— 74 —

№ 13. Пронскаго уъзда, села Мишенина.

1. Зай Ураломъ за рѣкой, (да) тамъ уланичекъ гулялъ *),
(Й) онъ гулялъ-то, гулялъ, (и) свово коника спасалъ.

2. (Й) онъ гулялъ-то, гулялъ, (и) свово коника спасалъ,
Своей сабелькою (да) огоничекъ вырубалъ.

3. Своей сабелькою (да) огоничекъ вырубалъ,
Онъ полынь травушку рвалъ, (и да) въ огоничекъ клалъ.

4. Онъ полынь травушку рвалъ, (и да) въ огоничекъ клалъ,
Онъ въ огоничекъ клалъ, (и) на назолецъ пер'жигалъ.

5. Онъ въ огоничекъ клалъ, (да) на назолецъ пер'жигалъ,
Да на назолецъ пер'жигалъ, (да) свои раны пер'сыпалъ.

6. На назолецъ пер'жигалъ, (да) свои раны пер'сыпалъ:
„Ты бѣги-ка-ся, конь, (и) по дорожкѣ вдоль.

7. Ты бѣги-ка-ся, конь, (и) по дорожкѣ вдоль,
По дорожкѣ вдоль, (и) къ мому батюшкѣ на дворъ.

8. По дорожкѣ вдоль, (и) къ мому батюшкѣ на дворъ“....
Его батюшка старої (и) онъ стоялъ у воротъ.

9. Его батюшка старої (да) онъ стоялъ у воротъ,
Его маменька старá (да) растворяла воротá.

10. Его маменька старá (да) растворяла воротá,
Молодая жена (да) кòня встрѣтила.

11. Молодая жена (да) кòня встрѣтила:
„Ужъ ты, конь, ты мой конь, (и) гдѣ хозяинъ твой?....

12. Ужъ ты, конь, ты мой конь, (и) гдѣ хозяинъ твой?“....
— „Эхъ хозяинъ мой (да) за Ураломъ за рѣкой.

13. Эхъ хозяинъ мой (да) за Ураломъ за рѣкой,
За Ураломъ за рѣкой (да) самъ женился на другой.

14. За Ураломъ за рѣкой (да) самъ женился на другой,
Какъ женила его (да) пуля быстрая.

15. Какъ женила его (да) пуля быстрая,
Обручила его (да) сабля вострая.

16. Обручила его (да) сабля вострая,
Пох'ронила его (да) мать сырая земля.

17. Пох'ронила его (да) мать сырая земля,
Помянула его гробовая доска!

*) Примъненіе казацкой пѣсни къ солдату.

— 75 —

№ 14. Острогожскаго уѣзда, села Марка.

Исключительныя этнографическія условія села Марка обязы-
ваютъ насъ сдѣлать небольшое замѣчаніе о немъ. Село Марокъ
лежитъ почти на границѣ Острогожскаго и Бобровскаго уѣздовъ.
Острогожскій уѣздъ заселенъ по преимуществу малороссами, но
близость великороссійскаго Бобровскаго уѣзда оказала сильное
вліяніе вообще на пѣсни этого села: въ немъ поются многія Ве-
ликороссійскія пѣсни, хотя и съ измѣнными текстами въ сравне-
ніи съ настоящими ихъ варіантами. Самый языкъ пѣсенъ —
смѣшеніе малороссійскаго наречія съ великороссійскимъ. Въ на-
шемъ собраніи мы имѣемъ нѣсколько пѣсенъ села Марокъ и при-
водимъ ихъ, какъ интересный примѣръ измѣненія русскихъ пѣсенъ
подъ вліяніемъ малороссійской народности.

1. За речкію за бистрію доброй молодецъ гулялъ,
Доброй молодецъ гулялъ, комишъ травочку ирвалъ.

2. Доброй молодецъ гулялъ, комишъ травочку ирвалъ,
Огонечокъ раскладálъ, своі рани развязалъ.

3. Огонечокъ раскладálъ, своі рани развязалъ:
„Что жъ ви, рани моі, ви болючіп?

4. Что жъ ви, рани моі, ви болючіп;
Что ви кровью зойшли, ви до серденька дошли!

5. Что ви кровью зойшли, ви до серденька дошли!"
При смерті же то своей сталъ коника призивать.

6. При смерті же то своей сталъ коника призивать,
Сталъ коника призовать, сталъ приказовати.

7. Сталъ коника призовать, сталъ приказовати:
„Что ти, конь, ти, мой конь, конь товаришъ мой.

8. Что ти, конь, ти, мой конь, конь товаришъ мой,
Что й бежи же ти, мой конь, по дороженкі битой,

9. Что й бежи же ти, мой конь, по дороженкі битой...
Накажи же ти, мой конь, моёмъ батюшкі поклонъ.

10. Накажи-же ти, мой конь, моёмъ батюшкі поклонъ,
Моёмъ батюшкі поклонъ, рōдной матушкі другой.

11. Моёмъ батюшкі поклонъ, родной матушкі другой,
Не кажи же ти, мой конь, что я-убитой лежу

12. Не кажи же-ти, мой конь, что я-убитой лежу,
А кажи-же ти, мой конь, что засватаний хожу.

— 77 —

Варіантъ этой же пѣсни, но слабѣе приведенныхъ нами, есть въ Х выпускѣ пѣсенъ Кирѣевскаго, тамъ же помѣщено нѣсколько казацкихъ пѣсенъ съ подобнымъ, сейчасъ приведенному, обращеніемъ къ коню; также, въ сборникѣ Костомарова и Мордовцевой (стр. 87 Лѣт. Рус. лит. и древ., т. IV) *). Въ малороссійской народной поэзіи тоже много пѣсенъ про умирающаго казака, въ дали отъ дома, и посылающаго черезъ коня послѣднее порученіе домой, съ характеромъ отличнымъ отъ Великорусскихъ и Донскихъ, съ преобладаніемъ нѣжной чувствительности, отличающей малороссійскія пѣсни **).

Приведенные нами три варіанта „Кубани“ представляютъ весьма цѣльный, своеобразный напѣвъ, который отличается своимъ характеромъ отъ великороссійскихъ пѣсенъ чистаго ихъ типа. Всѣ три варіанта весьма похожи между собой, но первый варіантъ—земли Войска Донскаго— представляетъ чистый типъ военно-маршевыхъ донскихъ пѣсенъ,ominuchshche vobще menstvennost'ю i воин'ssенной бодростью vvmѣstъ съ нѣкоторой легкостью и южнойкостью напѣва, a два другіe варіанта болѣе заунывны и сосредо-точены и напоминаютъ какъ-бы напѣвъ „Поля“.

Текстъ пѣсни такъ же весьма своеобразенъ и цѣленъ. Во всѣхъ варіантахъ содержаніе тождественно: предчувствѣ смерти, страдающаго отъ ранъ, казака, вдали отъ роднаго Дона, и порученіе коню, котораго казакъ отпускаетъ домой. Очевидно, что пѣсня создалась подъ непосредственными впечатлѣніями быта... но быта исключительно казацкаго. Казакъ родится съ лошадью, на лошади и умираетъ; для казака лошадь все: его богатство и его другъ. Оттого эта пѣсня оказалась столь устойчивою въ своихъ варіантахъ хотя, имѣя интересъ преимущественно военный и казацкій, а не народно великороссійскій, она рѣдко поется въ Великороссіи, и, напротивъ, весьма распространена на Дону.

Возможно, что пѣсня „Кубань“ и послужила къ дальнѣйшему образованію пѣсни „Поле“, возникнувшей первоначально на основѣ „Горъ“, примененныхъ къ военной жизни. „Поле“ невольно должно

*) „Кубань“ въ варіантѣ, близкомъ къ нашимъ, есть въ сборникѣ Пальчикова.

**) Бандуриста Закревскаго, стр. 11, 52, 120. Драгоманова 270 и слѣд.

Также въ Бѣлорусской поэзіи, см. „Бѣлорус. сборникъ“ Романова, стр 30, 377, 384.

— 78 —

было искажаться въ варіантахъ вслѣдствіе постояннаго воздѣйствія
на память пѣвцовъ первообразовъ его, столь устойчивыхъ въ варіантахъ и столь своеобразныхъ.

Мы не имѣемъ ни одной самостоятельной великороссійской
пѣсни съ обращеніемъ къ коню, а для солдата лошадь—казенная
вещь и только; великороссъ никогда не былъ такъ близокъ съ ког-
немъ, какъ казакъ: легкая ѣзда на тройкахъ, троечные обозы, да
лодки, стружки и барки на Волгѣ—вотъ съ чѣмъ сжился велико-
россъ, что близко ему, и что породило тысячи пѣсенъ, которыхъ
не разрушали элементы пѣсенъ донскихъ, а восполняли и одухо-
творяли ихъ собой.

Кончая съ „Полемъ“ и „Горами“, мы должны указать еще на
весьма старинную пѣсню, положенную на музыку Прачемъ, запи-
санную такъ же Сахаровымъ, и у Прача перепечатанную Каши-
нымъ; къ сожалѣнію, у Прача напѣвъ пѣсни положенъ на ноты
столь непонятно, что помѣстить его въ сборникѣ оказалось невоз-
можнымъ. Общій же характеръ напѣва, насколько его можно по-
нять, указываетъ на глубокую старину. Вотъ эта пѣсня:

„Какъ доселѣ у насъ, братцы, черезъ темный лѣсъ
Какъ никто-то у насъ, братцы, не прохаживалъ,
Не пропархивалъ тутъ, братцы, младъ ясмёнъ соколъ,
Не пролетывалъ, братцы, ни сизой орелъ;
А какъ нынче у насъ, братцы, черезъ темный лѣсъ
Пролегала, лежитъ широкая дороженька,
Что по той ли, по широкой по дороженьке
Проѣзжалъ тутъ удалый добрый молодецъ.
На зарѣ то было, братцы, да на утренней,
На восходѣ было, братцы, краснаго солнышка,
На закатѣ-то было, братцы, свѣтла мѣсяца,
Какъ убитъ лежитъ удалый добрый молодецъ.
Что головушка у молодца распироломлена,
Ретиво сердце у молодца испрострѣлено,
Что постелюшка у молодца камышъ трава,
Изголовьице подъ добрымъ частъ ракитовъ кустъ,
Одѣялице на молодцѣ темная ноченька,
Что темная ноченька, холодная осенняя.
Прилетали ко доброму молодцу три ласточки
и т. д., какъ въ „Горахъ“.

— 79 —

Кромѣ того, у Сахарова пѣсня кончается такъ:

Они взяли мертво тѣло за бѣлы руки,
Понесли онѣ то тѣло во высокъ теремъ.

Содержаніе пѣсни опять гибель молодца и семейное горе въ
тѣхъ же образахъ, какъ и въ „Горахъ“; но общій характеръ содер-
жанія пѣсни, а также и напѣвъ ея—мрачны и безотрадны, чего
не было въ „Горахъ“, и не было въ „Полѣ“ и въ „Кубани“,
въ коихъ много героическаго. Обстановка пѣсни разбойничья, не
далекая, дикая степь и не военное поле, а лѣсъ и болото, да
проѣзжая дорога уложили молодца. Голова у него проломлена,
прострѣлено сердце, а надъ нимъ осенняя, темная, холодная ночь.
Опять въ видѣ ласточекъ являются мать, сестра и жена, и онѣ не
только плачутъ, но берутъ тѣло и уносятъ въ теремъ.

Этотъ молодецъ— не древне-русскій колонизаторъ восточныхъ
степей, не герой древней бродячей Руси, онъ и не воинъ, а слу-
чайно погибшій молодецъ, не вдалекѣ отъ дома, на проѣзжей
дорогѣ.

Въ „Горахъ“ воспѣвается гибель молодца отъ той бродячей
жизни, полной опасности, которою жилъ столько вѣковъ русскій
человѣкъ, не въ силахъ будучи сдержать своего стремленія къ ски-
танію, порожденнаго избыткомъ силъ, жаждой подвиговъ и воль-
наго житья. Та жизнь и гибель молодца много содержали въ себѣ
героическаго, и гибель эта воспѣвается въ „Горахъ“ величественно
и торжественно въ обстановкѣ необычной. „Лѣсъ“ — пѣсня хоть
возникшая на содержаніи „Горъ“, воспѣваетъ случайную гибель мо-
лодца, такъ сказать, домашнюю, отъ своихъ же разбоевъ, отъ
своей внутренней неурядицы, — и величественная обстановка „Горъ“
замѣняется въ ней безотрадной картиною болота, лѣса, осенней
холодной ночи. Но, вспомнивъ гибель молодца, пѣсня опять на
сцену вывела трехъ ласточекъ—символы семьи.

Мы никогда не слыхали сами этой пѣсни. Кромѣ Прача и
Сахарова, въ сборникахъ ея нигдѣ нѣтъ (Кашинъ перепечаталъ
ее у Прача). Можетъ быть, кому-нибудь изъ собирателей и по-
счастливится въ будущемъ напасть на нее. Одинъ пѣвецъ, крестья-
нинъ, у котораго мы записывали пѣсни, говорилъ намъ, что
приходилось ему слыхать много разъ пѣсню:

— 80 —

„Ужъ ты, поле мое, поле чистое,
Какъ никто то по тебе, полюшко, не прохаживалъ,
А какъ нынче лежитъ широкая дороженька“.

Далѣе онъ намъ передалъ смыслъ пѣсни, что лежитъ молодецъ убитый, но вспомнить ее пѣвецъ не могъ, и при этомъ отозвался совершеннымъ незнаниемъ „Поля чистаго“ въ тѣхъ варіантахъ, которые мы выше приводили. Слѣдовательно, запамятованная пѣсня говорила не о той военной гибели, о которой говорится въ „Полѣ“, и весьма возможно, что она измѣнила лѣсъ на поле, но оставила тотъ же смыслъ гибели молодца на большой дорогѣ.

Тремя пѣснями: „Горы“, „Поле“ и „Лѣсъ“ повѣствуетъ народная лирическая поэзія о гибели русскихъ людей за ихъ историческую жизнь. Сначала воспѣвается гибель на дикихъ степяхъ, затѣмъ на украйнѣ и на военномъ полѣ, куда примыкаетъ и южно-русская пѣсня про казака за рѣчкой Кубанью, а затѣмъ гибель отъ разбоевъ въ полѣ и въ лѣсу. Со стороны стилистики эти пѣсни весьма вамѣчательны по древней чистотѣ языка, силѣ и краткости. Въ нихъ нѣтъ почти ни одного выраженія, которое не составляло бы обще-эпическихъ выраженій народно-песѣнной рѣчи. Кромѣ пѣсенъ, нами до сихъ поръ указанныхъ, нѣтъ ни одной, похожей или близкой по содержанію съ ними, а ихъ чистѣйшій, стариннѣйшій и до сихъ поръ живучій образчикъ: „Горы“. Онѣ, прототипъ лирической старинной русской пѣсни, закрыли собой всѣ пѣсни, къ нимъ близкія. Имъ послужили образцомъ и ихъ же пережили.

Но на основаніи эпическихъ мѣстъ пѣсенъ: „Горы“, и „Кубань“ (или типа ея) создаются многія пѣсни. Такъ, наприм., пѣсня про „Шведскаго короля“:

„Вечоръ то мнѣ, матушка, малымъ мало спалось,
Что малымъ мало спалось, много видѣлось.
Какъ привидѣлась мнѣ, матушка, крута гора во мнѣ,
Что на крутой горѣ горючъ камень лежитъ,
А на камнѣ высталъ частъ ракитовый кустъ,
Какъ на кустикѣ сидитъ птица младъ сизой орелъ,
Во когтяхъ своихъ онъ держитъ черна ворона.

— 81 —

Что взговоритъ родная ея матушка:
„Ты, дитя мое, дитя милое
Я тебя, дитя, сонъ этотъ разскажу,
Что крута гора, то каменна Москва,
Бѣлъ горючъ камень, то нашъ Кремль-городъ,
А ракитовъ кустъ, то кремлевскій дворецъ,
Сизой орелъ, то нашъ батюшка Православный царь,
А черный воронъ, то Шведскій король.
Побѣдить нашъ государь землю Шведскую
И самово короля въ полонъ возьметъ.

(Чулковъ).

Такъ же про молодца у Мясницкихъ воронъ, у Государева
кружала, убитаго, около котораго увивается „ласточка“, его род-
ная мать. Затѣмъ сочиняется пѣсня „Ужъ какъ палъ туманъ на
синѣ море“.

## IV. СТЕПЬ МОЗДОКСКАЯ.

Переходимъ теперь къ новой пѣсне, воспѣвающей также ги-
бель молодца, но въ обстановкѣ совсѣмъ иной. Здѣсь умираетъ
молодецъ, разбойникъ, ямщикъ, но не на дикой степи, и не на
военномъ полѣ, а на проѣзжей степной дорогѣ отъ Саратова къ
Царицыну, откуда посылаетъ черезъ товарищей завѣщаніе женѣ и
благословеніе дѣтямъ.

### № 15. Елецкаго уѣзда.

1. Ужъ ты, степь ли моя, степь,
Эхъ! степь моя Моздо... степь Моздокская,
Эхъ! да степь Моздокская!

2. Широко ли, далеко...
Эхъ! степь, ты протяну... протянулася,
Эхъ! протянулася.

3. Отъ Саратова (ты степь)
Эхъ! до села Цари... до Царицына,
Эхъ! до Царицына.

Сбори. нағоди. пѣсень.

6

— 82 —

4. Пролегала по стени,
Эхъ! большая доро,... ахъ дороженька,
Эхъ! (дорожка) широкая.

5. Проѣзжали по ней,
Эхъ! молоды изво.... все извощички,
Эхъ! молоденькіе.

6. Какъ лошадки у нихъ,
Эхъ! лошади була.... ахъ буланыя,
Все буланыя.

7. Хомуты то у нихъ,
Эхъ! все бляхи сере.... все серебряны,
Эхъ! серебряны.

8. Какъ узды то на нихъ,
Эхъ! все набор.... все наборныя,
Ахъ! все наборныя.

9. Какъ телѣжки то у нихъ,
Эхъ! все онѣ шино.... все шиновныя,
Ахъ! все шиновныя.

10. Солучилося у нихъ,
Эхъ! вотъ у нихъ несча.... ахъ несчастьице,
Эхъ! да не малое.

11. Захворалъ, да занемогъ,
Эхъ! у нихъ добрый мо.... ахъ добрый молодецъ,
Эхъ! младъ извощичекъ.

12. Онъ просилъ то, онъ просилъ,
Эхъ! онъ своихъ това.... ахъ товарищей,
Эхъ! товарищей.

13. „Ахъ, вы братцы, вы мои!
Эхъ! вы друзья, това.... эхъ вы товарищи!
Эхъ! товарищи!

14. Не покиньте вы, братцы,
Эхъ! моихъ вороны.... вороныхъ коней,
Эхъ! вороныхъ коней!

15. А свезите вы, братцы,
Эхъ! батюшкѣ низкой.... ахъ низкой поклонъ,
Ахъ! низкій поклонъ *).

16. Родной матушкѣ....
Эхъ! челоби.... челобитьице,

*) Или: ахъ да и низкой поклонъ.

— 83 —

Эхъ! да челобитьице!

17. Малымъ дѣтушкамъ....
Эхъ! мое благослове.... благословеньице,
Эхъ! благословеньице.

18. Молодой моей женѣ....
Эхъ! полну во.... полну волюшку!
Эхъ! всю свободушку!“

## № 16. Крапивинскаго уѣзда.

1. Ужъ ты, степь, ты моя,
Эхъ! степь моя Моздоцкая, *)
Эхъ! да степь Моздоцкая!

## № 17. Ефремовскаго уѣзда.

1. Ужъ ты, степь ли моя, степь, эхъ да степь моя Моздокская.
Эхъ, да степь Моздокская!

Текстъ Крапивинскаго и Ефремовскаго уѣздовъ за исключениемъ начала записанъ не былъ. Мы его приводимъ здѣсь въ отрывкахъ лишь для сличенія стихотворнаго склада варіантовъ.

## № 18. Вогородицкаго уѣзда, сельца Федоровки.

1. Ужъ ты, степь, ты моя степь, ахъ степь моя Моздовская,
Эхъ! степь Моздовская!

2. Далеко ты, моя степь, ахъ, степь, ты протянулася,
Эхъ! протянулася!

3. Что до городу, ахъ только до Царицына,
До Царицына **).

4. Хорошо, *ты моя степь, ахъ только изукрашена,
Эхъ! изукрашена.

5. Изукрашена ты степь, эхъ лугами, болотами,
Эхъ! все болотами.

6. Все широкою, ахъ широкой дорогою,
Эхъ! все дорогою.

7. Что никто же по ней, ахъ никто не проѣзживалъ,
Эхъ! не прогуливалъ.

*) Пѣвцы произносятъ различно: Моздокская, Моздоцкая и Моздовская.

**) Или: „до Голицына“.

— 85 —

Эхъ, въ обоз' несча.... ахъ, несчастьице,
Эхъ, да не малое!

8. (И) занемогъ, да захворалъ,
Эхъ, удалъ добрый мо.... добрый молодецъ,
Эхъ, все извощицкъ.

9. (И) вотъ сталъ то онъ просить,
Эхъ, (и) онъ своихъ това.... ахъ, товарищей,
Эхъ, онъ товарищей:

10. „(И) не попомните моей,
Эхъ, моей прежней гру.... прежней грубости,
Эхъ, прежней грубости!

11. (И) не покиньте, вы братцы,
Эхъ, моихъ вороныхъ, вороныхъ коней,
Эхъ, вороныхъ коней!“

№ 20. Моршанскаго уѣзда, села Сосновки.

1. Ужъ ты степь ли, ты, моя степь,
Эхъ! степь моя Моздо.... степь Моздовская,
Эхъ! степь Моздовская!

2. Протянулась моя степь
Эхъ! до села Цари.... до Царицына,
Эхъ! до села Царицына!

№ 21. Острогожскаго уѣзда, села Марка

1. (И) да що стешь(и), али моя степь же.
Эхъ! вай! да степь Моздовская!

2. (И) да и скрозь(и) ли же ти далече
Эхъ! вай! да протянулася!

3. (И) 'да вонà же, али протянулася'
Эхъ! вай! да до Саратова.

4. (И) да тамъ (и) же шли, али прошли же,
Эхъ! вай! да звощички Коломінскі,

5. (И) да звощич(и)ки же ли Коломінскі,
Эхъ! вай! да до Саратова.

Конецъ не сообщенъ.

Мы привели всѣ варіанты, имѣющіеся у насъ въ собраніи.

— 86 —

Варіантъ „Стени“ есть въ сборникѣ г. Т. Филиппова, также у г. Романова (пѣсни Могилевской губерніи), у этого послѣдняго пѣсня не окончена и какъ-то спутана, начало ея таково:

„Охъ ты, степъ мой Молдаванскій,
Сукрашенъ, мой степъ, да усе шовковой травушкой.
По тебѣ, мой степъ, лежала дорожочка;
Что по той по дорожочцы нихто не прохаживавъ, не проѣзжававъ,
Только йшли-прошли молодые звозичики;
Захворѣвъ, заболѣвъ, молодой извозичакъ.

Пѣсня эта одна изъ любимѣйшихъ, которую много пѣвали ямщики, дворовые, помѣщики, которую до сихъ поръ поютъ крестьяне во всѣхъ губерніяхъ Великороссіи. Она получила мало измѣненій, какъ въ текстѣ, такъ и напѣвѣ, и разница въ напѣвахъ ея обусловливается единственно, кажется, способомъ пѣнія извѣстной мѣстности и голосовыми средствами пѣвцовъ.

„Степь“ положена была на музыку еще Кашинымъ, затѣмъ Гурилевымъ, напѣвъ у обоихъ ничѣмъ существеннымъ не отличается отъ нами здѣсь приведенныхъ варіантовъ. При сличеніи съ напѣвомъ „Горъ“ — напѣвъ „Степи Моздокской“ уступаетъ „Горамъ“ въ той классической сдержанности и строгости, которыя присущи не только этой стариннѣйшей пѣснѣ, но частью и „Полю“. Кромѣ перерывовъ и повтореній въ „Степи“ часто употребляются приставки „эхъ да“, „охъ“, „ужъ“, и мелодія пѣсни болѣе растянута, болѣе своенравна. Таковы всѣ великороссійскія пѣсни, не самыя древнѣйшія, какъ, напр., „Горы“ или же пѣсни обрядовыя. Эти древнія пѣсни представляютъ собою строгій классическій типъ напѣвовъ, вѣроятно, потому, что онѣ каменѣвъ, такъ сказать, на однихъ и тѣхъ же музыкальныхъ оборотахъ и поэтическихъ образахъ, сдѣлавшихся эпическими мѣстами, сами менѣе даютъ раздолья выраженію лирическаго чувства, чѣмъ пѣсни позднѣйшія. При пѣніи „Степи“ всѣ ощущенія, соединяемыя съ этой пѣснею, черезъ чуръ близки русскому человѣку, и каждый въ напѣвъ вкладываетъ много своего личнаго, а это и прорывается въ музыкальныхъ оборотахъ и украшеніяхъ напѣва.

— 87 —

(основа котораго лежитъ на главныхъ словахъ пѣсни) и требуетъ
нотныхъ прибавленій въ видѣ „охъ“, „да“ и т. п., растягиваемыхъ
иногда на нѣсколько тактовъ.

„Степь“ поется въ одиночку и хоромъ. По преимуществу ма-
жорный строй этой пѣсни, удобство исполненія ея въ подхватъ
хора, мощь переходовъ ея, а въ то же время минорный характеръ
напѣва въ началѣ и въ концѣ — полны необыкновенной шири и
силы, и отъ пѣсни вѣетъ степнымъ, глубокимъ покоемъ; ея мелодія
и ритмъ точно воплотили въ себя могучую ширь нашихъ восточ-
ныхъ степей и тяжелый ходъ въ нихъ троечныхъ обозовъ.

Степь извѣстна въ народѣ подъ названіемъ „Стени Моздокской“
Во всѣхъ ея варіантахъ она начинается съ обращенія къ степи
Моздокской, пролегающей отъ города Саратова до села Царицына.
Иногда эту пѣсню поютъ съ прибавкой „до князя Голицына“. На
нашъ вопросъ къ одному пѣвцу, почему онъ поетъ эту прибавку,
онъ отвѣчалъ: „какъ же, большой баринъ“! Прибавка такая объ-
ясняется просто: Моздокская степь оканчивается у имѣнія кн. Го-
лицыныхъ, села Зубриловки.

Пѣсня опписываетъ степь и большую дорогу, по которой прозва-
кали извощики. Въ нашемъ Зубцовскомъ варіанѣ пѣсня разска-
зываетъ и о товарѣ, какой везли: „товаръ парчу — бархаты“ и
„бѣлорыбцу“; на дорогѣ разнемогается молодой извощикъ*), онъ
поручаетъ товарищамъ тройку своихъ лошадей и посылаетъ въ
семью поклонъ, даетъ благословеніе дѣтямъ и передаетъ волю и
свободу своей женѣ.

Такъ эта пѣсня уже совершенно освобождается отъ прежнихъ
эпическихъ мѣстъ и символовъ пѣсенъ подобнаго же содержанія;
нѣтъ ни орла, ни бѣлѣ-горюча камня, ни ракитоваго куста, нѣтъ
и ласточекъ: исчезаетъ эта символика сказачнаго, геропческаго міра,
а ея мѣсто занимаетъ порученіе (и не коню, какъ въ „Кубанп“ —
слѣдъ той же сказочности) своимъ товарищамъ, и къ нимъ просьба
отвезти поклонъ и благословеніе домой. Здѣсь погибаетъ не преж-
ній герой старинной Руси, не на дикихъ степяхъ умираетъ онъ,

*) Пѣсни очень любятъ эпитетъ «молодой». Въ казацкихъ пѣсняхъ: «Казанъ ма-
лодѣточекъ», т. с. недавно вступившій въ службу. Выражается этимъ: неопытность
и вмѣстѣ беззаветность и энергія.

— 89 —

„Стени“ къ излюбленнымъ древнѣйшими пѣснями выраженіямъ
встрѣчается въ нѣкоторыхъ варіантахъ и современной „Стени
Моздокской“. Такъ у Гурилева:

„Отвезите моей матушкѣ,
Вы низкой поклонъ,
Молодой женѣ вѣсть не радостну,
Что постель-то моя: мать—сырая земля,
Что зголовье-то мое
Бѣлъ-горючъ камень“.

У г. Аристова въ его изслѣдованіи „Объ историческомъ зна-
ченіи русскихъ разбойничьихъ пѣсенъ“ приведенъ варіантъ „Сте-
пи“, но къ сожалѣнію не всей пѣсни, а только ея начала:

„Ахъ ты, степь моя, степь Моздовскай,
Далеко же ты, степь, протянулася,
Отъ Саратова, степь, до Царицына.
Ужъ никто-то по степи не хаживалъ,
Не хаживалъ никто и не йзживалъ,
Только шли—прошли тутъ разбойнички“.

Въ сноскѣ г. Аристовъ прибавляетъ: „въ пѣсняхъ позднихъ
замѣняется: „извощики“ (стр. 97). Стало быть, точно такая же
пѣсня была и разбойничья, но это не важно для насъ. Она могла
создаться и разбойниками, и ямщиками, и извощиками, и военными
людьми. Несомнѣнно только то, что эта пѣсня позднѣйшаго обра-
зованія, не героическаго періода творчества: описываетъ она явле-
ніе болѣе обыденное и близкое намъ. Пѣсня эта основана на дѣй-
ствительномъ явленіи быта, такъ часто повторявшемся, что опять
таки она не оставила намъ собственныхъ именъ лицъ, да и инте-
реса въ этихъ именахъ нѣтъ. Въ „Стени“, какъ и въ „Горахъ“
и въ „Полѣ“, выражается не внѣшнеполитическая исторія нашего
народа, а исторія внутренняго его міра, его отношеній къ при-
родѣ, къ судьбѣ, къ семѣ и государству въ поэтическихъ пѣсен-
ныхъ образахъ. Какъ и въ „Горахъ“, въ „Стени“ описываются
восточные стени, привлекавшія своимъ раздольемъ воображеніе
русскихъ людей, и волей туда заходившихъ для разбоя и поживы,

— 90 —

и неволей загоняемыхъ торговлей, военной и даже посольской службой. Непроходимыя дикія степени хорошо изображаются въ „Степи Моздокской“:

„Ужъ ты, степь моя, степь Моздокская!
Далекохонько степь протянулась,
До того ли городу Саратову,
Протянулась степь до села Царицына.
Ужъ ничего въ степени не уродилося,
Уродилась въ степени только ковыль травынька.
Изукрашена степь мелкіими дороженьками,
Еще пролегала по степени путь большая дороженька,
Никто по ней не прохаживалъ
И никто слѣду не накладывалъ.

(Ш книга чтеній Императорскаго Общества исторіи и древностей Рос. при Моск. Унив.).

Дальняя дорога, степь, гдѣ проходили безконечные торговые обозы, дорожное несчастіе и прощаніе съ товарищами и домомъ— все это было близко и понятно, по своему лирическому чувству, цѣлому ряду поколѣній русскихъ людей, да и сейчасъ еще не стало чуждо, и пѣсня до сихъ поръ не измѣняется въ варіантахъ. А ея начало: „Ужъ ты, степь моя, широко, далеко степь протянулась“ невольно приходить на память каждому, не только въ Моздокской степени, но и среди полей и равнинъ южной и восточной части центральной Россіи, гдѣ эта пѣсня особенно распространенa.

V. НЕ ОДНА ВО ПОЛТЬ ДОРОЖЕНЬКА.

Представивъ двѣ старинныя пѣсни: „Горы“, съ ея развѣтвлениами „Поле“ и „Лѣсъ“, и „Степь“, не имѣющей развѣтвленій— пѣсни, изображающія смерть и гибель молодца и отношенія семейныя, мы переходимъ къ чисто лирическимъ, въ коихъ на первомъ планѣ не опредѣленное событие, а простое выраженіе чувствъ: радости, горя, а главное чувства любви, высказывающагося со

— 91 —

всею свѣжею прелестью и простотой непосредственнаго человѣка
и со всей его глубиной, не подающей и намека на какую либо
ложную чувствительность. Начинаемъ пѣсней „Не одна во полѣ
дороженька“, извѣстной по всей Россіи и преимущественно же
въ средней и сѣверной ея полосѣ.

№ 22. Города Рыбинска.

Ахъ, не одна-то, не одна,
Эхъ! вò полѣ дороженька, эхъ одна пролегала!

1. Ахъ, заростала та дорожка,
Эхъ! ельничкомъ, да березничкомъ, эхъ горькимъ, частымъ
осинничкомъ!

2. Ахъ, что нельзя-то, нельзя,
Эхъ! къ любушкѣ, сударушкѣ, эхъ нельзя въ гости хать молодцү.

3. Ахъ, ты прости, прощай,
Эхъ! милъ сердечный другъ, эхъ прощай, будь здорова.

4. Ахъ, коли лучше меня найдешь,
Эхъ! меня доброва молодца, эхъ меня позабудешь.

5. Ахъ, коли хуже меня найдешь,
Эхъ! меня доброва молодца, эхъ меня воспомянешь.

6. Ахъ, меня ты воспомянешь,
Эхъ! горючими слезами, эхъ запла.... ты заплачешь!

Этотъ напѣвъ и текстъ пѣсни были выучены И. И. Лавро-
вымъ въ 40-хъ годахъ отъ бурлака-пѣвца, славившагося голосомъ
по всему среднему теченію Волги: за нимъ нарочно посылали и
его отыскивали. Для исполненія этой пѣсни нуженъ могучій го-
лосъ съ свободными высокими нотами. Приводимъ еще три варі-
анта этой пѣсни.

№ 23. Зубцовскаго уѣзда, села Троицкаго.

1. Не одна-то, не одна
Во полѣ дорожка, въ полѣ пролегала широко.

2. Заростала та дорожка
Ельничкомъ, березничкомъ, молодымъ горькимъ осинничкомъ.

3. Ахъ, да что не бѣлою ее,
Бѣлою порошею, бѣлою порошей ее занесло.

— 92 —

4. Вотъ нельзя-то мнѣ, нельзя,
Къ любушкѣ, сударушкѣ, нельзя мнѣ проѣхать молодцу!

5. Ахъ, хоть и поѣду, я къ ней,
Я къ ней не заѣду, я къ ней не заѣду.

6. Ахъ, хоть и заѣду, я къ ней,
У ней ночки не ночую, не ночую я у ней!

№ 24. Ефремовскаго уѣзда.

1. Ахъ, да не одна то, не одна
Во полѣ дороженька, въ полѣ пролегала,
Въ полѣ пролегала!

2. Ахъ, да мнѣ нельзя-то, мнѣ нельзя,
Къ любушкѣ сударушкѣ нельзя мнѣ проѣхать,
Нельзя мнѣ проѣхать молодцѣ!

№ 25. Г. Нижняго Новгорода.

1. Не одна, не одна во полѣ, во полѣ доро... во полѣ дороженька,
Она, она пролега... она пролегала.

Къ сожалѣнію, словъ этого варіанта больше записано не было.
Разстановка словъ въ немъ отличается отъ всѣхъ остальныхъ
варіантовъ этой пѣсни.

№ 26. Острогожскаго уѣзда, села Марка.

1. У полі дорожка, у полі дорожка,
Эхъ! да у полі-жъ вона-жъ пролежала,
Вона-жъ пролежала, вона-жъ широко.

Изъ сравненія варіантовъ напѣва „Дороженьки“ очевидно, что
пѣсня одна, но въ мелочахъ нѣсколько разнится каждый варі-
антъ, что зависить отъ голосовъ пѣвцовъ, а также и отъ по-
шиба пѣнія извѣстной мѣстности. Въ волжскомъ варіантѣ осо-
бенно выступаетъ широта напѣва. Очень хорошъ въ немъ пере-
ходъ въ концѣ изъ 4/4 такта въ 5/4. Сильный, свободный го-
лосъ какъ будто не знаетъ себѣ предѣла и просится все еще и

— 93 —

еще на новые музыкальные обороты. Для исполненія такихъ пѣ-
сенъ необходима большая гибкость и свобода голоса: какъ ни
варьируетъ народный пѣвецъ пѣсню, какъ онъ ее не украшаетъ
различными варіаціями, — онъ никогда не забываетъ, что пѣсня
сказывается, и всѣ украшенія у пѣвца выходятъ легко, какъ бы
небрежно брошенными, безъ ущерба выраженію смысла текста и
безъ нарушенія главнаго, основнаго напѣва пѣсни. Оттого и сло-
жился народный терминъ „легкаго“ голоса по отношенію къ луч-
шимъ, свободно идущимъ голосамъ, а такихъ голосовъ не мало
среди русскихъ крестьянъ. Не можемъ здѣсь не припомнить од-
ного пѣвца, крестьянина Елецкаго уѣзда Илью Хлопкова. Онъ
обладаетъ безъ преувеличенія замѣчательнѣйшимъ теноромъ. Запась
пѣсенъ у него громадный. Между прочимъ, онъ пѣвалъ намъ пѣсню
„Прошло лѣто, прошла осень“. Начиналъ онъ ее съ верхняго la,
на которомъ дѣлалъ трель, а затѣмъ уже переходилъ руладой на
середній регистръ голоса и начиналъ пѣсню. Болѣе поразитель-
ныхъ голосовыхъ переходовъ и вообще большей сялы, потока
чистыхъ, грудныхъ, серебристаго тембра звуковъ, доходящихъ у
него до fa (лежащаго на кварту выше высокаго тенороваго do)
и страшной могучести ихъ на середкѣ, — мы, признаемся, не слы-
шали ни отъ одного современнаго намъ первокласснаго итальян-
скаго пѣвца. Хлопковъ хорошо сознаетъ достоинства своего пѣ-
нія, славится имъ въ окрестности среди любителей крестьянъ, и
такъ образно хорошо однажды сказалъ намъ о силѣ своего го-
лоса: „Вотъ что: иной разъ заведешь пѣсню, такъ никакъ кон-
чить не можешь, голоса не остановишь; куда остановить, рука
онѣмѣетъ!“

Строй народной русской пěсни даетъ неисчерпаемую свободу для переходовъ и варіацій голоса; въ этомъ отношеніи наша пѣсня, какъ бы не признаетъ никакихъ правилъ, и только хоромъ можетъ быть часто передано вполнѣ все богатство, вся способность едкъ этимъ безконечнымъ варіаціямъ, гдѣ каждый голосъ идетъ свободно и самостоятельно, каждый вносить свою оригинальность, вступаетъ въ пѣсню и бросаетъ ее, когда желаетъ, подчиняясь только общему ладу напѣва и складу стихотворной рѣчи. Но въ Россіи есть много пѣсенъ такихъ, которая поются больше въ одиночку въ силу своего смысла, своего поэ-

— 94 —

тическаго значенія. Такова пѣсня „Не одна во полѣ дороженька“.
Въ подобныхъ пѣсняхъ самостоятельное творчество пѣвца едва ли
не составляетъ главнаго элемента ихъ красоты; пѣвецъ съ могу-
чимъ, широкимъ голосомъ, давая полную волю ему, украшаетъ
такую пѣсню подголосками насколько ему позволяютъ его голод-
совыя средства и способность къ самостоятельному музыкальному
творчеству, оставляя лишь неприкосновеннымъ основу пѣсни — ея
складъ и ладъ. Потому, и въ силу своего строя, рѣдкая русская
пѣсня поется сильными голосами во всѣхъ ея куплетахъ одина-
ково, если она поется непринужденно, не на показъ, а что на-
зывается отъ души. Сохраняется строго текстъ, одинъ и тотъ же
ритмъ (послѣдній въ зависимости отъ стихотворной конструкціи
пѣсни), но порядокъ и расположеніе нотъ на столько сильно
варьируются, что иногда не поддаются вовсе стенографической
передачѣ на нотахъ, а по своенравности этихъ варіацій не всегда
представляется и возможнымъ записать ихъ буквально: при по-
втореніи часто дѣлаются пѣвцами уже другія варіаціи, а иные
пѣвцы поютъ иногда такимъ образомъ, что берутъ нѣчто среднее
(въ нѣкоторыхъ переходахъ пѣсни) между основнымъ звукомъ и
его повышеніемъ или пониженіемъ. Доведенная до крайности
любовь пѣвца къ варіаціямъ и трелямъ и злоупотребленіе ими,
въ ушербъ уже строгости исполненія основнаго напѣва, поро-
дили въ народѣ особый терминъ внѣшне блестящаго пѣнія—
„кудряваго пѣнія“. „Онъ ужъ очень кудряво поетъ“, говорить
про такихъ пѣвцовъ. Буквальное записываніе всѣхъ варіацій у
подобныхъ пѣвцовъ едва ли можетъ повести къ чему либо суще-
ственному въ интересахъ изученія народныхъ пѣсенъ. Здѣсь пре-
дѣлъ изслѣдованію научному и теоріи, а наступаетъ область вдох-
новенія и художественнаго творчества. Никакой типографскій
знакъ не замѣнитъ ихъ. Свобода въ варіаціяхъ придетъ сама по себѣ
къ пѣвцу, когда онъ войдетъ въ кровь и плоть народной русской
пѣсни, безъ чего въ нотахъ все-таки останется для него многое
мертвою буквой и нерѣшеннымъ вопросомъ, а для того, чтобы
овладѣть народнымъ приемомъ исполненія пѣсенъ, необходимо и
достаточно изученія главныхъ основаній народнаго пѣснопѣнія.

Совсѣмъ другое пѣніе одиночныхъ пѣсенъ съ слабыми или ко-
роткими голосами, къ пѣнію которыхъ примыкаетъ и женское

— 95 —

вообще не столь широкое и богатое, какъ мужское *). Въ такомъ пѣніи вся сила пѣсни кладется въ выраженіе на середнихъ нотахъ; такіе пѣвцы не позволяютъ себѣ очень варьировать на верхнихъ нотахъ и разнообразить пѣсню болѣе или менѣе трудными и сложными переходами. Пѣсня вслѣдствіе того часто выходитъ сосредоточеннѣе и ўже, доходя иногда до предѣла, въ комѣ отъ пѣсни остается только остовъ главныхъ звуковъ и переходовъ. Хоръ, конечно, такую пѣсню расширитъ, но все же будетъ держаться главнаго ея основанія и будетъ пѣть ее не столь широко. Къ такому пѣнію отчасти принадлежитъ варіантъ „Дороженьки“ Зубцовскаго и Острогожскаго уѣздовъ.

Варіанты текста этой пѣсни имѣются въ сборникахъ: Якушкина, Кашина, Бернарда, Вильбоа и Рожнова.

Варіанты его собственно измѣнились мало, особенно въ началѣ пѣсни, т. е. въ ея картинѣ. Но въ концѣ, какъ часто бываетъ съ народной лирической пѣснею, въ „Дороженькѣ“, особенно за послѣднее время, явилось измѣненіе и довольно значительное, вслѣдствіе примѣненія пѣсни къ частному случаю изъ жизни пѣвца. Именно: вмѣсто „ты прости прощай милъ сердечный другъ“ и вмѣсто окончанія пѣсни, какъ ее всегда въ старину пѣли, давая этимъ окончаніемъ смыслъ пѣсни на разставаніе, стали пѣть о какомъ-то притворномъ охлажденіи со стороны поющаго къ его любезной. Пѣсня черезъ это стала терять свое настоящее значеніе. Объ этомъ мы говоримъ подробнѣе въ разборѣ „Зори“.

Мы приведемъ, между прочимъ, начало текста этой пѣсни въ Валдайскомъ и Орловскомъ уѣздахъ:

## Валдайскаго уѣзда.

Не одна во полѣ дороженька, одна пролегала,
Изъ утра ли вьюжицей и бѣлою норошицей ее заносило,
Частымъ ельничкомъ, березничкомъ ее заломало.
Что нельзя ли и не мошно къ любушкѣ сударушкѣ
Нельзя во гости ѣхать и т. д.

*) Въ Россіи очень много такъ называемыхъ итальянцами „декламативныхъ“ теноровъ, которые въ хорѣ всегда ведутъ главную тему, такъ что при общей народной манерѣ вторить выше основнаго голоса, они въ хорѣ какъ бы составляютъ второй голосъ. Эти голоса бываютъ очень красивы и своеобразны. Въ одиночныхъ пѣс-

— 96 —

Орловскаго уѣзда.

Не одна во полѣ дороженька
Пролегала широка,
Заростала путь дороженька,
Травой муравою и т. д.

Мы привели эти варіанты, чтобы обратить вниманіе на опи-
саніе дороги. Въ Зубцовскомъ и Валдайскомъ уѣздахъ является
вставка о зимѣ, которую намъ впервые случилось слышать именно
въ этихъ двухъ сѣверныхъ уѣздахъ, тогда какъ въ Орловской гу-
берніи не упоминается ни объ ельникѣ, ни объ березникѣ и осин-
никѣ, а говорится о травѣ муравѣ: окружающая дѣйствительность
часто отражается въ описательной части пѣсенъ, и часто, подъ
влѣяніемъ личнаго творчества, производятся измѣненія тамъ, гдѣ
выраженія пѣсенъ не сдѣлались эпическими мѣстами.

Словесный смыслъ „Дороженьки“ съ того мѣста, гдѣ говорится:
„хотя заѣду, а ночьку не ночую“, встрѣчается въ весьма многихъ
пѣсняхъ, особенно конецъ: „ты прости, прощай, милъ сердечный
другъ“ и т. д. Съ такимъ окончаніемъ, между прочимъ, есть ста-
ринная пѣсня: „Ты злодѣй, злодѣй, чужая сторона“ (пѣсня жен-
ская), кончается она такъ:

„Съ половины пути дороженьки воротился,
Подъ косящатымъ окошкомъ колотился.
— Ты прости, прости душа моя дѣвица,
Наживай ты себѣ друга милаго.
Если лучше наживешь, меня забудешь,
Если хуже наживешь, меня вспомянешь,
Сама, красна дѣвица, слезно заплачешь“.

Пѣсня, коей конецъ здѣсь приведенъ, не имѣетъ никакого
отношенія къ „Дороженька“ и другаго смысла, хотя основана на
томъ же лирическомъ чувствѣ разлуки. Въ ней выражается тоска
дѣвицы по миломъ, которому „показана“ путь-дороженька въ Пе-

няхъ пѣвы изъ народа любить, если поютъ на показъ, чтобы имъ вторило нѣ-
сколько голосовъ, которые составляютъ, т. обр., своеобразный аккомпанимент подго-
лосками главной мелодіи. Вотъ тутъ обыкновенно главную мелодію ведетъ второсте-
пенный голосъ, а главный пѣвецъ идетъ уже верхнимъ подголоскомъ. Одиночная
пѣсня черезъ это пріобрѣтаетъ характеръ хоровой.

— 97 —

тербургъ. Но таково свойство народной поэзіи, что въ ней опредѣленныя чувства выражаются всегда болѣе или менѣе однообразными оборотами рѣчи, откуда и возникают извѣстны, твердо устанавливająціяся формы народно-поэтическаго изображенія и выраженія, въ послѣдствіи дѣлающіяся эпическими мѣстами въ образованіи позднѣйшихъ пѣсенъ. Многія пѣсни разставанія именно выражаются этими послѣдними словами „Дороженьки“.

Общій смыслъ пѣсни—прощаніе съ любезной. Невольное разлученіе пѣсня изображаетъ черезъ отрицательное обращеніе къ дороженькѣ, заросшей ельникомъ и березникомъ. Смыслъ таковъ: „не дорога заросла ельникомъ и березникомъ, а мнѣ, добру молодцу, нельзя въ гости ёхать“.

Лирическая русская пѣсня, особенно протяжная, болѣе поетъ о грусти разлуки, чѣмъ о радостяхъ свиданія, болѣе о житейскихъ неудачахъ. Излишней чувствительности и сентиментальности въ этихъ пѣсняхъ нѣтъ и слѣда. Нѣтъ той мягкой нѣжности, какова присуща малороссійскимъ, за то бодрость, сила и удаль получили выраженіе въ ихъ напѣвахъ, а въ словахъ всегда лежить глубокое, сильное чувство и отчасти, не оставляющій никогда русскаго человѣка, юморъ.

Пѣсню эту часто называютъ ямщицкою. Нельзя предположить, чтобы она была сложена непремѣнно ямщиками, или выражала бы исключительно чувства ямщика, какова напр., „Степь Моздокская“, —но называть ее ямщицкой имѣетъ нѣкоторое основаніе. По своему обращенію, и довольно длинному къ „Дороженькѣ“, она невольно выражаетъ столь близкое русскому человѣку волнующее чувство дороги, полное для него поэзіи. Наша равнина на безконечномъ пространствѣ русской земли, съ ея рѣдкимъ населеніемъ, многое на дорогахъ заставила пережить и перечувствовать русскихъ людей. Оттого такъ много въ Россіи дорожныхъ поговорокъ, пословидъ, дорожныхъ обычаевъ и обычаевъ проводовъ. Русскія дороги создали особый типъ ямщицкихъ троекъ, ямщицкой ёзды удалой и безшабашной, съ ухваткой, которой до сихъ поръ стараются подралѣать лучшіе деревенскіе ёздоки — и тамъ, гдѣ на перекоръ старой, крѣпко сложившейся жизни, уже лежатъ рельсовые пути. Прежній бытъ создавалъ и наши лучшія пѣсни. Для поэзіи и искусства нужна свобода въ работѣ и ея легкость—

Сбор. нарол. пѣсенъ.

7

— 98 —

такова была работа ямщиковъ, безъ сомнѣнія много способствовавшая развитію народно-пѣсеннаго творчества и по преимуществу въ пѣсняхъ одиночныхъ. За пахатьбой не запоешь пѣсни, некогда пѣть и выдѣлывать трудные голосовые переходы и за работой требующей вообще внимательности и сосредоточенности. Ъзда же на легкой тройкѣ даетъ всѣ способы къ тому: самое движение свободно-быстрое способствуетъ разнообразію мелодіи и ритма.

Близкая къ „Дороженькѣ“, по ея словесному смыслу, онять воспѣвающая разлуку и дорогу, старинная пѣсня, тоже называемая ямщиккой—„Заря“, къ которой мы теперь и переходимъ.

## VI. НЕ ВЕЧЕРНЯЯ ЗАРЯ СПОТУХАЛА.

### № 27, а) Елецкаго и Задонскаго уѣздовъ.

(Тотъ же текстъ къ № 28, Елецкаго у., села Петровскаго).

1. Ахъ, да не вечерняя заря спотухала, заря спотухала, Ахъ, спотухалася заря.

2. Ахъ, да полунѣчная звѣзда высокò ли, звѣзда высокò ли, Ахъ, высокò звѣзда взошла.

3. Ахъ, да не пора ли мнѣ, раздоброму молодцу, со квартерушки, Со квартерушки долой.

4. Ужъ я выйду ли, раздобренькій молодецъ, выйду на крылечко, Эхъ, накрылечкѣ постою.

5. Ахъ, да закричуль я, добрый молодецъ, громкимъ голосомъ, Эхъ, громкимъ голосомъ своимъ.

6. Ужъ вы слуги, слуги вѣрные мои, слуги вѣрные мои, Ахъ, слуги вѣрные мои!

7. Ахъ, да запрягайте тройку сѣропѣгихъ, сѣропѣгихъ, Эхъ, тройку лошадей.

8. Эхъ, да чтобы сѣсть бы мнѣ, добру молодцу, сѣсть бы да поѣхати, Да поѣхати домой!

9. Со всѣми простился, раздобренькій молодецъ, съ одной красной дѣвицей, Распроститься позабылъ!

10. Ахъ, да со пути ли, со дороженьки назадъ воротился, Эхъ, воротился онъ назадъ!

— 99 —

11. — Ахъ, да здоровенька ли, ты, моя сударушка живешь поживаешь,
Эхъ, поживаешь безъ дружка?

12. „Ахъ, да тесовая нова кроватушка пуста простояла,
Ахъ, простояла пуста.

13. Ахъ, да соболинно ново одъялице въ ногахъ пролежало,
Ахъ, пролежало во ногахъ.

14. Ахъ, пуховыя новы подушечки въ слезахъ потонули,
Потонули во слезахъ!“

„Заря“ получила весьма значительныя измѣненія въ своихъ
варіантахъ, какъ въ напѣвѣ, такъ и въ текстѣ. Въ ней мы
сталкиваемся со способностью лирической пѣсни настолько измѣ-
няться въ устахъ народа, что варіанты ея представляются, какъ
бы совсѣмъ отдѣльными, самостоятельными пѣснями, хотя они всѣ
лишь разпорѣчіе одной и той же, доходящіе однако до полнаго
искаженія первоначальнаго типа. Чтобы съ полнотой и ясностью
раскрыть бытовое содержаніе „Зари“ и рѣшить, въ котором же изъ
многочисленныхъ варіантовъ своихъ она заключаетъ свой первооб-
разъ, необходимо привести всѣ варіанты ея, какіе только имѣются у
насъ въ собраніи и какіе когда либо были напечатаны. Прослѣ-
дить эти многообразныя измѣненія одной и той же пѣсни инте-
ресно и въ томъ отношеніи, что въ нихъ наглядно раскрывается
внутренняя жизнь народныхъ пѣсENN. Мы приведемъ сначала варі-
анты текста, записанные нами въ южной полосѣ Великороссіи.

Текстъ Задонскаго уѣзда.

(Записанъ отъ мужскаго голоса, напѣвъ тотъ же, что подъ № 27, а).

1. Ахъ, да не вечерняя заря спотухала, ахъ спотухала заря,
Спатухала тутъ заря.

2. Ахъ, да полуночная звѣзда высоко, звѣзда высоко ли,
Высоко звѣзда взошла.

3. Ахъ, да не пора ли мнѣ, раздоброму молодцу, со квартерушки долой,
Со квартерушки только долой.

4. Ахъ, да ужъ я выйду ли, раздобренькій молодецъ, выйду на крылечко,
На крылечкѣ постою *).

*) Также: „на крылечкѣ постоить“

7*

— 100 —

5. Ахъ, да закричу ль я, раздобренькій молодецъ, слуги мои вѣрные,
Слуги вѣрные мои!

6. Ахъ, да запрягайте мнѣ, раздоброму молодцу, тройку сѣропѣгихъ,
Сѣропѣгихъ тройку лошадей!

7. Ахъ, да ужъ я сяду ли, раздобренькій молодецъ, сяду да поѣду
Ко сударушкѣ моей!

или вмѣсто послѣдней строчки:

„Въ чисто поле погулять“.

Тогда прибавляется:

8. Ужъ заѣду ль я, раздобренькій молодецъ, ко сударушкѣ моей,
Ко сударушкѣ только ко моей.

## Текстъ Елецкаго уѣзда.

(Записанъ отъ женскаго голоса, напѣвъ тотъ же, что подъ № 27, а).

1. Ахъ, да не вечерняя заря спотухала, заря спотухала,
Спотухалася да ну заря.

2. Ахъ, да не полуночная звѣзда высоко, звѣзда высоко, ахъ ну!
Звѣзда высоко взошла.

3. Ахъ, да не пора ли пришла, раздоброму, только со квартерушки,
Ахъ да со квартерушки ну домой.

4. Со всѣми ли ну, со всѣми простился, со всѣми простился,
Со всѣми простился, ну домой!

5. Съ одной душечкой, съ одной душечкой не простился,
Не простился мой милой!

6. Со дорожки, со пути, со пути дороженьки назадъ воротился,
Воротился мой милой.

## № 27, б. Елецкаго уѣзда, деревни Ясенки.

(Записанъ отъ мужскаго хора).

1. Ахъ, да не вечерняя заря, братцы, спотухала,
Спотухала заря!

2. Ахъ, да полуночная звѣзда высоко, эй, ну,
Эхъ да звѣзда взошла!

3. Ахъ, ахъ да ужъ я выйду, выйду на крылечко,
На крылечкѣ постою!

4. Ахъ, да ужъ кри... эхъ да ужъ я крикну, крикну да ужъ громкимъ.
Громкимъ голо... голосомъ своимъ!

— 101 —

5. Ахъ, ахъ да ужъ вы слуги, слуги да ужъ мои вѣрны,
Слуги мои вѣрны, да мои.

6. Ахъ, да запрягайте, слуги, тройку сѣропѣгихъ,
Сѣропѣгихъ тройку лошадей!

7. Ахъ, да ужъ я сѣ... ужъ сѣлъ бы я поѣхалъ,
Ко сударкѣ ко своей.

Во всѣхъ этихъ варіантахъ напѣвъ остается одинъ и тотъ же,
какъ въ Задонскомъ, такъ и въ Елецкомъ уѣздахъ; тотъ же на-
пѣвъ и въ сборникѣ Стаховича, который записывалъ пѣсни пре-
имущественно въ Орловской и въ смежныхъ сѣ ней уѣздахъ Там-
бовской и Воронежской губерній (текстъ его мы приводимъ въ
сноскѣ) *). Во всѣхъ варіантахъ текста начало пѣсни почти то же-
дественно: описаніе вечерняго неба и сборы къ отѣзду; но какъ
только пѣсня переходитъ къ повѣствованію, такъ являются измѣненія.
По инымъ варіантамъ — молодецъ йдетъ на свиданіе, по другимъ —
съѣзжаетъ съ квартиры, чтобы йхать домой и разлучается съ любезной
(и даже возвращается опять, чтобы попрощаться). Въ этихъ варіан-

*) Текстъ М. А. Стаховича:

Ахъ да не вечерняя заря спотухала,
Заря спотухала
Спотухалася заря,

Ахъ да полуночная звѣзда высоко-то,
Звѣзда высоко-ли,
Высоко звѣзда взошла!

Ахъ да не пора ли мнѣ раздоброму молодцу
Съ квартерушки йхать,
Мнѣ съѣзжать, молодцу.

Ужъ и вотъ я выйду ли раздобренкій молодецъ,
Выйду на крылечко,
На крылечкѣ постою.

Вотъ и закричу ль я; раздобренкій молодецъ,
Своимъ громкимъ голосомъ,
Громкимъ голосомъ своимъ.

Ужъ и вотъ вы, слуги, вы слуги мои вѣрны,
Слуги мои вѣрны,
Мои вѣрные слуги,

Вы возьмете тройку сѣропѣгихъ (bis),
Сѣропѣгихъ моихъ лошадей,
Чтобы сѣсть мнѣ, раздоброму молодцу,
Сѣсть бы да поѣхать
Да поѣхати домой.

— 102 —

тахъ мы видимъ весьма точную картину пѣсни, съ описаніемъ вечерняго неба, но основной смыслъ пѣсни измѣняется въ дальнѣйшемъ: она говоритъ то о разлукѣ, то о предстоящемъ свиданіи, и то говорить отъ лица мужчины, то отъ лица женщины *). Пѣсня, такимъ образомъ, примѣняется къ интересамъ поющихъ. Такое примѣненіе ея, каждымъ къ себѣ, сдѣлала возможнымъ картина, на коей она основана: вечернее небо, восходъ полуночной звѣзды, выходъ на крыльцо молодца, призывающаго громкимъ голосомъ своихъ слугъ закладывать лошадей. Картина эта, въ противоположность „Дороженькѣ“, неопредѣленна и поддается примѣненію ея, какъ къ разлукѣ, такъ и къ отѣзду на свиданіе. Но въ своемъ примѣненіи пѣсня идетъ еще далѣе, и уже тутъ измѣняется не только въ текстѣ, но и въ напѣвѣ, который теряетъ свою характерную особенность и вообще опредѣленность, свойственныя напѣву этой пѣсни въ южной полосѣ, хотя очевидно, что этотъ послѣдній составляетъ основной напѣвъ всѣхъ варіантовъ. Мы приводимъ два варіанта напѣва и текста, имѣющіеся въ нашемъ собрании: варіантъ Моршанскаго уѣзда, въ текстѣ своемъ представляющій неоконченный отрывокъ, однако сохранившій въ цѣлости картину пѣсни, и во-вторыхъ, варіантъ Новосильскаго уѣзда съ весьма измѣненнымъ текстомъ.

№ 29. Моршанскаго у., села Сосновки.

1. Ты заряли ты моя, зорюшка моя вечерняя, зорюшка вечерняя,
Ты вечерняя моя заря.

2. Отчево, моя заря, рано спотухаешь, ты рано спотухаешь,
Спотухаешь рано съ вечеру.

3. Не даешь ты мнѣ, заря, добру размолодчику не даешь спокою,
Мнѣ спокою, добру молодцу.

4. Я вскричу ли, я вскричу своимъ слугамъ вѣрнымымъ, своимъ
слугамъ вѣрнымымъ,
Слугамъ вѣрнымымъ своимъ вскричу.

5. Ужъ вы дайте мнѣ, подведите тройку сѣрпѣгіихъ, тройку
сѣрпѣгихъ,

*) Обращаемъ вниманіе читателя на начало варіанта, записаннаго отъ хора. Въ немъ нѣсколько измѣненная конструкція стиха объясняется незначительнымъ измѣненіемъ напѣва запѣвалой (см. № 27, б), имъ же произвольно вставлены слова „братцы“ и „эхъ ну“, которыми онъ обращался къ пѣвцамъ.

— 103 —

Сърпѣгінхъ тройку лошадей.

6. Ужъ какъ сѣсть бы мнѣ, добру размолодчику, сѣсть бы мнѣ
поѣхать,
Мнѣ поѣхать, добру молодцу.

№ 30. Новосильскаго уѣзда.

Не заря ли вечерняя зорюшка, заря спотухала,
Потухала вечерняя заря.

1. Не звѣзда ли, звѣзда полуночная, звѣзда высоко,
Высоко звѣзда взошла, звѣзда высоко,
Высоко звѣзда взошла.

2. Не пора ли моему любезному, пора съ поля ёхать,
Съ поля ёхать ему ко двору, пора съ поля ёхать,
Съ поля ёхать ему ко двору.

3. Что со всѣми то ли онъ, добрый молодецъ, со всѣми простился,
Распростился милый мой, со всѣми простился,
Распростился милый мой.

4. Что сомною онъ, сомной, сомной красной дѣвицей, сомной непростился,
Не простился милый мой, со мной не простился,
Не простился милый мой.

5. Что людей то, онъ людей, людей постыдился, людей постыдился,
Постыдился милый мой, людей постыдился,
Постыдился милый мой.

6. Ты простика ли, прощай, прощай моя милая, прощай будь здорова,
Будь здорова милая моя, прощай будь здорова,
Будь здорова милая моя.

7. Если лучше ты меня найдешь, то меня забудешь, меня позабудешь,
Позабудешь молодца, меня позабудешь,
Позабудешь молодца.

8. Если хуже ты меня найдешь, то меня вспомянешь, меня воспомянешь,
Воспомянешь молодца, меня воспомянешь,
Воспомянешь меня молодца!

Вотъ еще текстъ той же пѣсни Калужской губ., записанный
нами (къ сожалѣнію напѣвъ этого варіанта, такъ же записанный,
утерянъ).

1. Ахъ, да ты заря ли, моя заря,
Зорюшка вечерняя,
Ты, заря вечерняя,
Ты, вечерняя моя заря.

— 104 —

2. Ахъ, да не дала, ты, мнѣ заря
Съ поля домой сѣхать,
Съ поля домой сѣхати,
Съ поля сѣхати не дала.

3. Ахъ, да ужъ, вы братцы, вы мон
Братцы, вы товарищи,
Братцы, вы товарищи,
Вы товарищи, братцы мон!

4. Ахъ, да вы подайте ка,
Вы мнѣ подведите ка,
Тройку сѣропѣгихъ,
Сѣропѣгихъ моихъ лошадей.

5. Ахъ, да сѣсть бы мнѣ,
Доброму молодцу,
Сѣсть да поѣхать,
Сѣсть да поѣхать, мнѣ молодцу.

6. Со всѣми мой простился
На меня одну разсердился....

(Далѣе пѣвецъ забылъ).

Въ этихъ трехъ варіантахъ примѣненіе пѣсни уже иное, чѣмъ въ прежде приведенныхъ. Въ варіантѣ Моршанскаго уѣзда, правда отрывочномъ, говорится о спѣшности отъѣзда—и въ это кладется вся сила пѣсни. Въ варіантахъ Новосильскомъ и Калужскомъ является совсемѣмъ своеобразное примѣненіе пѣсни: описывается отъѣздъ не съ квартиры, а съ поля, и Калужскій варіантъ говорить при томъ „о товарищахъ“ вмѣсто „слуг“, а кончается повѣствованіемъ о томъ, что молодецъ не простился съ дѣвицей:

„На меня одну разсердился“

и тѣмъ какъ бы указываетъ, что пѣсня эта поется женщиной. Варіантъ Новосильскаго уѣзда, хотя и подробнѣе развиваетъ картину отъѣзда, чѣмъ нѣсколько приближается къ южнымъ варіантамъ, т. е. Орловской и Воронежской губ., но представляетъ, во-первыхъ, чисто женскую пѣсню, во-вторыхъ, повѣствуетъ о стыдливости попрощаться на людяхъ, чего ни въ одномъ варіантѣ нѣтъ, а въ концѣ замѣшиваетъ слова изъ „Дороженьки“.

Измѣненіе пѣсни идетъ и еще далѣе, вотъ варіантъ ея, записанный отъ Петербургскихъ ямщиковъ:

— 105 —

Ты заря ли моя, ясная зорюшка,
Утренняя вечерняя, утренняя вечерняя заря.
Не пора ли тебя, ясная зорюшка,
Заря потухати, будетъ зарѣ.
Не пора ли вамъ, братцы, товарищи,
Изъ Питера ѣхать, изъ Питера ѣхать домой.
Запрягайте-ка, вы, тройку сѣропѣгихъ,
Сѣропѣгихъ тройку лошадей.

А кончается пѣсня такъ:

Я со всѣми то ли добрый молодецъ
Со всѣми распростился,

и т. д. говорится о томъ, какъ молодецъ забылъ распроститься
съ любезной.

Пѣсня искажается и еще, становясь почти безсмысленной
въ текстѣ, и весьма сбивчивой и неопредѣленной въ напѣвѣ, ко-
торый помѣщенъ въ сборникѣ г. Мельгунова. Вотъ текстъ этого
варіанта *):

Зоренька вечерняя
Рано заря потухала, рано спотухала съ вечеру;
Ахъ, да не дала ты намъ, молодымъ ребятушкамъ,
Съ полюшка убраться намъ, съ полюшка убраться намъ домой!
Захватила же насъ, молодыхъ ребятушекъ,
Сильная погода — вѣтерокъ.
Мы пойдемъ же, молодые ребятушки,
Пойдемъ въ ямскую слободу.
Мы зайдемъ же, молодые ребятушки,
Зайдемъ на почтовый дворъ,
Мы возьмемъ же, молодые ребятушки,
Тройку сѣропѣгихъ лошадей,
Ужъ мы сядемъ же, молодые ребятушки,
Сядемъ да поѣдемъ во Рязань.

Варіантъ этотъ представляетъ образецъ путаницы и утоми-
тельной безсодержательности.

Но вотъ еще варіантъ той же пѣсни, помѣщенный въ сбор-
никѣ Смирнова „Пѣсни крестьянъ Владимірской и Костромской

*) Тверской губ.

— 106 —

губ.“, представляющій ту же путаницу въ началѣ, но неожиданно заключающій въ себѣ прекрасный конецъ:

Ты, заря ли, вечерняя зоренька,
Ты заря вечерняя была,
Не дала же намъ вечерняя зоренька,
Съ поля убраться не дала,
Захватила же меня, доброва молодца,
Въ полѣ погода съ вѣтромъ холодна.
Какъ были же у меня, молодца,
Служаночки вѣрныя, были при мнѣ,
Заложили же бы мнѣ тройку сѣронѣгихъ лошадей,
Ужъ я сѣлѣ бы добрый молодецъ,
Сѣлѣ бы я, поѣхалъ съ поля домой;
Я со всѣми-то съ красными дѣвушками
Со всѣми простился, добрый молодецъ.
Я съ одною-то со красной дѣвушкой
Забылъ распространиться, съ нею позабылъ.
Со пути-то ли, со Московской дороженьки,
Назадъ воротился добрый молодецъ;
Я заѣхалъ-то къ своей сударушкѣ, добрый молодецъ.
Здоровенько ли ты, моя сударушка,
Живешь, поживаешь: ты вѣдь безъ дружка;
Расплохое-то мое здоровьице
Безъ дружка милова, еще безъ дружка:
Тесовая-то новая кроватушка
Пуста простояла, еще безъ дружка,
Соболиное новое одѣялице
Во ногахъ пролежало, оно во ногахъ;
Пуховыя-то новыя подушечки
Въ слезахъ потонули, онѣ во слезахъ.

Вообще всѣ варіанты „Зари“, какъ только они начинаются съ описанія поля, весьма сбивчивы, растянуты, путаны и страдаютъ отсутствіемъ художественной цѣльности. Однако же пѣсня вездѣ сохраняетъ одну и ту же начальную картину зари, одно и то же названіе по всей Россіи: „Не вечерняя заря“ или „Зоренька вечерняя“ *). Она сохраняетъ одно и то же лирическое основаніе,

*) Пѣвцами различія въ этихъ начальныхъ словахъ не дѣлается: если вы попро- сите спѣть „Не вечернюю зарю“, то пѣвецъ, знающій ее, какъ „Зореньку“, запоетъ „Зо-

— 107 —

какъ въ южныхъ, такъ и сѣверныхъ варіантахъ, сохраняетъ много
отличительныхъ чертъ этой пѣсни, только ей свойственныхъ. А
это все приводитъ къ убѣжденію, что пѣсня „Заря“ и сѣверная,
и южная, не двѣ различныя, а одна и та же, только сѣверная
представляетъ пѣсню весьма измѣненную.

Безъ сомнѣнія, „Заря“ была излюбленной пѣсней, много
и часто пѣлась; будучи легко примѣнима къ разнообразнымъ ли-
рическимъ чувствамъ, къ различнымъ явленіямъ быта, она пѣв-
цами невольно измѣнялась въ текстѣ и въ напѣвѣ и, ставъ
подъ воздействіе мѣстныхъ пѣсенъ, получила рядъ варіантовъ.
Первообразъ пѣсни заключается въ варіантахъ Елецкаго уѣзда.
Вездѣ въ той мѣстности „Не вечерняя заря“ поется такъ, какъ
она у насъ помѣщена подъ № 27, и въ своемъ напѣвѣ не полу-
чила тамъ никакихъ различій, кромѣ весьма незначительнаго измѣ-
ненія, помѣщенаго у насъ подъ № 28. За то всѣ остальные
варіанты весьма разнятся между собой, отличаются отъ „Зари“
Елецкаго уѣзда, и если имѣютъ въ основаніи напѣвовъ нѣчто
общее, подчасъ трудно уловимое, то это общее составляетъ глав-
ную суть елецкаго варіанта, самаго опредѣленнаго, точнаго изъ
всѣхъ напѣвовъ, „Зари“ и представляющаго въ то же время типъ
напѣвовъ той мѣстности.

Можетъ показаться страннымъ слово „квартера“, которое какъ
бы разрушаетъ впечатлѣніе старинны и отzываетется, такъ называемой,
модерностью, но оно, однако, настойчиво повторяется въ варіантахъ
южной „Зари“ и очевидно ей присуще. По своей силѣ, простотѣ
и опредѣленности, основной напѣвъ пѣсни, какъ мы сейчасъ ска-
зали, въ ея южныхъ варіантахъ, они всегда имѣютъ слово квар-
тира и всегда цѣликомъ сохраняютъ начальную картину: описаніе
вечера. Во всѣхъ же варіантахъ, какъ только пѣсня замѣшиваетъ
поле и исключаетъ выходъ на крыльцо молодца, такъ она дѣлается
художественно не законченной, сбывчивой и даже безсмысленной.
Призывъ слугъ, которыхъ замѣняетъ пѣсня въ своихъ искажен-
ныхъ варіантахъ то „служаночками“, то „товарищами“, остается
въ этихъ варіантахъ только эпическимъ мѣстомъ разрушенной

ренька вечерняя", если попросите въ Ельцѣ спить „Зореньку", вамъ споютъ „Не ве-
чернюю зарю".

— 108 —

картины *). Пѣсня говоритъ вообще о дальнемъ отѣздѣ, а онъ не правдоподобенъ съ полевыхъ работъ (тѣмъ болѣе противорѣчитъ полю упоминаніе московской дороженьки, намекающей на пѣкоторое историческое значеніе этой пѣсни—именно отѣзда на царскую службу). Молодецъ уѣзжаетъ съ квартиры, и этимъ словомъ придается особое значеніе всей пѣснѣ. Въ русскомъ языкомѣ нѣтъ синонима „квартиры“, ибо въ старину и самаго понятія этого не было: временнаго помѣщенія въ домѣ или его части, непри надлежащихъ въ собственность. Благодаря общинному быту и пре имущественно жизни деревенской, народъ всегда жилъ по своимъ домамъ, потому не было и самаго понятія о принадлежности кому либо помѣщенія въ домѣ. Есть у насъ слово жилецъ, постоянноцѣ (болѣе временный, чѣмъ жилецъ), но нѣтъ слова означающего помѣщеніе, занятое жильцомъ или постоянноцемъ, ибо тотъ и дру-

*) Конструкція текста съверныхъ варіантовъ „Зари“ можетъ служить доказательствомъ тому, что съверная „Зара“ образовалась изъ южной по примѣшеніи ея къ старому, уже существовавшему на съверѣ напѣву, подъ который подогнаны новыя слова, чуждыя ему, т. е. слова южной „Зари“, образовавшіяся съ совѣтъ другимъ напѣвомъ. Постоянное прибавленіе въ варіантѣ. Владимирской губерніи словъ: „молодые ребятушки“ послѣ каждого стиха ослабляетъ впечатлѣніе и, видимо, они прибавляются потому, что органически текстъ не связанъ съ напѣвомъ, тоже и въ варіантѣ Тверской губерніи. Частое повтореніе „добрый молодец“ и не повтореніемъ, а прибавкой, затѣмъ слова „и ты вѣдь безъ дружка“, „еще безъ дружка“, двя раза подрядъ, все это указываетъ на насильное введеніе настоящаго текста пѣсни подъ новообразующійся ея напѣвъ, тогда какъ эти же слова, расположенные такъ, какъ ихъ располагаетъ „Не вечерняя зара“ южной полосы Россіи даетъ опредѣленный, спільный стахъ, который и не можетъ быть спѣтъ по напѣву съверному (г. Мельгуновъ, напр.). Подъ № 27 окончаніе текста у насъ взято изъ Владимирскаго варіанта. Думаемъ, что мы въ данномъ случаѣ не нарушили смысла пѣсни и едва ли можстъ на насъ лечь упрекъ въ произвольно-искусственномъ соединеніи двухъ варіантовъ въ одно цѣлое: на это право даетъ общій смыслъ южныхъ варіантовъ и слова варіанта Елецкаго уѣзда:

„Со дорожки, со пути, со пяти дороженьки
Назадъ воротился, воротился мой милой“.

Владимірскій варіантъ, въ началѣ безтолково бросающійся отъ молодцевъ къ одному лицу, замѣшивающій поле (т. е. полевыя работы), неожиданно оканчивается прелестнымъ описаніемъ возвращенія молодца съ дороги, въ послѣдній разъ попрощаться съ любезной, окончаніемъ, дающимъ полный смыслъ всей пѣснѣ и столь свойственнымъ вообще пѣснямъ разставанія. Думаемъ, что это окончаніе просто утеряно южными варіантами, этимъ первообразомъ пѣсни, и случайно удержалось въ варіантѣ Владимирской губ. — варіантъ, значительно искаженномъ въ началѣ текста и во всей конструкціи пѣсни.

— 109 —

гой входили въ семью, а не считались отдѣльными лицами отъ нея, самостоятельными владѣльцами части дома. За послѣднее лишь время стало появляться въ большихъ селахъ названіе квартиры. Слово это скорѣе всего военного происхожденія, а это даетъ указаніе на происхожденіе самой пѣсни, подтверждаемое еще и слѣдующими соображеніями. „Заря“ въ ея женскихъ разнорѣ- чіяхъ весьма близка по своему тону къ пѣснямъ, воспѣвающимъ разлуку съ любезнымъ, уѣзжающимъ въ армію на службу, въ ея южныхъ варіантахъ говорится о какой-то порѣ, пришедшей доброму молодцу съѣзжать съ квартиры, болѣе настоятельной, чѣмъ на- ступленіе уже ночи, и она же содержить въ себѣ обращеніе къ слугамъ, не встрѣчающееся вообще въ лирическихъ пѣсняхъ,—а всѣмъ этимъ „Заря“ даетъ прозрачный намекъ на то, что не полу чила ли она свое первое основаніе въ помѣщичье-служиломъ быту, т. е. преимущественно военномъ. Если такъ, тогда слово „квартера“ въ первообразныхъ варіантахъ весьма понятно, и по- нятно, почему вся картина пѣсни и это слово держатся такъ прочно въ лучшихъ ея варіантахъ Елецкаго, „Ливенскаго, Задонскаго уѣз- довъ. Тамъ сохранилось много военныхъ и украинскихъ ста- ринныхъ пѣсенъ. Тамъ и лѣтнія ночи уже вѣютъ югомъ: на обширномъ, и почти, степномъ горизонтѣ погасающая заря имѣ- етъ особенную поэтическую прелесть, а лѣтнія ночныя звѣзды го- рятъ ярче и веселѣй, чѣмъ тусклыя звѣзды лѣтняго неба сѣвер- ной Россіи.

И вотъ, южные варіанты „Зари“, забывъ окончаніе пѣсни, со- хранили однако всю первоначальную ея картину, уже саму по себѣ составляющую цѣлую пѣсню. Часто лирическая народная пѣсня сохраняетъ въ себѣ древнѣйшія воспоминанія, но въ то же время она служитъ п живымъ источникомъ выраженія чувствъ поющихъ, которые пѣсню непосредственно примѣняютъ къ себѣ и къ своей обстановкѣ. Если пѣсня заносится въ округу, для кото- рой она чужда по своей обстановкѣ, если она не приноситъ съ собой живыхъ воспоминаній объ опредѣленныхъ событияхъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ, своимъ смысломъ даетъ широкое раздолье выраженію лирическаго чувства,—она, примѣняясь пѣвцами къ различнымъ условіямъ ихъ личной жизни, начинаетъ терять свое первоначальное значеніе, измѣняться въ текстѣ, а въ слѣдствіи того и въ напѣвѣ.

— 110 —

„Заря“, въ своихъ южныхъ варіантахъ, отрацательнымъ упо-
добленіемъ потухающей вечерней зари и восходящей звѣзды, опи-
сываетъ спѣшные сборы къ отѣзду, съ военнаго постоя, молодца,
случайно, мимоѣздомъ полюбившаго дѣвицу, съ нею нарочно не про-
стившагося и возвратившагося назадъ съ дороги, а можетъ быть,
лишь взволновавшаго молодое сердце мечтающей дѣвицы о томъ,
чтò бы она разсказала этому молодцу, если бы онъ вернулся на-
задъ. Новосильская „Заря“ на основаніи и картины и повѣсто-
вательной части южной зари, примѣняя ее къ обстановкѣ иной,
разсказываетъ о разставаніи на полевыхъ работахъ, подъ погаса-
ющей зарей и зажигающимися звѣздами, о молодой любви, сты-
дящейся попрощаться на людяхъ. Найдя одно примѣненіе, пѣсня
пошла примѣняться дальше: то воспѣваетъ „питерскихъ“ изво-
щиковъ, то собирающихся на почтовый дворъ ребятъ и доходитъ
такимъ образомъ до полнаго разложенія первоначальнаго своего
типа *).

Окончивъ съ „Зарею“, мы должны сказать еще нѣсколько словъ о „Дороженькѣ“. Она осталась почти неизмѣнною какъ въ напѣвѣ, такъ и въ текстѣ. Вообще, сколько ни приходилось слыхатъ „Дороженьку“, ее поютъ всегда одинаково. Въ текстѣ, правда, являются различія: въ иныхъ варіантахъ измѣняется первоначальная картина пѣсни, во многихъ—не поется конца, что видно изъ варіанта Зубцовск. уѣзда, но эти явленія обыкновенны въ лирической пѣснѣ. Напр., текстъ въ сборникѣ Вильбоа таковъ:

Ахъ! не одна во полѣ дороженька
Пролегала.

*) „Заря“ имѣется въ сборникѣ Кашина: напѣвъ положенъ непонятно, а текстъ настолько искаженъ и несароденъ, что мы не приводимъ его. Насколько варіантъ напѣва Кашина можно понять, онъ указываетъ на нѣкоторое его сходство съ напѣвомъ этой пѣсни, какъ ее поютъ цыгане. Цыганскій напѣвъ имѣется въ изданіи г-на Гутхейля и, кажется, для него былъ записанъ С.Н. Грековымъ. Этотъ напѣвъ имѣетъ какъ бы неуловимую связь съ южными варіантахъ пѣсни, частью съ Кашинскимъ и съ верными варіантами, но отличается болѣе шумливостью и ухарствомъ, чѣмъ внутренними качествами. Возможно, что неустойчивости варіантовъ „Заря“ способствовало и то, что эту пѣсню много пѣвали цыгане.

— 111 —

Частымъ ельничкомъ, бѣлымъ березничкомъ
Она заростала.
Какъ нельзя-то мнѣ ко сударушкѣ
Въ гости ёхать.
Хоть поѣду я ко сударушкѣ,
Къ милой не доѣду;
Хоть доѣду я къ сударушкѣ,
Всю ночь протоскую.
Я спрошу мою сударушку,
Спрошу про здоровье:
„Ты здорова ли, сударушка,
Какъ живешь ты, можешь“.

Здѣсь нѣтъ конца, какой въ варіантѣ И. И. Лаврова и въ сборникѣ Якушкина—конца, съ которымъ эта пѣсня всегда пѣлась и который, по преданію, приписывается старинными знатоками и любителями пѣсенъ именно „Дороженькѣ“. Такое измѣненіе конца, вирочемъ, весьма понятно; конецъ Дороженьки:

„Ты прости, прощай, милъ сердечный другъ“,
и
„Если лучше меня найдешь, позабудешь“ и т. д.

и конецъ, подобный варіанту Вильбоа, составляютъ эпическія
мѣста старинныхъ лирическихъ пѣсенъ разставанія, какъ бѣлъ-
горючъ камень, ласточки и т. п. составляютъ эпическія мѣста
древнѣйшихъ пѣсенъ о смерти молодца. Потому-то въ объ-
ихъ пѣсняхъ на разставаніе, и въ „Дороженькѣ“, и въ „Зарѣ“,
окончанія мѣшаются между собой (напр., варіантъ „Зари“ Ново-
сельс. у.). Эти двѣ пѣсни, хотя различныя по напѣву и по мѣсту
своего возникновенія („Заря“—южной части Великороссіи, „До-
роженька“ — сѣверной), однако, близкія по общему смыслу, мѣ-
шаются между собой въ заключительныхъ словахъ, имѣя своимъ
первообразомъ, вѣроятно, какую либо еще болѣе старинную пѣсню
на разставаніе, а подобныя пѣсни главнымъ образомъ возникли
при Петрѣ, когда царемъ сооружались новые города, образовыва-
лись армія и флотъ.

Но неожиданно въ „Дороженькѣ“ мы сталкиваемся съ особымъ
явленіемъ, рѣдкимъ, если не исключительнымъ. Оставшись въ

— 113 —

8. Ой! хоть же и скажешь, право хоть и скажешь,
Эй да й не журися ти ніколи,
Не журися ти ніколи, али нікогда.

Мы нарочно не привели этого текста въ разборѣ „Дороженьки“, ибо онъ отвлекъ бы насъ въ сторону. Въ этомъ варіантѣ отъ первоначальнаго текста уже не остается ничего, и онъ отличается жалкой безсодержательностью, совершенно разрушающею основной смыслъ пѣсни.

Вмѣсто прощанія съ любезной, къ которой заросла дорога (главное лирическое основаніе пѣсни), вслѣдствіе ли размоловки, или невольнаго разставанія, и думаемъ, скорѣе вслѣдствіе послѣдняго, пѣсня переходитъ на совѣтмъ иной лирическій мотивъ: на притворное охлажденіе молодца къ любезной и теряетъ черезъ это все прежнее свое значеніе. Измѣниться пѣсня могла вслѣдствіе общаго своего лирическаго содержанія: мы видѣли сильное измѣненіе текста и въ „Зарѣ“. Но въ „Зарѣ“ измѣненія происходили подъ впечатлѣніями непосредственно-народнаго творчества, а въ „Дороженькѣ“ просто подставленъ новый текстъ, возникшій на почвѣ современности. Весь текстъ пѣсни состоитъ почти изъ одного набора словъ и носитъ отечатокъ, съ одной стороны, какъ бы простоты и наивности, а съ другой—чего-то совѣтмъ иного, съ примѣсью нѣкоторой чувственности. Странное отношеніе пѣвцовъ къ настоящему варіанту „Дороженьки“. На вопросъ къ пѣвцу, отъ котораго записанъ Острогожскій варіантъ ея, „что за смыслъ пѣсни и что хочетъ сказать этотъ молодецъ?“ онъ отвѣчалъ: „Да брешетъ все!“ На просьбу нашу къ одной пѣвицѣ-крестьянѣ спѣть „Дороженьку“, она отказалась: „Она, пѣсня не хорошая“ говорила пѣвица. Чѣмъ же нехорошая? добивались мы. „Ее вамъ пѣть нехорошо, она неприличная, однѣ озорныя бабы у насъ поютъ ее, да ребята пьяные!“ Вотъ какое отношеніе стало у народа къ стариннѣйшей, лучшей нашей пѣсни, чуть ли не самой популярной изъ всѣхъ. Невольно является вопросъ, не навѣяно ли подобное содержаніе новѣйшими пѣсенниками Никольской торговли въ Москвѣ, столь ужасными по заключающемуся въ нихъ матеріалу, съ одной стороны, неимовѣрно пошлому и сентиментальному, а съ другой—бьюющему на чувствен-

Сбори народа. пѣсень.

8

— 114 —

ность и неприличіе *). Обращаетъ на себя вниманіе въ подобномъ
отношеніи пѣвцовъ изъ народа къ этой пѣснѣ то, что въ ней нѣтъ
ни одного неприличнаго слова, а она считается неприличной—
здѣсь очевидно, на пѣвцовъ производитъ впечатлѣніе характеръ
пѣсни, весь ея смыслъ, действительно, нѣсколько скабрезнаго со-
держанія на манеръ шансонетки. Иногда въ пѣсняхъ, да не только
въ лирическихъ, но и въ бывинахъ, еще болѣе и чаще, всрѣча-
ются совсемъ неприличныя и непечатныя выраженія (но не кар-
тины), однако народомъ они не считаются неприличными и, вѣ-
роятно, потому, что эти выраженія просты, прямы, безъ всякаго
разсчета на какое либо чувственное возбужденіе и потому нрав-
ственно-чисті, какъ нравственно чиста и народная рѣчь, хотя
иногда пересыпаемая тѣми неприличными словами, которые ужъ
никакъ въ печати употреблены быть не могутъ, но завоевываютъ
себѣ всемірную извѣстность и какую то даже, какъ бы, симпатію:
народы Европы и Азіи, при соприкосновеніи съ русскими, прежде
всего выучиваютъ эти слова и съ особымъ удовольствіемъ пуска-
ютъ ихъ въ оборотъ своей рѣчи.

По поводу подобныхъ пѣсент мы считаетъ умѣстнымъ сказать
еще нѣсколько словъ.

Появилась года четыре тому назадъ, въ Орловской губерніи,
пѣсня, которая много и часто пѣлась, особенно крестьянской мо-
лодежью, и которая вдругъ получила ореолъ странной таинствен-
ности. Разсказывали, что эта пѣсня очень заунывна, что пѣвцы
всякій разъ умолкали, какъ только къ нимъ кто-либо подходилъ и
что народъ это объясняетъ такъ: „господамъ, молѣ, эту пѣсню слу-
шать не годится“, и называли ее „страдательной“. Изъ этого
стали заключать и разсказывать, что она имѣетъ какой-то оттѣ-
нокъ политическій, что въ ней говорится о трудномъ житьѣ со-
временномъ и т. п. Самимъ намъ никогда этой пѣсни слышать
не пришлось, да не случилось, чтобы застать и пѣвцовъ за пѣніемъ
ея. Мы, однако, спрашивали о ней у хорошо знакомыхъ намъ
крестьянъ; крестьяне отзывались такъ: „Это ребята молодые поютъ,

*) Намъ говорилъ лучшій торговецъ на Никольской, извѣстный своими полезными для народа изданими г. Сытиńъ: чѣмъ пошлѣй, чѣмъ неприличнѣе пѣсенникъ, тѣмъ онъ лучше идѣтъ въ продажѣ. Думаемъ, что здѣсь, впрочемъ, не вкусы народа играютъ главную роль, а отсутствіе у насъ правильно организованнаго сбыта изданий для яр-марокъ, который въ зависимости отъ вкуса оценей.

— 115 —

страдательныя пѣсни пошли какія-то, вотъ кто кого любитъ, ну
и страдаетъ". А прикащикъ имѣнія, гдѣ мы жили, разъ утромъ
жаловался намъ: „Я сегодня нашего караульщика въ саду разбра-
нилъ, такой пустой мужиченко, соберетъ къ себѣ въ шалашъ
молодыхъ ребятъ-работниковъ, а еще старый человѣкъ, зубы тамъ
они у него скалять и вздумали еще страдательныя пѣсни пѣть,
въ барскомъ саду". На нашъ вопросъ, что это за страдательныя
пѣсни такія, онъ намъ такъ отвѣчалъ: „А вотъ, значитъ, полю-
билъ, ну и страдаетъ, знаете, и чортъ знаетъ, что у нихъ поется,
всякое неприличіе“.

Мы нарочно приводимъ дословно, что намъ случилось узнать
объ этихъ страдательныхъ пѣсняхъ. Отголосокъ подобныхъ пѣсенъ
нашелъ свое примѣненіе и въ „Дороженькѣ“—не въ словахъ и
выраженіяхъ конечно, а въ общемъ основномъ тонѣ, въ сенти-
ментально- чувственномъ интересѣ, который выражается въ про-
тяжной, заунывной пѣснѣ.

VII. ГУРТОВЩИЦКАЯ.

Помѣщаемъ пѣсню, сложенную гуртовщиками, гоняющими
гурты скота отъ Черкасска до Москвы, записанную въ Задонскомъ
и Острогожскомъ уѣздахъ. Пѣсня эта почти теперь забыта, хотя
была весьма распространена въ 30-хъ и 40-хъ годахъ среди гур-
товщиковъ и крестьянъ Воронежской губерніи, какъ то намъ пе-
редавалъ старицъ крестьянинъ, служившій въ молодости въ гур-
товщикахъ, отъ котораго въ Задонскѣ была записана эта пѣсня
(въ варіантѣ подъ № 31).

Эта пѣсня далеко не можетъ стать въ ряду тѣхъ типическихъ
произведеній народнаго творчества Великороссіи, которые мы до
сихъ поръ разсматривали и которые должны считаться образцо-
выми. Но, возникнувъ среди непосредственныхъ впечатлѣній гур-
товщицкаго быта, въ Донскихъ степяхъ, и уже давно, о чемъ
свидѣтельствуютъ варіанты ея напѣвовъ, эта своеобразная пѣсня
не лишина интереса со стороны музыкальной и представляетъ хо-
рошій образчикъ напѣва южной полосы Россіи.

8

— 116 —

Варіанты текста отрывочны, и содержаніе п'єсни какъ бы за-
быто. Она пов'єствуетъ о какомъ-то дорожномъ несчастіи, повлек-
шемъ за собой уныніе гуртовщиковъ и отчаяніе хозяина, а въ
варіантѣ Острогожскаго у., даже смерть его, и въ то же время
умалчиваетъ, какое именно несчастье постигло гуртъ въ степной
дорогѣ.

Обстановка пѣсни, въ концѣ ея, курганъ и смерть на немъ
хозяина, почти въ тождественныхъ выраженіяхъ встрѣчается во
многихъ чумацкихъ пѣсняхъ, составляя ихъ эпическія мѣста; на-
чало же пѣсни присуще исключительно варіантамъ, которымъ мы
дали названіе „Гуртовщицкой“ пѣсни, и эти варіанты про гур-
товщиковъ такъ же встрѣчаются въ малороссійской поэзіи и въ
Бѣлоруссіи, но всегда въ отрывкахъ *). Лишь одинъ варіантъ
какъ бы указываетъ болѣе опредѣленно на причину смерти хозя-
ина. Въ сборникѣ бѣлорусскихъ пѣсенъ г. Романова (стр. 58)
есть варіантъ „Гуртовщицкой“ пѣсни, гдѣ не „хозяинъ“, какъ въ
нашихъ варіантахъ, а „чумакъ“ приказываетъ собирать гурты и
гнать ихъ въ Москву, но при томъ пѣсня добавляетъ:

„Москва-городъ, братцы, разорона,“

и въ своемъ уже началѣ рѣчь хозяина проникнута отчаяніемъ, на
что отчасти намекаетъ и варіантъ Острогожскаго уѣзда.

Вотъ начало пѣсни въ сборникѣ г-на Романова:

„У недѣльку пораненьку чумакъ по двору ходя, своё бѣлы ручка ломя,
Вохъ да ёнъ ломя, о да й выломляе, своихъ робятъ побуджае:
Охъ вы уставайте, хлопцы гайдарочки, собирайте своё гурты — мы
погонимъ воловъ у Москву.
Москва городъ, братцы, разорона, о да мы поѣдомъ ў Питенбурхъ“.

Далѣе пов'єствуется объ отчаяніи гуртовщиковъ и о смерти
хозяина.

Въ виду этого варіанта возможно предположеніе, не образовалась
ли гуртовщицкая пѣсня на эпическихъ мѣстахъ, описывающихъ въ

*) Отрывокъ этой пѣсни есть въ сборникѣ Якушкина, который записалъ его въ Елецкомъ уѣздѣ.

— 117 —

малороссійской поэзіи смерть чумака, примѣненных къ себѣ гуртов-
щиками въ двѣнадцатомъ году, и не повѣствуетъ ли она объ уныніи
гуртовщиковъ и объ отчаяніи хозяина, по полученіи ими въ дорогѣ
извѣстія о паденіи Москвы. Подобное предположеніе потому еще
не представляется невѣрятнымъ, что если эта пѣсня дѣйствительно
создалась подъ первымъ впечатлѣніемъ событий двѣнадцатаго года,
она должна была скоро забыть ихъ, такъ какъ не имѣла непо-
средственной связи съ ними, и вдали отъ Москвы, въ чужой об-
становкѣ Донскихъ степей, должна была оставить въ памяти пѣв-
цовъ лишь эпические мѣста близкихъ имъ чумацкихъ пѣсенъ, да
начало вновь сложившейся пѣсни — сборы гурта въ Москву.
Въ своихъ позднѣйшихъ варіантахъ эта пѣсня, очевидно, привле-
кала вниманіе пѣвцовъ общимъ горемъ, охватившимъ гуртъ, когда
и волы призадумались, ходя по „расходамъ“, и хозяинъ ударился
грудью о землю. Но какимъ именно горемъ—пѣсня забыла. Здѣсь
можно предполагать, что угодно: и грозящее разореніе, и болѣзнь
гурта, и просто случайную смерть хозяина.

№ 31. Задонскаго уѣзда.

Ходить, ходить нашъ хозяинъ вдоль по я... эхъ по ярмоночкѣ!

1. Эхъ по ярмоночкѣ...

Эхъ, онъ своимъ ли гуртоправщичкамъ приказъ приказываетъ *):

2. Эхъ, приказъ приказываетъ...*

„Ахъ! вы послушайте, ребята, вы приказу моево.

3. Ахъ, приказу моево...

Ахъ! собирайте гурты вмѣстѣ, погонимъ-те до Москвы **).

4. Эхъ погонимъ-те до Москвы...**

Эхъ! до Москвы**, охъ догонимъ-те, скотинку про... ахъ, продадимъ!

5. Ахъ, продадимъ!...“

Эхъ, развилися наши кудри, пріуныли ребятà.

6. Эхъ, пріуныли ребятà...

Эхъ, ребятушки призаду... призадумавшись стоять.

7. Эхъ, задумавшись стоять.

Эхъ! вышелъ нашъ хозяинъ на высокій, на большой курганъ!

8. Эхъ, на большой курганъ...

Эхъ! придарился хозяинъ о сырѣ землю грудью!

*) По мѣстному воронежскому выговору: „приказываетъ“.

**) По мѣстному выговору „до Москвы“.

— 118 —

№ 32. Острогожскаго уѣзда, села Марка.

Ой! да и по берёжку нашъ хозяюшка онъ похо... онъ (и) да похоживаетъ!

1. Онъ похоживаетъ...

Ой! да (и) онъ своею головкою да онъ пока... онъ (и) да покатоваетъ.

2. Онъ покатоваетъ...

Ой! да (и) онъ своімъ же гуртоправщичкамъ всё пріка... всё же да приказовавъ.

3. Все приказовавъ:

„Ой да (и) ви послухайте, ребьята, ви пріка... ви же да приказу моево!

4. Ви приказу (ой да) моево...

Ай! да и собірайте гурти въ купку: ми пого... ми же да погонимъ до Москвы.

5. Ми погонимъ (ой! да) до Москви...

Ай! да (и) до Москвы гурти погонимъ, всю скоти... всю же да скотину я продамъ.

6. Всю скотину (ой да) я продамъ...

Ой! да (и) я скотину распродамъ же, я вамъ де... я же вамъ (и) денежки отдамъ.

7. Я вамъ денежки отдамъ...

Ой! да и васъ подробно разошшу же, я й до до... я же васъ до дому распушу“!

8. Я (й) до дому ой! да распушу...

Ой! да (и) пожурились гуртоправщички по пріво... по прівольному житью.

9. По прівольному ли житью...

Ой! да (и) призадумались сіри воли по расхо... по расходамъ ходючи.

10. По расходамъ ходючи...

Ай! да (и) зажурился нашъ хозяинъ на скоти... на скотинку глядючи.

11. На скотинку ай! да глядючи...

Ай! да якъ (и) вишолъ нашъ хозяюшка на висо... на високой, на большой курганъ.

12. На високой, на большой курганъ...

Ай! да якъ ударился нашъ хозяюшка объ сирӯ... объ сирӯю мать (и) земліо.

13. Объ сирую али мать земліо...

„Ой! да и што ти, сира мать земля же, прійми же... прійми жь мене молодца!

— 120 —

## IX. СКАЖИТЕ ВЫ МЫСЛИ МОИ.

### № 34. Мологскаго уѣзда.

Скажите вы мысли мои про мое несчастье...

1. Несчастье....

Эхъ! долго ли мнѣ жить-то будетъ въ печали напасти!

2. Во напасти....

Эхъ! печальное сердце мое безпрестанно тŭжитъ!

3. Ахъ тужитъ....

Эхъ! тоскуетъ, горюетъ оно, все по прежней волѣ.

4. Волѣ....

Эхъ! какъ бы мнѣ, молодчику, нажить прежню волю.

5. Волю....

Эхъ! еще разудалому нажить сйзы крылья *).

6. Крылья....

Эхъ! взвился бы высòко, полетѣлъ далёко.

7. Далеко....

Эхъ! къ любезной сударушкѣ, тамъ бы опустился.

8. Опустился....

Эхъ! сѣлъ бы на окошко къ ней, сталъ бы ворковати.

9. Ворковати....

Эхъ! свою разлюбезную сталъ бы спотѣшати.

10. Спотѣшати....

Эхъ! сѣлъ бы на колѣни къ ней, сталъ бы цѣловати.

Помѣщаемъ эту пѣсню, Мологскаго уѣзда, какъ образчикъ очень легкой пѣсенки, но весьма задушевной и искренно-наивной. Не то она пѣсня закрѣпощенаго человѣка, не то рекрута-новобранца въ первый периодъ его службы, когда особенно чувствуется со всемъ ужасомъ и тоской та печаль и напасть, что подрѣзаны крылья, ощипаны перья, и тѣмъ покончено прежнее vольное житье. Образно и хорошо выражается здѣсь желаніе свободы. Прекрасная новобранческая пѣсня помѣщена, между прочимъ, въ сборникѣ Т. И. Филиппова:

*) Иногда: „еще сизы перья“.

— 121 —

„Что вились то мои русі кудри,
Вились онѣ завивались,
Какъ заслышали мои русі кудри на себѣ невзгодье,
Что большое ли невзгодье, великое безвременье:
Что ужъ быть-то, мнѣ доброму молодцу, во солдатахъ“....

Основное лирическое чувство „Мыслей“ — тоска. Здѣсь не раз-
лука, не измѣна любезной, которыя мы видѣли уже въ пѣсняхъ
и которыя обыкновенно выражаются въ напѣвахъ бодрыхъ. Здѣсь
другой лирическій мотивъ: нудящая тоска сердца и печаль мыслей,
которыя не даютъ вырваться наружу ни бодрости, ни разгулу.
Такія пѣсни близки къ опредѣленію ихъ Пушкинымъ: „грустный
вой пѣснь русская“, потому и замѣчательнаго опредѣленія, что,
не смотря на всѣ другія характерныя черты нашихъ пѣсентъ, эта
нотка грусти всегда присуща протяжнымъ, одиночнымъ русскимъ
пѣснямъ минорнаго строя, и только въ хорѣ разнообразіемъ го-
лосовъ, самостоятельнымъ участіемъ каждого, она поглощается
общей энергіей и силой. Варіанты текста „Мыслей“ есть въ сбор-
никѣ г. Пейна, также вмѣстѣ съ напѣвомъ у г. Абрамычева и
у Пальчикова. У послѣдняго она въ женскомъ разнорѣчіи, кото-
рое, пожалуй, болѣе идетъ къ этой пѣснѣ. Но въ концѣ варіантъ
Пальчикова заимствуетъ слова изъ другой женской пѣсни, имѣю-
щей опредѣленное значеніе тоски молодой женщины по родитель-
скомъ домѣ.

По общему содержанію къ „Мыслямъ“ близко подходитъ пѣсня
„Эко сердце“.

Х. ЭКО СЕРДЦЕ.

№ 35. Мологскаго уѣзда.

1. Эко сердце, эко бѣдно, бѣдное мое,
Ахъ да полно, сердце, во мнѣ ныти изнывать.

2. Ахъ да полно, сердце, во мнѣ ныти изнывать...
Знать по вѣкъ сердцу спокою не видать.

3. Знать по вѣкъ сердцу спокою не видать...
Съ безпокойства сталъ я, мальчикъ, нездоровъ.

— 122 —

4. Съ безнокойства сталъ я, мальчикъ, мальчикъ нездоровъ...
Что болитъ, шумитъ буйна голова.

5. Что болитъ, шумитъ буйна голова...
Не глядятъ-то на свѣтѣ веселые глаза.

6. Не глядятъ-то на свѣтѣ веселые глаза...
Днемъ не видятъ съ неба солнечныхъ лучей.

7. Днемъ не видятъ съ неба со... солнечныхъ лучей...
Изъ лучей, лучей туманикъ выпадалъ.

8. Изъ лучей, лучей туманикъ выпадалъ...
Изъ туманика частый ливень-дождь пошелъ.

№ 36. Пронскаго уѣзда, села Мишенина.

1. Эко сердце, эко бѣдное мое,
Пол(ы)но, сердце, ныть, во мнѣ ныти-изнывать!

2. Во мнѣ ныти, изнывать...
Знать-то мому сердцу вѣкъ спокою, вѣкъ не видать!

3. Вѣкъ спокою не видать...
Съ безпокою, безо сну, сталъ я, мальчикъ, боленъ, нездоровъ!

4. Сталъ я, мальчикъ, боленъ, нездоровъ...
Что болитъ, шумитъ буйна голова!

5. Шумитъ буйна голова...
Ахъ, не глядятъ то на свѣтѣ развеселые мои глаза!

6. Развеселые мои глаза...
Ай да, днемъ не видятъ глаза съ неба солнечныхъ лучей!

Варіанты этой пѣсни находятся въ сборникахъ г-на Балаки-
рева и Пальчикова, у которыхъ она скорѣе въ женскихъ разно-
рѣчіяхъ, тогда какъ оба наши варіанта представляютъ разнорѣчія
мужскія. Текстъ у г. Балакирева и Пальчикова какъ бы полнѣе на-
шихъ варіантовъ, хотя конецъ ихъ варіантовъ—описаніе дѣвушки
на сѣнокосѣ послѣ дождя—не имѣетъ непосредственной связи съ
началомъ пѣсни и главнымъ ея содержаніемъ, заключающимся въ
отношеніяхъ къ внѣшней природѣ человѣка, охваченнаго тоской
и уныніемъ. Въ нашихъ двухъ варіантахъ „Эко сердце“ предста-
вляетъ скорѣе пѣсню хороваго склада, съ широкимъ размашистымъ
напѣвомъ, тогда какъ варіантъ г-на Балакирева—весьма типич-
ный одиночный, заунывный, напѣвъ столь свойственный, по сво-
ему характеру, женскимъ пѣснямъ; у г. Пальчикова напѣвъ до-

— 123 —

вольно близокъ къ нашему Мологскому варіанту, но ўже его и
также болѣе зауньевенъ.

Несмотря на нѣкоторую разницу въ напѣвахъ, всѣ варіанты
имѣютъ настолько много общаго, что стихъ пѣсни въ нихъ во-
все не измѣнился *). Очевидно, что пѣвцы измѣняли главный на-
пѣвъ только незначительными варіаціями его, и въ одной мѣстности
они удержали болѣе твердо однѣ варіаціи, въ другой другія; че-
резъ это они придали нѣкоторое различіе характеру напѣва, про-
извели такимъ образомъ и отдѣльные варіанты его, но различаю-
щіеся лишь въ пріемѣ исполненія пѣсни: или хоромъ, или въ оди-
ночку, и при томъ въ мужскомъ пѣніи или въ женскомъ. Между
прочимъ, думаетъ, что и напѣвъ г. Пальчикова чисто одиноч-
наго типа: онъ по ритму однообразенъ и весьма сжатъ, а подго-
лоски, хоть пѣсня и записана отъ 6 голосовъ, весьма не богаты,
если не сказать, что почти отсутствуютъ.

Для полноты текста мы приводимъ окончаніе этой пѣсни у
г. Пальчикова, послѣ нашего 8 запѣва варіанта Мологскаго у. —
слѣдуетъ:

Что прибилъ, примочолъ шелковую траву.
Охъ, да не растетъ-то въ полѣ шёлкова трава,
Охъ, да не цвѣтутъ-то въ лужкахъ лазоревы цвѣты!
Охъ, какъ за рѣченькой сѣно косятъ, сѣнокосъ,
Охъ, да тутъ косила же красна дѣвица душа,
Охъ, да не беретъ-то у нея уклàдная коса,
Охъ, миткалинова рубашечка къ тѣлу льнетъ,
Охъ, да по прокосцу доброй молодецъ идетъ,
Охъ, да Богъ же помочь, красна дѣвица душа,
Охъ, да не беретъ-то знать твоя уклàдная коса.

*) У г-на Балакарева:

„Эко сердце, эко бѣдное мое!
Эхъ, да пол(ы)но, да сер(ы)дце, да во мнѣ ныть и изнывать“

У Пальчикова:
„Эко сердце, да эко бѣд... бѣдное мое,
Охъ, да полно сердце да въ тѣдѣ ныть и занывать“.

— 124 —

У г. Балакирева очень хорошо начало этой пѣсни:

„Эко сердце, эко бѣдное мое!
Полно, сердце, во мнѣ ныть и изнывать!
Моему сердцуокою не видать,
Безъокою тёмна ночьна долга,
Безъ просыпу болить буйна голова,
Не глядятъ на свѣтъ веселые глаза!“ и т. д.

XI. ВСПОМНИ МОЯ ЛЮБЕЗНАЯ.

Пѣсня весьма распространенная, записанная многими собирав-
телями. Измѣненія текста касаются лишь конца, главное же зна-
ченіе пѣсни, заключающееся въ первыхъ ея строкахъ, остается
вездѣ неизмѣннымъ. Значительныхъ измѣненій въ напѣвѣ такъ же
не произошло и нѣкоторая разница напѣва получается, кажется,
отъ голосовыхъ средствъ пѣвцовъ или отъ манеры пѣнія въ извѣ-
стной мѣстности. Такъ, случалось, напримѣръ, слыхать „Вспомни“
исполненною весьма сдержанно, какъ бы сокращенно, въ сравненіи
съ приводимымъ нами варіантомъ; также за послѣднее время
она стала весьма искажаться подъ Москвой, гдѣ эту пѣсню поютъ
хоромъ, хотя характеръ ея чисто одиночный. Въ хорѣ пропадаетъ
заунывность и задушевность ея, и богатство и отдѣлка голосовыхъ
украшеній главнаго напѣва, котораго значеніе не въ бодрости и
энергіи, а именно въ задушевности исполненія и въ тщательной
и спокойной декламаціи текста, въ „сказываніи“ пѣсни, что со-
вершенно пропадаетъ въ хорѣ.

№ 37. Г. Рыбанска.

Вспомни, вспомни, моя эхъ, любезная, нашу прежнюю любовь,
Какъ мы съ тобой, моя любезная погуливали,
Ахъ, погуливали!

1. Погуливали... (эхъ)

Осеннія, темныя ночьки просиживали,

— 125 —

Ахъ, просиживали!

2. Просиживали... (эхъ)
Любовныя, тайныя рѣчи говаривали,
Ахъ, говаривали.

3. Говаривали... (эхъ)
Тебѣ, тебѣ, красной дѣвицѣ, зámужемъ не быть,
Ахъ, зámужемъ не быть.

4. Зámужемъ не быть... (эхъ),
А мнѣ, доброму молодцу, не жениться ни на комъ,
Ахъ, не жениться ни на комъ!

Въ музыкальномъ положеніи эта пѣсня есть въ сборникѣ г-на
Т. Филиппова, у Кашина и Прача; напѣвъ г. Т. Филиппова
довольно близокъ къ нашему. Напѣвъ Кашина также имѣетъ
нѣчто общее съ этими двумя, а у Прача напѣвъ весьма короткій.
Словесный смыслъ пѣсни—обращеніе къ любезной съ воспоминан-
ніемъ прежняго любовнаго времени, весьма поэтически и сильно
изображеннаго, а затѣмъ различныя прибавленія въ концѣ.

У Якушкина говорится объ измѣнѣ и о томъ, какъ дѣвица
выходить за-мужъ:

Передумала красна дѣвица въ одну темную ночь: *)
„Женись, женись, мой любезный, я сама замужъ иду“.
Въ чистомъ полѣ, при дорогѣ, стоялъ новъ высокъ терёмъ,
Какъ въ томъ ли новомъ теремочкѣ красны дѣвицы поютъ,
Знать то, знать то, мою любезную замужъ отдають.

У Прача, тоже и у Кашина, изображается отѣздъ къ вѣнцу
дѣвушки, которая не можетъ проститься съ своимъ любезнымъ,
потому что не велитъ женихъ:

Со крылечка подъ вѣнецъ шла дѣвица душа.
Одинъ велъ ее подъ ручку, а другому жаль,
Стоитъ третій ронитъ слезы, любилъ да не взялъ.
— „Ты постой, моя красотка, простися со мной",
„Я бы рада, другъ, проститься, не велитъ женихъ“.

Наконецъ въ одномъ изъ старинныхъ пѣсенниковъ, варіантъ
котораго мы ниже приводимъ цѣликомъ, пѣсня кончается такъ:

*) У Кашина и у Прача: „Скоро, скоро, мой любезный передумала“.

— 126 —

Кормилъ, поилъ свою любезную, все прочилъ себѣ,
Доставалася моя любезная иному, не мнѣ;
Хорошая, пригожая простися со мной;
„И я бы рада, простилась, воля не своя,
Какъ жила у батюшки, мнѣ воля была,
Помнить буду, другъ любезный, всѣ ласки твои:
Какъ сойдемся, обоймемся, дружечекъ, съ тобой,
Расходившись, слезы льются, радость, дорогой!“

Общій смыслъ пѣсни: воспоминаніе о любви, объ обѣщаніи другъ другу не жениться и не выходить зàмужъ за другаго, за- тѣмъ предстоящій подневольный бракъ съ другимъ, свадьба и въ заключеніе прощаніе съ прежнимъ возлюбленнымъ въ этихъ пре- красныхъ, полныхъ истиннаго чувства, словахъ, сейчасъ нами при- веденныхъ. „Вспомни“ возникла на близкомъ сердцу русскаго че- ловѣка лирическомъ основаніи, — на расторженной любви, ради подневольнаго брака, и потому весьма распространена. Она пѣ- лась какъ женщинами, такъ и мужчинами, и одни варіанты ея начинаются: „вспомни мой любезный“, другіе: „вспомни моя лю- безная“.

Мы представляемъ слова выше приведенного варіанта изъ ста- риннаго сборника, какъ варіанта, болѣе полнаго, съ расположе- ніемъ словъ по волжскому напѣву:

Впомни, вспомни и т. д.

Затѣмъ:

3. Говаривали...

Тебѣ, тебѣ, доброму молодцу, не жениться ни на комъ,
Ахъ, не жениться ни на комъ.

4. Не жиниться ни на комъ...

А мнѣ, красной дѣвицѣ, зà мужемъ не быть!
Ахъ, зà мужемъ не быть!

5. Зà мужемъ не быть!

Передумала красна дѣвица въ одну темную ночку,
Ахъ, въ одну темную ночь.

6. Въ одну темную ночь...

Женись, женись, мой любезный, я зàмужъ иду,
Ахъ, я зàмужъ иду.

— 127 —

7. Въ чистомъ полѣ, при долинѣ...

Въ чистомъ полѣ, при долинѣ, стоялъ новъ высокъ терёмъ,
Ахъ, новъ высокъ терёмъ.

8. Новъ высокъ терёмъ...

Въ томъ ли новомъ теремочкѣ красны дѣвицы поютъ,
Ахъ, красны дѣвицы поютъ!

9. Красны дѣвицы поютъ...

Знать-то, знать мою любезную сговариваютъ
Ахъ, сговариваютъ.

10. Сговариваютъ...

Среди двора стоитъ крыльцо раскрашенное,
Ахъ, раскрашенное!

11. Съ того ли крыльца

Вели къ вѣнцу, красну дѣвицу душү!
Эхъ, красну дѣвицу душү!

12. Дѣвицу душү!

Одинъ ведетъ за рученьку, другому жаль,
А другому жаль!

13. А другому жаль...

Третій стоитъ, слёзы ро̧нитъ: любилъ, да не взялъ,
Ахъ, любилъ, да не взялъ.

14. Любилъ, да не взялъ...

Кормилъ, поилъ свою любезную, все прочилъ себѣ,
Ахъ, все прочилъ себѣ.

15. Все прочилъ себѣ...

Доставалась моя любезная иному, не мнѣ,
Ахъ, иному не мнѣ.

16. Иному, да не мнѣ...

„Хорошая, пригожая, простися со мной,
Ахъ, простися со мной.

17. Простися со мной“...

— „Я рада бы простилась, воля не своя,
Ахъ, воля не своя!

18. Воля, воля не своя...

Какъ жила, жила у батюшки, мнѣ воля была,
Ахъ, мнѣ воля была!

19. Воля была...

Помнить буду, другъ любезный, всѣ ласки твои,
Ахъ, всѣ ласки твои...

20. Всѣ ласки твои...

— 128 —

Какъ сойдемся, обоймемся, дружочекъ съ тобой,
Ахъ, дружочекъ съ тобой!

21. Дружочекъ съ тобой...

Расходившись слёзы льются, радость, дорогой,
Ахъ, радость, дорогой!“

## XII. а) НЕ ПОЙ, НЕ ПОЙ СОЛОВЬЮШКО.

Обращеніе къ соловью съ просьбой не пѣть и не травить
сердца встрѣчается въ цѣломъ рядѣ пѣсенъ и всегда одинаковаго
содержанія: разставанія съ любезнымъ или любезною; однѣ изъ
такихъ пѣсенъ женскія, другія по преимуществу мужскія.

Въ сборникахъ Кашина, г. Лаговскаго и г. Шейна есть очень
старинныя пѣсни съ картиной весенняго пѣнія соловья въ саду
и съ основнымъ содержаніемъ—тоски по отъѣхавшей далеко су-
дарушкѣ, за которой молодецъ придумываетъ кого бы послать, и
подымается самъ на ея поиски. Большое количество варіантовъ
этой пѣсни во всѣхъ губерніяхъ Великорорссіи указываетъ на
весьма широкую распространенность и на общий ея интересъ *).

*) Текстъ Кашина:

Соловей мой соловей, соловьюшко молодой!
Не летай, соловей, во зеленый садъ гулять,
Не садись, соловей, въ зеленомъ моемъ саду,
Въ зеленомъ моемъ саду, на ракитовомъ кусту.
Не пой рано на зарѣ, не трави ты сердце мнѣ,
И такъ тошно молодцу самъ не знаю почему;
Коли знать, такъ все по ней, по сударушкѣ моей,
Ахъ, кого бы мнѣ нанять за сударушкой послать?
Коли стараго нанять—грѣха на душу принять,
До нея старъ не дойдетъ, во дорожкѣ пропадетъ;
Коли малаго нанять: малъ не знаетъ, что сказать,
Коли ровнюшку нанять: ровня любить самъ гулять.
Ужъ какъ, знать-то молодцу подыматься самому,
Подниматься самому по сударушку свою.

У г. Лаговскаго такой варіантъ:

Соловей, соловейко молодой,
Ты не пой-ко рано весной,
Не пой шибко, не пой громко,—

— 131 —

Начинается пѣсня съ обращенія къ соловью съ просьбою не пѣть и не давать тоски сердцу, затѣмъ слѣдуетъ описаніе сада, въ коемъ цвѣтущая черемуха сравнивается съ непросватанной еще дѣвушкой, а отъ картины сада, черезъ чему, пѣсня переходитъ къ повѣствованію о выдачѣ любезной въ замужество на дальнюю сторону. Особенно хорошо въ пѣснѣ описаніе отъѣзда.

Несмотря на разность содержанія, хотя при одномъ и томъ же лирическомъ основаніи, какъ сейчасъ приведенного варіанта Т. И. Филиппова, такъ и близкихъ между собой Кашина, г. Лаговскаго, Якушкина и г. Шейна, помѣщенныхъ у насъ въ сноскѣ, напѣвы ихъ имѣютъ между собой нѣчто общее. Такое сходство, хотя и отдаленныхъ весьма варіантовъ, однако основанныхъ на одной и той же начальной картинѣ, съ одинаковымъ содержаніемъ о разставаніи и имѣющихъ пѣчтѣ общее въ главномъ характерѣ напѣва, невольно заставляетъ предполагать, что всё они произошли изъ одной пѣсни. Но вслѣдствіе давнишняго и обширнаго по всей Россиі употребленія, въ устахъ многочисленныхъ пѣвцовъ, пѣсня foundry-plant-owners-are-able-to-achieve殊︎шly success in their: одинъ типъ еднокinds-yea-its-equal-but-different-as-the-same-but-not-quite-the-same-its-equal-but-not-quite-the-same-but-not-quite-as-y.е. той же пѣсни, но и порождаетъ изъ себя какъ бы совсемѣмъ особую пѣсню и съ другимъ названіемъ. Вотъ варіантъ того же „Соловья“, записанный въ Моршанскомъ уѣздѣ, имѣющій при повтореніи одинаковый запѣвъ съ варіантомъ Т. И. Филиппова и дающій къ нему какъ бы второй голосъ; текстъ пѣсни, кажется, случайное измѣненіе „Соловья“.

б) САДИЛЪ ЧЕРНЕЦЪ ЧЕРЕМУШКУ.

№ 39. Моршанскаго у., села Сосновки.

Садилъ чернецъ черёмушку, садилъ поливалъ!

1. Садилъ поливалъ....

Рости, моя черёмушка, тонка, высока!

9*

— 133 —

2. Кудрявенькую...

Ахъ, кормилъ, поилъ, красну дѣвицу, прочилъ за себя.

3. Прочилъ за себя...

Доставалася красна дѣвица иному, да не мнѣ.

4. Иному, да не мнѣ...

Иному, да другому, злодѣю моему!

№ 42. Г. Рыбинска (Вурлацкая).

1. Подуй, подуй, непогодушка, эхъ немаленькая!

2. Раздуй, развѣй ты рябинушку, эхъ ты кудрявенькую!

3. Поилъ, кормилъ красну дѣвицу, эхъ прочилъ за себя!

4. Доставалася моя ласочка, эхъ чужому да не мнѣ!

Съ послѣднимъ варіантомъ почти одинаковъ варіантъ г. Бала-
кирева. Пѣсня эта поется на Волгѣ гребцами на судахъ и лодкахъ.
Варіантъ Задонскаго уѣзда представляетъ своимъ напѣвомъ какъ-бы
переходную ступень отъ „Соловья“ къ бурлацкой „Погодушкѣ“,
тогда какъ эта послѣдняя уже носитъ въ своемъ напѣвѣ только ей
присущую своеобразность *). Напѣвъ „Соловья“, а частью „Пого-
душки“ Задонскаго у., грустный, даже нѣсколько тоскливый и въ
то же время, такъ сказать, сдержанный, но въ волжскихъ варіан-
тахъ Зубцовскаго уѣзда и особенно г. Рыбинска тотъ же самый
напѣвъ возстаетъ передъ нами въ формѣ могучаго хороваго на-
пѣва, полнаго энергіи и силы. Семейный бытъ Великороссіи, ве-
сеннее пѣніе соловьевъ создали пѣсню съ картиной сада и весны,
съ напѣвомъ нѣжнымъ и легкимъ. Но попала эта пѣсня на Волгу,
на широкую, водную рѣку, въ бурлацкій бытѣ, въ тяжелую ра-
боту, она, сохранивъ главное содержаніе свое, измѣнила и харак-
теръ напѣва, и свой текстъ: вмѣсто соловья, сада, чемерухи,
пѣсня обращается къ волжской непогодѣ, немаленькой, и къ кудря-
вой рябинѣ, спутницѣ осенней непогоды.

Большое количество варіантовъ „Соловья“ и „Погодушки“
указываетъ, что разставаніе съ любезной, выданной на далъ-
нюю сторону займъ, составляетъ одинъ изъ излюбленныхъ

*) Въ варіантъ Задонскаго уѣзда ярко выступаетъ смѣшеніе характера напѣвовъ—
легкаго и нѣжнаго и вмѣстѣ тяжелаго, подъ шагъ бурлацкой лямки.

— 134 —

лирическихъ мотивовъ русской народной пѣсни. Заслуживают
вниманія, какъ въ „Соловьѣ“, такъ и въ „Погодушкѣ“, описаніе
разставанія и выраженіе „поилъ, кормилъ сударушку“, которыея
свойственны одинаково какъ „Вспомни“, такъ и „Соловью“ съ
„Погодушкой“, пѣснямъ совершенно различнымъ, но, какъ ка-
жется, общимъ по явленію быта, породившему ихъ. И ту, и дру-
гую пѣсню породилъ подневольный бракъ, расторгнувшій свободную
взаимную любовь.

Слова:

„Поилъ, кормилъ сударушку, прочилъ за себя,
Доставалася моя ласочка чужому, да не мнѣ“

не встрѣчаются въ другихъ пѣсняхъ *). Значеніе ихъ, кажется,
ясно. Скорѣе всего здѣсь говорится о пріемышѣ — дѣвочкѣ въ
домъ. Кто нибудь изъ семейныхъ лелѣялъ ее, поилъ и кормилъ,
разсчитывая въ будущемъ жениться на ней, между ними была
взаимная любовь, но по приказу главы семьи или барина дѣвушка
была выдана за другаго. Эти двѣ пѣсни раскрываютъ живо и образно
цѣльную бытовую картину старинной русской семейной жизни **).

Определенность и могучесть напѣва волжской „Непогодушки“
можетъ породить такой вопросъ. Не создалась ли эта пѣсня во-
обще на Волгѣ, среди бурлаковъ, а затѣмъ уже не перешла ли
въ центральную Россію, въ семейный бытъ, гдѣ и измѣнилась
въ „Соловья?“ Но пѣсня всегда сохраняетъ въ своемъ текстѣ
ту картину, съ которой она непосредственно возникаетъ. Картина
весенняго сада, мы видѣли, вполне цѣльная, присуща всѣмъ ва-
риантамъ „Соловья“ и Кашина, и г. Лаговскаго, и г. Филип-
пова, и нашему „Чернецу“. Въ этихъ пѣсняхъ обращенія къ
погодѣ нѣтъ вовсе. Но вотъ начинаетъ пѣсня обращаться къ по-

*) Но какъ эпическое мѣсто иногда встрѣчаются даже въ малороссійской народ-  
ной поззіи.

**) Въ Калугѣ, между прочимъ, мы слышали такое окончаніе этой пѣсни:

„Доставалася мон ласочка чужому, да не мнѣ,
Лакею — свинѣ,

этимъ, хоть и грубымъ окончаніемъ многое говорится, напоминая былыя времена
крѣпостнаго права.

— 135 —

годѣ, какъ въ варіантѣ „Непогодушки“ Задонскаго уѣзда, имѣю-
щемъ довольно значительную связь съ пѣснями „Садилъ чернецъ
черемушку“ и „Соловьемъ“ по напѣву, — она поетъ еще о со-
ловьѣ и о садѣ, какъ бы еще не можетъ отдѣлаться отъ этой
основной картины, а слѣдующіе, болѣе отдаленные варіанты,
покидаютъ и садъ, и весну и замѣняютъ ихъ картиной непо-
годы. Пѣсни, какъ „Соловей“, такъ и „Непогодушка“ переда-
ютъ семейныя отношенія русскаго человѣка вообще, но не исклю-
чительно бурлака. Бурлацкій бытъ, много способствовавшій раз-
витію и красотѣ напѣвовъ нашихъ народныхъ пѣсенъ, съ тѣмъ
вмѣстѣ не могъ порождать въ себѣ лирическихъ пѣсенъ, которые
получали бы повсемѣстное распространеніе въ семейномъ быту. Этп
пѣсни не могли не оставлять въ своемъ содержаніи особенной
печати бурлацкой жизни, жизни несчастныхъ бродягъ и бѣдняковъ,
которыхъ на Волгу вели „неволя, нужда горькая, бѣдность крайняя“.

„Меня матушка плясамши родила,
Меня крестили во царёвомъ кабакѣ,
А купали во зеленымъ винѣ.
Отецъ крестный—цѣловальникъ молодой,
А мать крестна—винокурова жена,
А батюшка съ гудочнаго двора“...

говорится въ превосходной бурлацкой пѣснѣ, записанной г. Ба-
лакиревымъ, про Дуню, полюбившую бурлака, который хвастается
своимъ богатствомъ:

„Полюбилъ Дуню крестьянинъ молодой,
Посулилъ Дунѣ мякины яровой;

• Мякинушки Дунѣ хочется,
Полюбить бурлака хочется“.

Эта любовь бурлацкая не прикуетъ чувствъ и сердца людей,
чуждыхъ бурлацкой жизни, и не заставитъ ихъ воспѣвать ее.

— 136 —

XIV. ДУБИНУШКА.

Бурлацкія пѣсни состоять изъ пѣсенъ разбойничьихъ, остат-
ковъ прежнихъ временъ, изъ лирическихъ бурлацкихъ, которыя
не идутъ далѣе бурлацкаго быта, изъ пѣсенъ общелирическихъ,
переработанныхъ на бурлацкій ладъ, какова и „Подуй непогодушка",
наконецъ изъ бурлацкихъ — рабочихъ, каковы „Ухнемъ“ и „Ду-
бинушка“.

Народная пѣсня въ своемъ напѣвѣ носитъ всегда характеръ
той обстановки, въ которой она образовалась или же получила
свое наибольшее развитіе. До сихъ поръ мы имѣли дѣло съ пѣс-
нями —по лирическому мотиву, положенному въ основаніе ихъ, а
всѣдствіе того и по характеру напѣва — все больше одиноч-
ными. „Подуй непогодушка“, какъ пѣсня бурлацкая, по ха-
рактеру своему переходитъ уже къ пѣснямъ хоровымъ. Испол-
неніе варіантовъ „Непогодушки“ должно быть сильно и энер-
гично. За тяжелой работой русская пѣсня получила наибольшее
свое примѣненіе въ бурлачествѣ. Въ тяжелыхъ, по своей простотѣ
и грубости не требующихъ особаго вниманія работахъ скопомъ—
удобно пѣть, а за пѣснею каждому легче: она прибавляетъ силы, и
подъ тактъ пѣсни работа идетъ дружнѣй. Знаменитая пѣсня, при
вбиваніи свай, „Дубинушка“ и бурлацкая „Эй ухнемъ“ — необы-
чайны по своей музыкальности въ хоровомъ исполненіи, несмотря
на небогатство оборотовъ мелодіи, взятой отдѣльно отъ хора.
Въ этихъ пѣсняхъ, въ хорѣ, звучитъ и тоскливая нота нашихъ
одиночныхъ напѣвовъ, слышится въ нихъ и тягота работы, и
утомленіе, оттого ритмъ ихъ такой тяжелый, и вмѣстѣ съ тѣмъ
чувствуются необъятная сила, неистомная бодрость, граничащія
съ весельемъ. А въ своемъ содержаніи онѣ полны народнаго
юмора въ полномъ его разгулѣ. Создать такія пѣсни могла
только Россія съ своимъ особымъ приемомъ хороваго пѣнія,
въ которомъ каждый голосъ идетъ самостоятельно, подчиняясь
только общему строю, каждый голосъ вступаетъ, когда ему угодно,
свободно бросаетъ пѣсню, когда утомится, и въ которомъ ни одинъ
характерный оборотъ отдѣльнаго голоса, ни одна характерная

ОТДЪЛЬ II.

Разбойничьи и тюремныя пѣсни.

Всѣ приведенныя нами доселѣ пѣсни могутъ исполняться хо-
ромъ и часто въ немъ только, за исключеніемъ лишь немногихъ *),
развиваютъ вполне всѣ мелодическія красоты свои; однако боль-
шинство изъ нихъ, (какъ мы уже говорили), по лирическому
чувству, получившему въ нихъ свое выраженіе, а вслѣдствіе того
и по характеру напѣва, могутъ быть названы одиночными: въ на-
родѣ онѣ весьма часто, даже по большинству поются въ одиночку.
Въ противоположность имъ существуютъ такія, которые никогда,
или почти никогда, не поются въ одиночку, а всегда хоромъ.
Такой народный способъ исполненія пѣсенъ, въ разрядѣ лири-
ческихъ, нашелъ наибольшее свое примѣненіе въ пѣсняхъ разбой-
ничьихъ. Наши старинныя разбойничьи пѣсни, создававшіяся пре-
имущественно на Волгѣ и ее воспѣвающія, имѣютъ неразрывную
связь съ стариннѣйшими казацкими—Донскими. Въ этихъ Волжско-
Донскихъ, разбойничье-казацкихъ пѣсняхъ часто выступаютъ опредѣ-
ленныя черты историческихъ событий, дѣянія историческихъ лицъ—
народныхъ героевъ съ сильнымъ элементомъ историческаго повѣ-
ствованія. Но пѣсни исключительно историческія не имѣютъ не-
посредственнаго отношенія къ настоящему нашему изданію. За то
другія пѣсни этого разряда держатся въ памяти народной не исто-
рическимъ интересомъ къ опредѣленнымъ прошедшимъ событиямъ
и лицамъ, которые лишь случайно попадаютъ въ нихъ, а общимъ

*) Каковы: „Всепомни моя любезная“, „Мысли“, отчасти „Иоднялась погодка“.

— 141 —

тономъ этихъ пѣсенъ, обстановкою ихъ, сильно дѣйствовавшею на воображеніе народа, и потому пѣсенъ близкихъ народу по общему поэтическому значенію. Подобныя пѣсни, хотя и носятъ какъ бы характеръ пѣсенъ историческихъ, но по всей своей сущности должны быть причислены къ лирическимъ *). Лирическія пѣсни съ исторической основой оставляютъ многія картины прошедшаго, иногда и собственныя имена, съ которыми онѣ, можетъ быть, первоначально возникли, или которыя въ нихъ, какъ ужъ и въ то время въ извѣстныя пѣсни, были подставлены, а то забываются и имена и событія подъ сильно развитымъ лиризмомъ.

Мы приводимъ здѣсь три старинныя разбойничьи пѣсни: „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“ и „Взойди солнце красное“ — получившія всеобщую извѣстность и называющіяся, какъ излюбленныя пѣсни Волжскихъ бурлаковъ — бурлацкими, и „Усы“, взятую нами изъ сборника Кирши Данилова.

*) Иныя изъ такихъ пѣсенъ возникали исключительно на основѣ лирическихъ чувствъ слагавшихъ и пѣвшихъ эти пѣсни дѣятелей народной исторіи, и если не ихъ самихъ, то лицъ близко къ нимъ стоявшихъ, раздѣлившихъ съ ними слану героевъ народно-пѣсенной поззіи, и стало быть должны болѣе причисляться къ пѣснямъ историческимъ. Однако подобныя пѣсни, будучи легко примѣнемы, во времена поздѣйшія, поющими къ ихъ собственной обстановкѣ и быту, скоро дѣлались пѣснями чисто лирическими. При этомъ, тѣ изъ древнѣйшихъ лирическихъ пѣсенъ, которыя въ основѣ своей не содержатъ обще-народнаго интереса, которыя выражаютъ исключительныя чувства людей давно забытыхъ, а вмѣстѣ съ тѣми не заключаютъ въ себѣ никакого интереса историческаго — забываются народомъ или иревращаются въ намята его въ странные осколки и обрывки, часто непонятные.

— 143 —

№ 47. Моршанскаго у., села Сосновка.

1. Внизъ по матушкѣ по Волгѣ, по широкому раздолью.

2. По широкому раздолью, поднималась бурь-погода!

3. Поднималась бурь-погода, погодушка немалáя.

4. Погодушка немалáя, немалáя, волновáя.

5. Немалáя, волновáя, ничего въ волнахъ не видно!

6. Ничего въ волнахъ не видно, только видно красну лодку!

7. Только видно красну лодку, красна лодочка краснѣется.

8. Красна лодочка краснѣется, на гребцахъ шляпы чернѣются.

9. На гребцахъ шляпы чернѣются, самъ хозяинъ во нарядѣ.

10. Самъ хозяинъ во нарядѣ, во коричневомъ халатѣ.

11. Во коричневомъ халатѣ: „Вы притроньте-ка, ребята!

12. Вы притроньте-ка ребята ко крутому бережочку,

13. Ко крутому бережочку, ко желтому ко песочку!“

№ 48. Моршанскаго у., села Кулеватова.

1. Внизъ по матушкѣ по Волгѣ, по широкому раздолью,

2. Разыгралася погодушка, погодушка немалая и т. д.

Атаманъ.

Вотъ тебя подзорная моя труба,
Стой顯ей, гляди вършй
На всѣ на четыре стороны,
Не увидашь ли гдѣ пеньевъ, кореньевъ, ровныхъ мѣстъ,—
Какъ бы намъ, добрымъ молодцамъ, на мель не сѣсть!
Судна не проломить—души не погубить!

Есаулъ.

Вижу, господинъ атаманъ!

Атаманъ.

Что ты видишь?

Есаулъ.

Въ горахъ черви, въ водѣ черти;
Въ городахъ сучки, полыцейскіе крючки;
Въ деревняхъ богатые мужички—
Нигдѣ намъ добрымъ молодцамъ разгулиться не дадутъ.

Атаманъ.

А ну-ка, ребята, грянемте мою любимую пѣсню!

(Запѣваетъ „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“).

— 145 —

14. Небольшая, вона, волговая,
У всю жъ Волгу она взбушевала.

15. У всю жъ Волгу она взбушевала,
Ничево въ Волгі да не видно.

16. Ничево въ Волгі да не видно,
Только видно красную лотку.

17. Только видно красную лотку,
Красная лоточка же да красніе.

18. Красная лоточка же да красніе,
Бели паруси да й белеють!

19. Бели паруси да й белеють,
А гребчики только м(и)реють.

20. А гребчики только м(и)реють,
На гребцахъ шляпы да й чернеють.

21. На гребцахъ шляпы да й чернеють,
А рубашечки да й красніють.

22. А рубашечки да й красніють,
Подпоясочки да й синіють.

23. Самъ хозяинъ во з(ы)нарядѣ,
По лоточ(и)кѣ же вонъ похожае.

24. По лоточ(и)кѣ же вонъ похожае,
Своіхъ гребцовъ и вонъ розвожае.

25. Своіхъ гребцовъ и вонъ розвожае:
„Ви жъ ребята, право, не робійте.

26. Ви жъ ребята право не робійте,
Белихъ ручекъ (и) право не жалійте.

27. Белихъ ручекъ (и) право не жалійте,
Поскоріе лоточку гоніте.

28. Поскоріе лоточку гоніте,
Пригребите, право, къ бережёчку.

29. Пригребите, право, къ бережечку,
Ко Катюшиному да дворёчку.

30. Ко Катюшиному да дворёчку",
Душа Катюша, право, виходила.

31. Душа Катюша, право, виходила,
Подарочки вона виносила.

32. Подарочки вона виносила,
Усіхъ гребцовъ вона обдарила.

33. Усіхъ гребцовъ вона обдарила,
Хозяину, право, не досталось.

Сбори. народи. пъсень.

10

— 146 —

34. Хозяйну, право, не досталось,
Самъ хозяїнъ, право, не прогнівайсь.

35. Самъ хозяинъ, право, не прогнівайсь—
Лучше подарка же душа Катюша.

Въ печатныхъ сборникахъ конца XVIII и начала XIX вѣка эта
пѣсня кончается такъ:

„Мы пригрянемте, ребята,
Внизъ по матушкѣ по Волгѣ,
Ко Аленину подворью,
Ко Ивановой здоровью.
Алёнушка выходила,
Таки рѣчи говорила:
Не прогнѣвайся хозяинъ,
Въ чемъ ходила, въ томъ и вышла, —
Въ одной тоненькой рубашкѣ
И въ кумачной тѣлогрѣйкѣ.

Содержаніе пѣсни—разгульное плаваніе по Волгѣ, одинаково
примѣнимое къ разбойникамъ и къ бурлакамъ, и къ кому угодно.
Древность ея напѣва и текста свидѣтельствуетъ, что пѣсня ско-
рѣе возникла среди разбойниковъ.

Варіанты „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“ получили весьма
незначительныя измѣнія, которыя ограничиваются лишь мел-
кими разнорѣчіями въ текстѣ, да уклоненіями въ напѣвѣ скорѣе
свойства варіацій *). Здѣсь нѣтъ и тѣхъ, хоть не особенно
значительныхъ, но всетаки же достаточно характерныхъ различій
текста и напѣва, каковы, наприм., въ варіантахъ „Степи Моз-
докской“, въ „Горахъ“, гдѣ было различіе въ конструкціи стиха,
а въ напѣвѣ значительная разница въ количествѣ тактовъ и въ
размѣрѣ. „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“ пѣсня весьма устой-
чивая, хотя она не имѣетъ за собой ни опредѣленнаго собы-
тія, ни опредѣленнаго героя, а пѣсня чисто лирическая и весьма
распространенная. Ея смыслъ, разгульное плаваніе по Волгѣ,
настолько соотвѣтствовалъ поэтическимъ представленіямъ народа
о Волгѣ и о плаваніи по ней, настолько былъ близокъ ему, что
отдѣльнымъ пѣвцамъ было невозможно его нарушить, примѣнить

*) „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“ имѣется во II выпускѣ сборника г. Мельгунова.

— 147 —

пѣсню къ какимъ либо частнымъ явленіямъ быта и такимъ обра-
зомъ создать различныя варіанты. Но и кромѣ этого основанія
устойчивости „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“, мы должны указать
еще на важную причину, въ этомъ отношеніи, одинаково дѣй-
ствующую въ большинствѣ хоровыхъ пѣсенъ: онѣ вообще полу-
чаютъ менѣе измѣненій въ варіантахъ, будучи исполняемы всегда
совмѣстно многими лицами, и черезъ это невольно отлаваясь въ
болѣе опредѣленныя, твердыя формы. Личное творчество отдѣль-
наго пѣвца здѣсь не имѣетъ значенія и касается лишь част-
ныхъ варіацій напѣва. Хоровое пѣніе охраняетъ пѣсню и отъ
всякихъ искаженій, которые являются вслѣдствіе плохой памяти
пѣвца или недостаточной способности и искусства его въ пѣніи,
которыя иногда ведутъ также къ образованію варіантовъ.

Исполненіе чисто хоровыхъ пѣсенъ значительно отличается
въ народѣ отъ исполненія одиночныхъ. Въ нихъ нѣтъ пѣвца, со-
ставляющаго центръ пѣсни, какъ въ одиночныхъ, когда поютъ ихъ
въ нѣсколько человекъ. Запѣвало поетъ только запѣвъ каждаго
куплета, а затѣмъ онъ уже уничтожается могучимъ подхватомъ
хора и большимъ количествомъ верхнихъ подголосковъ—главныхъ
элементовъ красоты хорового исполненія. Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ этихъ
пѣсняхъ главное значеніе не въ выраженіи словъ, не въ тща-
тельной отдѣлѣ исполненія и не въ декламаціи, какъ въ одиноч-
ныхъ, а въ силѣ и дружности пѣнія, хотя слова и здѣсь произ-
носятся пѣвцами очень ясно, строго соблюдается размѣръ стиха и
разъ взятый пріемъ расположенія въ немъ словъ.

Укажемъ также на общій пріемъ исполненія хоровыхъ пѣсенъ
въ большихъ хорахъ: весь хоръ не вступаетъ разомъ послѣ за-
пѣва. Пѣсня постепенно, съ каждымъ тактомъ, идетъ все спільѣй
и смѣлѣй, громче и богаче, и только во второй половинѣ каждаго
запѣва она пріобрѣтаетъ полную силу. Эта свобода исполненія и
тотъ пріемъ, которымъ поетъ нашъ народъ и о которомъ мы гово-
рили не разъ, сообщаютъ нашимъ хоровымъ пѣснямъ характеръ
необычайно дружной силы и могучаго, широкаго раздолья. Нотому
и въ старинныхъ сборникахъ дѣлали такія примѣчанія къ хоро-
вымъ пѣснямъ, какъ напримѣръ: „пой, кто хочетъ, только, пожа-
луй погромчѣе и попротяжнѣе“, или: „этой пѣсни голосъ огро-
менъ“ и т. п.

10*

— 148 —

XVII. ТЫ ВЗОЙДИ-КА, КРАСНО СОЛНЫШКО.

№ 51. Касимовскаго узьза, дер. Ибердусь.

1. Ты взойди-ка, красно солнышко,
Надъ горою надъ высо.... надъ высокою,
Надъ горою надъ высокою!

2. Надъ горою надъ высокою,
Надъ дубровой надъ зелё.... надъ зеленою,
Надъ дубровой надъ зелёною.

3. Надъ дубровой надъ зелёною....
Обогрѣй насъ, добрыхъ мо.... добрыхъ молодцевъ,
Обогрѣй насъ, добрыхъ молодцевъ!

4. Обогрѣй насъ, добрыхъ молодцевъ,
Сиротъ бѣдныхъхъ, солдатъ бѣ.... солдатъ бѣглыхъхъ,
Сиротъ бѣдныхъхъ, солдатъ бѣглыхъхъ.

5. Сиротъ бѣдныхъхъ, солдатъ бѣглыхъхъ.... .
Что пониже села Ю.... села Юркина,
Что пониже села Юркина!

6. Что пониже села Юркина,
Что повыше села Лы.... села Лыскова,
Что повыше села Лыскова.

7. Что повыше села Лыскова,
Противъ села Богомо.... Богомолова,
Противъ села Богомолова.

8. Противъ села Богомолова
Протекала рѣчка бы.... рѣчка быстрая,
Протекала рѣчка быстрая.

9. Протекала рѣчка быстрая
По прозванью была рѣчка Сте.... рѣчка Стерженка,
По прозванью была рѣчка Стерженка.

10. По прозванью была рѣчка Стерженка....
Что по той ли рѣчкѣ два стружка.... два стружка плывутъ,
Что по той ли рѣчкѣ два стружка плывутъ.

— 149 —

11. Что по той ли рѣчкѣ два стружка плывутъ,
Два стружечка оба но.... оба новые,
Два стружечка оба новые.

12. Два стружечка оба новые,
Они всѣ дубовы шир'кодо.... шир'кодонные,
Они всѣ дубовы шир'кодонные.

13. Они всѣ дубовы шир'кодонные....
Позади ихъ плывётъ лёгка ло.... лёгка лодочка,
Позади ихъ плывётъ лёгка лодочка.

14. Позади ихъ плывётъ лёгка лодочка....
Хорошо та лодка изукра.... изукрашена,
Хорошо та лодка изукрашена.

15. Хорошо та лодка изукрашена,
Частыми вёслами изувѣ.... изувѣшана,
Частыми вёслами изувѣшана.

16. Частыми вёслами изувѣшана,
Молодцами все гребцами изусажена,
Молодцами все гребцами изусажена.

17. Молодцами все гребцами изусажена ...
Тѣ гребцы все эсауловы работнички,
Тѣ гребцы все эсауловы работнички!

18. Тѣ гребцы все эсауловы работнички,
Всѣ-то они атамановы помощнички,
Всѣ-то они атамановы помощнички.

19. Всѣ-то они атамановы помощнички....
На кормѣ-то сидитъ есаулъ съ весломъ,
На кормѣ-то сидитъ есаулъ съ весломъ.

20. На кормѣ-то сидитъ есаулъ съ весломъ....
На носу-то стоитъ атаманъ съ ружьемъ,
На носу-то стоитъ атаманъ съ ружьемъ.

21. На носу-то стоитъ атаманъ съ ружьемъ....
Середь лодки-то новъ шатеръ стоитъ,
Середь лодки-то новъ шатеръ стоитъ.

22. Середь лодки-то новъ шатеръ стоитъ....
За шатромъ-то красна дѣвушка сидитъ,
За шатромъ-то красна дѣвушка сидитъ.

— 150 —

№ 52. Зубцовскаго уѣзда, села Троицкаго.

Взойди, взойди, солнышко,
Надъ горою взойди надъ высо.... ахъ и надъ высокою!

1. Надъ горою взойди надъ высокою,
Надъ дубровушкой взойди надъ зеле.... ахъ и надъ зеленою.

2. Надъ дубровушкой взойди надъ зеленою,
Обогрѣй-ка ты насъ, добрыхъ мо.... ахъ, добрыхъ молодцевъ.

3. Обогрѣй-ка ты насъ добрыхъ молодцевъ....
Добрыхъ молодцевъ, сиротъ бѣ.... ахъ сиротъ бѣдныхъ.

4. Добрыхъ молодцевъ, сиротъ бѣдныхъ,  
Сиротъ бѣдныхъ, людей бѣ.... ахъ людей бѣглыхъ.

5. Сиротъ бѣдныхъ, людей бѣглыхъ,
Людей бѣглыхъ, да все безпачпо.... ахъ безпачпортныхъ.

6. Людей бѣглыхъ, да все безпачпортныхъ,
Какъ повыше было села Лы.... эхъ села Лыскова.

7. Какъ повыше было села Лыскова,
Противъ самаго дома Богомо.... ахъ и Богомолова.

8. Противъ самаго дома Богомолова
Протекала рѣчка бы.... ахъ и рѣчка быстрая.

9. Протекала рѣчка быстрая,
По прозванью течетъ рѣчка Сте.... ахъ, рѣчка Стерженка.

10. По прозванью течетъ рѣчка Стерженка....
Какъ по той ли рѣчкѣ плыли два суде.. . ахъ два суденышка.

11. Какъ по то той ли рѣчкѣ плыли два судёнышка,
Два суденышка, третья лёгка лодо.... лёгка лодочка.

12. Два судёнышка, третья легка лодочка....
Хорошо была лодка изукра.... ахъ, изукрашена.

13. Хорошо была лодка изукрашена,
Пушками, ружьями была изуста.... ахъ и изуставлена.

14. Пушками, ружьями была изуставлена,
Молодцами была изуса.... ахъ, изусажена.

15. Молодцами была изусажена....
На носу сидѣлъ атаманъ, ахъ и атаманъ съ ружьемъ.

16. На носу сидѣлъ атаманъ съ ружьемъ,
На кормѣ сидѣлъ есаулъ, ахъ и есаулъ съ весломъ.

— 151 —

№ 53. Моршанскаго уѣзда, села Сосновки.

1. Какъ со вечеру сильный дождичекъ,
Со полуночи подморо... эхъ, да подморозило!

2. Со полёночи, нòчи подморозило...
Ты взойди-ка-ся, взойди, солнце кра... ахъ, да солнце красное!

3. Ты взойди-ка-ся, взойди, солнце красное,
Надъ горою взойди надъ высо... ахъ, да надъ высокою!

4. Надъ горою взойди надъ высокою,
Надъ дубровою взойди надъ зелё... эхъ, да надъ зелёною!

5. Надъ дубровою взойди надъ зеленою...
Обогрѣй же ты насъ сиротъ бѣ... эхъ, да сиротъ бѣдныхъ.

6. Обогрѣй же ты насъ сиротъ бѣдныхъ,
Сиротъ бѣдныхъ, только солдатъ бѣ... эхъ, да солдатъ бѣглыхъ.

7. Сиротъ бѣдныхъ, только солдатъ бѣглыхъ...
Обогрѣмшися стали мы казну... эхъ, да мы казну дѣлить.

8. Обогрѣмшися стали мы казну дѣлить,
Раздѣлили мы казну по пяти сотъ, эхъ, да по пяти сотъ рублей.

9. Раздѣлили мы казну по пяти сотъ рублей...
Одному-то изъ нихъ не доста.... ахъ, не досталося!

10. Одному-то изъ нихъ не досталося...
Ахъ, призадумался онъ, да припеча... эхъ, да припечалился.

11. Призадумался онъ, да припечалился,
Припечалился онъ, да самъ воспла... эхъ, да самъ восплакался.

12. Припечалился онъ, да самъ восплакался:
„Воровать-то я былъ во пе. .. эхъ, да во первыхъ!

13. Воровать-то я былъ во первыхъ...
Въ дѣлежѣ-то я сталъ во послѣ... эхъ, да во послѣдніихъ!“

№ 54. Острогожскаго уѣзда, села Марка.

1. Ой, да ти сойди, сойди, ти, ясное солнышко,
Ай, да ти сойди надъ гору висо... ай надъ високую.

2. Ай, да ти сойди, сойди надъ гору високую,
Ай, да надъ дубровою, право, надъ зелё... надъ зелёною.

3. Ой, да надъ дубровою все, право, надъ зелёною...
Ай, да обогрій-же ти насъ, добрихъ моло... ай добрихъ молодцовъ.

4. Ой, да обогрій-же насъ, добрихъ молодцовъ,
Ай, добрихъ молодцовъ, только солдатъ бе... ой да солдатъ
бедненькихъ.

— 152 —

5. Ой, да добрихъ молодцовъ, только солдатъ бедненькихъ,
Ай, солдатъ бедненькихъ, только сиротъ грі... ай сиротъ
грішненькихъ.

6. Ой, да солдатъ бедненькихъ, только сиротъ грішненькихъ....
Ай, да что по морю, только морю си.... ай, что по морю синему.

7. Ой, да что по морю, только морю синему,
Ай, да тамъ плило, плило только два кора.... ай два кораб(ы)лика.

8. Ой, да тамъ плило, плило только два кораблика,
Ай, да два кораблика, а третія ло.... ай третія лоточ(и)ка.

9. Ой, да два кораблика, а третія лоточка,
Ай, да хорошо же лотка, лотка пріукра.... ай пріукрашена.

10. Ой, да хорошо же лотка, лотка пріукрашеная,
Ай, разными красками вона подведё.... ай подведёная!

11. Ой, разными красками вона подведёная....
Ай, пушками, ружьями лотка нагружо.... ай нагружоная.

12. Ой, пушками, ружьями лотка нагруженая,
Ай, да добрими молодцами лотка обсажо.... ай, обсажоная.

13. Ой, добрими молодцами лотка обсажоная,
Ай, да на носу сидитъ, сидитъ есау.... ой есаулъ съ весломъ.

14. Ой, да на носу сидитъ, сидитъ есаулъ съ весломъ,
Ай, и во гузі сидитъ, сидитъ полково.... сидитъ полковой атаманъ.

15. Ой, и во гузі сидитъ, сидитъ полковой атаманъ,
Ай, да середь лоточки сидитъ красна де.... ой красна девушка

16. Ой, да середь лоточки сидитъ красна девушка....
Ай, да атаманова, только полюбо.... ай, полюбовница.

№ 55. Записана за Якушкинымъ.

1. Ты взойди, взойди, красно солнышко,
Надъ горою взойди надъ высокою.

2. Надъ горою взойди надъ высокою,
Надъ долиной взойди надъ широкою.

3. Надъ долиной взойди надъ широкою....
Обогрѣй ты насъ добрыхъ молодцевъ.

4. Обогрѣй ты насъ добрыхъ молодцевъ,
Добрыхъ молодцевъ, все разбойничковъ.

5. Добрыхъ молодцевъ, все разбойничковъ,
Мы не воры, не разбойнички.

6. Мы не воры, не разбойнички,
Атамановы работнички.

— 154 —

Говоритъ она таково слово:
Ужъ какъ мнѣ младой мало спалося,
Мало спалося, много видѣлось;
Не хорошъ-то мнѣ сонъ пригрезился:
Атаману-то быть повѣшену,
Есаулу-то быть застрѣлену,
А вамъ, молодцамъ, всѣмъ въ тюрьмѣ сидѣть,
Мнѣ-то, дѣвушкѣ, быть на волюшкѣ.

## № 56. Борисоглѣбскаго уѣзда, села Красные Хутора. Изъ сборника Стаховича.

Стаховичъ записалъ эту пѣсню отъ Н. Е. Лясковскаго, пѣв-
шаго ее съ дѣтства и выучившаго ее (въ 20 годахъ) въ имѣніи
кн. Гагарина Красныхъ Хуторахъ, Борисоглѣбскаго уѣзда *).

1. Ты взойди, взойди, солнце красное,
Надъ горою надъ высо... надъ высокою!

2. Надъ горою надъ высокою,
Надъ долиною надъ широ... надъ широкою.

3. Надъ долиною надъ широкою,
Ты освѣть насъ, красно со... красно солнышко.

4. Ты освѣть насъ, красно солнышко...
Мы не воры и не разбой... не разбойнички.

5. Мы не воры, не разбойнички,
Атамановы (мы) помо... мы помощнички.

6. Атамановы мы помощнички,
Стеньки Разина (мы) рабо... мы работнички.

7. Шли два плотничка, два ли растопорничка,
Они строили церковь сла... (церковь славную).

8. Церковь славную седмиглавную...
Какъ на той церкви крестъ сере... крестъ серебряный.

9. Крестъ серебряный позолоченый,
На крестѣ сидитъ мелка пта... мелка пташечка.

10. (На крестѣ сидитъ мелка пташечка),
Мелка пташечка канаре... канареечка.

*) Покойный Н. Е. Лясковскій, большой любитель народныхъ русскихъ пѣсенъ, былъ извѣстный профессоръ химіи въ Московскомъ университетѣ.

— 155 —

11. Высокò сидитъ, далекò глядитъ....
Ужъ какъ по морю, морю си.... морю синему.

12. Тамъ (и) плаваютъ два кораблика,
Два кораблика, третья ло.... третья лодочка.

13. Хорошо (то) лодка изукрашена,
Пушками, ружьями устано... установлена.

13. Пистолетами изутыкана:
На кормѣ сидитъ есаулъ.... есаулъ съ весломъ,

15. (На кормѣ сидитъ есаулъ съ весломъ),
У руля стоитъ атаманъ.... атаманъ съ ружьемъ.

По 6-ой запѣвъ включительно мы въ варіантѣ Стаховича дополнили стихъ, какъ того требуетъ напѣвъ. Въ сборникѣ же Стаховича текстъ напечатанъ такъ:

„Надъ горою надъ высокою,
Надъ долиною надъ широкою (bis).
Ты освѣть насъ красное солнышко“ (bis).

Въ виду требованій напѣва мы также вставили въ 10 и 15 запѣвахъ повтореніе стиха.

Всѣ напѣвы „Красно солнышко“ довольно близки между собой. Особенно же варіанты Моршанскаго и Острогожскаго уѣздовъ, Стаховича, а также и варіантъ въ сборникѣ Т. И. Филиппова. Нѣсколько отличается отъ другихъ напѣвъ Касимовскаго уѣзда, который имѣетъ своеобразный и совершенно отличный отъ остальныхъ варіантовъ запѣвъ.

Во всѣхъ варіантахъ „Красно солнышко“ является пѣснею чистаго мажора и вслѣдствіе того весьма энергичною и сильною, съ характеромъ напѣва, сложившагося на водѣ за весельной работой, чтѣ особенно рельефно выступаетъ въ напѣвѣ Касимовскаго уѣзда.

Въ своемъ текстѣ варіанты также не имѣютъ особенныхъ разнорѣчій *). Вездѣ обращеніе къ солнцу съ просьбой обогрѣть и

*) Варіантъ, записанный Костомаровымъ имѣетъ различія въ началѣ и въ концѣ пѣсни и вмѣстѣ съ тѣмъ отличается нѣкоторой сочиненностью:

Ахъ туманы вы мои, туманушки,
Вы туманы мои непроглядные,
Какъ печаль тоска, ненавистные!
Не подниться вамъ туманушки со сини моря долой.

— 156 —

обрушить бѣглыхъ людей, а затѣмъ описаніе стружковъ въ раз-
бойничей обстановкѣ. Только варіантъ Стаховича упоминаетъ не-
посредственно о разбойникахъ, о Стенькѣ Разинѣ, какъ бы ука-
зываетъ на плаваніе его по Каспійскому морю и, наконецъ, гово-
ритъ о плотнпкахъ, которые строили „церковь славную“.

О построеніи церкви упоминаетъ также отрывочный варіантъ Якушкина, но неизвѣстно, откуда почерпнулъ Якушкинъ текстъ варіанта, помѣщенаго у насъ подъ № 55, и думается, не отъ Стаховича ли? Якушкинъ былъ близокъ со Стаховичемъ, оба интересовались пѣснями и дѣлились своими матеріалами. Возможно, что Якушкинъ пѣлъ свой варіантъ „Красна солнышка“ именно съ текстомъ Стаховича, тогда какъ самый напѣвъ былъ выученъ имъ съ текстомъ варіанта, помѣщенаго въ его собственномъ сборникѣ. Повторяемъ, — варіантъ подъ № 55 былъ записанъ за пѣніемъ Якушкина, но въ его сборникѣ этого текста нѣтъ и, напротивъ, помѣщенъ варіантъ, тождественный со всѣми другими варіантами этой пѣсни, какъ нашими, такъ и другихъ собирателей.

Варіантъ Стаховича болѣе древній, нежели другие варіанты „Красна солнышка“, въ началѣ воспѣвающіе бѣглыхъ людей, без-пачпортныхъ и солдатъ бѣглыхъ, тогда какъ пѣсня несомнѣнно чисто разбойничья. Но варіантъ Стаховича, упоминающій о Стенькѣ Разинѣ, даетъ ли право утверждать, что пѣсня возникла именно во время бунта Разина и имѣть непосредственную связь съ Стень-

Не отстать тебя, кручинушка, отъ ретива сердца прочь!
Ты возмой, возмой, туча грозная,
Ты пролей, пролей, частъ крупень дождикъ,
Ты размой, размой земляну тюрьму,
Чтобъ тюремнички, братцы, разбѣжались,
Въ темномъ бы лѣсу собирались,
Во дубравушкѣ во зелененькой
Ночевали тутъ добры молодцы,
Подъ березонькой они становились,
На восходъ Богу молились,
Красну солнушку поклонились;
Ты взойди, взойди, красно солнышко» и т. д.

Оканчивается она, послѣ словъ „есауловы помощники“, такой прибавкой:

Мы весломъ махнемъ—корабль возьмемъ,
Кистенемъ махнемъ—караванъ собьемъ,
Мы рукой махнемъ—дѣвицу возьмемъ.

— 157 —

кой Разинымъ и его сообщниками? Въ четырехъ варіантахъ нашего
сборника имени Разина не встрѣчается, его нѣтъ и въ варіантахъ
Ап. Григорьева, Т. И. Филиппова и Якушкина. Очевидно, что
въ настоящее время „Красно солнышко“ поетъ не о Стенькѣ Ра-
зинѣ. Что же означаетъ варіантъ Стаховича, не оконченный въ опи-
саніи обстановки разбойничьихъ стружковъ, но говорящій о Разинѣ,
о птицѣ на крестѣ, о построеніи церкви—о событияхъ, исключи-
тельныхъ и какъ бы указывающихъ на какія-то опредѣленныя со-
бытія исторіи? Не есть ли этотъ варіантъ первообразъ пѣсни?
Построеніе церкви вообще въ пѣснѣ остается мало понятнымъ,
хотя П. А. Безсоновъ и говоритъ, по поводу „Красна солнышка“
въ изданіи пѣсенъ Кирѣевскаго, что „построеніе церкви, обсто-
ятельство именно въ Черкасѣ, не безъизвѣстное изъ исторіи“, и,
такимъ образомъ, какъ бы указываетъ на какую-то связь въ пѣснѣ
Разина и построенія церкви въ Черкасѣ. Но о построеніи церкви
не упоминаютъ ни Соловьевъ, ни А. Поповъ (Исторія возмущенія
Стеньки Разина). Союствленіе въ пѣснѣ Разина и построенія
церкви противорѣчитъ и возсрѣніямъ на Сеньку народа, который
представляетъ его болѣе чародѣемъ и колдуномъ, противорѣчитъ и
фактамъ исторіи, изъ которой извѣстно, что Сенька Разинъ смѣялся
надъ казаками, собиравшимися, послѣ пожара, строить церкви именно
въ Черкасѣ, хулилъ церковь, смѣялся надъ обрядами и прогонялъ
священниковъ. Въ пѣсняхъ вообще держатса весьма устойчиво кар-
тины и даже отдѣльныя выраженія, съ которыми пѣсня впервые
возникла. Если бы „Красно солнышко“ непосредственно родилось
именно съ этой картиной птицы на крестѣ и было бы основано
на повѣствованіи о плотникахъ, то слѣды ихъ были бы видны въ
другихъ варіантахъ. Варіантъ Стаховича принадлежитъ той части
Тамбовской губерніи, которая уже соприкасается съ Областью
Войска Донскаго, а это и наводитъ на мысль, что варіантъ съ
подобной вставкой птицы на крестѣ и плотниковъ есть мѣстный,
донской варіантъ: не построеніе церкви въ Черкасѣ здѣсь вспом-
нили пѣвцы-казаки, а скорѣе не пожалованный ли казакамъ въ
Шацкомъ уѣздѣ Чернѣевъ монастырь, который они строили и гдѣ
постригались старые казаки? *). Къ церкви этого монастыря они
могли примѣнить и изображеніе птицы на крестѣ, видящей отда-

*) Исторія Соловьева, Царствованіе цари Алексіи Михайловича, томъ III.

— 158 —

ленныя событія—картину, не рѣдко встрѣчающуюся въ народной лирической поэзіи. Какъ вставлены въ пѣсню и плотники и птица на крестѣ, такъ вставленъ и Разинъ, какъ имя, сдѣлавшееся почти нарицательнымъ въ народной поэзіи.

Точно также и описаніе плѣненной дѣвицы, оно какъ бы даетъ намекъ на Разиновскую Персіянку, но, съ другой стороны, это описаніе составляетъ принадлежность весьма многихъ и ка- зацкихъ, и разбойничьихъ пѣсенъ вообще.

Такимъ образомъ нѣтъ доказательствъ, чтобы „Взойди солнце красное“ возникло бы во время бунта Разина и имѣло бы съ нимъ какую либо непосредственную связь. Мы должны при- знать, что „Взойди солнце красное“, какъ пѣсня не истори- рическая, въ тѣсномъ смыслѣ этого слова, держится въ памяти народа не историческимъ своимъ значеніемъ, а въ силу общаго своего лирическаго содержанія, выразившагося въ повѣствованіи о плывущемъ разбойничьемъ стружкѣ съ награбленной казной и съ плѣненной дѣвушкой, и объ обиженномъ въ дѣлежѣ молодцѣ, ко- торый воровать былъ первымъ, а въ дѣлежѣ вышелъ послѣднимъ. Поэтическій интересъ ея заключается въ этомъ героическомъ пред- ставленіи волжскихъ разбойничьихъ шаекъ, столь привлекавшихъ воображеніе народа. Начальная картина пѣсни — обращеніе бѣг- лыхъ людей къ солнцу съ просьбой взойти и обогрѣть ихъ, сдѣлала возможнымъ широкое ея примѣненіе на Волгѣ, и вотъ отъ раз- бойничьихъ шаекъ переходитъ она къ „людямъ бѣглымъ, сиро- тамъ бѣднымъ“ и къ „солдатамъ бѣглымъ, все безпачпортнымъ“, которыхъ воспѣваетъ она въ устахъ волжскихъ бурлаковъ *).

Этого общаго начала пѣсни нѣтъ вовсе въ варіантѣ Стахо- вича, она, напротивъ, начинается съ насмѣшки:

„Ты освѣть насъ, красно солнышко,
Мы не воры не разбойнички,
Стеньки Разпна работнички,

или:

„Атамана мы помощники“.

*) Мы слышали также эту пѣсню съ такой вставкой послѣ словъ: „сиротъ бѣд- ныхъ, людей бѣглыхъ“:

„Привела насъ сюда неволюшка,
Бѣдность горькая, нужда крайняя“.

— 159 —

Пѣсня, получивъ примѣненіе въ шайкахъ Разина, скоро опять забыла его. Лирическія пѣсни, особенно въ своемъ началѣ, примѣняются пѣвцами къ своему положенію, и бурлаки опустили въ пѣснѣ вставленное въ нее имя Сеньки Разина, и дѣйствительно странно имъ было бы именовать себя его работниками. Въ лирическихъ пѣсняхъ остаются древнѣйшія историческія воспоминанія въ видѣ эпическихъ мѣстъ пѣсни, ея картины, общаго ея тона и колорита, иногда подробностей въ дальнѣйшемъ развитіи пѣсни, какъ и здѣсь,—упоминается атаманъ и есаулъ,—но удерживаются непосредственныя обращенія къ лицамъ, неимѣющимъ живаго интереса, и къ вставкамъ, несвязаннымъ органически съ общимъ смысломъ пѣсни.

„Взойди солнце красное“ переносить наше въ мѣста Волги, бывшія еще недавно притономъ разбойничьихъ шаекъ, именно въ Нижегородскую губернію, въ мѣста расположенія селъ Лыскова и Юркина, близъ впаденія въ Волгу рѣки Керженки (иногда по пѣснѣ Стерженки). Этимъ опредѣленнымъ географическимъ указаніемъ пѣсня еще болѣе убѣждаетъ насъ, что она воспѣваетъ шайки разбойничьи вообще, но не Сеньки Разина исключительно. Въ Нижегородскую губернію шайки Разина только заходили вре-менно, центръ его дѣятельности былъ югъ Волги, и, напротивъ, однимъ изъ главныхъ центровъ разбойничьихъ стоянокъ, до Сеньки Разина и послѣ него, была вышеназванная мѣстность Нижегородской губерніи *),

Благодаря тому, что пѣсня эта пѣлась бурлаками, что она во всемъ своемъ содержаніи основана на представленіяхъ поэтическихъ, близкихъ народу, и привлекавшихъ воображеніе его, на представленіяхъ, сдѣлавшихся эпическими мѣстами народной поэзіи—она получила общую извѣстность и широкое распространение по всей Великороссіи. Изъ старинныхъ волжскихъ пѣсень двѣ: „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ“ и „Взойди, солнце красное“—извѣстны въ Россіи повсемѣстно, тогда какъ остальные волжскія пѣсни почти вовсе забываются.

*) „Взойди солнце красное“, помѣщено въ разсказъ Андрея Печерскаго „Въ дѣсахъ“. Тамъ упоминается о лодкѣ Сеньки Разина. Подобное упоминаніе вообще въ пѣсняхъ не можетъ служить доказательствомъ происхожденія ихъ. Сенька Разинъ, какъ и Ермакъ, стали въ пѣсняхъ почти нарицательными именами.

— 160 —

XVIII. УСЫ УДАЛЫ МОЛОДЦЫ.

№ 57. Изъ сборника Кирши Данилова.

1. Ахъ, доселѣва усовъ и слѣхомъ не слыхать,
А и слѣхомъ не слыхать, и вѣдомъ не видать,
А какъ нонеча Усы проявились на Руси,
Ахъ, въ новѣмъ то Усольи у Строгонова.

2. Они щепотко по городу похаживаютъ,
А кораблики *) бобровы, верхи бархатные,
На нихъ смурные кафтаны со подпушечками,
(Со подпушечками) со камчатыми.

3. Собирались Усы на Царевъ на кабакъ,
А садились молодцы во единый кругъ,
(А) большой (то) Усище и всѣмъ атаманъ,
Ахъ (и) Гришка Мурышка, дворянскій сынъ.

4. (Ахъ и) самъ (онъ) говорить, самъ усòмъ шевелйтъ:
„Ахъ, братцы, Усы, удалые мододцй!
А и лѣто проходить, зима настасть,
А и надо чѣмъ Усамъ голова кормить.

5. (А) и надо чѣмъ Усамъ голова кормить,
На полатяхъ спать и намъ сытымъ быть!
Ахъ, (и) нутетко, Усы, за свои промыслѣ!
А мечитеся, (Усы), (вы) по кузницамъ!

6. (Ахъ) накуйте топоры съ подбородышами,
А накуйте ножей по три четверти,
Да и сдѣлайте бердѣши и рогатины,
(И рогатины) и готовьтесь всѣ!

7. Ахъ и знаю я крестьянина—богатъ добрѣ,
(А) живетъ (онъ) на горѣ **), далекò въ сторонѣ,
Онъ (и) хлѣба не пашетъ **), да и рожь продаетъ,
Онъ и деньги беретъ, да въ кубышку кладетъ.

*) Корабликъ—старинная теллая шапка, у которой задъ и передъ вздернуты носомъ вверхъ.

**) Въ подлинникъ: „На высокой горѣ“.

***) Въ подлинникъ: „Хлѣба онъ не пашетъ“.

— 161 —

8. Онъ и пива не варйтъ и сосѣдей не пойтъ,
А прохожихъ то людей ночевать не пущатъ,
А прямыя дороги не сказываетъ,
Ахъ, надо де къ крестьянину умѣючи идти.

9. (Ахъ, надо де къ крестьянину умѣючи идти):
А по пòлю идти — не посвистывать,
А и пò бору идти — не покашливать,
Ко двору его идти — не пошаркивать.

10. (Ко двору его идти — не пошаркивати):
У крестьянина *) въ домъ борзые кобели,
И ограда крѣпка, (и) избушка заперта,
У крестьянина ворота крѣпко заперты".

11. Пришли они, Усы, ко крестьянскому двору,
А хватались за заборъ, да металися на дворъ,
Ахъ! (и) кто-де во двёри, атаманъ въ окно,
А и тотъ съ боркў, и иной съ боркў.

12. (А и тотъ съ боркў и иной съ боркў),
Ужъ полна избушка принабуркалася,
А Гришка Мурышка дворянскій сынъ,
Сѣлъ вперёди подъ окномъ — самъ и локоть на окно!

13. Онъ (и) самъ говорить и усòмъ шевелить:
„А и нуко ты, крестьянинъ, поворачивайся!
А и дай намъ, Усамъ, и попить и поѣсть,
И попить, и поѣсть и позавтракати.

14. (И попить, и поѣсть, и позавтракати!)"
Охъ, метался крестьянинъ въ большой амбаръ,
И крестьянинъ-отъ несетъ пять пудовъ толокна,
А старуха-то несетъ три ушата молока.

15. Ахъ, увидѣли Усы, молодые молодцы,
А и кадь большу, въ чемъ пиво варятъ,
Замѣшали, молодцы, они теплушечку,
А нашли въ молокѣ (они) лягушечку.

16. Атаманъ говорить: „ахъ, вы добры молодцы!
(Ахъ, вы дòбры молодцы), вы не брезгуйте,
А по нашему, по-русски, холоденушка“.
Они пò кусу хватили, только голодъ заманили.

17. (Они пò кусу хватили, только голодъ заманили),
По другому хватили цроправилися,

*) Въ подчинिकъ: „Ахъ! у крестьянина“.

Сбор. народн. п'єсєвъ.

11

— 162 —

Какъ по третьему хватили, ему кланялись:

„А спасибо те, крестьянинъ, на хлѣбѣ, на солй!

18. (А спасибо те, крестьянинъ, на хлѣбѣ, на солй)
И на кисломъ молокѣ, на овсяномъ толокнѣ,
Напоилъ насъ, накормилъ,—животомъ надѣли,
Надѣли ты насъ, Усовъ, по пятидесятъ рублёвъ.

19. (Надѣли ты насъ, Усовъ, по пятидесятъ рублёвъ),
А большому Атаману полтораста рублевъ",
А крестьянинъ то божится: „право денегъ нѣтъ",
А старуха ратится: „ни полушечки“.

20. А дуракъ на печи, что клейтъ говорить:
„А братцы Усы, удалы молодцѣ!
А и есть-де вѣдь у батюшки денежки,
А и будетъ васъ, Усовъ, онъ всѣхъ одѣлять.

21. (А и будетъ васъ, Усовъ, онъ всѣхъ одѣлять)
А мнѣ-де, дураку не достанется“ *).
А прогдворить Усище, большой атаманъ:
„Братцы Усы, за свои промыслы!

22. Охъ! нутко Афанасъ, доведи его до насъ!
Ахъ! нутко Агафонъ вали его на огонь!
А берите топоры съ подбородышами,
Ахъ! колите заслонъ, да щипайте лучину.

23. Добивайте огонь, кладите на огонь,
(А кладите на огонь) серёдь избы“ **).
Побѣжалъ крестьянинъ въ большой амбаръ,
Вынималъ изъ подъ камня кубышечку ***).

24. Приносилъ крестьянинъ, да брякъ на столъ:
„Вотъ вамъ, Усамъ, по пятидесятъ рублевъ,
А большому-то Усищу полтораста рублевъ!“
А вставали Усы, они кланялись ****).

25. (А вставали Усы, они кланялись):
„Да спасибо-те, крестьянинъ, на хлѣбѣ, на соли,
На овсяномъ толокнѣ и на кисломъ молокѣ,
Напоилъ насъ, накормилъ, животомъ надѣлилъ.

*) Въ подлинникъ за этимъ слѣдуетъ не оконченная фраза: „А все кошить затѣямъ“....

*) Здѣсь мы опускаемъ 4 стиха изъ подлинника.

**) Въ подлинникъ: „Вынималъ изъ подъ камня съ деньгами кубышечку“.

****) Въ подлинникъ: „Вставали Усы, они крестьянину кланяются“, съ такимъ стихомъ спѣть представляется невозможнымъ.

— 163 —

26. Напоилъ насъ, накормилъ, животомъ надѣлилъ.
Ахъ, мы дворъ твой знаемъ и опять зайдемъ,
И тебя убьемъ, дочерей уведемъ *),
Дурака твоего въ эсаулы возьмемъ!“

Въ этой старинной хоровой разбойничьей пѣснѣ отлились не однѣ,
свойственныя этимъ пѣснямъ—энергія и сила, но и тотъ безша-
башный пьяный разгулъ, который часто былъ главнымъ двигате-
лемъ разбойничихъ шаекъ съ ихъ атаманами. Есть даже нѣж-
ность чувства и меланхоличность въ разбойничихъ пѣсняхъ оди-
ночныхъ, но въ хоровыхъ, воспѣвающихъ „воровскихъ казаковъ“,
да „удалыхъ добрыхъ молодцевъ“, на ряду съ энергіей, силой
и раздольемъ—много лежить этого пьянаго разгула.

Пѣсня „Усы“ по своему напѣву разгульному и разнузданному
и, въ то же время, по минорному тону, преобладающему въ ней
и сообщающему черезъ то особенную ей мрачность, и по ея по-
шибу грозной спѣшности—она и прекрасна, и страшна. Своимъ
же текстомъ, полнымъ юмора грубаго и жестокаго, передаетъ не-
посредственно дѣянія разбойниковъ безъ освѣщенія ихъ нѣжностью
и красотой поэзіи пѣвцовъ эпическихъ сказаній.

„Усы“—пѣсня, кажется, забытая теперь. По крайней мѣрѣ
намъ ее никогда не приходилось слыхать, въ сборникахъ ея также
нигдѣ не встрѣчается, за исключеніемъ сборника г. Пальчикова,
котораго напѣвъ отличается отъ напѣва Кирши. „Усы“ и пѣсни
имъ подобныя не могли пріобрѣсти всеобщей извѣстности среди
народа. Лиризмъ „Усовъ“—исключительно разбойничій. Народное
воображеніе привлекали въ разбояхъ поэзія обстановки разбой-
ничихъ шаекъ, поэзія подвиговъ, вольнаго житья, сила и удаль,
но не могли привлекать преступленіе и злодѣйство. Въ народной
поэзіи воспѣвается въ лирическихъ пѣсняхъ и Стенька Разинъ,
сдѣлавшійся нарнцательнымъ именемъ, но ужасы его бунта не
воспѣваются.

Остатокъ „Усовъ“, настолько уже искаженный, что почти
ничего неоставившій отъ своего первообраза, помѣщень въ сбор-
никѣ солдатскихъ и казацкихъ пѣсень г. Весселя.

Въ варіанѣ г. Весселя совершенно забыто значеніе пѣсни

*) Въ подлинникѣ: „Твоихъ дочерей“

11*

— 164 —

и значеніе слова Усы, которые вмѣсто прозванія разбойниковъ,
принимаются за нарицательное имя въ тѣсномъ смыслѣ его зна-
ченія. Самый тонъ пѣсни нѣсколько комическій и даже сбивается
на фабричный, а напѣвъ ея, какъ онъ приведенъ у г. Весселя,
характера чистаго мажора.

„Усы“ именемъ Гришки Мурышки какъ бы указываютъ на
происхожденіе ихъ приблизительно въ половинѣ XVII вѣка и до
бунта Стеньки Разина, хотя эта чисто лирическая пѣсня могла
образоваться и раньше, а Мурышка могъ быть подставленъ впо-
слѣдствіи въ готовую ужъ пѣсню. Нельзя также „Усы“ отно-
сить къ Ермаку, хотя они и упоминаютъ о Строгоновскомъ
Усольѣ. Строгоновское Усолье было долго мѣстомъ притона
разбойничихъ шаекъ, а общій тонъ пѣсни исключаетъ ея при-
надлежность къ пѣснямъ про Ермака вообще. Ермакъ былъ по-
слѣдній истинный герой богатырь народно-пѣсеннаго творчества,
хоть разбойничавшій, но окончившій искупленіемъ своихъ винъ
службою государству. Ермакъ не былъ только разбойникомъ, онъ
велъ борьбу съ врагами Россіи—кочевыми восточными инородцами,
завоевалъ Сибирь и, какъ Илья у князя, былъ у царя въ Москвѣ.
Онъ, по пѣснѣ, открыто становился за притѣсненныхъ и угне-
тенныхъ и стоялъ за правду. Ермакъ воспѣвается въ былинахъ
и въ пѣсняхъ строгихъ, въ спокойно торжественной формѣ. „Усы",
какъ пѣсня пьянаго разгула, отличается отъ пѣсенъ истиннаго ге-
роя Ермака, и въ этомъ отношеніи ближе стоитъ къ бунту Стеньки
Разина и къ характеру его главнаго героя.

## ХІХ. НЕ ШУМИ, МАТИ ЗЕЛЕНАЯ ДУБРОВУШКА.

Тѣ изъ тюремныхъ пѣсенъ, которые обращаются въ народѣ
въ настоящее время, не имѣютъ ни художественнаго, ни музы-
кальнаго интереса, но необычайны по своимъ напѣвамъ и словамъ
тюремныя разбойничьи пѣсни стариннаго творчества, которые те-
перь уже рѣдко можно услышать въ народѣ.

— 165 —

Здѣсь мы опять встрѣчаемся съ минорною пѣснею одиночнаго
склада.

№ 58. Г. Москвы.

Не шуми, мати зеленая дубровушка.

1. Дубровушка....
Не мѣшай мнѣ, добру молодцу, думу думати.

2. Думу думати....
Какъ на утро мнѣ, молодчику, у допроса быть.

3. У допроса быть....
Передъ грознымъ судьей, передъ самимъ царемъ.

4. Передъ самимъ царемъ....
Вотъ какъ станетъ меня царь выспрашивать.

5. Царь выспрашивать....
„Ты скажитка, добрый молодецъ, крестьянскай сынъ.

6. Ты крестьянскай сынъ....
Ужъ и съ кѣмъ-же ты воровалъ, съ кѣмъ разбойничалъ *).

7. Ты разбойничалъ....
Да и много ли было во товарищахъ **).

8. Во товарищахъ?**)(...)
„Ты, надёжа Государь, всеё правду я скажу!

9. Всеё правду я скажу....
Насъ товарищей было всего четверо!

10. Всего четверо....
Вотъ какъ первый товарищъ—мой булатный ножъ.

11. Мой булатный ножъ....
А другой товарищъ былъ—сабля вострая.

12. Сабля вострая....
Какъ и третій товарищъ—ночка темная.

13. Ночка темная....
А четвертый товарищъ былъ самъ я молодецъ **).

14. Самъ я молодецъ.... (добрый конь)....
Что взгòворить надёжа православный царь.

15. Православный царь....
„Исполать тебѣ, дѣтинушка, крестьянскай сынъ!

*) Иногда пѣвецъ въмсто „воровалъ, съ кѣмъ разбойничалъ“, пѣлъ: «...ты раз-
бой разбойничалъ».

**) Иногда пѣлъ: „васъ товарищей“.

***) Иногда пѣлъ: „то мой добрый конь“.

— 166 —

16. Крестьянскай сынъ... Что умѣлъ ты воровать, умѣлъ отвѣтъ держать.

17. Умѣлъ отвѣтъ держать... Я за то тебя, дѣтинушка, пожалую!

18. Пожалую... Середі поля хоромами высокими!

19. Высокими... Что двумя ли столбами съ перекладиной!“

Мы привели текстъ пѣсни буквально такъ, какъ онъ намъ
былъ спѣтъ. Приводимъ еще текстъ Пушкіна въ Капитанской дочкѣ,
съ отмѣткой курсивымъ тѣхъ словъ и выраженій, которымъ не со-
отвѣтствуетъ нашъ текстъ.

Не шуми, мати зеленая дубровушка,
Не мѣшай мнѣ, доброму молодцу, думу думати.
Что за утро мнѣ, добру молодцу, въ допросѣ идти
Передъ трознаю судью самого царя.
Еще станетъ государь-царь меня спрашивать:
Ты скажи, скажи, дѣтинушка крестьянскій сынъ,
Ужъ какъ съ кьмѣ ты воровалъ, съ кьмѣ разбой држалъ,
Еще много-ли съ тобой было товарищей?
Я скажу тебя, надёжа православный царь,
Всёё правду скажу тебя, всю истину,
Что товарищей у меня было четверо:
Еще первый мой товарищъ—темная ночь,
А второй мой товарищъ—булатный ножъ,
А какъ третій то товарищъ, то мой добрый конь,
А четвертый товарищъ, то туюй лукъ *);
Что разсылщики мон то калены стрѣлы“.
Что возговоритъ надёжа православный царь:
Исполать тебя, дѣтинушка, крестьянскій сынъ,
Что умѣлъ ты воровать, умѣлъ отвѣтъ держать!
Я за то тебя, дѣтинушка, пожалую
Среди поля хоромами высокими,
Что двумя ли столбами съ перекладиной.

*) Въ ІХ выю. Кирѣевскаго „то мой тугій лукъ“.

— 167 —

Текстъ Пушкина *) чище и лучше нашего, такой же почти текстъ въ сборникѣ Кирѣевскаго (ІХ вып.). Пушкинскій текстъ можно пѣть по нашему напѣву, только необходимо для запѣва повторять послѣднія слова каждой предшествующей строки.

Эта пѣсня по своему тексту и напѣву можетъ служить однимъ изъ лучшихъ образчиковъ народно-лирическаго творчества. Въ разговорѣ разбойника съ царемъ она представляетъ, почти цѣликомъ, сдѣлавшійся эпическимъ мѣстомъ многихъ пѣсенъ, тотъ-же разговоръ въ пѣснѣ былинѣ про „Правежъ“ временъ Юанна Грознаго. Но „Правежъ“ по своему общему смыслу весьма отличается отъ „Дубровушки“. Тамъ на вопросъ царя къ разбойнику: „съ кѣмъ онъ разбой держалъ“, онъ отвѣчаетъ почти тѣми же словами, какъ и въ „Дубровушкѣ“, но говоритъ при томъ и о своемъ подвигѣ—объ уничтоженіи разбойниковъ или говоритъ объ исկорененіи татаръ. Его царь милуетъ и освобождаетъ отъ „Правежа“, одаривъ его за службу. Совсѣмъ иной смыслъ „Дубровушки“: дума разбойника наканунѣ допроса, не сослужившаго службу и тѣмъ искупившаго свою вину, а одного изъ тѣхъ молодцевъ, которые такъ говорятъ про себя въ пѣснѣ:

> „Люди добрые, ребята все повольскіе,
> Еще ходимъ мы по Волгѣ не первый годъ,
> Воровства и грабительства довольно есть“...

Такихъ молодцевъ заносили на приволье и раздолье Поволжья прыткость, да бодрость, да кабацкій хмель, о которыхъ часто поютъ наши старинныя пѣсни. Но оттулялъ молодецъ свою пору время, и онъ самъ объявляетъ приговоръ себѣ, сознавая единственную милость, по дѣламъ его, высокія хоромы среди поля— два столба съ перекладиной.

Эта глубокая, унылая дума наканунѣ того утра, какъ предстать „передъ грознымъ судьей самимъ царемъ“, послѣднее обращеніе къ шумящей дубровѣ, иронія пѣсни въ ея послѣднихъ словахъ, и, наконецъ, какъ предсмертная тоска, заунывный напѣвъ, отлившій въ себѣ всѣ типичнѣйшія стороны нашихъ протяжныхъ

*) Записанъ ли этотъ текстъ самимъ Пушкинымъ, или онъ взялъ его изъ тогдашнихъ печатныхъ сборниковъ—остается неизвѣстнымъ

— 168 —

пѣсенъ — поразительны по своей художественной силѣ и полны трагизма.

Не въ однѣхъ тюрьмахъ должна была вспоминаться эта пѣсня,
а вспоминалась она и тамъ, гдѣ, по всей вѣроятности, создалась:
въ горахъ и въ лѣсахъ, въ минуты бездѣйствія, и въ дни пре-
слѣдованія и скитанія разрозненныхъ разбойничьихъ шаекъ. Не-
вольно, какъ похмѣлье, находили тогда и меланхолія, и безотрад-
ныя думы.

Къ сожалѣнію до сихъ поръ очень мало записано разбойничьихъ
пѣсенъ со стороны ихъ напѣвовъ, а между тѣмъ необычайныя бо-
гатство и разнообразіе заключаются въ русской разбойничьей пѣ-
сенной поэзіи, заслуживающей серьезнаго изученія; она значи-
тельно отразила активную сторону русской народной исторіи и
душевный міръ русскаго человѣка *).

Въ изданіи пѣсенъ П. В. Кирѣевскаго (ІХ выпускъ) г-номъ Безсоновымъ „Дубровушка“ названа „Послѣднею пѣснею Ивана Осиповича Каина“. Относить эту пѣсню къ исторіи Каина **) и связывать ее вообще съ похожденіями и жизнію этого героя сто- личной черни представляется по малой мѣрѣ произвольнымъ; г-нъ Безсоновъ какъ бы допускаетъ даже, что начало этой пѣсни „Не шуми, мати зеленая дубровушка, не мѣшай мнѣ, доброму молодцу, думу думати“ принадлежить самому Каину.

Ни картина пѣсни, ни главная ея повѣствовательная часть
къ Каину очевидно относиться не могутъ. Между тѣмъ въ на-

*) Мы считаемъ умѣстнымъ здѣсь выписать вѣсколько строкъ изъ „Капитанской дочки“. Въ нихъ нашимъ великимъ поятомъ, и единственно имъ, столь геніально-художественно и народно переданы сила впечатлѣнія отъ русской пѣсни и вмѣстѣ сущность „Дубровушки“. Это же мѣсто „Капитанской дочки“ было причиною того, что „Дубровушка“, вообще мало распространенная, получила такую извѣстность въ русскомъ обществѣ.

„Мой сосѣдъ затянулъ тонкимъ голоскомъ заунывную бурлацкую пѣсню, и всѣ
подхватили хоромъ:

Невозможно разсказать, какое дѣйствіе произвела на меня эта простонародная
пѣсня про висѣлицу, распѣваемая людьми, обреченными виселицѣ. Ихъ грозныя лица,
стройные голоса, унылое выраженіе, которое придавали они словамъ, и безъ того
выразительнымъ—все потрясало меня какимъ-то піитическимъ ужасомъ“

**) Сыщика временъ императрицы Анны Юанновны.

— 169 —

родныхъ пѣсняхъ картина ея или повѣствованіе всегда имѣ-
ютъ близкое отношеніе къ воспѣваемому событию или къ из-
вѣстному лицу. Что „московское общество“, т. е. московская
чернь, воспѣвали въ этой пѣснѣ Каина, не служитъ никакимъ
образомъ доказательствомъ тому, чтобы эта пѣсня дѣйствительно
воспѣвала бы Каина, и его бы воспѣвалъ въ ней весь рус-
скій народъ. Каинъ извѣстенъ былъ преимущественно Москвѣ,
чуждъ остальной Россіи, а затѣмъ вскорѣ и въ Москвѣ былъ
забытъ. По крайней мѣрѣ, на своемъ опыте мы извѣдали слѣду-
ющее: долго и много мы искали, чтобы кто-нибудь намъ спѣлъ
„Не шуми, мати зеленая дубровушка“ — и долго не находили зна-
ющаго ее пѣвца. Отзывались (въ той же Москвѣ) или незнаніемъ,
или тѣмъ, что хороша пѣсня, да запамятовали. Когда же мы
спрашивали, про кого эта пѣсня поетъ, получали различные отвѣты:
кто говорилъ, что про Стеньку Разина, кто — про Пугачева, кто
говорилъ, что эта пѣсня „разбойничья“, а про Каина никогда никто
не упоминалъ. Значеніе Каина и объ немъ интересъ были очевидно
кратковременны, да и образъ его былъ столь не поэтическій,
пѣсни его были столь тоже не поэтичны, что помнить ни его,
ни его пѣсенъ — не стоило. Если Каинъ и держался въ памяти
Москвы, то безъ сомнѣнія держался главнымъ образомъ литера-
турою, пѣсенниками, отмѣчавшими „Дубровушку“ его именемъ.
Но можно ли въ этомъ отношеніи довѣрять пѣсенникамъ и ста-
вить ихъ въ основаніе какого бы то ни было заключенія о пѣснѣ.
Сборники Каиновскихъ пѣсенъ заключали въ себѣ и „Внизъ по
матушкѣ по Волгѣ“, однако никому въ голову не придетъ на-
звать ее Каиновскою, хотя Каинъ, какъ любитель пѣсенъ, навѣр-
ное пѣлѣ её и производилъ съ своей компаніей игру въ лодку подъ
пѣніе этой разбойничьей пѣсни.

„Дубровушка“, какъ пѣсня чисто разбойничья и тюремная,
основанная на эпическихъ мѣстахъ „Правежа“, созданнаго въ
Москвѣ и, конечно, хорошо извѣстнаго ей и ея окрестностямъ,
сама не пѣлась въ Москвѣ, какъ рѣдко поется „Поле“ тамъ,
гдѣ много поются „Горы“, какъ не поютъ „Непогодушки“ тѣ,
которые поютъ „Соловья“ и т. д. Ее и можно было пѣсенникамъ
причислить къ Каиновской. „Не шуми, мати зеленая дубровушка“
есть отраженіе варіантовъ „Правежа“, сама составляетъ его ва-

— 170 —

ріантъ—волжскій разбойничій, ибо разбойничьимъ шайкамъ „Правежъ“ былъ чуждъ, а лучшая его часть, составившая эпическое мѣсто этихъ пѣсенъ—разговоръ съ царемъ, могъ быть легко примѣнимъ разбойниками къ себѣ. Обращенію же къ дубровѣ, съ китораго начинается пѣсня — такъ естественно и просто было возникнуть именно въ разбойничьей обстановкѣ.

Московское разнорѣчіе того же „Правежа“, представляющее опять чисто лирическую пѣсню, параллельную съ „Дубровушкой“, сохранилось съ литературными искаженіями въ печатныхъ пѣсняхъ XVIII и XIX вѣка, это разнорѣчіе начинается такъ:

„Ахъ ты, сердце мое, сердце молодецкое,
Крѣпче, тверже булата, крѣпче камени“.

Эта послѣдняя пѣсня и „Дубровушка“—лирическія разбойничья пѣсни, основанныя на варіантахъ не лирической пѣсни „Правежъ“.

Одно можно допустить, и кажется это вѣроятно: Каинъ среди всей мерзости, которую пѣлъ, пѣлъ и хорошія, старинныя пѣсни и легко могъ „Дубровушку“ съ Волги привезти въ Москву, да и ввести ее тамъ въ моду, а это было легко сдѣлать: „Правежъ“ для XVIII вѣка уже терялъ свой смыслъ.

## XX. ЖАВОРОНОЧЕКЪ.

Помѣщаемъ еще одну тюремную разбойничью пѣсню, записанную многими собирателями: Сахаровымъ, Якушкинымъ, Аристовымъ и г. Лаговскимъ, у котораго приложенъ и напѣвъ.

Пѣсня эта болѣе распространена, чѣмъ „Дубровушка“ и, какъ, потому, что содержаніе ея болѣе романтично, чѣмъ первой, а слѣдовательно, она болѣе была любима женщинами и пѣлась ими. Она заключаетъ въ себѣ, кромѣ интереса разбойничьяго, обще—лирическій, тюремный, соотвѣтствующій, пожалуй, даже и нашему времени. Пѣсня весьма опредѣленная, не имѣющая ни варіантовъ въ своемъ текстѣ, ни какого либо первообраза своего въ

— 171 —

пѣснѣ болѣе старинной. „Кавороночекъ“ въ Глазуновскомъ пѣсенникѣ 1799 г. помѣщенъ съ такимъ объясненіемъ: „Изображеніе любви. Сія пѣсня сочинена въ доказательство того, что любовницы любовниковъ любятъ болѣе, нежели отцы своихъ дѣтей. Поется самымъ жалкимъ и протяжнымъ голосомъ“ *).

№ 59. Г. Москвы.

Ты воспойка-ся, воспой, младой живороночникъ!

1. Живороночникъ....

Ты воспойка-ся, ты воспой весной на проталинкѣ.

2. На проталинкѣ....

Ты утѣшька-ся меня, добра молодца.

3. Добра молода....

Сидючи меня въ тèмной тèмппцѣ.

4. Въ темной тèмницѣ....

Что не годъ то ли я сижу, сижу и не двà годà.

5. И не двà годà....

Я сижу ли, молодецъ, ровно девять лѣтъ!

6. Ровно девять лѣтъ....

На десятый то годъ сталъ письмо писать!

7. Сталъ письмо писать....

Сталъ письмо писать къ отцу съ матерью.

8. Къ отцу съ матерью....

Государь ты мой, рòдный батюшка!

9. Рòдный батюшка....

Государыня моя, рòдная матушка!

10. Рòдная матушка....

Эхъ, ужъ выручайте меня разнесчастнаго!

11. Разнесчастнаго....

Что изъ темной ли меня, меня изъ темной тèмницы!

12. Темной тèмницы....

Какъ отецъ-то пишетъ мнѣ, пишетъ, онъ отказывается.

13. Онъ отказывается....

Что у насъ-то ли въ роднй такихъ не бывало.

14. Такихъ не бывало....

Что воровъ ли у насъ нѣтъ разбойничковъ.

*) Объясненіе Глазуновскаго сборника характерно, несмотріе на его наивность. Несомяньно, что эта сторона содержаніе „Кавороночка“ была причиной всеобщей распространенности его.

— 172 —

15. Нѣтъ разбойничковъ.... Ты воспойка-ся, ты воспой, младой живороночникъ.

16. Живороночникъ.... Ты воспойкася, ты воспой весной на проталинкѣ.

17. На проталинкѣ.... Ты утѣшькася меня, доброва молодца.

18. Доброва молодца... Сидючй меня въ темной тèмницѣ.

19. Въ темной тèмницѣ... Пишетъ грамотку къ красной дѣвицѣ.

20. Къ красной дѣвицѣ... Къ красной дѣвицѣ, прежней полюбовницѣ.

21. Прежней полюбовницѣ.... Выкупай меня, выкупай доброва молодца.

22. Доброва молодца... Ахъ ты, душечка краснà дѣвица.

23. Красна дѣвица.... Ты прежняя моя полюбовница!

24. Полюбовница.... Красна дѣвица горѣко всплàкнула.

25. Горѣко всплàкнула.... Горѣко всплàкнула, слово молвила.

26. Слово молвила: „Охъ, вы, нянюшки, мои мамушки.

27. Мои мамушки.... Вы берите скорѣй золотые ключи.

28. Золотые ключи.... Вы берите казны сколько надобно.

29. Сколько надобно.... Выкупайте доброва молодца.

30. Доброва молодца.... Изъ темной тèмницы, заключеньца!“

Текстъ этой пѣсни имѣетъ пѣкоторыя отличія у г. Лаговскаго и г. Аристова.

— 173 —

## Текстъ г. Лаговскаго (Вологодскаго у.).

Послѣ словъ «на проталинкѣ» у г. Лаговскаго такое добавленіе:

> „Ты подай голосъ черезъ темный лѣсъ,
> Черезъ темный лѣсъ, черезъ сырой боръ,
> Черезъ сырой боръ въ каменну Москву,
> Въ каменну Москву, въ крѣпность крѣпкую“.

## Текстъ г. Аристова (Симбирскъ).

Въ началѣ текстъ общій, а кончается пѣсня, послѣ обра-
щенія къ „прежней полюбовницѣ“, такъ:

> „Ты выкупи меня изъ неволюшки,
> Изъ такой ли изъ неволюшки,
> Изъ бѣлокаменнаго острогу.
> Выходила дѣвица на крылецъ,
> Воскричала громкимъ голосомъ.
> Ужъ вы слуги мои, слуги вѣрные,
> Вы берите ключи, отворяйте сундуки,
> Вы берите казну несмѣтную,
> Выкупайте друга милаго изъ неволюшки.

> „Не шуми, мати зеленая дубровушка“ и „Кавороночект“
> были записаны въ 1885 году, въ Москвѣ, отъ бывшаго дворо-
> ваго человѣка Сергѣя Михайлова Колесникова. Онъ былъ одаренъ
> необычайно тонкимъ слухомъ и той особенно острой, живой па-
> мятью, которой часто встрѣчается среди нашего простонародья.
> Запасъ пѣсенъ у Колесникова былъ неисчерпаемый, и онъ очень
> любилъ пѣніе.

Какъ и всѣ современные любители истинно народнаго пѣнія,
Колесниковъ часто жаловался, что ему приходится забывать старин-
ныя пѣсни, потому что нигдѣ ихъ не поютъ, и вспоминалъ то
время, когда въ Москвѣ, близъ Благороднаго Собранія, былъ погре-
бокъ, особенно славившійся посѣщавшими его пѣвцами. Въ этомъ
погребкѣ, во время баловъ и концертовъ, собирались кучера, фо-
рейторы и лакеи съѣхавшихся въ собраніе господъ и состязались

— 174 —

въ пѣніи. Въ немъ Колесниковъ выучилъ многія свои лучшія пѣсни. „Не шумі, мати зеленую дубровушку“ онъ вспоминалъ для насъ нарочно. На нашъ вопросъ, не пѣвалъ ли онъ „Дубровушки“, онъ отвѣчалъ, что въ прежнее время онъ много ее пѣлъ, но теперь забылъ, впрочемъ обѣщалъ припомнить и „наладить“ ее, и скоро дѣйствительно сдержалъ свое слово. Колесниковъ „Дубровушку“ пѣлъ въ 40-хъ годахъ, но бросилъ ее пѣть тогда же по странному поводу: „я ее много пѣвалъ, разсказывалъ онъ, да меня поваръ оговорилъ, что, молъ, ты все острожныя пѣсни поешь! — я се и бросилъ пѣть! „Пѣніе Колесникова было весьма характерно. Голосъ у него былъ старческій, слабый, какой-то надтреснутый теноровый баритонъ съ фальцетными нотами, почему всѣ пѣсни онъ пѣлъ въ весьма низкихъ тонахъ. Но этотъ тихій, слабый голосъ своей вѣрностью и выразительной мелодичностью производилъ сильное впечатлѣніе на слушателя. Слова онъ производилъ внятно и четко, тщательно придавалъ особое выраженіе каждой фразѣ и столь-же тщательно и аккуратно отдѣлывалъ каждую нотку напѣва. Строгая отдѣлка пѣсни и, вмѣстѣ, чисто эпическое спокойствіе въ выраженіи словъ дѣлали то, что онъ какъ будто самъ себѣ разсказывалъ пѣсню, постоянно сдерживая себя въ ней. „Не шумі, мати зеленую дубровушку“ онъ пѣлъ необычайно задумчиво и вмѣстѣ торжественно, и въ нѣкоторыхъ фразахъ у него вырывалось сильное жгучее чувство.

„Дубровушка“ болѣе подходитъ къ пѣнію баритона или даже баса, тенору же ее лучше пѣть начиная съ si, какъ ее пѣлъ и знаменитый въ свое время цыганъ Антонъ Сергѣевъ.

Какъ противоположность пѣнію Колесникова мы упомянемъ здѣсь о пѣніи бывшей дворовой Марөы Ивановой, отъ которой въ Елецкомъ уѣздѣ записаны „Горы“ (подъ № 6). Ей 82 года, но она до сихъ поръ обладаетъ сильнымъ меццо-сопрано, конечно, старческаго тембра.

Вспоминая о своемъ прошломъ, она говоритъ, что „много слезъ видѣла черезъ свои пѣсни“; она славилась ими въ окрестности, и когда выходила на рѣку пеньку трепать и затягивала пѣсню, то народъ выходилъ даже изъ сосѣдней деревни слушать ее, за что ей и доставалось отъ своихъ родныхъ. Пѣніе ея до сихъ поръ могуче, съ сильной акцентуаціей на заключительныхъ каденціяхъ

ОТДБЪЛЪ III.

Женскія пѣсни.

Мы имѣли дѣло преимущественно, если не исключительно,
съ мужскими пѣснями. Но еще больше пѣсен женскаго лириче-
скаго творчества, которые часто имѣют тѣсную связь съ пѣснями
игрōвыми, обрядовыми и съ разнаго рода заплачками — этими
древнѣйшими произведеніями народно-пѣсенной поэзіи.

Съ того времени, какъ ребенокъ-дѣвочка выростаетъ въ дѣ-
вушку, дѣвичье житье, отношенія ея къ подругамъ, къ парнямъ,
къ своей семьѣ, любовь, замужество, а затѣмъ семейная жизнь
женщины, весь строй древне-русской семьи и все, что дѣйство-
вало на нее извѣнѣ, какъ, напр., политическая и государствен-
ная жизнь, отражалась на нашей семьѣ — все это получило по-
этическое выраженіе въ безчисленныхъ женскихъ лирическихъ
пѣсняхъ. Мужская пѣсня, передавая по большей части бытъ внѣ—
семейныхъ, общественныхъ отношеній мужчинъ, естественно болѣе
отливалась въ точныя опредѣленныя формы; она не ограничива-
лась опредѣленною мѣстностью и свободно переносилась изъ края
въ край русской земли бродяжествомъ, извозомъ и военной служ-
бой. Самые интересы мужчинъ въ этомъ отношеніи были общѣе,
единообразнѣе, напротивъ, женскія пѣсни часто составляютъ при-
надлежностъ какой нибудь опредѣленной мѣстности, способъ пѣ-
нія женщинъ гораздо болѣе, чѣмъ мужчинъ, носитъ характерныя

— 177 —

отличія не только каждаго уѣзда, но часто и отдѣльнаго села *). Мужчины въ своихъ пѣсняхъ разбойничьихъ, казацкихъ, бурлацкихъ и военныхъ были по преимуществу носителями историческаго пѣсеннаго творчества, женщины—по преимуществу лирическаго. Стоитъ взять любой современный сборникъ, любой прежній „Пѣсennникъ“, чтобы убѣдиться, какая, сравнительно, незначительная доля приходится на лирическое творчество мужчинъ въ сравненіи съ таковымъ же творчествомъ женщинъ. Но и многія мужскія пѣсни могутъ быть причислены къ женскимъ. Въ нашемъ сборникѣ пѣсню „Горы“ съ одинаковымъ правомъ возможно считать женскою, какъ и мужской. Исключительно женскою ее нельзя назвать только потому, что она приближается къ эпическому сказанію, а вовсе не служитъ исключительнымъ выраженнымъ лирическаго чувства женщинъ по отношенію къ погибшему молодцу, въ ней воспѣваемому. Точно также „Вспомни“ и „Соловьюшко“— одинаково пѣсни и женскія и мужскія, „Заря“, мы видѣли, получила рядъ женскихъ разнорѣчій и т. д. Только пѣсни разбойничьи, да сравнительно незначительное количество пѣсенъ, возникшихъ на явленіяхъ исключительно мужскаго быта, какова напр. „Степь Моздокская“, остаются достояніемъ исключительно мужчинъ.

Это сравнительно ограниченное количество мужскихъ пѣсенъ не можетъ, впрочемъ, давать повода къ предположенію о бѣдности ихъ въ сравненіи съ женскими. Напротивъ, съ одной стороны разнообразныя бытовыя условія, въ которыхъ эти пѣсни слагались, и съ другой большее ихъ объединеніе — служили основаніемъ и къ разнообразной красотѣ ихъ напѣвовъ, и къ большей опредѣленности ихъ художественной формы. А это и даетъ возможность болѣе иля менѣе систематическаго ихъ изданія, тогда какъ большое количество женскихъ лирическихъ пѣсенъ и связь ихъ съ пѣснями, получившими спеціальное назначеніе въ обрядахъ,—въ настоящее время представляютъ непоборимыя трудности къ ихъ изданію, которое требуетъ для себя иныхъ путей и другаго пріема.

Мы помѣщаемъ лишь нѣсколько лирическихъ женскихъ пѣсенъ

*) Напр., характеръ переходовъ, способъ вторы; также манера пѣнія—контроль-
товал, когда пѣсни женщинами поется почти на басахъ, и высокая—фистулой, когда
она переходитъ даже въ визгъ и т. и.

Сбори. народи. пѣсень.

12

— 178 —

въ видѣ примѣра, и при томъ болѣе такихъ, которые часто по-
ются мужчинами. Вообще многія женскія пѣсни сдѣлались излюб-
ленными пѣснями мужчинъ и перешли даже въ армію, особенно
изъ разряда плясовыхъ.

## XXI. НОЧИ.

„Ночи“ — пѣсня извѣстная по всей Великороссіи, поется часто мужчинами и при томъ хоромъ. Варіанты напѣвовъ весьма близки между собой и различаются главнымъ образомъ бѣльшей или меньшей продолжительностью запѣва, а иногда и полнымъ его отсутствіемъ (какъ въ обоихъ варіантахъ Моршанскаго уѣзда и въ Боргородицкомъ уѣздѣ). Первые три варіанта отличаются своимъ широкимъ, размашистымъ запѣвомъ, требующимъ значительныхъ измѣненій во вступающей въ слѣдъ за нимъ основной мелодіи и заставляющимъ ее дѣлать новые обороты, а равно и оригинальною разстановкою словъ.

№ 60. Ефремовскаго уѣзда, дер. Выглядовки.

1. Эхъ! да ужъ вы но....
Эхъ, ужъ вы ночи, ночи мои тё.... эхъ, да ужъ вы темныя,
Ночи тёмныя!

2. Эхъ! да всѣ я но....
Всѣ-то я ночушки млада проси.... эхъ, да я просиживала,
Я просиживала.

3. Эхъ! да всѣ я ду....
Всѣ-то я думушки млада приду.... эй, да я придумала,
Я придумала.

4. Эхъ! да какъ одна....
Эхъ, какъ одна-то думушка съ ума.... эхъ, да мнѣ съ ума нейдетъ,
Мнѣ съ ума нейдетъ.

5. Эхъ! да я сама....
Эхъ, я сама-то млада глупо сдѣ.... эхъ, да глупо сдѣлала,
Глупо сдѣлала.

— 179 —

6. Эхъ! да я милà....

Эхъ, я милà-то дружка распрогнѣ.... распрогнѣвала,
Распрогнѣвала.

7. Эхъ! да назвала....

Эхъ, назвала я дружка: „горъкій пья.... эхъ, да горъкій пьянца,
Горъкій пьяница!“

8. Эхъ! да еще....

Эхъ, я ещё-то дружка назвала: „эхъ, да воръ-разбойничекъ,
Воръ-разбойничекъ!“

9. „Эхъ! да не ходи....

Эхъ, не ходи-ка, дружекъ, во царёвъ, эхъ, да во царёвъ кабакъ,
Во царёвъ кабакъ!

10. Эхъ! да ты не пей....

Эхъ, ты не пей же, дружекъ, сладку во.... эхъ, да сладку водочку,
Сладку водочку!

11. Эхъ! да не люби....

Эхъ, не люби ты, дружекъ, цѣлова.... эхъ, да цѣловальничиху!
Цѣловальничиху!“

№ 61. Ефремовскаго уѣзда *).

1. Эхъ! да ужъ вы но....

Ужъ вы ночи, ночи мои тё.... эхъ, да ужъ вы тёмны,
Ночи тёмныя!

2. Эхъ! да всѣ я но....

Всѣ я ночи, ночи всѣ проси.... эхъ, да я просижвала,
Я просижвала.

3. Эхъ! да всѣ я ду....

Всѣ я думушки приду.... эхъ, да я придумала,
Я придумала.

4. Эхъ! да какъ одна....

Какъ одна ли думушка съ ума... эхъ, да мнѣ съ ума нейдётъ,
Нейдетъ съ ума—разума.

5. Эхъ! да проторилъ....

Проторилъ мой милый путь доро.... эхъ, да путь дороженьку,
Путь дороженьку.

*) Разстановка словъ сдѣлана по аналогіи съ предъидущимъ варіантомъ; у соби рателя текстъ записанъ съ нересказу.

12*

— 180 —

6. Эхъ! да пропустилъ...

Пропустилъ худую сла... эхъ, худу славушку,
Худу славушку!

7. Да про меня...

Про меня ли, про красную дѣ... эхъ, да красну дѣвицу,
Красну дѣвицу...

8. Эхъ! да я сама...

Я сама ли, дѣвка, глупо сдѣ... эхъ, да глупо сдѣлала,
Глупо сдѣлала.

9. Эхъ! да своево...

Своево ли дружка распрогнѣ... эхъ, да распрогнѣвала,
Распрогнѣвала.

10. Эхъ! да называ...

Называю его горѣкимъ пья... эхъ, да горѣкимъ пьяницей,
Все прошоицей!

11. „Эхъ! да не ходи...

Не ходи ты, милый, во царёвъ... эхъ, да во царёвъ кабакъ:
Во царёвъ кабакъ.

12. Эхъ! да ты не пей...

Ты не пей же, милый, зелена... эхъ, да зеленà вина,
Зеленà вина.

13. Эхъ! да не люби...

Не люби ты, милый, цѣлова... эхъ, да цѣловальницу,
Цѣловальницу!“

№ 62. Мологскаго уѣзда.

Эй, да ужъ вы, ночи мон, ночи тё... ночи тёмныя!
Ахъ, ночи тёмныя!

1. Ахъ, да ночи тё...
Ночи тёмныя, долги осе... вы осеннія,
Да вы осеннія.

2. Ахъ, да надоѣ...
Надоѣли вы ночи, надоску... надоскучили,
Ахъ, надоскучили.

3. Ахъ, да со милымъ...
Со милымъ-то ли дружкомъ поразлу... поразлучили,
Да поразлучили!

4. Ахъ, да всю я но...

— 181 —

Всю-то я ноченьку, млада, проси... я просидѣла,
Да я просидѣла.

5. Ахъ, да всю я тё...

Всю я тёмную, млада, пропла... я проплакала,
Да я проплакала.

6. Ахъ, да всё я ду...

Всѣ я думушки, млада, приду... я придумала,
Да я придумала.

7. Ахъ, да что одна...

Одна думушка, да мнѣ съ ума... да мнѣ съ ума нейдетъ.
Да со разума.

8. Ахъ, да проторилъ...

Проторилъ то ли милый путь доро... путь дороженьку,
Да путь широкую.

9. Ахъ, да пропустилъ...

Пропустилъ то ли милый худу сла... худу славушку,
Да про дѣвушку.

10. Ахъ, да я сама то ли...

Сама дѣвка глупо сдѣ... глупо сдѣлала,
Дружка распрогнѣвала.

11. Ахъ, да назвала...

Назвала его горькимъ пья... горькимъ пьяницей,
Все пропощей!

№ 63. Острогожскаго уѣзда, села Марка.

Ой, ночкі тёмноі, ой да тучі гро... ой, да тучі грозноі,
Тучі грозноі!

1. Э-о-ой! да ночкі темноі,
Ночкі да тёмноі міні надоску... ой, да надоскучили,
Надоскучили.

2. Э-о-ой! да мене зъ милымъ,
Мене зъ миленькимъ дружкомъ поразлу... ой да поразлучили,
Поразлучили.

3. Э-о-ой! да пущай ђдна,
Пущай ђдна я, право, глупо зде... ой да глупо зделала.
Глупо зделала.

4. Э-о-ой! да свого дружка,
Свого дружка словомъ расирогне... ой да расирогневала,
Расирогневала.

— 182 —

5. Э-о-ой! да назвала....

Назвала-жъ я ёго: „горькой пья.... ой да горькой пъяница,
Горькой пьяница“.

6. Э-о-ой! да горькой пьяница....

Охъ, горькой пьяница, вонъ же напива.... ой, да напиваетця,
Напиваетця.

7. Э-о-ой! да по підъ тінью,

По підъ тінью да шельма, йдетъ валя.... ой, да йдетъ валяетця,
Йдётъ валяетця!

8. Э-о-ой, да съ мене младой,

Съ мене млӑдой шельма наруга.... ой да наругаетця,
Наругаетця!

№ 64. Вогородицкаго уѣзда, сельца Федоровки.

1. Ужъ вы ночи, ночи мои тё.... ахъ, ночи темныя,
Ночи тёмныя!

2. Надоѣли ночи, надоску.... ахъ, надоскучили,
Надоскучили.

3. Всѣ я ноченьки млада проси.... я просиж'вала,
Я просиж'вала.

4. Всѣ я думушки млада приду.... ахъ, придум'вала,
Я придум'вала.

5. Какъ одна-то думушка съ ума.... ахъ, мнѣ съ ума нейдетъ,
Мнѣ съ ума нейдетъ.

6. Какъ съ ума-то мнѣ, съ крѣпкаго ра.... ахъ, мнѣ все съ разума,
Все мнѣ съ разума.

7. Я веч'ръ-то свово дружка ми.... ахъ, дружка милова
Распрогнѣвала!

8. Назвала то его горькой пья.... ахъ, горькой пьяницей,
Горькой пьяницей!

9. Онъ вина-то не пьётъ, всегда пья.... ахъ, всегда пьянъ живетъ,
Всегда пьянъ жпвётъ!

Затѣмъ мы помѣщаемъ два варіанта Моршанскаго уѣзда, села Сосновки: одинъ, записанный въ 1871 году, по которому въ селѣ Сосновкѣ эту пѣсню только и пѣли, и другой, по которому въ томъ же селѣ пѣли ее въ 1885 году. Оба варіанта разнятся другъ отъ друга вѣ изгибахъ мелодіи и могутъ, пожалуй, служить при-

— 183 —

мѣромъ, какъ народная пѣсня свободно измѣняется въ устахъ
ея пѣвцовъ *) .

№ 65 и 66. Моршанскаго у., села Сосновки, зап. въ 1871 и 1885 гг.

1. Ужъ вы ночи мои, ночи тё... эхъ, ночи тёмныя,
Ночи тёмныя!

2. Надоѣли ночи, надоску... эхъ, надоскучили,
Надоскучили.

3. Всѣ я ночька млада проси... эхъ, я проспѣвала,
Я просижѣвала.

4. Всѣ я думушки млада приду... эхъ, я придумала,
Я придумала.

5. Мнѣ одна то дума съ ума... эхъ, мнѣ съ ума нейдётъ,
Съ крѣпка разума.

6. Я вечръ ли млада глупо сдѣ... эхъ, глупо сдѣлала,
Глупо сдѣлала.

7. Я милова дружка распрогнѣ... эхъ, распрогнѣвала.
Распрогнѣвала.

8. Назвала ево я горѣкимъ пья... эхъ, горѣкимъ пьяницей,
Горѣкимъ пьяницей.

9. „Ты зачѣмъ же ходишь во царёвъ... эхъ, во царёвъ кабакъ,
Во царёвъ кабакъ.

10. Ты зачѣмъ же пьяный напива... эхъ, напиваешься,
Напиваешься.

11. Ужъ ты пропилъ злодѣй, пропилъ все... эхъ, все житье-бытье,
Все богатство!“

№ 67. Можайскаго уѣзда, села Вородина.

1. Ужъ вы ночи, ночи мои тё... эхъ, ночи тёмныя,
Ночи тёмныя!

Далѣе записано не было.

*) Ниже мы приводимъ два гаранта пѣсни „Не бѣлы снѣгъ“, записанные въ томъ
же селѣ и въ тѣхъ же годахъ и такъ же имѣющіе нѣкоторую разницу.

— 184 —

№ 68. Семеновскаго уѣзда, изъ сборника г. Валакирева.

Слова варіанта г. Валакирева разставлены здѣсь по аналогіи
съ выставленной у собирателя въ сборникѣ разстановкою словъ
запѣва и перваго куплета.

Надоѣли ночи, надоскучили, надоскучили,
Да надоскучили!

1. Со милѣмъ, со милѣмъ дружкомъ разлучили, разлучили,
Да со милымъ дружкомъ разлучили!

2. Всѣ я ноченьки, всѣ я ноченьки, млада, просидѣла, просидѣла!
Да млада просидѣла.

3. Все я думушку, все я думушку, млада, продумала, продумала,
Да я продумала.

4. Мнѣ одна, мнѣ одна-то ли дума съ ума нейдѣстъ, съ ума ней-
дѣтъ,
Съ ума нейдетъ и съ разума

5. Разсердился, разсердился милый, распирогнѣвался, распирогнѣ-
вался,
Да распирогнѣвался.

6. На меня, на меня на красную дѣвицу, красну дѣвицу,
Да красну дѣвицу.

7. Я сама, я сама ли дѣвка глупость сдѣлала, глупость сдѣлала,
Да глупость сдѣлала.

8. Своего дружка, своего дружка прогнѣвала, прогнѣвала,
Да прогнѣвала.

9. Проторпль, проторилъ, ты, другъ дороженьку, дороженьку,
Да ты, дороженьку.

10. Пропустилъ, пропустилъ, ты, худу славушку, худу славушку.
Да худу славушку.

11. Про меня, про меня, красну дѣвушку, красну дѣвушку,
Да красну дѣвушку.

Варіантъ „Ночей“ есть въ сборникѣ г. Абрамычева, у кото-
раго конецъ этой пѣсни отличается отъ всѣхъ другихъ варіантовъ:

Мнѣ одна дума съ ума не шла,
Съ ума не шла, крѣпкаго разума.

— 186 —

Очевидно, женщины не мало страдали на Руси отъ мужичьяго пьянства; между прочимъ о пьянствѣ говорится и въ очень древнихъ пѣсняхъ:

„Сторона, ты, моя, сторонушка
Прошелъ я тебя всю въ конецъ,
Не нашелъ ни отца, ни матери,
Ни роду своего, ни илеменн,
Только нашелъ царёвъ кабакъ;

Во кабакъ я ишолъ, какъ макъ цвѣтетъ,
Изъ кабака вышелъ, какъ мать родила,
Матушка моя, родимая матушка!

Зачѣмъ ты меня горькаго пьяницу на свѣтѣ породила?“

(Кицѣевскій).

Обращеніе къ осеннимъ вечерамъ и тёмнымъ ночамъ часто встрѣчается въ пѣсняхъ съ основнымъ содержаніемъ тоски сердца и безотрадныхъ думъ. Съ этого же обращенія къ „Ночамъ“ начинаются многія солдатскія пѣсни про караулы. Между прочимъ въ сборникѣ Варенцова помѣщена солдатская пѣсня, составленная въ своемъ началѣ изъ двухъ пѣсень, близкихъ по своему лирическому основанію: „Ночи“ и знакомой уже намъ „Мысли“. Двѣ близкія лирическія пѣсни вспомнились рекруту и отлились въ особую пѣсню, которая кончается воспоминаніемъ о домѣ и семьѣ.

## XXII. НИКАКЪ НЕВОЗМОЖНО.

### № 69. Зубцовскаго у., села Троицкаго.

Никакъ невозможно мнѣ безъ печали жить...

1. Безъ печали жить....

Любить дружка можно мнѣ, нельзя по немъ не тужить.

2. Нельзя не тужить....

Вздумаю про милова, не милъ бѣлый свѣтъ.

3. Не милъ бѣлый свѣтъ....

Ни мать, ни отецъ, бѣжала-бъ я въ лѣсъ.

— 187 —

4. Бѣжала-бъ я въ лѣсъ.... Въ лѣсу пользы нѣту мнѣ, все листья шумятъ.

5. Все листья шумятъ.... Все листья шумятъ, дрѣва говорятъ.

6. Дрѣва говорятъ.... Всѣ птицы-соловьюшки жалобно поютъ.

7. Жалобно поютъ.... Жалобно поютъ, назолу даютъ.

8. Назолу даютъ.... Назолу, назолушку, сердцу моему.

9. Сердцу моему.... И такъ ужъ сердечушко изныло во мнѣ.

№ 70. Пронскаго у., села Мишенина.

Никакъ невозможно мнѣ безъ печали жить,
Вдумаю да я про милова, не милъ бѣлый свѣтъ.

1. Не милъ бѣлый свѣтъ.... Ахъ, не милъ, только не милёшенекъ ни мать, ни отецъ.

2. Ни мать, ни отецъ.... Съ этой только сы досадушки бѣжала-бъ я въ темный лѣсъ.

3. Бѣжала-бъ я въ темный лѣсъ.... Въ лѣсу пользы нѣтъ, нѣтъ, только листички шумятъ.

№ 71. Вогородицкаго у., сельца Федоровки.

Никакъ, никакъ невозможно мнѣ безъ печали вѣкъ прожить,
Любить дружка можно мнѣ, нельзя по немъ не тужить!

1. Нельзя по немъ не тужить.... Вдумаю про милова, не милъ бѣлый свѣтъ.

2. Не милъ только бѣлый свѣтъ.... Не милъ, только не милёшенекъ ни мать, ни отецъ.

3. Ни мать, ни мать, ни отецъ.... Съ этова я съ горюшка бѣжала я въ темный лѣсъ.

4. Бѣжала я въ темный лѣсъ.... Во тёмномъ во лѣсикѣ никакой мнѣ пользы нѣтъ.

5. Никакой мнѣ пользы нѣтъ.... Только есть мнѣ пользушка—на древахъ листья шумятъ.

6. На древахъ листья шумятъ.... Все мелкія пташечки жалостно поютъ.

— 188 —

7. Жалостно поютъ...

Все намъ съ тобой, милый другъ, разлуку печаль даютъ.

8. Разлуку-печаль даютъ...

Разлука, разлука ли, чужа дальнą сторона.

№ 72. Моршанскаго у., села Сосновки.

Никакъ невозможно безъ печали жить,

Любить дружка можно, нельзя по немъ не тужить!

1. Нельзя по немъ не тужить,

Хорошъ, пригожъ, ласковъ, онъ сердцемъ горячъ.

2. Онъ сердцемъ горячъ....

Горячъ мой размилый на единый часъ.

3. На единый часъ....

На единый часокъ, на минуточку.

4. На минуточку....

Вспомню про любезнаго, не милъ бѣлый свѣтъ.

5. Не милъ бѣлый свѣтъ....

Не милъ бѣлый свѣтикъ, ни мать, ни отецъ.

6. Ни мать, ни отецъ....

Ни мать, ни отецъ, бѣжала-бѣ я въ лѣсъ.

7. Вѣжала-бѣ я въ лѣсъ....

Въ лѣсу пользы мало, листочки шумятъ.

8. Листочки шумятъ....

Шумятъ, гремятъ листушки, назолу даютъ.

9. Назолу даютъ....

Назола, разлука, гулять воли нѣтъ.

№ 73. Ефремовскаго у.

1. Никакъ невозможно

Никакъ невозможно безъ печали вѣкъ прожить!

2. Безъ печали вѣкъ прожить....

Любить друга милаго, по немъ не тужить.

3. По немъ не тужить....

Вспомню-ли про милаго не милъ бѣлый свѣтъ.

4. Не милъ бѣлый свѣтъ....

Вѣжала-бѣ я въ темный лѣсъ, въ лѣсу счастья нѣтъ.

5. Въ лѣсу счастья нѣтъ....

Въ лѣсу этомъ жалобно пташечки поютъ.

— 189 —

6. Пташечки поют...

А намъ съ тобой, милый другъ, разлуку сулятъ.

7. Разлуку сулятъ...

Разлука разлучница, чужа дальня сторона.

8. Чужа дальня сторона...

Развела сторонушка, со милымъ дружкомъ меня!

№ 74. Изъ сборника Стаховича.

Никакъ невозможно мнѣ—ахъ, безъ печали жить...

Любить дружка можно мнѣ, нельзя не тужить!

1. Нельзя не тужить...

Вдумаю про милаго, не милъ дѣвкѣ бѣлый свѣтъ.

2. Не милъ бѣлый свѣтъ...

Не милъ дѣввушкѣ бѣлый свѣтъ, бѣжала бъ я въ лѣсъ.

3. Бѣжала-бъ я въ лѣсъ...

4. Все листья шумятъ...

Шумятъ, шумятъ листики, пошумливаютъ.

5. Пошумливаютъ...

А намъ съ тобой, милый другъ, разлуку даютъ.

6. Разлуку даютъ...

7. Чужа дальня сторона ...

Чужая сторонушка незнакомая!

Изъ печатныхъ сборниковъ эта пѣсня помѣщена у Якушкина, которому, какъ кажется, доставлена А. Григорьевымъ. Варіантъ послѣдняго почти тождествененъ съ помѣщеннымъ у Якушкина, у котораго пропущена только одна фраза и нѣтъ повтореній и запѣвовъ, сохраненныхъ въ точности у А. Григорьева.

Напѣвы пѣсни, что видно изъ приведенныхъ варіантовъ, весьма близки между собою, но за то текстъ ихъ, весьма близкій въ началѣ каждогоъ варіанта, совершенно не сходствуетъ въ концѣ, и вездѣ представляетъ пѣсню неоконченную въ сравненіи съ прекраснымъ варіантомъ Ап. Григорьева.

Варіантъ А. Григорьева:

Никакъ невозможно мнѣ безъ печали жить,
Любить дружка можно мнѣ, нельзя не тужить,