— 304 —

венія, недѣли двѣ, много три, на одномъ мѣстѣ! И этотъ
человѣкъ будто я? Положимъ однако, что еще я не совсемъ
съ ума соншелъ, различаю людей и предметы, между кото-
рыми движусь: прошедшимъ годомъ, какъ я действовалъ,
и что со мною судьба сшутила опиншу коротко.

Весною мы прибыли въ Тейранъ. Я не успѣлъ обозрѣть-
ся, только что разъ поспитался въ развалинахъ Раговъ
Мидійскихъ, раза три въ Касрѣ-Каджарѣ, въ Негаристанѣ
и въ другихъ окрестностяхъ Фетали-Шаховой столицы...
жаръ выгналъ насъ въ поле, на лѣтнее кочевье въ Сул-
танейскую равнину, съ Шахенъ-Шаа, Царемъ Царей и
его Дворомъ. Ахъ! Царь-Государь! Не по длинной бородѣ,
а впрочемъ во всемъ точь-въ-точь Юмоносова Государыня
Елизаветъ, дщерь Петрова. Да вообще, что за люди вкругъ
его! что за нравы! Когданибудь отъ меня услышишь, ко-
зи не прочтешь. Теперь слишкомъ запущено. Начать ихъ
обрисовывать, хоть слегка, завлекло-бы слишкомъ далеко:
въ годъ чего не насмотришься! Изъ Султанеи мы въ концѣ
Августа попали въ Табрисъ. Не все еще. Передъ Султане-
ей въ Абгарѣ Ферсехевъ въ двадцати по сю сторону отъ
Козбина пожили нѣсколько во время Рамазана, смотрѣли
восточную Трилогію: Страсти Господнева угодника Алія,
слышали удары дланьми въ перси, вопли: Ва Гуссейнъ!
О! Фатме! и пр. Я на это глядѣлъ, объ тебя думалъ. Въ
Ахендѣ (за переходъ отъ Римскаго мосту на Кизиль-Оза-
нѣ, въ горахъ Кафланку) тоже на недолго остановились съ
тѣмъ, что дальшеѣ хать или на мѣстѣ остановиться каза-
лось одинаково скучнымъ, но послѣднее менѣе тягостнымъ.

Изъ Табриса, въ началѣ Сентября, я отправился въ Чеч-
ню къ Алексію Петровичу за новыми наставленіями. На-
шелъ его какъ прежде необыкновенно умнымъ, хотя недру-

— 305 —

желюбнымъ. Онъ воюетъ, мы миръ блюдемъ; если однако
вездѣ такъ мудро учреждены Посольства отъ Императора,
какъ наше здѣсь: полки его опаснѣе, чѣмъ умы его дип-
ломатовъ. Я наконецъ опять въ Табрьсѣ. Владѣтельный
Ша-Задѣ-Наибъ-Султанъ-Абасъ - Мирза, при котором мы
честь пмѣемъ находиться, и, въ скобахъ сказать, великій
минѣ недоброжелатель, вызвалъ изъ Лондона оружейныхъ
мастеровъ, шорниковъ и всякихъ рабочихъ; сбирается за-
водить университеты. И у него есть Министръ Духовныхъ
силъ Дервишъ Каймаканъ Мирза Бюзюркъ. Дайте намъ
Уварова. Ты видишь, что и здѣсь въ умахъ потрясеніе.
Землятрясеніе всего чаще. Хоть то хорошо, коли о здѣш-
немъ городѣ сказать: проваллись онъ совсемъ; такъ точно
иной разъ провалится.

Не воображай меня однако слишкомъ жалкимъ. Къ моей
скучѣ и умѣлѣ примѣшать разнообразіе, распредѣлилъ часы;
скучаю понеремѣнно то съ Лугатомъ Персидскимъ, за
который не принимался съ Сентября, то съ дѣловыми без-
дѣльями, то въ разговорахъ съ товарищами. Веселость
утрачена, не пишу стиховъ, можетъ и творились-бы, да
читать некому, сотруженники не Русскіе. О любезномъ мо-
емъ фортепіано, гдѣ оно, я совершенно неизвѣстень. Кни-
ги, посланныя мною изъ Петербурга тѣмъ-же путемъ, те-
ряются. Довольно о себѣ. Вы какъ? Что происходитъ въ
Вашемъ ученомъ или неученомъ мірѣ? Въ мое время, если
бы возможность была массу свѣдѣній нашихъ Литераторовъ,
Академиковъ, Студіозовъ и Профессоровъ раздѣлить поров-
ну нашимъ людямъ съ талантомъ, врядъ-ли бы на каж-
даго пришлось постольку, чему Ланкастеръ учитъ: читать
и писать, и то илохо. Ты не въ счету. Играютъ-ли твою
Андромаху? Напечатана-ли? Какъ ее достать? Коли не ех

20

— 306 —

dona Auctoris, намекни по крайней мѣрѣ, куда отнестись? Да во всякомъ случаѣ пиши ко мнѣ. Сколько я удовольствія лишаюсь отъ лѣни! Если бы любезные мнѣ люди отъ меня имѣли письмы, вѣрно-бы отвѣчали. По крайней мѣрѣ я люблю нѣжиться этимъ воображеніемъ.

Князю почтенному низко поклонись за отсутствующаго. Не могу довольно порадоваться, что и онъ въ числѣ тѣхъ, которые хотятъ, не хотятъ, а должны меня помнить. Часто бывали вмѣстѣ. Славный человѣкъ! Кроткій, ласковый нравъ, пріятный умъ, статура его, чтеніе, сочиненія, горячность въ спорахъ объ стопахъ и рнѣмѣ, нашъ Ценсоръ всегдашній, и самъ подъ ценсурою у Катерины Ивановны... Не повѣришь, какъ память обо всемъ этомъ мнѣ весела въ одиночествѣ! Жандрикъ мой какъ живетъ? въ 1820-мѣ году прежнимъ ли святымъ молится? Объ Чепяговѣ ты мнѣ писалъ. Скажи, кто бы думалъ, что его въ чемъ ни есть Лону достанется замѣнить? Однако охота была нашему прозорливому другу пѣть свою Θεогонію такому человѣку, который боговъ знать не хочетъ? Чепяговъ и Чебышевъ! Не знаю почему при этихъ схожихъ именахъ мнѣ пришли въ голову два другіе: Гейнзіусъ и Гревіусъ!

Прощай, дружески тебя обнимаю, крѣпко. Мой Шерас-
минъ свидѣтельствуетъ свое почтеніе........

Изъ всего надо пользу получать, и ты изъ моего пись-
ма научись чему нибудь. Вотъ тебя Арабскій стихъ.

Шаруль-бело изъ кана ла садыкъ *) NB. C'est un pen de l'instruction de la veille, car je ne sais pas encore un mot d'Arabe. Aussi vous n'aurez pas le vers traduit.

*) Величайшее несчастіе, когда нѣтъ истиннаго друга.

— 307 —

II.

14 Февраля.

Тѣ двѣ страницы посылаю тебѣ недописанныя. Онѣ уже
мѣсяцъ какъ начаты, и что я хотѣлъ прибавить не помню.
но вѣроятно о себѣ: и такъ благодарю мою память, что она
мнѣ на сей разъ измѣнила. Ты говоришь, что замѣчанія
твои останутся между нами. Нѣть, мой другъ, я уже дав-
но отъ всякихъ тайнъ отказался, и письмо твое на другой-
же день сообщилъ съ кѣмъ только встрѣтился; Дельвигу
между прочимъ, котораго два раза въ жизни видѣлъ, Бул-
гарину, Муханову, Наумову, Одоевскому, Каратыгину, и
тогда-же вечеромъ, Варв. Семен. Жандру и всѣмъ, кто ю
нихъ на ту пору случился. Вѣроятно еще многимъ, но кто-
же теперь всѣхъ ихъ упомнить?

Братъ твой былъ у меня и очень обрадованъ разсказами
о тѣбѣ, какъ ты веселишься и танцуешь въ Костромѣ.

Отвѣтъ твой Р. В. Д. напечатанъ. Доволенъ ли ты? Всѣ
благомыслищіе люди на твоей сторонѣ, но издателямъ много
труда стоило добиться позволенія отъ Министра къ напе-
чатанію твоего картеря. Ты требуешь моего мнѣнія о тво-
ихъ Сплетняхъ и Сидѣ. Сплетни, сколько я помню, не
пронзвели на меня пріятнаго впечатлѣнія, онѣ не веселы, и
слогъ недовольно натураленъ, хоть и есть иные стихи пре-
восходные. Въ Сидѣ есть одна сцена (особенная), которая

— 308 —

мастерски переведена, и читана мною и прочитана сто разъ публично и про себя. Это встрѣча Днга с Родригомъ, въ домъ Хилоны, не помню въ концѣ ли 3-го или 4-го акта, ее безъ слезъ читать нельзя, вообще весь переводъ криносить тебя много чести, но также попадаются небрежности въ слогъ, жесткости и ошибки противъ языка (для тѣхъ, кто ихъ замѣтить хочетъ), точно такія-же погрѣшности повредили твоему напечатанному отрывку изъ Андромахи, не въ мнѣніи безпристрастныхъ цѣнителей изящного, но тѣхъ, которые давно уже каждый шагъ твой оснариваютъ на поприщѣ трудовъ и славы.—Зачѣмъ ты не даешь съиграть Андромахи? Семенова думаю этого желаетъ, соединеніе такихъ двухъ талантовъ, какъ она съ Каратыгинымъ, не всегда случается, можетъ быть онъ въ чужіе края отправится, и тогда трагедіи твоей опять лежать въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ.

Прощай, мой милый, ниши ко мнѣ скорѣе на имя Жанд-ра, поскорѣе, потому что я здѣсь еще недолго промедлю. А живу я точно, такъ ты въ Кологривѣ, очень уединенно, рѣдко съ кѣмъ вижусь изъ старыхъ моихъ знакомыхъ, съ большимъ числомъ изъ нихъ не возобновилъ прежнихъ короткихъ связей, вновь ни съ кѣмъ не дружусь, лѣта не тѣ, сердце холерика. Прощай, обнимая тебя отъ души.

Вѣрный твой

А. Г.

— 309 —

III.

17 Октября.

Любезный другъ, положимъ, что я уже извинился, какъ слѣдуетъ, и ты мнѣ простилъ 5-ти лѣтнее молчаніе, А. А. доскажетъ тебѣ остальное. Жаль, что не могу попасть къ тебе въ Кострому, а такъ давно собираюсь! Но мнѣ есть утѣшеніе, коли не съ тобою, такъ о тебѣ бесѣдую часто и съ тѣми даже, съ кѣмъ ты незнакомъ, и кто тебя не стоитъ. На дняхъ все какъ будто судьбою устроено, чтобы мнѣ сердцемъ и мыслями перенестись къ тебѣ, почтенный другъ. Люди менѣе несправедливы на твой счетъ; стало и объ нихъ можно передать тебѣ вѣсти. Чаще прежняго произносять твое имя Андромаха, которая должна язвиться въ альманахѣ; въ Парижѣ вышли о тебѣ отзывы, исполненные уваженія, въ театрѣ превозносять Каратыгина и тебѣ приписываютъ развитіе его дарованія. Коминьи и пр. его чрезвычайно хвалить, находить только, что не должно бы ноги ставить параллельно: car c'est donner dans le Draume. Было-бы о чемъ росписаться, по мелочи, главыя черты Петербурга и его глупцевъ тебя болѣе, чѣмъ мнѣ, извѣстны. Я по крайней мѣрѣ все нашелъ по старому; у Шаховскаго прежнія погремушки, только имя новое; онъ вообразилъ себѣ, что перешелъ въ романтики и съ тѣхъ поръ ни одна сказка, ни басня не минуетъ его рукъ, все перекраиваетъ въ пользу Дюрь, Брянскаго и пр.: на дняхъ,

— 310 —

кажется, соорудилъ трилогію изъ «Медвѣдя и Пустынника»
Крылова. Я у него бываю отъ того, что всѣ другие его ру-
гаютъ, это въ моихъ глазахъ придаетъ ему нѣкоторое до-
стонство. Жандръ пробудился изъ усыпленія, переводить
Венцеслава необыкновенно хорошо, безъ риэмъ и тѣмъ луч-
ше выходить. Самъ не отстаю отъ толпы пишущихъ со-
братій. А. А. везетъ къ тебе мои риэмы, прочти, разсмѣй-
ся, замѣть, что не по тебе, орѣографію отъ себя дополни,
переносывалъ кто-то въ Преображенскомъ полку.

Мы помѣнялись ролями. Бывало получу отъ тебя нѣ-
 сколько строкъ, и куда Востокъ дѣнется, не помню гдѣ, съ
кѣмъ въ Табрисѣ, воображу себя вдругъ между прежними
друзьями, опомнюсь, вздохну глубоко и предаю себя въ во-
лю Божію, но и былъ добровольнымъ изгнанникомъ, а ты!...
Милый любезнѣйший другъ, не тужи, право не о чемъ и не
объ комъ. Тебѣ грустить не должно, всѣ мы здѣсь ужа-
снѣйшая дрянь. Боже мой! когда вырвусь изъ этого мерт-
ваго города! Знай однако, что я здѣсь на перенуты въ
чужіе краи, попаду-ли туда, не ручаюсь, но вотъ какъ
раснолагаю собою: отсюдова въ Парижъ, потомъ въ южную
Францію, коли денегъ и времени достанетъ, захвачу нѣ-
 сколько приморскихъ городовъ, Италію и Фракійскимъ Вос-
норомъ въ Черное море и къ берегамъ Колхиды. Кстати о
ней, вчера хранѣлъ я у нѣмцевъ при шумѣ, трескѣ и
грохотѣ дикихъ ямбъ Грильпарцера. Давали его Золотое ру-
но. Главный планъ соображенъ счастливо. Въ первой части
Медея представлена въ отечествѣ, куда прибываютъ Арго-
навты, Царь Колховъ желалъ бы освободиться отъ воин-
ственныхъ иноземцевъ, прибѣгаетъ къ чародѣйству дочери;
она въ первый разъ познала, что сверхъестественныя си-
лы даны ей на пагубу, въ борьбѣ между долгомъ и любо-

— 311 —

вью, которою наконецъ совершенно побѣждается и для при-
шельца забываетъ отца и боговъ своихъ. Чудно, что нѣ-
мецъ, и слѣдовательно ученый человѣкъ, не воспользовался
лучше преданіями о звѣрскихъ нравахъ древней Колхіи, ни
на минуту не переносится туда воображеніемъ, притомъ
если-бы повелъ онъ Язона по всѣмъ мытарствамъ, Медея,
мужественная его сопутница, гораздо бы болѣе возбудила
къ себѣ соучастіе. Французу это невозможно, но Гриль-
парцеръ какими стѣснень былъ условіямъ! Вторая часть
начинается прекрасно (такъ ли я только помню?) Медея пе-
редъ тѣмъ, какъ вступить ей въ Коринѣо, отрекается отъ
всѣхъ волшебствъ, хочетъ пожить безпорочно съ мужемъ
и дѣтьми, зарываетъ въ землю фіалъ съ зеліемъ, руно,
жезлъ и покровъ чародѣйный; жаль только, что поэтъ за-
ставляетъ не всю свою утварь укладывать въ чемоданъ и
не прямо въ землю! Во второмъ актѣ превосходное мѣсто,
когда посланный отъ Амфіктіоновъ требуетъ ея изгнанія
изъ Коринѣа, все прочее глупо до крайности. Авторъ то-
нетъ въ мелочныхъ семейственныхъ подробностяхъ и тра-
гическія его лица спускаются ниже самыхъ обыкновенныхъ
людей.

Актриса м-ль Оредерюнь не безъ дарованій, но подряди-
лась каждому стиху давать отдѣльное выраженіе и утом-
лять, притомъ не пмѣетъ пламенной души какъ наша Се-
менова. Сказать-ли тебя два слова о Колосовой? Въ траге-
діи обезьяна старшей своей соперницы, которой средства ей
однако не дались, въ комедіи могла-бы быть превосходна,
она и теперь, разумѣется, лучше Валберховой и тому по-
добныхъ... только кривляетъ свое лицо непомѣрно,
передразниваетъ кого-то, думаю, что Мариво, потому что
плѣнилась ея игрою, какъ сама мнѣ сказывала, собствен-

— 312 —

ную природу выпустила изъ виду и рѣдко на нее попадаетъ
и какъ однообразна! Шаховской не признаетъ въ ней ни
искры таланта; и не согласенъ съ нимъ, конечно она еще
не дошла и въ половину до той степени совершенства, до
которой могла бы достигнуть. Въ заключеніе скажу тебя,
что для одного Каратыгина порядочные люди собираются въ
Русскій театръ, не смотря на скудность трагическаго ре-
пертуара. Пиши, ради Бога, долго-ли намъ слушать, что:

Едва лучъ утренній намъ въ мракѣ свѣтить ночи,
Въ Авлиджѣ лишь одни отверзты наши очи.

Проще, мое сокровище, комнатный товарищъ Одоевскій,
сейчасъ воротился съ бала и шумитъ въ передней, два ча-
са ночи; кабы А. А. не завтра отправлялся, я-бы не такъ
торонился и многое-бы придумалъ, чтобы разбить твои мыс-
ли. Еще разъ прощай и полюби меня по старому. Обнимаю
тебя отъ души. Ей Богу! готовъ-бы сейчасъ въ ссылку,
лишь бы этимъ тебя купить облегченіе жестокой и неза-
служенной судьбы.

Вѣрный твой
А. Грибоѣдовъ.

— 313 —

IV

(Въ защиту „Горя отъ ума“).

Умнѣйшій, любезнѣйшій Павелъ Александровичъ!

Вчера я получилъ твое письмо, и знаешь- ли, какое оно дѣйствіе произвело на меня? Я заперся на цѣлый день, и у огонька моей печки полсутки пожилъ съ тобою, ночтенный другъ. Прежніе года съ такою полнотою оживились въ моей цамяти! Давно я не проводилъ времени такъ уединенно, и между тѣмъ такъ пріятно. — Критика твоя, хотя и жестокая и вовсе несправедливая, принесла мнѣ пистинное удовольствіе тономъ чистосердечія, котораго я напрасно буду требовать отъ другихъ людей: не уважая искренности пхъ, негодую на ихъ притворство: чортъ- ли мнѣ въ ихъ мнѣніи! Ты находишь главную погрѣшность въ планѣ. Мнѣ кажется, что онъ простъ и ясень по цѣли и исполненію: дѣвушка, сама не глупая, предпочитаетъ дурака умному человѣку (не потому, чтобъ умъ у насъ, грѣшныхъ, былъ обыкновененъ,—нѣтъ! и въ моей комедіи двадцать пять глупцовъ на одного здравомыслящаго человѣка); и этотъ человѣкъ, разумѣется, въ притворѣчіи съ обществомъ, его окружающимъ, его никто не понимаетъ, никто простить не хочетъ, зачѣмъ онъ немножко повыше прочихъ: сначала онъ веселъ—и это порокъ: «шутить, и вѣкъ шутить, какъ васъ на это станетъ». Слегка перебираетъ странности прежнихъ знакомыхъ: что-же дѣлать, коли нѣтъ въ нихъ благороднѣйшей, замѣтной черты? Его насмѣшки не язвительны, покуда его не взбѣ-

— 314 —

сять,—но все таки: «не человѣкъ—эмъя!» А послѣ, когда
вмѣшивается личность, нашихъ затронули,—предается ана-
воемъ: «унпзить радъ, кольнуть, завистливъ, гордъ и золъ!»
Не терпить подлости: «Ахъ, Боже мой, онъ карбонарій!»
кто-то со злости вы объ немъ, что онъ сумасшедшій,
никто не повѣрилъ, и всѣ повторяютъ голосъ общаго не-
доброхотства, и до него доходитъ; притомъ и нелюбовь той
дѣвушки, для которой единственно онъ явился въ Москву,
ему совершенно объясняется; онъ ей и всѣмъ наплевать
въ глаза, и былъ таковъ. Ферзь *) тоже разочарована па
счетѣ своего сахара-медовича**). Что же можетъ быть полнѣ
этого?

Сцены связаны произвольно *)*)*) Такъ-же, какъ въ на-
турѣ всякихъ событий, мелкихъ и важныхъ; чѣмъ внезап-
нѣе, тѣмъ болѣе завлекаютъ въ любонытство. Пиншу для
подобныхъ себѣ: а я, когда по первой сценѣ угадываю де-
сятую, раззѣваюсь и вонъ бѣгу изъ театра. Характеры
портретны. Да, я коли не имѣю таланта Мольера, то, по
крайней мѣрѣ, чистосердечнѣе его; портреты, и только
портреты входить въ составъ комедіи и трагедіи; въ нихъ
есть однако черты, свойственные многимъ другимъ лицамъ,
а иные всему роду человѣческому—на столько, на сколько
каждый человѣкъ похожъ на всѣхъ своихъ двуногихъ со-
братій; каррикатуръ ненавижу, въ моей картинѣ ни одной
не найдешь. Вотъ моя поэтика; ты воленъ просвѣтить ме-
ня, и коли что выдумаешь, я позаймусь отъ тебя съ благо-
дарностью. Вообще я ни передъ кѣмъ не танлся и сколько

*) Т. е., Софья.

**) Т. е., Молчалпна.

***) Курсивомъ напечатаны подлинныя выраженія Катенина.

— 315 —

разъ повторяю (свидѣтельствую Жандромъ, Шаховскимъ, Гречемъ, Булгарскимъ, etc. etc.), что тебѣ обязанъ зрѣлостію, объемомъ и дажеоригинальностію моегодарованія, если оно есть во мнѣ. Одно прибавлю о характерахъ Мольера: «Мѣщанинъ во дворинствѣ», «Мнимый больной», —портреты, и превосходные; «Скупецъ» — антропосъ собственной фабрики и несносенъ.

Дарованія больѣе, нежели искусства. Самая лестная похвала, которую ты могъ мнѣ сказать; не знаю, стою-ли ея? Искусство въ томъ только и состоитъ, чтобы поддѣлываться подъ дарованіе; а въ комъ болѣе вытвержденаго, приобрѣтеннаго потомъ и содѣйствіемъ искусства угождать теоретикамъ, то есть, дѣлать глупости,—въ комъ, говорю я, болѣе способности удовлетворать школьнымъ требованіямъ, условіямъ, привычкамъ, бабушкинымъ преданіямъ, нежели собственной творческой силы,—тотъ, если художникъ, разбей свою палитру, и кисть, рѣзецъ или перо свое брось за окошко. Знаю, что всякое ремесло имѣетъ свои хитрости, но чѣмъ ихъ менѣе, тѣмъ спорѣе дѣло, и не лучше-ли вовсе безъ хитростей? Nugae difficiles! Я, какъ вижу, такъ и пишу свободно.

Письмо А. С. Грибоѣдова неизвѣстно къ кому
назначенное *).

Табписъ 17 Ноября 1820 г., часъ по полупочн.

Вхожу въ домъ, въ немъ праздничный вечеръ; я въ этомъ домъ не бывалъ прежде. Хозяинъ и хозяйка, Поль съ женою, меня принимаютъ въ двери. Пробѣгаю первый залъ и еще вѣсколько другихъ. Вездѣ освѣщеніе; то тѣсно между людьми, то просторно. Попадаются многія лица, одно какъ будто моего дяди, другія тоже знакомыя; доходу до послѣдней комнаты, толпа народу, кто за ужиномъ, кто за разговоромъ; вы тамъ-же сидѣли въ углу, наклонившись къ кому-то, шептали и ваша возлѣ васъ. Необыкновенно пріятное чувство и не новое, а по воспоминанію мелькнуло во мнѣ, я повернулся и еще куда-то пошелъ, гдѣ то былъ; воротился; вы изъ той-же комнаты выходите ко мнѣ навстрѣчу. Первое ваше слово: вы ли это А. С? Какъ перемѣнились? Узнать нельзя. Пойдемте со мною; увлекли да-леко отъ постороннихъ въ уединенную, длинную, боковую комнату, къ широкому окошку, головой приклонялись къ

*) На спискѣ рукою М. П. Погодина написано: доставлено А. М. Гусевымъ.

— 317 —

моей щекѣ, щека у меня разгорѣлась, и подивитесь! вамь труда стопло, нагибались, чтобы коснуться моего лица, а я, кажется, всегда быль выше васъ гораздо. Но во снѣ величины искажаются, а все это сонъ не забудьте.

Тутъ вы долго ко мнѣ приставали съ вопросами, написаль-ли я что нибудь для васъ?—Вынудили у меня признаніе, что я давно отшатнулся, отложился отъ всякаго письма, охоты нѣтъ, ума нѣтъ—вы досадовали.—Дайте мнѣ обѣщаніе, что напишете.—Что-же вамъ угодно?—Сами знаете.— Когда же должно быть готово?—Черезъ годъ непремѣнно.— Обязываюсь.—Черезъ годъ, клятву дайте... И я дамъ ее съ трепетомъ. Въ эту минуту малорослый человѣкъ, въ близкомъ отъ насъ разстояніи, но котораго я, давно слѣпой, не довидѣлъ, внятно произнесъ эти слова: лѣнь губитъ всякий талантъ... А вы обернись къ человѣку: посмотрите кто здѣсь?... Онъ поднялъ голову, ахнулъ, съ визгомъ бросился мнѣ на шею... дружески меня душитъ.... Катенинъ!... Я пробудился.

Хотѣлось опять позабыться тѣмъ же пріятнымъ сномъ. Не могъ. Вставъ, вышелъ освѣжиться. Чудное небо! Нигдѣ звѣзды не свѣтятъ такъ ярко, какъ въ этой скучной Персіи! Муэдзинъ съ высоты минара, звонкимъ голосомъ возвѣщалъ ранній часъ молитвы (—ч. пополуночи) ему вторили со всѣхъ мечетей, наконецъ вѣтеръ подулъ сильнѣе, ночная стужа развѣяла мое безпамятство, затеплилъ свѣчку въ моей храминѣ, сажусь писать и живо помню мое обѣщаніе, во снѣ дано, на яву исполнится.

Но оборотъ черноваго письма А. С. Грибопова, отъ 17 Ноябрь 1820 г., изъ Табриса, написано имъ собѣшенноручно слѣдующее:

«Les connaissances que je possède se réduisent à celles

— 318 —

des langues: Slavone et Russe, Latine, Française, Anglaise, Allemande. Durant ma station en Perse je me suis appliqué au Persan et à l'Arabe. Mais c'est encore peu de chose pour quiconque veut être utile à la société, que d'avoir plusieurs mots pour une idée, comme dit Rivarol, plus on a de lumières mieux on sert son pays. C'est pour avoir le moyen de les acquérir, que je demande mon congé ou mon rappel d'un triste royaume, où loin d'apprendre quelque chose, on perd même le souvenir de ce qu'on savait. J'ai préféré vous dire la vérité au lieu d'alléguer une santé ou une fortune dérangée, lieux communs, auxquels personne ne croit.

Познавія мои заключаются въ изученіи языковъ: славянскаге, русскаго, французскаго, англійскаго, нѣмецкаго. Въ бытность мою въ Персіи я занялся персидскімъ и арабскімъ. Для того, кто хочетъ быть полезенъ обществу, еще не достаточно имѣть нѣско-колько рѣченій для выраженія одной мысли, какъ говоритъ Ри-вароль, чѣмъ мы болѣе просвѣщены, тѣмъ полезнѣе можемъ быть своему Отечеству. И я именно для того, чтобы пріобрѣсть свѣ-дѣнія, прошу о увольненіи отъ службы или объ отозваніи изъ грустной страны, гдѣ не только ничему не научиться, а еще забудешь то, что знаешь. Я предпочелъ сказать вамъ истину, вмѣсто того, чтобы выставлять причиной нездоровье или разстрой-ство домашнихъ дѣлъ—обыкновенныя уловки, которымъ никто не вѣритъ.

— «Словеч.» 1889. —

Загородная поэзия.

(Отрывок из письма южного жителя).

На высоты! на высоты! Подалْже отъ шума, пыли, отъ душнаго однообразія нашихъ площадей и улицъ. Куда нибудь, гдѣ воздухъ рѣже, откуда груды зданій въ неясной дали слились-бы въ одну точку, весь-бы городъ представилъ изъ себя центръ отмѣнно мелкой, ничтожной дѣятельности, кипящій муравейникъ.

— Но куда-же вознестись такъ высоко, такъ свободно изъ Петербурга? — въ Парголово. Въ полдень 21-го Юня, мы пустились по извѣстной дорогѣ изъ Выборгской заставы. Не роскошныя окрестности! Природа съ великимъ усилиемъ въ болотѣ насадила печальныя ели; жители ихъ выжигаютъ. Дымный запахъ, блѣдное небо, скрыпучій печокъ, все это не располагаетъ странниковъ къ приятнымъ впечатлѣніямъ. Подымаемся на пригорокъ, и на другой (кажется на шестой верстѣ); лошадямъ тяжело, но душѣ легче, просторнѣе. Отсюда взоръ блуждаетъ по безконечной поверхности лѣсной чащи. Тѣ-же ели, но подъ скудною тѣнью ихъ рѣдкихъ вѣтвей, въ ихъ тощей зелени, въ бездушныхъ иглахъ нѣтъ отрады, теперь же съ крутизны холма, пирамидальные верхи ихъ сглажены, особенности исчезли; подъ нашими но-

— 320 —

гами засинѣлся лѣсъ одной полосой, далеко протяженnoю,
и видъ незмѣримости сообщаетъ душѣ гордыя помышле-
нія.—Въ сообществѣ равныхъ намъ, высшихъ насъ, такъ
точно мы, ни ними, ни собою недовольные, возносимся ино-
гда пареніемъ ума надъ цѣлымъ человѣчествомъ, и какъ
величественна зыбь вѣковыхъ истинъ и заблужденій, кото-
рая отовсюду простирается далеко за горизонтъ нашего
зрѣнія!

Другаго рода мысли и чувства возбуждаетъ, нѣсколько
верстъ далѣе, влѣво отъ большой дороги, простота деревен-
скаго храма. Одинокъ, и построенъ на разложистомъ мысѣ,
котораго подножіе омываетъ тихое озеро; справа рядъ хи-
жинъ, но въ нихъ не поселяне. Нѣжная бѣлизна красавицъ
и торопливость ихъ услугниковъ напоминаютъ..., не
знаю именно, о чемъ, но здѣсь онѣ менѣе озабочены чи-
нами всякаго рода.

Вотъ и край нашихъ желаній. Все выше и выше, мѣста
картинныя: мирныя рощи, дубы, липы, красивыя сосны,
то по нѣскольку вмѣстѣ стоять середи спѣющей нивы, то
надъ прудомъ, то опоясываютъ собою рядъ холмовъ; подъ
ихъ густою сѣнію, дорога завивается до самой вершины—
дожхали.

Тутъ всякий спѣшитъ на дерновую площадку, на кото-
рую взбѣгаютъ уступами, со стороны сада. Сквозь расчи-
щенный просѣкъ виднѣются вдали верхи башень Петербург-
скихъ. Такъ разсказываютъ, но мы ничего не видали. Наше
зрѣлище ограничивалось тѣмъ живописнымъ озеромъ, мино
котораго сюда хали: далѣе все было подернуто сизыми
парами; и вотъ одно ожиданіе рушилось, какъ идея поэта
тускнетъ при неудачномъ исполненіи. Въ замѣну изящой
отдаленности, мы любовались тѣми, что было ближе. Подъ

— 321 —

нами, на берегахъ тихихъ водъ, въ перелѣскахъ, въ пря-
мизнахъ аллей, мелькали группы дѣвушекъ, мы пустились
за ними, бродили часъ, два; вдругъ послышаллись намъ
звучные, плясовые напѣвы, голоса женскіе и мужскіе, съ
того-же возвышенія, гдѣ мы прежде были. Родныя пѣсни!
Куда занесены вы съ священныхъ береговъ Днѣпра и Вол-
ги? — Приходимъ назадъ: то мѣсто было уже наполисно бѣло-
курыми крестьяночками въ лентахъ и бусахъ; другой хоръ
изъ мальчиковъ; мнѣ болѣе всего понравились двухъ изъ
нихъ смѣлыя черты и вольныя движенія. Прислонясь къ
дереву, я съ голосистыхъ пѣвцовъ невольно свелъ глаза
на самыхъ слушателей-наблюдателей, тотъ поврежденный
классъ полу-Европейцевъ, къ которому и я принадлежу.
Имъ казалось дико все, что смышали, что видѣли: ихъ
сердцамъ эти звуки невнятны, эти наряды для нихъ стран-
ны. Какимъ чернымъ волніествомъ сдѣлаллись мы чужіе
между своими! Финны и Тунгусы скорѣе приемлются въ
наше собратство, становятся выше насъ, дѣлаются намъ
образцами, а народъ единокровный, нашъ народъ разроз-
ненъ съ нами и навѣки! Если бы какимъ-нибудь случаемъ
сюда занесенъ былъ иностранецъ, который-бы не зналъ рус-
ской исторіи за цѣлое столѣтіе, онъ конечно-бы заключилъ
изъ рѣзкой противоположности правовъ, что у насъ господа
и крестьяне происходятъ отъ двухъ различныхъ племенъ,
которыя не успѣли еще перемѣшаться обычаями и нравами.

Пѣсни не умолкали; затянули: *Внизъ по матушкѣ по
Волгѣ; молодые пѣвцы присѣли на дернѣ и дружно гря-
нули въ ладоши, подражая мѣрнымъ ударамъ вёселъ; двое
на ногахъ оставались: Атаманъ и Есаулъ. Былия времена!
какъ живо воскрешаетъ васъ въ моей памяти эта народная
игра, тотъ вѣкъ необузданной вольности, въ который нѣ-

21

— 322 —

сколько удальцевъ бросались въ легкіе струги, спускались внизъ по иротоку Ахтубѣ, по Бузанъ-рѣкѣ, дерзали въ открытое море, брали дань съ прибрежныхъ городовъ и селеній, не щадили ни красоты дѣвичей, ни сѣдины старческой, а, по словамъ Шардена, въ роскошномъ Фирузъ-Абатѣ, угрожали блестящему Двору Шаха Аббаса. Потомъ, обогаštясь корыстями, несмѣтнымъ числомъ тканей узорчатыхъ, серебра и золота, и жемчуга окатнаго, возврацались домой, гдѣ ожидали ихъ любовь и дружба; ихъ встрѣчали съ шумною радостью и славили въ пѣсняхъ.

Время длилось. Сѣверное, лѣтнее солнце, какъ всегда передъ закатомъ, казалось неподвижно; мой товарищъ предложилъ мнѣ пуститься верхомъ, еще подалѣе, къ другой цѣпи возвышеній. Сѣли на лошадей, которые здѣсь сродни горнымъ муламъ, но изъ нашей поѣздки ничего не вышло, кромѣ благотворнаго утомленія для здоровья. Дымъ отъ выжженыхъ и курившихся корней носился по дорогѣ. Солнце въ этомъ мракѣ походило на ночное свѣтило. Возвратились опять въ Парголово; оттуда въ городъ прежнею дорогою, прежнее уныніе. Къ тому же суровость климата! При спускѣ съ одного пригорка, мы разомъ погрузились въ погребной влажный воздухъ; сырость проникала насъ до костей, и чѣмъ ближе къ Петербургу, тѣмъ хуже: по сторонамъ предательская трава; если своротить туда, тинистыя хляби вмѣсто суши. На пути не было никакой встрѣчи, кромѣ туземцевъ Финновъ; бѣлые волосы, мертвые взгляды, сонныя лица!

(„Сѣверная Шчела“, 26 Июля 1826 г., № 76).

— «Сѣверная Шчела» —

Письмо А. Г. къ князю А. И. Одоевскому.

С.-Пестербургъ.

Братъ Александръ! подкрепь тебя Богъ! Я сюда прибылъ на самое короткое время. Государь наградилъ меня щедро за мою службу. Быкий другъ и братъ! зачёмъ ты такъ несчастливъ? Теперь ты-бы порадовался, если-бы видѣлъ меня гораздо въ лучшемъ положеніи, нежели прежде, но я тебя знаю, ты не останешься равнодушенъ, при полученіи этихъ строкъ, и тамъ, въ дали, въ горѣ и въ разлукѣ съ ближними.

Осмѣюсь- ли предложить тебе утѣшенье, въ нынѣшней судьбѣ твоей! Но есть оно для людей съ умомъ и чувствомъ. И въ страданіи заслуженномъ, можно сдѣлаться страдальцемъ почтеннымъ. Есть внутренняя жизнь и нравственная и высокая, независимая отъ впѣшней. Утвердиться размышленіемъ въ правилахъ незмѣнныхъ, сдѣлаться въ узахъ и въ заточеніи лучшимъ, нежели въ самой свободѣ, вотъ подвигъ, который тебе предлагаю. Но кому я это говорю? Я оставилъ тебя прежде твоей экзальтаціи, въ 1825 году. Она была мгновенна, и ты вѣрно теперь тотъ же мой кроткій, умный и прекрасный Александръ, какимъ былъ въ Стрѣль-

— 324 —

нѣ и въ Коломнѣ, въ домѣ Погодина. Помнишь, мой другъ, во время наводненія, какъ ты плылъ и тонулъ, чтобы меня добраться и меня спасти.

Кто тебя завлекъ въ эту гибель. Ты былъ хотя моложе,
но основательнѣе прочихъ. Не тебѣ-бы къ нимъ примѣшать-
ся, а имъ у тебя уму и доброты сердца позанмствовать!
Судьба иначе опредѣлила, довольно объ этомъ.

Слышу, что снисхожденіемъ Высшаго начальства тебѣ и товарищамъ твоимъ дозволится читать книги. Сейчасъ ѣду покупать тебѣ всякой всячины, реэстръ приложу послѣ.

По поводу «Горя отъ Ума».

(Черновой набросокъ).

... Первое начертаніе этой сценической поэмы, какъ оно родилось во мнѣ, было гораздо великолѣпнѣе и высшаго значенія чѣмъ теперь, въ суетномъ нарядѣ, въ который я принужденъ былъ облечь его. Ребяческое удовольствіе слышать стихи мои въ театрѣ, желаніе имъ успѣха заставили меня портить мое созданіе, сколько можно было. Такова судьба всякому, кто пишетъ для сцены: Расинъ и Шекспиръ подвергались той-же участи,—такъ мнѣ-ли роптать?— Въ превосходномъ стихотвореніи многое должно угадывать; не вполнѣ выраженные мысли или чувства тѣмъ болѣе дѣйствуютъ на душу читателя, что въ ней, въ сокровенной глубинѣ ея, скрываются тѣ струны, которыхъ авторъ едва коснулся, нерѣдко однимъ намекомъ,—но его поняли, все уже внятно, и ясно, и сильно. Для того съ обѣихъ стóронъ требуется: съ одной—даръ, искусство; съ другой— воспріимчивость, вниманіе. Но какъ-же требовать его отъ толны народа, болѣе занятаго собственною личностью, не-жели авторомъ и его произведеніемъ? Притомъ сколько при-вычекъ и условій, ни мало не связанныхъ съ эстетическойою

— 326 —

частью творенія, — однако надобно съ ними сообразоваться. Суетное желаніе руконлескать, не всегда кстати, декламатору, а не стихотворцу; удары смычка послѣ каждыхъ трехъ-четырехъ-сотъ стиховъ; необходимость побѣгать по корридорамъ, душу отвести въ поучительныхъ разговорахъ о дождѣ и снѣгѣ, — и всѣ движутся, входить и выходить, и встаютъ и садятся. Всѣ таковы, и я самъ таковъ, и вотъ что называется публикой! Есть родъ познанія (которымъ многие кичатся) — искусство угождать ей, то-есть, дѣлать глупости...

Письма къ Бѣгичеву.

I.

С.-Петербургъ, 9.го Ноября 1816 г.

Любезный Степанъ! гдѣ ныньче изволить обрѣтаться ва-
ше флегмородіе? Не знаю, чтò подумать о тебѣ; увѣренъ
что меня любишь, и слѣдовательно помнишь, но какъ-же
таки ни строчки къ твоему другу? Съ меня что-ли примѣръ
берешь? И то незвнинительно: я не писалъ къ тебѣ, по-
тому что былъ боленъ, а теперь—что выздоровѣлъ—первое
письмо къ тебѣ. Если ты не намѣренъ прежде мѣсяца быть
въ С.-Петербургѣ, то, пожалуй, потрудпись не быть лѣни-
вымъ: обрадуй меня хотя двумя словами.

Признаюсь тебѣ, мой милый, я такой же, какой былъ и
прежде, пасынокъ здраваго разсудка; въ Дерпитъ не поѣхалъ
и засѣлъ здѣсь, и очень доволенъ своей судьбой, одно-
го тебя недостаетъ. Квартира у меня славная; какъ при-
ѣдешь, прямо у меня остановись, на Екатерин. каналѣ, у
Харламова мосту, угольный домъ Валька. Да приѣзжай-же
скорѣе. Неужели все заводчика корчишь? Передъ кѣмъ,
скажи, пожалуй? у тебя нѣтъ матери, которой ты обязанъ
казаться основательнымъ; будь такимъ, каковъ есть. Здѣсь

— 328 —

кругъ друзей твоихъ увеличится, да и старые хороши;
кромѣ того, В-о-р-о-б ь-е-в-а *) на дняхъ спрашивала, ско-
ро-ли ты будешь, и есть-ли у тебя годовыя кресла! Было
время, что я бы съ завистію это слушалъ, но теперь ире-
красный полъ меня не записываетъ и поочень важной при-
чинѣ. Я вѣдаюсь съ аптекой; какая занимательная часть
фармакопія! Я на себѣ испытываю разныя спасительныя
вліяния можжевеловыхъ порошковъ, сассапареля, сѣрныхъ
частицъ и т. п.

Пріѣзжай, пріѣзжай, пріѣзжай скорѣе. Въ воскресенье я съ Истоминой и съ Шереметевымъ **) ёду въ Шустерклубъ; кабы ты былъ здѣсь, и ты бы съ нами дурачился. Сколь-ко здѣсь портеру, и какъ дешево.

Прощай, мой другъ! пиши, коли не такъ скоро будешь.
Чтò это за мерзость, ничего не знать другъ объ другъ!
Это только позволительно двумъ дуракамъ, какъ мы съ
тобою.—Прощай. Доставилъ-ли тебя К. Алекс. 500 р.?
Андр. Семен. ***) усерднѣйшій поклонъ.

*) Извѣстная актриса того времени.

**) Истомина—воспѣтая Пушкинымъ (Евг. Онѣг.) танцовщица; —Шереметевъ ея счастливый поклонникъ.

***) Генералъ Кологривовъ, бывшій начальникъ Грибоѣдова во время служенія послѣдняго въ Иркутскомъ гусарскомъ полку.

— 329 —

II.

С.-Петербургъ, Декабря 5-го 1816 года.

Милый другъ Степанъ! спѣшу тебя увѣдомить, что я по-
лучилъ твое письмо, видѣлся съ Дмит. Ник. и съ Андр.
Семен. А ты боленъ! видишь, какая у меня съ тобою ров-
ная доля! Но теперь тебѣ лучше; смотри же, какъ опра-
виться, не мѣшкая пріѣзжай сюда. Алексѣй Ивановичъ Кол.
увѣряетъ, что ты намѣренъ переходить въ армію; я увѣ-
ряю, что ты сlichtкомъ уменъ для этого. Кто любить служ-
бу и желаетъ дослужиться до высшей степени, тотъ дол-
женъ быть въ Петербургѣ. Пожалуй не воображай, что я
это говорю въ мою пользу. Конечно, я буду счастливо,
живя съ тобою вмѣстѣ, но ты самъ много выиграешь, если
не выйдешь изъ гвардіи. И что жь тебя въ ней пугаетъ? что
многіе поручики не брѣютъ бороды, какъ говоритъ Алексѣй
Ивановичъ? поэтому стыдно быть и генераломъ, потому,
что нынче большая часть генераловъ такихъ, у которыхъ
подбородокъ не опушился. Или ты боишься нести большіе
труды и часто излишніе? De Ligne говоритъ: si l'exercice
d'un seul bataillon ne vous transporte pas, si vous ne vous
sentez pas la volonté de vous trouver partout, si vous êtes
distrait, si vous ne redoutez pas que la plaie n'empêche votre
regiment de manœuvrer—donnez votre place à un jeune homme,
qui sera fou de l'art des Maurice et des Eugène, qui
sera persuadé qu'il faut faire trois fois plus que son de-
voir pour le faire passablement.—Притомъ здѣсь ты чрезъ

— 330 —

5 лѣтъ полковникъ вѣрно. А часы, дни, въ которые ты будешь свободенъ отъ службы, ты ихъ проведешь весело, съ друзьями. Тамъ, въ Иркутскомъ полку, ты не можешь имѣть друзей, ни по сердцу, ни по уму.

Прощай, меня торопятъ, нынче вторникъ, письма отдаются рано на почту. —Не лѣнсь пожалуй писать — Коммуникація между нами открылась pour parler militairement.
—Ты знаешь гдѣ я, я знаю гдѣ ты.

Прощай еще разъ, цѣлую тебя отъ всего сердца.

Усердный другъ твой
А. Г.

Ш.

С. Петербургъ, Сентября 4-го 1817 г.

Любезный другъ Степанъ! Вотъ почти мѣсяцъ, какъ мы съ тобою разстались; я съ тѣхъ поръ въ первый разъ принимаюсь къ тебя писать и то въ торопяхъ. — Пріемъ на почтѣ продолжается до 12 часовъ, теперь скоро одиннадцать. Нужды лѣтъ, если не узнаешь ничего подробнаго: по крайней мѣрѣ не будешь на двое полагать, живъ ли я или лѣтъ. — Вотъ перечень всего того, что со мной происходило со дня, какъ мы распрострелись въ Ижорахъ. Прежде всего прошу П... ву сказать свинью. Онъ до того меня исковеркалъ, что я на другой день не могъ владѣть руками, а спины не чувствовалъ. Вотъ каково водиться съ буйными юношами. Какъ не вспомнить писалопѣвца «Блаженъ мужъ, иже

— 331 —

не иде на совѣтъ нечестивыхъ». Знаешь- ли, съ кѣмъ я те-
перь жинву? Черезъ два дня послѣ Ижоръ встрѣчаюсь я у
Лареды съ Каверинымъ *) Онъ говорить мнѣ: «Что Бѣги-
чевъ уѣхалъ? Пошелъ съ кавалергардами въ Москву? Тебѣ
вѣрно скучно безъ него? Я къ тебе перебѣзжаю. » — Мы ра-
зошлись, я поѣхалъ натурально къ Шаховскому; ночью
являюсь домой и нахожу у себя чужихъ пенатовъ, Каве-
ринскихъ. Онъ все такой-же, любить съ друзьями и нае-
динѣ подвыпить, или, какъ онъ называетъ: принкку
задать.

Братъ твой Иркутскій полковникъ; поздравь его отъ ме-
ня, какъ увидишь.—Неужто онъ явится въ полкѣ? Сдѣлай
одолженіе, отговори его отъ этого. У него, кажется, передъ
глазами мой примѣръ. Я въ этой дружинѣ всего побылъ 4
мѣсяца, а теперь 4-й годъ какъ не могу попасть на пути
пистинный. Да нельзя ли тебе написать къ Арсеньеву объ
Шмитовыхъ деньгахъ? Ты бы черезъ это большую пользу
принесъ человѣчеству: для того что у меня нѣть ни ко-
пѣйки, а Шмитъ вѣрно бы со мною подѣлился.

Прощай, безцѣнный другъ мой, люби меня и помни; ско-
ро ли свидимся, не знаю. —На дняхъ йѣздилъ я къ Кирхоф-
шѣ гадать о томъ, что со мною будетъ; да она не больше
мения объ этомъ знаетъ; такой вздоръ вретъ, хуже Загос-
кина комедія.—Кстати, Шаховской меня просить сдѣлать
нѣсколько сценъ стихами въ комедіи, которую онъ пишетъ
для бенефиса Вальберховой **) и я ихъ сдѣлалъ довольно
удачно. Слишу на дняхъ и пришлю къ тебе въ Москву.

*) Навелъ Петровичъ Каверинъ, гусарскій офицеръ.

**) Вальберхова — извѣстная въ то время актриса. Комедія, о которой говорится въ этомъ письмѣ, „Своя семья“.

— 332 —

Прощай; отъ души тебѣ цѣлую. Пиши ко мнѣ, непремѣнно пиши. Стыдно тебѣ, если меня забудешь. Поклонись Никитѣ.

Усердный поклонъ твоимъ спутникамъ Д. в. и А. б. Языковымъ, Кологривову и даже Поливанову.

IV.

15-го Апреля 1818 г.

Христосъ воскресе, любезнѣйшій Степанъ! А я со скучи умираю, и врядъ ли воскресну. Сдѣлай одолженіе, не дурачься, не переходи въ армію; тамъ тебя Богъ знаетъ когда достанется въ полковники, а ты, надѣюсь, какъ нынче всякий честный человѣкъ, служить изъ чиновъ, а не изъ чести.

Посылаю тебя Притворную невърность два экземпляра, одинъ перешли Катенину. Вотъ, видишь ли, отчего сдѣлалось, что она переведена двумя.—При отѣзданѣ моемъ въ Нарву, Семенова *) торопила меня, чтобъ я не задержалъ ея бенефиса, а чтобъ меня это не задержало въ Петербургѣ, я съ просьбой прибѣгнулъ къ другу нашему Жандру. Возвратясь изъ Нарвы, я нашелъ, что у меня только переведены сцены ХІІ-я и ХІІІ-я; остальное съ того мѣста, какъ Рославлевъ говорить: я здѣсь, все слышалъ и все

*) Катерина Семеновна Семенова, актриса, бывшая замужемъ за княземъ Иваномъ Алексѣевичемъ Гагаринымъ.

— 333 —

знаю, я самъ кончилъ. Впрочемъ и въ его сценахъ есть
иное мое, такъ какъ и въ моихъ его перемѣны. Ты знаешь,
какъ я связано нишу; онъ безъ меня переносывалъ и мно-
гихъ стиховъ вовсе не могъ разобрать и замѣнилъ ихъ
своими. Я иные уничтожилъ, а другие оставилъ: тѣ, кото-
рые лучше моихъ. Эту комедійку собираются играть на
домашнихъ театрахъ; ко мнѣ присылали рукописные экзем-
пляры для по направки; много переврано, вотъ что заставило
меня ее напечатать. Однако довольно поговорено о Прит-
ворной невѣрности; теперь объясню тебя непритворную мою
печаль. Представь себѣ, что меня непремѣнно хотятъ по-
слать, куда-бы ты думать? — въ Персію, и чтобъ жилъ тамъ.
Какъ я ни отнѣкиваюсь, ничего не помогаетъ; однако я
третьяго дня, по приглашенію нашего министра, былъ у
него и объявилъ, что не рѣшусь наче (и то не навѣрно),
какъ если мнѣ дадутъ два чина, тотчасъ при назначеніи
меня въ Тегеранъ. Опъ поморщился, а я представлялъ ему
со всевозможнымъ французскимъ краснорѣчіемъ, что жесто-
ко бы было мнѣ цвѣтущія лѣта свои провести между дико-
образными азіятцами, въ добровольной ссылкѣ, на долгое
время отлучиться отъ друзей, отъ родныхъ, отказаться отъ
литературныхъ усіхловъ, которыхъ я здѣсь вправѣ ожи-
дать, отъ всякаго общения съ просвѣщенными людьми, съ
пріятными женщинами, которымъ я самъ могу бытъ прія-
тенъ; не смѣйся: я молодъ, музыкантъ, влюбчивъ и охот-
но говорю вздоръ, чего же имъ еще надобно? Словомъ, не-
возможно мнѣ собою пожертвовать безъ хотя нѣсколько
соразмѣрнаго возмездія.

— Вы въ уединеніи усовершенствуете ваши дарованія.

— Нисколько, В. С.; музыканту и поэту нужны слу-
шатели, читатели: ихъ нѣтъ въ Персіи...

— 334 —

Мы еще стъ нимъ кое о чемъ поговорили; всего забав
пѣс, что я ему твердилъ о томъ, что сроду не имѣлъ ни
малѣйшихъ видовъ честолюбія а между тѣмъ за два чина
предлагалъ себя въ полное его распоряженіе.

При лицѣ шаха всего только будутъ два чиновника: Ма-
заровичъ, любезное созданіе, уменъ и веселъ, а другой я, либо
ХХ.— Объщають тьму выгодъ, поощреній, знаковъ отличія
по прибытіи на мѣсто; да вѣдь дипломаты на посулѣ, какъ
на стулѣ. Кажется однако, что не согласятся на мои тре-
бованія. Какъ хотятъ, а я рѣшился быть коллежескимъ
ассессоромъ, или ничтожь.—Степанъ, милый мой, ты хоть
штабсъ-ротмистръ кавалергардскій, а умный милый,— какъ ты
объ этомъ судишь?

V.

30-го Августа 1818 года.

На этотъ разъ ты обманулся въ моемъ сердцѣ, любез-
ный, истинный другъ мой Степанъ. Грусть моя не прохо-
дить, не уменьшается. Вотъ я и въ Новгородѣ, а мысли
все въ Петербургѣ. Тамъ я имѣлъ многія огорчения, но иног-
да былъ и счастливъ; теперь какъ оттуда удаляюсь, ка-
жется. что тамъ все хорошо было, всего жаль.—Представь
себѣ, что я сдѣлался преужасно слезливъ, ничто веселос и
въ умъ не входить, похоже ли это на меня? Нынче мои
имения: благовѣрный князь, по имени котораго я названъ,

— 335 —

здѣсь прославился. Ты помнишь, что онъ па возвратномъ пути изъ Азіи скончался; можетъ и союменнаго ему секретаря носольства та-же участь ожидаетъ, только врядъ ли я попаду въ святые! Прощай, мой другъ; сейчасъ опять въ дорогу, и отъ этого одного безпрестаннаго противоположнаго движенія въ коляскѣ есть отчего съ ума сойти. Увидишь кого изъ друзей моихъ, изъ знакомыхъ, напоминай имъ обо мнѣ; въ тебя самомъ слишкомъ увѣренъ, что никогда не забудешь.

Коли случай будетъ заслать или заѣхать къ Гречу, подпишись за меня на полученіе его журнала. Ахъ! чуть было не забылъ: подпишись на афши, присылай мнѣ ихъ, и когда уѣдешь изъ Петербурга, поручи комунибудь другому, Катенину или Жандру.—Прощай, отъ души тебя цѣлую.

У васъ нынче новый балетъ.

VI.

Москва, 5-го Сентября 1818 года.

Мы сюда пріѣхали третьяго дня, а вчера я получилъ отъ тебя письмо, милый мой Степанъ; это меня утѣшило до крайности, и, однако, заставило опять вздохнуть по Петербургѣ. Здѣсь для меня все ново и, слѣдовательно, все еще пріятно; соскучиться не успѣю, потому что черезъ три дня отправляюсь; ты уже пиши ко мнѣ въ Тифлисъ. Павлова *) я видѣлъ, и онъ у меня побывалъ, завтра познал

*) Родственникъ А. Н. Ермолова.

— 336 —

комитъ съ женою; Чебышева въ тоскѣ, Алексей Семеновичъ Кологривовъ скоропостижно умеръ; мужа ея здѣсь нѣтъ. Чипягова ждемъ не дождемся; освѣдомься, выбѣхать ли онъ изъ Петербурга; я сиравлялся на многихъ станцяхъ, въ смотрительскихъ кпигахъ, имени его нѣтъ нигдѣ. Брата твоего тоже здѣсь нѣтъ, за то есть монументъ Минину и Пожарскому, и Притворную Невѣриность играють, и какъ играютъ! Кокошкинъ вчера передо мною униженно извинялся, что прелестные мои стихи такъ терзаютъ, что онъ невиноватъ: его не слушаютъ: было-бы что слушать. Вчера меня залобызали въ театръ мильонъ знакомыхъ, когорныхъ ни лицъ, ни имени не знаю.—Кстати, коль увидишь Семенову (Мельпомену), скажи, что ея невѣрный князь здѣсь, и я его за нее осыпалъ упреками...

Медвѣдева *) здѣсь—прехорошенькая, я ей вчера въ Сандрильонъ много хлопалъ. Здѣшніе Готтентоты ничему не апплодируютъ, какъ будто на перекоръ петербургскимъ, когорые рады, что Богъ имъ далъ ужасныя ладони, и, при всякомъ случаѣ, готовы ими гремѣть: надо однако сознаться, что тотъ, кто у васъ Льва играетъ, Росцій въ сравненіи съ первейшими здѣшними актерами.

Ты жалуешься на домашнихъ своихъ казарменныхъ Готтентотовъ; это—участь умныхъ людей, мой милый, большую часть жизни своей проводить съ дураками, а какая ихъ бездна у насъ! чуть-ли не больше, чѣмъ солдатъ; и этихъ тьма: здѣсь все солдаты—и на дорогѣ во всякой деревни, точно завоеванный край. Можетъ и я скоро надѣну лямку: Павловъ путемъ взялся похлопотать за меня при женѣ и при Ермоловѣ, а если этотъ захочешь пере-

*) Актриса, мать нынѣшней артистки Медвѣдевой.

— 337 —

вести меня въ военную, я не прочь. Что ты объ этомъ скажешь? Пиши ко миѣ почаще и побольше! Я поминут-но объ требъ думаю! и послѣдня увѣщеванія очень помню, и ты можешь судить, сколько я сдѣлался основателенъ; тотчасъ открылъ Павлова, и на другой день но пріѣздѣ сюда отправился заказывать себѣ все нужное для Персіи. Эти благія намѣренія однако не исполнились: я заѣхалъ къ пріятелю, оттуда въ ресторацію, плотно поѣлъ, выпилъ бутылку шампанскаго и послѣ театра слегъ въ постель съ чрезвычайною головною болью. Матушка миѣ приложила какую-то ватку съ одеколоною, которой миѣ весь любъ со-жгло; нынче я однако свѣжѣе, и только-что всталъ, по-шелъ поглазѣть на молоденькую старую знакомку, которая противъ насъ живеть. И уже успѣлъ съ нею опять сдру-житься, и, побесѣдовавши съ тобой, къ ней отправлюсь. Ахъ, Персія! дурацкая земля! Гелеръ пріѣхалъ съ Кавка-за, говорилъ, что проѣзду нѣтъ: недавно еще на какой-то транспортъ напало 5000 черкесовъ; съ меня и одного до-вольно будетъ,—пріятное путешествіе!

Прощай, любезный другъ, пиши-же и справься еще о
паспортахъ и объ...; благодарствуй, что позаботился объ
этомъ. Матушка тебя кланяется, сестра еще не пріѣхала,
Жандръ у насъ еще живетъ, только я не видалъ его, онъ
спасался гдѣ-то съ Варварой Семеновной.

Перо прескверное, и вздоръ пишу, да много...

Вѣрный другъ твой.

22

— 338 —

VII.

Москва, 9-го Сентября 1818 года.

Любезнѣйшій Степанъ! письмо это нишу у твоего брата,
въ присутствіи Наумова и Навлова, которые увѣрены, что
я, если не въ эту минуту, такъ въ вѣкъ не поспѣю от-
править къ тебе мое посланіе. Ты можешь представить, об-
радовался-ли я Дмитрію Ник. Супружницы его не имѣлъ
удовольствія видѣть: говорятъ, безподобная женщина. По-
стой, надобно тебе вкратцѣ сказать все прочее, что я здѣсь
видѣлъ: 1) Андрея Семеновича, который у меня былъ; да,
правду сказать, вотъ и все интересное; завтрашній день я
пускаюсь въ путь далѣе.—Ужо, дома, побольше напишу,
и это уже безъ меня доставится на почту.

Сто разъ тебя цѣлую.

Вѣрный другъ.

VIII.

Воронежъ, 18 Сентября 1818 года

Сто разъ благодарю тебя, любезнѣйшій, дорогой мой Сте-
панъ, и за что бы ты думалъ, попробуй отгадать?... За
походную чернильницу: она мнѣ очень кстати пришлась, за
то чаще всего буду ее выкладывать, чтобъ къ тебе пи-

— 339 —

сать. Получил ли ты письмо мое изъ Новгорода, другое
изъ Москвы, и исколько строкъ черезъ Наумова? Сдѣлай
одолженіе—увѣдомь; а наспорты ко мнѣ доставлены въ са-
мый день моето отъѣзда изъ Москвы, въ которой я про-
былъ недѣлю долѣе, чѣмъ предполагалъ. Наконецъ, однако,
оттуда вырвался. Тамъ я долженъ былъ повторить тѣ-же
плачевную, прощальную сцену, которую съ тобою имѣлъ
при отъѣздѣ изъ Петербурга, и нельзя иначе: мать и сест-
ра такъ ко мнѣ привизаны, что я-бы былъ извергомъ, если-
бы не платилъ имъ такую-же любовью: онѣ точно не пред-
ставляють себѣ иного утѣшенія, какъ то, чтобъ жить вмѣстѣ
со мною. Нѣтъ; я не буду эгонистомъ; до сихъ поръ я былъ
только сыномъ и братомъ по названію; возвратясь изъ Пер-
сіи, буду таковымъ на дѣлѣ, стану жить для моего семей-
ства, переведу ихъ съ собою въ Петербургъ. Въ Москвѣ
все не по мнѣ,—изразность, роскошь, не сопряженныя
ни съ малѣшшимъ чувствомъ къ чему-нибудь хороше-
му. Прежде тамъ любили музыку, ныньче и она въ
пренебреженіи; ни въ комъ и нѣтъ любви къ чему-нибудь
изящному, а притомъ «нѣсть пророка безъ чести, токмо
въ отечествѣ своемъ, въ сродствѣ и въ дому своемъ»; отс-
чество, сродство и домъ мой въ Москвѣ. Всѣ тамошніе пом-
нить во мнѣ Сашу, милаго ребенка, который теперь вы-
росъ, много повѣсничалъ, /наконецъ становится къ чему-
то годенъ, опредѣленъ въ миссію, и можетъ современемъ
попасть въ статскіе совѣтники, а больше во мнѣ ничего
видѣть не хотѣть. Въ Петербургѣ я по крайней мѣрѣ имѣю
нѣсколько такихъ людей, которые, не знаю, настолько-ли
меня цѣнить, сколько я думаю, что стою; но, по крайней
мѣрѣ, судить обо мнѣ и смотрить съ той стороны, съ ко-
торой хочу, чтобъ на меня смотрѣли. Въ Москвѣ совсемъ

— 340 —

другое: спроси у Жандра, какъ однажды, за ужиномъ, мак-
тушка съ презрѣніемъ говорила о моихъ стихотворныхъ
занятіяхъ, и еще замѣтила во мнѣ зависть, свойственную
мелкимъ писателямъ, отъ того что я не восхищаюсь Ко-
кошкінымъ и ему подобными. И это ей отъ души прощаю,
но впредь себѣ никогда не прошу, если позволю себѣ чѣмъ-
набудь ее огорчить. Ты, мой другъ, поселилъ въ меня, пли,
лучше сказать, развернулъ свойства, любовь къ добру; я
съ тѣхъ поръ только началъ дорожить честностью и всѣмъ,
что составляетъ пистинную красоту души, съ того времени,
какъ съ тобою познакомился и—ей Богу! — когда съ тобою
нѣсколько набываю вмѣстѣ, становлюсь нравственно лучше,
добрѣе. Мать моя тебя должна благодарить, если я сдѣлаюсь
хорошимъ сыномъ. Кстати объ родныхъ, или... все рав-
но. Въ Тулѣ я справлялся объ Яблочковѣ, посылалъ къ
Варварѣ Ивановѣ Кологривовой, но мнѣ величи сказать,
что они въ деревни, а если отъ тебя есть письмо, то что-
бы прислать. Жаль, что не удалось, а времени было съ ни-
ми познакомиться: я въ Тулѣ пробылъ цѣлый день за не-
достаткомъ въ лошадяхъ, и тѣмъ только разогналъ скучу,
что нашелъ въ трактирѣ на стѣнахъ тыму глупыхъ сти-
ховъ и прозы, цѣлое годовое изданіе нокойника Музеума *).
Вообще вездѣ на станціяхъ остановка; къ счастію, что мой
товарищъ—особа прегорячая, бичь на смотрителей, хоро-
шій малый; я уже увѣрилъ его, что быть иѣмцемъ очень
глупая роль на семъ свѣтѣ, и онъ уже подписывается
Амбургевъ а не—ръ и вмѣстѣ со мною иѣмцевъ ругаетъ на
повалъ, а мнѣ это съ руки. Одни томъ Петровые акцій **)

*) Курпальъ, издававшійся въ 1815 г. въ Москвѣ В. Б. Измай-
ловымъ.

**) Т. е. „Жанга” изд. Голиковымъ.

— 341 —

У меня въ бричке, и я зѣло на него и на его колбасни-
ковъ сержусь: коли найдешь что нибудь чрезвычайно за-
бавное въ Дѣяніяхъ, пожалуй напини, я этимъ восполь-
зуюсь. Еще моя къ тебе просьба, справься: черезъ Ак-
синью, Амлихову *) любовницу, о моей Дидонѣ. Илья
Огаревъ **) пришлетъ ей изъ Костромы деньги на твое
пмя, а если уѣдешь въ отнескъ, препоручи это Жандру,
да также заранѣе меня увѣдомъ, куда къ тебе адресовать
письма. Прощай, мой милый, любезный другъ: я уже отъ
тебя за 1200 верстъ, скоро еще дальше буду; здѣсь од-
нако пробудемъ два дня, ближе не берутся ночинить бри-
чекъ. Катенина ты напрасно попрекаешь ко мнѣ совершен-
ною холодностью. Онъ былъ у меня на квартирѣ на другой
день послѣ того, какъ я изчезъ изъ Петербурга, и очень
жалѣлъ обо- мнѣ и досадовалъ. Такъ не крайней мѣрѣ ра-
портуетъ Аксинья Амлиху.

IX.

С.-Петербургъ, 124 года.

Братъ любезный, безцѣнный другъ мой! Ты вѣрно мень-
ше всѣхъ готовъ былъ къ неожиданной тайнѣ моего отъ-
ѣзда, но, конечно, лучше всякаго оцѣнилъ его необходи-
мость. Крѣпиться можно до нѣкоторой степени, еще минута

*) Слуга Грибоѣдова.

**) Илья Пвановичъ Огаревъ, бывшій Пермскимъ губернато-
ромъ.

— 342 —

и — сдѣлаешься хуже бабы; я зналъ себя, и поступилъ какъ должно, помчался не оглядываясь, и, вплоть до Клина, каж-
дый толчекъ служилъ мнѣ лекарствомъ, облегченіемъ отъ безполезной чувствительности. Унынѣе превращалось въ до-
саду на дорогу, а потомъ въ усталость, и проч. На пер-
вой станции нашелъ я портретъ Дениса В. Давыдова, на
второй картинку игрока Реньяра съ подписью приличныхъ
стиховъ; какое сближеніе обстоятельствъ! Но, будь увѣренъ,
что я не улыбнулся, а подумалъ о человѣкѣ, котораго мы
всѣ любимъ"). Два раза снѣгъ шелъ на дорогѣ: 29 и 30
Мая! Я продрогъ, принужденъ было ночевать, на четвертыя
сутки поспѣлъ сюда; здѣсь я уже восемь дней гуляю, коли
дома, то вѣрно одинъ другаго смѣняетъ въ моей комнатѣ,
когда же со двора выхожу, то повсюду разсыпаюсь,—досугъ
и воля. Всѣ просять у меня манускрипта и—надоѣдаютъ.
Шаховской. Жандръ, Гречъ пристаютъ, чтобъ я у нихъ
жилъ, и Паскевичъ въ лагерь тащить, однако учитвериться
невозможно. Всѣ трое объ тебѣ часто вспоминаютъ; я обѣ-
щался дать тебѣ знать. А вотъ и Шмидтъ сейчасъ вошелъ
ко мнѣ; ты не повѣришь, какъ онъ съ благодарностію от-
носится объ одолженіяхъ, которые ты ему дѣлалъ. Съ (Са-
мойловымъ**) видаюсь. Третьяго дня сестры его, графини
Бобринской, было рожденье; я у нихъ пировалъ на дачѣ;
музыка. дамы, шампанское, и въ старые годы меня-бы от-
туда не скоро вытащили, теперь—другая нора, видаюсь по
необходимости; только не могу еще тебѣ сказать ничего
удовлетворительнаго на счетѣ моего требованія. Наумовъ каж-

*) Прому покорно. Льву этого не показывать.

**) Графъ Александръ Николаевичъ Самойловъ, филгель-адъю-
тантъ.

— 343 —

дый день у меня бываетъ. Я черезъ него знаю объ отнус-
къ моемъ и позволеніи Ђхать въ чужіе краї: все это дав-
но уже послано къ Ермолову, и здѣсь готовъ дубликатъ;
хочу,—завтра на корабль сяду. Другъ сердечный, разрѣши
отъ даннаго мною объщанія; свидѣться на короткое время,
значитъ, только снова растравить горькое чувство разеста-
ванья. Впрочемъ знай, что для меня, во всякомь случаѣ,
что скажешь, то и свитое дѣло. Павловъ, Мадатовъ и еще
одно лице, всѣхъ ихъ поважнѣе гораздо чиномъ (съ Тру-
бецкимъ получивъ отгадку)—уморительные люди; я столь-
ко наглядѣлся смѣшнаго, и сколько извостей!

Теперь объ важныхъ людяхъ кестати: Васлай Серг. Лан-
ской, министръ внутреннихъ дѣлъ, отъ котораго цензура
завинтѣ, миѣ по старому знакомству вѣроятно окажется
благоприятнѣ. Алекс. Семен тоже. Частію это зависитъ отъ
гр. Милорадовича; на дняхъ онъ меня утощаль объдомъ въ
Екатерингофѣ. Вчера я нашелъ у Паскевича Вел. кн. Ни-
колая Павловича; это до цензуры не касается, но чтобъ
дать понятіе, гдѣ бываю, и кого вижу.

Съ Трубецкимъ буду писать тебя вторично и много. Анну
Ивановну нацѣлуй за меня, и Софью Петровну, и Андрея
Барышникова, а прочимъ всѣмъ кланяйся.

Пиши: въ Военно-Счетную Экспедицию, Андрею Андре-
совичу Кандрю; онъ уже доставить миѣ.—Чепяговъ здѣсь;
однимъ глазомъ ослѣпъ, и другой у него чуть держится,
каждый день ждеть, что вовсе зрѣнія лишится.

Никита, братъ Александра Всеволожскаго, Александръ,
брать Володи Одоевскаго, журналистъ Булгаринъ, Мухановъ
и сотни другихъ лицъ, — всѣ у меня передъ глазами.
Ирощай, голова вихремъ идеть. Съ горячностью тебя обни-
маю, душевный, милый, несравненный другъ!

— 344 —

10 Юня.

Петербургъ. Живу я у Занцата, но адрессъ къ Жандру.
Ужо ъду въ Царское.

X.

1824 года.

Душа, другъ и братъ! — Слава Богу, нашелъ случай ми-
мо почты писать къ тебе. Чебышевъ взялся доставить. Онъ
подговаривалъ меня вмѣстѣ прокатиться въ Москву, и при-
знаюсь, соблазнительно очень, да сборы его слишком скo-
ры, я не поспѣлъ, или, лучше сказать, не могу въ эту
минуту оторваться отъ побрякушекъ авторскаго самолюбія.
Надѣюсь, жду, урѣзываю, мѣняю дѣло на вздоръ, такъ что
во многихъ мѣстахъ моей драматической картины *) яркія
краски совсемъ м..., сержусь и возстановляю стертое, такъ
что, кажется, работѣ конца не будетъ;... будетъ-же, до-
быюсь до чего пнбудь; терпѣніе есть азбука всѣхъ прочихъ
наукъ; посмотримъ, что Богъ дастъ. Кстати, прошу тебя
моего манускрипта никому не читать и предать его огню,
коли рѣшишься: онъ такъ несовершененъ, такъ нечистъ;
представь себѣ, что я слишкомъ восемьдесятъ стиховъ, или,
лучше сказать, рѣшъ перемѣнилъ; теперь гладко, какъ

*) Относится къ „Горю отъ ума“. Въ то время Грибоѣдовъ на-
дѣлся, что его комедія будетъ поставлена на сцену, и ночу
дѣлалъ въ ней урѣзки и перемѣны.

— 345 —

стекло. Кромѣ того, на дорогѣ пришло мнѣ въ голову при-
дѣлать новую развязку; я ее вставилъ между сценою Чац-
каго, когда онъ увидалъ свою негодяйку, со свѣчесю надъ
лѣстницею, и передъ тѣмъ, какъ ему обличить ее; живая,
быстрая вещь, стихи искрами посыпались, въ самый день
моего пріѣзда, и въ этомъ видѣ читалъ я ее Крылову, Жанд-
ру, Хмѣльницкому, Шаховскому, Гр. и Булг., Колосовой,
Каратыгину, дай счесть—восемь чтеній, нѣтъ обчелся,—
двѣнадцать; третьяго дня обѣдъ былъ у Столыпина, и опять
чтеніе, и еще слово далъ на три въ разныхъ закоулках.
Грому, шуму, восхищенію, любопытству, конца нѣтъ. Ша-
ховскій рѣшительно признаетъ себя побѣжденнымъ (на этотъ
разъ). Замѣчаніемъ Віельгорскаго я тоже воспользовался.
Но наконецъ мнѣ такъ надоѣло все одно и то-же, что во
многихъ мѣстахъ импровизирую,—да, это нѣсколько разъ
случилось,—потомъ я самъ себя ловилъ, но другіе не до-
мекались. Voilà ce qui s'appelle sacrifier à l'intérêt du mo-
ment. Ты, безцѣнный другъ мой, насквозь знаешь своего
Александра; подпись гвоздю, который онъ вбилъ себѣ въ
голову, мелочной задачѣ, вовсе несообразной съ ненасыт-
ностью души, съ пламенной страстію къ новымъ вымыс-
ламъ, къ новымъ познаніямъ, къ перемѣнѣ мѣста и заня-
тій, къ людямъ и дѣламъ необыкновеннымъ. И смѣю ли
здѣсь думать и говорить объ этомъ? Могу ли прилежать
къ чему нибудь высшему? Какъ притомъ, съ какой стати,
сказать людямъ, что грошевыя ихъ одобренія, ничтожная
славиншка въ ихъ кругу не могутъ меня утѣшить? Ахъ!
прилчна ли спѣсь тому, кто хлопочетъ изъ дурацкихъ ру-
коплесканій? Перебью себя: это выходка не въ пору, бу-
детъ въ пору, когда отсюда вырвусь. Теперь стану продолж-
жать, какъ началъ, кратко и складно, и опять объ кули-

— 346 —

сахъ, и опять объ актрисахъ. Колосова, по личностямъ съ
однимъ изъ членовъ Комитета, еще не заключила нового
условія, и при мнѣ не выходила на сцену, но у себя чи-
тала мнѣ нѣ сколько сценъ Мольера и Мариво. Прекрасное
дарованье! иногда замѣтно, что конія, по мѣстами забы-
вается и всякаго заставитъ забыться. Природа свое взяла,
пальма въ комедіи припадлежить ей неотъемлемо. Разумѣет-
ся, что она въ свою очередь илѣ пислась монмъ чтеніемъ; не
знаю, искреннѣ- ли? Можетъ быть и это—воскликаніе изъ
Мариво. Но геніальная душа, дарованіе чудное, теперь еще
трубое, само себѣ безотчетное, дай Богъ напитаться ему
великими образцами, это—Каратыгни; онъ часто у меня
бываетъ, и какъ вскакая сильная черта въ словахъ и въ
мысляхъ, въ чтеніи и въ разговорѣ его поражаетъ! Я ему
читалъ въ плохомъ французскомъ переводѣ, пятый актъ, и
еще нѣ сколько мѣстъ изъ Ромео и Юлии Шекспира; онъ было
съ ума сошелъ, просить, въ ногахъ валяется, чтобъ пере-
вести, коли полѣ нюсь, такъ хоть послѣ дній актъ, а прочіе
Кандру дать, который впрочемъ нисколько меня не прилеж-
нѣе. Я бы съ нимъ готовъ вмѣстѣ трудиться, но не думаю,
чтобъ эти литературныя товарищества могли произвести
что нибудь въ цѣломъ хорошее; притомъ же я стану пере-
водить съ подлинника, а онъ съ дурнаго списка; сладить
трудно, перекранывать Шекспира дерзко, да и я бы гораздо
охотнѣе написалъ собственную трагедію, лишь-бы отсюда
вокъ, напину непремѣнно.

Однако замѣть, что я поглупѣлъ здѣсь: три страницы ис-
писалъ, а главное, объ чемъ съ первой строки хотѣлъ и
теперь хочу навѣдаться, улетѣло на воздухъ за безконеч-
ными толками о чтеніи и представленіи, объ шуткахъ и
шуровѣннѣ.

— 347 —

Что ты самъ, мой другъ? какъ провелъ время...? Ты
миѣ объ этомъ скромничаешь; объ Аниѣ Ивановиѣ говоришь
только, что на дняхъ будетъ матерью, что я и безъ тебя
знаю, а какова она? терпѣливо ли ждетъ роковой минуты?
Боже оборони, не страдаетъ-ли но прежнему? не боится-ли?
можетъ быть теперь уже все рѣшилось? Пиши миѣ тотчасъ.
Да скажи ей, моему милому другу, что сели монашеския,
пекреннія желанія и обы доходять до Господа Бога, такъ
никому въ свѣтѣ легче ея не рожать. Я врагъ крикливаго
пола, но двѣ женщины не выходять у меня изъ головы:
твоя жена и моя сестра; я не разлучаю ихъ пи въ воспо-
минаніяхъ, ни въ молитвахъ. Да еще скажи ей, коли намъ
вчетверомъ съ Соф. Петровн. бывало весело, такъ конечно
въ сто разъ будетъ веселѣе, когда дитя ея станетъ нере-
ходить съ рукъ на руки, отъ матери къ отцу, а отъ отца
(потому что не умѣетъ быть иѣжнымъ съ дѣтьми) тотчасъ
ко миѣ. Постой, однако, и пишу и боюсь: лучше ичего
не говори ей, до поры, до времени, а только кланяйся и
покѣлуй, а также и Соф. Петр. дружеское объятие и по-
клонъ нижайшій.

Прощай. Хотѣлъ было еще писать тебя о Катепинѣ и
объ его Андромахѣ: я лучшія мѣста написалъ для тебя. Но
какимъ оно дурнымъ слогомъ въ ухо бьетъ, комрѣ 4-го
акта, конца 5-го и 3-го И какъ третій актъ превосходень,
не смотря на дурной слогъ! Впрочемъ я дурное замѣчаю
тебѣ для того только, что въ печати это скорѣе всего за-
мѣтить: на сценѣ оно скрадется хорошимъ чтениемъ; вооб-
ще какъ бы мало это стоило выправить и сгадить, и не
давать повода къ придиркамъ. Славный человекъ, умъ пре-
восходный, высокое дарованье, пламенная душа, и все это
губнетъ втунѣ. Прощай, пожалуйста отпусти, не могу от-

— 348 —

вязаться, болтаю какъ шестидесятилѣтняя старуха. Пук-
вилло не могъ еще достать, запрещентъ: есть онъ у Столы-
пина и Дашкова, но, разумѣется, они не продадутъ. Коли
увидишь сестру Машу, дай ей мое письмо, пусть начитается
до сыта, а потомъ разорви на ключки. Я ничего объ моихъ
не знаю, въ Москвѣ ли они, въ деревнѣ ли? Дмитрия, кра-
соту мою, расцѣлуй, такъ чтобы еще болѣе зардѣлись пух-
лыя его щечки. Алекс. Васильевну тоже, Дениса и Льва и
весь осващенный соборъ. Верстовскому написи обо мнѣ, и
пожми за меня руку.—Представь, что я сейчасъ только
вспомнилъ объ Маврахъ; бегу въ цензуру.

1000 руб. я не получалъ, а нужда смертная. Похвали
меня: пріѣхалъ сюда ровно съ тысячью рублями. три бѣ-
ленькихъ 25-рублевыхъ и нѣсколько синихъ ведутся, живу
въ трактирѣ, сперва обѣдалъ каждый день въ клубѣ, а те-
ньеръ чаще всего дома. Прощай, прощай, прощай.

XI.

31-го Августа 1324 года.

Братъ любезный! не буду къ тебе, и не пишу тебя, со-
вѣсть мучитъ. Слушай. Узнавши о твоей новорожденной,
первое мое движение было къ тебе летѣть, поздравить и
обнять крѣпко на крѣпко мать, отца и весь домъ; право,
ходя по комнатѣ, я уже у васъ былъ, напечить ребенка,
шалилъ съ кормилицею, но проклятый недочетъ въ прого-

— 349 —

нахъ все испортилъ, взять было не откуда, левъ и солнце *)
давно уже покоятся въ ломбардѣ, а Чебышову задолжать —
сохрани меня Боже! Я отъ него сюда бѣжать въ Стрѣльну;
представь себѣ, что онъ вз düşалъ ко миб принисаться въ
самые нѣжные друзья, преслѣдовалъ меня экстазами по
улицамъ и театрамъ, и паконецъ переѣхалъ въ три номе-
ра Демутова трактира и всѣ три возлѣ моей комнаты: два
по сторонамъ и одинъ антрессоли: каково-же встрѣчать вез-
дѣ Чебышова! По бокамъ Чебышовъ! надъ головой Чебы-
шовъ! Я, не говоря ему ни слова, велѣлъ увязать чемоданы,
сѣлъ въ коласку, покатился вдоль поморья, и присталъ у
Одоевскаго, будто на перепутіи; много верхомъ бѣзжу, ка-
таюсь по морю; дни прекрасные, жизнь свободная!

Не сердись, мой истинный другъ; гдѣ-бы я ни затерялся,
первый ты на умѣ и на языкѣ. Нѣтъ у меня ни жены, ни
дочери. Душою принадлежу тебе одному. Прощай.

Вѣрный другъ

Стрѣльна.

А. Г.

XII.

С.-Петербургъ, 4-го Япваря 1825 года.

Другъ и братъ! Пишу къ тебе въ 5-мъ часу утра—не
спится. Нынче день моего рожденія,—что-же я? На полпу-
ти моей жизни, скоро буду старъ и глупъ, какъ всѣ мон
благородные современники.

Вчера я обѣдалъ со всею сволочью здѣшнихъ литерато-

*) Нерсидскій орденъ, украшенный алмазами.

— 350 —

ровъ. Не могу пожаловаться, отовсюду колѣнопреклоненія
и өиміамъ, но вмѣстѣ съ этимъ — сытость отъ ихъ дура-
чествъ, ихъ силетень, ихъ мишурныхъ талантовъ, и мел-
кихъ ихъ душишекъ. Не отчаявайся, другъ ночтенный, я
еще не совсемъ мю погрязъ въ этомъ трисинномъ государствѣ.
Скоро отравлюсь и — надолго. Даже на счетъ любви моей
будь беззаботень: я расхолодѣлъ, хотя моя Людмила часть
отъ часу болѣе ко мнѣ жмется. Первый Х Сынъ Отечества
разгадалъ тебя загадку. Скажу тебя коротко, какъ это все
завизалось. Долго я жилъ уединенъ отъ всѣхъ: вдругъ тос-
ка выхала на бѣлый свѣтъ (?) — куда, какъ не къ Ша-
ховскому? Тамъ, по крайней мѣрѣ, можно гулять смѣлою
рукою по лебяжьему нуху милыхъ друзей. Въ три, четыре
вечера, Телешова *) меня съ ума свела, и тѣмъ легче, что
въ первый разъ и сама свыклась съ тѣмъ чувствомъ, отъ
котораго я въ грѣшной моей жизни чернѣе угля выборѣлъ.—
И что для меня заманчиво было, что соперникомъ у меня—
Милорадовичъ, .., идолъ Шаховскаго, который ему под-
личаетъ. Оба....! Я этого..... бѣсилъ ежедневно, воз-
буждалъ противъ себя негодованіе всего дома, потомъ стрѣ-
лялъ какимъ нибудь тряничнымъ подаркомъ въ Ежову **),
и опять приился, и опять ссорился. Между тѣмъ Телешо-
ва до такой степени въ три недѣли нашей симпатіи успѣла
въ танцахъ, что здѣсь не могли ей надивиться; всякий спра-
шивалъ ее, отъ чего такая прелестная перемѣна, такое со-
вершенство. А я одинъ, стоя, торжествовалъ; наконецъ я
разразился ритмами, которые ты вѣроятно читалъ. Пред-
ставь себѣ, съ тѣхъ поръ я остылъ, рѣже вижусь, чтобъ

*) Танцовица, къ которой Грибоѣдовъ написалъ стихи, но-
мѣщения въ № 1 „Сына Отеч.“ 1825 г.

**) Актриса, близкая пріятельница князя Шаховскаго.

— 351 —

на разочароваться. Или то меня съ ногъ слишком, что теперь не такъ закрыто, завѣса отдернута, самъ цѣлому городу пропечаталъ мою тайну, и съ тѣхъ поръ радость мнѣ не въ радость. Разсмѣйся.

Брать! Ты меня зовешь въ деревню. Коли не теперь, не нынѣшнимъ лѣтомъ, такъ вѣрно со временемъ у тебя поинщу прибѣжища, не отъ бурей, не отъ утрызающихъ скорбей, но рѣшительно отъ пустоты душевной. Какой міръ! Кѣмъ населень! И какая дурацкая его история!

Прощай, мой другъ; набывай у матушки. Любовь во второй разъ, вмѣсто чужихъ краевъ, опредѣлила мнѣ киснуть между своими финнами. Въ 15-мъ и 16 мѣ году точно тоже было. Теперь я пропустилъ славный случай: Жомини хотѣлъ со мною путешествовать. — Mais en attendant, qu'il faisait ses malles, je faisais l'amour, и онъ укатилъ одинъ.

Получилъ ли ты мое письмо на дняхъ? и какимъ образомъ не дошла до тебя моя и Шаховскаго эпистола, вскортѣ послѣ наводненія? Пиши, брать, не лѣнсь, поправь-ка черный колиакъ на головѣ, да примись за перо. Послушай: моя тысяча лежитъ дома еще за прошлый годъ; выручи ее, брать, въ уплату 2,300, или подождешь? Ты вѣдь замышляешь о расширеніи своихъ владѣній, такъ можета нужна. Дениса Васильевича обнимай и души отъ его имени. Нѣтъ, здѣсь нѣтъ эдакой буйной и умной головы, я это всѣмъ твержу; всѣ они, сонливые меланхолики, не стоютъ выкурки изъ его трубки. Дмитрию, Александрѣ Васильевичѣ, Аннѣ Ивановнѣ, чадамъ и домочадцамъ многія лѣта.

— 352 —

XIII.

1825 года.

Здравствуй, любезный другъ Степанъ! Не собраться-бы мнѣ къ тебе писать, если-бы не сидѣль я у Грибоѣдова, а всякій день было въ головѣ непремѣнно писать къ тебе и много; и такъ еще

Жандръ (у А. В. Новосильцева).

Вотъ тебе Жандровы строки, другъ и брать; онъ у меня нынче обѣдаетъ, и я принудилъ его начертить тебе нѣ сколько каракулей. О себѣ нечего тебе сказать, живу и люблю тебя по прежнему; что въ городѣ дѣ лается, — не знаю, и знать не хочу. Сдѣ лай одолженіе, напиши мнѣ что нибудь о вашемъ.... Каковъ....? И что онъ проповѣдытъ? Катенинъ изъ своего уединенія Богъ знаетъ какой бредъ сюда высылаетъ. Напр. разговоръ Булгарина, который ты оцѣ нилъ по достоинству, какъ самое язвительное злоумышленіе противъ Андромахи. О, его и наше вообще самолюбіе!

Сюда явился Павловъ изъ Тифлиса, да, жаль,.... И ничего не знаетъ. Прощай.

Обнимаю тебя на крѣпко

Вѣ рный твой у Новосильцева.

А. Г.

Венцеслава велю переписать и пришлю къ тебе.

— 353 —

XIV.

С.-Петербургъ, 18 Мяя 1825 года.

Безцѣнный другъ и братъ! Ты не досадуй, что я до сихъ поръ позамедлилъ отвѣтомъ на милое твое письмо, съ приложеніемъ антиKRитики противъ ***. Ты уже вѣрно изъ газетъ знаешь, что Столыпинъ, съ которымъ я въ путь собирался, умеръ. Мы бы его похоронили и все тутъ, но вдова его *) ангелъ, а не женщина; одно утѣшеніе находитъ быть со мною. Это съ ея стороны довольно мечтательно, но ихъ полъ не то, что мы; сама она-же говорить, что всякая женщина, какъ плющъ, должна обвиваться вокругъ кого нибудь, и безъ опоры погибнетъ. Отъ меня слишкомъ бы жестокого было лишить ее (хоть это и не можетъ продлить-ся) моего присутствія въ ту самую минуту, въ которую оно ей необходимо, и я покуда остаюсь. Бѣдное человѣче-ство! Что наши радости и что печали? Какъ-бы то ни было, я не долго замѣшкаюсь. Ее со всѣмъ семействомъ отецъ Н. С. Мординовъ перевезетъ къ себѣ на дачу; тогда и я свободно помчусь нажонецъ.

Ты съ жаромъ вступился за меня, любезный мой. Благодарю тебя и за намъреніе и за исполненіе. Я твою тетрадку читалъ многимъ пріятелямъ, всѣ ею были очень довольны, а я вдвое, потому что теперь коли отказался ее печатать, такъ конечно не отъ того, чтобы въ ней чего нибудь не доставало. Но слушай. Я привыкъ тебя уважать;

*) Дочь знаменитаго графа Николая Семеновича Мординова.

23

— 354 —

это чувство къ тебе всемяю въ каждаго новаго моего зна-
комца; какъ же ты могъ думать, что донущу тебя до лич-
ной и публичной схватки... и все это за человѣка,
который бы хотѣлъ, чтобы всѣ на тебя смотрѣли какъ на
лице высшаго значенія, неприкосновенное, друга, хранителя,
котораго я избралъ себѣ съ ранней молодости, какъ отчасти
по симпатіи, такъ равно столько же по достоинству. Ты
правилами, силою здраваго разсудка и характера всегда
стоялъ выше меня, да и коли я талантомъ и чѣмъ нибудь
сдѣлаюсь извѣстенъ свѣту, то и это глубокое, благочести-
вое чувство къ тебе перелью въ... моего почитателя.
И такъ плюнь...; въ одномъ только случаѣ возьмись за
перо въ мою защиту, если я буду въ отдаленіи, или умру
прежде тебя, и кто нибудь, мой ненавистникъ, вздумаетъ
чернить мою душу и поступки. Теперешній твой манус-
крипъ оставляю себѣ на память.

Вильгельмъ *) третьяго дня разбудилъ меня въ четвер-
томъ часу ночи, я уже засыпалъ глубокимъ сномъ; на другой
день,—поутру, въ седьмомъ; оба раза испугалъ меня до
смерти, и извинялся до безконечности. Но дѣло не шуточ-
ное: побранился съ Львомъ Пушкинымъ**), хочетъ драться;
вѣроятно я ихъ примирю, или сами уймутся. Узнаешь ли
ты нашего неугомоннаго рыцаря?

Прощай. Нынѣшній вечеръ играютъ въ школѣ, приватно
безъ дозволенья ценсуры, мою комедію. Я весь день вѣро-
ятно проведу у Мордвиновыхъ, а часовъ въ девять явлюсь
посмотрѣть на мое чудо, какъ его коверкать станутъ.—
Журналисты повысились въ моихъ глазахъ 5-ю процента-

*) Кюхельбекеръ.

**) Братъ А. С. Пушкина.

— 355 —

ми; очень хлопочутъ за Кюхельбекера, приняли его въ со-
трудники, и, кажется, удастся опредѣлить его къ казенному
мѣсту. У Шишкова не удалось, въ Почтамтѣ тоже, и въ
Горномъ Департаментѣ, но гдѣ нибудь откроется щелка.

Сейчасъ помирилъ Вильгельма.—Съ той минуты перебы-
вало у меня 20 человѣкъ, голову вскружили.—Прощай.

Обнимаю тебя и любезную Анну Ивановну.

XV.

Кіевъ, 4-го Юнѣ 1825 года.

Другъ и брать! описывать тѣ Кіева нечего, потому что
ты здѣсь бывалъ; другимъ же я передалъ въ Петербургъ
первыя мои впечатлѣнія по пріѣздѣ сюда. Тебя увѣдомляю,
что я тутъ и черезъ нѣ сколько дней помчусь на югъ далѣе.—
Въ Лаврѣ я встрѣтилъ Кологривову Д. А. Отъ нея узналъ,
что твоя сестра живетъ въ уединеньи недалеко отъ дому,
гдѣ я остановился. Вѣроятно я ее не увижу, потому что
несвятостію моего житія бурнаго и безтолковаго не приоб-
рѣлъ себѣ права быть знакомымъ съ молчаливыми пустын-
ницами; у меня въ наружности гораздо болѣе свѣтскаго,
чѣмъ на самомъ дѣлѣ, по что-же ее объ этомъ увѣдомлять?
И такъ врядъ ли я буду къ ней допущень.—Прощай по-
куда; передъ отъѣздомъ можетъ быть еще разъ удастся на-
писать къ тѣ. —Поцѣлуй за меня дитя свое и Анну Ива-
новну.

Вѣрный другъ твой.

Пиши ко мнѣ въ Тифлисъ, на имя губери. Романа Ива-
новича Ховена.

— 356 —

XVI.

Симферополь, 9-го Сентября 1825 года.

Другъ и брать; твои 1,500 руб. я получил еще передъ исходомъ прошедшаго мѣсяца. Объяснить тебѣ в:ѣнѣ благoдарности не умѣю; безъ тебя мой корабль остался-бы на мели, пришлось бы зиновать здѣсь.—Еще разъ благодарю тебя и не въ послѣдній; Богъ дастъ свидимся, и тогда сердечное объятіе лучше всякаго письма выразитъ тебя мое чувство.—Я тотчасъ не писалъ къ тебѣ по важной причинѣ: ты хотѣлъ знать, что я съ собою намѣренъ сдѣлать, а я самъ еще не зналъ, чуть было не попалъ въ Одессу, потомъ думалъ поселиться на долго въ Соблахъ, неподалеку отсюда.—Наконецъ ѣду къ Ермолову послѣ завтра не-премѣнно; все улажено. Ну вотъ почти три мѣсяца я провелъ въ Тавридѣ, а результатъ нуль. Ничего не написалъ.— Не знаю, не слишкомъ ли я отъ себя требую? умѣю ли писать? Право, для меня все еще загадка. Что у меня съ избыткомъ найдется что сказать—за это ручаюсь; отъ чего же я нѣмь? Нѣмъ какъ гробъ!!

Еще игра судьбы нестерпимая: весь вѣкъ желаю гдѣ нибудь найти уголокъ для уединенія, и нѣтъ его для меня нигдѣ. Пріѣзжая сюда, никого не вижу, не знаю и знать не хочу. Это продолжилось не далѣе сутокъ, потому ли что фортепиальная ренутація моей сестры извѣстна, или чутьемъ открыли, что я умѣю играть вальсы и кадрили; ворвались ко мнѣ, осыпали иривѣтствіями, и маленькій горо-

— 357 —

докъ сдѣлался мнѣ тошнѣе Петербурга.—Мало этого. На-
ѣхали путешественники, которые меня знаютъ по журналамъ:
сочинитель Фамусова и Скалозуба, слѣдовательно веселый
человѣкъ. Тьфу элодѣйство! да мнѣ невесело, скучно, от-
вратительно, несносно!... И то неправда, иногда лиш
комъ ласкали мое самолюбіе, знаютъ наизусть мои риы,
ожидаютъ отъ меня, чего я можетъ быть не въ силахъ испол-
нить; такимъ образомъ я нажилъ кучу новыхъ пріятелей.
а время потерялъ, и вообще утратилъ силу характера, ко-
торую начиналъ пріобрѣтать на перекладныхъ. Вѣрь мнѣ.
чудесно всю жизнь свою прокатиться на 4-хъ колесахъ;
кровь волнуется, высокія мысли бродять и мчатъ далеко
за обыкновенные предѣлы пошлыхъ опытовъ; воображеньи
свѣжо, какой-то бурный огонь въ душѣ пылаетъ и не гас-
нетъ.... Но остановки, отдыхи двухнедѣльные, двухмѣ-
сячные для меня погубны; задремлю, либо завьюсь чужимъ
вихремъ, живу не въ себѣ, а въ тѣхъ людяхъ, которые
поминутно со мною, часто же они дураки набитые.—По-
дожду, авось придутъ въ равновѣсіе мои замыслы безпре-
дѣльные и ограниченныя способности. Сдѣлай одолженіе, не
показывай никому этого лоскутка моего пачканья; я еще
не перечелъ, но увѣренъ, что тутъ много сумасшествія.

Прошу у тебя какъ милостыни, не прерывай со мною
переписки, чтобъ я зналъ гдѣ ты, потому что легко ста-
нется, что я по многомъ странствіи прямо къ тебе вер-
нусь, и тѣмъ лучше, коли ты въ деревѣ будешь. — Ад-
ресь мой въ главную квартиру Г. Ермолова.

Отъ чего я туда пускаюсь что-то скрѣпя сердце. Уви-
дишь, что мнѣ тамъ не сдобровать: надо мною носятся ка-
кіе-то тяжелые пары Кюхельбекеровой атмосферы, тѣ, кото-
рые его отовсюду выживали, и присунули наконецъ къ пе-

— 358 —

чатному станку Греча и Булгарина.—Прощай, поцѣлуй Анну
Иван. и ребенка и будущаго на дняхъ, когда родится.

О Чатырдагѣ и южномъ берегу послѣ, со временемъ.
Прощай, мой беевѣный Степанъ.

Володя *) пишетъ ко мнѣ въ Кіевъ о полемической вы-
ходкѣ за мою честь въ Телеграфѣ, но мнѣ никогда этого
не случалось видѣть.—Ты вѣроятно читалъ; какъ нахо-
дишь? Да получилъ ли ты мое письмо еще изъ Петербур-
га о твоей тогдашней статьѣ въ мою же защиту, и какъ
ты принялъ мое мнѣніе? Правъ ли я былъ? Не слыхалъ
ли чего нибудь о Шатиловѣ и Алябьевѣ? Чѣмъ кончилось
ихъ дѣло? Пожалуйста, въ первомъ письмѣ ко мнѣ побол-
тай о чемъ нибудь, а то скупъ сталъ на слова.

Давыдова памфлета я не получилъ, и нѣтъ его на почтѣ.
Ты жалуешься на журналы; стало быть я счастливъ, что
съ мая мѣсяца ихъ въ глаза не видалъ.

Александръ Одоевскій будетъ въ Москвѣ; поручаю его
твоему дружескому расположенію, какъ самого себя.—Пом-
нишь ли ты меня, каковъ я былъ до отвѣзда въ Персію,
таковъ онъ совершенно.—Плюсъ множество прекрасныхъ
качествъ, которыхъ я никогда не имѣлъ.

Коли зимою ворочусь въ Москву, и ты тамъ будешь,
такъ заберусь къ Дмитрію въ Якшино.

*) Князь Влад. Өелоровичъ Одоевскій, известный писатель.

— 359 —

XVII.

Феодосия, 12 Сентября 1825 года.

Третьего дня я вырвался паконецъ изъ дряниаго горо-
дишка, гдѣ однако всякое со мною случалось, и веселое и
грустное. А Брестъ!! Литовскій! вѣроятно нѣтъ хуже мѣс-
течка на взглядъ, но и тамъ пожилось. Въ нѣсколько ча-
совъ я прокатился по солнышку до Карасубазара, и еще
станцію далѣе; справа чернѣлись верхи Айлы и Чатырдага,
потомъ передовые холмы ихъ заслонили въ виду продолж-
говатый Агермышь. Мы спустились въ какую-то безплодную
ложбину, и долго тутъ ъхали; наконецъ, повернули круто
отъ селенія Эльбузы въ горныя дикія мѣста, гдѣ дорога
просѣчена разными извивами. Густые лѣса, кручи, скалы,
хаосъ ужасный, все смѣшано въ этомъ искривленномъ на-
правленіи. (Наконецъ) спустились подъ вечеръ въ роскош-
ную Судацкую долину. Я не видалъ подобной, и она счи-
тается первою въ полуостровѣ по избытку виноградниковъ,
—сады отъ Таракташа до моря на протяженіи нѣskолькихъ
верстъ, веселые домики помѣщиковъ, странные верхи уте-
совъ, и къ западу уединенные развалины Генуэзскаго замка.
Я ночевалъ у барона Боде (публициста изъ «Духа Жур-
наловъ» etc., etc.).

На другой день (вчера) рано побрелъ къ мысу, на кото-
ромъ разметаны Сольдайскія руины. Я былъ одинъ. Але-
ксандра *) отправилъ по колясочной дорогѣ въ Кафу. Кто

*) Молочный братъ Грибоѣдова, его неразлучный спутникъ.

— 360 —

хочетъ посѣщать прахъ и камни славныхъ усопшихъ, не
долженъ брать живыхъ съ собою. Это мною нѣсколько разъ
испытано. Поспѣшная и громкая походка, равнодушныя
лица, и нуще всего глупые, ежедневные толки спутниковъ
часто не давали мнѣ забыться, и сближеніе моей жизни, пос-
лѣдняго пришельца, съ судьбою давно отшедшихъ для меня
было потеряно. Не такъ въ Сольдаѣ. Мирно и почтительно
взошелъ я на пустырь, обнесенный стѣнами и обломками
башень, цѣплялся по утесу, нависшему круто въ море,
и бережно взобрался до самой вершины, и тамъ башня и
сводъ уцѣлѣли. Съ Чатырдага видъ пространнѣе, но нѣть
признака, чтобы тамъ люди живали, усѣлъ городъ, чтобы
стекались въ него купцы и странники изо всѣхъ частей
свѣта, чтобы наконецъ онъ взятъ былъ на щитъ разсви-
рѣпѣвшимъ непріятелемъ, и груды камней однѣ-бы сви-
дѣтельствовали о прежней величавой его жизни. Здѣсь это
все есть. И не приморскими видамн я любовался; переби-
ралъ мысленно многое, чтο слыхалъ и видѣлъ, потомъ вообра-
зилъ себя на одной изъ ростральныхъ колоннъ Петербургской
биржи. Оттуда я наканунѣ моего отѣзда любовался разно-
цвѣтностію кровель, позолотою главъ церковныхъ, красотою
Невы, множествомъ кораблей и мачтъ ихъ. И туда взойдеть
нѣгогда странникъ (когда одинъ столбъ можетъ быть пере-
живетъ разрушеніе дворцовъ и соборовъ) и посѣтуетъ о
прежнемъ блескѣ нашей съверной столицы (нашихъ купцовъ,
нашихъ царей и ихъ прислужниковъ). — Когда я сошелъ
сверху къ берегу, лошади были приведены съ почты, и я
поскакалъ, Скучныя мѣста, безъ зелени, безъ населенія,
солонецъ, истресканный палящимъ солнцемъ, мѣстами полынь
растетъ, такимъ образомъ до Козской долины, гдѣ природа
щедрѣе и разнообразнѣе. То глубокіе спуски въ лѣсную

— 361 —

чащу, дубы (осокори), дикія груши, дикій виноградъ, попотомъ грутые подъемы, и съ высоты виднѣется море, котораго синяя влага въ ведреную пору всегда для глазъ привятна; мѣстами торчали обрушенныя, ветхія стѣны итальянцевъ, грековъ или готовъ, смотря по тому, кто какія книги читаетъ и которымъ вѣритъ. Самая миловидная полоса этой части Крыма по мнѣ Оттузы.—Сюда я прискакалъ поздно ночью, при лунномъ сіяні.

Ныньче обѣгалъ весь городъ. Чудная смѣсь вѣковыхъ стѣнъ прежней Кафы и нашихъ однодневныхъ мазанокъ! Отчего однако воскресло пмя Феодосіи, едва извѣстное изъ описаній древнихъ географовъ и поглотило наименование Кафы, которая громка во столькихъ лѣтописяхъ европейскихъ и восточныхъ? На этомъ непелищѣ господствовали нѣкогда готическіе нравы генуэзцевъ; ихъ смѣнили пастырские обычан мунгаловъ съ примѣсью турецкаго великолѣнія; за ними явились мы, всеобщіе наслѣдники, и съ нами —духъ разрушенія; ни одного зданія не уцѣлѣло, ни одного участка древняго города не взрытаго, не переконанного. Что-жъ? Сами указываемъ будущимъ народамъ, которые послѣ насъ придутъ, когда изчезнетъ русское племя, какъ имъ поступать съ бренными остатками нашего бытія.

А мнѣ между тѣмъ такъ скучно! такъ грустно! Думалъ помочь себѣ, взялся за перо, но пишется нехотя; вотъ и кончилъ, а все не легче. Прощай, милый мой. Скажи мнѣ что нибудь въ отраду: я съ нѣкоторыхъ поръ мраченъ до крайности.—Пора умереть! Не знаю, отчего это такъ долго тянеется. Тоска незвѣстная! Воля твоя, если это долго меня промучить, я никакъ не намѣренъ вооружиться терпѣніемъ; пускай оно остается добродѣтелью тяглаго скота. Представь себѣ, что со мною повторилась та ипохондрія,

— 362 —

которая выгнала меня изъ Грузіи, но теперь въ такой уси-
ленной степени, какъ еще никогда не бывало. Одоевскому
я не пишу объ этомъ: онъ меня страстно любитъ, и пуще
моего будетъ несчастливъ, коли узнаетъ. Ты, мой без-
цѣный Степанъ, любишь меня тоже, какъ только брать
можетъ любить брата, но ты меня старѣе, остытѣе и умнѣе;
сдѣлай одолженіе, подай совѣтъ, чѣмъ мнѣ избавить себя
отъ сумашествія или пистолета, а я чувствую, что то или
другое у меня впереди.

XVIII.

Станица Екатериноградская, 7-го Декабра 1825 г.

На убѣдительныя твои утѣшенія и совѣты надобно бы
мнѣ отвѣчать не словами, а дѣлами, дражайшій мой
Степанъ. Ты совершенно правъ, но этого для меня не-
довольно, ибо, комрѣ голоса здраваго разсудка, есть во
мнѣ какой-то внутренній распорядитель: наклоняетъ меня
ко мрачности, скугѣ, и теперь я тотъ-же, что въ Өео-
досіи: не знаю чего хочу, и удовлетворить меня трудно.
Жить и не желать ничего, согласись, что это положеніе
незавидно.—Ты говоришь мнѣ о талантѣ; надобно бы вмѣс-
тѣ съ тѣмъ имѣть всегда охоту имъ пользоваться, но тѣ
промежутки, когда чувствуешь себя пустѣйшимъ головою
и сердцемъ, чѣмъ прикажешь ихъ наполнить? Люди не часы;

— 363 —

кто всегда похожъ на себя и гдѣ найдется книга безъ противорѣчий? Чтобы дальше не ювничать, пускаюсь въ Чечню: А. П. *) не хотѣлъ, но я самъ ему навязался. — Теперь это меня и нѣсколько занимаетъ, — борьба горной и лѣсной свободы съ барабаннымъ просвѣщеньемъ, дѣйствіе конгревовъ; будемъ вѣшать и прощать и плюемъ на исторію. На счетъ А. П. объявляю тебя, что онъ умиѣе и свое- обычливѣе, чѣмъ когда либо. Удовольствіе быть съ нимъаю смертельною скукою во время виста; уйти некуда, всѣ стѣснены въ одной комнатѣ; но потомъ за ужиномъ и послѣ до глубокой почи разговорчивъ, оригиналѣнъ и не- обыкновенно пріятенъ. Нынче, съ тѣхъ поръ какъ мы вмѣс- тѣ, я еще болѣе дивлюсь его сложенію тѣлесному и нрав- ственному. Безпрестанно сидить и не знаетъ почечуя, ок- руженъ глупцами и не глупѣетъ. Нужна оговорка: Вѣлья- миновъ, его начальникъ штаба, чрезвычайно неглупый че- ловѣкъ, твердыхъ правилъ, прекраснѣйшихъ свѣдѣній etc. Но онъ не былъ при немъ все время, что я находился въ Россіи, почти 3 года. Съ этимъ я въ нынѣшній цріѣздѣ въ короткое время сблизился болѣе, чѣмъ прежде. Глазъ на глазъ, судьба завела меня съ нимъ на Малку, и отту- да къ разнымъ укрѣпленіямъ новой линіи; все вмѣстѣ, и все одни, я этому случаю благодаренъ за прекраснѣйшее от- крытіе достойнаго человѣка. Что говорить о немъ Якубовичъ? Коли ругаетъ, такъ вретъ. Вообще многое, что ты слышалъ отъ меня прежде, я ныньче перевѣрилъ, во многомъ я самъ ошибался. Напр. на счетъ Давыдова, мнѣ казалось, что Е. не довольно настаивалъ объ его опредѣленіи сюда въ диви- зіонные. Теперь имѣю неоспоримыя доказательства, что онъ

*) Алексѣй Петровичъ Ермоловъ.

— 364 —

нѣсколько разъ настоятельно этого требовалъ, получалъ
одни и тѣ-же отказы. Зная и Давыдова и здѣшнія дѣла,
нахожу, что это немаловажный промахъ правительства.
Сталь былъ безкорыстенъ, а громѣ того... Лисаневичъ
храбрѣйшій человѣкъ, но опрометчивъ, умеръ геройски, жилъ
безъ толку. Горчаковъ..., Шульгинъ и не болѣе.
Здѣсь нуженъ военный человѣкъ, рѣшительный и умный,
не только исполнитель чужихъ предначертаній, самъ тво-
рецъ своего поведенія, недремлющій наблюдатель всего, что
угрожаетъ порядку и спокойствію отъ Усть-Лабы до Ан-
дреевской. Загляни на карту и суди о важности этого наз-
наченія. Давыдовъ здѣсь во многомъ поправилъ бы ошибки
самого А. П., который притомъ не можетъ быть самъ по-
всюду. Эта краска рыцарства, какою судьба оттѣнила ха-
рактеръ нашего пріятеля, привязала бы къ нему Кабар-
динцевъ. Я теперь лично знаю многихъ князей и узденей.
Двухъ при мнѣ застрѣлили, другихъ заключили въ болод-
ки, загнали сквозь строй; на одного я третьяго дня набрелъ
за рѣкою, висить, и вѣтеръ его медленно качаетъ. Но дѣй-
ствовать страхомъ и щедротами можно только до времени;
одно строжайшее правосудіе мпритъ покоренные народы съ
знаменами побѣдителей. Посмотримъ, чѣмъ кончится походъ
противъ Чеченцевъ; ихъ взволновалъ не столько имамъ,
пророкъ недавно вдохновенный, какъ покойный Грековъ,
способный человѣкъ, но... Войска точно мало, но
хорошихъ начальниковъ вовсе нѣтъ. Съ успѣхами въ Чечнѣ
сопряжена тишина здѣсь между Кабардинцевъ и Закубанцы
не посмѣютъ такъ часто вторгаться въ наши границы, какъ
прошлою осенью. Имя Е. еще ужасаетъ; дай Богъ, чтобы
это очарованіе не разрушилось. Въ Чечню! въ Чечню! Здѣсь
война особаго рода: главное затрудненіе въ дебряхъ и ущель-

— 365 —

яхъ отыскать непріятеля; отыскавши, истребить его ничего не значитъ.

Прощай, я завлекся тѣмъ, что передъ глазами; все это нескладно, но ты добавишь собственнымъ размышленіемъ. Цѣлуй Анну Ивановну и Andrія. Мне бы хотелось изъ похода, т. е., мѣсяца черезъ два прямо къ вамъ воротиться, а впрочемъ что Богъ на душу положитъ. Пиши въ главную квартиру на имя А. П.

XIX.

9 Декабря 1826 г.

Милый другъ мой! Плохое мое житье здѣсь.—На войну не попалъ, потому что и А. П. *) туда не попалъ. А теперь другаго рода война. Два старшіе генерала ссорятся, а съ подчиненныхъ перья летятъ. Съ А. П. у меня родъ охлажденія прежней дружбы. Денись Васильевичъ **) этого не знаетъ; я не намѣренъ вообще давать это замѣчать, и ты держи про себя. Но старикъ нашъ—человѣкъ прошедшаго вѣка. Не смотря на все превосходство, данное ему отъ природы, подверженъ страстямъ. Соперникъ ему глаза колетъ, а отдѣлаться отъ него онъ не можетъ и не умѣетъ. Упу-

*) Алексей Петровичъ: Ермоловъ.

**) Давыдовъ, извѣстный партизанъ.

— 366 —

стилъ случай выставить себя съ выгодной стороны въ гла-
захъ соотечественниковъ, слишкомъ уважалъ непріятеля,
который этого не стоилъ. Вообще война съ персіянами са-
мая несчастная, медленная и безвыходная. Погодимъ и по-
смотримъ.

Я на досугѣ кое-что пишу. Жаль, что не въ силахъ рас-
пространиться тебя о себѣ и о моихъ созданіяхъ.—Сей-
часъ изъ оба, а завтра Давыдовъ возвращается. — Я
принялъ твой совѣтъ: пересталъ умничать;... со всѣми ви-
даюсь, слушаю всякій вздоръ, и нахожу, что это очень
хорошо. Какъ-нибудь дотяну до смерти, а тамъ увидимъ,
больше ли толку, Тифлискаго или Петербургскаго. Тебя
не браню за унорное молчаніе, угадываю причины; однако,
коли въ Москвѣ будешь, схвати удобный случай, и напиши.
Мазаровичева получила нѣжныя представленія отъ своей
сестры Зыбиной или Зубковой въ пользу Дурнова, и на-
мѣрена передать ихъ моимъ. Что объ этомъ знаешь? Кон-
чено или вновь завизалось?

Буду-ли я когда нибудь независимымъ отъ людей? За-
висимость отъ семейства, другая отъ службы, третья отъ
цѣли въ жизни, которую себѣ назначилъ, и можетъ стать-
ся наперекоръ судьбы. Поэзія!! Люблю ее безъ памяти,
страстно, но любовь одна достаточна-ли, чтобы себя про-
славить? И наконецъ, чтò слава? По словамъ Пушкина.—

Лашь яркая заплата

На ветхомъ рубищѣ пѣвца.

Кто насъ уважаетъ, пѣвцовъ истинно вдохновенныхъ, въ
томъ краю, гдѣ достоинство цѣнится въ прямомъ содер-
жаніи къ числу орденовъ и крѣпостныхъ рабовъ? Все-таки
Шереметевъ у насъ затмилъ-бы Омира... Мученье быть
пламеннымъ мечтателемъ въ краю вѣчныхъ снѣговъ. Хо-

— 367 —

лодъ до костей проникаетъ, равнодушіе къ людямъ съ да-
рованіемъ; но всѣхъ равнодушнѣе наши сардары; я думаю
даже, что они ихъ ненавидятъ. Voyons ce qui en sera. Если
ты будешь имѣть случай достать что-нибудь новое, при-
шили мнѣ въ рукописи. Не знаешь-ли что-нибудь о судьбѣ
Андромахи? напиши мнѣ. Я въ ней также ошибся. Когда-
нибудь, и можетъ быть, скоро, свидимся... Ты удившіться,
когда узнаешь, какъ мелки люди. Вспомни нашъ разговоръ
въ Екатерининскомъ. — *) Теперь выкинь себѣ это все изъ
головы. Читай Плутарха, и будь доволенъ тѣмъ, чтò было
въ древности. Нынѣ эти характеры болѣе не повторятся.
—Когда будешь въ Москвѣ, попроси Чаадаева и Каверина,
чтобы прислали мнѣ трагедію Пушкина Борисъ Годуновъ.

Прощай, цѣлую Анну Ивановну и мою невѣсту. Тебя,
мой милый, люблю съ каждымъ годомъ и мѣсяцемъ болѣе
и болѣе.—Но что проку? Мы не вмѣстѣ.—(И жалѣть на-
добно меня.) Ты не одинъ.

Заставь Ермолова Петра Николаевича *) возратить мнѣ
мой манускриптъ Горе отъ ума. Дмитрия и Александру
Васильевну обнимаю. Въ перепискѣ-ли ты съ Андреемъ?
Онъ отъ меня ни строчки не имѣтьъ. Невозможно.

*) Имѣніе С. Н. Бѣгичева, Тульской губерніи, Елифанскаго
уѣзда, гдѣ въ садовой бесѣдкѣ Грибоѣдовъ жилъ лѣтомъ 1823 г.

*) Двоюродный братъ Алексія Петровича Ермолова.

Письма къ Ө. В. Булгарину.

I.

Тифлисъ, 16 Апръля 1827 г.

Любезный другъ Өаддей Венедиктовичъ! Прежде всего
просьба, чтобы не забыть, а потомъ уже благодарность за
дружеское твое вниманіе къ скитальцу въ восточныхъ краяхъ.
Пришли мнѣ пожалуйста статистическое описаніе, самое
подробнийшее, сдѣланное по лучшей, новѣшей системѣ,
какого-нибудь округа южной Франціи, или Германіи, или
Италіи (а именно Тосканской области, коли есть, какъ
края, наиболѣе воздѣланнаго и благоустроеннаго), на
какомъ хочешь языкѣ, и адресуй въ канцелярію главно-
командующаго, на мое ими. Очень меня обязешь: я бы
извлекъ изъ этого таблицу не столь многосложную, но
по крайней мѣрѣ порядочную, которую-бы разослалъ къ
нашимъ окружнымъ начальникамъ, съ кадрами, которые
имъ надлежитъ наполнить... При Алексѣѣ Петровичѣ у ме-
ня много досуга было, и если я немного наслужилъ, такъ
вдоволь начитался. Авось теперь, съ Божіею помощью,
употреблю это въ пользу. Стиховъ Жандра въ 1 № С. О.
я нигдѣ не могъ отыскать; ты не прислалъ мнѣ; а другіе,

— 369 —

въ Музѣ, я еще не знаю, чьи они, читалъ здѣсь вслухъ
у Ховена и увѣренъ былъ, что это произведеніе человѣка
съ большинмъ дарованіемъ. Я надѣюсь, что, воротясь изъ
похода, какъ-нибудь его сюда выпишу. Не могу довольно
я отблагодарить тебя за пріятное твое письмо и за присыл-
ку журналовъ. Желалъ-бы имѣть цѣлаго Годунова. Въ пер-
вой сценѣ Бориса мнѣ нравится Пименъ, старецъ. Не ожи-
дай отъ меня стиховъ: горцы, персіяне, турки, дѣла управ-
ленія, огромная переписка нынѣшняго моего начальства по-
глощаютъ все мое вниманіе. Не надолго, разумѣется: кон-
чится кампанія, и я откляньяюсь. Въ обыкновенные времена
никуда не гожусь; и не моя вина: люди мелки, дѣла пхъ
глупы, душа черствѣеть, разсудокъ затмѣвается, и прав-
ственность гибнетъ безъ пользы ближнему. Я рождень для
другаго поприща. Первая глава твоей Сиротки (въ романѣ
«Иванъ Выжигинъ») такъ съ натуры списана, что (прости,
душа моя) невольно подумаешь, что ты самъ когда нибудь
валямся съ кудлашкой. Тьфу пропасть! Какъ это смѣшно,
и жалко, и справедливо! Многіе просять, чтобы ты непре-
мѣнно продолжалъ и окончилъ эту повѣсть.

24

— 371 —

Здѣсь меня задерживаетъ приготовленіе конвоя. Какъ добрый патріотъ, радуюсь взятію Анапы. Съ этимъ извѣстіемъ былъ я встрѣченъ тотчасъ при въѣздѣ. Нельзя довольно за это благодарить Бога тому, кто дорожить безопасностью здѣшняго края. Въ послѣднее время закубанцы сдѣлались дерзки до сумасбродства, переправились на нашу сторону, овладѣли нѣсколькими постами, сожгли Неудобную, обременили себя плѣнными и добычею. Наши пошли къ нимъ на перерѣзъ, съ 1000 конными и 4 орудіями, но не поспѣли. Пѣхота стала дѣйствовать отдѣльно, растянулась длинною цѣнью, тогда какъ донской полковникъ Родіоновъ предлагалъ, соединившись, тотчасъ напасть на непріятеля, утомленнаго быстрымъ походомъ. Горцы расположены были таборомъ въ виду, но, замѣтивъ несовокупность нашихъ движеній, тотчасъ бросились въ шашки, не дали ни разу выстрѣлить орудію, бывшему при пѣхотномъ отрядѣ, взяли его и перерубили всѣхъ, которые при немъ были, опрокинули его вверхъ колесами и поспѣшили противъ коннаго нашего отряда. Родіоновъ удержалъ ихъ четырьмя орудіями; потомъ хотѣлъ напасть на нихъ со всѣми казаками линейными и донскими, но не былъ подкрѣпленъ, ударилъ на нихъ только съ горстью донцовъ своихъ и заплатилъ жизнью за великодушную смѣлость: ему шашкою отхватили ногу, потомъ пулею прострѣлили шею; онъ свалился съ лошади и былъ изрубленъ. Однако отпоръ этотъ заставилъ закубанцевъ бѣжать отъ Горячихъ Водъ, которымъ они угрожали нападеніемъ Я зналъ лично Родіонова; жаль его: отличный офицеръ, исполнскаго роста и храбрѣйшій. Тѣло его привезли на воды. Посѣтители сложились, чтобы сдѣлать ему personalныя похороны, и провожали его, какъ избавителя, до могилы. Теперь, послѣ паденія Анапы, все перемѣнилось:

— 373 —

V.

Биваки при Казанчѣ, на Турецкой границѣ. 24 июля 1828 года.

Любезный другъ! Пишу къ тебе подъ открытымъ небомъ и благодарность водитъ моимъ первомъ: иначе никакъ бы не принялся за эту работу послѣ труднаго дневнаго перехода. Очень, очень знаю, какъ дѣла мои должны тебѣ докучать: покупать, заказывать, отсылать!

Я тебя изъ Владикавказа увѣдомилъ о взятіи Карса. Съ тѣхъ поръ прибылъ въ Тифлисъ. Чума, которая начала свирѣпствовать въ дѣйствующемъ отрядѣ, задержала меня на мѣстѣ. Отъ графа Паскевича Эрнванскаго ни слова, и я пустился къ нему на удачу. Въ душной долинѣ, гдѣ протекаютъ Эрамъ и Алгетъ, лошади мои стали; далѣе, поднимаясь къ Шулаверамъ, никакъ нельзя было понудить ихъ идти въ гору. Я въ рѣкѣ ночевалъ; разсердился, побросалъ экипажи, воротился въ Тифлисъ, накупилъ себѣ верховыхъ и вьючныхъ лошадей съ тѣмъ, чтобы тотчасъ пуститься снова въ путь, а съ поста казачьяго отправилъ депешу къ графу... Это было 16-го. Въ этотъ день я объдалъ у старой моей пріятельницы Ахвердовой, за столомъ сидѣлъ противъ Нины Чавчавадзевой, все на нес глядѣлъ, задумался; сердце забилось... Не знаю, безпокойства ли другаго рода, по службѣ, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мнѣ рѣшительность необычайную; выходя изъ-за стола, я взялъ ее за руку и сказалъ ей: Venez avec moi, j'ai quelque chose à vous dire! Она меня послушалась,

— 374 —

какъ и всегда: вѣрно думала, что я ее усажу за фортеп'яно; вышло не то. Домъ ея матери возниклились, вошли въ комнату; щеки у меня разгорѣлись, дыханье занялось; я не помню, что я началъ ей говорить, и все живѣе и живѣе; она заплакала, засмѣялась; потомъ въ матушкѣ ея, къ бабушкѣ, къ ея второй матери пр. Н. А...; насъ благословили...; отправилъ курьера къ ея отцу, въ Эривань, съ письмами отъ насъ обоихъ и отъ родныхъ. Между тѣмъ вьюги мои и чемоданы изготовились, все вновь уложено на военную ногу; во вторую ночь я, безъ памяти отъ всего, что со мною случилось, пустился опять въ отрядъ, не оглядываясь назадъ. На дорогѣ получилъ письмо летучее отъ графа Паскевича, которымъ онъ меня увѣдомляетъ, что намъренъ сдѣлать движеніе подъ Ахалкалаки. На самой крутизнѣ Безобдала гроза сильнѣйшая продолжала меня всю ночь; мы промокли до костей. Въ Гумрахъ я нашелъ, что уже соображеніе съ главнымъ отрядомъ преврано. Графъ оставилъ Карскій пашалыкъ и въ тылу у него образовались толпы турецкихъ партизановъ; въ самый день моего прихода была жаркая стычка, у Васова Черноморскаго полка, въ горахъ за Арпачаемъ. Подъ Гумрами я наткнулся на отрядецъ изъ двухъ ротъ Козловскаго, двухъ 7-го Карабинернаго и 100 человѣкъ выздоровѣвшихъ; все это назначено на усиленіе главнаго корпуса; но не знаютъ, куда идти; я ихъ тотчасъ взялъ всѣхъ подъ команду, 4-хъ проводниковъ изъ татаръ, самъ съ ними и съ казаками впереди, и вотъ уже второй день веду ихъ подъ Ахалкалаки; всякую минуту ожидаемъ нападенія. Коли въ цѣлости доведу—дай Богъ. Мальцевъ въ восхищеніи: воображаетъ себѣ, что онъ воюетъ.

Въ Гумрахъ-же нагналъ меня отвѣтъ отъ князя Чавча-

Ава письма къ В. С. Миклашевичъ.

I.

Эчміадзинъ, 17 сентября 1828 г

Другъ мой, Варвара Семеновна! Жена моя, по обыкновенію, смотритъ мнѣ въ глаза, мѣшаетъ писать. Знаетъ, что пишу къ женщинѣ, и ревнуеть. Не пеняйте-же на долгое мое молчаніе, милый другъ; видите- ли, въ какую необыкновенную для меня эпоху я его прерываю. Женатъ, путешествую съ огромнымъ караваномъ, 110 лошадей и муловъ, ночуемъ подъ шатрами на высотахъ горъ, гдѣ холодъ зимній. Нинушка моя не жалуется, всѣмъ довольна, игрива, весела; для переменъ бываютъ намъ блестящія встрѣчи. Кончица во весь опоръ несется, пылить, смѣшивается и поздравляетъ съ счастливымъ прибытіемъ туда, гдѣ-бы вовсе быть не хотѣлось. Ныньче насъ принялъ весь клиръ монастырскій въ Эчміадзинѣ, съ крестами, иконами, хоругвями, нѣніемъ, куреніемъ etc.; и здѣсь, подъ сводами этой древней обитали, первое мое помышленіе объ васъ и объ Андреѣ. Помнілтесь съ моею лѣнью.

«Къ къ это все случилось? Гдѣ я, что и съ кѣмъ! Будемъ и къ жить, не умремъ никогда». Слышите? Это жена

— 377 —

миѣ сейчас сказала ни къ чему,—доказательство, что ей
шестнадцатый годъ. Но миѣ простительно-ли, послѣ столь-
кихъ опытовъ, столькихъ размышленій вновь бросаться въ
новую жизнь, предаваться на произвольі случайностей и
все далѣе отъ успокоенія души и разсудка. А незави-
мость, которой я былъ такой страстный любитель.
изчезла, можетъ быть навсегда, и какъ ни мило и утѣши-
тельно дѣлить все съ милымъ, воздушнымъ созданіемъ, но
это теперь такъ свѣтло и отрадно, а впереди такъ темно.
неопредѣленно! Босьте вашего Трапёра и Куперову Prairie
—мой романъ живой у васъ передъ глазами и во сто кратly
занимательнѣе; главное въ немъ лицо—другъ вашъ, нез-
мѣнный въ своихъ чувствахъ, но въ быту, въ родѣ жиз-
ни, въ различныхъ похожденіяхъ не похожъ на себя преж-
няго, на прошлогодняго, на вчерашняго даже; съ каждонь-
луною со мной сбывается что нибудь, о чемъ не думалъ.
не гадалъ.

II.

Тавризъ, 3 декабря 1828 г.

Какъ я себя виню, что не послалъ вамъ написанныхъ
этихъ строчекъ три мѣсяца назадъ. Вы бы не сердились
на меня, а теперь, вѣрно, разлюбили, и правы. Не хочу
оправдываться; Андрей, ты помоги миѣ умилостивить на-
шего общаго друга.

Вѣрно, сами догадаетесь, неоцѣненная Варвара Семенов-

— 378 —

на, что я пишу къ вамъ не въ обыкновенномъ положеніи
души. Слезы градомъ льются...

Неужели я для того рожденъ, чтобы заслуживать справедливые упреки за холодность, и мнимую притомъ, за невниманіе, эгоизмъ отъ тѣхъ, за которыхъ охотно-бы жизнь отдалъ. Александръ нашъ (кн. Одосвскій) что долженъ обо мнѣ думать! И это кроткое, тихое созданіе, которое отдалось теперь на всю мою волю, безъ ропота раздѣляетъ мою ссылку и страдаетъ самою мучительною беременностью! Кто знаетъ: можетъ быть, я и ее оставлю, сперва по необходимости, по такъ-называемымъ дѣламъ, на короткое время, но послѣ время продлится, обстоятельства завлекутъ, забудусь, не стану писать... Что проку, что чувства во мнѣ неизмѣнны, когда видимые поступки тому противорѣчать. Кто повѣритъ! Александръ мнѣ въ эту минуту душу раздираетъ. Сейчасъ пишу къ Паскевичу; коли онъ и теперь ему не поможетъ, провались всѣ его отличія, слава и громъ побѣдъ, все это не стоитъ избавленія отъ гибели одного несчастнаго, и кого же! Боже мой! Пути твои нензлѣдимы!

Сказать-ли вамъ теперь о моемъ бытѣ? Не занимательно ни для кого,— я только чрезвычайно занятъ. Наблюдаю, чтобы отсюда не произошла какая нибудь предательская мерзость во время нашей схватки съ турками. Взимаю контрибуцію довольно успѣшно. Друзей не имѣю никого и не хочу: должны прежде всего бояться Россіи и исполнять то, что велитъ Государь Николай Павловичъ, и я увѣряю васъ, что въ этомъ поступаю лучше, чѣмъ тѣ, которые затѣяли бы дѣйствовать мягко и втираться въ персидскую будущую дружбу. Всѣмъ я грозенъ кажусь и меня прозвали сахширъ, соeur qur. Къ намъ перешло до 8,000 армянскихъ семействъ, и я теперь за оставшееся ихъ имущество не имѣю ни днемъ,

— 379 —

ни ночью покоя, сохраняю ихъ достояніе и даже доходы;
все кое-какъ дѣлается по моему слову. Наконецъ, послѣ
тревожнаго дня, вечеромъ уединяюсь въ свой гаремъ; тамъ
у меня и сестра, и жена, и дочь, все въ одномъ миломъ
личикѣ; разсказываю, натверживаю ей о тѣхъ, кого она
еще не знаетъ и должна со временемъ страстно полюбить;
вы понимаете, что въ нашихъ разговорахъ имя ваше про-
износится часто. Полюбите мою Ниночку. Хотите ее знать?
Въ Malmaison, въ эрмитажѣ, тотчасъ при входѣ, направо,
есть мадонна въ видѣ пастушки Murillo, — вотъ она. Про-
щайте, неоцѣненный другъ мой, Варвара Семеновна! Не сер-
дитесь, не разлюбите вѣрнаго вамъ—А. Г.