожею на египетский
обелискъ, отдѣлялось уже какъ черное пятно на сѣровато-
прозрачномъ тонѣ. Стукъ экипажей сливался въ какои-то
общій ослаѣвающій гулъ, напоминающій отдаленный
шумъ плотины, въ которой постепенно, одинъ за однимъ,
запираютъ ш.позы.

Молодой человѣкъ не отрывалъ глазъ отъ города. Но
великолѣпная картина, разстилавшаяся передъ нимъ,
вмѣсто того, чтобы его разѣять, казалось, еще сильнѣе,
еще сознательнѣе развита раздумье, овладѣвшее имъ на
дорогѣ. Взглянувъ на облокурую, кудрявую голову моло-
дого человѣка, съ трудомъ вѣрилось, однакожѣ, чтобы
видъ великолѣпной столицы успѣлъ уже такъ рано про-
буждать въ немъ грустныя мысли. Казалось, ничего еще
общаго не могло быть между ними. кромѣ безпечнаго
веселья, развѣеченій и тысячи увлекательныхъ соблазновъ,
щедро разсыпанныхъ въ каждомъ обольномъ городѣ для
человѣка молодого, неопытнаго. Ему особенно все бы
должно было покуда улыбаться. Онъ былъ молодъ, хорошъ
собою, много ума и мыслей отражалось на чистомъ, вы-
гнутомъ лобъ его, въ глазахъ такъ много еще блистало
жизни, одушевленія... А между тѣмъ, онъ не情изько
сидѣлъ, уперши локти въ колѣна. И съ безотраднымъ,
горькимъ выраженнымъ смотрѣлъ на городъ. Прежный
весь какой-то неотвязчивой мысли, онъ забылъ даже о
существованіи драгоцѣнной покупки; остамъ вались
подлѣ на травѣ; онъ не глядѣлъ на него, хотя теперь
можно было, не опасаясь каретъ и толны, любоваться
имъ вдоволь.

Уже стало смеркаться, когда онъ покинулъ свое мѣсто.
Машинально поднялъ онъ свертокъ, взглянулъ еще разъ
на городъ, покрытый свинцовою тѣнью, судорожно про-
велъ ладонью по бѣдному лицу и быстрыми шатами
направился къ дому. Вскорѣ изъ-за заборовъ показались
высокіе кирпичные дома „Новыхъ мѣстъ“, — отдаленной
части города, избираемой не всегда безъ причины люби-
тельми строить „капитальныя“ зданія. Молодой человѣкъ
еступилъ на дворъ одного изъ такихъ домовъ. Въ то
время, какъ проходить онъ къ заднему углу, изъ окна,
расположеннаго въ верхнемъ этажѣ того же угла, вы-

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. Н.

11

— 162 —

глянуло кругленькое женское личико и черные быстрые глязки устремились на молодого человека, который, въ свою очередь, достигнув середины двора, также глянул украдкою въ ту сторону. По личико въ ту же минуту скрылось за зававьскою. Такая продѣлки повторялись неоднократно, и всякий разъ одинаково удачно со стороны женщины, пока, наконецъ, предметъ такого настойчиваго любопытства не исчезъ окончательно на лѣстницѣ.

## II.
Подъ кровлею.

Квартира Андреева (такъ звали молодого человека) со- стояла изъ небольшой, продолговатой комнаты объ одномъ окнѣ, выходившемъ на извѣстный уже дворъ. Двойная дверь, обитая спутри и снаружи грубой клеенкой, отво- рялась прямо на лѣстницу, — обстоятельство, которымъ всегда какъ-то дорожать молодые люди, осужденные про- живать въ конкуркахъ „съ отопленіемъ и прислугой“, отдаваемыхъ обыкновенно жильцами. Ничего не могло быть обѣдне этого жилища; но это далеко не была, одна- кожъ, та безалаберная, грязная, отталкивающая обѣдность, какую часто встрѣчашь въ подобныхъ уголкахъ. Общее съ ними заключалось развѣтъ въ неостаткѣ свѣта. Межу краемъ кровли и противоположною стѣною дома остава- лась лишь тоненькая полоска неба. Въ сумерки, съ тру- домъ уже можно было различать въ заднемъ углу, за ширмами, диванъ, служившій постелью, и ночной столицъ. По чистота и порядокъ, отражавшіеся всюду, придавали все-таки комнатѣ видъ веселый и уютный. Прежде всего бросался въ глаза ветхий письменный столъ, на которомъ молодой жилецъ сосредоточилъ, казалось, всю свою рос- кошь. Тутъ помѣщались самыя красвыя книжки; голубая стеклянная вазочка для перьевъ и костлявая гипсовая анатомія, со вздернутою кверху рукою, возвышались на лящикъ стародавняго фасона изъ корельской березы,—по- дарокъ, или, вѣрике, наслѣдіе какой-нибудь провинціаль- ной праобушки. Надъ ними висѣло нѣсколько древнихъ остамновъ, тщательно накіенныхъ на панку; подъ гин- совая маска Венеры, освѣщенная соку, четко вырѣзва- лась на темной, законченой стѣнѣ. Столѣ былъ покрыть тетрадками и бумагами, испещренными головками, фигур- ками, а иногда и цѣлыми эскизами, ловко набросанными

— 163 —

карандашомъ. По всему видно было, что столѣ этотъ любили и холили, что тутъ-то преимущественно занимались и работали. Полуразвалившіяся кресла, обтянутыя красноватой, набивной байкой, показавшей мѣстами мочалку, примыкали къ столу. Дальѣ, вправо, лѣпился кривой комодъ съ прорѣхами, вмѣсто замочныхъ скважинъ: на немъ чайникъ, стаканы, тарелки, прикрытыя толстымъ деревенскимъ полотенцемъ. Тутъ же на гвоздикахъ видѣла старая шинель и двѣ-три принадлежности гардероба, закутанныя разодранною простынею. Три разноактивные ступа довершали мебель. Но комнату болѣе всего оживляли этюды съ извѣстныхъ античныхъ головъ и фигуры, рисованныя съ натуры итальянскимъ карандашомъ. Всѣ три стѣны были усѣяны ими; на каждомъ изъ этихъ рисунковъ, прикрѣпленныхъ мякотью или воскомъ, виднѣлся еще внизу красный нумеръ, свидѣтельствовавшій ихъ академическомъ происхождении.

Когда Андреевъ вошелъ въ комнату, тамъ уже было созершенно темно. Не давъ даже времени снять шляпу, онъ подобѣжалъ къ окну и, пританшлись за простѣнокъ, посмотрѣлъ къ сосѣдямъ. Нужно замѣтить, что окно его, вмѣстѣ съ окномъ, гдѣ была занавѣска и откуда показалась женская головка, составляли уголъ дома, такъ что летко было, и особенно вечеромъ, при внутреннемъ освѣшеніи комнатъ, наблюдать изъ одной квартиры въ другую. Не желая, вършито, чтобы знали его дома, и, разумѣется, не подозрѣвая, сколько такая предосторожность была уже слишкомъ, онъ тщательно занавѣсилъ окно свое старымъ одѣяломъ. Убѣдясь хорошенько, что не будетъ просвѣту, Андреевъ зажегъ свѣчку, усѣлся въ кресло, вынулъ изъ бокового ящика листъ бумаги и началъ писать:

> .. Вотъ ровно двѣ недѣли, какъ я каждый день, каждую минуту собираюсь писать тебѣ, сестра. Мнѣ грустно, Вотъ знаетъ, какъ грустно! а отчего, — самъ не знаю. Не потому ли, кажется, что было прежде слишкомъ летко и весело? Никогда еще чувства и мысли мои не находились въ такомъ тревожномъ состояніи, какъ все это время. То представляются мнѣ съ раздирающею ясностью печалѣнняи наши обстоятельства, — я надаю духомъ и прихожу въ отчаяніе; то, самъ не знаю почему, поддаюсь спильѣе, чтѣмъ когда-нибудь, вопреки всякому здравому разсудку, самымъ обольстительнымъ надеждамъ, — и на душѣ дѣ-

11*

— 164 —

лается вдруг бесело, какъ десятилѣтнему школьнику. И вилку, однако, всю несообразность оставить службу. Какъ это сдѣлать, когда всё вы нуждаетесь въ этихъ несчастныхъ ста рубляхъ, которые удѣляю я изъ годич- наго жалования? И понимаю, какъ нельзя лучше, что, не имъ я никакихъ залоговъ въ будущемъ, не зная даже и навѣрное, есть ли во мнѣ талантъ (ты, сестра, право, кажется, судишь пристрастно), страшно было бы рѣшиться на такое дѣло даже и тогда, если объ не связывали меня вали домашний обстоятельства. Согласись сама, чѣмъ сталъ бы я жить тѣ три или четыре года, которые необ- ходимы мнѣ, чтобы добросовѣстно заняться своимъ пред- метомъ: учиться и работать? Кто возьмется обеспечить меня на это время хотя кускомъ хлѣба? Кому какая нужда до меня? Кто повѣритъ на слово, что я не упо- требляю во злю дочерья и въ самомъ дѣлѣ готовъ неуто- минно трудиться? Учиться и въ то же время зарабатывать хлѣбъ,— я самъ не хочу. И раздѣляю твое мнѣніе. Правда, такая жизнь способна только охлаждать человѣка къ труду за гушевному. Примѣровъ, къ несчастію, много. Но со всемъ тѣмъ, повѣршь ли, сестра, все-таки недостаетъ силъ примириться съ горякою судьбою. Внутренний голосъ го- воритъ мнѣ, что изъ меня могло бы что-нибудь выйти... На-дняхъ случай сволѣ меня въ первый разъ съ нѣсколь- кими учениками нами академіи. Мнѣ привелось обѣдать на Васильевскомъ острову за общимъ столомъ, куда они обыкновенно ходятся. Они возвращались изъ этю днаго класса; съ ними была работа. Сказать тебя не могу, какъ все это показалось мнѣ слабо и безцвѣтно; главное то, что въ ихъ работахъ не видно ни малѣйшей любви къ искусству; все кой-какъ писано и рисовано, какъ будто нехотя, по долгу или заказу. А между тѣмъ, всё эти мо- лодые люди (ихъ было четверо) поставлены въ то положеніе, за которое я Богъ вѣсты чѣмъ бы готовъ былъ пожер- товатъ! Кромѣ этого, самое ихъ общество пришлось мнѣ какъ-то не по сердцу. Если объ не Борисовъ и Петровскій,— чва художника, которыхъ мнѣ показали на прошедшей вы- ставкѣ,— я, въкротно, никогда бы не вернулся обѣ тагъ на Островъ. Номинь, съ какимъ восторгомъ описывалъ я тебя картину: „Агаръ въ пустынѣ“, —это работа того самаго Петровскаго. По отрывчатымъ слухамъ о немъ на выставкѣ, меня въсѣко уже къ нему, какъ я писалъ тебя, сильное со- чувствіе. Это въ полномъ смыслѣ то, что называютъ: худож-

["— 165 —", "никъ. Впрочемъ, я встрѣтилъ его всего одинъ разъ у Юр-\nгенсь (хозяйки общаго стола). Онъ и товарищъ его, Бори-\nсовъ, кажется, даже вовсе меня не замѣтили. Представить\nсебѣ не можешь, какъ::::::;:;:;:;:;:;:;:;:;:;:

— 166 —

тебѣ все то, чтò хотѣлось бы сказать теперь. Повѣришь
ли, сестра, я даже съ любовью вспоминаю иногда пустын-
ные переулки нашего уезднаго городка, нашъ ветхій до-
микъ подлѣ оврага, мнѣ милѣ каждый камень въ этомъ
оврагѣ, каждый кустъ; я часто думаю, какъ могло статьи,
что я не засиживался по цѣлымъ часамъ на берегу на-
шей чудной рѣки? Разумѣется, я не отдѣляю тебя ни отъ
одного изъ этихъ воспоминаний, сестра моя; я даже ду-
маю, что люблю ихъ потому, что они связаныются такъ
тѣсно съ тобою. Но, несмотря на все это, я все-таки
хочу побранить тебя. Скажи пожалуйста, какъ могла
придти въ твою чудесную, умную голову мысль прислать
мнѣ денег!.. Неужели ты думаешь, что я скрылъ бы,
сели бъ въ самомъ дѣлѣ въ нихъ нуждался? Я бы хотѣлъ
только, чтобъ ты видѣла (впрочемъ, можешь судить по
рисунку, присланному прошлаго года), какая у меня слав-
ная комната, какъ много въ ней всего и даже сколько
лишняго. Вы всѣ почему-то предубѣждены въ провинціи
противъ дороговизны петербургской жизни, между тѣмъ
какъ здѣсь все дешевле, чѣмъ у васъ: причина ясная—
производства больше и покупателей больше. Помилуй,
сестра, знаешь ли, что у меня теперь цѣлыхъ пятьдесятъ
рублей въ кошелькѣ! Увѣряю тебя, что я ни въ чемъ не
нуждаюсь; лучшимъ доказательствомъ служить покупка
этампа, о которомъ я тебя говорилъ. Чтобы прислать
мнѣ этихъ пять цѣлковыхъ, ты, вѣроятно, просидѣла нѣ-
сколько дней за работой, и это меня очень огорчаетъ.
Ради Бога не дѣлай этого впередъ. Если тебя непре-
мѣнно хочется прислать мнѣ что-нибудь, такъ ужъ лучше
пришли еще платковъ. У меня, какъ и прежде, на нихъ
какое-то особенное несчастіе. Ужъ чего, кажется: и бе-
регу, и карманы ощупываю,— а кончается всегда тѣмъ,
что затеряю. Ты меня очень обрадовала, сообщивъ, что
крестный отецъ отозвался обо мнѣ отцу и матери съ хо-
рошей стороны. Главное въ томъ, что такія похвалы на-
брасываютъ на тебя, на мою воспитательницу, выгодный
свѣтъ въ ихъ глазахъ. Сестрамъ, я думаю, это, однако,ъ,
не очень приятно... впрочемъ, можетъ ли ихъ радовать
все, чтò лично до нихъ не касается? Но чтò намъ до
нихъ, пусть себя дуются сколько угодно, это не помѣ-
шаетъ намъ любить другъ друга попрежнему,— не такъ
ли?.. Ахъ, кстати о крестномъ отцѣ: нельзя ли, ради Бога,
устроить какъ-нибудь, чтобы отецъ и мать не надобли

— 167 —

ему безпрестанно просьбами и разспросами обо мнѣ. Онъ то и дѣло попрекаетъ меня этимъ. Прощай, ниши какъ можно скорѣе, обнимая тебя крѣпко, крѣпко; прощай еще разъ..."

Письмо это замѣтно разсѣяло Андреева. Хотя оно ровно ничего не измѣняло изъ настоящихъ его обстоятельствъ, однакожъ,— какъ это часто бываетъ,— тяжелая тоска, давившая сердце молодого человѣка, мгновенно исчезла. Онъ даже какъ будто снова повеселѣлъ. Письмо было уже запечатано, и Андреевъ писалъ слова адреса, какъ вдругъ за стѣною кто-то постучался и вслѣдъ за тѣмъ посыпались басистый голосъ хозяина квартиры.

— Григорій Петровичъ, будете пить чай? — скоро вовсемь часовъ,—пора!

— Да, да, крикнулъ Андреевъ, быстро подскакнулъ на своемъ креслѣ: но почти въ ту же минуту снохватился. Онъ вспомнилъ, что на днѣ конечка оставалось только всего тридцать копейкъ; что если онъ соблазнится и будетъ пить чай, завтра не на что станетъ объдать у Юр-гена и надо будетъ отказался отъ встрѣчи съ Петровскимъ. Сообразить такие довечы и счеты было не трудно. Андреевъ бросился къ стѣнкѣ, откуда раздался стукъ. И тутъ же объявилъ хозяину, что не чувствуетъ сильного голода, ибо только что напился чаю у „одного знакомаго“.

Послѣ того онъ спряталъ письмо и принялся ходить по комнатѣ. Въ одну изъ тѣхъ минутъ, какъ онъ прибывался къ столу, глаза его случайно упали на эстампъ. Лапо его снова просіяло. Не прошло и пяти минутъ, какъ уже Андреевъ спѣлъ съ карандашомъ передъ гравюрой и чертилъ что-то на бумагѣ. Въ комнатѣ стало тихо. Намя свѣчки, прикрытое бумажнымъ колпакомъ собственного издѣлія, обливало остепительнымъ блескомъ часть стола и худощавыя руки молодого человѣка; лицо его оставалось въ тѣни, по желтоватый, горячій отблескъ бумаги, надъ которой оно склонялось, позволялъ раздѣчать оживленныя черты его. Остальная часть комнаты была въ полумракѣ, и только вздрагивавший кругъ свѣта на потолкѣ набрасывалъ на ближайшіе предметы прозрачныя, б.г.в.дныя пятна.

Андреевъ былъ такъ занятъ свою работу, что не занималъ, какъ дверь, которую забылъ запереть второ-пахъ, отворилась, и въ комнату вошла молоденькая женщина. Вытянувъ впередъ голову, на которую былъ на-

— 168 —

брошенъ къѣтчатый темный платокъ, и приложивъ на
лесцъ къ губамъ, она долго не рѣшалась тронуться вп-
редь: увѣрившись такимъ образомъ, что не подозрѣваютъ
са присутствія, она осторожно заперла дверь и, слегка
нотобравъ платы, тихонько, какъ котенокъ, пробираю-
ційся къ мышкѣ, прокралась къ самому креслу.

Андреевъ продолжалъ такъ же усердно рубить каран-
дашомъ справа и сѣтва. Молодая женщина, съ невыра-
зимымо легкостью перегнулась черезъ спинку и тихо скло-
нила свою голову надъ работою Андреева.

Кругленкое ея личико, ссвѣщенное сполна пламенемъ
свѣчка, выглядывающимъ поверхъ колпака, представляло
самую подвижную, оживленную физиономію. Вздернутый
носикъ, тоненькія, черныя какъ смоль, брови и красныя,
смѣющіяся губи, сквозь которые сверкалѣ рядъ обѣлыхъ,
крошечныхъ зубовъ,— придавали ей что-то лукавое, без-
печное и бойкое. Черные глаза, бѣтавшіе въ одно время
по всему столу, не пропускали ни одногоъ движенія моло-
дого человѣка. Соскучась, вѣроятно, однимъ холоднымъ
набреніемъ, она вдругъ перевернулась всѣмъ тѣломъ
черезъ кресло, прильнула губами къ его уху, вскрикнула
и, откinnувшись въ ту же секунду на середину комнаты,
принялась хохотать и хлопать въ ладони.

... Боже мой, произнесъ Андреевъ, оправившись отъ
испуга и вскакивая съ мѣста,— помилуй, Катя, что тебя
за охота палить!.. Э! право какая... ну, смотри, что я те-
перы стану дѣлать?.. я испортилъ изъ-за тебя рисунокъ,
принбавилъ онъ, не скрывая своей досады.

Катя упала на столъ и заiqась зконче прежняго.

— Вѣчно вздоръ затываешь! продолжалъ Андреевъ, бро-
сая съ сердцемъ карандашъ на столъ и попавъ прямо въ
чернильницу.

Но тут.. хохотъ Кати домѣлъ до того, что Андреевъ
долгень къ лѣ броситься къ ней и обхватить ее руками,
чтобы она не упала на поль. Катя быстро, однакожъ, вы-
вернулась и, ставъ на ноги, принялась прыгать и дер-
гатъ его то съ одной, то съ другой стороны за платье.

— Да перестань же, сѣдня милюсть, говорилъ Андреевъ,
новорачиваясь на одномъ мѣстѣ.—что скажутъ сойдঁ..
подумаютъ, что здѣсь какіе-нибудь сумасшедшіе...

Но, вмѣсто отвѣта, Катя приняла трагической позу и
запѣла тоненькимъ голосомъ слова извѣстнаго куплета:

— 169 —

Окончивъ курсъ моей науки,
Завѣрѣл я сумасшедшій домъ,
Тра-ла—ла—ла—ла!..

— Тьфу ты пропасть, что говори ей, что не говори, все одно...

— Брррр... перебила Катя, неожиданно проводя ладонью по губамъ Андреева. — Да что вы, въ самомъ дѣлѣ, раскричались? тес! прибавила она, внезапно останавливаясь и тоннувъ ножкой.

— Я вовсе не кричу, сказалъ Андреевъ, понищая го- лose и разглаживая волосы, — да только право...

— Что такое?.. вотъ еще новости, я не смѣю смѣяться передъ нимъ!.. Да вы бы должны радоваться, что я при- шла... А онъ смѣетъ еще дуться — скажите, пожалуйста! присовокупила она, хмуря брови.

— Я вовсе не дуюсь... я радъ тебя видѣть...

— Въ самомъ дѣлѣ? сказала она, перегнувъ на-бокъ голову и насмѣшливо суживая глазки, — а кто занавѣсѣлъ окно? Скажите, господа, это онъ хотѣть меня відѣть!.. славно, Григорій Петровичъ, прекрасно, нечего сказать!.. А кто сказалъ мнѣ, что придетъ въ шесть часовъ?.. тѣх вы были, позвольте васъ спросить!..

— Я ходилъ гулять...

Андреевъ замялся.

— Знаю, знаю, перебила Катя, внезапно перемѣнивъ интонацію, — знаю, вы всегда ходите гулять, и только когда я прошу васъ пойти со мною, говорите, что вамъ надо работать. Тутъ она принялась его передразнивать, но ужъ видно было, что сердца было болѣе, чѣмъ шутки.

— Знаю, все знаю, продолжала она, — вамъ стыдно со мною ходить по улицамъ...

— Вотъ еще вздоръ выдумала, произнесъ Андреевъ, смягчая болѣе и болѣе голосъ, — какъ тебя не стыдно го- ворить такие пустяки, ты, право, сегодня, какъ сумас-шедшая!

— Да, да, я сумасшедшая, воскликнула она обвинен- нымъ тономъ, — я это также знаю... пожалуйста, оставьте меня, сухо сказала она, отталкивая его руку, которая протягивалась къ ея рукѣ, — не нужно мнѣ вашихъ ласкъ... совсемъ не нужно!..

— Полно же, вымолвилъ Андреевъ, стараясь принять востелую наружность, — вѣдь ты, чего добрало, вздумаешь разсердиться не на шутку; — глупо, право, глупо.

— 170 —

— Вотъ славно! онъ станетъ дѣлать разныя штуки, а я не смѣй и слова сказать; да, всегда скажу: вы для меня никогда ничего не дѣлаете, никогда никакого удовольствія, никогда, никогда! тѣбѣ все равно...

— Выслушал же, паконецъ, хоть разъ; ну, скажи, покалуйста, изъ чего ты все это затѣвашь, ну, нѣь чего?.. Катя, ты знаешь, откуда возьму я денегъ? У меня гроша теперь нѣтъ!..

— А это откула? радостно воскликнула Катя, схвативъ со стола остатки и махая имъ по воздуху.

— Это... послушай...

— И слившать ничего не хочу, закричала она, закрывъ уши и мотая головою,—вы еще сегодня утромъ, когда я просила пойти въ Александринскій театръ, говорилі, что у васъ нѣтъ денегъ... Для меня у васъ никогда ничего нѣтъ; вы скорѣе накупите всякой дрянки, вашихъ глупыхъ рисунковъ, отдадите нищенкѣ какой-нибудь! Я знаю, вы любите больше ваше мерзкое рисованье, чѣмъ меня! вы только говорите, что любите, но хорошо, теперь я ничему не вѣрю, ничему, ничему; я вижу, что вы меня только обманываете, да! Вы думаете...

Катя повернулась къ двери и, закрывъ лицо руками, притворилась плачущею.

— Ну, опять начинается! сказалъ Андреевъ, отходи въ сторону и махнувъ рукою.

— Да, начинается, живо подхватила Катя, подступая къ Андрееву,—и всегда будетъ начинаться, вы сами виноваты. Я вамъ надоѣла, не правда ли?.. Работаю, работаю... (тутъ она снова принялась его передразнивать), а какая у васъ работа? такъ только, вѣторъ, нустой предлѣгъ; не нужно мнѣ всѣхъ вашихъ хитростей, скажите лучше прямо: я надоѣла...

— Я вовсе этого не думаю, да и думать не хочу: ты сама знаешь... Я только не понимаю, какъ тѣбѣ не сознѣтно канризничать.

— Хочу, хочу, хочу!.. перебила Катя, топая ногами и принимаясь не на шутку и пакать.

Хотя Андреевъ зналъ по опыту, что лучшимъ средствомъ прекратить сцену было сохранить равнодушіе, не возражать и не обращать вниманія, однакожъ, мягкое его сердце не выдержало, теорія его, какъ это обыкновенно водится въ подобныхъ случаяхъ, ровно ни къ чему не послужила. Онъ подошелъ къ Катѣ и, нѣжно взявъ ее за

— 171 —

руки, принялся увекевать. Но Кати, какъ на зло, ничего не хотѣла слушать; она не переставала плакать и отобвалась руками и ногами. Самъ Андреевъ потерялъ, накопецъ, терпѣніе. Онъ оросился въ кресло и, повернувшись къ ней спиною, упѣдился въ рассматривание своего лестампа. Катя зарыдала еще громче прежняго.

— Я самая несчастная женщина и проклинаю тотъ день, въ который встрѣтила васъ... повторила она усиленно-отчаяннымъ голосомъ и въ то же время косясь на кресло.

Андреевъ продолжалъ, молча, что-то скоблить на бумагѣ.

— Боже мой, за что ми такое несчастіе? продолжала Катя, — ничего не хочу теперь, все кончено, все орошу — все!..

Андреевъ не трогался съ мѣста. Мало-по-малу онъ скопился къ столу, каранташъ снова очутился въ рукахъ его, и, почти незамѣтно, Андреевъ увеклился своему работой.

Такъ прошло, по крайней мѣрѣ, добрыхъ полтора часа. Рисунокъ уже приближался къ концу, когда Андреевъ всномнилъ сцену съ Катей. Онъ поднялъ голову и быстро обернулся назадъ. Но тамъ никого уже не было. Тинина мертвая царствовала въ комнатѣ, прерываемая лишь мѣрнымъ постукиваніемъ молитника за сопѣднейю стѣной. Не доверяя своему слуху, Андреевъ спялъ со свѣчки колпакъ, бережно отодвинулъ кресло и, приподнявшись на цыпочки, взглянулъ за ширмы.

Въ полусвѣтѣ, проникавшемъ за ширмы и ложившемъся полосами на диванъ, онъ увидѣлъ Катю. Недогнавъ подъ седьмą разутымą ножки свои и положивъ обѣ ладони подъ лѣвую щеку, она спала сладкимъ сномъ ребенка, засnувшаго во время слезъ и горя. На пухлѣйкой щекѣ видлись еще слѣды крупной слезы, остановившейся въ ямочкѣ подбородка и сверкавшей тамъ, какъ канья росы на днѣ розоваго листка. Покатость подушекъ, живописно перегнувъ ей шейку, усиленно выдвинула узенькое,硬-ленькое плечико, полированное какъ мраморъ и казавшееся еще硬ѣе посреди черныхъ, смолистыхъ волосъ, разсыпавшихся въ безпорядкѣ.

У Андреева отлегло сердце. Онъ потихонечку опустился на колѣна передъ диваномъ, расправилъ ей волосы, пристально посмотрѣлъ ей въ лицо и тихо скопилъ свою голову надъ пылающею щекой Кати. Такъ кончалась у нихъ, впрочемъ, всякая ссора.

— 172 —

### III.
Первая любовь.

Андреевъ не былъ центербургскимъ уроженцемъ. Дѣтство и юность его прошли въ г. лухомъ уѣздномъ городкѣ одной изъ самыхъ отдаленныхъ нашихъ губерній. Отецъ его, выслужившийся протоколистъ, въ званіи четырнадцатаго класса, занималъ въ этомъ городкѣ одно изъ самыхъ ничтожныхъ мѣстъ. Семейство старика было слишкомъ многочисленно, слишкомъ даже велико. принимая въ соображеніе средства. Оно состояло изъ старухи-жены (дочери какого-то чиновника, отставленнаго изъ земскаго суда), трехъ дочерей, сына, и находилось постоянно въ крайней бѣдности. Не входя ни въ какія обстоятельства, не разбирая большую или меньшую способность старикаотна. можно отчасти объяснить безусловность его стараний улучшить благосостояніе семейства. Къ несчастію (такъ думалъ и видѣть отецъ Андреева), фразы: „обремененъ многочисленною семьею, дѣти маленькія, бѣдность одолѣла"... и другія въ томъ же родѣ, приправляемыя, какъ водится, пожинаніемъ пѣлечь, перевертываніемъ одного большого пальца руки вокругъ другого и уничтоженнымъ опусканіемъ глазъ къ землѣ, — теперь уже совершенно утратили кредитъ и съ трудомъ пособляютъ добывать копейку. Нужны другія, больѣ дѣйствительныя мѣры. Въкъ ушелъ впередъ. — что жъ прикажете дѣлать? — на время ненять нечего!

Дѣтство молодого Андреева, какъ каждый легко себѣ представить, было не завидно обставлено. Старуха-матѣ, всѣ помыслы которой сосредоточивались на печении кулемъ, съ визигой и морковью; двѣ сестры, — стараяя дѣвы, не многимъ опередившія мать; нѣ сколько писцовъ и протоколистовъ — старыхъ товарищей отца, да засѣ датель (пристократъ этого круга) — вотъ и все. Иѣтъ сомнѣнія, что бѣдный мальчикъ, сдѣлавшись разъ юношемъ, захлѣобился бы въ этомъ омутѣ, если объ не спасла его заблаговременно третья сестра, вернувшаяся къ этому времени въ дочь родитељскій. Но, вѣроятно, и это не помогло бы, если объ три года спустя, когда ему минуло девятнадцать летъ, кто-то (чуть ли не засѣдатель, — умная голова!) не надоумилъ отца отправить сына въ Петербургъ, благо представлялся случай. Кто не желаетъ своему дѣтищу

— 173 —

пользы?.. Но когда польза, приносимая дѣтищу, можетъ
вдобавокъ, обратиться и на родителей,— желаніе пользы
дѣлается еще убѣдительнѣе. Колебаться и раздумывать
въ такомъ случае—просто нелѣпость. Попавъ разъ на эту
мышль, отецъ Андреева, не медля ни минуты, написалъ
крестному отцу Гриши, служившему въ Петербургѣ, прося
его снизойти къ мольбамъ обѣднаго семейства, „обоременен-
наго“ скорбями и несчастіями, „угнетеннаго“ и разстроен-
наго. Спустя нѣсколько времени, крестный отецъ отвѣ-
чалъ, что, пожалуй, готовъ исполнить просьбу.

Разумѣется, не много заботились о тонѣ, съ какимъ
былъ написанъ отвѣтъ. Главная забота состояла въ томъ,
чтобы не получить отказа. Гришу принялись снаряжать
въ дорогу. Насталъ день разлуки. Старики благословили
сына, снабдили его общепринятыми наставленіями, смыслъ
которыхъ заключался, однакоѣ, въ томъ, что онъ един-
ственная надежда и поднора семейства, и проч., и проч.
Старшія сестры въ это время сунули ему мѣшокъ съ ле-
пешками и вотрушкой. Началось прощанье. Все прошло.
какъ нельзя спокойнѣе, и только, когда обѣдный маль-
чикъ обнялъ въ послѣдній разъ младшую сестру свою,
громкія рыданія, вырвавшіяся внезапно у обоихъ, прес-
рвали на минуту тиншину дворика, посреди которого стояла
дорожная телѣжка.

Пріѣхавъ въ Петербургъ, молодой человѣкъ остановился
у крестнаго отца.

Какъ и всемкому человѣку, вышедшему изъ ничтоже-
ства, добившемуся, помощью разныхъ лишеній и трудовъ,
до кой-какого состоянія, крестному отцу тотчасъ же пред-
ставилось, что тутъ мѣтятъ, вѣроятно, болѣе, чѣмъ на
одно покровительство съ его стороны. Два, три водевляи,
ви дѣнные имъ случайно въ Александринскомъ театрѣ,
подтвердили его предположеніе. Въ этихъ водевляхъ,
крестный отецъ и дядя играли всегда розь положитель-
ныхъ благодѣителей. Запугавшись не на шутку, чтобы
вредная мысль господъ водевлистовъ не запала какъ-
нибудь въ голову крестника или отца его,— онъ посыл-
шилъ сообщить свои опасенія женѣ. Та подтвердила
ихъ. Воображеніе у женщинъ еще горячѣе, нежели у
мужчинъ.

На другой же день, крестный отецъ принялся донычи-
ваться у крестника истины, объясняя ему въ то же время
обняками о дороговизнѣ столичной жизни, о неудоб-

— 174 —

ствахъ квартиры, о заботахъ и хлопотахъ, связывающихся
съ его призвомъ, — словомъ, далъ ему понять, что дер-
жать у себя лишняго человѣка было бы для него крайне
затруднительно. Андреевъ, заранѣе приходившій въ от-
чаліе отъ мысли жить подъ одною и тою же кровлею съ
крестнымъ отцомъ и его женою (такъ сильно развилось
къ нимъ сочувствіе молодого человѣка послѣ перваго
обѣгаго взгляда), услыша все это, чуть было не бросился
на шею благодѣтелей. Это обстоятельство тотчасъ же
вызвало приятныя улыбки на лицахъ обоихъ супруговъ,
и крестный отецъ началъ пскать ему мѣсто въ своемъ
вѣдомствѣ.

Первые дни, проведенные Андреевымъ въ той самой
комнатѣ, гдѣ видѣлъ его читатель, промелькнули неза-
мѣтно. Отсутствіе семейной зависимости, о которой такъ
горячо мечтаетъ каждый юноша, какъ бы ни было хо-
рошо въ родномъ гнѣздѣ, свобода ходить и думать, не
отдавая никому отчета,—все это занимало его. Къ тому
же, все окружающее было для него столько же ново,
 сколько самая жизнь. Вѣдное дитя скромнаго уѣзднаго
городка, онъ восхищался безусловно всѣмъ, что только
попадалось на глаза. Первое впечатленіе было такъ сильно,
что онъ принялъ сначала рѣшительное намѣреніе пере-
рисовать весь городъ, всѣ зданія, всѣ памятники, не вы-
ключая даже статуй. Иттияго сада, передъ которыми про-
сживалъ онъ цѣлые часы въ нѣмомъ восторгѣ. Востор-
женность молодого провинціала, какъ с.ѣдовало ожидать,
была непродолжительна. Мало-по-малу онъ началъ отрез-
вляться. Все вокругъ него, одно за другимъ, принимало
свою обыденную, холодную, несообщительную наружность.
Нежное сердце юноши сжималось впервые отъ какого-то
темнаго, неопредѣленаго сознанія своего спротства по-
среди шумнаго, многолюднаго города.

Но когда мѣсто, отыскиваемое крестнымъ отцомъ, было
найдено, и Андреевъ вступилъ въ кругъ новыхъ своихъ
товарищей, разочарованіе окончательно наложило свою
ледяную руку на пылающую, восторженную его голову.
Какъ всѣ молодые люди съ горячимъ воображеніемъ, об-
манутые разъ въ своихъ окиданіяхъ, Андреевъ почувствов-
валъ вдругъ тоску страшную. Къ этому, впрочемъ, не
мало способствовалъ его характеръ, въ которомъ, не-
мотря на живость и жажду сообщительности, заключа-
лась еще какая-то тонкая деликатность сердца, мѣшав-

— 175 —

щая ему скоро сопожаться и заключать связи. Неохотное сопоженіе это происходило частію, может статься, отъ дикости, отъ непривычки жить между чужими, частію также отъ новыхъ товарищей, не возбуждавшихъ въ немъ сочувствія.

И загрустилъ бѣдный Андреевъ. Никогда еще не чувствовалъ онъ себя столько одинокимъ. Возвращался въ свою комнату, гдѣ отнынѣ должна была заключаться жизнь его, онъ вспомнилъ съ сожалѣніемъ глухой городинко; ему казалось, что многое было тамъ лучше, чѣмъ онъ прежде думалъ; тутъ только въ первый разъ понялъ онъ, какъ сильно любить сестру свою. Подавленный иногла грустью, онъ писалъ ей письмо за письмомъ, и въ этомъ проходили у него дни за днями. Нарѣдка, когда легче было на сердцѣ, онъ бралъ карандашъ и принимался чертить все, что приходило въ голову. Рисованіе было съ дѣтства любимою мечтою, любимымъ занятіемъ Андреева. Руководимый въ последнее время младшею сестрою, прежній самочка, чертившій мѣломъ и углемъ на стенахъ и заборахъ улицъ,—онъ уже ловко передавалъ свою мысль бумагѣ.

Но такія минуты увлечёнія часто приносили больноe горя, чѣмъ радостей. Ему тотчасъ же приносились слова одного изъ сослуживцевъ, которому онъ какъ-то нечаянно проговорился:

— Эге-ге!.. такъ вы, батюшка, художникъ, вотъ оно что-съ!.. Что жъ вы не поступили тогда въ академію? Эдѣсь, любезнѣйшій, художество вотъ какое...

При чемъ сослуживецъ выразительно черкнулъ перомъ по бумагѣ и насмѣшливо по имигнулъ лѣвымъ глазомъ.

— И въ самомъ дѣлѣ, повторилъ Андреевъ,—къ чему все это?.. Развѣ затѣмъ меня сюда прислали?..

И увлеченье уже звучало въ душѣ его упрекомъ. Оpty. начиналъ понимать свое назначеніе. Передъ двадцатилетнимъ юношею раскрывалась понемногу горыкая, неотразималъ действительность; сердце его обливалось смертельнымъ холодомъ, глаза отуманивались слезою, и любимый карандашъ падалъ изъ рукъ на неоконченный рисунокъ...

Уже два мѣсяца, какъ Андреевъ жivetъ въ своей комнатѣ подъ кровлею. Разъ (это было лѣтомъ), поздно вечеромъ, сидѣлъ онъ у отвореннаго окна; ночь была чудесная, сѣтная, теплая, какія бываютъ иногда въ Петербургѣ. Положивъ голову въ ладони, онъ глядѣлъ въ

— 176 —

раздумьи на дворъ, разсѣянно прислушиваясь къ шуму
засыпающаго города. Леткій кашель, раздавшійся въ нѣ-
сколькихъ шагахъ, заставилъ его приподнять глаза. Ка-
ково было удивленіе Андреева, когда онъ увидѣлъ въ
окнѣ, составляющемъ, вмѣстѣ съ его окномъ, уголъ дома,
фигуру женщины, повернувшуюся къ нему лицомъ. Блескъ
свѣтлаго, звѣзднаго неба позволялъ различать ея черты.
Она была очень молода, хороша собою и, казалось, гля-
дѣла прямо на него своими темными глазами. Застигну-
тый враспюхъ, Андреевъ сѣдалъ невольное двикеніе,
чтобы откинуться назадъ, но молоденькая женщина пре-
дупредила его и еще быстрѣе скрылась за стѣною.

Открытіе хорошенькой женщины мигомъ разсѣяло раз-
думье молодого человѣка. Какъ робкій и неопытный маль-
чикъ, стоялъ онъ съ минуту въ нерѣшительности, разду-
мывая очень серьезно, что ему дѣлать. Юбопытство взяло,
однакожъ, верхъ. Онъ осторожно выдвинулся за окно и
бросилъ украдкою глаза къ сосѣдкѣ. Сосѣдка, появив-
шаяся снова на прежнемъ своемъ мѣстѣ и не ожидав-
шая, вѣроятно, такого упорнаго преслѣдованія, опять
скрылась.—"Ужъ не разсердилась ли она?.. Что я надѣ-
лалъ?.." подумалъ Андреевъ, отскочивъ въ самый задний
уголъ своей комнаты. "Но что жъ это такое, въ самомъ
дѣлѣ?.. Неужели по ея милости я долженъ простоять здѣсь
цѣлый вечеръ? вотъ славно! я также хочу сидѣть у окна...
Ахъ, какая она, однакожъ, хорошенькая!.." Носѣднее
заключилъ онъ, стоя уже за простѣнкомъ подлѣ окна. Со-
сѣдка снова появилась; сначала она протянула обнажен-
ную свою ручку, чтобы запереть окно, но тутъ же отло-
жила намѣреніе и, откинувъ концы темнаго платка на
перекладину, положила на нихъ круглые свои локти и
продолжала глядѣть на дворъ. Мало-по-малу, головка ея
повернулась къ стѣнѣ Андреева: выраженіе веселости и
тонкаго лукавства промелькнуло на лицѣ ея. Она вытя-
нула впередъ свою шейку, приподняла тоненькія свои
брови и, суживая глазки, казалось, нетерпѣливо искала
чего-то на сосѣднемъ окнѣ. Сердце Андреева никогда еще
не оказалось такъ сильно. Онъ не отрывалъ глазъ отъхо-
рошенькой женщины и простоялъ за своимъ простѣнкомъ
до техъ поръ, пока она, потерявъ, вѣроятно, терпѣніе,
не захлопнула окна и не скрылась изъ виду. Тутъ онъ
зажегъ свѣчку и сталъ расхаживать по комнатѣ, уди-
вляясь, какъ могло статься, чтобъ онъ до сихъ поръ не

— 177 —

замѣтилъ присутствія хорошенькой женщины, жившей съ нимъ почти стѣна объ стѣну.

Разсуждая такимъ образомъ, онъ не пропускалъ случая заглянуть къ ней каждый разъ, какъ проходилъ мимо окна. Внезапно у сосѣдки мелькнулъ свѣтъ. Андреевъ бросился сломя голову къ постели, сорвалъ одѣяло, за- вѣсилъ имъ окно, задулъ свѣчку и, прильнувъ къ сква- жинѣ между рамой и одѣяломъ, обратился весь въ зрѣ- ніе. Онъ явственно различилъ тогда часть бѣлой стѣны, комодъ, край постели и нѣсколько юбокъ, висѣвшихъ на гвоздикѣ. Немного погодя, высокая тѣнь задрожала на потолкѣ и вдругъ вся фигурка сосѣдки цѣликомъ пока- залась на днѣ комнаты. Поставивъ свѣчку на комодъ, она неожиданно сбросила платокъ и, смотрясь, вѣроятно, въ зеркало, приподняла плечи, окруженыя плохо стяну- той сорочкой. Встѣдъ затѣмъ, быстрымъ движеніемъ по- вернула она спину къ свѣчкѣ, перегнула назадъ голову и, положивъ руку на красныя полоски, оставленныя шнур- ками сорочки на спинѣ и на плечахъ, принялась ихъ разглаживать. Дыханіе занялось въ груди обѣдного Ан- дреева; онъ прильнулъ всею силою къ стеклу окна; но въ эту самую минуту сосѣдка скрылась и свѣтъ угасъ въ ея комнатѣ. Какъ провелъ Андреевъ эту ночь, предостав- ляю судить всякому, кто только былъ молодъ и случайно видѣлъ на сонъ грядущій подобное зрѣлище.

На другое утро, первымъ дѣломъ его было броситься къ завѣтному окну; глаза его встрѣтились прямо съ гла- зами хорошенькой сосѣдки. Она разсмѣялась и, какъ обѣла, прыгнула въ глубь комнаты. Въ это утро Андреевъ опоздалъ цѣлою четвертью часа къ должности, за что и получилъ нагоняй отъ крестнаго отца. Но ему уже ни по чемъ были теперь нагоняи. Онъ думалъ только, какъ бы скорѣе прибѣжать домой и взглянуть на сосѣдку. Ве- черомъ того же дня онъ былъ влюбленъ по уши. Онъ весь переселился мысленно въ комнату къ хорошенькой женщинѣ; тысяча самыхъ наивныхъ плановъ и предполо- женій бродили въ головѣ его.

— Но кто же она, кто? повторялъ онъ, расхаживая въ волненіи взадъ и впередъ, изъ одного угла въ другой.—Прекрасно, вотъ счастливая мысль! вокликнулъ, наконецъ, юноша,—спрошу у жены моего хозяина, она вѣрно знаетъ!

Привести въ исполненіе такую мысль было не трудно.

Сочиненіа Д. В. Григоровича. Т. II.

12

— 178 —

Онъ постучался въ стѣну и, назвавъ по имени хозяйку, попросилъ ее войти.

Варвара Гавриловна, жирная, грязная тихвинская мѣ-
щанка, глупая до безконечности, проводившая день-день-
ской рыская по кухнямъ и дѣвичьимъ, и наполнявшал
ихъ своими жалобами на мужа, съ которымъ жила не
въ ладахъ, не замедлила явиться. Она не прочь также
была выпить въ трудныя минуты жизни и чувствовала
(если только что-нибудь чувствовала) сильное расположе-
ніе къ жильцу, у которого всегда находила способъ вы-
манивать пятачки и гривеннички. Зная подноготную исто-
рію каждого семейства въ домѣ, она очень легко могла
удовлетворить любопытство молодого человѣка. Въ нѣ-
сколькихъ словахъ она сообщила ему, что подлѣ жиль
старикъ, выгнанный за пьянство изъ питейной конторы,
что у него была старая кухарка и дочь; что кухарка,
баба вострая и „пронзительная“, вотъ уже седьмой годъ,
какъ держить хозяина въ ежовыхъ рукавицахъ. Онъ
бостся ея пуще огня и шагу не смѣетъ ступить безъ ея
вѣдома. Дочь, по словамъ Варвары Гавриловны, терпитъ
страшный загонъ. Ей житья нѣтути. Нерѣдко приходи-
лось ей ночевать у сосѣдей или проводить цѣлые дни у
знакомыхъ. Варвара Гавриловна привела разные случаи
изъ частной жизни сосѣдей,—между прочимъ, какъ Катя
(такъ звали дѣвушку) прибѣжала разъ къ ней ночью еся
избоятая и истерзанная. Она насказала много другихъ при-
мѣровъ, но и этого было довольно Андрееву. Воображеніе
его, управляемое добрымъ, впечатлительнымъ сердцемъ,
уже рисовало передъ нимъ страшныя картины, передъ
которыми, кажется, въ самомъ Ловласѣ должны бы been
пробудится человѣческія чувства.

Въ двадцать лѣтъ, когда сердце уже почти созрѣло и
рвется впервые навстрѣчу женщинѣ, ничто не возбу-
дждаетъ такого горячаго сочувствія, какъ женщина тихая,
обиженная, загнанная, несчастная. Робкій и неопытный
юноша боится всегда, какъ огня, женщинъ свободныхъ и
смѣлыхъ:—такая женщина, по его мнѣнію, никогда не
можетъ любить—ему непремѣнно нужна жертва. Шпакси-
выя барышни, сиротки, угнетенные гувернанты, — вотъ
идеали почти каждого неиспорченнаго, чистаго двадцати-
летняго молодого человѣка. Тутъ, по крайней мѣрѣ, чув-
ство его не будетъ отвергнуто; его примутъ съ благодар-
ностью. Роль покровителя подлѣ угнетенной кажется ему

— 179 —

во сто разъ лучше роли счастливаго любовника. Такъ, по крайней мѣрѣ, думалъ и чувствовалъ Андреевъ.

Въ нѣсколько дней разсказъ Варвары Гавриловны при-
пала самые широкіе размѣры въ головѣ его. Каждый
крикъ или шумъ за стѣною казался уже ему воплемъ
несчастной Кати. Онъ бросался къ окну, и чаще всего
встрѣчалъ веселое, улыбающееся личико дѣвушки. Но это
обстоятельство, вмѣсто того, чтобы успокоить, казалось,
еще сильнѣе возмущало его сердце. Онъ не понималъ,
какъ могла она смѣяться и быть веселою посреди такой
жизни. Согласно роману, созданному его фантазіей, онъ
хотѣлъ, чтобы она являлась передъ нимъ не иначе, какъ
въ слезахъ, съ признаками отчаянія на лицѣ. Веселый
видъ придавалъ Катѣ, въ глазахъ Андреева, холодность,
равнодушіе, безчувственность... Но, несмотря на то, съ
каждымъ днемъ, онъ сильнѣе и сильнѣе привязывался къ
мысли любить Катю и мало-по-малу начидалъ любить ее
не на шутку. Время проходило не даромъ. Оба они до-
стигли уже того періода, когда, не сказавъ еще ни слова,
понимали другъ друга какъ нельзя лучше. Болѣе или
менѣе сильное движеніе занавѣски, свѣчка, поставленная
ниже или выше—говорили имъ лучше всякой рѣчи. Когда
она долго не возвращалась домой, Андреевъ занавѣши-
валъ окно и не показывался цѣлый вечеръ. Эти отлучки
приводили его въ истинное отчаяніе. Полный весь своймъ
романомъ, онъ уже воображалъ Катю, доведенную до
крайности обращеніемъ пронзительной кухарки и искав-
шую убѣжища въ чужомъ домѣ; онъ видѣлъ, какъ она
разсказывала свое горе, какъ брали ее за руку... Сердце
Андреева кипѣло ревность. Какъ всѣмъ влюбленнымъ,
ему казалось, что онъ одинъ могъ спасти Катю, что вся-
кий другой долженъ былъ непремѣнно обмануть и погу-
бить ее, что всюду подвергалась она неминуемой опас-
ности, что въ немъ одномъ заключалась способность
любить горлчо, съ преданностью и. самоотверженіемъ.
И думалъ онъ все это искренно, забывая, что самъ
пскалъ и требовалъ отъ Кати того, чего такъ боялся
со стороны другихъ... Но таковы всѣ влюбленные! Съ
пѣкоторыхъ поръ, однакожъ, Катя замѣтно рѣже ста-
ла отлучаться изъ дому. Наступила осень, полились
дожди, и Катя, къ совершенному восхищенію Андреева,
не покидала уже окна. Они видѣлись каждый часъ,
каждую минуту. Недоставало имъ только встрѣтить-

12*

— 180 —

ся и подать другъ другу руки. Вскорѣ случай предста-
вился.

Однажды, возвращаясь изъ служебнаго мѣста, Андреевъ
столкнулся подъ темными воротами дома съ Катею, кото-
рая шла гулять, а можетъ статься, попросту ожидала его.
Встрѣча была такъ неожиданна, что страстные монологи,
приготовленные Андреевымъ на случай перваго свиданія,
разсѣялись какъ зажженный порохъ. Языкъ рѣшительно
не повиновался ему. Простоявъ съ минуту передъ ней въ
какой-то мучительной лихорадкѣ, онъ, наконецъ, при-
поднялъ дрожащею рукою шляпу и поклонился. Катя
засмѣялась, посмотрѣла ему въ лицо и выбѣжала на
улицу. Андреевъ проклялъ свою глупость и рѣшился
прибѣгнуть къ письму, которое было уже давнымъ-давно
приготовлено. Но какъ доставить его? Какимъ способомъ?

Мысль обратиться къ Варварѣ Гавриловнѣ развязала
всѣ трудности. Онъ собралъ всю свою мелочь, позвалъ
хозяйку и, объяснивъ ей въ чемъ дѣло, отдалъ письмо.
Варвара Гавриловна охотно взяла посланіе и, выразивъ
на отекшемъ лицѣ своемъ глупую улыбку, не лишенную
тупого лукавства, положила деньги въ карманъ и обѣ-
щалась сегодня же доставить отвѣтъ. Но прошли три
мучительные дня, которые не принесли ничего новаго въ
жизни двухъ сосѣдей. Онъ видѣлъ Катю каждую минуту,
видѣлъ какъ она показывала ему письмо его, подавала
какіе-то знаки, ждалъ каждую минуту отвѣта, а отвѣта
все-таки не было. Щепетильный, обидчивый, какъ всѣ
влюбленные, Андреевъ подумалъ, что Катя надъ нимъ
потѣшается. Онъ занавѣсилъ окно и, скрѣпя сердце,
рѣшился не подходить къ нему, пока не получитъ от-
вѣта.

Дѣло было въ такомъ положеніи, когда разъ, вернув-
шись домой, онъ замѣтилъ странную перемѣну въ своей
комнатѣ. Все вокругъ сіяло необыкновенной чистотой и
порядкомъ. Бумаги и книги были тщательно и симме-
трически разложены; даже на рабочемъ столѣ, къ кото-
рому строго было запрещено прикасаться хозяину, вид-
нѣлись слѣдя члей-то руки, замѣтно постаравшейся при-
дать всему кокетный видъ. Андреевъ постучался въ
стѣнку и позвалъ Варвару Гавриловну. Вошла хозяйка.

— Скажите, пожалуйста, что это значитъ?.. спросилъ
онъ, оглядывая съ недоумѣніемъ компату.

Варвара Гавриловна сдѣлала нѣсколько шаговъ впередъ

— 181 —

и, нагнувшись къ жильцу, произнесла съ таинственностью: „Катерина Андреевна приходила безъ васъ!..“

— Какъ, чтò вы говорите? воскликнулъ Андреевъ. — Быть не можетъ!..

— А что съ ней станешь дѣлать? отвѣчала самодовольно хозяйка,—пришла объ утро ко мнѣ: дай, говорить, Гавриловна, ключъ, хочу посмотрѣть, какъ живетъ твой жилецъ... Что вы, говорю, барышня! — Ничего, говоритъ, онъ не разсердится. Ну, взяла это она, батюшка, ключъ, а я за нею... Ужъ чего только она здѣсь ни дѣлала; ни одной книжки не оставила въ покой, до всего вишь ен дѣло. Что вы, говорю, барышня? Ничего, говоритъ, я тенеръ ему приберу все къ мнѣсту. Ужъ трудилась это она, трудилась, инда измоглась сердечная... Я, говоритъ, и завтра приду, и послѣзавтра, не говори только ему, смотри, Гавриловна... Я стояла такъ-то у окна. Катерина Андреевна, говорю, баринъ идетъ! Она шмыгъ ко мнѣ, дождалась, пока вы постучались въ стѣнку,—да давай Богъ ноги, ужъ такая-то бѣдовая... Я чай, сидитъ теперь дома, да сюда поглядываетъ.

Андреевъ бросился какъ сумасшедшій къ окну и глаза его прямо встрѣтили Катю, которая, увидѣвъ его, захлопала въ ладони, и, ухватившись за бока, принялась хотовать и выдѣлывать какія-то па. На другой день Андреевъ не пошелъ на службу. Въ девять часовъ онъ стоялъ уже подъ воротами и караулінъ минуту, когда Катя пробѣжитъ черезъ дворъ на его лѣстницу. Это не замедлило случиться. Простоявъ нѣсколько минутъ въ нерѣшимости, Андреевъ собралъ, наконецъ, всю свою бодрость, взлетѣлъ на лѣстницу, отворилъ дверь и вошелъ въ комнату.

Катя сидѣла преспокойно въ креслахъ, и, положивъ ножки на сосѣдний стулъ, разсматривала какія-то картинки. Заслыша стукъ двери, она быстро приподняла голову и, увидя Андреева, немножко смутилась. Но смущеніе было непродолжительно. Почти въ ту же секунду она оправилась, смутила на полѣ пожки, весело подошла къ нему и сказала довольно бойко:

— Вы не сердитесь, что я пришла къ вамъ въ гости?..

Въ тотъ же вечеръ оба сидѣли на одномъ и томъ же креслѣ и говорили другъ другу „ты“. Андреевъ, не вѣря еще своему счастью, казался нѣсколько задумчивъ. Катя,

— 182 —

напротивъ того, была весела, какъ птичка весною. Она скакала, смѣялась и прыгала по комнатѣ. Она была какъ дома; съ Андреевымъ обходилась какъ со старымъ другомъ. Она поминутно вытаскивала его на середину комнаты, тормошила его во всѣ стороны, поворачивала его на одномъ мѣстѣ, смѣясь и глядя ему въ газа, проводила ладонью по лицу его и путала ему волосы, и не давала ни минуты опомниться.

Съ этого вечера Андреевъ и Катя видѣлись каждый день. Преданный весь своей любви, Андреевъ забылъ въ первое время всѣ свои горести, всѣ воспоминанія; забылъ и уѣздный городъ, и пастоящее, и прошедшее. Такъ прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Но въ это время многое успѣло уже измѣниться, если не въ сердцѣ, то, по крайней мѣрѣ, въ головахъ обоихъ молодыхъ людей.

Андреевъ ясно увидѣлъ, что романъ, сотканный имъ вокругъ Кати, нисколько не соответствовалъ героинѣ въ дѣйствительности. Катя его фантазіи являлась окруженая ореоломъ страдалицы, существомъ глубоко страждущимъ, тогда какъ Катя настоящая была веселая, безпечалѣ, вѣщеная дѣвушка, для которой страданія не существовали, а горе (если только и приходило) разсѣивалось какъ нельзя лучше прогулкою на Крестовскомъ, особенно когда много было народу, трескотни, шуму и давки. Веселье было такъ же необходимо ей, какъ вода для рыбы. Это была ея сфера. Внутренний міръ, со всѣми его душевными волненіями и скороями, съ принявами и отличавами тоски и радостей, былъ для нея рѣшительно передступень. Когда печальныя обстоятельства Андреева подступали ему къ сердцу и онъ задумывался, Катя переставала также быть веселою, но это вовсе не потому, что она раздѣляла его горе,—ей просто становилось скучно,— онъ не забавлялъ ее, не занималъ, не объдалъ съ нею. Добрая по натурѣ, но не получившая никакого воспитанія и развитія, закаленная съ дѣтства среди грубой жизни и дурныхъ примѣровъ,—въ ней не было той топкой делinquatности, тѣхъ возвращеній къ нѣжности, которые заставляютъ прощать любимой женщинѣ самая рѣзкія, охлаждающія выходки. Ей было скучно, она начинала дразнить Андреева; если это не помогало—она объказалась искать развлеченийъ къ старымъ своимъ пріятельницамъ, и все это нимало не подозрѣвал, сколько должна была она огорчать Андреева, и Боже упаси, если онъ обнаружи-

— 183 —

валъ, особенно не шутя, свое неудовольствіе. Сценамъ конца тогда не было; и рѣдко обходилось безъ слезъ, сопровождаемыхъ самыми жестокими упреками. Тутъ за- бывалось, что Андреевъ просидѣлъ тридцать ночей сряду, переписывая бумаги, чтобы заработать ей шляпку, что онъ голодалъ цѣлую недѣлю и питался, обѣдный, однимъ личменнымъ кофе, чтобы свести ее въ театръ, и многое еще другое. А между тѣмъ она любила Андреева. Стоило только показаться веселой улыбкой на лицѣ его — и грозу уносило, какъ вихремъ. Она снова являлась тогда без- печною, рѣзвою, любящею; она бросалась къ пему на шею, осыпала его самыми нѣжными именами и готова была на всѣ жертвы, чтобы только какъ можно долго продлилось веселье.

Впрочемъ, внѣ этихъ маленькихъ сценъ, кончавшихся большею частью всегда миролюбиво и приносившихъ даже больше сердечныхъ радостей, чѣмъ ровная и тихая страсть, — они были до сихъ поръ очень счастливы. Голова Андреева только охладѣла немного; что-жъ касается до сердца, оно еще полно было огня и щедро тратило всѣ свои сокровища навстрѣчу первой женщинѣ, привѣтливо ему улыбнувшейся. Онъ любилъ, какъ любятъ въ первый разъ, когда всѣ помыслы о женщинѣ, всѣ женщины во- обще, соединяются покуда въ одной.

IV.
У Юргенсъ.

На другой день послѣ того, какъ Андреевъ написалъ сестрѣ письмо, сообщенное читателю во второй главѣ, часу въ первомъ пополудни онъ сталъ готовиться въ путь. По случаю воскресенья службы не было. Онъ могъ, слѣ- довательно, располагать цѣлымъ днемъ. Программа этого дня, ожидаемаго съ нетерпѣніемъ, была уже давнымъ- давно обдумана: въ два часа онъ будетъ обѣдать за об- щимъ столомъ у госпожи Юргенсъ, наслушается вволю разсказовъ о художникахъ, мастерскихъ, картинахъ; встрѣ- тится снова, можетъ статься, съ Петровскимъ. Затѣмъ, часа въ четыре, отправится на острова; толпа будетъ страшная; но онъ пройдетъ мимо, заберется въ самую глухую чащу Елагина и прорисуетъ тамъ съ натуры вплоть до вечера.

Андревъ заранѣе потиралъ руки. Запрятавъ на самое

— 184 —

дно кармана оставшуюся мелочь, сунувъ подъ мышку тетрадь съ этюдами, онъ нетерпѣливо спустился съ лѣстницы и вышелъ на улицу. День былъ чудесный: на небѣ ни облачка, все вокругъ дышало весельемъ и чѣмъ-то праздничнымъ, соответствовавшимъ какъ нельзя лучше расположенію самого Андреева.

Не мѣшаетъ воспользоваться дорогою Андреева, чтобы сказать нѣсколько словъ объ общемъ столѣ госпожи Юргенсъ, который игралъ въ то время большую роль на Васильевскомъ островѣ. Сюда собирался препущественно весь тогдашній кругъ молодыхъ художниковъ. Ни знаменитый Гейде, — юссо или Сенъ-Жоржъ Васильевскаго острова, — ни множество другихъ трактировъ и кухмистеровъ, разсѣянныхъ въ изобиліи по линіямъ, не въ составніи были отвечь привычныхъ посѣтителей Каролины Карловны Юргенсъ. Столѣ ея, говоря по совѣсти, нельзя однакожъ было назвать отличнымъ. Картофель, ветчина и луковый супъ — главныя основы его — приправлялись, по нѣмецкому обычаю, такъ немилосердно перцемъ и всякими другими праностями, что у посѣтителей по цѣлымъ часамъ болѣлъ языкъ и щипало горло; но, со всѣмъ тѣмъ, подлежитъ сильному сомнѣнію, чтобы въ блестящихъ кафе Петербурга ўли съ такимъ хорошимъ аппетитомъ, чтобы царствовало тамъ когда-нибудь столько распашного, непринужденнаго веселя. Общество Каролины Карловны, несмотря на свои однородныя стихіи, представляло все-таки въ цѣломъ сорище самыхъ разнохарактерныхъ образчиковъ и типовъ.

Тутъ были и истинные художники — люди съ талантомъ, сосредоточившіе сознательно всю свою жизнь, всѣ полныелы въ любимомъ выше всего искусствѣ, благородные, неутомимые труженики, съ любовью жертвовавшіе ему всѣми сокровищами своего мозга и сердца; были и такие, которымъ искусство представлялось выгоднымъ, и въ то же время не очень тяжелымъ ремесломъ; попадались, наконецъ (и это чаще всего), восторженные ребята, съ длинными, вскосмаченными гривами, широкополыми шляпами, одѣные съ умышленною, разительною необрежностью, которымъ улыбнулось искусство потому только, что здѣсь предстояло широкое поле разгула и безнаказанно давался новодъ восторгаться всѣмъ, чѣмъ угодно. Кромѣ этого, появлялись иногда и стороннія лица. Тамъ, гдѣ собираются художники, какъ бы ни была ничтожна ихъ сте-

— 185 —

пень, ужъ непремѣнно слѣдуютъ, по чутью какому-то, словно мелкорыбица за акулою, такъ называемые „любители“, не столько художествъ, разумѣется, сколько общества художниковъ. Это неизбѣжно. Любители эти большею частію люди молодые, вертлявые, жиденькіе, заискивающіе; иногда добрые, разгульные ребята и неглупые; но чаще нестерпимо скучные и надобдающіе на смерть. Но никому не было особенной нужды опредѣлять тогда эти подраздѣленія, да никто объ этомъ и не думалъ. Общій колоритъ молодости сглаживалъ частныя различія и всѣмъ было одинаково хорошо и привольно у г-жи Юргенсъ.

Въ три часа, столовая была обыкновенно полнѣшенька. Стукъ вилокъ, ножей, тарелокъ, покрываемый поперемѣнно шумными возгласами и неистовымъ хохотомъ, слышались чуть ли не съ одного проспекта до другого. Лѣтомъ, Каролина Карловна, сорокалѣтняя вдова, съ бѣльмомъ на лѣвомъ глазу, съ добродушною улыбкою и рыжими пуклями, боязливо глядѣвшими изъ-подъ вздрагивающаго чепчика, перебѣзжала на „дачу“, т.-е. переставляла столы и стулья изъ столовой на маленькій дворикъ, примыкавшій непосредственно къ ея кухнѣ. Дворикъ, обнесенный съ другихъ трехъ сторонъ дырявыми барочными досками и тщательно усыпанный пескомъ, отражалъ ту же чистоту и опрятность, какими отличалось все заведеніе. По серединѣ его возвышалась тощая рябина; несмотря на свои чахлыя вѣтви, прокопченныя насквозь дымомъ, деревцо это доставляло непцъяснимое утѣшеніе посѣтителямъ. Получасомъ раньше приходили, чтобы только завладѣть мѣстомъ подъ его тѣнью, и ужъ, конечно, тощей этой рябинѣ привелось слышать на вѣку своемъ болѣе тостовъ въ честь Италіи и Рима, чѣмъ слышалъ ихъ самый Римъ. Обѣдать на этомъ дворикѣ— считалось верхомъ благополучія. Когда Каролина объявляла въ первый разъ, что съ завтрашняго дня столъ пакроютъ на „дачу“, радостныя восклицанія неслись отовсюду, и страшный, оглушительный тостъ въ честь хозяйки дома потрясалъ стѣны, кухню и все зданіе до фундамента. На другой день она и сама уже не радовалась своей выдумкѣ. И въ самомъ дѣлѣ, веснѣ ли ради, свѣжему ли воздуху, но только гости шумѣли еще болѣе, тосты повторялись еще чаще, хохотъ раздавался звонче, курили немилосерднѣе; такъ курили, что проѣзжающій

— 186 —

по Невѣ, взглянувъ въ ту сторону, могъ легко принять
столбъ дыма надъ кровлей нѣмки за дымъ нарохода, го-
товящагося къ отплытію по Малой Невкѣ. И, несмотря
на всю объдность такой обстановки, посѣтители общаго
стола были тогда счастливы, и какъ еще счастливы!
Многіе, вѣроятно, и теперь вспоминаютъ о немъ съ со-
жалѣніемъ...

Тутъ-то беззаботно промелькнули лучшія, золотыя ми-
нуты многихъ изъ насъ! Эти сѣренькія, закопченыя
комнаты, этотъ дворикъ съ его тощей рябиной, соста-
вляли для очень многихъ чуть ли не единственный теп-
лый уголь, какого они уже потомъ нигдѣ не встрѣчали.
Здѣсь, по крайней мѣрѣ, часто съ истиннымъ, непри-
творнымъ, ненатянутымъ увѣлеченіемъ говорили объ искус-
ствѣ, возникали жаркіе литературные споры; здѣсь востор-
женно встрѣчалась всякая счастливая мысль собрата
художника; никто не стыдился своихъ восторговъ, никто
не смѣлся надъ ними. Каждый почти вѣрилѣ тогда, что
пылкая, страстная воспріимчивость души, что эти востор-
ги—лучшее, драгоцѣннѣйшее сокровище юности. И что-жъ
мудренаго? Сюда стекалась по большей части молодежь,
сосредоточившая богатый запасъ своихъ силъ и способ-
ностей на одну благородную цѣль—любовь къ искусству,
и дружно, рука въ руку, съ ребяческою безпечностью
взбирались по скопьзкой крутилѣ художества, сама
еще не вѣдая, что ожидало ее впереди!..

Итакъ, каждый день часу во второмъ, когда рука уста-
вала упираться на муштабѣ *), когда натурщикъ или,
какъ говорится, „натура“ начинала покрякивать и про-
сила, чтобы отпустили ее подкрѣпить силы въ погребокъ
или харчевню,—большая часть художниковъ укладывали
налитру и краски, покидали академію и шумною ватагою
отправлялись къ доброй нѣмкѣ.

Было уже два часа, когда Андреевъ вошелъ къ Каро-
линѣ Карловиѣ. Онъ снялъ пальто, положилъ на стулъ
тетрадь, прикрилъ шляпой и вступилъ на маленький дво-
рикъ, потопленный голубоватой тѣнью, бросаемой кухней.
Посѣтителей было очень мало. Въ числѣ ихъ, Андреевъ
увидѣлъ двухъ художниковъ, Вахрушева и Сидоренку,
съ которыми уже встрѣчался оба раза, какъ объявлять у
Юргенсъ.

*) Длинная палочка, посредствомъ которой художники поддерживаютъ руку во время работы.

— 187 —

Вахрушевъ былъ малый лѣтъ двадцати-яти, красивой, по утомленной наружности, съ глазами на выкатѣ, похожими на глаза изъ фарфору, какіе дѣлаются на фабрикѣ Корнилова для гостинодворскихъ куколъ; бѣлокурые, безобразно длинные волосы его были тщательно прилизаны и подогнуты снизу, наподобіе театральныхъ париковъ временъ рыцарства. Рѣденькіе, волнистые усики, закругленные кверху, и эспаньолка напоминали нѣсколько портретъ Вандика. (Несчастное это сходство было единственной причиной, заставившей Вахрушева перемѣнить званіе чиновника, къ которому обнаруживалъ онъ связѣтства большія склонности, на званіе художника, хотя къ посѣднему не было у него ни малѣйшаго призванія). На немъ былъ широкій плащъ, подбитый чернымъ бархатомъ, конецъ которого закидывалъ онъ на спину, но такъ искусно, однакожъ, что весь бархатъ оставался на виду. Широкая сѣрая шляпа и бархатъ на плащѣ довершали сходство Вахрушева съ Вандикомъ, и потому опь никогда не являлся въ другомъ костюмѣ. Наружность Сидоренки показывала, что онъ также билъ на эффектъ, но только иными средствами. Коренастый, приземистый хохолъ, съ раздавленной, рябой физіономіей, раздутыми ноздрями, двумя пучечками щетины подъ носомъ—опь видимо старался соблости гармонію наружности съ туалетомъ. „Чтобъ сейчасъ можно было сказать: это художникъ!“—Такова была задача Сидоренки. Газодранный, покрытый пухомъ картузъ, холстяное пальто, выпачканное красками, встрепанные волосы, раскрытая напереди рубашка,—все это, по понятіямъ Сидоренки, достигало, какъ нельзя лучше, предположенной пѣли.

Оба они сидѣли подъ рябиной, въ сторонѣ отъ другихъ, за круглымъ столомъ, сдѣланнымъ въ видѣ гриба, и курили трубки. Передъ нимъ лежали въ безпорядкѣ остатки обѣда, между которыми возвышались двѣ бутылки портеру. Когда вошелъ Андреевъ, художники обернулись въ его сторону и поклонились. Отвѣтивъ тѣмъ же, Андреевъ спросилъ себѣ приборъ и сѣлъ подлѣ за другимъ столомъ.

— Фу, жара какая, смерть! произнесъ Сидоренко, обращая красное лицо свое, имѣвшее въ эту минуту большое сходство съ крошеною свеклой, сначала ко всей компании, потомъ къ Андрееву, который утиралъ лобъ и щеки.

— Да, градусовъ двадцать будетъ, отвѣчалъ кто-то изъ сидѣвшихъ поодаль.

— 188 —

— Какое! върныхъ тридцать! воскликнулъ Вахрушевъ, выпустивъ длинную струю дыма.—Ужъ на-что, кажется, люблю я жаркій климатъ, а сегодня работать не могъ, даже натура не выдержала; у меня стоялъ Тарасъ: от-пустите, говорить, силушки нѣтъ стоять! Впрочемъ, я ему и позу закатилъ, нечего сказать! прибавилъ онъ, смѣясь и самодовольно покручивая усы.

— Ну что, Вахрушевъ, что подѣлываетъ твой Проме-
тей? сиросилъ высокій художникъ, похожій на цаплю и
сидѣвшій за другимъ столомъ.

— Разумѣется, не подвигается, недовольно отвѣчалъ
Вахрушевъ,—да чорта ли что-нибудь сдѣлаешь! Зимою
нисать нельзя—свѣту нѣтъ, все выходить сѣро и тускло,
стынетъ вслкое воображеніе; лѣто придетъ—задыхаешься
отъ духоты и пыли... Нѣтъ, господа, тысячу разъ нѣтъ!
Достигнувъ извѣстной степени, нашъ братъ можетъ жить
только въ Италіи. Заготовилъ здѣсь эскизы, набросалъ
мысли,—да скорѣе въ Римъ, во Флоренцію!.. Я, право,
не понимаю, какъ дѣлаетъ этотъ Петровскій,—чортъ его
знаетъ!

— Что-жъ тутъ мудренаго? экъ хватилъ—Петровскій!
Петровскій! возразилъ, отдувалъся, Сидоренко.—Дай лю-
бому изъ насъ нѣмецкое терпѣніе, которое, между про-
чимъ, называютъ они любовью къ искусству, прибавилъ
онъ, смѣясь,— и мы то же самое сдѣлаемъ!

— Ну, нѣтъ, братъ, одного терпѣнья мало, замѣтилъ
долговязый художникъ,—такобы написать такую програм-
му, какъ Петровскій, нуженъ талантъ, да еще какой!..

— Конечно, Петровскій талантъ, первоклассный та-
лантъ! крикнулъ кто-то.

— Эхъ, господа! да кто-жъ это опровергаетъ? горячо
переопѣлъ Сидоренко.—Я говорю только: нужно терпѣніе...
Нусть каждый изъ насъ станетъ сиднемъ сидѣть передъ
одной и той же холстиной, да „отконопачивать“ каждый
пальчикъ, каждый волосокъ, разумѣется, къ концу года
ыйдетъ оконченная картина,—да что-жъ изъ этого? Что
въ нихъ, въ этихъ картинахъ, если говорить по совѣсти?
Возьмемъ хоть „Агаръ въ пустынѣ“ Петровскаго. Рису-
нокъ, композиція, все это прекрасно, то-есть то, что
именно дается высаживаніемъ, но зато живописи нѣтъ,
нѣтъ размаху, все это не „широко“, не „сочно“, не
„планисто“, какъ должно быть у самобытнаго талапта,—
везде проступаетъ отдѣлочка, да „лесировочка“—словно

— 189 —

у послѣдняго нѣмца! Нѣтъ, повѣрьте мнѣ, всѣ эти господа—сидни, а не самобытные, смѣлые таланты! — размаху нѣтъ!

— Помилуй, братъ Сидоренко! оконченности добивается всякій художникъ, въ ней-то вся штука! воскликнулъ снова долговязый художникъ.

— Ну, да кто жъ тебя говорить, отвѣчалъ Сидоренко,— я самъ это знаю, но оконченность оконченности рознь...

— Конечно, оконченность оконченности рознь, небрежно замѣтилъ Вахрушевъ.

— Уфъ, жара какая, перебилъ Сидоренко, раздувалъ пѣну портера и поднося стаканъ къ губамъ,— пьешь, пьешь, а все не утолишь жажды... Да скажи на милость, Вахрушевъ, точно ли придетъ сюда Чибезовъ? Кто тебя скажалъ?..

— Навѣрное, навѣрное придетъ! воскликнуло нѣсколько голосовъ,— мы сами пришли, чтобъ съ нимъ видѣться.

— Когда онъ приѣхалъ?

— Третьяго дня, отвѣчалъ Вахрушевъ. — Чудесно, говорятъ, разсказываетъ про Италію.

— Да какимъ чортомъ занесло его туда? господа, на свой счетъ поѣхалъ онъ, что ли?

— Нѣтъ, его бралъ съ собою одинъ изъ нашихъ баричей, графъ какой-то, не помню... а впрочемъ, сказываютъ, онъ привезъ оттуда отличную копію съ Гвидо-Рени.

— Не тотъ человѣкъ, сказалъ Сидоренко, находя станцанъ,— какъ же, станетъ онъ работать! Я думаю, онъ ровно ничего не дѣлалъ,— кутилъ только!..

Въ это самое время, въ кухнѣ, двери которой были растворены на дворъ, послышался страшный шумъ:

— Каролина Карловна, голубушка! кричалъ кто-то,— здравствуйте!.. ну что, какъ?.. да поцѣлуемесь же!.. Матрена, здорово!.. ну что? Эхъ ты полоротая дура,— аль не узнала?.. Каролина Карловна, душенька вы моя!..

— Вотъ онъ! вотъ онъ! закричали въ одинъ голосъ художники, вставая съ своихъ мѣстъ.

Но не успѣли они сдѣлать шагу впередъ, какъ ужъ Чибезовъ, приплясывая и прищелкивая въ воздухѣ пальцами, очутился посреди двора. Увидя компанію, онъ остановился.

— А, чортъ ихъ возьми! ишь, черти, по-старому, всѣ здѣсь! произнесъ Чибезовъ.

— 190 —

Тутъ онъ ударилъ себя ладонями по колѣнамъ, подо-
тнулъ ноги и залился дребезжащимъ смѣхомъ. Чибезовъ
былъ человѣкъ средняго роста, съ угловатою головою,
вострымъ носомъ, черными, короткими волосами, изъ ко-
торыхъ торчали во всѣ стороны вихры. На немъ была
парусинная блуза, съ огромными костяными пуговицами,
красный оборванный платокъ на шеѣ и скомканная соло-
менная шляпа. Сначала онъ бросился къ Вахрушеву, ухват-
itatль его за плечи, посмотрѣлъ ему въ лицо, крикнулъ:
„Вандикъ!“ и, растопшивъ руки, снова залился во все
горло. Такимъ же точно порядкомъ поздоровался онъ съ
Сидоренко, долговязымъ художникомъ и всѣми присут-
ствующими, — обниметъ, дастъ какую-нибудь особенную
кликку, подогнетъ ноги и зальется смѣхомъ. Наконецъ,
подошелъ онъ къ Андрееву:

— И вы также пашъ, произнесъ онъ, раскрывая объятія.

— Нѣтъ-съ, я не художникъ, отвѣчалъ Андреевъ, ве-
село глядя ему въ глаза.

— Ну, извините, не зналъ!.. Эй? Каролина, Каролина!..

— Садись, Чибезовъ, ступай сюда, здѣсь, здѣсь разска-
зывай!.. заговорили въ одно время художники, хватая его
за руки.

— Да пу, черти, чего обрадовались, стойте! дайте духъ
перевести! кричалъ Чибезовъ, опускаясь съ явнымъ удоволь-
ствіемъ на руки то тому, то другому.—Эй, Каролина, Каро-
лина! голубушка? прибавилъ онъ, обращаясь къ хозяйке,—
а нѣтъ ли, по старой памяти, бутылочки того... хереску..
помините? за Чибезовымъ дѣло не станетъ, вы его знаете!

Добрая нѣмка, любившая привычныхъ поэтителей,
какъ собственныхъ дѣтей, и обрадованная не на шутку
возвращеніемъ Чибезова, поспѣшила исполнить его просьбу.

Тутъ Чибезовъ вырвался изъ рукъ товарищей, закри-
чалъ во все горло: „Ур-р-ра!“ и бросился на стулъ. Векорѣ
впoco было принесено, стаканы налиты, товарищи усѣлись
округъ Чибезова, и начались разспросы объ Италіи.

Андреевъ понялъ, что присутствіе посторонняго лица
и даже цѣлой аудиторіи не могло ни въ какомъ случаѣ
смутить Чибезова; онъ поспѣшилъ присоединиться къ
кругку и слегка даже вмѣшался въ разговоръ, чтобы при-
дать разсказчику еще больше развязности.

— Эй, господа, что говорить,—чудно! восклицаѣ поми-
нутно Чибезовъ, обращался то къ тому, то къ другому,
не выключая даже Андреева, котораго уже мимоходомъ

— 191 —

ударилъ раза два по плечу. — Представьте себе, братцы, неbo, то-есть чистейший кобальтъ! хоть бы на столько мифервейсу! (Чибезовъ положилъ на ноготь кусочек сургуча съ пробки и пустилъ его по воздуху). Мы хали моремъ. Въ отдаленьи Неаполь... Мы всѣ на налубѣ... Стоимъ, да просто плачемъ (онъ провелъ всею пятиернею отъ глазъ до подбородка) — чорть знать, чтo дѣ лается, — не выдержать! А тутъ вдругъ вѣ теръ съ берега, просто фабрика духовъ, — весь воздухъ пахнетъ номеранцами да лимонами; вѣ дь тамъ они круглый годъ въ цѣ ту, —чудо!.. А макароны-то, ребята, макароны! „Date uno poco шасарони!“ — навалять тебе на грошъ цѣ лую миску... А лазарони-то, —э, э, э, э! Ниферари, чорть ихъ подери, да и только! Лежитъ себе голый, чорть его возьми, на пески, поглядитъ на заливъ, опуститъ руку въ море, побарахтаетъ въ водѣ, вынетъ какой-нибудь frutto di mare, — устрицу или раковину, съѣстъ тутъ же, да опять поглядитъ на заливъ, — знать никого не хочетъ!.. Везувій, импровизаторы, — все видѣ ль! Но повѣ рите ли, все это really: "Немнѣ ль безхвостаго чорта не стоитъ передъ Римомъ!" О, Roma! и особенно для нашего брата художника! Ватиканъ, Петръ, фонтаны... Что ни шагнулъ — наступилъ на Рафаэля да Микель-Анджело, — ей-Богу! А женщины-то, братцы, римлянки-то! Высокая, стройная, — кита ни глянешь — красавица; бери палитру, пиши, — и великій человѣкъ, коли напишешь! Я сколько разъ смотрѣ ль на нихъ у фонтана: рукой подберетъ до икры красную юбку (у всѣ хъ красныя юбки, — ей-Богу!), — одна икра цѣ лой Флоры фарнезской стоптъ; — другою рукой поддерживаетъ на головѣ длинный мѣ лный кувшинъ... волосы совсѣ мь спине, густые, подобранные пучкомъ на затылѣ (Чибезовъ стукнулъ себя ладонью по затылку). Нагнется черпать воду— съ ума спятишь: вода брызжетъ ей на обнаженные ноги, голая шея и грудь освѣ щена яркимъ солнцемъ... не напи, братцы, цвѣ та: вездѣ лазурь, жженая земля, баканъ, — ей-Богу! (Чибезовъ махнулъ рукой и восторженно хлебнулъ хересу). Ну, братцы, продолжалъ онъ, крякнувъ,— какое я только пилъ тамъ красненькое винцо,— объяденье! Меня все понялъ одинъ англичанинъ, лихой парень! Мы съ пимь душа въ душу жили, а вѣ дь ни слова другъ друга не понимали, ей-Богу, право! Скажи ему „io“ и онъ мы „io“, — да и все тутъ. Бывало, все вмѣ стѣ, живмя жили въ казино или аустеріи, то-есть, въ трактирѣ по-пашему!..

— 192 —

— Эка жизнь!.. а? воскликнулъ Сидоренко, съ востор-
гомъ потрясая головою.—Скажи, братецъ, Чибезовъ, правда
ли, что есть въ Римѣ русскій трактиръ, куда собираются...

— Ахъ, да, торопливо перебилъ Вахрушевъ,—русскій
трактиръ: маленькій живописный домикъ, заглохшій, какъ
гнѣздо, въ виноградникѣ, плющѣ и цвѣтахъ?.. скажи, по-
жалуйста, такъ ли это?

— Ну, въ виноградникахъ-то хоть онъ и не заглохъ,
потому что, если бъ и былъ виноградъ, такъ наши ребята
его давно бы вытоптали, а есть такой трактиръ—.Лепри:
мы туда-то и захаживали съ англичаниномъ.

— Вотъ жизнь, такъ жизнь, сказалъ Вахрушевъ, вста-
вая съ мѣста и принимаясь расхаживать нетерпѣливо по
двору, вмѣстѣ съ двумя-тремя другими товарищами, вос-
торженно махавшими руками, — Ёдемъ, братъ, Сидоренко
въ Италію! тамъ только можно сдѣлаться художникомъ!

— Да, чортъ возьми! закричалъ Сидоренко, — утромъ
будемъ работать въ мастерской... натурщица... римлянка...
Заглянетъ какая-нибудь аристократка-путешественница,
которая здѣсь и смотрѣть на тебя не хотѣла... вѣдь на-
шего брата художника любятъ въ Италіи,—это всѣ гово-
рятъ; тамъ пойдемъ объѣдать къ Лепри, ляжемъ подъ ка-
кой-нибудь виноградникъ... Эхъ, славно тогда помечтать
о матушкѣ-Россіи... спросимъ себѣ у Лепри щей, каши...
эхъ, эхъ!

Тутъ Сидоренко восторженно налилѣ стаканѣ, приста-
вилъ его къ лѣвому глазу, поглядѣлъ на свѣтѣ, поднесъ
его къ губамъ, запомъ выпилъ, и, ударивъ кулакомъ по
столу, закричалъ во все горло:

— Р-р-р-усскій, чортъ возьми!.. художникъ, чортъ его
бери!..

— Ну, расходились... экъ ихъ! проговорилъ Чибезовъ,
надрываясь со смѣху.—Да ну... къ сатанѣ... полно вамъ;
разскажите-ка, чтіо дѣлается у насъ, чтіо новаго въ на-
шихъ мастерскихъ? я еще пигдѣ не былъ.

— И заходить, братецъ, не для чего, презрительно
сказалъ Вахрушевъ, садясь подлѣ Чибезова,—что въ на-
шихъ мастерскихъ: сушь страшная...

— Что жъ они разсказываютъ? возразилъ Чибезовъ,
расправляя вихры на головѣ.—Говорятъ, будто программа
Петровскаго, „Агарь въ пустынѣ“, за которую онъ полу-
чилъ первую золотую медаль,—чудо изъ чудесъ!.. что жъ
они толкуютъ?..

— 193 —

— Превосходная, превосходная картина! крикнуло нѣ-
 сколько го.люсовъ.

Вахрушевъ и Сидоренко подняли головы, какъ легавыя
собаки, заслышавшія выстрѣлъ.

— Ну вотъ, поди-жъ ты! воскликнулъ первый.—Пред-
ставь себѣ, братъ, Чибезовъ! продолжалъ Вахрушевъ ско-
роговоркою,—во-первыхъ, маленькал картина, въ полтора
аршина всего-на-все (замѣть себѣ, это они называютъ:
историческал картина!); во-вторыхъ, тощая группа изъ
двухъ фигуръ посреди гладкой пустыни, и все это „отко-
нопачено“, вылизано, выощено... Ты знаешь манеру Не-
тровскаго—нѣмецъ! Ни „плановъ“, ни „лѣпки“... Нако-
нецъ, самъ сюжетъ говоритъ за себя: пу, что въ немъ?
никакого интереса; да и расходиться негдѣ, не предстоитъ
даже возможности бросить яркое, сочное пято свѣта
или тѣли...

— Все это такъ, подалъ голосъ долговязый худож-
никъ,—но каковы у него зато ракурсы, каковъ рисунокъ,
каковы головы!

— Кто-жъ противъ этого! запальчиво возразилъ Сидо-
ренко.—Ему что говори, что не говори, все равно что
арапа мыть, онъ все свое поетъ: рисунокъ! тебя говорить
про живопись, про сюжетъ!

— Что касается до сюжета, совершенно согласенъ съ
Вахрушевымъ, сказалъ какой-то маленькій художникъ въ
синихъ очкахъ,—я самъ не понимаю, что за охота брать
библейскіе сюжеты; это хорошо было въ Италіи, въ че-
тырнадцатомъ и тринадцатомъ вѣкахъ, когда вся Италія,
весь міръ воодушевленъ былъ релігіознымъ чувствомъ.

— Браво! брависсило! воскликнулъ Чибезовъ. — Вотъ
погодите-ка, дружки, я вамъ напину картину,— мысль
богаталъ: „Паденіе Ниневіп“; холстина въ десять сакенъ,
закачу фигуръ пятьсотъ... Что вы на это скажете... а?
пропизнесь онъ, обращался неожиданно къ Андрееву, ко-
торый давно глядѣлъ на всѣхъ такими глазами, какъ
будто хотѣлъ что-то сказать.

— И съ вами не совсемъ согласенъ, рѣшился паконецъ
произнести Андреевъ, смущаясь и краснѣя.

— Какъ! въ чемъ вы не согласны? спросилъ удивлен-
ный Чибезовъ.

— Не столько съ вами, сколько съ этими господами,
продолжалъ Андреевъ, смущался еще болѣе и указыванъ
на Вахрушева и Сидоренко.

13

— 194 —

— Это любопытно, пробормотали въ одно время оба художника, придвиняясь и подмигивая остальной компаніи.

— Миѣ кажется, началъ Андреевъ не совсемъ твердымъ голосомъ,— вы пе̇справедливо вооружаетесь противъ обиблейскихъ сюжетовъ.

— А почему-жъ вы такъ думаете? спросилъ иронически Сидоренко.

— Потому, отвѣчалъ Андреевъ, тронутый на этотъ разъ за живое,— что нѣтъ такого обиблейскаго сюжета, въ которомъ бы не было поэтическаго лица и содержанія; Рахарь, Ревекка, Агарь, Сара, патріархи... Гдѣ, въ какой исторіи найдете вы образы, исполненные большей граціи, любви и поэзіи? Возьмите даже мѣсто действія, природу, посреди которой жили эти лица, костюмъ, наконецъ,— все изLYДно, живописно, и въ высшей степени способствуетъ для картины. Кромѣ этого, кажется, всѣ эти лица такъ знакомы всѣмъ и каждому, такъ сильно къ нимъ сочувствіе, такъ сроднились мы съ ними, что невольно радуешься, встрѣчая ихъ, изображеныхъ на полотнѣ, какъ будто встрѣтилъ старыхъ друзей, которыхъ привыкъ любить съ дѣтства...

— Все это прекрасно! возразилъ удивленный Чибезовъ,— но, воля ваша, я все-таки не вижу тутъ мѣста для картиннаго эффекта...

— Кромѣ того, перебилъ Вахрушевъ,— въ обиблейскихъ сюжетахъ слишкомъ много покоя: движенья нѣтъ, ни малѣйшаго движенья...

— По-моему, въ движеніи нѣтъ большой нужды, у всякаго искусства есть свои предѣлы, бойко возразилъ Андреевъ и вдругъ остановился.

Въ самую эту минуту въ дверяхъ кухни показались Петровскій и Борисовъ.

— А, Петровскій! произнесъ Чибезовъ, вставая и бросаясь къ Петровскому, съ меньшею однакожъ восторженностью, чѣмъ къ Вахрушеву и Сидоренко. — Какъ поживаете? Какъ радъ васъ видѣть...

— И я также, отвѣчалъ Петровскій, сухо пожимая ему руку.— Когда вы приехали?

— Третьяго дня... А, Борисовъ! здравствуй! продолжалъ Чибезовъ, обращаясь къ второму художнику, и на этотъ разъ принялся душить его въ своихъ объятіяхъ.— Здорово! Ну, что, какъ тебя перевертиваетъ?

— Хорошо, хорошо, голубчикъ! отвѣчалъ Борисовъ,

— 105 —

освобождаясь изъ тисковъ Чибезова.—Ну, радъ тебя видѣть, очень радъ.

Онъ пожалъ еще разъ руку Чибезову, суетливо раскладывался съ остальными и присоединился къ Петровскому, который усѣлся за особымъ столомъ.

Петровскій былъ высокаго роста, чрезвычайно строгой, но величавой и красивой наружности. Продолговатое лицо его было блѣдно, какъ мраморъ. Черные, какъ смолѣ, сухіе и кудрявые волосы, оттѣненные близъ корня синею полосою, черные, глубокіе глаза, тонувшіе въ голубоватомъ бѣлкѣ, и густыя брови, слетка нахмуренныхъ, придавали еще болѣе бѣлизны этому лицу, въ которомъ все вообще было какъ-то смѣло, бойко, по правильно очерчено. Высокій лобъ его былъ чистъ и нокосъ. И тогда какъ угловатыя, рѣзкія черты этого лица обозначали существѣе страшной энергіи и душевной силы, круины губы, пріятно затнутыя по угламъ, тотчасъ же примиряли съ его строгой, задумчивой наружностью.

Товарищъ его, Борисовъ, былъ крошечный, сухощавый, человѣкъ, съ кругленькимъ лицомъ и свѣтлыми, смѣющимися глазами. Рѣдкіе волосы, мягкіе, какъ стеной ковыль, просвѣчивали до темени. Ему было уже за тридцать лѣтъ. Но еще столько пѣжнаго, добродушнаго, дѣтскаго проглядывало въ этихъ чертахъ, что нельзя было не полюбить его сразу. Разсѣянный до невролтности, онъ вѣчно суетился, бѣгалъ, искалъ чего-то; но никогда для себя,—всегда для другихъ.

— Якаль, Петровскій, вы немножко опоздали! сказалъ Чибезовъ, когда усѣлись оба художника.

— А что? спросилъ Петровскій, какъ бы нехотя поворачивая голову.

— Да у насъ тутъ былъ споръ; вотъ они, присовокупилъ Чибезовъ, указывая на Андреева, который поблаговѣлъ до ушей и приподнялся, какъ бы желали уйти,—они утверждали...

— Нѣтъ, куда-жъ вы? Полноте, перебилъ Сидоренко, удерживая Андреева,— погодите еще; во-первыхъ, споръ нашъ еще не оконченъ...

— Помилуйте, господа! возразилъ Андреевъ, смѣясь, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, говоря такимъ тономъ, который ясно показывалъ, что опъ не намѣренъ продолжать разговоръ,— я вовсе не спорилъ съ вами...

— Нѣтъ, но вызывали на споръ, чтò почти одно и то

13*

— 196 —

же. Вы, кажется, отвергали движение въ картинѣ, прибавилъ насмѣшливо Чибезовъ.

— Если вы непремѣнно этого хотите, спокойно отвѣчалъ Андреевъ, — я и теперь повторяю, что изображеніе сильныхъ движений въ картинѣ не есть необходимость...

— Ну, пу, извольте, докажите это... смѣлись перебилъ Сидоренко.

— Да, сильныя движения уже потому не выгодны въ картинѣ, продолжалъ Андреевъ, — что какъ бы ни было зкиво передано движение, — воображеніе зрителя всегда будетъ въ какомъ-то недовольномъ ожиданіи, всегда определить, и, следовательно, пересоздастъ по-своему мысль художника... Мне кажется, продолжалъ Андреевъ, робко взглянувъ на Петровскаго, который неожиданно повернулся къ нему лицомъ и сталъ внимательно вслушиваться, — мнѣ кажется, нельзя не согласиться, что, при видѣ бѣгущихъ, испуганныхъ лицъ въ картинѣ, воображенію остается еще работа: невольно ждешь, когда и чьмъ разрѣшится это движение. Кромѣ того, движение отвечаетъ часто вниманіе зрителя отъ истинныхъ, болѣе достойныхъ красотъ художественного произведенія...

— Прекрасно! прекрасно! воскликнулъ Борисовъ, вновь занно бросаясь къ Андрееву и пожимая ему руку.— Какъ, господа! неужели вы спорите противъ этого? Они... (извините, пожалуйста, я не имѣю чести съ вами быть знакомымъ, но это все равно) они совершенно справедливо замѣтили...

Тутъ Чибезовъ, Сидоренко и Вахрушевъ лукаво подмигнули Петровскому, но тотъ, вмѣсто отвѣта, сурово навмучилъ брови и повернулся съ участіемъ къ Андрееву.

— Сдѣлайте милость, подхватить Борисовъ, подобаяя спова къ Андрееву, — пожалуйста, продолжайте вашъ споръ... Отлично, отлично...

Взглядъ Чибезова не ускользнулъ отъ Андреева: въ другомъ случае, робость и непривычка къ спорамъ заставили бы его спести подмигваніе Чибезова и компаніи, но искреннее, добровольное заступничество Борисова и, еще болѣе, участіе Петровскаго въ его пользу, придали ему духу. Онъ взрось на своихъ художественныхъ убѣжденіяхъ, вѣровать въ нихъ, и какъ молодой дебютантъ, срѣшѣвший при первомъ выходѣ, но поддержанный, смѣло обратился къ Чибезову и сказалъ ему довольно рѣзко:

— Вотъ вы, господинъ Чибезовъ, говорили, что хотите

— 197 —

писать „Паденіе Ниневіі“, скажите, пожалуйста, чтo вам
за охота?

— Отчего жъ? возразилъ Чибезовъ насмѣшливо,—что жъ,
развѣ это также недостойный сюжетъ для картины?..

Улыбка, пробѣжавшая по губамъ Петровскаго, и смѣю-
щіяся, прыгаящія отъ удовольствія щеки Борисова, при-
дали Андрееву еще болѣе ботрости.

— Я не говорю этого, сказалъ онъ, — картина ваша можетъ быть очень хороша въ отношеніи исполненія, — да что жъ изъ этого? пожалѣешь только время, употребленное на нее „даровитымъ“ художникомъ.

— Какъ! почему? спросилъ Чибезовъ, разглаживалъ вихры и хмури лобъ.

— Живопись, по-моему, такое трудное искусство,—успе-
вершенствованіе въ немъ достигается только такими уси-
ліями, что нельзя жертвовать имъ для изображенія без-
условно всего того, что видишь въ природѣ на каждомъ
шагу или вычитываешь изъ книгъ. Нѣтъ, продолжалъ
онъ, ободряемый болѣе и болѣе изглядами Петровскаго,—
нѣтъ, предметомъ живописи должно служить изображеніе
одной только идеальной, поэтнической стороны природы—
такихъ красотъ, передъ которыми бы въ восторѣ оста-
навливался зритель, чувствую себя побѣжденнымъ силою
высокаго, творческаго воображенія художника. Какое было
бы тогда превосходство художника надъ толщою, что бы
онъ значилъ, если бъ могъ только передавать на полотнѣ
то, что каждый легко въ состояніи себѣ представить...

— Браво! брависсимо! кричалъ Борисовъ, суетясь во-
кругъ Андреева и пожимая ему восторженно руки.

Петровскій пересталъ ſсть и весь обратился въ слухъ.

— Я сужу по собственнымъ впечатлѣніямъ, продолжалъ Андреевъ воодушевлялись, — я былъ много разъ въ Эрмитажѣ, и, признаюсь, на меня до сихъ поръ ни одинъ картины не производили такого впечатлѣнія, какъ тѣ, гдѣ изображенъ покой. Возьму, хоть для примѣра, Мадонну д'Альба, Рафаэля; тутъ воображенію, побѣжденному высокими красотами, ровно дѣлать нечего, — стоишь въ какомъ-то упоеньи, увлеченный весь идеаломъ формъ, графіею... Тутъ въ каждой головкѣ, въ каждомъ слѣдкѣ, въ пейзажѣ даже, съ его цвѣточками и облаками, виденъ великій поэтъ-художникъ, искавшій вездѣ и во всемъ одпо идеально-прекрасное!..

Борисовъ неистово хлопалъ въ ладоши.

— 198 —

— Возьмите теперь пейзажную живопись или морскую (я все защищаю свою мысль противъ движенія въ живописи). Скажите сами, господа, что сильнѣе действуетъ на васъ: буря ли, бѣгущіе валы и облака, или затишье въ минуту чистаго свѣтлаго утра, когда тихо свѣтить мѣсяцъ въ сніемъ, прозрачномъ небосклонѣ?.. Один картина Айвазовскаго передастъ лучше мою мысль, не знаю только, помните ли вы ее?.. Первый планъ изображаетъ холодную полосу моря; вода не шелохнется. Солнце еще не показалось. Небо чисто и прозрачно; на немъ ни облачка. Посреди моря плыветъ, сѣда качалесь, бочка; надъ бочкой медленно спускается какая-то темная морская птица, съ длинными ногами, — и только! Чудо! качется, бошьется дыханіемъ возмутить спокойствіе; стоишь и вполнѣ наслаждаешься именно потому, что воображеніе совершенно довольно и ничего не ждетъ... Нѣть, господинъ Чнібцовъ! картины, изображающія груди обнаженныхъ женщинъ съ перламутровой кожей, перепутанныя драгоцѣнными тканями и жемчугами, облитыя неестственными лучами свѣта, похожими на бенгальскій огонь, недостойны кисти, точно такъ же, какъ изображеніе фраковъ, шлемовъ, парниковъ, огня и дыма... Что въ нихъ? Онѣ не производятъ благодѣтельнаго впечатленія, не доставляютъ того мирнаго, чистаго, эстетическаго наслажденія, которое и составляетъ цѣль изящныхъ искусствъ. Я, по крайней мѣрѣ, всегда пройду мимо такихъ произведеній и съ любовью остановлюсь передъ скромнымъ пейзажемъ.

Андреевъ остановился. Всѣ присутствующіе встали однимъ движеніемъ и подошли къ нему. Борисовъ просялся обинтать его. Петровскій быстро приподнялся съ своего мѣста и протянулъ ему руку.

Въ эту самую минуту, огромная толпа художниковъ, съ крикомъ и говоромъ, ворвалась на дворикъ Каролины Карловны. На минуту все смѣшалось въ общей суматохѣ. Когда Петровскій и Борисовъ обернулись къ Андрееву, его уже не было. Испугавшись минутнаго своего увенія (Андреевъ, по многимъ причинамъ, долженъ былъ подавлять въ сельѣ такія всыШШки), онъ воспользовался всеобщей сумятицей, кинулся въ комнаты, подобралъ пальто и рисовальную книжку, сброшенную толпою, расплатился съ хозяинок, и, полный еще тревожнаго волненія, направился быстрыми шагами къ Крестовскому острову.

— 199 —

V.
Встрѣча.

На Крестовскомъ есть, или, по крайней мѣрѣ, было въ
то время, одно чудесное мѣсто,—это оконечность острова,
обращенная къ Фипскому заливу. Крестовскій, начинаю-
щійся великолѣпнымъ паркомъ, покрытымъ мохнатыми,
раскидистыми и тучными купами зелени, между которыми
змѣятся тоненькія желтыя дорожки, мелькаютъ свѣтлые
лужайки и маленькое озеро,— постепенно обѣднѣетъ и
суждается, приближаясь къ морю. У моста, ведущаго на
Крестовскій, паркъ почти прерывается; отъ него остается
всего-на-все одна лишь дорожка, которая продолжаетъ
островъ. Мѣстами, высокіе кусты, идущіе по обѣимъ сто-
ронамъ дорожки, составляютъ надъ ней темный сводъ и
непроницаемую стѣну зелени, мѣстами расходятся и поз-
воляютъ различать—слѣва Малую Невку и противополож-
ный берегъ, покрытый коренастыми соснами; справа—
другой рукавъ Невы, за нимъ огороды и пустынное, коч-
коватое болото. Наконецъ, дорожка исчезасть, сырѣеть,
стлаживается съ почвой и неожиданно кончается пучкомъ
вѣковыхъ, сѣровато-синихъ елей. Тутъ собственно кон-
чается островъ, для обыкновеннаго гуляльщика; но гу-
ляльщикъ любопытный, наблюдательный, не пропуститъ
случая заглянуть за эти ели—и, право, хорошо сдѣлаетъ.
За ними, непосредственно послѣ маленькаго песчанаго
обрыва, исполосованнаго корнями, обмытыми вокругъ во-
дою, остается всего-на-все нѣсколько аршинъ песку,
образующаго, въ соприкосновеніи съ водою, тысячу про-
шечныхъ мысовъ и впадинъ. Бпереди разстилается на
нетленное пространство серебристый заливъ. Слѣва бер-
регъ давно уже кончается, и только справа, сквозь дым-
чатый, лиловый паркъ, сырѣеть плоскій берегъ Фипслянціи.
Кругомъ царствуетъ тишина невозмутимая; сюда уже не
доходитъ шумъ заселенной части сосѣднихъ острововъ.

Андреевъ давно зналъ это мѣсто. Группа стоѣтнихъ
елей, брошенныхъ на прозволѣ судьбы, казалась ему
всегда выгоднымъ этюдомъ. Покинувъ Юргенсъ, онъ отправ-
ился прямо туда, согласно съ планомъ, обдуманнымъ еще
поутру. Но, несмотря на то, что прошло довольно много
времени съ тѣхъ поръ, какъ онъ покинулъ художниковъ,
онъ, повидимому, не прикоснулся даже къ рисовальной

— 200 —

книгъ. Очиенный карандашъ показывалъ остріе свое
между закрытыми листами книжки, лежавшей подлѣ. Самъ
онъ скдѣлъ на пескѣ и, прислонясь локтемъ, разсѣянно
глядѣлъ на море. Въ задумчивости его не было, одна-
комъ, грусти. Онъ, казалось, съ какою-то гордостью при-
поминалъ сцену у Юргенсъ. Горячая, восторженная го-
лова его создавала самые великолѣные планы. Счастливо
настроенный встрѣчею съ Петровскимъ, онъ уносился во-
образеніемъ въ міръ искусства; передъ нимъ раскрыва-
лась дружба Петровскаго, академія, а тамъ, кто знаетъ!—
можетъ-быть, Италія!.. извѣстность!.. Но вдругъ, какъ бы
пснугавшись высоты, на которую занесло его воображеніе,
онъ останавливался посреди воздушнаго полета, сообра-
жая разстояніе отъ земли или дѣйствительности. Лицо
его внесало отутанивалось. Но, вообще, это продолжа-
лось не долго; онъ подымалъ глаза и снова свѣтлыя мечты
несли его въ безпредѣльное пространство... А, между
тѣмъ, прибывался вечеръ. Солнце садилось. Заливъ и
небо сливались въ одно багровое, пылающее зарево, пе-
рерѣзанное искристою полосою горизонта, въ которой ви-
сѣли паруса. Въ воздухѣ было такъ тихо, что можно было
различать крики рыбаковъ съ отдаленной тони, подымав-
шейся, помощью длинныхъ свай своихъ, какъ журавль
надъ поверхностью моря. Пробуждаемый чудною картиной,
Андреевъ примирялся съ дѣйствительностью. Отбросивъ
мечты, онъ жадно вслушивался въ тихій плескъ воды, въ
едва внятный говоръ рыбаковъ, въ отдаленные звуки ко-
локола, мѣрно звучавшіе съ какой-то фабрики, и мало-
по-малу весь отдавался стройной гармоніи потухающаго
вечера.

Внесало ему послышалісь шаги. Онъ проворно обер-
нулся пазадъ. Но каково было его удивленіе, когда онъ
увидѣлъ надъ обрывомъ фигуры Петровскаго и Борисова.

— А, вотъ онъ, нашъ бѣглецъ! вотъ онъ, закричалъ
Борисовъ, прыгнувъ съ обрыва на песокъ. — Ахъ, голуб-
чикъ вы мой, продолжалъ онъ, торопливо подобгая къ
Андрееву,— куда это вы отъ насъ скрылись? Ужъ я искалъ,
искалъ... Ну, радъ, радъ, что встрѣтилъ... А мы вотъ
только что о васъ говорили съ Петровскимъ; да скажите
же, какими судьбами вы здѣсь очутились?..

— Я парочно пришелъ сюда; я люблю это мѣсто, отвѣ-
чалъ Андреевъ, радостно пожимая ему руку.

— Какъ видно, мнѣ съ вами и въ этомъ суждено сой-

— 201 —

тись, весело сказалъ Петровскій, протягивая ему руку,— три года тому назадъ, я приходилъ сюда почти каждый день; я даже сдѣлалъ нѣсколько этюдовъ этихъ елей, присовокупилъ опъ, протягивая руку къ коренастымъ ннямъ, охваченнымъ послѣдними лучами солнца и казавшись въ эту минуту какъ будто вылетыми изъ золота,— и вотъ теперь, по старой памяти, завернулъ сюда, и такъ кстати... Чудный вечеръ! продолжалъ Петровскій, снявъ шляпу, проводя ладонью по волосамъ и обращаясь къ морю,— чудный вечеръ! Нѣтъ! заключилъ онъ, бросалъся на песокъ,—напрасно оранятъ нашу петербургскую природу... Какъ будто природа, самая скудная и обедная, не имѣтьъ своей прелести и поэзіи,— блаженъ тотъ, кто умѣть отыскать ее...

Стабый крикъ, раздавшійся въ эту минуту подлѣ, за-
ставилъ его оглянуться въ ту сторону.

— Превосходно! отлично! кричалъ Борисовъ, потрясая
рисовальною книжкою Андреева, — я теоф говорилъ, Пе-
тровскій, я теоф говорилъ! это не могло быть иначе...

Андреевъ протянулъ было руку, но Борисовъ предупре-
дилъ его, проворно подвернулъ листы книжки и показалъ
Петровскому рисунокъ карандашомъ, изображавшій опро-
кинутое дупло, перепутанное косметыми травами, нѣ-
сколько кустовъ позади и ключокъ бурнаго неба. У Ан-
дреева дрогнуло сердце.

— Очень, очень хорошо, сказалъ, наконецъ, Петров-
скій, отрывая глаза отъ рисунка и обращая ихъ къ Ан-
дрееву, у которого занималось дыханіе.

— Я теоф говорилъ, я теоф говорилъ! радостно повто-
рялъ Борисовъ.

— Скажите, пожалуйста, гдѣ вы учились? спросилъ
Петровскій съ замѣтнымъ любопытствомъ.

— Нигдѣ... то-есть почти нигдѣ, отвѣчалъ Андреевъ
полусущеннымъ, полувесеннымъ голосомъ.

— Странно! сказалъ Петровскій, — въ такомъ случае,
поздравляю васъ: вашъ карандашъ можетъ смѣло поспо-
рить съ карандашомъ лучшихъ нашихъ молодыхъ акаде-
миковъ.

— Это мнѣ нравится! горячо перебилъ Борисовъ, — а
я скажу вамъ, что никто у насъ изъ молодыхъ худож-
никовъ не нарисуетъ такъ съ натуры, да-съ! скажу это
хоть передъ кѣмъ угодно, хоть въ глаза скажу всемъ и
каждому—да-съ!

— 202 —

Тутъ взялъ опъ съ педовольнымъ видомъ альбомъ изъ рукъ Петровскаго и снова принялся разсматривать рисунки.

— Но вы, по крайней мърѣ, много работали? продолжалъ спрашивать Петровскій, не отрывая удивленныхъ глазъ отъ Андреева, который чуть не прыгалъ отъ радости.

— Да, я довольно много работалъ, отвѣчалъ онъ, — особенно прежде... теперь мнѣ почти нѣтъ времени...

Борисовъ поднялъ голову и нетерпѣливо воткнулъ локти въ несокъ.

— Какъ нѣтъ времени? чѣмъ вы занимаетесь?..

— Извините, нескромный вопросъ, но мнѣ не менее удивительно, сказалъ Петровскій, — я хотѣлъ бы знать, чѣмъ можете вы заниматься, кромѣ рисованья, достигнуть уже такой степени?..

— Я служу, отвѣчалъ Андреевъ.

— Какъ! вскричалъ Борисовъ, вскакивая со своего мѣста, — э! голубчикъ, э! бросайте весь міръ и ступайте въ академію!

— Къ несчастію, этого нельзя сдѣлать, возразилъ Андреевъ, подавляя вздохъ.

— Э! полноте! какія обстоятельства могутъ быть въ ваши лѣта, голубчикъ! воскликнулъ Борисовъ, горячась не на шутку. — Вотъ смотрите: мнѣ далеко за тридцать-а люблю искусство,— все пошло къ сатанѣ, все бросилъ,— корка хлѣба, оборванное нальто, шляпенка — и больше ничего не надо, лишь бы было на полотно и краски... Полноте, дружокъ, бросьте все, ну, какія обстоятельства, какія? продолжалъ онъ, наступая съ жаромъ.

— Полно, Борисовъ, сказалъ Петровскій, качнувъ головою и указавъ украдкою на Андреева, который молчаліво сидѣлъ на пескѣ. — Послушайте, прибавилъ онъ, взявъ за руку молодого человѣка, — если обстоятельства застанутъ васъ идти по другой дорогѣ, если это непrozьже, — по крайней мърѣ, не пренебрегайте искусствомъ, работайте... Кто знаетъ, можетъ-быть, со временемъ обстоятельства перемѣнятся, вы будете свободно располагать собой... Вы еще такъ молоды... У вась есть талантъ; грѣшно имъ пренебрегать! Ножалуйста, не дѣлайте этого... Приходите ко мнѣ, я всегда буду радъ видеться съ вами. Борисовъ, съ которымъ я жду, полюбилъ васъ съ перваго взгляда; въ немъ и во мнѣ найдете вы добрыхъ то-

— 203 —

варищей. Оба мы, если не пригодимся къ чему-нибудь другому, такъ будемъ стараться подобывать васъ къ работѣ.

— Господа! сказалъ Андреевъ, гляди на нихъ сіюю-щими глазами,—я не знаю, какъ благодарить васъ!.. Вы меня воскрешаете... Да, я буду работать, какъ бы ни были грустны мои остоятельства, какъ бы они ни вредили мнѣ, я буду трудиться и не брошу искусства.

— Браво! браво! воскликнулъ Борисовъ, — ахъ, милый мой! продолжалъ онъ, бросаясь обнимать Андреева.—Нев-тровскій! дай ему руку! онъ нашъ! Откладывать дѣло не-чего: завтра же вы явитесь къ намъ въ мастерскую, при-несете всѣ, всѣ ваши рисунки, всѣ до одного, и мы славно проведемъ день... такъ, что ли?

— Я такъ счастливъ, такъ счастливъ, что словъ не нахожу, какъ благодарить васъ, восторженно произнесъ Андреевъ.

— Покуда еще не за что, весело отвѣчалъ Петров-скій.—Не забудьте только уговора: приносите съ собою, безъ выбора, всѣ ваши рисунки; послѣ того, что я ви-джѣлъ, мнѣ очень любопытно было бы взглянуть на осталь-ное... Нойдемте вмѣстѣ отсюда; кромѣ удовольствія идти вмѣстѣ, вы узнаете, гдѣ мы живемъ.

Сказавъ это, Петровскій взялъ подъ руку Андреева, Борисовъ подобѣжалъ съ другой стороны и вскорѣ всѣ трое очутились на дорожкѣ, ведущей къ Елагинскому парку.

Вечеръ смѣнился тихой, свѣтлой почью. Темные кусты и деревья, озаренные сверху мѣсцемъ, блиставшимъ между вѣтвями, начинали бросать сквозныя тѣни на до-рожку. Небо было усѣяно звѣздами. Легкій вѣтерокъ, пробѣгал иногда между влажными листьями, производилъ нѣжный шелестъ, дополнявшій молчаливую гармонію почи. Кругомъ было такъ тихо, что веселый говоръ трехъ мо-лодыхъ людей раздавался звучными перекликами съ со-сѣднихъ береговъ.

Андрееву было такъ легко на сердцѣ, какъ еще пи-когда не бывало. Подобно одинокому, осиротѣлому ребенку, обласканному въ первый разъ, ему стоило много усилий, чтобы не броситься на шею новымъ своимъ пріятелямъ. Онъ глядѣлъ на Петровскаго съ какимъ-то восторжен-нымъ напряженіемъ, прислушиваясь къ звуку его голоса, къ шуму его шаговъ и готовый въ эту минуту раскрыть передъ нимъ весь запасъ своихъ чувствъ и вѣрованій.

— 204 —

Надобно быть молодымъ, чтобы понять, сколько нѣжнаго, глубокаго чувства пробуждается иногда въ душѣ молодого человека, вступившаго симпатичные порывы въ людяхъ, которые казались ему прежде недослаемыми, холо-dыми и совершенно чуждыми. Самъ Петровскій, вообще несообщительный, серьезный, чувствовалъ себя почему-то сбоднымъ съ Андреевымъ. Въ словахъ его было столько простоты и непринужденности, какъ будто обращались они къ старому пріятелю.

— Ну, скажите же мигъ теперь, Андреевъ! произнесъ Петровскій, послѣ того, какъ покинули они Тучковъ мостъ, съ которого любовались видомъ Невы, освященной мѣ-сяцемъ, — скажите мигъ, только откровенно, пожалуйста, какъ понравилось вамъ общество нашихъ художниковъ у Юргенсъ?

— Какъ вамъ сказать... отвѣчалъ тотъ, — право не знаю... не очень...

— Я то же думаю, возразилъ Петровскій.

— Пожалуйста, голубикъ! будьте впередъ осторожнѣе, сказалъ съ заботливымъ участіемъ Борисовъ,—они добрые реблата, но могутъ повредить вамъ; вы будете, Богъ дастъ, въ академіи (я даже увѣренъ въ этомъ), а тамъ не всѣ раздѣляютъ наши мысли.

— Разумѣется, вымолвилъ Петровскій, — да вотъ чего же лучше: вы не усилили уйти, какъ уже начали они тру-бить Богъ вѣсть что, насилу я и Борисовъ могли ихъ усовѣстить, особенно Вахрушевъ и Сидоренко... Въ чемъ другомъ они плохи, но распустить втихомолку нелѣпость— ихъ дѣло: общая черта всѣхъ пустыхъ головъ.

— Да! съ жаромъ возразилъ Борисовъ,—да, общая за-машка пошляковъ безъ сердца и мозгу, пускающихъ съ самодовольною улыбкою туную остроту свою навстрѣчу всякому благородному порыву души, какъ бы въ оправ-даніе тому, что сами они или отжили способность думать и чувствовать, или, вѣрить, никогда не думали и не чув-ствовали!

— Скажите, господа! что же это за странный народъ? Что жъ они дѣлаютъ въ академіи; ну, напримѣръ, хоть Вахрушевъ и Сидоренко?

— Ровно пичего—жизутъ себѣ сложа руки и ждутъ въ сладостномъ забвеніи первой золотой медали, то-есть то же, что ждать у моря погоды... Если хотите, я сообщу вамъ легкій физіологический очеркъ этихъ господъ, то-

— 205 —

есть Вахрушевыхъ, потому что не надо смѣшивать ихъ съ другими. Въ академіи, слава Богу, не всѣ на нихъ похожи...

— Пожалуйста, пожалуйста!..

— Во-первыхъ, нужно вамъ сказать, что всѣ эти Вахрушевы, незаконныя дѣти нашихъ музъ... Впрочемъ, не думайте, однакожъ, чтобъ вслѣдствіе этого музы, по приѣру иныхъ матерей, любили ихъ больше дѣтей законныхъ. Главное то, что вѣдь они, большею частію, напильно, своевольно навязываются въ дѣти музамъ. Похвалы на выставкѣ, обращенные къ какой-нибудь картинѣ, знакомство съ художникомъ, который разскажетъ имъ, какъ живутъ русскіе художники въ Римѣ, или какъ пируютъ у Юртенсъ, подаетъ имъ первую мысль переступить порогъ академіи; но чаще всего соблазняетъ ихъ нашъ выпускной экзаменъ. Торжественность при раздачѣ медалей, звукъ цимбалѣ, шумъ, который раздается, когда произносить имя художника, удостоившагося медали, — все это рѣшаетъ судьбу ихъ. Въ наше время особенно сильно возбуждаетъ такую рѣшимость успѣхъ К. П. Брюлова... не правда-ли, Борисовъ?

— Какъ же, помилуй, братецъ! весь гипсовый классъ на половину набить такими господами; я самъ многихъ знаю: тутъ есть и чиновники, и матушкины сыщи, никогда не думавшіе прежде объ искусствѣ...

— Да, успѣхъ „Послѣдняго дня Помпеи“ многимъ вскружилъ голову, перебилъ Петровскій; — разумѣется, восторженнą настроенность продолжалась недолго. „Послѣдняго дня Помпеи“ не удалось имъ написать въ первые два мѣсяца,—тѣмъ дѣло и кончилось. Съ академіею имъ не зачѣмъ было, однакожъ, разставаться,—художники народъ веселый. И, въ самомъ дѣлѣ, не Богъ знаетъ какъ трудно, лежа на диванѣ, создавать сотнями колоссальныя произведения, особенно когда батюшка или матушка, настроенные сыникомъ,—видя въ пемь (все-таки, судя по успѣху Брюлова) новаго Микел-Анджело, который много-много если не черезъ два года получить заказовъ на помилюна, — снабжаютъ его деньжонками. Итакъ, нашъ художникъ посѣщаетъ классы, но не ради другого чего, какъ чтобы находиться среди толны веселыхъ товарищей, ни дать ни взять съ тою же цѣлью, какъ наши барыни—forить въ театръ. Въ классѣ время проходить у него не совсемъ, однакожъ, праздно: онъ подмѣчаетъ, какая у

— 206 —

профессора палка и шляпа, какъ онъ говоритъ и ходить.
Черезъ иѣсколько времени, смотришь, и у него появилась
такая же шляпа и палка; говорилъ онъ прежде чисто,—
слушаеть, теперь гнуситъ или картавитъ. Они вообще
заражены мыслью, что художникъ долженъ непремѣнно
отличаться чѣмъ-нибудь оригинальнымъ. Для достижения
этого не щадить они деятельность. Во всехъ другихъ
случаяхъ, они покоятся въ сладкомъ far-niente, то-есть
ровно ничего не дѣлаютъ. Этиды ихъ — постоянно са-
мые илохіе и безцѣтные, точно такъ же, какъ рисунки
и эскизы, хотя на последнихъ никогда не бываетъ ме-
нѣе двадцати фигуръ, и содержаніе всегда сложно и за-
мисловато.

— А между тѣмъ, замѣьте, господа! перебилъ Бори-
совъ,—никто изъ истинныхъ художниковъ не говоритъ съ
такимъ жаромъ объ искусствѣ...

— Это еще, впрочемъ, лучшая ихъ сторона, отвѣчалъ
Петровскій,—это доказываетъ, что въ нихъ есть по край-
ней мѣрѣ совѣсть...

— Какъ! Какимъ образомъ?..

— Очень просто. Толкуя всѣмъ и каждому съ преуве-
личеннымъ энтузіазмомъ объ искусствѣ, они думаютъ
оправдать въ чужихъ глазахъ свою лѣнь и тунеядство.
Послушайте любого изъ нихъ: у каждогоъ тысяча самыхъ
похвальныхъ замысловъ, плановъ, проектовъ, картоновъ,
программъ и эскизовъ... (замѣьте къ тому, что размѣръ
преднолагаемыхъ совершенствъ искусства не бываетъ ме-
нѣе двухъ, трехъ саженъ). Для исполненія великихъ сво-
ихъ замысловъ, ждутъ они обыкновенно весны или лѣта,—
это уже всегда такъ водится; въ ожидании этого времени,
они проводятъ мѣсяцы въ соображеніяхъ о цѣнѣ красокъ,
полотна, натурщика и особенно натурщицы... Наступило
лѣто, и уже сыпются всевозможныя проклятія на петер-
бургскую природу: небо сѣро—писать нельзя; лѣто про-
ходитъ, они ничего не дѣлали, и работа откладывается
до счастливой минуты, когда первая золотая медаль от-
кроецъ имъ путь въ Питалію. Въ послѣднемъ они всѣ рѣ-
шительно увѣрены. Они думаютъ единодушно, что уже
довольно родиться отъ какой-нибудь Аппы Семеновны,
чтобы получать лишія права противъ другихъ. Въ су-
жденіяхъ своихъ они строже всякаго другого маститаго,
опытнаго профессора. Не зная труда, съ какимъ дается
совершеннѣваніе, имъ все кажется легкимъ. Но этому

— 207 —

самому, художника-труженика называютъ они бездарнымъ
нѣмцемъ; оконченная картина отзывается для нихъ су-
хостію или „конопаткою“, какъ они говорятъ: „пѣпки“
нѣтъ, „плановъ, размаху“ и т. д. Такіе отзывы не мѣ-
шаютъ имъ, однакожъ, завидовать всякому произведе-
пію (безъ „плаковъ и пѣпки“), если только оно имѣло
успѣхъ. Успѣхъ приписывается тогда случаю... О! я ихъ
хорошо знаю!..

— Ну, я также могу этимъ похвалиться, хотя они мнѣ
никогда и не завидовали, возразилъ Борисовъ.

— Сколько общій трудъ и общая цѣль способны соединить людей, продолжалъ Петровскій, — столько же общее тунеядство, лѣнь и бездарность сближаютъ этихъ господъ кругъ съ другомъ. Нигдѣ, быть можетъ, духъ товарищества не преобладаетъ такъ сильно. И не мудрено: тамъ, гдѣ связь ограничивается однѣми мечтами, сладкими грѣзами да попойками, зависти и другимъ разъединяющимъ чувствамъ нѣтъ мѣста. Но самолюбіе, — котораго у нихъ, какъ вообще у всѣхъ людей, не имѣющихъ на него ровно никакого права, очень много, — не даетъ имъ покоя. Но какъ и чѣмъ взять? Отсюда эта аффектація въ одежѣ, какъ, напримѣръ, у Вахрушева, если вы замѣтили, или у Сидоренко...

— Я самъ слышалъ, какъ Сидоренко говорилъ, разма-
зывая пальто кинью: „чтобъ сразу, по крайней мѣрѣ,
былъ виденъ художникъ, чорть побери!“ заключилъ,
смѣясь, Борисовъ.

Разговаривая такимъ образомъ, всѣ трое незамѣтно
почти очутились у академіи. Тутъ Петровскій и Бори-
совъ разстались съ Андреевымъ, напомнивъ ему вторично
объщаніе принести завтра рисунки и провести вмѣстѣ день.

— Да не забудьте ни одного к löchlacki, смo-
трите, и приходите какъ можно раньше: мы васъ ждемъ,
и кофельку сваримъ! крикнулъ Борисовъ, неожиданно вы-
глядывая изъ калитки.

Но Андреевъ былъ уже далеко. Онъ бѣжалъ, подиры-
гивая по мостовой и благословляя счастливый день, дав-
шій ему такихъ пріятелей, какъ Петровскій и Борисовъ.

VI.

Мастерская.

„Идти мнѣ сегодня въ должность? Да или нѣтъ?“ — Съ
такимъ вопросомъ проснулся Андреевъ, полный свѣтлыхъ

— 208 —

впечатлёній вчерашняго вечера. — „Нѣтъ, не пойду!“ заключил онъ, окончательно раскрывая глаза. „Чтò ни говори крестный отецъ, а исправнѣе меня нѣтъ у него покуда подчиненаго... Въ полтора года я, кажется, всего два раза не явился на службу, да и то по болѣзніи. Я хочу, чтобы нынѣший день ничто не омрачало; чтобы былъ онъ такъ же хорошъ, какъ вчерашній”. Андреевъ одѣлся торопливо, вышелъ стаканъ чаю, и принялся собирать рисунки. Не устанъ ни одного ключка бумаги, онъ занеръ за собою дверь, отдалъ ключъ Варварѣ Гавриловнѣ и выбирался изъ дому.

Нечего говорить, какъ длиленъ показался ему путь отъ Новыхъ мѣстъ до Васильевскаго острова и до воротъ академіи. Разспросилъ у сторожа, какъ и куда пройти въ мастерскую Петровскаго, Андреевъ очутился вскорѣ въ длиномъ, внутреннемъ коридорѣ, огибающемъ вокругъ все зданіе академіи художествъ. Тутъ, однакожъ, сердце какъ будто нѣсколько измѣнило ему. Каждый шагъ, каждый взглядъ давалъ чувствовать Андрееву непозитивное разстояніе, которое находилось между настоящимъ его положеніемъ и тѣмъ, что его окружало. Проходя поминутно мимо дверей, на которыхъ были начертаны имена знаменитыхъ художниковъ и профессоровъ, Андреевъ останавливался, пронятый насквозь нерѣшительностью и страхомъ. — „Сколько таланту, неусыпныхъ трудовъ, силы воли и, наконецъ, случая или счастливой обстановки нужно было, чтобы достигнуть извѣстности и славы!” подумалъ Андреевъ. Мысль эта отнимала у робкаго его сердца по-sъѣднюю увѣренность и силу.

Какъ путникъ, внесапно очутившийся посреди необъят- ного-громадной картины природы, онъ чувствовалъ все свое ничтожество въ виду именъ, гремѣвшихъ чуть ли не во всей Европѣ. Онъ бросилъ на длиный свертокъ своихъ рисунковъ грустный, безотрадный взглядъ,—взглядъ, ка- кой бросаетъ пѣжная мате на дѣтище, оказавшееся сла- бымъ и никогда не способнымъ, тогда какъ она, обѣдная, увлеченная къ нему всѣми своими чувствами, возложила на него всѣ свои мечты и надежды. Съ такими чув- ствами постукался онъ нетвердою рукою въ клеенчатую дверь съ надписью мѣломъ: „Мастерская художника Петровскаго“.

— А, голубчикъ! закричалъ Борисовъ, отворяя дверь, обнимая Андреева и вталивая его въ мастерскую, чтo

— 209 —

Дѣлалось въ одно и то же время,—а мы ужъ думали, вы заспесивились и не придете, ну, ну... э! какой славный, честный свертокъ, присовокупилъ онъ, взявъ въ руки свертокъ и поднимая его надъ головою,— я тебѣ говорилъ, Петровскій, я тебѣ говорилъ... ну, ну, посмотримъ...

— Полно, Борисовъ! дай ему, братецъ, отдохнуть, скажалъ Петровскій, укладывая на деревянный табуретъ палитру и кисти.—Здравствуйте, Андреевъ! здравствуйте, продолжалъ онъ привѣтливо,—очень радъ васъ видѣть.

Тутъ Петровскій подошелъ къ пришедшему и съ радостнымъ чувствомъ подалъ ему обѣ руки. Послѣ первыхъ привѣтствій съ той и другой стороны, и пока Борисовъ хлопотѣливо приставлялъ къ свѣту столъ и стулья, освобождая ихъ отъ хлама, неизбѣжнаго спутника всѣхъ художниковъ, Андреевъ окинулъ жаднымъ взглядомъ мастерскую.

Она состояла изъ очень высокой, квадратной комнаты темно-киричнаго цвѣта, выходившей на уголъ и освѣщенной съ каждой стороны угла однимъ огромнымъ окномъ, закругленнымъ сверху. Окно налѣво было занавѣшено съ средины до низу грасноватымъ коленкоромъ, прибитымъ гвоздями и падавшимъ густыми, пыльными складками на полѣ, заваленный на этомъ мѣстѣ разбитыми гипсами, черепками и рамами. Другое окно было цѣлкомъ закрыто старымъ кѣтчатымъ одѣяломъ, и заставлено сверхъ того папками и этюдами, обращенными лицомъ къ стеклу. Свѣтъ изъ перваго окна, оставленный сверху, падалъ косыми голубыми лучами прямо на картину, поставленную на мольбертъ и перегораживавшую комнату на двѣ половины. Большей части мастерской сообщался поэтому какой-то горячій, желтоватый полусвѣтъ, часто встрѣчаемый на фламандскихъ картинахъ. Въ этомъ полусвѣтѣ, на темныхъ стѣнахъ, мелькали гипсовыя головы, суровыя и улыбающіяся, угловатыя и грацюозныя, маски, члены, гравюры, полотна, палитры; выгнутый шиворотъ-навыворотъ манекенъ выглядывалъ подлѣ, изъ чернаго угла, вмѣстѣ съ оборванными лохмотьями шаманскаго костюма, висѣвшими на гвоздикѣ, и посреди всего этого безпорядка спокойно вырѣзывалась строгая гипсовая фигура Германика, поставленная на деревянные подмостки и причудливо раздрапированная синею шерстяною матеріей. Въ углу, противъ картины, стояла узенькая сосновая постель Петровскаго; къ подушкамъ примыкалъ ночной

Сочиненія Д. В. Григоровича Т. П.

14

— 210 —

столъ; на немъ, вмѣстѣ съ подсвѣчинкомъ, чернильницею и бумагами, лежала „Иліада“, пѣсколько чертежей Флаксмана и цѣлал кипа старыхъ гравюръ съ Рафаэля, Пуссена и Лесюера. Часть комнаты позади картинъ принадлежала Борисову. Тутъ уже безпорядку конца не было. Одежда, краски, склянки съ масломъ, кисти, кончики сигаръ, сапоти, — все мѣшалось вмѣстѣ, какъ въ випегретѣ. Лучъ солица, скользнувший поверхъ картины Петровскаго, пропикалъ въ этотъ хаосъ и, изломавшись, какъ молнія, по стѣпѣ, игралъ и дробился на стаканѣ съ прилипшимъ къ боку обрѣзкомъ лимона, кофейникѣ, бутылкахъ и горшкахъ, устилавшихъ поверхность небольшой желѣзной печки, служившей Борисову вмѣсто ночного столика. Посреди владѣній Борисова возвышался долговязый мольбертъ, уставленный въ одно время пѣсколькими пейзажами, одинъ на другой. Утолъ этотъ, ни дать ни взять, былъ вѣчно похожъ на прихожую женатаго художника въ минуту пожара, несмотря на суеты и художники бѣднаго Борисова, проводившаго день-деньской въ уборкахъ и приведеніи всего въ лучшій, строкайшій порядокъ.

Дѣло въ томъ, что на Борисовѣ лежала хозяйственная часть мастерской, какъ-то: варенье кофе, подогрѣваніе воды, починка, штопка и проч. На дѣленный природою небольшими способностями, но весь преданный любви къ искусству и Петровскому (что для него составляло почти одно и то же), доходившей до фанатизма, добрый, какъ голубъ или ягненокъ, Борисовъ ни за что въ свѣтѣ не хотѣлъ уступить хлопоты товарищу и постоянно метался, какъ майтникъ, отъ начатой картины къ кофейнику, отъ ящика красокъ къ печкѣ или иголкѣ. Послѣднее время особенно сбивало съ толку Борисова. Съ перваго же дня, какъ Петровскій началъ новую свою картину, Борисовъ принялъ на себя достоверительно и съ самымъ доородушнымъ увемъ роль обашки этой картины. Петровскій, страстно полюбившій свое произведение, далеко такъ не безпоконился о своемъ дѣтищѣ, какъ Борисовъ. Борисовъ ходилъ за картиною, какъ за ребенкомъ. Тысячу разъ на день подобывалъ къ ней, разглядывалъ, щупалъ, стиралъ пыль, щурилъ глаза, натиралъ ладонью лоб красна и съ озабоченнымъ видомъ орался за собственную кисть. Сколько ни старался Петровскій успокоить своего товарища, онъ ровно ничего не могъ сдѣлать. Окинувъ

— 211 —

взглядомъ мастерскую, Андреевъ внесанно остановилъ
глаза на картинъ Петровскаго.

— Ага! ну чтò, каково мы пишемъ-съ?.. а? а? какъ вамъ нравится, дружокъ, эта картиночка? что вы скажете? говорилъ Борисовъ, обнимая Андреева и какъ бы благо-даря его за восторженное выраженіе лица.

Картина изображала блуднаго сына, застигнутаго по-
среди угрюмаго стада, во время грозы и раскалянія. Ан-
дреевъ пожиралъ глазами каждый ударъ кисти, каждую
черту.

— Думаю-съ! сказалъ Борисовъ, шутливо трепля его по
плечу,—я думаю, любитель скажетъ намъ за нее спасибо?..

— Какой любитель? воскликнулъ Андреевъ.

— Любитель, заказавшій эту картину, продолжалъ Бо-
рисовъ, махая руками и не обращая вниманія на Пе-
тровскаго, который стоялъ позади и давалъ ему знаки
молчать.—Петровскій, нужно вамъ сказать, крикнулъ Бо-
рисовъ,—получилъ нынѣшнею весною за „Агары въ пу-
стынѣ“ первую золотую медаль и долженъ былъ Ёхать
въ Италію... да у Петровскаго, дружокъ мой, есть мать
и сестра, которыхъ онъ хочетъ обезпечить на то время,
какъ будетъ въ Италіи... вотъ потому-то онъ отложилъ
поѣздку и принялъ заказъ одного любителя... Аллегорія
недурна по этому поводу... а? блудный сынъ! Петровскій—
блудный сынъ!.. Ну, а чтò вы скажете о Вахрушѣнѣ и
Сидоренко?.. Я думаю, они не напишутъ лучше?..

Тутъ Борисовъ ухватился за бока и залился добродуш-
нымъ своимъ смѣхомъ.

— Ну что, какъ вамъ, голубчикъ, понравилась наша
мастерская, наше житье-бытье? продолжалъ Борисовъ,
увлекая Андреева въ свой уголъ.

— Чудо! чудо! воскликалъ юноша, не зная, куда обра-
тить глаза,—чудо! я даже съ наслажденіемъ вдыхаю въ
себя этотъ воздухъ.

— Пропитанный терпентиномъ и красками! смѣясь при-
совокупилъ Борисовъ, — еще бы! запахъ этотъ долженъ
быть точно такъ же милъ истинному художнику, какъ
запахъ пороха настоящему воину, какому-нибудь кавказ-
скому солдату!

Пока Борисовъ говорилъ, Петровскій откинулъ колен-
коръ, занявшивавшій окно, придвинулъ къ нему столъ,
приготовленный Борисовымъ, и разложилъ на немъ свер-
токъ Андреева. Андреевъ и Борисовъ подобѣжали къ столу.

14*

— 212 —

— А! а! а!.. пу, пу!.. вотъ это ладно, посмотримъ, по-
смотримъ, говорилъ Борисовъ, прижимаясь къ Андрееву
и нотирия руки,— вотъ это дѣло,— что дѣло, то дѣло!..

— Можно? произнесъ Петровскій, обращаясь съ доброю
улыбкою къ Андрееву и восторженно пожимая ему руку.—
Но чтò съ вами? присловокупилъ онъ, тревожно глядя ему
въ лицо.

— Что съ вами? повторилъ Борисовъ, испугавшись не
на шутку безнокойству, показавшемуся внезапно въ чер-
тахъ Андреева.

— Господа! отвѣчалъ юноша взволнованнымъ голод-
сомъ, — до сихъ поръ я еще никому въ свѣтѣ не пока-
зывалъ своихъ рисунковъ; вы еще не знаете... Скажу
вамъ откровенно: тутъ всѣ мои мечты, всѣ надежды...
Ради Бога не шутите со мною, прибавилъ онъ, подымая
на двухъ художниковъ смущенное лицо,— скажите мнѣ
прямо, искренно ваше мнѣніе... Я цѣню ваши мнѣнія и
пристрастный отыть можетъ увлечь меня... Кто знаетъ,
ваші слова могутъ рѣшить судьбу мою, а я долженѣ быть
заранѣе твердо увѣренъ въ своихъ силахъ, чтобы по-
жертвовать настоящимъ положеніемъ и посвятить себя
живописи... Въ противномъ случаѣ, я подвергаю гибели
не только себя, цѣлое семейство... Ради Бога не шутите
со мною и скажите правду!..

— Послушайте, Андреевъ! если это такъ, сказалъ Пе-
тровскій твердымъ голосомъ,— даю вамъ честное слово, что
употреблю все свое вниманіе, всю свою опытность, все
знаніе этого дѣла, и, отбросивъ въ сторону всѣ предраз-
судки, всѣ мелочи, скажу вамъ съ братской искренностью
свое мнѣніе... Впрочемъ, вы можете быть увѣрены, что я
не поступилъ бы иначе съ вами ни въ какомъ случаѣ:
это мой обычай, прибавилъ онъ, расправляя брови и дру-
жески пожимая ему руку.

— Клянусь вамъ честью! закричалъ въ свою очередь
Борисовъ, по увида, что лицо Андреева просвѣтлѣло, онъ
взялъ его подъ руку и повелъ къ столу.

Петровскій развернулъ свертокъ. Всѣ нагнулись къ ри-
сункамъ, и сердце Андреева снова забилось. Петровскій
молча и медленно принялся пересматривать каждый ри-
сунокъ, изрѣдка лишь прерываясь, чтобы взглянуть на
Борисова, который поминутно бросалъ взгляды на Петров-
скаго и, уловивъ на лицѣ его одобрительное выраженіе,
не могъ выдержать, чтобы не вскрикивать каждый разъ:

— 213 —

— Чудесно! превосходно! Я тебе говорилъ, Петровскій! Я тебе говорилъ!..

Но когда рисунки пришли къ концу, Петровскій поспѣшно поднялся съ своего мѣста и подошелъ къ Андрееву.

— Вѣрите вы мнѣ? спросилъ онъ, глядя ему пристально въ лицо своими темными глазами.

— Вѣрю! твердо отвѣчалъ Андреевъ.

— Въ такомъ случае, скажу вамъ, что у васъ такой талантъ, какого еще мнѣ не приводилось видѣть! Да, прибавилъ онъ,— какія бы ни были ваши обстоятельства,— смѣло жертвуйте всѣмъ для искусства, и вѣрно ни вы, ни ваше семейство не останется въ проигрышѣ... Чтобы разсѣять окончательно ваши сомнѣнія, позвольте мнѣ завтра же показать ваши рисунки нѣкоторымъ изъ нашихъ профессоровъ?.. Я заранѣе увѣренъ въ блистательномъ успѣхѣ... Тогда, послѣ этого, мы смѣло начнемъ действовать,— не такъ ли?

Андреевъ согласился во всемъ. Онъ не помнилъ себя отъ радости.

— Ну, Борисовъ, полпо тебѣ обнимать его, сказалъ Петровскій,— успѣшь еще, теперь можно надѣяться, что часто приведется видѣться,— свари-ка намъ на радость кофею,— это будетъ лучше! Вѣдь онъ у насъ хозяйка, Андреевъ,— вы еще этого не знали? смѣясь, присовокупилъ онъ, подмигивая на Борисова, который метнулся въ свой уголъ и загремѣлъ посудою.

Спустя нѣсколько времени, Петровскій раскрылъ передъ Андреевымъ всѣ свои папки, показалъ ему всѣ свои эскизы, этюды и эстампы. Слѣдствіемъ этого было то, что Петровскій окончательно растерялся въ заключеніяхъ своихъ счетъ молодого человѣка. Свѣдѣнія послѣдняго въ изящныхъ искусствахъ, очевидно, превосходили его практически познанія. Встрѣчая эстампы съ великихъ мастеровъ, онъ толковалъ о нихъ, какъ бы вѣкъ былъ окруженъ ими. Различіе школъ, біографическія замѣчанія,— онъ ни передъ чѣмъ не останавливался.

— Послушайте, Андреевъ, сказалъ, наконецъ, Петровскій, послѣ минутнаго молчанія, окидывая молодого человека удивленными глазами,— я вѣрю, что съ большимъ природнымъ талантомъ можно совершенствоваться безъ сторонняго пособія, можно даже сдѣлать значительные успѣхи,— но скажите, Бога ради, какимъ образомъ... от-

— 215 —

— Разскажите, голубички, разскажите, дружокъ, заговорилъ Борисовъ, подобная торопливо къ гостю.

— История не очень веселая, началъ со вздохомъ Андреевъ.—Нужно вамъ сказать, что отецъ мой служить въ уездномъ городѣ. Шестнадцать лѣть тому назадъ, комрѣ службы, онъ занимался еще дѣлами одной знатной барыни; имѣнье ел находилось въ пяти верстахъ отъ нашего города. Мы были еще тогда дѣти, т.-е., мнѣ только что минулъ шестой годъ, сестрѣ—двѣнадцатый. У меня есть еще дѣв сестры, — но тѣ были уже тогда взрослыя. Отправляясь очень часто лѣтомъ по дѣламъ графини, отецъ имѣлъ обыкновеніе брать съ собою меня или младшую сестру мою. Сестра понравилась графинѣ. Часто она оставляла ее у себя на нѣсколько дней. Мало-по-малу старушка привязалась къ дѣвочкѣ. Кончилось тѣмъ, что она взялась воспитать ее, выпросила ее у отца, и въ одинъ прекрасный день узнали мы, что старая графиня уѣхала въ Петербургъ и взяла съ собою сестру. Графиня продолжила въ Петербургѣ четыре года среду. Не думая, хорошо ли, дурно ли будетъ, она окружила ее учителями, одѣвала какъ куклу,—словомъ, сдѣлала изъ нея барышню, которая была ничѣмъ не хуже ея племянницъ и внучекъ. Необыкновенные успѣхи сестры подстрекали самолюбіе старушки. Сестра была хороша собою,— всѣ были отъ нея въ восторгѣ; графиня выставила ее всюду, какъ свою воспитанницу. Разстроенное здоровье старухи заставило ееѣ хать за границу; она взяла съ собою сестру. Такимъ образомъ, онѣ объѣхали почти всю Европу, и, наконецъ, основались года на два въ Пталіи. Графиня была женщина съ современными понятіями; она любила изящныя искусства, часто приглашала къ себѣ художниковъ и поощряла всѣми средствами врожденную склонность сестры къ живописи. Кончилось все это, однакожъ, очень печально... какъ, впрочемъ, и должно было, рано или поздно, кончиться. Графиня пріѣхала въ Петербургъ, прожила еще два года и скончалась, не успѣвъ даже сдѣлать никакихъ распоряженій насчетъ сестры. Наслѣдники отправили сестру домой. Семейство мое... да что вамъ говорить: вы поймете положеніе дѣвушки, воспитанной со всемъ роскошью утонченнаго аристократизма, — и вдругъ брошенной въ бѣдный уѣздный городишко, посреди круга становыхъ и засѣдателей... Много нужно было бы спы воли, терпѣнія, чтобы выдержать такую жизнь безро-

— 216 —

потно... Оскорбленная (невольно, разумѣется) на каждомъ шагу всѣмъ, что ее окружало, отчужденная воспитаніемъ и понятіями отъ всѣхъ близкихъ,—она невольно какъ-то искала тогда соплизиться со мною. Мнѣ было тогда че-тырнадцать летъ, ей—двадцать два. Я былъ мальчикъ кроткій и тихій, очень любознательный, очень любопыт-ный. Съ первыхъ же дней я полюбилъ ее со всемо пыл-костію дѣтскаго сердца. Къ тому же я былъ почему-то заброшенъ въ домъ,—старшія сестры меня не любили,— это обстоятельство соприeko насть еще болѣе. Вскорѣ мы стали неразлучны. Не могу передать вамъ, съ какимъ са-моотверженіемъ, съ какою материнскою нѣжностью слѣ-дила она за моимъ развитіемъ. Замѣтивъ во мнѣ склон-ность къ рисованію (я тогда еще чертилъ мѣломъ и углемъ по заборамъ), она тотчасъ же принялась учить меня. Надо вамъ сказать, что послѣ графини остался у сестры, комѣ тряпья и платьевъ, цѣлый сундукъ книгъ, литографій и эстамповъ, подаренныхъ ей въ разныя вре-мена графинею. Книги были бѣльшею частію художе-ственныя: Лессингъ, де-Пиль, Катремеръ-де-Кенси, Зуль-церъ, Перессъ, Ватле, Альгаротти... Она окружила меня ими. Цѣлые дни проводилъ я у нея въ свѣтелкѣ, пере-рисовывая въ сотый разъ какой-нибудь эстампъ и заслу-шиваясь разсказовъ объ Италіи и художникахъ. Какъ одинокій мальчикъ, я развивался не по лѣтамъ,—обще-ства у меня не было. Многое начинало уже тогда про-ясняться въ головѣ моей. Часто, въ сумерки, когда я сп-дѣлъ съ нею, мнѣ вдругъ становилось грустно, грустно за нее, за себя, за всѣхъ почему-то, и я бросался, рыдая, къ ней па шею. Э! да чтò говорить, господа,—повѣрьте, грустная история...

— Гдѣ жъ теперь ваша сестра? чтò съ нею?.. спросилъ съ участіемъ Петровскій.

— Да, да, гдѣ она? произнесъ Борисовъ, щура сѣрень-кіе свои глазки.

— Тамъ... дома... отвѣчалъ Андреевъ, отворачиваясь къ окну.

Борисовъ взглянулъ украдкою на Андреева, потомъ на Петровскаго и вдругъ захлопалъ въ ладоши и закричалъ бѣгая и суетясь по мастерской:

— Господа,— кофе готовъ!— садитесь поскорѣе, сади-тесь,— не то простыпетъ...

— И въ самомъ дѣлѣ, мы совсемъ было забыли: Ан-

— 217 —

дреевъ, давайте завтракать! сказалъ Петровскій, взглядывая на Андреева и стараясь улыбнуться.

— Господа! честь имѣю донести, что кофе будетъ отличный: полчаса кипѣлъ! произнесъ Борисовъ, торопливо ставя на столъ подносъ, покрытый стаканами и сухарями.—Голубчикъ, кладите сахаръ! положили?.. Петровскій, не замѣчаешь ли ты, какъ вдругъ стало у насъ мало сахару?..

— Нѣтъ.

— Ну, господа, держите теперь стаканы, хлопотливо говорилъ Борисовъ, подымая кверху кофейникъ. — Ватюшки, а что это такое?.. произнесъ онъ, разглядывая стаканъ Андреева, въ который вмѣсто кофе полилась кая-то бѣловатая густая жидкость,—ахъ, батюшки, чтоб я надѣлалъ!..

Петровскій поставилъ блюдечко на столъ и залился смѣхомъ. Андреевъ обмочилъ губы въ стаканъ и послѣдовалъ примѣру Петровскаго.

— Что такое? что это значитъ?.. повторилъ Борисовъ, стоя въ какомъ-то недоумѣніи, съ кофейникомъ въ одной рукѣ, съ полотенцемъ въ другой.

— Помилуй, Борисовъ, знаешь ли, что кипятилъ ты такъ усердно вмѣсто кофе,—ну, какъ ты думаешь?..

— Что такое?.. чтоб я такое кипятилъ? повторилъ Борисовъ, недоумѣніе котораго возрастало съ каждой секундой,—чтоб я кипятилъ такое?..

— Сахаръ! произнесъ, задыхаясь, Петровскій.

— Можетъ ли быть?

— Серьезно—вотъ отчего тебѣ вдругъ показалось, что его стало меньше,— я думаю, ввалилъ, вмѣсто кофе, цѣлый фунтъ сахару.

— Эхъ, вѣдь и въ самомъ дѣлѣ! воскликнулъ Борисовъ, шлепая себя по лбу,—эхъ. господа, а все вы: та-та-та-та... заслушался я васъ, развѣсилъ уши, да и надѣлалъ дѣла... Ну, пеняйте на кого хотите, только угольевъ больше нѣтъ!..

Это обстоятельство развеселило всѣхъ присутствующихъ. Часа въ три Петровскій вызвался вести Борисова и Андреева къ Гейде. Тѣ приняли приглашеніе, и вскорѣ мастерская опустѣла. Остатокъ дня проведенъ былъ на остройахъ, и веселье, начавшееся такъ внезапно въ мастерской, ни разу не прерывалось до самаго вечера.

Часу въ десятомъ Андреевъ вернулся домой.

— 218 —

— Ключ у васъ? спросилъ онъ, постучавъ къ Варварѣ Гаврилова.

— Катерина Андреевна взяла его, отвѣчала та.

Андреевъ подошёлъ на дыпочкахъ и приложилъ ухо. За дверью раздавалась качуча, сопровождаемая щелканьемъ пальцевъ и шарканьемъ по полу. Затакивъ дыханіе, Андреевъ потихонечку вошелъ въ комнату.

На полу горели двѣ свѣчки и еще какой-то огарокъ, воткнутый въ чернильницу; посреди этой иллюминаціи стояла Катя. Приподнявъ слегка пятье и юбку обѣими руками, она глядѣла себѣ на ноги и выдѣлывала самыя замысловатыя на, поднявая слова изъѣстнаго куплета:

Таллини, прелестъ, восхищенье,
Такъ неподдѣльно хороша-а-а! и т. д.

Андреевъ не далъ ей докопить и бросился обнимать ее. Но Катя рванулась впередъ, подняла свѣчки, сѣла въ кресло, надула губки и повернулась къ нему спиною; все это было дѣломъ сегунды.

— Катя, душенька, ради Бога, не сердись на меня, говорилъ Андреевъ, цѣлую ей руки. — полно ребячиться, будь весела сегодня, ты не повѣришь, какъ я нынче счастливъ, полно тебя...

Катя быстрымъ движеніемъ повернулась къ нему лицомъ, окинула его проницательнымъ взгілдомъ и, хмури тоненькія свои брови, сказала:

— А, вы сегодня счастливы! очень рада!.. Ступайте къ тѣмъ, кто васъ дѣлаетъ счастливымъ...

— Полно, Катя, что за глупости!..

— Не хочу, не хочу, не хочу!.. закричала она, ежась на своемъ креслѣ, какъ вьюнъ на свободѣ,—не хочу! Вотъ славно, онъ оставляетъ меня одну, не видить по цѣлымъ днямъ и потомъ я еще и весели его... да, да. полноте... О! я васъ знаю! присовокупила она, сердито качая головою,— вы вѣчно со своими художниками, вы для нихъ готовы тысячу разъ промѣнять меня... Ну, такъ не хочу же и я скучать безъ васъ; и я сегодня весела! прибавила она, прыгнувъ внесанно на полъ и принимаясь скакать по комнатѣ.

— Давно бы такъ! весело сказалъ Андреевъ, прелѣдуя Катю, которая каждый разъ перевертывалась на одной пожкѣ и, сдѣлавъ ему гримасу, бросалась въ сторону,— проведемъ вечеръ вмѣстѣ, пойдемъ гулять; ты разскажешь

— 219 —

МНЕ, ЧТО ТЫ ДЁЛАЛА ВЪ ЭТИ ДВА ДНЯ, А Я РАЗСКАЖУ, ЧТО
СО МНОЙ СЛУЧИЛОСЬ, ХОЧЕШЬ?..

— Ну, хорошо, сказала Катя, неудовольствуйись которой
разсъялось въ ту же секунду.

— Во-первыхъ, какой добрый геній принесъ тея сюда?

-- Я была у Левицкихъ! ахъ, если бъ ты зналъ, какъ тамъ было весело... сколько народу... отвѣчала она, вос- торженно размахивая руками.

— Опять, сказалъ Андреевъ недовольнымъ голосомъ,— ты для меня ничего не хочешь сдѣлать. О! сколько разъ я просилъ тея бросить этихъ Левицкихъ... Скажи на ми- лость, ну, что общаго можетъ быть между ими и тобою?.. Повѣрь мнѣ, что не поведеть къ добру... ты никогда не хочешь мнѣ вѣрить...

— Бррр... произнесла Катя, быстро проводя ладонью
по губамъ его,— пожалуйста, не говори пустяковъ?..

— Я правду говорю...

— Опять! закричала Катя, зажимал ему ротъ, прино-
дымаясь на носки и грозя ему пальцемъ.—Ну, миленькій,
ну, дружокъ, не сердись, перестань, прибавила она, пе-
редразнивая Андреева.

Оба засмѣялись.

— Давно бы такъ! сказала въ свою очередь Катя, по-
виснувъ у него на шесть,—ну, пойдемъ гулять!..

И вскорѣ оба шли рука объ руку, весело огибая пу-
стынные заборы и переулки. Ночь была тихая и ясна.
Полный мѣсяцъ медленно плылъ по синему, звѣздному
небу, осеребряя дорогу, кровли и зданія.

VII.

СВЕТЪ И ТЕТЬ.

Дией пять последѣ знакомства съ Петровскимъ и Бори-
совымъ, Андреевъ возвращался часу въ третьемъ изъ
должности домой. Проходя по двору, онъ не взглянулъ
даже на окно Кати. Онъ казался какимъ-то озабоченнымъ
и разсъяннымъ. Очевидно было, что мысли его находи-
лись далеко отъ всего окружающего. Подымались по лѣст-
ницѣ, Андреевъ услышалъ за поворотомъ разговоръ, по-
среди которого то и дѣло повторялось его имя. Онъ не-
вольно остановился и сталъ прислушиваться.

— А кто его знаетъ, отецъ родной, здѣсь, кажись, нѣтъ
такого... повторялъ сиповатый женскій голосъ.

— 220 —

— Какъ, быть не можетъ, голубушка! торопливо перебилъ мягкіи ласковый голосъ, — быть не можетъ!.. Дворникъ сказалъ мнѣ, что на этой лѣстницѣ; вспомните: средняго росту, блѣдный, блокуруй, вы его вѣрно видѣли. — помилуйте, какъ не знать: чиновникъ Андреевъ!

— Чиновникъ! возразилъ съ увѣренностью споватый голосъ,— давно бы такъ сказали, отецъ родной, ступайте на самый верхъ, налѣво...

Дверь хлопнула и вслѣдъ затѣмъ послышалось нетерпѣливое шарканье чихъ-то подошь по верхнимъ ступенямъ лѣстницы. Андреевъ пустился вдогонку и прямо противъ двери своего комнаты столкнулся носъ съ носомъ съ Борисовымъ.

— А! голубчикъ, вскричалъ художникъ такъ же радостно, какъ бы встрѣтилъ родного брата послѣ трехлетней разлуки,—слава Богу, наконецъ-то я васъ поймалъ!. Хорошо, нечего сказать, пять дней и глазъ не кажетъ!. Ну, Андреевъ, чтобѣ было въ это время, если бъ вы только знали, голубчикъ, чтобѣ было!..

П не дожидался отвѣта, онъ тащилъ Андреева внизъ по лѣстницѣ. Напрасно этотъ увѣщевалъ Борисова войти въ комнату и отдохнуть, представляя ему его усталость и дальность предстоявшей дороги. Борисовъ ничего не хотѣлъ слышать; онъ ограничился только тѣмъ, что отнchalъ потѣ, капавшій съ лица, и тащилъ своего пріятеля вонъ изъ дому, приговаривая:

— Э! голубчикъ, какой тутъ отдыхъ! не до того теперь: скорѣй, скорѣй къ Петровскому!..

— Что же такое случилось? спросилъ Андреевъ, обнаруживая явное нетерпѣніе.

— Случилось то, что... да нѣть, нѣть, не поддѣнете... я сдержу обѣщаніе: не скажу ни слова... Узнаете... все узнаете въ свое время.

Тутъ Борисовъ поднялся на носки, глянулъ украдкою въ лицо Андреева, восторженно потрепалъ его по плечу и, взявъ его подъ-руку, снова потащилъ по улицѣ, крѣпко скажъ, однакожъ, на этотъ разъ губы, какъ бы боясь противъ воли проронить липшее слово. Такъ прошли они нѣ сколько времени.

— Ну, Андреевъ, какія новости! пачалъ неожиданно Борисовъ.

Андреевъ насторожилъ слухъ.

— 221 —

— Нѣтъ, вскричалъ тотъ,—ни за что на свѣтѣ! Выдержу до конца,—Петровскій останется доволенъ!

Молчаніе Андреева видимо подстрекало болтовню Борисова. Пройдя еще нѣсколько шаговъ, онъ отошелъ въ сторону, остановился, взглянулъ на товарища, потерпѣ руки и засмѣялся.

— Довольно, Борисовъ, сказалъ Андреевъ,—полно вамъ меня мучить, объясните мнѣ, что все это значитъ?

Борисовъ шагнулъ впередъ, быстро оглянулся на всѣ стороны и махнулъ отчалнно рукою.

— Эхъ, чортъ побери, не выдержалъ! воскликнулъ онъ.—Ну, ужъ теперь заодно, все равно...

Онъ поспѣшно пригнулся къ уху товарища и произнесъ скороговоркою:

— Всѣ профессора въ восторгѣ!.. Петровскіи показывалъ имъ ваши рисунки... Ну, дружокъ, ага?.. какова новость? прибавилъ онъ, взглянувъ въ лицо Андреева, покрывшееся внезапнымъ румянцемъ,—ну, что, весело теперь? а?.. Еще бы! еще бы! продолжалъ онъ, не дождавшись отвѣта.

И желая, въроятно, въ конецъ обрадовать пріятеля, онъ принялся передавать ему, отъ слова, все, что говорено было профессорами, не выключая ни замѣчаній, ни похвалъ, ни даже выражений лица, движений, интонацій, характеристики и физіономіи каждого профессора при этомъ случае. Разсказъ Борисова заключалъ въ себѣ такія подробности, такую точность, что когда Андреевъ очутился въ академіи и Петровскій передать ему свои четырехдпевныя похожденія, онъ не услышалъ уже ничего новаго.

— Послушайте, Андреевъ, заключилъ, накопецъ, Петровскій, обнаруживая нѣкоторое удивленіе,—въ продолженіе всего времени, какъ я говорилъ съ вами, я не скакалъ глазъ съ вашего лица: скажите, съ вами върно что-нибудь случилось непріятное... вы совсемъ не тотъ, что были пять дней тому назадъ... Что съ вами?

— Да, я самъ это замѣтилъ, говорилъ Борисовъ, обращаясь мгновенно къ Андрееву, который обнаруживалъ сильное волненіе,—я самъ это замѣтилъ; чего бы кажись лучше: все ему улыбается... За четыре дня онъ съ ума сходилъ при одной мысли объ академіи, теперь академія ему открыта, то-есть сдѣлайте только милость, потрудитесь войти, а онъ нахмурился, и какъ бы глядѣть на

— 222 —

академию не хочетъ... Онъ насть обманулъ. Петровскій, онъ просто не любить искусства.

— Въ самомъ дѣлѣ, Андреевъ, глядя на васъ въ эту минуту, и особенно при настоящихъ обстоятельствахъ, невольно согласишься съ Борисовымъ... Ну, полноте, сاعدитесь, разскажите, почему, вмѣсто того, чтобы радоваться вмѣстѣ съ нами, вы смотрите сентябремъ?

— Вотъ видите ли, господа, сказалъ Андреевъ,—въ эти четыре дня я много обдумалъ, много пересудилъ...

— Что-жъ изъ этого сѣдуетъ? нетерпѣливо перебилъ Борисовъ.

— Мы затѣваемъ страшное дѣло, отвѣчалъ Андреевъ не совсемъ твердымъ голосомъ.

— Отчего, что такое?.. спросилъ Петровскій.

— Оттого, что я не завишу отъ себя, не могу располагать собою и ни въ какомъ случае не долженъ бы оставлять службы... въ последній разъ я непростительно увекся...

— Какъ вамъ не стыдно! возразилъ Борисовъ, потрясая съ комpticкимъ достоинствомъ свою пушистую голову.—Что за слабость! Неужели какие-нибудь шестьсотъ или семьсотъ рублей жалованья заставляютъ васъ колебаться? Нѣтъ,—быть не можетъ!—Неужели у васъ не достанетъ силы и духу потерпѣть какие-нибудь дрянные четыре года, лишить себя на время этихъ дрянныхъ финтифлюшекъ, жилетишковъ и розовыхъ галстучковъ?.. Посмотрите, я постарѣе васъ, а вотъ видите... присовокупилъ Борисовъ, трепля съ какимъ-то азартомъ лацканы своего коричневаго, рыженькаго пальто.

— Нѣтъ, Борисовъ, вы ошибаетесь, перебилъ Андреевъ съ грустною улыбкою,— у меня хватило бы силы отказаться не только отъ розовыхъ галстуковъ, о которыхъ вы говорите, но даже и отъ самыхъ необходимыхъ вещей, если бъ на то пошло; да дѣло въ томъ, что часть изъ этихъ пятисотъ рублей жалованья (я получаю всего пятьсотъ), если не обеспечиваетъ мое семейство, такъ, по крайней мѣрѣ, служить ему залогомъ будущаго обезпеченья... Если я оставлю службу и брошусь въ академію, скажите пожалуйста, откуда буду я брать эти сто рублей, которые посылаю каждый годъ изъ своего жалованья домой и безъ которыхъ рѣшительно не могутъ обойтись мои родные?.. Кромѣ этого, отецъ и мать уѣждены, что въ жизни положительное одно только—служебное мѣсто.

— 223 —

Кто увѣритъ ихъ, не разрушивъ ихъ спокойствія, что, сдѣлавшись художникомъ, я обезпечу ихъ современемъ вдесятеро надежнѣе? Кому они повѣрятъ? Но это куда бы еще ни пошло,—положимъ, они бы повѣрили, успокоились и могли бы обойтись безъ моихъ ста рублей,— теперь другой вопросъ: въ эти четыре года, какъ я буду въ академіи, откуда я возьму денегъ, чтобы жить, съѣсть утромъ и вечеромъ кусокъ х.т.ѣба, имѣть пристанище, покупать полотно, карандаши и краски?.. Нѣтъ, господа, продолжалъ онъ голосомъ, въ которомъ слышны были слезы,—не лучше ли намъ оставить все это? Что-жъ дѣлать!.. Разумѣется, чтò говорить, горько думать, сознавая въ себѣ силы, что судьба твоя зависитъ отъ какихъ-нибудь тысячи рублей въ годъ, что есть на свѣтѣ Италія, Римъ, и что придется умереть въ какомъ-нибудь глухомъ уѣздномъ городкѣ, не видавъ ни Рима, ни Италіи.. Вы правы, Петровскій: въ эти четыре дня я много перемѣнился... повѣрите ли—я почти примнился съ своею долей...

— Нѣтъ, этому не бывать! закричалъ Борисовъ, отчаянно размахивая руками,—этому не бывать! Андреевъ! вы должны съ нынѣшняго же дня бросить всѣ пустые предразсудки; съ нами вамъ нечего церемониться;—я дѣлюсь пополамъ съ вами всѣмъ, что у меня есть!.. У Петровскаго семья, — онъ другое дѣло. Если вы не сопlasны,—буду имѣть честь объявить вамъ, что дѣлаю это не для васъ, а для искусства, во имя вашего таланта... Я, наконецъ, дѣлаю это изъ интереса: талантъ вашъ ручается мнѣ, что черезъ четыре года я возвращу всѣ свои убытки,—если только будутъ убытки!.. прибавилъ онъ торжественно, закинувъ руки назадъ и принимаясь расхаживать по мастерской.

— Борисовъ совершенно правъ, сказалъ съ живымъ участіемъ Петровскій,—падать духомъ и примириться, какъ вы говорите, съ вашей долей—рѣшительно не зачѣмъ. Вы можете оставить свою должность, не нанося вреда ни себѣ, ни семьѣ своей. Борисовъ передалъ вамъ свой планъ, я предлагаю съ своей стороны также свой: съ завтрашняго же дня вы подаете въ отставку и перебѣжаете къ намъ въ мастерскую. Мастерская намъ ничего не стоптъ и потому вы можете принять наше предложение безъ возраженій. Что-жъ касается до денегъ, которыя вы должны посылать роднымъ,—можете быть покойны. У

— 224 —

меня отбою нѣтъ отъ разныхъ чиновниковъ, которые про-
сять портретовъ женъ и дочей. Сдѣлать портретъ ка-
рандашомъ,—для васъ сущій вздоръ. Я вамъ передаю
свою практику. Ни я, ни Борисовъ не пострадаемъ отъ
этого. Я пишу программу,—какъ видите,—и мнѣ некогда;
у Борисова свои заказы. Вы, я увѣренъ, столько любите
искусство, что не увлечется деньгами и не сдѣлаете изъ
портретовъ чиновничьихъ женъ и дочерей своей спеціаль-
ности... У васъ, с leadовательно, явится не сто рублей, а
гораздо больше...

— Браво, Петровскій, браво!.. закричалъ Борисовъ, хло-
пая въ ладоши и подпрыгивая въ воздухѣ.—Браво! ну,
что, Андреевъ,—а? попался, голубчикъ!..

— И такъ, перебилъ Петровскій,—завтра утромъ вы
переѣзжаете къ намъ?

Молнія радости блеснула въ глазахъ Андреева; но онъ
вспомнилъ Катю и замялся.

— Нѣтъ, я не могу этого сдѣлать, произнесъ онъ, по-
тупляя голову и краснѣя до ушей.

— Фу, ты, пропасть! Это изъ рукъ вонъ! воскликнулъ
Борисовъ, махнувъ рукою.

— Что-жъ вамъ мѣшаетъ? спросилъ Петровскій.

— Я вамъ послѣ разскажу, отвѣчалъ Андреевъ,—но
только ради Бога не спрашивайте меня...

— Въ такомъ случаѣ, дайте мнѣ честное слово, что
исполните въ точности то, о чемъ попрошу васъ, произ-
несъ Петровскій,—тутъ нѣтъ рѣшительно ничего, чего бы
вы не могли исполнить.

Борисовъ насторожилъ уши.

— Даю вамъ честное слово! сказалъ Андреевъ, горячо
пожимая руку художника.

— Вы должны ходить въ академическую классы.

— Петровскій, — цѣлую тѣбѣ руки и ноги! вскричалъ
Борисовъ.—Да, вы должны ходить въ классы, заключилъ
онъ, грозно подобаяя къ Андрееву.

— Служба ваша отъ этого нимало не пострадаетъ,
продолжалъ Петровскій, — а между тѣмъ вы будете итти
впередъ и усовершенствуетесь въ рисункѣ: классы, какъ
вамъ извѣстно, отъ пяти до семи часовъ вечера.

— Нежели вы думаете, что я давно бы этого не сдѣ-
лалъ, если бъ только удалось мнѣ прежде попасть между
вами обоими, отвѣчалъ Андреевъ. — Меня брало всегда
раздумье,—я не довѣрялъ себѣ... До спехъ поръ я жилъ

— 225 —

въ Петербургъ, какъ въ лесу, — одинъ, и съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе падалъ духомъ.

— И такъ, дѣло кончено! торжественно произнесъ Борисовъ, негодованіе которого обратилось тотчасъ же въ нѣжность. — Вы наштъ! Петровскій! обними новаго тварища!..

— Ну, Андреевъ, когда же въ классы? весело спросилъ Петровскій.

— Какъ, когда?.. разумѣется завтра же!.. перебилъ Борисовъ. — У тромъ возьметъ облетъ, запишется въ конторѣ, отобѣдаемъ вмѣстѣ, а вечеромъ всѣ трое отправимся въ классы...

— Завтра невозможно... отвѣчалъ съ явною неловкостью Андреевъ.

— Какъ! Отчего?..

— У меня денегъ нѣтъ... то-есть покуда... а впрочемъ, черезъ восемь дней я получу жалованье... и... тогда...

— Но вѣдь вы получаете пятьсотъ рублей всего, произнесъ Петровскій. — Сто должны посылать домой, остается четыреста... Сколько же вамъ придется получить въ мѣсяцъ?..

— Тридцать три съ полтиной...

— Ну, хорошо; вы возьмете облетъ, — онъ стоитъ тридцать рублей, — на житье останется, слѣдовательно, въ будущій мѣсяцъ, всего три рубля!.. Вотъ прекрасно! А карамдаши, а бумага?.. сказалъ Борисовъ, горячась и не обращая вниманія на Петровскаго, который дѣлалъ ему знаки за головою Андреева. — Нѣтъ, я этого не допущу! Да, наконецъ, и невозможно; этакъ вы, пожалуй, никогда и не дождитесь академіи...

— Я возьму переписывать на домъ бумаги и сяду на ячменный кофе, отвѣчалъ Андреевъ, старалась упѣюшуться. — Есть теперь у меня славный случай: приѣхалъ одинъ помѣщикъ и ищетъ писца... Черезъ двѣ недѣли, много-много черезъ три, я буду въ классахъ...

Петровскій и Борисовъ перемигнулись и замолчали. На этомъ дѣло покончилось.

Андреевъ вернулся домой спокойнѣе и веселѣе. Мысль о помѣщикѣ, искавшемъ писца, такъ неожиданно и счастливо мелькнувшая въ головѣ его, не давала ему покоя. На другой же день онъ принялся отыскивать случая, чтобы осуществить по возможности счастливую импровизадію. Чай и сахаръ были немедленно запрятаны въ

Сочинения Д. В. Григоровича. Т. II.

15

— 226 —

самую глубину шкапа, къ совершенному отчаянию Кати,
которая не могла надивиться такому перевороту. Ихъ
замѣнилъ медъ изъ лавочки и ячменный кофе,— благо-
дѣтельный ячменный кофе, частый гость чердачковъ и
крошечныхъ конурокъ подъ кровлею, вѣрный другъ, спас-
шій въ свое время многихъ изъ насъ отъ голодной
смерти! Въ дѣлѣ Андреева, ячменный кофе оказался,
какъ и всегда, надежде всякихъ обѣщаній, увѣреній и
готовностей достать работу. Прошла недѣля,— и все-
таки не представлялось никакого случая для перепи-
сыванья; приѣзгій помѣщикъ рѣшительно не хотѣлъ осу-
ществиться на дѣлѣ и съ каждымъ днемъ затеривался
болѣе и болѣе въ какомъ-то туманѣ. Андресвъ не на
шутку начиналъ безпокониться. Отказаться отъ академи-
ческихъ классовъ и ждать, пока экономія, съ содѣйствіемъ
ячменнаго кофе, дасть ему сорокъ или пятьдесятъ руб-
лей,— казалось уже теперь Андрееву жестокою мѣрой.

Но безпокойство Андреева ровно еще ничего не значило
передъ безпокойствомъ и суетами Борисова. Нуженъ былъ
весь спокойный, здравый смыслъ Петровскаго, чтобы
охлаждать Борисова, который подобѣгалъ къ нему каждыя
цять минутъ съ новымъ планомъ или проектомъ, дія
освобожденія Андреева отъ переписыванья и ячменнаго
кофе.—„Ну, что помѣщикъ? Какъ идетъ переписыванье?..“
нетерпѣливо спрашивалъ Борисовъ каждый разъ, какъ
встрѣчался съ Андреевымъ. — „Пишу, пишу“, отвѣчалъ
тотъ, „да какъ-то медленно... Дѣло помѣщика тянется:
на мою долю достается всего по три листа въ день...“ —
„Эхъ, плохо, чортъ возьми, плохо... И что, право, за
охота этимъ чиновникамъ такъ долго тянуть производство
дѣла...“ отвѣчалъ обыкновенно Борисовъ, потряская своей
головой, при чемъ рѣденькіе и мягкіе его волосы стано-
вились торчмя и волновались, какъ сухая трава отъ вѣ-
тра.—„Нельзя ли какъ-нибудь этакъ... эхъ...“ заключалъ
художникъ.

Тутъ онъ щурился, искоса поглядывалъ на Андреева,
потомъ на Петровскаго и отходилъ въ сторону, свирѣпо
потириая руки.

Въ одно прекрасное утро Борисовъ, долго рывшись въ
своемъ улу, вынырнулъ наконецъ изъ-за картины Петров-
скаго, таща подъ мышкою огромный свертокъ. Празднич-
ный видъ сіялъ по всей его наружности. На немъ было
его рыженькое незмѣнное пальто; фуражка съ ободран-

— 227 —

нымъ козырькомъ покрывала голову. На шеѣ красовался, къ совершенному изумленію Петровскаго, красный фуляръ.

— Куда ты? спросилъ Петровскій, оглядывая его съ головы до ногъ.

— Въ этюдный классъ... пробормоталъ несвязно Борисовъ, стараясь отвернуться какъ можно скорѣе къ двери.

Сиустя два часа, Борисовъ вернулся въ мастерскую. Свертка уже не было въ рукахъ его. Онъ снялъ пальто и началъ вертѣться вокругъ Петровскаго, переминаясь съ ноги на ногу.

— Ты, Борисовъ, вѣрно что-нибудь да напроказилъ? спросилъ Петровскій, ставя на табуретъ палитру и кисти и устремляя на пріятеля черные глаза свои.

Вмѣсто отвѣта, Борисовъ вынулъ изъ кармана сорокъ рублей и разсказалъ ему какую-то плачевную, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, очень фантастическую и запутанную исторію о настойчивомъ покупателѣ, отъ которого нельзя будто бы было отдѣлаться, прибавивъ въ скобкахъ, что деньги могутъ пригодиться на билетъ Андрееву. На повѣрку, къ вечеру, оказалось, что онъ продалъ въ Перинной линіи Гостинаго двора, въ картинной лавкѣ, два залежавшіеся пейзажа собственнаго издѣлія.

Дня два послѣ этого въ мастерскую явился Андреевъ, рѣшившийся наконецъ возложить окончательно всѣ свои надежды на ячменный кофе, и потому не очень веселый. Борисовъ и Петровскій, какъ каждый летко сеѣѣ предстантъ, не долго оставили его въ такомъ расположеніи духа.

— Вотъ, скажалъ Петровскій, подавая ему академическій билетъ, — возьмите, Андреевъ; случай доставилъ мнѣ его отъ профессора... Онъ ничего не стоитъ... прибавилъ Петровскій, взглянувъ на Борисова, который рылся суетливо въ какихъ-то бумагахъ. — Карамдашей и бумаги покупать не зачѣмъ, — берите покуда у меня; вамъ, слѣдовательно, остается только сходить въ контору, объявить вашъ адресъ, — и дѣлу конецъ. Объдайте сегодня съ нами, чѣмъ Богъ послалъ, — а вечеромъ отправимся въ классы. Сегодня къ счастью дежурить въ классахъ профессоръ, который болѣе другихъ восхищался вашими рисунками, и вы смѣло можете надѣяться сѣсть прямо въ гипсосыя фигуры...

Предсказания Петровскаго сѣлись даже сверхъ ожидания. Вечеромъ, когда Андреевъ вошелъ въ классы, сопро-

15

228 —

вождаемый двумя пріятелями, ихъ тотчасъ же окружила
толпа любопытныхъ. Слухъ объ эскизахъ и рисункахъ
Андреева успѣлъ уже распространиться по академіи: ри-
совальные книги его, переходя отъ одного профессора къ
другому, перебывали въ рукахъ учениковъ, которые, въ
свою очередь, обѣгали съ ними всѣ мастерскія. Каждый
наперерывъ старался протиснуться впередъ, чтобы позна-
комиться съ Андреевымъ. Вахрушевъ, Сидоренко и Чпеб-
зовъ кричали громче всѣхъ; они первые подобѣжали къ
Андрееву, засыпали его восторженными похвалами и уже
трепали его по плечу, какъ старые друзья и пріятели.
Появленіе его производило рѣшительный эффектъ. Вскорѣ
оно распространилось по классамъ. Каждый хотѣлъ вы-
дѣть новое лицо; даже тѣ, которые не слыхали объ Ан-
дреевѣ, бросали карандаши и сиѣшили, подстрекаемые
всеобщимъ любопытствомъ, навстрѣчу новому товарищу,—
такъ что, когда Петровскій представилъ Андреева про-
фессору и тотъ повелѣ его въ гинсовый классъ,—огром-
ная толпа, прибывшая со всѣхъ концовъ, повалила за ними
шумною веренией. Борисовъ ликовалъ, торжествовалъ,
какъ будто его самого вѣнчали въ это время лаврами въ
Капитоліи.

Успѣхъ Андреева, казалось, выразилъ будущее его академическое поприще. Не прошло и трехъ мѣсяцевъ, какъ уже всѣ, начиная съ профессоровъ и кончая учениками, признали въ немъ единодушно талантъ, выходившій изъ ряду обыкновенныхъ. Въ продолженіе этого времени, Андреевъ подавалъ каждый мѣсячный экзаменъ, кромѣ ри- сунка, нѣсколько эскизовъ, которые сряду удостоились первыхъ нумеровъ. Это обстоятельство охладило нѣсколько къ Андрееву пріязненныхъ отношенія Вахрушева и Сидоренки. Хотя попрежнему они и продолжали трепать его дружески по плечу, обнаруживая передъ нимъ самое за- кадычное запанибратство, но тѣмъ не менѣе оставаясь промежъ своихъ, значительно пожимали плечами и дѣлали разныя заключенія о дружѣ Петровскаго съ Андреевымъ, относя успѣхи Андреева къ сотрудничеству Петровскаго. Но слухи эти не могли найти отголоска—какъ недоно- сокъ или у profitъ, они умирали тотчасъ же послѣ своего рожденія. Андреевъ, предупрежденный Петровскимъ и Борисовымъ, блистательно опровергалъ каждый вечеръ, въ виду всѣхъ, маленькія сплетни, пущеныя съ утра Сидоренкомъ и всѣми вообще Вахрушевыми.

— 229 —

Но сколько былъ счастливъ и доволенъ Андреевъ, своимъ положеніемъ въ академіи, столько же, казалось, не-пріятнаго готовилось ему каждый разъ, когда онъ возвращался домой. Катя какъ будто заключила тайное условіе мучить его и не давать ему покоя. Съ той минутѣ, какъ Андреевъ разсказалъ ей свои успѣхи, думая, наконецъ, возбудить въ ней, если не сочувствіе, то, по крайней мѣрѣ, терпимость къ его занятіямъ,—академія, искусство и всѣ художники безусловно сдѣлались окончательно смертельными ея врагами.

Первый пылъ любви давно уже угасъ въ ея сердцѣ: оставалась одна лишь привычка. Чувство это, заключающее въ себѣ столько прелести и поэзіи между людьми съ развитымъ сердцемъ, рѣдко бываетъ понятно такимъ женщинамъ, какова была Катя. Имъ доступна одна только страсть и вообще крайнія чувства. Страсть, если только западаетъ въ сердце такой женщины, охватываетъ ее всю, развиваетъ въ ней мгновенно тысячу тончайшихъ чувствъ. И инстинктовъ; она отдается вся съ полнымъ довѣріемъ. И любить, можетъ-быть, сильнѣе всякой другой. Но стонетъ только пройти порыву, и вся мелочность души и сердца, подавленная на время, выплываетъ снова наружу. Жизнь вдвоемъ, обратившаяся уже въ привычку, даетъ ей на каждомъ шагу поводъ къ безчисленному множеству маленькихъ ядовитыхъ сценъ; отсутствіе деликатности и тонкаго чувства заставляетъ ее пользоваться всемкимъ служаемъ, чтобы присвоивать себѣ разныя матеріальные права домашняго управленія, человѣкъ въ ея сердцѣ становится уже какою-то положительною собственностью, и жизни обращается въ безпрерывную тиранію. Вообще можно сказать, что взаимныя отношенія между мужчиной и женщиной дѣлаются ясными тогда только, когда страсть смѣнилась привычкою; привычка въ этомъ случае—пробный камень истинныхъ привязанностей, душевнаго сродства и симпатіи.

И такъ, Катя не переставала надобдать Андрееву. Ее досадно было видѣть, что между нейю и имъ помѣстилось какое-то третье существо,— академія,— которое привязывало его столько же, сколько она сама. Она принялась ревновать его къ Петровскому, карандашамъ и рисункамъ. Ненависть къ Борисову, съ которымъ случайно встрѣтилась она какъ-то разъ у Андреева, давала поводъ къ безчисленнымъ ссорамъ. Она осыпала Андреева упре-

- 230 -

ками. Каждый разъ, какъ онъ, засидѣвшись въ классахъ или у товарищей, приходилъ поздно домой, Катя находила особенное удовольствие дразнить его, разсказывая, какъ провела она день у знакомыхъ Левицкой. Святлыя минуты въ комнатѣ подъ кровлей становились рѣже и рѣже.

Маю-по-малу, Андреевъ сталъ замѣчать перемѣну въ Катѣ. Она вдругъ сдѣлалась задумчивѣе и покойнѣе. Спокойствіе это, при ея характерѣ, не предвѣщало ему ничего добраго. Въ последнее время, Андреевъ также далеко не былъ влюбленъ въ Катю, но при мысли объ измѣнѣ или о потерѣ Кати, сердце его невольно обливалось кровью, и чувства его какъ бы съ новою силою пробуждались къ дѣвушкѣ. Обращеніе Кати, переставшей надоѣдать ему, сдѣлавшейся равнодушною къ его занятіямъ, даже оставившей въ покой Борисова,— все давало ему чувствовать, сколько она къ нему охладѣла. Вскорѣ ко всѣмъ этимъ непріятностямъ присоединились еще и другія.

Крестный отецъ пронюхалъ какимъ-то образомъ связь „облагодѣтельствованнаго" имъ крестника съ академіею. Этого уже было довольно, чтобы вооружить его противъ молодого человѣка. Люди, сосредоточившіе въ продолженіе многихъ лѣтъ всю свою умственную и жизненную дѣятельность на столѣ, покрытомъ бумагами и чернильными пятнами, вообще смотрятъ всегда какъ-то недобровѣлательно на художниковъ. Артистъ въ ихъ понятіяхъ осуществляетъ тинъ праздности и тупеядетра. Въ продолженіе этихъ трехъ мѣсяцевъ. Андреевъ, спѣшившій окончить къ экзамену свои эскизы, не явился нѣ сколько дней сряду въ должность. По этому случаю, крестный отецъ, старавшійся прежде отдалять по возможности родственные отношенія между собой и крестникомъ, вдругъ, ни съ того ни съ сего, какъ будто муха какая его укалила, вооружился всѣми правами стараго друга отца Андреева и благодѣтеля его семенства.

Попавъ разъ на этого конька, онъ не нашелъ ничего лучшаго, какъ осипать его упирками въ необлагодарности, представляя ему общественное состояние обманутыхъ родителей, возложившихъ на единственнаго сына всѣ свои надежды. Иногда, нравоученія крестнаго отца, доходившія до трогательнаго наоса, когда онъ былъ не въ духѣ, перемѣняли тонъ и обращались въ язвительныя шучочки, когда ему было весело. И онъ трунилъ, трунилъ

— 231 —

до поту лица надъ крестникомъ передъ починенными,
которые, въ свою очередь, обрадовавшись случаю сдѣлать
угодное своему начальнику, трунили надъ товарищемъ
вперегонку,— кто лучше.

У всѣхъ женатыхъ людей, не имѣющихъ детей и до-
жившихъ уже до нѣвѣстнаго возраста, тѣ же почти на-
клюнности, что у старыхъ дѣвъ. Какъ ни черствѣеть
сердце тѣхъ и другихъ отъ недостатка живительнаго
чувства, однакожъ, въ ихъ груди все-таки остается что-то
похожее на высохшій стручокъ. Въ этомъ стручнѣ шеве-
лятся обыкновенно два чувства: любовь къ болонкамъ и
моськамъ и танная, досадливая ненависть ко всему, что
молодо и порывается къ жизни. Моська крестнаго отца
Андреева была его собственная жена, къ кому же было
обратить другое чувство, какъ не къ родному, облатѣв-
тельствованному крестнику, въ глазахъ которого свѣти-
лось столько огня и одушевленія?..

Все это способствовало, однакожъ, тому, что Андреевъ,
раздосадованный въ домашней своей жизни, съ большею
еще страстью привязался къ академіи и искусству. Онъ
рѣшился сбросить съ себя, разъ навсегда, всѣ ребяческія,
юношескія побужденія и укрѣпиться волею и разсудкомъ
возмужалаго человѣка, попитающего здраво, ясно свое
положеніе. Принявъ такое намѣреніе, онъ рѣшился молча
сносить капризы и выходки Кати, точно такъ же, какъ
поучительныя наставленія крестнаго отца; далъ себѣ
клятву являлись въ должность исправнѣе всякаго дру-
гого, остальное время посвящать любимому искусству, ра-
ботать и трудиться, а будущее—предоставить волгъ Про-
видѣнія... Такъ прошло нѣсколько времени, единствен-
наго, можетъ-быть, счастливаго времени въ жизни Ан-
дреева, пока, наконецъ, одинъ случай не поколебалъ въ
основаніи благородную его рѣшимость.

Онъ сидѣлъ однажды вечеромъ въ классѣ. Мѣсячный
экзаменъ только что кончился; работающихъ было очень
мало. На темныхъ ступеняхъ, расположенныхъ амфите-
атромъ съ середины залили почти до потолка, мелькало
вразбросъ какихъ-нибудь двадцать головъ, наклоненныхъ
на папки, куда устремился яркій свѣтъ лампъ, прикры-
тыхъ жестяными колпаками. Въ классѣ царствовала ти-
шина не совсемъ обыденная. И� рѣдка лишь скрипъ ка-
рандаша или шелестъ бумаги прерывался тихимъ гово-
ромъ или отрывчатымъ восклицаніем.

232 —

Андреевъ сидѣлъ на самой верхней ступени, прямо
противъ группы двухъ натурщиковъ, освѣщенной сверху
и ярко блистающей на темно-красной стѣнѣ, составляв-
шей фасадъ амфитеатра. Онъ усердно чертилъ на бумагѣ
и, казалось, весь преданъ былъ своей работѣ. Внезапно
рука его остановилась: онъ отодвинулся нетерпѣливо напку
и нагнулся черезъ перила. Окинувъ быстрымъ взглядомъ
амфитеатръ, глаза его остановились на Вахрушевѣ и еще
какомъ-то художникъ съ длинными волосами, лежавшими
какъ шенки на воротникѣ и плечахъ бузы. Оба они си-
джали отъ него наискось и говорили виолося. Андреевъ
затанѣлъ дыханіе и сталъ вслушиваться.

— Можетъ ли быть? говорилъ длинноволосый художникъ.

— Ей-Богу!.. отвѣчалъ Вахрушевъ.

— Когда же это было?

— Двѣ недѣли тому назадъ.

— Какъ же ты съ нею познакомился?

— Видишь ли ты: у меня есть одинъ пріятель,—золо-
торомышленникъ. недавно пріѣхавшій изъ Сибири,—
бочка золота! отвѣчалъ „Вандикъ“, самодовольно покру-
чивая усы,—онъ рекомендовалъ меня одной дамѣ, то-есть
дамѣ, гм! понимаешь... м-ме Левицкой, и просилъ напи-
сать съ нея портретъ (сущая, братъ, Клеопатра: я тамъ
познакомился съ нею... Я тебе говорю, прелесть чтò за
дѣвочка! Глаза черные-черные... какъ владимірская вишня,
такъ вотъ и прыщутъ страстью! кипятокъ! Сухенькая,
нервная (ты знаешь, я люблю такихъ), зовутъ ее Катя...
Екатерина Андреєва; то-есть, я тебя говорю,—восхити-
тельная дѣвочка... Капія формы, капія ножки,—объяденье!
Я съ нея непремѣнно напину ваханку!..

— Ну, братъ, погоди еще, перебилъ волосатый художникъ,—скоро больно хочешь...

— Вотъ славно! произнесъ Вахрушевъ,— давай пари!..
чего тутъ скоро.—не далѣе, какъ вчера вечеромъ, я про-
водилъ ее до дому...

— Гдѣ же она живетъ?

Чертовски, братъ, далеко,—на Новыхъ мѣстахъ!..

Андреевъ не послушалъ Вахрушева и выбѣжалъ изъ
академіи. Какое дѣйствіе произвелъ на него разговор.
двухъ художниковъ,—предоставляю судить тѣмъ, кто ко-
гда-нибудь любилъ съ истинною страстью. Чья взаимназ
побовь проходила ровно и ностепенно, тотъ не можетъ

— 233 —

себѣ представить, какъ страшно потрясаетъ въезанный, неожианныый ударъ. Часто, до такой минуты живешь въ невѣткѣнны счастливомъ и самъ не знаешь, да и не забо- тинься знать, любишь ли еще или нѣтъ. Кажется даже иной разъ, какъ будто пересталъ вовсе любить. А между тѣмъ, когда настигнетъ одинъ изъ тѣхъ неожиданныхъ случаевъ, о которыхъ здѣсь идетъ рѣчь, ясно, въ первыхъ рѣс. можетъ статься, заглянешь къ себѣ въ сердце,— ноймешь, подобно Андрееву, какъ много еще было въ немъ любви и привязанности къ любимой женщинѣ.

По мѣрѣ того, однакожъ, какъ Андреевъ приближался къ дому, люба и ревность, раздиравшія на части его сердце, постененно смѣнялись нѣмымъ отчаяніемъ. Онъ чувствовалъ, какъ силы покидали его; несмотря на всѣ усилия сохранить хоть по крайней мѣрѣ наружное спо- копѣствіе,—онъ измѣнялъ себѣ на каждомъ шагу; часто, не успѣвъ обойти прохожаго, онъ долженъ былъ повер- нуться къ нему спиною, чтобы утереть украдкою стезу. Поднявшись къ себѣ на лѣстницу, Андреевъ остановился въ нерѣшћиности противъ двери. Катя могла быть въ его комнатѣ... При этой мысли, сердце его застучало сильнѣе прежняго.

Наконецъ, онъ отворилъ дверь и прямо очутился про- тивъ Кати, которая расхаживала взадъ и впередъ по ком- натѣ, напѣвая какую-то веселую пѣсню. Андреевъ оста- новился и не могъ произнести ни слова; ноги его тряс- лись какъ въ лихорадкѣ; онъ чувствовалъ, что побѣд- нѣлъ какъ полотно. Катя едва взглянула на него, подо- шла къ окну и притворно засмѣялась. Андреевъ не въ силахъ былъ дотѣе владѣть собою; онъ бросился къ ней, судорожно схватилъ ее за руку и произнесъ дрожащимъ отъ обѣшенства голосомъ:

— Гдѣ ты была вчера?..

— Вы съ ума сошли! вскричала Катя, вырвавъ руки.— Что вамъ отъ меня надо? чего вы хотите?.. Я пришла сюда за работою, которую оставила вчера, а вовсе не къ вамъ...

Задыхаясь отъ обѣшенства, Андреевъ снова подобѣжалъ къ ней, но въ эту самую минуту кто-то сильно застучаłъ въ дверь.

— Опять ваши проклятые художники!.. съ досадою прошептала Катя, видимо очень довольная, потому что не на шутку начинала пугаться Андреева.—Вы меня ни-

— 234 —

 сколько ни жалѣете, заключила она, притворно-обjen-
нымъ тономъ,—хотите, чтобъ всѣ срамили меня...

Стукъ въ дверяхъ прервалъ ее, она бросилась за
ширмы. Андреевъ не успѣлъ подойти къ двери, какъ
она отворилась настежь и въ комнату вошелъ его крест-
ный отецъ.

Это былъ человекъ апоплексическаго свойства, наглаго
вида, грязный, толстый, съ лысиной и серыгами въ ушахъ.
Онъ медленно снялъ шляпу, оглянулъ комнату, отдулся
и, обративъ къ Андрееву багровое лицо свое, покрытое
красными и синими жилками, произнесъ хрипливо:

— А я, батюшка, пришелъ, уфъ! уфъ! — пришелъ объ-
ясниться съ тобою.

Тутъ только Андреевъ пристально посмотрѣлъ на тол-
стяка и замѣтилъ, что онъ былъ краснѣе обыкновеннаго.

— Что вамъ угодно?.. спросилъ смущеннымъ голосомъ
Андреевъ, бросая робкій взглядъ на ширмы.

— Какъ, что угодно! я думаю, самъ знаешь, спраши-
вать кажется нечего...

Андреевъ хотелъ подать ему кресло, стоявшее спиною
къ ширмамъ, но глаза его упали прямо на шляпу Кати
забытую на днѣ креселѣ, и онъ поспѣшилъ подать стулѣ.

— Не въ этомъ дѣло, любезный, сказалъ крестный
отецъ, отталкивая стулъ,—я получилъ письмо отъ твоего
отца... Скажи, пожалуйста, батюшка, ты не на шутку
вбилъ себѣ въ голову, что ты художникъ и можешь ша-
ламберничать?.. продолжалъ крестный отецъ, закидывая
толстыя руки за жирную спину. —Да покажи мнѣ, нако-
нецъ, прибавилъ онъ съ возрастающимъ азартомъ,— по-
кажи мнѣ этихъ мерзавцевъ, которые подобваютъ тебя
заниматься всякимъ вздоромъ и бросать дѣло... покажи
мнѣ ихъ!..

— Прошу васъ никого не упрекать, отвѣчалъ отрыви-
сто Андреевъ,—меня никто ни къ чему не подбиваетъ...
Если я дѣлаю что-нибудь, такъ самъ отъ себя, по соб-
ственному произволу...

— Что? вскричалъ апоплексическій господинъ, багро-
вѣя какъ клюква,—что-о-о?.. ахъ, ты, мальчишка! Взду-
малъ еще учить меня!.. Я тебя благодеѣтельствовалъ, дать
тебѣ кусокъ хлѣба, а ты еще грубоянить вздумалъ... Да
знаешь ли, что твой отецъ Христомъ — Богомъ просить
меня о твоемъ опредѣленіи; а ты, вмѣсто того, чтобы
благодарить, да чувствовать, чтò для тебя сдѣлали, свя-

— 235 —

зался съ какими-то мерзавцами, да только баклуши бьешь!.. Тебѣ вѣрно ни по чемъ, что у семьи врядъ ли есть кусокъ хлѣба... Ты шаламберничать хочешь... То-то, я разспрашивалъ у дворника: и красотки разныя повадились ходить къ себѣ,—денегъ, знать, у тебя много... э! э! да вона, вона... произнесъ онъ съ какимъ-то радостнымъ азартомъ, указывая на шляну,—одна мерзавка и то здѣсь... Что пританлась, голубушка,—выходи! прибавилъ онъ, дѣлая шагъ къ ширмамъ.

— Не подходите!.. закричалъ Андреевъ, отутаненный бѣшенствомъ.

— Какъ! ахъ, ты, негодяй! крикнулъ было толстякъ, но взглянулъ на бѣдное, дрожащее лицо Андреева и незольно отступилъ къ двери.

— Ахъ, ты, разбойникъ! разбойникъ! продолжалъ толстякъ, взявшись за ручку замка и отступая въ сѣни.— Погоди жъ, голубчикъ, я себѣ это припомню!..

Андреевъ захлопнулъ дверь и какъ сумасшедшій бросился за ширмы. Но Катя уже предупредила его. Она стояла посреди комнаты и торопливо надвѣвала платокъ. Щеки ея горѣли, глаза сверкали неподвѣльною злобой. Движеніе руки ея, завязывавшей бантъ шляпки, казалось, довершило отчаяніе Андреева. Рыданіе вырвалось изъ груди его; онъ бросился къ дѣвушкѣ, но та какъ кошка вывернулась изъ рукъ его и подбѣхала къ двери.

— Катя! крикнулъ Андреевъ, — выслушай меня, ради Бога... хоть одно слово...

— Что мнѣ ваши слова! произнесла она, дѣлая нетерпѣливое движение головою.— Пожалуйста не притворяйтесь такимъ отчаяннымъ,—я знаю, вамъ все равно... Надвѣсь, однако, все теперь между нами кончено. Здѣсь всякий будетъ приходить оскорблять меня... а я должна молчать... Слышите ли,—все кончено между нами... ноги моей не будетъ у васъ послѣ этого!..

— Катя! Катя! закричалъ Андреевъ, протягивая къ ней руки.

— Ничего не хочу, ничего! ничего!.. отвѣчала она, отворачиваясь.—Мнѣ уже давно надоѣла такая жизнь, продолжала она, взявшись за ручку двери,—ступайте къ художникамъ,—я сама теперь, слава Богу, кое-что понимаю, вижу, какъ вы мною пренебрегаете... ну, да что объ этомъ,—прощайте!.. прощайте,—будьте счастливы!.. заключила она, выходя на лѣстницу и хлопнувъ дверью.

— 236 —

Андреевъ опустить голову, закрылъ лицо руками и, рывая, бросился на диванъ.

VIII.
Сестра.

На другой день Андреевъ не пошелъ въ должность. Утро цѣлое просилъ онъ за письмомъ Катѣ. Вечеромъ того же дня Варвара Гавриловна возвратила ему письмо: оно было не распечатано. Такъ повторилось нѣсколко дней сряду, пока, наконецъ, Варвара Гавриловна не объявила Андрееву, что Кати уѣхала гостить къ Левицкой. Черезъ не'dю, Андрееву не зачѣмъ уже было ходить въ должность. Ему отказали отъ мѣста. Раздумывать было нечего. Андреевъ отправился следомъ въ академію и разсказалъ Петровскому обо всемъ случившемся. Разсказалъ произвѣлъ два последствія: Петровскій настоятельно потареоовалъ, чтобы Андреевъ перехѣгалъ немедленно къ нему: Борисовъ бросился къ Андрееву на шею и чуть не задушить его отъ радости.

Тяжелая тоска невольно овладѣла сердцемъ Андреева, когда вынесли постепенно, одну за одной, мебель, и онъ остался одинъ посреди опустѣлой комнаты, въ которой провелъ три года своей юности. Человѣку, глубоко чувствующему, никогда не бываетъ легко разстаться съ привычнымъ жилищемъ; кажется, какъ будто покидаешь что-то родное и близкое сердцу. Легче сродниться съ законѣлыми четырьмя стѣнами, чѣмъ съ великолѣпными чертогами или природой. Тутъ разсѣивается всякое чувство,— тамъ все сосредоточивается между этими четырьмя стѣнами, свидѣтельницами самыхъ сокровенныхъ тайнъ нашей частной, задушевной жизни и часто единственными друзьями нашими...

Еще грустный стало Андрееву, еще неотвязчивый заныло его сердце, когда, очутившись на дворѣ, онъ взглянулъ въ последній разъ на окно Кати. Уголъ занавѣски уже не приподнялся, какъ прежде. Занавѣску даже вовсе сняли. На подоконникъ, вмѣсто двухъ горшковъ бальзамина и герани, подымалась цѣлая груда тряпья и домашней рухляди. По давленный тоскою, онъ покинулъ дворъ и, взваливъ на плачи свой узелокъ, медленнымъ шагомъ направился на Васильевскій островъ.

Несмотря на всѣ старанія Петровскаго и Борисова, впе-

— 237 —

чыгълнія, испытанныя Андреевымъ, такъ глубоко потрясли его душу, что онъ не молъ скоро забыть ихъ. Мало-помали, однакожъ, усиленная работа и успѣхи, которые день-ото-дня обращали на себя всеобщее вниманіе, разстяли Андреева. Этому также способствовалъ бистатимальный переходъ его изъ гипсоваго класса въ „натурный“. Переходъ этотъ составляетъ чуть ли не главную эпоху въ жизни художника. Тутъ уже карандашъ смѣняется кистью, бумага—полотномъ, раскрывается обольстительный міръ цвѣтовъ и красокъ,— и природа—гordая, недоступная красавица для робкаго и незрѣлаго художника,— тронутая, наконецъ, настойчивымъ, упорнымъ преслѣдованіемъ, пропягиваетъ ему въ первый разъ свою руку.

Андреевъ принялся за работу со всему страстью и умеленіемъ, понятнымъ только истинному художнику,— художнику по призванію. Петровскій, получившій первую золотую медаль, поставившій на выставку программу, возбудившую всеобщее восхищеніе, не пропускалъ ни одного натурнаго класса; признанный всѣми за даровитѣшаго художника академіи между молодежью, удостоившійся быть отправеннымъ на казенный счетъ въ Италію,— Петровскій не отрывался ни на минуту отъ работы, спалъ пять часовъ въ сутки, просиживалъ цѣлые дни въ академической библиотекѣ, перелистывая художественные книги и эстампы... Примѣръ такой любви къ искусству увлекалъ еще сильнѣе Андреева. Портреты съ чиновничьихъ женъ и дочекъ отрывали его иногда отъ занятій, но онъ не пенялъ на это. Согласно желаніямъ папенекъ и маменекъ, онъ сглаживалъ ловкою рукою грубыя черты нѣжно-любимыхъ чадъ, обращалъ тупые или немнoseрдно заостренные носы въ римскіе и греческіе, не щадилъ румянъ на зелено-желтоватыя щеки, и былъ счастливъ Богъ знаетъ какъ, когда отправилъ домой первые сто рублейъ, заработанные карандашомъ и кистью.

Кромѣ этихъ денегъ, Андрееву покуда не нужно было другихъ. Петровскій открылъ ему безграничный кредитъ въ красочной лавкѣ: краски, кисти, полотно доставлялись ему въ изобилие,—работай только! И Андреевъ работалъ и работалъ, во сколько хватало силъ. Къ концу года, онъ сталъ на первомъ планѣ. Годичный экзаменъ привлекался, и вся академія, упираясь на слова профессоровъ, единодушно утверждала, что первая серебряная медаль за рисунокъ достанется Андрееву. Борисовъ, при-

— 238 —

бѣжавшій внопыхахъ какъ-то утромъ, первый сообщилъ ему эти слухи.

— Да это еще не все! заключилъ художникъ, подпрыгивая передъ Андреевымъ,—есть у меня еще одна штука, которая тоже не будетъ тебя менѣе пріятна; ну, какъ ты думаешь, что бы это такое было?.. угадай!..

Ни, спрятавъ руки за спину, Борисовъ привнялся отступать отъ Андреева, не отрывая отъ него узенькихъ, смѣющихся глазъ своихъ.

— Ей-Богу не знаю! отвѣчалъ Андреевъ.

Но въ эту минуту, Петровскій, подкравшись къ Борисову, дернулъ его за руку. На полъ упало письмо.

— Письмо отъ сестры? закричалъ Борисовъ, подавая его Андрееву,— я узналъ его по почерку.

Андреевъ схватилъ письмо, прочелъ надпись на конвертѣ, радостно сломалъ печать и принялся читать.

Оба товарища подсѣли къ нему и, устремивъ на него нетерпѣливые взгляды, казалось, хотѣли узнать заранѣе, что говорило письмо. Послѣ разсказовъ Андреева о своемъ дѣтствѣ, дополненныхъ Петровскому и Борисову во время житья вмѣстѣ,—оба художника принимали каждую вѣсть о сестрѣ его съ живѣйшимъ участіемъ. Но радостно-нетерпѣливое выраженіе на ихъ лицахъ, понемногу, смѣнилось тревожнымъ и безпокойнымъ. Лицо Андреева вновь запно омрачилось. Онъ повернулъ дрожащую рукою страшицу и опустилъ голову.

— Что она пишетъ? спросили въ одно время художники.

— Прочтите! отвѣчалъ Андреевъ, подавая письмо Петровскому и обращая на двухъ товарищей бѣдное лицо свое, исполосанное слезами.

Петровскій прочелъ следующее:

„Добрый брать и другъ! ты не перестаешь увѣрять меня, что перемѣнился! Въ каждомъ письмѣ твоемъ я встрѣчаю следующую фразу: „Съ каждымъ днемъ чувствую, какъ отрезвляюсь отъ всѣхъ ребяческихъ помысловъ и мечтаній; ты не узнаешь меня, сестра,— я уже смотрю на жизнь положительно, какъ подобаетъ человѣку въ мои лѣта и особенно въ моемъ положеніи“... Никогда, быть-можетъ, не представится тебя случаи доказать свое благоразуміе, какъ теперь. Покажи же мнѣ на дѣлѣ, что ты не ребенокъ и, мнѣ кажется, я буду тогда любить тебя еще сильнѣе,— если это только возможно. Слушай: нась всѣхъ постигло... большое несчастіе... Страшно скаж

-- 239 --

зать, что случилось: отецъ нашъ по какому-то важному дѣлу лишился своего мѣста!.. Никто еще не знаетъ, чѣмъ дѣло это можетъ для него кончиться. Всѣ мы въ горѣ. Отецъ не вынесъ удара: онъ слѣтъ въ постель, и, если вѣрить нашему лѣкарю,— очень опасенъ. Не стану утѣшать тебя,—это ни къ чему не ведетъ. Прочитавъ письмо до конца, ты увидишь, что много отчаиваться еще не зачѣмъ. Впереди не такъ туманно, какъ можно ожидать. Собери все твое вниманіе и слушай. Ты понимаешь, что мы не можемъ оставаться въ настоящемъ положеніи. У отца, какъ тебя извѣстно, нѣтъ никакого состоянія, комрѣ нашего полуобвалившагося домика. Мы жили однимъ его жалованьемъ. Много, много, если мѣсяцъ еще можемъ прожить безъ посторонней помощи. Твои сто рублейъ то же теперь, что капля въ морѣ, и значать развѣ что-нибудь для одной меня, да и то въ другомъ смыслѣ: каждый рубль твой—цѣлое сокровище для меня; мнѣ жаль тратить эти деньги, какъ будто онъ присылаются на память; но мать, отецъ и сестра иначе смотрятъ. Имъ нужны средства, положительныя средства... Теперь скажу тебя, что я придумала. Напередъ прошу: не создавай себѣ, по обыкновенію, тысячу воображаемыхъ страстей и несчастій: не принписывай этому дѣлу самопожертвованіе съ моей стороны, не возмущай себя Бога ради тѣмъ, что все это вынуждено, что я рѣшаюсь на это съ отчаяньемъ въ сердцѣ и т. д.,—будь разсудителенъ, обдумай хорошенько,—словомъ, докажи, что ты не рѣшенокъ, пора être кажется!.. Вотъ въ чемъ дѣло: ты знаешь, что еще четыре года тому назадъ, Пванъ Петровичъ Куницынъ (помнишь, тотъ самый, у которого три дома,—одинъ еще такой хорошенькіи, на самомъ берегу рѣки) просилъ руки моей. Тогда я рѣбячилась и не хотѣла итти за него, несмотря, что тяжело было мнѣ жить въ собственномъ домѣ. Не думай, однакожъ, чтобы и тогда былъ онъ мнѣ очень не по сердцу, но въ то время я была еще слишкомъ молода и довольно было пятидесятى лѣтъ Куницына, чтобы я отъ него отказалась. Теперь я сужу иначе. Къ тому же я разузнала кое-что о немъ:—онъ человѣкъ добрый. Говорятъ, будто онъ скупъ,— но что мнѣ до этого! я не мотовка, не прихотлива,—ты это знаешь. Главное въ томъ, что Иванъ Петровичъ обещаетъ пристроить все наше семейство въ случаѣ, если я буду его женою. Я съ радостію отдаю ему свою руку. Надо же когда-нибудь этимъ кон-

240 —

чить. Можешь судить по сестрамъ, чтò значить остаться
въ дѣвушкахъ. Обстоятельства наши, какъ видишь, не
такъ еще плохи. Я даже падѣюсь избавить тебя отъ этихъ
несчастныхъ ста рублей, которые тебя такъ нужны въ
Четербургъ. Да, я счастлива, дружокъ, когда думаю, что
разсяла странную тучу, которая чуть было не разрази-
лась грозою падѣ бѣдною твою головкой. Въ первую
минуту нашего несчастія думали вы требовать тебя сюда
и даже начали было довольно успешно хлопотать о твоемъ
опредѣленіи на какое-то вакантное мѣсто,—чуть ли даже
не въ здѣшнемъ почтамѣ,—какъ тебя это нравится! Но
одного моего слова довольно было, чтобы разрушить такой
блистательный планъ. Нужно тебя сказать, что съ той
минуты, какъ я дала объщаніе Ивану Петровичу, вся
семья смотритъ на меня другими глазами... Крестный
отецъ не писалъ еще ни слова о твоей отставкѣ; ты
представить себѣ не можешь, съ какимъ страхомъ смо-
трѣла я на каждое письмо, получаемое отцомъ. Вотъ,
вотъ, думаю, пришло роковое известіе... Но теперь, го-
ворю тебя, я уже ничего не боюсь! Пусть пишетъ крест-
ный отецъ свои жалобы, я защищу тебя, и мнѣ повѣрятъ.
Если бъ не грѣхъ было оторвать тебя, на время, отъ моль-
берта, я непремѣнно потребовала бы, чтобъ ты явился на
мою свадьбу. Но, Христосъ съ тобой, работай! Я такъ
рада, что теперь, авось, ничто уже не помѣшаетъ тебя.
Ты представить себѣ не можешь, какъ восторженно бьется
мое сердце, я представляю тебя сидящимъ въ мастер-
ской за картиной. Мне кажется, я тогда въ линѣ счаст-
лива. (Пожми крѣпко-крѣпко отъ меня рукъ (летовскому
и Борисову; если объ у меня было послѣ тебя еще два
брата, я не любила бы ихъ боľѣе). И такъ, видишь, дру-
жокъ, что обстоятельства не такъ дурны, какъ можно
было ожидать. Не будь Ивана Петровича, и Богъ вѣсть,
чѣмъ бы все это кончилось, особенно для тебя. Ты былъ
бы истинно несчастливъ, тогда какъ я... э! да чтò гово-
рить обо мнѣ!.. Подумай только, какая разница между
тѣмъ, чтò сдѣлалъ бы ты, приѣхавъ сюда, и тѣмъ, чтò я
теперь дѣлаю. Съ твоей стороны было бы самопожертвов-
аніе съ горькимъ сознаніемъ върной погибели; передъ
тобою блестящая будущность, слава, деньги, а я-то суди
самъ: бѣдная дѣвушка, вся будущность которой должна
заключаться въ жалкомъ, тѣсномъ кругу, посреди такихъ
же, какъ я, бѣдныхъ родителей, слышать охи и жалобы

— 241 —

матери, въчное ворчанье не очень любезныхъ сестрицъ... Скажи самъ, не завиднѣе ли будетъ предстоящая доля и не долежна ли я ей радоваться! Не жалѣй же меня попустому, не приходи въ отчаяніе. Работай, работай! не надай духомъ, не унывай! вотъ о чемъ просить тебя твоя сестра. Во всемъ этомъ одно только горе: когда-то приведется намъ свидѣться?.. Прощай, братъ и другъ, прощай! Пиши мнѣ скорѣе; ты сталъ что-то лѣниться. Не трать цѣлаго часа на письмо, я не требую такой жертвы. Возьми просто листъ бумаги (только пож�ище) и каждый день приписывай мнѣ по нѣскольку строчекъ, да пиши подробнѣе о самомъ себѣ, чтобѣ лаешь, какъ живешь; о Петербургѣ и центербургскихъ новостяхъ я знать не хочу. Совѣтую тебе также написать отку, это порадуетъ больного. Не говори ему только ни слова объ академіи; предоставь это мнѣ,—я обдѣлаю лучше дѣю. Объясненія живымъ голосомъ, съ-глазу-на-глазъ, убѣддають лучше всякаго письма. Прощай еще разъ! Дай тебя обнять крѣпко, крѣпко... ну, теперь хорошо, поцѣлуй меня еще разъ. Твоя сестра и другъ.

„Р. С. У меня еще просьба: пришли мнѣ свой портретъ. Не прошу теперь,—теперь, я знаю, ты занить,—но когда кончится экзаменъ. Попроси объ этомъ кого-нибудь изъ товарищей. Портретъ, который ты нарисовалъ съ себя когда-то съ зеркала, вовсе меня не удовлетворяетъ, хотя гляжу на него по сто разъ въ день. Прошу тѣмъ настойчивѣе, что въ эти четыре года, самъ ты говоришь, много перемѣнился, особенно нравственно"...

Чтеніе письма произвело три различныя дѣйствія на трехъ художниковъ. Андреевъ, блѣдный, разстроенный, ходилъ взадъ и впередъ по мастерской, обнаруживая всѣ признаки глубокаго отчаянія. Борисовъ сидѣлъ на прежнемъ своемъ мѣстѣ и не переставалъ какъ-то неловко щуриться, какъ будто смотрѣлъ на солнце. Петровскій стоялъ съ письмомъ въ рукахъ, поднявъ кверху кудрявую свою голову; восторгъ сіялъ въ его черныхъ глазахъ и рѣзкія черты блѣднаго лица его отражали воодушевленіе.

— Ну, что вы на это скажете? воскликнулъ Андреевъ, отчаянно всплеснувъ руками.

— Скажу, что такихъ жепщинъ, такихъ благородныхъ созданій, какъ сестра твоя, не много на свѣть! восторженно отвѣчалъ Петровскій.

Сочиненіл Д. В. Григоровича. Т. Н.

16

— 242 —

— Какая женщина, это... это ангел, ангель, а не женщина! закричал Борисовъ, вскакивая съ мѣста и по-трясяя въ воздухъ руками.—Послушай, Андреевъ... на бу-дущіи годъ тебя вѣрно зададутъ программу, ты ее кон-чишь, повѣшь домой и возьмешь меня съ собою... я хочу видѣть твою сестру!..

— Скажу, комрѣ того, продолжалъ Петровскій,—что она въ тысячу разъ умнѣе и благоразумнѣе тебя! Полно ломать руки и приходить въ отчаяніе, ты долженъ во всемъ ея слушаться...

— Какъ! и ты можешь думать, что я приму такую жертву съ ея стороны?..

— Ты можешь судить по тону ел письма, что она со-всѣмъ не такъ несчастлива... Наконецъ, она довольно ясно, кажется, говоритъ тебя, что жертвы нѣтъ ровно никакой...

— И ты вѣришь этому! вскричалъ Андреевъ. — Да знаешь ли, что этотъ господинъ Кунцынъ пегодай, мер-завецъ первой руки, накравшій себѣ состояніе самыми подлыми поступками. И она... она, сестра моя, умная, воспитанная, съ возвышенною душою, будетъ его женой... и все это ради меня и спасенія моего семейства. — воз-можное ли это дѣло!.. Меня въ отчалніе приводить только то, что я могу опознать...

— Что жъ ты хочешь дѣлать? спросили оба художника.

— Разумѣется, Тѣлу туда... Кто знаетъ еще, чтò ожидаетъ меня здѣсь...

— Какъ, что ты? вскричали въ одинъ голосъ Петров-скій и Борисовъ,—умься, тебя ли не надѣяться на себя. слава Богу!.. Укажи намъ человѣка во всей ака-еміи, который бы такъ блистательно подвигался впередъ? Не забудь, Андреевъ, что много-много, если осталось еще потерпѣть три года, и тогда твое семенство не будетъ знать, какъ благодарить тебя...

— Да и въ эти три года сестра моя, вышедъ замужъ за мерзавца и петоляна, успѣетъ, можетъ статьться, зачах-нуть съ горя!..

Петровскій и Борисовъ принялись снова увѣщевать Андреева, призывал на помощь всю свою дружбу; — все было напрасно. Андреевъ ничего не слушалъ; онъ оро-спѣлъ кисти и сталъ готовиться въ дорогу. Но, къ счастію, за несколько дней до отъезда, онъ получилъ отъ сестры вторичное письмо, въ котором объявляла она ему, что уже вышла замужъ.

— 243 —

Извѣстіе это страшно подвѣствовало на Андреева. Сначала Петровскій и Борисовъ не отходили отъ него ни на шагъ, думая, что все это разрѣшится какою-нибудь опасною болѣзнью: все прошло, однакожъ, благополучно. Черезъ нѣсколько дней Андреев принялся даже ходить въ классы. Мало-по-малу, оба пріятеля стали замѣчать въ немъ большую перемѣну; карандашъ его ходилъ какъ-то вяло и безжизненно по бумагѣ: самъ онъ видимо худѣлъ; глаза его окружились темною, прозрачною каймою. Въ наружности его начало выказываться невниманіе къ самому себѣ, во всемъ, — въ одеждѣ, прическѣ, пріемахъ. Онъ сдѣлался молчаливъ, несообщителенъ, и рѣдко удалось пріятелямъ вырвать у него слово. Часто заставали его сидящаго неподвижно и погруженнаго въ мрачную меланхопію. За нѣсколько дней до экзамена, Петровскому и Борисову показалось, какъ будто Андреев нѣсколько оживился: онъ принялся дѣятельнѣе за работу. Искра вдохновенія и прежней горячности снова какъ будто programmingъ на болѣдномъ лицѣ его. День этотъ былъ для нихъ истиннымъ праздникомъ. Оба рѣшили въ сердѣ, что успѣхъ, который ожидалъ Андреева, медаль и поощренія возвратать имъ прежняго товарища, и каждый, оставя его на время въ покоѣ, потиралъ себѣ руки, ожидая экзамена.

## IX.
### Самопожертвование.

Вскорѣ, однакожъ, Петровскій и Борисовъ увидѣли, что сильно ошиблись въ своихъ предположеніяхъ. Экзаменъ кончился, слухи, носившіеся въ академіи объ Андреевъ, оправдались, даже сверхъ ожиданія: онъ получилъ первый нумеръ и серебряную медаль: кроме этого, ему назначили программу и выдали всномогательную сумму денегъ — и все это нимало не произвело на Андреева благодѣтельнаго дѣйствія, котораго такъ нетерпѣливо ожидали его пріятели. Онъ, правда, принялся за работу; каждый вечеръ отъ пяти до семи часовъ являлся въ классы, — но уже трудно было не замѣтить въ немъ какого-то охлажденія,— какъ будто работалъ онъ противъ собственной воли. Иногда по цѣлому часу не сводилъ онъ глазъ съ одной точки, и вдругъ потомъ, какъ бы спохватившись, быстро пагибался къ пикѣ; по минуту спустя, рука его

16*

— 244 —

снова чертила разсѣянно и мысли видимо отвлекали его отъ занятій. Борисовъ приходилъ въ совершенное отчалніе. Онъ не спускалъ глазъ съ Андреева и ухаживалъ за нимъ, какъ нянька. Разъ какъ-то (это случилось мѣсяца два послѣ экзамена), Борисовъ невольно удвоилъ свое вниманіе.

Оба они сидѣли въ натурномъ классѣ; рѣзкій свѣтъ лампы, прикрытый бѣлымъ колпакомъ, падалъ прямо на голову Андреева, такъ что Борисовъ, сидѣвший ступенью ниже, мотъ легко различать малѣшее движенье на лицѣ товарища. Андреевъ показался ему еще бѣднѣе обыкновеннаго; несмотря на это, во всѣхъ чертахъ его замѣтно было какое-то спокойствіе, что-то строгое, схожее съ выраженіемъ твердой, непоколебимой рѣшимости. Съ самаго начала класса, онъ не дотронулся до карандаша и, скрестивъ на груди руки, медленно переносилъ здумчивые взгляды изъ одного конца залы въ другой. Наконецъ, онъ неожиданно закрылъ папку и принялся затягивать завязки съ тѣмъ стараніемъ, какое прикладываетъ гробовщикъ, завинчивая крышку гроба.

Движеніе это, сопровождаемое подавленнымъ издохомъ и слезою, внезапно обеснувшею на рѣсницахъ, не ускользнуло отъ Борисова. Мягкое сердце обѣдного художника сжалось отъ предчувствія чего-то недобраго. Онъ поспѣшно спряталъ свои рисунки и вышелъ изъ класса, давъ себѣ слово дождаться Андреева въ коридорѣ и заговорить съ нимъ. У воротъ академіи онъ остановилъ его.

— Ну, что, голубчикъ, какову группу поставилъ профессоръ?.. Много ты сдѣлалъ сегодня?.. спросилъ Борисовъ, взявъ Андреева подъ руку и стараясь принять свою обыденную, суетливо-смѣющуюся физиономію.

— Нѣтъ, я сегодня ничего не дѣлалъ, отвѣчалъ тотъ, проводя ладонью по лицу,—ты знаешь, я смерть не люблю неоконченныхъ работъ, а такъ какъ эту врядъ ли придется мнѣ кончить,—я и не начиналъ.

— Вотъ славно!.. такая чудная группа!.. И тебя не понимаю... перебилъ Борисовъ, измѣняя своему голосу.

— Я ходилъ прощаться съ академіею, присовокупилъ Андреевъ, судорожно пожимая ему руку.

Голосъ Андреева обдалъ холодомъ всю внутренность Борисова.

— Что ты говоришь?.. спросилъ онъ, останавливаясь

— 245 —

какъ пригвожденный на одномъ мѣстѣ.—Помилуй, Андреевъ, чтò это ты съ нами дѣлаешь?..

— Пойдемъ домой... все узнаешь...

Борисовъ окончательно растерялся. Тысяча мыслей осадили слабую его голову. Онъ не зналъ, чтò сказать, чтò думать, и какъ шальной обѣжалъ въ притруску за Андреевымъ.

Вскорѣ достигли они мастерской. Борисовъ бросился къ Петровскому, который сидѣлъ противъ оконченной картины своей и радостно ее осматривалъ.

— Не вѣрь ему, Петровскій, не вѣрь,— онъ съ ума сошелъ!.. крикнулъ Борисовъ, задыхались на каждомъ словѣ и указывалъ на Андреева, который готовился что-то сказать.—Такой вздоръ несетъ, что просто уши вянутъ; говоритъ, что ходилъ нынче въ классы, чтобы проститься съ академіей, что не думаетъ, удастся ли ему окончить рисунокъ...

— Что ты говоришь? весело спросилъ Петровскій, приподымаясь съ мѣста и слегка удерживая Борисова рукою.

— Нѣтъ, Петровскій, онъ говоритъ правду, сказалъ Андреевъ,— Борисовъ ошибся въ томъ только, что счетъ меня за сумасшедшаго. Повторяю, я ходилъ нынче въ классы, чтобы проститься съ академіей, и нынѣшній вечеръ будетъ послѣдній, который я проведу съ вами, прибавилъ онъ, устремляя мокрые глаза свои на Петровскаго, потомъ на Борисова.

Слова эти и движеніе, которое ихъ сопровождало, облегдали сердце обоихъ художниковъ. Они были сказаны тѣмъ спокойнымъ голосомъ, въ которомъ явственно звучала рѣшимость непреклонная и обдуманная.

— Что же все это значитъ?.. чтò такое?.. вымолвиłъ Петровскій, хмури орови и подходя къ Андрееву.—Помилуй, братецъ, опоминай, чтò ты говоришь,— подумай...

— Полно, Петровскій, спокойно отвѣчалъ Андреевъ,— не трать попустому увѣщаній, продолжалъ онъ, протягивалъ ему руку,— теперь они рѣшительно ни къ чему непослужатъ,— ноздно!.. заключилъ Андреевъ, вынимая изъ кармана скомканное письмо.—Сядьте-ка лучше, прочтите, и потомъ оба скажите: правъ я или нѣтъ...

Петровскій развернулъ письмо, Борисовъ придвинулся ближе, и оба прочли слѣдующее:

„Побезный сын! Не знаю, чьмъ прогнѣвили мы Творца Небеснаго, что Онъ такъ горько наказываетъ насть: мало

— 246 —

того несчастія, которое случилось съ отцомъ твоимъ, и въ
тебѣ не видимъ уѣшенія на старости летъ нашихъ. Твое
безнутренное поведеніе дошлю до нашего слуха; стыдно тѣбѣ
противъ насть, родныхъ твоихъ, и грѣшно передъ Госпо-
домъ Богомъ не помнить благодѣяній добрыхъ людей. Мы
все узнали отъ твоего крестнаго отца, и назвѣстіе это такъ
опечалило отца (который и безъ этого уже слѣ живъ), что
мы думали, оно сведетъ его въ могилу. Къ тому же, не-
счастіе еще другое постигло пась въ мужѣ сестры твоей
Софьи. Горѣко обманулись мы ея немѣ! Онъ вышелъ под-
лыи человекъ и что ни на есть обманщикъ и наглецъ.
Онъ формально отказались теперь давать намъ особіе,
какъ по уговору до Сопюшкиной свадьбы, а мы, какъ ты
знаешь, съ тѣмъ только и отдавали ее. Теперь, какъ самъ
видишь, мы лишины всякой надежды на пропитаніе, и
если ты не отступишься отъ развратныхъ друзей своихъ,
не бросишь безнутной жизни,—мы принуждены будемъ
идти по-міру. Послѣ несчастія съ отцомъ, всѣ отъ насъ
отступились и знать не хотятъ. Одинъ только Никаноръ
Акимычъ, нашъ засѣдатель,— добрый человекъ,— не оста-
вляетъ насть своими совѣтами и уѣшеніями. Если ты
не захочешь заслужить проклятія нашего родительскаго,
исполни вою матери и отца. По полученіи этого письма,
отецъ съ смертнаго одра приказываетъ тебе не медля
ѣхать сюда, и всѣ мы уобѣдительно и слезно о томъ тебя
просимъ. Тебѣ прискаль здѣсь отецъ хлѣбное мѣсто на
почѣ, благодаря заботамъ Никанора Акимыча. Ты теперь
вся наша надежда и спасеніе, и върно не захочешь своею
волю уморить родныхъ съ голову и печали. Сестры твои,
Извѣста и Дарья, и всѣ мы просимъ тебя со слезами
исполнить нашу общую волю. Получить это письмо, про-
тай, что есть у тебя, да подумай объ насъ и не допусти
безнутныхъ твоихъ товарищей отнать у тебя эти деньги,—а
привези сюда. Проклятый лѣкарь (оказался злодѣемъ) сказалъ, что ходить не станетъ къ отцу, если денегъ
давать не будутъ, а отецъ при-смерти. Скоро и въ аптекѣ
лѣкаретъ отнесутъ не будутъ. Злой и то пригрозился
памъ этимъ. Прощай, любезный сынъ нашъ, молимъ всѣ
Творца милосерднаго, чтобы навелъ тебя на путь спасе-
нія и не допустить оставить безъ крова и призрѣнія
обѣдныхъ родителей твоихъ. Бѣлье только не продавай,
смотрі, а то дома надо будешь покупать, да пить,—а
чай у васъ въ Нетербургѣ и да утъ-то дешево. Сестры

— 247 —

всѣ тебе кланяются, кромѣ Софьюшки, которую мы, по причинѣ ссоры нашей съ ея наглецомъ-мужемъ, уже мѣсяцъ какъ не видали. Таетъ она, бѣдная, какъ свѣчка. Прощай, молю Бога о спасеніи души твоей. Многолюбящая твоя мать, Анна Андреева“.

Окончивъ чтеніе, оба художника молча опустили головы. Возражать было нечего: уѣшать также. Въ нѣкоторыхъ случаяхъ, когда несчастіе слишкомъ явно, неотклюнимо,— уѣшенія раздражаютъ еще сильнѣе раны и безъ того уже истерзаннаго сердца.

Дня три послѣ прочтенія письма, около полудня, Андреевъ, одѣтый по-дорожному, Ёхалъ на дрожкахъ, соизровокдаемый Петровскимъ и Борисовымъ, сидѣвшими на другомъ извозчикѣ. Оба художника, казалось, избѣгали разговора. Петровскій, повернувшись нѣскою, бокомъ къ колесамъ, не отрывалъ грустнаго, задумчиваго взгляда отъ мостовой; Борисовъ смотрѣлъ въ противоположную сторону и изрѣдка лишь жмурившіеся глазки его, не сходившіе съ Андреева, устремлялись нскоса на Петровскаго. Молчаливое раздумье товарища видимо начинало безпокоить Борисова. Въ эту минуту, болѣе чѣмъ когда-нибудь, мяткая душа его, подавленная грустью, искала сообщительности. Онъ пытался уже нѣскою разъ завести разговоръ, по глаза его встрѣчали каждый разъ стиснутыя брови Петровскаго, и Борисовъ, подавивъ глубокій вздохъ, поневолѣ продолжалъ молчать. Къ концу дороги онъ, однакожъ, не выдержалъ, подвинулся ближе къ Петровскому и сказалъ, переминалъся на своемъ мѣстѣ, какъ курица, которая боится раздать яйца: „Кажется, будто дождичекъ собирается...“ Петровскій окинулъ холоднымъ взглядомъ мутно-свинцовое небо и молча повернулся въ сторону. Немного погодл, Борисовъ снова началъ: „Скажи пожалуйста, кула это валить отовсюду народъ?.. должно-быть сегодня какой-нибудь праздникъ...“ На этотъ разъ Петровскіи не поднялъ даже головы, и Борисовъ постѣ этого не рѣшился пускаться въ объясненія.

А между тѣмъ, дорога отъ Васильевскаго острова до Ямской, куда направлялись художники, проходя по самымъ шумнымъ улицамъ Петербурга, дѣлалась съ часу на часъ многолюднѣе. Нестрыя толпы народу, коляски, омнибусы, дрожки, наполненные разряженными обывателями, катили имъ прямо навстрѣчу и поминутно загра-

— 248 —

ждали путь. Все это скакало и толкалось, несмотря на пасмурное ненадежное небо, по направленню къ островамъ, гдѣ должно было произоти въ этотъ день гулянье и фейерверкъ. Весь городъ какъ будто заодно пробудился въ это утро. Во всѣхъ концахъ его раздавался грохотъ экипажей, снышались восклицанія, хохотъ и гулъ толпы, направленшіе изо всѣхъ улицъ длинными, волнующимися полосами. Медленно тащились дрожки нашихъ художни-ковъ, пробираясь между народомъ и рядами экипажей: веселыя лица мѣщанъ, принужденныхъ давать имъ иногда дорогу, останавливались съ любопытствомъ на печальныхъ лицахъ трехъ художниковъ, какъ бы не понимая, на какого чорта могли тащиться люди куда-нибудь, кромѣ Крестовскаго или Елагина. Наконецъ, кой-какъ, пріятели наши достигли Эмской. Извозчикъ, нанятый наканунѣ Андреевымъ, уже давно дожидался. Андревъ уложилъ чемоданъ, сѣлъ въ телѣжку, и протянулъ въ послѣдній разъ руки двумъ товарищамъ. Прощанье совершилось такъ же молчаливо, какъ и проводы. Каждый сознавалъ въ глубинѣ души свою потерю, и нѣмые признаки скорби на лицахъ говорили краснорѣчивѣе всякихъ словъ и нѣж-ныхъ излѣяній. Одинъ Борисовъ рыдалъ какъ ребенокъ.

Вечеромъ того же дня, послѣ того, какъ прошло первое тяжелое впечатленіе, Цветровскій и Борисовъ оставили мастерскую и пошли бродить по острову. Преданные оба грустнымъ своимъ мыслямъ, они не замѣтили, какъ очу-тлись въ первой линіи. Лѣтомъ, подъ вечеръ, и особенно въ праздничные дни, первая линія Васильевскаго острова представляетъ самую оживленную панораму. Она служить самымъ близкимъ сообщеніемъ между Петербургомъ и остро-вами, заселенными въ лѣтнее время почти половиныго го-родского лица. Въ такіе дни, мостовая ея не перестаетъ гре-мѣть подъ тысячами колесъ и сотнями тысячъ ногъ. Тутъ встрѣтите вы денежную и родовую аристократію, летящую въ каретахъ, кабріюлетахъ, ландо и шарабанахъ на Каменный острогъ, застроенный великолѣпными дачами и виллами: встрѣтите купцовъ въ вычурныхъ расписныхъ телѣжкахъ или на обговыхъ дрожкахъ; колоссальнымъ извозчикымъ каретамъ, не мытымъ со времени наводненія 1824 года,— нѣсть числа; начиненные розовыми бантами, чепцами, платочками и коленкоровыми шлянками, покрывающими пѣча и головки жень и дочекъ средняго купеческаго и

— 249 —

чиновничьего соловія, — онъ медленно ползутъ, какъ не-
уклюкіе морскіе раки, между тѣсными рядами жидень-
кихъ извозничьихъ дрожекъ, которыя, въ свою очередь,
кажутся подлѣ нихъ какими-то муравьями. Между омни-
бусами, напоминающими Ноевъ ковчегъ, часто попадаются
фаэтоны и экипажишки особеннаго устройства, дешевень-
кіе, но комфортабельные, принадлежащіе петербургскимъ
нѣмцамъ и французамъ: хозяевамъ магазиновъ, зажиточ-
нымъ мастерамъ, ремесленникамъ,—счастливымъ обывате-
лямъ дачъ, величиною съ карточный домъ, въ Чухонской
или Новой деревнѣ. Тротуары запружены народомъ. Ме-
лочные чиновники—женатые съ зонтиками, холостые съ
тросточками,—щеголи писаря, размалеванныя красавицы,
гостинодворцы съ супругами, мѣшане, подмастерья въ за-
трапезныхъ халатахъ, съ „гармоніею“ подъ мышкою,— все
это тискается, давится и суетится, спѣша на Крестовскій,
осуществляющий для нихъ Эльдорадо.

Петровскій и Борисовъ, затертые толпою, какъ два кру-
пичатыя зерна жерновомъ мельницы,—послѣдовали общему
направленію и, почти противъ воли, очутились на шум-
ныхъ островахъ. Свѣжій водяной воздухъ, шумъ пестрой
толпы, волнующеся по живописнымъ берегамъ, покры-
тымъ зеленью, отдаленные звуки музыки, открытые бал-
коны и террасы, наполненные женщинами, стукъ экипа-
жей, движеніе,— все это произвело свое обаяющее дѣй-
ствіе на двухъ художниковъ и мало-по-малу взяло верхъ
надъ упорною тоскою. Согласившись провести здѣсь оста-
токъ вечера, они пробирались уже на Елагинъ, центръ
увеселеній,— какъ вдругъ на самой серединѣ Крестовскаго
моста столкнулись совершенно неожиданно съ толпою ху-
дожниковъ, предводительствуемыхъ Чебезовымъ, Вахру-
шевымъ и Сидоренко. Всѣ они были нѣ сколько на-веселѣ.

— А! Петровскій, Борисовъ! куда? какими судьбами?.. закричили они въ одинъ голосъ, окружая товарищей, которые употребляли всѣ усилия, чтобы скорѣе пробраться впередъ. — Куда жъ вы, господа?.. пойдемте съ нами, я вамъ покажу дочь канатнаго плясуна Вейнарда,— сейчасъ должно кончиться представленіе,— чудо дѣвчонка! ноги, руки, торсъ,— хоть сейчасъ пиши вакханку... произнесъ Вахрушевъ, бойко черкнувъ указательнымъ пальцемъ по воздуху.

— Эхъ, господа... эхъ, Петровскій... лихо! веселись душа!.. просто римскій карнавалъ, чортъ побери... Roma!

— 250 —

Napoli!.. кричалъ Чабезолъ, махая картузомъ во всѣ стороны. — Ну, а тѣ же Андреевъ, что жъ я не вижу Андреева?

— Андреевъ уѣхалъ нынче утромъ, сухо отвѣчалъ Петровскій.

— И въ самомъ дѣлѣ... вѣдь я сопьмѣ забылъ...:ъ я!.. воскликнулъ Чабезовъ, шлепнувъ себя по лобу.

— А жаль, право жаль, переопѣтъ Вахрушевъ, дѣлая строгую, за тумчивую физиономію, — онъ былъ съ талан-томъ; я недавно еще смотрѣлъ его послѣдній этюдъ съ натуры,—сочно, чертовски сочно и панисто сталъ было писать...

— Да, и лѣпка и плашь даллись ему какъ-то въ по-сѣднее время, мрачно сказалъ Сидоренко, въ котором вино производило всегда иѣчто въ родѣ меланхоліи.—Но какой же лѣшій вѣтѣлъ ему бросить академію и тѣхать въ печальную нашу провинцію?..

Петровскій и Борисовъ, вмѣсто отвѣта, раскланялись съ пріятелями и готовились уже пробраться на другую сторону моста, но въ эту самую минуту извозничья коля-ска пересѣкла имъ дорогу и снова заставила ихъ вěтереться въ толпу художниковъ. Борисовъ поднялъ глаза кверху и остолѣе нѣмѣлъ; удивленіе бѣднаго художника увек-личилось втрое болѣе, когда Вахрушевъ рванулся, сломя голову, и принялся раскланиваться съ хорошенькой жен-щиной, спидѣвшей въ колесѣ, которая. въ свою очередь, послала ему съ веселою улыбкою нѣсколько поклоновъ.

— Кто это? кто такая?.. спросили въ одинъ голосъ ху-дожниковъ, окружая Вахрушева, который не переставалъ кланяться всѣдѣ давно исчезнувшему экипажу.

— Какова! произнесъ „Вандикъ“, надѣвая на-бокъ об-лую свою шляну и самодовольно забрасывая за лѣвое плечо бархатные отвороты плаща.

— Чудо! прелестъ! Но кто же она?.. Охъ, злѣдѣй, сух-танъ! кого онъ только не знаетъ, чортъ его безьми... Ну, да говори же, кто она?.. зашумѣли вокругъ Вахрушева.

Борисовъ затанѣлъ дыханіе.

— Это одна изъ добрыхъ моихъ знакомыхъ, отвѣчалъ „Вандикъ“, трепля себя за усы. — Она живетъ у одного моего знакомаго — золотопромышленника; я, впрочемъ, давно ее знаю; она ходила прежде къ одной „Левицкой“, которая тоже нѣсколько миѣ знакома... прибавилъ онъ, выразивъ на лицѣ безпечную, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, де-

— 251 —

монски - плютовскую улыбку. — Ее зовутъ Катерина Андреевна, — да что говорить, вотъ над-дняхъ или когда-нибудь, если хотите, можете увидать ее у меня въ мастерской, — я обещалъ написать ея портретъ въ видѣ вакханки...

Петровскій и Борисовъ обmentлись взглядами и молча разстались съ художниками. Обстоятельство это мигомъ возвратило имъ всѣ грустныи мысли. Они вспомнили Андреева, который тащился теперь по пустынной дорогѣ, и, полные тяжелой тоски, достигли мастерской, не дождавшись окончанія праздника.

## Х.

### Заключение.

Нять лѣтъ спустя постѣ описанныхъ вышѣ происшествій, имл Петровскаго было уже известно во всѣхъ почти академіяхъ Европы. Новая картина, написанная имъ въ Италіи, была привезена, постѣ парижскаго выставки, въ Петербургъ. Съ ней вмѣстѣ пріѣхалъ и Петровскій. Округленный ставою, осажденный со всѣхъ сторонъ блистательными заказами, Петровскій не забылъ, однако, стараго своего товарища Борисова. Онъ отыскалъ его гдѣ-то въ восемнадцатой липіи Васильевскаго острова, на чердакѣ, и, тропутый объдностію пріятеля, предложилъ ему работу. Работа заключалась въ томъ, что надо было неполнитъ по эскизамъ Петровскаго иконостасъ и купола собора въ одной изъ южныхъ нашихъ губерній. Каждый легко себѣ представить, съ какою радостію принялъ Борисовъ такое предложение. Онъ получилъ задаточную сумму денегъ, накупилъ кистей и красокъ, взялъ мѣсто, простился съ Петровскимъ и уѣхалъ.

Вотъ отрывокъ изъ письма Борисова, полученнаго Петровскимъ по прошествіи пѣсколькихъ дней.

„Итакъ, голубчикъ, согласно уговору нашему передъ моимъ отѣздомъ. я завернулъ въ городокъ, где живетъ нашъ объдный Андреевъ. Передать тебя не могу чувство, которое омалѣю мною, когда я увидѣлъ этотъ городокъ. Мысли ли мои были такъ пастроены, но онъ показался мнѣ въ высшей степени нечальнымъ и унылымъ. Было около полудня, когда я въѣхалъ въ полуобвалившуюся заставу. Тишина мертвая царствовала на улицахъ, какъ будто жители, запугавшись, наконецъ, ветхости своихъ

— 252 —

лачужекъ, перебрались заблаговременно въ другое мѣсто.
Хозяинть постоялаго двора,—что-то среднее между мѣща-
ниномъ и мужикомъ,— на вопросъ мой: „здѣсь ли почт-
мейстеръ Андреевъ!“ отвѣчалъ утвердительно; онъ объ-
яснилъ мнѣ, какъ пройти къ нему. Результатомъ этого
объясненія было, однакожъ, то, что, сдѣлавъ два или три
поворота, я очутился между двумя заборами, которые при-
мыкали къ огромному оврагу; на днѣѣѣжалъ потокъ и
высились колодезь, прикрытыи часовней. Я сталъ рѣши-
тельно втупникъ. Если приводилось тѣбѣ иснытывать
минуты, предшествующія свиданію, даже самому радост-
ному, ты дѣлень понимать, какою невыносимо тяжелою
тоскою давятъ онѣ сердце; кажется даже, что въ поспѣш-
ности человѣка, который бѣжить на свиданіе, заклю-
чается столько же желанія скорѣе освободиться отъ этого
тягостнаго чувства, сколько нетерпѣніе обнять друга или
пріятеля. Не знаю, долго ли простоялѣ бы я такимъ обра-
зомъ между заборами, если бъ не выручила меня баба,
явившаяся у колодца на днѣ оврага. Я спустился къ ней
и она указала мнѣ домъ Андреева, выступившій однимъ
бокомъ надъ пропастью. Съ этой стороны нельзя было
подойти къ нему; требовалось сначала обогнуть весь
оврагъ и выбраться на улицу. Когда я поровнялся съ до-
момъ, сердце мое почему-то сильно забилось. Я загляды-
валѣ въ каждое окно, но окна были занавѣшены поли-
нявшимъ ситцемъ: въ домѣ, казалось, было такъ же тихо,
какъ и на улицѣ. Я вошелъ въ растворенныея настежь
ворота, на небольшой дворикѣ, окруженный сараями, за-
росшій полынью и кранивой, покрытый обручами и су-
шившимися кадочками. Кое-гдѣ объгали куры. На кривомъ
крылечке сидѣлъ сѣдой старикъ въ солдатской шинели
и чинилъ на солнцѣ какія-то лохмотья.

— Здѣсь живетъ Андреевъ? спросилъ я.

— Григорій Петровичъ? — „Да“.— „Здѣсь,— да его те-
перь дома нѣтъ, съ должности не пришелъ, нынѣ почта...“

„Минутъ десять спустя, я входилъ въ низенькія сѣни
почтовой конторы; отворивъ дверь, я очутился въ тѣсной
толѣ мужиковъ и кучеровъ. На днѣ комнаты, за неболь-
шимъ столомъ, уставленнымъ конвертами и пытаками, си-
дѣлъ Андреевъ. Сопнувшись въ три погибели, онъ запи-
сывалъ одною рукою въ книгу, другою считалъ деньги...
Трудно тѣбѣ разсказать, какъ онъ измѣнился. Сердце замер-
ло во мнѣ. Я подошелъ къ нему и тронулъ его по плечу.

— 253 —

— Сейчасъ, подождите, проговорилъ онъ, продолжая писать, но вдругъ поднялъ глаза, смутился, всталъ съ своего мѣста, схватилъ меня за руки и съ радостнымъ крикомъ бросился обнимать меня.

— Григорій Петровичъ, произнесъ грубый голосъ изъ-за другого стола,—почта ждетъ...

— Сейчасъ, сейчасъ... подождите немножко..

— П онъ гнова кинулся мнѣ на шею. Чрезъ пять минутъ почта была отправлена, и мы очутились оба на улицѣ.

— Что, какъ? откуда? Какими судьбами!.. вскричалъ Андреевъ, не помня себя отъ радости.

— Я разсказалъ ему цѣль своего путешествія: мы разговорились о тѣбѣ. Онъ слушалъ меня съ восторгомъ и боялся, кажется, пропустить слово; но только что подошли мы къ его дому,— восторженность и впиманіе какъ рукой сняло. Онъ растерялся. Сдѣлавъ движеніе, какъ будто внезапно пробуждался отъ спа, онъ боязливо оглянулъ окна, остановилъ меня подъ калиткою и попросилъ Христа ради не обнаруживать передъ домашними настоящаго моего званія.

— Слова: художникъ и живописецъ производить на них по сію еще пору самое неблагопріятное дѣствіе... Скажи имъ, что ты чиновное лицо, и все будетъ прекрасно...

— Говоря это, Андреевъ не переставалъ оглядываться во всѣ стороны.

— Съ стѣсненнымъ сердцемъ подпялся я за нимъ на крылечко. Въ стѣняхъ меня обдало запахомъ утига, мыла, жареной рыбы. Въ перекосившихся дверяхъ мелькнула женская фигура, съ засученными по локотъ рукавами, и почти въ то же время чьи-то два глаза сверкнули въ скважинѣ. Мы вошли въ крошечную, душную комнатку, съ кривымъ потолкомъ, усѣяннымъ до-черна мухами. Ободранный диванъ, два стула и надъ ними пыльная ландкарта лѣпились криво и косо вдоль стѣни гризно-молочнаго цѣта. Отъ всего этого за версту пахло нищетою. Между простѣнками болтались на гвоздикахъ холстяные мѣшечки, вѣроятно съ сушившимися сѣменами. На подоконникѣ лежала крошечная подушка, съ пришpiленною къ ней ситцевой наволочкой. Мѣдный наперстокъ, игольникъ и ножницы показывали, что комната не совсемъ принадлежала Андрееву. Пустившись въ разспросы, я узналъ, что онъ женатъ, отецъ его и сестра

— 254 —

Софья умер了. Разговоръ происходилъ шопотомъ. Ан-
дреевъ не переставалъ коситься на дверь.

— Ну, да что тебе говорить, произнесъ онъ, накло-
нившись къ моему уху,— пробудь засѣсь и нѣсколько часовъ
и лучше узнаешь мою настоящую жизнь, чѣмъ если бъ я
сталъ тебя ее описывать.

— Григорій Петровичъ! произнесъ чей-то кисленькій
голосъ за дверью.

„Андреевъ пожалъ мнѣ руку и посѣшно скрылся. Мнѣ
послышался тогда шелестъ платья и вслѣдъ за тѣмъ шо-
потъ нѣсколькихъ голосовъ. Минуту спустя, Андреевъ
ввѣрѣ въ комнату высокую, сухощавую, нѣсколько сгор-
бленную старуху, въ очкахъ и въ сатасканномъ траурномъ
чепцѣ на головѣ.

— Вотъ, матушка, рекомендуя вамъ моего стараго не-
тербургскаго пріятеля, сказалъ Андреевъ, стараясь при-
дать своему голосу самую мигкую и нѣжную интонацію.

„Старуха опустила сухощавыя руки свои кофепнаго
цѣта, и, прищурившись на меня сквозь мутное стекло
очковъ, сказала нервнітѣльнымъ, черствымъ голосомъ:

— Очень рада, батюшка,— прошу покорно садиться,—
просимъ милости... вы давно изъ Петербурга-то?

— Съ недѣлью.

— Аért?.. не слышу я, батюшка.

— Я повторилъ отвѣть.

— А чѣмъ изволите заниматься, батюшка?..

„Не трудно было замѣтить, что одна мысль о томъ, что
я былъ, можетъ статьися, одинъ изъ тѣхъ пріятелей, ко-
торые сони съ толку ея сына, предубѣждала противъ
меня старуху; я смѣло назвался чиновникомъ, не помню
уже какого въ комства.

— Охъ, батюшка, произнесла старуха плясиво-не-
счастнымъ тономъ,— какъ же вы это запамятовали Гришу?..
Стойтъ ли онъ, чтобы вы, должностной и важный чело-
вѣкъ, о немъ думали?.. вы, и чай, знали же его въ Не-
тербургъ?

„Тутъ старуха, къ величайшему моему удивленію, на-
чала бранить сына, укорять его въ лѣности, въ безпут-
номъ поведеніи, присовокупивъ, что если бъ онъ только
захотѣть, то вѣрно достинъ бы, подобно мнѣ, почетнаго
доходиаго мѣста: что своимъ прежнимъ безпутствомъ за-
ставить ихъ всѣхъ газла выплакате, и проч., проч. Вѣд-
ный нашъ Андреев стоялъ во все это время потупя го-

— 255 —

люву, краснѣть и мялся. Я поспѣшалъ перемѣнить разговоръ.

— Надолго ли вы, батюшка, остановились въ нашемъ городѣ?

— Нѣтъ, всего на одинъ день, отвѣчалъ Андреевъ, ласково обращаясь къ матери.

— Не тебя спрашиваютъ, сурово произнесла старуха,— развѣ не видишь, я говорю съ ними...

„Я удовлетворилъ ее отвѣтомъ.

— Я пригласилъ „ихъ“ объдать у насъ, робко сказалъ Андреевъ.

„Старуха быстро пошла голову и, бросивъ на сына нетерпѣливый взглядъ, сказала довольно грубо, но старалъся, однакожъ, придать черствому лицу своему жалост-лишое выражение:

„Не взыщите, батюшка, вы, я чай, въ Нетербургѣ-то привыкли къ хорошему столу... у насъ не то... не взыщите, чѣмъ богаты, тѣмъ и рады...

„Старуха встала и вышла въ дверь, которая съ тру-домъ уступила ей, потому что на нее, вѣроятно, напи-рами изнутри любонытные. Не успѣлъ я подойти къ Ан-дрееву, какъ тотъ же кисленный голосъ снова позалѣ его. Я успѣшалъ тогда въ сосѣдней комнатѣ стукъ таре-локъ, который не помѣшалъ мнѣ разслышать отрывчатый, недовольный шопотъ. Андреевъ вернулся ко мнѣ окон-чательно растерянный. Мы пошли объдать. Комната, въ которую мы вступили, была нѣсколько просторнѣе пер-вый, по до того завалена есикою рухлидью, что остава-лось только посрединѣ мѣсто для стола. Кромѣ матери, тутъ находились еще три женщины. Одна изъ нихъ тол-стая, расплывшаяся, съ лицомъ похожимъ на люcho выпе-ченное яблоко, съ взгидомъ дерзкимъ; другая помоложе, лѣтъ тридцати-пяти, динная, рябая,—весь портретъ матеріи, съ пучкомъ рыжихъ волосъ на затылѣ, въ видѣ рѣдки; третьей было всего лѣтъ двадцать съ неболь-шимъ. Лицо ея, обѣное и пухлое, отражало всѣ признаки глупости и тупости непроходимой.

— Рекомендую тебя: жена моя... сказалъ Андреевъ, протягивая къ ней руку,—а это сестры, продолжая онъ, указывая на первыхъ двухъ.

..Всѣ три жеманно поклонились, и мы сѣли за столѣ.— Разговоръ, какъ можешь себя представить, не былъ очень приятенъ; сказано было, между прочимъ, съ явною иро-

— 256 —

нією, что столичному жителю скучно долгоно быть въ
ничтожномъ уѣздномъ городкѣ, что есть столичные люди
стараются всегда подмѣчать, что и какъ говорятъ про-
виндіалы; потомъ постепенно рѣчь зашла о погодѣ, и
жена Андреева, молчавшая все время, сказала, покраснѣвъ
до ушей, точно такъ же, какъ и мужъ ея, что погода
стоитъ нынче „прикрасная“, и т. д. Словомъ, грустно,
голубчикъ Петровскій.— Въ продолженіе этого злосчаст-
наго объда, я успѣлъ замѣтить, что есть члены семей-
ства, комрѣ самого Андреева, разумѣется, ненавидѣли
другъ друга, или, по крайней мѣрѣ, каждый изъ нихъ
имѣлъ противъ другого хоть временную „контру“. Не
легко было также видѣть, что съ Андреевымъ обраща-
лись съ какою-то невнимательностью и пренебреженіемъ.
Въ эти полчаса настоящая жизнь его раскрылась передо
мною во всемъ своемъ безобразіи. Онъ видимо находился
подъ вліяніемъ всей этой сволочи. Что-жъ мудренаго?
Мнѣ, по крайней мѣрѣ, это понятно: страхъ, который
овладѣваетъ всеми порядочнымъ человѣкомъ при одной
мысли о ссорѣ, скандалѣ или сценѣ,— особенно въ семей-
ствѣ,— заставляетъ его иногда невольно терпѣть и смал-
чивать; люди грубыхъ свойствъ, невоспитанные, никогда
не въ состояніи оцѣнить такого чувства, оно, напротивъ
того, служить какъ бы потачкою ихъ дерзости. Объясняя
терпѣніе робостью или трусостью, они всегда восполь-
зуются ими, чтобы сѣть человѣку на шею.

„Наконецъ объѣд, или еѣрнѣе сказать: мѣка моя—кон-
чилась. Я и Андреевъ снова очутились въ первой ком-
натѣ. Передать теѣ не могу, голубчикъ, тяжелое, стѣс-
ненное чувство, въ какомъ я находился: грусть, тоска,
досада кипѣли еѣ одно и то же время въ моемъ сердѣ.
Я слышалъ за дверью ворчливый шопотъ, видѣлъ взгляды
сквозь щели и трещины, и думать только, несмотря на удо-
вольствіе встрѣтиться съ Андреевымъ,— какъ бы поскорѣе
вырваться на волю. Мнѣ душно становилось въ этомъ домѣ.
Андреевъ понялъ, вѣроятно, что во мнѣ происходило. Онъ
подошелъ ко мнѣ: „пойдемъ отсюда“, шепнулъ онъ, на-
клоняясь, какъ бы нечаянно, къ моему уху. Какъ воры,
вышли мы украдкою изъ дому. Миновавъ дома и заборы,
мы обогнули городъ и очутились на самой возьшенной
точкѣ кругого берега, омываемаго широко рѣкою. Подъ
погами у насть, въ страшной глубинѣ, лѣпились вдоль
берега лачужки рыбаковъ. окруженыя ветлами и сушив-

— 257 —

шимися бреднями. За рѣкою стлаллись Богъ вѣсть куда необозримые луга, пересѣченные кой-гдѣ темными клиньями сосноваго лѣса. Вправо, къ оврагу, за небольшимъ пустыннымъ валомъ, виднѣлось городское кладбище. Андреевъ повелѣ меня прямо туда.

— Вотъ, сказалъ онъ, указывая на глинистый буго-
рокъ, прикрытый плитнякомъ и осѣненный тщедушною
ветелкой,—и ты любилъ ее когда-то... О! если бъ ты зналъ
только, Борисовъ, до какой степени потеря сестры осиро-
тила меня!.. прибавилъ онъ, проводя пальцами по гла-
замъ.—Смерти отца я почти не замѣтилъ,—мнѣ стало
только грустно;—насъ связывали одинъ долгъ и привыч-
ка,—но тутъ я сталъ какъ одинъ на свѣтѣ.

»Мы сѣли на траву подлѣ могилки и долго говорили. Я замѣтилъ, что Андреевъ перемѣнился, когда мы вышли изъ его дому; но теперь, мало-по-малу, перемѣна эта сдѣлалась еще замѣтнѣе; онъ сталъ созѣмъ какъ бы другимъ человѣкомъ.

— Да, Борисовъ, для меня все уже кончено!.. гово-
рылъ онъ.—Я уже далеко не тотъ, какимъ зналъ ты меня
пять лѣтъ тому назадъ; давно утасла во мнѣ внутренния
борьба, когда вопросы: быть, или не быть? поперемѣнно
смѣняются одинъ другимъ. Переломъ въ судьбѣ моей уже
совершился,— я умеръ, умеръ для жизни. И, что всего
хуже, чувствую, что выбираюсь изъ последнихъ силъ. Не
обвиняй меня! Возьми какого хочешь человѣка, перенеси
его въ уѣздный городъ, окружи его моими обстоятель-
ствами,—повѣрь, не выдержитъ и кончить тѣмъ же, чѣмъ
и я; ни убѣжденія, ни воля не помогутъ. Бой будетъ
перавенъ, и рано или поздно обстоятельства возьмутъ
свое... А вѣдь было же время, когда и мнѣ улыбалась
такъ привѣтливо жизнь! Часто думаю я: за что было
судьбѣ такъ жестоко подшутить надо мною?.. Какъ ча-
сто, сидя вотъ на этомъ самомъ мѣстѣ, обернувшись ли-
цомъ за рѣку, къ сѣверу, къ Петербургу,—какъ теперь,—
припоминаю я свои восторги, свои надежды, нашу ма-
стерскую, бѣдную мою комнату на Новыхъ мѣстахъ,
гдѣ былъ я такъ счастливъ... Катю... Посреди жизни,
какую я веду, даже воспоминанія страданій доставляютъ
душѣ неизъяснимыя наслажденія... Скажи, не слыхалъ
ли ты чего-нибудь объ Катѣ? гдѣ-то она теперь? чтò
съ нею?..

»Я увѣрилъ его, что ничего не знаю о ней; что съ той

17

— 258 —

поры, какъ мы растялись, мнѣ не удалось уже ни разу
встрѣтить се.

— И, право, Богъ знаетъ какъ горько дѣлается на
душѣ, Борисовъ, когда подумаешь, чтò могло бы ожи-
дать меня при другихъ обстоятельствахъ, прибавилъ онъ
со вздохомъ.—Какъ не говори, судьба моя, судьба всей
моей жизни разрѣшилась отъ того, что не было какихъ-
нибудь пятисотъ рублей или тысячи, одной тысячи? Но
кто повѣритъ, да и кому какая нужда до несчастій, въ
какія ввергаетъ нашего брата недостатокъ. Несчастіе, со-
вершающееся втиши, между четырьмя стѣнами, неча-
стіе, прикрытое жиденькимъ, но чистымъ пальто, въ
няляпѣ безъ видимаго разрушенія,—никого не трогаетъ;
оно не возбуждаетъ даже довѣри: „Какъ можно, чтобы
молодой человѣкъ, во всемъ порядочный, образованный и
воспитанный, не нашелъ себѣ мѣста или куска хлѣба!..
Вѣдоръ! —значитъ не хочетъ, когда нѣтъ!“ — Вотъ чтò го-
ворятъ обыкновенно люди, которые могли бы подать руку
помощи. Они не трудятся вникнуть поглубже въ дѣло и
разобрать, что часто есть другія потребности, кромѣ куска
хлѣба. Есть, конечно, добрые люди, для которыхъ помощь
ближнему обратилась въ долгъ и убѣжденіе, — но, со
всѣмъ тѣмъ, они смотрятъ почти такъ же б.изоруко, какъ
и первые. Горе въ одномъ. Подобно первымъ, они довѣ-
рляютъ только несчастію живописному, эффектному, покры-
тому безобразными лохмотьями, съ исковерканными чле-
нами, ползущему по грязной мостовой и просящему по-
даянія хриплымъ голосомъ... Нопробуй разсказать имъ.
пожалуй, хоть мою собственную исторію: особенно не за-
будь, въ видѣ предисловія, сообщить, что дѣло идетъ о
служащихъ въ провинціальномъ городѣ,— и всякое уча-
стіе, какъ рукой сняло! Имъ покажется до невѣрятно-
сти забавенъ провинціальный писецъ,— „писецъ Вертеръ
и Руссо!..“ Да на чтò же это въ самомъ дѣлѣ похоже? А
намекни, что у этого писца мать, сестры, семейство, да
еще вдобавокъ „домъ“, собственный домъ, оставшійся
въ наследство послѣ отца, такъ они тебѣ въ глаза за-
смѣются и скажутъ: „Чего-жъ ему еще надо?..“ Тебл,
вѣрятно, удивляетъ, какъ могъ я, сознавая ясно свое
положеніе, примириться со всѣмъ тѣмъ, что меня окру-
жаетъ? Тебя, кажется, удивляетъ моя женитьба? продолж-
калъ Андреемъ.—По вникни поглубже, и ты увидишь,
что каждый на моемъ мѣстѣ стѣлялъ бы то же самое.

— 259 —

Сестра умерла. Тоска овладѣла мною страшинал. Не съ
кѣмъ было даже подѣлиться горемъ. Въ такомъ состоя-
ніи глубокаго одиночества сочувствіе друга или брата
недостаточно. Въ эти минуты сердце инстинктивно про-
сить излиться въ женское сердце; кажется тогда,—и
часто ошибаешься, что будто въ немъ только источникъ
истиннаго, ильнаго сочувствія. Я встрѣтилъ теперешнюю
жену мою, она показалась мнѣ дѣвушкою доброй, про-
стой... и я женился, чтобы скорѣе вырваться изъ глухого
одиночества; я не очень несчастливъ... прибавилъ Ан-
дреевъ, краснѣя до ушей.—Съ живописью я разстался
почти такъ же, какъ съ покойною сестрою,—невозвратно!
Сохраняю старые рисунки свои, какъ незабвенную намать
всего минувшаго, какъ залогъ, что и у меня былъ когда-то
талантъ. Я часто смотрю на нихъ... Меня утѣшаетъ мысль,
что не добровольно заглушилъ я въ себѣ дарованіе, что
не растратилъ его на вѣтеръ, и, если объ не обстоятель-
ства, я былъ бы художникъ!..

„Онъ еще ничего не знаетъ о существованіи „Обще-
ства поощренія художниковъ“—я не рѣшился (ты пони-
маешь отчего?) заговорить о немъ съ Андреевымъ, но втайне
благословилъ благородное учрежденіе, освнившее благо-
дѣтельнымъ крыломъ своимъ нашихъ молодыхъ худож-
никовъ! Да, Петровскій, теперь уже, вѣроятно, никого
изъ насъ не постигнетъ жалкая участь нашегоъ бѣднаго
Андреева!..

„И долго еще говорилъ такъ-то Андреевъ. Грустны
были рѣчи его; еще грустный и безотрадный раскрылась
предо мною жизнь этого бѣднаго товарища, страдающаго
втиши, безъ ропота и ненависти, съ полнымъ созна-
ніемъ своего горя,—жизнь полная высокаго самопожер-
твованія,—и для кого все это?.. Для семьи, которая не
только не понимала высокой жертвы, но старалась еще
отравлять каждую секунду такой жизни... И сколько разъ
самопожертвованіе Андреева казалось мнѣ выше всякаго
другого, сдѣланнаго въ минуту увлеченія, передъ востор-
женно-илещущей толпою. Тотъ, кто способенъ на вели-
кое въ минуту воспаленныхъ чувствъ и мозга, не всегда,
въ минуту холоднаго разсудка, найдетъ въ себѣ энергію
и не половину такого дѣла! Уже вечерѣло, когда мы
кончили нашу бесѣду.

„Кругомъ, въ городѣ и за рѣкою, уже стихло. Чуть
внятные звуки колокола съ отдаленнаго монастыря, при-

17*

СВЪТЛОЕ ХРИСТОВО ВОСКРЕСЕНЬЕ.

(ПРОСТОНАРОДНОЕ ПОВЪРЬЕ.)

I.

Было около десяти часовъ ночи, когда прозвучалъ пер-
вый ударъ колокола. Звукъ этотъ, разливалъся волнистыми
кругами, посреди полночного затишья, не замедлилъ про-
никнуть въ избушки, къ совершенной радости старушекъ
и дѣдовъ, давно уже ждавшихъ заутрени. Не было, впро-
чемъ, человѣка, который не встрѣтилъ бы съ радостнымъ
сердцемъ благовѣста. Въ эту минуту, за пять верстъ въ
окружности, въ самыхъ дальнихъ лачужкахъ, все разомъ
встрепенулось и сотворило крестное знаменіе. То же самое
сдѣлалъ пахарь Андрей — изъ Выселокъ, лежавшій въ
какомъ-то забытьи на своей печкѣ. Заспышавъ говоръ
сосѣдей, сбиравшихся на улицѣ, онъ сбросилъ овчину,
спустился на земь, сѣлъ на лавку и началъ приготовляться
въ дорогу.

Угасающий, чуть вздрагивавшій свѣтъ лучины озарялъ
тусклымъ блескомъ стѣны и лавки избушки. Кругомъ было
мрачно и холодно. Черный земляной полъ, голыя заплѣс-
нѣвшія стѣны, подпертыя кое-гдѣ осиновыми плахами,
кой-гдѣ вымазанныя глиной, недостатокъ тепла, столь
любимаго мужичкомъ, отсутствіе горшечковъ, домашняго
обиходнаго хлама и всего того, чтò свидѣтельствуетъ
присутствіе хлопотливой хозяйки, или бабушки - радѣль-
ницы, показывало, что Андрей далеко не принадлежалъ
къ числу мужиковъ зажиточныхъ. Наружность самого хо-
зина, длиннаго, худого, прикрытаго ветхимъ кожухомъ

— 262 —

и сутуловато - пригнушавогося къ лучинѣ, еще краснорѣ-
чивѣе подтверждала такое мнѣніе. Все это было совер-
шенно справедливо; но со всѣмъ тѣмъ, тяжелое чувство,
возбуждаемое окружавшегося объдностію, мгновенно исче-
зало, какъ только пахарь подымалъ голову. Блѣдное, про-
долговатое лицо его дышало такою добротою, такимъ ти-
химъ, невозмутимымъ покоемъ, что невольно становилось
легче на сердцѣ. Двигеніе мужика, точно такъ же, какъ
и глаза его, спокойно обращавшіеся вокругъ, обличали
правъ тихій и терпѣливый. Свѣтлое выраженіе, съ какимъ
прислушивался онъ къ благовѣсту, казалось, ясно пере-
давало состояніе мяткой и кроткой души его и еще силь-
нѣе располагало въ его пользу.

Тишина въ избушкѣ, перерываемая говоромъ народа,
спѣшившаго къ заутренѣ, мало-по-малу распространилась
надъ всей деревней. Стало вдругъ такъ тихо, что можно
было слышать, какъ вѣтеръ шумѣлъ соломой на макушкѣ
кровли. Изрѣдка звуки колокола, то умолкавшіе и какъ-
будто пропадавшіе въ отдаленіи, то внятно звучавшіе,
какъ серебряная струна, проносились надъ избушкой...

Андрей поднялся на ноги, провелъ ладонью по лбу и
бережно подошелъ къ печкѣ. Мѣрное, легкое дыханіе,
раздававшееся съ печи, вызвало улыбку на губахъ его;
онъ вернулся къ свѣтцу, взялъ лучину и, заслоняя свѣтъ
рукою, сталъ потихоньку подыматься по стремечкамъ.
Ослѣнительный блескъ лучинки упалъ тогда прямо на
джѣвочку лѣтъ четырехъ, свернувшуюся клубомъ между
трубой и перекладиной; подложивъ объ ручки подъ щечку,
слегка закрасившуюся, пригнувъ худенькія, длинныя
ножки къ локтямъ, она казалась миловидною даже подъ
лохмотьями. Продолговатое личико, которому объ локурые,
курчавые и взбитые, какъ нухъ, волосы прибавали еще
болѣе худобы, было схоже во всемъ съ лицомъ Андрея.
Каждая черта дѣвочки напоминала пахаря. Самѣтивъ,
что свѣтъ безпоколѣ сонъ ребенка. А прий поспѣшно
отвелъ руку съ лучиной за уголъ, потомъ нагнулся къ
лицу дѣвочки и, прикоснувшись слегка къ плечу ея,
произнесъ перѣшитѣнію:

— Проспись, Ласточка... слышь, благовѣстятъ... пора
къ заутренѣ...

Она медленно протянула пожки и вздохнула; вслѣдъ
за тѣмъ, не открывая глазъ, перевернулась она на спину,
закинула топенькія свои ручки за голову и снова вздох-

— 363 —

такого бала!" Наконецъ—я слышалъ это своими ушами—
самъ посланникъ сказалъ то же самое... онъ игралъ въ
преферансъ... а я подопечь какъ-то... Представьте, играли
всего какихъ-нибудь четверть часа, посланникъ проигралъ
восемь тысячъ,— просто страшно!.. Впрочемъ, не мудрено:
играли по сто рублей серебромъ познъ!.. Однимъ словомъ,
объ этомъ балѣ будутъ говорить въ Нетербургъ!.. Раз-
умѣется, этому великолѣшню много способствовало состоя-
ние Z. Но я говорю вамъ не столько о роскошіи, сколько
о вкусѣ; что роскошь! роскошь—вздоръ; вкусъ, вотъ чтò
главное! Они особенно хорошо распорядились съ лѣстни-
цей; удивительно какъ это было мило, такой пріятный
видъ: весь потолокъ обвитъ былъ виноградомъ... куда ни
взглянешь, вныseть гроздья, вотъ... вотъ этакъ!.. просто
пеловко даже какъ-то: думашь, того и смотри еще обо-
рвется, да на голову еще грохнется... на каждой ступени,
по обѣимъ сторонамъ, вездѣ статуи. Бальная зала не-
множко не соответствовала какъ будто лѣстницѣ, но не-
возможно, впрочемъ, рѣшительно невозможно: представьте
себѣ, три этажа вышины, я думаю сажень двадцать, не
читая хоровъ: въ ней свободно танцуютъ пятьсотъ че-
ловѣкъ, вчера было больше, и замѣьте, при всемъ томъ,
просторно... Вы можете судить послѣ того, каковы должны
быть стѣны этой залы... недостанетъ никакого состоянія,
чтобы убрать ихъ съ роскошью... разумѣется, все усѣано
было розанами, вездѣ, вездѣ, но это очень обыкновенно...
Зала графини N. несравненно лучше, надо правду ска-
зать... Она меньше, но какъ-то... совершенно другое. Но
это ничего не значить; зала лучше, по балы у N. во сто
разъ хуже... я не знаю, но тамъ всегда какая-то скука.
смертельная скука... хандра даже какая-то... все прину-
жденно, все натянуто... Валы Z. темъ именно и отличаются,
что тамъ встрѣчасешь радушіе; все улыбается, все весело,
а это, какъ хотите, зависить ужъ собственно отъ хозяевъ...
Надо тоже сказать и объ ужинахъ Z.: ихъ ужины не-
сравненно лучше; вчера, напримеръ, къ десерту за ужин-
номъ вдругъ подаютъ... землянику! земляника, легко ска-
зать! Но вы посудите, во-первыхъ: конецъ октября; во-
вторыхъ: пятьсотъ человѣкъ гостей? Все бы это ничего,
если объ земляника была оранжерейная—съ деньгами все
можно достать; наконецъ у Z. свои оранжерен, и тутъ
ничего бы не было удивительнаго, но штука въ томъ,
что тамъ подавали лѣсную землянику, вотъ чтò удиви-

— 364 —

тельно! Какъ? откуда? какимъ образомъ ухитрились они
достать ее? вотъ что всѣхъ поразлило!.. Я, признаюсь, самъ
даже удивился и говорю графу Слапачинскому (школь-
ный товарищъ, очень добрый малый): „Скажи, братецъ,
говорю, что за фантазія пришла 2?. Сколько денег стойтъ
имъ эта земляника? и, паконецъ, откуда могли они до-
стать ее?“ — „Этого, братецъ, говорить онъ, не могу скажать,
знаю только, что хотѣли этимъ подпустить шпильку
княгинъ Х.“ — „Какимъ образомъ?“ говорю я.— „А такимъ
образомъ, говорить, что у Х. подавали въ январѣ про-
шлаго года шпанскую вишню, такъ вотъ теперь 2. и хо-
тѣли...“ Ну, понимаете... Въ боюшомъ свѣтѣ только и ду-
маютъ о томъ, какъ бы перещеголять другъ друга... У Х.
подавали вишню въ январѣ, 2. надо, слѣдовательно, уди-
вить лѣсной земляникой въ октябрѣ... это очень нату-
рально... а все-таки, какъ подумаешь объ этомъ, такъ
даже грустно какъ-то дѣлается... Охо-хо!.. заключилъ раз-
сказчикъ, меланхолически улыбаясь.

Такъ передавалъ свои впечатлѣнія Свистулькинъ, сидя
у Беккеровъ на другой день послѣ знаменитаго бала.
Иванъ Александровичъ былъ очень веселъ: по крайней
мѣрѣ, онъ казался такимъ; во всякомъ случаѣ, намъ
остается удивляться ему.

Онъ проснулся въ это утро съ силѣною головною
болью; голова его нестерпимо болѣла даже теперь; къ
этому присоединилось колотье въ груди и горлѣ; онъ чув-
ствовалъ, что жестоко простудился наканунѣ и трепетно
ожидалъ свинки; онъ почувствовалъ сверхъ всего безпо-
койство, невольно пробуждаемое перспективой визита къ
Беккерамъ; онъ, разумѣется, не сомнѣвался въ благо-
пріятномъ результатѣ этого визита; но все-таки не могъ
освободиться отъ волненія, которое овладѣваетъ самымъ
мужественнымъ сердцемъ въ минуты подобныхъ ожида-
ній. При всемъ томъ, какъ видите, Ивану Александро-
вичу достало силы приготовить матеріалы для пріятной
бесѣды; побѣдивъ въ себѣ головную боль, колотье въ
груди и горлѣ и внутреннее безпокойство, онъ одѣлся со
всевозможнымъ тщаніемъ, завился даже, и отправился къ
Беккерамъ.

Изъ всего этого, а также изъ приведенныхъ выше
разсказовъ Ивана Александровича — разсказовъ, оживлен-
ныхъ веселостью и приправленныхъ блестками самаго
игриваго воображенія — мы можемъ заключить, сколько

— 365 —

сще жизни, сколько молодости и эпертей сохранялъ въ
душѣ своей этотъ истинно замѣчательный молодой че-
ловѣкъ!

Беккеры отчасти также способствовали пріятному рас-
положенію своего гостя; опъ съ перваго взгляду прочелъ
въ лицахъ отца, матери и дочери счастливое рѣшеніе
судьбы своей: это ободрило его, и онъ рѣшился немец-
ленно приступить къ главной цѣли своего посвященія.
Обстоятельства нашего героя были таковы въ самомъ
дѣлѣ, что никакъ не сѣдовало откладывать: постѣ за-
датка, отданнаго Беккеру, у него оставалось всего сто
двадцать рублей ассигнаціями; сто рублей предназнача-
лись, какъ уже извѣстно, на подарокъ певѣстѣ; что-жъ
касается до двадцати остальныхъ—сами знаете—не да-
леко съ ними уѣдешь, особенно ведя свѣтскую жизнь. И
такъ, Иванъ Александровичъ рѣшился приступить къ
рѣшенію вопроса; для этого, прежде всего, сѣдовало
скорчить серьезную, проникнутую чувствомъ физіономію;
первое дѣло было уже сдѣлано; оставалось теперь завя-
зать разговоръ, при чемъ требовалось соблюсти нѣкоторую
постепенность при переходѣ отъ предыдущаго монолога:
основываясь на этомъ, Иванъ Александровичъ продолжалъ
въ сѣдующемъ тонѣ:

— Да, почтенный шій Андрей Андреевич, да! несмотря
на всю эту роскошь, несмотря на то, что вчераший
балъ былъ въ самомъ дѣлѣ великолѣпень—я не знаю,
что происходило со мною... Странно: во всю мою жизнь
не чувствовалъ я такой скуки... странно, даже знаете—
грустно какъ-то... О! вы не знаете еще, почтенная Виль-
гельмина Карловна—вы не знаете, и давай вамъ Богъ
никогда не знать! — какъ эта жизнь, эти балы и вечера
большого свѣта, какъ они старѣютъ человѣка! Вотъ я,
напримѣръ, я еще молодой человѣкъ,—что мнѣ! какихъ-
нибудь двадцать-три года! —а чувствую, что старъ... меня
уже не веселять ни танцы, ни все это... Новѣрите ли,
я не могъ даже протанцовать вчера ни одной каррили...
чувствую, что неучтиво, а между тѣмъ не могу, просто
не могу: такая какая-то душевная тоска, грусть—ужасть!
Весь вечеръ просидѣлъ я подлѣ бальной залы и глядѣлъ
на танирующихъ; неужто, думалъ я, вся наша жизнь
должна проходить въ этомъ!.. Надо вамъ сказать, эта
комната подлѣ бальной залы всегда располагаетъ меня
къ такимъ мыслямъ... Это моя любимая комната изъ

— 366 —

всехъ нарядныхъ комнатъ въ домъ Z... Представьте себе,
Шарлотта Андреевна, она устроена въ видѣ сада—ведь
деревья, клумбы, дорожки... Вокругъ стѣнъ померанцы,
на пото. икъ плющъ, посреди фонтанъ... такъ, небольшой,
но все равно — пріятно прислушиваться къ журчанью
воды... кругомъ итички летаютъ, подъ деревьями вездѣ:
скамечки... все это такъ мило... Я всегда спжу тамъ,
когда прихожу къ княгинѣ... Я, впрочемъ, больше люблю,
когда меня оставляютъ тамъ одного, особенно, знаете, во
время бала: въ отделеньи музыка, говоръ, танцуютъ... а
я одинъ посреди зелени... славно! Я ужасно люблю зе-
лень и... цвѣты; это моя слабости! Вы знаете, Андрей
Андренчъ, я ненавижу карты, ненавижу вина; меня не
увлекаютъ ни балы, ни роскошь... неужто, постѣ этого,
нельзя себе позволить какой-нибудь слабости! Признаюсь
вамъ откровенно: я не могу видѣть равнодушно хоро-
шенькаго цвѣтка; я никогда не пропускаю цвѣточника и
ужъ всегда накуплю у него Богъ знаетъ сколько!.. Что-жъ
дѣлать! у всякаго человѣка есть своя слабости!.. Въ моей
квартирѣ вы не найдете ни дорогой мебели, ни кар-
тинъ—все очень просто; но зато—ведь цвѣты. У меня
всего пять комнатъ, большеthanѣ не къ чему, да и то
много, я нахожу... Я провожу жизнь въ кабинетѣ и
очень мило его устроить... особенно одинъ уголъ: у меня
тамъ каминъ, кругомъ цвѣты, противъ два банана, и
листья ихъ падаютъ на самое кресло—это любимый мой
пріютъ... я непремѣнно перенесу все это сюда, когда мы
устроимъ наше дѣло и я войду во владѣніе этимъ до-
момъ... Я думаю устроить лучше всего каминъ въ этой
комнатѣ... войді тамъ въ углу...

Андрей Андренчъ, его жена и. Щотхенъ слушали раз-
сказчика съ замѣтнымъ удовольствіемъ; Щотхенъ казалась
особенно восхищенною; съ послѣдними словами Пвана
Александровича она опустила глазки, и щеки ея зардѣ-
лись отъ удовольствія; желая, вѣроятно, скрыть свое
смущеніе отъ отца и матери, которые часто погляды-
вали на нее съ улыбкой, она повернулась къ окну и
взглянула на улицу; но личико ея почти въ ту же секунду
обратилось къ присутствующимъ, и она радостно объяви-
ла, что по тротуару идутъ дядя Карлъ и дядя Готлибъ.

— А, очень радъ, сказалъ Андрей Андренчъ, тяжело
принадлежалась на монументальныя ступни свои,— очень
радъ, я нарочно позвалъ ихъ... мнѣ хочется познакомить

— 367 —

васъ съ ними, Иванъ Александровичъ... это добрые наши родственники, женины братья...

— Помилуйте, почтенный ший Андрей Андреевич, я въ восхищеніи... поспѣшилъ возразить Свистулькинъ.—Позвьте, все, что вамъ безко... для меня... мм... я очень радъ познакомиться и занарѣе... я даже люблю ихъ... досвѣдѣть онъ, горячо пожимая руку старика.

И чтобы доказать, въроятно, какъ нетерпѣливо желалъ онъ увидать братьевъ своей будущей тещи, Иванъ Александровичъ поспѣшилъ выглянуть въ окно; но едва только глаза его устремились на улицу, онъ испустилъ слабый крикъ, отриянъ назадъ и какъ безумный забѣгалъ покомнатѣ, отыскивая свою шляну. Андрей Андреевич и Вильгельмина Карловна оглядывали его удивленными глазами; лицо. готхенъ, обращенное къ Ивану Александровичу, выразило безпокойство.

— Что съ вами? спросилъ Андрей Андреевич.

— Я нездоровъ... это у меня вдругъ... я всегда такъ... Ахъ, Боже мой!.. безвязно бормоталъ Свистулькинъ, проѣгъал нѣсколько разъ мимо шляны и не замѣчая ся.

Звонокъ, раздавшийся неожиданно въ дверяхъ, подкосилъ ноги Ивану Александровичу, и онъ упалъ на ближайшій стулъ; онъ мгновенно однакожъ оправился, быстро поднялся на ноги и стремительно ринулся къ своей шляпѣ; но въ эту самую минуту дверь отворилась, и на порогъ показались Карлъ и Готлибъ Шамбахеры. Иванъ Александровичъ остановился какъ вкопанный.

— Junger Swistulkin! воскликнули оба Шамбахера, съ недоумѣніемъ взглядывая другъ на друга.

Иванъ Александровичъ хотелъ что-то сказать, но растерялся окончательно и выронилъ шляну, которая показалась подъ рояль.

— Что все это значитъ? произнесъ Андрей Андреевич, служдая глазами.

— Что случилось? воскликнула госпожа Беккеръ.

— Какъ вы сюда попали?.. зачѣмъ вы здѣсь? Ага!.. нѣтъ теперь мы васъ не выпустимъ! прокричали вмѣсто отвѣта оба Шамбахера, заграждая дорогу Свистулькину, который бросился было къ двери.

— Я ничего не попимаю... проговорилъ Андрей Андреевич, разводя руками.— Развѣ вы знакомы?

— Мы?... очень хорошо! Ага, saperlott! снова прокричили Шамбахеры, но взглянули другъ на друга и неожиданно разразились громкимъ смѣхомъ.

— 368 —

— Я точно... мы знакомы... они... я... мы... вышло не-
доразумьёне... Карлъ Карлычъ, я все устрою, клянусь
вамъ... Готлибъ Карлычъ, увѣряю васъ... бормоталъ Пванъ
Александровичъ, возводя умоляющіе взгляды то на порт-
ного, то на сапожника.

— Мы все это уже слышали сто разъ! съ сердцемъ
перебилъ Карлъ,—теперь насъ не проведешь.

— Деньги, Donner-Wetter, деньги! а то не выпустимъ!
подхватилъ раздраженный Готлибъ, яростно выпучивая
глаза.

— Разскажете ли вы мнѣ, наконецъ, что все это зна-
чить! вымолвилъ Андрей Андреичъ, освобождаясь, можетъ
сгаться, первый разъ въ жизни отъ своей апатіи, чему
сильно способствовалъ отчаянный видъ Лотхенъ, которая
трялась всемъ тѣломъ, между тѣмъ какъ мать старалась
всячески успокоить ее.

— Это значитъ, злобно воскликнулъ Готлибъ,—значитъ,
что этотъ господинъ—verfluchter Kerl! — и больше ничего.

При этомъ Вильгельмина Карловна всплеснула руками
и выпустила Лотхенъ, которая упала на стулъ и зары-
дала; Андрей Андреичъ раскрылъ глаза еще шире и на
секунду превратился въ совершеннаго истукана.

— Да, подхватилъ Карлъ,— это verfluchter Kerl! Онъ
насъ обманулъ; два года, какъ обманываетъ! Даже треть-
яго дня, какъ мы встрѣтились съ Вильгельминой на Нев-
скомъ, онъ уѣхалъ отъ насъ въ кафе, уѣхалъ черезъ
задній ходъ.

— Фуй, фуй... проговорилъ Андрей Андреичъ, самъ не
зная, къ кому отнести такое изъявленіе своего неудоволь-
ствія.

Положеніе Пвана Александровича становилось невыно-
симымъ: спастись обществомъ—не было возможности; оста-
валось одно средство выйти изъ тисковъ: средство заклю-
чалось въ томъ, чтобы предложить Шамбахерамъ тѣ три-
ста рублей, которые даны были Беккеру въ видѣ задатка.
Сквозь туманъ, застилавшій мысли Свистулькина, опъ
чувствовалъ, что все погибло; все подавлялось, однако.
же ланіемъ выбираться скорѣе на улицу. Онъ готовился
уже открыть ротъ, чтобы сообщить буличнику свое на-
мѣреніе, но Карлъ Шамбахеръ предупредилъ его; онъ
обратился къ Андрею Андренчу и неожиданно спро-
сить его, какъ случилось, что junger Swistulkin нахо-
дется въ его квартире.

— 369 —

— Онъ пришелъ покупать домъ, торопливо отвѣчалъ булочинкъ, начинавшій бояться, чтобы братья не дождались о настоящей причинѣ посѣщеній молодого чело- вѣка.

— Какой домъ?

— Этотъ домъ.

Карлъ и Готлибъ взглянули съ удивленіемъ другъ на друга, потомъ на Свистулькина и разразились новымъ смѣхомъ.

— Was noch? спросила Вильгельмина Карловна, издав-ая жалобные вздохи.

— Да у него гроша нѣтъ! заговорилъ Карлъ, — онъ дол- женъ мнѣ два года триста рублей за жилетъ Napoléon, панталоны fantaisie...

— Миѣ за три пары сапоговъ — и отдать не можетъ: энергически подхватилъ Готлибъ.

— Онъ далъ мнѣ задатокъ третьяго дня... триста руб- тей, пробормоталъ Веккеръ.

— Задатокъ! триста рублей! воскликнули изумленные Шамбахеры.

— Андрей Андреичъ! закричалъ съ чувствомъ оскор- бленнаго достоинства Свистулькинъ, — я рѣшительно не понимаю... послѣ того, чтo здѣсь случилось... эти... госпо- ла... я не привыкъ къ такимъ сцепамъ... Андрей Андреичъ, отдайте имъ эти триста рублей!

Сказавъ это, Иванъ Александровичъ сдѣлалъ шагъ къ двери, но Готлибъ загородилъ ему дорогу.

— А мнѣ кто заплатитъ? спросилъ онъ...

— Я... я заплачу... только пустите... заходите ко мнѣ... все отдамъ... возразилъ Свистулькинъ, снова порываясь къ двери.

— Нѣтъ, Potz-Tausend, нѣтъ, отдавайте сейчасъ! заре- вѣлъ Готлибъ, защищая дверь.

Тутъ Готлибъ, въ груди котораго снова закипѣло не- годованіе, принялся разсказывать съ ужасающими подроб- ностями продѣлки, употребленныя Свистулькинымъ. чтобы не платить ему денегъ; несмотря на то, что голосъ, лицо и движенія Готлиба дышали прямотою; несмотря на то даже, что Карлъ подтвердилъ показаніи Готлиба каса- тельно жалкой обстановки и даже лицемъ Ивана Але- ксандровича — Андрей Андреичъ и супруга его все еще не хотѣли вѣрить; они вмѣшались въ разговоръ и заик- нулись о лакеяхъ Ивана Александровича, его пяти ком-

Сочинения Д. В. Григоровича. Т. Н.

21

— 370 —

патахъ, кампѣ и бананахъ. Но Готлибъ, а за нимъ и
Карлъ объявили наотрѣзъ, что все это ложь, вздоръ и,
перебивая другъ друга, представили во всей наготѣ своей
житье-бытье нашего герол.

Во все это время Свистулькинъ покушался нѣсколько
разъ прорваться въ прихожую, но всякій разъ Готлибъ
распространялъ руки понерекъ двери и, подкрѣпляемый
Карломъ, останавливалъ Ивана Александровича. Неиз-
вѣстно, чѣмъ бы все это копчилось, если бъ подлѣ окна,
у котораго находилась Лотхенъ, не раздалось внезапно
пропитelnаго крика и Лотхенъ не упала бы въ обмо-
рокъ. Вильгельмина Карловна стремительно поѣжала къ
дочери; Андрей Андренчъ послѣдовалъ ея примѣру; дядя
Карлъ послѣдовалъ примѣру Беккера; дядя Готлибъ по-
бѣжалъ въ кухню за свѣжею водою.

Когда, десять минут спустя, опасность миновала, и
члены почтеннаго семейства, начинавшіе оправляться отъ
испуга, обратили полные негодованія взоры къ Пвану
Александровичу, глаза ихъ встрѣтили совершенно пустое
мѣсто. Ивана Александровича давно уже не было.

XII.

Заключеніе.

Не знаю, приводилось ли какому-нибудь смертному на-
ходиться въ томъ самомъ положеніи, какое испытывалъ
Пванъ Александровичъ въ предыдущей главѣ. Нѣтъ, од-
накожъ, никакой возможности ручаться, чтобы происше-
ствіе съ Свистулькинымъ принадлежало къ разряду са-
мыхъ рѣдкихъ, исключительныхъ фактовъ. Такія проис-
шествія должны случаться — рѣдко, можетъ - быть, но
должны, пепремѣнно должны случаться; — мы, по край-
ней мѣрѣ, такъ кажется. Несомнѣнно то только, за что
ствѣчаю головою, что изъ числа моихъ читателей — все
равно, сколько бы ихъ ни было — ни одинъ не испыты-
галъ ничего подобнаго. Мало того, читатели мои далеки
даже отъ мысли, чтобы могли существовать люди, кото-
рые лгутъ на каждомъ шагу, прячутся подъ ворота при
встрѣчѣ съ кредиторами, не платить извозчикамъ и тому
подобное; такой человѣкъ кажется имъ чудовищнымъ вы-
мисломъ. Нечего и говорить, слѣдовательно, что мораль-
ное состояніе, въ которое можетъ быть ввергнутъ чело-
вѣкъ, поставленный въ теперешнее положеніе Свистуль-

— 371 —

кина, совершенно ново и незнакомо моимъ читателямъ. Основываясь на этомъ, мы необходимо сказать еще неб-
сколько словъ о моемъ героѣ.

Въ первую минуту, какъ только освободился онъ изъ тисковъ Шамбахеровъ, и во все времы, какъ спускался съ лѣстницъ Веккера, душа его находилась подъ непосредственнымъ влѣяніемъ страха, который придавалъ необычайную живость ногамъ. Но живость эта прошла вмѣстѣ съ опасностью. Степень унынія Ивана Александровича достаточно, кажется, выразился, если мы скажемъ, что онъ прошелъ длинную улицу и ни разу не поднялъ головы, ни разу даже не провелъ языкомъ по губамъ, даромъ что мимо его поминутно проносились кареты съ дамами.

Имъ овладѣло вдругъ какое-то убійственное равнодушіе. Равнодушіе это распространялось съ одинаковой силой какъ на самую жизнь, такъ и на людей; при мысли о братьяхъ Шамбахерахъ, мысль, которая не покидала его ни на секунду, родъ человѣческіи казался ему до того злобнымъ, что онъ зажмуривалъ даже глаза при встрѣчѣ съ пѣшеходами. Онъ шелъ, самъ не зналъ куда и зачѣмъ. Онъ оставался безчувственнымъ ко всему окружающему; даже къ холоду и вѣтру, который дуль съ такою силой, что все, начиная съ выйсокъ и кончая людьми, принимало наклоненное положеніе; холодъ превратилъ снѣгъ въ обледенѣлую крупу, которая обсыпала Ивана Александровича съ головы до ногъ и таила за его галстукомъ; онъ не подумалъ даже поднять воротникъ.

Безчувственность эта, признавъ самаго глубокаго отчая-
нія, овладѣла, казалось, всемъ существомъ его. Въ го-
ловѣ его царствовать безпорядокъ. Одна только мысль,
мысль горькая, которую могла породить одна только
страшная безнадежность положенія, брала иногда верхъ
падъ другими; мысль заключалась въ томъ, что снова
приходится читать задія страницы газеты, снова прихо-
дится записывать адресы и дѣйствовать на трудномъ по-
прищѣ покупщика домовъ безъ гроша депетъ въ карманѣ.
Самая эта мысль мелькала въ головѣ его какъ-то неопре-
дѣленно, смутно, какъ потухающій фонарь въ вечернемъ
туманѣ; и если онъ повиновался ей, если паправилъ шаги
къ знакомой кондитерской, то сѣдлалъ это почти маши-
пально.

Ничто уже не въ силахъ было занять его на улицѣ.
Гразъ только поднялъ онъ голову и обратилъ вниманіе на

24*

— 372 —

одного господина, но и то потому лишь, что господинъ
представлялъ въ самомъ дѣлѣ поразительное зрѣлище:
на немъ было новенькое пальто, доходившее чуть не до
пятокъ. „Этакій уродъ!“ пробормоталъ съ раздражитель-
ностью Свистулькинъ.

И нѣтъ сомнѣнія, онъ пересталъ бы думать объ этомъ
предметѣ, если бъ, вслѣдъ за тѣмъ, глаза его не встрѣ-
тили другого господина въ такомъ же точно длинномъ
пальто; за вторымъ господиномъ послѣдовалъ третій, за
третьимъ — четвертый, и т. д.— всѣ до единаго были въ
длинныхъ пальто, доходившихъ чуть не до пятокъ.

„Странно!“ подумалъ Иванъ Александровичъ.

Это обстоятельство дало на минуту новое направленіе
его мыслямъ: не могу сказать утвердительно, въ чемъ со-
стояло новое это направленіе; знаю только, что оно не-
замѣтно, шагъ за шагомъ, привело его въ магазинъ, гдѣ
продавалось готовое платье. Онъ самъ не могъ дать себѣ
отчета, что именно привело его туда; пріобрѣтеніе ново-
моднаго пальто, конечно, мало занимало его мысли; онъ
дѣйствовалъ совсемъ безсознательно, и, всего вѣроятнѣе,
имъ управляли въ этомъ случае отчаянье и полная увѣ-
ренность въ безнадежности настоящаго своего положенія.

„Э! что ужъ тутъ!..“ разсудилъ онъ самъ съ собою, маз-
шинально ощупавъ карманъ и подавивъ вздохъ, — „будь
у меня тысяча, я бы, конечно, сталъ беречь ее; но что
значатъ какіе-нибудь сто рублей!.. стоптъ ли на нихъ раз-
считывать! есть они, нѣтъ ихъ, одно и то же; остаться
безъ гроша днемъ раньше, днемъ позже, все равно, про-
надай ужъ заодно!..“

Иванъ Александровичъ вошелъ въ магазинъ готоваго
платья. Надо было видѣть, съ какою убійственною холод-
ностью отсчиталъ онъ восемьдесятъ рублей, надо было
видѣть, съ какимъ певозмутимымъ спокойствіемъ вышелъ
онъ въ новомодномъ пальто на улицу. Трудно было узнать
въ немъ человѣка, который радостно трепеталъ, бывало,
съ головы до ногъ, прогуливаясь въ новомъ галстукѣ или
чистыхъ перчаткахъ!

Нутаясь въ длинныхъ полахъ новаго пальто, Свистуль-
кинъ направился къ знакомой кондитерской. Войдя туда,
онъ ни на кого не взглянулъ, мрачно забился въ отда-
ленный уголъ и положилъ голову на ладонь. Груда га-
зетъ лежала подлѣ него; но самая мысль взглянуть на
нихъ, казалось, тяготила его; наконецъ, онъ принужденно

— 373 —

придвинулъ къ себѣ первый попавшійся листъ. Но едва пестрая страница объявленій зарябила въ глазахъ его, всѣ улегшійся было воспоминанія снова пробудились въ душѣ Ивана Александровича; онъ словно совсемѣ даже упалъ духомъ и поспѣшилъ отвернуться, чтобы скрыть слезы, которые навернулись сами с собою.

По прошествіи нѣкотораго времени, опъ успокоился и снова положилъ голову въ ладонь; глаза его съ явинымъ отвращеніемъ окинули страницу объявленій. Извѣстій о продающихся домахъ было достаточно; но Свистулькнигъ не остановился ни на одномъ изъ нихъ; опъ торопливо переводилъ глаза на сосѣднія строчки, гдѣ говорилось о сѣжавшихъ собакахъ, говорилось о каретахъ, лошадяхъ, помадѣ, учителѣ ищущемъ мѣста, и проч. Въ числѣ этихъ объявленій, одно особенно обратило на себя его вниманіе; это случилось потому, я полагаю, что объявленіе заключалось въ великолѣпной рамкѣ и напечатано было необыкновенно крупными буквами: „Великолѣпная голландскія рубашки!“

Строчка эта прежде всего бросалась въ глаза. — „Въ исторіи туалета, гласило дальше объявленіе: бѣлье также имѣло свои периоды; достигнувъ неслыханной роскоши во время Людовика XIV, роскоши, которая разсыпалась кружевами и блондами изъ-подъ бархатныхъ кафтановъ, шитыхъ серебромъ и золотомъ, впослѣдствіи, даже въ самой столицѣ вкуса, бѣлье скрывалось подъ безобразнымъ призракомъ одежды—манишкою, пока, накопецъ, мода, примиривъ роскошь съ комфортомъ, красоту съ экономіей, опредѣлила, какую роль рубашка, предметъ первойсобоходимости, играетъ въ составѣ туалета... Этотъ предметъ и стараюсь я довести до всевозможнаго совершепства!..“ Затѣмъ слѣдовалъ адресъ знаменитаго торгового дома, приобрѣтшаго лестное довѣріе публики въ самое короткое время, и подпись: Альфонъ Флеръ.

Ивану Александровичу было, разумѣется, не до рубашекъ; опъ прочелъ, однакожъ, объявленіе до конца, и къ этому, безъ сомнѣнія, побуждало его одно любопытство, которое, какъ извѣстно, не покидаетъ насъ въ самыя критическія мипуты жизни. Онъ разсѣянно пробѣжалъ нѣсколько сосѣднихъ объявленій, въ числѣ которыхъ находились два-три извѣстія о продающихся домахъ, но не записалъ ни одного изъ нихъ; послѣ этого онъ поднялся съ мѣста и, не съѣвъ макаронъ, не прикоснувшись даже

— 374 —

къ пирожку—былъ, однакожъ, уже четвертый часъ—вышелъ изъ кафе въ такомъ душевномъ разстройствѣ, какого никогда уже не чувствовалъ.

Тоска и уныніе, казалось, еще сильнѣе овладѣли Иваномъ Александровичемъ, когда онъ вошелъ въ Пассажъ. Видъ двери кафе Бренфо и зеркальнаго окна, за которымъ все еще лежали три устричныя раковины и пленкалась рыба, до того показались противными Свистулькину, что онъ тотчасъ же оставилъ зданіе Пассажа и вышелъ на Невскій. Вътеръ свирѣнія попрежнему, и едва Иванъ Александровичъ ступилъ на тротуаръ, какъ нѣсколько крупинокъ мерзлаго снѣга снова попали ему за галстукъ; онъ попрежнему не обратилъ на это вниманія и вообще оставался такъ же безчувственнымъ ко всему окружающему. Такъ добрелъ онъ до Полицейскаго моста и повернулся въ Морскую.

Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, онъ остановился и машинально оглянулся вокругъ. Онъ стоялъ противъ огромнаго зеркальнаго окна, за которымъ, въ привлекательной симметріи, висѣли и лежали ослѣпительной бѣлизны рубашки; на каждомъ стеклѣ окна, сверкающими золотыми буквами, изображено было имя „Альфонса Ф.луера“. Свистулькинъ сдѣлалъ безотрадный жестъ рукою, и медленными шагами поднялся въ магазинъ.

— Всего сорокъ рублей остается, двѣнадцать цѣлковыхъ все равно, что ничего! не стоптъ даже и думать объ этомъ, пробормоталъ онъ, отворяя дверь Альфонса Ф.луера.

Четверть часа спустя, онъ снова явился на улицъ. Новомодное пальто Ивана Александровича было разстегнуто и позволило любоваться новой рубашкой съ вышитой машинкой. Но рубашка такъ же мало занимала его, повидимому, какъ и все остальное; онъ повернулся на Невскій и прямо пошелъ противъ вѣтра.

Съ каждымъ шагомъ впередъ, лицо Свистулькина значительно синѣло отъ стужи и сверхъ того принимало все болѣе и болѣе мрачное выраженіе; онъ точно искаль смерти. И въ самомъ дѣлѣ, при мысли, что въ карманѣ его осталось всего два съ полтиной, мысли, которая явилась во всемъ ослѣпляющемъ блескѣ своемъ, какъ только вышелъ онъ изъ магазина Ф.луера,—онъ понялъ, что ему не было уже никакой возможности продолжать существование. Проникались вѣрно все сильнѣе и сильнѣе такою

— 375 —

мислью, онъ ни разу не застегнулъ пальто, и, чтo всего
ужаснѣе, выступалъ съ умышленною медленностью къ
Аничкину мосту, выставлял всѣмъ напоказъ свою выши-
тую рубашку. Такъ прошелся онъ безчисленное множество
разъ взадъ и впередъ, и всякій разъ норовилъ задержи-
вать шагъ, когда обращался грудью къ вѣтру. Давно уже
смерклось, а Иванъ Александровичъ все еще не поки-
далъ тротуара Невскаго проспекта. Наконецъ, онъ окоче-
нѣлъ уже до того, что едва могъ передвигать ногами;
удушливый кашель, овладѣвшій его горломъ, помѣшалъ
даже ему объяснить извозчику улицу своего дома: онъ
махнулъ только рукою, сѣлъ безъ торгу и поѣхалъ.

Войдя въ квартиру, Свистулькинъ едва-едва нашелъ
силы, чтобы отказаться отъ чаю, предложенного Анной
Ивановной; не дожидаясь возраженій, онъ раздѣлся и
бросился въ постель. Часа два спустя, Иванъ Алексан-
дровичъ началъ бредить, бредилъ всю ночь страшную че-
нуху, такъ что Анна Ивановна, подходившая нѣсколько
разъ къ его изголовью, рѣшила уже, что жилецъ ея
снова нажилъ себѣ свинку. Но предположенія Анны Ива-
новны оказалось неосновательными: на другое утро не
оставалось ни малѣшаго сомнѣнія, что Иванъ Алексан-
дровичъ лежалъ въ жесточайшей горячкѣ.

Болѣзнь Ивана Александровича продолжалась очень
долго; не могу сказать, сколько именно дней и недѣль
длилась она, знаю только, что времени этого достаточно
было, чтобы измѣнить судьбу многихъ лицъ, которыхъ
случай сталкивалъ съ Иваномъ Александровичемъ на пути
жизни.

На-дняхъ, напримѣръ, получили мы скороное известіе
о совершеннѣйшемъ разореніи трактирщика Фурно. Въ
этомъ единодушно почти обвиняютъ господина съ кра-
шенными бакенами; но обвиненіе это — я знаю изъ вѣр-
ныхъ источниковъ — не совсемъ основательно; точно,
дентальменъ въ крашеныхъ бакенахъ объдалъ у Фурно
два года сряду, не заплатилъ ему ни гроша и даже, если
хотите, перешелъ въ другой трактиръ при первомъ на-
стоятельномъ требованіи долга; справедливость заста-
вляетъ сказать, однакожъ, что гибели Фурно, столько же,
если не больше, способствовали три собесѣдника госпо-
дина съ крашенными бакенами: всѣ трое отказались пла-
тить; сумма ихъ долга въ три раза превышала счетъ го-
сподина въ крашеныхъ бакенахъ; Фурно не вынесъ по-

— 376 —

съёдняго удара. Джентльмены перешли теперь к Шам-
бону, куда не замедлилъ переселиться и крашеный госпо-
динъ; они всякій день славно объдаютъ и вообще, какъ
слышно, славно проводятъ время.

Не менѣе пріятно проводить также время и господинъ,
напутавшій когда-то Свистулькина въ кафе Пассажа; онъ
продолжаетъ повѣствовать всѣмъ и каждому о распро-
страненіи злокачественныхъ инфузорій и положительно
оказываетъ, что сдинственное спасеніе отъ нихъ заклю-
чается въ добромъ стаканѣ портвейна; доводы его всякій
разъ утверждаются успѣхомъ, что и подтверждается его
посемь, который съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе
краснѣтъ.

Болѣе всего насъ поразилъ однакожъ переворотъ, про-
исредній съ Готлибомъ Шамбахеромъ; мрачная лавка его,
номѣдившаяся въ подвальномъ этажѣ, уже не существуетъ;
Готлибъ переселился въ Гороховую. Когда вы попдете по
этой улицѣ, совѣтую вамъ обратить вниманіе на его ма-
газинъ; особенно совѣтую вамъ обратить вниманіе на его
вывѣску; впрочемъ, вы сдѣлаете это и безъ моего совѣта,
потому что такой огромной ботфорты, какая качается надъ
дверью сапожника Шамбахера, никто еще не видѣлъ, и
она по всей справедливости должна изумлять пішшехода.

Карлъ Шамбахеръ (изъ Лондона) распорядился иначе
и превосходно сдѣлалъ. Собравъ остальные долги свои—
что, мимоходомъ сказать, было легче, чтѣмъ получить долгъ
Ивана Александровича—онъ прекратилъ мастерство и жи-
лѣть теперь припѣвающи: каждое утро, заложивъ руки за
смину, прогуливается по Невскому въ гороховомъ нальто,
ньетъ передъ обѣдомъ шпанцъ, а вечеромъ играстъ въ
пашки. Мрачный, отчасти даже свирѣный працѣ, заслу-
жившій ему названіе verfluchter Kerl, оставилъ его, какъ
только раздѣлался онъ съ послѣднимъ должникомъ: его
зовутъ теперь не иначе, какъ весельчакъ Карлъ. Не далѣе
капъ на свадьбу племянницы его. Лотхенъ, онъ уморилъ
всѣхъ со смѣху, танцую грост-фатеръ съ сестрой Вимъ-
гельминой.

Андрей Андренчъ продать домъ; лучше всего то, что
онъ продать его господину, который недѣли черезъ двѣ
предлочилъ руку его дочери. Новый домъ Беккера при-
надлежалъ къ числу лучшихъ частныхъ домовъ Петер-
бурга. Андрей Андренчъ продолжаетъ однакожъ попреж-
нему печь булки и сухары, и вообще перемѣна состоянія

— 377 —

и постепенное увеличение капитала нимало не изменилось его мирныхъ привычекъ; единственная перемѣна, которую онъ позволилъ себе, заключалась въ томъ, что при переломѣ въ новый домъ онъ велѣлъ заново вызолотить кренделъ, замѣняющий ему вывѣску.

Съ нѣкоторыхъ поръ Вильгельмина Карловна все чаще и чаще заговариваетъ о какихъ-то сахарныхъ кренделькахъ, которые намѣревается печь; вмѣстѣ съ этими крендельками, въ головѣ ея непосредственно вяжется мысль о внучкѣ; надо полагать, послѣднялъ эта мысль на чемъ-нибудь основывается... Что-жъ! будемъ надѣяться...

Какъ видите, болѣзнь Ивана Александровича должна была долго продолжаться. Не знаю рѣшительно, что про-посходило съ нимъ во все это время и какія мысли вол-новали его умъ и душу; я совершенно потерялъ его изъ виду съ того самаго дня, какъ онъ въ послѣдній разъ гу-лялъ по Невскому въ новомъ пальто и новой рубашкѣ. Въ послѣднее время, признаюсь, я какъ-то охладѣлъ къ нему и мало о немъ заботился... Дѣло въ томъ, что на слѣдующее утро, послѣ того какъ онъ занемогъ, я встрѣ-тилъ на Невскомъ нѣсколько молодыхъ людей, которые представляли такое разительное сходство съ Иваномъ Александровичемъ, что я тотчасъ же уѣщелился — и ска-зать ли? — забылъ даже о существованіи прежняго Сві-стулькина. Недавно только, и то стороною, узналъ я, что онъ умеръ въ какой-то больницѣ и похороненъ въ новомъ пальто и новой рубашкѣ.

Сознаюсь вамъ чистосердечно, извѣстіе это произвело на меня слабое дѣйствіе. И въ самомъ дѣлѣ, не изъ чего было много огорчаться: во-первыхъ, Свистулькиныхъ та-кое множество на свѣтѣ, что умирай они хотѣ десятками, все-таки останется ихъ довольно; во-вторыхъ... но и во-вторыхъ, не стоитъ много огорчаться... одного развѣ жаль: жаль нового пальто и новой рубашки, которые унесъ онъ съ собою въ могилу... А впрочемъ, разсудивъ хорошенько, не стоитъ даже жалѣть и объ этомъ.

1850 г.

МАТЬ И ДОЧЬ.

(РАЗСКАЗЬ.)

А вышел изъ дому около полудня и, миновавъ де-
ревню, миновавъ столѣтнія, головастыя вётлы, окаймляв-
шія прудъ, миновавъ мельничную плотину, выбрался
вскорѣ на узенькій проселокъ, изгибавшійся посреди тем-
ныхъ полей.

Была глухая, суровая осень; ненастье смѣнилось уже
морозами. Вода, оставленная послѣднимъ ливнемъ въ ко-
леяхъ проселка, давнымъ-давно обратилась въ ледяныя
иглы, звонко хрустѣвія подъ ногами. Наступало то время,
когда заботливый поселянинъ, полный тревожнаго опасен-
ія за свои озими, нетерпѣливо ждетъ перваго снѣга. Но
снѣгъ еще не выпадалъ. Нес бо было тускло и мрачно;
длинныя тучи, чернильнаго цвѣта, медленно подымались
на сѣверѣ, придвигаясь ближе и ближе, вырастали гроз-
ными хребтами, окаймленными бѣлою бахромою, и, пере-
гоняя другъ друга, проносились такъ быстро, такъ низко
надъ головою, что слышалось, казалось, какъ шумѣли онѣ,
пробѣгая воздушное пространство. Несмотря на раннюю
пору утра, окрестность сохранила такой видъ, какъ будто
день прибылся къ вечеру и сумерки начинали окуты-
вать промерзшую землю. Впрочемъ, этотъ тускливый, свин-
цовый оттѣпокъ неба придаетъ всегда окрестности, и
особенно въ это время, какой-то меланхолическій харак-
теръ, который соотвѣтствуетъ какъ нельзя болѣе обна-
женному виду скатаго поля, помертѣлому проселку;
мягче обозначаются въ немъ пожелѣвшая опушка рощи

— 379 —

и блѣдная зелень озимаго хлѣба, и черныя полоски ме-
жей съ мелькающими еще кое-гдѣ пучками сѣрой обло-
ватой полыни.

Меня окружалъ просторъ необъятный; сперва только
смутно мелькали темно-синіе лѣса, перерѣзанные темными
клиньями полей. Со всѣмъ тѣмъ до слуха моего не доно-
силось ни одного звука, который напомнилъ бы присут-
ствіе живого существа.

Трудно было представить себѣ, чтобъ тутъ, на этихъ
самыхъ нивахъ, обращенныхъ теперь морозомъ въ мерт-
выя кочковатыя пустыни, могли кипѣть, мѣсяца два тому
назадъ, жизнь и дѣятельность,—чтобы все это простран-
ство, залитое жаркими лучами солнца и покрытое золо-
тымъ моремъ колосьевъ, оглашалось когда-нибудь весе-
лыми пѣснями жницъ, которые, не зная куда дѣваться
отъ зноя, тѣснятся въ голубой тѣни, бросаемой высокими
подводами, навьюченными снопами... Трудно было повѣ-
рить, чтобъ этотъ мрачный лѣсъ, отчаянно простирающій
голые свои сучья къ сѣрому небу, былъ нѣкогда густой
зеленой рощей, распускавшей запахъ свѣжей листы, на-
полненной звонкими хорами птицъ и жужжаніемъ насѣ-
комыхъ, покрывающихъ мшистые сучья, листья, кору и
росистыя лужайки, охваченные кой-гдѣ золотымъ лучомъ
солнца...

Мертвый проселокъ издавалъ подъ ногами какой-то су-
хой, металлическій звукъ, который, вмѣстѣ съ шелестомъ
зѣтра, былъ единственнымъ нарушителемъ окружающего
спокойствія. Вѣтеръ дулъ изрѣдка, но сильно и порыви-
сто; то падалъ онъ совершенно и наступала вдругъ та-
кая тишина, что ни одна сухая былинка не колыхалась
на окраинѣ дороги,—то снова заводилъ свою пѣсню, сна-
чала глухую и жалобную, похожую на отдаленный плескъ
моря, потомъ дикую и постепенно торжественную, и, на-
конецъ, съ ревомъ и грохотомъ проносился мимо...

Не веселы эти напѣвы; но я люблю ихъ и жадно
зсегда прислушиваюсь къ осеннему вѣтру. Есть что-то
злевыразимо сладостное въ чувствѣ, какое овладѣваетъ
нами въ минуты самаго полнаго одиночества, посреди
безграничныхъ полей, опустошенныхъ позднею осенью.
Не берусь передать точно и ясно впечатлѣнія, какія про-
изводятъ всегда на душу блѣдныя картины осени; знаю
только, что по поводу ихъ душа обрѣтаетъ необычайную
ясность и спокойствіе. Въ эти минуты сердце невольно

— 380 —

Какъ-то отказывается отъ дурныхъ помышленій, все существо ваше настраивается подъ ладъ торжественной тишины, васъ окружающей, и вы незамѣтно впадаете въ сладкое, безматежное раздумье.

Плотно прикутавшись въ шинель, запрятавъ голову въ воротницъ и надвинувъ на глаза шапку, я бережно выступалъ по проселку. Такимъ образомъ отошелъ я уже версты три отъ мельчицы, какъ вдругъ, поднявъ неожиданно голову, увидѣлъ въ отдаленіи двѣ женскія фигуры, которые шли миѣ навстрѣчу. Пыдали показалось мнѣ, что обѣ фигуры шли рядомъ; но потомъ, по мѣрѣ того, какъ сокращалось отѣзлявшееся пасъ пространство, я явственно размичли, что женщины выступали въ нѣкоторомъ разстояніи другъ отъ друга. Онѣ были, очевидно, однакожъ, знакомы и путешествовали вмѣстѣ.

Та, которая шла впереди, поминутно останавливалась, оглядывалась назадъ, начинала что-то говорить, но, видя, что спутница ея новорачивалась каждый разъ спиною и подпиралась палкой, дѣлала отчаянный жестъ, нѣсколько секундъ оставалась въ раздумьи и, повторивъ тотъ же жестъ, снова продолжала подвигаться впередъ.

Вскорѣ мы встрѣтились.

Первая спутница была маленькая, сгорбленная старушка лѣтъ местидесяти. Оджда ея показывала страшную бѣдность: лохмотья сѣраго зниуна неуклюже лѣплись на плечахъ старухи и съ трудомъ прикрывали ея впалую грудь, перехваченную толстой бичевой, на концахъ которой прикрѣплена была дырявая сума. Полуразвалились лапти свидѣтельствовали о дальней дорогѣ. Голова ея, плотно повязанная бѣловатымъ платкомъ, была сверхъ того укутана какимъ-то темнымъ тряпьемъ, обвернутымъ нѣсколько разъ вокругъ шеси. Изъ-подъ густыхъ складокъ этого тряня выглядывало желтое лицо, перерѣзанное глубокими морщинами; тускlyе глаза старухи окружены были красными вѣками, лишенными почти рѣсницъ и странно распухшими отъ слезъ, слѣды которыхъ виднѣлись еще на шекахъ. Глубокая, безнадежная скорбы была главнымъ и въ то же время единственнымъ выражениемъ этого лица, изрытаго временемъ и изнеможденаго всѣми лишеніями. Старуха подпиралась березовымъ сучкомъ, такимъ же искривленнымъ и изношеннымъ, какъ рука, которая держала его.

Норовнавинлись со мною, она остановилась и снова по-

— 381 —

вернулась къ своей спутницѣ; но та тотчасъ укоротила
шагъ, отошла нѣсколько въ сторону, стала къ намъ спи-
ною и, сердито уткнувъ конецъ длинной палки въ землю,
уперлась на другой конецъ грудью.

Старуха покачала головою.

— Маша, сказала она надорваннымъ отъ слезъ голодомъ. — Маша!.. Маша!.. повторила старуха съ едва замѣтнымъ оттѣнкомъ укоризны.

Та, къ которой обращалось это воззваніе, сдѣлала не-
терпѣливое движение, но не тронулась съ мѣста.

Старуха обратила тогда ко мнѣ заплаканное лицо свое
и спросила, какъ пройти въ село Беззубово.

Мы стояли на перекресткѣ, гдѣ сходилось нѣсколько
проселковъ; я указалъ на одинъ изъ нихъ старухъ и
разсказалъ ей, какого должна она держаться пути, чтобъ
достигнуть цѣли своего путешествія.

Она слушала меня разсѣянно: видно было по всему,
что горе ея было слишкомъ сильно и противъоли по-
давляло въ ней остальные чувства. Наконецъ она под-
няла голову и спросила:

— А далече ли будетъ, касатикъ?

До Беззубова оставалось безъ малаго верстъ тридцать.

— Тридцать? повторила старуха такимъ сокрушеннымъ
голосомъ, какъ будто ей предстояло пути по крайней
мѣрѣ на двое сутокъ.

— Развѣ ты не „беззубовскал“? спросилъ я.

— Нѣтъ, родимый: мы изъ Комарева.

Комарево было мнѣ очень хорошо известно: оно ле-
жало по ту сторону Оки и отстояло отъ того мѣста, гдѣ
мы находились, верстъ за семьдесятъ.

— А та женщина—тоже изъ Комарева?

— Изъ Комарева, касатикъ.

— Отчего же вы не вмѣстѣ идете? Сколько ни смо-
трѣлъ я на васъ, она все отъ тебя отставала,—да и те-
перь какъ словно кого-то чуждается.

Старуха подавила вздохъ, тоскливо покачала головою
и сказала:

— Она, касатикъ, ничего не разумѣетъ.

— Какъ такъ?

— Разума нѣтъ у нея: извели, родимый... о-охъ! и все-
го-то съ прошлой Святой, касатикъ, примолвила она, свѣ-
сивъ голову и заливаясь слезами.

Я взглянулъ еще пристальнѣе на ея спутницу.

— 382 —

Она стояла къ намъ въ полуоборотѣ, и темная про-
филь ея фигуры четко вырѣзывалась на мутно-сѣроватомъ
горизонтѣ.

То была женщина лѣтъ двадцати двухъ, высокая, блѣд-
ная, худая, съ продолговатымъ лицомъ и необыкновенно
тонкими чертами; длинныя пряди бѣлокурыхъ волосъ вѣр
безпорядкѣ разсыпались изъ-подъ дыряваго клѣтчатаго
платка; въ голубоватыхъ глазахъ ея, опущенныхъ книзу,
не было ничего дикаго и тревожнаго; одна одежда могла
развѣ обращать на себя вниманіе: на всемъ ея тѣлѣ не
было цѣлаго куска. Лохмотья эти показывали, однакожъ,
что не время, а рука придала имъ настоящій безобраз-
ный видъ. Она была босикомъ; тонкія сухія ноги ея ни-
мало, казалось, не чувствовали холода. Упершись обна-
женнымъ локтемъ лѣвой руки въ конецъ палки, поло-
живъ щеку въ ладонь, она неподвижно стояла на одномъ
мѣстѣ, смотрѣла въ землю и оставалась, повидимому, не-
чувствительною къ яростнымъ порывамъ вѣтра, который
развѣвалъ во всѣ стороны ея лохмотья.

Я снова обратился къ старухѣ и спросилъ, съ какою
цѣлью предприняла она такое далекое путешествіе. При-
нимая въ соображеніе осеннюю пору, я предполагалъ, что
старуха, подобно большей части нашихъ поселянъ, вос-
пользовалась свободнымъ временемъ, чтобы навѣстить
дальнихъ родственниковъ.

— Нѣтъ, родимый: сродственниковъ нѣтъ у меня ни-
какихъ въ Беззубовѣ, да и въ Комаревѣ, отколь идемъ,
также нѣтъ никого: были, да померли всѣ! отвѣчала она
со вздохомъ.—Изъ всей родни одна она только у меня и
осталась, продолжала старуха.—О-охъ, о ней-то я вотъ и
хлопочу, касатикъ; добрые люди научили понавѣдаться
съ нею въ Беззубово: тамъ, сказываютъ, живетъ, више,
какой-то мужичокъ—порчу, говорятъ, отводить всякую...
О-охъ, дочьла до какого горя, родимый!. А баба-то,
баба-то какая была! подхватила она, тоскиво раскачивая
головою по направленію къ дочери.—Какъ услыхала я,
что есть, молъ, такой мужичокъ въ Беззубовѣ, взяла я
свою дочку, помолилась Господу Богу, да и пошли мы съ
нею; а пось либо, думаю, чѣмъ и поможетъ; свѣтъ не безъ
добрыхъ людей! Вотъ, кормилецъ, боюсь только, съ ней
бы чего не попритчилось... Дорога дальнейя, время студе-
ное, а одежка на ней, самъ видишь, какая!. Да чтò
ты съ ней станешь дѣлать? више она безотвѣтная какая...

— 383 —

Чтo ни надънь на нее, все такъ вотъ съ себя и рветъ: словно одежда-то душу ей давитъ... Дорога, думаю, сту- дёная: на послѣдній пятакъ лаптёни сей купила... Такъ нѣтъ: побросала ихъ—такъ пошла! Однимъ хороша: смирна больно,—куда какая смирна! Лаской промолвишь слово— вѣстимо, свое дѣтище. — она и слушается; чужихъ вотъ только не любить, особливо мужскихъ родныхъ! Да она съ ними почитай теперь и не живеть: все со мной да со мной. Какъ сказала я ей: „пойдемъ, говорю, Маша, въ Беззубово“, взяла это она, одѣлась, сломила сукъ и по- шла за мною; слова не говорить, а все идетъ; и шла все время рядышкомъ; а коли, вотъ, чужой какой человекъ встанется, ни за что не останется, отойдетъ въ сторону, подопрется вотъ такъ-то палочкой и нахохлился... Вѣ- стимо, о-охъ, вѣстимо, нѣтъ разума... А баба-то, касатикъ, баба-то была какая! О-охъ, извели мою Машу, извели, родимый!

Тутъ старуха снова повернулась къ дочери, молча устре- мила на нее распухнувшіе глаза свои и принялась мед- ленно раскачивать сѣдою головою; слезы между тѣмъ струились по изрытымъ нежамъ ся, скользили по морщи- намъ и капали ей на грудь и на руки.

-- Маша, сказала наконецъ старуха, проведя ладонью по глазамъ.—Маша, пойдемъ, касатка! Полно тебя! пора, родная, пойдем!

Маша подняла голову, сдѣлала движеніе, какъ будто хотѣла сѣдовать за матерью, но, увидя меня, тотчасъ же остановилась, нетерпѣливо опустила голову и принялась водить концомъ палки по проселку.

Я подалъ знакъ старухѣ, и мы пошли по направленію къ Беззубову. Маша послѣдовала за нами.

Нѣсколько минутъ мы шли молча; старуха была до того подавлена своимъ горемъ, что вовсе, казалось, забыла о моемъ присутствіи. Я старался, однакожъ, возобновить разговоръ. Мало-по-малу старуха сдѣлалась словоохотли- вѣе, и, слово за словомъ, разсказала сѣдующее:

— Пятъ пятокъ, касатикъ, кажись, — не больно давно (такъ начала она), — Маша моя была первою дѣвкою во всемъ Комаревѣ, и не только въ Комаревѣ, во всемъ око- лоткѣ знали ее! Бывало, праздникъ придетъ, у насъ ли, у сœдей, отбою нѣтъ моей дѣвки: первая была веселуха, первая хороводница,—да и красавица была, касатикъ! И не то, чтобы была она у меня пропастная какая, либо

— 384 —

озорная... оборони Богъ! Ужъ на что сосѣди—чужіе люди:
бывало, дивуются, на нее гляда! А ужъ насчетъ дѣловъ
какихъ — вѣстимо нашихъ, крестьянскихъ, — на что ни
укажи, все ей рука: на жнитьѣ, кормилецъ, всѣхъ позади
оставляла; первал начинѣ жать полосу, первал и кончить!
Товарки-то, бывало, упарятся, упыхаются, а ей ничего-
хонько: сама жить да пѣсни поетъ! Тоже вотъ и на-
счетъ миткалю — у насъ народъ фабричный, миткалемъ
пробавляется, — и въ этомъ слыла она мастерицей. Коли
топкую основу, либо платки для набойки выткать, никому
не давали помимо пеля. И жили мы, касатикъ, смирнѣ-
хонько; пи въ чемъ нужды у насъ не было! Встаючи и
ложаючи благодарила Господа, что послалъ мнѣ такую
дочку.—одна она только и была у меня! Вотъ, касатикъ
ты мой, смотрю: стали засылать ко мнѣ сватовъ: то одинъ
понавѣдается, то другой, а пуще всѣхъ сваталъ сосѣдскій
мужичокъ за сына; другихъ суповей поженилъ онъ, одинъ
только молодякъ оставался холостъ. „Что-жъ, думаю, люди
хорошіе, живутъ въ достаткѣ, и дѣвка, думаю, въ порѣ,
на выданьѣ; обдѣлить мнѣ ее печѣмъ, а коли берутъ
безо всего, стало, больно имъ по нраву пришлась и лю-
бить станутъ!“ Вижу и дѣвка моя не прочь. „Ну, думаю,
знать на роду написано ей быть за сосѣдскимъ сномъ!“
И выдала я ее замужъ. Поплакала, разстались... о-охъ, и
теперь-то тяжко вспоминуть, какъ разставалась я съ нею,
словно сердце мое чуяло въ ту пору... Жила она въ муж-
ниной семьѣ ладно и безобидно; худа я отъ нихъ на
первыхъ-то порахъ не видала... Прошелъ годикъ, родила
опа мнѣ вучка; другой годикъ прошелъ, родила дочку.
Видѣлись мы почитай каждый день; на дню-то, ину пору,
разъ питокъ забѣжить провѣдать съ ребятишками. „Того,
молѣ, матушка, не надо ли тебя, другого!“ забот. нивал
была такая! А ужъ ихъ-то, касатикъ, ребятъ-то своихъ,
какъ любила, такъ даже раздумье иной разъ возьметъ.
Оттого ли, что жить-то ей поплоше стало, либо такъ, съ
горя какого припало на нее... ума не прилежу! Вывало,
отцу родному не дастъ взять ихъ на руки; а коли изъ
родни его какой подойдетъ — оборони Господи: такъ вся
и затрясется — не тронь, да и полно! Шагу не ступить
изъ дому, все съ ними. На работу пойдетъ, и не смѣй ей
перечить! Поля у насъ дальпія; время ину пору тутое, и
одной-то мочь не въ мочь, а она тащить съ собой ребя-
тишкѣ; вѣстимо, бабенка молодая, сила не вѣсть какая,

— 385 —

жалость возьметъ: „Маша, скажешь, — шутка тяготу какую на себя берешь, оставила бы ихъ въ избѣ съ бабкой“.— „Ничего, говорить, мамушка! мнѣ съ ними любо, работа не въ работу!..“ Такъ бывало и оставишь... о-о-хо-хо! И прожили мы такъ-то до прошлой Святой. И грѣха бы не прилучились, родимый, кабы да не нашъ народъ,— народъ фабричный, гуляющій; пошли у нихъ пиры да угощенья; къ тому времени и праздникъ приходскій подоспѣлъ. Вотъ, въ пятницу, какъ теперь помню, отгуляли гулянки, да и разошлись всѣ по избамъ. Въ Машиной семьѣ народу было много: три брата женатыхъ, окромѣ ея мужа. Задумали лучину и полеглись. Спятъ, касатикъ... (А меня, какъ на грѣхъ, въ ту пору не было въ избѣ: ночевала я у сосѣдки). Время подходило къ полуночи: гораздо ужъ смерклось, пѣтухи давно пропѣли. Вотъ, родимый, и служись такой грѣхъ съ одной изъ золовокъ моей Маши — звали ее Дарьей: ворочалась съ боку на бокъ, да и засни своего ребенка, а ребенокъ былъ однолетокъ съ монголь внучкомъ, Машинымъ сынкомъ, и, какъ на грѣхъ, было имъ одно прозвище: какъ тотъ Петрушка, такъ и этотъ Петрушка. Дарьи всполохнулась, да и давай кричать, что было мочи: „Батюшки, кричитъ, Петрушка померъ!“ Машинъ мальчикъ лежалъ особнячкомъ въ зыбкѣ. Ей и покажись съ просонья-то, сердечной, что номеръ ея парнишко: какъ полоумная бросилась она съ полатей; съ перепугу-то зыбки не найдетъ; да и гдѣ найти: давка, тѣснота! опричъ того, темно—хоть глазъ выколи: она и давай метаться, какъ угорѣлая; ударилась со всего маху объ земь, мечется, кричитъ: вѣстимо, касатикъ, запукалась больно съ просонья-то! Они-то этого въ толкъ тогда и не взяли, да зачали ее бить; она еще пуще; они взяли, родной, связали ее, да и стащили въ сѣни... И не то, чтобы изъ злобы какой, касатикъ: народъ съ похмелья, къ тому же и грѣхъ такой прилучился... Ну, какъ пришли это они опосля въ сѣни, смотрятъ: Маша моя сидить посередь поля, сидить да бормочетъ не вѣсть что... никого не признаетъ... Съ той самой поры и повредилась, родимый! И не знать, что съ ней сталось такое: никого къ себѣ не подпускаетъ, отъ людей, отъ дому отбивается, ни съ кѣмъ слова не промолвитъ: словно языкъ отнялся у нея!.. День за день плоше да плоше: стала такая непокорливая; пошлешь куда, нейдетъ; скажутъ слово, не слушаетъ. Она роднымъ-то, касатикъ, и опротивѣла. Вѣ-

25

— 386 —

стимо, кабы лаской да бережью брали, оно, можетъ-
статься, и такъ бы прошло, отлегло бы помаленьку; ну,
а какъ противна стала, и давай они повѣдомъ ſсть ее...
Зnamо, дурость-то наша крестьянская! И говорила я имъ
тогда, не мало говорила, да рѣчи мои взабыть пошли!..
Меня вотъ только теперь и слушаетъ; а скажи другой
слово, особливо изъ мужиной родни, такъ вся вотъ и за-
трясется... Дѣтей своихъ не признаетъ, да ихъ и не даютъ
сц: боятся, не нагрѣшила бы какъ... Вѣстимо, долго ли!
о-о-охъ!

Рыданія заглушили голосъ старухи, и она замолкла.

Я взглянулъ украдкою на Машу.

Она медленно шла за нами на разстояніи тридцати ша-
говъ. Руки ея крѣпко прижимали къ груди палку, кото-
рую спеленала она тряпьемъ, наподобіе грудного мла-
денца. Надно устремивъ глаза на предметъ своей ласки,
она тихо кивала ему головою, улыбаясь, бормотала что-то
несвязное и не замѣчала вѣтра, который попрежнему
яростно развѣвалъ ея лохмотья.

— Вотъ и все такъ-то, касатикъ, начала снова ста-
руха, кивая головою по направленію къ дочери,—что ни
попадется ей подъ-руку, обернетъ тряпьемъ и давай
няньчить да укачивать. Пной разъ день-деньской такъ-то
забавляется; дѣтокъ, что-ли, вспоминаетъ—кто ее знаетъ!..

— Что, она у тебя всегда такая смирная? спросилъ я.

— Почитай что всегда; развѣ раздосадуетъ чѣмъ.

— Что-жъ тогда?

— И не вѣсть отколь только сила возьмется: рветъ все
на сѣбѣ, да мечетъ по сторонамъ; либо уйдетъ въ поле,
въ лѣсъ, на погостъ: ляжетъ на-земь, колотитъ себя въ
грудь: „Господи! кричитъ, голосомъ кричитъ,—Господи,
возьми меня къ Себѣ, отними Ты мою жизнь!“ только и
слышишь. Маешься, маешься съ нею... только вотъ и при-
смирѣетъ, какъ приведешь ее въ церковь... О-охъ, роди-
мый, а баба-то, баба была какая! Да нѣтъ, тебя и въ умъ
не вскинется, какая она была прежде! заключила старуха,
отчаянно мотая головою и заливаясь слезами.

Немного погодя, мы подошли къ одной часовнѣ. Тутъ
старуха остановилась и стала молиться. Когда она встала,
я повторилъ ей, какъ пройти въ Веззубово, и разстался
съ нею. Обернувшись назадъ, я увидѣлъ, что Маша свер-
нула уже съ проселка и, прижимая попрежнему палку
къ груди своего, пробиралась полемъ. Сдѣлавъ изряд-

— 387 —

ный полукругъ, она снова ступила на проселокъ и на-
гнала мать.

Я возвращался домой далеко уже не съ тѣмъ безза-
ботно-легкимъ чувствомъ, подъ вліяніемъ которого нача-
лась моя прогулка. Впрочемъ, и самое время перемѣни-
лось. Осеннія сумерки ложились на землю, окутивал
мѣстность сѣрымъ туманомъ, сквозь который смутно уже
начинали мелькать темные к.шнья лѣсовъ и полей; спызы
тучи окончательно заволокли небо; съ прибѣжденіемъ ночи
впередъ поднимался сильнѣе и сильнѣе и уныло завывалъ
въ мерзлыхъ колеяхъ проселка.

Было уже совершенно темно, когда навстрѣчу мнѣ за-
митали огоньки мельницы; другой рядъ огоньковъ, пока-
завшійся изъ-за вѣтелѣ, возвѣстилъ мнѣ, что я былъ дома.

Три дня спустя, я снова встрѣтилъ старуху и ея дочь,
и вотъ именно по какому случаю.

Мнѣ необходимо было побывать въ одной деревушкѣ,
расположенной на другомъ берегу Оки. Такъ какъ съ
часу на часу слѣдовало окидать мороза, который моть
покрить льдомъ поверхность рѣки и остановить на нѣко-
торое время сообщеніе съ другимъ берегомъ, я поспѣ-
шилъ воспользоваться послѣдними переправами на на-
ромѣ. Часу въ восьмомъ утра я находился уже верстахъ
въ трехъ отъ дому и приближался къ Окѣ. Утро было
безподобное. Въ ночь выпалъ первый снѣгъ. Нѣжная
бѣдизна окрестности смягчалась тускло-матовымъ отп-
вомъ неба, которое сипѣло по мѣрѣ того, какъ опуска-
лось къ горизонту. Въ воздухѣ чувствовалась какая-то
свѣжесть, которая, казалось, проникала васъ, но со всѣмъ
тѣмъ не зноила членовъ. Направо и нальво отъ про-
селка попадались одинокія стоѣтнія сосны, ст. длинными
красноватыми стволами, узловатыми искалѣченными сучь-
ми и темно-зелеными неправильными макушками, уоран-
ными снѣгомъ какъ бахромою; воздухъ былъ до того
чистъ и прозраченъ, что мельчайшіе сучья на верши-
нахъ этихъ сосенъ обозначались четко, какъ бы нарисо-
ванные тонкою кистью. Галки и вороны кружились не-
смѣтными полчищами падъ вершинами деревъ. Было такъ
тихо, что каждый разъ, какъ которая-нибудь изъ этихъ
птицъ, отставъ отъ своихъ подругъ, опускалась на дерево,
слышался трескъ сучка и всѣдѣ за тѣмъ паденіе снѣта,
остораннаго отъ погнувшейся вѣтки.

Я приближался къ Окѣ по нагорной сторонѣ и потому

25*

— 388 —

не могъ увидѣть ее прежде, чѣмъ очутился на окраинѣ самаго берега. Берегъ спускался неправильными, каменистыми уступами, покрытыми кустарникомъ и полынью. Съ этой точки открывалась необозримая панорама. На первомъ планѣ — рѣка, изгибающаяся темно-синей лентой посреди бѣлослѣджныхъ береговъ. За рѣкой, подлѣ самаго перевоза, нѣсколько лачугъ, которые казались черными точками, дальше кругозоръ расширялся; лѣса и села мелькали фіолетовыми нятнами, перерѣзанными кой-гдѣ длиными озерами; дальше все сливалось въ одну необъятную гладь, которой и конца-краю не было.

И поступилъ присоединиться къ группѣ мужиковъ, которые тѣнелись у перевоза. Тутъ пронесли страшная суматоха. Благодаря снѣгу, рѣка выступила нѣсколько изъ своихъ береговъ, такъ что слѣдовало пройти шаговъ двадцать по колѣни въ водѣ, прежде чѣмъ достигнуть дощагаго плота, служившаго прямымъ, непосредственнымъ соотѣщеніемъ съ паромомъ. Это обстоятельство смущало, понятимому, особенно сильно лошадей, которые, не взирая на усердное труканье и понуканье своихъ хозяевъ, упорно мотали кудластыми головами и упирались ногами. Народъ, стоявший на паромъ, перекинулся поминутно съ пародомъ, находившимся на берегу.

— Эй, Оалалей! или какъ те звать? разнездай лошадь-то—легче пойдетъ! кричалъ хозяинъ парома, жирный мужчина въ синей чуйкѣ и рыжихъ, рыбацкихъ сапотахъ.

— Подбери съ хвоста-тѣ: замочить, сердечная, — не просушить потомъ! кричалъ тругой, съ клинообразной городкой и трубкой въ зубахъ.

— Не учи, братъ, самъ знаю, откликнулся владѣецъ лошади, приземистый, коренастый мужчокъ, находившійся очевидно въ самомъ затруднительномъ положеніи.

— Эй, рѣзята! крикнулъ снова парень съ трубкой.— Эй, сгорите его съ энтаго мѣста: оно хвастало!

— Здорово, свать! подалъ голосъ четвертый, высокій, костистыи мужикъ, упрямаго вида, стоявший на берегу.

— Здорово, коли нечего дѣлать! отозвался хозяинъ парома.—Эй, вы, долго ли васъ ждать? Небось—не утопишь, ступан...

Упрямый мужикъ почесалъ затылокъ, взялъ лошадь въ п‐уздцы и пошелъ отхватывать по водѣ.

Паконецъ, кой-какъ, поспѣь многихъ толковъ, споровъ

— 389 —

и совѣщаній, изъ которыхъ трудно было выпытать слово,
перемѣщеніе отъ берега къ парому начало приходить къ
вожделѣнному концу. На берегу оставалась еще одна
подвода. Къ счастью, успѣ лъ я прицѣ питься къ ней
прежде, чѣ мъ оставила она берегъ; послышался взмахъ
кнута, крики: "Ой, гой! о! у-уу!" Подвода съ трескомъ
бултыхнулась въ воду; толчокъ — и я очутился вмѣ стѣ съ
нею на грязномъ помостѣ парома, заставленномъ лошадьми
и телѣ гами. Отвязали причалъ, и мы двинулись по на-
правленію каната.

— Ну, ребятушки, подсобляй, о-о-о! тащи дружинъй!
кричалъ хозяинъ, нахлѣобучивая одною рукою на глаза
баранью свою шапку, тогда какъ другая рука его, одѣ тая въ
лохмотья кожаной перчатки, тянула канатъ.

Онъ стоялъ вмѣ стѣ съ парнемъ, державшимъ трубку
въ зубахъ, по колѣ ни въ водѣ, которая просачивалась
сквозь плохо засмоленныя щели, текла съ каната и гро-
зила затопить въ скоромъ времени самый помостъ, на
которомъ стояли лошади. Несмотря на то, хозяинъ не
унывалъ духомъ и продолжалъ перекидываться словами
съ близъ-стоявшими мужиками, приглашая ихъ раздѣ лить
его трудъ.

— Вшь, смышленъ больно! отозвался приземистый му-
жичокъ.

— А что жъ! нешто у тебя руки-то куплены? ска-
залъ курившій трубку, осклабляя зубы и отплевывая на
сажень.

— Вшь какой... гм! куплены! Небось видалъ? па ба-
зарѣ былъ?

— Подсобите, братцы, снова заговорилъ хозяинъ,—
право-ну, тяжко.

— Зnamо, что тяжко, возразилъ костистый мужикъ
упрямаго вида,—за то ты съ наст. за провозъ берешь.

— Ахъ ты а-л-тынникъ! А много ли я съ васъ за про-
возъ-то беру?

— Много ли, мало ли, а парома-то небось не почи-
нишь, должно-быть въ прибыль живешь.

— Въ чужой мошнѣ — не въ своей квашнѣ: не смек-
нешь, гдѣ тѣ сно, гдѣ нусто.

— Вшь какой!.. э! Толкуй, толкуй, а парома-то не-
бось все не чинишь.

— А что мнѣ чинить-то?

— Какъ что?.. Того и смотри, на дно пойдетъ... Ни-

— 390 —

какъ пятую недѣлю сулишься отдать въ починъ... То-то
объщалъ, братъ, лапти спсть не надравши лыкъ!

— Ладно, довезетъ! отвѣчалъ хозяинъ, тряхнувъ шапкой.—Нонѣ до завтра, нонѣ до завтра ждемъ—Господь Богъ морозцу создастъ.. Что его чинить-то? заодно пропадать ему... авось либо помкнетъ: не потонемъ!.. Эй, гой, у-у, ребятушки! тащи дружнѣй, не робѣй... Эй, тётка, эй! что нахохлилась сидишь? хоть бы ты подсобила! заключилъ хозяинъ, выпрямляясь во весь ростъ и подмигивал на противоположный конецъ парома.

Я посмотрѣлъ въ ту сторону и нимало обрадовался, увидѣвъ знакомую мѣ старушку. Она сидѣла на окранипѣ парома; подлѣ неся стояла Маша; свѣсивѣ голову черезъ перила, она задумчиво водила по водѣ концомъ длинной своей палки.

Я покинулъ корму и пробрался къ старухѣ.

Она тотчасъ же произнала меня, встала и поклонилась.

Съ перваго же взгляда я увидѣлъ, что лицо ея далеко не сохранило выраженія того глубоко-безнадежнаго отчаянія, какимъ отличалось оно во время первой нашей встречи. Но когда я подошелъ ближе и всмотрѣлся пристальнѣе, меня даже удивила счастливая перемѣна, происшедшая на лицѣ ея. Любопытство затронуло меня за живое. Мнѣ хотелось узнать результатъ ея совѣщанія съ беззубовскимъ знахаремъ, который—какъ говорила мѣ тогда сама старуха—брался отводить всякую порчу и нечисть.

— Ну, что, бабушка, спросилъ я, усаживаясь подлѣ
неда,—Ошла ты въ Беззубовѣ?

— Ходила, касатикъ, отвѣчала она, подавляя вздохъ.

— Говорила съ тѣмъ мужичкомъ?

— Говорила, родимый...

— Ну, что, какъ? сказалъ я, указывая на Машу, которая не обращала на насъ ни малѣйшаго вниманія и продолжала водить концомъ палки по водѣ.

— Ничего, касатикъ, поглядѣлъ, пошепталъ..

— Сказалъ что-нибудь?

— Сказалъ, касатикъ...

Тутъ старуха медленно подняла голову, взглянула сна-
чала на дочь, потомъ на небо и произнесла протяжнымъ
голосомъ:

— Сказалъ: „Не отъ человѣка—говоритъ—отъ Господа Бога! Тутъ—говоритъ—человѣкъ не властенъ, на то Его святая воли!...“

— 391 —

Я взглянул еще пристальнѣе на старуху: каждая перта ея дышала, казалось, въ эту минуту спокойствіемъ и кротостью, какія встрѣчаемъ мы только у людей, которые, будучи нотрясены страшнымъ горемъ, не падаютъ духомъ, а, укрѣпившись вѣрою, переносить съ святою покорностію, терпѣливо и безропотно, удары Провидѣнія.

Наромъ между тѣмъ приближался къ противоположному берегу. На кормѣ происходила попрежнему страшная суматоха. На этотъ разъ было, впрочемъ, изъ-за чего суетиться. Во время нашей перевары поднялся довольно сильный береговой вѣтеръ и, какъ это нерѣдко бываетъ въ эту пору на большихъ рѣкахъ, не замедлилъ обратиться въ сильный шкваль, который грозилъ сорвать нашъ паромъ и унести его вмѣстѣ съ канатомъ. Окрестность стемнѣла въ одно мгновеніе ока. Въ походоцѣшемъ воздухѣ завертѣлись снѣжныя хлоны, и вдругъ, откуда ни возьмись, посыпалось цѣлое море снѣту, гонимое яростными порывами вѣтра.

Благодаря, однакожъ, соединеннымъ усиліямъ хозяина, его товарища, все еще курившаго трубку, приземистаго мужика и костистаго верзилы, мы вскорѣ подошли къ берегу.

Паромъ не успѣлъ еще прикоснуться къ дощатой площадкѣ, служившей ему пристанью, какъ уже Маша однимъ прыжкомъ очутилась на берегу и побѣжала по дорогѣ; старуха испустила пронзительный крикъ и сломя-голову бросилась за нею...

Я покинулъ паромъ чуть ли не изъ последнихъ.

Когда я обратился въ ту сторону, куда направились мать и дочь, глаза мои увидѣли одни снѣжныя хлоны, которые, подобно необъятному покрывалу, колыхались въ воздухѣ и заслоняли пространство.

1850 г.

ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА 27-Й ГОДЪ ИЗДАНІЯ.

Еженедѣльный ил.постриров. журналь. литературы, политики и современ-
ной жизни, со многими безплатн. приложеніями и преміями.

НИВА 1896 г.

Гг. подписчики „НИВЫ“ получать в теченіе 1896 года:

52 №№ художеств.-литературнаго журнала „Нива", заключающаго въ себѣ
въ теченіе года около 1500 столб. текста и 500 гравюръ и рисунковъ.

12 ТОМОВЪ ПОЛНАГО СОБРАНІЯ СОЧИНЕНИЙ

Д. В. ГРИГОРОВИЧА,

новь пересмотрѣннаго и исправленнаго самимъ авторомъ, отпечатаннаго
на хорончѣй глазпрованной бумагѣ,—съ прилож. при первомъ
томъ авторографа и портрета Д. В. Григоровича, гравир. на стали Брокгаузомъ въ
Лейпцигѣ. Полное собрание соч. Д. В. Григоровича будетъ выдано при „Нивѣ“ въ
теченіе одного 1896 года, въ 12 томахъ, которые будутъ выходить въ началѣ ка-
ждаго мѣсяца и заключать въ себѣ всѣ сочиненія Д. В. Григоровича, а именно:

ТОМъ 1. Петербургскіе шарманщики. Сосѣдка. Лотерейный балъ. Деревня. Антонъ Горемыка. Бобыль. Капельмейстеръ Сусликовъ. Четыре времени года. ТОМЪ II. Похожденія Накатова или недолгое богатство. Неудавшаяся жизнь. Свѣтлое Христово Воскресеніе. Свистулькинь. Мать и дочь. ТОМЪ III. Проселочные дороги. Ром., ч. І. ТОМЪ IV. Проселочные дороги. Ром., ч. ІІ. ТОМЪ V. Смедовская долина. Зимній вечеръ. Рыбаки. ТОМЪ VI. Переселенцы. Романъ въ 5 ч. ТОМЪ VII. Прохожій. Столичные родственники. Пахарь. Школа гостепріимства. ТОМЪ VIII. Скучные люди. Очерки современныхъ нравовъ. Въ ожиданіи парома. Почтенные люди, обремененные многочисленнымъ семействомъ. Кошка и мышка. Пахатникъ и бархатникъ. ТОМЪ ІХ. Корабль Ретвизанъ. (Годъ въ Европѣ и на европейск. морлхъ). ТОМЪ Х. Два генерала. Столичный воздухъ. Гуттаперчевый мальчикъ. Алексѣй Чемезовъ. (Недолгое счастье). Карверистъ. ТОМЪ ХІ. Акробаты благотворительности. Сонъ Карелина. (Отрывокъ изъ ром. „Петербургъ прошлаго времени“). Не под хороші миль,—под милу хорошъ. Картины англійскихъ живописцевъ на выставкѣ 1862 г. въ Лондонѣ. Художественное образованіе въ приложеніи къ промышленности на всемірной Парижской выставкѣ 1867 г. ТОМЪ XII. Рождественская ночь. Мой дядя Бандуринъ. Замшевые люди. (Заноза). Ком. въ 4 д. Городъ и деревня. Литературныя воспоминанія. Порфирій Петровичъ Кукушкинь. Встрѣча.

Сочішенія Григоровича отдѣльно отъ журнала «НИВА» не продаются.

«ЕЖЕМЪСЯЧНЫХЪ ЛИТЕРАТУРНЫХЪ ПРИЛОЖЕНІЙ», въ увеличенномъ объемѣ, которые будутъ выходить при „Нивѣ“ въ срединѣ каждогоъ мѣсяца и содержать въ себѣ романы, повѣст, разказы и проч. современныхъ авторовъ.

12 №№ „ПАРИЖСКИХЪ МОДЪ“, выходящихъ ежемѣсячно и содержащихъ до 300 модныхъ гравюръ.

12 ЛИСТОВЪ безплатнаго ежемѣсячнаго приложенія руководѣльныхъ и выпильныхъ работъ (около 300) и до 300 чертежей вы- кроекъ въ натуральную величину.

ПОРТРЕТЬ Государыни Императр. АЛЕКСАНДРЫ
ОЕОДОРОВНЫ, исполненный по оригиналу художника
И. С. Галкина, разм. въ 18 вершк. вышни и 14 вер. ширши.
„СТЪННОЙ КАЛЕНДАРЬ“ на 1896 г., печатанный красками.

Подписная цѣна на годовое изданіе „НИВЫ“ со всѣ-
ми вышеозначенными приложеніями: Безъ доставки въ СПб.:
5 р. Съ доставкою въ СПб. 6 р. 50 к. Безъ доставки въ Москвѣ (въ
конт. Н. Н. Печковской) 6 р. Съ пересылкою во всѣ города и мѣстности Рос-
сіи 7 р., ЗА ГРАНИЦУ 10 р.

Требованія прослѣт адресовать въ С.-Петербургъ, въ главную контору
журнала „НИВА“ (А. Ф. МАРНСУ), Малая Морская, д. № 22.