— 70 —

«Что съ вами сдѣлалось?» спросилъ я. — «Ничего! оставьте меня!» закричала она, ушла въ другую комнату, и захлопнула дверь за собою. «Что это? что за бѣда случилась?» спросилъ я у калмычки, которая подобрала обрывки перчатокъ съ полу. — «Ничего!» отвѣчала она: «барышня прогнѣвалась на Аксинью за то, что не къ лицу ее пречесала, такъ всѣмъ досталось. Да и Аксинья такая недогадливая: вѣдь это не въ первый разъ!» — «Она вспыльчива,» подумалъ я: «не хорошо, но говорятъ, что это означаетъ доброе сердце. Я постараюсь, чтобъ у ней не было причинъ къ гнѣву.» Не желая приводить ее въ смушение, я убрался изъ дому. На другой день я нашелъ ее пе-чальною, въ слезахъ, и съ участіемъ спросилъ о при-чинѣ ея горя. «Какъ мнѣ не горевать, не сердиться на себя!» отвѣчала она. «У меня такой пылкій нравъ, что всякая бездѣлица можетъ меня разстроить. И кто, видя меня въ эти минуты, вздумаетъ судить о моемъ сердцѣ...» Она залплась слезамъ, и закрыла плат-комъ лице. Я готовъ былъ броситься предъ нею на колѣни.

Въ это время вошелъ въ комнату молодой графъ съ другимъ офицеромъ, своимъ пріятелемъ. Лице Аннеты прояснилось; она отерла слезы, и поздоровилась съ гостемъ, привѣтливо, какъ будто ничего предъ тѣмъ не случилось. Какое доброе сердце! подумалъ я. За столомъ въ тотъ же день Аннета была милѣе, ласковѣе, иѣкѣнѣе обыкновеннаго. Послѣ обѣда, графина вздала просить ее опять сыграть что нибудь.

— 71 —

Она, попрежнему, стѣла за флигель, и опять начала
ту же сонату. — «Помилуй!» сказалъ офицеръ моло-
дому графу: «скоро ли ваша Аннета выучить что ни-
будь иное? Вотъ полгода, что я слышу одно и то же.
Вытвердила матушка, да только это и барабанитъ.
Точно какъ свистокъ, которымъ приманиваютъ тете-
ревей на охотѣ, все одна мелодія.» Графъ смѣшался,
началъ кашлять, но тотъ его не понялъ и продолжалъ:
«Эта еще, слава Богу, не поетъ, а спрены-то
еще опаснѣе. Поетъ, поетъ иная какъ чижовка въ
западнѣ, пока чижикъ не попадетъ въ сплокъ. Ужъ
мнѣ эти птицы пьвчія! Не одного добраго товарища
заставили воспользоваться первымъ числомъ сентя-
бря!» Смущеніе молодаго графа примѣтно возрастало.

Наконецъ онъ наступилъ на ногу нескромному крп-
тику, и повелъ глазами въ ту сторону, гдѣ я сидѣлъ.
«А! понимаю!» сказалъ офицеръ, усмѣхнувшись. Я
былъ въ ужасномъ положеніи, но, къ счастію, это
былъ послѣдній день испытанія. Волнуемый безпокой-
ствомъ, досадою, стыдомъ, я не спускалъ глазъ съ
Аннеты и офицера. На бѣду мою, графиня вздумала
разсказывать мнѣ, въ двадцатый разъ, какъ она пред-
ставлялась фрейлиною покойной Императрицѣ. Я по-
казывалъ видъ, что слушаю ее, а между тѣмъ глаза-
ми отыскалъ зеркало, въ которомъ видѣлъ все, что
происходило у меня за спиною. Догадываюсь, что
графъ успѣлъ разсказать товарищу, кто я, и зачѣмъ
бываю въ домѣ. Офицеръ подошелъ къ флигелю, и
сталъ очень фамиліярно перешептываться съ Анне-

— 72 —

тою. Она отвѣчала ему со смѣхомъ. Онъ указываетъ
на меня и кланяется, будто поздравляя ее. Аннета
насмѣшливо обращаетъ взоры свои въ мою сторону,
морщится и кривляется, чтобъ представить меня въ
карикатурѣ. Это меня срѣзало. Я едва могъ усидѣть
на мѣстѣ. Къ счастію, добрая графиня въ это самое
время описывала свой фрейлинскій нарядъ, и не за-
мѣтила моего смущенія. Не помню чтó за тѣмъ послѣ-
довало. Только я былъ совершенно излеченъ отъ
раждавшейся любви моей. «Кокетство, вспыльчи-
вость, упрямство,» думалъ я: «все это можетъ быть
пскорснено изъ сердца женщины, если только она
любить и уважаетъ своего мужа, но я вижу, что Ан-
нета ничего ко мнѣ не чувствуетъ. Богъ съ нею!
Желаю ей счастья, только не со мною.» — Я не
скрылъ своего неудовольствія предъ Аннетою, сталъ
обращаться съ нею холодно, сухо, учтиво. Она дога-
далась, и послѣ нѣсколькихъ тщетныхъ маневровъ,
оставила меня въ покой. — Этимъ освобожденіемъ обя-
занъ я незнакомому мнѣ гвардейскому офицеру. Доб-
рый, милый вѣтряникъ! если бъ ты зналъ, какое ока-
залъ мнѣ благодѣяніе!

Я не зналъ, какъ добромъ выбраться изъ этого
дому, но въ тотъ же вечеръ представился къ тому
удобный случай. Мосьё де-Латуръ былъ отчаянный
бонанартистъ, и громогласно объявлялъ свои мнѣнія
о тогдашней политикѣ. Всѣ въ домѣ уступали, какъ
по привычкѣ слушаться его безпрекословно, такъ и
и по боязни: онъ былъ вхожъ у французскаго посла.

— 73 —

Я также молчалъ дотолѣ, но теперы, раздраженный Аннетою, не могъ удержаться, и на иламенные похвалы Цинератору Наполеону, сказалъ мосье де-Латуру напрямки, что почитаю его идола геніемъ-разбойникомъ, человѣкомъ безъ чести и совѣсти, опустишающимъ Европу и проливающимъ кровь людей единственно для того, чтобъ разсадить дураковъ, своихъ братьевъ и зятьевъ, на всѣхъ тронахъ. Не знаю, откуда взялось у меня въ этотъ день французское краснорѣчіе. Латуръ пришелъ въ изступленіе. Графъ и графиня до смерти перепугались. Молодые офицеры придакивали мнѣ, и благодарили меня взглядами. Я всталъ, взялъ шляпу, поцѣловалъ руку графини, поблагодарилъ графа за его ласки, поклонился офицерамъ, бросилъ взглядъ презрѣнія на французскую челять, и не посмотрѣвъ на Аннету, которая было ревностно приняла сторону Латура, вышелъ изъ дому. Я совершенно излечился отъ привязанности къ Аннетѣ, и теперь, по истечении нѣсколькихъ лѣтъ, долженъ признаться, что главною причиною этому было оскорбленное самолюбіе. Не посмѣйся она съ офицеромъ надо мною — я бы все простилъ. Благословляю судьбу!

Избавясь отъ этого наважденія, я сталъ вести прежнюю свою жизнь — единообразную, но уже не скучную. Бесѣда друзей, посѣщеніе театра, чтеніе книгъ занимали меня во все то время, которое проводилъ я не у должности. Я началъ даже любить статью службу, и съ меньшимъ отвращеніемъ смотрѣлъ

Соч. Грича. — Т. II.

- 74 -

на донесенія, отношенія, предписанія и циркуляры.
Даже голодный, безвкусный воздухъ департаментскій
сдѣлался мнѣ сноснѣе. По крайней мѣрѣ здѣсь не
бываетъ женщинъ! думалъ я. Некому насъ дурачить
и мучить.

Недѣли чрезъ четыре случилось мнѣ, въ одно
воскресенье, быть въ Строгановомъ Саду. Тогда еще
былъ живъ незабвенный Графъ Александръ Сергѣе-
вичъ, старецъ добрый, почтенный, милый, всѣми
любимый и уважаемый. Какъ теперь его вижу: онъ
сиживалъ, бывало, въ хорошую погоду, на широкомъ
крыльцѣ дома, ведущемъ въ садъ, посреди родствен-
никовъ и друзей своихъ; въ сырое же время, у боль-
шаго окошка по правую руку, и любовался, глядя
на гуляющихъ. На галереѣ играла роговая музыка;
далѣе, въ саду, полковая. Шумныя толпы расхажи-
вали предъ домомъ вокругъ овальнаго зеленаго луга,
по широкой аллеѣ, уставленной скамейками. Гулянье
пріятнѣйшее! Вотъ, въ это воскресенье, и я, въ
толпѣ праздныхъ зѣвакъ, бродилъ, куда несла меня
толпа, и вдругъ очутился передъ Графинею Сугробо-
вою. Прежде нежели я могъ на что нибудь рѣшиться,
она, какъ умная свѣтская дама, уже привѣтствовала
меня: «Все ли вы въ добромъ здоровьѣ? что васъ не
видать?» Я отвѣчалъ ей низкимъ поклономъ, и когда
поднялъ голову, графиня уже прошла, а за нею идетъ
Анна Ефимовна, ведомая подъ руку какимъ-то чер-
ненькимъ уродцемъ въ синемъ фракѣ, съ милиционною
медалью. «Рекомендую вашъ жениха моего, Андрій

— 75 —

Сергѣевичъ!» сказала она мнѣ, насмѣшливо присѣдая. «Очень радъ!» отвѣчалъ я отъ всего сердца — и они промелькнули въ толпѣ. «Ну!» подумать я: «для этого, я чаю, довольно было и полусонаты.» Между тѣмъ, признаюсь, эта встрѣча произвела во мнѣ какое-то непонятное волненіе. Я не любилъ Аннеты; радовался даже, что добромъ отъ нея отдѣлался, но все же мнѣ досадно было, что она невѣста. Поди, растолкуй прихоти сердца человѣческаго!

Въ то время, какъ я, проталкиваясь между гуляющими, припоминалъ себѣ всѣ смѣшныя и досадныя обстоятельства моего сватовства, вдругъ что-то зна комое мелькнула предо мною. Вообрази, я узналъ дѣвицу, которая сидѣла спиною ко мнѣ въ ложѣ, въ несчастное представленіе Эдипа. Та же шляпка, та же шаль, то же платье, та же осанка, тѣ же черные локоны, и сверхъ того — прелестнѣйшая ножка, какую только могло бы выдумать воображеніе поэта. Въ числѣ многихъ капризовъ, которыми надѣлила меня природа, не послѣднее мнѣсто занимаетъ ненависть моя — къ ногамъ. Смѣйся, брани меня, а я тебя скажу, что никакъ не могу равнодушно слушать, когда говорить о ногахъ, о обуви, и т. и п., и что я всѣмъ бы согласился быть въ мірѣ, а не сапожникомъ и не башмачниковъ. Мне однажды понравилась дѣвица; я сталъ ее разглядывать, прислушиваться къ ней, и вдругъ слышу, что она говорить: «у меня боять ноги!» Довольно: я разочарованъ. Наташа Музина, узнавъ объ этой странности, пророчила мнѣ со смѣ-

— 76 —

хомъ, что женскія ножки отмстятъ мнѣ за это, и конечно прельстятъ меня на всю жизнь. Ножки, да, а не ноги. — Я разглядывалъ ножки милой незнакомки, сколько позволяла тѣснота, измѣрялъ глазами безköнчно малый слѣдъ ихъ, и вздыхалъ, помышляя, что онъ запосится пескомъ, какъ въ стени африканской. «Такой ростъ, такая осанка, такія ножки,» думалъ я: «не могутъ принадлежать не красавицѣ лицемъ,» и рѣшился поворотить въ другую сторону, чтобъ встрѣтиться съ нею. Мое желаніе вскорѣ исполнилось. Подъ знакомою шляпкою увидѣлъ я лице самое миловидное, самое интересное, какого не только описать, но и вообразить я не въ состояніи. Когда я поравнялся съ нею, и пристально посмотрѣлъ на нее, она на меня взглянула, и казалось, хотѣла применить гдѣ меня видѣла. Злодѣйка! и ты женщина, и ты умѣешь видѣть, не глядя. Обвороженный херувым-скимъ лицикомъ, я спѣшилъ скорѣе обойти кругъ, чтобъ опять встрѣтиться съ нею, но не тутъ-то было. Она исчезла, и я, какъ нищій, проснувшійся послѣ видѣнія, подарившаго его милліономъ, въ упыніп отправился въ свою келлію. Въ слѣдующее воскресенье продежурилъ я въ Строгановомъ Саду съ четырехъ часовъ до полуночи. Незнакомки не было. Тщетно искалъ я ея на всѣхъ гульбищахъ, въ таートрахъ и проч. Я находилъ только прелестный ея образъ въ глубинѣ моей душп.

Довольно ли я написалъ. въ нынѣшній разъ? — Я долженъ кончить, ибо чрезъ часть от направляется

— 77 —

курьеръ въ Петербургъ, а я не хочу разорять тебя
вѣсовыми деньгами, какъ Ивановъ старую графиню.
Ты конечно подивишься, что я, исправавъ нѣсколько
листовъ, ни разу не своротилъ съ прямаго пути?
Письма чрезъ два, узнаешь тому причину. Прости!

ПИСЬМО ОСЬМОЕ.

ДРЕЗДЕНЪ, 23 Августа.

Продолжаю мою историю.

Въ числѣ молодыхъ людей, находившихся въ моемъ
столѣ въ департаментѣ, отличалъ я одного молодаго
иностранца; онъ понравился мнѣ необыкновенною
точностью, исправностью и прилежаніемъ: всегда при-
ходилъ въ назначенный часъ, и не уходилъ, не кон-
чивъ дѣла. Ума онъ былъ не обширнаго, но этого
въ его должности и не требовалось. Товарищи, кото-
рымъ онъ досаждалъ своею пунктуальностію и вопро-
сами о русскомъ языкѣ, частенько надъ нимъ трунили.
Онъ все сносилъ терпѣливо, не отвѣчалъ на насмѣш-
ки, и продолжалъ работать. Вскорѣ всѣ важнѣйшія
дѣла перешли въ его руки, и онъ сдѣлался мнѣ необ-
ходимымъ. Иногда онъ смѣшилъ всѣхъ насъ спорами
о русскомъ языкѣ. Однажды написалъ онъ въ проек-
тѣ бумаги: а посему курьера и не отправить.
Одинъ товарищъ его поправилъ: не отправлять.

— 78 —

Нѣмецъ сталъ спорить и утверждать, что курьеръ одинъ, слѣдственно и видъ глагола долженъ быть однократный. Всѣ надъ нимъ насмѣхались, но никто не умѣлъ доказать, почему онъ не правъ. Дошло дѣло до меня. Я отвѣчалъ: не отправлять. А почему? спросилъ германскій юноша. Я, признаться, самъ не умѣлъ сказать, почему, и отвѣчалъ: «Потому, что такъ пишутъ. Совѣтую и впредь наблюдать это.» — «Вы мой начальникъ и можете приказывать: впредь буду я писать: не отправлять, перестану спорить; но, признаюсь, очень хотѣлось бы знать, на какомъ основаніи это дѣлается, ибо въ свѣтѣ нѣтъ ни дѣйствія, ни вещи безъ причины, говоритъ мой отецъ.» — Мнѣ понравилось это основательное упрямство, уступающее только власти, законами установленной. По окончаніи года, я представилъ его къ первой денежной наградѣ, и объявилъ объ этомъ всѣмъ его творищамъ, которые охотно согласились, что Миллеръ по справедливости заслужилъ ее. Наканунѣ Новаго Года получаю списокъ наградамъ, утвержденный ми-нистромъ, и, что же? вмѣсто имени Ивана Миллера, вижу какое-то другое, мнѣ вовсе неизвѣстное. Это что? — Иду къ начальнику отдѣленія, и спрашиваю его о причинѣ перемѣны. Онъ отвѣчаетъ мнѣ запи-наясь: «Это-съ.... ничего-съ.... это отъ того-съ.... извольте видѣть-съ.... Миллеръ у насъ недавно служитъ-съ.... Мы его представимъ-съ.... къ Святой Недѣлѣ-съ....» — «Да кто этотъ неизвѣстный мнѣ Просенко, котораго поставили на мѣсто Миллера?» —

— 79 —

«Пожалуйте-съ говорите потише-съ.... экзекуторъ
слышитъ-съ.... Это-съ.... извольте видѣть-съ.... чи-
новникъ-съ.... титулярный совѣтникъ-съ.... Онъ за-
нимается-съ дѣлами у министра-съ.... то есть соб-
ственными дѣлами его сіятельства-съ..., такъ ему нѣ-
когда-съ.... ходить въ департаментъ.... но онъ, ей
Богу-съ, человѣкъ прекрасный-съ....» — «Да поми-
луйте, Василій Александровичъ,» отвѣчалъ я ему:
«чѣмъ виновать Миллеръ, что Просенко трудится у
министра? Какъ вамъ угодно, я пойду къ директору,
а если онъ не согласится, къ самому министру....
Долгъ чести....» — «Пустое-съ.... не безпокойтесь
и не горячитесь, Дмитрий Сергѣевичъ! Мы вашему
Нѣмцу-съ.... удѣлимъ изъ остатковъ канцелярской
суммы.» — «Позвольте отвѣчать вамъ, что онъ, во-
первыхъ, не мой Нѣмецъ, а полезный чиновникъ, съ
усердіемъ служащій Государю; во-вторыхъ, награду
даютъ какъ милость царскую, законно заслуженную,
а изъ крохъ канцелярской суммы онъ не согласит-
ся....» — «Такъ что жъ-съ? Честь приложена-съ.»—
«То-то и бѣда, что честь не приложена. Прошу васъ
всепокорнѣйше, для исполненія долга справедливости,
для сохраненія порядка въ службѣ, исправить эту
ошибку. Я не миную ни одной инстанціи, но не оста-
новлюсь....» — «Ей Богу-съ.... трудно-съ....» —
«Почтенный Василій Александровичъ! вѣрю: добро
дѣлать и правду говорить трудно, но васъ любить ди-
ректоръ....» — «Потише-съ.... ей Богу-съ.... экзе-
куторъ слышитъ-съ.... Ну такъ и быть-съ.... пой-

— 80 —

ду-съ, поѣду-съ... авось либо....» Добрый и почтенный, но слишком покорный обстоятельствамъ и трусливый, Василій Александровичъ отправился къ директору. Не знаю какъ, а дѣло чрезъ два часа сладили. Просенку дали награжденіе изъ суммъ экономическихъ, а Миллеръ остался въ прежнемъ спискѣ. Это его крайне обрадовало. «Ахъ! какъ ради будутъ папенька и маменька,» сказалъ онъ въ восторгѣ: «когда узнаютъ, что я награжденъ самимъ министромъ по Высочайшему повелѣнію!» — Безпристрастіе и справедливость въ распредѣленіи самыхъ неважныхъ наградъ по службѣ очень важны въ отношеніи къ общему порядку, и, могу сказать, даже въ государствѣ. Всякій начальникъ долженъ помнить, что онъ дѣйствуетъ въ отношеніи къ своимъ подчиненнымъ какъ представитель правительства, и что всякая несправедливость производитъ въ сердцахъ людей элобу и ожесточеніе....

Дня чрезъ два послѣ этого, поутру, когда я еще сидѣлъ за чаемъ, Атанасій докладываетъ мнѣ, что пришелъ какой-то господинъ съ крестикомъ. — «Про-сп!» — Входитъ старичекъ небольшаго роста, въ старомодномъ фракѣ, въ коротенькомъ исподнемъ платьѣ, напудренный, съ косичкою; въ петлицѣ у него владимірскій крестъ, въ рукѣ камышевая трость съ золотымъ набалдашникомъ. — «Вы господинъ столоначальникъ, коллежскій ассессоръ Дмитрий Сергеевичъ Мстиславцевъ?» спрашиваетъ онъ у меня нѣмецкій произношеніемъ, съ привѣтливою улыбкою и съ

— 81 —

низкимъ поклономъ. — «Къ услугамъ вашимъ,» от-
вѣчалъ я: «а я съ кѣмъ имѣю честь говорить?» —
«Я штабъ-лекарь, надворный совѣтникъ Фризель!»
отвѣчалъ онъ съ прежнею улыбкою: «имѣю честь
служить врачемъ при вашемъ департаментѣ. — «Очень
радъ познакомиться съ вами безъ нужды!» отвѣчалъ
я смѣясь: «въ два года службы мнѣ не случилось
имѣть надобности васъ видѣть. Прошу садиться.» —
«Да!» отвѣчалъ онъ, садясь: «накладно знакомиться
коротко съ нашимъ братомъ. Это напоминаетъ мнѣ
анекдотъ о Фридрихѣ Великомъ, когда онъ увидѣлся
съ знаменитымъ врачемъ Циммерманомъ: «такъ видно
я очень боленъ, что вы меня посѣтили!» сказалъ онъ.
Но я пріѣхалъ къ вамъ не для того, чтобъ лечить
васъ, а чтобъ поблагодарить за милость, которую вы
оказали племяннику моему, сестрину сыну, молодому
Миллеру.» — «Я сполнилъ долгъ свой!» отвѣчалъ
я. — «Долгъ! долгъ! mein lieber батюшка! Это на-
поминаетъ мнѣ анекдотъ объ одномъ покойномъ прія-
телѣ, который говорилъ, что слово долгъ есть то же,
что долгій ящикъ. — Бѣдный мальчикъ былъ очень
огорченъ, узнавши, что не получить награждения.
Сестра моя, извините, Андрій Сергѣевичъ, женское
дѣло, сказала ему: «Вотъ, Ваня, ты хвалился своимъ
столоначальникомъ, а онъ видно таковъ же, какъ и
всѣ...» Онъ не далъ ей выговорить, и сталъ жарко
защищать васъ. Въ это самое время входитъ курьеръ
съ повѣсткою явиться для получения всемилостивейше
пожалованной награды. — «Вотъ видите, маменька!»

— 82 —

вскричалъ онъ со слезами: «я правъ: Дмитрий Сер-
гевичъ человѣкъ — не знаю, какъ по-русски выра-
зить — rechtschaffen. — Это значить....» — «Я по-
нимаю и по-нѣмецки!» отвѣчалъ я ему. «Но довольно.
Такъ онъ вамъ племянникъ? Прекрасный, благород-
ный молодой человѣкъ!» — «Да, да! родной племян-
никъ: сынъ моей сестры. Отецъ его самъ собрался
прійти поздравить васъ съ Новымъ Годомъ, и побла-
годарить, по я задалъ ему порошку отъ кашлю, и онъ
не смѣетъ сегодня выйти, а завтра....» — «Поми-
луйте!» отвѣчалъ я: «къ чему безпокоиться.» —
«Нѣтъ! нѣтъ!» отвѣчалъ г. Фризель: «онъ непре-
мѣнно хочетъ познакомиться съ вами лично, по бо очень
трудно найти въ нынѣшнемъ свѣтѣ человѣка, кото-
рый бы поступалъ справедливо безъ всякой посторон-
ней мысли. Это напоминаетъ мнѣ анекдотъ объ од-
номъ сирійскомъ царѣ (а я этотъ анекдотъ забылъ).
Позвольте затю моему исполнить пріятный долгъ.»—
«Позволю,» отвѣчалъ я: «отложить его въ долгій
ящикъ. Мнѣ пріятно будетъ познакомиться съ по-
чтеннымъ вашимъ семействомъ, и я не премину самъ
явиться къ сестрицѣ вашей, узнавъ отъ вашего пле-
мянника, гдѣ они живутъ.» — «На Васильевскомъ
Острову въ 8-й линіи, между Большымъ и Среднимъ
Проспектомъ, въ домѣ Мейера, № 683; я живу съ
ними, старый холостякъ. Домъ можно узнать по боль-
шому кренделю — это вывѣска булочника. Нельзя
ошибиться. Намъ всѣмъ будетъ очень пріятно поко-
роче съ вами познакомиться. Призпаюсь, я боялся

— 83 —

пустить къ вамъ зятя, но теперь, зная, что вы изволите говорить по-нѣмецки, я очень радъ и пр.» За этимъ послѣдовали еще три или четыре анекдота. Наконецъ старичекъ посмотрѣлъ на часы, и сказалъ: «Мнѣ пора къ одному больному. И такъ мы будемъ имѣть честь...» — «Нециремѣнно! А ваше имя и отчество?» — «Имя моего отечества,» сказалъ онъ, улыбаясь: «Померанія, что мы Нѣмцы называемъ: mit Erlaubniss zu sagen, Hinter-Pommern.» — «Но васъ зовутъ?» — «Фризель, штабъ-лекарь, надворный совѣтникъ, а по-русски зовутъ меня Иванъ Ивановичъ!» — Почтенный Иванъ Ивановичъ раскладывался со мною очень учтиво, и разсказавъ еще два анекдота, одинъ въ залѣ, а другой въ передней, отправился къ своему больному.

Боясь еще другаго посѣщенія, я поспѣшилъ предупредить гостя, и на слѣдующій день, послѣ объда, отправился въ указанный мнѣ домъ, вскорѣ отыскалъ и дверь съ надписью на бумажкѣ: С. Müller, Dr. Th. Я позвонилъ. Отворилась дверь, и вышла опрятно одѣтая служанка съ вопросомъ: «Кого вамъ, сударь, угодно?» — «Господина Миллера.» — «Его, сударь, дома нѣтъ, онъ еще въ кондиціи, а хозяйка, Марья Ивановна, дома; пожалуйте!» — Я вошелъ въ компаніу, убранную очень просто и очень опрятно. Мебель старомодная. На окнахъ бѣлыя занавѣски. У одной стѣны простое фортепіано. Надъ нимъ силуэты, видно famильные, и портретъ одного вельможи, уже давно скончавшагося. На фортепіанѣ ноты — Моцартовы

— 84 —

оперы, застольныя п'єсни и танцы. У одного окна
передъ креслами столпкъ; на немъ женская работа,
и лежащая вверхъ корешкомъ книжка — видно ее
только что читали. Это мнѣ напомнило матушку, и
уже заранѣе приготовило къ ласковому приему. Я не
успѣлъ еще осмотрѣться въ комнатѣ, какъ вошла
женщина лѣтъ сорока няти, полная и здоровая, одѣ-
тая по-домашнему, очень опрятно, и съ привѣтливою
улыбкою спросила меня по-русски: «Съ кѣмъ я имѣю
честь говорить?» — «Братецъ вашъ, Иванъ Ивано-
вичъ, сдѣлалъ мнѣ вчера честь....» — Она не дала
мнѣ договорить: «Ахъ, конечно вы господинъ Мести-
славцевъ! Какъ я рада васъ видѣть! Вы начальникъ
и покровитель нашего Вани! Садитесь, сдѣлайте ми-
лость! Карлъ Өедоровичъ не дома *), но онъ скоро
прійдетъ. Скоро половина шесть **). Классы въ
пансіонѣ кончатся въ пять.» — Я узналъ въ этой
бесѣдѣ всю исторію ея семейства. Мужъ ея, родомъ
изъ Ширштейна, на Рейнѣ, прибылъ въ Россию лѣтъ
за тридцать предъ симъ. Онъ учился богословію, и
хотѣлъ быть пасторомъ, но не получивъ мѣста, по-
шелъ въ учптели. Былъ домашнимъ учителемъ въ нѣ-
которыхъ богатыхъ домахъ, потомъ женился и посе-
лился на Васильевскомъ Острову, занимается препо-
даваніемъ латинскаго и нѣмецкаго языковъ и музыки
въ разныхъ учебныхъ заведеніяхъ и частныхъ до-

*) Nicht zu Hause.

**) Halb Sechs.

— 85 —

махъ. Дѣтей у нихъ шестеро: три сына и три дочери. Отецъ хотѣлъ было, чтобъ старший сынъ учился богословію, но не имѣлъ средствъ на отправленіе его на университетъ, какъ говорила Марья Ивановна, и такъ, по окончанію ученія въ Петровской Школѣ, его опредѣлили въ нашъ департаментъ по ходатайству дяди, штабъ-лекаря.

Въ четверть шестаго часа явились дѣти изъ школы: два мальчика, одинъ лѣтъ двѣнадцати, другой девяти, и дѣь дѣвочки одиннадцати и осьми лѣтъ; мальчики съ кожаными сумками и аспидными досками на ремняхъ; дѣвочки съ большими тиковыми мѣшками, въ которыхъ были учебныя книги и тетрадки. Дѣти, по-здоровавшись съ матерью, бросились въ другую комнату, и вскорѣ воротились, въ другихъ передникахъ, къ чаю. Я замѣтилъ, что мать со старшими говорила по-нѣмецки, а съ младшими по-русски. — «Поди, Карлинька, въ кухню,» сказала она младшему своему сыну: «и вымой себѣ руки: ты выглядишь »), какъ трубочистъ съ своими черными пальцами. Да скажи Авдотѣ, чтобъ приготовила чайныя воды **), и взяла прочь ***) этотъ стулъ; у него ножка на два разломилась ****).» — Странный русскій языкъ! думалъ я про себя. Между тѣмъ накрыли на столъ синюю салфетку, принесли самоваръ и чайный приборъ

) Du siehst aus.

**) Theewasser.

***) Wegnehmen.

****) Entzweigebrochen.

Соч. Грвчд. — Т. II.

— 86 —

изъ бѣлаго саксонскаго фарфору съ синими цвѣточ-  
ками. «Что жъ, Авдотья,» сказала хозяйка: «ты не  
подала шпилькумки?» — «Тотчасъ, сударыня!» от-  
вѣчала Авдотья. Это что? подумалъ я. Видно слово  
русское, когда Авдотья понимаетъ. Очень любопыт-  
ствовалъ я знать, какая вещь такъ называется, и  
вдругъ вижу, приносять полоскательную чашку. Такъ  
вотъ, что шпилькумка *)! — Ровно въ половинѣ  
шестаго, зазвенѣлъ колокольчикъ громче обыкновен-  
наго. «Это папенька!» закричали дѣти и бросились  
въ переднюю компату. Вошелъ въ комнату рослый,  
дородный мужчина лѣтъ подъ шестьдесятъ, въ синемѣ  
фракъ и бѣломъ жилетѣ: полное его лице, высокій  
лобъ, яркіе глаза и движеніе губъ означали п степен-  
ность и веселость, и умъ п доброе сердце. Онъ обра-  
тился ко мнѣ съ привѣтствіемъ на русскомъ языкѣ,  
которымъ говорилъ съ трудомъ. Замѣтить это, я от-  
вѣчалъ по-нѣмецки. Лице старика прояснилось, и онъ  
сталъ выраженіями, подходившими изъ сердца, изъ-  
являть мнѣ благодарность свою за попеченіе о его  
сынѣ. Слезы заблисталі въ глазахъ его, когда я сталъ  
увѣрять, что сынѣ его въ полной мѣрѣ заслужилъ  
оказанное ему отличіе. И мать отерла глаза при этихъ  
словахъ. — «Боже мой!» подумалъ я про себя: « сколь  
малаго надобно на то, чтобъ осчастливить добрыхъ  
людей! Что я значу въ свѣтѣ и въ службѣ, а отъ  
меня уже зависимъ счастіе цѣлаго семейства. И какъ

) Spühlkumme.

— 87 —

мы этим пренебрегаемъ! Какъ легкомысленно пграсмъ счастіемъ и спокойствіемъ ближнихъ!» Всѣ усѣлись вокругъ чайнаго столика. Опять зазвенѣлъ колокольчикъ, и появился мой знакомецъ, Иванъ Ивановичъ Фризель. Онъ крайне обрадовался, увидѣвъ меня въ кругу своего семейства, поздоровался съ сестрою и съ зятемъ, сѣлъ за столъ, роздалѣ дѣтямъ по кусочку лакрицы и дѣвчей кожи съ поклономъ отъ дядюшки, аптекаря. Потомъ вынулъ онъ изъ кармана Берлинскія Газеты, и подалъ хозяину, сказавъ: «Твоя очередь, братецъ!» — «Какая очередь?» спросилъ я. — «Позвольте видѣть, Дмитрий Сергѣевичъ,» отвѣчалъ Фризель: «насъ пятнадцать человѣкъ складывается для получения иностранныхъ газетъ, и мы читаемъ по очереди.» — «Почему выписываете вы Берлинскія? Я полагалъ всегда, что Гамбургскія лучше,» сказалъ я. — «Были лучше,» отвѣчалъ Карлъ Федоровичъ: «но съ тѣхъ поръ, какъ завладѣли Гамбургомъ ненавистные Французы, и печатаютъ тамошняго Корреспондента по-поламъ съ французскимъ языкомъ, намъ грустно и больно читать ихъ.» — «Вы правы,» сказалъ я: «больно и досадно.» — Хозяева мои между тѣмъ закурили трубки, и тщетно подчивали меня. «Вы, Русскіе,» сказалъ Миллеръ: «не любите курить табаку, и хорошо дѣлаете, потому, что это пустая прихоть, и много денегъ вывозить изъ государства; но погодите: дойдетъ очередь и досъ.» Мать, дѣти и я нигли чай, а старикамъ сдѣлали пуншу. Досадно! подумалъ я: неужели люди не могутъ быть довольны

— 88 —

безъ этого гнуснаго напитка? Но, сколько я могъ
принмѣтить, здѣшній пуншъ былъ экономическій, а не
нашъ, россійскій. — Явился и мой подчиненный, окон-
чивъ въ своей комнатѣ работу, заданную ему къ
завтрашнему дню. Начались разговоры о политикѣ.
Старикъ Миллеръ судилъ здраво и основательно, го-
ревалъ о тогдашнемъ состоянии Европы, и утвер-
ждалъ, что ея спасеніе зависить единственно отъ на-
шего Государя. Фризель соглашался съ нимъ, но при-
правлялъ свои сужденія шуточками, пословицами и
анекдотами о больныхъ и о здоровыхъ. Послѣ чаю,
Миллеръ сказалъ весело: «Ну, дѣти, сегодня займем-
ся музыкою!» — «Охотно, папенька!» отвѣчали они. —
«Музыкальны ли вы *)?» спросила у меня Марья
Ивановна. — «Нѣтъ, сударыня!» отвѣчалъ я: «къ не-
счастію, не имѣлъ я случая въ молодости выучиться
музыкѣ, и теперь очень объ этомъ сожалѣю: музыка
можетъ доставить большое удовольствіе человѣку съ
чувствомъ.» — «Не только удовольствіе,» сказалъ
Миллеръ: «она возвышаетъ душу, выражаетъ то, чего
словами сказать нельзя. Кто не любить музыки,
тотъ....» — «Да!» подхватилъ Фризель: «и Мартинъ
Лютеръ, человѣкъ умный и просвѣщенный, говаривалъ:

Wer nicht liebt Wein, Weiber und Gesang,
Der bleibt ein Narr sein lebelang **).

) Sind Sie musikalisch?

**) Кто не любить випа, жепщинъ и пѣнія, тотъ во всю жизнь остается дуракомъ

— 89 —

Миллеръ сѣлъ за фортепіано, и заигралъ простую
церковную пѣснь. Послѣ прелюдіи запѣлъ онъ ее
вѣрнымъ и пріятнымъ голосомъ. Дѣти и жена ему
вторили. Фризель припѣвалъ также фистулою. Мил-
леръ чувствовалъ, что пѣлъ: слезы благодаренія къ
Творцу, выражаемаго въ стихахъ пѣсни, выступили
у него на глазахъ. Голосъ его дрожалъ. По оконча-
ніи пѣнія, нѣсколько минутъ продолжалось молчаніе,
во время котораго Миллеръ варіровалъ на форте-
ніанѣ пѣтую мелодію. «Нѣтъ!» сказалъ онъ со вздо-
хомъ: «это не то! лучшаго голоса нѣтъ въ нашемъ
хорѣ.» — «Теперь споемъ что нибудь повеселѣ!»
сказалъ Фризель, будто не дослышавъ сказаннаго. —
«Изволь, братъ, студентскую!» отвѣчалъ зять, и на-
чалъ:

Vom hoh'n Olymp herab ward uns die Freude,
Ward uns der Jugendtraum bescheert *).

Фризель сталъ ему вторить; но каково было ихъ
удовольствіе, когда и я началъ подтягивать эту пре-
красную пѣсню, слышанную мною нерѣдко у нѣмец-
кихъ профессоровъ въ Москвѣ! За этимъ послѣдо-
вали: Freut euch des Lebens, и другія нѣмецкія аріи
съ акомпанементомъ хора. Миллеръ пѣлъ все съ чув-
ствомъ и выразительностью. Вдругъ взглянулъ онъ

*) Съ выпршенняго Олимпа ниспосланы намъ радости и
мечтанія юныхъ дней.

— 90 —

на часы, и вскричалъ: «Девять часовъ! пора ужинать!» — Междугѣмъ накрыли столъ бѣлою скатертью, поставили сыръ, масло, холодное жаркое, картофельный салатъ, бутылку краснаго вина, двѣ бутылки пива и зельтерскую кружку съ квасомъ. — «Милости просимъ!» сказалъ мнѣ Миллеръ: «садитесь, господинъ Мстиславцевъ! Покушайте съ нами.» Я поблагодарилъ его, сказавъ, что никогда не ужинаю. — «Пустое!» отвѣчалъ онъ: «молодой человѣкъ долженъ ужинать. Это нужно для подкрѣпленія силъ, истощенныхъ дневными трудами.» — «Скушайте хоть кусочкъ маслохлѣба *)!» сказала привѣтливо хозяйка. — Миллеръ продолжалъ: «Человѣкъ имѣть въ пищѣ надобность не только для подкрѣпленія силъ своихъ, но и для прославленія Творца. При каждомъ кускѣ онъ долженъ благодарить Бога за насущный хлѣбъ. Если бъ онъ не имѣлъ нужды въ пищѣ и пиțіи, то вскорѣ бы возгордился и забылъ своего Создателя. А такъ онъ всякой день напоминаетъ себѣ о своихъ обязанностяхъ.» — «А что былъ бъ мы, вращи,» прибавилъ, улыбаясь, Фризель: «если бъ люди родились безъ желудка? Это мнѣ напоминаетъ анекдотъ о моемъ покойномъ профессорѣ, который частенько намъ говаривалъ, что наши золотые рудники на богатыхъ и роскошныхъ столахъ, на золотыхъ блюдахъ.» — «Сохрани насъ Богъ отъ невоздержанія!» сказалъ Миллеръ: «аѣсть и пить должно, и

*) Butterbrot.

— 91 —

хорошо.» — Засимъ всѣ сложили руки, и ставъ предъ своими мѣстами, прочли тихую молитву. Сперва сѣлъ Миллеръ, потомъ и прочіе. Я также. Со мною обходились учтиво, привѣтливо, но безъ церемоній, и какъ съ человѣкомъ давно знакомымъ. Ужинъ приправляемъ былъ нравственными и философическими замѣчаніями Миллера, и анекдотами Фризеля. Иногда всѣ собесѣдники дружно хохотали. Послѣ ужина, по произнесеніи прежнимъ порядкомъ молитвы, Миллеръ сѣлъ опять за фортепіано, и пропѣлъ нѣсколько строфъ изъ Шиллеровой Пѣсни Радости. Послѣдніе стихи:

Eine heit're Abschiedsstunde,
Süssen Schlaf im Leichentuch —
Brüder! einen sanften Spruch
Aus des Todtenrichters Munde *)!

пѣлъ онъ съ большимъ противъ прежняго чувствомъ.
Окончивъ громкимъ аккордомъ, который потерялся
въ длинной руладѣ, онъ всталъ и сказалъ дѣтямъ:
«Ну, пора спать! прощайте!» Я догадался, что это,
между прочимъ, сказано и мнѣ, взялъ шляпу и от-
кланялся. Миллеръ, жена его и Фризель дружески
желали мнѣ счастливо воротиться домой и покой-

*) Даждь намъ кроткій часъ разлуки, тихій сонъ въ мо-
гильномъ саванѣ. Братья! Станемъ ждать утѣшительнаго
изрѣченія изъ устъ Судіи умершихъ!

— 92 —

наго сна, и просили навѣщать ихъ въ досужее время,
если мнѣ у нихъ, Нѣмцевъ, не слишкомъ было скучно.

Я пошелъ домой съ какимъ-то сладостнымъ чув-
ствомъ. Предо мною открылся новый міръ, который
я дотолѣ зналъ изъ Лафонтеновыхъ романовъ и Иф-
ландовыхъ драмъ. Я думалъ, что этотъ міръ вымыш-
ленъ поэтами, а теперь увидѣлъ, что онъ существуетъ
въ самомъ дѣлѣ. Я былъ слишкомъ рано исторгнутъ
изъ родительскаго дома, и съ тѣхъ поръ жилъ все
между чужимъ, бывалъ на званыхъ и на холостыхъ
обѣдахъ, но потерялъ изъ виду все, что можетъ на-
зваться семействомъ въ точномъ смыслѣ сего слова.
Иногда случалось мнѣ быть на вечерахъ, гдѣ играютъ
въ карты, танцуютъ, разговариваютъ, шумятъ, смѣют-
ся, но все это было что-то принужденное и парадное.
Видалъ я и семейственныя картины, гдѣ одинъ или
двое изъ дѣтей, любимцы маменьки, валяются на дп-
ванахъ и бранятся съ маменькою, а прочія, сан-
дриліоны, растутъ въ дѣтской, близь дѣвичей п ла-
кейской, въ ожиданіи той минуты, когда мосье или ма-
дамъ станетъ выправлять ихъ для вступленія въ свѣтъ!
А здѣсь видѣлъ я повиновеніе, основанное на зако-
нахъ природы и общества человѣческаго; видѣлъ
строгость, соединенную съ правосудіемъ и нѣжностью;
видѣлъ дѣтскую безусловную любовь и преданность
къ родителямъ; видѣлъ родителей, которые смотрятъ
на дѣтей, какъ на залогъ, данный имъ Богомъ, въ
которомъ они должны со временемъ дать отчетъ на
Страшномъ Судѣ.

— 93 —

Я вскорѣ коротко познакомился въ домѣ почтен-
наго Миллера, и проводилъ пріятнѣйшіе вечера въ
кругу его семейства. Время протекало въ дружеской
бесѣдѣ, въ занятіяхъ музыкою; иногда играли и въ
бостонъ, по копѣйкѣ; учили и бранили меня, нерож-
деннаго для карточной игры. Изрѣдка и читали — но-
выя нѣмецкія книги. Выходя изъ любезнаго круга, я
чувствовалъ, что всякий разъ становлюсь добрѣе и
благороднѣе.

Оппщу тебя характеръ всѣхъ лицъ этого семей-
ства.

Миллеръ, отецъ, человѣкъ ученый и умный, ха-
рактера твердаго, доходящаго до упрямства, но въ
нѣкоторыхъ случаяхъ кротокъ и чувствителенъ, даже
до слабости. Безкорыстіе, честность и праводушіе
его не знаютъ предѣловъ: случается, что какой ни-
будь ученикъ, къ которому онъ ёзжалъ въ Коломню,
переѣдетъ на Васильевскій Островъ. Миллеръ тот-
часъ требуетъ уменьшенія платы, ибо нынѣ нужно
менѣе временъ на переходъ, и не надобно нанимать
извощика. Когда его станутъ принуждать къ приня-
тію прежней платы, онъ обидится, и въ состояніи
бросить выгодное мѣсто. Въ этомъ онъ отличается
отъ многихъ своихъ единоземцевъ, у которыхъ расчетъ
барыша есть главное дѣло во всѣхъ случаяхъ жиз-
ни. — Другое отличіе его отъ Нѣмцевъ состоитъ въ
его хлѣбосольствѣ. Онъ не сзываетъ гостейъ, ибо по-
лагаетъ, что въ семь случаѣ должно изготовить вели-
колѣпѣйшее пиршество; но кто къ нему прийдетъ.

— 94 —

того накормить до отвала. И этот ученый, умный, благородный человек наполнен странными предразсудками! Так, например, он полагает, что на одном небмецком язык написано в новое время что либо порядочное, и особенно ненавидит писателей французских. Расин, Мольер и Вольтер называются у него miserable Kerls. Баснописец Лафонтен, утверждает он, конечно был небмец, или происходил от какой-нибудь небмецкой лотарингской или тому подобной фамилии. — Другое пристрастie оказывает он к Протестантской Религии, ко всему ея обрядам, поврьям и даже обыкновениям, союзренным с небкоторыми обрядами. Я лумаю, что он развелся бы с своею доброю Марьею Ивановною, если б въ Великій Четвертокъ (называемый у небмцев Grün-Donnerstag) не было на столѣ крапивнаго супу, а 10 ноября, въ день Мартина Лютера, не подали жаренаго гуся, начиненнаго яблоками и черносливомъ. На насть, иновѣрцев, смотрить он не съ презреніемъ, а съ какимъ-то сожалѣніемъ.—Примѣры всему этому разскажу я тебя со временемъ.

Жена его, Марья Ивановна, образецъ доброй матери и хозяйки. Съ утра до самой ночи занимается она устройствомъ домашнихъ дѣлъ, неусліпно и кропотливо, но безъ крику и шуму. Напопить поутру весь домъ чаемъ и кофеемъ (Небмцы пьютъ поутрамъ обыкновенно кофе), отпустить дѣтей въ школу, прибрать все въ домъ, изготовить подъ своимъ присмотромъ

— 95 —

обѣдъ, потомъ кофе, чай, и ужинъ, уложить дѣтей — вотъ кругъ, въ которомъ она движется. Бережливость, порядокъ и опрятность въ домѣ ея удивительные. Разъ вошелъ я послѣ обѣда въ кухню, и изумился. Какая чистота! какой порядокъ! Полъ вымытый, кажется, сегодня, и усынанный мелкимъ пескомъ. Кастрюли и сковороды свѣтятся на полочкахъ. Блюда, миски и тарелки стоять правильными рядами и столбцами. Нигдѣ ни пылинки! — Образованность ея не дальная. Рыцарскія повѣсти, романы Лафон-тена и драмы Коцебу составляютъ всю ея литературу; но она улучаетъ каждую четверть часа, чтобъ хоть присѣсть за книжку. — Женщина почтенная — но, признаюсь, я не желалъ бы имѣть такую жену. Ключницу, кухарку опрятную, бережливую и искусную можно нанять, а жена, жена, что-то выше, не только выше этихъ занятій, но должна быть, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, и выше меня!

Братъ ея, Иванъ Ивановичъ, тебя уже знакомъ. Забавный оригиналъ! Въ литературѣ и эстетикѣ онъ не далѣе своей сестрицы, учился на мѣдныя деньги въ какомъ-то запоздаломъ нѣмецкомъ университетѣ, и уже двадцать пять лѣтъ не читалъ ничего, кромѣ Гамбургскихъ и Берлинскихъ Газетъ, и Anecdote-Almanach. Вся его матерія-медика состоитъ изъ четырехъ микстуръ, трехъ порошковъ, двухъ родовъ пилюль, и еще нѣсколькихъ домашнихъ средствъ: ревеню, гофманскихъ канель, креморъ-тартара, магнезіп и т. п. Въ діетѣ приказываетъ онъ наблюдать

— 96 —

не качество, а количество пищи. Но онъ имѣетъ довольно обширную практику, ибо очень прилежно посѣщаетъ больныхъ, и долго съ ними разговариваетъ. Всѣ его паціенты утверждаютъ, что онъ совершенно знаетъ ихъ натуру. Къ чести его сказать должно, что онъ самъ знаетъ свои силы, и при малѣйшей опасности, гдѣ полагаетъ свои средства недѣйствительными, просить призвать другаго врача. — Добровѣлательство его, снисхожденіе и услужливость не знаютъ предѣловъ. Нѣтъ ничего хуже людей и вещей, имъ отрекомендованныхъ. Люди, отринутые всѣми за явные пороки, явятся къ нему, поплачутъ, и получатъ усердную рекомендацію. Узнавъ, что мнѣ слушилась надобность въ коновалѣ, онъ прислалъ ко мнѣ пьянаго Нѣмца, кузнеца, который чуть было не уморилъ единственнаго моего коня. Въ другой разъ рекомендовалъ онъ мнѣ шляпный магазинъ. Я послушался, заплатилъ за шляпу въ три-дорога, и она, на другой же день, расплылась на первомъ дождѣ. Вотъ вредъ и отъ добрыхъ людей! Удивительно, какъ онъ ладитъ съ своимъ зятемъ, человѣкомъ строгимъ и часто довольно грубымъ. Видно, Миллеръ отучилъ его отъ рекомендацій.

О старшемъ сынѣ Миллера ты уже имѣешь понятіе. Онъ будетъ со временемъ похожъ на отца, только навѣриое сдѣлается еще грубѣе, акуратнѣе и — несноснѣе. Онъ отличный чиновникъ, усердный исполнитель, примѣрный подчиненный, но со временемъ я не желалъ бы быть у него въ командѣ — замучить,

— 97 —

окаженный! У Миллера, кромѣ виденныхъ мною пяти-
рыхъ дѣтей, есть семнадцатилетняя дочь, Луиза, о
которой родственники наговориться не могутъ. Она
живетъ въ Москвѣ, и вотъ какъ туда попала. Отепъ
ея, вскорѣ послѣ женитьбы, опредѣлился въ Москвѣ
домашнимъ учителемъ въ домѣ Князя Войтова. Въ
этомъ домѣ родилась дочь его, въ одинъ день съ един-
ственною дочерью князя. Дѣти росли вмѣстѣ, какъ
родныя сестры. Въ то самое время, когда кончилось
воспитаніе старшаго сына, при которомъ находился
Миллеръ, умерла княжна. Неутѣшная мать бросилась
на колѣни предъ уѣзжавшимъ въ Петербургъ Мил-
леромъ, и просила устунить ей въ пріемыши Луизу,
обѣщая, что будетъ воспитывать ее, какъ родную
дочь. Миллеръ, непреклонный Миллеръ, тронулся сле-
зами несчастной матери, и согласился оставить у ней
семилѣтнюю дочь свою съ тѣмъ условіемъ, чтобъ ее
основательно учили нѣмецкому языку, и отнюдь не
побуждали къ перемѣнѣ Лютеранскаго Исповѣданія.
Княгиня на все согласилась, и въ точности исполнила
данное слово. Прошлаго года она присылала Луизу
въ Петербургъ, для конфирмаціи. Извѣстѣ ли тебѣ
сей умилительный обрядъ Протестантской Церкви?
Въ ней допускаютъ къ причастію Святыхъ Таппъ од-
нихъ взрослыхъ, и не прежде, какъ по испытаніи ихъ
въ правилахъ Вѣры. Для сего, въ каждомъ приходѣ,
пасторъ ежегодно преподаетъ юношамъ и дѣвицамъ
наставленіе въ Законѣ Божіемъ; незадолго до Страст-
ной Недѣли, ихъ испытываютъ, въ церкви, всепрод-

Соч. ГРЯЦА. — Т. ІІ.

9

— 98 —

но, и потомъ торжественно принимаютъ въ число совершеннолѣтнихъ членовъ Церкви, послѣ чего позволяется имъ сподобиться Святаго Причастія. Сей обрядъ имѣетъ велпкое вліяніе какъ на нравственность, такъ и на просвѣщеніе въ земляхъ протестантскихъ, ибо требуетъ познанія грамоты, катихизиса и Священной Исторіи во всѣхъ сословіяхъ. — Миллеръ самъ, какъ ученый богословъ, строго проэкзаминовалъ Луизу; нашелъ, что она основательно знаетъ ученіе Протестантской Церкви, и допустилъ ее къ конфирмаціи. Въ условіи съ книгинею сказано было, чтобъ Луиза, вступивъ въ совершенный возрастъ, воротилась въ домъ родительскій, и она готова была совершенно поселиться въ Петербургѣ, но вдругъ получила извѣстіе, что воспитательница занемогла. Миллеръ, не дожидаясь просьбы или желанія княгини, самъ отвезъ Луизу въ Москву, и оставилъ тамъ, доколѣ княгинѣ это будетъ угодно. Марья Ивановна, которой я изъявилъ сожалѣніе о томъ, что она должна жить въ разлукѣ съ дочерью, объявила мнѣ за тайну, что княгиня намѣрена отказать Лупзѣ сто тысячъ рублей и каменный домъ въ Москвѣ, и прибавила: «Вотъ прекрасная невѣста будетъ!» Я любопытствовалъ знать, какова она собою. — «Красавица!» отвѣчала мать, и показала мнѣ миніаторный портретъ ея. Я увидѣлъ длинное, сухое, смуглое лице, съ рыжими волосами и карими, вздернутыми вверхъ глазами, съ приторною на устахъ улыбкою. Она изображена была безъ тѣней, въ древнемъ нѣ-

— 99 —

мецкомъ костюмѣ. — «И это дочь ваша, Лупза?»
спросилъ я у матери. — «Да, Дмитрий Сергѣевичъ!
и какъ похоже написана! Это работа двоюроднаго
племянника моего, преискуснаго живописца Перге-
лиуса; онъ учился въ Выборгѣ, а теперь вояжируетъ
въ Римѣ.» — Жаль, что я полюбопытствовалъ!

Въ домѣ и родствѣ Миллера узналъ я еще нѣ-
сколько оригиналовъ. Первое мѣсто въ числѣ ихъ
занималъ дядя Марьи Ивановны, аптекарь Штокманъ,
человѣкъ достаточный, но до крайности своенравный,
брюзгливый и скупой. Онъ прожилъ до семидесяти
лѣтъ въ своей лабораторіи, не зная что дѣлается въ
свѣтѣ, и лѣтъ тридцать не выходилъ со двора. Од-
нажды, когда ученикъ въ другой какой-то аптекѣ от-
пустилъ рвотнаго камня вмѣсто магнезіи, и всѣхъ ап-
текарей потребовали въ физикатъ для принятія роди-
тельскаго наставленія — оказалось, что у Штокмана
нѣтъ шляпы, и онъ принуждень былъ взять ее на-
прокатъ у своего провизора. — Онъ крѣпко держался
старинныхъ формъ, и крайпе жаловался на развра-
щеніе химіи п фармаціи въ новѣшія времена. Твердо
помня то, чему учился или о чемъ слыхалъ въ мою-
дости, онъ нынѣ нерѣдко забывалъ то, что слышалъ
наканунѣ. Учрежденіе адресъ-конторы совершенно
сбило его съ толку. Вдругъ является къ нему поли-
цейскій офицеръ, и объявляетъ, что, по приказанію
господина военнаго губернатора и кавалера, слѣдуетъ
взыскать съ него, аптекаря Штокмана, за просрочку
паспорта кухарки его, кексгольмской уроженки, дѣ-

— 100 —

вицы Ульрики Матвєвой Матиссонъ, шестьсотъ три-
дцать рублей. — Штокманъ ужаснулся, и — какъ ты
думаешь — заплатилъ? — Нѣтъ! онъ, для избѣжанія
разорительной уплаты, женился на этой кухаркѣ,
старой, гнусной Чухонкѣ, кт. соблазну и огорченію
всего своего семейства и знакомыхъ.

Другой презабавный человекъ, видѣный мною въ
домъ Миллера, былъ товарищъ его по университету,
профессоръ, докторъ философіи Ципперлейнъ, — ве-
ликій человекъ на малыя дѣла. Онъ посвятилъ всѣ
ученные труды свои — библіографіи, то есть, вычиты-
ваетъ и выписываетъ всѣ заглавія книгъ, мѣсто и
время ихъ печати, форматъ, число страницъ, а до
того, что въ книгахъ находится, ему нужды нѣтъ.
Составивъ множество каталоговъ, онъ воображаетъ,
что имѣетъ познанія въ литературѣ, лингвистикѣ и
исторіи, и, вообрази, толкуетъ о Русской Исторіи,
едва умѣя подписать по-русски свое имя. Блистатель-
ный примѣръ Шлецера свелъ съ ума многихъ безта-
ланныхъ нѣмецкихъ компилаторовъ. Меня онъ очень
уважаетъ, и, угадаешь ли, за что? За то, что я про-
исхожу, по его мнѣнію, отъ первого русскаго типо-
графщика, Петра Мстиславцева! Впрочемъ и эти шме-
ли полезны: спроси его о какой угодно нѣмецкой или
латинской книгѣ, онъ опишетъ ее въ точности, какъ
примѣты пропадшей собаки. — Но еще оригинальнѣе
Ципперлейна сестра его, вдова булавочнаго мастера,
Анна Ивановна, какъ по фамиліи, не знаю. Она имѣетъ
обширное знакомство между петербургскими Нѣмцами,

— 101 —

и считается необходимою особою при всѣхъ много-
численныхъ собраніяхъ, на крестнахъ, на похоро-
нахъ, на свадьбахъ, и т. п. Къ ней посылается при-
глашеніе съ вечера. Она является на другой день за-
благовременно, въ бѣломъ платьѣ, которое, въ слу-
чаѣ бѣды за чаемъ или кофеемъ, можно вымыть;
обыкновенно занимаетъ у хозяйки чистый ченчикъ, и
повязываетъ его лентою, розовою на свадьбу, гољу-
бою на крестнахъ, черною на похоронахъ. На ея
попеченіи находятся приготовленія чаю, кофе, шоко-
ладу, пуншу и проч., и подчыванье гостей. У ней же,
на всякий случай, въ карманѣ сткляночка со спиртомъ,
для употребленія при обморокахъ и т. п. Анна Ива-
новна или возсѣдитъ въ боковой комнатѣ, за боль-
шимъ круглымъ столомъ, уставленнымъ самоваромъ,
чашками, стаканами, бутылками и прочимъ, или суе-
тится по всѣмъ угламъ. Въ награду за усердные тру-
ды получаетъ она отъ хозяйки фунтъ кофе, фунтовъ
пять сахару, иногда и ченчикъ, служившій ей наря-
домъ. Въ обыкновенное время Анна Ивановна бы-
ваетъ невидимкою, но лишь только почуєть что либо
пеобычайное въ знакомыхъ домахъ, является какъ
листъ передъ травой. Она съ веселыми радуется, съ
грустнымъ груститъ, съ печальными горько плачетъ.

Сколько еще другихъ оригиналовъ нашелъ я въ
этомъ кругу! Только не думай, сдѣлай милость, чтобъ
я составлялъ въ моихъ письмахъ безусловное по-
хвальное слово всѣмъ петербургскимъ Нѣмцамъ. Слу-
чай позволилъ мнѣ войти въ кругъ, достойный вся-

— 102 —

каго уваженія, при всьхъ мелкихъ слабостяхъ особъ,
которыя его составляли. Страсти, приводящія въ дви-
женіе сердца и души людей, свирѣствуютъ и здѣсь,
между пришельцами забалтійскими. Спѣсь, гордость,
дерзость, презрѣніе къ людямъ заражаютъ богатыхъ.
Въ низкомъ классѣ нѣмецкихъ ремесленниковъ до-
вольно грубіяновъ, жадныхъ къ прибыли, обманщи-
ковъ и горькихъ пьяницъ. Есть мастеровые, которые
пропиваютъ и проигрываютъ въ американскомъ и ма-
ломъ танцовальномъ клубѣ весь свой доходъ, оста-
вляя семейство въ крайности. Есть, съ другой сторо-
ны, богачи, заглушившіе въ сердцѣ своемъ всякій
голосъ состраданія и человѣколюбія. Но то справед-
ливо, что въ среднемъ состояніи нигдѣ не найдемъ
столько честныхъ, благородныхъ, образованныхъ лю-
дей, какъ между здѣшними Нѣмцами. Въ кругу нѣ-
мецкихъ пасторовъ, врачей, ученныхъ, небогатыхъ
купцевъ, служащихъ чиновниковъ можно найти
особъ, которые принесли бы честь всякому сословію.
Причиною сему вообще нѣмецкое добродушіе, умѣ-
ренность, бережливость, довольство малымъ; въ част-
ности же — хорошее, сообразное съ состояніемъ вос-
питаніе. Дѣти растутъ подъ надзоромъ своихъ роди-
телей, обучаются въ хорошихъ школахъ, заведен-
ныхъ и содержимыхъ не на счетъ правительства, а
собственными средствами приходовъ.

Любопытно было бы составить изъ достовѣрныхъ
свѣдѣній исторію и статистику нѣмецкой колоніи въ
Россіи! Должно замѣтить, что переселившіся въ Рос-

— 103 —

сію Нѣмцы усердно придерживаются своего Проте-
стантскаго Исповѣданія (католиковъ здѣсь немного),
и сохраняютъ употребленіе нѣмецкаго языка. Но
языкъ этотъ имѣетъ въ Россіи особенное нарѣчіе,
отличающееся отъ всѣхъ германскихъ нѣжностью и
пріятностію. Въ Пруссіи, въ Саксоніи и т. д. гово-
рятъ гораздо жестче, грубѣе и даже неправильнѣе,
нежели въ Ригѣ, въ Дерптѣ, въ Петербургѣ. Въ на-
рѣчіе это вкрались и нѣкоторыя русскія слова, вѣро-
ятно показавшіяся пріятнымъ и выразительными пер-
вобытнымъ Нѣмцамъ въ Россіи. Таково, напримѣръ,
слово пожалуй, которое очень часто слышишь въ
нѣмецкой бесѣдѣ: Ich will, poschaui, mitgehen, и
т. п. — Ничто не можетъ быть смѣшнѣе русскаго
языка, употребляемаго нѣкоторыми Нѣмцами, родив-
шшмися въ Россіи. Я сообщилъ тебя нѣсколько образ-
чиковъ въ рѣчахъ Мары и Ивановны Миллеръ. Къ
тому должно прибавить, что произношеніе русскаго
языка у нихъ довольно чистое, хотя и мятче, нежели
слѣдуетъ; но конструкція, спряженіе и употребленіе
словъ совершенно сбиваютъ съ толку того, кто впер-
вые все это слышитъ. Забавны также переводы соб-
ственныхъ именъ: Карлъ и Христіанъ остаются въ
своей силѣ; но Августа нерѣдко крестятъ въ Евста-
фія; Магнуса въ Максима или Матвѣя; Густавъ —
Кузьма; Амалія — Пелагѣя, Флорентина — Вѣра, и
т. д. — Достойно примѣчанія, что Нѣмцы, сохраняя
религію и языкъ свой, совершенно забываютъ въ
Россіи политическія свои отношенія къ прежнему оте-

— 104 —

честву, и становятся русскими подданными не по одной присягъ, но и въ сердцѣ и душѣ. Англичане nowсять въ Петербургъ трауръ по смерти Англійскаго Короля; Французы сохраняютъ характеръ роялистовъ, либераловъ, и т. п.; но Нѣмецъ оставляетъ свое подданство Герцогу Ангальтъ-Кетенскому или Шварцбургъ-Зондерсгаузенскому на кронштатской брандвахтѣ. Этому виною политическое раздробленіе Германіи, и вообще нѣмецкій космополитисмъ. — Ты спросишь: отъ чего же, при этихъ похвальныхъ качествахъ Нѣмцевъ, они не пользуются въ Россиі должнымъ уваженіемъ? Отъ чего слово Нѣмецъ, въ устахъ Русскаго, и наоборотъ ein Russe, ein wahrer Russe, въ устахъ Нѣмца, есть что-то непохвальное? Первая причина этому заключается, по мнѣнію моему, въ томъ, что Русскіе и Нѣмцы достаточно не знаютъ другъ друга. Кто у насъ, Русскихъ, есть представитель нѣмецкой націи? Неуклюжій портной, грубый сапожникъ. — Съ кѣмъ изъ Русскихъ преимущественно обращаются Нѣмцы? Съ лавочниками, мясниками, рыбаками, огородниками, которые надуть Нѣмца или Нѣмку не считаютъ за большой грѣхъ. Не правда ли? — Вторая причина, какъ мнѣ кажется, состоитъ въ разности и, можно сказать, въ противоположности характеровъ Россиянъ и Нѣмцевъ. Русскіе — народъ по превосходству воинственный: они Спартанцы или, лучше сказать, Римляне новыхъ временъ. Что требуетъ силы, смѣтливости, пламеннаго пожертвованія, минутнаго исполненія, что обѣ-

— 105 —

щаетъ и непосредственную награду — все это прельщаетъ и занимаетъ Русскаго. Отъ этихъ добродѣтELей происходятъ и недостатки наши: легкомысліе, безпечность, лѣность, охота жить спустя рукава, иногда и па счетъ ближняго, и неспособность усидѣть за дѣломъ на одномъ мѣстѣ. Нѣмецъ, напротивъ того, разсудителенъ, терпѣливъ, хлопотунъ, педантъ, не тронетъ чужаго, но и своего ни за что не отдасть. Спосите у Нѣмца о Русскомъ; онъ похвалитъ его съ прибавленіемъ: «очень прилеженъ и терпѣливъ д.ля Русскаго.» Всѣ дѣла, гдѣ нужно ровное постожанство и неусыпное, неподстрекаемое свыше трудолюбіе, русскому человекѣку нестерпимы. Отъ этого мы такъ мало успѣваемъ въ наукахъ, не требующихъ порывовъ воображенія, и это было бы еще очевиднѣе, если бъ въ XVII вѣкѣ не присоединилась къ намъ Малороссія. Южные соотчичи наши гораздо насъ терпѣливѣе, постояннѣе, усидчивѣе, если смѣю такъ сказать. Въ числѣ десяти врачей, насчитаешь троихъ Нѣмцевъ, шестерыхъ Малороссіянъ и одного Русскаго. Въ военно-ученой службѣ, какъ-то: въ инженерахъ, въ артиллеріи, въ генеральномъ штабѣ, по соразмѣрності, Нѣмцевъ гораздо болѣе, нежели Русскихъ. У насъ жалуются на то, что Малороссіяне въ статской службѣ вездѣ пролѣзаютъ; это несправедливо: они только пересиживаютъ насъ. Русскій въ статской службѣ можетъ быть лишь хорошимъ чиновникомъ по особымъ порученіямъ: слетать, взглянуть, рѣшить —наше дѣло. Я не упоминаю здѣсь

— 106 —

о нашемъ крашווномъ сѣменWI — о подъячихъ, полагая, что это есть зло, оставшееся у насъ послѣ влачычества Татаръ. Подъячіе возникли въ тѣ времена темной памяти, когда, кромѣ ихъ, никто изъ мірянъ не зналъ грамоты. — — Теперь, съ другой стороны, спросите у Русскаго о начальнику его, Нѣмцѣ, и получите въ отвѣтъ: «Хорошій человекъ, да жаль, что Нѣмецъ..» Это происходитъ, отъ несносной аккуратности, отъ педантства, отъ бережливости Нѣмцевъ, не только на свое, но и на чужое, т. е. на Государево. Есть Нѣмцы, которые не сдѣлаютъ вамъ, по словамъ и смыслу законовъ и нравственности, ни малѣйшей обиды, но между тѣмъ вытянутъ душу. Отъ бережливости недалеко до скупости и до любостяжанія. Въ этомъ случаѣ господствуетъ у Нѣмцевъ необыкновенная способность — выражаемая глаголомъ: profitiren. Это значитъ пользоваться всѣми незапрещенными средствами къ пріобрѣтенію, и отъ этого происходятъ въ нихъ мелкія понеченія о житействѣ, препятствующія порывамъ великодушія и самопожертвованія.

Вотъ каковы были, или какими показались мнѣ, люди, съ которыми привелось мнѣ имѣть тѣсныя связи! Не надобно однако думать, чтобъ рѣзкая черта раздѣляла Нѣмцевъ и Русскихъ въ Россіи. Между ими находятся нечувствительные переходы. Есть Нѣмцы, довольно обрусѣвшіе, отъ воспитанія ли въ русскихъ училищахъ, или отъ близкой связи и родства съ Русскими: они сохранили только Протестант-

— 107 —

ское Исповѣданіе, и на пѣмецкій языкъ смотрѣть,
какъ мы на славянскій, а католики на латинскій, т. е.
какъ на необходимость при богослуженіи. Есть Нѣм-
цы, совершенно забывшіе, особенно въ военной служ-
бѣ, пѣмецкій языкъ: они ходятъ молиться Богу въ
русскія церкви, а въ лютеранскихъ только исповѣ-
дуются и причащаются. Еще есть немногіе Нѣмцы,
которые, имѣвъ русскую мать, крещены въ Грече-
скомъ Исповѣданіи: они похожи на цыплять, выси-
женныхъ уткою; не знаютъ, оставаться ли, по натурѣ
своей, на берегу, или броситься за маткою въ воду.

Довольно ли напѣлъ я тебѣ о Нѣмцахъ, въ при-
страстіи къ которымъ ты меня упрекаешь? Но кто ви-
новать въ своей судьѣ! Первымъ другомъ, первою
благѣтельницею моею, какъ я тысячу разъ тебѣ
говорилъ, была Нѣмка, и она-то сблизила меня съ
этою націею, сдѣлала меня не слѣшнымъ, а снисходи-
тельнымъ къ ея слабостямъ, и внушила душевное
уваженіе къ ея добродѣтелямъ.

Признаюсь тебѣ, что мнѣ здѣшніе германскіе Нѣм-
цы нравятся менѣе петербургскихъ. Не отъ того ли
это происходить, что мы здѣсь имѣемъ дѣло преиму-
щественно съ почтиліонами, трактирщиками, лонъ-
лакеями, для которыхъ всякій русскій путешествен-
никъ есть пушной звѣрь? Стрѣльба по нашимъ ко-
шелькамъ производится безпрестанно.

Повидимому, я долженъ вскорѣ разстаться съ лю-
безнымъ Дрезденомъ, гдѣ жилъ, въ бесѣдѣ съ Вол-
гинымъ и другими земляками, довольно весело и прі-

— 108 —

ятно. Говорятъ, что намъ поручено будетъ какое-то
дѣло во Франкфуртѣ на Майнѣ. Поѣду и туда. Мнѣ
все равно, гдѣ ни жить. Здѣсь я ни съ кѣмъ не свелѣ
короткаго знакомства, и этому прчиною, какъ ка-
жется, я самъ. Примѣчаю, что люди бѣгаютъ моей
угрюмости, называютъ меня скрытнымъ, мизантро-
помъ, гордецомъ и Богъ знаетъ чѣмъ. Пусть! Одна
старушка, Tantchen, любитъ меня искренно, сколько
мнѣ кажется, и горюетъ при помышленіи, что я вы-
ѣду изъ Дрездена. Но и то можетъ быть, что ей милъ
не я, а червонцы и талеры мои. — Нѣть! не стану
оскорблять ея этою мыслію. Лучше обману себя, и
буду воображать, что она меня любить безкорыстно,
нежели обижу ее подозрѣніемъ въ противномѣ.

Сказываютъ, что появленіе капризовъ, упрямства,
прихотей въ болѣзни, послѣ совершеннаго разслабле-
нія и безчувствія, есть знакъ возвращенів здоровья.
Такъ, можетъ быть, и эти припадки угрюмости, доса-
ды, подозрѣній, послѣ безмолнвнаго моего унынія,
предвѣщаютъ скорое излеченіе. Излеченіе? Не то ли
это, что забвеніе? Ахъ нѣтъ! не забывать, не забы-
вать любви! Это одно, что мнѣ дорого въ жизни! И
пусть одно это чувство приведетъ въ движеніе сердце
мое предъ тѣмъ мгновеніемъ, когда ему должно бу-
детъ остановиться навѣки!

— 109 —

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ.

ФРАНКФУРТЪ НА МАЙНЪ, 12 Сентябрь.

Сказанное мною въ прежнемъ моемъ письмѣ сбы
лось. Мы получили прпказаніеѣхать во Франкфуртъ;
собрались, не разсуждая долго; пустились въ путь,
чрезъ три дня прибыли сюда, и остановились въ трак-
тирѣ zum goldenen Ross, на площади, усаженной де-
ревьями. Путешествіе наше было тихо и едино-
образно, но не скучно. Я чувствовалъ, что капризы
мои продолжались, но Волгинъ, это существо не-
земное, все изгладилъ своею кротостью и терпѣніемъ.
Видя, что меня томить какая-то скрытная грусть,
онъ очень нѣжно, съ душевнымъ участіемъ, сталъ
освѣдомляться о причинѣ моей печали, и я нашелъ
большое удовольствіе въ томъ, что сообщилъ ему
изустно все, что написалъ или еще напишу тебя.
Этотъ разсказъ какъ-то смягчилъ мое сердце, приту-
пилъ жало, которое безпрерывно меня терзало. Я
думаю, если бъ съ самаго выѣзда изъ Россіи Волгинъ
былъ моимъ сопутникомъ, то я не забылъ бы моей
грусти — ахъ нѣтъ! — а питалъ бы ее съ меньшими
терзаніями. Еще обязанъ я исполнить священный
долгъ: оправдать бѣдную старушку, Tantchen, которую
я, въ припадкѣ мизантропіи, вз düşалъ было подозрѣ-
вать въ корыстолюбіи. Виновать! Небо, видно въ
наказаніе за мою недовѣрчивость, послало на меня
въ Дрезденѣ болѣзнь, не важную и не продолжитель-

Соч. ГРЕЦА. — Т. ІІ.

10

— 110 —

ную, но я двое сутокъ пролежалъ въ постелѣ, и въ
это время успѣлъ удостовѣриться въ искренности и
истинной ко мнѣ привязанности моей хозяйки. Она не
отходила отъ моей постели, пеклась обо мнѣ, какъ о
родномъ сынѣ, и когда я, разставаясь, вз düşалъ при-
бавить пять червонцевъ къ суммѣ, показанной въ
поданномъ мнѣ счетѣ, она расплакалась, увѣрая, что
я ее обидѣлъ. Мы помирились съ нею, и разстались
искренними друзьями. Виноватъ, кругомъ виноватъ
предъ доброю Tantchen! Исключи обидное ей мѣсто
изъ прежняго письма моего, если ты его не бросилъ.

Въ прошедшемъ письмѣ моемъ написалъ я многое
въ похвалу петербургскихъ Нѣмцевъ, а здѣсь, на
каждомъ шагу, благословляю небо, что оно сподобило
меня родиться Русскимъ. Во-первыхъ, одно имя:
Русскій, сдѣлалось нынѣ въ Европѣ почетнымъ тит-
ломъ. Russen von der Armee или von der Gesand-
schaft! — предъ этими магическими словами снимаются
всѣ шляшы, поднимаются шлагбаумы, и грозное: be-
zahlen замираетъ въ устахъ мытарей. Александръ
Первый владычествуетъ на берегахъ Рейна и Майна
такъ же, какъ и на берегахъ Волги и Оки. — Во-
вторыхъ, ты не повѣришь, какое наслажденіе быть
въ чужой землѣ съ землякомъ, съ другомъ! Мы бе-
сѣдуемъ громко, и никто насъ не разумѣетъ. Въ эти
минуты мнѣ кажется, что я съ нимъ въ какомъ-то
лѣсу, и что всѣ люди вокругъ насъ суть не иное что,
какъ движущіяся деревья. — Въ-третьихъ, привязан-
ность къ отечеству — воля твоя — есть дѣло природы,

— 111 —

а не связей общественныхъ. Все, что малѣйшимъ образомъ напоминаетъ мнѣ Россію, производить въ душѣ непзъяснимо-сладостное чувство. А она? скажешь ты. Ахъ! она неразлучна съ воспоминаніемъ о Россіи, о Петербургѣ; она цвѣтокъ полуденный, но возникший подъ лучами русскаго солнца, взлелѣанный тамъ, куда сердце мое стремится при каждомъ біеніи.

— Вообрази что со мною было въ Дрезденѣ. Я прихожу однажды вечеромъ къ нашему генералъ-губернатору. Мнѣ говорятъ, что онъ у всеноцеркельной. Тутъ я вспомнилъ, что съ самаго выѣзда изъ Петербурга не бывалъ въ церкви. Я просилъ человѣка проводить меня.

Уже издали, послышавъ запахъ ладана и отголоски пѣнія, я ощутилъ въ душѣ невольное волненіе. Но когда я вступилъ въ небольшой храмъ греческій, когда увидѣлъ нашъ пконостасъ, теплящіяся въ дыму отъ кадила предъ образами лампады и свѣчи, и священника въ облаченіи; когда пѣніе церковное, поразивъ слухъ мой, возбудило во мнѣ толпу воспоминаний, — я ощутилъ въ груди моей какое-то давленіе: мнѣ казалось, что душа моя готова вылетѣть, что какая-то неизвѣстная сила меня душить; вдругъ я залился слезами, и упалъ на плечо неизвѣснаго мнѣ человѣка. Меня вынесли на свѣжій воздухъ; я оправился, выплакалъ свое чувство, и молилъ, какъ величайшей милости, позволенія воротиться въ церковь— но служба между тѣмъ уже кончилась. — Не стану изыскивать и толковать прочинъ этого явленія!

— 112 —

Здѣсь, во Франкфуртѣ, мы живемъ, что называется, на юру. Городъ этотъ есть не иное что, какъ одна большая гостиница, состоящая изъ множества отдѣленій, именуемыхъ: Weidenhof, Weidenbusch, zum römischen Kaiser, zum weissen Schwan, и т. п. Всякъ, кто ёдетъ изъ Франціи и во Францію, съ юга Европы на сѣверъ, съ запада на востокъ, рѣдко мнуетъ Франкфуртъ. Отъ этого здѣсь средоточіе новостей, слуховъ, и т. п. Отъ этого здѣсь ежедневно встрѣчаюся новыя лица, и на другой день пропадаютъ. Здѣшніе Нѣмцы нравятся мнѣ еще менѣе, нежели въ Саксоніи. Кажется, здѣсь все основано на расчетахъ: всякъ того и глядитъ, какъ бы пожить на счетъ ближняго или дальнаго, то есть нашегоъ брата, пришельца. Языкъ народный здѣсь грубъ и неправиленъ до крайности. Вообрази, въ одной нѣмецкой бесѣдѣ предоставили рѣшеніе спорнаго вопроса о какомъ-то правилѣ нѣмецкаго языка нашему Волгину родившемуся въ Кронштадтѣ, и учившемуся въ Петербургѣ, въ Петровской Школѣ! — Жидовъ здѣсь множество. Большой свѣтъ состоять изъ дипломатовъ и банкировъ. Дипломаты, по роду службы своей, должны быть молчаливы и скромны, и оттѣ этого-то, я думаю, въ числѣ ихъ проскакиваетъ такъ много посредственныхъ или вовсе ничтожныхъ людей. Молчитъ — хорошій чиновникъ! говорятъ начальники. Молчитъ — слѣдственно размышляетъ! толкуетъ толпа, и вотъ движущійся истуканъ, обвѣшанный свѣтленькими цапцами на разноцвѣтныхъ ленточкахъ, выходитъ въ

— 113 —

люди. Наконецъ увидятъ ошибку: если у него есть
протекція, дадутъ хорошенькое мѣсто, въ сторонкѣ;
нѣтъ протекціи, считается въ вѣдомствѣ до опредѣле-
нія къ должности. — Сверхъ того члены Германскаго
Сейма всегда возаютъ во мнѣ невольное чувство
смѣха. Я вспоминаю о собраніяхъ Нѣмецкихъ Чиновъ
въ XVII вѣкѣ. Поднимается бывало гроза со стороны
Франціи. Съѣзжаются посланники въ Регенсбургѣ, и
начинаютъ разсуждать, на какихъ стульяхъ сидѣть
въ конференціи, на синихъ или на зеленыхъ, а между
тѣмъ Французы завоевали уже нѣсколько областей!
Нынѣ, къ счастію Германіи, эти времена прошли. —
Другая несносная каста здѣшнихъ жителей — бога-
тые купцы и банкиры. Я золъ вообще на этотъ сортъ
Нѣмцевъ, и не безъ причины, а здѣсь были бы они
мнѣ несносны, если бъ я даже любилъ имъ подоб-
ныхъ. Я объдалъ у одногоъ такого ходячаго сундука.
Скука, натяжка смертная! Здѣсь выведена, въ тенномъ
жидовскомъ гнѣздѣ, стая извѣстныхъ въ мірѣ бавки-
ровъ. Я видѣлъ одногоъ изъ нихъ на бульварѣ. Лице
и пріемы самые обыкновенные. Бывшій со мною зна-
комецъ, указавъ на милліонщика, сказалъ: «Вотъ не-
счастій-йшій человѣкъ въ свѣтѣ!» — «Почему?» спро-
силъ я. — «Потому,» отвѣчалъ онъ: «что люди, во-
ображая его богатство, ждутъ отъ него чего-нибудь
чрезвычайнаго, а между тѣмъ, онъ все тотъ же Жидъ,
ни хуже ни лучше знаго. И все, что въ другомъ про-
стительно и хорошо, кажется имъ въ этомъ Жидѣ
нестерпимымъ и дурнымъ.» — Здѣсь видѣлъ я на

— 114 —

практикѣ доказательство, сколько справедливо изрѣче-
ніе, что нѣтъ пророка въ своемъ отечествѣ. Еврей-
скій банкиръ ворочаетъ миллионами, пьетъ рѣши-
тельный голосъ на всѣхъ биржахъ, переписывается
съ Кастельре и Меттернпхомъ, и — не можетъ до-
биться до того, чтобъ его выбрали въ члены франк-
фуртскаго клуба (casino). Онъ обѣщалъ дать за это
двѣсти тысячъ гульденовъ на постройку нового дома
для казино. «Нѣтъ!» говорить члены: «онъ все же
поганый Жидъ; не хотимъ имѣть его!» Хоть не умно,
да по крайней мѣрѣ упрямо!

Бывшіе наши товарищи, Репейковъ и Ивановъ, на-
ходятся во Франціи при временныхъ администраціяхъ.
Бѣдный Ивановъ попался подъ команду къ какому-то
русскому генералу изъ Нѣмцевъ, и этотъ жестоко
его приструнилъ. Пишетъ, пишетъ бѣдненький съ
утра до ночи. Едва дадутъ время пообѣдать. Ему обѣ-
щанъ, по окончаніи коммиссіи, чинъ осьмаго класса,
и надежда на высокоблагородіе водить размашивымъ
перомъ его. — Репейковъ, за грубость къ просите-
лямъ, два раза сидѣлъ подъ арестомъ, и, говорить,
поисpirѣлъ. — Мы работаемъ здѣсь покамѣстъ въ
ликвидаціонной комиссіи: разбираемъ претензіи Нѣм-
цевъ, по распискамъ нашихъ офицеровъ, стоявшихъ
у нихъ на квартирахъ. Понадаются акты весьма лю-
бопытные; такъ, напримѣръ, вчера одинъ эйзенах-
скій биргеръ прислалъ с.лѣдующую расписку, полу-
ченную имъ отъ одногоъ армейскаго штабсъ-капитана,
и съ переводомъ:

— 115 —

Uebersetzung:

Веселая голова . 3; Schwere Rationen 3
Не ходи мимо сада . 4; Leichte Rationen . 4
Дороженьки не тори . 8; Beköstigt НН. Offiziere 8
Худой славы не клади 44; dito Unter-Offiziere und
Gemcine 44 *).

Впрочемъ эта квитанція еще милостива: есть дру-
гія, въ которыхъ постояльцы даютъ аттестатъ хо-
зянну, хозяйкѣ и всѣмъ домашнимъ, иногда не весьма
выгодный. Не понимаю, что за удовольствіе находили
такъ дурачить Нѣмцевъ, которые наль усердно под-
чивали! Правда, такихъ расписокъ немного, но лучше
было бы, если бъ онъ вовсе не встрѣчались.

Большое удовольствіе доставляютъ мнѣ прогулки
вокругъ города. Прежде всего Франкфуртъ окружень
былъ валомъ и широкимъ рвомъ, какъ и всѣ старин-
ные нѣмецкіе имперскіе города. Великій Герцогъ
Франкфуртскій (Дальбергъ) срылъ сіи укрепленія, и
на мѣстѣ ихъ устроилъ прекрасное гульбище. Теперь
весь Франкфуртъ опоясанъ не аллеею, а англійскимъ
садомъ. Въ самомъ городѣ большое движение, и во
время ярмарки оно дѣлается еще значительнѣе. За-
бавно мнѣ смотрѣть на здѣшнихъ самодержавныхъ
натриціевъ, которые воображаютъ себя Богъ знаетъ

*) Т. е. тяжелыхъ раціоновъ 3, легкихъ раціоновъ 4:
продовольствовано гг. офицеровъ 8, уніеръ-офицеровъ и
рядовыхъ 44.

— 116 —

ЧЁМЪ. Одинъ извѣстный банкиръ есть главнокоман-
дующій всей франкфуртской арміи. Отставной прус-
скій ротмистръ командуетъ всею кавалеріею. Другіе,
столь же знаменитые мужп, засѣдаютъ въ государ-
ственномъ совѣтѣ и въ законодательномъ сословіи.
Одинъ изъ этихъ Солоновъ, на дняхъ, прогуливаясь
по загороднымъ аллеямъ, вздумалъ ломать сучья пре-
красныхъ липъ. Къ нему подошелъ полицейскій сто-
рожъ, и учтиво объявилъ, что здѣсь запрещено пор-
тить деревья. «Вотъ еще!» закричалъ онъ: «Я членъ
законодательнаго сословія, имѣю право составлять
уставы для цѣлаго государства нашего, и не смѣю
сломать прутика съ дерева!» Какое превратное поня-
тіе о правахъ! Надудость и невѣжество этихъ господъ
и несносны и смѣшны.

Здѣсь сохранились еще многіе обычан и повѣрья
старины. Однажды, рано поутру, просыпаюсь я при
громкихъ звукахъ какой-то нескладной музыки. Слы-
шатся, при колокольномъ звонѣ, рѣзкіе, несогласные
тоны флейты, трубы и кларнета — точно споръ въ
какомъ нибудь комитетѣ. Непріятная эта симфонія
чрезъ четверть часа умолкла, но я уже немогъ уснуть.
Волгинъ проснулся также, и мы ломали головы, чтō
бы это могла быть за музыка. Трактирный слуга раз-
рѣшилъ наше недоумѣніе, объявивъ, что это музыка
печальная, по случаю погребенія одного франкфурт-
скато гражданина. «Да она слышалась все на одномъ
мѣстѣ?» сказалъ я. — «Точно такъ,» отвѣчалъ онъ:
«она производилась съ колокольни церкви Св. Ека-

— 117 —

терины. При каждомъ погребальномъ шествіи, кото-
рое идетъ мимо церкви, понамарь (Küster) съ женою
и служанкою всходятъ на колокольню, и играютъ на
духовыхъ инструментахъ прежалкую мелодію!» —
«Прежалкую,» сказалъ и я: «она разбудила меня
сегодня.» — «Что дѣлать!» сказалъ слуга: «таково
здѣсь обыкновеніе. Доходы у понамаря малые, семья
большая.» — «Такъ за это еще платятъ?» спросилъ
я. — «Разумѣется!» отвѣчалъ онъ: «на другой день
понамарь подаетъ счетъ вдовѣ покойнаго гражда-
шина.» Я хотѣлъ позабавиться надъ этимъ обычаемъ,
но вспомнилъ, что и у насъ, въ Петербургѣ, совер-
шаются нѣмецкія похороны также не въ самомъ се-
ріозномъ видѣ. Я почти увѣрень, что тебѣ этотъ
обрядъ не извѣстень. Мнѣ случилось познакомиться
съ нимъ самымъ комическимъ образомъ. Чрезъ нѣ-
 сколько мѣсяцевъ знакомства моего съ домомъ Мил-
лера, умеръ дядя Марьи Ивановны, чудакъ аптекарь
Штокманъ, человѣкъ достаточный. Его отнѣвали не
на дому и не въ церкви, а въ училищной залѣ при
церкви. Меня пригласили быть въ числѣ несущихъ
гробъ, чтобъ не сказать, носильщиковъ (Träger). Я
явился къ назначенному въ билетѣ времени, въ пять
часовъ по полудни; но въ залѣ еще никого не было,
и стоявшій у дверей Чухонецъ, сторожъ, объявилъ
мнѣ, что если приглашаютъ въ пять часовъ, то это
значитъ, что должно явиться въ шесть. «Впередъ буду
помнить!» отвѣчалъ я, пошелъ прогуляться по про-
секту, и едва не прогулялъ похоронъ. Посмотрѣлъ

— 118 —

на часы: ужъ четверть седьмаго. Я поспѣшилъ къ церемоніи. Въ сѣняхъ нашелъ я Анну Ивановну, съ черною на чепчикѣ лентою, красную, съ выкатѣвши- мися глазами, въ ужасныхъ хлопотахъ. Увидѣвъ меня, она закричала: «Ну, слава Богу, что вы явп- лись, Andrей Сергѣевичъ! давно пора; васъ одного ждутъ. Ужъ насторъ скоро будетъ рѣчь дер- жать *).» Я не успѣлъ оправдаться, какъ она пода- ла мнѣ бѣлыя лайковыя перчатки и лимонъ. «Надѣнь- те перчатки!» сказала она. — «А лимонъ сѣсть, что ли?» спросилъ я. — «Ахъ, нѣтъ!» отвѣчала она: «до шутокъ ли теперь? Лимонъ извольте держать въ рукѣ, а если угодно, положите въ карманъ.» Я испол- нилъ послѣднее, и хотѣлъ итти въ залу. — «Постой- те же! Надѣньте шарфъ!» Съ симъ словомъ она надѣ- ла на меня чрезъ плечо черный шелковый шарфъ съ большимъ бѣлымъ бантомъ. — «Это что?» спросилъ я въ изумленіи. — «Такъ бываетъ на всѣхъ поря- дочныхъ похоронахъ. Подайте шляпу; я наколю крепь. Эхъ, эхъ! и шляпа-то круглая! — Шарфъ я вамъ вы- кронла пошире другихъ, въ три полотнища; станетъ на домино въ маскарадъ. Завтра пришлите ко мнѣ съ Атанасьемъ; я перешью. Или лучше въ венеціянъ? — Вотъ готово! Ступайте же скорѣе.» — Сказавъ это, она втолкнула меня въ двери. Посреди огромной залы, на черномъ катафалкѣ, стоялъ закрытый черный гробъ, съ серебряными херувимчиками, окруженный

* Die Rede halten.

— 119 —

большими горящими свѣчами. По объьимъ сторонамъ
сидѣли уже семеро сотрудниковъ моихъ въ шарфахъ:
осьмой стулъ, обитый черною фланелью, оставленъ
былъ для меня. Кистеръ указалъ мнѣ мѣсто, съ пла-
чевно-учтивою ужимкою. Я сѣлъ, и началъ разгляды-
вать собраніе. Съ одной стороны сидѣли мужчины въ
траурѣ; съ другой женщины, въ черныхъ платьяхъ и
чепчикахъ. Забавно было смотрѣть на лица, сложен-
ныя по формѣ погребальной. Тѣ самыя женщины, ко-
торыя вовсе не заботились объ аптекарѣ во время
его жизни, теперь сидѣли съ умильными лицами,
вздыхая посмагривали на гробъ, и утирая бѣлыми
платочками глаза, говорили сосѣдкамъ: «Кто бы могъ
это подумать!» Иванъ Ивановичъ Фризель, уходив-
шій покойника дядюшку, стоялъ въ углу залы, въ
глубокомъ траурѣ съ плерезами, и разговаривалъ съ
какою-то деревянною физіономіею: я послѣ узналъ,
что это гробовой мастеръ. Фризель, вѣроятно, раз-
сказывалъ какой небудь анекдотъ, ибо его собесѣд-
никъ не разъ оскаливалъ закуренные зубы. Вдоль
стѣны, ближе другихъ къ дверямъ, стояли какія-то
неизвѣстныя мнѣ лица, также въ черной одежѣ, по
физіономіи горести равномѣрно принадлежащія къ фа-
миліи. Потомъ увѣдомили меня, что это дальніе род-
ственники, отринутые фамиліею по разнымъ поводамъ,
и являющіеся только въ чрезвычайныхъ случаяхъ и
по уважительнымъ причинамъ. Неутѣшная вдова,
бывшая кухарка, сидѣла въ глубокомъ траурѣ на
первомъ мѣстѣ, и безсмысленно смотрѣла на гробъ,

— 120 —

какъ на потухшій очагъ. Подлѣ нея одно мѣсто было
пустое: никто изъ дамъ не хотѣлъ сѣсть близъ этой
родственницы. Вдругъ все собраніе поднялось. Пасторъ
почтеннаго вида выступилъ на средину, и произнесъ
рѣчь, исполненную правилъ благочестія и нравствен-
ности, сочиненную искусно и краснорѣчиво. Я слу-
шалъ его со вниманіемъ. Во всемъ собраніи господ-
ствовало глубокое молчаніе, изрѣдко прерываемое
дамскими всхлипываніями. По окончаніи обряда, я ду-
малъ, что должно будетъ поднять гробъ и понести на
дроги, и уже выступилъ впередъ. Но вижу, всѣ сѣли,
и я сѣлъ на прежнее мѣсто. Вдругъ распахиваются
обѣ половинки дверей, и церковные сторожа, въ чер-
ныхъ кафтанахъ, вносять на большихъ подносахъ
шоколадъ, пуншъ и вино. Анна Ивановна кричить
всѣдъ за пуншевымъ подносомъ: «Матвѣй! прежде
всѣхъ поднеси господину штадтъ-физику!» Мужчины
взяли по стакану пуншу; дамы начали прихлебывать
шоколадъ и сладкое вино. Засимъ внесли подносы,
наполненные конфектами въ черныхъ бумажкахъ съ
бѣлыми выпушками. И дамы и кавалеры, забывъ не-
давнюю горесть, стали хватать конфекты горстями, и
совать въ большіе ридикюли и карманы. И у каждаго
изъ оглашенныхъ членовъ фамиліи явилось въ рукѣ
по стакану пуншу — тутъ я догадался, что побуждаетъ
ихъ такъ усердно воздавать честь покойному. Шумные
разговоры и изрѣдка хохотъ смѣнили господствовав-
шее дотолѣ безмолвіе. Угощеніе было втрое продолж-
ительнѣе рѣчи. Наконецъ, когда ничего не осталось

— 121 —

на подносахъ, кистеръ подалъ знакъ. Мы подступили къ гробу, подняли его и понесли внизъ къ дрогамъ. Тутъ опять зарыдали позади насъ. Гробъ поставили на выдвинутую изъ дрогъ доску, прикрѣпили къ пей ремнями, вдвинули подъ низенькій балдахинъ, какъ сковороду въ печь, и дроги отправились на Волковское кладбище, въ сопровожденіи десятка и болѣе наемныхъ четверомѣстныхъ каретъ, безомыхъ лошадиными скелетами.

Возможно ли заниматься такими предметами, о которыхъ я теперь пишу! Вижу, что возможно. Я долженъ продолжать тобѣ исторію моей жизни въ Петербургѣ, но никакъ не могу приступить къ тому, ибо теперь приближаюсь къ разсказу о самомъ интересномъ и мучительномъ для меня времеши. — До слѣдующей почты!

ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ.

ФРАНКФУРТЪ НА МАЙНБРЯ, 15 СЕНТЯБРЯ.

Ты конечно подивишься, что я, описывая семейство и кругъ знакомства добраго Миллера, вовсе не упоминалъ о дѣвицахъ, какъ будто жилъ все это время въ богадѣльнѣ для престарѣлыхъ и увѣчныхъ. Виновать! Въ этомъ кругу были и дѣвицы, но, къ счастію или къ несчастію моему, онѣ меня не интересовали.

Соч. ГРЯЧА. — Т. Н.

11

— 122 —

Отличительнѣе всѣхъ была романтическая Матильда (по-русски ее звали Матреною Христіановною) Шмитъ, дочь экзекутора какой-то коллегіи. Бѣлокурая, не-высокаго роста, довольно плотная дѣва, бѣлолицая, съ голубыми на выкатѣ, всегда къ потолку обращенными глазами, съ круглымъ картофельнымъ носомъ; широкимъ ртомъ и толстою короткою шеей. Она всегда бредила послѣднимъ изъ читанныхъ ею романовъ, и мѣняла каждую недѣлю предметъ своихъ вздоховъ и мечтаній. Она воображала въ то время, когда я узналъ ее, что вскорѣ явится бѣлокурый юноша (ein blonder Jüngling) и поведеть ее къ вѣнцу; но юноша не являлся, и она вскорѣ вздумала обратить голубое пламя своихъ взглядовъ на меня, темнорусаго, и добольствоваться моими гнѣдыми глазами за неимѣніемъ лазоревыхъ. Какъ жаль, что я тогда не зналъ Иванова! Можетъ быть, пламенный Пигмаліонъ женскаго пола оживилъ бы этого чурбана-Галатею! Я отдѣлался отъ нѣжной страсти Матильдиной тѣмъ, что разбравилъ любимыхъ ея писателей: Лафонтена назвалъ вялымъ, водянымъ и единнообразнымъ, а Жанъ-Поля, котораго она сама едва понимала, скучнымъ, безтолковымъ, педантомъ и безвкуснымъ. За это получилъ я прозваніе: подлая натура (gemeine Natur), и стрѣлы ея приняли другую дирекцію, въ новаго экзекуторскаго помощника, о которомъ Матильда увѣрала, что у него гдаза, исполненные души (seelenvolle Augen), а онъ просто былъ всякій день на-веселѣ. Другія дѣвицы были еще незначительнѣе. Нѣкоторыя

— 123 —

были довольно хороши собою, другіе поровнило; но
ни тѣ, ни другія не произвели во мнѣ впечатлѣнія.
Одна умная дѣвица жаловалась мнѣ, что имъ очень
трудно вести себя въ свѣтѣ: тихую, скромную, назы-
ваютъ дурою, неподвижною — безотвѣтною; острую и
умную — кокеткою и дерзкою. «Какъ же намъ быть?»
спросила она наконецъ. — «Поступать по врожден-
ному вамъ чувству, вести себя безъ принужденія, по
характеру вашему, по положенію вашему въ обще-
ствѣ; всего же болѣе остерегаться крайностей.» Ко-
нечно, безпрерывныя атаки чувствительной Матильды
смѣшны и даже нестерпимы; но несносны и тѣ дѣви-
цы, которые всю бесѣду свою съ мужчинами ограни-
чиваютъ словами: да-съ, нѣтъ-съ, не знаю-съ. —
Поговоришь съ нею раза два, да и отстанешь.

Впрочемъ, я въ другое время, можетъ быть, и по-
забавился бы этою кукульною комедіею, а тогда мнѣ
было совсѣмъ не до того. Возгаралась война 1812
года. Всѣ мы были въ крайнемъ волненіи, не зная,
чѣмъ это кончится; однако надежды не теряли. Мысль
о чужомъ владычествѣ въ Россіи не могла никому
войти въ голову, и всѣ жители Петербурга готовы
были скорѣе утопиться въ Финскомъ Заливѣ, нежели
поддаться корсиканскому наѣзднику. Разумѣется, что
въ то время было не безъ трусовъ. Особенно были
дѣятельны разглашенія дурныхъ вѣстей между живу-
щими въ Петербургѣ иностранцами: Богъ знаетъ, гдѣ
былъ источникъ этихъ нелѣпыхъ лжей, но намъ при-
ходилось безпрерывно исторгать ядовитыя растенія,

— 124 —

возникавшія изъ сѣмянъ, неизвѣстно кѣмъ брошенныхъ. Въ домѣ Миллера ожидали меня каждый день, какъ ангела-благовѣстника. Вхожу, бывало, и старикъ кричитъ: «Ну что, господинъ Мстиславцевъ? Все пропало! Говорятъ армія наша разбита, Кутузовъ взятъ въ плѣнъ, Платовъ и Витгенштейнъ убиты. Непріятель во Псковѣ и въ Ригѣ!» — «Вздоръ!» воскликалъ я велегласно: «армія наши цѣлы, и горятъ мужествомъ и бодростью. Французы мрутъ, какъ мухи. Скоро имъ конецъ будетъ. Всѣ генералы наши живы и здоровы! Ура! наша возьметъ!» — «Ура!» воскликнулъ старикъ: «Что жъ, Марія! сдѣлай нуншу!» Правда, я самъ не всегда былъ точно увѣрентъ въ томъ, что говорилъ; но какое-то неизъяснимое внутреннее чувство меня ободряло. Частенько побранивался я съ добрымъ, но легковѣрнымъ Фризелемъ. Онъ лечилъ во многихъ купеческихъ домахъ на Острову, и нерѣдко приносилъ оттуда ложныя вѣсти и глупые толки, внушаемые и невѣжествомъ, и своекорыстіемъ для дѣйствованія на курсѣ. Мое присутствіе сдѣлалось въ домѣ необходимымъ. Разъ однако мой кипячій патріотисмъ чуть не поссорилъ меня съ Миллеромъ. Онъ говоритъ мнѣ: «Все это хорошо, что бы разсказываете; но Французы прямо и быстро идутъ на Москву: они возьмутъ ее непремѣнно.» — «Такъ что жъ?» отвѣчалъ я: «пускъ возьмутъ, а мы въ будущемъ году возьмемъ Парижъ!» — «Ну какъ можно нести такой вздоръ, господинъ Мстиславцевъ! Вотъ этимъ вы, Русскіе, все портите. Мало того,

— 125 —

чтобъ не пускать въ Москву, мало того, чтобъ вы-
гнать непріятеля изъ Россіи — нѣтъ! хотятъ взять
Парижъ! И когда говорятъ объ этомъ? когда ножъ у
горла! — Извините! а это хвастовство не отъ васъ
бы мнѣ хотелось слышать!» — «Помиримся, когда
прійдетъ реляція о взятіи Парижа!» отвѣчалъ я: «да
знаете ли, какъ мы теперь сильны? Вся Россія пре-
вратилась въ армію. Увидите, какъ погонятъ Фран-
цузовъ!» — «Парижъ, Парижъ!» бормоталь Мил-
леръ съ досадою. — «Ну полно сердиться, почтен-
нѣйшій! Почему намъ въ этомъ общемъ горѣ и не
помечтать? Вашъ же Виландъ говорить:

Ein Wahn, der mich beglückt,
Ist einer Wahrheit werth, die mich zu Boden druckt *)

«Правда!» отвѣчалъ онъ со слезами. «Ну, такъ и
быть! выпьемъ за здравіе покорителей Парижа! Какъ
ты думаешь, Фризель?» — «Прибавьте рому въ мой
стаканъ, сестрица!» отвѣчалъ Фризель: «ура! вивать
Александръ въ Парижъ!» — Я думаю, что стихомъ
изъ любимаго поэта можно было бы завербовать Мил-
лера въ ополченіе.

Безпокойство въ домѣ Миллера поутехло, когда
было получено письмо отъ старшей его дочери, до-
толѣ жившей въ Москвѣ. Она писала изъ Нижняго

*) Благодѣтельная мечта стоять истины, которая меня убиваеть.

— 126 —

Новагорода, что благодѣтельница ея, Княгиня Вой-
това, вновь опасно занемогла, и, боясь вторженія
Французовъ въ Москву, удалилась въ Нижній. — Дня
чрезъ три прихожу къ нимъ, по обыкновенію, послѣ
обѣда, и вижу всѣхъ въ волненіи. Фризель стоить у
окна, и въ безмолвіи барабанить по стеклу. У Мары
Ивановны глаза покраснѣли; она отпрауетъ передни-
комъ отставшія слезинки. Миллеръ, держа въ рукахъ
какое-то письмо, ходить по комнатѣ съ улыбкою тор-
жества. — Марья Ивановна, увидѣвъ меня, залилась
слезами: «Ахъ, Андрій Сергѣевичъ! какая плачев-
ная вѣсть! Княгиня Войтова приказала долго жить!
Дочь пишетъ объ этомъ.» — «Дай ей Богъ царствіе
небесное!» сказалъ Миллеръ: «она была женщина
истинно благородная и праводушная. Такихъ немного
осталось въ этомъ свѣтѣ.» — «А моя бѣдная Лупза!»
возразила Марья Ивановна. — «Бѣдная?» сказалъ
Миллеръ: «бѣдная? Что ты, жена! Да я только те-
перь узналъ, какое сокровище выростила въ ней кня-
гиня на утѣшенье нашей старости.» — «Нѣтъ! все
пропало!» продолжала Марья Ивановна: «сто тысячъ
рублей и каменный домъ...» — «Честь, совѣсть, без-
возмездное исполненіе священнаго долга — это все
при ней осталось.» — «Да что все это значитъ?» спро-
силъ я наконецъ. «Вотъ что!» отвѣчалъ Миллеръ:
«Княгиня была больна, но не опасно. При жизни
своей она неоднократно говорила, что составить со-
стояніе Лупзы. Я отъ этого не прочь: у наслѣдниковъ
осталось бы еще во сто разъ болѣе. Но вдругъ бо-

— 127 —

Лѣзнь ся взяла опасный оборотъ; больная лишилась языка, и чрезъ два дня скончалась, не сдѣлавъ ни какого распоряженія. Моя дочь закрыла глаза своей благодѣтельницѣ, похоронила ее, сдала все имѣніе управителю, оставивъ у себя одно колечко, сплетенное изъ волосъ княгини, нашла попутчицу въ Петербургъ на дочяхъ, и йдетъ къ намъ.— Благодареніе Богу! Онъ возвратилъ мнѣ дочь безъ ста тысячъ рублей, а съ благородною душею. И теперь, если она себѣ найдетъ жениха, то можетъ быть увѣрена, что онъ любить ее самоё.—«Четыре камчатныя скатерти и восемь дюжинъ салфетокъ,» бормотала про себя сквозь слезы Марья Ивановна: «два атласные салопа на лисьемъ мѣху, соболья пелеринка, четыре дюжины ложекъ, брилліантовыя серьги, золотые часы съ цѣночкою — все осталось тамъ, Богъ знаетъ для кого! А княгиня дала это моей дочери теплою рукою *). Бѣдная Лупза!»—«Въ самомъ дѣлѣ бѣдная,» думалъ я: «привыкла роскошничать въ знатномъ дочѣ; фигура ужасная, какъ я видѣлъ на портретѣ трудовъ Пергеліуса, и за душею піи гроша. Бѣдная Лупза!» — «И какъ она объ этомъ пишетъ!» сказалъ Миллеръ: «умно, скромно, и во всемъ письмѣ, на четырехъ страницахъ, ни одной грамматической ошибки, ни описки. Хоть бы въ Берлинѣ сочинить такое письмо, а не въ Нижнемъ-Новѣгородѣ. Поглядите, господинъ Мстиславцевъ!»— Я посмотрѣлъ на письмо,

*) Mit warmer Hand, t. e. заживо, при жизни.

— 128 —

и увидѣлъ прекрасный, ровный почеркъ. Слогъ письма былъ простъ и благороденъ; нѣжная душа, не приторная, не книжная, видна была во всѣхъ выраженияхъ. — «По крайней мѣрѣ, не дура,» думалъ я: «и это что нибудь да значить.»

Наступилъ Александровъ день 1812 года, и вдругъ разнеслась вѣсть о Бородинской Битвѣ. Разсказывали различно: одни говорили, что это была побѣда рѣшительная; другіе утверждали, что за нами осталось только поле сраженія. Одно то было достовѣрно, что русская грудь безстрашно встрѣтила натискъ превосходнаго силами врага, и что съ сей минуты можно было надѣяться спасенія отечества. Но какимъ мракомъ покрылся горизонтъ нашъ послѣ этого свѣтлаго луча, проглянувшаго на минуту! Москва взята! Эта ужасная вѣсть поразила всѣхъ, какъ бы громо вымъ ударомъ. Незнакомые дѣлили другъ съ другомъ глубокую печаль. Знакомые, встрѣчаясь на улицахъ, не говорили ни слова, пожимали руку одинъ у другаго, и взглянувъ на небо, расходились. Между тѣмъ въ сихъ изліяніяхъ народнаго чувства можно было предвидѣть залогъ будущихъ успѣховъ и славы Росси. Всѣ чувствовали, мыслили, какъ одинъ человѣкъ, а это единство мысли и чувства и составило нашу народную силу. Здѣсь, во Франкфуртѣ, вздумаль придраться ко мнѣ одинъ жалкій космополитъ, герръ фонъ Франценбергъ, каммергеръ заштатной Испанской Королевы, супруги Юсифа Нанолеона. Я стоялъ въ большомъ кругу разнородныхъ посѣтителей ка-

— 129 —

зино, и разсказывалъ имъ события 1812 года съ пыл-
кимъ чувствомъ, какое должно одушевлять всякаго
Русскаго при воспоминаніи о дняхъ славы и бѣд-
ствій. — Вдругъ подходитъ къ намъ сахарный кам-
мергеръ, и говоритъ мнѣ съ самодовольною улыбкою:
«Согласитесь однако, милостивый государь, что вы
всѣми успѣхами свои въ 1812 году обязаны моро-
зу!» — Нѣмцы, Англичане, Голландцы обратили на
меня испытующіе взгляды. — «Точно!» отвѣчалъ я.
«У насъ съ Юля мѣсяца начала дѣйствовать такая
стужа, что мы всѣ смерзлись въ одинъ пребольшой
комъ, отъ котораго Наполеонъ не могъ ни силою, ни
ласкою оторвать ни одного изъ насъ, и этимъ комомъ
его приколотили до полусмерти.» Слушатели захохо-
тали, а каммергеръ удалился, повертывая въ петлицѣ
ленточку ордена Калатравы, и бормоча сквозь зубы:
«Шутка ничего не доказываетъ!»

Въ концѣ сентября небо начало проясняться. Мы
усмотрѣли, что не напрасно молились Богу, не на-
прасно довѣряли правотѣ нашего дѣла, мудрости и
кротости Государя. Отлегло отъ сердца. — Получивъ
свѣжія извѣстія объ успѣхахъ нашихъ армій, о со-
мнительномъ положеніи Французовъ въ Москвѣ, о
необходимости, въ которой находится Наполеонъ бѣ-
жать сломя голову изъ России, я поспѣшилъ къ доб-
рому Миллеру, чтобъ утѣшить, развеселить его. —
Миллера не было дома. Марья Ивановна встрѣчаетъ
меня съ веселою улыбкою. «Поздравьте насъ, Ами-
трій Сергѣевичъ!» — «Съ чѣмъ, Марья Ивановна?» —

— 130 —

«Луиза наша пріѣхала сегодня. Мой Карлъ Өедоро-
вичь, я думала, съ ума сойдеть. Теперь у насъ все
пойдетъ иначе. Авось либо и пристроимъ ее. Да мой
старикъ и слышать объ этомъ не хочетъ: дочь дол-
жна-де оставаться у родителей; они старѣются, те-
ряютъ силы; она обязана ходить за ними. Правда,
правда; но мнѣ, признаюсь, хотѣлось бы привести ее
подъ чепчикъ"). Когда отецъ опять услышитъ ее
играть и пьть, тогда еще болѣе заупрямится. Вотъ
какая бѣда и съ доброю и хорошенькою дочерью! У
насъ есть нѣмецкая пословица: маленькія дѣти — ма-
ленькія заботы; большія дѣти — большія заботы").
А вамъ, какъ кажется моя Луиза, Андрій Сергѣе-
вичь?» — «Да я еще не видалъ ея, сударыня!» —
«Ахъ, да! я и забыла! Тотчасъ позову. So komm doch,
Louise! Андрій Сергѣевичъ will deine Bekanntschaft
machen"). Авдотья! позови Елисавету Карловну!»

Я любопытствовалъ видѣть ее, ожидая нѣчто въ
родѣ Матрены Христіановны; но растворилась дверь,
и вошла въ комнату — кто бы ты думалъ? — моя не-
знакомка въ представленіи Эдипа и въ Строгановомъ
Саду!

*) Unter die Haube bringen, t. c. выдать замужъ.

**) Kleine Kinder, kleine Sorgen; grosse Kinder, grosse
Sorgen.

**) Поди же сюда, Луиза! Д. С. хочетъ съ тобою позна-
комиться.

— 131 —

ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ.

ФРАНКФУРТЪ НА МАЙНЪ, 16 Сентябрь.

Вчерашне письмо прекратил я на томъ пунктѣ, съ котораго началась новая жизнь моя. Я боялся дойти до этого мѣста въ моей исторіи, откладывалъ, замедлялъ разсказъ, вставлялъ постороннія описанія; но теперь завѣса расторгнута, и один предметъ, одна мысль, одно чувство будетъ господствовать въ моемъ повѣствованіи.

Вообрази: входить моя незнакомка, въ простомъ, бѣломъ, утреннемъ платьѣ, въ черномъ передникѣ, съ чернымъ платочкомъ на шеѣ, существо самое миловидное, какое только вымыслить можно, и привѣтствуетъ меня непринужденно, съ пріятнѣйшею на устахъ улыбкою. Я было смѣшался, но примѣтивъ, что она меня не узнала, вскорѣ собрался съ духомъ. Начались обыкновенные разговоры. Луиза говорить самымъ чистымъ московскимъ нарѣчіемъ — говорить о обыкновенныхъ предметахъ тихо и какъ будто слушая самоё себя; но когда рѣчь пойдетъ о чемъ ни будь выше вседневнаго житейскаго круга, лице ея воспламеняется, глаза свѣтлѣютъ, голосъ получаетъ какую-то особую выразительность. Не требуй отъ меня описанія ея лица, ея стана, ея поступи. Все это слилось въ моей памяти въ неизобразимый идеалъ, и — что покажется тебе еще страннѣе — я самъ не могу себѣ представить точнаго ея портрета. Мое во-

— 132 —

ображение такъ упрямо, что не одна Луиза — даже отецъ, мать, дядя существуютъ въ душѣ моей только мыслію о нихъ, а не образомъ. Фигуры Ивана Ильича, Агаови Яковлевны, Анны Ефимовны, Матрены Христіановны, — всѣхъ лицъ, незатрогавшихъ моего сердца, даже всякаго сторожа въ департаментѣ, живы въ моемъ воображеніи, а то, что мнѣ милѣе всего — есть ликъ безъ образа. Завидую тѣмъ, которые не лишились блага видѣть любезныхъ своихъ въ земномъ облаченіи. О Луизѣ скажу тебе только, что мнѣ чрезвычайно нравилось въ ней движение устъ ея, особенно какая-то черта на правой сторонѣ рта, играющая въ то время, когда она смѣется, или шутить, или дразнить. Эта черточка живетъ одна въ моемъ воображеніи; но тщетно стараюсь я сдѣлать изъ нее пунктъ отшествія, чтобъ дорисовать цѣлое! Ино гда, но очень рѣдко, бываютъ минуты, что мнѣ кажется, будто я успѣлъ схватить милыя черты, но онѣ вдругъ исчезаютъ, и я остаюсь въ прежней мглѣ.

Вотъ я уже открылъ тебя все, все — и начало, и причину моихъ страданій. Не таково было мое намѣреніе: я хотѣлъ разсказать тебя постепенно и въ порядокъ, какъ изъ едва видной искорки, затлѣвшейся въ душѣ моей, возникло это пламя, которое потухнетъ только съ жизнію моею; какъ прелесть наружная, кротость и благородство души, рѣдкая образованность ума, нежность сердца, возбудили во мнѣ сначала вниманіе, затѣмъ уваженіе, потомъ привязанность братскую, наконецъ пламеннѣйшую любовь

— 133 —

къ женщинѣ, которая соединяется въ себе все, что можно было когда либо порознь представить себе въ самомъ пылкомъ воображеніи!

Первый день свиданія съ нею останется для меня памятнымъ до конца жизни. Послѣ обыкновенныхъ разговоровъ, какими начинается знакомство, я обращалъ рѣчь на Москву. Глаза Луизы засверкали и вскорѣ наполнились слезами. — «Нѣтъ нашей Москвы!» сказала она съ глубокимъ чувствомъ: «гдѣ я провела счастливые годы молодости, тамъ теперь кучи пепла, сѣдны грабежа и убійства! Думали ль мы о томъ за годъ предъ симъ, когда, казалось, всѣ удобствія, всѣ наслажденія жизни баловали московскихъ жителей? Тогда мы полагали, что это благодеенствіе не будетъ ишѣть конца! И теперь мнѣ кажутся всѣ извѣстія объ опустошеніи и пожарѣ Москвы какимъ-то вымысломъ, мечтою, сновидѣніемъ. Какъ можно, чтобъ не было Москвы! Можетъ ли безъ Москвы быть Россія, а можемъ ли мы существовать, когда Россіи не станетъ?» Мнѣ чрезвычайно понравилось это русское чувство въ полу-нѣмецкой Луизѣ. Никто изъ семейства Миллерова не желалъ зла нашему отечеству, но всѣ они говорили о Россіи, какъ пришлецы, которые вскорѣ могли бы и забыть это горе. У Нѣмцевъ есть оригинальное на сей случай выражение: der Sache eine andere Ansicht abgewinnen. Это значитъ: вертѣть предметъ до того, что найдешь въ немъ утѣшительную или сносную сторону. И мнѣ чрезвычайно было больно, когда эти честные,

Соч. ГРЕЧА. — Т. ІІ.

12

["— 134 —", "достойные всякаго уваженія люди иногда начинали разсуждать, чтò будетъ, когда Нанолеонъ завладѣетъ приморскими областями Россіи. Случалось, что они обращались съ вопросами объ этихъ предположеніяхъ и ко мнѣ. — «Не завладѣеть!» отвѣчалъ я рѣшительно и съ досадою. — «Aber doch.» — «Нѣтъ! Нѣтъ! Kein Aber und kein Doch!» — И это одно до-
толѣ огорчало меня въ кругу добраго семейства, а теперь, теперь нашелъ я себѣ помощь. Луиза гово-
рила о Россіи, о Москвѣ, какъ пламенная русская патріотка, и, подобно мнѣ, не могла постигнуть, чтобъ русскій народъ когда либо могъ покориться чужезем-
ному владычеству, и отказаться отъ любви къ закон-
нымъ своимъ Государямъ.", "Около шести часовъ, по обыкновенію, воротился домой Миллеръ. Луиза бросилась къ нему на шею съ пламеннымъ выраженіемъ дѣтской любви. Онъ поцѣ-
ловалъ ее съ чувствомъ. «Ну вотъ, господинъ Мсти-
славцевъ,» сказалъ онъ: «вотъ моя Луиза! Она со-
хранила въ кругу Русскихъ нѣмецкое сердце; посреди забавъ и наслажденій богатствомъ, не забывала, что она дочь бѣднаго учителя, и теперь такъ же прилежно будетъ смотрѣть, чтобъ не пригорѣлъ супъ убогаго ея семейства, какъ бывало наряжалась предъ сажен-
нымъ зеркаломъ, чтобъѣхать на балъ. Только не думай, любезная Луиза, чтобъ и у насъ было безъ удовольствій! И у насъ бываютъ вечеринки, балы, концерты, маскарады. Но теперь не до того!» Теперь всѣ чувствованія, помыслы и дѣла наши должны быть"]

— 135 —

обращены къ Богу съ исирошеніемъ у Него милости
и спасенія роду человѣческому.» — «И избавленія
Москвѣ!» примолвила Луиза въ полголоса. — Явился
Фризель, съ коробомъ анекдотовъ и вѣстей. При-
шелъ и строгій мой помощникъ. Послѣ чаю занялись,
по обыкновенію, музыкою. Лупза прекрасно играетъ
на фортепіанѣ, но, привыкши въ Москвѣ къ шести-
октавнымъ инструментамъ, безпрестанно сбивается
на пяти октавахъ съ половиною, составляющихъ фа-
мильное фортепіано. Она и поетъ, голосомъ не звуч-
нымъ, не обширнымъ, но вѣрнымъ и пріятнымъ, по
выраженію души. Сперва пѣли, по обыкновенію,
пѣснь церковную, потомъ дуэты и хоры натріотиче-
скіе, нѣмецкіе. «Потѣшь нашегоъ русскаго друга!»
сказалъ Миллеръ, улыбаясь: «спой ему что нибудь
по-русски.» — И Лупза запѣла: «Выйду ль я на рѣ-
ченьку,» совершенно простонароднымъ русскимъ на-
пѣвомъ. Тутъ пришла моя очередь плакать. Я не сты-
жусь этихъ слезъ!

Такъ прошелъ этотъ незабвенный вечеръ, кото-
рымъ началась цѣпь подобныхъ вечеровъ. Я принуж-
далъ себя ходить къ Миллеру, попрежнему, не болѣе
разу, много двухъ въ недѣлю. Непреодолимая, непо-
нятная сила влекла меня туда ежедневно. Я убѣж-
далъ себя, что не надобно забывать другихъ пріяте-
лей; что должно посидѣть и дома, заняться чтеніемъ
и т. п.; но въ другихъ обществахъ я былъ не веселъ
и разсѣянъ, дома не могъ ничѣмъ заниматься. Я лю-
билъ Лупзу всею силою души моей, не думая, что

— 136 —

влюблень въ пее: она мнѣ казалась милою сестрою,
безъ которой мнѣ жить не можно.

Чрезъ нѣсколько дней послѣ перваго знакомства
нашего, я вспомнилъ о ея портретѣ. «Скажите, по-
жалуйте, Марья Ивановна!» обратился я къ матери:
«какъ вы можете утверждать, что портретъ, намале-
ванный вашимъ выборгскимъ Пергелемъ, похожъ на
Елисавету Карловну? У ней волосы темные, а онъ
написалъ рыжіе; лице у ней, прагда, не круглое, да
все же не похоже на окошко готической церкви, какъ
на его портретѣ. Смотритъ она, какъ всѣ порядоч-
ные и необезображенные люди, просто, прямо, а его
фигура выпялила глаза къ небу, какъ Матрена Хри-
стіановна по прочтеніи Вертера. И нарядъ уродли-
вый.» — «Ради Бога, не говорите этого, Андрій
Сергѣевичъ!» возразила Марья Ивановна боязливо:
«если услышать такое сужденіе у насть, на Васильев-
скомъ Острову, то приставать караульнаго къ Иса-
кіевскому Мосту, чтобъ не пускать васъ сюда! Пер-
геліусъ считается у насть первымъ живописцемъ. Онъ
пдеализировалъ Луизу, утверждая, что у ней выра-
женіе лица слишкомъ обыкновенное, а костюмъ далъ
онъ ей съ портрета прицессы Матильды въ замкѣ
Каноссѣ — помнится, такъ, Луиза?» — «Такъ поз-
вольте же и мнѣ, если вашъ Пергеліусъ воротится
въ Петербургъ, на обратномъ проѣздѣ изъ Рима въ
Выборгъ, поставить часоваго на Исакіевскомъ Мосту,
чтобъ сей великий Финнъ не лишился славы, перейдя
на нашу сторону!» — Луиза взглянула на меня съ

— 137 —

выраженіемъ: «не горячитесь: онъ намъ родня, ма-
мелькъ это непріятно!» и я замолчалъ. — Въ самомъ
дѣлѣ, я замѣтилъ, что Васильевскій Островъ есть
особый городъ, отстоящій отъ Петербурга, въ ум-
ственномъ отпōшеніи, далѣе Риги и Ревеля. Нѣмцы,
населяющіе эту часть столицы, совершенно чужды
остальнымъ ея жителямъ, не Нѣмцамъ: у нихъ свои
понятія о всѣхъ предметахъ, свои геройскіе подвиги,
свои великіе люди, и горе тому, кто дерзнетъ усо-
мниться въ правильности зарѣчныхъ приговоровъ! —
Ты можешь возразить, что и наша Академія Худо-
жествъ, русская по превосходству, находится на Ва-
сильевскомъ Острову. Такъ, но она составляетъ
островъ на острову, и похожа на русскую миссію въ
Пекинѣ.

Еще намятно мнѣ, изъ первыхъ дней нашего зна-
комства, одно происшествіе — намятно такъ, какъ
будто бы оно случилось вчера. Въ половинѣ октября
прихожу къ Миллеру, и въ передней встрѣчаю Анну
Ивановну. Первый взглядъ на чепчикъ — нѣтъ ленты
ни какой, и я сбился съ толку. «Что у васъ сегодня?»
спросилъ я. — «Капусту рѣкутъ!» отвѣчала она съ
какою-то торжественностію. — «Капусту рѣкутъ?»
спросилъ я въ недоумѣніи. — «Ну, да?» отвѣчала
она: «Es wird Kohl geschnitten.» Вхожу въ комнату.
Посреди ея поставленъ большой столъ, накрытый
скатертью. На столѣ пирамида кочней обѣлой капусты.
Вокругъ стола сидятъ Марья Ивановна, Луиза, Ма-
грена Христіановна и еще двѣ пештатныя родствен-

— 138 —

ницы, и крошать капусту на деревянныхъ кругахъ. Въ углу бочка, въ которую Анна Ивановна складываетъ накрошенную капусту слоями, пересыпаетъ солью и анисомъ, и перекладываетъ лимонными кружечками. Дворникъ убиваетъ эту смѣсь тяжелымъ пестомъ. «Милости просимъ, Андрей Сергѣевичъ!» сказала Марья Ивановна: «помогите намъ заготовить зимний запасъ. Вѣдь и вамъ придется покушать этой кислой капусты.» — «Охотно!» отвѣчалъ я, замѣтивъ, что можно подсѣсть къ Луизѣ. — «Садитесь сюда!» сказала мнѣ Матрена Христіановна, выкативъ глаза болѣе обыкновеннаго, и указывая на пустое мѣсто по правую свою руку. — «Нѣтъ! позвольте, я сяду подлѣ маменьки!» отвѣчалъ я, взялъ стулъ, и помѣстился между Марьей Ивановной и Луизою. Матрена Христіановна взглянула на меня какъ Медея, взяла лежавшій на столѣ брусокъ, и стала оттачивать ножъ. Анна Ивановна подала мнѣ деревянный кружокъ, ножъ и кочень. «Поучите меня, Елисавета Карловна!» сказалъ я тихонько. — «Я сама не умѣю!» отвѣчала она, также въ полголоса: «Я испортила два кочня, и мнѣ ужъ не разъ доставалось за это.» — «Вотъ какъ надобно рѣзать капусту!» сказала Марья Ивановна: «не спрашивайте у нашей московской бѣлоручки!» Она положила кочень на мой кружокъ, взяла ножикъ и стала учить меня. «Понимаю!» отвѣчалъ я, взялъ ножикъ, и началъ скоблить и царапать кочень. «Не такъ! не такъ!» закричали всѣ: «надобно придерживать лѣвою рукою.» — «Хорошо! хоро-

— 139 —

шо!» отвѣчалъ я: «ужъ пригляжусь!» Я сталъ при-
глядываться, но, по какому-то странному влеченію,
приглядывался все къ ручкамъ Луизы. «Что за паль-
чики!» думалъ я: «нѣжненькіе, бѣленькіе; кончики
ихъ покраснѣли отъ дѣйствія капусты; ноготки какъ
точеные, и ямочки на каждомъ суставчикѣ. Что по-
думаютъ, когда увидятъ, что я разглядываю одну ее!
Посмотрю и на другихъ. Вотъ увѣсистыя, жилистыя
лапы чувствительной Матильды: пальцы толстые, ко-
роткіе, какъ грѣчневики; на каждой рукѣ по одному
уродливому ногтю. Вотъ и длинные когти ея сοсѣдки,
сушія грабли. — А у Луизы! И эта нѣжная рука при-
говорена крошить капусту!» — «Ай! ай! что это?»
закричала Марья Ивановна: «вы обрѣзали себѣ па-
лецъ, Дмитрий Сергѣевичъ!» Въ самомъ дѣлѣ я до
того заглядѣлся на пальчики Луизы, что не видалъ
и не чувствовалъ, какъ ранилъ себя въ палецъ лѣвой
руки. «Луиза! принеси поскорѣй англійскаго плас-
тырю и тряпочку!» сказала Марья Ивановна. Матрена
Христіановна, не поднимая, противъ обыкновенія,
глазъ съ своего кочня, проворчала: «Вотъ что зна-
чить глядѣть не туда, куда надобно!» Луиза принесла
всѣ хирургическія аппараты, взяла мою руку въ свои,
приложила къ неважной ранѣ моей обрѣзокъ англій-
ской тафты, обвязала батистовою тряпочкою, и сверхъ
того черною тафтою. — По окончаніи перевязки, по-
цѣловалъ я ей руку, а она, по нашему, по-русски,
поцѣловала меня въ щеку. Все это происходило чин-
но, тихо, какъ должно; но два измѣническіе звука

— 140 —

всполошили весь капустный комитетъ, кромѣ прези-
дентши, Марья Ивановны, которая находила очень
позволительнымъ и полезнымъ, чтобъ молодой чело-
вѣкъ изъявилъ благодарность ея дочери. — «Мочи
нѣтъ, какъ жарко!» сказала распаленная гнѣвомъ
Матрена Христіановна. — «Отъ этого хоть взбѣсить-
ся!» сказала изсушенная добродѣтелью сосѣдка. —
«Какъ угодно!» отвѣчалъ я: «только вижу, что мнѣ
не написано на роду крошить капусту, а даромъ сп-
дѣть подлѣ трудолюбивыхъ совѣстно.» — «Прочи-
тайте намъ что пюбудь!» сказала Марья Ивановна. —
«У меня въ ридикюлѣ прекрасная книга!» сказала
Матрена Христіановна, радуясь, видно, что я при
чтеніи не буду смотрѣть на пальчики Луизы, выта-
щила засаленный томъ въ бурой папкѣ (изъ библио-
теки ученаго Геверта), и подала мнѣ. Я развернулъ
книгу: Euridane, die Tochter der Hölle (Эвридана,
дщерь ада). «Это слишкомъ страшно,» сказалъ я. —
«Нѣтъ!» закричала Матрена Христіановна: «эта книга
прекрасная, чтобъ читать *)!» — «А чтобъ рвать
ее?» спросилъ я, развернулъ наудачу, и прочиталъ:
«Тамъ стоить Донъ Мануэль, супругъ мой. Вотъ онъ
подходить ко мнѣ съ кровавою салфеткою: видишь
ш, онъ несеть въ рукѣ вѣчный молочный супъ, ко-
торый хочетъ вылить мнѣ на голову **).» — Нѣтъ!

*) Ein schönes Buch zu lesen

**) „Dort steht Don Manuel, mein Gemahl. Sieh, jetzt tritt er näher, er kommt auf mich zu mit der blutigen Ser-

— 141 —

воля ваша, я не охотникъ до вѣчнаго супу. Къ тому же эта книга самая трагическая, а мос саксо-русское произношеніе нѣмецкаго языка нерѣдко возбуждало невольный смѣхъ въ слушателяхъ. Прочту что нибудь по-русски.» — «Фи, по-русски!» сказала Матрена Христіановна: «какъ можно мыслить и чувствовать по-русски!» — «Извините,» отвѣчалъ я: «по-русски нельзя только рѣзать ножами капусты; мы ее рубимъ.» Она вздернула носъ и фыркнула, какъ кошка, а я вынулъ изъ кармана книжку Вѣстника Европы, и началъ читать Свѣтлану Жуковскаго. Марья Ивановна слушала съ удовольствіемъ, Луиза съ умиленіемъ и восторгомъ. Прочія собесѣдницы занялись клачемъ.

Klatsch, klatschen, Klatscherei — нѣмецкія слова, которые трудно перевести на русскій языкъ. Это означаетъ болтовню, пересуды, сплетни, огранѣчивающіяся вздоромъ и пустаками: слухи, кто съ кѣмъ поссорился, кто за кѣмъ волочится, у кого хлѣбы въ печи пересидѣли, кого кухарка обокрала, ит. п. Видя, какъ люди сами на себя наваливаютъ и хлопоты, и труды, и заботы; какъ они стараются отяготить и голову, и желудокъ; какъ жадно ищутъ средства убить то, чего ни за какія сокровища возвратить нельзя — время и здоровье, я неоднократно мыслилъ, что судьба

viette — siehst du nicht, er trägt die ewige Milchsuppe in
der Hand, die er mir über den Kopf giessen will! — Euri-
dane, die Tochter der Hölle. Hamburg und Mainz, 1803,
2 ter Th. S. 193.

— 142 —

еще очень милостиво распредѣлила общую сумму зла
въ человѣчествѣ, и что люди напрасно на нее жа-
луются. Особенно женщинъ надѣлила она избыткомъ
времени: что было бы съ ними, если бъ не было модъ
и сплетней, занимающихъ половину ихъ существова-
нія? Не думай, чтобъ я хотѣлъ совершенно лишить
ихъ удовольствія наряжаться и болтать! Желаніе нра-
виться есть врожденное чувство въ женщинѣ: двух-
лѣтняя дѣвочка охотно подходитъ къ зеркалу, и дра
пируется косыночкою. И умная, образованная, воз-
вышенная душею Луиза не чужда охоты наряжаться.
Она одѣвается теперь очень просто, какъ дочь бѣд-
ныхъ родителей, и никогда не показываетъ, чтобъ
ей это было трудно и непріятно, послѣ роскошной
жизни въ домѣ Княгини Войтовой; но женскія замаш-
ки невольно прорываются. Иногда приношу я къ нимъ
ипостранные журналы. Луиза охотно читаетъ все
умное и хорошее, но когда получить отъ меня ки-
почку журналовъ, то невольно и какъ бы невзначай
вытаскиваетъ всегда прежде другихъ журналъ стъ
модными картинками, разглядываетъ, любуется и тол-
куетъ. Что ты будешь съ ними дѣлать! — Другая
страсть женскаго пола, болтать и пересуживать, мнѣ
кажется, порождена положеніемъ въ свѣтѣ. Онѣ за-
нимаются болтовнею, потому что не имѣютъ дѣлъ важ-
нѣйшихъ. Едва ли половина изъ нихъ завѣдываетъ до-
машнимъ хозяйствомъ, но и при этихъ занятіяхъ есть
досужее время. Достаточныя и свѣтскія женщины на-
полняютъ сей промежутокъ нарядами и болтовнею;

— 143 —

женщины среднего состояния, неимущія возможности
удовлетворять страсти къ нарядамъ — одною болто-
внею. Дайте женщинамъ такое воспитаніе, чтобъ онъ
могли занять умъ и сердце достойнымъ безсмертнаго
человѣка образомъ — и прекратится половина сплет-
ней и пересудовъ. Внушите въ нихъ любовь къ чте-
нію, познакомьте, кромѣ обыковенныхъ женскихъ
работъ, съ рисованіемъ, музыкою, и — новое поко-
лѣніе возрастетъ образованнѣе, умнѣе, основательнѣе
прежняго. Давъ женскому полу свободу, которой онъ
лишенъ былъ въ древности, мы не умѣли надѣлить
женщинѣ упражненіями, кромѣ тѣхъ, которыми онъ
занимались въ гаремахъ. А какъ это дѣйствуетъ на
дѣтей! — Не думай, чтобъ я хотѣлъ посвятить жен-
щинѣ въ ученое сословіе! Упаси, Боже! Тогда намъ
прійдется сѣсть за пяльцы! Я желалъ бы, сохранивъ
въ нихъ нѣжность чувства, дѣтскія забавы тряпоч-
ками и берюльками, дать лучшее направленіе ихъ ду-
шевой способности. А теперь, чѣмъ ограничивается
образованіе женщинѣ, и въ пансіонахъ и дома? Стро-
гимъ правиломъ: «tenez-vous droite et parlez fran-
çais!»

Этотъ приговоръ произведенъ и надъ Луизою? спро-
сишь ты. Ахъ, къ несчастію моему, нѣтъ! Она соста-
вляетъ исключеніе изъ этого правила, и если бъ могла
довершить свое воспитаніе, то сдѣлалась бы образ-
цемъ, идеаломъ совершенной женщины. Я говорю:
довершить, т. е. познакомиться съ обязанностями
своими въ званіи супруги и матери. Дѣвицы, при

— 144 —

всѣхъ прекраснѣйшихъ началахъ, кажутся мнѣ каде-
тами и юнкерами, которые довершаютъ свое образо-
ваніе въ полку, а это зависѣть будетъ отъ капитана,
котораго пошлетъ имъ судьба.

Перечитывая написанныя мною страницы, вижу,
что я сдѣлалъ удивительный скачекъ, отъ капусты къ
образованію женщины! — И правъ ли я въ послѣд-
немъ? Правъ по теоріи, но на дѣлѣ не правъ. Я тре-
бую высшаго образованія отъ женщинъ, между тѣмъ
какъ едва ли начту двухъ, трехъ мужчинъ, которые
стоили бы такихъ женъ, которые могли бы цѣнить
пхъ достоинства. И въ самомъ дѣлѣ: достойны ли мы
сами того, чтобъ женщины были образованнѣе, выше
нынѣшняго? Не стану говорить о порочныхъ, о до-
машнихъ тиранахъ, о невоздержныхъ, развратныхъ,
и т. п.; обращу взоры на добрыхъ людей. Вотъ че-
тыре человѣка сидятъ уже четыре часа за бостономъ,
и просидятъ еще четыре. Всѣ помыслы ихъ огранп-
чиваются случайнымъ распредѣленіемъ пятидесятъ
двухъ раскрашенныхъ листочковъ; всѣ желанія стре-
мятся къ тому, чтобъ выиграть рублей пять! — Вотъ
этотъ до обѣда размышляетъ, какъ бы пообѣдать,
чтó бы съѣсть и выпить, а послѣ обѣда толкуетъ о
томъ, чтó съѣлъ и выпилъ. А третій изнуряется въ
услугахъ глупому вельможѣ, теряетъ время, здоровье,
иногда и совѣсть, чтобъ получить чинъ осьмаго клас-
са. Дайте этимъ людямъ женъ истинно благородныхъ
и образованныхъ, и онѣ будутъ проклинать свое
образованіе, будутъ завидовать свѣтскимъ бездуш-

— 145 —

нымъ кукламъ и тяжелымъ домашнимъ кухаркамъ!
Что жъ выходить изо всѣхъ этихъ противоборствую-
щихъ толкованій? То, что нынѣшнее образованіе обо-
ихъ половъ есть непзбѣжное слѣдствіе нашего граждан-
скаго быта и нашей природы человѣческой; что число
умныхъ, благородныхъ, выспреннихъ людей въ обопхъ
полахъ не велико, и что для счастія ихъ должно желать
только—чтобъ сродныя души могли найти другъ друга
въ толмѣ шумнаго свѣта. А какъ часто мы видимъ,
что случай приковалъ нѣжное, благородное существо
къ грубому, дикому варвару; что человѣкъ, достой-
ный счастія въ мірѣ, долженъ влачить жизнь съ без-
душнымъ твореніемъ, которое выдали за него, какъ
продаютъ товаръ лицемъ! — Не знаю какъ, а пред-
чувствую, что со временемъ, когда общество человѣ-
ческое усовершится, устранены будутъ сіи гибельные
союзы, отрабляющіе благополучіе цѣлыхъ поколѣній.

Вечеръ того дня кончился, какъ обыкновенно, му-
зыкою и холоднымъ ужиномъ. Лупза усердно хозяй-
ничала, и никто не могъ бы догадаться, что за три
или четыре недѣли предъ симъ легіонъ служанокъ
исполнялъ ея повелѣнія. Она занималась домашними
трудами съ какою-то легкостью и веселостью, кото-
рыя заставили бы и меня полюбить досадную долж-
ность кухонную. Обращеніе ея было свободное, от-
кровенное, со всѣми равное; меня, какъ казалось,
она предпочитала, потому что могла вдоволь нагово-
риться со мною по-русски и по-французски. Съ нѣ-
мецкими своими родственницами и подругами обходи-

Соч. ГРЯДА. — Т. ІІ.

13

— 146 —

лась она учтво и привѣтливо, безъ изъявленій страст-
ной дружбы, но и безъ гордости, которая легко могла
бы зародиться въ душѣ менѣе безсмертной. Впрочемъ
дѣвицы ся не любили. Свободное, вѣжливое, упреди-
тельное обращеніе ея съ мужчинами называлось у нихъ
кокетствомъ. «Sieh mal das russische Fräulein an *)»
слыхалъ я не разъ. Сами онѣ не умѣли говорить съ
мужчинами не жеманясь и не краснѣя искусственно, а
между собою безпрестанно перешептывались, посмѣи-
вались и дразнили другъ друга, поглядывая украдкою
на насъ, кандидатовъ супружества. Глупая манера,
которую я находилъ здѣсь во многихъ, не-русскихъ
домахъ! По крайней мѣрѣ наши русскія барышни,
того же класса, сидятъ какъ ступы въ своемъ кругу,
не смѣютъ поднять глазъ, и безмолнствуютъ, зная,
что онѣ товаръ, который ждетъ купца. Не достаетъ
только на шеѣ ярлычка съ надписью: «десять тысячъ
наличными и на столько же приданаго!»

Разумѣется, что, по пріѣздѣ Лупзы, домъ Миллера
пооживился. Начали являться и молодые люди, боль-
шею частію неважные и безгласные, все Нѣмцы.
Одинъ изъ нихъ обращалъ на себя общее вниманіе —
Карль Кашпаровичъ Кибицъ, прикащикъ конторы
москотильныхъ товаровъ, сынъ богатаго купца, кото-
рый началъ свое коммерческое поприще продажею
бутылокъ, потомъ раза три обанкрутился, а теперь
производить торгъ на милліоны, особенно хлѣбомъ.

*) Посмотри, пожалуй, на русскую барышню.

— 147 —

Молодой Кибицъ не дуренъ собой, статенъ, ловокъ; но что за голова, что за сердце! Онъ учился: какъ и почти всѣ здѣшніе нѣмецкіе купцы, въ Петровской Школѣ, но дошелъ только до третьяго класса снизу, говорить дурно по-русски и по-французски, не имѣть ни о наукахъ, ни о свѣтѣ ни какого понятія, но смѣлъ, дерзокъ, гордъ, пьетъ за пятерыхъ, умѣетъ мастер-ски править пристяжною, играть во всѣ игры и вы-игрывать, и танцуетъ очень хорошо. Онъ гдѣ-то уви-дѣлъ Луизу, и посредствомъ Ивана Ивановича Фри-зеля, своего лейбмедика, познакомился въ домѣ Мил-лера. И я обязанъ знакомствомъ съ этимъ почтен-нымъ семействомъ Фризелю, но не разъ проклиналъ его за рекомендаціи: мнѣ казался онъ человѣкомъ, который не можетъ, перейдя чрезъ улину, не при-нести домой на сапогѣ дегтю. Признаюсь, мнѣ при-сутствіе Кибица не нравилось: я досадовалъ на то, что онъ говоритъ съ Луизою, что она ему отвѣчаетъ. Это были начала ребности, возникавшей въ душѣ моей безъ моего вѣдома. Между тѣмъ Луиза скоро меня успокоила, показавъ, что не можетъ уважать Кибица. Должно признаться, что онъ произвелъ нача-ло этого неуваженія къ себѣ отнюдь не тѣми каче-ствами, которыя должны бъ были внушить къ нему презрѣніе. Луиза просила меня говорить съ нею иногда по-французски, чтобъ она не совершенно забыла этотъ языкъ, изганный изъ древне-германскихъ чертоговъ. Мнѣ было это не очень пріятно, но чего не сдѣлаешь, чтобъ угодить милой дѣвицѣ? Я приносилъ къ ней

— 148 —

кинги русскія п французскія, и мы положили о рус-
ской литературѣ говорить по-русски, о французской
по-французски. Бесѣды наши происходили въ отсут-
ствіи отца, въ общемъ кругу. Кибицъ нерѣдко былъ
слушателемъ, но не весьма усерднымъ, зѣвалъ, во-
рочался, прерывалъ разговоръ. Однажды говорили
мы съ Лупзою о читанномъ ею путешествіи по Аме-
рикѣ, и о какой-то странной породѣ лошадей, кото-
рыя тамъ водятся. Кибицъ, услышавъ слово cheval,
поднялъ уши и разинулъ ротъ — предметъ знакомый.
Я толковалъ, какъ умѣлъ, отличія этой породы отъ
другихъ. Вдругъ Кибицъ спросилъ по-французски:
«Où que cela est?» — «Quoi? что?» спросилъ я. —
«Où que cela est?» повторилъ онъ. Тутъ я понялъ и
отвѣчалъ: «En Amérique.» — Луиза не могла не за-
смѣяться, и съ тѣхъ поръ Кибицъ началъ упадать въ
глазахъ ея. Женщины! милыя женщины! думалъ я:
какъ вы несправедливы и въ справедливости своей!

Другой селадонъ былъ инженерный поручикъ фонъ-
Круммгольцъ, родомъ изъ Эстляндіи, и потому назы-
вавшійся Барономъ фонъ-Круммгольцомъ. Долговязая,
сухая фигура, бѣлокурый до крайности, съ свѣтло-
сѣрыми глазами и темнорусыми бровями. Онъ гово-
рилъ только по-нѣмецки, а по-русски едва умѣлъ
объясняться съ своимъ денщикомъ; но, къ счастію,
онъ обыкновенно молчалъ. По этой причинѣ не могу
тебѣ сказать, умѣть ли онъ или глупъ. Знаю только,
что онъ игралъ во многихъ петербургскихъ нѣмец-
кихъ обществахъ важную роль, за отсутствіемъ дру-

— 149 —

гихъ военныхъ юношей. Матильда обращала свои
легкоконные глаза то на Кибица, то на Круммгольца,
и чаще останавливались на послѣднемъ: blond und ein
Militair *)! — За этимъ обыкновенно слѣдовали два
взгляда, одинъ съ выраженіемъ презрѣнія на меня,
другой злобный на Луизу.

Третій кандидатъ былъ шестидесяти-пяти-лѣтній
вдовецъ, отставной маіоръ Мюльштейнъ, обрусѣвшій
Нѣмецъ, твореніе глупое, пьяное и злое. Бывъ при-
нужденъ оставить службу, и имѣя порядочное состоя-
ніе, опъ не зналъ чѣмъ заняться, и бросился въ
мистику, сталъ читать бредни среднихъ и новыхъ
временъ, вздыхать, выворачивать глаза, и бранить
всѣхъ людей, погрязшихъ въ суетѣ земной. Бѣднымъ
не удѣлялъ онъ ни копѣйки, но ссужалъ деньгами подъ
ручные заклады, и бралъ жидовскіе проценты. Онъ
вздумалъ и самъ сочинять богословскія книги, не имѣя
ни малѣйшаго понятія ни о богословіи, ни о какой
грамматикѣ, и познакомился съ Миллеромъ, чтобъ
пріискать, при его помощи, нѣсколько нужныхъ тек-
стовъ, и напечатать свое сумасбродное маранье. Я
сержусь на природу, когда вижу, что сѣдины покры-
ваютъ глупую голову — что бы ей позеленѣть? Это
тяжелое твореніе вздумало обратить страстные взоры
свои на прекрасную Лупзу. Мюльштейнъ неоднократно
толковалъ о блаженствѣ быть женою маіора и Божія
человѣка. Я съ ужасомъ и отвращеніемъ глядѣлъ на

*) Бѣлокурый и военный

— 150 —

этого Силена. Къ счастію, онъ разсердилъ Миллера,
сказавъ, что Лютеръ былъ безбожникъ. «Вонъ!»
закричалъ рьяный лютеранинъ: «убирайся, гнусный
лицемѣръ!» Мюльштейнъ вышелъ изъ дому, взгля-
нувъ на Миллера съ іезуитскою злобою. — Потомъ
узналъ я, что этотъ уродъ женился на бѣдной сиротѣ,
прекрасной, добродѣтельной, воспитанной, и она чрезъ
шесть мѣсяцевъ легла въ могилу!

Тебѣ страннымъ кажется, что я этого человѣка по-
ставилъ въ число искателей Луизы? Ахъ, я хотѣлъ
тебѣ сказать, что это милое существо дѣйствовало
равно на всѣхъ и на каждаго! И нечувствительный,
макулатурный Ципперлейнъ глядѣлъ на нее съ уми-
леніемъ: «Точно уютное, стереотипное изданіе на
веленевой бумагѣ, безъ опечатокъ!» говорилъ онъ:
«когда гляжу на нее, мнѣ всѣ прочія дѣвицы кажутся
цереплетеными въ свиную кожу.» Эти библіографи-
ческія нѣжности были не очень нѣжны, но я слушалъ
ихъ съ удовольствіемъ: предметомъ ихъ была Луиза.

И такъ, скажешь ты, Луиза есть идеалъ земнаго
совершенства? Въ ней нѣтъ ни какихъ недостатковъ и
слабостей? — Нѣтъ! я не говорю этого. Я находилъ
въ ней иное не такъ, какъ бы желалъ; иногда сер-
дился на нее, случалось, что и журилъ ее, но ей изъ
всѣхъ извѣстныхъ мнѣ женщинъ отдаю пальму. Не-
достатки ея — легко возбуждаемая ревность и еще
привычка дуться, если смѣю такъ выразиться. Когда
она была кѣмъ недовольна, то не сказывала ему это-
го, не спорила съ нимъ, не старалась объясниться, а

— 151 —

переставала съ нимъ говорить, смотрѣла на него угрюмо, и во всѣхъ приемахъ своихъ показывала неудовольствіе и досаду. Правда, что это въ ней скоро проходило, и кроткіе лучи милыхъ глазъ ея вновь проглядывали сквозь густыя тучи; но мигѣ эта слабость казалась несноснѣе всего. Не могу понять этого свойства нѣкоторыхъ людей, но думаю, что если бъ Луиза была моею женою, то я успѣлъ бы исцѣлить ее отъ этой привычки. Въ похвалу ей скажу, что и въ этомъ неудовольствіи она равно была угрюма со всѣми, и обыкновенно отговарилась головною болью. Отецъ, мать и другіе этому вѣрили, но любовь, слѣпая любовь проницательна. — Что касается до ревности, то говорятъ, что это необходимая лігатура въ самомъ чистомъ женскомъ сердцѣ, и если только женщина умна, добра и дѣйствительно любима своимъ мужемъ, то ревность ея скрывается въ глубинѣ.

Ты конечно не получалъ отъ меня письма безтолковѣе, пестрѣе, несвязнѣе нынѣшняго. Прости великолодушно! Это лирическій безпорядокъ любви. Когда я помышляю о Луизѣ, когда стараюсь припомнить всѣ обстоятельства тогдашней моей жизни, — мысли, чувствованія, картины, самыя разнообразныя возникаютъ въ душѣ моей, и я не знаю съ чего начать, чѣмъ продолжать, боюсь кончить. Но довольно уже того, что я теперь кое-какъ могу писать о быломъ времени. Долго не былъ я въ состояніи составить хотя одну понятную фразу о томъ, что наполняетъ все существо мое. И теперь невольно перебѣгаю отъ предметовъ

— 152 —

близкихъ къ отдаленнымъ, находя между тѣми и дру-
гими умственную связь, которая не видна вамъ, лю-
дямъ порядочнымъ и разсудительнымъ! И время смѣ-
шивается въ сихъ воспоминаніяхъ: періодъ знаком-
ства моего съ Лупзою заключаетъ въ себѣ слишкомъ
два года, а мнѣ иногда кажется онъ одною свѣтлою,
яркою точкою; пногда же продолженіемъ цѣлой жиз-
ни. Лупза! Лупза! ты отторгнута отъ моего сердца,
ты не существуешь для меня въ семъ мірѣ, но тебѣ
обязанъ я всѣмъ блаженствомъ, всѣми истинными на-
слажденіями въ жизни; безъ тебя я бы только зналъ,
а не чувствовалъ, не постигалъ бы, что душа моя
безсмертна!

Говорятъ, что бракъ есть гробъ любви. Да какой
любви! Въ отношеніи къ той любви уваженія, умиле-
нія, обожанія, которая пламенѣетъ во мнѣ къ жен-
щинѣ добродѣтельной и возвышенной надъ туманною
атмосферою земною — мысль эта есть оскорбленіе
всего, что свято въ мірѣ. Но супружество съ Лупзою?
Это превышаетъ мои понятіе; для этого нѣтъ у меня
выраженій, нѣтъ мѣста ни въ сердцѣ, ни въ умѣ!
Иногда могу я вообразить Лупзу своею женою по
истеченію лѣтъ десяти брака. Женщина еще прекрас-
ная собою, миловидная, кроткая, тпхая, окруженная
счастливыми дѣтьми, помощница моя въ несеніи жиз-
неннаго пга, утѣшительница моя въ горести, участ-
ница въ радостяхъ! Ахъ, нѣтъ! нѣтъ! тогда страшно
было бы умереть!

— 153 —

ПИСЬМО ДВЪНАДЦАТОЕ.

Страсбургъ, 4 Октября.

Я видѣлъ ее, видѣлъ Лупзу, видѣлъ ее вчера, увиду сегодня. Какое сладостное утѣшеніе послано мнѣ Провидѣніемъ небеснымъ! Я вижу Лупзу.

Ты не понимаешь меня — выслушай! — Въ комиссіи нашей встрѣтилось затрудненіе по расчету съ Страсбургскою Ратушею, и начальникъ отправилъ меня съ Волгинымъ въ Страсбургъ, для приведенія этого дѣла въ ясность. Надѣемся кончить дня чрезъ три. Мы поѣхали съ удовольствіемъ, ибо франкфуртскія лица намъ уже до крайности надоѣли. Сюда прибыли мы вчера поутру, и поработавъ въ ратушѣ, вышли погулять по городу, въ сопровождениі наемнаго лакея. Сиерва взобрались мы на колокольню собора, одну изъ высочайшихъ въ свѣтѣ. Я, признаюсь, поѣн himselfe итти далѣе платформы, и пока другіе взбирались выше, перевертывалъ листы въ лежащемъ тамъ альбомѣ путешественниковъ, находилъ имена знаменитыя и знакомыя, наконецъ подмахнулъ и свое, съ парафомъ, изображающимъ букву Л. Съ Волгинымъ было на вершинѣ башни презабавное приключеніе. Круглая лѣстница идетъ до извѣстной высоты внутри башни, но на самомъ верху, гдѣ башня слишкомъ стѣсняется, она обведена узенькою улиткою снаружи. Я бы ни за что не пошелъ вверхъ на такой высотѣ: непремѣнно сдѣлалось бы со мною голово-

— 154 —

круженіе; но Волгинъ, поставивший себѣ въ неперемѣнную обязанность написать свое имя на маковкѣ, бодро взвился до самаго негъзя, и исполнилъ свое желаніе. Но вотъ бѣда: за нимъ шелъ толстый Англичанинъ, и вдругъ увязъ между желѣзными перилами узенькой лѣстницы; чѣмъ усиливѣе старался онъ продраться, тѣмъ глубже желѣзные прутья входили въ мягкіе бока его; наконецъ онъ остановился и хотѣлъ отступить, но не тутъ-то было: ни назадъ, ни впередъ — и бѣдный Волгинъ затертъ былъ на этой ужасной высотѣ! При помощи сторожа, чрезъ четверть часа вытащили несчастнаго годдема изъ клещей, и Волгинъ спустился ко мнѣ, на платформу. Посмѣявшись надъ этимъ забавнымъ случаемъ, мы отправились въ лютеранскую Церковь Св. Оомы, видѣли тамъ знаменитый мавзолей маршала де-Саксъ и нетлѣнныя тѣла какихъ-то нассаускихъ герцоговъ, лежащія въ гробахъ съ стекляными крышками. Между тѣмъ, какъ я разглядывалъ группу надъ могилою маршала, Волгинъ пошелъ осмотрѣть другіе монументы, и вдругъ позвать меня. «Посмотрп, пожалуйста, Дмитрий Сергѣевичъ, какъ хороша эта статуя на монументѣ профессора Шепфлина!» Я обратился туда, и увидѣлъ, въ ниши надъ урною, плачущую женскую фигуру изъ бѣлаго мрамора, въ обыкновенный ростъ. Подхожу ближе— и что? — точный портретъ моей Луизы представляется глазамъ моимъ. Я смутился, сердце мое сильно забилось, дыханіе остановилось, меня начало душить, и я съ трудомъ произнесъ: «Это она!» — «Что съ тобою

— 257 —

онъ строгъ, жестокъ, смѣни его. Домъ въ Воронежѣ можно продать — что мнѣ съ нимъ дѣлать? Если что выручишь этою продажею, или изъ доходовъ съ имѣнія, внести въ ломбардъ, а билеты оставь у себя. Мне деньги не нужны. Я даже боюсь ихъ: разсорю какъ нибудь. Сдѣлай дружбу, согласись быть моимъ опекуномъ.

Хотя я вижу, что завѣщаніе тетушки и Ивана Ильича совершено по формѣ, какъ должно, и хотя почти увѣренъ, что они не имѣютъ родственниковъ кромѣ меня, но все же прошу тебя, постарайся узнать, нѣтъ ли въ свѣтѣ какого либо потомка знаменитаго рода Крымцовыхъ, чтобъ я какъ нибудь не одѣлилъ его. Повторяю тобѣ: на что мнѣ это имѣніе? У меня есть все, что нужно, а того, что мнѣ не дано, не куплю ни за какія сокровища въ мірѣ.

Здѣсь поговариваютъ о томъ, что нѣкоторые чиновники, за излишествомъ, будутъ отправлены назадъ, въ Россию. Я не прочь отъ этого. Годъ, проведенный мною за границею, оставитъ въ душѣ моей нѣсколько пріятныхъ воспоминаний. Къ счастью, вездѣ есть добрые люди — только бы судьба позволила ихъ отыскать. — Милыя наши антверпенскія знакомки, какъ я уже писалъ тобѣ, уѣхали во-свояси. Волгинъ отправился въ Штутгартъ, и воротился съ молодою, любезною женою. Я видѣлъ ее — скажу одно: онъ былъ достоинъ такой жены. Болѣе не могу объ этомъ распространяться. Раны сердца моего вновь раскроются. Не знаю, какъ ворочусь въ Петербургъ, какими гла-

— 258 —

зами буду смотрѣть на тѣ мѣста, гдѣ былъ счастливъ!
Хорошо, что ея тамъ нѣтъ. Со временемъ, можетъ
быть, утихнетъ моя тоска. Но теперь, теперь — я
стражду еще такъ, какъ въ ту минуту, когда разстался
съ нею. — До могилы! до могилы!

ПИСЬМО ШЕСТНАДЦАТОЕ.

ТРАВЕМЮНДА, 48 Сентября.

Вотъ я и на обратномъ пути въ отечество! — На
другой день по отправленію къ тебѣ послѣдняго моего
письма, получилъ я извѣщеніе, что, по распоряженію
высшаго начальства, долженъѣ хать въ Петербургъ,
на прежнее мѣсто. Со мною отправленъ былъ одинъ
изъ нашихъ чиновниковъ, несноснѣйшій педантъ въ
мірѣ, фонъ-Шпицъ, который заставилъ меня съ со-
жалѣніемъ вспоминать о товариществѣ Иванова и Ре-
пейкова. — Трудно мнѣ было разстаться съ Волги-
нымъ. Я взялъ съ него обѣщаніе, скоро воротиться
домой. Онъ охотно исполнитъ это: супруга его горить
желаніемъ оставить Германію, а чего не сдѣлаешь для
любезной женщины!

Я имѣю всѣ причины быть довольнымъ своею по-
ѣздкою въ Германію. Меня наградили сверхъ заслугъ
и ожиданій, и если бъ чинъ и три ордена, въ томъ
числѣ два иностранные, могли сдѣлать человѣка счаст-
ливымъ, то мнѣ ничего не осталось бы желать въ

— 259 —

СВѣТѣ. Содержаніе получалъ я очень хорошее и слишкомъ достаточное, но не вывезъ изъ Франкфурта ни крейцера: надобно было поддержать русскую славу! Какъ часто, сидя съ Волгинымъ за многолюднымъ общимъ столомъ (table d'hôte), приказывали мы, на послѣдній нашъ червонецъ, подать шампанскаго, и подчивали сидѣвшихъ подлѣ насъ Нѣмцевъ, изъ коихъ каждый имѣлъ доходу во сто разъ болѣе нашего. Они принимали изъ рукъ нашихъ бокалы съ ужимкою благодаренія, и съ досадою, что должны тѣмъ же от благодарить русскимъ богачамъ. «Чтѣ, если бъ они знали,» говаривалъ Волгинъ, напѣнивая бокалы: «что у насъ до первого числа въ наличности всего два гульдена? Ура, Россія! Послѣдняя копѣйка ребромъ стоитъ!» —

Видно, на роду моемъ было написано, чтобъ я испыталъ всю тяжесть нѣмецкой аккуратности и скупости, и отъ кого? не отъ настоящаго Нѣмца, а отъ полу-русскаго, рижскаго уроженца. Надѣясь на исправность фонъ-Шпіца, я предоставилъ ему въ пути хозяйственную часть. Онъ торговался, бранился и чуть не дрался на каждой станціи за крейцеръ и за два. Къ обѣду велѣлъ подавать самое дешевое, останавливался въ самыхъ гнусныхъ шинкахъ. Мое терпѣніе вскорѣ истощилось. На великую силу дотащились мы до Фульды, и тамъ, за обѣдомъ, онъ открылъ мнѣ, что намѣренъ остановиться на недѣлю въ Ригѣ, гдѣ имѣетъ домъ; что онъ просилъ на то созволенія начальства, и непремѣнно получитъ. Я испугался мысли

— 260 —

ѣхать на Ригу, жить въ Ригѣ, и сталъ упрашивать его, чтобъ онъ перемѣнилъ свое намѣреніе. Тщетно! Я ѣхалъ въ его коляскѣ, и долженъ былъ слушаться. Видя его непреклонность, я рѣшительно объявилъ, что не хочу съ нимъ ѣхать; приказалъ Аθанасью вынуть изъ коляски мои чемоданы, и взялъ мѣста въ дилпжансѣ. Фонъ-Шпицъ былъ въ отчаяніи, что нужденъ будетъ ѣхать одинъ, безъ моего пособія. Я исполнилъ свое намѣреніе: пустился въ Гамбургъ, оттуда приѣхалъ сюда, и теперь готовлюсь отправиться на кораблѣ въ Кронштадтъ. Море бушуетъ. Говорятъ, опасность большая. Мнѣ все равно. Совѣстно было бы погубить съ собою Аθанасья, и я спросилъ его, рѣшается ли онъ ѣхать со мною моремъ. — «Какъ изволите!» отвѣчалъ онъ: «Я васъ не оставлю: одинъ конецъ!»

Я нанялъ мѣста на одномъ англійскомъ кораблѣ, и если вѣтеръ будетъ благопріятный, завтра пущусь въ путь. Такимъ образомъ я миную Риги. Боже мой! я долженъ избѣгать ея!

ПИСЬМО СЕМНАДЦАТОЕ.

С. ПЕТЕРБУРГЪ, 4 ОКТЯБРЯ

Не пугайся, взглянувъ на мой почеркъ. Рука моя ослабѣла отъ жестокой болѣзни. Едва оправясь, пишу къ тебе. Не знаю еще, чѣмъ кончу это письмо.

— 261 —

Путешествіе мое изъ Травемюнда въ Кронштадтъ было опасно, мучительно, ужасно, но, къ счастію, не продолжительно. На пятый день по отбыті, остановились мы у Кронштадтской брандвахты. Я былъ пзмученъ усталостью, безсонницею и морскою болѣзнию. Вышедъ на берегъ, я было ожилъ, услышавъ вокругъ себя звуки русскаго языка, увидѣвшись и поговоривъ съ однимъ старымъ пріятелемъ, морскимъ офицеромъ; но физическая природа вскорѣ взяла верхъ. Въ Кронштадтѣ нашелъ я увѣдомленіе, что для меня въ Петербургѣ нанята прежняя квартира, и горѣлъ нетерпѣніемъѣ хать. Здѣсь заведено новое перевозное судно, движимое парами, но я не засталъ его въ тотъ день, и не желая прождать до другаго утра, рѣшилсяѣ хать на катерѣ. Погода утихла. День былъ ясный. Мы отправились въ довольно большой компаніи разнаго народа. Съ невыразимымъ чувствомъ ожиданія, надежды и страха, смотрѣлъ я на знакомыя окрестности: вотъ видѣнъ вдали Петергофъ; вотъ обѣлется Стрѣльна и Сергіевская Пустынь. Зелень поблекла. Берега подернуты темносѣрою оболочкою.

Приближаемся къ Петербургу. Голова у меня закручилась; мнѣ стало жарко; я безпрестанно черпаль холодную воду изъ рѣки, и утолялъ паляшую меня жажду. Вотъ влѣво башни, при входѣ въ Галерную Гавань. Открылся видъ на Неву: влѣво Горный Корпусъ, вправо Новое Адмиралтейство и Англійская Набережная. Вдали Исакіевскій Мостъ. Тоска, ужасный шая тоска защемила мое сердце. Катера ходятъ

— 262 —

до Сената, но одна бывшая съ нами женщина просила
высадить ее на берегъ на Васильевскомъ Острову.
Подъѣхали къ берегу. Предо мною явилась улица 10
и 11 линій. Отчалили и вскорѣ пристали къ набереж-
ной у Сената. Что было послѣ этого — не помню.
Чудится мнѣ трясеніе дрожекъ, какіе-то смѣшанные
голоса, клики — — и все утихло....

Чрезъ нѣсколько времени (послѣ узналъ я, что
это было въ десятый день по пріѣздѣ изъ Крон-
штадта) открылъ я глаза, и мнѣ представились зна-
комые цвѣточки, очень непскусно намалеванные на
потолкѣ моей давнишней спальни. Осматриваюсь.
Окна заставлены ширмами. Я лежу въ постелѣ; под-
лѣ постели столикъ съ лекарственными стклянками,
питьемъ и т. п.; въ ногахъ сидитъ какая-то женщина
въ чепчикѣ; меня держать за руку. Посмотрю — это
Иванъ Ивановичъ Фризель: правою рукою щупаетъ
онъ мнѣ пульсъ, а въ лѣвой держить часы, и счи-
таетъ біенія. На лицѣ его написаны боязнь и ожида-
ніе. Я хотѣлъ что-то сказать, но мнѣ удалось только
вздохнуть. «Слава Богу!» сказалъ онъ по-нѣмецки:
«онъ приходить въ себя..» Я слышалъ и видѣлъ, но
собственно ничего не чувствовалъ — казалось, что
органы чувствъ у меня отдѣлены отъ мозга. Мнѣ это
чудилось сновидѣніемъ, но пріятнымъ, усладитель-
нымъ. — Всматриваюсь въ лице женщины, и узнаю,
что это старая моя знакомка, Анна Ивановна. Иванъ

— 263 —

Ивановичъ сказалъ ей что-то, она кивнула головою въ отвѣтъ ему, и онъ вышелъ. Я уставилъ на нее глаза, и припоминалъ себѣ все, что со мною было. Мало по малу я понялъ, гдѣ нахожусь и въ какомъ положеніи. Вотъ висятъ, на прежнихъ мѣстахъ, пор- треты отца моего, матери и дяди. «Незабвенные друзья мои!» думалъ я: «неужели мнѣ пришла пора съ вами увидѣться? Или долженъ я еще томиться въ этомъ мірѣ?» — — — Долго не могъ я вымолвить слова. Анна Ивановна, видно, примѣтила внутреннее мое движение по лицу, подошла ко мнѣ, и подала ка- кого-то питья. Это меня освѣжило. «Ахъ, хорошо!» сказалъ я. — «Слава Богу!» вскричала она: «вы го- ворите! Слава Богу!» — Силы мои возвращались по- немногу. Часа два прошло, и я уже могъ и понимать и самъ говорить. Вошелъ мой Атанасій, и, увидѣвъ, что я въ памяти, перекрестился со слезами, и ска- залъ: «Ахъ, сударь! мы не думали, что васъ Богъ на ноги поставить. Худы вы были, худы!» — На во- просъ мой, какъ все это сдѣлалось, онъ отвѣчалъ, что я, выходя у Сената изъ катера, вдругъ лишился чувствъ. Онъ съ трудомъ освободилъ меня изъ рукъ усердной полиции, которая хотѣла было взять меня на свое родительское попеченіе, посадилъ на дрожки, и привезъ на квартиру. Послали дать знать о моей болѣзни въ департаментъ. Добрый Василій Алексан- дровичъ тотчасъ самъ ко мнѣ пріѣхалъ и привезъ Фризеля. Я былъ въ безпамятствѣ. На другой день открылась жесточайшая горячка, причиненная, какъ

— 264 —

полагали, сильною простудою на морѣ. Фризель, не
надѣясь на свои познанія, пригласилъ двухъ первыхъ
врачей петербургскихъ къ себѣ на помощь, и самъ
только исполнялъ ихъ предписанія. Анна Ивановна
была у меня сидѣлкою, въ ожиданіи того, что ей
прійдется варить кутью на мои похороны. По ея сло-
вамъ, я находился нѣсколько дней на краю могилы,
и медики потеряли было всю надежду возвратить меня
къ жизни. — Рѣчи Анны Ивановны лились рѣкою:
бѣдняжка девять сутокъ молчала! Я слушалъ ее со
вниманіемъ, съ жадностью и съ какою-то боязню.
Вскорѣ заговорила она о семействѣ Миллера — этого-
то я ждалъ и страшился. — «Ваша болѣзнь,» гово-
рила она: «всѣхъ перепугала. Карлъ Өедоровичѣ
приходитъ дважды въ день, чтобъ освѣдомиться о ва-
шемъ здоровьѣ. На третій день вашей болѣзни, я
было занемогла, такъ Марья Ивановна просидѣла
ночь у вашей постели. Вы были очень безпокойны.
Это ее чрезвычайно огорчило, и она съ тѣхъ поръ
все плачетъ. Елисавета Карл...» — «Какъ?» спро-
силъ я, затрепетавъ всѣмъ тѣломъ: «развѣ она
здѣсь?» — «А гдѣ жъ ей быть! Вотъ добрая дочь!
Еще на прошлой недѣлѣ предлагали ейѣ хать въ Мо-
скву, въ институтъ, классною дамою! Куда! никакъ
не хочетъ! Рѣдкая дѣвица!» — Здѣсь?... дѣвица?...
что я слышу! такъ она свободна? Эта мысль подѣй-
ствовала на меня съ волшебною силою. Въ глазахъ
у меня прояснѣло. Дыханіе сдѣлалось свободнѣе.
Сердце стало биться съ большею силою. Анна Ива-

— 265 —

новна, не замѣчая моего волненія, продолжала: «Ели-
савета Карловна, тайкомъ отъ родителей, приказала
отслужить молебенъ о вашемъ здоровьѣ, въ Андреев-
скомъ Соборѣ — это мнѣ сказывала Авдотья. Иванъ
Карловичъ самъ бѣгаетъ въ аптеку. Да и малютки
всѣ заботятся о вашемъ здоровьѣ. Братъ Карла Ое-
доровича, пріѣзжій, не можетъ надивиться этой люб-
ви, этой привязанности.» — Быть не можетъ, думалъ
я про себя: очень помню, что Луиза выходила за
Кибица. Вѣрно, это остатки моихъ болѣзненныхъ
сновидѣній. Мучительное недоумѣніе! Спрошу! —
«А что дѣлаетъ господинъ Кибицъ, то есть, отецъ?»
спросилъ я. — «Богъ его знаетъ!» отвѣчала она.
«Упалъ какъ камень въ воду. Ну, ужъ надѣлалъ
хлопотъ! Вздумалъ присвататься, а чрезъ четыре дня
отказался. Хорошо, что такъ кончилось. И съ бога-
тымъ-то было бы житье незавидное, а съ банкрутомъ!
Пусть его въ Ригѣ бьется, какъ рыба объ ледъ. Всѣхъ
было сгубилъ!» — Каждое слово было для меня
каплею цѣлительнаго бальсама. Она продолжала го-
ворить: разсказывала о пріѣздѣ какого-то родствен-
ника изъ-за моря, о свадьбѣ Круммгольца, о томъ,
что Матрена Христіановна развелась съ своимъ му-
жемъ послѣ двухъ мѣсяцевъ супружества, о произ-
водствѣ Ивана Карловича въ титулярные совѣтники,
о высылкѣ Мюльштейна за городъ; но я едва пони-
малъ ее — все носился въ какомъ-то морѣ неизъяс-
нимаго услажденія, душевнаго блаженства. — Чрезъ
нѣсколько времени вновь явился Фризель съ другимъ

Соч. Гравча. — Т. ІІ.

23

— 266 —

докторомъ. Они обрадовались, увидѣвъ меня въ памяти, но испугались моего пульса. Я былъ въ сильномъ волненіи. Догадавшись, что этому причиною разсказы Аины Ивановны, они жестоко ее пожурили, и запретили говорить со мною. Мнѣ было все равно: я зналъ главное. Луиза свободна — моя Луиза свободна! Эта мысль заглушала во мнѣ всѣ прочія. Смерклось. Я уснулъ сладкимъ сномъ, и наслаждался пріятнѣйшими мечтаніями. Просыпаюсь на другой день, и вижу у постели моей другую женщину, мнѣ вовсе неизвѣстную. Анну Ивановну смѣнили за болтовство. Я былъ подъ самымъ строгимъ арестомъ: видѣлъ только врачей моихъ, безмольную сидѣлку и изрѣдка Атанасья. Въ другой комнатѣ слышались иногда шаги и шопотъ. На пятый день послѣ того, что я очнулся, мнѣ позволили встать съ постели — это было третьяго дня. Пришелъ Миллеръ съ женою и съ сыномъ. Какое пріятное, утѣшительное свиданіе! Мы почти ничего не говорили. Они плакали; я рыдалъ какъ ребенокъ. Послѣ этого посѣщенія, мнѣ предписано было отдохнуть сутки. Сегодня позволили писать. Вотъ я кое-какъ исписалъ листъ. Подожду отсылать на почту. Сберусь съ силами и кончу. Завтра мнѣ позволено выѣхать.

8 Октября.

Другъ мой! Ты принималъ участіе въ моихъ го-
рестяхъ, ты раздѣлялъ мои страданія. Теперь пора-

— 267 —

дуйся моему счастію, раздѣли, со мною мое блаженство. Сбылось все, чего я только могъ надѣяться въ самыхъ смѣлыхъ порывахъ моего воображенія.

Дай мнѣ собраться съ духомъ. Все перескажу тебе съ начала до конца. Извини, если разсказъ мой будешь нескладенъ и безтолковъ. Я едва самъ себя помню.

Вчера Иванъ Ивановичъ объявилъ мнѣ, что я могу выѣхать въ каретѣ. Я обрадовался этому, какъ заключенный извѣстію о выпускѣ его изъ тюрьмы. «Куда жъ вы поѣдете?» спросилъ старичекъ съ улыбкою, въ которой замѣтно было нѣкоторое лукавство: «не къ намъ ли?» — «Для чего жъ и нѣтъ?» отвѣчалъ я, стараясь казаться равнодушнымъ: «я обязанъ визитомъ вашей сестрицѣ.» — «Это напоминаетъ мнѣ анекдотъ объ одномъ любителѣ водки,» сказалъ Иванъ Ивановичъ: «который спросилъ у человѣка квасу, и на отвѣтъ, что дома есть только ромъ, сказалъ: «ну, подай хоть рому!» Я боюсь, чтобъ это свиданіе не разстроило васъ слишкомъ. Позвольте, я провожу васъ.» — «Съ удовольствіемъ!» отвѣчалъ я. Мы поѣхали — это было въ двѣнадцатомъ часу утра. Слишкомъ годъ не видалъ я Петербурга; радовался, что вижу опять тѣ же улицы, тѣ же домы, тѣ же лица на улицахъ; но главная мысль, что увижу Луизу, мою Луизу, свободную, ту же, что и прежде, только съ обѣщаніемъ помнить меня до могилы, заглушала всѣ прочія. По мѣрѣ приближенія къ ихъ дому, мнѣ все становилось страшнѣе и страшнѣе. Сердце мое

— 268 —

стѣснялось. Дыханіе занималось. Еще странно: по
приближеніи къ дому, и когда мы всходили на крыль-
по, мнѣ казалось несбыточнымъ, чтобъ я могъ уви-
дѣть Луизу. Входимъ въ комнату. Кто-то вскрики-
ваетъ — и я въ изнеможеніи отъ радостнаго восторга,
упадаю предъ Луизою. Меня подняли, посадили на
софу — и вотъ я сижу подлѣ нея, держу ее за руку,
вижу ея ангельскій ликъ, гляжу ей въ глаза. И она
смотритъ на меня съ нѣжнымъ участіемъ. Мы не мо-
жемъ говорить. Входитъ Марья Ивановна; я хочу
встать и пойти къ ней на встрѣчу, но она меня пре-
дупреждаетъ, заставляетъ сѣсть по-прежнему, и са-
дится подлѣ меня въ кресла. — «Что жъ вы не здо-
роваетесь съ Лупзою?» говоритъ она. Я отбѣчаю въ
смущеніи: «Я уже поздоровался съ Елисаветою Кар-
ловною!» — «Полно, полно, Дмитрий Сергѣевичъ!
Нѣтъ надобности притворяться — я все знаю:» —
«Что жъ такое вы знаете?» спросилъ я въ недоумѣ-
ніи. — «Что вы благороднѣйшій человекъ,» отвѣ-
чала она съ чувствомъ, какого я въ ней дотолѣ не
замѣчалъ, и притомъ по-иѣмецки (это ея торжествен-
пый и офиціальный языкъ): «И что Луиза васъ достой-
на. Дѣти мои! Богъ послалъ на всѣхъ насъ испыта-
ніе, чтобъ мы въ горести и страданіи увидѣли, какъ
искренно любимъ другъ друга, какимъ образомъ мо-
жемъ быть счастливы. Я видѣла, Дмитрий Сергѣе-
вичъ, какъ нѣжно и великодушно вы пожертвовали
свосю склонностью, когда могли думать, что это нуж-
но для нашегоъ счастія. Луиза! и твое намѣреніе за-

— 269 —

быть человеком тебя любезнаго, выйти за другаго —
единственно для того, чтобъ усладить старость твоих
родителей, отъ меня не укрылось. Къ несчастію, я
увидѣла все это, когда уже поздно было. Я молчала,
какъ и всѣ. Богъ услышалъ мою тайную молитву. Вы
къ намъ возвратились; но въ какомъ ужасномъ со-
стояніи! Извѣстіемъ о вашей опасности братецъ
перепугалъ всѣхъ насъ. Мы къ вамъ бросились, и
нашли васъ въ безпамятствѣ. На третью ночь болѣзни
пришлось мнѣ сидѣть у вашей постели. Вы тихо
уснули, и я, чтобъ не задремать, позвала вашего
Аванасья, и стала распрашивать его о вашемъ путе-
шествіи. Этотъ добрый человекъ открылъ мнѣ все,
и самъ того не зная. Онъ разсказалъ мнѣ, въ какомъ
разстройствѣ вы оставили Петербургъ, какъ всякое
воспоминаніе о нашемъ домѣ васъ и уѣшало и огор-
чало. Онъ подалъ мнѣ бумажникъ вашъ, и въ немъ
увидѣла я портретъ ея съ надписью: *До могилы! И
вдругъ вы заговорили во снѣ:* «Нѣтъ! нѣтъ! не буду
на Ригу; она тамъ; утоплись въ морѣ!» Аванасій
растолковалъ мнѣ, что вы поѣхали моремъ, боясь
какой-то встрѣчи въ Ригѣ. Я догадалась. Онъ мнѣ
еще много кое-чего разсказывалъ: о какомъ-то на-
слѣдствѣ, о четырехъ стахъ душахъ; но это было
дѣло постороннее. Главное я узнала: вы любите Луи-
зу, и она любитъ васъ — дѣти мои! я васъ благосло-
вляю!» —

Вообрази! при сихъ словахъ она сложила наши
руки. Я чувствовалъ не радость, не восторгъ, но

— 270 —

какое-то унылое, томное услажденіе. Мысль о смерти
въ послѣдніе дни такъ часто представлялась моему
воображенію, что мнѣ теперь казалось, будто я уже
умеръ, будто ангелъ, въ видѣ Луизы, срѣтаетъ мою
душу! Я ничего не видѣлъ и не слышалъ.

Первый изъ насъ опомнился Иванъ Ивановичъ. —
«Прекрасно! безподобно, сестрица!» сказалъ онъ:
«это напоминаетъ мнѣ анекдотъ о принцессѣ Страто-
нисѣ, которая также вышла замужъ за конвалесцента.
Только, подумала ли ты о твоемъ мужѣ? Что скажетъ
Карлъ Оедоровичъ? Со времени пріѣзда брата, онъ
сдѣлался еще ревностіе къ своей религіи, къ своей
націи.» — «Пустое!» закричала Марья Ивановна съ
отважностью, какой я въ ней прежде не замѣчалъ.
«Какъ можно изъ предразсудковъ губить свое дѣти-
ще и все семейство? Хорошъ былъ лютеранскій ея
женихъ! Я успѣю уговорить его, а братъ его еще
мнѣ поможетъ: онъ души въ Русскихъ не слышитъ.»—
«Что это за братъ?» спросилъ я съ безпокойствомъ. —
«Братъ мужа моего,» отвѣчала Марья Ивановна: «онъ
пріѣхалъ къ намъ нынѣшнимъ лѣтомъ изъ-за моря.
Много тамъ горя натерпѣлся. Онъ живетъ у насъ —
человѣкъ добрый и тихій. Они оба скоро воротятся
домой. Статочное ли дѣло, мѣшать счастью дочери!»—

Въ это время зазвенѣлъ колокольчикъ. Марья Ива-
новна поблѣднѣла: храбрость ея была непродолжи-
тельна. Всѣ мы были въ смущеніи, въ недоумѣніи, въ
страхѣ.

Входитъ Миллеръ съ братомъ своимъ. «Ну, слава

— 271 —

Богу, Андрій Сергіевич!» говоритъ онъ, увидѣвъ меня: «слава Богу, что я васъ у себя вижу!» Съ сими словами приближается онъ ко мнѣ, чтобъ обнять меня; но брать его опережаетъ, и бросается предо мною на колѣни, съ восклицаніемъ: «Это онъ! это онъ!» — Всѣ испугались. «Кто онъ?» спрашиваетъ Миллеръ. — «Онъ! онъ! тотъ русскій чиновникъ, о которомъ я сто разъ твердилъ вамъ, который въ Страсбургѣ спасъ меня и товарищей моихъ отъ гилютины! Благодѣтель мой! паконецъ я васъ нашелъ. Богъ услышалъ мои молитвы.» — «Я не знаю, не помню васъ!» отвѣчалъ я ему, и это была правда: я въ самомъ дѣлѣ не помнилъ его лица. — «А я помню!» отвѣчалъ онъ: «вы не хотѣли слышать изъявленія нашей благодарности, убѣжали въ другую комнату, потомъ тайкомъ вышли изъ дому и уѣхали изъ Страсбурга. На другой день выступила оттуда и союзная армія. Никто не могъ сказать мнѣ вашей фамили. Но это вы, вы!» — «Перестаньте заниматься!» сказалъ Миллеръ: «вы спасли моего брата отъ смерти, вы доказали его невинность!» — «Ахъ, иѣтъ! не я!» отвѣчалъ я: «а вы, Луиза!» — Засимъ разсказалъ я все, какъ было, и въ жару повѣствованія забылся до того, что говорилъ Миллеру открыто, явно о любви моей къ его дочери, какъ будто бы это уже было ему извѣстно. Разсказъ мой всѣхъ привелъ въ умиленіе. «И такъ вы все еще любите дочь мою?» спросилъ Миллеръ. Я затрепеталъ и не могъ отвѣчать. — «Такъ возьмите ее и будьте счастливы!» — «Карлъ

— 478 —

Мы обţдаемъ у Барона Кридиера, а вечерá про-
водимъ съ богатымъ французскимъ книгопродавцемъ
Т., который съ женою и дочерью, молодою прекрас-
ною вдовою, путешествуетъ по Швейцаріи, и остано-
вился въ одной съ нами гостиницѣ. Исторія дочери
его, которую мать разсказывала намъ со слезами,
насъ сильно растрогала. Онѣ родомъ изъ М., что на
границахъ Германіи: дочь воспитывалась у одной род-
ственницы, которая содержала пансіонъ для молодыхъ
германскихъ дворянъ, обучавшихся въ М. француз-
скому языку. Въ числѣ ихъ находился в....скій
Баронъ Л.: онъ любилъ милую шестилѣтнюю Юлию,
и шутя называлъ ее своєю невѣстою. Фамильныя об-
стоятельства ихъ разлучили: Юлія отправилась къ
отцу своему въ Парижъ, а .1. въ отечество, вступилъ
въ службу по дипломатической части, вскорѣ полу-
чилъ званіе каммергера, важный чинъ, нѣсколько
орденовъ и проч. Однажды, лѣтъ черезъ десять по
выѣздѣ изъ М., услышалъ онъ, что дѣвица Т. въ
Парижѣ выходитъ замужъ, и всномнилъ свою шести-
лѣтнюю невѣсту: преслѣя любовь возродилась въ его
сердцѣ, и онъ написалъ убѣдительное письмо къ ста-
рику Т., прося его повременить свадьбою, если Юлія
выходитъ замужъ не по страсти, и если время еще
не ушло. Бракъ этотъ былъ методическій: отецъ вы-
давалъ ее за богатаго книгопродавца, для соединенія
двухъ домовъ, по, любя ее, остановился. Л. приѣз-
жаетъ въ Парижъ, видить Юлию, и рѣшительно объ-
являетъ, что никто, кромѣ ся, не будетъ его женою.

— 479 —

Юлия признается также, что она никогда его не забывала; но не такъ думаютъ ея родственники: они видать въ этой любви искусную стратагему промотавшагося каммергера, который желаетъ приданымъ Юлии поправить свое состояніе. Л., узнавъ объ этомъ, выходитъ въ отставку, снимаетъ съ себя ордена, каммергерскій ключъ и мундиръ, надѣваетъ промстой сюртукъ, п вступаетъ приканцкомъ въ лавку Т. Всѣ просьбы и убѣжденія были тщетны: Л. продалъ свое имѣніе въ Германіи, присоединилъ вырученныя тѣмъ деньги къ капиталу Т., въ четыре года, умными и счастливыми оборотами, удвоплѣ капиталъ, сдѣлался товарищемъ Т. и женился на Юлии. Но есть ли въ мірѣ прочное счастіе? — Чрезъ четыре мѣсяца послѣ брака, Л. слегѣ въ горячку, и въ девять дней умеръ.... Уже протекъ годъ со времени его смерти. Родители несчастной Юлии тщетно стараются разсѣять ея тихое увыніе путешествіемъ по прекраснѣйшымъ странамъ Европы. Она не снимала съ себя глубокаго траура, не осушала глазъ со дня смерти своего мужа....

Мы выгѣхали изъ Берна 14 числа, въ пятницу, чрезъ сѣверныя ворота, на конхъ изображены два бѣлые медвѣдя, — гербъ города Берна. Во рту подлѣ воротъ содержатся медвѣди живые. Къ обѣду приѣхали мы въ Солёръ, или Солотурнъ, главное мѣсто кантона того же имени, п осмотрѣли тамошнюю прекрасную католическую церковь. Мигѣ хотелось посѣтить знаменитаго польскаго героя Костюшку, живу-

— 480 —

щаго въ Солёрѣ, по я узналъ, что онъ выѣхалъ за городъ, и очень пездоровъ. Это было мнѣ весьма прискорбно: люблю смотрѣть прелестныя картины природы, пропизденія искусствъ и ума человѣческаго, люблю видѣть развалины древности и мѣста, означенованныя великими происшествіями въ мірѣ; но мнѣ всего пріятнѣе, всего дороже — видѣть людей великихъ, добродѣтельныхъ и благородныхъ. Я въ полной мѣрѣ чувствую жалобу слѣпца Эдипа, что онъ не увидитъ

Ни мужа кроткаго, пріятнаго чела,
Котораго боговъ рука произвела!

Отобѣдавъ въ Солёрѣ, поѣхали мы далѣе и вскорѣ заснули. Вдругъ Борнъ будить меня: «Проснись! посмотри, гдѣ мы?» — Протираю глаза, и вижу, что мы перенесены въ райскую страну. Съ одной стороны поднимаются крутыя, зеленью увѣнчанныя скалы, съ которыхъ падаютъ блестящіе каскады; съ другой множество невысокихъ холмовъ образуютъ прекрасныя долины, усѣянныя живописными домиками. Прекрасная, невыразимая картина! Казалось, что Швейцарія, прощаясь съ нами, при самомъ выѣздѣ изъ ея предѣловъ, собрала всѣ свои красоты, чтобъ сильнѣе дать намъ почувствовать то, чего мы въ ней, на быстромъ своемъ пролетѣ, не видали. Эта чудесная страна лежитъ на дорогѣ изъ Солёра въ Базель, въ окрестностяхъ мѣстечка Бальшталя. — Сегодня смотрѣлъ я на эти громады, возвышающіяся надъ мило-

— 481 —

видными домиками, съ большимъ противу прежняго вниманіемъ и съ нѣкоторымъ ужасомъ. Въ ожиданіи обѣда прочиталъ я въ Солёрѣ нѣсколько страницъ изъ книги доктора Цая: о несчастіи, постигшемъ одну горную деревеньку въ кантонѣ Цугѣ. Утесистыя горы, наклоненныя надъ обтаемыми долинами, не-рѣдко отмываются дождями отъ своихъ основаній, падаютъ и убиваютъ людей, подавляютъ домы, истребляютъ цѣлыя деревни. Лѣто 1806 года было самое дождливое. Жители деревни Ловерца примѣчали уже нѣсколько времени, что скала, нависшая надъ ихъ хпжинами, отдѣляется отъ своего основанія, и что въ ней показываются трещины; по временамъ, во вну-тренности ея, слышанъ былъ глухой шумъ. Вдругъ показались признаки землетрясенія: воткнутыя въ землю лопатки зашатались; открылись новые рвы; ручьи остановились въ теченіи своемъ; птицы отле-тѣли стаями съ ужаснымъ крикомъ. По полудни въ пять часовъ увидѣли, что гора катится внизъ на до-лину — и уже нельзя было помышлять о спасеніи.

Въ нѣсколько секундъ исчезла деревня Ловерцъ: только тѣ изъ жителей, которые бросились заблаго-временно, ушли отъ грозной смерти — быть раздав-ленными, или, ужаснѣе еще того, заживо погребен-ными. Крестьянинъ Юсифъ Вигедтъ, стоявшій въ ми-нуту паденія горы у воротъ дома своего, съ женою и тремя дѣтьми, схватилъ двоихъ изъ нихъ и закричалъ женѣ, чтобъ она слѣдовала за нимъ съ третьимъ ребенкомъ, который былъ у ней на рукахъ, но не-

Соч. ГРЯЦА. — Т. II.

41

— 482 —

спастная мать хотѣла спасти четвертое дитя свое, пяти-
летнюю дочь Маріанну, остававшуюся въ домѣ. Фран-
циска Ульрихъ, служанка ихъ, видя близкое падение
дома, схватила Маріанну за руку и повлекла ее къ
дверямъ; но въ ту самую минуту (по ея словамъ) весь
домъ закружился, какъ веретено, и свѣтъ дневной
исчезъ. Маріанна была исторгнута изъ рукъ Фран-
цискп, и эта послѣдняя вдругъ очутилась между раз-
валинами, лежа внизъ головою, тѣн神ая со всѣхъ
сторонъ бревнами и каменьями; все лице ея было
исцарапано; ей казалось, что она погребена въ вели-
кой глубинѣ. Съ трудомъ освободила она правую
руку и отерла ею изъязвленные, наполненные кровью
глаза свои. Въ этомъ положеніи услышала она стонъ
Маріанны и кликнула ее. Дѣвочка отвѣчала, что ле-
житъ на спинѣ посреди каменьевъ и не можетъ вѣтать,
но что руки ея на свободѣ, и она видитъ свѣтъ и
зелень. «Скоро ли освободятъ насъ?» спросила она.
«Наступло преставленіе свѣта,» отвѣчала Фран-
циска: «всѣ люди погибли; мы за ними послѣдаемъ и
будемъ блаженны въ небесахъ.» Онѣ вмѣстѣ помо-
лились Богу. Чрезъ нѣсколько времени услышали
онѣ, что бьетъ семь часовъ. Франциска узнала зна-
комый звонъ колокола сосѣдственнаго села, заклю-
чила изъ этого, что есть еще живые люди въ мірѣ, и
старалась утѣшить дитя. Бѣдная Маріанна начала
плакать и жаловаться на голодъ, но вскорѣ стоны ея
затихли. Франциска лежала въ самомъ мучительномъ
положеніи, въ сырой землѣ, и чувствовала нестерп-

— 483 —

мый холодъ. Прошло нѣсколько часовъ, и она опять услышала голосъ Маріанны, которая въ это время спала, и пробудясь, сильнѣе стала чувствовать голодъ. — Между тѣмъ несчастный Вигедтъ, едва спасшійся съ двумя дѣтьми, пришелъ на разсвѣтѣ въ то мѣсто, гдѣ была деревня, чтобъ отыскать останки родныхъ своихъ. Онъ нашелъ тѣло жены въ полуверстѣ отъ того мѣста, гдѣ находился ихъ домъ: она лежала подъ камнями, которыми убило ее и ребенка, бывшаго у ней на рукахъ. Стенанія Вигедта и стукъ разрываемыхъ имъ камней дошли до слуха Маріанны: малютка начала кликать отца всѣми силами. Онъ вскорѣ нашелъ ее подъ бревнами и землею; одна ея нога была переломлена, и хотя она чувствовала сильную боль, но не хотѣла оставить этого мѣста, не отыскавъ Францівски. Ее нашли и отрыли съ великимъ трудомъ. Она была нѣсколько дней совершенно слѣпа: успѣли сохранить ея жизнь, но не могли вылечить ее отъ судорожныхъ движений и невольныхъ припадковъ ужаса. — Спасеніе одного младенца было еще чуднѣе: двухлѣтнюю дѣвочку нашли невредимою на постелькѣ ея посреди лужи, между тѣмъ, какъ домъ, въ которомъ она находилась, кровать и все, что въ немъ было, исчезли съ лица земли!...

Мы пріѣхали въ Базель вечеромъ. Поужинавъ наскоро въ гостинницѣ Трехъ Королей и давъ усердному нашему ветурину Жозефу де-Полису одобри-

— 484 —

тельный аттестатъ на трехъ языкахъ, взяли мы поч-
товыхъ лошадей и помчались во Францію. Можно
сказать, что мы пролетѣли чрезъ прекрасную Алза-
цію. Въ Страсбургѣ остановились на два часа, для
того, чтобъ взойти на башню Минстера и посмотрѣть
гробницу маршала де-Саксъ. Въ воскресенье вече-
ромъ пріѣхали мы въ Висбаденъ: ужинали тамъ на
почтѣ въ трактирѣ съ бывшею знаменитою актрисою
Шевалье и дочерью ея, родившеюся въ Петербургѣ;
долго разговаривали съ ними и, уже разставшись,
узнали, кто онѣ! — Въ понедѣльникъ, 17 Сентября,
пріѣхали мы обратно во Франкфуртъ, употребивъ
только двѣ недѣли на путешествіе, для котораго
мало четырехъ мѣсяцевъ!

XVII.

Наступилъ пятый мѣсяцъ пребыванія моего въ чу-
жихъ краяхъ. Я видѣлъ Францію, посѣтилъ Швей-
царію, прожилъ нѣсколько недѣль въ Германіи, время
леченія на водахъ кончилось. Октябрь на дворѣ,
срокъ увольненія приближается, кошелекъ тощаетъ и
сердце стремится на родину. Оставляю Германію безъ
большаго сожалѣнія: я жилъ въ такомъ городѣ, ко-
торый, дипломатическимъ и купеческимъ геніемъ сво-
ихъ обитателей, не могъ мнѣ понравиться. Если бъ

— 485 —

не было въ немъ Борна, то я, не оглядываясь, убѣ-
жалъ бы оттуда.

Мнѣ скажутъ: а лужокъ? а темная дуброва,
Пригорки, ручейки и мурава шелкова?

Прекрасны! что и говорить!

А все прискучится, какъ не съ кѣмъ молвить слова!

Климатъ вещь для человѣка весьма важная, но
общество для него всего важнѣе, а я этого удоволь-
ствія во Франкфуртѣ не зналъ.

23 Сентября 1817 года сѣлъ я въ коляску свою и пустился къ востоку. Борнъ провожалъ меня до Ганау. Мы ъхали вдоль берега Майна, между виноградниками; видѣли издали Оффенбахъ, знаменитый свои-ми колясками и музыкальными нотами. По длиннымъ, насаленнымъ косамъ у часовыхъ, догадались мы, что ъдемъ по гессенъ-кассельскому курфиршеству: на томъ берегу рѣки Румпельгеймъ, столица курфистова брата. Вотъ и Ганау! — Еще видны слѣды упорной битвы, происходившей здѣсь въ Октябрѣ 1813 года между Французами и бывшими дотолѣ союзниками ихъ, Баварцами. Парапетъ каменнаго моста сбить ядрами, многія деревья переломаны, въ другихъ тор-чатъ пули; изрѣдка даже мелькаютъ въ песку лоскутья солдатскихъ мундировъ. — Ночью проѣхалъ я чрезъ Фульду. Жаль, что ночью. Говорятъ, что женскій полъ въ этомъ городѣ очень красивъ: мнѣ хотѣлось бы увидѣть хоть одну пригоженькую Нѣмочку, послѣ франкфуртскихъ карикатуръ. Поутру открылись пре-красныя мѣста, которыя иногда не уступаютъ рейн-

— 486 —

скимъ и швейцарскимъ. Еще продолжаются виноград-
ные холмы: въ нѣкоторыхъ мѣстахъ дорога проко-
пана между горами; отвѣсныя земляныя стѣны идутъ
съ обѣхъ сторонъ; иногда страна дичаетъ, и потомъ
опять улыбается въ прелестныхъ видахъ. Подъѣз-
жаемъ къ Эйзенаху. На правой сторонѣ дороги, на
кругой горѣ, возвышается зàмокъ Вартбургъ, въ ко-
торомъ заключенъ былъ Лютеръ. Здѣсь положено
праздновать чрезъ двѣ недѣли наступающій третій вѣ-
ковой юбилей Реформаціи. Въ Эйзенахѣ изумила меня
чистотою и красивостью одна площадь съ примыкаю-
щими къ ней улицами: остальная же часть города вы-
строена криво, косо и нечисто. Въ трактирѣ, гдѣ я
обѣдалъ, сказали мнѣ, что эта площадь есть Explo-
sionsplatz, т. е. мѣсто пороховаго взрыва. Въ 1810 г.
французскіе обозы проходили чрезъ городъ. Вдругъ,
незвѣстно отъ чего, загорѣлись пороховыя фуры;
нѣсколько боченковъ пороху взлетѣли на воздухъ,
и разрушили четвертую часть города Эйзенаха. Мно-
жество людей погибло подъ развалинами. Нѣсколько
домовъ сгорѣло. Нынѣ не видать слѣдовъ этого:
только вновь выстроенные части города, какъ я уже
выше сказалъ, гораздо правильнѣе, чище и красивѣе
остальныхъ.— Я ночевалъ въ Готѣ, а завтракалъ въ
Эрфуртѣ въ почтовомъ домѣ, стоящемъ на площади.
Съ крайнимъ любопытствымъ распрашивалъ я у
почтмейстера о бывшемъ эрфуртскомъ конгресѣ: онъ
указывалъ мнѣ домы, въ которыхъ жили монархи.
Я перенесся мыслію въ прошедшее, видѣлъ предъ

— 487 —

собою тогдашняго исполина, и радовался, что это
время есть уже прошедшее.

Около обѣда пріѣхалъ я въ Веймаръ, и остано-
вился въ трактирѣ Слона. У меня было двое знако-
мыхъ въ этомъ городѣ: секретарь Великой Княгини
Маріи Павловны, бывшій мой сослуживецъ, Карлъ
Ивановичъ Отто, и Коцебу, съ которымъ я познако-
мился въ Петербургѣ въ 1812 году. Принарядив-
шись, пошелъ я съ наемнымъ слугою бродить по го-
роду. — Отта я не засталъ: онъ уѣхалъ въ герцог-
скій загородный домъ Бельведеръ. У Коцебу, кото-
рый былъ нездоровъ, оставилъ я карточку. Веймаръ,
исключая дворецъ и садъ Великаго Герцога, по-
строенъ довольно неправильно и некрасиво. Одинъ
только домъ въ два этажа, сооруженный въ простомъ
и благородномъ вкусѣ, съ красивымъ портикомъ,
обратилъ на себя мое внимание. Это чей домъ? спро-
силъ я. «Его превосходительства господина тайнаго
совѣтника фонъ Гёте!» отвѣчалъ слуга. Великій
Гёте—фонъ и тайный совѣтникъ! Это дико, подумалъ
я; но только въ ушахъ иностранца: нѣтъ великаго
человѣка для наемныхъ лакеевъ и каммердинеровъ!
Потомъ указали мнѣ домъ наслѣдниковъ Виланда:
онъ ветхъ и угрожаетъ паденіемъ. Семейство знаме-
нитаго поэта было бы въ нищетѣ, если бъ не помо-
гала ему Наслѣдная Великая Герцогиня. Въ трактирѣ
Слона обѣдалъ я въ обществѣ одного іенскаго про-
фессора и двухъ молодыхъ прусскихъ офицеровъ,
бывшихъ его учениковъ. Бесѣда была занимательная

— 488 —

и пріятная. Я скоро съ нимъ познакомился: науки, искусства, литература связываютъ между собою людей разныхъ націй, можетъ быть еще скорѣе и тверже, нежели языкъ связываетъ земляковъ. Послѣ обѣда приказалъ я нанять коляску, и готовилсяѣхать въ Бельведеръ, для свиданія съ Оттомъ. Вдругъ подходитъ ко мнѣ молодой человѣкъ, въ реномистскомъ сюртукѣ со снурками, въ красной, обложенной галуномъ фуражкѣ, съ хлыстикомъ въ рукѣ и съ пребольшою собакою. Не трудно было узнать іенскаго студента, но какъ я удивился, когда онъ заговорилъ со мною по-русски! «Вы не узнаете меня, Н. И.?» сказалъ онъ: «Я Августъ Коцебу, учился въ петербургской гимназіи и очень васъ помню. Батюшка крайне сожалѣетъ, что самъ, по болѣзни своей, не можетъ навѣстить васъ, и проситъ васъ пожаловать къ нему вечеромъ.» Я поблагодарилъ его за увѣдомленіе, и пригласилъѣхать со мною. На короткомъ пути въ Бельведеръ, не далѣе, какъ отъ Адмиралтейства до Невскаго Монастыря, мы раза три платили Chaussée-Geld, Thor-Geld, Brücken-Geld. Отто, вовсе меня не ожидавшій, и даже не знавшій, что я въ Германіи, очень мнѣ обрадовался, и поѣхалъ съ нами обратно въ Веймаръ. «Не пойдете ли вы къ Гёте?» спросилъ онъ у меня. — «Нѣтъ!» отвѣчалъ я: «онъ меня не знаетъ, и мнѣ не хотѣлось бы навязывать ему ценистесно для него знакомство, да и не знаю, какъ бойти къ такому человѣку.» — «Это ничего не стоитъ,» сказалъ Отто: «онъ меня принимаетъ очечь

— 489 —

хорошо. Пойдемъ-те.» Случай былъ благоприятный. Я отправился. Внутреннее устройство дома не уступаетъ изящной наружности. Прекрасное, смѣло построенное крыльце ведетъ въ верхній этажъ, гдѣ живетъ Гёте. Сначала сказали намъ, что онъ не принимаетъ. Я отправилъ къ нему, по совѣту Отта, визитную карточку, съ изъявленіемъ сожалѣнія, что не буду имѣть счастія видѣть его, ибо сего же вечера долженъ выѣхать изъ Веймара. Визитная карточка, напечатанная превеликолѣпно у Дидота, съ громкимъ титуломъ почетнаго библіотекаря Императорской Библиотеки, произвела желанное дѣйствіе. Слуги засуетились. Въ переднюю комнату вышла, чтобъ позанять насъ во время приготовленій къ приюму, женщина-авторъ, лѣтъ 45 отъ роду, какъ я узналъ впослѣдствіи, Юанна Шопенгауеръ, принадлежащая къ числу самыхъ ревностныхъ почитательницъ геніяльнаго Гёте. Непріятнымъ провинціяльнымъ діалектомъ (какой провинціи, не могъ я рѣшить) бесѣдовала она съ господиномъ Отто о привѣтныхъ удовольствіяхъ златокудрой осени, прекращающей на время полетъ таинственныхъ геніевъ по романтическимъ областямъ воздушнаго міра. Вскорѣ пригласили насъ во внутренніе покой: они расположены и украшены съ большимъ вкусомъ. Почтенный старецъ принялъ насъ учтиво и церемонно, какъ придворный. Онъ былъ въ простомъ свѣтлосѣромъ сюртукѣ; покачивающаяся отъ старости голова его покрыта серебристою сѣдиною; лице его выразительное, можно сказать, прекрасное. Онъ при-

— 490 —

гласилъ насъ въ гостиную, посадилъ на софу, и спрощилъ у меня, откуда я пріѣхалъ. «Съ Гиршграбена,» сказалъ я. (Такъ называется та улица во Франкфуртѣ на Майнѣ, въ которой родился Гёте). «И такъ вы читали мою біографію?» — «Съ истиннымъ удовольствіемъ, и не разъ: сперва въ Петербургѣ, а потомъ во Франкфуртѣ, и былъ на тѣхъ мѣстахъ, которыя вы описываете; тщетно искалъ Гретхенъ!» (Имя дѣвушки, въ которую Гёте былъ влюбленъ въ первой молодости своей, и потомъ предалъ безсмертію, назвавъ ея именемъ героиню своего Фауста). Онъ вступилъ со мною въ разговоръ о Франціи и Швейцаріи, разсказывалъ о своемъ путешествіи по этимъ странамъ, и повелъ въ свой кабинетъ, гдѣ поставлена была прекрасная, въ маломъ видѣ слѣланная панорама швейцарскихъ горъ, подаренная ему Великимъ Герцогомъ Веймарскимъ. Потомъ распрашивалъ онъ о петербургскихъ своихъ знакомыхъ, Н. М. Карамзинѣ, С. С. Уваровѣ, генералѣ Клингерѣ. Г. Отто, въ разговорѣ, освѣдомился у него о здоровьѣ сына его, человѣка лѣтъ двадцати пяти. «Не поэтъ ли онъ?» спросилъ я у Гёте. «Нѣтъ,» отвѣчалъ улыбаясь почтенный старецъ: «онъ натура практическая!» Побесѣдовавъ съ нимъ около часу; мы разстались: Я искренно благодарилъ добраго Отта за это знакомство: черты лица великаго поэта никогда не изгладятся изъ моей памяти. Я не принадлежу къ числу завѣтныхъ его чтицей; признаюсь, что не вижу въ Фаустѣ того, что видятъ другие, что не понимаю величія Вильгельма

— 491 —

Мейстера; но въ то же время не знаю ничего превос-
ходнѣе его элегій, его Вертера! — Потомъ пошелъ я
одинъ къ Коцебу. Здѣсь была бесѣда другаго рода:\ онъ обрадовался мнѣ, какъ старому знакомому, и мы
провели весь вечеръ въ самыхъ пріятныхъ разгово-
рахъ. Въ 1812 году получилъ онъ отъ меня русскій
переводъ своей Леонтины, и по этой книгѣ, живучи
въ Кенигсбергѣ, выучился по-русски до такой сте-
пени, что могъ понимать и переводить русскія книги,
и сдѣлалъ уже тому начало переводомъ Записокъ
Рикорда. Онъ разсказывалъ мнѣ много заниматель-
ныхъ и забавныхъ анекдотовъ о Германіи и о тог-
дашнемъ расположеніи умовъ; смѣялся падъ древле-
германскимѣ костюмомъ. Несчастный не зналъ, что
эти самыя шутки, повторенные въ журналѣ, будутъ
стоить ему жизни! — Я простился съ нимъ часовъ въ
десять, поужиналъ въ трактирѣ съ Оттомъ, и въ ночи
поѣхалъ далѣе. — Поутру перемѣнялъ я лошадей въ
старинномъ городкѣ Наумбургѣ, и около десяти ча-
совъ прибылъ въ Вейсенфельсъ. Тамъ хотелось было
мнѣ постѣтить Мюльнера, знаменитѣйшаго изъ пынѣш-
нихъ драматическихъ писателей Германіи; но я раз-
думалъ: читанная мною на одной станціи антикритика
его показала мнѣ духъ этого человѣка. Богъ знаетъ,
какъ онъ вздумаетъ принять мой гиперборейскій ви-
зитъ. — Отсюда начинается классическая земля зна-
менитыхъ походовъ Войнъ Тридцатилѣтней и 1813
года. Почтмейстеръ далъ мнѣ почтиліономъ отстав-
наго солдата, который въ сраженіи при Люценѣ слу-

— 492 —

жилъ проводникомъ Наполеону. Я развернулъ описа-
ніе люценской битвы, и онъ толковалъ мнѣ всѣ дви-
женія и дѣйствія войскъ. Въ деревнѣ Риппахъ ука-
залъ онъ мнѣ то мѣсто, на которомъ, подъ большою
лишою, убиты маршалъ Бессіеръ и одинъ дивизіон-
ный генералъ. Дорога отъ Люпена идетъ по откры-
тому полю, и обсажена изрѣдка тополями. Вдругъ
мой почтиліонъ остановился и снялъ шляпу. «Вотъ
здѣсь убитъ Шведскій Король!» сказалъ онъ. Я вышелъ
пзъ коляски, и, какъ умѣлъ, срисовалъ простой,
но значительный памятникъ. Подъ тѣнью двухъ вы-
сокихъ тополей, окруженныхъ другими меньшими,
лежить большой, остроконечный, нетесаный камень:
на немъ изображены буквы Г. А. и 1632 годъ.
Отъ основанія камня другія плоскія плиты располож
ены крестомъ: въ верхней пхъ части написано: Гу-
ставъ Адольфъ, Король Шведскій, палъ здѣсь,
сражаясь за свободу Вѣры. 7 Ноября 1652 года.
Я смотрѣлъ съ благоговѣніемъ на священное мѣ-
сто. Великій мужъ, имѣющий мало подобныхъ себѣ
во всей истории человѣчества: храбрый воинъ, искус-
ный полководецъ, монархъ правосудный, пестинный
христіанинъ! Простота памятника краснорѣчивѣе
великолѣпнаго мавзолея.

Историкъ Тридцатиплѣтней Войны пламеннымъ сво-
имъ перомъ описалъ кончину Великаго: «Правое
крыло арміи Короля, подъ личнымъ его предводитель-
ствомъ, аттаковало лѣвый флангъ непріятеля. Тяже-
лые финляндскіе кирасиры сильнымъ натискомъ сбили

— 493 —

легкую конницу Поляковъ и Кроатовъ. Въ это самое
мгновеніе доносять Королю, что пѣхота лѣваго его
крыла отступаетъ отъ непріятельскихъ выстрѣловъ
съ вѣтряныхъ мельницъ. Не размышляя долго, пору-
чаетъ онъ начальство надъ побѣдоноснымъ правымъ
крыломъ генералу Горну, а самъ съ полкомъ Стен-
бока спѣшить къ лѣвому. Ретивый конь его несется
стрѣлою чрезъ рвы и овраги, но тяжелая конница
отстаетъ, и немногіе только всадники, въ числѣ кошъ
извѣстенъ Альбертъ, Герцогъ Лауэнбургскій, скачутъ
подлѣ него. Онъ бросается въ то самое мѣсто, гдѣ
сильнѣе тѣснять пѣхоту, и быстрымъ взглядомъ
осматриваетъ ряды враговъ, стараясь найти въ нихъ
слабое мѣсто. Цесарскій ефрейтеръ замѣчаетъ, что
Шведы съ почтеніемъ даютъ мѣсто этому всаднику, и
велить стрѣлку въ него прицѣлиться. «Пали въ этого:
онъ конечно знатный человекъ!» Солдатъ выстрѣлилъ
и раздробилъ Королю руку, выше локтя. Въ ту самую
минуту подоспѣли отставшіе эскадроны, и ужасный
вопль раздался между ими: «Король рѣненъ! Король
убить!»—«Это ничего не значитъ! слѣдуйте замною!»
восклицаетъ Король, собравъ всѣ свои силы; но из-
неможенный болью и готовый упасть въ обморокъ,
на французскомъ языкѣ просить Альберта вывести
его непримѣтно изъ битвы. Альбертъ обращается съ
нимъ къ правому крылу, и въ самую сію минуту Ко-
роль получаетъ другую рану пулею въ спину и ли-
пается послѣднихъ силъ. «Довольно, брать мой!»
сказалъ онъ Альберту умирающимъ голосомъ: «ста-

Соч. ГРЯЧА. — Т. ІІ.

42

— 494 —

райся спасти свою жизнь!» упалъ съ лошади, и про-
нзенный еще многими пулями, оставленный своими
спутниками, испустилъ духъ въ хищныхъ рукахъ
Кроатовъ. Вскорѣ бѣгущая по полю битвы окровав-
ленная лошадь возвѣстила Шведамъ о кончинѣ ихъ
Короля: въ бѣшенствѣ ринулись они въ то мѣсто,
чтобъ исторгнуть изъ рукъ жаднаго врага священную
добычу. Надъ тѣломъ его возгорѣлась убійственная
сѣча; обезображеный трупъ Короля исчезъ подъ
громадою мертвыхъ тѣлъ.

«Грозная вѣсть мгновенно пролетаетъ по всему
шведскому войску, и не ослабляя мужества хра-
брыхъ полчищъ, возжигаетъ въ нихъ дикое, все-
пожирающее пламя. Жизнь лишается цѣны своей, ибо
священнѣйшая изъ всѣхъ жизней погибла; смерть
теряетъ ужасъ свой съ тѣхъ поръ, какъ сравила
вѣнчанную главу героя. — — — Побѣда осталась
на сторонѣ Шведовъ и ихъ союзниковъ; но какъ
дорого она была куплена! Когда простылъ жаръ
битвы, они почувствовали всю важность своей потери,
и радостные клики побѣды замерли въ безмолномъ
отчаяніи. Не возвратился поведшій ихъ на брань. Онъ
лежить тамъ, на полѣ битвы, посреди убитыхъ про-
стыхъ ратниковъ. Долго искали тѣла: наконецъ нашли
его неподалеку отъ большаго камня, который уже
нѣсколько сотъ лѣтъ лежалъ за рвомъ подлѣ Люцен-
ской дороги, и съ сего несчастнаго дня получилъ
названіе шведскаго. Тѣло Короля было покрыто
рапами и кровію, растоптано копытами конскими,

— 495 —

лишено одежды и всѣхъ украшеній. Шведы вытащили его изъ-подъ кучи труповъ, отвезли въ Вейсенфельсъ, гдѣ ожидали его послѣдній поцѣлуй неутѣшной супруги и громкій плачѣ воиновъ. Первая дань заплачена была мести, и кровь пролилась ручьемъ въ возмездіе за потерю Короля. Но послѣ того любовь вступила въ свои права, и громкія слезы покатились о потерѣ человѣка. Общая горесть заглушила страданія частныя. Пораженные внезапнымъ ударомъ, храбрые сподвижники Короля стоять въ безмолнномъ оцѣнѣніи. вокругъ гроба, и никто не дерзаетъ помыслить о всемъ величіи сей потери *).» — —

*) Остальныя приключенія свои на пути въ Россію, авторъ разсказалъ друзьямъ своимъ изустно, и въ двадцать лѣтъ не удосужился положить ихъ на бумагу.