— 182 —

Судьба сшутила надъ бродягой скверную шутку. Онъ прошелъ тысячи верстъ, пробираясь тайгой и дикими хребтами, вынесъ тысячи опасностей и лишеній, гонимый жгучею тоской по родинѣ, руководимый одною надеждой: „повидать бы... на мѣсяцъ, на недѣлю... пожить у своихъ... а тамъ—хоть опять та же дорожка!“ За сотню верстъ отъ родимой деревни онъ попалъ въ эту тюрьму...

Но вотъ невнятный говоръ притихъ. Глаза бродяги расширились, грудь дышетъ ровнѣе... Надъ горящею головой повѣяло болѣе отрадными мечтами...

... Шумить тайга... Ему знакомъ этотъ шумъ, ровный, пѣвучій, свободный... Онъ научился различать голоса лѣса, говоръ каждого дерева. Величавыя сосны звенятъ высоко-высоко густою, темною зеленью... Ели шепчутъ протяжно и гулко; веселая, яркая листвень машетъ гибкою вѣткой, осина дрожить и трепещетъ чуткимъ, боязливымъ листомъ... Свищетъ свободная птица, ручей говорливо и буйно летитъ по каменистымъ оврагамъ, и таежныя сыщицы *)—стая болтливыхъ сорокъ—носятся въ воздухѣ надъ тѣми мѣстами, гдѣ, невидимый въ чащѣ, проходитъ тайгою бродяга.

Точно струя свободнаго таежнаго вѣтра опахнула боль- наго. Онъ поднялся, глубоко вздохнулъ; глаза съ выра-

*) Сибирскіе бродяги разсказываютъ, что въ глухой тайгѣ сороки стаями сопровождаютъ пробирающагося въ чащѣ человѣка. Въ тѣ времена, когда охота на „горбачей“ разрѣшалась закономъ, буряты-охотники выслѣживали бродягъ по громкимъ крикамъ сорочьей стаи.

Примѣч. авт.

— 183 —

женіемъ вниманія глядятъ впередъ, но вдругъ въ нихъ блеснуло что-то въ родѣ сознанія... Бродяга, привычный обѣлецъ, увидалъ передъ собою необычайное явленіе: открытую дверь!...

Могучій инстинктъ встряхнулъ весь организмъ, по-
трясенный болѣзнью. Признаки бреда быстро исчезали
или группировались около одного представленія, яркимъ
лучомъ прорѣзавшагося въ этомъ хаосѣ: одинъ!... дверь
открыта!...

Черезъ минуту онъ стоялъ на полу. Казалось, весь
жартъ воспаленнаго мозга схлынулъ къ глазамъ: они гля-
дѣли какъ-то ровно, упорно и страшно.

Кто-то, выходя изъ церкви, отворилъ на мгновеніе
дверь... Волны стройнаго, смягченнаго разстояніемъ, пѣ-
пія коснулись уха бродяги и опять глухо смолкли. На
блѣдномъ лицѣ скользнуло умиленіе, глаза затуманились
и въ умѣ пропеслась давно лелѣянная мечтою картина:
тихая почь, шепотъ сосенъ, склонившихся темными вѣт-
вями надъ старою церковью родимой деревни... толпа
земляковъ, огни надъ рѣкой, и это самое пѣніе... онъ
торопился въ пути, чтобъ услышать все это тамъ, у сво-
нихъ!...

Между тѣмъ, въ корридорѣ, у церковныхъ дверей, при-
падая къ землѣ, надзиратель усердно молился...

Молодой рекрутъ ходитъ съ ружьемъ вдоль стѣны.
Передъ часовымъ разстилается ровное, недавно обнажив-
шеся изъ-подъ снѣга, далеко уходящее поле. Леткій

— 184 —

вѣтеръ бѣжитъ по немъ, шелестя засохшимъ бурѣяномъ, звенитъ въ прошлогодней травѣ и вѣетъ въ душу солдата спокойною, грустною думой.

Молодой часовой остановился у стѣны, поставилъ ружье на землю и, положивъ руки на дуло, а голову на руки, глубоко задумался. Онъ не могъ еще ясно представить себѣ, зачѣмъ онъ здѣсь, въ эту торжественную ночь передъ праздникомъ, съ ружьемъ у стѣны, въ виду пустыннаго поля. Вообще, онъ былъ еще настоящій мужикъ, не понималъ еще многаго, что такъ понятно солдату, и его недаромъ дразнили „деревней“. Онъ такъ недавно еще былъ свободенъ, былъ хозяинъ, владѣецъ своего поля, своей работы, а теперь страхъ, безотчетный, необъяснимый, неопредѣленный, преслѣдовавшій каждый шагъ, каждое движеніе, вгонялъ молодую и угловатую деревенскую натуру въ колею строгой службы.

Но въ эту минуту онъ былъ одинъ... Пустынный видъ, разстилавшійся передъ глазами, и свистъ вѣтра въ бурѣянѣ навѣвали на него какую-то дрему, и передъ глазами молодаго солдата несутся родныя картины. Онъ тоже видитъ деревню, и тотъ же бѣжитъ надъ нею вѣтеръ, и церковь горитъ огнями, и темныя сосны качаютъ надъ церковью зелеными вершинами...

По временамъ онъ какъ будто очнется, и тогда въ его голубыхъ глазахъ отражается недоумѣніе: что это?— поле, ружье и стѣна... Онъ на минуту вспоминаетъ дѣйствительность, но скоро опять смутный звонъ ночнаго вѣтра навѣваетъ родныя картины, и солдатъ опять дремлетъ, опершись на ружье...

— 185 —

Невдалекъ отъ мѣста, гдѣ стоитъ часовой, на гребнѣ стѣны появляется темный предметъ: это голова чело- вѣка... Бродяга глядитъ въ дальнее поле, къ чуть видной чертѣ далекаго лѣса... Его грудь расширяется, жадно ловя свѣжее, свободное дуновеніе матери-ночи. Онъ спускается на рукахъ и тихо скользитъ внизъ, вдоль стѣны...

Радостный гулъ колоколовъ будитъ ночную тишь. Дверь тюремной церкви раскрылась, во дворѣ крестный ходъ; стройное пѣніе хлынуло волною изъ церкви. Солдатъ вздрогнулъ, выпрямился, снялъ шапку, чтобы перекре- ститься и... замеръ съ поднятою для молитвы рукой... Бродяга, достигнувъ земли, быстро пустился къ бурь- яну.

— Стой, стой!... Голубчикъ, родимый! — вскрикиваетъ часовой, въ ужасѣ подымая ружье... Все, чего онъ бо- ялся, передъ чѣмъ трепеталъ, надвигается на него, без- форменное, страшное — въ виду этой бѣгущей, сѣрой фи- гуры. „Служба, отвѣтъ!“ — мелькаетъ въ умѣ солдата и онъ, вскинувъ ружье, прицѣлился въ бѣгущаго человѣ- ка. Передъ тѣмъ, какъ спустить курокъ, онъ съ жалкимъ видомъ зажмурилъ глаза...

А надъ городомъ вновь парить и кружится въ эфирѣ гармоническій, пѣвучій, переливчатый звонъ... и опять надтреснутый колоколъ тюрьмы трепещетъ и бьется, точ- но стонъ подстрѣленной птицы. Нзъ-за стѣны стройно несутся далеко въ поле первые звуки торжествующей пѣсни: „Христосъ воскресе!“

— 186 —

И вдругъ, за стѣной, покрывая все остальное, грянулъ
выстрѣлъ... Слабый, безпомощный стонъ пронесся за нимъ
безпредметною жалобой, и затѣмъ на мгновеніе все
стихло...

Только дальнее эхо пустыннаго поля, съ печальнымъ
ропотомъ, повторяло послѣдніе раскаты ружейнаго вы-
стрѣла.

1885 г.

ВЪ ПОДСЛѣДСТВЕННОМЪ ОТДѣЛЕНІИ.

Жестокіе, сударь, нравы!

Островскій.

...Насъ ввели въ корридоръ одной изъ сибирскихъ тюремъ, длинный, узкій и мрачный. Одна стѣна его почти сплошь была занята высокими окнами, выходившими на небольшой квадратный дворикъ, гдѣ обыкновенно гуляли арестанты. Теперь, по случаю нашего прибытія, арестантовъ „загнали“ въ камеры. Вдоль другой стѣны виднѣлись, на небольшомъ разстояніи другъ отъ друга, двери „одиночекъ“. Двери были черны отъ времени и частыхъ прикосновеній и рѣзко выдѣлялись темными честыреугольниками на сѣрой, грязной стѣнѣ. Надъ дверями висѣли дощечки съ надписями: „За кражу“, „За убійство“, „За грабежъ“, „За бродяжничество“, а въ серединѣ каждой двери виднѣлось квадратное отверстіе со стеклышкомъ, закрываемое снаружи деревянною заслонкой. Всѣ заслонки были отодвинуты, и изъ-за стеколъ на насъ смотрѣли любопытные, внимательные глаза заключенныхъ.

Мы повернули разъ и другой. Надъ первою дверью

— 190 —

третьяго корридора я прочелъ надпись: „Умалишенный",
надъ слѣдующею—то же. Надъ третьей надписи не было,
а надъ четвертой я разобралъ тѣ же слова. Впрочемъ,
не надо было и надписи, чтобъ угадать, кто обитатель
этой каморки: изъ-за ея двери неслись какіе-то дикіе,
тоскующіе, за сердце хватающіе звуки. Человѣкъ хо-
дилъ, повидимому, взадъ и впередъ за своею дверью, вы-
крикивая что-то похожее то на еврейскую молитву, то
на горькій плачъ съ причитаніями, то на дикую плясовую
пѣсню. Когда онъ смолкалъ и въ корридорѣ наступала
тишина, тогда можно было различить монотонное чте-
ніе какой-то молитвы, произносимой въ первой камерѣ
однозвучнымъ голосомъ. Дальше видны были еще такія
же двери и изъ-за нихъ слышалось мѣрное звяканіе
цѣпи. Надпись гласила: „За убійство“.

Это былъ „корридоръ подслѣдственнаго отдѣленія“, ку-
да насъ помѣстили за отсутствіемъ помѣщенія для пе-
ресыльныхъ. По той же причинѣ, т.-е. за отсутствіемъ
особаго помѣщенія, въ этомъ корридорѣ содержались
трое умалишенныхъ. Наша камера, безъ надписи, нахо-
дилась между камерами двухъ умалишенныхъ, только
справа отъ одной изъ нихъ отдѣлялась лѣстницей, надъ
которой висѣла доска: „Входъ на малый верхъ“.

Пока надзиратели подбирали ключи, чтобы открыть
нашу камеру, сосѣдъ нашъ по правую сторону—третій
умалишенный—не подавалъ никакихъ признаковъ своего
существованія. Сколько можно было видѣть въ дверное
оконце, въ его камерѣ было темно, какъ въ могилѣ.

— 191 —

— Яшка-то молчитъ нонѣ,—тихо сказалъ „старшій надзиратель“ младшему.

— Не видитъ... Ну его! — отвѣтилъ тотъ такъ же тихо.

Вдругъ изъ-за стеклышка сверкнула пара глазъ, мелькнулъ конецъ носа, большіе усы, часть бороды. Вслѣдъ затѣмъ дверь застонала и заколебалась. Яшка стучалъ ногою въ нижнюю часть двери такъ сильно, что желѣзные болты гнулись и визжали. Каждый ударъ гулко отдавался подъ высокимъ потолкомъ, повторялся эхомъ въ другихъ корридорахъ. Надзиратели вздрогнули. „Старшій“—сѣдой, низенькій старичокъ изъ евреевъ, съ наружностью старой тюремной крысы, съ маленькими, злыми, точно колющими глазками, сверкавшими изъ-подъ нависшихъ бровей, весь съежился, попятился къ стѣнкѣ и бросилъ въ сторону стучавшаго взглядъ, полный глубокой ненависти и злобы.

— Полно, Яшка, что задурилъ-то? — отозвался корридорный надзиратель, серьезный старикъ съ длинными, опущенными внизъ усами, въ большой папахѣ. — Чего не видалъ? Видишь, арестантовъ привели!

Тотъ, кого называли Яшкой, окинулъ насъ внимательнымъ взглядомъ. И какъ бы убѣдившись, несмотря на наши „вольные“ костюмы, что дѣйствительно мы арестанты, прекратилъ стукъ и что-то заворчалъ за своею дверью. Словъ мы не могли разслышать: „одиночка“ уже приняла насъ въ свои холодныя, сырыя объятія. Запоры щелкнули за нами, шаги надзирателя стихли въ другомъ концѣ корридора, и жизнь „подслѣдственнаго отдѣленія“ вошла опять въ свою обычную колею.

-- 192 --

Пять шаговъ въ длину, три съ половиною въ ширину,—
вотъ размѣры новаго нашего жилища. Стекла въ небольшомъ,
въ квадратный аршинъ, окнѣ разбиты и въ него
видна, на разстояніи двухъ саженъ, сѣрая тюремная
стѣна. Углы камеры тонутъ въ какомъ-то неопредѣлен-
номъ полумракѣ. Карнизы оттѣнены траурною каймой
многолѣтней пыли, стѣны сѣры и, при внимательномъ
взглядѣ, видны на нихъ особыя пятна—слѣды борьбы
какого-нибудь страдальца съ клопами и тараканами,—
борьбы, быть можетъ, многолѣтней, упорной. Я не могъ
освободиться отъ ощущенія особаго рода непріятнаго
запаха, который, какъ мнѣ казалось, несся отъ этихъ
стѣнъ. Внизу, у самаго пола, въ кирпичѣ было вдѣлано
толстое желѣзное кольцо, назначеніе котораго для насъ
было ясно: къ нему была нѣкогда придѣлана короткая
цѣпь... Двѣ кровати, стулъ и маленькій столикъ составляли роскошь „одиночки“, которую ей, быть можетъ,
привелось видѣть впервые. Въ остальныхъ камерахъ,
такихъ же, какъ наша, не было ничего, кромѣ тюфяка,
брошеннаго на полъ, и живаго существа, которое на
немъ валялось...

За стѣной послышалось дребезжаніе телѣги. Мимо
окна проѣхалъ четыреугольный ящикъ, который везла
плохая, заморенная клячонка. Два арестанта вяло пле-
лись сзади, шлепая „кеньгами“ по грязи. Они останови-
лись невдалекѣ, открыли люкъ и такъ же вяло при-
нялись за работу... Отвратительною вонью пахну-
ло въ наши разбитыя окна и она стала наполнять ка-
меру...

— 193 —

Мой товарищъ, улегшійся было на своей постелѣ,
всталъ на ноги и тоскливо оглядѣлъ комнату.

— Од-на-ако! — сказалъ онъ протяжно.

— Д-да! — подтвердилъ я.

Больше говорить не хотелось, да и не было надобности: мы понимали другъ друга. На насъ глядѣли и говорили за насъ темныя стѣны, углы, затканные павутиной, крѣпко запертая дверь... Въ окно врывались волны міазмовъ, и некуда было скрыться. Сколько-то намъ придется прожить здѣсь: недѣлю? двѣ?... Не хорошо, скверно! А вѣдь вотъ тутъ, рядомъ, наши сосѣди живутъ не одну недѣлю и не двѣ. Да и въ этой камерѣ послѣ насъ опять водворится жилецъ на долгіе мѣсяцы, а можетъ, и годы...

А арестантики продолжали свою работу,—это была ихъ ежедневная обязанность. Ежедневно пріѣзжали они сюда съ своимъ неблаговоннымъ ящикомъ и вяло черпали, часъ, другой, уѣзжая и пріѣзжая,—все мимо цѣлаго ряда плохо прилаженныхъ или разбитыхъ оконъ.

Мы заткнули разбитое окно казенною подушкой. Запахъ нѣсколько уменьшился или мы притерпѣлись, но только тоскливое чувство, внушенное нашею безпомощностью, тишиной и бездѣятельностью одиночки, изъ остраго стало переходить въ тупое, хроническое... Мы стали прислушиваться къ тихому жужжанію внѣшней жизни, прорывавшемуся сквозь крѣпкія двери.

Внѣшняя жизнь для насъ была жизнь двора и коридора тюрьмы. Въ дверное оконце, когда его забывали закрыть наружною заслонкой, виднѣлись гуляющіе аре-

13

— 194 —

станты. Они „толклись“ по квадратному дворику пàрами,
тихо и безъ шума. Казалось, сърые халаты налагали
какое-то обязательство тихой солидности.

Въ извѣстные часы по двору проносилась команда:
„Пошелъ за кипяткомъ!“ „Пошелъ за хлѣбомъ!“ „Обѣ-
дать пошелъ!“ „Пошо-олъ, расходись по камерамъ!“ Вы-
пускали на время подслѣдственныхъ изъ строгаго оди-
ночнаго заключенія или каторжниковъ въ цѣпяхъ. По-
слѣдніе еще солиднѣе прохаживались по корридору: цѣпи
уже несомнѣнно налагали это обязательство. Подъ ве-
черъ гдѣ-то на третьемъ дворѣ раздавался звонокъ: при-
ближалась „повѣрка“. Ежедневно въ 7 часовъ смотри-
тель или его помощникъ обходили съ караульнымъ офи-
церомъ и конвоемъ солдать всѣ камеры, считая заклю-
ченныхъ.

Такъ проходилъ день въ „подслѣдственномъ отдѣ-
леніи“.

... Разъ, два, три, четыре... гулко раздавались по вре-
менамъ сильные удары. Это Яшка нарушалъ тишину
корридора. Среди этой сонной тишины, на фонѣ без-
шумной, подавленной жизни его удары, рѣзкие, бѣше-
но-отчетливые, непокорные, составляли какой-то стран-
ный, рѣжущій, непріятный контрастъ. Я вспомнилъ, какъ
маленькій „старшій“ съежился, заслышавъ эти удары.
Нарушеніе обычной тишины этой скорбной обители, ка-
завшееся даже мнѣ, постороннему, диссонансомъ, должно
было особенно рѣзать ухо „начальства“.

Не знаю, зачѣмъ собственно понадобилось мнѣ счи-
тать эти удары. Разъ, два, три... около шести стукъ уси-

— 195 —

ливался; семь, восемь, девять... стоялъ сплошной гулъ; затѣмъ на одиннадцати, рѣдко двѣнадцати, стукъ рѣзко обрывался. Въ это мгновеніе у меня являлось въ правой ногѣ мимолетное ощущеніе ноющей боли. Мнѣ казалось, что Яшка прекращалъ свой стукъ именно отъ такой боли въ ногѣ. Черезъ нѣсколько секундъ раздавалось еще пять-шесть ударовъ и затѣмъ въ корридорѣ наступала напряженная тишь, или же угрюмое вор chainіе Якова смѣшивалось со скорбными выкрикиваніями еврея.

Чаще другихъ приходилось дежурить въ нашемъ корридорѣ старику-надзирателю, давно, повидимому, свыкшемуся съ тюрьмой и ея обитателями. Казалось, старикъ обрѣлъ на этомъ мѣстѣ то особаго рода душевное равновѣсіе, которое такъ облегчаетъ жизнь и сношенія съ людьми во всякой профессіи. Онъ имѣлъ видъ человѣка, обладающего обстоятельнымъ міросозерцаніем, былъ философски, спокоенъ и неизмѣнно равнодушенъ, никогда не возвышалъ голоса, не бранилъ арестантовъ, не стѣснялъ ихъ безъ нужды. Онъ былъ надзиратель,—это было его общественнсе положеніе, налагавшее на него извѣстныя обязанности. Другіе были арестанты,—это опять ихъ общественное положеніе, также сопряженное съ обязанностями. Каждый долженъ исполнять свои обязанности, что значитъ: „веди себя съ толкомъ, поступай благородно, т.-е. не попадай на замѣчаніе начальства“. Таковы были основы его философіи, и онъ съумѣлъ провести ихъ въ жизнь подвѣдомаго ему „отдѣленія“; главное нравственное правило: „не попадай на замѣ-

13*

— 196 —

чаніе“ проникало во всѣ детали этой жизни. Самъ ста-
рикъ Михѣчъ двигался и дѣйствовалъ не торопясь,
какъ хорошо разсчитанная машина. Я никогда не ви-
далъ, чтобы онъ препирался съ арестантомъ изъ одиноч·
ки, когда тотъ просился „до вѣтру“, какъ это дѣлали
другіе. Онъ просто шелъ на стукъ и отпиралъ двери.
За то, если Михѣчъ отказывалъ въ какомъ -нибудь
облегченіи, значитъ у него была резонная причина, имѣ-
ющая отношеніе къ близости начальственного ока, и
отказъ былъ всегда рѣшительный, безапелляціонный.
Когда, бывало, старый Михѣчъ сидѣлъ на окнѣ кор-
ридора и дремалъ, причемъ изъ-подъ его папахи, вѣчно
нахлобученной на самыя брови, виднѣлись концы длин·
ныхъ усовъ и ястребинаго носа, тихо и благосклонно
„клевавшаго“ въ спокойной дремотѣ, въ корридорѣ
подслѣдственныхъ воцарялась непринужденность и даже
нѣкоторая развязность, конечно, въ возможныхъ для этого
мѣста предѣлахъ. Арестанты франтовито ходили съ па-
пиросками въ зубахъ мимо философа „начальника“ съ оче-
виднымъ сознаніемъ невозможности явиться „въ эдакомъ
видѣ“ въ другіе часы дня, что дѣлало особенно драго-
цѣнной эту возможность въ данное время. Они ужъ сами
смотрѣли въ оба, чтобы не попасться „въ эдакомъ видѣ“
кому-нибудь изъ высшаго тюремнаго начальства и не
подвести стараго Михѣича, такъ какъ хорошо понимали,
что въ подобномъ ротозѣйствѣ не заключается ни „тол-
ку“, ни „благородства“. Даже умалишенные чувствовали
импонирующее вліяніе Михѣичевой философіи. Когда му-
зыкальныя рулады сумасшедшаго еврея достигали чрез-

— 197 —

мѣрной напряженности и экспрессіи, когда, казалось, его глотка скоро откажется производить какіе бы то ни было звуки, а уши слушателей рисковали потерять всякую способность воспринимать ихъ, Михѣичъ спокойно слѣзалъ съ окна, подходилъ къ двери еврея и, стукнувъ связкой ключей, произносилъ ровнымъ, спокойнымъ голосомъ:

— Эй, ты, свиное ухо! По какой причинѣ раскричался?

Вопросъ звучалъ дѣловито, какъ будто вопрошавшій допускалъ возможность существованія какой-либо „причины“, и даже названіе „свиное ухо“ казалось просто необиднымъ собственнымъ именемъ. Еврей смягчалъ экспрессію, понижалъ тонъ и издавалъ рулады, выражавшія очевидную готовность къ компромиссу.

— Нарукавники желаешь? — спрашивалъ Михѣичъ такъ же спокойно, и опять въ вопросѣ слышалась возможность со стороны еврея такого неестественнаго желанія.

— Покричи еще, что-жъ! я и принесу нарукавники тебѣ, — соглашался Михѣичъ удовлетворить предполагаемое желаніе, и рулады еврея спускались до обычнаго діапазона.

— Стекло-то опять зачѣмъ сожралъ, а? Развѣ полагается тебѣ казенныя стекла жрать? Видишь вотъ, вчера вставили, а ты опять слопалъ, свиное ухо! — гово рилъ Михѣичъ, выковыривая остатки двернаго стекла, которое еврей, дѣйствительно, имѣлъ обыкновеніе разбивать и грызть зубами.

Урезонивъ еврея, Михѣичъ снова направлялся къ из-

— 198 —

любленному мѣсту на окнѣ, гдѣ спина его скоро при-
липала къ натертому жирному пятну косяка, а носъ и
усы принимали обычное положеніе. Еврей, одержимый
какою-то музыкальною маніей, возвращался къ нотамъ,
болѣе свойственнымъ человѣческому голосу, или начи-
налъ что-то таинственно выстукивать въ стѣну, какъ
бы сообщая кому-то смыслъ сейчасъ слышанныхъ словъ.

Другой умалишенный, остякъ Тимошка, помѣщавшій-
ся въ первой камерѣ у входа въ корридоръ подслѣд-
ственныхъ, пользовался нѣкоторымъ благорасположені-
емъ Михѣча. Однажды, когда я проходилъ по корри-
дору, Михѣчъ съ видимымъ удовольствіемъ указалъ на
камеру Тимошки.

— Тимошка тутъ, Тимофеей, остякъ. Набожный!... Вся-
кую молитву знаетъ. Поди, и теперь молится...

Я заглянулъ въ оконце. Длинная, узкая камера была еще мрачнѣе нашей, такъ какъ угловая стѣна примыкавшаго зданія закрывала въ нее доступъ свѣту. Вначалѣ я не могъ никого разглядѣть среди этихъ темныхъ стѣнъ, но вскорѣ увидѣлъ въ углу, подъ самымъ окномъ, какую-то колѣнопреклоненную фигуру. Тимошка мѣрно покачивался, стоя на колѣняхъ передъ какими-то болванчиками, неопредѣленно чернѣвшими въ углу. На окнѣ лежало что-то вродѣ шапки. Мебели, какъ и въ другихъ одиночкахъ, не было, только рядомъ съ болванчиками стояла „парашка“. Остякъ молился ровнымъ, своеобразно-дикимъ голосомъ, тономъ опытнаго чтеца. По временамъ онъ произносилъ цѣлыя длинныя фразы на какомъ-то непонятномъ, вѣроятно, остяцкомъ, языкѣ, а

— 199 —

иногда, нисколько не измѣняя молитвенной интонаціи,
произносиł скверныя ругательства, какъ будто и они
составляли часть его культа.

— Трехъ человѣкъ задушилъ руками,—отрекомендода-
валъ мнѣ его Михѣпчѣ.—Большая въ ёмѣ сила!...

— А что это въ углу у него разставлено? — спро-
силъ я.

— Идолы это. Ка-акже! Самъ дѣлаетъ. Ужъ у него
 сколько разъ отымали, сейчасъ опять смастерить.

— Чѣмъ же?

— На выдумки ловокъ, бѣда! Ножъ изъ жести окон-
ной у него, объ камень выточенъ. А шапку видѣли? — на
окнѣ у него лежить? Тоже самъ сшилъ. Окно-то у
него разбито, чортъ ему кошку шальную и занеси. Онъ
ее сцапалъ, содралъ шкуру зубами,— вотъ и шапка! Игол-
ка тоже у него имѣется, нитки изъ тюфяка дергаетъ...
Ну, за то набожень: молитвы получше иного попа знаетъ.
И послушенъ тоже... Тимошка! Спой пѣсенку!

Тимошка прервалъ молитву, взялъ въ руки палку и
повернулся къ Михѣичу.

— Съ барабаномъ? — спросилъ онъ.

Въ его дикомъ голосѣ зазвучала какая-то юмористи-
ческая нотка. Переходъ отъ молитвы къ скоморошеству
былъ для него, повидимому, нетрудень.

— Неужь безъ барабана, чудакъ! — отвѣтилъ Ми-
хѣичъ.

Тимошка запѣлъ безконечную пѣсню, постукивая въ
тактъ палкой. Въ этой пѣсне, съ довольно быстрымъ
темпомъ, слышалось что-то своеобразное, заунывно-ди-

— 200 —

кое. Мы старались потомъ съ товарищемъ воспроизвести этотъ нехитрый мотивъ, но онъ не давался нашей па- мяти.

— Безъ конца у него пѣсня эта, — замѣтилъ Михѣ- ичъ. — Теперь все будетъ пѣть, пока не скажу: доволь- но! Разъ эдакъ я забылъ остановить его, — онъ и поетъ себѣ. Повѣрка пришла, смотритель и спрашиваетъ: ты что дѣлаешь? — „Пѣсню, говорить, Михѣичъ приказалъ пѣть“. Право, послушный онъ!... Тре-ёхъ человѣкъ за- давилъ руками. Ноги ему въ сумасшедшемъ домѣ от- шибли, — ходить не можетъ. Зачинаетъ мало-мало поды- маться, да плохо. Видно, отстукали ловко!

— Неужто въ больницѣ у васъ ноги отшибаютъ? Вѣдь это...

— Да ужъ это не такъ, чтобы превосходно, что и говорить. Оцять же и зря: послушный онъ, остякъ-то. Ему толкомъ скажи, — онъ слушаетъ. Только тамъ это у нихъ живо, въ сумасшедшемъ-то домѣ: чуть что, по- жалуй, недолго имъ, и совсемъ устукаютъ. Этому сту- кальщику скоро вотъ то же будетъ, — какъ-то недруже- любно мотнулъ Михѣичъ головой въ сторону Яшкиной двери.

Въ его голосѣ исчезли мягкія, благосклонныя ноты, съ какими онъ обращался къ послушному Тимошкѣ, да- вившему людей руками и сдравшему шкуры съ живыхъ кошекъ. Очевидно, въ глазахъ Михѣича Яшка былъ хуже остяка.

Вообще этотъ странный субъектъ находился на какомъ- то особомъ, исключительномъ положеніи и онъ интере-

— 201 —

совалъ меня все болѣе и болѣе. Въ его стукѣ я, нако-
нецъ, началъ различать нѣкоторую систему. Такъ, од-
нажды, когда онъ вдругъ загремѣлъ очень сильно, я
увидѣлъ, что Михѣчъ сталъ безпокойно озираться, какъ
будто ожидая чьего-нибудь появленія. Потомъ старикъ
дѣловито обратился къ Якову:

— Что ты? Зачѣмъ? Никого вѣдь нѣ ту.

Яшка тотчасъ же смолкъ. Очевидно, онъ не просто
стучалъ въ пространство, а адресовалъ эти гремящіе
звуки чьему-нибудь слуху. Вскорѣ я убѣдился, что сту-
комъ этимъ онъ салютовалъ всякому начальству, начичая
со „старшаго надзирателя“. Чѣмъ выше было начальство,
тѣмъ, вообще говоря, громче были салюты. Ночью они
раздавались значительно тише, точно Яшка стучалъ съ
просонокъ. Проснется онъ, — такъ думалось мнѣ, — стук-
нетъ раза три-четыре и опять, исполнивъ эту обязан-
ность, уляжется спать. Однажды только среди ночной
тишины удары Яшки раздались точно громъ канонады:
на слѣдующее утро оказалось, что ночью „на маломъ
верху кержаки произвели не малую драку“, стало быть,
являлось высшее тюремное начальство...

Удары эти доставались Яшкѣ не дешево. „Ноги вовсе
у него попухли, — говорилъ мнѣ Михѣчъ, — а все вѣдь
неймется“.

На третій день нашего заключенія мы потребовали у
начальства, чтобы насъ отпускали гулять, и насъ при-
казано было отпускать „послѣ повѣрки“, когда осталь-
ные заключенные запираются въ камеры на ночь. Это-то

— 202 —

время я рѣшился употребить для приобрѣтенія ближайшаго знакомства съ Яшкой.

### Звонокъ. „Становись на повѣрку!“

Въ подслѣдственномъ отдѣленіи все стихло. Гдѣ то далеко, въ третьемъ или четвертомъ корридорѣ, лязгнула дверь, послышались раскаты, точно рокотъ далекаго водненія. „Повѣрка“ толпой ввалилась въ наше отдѣление. Яшка принялся за свое дѣло.

Когда „повѣрка“ обошла наши камеры и поднялась на „малый верхъ“, Михѣичъ отворилъ нашу дверь. Корридорный арестантъ подслѣдственнаго отдѣленія Меркурій, исполняющій обязанности „парашечника“, убирающій камеры и обѣгающій на посылкахъ у „привилегированныхъ“ арестантовъ, явился въ нашу камеру съ савмоваромъ. Пока „повѣрка“ не ушла совсемъ, Михѣичъ просилъ насъ „для порядку“ не выходить въ корридоръ.

Вотъ „повѣрка“ сходитъ по лѣстницѣ. Наша дверь не заперта, и намъ ясно слышны не только удары Яшки, но и его возгласы:

— Беззаконники! — кричалъ Яшка, когда „повѣрка“ проходила мимо его двери. — Пошто держите, пошто моритè меня? Сказывайте, слуги антихристовы!

Я вспомнилъ надпись надъ Яшкиной дверью. Неужто,— мелькнуло у меня въ умѣ,—это недоразумѣніе? Неужто этотъ человѣкъ, запертый, наглухо заколоченный въ эту ужасную дыру, въ этотъ гробъ, вовсе не умалишенный и способенъ сознавать весь ужасъ своего положенія?...

— 203 —

— За что это Яшку держатъ въ одиночкѣ, да еще такъ строго? — спросилъ я Меркурія.

— Человѣка убилъ, каторжникъ бѣглый, — вмѣшался Михѣичъ тономъ убѣжденнаго человѣка.

— Нѣ-ѣтъ, — протянулъ Меркурій, — что ты, Михѣичъ! Что попустому говорить. Неизвѣстно это, — обратился онъ ко мнѣ. — Званія своего, фамиліи, напримѣръ, онъ не открываетъ. Сказываютъ такъ, что за непризнаніе властей былъ сосланъ. Убѣгъ ли, што ли, этого доподлинно не могу знать...

— Надъ его дверью написано, что онъ сумасшедшій?...

— Приставляется, — сказалъ Михѣичъ, по-своему, кратко и утвердительно.

— Нѣ-ѣтъ... опять же и это... кто знаетъ! Можетъ, и не сумасшедшій, — сказалъ опять Меркурій какъ-то уклончиво. — Собственно держатъ его въ одиночкѣ за непризнаніе властей, за грубость... Полицместеръ ли, кто ли придетъ, — хоть тутъ самъ губернаторъ приходи, — онъ и ему грубость окажетъ. Все свое: „беззаконники, да слуги антихристовы!“ Вотъ черезъ это самое... А то раньше слободно онъ ходилъ по всей даже тюрьмѣ безъ премятствій...

— А зачѣмъ онъ стучитъ?

— И опять же, какъ сказать... Собственно для обличенія!...

Меркурій вышелъ. Мы заварили чай и вышли „на прогулку“ въ корридоръ. Вдали, гдѣ-то въ третьемъ корридорѣ, слышались еще шаги удалявшейся „повѣрки“. У

— 204 —

Яшкина оконца виднѣлись усы, часть бороды, конец носа. Яшка стоялъ неподвижно и будто чего-то ждалъ.

Вдругъ дверь заколебалась отъ сильныхъ ударовъ.

— Зачѣмъ ты это, Яковъ, стучишь? Кто тебя слышитъ? Вѣдь никого нѣтъ! — сказалъ я.

— Эвона! — отвѣтилъ Яшка серьезно, мотнувъ головой по направлению къ окну корридора, черезъ которое виднѣлся противуположный фасадъ расположеннаго четырехгольникомъ зданія и въ немъ сквозной просвѣтъ высокой двери, ведущей на другой дворъ.

Въ этомъ просвѣтѣ маячила въ сумеркахъ фигура послѣдняго солдата „повѣрки“. Фигура вскорѣ исчезла, и Яшка сѣhel возможнымъ прекратить стукъ и обратился ко мнѣ.

Онъ нагнулся, чтобъ окинуть меня внимательнымъ взглядомъ изъ-за своего оконца. Мнѣ все не удавалось увидѣть его лицо въ цѣломъ. Теперь на меня глядѣли сѣрые, выразительные глаза, слегка лишь подернутые кайкою-то мутью, какъ у сильно истомленнаго человѣка. Лобъ былъ высокій и по временамъ собирался въ рѣзкія—не то гнѣвныя, не то скорбныя—складки. Повидимому, Яшка былъ высокъ ростомъ и очень крѣпко сложенъ. Лѣтъ, вѣроятно, было ему около пятидесятى.

— Што будешь за человѣкъ? — спросилъ онъ. — Куда тебя гонятъ?

Я назвалъ себя и сообщилъ, куда меня гонятъ.

— А тебя какъ зовутъ? — спросилъ я.

— Былъ Яковъ... Яковомъ звали.

— А величаютъ какъ? Родомъ откуда?

— 205 —

Яковъ взглянулъ на меня съ какимъ-то подозритель-
нымъ вниманіемъ и, помолчавъ, отвѣтилъ коротко:

— Забылъ *).

Понемногу мы разговорились.

Какъ арестантъ, содержимый на особыхъ правахъ, въ
„вольной одеждѣ“ и т. п., я представлялъ для Яшки нѣ-
который интересъ.

Передо мною же былъ обыкновенный человекъ, говорив-
шій сдержанно, ровно, вообще въ будничномъ настроеніи.

— Безпокойно тебѣ,—стучу я этто. Ничего, привык-
нешь,—говорилъ онъ, усмѣхаясь,—ночью тише же стучу
я, негромко. На росписку сюда слуга-то антихристовъ
является, ему я это постукиваю.

— Скажи мнѣ, зачѣмъ ты стучишь? — спросилъ я.

Яковъ вскинулъ на меня своими большими глазами и
въ голосѣ его, когда онъ отвѣчалъ, слышалась какая-то
„обрядная“ важность:

— Стою за Бога, за великаго Государя, за Христовъ
законъ, за святое крещеніе, за все отечество и за всѣхъ
людей.

Я нѣ сколько удивился, чтō, повидимому, не уskольз-
нуло отъ вниманія Якова.

— Обличаю начальниковъ,— пояснилъ онъ,— началь-
никовъ неправедныхъ обличаю. Стучу.

— Какая же отъ того польза тебѣ?

— Польза? Есть польза...

— Да какая же? Въ чемъ?

*) Послѣ я узналъ, что родомъ онъ изъ Пермской губерніи.

— 206 —

— Есть польза, — повторил онъ упрямо. — Ты слушай ухомъ: стою за Бога, за великаго Государя... — и онъ цѣ-ликомъ повторилъ свою тираду.

Я понялъ теперь, что Яковъ не искалъ реальныхъ, ося-
зательныхъ послѣдствій отъ своего стучанія для того
дѣла, за которое онъ „стоялъ“ столь неуклонно среди
глухихъ стѣнъ и не менѣе глухихъ къ его обличеніямъ лю-
дей; онъ видѣлъ „пользу“ уже въ самомъ факте „стоянія“
за Бога и за великаго Государя, стало быть, поступалъ
такъ „для души“...

— А за что тебя держатъ? — спросилъ я далѣе.

— За что?... Без-законники! — заговорилъ Яшка и воз-
бужденно завозился за своею дверью. — За что держать?
Скажи вотъ: безо всякаго преступленія... Нѣтъ моего
преступленія ни въ чемъ. А и было бы преступленіе,
такъ развѣ имъ судить?... Богъ суди!

— Человѣка ты убилъ, — скажалъ Михѣичъ, внимательно слушавшій нашъ разговоръ. — Пошто приставляешься?

— Неправда, неправда! — заговорилъ Яшка какимъ-
то страдающе-возбужденнымъ голосомъ. — Ишь чего вы-
думали, беззаконники! Неправда, не вѣрь имъ, Володи-
меръ, не вѣрь слугамъ антихристовымъ! Нѣтъ моего
никакого преступленія. Отрекись, вишь, отъ Бога, отъ
великаго Государя, тогда отпустимъ. Гдѣ же отречься?..
Невозможно мнѣ. Самъ знаешь: кто отъ Бога, отъ истин-
наго правъ-закону отступитъ — мертвъ есть. Плотью-то
онъ живетъ, а души въ немъ живой нѣту!...

Въ это время изъ темнаго корридора, подъ прямымъ

— 207 —

угломъ примыкавшаго къ нашему, показалась маленькая
фигурка въ сѣромъ пальто съ мѣдными пуговицами. Я
узналъ „старшаго“. Сѣдая тюремная крыса точно вы-
ползала изъ норы за добычей. Старикъ крался, прижи-
маясь вдоль стѣнки, чтобы Яшка не могъ его увидѣть
изъ своей конурки. Въ рукахъ у него была тетрадь и
карандашъ. Каждый вечеръ онъ клалъ эту тетрадь на
окно корридора и ночью обязанъ былъ нѣсколько разъ
написать въ ней: „былъ въ такомъ-то часу“. Въ эти-то
часы и раздавалось тихое постукиваніе Яшки.

— Отопри „малый верхъ“, — шепнулъ Михѣичу „стар-
шій“, быстро шмыгнувъ мимо Яшкиной двери.

Михѣичъ сталъ тихо снимать засовъ съ дверей, ко-
торые вели на лѣстницу съ надписью: „Входъ на малый
верхъ“. На этомъ „верху“ находилась особая воровская
колонія. О ней такъ и говорили: „Ноньче въ воровской
драка приключилась“. — „Воры-то ночью за картами раз-
возились“. Этотъ „верхъ“ не даромъ носилъ названіе
„малаго“. Дѣло въ томъ, что тюрьма была разсчитана
на число жителей чуть не на половину менѣе того, ка-
кое въ ней находилось въ дѣйствительности. Пришлось
поэтому пуститься на хитрости, и вотъ губернская ар-
хитектура кое-какъ приляпала къ высокимъ камерамъ
новые потолки, значительно ихъ понизившіе и послужив-
шіе поломъ для „малаго верха“. Часть высокихъ оконъ,
отхваченная этими антресолями, пришлась, такимъ обра-
зомъ, въ „маломъ верху“ и получила назначеніе снаб-
жать его свѣтомъ. Нечего говорить, что назначеніе это
исполнялось далеко неудовлетворительно, и воровской

— 208 —

„малый верхъ“ представлялъ помѣщеніе, ярко демонстри-
ровавшее самое печальное отсутствіе гигіены.

— Тутъ у насъ ничего еще, — говорилъ мнѣ нашъ
Меркурій о нашихъ помѣщеніяхъ. — Тутъ и хорошему,
образованному человѣку прожить мало-мало можно... А
вотъ въ воровской — не приведи Господи! Вонько, темно,
сырости тоже довольно. Чистал смерть!...

Чтобы нѣ сколько вознаградить за отсутствіе воздуха
и свѣта, начальство тюрьмы дало ворамъ нѣ которыя
льготы. Они, напримѣръ, не запирались по камерамъ и
ночью, такъ какъ даже при сибирскихъ взглядахъ на
правила гигіены оказалось невозможнымъ ставить у во-
ровъ на ночь зловоныя „парашки“. Такимъ образомъ,
начавъ задыхаться въ одной камерѣ, жилецъ воровскаго
„малаго верха“ могъ для разнообразія отправиться зады-
хаться въ другую. Какъ бы то ни было, „малый верхъ“
вознаграждалъ за нѣ которыя неудобства жилища ши-
рокимъ развитіемъ общественности. По ночамъ оттуда
слышались возгласы, шумный говоръ, по временамъ до-
стигавшій размѣровъ яростнаго вопля. Тогда призы-
валось начальство, иногда даже военный конвой, и рас-
шумѣвшіеся „воры“ накрывались за картежомъ или
пьянствомъ, подобно разодравшимся воробьямъ, которыхъ
берутъ руками мальчишки.

И такъ, Михѣчъ сталъ тихо снимать засовъ, и „стар-
шій“, росписавшись въ тетради, опять было прошмыгнулъ
мимо Яшкиной двери, направляясь на лѣстницу. „За
картами... — шепнулъ мнѣ Михѣчъ,— воры въ карты ду-
ются... накроетъ“.

— 209 —

Но въ этотъ критическій моментъ, когда старый тю-
ремный хищникъ сталъ подыматься на лѣстницу, Яшка,
какимъ-то чутьемъ угадавшій присутствіе одного изъ
„беззаконниковъ“, впезапно загремѣлъ своею дверью. Ста-
рикъ вздрогнулъ, точно ошпаренный. Я ясно предста-
вилъ себѣ, какъ болѣзненно задѣло его напряженные
нервы это неожиданное и столь громовое вмѣшательство.
Онъ подирыгнулъ на мѣстѣ, точно его захлопнуло за-
падней, заёрзалъ, попытался было броситься кверху,
но, сообразивъ, что дѣло потеряно и воры успѣли спря-
тать карты, возвратился назадъ.

— Запри! — изнеможенно обратился онъ къ Михаил-
чу. — О, Яшка, Яшка! — прошипѣлъ онъ, обращаясь къ
дверямъ, — кажется, ежели могъ бы, вотъ какъ бы тебя
растеръ, проклятаго, вотъ какъ!...

Онъ сжалъ свои кулачонки и сталъ ихъ тереть другъ о друга, какъ бы воображая, что Яшка находится между ними и испытываетъ уже процессъ растиранія.

Яшка появился у своей двери, очевидно довольный,
что ударъ, направленный во имя Господне, чисто науда-
чу, попалъ въ цѣль такъ мѣтко.

— Не любо тобѣ, беззаконникъ? — гремѣлъ онъ въ дон-  
гонку. — Долго ли держать меня будете, слуги антихри-  
стовы?...

— Пос-с-стой, пог-год-ди! — шипѣлъ „беззаконникъ",
пораженный въ наболѣшее мѣсто, и бросалъ при этомъ
на насъ косвенные взгляды, какъ будто между нашимъ
присутствіемъ и необходимостъю для Яшки „погодить“ бы-
ла нѣкоторая необъяснимая связь.

14

— 210 —

Смыслъ этого „погоди“ былъ совершенно ясенъ: Яшка
былъ во власти этой старой тюремной крысы, одинъ, безъ
союзниковъ,— и, тѣмъ не менѣе, онъ осмѣливался такъ
жестоко мучить того, отъ кого самъ вполне зависѣлъ.
А онъ именно его измучилъ. Для меня стала очевидной
та странная связь, которая установилась между Яшкой,
запертымъ въ одиночкѣ, и державшими его „беззакон-
никами“. Казалось бы, заперли Яшку—и дѣлу конецъ.
Къ нему можно бы относиться совершенно безстрастно,
его можно бы игнорировать. Но онъ успѣлъ своимъ не-
укротимымъ стукомъ раздражить имъ нервы, натянуть
ихъ до болѣзненной воспріимчивости къ этому стуку, и
торжествовалъ,— торжествовалъ сознательно надъ связав-
шими его по рукакъ и по ногамъ врагами. Побѣжден-
ный физически, онъ считалъ себя несдавшимся побѣди-
телю, пока еще „Господь поддерживаетъ его“ въ един-
ственно возможной формѣ борьбы. „Стучу вотъ!“ Въ
этомъ онъ привыкъ уже видѣть свою миссію, свое тор-
жество.

— И всегда такъ-то: стучитъ безъ толку... Ужъ имен-
но что безъ пользы, одинъ вредъ себѣ получаетъ... —го-
ворилъ Михѣичъ, запирая ходъ на лѣстницу. — Что толку
въ стукѣ? Ну, вотъ, заперли его, въ карцерѣ сколь пе-
ребывалъ, нарукавники надѣвали. Все неймется. Погоди,—
обратился Михѣичъ къ Яшкѣ,— въ сумасшедшій домъ
свезутъ, тамъ недолго настучишь! Тамъ тебя устукаютъ
получше Тимошки!

— Хоть куда отдавай—все едино! Меня не испуга-
ешь, — отвѣчалъ Яшка. — Я за Бога, за великаго Госу-

— 211 —

даря стою,—за Бога, слуги антихристовы, стою! Слышишь? Думаете: заперли, такъ ужь я вамъ подверженъ? Нѣ-ѣтъ! Стучу, вотъ, слава-тѣ, Господи, Царица Небесная... поддерживаетъ меня Богъ-отъ!

— Нарукавники тебѣ, связать тебя, стукальщика!...

— Вяжи, слуга антихристовъ!... Пошто душу христіанскую губите, ироды?... Я вамъ не обязался, беззаконники!

Осенніе сумерки, выполняя изъ угловъ старой тюрьмы, все болѣе и болѣе сгущались въ корридорахъ.

— На молитву пора, — сказалъ мнѣ Яковъ, — прощай!

Онъ отошелъ отъ двери, и когда я, спустя нѣкоторое время, взглянулъ въ его оконце, онъ уже „стоялъ на молитвѣ“. Его окно было завѣшано какими-то тряпками, сквозь которыя скудно прорывался полусвѣтъ наступающего вечера. Фпгура Яшки рисовалась на этомъ прозвѣтѣ чернымъ пятномъ. Онъ творилъ крестныя знаменія, причемъ какъ-то судорожно, рѣзко подавался туловищемъ впередъ и затѣмъ подымался нѣсколько тише. Его точно „дергало“.

Мы съ товарищемъ прохаживались по темнѣющимъ корридорамъ. Подходя къ Тимошкиной двери, мы слышали мѣрное, точно заупокойное чтеніе. Изъ двери еврея вмѣстѣ съ дикими, стонущими звуками неслись убійственныя міазмы. Въ сосѣдней съ нимъ камерѣ каторжникъ, помѣщенный сюда, опять-таки за недостаткомъ мѣста, совершалъ свою обычную прогулку, гремя цѣпями, а на верху гоготали и шумно возились воры. Ос-

14*

— 212 —

тальныя камеры хранили безмолвіе наступающаго сна.
Двое бродягъ, сидѣвшихъ вмѣстѣ, варили что-то въ пе-
чуркѣ. Это, очевидно, были любители „очага“. Весь день
употребляли они на розыски щепокъ и всякой дряни, ко-
торую подбирали на тюремныхъ дворахъ, на послѣднія
деньжонки покупали „крупокъ“ и вечеромъ, когда всѣхъ
запирали, они разводили въ своей печкѣ огонь. Въ эти
минуты я иногда подходилъ къ ихъ двери и тихонько
заглядывалъ въ нее, такъ, чтобы не нарушать ихъ мир-
наго наслажденія. Одинъ, суровый бродяга, лѣтъ за со-
рокъ, сидѣлъ прямо противъ печки, обхвативъ колѣни
руками, внимательно слѣдя за огнемъ и за маленькимъ
горшечкомъ, въ которомъ варилась крупка. Другой при-
волакивалъ къ печкѣ свой тюфякъ и ложился на него
лицомъ къ огню, положивъ подбородокъ на руки. Это
былъ почти еще мальчикъ, съ блѣднымъ, тюремнаго
цвѣта лицомъ и большими выразительными глазами.
Онъ, очевидно, мечталъ. Огонекъ потрескивалъ, вода
въ горшечкѣ шипѣла и бурлила и, если исключить эти
звуки, въ камерѣ царило глубокое молчаніе. Бродяги
точно боялись нарушить музыку импровизированнаго
очага тюремной каморки... Затѣмъ, когда огонекъ поту-
халъ и крупка была готова, они вынимали горшокъ
и братски дѣлили микроскопическое количество каши,
которая, казалось, имѣла для нихъ скорѣе нѣкоторое
символическое, такъ сказать, сакраментальное значеніе,
чѣмъ значеніе питательнаго матеріала.

Въ самой крайней камерѣ, служившей какъ бы про-
долженіемъ корридора, жильцы безпрестанно смѣнялись,

— 213 —

Эта камера не отличалась отъ другихъ ничѣмъ, кромѣ своего назначенія, да еще развѣ тѣмъ, что въ ея дверяхъ не было оконца, которое, впрочемъ, удовлетворительно замѣнялось широкими щелями. Заглянувъ въ одну изъ этихъ щелей, я увидѣлъ двухъ человѣкъ, лежавшихъ въ двухъ концахъ камеры, безъ тюфяковъ, прямо на полу. Одинъ былъ завернутъ въ халатъ съ головою и, казалось, спалъ. Другой, заложивъ руки за голову, мрачно смотрѣлъ въ пространство. Рядомъ стояла нагорѣвшая сальная свѣчка.

— Антипка! — заговорилъ вдругъ послѣдній и, вздрогнувъ, точно отъ прорвавшейся тяжелой, мучительной мысли, присѣлъ на полу.

Другой не шевелился.

— Антипка, иродъ!... Отдай, слышь... Думаешь, вправду у меня пятьдесятъ рублей?... Лопни глаза, послѣдніе были...

Антипка притворился спящимъ.

— У-у, подлая душа! — произноситъ арестантъ и изнеможенно бросается на свое жесткое ложе; но вдругъ онъ опять подымается съ злобнымъ выраженіемъ.

— Слышь, Антипка, не шути, подлецъ! Убью!...

Антипка всхрапываетъ сладко, протяжно, точно онъ покоится на мягкихъ пуховикахъ, а не въ карцерѣ, рядомъ съ злобнымъ сосѣдомъ; но мнѣ почему-то кажется, что онѣ дѣлаетъ подъ своимъ халатомъ нѣкоторая необходимыя приготовленія.

— Кержаки это... разодрались ночесь на маломъ верху,— поясняетъ мнѣ Михѣчъ,— вотъ смотритель въ

— 214 —

карцеръ обоихъ и отправилъ. Антипъ этотъ деньги, што ли,
у Өедора укралъ. Два рубля денегъ, сказываютъ, стянулъ.

— Какъ же это ихъ вмѣстѣ заперли? Вѣдь они опять
раздерутся?

— Не раздерутся, — отвѣчалъ Михайль, усмѣхнувшись
какъ-то многозначительно. — Помнятъ!... Нашъ на это,
бѣда, нетерпѣливъ. „Посадить ихъ, говоритъ, вмѣстѣ,
а подеретесь тамъ, курицыны дѣти, ужъ я вамъ тогда
кузькину мать покажу. Сами знаете... " Знаютъ... прямо
сказать: со свѣту сживетъ. Въ та-акое мѣсто упрячетъ...
Это что,—только слава одна, что карцеромъ называет-
ся. Вонъ зимой карцеръ былъ, то ужъ можно сказать..
Двои сутки если въ немъ который просидитъ, бывало,
такъ ужъ прямо въ больницу волокутъ. День поскришитъ,
другой, а тамъ и кончается.

Мнѣ привелось увидѣть этотъ карцеръ, или, вѣрнѣе,
не увидѣть, а почувствовать, ощутить его... Мнѣ будетъ
очень трудно описать то, что я увидѣлъ, и я попрошу
только повѣрить, что я, во всякомъ случаѣ, не преуве-
личиваю.

На квадратномъ дворикѣ по угламъ стоять четыре
каменныя башенки, старыя, покрытыя мохомъ, какія-то
сырыя, склизкія, точно оплеванныя. Онѣ примыкаютъ
вплоть ко внутреннимъ угламъ четыреугольнаго зданія
и ходъ въ нихъ — съ корридоровъ. Проходя по нашему
корридору, я увидѣлъ дверь, ведущую, очевидно, въ одну
изъ башенокъ, и нашъ Меркурій сказалъ мнѣ, что это
ходъ въ бывшій карцеръ. Дверь была не заперта, и мы
вошли.

— 215 —

За нами въ корридорѣ было темно, въ этомъ помѣщеніи—еще темнѣе. Откуда-то сверху сквозилъ слабый лучъ, расплывавшійся въ холодной сырости карцера. Сдѣлавъ два шага, я наткнулся на какіе-то обломки. „Кубъ здѣсь былъ раньше, — пояснилъ мнѣ Меркурій, — кипятокъ готовился, сырость отъ него осталась, — бѣда! Тѣмъ болѣе, печки теперь не имѣется...“ Что-то холодное, проницающее насквозь, затхлое, склизкое и гадкое составляло атмосферу этой могилы... Зимою она, очевидно, промерзала насквозь... Вотъ она „кузькина-то мать!“ — подумалъ я.

Когда л, отуманенный, вышелъ изъ карцера, тюремная крыса, исполнявшая должность „старшаго“, опять крадучись ползла по корридорамъ отбирать отъ надзирателей на ночь ключи въ контору, и опять Яшка безстрашно заявлялъ ей, что онъ все еще продолжаетъ стоять за Бога и за великаго Государя...

„О, Яшка! — думалъ я, удалясь на ночь въ свою камеру, — воистину, безстрашенъ ты человѣкъ, если видалъ уже кузькину мать и не убоялся...“

Однако, карцеръ былъ не единственною формой, въ какой могла быть явлена Яшка „кузькина мать“

— Отчего у Яшки въ камерѣ такъ темно и холодно? — спросилъ я, замѣтивъ, что въ его камерѣ темно, какъ въ могилѣ, и изъ его двери дуетъ, точно со двора.

— Рамы, пакостникъ, вышибаетъ, безпокойный онъ!... А темно потому, что снаружи окно у него тряпками

— 216 —

завѣшано, — отъ холоду, значитъ... Все теплѣе будто! —
пояснилъ мнѣ Михѣичъ.

Съ тѣмъ же вопросомъ я обратился къ Яшкѣ.

— Видишь ты, — серьезно отвѣчалъ онъ, — беззакон-
ники хладомъ заморить хотятъ, раму не вставляютъ.

— А зачѣмъ же ты ее вышибъ?

— Не вышибъ я, нѣтъ!... Зачѣмъ вышибать?... Этто ви-
жу: идутъ ко мнѣ слуги антихристовы людно. Не съ
добромъ, вижу, идутъ — съ нарукавниками... Самъ зна-
ешь: живъ человѣкъ смерти боится. Я на окно-то отъ
нихъ... за раму-то, знаешь, и прихватился. Стали они
тащить, рама и упади... Вотъ!...

Чтобъ иллюстрировать:rireѣ условія Яшкина „стра-
стотерпства“， я долженъ сказать нѣсколько словъ о на-
рукавникахъ.

Идея нарукавниковъ — идея цѣлесообразная и, если
хотите, даже гуманная. Чтобы буйный или бѣшеный
субъектъ не могъ нанести своими руками вредъ себѣ
или другимъ, руки эти должны быть лишены свободы
дѣйствій съ возможнымъ, притомъ, избѣжаніемъ члено-
вредительства. Для этой цѣли надѣваются крѣпкіе ко-
жаные рукава, коими руки притявиваются къ туловищу.
Чтобъ удержать ихъ въ этомъ положеніи, рукава стяги-
ваются двумя крѣпкимн ремнями, которые двумя коль-
цами охватываютъ спину и грудь. Въ чистомь видѣ
идей нарукавниковъ имѣтъ только предупредительный
характеръ, и если Михѣичъ грозитъ ими, какъ чѣмъ-то
наказующимъ и мстящимъ, то это доказываетъ только,
во-первыхъ, неспособность Михѣича понимать чистую

— 217 —

идею и, во-вторыхъ, свидѣтельствуетъ еще разъ печаль-
ную истину, что грубая дѣйствительность искажаетъ вся-
кіе идеалы на свой собственный ладъ. Надо, впрочемъ,
сознаться, что этому искаженію въ весьма значительной
мѣрѣ способствуетъ самое устройство нарукавниковъ,
легко допускающее возможность многихъ преуличченій.
Взять хоть то, что пряжки, стягивающія ремни, могутъ
быть затянуты въ мѣру, не болѣе того, сколько требует-
ся самою идеей притяженія рукъ къ бедрамѣ, но онъ
также могутъ быть затянуты и съ преуличченіемъ, при-
чемъ пострадаютъ и ребра *). Если принять въ сообра-
женіе, что рѣдко—вѣрнѣе, никогда—субъектъ не обна-
руживаетъ стремленія надѣть ихъ добровольно и что,
стало быть, ихъ надѣваютъ силой, то станетъ понятно,
почему Яшка приравнивалъ процессъ надѣванія нару-
кавниковъ къ смерти...

Среда арестантовъ, въ которой находился Яшка, отно-
силась къ нему вполнѣ равнодушно, а порой такъ и съ
варварскимъ безсердечіемъ. Былъ даже одинъ остро-
умецъ, приходившій чуть не ежедневно изощрять на за-
ключенномъ въ „темницѣ“ (на этотъ разъ употребляю

*) Я не говорю уже о завѣдомыхъ посягательствахъ на самое устройство нарукавниковъ. Бываютъ и такія. Такъ, напримѣръ, иногда къ нимъ прибавляютъ еще ремень, притягивающій шею книзу. Это ничѣмъ не оправдываемое прибавленіе даетъ въ результатѣ уже несомнѣное членовредительство. Я зналъ здороваго парня, у котораго послѣ пяти-часоваго пребыванія въ нарукавникахъ съ этимъ добавленіемъ кровь бросилась горломъ, и грудь оказалась радикально испорченной.

— 218 —

это выраженіе въ буквальномъ значеніи) свое тяжелое скоморошество.

Это был одинъ изъ тѣхъ остроумцевъ, какихъ много и не въ острогѣ. Субъектъ этотъ наложилъ, повидимому, на себя тяжелый искусъ развлекать публику балагурствомъ, въ которомъ было очень мало юмора, еще меньше веселья и ужь вовсе не было смысла. Это было просто какое-то напряженное словоизверженіе, поддерживаемое съ усиліемъ, достойнымъ болѣе веселаго дѣла, по временамъ оскудѣвавшее и вновь напрягаемое, пока, наконецъ, самъ остроумецъ не впадалъ отъ этихъ усилій въ нѣкоторое яростное изступленіе. Впрочемъ—добрая душа у русскаго человѣка — слушатели находили возможнымъ награждать безкорыстное „стараніе“ вялымъ смѣхомъ.

Яшка почему-то считалъ нужнымъ дѣлать этому скомороху принципіальные возраженія, громилъ слугъ антихриста, ссылался на авторитетъ „енералъ-губернатора“ (который, по его убѣжденію, стоялъ за него, только почему-то стоялъ, все-таки, безуспѣшно), — вообще металъ свой (какой ни есть) бисеръ, попиравшійся самымъ безтолковымъ образомъ.

— Енералъ-губернаторъ! — грохоталъ остроумецъ сиплымъ голосомъ настоящаго пропоицы, — вишь, чѣмъ удивить вздумалъ!... Мы и сами въ настранницкихъ племянникахъ состоимъ... Хо-хо-хо! Не слыхивалъ еще, дакъ слушай, развѣсь уши-то пошире. А то съ енералъ-губернаторомъ выѣхалъ. Ха-ха-ха!..

Когда Яковъ замѣчалъ, что возраженія „настранницкаго племянника“ не относятся къ существу дѣла, а явля-

— 219 —

ются однимъ сквернословіемъ, то онъ плевалъ и уходилъ
отъ грѣха. А „настранницкій племянникъ“, успѣвшій до-
статочно распалиться на огнѣ собственнаго остроумія,
начиналъ уже самъ бить ногою въ Яшкину дверь, какъ
бы въ нѣкоторомъ изступленіи, мѣшая Яшкѣ „стоять на
молитвѣ“.
Такъ какъ къ этому присоединялся еще обык-
новенно пронзительный голосъ музыкальнаго еврея, со-
чувственно откликавшагося на всякіе сильные звуки, то
въ результатѣ выходилъ концертъ столь неистовый, что
Михѣичъ, до того мирно клевавшій носомъ у своего ко-
сяка, просыпался и укрощалъ разбушевавшагося не въ
мѣру „настранницкаго племянника“, который и удалялся
весьма довольный собою. Зрители тоже расходились, зѣ-
вая и вяло поощряя остроумца: „Молодецъ, Соколовъ!
За словомъ въ карманъ не полѣзетъ!...“

Были, впрочемъ, нѣкоторые признаки, указывавшіе, что
гдѣ-то въ острогѣ, среди этихъ однообразныхъ сѣрыхъ
халатовъ, въ грязныхъ камерахъ, у Яшки есть если не
союзники, то люди, понимающіе его подвигъ неуклоннаго
стучанія, сочувствующіе его „обличеніямъ“. Такъ, од-
нажды, проходя по корридору, я увидѣлъ у Яшкиной
двери высокаго старика въ арестантскомъ сѣромъ халатѣ,
съ сѣдыми волосами и серьезнымъ лицомъ, суровость
котораго нѣсколько смягчалась какимъ-то „болѣзнымъ“
выраженіемъ, смѣшаннымъ съ уваженіемъ, какое онъ
обнаруживалъ въ отношеніи къ Якову. Они о чемъ-то
разговаривали у оконца.

— Вѣрно тебѣ сказываю,— внушалъ Якову этотъ ста-
рикъ,— Ефремъ рѣшенъ и Сидоръ тоже рѣшенъ. Сказы-

— 220 —

ваютъ, въ свою губернію по этапу отправлять будутъ...
А твое, вишь, дѣло...

Конца фразы я не разслышалъ. Когда я проходилъ
обратно, Яковъ, съ которымъ я уже былъ знакомъ до-
вольно близко, указалъ на меня, и старикъ поклонился,
но затѣмъ опять припалъ къ окошечку. Послѣ мнѣ не
удалось болѣе увидѣть этого арестанта. Очевидно, онъ
заходилъ сюда изъ какого-нибудь другаго отдѣленія.

Однажды я далъ корридорному денегъ, прося купить Якову что ему нужно. Тотъ не понялъ и передалъ деньги непосредственно. Послѣ этого Яковъ остановилъ меня, когда я проходилъ по корридору:

— Слышь, Володимеръ,—сказалъ онъ.—Спасибо тебѣ:
милостинку ты Христову сотворилъ: далъ корридорному
для меня... Да видишь вотъ, не беру я ихъ. Прежде, на
міру, грѣшилъ, бралъ въ руки, а теперь не беру! Вотъ
они тутъ на полу и валяются. А ты хлѣбную мило-
стинку сотвори! Изъ теплыхъ рукъ хлѣбная милостинка
благоприятнѣе. Ироды-то меня на полуторной порціи
держатъ... Самъ знаешь, чтò въ ей, въ полуторной-то
порціи... Просто сказать, что гладомъ изводятъ. Ну, да
не вовсе еще Богъ отъ мени отступился: добрые люди
поддерживаютъ: спускаютъ мнѣ на веревочкѣ ярушнички
сверху-то. Спасибо, не оставляютъ православные хри-
стіане.

Какъ бы то ни было, хотя эти факты указываютъ, что
не дня всѣхъ Яшка былъ человѣкомъ, въ коемъ не ока-
зывалось толку, тѣмъ не менѣе, въ самыя страшныя ми-
нуты, когда живая Яшкина душа содрогалась отъ ды-

— 221 —

ханія близкой смерти и заставляла его судорожно хвататься за рамы и за холодныя рѣшетки тюремнаго оконца,—въ эти минуты душу эту несомнѣнно должно было подавлять сознаніе страшнаго, ужасающаго одиночества...

Былъ ли Яшка сумасшедшій? Конечно, нѣтъ. Правда, сибирская психіатрія рѣшила этотъ вопросъ въ положительномъ смыслѣ, и Яшкѣ предстояло вскорѣ испытать ея упрощенные приемы леченія на манеръ тѣхъ, какіе испыталъ уже на себѣ остякъ Тимошка. Тѣмъ не менѣе, я рѣшаюсь утверждать, что Яшка былъ вовсе не сумасшедшій, а подвижникъ.

Да, если въ нашъ вѣкъ есть еще подвижники, строго послѣдовательные, всѣмъ сущесвомъ своимъ отдавшіеся идей (какова бы она ни была), неумолимые къ себѣ, „невкушающіе идоложертвеннаго мяса“ и отвергшіеся всесцѣло отъ грѣховнаго міра, то—рекомендую вамъ—такой именно подвижникъ находился за крѣпкою дверью одной изъ одиночекъ подслѣдственнаго отдѣленія. Яшка изъ Пермской губерніи, стукальщикъ, преслѣдуемый остроуміемъ „настранницкаго племянника“, являлъ въ себѣ весьма опредѣленныя черты этого типа.

— Есть семья у тебя?—спросилъ я однажды Якова.

— Была...—отвѣтилъ онъ сурово.—Была семья у меня, было хозяйство, все было...

— А теперь живы ли дѣти твои?

— Богъ знатъ... Какъ Богъ хранитъ... Не знаю...

— Тоскливо ли, Яковъ, за своими тебе, за домашними?

— 222 —

— Нѣтъ, не тоскливо, — мотнулъ онъ головой, какъ бы
отбиваясь отъ докучныхъ, тягостныхъ мыслей. — Одно
вотъ: какъ бы имъ устоять, отъ правъ-закону не отсту-
пить... объ этомъ крушусь наипаче...

Нѣсколько времени онъ сурово молчалъ за своею
дверью.

— На міру душу спасти, — проговорилъ онъ задум-
чиво, — и нѣтъ того лучше... Да трудно. Осилитъ, осилитъ
міръ-отъ тебя. Не тѣ времена нонѣ... Нонѣ вмѣстѣ ежели
жить, такъ отецъ съ сыномъ, обнявши, погибнете и мать
съ дочерью... и душу не соблюсти. И тутъ тоже трудно,
и одному... Ахъ, не легко! Лукавый путаетъ, подбиваетъ...
ироды смущаютъ. Хладомъ, гладомъ морятъ. „Отрекись
отъ Бога, отъ великаго Государя...“ Скорбитъ душа-те,
охъ, скорбитъ тяжко!...

Тѣмъ не менѣе, легче, я думаю, было бы даже Ми-
хѣча совратить съ пути, на которомъ онъ обрѣталъ
свое благополучіе, чѣмъ заставить Яшку свернуть съ
тернистой тропинки, гдѣ онъ встрѣчалъ самыя горест-
ныя приключенія, и заставить его отречься отъ того,
что онъ выражалъ своею формулой: „за Бога и за ве-
ликаго Государя...“ Онъ не былъ доступенъ ни страху,
ни лести, ни угрозѣ, ни ласкѣ.

Какъ-то однажды, въ прекрасный, но довольно холод-
ный день поздней уже сибирской осени, Яшка къ обыч-
нымъ своимъ обличеніямъ во время повѣрки прибавилъ
новое:

— Пошто меня хладомъ изводите, пошто раму мнѣ,
слуги антихриста, не вставляете?

— 223 —

На слѣдующій день была вставлена рама. Теплѣе и свѣтлѣе стало въ комнатѣ Яшки, но вечеромъ онъ стучалъ столь же неуклонно. Эта черная неблагодарность поразила „его благородіе“ до глубины возмущенной души.

— Подлецъ ты, Яшка, истинно подлецъ! — произнесъ смотритель укоризненно, остановшись противъ Яшкиной двери. — Я тебя раму вставилъ, а ты опять за прежнее принимаеться...

— Беззаконникъ ты! — загремѣлъ Яшка въ отвѣтъ. — Что ты меня рамой обвязать, что ли, хочешь?... Душу рамой купить?... Нѣтъ, врешь, не обвязалъ ты меня рамой своей, еще я тебя не подверженъ. Для себя раму ты вставилъ, не для меня. И и безъ рамы за Бога-то еще постою.

— Слыхалъ? — говорилъ мнѣ послѣ этого Яшка съ глубокимъ презрѣніем, — беззаконникъ-то на каку хитрость поднялся? Раму, говоритъ, вставилъ... за раму отступись отъ Бога, отъ великаго Государя!... Этакъ вотъ другой иродъ изъ начальниковъ тоже меня сомущалъ!... Однова привели меня съ партіей въ Тюмень. Вотъ, смотритель купилъ мнѣ два калача, подаетъ милостинку, да и сказываетъ мнѣ: „вотъ, баетъ, тебя Христова милостинка, два калача, — только ужъ ты меня слушайся. У меня, чтобы въ смиреніи...“ Слыхалъ? Милостинку, — я ему отвѣчаю, — милостинку, молъ, возьму. Она Христовымъ именемъ принимается... Хоть самъ сатана принеси, и отъ того возьму... А тебя, беззаконнику, я не подверженъ. Нѣ-ѣтъ! Меня лестью не купишь. Слава

— 224 —

тебѣ, Господи,—держиваетъ меня Царица небесная.
Стучу вотъ!...

Что же это за „правъ-законъ“, каковы основы того
міросозерцанія, за которые Яшка принималъ страстотерп-
ство? Я постараюсь изложить ихъ, насколько успѣлъ
уяснить себѣ изъ безсвязныхъ собесѣдованій съ Яковомъ.
Но прежде я желаю разсказать небольшой эпизодъ,
котораго былъ свидѣテлемъ въ той же скорбной оби-
тели.

Привелось мнѣ какъ-то писать офиціальное заявле-
ніе, для чего я и былъ вызванъ въ тюремную контору.
Меня посадили за столъ, дали бумагу, перо и предо-
ставили „сочинять“, не прерывая конторскихъ занятій. Въ
это время „принимали новую партію“. Письмоводитель
выкликалъ по списку арестантовъ и опрашивалъ ихъ
званіе, лѣта, судимость и т. д. „Его благородіе“ сидѣлъ
тутъ же, такъ сказать, для порядку и разсѣянно по-
сматривалъ на принимаемыхъ. Во всемъ этомъ было ма-
ло интереснаго для его благородія; для меня—тѣмъ бо-
лѣе, поэтому я „сочинялъ“, не обращая вниманія на
происходившее.

Но вотъ монотонный разговоръ сталъ оживленнѣе. Я
поднялъ глаза и увидѣлъ слѣдующую картину.

Передъ столомъ стоялъ человекъ небольшаго роста,
въ сѣромъ арестантскомъ халатѣ. Наружность его не
отличалась ничѣмъ особеннымъ. Казалось, онъ принад-
лежалъ къ мелкому мѣщанству, къ тому его слою, ко-
торый сливается въ маленькихъ городахъ и пригоро-
дахъ съ сѣрымъ крестьянскимъ людомъ. Видъ онъ имѣлъ

— 225 —

равнодушный, пожалуй, можно бы сказать—апатичный, если бы, порой, по лицу его не пробѣгала чуть замѣтная саркастическая улыбка, а въ глазахъ не вспыхивалъ огонекъ какого-то сознательнаго превосходства или торжества. Но эти проблески были едва уловимы; они пробѣгали, на мгновеніе оживляя неподвижныя черты, на которыхъ тотчасъ опять водворялось выраженіе апатіи и вялости. Въ передней толпились арестанты. Видимо заинтересованные ходомъ опроса, они тянулись другъ изъ-за друга, вытягивая шеи и слѣдя за своимъ сотоварищемъ и за начальствомъ.

— Ты что-жъ не говоришь? — кипятился письмоводитель. — Что молчишь? Ты вѣдь мѣщанинъ изъ Камышина? Вѣдь тутъ, въ твоемъ статейномъ спискѣ, написано ясно. Вотъ!

Письмоводитель ткнулъ пальцемъ въ лежавшую передъ нимъ бумагу и поднесъ ее къ носу арестанта. Тотъ презрительно отвернулся, и огонекъ въ его глазахъ вспыхнулъ сильнѣе.

— И ладно, коли написано,— произнесъ онъ спокойно.

— Да ты долженъ отвѣчать. Вѣры какой?

— Никакой.

Смотритель быстро повернулся къ говорившему и посмотрѣлъ на него выразительнымъ, долгимъ взглядомъ. Арестантъ выдержалъ этотъ взглядъ съ тѣмъ же видомъ вялаго равнодушія.

— Какъ никакой?! Въ Бога вѣруешь?

— Гдѣ онъ, какой Богъ?... Ты, что ли, его видѣлъ?

15

— 226 —

— Какъ ты смѣешь такъ отвѣчать? — набросился смот-
тритель. — Я тебя, сукина сына, сгною!... Мерзавецъ ты
этакой!

Мѣщанинъ изъ Камышина слегка пожалъ плечами.

— Что-жь? — сказалъ онъ. — Было бы за что гноить-то-
Я прямо говорю... За то и сужденъ.

— Врешь, мерзавецъ, — навѣрное, за убійство сужденъ.
Хороша, небось, птица!

Мѣщанинъ изъ Камышина сдѣлалъ было движеніе,
какъ будто хотѣлъ возражать, но черезъ мгновеніе опять
повелъ плечами.

— Тамъ судите за что знаете.

— Какой родной языкъ? — продолжаетъ письмоводи-
тель опросъ по рубрикамъ.

— Что еще? — спрашиваетъ опять мѣщанинъ съ пре-
небреженіемъ. — Какой еще родной?... Не знаю я...

— Ахъ, ты, подлецъ! Вѣдь не по-нѣмецки же ты го-
воришь. По-русски, чай?

— Слышите сами, по-каковски я говорю.

— Слышимъ-то мы слышимъ, да мало этого. Пойми
ты, анаөема! Надо знать, русскій ты или чувашъ, мор-
два какая-нибудь. Понялъ?

— Чего понимать?... Не знаю, — рѣшительно отрѣзалъ
мѣщанинъ изъ Камышина.

Письмоводитель убѣдился, что тутъ ничего не подѣ-
лаешь. „Опять, видно, придется справки наводить. Лиш-
няя работа!“ Та же мысль занимала, очевидно, и смо-
трителя. Камышинскій мѣщанинъ былъ отпущеннъ, при-

— 227 —

чемъ его благородіе сдѣлалъ нѣсколько многозначитель-
ныхъ объщаній.

Когда я вышелъ изъ конторы, опросъ еще не былъ
конченъ, и въ передней толпились еще арестанты. Они
кучкой обступили камышинскаго мѣщанина, который сто-
ялъ среди нихъ съ тѣмъ же видомъ вялаго равно-
душія, хотя, очевидно, находился въ положеніи героя
минуты.

— Какъ же, чудакъ! — говорилъ какой-то рыжеватый
философъ, съ тузомъ на спинѣ, — пра-а, чудакъ! Вѣдь
ежели, сказываешь, къ примѣру: „нѣтъ!“ Такъ что же
есть?

— Ничего! — отрѣзалъ камышинскій мѣщанинъ корот-
ко и ясно.

„Ничего!“ Выходитъ, что камышинскій мѣщанинъ суж-
денъ, осужденъ, закованъ, сосланъ, наконецъ, готов-
ится воспріять осуществленіе смотрительскихъ обѣща-
ній, которыя порой бываютъ хуже всякаго приговора,—
вообще страждетъ изъ-за... ничего! Казалось бы, къ то-
му, что характеризуется этимъ словомъ „ничего", можно
относиться лишь безразлично. Между тѣмъ, камышин-
скій мѣщанинъ относится къ нему страстно, онъ яв-
ляется какъ бы адептомъ, подвижникомъ чистаго отри-
цанія. Онъ безстрашно исповѣдуетъ свое „ничего“ передъ
врагами этого оригинальнаго ученія.

Яшка начерталъ на своемъ знаменіи другую формулу:
„за Бога, за великаго Государя!“ Онъ былъ сектантъ,
приверженецъ „стараго правъ-закону“, но мнѣ кажется,
что между нимъ и камышинскимъ мѣщаниномъ много

15*

— 228 —

общаго. Яшка порвалъ свои связи съ родиной, съ семь-
ей, съ родною деревней. Камышинскій мѣщанинъ сдѣ-
лалъ то же и даже словомъ не хочетъ признать эту
связь, когда она ясно установлена на бумагѣ. „Я вамъ
не подверженъ“,—говорить Яшка. Камышинскій мѣща-
нинъ тоже, очевидно, не признаетъ въ лицѣ его благо-
родія власти, которой онъ обязанъ повиновеніемъ. „Нѣтъ
моего преступленія ни въ чемъ,—говорить Яшка,—а и
было бы преступленіе, такъ не вамъ судить,—Богу!“
„Судите за что знаете“,—говорить камышинскій мѣ-
щанинѣ, какъ бы не желая даже соотвѣтствующими
разъясненіями принять участіе въ процессѣ этого суж-
денія. Но въ то время, какъ камышинскій мѣщанинъ
скептически вопрошаетъ: „какой Богъ и кто его ви-
дѣлъ?“—Яшка производитъ неуклонное стучаніе во имя
Господне.

Что это—непримиримые враги или союзники? Однород-
ныя ли это явленія, или явленія разныхъ порядковъ? Что
тутъ существеннѣе: пункты сходства или пункты разно-
гласія,—общее у обоихъ отрицаніе существующихъ усло-
вій или религіозно-сектантскіе взгляды, которые есть у
Якова и которые изгналъ изъ своего обихода камышин-
скій мѣщанинѣ?

То, что я привелъ выше и что приведу ниже, указы-
ваетъ отчасти, что сектантскіе взгляды Яшки играли
подчиненную роль. Они опредѣлялись его отношеніями
къ практической жизни, истекали изъ основъ его прак-
тическаго міросозерцанія.

И что это было за міросозерцаніе!

— 229 —

Какая-то странная смѣсь миологіи и реализма! Несуществующіе безбожники, заправляемые несуществующими министрами Финляндцевыми (министръ финансовъ), заполоняютъ міръ, ловятъ души, требуютъ отреченія „отъ Бога, отъ великаго Государя“. И рядомъ—несомнѣнно существующее, самое реальное страданіе, несомнѣнное гоненіе за дѣло, которое Яшка считаетъ правымъ, сознательная готовность погибнуть и—страшно подумать—несомнѣнная возможность такого исхода, что Яшка предсказываетъ на основаніи своей фантастической теоріп и что Михѣчъ подтверждаетъ, какъ несомнѣнную „позитивную“ истину. „Этому вотъ то же будетъ, что и Тимошкѣ, а то и похуже. У нихъ вѣдь живо!“

Ужасно мрачная миологія! Все въ мірѣ клонится къ худшему. Было уже три „смѣненія“... Какія? Яшка самъ имѣетъ объ этомъ лишь смутныя понятія.

— Видишь вотъ,—отвѣтилъ онъ на мой вопросъ объ этихъ смѣненіяхъ.—Читалъ я въ „Сборникѣ“, да видно запамятовалъ. Первое: Римъ отпалъ. Разъ... Второе—Византія будто... Два. Ну, третье—московское. Нопѣ идетъ четвертое,—горше первыхъ. Съ 61 году началось.

— Какое же?

— Какое? Ты теперича какъ пишешься?—неожиданно спросилъ у меня Яковъ.

Я не зналъ, какъ я пишусь, но Яковъ отвѣтилъ за меня самъ.

— Ты теперь пишешься: бывшій государственный

— 230 —

крестьянинъ. Ты понимай: бывшій! Значитъ, былъ, да нѣ ту. Вотъ какое смѣненіе!... Земское смѣненіе пошло, гражданскія власти пошли. Государственныхъ отмѣнили.

Съ 61 года міръ рѣзко раскололся на два начала. Одно—государственное, другое — гражданское, земское. Первое Яшка признавалъ; второе отрицалъ всецѣло, безъ всякихъ уступокъ. Надъ первымъ онъ водрузилъ осьми-конечный крестъ и приурочилъ его къ истинному правѣ-закону. Второе назвалъ царствомъ грядущаго анти-христа.

— Подъ гражданскими-то властями тяжелѣе, что ли?

— Какъ не тяжеле? Ты то возьми: жить стало не можно. Ранѣе государевы подати платили, а нонѣ гражданскія власти земскія подати окромя накладываютъ. Это на тѣхъ, кто имъ, значитъ, подверженъ.

— Ты подати не платишь? — спросилъ я, начиная догадываться о ближайшихъ причинахъ Яшкина заключенія.

— Государственныя платимъ. Сполна великому Государю вносимъ. А на земскія мы не обвязались. Вотъ беззаконники и морятъ, подъ себя приневоливаютъ. Кресты съ церквей посняли.

— Ну, кресты-то на церквахъ есть.

— Не настоящіе... и крещенье не настоящее — щепотью... Все ихъ дѣло, ихъ и знаменіе.

— Постой, Яковъ. Какъ это ты разсудишь: вѣдь и великій Государь въ тѣ же церкви ходитъ?

— Великій Государь, — отвѣчалъ Яшка тономъ, не до-

— 231 —

пускающимъ сомнѣній, — въ старомъ правъ-законѣ пребываетъ... Ну, а Царь Польской, князь Финляндской, тотъ, значитъ, въ новомъ...

Оказывалось, что будущее принадлежитъ новымъ началамъ. Уступая давленію этихъ началъ, великій Государь издалъ циркуляръ, въ которомъ написано: „Быть по тому и быть по сему“, что значитъ: кого успѣютъ слуги антихриста заманить—заманивай. Надъ тѣми онъ властенъ, на тѣхъ подати налагай и душами владѣй. А кто не обязался, кто въ истинномъ правъ-законѣ стоитъ крѣпко, того никто не смѣетъ приневоливать.

Новыя начала берутъ силу все болѣе и болѣе. „Беззаконники“ пошли противъ циркуляра, стали подъ свою руку приневоливать насильно (потому и беззаконники). Трудно стало. Пущены въ ходъ всякія средства.

— На тридцать на шесть губернъ пущено тридцать шесть лисицъ. Честью да лестью все пожгутъ и сколь народу погубятъ—страсть!...

Нигдѣ нѣтъ защиты. Государственное начало съ осьми-конечнымъ крестомъ меркнетъ. Государственныя власти „стоять плохо“. Народъ подается, не видя опоры. „Пишутся, правда, циркуляры-те, да что ужъ...“ Суды пошли гражданскіе, тихіе...

Тихіе суды съ 61 года, т.-е. именно съ тѣхъ поръ, какъ въ жизнь стала вторгаться гласность!

Я не утерпѣлъ и попытался разрушить Яшкину фан-тасмагорію, для чего сталъ излагать основаніе новаго

— 232 —

гласнаго судопроизводства. Яковъ слушалъ довольно вни-
мательно.

— Постой, — перебилъ онъ меня, наконецъ. — Думаешь,
я не сужденъ? Сужденъ, какъ же. Безо всякаго престу-
пленія судебною палатой сужденъ. Не признаю я суда
ихняго... Ну, все же — судили. Вотъ набольшій-то судья
и говоритъ мнѣ: „Не найдено твоей вины ни въ
чемъ. Разступитесь, стражи... Отъ суда слѣдствія
оправленъ“. Ну, думаю, вотъ меня на волю выпихнутъ,
вотъ выпихнутъ... А они тихимъ-то судомъ эвона вы-
пихнули куда!

Очевидно, Яшка не отдѣлялъ разныхъ функцій власти.
Судъ гласно оправдываетъ, администрація высылаетъ...
Яшка полагаетъ, что гласный приговоръ — хитрость ан-
тихриста, что, кромѣ этого приговора, былъ еще другой,
тихій. „Видишь вотъ, на каки хитрости идетъ“. И все
это, конечно, имѣетъ опредѣленную цѣль — поглотить
Яшкину душу.

Такимъ образомъ, вслѣдствіе всего этого на міру „жить
стало не можно“. „Вмѣстѣ отецъ съ сыномъ, обнявши,
погибнете“. Общественныя связи нарушены. Приходится
душу блюсти въ одиночку, вразбродъ. Побѣда „слугамъ
антихриста“ почти обезпечена. Бросилъ Яшка семью,
бросилъ хозяйство, бросилъ все, чѣмъ наполнялась его
труженическая земледѣльческая жизнь, и теперь онъ
одинъ, во власти „беззаконниковъ“. „И пошто только
мучаютъ? — удивляется Яшка. — Невозможно мнѣ отъ
истиннаго правъ-закону отступить. Не будетъ этого.
Нѣтъ! Наплюю я имъ подъ рыло. Вотъ! Взялъ — прико-

— 233 —

юлъ, только и есть. А то—морятъ попусту!" Онъ былъ
вполнѣ увѣренъ, что люди, державшіе его здѣсь, со-
знательно стремились погубить его душу, и если до сихъ
поръ еще его „не прикололи“, то лишь потому, что жи-
вая Яшкина душа доставить антихристу бдѣшее удо-
вольствіе.

Но даже и это положеніе казалось Яшкѣ лучше того,
которое ожидаетъ „на міру“ всѣхъ, принявшихъ печать
антихриста. Новые порядки грозятъ всеобщею, немину-
чею бѣдой.

— Что дальше, то и хуже будетъ. Худа ждать надо,
добра не видать,—въ „Сборникѣ“ писано... Земля на вы-
купъ пойдетъ.

— Да вѣдь и теперь земля идетъ на выкупъ,—замѣ-
тилъ я.

— То-то, и теперь идетъ,—отвѣчалъ Яшка невозму-
тимо.—А тамъ и еще хуже будетъ. У кого 12 тыщей
будетъ, тотъ и землей владѣть станетъ. А и кто тыщу,
другую имѣете, и тѣ безъ земли погинете. Вѣрно я тебѣ
говорю. Молодъ ты еще, поживешь—вспомнишь!

— Какъ же, Яковъ, неужто можно думать, что анти-
христъ сильнѣе Бога? Неужто все хуже, да хуже будетъ
и правда не сладить съ кривдой?

Яковъ подумалъ. И замѣтилъ на его лицѣ слѣды уси-
ленной умственной работы. Онъ почерпнулъ откуда-то
опредѣленный отвѣтъ:

— Ну,—сказалъ онъ,—не бывать тому. Поработаютъ,
да и погибнутъ... Вѣрно...—повторилъ онъ черезъ ми-

— 234 —

нуту.—Поработаютъ, да и погибнутъ. А только долго ждать. Не увидать намъ съ тобой правды...

— Ты, Яковъ, не признаешь гражданскаго суда. А государственный признаешь? — допытывалъ я въ другой разъ.

— Признаю государственный.

— Какія же, по-твоему, государственныя власти? Напр., генералъ-губернаторъ?

— Енералъ-губернаторъ — государственный... Отъ ве-ликаго Государя. Правильный.

— Значитъ, его рѣшеніе правильное...

— Давно велѣлъ отпустить меня. Да вотъ, видишь ты...

— Постой. Ну, положимъ, твое дѣло сталъ бы судить генералъ-губернаторъ...

— За что меня судить? Не за что.

— Погоди: ты, вотъ, говоришь — не за что, а гражданскія власти говорятъ — есть за что. Надо вѣдь кому-нибудь разсудить. Государственныя власти ты признаешь, онѣ и судятъ и рѣшаютъ твое дѣло противъ тебя.

— Не могутъ онѣ... Онѣ должны правильно...

— Да ты обдумай хорошенько. Говорятъ тебѣ гражданскія власти: пусть, молъ, разсудить генералъ-губернаторъ твое дѣло. Вѣдь онъ имѣетъ право рѣшать дѣла... Такъ ли?

— Ну? — сказалъ Яковъ, видимо ожидая, чтó изъ этого выйдетъ.

— Ты ему долженъ подчиниться, какъ правильной го-сударственной власти...

— 235 —

— Н-нуу? — протянулъ Яковъ, осторожно избѣгая от-
вѣта и, очевидно, заинтересованный возможностью нѣко-
торой новой комбинаціи.

— Ну, вотъ, и выходитъ отъ него рѣшеніе: подчиняйся новымъ порядкамъ, неси земскія повинности...

Яшка смутился.

— Эвона! Видишь ты... Вотъ!... — подыскивалъ онъ
отвѣтъ.

— Теперь отвѣчай мнѣ: покоришься ты, или нѣтъ?

— Тó-оно *)... Видишь ты... Гдѣ ужь, поди... Нѣтъ! —
отрѣзалъ онъ, наконецъ.—Гдѣ, поди, покориться. Какó
коренье... Невозможно мнѣ...

Очевидпо, что непреложнаго авторитета для Яшки не
существовало. Онъ прикидывалъ все къ нѣкоторымъ, не-
зыблемымъ въ его представленіи, правамъ личности и
браковалъ все, что не подходило подъ эту мѣрку.

— Слушай, что я тебя спрошу, Володимеръ,—сказалъ
онъ мнѣ однажды.—Ты какого правъ-закону будешь? На-
шего же, видно?

Чтобы испытать Яшкину терпимость, я рѣзко отвергъ
свою солидарность съ Яшкинымъ правъ-закономъ и по-
ставлъ передъ этимъ сектантомъ, фанатикомъ обрядно-
сти, основанія совершенно несроднаго ему ученія. Въ
выраженіяхъ, понятныхъ для Якова, я развилъ извѣст-
ный кодексъ практической нравственности съ основами

*) Тó-оно,—въ томъ словѣ сказывается уроженецъ Пермской или Вятской губерніи. Оно употребляется въ тѣхъ мѣстахъ каждый разъ, когда говорящій испытываетъ затрудненіе и не находитъ подходящаго выраженія.

Авт.

— 236 —

братства и равенства. Злоупотребляя нѣсколько его не-
вѣжествомъ въ догматикѣ и св. писаніи, я опирался на
изреченіи: „по дѣламъ ихъ познаете ихъ“ и на подхо-
дящихъ текстахъ изъ Іоанна, совершенно отвергая обряд-
ность и ставя на ея мѣсто „дѣла“, т.-е. практическое
стремленіе къ осуществленію формулы любви. Все это я
выдалъ за свою религію.

Яшка слушалъ внимательно, но, къ моему удивленію,
вовсе не замѣтилъ самаго существеннаго въ моемъ испо-
вѣданіи.

— Что-жь? — удивилъ онъ меня. — Это и по нашему
такъ: всѣ отъ Адама.

Я поставилъ вопросъ яснѣе и обрушился съ своею
критикой на двуперстное знаменіе.

— Читалъ ты въ писаніи: „Поклонитесь въ духѣ и
истинѣ“? А что такое персты? Духъ или плоть?

Тутъ Яшка понялъ.

— Сказано тоже... — медленно заговорилъ онъ, — покло-
нитесь душею и тѣломъ.

Говорилъ онъ, какъ будто что-то вспоминая, но, оче-
видно, не былъ вполне увѣренъ: дѣйствительно ли это
сказано, или не сказано вовсе?

— А гдѣ это сказано? — спросилъ я.

Яковъ задумался и не отвѣтилъ.

— Что-жь? Это тоже хорошо... — сказалъ онъ въ раз-
думьи, — конечно, всякъ по своему разумѣнію...

— 237 —

Спустя недѣли двѣ послѣ нашего прибытія въ острогъ,
передъ вечеромъ,—но еще задолго до повѣрки,—арес-
тантовъ стали загонять въ камеры. Корридоры опустѣли
и въ подслѣдственномъ отдѣленіи воцарилась тяжелая,
будто выжидающая тишина, по которой мы привыкли
уже угадывать приближеніе выстаго тюремнаго началь-
ства. Вскорѣ громыхнула дверь дальнаго корридора,
послышалось звяканье оружія, шаги многочисленной, по-
видимому, толпы.

Ближе и ближе. Толпа ввалила въ нашъ корри-
доръ. Шаги отдавались отчетливо и смолкли у Яшкиной
двери.

Лязгнули запоры, дверь отворилась. На нѣсколько се-
кундъ воцарилось гробовое молчаніе, затѣмъ раздался
голосъ старикака „помощника“.

— Выходи, Яковъ, на волю...

— Врешь! — послышался въ отвѣтъ суровый голосъ
Якова. — Врешь, обманывашь, беззаконникъ! Не тѣ вре-
мена, чтобы на волю меня...

Конвойные бросились въ камеру; послышался шумъ
борьбы, что-то грузно повалилось на полъ.

— Пó душу! — вскрикнулъ Яковъ подавленнымъ, какъ
будто задыхающимся, голосомъ. — Пò душу пришли, Гос-
поди!... Смерть, смерть моя! — кричалъ онъ все громче и
громче. Въ этомъ воплѣ слышалась действительная тос-
ка страшнаго сознанія.

Сердце у меня сильно билось, мною начинала овладѣ-
вать Яшкина фантасмагорія, въ связи съ комментаріями
реалиста Михѣича. „У нихъ это живо!“ Яшку вязали,

— 238 —

чтобы представить въ домъ сумасшедшихъ, гдѣ царили
извѣстные упрощенные приемы леченія. Яковъ отбивался
въ послѣдней степени отчаянія.

— Володимеръ, Володимеръ! — вскрикнулъ онъ вдругъ,
вспомнивъ, что рядомъ, хотя за такою же дверью, есть
человѣкъ, быть можетъ, способный понять его положеніе.

— Володимеръ, Володимеръ, Володимеръ!

Фантасмагорія овладѣла мною всецѣло. Черезъ минуту
я громко стучалъ въ свою дверь.

— Что такое еще? — послышался голосъ помощника
смотрителя. — Кто это стучитъ?

— Политическіе стучатъ, ваше благородіе,— сказалъ
сторожъ.

— Спроси, чего надо?... Постой, я самъ спрошу!

Сѣдой старичокъ подошелъ къ нашей двери и устá-
вился въ меня своими старчески-безстрастными, подслѣ-
поватыми глазами.

— Вамъ что угодно?

Вопросъ меня озадачилъ. Что мнѣ было угодно? Ре-
альная дѣйствительность глядѣла на меня въ лицѣ этого
старика, и я не зналъ, что сказать реальной дѣйстви-
тельности. Я самъ былъ запертъ въ одиночкѣ, за крѣп-
кою дверью, и мнѣ ли было вступаться за Яшку? На ка-
комъ основаніи?

— Что тутъ творится? — спросилъ я. — Что вы дѣлаете
съ Яковомъ?

— Это... позвольте... не ваше дѣло-съ!... Да, не ва-
ше... Получено предписаніе: отправить № 5 въ домъ

— 239 —

сумасшедшихъ... Ну, и отправляемъ... Можетъ ли все
это до васъ касаться?

Въ отдѣленіи подслѣдственныхъ водворилась тишина.
Яшку связаннаго пронесли по корридорамъ, уложили въ
телѣгу и увезли вонъ изъ тюрьмы.

Отступитъ ли Яковъ „отъ Бога, отъ великаго Государя“? Отступитъ ли сибирская психіатрія отъ упрощенныхъ приемовъ леченія? Отвѣтъ былъ ясенъ. Тяжелыя мысли тѣснились въ мозгу; меня подавляла мертвая тишь одиночки и корридоровъ.

Старикъ Михѣнчъ тихо заперъ дверь Яшкиной камеры,
постоялъ передъ нею, задумчиво покачалъ головой и за-
тѣмъ усѣлся на своемъ излюбленномъ мѣстѣ. Старая
тюремная крыса бодро прошла по корридору, бросая до-
вольные взгляды на опустѣвшую каморку, изъ которой
не слышалось болѣе громоваго Яшкина стука. Старикъ
бормоталъ что-то и скверно улыбался.

Вечеромъ „повѣрка“ обходила камеры обычнымъ поряд-
комъ. Все было тихо.

— Нѣтъ уже стукальщика, — сказалъ его благородіе,
обращаясь къ конвойному офицеру. — Свезли ныньче въ
домъ сумасшедшихъ.

Вдругъ опять пронеслись по корридору гулкіе удары...
Его благородіе вздрогнулъ, тюремная крыса уронила
карандашъ и тетрадку, офицеръ какъ-то нервно обернул-
ся въ ту сторону. Вся „повѣрка“ точно застыла.

— Пошто держите меня, пошто моритё, беззаконни-

— 240 —

ки?! — раздался вдругъ козлиный голосъ Тимошки-остяка,
и общее напряженіе разразилось смѣхомъ.

Эта выходка была совершенно неожиданна. Козлиный
голосокъ остяка такъ смѣшно подражалъ могучимъ окри-
камъ Якова, все это въ общемъ представляло столь жал-
кую и смѣшную пародію, что его благородіе расхохотал-
ся. За его благородіемъ захохотала вся „повѣрка“. Смѣялся
старичокъ-помощникъ, моргая подслѣдоватыми глазками,
грохоталъ толстякъ офицеръ, сотрясая тучными тѣлесами,
хихикала тюремная крыса, улыбка шевелила длинные усы
Михѣича, смѣялись въ бороду солдаты, вытянувшись въ
струнку и держа ружья къ ногѣ...

На слѣдующій день и мы тронулись въ путь.

1880 г.

СТАРЫЙ ЗВОНАРЬ.

(Весенняя идиллія).

Стемпѣло.

Небольшое селеніе, пріютившееся надъ дальнею рѣчкой, въ бору, тонуло въ томъ особенномъ сумракѣ, которымъ полны весеннія звѣздныя ночи, когда тонкій туманъ, подымаясь съ земли, сгущаетъ тѣни лѣсовъ и застилаетъ открытыя пространства серебристо - лазурною дымкой... Все тихо, задумчиво, грустно.

Село тихо дремлетъ.

Убогія хаты чуть выдѣляются темными очертаніями; кое-гдѣ мерцаютъ огни; изрѣдка скрипнутъ ворота, залаетъ чуткая собака и смолкнетъ; порой изъ темной массы тихо шумящаго лѣса выдѣляются фигуры пѣшehодовъ, проѣдетъ всадникъ, проскрипитъ телѣга. То жители одинокихъ лѣсныхъ поселковъ собираются въ свою церковь встрѣчать весенній праздникъ.

Церковь стоитъ на холмикѣ, въ самой серединѣ поселка. Окна ея свѣтятъ огнями. Колокольня — старая, высокая, темная—тонетъ вершиной въ лазури.

16*

— 244 —

Скрипятъ ступени лѣстницы... Старый звонарь Ми-
хѣичъ подымается на колокольню, и скоро его фонарикъ,
точно взлетѣвшая въ воздухѣ звѣзда, виснетъ въ про-
странствѣ.

Тяжело старику взбираться по крутой лѣстницѣ. Не
служать уже старая ноги, попыносился онъ самъ, плохо
видятъ глаза... Пора ужъ, пора старику на покой, да Богъ
не шлетъ смерти. Хоронилъ синовей, хоронилъ внуковъ,
провожалъ въ домовину старыхъ, провожалъ молодыхъ,
а самъ все еще живъ. Тяжело... Много ужъ разъ встрѣ-
чалъ онъ весенній праздникъ, потерялъ счетъ и тому,
 сколько разъ ждалъ урочнаго часа на этой самой коло-
кольнѣ. И вотъ, привелъ Богъ опять...

Старикъ подошелъ къ пролету колокольни и облоко-
тился на перила. Внизу, вокругъ церкви, маячили въ
темнотѣ могилы сельскаго кладбища; старые кресты какъ
будто охраняли ихъ распростертыми руками. Кое-гдѣ
склонялись надъ ними березы, еще не покрытыя листья-
ми... Оттуда, снизу, несся къ Михѣичу ароматный за-
пахъ молодыхъ почекъ и вѣяло грустнымъ спокойствіемъ
вѣчнаго сна...

Что-то будетъ съ нимъ черезъ годъ? Взберется ли онъ
опять сюда, на вышку, подъ мѣдный колоколъ, чтобы
гулкимъ ударомъ разбудить чутко-дремлющую ночь, или
будетъ лежать... вонъ тамъ, въ темномъ уголкѣ кладби-
ща, подъ крестомъ? Богъ знаетъ... Онъ готовъ; а пока
привелъ Богъ еще разъ встрѣтить праздникъ. „Слава-те

— 245 —

Господи! "—шепчутъ старческія уста привычную формулу
и Михѣичъ смотритъ вверхъ, на горящее милліонами
огней звѣздное небо, и крестится...

— Михѣичъ, а Михѣичъ! — зоветъ его снизу дребез-
жащій, тоже старческій голосъ. Древній годами дьячокъ
смотритъ вверхъ на колокольню, даже приставляетъ ла-
донь къ моргающимъ и слезящимъ глазамъ, но все же
не видитъ Михѣича.

— Что тебѣ? Здѣсь я! — отвѣчаетъ звонарь, склоняясь
съ своей колокольни. — Аль не видишь?

— Не вижу... А не пора ли и вдарить? По-твоему
какъ?

Оба смотрятъ на звѣзды. Тысячи Божьихъ огней ми-
гаютъ на нихъ съ высоты. Пламенный „Возъ“ поднялся
уже высоко... Михѣичъ соображаетъ.

— Нѣтъ еще, погоди мало... Знаю вѣдь...

Опъ знаетъ. Ему не нужно часовъ: Божьи звѣзды
скажутъ ему, когда придетъ время... Земля и небо, и
обłое облако, тихо плывущее въ лазури, и темный боръ,
невнятно шепчущій внизу, и плескъ невидной во мракѣ
рѣчки,—все это ему знакомо, все это ему родное... Не-
даромъ здѣсь прожита цѣлая жизнь...

Передъ нимъ оживаетъ далекое прошлое... Онъ вспо-
минаетъ, какъ въ первый разъ съ тятькой взобрался на
эту колокольню... Господи Боже, какъ это давно... и

— 246 —

какъ недавно!... Онъ видитъ себя бѣлокурымъ мальчо-
кой; глаза его разгорѣлись; вѣтеръ,—но не тотъ, что
подымаетъ уличную пыль, а какой-то особенный, высоко
надъ землею машущій своими безшумными крыльями,—
развѣваетъ его волосенки... Внизу, далеко-далеко, хо-
дятъ какіе-то маленькіе люди, и домишки деревни тоже
маленькіе, и лѣсъ отодвинулся вдаль, и круглая поляна,
на которой стоитъ поселокъ, кажется такою громадной,
почти безграничной...

— Анъ вотъ она, вся тутъ! — улыбнулся сѣдой ста-
рикъ, взглянувъ на небольшую полянку.

Такъ вотъ—и жизнь... Смолоду конца ей не видишь
и краю... Анъ вотъ она вся, какъ на ладони, съ начала
и до самой вонъ той могилки, что облюбовалъ онъ себѣ
въ углу кладбища... И что-жь, слава-те Господи! — пора
на покой. Тяжелая дорога пройдена честно, а сырая
земля—ему мать... Скоро, ужь скоро!...

Однако, пора! Взглянувъ еще разъ на звѣзды, Михѣичь
поднялся, снялъ шапку, перекрестился и сталъ подби-
рать веревки отъ колоколовъ... Черезъ минуту ночной
воздухъ дрогнулъ отъ гулкаго удара... Другой, третій,
четвертый... одинъ за другимъ, наполняя чутко дремав-
шую предпраздничную ночь, полились властные, тягучіе,
звенящіе и поющіе тоны...

Звонъ смолкъ. Въ церкви началась служба. Въ прежніе
годы Михѣичь всегда спускался по лѣстницѣ внизъ и
становился въ углу, у дверей, чтобы молиться и слушать

— 247 —

п'єніе. Но теперь онъ остался на своей вышкѣ. Трудно ему; притомъ же, онъ чувствовалъ какую-то истому. Онъ присѣлъ на скамейку и, слушая стихающій гулъ раско- лыхавшейся мѣди, глубоко задумался. О чемъ? Онъ самъ едва ли могъ бы отвѣтить на этотъ вопросъ... Колоколь- ная вышка слабо освѣщалась его фонаремъ. Глухо гу- дящіе колокола тонули во мракѣ; снизу, изъ церкви, по временамъ слабымъ рокотомъ доносилось п'єніе, и ночной вѣтеръ шевелилъ веревки, привязанныя къ желѣзнымъ колокольнымъ сердцамъ...

Старикъ опустилъ на грудь свою сѣдную голову, въ ко- торой роились безсвязныя представленія. „Тропарь по- ють!“—думаетъ онъ и видитъ себя тоже въ церкви. На клиросѣ заливаются десятки дѣтскихъ голосовъ; старень- кій священникъ, покойникъ отецъ Наумъ, „возглашаетъ“ дрожащимъ голосомъ возгласы; сотни мужчьихъ головъ, какъ спѣлые колосья отъ вѣтру, нагибаются и вновь по- дымаются... Мужики крестятся... Все знакомыя лица и все-то покойники... Вотъ строгій обликъ отца; вотъ стар- шій братъ истово крестится и вздыхаетъ, стоя рядомъ съ отцомъ. Вотъ и онъ самъ, цвѣтущій здоровьемъ и силой, полный безсознательной надежды на счастіе, на радости жизни... Гдѣ оно, это счастіе?... Старческая мысль всны- хиваетъ, какъ угасающее пламя, скользя яркимъ, быстрымъ лучомъ, освѣщающимъ всѣ закоулки прожитой жизни... Непосильный трудъ, горе, забота... Гдѣ оно, это счастіе? Тяжелая доля проведетъ морщины по молодому лицу, согнетъ мочучую спину, научитъ вздыхать, какъ и стар- шаго брата...

— 248 —

Но вотъ, налѣво, среди деревенскихъ бабъ, смиренно склоняя голову, стоитъ его „молодица“. Добрая была баба, царствіе небесное! И много же приняла муки, сердешная... Нужда да работа, да неисходное бабье горе изсушать красивую бабу; потускнѣютъ глаза и выраженіе вѣчнаго тупаго испуга передъ неожиданными ударами жизни замѣнить величавую красоту молодицы... Да, гдѣ ея счастіе?... Одинъ остался у нихъ сынъ, надежда и радость, и того осилила людская неправда...

А вотъ и онъ, богатый ворогъ, бьетъ земные поклоны, замаливая кровавыя сиротскія слезы; торопливо взмахиваетъ онъ на себя крестное знаменіе и падаетъ на колѣна, и стукаетъ лбомъ... И кипитъ-разгорается у Михѣича сердце, а темные лики иконъ сурово глядятъ со стѣны на людское горе и на людскую неправду...

Все это прошло, все это тамъ, назади... А теперь весь міръ для него—эта темная вышка, гдѣ вѣтеръ гудить въ темнотѣ, шевеля колокольными веревками... „Богъ васъ суди, Богъ суди!“—шепчетъ старикъ и поникаетъ сѣдою головой, и слезы тихо льются по старымъ щекамъ звонаря...

— Михѣичъ, а Михѣичъ! Что-жь ты, али заснулъ?— кричатъ ему снизу.

— Ась?—откликнулся старикъ и быстро вскочилъ на ноги.—Господи! Неужто и вправду заснулъ? Не было еще экого сраму!...

И Михѣичъ быстро, привычною рукой, хватаетъ веревки. Внизу, точно муравейникъ, движется мужичья

— 249 —

толпа; хоругви бьются въ воздухѣ, поблескивая золоти-
стою парчей... Вотъ обошли крестнымъ ходомъ вкругъ
церкви и до Михѣича доносится радостный кличъ:

— „Христосъ воскресе изъ мертвыхъ!“

И отдается этотъ кличъ волною въ старческомъ серд-
цѣ... И кажется Михѣичу, что ярче вспыхнули въ тем-
нотѣ огни восковыхъ свѣчей, и сильнѣй заволновалась
толпа, и забились хоругви, и проснувшійся вѣтеръ под-
хватилъ волны звуковъ и широкими взмахами понесъ
ихъ въ высь, сливая съ громкимъ, торжественнымъ зво-
номъ...

Никогда еще такъ не звонилъ старый Михѣичъ.

Казалось, его переполненное старческое сердце пере-
шло въ мертвую мѣдь, и звуки точно пѣли и трепетали,
смѣялись и плакали и, сплетаясь чудною вереницей, нес-
лись вверхъ, къ самому звѣздному небу. II звѣзды вспы-
хивали ярче, разгорались, а звуки дрожали и лились и
вновь припадали къ землѣ съ любовною лаской...

Большой басъ громко вскрикивалъ и кидалъ властные,
могучіе тоны, оглашавшіе небо и землю: „Христосъ вос-
кресе!“

II два тенора, вздрагивая отъ поочередныхъ ударовъ
желѣзныхъ сердецъ, подпѣвали ему радостно и звонко:
„Христосъ воскресе!“

А два самые маленькіе дисканта, точно торопясь,
чтобы не отстать, вплетались между большихъ и радост-
но, точно малые ребята, пѣли вперегонку: „Христосъ
воскресе!“

— 250 —

И казвалось, старая колокольня дрожитъ и колеблется,
и вѣтеръ, обвѣвающій лицо звонаря, трепещетъ могучи-
ми крыльями и вторитъ: „Христосъ воскресе!“

И старое сердце забыло про жизнь, полную заботъ и
обиды... Забылъ старый звонарь, что жизнь для него
сомнулась въ угрюмую и тѣсную вышку, что онъ въ
мірѣ одинъ, какъ старый пень, разбитый злою непого-
дой... Онъ слушаетъ эти звуки, поющіе и плачущіе, ле-
тящіе къ горнему небу и припадающіе къ бѣдной зем-
лѣ, и кажется ему, что онъ окруженъ сыновьями и вну-
ками, что это ихъ радостные голоса, голоса большихъ
и малыхъ, сливаются въ одинъ хоръ и поютъ ему про
счастіе и радость, которыхъ онъ не видалъ въ своей
жизни... И дергаетъ веревки старый звонарь, и слезы
бѣгутъ по лицу, и сердце усиленно бьется пллюзіей
счастья...

А внизу люди слушали и говорили другъ другу, что
никогда еще не звонилъ такъ чудно старый Михѣчъ...

Но вдругъ большой колоколъ неувѣренно дрогнулъ и
смолкъ... Смущенные подголоски прозвенѣли неокончен-
ною трелью и тоже оборвали ее, какъ будто вслушива-
ясь въ печально-гудящую долгую ноту, которая дрожитъ
и льется, и плачетъ, постепенно стихая въ воздухѣ...
Старый звонарь изнеможенно опустился на скамейку, и
двѣ последнихъ слезы тихо катятся по бѣднымъ це-
камъ...

Эй, посылайте на смѣну! Старый звонарь отзвонилъ...

1885 г.

ОЧЕРКИ СИБИРСКАГО ТУРИСТА.

I.

Бакланы.

Когда я на почтовой тройке подъезал къ перевозу,
уже вечерело. Свежий, резкий вѣтеръ рябилъ поверх-
пость широкой рѣки и плескалъ въ обрывистый берегъ
крутымъ прибоемъ. Заслышавъ еще издали почтовый ко-
люкольчикъ, перевозчики остановили „плашкотъ“ и до-
ждались насъ. Затормазили колеса, спустили телѣгу, от-
вязали „чалки“. Волны ударили въ досчатые бока плаш-
кота, рулевой круто повернулъ колесо, и берегъ сталъ
тихо удаляться отъ насъ, точно уносимый ударявшею въ
него зыбью.

Кромѣ нашей, на плашкотѣ находились еще двѣ те-
лѣги. На одной я разглядѣлъ немолодаго, солиднаго
мужчину, повидимому купеческаго званія; на другой—
трехъ молодцовъ, какъ будто изъ мѣщанъ. Купецъ не-
подвижно сидѣлъ въ повозкѣ, закрываясь воротникомъ
отъ осенняго свѣжаго вѣтра и не обращая ни малѣй-
шаго вниманія на случайныхъ спутниковъ. Мѣщане, на-

— 254 —

оборотъ, были веселы и сообщительны. Одинъ изъ нихъ,
косоглазый и съ рваною ноздрей, то и дѣло начиналъ
наигрывать на гармоніи и напѣвать дикимъ голосомъ
какія-то дикія пѣсни; но вѣтеръ скоро обрывалъ эти
рѣзкіе звуки, разнося и швыряя ихъ по широкой и мут-
ной рѣкѣ. Другой, державшій въ рукѣ полуштофъ и ста-
канчикъ, подчивалъ водкой моего ямщика. Только тре-
тій, мужчина лѣтъ тридцати, здоровый, красивый и
сильный, лежалъ на телѣгѣ въ растяжку, заложивъ ру-
ки подъ голову, и задумчиво слѣдилъ за бѣжавшими по
небу сѣрыми тучами.

Вотъ уже второй день, въ моемъ пути отъ губер-
скаго города №, то и дѣло встрѣчаются мнѣ эти при-
мелькавшіяся фигуры. И ѣду по спѣшному дѣлу, пого-
няя, что называется, и въ хвостъ, и въ гриву, но ни ку-
пецъ на своей кругленькой кобылѣ, запряженной въ
двухколесную кибитку, ни мѣщане на своихъ поджа-
ристыхъ клячахъ не отстаютъ отъ меня, и послѣ каж-
даго моего роздыха я настигаю ихъ гдѣ-нибудь въ пути
или на перевозѣ.

— Что это за люди? — спросилъ я у моего ямщика,
когда тотъ подошелъ къ телѣгѣ.

— Костюшка съ товарищами, — отвѣтилъ онъ сдер-
жанно.

— Кто такіе? — переспросилъ я, такъ какъ имя было
мнѣ незнакомо.

Ямщикъ какъ будто стѣснялся сообщать мнѣ дальнѣй-
шія свѣдѣнія, въ виду того, что разговоръ нашъ могъ
быть услышанъ мѣщанами. Онъ оглянулся на нихъ и

— 255 —

потомъ торопливо ткнулъ кнутомъ въ направленіи къ
рѣкѣ.

Я посмотрѣлъ въ томъ же направленіи. По широкой
водной поверхности расходилась темными полосами ча-
стая зыбь. Волны были темны и мутны, и надъ ними
посились, описывая безпокойные круги, большія бѣлыя
птицы, вродѣ чаекъ, то и дѣло падавшія на рѣку и по-
дымавшіяся вновь съ жалобно-хищнымъ крнкомъ.

— Бакланы! — пояснилъ ямщикъ, когда плашкотъ
подъѣхалъ къ берегу и наша тройка выхватила насъ на
дорогу.

— Вотъ и мѣщанишки эти,—продолѣжалъ онъ,—тѣ
же бакланы. Ни у нихъ хозяйства, ни у нихъ заведе-
ніевъ. Землишку, слышь, какая была, и ту лѣтось про-
дали. Теперь вотъ рыщутъ по дорогамъ, чтò тѣбѣ волки.
Житья отъ нихъ не стало.

— Грабятъ, что ли?

— Накостятъ. Чемоданъ у проѣзжающаго срѣзать,
чаю мѣсто-другое съ обоза стянуть—ихнее дѣло... Пло-
хо придется, такъ и у нашегоъ ората, у ямщика обрат-
наго, лошадь то и гляди уведутъ. Извѣстно, зазѣваешь-
ся, заспешь,—грѣшное дѣло,—а онъ ужъ и тутъ. Этому
вотъ Костюшкѣ ямщикъ кнутомъ ноздрю-то вырвалъ...
Вѣрно!... Помни: Коська этотъ — первѣюшій варваръ.
Товарища вотъ ему настоящаго теперь нѣту... И былъ
товарищъ, да обозчики убили...

— Попался?

— Попался на дѣлѣ. Не пофартило. Натѣшились надъ
нимъ ребята, обозчики то-есть.

— 256 —

Разскащикъ засмѣялся въ бороду.

— Первое дѣло—пальцы рубили. Опосля огнемъ жгли, а наконецъ того палку сунули, выпустили кишки, да и бросили... Номеръ, собака!...

— Да ты-то съ ними знакомый, что ли? Съ чего они тебя водкой-то подчивали?

— Будешь знакомъ,— сказалъ ямщикъ угрюмо.—Самъ тоже винища имъ выпопилъ не мало, потому—опасаюсь во всякое время... Помни: Костюшка недаромъ и ноньче-то выѣхалъ... Эстолько мѣста даромъ коней гонять не станетъ... Фартъ чуетъ, дьяволъ, это ужь вѣрно!...

— Купецъ вотъ тоже какой-то...—задумчиво добавилъ ямщикъ, послѣ нѣкотораго молчанія,—не его ли охаживаютъ теперича?... Только наврядъ, непохоже будто... И еще съ ними новый какой-то. Не видывали мы его раньше.

— Это который въ телѣгѣ лежалъ?

— Ну, ну... Житанъ, полагать надо... Здоровенный, дьяволъ!...

— Ты вотъ что, господинъ!...—заговорилъ онъ вдругъ, поворачиваясь ко мнѣ. — Ты ужó мотри поберегайся... ночью не зѣди. Не за тобой ли, грѣхомъ, варвары-то увязались...

— А ты меня знаешь?—спросилъ я.

Ямщикъ отвернулся и задергалъ возжами.

— Намъ неизвѣстно, — отвѣчалъ онъ уклончиво. — Сказывали—кудиновскій приказчикъ изъ губерніи про-ѣдетъ... Дѣло не наше...

Очевидно, меня здѣсь знали. Я велъ процессъ куп-

— 257 —

повъ Кудиновыхъ съ казною и надняхъ его выигралъ. Мои патроны были очень популярны въ той мѣстности, да и во всей Западной Сибири, а процессъ производилъ сенсацію. Теперь, получивъ изъ губернскаго казначейства очень крупную сумму, я торопился въ гор. NN., гдѣ предстояли срочные платежи. Времени было немного, почта въ NN. ходила рѣдко, и поэтому деньги я везъ съ собою. Тхать приходилось днемъ и ночью, кое-гдѣ для скорости сворачивая съ большой дороги на прямые проселки. Въ виду этого, предшествовавшая мнѣ молва, способная поднять цѣлые стаи хищныхъ „баклановъ“, не представляла ничего утѣшительнаго.

Я оглянулся назадъ. Несмотря на наступавшій сумракъ, по дорогѣ виднѣлась быстро скакавшая тройка, а за нею на пѣкоторомъ разстояніи катилась купеческая таратайка...

## II.

### „Логъ подъ Чортовымъ-пальцемъ“.

На **ской почтовой станціи, куда я прибылъ вечеромъ, лошадей не оказалось.

— Эхъ, батюшка, Иванъ Семенычъ! — уговаривалъ меня почтовый смотритель, толстый добрякъ, съ которымъ во время частыхъ переѣздовъ я успѣлъ завязать пріятельскія отношенія. — Ей-Богу, мой вамъ совѣтъ: п.люньте, не ђздите къ ночи. Ну ихъ, и съ дѣлами! Своя-то жизнь дороже чужихъ денегъ. Вѣдь тутъ теперь на сто верстъ кругомъ только и толковъ, что о вашемъ

17

— 258 —

процессъ, да объ этихъ деньжищахъ. Бакланишки, поди,
уже заметались... Ночуйте!...

Я, конечно, сознавалъ всю разумность этихъ совѣтовъ,
но послѣдовать имъ не могъ.

— Надо ſхать... Пошлите, пожалуйста, за „вольными“...

— Эхъ вы, упрямецъ! Ну, да тутъ-то я вамъ дамъ „дружка“ *) надежнаго. Онъ васъ доставитъ въ Б. къ молокану. А ужъ тамъ неремѣнно ночуйте. Вѣдь ſхать-то мимо Чортова-лога придется. Мѣсто глухое, народецъ àховый... Хоть свѣту дождитесь!...

Черезъ полчаса я спѣлъ уже въ телѣгѣ, напутствуемый совѣтами пріятеля. Добрыя лошади тронули сразу, и ямщикъ, подбодренный объщаніемъ на водку, гналъ ихъ всю дорогу, какъ говорится, въ три кнута. До Б. мы доѣхали живо.

— Куда теперь меня доставишь? — спросилъ я у
ямщика.

— Къ „дружку“, къ молокану. Мужикъ хорошій.

Проѣхавъ мимо нѣсколькихъ раскиданныхъ по лѣсу избенокъ, мы остановились у воротъ хорошаго, очевидно, зажиточнаго дома. Насъ встрѣтилъ, съ фонаремъ въ рукѣ, старикъ съ длинною сѣдою бородой, очень почтеннаго вида. Онъ поднялъ свой фонарь надъ головой и, оглядѣвъ мою фигуру своими подслѣдоватыми глазами, сказалъ спокойнымъ старческимъ голосомъ:

*) Дружками называютъ въ Сибири ямщиковъ, „гоящихъ“ по вольному найму.

— 259 —

— А. Иванъ Семенычъ!... То-то, сказывали тутъ ребята проѣзжіе: поѣдетъ кудиновскій приказчикъ изъ городу... Коней, молъ, старикъ, готовь... А вамъ, я говорю, какая забота?... Они, можетъ, ночевать удумаютъ... Дѣло ночное.

— А какіе ребята-то? — перебилъ мой ямщикъ.

— А шутъ ихъ знаетъ. Бакланишки, надо быть! На жигановъ тоже смахиваютъ по виду-то... Думаю такъ, что изъ городу, а кто именно — сказать не могу... Гдѣ ихъ всѣхъ-то узнаешь... А ты, господинъ, ночуешь, что ли?

— Нѣтъ. Лошадей мнѣ, пожалуйста. поскорѣ! — сказалъ я, не слишкомъ-то довольный предшествовавшего мнѣ молвой.

Старикъ немного подумалъ.

— Заходи въ избу, чего здѣсь-то стоять... Вишь горе-
то: лошадей у меня нѣту... Третьего-днись въ городъ
съ кладью парнишку услалъ. Какъ теперь будешь?...
Ночуй.

Эта новая неудача сильно меня обезкуражила. Ночь,
между тѣмъ, сгустилась въ такую безпросвѣтную тьму,
какая возможна только въ сибирскую ненастную осень.
Небо сплошь было покрыто тяжелыми тучами. Взгля-
нувъ вверхъ, можно было съ трудомъ различать, какъ
неслись во мракѣ тяжелыя, безобразныя громады; но
внизу царствовала полная темнота. На два шага не
видно было человѣка. Моросилъ дождикъ, слега шумя
по деревьямъ. Въ густой тайгѣ шелъ точно шорохъ и
гаинственный шепотъ.

17

— 260 —

И, все-таки, ъхать было необходимо. Войдя въ избу,
я попросилъ хозяина тотчасъ же послать за лошадьми
къ кому-нибудь изъ сосѣдей.

— Охъ, господинъ, — закачалъ старикъ своею сѣдою
головой, — на грѣхъ ты торопишься, право... Да и ноч-
ка же выдалась! Египетская тьма, прости Господи!

Въ комнату вошелъ мой ямщикъ, и у него съ хозяин-
номъ пошли переговоры и совѣты. Оба еще разъ обра-
тились ко мнѣ, прося остаться. Но я настаивалъ. Му-
жики о чемъ-то шептались, перебирая разныя имена,
возражали другъ другу, спорили.

— Ладно, — сказалъ ямщикъ, какъ будто неохотно
согласившись съ хозяиномъ. — Будутъ тебя лошади...
Съѣзжу сейчасъ недалече тутъ, на заимку.

— Нельзя ли поближе найти?... Пожалуй, долго бу-
детъ...

— Не долго! — рѣшилъ ямщикъ, а хозяинъ добавилъ
сурово:

— Куда торопишься-то? Знаешь, пословица говорится:
„скоро, да не споро“... Успѣешь...

Ямщикъ сталъ одѣваться за перегородкой. Хозяинъ
продолжалъ что-то внушать ему своимъ дребезжавшимъ
счарческимъ голосомъ. Я началъ дремать у печки.

— Ну, парень, — услышалъ я голосъ хозяина уже за
дверью, — скажи „убивцу“-то, пущай поторапливается...
Вишь, ему не терпится...

Почти тотчасъ же со двора послышался топотъ ска-
чущей лошади.

Послѣдняя фраза старика разсѣяла мою дремоту. Я

— 261 —

сълъ противъ огня и задумался. Темная ночь, незнако-
мое мѣсто, незнакомые люди, несовсѣмъ понятныя рѣчи
и, наконецъ, это странное, зловѣщее слово... Мои нер-
вы были разстроены.

Черезъ часъ подъ окнами послышался торопливый
звонъ колокольчика. Тройка остановилась у подъѣзда.
Я собрался и вышелъ.

Небо чуть-чуть прояснилось. Тучи бѣжали быстро,
точно торопились куда-то убраться вбѣремя. Дождь пе-
ресталъ, только временами налетали откуда-то сбоку,
изъ мрака, крупныя капли, какъ будто второпяхъ роня-
емыя быстро бѣжавшими облаками. Тайга шумѣла. По-
дымался къ разсвѣту вѣтеръ.

Хозяинъ вышелъ провожать меня съ фонаремъ, и,
благодаря этому обстоятельству, я могъ разсмотрѣть
моего ямщика. Это былъ мужикъ громаднаго роста, крѣп-
кій, широкоплечій, настоящій гигантъ. Лицо его было
какъ-то спокойно-угрюмо, съ тѣмъ особеннымъ отпечат-
комъ, какой кладетъ обыкновенно застарѣлое сильное
чувство или давно засѣвшая, нелегкая дума. Глаза гля-
дѣли ровно, упорно и мрачно.

Правду сказать, у меня мелькнуло-таки желаніе от-
пустить во-свояси этого дюжаго возницу и остаться на
ночь въ свѣтлой и теплой горницѣ молокана, но это было
только мгновеніе. Я ощупалъ револьверъ и сѣлъ въ по-
возку. Ямщикъ закрылъ полотъ и неторопливо полѣзъ
на козлы.

— Ну, слышь, „Убивецъ“, — напутствовалъ насъ ста-
рикъ,—мотри, парень, въ оба. Самъ знаешь...

— 262 —

— Знаю, — отвѣтилъ ямщикъ, и мы нырнули въ тьму ненастной ночи.

Мелькнуло еще два-три огонька разрозненныхъ избеконъ. Кое-гдѣ на фонѣ чернаго лѣса клубился въ сыромъ воздухѣ дымокъ, и пскры вылетали и гасли, точно таяли во мракѣ. Наконецъ, послѣднее жилье осталось сзади. Вокругъ была лишь черная тайга, да темная ночь.

Лошади обѣжали ровно и быстро мчали меня къ роковому „логу“; однако, до лога оставалось еще верстъ пять, и я могъ на свободѣ обдумать свое положеніе. Какъ это случается иногда въ минуту возбужденія, оно представилось мнѣ вдругъ съ поразительною ясностью. Вспомнивъ хищническія фигуры „баклановъ“, таинственность сопровождавшаго ихъ купца, затѣмъ странную неотвязчивость, съ какою всѣ они слѣдовали за мною,— я пришелъ къ заключенію, что въ логу меня непремѣнно ожидаетъ какое-нибудь приключеніе. Роль, какую приметъ при этомъ мой мрачный возница, оставалась для меня загадкой Эдипа.

Загадка эта скоро, однако, должна была разрѣшиться. На посвѣтлѣвшемъ нѣсколько, но все еще довольно темномъ небѣ выдѣлялся уже хребетъ. На немъ, вверху, шумѣлъ лѣсъ, внизу, въ темнотѣ, плескалась рѣчка. Въ одномъ мѣстѣ большая черная скала торчала кверху. Это и былъ „Чортовъ-палецъ“.

Дорога жалась надъ рѣчкой, къ горамъ. У „Чортовапальца“ она отобѣгала подальше отъ хребта и на нее выходилъ изъ ложбины проселокъ. Это было самое опасное мѣсто, прославленное многочисленными подвигами

— 263 —

рыцарей сибирской ночи. Узкая, каменистая дорога не допускала быстрой звды, а кусты скрывали до времени нападеніе. Мы подъезжали къ ложбинѣ. „Чортовъ-палецъ“ надвигался на насъ, все выростая вверху, во мракѣ. Тучи пробѣгали надъ нимъ и, казалось, задѣвали за его вершину.

Лошади пошли тихо. Коренная осторожно постукивала копытами, внимательно вглядываясь въ дорогу. Пристяжки жались къ оглоблямъ и пугливо храпѣли. Колокольчикъ вздрагивалъ какъ-то неровно и его тихое постřелькиваніе, отдаваясь надъ рѣкой, расплывалось и пе-чально тонуло въ чуткомъ воздухѣ...

Вдругъ лошади остановились. Колокольчикъ порывисто дрогнулъ и замеръ. Я привсталъ. По дорогѣ, межъ темныхъ кустовъ, что-то чернѣло и двигалось. Кусты шевелились.

Ямщикъ остановилъ лошадей какъ разъ вѣ-время: мы избѣгли нападенія сбоку; но и теперь положеніе было критическое. Вернуться назадъ, свернуть въ сторону было невозможно. Я хотѣлъ уже выстрѣлить наудачу, но вдругъ остановился.

Громадная фигура ямщика, вставшаго на козлахъ, закрыла кусты и дорогу. „Убивецъ“ поднялся, неторопливо передалъ мнѣ возжи и сошелъ на землю.

— Держи ужо. Не пали!...

Онъ говорилъ спокойно, но въ высшей степени внушительно. Мне не пришлось въ голову ослушаться; моихъ подозрѣній какъ не бывало; я взялъ возжи, а угрюмый великанъ динулся впередъ по направленію къ кустамъ.

— 264 —

Пошади тихо и какъ-то разумно двинулись за хозяиномъ сами.

Шумъ колесъ по каменистой дорогѣ мѣшалъ мнѣ слушать, что происходило въ кустахъ. Когда мы поровнялись съ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ раньше замѣтно было движение, „Убивецъ“ остановился.

Все было тихо, только вдали отъ дороги, по направленію къ хребту, шумѣли листья и слышался трескъ сучьяевъ. Очевидно, тамъ пробирались люди. Передній, видимо, торопился.

— Костюшка это подлецъ впереди всѣхъ бѣжить, — сказалъ „Убивецъ“, прислушиваясь къ шуму. —Э, да одинъ, гляди-ко, остался!

Въ это время изъ-за куста, очень близко отъ насъ, выдѣлилась высокая фигура и какъ-то стыдливо нырнула въ тайгу вслѣдъ за другими. Теперь явственно слышался въ четырехъ мѣстахъ шумъ удалявшихся отъ дороги людей.

„Убивецъ“ все такъ же спокойно подошелъ къ своимъ конямъ, поправилъ упряжку, звякнулъ дугой съ колокольчикомъ и пошелъ къ облучку.

Вдругъ на утесѣ, подъ „Пальцемъ“, сверкнулъ огонекъ. Грянулъ ружейный выстрѣлъ, наполнивъ пустоту и молчаніе ночи. Что-то шлепнулось въ переплетъ кошовки и шарахнулось затѣмъ по кустамъ.

„Убивецъ“ кипнулъся было къ утесу, какъ разъяренный, взбѣсившійся звѣрь, но тотчасъ же остановился.

— Слышь, Коська, — сказалъ онъ громко, глубоко взволнованнымъ голосомъ, — не дури, я те говорю. Ежели ты

— 265 —

МНЕ теперича невинную животину испортилъ... уходи за
сто верстъ, я те достану!...—Не пали, господинъ! —доба-
вилъ онъ сурово, обращаясь ко мнѣ.

— Мотри и ты, „Убивецъ“, — послышался отъ утеса
чей-то сдержанный, какъ будто не Костюшкинъ, голосъ. —
Не въ свое дѣло пошто суеться?

Говорившій какъ будто боялся быть услышаннымъ тѣмъ,
къ кому обращался.

— Не грози, ваше степенство,—съ презрѣніемъ отвѣ-
тилъ ямщикъ.—Не страшень небось! Даромъ что съ
бакланами связался!

Черезъ нѣсколько минутъ „логъ подъ Чортовымъ-паль-
цемъ“ остался у насъ назади. Мы выѣхали на широкую
дорогу.

### III.
«Убивецъ».

Мы проѣхали версты четыре въ глубокомъ молчаніи.
Я обдумывалъ все случившееся; ямщикъ только переби-
ралъ возжи, спокойно попукал или сдерживая своихъ
коней. Наконецъ, я заговорилъ первый:

— Ну, спасибо, пріятель! Безъ тебя мнѣ, пожалуй,
пришлось бы плохо.

— Не-на-чемъ, — отвѣтилъ онъ.

— Ну, какъ не-на-чемъ? Эти молодцы, видно, народъ
отчаянный...

— Отчаянный, это вѣрно...

— А ты ихъ знаешь?

— 266 —

— Костюшку знаю... Да его, варвара, почитай всякая собака знасть... Купца тоже ранѣе примѣчалъ... А вотъ того, который остался, не видывалъ будто... Вишь ты, понадѣялся на Костюшку, остался!... Да нѣтъ! Костюш-ка, братъ, не того десятка. Завсегда убѣгетъ въ первую голову... А этотъ смѣлый...

Онъ помолчалъ.

— Несывало этого ранѣе, никогда не сывало,—заговорилъ онъ опять тихо, покачивая головой.—Костюшка его откуда ни то раздобылъ... Скликаетъ воронья на мою голову, проклятый...

— А почему они тебя такъ боятся?

Ямщикъ ухмыльнулся.

— Боятся! Вѣрно-что... Лючилъ я у нихъ тутъ одного...

Онъ остановилъ лошадей и повернулся на козлахъ.

— Погляди,—сказалъ онъ,—вотъ онъ, логъ-то, вид-нѣется... погляди, погляди!... Тутъ вотъ, въ этомъ са-момъ логу, я одного человѣка убилъ...

Мнѣ показалось, что, когда онъ высказывалъ это при-знаніе, голосъ его дрожалъ; мнѣ показалось также, что я вижу въ его глазахъ, слабо освѣщенныхъ мерцаніемъ востока, выраженіе глубокой тоски.

Повозка стояла на гребнѣ холма. Дорога шла на за-падъ. Сзади за нами, на свѣтлѣщемъ фонѣ востока, вырисовывалась скалистая масса, покрытая лѣсомъ; гро-мадный камень, точно поднятый палецъ, торчалъ кверху. Чортовъ-логъ казался близѣхонько.

На вершинѣ холма насъ обдавало предъ утреннимъ вѣт-

— 267 —

ромъ. Озябшія лошади били копытами и фыркали. Коренная рванула впередъ, но ямщикъ мгновенно осадилъ всю тройку; самъ онъ, перегнувшись съ облучка, все смотрѣлъ по направленію къ логу.

Потомъ онъ вдругъ повернулся, собралъ возжи, при-
поднялся на козлахъ и крикнулъ... Лошади сразу подо-
брались, подхватили съ мѣста, и мы помчались съ вер-
шины холма подъ гору.

Это была обшеная скачка. Лошади прижали уши и неслись, точно въ смертельномъ страхѣ, а ямщикъ то и дѣло приподнимался и безъ слова помахивалъ правой рукой. Тройка какъ будто чуяла, хотя и не могла вы- дѣть этихъ движеній... Земля убѣгала изъ-подъ колесъ, деревья, кусты обѣжали на встрѣчу и будто падали за нами назадъ, скошенные обѣшенымъ вихремъ...

На ровномъ мѣстѣ мы опять поѣхали тише. Отъ ло-
шадей валилъ паръ. Коренная тяжело дышала, а при-
стяжки вздрагивали, храпѣли и водили ушами. Пома-
леньку онъ, однако, становились спокойнѣе. Ямщикъ
отпустилъ возжи и ласково ободрялъ коней...

— Тише, миляя, тише!... Не бойся... Вотъ вѣдь ло-
шадь, — повернулся онъ ко мнѣ, — безсловесная тварь, а
тоже вѣдь понимаетъ... Какъ на ують этотъ выѣхали,
да оглянулись — не удержишь... Грѣхъ чуютъ...

— Не знаю, — сказалъ я, — можетъ оно и такъ; да только на этотъ разъ ты вѣдь самъ ихъ погналъ.

— Погналъ нѣшто? Ну, можетъ, и впрямь погналъ.
Эхъ, баринъ! Кабы зналъ ты, что у меня нà сердцѣ-то...

— Что-жь? Ты разскажи, такъ узнаю...

— 268 —

„Убивецъ“ потупился.

— Ладно, — сказалъ онъ, помолчавъ. — Разскажу тебя... Эхъ, милыя! Ступай, ступай, не бойся...

Пошади застучали по мягкой дорогѣ ровною, частою рысцой.

... Видишь ты... Было это давно... Оно хоть и не очень давно, ну да воды-то утекло много. Жизнь моя совсѣмъ по иному пошла, такъ вотъ поэтому и кажется все, что давно это было. Крѣпко меня люди обидѣли, — начальники. А тутъ и Богъ, вдобавокъ, убилъ: жена молодая, да сынишко въ одинъ день померли. Родителей не было, — остался одинъ-одинёшенекъ на свѣтѣ. Ни у меня родныхъ, ни у меня друга. Попъ — и тотъ послѣднее имѣніе за похороны прибралъ. И сталъ я тогда задумываться. Думалъ, думалъ и наконецъ того пошатился въ вѣрѣ. Въ старой-то пошатился, а новой еще не обрѣлъ. Конечно, дѣло мое темное. Грамотѣ обученъ п.лохо, разуму своему тоже не вовсе довѣряю... П взяла меня отъ этихъ мыслей тоска, то-есть такая тоска страшенная, что, кажется, радъ бы на бѣломъ свѣтѣ не жить... Бросилъ я избу свою, какое было еще хо-зяйствишко, — все кинулъ... Взялъ про запасъ полушубокъ, да порты, да сапоги-пару, вырѣзалъ въ тайгѣ по-сошокъ и пошелъ...

— Куда?

— Да такъ, никуда. Въ одномъ мѣстѣ поживу, за хлѣбъ поработаю — поле вспашу хозяину, а въ другое — къ жатвѣ поспѣваю. Гдѣ день проживу, гдѣ недѣлю, а

— 269 —

гдѣ и мѣсяцъ; и все смотрю, какъ люди живутъ, какъ Богу молятся, какъ вѣруютъ... Правильныхъ людей искаль.

— Что же, нашелъ?

— Какъ сказать тебѣ?... Конечно, всякіе тоже люди есть, и у всякаго, братецъ, свое горе. Это вѣрно. Ну, только все же плохо, братъ, въ нашей сторонѣ люди Бога-то помнятъ. Самъ тоже понимаешь: такъ ли бы жить-то надо, если по Божьему закону?... Всякъ о себѣ думаетъ, была бы мамона сыта. Ну, что еще: который грабитель въ кандалахъ закованъ идетъ, и тотъ не настоящій грабитель... Правду ли я говорю?

— Пожалуй... Ну, и что же?

— Ну, еще пуще сталъ на міру тосковать... Вижу, что толку нѣту,—мечусь, все равно, какъ въ лѣсу... Теперь, конечно, маленько понятіе имѣю, да и то... Ну, а тогда вовсе сталъ безъ ума. Надумалъ, напримѣръ, въ арестанты поступить...

— Это какъ же?

— А такъ, очень просто: назвался бродягой,— и посадили. Вродѣ бы крестъ на себя наложилъ...

— Что-жь, легче ли стало отъ этого?

— Какой-те легче! Конечно, глупость одна. Ты вотъ, можетъ, въ тюрьмѣ не бывалъ, такъ не знаешь, а я довольно узналъ, каковъ это есть монастырь. Главное дѣло—безъ пользы всякой живутъ люди, безъ работы. (Суется это онъ изъ угла въ уголъ, да пакость какую ни есть и надумаетъ. На скверное слово, на отчаянность—самый скорый народъ, а чтобъ о душѣ поду-

— 270 —

мать, о Богѣ тамъ, —это за большую рѣдкость, и даже еще смѣются... Вижу я, что, по глупости своей, не въ надлежащее мѣсто попалъ, и объявилъ свое имя, сталъ изъ тюрьмы проситься. Не пускаютъ. Справки пошли, то, другое... Да еще говорятъ: какъ смѣлъ на себя са- мовольно этакое званіе принять. Истомили въ конецъ. Не знаю ужъ, чтò-бъ и было со мной, да вышелъ тутъ случай... И плохо мнѣ отъ этого самаго случаю при- шлось... ну, а безъ него-то, пожалуй, было бы еще хуже...

Прошелъ какъ-то по тюрьмѣ говоръ: Безрукаго, молъ, покаянника опять въ острогъ приведутъ. Слышу я раз- говоры эти: кто говоритъ — „правда“, другіе спорятся, а мнѣ. признатѣлся, въ ту пору и не къ чему было: ве- дутъ, такъ ведутъ. Мало ли каждый день приводятъ? Пришли это изъ городу арестантики, говорятъ: „Вѣрно. Подъ строгимъ конвоемъ Безрукаго водятъ. Къ вечеру безпремѣнно въ острогъ“. „Шпанка“ *) на дворъ по- валила,—любопытно. Вышелъ и я погулять тоже: не то чтобы любопытно было, а такъ, больше съ тоски все, бывало, по двору суешься. Только я сталъ ходить, да и задумался было опять, и о Безрукомъ забылъ совсемъмъ. Вдругъ отворяютъ ворота, смотрю — ведутъ старика. Старичонка-то маленькій, худенькій, борода сѣдая бол- тается, длинная; идетъ, самъ пошатывается,—ноги не держатъ. Да и рука одна безъ дѣйствія виситъ. А меж- ду прочимъ, пятеро конвою съ нимъ и еще штыки къ нему приставили. Какъ увидѣлъ я это, такъ меня да-

*) Шпанкой на арестантскомъ жаргонѣ зовутъ сѣрую арестантскую массу.

— 271 —

же шатнуло. „Господи, думаю, чего только дѣлают! Неужли-жь человѣка этакъ водить подобаетъ, будто тигру какую? II диви бы еще богатырь какой, а то вѣдь старичокъ ничтожный, недѣля до смерти ему!...“

Взяла меня страшная жалость. II что больше смотрю, то больше сердце у меня разгорается. Провели старика въ контору; кузнеца позвали—ковать въ ручные и ножные кандалы, накрѣпко. Взялъ старикъ желѣзы, покрес- ти. пъ старымъ крестомъ, самъ на ноги надѣлъ. „Дѣлай“, — говорить кузнецу. Потомъ „паручни“ покрестиłъ, самъ руки продѣлъ. „Сподоби, говоритъ, Господи, покаянія ради“.

Смщикъ замолчалъ, и опустиłъ голову, какъ будто переживая въ воспоминаніи разсказанную сцену. Потомъ, тряхнувъ головой, заговорилъ опять:

— Прельстилъ онъ меня тогда, истинно тебѣ говорю: за сердце взялъ. Удивительное дѣло! Послѣ-то я его хорошо узналъ: чистый дьяволъ, прости Господи, сому- ститель и врагъ. А какъ могъ изъ сей святаго пред- ставить! Вѣдь и теперь, какъ вспомню его молитву: все не вѣрится: другой человѣкъ тогда былъ, да и только.

Да вѣдь и не я одинъ. Новѣришь ли, — „шпанка“ тюремная, и та притихла. Смотрятъ всѣ, молчатъ. Когорые раньше насмѣхались, и тѣ примолкли, а другой даже и крестное знаменіе творитъ. Вотъ, братъ, какое дѣло!

Ну, а ужъ меня онъ прямо руками взялъ. Нотому, какъ былъ я въ то время въ задумчивости, вродѣ

— 272 —

оглашеннаго, и взошло мнѣ въ голову, что есть этотъ
старикъ истинный праведникъ, какіе встарину бывали.
Ни съ кѣмъ я въ ту пору не то что дружбу водить,
а даже и не разговаривалъ. Я ни къ кому и ко мнѣ
никто. Иной разъ и слышу тамъ разговоры ихніе, да
все мимо ушей, точно вотъ мухи жужжатъ... Что ни
надумаю, все про себя; худо ли, хорошо ли, ни у кого-
не спрашивалъ. Вотъ и задумалъ я къ старику къ этому
въ „секретную“ пробраться; подошелъ случай, сунулъ
часовымъ по пятаку, они и пропустили, а потомъ и
такъ стали пускать, даромъ. Глянулъ я къ нему въ
оконце, вижу: ходить старикъ по камерѣ, желѣзы за
нимъ волочатся, да все что-то самъ себѣ говорить. Какъ
увидѣлъ меня, повернулся и подходитъ къ дверямъ.

„Что надо?“—Ничего, говорю, не надо, а такъ—навѣ-
стить пришелъ. Чай одному-то скучно.—„Не одинъ я
здѣсь, отвѣчаетъ, а съ Богомъ; съ Богомъ-то не скучно,
а все же доброму человѣку радъ“. А я стою передъ-
нимъ, дуракъ дуракомъ, онъ даже удивляется; посмо-
трить на меня и покачаетъ головой. А разъ какъ-то и
говорить: „Отойди-ко, парень, отъ оконца-то, хочу тебя
всего видѣть“. Отошелъ я маленько, онъ глазъ-то къ-
дырѣ приставилъ, смотрѣлъ, смотрѣлъ и говоритъ: „Что
ты за человѣкъ за такой, сказывайся“.—Чего сказы-
ваться-то,—отвѣчаю ему,—самый потерянный человѣкъ,
больше ничего.—„А можно ли, говоритъ, на тебя поло-
житься? Не обманешь?...“—Никого, молѣ, еще не обма-
нывалъ, а тебя и подавно. Что прикажешь, все сдѣлаю
вѣрно.—Подумалъ онъ немножко, а потомъ опять гово-

— 273 —

ритъ: „Нужно мнѣ человекѣка на волю спосылать ныньче
ночью. Не сходишь ли?“ — Какъ же мнѣ, говорю, отсюда
выйти? — „А тебя научу“, говоритъ. И точно, какъ на-
училъ, что вышелъ я ночью изъ тюрьмы, все равно, какъ
изъ избы своей. Нашелъ человекѣка, котораго мнѣ онъ
указалъ, сказалъ ему „слово“. Къ утру назадъ. При-
знаться, какъ сталъ подходить къ острогу, на самой
зорькѣ, стало у меня сердце загораться. „Что, думаю,
мнѣ за неволя—въ петлю лѣзти? Взять да уйти!...“ А ос-
трогъ-то, знаешь, за городомъ стоитъ. Дорога тутъ про-
легла широкая. У дороги на травушкѣ роса блеститъ,
хлѣбъ а стоять, наливаются, за рѣчкой лѣсокъ шумитъ
маленечко... Приволье!... А назадъ оглянешься: острогъ
стоитъ, точно сычъ, насупившись... Да еще ночью-то,
дѣло, конечно, сонное... А вспомнишь, какъ тутъ съ зарей
день колесомъ завертится—просто бѣда! Сердце не тер-
питъ,—такъ вотъ и подмываетъ уйти по дорогѣ на про-
сторъ, да на волюшку...

Однако, вспомнилъ про старика своего... „Неужто,
думаю, я его обману?“ . Гегъ на траву, въ землю уткнулся,
полежалъ маленечко; потомъ всталъ, да и повернулся
къ острогу. Назадъ не гляжу... Подошелъ поближе, под-
нялъ глаза, а въ башенкѣ, гдѣ у насъ были секретныя
камеры, на окошкѣ мой старикъ сидитъ, да на меня
изъ-за рѣшетки смотритъ.

Пробрался я днемъ-то въ его камеру, обсказываю
все, какъ, значитъ, его приказаніе исполнилъ. Повеселѣлъ
онъ. „Ну, говоритъ, спасибо тебе, дитятко. Сослужилъ
ты мнѣ службу, вѣкъ не забуду. А что, парень, —

18

— 274 —

спрашиваетъ послѣ,—на волю-то небось крѣпко хочется?"

А самъ смѣется. — Такъ, говорю, хочется, смерть! — „То-то, говоритъ. А за что ты сюда-то попалъ, за какое качество? — Никакого, говорю, качества не было. Такъ, глупость моя, больше ничего.—Покачалъ онъ тутъ головой. — „Эхъ, говоритъ, посмотрѣть на тебя, парень, и то обидно. Эдакую тебя Богъ далъ силу и года твои, можно сказать, ужъ не маленькіе, а ты, кромѣ глупостей этихъ, ничего не знаешь на свѣтѣ. Вотъ сидишь теперь тутъ... Что толку? На міру, братъ, грѣхъ, на міру и спасенье“... — Грѣха, отвѣчаю, много.— „А здѣсь мало, что ли? Да и грѣхи-то здѣсь все безтолковые. Мало ли ты здѣсь нагрѣшилъ-то, а каешься ли?“ — Горько мнѣ, говорю.—„Горько! А о чемъ — и самъ не знаешь. Не есть это покаяніе настоящее. Настоящее покаяніе сладко.

Слушай, что я тебя скажу, да помни: безъ грѣха одинъ Богъ, а человѣкъ по естеству грѣшенъ и спасается покаяніемъ. А покаяніе по грѣхѣ, а грѣхъ на міру.

Не согрѣшишь—и не покаешься, а не покаешься—не спасешься. Понялъ ли?" А я, признаться, въ ту пору не совсемъмъ его слова понималъ, а только слышу, что слова хорошія. Притомъ, и самъ уже я ранѣе думалъ: какая есть моя жизнь? Всѣ люди—какъ люди, а я точно и не живу на свѣтѣ: все равно, какъ трава въ полѣ или бы лѣсина таёжная. Ни себѣ, ни другимъ. — Это, говорю, вѣрно. На міру хоть и не безъ грѣха жить, такъ по крайности жить, чѣмъ этакъ-то маяться. А только какъ мнѣ жить, не знаю. Да еще когда и изъ острога-то выпустятъ.—„Ну,—говорить старикъ,—это ужъ мое дѣло.

— 275 —

Молился я о тебе: дано мнѣ извести изъ темницы душу твою... Обѣщаешь ли меня слушаться,— укажу тебе путь къ покаянію“. — Обѣщаюсь, говорю.— „И клянешься?“— И клянусь... Поклялся я клятвой, потому что въ ту пору совсем мѣ онъ завладѣлъ мною; въ огонь прикажи, въ огонь пойду, а въ воду, такъ въ воду.

Вѣрилъ я этому человѣку. И сталъ было мнѣ одинъ арестантикъ говорить: „ты, молъ, зачѣмъ это съ Безрукимъ связываешься? Не гллди, что онъ живой на небо пялится: руку-то ему баринъ на разбоѣ пулей прострѣлилъ!“... Да я и слушать не сталъ, тѣмѣ болѣе, что и говорилъ-то онъ во-хмѣлю, а я пьяныхъ страсть не люблю. Отвер- нулся я отъ него, и онъ тоже осердился: „Пропадай, говорить, дурья голова!“ А надо сказать: справедливый былъ человѣкъ, хоть и пьяница.

Въ скорости Безрукому облегченіе вышло. Перевели его изъ секретной въ общую, съ другими прочими вмѣстѣ. Только и онъ, какъ я же, все больше одинъ. Бывало, начнутъ арестанты приставать, шутки шутить, онъ хоть бы те слово въ отвѣтъ. Поведетъ только глазами, такъ тутъ самый отчаянный опѣшить. Не хорошо смо- трѣлъ онъ...

Ну, а еще черезъ малое время — и совсем мѣ освобо- дился. Гулялъ я разъ, лѣтнее дѣло, по двору; смотрю, засѣдатель въ контору прошелъ, потомъ провели къ нему Безрукаго. Не прошло полчаса, выходитъ Безрукой съ засѣдателемъ на крыльцо, въ своей одежѣ, какъ есть на волю выправился, веселый. И засѣдатель тоже смѣет- ся. „Вотъ вѣдь, думаю, привели человѣка съ какимъ

18*

— 276 —

отягченіемъ, а между прочимъ, вины за нимъ не имѣется".
Жалко мнѣ, признаться, стало,—тоска. Вотъ, молъ, онять одинъ останусь. Только оглядѣлся онъ по двору, увидѣлъ меня и манитъ къ себе пальцемъ. Подошелъ я, снялъ шапку, поклонился начальству, а Безрукой-то и говорить:

— Вотъ, ваше благородіе, нельзя ли этого парня обсудить поскорѣе? Вины за нимъ большой нѣту.

— А какъ тебя звать-то? — спрашиваетъ засѣдатель.

— Оедоромъ, молъ, зовутъ, Силинымъ.

— А! говорить, помню. Что-жь, это можно. И судить его не надо, потому что за глупость не судятъ. Вывести за ворота, да дать по шеѣ раза, чтобъ напредки не въ свое мѣсто не совался. Только и всего. А между прочимъ, справки-то, кажись, давно у меня получены. Черезъ недѣлю непремѣнно отпущу его...

— Ну, вотъ, и отлично,— говоритъ Безрукой.— А ты, парень, — отозвалъ онъ меня къ сторонкѣ, — какъ ослобонишься, ступай на Кильдѣевскую заимку, спроси тамъ хозяина Ивана Захарова; я ему о тѣбѣ поговорю, дитятко; да клятву-то помни.

И ушли они. А черезъ недѣлю, точно, и меня на волю отпустили. Вышелъ я изъ острога и тотчасъ отправился въ эти вотъ самыя мѣста. Разыскалъ Ивана Захарова. Такъ и такъ, говорю, меня Безрукой прислалъ. — „Знаю, говоритъ. Сказывалъ объ тѣбѣ старикъ. Что-жь, становись пока въ работники ко мнѣ, тамъ увидимъ“.— А самъ-то, молъ, Безрукой гдѣ же находится? — „Въ от-

— 277 —

лучкѣ, говоритъ,—по дѣламъ онъ все ђздитъ. Никакъ скоро будетъ“.

Вотъ и сталъ я жить на займкѣ—работникомъ, не работникомъ,—такъ живу, настоящаго дѣла не знаю. Семья у нихъ небольшая была. Самъ хозяинъ, да сынъ большой, да работникъ... Я четвертый. Ну, бабы еще, да Безрукой наїзжалъ. Хозяева—люди строгіе, старо-вѣры, законъ соблюдаютъ; табаку, водки—ни-ни! А работникъ Кузьма—тотъ у нихъ полоумный какой-то былъ. Лохматый да черный, какъ еєюпъ. Чуть, бывало, коло-кольчикъ забрякаетъ, онъ сейчасъ въ кусты и захо-ронится. А Безрукаго-то пуще всѣхъ боялся. Издали, бывало, завидить, тотчасъ бѣгомъ въ тайгу, и все въ одно мѣсто прятался. Зовутъ хозяева, зовутъ—не откликается. Пойдетъ къ нему самъ Безрукой, слово скажетъ, онъ и идетъ за нимъ, какъ овечка, и все опять справляетъ, какъ надо.

Наїзжалъ Безрукой на займку-то не часто, и со мной почитай что не разговаривалъ. Бесѣдуетъ, бывало, съ хо-зяномъ, да на меня смотритъ, какъ я работаю; а подой-дешь къ нему— все некогда. „Погоди, говоритъ, ди-тятко, ужо на займку перейду, тогда поговоримъ. Теперь недосугъ“. А мнѣ тоска. Хозяева, положимъ, работой не притѣсняли, пища хорошая, слова дурнаго не слыхивалъ. Съ проѣзжающими и то посылали рѣдко. Все больше либо самъ хозяинъ, либо сынъ съ работни-комъ, особливо ночью. Ну, да мнѣ безъ работы-то еще того хуже. Пуще дума одолѣваетъ, мѣста себѣ не найду...

Прошло никакъ недѣль пять, какъ я изъ тюрьмы

— 278 —

вышелъ. Пріѣзжаю разъ вечеромъ съ мельницы; гляжу:
народу у насъ въ избѣ много... Распрегъ коня; только
хочу на крылецъ идти,—хозяипъ мнѣ на встрѣчу. „Не
ходи, говоритъ, погоди малость, самъ позвову. Да
слышь! — не ходи, я тебя говорю“. Что же, думаю себѣ,
за оказія такая? Повернулся я, пошелъ къ сѣновалу.
Легъ на сѣно,—не спится. Вспомнилъ, что топоръ у
меня около ручья оставленъ. Сходить, думаю; станетъ
народъ расходиться, какъ бы кто не унесъ. Пошелъ
мимо оконъ, да какъ-то и глянулъ въ избу. Вижу: полна
изба народу, за столомъ засѣдатель сидитъ; водка передъ
нимъ, закуска, перо, бумага... слѣдствіе, однимъ словомъ.
А въ сторонѣ-то, на лавкѣ, Безрукой сидитъ. Ахъ ты
Господи!... Точно меня обухомъ по головѣ шибануло!...
Волосы у него на лобъ свѣсились, руки назадъ связаны,
а глаза точно угли... И такой онъ мнѣ страшный тогда
показался, сказать не могу...

Отшатнулся я отъ окна, отошелъ къ сторонкѣ..
Осенью дѣло это было. Ночь стояла звѣздная, да темная.
Никогда мнѣ, кажется, ночи этой не забыть будетъ.
Рѣчка это плещется, тайга шумитъ, а самъ я точно
во снѣ. Сѣлъ я на бережку, на травѣ, дрожу весь...
Господи!...

Долго ли, коротко ли сидѣлъ, только слышу: кто-то
идетъ изъ тайги тропочкой мимо. Въ обѣломъ пинжакѣ,
въ фуражкѣ, палочкой помахиваетъ. Писарь... верстахъ
въ четырехъ жилъ. Прошелъ онъ по мостику и прямо
въ избу. Потянуло тутъ и меня къ окну: что будетъ?

Писарь вошелъ въ двери, снялъ шапку, смотритъ

— 279 —

кругомъ. Самъ, видно, не зналъ, зачѣмъ позвали. Нотомъ
пошелъ къ столу мимо Безрукаго и говоритъ ему:
„Здравствуй, Иванъ Алексѣичъ!“ Безрукой его такъ и
опалилъ глазами, а хозяинъ за рукавъ дернулъ, да шеп-
нулъ что-то. Писарь, видно, удивляется. Подошелъ къ
засѣдателю, а тотъ уже порядочно выпивши, смотритъ
на него мутными глазами, точно съ просоны. Поздоро-
вались. Засѣдатель и спрашиваетъ:

— Знаете вы этого человека? — самъ въ Безрукаго
пальцемъ тычетъ.

Посмотрѣлъ писарь, съ хозяиномъ переглянулся.

— Нѣтъ, говоритъ, не видывалъ будто.

Что такое, думаю, за оказіл? Вѣдь и засѣдатель-то его
хорошо знаетъ.

Потомъ засѣдатель опять:

— Это не Иванъ Алексѣевъ, здѣшній житель, по про-
званію Безрукой?

— Нѣтъ, — отвѣчаетъ писарь, — не онъ.

Взялъ засѣдатель перо, написалъ что-то въ бумагѣ и
сталъ вычитывать. Слушаю я за окномъ, дивлюсь только.
По бумагѣ-то выходитъ, что самый этотъ старикъ Иванъ
Алексѣевъ не есть Иванъ Алексѣевъ; что его сосѣди,
а также и писарь не признаютъ за таковое лицо, а
самъ онъ именуетъ себя Иваномъ Ивановымъ, и пач-
портъ кажетъ. Вотъ вѣдь удивительное дѣло! Сколько
народу было, всѣ руки прикладывали, и ни одинъ его
не призналъ. Правда, и народъ тоже подобрали на тотъ
случай: всѣ эти понятые у Ивана Захарова чуть не ка-
бальные, въ долгу.

— 280 —

Кончили это дѣло, понятыхъ отпустили... Безрукаго засѣдатель развязать велѣлъ еще раньше. Иванъ Захаровъ выноситъ деньги, даетъ засѣдателю; тотъ сосчиталъ, сунулъ въ карманъ. „Теперь, говорить, тобѣ, старикъ, безпремѣнно мѣсяца на три уѣхать надо. А не уѣдешь— смотри,—на меня не пеняй!... Ну, лошадей мнѣ дайте!...“

Отошелъ и я отъ окна, прошелъ на сѣновалъ, думаю: сейчасъ кто-нибудь къ лошадямъ выйдетъ. Не хотѣлось мнѣ, чтобъ меня подъ окномъ-то увидѣли, Лежу на сѣнѣ, спать не сию, а все будто сонъ вижу, съ мыслями не могу собраться... Слышу—проводили засѣдателя. Побрякалъ колокольцами, уѣхалъ... Въ домѣ всѣ улеглись, огни погасили. Сталъ было и я дремать, да вдругъ это слышу опять: динь, динь, динь! Колокольчикъ звенитъ. А ночь-то тихая-претихая, далеко слышно. И все этто ближе, да ближе: изъ-за рѣки къ намъ будто ѣдутъ. Малое время спустя и въ избѣ колокольчикъ-то услышали, огонь вздули. Тройка на дворъ въѣхала. Знакомый ямщикъ проѣзжающихъ привезъ,—значитъ, по дружбѣ: мы къ нему возили, онъ къ намъ.

Ну, думаю себѣ, можетъ ночевать станутъ. Да и то: ночью рѣдко меня посылали; больше самъ хозяинъ, либо сынъ да работникъ. Сталъ я опять дремать, да вдругъ слышу: Безрукой съ хозяиномъ тихонько подъ навѣсомъ разговариваютъ.

— Ну, какъ же быть?—старикъ-то говорить.—Да гдѣ же Кузьма?

— То-то вотъ,—хозяинъ отвѣчаетъ.—Иванъ съ засѣ-

— 281 —

дателемъ уѣхалъ, а Кузьма, какъ народъ увидалъ, такъ сейчасъ теку. И въ кустахъ его, слышь, нѣту. Дуракъ парень этотъ. Совсѣмъ, кажись, ума рѣшился.

— Ну, а Өедоръ? — старикъ опять спрашиваетъ; это ужъ про меня.

— Өедоръ, молъ, вечоръ съ мельницы приѣхалъ, хо- тѣлѣ въ избу идти, да я не пустилѣ.

— Хорошо, говорить, надо быть спать завалился. Ничего не видалъ?

— Надо полагать — ничего. Прямо на сѣновалѣ ушелъ.

— Ну, ладно. Пустить его, видно, сегодня въ дѣло...

— Ладно ли будетъ? — говоритъ Захаровъ.

— Ничего, ладно. Парень этотъ простой, а сила въ немъ чудесная; и меня слушаетъ, — кругомъ пальца его оберну. И то сказать: я вѣдь въ самомъ дѣлѣ теперича на полгода уѣду, а парня этого надо къ дѣлу приспо- собить.

— Все же будто сумнительный человекъ, — говоритъ Захаровъ. — Не по уму онъ мнѣ что-то, даромъ что- дурачкомъ глядитъ...

— Ну, ну,— старикъ отвѣчаетъ. — Знаю я его. Простой парень. Намъ этихъ и надо. А ужъ Кузьму какъ-ни- будь сбывать придется. Какъ бы чего не напроку- дилъ.

Стали меня окликать: Өедоръ, а Өедоръ! А у меня духу нѣтъ отвѣтить. Молчу. Полѣзъ старикъ на сѣно- валъ, ущупалъ меня. „Вставай, Өедорушко! — говоритъ, да таково ласково. — Ты, спрашиваетъ, спалъ ли?“

— 282 —

— Спалъ. говорю... „Ну, говоритъ, дитятко, вставай, запрягай коней; съ проѣзжающими поѣдешь. Помнишь ли, въ чемъ клялся?“ — Помню, говорю. А у самого зу-бы-то щелкаютъ, дрожь по тѣлу идетъ, холодъ. „Можетъ, — говоритъ старикъ, — подошло твое время. Слушайся, что я прикажу. А пока—запрягай-ка проворнѣй. Проѣзжающіе торопятся...“

Вытащилъ я изъ-подъ навѣса телѣгу, захомуталъ коренную, сталъ запрягать, а сердце такъ и стучитъ, такъ и колотится. И все думаю, не сонное ли, молъ, все это— видѣніе?

Безрукой, гляжу, тоже коня сѣдлаетъ, а конекъ у него послушный былъ, какъ собаченка. Одною рукой онъ его сѣдЛАЛЪ. СѣЛЪ потомъ на него, сказалъ ему слово тихонько, конь и пошелъ со двора. Запрегъ я коренную, вышелъ за ворота; гляжу: Безрукой рысцой уже въ тайгу въѣзжаетъ. Мѣсяцъ-то хоть не взошелъ еще, а все же видно маленько. Скрылся онъ въ тайгѣ и у меня на сердцѣ-то полегчало будто.

Подалъ я лошадей. Въ избѣ меня проѣзжающіе позвали; барыня молодая, да трое ребятъ, малъ мала меньше. Старшему-то четыре годика, а младшей самой дѣвочкѣ года два, не болѣе. И куда только, думаю, тѣ горе-мычной экое мѣсто йхать доводится, да еще одной, безъ мужа? Барыня-то тихая, привѣтная. Посадила меня за столъ, чаемъ напоила. Спрашиваетъ, какія мѣста, нѣтъ ли шалостей? — Не слыхивалъ, говорю, а самъ думаю: охъ, родная! боишься ты, видно. Да и какъ ей, бѣдной, не бояться: клади съ ней много, богато йдетъ, да еще

— 283 —

съ ребятами; материнское сердце—вѣщунъ. Тоже, видно, неволюшка гонить.

Ну, сѣли они, поѣхали. До свѣту еще часа два осталось. Выѣхали на дорогу, съ версту этакъ проѣхали; гляжу: пристяжка у меня шарахнулась. Что, думаю, такое тутъ? Остановилъ коней, оглядываюсь: Кузьма изъ кустовъ ползетъ на дорогу. Всталъ обокъ дороги, смотритъ на меня, самъ лохмами своими трясетъ, смѣется про себя. Фу, ты, окаянная сила! У меня и то кошки по сердцу скребнули, а барыня моя, гляжу, ни жива, ни мертва... Ребята спятъ, сама не спитъ, мается. На глазахъ слезы. Плачетъ... — „Боюсь я, говоритъ, всѣхъ васъ боюсь...“ — Что ты, говорю, Христосъ съ тобой, милая. Или я душегубъ какой?... Да вы почти же начевать-то не остались?... — „Тамъ-то, говоритъ, еще того хуже. Прежній ямщикъ сказалъ: къ ночи въ деревню пріѣдемъ, а самъ въ глухую тайгу завезъ, на заимку. У старика-то, — говоритъ барыня, — пуще всѣхъ глаза не хорошіе...“ — Ахъ ты, Господи, думаю, что мнѣ теперича съ нею дѣлать? Убивается, бѣдная. — Что-жь, говорю, теперича, какъ будете: назадъ ли вернетесь, или дальнее поѣдемъ? Хожу я кругъ ее, — не знаю какъ и утѣшить, потому жалко. А тутъ еще и логъ этотъ не далече; съ проселку на него въѣзжать приходилось, мимо „Камня“. Вотъ видитъ она, что и самъ я съ нею опѣшилъ, и засмѣялась: „Ну, садись, говоритъ, поѣзжай. Не вернусь я назадъ; тамъ страшно... Съ тобой лучше поѣду, потому что лицо у тебя доброе“. Теперь это, братецъ, люди меня боятся, „убивцемъ“ зовутъ; а тогда

— 284 —

я все одно какъ младенецъ былъ, печати этой каиной на мнѣ еще не было.

Повеселѣлъ и я съ нею. Сѣлъ на козлы. „Давай, — говорить моя барыня, — станемъ разговаривать“. Спрашиваетъ про меня, и про себя сказываетъ, Ђдеть къ мужу. Сосланный мужъ у нее, изъ богатыхъ. „А ты, говоритъ, у этихъ хозяевъ давно ли живешь: въ услуженіи ли, какъ ли?“ — Въ услуженіи, говорю, недавно нанялся. — „Что, молъ, за люди“. — Люди, говорю, ничего... А впрочемъ, кто ихъ знаетъ. Строгіе... водки не пьютъ, табаку не курятъ. — „Это, говоритъ, пустяки одни, не въ этомъ дѣло“. — А какъ же, говорю, жить-то надо? Вижу я: она хоть баба, да съ толкомъ; не скажетъ ли мнѣ чего путнаго? „Ты, спрашиваетъ, грамотный ли?“ — Маленичко, молъ, учился. — „Какая, говоритъ, большая заповѣдь въ Евангеліи?“ — Большая, молъ, заповѣдь — любовь! — Ну, вѣрно. А еще сказано: больше той любви не бываетъ, если кто душу готовъ отдать за други своя! Вотъ тутъ и весь законъ. Да еще умъ, говоритъ, нуженъ, — значитъ, разсудить: гдѣ польза, а гдѣ пользы нѣ ту. А персты эти, да табакъ тамъ — это одна наружность...“ — Ну, правда твоя, отвѣчаю. А все же и строгости маленько не мѣшаетъ, чтобъ человѣкъ во всякое время помнилъ.

Ну, разговариваемъ этакъ, Ёдемъ себѣ не торопясь. Къ тайгѣ цріѣхали, къ рѣчушкѣ. Перевозъ тутъ. Рѣчка въ малую воду узенькая: паромъ толканешь, онъ ужъ и на другой сторонѣ. Перевозчиковъ и не надо. Ребятки проснулись, продрали глазенки-то, глядятъ: ночь-ночью.

— 285 —

Исьъ этто шумить, звѣзды на небѣ, луна только передъ сѣтомъ подымается... Ребятамъ-то и любо... Извѣстное дѣло—несмысли!

Ну, только, братецъ, въѣхали въ тайгу—меня точно по сердцу-то холодомъ обмахнуло. Гляжу: впереди по тропочкѣ ровно бы кто на вершиной бѣжить. Явственно-то не видно, а такъ кажетъ, будто сѣрый конекъ Без-рукаго, и топотокъ слышно. Упало у меня сердце: что молъ, это такое будетъ? Зачѣмъ старикъ сюда выѣхалъ? Да еще клятву мпѣ напоминать ранѣе... Не къ добру... Задумался я... страхъ передъ старикомъ разбираетъ. Прежде любилъ я его, а съ этого вечера страсть бояться сталъ; какъ вспомню, какіе глаза у него были, такъ дрожь и пройдетъ, и пройдетъ по тѣлу.

Примолкъ я; думать ничего не думаю и не слышу ничего. Барыня моя слово, другое скажетъ, я все молчу. Стихла и она, бѣдная... Сидитъ...

Мѣсто пошло узкое, темное мѣсто. Тайга самая злющая, чернь. А на душѣ у меня тоже черно, просто сказать: чернѣе ночи. Сижу самъ не свой. Кони дорогу знаютъ, бѣгутъ къ камню этому,—я и не правлю. Подъезжаемъ,—такъ и есть!... Стоитъ на дорогѣ сѣрый конекъ, старикъ на немъ сидить, глаза у него,—вѣришь ли Богу,— какъ угли... Я и возжин-то выпустилъ изъ рукъ. Кони вплоть подъѣхали къ сѣрому, стали сами собой. „Федоръ!—старикъ говоритъ,—сойди-ко на земь!“ Сошелъ я съ козелъ. послушался его; онъ тоже съ сѣдла слѣзаетъ. Конька-то своего сѣраго поперегъ дороги передъ тройкой поставилъ. Стоятъ мон кони, ни одинъ

— 286 —

не шелохнется. Я тоже стою, какъ околдованный. По-
дошелъ онъ ко мнѣ, говоритъ что-то, за руку взялъ,
ведетъ къ кошовкѣ. Гляжу: въ рукѣ у меня—тоноръ!...

Иду за нимъ... и словъ у меня супротивъ его, душе-
губа, нѣту, и силъ моихъ нѣту противиться. „Согрѣши,
говоритъ, а послѣ спокаешься...“ Больше не помню. По-
дошли мы вилотъ къ кошевушкѣ. Онъ сталъ обокъ. „На-
чинай! говоритъ. Сначала бабу-то по лбу!“ Глянулъ
я тутъ въ кошовку... Господи Боже! Барыня-то моя
сидитъ, какъ голубка ушпленная, ребятокъ руками
кроетъ, сама на меня большимъ глазами смотритъ. Серд-
це у меня повернулось... Ребятки тоже проснулись,
глядятъ, точно пташки. Понимаютъ ли, нѣтъ ли...

И точно я съ этого взгляду ото сна какого проки-
нулся. Отелѣ глаза, подымаю тоноръ... А у самого
сердце-то закипаетъ... Посмотрѣлъ на Безрукаго, дрог-
нулъ онъ... А у меня въ сердцѣ одна злоба. И знаю,
что сейчасъ страшное дѣло сдѣлаю, а жалости нѣту
нисколько. Посмотрѣлъ въ другой разъ на старица:
глаза у него зеленые, такъ и забѣгали... Испужался,
мечется передо мной, какъ змѣя. Поднялась у меня
рука, размахнулся... состонать не успѣлъ старикъ, по-
валился мнѣ въ ноги... а я его, братецъ, мертваго...
ногами... Самъ звѣремъ сталъ, прости меня, Господи
Боже!...

Разскащикъ тяжело перевелъ духъ.

— Что же послѣ? — спросилъ я, видя, что онъ замолкъ
и задумался.

— Ась? — откликнулся онъ, — да, послѣ-то? Ну, топчу

— 287 —

это его, измываюсь надъ мертвымъ, вдругъ смотрю: ска-
четъ къ намъ Иванъ Захаровъ на вершной, въ рукахъ
ружье держитъ. Подскакалъ вплоть; я къ нему... Ле-
жать бы и ему рядомъ съ Безрукимъ, ужь это вѣрно,
да, спасибо, самъ догадался. Какъ глянулъ на меня,—
повернулъ коня, да давай его ружейнымъ прикладомъ
по бокамъ нахлестывать. Тутъ у него меренокъ чело-
вѣческимъ голосомъ взвылъ, право, да какъ возвьется
подъ нимъ, что твоя птица!

Опомнился я... Не гляжу на людей... Сѣлъ на козлы,
коней хлеснулъ... ни съ мѣста... Глядь, а сѣрый конекъ
все поперегъ дороги стоитъ. Я про него и забылъ. Вотъ
вѣдь, дьяволъ, какъ былъ пріученъ! Перекрестился я.
Видно, думаю, и животину дьявольскую тутъ же уложить
придется. Подошелъ къ копьку: стоитъ онъ, только
ухми прядетъ. Дернулъ я за поводъ, упирается. Ну,
говорю, выходи, барыня, изъ кошовки, какъ бы не раз-
несли копи-то съ испугу, потому что онъ вплоть передъ
ними стоитъ. Барыня, что твой ребенокъ послушный, вы-
ходитъ... Ребяты повылѣзли, къ матери жмутся. Страш-
но и имъ, потому—мѣсто глухое, темное, а тутъ еще я
съ дьяволами съ этими возжаюсь.

Спятилъ я свою тройку, взялъ опять топоръ-то въ
руки, подхожу къ сѣрому. — Иди, говорю, съ дороги...
убью! Повелъ онъ ухомъ однимъ. Не иду, молъ... Ахъ
ты!... Потемнѣло у меня въ глазахъ, волосы подъ шап-
кой такъ и встаютъ... Размахнулся изо всей силы, брякъ
его по лобу... Скричалъ онъ легонько, да и свалился,
протянулъ ноги... Взялъ я его за ноги, сволокъ