— 76 —

шіся об'я ея воспитанія, — Сашка приходится вдруг встрітить
челов'ка, который забрасывает в'я нее с'ємена стремленій, ей еще
непонятных, поднимает перед'я нею вопросы, о которых она
никогда и не думала. Агарин' забросил в'я нее доброе с'ємя, и Саша
становится совершенно другой: прошли т'я времена, когда она если и
умѣла горевать, то разв'я только о порубкѣ лѣса. Теперь она начинаетъ
лѣчить крестьянъ, помогать обѣднымъ. Рудинъ, надо замѣтить, не
производилъ такого сильнаго практическаго дѣйствія на Наташу.
Но что же дал'ѣе? Агаринъ, возвращалсь и узнавая, что совер-
шилось съ Сашей отъ его проновѣди, съ насмѣшкой говоритъ о ней;
теперь онъ уже начинаетъ проповѣдывать совершенно не то:

Т'шится новой игрушкой дитя;
Оба тогда мы болтали пустое,
Умные люди рѣшили другое:
Родъ человѣческій низокъ и золъ!

Авторъ объясняетъ намъ такую перемену тѣмъ, что онъ начи-
тался новыхъ книжекъ:

Что ему книжка послѣдняя скажетъ,
То на душѣ его сверху и ляжетъ.

Они оба съ Рудинымъ <люди книжекъ>, потому что оба они
выросли баричами, живущими въ отвлечённомъ мірѣ; разница только
въ томъ, что онъ читаетъ болѣе разнообразныя книги, чѣмъ Рудинъ.

Книги читаетъ, да по свѣту рыщетъ,
Дѣла себѣ исполнскаго ищетъ.
Благо, наслѣдье богатыхъ отцовъ
Освободило отъ малыхъ трудовъ,
Благо, идти по дорогѣ избитой
Льнь помѣшала да разумъ развитой.

Да, будничной домашней работы они знать не хотятъ, потому
что тутъ началась бы дѣйствительная работа. Вспомните еще слѣ-
дующія разсужденія Агарина:

Нѣтъ, я души не растрачу моей
На муравьиной работѣ людей:
Или подъ временемъ собственной силы
Сдѣлаюсь жертвою ранней могилы,
Или по свѣту звѣздой пролечу!
Міръ, говорить, осчастливить хочу!

— 77 —

Оно вѣдь почетнѣе, — да и легче: міръ ихъ не спрашиваетъ, до человѣчества, къ которому, въ цѣломъ его объемѣ, они такъ любятъ простирать руки, имъ не достать — значитъ, одними стремленіями, заманчивыми для самолюбія, все и покончится. Да, герой Некрасова, какъ и Рудинъ, — баричь; жизнь его не коснулась, онъ витаетъ, онъ сибаритствуетъ. Этотъ типъ рѣзко отдѣляется отъ другихъ типовъ, — отъ Базарова и Раскольникова. На этихъ людей, испытавшихъ такъ много въ жизни, книжки такого единовластнаго вліянія не имѣютъ; изъ книжекъ люди эти почерпаютъ только то, къ чему ихъ подготовила сама жизнь. Только люди, выросшіе въ барствѣ, и могутъ дѣйствовать, или воображать, что дѣйствуютъ, подъ исключительнымъ вліяніемъ книжекъ. Некрасовъ, какъ и Тургеневъ,ѣ знаетъ цѣну книжкамъ, но не считаетъ ихъ чудотворными ни въ хорошую, ни въ дурную сторону:

Въ наши великіе, трудные дни
Книги не шутка: укажутъ они
Все недостойное, дикое, злое,
Но не дадутъ они силъ на благое,
Но не научатъ любить глубоко...
Дѣло вѣковъ поправлять не легко!

У насъ въ послѣднее время явилось стремленіе отстаивать нѣ-  
которыя личности, представленныя, такъ сказать, мишурными у на-  
шихъ писателей. Мы видѣли стараніе нѣкоторыхъ критиковъ от-  
стоять Рудина противъ самого Тургенева, не оцѣнившаго будто бы  
золотыхъ сторонъ своего героя. Но Некрасовъ отнесся къ своему  
Агарину, думается мнѣ, еще строже; защитить эту, такъ рѣши-  
тельно развѣнчанную имъ личность едва ли кому удалось бы: между  
тѣмъ Агаринъ все-таки вѣдь очень сходенъ съ Рудинымъ. Въ дру-  
гой поэмѣ, написанной нѣсколько позже, — «Несчастные», Некра-  
совъ попытался нарисовать идеальную личность, руководимую искрен-  
нимъ и дѣятельнымъ гражданскимъ чувствомъ. Но, чтобы в; нѣ  
оцѣнить это произведеніе, слѣдуетъ сопоставить его съ «Записками  
изъ Мертваго дома» Достоевскаго. И тутъ и тамъ — «Несчаст-  
ные» — въ томъ именно смыслѣ, въ какомъ ихъ понимаетъ на-  
родъ, — но у Достоевскаго они списаны съ натуры, оттого на его  
картину быта и нравовъ «Мертваго дома» слѣдуетъ обращать осо-  
бенное вниманіе, и этими картинами провѣрять другія... (Далѣе въ поэмѣ  
«Несчастные» критикъ оттѣняетъ нѣкоторыя фальшивыя ноты).

— 78 —

Поэма «Тишина» рисуетъ вамъ возвращеніе поэта на родину:

Все рожь кругомъ, какъ степь живая;
Ни замковъ, ни морей, ни горъ.
Спасибо, сторона родная,
За твой врачующій просторъ !
За дальнимъ Средиземнымъ моремъ,
Подъ небомъ, ярче твоего,
Искалъ я примиренья съ горемъ —
И не нашелъ я ничего!..

Какъ это напоминаетъ то, чтò говоритъ Тургеневъ въ своихъ воспоминаніяхъ о Бѣлинскомъ, который, какъ извѣстно, не задолго до смерти, поѣхалъ за границу. Бѣлинскій, всегда тяготѣвшій къ западу, пріѣзжаетъ туда и страшно тоскуетъ, тоска его тянетъ на родину, и Тургеневъ объясняетъ это тѣмъ, что «очень ужъ былъ онъ человѣкъ русскій». То же самое произошло и съ нашимъ поэтомъ; вотъ какъ продолжаетъ онъ противополагать чужіе края родинѣ:

> Я тамъ не свой — хандрю, нѣмѣю,
> Не одолѣвъ мою судьбу,
> Я тамъ погнулся передъ нею,
> Но ты дохнула, — и съумѣю,
> Быть можетъ, выдержать борьбу!

Горе какъ-то легче выносится у себя дома: оно тутъ выносится заодно со своими! Какъ бы ни было хорошо тамъ за моремъ, — сердце нравственно здороваго человѣка тяготѣетъ къ родинѣ; онъ выдержалъ бы разлуку съ нею только въ томъ случаѣ, если бы убѣдилъ себя въ томъ, что, живя съ нею врозь, онъ только вѣрнѣе сослужить свою службу — ей же. Вотъ въ этомъ то духъ поэтъ и говоритъ далѣе... (Приводится отрывокъ, начинающійся стихомъ: «Я твой. Пусть ропотъ укоризны»... и конч.: «И ни въ широкіе размѣры...») Словомъ — рисуется отличающійся просторомъ, нонезатѣливый родной ландшафтъ, представляющійся Некрасову столько же обаятельнымъ, сколько въ свое время Пушкину и Лермонтову. Но въ Некрасовѣ пробуждается тутъ и болѣе глубокое желаніе сливаться душою съ роднымъ народомъ — искать утѣшенія въ томъ, въ чемъ народъ его ищетъ... (Приводится отрывокъ изъ поэмы, начинающійся стих.: «Храмъ Божій на горѣ мелькнулъ» и кончающ.: «Предъ этимъ скуднымъ алтаремъ»)... Далѣе, какъ извѣстно, слѣдуетъ обра-

— 79 —

щеніе къ Севастополю, только что покрывшему насъ тогда такъ нерѣдко достававшейся намъ на долю «славой страданія». На этотъ разъ страданіе служило предвѣстіемъ внутренняго благодѣтельнаго перелома. Поэту, переносящемуся мыслью въ родную непривѣтную глушь, уже какъ будто бы чуется впереди упраздневіе, когда-то отравившаго его дѣтство, крѣпостного права...(Приводится отрывокъ, нач. стихомъ: «Тамъ можно жить не отравляя... и конч.: «Безъ сожалѣнья умираетъ»).

Вотъ въ чемъ окончательно находить себѣ опору и назиданье поэтъ, — въ томъ чувствѣ бодрости, которое не оставляетъ народа:

Его примѣромъ укрѣпьсь
Сломившійся подъ игомъ горя;—
За личнымъ счастьемъ не гонись,
И Богу уступай не споря!..

Итакъ, вотъ окончательное его заключеніе: личное горе должно утонуть въ этомъ морѣ общенароднаго горя, при существованіи котораго подло и глупо бы было думать о личномъ счастьи. Не трудно замѣтить, что, по основному скорбному своему настроенію, Некрасовъ довольно близокъ съ міровымъ поэтомъ скорби Байрономъ (степень дарованія у того и другого оставляю я въ сторонѣ). Но Байронъ выставлялъ главнымъ образомъ скорьб особенно выдающихся личностей, нравственныхъ аристократовъ, въ которыхъ выражаетъ онъ себя самого. До обыкновенныхъ людей, до обыкновеннаго, но, конечно, не менѣе тяжелаго горя народной массы англійскій поэтъ не спускается, оно было бы слишкомъ мелко для его нравственно-аристократической натуры. Совершенно другое видимъ мы у Некрасова — у него мы знакомимся со скорбью обыкновенныхъ людей, со скорбью человѣческаго большинства, передъ которой, по сознанью нашего поэта, должны замолкнуть всякія личныя жалобы. У Байрона — ропотъ могучей, широко развившейся личности; у Некрасова въ его лучшихъ произведенияхъ — личность готова молчать о самой себѣ, слиться съ общимъ человѣческимъ, ропотомъ. Въ этомъ выражается у него народный, вовсе не аристократическій нашъ характеръ. Личность, умаляющая себя, сливающаяся съ цѣлымъ, давно уже является идеаломъ въ народномъ эпосѣ. Наши представители нравоописательной повѣсти выставляли намъ ту же самоотверженную личность; мы видѣли ее у Тургенева, у Л. Толстаго; видѣли, наконецъ, и между Подлиповцами у Рѣшетникова.

— 80 —

Но какъ помирить это съ тѣмъ, что такъ часто встрѣчается намъ въ жизни? Не напрасны вѣдь жалобы, что въ нашемъ обществѣ страшно развитъ эгоизмъ; но нерѣдко такой же эгоизмъ проявляется и въ простомъ народѣ. Какъ же согласить это съ тѣмъ, что выражали наши писатели, чтò, выразилъ намъ народный эпосъ? Придется прибѣгнуть къ сравненію, которое, какъ и всѣ сравненія, объяснить, конечно, далеко не все. Какъ часто мы видимъ прекрасные входы; но потомъ наступаетъ и долго держится холодъ: все замираетъ, глохнетъ. Но стоитъ только снова настать настоящему теплу — и все опять оживаетъ. То же самое и въ нравственномъ мірѣ: добрые входы могутъ быть заглушены, пришиблены; но пусть только снова повѣть тепломъ — и все опять отойдетъ и распустится пышнымъ цвѣтомъ.

* * *

*) Скорбно-гражданскіе мотивы лиры г. Некрасова не измѣняются, несмотря на время, которое мы переживаемъ, и несмотря на то, что въ этихъ стихотвореніяхъ чуть ли не въ сотый разъ повторяются все тѣ же мысли. Оригинальность въ сочиненіи своихъ плаксивыхъ стишковъ à la moujik г. Некрасовъ гдѣ-то потерялъ на жизненной дорогѣ, и если къ этому прибавить, что въ плачахъ г. Некрасова надъ разными Трофимами и Степанами, подставляющими щеки для пощечинъ, шеи для затрещинъ, спины для кулаковъ и нижнія части тѣла для розогъ, не слышится ни малѣйшаго, такъ-сказать, сердечнаго участія къ этимъ обѣднымъ щекамъ, шеямъ и спинамъ, то понятно, почему однообразіе скорбныхъ напѣвовъ г. Некрасова томить, томить и жестоко томить...

Ну да и стихи его послѣдніе, въ ноябрьской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ», больно ужъ плоховаты: небрежность такая, что какъ ни привыкаешь къ ней, читая иныхъ изъ нашихъ современныхъ поэтовъ, все-таки удивляешься.

Напримѣръ, вотъ нѣсколько строкъ изъ стихотворенія: «На постものмъ дворѣ». Лакей говорить про барина:

> «Однажды онъ сердитый всталъ,
> Порѣзался, какъ брилен,

*) „Гражданинъ“, 1874 г., № 52. („Замѣтки досужаго читателя“, П. Павлова).

— 83 —

сатирической. Но эту послѣднюю, представляющую у Некрасова во многих случаях черты, общия съ Щедринымъ, мнѣ придется затрогивать внослѣдствіи, при разборѣ той или другой сатиры Щедрина. Теперь же я обращаюсь къ тѣмъ произведеніямъ Некрасова, относящимся ко второму периоду, въ которыхъ затрогивается его прежняя, любимая тема: положеніе народа и всѣхъ вообще людей, связанныхъ съ народомъ своей участью. Первый периодъ заканчивается началомъ шестидесятыхъ годовъ. 1861 годъ, съ его великимъ событіемъ — освобожденіемъ крестьянъ, не могъ не вызвать у нашегоъ поэта сочувственнаго стихотворенія. И действительно, онъ привѣтствовалъ эту многознаменательную пору стихами:

> Родина мать! по равнинамъ твоимъ
> Я не йзжалъ еще съ чувствомъ такимъ...

Замѣчая на рукахъ у матери-крестьянки ребенка, онъ обращается къ нему съ такими свѣтлыми предсказаніями:

> Въ добрую пору дитя родилось,
> Милостивъ Богъ! не узнаешь ты слезъ.
> Съ дѣтства никѣмъ не запуганъ, свободенъ, —
> Выберешь дѣло, къ которому годенъ.
> Хочешь — останешься въкъ мужикомъ,
> Сможешь — подъ небо взовьешься орломъ.

Далѣе поэтъ, однако, чувствуетъ необходимость поудержать свой восторгъ:

> Въ этихъ фантазіяхъ много ошибокъ:
> Умъ человѣческій тонокъ и гибокъ.
> Знаю: на мѣсто сѣтей крѣпостныхъ
> Люди придумали много иныхъ.

Въ концѣ, какъ извѣстно, онъ утѣшаетъ себя тѣмъ, что эти новыя сѣти будетъ, однако, легче распутать. Но, кромѣ этихъ новыхъ сѣтей, придуманныхъ тою человѣческою изобрѣтательностью въ злѣ, отъ которой человѣчество нигдѣ, ни въ какой странѣ не умѣло еще избавиться, — кромѣ того остаются еще слѣды глубокіе, не скоро заживающіе слѣды отъ старыхъ оковъ, велѣдствіе чего не только большая часть произведеній Некрасова, написанныхъ до 1861 г., все-таки не устарѣла и не можетъ скоро устарѣть, но у него могли и послѣ того появляться стихотворенія на преж-

6*

— 84 —

нюю печальную тему. Такъ, напримѣръ, въ 1867 г. написано имъ небольшое, но много содержащее стихотвореніе: «Съ работы»...

Во 2-й половинѣ пятидесятыхъ годовъ, Некрасовымъ начатъ тотъ рядъ стихотвореній, который носить общее названіе: «О погодѣ»; я ихъ не затрогивалъ именно потому, что они въ то время были только начаты, а продолжались позже, уже въ половинѣ шестидесятыхъ годовъ, при чемъ все болѣе и болѣе принимали сатирическій характеръ. Первое изъ этихъ стихотвореній еще полно лиризма и посвящено любимой Некрасовской темѣ — положенію бѣднаго чело- вѣка; но и въ этомъ стихотвореніи мнѣ опять слышатся нѣкоторые не совсемъ вѣрныя ноты. Дѣло, какъ извѣстно, состоитъ въ томъ, что, при съѣздѣ съ моста, коляска навѣжаетъ на дроги и опро- кидываетъ ихъ — гробъ падаетъ и раскрывается. Что подобный случай возможенъ — въ этомъ, конечно, нѣтъ никакого сомнѣнія; но что за надобность прибѣгать къ с.лучаямъ, когда достаточно и того, что дѣлается каждый день, помимо всякой случайности, что вошло въ обыкновенный порядокъ вещей, но что не у каждаго на глазахъ, а потому и не всѣхъ поражаетъ. Вполнѣ достаточно и такихъ заурядныхъ явленій, которые должны быть только собраны съ разныхъ сторонъ и выставлены на показъ совсемъ, чтобы самое безпечное сердце перевернулось, чтобы самому равнодушному чело- вѣку сдѣлалось жутко. Гоньбой за случайностями только дается поводъ ему, этому такъ неохотно тревожащемуся человѣку, отдѣ- латься именно тѣмъ, что вѣдь это только случайности; а поэтъ нашъ далѣе въ томъ же стихотвореніи представляетъ намъ цѣлое сгроможденіе несчастныхъ случайностей, не невозможное, разумѣется, но все-же, по своей рѣдкости, дающее поводъ сказать. что это при- думано. Оказывается, что этотъ бѣднякъ-чиновникъ, котораго вы- валили изъ гроба, — что онъ съ самаго начала не нашелъ себѣ покоя и въ немъ: въ то время, когда гробъ стоялъ еще въ ком- натѣ, произошелъ пожаръ; въ теченіе же своей жизни погоралъ онъ 14 разъ! На кладбищѣ, въ довершеніе всего, онъ попадаетъ въ могилу, наполненную водой, что подаетъ поводъ провожающей его старушкѣ замѣтить:

«... вчера погораль,
«А сегодня, изволите видѣть,
«Изъ огня прямо въ воду попалъ».

— 85 —

И авторъ, который приводитъ все это, какъ очевидецъ, тутъ только замѣчаетъ, что этой старушкѣ жаль своего несчастнаго жильца. Между тѣмъ, для читателя это представляется несомнѣннымъ съ самаго начала, по самому тону ея, лишь повидимому равнодушнаго разсказа, а потому и представляется неумѣстнымъ вопросъ, съ которымъ обращается къ ней вначалѣ авторъ:

«И тебя его будто не жаль?»

Очевидно, что вопросъ этотъ заданъ съ цѣлью вызвать у нея отвѣтъ:

«Чтó жалѣть? Намъ жалѣть не досужно...»

Тогда какъ ей рѣшительно незачѣмъ говорить это: читатель и самъ изъ всего ея разсказа вывелъ бы, что сантиментальничать дѣйствительно ей не къ лицу, не по ея положенію — но что только этимъ-то и объясняется ея кажущееся равнодушіе. Итакъ, уже въ нѣкоторыхъ произведеніяхъ, предшествующихъ второму періоду, до извѣстной степени замѣчается у нашегоъ поэта изысканность, пренужденность, отсутствіе жизненно-художественной правды. Съ другой стороны, мы замѣчаемъ и во 2-мъ періодѣ произведенія, служащія прямымъ продолженіемъ лучшихъ сторонъ перваго. Къ 1861 г. относится поэма «Коробейники», отличающаяся отъ другихъ поэмъ Некрасова особымъ, живымъ и веселымъ тономъ, преобладающимъ въ ней почти до конца, т.-е. до той трагической развязки, которая тѣмъ болѣе насъ поражаетъ. Въ своей существенной части поэма рисуетъ намъ то своего рода оживленіе, которое вносится этими ходячими торговцами — коробейниками въ однообразную народную жизнь; впрочемъ, свѣтлое ея впечатлѣніе еще въ серединѣ поэмы до нѣкоторой степени нарушается обычнымъ Некрасовскимъ настроеніемъ: онъ совершенно естественнымъ образомъ представляетъ намъ то смѣшеніе веселаго съ грустнымъ, которое такъ часто встрѣчается въ жизни. Грустную сторону представляетъ разсказъ о крестьянинахъ, который случайно, по ошибкѣ, былъ усаженъ въ острогъ, и та печальная пѣсня странника, которая и сама по себѣ должна быть отнесена къ лучшимъ произведеніямъ Некрасова. Это та, весьма извѣстная, пѣсня, которой каждый куплетъ оканчивается стихами:

«Холодно, странничекъ, холодно!

«Голодно, родименькій, голодно!»

— 86 —

Нѣсколькими годами позже (1863) написана другая поэма: «Морозъ — красный носъ», отличающаяся почти вся сплошь самым грустнымъ тономъ, но при этомъ и искренностью и задушевностью, вполѣ напоминающе лучшія произведенія перваго періода. Личность крестьянской жены и матери, какъ мы знаемъ, не разъ выдвигалась Некрасовымъ и въ прежнихъ его произведеніяхъ; здѣсь этотъ образъ развитъ еще съ большей подробностью и съ особенно сочувственными чертами... (Приводится выдержка, начинающаяся стихомъ: «Есть женщины въ русскихъ селеньяхъ»... и конч.: «На праздникъ есть лишній кусокъ». Также кратко пересказывается сюжетъ поэмы).

Тутъ Некрасовъ воспользовался прекраснымъ мотивомъ русской сказки, осуществивъ морозъ въ образѣ живаго существа, причитающаго бѣдную женщину въ свое холодное царство. Подобное замерзаніе, конечно, не совершенно рѣдкій случай въ народномъ быту, хотя обыкновенно оно происходитъ вдали отъ жилья, вслѣдствіе занесшей дорогу выюги. Въ нашей поэмѣ ничего этого нѣтъ, и съ перваго взгляда можетъ показаться, что поэтъ представляетъ и тутъ какую-то рѣдкую случайность. Но если мы примемъ во внитаніе, что Дарья возвращается съ похоронъ усталая, безсознательно голодная, что сердце ея разбито, то становится понятнымъ, почему она могла, во время рубки дровъ, прислониться къ дереву, чтобы хотя нѣсколько отдохнуть и отдаться своимъ грустнымъ мыслямъ: такимъ образомъ замерзаніе оказывается достаточно обусловленнымъ, не представляется странной мелодраматической случайностью. Не то должны мы сказать о нѣкоторыхъ чертахъ другого произведенія, написаннаго нѣсколько позже. Некрасовъ въ своемъ посвященіи поэмы: «Морозъ — красный носъ» сестрѣ называетъ эту поему своей «послѣдней нѣсностью»; дѣствительно, это послѣдняя большая поэма изъ народнаго быта, которую можно съ начала до конца прочесть съ однимъ и тѣмъ же чувствомъ удовлетворенности.

Къ 1864 году относится стихотвореніе: «Желѣзная дорога». Тутъ совершенно вѣрно схваченъ одинъ изъ новыхъ видовъ неволи, придуманный «тонкимъ и гибкимъ умомъ человѣка»: народъ уже освобожденный изъ крѣпостной зависимости, попадаетъ въ нелегкую также зависимость отъ тѣхъ строителей, которые думаютъ только о набиваніи своихъ кармановъ. Все это выражено въ видѣ разсказа учителя маленькому мальчику, который, вмѣстѣ съ нимъ и съ отцомъ,

— 87 —

Ђдетъ по желЂзной дорогЂ. Есть люди, которые находятъ поведение этого учителя не педагогическимъ: «зачЂмъ», говорятъ они, «смущать свЂтлую душу ребенка такими картинами?» Взгляды на воспитаніе, конечно, бываютъ различны; кому нравится выдЂлывать изъ своихъ дЂтей нЂженокъ, не знающихъ жизни Адуевыхъ, или отворачивающихся отъ нея Обломовыхъ, тотъ не можетъ не возставать противъ прiємовъ некрасовскаго учителя. Но и тЂ, которые сочувственно отнесутся къ его словамъ, открывающимъ ребенку глаза, дающимъ ему почувствовать, что такое трудъ, какъ дорого стoить, не въ одномъ только денежномъ смыслѣ, эта дорога, по которой ему такъ удобно и весело Ђхать, — даже и такiе люди не могутъ не признать въ этой поэмѣ кое-чего совершенно лишнимъ, впадающимъ въ мелодраму, или, вЂрiнЂе сказать, — въ балладу. Все, что говорить учитель, само по себѣ прекрасно... (Приводятся выдержки изъ стихотворенiя).

Но къ чему было выводить въ этой поэмѣ, по основной своей мысли совершенно правдивой, — къ чему было выводить этотъ хоръ мертвецовъ, заставлять ихъ вставать по краямъ дороги и скрежетать зубами? То чувство правды, которое такъ рѣшительно водворено въ нашей литературѣ со временъ Гоголя и которое такъ замѣтно и въ лучшихъ произведенiяхъ Некрасова, — должно бы было оградить его отъ такой напряженной неестественности. Послѣднее большое произведение Некрасова изъ народнаго быта, это — «Кому на Руси жить хорошо». Во всей поэмѣ, какъ извѣстно, соблюденъ даже народный размѣръ, но нельзя не сознаться, что Некрасовъ пользуется имъ не особенно удачно: онъ у него отличается крайнимъ однообразiемъ, тогда какъ народъ умѣетъ его видоизмѣнять. Только въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ у Некрасова попадаются прямые заимствованiя изъ народныхъ пѣсенъ, и пѣсколько нарушается однообразіе этого размѣра. Содержаніе нѣсколько сходно съ прiємами народныхъ сказокъ, и этими прiємами можетъ быть извинено то, чтo безъ этого могло бы представиться нѣсколько натянутымъ: странствованiе мужиковъ, бросившихъ работу, семью и бродящихъ по свѣту, чтобы узнать, кому на Руси хорошо живется? Если крестьяне отправляются странствовать въ романѣ Рѣшетникова «Гдѣ лучше?» или въ «Подлиповцахъ» — то тамъ ихъ руководить практическiй интересъ, а не одно простое любопытство. Но у Некрасова народъ рисуется въ сказочной обстановкѣ, при участiи ска-

— 88 —

терти-самобранки и нѣкоторыхъ другихъ принадлежностей чудеснаго
міра; самая же основа поэмы нѣсколько напоминаетъ тѣ народныя
сказки, въ которыхъ происходить споръ изъ-за того, чтō первен-
ствуетъ въ мірѣ — «правда» или «кривда», и для рѣшенія этого
спора тоже совершается странствованіе. Несмотря на такую ска-
зочность формы, поэма Некрасова, по своему содержанію,
отражаетъ въ себѣ нашу современность — а именно, многія изъ
явленій поры, непосредственно е.тѣдовавшей за освобожденіемъ кресть-
янъ, и, подобно всякой переходной порѣ, представляющей много
тяжелаго. Вспомните вѣрчи крестьянъ, отправившихся развѣдать,
кому на Руси лучше живется, съ разлисными лицами, разсказы-
вающими имъ о своемъ положеніи. Тутъ прежде всего выдается
разсказъ священника, напоминающій нѣкоторыя черты у Рѣшетни-
кова, у Помяловскаго и у Стебницкаго («въ Соборянахъ»). Раз-
сказъ этотъ съ такою полною откровенностью выставляетъ личное
положеніе священника ухудшившимся послѣ того, какъ помѣщичье
величіе потерпѣло подрывъ.. (Слѣдуетъ выдержка изъ поэмы, начи-
нающаяся стихомъ: «Перевелись помѣщики...» и кончающаяся сти-
хомъ: «Уйдешь домой»).

Не менѣе сильно действуетъ и появленіе помѣщика, его испугъ
при видѣ толпы крестьянъ, обращающейся къ нему съ совершенно
мирнымъ вопросомъ, кому жить лучше? — испугъ, объясняемый
тѣмъ, что ему мерещется, «ужъ не бунтъ ли это?» Затѣмъ, когда
онъ приходить въ себя, какъ натурально это величанье имъ
крестьянъ «господами», съ предложеніемъ, чтобы они садились, при
иронической просьбѣ-вопросѣ:

«И мнѣ присѣсть позволите?»

Кому изъ насъ не приходилось быть свидѣテлемъ подобныхъ
сценъ въ первые годы послѣ освобожденія крестьянъ!

Въ высшей степени замѣчательна и та глава поэмы, которая
озаглавлена «Послѣдышъ»: этотъ старикъ помѣщикъ, до такой
степени не могущій помириться съ новыми порядками, что у него
отъ нихъ дѣлается ударъ; эти родственники, которые стараются
его успокоить тѣмъ, что вся реформа отмѣнена, и все опять уста-
новилось по старому; эта комедія, которую, по просьбѣ родствен-
никовъ помѣщика, разыгрываютъ крестьяне, чтобы наглядно его
убѣдить въ возстановленіи крѣпостного права; — все это, конечно,

— 90 —

Вцѣпились за скулы!
Пыхтятъ, краснѣютъ, корчатся,
Мычатъ, визжатъ, а тянутся!

Во-первыхъ, нельзя не замѣтить, что пьяный человѣкъ не всегда же только дерется; нѣкоторые, опьянѣвъ, становятся особенно дру- желюбны, цѣлуются, обнимаются; чтобы, хоть для разнообразія, въ общей картинѣ пьяныхъ, выставить нѣсколько и такихъ? На- громожденіе однихъ въ высшей степени безобразныхъ проявленій народнаго разгула, и нагроможденіе ихъ въ такомъ количествѣ можетъ быть объяснено только особеннымъ умисломъ — указать на то, до чего доходитъ народъ въ своемъ невѣжественномъ весельи. Но вѣдь подобныя указанія могутъ оказаться совершенно сподруч- ными для людей, руководимыхъ особыми цѣлями, — совершенно, конечно, не тѣми, какія могли быть у нашегоъ поэта. Правда, да- лѣе онъ заставляетъ одногоъ крестьянина высказать многое въ за- щиту народа, который упрекается тутъ за свою слабость дворя- ниномъ Веретенниковымъ; но крестьянинъ, можно сказать, держить передъ нимъ цѣлую защитительную рѣчь, которая, и по своей длин- нотѣ, и по своему тону, отzываетется мѣстами совершенной риторикой. Нельзя не замѣтить и крайняго преувеличенія въ подробностяхъ той грубой комедіи, которую разыгрываютъ передъ «послѣдышемъ», чтобы увѣрить его въ томъ, что крѣпостное право возобновлено. Агапѣ, осмѣлившійся сказать ему «грубость», долженъ быть для вида на- казанъ; чтобы онъ исправнѣе кричалъ, его спаиваютъ, и что же? Комедія кончается его смертью, происходящею съ перепою. Можно бы было, мнѣ кажется, обойтись и безъ этой совершенно случай- ной трагической развязки, подающей только поводъ говорить о придуманности и заподозрѣвать вѣрность всей вообще картины.

Въ особомъ отдѣлѣ той же поэмы, носящемъ названіе «Кресть-
янка», есть много прекраснаго, вѣрнаго, но отдѣльныя черты опять-
таки отличаются нѣкоторой изысканностью. Въ числѣ бѣдствій,
которыя приходится испытать этой бѣдной крестьянки, замѣши-
вается и такое, какъ смерть ея маленькаго сына, сдѣлавшагося
жертвою прожорливости свиней, — случай, конечно, возможный
въ крестьянскомъ быту, но все-таки с.лучай. Въ другомъ мѣстѣ
поэмы упоминается о расправѣ, происходившей еще въ помѣщичьи
времена. Мать хочетъ избавить отъ наказанія своего сынишку, про-
винившагося въ томъ, что не съумѣлъ спасти отъ волка овцу, или,

— 91 —

лучше сказать, — отдалъ ему овцу, видя, что овца уже мертвая. Мальчика ведутъ на судъ къ помъщику, который признаетъ, что онъ, какъ ребенокъ, не виноватъ, и велить его оставить въ покоѣ, но вмѣсто него наказать его мать. Что подобный случай, какъ онъ ни рѣдокъ по своей странности, все-таки возможенъ при само-дурствѣ помѣщичьяго самоуправства, это, конечно, не подлежить сомнѣнію; во вспомнимъ, съ какой осторожностью поступалъ Тур-геневъ — въ «Запискахъ Охотника», которые оттого и произвели такое неотразмое дѣйствіе, что въ нихъ воспроизведены только совершенно обыкновенные, каждый день, на каждомъ шагу встрѣ-чавшіяся черты крѣпостного времени, такъ что ни про одну изъ нихъ нельзя было сказать: это рѣдкость или исключеніе. Нашъ поэтъ въ послѣдней своей поэмѣ, какъ и въ нѣкоторыхъ другихъ слу-чаяхъ, напротивъ того, имѣлъ, очевидно, въ виду подобрать черты особенно выдающіяся по своей крайности, а потому и могущія, какъ онъ думалъ, особенно поразить. Но чѣмъ объяснить появленіе въ его поэмѣ добродѣтельной губернаторши, нѣсколько отзывающейся — да проститъ мнѣ поэтъ такое сравненіе съ стариной — сантимен-тализмомъ повѣстей Карамзинскаго періода? А вѣдь отъ этой идე-альной губернаторши даже получило свое прозвище главное дѣй-ствующее лицо въ отдѣлѣ: «Крестьянка», Матрена Тимофеевна. Въ лицѣ этомъ многое подмѣчено совершенно вѣрно, но оно да-леко не такъ художествено обработано, не производить того впе-чатлѣнія, какъ Дарья въ поэмѣ «Морозъ — красный носъ». Упомя-нутыя поэмы были послѣдними собственно изъ народнаго быта. Затѣмъ Некрасовъ дѣлаетъ рѣзкій переходъ къ другому кругу: отъ простой русской женщины удрученной горемъ, онъ обращается къ русскимъ женщинамъ изъ высшаго класса, которыхъ сблизило съ народомъ внезапно постигшее ихъ несчастіе. Поэтъ показываетъ на примѣрѣ этихъ двухъ княгинь, неполными фамиліями которыхъ озаглавлены оба отдѣла поэмы «Русскія женщины», какіе богатые задатки нравственныхъ силъ могутъ скрываться въ глубинѣ души и, не заглохнувъ отъ великосвѣтскаго воспитанія, выйти наружу подъ вліяніемъ вызывающихъ на борьбу обстоятельствъ.

Эта поэма — одно изъ тѣхъ послѣднихъ произведеній Некрасова, въ которой онъ выходить на новую дорогу, и выходитъ такъ, что мы вполне узнаемъ его прежнюю поэтическую силу. Можетъ быть, двѣ-три черты отзываются и преувеличеніемъ, аффектаціей: можно

— 93 —

дутой, — съ маленькимъ внукомъ, въ той трогательной дружбѣ,
которая ихъ связываетъ. Въ высшей степени отрадное впечатлѣніе
производить этотъ старикъ, нисколько не помятый годами, сочув-
ствующій всему новому, свѣтлому, совершающемуся у него передъ
глазами: въ этомъ новомъ онъ видитъ только осуществленіе того,
къ чему самъ онъ стремился еще въ молодыя лѣта. Нашу лите-
ратуру много обвиняли въ несочувствіи къ «отцамъ», въ стре-
мленіи унизить ихъ передъ «дѣтьми»: но въ этой Некрасовской
поэмѣ мы видимъ такое полное сочувствіе даже къ «дѣдамъ»,
послѣ котораго всѣ подобные упреки должны бы потерять силу.
Дѣдушка, выведенный Некрасовымъ, съ самой искренней радостью
привѣтствуетъ давно ожидаемую имъ эпоху освобожденія крестьянъ
(онъ возвращается подъ самый конецъ крѣпостного времени), при-
вѣтствуетъ и всякія другія перемѣны къ лучшему:

«Зрѣлище двѣдствій народныхъ
Невыносимо, мой другъ;
Счастье умовъ благородныхъ —
Видѣть довольство вокругъ.
Нынче полегче народу:
Стихъ, притаился въ тѣни
Баринъ, прослышавъ свободу...
Ну, а какъ въ наши-то дни!»

Вотъ что говорить дѣдушка своему внучку. Далѣе онъ по-
дробно ему объясняетъ, какъ тяжко было прежде крестьянину,
какъ тяжело было прежде и солдату; намекаетъ и на послѣдствія
той чрезмѣрной тяготы, которые пришлось выносить народу... (Далѣе
слѣдуетъ нѣсколько выдержек изъ поэмы).

Кое-гдѣ только и въ этой поэмѣ замѣтны кое-какія подробно-
сти лишнія, впадающія въ другой, нѣсколько изысканный тонъ,
напр., омовеніе ногъ старика, совершаемое при его возвращеніи
сыномъ, — оно слишкомъ отзывается чѣмъ-то библейскимъ, патріар-
хальнымъ, такъ же точно какъ и цѣлованіе возвращающимся родной
земли. Можно бы также исключить нѣкоторыя отдѣльныя выраже-
нія, съ которыми дѣдъ обращается къ внуку; — напримѣръ, едва ли
вразумительное для ребенка наставленіе:

«Честью всегда дорожи!».

Но такіе незначительные недостатки не портятъ цѣлаго. Вообще
нельзя не привѣтствовать съ самымъ полнымъ сочувствіемъ выхода

— 94 —

нашего поэта на новую дорогу въ «Русскихъ женщинахъ» и въ «Дѣдушкѣ». То, что составляло его любимую тему — непосредственное описание страданій народа и вообще бѣдняковъ, — уже имъ исчерпано, не потому, чтобы подобная тема сама по себѣ когда-либо могла быть исчерпана, а потому, что поэть нашъ сталъ какъ-то повторяться, когда принимается за эту тему. Дѣло объясняется, я полагаю, просто: чтобы, возвращаясь къ этой темѣ, не повторяться, надо продолжать очень близко стоять къ народу, надо постояннымъ общеніемъ съ нимъ поддерживать свѣжесть впечатлѣній. Извѣстно, что стало случаться съ другимъ нашимъ славнымъ писателемъ — И. С. Тургеневымъ: съ тѣхъ поръ, какъ онъ долго живетъ заграницей, мы почти вовсе не видимъ новыхъ типовъ въ его произведеніяхъ; — чтобы создавать ихъ, нужно слѣдить за ихъ зарожденіемъ. — То же болѣе или менѣе можно примѣнить и къ Некрасову. Чтобы, говоря о положеніи народа, не повторяться, недостаточно, сидя у себя въ кабинетѣ — только припоминать его себѣ такимъ, какимъ мы его когда-то знали. При отсутствіи живого общенія съ тѣмъ, что воспроизводить художникъ, у него не можетъ не появиться нѣкоторая сдѣланность, его произведенія не могутъ не отзываться заказнымъ тономъ.

Въ концѣ прошлой лекціи я противопоставилъ Некрасова Байрону въ томъ смыслѣ, что, хотя скорбь развита у обоихъ въ сильнѣйшей степени, Байронъ не затрогивалъ скорби простого народа, а Некрасовъ именно съ нею-то главнымъ образомъ и имѣетъ дѣло.

Но для того, чтобы эта народная скорбь выражалась у него съ прежнею силою, ему не слѣдовало бы опускаться въ спокойное кресло своего кабинета. Между тѣмъ изъ поэтовъ Англіи выдаются нѣкоторые, вышедшие изъ среды народа и сохранившіе съ нимъ связь до конца. Такимъ, напримѣръ, является во второй половинѣ прошлаго столѣтія Борнсъ, собственная доля котораго была до конца трудовая, полная скорби, несчастій, и который такъ преждевременно умеръ вслѣдствіе этого. Съ другой стороны, мы видимъ тамъ человѣка, который родился въ бѣдности, хотя и не отъ простолюдиновъ; впослѣдствіи онъ составилъ себѣ хорошее положеніе, по обязанность сельскаго священника постоянно связывала его съ народомъ и вообще съ страдающими, а его рѣдкая благотворительность заставляла его еще болѣе, и уже добровольно, скрѣпить эту связь; — то былъ, какъ вы, конечно,

— 95 —

догадываетесь — Краббъ. И что же? У этихъ двухъ поэтовъ вы не найдете фальшивыхъ нотъ.

Съ другой же стороны, у нихъ замѣтна способность съ любовью останавливаться и на тѣхъ свѣтлыхъ лучахъ, которыми озаряется иногда народная жизнь. Ихъ тонъ и не исключительно скорбный, не исключительно поощрій объ одной нуждѣ, объ однихъ лишеніяхъ, какъ мы видимъ это у Некрасова — преимущественно во 2-мъ периодѣ. Но и у насъ были поэты, непосредственно вышедшіе изъ народа и сохранившіе съ нимъ связь, — стобитъ только вспомнить Кольцова, Шевченко. У нихъ у обоихъ до конца все оставалось просто, все непосредственно выливалось изъ души, ничто не написано на заданную себѣ тему; у нихъ у обоихъ среди мрака, среди скорби, сгустившихся надъ народною жизнью, появляются, особенно у Кольцова — и лучи свѣта.

Мы видимъ у нашегоъ поэта-прасола не одинъ только жалобы на нужду и семейный деспотизмъ, не одинъ разгулъ съ отчаянья; мы видимъ у него и свѣтлую удаль, и нѣжное чувство любви, и надежду съ вѣрой въ возможность лучшаго порядка вещей, видимъ наконецъ веселость въ самомъ процессѣ труда...

Общій тонъ Шевченко, конечно, болѣе скорбный. Крѣпостное право, деспотизмъ семейный, несчастная любовь при обѣдности, — все это любимыя его темы; но при этомъ у него живо слышится и нѣжность чувства, вниканіе въ жизнь природы, стараніе ея кра-сотами хотя сколько-нибудь отвести себѣ душу, наконецъ, хотя и полная опять грусти, но живая и теплая, — стало быть ободри-тельная, свѣтлая вѣра. Главными же лучами свѣта являются у Шевченко воспоминанія историческія, величавое прошлое его Мало-россіи...

Присутствіе свѣтлой струи въ поэзіи людей, вышедшихъ изъ народа, совершенно понятно: то же самое замѣчаемъ мы и въ на-стоящей народной поэзіи. Шевченко недаромъ, описывая своего кобзаря, говоритъ про него, что онъ

Самъ кручинится, а людямъ
Горе разгоняетъ.

Недаромъ говоритъ онъ, что дума пѣвца облетаетъ весь міръ —
«И снова на небо — подальше отъ горя».

— 96 —

Послѣ этого мы не можемъ не сознаться, что опредѣленіе пѣсни нашего народа, которое дѣлаетъ Некрасовъ въ концѣ своего стихотворенія «У параднаго подъѣзда» — оказывается слишкомъ одностороннимъ. Сначала онъ говоритъ собственно о пѣснѣ бурлаковъ —

> Выдь на Волгу: чей стонъ раздается
> Надъ великою русской рѣкой?
> Этотъ стонъ у насъ пѣсней зовется,
> То бурлаки идутъ бичевой.

И относительно ихъ пѣсенъ это опредѣленіе вѣрно. Но далѣе Некрасовъ обращается вообще къ русскому народу:

> Гдѣ народъ, тамъ и стонъ.
> — Эхъ, сердечный!
> Что же значитъ твой стонъ безконечный?
> Ты проснешься, исполненный силъ,
> Иль, судебъ повинуясь закону,
> Все, что могъ, ты уже совершилъ,—
> Создай ппсню, подобную стону,
> И духовно навѣки почилъ!...

Но сводить все содержаніе русской народной поэзіи къ одному только стону невозможно: въ ней есть совершенно другія ноты,— въ ней есть широкая, могучая удаль,— во множествѣ пѣсенъ; въ ней есть идеалы силы, не покоряющейся ничему, комрѣ міра-народа — въ героическомъ эпосѣ; въ ней есть вѣра въ конечную правду, въ ея непремѣнное, рано или поздно настающее торже-ство — въ цѣломъ рядѣ сказокъ. Такая многосторонность болѣе или менѣе замѣтна въ устной поэзіи всякаго народа; и это со-вершенно понятно. Въ жизни народа такъ много горькаго, что ему необходимо усладить свою долю хотя бы въ воображеніи, внести какой-нибудь лучъ свѣта въ окружающую его тьму: — вотъ онъ и свѣтится для него во многихъ произведеніяхъ его творчества. Если бы и они оставались исключительно мрачными, если бы и въ нихъ онъ постоянно только стоналъ, ему бы пришлось окончательно изне-мочь подъ гнетомъ своего положенія. Поэты, непосредственно вы-шедшіе изъ народа и сохраняющіе съ нимъ связь, сохраняютъ и эту потребность свѣта въ своихъ созданіяхъ. Ее можно не ощу-щать только въ томъ случаѣ, если заживешься въ своемъ кабинетѣ, гдѣ и безъ того такъ свѣтло и тепло. Переносясь изъ него мечтой

— 97. —

въ лачугу крестьянина, можно долго выдерживать въ стихахъ скорбный тонъ,DOMAИИ наконецъ въ поэтическую привычку. Въ такую привычку можетъ обратиться самое безвыходно-мрачное настроеніе, потому что на самомъ дѣлѣ выходъ вѣдь всегда есть... Стойтъ только прервать процессъ творчества, отдохнуть — возвратившись къ себѣ, къ дѣйствительной жизни, со всѣми ея удобствами и усладами. Вотъ психологическое объясненіе той односторонности и того однообразія, которыми нѣсколько страдаютъ произведенія нашего поэта — преимущественно позднѣйшія — сравнительно съ поэтами, стоящими ближе къ народу и сравнительно съ поэзіею самого народа.

Въ заключеніе я долженъ привести нѣсколько стихотвореній Некрасова, въ которыхъ нельзя не видѣть его самопризнанія; но при этомъ я долженъ еще разъ напомнить о томъ, что когда поэт говоритъ отъ своего лица, говоритъ: я, слѣдуетъ читать — мы; видѣть въ его признаніяхъ только личную его исповѣдь мы не пмѣемъ никакого права,—это вмѣстѣ съ тѣмъ исповѣдь всего общества, исповѣдь цѣлаго поколѣнія. Я разумѣю, во-первыхъ, стихотвореніе подъ названіемъ «Рыцарь на часъ», находящееся въ непосредственной связи съ стихотвореніемъ «Поэтъ и гражданинъ». Тамъ поэтъ на призывъ гражданина отвѣчаетъ смиреннымъ признаніемъ, что онъ считаетъ себя неспособнымъ на службу общественную — здѣсь мы видимъ цѣлую исповѣдь поэта, исповѣдь передъ тѣнью его матери, которая такъ часто, какъ мы уже знаемъ, и съ такою любовью упоминается у него. Но изъ-за этой матери какъ бы виднѣется тутъ и другая мать — родина, и поэтъ нашъ кается передъ той и другой... (Слѣдуютъ выдержки изъ стихотворенія).

Этому мучительному признанію можетъ быть противопоставлено
то, что написано Некрасовымъ, въ память такъ рано умершаго,
близкаго къ нему отечественнаго писателя, отличавшагося другимъ
закаломъ. Вотъ какъ обращается къ нему Некрасовъ:

Суровъ ты былъ, ты въ молодые годы
Умѣлъ разсудку страсти подчинять,
Училъ ты жить для славы, для свободы,
Но болѣе училъ ты умирать.
Сознательно мірскія наслажденья
Ты отвергалъ, ты чистоту хранилъ,

Б. Зелинскій. Сборн. Критич. статей.

7

— 98 —

Ты жаждѣ сердца не далъ утоленья,
Какъ женщину, ты родину любилъ;
Свои труды, надежды, помышленья
Ты отдалъ ей; ты честныя сердца
Ей покорялъ...

Въ стихотвореніи, носящемъ названіе «Возвращеніе», поэтъ говоритъ опять отъ своего лица, или же отъ лица цѣлаго поколѣнія. Онъ возвращается на родину, въ тѣ грустныя мѣста, гдѣ онъ родился, и которые когда-то такъ сильно на него действовали; но что-же? Онъ сознается, что связь между нимъ и родиной почти порвана:

> И вѣтеръ мнѣ гудѣлъ неумолимо:
> Зачѣмъ ты здѣсь, изнѣженный поэтъ?
> Чего отъ насъ ты хочешь? Мимо! мимо!
> Ты намъ чужой, тебя здѣсь дѣла нѣтъ!

Вотъ что слышится ему при этомъ напрасномъ возвратѣ!... И самые, вслѣдъ затѣмъ, доносящіеся до него звуки родимой пѣсни только поднимаютъ въ его душѣ безплодныя угрызенія совѣсти:

> И пѣсню я слышалъ въ отдаленьи; —
> Знакомая, она была горька,
> Звучало въ ней безспильное томленье,
> Безспильная и валая тоска.
> Съ той пѣсней вновь въ душѣ зашевелилось,
> О чемъ давно я позабылъ мечтать,
> И проклялъ я то сердце, что смутилось
> Передъ борьбой — и отступило вспять!

Съ окончательною ясностью мысль эта выражена въ стихахъ, которые называются — «Незвѣстному другу, приславшему мнѣ стихотвореніе — «Не можетъ быть». Поэтъ сначала оправдывается обстоятельствами:

> На мнѣ года печальныхъ впечатлѣній
> Оставили незгладимый слѣдъ.
> Какъ мало зналъ свободныхъ вдохновеній,
> О родина, печальный твой поэтъ!
> Какихъ преградъ не встрѣтилъ мимоходомъ
> Съ своей угруюмой музой на пути.
> За каплю крови общую съ народомъ
> И малый трудъ въ заслугу мнѣ сочи!

Но вслѣдъ за оправданіями и указаньемъ своихъ заслугъ — вотъ и признанье въ винахъ:

— 99 —

Не торговалъ я лирой, но, бывало,
Когда грозилъ неумолимый рокъ,
У лиры звукъ невърный исторгала
Моя рука... Давно я одинокъ...

Это одиночество служить поэту опять оправданьемъ во многомъ:

Тѣ жребіемъ постигнуты жестокимъ,
А тѣ прешли уже земной предѣлъ...
За то, что я остался одинокимъ,
Что я, друзей теряя съ каждымъ годомъ,
Встрѣчалъ враговъ все больше на пути —
За каплю крови общую съ народомъ
Прости меня, о родина, прости!

Мы видѣли, что, описывая свое нечальное «Возвращеніе», Некрасовъ устами этой родины называетъ себя «изнѣженнымъ поэтомъ»; въ концѣ стихотворенія, которое должно было, по возможности, оправдать его передъ укоряющимъ другомъ, онъ говоритъ, обращаясь къ своему народу:

Я призванъ былъ воспѣть твои страданья,
Терпѣньемъ изумляющій народъ,
И бросить хоть единый лучъ сознанья
На путь, которымъ Богъ тебя ведетъ,
Но, жизнь любя, къ ея минутнымъ блашамъ
Прикованный привычкой и средой,
Я къ цѣли шелъ колеблющимся шагомъ,
Я для нея не жертвовалъ собой *).

Тутъ уже прямо высказываеть необходимость самопожертвованія, отреченья отъ жизненныхъ благъ. Но въ этомъ вѣдь слышень запросъ не на что иное, какъ на старый подвижническій идеалъ,— конечно, не съ той его стороны, которая когда-то заставляла людей удаляться въ пустыню для такъ-называемаго «спасенія своей души», но съ той его стороны, которая вѣчно должна заставлять насъ умѣть отказываться отъ личныхъ наслажденій—не ради тѣмъ-большихъ наслаждений въ будущемъ, а ради вѣрнѣйшаго служенія обществу. Да, ради его надо умѣть довести себя до того, чтобы всѣ приманки жизни: блескъ, роскошь, даже обыкновенныя, въ привычку обратившіяся, удобства могли быть поставлены ни во что, а цѣну для насъ сохранялъ только тотъ, никѣмъ неотъемлемый внутренній міръ, о которомъ еще въ отдаленнойѣй древности

*) Курсивъ, какъ здѣсь, такъ и выше принадлежить мнѣ. О. М.

7*

— 100 —

сказалъ мудрый: «все мое я ношу съ собою». Да, и теперь, и впредь до скончанья вѣковъ только тотъ, кто съумѣетъ повторить это, т.-е. оказаться закаленнымъ противъ всякихъ угрозъ и всякихъ искушеній, только тотъ и сможетъ стойко послужить правдѣ, вѣрно постоять за свою идею!

Повторяю еще разъ: въ стихахъ нашего поэта мы не имѣемъ ни малѣйшаго права видѣть исключительно его личную исповѣдь; — это исповѣдь цѣлаго поколѣнія. Но что касается мольбы поэта о проценіи, то повторить ее за нимъ съ надеждою на услышаніе можетъ, конечно, не всякий изъ насъ. Право на это имѣютъ только тѣ, которымъ по совѣсти можно призвать за собой хоть что-нибудь общее съ народомъ. Да, только они могутъ повторить съ поэтомъ:

«За каплю крови общую съ народомъ
Всѣ, всѣ вины намъ, родина, прости»*).

1875 г.

**) «Русскій Вѣстникъ» очень часто дарить читающей русской публикѣ «смѣтливые» и по своему пикантно очерченные абрисы современнаго положенія русской, преимущественно печатаемой въ Петербургѣ, литературы. Публика, по большей части, знакомясь съ этими характерными взглядами «Вѣстника» на нашихъ литераторовъ изъ газетныхъ и журнальныхъ рецензій и литературныхъ обозрѣній,— въ концѣ концовъ пришла, кажется, къ убѣжденію, что знакомиться съ прямымъ источникомъ указываемыхъ измышленій «Вѣстника», т.-е. обращаться къ страницамъ самого этого журнала, нѣтъ особенной надобности: довольно и выдержекъ изъ него, предлагаемыхъ служливыми репортерами. Въ виду этого обстоятельства, мало гово-

*) Еще см. о Некрасовѣ за 1874 г.: «Journal de St.-Pétersbourg», № 24 («Кому на Руси жить хорошо»); «Нива», № 16 и 36 (рисунки съ поясн. къ «Лидѣ Власу» и «Тройкѣ»); «Сынъ Отечества», № 301 (маленькая замѣтка о стих. «Ночлеги»); «Вѣстникъ Европы», № 3, 4, 6, 10, 11 и 12 (статьи А. Н. Пынина, подъ заглавіемъ: «В. Г. Бѣлинскій», оконченныя въ 1875 г., въ №№ 2, 4, 5 и 6). Отдѣльно изданы эти статьи въ 1876 г. Въ этомъ изданіи указаны страницы, имѣющія отношеніе къ Некрасову.

Примѣч. В. Зелинскаго.

**) «Пчела» 1875 г., № 28 («Сочиненіе гг. Некрасова и Щедрина въ литературѣ по «Русскому Вѣстнику». Статья М. У.).

— 101 —

рящаго въ пользу русскихъ, пренебрегающихъ однимъ изъ органовъ
нашей печати, замѣтимъ, что «Русскій Вѣстникъ» продолжаетъ
шествовать по проложенному имъ пути по части обозрѣнія русской
литературы съ бодростью и самоуверенностью, вполне достойными
лучшаго дѣла. Такъ, въ нынѣ вышедшей, юльской книжкѣ, г. Стра-
ховъ, говоря о повѣсти г. Стахѣева «Наслѣдники», входитъ между
прочимъ въ размышленія о русской литературѣ до и послѣ Гоголя:
какъ ни кратки эти размышленія, тѣмъ не менѣе они пришли у
автора ихъ, между прочимъ, къ слѣдующему положенію, которое и
воспроизводимъ для свѣдѣнія читателей, въ видѣ курѣза:

«Иронія, которая у Гоголя имѣла такую строгую художествен-
ную мѣру, понемногу вовсе удалилась отъ предмета; все больше и
больше усиливая свое выраженіе, писатели стали безпрерывно упо-
треблять иронію гиперболическую, въ которой уже нѣтъ заботы
о реальномъ изображеніи, а, напротивъ, вся потѣха заключается
въ искаженіи реальныхъ чертъ. Эта гиперболическая иронія иногда
разыгрывается наконецъ до того, что переходить въ чистое глу-
меніе, то-есть въ рѣчи совершенно безсмысленныя, и самою своею
безсмысленностью выражающія презрѣніе къ тому, о чемъ говорится.
Вмѣсто ироніи явилось, такъ-сказать, нахальное, наглое обращеніе
съ предметами, какъ всего сильнѣе выражающее пренебреженіе
къ нимъ того, кто о нихъ говоритъ. Такой характеръ предста-
вляютъ произведенія Щедрина и отчасти Некрасова. Смѣло
и рѣшительно! Боязливый читатель, съ подобающимъ духомъ сми-
ренія, можетъ воскликнуть: не дай Богъ не понравиться почему-
либо многосмысленному «Русскому Вѣстнику», когда онъ однимъ
взмахомъ пера превращаетъ Щедрина и отчасти Некрасова
въ мастеровъ воспроизводить «рѣчи совершенно безсмысленыя!»

М. У.

* * *

*) Если обладатель «сильнаго и зрѣлаго характера» — не ти-
тулованная особа, а тѣмъ паче — мужикъ или разночинецъ, тогда,
по мнѣнію критика «Русскаго Вѣстника», нѣтъ для него мѣста
въ литературѣ, потому что онъ понизитъ ея уровень, внесетъ въ нее

*) «Недѣля» 1875 г., № 14 («Русская литература въ 1874 г.» По поводу статьи въ «Русскомъ Вѣстнику»: «Реальнѣйшій поэтъ»).

— 102 —

мѣщанскій духъ. Чтобы убѣдиться, до какихъ крайнихъ предѣловъ развилъ въ себѣ критикъ «Русскаго Вѣстника» это воззрѣніе — рекомендую читателямъ прочесть его статью «Реальнѣйшій поэтъ» (см. «Сборн. критич. статей о Н. А. Некрасовѣ», ч. 3-я, стр. 36), въ которой онъ опрокидывается на Некрасова.

«Мы считаемъ, говоритъ критикъ «Русск. Вѣстн.» стихотворенія г. Некрасова крайне плохими, потому что его идеи сами по себѣ не составляютъ того, что называется поэзіей».

«Чтобы дойти до своей азбучной морали, — продолжаетъ критикъ, — г. Некрасовъ находитъ нужнымъ исковеркать действительность...»

«Въ этомъ сказывается уже не фальшивость идей, а просто отсутствіе поэтическаго ума, художественнаго таланта; безъ таланта же никакое беллетристическое произведеніе не имѣетъ права на существованіе». — Если тѣмъ не менѣе критикъ этого журнала посвящаетъ г. Некрасову особую статью, то это лишь потому, что онъ служить «выразителемъ извѣстнаго направленія въ современной литературѣ», а то «мы, конечно, прошли бы новые стихотворные опыты г. Некрасова полнымъ молчаніемъ, какъ проходимъ Войну Оедосьи съ китайцами, Семинога Вакулу и прочіе продукты рыночной литературной промышленности». Можно себѣ представить, какую «критику на Некрасова» написалъ г. А., отправляясь отъ такихъ взглядовъ на его поэзію; но никакое воображеніе не въ силахъ представить себѣ того цинизма, грубости и пошлости чувства, какія, самъ того не замѣчая, онъ проявилъ при этомъ тамъ, гдѣ ему приводилось касаться основного мотива поэзіи Некрасова —

«великаго горя народнаго...»

Кто не помнитъ величественнаго образа русской «Крестьянки», созданнаго Некрасовымъ въ его послѣдней поэмѣ?... Критикъ «Русскаго Вѣстника» находитъ здѣсь только поводъ для глаурленія... Въ этомъ образѣ, предъ которымъ русскій читатель, обладающій сердцемъ, родственнымъ своему народу, готовъ преклониться съ благоговѣніемъ, г. А. видитъ только «карикатурно-изломанную, сочиненную фигуру», за которой только разъ въ одномъ мѣстѣ для его глазъ «промелькнула живая русская женщина», именно въ тотъ моментъ, когда она

— 103 —

Молилась въ ночь морозную
Подъ звѣзднымъ небомъ Божіимъ.

Во всѣхъ остальныхъ случаяхъ и положеніяхъ своей многостра-
дальной жизни, критикъ видитъ передъ собой только сочиненную
Некрасовымъ «Матренъ», — «корова холмогорская тожъ». Этотъ
эпитетъ, вложенный Некрасовымъ въ уста мужиковъ, очень попра-
вился критику «Русскаго Вѣстника» въ приложеніи къ образу
русской крестьянки, созданному поэтомъ, и онъ не можетъ удер-
жаться, чтобы не вставить его, говоря о Матренѣ, хотя бы рѣчь
шла о самыхъ трогательныхъ моментахъ ея жизни и деликатныхъ
чувствахъ ея материнскаго сердца. Игривость критика заходить
въ этомъ отношеніи такъ далеко, что онъ не стѣсняется и при-
врать, бросая мимоходомъ замѣчаніе, что «корова холмогорская» —
идеалъ бабы, по понятіямъ самого поэта. На стр. 493 безъ всякой
оговорки онъ пишетъ:

«Первыя строки поэмы какъ нельзя лучше даютъ понятіе о томъ
плоскомъ и грязномъ, мнимо-юмористическомъ тонѣ, въ которомъ
задумано произведение:

Не все между мужчинами
Отыскивать счастливаго, —
Пощупаемъ-ка бабъ,

начинаетъ реальный поэтъ и тутъ же спѣшитъ обрисовать свой
идеалъ бабы:

Корова холмогорская
Не баба. Доброумнѣе
И глаже бабы нѣтъ!»

Между тѣмъ въ подлинникѣ поэма начинается такимъ образомъ:

«Не все между мужчинами
Отыскивать счастливаго,
Пощупаемъ-ка бабъ, —
Рѣшили наши странники.
И стали бабъ опрашивать.
Въ селѣ Наготинѣ
Сказали, какъ отрѣзали:
«У насъ такой не водится
А есть въ селѣ Клину:
Корова холмогорская —
Не баба!...» и т. д.

— 104 —

Г. Некрасовъ даже ковычекъ не забылъ поставить, въ виду того, что это говорить не онъ, а другіе; а г. А. не стѣснился даже знаки грамматическіе припрятать, чтобы удобнѣе было скрыть отъ читателей продѣлку своего пера.

Да не подумаетъ читатель, что у г. А., можетъ быть, свои, отличныя отъ общихъ, понятія насчетъ такихъ прiємовъ въ печати. Нисколько; переверните семь листиковъ отъ той страницы, гдѣ онъ, какъ выше показано, фальсифицировалъ некрасовскiе стихи, и вы встрѣтите слѣдующее мѣсто: «Навязывать намъ теорiю, коморая поставляетъ задачей искусства только виртуозность стиха и изящество слога, могутъ только, рѣшаясь на подтасовку и фальсификацiю нашихъ идей. Это одна изъ тѣхъ многочисленныхъ уловокъ, къ которымъ прибѣгаетъ петербургская журналистика въ расчетѣ, что не всякий читатель станетъ повѣрять ее съ уликой въ рукахъ. Бороться противъ такого оружія мы считаемъ ниже себя» — хотя сами и прибѣгаемъ къ нему постоянно, даже въ этой самой статьѣ, — слѣдовало бы добавить критику; но такъ какъ онъ этого не дѣлаетъ, то «съ уликой въ рукахъ» мы вправѣ сдѣлать это добавленiе по его уполномочiю.

Далѣе, передавая содержанiе поэмы Некрасова, критикъ между прочимъ говорить:

«Савелiй является въ разсказѣ только для того, чтобы «скормить» свиньями сына Матрены Тимофеевны, ненагляднаго Демушку. Несычайный (?) пассажъ этотъ придуманъ авторомъ очевидно только для того, чтобъ изобразить совершенно невроятную сцену, повѣствующую, какъ по случаю смерти Демушки наъзжаютъ чиновники чинить судъ неизвѣстно надъ чѣмъ и надъ кѣмъ (такъ какъ не видно, чтобы свинья, съѣвшая ребенка, была привлечена къ отвѣту)».

Здѣсь я опять отмѣчу нѣсколько передержекъ, сдѣланныхъ г. А. въ передачѣ содержанiя поэмы: во-первыхъ, въ ней нѣтъ ни слова о судь, а дѣло идетъ о слѣдствiи; во-2-хъ, — животныхъ къ суду не притягивають, что г-ну А. вѣроятно хорошо известно изъ дѣлъ о потравахъ. Но перейдемъ къ дальнѣйшимъ его шуточкамъ, и именно по поводу того мѣста поэмы, гдѣ авторъ описываетъ чувства матери-крестьянки, у которой на глазахъ вскрываютъ тѣло ея «ненагляднаго» сына:

— 105 —

«Возмутительныя подробности этой сцены, пишеть критикъ, переданы авторомъ съ реализмомъ, подобный которому можно отыскать развѣ въ учебникахъ судебной медицины, съ тою только разницей, что послѣдніе едва ли допускаютъ возможность вскрытія тѣла, уже съѣденнаго свиньями. Но, какъ мы не разъ уже видѣли, подобныя маленькія несообразности не смущаютъ поэтовъ и романистовъ реальной школы...»

Не смущается, однако, лѣшь критикъ «Русскаго Вѣстника», ради «краснаго словца» выдумывающій новую небылицу, въ очевидномъ расчетѣ, что выхваченное и искусно вставленное имъ словечко «скормилъ» уже успѣло ввести въ заблужденіе тѣхъ читателей, которымъ незнакома поэма г. Некрасова: если бъ г. А. нашелъ гдѣ-нибудь у несимпатичнаго ему автора выраженіе «комары заѣли» — онъ, вѣроятно, тоже прикинулся бы понимающимъ дѣло въ томъ смыслѣ, что заѣденный субъектъ безъ остатка перемѣстился въ пищеварительные органы насѣкомыхъ, и съ наивностью Иванушкі дурачка сталъ бы докладывать читателямъ о «несообразности» физическаго существованія субъекта послѣ того, какъ онъ былъ заѣденъ комарами. Такой критическій приемъ, очевидно, считается г. А. достойнымъ серьезной критики. Не говорю уже о томъ, что никакихъ судебно-медицинскихъ подробностей въ описаніи помянутой сцены, воореки показанію г. А., не находится въ поэмѣ Некрасова: съ такимъ щекотливымъ въ эстетическомъ отношеніи сюжетомъ, какъ всерытіе тѣла, поэтъ сумѣлъ совладать, не нарушая границъ, отдѣляющихъ судебно-медицинскую литературу отъ изящной.

Задавшись мыслью окарикатурить поэму изъ крестьянскаго быта, г. А. идетъ на проломъ, отвергал правдивость всѣхъ раздирательныхъ фактовъ, даже въ историческомъ прошломъ русской крестьянской жизни; не диво, что онъ назвалъ «необычайнымъ пассажемъ» ужасную смерть крестьянскаго ребенка, «совершенно невѣроятной» сцену приѣзда чиновниковъ по этому случаю; по его мнѣнію, даже неправильная сдача въ солдаты крестьянина есть не болѣе, какъ продуктъ «изобрѣтательной фантазіи» г. Некрасова, а причитанья матери. которой воображеніе рисуетъ картины жестокаго обращенія съ ея мужемъ-рекрутомъ, — это «тенденціозное коверканье злополучной героини».

Ужасное положеніе крестьянки, изстрадавшейся до послѣдней степени, снова вызываетъ въ г. А. желаніе пошутить:

— 106 —

«Матрена соскакиваетъ съ печи, описываетъ онъ, и бросается
бѣжать въ морозную зимнюю ночь, причитая на бѣгу:

Владычица! во мнѣ
Нѣтъ косточки не ломаной,
Нѣтъ жилочки не тянутой,
Кровинки нѣтъ не порченой,—
Терпю и не ропщу!...

Кто ей переломалъ косточки и повытянулъ жилочки, подсмѣвается критикъ, и какимъ образомъ можетъ бѣжать баба, приведенная въ такое состояніе, — реальный поэтъ не счелъ нужнымъ объяснить читателю...»

Другое дѣло, когда рѣчь идетъ о какомъ-нибудь князѣ Хватынскомъ: этого героя «татарской крови», всю жизнь отличавшагося подвигами звѣрства, критикъ «Русскаго Вѣстника» сочувственно называетъ «изстрадавшимся». Г. А. не можетъ простить г. Некрасову даже того, что его героиня-крестьянка рождаетъ ребенка не у себя дома, а тамъ, гдѣ захватили ее хлопоты о возвращеніи неправильно-забритаго мужа, на губернаторскомъ крыльцѣ. Много глумится критикъ по поводу этого, по его мнѣнію, «балаганнаго фарса»: даже губернаторшу обзываетъ «малосмыслящей» и «несмыслящей» за то, что она приняла теплое участіе въ судьбѣ крестьянки — «вмѣсто того, чтобы отправить родильницу въ голодскую больницу»; подсмѣвается и надъ губернаторомъ за то, что онъ «входитъ въ филантропическую затѣю своей несмыслящей супруги, посылаетъ «нарочнаго» произвести дознаніе о пеправильной сдачѣ въ рекруты Филиппа и возвращаетъ его счастливой Матренушкѣ, коровѣ холмогорской тожъ».— «Читатель ожидаетъ,— заключаетъ г. А., — что вслѣдъ затѣмъ въ губерніи, управляемой такими благодушными супругами, всѣ бабы, въ послѣдніе дни беременности, стали приходить разрѣшаться на губернаторское крыльцо...»

Не правда ли, читатель, какого элегантнаго тона всѣ эти шутки критика, стремящагося возвысить литературу, пониженную до уровня умственнаго мѣщанства! Воображаю, какъ гогочутъ, читая эти мылья остроты, представители «культурнаго слоя» во вкусѣ г. А! Нельзя не поблагодарить г. А. за такие образчики хорошаго тона и высшаго порядка идей, какіе онъ представилъ публикѣ въ своемъ критическомъ этюдѣ по поводу поэмы Некрасова. Читая ихъ, такъ и хочешь воскликнуть, вмѣстѣ съ Чегловымъ, героемъ «Горькой

— 107 —

Судьбины»: Чувствуешь ли ты, Сергъй Васильевичъ, какія ты ужасныя вещи говоришь и какимъ отвратительнымъ тономъ Тараса Скотинина?!»

* * *

*) Некрасовъ составилъ себѣ въ извѣстномъ кругу репутацію по преимуществу «Народнаго поэта»; если мы должны видѣть поэта въ этомъ писателѣ, то что за надобность въ приурочиваніи къ его титулу жреца Аполлона, эпитета «народный» Да и справедливо ли это, строго смотря за точностью выраженій, если мы за извѣстное количество картинъ природы, хотя бы и съ мотивами изъ народной жизни, будемъ придавать единственное значеніе одной части изъ цѣльнаго образа творчества, игнорируя все прочее? Намъ кажется это не вполне справедливымъ, особенно припоминаная силу извѣстныхъ гражданскихъ мотивовъ Некрасова, нисколько не слабѣйшихъ, если еще не болѣе сильныхъ, чѣмъ поэмы на народный складъ, въ родѣ «Коробейниковъ».

Что, въ самомъ дѣлѣ, лучшаго въ поэмѣ Коробейники? — Очерки быта? — они не идутъ дальше бѣглаго абриса. Стихъ — едва ли вездѣ поэтичный. Народность? — едва ли найдется она бьющею живымъ ключомъ и въ выработанномъ стихѣ. А сколько на одинъ выработанный стихъ приходится не выработанныхъ? Въ цѣломъ поэма не выдержана и распадается на детали, глядящія, каждая въ свою очередь, совершенно самостоятельно, — нисколько не думая уступать своего значенія въ пользу слѣдующей картины. И набросокъ, передающий смыслъ нашего рисунка, нисколько не слабѣе своихъ дружекъ, и тутъ выходитъ картина своеобразная, хоть и небвысокаго полета:

«Эй Оедорушки, Варварушки!
Отпирайте сундуки!
Выходите къ намъ, сударушки,
Выносите пятаки!»
Жены мужнія — молодушки
Къ коробейникамъ идутъ,
Красны дѣвушки-лебедушки
Новины свои несутъ.
И старушки важеватыя,

*) «Всемірная Шлюстрація» 1875 г., № 333.

— 108 —

Глядь, туда же приплелись.
«Ситцы есть у насъ — богатые,
Есть миткаль, кумачъ и плись.
Есть у насъ мыла пахучія —
По двѣ гривны за кусокъ,
Есть румяны не линючія —
Молодись за патачокъ!
Видишь камни самоцвѣтные
Въ перстенькѣ какъ жаръ горятъ,
Есть и любчики завѣтные —
Хоть кого приворожатъ!»
Началися толки рьяные,
Посреди села базаръ,
Бабы ходятъ словно пьяныя,
Другъ у дружки рвутъ товаръ».

Народности здѣсь столько же, какъ и въ другихъ твореніяхъ
поэта, вѣрнаго себѣ во всемъ, начиная отъ гражданскихъ мотивовъ.
до сатиры. И сила, какъ въ этомъ, такъ и въ другомъ, нормаль-
ная, Некрасовская").

1876 г.

**) Первая книжка «Отечественныхъ Записокъ» подаетъ намъ,
прежде всего, поводъ сказать нѣсколько словъ о томъ — какъ нынче
стоитъ вопросъ, такъ называемаго, направленія въ нашей журна-
листикѣ. Въ послѣднее время начали раздаваться голоса въ пользу
того, чтобъ ежемѣсячные журналы помѣщали все, что только най-
дется занимательнаго для читателя, не обращая вниманія на то:
къ какому лагерю принадлежитъ писатель, какія ид/en проводить
онъ въ своемъ произведеніи. Стали указывать на нѣкоторые факты
большей, будто бы, терпимости, явившейся въ петербургскихъ авто-
ритетныхъ журналахъ, между прочимъ и «Отечественные Записки»
цитировались въ доказательство такой перемѣны въ поведеніи на-

*) Въ этомъ году еще см. о Некрасовѣ въ «Библиотекѣ дешевой и общедоступной», № 4, стр. 1—18, этюдъ П. Григорьева.

Примыч. В. Зелинскаго.

**) «Молва» 1876 г., № 6. («Литература и журнализмъ»).

— 109 —

шихъ редакцій. Мы не станемъ защищать, ни въ какомъ случаѣ, крайностей тенденціи, мы не станемъ доказывать, что только исключительными взглядами и симпатіями можетъ питаться какое бы то ни было периодическое изданіе, но есть большая разница между крайней нетерпимостью и отсутствіемъ послѣдовательности. — Пускай извѣстные журналы, строго держащіеся своего направленія, печатаютъ, время отъ времени, статьи, способствующія разъясненію какого-нибудь вопроса и за и противъ, особенно когда вопросъ этотъ поднять самимъ журналомъ; но мы вовсе не желали бы, чтобъ для петербургской журналистики наступилъ периодъ безпринципія, безпорядочнаго отношенія къ идеямъ и стремленіямъ, раздѣляющимъ нашу интеллигенцію на два, довольно рѣзко обособленныхъ лагеря. Мыслящему читателю вовсе непріятно будетъ, подписавшись на журналъ, ему симпатичный, видѣть на страницахъ этого журнала смѣшеніе именъ, тенденцій, идей въ одну разношерстную кучу. Въ нашемъ обществѣ литература, до сихъ поръ, едва ли не единственное руководящее мѣрило въ распознаваніи того насущнаго добра, безъ котораго немыслимъ никакой прогрессъ. Поэтому то и пріятно видѣть, что лучшіе органы петербургской журналистики, хотя и дѣлаютъ временные попытки извѣстнаго рода терпимости относительно крупныхъ литературныхъ именъ, остаются, все-таки вѣрны своей основной физіономіи.

Съ такой послѣдовательностью и цѣльностью являются и «Отечественныя Записки» въ своемъ первомъ нумерѣ. Этотъ нумеръ, въ особенности, богатъ беллетристикой: даетъ почти все, что только могло быть сосредоточено въ первой книгѣ. Тутъ надо, кстати, прибавить, что, вопреки общимъ толкамъ нашей критики, литературные дѣятели, не записавшіеся въ разрядъ усталыхъ и отсутствующихъ, пишутъ вовсе не такъ мало, какъ у насъ кричать о томъ. Вы видите, что и г. Некрасовъ выступаетъ съ цѣлой поэмой, и г. Щедринъ съ цѣлой сатирой, и В. Крестовскій (пора бы этой даровитой писательницѣ прибавить къ своему псевдониму настоящее свое имя)—съ разсказомъ. Да и въ прошломъ году всѣ что-нибудь дали, а нѣкоторые даже по цѣлому большому роману. Вообще, количественно пишется у насъ совсемѣмъ не мало, даже сравнительно съ западными литературами, гдѣ на цѣлую массу беллетристическихъ вещей, доставленныхъ прошлымъ годомъ, едва наберется два, три замѣчательныхъ произведенія.

— 110 —

Физіономія «Отечественныхъ Записокъ», какъ журнала съ опредѣленнымъ направленіемъ, отражается во всѣхъ трехъ беллетристическихъ вещахъ, цитированныхъ нами. Всего рѣзче — въ сатирической поэмѣ или траги-комедіи г. Некрасова. Это уже неподкрашенное изображеніе — живьемъ — «злобы дня», въ видѣ злокачественныхъ продуктовъ нашего денежнаго движенія. Читатель припомнитъ, что въ прошломъ году г. Некрасовъ анонимно напечаталъ начало той же траги-комедіи, въ формѣ отрывочныхъ застольныхъ сценъ, происходящихъ въ одномъ изъ петербургскихъ ресторановъ. Онъ продолжаетъ ту же тему и сосредоточиваетъ весь интересъ на одномъ объѣдѣ, гдѣ собрались всѣ представители русской плутократіи. Тема стало быть, чисто сатирическая, безъ всякой почти примѣси лиризма, хотя бы и съ гражданскимъ оттѣнкомъ. Г. Некрасова упрекаютъ, обыкновенно, въ томъ, что онъ слишкомъ близко держится мотивовъ нашей обличительной прессы, недостаточно возсоздаетъ образы своей сатиры, ограничивается рѣзкими очерками и фотографіями, вмѣсто крупныхъ, творчески-созданныхъ фигуръ. Упрекъ этотъ всего сильнѣе могъ бы относиться къ послѣднимъ его произведеніямъ; но, чтобы быть объективнымъ, надо хорошенько допытаться: какой цѣлью задавался поэтъ-сатирикъ. Если ему хотѣлось вызвать въ читателѣ ёдкое чувство горечи и отвращенія, то онъ, конечно, выполнилъ свою задачу и принесъ ей въ жертву почти все то, что требуется отъ произведенія въ стихотворной формѣ, т.-е. изящество стиха, отдѣлку выраженій, завлекательность общаго колорита. Стихъ мѣстами поражаетъ даже своей рѣзкостью, непоэтичностью, своимъ сатирическимъ намъреніемъ (если намъ позволено будетъ такъ выразиться). Не думаемъ, чтобы самъ поэтъ не понималъ и не чувствовалъ этого; но его сатира, за исключеніемъ нѣсколькихъ вещей, никогда не отличалась особенными прелестями формы. Отношеніе къ действительности было у него всегда одно и то же. т.-е. проникнуто тѣмъ протестомъ противъ темныхъ сторонъ нашей ложной культуры, который и собираетъ вокругъ себя всѣхъ лучшихъ людей нашего общества. Прежде г. Некрасову удавалось задѣвать болѣе широкіе мотивы и давать при этомъ ходъ своему скорбному лиризму, въ которомъ, по нашему мнѣнію, заключается его главнѣйшая сила: теперь онъ выбралъ такой міръ, гдѣ всякий лирический порывъ глохнетъ, какъ отъ общей атмосферы этого міра, такъ и отъ множества подробностей, собранныхъ на одно полотно

— 113 —

*) Передъ нами рисуется такая страшная, ужасающая картина, отъ которой кровь леденѣетъ въ жилахъ, и если бы мы жили въ средніе вѣка, то при видѣ этой картины мы невольно подумали бы о близкой кончинѣ міра. Прочтите новое произведеніе г. Некрасова «Герои времени» — траги-комедію, напечатанную въ «Отеч. Зап.» Передъ вами открывается здѣсь своего рода поэтическій апоееозъ героевъ нашего времени. Но... еще разъ повторяю, морозъ подираетъ по кожѣ при подобномъ апоееозѣ. Зато для премѣра передъ вами одинъ изъ типовъ, выставляемыхъ г. Некрасовымъ:

«Прибылъ подрядчикъ на мѣсто работъ,
Вмѣсто науки съ однимъ «глазомѣромъ»,
ѣздить по селамъ съ своимъ инженеромъ,
Радить рабочихъ,— никто не идетъ!
Земли кругомъ тутъ дворянскія были,
Только дзоряне о нихъ позабыли.
Всѣмъ тутъ орудовалъ грубый «кустарь»,
Пренебреженный окранный царь.
Жители рыбу въ озерахъ ловили,
Гнали безданно изъ пеньевъ смолу,
Брали морошку, опенки солили,
И говорили: «Нейдемъ въ кабалу!»
Нѣтъ послушанья, порядка и прочаго,
Прежде всего: создавай тутъ «рабочаго».
Какъ же создать его? — Шкурпнъ не спитъ:
Земли, озера, болота, графитъ —
Все откупилъ у помѣщика,
«Все до послѣдняго лещика!»
(Какъ энергически самъ говоритъ).
Дрогнула грубая сила «кустарная»,
Какъ изъ-подъ ногъ ея почва ушла...
Мысль эта, смѣю сказать, лучезарная
Наши доходы спасла.
Плодъ этой мѣры въ графѣ дивиденда
Акціонеры найдутъ:
На сорокъ три съ половиной процента
Разомъ понизился трудъ!...
«Ходко пошла земляная работа.
Шкурпнъ, трудясь до кроваваго пота,
Не раздѣвался въ ночи,
Жилъ безъ семейства въ степи безотрадной,

*) «Биржевыя Вѣдомости» 1876 г., № 29 (статья Заурядкаю читателя).

Л. Зелинскій. Собрн. Критич. статей.

8

— 114 —

Обувь, одежду, перцовку, харчи
Самъ поставлялъ для артели громадной.
Онъ, раздѣляя съ рабочимъ труды,
Не пренебрегъ гигіеной народной:
Вмѣсто болотной, стоячей воды,
Далъ онъ рабочему квасъ превосходный!
Этимъ и наша достигнута цѣль:
Въ жаркіе дни, довалившись до кваса,
Меньше харчей потребляла артель
И обходилась свободно безъ мяса.
Быстро въ артели упалъ аппетитъ
На двадцать два съ половиной процента.
Я умолкаю... графа дивиденда
Краснорѣчивѣ словъ говоритъ!...»
«Ура!» прокричали, героя сравнили
Съ находчивымъ янки...»

Произведеніе г. Некрасова представляетъ передъ вами цѣлый рядъ подобныхъ героевъ нашего времени. Всѣ они находятся на высотѣ поэтическаго апоееоза, пируютъ въ обширной, залитой огнями залѣ и въ пышныхъ рѣчахъ восхваляютъ подвиги другъ друга въ родѣ вышеприведенныхъ. Но этого мало: дальше г. Некрасовъ употребилъ смѣлый художественный приемъ, достойный великаго мастера. Представьте себѣ такого рода контрастъ, ужасающій своею трагичностью. Представьте себѣ, что въ этой залѣ, залитой огнями, среди роскоши и блеска, эти самые жирные подрядчики, концессіонеры и биржевые игроки, послѣ всей своей наглой открытой похвальбы своими грабежами, сытые, пьяные, запѣли вдругъ хоромъ бурлацкую пѣсню, которую нѣкоторые изъ нихъ пѣвали въ былое время въ иномъ положеніи, болѣе соотвѣтствующемъ:

«Хлѣбушка нѣтъ,
Валится домъ;
Сколько ужъ лѣтъ
Камѣ поемъ
Горе свое.
Плохо житье!
Братцы, подъемъ!
Ухнемъ! напремъ!» и пр.

И вдругъ изъ-за этого пѣнія начинаютъ раздаваться среди общаго пьянаго ликованія глухія рыданья и всхлипыванія... Это началъ каяться одинъ изъ героевъ этого ппра, Зацѣпа. Вотъ что причиталъ онъ среди своихъ рыданій:

— 116 —

*) ..... Въ гораздо болѣе близкое соприкосновеніе съ современною русскою дѣятельностью (раньше шла рѣчь о Тургеневѣ) сталъ г. Некрасовъ въ своемъ новомъ, очень объемистомъ, стихотвореніи — «Герон времени» (напечатанномъ въ 1 № «Отечественныхъ Записокъ»). Но тутъ другая крайность: соприкосновеніе выходитъ уже слишкомъ близкое, или, вѣрнѣе говоря, сама эта дѣйствительность не та, которая имѣетъ право на вниманіе поэта, — и притомъ, такого, какъ г. Некрасовъ, обладающего истинно поэтическимъ чутьемъ въ высшей степени и только въ послѣднее время начавшаго обращаться къ такимъ предметамъ, которые могутъ и должны служить матеріаломъ скорѣе для «обличительнаго» стихотворенія, чѣмъ для произведенія поэтическаго въ истинномъ смыслѣ этого слова. О г. Некрасовѣ тоже сложилось въ послѣднее время мнѣніе, что онъ — исписался». Это положительно несправедливо: еще въ началѣ прошлаго года изъ подъ пера его вылилось «Уныніе», — а кто способенъ написать такую вещь, о томъ невозможно сказать, что творчество его изсякло или пришло въ упадокъ. Дѣло только въ томъ, что направленіе сатиры г. Некрасова приняло въ послѣднее время болѣе частный, такъ сказать, спеціальный характеръ, т.-е. пошло по той же узкой дорогѣ, на которую вступилъ отчасти и поэтъ Гейне во второмъ периодѣ дѣятельности этого послѣдняго. Г. Некрасовъ, какъ и Гейне, по природѣ своего дарованія — сатирикъ-лирикъ, и когда вырываются у него звуки этого лиризма, тогда они сильно щемятъ за сердце, и вы понимаете не только національное, русское, но и общечеловѣческое значеніе ихъ. Благодаря этой сторонѣ своего таланта, г. Некрасовъ и занялъ такое почетное мѣсто въ русской литературѣ. Но такимъ звукамъ нѣтъ и не можетъ быть мѣста, когда поэтъ становится въ ту среду, гдѣ—

..... Шумно... Въ уши
Словно бьютъ колокола,
Гомерическіе куши,
Милліонныя дѣла,
Баснословные оклады,
Недовыручка, дѣлежь,
Рельсы, шпалы, балки, вклады —
Ничего не разберешь.

*) «Пчела» 1876 г., № 4 (Русская Журналпетика. «Часы» г. Тургенева и «Герон времени» г. Некрасова. Статья П. Вейнберга).

— 117 —

А въ этой именно средѣ и происходитъ дѣйствіе «Героевъ Времени». Прибавьте къ этому, что большинство этихъ «героевъ» — почти фотографическіе снимки съ натуры и что они, по большей части, мелкіе мошенники, только ворующіе крупные куши, — и вы, надѣюсь, согласитесь со мною, что новое произведеніе поэта въ значительной степени не удовлетворяетъ требованіямъ художественности. Я не спорю, что картина нарисована вообще удачно и мѣтко, не спорю противъ остроумія всего этого калейдоскопа, въ котором проходить передъ читателемъ: этотъ авторъ проэкта объ устройствѣ «Центральнаго дома терпимости» въ виду того, что «времена наступаютъ тревожныя, кризисъ близится; мало даютъ предпріятія желѣзно-дорожныя, банки тоже не бойко идутъ», и, слѣдовательно, надо придумать что-нибудь повыгоднѣе; — эти братающіеся еврей и грекъ, при чемъ кто-то низко клонитъ голову, кто-то на полъ льетъ вино, кто-то Утина Ермолову уподобилъ...», — этотъ содержатель ссудной кассы; — этотъ биржевикъ, убѣждающій процентника еврея сдѣлаться редакторомъ журнала, нужнаго этому биржевику для его коммерческихъ видовъ, и доказывающій, что «не у насъ — во всей Европѣ прессой править капиталъ; былъ же Генкель, есть же Гоппе, — ты бы ярче ихъ сіялъ»; — «Этотъ изыскатель-Авраамъ», разбогатѣвшій на покупкѣ болотъ въ семьдесятъ семьдесятинъ; — эти «витіи по сословной части», утверждающіе, что «вся бѣда Россіи въ недостаткѣ власти»; — этотъ профессоръ-москвичъ, бывшій когда-то «печальникомъ объ отечествѣ», не имѣвшій ничего, кромѣ каменной болѣзни, кичившійся своимъ демократизмомъ, — а потомъ сдѣлавшійся плутократомъ, который «спекуляторскія штуки ловко двигаетъ впередъ при содѣйствіи науки»; — этотъ баронъ фонъ-Руге, вывезшій изъ Россіи мильярдъ, окружившій себя за границею неслыханною роскошью и снѣдаемый отчаяніемъ вельѣдствіе того, что седанская катастрофа помѣшала ему пріобрѣсть герцогскій титуль, который онъ совсемъ уже приторговалъ за миллионъ р. сер. у Наполеона; — и т. д. и т. д. и т. д. Все это, новторю, смѣшно, остроумно, мѣтко, какъ по содержанію, такъ и по формѣ (хотя послѣдняя иногда принимаетъ водевильный характеръ, такъ и просясь на уста гг. Монаховыхъ, Никитиныхъ и т. п.), — но... слишкомъ мелко для г. Некрасова. Мы слишкомъ высоко ставимъ дарованіе этого поэта, мы отводимъ ему слишкомъ почетное мѣсто не только въ русской, но и въ европейской поэзіи,

— 118 —

чтобы удовлетворяться подобными вещами. Не будь это произведение подписано его именемъ, мы, за исключениемъ нѣкоторыхъ мѣстъ (о которыхъ скажемъ ниже), готовы были бы приписать этихъ «Героевъ Времени» перу какого-нибудь — правда, талантливаго — изъ тѣхъ многочисленныхъ подражателей этого поэта, которыхъ создалъ онъ самъ и которые заимствовали у него только голодное списываніе дѣйствительности, не почерпнувъ ни единой капли его «поэтическаго» творчества, по той простой причинѣ, что творчество не заимствуется. Мнѣ возразить, можетъ быть, что какое намъ дѣло до того, кѣмъ именно написана та или другая вещь, если она хороша сама по себѣ? Да, это такъ, — но, во 1-хъ, «Герои Времени» хороши только какъ обличительное стихотвореніе, въ обыкновенномъ смыслѣ этого слова, — а 2-хъ, для чего же и существуютъ первоклассные писатели, истинные художники. Какъ не для того, чтобы они удовлетворяли тѣмъ нашимъ нравственнымъ и общественнымъ идеямъ, стремленіямъ, потребностямъ, которымъ не въ состояніи удовлетворить писатели дюжинные?

Я упомянулъ выше о нѣкоторыхъ мѣстахъ въ «Герояхъ Времени», составляющихъ исключеніе. Не останавливаясь на всѣхъ ихъ, укажу на два: Богатый подрядчикъ Савва, вышедшій изъ простого народа и составившій себѣ состояніе всякими правдами и неправдами, любить вспоминать иногда простого «мужичка», — и теперь, на этомъ празднествѣ, описаніе котораго составляетъ содержаніе «Героевъ Времени», предлагаетъ тостъ за «братьевъ-мужиковъ» — и, въ то же время, запѣваетъ бурлацкую пѣсню, ту, что онъ пѣлъ когда-то, когда самъ тянулъ лямку на Камѣ. Къ нему присоединяются два-три подрядчика, прошедшее которыхъ было тоже не сладко для «братьевъ-мужиковъ», и, между прочим, нѣкто Шкуринъ, — тотъ самый Шкуринъ, который особенно отличался въ этомъ отношеніи (и который подробно обрисованъ въ «Герояхъ Времени»). Соединили эти почтенные дѣятели свои голоса — и повеслась пѣсня:

Х. лѣбушка нѣтъ,
Валится домъ,
Сколько ужъ лѣтъ
Камъ поемъ
Горе свое.
Плохо житье! —

— 119 —

И т. д..., — пѣсня, глубоко щемящая, чисто «некрасовская», на-
сквозь проникнутая тѣмъ сатирическимъ лиризмомъ, с которомъ я
упоминалъ выше и трагическій смыслъ которой еще болѣе усили-
вается въ устахъ этого «разбойничьяго хора» (какъ выражается
поэтъ), который «въ пѣніе душу кладетъ!» — Второе мѣсто, про-
изводящее глубокое впечатлѣніе — это эпилогъ, состоящій изъ испо-
вѣди, самообличенія Григорія Александровича Зацѣпина (слывшаго
подъ именемъ Зацѣпы), играющего огромную роль въ коммерческомъ
мірѣ и дошедшаго до нея цѣлымъ рядомъ преступленій. Самообличеніе
это совершается въ пьяномъ видѣ, и есть, какъ говоритъ въ пре-
восходномъ монологѣ пріятель Зацѣпина, Леонидъ —

Явление — строго говоря,
Не ново съ русскими великими умами:
Съ Пвана Грознаго царя
До переписки Гоголя съ друзьями,
Самообчующій протестъ —
Россійскихъ гражданъ достоянѣ!... и т. д.

Исповѣдь Зацѣпина и развязка ея, состоящая въ томъ, что всѣ
присутствующіе, и въ томъ числѣ самъ онъ, садятся въ «горку» —
положительно поражаютъ своимъ траги-комизмомъ, а въ нѣкоторыхъ
мѣстахъ и чистымъ трагизмомъ. Приномнимъ, напр., смерть един-
ственнаго сына Зацѣпина...

П. В—б—г.

*) ...Чествуя по имени, первое мѣсто — красный уголъ нашей «Лѣтописи» — отводимъ г. Некрасову. Почему же не г. Щедрину? Чѣмъ онъ уступаетъ своему товарищу, или сопернику по сатирѣ? Или онъ менѣе сдѣлалъ въ сатирѣ прозамческой, чѣмъ г. Некрасовъ въ сатирѣ ритмической? Нѣтъ, но г. Некрасова мы въ правѣ поставить выше, хотя бы потому, что онъ изъясняется языкомъ боговъ, — стихотворною рѣчью, да и кромѣ того г. Некрасовъ прежде г. Щедрина снискалъ на Руси извѣстность въ качествѣ сатирическаго поэта... Развѣ это плохо резоны для первенства, предполагая другія достоинства равными? Впрочемъ, что сравнивать этихъ писате-

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1876 г., № 31 (Литературный Лѣтопись. «Ге-
рои времени», траги-комедія Н. Некрасова. Статья В. М.).

— 120 —

лей, зачѣмъ заставлять ихъ тягаться другъ съ другомъ! Не можетъ ли одинъ изъ нихъ, по примѣру величаваго творца «Фауста», когда между нѣмцами загорѣлись споры объ его поэтическомъ превосходствѣ надъ Шиллеромъ, и наоборотъ, воскликнуть внушительнымъ тономъ: «чѣмъ спорить о томъ, кто изъ насъ лучше, вы должны бы радоваться, что въ русской литературѣ есть два такіе молодца!» Что до насъ, мы радуемся ихъ славѣ, но только не можемъ скрыть, что лучи, исходящіе отъ этихъ литературныхъ свѣтилъ, т.-е. отъ нашихъ сатириковъ, не всегда отличаются яркостью, а порою рѣшительно померкаютъ.... Всего же чаще эти лучи блещутъ не на всемъ своемъ протяженіи; говоря проще, творенія двухъ корпфеевъ нашей сатиры рѣдко бываютъ выдержаны, рѣдко хороши въ цѣломъ, и больше нравятся въ частностяхъ, отдѣльными мѣстами и эпизодами. Въ нихъ слишкомъ мало поэтическаго, слишкомъ мало художественнаго творчества. Это же замѣчаніе примѣняется и къ ихъ послѣднимъ вещамъ, при чемъ въ поэмѣ г. Некрасова найдется, пожалуй, больше удачныхъ чертъ. чѣмъ въ нынѣшнемъ очеркѣ г. Щедрина.

Поэма г. Некрасова, или траги-комедія, какъ онъ называетъ ее, озаглавленная «Герои времени» является прямымъ продолжениемъ «Современниковъ», стихотворенія, напечатавнаго въ августовской книжкѣ «Отечественныхъ записокъ», за прошлый годъ, и которое было направлено противъ извѣстнаго сорта юблеевъ и торжествъ. Тогда г. Некрасовъ скрылъ свое имя, вмѣсто котораго подъ стихотвореніемъ скромно стояли три звѣздочки. Эта первая часть, исполненная пропусковъ, была слаба; и упреки за недостатки поэмы, высказанные критикою, обрушивались на непозвѣстнаго поэта, который предполагался слѣпымъ подражателемъ г. Некрасова. Теперь мы узнаемъ, что этотъ предполагаемый подражатель былъ никто иной, какъ самъ г. Некрасовъ. Правду сказать, нынѣшняя часть «Героевъ времени», или «Современниковъ» страдаетъ тѣми же недостатками, какъ и первая, но только въ пей гораздо меньше пропусковъ, она цѣльнѣе, — больше удачныхъ стиховъ, и потому она производитъ болѣе благопріятное впечатлѣніе. Главный ея порокъ — скудость поэзіи, недостатокъ общаго и типичнаго въ фигурахъ и фактахъ, изображаемыхъ въ поэмѣ; это — частные случаи, фотографическіе портреты, выхваченные изъ обвиненной общественной хроники и почти вовсе не пересозданные въ

— 121 —

горниль искусства. Обо всемъ этомъ, съ тѣми же обстоятельствами и подробностями, мы читали и продолжаемъ читать въ газетахъ, въ газетныхъ фельетонахъ. Г. Некрасова не разъ упрекали, что онъ руководится въ выборѣ своихъ сюжетовъ указанными текущей журналистики, что его поэзія, составляетъ что-нѣ что въ родѣ стихотворной хроники текущей жизни. Этотъ упрекъ отчасти справедливъ, но главная бѣда въ томъ, что его реализмъ переходить въ прозаичность, а его желаніе уловить животрепещіе мотивы дня мѣшаетъ ему обобщить явленіе и придать ему ту типичность,кая неизбѣжно требуется законами поэтическаго искусства. В过程емъ, и въ лучшіе свои годы самъ г. Некрасовъ сознавался, что въ его стихахъ мало свободной поэзіи и творящаго искусства; тѣмъ труднѣе ожидать, чтобъ это измѣнилось къ лучшему въ настоящее время... Итакъ, безъ напрасной требовательности, будемъ довольствоваться тѣмъ, что найдется хорошаго въ его новыхъ произведенияхъ, гдѣ по временамъ — охотно признаемъ это — проглядываетъ рука мастера.

Сюжетъ нынѣшней части поэмы, также какъ и первой — бесѣда за пиршествомъ или юбилейнымъ торжествомъ, а герои поэмы — «Герои времени» — концессіонеры, желѣзнодорожные дѣятели, финансисты. Дѣйствіе происходитъ въ одномъ изъ рестораневъ. Чествуется одинъ изъ директоровъ желѣзнодорожной компаніи, купецъ Шкуринъ, съ крупными губами, одѣтый въ синюю чуйку. Изъ-за портьеры сосѣдняго маленькаго салона, авторъ — невидимый зритель — наблюдаетъ за торжествомъ. Въ залѣ кишать тузы — акціонеры, франты, гусары, и генералы, и банкиры, и кулаки. Савва Антихристовъ, старецъ прошедшій сквозь огонь и мѣдныя трубы, говоритъ спичь въ честь Шкурина. Между прочимъ, онъ восхваляетъ юбиляра за то, что тотъ умѣлъ привлечь рабочихъ на желѣзнодорожную линію, за постройку которой взялась компанія въ южныхъ краяхъ Россіи. Заработная плата была высокая, потому что населеніе находило себѣ пропитаніе въ мѣстныхъ промыслахъ, пользуясь дворянскими землями, о которыхъ позабыли дворяне. Жители ловили въ озерахъ рыбу, безпошлино гнали смолу изъ пеньевъ, собирали морошку, солили опенки и говорили: «нейдемъ въ кабалу!»

> Всѣмъ тутъ орудовалъ грубый «кустарь»,
> Пренебреженной окранный царь.

Но Шкуринъ догадался откунить у помѣщиковъ озера, болота,

— 122 —

земли, графитъ, все — до послѣдняго лещика, по его энергическому выражению. Дрогнула грубая «кустарная» сила, какъ изъ-подъ ногъ ея ушла почва... Трудъ разомъ понизился на сорокъ три съ половиною процента!... Рабочіе отыскались. Героя-тріумфатора присутствующіе сравниваютъ съ находчивымъ янки. Тріумфаторъ благодаритъ за это поклонами. Вообще, о всѣхъ герояхъ поэмы нужно разумѣть, что у нихъ «русская смѣтка, американскій приемъ»...

Въ дальнѣйшей сценѣ авторъ впадаетъ въ сильнѣйшій шаръ, желая рельефнѣе выставить алчность своихъ героевъ къ наживѣ. Выступаетъ новый ораторъ, который предлагаетъ ни болѣе, ни мѣнѣе, какъ учредить общество центрального дома терпимости. Онъ увѣренъ, что въ это общество понесутъ свои сбереженія всѣ, кутящіе нынѣ вразбродъ. По его мнѣнію, невозможно желать болѣе вѣрнаго предпріятія съ точки вещественной и, равнымъ образомъ, трудно отрицать его пользу съ точки общественной. Оъя пророчествуетъ:

> Прогрессъ подвигается,
> И движенью не видно конца:
> Что сегодня постыднымъ считается,
> Удостоится завтра вѣнца...

Дѣловыя рѣчи кончились, гости раскутились нараспашку. Воцарился цинизмъ, часто отзывавшійся чѣмъ-то страшнымъ — страшною шутливостью и мрачнымъ остроуміемъ. Два собѣседника обмѣниваются, напримѣръ, такими шутками (нѣкоторые стихи мы выписываемъ въ видѣ прозы для сбереженія мѣста): «Съ какой иконы ты скусилъ, — тотъ пэрлъ, которымъ ты украшенъ? — Да съ той, которой помолаясь, — ты Гасферу подсыпалъ яду!»

На торжествѣ участвуетъ князь Иванъ, съ которымъ читатель могъ познакомиться изъ первой части поэмы, — пустой шутъ и балагуръ, прямой наслѣдникъ придворныхъ шутовъ былого времени... Къ удивленію, этому-то шуту авторъ влагаетъ въ уста морально-сатирическія сентенціи съ насмѣшливыми характеристиками присутствующихъ на пиршествѣ гостей. Или мораль не могла найти себѣ лучшаго выразителя? Между разными толками не обходится, конечно, безъ нападокъ на адвокатовъ. Какой-то голосъ кричитъ: «адвокатамъ однимъ только рай: — за лишеніе правъ состоянія и за то теперь деньги подай». Въ обрисовкѣ одного изъ героевъ, авторъ грубо грѣшить

— 123 —

противъ вкуса, находя его лицо такимъ, что удивительно, какъ-де-
ошибкою не высѣкли его по лицу... Въ этой остротѣ, кажется, мало атти-
ческой соли... На сцену выводятся и многоземельные дворяне съ ихъ тол-
ками о пьянствѣ мужиковъ, о вотчинной полиции: «Графъ Д-довъ, князь
Л-новъ — въ центрѣ этого кружка — излагаютъ пользу плановъ —
не удавшихся пока». По увѣренію этихъ сословныхъ витій, вся
бѣда Россіи въ недостаткѣ власти... Далѣе читаемъ, что въ ка-
ждой группѣ плутократовъ русскихъ, евреевъ или нѣмцевъ — встрѣ-
чаются ренегаты изъ семьи профессоровъ. Родоначальникъ этой
фракции дѣльцовъ — профессоръ-москвичъ: печальникъ объ отечествѣ,
онъ встарь пѣлъ иныя пѣсни, былъ другомъ Искандера, у него
не было ничего, комрѣ каменной болѣзни; въ оные годы, какъ
демократъ, другъ народа и свободы, онъ находился подъ опалою,
а теперь — превратился въ плутократа. При содѣйствіи науки,
этотъ старый патріотъ ловко выдвигаетъ спекуляторскія затѣи.
Слѣдуетъ характеристика еще одного профессора изъ дѣльцовъ,
также изобилующая намеками. Здѣсь кстати замѣтить, что поэма
г. Некрасова, какъ фотографическое отраженіе текущей жизни,
вполнѣ понятна только для тѣхъ, которые близко слѣдили за всѣми
лицами и событіями, занимавшими разные кружки общества въ послѣд-
ніе годы, — для тѣхъ, кто отчасти знакомъ и съ закулисною сто-
роною дѣлового міра, иначе намеки и уколы поэмы доставятъ
читателю мало удовольствія за отсутствіемъ ключа къ ихъ раз-
гадкѣ. Поэма требовала бы многочисленныхъ комментаріевъ, какъ
требуютъ ихъ древніе авторы. По крайней мѣрѣ, въ этомъ ну-
ждалась бы масса публики. Это уже достаточно показываетъ, до
какой степени поэма построена на частныхъ явленіяхъ, не достиг-
шихъ, въ изображеніи автора, интересной для всѣхъ типичности.

Но возвратимся къ анализу. Упомянутые выше профессора умѣютъ
отлично обставить всякое спекулятивное предприятіе. Они пришутъ
аргументъ экономическій, аргументъ патріотическій, и, наконецъ,
важнѣйшій аргументъ, съ точки зрѣнія стратегической, которымъ
все увѣнчается. Общій смыслъ изложенной части разсказа прекрасно
резюмируется слѣдующею сатирическою строфою:

Да, постигла и Россія
Тайну жизни, наконецъ,
Тайна жизни — гарантія,
А субсидія — вѣнецъ!

— 124 —

Будешь въ славѣ равенъ Фидію,
Антокольскій! изваяй
«Гарантію» и «Субсидію»,
Идеаламъ форму дай!
Окружи свое творенье
Барельефами: толпой
Пусть идутъ на поклоненье
И ученый, и герой;
Пусть идутъ израильтяне
И другіе пришлецы,
И россійскіе дворяне,
И моршанскіе скопцы...

Отдѣльныя мѣста въ этомъ родѣ (въ нашемъ изложеніи мы стараемся цитировать всё, наиболее выразительные, по нашему мнѣнію, стихи поэмы) выкупаютъ, отчасти, прозаичность цѣлаго и свидѣтельствуютъ, что въ авторѣ не угасло еще сатирическое одушевленіе...

Въ эпилогѣ поэмы разсказывается, какъ одинъ изъ главныхъ участниковъ банкета, желѣзнодорожный тузъ, престарѣлый Зацѣпинъ, или, попросту, Зацѣпа, вдругъ пришелъ въ совершеніе и началъ предаваться публичному покаянію.

Кромѣ вина, которымъ онъ нагрузился, на него особенно повліяло полученное, утромъ, роковое извѣстіе о смерти единственнаго его сына, честнаго юноши, убитаго на дуэли, причиною которой было то, что при немъ отца его обозвали воромъ. Потрясенный горемъ, Зацѣпа впезапно провозгласилъ на банкетѣ:

«Я — воръ, Я — рыцарь шайки той
Нзъ всѣхъ племенъ, нарѣчій, націй,
Что изпопѣдуетъ разбой
Подъ видомъ честныхъ спекуляцій!...
Къ религіи наклонность я пыталъ,
Мечталъ носить желѣзныя верги,
А кончилъ тѣмъ, что утверждалъ
Завѣдомо подчищенные книги.

Онъ разражается рыданьями. Князь Иванъ успокоиваетъ его, замѣчая, что онъ, должно быть, пачитался Шиллера или не въ мѣру хлебнулъ венгерскаго, но Зацѣпа не упимается и опять кричить:

Горе! Горе! Хищникъ смѣлый
Ворвался въ толпу!

— 125 —

Гдѣ же Руси неумѣлой
Выдержать борьбу?
Охъ! горька твоя судьбина,
Русская земли!
У мужицкаго алтына,
У дворянскаго рубля
Плутократъ, какъ караульный,
Стапетъ на часахъ,
И пойдетъ грабежъ огульный
И — случится крррахъ!

И въ заключеніе гремитъ: «Прочь! Гнупаюсь вашихъ узъ!...
Проклинаю процвѣтающій — всеберущій, всехватающій, всеворующій
союзъ!...»

Одинъ изъ гостей, для смягчения скандала, поясняетъ, что
строго говоря, это явленіе, т.-е. порывы покаянія, не ново
въ русскихъ великихъ умахъ. Съ грознаго царя Ивана до пере-
писки съ друзьями Гоголя, самобичующій протестъ всегда былъ
достояніемъ россійскихъ гражданъ. Какъ ржавчина ёстъ желѣзо,
такъ Зацѣпу разъѣдаетъ сознаніе душевной пемщи... «Забыта,
однако, — прибавляетъ ораторъ, — истина, что рмцарская честь
невозможна въ Россіи... Мы безбожно искалѣчены, и развѣ на
насъ падаетъ въ этомъ вина?»

Таковъ новый плодъ сатирической музы г. Некрасова... Чита-
тель видитъ, что идея поэмы интересна и, конечно, вполнилъ совре-
менна, сообразно ся заглавію; но мы думаемъ, что манера автора
трактовать свой сюжетъ рѣзко противорѣчитъ требованіямъ поэти-
ческой сатиры, и что только отдѣльныя счастливыя мѣста, на ко-
торыя больше частью нами указано, могутъ нѣсколько прими-
рить цѣнителя съ фальшивымъ приемомъ исполненія...

В. М.

* * *

*) У всѣхъ современныхъ писателей теперь одна тема и другой
быть не можетъ: всѣмъ тяжело и душно въ общественной атмо-
сферѣ, всѣ видятъ одни и тѣ же призраки общественной болѣзни.
Безконечная тоска и скука жизни, паденіе всякихъ нравственныхъ
идеаловъ, купля и продажа всего па свѣтѣ, циничная вакханалія

*) «Русскій Міръ» 1876 г., № 31 («Современная литература». Вс. С—Въ).

— 126 —

торжествующаго золота, — вотъ картины, рисуемыя теперь большими
и малыми нашими художниками. И тутъ многимъ придется ужа-
саться иныхъ явленій, которые въ значительной степени ими же
самими вызваны. Возьмемъ и посмотримъ новыя книги журналовъ.
Первый № «Отечественныхъ Записокъ» открывается траги-комедіей
Н. А. Некрасова: «Герои времени».

Траги-комедія написана стихами, хотя въ ней очень мало поэти-
ческаго; по дѣло тутъ не въ достоинствѣ стиховъ, а въ самомъ
содержаніи. Дѣйствіе происходитъ въ извѣстномъ ресторанѣ. Авторъ
въ другую комнату «заглянулъ изъ-за портьеры»:

Зала публикой кипитъ —
Все тузы-акціонеры!
На ловца и звѣрь бѣжитъ...

Тутъ собрались всѣ члены акціонерной компаніі: франты, гене-
ралы, банкиры, кулаки, жиды, — самыхъ разнородныхъ людей
соединило одно общее вожделѣніе: нажива.

Теперь цинизмъ у нихъ царемъ,
И разговоръ былъ часто страшень:
— Съ какой иконы ты скуслѣ
Тотъ перлѣ, которымъ ты украшенъ?
«Да съ той, которой помолясь,
Ты Гасферу подсыпалъ яду...»
Такъ, остроумно веселясь,
Одни смѣялись до упаду.
Другіе хмурились...

Авторъ выводить такихъ людей, заставляетъ ихъ говорить такія
рѣчи, что читателю становится гадко; напрасно ищетъ онъ хоть
въ комъ-нибудь изъ нихъ признака человѣческаго чувства, —
здѣсь все не люди, а хищные звѣри. Но вотъ и человѣческое
чувство; въ какомъ видѣ оно выражается! Одинъ изъ главныхъ ту-
зовъ, Запѣпа, сильно пьетъ, и вотъ вдругъ раздается его голосъ: «я
воръ!» Онъ блѣденъ, въ глазахъ его страданіе, онъ рыдаетъ...
Его окружаютъ, начинаютъ уговаривать; но все тщетно — онъ
рыдаетъ и отрывисто произноситъ ужасныя признанія. Что же съ нимъ
такое? По какому случаю, хотя бы и въ нетрезвомъ видѣ, могъ
почувствовать угрызеніе совѣсти этотъ каменный человѣкъ, для ко-
тораго погубить, обмануть ближняго и высосать изъ него всю кровь,
всегда было самымъ обыкновеннымъ дѣломъ? Разгадка въ томъ, что

— 127 —

онъ только-что получилъ телеграмму о смерти своего единственнаго
сына. Онъ какъ-то совершилъ узь черезчуръ смѣлое дѣло. Сынъ
пришелъ къ нему съ вопросомъ, справедливы ли ходящіе слухи?
Зацѣпа взбѣсился, а сынъ уѣхалъ въ Москву, тамъ оканчивалъ
курсъ, голодалъ, возвращая отцу письма и деньги, и, наконецъ,
раненъ на дуэли.

Черезъ сутки письмомъ
Другъ объяснилъ и причину дуэли:
«Воромъ отца обозвали при немъ...»
Черныя мысли отцомъ овладѣли;
Утромъ онъ къ сыну поѣхать хотѣлъ,
Но и другая пришла телеграмма...
Какъ ни крѣпился старикъ — не стерпѣлъ
И разыгралась воочію драма...

Положимъ, вся эта «траги-комедія» только фантазія современ-
ной вальпургіевой ночи; но при внимательномъ взглядѣ вокругъ
все это начинаетъ походить на дѣйствительность.

Вс. С—въ.

*

*

*) Старый обычай нашего журнальнаго міра, давать въ январскихъ
книжкахъ журналовъ произведенія и статьи наиболее извѣстныхъ
авторовъ, сохраняется и доселѣ: въ январѣ каждый журналъ ста-
рается и поисправнѣе выйти и щегольнуть чѣмъ-нибудь, пуская
въ ходъ всѣ свои главныя и лучшія силы. Такъ въ январской
книжкѣ «Отеч. Запис.» мы разомъ встрѣчаемся и съ г. Некрасо-
вымъ, и съ г. Крестовскимъ (исевдонимомъ), и съ г. Щедринымъ.
Всѣ они сочли за нужное купно начать годъ.

Большое стихотвореніе г. Некрасова воситъ названіе траги-ко-
медіи и заглавляется: «Герои дня». Почему авторъ назвалъ его
траги-комедіей — это трудно понять; самое вѣрное его названіе, по
нашему мнѣнію, названіе сатиры. Да, это — одна изъ ўдкихъ и
мстительныхъ сатиръ на такихъ героевъ нашего времени, каковы
концессіонеры, желѣзнодорожные строители, финансисты и т. п., и
притомъ сатира, видимо, направленная противъ живыхъ лицъ, т.-е.
противъ такихъ, какихъ сатирику-поэту дѣйствительно приходилось

*) «Сынъ Отечества» 1876 г., № 32 («Русская Литература»).

— 129 —

Не смущаясь, говоритъ
Въ интересахъ господина.
Заплати да тему дай,
Говорильная машина
Зачудить: подниметъ лай,
Будетъ плакать и смѣяться,
Цыфры, факты извращать,
На Бутовскаго ссылаться,
Марксомъ тону задавать.
Предпочтя ученой славѣ
Соблазнительный металлъ,
Леонидъ сперва при Саввѣ
На посылкахъ состоялъ,
Подавалъ ему «идейки»
(И сигары иногда),
Зналъ къ редактору лазейки,
Къ представителямъ суда
Составлялъ «записки», «минѣнья»,
Сплетни прессы отражалъ
И въ директоры правленья
Наконецъ попалъ!

Тутъ ужъ торная дорога:
Нахваталъ десятокъ мѣстъ,
Какъ за пазухой у Бога,
Онъ живетъ, по-барски ѳстъ,
На балы къ концессіонерамъ
Возитъ куколку-жену
И поетъ акціонерамъ
Вѣчно пѣсенку одну!
Смыслъ извѣстный: дивидендовъ
Нѣтъ покамѣстъ — ожидай!
И не медля шесть процентовъ
Намъ въ награду отчисляй!»
Кризисъ: дѣло не спорится,—
Денегъ нѣтъ, должны кругомъ,
Въ дверь правленія стучится
Съ исполнительнымъ листомъ
Приставъ: кассу запираетъ,
Мебель штемпелемъ клеймитъ.

Леонидъ не унываетъ
И цинически остритъ:
«Матъ, конечно, предпріятью,
А правленью — не бѣда!
Стулъ съ казенною печатью
Такъ же мягокъ, господа».

В. Зелинскій. Сборн. Критич. статей.

9

— 130 —

Въ такомъ язвительномъ родѣ поэтъ бичуетъ многихъ и многихъ, близко подходя къ дѣйствительности и указывая слабыя стороны современной жизни нашего общества. И видно, что душу поэта волнуютъ эти слабыя стороны, это ложное направленіе, давшее такой ходъ плутократіи, до самой глубины, вызывая по временамъ болѣзненные стоны:

Горе, Горе! хищникъ смѣлый
Ворвался въ толпу!
Гдѣ-же Руси неумѣлой
Выдержать борьбу?
Охъ, горька твоя судьбина,
Русская земля!
У мужицкаго алтына,
У дворянскаго рубля
Плутократъ какъ караульный
Станетъ на часахъ,
И пойдетъ грабежъ огульный
— Il — случится кррахъ!

* * *

*) На берегу Волги, близъ Костромы, жилъ-былъ пятидесятнѣй русскій мужикъ. Онъ имѣлъ паточный заводъ и постоянный дворъ, куда охотно заходилъ народъ. Своей оборотливостью и привѣтливостью хозяинъ съумѣлъ себя такъ поставить, что мужичкъ ему ни въ чемъ не отказывали: сядетъ ли барка на мель, другая ли бѣда приключится, — стонтъ Науму моргнуть — мигомъ помогътъ. Мало-по-малу, Наумъ нажился и во все время своей полувѣковой жизни ни разу не подумалъ о женщинѣ. Вдругъ разъ къ нему пріѣзжаютъ на ночлегъ молодой парень и молодая дѣвушка. Выдаютъ себя за брата и сестру, идущихъ на богомолье. Ночуютъ. Глубокой ночью захотѣлось Науму квасу, который остался въ той же комнатѣ, гдѣ заночевали молодые постояльцы. Онъ пошелъ на цыпочкахъ, засвѣтилъ на мгновенье спичку и сдѣлался невольнымъ свидѣテлемъ слѣдующей сценки: «Покуримъ, Ваня, — говорить молодчику дѣвица. И спичка чиркнула. — горитъ... Увидѣлъ онъ ихъ лица: Красиво Ванино лицо, красивѣе у Танп! Рука, согнутая въ кольцо, лежитъ на шеѣ Вани. Нагая полная рука! У Тани

*) «Одесский Вельтикъ» 1876 г., № 81. («Курьальные очерки» С. С.).

— 131 —

грудь открыта, какъ жаръ горитъ одна щека, косой другая скрыта. Еще онъ видѣлъ на лету, какъ встрѣтились ихъ очи. И вновь на юную чету спустился пологъ ночи». Эта картина подѣйствовала на Наума какъ-то особенно. Она перевернула всѣ его общественные и житейскія убѣжденія и правила. Онъ сдѣлался золъ, сидѣлъ одинъ угрюмо, бродилъ одиноко по цѣлымъ днямъ въ окрестностяхъ, не ѣлъ соленыхъ рыжиковъ и не пилъ чаю, забылъ настоять наливки и даже путался на счетахъ. Отчего же это: Видите ли,— передъ нимъ безсмѣнно горѣли двѣ пары «блаженныхъ глазъ...» «Я сладко пилъ, я сладко ѣлт, — онъ думаетъ уныло, — а кто мнѣ въ очи такъ смотрѣлъ?... И жизнь ему постыла».

Въ этомъ заключается «горе стараго Наума» и содержаніе новой поэмки Некрасова, занимающей десять страницъ въ мартовской книжкѣ «Отеч. Зап.» Поэмка эта ліпро-эпическая. Въ ней авторъ выступаетъ, такъ же какъ и Байронтъ, самолічно, со своими мыслями и чувствами. У него есть и общія, — соціальныя, такъ сказать, соображенія и картины и чисто личные куплеты, относящіеся къ его собственной особѣ. Вотъ, напримѣръ, картинка Волги около Костромы, во время мелководья: «Люблю я краткой той поры случайныя тревоги, и трудъ, и пѣсни и костры. Съ береговой дороги я вижу сотни рукъ и лицъ, мелькающихъ красиво; а паруса — что крылья птицъ — колеблятся лѣниво; а мѣсяцъ медленно плыветъ, а Волга чуть лепечетъ. Чу! Свистнулъ рѣзко пароходъ! Бѣжить и искры мечетъ. Ущелья темныхъ береговъ согласныі эхомъ полны... Не все же пѣснямъ бурлаковъ внимаютъ эти волны. Я слушалъ жадно иногда и тотъ напѣвъ унылый; но гулъ довольнаго труда мнѣ слаще слышать было. Увы! Я дожилъ до сѣдинъ, но измѣнился мало. Иныхъ временъ, иныхъ картинъ провижу я начало въ служайной жизни береговъ моей рѣки любимой: освобожденный отъ оковъ, народъ неутомимый созрѣетъ, густо заселитъ прибрежныя пустыни; наука воды углубитъ; по гладкой ихъ равнинѣ судагиганты побѣгутъ несчетною толпою... И будетъ вѣченъ добрый трудъ надъ вѣчною рѣкою!» Про себя же авторъ говорить: «Былъ краткій мигъ: заря зажгла роскошно край лазури, — и буря новая пришла на смѣну старой бури. И новымъ силамъ новый бой готовился. Усталый, поникъ я буйной головой, померкли идеалы, ушло и время... Мѣста нѣтъ желанному союзу. Умру — и мой исчезнетъ слѣдъ! Надежда вся на музу...»

9*

— 132 —

Вотъ и все новое произведеніе музы Некрасова. Я не стану разбирать его строго, но нельзя не сказать, что оно мелко, что въ немъ мало чувства, мало мысли, мало поэзіи... Что самое «горе» — которое онъ воспѣваетъ, является какъ-то непонятнымъ. Что это такое: раздраженная ли чувственность, надорванная ли струна идеализма, звучащая въ сердцѣ каждого человѣка, — или еще что нибудь. Во всякомъ случаѣ, — общечеловѣческаго тутъ ничего нѣтъ... Некрасовъ «народный» поэтъ. У него русскіе сюжеты, русская природа, русскія воззрѣнія... Отчего же онъ мелокъ? Мы видѣли, что его талантъ способенъ производить грандіозныя произведения, въ родѣ «Русскихъ женщинъ», «Медвѣжьей охоты», «Сна на Волгѣ»... Въ его нѣкоторыхъ лирическихъ произведеніяхъ бьетъ ключомъ поэзія, не смотря на ихъ краткость... Припомните, напримѣръ, это восьмистішіе, вылившееся прямо изъ души:

Душно!... Безъ счастья и воли
Ночь безконечно длинна!...
Буря бы гранула, что ли!...
Чаша съ краями полна!...
Грянь надъ пучиною моря,
Въ полѣ, въ лѣсу засвищи!...
Чашу вселенскаго горя
Всю расплещи!...

Или эту очаровательную «Пѣсню Любы»: «Отпусти меня, род-
ная! Отпусти не споря! Я не травка полевая. Я выросла у моря.
Не рыбачій парусъ малый, — корабли мнѣ снятся... Скучно!...
Въ этой жизни вялой дни такъ долго длится!...» и далѣе... «Если
выростетъ у моря, — не спастись цвѣточку: день настанетъ, буря
грянетъ, валъ сердитый встанетъ, — въ день одинъ песку нагонитъ
на прибрежный цвѣтикъ и навѣки похоронить... Отпусти мой свѣ-
тикъ!...» Въ обоихъ этихъ стихотвореніяхъ, отнюдь не въ ущербъ
«народности» поэта, выражается общечеловѣческое чувство: порывъ
широкой свободной натуры къ счастью, къ волѣ, къ простору...
Чувство это вполне доступно и понятно каждому и стóитъ поэти-
ческаго образа... Національность же тутъ является оттѣнкомъ. Такъ
бываетъ у всѣхъ крупныхъ поэтовъ. Вездѣ — поэзія космополитична.
Но какъ скоро г. Некрасовъ, оставляя поэтическую сферу обще-
человѣческихъ страстей и идей, играетъ только на стрункѣ «на-
родности» или лучше «простонародности» — онъ дѣлается миніатю-

— 133 —

ренъ до смѣшного. «Вѣстн. Европы», помѣстившій поэму Байрона, и «Отеч. Записки», помѣстившія поэму Некрасова, невольно доказали это на рѣзкомъ примѣрѣ. Я лично, читая «Лару» и «Горе стараго Наума», еще разъ вспомнилъ давно уже мною сознанную и не разъ высказанную мысль, что для поднятія уровня мысли и чувства въ нашей литературѣ намъ необходимо переводить, переводить и переводить крупнѣйшихъ представителей западнаго ума и таланта... На одной «народности» далеко не уйдешь...

Изъ этого однако же отнюдь не слѣдуетъ, чтобы наша народная
исторія или наши народные типы не представляли матеріала, год-
наго для поэтической обработки. Все дѣло въ умѣньи выбрать и
освѣтить. Все дѣло въ талантѣ поэта ¹).

C. C.

*

*

*) Въ послѣдней, только что вышедшей, мартовской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» мы успѣли прочесть, привлеченные именемъ автора, стихотвореніе г. Некрасова «Горе стараго Наума», почему-то названное волжскою былью. Пьеса, помѣченная еще 1874 годомъ, какъ годомъ ея написанія, совершенно окончена, продолженія ея не объщано, а между тѣмъ, она представляется какимъ-то отрывкомъ, несмотря на то, что занимаетъ около 10 страницъ. Никакой въ ней были нѣтъ, никакой фактической фабулы, да и горе стараго Наума, очень сантиментальное горе, очерчивается очень бѣгло — только въ послѣднихъ четырехъ строфахъ. — Вотъ содержание этой минимой были, разсказанной г. Некрасовымъ. Жилъ-былъ на Волгѣ мужикъ Наумъ, владѣлецъ паточнаго завода и хозяинъ постоялаго двора, торговалъ и хозяйничалъ удачно, и разбогатѣлъ. Авторъ велъ съ нимъ знакомство, пивалъ у него чай, водку и ѣдалъ янтарную стерлядку, «драгоцѣнный даръ Волги». На этихъ закускахъ, на которыхъ Наумъ, расходившись, отбивалъ иногда «смоленую головку», послѣ рябиновки и вишневки, велись заду-

1) Воззрѣнія г. С. С., выраженные въ предыдущихъ строкахъ относительно космополитизма въ поэзіи и литературѣ, равно какъ и относящіяся къ этому предмету строки въ другихъ частяхъ фельетона, не вполнѣ совпадаютъ съ воззрѣніями редакціи «Од. В.,» почему она и оставляетъ эти взгляды на ответственность автора.

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1876 г., № 86 (Литературная лѣтопись, В. М.).

— 134 —

шевныя бесѣды, и Наумъ любилъ хвастаться своими житейскими
успѣхами. Науму было слишкомъ пятьдесятъ, а не было у него ни
дѣтей, ни женки...

Наумъ былъ сердцемъ суховатъ,
Любилъ одни деньжонки,
Онъ говорилъ: «жениться—взять
Обуза! а «сударки»
Еще тошнѣй: и время трать
И деньги на подарки».

Здѣсь авторъ вдается въ отступленіе, касающееся его личности. Мы читаемъ, что онъ не опровергалъ мнѣній Наума о женитьбѣ, но самъ думалъ объ этомъ иначе. Онъ, авторъ, тоже не хотѣлъ жениться, да по инымъ причинамъ. Эти причины онъ передаетъ въ слѣдующихъ, едва-ли не лучшихъ во всей пьесѣ, стихахъ:

«Надъ одинокой головой
Не такъ п тучи грозны;
Пускай лѣнтяи и рабы
Идутъ путемъ обычнымъ,
Я долженъ быть своей судьбы
Царемъ единоличнымъ!»

Таковы были гордыя думы автора. Онъ былъ бы радъ оставить
міру «племя», но жить ему пришлось въ тяжелыя времена — было
не до того. Не надолго лазурь было прояснѣла, но вскорѣ опять
пришлось готовиться къ бою. Усталый, онъ поникъ буйною головою,
погибли идеалы, ушло и время. Погибли идеалы, но, спрашивается:
какіе? Если гражданскіе, то женитьба могла состояться, и даже
тѣмъ паче, если идеалы сердечные, рисующіе намъ мечтающій об-
разъ «лучшей» женщины, съ которой мы желали бы сочетать
свою участие, то... такъ бы и надо было сказать, хотя и этимъ
было бы сказано нѣчто, требующее дальнѣйшаго объясненія...

Наумъ не зналъ ни гражданскихъ, ни другихъ идеаловъ, и
просто не женился по «сухости сердца», увлекаясь барышами; но
разъ къ нему на постоянный дворъ зашли почевать парень и мо-
лодая красивая дѣвка, любовница парни. Наумъ случайно под-
смотрѣлъ ночью, при свѣтѣ чиркнувшей спички (дѣвица вздумала
покурить), какъ красавица съ открытою грудью и распущенною
косою, смотрѣла въ очи своему возлюбленному, и съ тѣхъ поръ
Наумъ совсемъ измѣнился: забылъ бѣсть соленые рыжики, пить чай,

— 136 —

Къ пустынной этой хатѣ
Тропа знакома бурлакамъ:
Выходить много «чарки» и пр.

И работая своимъ житейскимъ умомъ, Наумъ прожилъ семь-
сять лѣтъ, радуясь, какъ говорится, и веселясь:

— Ну, какъ дѣлишки? «Въ барышѣ»,
Съ улыбкой отвѣчаетъ,
Разговорившись по душѣ,
 Подробно исчисляетъ,
Что дало въ годъ ему вино
И сколько отъ завода
«Накопчено, насолено,
Чай хватитъ на три года!
Все лѣто занято трудомъ,
Хлопотъ по самый воротъ.
Придетъ зима — лежу суркомъ,
Не то повѣду въ городъ:
Начальство — други — кумовья,
Стрясись бѣда — поправятъ,
Работы много — свистну я:
Сосѣди не оставатъ;
Округа вся въ горсти моей,
Казна надежнѣй цѣпи:
Ужъ нѣтъ помѣщичьхъ крѣпей,
Мон остались крѣпі.»

И погруженный въ эту наживу, Наумъ оставался сухъ сердцемъ:

Онъ говорилъ: «жениться — взять
Обузу! а «сударки»
Еще тошнѣй и время трать
И деньги на подарки.

Но-тутъ то поэтъ и рѣшается заглянуть въ глубину души че-
ловѣка, чтобы показать, какъ для человѣка неестественна жизнь
безъ сердца. Разъ къ Науму пришли ночевать молодчикъ и дѣвица.
Наумъ принялъ ихъ и уложилъ спать, на диванѣ. И самъ дегъ
въ своей каморкѣ спать, но вотъ проснулся ночью и захотѣлось
ему кваску напиться, а

Квасокъ-то въ горницѣ стоитъ,
Гдѣ парочка осталась.

Наумъ порѣшилъ пробраться за кваскомъ тихонько:

Но только дверь пріотворилъ,
Услышалъ тихій шопотъ... (и т. д.

— 137 —

кончая стихомъ):

«А кто мнѣ въ очи такъ смотрѣлъ?...»
И все ему постыло...

Такимъ образомъ мы можемъ сказать, что въ стихотвореніи г. Некрасова читаемъ цѣлую повѣсть, полную психологическаго анализа и значенія. Въ этомъ небольшомъ разсказѣ о Наумѣ, поэтъ успѣваетъ затронуть одинъ изъ тѣхъ вопросовъ, которыми болѣетъ наше время: онъ хочетъ сказать, что какъ бы ни была сильна страсть къ матеріальнымъ интересамъ, человѣку не сродно жить только ими одними и при первомъ случаѣ потребность сердца даетъ знать о себѣ и жестоко отомстить тому, кто пренебрегалъ и пренебрегаетъ ею. Таковъ смыслъ «Горя Наума», выраженный, по нашему мнѣнію, поэтомъ очень удачно и живо.

* * *

*) Хорошее стихотвореніе — очень большая рѣдкость въ нашихъ журналахъ за послѣдніе годы, а потому намъ почти и не приходится указывать читателямъ на современныхъ русскихъ поэтовъ. Стиховъ пишется и печатается много, но въ стихахъ этихъ можно найти все, что угодно, кромѣ поэзіи. Цѣлое десятилѣтіе не могло создать и выдвинуть ни одногоъ талантливаго поэта. Умеръ Тютчевъ, умеръ гр. Алексей Толстой, и наличныя силы нашей поэзіи теперь находятся въ рукахъ только троихъ ея представителей — Майкова, Полонскаго и Некрасова. Самымъ плодовитымъ изъ нихъ является Некрасовъ: въ «Отечественныхъ Запискахъ» постоянно встрѣчаются болѣе или менѣе пространныя его произведенія.

Но каковы эти произведенія, достойны ли они его репутаціи, сказывается ли въ нихъ присутствіе того таланта, который далъ поэту почтенное мѣсто въ нашей литературѣ? На эти вопросы самый снисходительный критикъ долженъ отвѣтить отрицательно. Если писатель — прозаикъ, перейдя за извѣстную черту жизни, весьма часто теряетъ силу и свѣжесть своего дара, начинаетъ блѣднѣть и повторяться, то съ поэтомъ это случается еще чаще, хотя и встрѣчаются, разумѣется, блестящія исключенія. Но Н. А. Не-

*) «Русскій міръ» 1876 г., № 95. («Современная Литература. Новое стихотвореніе Н. А. Некрасова». Вс. Статья С—ва).

— 139 —

Далѣе авторъ переходитъ къ картинѣ Волги, которую описываютъ такимъ образомъ:

Я вижу сотни рукъ и лицъ,
Мелькающихъ красиво,
А паруса, что крылья птицъ,
Колеблются лѣниво...

Но эта картина заслоняется представленіями будущаго времени, когда «наука воды углубить», а затѣмъ является воспоминаніе о годахъ, когда

Громъ непрестанно грохоталъ
И вихорь былъ ужасень,
И человѣкъ подъ нимъ стоялъ
Испуганъ и безгласень.
Былъ краткій мигъ: заря зажгла
Роскошно край лазури,
И буря новая пришла
На смѣну старой бурѣ.
И новымъ силамъ новый бой
Готовился... Усталый,
Поникъ я буйной головой,
Погибли идеалы...

Г. Некрасовъ давно уже злоупотребляетъ этими пустынными воспоминаніями и намеками, и до сихъ поръ не видить, что то время, когда были въ модѣ подобныя туманости, произносимыя горькимъ тономъ съ упоминаніемъ о своей особѣ и «буйной головѣ», прошло безвозвратно. Теперь все это производить впечатлѣніе надобѣвшаго и безпричиннаго нытія по поводу старыхъ обѣдствій, разсмотряемыхъ въ сильно увеличивающее стекло. Но можно было бы помириться даже и съ туманностью, если бы она была облечена въ дѣйствительно поэтическую форму — новѣйшіе же стихи г. Некрасова, какъ видно изъ приведенныхъ выписокъ совершенно лишены всякой поэтичности. Мы тщетно ищемъ хотя сколько ни будь удачныхъ строкъ и постоянно встрѣчаемъ:

Закуску, водку, самоваръ
Вносили по порядку,
И Волги драгоцѣнный даръ
Янтарную стерлядку.
Наумъ усердно предлагалъ
Рябиновку, вишневку,
А, расходившись, обивалъ
«Смоленую головку»...

["— 141 —", "«Я сладко пилъ, я сладко ълъ»,\nОнъ думаетъ уныло:\n«А кто мнѣ въ очи такъ смотрѣлъ?»...\nИ все ему постыло...", "Этимъ заканчивается «волжская быль». Мы остановились на ней и рѣшились сдѣлать эти печальныея выписки для того, чтобы впредь уже не касаться ничего выходящаго изъ-подъ пера г. Некрасова и имѣть на это полное право. Съ мыслью, что талантливый поэтъ потерялъ даръ вдохновенія и уже не можетъ писать больше, еще можно помириться: онъ сдѣлалъ свое дѣло, сказалъ свое слово... Но если поэтъ этотъ заставляетъ насъ слушать диссонансы, извlekаемые имъ изъ совершенно разорванныхъ струнъ — это явленіе весьма печальное.", "Вс. С — бъ.", "* * *", "*) Едва ли кто-нибудь изъ русскихъ поэтовъ, за исключеніемъ Пушкина и Лермонтова, пользуется такою громадной популярностью, какъ Некрасовъ. Его произведенія извѣстны всей читающей Россіи, они у всѣхъ въ рукахъ, ихъ заучиваетъ наизусть каждый образованный человѣкъ, каждый школьникъ... Некрасовъ давно пріобрѣлъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 142 —

п'ній д'йствительную, реальную жизнь во вс'хъ ея проявленіяхъ
и оттѣнкахъ. Его лира явилась не «томно настроенной», а караю-
щей мракъ и невѣжство.

Николай Алекс'евичъ Некрасовъ родился 15 октября 1822 г.,
въ Ярославлѣ, въ небольшой дворянской семь'ѣ. Его отецъ прини-
малъ непосредственное и дѣятельное участіе въ отечественной войнѣ
1812-1814 гг., состоя въ качествѣ адъютанта при графѣ П. Х.
Витгенштейнѣ, командовавшемъ 1 корпусомъ и спасавшемъ Петербургъ
и Псковъ отъ нашествія непріятеля; двое же дядей поэта пали
въ сраженіи подъ Бородинымъ. До семилѣтняго возраста мальчикъ
пользовался полной и, можно сказать, неограниченной свободой,
имъ занимались мало; когда же ему минуло шесть лѣтъ, то, благо-
даря настоящію и хлопотамъ матери, его начали учить грамотѣ и
затѣмъ серьезно готовить для поступленія въ учебное заведеніе.
На тринадцатомъ году его отдали въ ярославскую гимназію, куда
онъ, хорошо подготовленный, поступилъ прямо въ четвертый классъ.
Но здѣсь Некрасовъ пробылъ всего два года; несмотря на то, что
онъ учился хорошо, оказывалъ большія способности и дѣлалъ ви-
димые успѣхи, отецъ взялъ его изъ гимназіи, предназначая своему
сыну военное поприще. Съ этою цѣлью онъ отправилъ шестнадцати-
лѣтняго юношу въ Петербургъ, для того чтобы тотъ поступилъ
въ Дворянскій Полкъ, и снабдилъ сына рекомендательнымъ письмомъ
къ генералу Полозову,— тогдашнему начальнику петербургскаго
округа корпуса жандармовъ.

Но въ головѣ молодого человѣка созрѣлъ совсѣмъ другой планъ.
Явившись къ Полозову съ названнымъ письмомъ, онъ откровенно
объяснилъ ему, что рѣшительно не чувствуетъ ни охоты, ни при-
званія сдѣлаться военнымъ, поэтому и не хочетъ поступать въ Дво-
рянскій Полкъ, а желаетъ избрать себѣ совершенно другую карьеру
и, въ силу этого намѣревается готовиться въ университетъ. Желаніе
это онъ мотивировалъ, между прочимъ, своей сильной склонностью
къ литературнымъ занятіямъ, которые плохо должны вязаться
съ военной службой. Такая прямота и твердая рѣшимость въ юношѣ
очень понравились генералу Полозову и онъ одобилъ образъ
дѣйствій молодого человѣка, пожелавъ ему успѣха и возможно
скорѣйшаго исполненія задуманнаго имъ плана. Съ особеннымъ рвен-
ніемъ и усердіемъ засѣлъ Николай Алекс'евичъ за учебники и
началъ готовиться ко вступительному экзамену, желая непремѣнно

— 143 —

черезъ годъ сдѣлаться студентомъ университета. Однако на первыхъ
же порахъ явились различныя препятствія, которые стали мѣшать
осуществленію задуманнаго дѣла. Неисполненіе отцовской воли и
возникшія, вслѣдствіе этого, семейныя непріятности, весьма худо
отразились на дѣлахъ Никол. Алекс.; плохо или, говоря вѣриѣе,
вовсе необезпеченный въ матеріальномъ отношеніи, онъ испытывалъ
нужду и долженъ былъ много трудиться для добыванія себѣ куска
насущнаго хлѣба. Пылкій и стойкій, съ жаждою знанія и често-
любивыми мечтами въ душѣ, онъ самъ хотѣлъ пробить себѣ до-
рогу, неутомимо преслѣдуя свою завѣтную цѣль; а между тѣмъ,
эта цѣль повидимому отдалялась; для поступленія въ университетъ
нужно было готовиться, между прочимъ, и изъ такихъ предметовъ,
какъ математика и латинскій языкъ, проходить которые безъ по-
мощи преподавателя, весьма трудно, почти немыслимо; но какъ
добыть учителя, когда на это средствъ нѣтъ? Юноша, однако, не
унывалъ, — неудачи и препятствія только сильнѣе раздражали его
самолюбіе, заставляя его дѣйствовать еще упрямѣе и настойчивѣе,
и укрѣпляя въ немъ силу воли и характера. Вскорѣ Некрасовъ
нашелъ себѣ очень дешеваго учителя для занятій изъ математики
и физики; латынь же преподавалъ ему хорошій знакомый, студентъ
медико-хирургической академіи; но занятія послѣднимъ предметомъ
шли довольно плохо, несмотря на всѣ старанія и усилия дарового
наставника. Такимъ образомъ, латынь являлась тормазомъ всего
дѣла; скоро однако случай помогъ энергичному юнатѣ побѣдить и
это затрудненіе.

Въ одномъ изъ скромныхъ трактирчиковъ Выборгской стороны,
куда онъ ходилъ объдать и гдѣ иногда любилъ просиживать по
вечерамъ, такъ какъ здѣсь представлялось широкое поле для его
наблюдательности, Некрасовъ встрѣтился съ профессоромъ Духовной
Академіи — Успенскимъ; изъ откровенной бесѣды съ молодымъ чело-
вѣкомъ профессоръ узналъ подробно о незавидномъ положеніи по-
слѣдняго, о его благихъ намѣреніяхъ, шламенномъ желаніи поступить
въ университетъ и о тѣхъ затрудненіяхъ, которые онъ встрѣчалъ
при этомъ. Успенскій, самъ прошедшій тяжелую школу жизни, хо-
рошо понялъ своего собесѣдника, которому и не замедлилъ пред-
ложить безвозмездно свои услуги, относительно занятій латинскимъ
языкомъ, мало того, онъ пригласилъ Николая Алексѣевича посе-
литься на nextорое время въ его квартирѣ. Некрасовъ съ ра-

— 144 —

достью принялъ такое радушное предложеніе и подъ руководствомъ
опытнаго наставника, хорошо знавшаго теорію языка и основательно
изучившаго латинскихъ классиковъ, въ теченіи шести-семи мѣсяцевъ
успѣлъ вполне удовлетворительно приготовиться къ университетскому
экзамену. Въ августѣ 1840 года должна была рѣшиться судьба
молодого человѣка; по всѣмъ предметамъ, въ томъ числѣ и по ла-
тинскому языку, изъ котораго экзаменовалъ его профессоръ Фрей-
тагъ, отличавшійся чрезмѣрной строгостью, Николай Алексѣевичъ
получилъ удовлетворительные баллы, но, увы, физика и математика
сошли неблагополучно — и Некрасовъ не попалъ въ число студен-
товъ университета, а принужденъ былъ поступить туда лишь на
правахъ вольнослушателя.

Университетскія лекціи онъ усердно слушалъ въ теченіе 1840—
1842 гг., и въ это же время выступилъ и на литературное по-
прище, помѣщая стихотворенія и прозаическія статейки въ нѣко-
торыхъ журналахъ и газетахъ. Некрасовъ началъ писать рано;
еще въ гимназіи сочиненія его, писанныя имъ на заданныя темы,
невольно обращали на себя вниманіе и преподавателей, и товари-
щей; тогда же, втихомолку, онъ пробовалъ свои силы, въ сочине-
ніи стиховъ, при чемъ первые опыты были настолько удачны, что
когда онъ пріѣхалъ въ 1838 г. въ Петербургъ, и когда ему
едва минуло пятнадцать лѣтъ, онъ, безъ труда, напечаталъ свое
первое стихотвореніе, которое называлось «Мысль» въ «Сынѣ Оте-
чества» Н. А. Полевого; затѣмъ, въ слѣдующемъ (1839) году,
въ 7-й книжкѣ «Библіотеки для Чтенія» появилось его второе
произведеніе «Жизнь». Объ пьески были замѣчены и имѣли нѣ-
который успѣхъ, вслѣдствіе чего юноша рѣшился окончательно по-
святить себя литературѣ. Съ 1840 года онъ сталъ ревностно со-
трудничать въ «Пантеонѣ русскаго и всѣхъ европейскихъ театровъ»,—
журналѣ, издававшемся книгопродавцемъ. Васілиемъ Поляковымъ,
подъ редакціей Өедора Кони. Здѣсь Некрасовъ печаталъ очень
много: коротенькія рецензіи, статейки для смѣси, біографіи арти-
стовъ, стихотворенія («Мелодія», «Слеза разлуки», «Офелія»,
«Скорбь и слезы» и др.) — иногда очень недурные, шуточные
кунлеты подъ псевдонимомъ: Ив. Ив. Грибовникова и Өеоклиста
Боба, а также небольшие разсказы и повѣсти, частію подъ соб-
ственнымъ именемъ, частію подъ псевдонимомъ Н. А. Перепельскаго,
таковы, напр.: «Макаръ Осиповичъ Случайный», «Безъ вѣсти про-

— 145 —

павшій піита», «Пѣвица» і пр. Въ этомъ же году имъ изданы
отдѣльно: «Баба-Яга. Русская народная сказка въ восьми гла-
вахъ» і первый сборникъ его стихотвореній, подъ названіемъ:
«Мечты и звуки. Стихотворенія Н. Н.». Объ этой книжкѣ, въ ко-
торой хотя и было много незрѣлыхъ, дѣтскихъ мыслей, но уже
чувствовались задатки самобытнаго таланта, извѣстный нашъ поэтъ
В. А. Жуковскій отнесся съ большою похвалой, равно какъ и Н. А.
Полевой, который, со времени помѣщенія въ своемъ журналѣ пер-
выхъ опытовъ шестнадцатилѣтняго поэта, принялъ въ немъ самое
живѣйшее, горячее участіе. Только Бѣлинскій отозвался очень не-
сочувственно и необлагосклонно по поводу названной книжки, напи-
савъ, между прочимъ, слѣдующее: «Прочесть цѣлую книгу стиховъ,
встрѣчать въ нихъ все знакомыя и истертыя чувствованьица, общія
мѣста, гладкіе стишки — много-много — если наткнуться иногда на
стихъ, вышедшій изъ души, въ кучѣ риөмованныхъ строчекъ —
воля ваша, это чтеніе, или, лучше сказать, работа для рецензен-
товъ, а не для публики, для которой довольно прочесть о нихъ
въ журналахъ извѣстіе въ родѣ: «выѣхалъ въ Ростовъ» Посред-
ственность въ стихахъ нестерпима. Вотъ мысли, на которыея навели
насъ Мечты и звуки» г. Н. Н.».

Тѣмъ не менѣе, послѣ такого, довольно строгаго отзыва, нашъ
критикъ не только познакомился съ авторомъ разобранной имъ
книжки, но даже очень коротко сблизился съ нимъ. Это сближеніе
не прерывалось до самой кончины Бѣлинскаго. Это знакомство
съ нашимъ первымъ критикомъ явилось въ то время какъ нельзя
болѣе кстати и было большимъ счастіемъ для Некрасова, молодое,
неокрѣпшее дарованіе котораго нуждалось тогда въ поддержкѣ и
хорошемъ вліяніи. А кто же могъ лучше и благотворить вліять на
начинающаго писателя, какъ не Бѣлинскій.

Въ 1841 году Некрасовъ продолжалъ дѣятельно сотрудничать
въ «Пантеонѣ», съ издателемъ которого онъ даже сдѣлалъ контр-
актъ,— обязавшись за 1000 руб. ассигн. въ годъ поставлять въ жур-
налъ Полякова значительное число стихотвореній, дѣлать переводы
и писать разсказы, повѣсти, театральныя рецензіи и т. п. Много
и неутиммо работалъ въ это время молодой поэтъ; помимо участія
въ названномъ издании, онъ, какъ большой любитель театра, пи-
салъ водевили и фарсы,— подъ тѣмъ же псевдонимомъ Перепель-
скаго,— изъ которыхъ многіе были весьма удачны, таковы, напри-

1. Зелинскій. Сборн. Критич. статей.

10

— 146 —

мѣрь: «Шила въ мѣшкѣ не уташь», «Вотъ что значитъ влюбиться въ актрису», «Өоклистъ Онуфричъ Бобъ», «Актеръ» и передѣ-ланная съ французскаго мелодрама «Материнское благословеніе», — послѣднія двѣ пьесы и до сихъ поръ еще держатся въ репертуарѣ, особенно на провинціальныхъ сценахъ. Съ этого же года Николай Алексѣевичъ сталъ участвовать и въ «Отеч. Записк.» Краевскаго, гдѣ помѣщалъ рецензіи новыхъ книгъ, обратившія на себя вниманія Бѣлинскаго, и небольшія повѣсти: «Опытная женщина» (1841 г., № 10), «Необыкновенный завтракъ» (1843 г.) и друг. Но все, что Некрасовъ печаталъ въ теченіе 1841—1845 гг. не выходило изъ уровня посредственности, хотя и носило на себѣ печать нѣкотораго дарованія. Впрочемъ, сказать правду, многое писалъ онъ слишкомъ на скорую руку и чисто изъ-за денегъ, тѣмъ болѣе, что литература была единственнымъ средствомъ его къ существованію. Первыя стихотворенія, въ которыхъ поэтъ становится на реальную почву и заявляетъ о своемъ несомнѣнномъ талантѣ, начали появляться съ 4-й книжки «Отеч. Зап.» 1845 г., гдѣ продолжали печататься вплоть до 1847 года, т.-е. до изданія «Современника». Всѣ эти стихотворенія: «Старушка», «Современная ода», «Когда изъ мрака заблужденья», «Огородникъ», «Забытая деревня» и друг. не имѣютъ уже ничего общаго съ первыми произведеніями Николая Алексѣевича ни по выбору сюжетовъ, ни по манерѣ, ни въ отношеніи технической обработки стиха. Съ этой поры имя Некрасова становится все болѣе и болѣе извѣственнымъ и въ публикѣ, и въ литературномъ мірѣ, гдѣ Николай Алексѣевичъ пріобрѣтаетъ много знакомствъ и прочныхъ связей, посвящая многочисленные литературные кружки того времени и зачастую дѣлаясь ихъ необходимымъ членомъ и душою нѣкоторыхъ изъ нихъ.

* * *

*) Въ то же время и матеріальное благосостояніе Некрасова сравнительно улучшается на столько, что онъ имѣетъ возможность, попимо удовлетворенія своихъ нуждъ и потребностей, откладывать копейку и на черный день; отъ природы обладая смѣтливымъ, практическимъ умомъ, онъ умѣлъ весьма удачно устраивать дѣла

*) «Живописное (Обозрѣніе» 1876 г., № 11.

— 147 —

свои и рѣдко терялся, при неудачахъ и невз годахъ, твердо вѣря
въ свою счастливую звѣзду, въ свое «savoir vivre». Эту практич-
ность въ немъ подмѣтилъ и прозорливый Бѣлинскій и однажды
пророчески выразился, что «Некрасовъ пойдетъ далеко...» И дѣй-
ствительно, уже и въ то время, Никол. Алекс. обнаруживалъ всѣ
способности, всѣ задатки булущаго недюжиннаго журналиста. Между
прочимъ, онъ занимался изданіемъ различныхъ альманаховъ и сбор-
никовъ, бывшихъ, въ тѣ времена, въ большой модѣ, которые, —
по словамъ покойнаго Панаева, — приносили Некрасову порядочную
выгоду, такъ какъ всегда были, болѣе или менѣе, удачно соста-
влены и быстро расходились въ публикѣ. Въ нихъ Никол. Алекс.,
главнымъ образомъ помѣщалъ свои собственные произведения, но у
него были и другіе вкладчики, преимущественно изъ молодыхъ,
талантливыхъ литераторовъ; съ 1843 по 1846 г. включительно,
имъ изданы сборники: «Статейки въ стихахъ безъ картинокъ»
(Спб. 1843 г., 2 части), «Физіологія Петербурга» (Спб. 1845 г.,
2 части), «Первое апрѣля, комическій альманахъ» (Спб. 1846 г.) —
похваленный Бѣлинскимъ, и наконецъ «Петербургскій сборникъ
(Спб. 1846 г.), въ которомъ помѣщены произведенія лучшихъ ли-
тераторовъ того времени, какъ старыхъ: Кн. В. О. Одоевскаго,
гр. В. А. Соллогуба, А. В. Никитенки, такъ и молодыхъ: Тургенева,
Өедора Достоевскаго, Панаева, Аполлона Майкова, А. Кронеберга
и другихъ. Самому Некрасову во всѣхъ упомянутыхъ сборникахъ
принадлежать слѣдующія произведения: «Говорунъ», «Новости»,
«Стишки, стишки», «Новый годъ», «Чиновникъ» («Физіол. Пе-
терб.», ч. 2-я), «Въ дорогѣ» («Петербург. сборн.») и разсказъ
въ прозвѣ «Петербургскіе углы» («Физіол. Петерб.», ч. 1-я)». «Пе-
тербургскій сборникъ», имѣвшій такой большой успѣхъ, являлся
какъ бы провозвѣстникомъ «Современника», который и началъ из-
даваться Панаевымъ и Некрасовымъ, въ слѣдующемъ 1847 году.

Некрасовъ много и неутимо работалъ для своего журнала,
особенно въ первые годы его существованія, помѣщая въ немъ,
кромѣ стиховъ, свои повѣсти, романы, рецензіи, статьи для смѣси
и разныя мелкія замѣтки, придававшія журналу интересъ и разно-
образіе. Въ 1847 г. онъ напечаталъ только пять пьесъ: «Тройка»,
«Если мучимый страстью мятежной», «Нравственный человекъ»,
«Бду-ли ночью по улицѣ темной» и большое стих. «Псовая охо-
та». Произведения эти произвели сильное впечатлѣніе и увеличили

10*

— 148 —

массу поклонниковъ Некрасовскаго таланта; читателя невольно по-
ражала замѣчательная сила и задушевность стиха, удивительная
рельефность картинъ въ его поэзии, посвященной самымъ обыден-
нымъ предметамъ. Но въ это время, по почину «Отеч. Зап.», почти
всѣ журналы подняли гоненіе на стихи,— и это было причиною,
что въ теченіе слѣдующихъ двухъ лѣтъ (1848—1849) Некра-
совъ не печаталъ въ «Соврем.» ни чужихъ, ни своихъ стиховъ,
а ограничился, помимо редакціонныхъ работъ, помѣщеніемъ длин-
наго, растянутаго до-нельзя, романа въ восьми частяхъ, называв-
шагося «Три страны свѣта» и написаннаго имъ въ сотрудничествѣ
съ Н. Н. Станцкимъ (А. Я. Панаевой). Да и въ послѣдующіе
1850—1853 гг. Никол. Алекс. также помѣстилъ весьма немного
стихотвореній,— всего на всего семь пьесъ: «Буря», «Ты всегда
хороша несравненно» («Совр.» № 9, 1850 г.), «Мы съ тобою
капризные люди», «Пускай мечтатели осмѣяны давно» (1851 г.
№№ 2 и 12), «Влаженъ незлобивый поэтъ» (№ 4, 1852 г.),
«Старики» и «Ахъ были счастливые годы» (изъ Гейне) «№№ 1
и 2, 1853 г.). За исключеніемъ превосходнаго стихотворенія «Бла-
женъ незлобливый поэтъ», всѣ остальные пьесы не представляли
ничего замѣчательнаго и мало напоминали Некрасовскую «музу
мести и печали», отличались эротическимъ содержаніемъ, такъ что
самъ авторъ помѣстилъ многія изъ нихъ безъ подписи имени.
Кромѣ стиховъ, онъ напечаталъ за это время въ «Совр.» крити-
ческую статью: «Русскіе второстепенные поэты. О. И. Тютчевъ»,
(февр., 1850 г.), еще одинъ длиннѣйшій романъ въ пятнадцати
частяхъ съ энилогомъ (также при сотрудничествѣ г-жи Панаевой)
«Мертвое озеро» (1851 г. №№ 1—12) и «Новоизобрѣтенная при-
виллегированная краска Дерлинга и Комп. Неправдоподобный раз-
сказъ» (апрѣль, 1850 г.).

Зато, послѣ продолжительнаго молчанія Некрасова,— съ 1854
года началъ появляться цѣлый рядъ лучшихъ его стихотвореній,
прославившихъ имя поэта и упрочившихъ навсегда его громкую
извѣстность. Съ невыразимымъ наслажденіемъ перечитывала публика
такія безукоризненно-прекрасныя вещи его, какъ: «Въ деревнѣ»,
«Муза», «Великихъ зрѣлищъ, міровыхъ судебъ» (1854 г.), «Не-
сжатая полоса», «Памяти пріятеля», «Маша», «Извощикъ», «Рус-
скому писателю», «Власть», «Я сегодня такъ грустно настроенъ»,
«Въ больницѣ», «Свадьба» (на мотивъ изъ Крабба), «Восноми-

— 149 —

наніе», «Я не люблю ироніи твоей» (1855 г.), глубоко-поэтическая поэма «Саша», «Внимая ужасамъ войны», «Замолкни муза мести и печали», «Княгиня», «Филантропъ», «Секретъ», «Застѣнчивость», «Прощай, завидую тебя», «Я посвѣтилъ твое кладбище», «Самодовольныхъ болтуновъ» (1856 г.) и проч. и проч. Кому не извѣстны всё эти чудныя, полныя обаянія пьесы, — и есть ли въ Россіи хотя одинъ мало-мальски образованный человекъ, который бы могъ отнестись холодно, безъ сочувствія, безъ невольнаго восторга къ такой глубокой, осмысленной поэзіи, къ задушевнымъ строфамъ, которые, — по выраженію самого поэта, « волнуютъ мягкія сердца, какъ внезапно хлынувшія слезы съ огорченаго лица»... Независимо отъ названныхъ пьесъ, Никол. Алексѣев. печаталъ въ этотъ промежутокъ времени въ юмористическомъ отдѣлѣ «Современника» — «Ералашъ» свои остроумныя, шуточныя стихотворенія, какъ напр., «Признанія труженика» (1854 г. Ноябрь), безъ подписи имени, и помѣстилъ разсказъ: «Тонкій человекъ, его приключенія и наблюденія» (1855 г. Янв.); послѣ этого разсказа Некрасовъ уже болѣе ничего не печаталъ въ прозѣ, и всецѣло отдался поэзіи.

Въ 1856 году, впервые, вышла книжка его стихотвореній. — Публика съ интересомъ слѣдила за литературой, которая хотѣла идти съ ней рука объ руку. Въ тѣ дни, литературныя дрязги не вліяли на оцѣнку произведеній того или другого писателя, а потому критика наша, выражая общее настроеніе, отозвалась о названной книжкѣ, съ рѣдкимъ единодушіемъ и горячо привѣтствовала пышно разцвѣтшій, симпатичный талантъ поэта, восхищаясь его чарующимъ, мастерскимъ стихомъ, звучащимъ неподдѣльнымъ чувствомъ, энергіей и силой. Книжка стихотвореній Некрасова разошлась неимовѣрно быстро и спустя годъ по выходѣ ея, продавалась вмѣсто объявленной цѣны (1 p. 50 к.) отъ 5 p. до 15 руб.

Некрасовъ работалъ исключительно для своего журнала, но въ 1856 г., по просьбѣ А. В. Дружинина, — редактировавшаго тогда «Библ. для чтен.», — съ которымъ онъ былъ весьма друженъ, онъ помѣстилъ въ октябрской книжкѣ упомянутаго изданія три стихотворенія: «Прекрасная партія», «Прости» и «Школьникъ», — занявшій потомъ мѣсто во всѣхъ хрестоматіяхъ. Въ томъ же году книгопродавцемъ А. И. Давыдовымъ началъ издаваться періодическій сборникъ «Для легкаго чтенія» (прекратившійся въ 1858 г. на 9 томѣ), — и Некрасовъ взялъ на себя его составленіе.

— 150 —

Въ 1857—1859 гг. Никол. Алексейев. написалъ, сравнительно, мало и притомъ венчи не особенно капитальныя, за исключениемъ пьесы: «О погодѣ» (Вступленіе къ Сатирамъ) и всѣмъ и каждому извѣстной «Пѣсни Еремушкѣ». Къ этому времени относится его знакомство съ другимъ талантливымъ критикомъ нашимъ — Н. А. Добролюбовымъ, съ которымъ Некрасовъ находился всегда въ самыхъ близкихъ, дружественныхъ отношеніяхъ.

Въ 1861 году вышло второе издание стихотвореній Некрасова; нечего и говорить, что оно было принято публикой такъ же благосклонно и съ тѣмъ же полнымъ сочувствіемъ, какъ и первое; по отзывы критики на этотъ разъ не представляли прежняго единодушія, — она раздѣлилась на два противоположныхъ лагеря, — на горячихъ хвалителей и на порицателей музы Некрасова.

Николай Алексейевичъ нѣсколько разъ совершалъ поѣздки за границу, былъ во Франціи, Швейцаріи и Италіи; здѣсь написалъ онъ многія изъ своихъ лучшихъ пьесъ.

Съ возобновленіемъ «Отеч. Зап.» въ 1868 г. публика снова встрѣтила его имя на страницахъ этого издания, куда онъ перенесъ свою литературную дѣятельность, выразившуюся цѣлымъ рядомъ поэмъ, очерковъ, сатиръ и мелкихъ стихотвореній. Есть между этими стихотвореніями вещи довольно слабыя, въ отношеніи технической отдѣлки, но въ общемъ всѣ они отличаются глубиной, серьезностью мысли, задушевностью и яркостью красокъ, словомъ всѣмъ тѣмъ, что составляетъ неизмѣнную принадлежность Некрасовской поэзіи. Особенно поражаетъ своей грандіозностью, теплотой и изяществомъ стиха его поэма: «Русскія женщины». которая служить яснымъ доказательствомъ того, что талантъ нашего симпатичнаго поэта не только не изсякъ, не измельчалъ, но достигъ своего полнаго развитія и много еще объщаетъ въ будущемъ, тѣмъ болѣе что въ настоящее время Некрасову всего лишь 53 года. Въ салмое послѣднее время Никол. Алекс. участвовалъ трудами свопми въ обоихъ литературныхъ сборникахъ: «Складчина» (1874 г.) и «Братская помощь» (1876 г.), изданныхъ съ благотворительной цѣлью, помѣстивъ три «элегіи»: 1) «Ахъ! что изгнанье, заточенье?» 2) «Бьется сердце безпокойное», 3) «Разбиты всѣ причинąнности...» — въ первомъ сборнике и «Страшный годъ» — отрывокъ изъ поэмы, — во второмъ. Эти стихотворенія, лирическаго характера, показываютъ намъ, что даровитый поэтъ можетъ безу-

— 151 —

коризненно писать и въ подобномъ направленіи — и, слѣдовательно, можетъ соперничать съ лучшими нашими лириками. Стихотворенія Н. А. Некрасова были изданы, какъ мы уже сказали, шесть разъ *).

П. В. Быковъ.

1877 г.

Разбирая романъ А. Потѣхина: «Между денегъ», г. Скабичевскій между прочимъ говорить:

*) Прежде, чѣмъ я приступлю къ главному предмету моего письма, я намѣренъ представить двѣ параллели: одну въ видѣ контраста, относительно произведенія г. Потѣхина, другую же, наоборотъ, въ видѣ подобія ему. Это именно — двѣ поэмы г. Некрасова «Русскія женщины» и повѣсти г. Григоровича изъ народнаго быта. Выборъ этихъ произведеній сдѣланъ мной не случайно, несмотря на то, что они относятся, повидимому, къ разнымъ эпохамъ и не имѣютъ ничего общаго между собою, по своему содержанію. Поэмы г. Некрасова я избираю на томъ основаніи, что я никакъ не могу припомнить ни одного художественного произведенияя, вышедшаго въ послѣднія десять лѣтъ въ нашей печати, которое произвело бы на публику такое сильное и цѣльное впечатленіе и которое вмѣстѣ съ тѣмъ было бы такъ систематически односторонне, какъ именно эти самыя поэмы г. Некрасова. Что же касается до г. Григоровича, я не знаю писателя болѣе подобнаго г. А. Потѣхину, какъ именно этотъ беллетристъ 40-хъ годовъ.

Начинаю съ поэмъ г. Некрасова. Я уже сказалъ выше, что я не могу признать никакого другого произведенія изъ появившихся въ послѣднія десять лѣтъ, которое равнялось бы этимъ поэмамъ по силѣ и цѣльности производимаго ими впечатленія. Изъ самыхъ произведеній г. Некрасова, написанныхъ до и послѣ этихъ поэмъ, вы не найдете подобныхъ имъ по классически-строгой, если

*) Еще въ 1876 году см. о Некрасовѣ «Кругозоръ» № 1 и 8 («Огородникъ» и «Морозъ — красный носъ»). Рисунки съ пояснительными къ нимъ замѣтками).

Примѣч. В. Зелинскаго.

*) «Отечественные Записки» 1877 г., № 3 («Бесѣды о русской словесности». Статья А. Скабичевскаго).

— 152 —

можно такъ выразиться, художественности. Это превосходство поэмъ г. Некрасова произошло, по моему мнѣнію, не изъ чего иного, какъ изъ того, что предметъ ихъ оказался столь близкимъ и дорогимъ душѣ художника, что всецѣло завладѣлъ имъ, возбудилъ его творчество до высшаго напряженія и заставилъ его забыть все остальное побочное, все, чѣмъ осложнялся въ свое время этотъ предметъ. Когда вы прочтете эти поэмы, несомнѣнно онѣ произведутъ на васъ впечатлѣніе реальной правдивости, въ васъ не закрадется и тѣни сомнѣнія, что авторъ измѣнилъ действительность, одни ея стороны совсем опустилъ, другія же выдвинулъ впередъ и представилъ въ нѣсколько преувеличенномъ видѣ. А между тѣмъ, при всей рельской правдивости поэмъ, авторъ все это продѣлалъ: не то, чтобы самъ онъ все это искусственно, преднамѣренно продѣлалъ, но какъ-то это само все совершилось силою его творческаго паэоса. Цѣль поэмъ г. Некрасова заключается въ томъ, чтобы выставить въ наиболѣе яркомъ цвѣтѣ героизмъ тѣхъ нашихъ доблестныхъ соотечественницъ 20-хъ годовъ, которые, покидая весь комфортъ роскошной жизни, всѣ прелести и приманки большаго свѣта, отправлялись за своими мужьями раздѣлять ихъ суровую каторжную, казематную жизнь въ далекихъ и глубокихъ снѣгахъ Сибири. И поэмы съ такою исключительностью направлены къ этой цѣли, что не найдете вы въ нихъ ни одной черты, ни одного стиха. которые были бы лишни. побочны, были бы сами по себѣ и отвлекали бы отъ главной цѣли поэмъ куда-нибудь совсемъ въ сторону. Каждая сцена, каждая деталь въ нихъ словно нарочно подобраны въ такомъ родѣ и духѣ, чтобы наиболѣе достигнуть цѣли выставленія героинь поэмъ въ наиболѣе обольстительномъ цвѣтѣ и величавомъ видѣ. Таковы контрасты золотыхъ сновъ и воспоминаній о прежней роскошной и веселой жизни, о молодости, балахъ, путешествіяхъ съ милымъ по южнымъ странамъ — съ печальною действительностью безконечнаго пути по унымъ снабрскимъ сугробамъ, картина снабрской вьюги, и ночлега въ хатѣ лѣсника изнѣженной львицы, въ углу на мерзлой и жесткой цыновкѣ, разсказъ о всей трудности семейной борьбы, выдержанной несчастной женщиной, сцена прощанья съ сыномъ, проводовъ, сцена уговариванья со стороны губернатора и самоотверженной готовности продолжать путь пѣшкомъ, съ колодниками по этану, и проч., и проч. Переберите вы всѣ эти сцены подъ рядъ, и вы үбѣдитесь, что единственная и главная сторона, которая выступаетъ

— 153 —

въ нихъ на первомъ планѣ, это — доблесть и сила самоотверженія
выводимыхъ передъ вами героинь. Но развѣ одною этою стороною
вполнѣ исчерпываются онѣ? Вы подумайте только: сколько другихъ
сторонъ долженъ былъ бы г. Некрасовъ освѣтить и очертить передъ
нами, если бы онъ вз düşалъ гнаться за всестороннею вѣрностью
дѣйствительности. Обратите вниманіе хотя бы на то, что героини
его мыслять, говорить и дѣйствуютъ совершенно подобно тому,
какъ бы стали мыслить, говорить и дѣйствовать лучшія и образо-
ваннѣйшія женщины того же круга въ наше время. А между тѣмъ,
въ поэмахъ представляется прошлое, отстоящее отъ нашего времени
на цѣлое полстолѣтіе. Въ это время общій колорить нравовъ, складъ
и умственныхъ и нравственныхъ качествъ людей, захваченныхъ
струей цивилизаціи, успѣли значительно видоизмѣниться. Такъ, на-
примѣръ, намъ извѣстно, что 50 лѣтъ тому назадъ, въ высшихъ
слояхъ общества, которые въ то время представлялись и образо-
ваннѣйшими слоями, были въ большой модѣ приторный сентимен-
тализмъ и напускная экзальтація. Правда, что мужчины начинали
въ значительной степени уже освобождаться отъ этихъ свойствъ
вѣка и проникаться байроновскимъ романтизмомъ, но великосвѣт-
скія женщины, которые въ то время, по своему умственному раз-
витію, стояли далеко позади своихъ великосвѣтскихъ мужей, все
еще были преисполнены и сентиментальности, и экзальтаціи. Ка-
чества эти, въ то время, не только не считались чѣмъ-либо позор-
нымъ и смѣшаннымъ, но напротивъ того, выставлялись напоказъ и
преувеличивались, потому что ими гордились, какъ признаками вы-
шага развитія и избранной натуры. Но тѣмъ не менѣе, въ нашихъ
глазахъ они неизбѣжно придаютъ смѣшной колорить женщинамъ
начала нынѣшняго столѣтія не только въ мелочахъ ихъ обыденной
жизни, въ родѣ проливанія горькихъ слезъ надъ раздавленной
божьей коровкой, но и въ болѣе крупныхъ, роковыхъ и высокихъ
эпизодахъ жизни ихъ, гдѣ вышепомянутые признаки вѣка проявля-
лись, конечно, еще въ болѣе рѣзкихъ чертахъ. Такъ нѣть сомнѣ-
нія, что и стремленіе къ мужьямъ въ ссылку въ Сибирь, изъ ка-
кихъ бы высокихъ и святыхъ побужденій оно ни проистекало и
какимъ бы ореоломъ героизма ни было окружено, тѣмъ не менѣе
и оно, по всей вѣроятности, сопровождалось не малою дозою взры-
вовъ сентиментальности и экзальтаціи. Или вотъ вамъ и другая
еще черта вѣка: извѣстно, что великосвѣтскіе люди начала ны-

— 154 —

нѣшняго столѣтія отличались безумнымъ мотовствомъ, доходившимъ иногда до послѣднихъ предѣловъ вѣроятія. Женщины же того времени превосходили, конечно, въ этомъ отношеніи мужчинъ, потому что мужчины мотали только изъ одной барской прихоти и самодурства, женщины же, сверхъ того, слѣпо бросали деньги, потому что были по своему воспитанію безусловно лишены какого бы то ни было знанія практической жизни, существовавшихъ въ то время отношеній, цѣнъ на разные продукты, чѣмъ, конечно, пользовались со всѣхъ сторонъ и надували барынь самымъ чудовищнымъ образомъ, беря съ нихъ сотни и тысячи рублей тамъ, гдѣ слѣдовало бы платить копейками. Отъ такого недостатка, конечно, не были изъяты и героини наши, и надо полагать, что долгое и трудное путешествіе ихъ въ Сибирь не обошлось безъ цѣлаго ряда сценъ и комическихъ, и жалкихъ въ этомъ родѣ. По крайней мѣрѣ, вотъ что мы читаемъ по поводу женъ декабристовъ въ запискахъ г. Черепанова (см. «Древняя и Новая Россия», № 7. 1876 года): «Дамы, какъ называютъ здѣсь женъ декабристовъ, разсыпали по здѣшней мѣстности кучи денегъ, съ такою щедростью, что я самъ однажды получилъ отъ княгини Трубецкой пять рублей за очинку ей пера (тогда не было еще стальныхъ перьевъ). Это обстоятельство выдвинуло смѣтливыхъ людей изъ ничего на степень богачей. Такъ разжился мясникъ Ефремовъ, ссылно-каторжникъ» и т. д. Хотя, конечно, сибирскій казакъ Черепановъ — не ахти какой авторитетъ относительно достовѣрности сообщаемыхъ имъ свѣдѣній, и въ той же «Древней и Новой России», номера за 2 за 3, былъ уличенъ въ сообщеніи невѣрныхъ свѣдѣній, именно относительно декабристовъ. Но если допустить даже, что онъ все это выдумалъ, что онъ совсемъ съ декабристами не былъ знакомъ и не видалъ даже ни ихъ самихъ, ни ихъ женъ и никакихъ пяти рублей за очинку пера отъ княгини Трубецкой не получалъ.— во всякомъ случае, если даже все это и выдумано г. Черепановымъ, то выдумано довольно правдоподобно, не въ частностяхъ, такъ въ общемъ. По крайней мѣрѣ, я готовъ вѣрить, что различнымъ сибирскимъ плутамъ, въ родѣ хотя бы мясника Ефремова, выставляемаго г. Черепановымъ, приѣздѣ женъ декабристовъ былъ очень съ руки.

Представьте же вы теперь, что г. Некрасовъ, изъ желанія воспроизвести личности изображенныхъ женщинъ, какъ можно всестороннѣе и ближе къ действительности, не упустилъ бы придать имъ

— 155 —

значительный оттѣнокъ сентиментальной экзальтаціи и вмѣстѣ съ тѣмъ ребяческой непрактичности, заставляющей ихъ сорить деньгами безъ всякаго разсчету и мѣры, да ужъ кстати, прибавилъ бы нѣсколько дозъ великосвѣтской щепетильной гордости, отъ которой онѣ, по старой привычкѣ, никакъ не могли сразу ђрѣшиться въ своемъ новомъ положеніи, и которая, принося имъ миллионъ мелкихъ терзаній и уколовъ, омрачала и безъ того нерадостную жизнь ихъ. Относительно полноты и всесторонней вѣрности дѣйствительности, произведеніе, конечно, выиграло бы, но выиграло бы оно въ достиженіи существенной своей цѣли: увлеченія читателя картиною нравственной доблести героинь поэмы? Въ томъ-то и дѣло, что въ этомъ именно, въ самомъ-то главномъ, оно и проиграло бы. Теперь читатель выносить изъ него одно цѣльное, ничѣмъ ненарушаемое впечатленіе, въ видѣ чувства восторга и вмѣстѣ съ тѣмъ глубокой жалости къ судьбѣ героинь, а тогда эта цѣльность наврушилась бы: читатель вынесъ бы неопредѣленное чувство изъ нѣсколькихъ смѣшанныхъ впечатлѣній, изъ которыхъ одno парализовало бы другое: хотя съ одной стороны героини и заслуживали бы поклоненія за свой подвигъ, но съ другой — были бы нѣсколько и смѣшны своюю сентиментальностью, а съ третьей, возбудили бы и отвращеніе антипатичными чертами своей великосвѣтскости — въ родѣ надутой, щепетильной гордости, непрактичности, мотовства и проч. Такимъ образомъ, и здѣсь, въ поэмахъ г. Некрасова, мы видимъ тотъ же законъ обратно пропорціональнаго отношенія, всесторонней вѣрности дѣйствительности къ силѣ впечатлѣнія, возбуждаемаго произведеніемъ. Не трудно при этомъ доказать, что если бы, въ другомъ случаѣ, тотъ же г. Некрасовъ вздумалъ бы представить намъ весь комизмъ сентиментальной экзальтаціи, всю нелпость безумнаго мотовства нашихъ отцовъ и дѣдовъ или всю несообразность и дикость того ребяческаго незнанія жизни, которымъ наши бабушки гордились, то опять-таки и въ такомъ случаѣ большаго успѣха онъ достигъ бы въ своемъ произведеніи только тогда, когда все вниманіе читателей исключительно обратилъ бы на эти выставляемые недостатки. Конечно, при этомъ было бы совершенно излишне заставлять героевъ или героинь сверхъ всего совершать какіе бы то ни было подвиги самоотверженія, и было бы величайшего художественною ошибкою и чистѣйшимъ абсурдомъ въ видѣ сентиментально-экзальтированныхъ, безумно-расточительныхъ и дѣтски

— 156 —

непрактичныхъ барынь изобразить вдругъ доблестныхъ женъ де-
кабристовъ.

Но можно предположить, что г. Некрасовъ въ поэмахъ своихъ
представилъ дѣйствительность не только крайне односторонне, но
и преувеличенно. Я убѣжденъ, по крайней мѣрѣ, что всѣ эти
яркія, патетическія, потрясающія васъ сцены, каковы, напримѣръ,
сцены свиданія съ мужемъ въ темницѣ, губернаторскаго уговари-
вапья, появленіи въ рудникахъ — въ дѣйствительности далеко не
были столь ярки и потрясающи и носили тотъ колоритъ сѣренькой
заурядности, какой носитъ наша русская жизнь во всѣхъ своихъ
проявленіяхъ, начиная отъ самыхъ низкихъ и комическихъ и до
преисполненныхъ высокаго трагизма. Такъ, напримѣръ, возьмите вы
хотя бы сцену свиданія въ темницѣ. Женщина, ищущая такого
свиданія, является у насъ обыкновенно не иначе, какъ въ видѣ
хлопотливой просительницы въ иріемныхъ людей, власть имущихъ,
а затѣмъ слѣдуютъ и самыя свиданія, мало чѣмъ отличающіяся
отъ заурядныхъ будничныхъ посѣщеній страждущихъ родныхъ
въ больницахъ, при чемъ, я не спорю, бываютъ и слезы. И пате-
тическія сцены, но преобладаютъ, конечно. самые будничные хло-
поты о снабженіи заключеннаго деньгами и разными необходимыми
продуктами. И опять-таки я спрашиваю у васъ: неужели поэмы
г. Некрасова выиграли бы, если бы онъ вздумалъ педантически
соблюдать буквальную вѣрность дѣйствительности и наполнилъ бы
сцену свиданія разговорами княгивн съ мужемъ о томъ. хорошо ли
его кормятъ и не нуждается ли онъ въ сигарахъ или чистомъ
бѣльѣ, и т. п.?

Вы сдѣлаете мнѣ, быть можетъ, такое возраженіе, что, peno-
жимъ, г. Некрасовъ имѣлъ свою специально-одностороннюю цѣль
изобразить своихъ героинь только въ моменты совершенія ими ихъ
высокаго подвига; но развѣ иной художникъ не могъ бы задаться
попыткою объективнаго всестороннаго воспроизведенія данной дѣй-
ствительности ни съ какою иною цѣлію, какъ лишь съ тою, чтобы
воспроизвести передъ нами ту или другую эпоху во всѣхъ ея хо-
рошихъ и дурныхъ чертахъ, воскресить ее передъ нами во всѣхъ
ея красках? Неужели же я отрицаю историческій романъ, да и
вообще всякий романъ, какъ эпопею современной или прошлой
жизни? Нѣтъ, я все это допускаю, но я отрицаю только объек-
тивно-безрастное отношеніе художника къ изображаемой имѣ дѣй-

— 157 —

ствительности, то объективное безстрастное отношение, при условии котораго только и возможно вполне върное и всестороннее изображеніе действительности. Такого рода отношение художника къ изображаемымъ явленіямъ совершенно, по моему мнѣнію, выходитъ изъ области искусства въ его истинномъ смыслѣ. Это вовсе не художественное творчество, а техника, ремесло. Изображенія подобнаго рода могутъ блистать своего рода совершенствами, но совершенства эти будутъ именно своего рода, не имѣющія ничего общаго съ совершенствами истинно-художественныхъ произведеній...»

А. Скабичевскій.

* * *

Послѣднія пѣсни. Стихотворенія Н. Некрасова. Спб. 1877 г., стр. 169, ц. 2 р.

*) Въ дополненіе къ шести частямъ полнаго собранія стихотвореній Н. А. Некрасова, которое доведено было до 1874 года, появился особый сборникъ за послѣдніе три года (1874—1877 г.). Въ его первый отдѣлъ вошли лирическія стихотворенія; второй — занятъ сатирою «Современники»; третій — отрывками изъ поэмы: «Мать» и пѣсью «Баюшки-баю». Многія изъ этихъ послѣднихъ стихотвореній напоминаютъ своею неподдѣльною красотою и высокимъ лиризмомъ лучшія изъ стихотвореній поэта, несмотря на то, что они писаны, или, върнѣе сказать, продиктованы имъ въ минуты тяжкаго недуга. Отрывки изъ поэмы «Мать» могутъ служить поэтическою автобіографіею — въ нихъ заключены воспоминанія изъ собственной молодости поэта.

* * *

**) Ходившіе давно уже въ городѣ слухи объ опасной болѣзни г. Некрасова получаютъ въ январской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» печальное потвержденіе: поэтъ напечаталъ свои «Послѣднія пѣсни» и прощается съ друзьями. Эти пѣсни похожи на тонъ, вымученный страданіями изъ груди больного...

*) «Вѣстникъ Европы» 1877 г., № 5.

**) «Русскій Міръ» 1877 г., № 35. (Литературное Обозрѣніе. «Послѣднія пѣсни» Н. А. Некрасова. Статья W.)

— 158 —

Итакъ, еще одна литературная жизнь подводитъ итоги... Желательно надѣяться, что для недуга, съ которымъ борется поэтъ, еще возможенъ болѣе благопріятный исходъ; но эти скорбныя «послѣднія» пѣсни невольно заставляютъ оглянуться на поэтическое поприще, не безъ славы пройденное г. Некрасовымъ, и съ особенностью определенностью вызываютъ въ мысли и въ памяти сильныя и слабыя стороны его дарованія. Мы не принадлежали къ тѣмъ жаркимъ и безусловнымъ поклонникамъ поэта, какихъ у него, мы надѣемся, очень много; но певозможно отрицать, что г. Некрасовъ займетъ въ нашей литературѣ весьма замѣтное мѣсто, и отголоски его поэзіи долго еще будутъ звучать и напоминать о немъ. Но г. Некрасовъ принадлежитъ къ тѣмъ поэтамъ, вся сила которыхъ заключается во вдохновеніи; онъ не обладаетъ ни богатой фантазіей, ни виртуозностью стиха, не обладаетъ даже чувствомъ формы, т.-е. ни однимъ изъ тѣхъ качествъ, благодаря которымъ другие поэты могутъ даже безъ сильнаго подъема вдохновенія дѣлать очень хорошія стихотворенія. Оттого, изъ всего написаннаго г. Некрасовымъ, дѣйствительно хорошо только то, что вылилось въ минуты непосредственнаго вдохновенія. Когда онъ начинаетъ «дѣлать» стихи, изъ этого ровно ничего не выходитъ. Къ сожалѣнію, въ послѣдніе годы г. Некрасовъ напечаталъ довольно много, а вдохновеніе посѣщало его очень рѣдко; оттого изъ-подъ пера его выходили такія холодныя. дѣланныя и непоэтическія вещи, какъ поэмы «Русскія женщины» или «Кому на Руси жить хорошо». Эта стихотворная проза, снабженная журнальными мотивами и тенденціями, взамѣнъ недостающаго ей вдохновенія, значительно содѣйствовала тому, что люди глубоко и искренно понимающіе поэзію въ послѣднее время очень охладѣли къ г. Некрасову. Въ охлажденіи ихъ много участвовало и то, что г. Некрасовъ, не будучи вовсе народнымъ поэтомъ, т.-е. не сочувствуя вовсе народному міросозерцанію и не нося въ себѣ ни одного изъ народныхъ идеаловъ, повидимому, во что бы то ни стало хотѣмъ быть народнымъ поэтомъ и не замѣчалъ фальшивой ноты, пронзительно звучавшей въ его стихѣ.

Къ большому нашему удовольствію, въ «Послѣднихъ пѣсняхъ» мы нашли кое-что, напомнившее намъ г. Некрасова. Вспышки вдохновенія посѣтили его на одрѣ болѣзни и исторгли звуки, полные искренняго жара и угруюмой силы. Нельзя, напримѣръ, не остано-

— 159 —

виться на прекрасномъ, хотя не новомъ по мысли, стихотвореніи «Сѣятелямъ», которое приводимъ здѣсь цѣликомъ:

«Сѣятель знанья на ниву народную!
Почву ты, что ли, находишь безплодную,
Худы ль твои сѣмена?
Робокъ ли сердцемъ ты? Слабъ ли ты силами?
Трудъ награждается всходами хилыми,
Добраво мало зерна!
Гдѣ жъ вы, умѣлые, съ добрыми лицами,
Гдѣ же вы, съ полными жита кошницами?
Трудъ засѣвающихъ робко, крупицами —
Двиньте впередъ!
Сѣйте разумное, доброе, вѣчное,
Сѣйте! Спасибо вамъ скажетъ сердечное
Русскій народъ!...»

Странная вещь: этотъ «русскій народъ», какъ извѣстно, по-
стоянно фигурируетъ во всѣхъ стихотвореніяхъ г. Некрасова, между
тѣмъ самъ поэтъ, оглядываясь на одрѣ болѣзни на свое поэтическое
поприще, приходитъ къ сознанію, которое, конечно не безъ скорби
и боли, срывается съ устъ его:

«Я настолько же чуждымъ народу
Умираю, какъ жить начиналъ...»

И дѣйствительно, народъ не знаетъ поэта, посвятившаго ему
такъ много пѣсней и такъ много сочувствія, и вѣроятно никогда
его не узнаетъ — и на это онъ имѣетъ причину. Мы отчасти уже
указали ее: она заключается въ томъ, что народность поэзіи г. Не-
красова мнимая, что, скорбя о народѣ и даже неподдѣльно любя
народъ, поэтъ не живетъ народными идеалами, и народная жизнь
открывается ему только одною матеріальною стороною своей. При
этомъ условіи духовное сближеніе, разумѣется, невозможно. Вотъ
почему мы думаемъ также, что втунѣ обращается поэтъ къ своимъ
«друзьямъ» съ напутственнымъ пожеланіемъ:

«Вамъ же — не праздно, друзья благородные,
Жить, и въ такую могилу сойти,
Чтобы широкіе лапти народные
Къ ней проторили пути.»

Очень это трудно, и для друзей г. Некрасова едва ли дости-
жимо! Пожелаемъ лучше, чтобы самъ поэтъ вышелъ побѣдителемъ

— 160 —

изъ борьбы съ недугомъ, наславшимъ на него это угрюмое вдохновеніе, и чтобы его «Послѣднія пѣсни» не были въ самомъ дѣлѣ послѣдними.

И.

*) На дняхъ вышелъ новый томъ стихотвореній Н. А. Некрасова, подъ заглавіемъ «Послѣднія пѣсни». Книга раздѣляется на три отдѣла. Первый отдѣлъ заключаетъ въ себѣ лирическія стихотворенія 1876—1877 годовъ; во второмъ помѣщены двѣ части извѣстной траги-комедіи «Современники»; третій содержитъ отрывки изъ поэмы «Мать» и пьесу «Баюшки-баю» — вещи еще неизвѣстныя публикѣ и являющіяся въ первый разъ. Весь сборник производитъ глубокое впечатлѣніе: эти «послѣднія пѣсни», безъ сомнѣнія, самые выстраданные и самые скорбные вопли души нашего поэта. Ихъ искренній лиризмъ, полный безнадежнаго страданія, полный тяжелыхъ предчувствій звучитъ надрывающей сердце тоскою и въ то же время великимъ нравственнымъ мужествомъ, которое, переслѣдая терзанія жестокаго недуга, даетъ поэту силу и уѣшеніе во вдохновеніяхъ его музы. Мощная и стойкая въ борьбу натура отзывается въ этихъ гимнахъ страданія, не смотря на ихъ болѣзненный тонъ, ихъ скорбные мотивы. Въ поэтическомъ отношеніи хороши почти всѣ безъ исключенія чисто лирическія пьесы настоящаго тома; но если нужно называть перлы между ними, мы указали бы на отрывки изъ поэмы «Мать» и на стихотвореніе «Баюшки-баю». Помянутые отрывки, комбѣ ихъ высокаго поэтическаго достоинства, имѣютъ еще и автобіографическій интересъ: глубокопрочувствованными, выливнимися изъ любящаго, благодарнаго сердца стихами, поэтъ воспѣваетъ свою мать, которой онъ былъ обязанъ первоначальнымъ развитіемъ, которая заронила въ немъ первую любовь къ прекрасному и поэзіи, которая «спасла въ немъ живую душу» въ тяжелые годы жестокой жизненной борьбы. Такіе стихи, какъ, напримѣръ, нижеслѣдующіе, дѣйствительно, «рыдающіе звуки», по выраженію самого поэта:

*) «Новое Время» 1877 г., № 394. (Извѣт. литературы піс жизніе. «Послѣднія пѣсни» Н. А. Некрасова).

— 161 —

И если я легко страхнулъ съ годами
Съ души моей тлетворные слѣды,
Поправшей все разумное ногами,
Гордившейся невѣжествомъ среды,
И если я наполнилъ жизнь борьбою
За идеалъ добра и красоты,
И носитъ пѣснь, слагаемая мною,
Живой любви глубокія черты —
О мать моя, подвигнутъ я тобою!
Во мнѣ спасла живую душу ты!

Пьеса «Баюшки-баю», представляющая какъ-бы поэтическій эпи-
логъ къ «послѣднимъ пѣснямъ», такъ хороша, что мы не можемъ
отказать себѣ въ удовольствіи привести ее вполне для нашихъ чи-
тателей... (Далѣе слѣдуетъ самая пьеса).

*) Страданій чаша передо мной стояла,
Налитая цѣлебнымъ питіемъ.

Жуковскій («Камоэнсъ»).

Изданная недавно книжка стихотвореній любимаго нашего поэта,
мы не теряемъ надежды, не останется на самомъ дѣлѣ сборникомъ
его послѣднихъ пѣсенъ. Поэтъ не напрасно взывалъ къ своей музѣ:

Могучей силой вдохновенья
Страданья тѣла побѣди,
Любви, негодованья, лишенья
Зажги огонь въ моей груди!

Муза дѣйствительно откликнулась на его зовъ, раздавшійся
съ одра болѣзни, и зажгла въ немъ такой огонь, который совсѣмъ
не походить на огонь догорающій. Это настоящій огонь его луч-
шей поры, огонь не только негодованія и мученья, но и любви.
Но потому-то поэтъ и неправъ, говоря, будто бы онъ и былъ
и остался «чуждымъ народу». Съ народомъ его окончательно сбли-
зила эта полнота любви въ средѣ самыхъ страданій. Его теплыя
пѣсни на одрѣ болѣзни невольно напоминаютъ любвеобильныя думы
больной крестьянки въ «Живыхъ мощахъ» Тургенева.

*) «Сиѣть» 1877 г., № 5 («Послѣдняи пѣсни Некрасова», Ст. Ор. Миллера).

11

— 162 —

Многое въ книгѣ относится еще къ порѣ, предшествовавшей
болѣзни,— напримѣръ, отдѣлъ сатирическій, заключающій въ себѣ
«юбиларовъ и тріумфаторовъ» и «героевъ времени», невольно
наводящихъ и читателя, вслѣдъ за поэтомъ, на выводъ:

Бывали хуже времена,
Но не было подлѣй.

Тутъ звучитъ та струна негодующей музы Некрасова, которая
сближаетъ его съ Щедринымъ, и если сатирикъ нашъ сводитъ совре-
менные идеалы къ куску, къ усовершенствованной способности ждать,
то поэтъ нашъ иронически взываетъ къ художнику:

Будешь въ славѣ равенъ Фидію,
Антокольскій! изваяй
Гарантію и Субсидію,
Идеаламъ форму дай!

Поэтъ рисуетъ намъ съ разныхъ сторонъ оргію культа этихъ
самоновѣйшихъ боговъ, оказывающихся въ сущности очень старыми.
Оргію эту на время нарушили было событія прошлаго лѣта. Но,
поспѣшивъ схоронить ихъ, мы стали опять такъ любовно возвра-
щаться къ нарушенному священнодѣйствію передъ дорогами намъ
идолами,— какъ вдругъ возстаютъ изъ гроба тѣ же событія, раз-
дается опять запросъ не на одну юбилейныя жертвы, не на одну
кармано-набивательные проекты или подарки madame Жюдикъ. Не
готовыми къ историческому призыву оказываются недаромъ «раз-
досадованные имъ герои» и «тріумфаторы» времени, а готовыми
тѣ, что поютъ:

Хлѣбушка нѣтъ,
Валится домъ...

Послѣдніе оказываются готовыми потому, что въ пѣсняхъ ихъ слы-
шится не одна «истома» съ «терпѣніемъ», но также и то, что
заставило поэта воскликнуть:

Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и забитая,
Ты и всесильная,
Матушка Русь!

— 163 —

Напрасно у «героевъ» и «тріумфаторовъ» является вдругъ та-
кая сердобольная жалость къ раскошеливающемуся народу. Тотъ
трудовой грошъ, которымъ онъ всегда такъ охотно дѣлится съ «не-
счастными» всякаго рода, — его собственный, кровный грошъ, а
никто не въ правѣ не только быть щедрымъ, но и быть скупымъ
на чужое добро! Потрясающее дѣйствіе производитъ у нашего поэта
бурлацкая пѣсня о народномъ бездольѣ, исполняемая послѣ тоста
за «братьевъ-мужиковъ», и исполняемая съ какимъ-то особеннымъ
упоеніемъ «разбойничьимъ» хоромъ ихъ разорителей — жрецовъ
гарантіи и субсидіи. Не менѣе пожираетъ у него и «покаянный
паеосъ» одного изъ этихъ жрецовъ, дающій поэту поводъ замѣ-
тить, что это явленіе

Не ново съ русскими великими умами:
Съ Ивана Грознаго царя
До переписки Гоголя съ друзьями,
Самобичующій протестъ —
Россійскихъ гражданъ достоянье!

Да, насъ вообще подобно Зацѣпину,
...Какъ ржа желѣзо ѣстъ
Душевной немощи сознанье...

Оно съ какимъ-то особеннымъ сладострастіемъ было пущено у
насъ въ ходѣ еще такъ недавно, да и будетъ служить и теперь
откровенною отговоркою отъ какого-либо подвига. Эта грязная
исповѣдь вслухъ — совсемъ не задатокъ нравственнаго возрожденія,
а признакъ малодушнаго отлыниванья отъ тѣхъ высшихъ задачъ,
съ которыми, по выраженію Шиллера, невольно растетъ усмотрѣвшій
ихъ человѣкъ.

Фальшь — въ сочувствіи народному горю, фальшь — въ самоби-
чеваніи раскрываетъ намъ, вмѣстѣ со многимъ другимъ, сатира
нашего поэта, эта безпощадная сатира на вѣкъ, которымъ, по его
словамъ, «банкиръ посажень на тронъ земли». Настоящее сочув-
ствіе съ народомъ въ его горѣ и въ томъ, что даетъ ему утѣ-
шенье и силу, настоящее, в искреннее сознанье своей душевной
немощи — вотъ что сказывается въ лирикѣ этихъ, какъ ихъ на-
звалъ поэтъ, послѣднихъ пѣсенъ, служащихъ живымъ, отголоскомъ
его самыхъ лучшихъ, всѣми нами давно перечувствованныхъ мотивовъ.

Въ предшествующіе годы не только придирчивой, но и добро-

11*

— 164 —

совѣстной критикѣ приходилось указывать на немногія, не совсѣмъ вѣрно взятыя ноты въ нѣкоторыхъ произведеньяхъ нашего поэта. Ихъ объясняли тѣмъ, что, при измѣнившейся жизненной обстановкѣ, темы его какъ бы по привычкѣ остались тѣ же, но исполненіе уже не могло отличаться прежнею непосредственною свѣжостью. Теперь она снова всецѣло сказалась на одрѣ болѣзни. Поэтъ нашелъ на немъ самъ себя.

А это все, что нужно для поэта. Муза предстала ему опять въ томъ же строгомъ, безукоризненно чистомъ видѣ, въ какомъ она напутствовала его въ ту многотрудную пору, о которой онъ такъ тепло теперь воспоминаетъ:

> Я отрокомъ покинулъ отчій домъ
> (За славой я въ столицу торопился). .
> Въ шестнадцать лѣтъ я жилъ своимъ трудомъ
> И между тѣмъ урывками учился.
> Лѣтъ двадцати, съ усталой головой,
> Ни живъ, ни мертвъ (я голодалъ подолгу),
> Но горделивъ — пріѣхалъ я домой...

Поэтъ воспоминаетъ объ этой порѣ тепло и грустно; — въ немъ не стало той «горделивости» юныхъ лѣтъ, онъ недоволенъ тѣмъ, какъ разыгралась его дальнѣйшая жизнь, онъ говоритъ:

> ...«Оглянемся назадъ,
> Понщемъ дѣлъ достойныхъ человѣка...
> Увы! ихъ нѣтъ! однѣхъ ошибокъ рядъ!»

Но если не гордость, то и не «смиреніе паче гордости» слышится и въ его словахъ о славѣ:

> ...Ей долгимъ яркимъ свѣтомъ
> Не горѣть на имени моемъ:
> Мнѣ борьба мѣшала быть поэтомъ,
> Пѣсни мнѣ мѣшали быть бойцомъ.
> Кто, служа великимъ цѣлямъ вѣка,
> Жизнь свою всецѣло отдаетъ
> На борьбу за брата человѣка,
> Только тотъ себя переживетъ...

Между тѣмъ онъ неоднократно обращается къ «поэту», возлагая на него какъ бы единственную надежду въ такую пору, когда

— 165 —

Въ міръ нѣтъ святыхъ и кроткихъ звуковъ,
Нѣтъ любви, свободы, тишины,

Подобно Пушкину, онъ называетъ толпою тѣхъ, кто не при-
знаетъ поэзіи, но онъ не видитъ въ поэтѣ аскета.

Толпа гласитъ: «пѣвцы не нужны вѣку»!
И нѣтъ пѣвцовъ... замолкло божество...
О, кто жъ теперь напомнить человѣку
Высокое призваніе его?

И вотъ онъ зоветъ назадъ удалившееся божество; онъ страстно
вызываетъ его борьбу...

Казни корысть, убійство, святотатство!
Сорви вѣнцы предательскихъ головъ...

Но тяжкій выпадаетъ жребій тому, кого божество избираетъ
своимъ сосудомъ... Все труднѣе и труднѣе дѣлается борьба:

Дни идутъ... все также воздухъ душенъ,
Дряхлый міръ — на роковомъ пути...
Человѣкъ до ужаса бездушенъ,
Слабому спасенья не найти!
Но... молчи во гнѣвѣ справедливомъ!
Ни людей, ни вѣка не кляни:
Волю давъ лирическимъ порывамъ,
Изойдешь слезами въ наши дни...

Однако же такое воздержаніе отъ борьбы, такая готовность, ради
самосохраненія, опустить свое знамя передъ силами тьмы, кото-
рыхъ не одолѣешь, такое малодушное настроеніе — только кратко-
срочный припадокъ. Существуетъ надежный изъ него выходъ:

Жить для себя возможно только въ мірѣ,
Но умереть возможно для другихъ...

Только поэтъ нашъ увѣрляетъ себя, что онъ никогда не владѣлъ
этою способностью, и потому-то портреты преждевременно сгибшихъ
друзей и теперь, не смотря на испытанье тяжелымъ недугомъ, все-
таки укоризненно смотрятъ на него со стѣнъ. Поэтъ нашъ увѣ-
ренъ, что не только они, но и другой судья — гражданинъ-чи-
татель хорошо знаютъ, что въ немъ нѣтъ силъ героя:

Тотъ не герой, кто лавромъ не увитъ
Иль на щитѣ не вынесенъ изъ боя...

— 166 —

Такое самосознаніе і сь тою же самою искренностью і простотой, сь тѣмъ же отсутствіемъ всякаго щегольства въ раскаяніи, сказывалось у него нерѣдко и прежде. И стихи, въ которыхъ оно у него нерѣдко сказывалось, всегда принадлежали къ лучшимъ, самымъ задушевнымъ его стихамъ. И всегда, когда они нами читались, мы вкладывали въ нихъ нашу собственную, нашу общую исповѣдь; читая: я, мы внутренно понимали: мы. Самоосужденье поэта, всегда говорили мы, наше, только въ немъ оно глубже, живѣе, потому что поэтическая душа одарена большею чуткостью и что высокое призваніе поэта побуждаетъ его къ большей требовательности отъ самого себя. И въ прежнее время, почти всякій разъ, когда поэтъ нашъ выражалъ глубокое недовольство самимъ собою, предъ нимъ носился образъ существа, благословлявшаго его на иную, высшую долю. Этому свѣтлому существу посвящена имъ теперь поэма, остававшался сь давнихъ поръ за нимъ... Онъ говорить:

> ...Мечусь въ безпамятствѣ, въ бреду!
> Хаосъ! Едва мерцаетъ умъ поэта,
> Но юности священнаго обѣта
> Не совершивъ, въ могилу не сойду!
> Поймутъ, иль нѣтъ, но будетъ пѣсня спѣта.

Поэтъ не увѣренъ въ томъ, поймутъ ли его, потому что:

> Въ насмѣшливомъ и дерзкомъ нашемъ вѣкѣ
> Великое, святое слово: мать
> Не пробуждаетъ чувства въ человѣкѣ.

Но онъ — не боится «насмѣшливости модной» п, посвящая стихи своей «родимой», опять сливается въ чувствѣ, въ предметъ любви, уваженья — сь народомъ. И стихи эти должны быть отнесены къ лучшимъ, когда-либо имъ написаннымъ. Сложивъ ихъ, пересиливая болѣзнь, въ честь той, которая, по словамъ его, «спасла въ немъ живую душу», онъ влагаетъ ей въ уста колебельную пѣсню, которая должна убаюкать его на одрѣ болѣзни.

> Усни, страдалецъ терпѣливый!
> Свободный, гордый и счастливый
> Увидишь родину свою,
> Баю-баю-баю-баю!

— 167 —

Вмѣстѣ съ образомъ матери и въ прежнее время возникаль
передъ нашимъ поэтомъ другой — образъ «родины-матери», какъ
онъ ее называетъ. И прежде нерѣдко винился онъ одновременно
предъ обѣими. Теперь покойная мать, въ той же загробной колы-
бельной пѣсни, успокоительно обращается къ нему отъ имени жи-
вой, не умирающей матери родины:

Не бойся горькаго забвенья:
Ужъ я держу въ рукѣ моей
Вѣнецъ любви, вѣнецъ прощенья,
Даръ кроткой родины твоей...

Получивъ такое прощенье, можно умереть спокойно... Но вѣдь
можно также жить, одолѣвъ недугъ... Отраздновавъ и тѣлесное
и душевное возрожденіе, можно еще послужить, и какъ послужить
той же родинѣ!... Да благословитъ же на это мать своего выздо-
равливающаго сына!

О. Миллеръ.

*

*

Въ видѣ предисловія къ предыдущей статьѣ О. Миллера,
въ журналѣ «Свѣтъ» помѣщена отъ редакціи журнала слѣдующая
замѣтика:

*) «По мѣрѣ развитія общества, передовые кружки его болѣе
и болѣе отходятъ отъ элементарныхъ, неразвитыхъ массѣ. Но эти
массы составляютъ тотъ корень и стебель, которыми держатся ко-
нечныя вѣтви. Приближаясь къ «общечеловѣческому чуждому пле-
менныхъ различій — это верхніе слои — начинаютъ смутно понимать,
что почва уходитъ изъ подъ ихъ ногъ, что они отрываются отъ
корней. Темныя, несознанныя симпатіи влекутъ ихъ къ этому эле-
ментарному міру, изъ котораго развились они сами или вышли
нѣкогда ихъ отдаленные незнаемые родичи. Они скорѣе чувствуютъ,
чѣмъ понимаютъ, что въ ихъ міросозерцаніи — огромные пробѣлы,
что имъ только кажется, что эти пробѣлы наполнены чѣмъ-то не-
ясно опредѣленнымъ, которое однако органически и логически вя-
жется съ общимъ строемъ этого односторонняго міросозерцанія.
У массѣ эти пробѣлы отданы тому широкому чувству, тѣмъ цѣль-

*) «Свѣтъ» 1877 г., № 5. («Послѣднія пѣсни» Некрасова) Г'ед.

— 168 —

нымъ твердымъ инстинктамъ, безъ которыхъ жизнь становится одно-
сторонней и невозможной. Всѣдъ за этими инстинктами онъ идутъ
покорно, съ непоколебимой вѣрой въ ихъ правильность и непре-
ложность. И этого твердаго пути недостаетъ интеллигентному, ана-
лизующему человѣку. Онъ яснѣе и яснѣе начинаетъ сознавать всю
солидарность съ той почвой, на которой выросла его жизнь.

Прежде другихъ это сознаніе является въ сердцѣ поэта. Онъ
передовой, онъ «запѣвало» въ строѣ общественнаго хора. Въ его
душѣ звучатъ скорби и радости общества, его чувства и стремле-
нія — цѣльныя и рѣзко выраженные симпатіи и антипатіи общества,
какъ огромное зажигательное стекло, онъ собираетъ въ своемъ пси-
хическомъ центѣ все, что неясно расплывается въ колеблющихся
чувствахъ современнаго общества, и это общество, отзывчивое на
страстныя ноты своего руководителя, съ полной вѣрой и горячими
симпатіями откликается на его страстныя, скорбныя пѣсни, отвѣ-
чающія строю общества; оно слышитъ въ этихъ пѣсняхъ симпатіи
къ массамъ, оно сочувствуетъ въ нихъ одному великому стремленію,
всепоглощающему, всезахватывающему и всеоправдывающему. Это
стремленіе идетъ впереди всего, какъ свѣтъ руководящій, и люди
на своемъ условномъ, измѣнчивомъ, переходномъ языкѣ зовутъ этотъ
свѣтъ: «человѣчностию».

Реб.

*) Нашъ знаменитѣйшій современный поэтъ, Некрасовъ, издалъ недавно новую книгу своихъ стихотвореній, написанныхъ имъ въ три послѣдніе года до настоящаго 1877 г. включительно, въ томъ числѣ отрывки изъ лирической поэмы: «Мать» п сатирическую поэму «Современники» (въ двухъ частяхъ), въ которой бичуются новѣйшіе герои биржи и концессій. Входящія въ книгу, въ не- большомъ количествѣ, лирическія пьесы частью написаны имъ во время тяжкой болѣзви, какъ слышно, доихъ поръ не покидающей поэта, къ огорченію его многочисленныхъ почитателей. Эти вдохновенія своей музы Некрасовъ назвалъ «Послѣдними пѣснями»... Желаемъ, чтобъ заглавіе книги не оправдалось на дѣлѣ, чтобъ энергическій,

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1877 г., № 145 («Литературная Тѣшкопь».
«Послѣдня и пѣсни», стихотворенія Н. Некрасова. Статья В. М.).

— 169 —

благородный голосъ пѣвца продолжалъ слышаться между нами. Во всякомъ случаѣ, эта небольшая книжка какъ бы увѣнчиваетъ всю дѣятельность Некрасова, какъ бы налагаетъ на нее печать окончательной полноты и зрѣлости... Сдѣланъ, такъ сказать, новый, завершительный ударъ кисти, и нравственно-поэтическая физіономія пѣвца опредѣлилась еще тверже, еще яснѣе, еще выразительнѣе.

Эта книжка, въ библіографическомъ смыслѣ, служитъ дополненіемъ шести предшествующихъ частей сочиненій Некрасова, выходившихъ въ свѣтъ въ теченіе послѣднихъ годовъ. Поэтическая производительность — не скудная даже и по внѣшнимъ своимъ размѣрамъ!

Въ нашей, по необходимости сжатой, рецензіи мы не будемъ пытаться опредѣлять систематически значенія или общаго характера поэзіи Некрасова, и кромѣ нѣskолькихъ отрывочныхъ замѣчаній объ его «Послѣднихъ пѣсняхъ», обратимъ вниманіе только на нѣкоторыя, всего болѣе выдающіяся стороны его дѣятельности.

Самая рельефная черта некрасовской поэзіи обнаружится, если мы приведемъ себѣ на память то отношеніе, въ какомъ находились къ поэту разныя литературные партіи и лагери въ теченіе его долгой и популярной карьеры. Какъ только выяснился характеръ его поэзіи, какъ только онъ достигъ широкой и громкой известности, столь широкой, что съ его популярностью, даже издалека, не могъ соперничать ни одинъ изъ нашихъ поэтовъ въ теченіе трехъ послѣднихъ десятилетій, — тотчасъ же обозначились чрезвычайно несходные, даже прямо противуположные взгляды въ одѣнкѣ его поэтической дѣятельности, въ признаніи размѣра и вѣскости его поэтическихъ заслугъ. Съ самаго же начала онъ выступилъ поэтомъ общественнымъ, былъ и стремился быть «поэтомъ-гражданиномъ», и въ этомъ отличіи его поэзіи таилось то яблоко раздора, которое, по отношенію къ нему, круто разъединило литературныя партіи.

«Муза мести и печали», какъ самъ поэтъ назвалъ свою поэзію, вызвала самое упорное разномысліе. Жаркіе его поклонники признавали въ немъ могучаго поэта, пѣвца протестующихъ чувствъ, истиннаго выразителя и пророка своего времени, съ его скорбными думами, съ его тревожнымъ озлобленіемъ и уныніемъ; другіе напротивъ, во имя высшихъ законовъ искусства и поэтическаго творчества, а еще чаще подъ вліяніемъ мелочнаго раздраженія и устарѣлыхъ идей, почти вовсе не хотѣли признавать въ немъ поэта и видѣли въ немъ только искателя популярности, который стремится

— 170 —

угождать извращенному вкусу, служа моднымъ направленіямъ и
праходящимъ интересамъ минуты... Чтобы показать, съ какою явною
несправедливостью, съ какимъ предубѣжденіемъ, доходящимъ до чрез-
мѣрнаго озлобленія, судили противники Некрасова объ его поэзіи,
мы приведемъ отзывъ одного изъ критиковъ «охранительнаго на-
правленія» объ этой поэзіи, а именно отзывъ критика «Русскаго
Вѣстника», г. А., высказанный четыре года тому назадъ. Изъ
чувства справедливости, мы должны прибавить, что это мнѣніе было
высказано въ то время, когда еще въ воздухѣ гудѣли отголоски
жестокой борьбы, происходившей между «разрушителями эстетики»
и поклонниками искусства для искусства, когда друзья «граждан-
скихъ идей» и гражданскихъ тенденцій въ литературѣ и поэзіи
низвергали въ прахъ всѣхъ русскихъ поэтовъ, за изятіемъ, ка-
жется, одного Некрасова, который пользовался постоянною ихъ благо-
склонностью. Эта борьба еще не стихала тогда, еще копья усердно
ломались соперниками, и къ ихъ спорамъ примѣшивалась струя
обоюднаго презрѣнія и досады. Съ тѣхъ поръ до настоящей ми-
нуты миновало четыре года, въ которые утекло довольно-таки воды;
господствующіе литературные взгляды ощутительно измѣнились. Объ
отрицателяхъ поэзіи, видѣвшихъ въ ней пустую погремушку, стало
совсѣмъ не слышно, теоріи ихъ какъ-то вдругъ обратились въ пре-
данія прошлаго, и теперь, мы не сомнѣваемся, критикъ «Русскаго
Вѣстника» иначе отозвался бы о поэзіи Некрасова, иначе, по край-
ней мѣрѣ, по манерѣ, по тону сужденій... Но тогда, — и пусть
это будетъ матеріаломъ для литературной исторіи недавняго вре-
мени, — но тогда онъ не задумался напечатать гнѣвную, исполненную
придирчивыхъ нападокъ статью. Въ этой статьѣ, характеристически
озаглавленной: «Поэзія журнальныхъ мотивовъ», предубѣжденный
цѣнитель утверждаетъ, что поэзія Некрасова постоянно искала соли-
женія съ господствующимъ журнальнымъ направленіемъ, черпая изъ
него свои силы и вдохновенія, и изсякла какъ разъ въ то время,
когда изсякло движение въ петербургской журналистикѣ, растерявшей
своихъ наиболее бойкихъ представителей и замкнувшейся въ узкій
кругъ законченнаго отрицанія. По его словамъ, поэтическая дѣя-
тельность Некрасова двигалась постоянно рядомъ съ движеніемъ
нашихъ журнальныхъ идей (а если бы и такъ, то развѣ это всегда
должно было вредить его почти исключительно общественной поэзіи?)
и наконецъ, вмѣстѣ съ ними, вступила въ периодъ неизлѣчимаго

— 171 —

безплодія. Некрасовъ, какъ думаетъ критикъ, принималъ впечатлѣнія жизни изъ вторыхъ рукъ, и по скольку они отражались въ потокѣ журнальныхъ идей, будто бы служившихъ для него единственною духовной пищею. Поэзія Некрасова, на взглядъ г. А., вырабатывалась въ редакціяхъ и постоянно служила какъ бы иллюстраціею направленій, поперемѣнно смѣнявшихся въ извѣстной части журналистики. О колоритѣ «народности», присутствующемъ въ поэзіи Некрасова, критикъ отзывался, что это ряженая русская жизнь, что это поддѣльная народность, выражавшаяся только во внѣшнихъ примѣтахъ народности — сначала въ кумачевой рубашкѣ и въ плисовыхъ шароварахъ, въ ухорствѣ и бахвальствѣ, а затѣмъ, вмѣсто трактирной пѣсни, выставлявшая рубища и стоны бурлаковъ, тянутыхъ лямку. Не менѣе суровъ, не менѣе безпощаденъ и приговоръ его о сатирѣ Некрасова. Онъ говорилъ, что въ этой сатирѣ отразился всецѣло, и пропиталъ ее своимъ крѣпкимъ запахомъ — петербургской букетъ, сложившійся изъ скуки чиновничьяго существованія и водевильныхъ развappenanzehnigii uличной taktirnirnij zhizniv... Что остроуміе александринской сцены и развязная иронія, не чуждая разгильдяства театральныхъ буфетовъ, окропила обильною струею эту часть петербургской сатиры. Въ видѣ поясненія, онъ прибавляетъ, что нерѣдко содержаніе Некрасовой сатиры замѣчательнымъ образомъ совпадаетъ съ благонамѣренными отмѣтками уличныхъ листковъ, обличительное усердіе которыхъ такъ высоко цѣнится столичными дворниками и лавочниками. Поэтъ — читаемъ мы тамъ же — не брезгуетъ говорить своимъ «неуклюжимъ стихомъ» о неудобствѣ петербургскихъ мостовыхъ, о цвѣлой водѣ въ канавахъ и о дурномъ воздухѣ, какимъ дышатъ лѣтомъ столичные обыватели. Критикъ заключаетъ, что поэзія въ лицѣ Некрасова падаетъ окончательно и претерпѣваетъ величайшее униженіе, становясь подспорьемъ и случайнымъ орудіемъ «крохотныхъ журнальныхъ идеекъ».— «Вмѣсто Пушкина, восклицаетъ онъ, наше время даетъ намъ Некрасова»!...

Повторяемъ, въ этомъ отзывѣ сразу слышны пронзительныя ноты той безцеремонной и жесткой борьбы мнѣній, какая велась въ ту пору между защитниками гражданскихъ тенденцій въ искусствѣ и поклонниками чистой поэзіи. Но все-таки — вотъ яркій образчикъ непріязненныхъ некрасовской поэзіи взглядовъ.

Иначе относились къ поэзіи Некрасова люди, умѣвшіе сохранить спокойствіе и безпристрастіе даже въ самомъ разгарѣ борьбы, что

— 172 —

не мѣшало имъ отъ всей души, отъ всего сердца отставать знамя поэзіи и искусства. Къ такимъ людямъ принадлежитъ даровитый, весь отдавшійся литературнымъ интересамъ, критикъ Ап. Григорьевъ. статья котораго о Некрасовѣ появилась въ болѣе ранній періодъ (см. «Сборн. крит. ст. о Некрасовѣ», ч. 1-я, стр. 100). Онъ не оставался слѣпымъ къ недостаткамъ и слабымъ сторонамъ поэзіи Некрасова, но проникнутъ былъ глубокою симпатією къ этой поэзіи и угадывалъ ея крупное общественное значеніе, хотя Некрасовъ едва перешелъ тогда за половину своей поэтической карьеры. Отмѣчая недостатки некрасовской поэзіи, онъ говорилъ, что въ ней, съ одной стороны есть желчныя пятна лихорадки, а съ другой (и это повторилъ за нимъ черезъ одиннадцать лѣтъ московскій критикъ) — водевильно-александринскія пошлости, оскорбляющія ея «возвышенный» строй. Онъ указывалъ на ея болѣзненные капризы, на то, какъ склонна она брать угрюмо-раздражительный тонъ, говорилъ, что одной поэзіи желчи, скорби, негодованія, за которою только и гнались черезчуръ рьяные поклонники некрасовской музы, слишкомъ мало для души человѣческой. Онъ осуждалъ въ этой музѣ неряшливость ея формы и высказывалъ, что Некрасовъ — пѣвецъ съ огромными средствами голоса, но съ попорченною манерою пѣнія, что вообще, эта «муза мести и печали» — великая, но попорченная народная сила. Но онъ же признавалъ въ поэтѣ громадныя достоинства, въ силу которыхъ пѣсни его дѣствовали какъ события на молодое читающее поколѣніе, и такъ же, какъ события, «дразнили до пѣвы у рта поколѣніе устарѣлое». Оцѣнивая его съ точки зрѣнія народности, Ап. Григорьевъ, какъ защитникъ почвы и духа народности, говорилъ, что Некрасовъ — человѣкъ съ народнымъ сердцемъ, человѣкъ закала Кольцова. Сопоставляя его, по значенію, съ Островскимъ и Кольцовымъ, проповѣдникъ «органической критики» замѣчалъ, что это — поэтическія натуры, вышедшія прямо и непосредственно изъ народа. сохранившія очевидныя примѣты кровной связи съ народомъ въ языке и чувствахъ. Говоря объ отрицательно-сатирической струѣ его поэзіи, онъ напоминалъ, что поэты истинные служили и служатъ одному — идеалу, разнясь только въ формахъ своего служенія. Онъ думалъ, что поэты съ положительнымъ или отрицательнымъ направленіемъ своей поэзіи одинаково пужны человѣчеству, поясняя эту мысль сравненіемъ, — что путеводный идеалъ, какъ Иегова израильтянамъ, является днемъ въ столѣ облачномъ, а ночью въ столѣ огненномъ.

— 173 —

Однако, критикъ, въ своей статьѣ о Некрасовѣ, все-таки не
зналъ, какъ помирить, въ отношеніи къ поэту, принципъ требова-
нія художественности съ принципомъ служенія общественнымъ польз-
замъ и интересамъ времени, и признавался, что онъ не мечтаетъ
найти всесторонній принципъ, примиряющій эти требованія.

Мы тоже не будемъ искать этого принципа, такъ какъ, думается,
намъ его и нельзя найти, но вопросъ, поставленный Ап. Григорье-
вымъ, долженъ же иметь какое-нибудь рѣшеніе, даваемое, если
не теоріею, то практикою, — вопросъ, представляющійся вполне
неизбѣжнымъ, вполне существеннымъ въ оцѣнкѣ поэзіи Некрасова.

Можно сказать, что въ этомъ здѣсь заключается весь нервъ
дѣла, вся его суть. Вотъ собственно съ этой-то стороны мы и хо-
тимъ бросить взглядъ на поэтическое творчество Некрасова.

Въ самомъ дѣлѣ, хорошо или дурно для поэзіи Некрасова, что
въ ней такъ сильно и рѣзко отразились всѣ интересы и тревол-
женія современности? уменьшаетъ ли это внутреннюю ея цѣность,
или, напротивъ, увеличиваетъ? Можно ли упрекнуть поэта за то,
что онъ сочувствовалъ страдающимъ, что страданія и недуги, под-
мѣченные имъ въ окружающей дѣствительности, были постоянною
темою его пѣснопѣній? Что онъ стремился заклеймить все дурное
и презрѣнное, оскорбляющее правду и совѣсть? Что онъ отдалъ
весь свой таланть на служеніе тѣмъ нуждамъ и пользовамъ, о кото-
рыхъ всего громче вопіяла современная ему жизнь? за то, что
въ немъ жило постоянное чувство протеста, желаніе лучшаго, «свя-
тое безпокойство?» Упрекать ли его за все это? Онъ самъ отвѣ-
чаетъ на эти вопросы такими словами:

Пускай намъ говоритъ измѣнчивая мода,
Что тема старая «страданія народа»,
И что поэзія забыть ее должна, —
Не върьте, юноши! не старѣетъ она.
О, если бы ее могли состарить годы!
Процвѣлъ бы божій міръ!... Увы! пока народы
Влачатся въ нищетѣ, покорствуя бичамъ,
Какъ тощія стада по скошеннымъ лугамъ,
Оплакивать ихъ рокъ, служить имъ будетъ муза,
И въ мірѣ нѣтъ прочнѣй, прекрасѣе союза!...
Толпѣ напоминать, что бѣдствуетъ народъ
Въ то время, какъ она ликуетъ по поетъ,
Къ народу возбуждать вниманье сильныхъ міра —
Чему достойнѣе служить могла бы мира?...

— 174 —

Я лиру посвятилъ народу своему.
Быть можетъ, я умру невѣдомый ему,
Но я ему служилъ и сердцемъ я спокоенъ...
Пускай наноситъ вредъ врагу не каждый воинъ,
Но каждый въ бой иди! А бой рѣшитъ судьба...
Я видѣлъ красный день: въ Россіи нѣтъ раба!
И слезы сладкія я пролилъ въ умиленіи...
«Довольно ликовать въ наивномъ увлеченіи,¹
Шепнула муза мнѣ: «пора идти впередъ:
Народъ освобожденъ, но счастливъ ли народъ?...»

Въ послѣдней книжѣ своихъ стиховъ, онъ о томъ же пред-
метѣ, говоритъ:

«Народъ! народъ! Мнѣ не дано геройства
Служить тебѣ, — плохой я гражданинъ,
Но жгучее, сватое безпокойство
За жребій твой донесъ я до сѣдинъ!
Люблю тебя, пою твои страданья,
Но гдѣ герой, кто выведетъ изъ тьмы
Тебя на свѣтъ?... На смѣну колебанья
Твоихъ судебъ чего дождемся мы?...»

Неужели поэтъ долженъ проигрывать отъ того, что онъ посвя-
щаетъ свою лиру самому возвышенному, самому прекрасному, чему
только могутъ быть посвящены звуки лиры? Поэтъ сомнѣвается,
чтобъ могла устарѣть тема о народныхъ страданіяхъ, выражая при
этомъ желаніе, къ которому, разумѣется, примкнетъ всякий, чтобъ
она скорѣе состарилась... Конечно, и мы не ожидаемъ скораго
наступленія золотого вѣка Астреи, но дѣло въ томъ, что народныя
страданія, воспѣваемыя поэтомъ, имѣли, такъ сказать, спеціальную.
преходящую историческую форму — форму крѣпостного права, вмѣ-
стѣ съ тягостями переходнаго состоянія наступившими за упразд-
неніемъ этого права. Это наложило также исключительный, спе-
ціальный отпечатокъ на поэзію Некрасова, на сколько она касается
быта народной массы. Въ большинствѣ своихъ стихотвореній, напи-
санныхъ въ народномъ тонѣ, онъ прямо или косвенно задѣваетъ
эту тему. Мы встрѣчаемся съ нею какъ въ первыхъ его пьесахъ
народнаго пошиба: «Тройка», «Огородникъ», такъ и въ позднѣй-
шихъ: «Забытая деревня» и проч.... Наконецъ, въ его большой
крестьянской поэмѣ: «Кому на Руси жить хорошо», гдѣ тоже
преобладаютъ мотивы, вращающиеся возлѣ крѣпостного права, хотя

— 175 —

джэйствіе поэмы происходить въ эпоху реформенную. Понятно, что съ устраненіемъ, изъ общественнаго строя, коренныхъ причинъ, возбуждавшихъ подобное настроеніе въ поэтѣ, неизбѣжно тускнѣютъ, теряютъ свою свѣжесть и тотъ колоритъ и тѣ формы, въ которыхъ его поэзія отражала отжившее историческое явленіе.

Это нимало не говоритъ противъ законности чувствъ поэта, въ которомъ здѣсь такъ очевидны искренность и одушевленіе, но не можетъ не причинять ущерба долговѣчности его поэзіи, продолжительности ея животрепещаго интереса для общества. Человѣчный, свободный духъ, руководившій поэтомъ, не умретъ, но формы, но реальное содержаніе поэзіи быстро ветшаютъ. Впрочемъ, многое въ дѣлѣ долговѣчности поэзіи зависить отъ художественности формъ, но эта художественность много страдаетъ у Некрасова. У него рѣдко можно найти строго художественные вещи, да и самъ поэтъ мало претендуетъ на эту художественность. Въ этомъ отношеніи онъ даже строже судить о себѣ, чѣмъ можетъ согласиться съ нимъ безпристрастный критикъ. Свой всюду выразительный, энергическій стихъ онъ называетъ «суровымъ и неуклюжимъ, тягучимъ» стихомъ; онъ говоритъ, что элегіи его не новы, поэмы безтолковы, что сатиры его чужды красоты, что вообще нѣтъ въ немъ свободной поэзіи, творящаго искусства. Къ сожалѣнію, со многимъ здѣсь нельзя не согласиться; но самъ поэтъ, какъ замѣчено, желалъ быть не поэтомъ художникомъ, а поэтомъ гражданиномъ, какъ онъ и высказалъ это въ своемъ мужественномъ и прекрасномъ стихотвореніи, гдѣ передается бесѣда между поэтомъ и гражданиномъ... Онъ хочетъ, чтобъ и судилъ его не критикъ-эстетикъ, а читатель-гражданинъ. Онъ говоритъ:

> Но мой судья — читатель-гражданинъ,
> Лишь въ судъ его храню слѣпую вѣру.
> Суди же ты, кѣмъ взысканъ я не въ мѣру!

Въ названномъ сейчасъ стихотвореніи онъ непосредственно возражаетъ на знаменитое стихотвореніе Пушкина «Чернь», въ которомъ нашъ геніальный поэтъ тридцатыхъ годовъ, негодуя на порочность бездушной толпы, высказываетъ, что поэзія не должна служить интересамъ дня, требованіямъ практической морали и пользы, что поэты рождены для вдохновенія, мира и сладкихъ звуковъ. Некрасовъ же такъ высказываетъ свой взглядъ на поэзію:

— 176 —

А ты, поэтъ, избранникъ неба,
Глашатай истинъ вѣковыхъ,
Не вѣрь, что неимущій хлѣба
Не стойтъ вѣщихъ струнъ твоихъ!
Не вѣрь, чтобъ вовсе пали люди;
Не умеръ Богъ въ душѣ людей,
И вопль ихъ вѣрующей груди
Всегда доступенъ будетъ ей!
Будь гражданинъ! служа искусству,
Для блага ближняго живи,
Свой геній подчиняя чувству
Всеобнимająщей любви...

Кто же правѣе: Пушкинъ или поэтъ, вдохновляемый музею скорби? Или это только субъективные взгляды, не имѣющіе принципіального значенія? Нѣтъ, здѣсь выражаются мысли, неизбѣжно представляющіяся поэту въ его отношеніяхъ къ дѣйствительности. Безъ сомнѣнія, Пушкину можно повѣрить, когда онъ опредѣляетъ намъ натуру поэта, — онъ зналъ это лучше всякаго другого, — и вотъ онъ свидѣтельствуетъ, что поэты рождены для провозглашенія вѣчныхъ, высокихъ истинъ, для сладкихъ звуковъ, умиляющихъ душу и приводящихъ ее къ гармоніи, — тѣмъ болѣе можно ему повѣрить, что вѣдь и всѣ люди рождены для мира, для свѣтлыхъ, добрыхъ чувствъ, а не для злобы, вражды или мести...

Но пока между людьми много зла, пока оно могущественно въ мірѣ, пока оно отравляетъ сердце людей и не позволяетъ жить въ мирѣ и ощущать сладость и наслажденіе бытія, до тѣхъ поръ, развѣ не такъ же законны, какъ и пѣсни мирнаго вдохновенія чувства благороднаго гнѣва, бурнаго, кипящаго негодованія противъ зла, всѣ чувства, порождаемыя борьбою противъ бѣдствій, угнетающихъ и искажающихъ человѣка?

Останется ли поэтъ нечувствительнымъ ко всему этому? Особенно можетъ ли онъ остаться равводушнымъ въ тревожныя эпохи народной жизни, эпохи перелома, переворотовъ, когда въ обществѣ противбуждается неодолимая потребность лучшаго, когда съ необычайною живостью сознаются болѣзни и темныя стороны настоящаго, когда зло становится нестерпимѣе, и иное, лучшее тѣмъ желаннѣе. — кавкова и была та эпоха преобразовательныхъ стремленийъ и самихъ преобразоватій, въ которую довелось жить Некрасову, и къ которой относится содержаніе его творчества? Впечатлительная душа

— 177 —

поэта всего болѣе доступна этимъ треволненіямъ и вѣяніямъ вре-
мени... Водоворотъ событий, идей, интересовъ, направленій захва-
тываетъ его въ себя, все потрясаетъ его, волнуетъ, требуетъ отзыва
и отголоска. Ему некогда, да и нельзя разбирать, что въ этихъ
шумляющихъ вокругъ интересахъ дѣйствительно важно, что нѣтъ,
гдѣ и въ чемъ преходящіе, или даже минутные интересы, гдѣ,
съ другой стороны, болѣе прочные, болѣе жизненные задатки...

Иногда незначительное увлекаетъ его наравнѣ съ значитель-
нымъ, события бываютъ поняты имъ односторонне, онъ увлекается
въ исключительныя тенденціи, задается чисто утилитарными, а не
поэтическими цѣлями. но современники ждутъ и требуютъ, чтобъ
онъ жилъ современными ему интересами, и онъ выполняетъ эти
требованія, часто въ ущербъ своей поэзіи. Онъ служитъ времени
и являетсяѣ вполнѣ сыномъ времени. Поэзія его страдаетъ, но гра-
жданскій духъ, духъ освобожденія и протеста ярко въ ней выступа-
етъ. Таковъ и Некрасовъ. Въ поэзіи его вѣрчаются неровности,
шерехованости, грѣхи противъ художественной формы и законовъ
искусства: нѣтъ высшей художественной чеканки, многое высказы-
вается какъ будто второпяхъ. Да и въ самомъ дѣлѣ: нужно
спѣшить, нужно не запоздать отголоскомъ на то, или другое явле-
ніе, которымъ заняты современники, нужно, чтобъ «кипѣла живая
кровь», хотя бъ страдало искусство. Поэтъ прежде всего хочетъ
быть борцомъ, стремится ратовать противъ того, что представляется
ему темнымъ, гнетущимъ, злымъ, и борьба его дѣйствительно не-
утомима, сильна...

Горячее слово его находитъ отвѣтъ въ сердцахъ, современники
ему рукоплещутъ... Его превозносять — и справедливо — какъ гла-
шатая и выразителя думъ и стремленій эпохи... Но эпоха измѣ-
няется, исторія принимаетъ другой оборотъ, измѣняется настроеніе
общества, и дѣятельность поэта представляется уже въ иномъ свѣтѣ.
Многое въ ней оказывается отжившимъ свое время, подлекшимъ;
всѣ художественные грѣхи рѣзче выступаютъ наружу, и поэзія,
которая еще такъ недавно безусловно плѣняла общество, жившее
подъ непосредственнымъ вліяніемъ событий, направлявшихъ эту поэзію,
видимо обнаруживаетъ свои границы... Но виноватъ ли въ этомъ
поэтъ? Онъ честно и горячо служилъ своему времени и помогалъ,
насколько было въ его силахъ, подниматься обществу на слѣдующую,
высшую ступень гражданственности. Какъ поэтъ, онъ дѣлается от-

В. Зелинскій. Сбор. Критич. статей.

12

— 178 —

части жертвою времени, увлекшись его борьбами. Повидимому, самъ
Некрасовъ, очень часто цѣнящій себя съ необыкновенною строгостью
и съ большою критическою чуткостью, сознаетъ это. Уже давно
онъ высказался о своихъ стихахъ, что не льстится надеждою на со-
храненіе ихъ въ народной памяти... Въ «послѣднихъ пѣсняхъ»
онъ прямо высказываетъ, что «борьба мѣшала ему быть поэтомъ».
выражая это слѣдующими стихами:

Ты еще на жизнь имѣешь право,
Быстро и иду къ закату дней.
Я умру — моя померкнетъ слава,
Не дивись — и не тужи о ней!
Знай, дитя: ей долгимъ, яркимъ сѣтомъ
Не горѣть на племи моемъ:
Мнѣ борьба мѣшала быть поэтомъ,
Пьсни мнѣ мѣшалі быть бойномъ.

Въ тѣхъ же пѣсняхъ, предрекая себѣ скорую смерть, онъ говорить:

Я дворянскому нашему роду
Блеска лирой моей не стяжалъ:
Я настолько же чуждымъ народу
Умираю, какъ жить начиналъ.

Мы не будемъ разбирать насколько правъ поэтъ, печалясь о томъ,
что стихи его чужды народу. Поэтому поводу мы припомнимъ
только еще одно замѣчаніе покойнаго Ап. Григорьева — что если
принимать народность поэта въ смыслѣ доступности его твореній
пониманію народной массы, то въ этомъ случаѣ никто изъ нашихъ
художественныхъ поэтовъ, за исключѣемъ, и то условнымъ, одного
Кольцова, не можетъ назваться народнымъ, потому что ни Пушкинъ,
ни Лермонтовъ, ни Гоголь не интересуютъ народа и остаются ему
чужды. Мы обращаемъ въ приведенныхъ стихахъ вниманіе только
на то самое сознаніе поэта, что «борьба мѣшала ему быть и по-
этомъ». Да, это сознаніе не обманчиво, и едва ли результатъ пере-
житой имъ борьбы могъ быть нынѣмъ, потому что невозможно пред-
ставить себѣ, чтобъ органически слились разнородные элементы —
чтобъ элементы чистой поэзіи и общественные запросы современности,
со всѣми ея задачами, колебаніями и односторонностями, могли
вполнѣ дружно ужиться вмѣстѣ. Поэзія едва ли можетъ выходить
безнаказанною изъ такого испытанія.

— 179 —

И однако Некрасовъ — истинный поэтъ, обладающій неподдѣль-
нымъ поэтическимъ даромъ. Мы не будемъ выдѣлять и указывать
въ его поэзіи все, что уже утратило интересъ современности, не
сохранивъ за собою интереса художественнаго. Что многія изъ его
произведеній сдѣлались только литературно-историческимъ фактомъ—
это и безъ особенныхъ критическихъ указаній болѣе или менѣе
чувствуется читателемъ. Но мы знаемъ также, что въ массѣ его
произведеній есть истинно поэтическія, истинно прекрасныя вещи,
которыя долго будутъ памятны и на которыхъ лежитъ печать силь-
наго, орицинальнаго, самобытнаго таланта. Назовемъ на-
удачу прекрасныя пьесы: «Школьникъ», «Дядя Власъ», «Въ боль-
ницѣ»... Есть превосходныя мѣста въ его первыхъ петербургскихъ
сатирахъ «О погодѣ», въ лирической комедіи «Медвѣйья охота»,
гдѣ встрѣчается замѣчательный юмористическій образъ либерала
сороковыхъ годовъ, который послужилъ для г. Достоевскаго схемою
при созданіи одного изъ удачнѣйшихъ характеровъ (Степана Тро-
фимовича Верховенскаго) въ его романѣ «Вѣсы». Сюда же от-
носятся: цитированное нами стихотвореніе: «Поэтъ и Гражданинъ»,
важное и замѣчательное по своей идей, и еще нѣсколько другихъ,
лирическихъ и повѣствовательныхъ.

«Послѣднія пѣсни», къ которымъ мы теперь переходимъ, можно
сказать, обогатили поэтическій вѣнокъ Некрасова свѣжимъ и но-
вымъ лавромъ. Быть можетъ, здѣсь онъ обнаружилъ болѣе поэтической
тонкости, болѣе поэтическаго полета, чѣмъ во всѣхъ своихъ предшествую-
щихъ трудахъ. Мы однако же исключаемъ отсюда двѣ сатирическія
поэмы, которые написаны въ обычной сатирической манерѣ Некра-
сова, т.-е. съ избыткомъ частныхъ фактовъ, случайныхъ чертъ чисто
временнаго характера, не возведенныхъ въ общее, такъ что эти
поэмы, не чуждыя счастливыхъ мѣстъ, неудовлетворительны въ худо-
жественномъ отношеніи. Но лирическія стихотворенія, вообще очень
скучныя по количеству, и нѣкоторыя строфы изъ поэмы «Мать»,
о которой, впрочемъ, трудно судить, при ея настоящей отрывоч-
ности, написаны съ горячимъ, порывистымъ чувствомъ и порою
въ очень изящныхъ, привлекательныхъ формахъ. Лучшія страницы
этихъ «Послѣднихъ пѣсенъ» отмѣчены поэтическимъ отблескомъ,
который вообще рѣдокъ въ Некрасовѣ. Какъ граціозны, какой
поэтической грусти исполнены, напр., его «Три элегіи», въ кото-
рыхъ онъ вспоминаетъ о своей прошлой любви, о своей, судя по

12*

— 180 —

этимъ стихамъ, роковой, единственной въ жизни, глубокой сердечной привязанности. Но онъ былъ покинутъ; та, которая любила его, ушла въ «дальніе края», и онъ горько оплакиваетъ свое одиночество, припоминая, какъ нанесла ему «смертельный ударъ» та рука, которая ласкала его. Онъ чувствуетъ однако, что ушедшая не можетъ вовсе забыть его, такъ же какъ и онъ не въ состояніи изгнать ее изъ своего сердца. Ихъ связываетъ хотя горькое, но неистребимое воспоминаніе о прежнемъ ихъ чувствѣ...

Все, чѣмъ мы въ жизни дорожили,
Что было лучшаго у насъ —
Мы на одинъ алтарь сложили,
И этотъ пламень не угасъ!

Но вотъ съ неодолимою силою пахнуло на него памятью прошлаго:

Бьется сердце безпокойное,
Отуманились глаза,
Дуновенье страсти знойное
Налетѣло какъ гроза.

Въ тоскѣ, въ томленіи онъ зоветъ къ себѣ свою дальнюю, желанную страницу, но это только томительный страстный порывъ, отъ котораго еще усиливается душевная пустота... Но нельзя подавить и заглушить въ себѣ этихъ сердечныхъ влеченій. Жизнь прожита, впереди могила, а сердце не унимается и ищетъ любви, которой нѣтъ конца... Въ чемъ же здѣсь тайна? Неужели потери, разбитыя упованія не могли очерствить, окаменить сердце? Съ увлекающею задушевностью поэтъ говорить:

Разбиты всѣ привязанности, разумъ
Давно вступилъ въ суровыя права,
Гляжу на жизнь невѣрующимъ глазомъ...
Все кончено! Сѣдѣетъ голова.
Вопросъ рѣшенъ: трудясь, пока годишься,
И смерти жди! Она не далека...
Зачѣмъ же ты, о, сердце, не миришься
Съ своей судьбой?.. О чемъ твоя тоска?..
Непрочно все, что нами здѣсь любимо,
Что день — сдаемъ могилѣ мертвеца,
Зачѣмъ же ты въ душѣ ненстребима
Мечта любви, незнающей конца?..
Усни... Умри!..

— 181 —

Но эта мечта не умретъ, потому что она нераздѣльна съ без-
смертною природою... Приведемъ еще слѣдующія. проникнутыя горя-
чимъ чувствомъ, строки изъ поэмы «Мать»:

И если я стряхнулъ съ годами
Съ души моей тлетворные слѣды,
Поправшей все разумное ногами,
Гордившейся невѣжествомъ среды;
П если я наполнилъ жизнь борьбою
За идеалъ добра и красоты,
П носитъ пѣснь, слагаемая мною,
Живой любви, глубокія черты —
О, мать моя, подвигнутъ я тобою!
Во мнѣ спасла живую душу ты!

Торжественнымъ чувствомъ, напоминающимъ похоронный реквіемъ,
звучить также его пѣснь «Баюшки баю», и гдѣ, вопреки своимъ
прежнимъ предсказаніямъ, поэтъ надѣется, что пѣсни его пройдутъ
въ народъ и прозвучатъ надъ Волгою, надъ Окою и Камою.

Въ заключеніе, не касаясь вопроса о народности Некрасова,
скажемъ, что, по намету убѣжденію, поэзія его получитъ значи-
тельное, видное мѣсто въ исторіи нашего литературнаго развитія.
Если никто не назоветъ его великимъ поэтомъ, то всякій признаетъ,
что это безспорно высокодаровитый поэтъ. Значеніе его въ томъ,
что онъ поддерживалъ своимъ талантомъ стремленія къ обновленію
и духъ обновленія, когда начались преобразованія въ русской жизни...
Онъ, какъ поэтъ, помогалъ движенію общества, и нужно признать,
что онъ, дѣйствительно, заслуживаетъ названіе «поэта-гражданина».
Тенденціозность вредила его поэзіи, какъ вредили ей мрачная
настроенность и тѣ желчныя пятна лихорадки, на которые указы-
вали прежніе критики... Но эта горечь была вынесена имъ изъ
горькихъ впечатлѣній дѣйствительности, тѣхъ впечатлѣній, ко-
торыя заставили поэта сказать, что для него молодость не была
праздникомъ жизни. Въ историческомъ двишеніи нашей поэзіи,
значеніе его выразится тѣмъ, что отнынѣ духъ свободы, достоин-
ства свободной личности, приведшій насъ къ преобразователь-
ному періоду и нашедшій себѣ самое сильное поэтическое выра-
женіе въ Некрасовѣ, сдѣлается всегдашнимъ достояніемъ нашей
поэзіи и войдетъ, какъ непремѣнная стихія, въ дѣятельность всѣхъ
послѣдующихъ поэтовъ, будутъ ли они поэтами субъективными или

— 182 —

объективными, будутъ ли посвящать свои таланты общественнымъ
явленіямъ или внутреннему, психическому міру человѣка. Это
сдѣлается ихъ естественною, природною принадлежностью. Въ ука-
занномъ смыслѣ, наша поэзія, благодаря Некрасову, сдѣлала шагъ
впередъ, и шагъ твердый, безповоротный, а это большая заслуга,
достойная всякой благодарности.

В. М.

* * *

*) Запоздавшая мартовская книжка «Отечественныхъ Записокъ»
содержитъ въ себѣ два стихотворенія г. Некрасова, изъ которыхъ
послѣднее — «Мать», хотя состоитъ изъ отрывковъ, мало между
собою связанныхъ, имѣетъ довольно значительный объемъ. Еще раньше,
чѣмъ появиться въ журналѣ, оно вышло въ свѣтъ въ отдельномъ
изданіи «Послѣднихъ пѣсенъ», составляющемъ дополнительный томъ
къ pолному собранію стихотвореній поэта. Читатели знаютъ изъ га-
зетъ, что здоровье г. Некрасова поправляется, и что этимъ «По-
слѣднимъ Пѣснямъ», по всей вѣроятности, не суждено оправдать
своего заглавія. Тѣмъ не менѣе тяжелый недугъ, перенесенный
поэтомъ, видимо отразился на его талантѣ, сообщивъ ему печать
искренности, которой ему всегда недоставало. Мы, конечно, разу-
мѣемъ искренность настоящую, а не напускную, искренность выстра-
данной скори, прорывающуюся глубокими грудными звуками. Такія
звуки слышатся въ стихотвореніи: «Баюшки-баю»:

Непобѣдное страданье
Неутолимая тоска...
Влечетъ, какъ жертву на закланье,
Недуга черная рука.

Поэтъ призываетъ свою музу: «Гдѣ ты, о муза? Пой какъ
прежде!» Но муза приходитъ къ нему на костыляхъ сказать:
«Умремъ!» У нея «нѣтъ больше пѣсенъ, мракъ въ очахъ»...

Костыль ли, заступъ ли могильный
Стучитъ... смолкаетъ... и затихъ...
Н нѣтъ ея, моей всесильной,
Н измѣнилъ поэту стихъ.

*) „Русскій Міръ“ 1877 г., № 108. (Литературное Обозрѣніе. Еще „Послѣдня
пѣсни“ г. Некрасова. (татья W.)

— 183 —

Только голосъ матери слышится поэту передъ этой «ночью не-
пробудной». Онъ внимаетъ ея тихому «Баюшки-баю»:

«Пора съ полуденнаго зноя!
Пора, пора подъ сѣнь покоя;
Усни, усни, касатикъ мой!
Прійми трудовъ вѣнецъ желанный,
Ужъ ты не рабъ — ты царь вѣнчанный;
Ничто не властно надъ тобой!
Не страшенъ гробъ, я съ нимъ знакома;
Не бойся молніи и грома;
Не бойся цѣпи и меча,
Ни беззаконья, ни закона,
Ни урагана, ни грозы,
Ни человѣческаго стона,
Ни человѣческой слезы.
Усни, страдалецъ терпѣливый!
Свободной, гордой и счастливой
Увидишь родину свою.
Баю-баю-баю-баю!»

Значительными поэтическими достоинствами отличаются также
отрывки изъ поэмы «Мать». Къ сожалѣнію, отрывочность напеча-
таннаго вредить впечатлѣнію — тѣмъ болѣе, что въ содержаніи
этой поэмы есть кое-что странное, не выясняющееся съ перваго
раза. Насколько въ это произведеніе вошелъ элементъ субъектив-
ный и автобіографическій, мы судить не можемъ, и потому должны
разсматривать его, какъ обыкновенный продуктъ поэтическаго твор-
чества. Мысль произведенія — признательность памяти матери, укро-
щавшей своимъ вліяніемъ грубый и жестокій нравъ отца и воспи-
тавшей въ ребенкѣ «живую душу»:

Твой властелинъ — наслѣдственные нравы
То покидалъ, то бурно проявлялъ;
Но если онъ въ безумныя забавы
Въ недобрый часъ дѣтей не посвящалъ,
Но если онъ разнuzданной свободы
До роковой черты не доводилъ —
На стражѣ ты надъ нимъ стояла годы,
Покуда мракъ въ душѣ его царилъ...

Покамѣстъ читатель еще не находитъ тутъ ничего «страннаго»
кромѣ того, что лицо, отъ котораго написана поэма, подвергаетъ
довольно рѣзкому публичному суду своего родного отца. Но вотъ

— 184 —

что странно. «Мать» была полька, вышедшая замуж за русскаго,
вопреки волѣ родителей. По смерти ея, въ ея бумагах сохранилось
письмо матери, дышащее ненавистью и презрѣніемъ къ Россіи.
Въ этомъ письмѣ говорится, что ея «косы не станетъ на полгода»,
потому что девизъ русскихъ — «любить и бить»; въ этомъ письмѣ
выражается сомнѣніе, умѣетъ ли русскій офицеръ подписать свое
имя; въ этомъ письмѣ русская жизнь изображается слѣдующими
строками:

Какая жизнь! Полотна, тальки, куры
Съ несчастныхъ бабъ; сосѣди-дикари,
А жены ихъ безграмотныя дуры...
Сегодня пиръ... псари, псари, псари!
Пой, дочь моя! средь самаго разгара
Твоихъ руладъ, не выдержавъ удара,
Валится рабъ... засмѣйся! всѣмъ смѣшно...

Предсказаніе сбывается — участь польки въ русской семьѣ ока-
зывается еще ужаснѣе, чѣмъ изображаютъ ее эти строки. Бѣдная
«мать» томится двадцать лѣтъ въ когтяхъ русскаго дпкаря, и
единственнымъ утѣшеніемъ ей служить слѣдующая мысль:

«Несчастна я, терзаемая другомъ,
Но предъ тобой — о женщина — раба!
Передъ рабомъ, согнувшисьна надъ плугомъ,
Моя судьба — завидная судьба!»

Не правда ли, очень странно? Мы нисколько не желаемъ оспа-
ривать, что въ двадцатыхъ и тридцатыхъ годахъ русская жизнь
отличалась грубостью; что крѣпостное право, псари, палки играли
въ ней большую роль; но развѣ польское общество было когда-ни-
будь впереди насъ со стороны человѣчнаго отношенія къ народу,
къ крестьянству? Развѣ не русская власть надѣлила польскихъ
крестьянъ землею? Развѣ не въ польскихъ губерніяхъ крѣпостное
право вело къ самымъ вопіющимъ злоупотребленіямъ? Развѣ не у
поляковъ народъ называется «быдломъ»? Да и помимо крестьян-
скаго вопроса, провинціальные и деревенскіе нравы въ Польшѣ
въ двадцатыхъ годахъ едва ли въ какомъ-нибудь отношеніи были
культурѣе нашихъ: тѣ же псари, тѣ же плети, то же пьянство
и развратъ — и, разумѣется, какъ тамъ, такъ и здѣсь, много свѣт-
лыхъ исключеній изъ общаго порядка. Культурное первенство Польши

— 186 —

Жадно желаю скорѣй умереть.
Вамъ же — не праздно, друзья благородные,
Жить и въ такую могилу сойти,
Чтобы широкіе лапти народные
Къ ней проторили пуни...

Тутъ, поэтъ опять дѣлаетъ косвенный упрекъ самому себѣ. —
«Пишите и работайте (хочетъ онъ сказать друзьямъ) — не такъ,
какъ я, постарайтесь о томъ, чтобы «лапти народные» проторили
тропу къ вашей могилѣ, чтобы тѣ, кто ихъ носитъ, знали васъ
еще при жизни вашей». И молодежь это болѣзненно тронуло. Она
шлетъ больному поэту посланіе, прямо говорящее ему: какъ онъ
ошибается!

Напрасно мнишь, что ты и жилъ
И умираешь — не любимъ
Никъмъ, что рокъ тебѣ судилъ
Народу быть всегда чужимъ.
Пъвецъ народныхъ золь и бьдъ,
Пъвецъ креснѣянскаю труда,
Ты былъ намъ дорогъ съ дѣтскихъ лѣтъ —
И будешь дорогимъ всегда.
И наша «сѣрая» толпа
Тебя когда-нибудь прочтетъ,
Отъ «лаптя» бѣднаго тропа
Къ тебе, повѣрь, не зарастетъ.
На пѣсни скорбныя твон
Мы шлёмъ сердечный нашъ отвѣтъ:
На пользу родины живи,
Живи, любимый нашъ поэтъ!

Сколько мы помнимъ, въ нашей общественной жизни не была
еще проявлена такъ ярко связь между писателемъ и публпкой. Тутъ
почувствовалась нота давнишняго сердечнаго пониманія. Оно-то и
сказалось въ безъискусственномъ стихотвореніи.

«Не смущайся, говорить выразитель симпатій молодежи, не смущайся тѣмъ, что теперь тебя не знаетъ и не читаетъ сѣрый людъ. Настанетъ время, когда вся трудовая народная масса будетъ повторять твое имя».

Въ этомъ отвѣтѣ — настоящая правда. И никакому поэту, проникнутому любовью къ народу, не слѣдуетъ смущаться тѣмъ, что онъ не сдѣлался пѣвцомъ «народнымъ» въ тѣсномъ смыслѣ. Довольно и того, что онъ, чувствуя конецъ своего поприща, можетъ

— 187 —

глядя въ будущее, призывать своихъ собратовъ къ долгому труду
духовнаго посѣва на нивѣ народной, если онъ такъ горячо и твердо
взываетъ къ нимъ:

Съятель знанья на ниву народную!
Почву ты что ли находишь безплодную,
Худы ль твои съмена?
Робокъ ли сердцемъ ты? Слабъ ли ты силами?
Трудъ награждается всходами хилыми,
Добраго мало зерна!
Гдѣ жъ вы, умѣлые, съ бодрыми лицами,
Гдѣ же вы, съ полными жита кошницами?
Трудъ засѣвающихъ робко, крупицами,
Двиньте впередъ!
Съйте разумное, доброе, въличное,
Съйте! Спасибо вамъ скажетъ сердечное
Русскій народъ!...

Это такъ ясно, просто, цѣльно, что никакія горкія самообличе-
нія поэта не смутятъ тѣхъ, кто вѣритъ его внутреннему чувству.
И самая послѣдняя изъ всѣхъ напечатанныхъ пѣсенъ, стихотвореніе
«Приговоръ», написанный въ ночь съ 7 на 8 января, выдаетъ
завѣтную думу поэта, его отпоръ всѣмъ тѣмъ, кто не признаетъ за
русскими дѣятелями мысли и слова — ни заслуги, ни связи съ на-
родомъ, ни какого-либо вліянія и высокой цѣли.

«...Вы въ своей землѣ благословенной
Паріи, — не знаетъ васъ народъ,
Свѣтскій кругъ, бездушный и надменный,
Васъ презрѣньемъ хладнымъ обдаетъ.
И звучитъ безцѣльно ваша лира,
Вы — пѣвцами темной стороны,
На любовь, на уваженье міра,
Не стяжавши права, рождены!...»
Камень въ сердце русское бросая,
Такъ о насъ весь западъ говорить,
Заступиться, страна моя родная!
Дай отпоръ... Но родина молчитъ...

Опать горькая заключительная нота. Поэтъ возмутился тѣмъ
именно, что въ одной изъ «послѣднихъ пѣсенъ» самъ выразилъ
въ видѣ приговора цѣлой пережитой жизни — и тутъ же кончилъ
возвласомъ: «родина молчитъ!» Тяжелъ такой разладъ. Съ нимъ