ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

187

Изъ всѣхъ замѣчаній и возраженій, какія дѣлались въ Главномъ правленіи училищъ при обсужденіи этого проекта устава, мы укажемъ лишь на замѣчаніе графа Лаваля и архимандрита Филарета. Графъ Лаваль предложилъ ввести въ уставъ особый параграфъ, запрещающий печатать и продавать книги, содержащія оскорбленія, сатиры, колкія насмѣшки на правительства и государей, находящихся съ русскимъ дворомъ въ сношеніяхъ родства, союза или дружества; при этомъ графъ обратилъ особенное вниманіе на журналистку, распространявшую, какъ литературныя, такъ и политически извѣстія. По его мнѣнію только два — три журнала какъ напримѣръ: *БезписетворSHIP Наблюдатель, Институт, Петербургская Вѣдомость* должны имѣть право помѣщать статьи политических содержанія, и то не иначе, какъ съ разрѣшенія министерства. Всѣ же другие журналы и газеты могутъ только перепечатывать эти статьи. избѣгал всякихъ сужденій о политическихъ и дипломатическихъ вопросахъ.

Вмѣстѣ съ тѣмъ графъ Лаваль возразилъ и противъ одного параграфа тайной инструкціи, запрещавшаго писать что-либо противъ умершихъ государей какъ отечественныхъ, такъ и чужестранныхъ. «Это все равно, говорилъ онъ: — что запретить пзученіе исторіи, сего верховнаго судилища, на которомъ разбираются добырыя и худыя дѣла. Ни одна пistorическая книга во Франціи не умолчала ни о жестокостяхъ Людовика ХІ, ни о фанатизмѣ Карла IX. стрѣлявшаго въ своихъ подданныхъ-протестантовъ. Во всѣхъ историческихъ запискахъ того времени ясно изображено. какимъ образомъ Марія Медичи заставляла партзановъ своихъ дѣствовать для вооруженія руки Равальяка противъ Генриха IV».

Преосвященный Филаретъ находилъ излишнимъ присутствіе духовной особы въ числѣ членовъ цензурного комитета. На вопросъ, кто же будетъ охранителемъ религіі въ комитетахъ, отвѣчалъ: «Всѣ члены ихъ, которые, при внимательномъ избраніи правительствомъ, должны быть просвѣщенные христіане. А если не будутъ они просвѣщеными христіанами, то и сидящая рядомъ съ ними духовная особа не охранить религіи въ ихъ комитетѣ».

Но проекту Магницкаго не суждено было подвергнуться утвержденію: пред-
ставленный въ Главное правленіе училищъ въ 1823 году онъ былъ задержанъ
всѣдствіе того, что одновременно съ нимъ составленъ былъ св. синодомъ но-
вый уставъ для духовной цензуры. При сличеніи ихъ оказалось, что въ нѣкото-
рыхъ статьяхъ они касаются однихъ и тѣхъ же предметовъ, и потому признано
необходимымъ разграничить ихъ области самымъ опредѣленнымъ образомъ. Дѣло
о преобразованіи цензуры снова препровождено было въ Ученый комитетъ, гдѣ
ему пришлось быть рѣшенымъ уже при новомъ министрѣ адмиралѣ Шишковѣ, соз-
давшемъ, какъ увидимъ ниже, свой собственный уставъ.

IV.

Не довольствуясь этимъ уставомъ, Магницкій въ февралѣ 1823 г. обра-
тился къ министру съ офиціальною запиской, въ которой высказывалъ убѣжде-
ніе, что если правительство не хочетъ допускать распространенія различныхъ ги-
бельныхъ ученій, то должно, не ограничиваясь однимъ надзоромъ за направле-
ніемъ профессоровъ, прибѣгнуть къ рѣшительной мѣрѣ — изъять вовсе нѣкото-
рыя науки изъ преподаванія, и начать подобное вырываніе зла съ корня, съ
наукъ философскихъ.

188

Совершенно согласно своему германоѣдству и пристрастію къ реставраціон-
ной Франціи, Магницкій и въ запискѣ своей опирается на примѣръ Франціи,
утверждая, что будто «въ париліскомъ университѣ запрещено преподаваніе не-
только философіи, но и исторіи новѣшшей послѣднихъ временъ, сей школы возму-
щеній и непстовѣствъ» и т. д.

Въ запискѣ этой встречаются мѣста, въ которыхъ фанатізмъ Магницкаго
доходитъ положительно до сумасшедшаго бреда. Такъ напримѣръ, между прочимъ
онъ говоритьъ:

«Прошло уже то время, когда мы разсматривали изученія сіи (т. е. философскія пауки),
какъ вредняя только теоріи вольнодумствующихъ профессоровъ. Съ тѣхъ поръ бунтующая
войска опрокинулъ уже не сколько троновъ, а пытѣ три государства разрушительныя начала
сіи проповѣдуютъ, а одно изъ нихъ, глава сего адскаго союза, противупоставленнаго вра-
гохъ союзу священному, посреди своего парламента объявило торжественно, что по мнѣнію
его власть державная получать свое начало отъ народа. Ежели справедливо устрашилъ васъ,
въ свое время, сей печестивый догматъ Марата въ книгѣ профессора Кунцына, то неужели
не страшенъ онъ въ устахъ Каппинга, по слову которого могутъ двинуться многочисленныя
войска и на всѣхъ морахъ владычествующіе флоты Англіи на подкрѣпленіе сего правила?
И такъ врагу Божію три года только нужно было, чтобы довести дѣло сіе отъ каеoды Ку-
ницина до потрусеній Неаполя, Мадрита, Турпина, Писсабона и до сей торжественной пспо-
вѣди англійскаго парламента: отъ одной строки профессора — до 200 тысячъ штыковъ и ста
линейныхъ кораблей, до государствъ, обливаемыхъ кровью».

Въ подкрѣпленіе мыслей, развитыхъ въ запискѣ, Магницкій представляетъ два документа: одинъ изъ нихъ «Начальныя основанія логики для благороднаго пансіона московскаго университета» профессора Давыдова. Магницкій подробно разбираетъ эту книгу, предпосылая этому разбору въ видѣ эпиграфа текстъ изъ Апокалипсіа: «и видѣхъ изъ моря звѣря исходяща, имущаго главѣ седмь и роговъ десять и на розѣхъ его вѣнецъ десять и на главахъ его имена хульна». Магницкій старается доказать, что книга профессора Давыдова процитана отъ начала до конца «богопротивнымъ ученіемъ Шеллинга, распространяющимъ влѣяніе свое на всѣ отрасли человѣческихъ свѣдѣній и даже на литературу». Основу Шеллинговой философіи составляетъ, по словамъ его, «вольнодумство и разбраннъ. Далѣе онъ разбираетъ не менѣе подробно и другую книгу: «Истинный иллюминатъ или точный и не исправленный уставъ иллюминатизма», и цѣль этого разбора клонится къ тому, чтобы доказать связь между новѣшейшою философіею и иллюминатскими ученіями.

Главное правленіе училищъ, куда министръ препроводилъ записку Магницкаго, тотчасъ-же занялось разсмотрѣніемъ вопроса, поднятаго въ ней. Графъ Лаваль поспѣшилъ обратиться къ Кювье, Спльвестру де-Саси и до-Моллевалю, завѣдывавшими учёбною частью во Франціи, прося ихъ сообщить ему, какъ ведется преподаваніе философіи во Франціи. Тѣ прислали каждый по письму, въ которыхъ заключались свѣдѣнія крайне неопредѣленныя. Изъ нихъ можно было только заключить, что во Франціи преподаваніе философіи было весьма стѣснено, въ коллегіумахъ ограничивались лишь самыми элементарными началами этой науки, приняты были мѣры для составленія однообразнаго руководства философскіхъ наукъ для высшихъ заведеній, но пока профессора читали по своимъ запискамъ, различнымъ для каждого заведенія. Графъ Лаваль поспѣшилъ усвоить себѣ духъ системы, господствовавшей во Франціи, и доказывалъ, что въ главнѣйшихъ чертахъ она можетъ быть примѣнена къ Россіи. Для успѣшнаго преподаванія философіи, — говорилъ онъ, — слѣдовало обязать всѣхъ профессоровъ составлять тетради, одинаковыя для каждого учебнаго округа; при этомъ главнѣйшія заботы ихъ

189

должны клониться къ тому, чтобы «внушить воспитанникамъ столько же недовѣ-
рія къ открытиямъ, сдѣланымъ сельскийцомъ розумя, сколько новѣшіе
философы проповѣдывали къ онымъ удивленія».

Но Магницкаго, желавшаго полнаго уничтоженія преподаванія философіи, не
удовлетворило это предложеніе гр. Лавала. Несмотря на письма французскихъ
ученыхъ, онъ продолжалъ утверждать, что философія изгнана изъ французскихъ
университетовъ, и ссылался при этомъ на имѣющуюся у него газету, въ которой
это положительно сказано. Это былъ № 29 (12 Дек.), 1822 г. «С.-Петербург-
скихъ Вѣдомостей», гдѣ въ извѣстіяхъ изъ Парижа сказано: «гросмейстеръ уни-
верситета отмѣнилъ на нынѣшній академическій годъ преподаваніе естественнаго
права, новѣшей исторіи и философіи». За невозможностью однако впливъ осу-
ществить свой планъ Магницкій согласился удовольствоваться представленіемъ
министру проскта правилъ относительно ограниченія преподаванія философскихъ
наукъ самыми тѣнными предѣлами. Онъ предлагалъ назначить въ каждомъ универ-
ситетѣ директора, предоставить попечителямъ неограниченное право удалять отъ
учебнаго вѣдомства «вольнодумующихъ преподавателей», обязать профессоровъ
составленіемъ подробныхъ конспектовъ, а университеты—составленіемъ такихъ
курсовъ философіи, —как были бы очищены отъ разрушительныхъ началъ, вве-
денныхъ въ науку сію философами XVII и XVIII столѣтія, а въ новѣшія врема
германскимъ университетами». Кромѣ того при министрѣ слѣдовало устроить
особенный комитетъ исключительно для надзора за духомъ и направленіемъ пре-
подаванія, ежегоднаго осмотра всѣхъ высшихъ учебныхъ заведеній и «собранія
полезныхъ чужестранныхъ установленій по части народнаго воспитанія и прилич-
наго ихъ занствованія».

Проектъ Магницкаго долгое время занималъ членовъ Главнаго правленія
училищъ. Они были приглашены сообщить подробныя миѣнія объ этомъ вопросѣ,
и всѣ за весьма ничтожными исключеніями отнеслись отрицательно къ мысли
Магницкаго. Они допускали необходимость нѣкотораго надзора за преподаваніемъ
философскихъ наукъ, но положительно отвергли какъ уничтоженіе его, такъ и
правила, предложенныея Магницкимъ.

Особенно въ этомъ отношеніи выдаются миѣнія графа С. И. Лавала и попе-
чителя Деритскаго университета князя К. А. Ливена. Графъ Лаваль прямо вы-
сказывалъ свое убѣжденіе, что серьезное занятіе философіей необходимо для мо-
лодежи, и что если наука эта заразилъ съ, какъ утверждалъ Магницкій, вреднымъ
направленіемъ, то нельзя было, по словамъ его, отчаяваться въ томъ, что «и
для нея наступитъ своего рода россійской».

«Казанскій попечитель,— говоритъ гр. Лаваль:— основываетъ главнѣйшіе аргументы свои на предположеніи, будто бы правительство французское и многія другія въ Европѣ запретили у себя преподаваніе философіи. Совершенно противное было доказано однако положительнымъ образомъ, такъ что невозможно теперь сомнѣваться, что философія преподается не въ одномъ Парижѣ, во и во всей Франціі. Позволительно высказывать свое миѣніе о какомъ-либо фактѣ, но непозволительно выдавать это миѣніе за фактъ. Курсы философскихъ наукъ существуютъ въ Вѣнѣ, Берлинѣ. Эдивбургѣ, Болонѣ и даже во владѣніяхъ папы, а потому запретить ихъ въ России было бы тѣмъ болѣе поразительнымъ исключеніемъ, что Европа привыкла въ послѣднее время удивляться нашимъ быстрымъ успехамъ во всѣхъ отрасляхъ наукъ и не могла бы согласить подобыя ретроградыя дѣятія съ мѣрами, припинавшимися доселѣ для преуспѣянія цивилизаціі. Пусть позволено миѣ будетъ уномянуть при этомъ случаѣ о распо-
ряженіи, сдѣланномъ въ отдаленныя отъ насъ времена однимъ плитераторомъ, прославившимися своимъ отступничествомъ: онъ не умѣлъ лучше обнаружить свое презрѣніе къ христіанамъ, какъ воспретивъ имъ доступъ въ философія школы».

100

Мнѣніе кн. Ливена отличалось еще большейю иронією.

«Неужели во всѣхъ вѣкахъ, — говорилъ кн. Ливенъ: — въ которые обучали философіи въ высшихъ училищахъ, между всѣми учеными богословами всѣхъ христіанскихъ вѣроніоповѣданий, между всѣхъ государственными мужами, конъ всѣ философіи обучались, не пашелся одинъ такой, который пылѣлъ бы столь принціательный учъ, какъ нынѣшній обвинитель сей науки, дабы подобно ему усмотрѣть въ оной то, что по словамъ его противно христіанскому и монархическому правленію? Другая мысль, представлявшаяся мнѣ, есть слѣдующая: находится ли въ свѣтѣ хотя одна вещь, которая не была бы во зло употребляема? Даже самая священныійшанъ — религія, отъ того не изъята. Сколько многіе странные, безразсудные расколы, вовсе несогласные съ христіанствомъ, украшались симъ именемъ? Но неужели по причинѣ злоупотребленія или искаженія отвертнуть самое священное дѣло?

Князь Ливенъ допускалъ необходимость опредѣлить границы преподаванія философіи, но обязанность эту по его мнѣнію должно было возложить пи на кого другого. Какъ на самихъ ученыхъ, профессоровъ, которые могли бы по этому поводу заявить свой образъ мысли. Всякаго рода правительственныя мѣры предъмщественно же тѣ, которые предлагалъ Магницкій, казались ему вредными и неспособными достигнуть результата; онѣ были не нужны, ибо по словамъ автора записки университеты наши вовсе не представляли того зрѣлища, которое изображалъ Магницкій самыми мрачными красками. «Г. Магницкій утверждаетъ, будто бы въ одномъ только казанскомъ университетѣ исполняются приказанія и распоряженія начальства, будто бы только тамъ наблюдается за вреднымъ преподаваніемъ: что дѣлается въ казанскомъ или въ какомъ-либо другомъ изъ состоящихъ въ имперіи университетовъ, я не знаю, ибо у меня правило забошаться только о томъ, что мы مضлено, и въ семъ мою обязанность. Только то состоитъ въ моемъ знании и силахъ, исполнять по совѣсти». Мѣры, предлагаемыя Магницкимъ, устрашали кн. Ливена своимъ деспотическимъ характеромъ. Расширеніе власти попечителей округовъ казалось ему совершенно ненужнымъ. «Я, какъ попечитель, — говорилъ онъ: — поставляю себѣ въ обязанность достовѣсти, что втенченіе почти девятилетнаго отправленія сей должности, въ исполненіи моихъ обязанностей никогда не затруднялся недостаткомъ власти, что большая власть легко можетъ быть поводомъ къ злоупотребленіямъ, которые никогда не производятъ вредиѣнійхъ дѣйствій какъ по учебной части. Я знаю, что честный человѣкъ исполняетъ свою должность безъ угрозительныхъ мѣръ»... (Столь же опаснымъ казалось ему предоставленіе попечителю права удалять отъ должности вольнодумующихъ преподавателей. «Предъюжденіе это, — замѣчалъ онъ: — можетъ прописывать изъ одной только не contrariwise наклонности къ произволу автора онаго. Сколько легко могъ бы справедливѣйшій и человѣкоболивѣйшій министръ, пристрастнымъ заключеніемъ или злымъ умысломъ попечителя, быть завлеченъ къ величайшей несправедливости»! Не менѣе рѣзко порицалъ кн. Ливенъ мысль объ устройствѣ комитета, который долженъ былъ следить исключительно за направленіемъ научныхъ знаний въ Россиі. «Върхозно изобрѣшѣлъ таковаго комитета, — шелась мы въ заплѣсь: — предначиналъ для себя персвое въ ономъ мысло, дабы такимъ образомъ съвѣ тразды министерства народнаго просвященія забрать въ свои руки, пребуда отъ всѣхъ другихъ строжайшей оповѣстенности, а самому безъ всякой отвѣтственности действовать по произволу» *).

Мнѣнія членовъ Главнаго правленія училищъ были представлены въ проме-

*) Магницкій», г. Отеокистова, гл. IV.

191

жутокъ времени отъ 15-го августа по 1-е ноября 1825 года. Дѣло подвигалось съ этихъ поръ очень медленно. Если въ началѣ проектъ Магницкаго обратилъ на себя вниманіе, то впослѣдствіи видимо къ нему охладѣли. Лишь годъ спустя, въ 1826 г., ноября 10-го Главное правленіе училищъ постановило слѣдующій приговоръ:

«Куръс философскихъ паукъ, очищенный отъ велѣпостей повѣйшихъ философовъ, осно-
ванный на истинахъ христіанскаго учения и сообразный съ правилами монархическаго пра-
вленія, необходимъ въ нашихъ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ. Но какъ высочайшимъ пове-
лѣшіемъ учреждені комитетъ для устройства учебныхъ заведеній, обязанность котораго между
прочимъ состоятьъ въ начертаній наукъ, должествующихъ преподаваться въ училищахъ, то
и слѣдуетъ, составя изъ всего дѣла обстоятельную записку, препроводить ее въ упомянутый
комитетъ для соображенія при составленіи нового устава для университетовъ».

Комитетъ, упоминаемый выше, былъ тотъ самый, въ средѣ котораго воз-
никъ уставъ 1828 года. Извѣстно, что преподаваніе философіі было допущено
имъ, но при обсужденіи этого важнаго вопроса мнѣніе Магницкаго не обратило
уже на себя ни малѣйшаго вниманія. Эта рѣшительная оппозиція противъ Маг-
ницкаго зависѣла конечно отъ того, что уже съ 1823 года вліяніе его въ ми-
нистерствѣ значительно ослабѣло. Да и самъ Магницкій къ этому времени изъ
приверкенца министерства, которому онъ былъ обязанъ своимъ возвышеніемъ,
успѣлъ перейти въ лагерь враговъ его. Въ этомъ отношеніи онъ до конца сохра-
нилъ вѣрность своему тартюфскому типу: дни министерства кн. Голицына были
уже сочтены. Сначала подземная работа, а потомъ открытая борьба партіи право-
славнаго духовенства поколебали наконецъ господство мистиковъ, и все зданіе,
воздвигнутое ими, готово было рухнуть съ трескомъ. Въ этой катастрофѣ цензурѣ
пришлось играть дѣятельную роль, и въ слѣдующихъ главахъ мы займемся этимъ
замѣчательнымъ эпизодомъ нашей исторіи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Борьба православного духовенства съ мистиками — Прекращеніе «Сюонскаго Вѣстника». — Кон-
фискація книги Станевича. — Митрополитъ Серафимъ и арх. Фотій. — Его свиданіе съ импера-
торомъ Александромъ. — Переходъ Магницкаго въ лагерь православнаго духовенства. — Увольне-
ніе кн. Голицына. — Конфискація книги Геснера и отставка кн. Голицына. — Проекты Шиш-
кова. — Процессъ по квигѣ Геснера. — Преслѣдовалія мистиковъ. — Закрытіе библейскихъ об-
ществъ и масонскихъ ложъ. — Запрещеніе мистическихъ квигъ, катехизиса Филарета и пере-
водовъ Св. писанія, изданныхъ Вибл. обществомъ. — Паденіе Магницкаго. — Цензурныя распо-
ряженія при Шишковѣ и его уставѣ.

I.

Какъ ни сильны были мистики, повидимому такъ прочно укоренившіеся въ
правительственныхъ и придворныхъ сферахъ, тѣмъ не менѣе впередъ можно было
предугадать, что могущество ихъ эфемерное и минутное, и что всѣ шансы побѣды
были на сторонѣ партіи православнаго духовенства. Не говоря уже о томъ, что
здѣсь была сила исторической традиціи, власть офиціально-господствующей
церкви, опирающейся на вѣрованіяхъ народныхъ массъ — партія эта представляла
собою самую единодушную сплоченность, и представители ея духовные іерархи и

192

ОЧЕРКИ ПО ПСИТРУ ПУСКСКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

дѣйствовавшіе подъ ихъ вліяніемъ нѣкоторые придворные сановники твердо и не-
уклонно преслѣдовали одну пѣль—низверженіе мистиковъ—безъ малѣйшей розни,
колебаній или какихъ-нибудь побочныхъ и заднихъ побужденій. Совершенно не то
представляли изъ себя мистики. Лагерь ихъ заключалъ въ себѣ пеструю смѣсь
«одеждъ и лицъ, племенъ, нарѣчій, состояній», и самыхъ разпорядочныхъ побужде-
ній. Искреннихъ и безкорыстныхъ мистиковъ вродѣ Лабзина. Понова, Татарин-
овой, было въ этомъ лагерѣ меньшинство, но и тѣ вскорѣ потеряли всякий кре-
дитъ въ обществѣ, ударившись въ крайнее сектантство, проявившееся рядомъ
вопіющихъ скандаловъ вродѣ хлыстовскихъ верченій въ залахъ Инженернаго
замка или такого вдругъ пассажа, какой выкинулъ законоучитель Морского кор-
пуса нѣкій іеромонахъ, имени которого Стурдза не сообщасть: однажды передъ
обѣднею, которую онъ же собрался служить въ домовой церкви Морского корпуса.
онъ вдругъ въ изступленіи бросился къ иконамъ и началъ кромсать ихъ ножомъ.
Потомъ, при допросѣ въ лаврѣ, онъ признался, что принадлежалъ къ сектѣ
Лабзина.

Въ то время какъ искренніе мистики скандализировали себя подобными
проявленіями крайняго фанатизма, большинство лагеря состояло изъ людей, лишь
игравшихъ въ мистицизмъ, минутно увлекшись имъ какъ моднымъ повѣтріемъ,
или же лицемѣровъ и всякаго рода карьеристовъ, которые ловили рыбу въ мутной
водѣ. поддѣлываясь къ господствующему духу, и при первомъ же случаѣ готовы
были измѣнить своему лагерю. А во главѣ партіи стояли хотя и искренніе мистики,
каковыми были князь Голицынъ и баронесса Крюнереръ, но это были люди случая,
не представлявшіе для партіи надежной опоры. Такъ мы видимъ, что уже въ
1818 году партія потеряла баронессу Крюнереръ. Экзальтированная женщина,
увлекавшаяся каждымъ повѣтріемъ дня, баронесса не замедлила перейти отъ
мистицизма къ политикѣ: она увлеклась вопросомъ о греческой независимости и
начала бить въ набатъ, призывая русское правительство заступиться за грековъ.
Это разсердило всесильного Меттерниха и по настоящію австрійскаго посольства
баронесса была пизгана изъ Петербурга.

Въ то же время нашлись такие предусмотрительные и дальновидные люди,
которые чуть что не въ самомъ началѣ господства мистиковъ забагоразсудили
тайно перебѣжать въ противный лагерь. Первымъ такимъ перебѣжчикомъ былъ
знакомый уже намъ Стурдза,— и едва успѣлъ онъ совершить это похвальное дѣло,
какъ не замедлилъ нанести жестокій ударъ своимъ прежнимъ соумышленникамъ
со всѣмъ тѣмъ горячимъ усердіемъ, какое свойственно всѣмъ ренегатамъ.

Однимъ изъ самыхъ ревностныхъ представителей партіи православнаго духо-
венства былъ князь Сергей Александровичъ Шихматовъ (впослѣдствіи іеромонахъ
Аникита). Съ этимъ-то княземъ, жившимъ, по словамъ Стурдзы, въ глупи и соз-
давшимъ себѣ какъ-бы монастырь на Васильевскомъ острову, въ стѣнахъ Мор-
ского корпуса, гдѣ онъ служилъ ротнымъ командиромъ, сопrinzился Стурдза постѣ
своего отщепенства и началъ «благоговѣть передъ христіанскому доблестью души
его».

«Однажды, говорилъ Стурдза *):*—Шихматовъ явился ко мигу неожиданно и тотчасъ за-
весь разговоръ о новыхъ духовныхъ переводахъ и «Сюпскомъ Вѣстникѣ» (Лабзина), началъ
похристіански укорять меня за то, что я молчу, не вступаюсь за дѣло Божіе. Напрасны
были въ: оправдания мон. Онъ настаивалъ и требовалъ отъ меня дѣйствія.

«Вотъ вамъ готовый критический разборъ самыхъ вредныхъ статей «Сюпскаго Вѣст-

*) О судьбѣ православной церкви, «Русск. Старина», 1876, т. XV, стр. 244 и слѣд.

193

пника». Это трудъ Смирнова въ Москвѣ, затворника, мало кому извѣстнаго. Вы знаете, что печатать подобныя воззрѣпія при нынѣшней цензурѣ невозможно, да и мало было бы отъ этого пользы. Займитесь же этой рукописью, сличите ее съ № 6 «Сіонскаго Вѣстника», которые я привезъ вамъ и сами рѣшите, должно ли терпѣть такія нападенія на святую истину и святую церковь? Вы напрасно отговариваетесь тѣмъ, что не читали «Сіонскаго Вѣстника»; какъ грѣшно иному читать, такъ вамъ грѣшно не читать его.

«Съ тѣмъ мы разстались. И подлинно, чтение рукописи вмѣстѣ съ обличаемыми статьями скоро убѣдило меня въ справедливости увѣщанія Шихматова. Пользуясь благорасположеніемъ ко мнѣ князя Голынія, который ввелъ меня въ различныя должности по министерству прoсвѣщения, я имѣлъ къ нему свободный доступъ; но я зналъ, что лжемистики и лицемѣры обступали отовсюду добро вельможу, тѣнлили его, употребляя во злo его смиренномудріе. Надлежало обдумать планъ наступательныхъ дѣйствій. Я рѣшился начать письменно, а потомъ довершить дѣло устною бесѣдою. Чтобы овладѣть сперва слабѣйшими пунктами, я написалъ князю прямой обвинительный актъ противъ двухъ переводовъ Лабзина: «Тайнства» и «Побѣдной повѣсти». Здѣсь выписками доказывалъ я, что переводчикъ виновенъ нетолько за переводъ книгъ, враждебныхъ церкви, но еще болѣе за то, что въ нѣкоторыхъ мѣстахъ усилѣлъ и преувеличилъ выраженія подлинниковъ.

Въ «Чтеніяхъ въ обществѣ исторіи и древностей россійскихъ», въ № 1, 1870 г. помѣщена записка о богохульствахъ разныхъ мистическихъ сочиненій того време- ни, въ особенности же «Тайнства креста», «Побѣдной повѣсти» и «Сіонскаго Вѣстника». Очень возможно, что это и есть тотъ самый обвинительный актъ, о которомъ говоритъ Стурдза. Считаемъ не лишнимъ представить наиболѣ замѣча- тельныя выдержки изъ этого любопытнаго документа:

«Въ уставъ о цензурѣ 1804 г. 9-го юня,—говорится въ запискѣ:—восьмымъ пунктомъ новелѣно, дабы книги и сочиненія, до вѣры относящіяся и подлежащія къ печатанію въ ду- ховныхъ типографіяхъ, были разсматриваемы духовною цензурою, находящеюся подъ вѣдѣніемъ Св. Синода и Епархіальныхъ Архіереевъ. Но въ 1806, 13, 14, 15, 16 и 17 годахъ изданныхъ въ свѣтѣ многія книги, какъ по заглавію, такъ и по содержанію своему имено касающіяся предметовъ святыя Вѣры нашей, кои всѣ печатаны съ дозволенія гражданской цензурѣ и въ частныхъ типографіяхъ. Сіе преступленіе закопа оказало тѣ печальныя послѣдствія, которая предотвращались приснымъ храненіемъ онаго (закона). Ибо въ упомянутыхъ незаконно изданныхъ книгахъ находятся разныя вредныя мнѣнія, которая, бывъ избраны и поставлены одно послѣ другого, представляютъ полный кругъ противъ церковнаго ученія. Сіи вредныя мнѣнія суть слѣдующія:

Отъ Греческой церкви тогда можно ожидать добра, когда она отъ сна воспрянетъ (•Жизнь Штаблинига», ч. І, стр. 8). Духовенство есть второй звѣрь Апокалип- сческій, говорящій во змѣиному; слѣпные вожди слѣпныхъ людей. Сей звѣрь во всемъ нечистомъ своемъ нарядѣ и убранствѣ появился со вре- менъ Императора Константина... Синодъ и Вселенскіе соборы суть третій звѣрь Апока- липсческій («Тайнство Креста», стр. 209).

Мученія по смерти не вѣны («Объ истѣлѣніи и сожженіи всѣхъ вещей», стр. 142).

Мысль, что злые духи не обратятся, благ- годати и премудрости Божіей противна («По- бѣдная повѣсть», стр. 284).

Когда Творецъ неба и земли вознамѣрился пронизвести сей міръ, тогда было одно безпре- дѣльное ничто. Оное ничто называется хао- сомъ, и сей хаостъ былъ огромная глыба («Влія- ніе истинаваго свободнаго каменщичества», стр. 25).

Сіи ввушенія стремятся привесть въ сомь- піе достопнство всего христіанства вообще, Символъ вѣры, содержимый и свято чтимый всѣмъ христіанствомъ, изданный на 1-мъ и 2-мъ. Вселенскихъ Соборахъ.

Сини умствованіями извращается благовѣ- ствование Христово о вѣчности мученій.

Хаосъ существовалъ въ Богъ. Это основаніе матеріалізма.

Далѣе слѣдуютъ выписки вредностей изъ «Сіонскаго Вѣстника» 1817 г. «Сіонскій Вѣстникъ», по словамъ записки: самъ именовалъ мнѣнія свои не восье

13

194

согласными съ обыкновенными (Кн. 1, стр. 40). Несогласныя мнѣнія съ общими господствующими касательно вѣры называются ересиями или хулами; касательно же господства — крамолами. Главныя среси и крамолы «Сіонскаго Вѣстника» суть слѣдующія:

Языческие боги или Богъ въ разныхъ каче-
ствахъ и видахъ ночевѣчавались и были
такъ сказать Богочеловѣкъ.

Любостяжаніе устрояетъ земли и царства
(Кн. І, стр. 25).

Въ одной вздорной сказкѣ «Сіонскій Вѣстникъ» представляетъ подданного говорящімъ своему царю слѣдующій гражданскій соблазнъ: «Великій царъ! Ты могъ бы меня женить и на сукѣ» (Книга 5, стр. 269).

Тотъ, кого нетерпѣлвость влечетъ, какъ
Петра, ударить ножемъ, да молиться: «Господи!
даруй сердцу моему Твое терпѣніе!» Будемъ,
братія, ждать, пока Господь насъ на то воззв-
ветъ, какъ возвывалъ Плю на біеніе Вааловыхъ
жрецовъ.

Это есть, во 1) смѣшеніе скверны язычества
со святѣнію ценнаго Боговѣдѣнія; во 2) по-
руганіе воплощенія Богія, пменуя студныя
рожденія боговъ языческихъ Богочеловѣчествомъ
и воплощеніемъ.

Такое позорное начало бытія гражданскаго
поругаетъ главы Царетвъ; ибо принсаніе лю-
бостяжанія падаетъ на нихъ. Но нѣсть власть,
аще не отъ Бога; сущія же власти отъ Бога
учинены суть.

Власть царя не есть паселне такое, яко-бы
дикое, которое, по іерогільфу «Сіонскаго Вѣст-
ника», превращаетъ законы природы, но есть
благодѣтельный законъ естественной любви
отеческой, промышляющей о дѣтяхъ своихъ.

Ваалъ былъ идолъ Вавилонскій. Вавилононъ
каменьщики называютъ тѣхъ вообще, кои къ
нимъ не принадлежать. Разговоръ о нетерпі-
ливости ударить ножомъ и обожданіи до воз-
званія заколотъ Вааловыхъ жрецовъ весла
отзывается эхомъ тайнаго союза заговорщи-
ковъ, выжидающихъ удобнаго случая, колкъ
какъ бы дается знать, чтобы они не торопи-
лись до сигнала.

«Таковъ кругъ законопреступнаго ученія, говорится въ запискѣ въ заключеніе:—распространенъ по означеннымъ книгамъ, кои утрашаются христіанскими заглавіями, и въ нихъ жестокій вредъ разлитъ между христіанскими разсужденіями, исполняющуся оному пророчеству: «Беззаконнуюшіи завѣтъ наведутъ съ прелестію»... Въ присягѣ каждый россіянинъ объщается и клянется о какомъ-либо узнанномъ имѣ вредѣ доносить».

Вотъ съ подобною запискою и обратился Стурдза къ князю Голицыну. «Спими
выписками,— говорить онъ:— я убѣждалъ князя въ необходимости положить ко-
нецъ соблазну, которому цензура очевидно потворствовала. Голицынъ былъ по-
раженъ—внялъ голосу моему или, точнѣе, голосу истины, запретилъ перепечатку
изобличенныхъ книгъ и тѣмъ доказалъ мнѣ, что ошибался дотолѣ неумышленно.
Меня ободрилъ неожиданный успѣхъ. Я тотчасъ просилъ у князя аудіенціи. Мнѣ
назначили день и часть. Я вошелъ въ просторный кабинетъ его, съ кнопою тетра-
дей и журналовъ. Мы усѣлись и чтеніе началось. Князь любилъ и умѣлъ читать
вслухъ. Каждая страница Смирнова повѣряема была подлинными статьями. Ми-
нистръ горячо вступался за мысли Лабзина, старался придать имѣ благопріят-
ный смыслъ; но преткновенія часъ отъ часу становился виднѣе и опаснѣе. Смир-
новъ обличалъ, а я—настаивалъ. Наконецъ дошли мы до одного мѣста, гдѣ
Лабзинъ извращалъ значеніе и силу таинства евхаристіи, дерзко основываясь на
словахъ Спасителя: «Глаголы моя духъ суть... плотъ не пользуетъ нитсеске».
Здѣсь Голицынъ прямо сознался въ своемъ заблужденіи и пересталъ защищать
своего любимца. Чтеніе, продолжавшееся болѣе трехъ часовъ, остановилось на
этомъ самомъ мѣстѣ. Князь былъ смущенъ, а я внутренно удивлялся его само-
отреченію, зная, что цензуру «Сіонскаго Вѣстника», въ угодность кичливому и
коварному издателю, онъ неосторожно предоставилъ самому себѣ. И такъ, я по-

195

неволѣ ударялъ знаменитаго сановника въ ланиту, а онъ смиренно подставлялъ
мнѣ другую...

— Вы правы, — сказалъ князь, — я виноватъ тѣмъ, что принялъ на себя занятіе,
несовѣстное съ монхи обязанностями. Но скажите, какъ теперь этому помочь?
Давно ли правительство провозгласило Лабзинна первымъ духовнымъ писателемъ
въ Россіи, пожаловавъ ему оренденъ Владиміра второй степени? Нельзя вдругъ
запретить ему писать, тѣмъ наче, что я почитаю его сочинителемъ отличнымъ и
полезнымъ, погрѣшающимъ ненамѣренно.

— Не смѣю оспаривать вашего мнѣнія, князь, хотя думаю о Лабзинѣ совѣмъ
наче, но осмѣливаюсь предложить вамъ средство самое вѣрное для узнанія
истины; оно прекратить соблазнъ и вмѣстѣ оградить честь и достоинство прави-
тельства.

— Да говорите скорѣе...

— Какъ угодно — вотъ мой секретъ: не угодно ли будетъ вашему сіятель-
ству, съ вѣдома и сопозволенія государя, объявить формально Лабзину, что впредь
поставляется ему въ обязанность обратиться съ изданіемъ «Сіонскаго Вѣстника»
въ духовную цензуру установленнымъ порядкомъ? Если онъ безъ ропота поко-
рится законному распоряженнію, то ваше выгодное мнѣніе о немъ будетъ оправ-
дано. Напротивъ, если онъ станетъ отказываться и роптать, то злонамѣренность
его обнаружится во всей наготѣ своей.

«Князь остался доволенъ моею дилеммою; на ней мы разстались. Онъ не-
медля написалъ офиціально Лабзину, что не имѣть времени долѣе заниматься
цензурою его журнала — и вотъ предчувствія монѣ сбились. Надменный Лабзинъ
всныхнулъ и забылся до того, что отозвался министру самымъ грубымъ и рѣз-
кимъ образомъ»...

«Врагамъ моимъ меня предали!» говорилъ разгнѣванный Лабзинъ. Но дѣ-
лать было нечего; приходилось покориться. Цензоромъ надъ «Сіонскимъ Вѣстни-
комъ» былъ назначенъ ректоръ петербургской духовной семинариі архимандритъ
Инокентій, заклятой врагъ мистиковъ. Онъ не замедлилъ написать къ князю
Голицыну обвинительное противъ «Сіонскаго Вѣстника» письмо, въ которомъ рѣзко
заявлялъ: «Вы нанесли рану Церкви, вы и уврачуйте ее». Князь Голицынъ, вы-
веденный изъ себя этою фразою, немедленно же поѣхалъ съ этимъ письмомъ къ
митрополиту Михаилу, стороннику мистиковъ. «Вотъ что пишетъ вашъ архиман-
дритъ», жаловался онъ преосвященному Михаилу, показывая ему письмо Ино-
кентія. Митрополитъ по удаленіи князя тотчасъ же призвалъ къ себѣ Инокентія
и началъ его увѣщевать, но Инокентій отвѣчалъ, что онъ дѣйствуетъ по созна-
нію справедливости, на что ему Михаилъ замѣтилъ, что «для такого дѣйствія
требуется особенное призваніе», и въ концѣ-концовъ заставилъ сѣздить къ князю
Голицыну съ извиненіемъ. Послѣ этого существованіе «Сіонскаго Вѣстника» подъ
цензурою такого ожесточеннаго и притомъ униженнаго врага, какимъ былъ архи-
мандритъ Инокентій, сѣвалось немыслимымъ, и «Сіонскій Вѣстникъ» въ 1818 г.,
былъ прекращенъ.

Ободренные этимъ успѣхомъ противники мистиковъ рѣшились нанести не-
медленно же новый ударъ своимъ врагамъ. Въ это время у статсъ-секретаря у
принятія прошеній Петра Андреевича Кикина, одного изъ самыхъ рьяныхъ при-
верженцевъ партіи православнаго духовенства, умерла дочь. Этимъ обстоятель-
ствомъ воспользовался другъ его дома нѣкто Евстафій Станевичъ, «человѣкъ, по
словамъ Стурдзы, благочестивый и довольно ученый, но не дальнаго ума» и якобы

*

196

въ утѣшеніе сѣтующихъ родителей написалъ цѣлую книгу въ 313 страницъ подъ
заглавіемъ: «Всѣдо на гробѣ младенца о безсмертіи души тогда токмо
учишающіемьномъ, когда испина онą утверждается на точномъ ученіи
Церкви».

Книга эта въ сущности представляется не столько утѣшительною, сколько
обличительною: это безпощадный намфлетъ противъ мистиковъ, которые на каж-
дой страницѣ обзываются бранными словами, то лжемистиками, то безумными
мистиками, вавилонянами и т. п., ученіе ихъ называется не иначе какъ діаволь-
скимъ, имѣющимъ цѣлью разрушеніе Церкви и уничтоженіе христіанства. Авторъ
употребляетъ всѣ доводы чтобы доказать, что внѣ Церкви нѣтъ Христа, а внѣ
Христа нѣтъ спасенія, и приходитъ къ такому выводу, что «наружная Церковь
должна быть, что весь народъ съ царемъ своимъ должны быть отрожденными
чадами, ся охранителями, по мѣрѣ власти своей; а какъ власти всѣхъ гражданъ
въ рукѣ единыя освященыя власти Царскія: слѣдовательно, вся власть оная
должна быть на защиту Церкви. Какимъ же образомъ безумные мистики тако-
нынѣ посмѣваются Царямъ, что дерзаютъ увѣрять ихъ, якобы Церковь была
нѣчто наружное, не имущее своей внутренности, когда и древесная кора не мо-
жетъ стоять безъ своего внутренняго, и когда сама она не изъ ничего взялась,
а изъ того же внутренняго. Можно ли безстыдство свое простирать такъ далеко,
чтобы самую Царскую власть возбуждать на разрушеніе Церкви и потребленіе
священства?» Вмѣстѣ съ тѣмъ авторъ разбираетъ мнѣнія Фенелона о чистой
любви и называетъ его зміемъ; достается отъ него и Севинье за то, что она не-
правильно судила объ обращеніи Расна, но главная продерзость Станевича за-
ключалась въ томъ, что онъ напалъ на «Божественную философію», книгу,
изданную незадолго до того времени на средства самого государя пополамъ съ
кн. Голицынымъ.

Книга Станевича надѣлала большого шума въ правительственныхъ сферахъ.
Кн. Голицынъ обратился съ докладомъ о ней къ государю. «Признаюсь, — писалъ
онъ въ своемъ отношеніи въ комиссію духовныхъ училищъ: — я удивленъ былъ,
какъ могла такого содержанія книга быть духовною цензурою одобрена. Авторъ
къ сужденію о безсмертіи души на гробѣ младенца привязалъ защищеніе нашей
Греко-Россійской Церкви. Тогда какъ никто на нее не нападаетъ. Церковь не
имѣтъ нужды, чтобы частный человекъ бралъ ее подъ свое покровительство,
особливо съ той точки, съ которой написано все сочиненіе. Защищеніе наружной
Церкви противъ внутренней наполняется всю книгу. Раздѣленіе, непонятное въ
христіанствѣ! Ибо наружналъ безъ внутренней Церкви есть тѣло безъ духа. Вообще
понятіе о Церкви представлено въ превратномъ видѣ: ибо гдѣ говорится о Церкви,
вездѣ видно, что одно духовенство принимается за оную. Между прочимъ, упо-
минается о нзвѣстной распѣ между Боссюэтомъ и Фенелономъ, и сей послѣдній
обвиняется въ лжеученіи. Однимъ словомъ, книга сія совершенно противна нача-
ламъ, руководствующимъ христіанское наше Правительство по гражданской и ду-
ховной части» *).

Книга была тотчасъ же конфискована, отобрана изъ лавокъ и у частныхъ
лицъ, успѣвшихъ ее купить, и сожжена; авторъ ея Станевичъ высланъ изъ Петер-
бурга, цензоръ же, пропустившій ее, архимандритъ Инокентій получилъ стро-
жайшій выговоръ; сверхъ того его больного хотѣли сослать въ Уфу, и лишь хо-

*) «Чтевія въ общ. исторіи и др. р.», 1861 г., кн. І, стр. 201, 202.

197

цатайство княгини Мещерской смягчило это наказаніе: ему поручили пензенскую и саратовскую епархіи.

## II.

Такимъ образомъ партія православнаго духовенства была на этотъ разъ побѣждена. Мистики подняли голову и еще болѣе утвердились, благодаря своей побѣдѣ. Но враги ихъ не впали въ уныніе и, не прибѣгая болѣе къ открытой борьбѣ, продолжали втайнѣ подканываться подъ ихъ господство. Они приобрѣли вскорѣ могущественнаго союзника въ лицѣ всесильнаго Аракчеева, и это одно обезпечивало ихъ успѣхъ въ будущемъ. Не менѣе помогла имъ смерть митрополита Миханпа 24 марта 1821 года, этого явнаго приверженда мистиковъ. Мѣсто его было занято теперь преосв. Серафимомъ, бывшимъ московскимъ митрополитомъ. заклятымъ врагомъ мистиковъ, не замедлившимъ тотчасъ же по вступлѣніи на петербургскую метрополію устроить имъ скандалъ: онъ явился на собраніе Библейскаго общества съ суровымъ лицомъ, и сидѣлъ на засѣданіи ничего не говоря, и только слушалъ, мрачно и угрюмо перебирая четками. Наконецъ быстро вскочилъ съ своего мѣста и сказалъ: «Такъ могутъ разсуждать только люди, не понимающие православія»— и затѣмъ вышелъ изъ собранія, пылающей гнѣвомъ. Въ то же время знаменитый архимандрит Фотій энергично дѣйствовалъ противъ общихъ враговъ. По собственному его разсказу, хотя можетъ быть и преувеличенному, онъ слѣдилъ неусыншно за всѣмъ движениемъ масонства, читалъ внимательно всѣ масонскія книги, дѣлалъ изъ нихъ выписки, не щадилъ ничего для покупки особенно дорогихъ книгъ масонской премудрости, скупалъ и новыя издания, только-что выходившія изъ типографій, и жегъ ихъ, чтобы не допустить расходиться въ народѣ; подкупалъ даже дорогою цѣною служителей домовъ, въ которыхъ бывали масонскія засѣданія, чтобы изъ скрытнаго гдѣ-нибудь мѣста самому все высмотреть, услышать и узнать всѣхъ засѣдавшихъ въ нихъ; для сего служители проламывали иногда стѣны подъ самымъ сводомъ или верхнимъ накатомъ и дѣлали небольшія отверстія, чрезъ которыя о. Фотій, будучи невидимымъ никѣмъ, могъ самъ все видѣть и слышать, чтобѣ дѣлалось внизу.

«Запасшись самыми подробными свѣдѣніями, Фотій началъ готовиться прямо и лично открыть страшную тайну масонства государю императору. Для сего назначилъ онъ себѣ и всему братству Юрьева монастыря сорокадневный постъ, и, прощаясь съ братіею какъ бы уже на смерть, просилъ ея молитвъ. По приѣздѣ въ Петербургъ онъ остановился въ домѣ графини Орловой, и послѣ разсказалъ близкимъ къ нему лицамъ слѣдующее:

«Явясь во дворецъ, онъ введенъ былъ въ императорскій кабинетъ, представлявшій весьма длинный рядъ столовъ съ лежащими на нихъ кипами бумагъ. Остановясь почти у самаго входа въ кабинетъ и не видя государя, который стоялъ скрытно въ другомъ концѣ кабинета, о. архимандритъ смутился и тутъ только вспомнилъ, что не взялъ съ собою образа для благословенія. Увидя на ближайшемъ столѣ образъ, который былъ конечно одинъ изъ поднесенныхъ гдѣ-нибудь государю, взялъ его со стола и всталъ съ нимъ. Государь подходитъ и спрашиваетъ:

— Что? — О. архимандритъ объявляетъ причину своего предательства. На что государь:

198

— Какъ ты смѣлъ? — Подъ арестъ!

И о. Фотія отводятъ въ нижній этажъ, заключаютъ въ пустую комнату и къ дверямъ приставляютъ караулъ. Тутъ пробылъ о. Фотій до полуночи. Около 12 часовъ его опять представляютъ къ государю. На этотъ разъ государь долго и благодушно слушалъ его, читалъ нѣ сколько представленныхъ ему выписокъ изъ масонскихъ книгъ и потомъ спросилъ:

— Гдѣ ты остановился?

— Въ домѣ графини Анны Алексѣевны Орловой-Чесменской.

— Пріѣзжай сюда въ эти же часы на половину императрицы, оттуда тебя будутъ провожать ко мнѣ; но чтобы никто объ этомъ не зналъ.

И о. Фотіи ўдилъ такимъ образомъ секретно въ одной каретѣ съ графиней во дворецъ, останавливаясь всегда у подъѣзда на императрицыну половину.

Такъ сообщаетъ о посѣщеніи Фотіемъ государя Я. Л. Морошкинъ авторъ воспоминаній о. Фотіи *) со словъ отца Арсенія, настоятеля Кириловскаго монастыря, которому будто бы Фотій лично передалъ фактъ такимъ образомъ. Между тѣмъ въ зашпскахъ, оставшихся отъ Фотія, ничего не говорится о сценѣ съ образомъ и арестѣ, а просто разсказывается, что Фотій поѣхалъ во дворецъ на колняхъ дѣ вицы Анны и, войдя туда, «освѣнялъ крестнымъ знаменіемъ себя и во всѣ стороны и проходы, помышляя, что толпы здѣсь живутъ и дѣ йствуютъ силъ вражіхъ, но что онъ сейчасъ избѣгнутъ, видя крестное знаменіе». Во время этого свиданія Фотій «видѣлъ, что царь весь прилѣпился къ услышанію слова изъ устъ его». Сперва началась рѣ чь о Серафимѣ и Фотій внушалъ, что «пастырь сей есть единственный по своей любви къ святой церкви, царству и ко благу».

Когда же въ концѣ бесѣ ды государь спросилъ Фотія о нуждахъ монастыря, Фотій отвѣ чалъ отрицательно, и началъ «о паче нужно самому царю». «Враги церкви святой и царства весьма усиливаются, — говорилъ Фотій: — зловѣ ріе, соблазны явно и съ дерзостью себя открываютъ, хотятъ сотворить тайны злыя общества; вредъ великъ святой церкви христіанской и царству всему, но они не успѣютъ, бояться ихъ нечего, надобно дерзость враговъ тайныхъ и явныхъ внутрь самой столицы въ успѣ хахъ немедленно остановить».

Бесѣ да длилась полтора часа причемъ Фотій внушалъ государю, что «противу тайныхъ враговъ дѣ йствуя, вдругъ надобно запретить и поступать». И пеператоръ «многократно цѣ ловалъ благословляющую его руку» и, когда Фотій уходилъ, «царь палъ на колѣ ні передъ Богомъ и, обратаясь лицомъ къ Фотію, сказалъ:

— «Возложи руки твои, отче, на главу мою и сотвори молитву господню о мнѣ, и прости и разрѣ ши меня. Царь поклонился ему въ ноги и, стоя на колѣ няхъ, цѣ ловалъ десницу его» **).

Какъ бы то ни было, послѣ этихъ бесѣ дъ съ Фотіемъ, государь началъ колебаться въ своей благосклонности къ мистикамъ, и положеніе ихъ начало дѣ латься столь непрочнымъ, что вѣ рнѣ йшій показатель въ то время малѣ йшей перемѣ ны вѣ тра Магницкій не замедлилъ перепити въ лагерь враговъ. Это новое ренегатство, по разсказу Стурдзы, произошло при торжественной обстановкѣ своеобразнаго рода. При посредствѣ общихъ друзей Фотій пригласилъ Магницкаго на свиданіе. Встрѣ тивъ его у дверей гостиной съ восковыми свѣ чами въ рукахъ, Фотій съ безмолнью торжественностью провожалъ его до приготовленныхъ кре-

*) «Русск. Стар.», 1876, т. XVII, стр. 313, 314.

**) «Русск. Старина», 1875 г. т. XIII, стр. 301—332 и 459—489.

199

селѣ. Кругомъ сидѣли почтенныя дамы въ томъ числѣ графиня Орлова. Фотій сѣлъ около Магницкаго и молчалъ нѣ сколько минутъ; потомъ схватнѣлся за коло- кольчикъ, стоявшій на столѣ, и сталъ звонить, сколько было у него силы, не проговаривая ни одного слова. «Видно, — говорить Стурдза: — Магницкій и они по- мѣнялись взорами въ залогъ взаимнаго соглашенія и негласный союзъ между ними былъ заключенъ».

Послѣ этого Магницкій открыто началъ действовать противъ министерства Голицына. Такъ онъ донесъ на пропускъ безъ цензуры нѣ которыхъ иностран- ныхъ книгъ вреднаго направленія, и государь велѣлъ отобрать экземпляры этихъ книгъ изъ библиотеки великихъ князей. Затѣмъ на засѣданіи Библейскаго об- щества онъ возсталъ на персидскій переводъ библи, представленный собранію для отравки въ Персію. Магницкій съ свойственностью ему рѣзкостью объявилъ свое мнѣніе о неблагонадежности такого распространенія слова Божія. Поднялся ропотъ и шумъ. Князь Мещерскій тщетно толкалъ Магницкаго, чтобъ опъ замол- чалъ. Магницкій пуще разговорился и заключилъ рѣчь свою противъ неразмот- рѣнныхъ переводовъ устраненіемъ себя отъ всякаго дальнѣйшаго участія въ за- нятіяхъ Библейскаго общества.

Не ограничиваясь Магницкимъ, Фотій старался всячески и самого кн. Голи- цына переманить на свою сторону. Съ этой цѣлью онъ завелъ съ нимъ энерги- ческую переписту, въ которой не переставалъ увѣщевать его отвратиться отъ ереси. Но князь, всецѣло стоя на почвѣ международнаго мистицизма, съ одна- ковымъ усердіемъ посѣщавшій и православныя церкви, и католическіе костелы, и протестантскія кирки и раскольниччи молельни всѣхъ толковъ, былъ неуло- вимъ, хотя и внималъ рѣчамъ Фотія съ набожнымъ уменіемъ. Наконецъ было устроено въ салонѣ гр. Орловой свиданіе при еще болѣе торжественной обста- новкѣ чѣмъ съ Магницкимъ: былъ поставленъ аналой, а на немъ положены крестъ и евангеліе. Когда князь вошелъ и хотѣлъ подойти подъ благословеніе, Фотій сказалъ ему:

— Въ книгѣ «Танство креста», подъ надзоромъ твоимъ, напечатано: «ду- ховенство есть звѣрь», т. е. антихристовъ помощникъ, а я, Фотій, изъ числа ду- ховенства, іерей Божій, то благословлять тебя не хочу, да и тебя не нужно то.

— Неужели за сіе одно? возразилъ князь.

— И за покровительство сектъ, лекцпророковъ и за участіе въ возмущеніи противъ церкви съ Геснеромъ, и вотъ на нихъ съ тобою сбудутся слова Іереміи... Прочти и покайся!..

Князь сперва отвѣчалъ ему хладнокровно, что онъ дѣйствуетъ по волѣ государя, и что теперь, зайдя такъ далеко, поздно уже возвращаться назадъ, но Фотій грознымъ голосомъ возразилъ ему:

— Поди къ царю, стань передъ нимъ на колѣни и скажи, что ты виноватъ, самъ дѣлалъ худо и его вводилъ въ заблужденіе.

Тогда князь разсердился и спросилъ у него: какое право имѣть онъ гово- рить ему такимъ повелительнымъ голосомъ?

— Право служителя алтаря Божія, — отвѣчалъ ему Фотій, — могущаго, въ случаѣ упорнаго пребыванія твоего въ злочестіи, предать тебя проклятію!

Князь послѣ этихъ словъ окончательно вышелъ изъ себя, и сказалъ Фотію: — «увидимъ, кто изъ насъ кого преодолѣетъ!» — съ великимъ смущеніемъ побѣ- жалъ изъ горницы.

Фотій вслѣдъ ему кричалъ громко: — «Анаема, да будешь ты проклять!»

200

ОЧЕРКИ ПО НИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

Вследъ за этим Фотий подробно описал всю эту сцену со всеми произнесенными во время ея словами, запечатал иисьмо свое и послал съ надписью: въ собственныя его величества руки. Вскорѣ государь позволъ его къ себѣ, и хотя сначала выбиралывалъ ему съ гнѣвомъ за такой поступокъ, находя его не только неприличнымъ, но даже и несообразнымъ съ христіанскою кротостьюю. Однакоъ по долгомъ съ нимъ бесѣдованіи отпустилъ его безъ гнѣва *).

Эта мяткость, съ которой государь отнесся къ другому поступку Фотія съ бывшимъ любимцемъ царя, послужила партіи православнаго духовенства сингаломъ къ рѣшительнымъ дѣствіямъ. Поводъ къ этому не замедлилъ представиться. Въ это время пріхали въ Россию два католические священника Линдль и Геснеръ. «Оба они,—по словамъ Н. И. Греча **), —не отрекаясь отъ католицизма, проповѣдывали какой-то мистическій протестантизмъ, говорили южно-нѣмецкимъ наречіемъ. прямо, грубо, съ убѣждениемъ и краснорѣчіемъ проповѣдниковъ среднихъ вѣковъ. Линдль проповѣдывалъ въ Мальтийской церкви, а Геснеръ въ Екатериñскомъ костелѣ на Невскомъ проспектѣ. Католики видѣли въ этихъ проповѣдникахъ предателей и еретиковъ и проклинали ихъ. Слушателями ихъ были отчасти върующіе и убѣжденные, но не находившіе достойной духовной пищи въ поученіяхъ пасторовъ протестантскихъ и православныхъ священниковъ, но большая часть ихъ ходила на эти поученія изъ угодливости покровителю ихъ Голпцыну. Магницкій, Руничъ, Кавелни, Поповъ, Пезаровіусъ (основатель Инвалида), Ливень (князь Карлъ Андреевичъ). Адеркась, директоръ Петровской школы Шубертъ, Сѣровъ и т. д. окружали ихъ каеoды, выворачивали глаза, вздыхали, пакали, становились на колѣни».

Между прочимъ Геснеръ издалъ книгу «Geist des Lebens und der Lehre Jesu Christi in Betrachtungen und Bemerkungen über das ganze Neue-Testament. Erster Band. Matthäus und Marcus». Книгу эту одобрилъ къ печатанію К. К. фонъ-Поль, который по непишенному остроумія предположенію Греча долженъ былъ цензуровать ее не иначе, какъ стоя на колѣнахъ. Печаталась же книга въ типографіи Края. Мистики не замедлили ухватиться обними руками за это твореніе любимаго ими проповѣдника и вознамѣрились перевести его на русскій языкъ. За это дѣло принялся отставной инженеръ генералъ-маиоръ Александръ Максимовичъ Брискорнъ, но по своему малограмотству не могъ сладить съ переводомъ. Тогда онъ нанялъ бывшаго профессора казанскаго университета Яковпина и чиновника Трескинскаго. По окончаніи перевода перваго тома Брискорнъ принесъ рукопись Н. Хр. Безаку (двоюродному брату Греча и компаньону его по типографіи). Безакъ изъ угодливости къ партіи кн. Голпцына и въ видахъ типографскихъ барышей взялся печатать книгу, но взглянувъ на переводъ, пришелъ въ узась: не было ни смыслу, ни толку. Надлежало все исправить. Гречь принужденъ былъ принять участіе въ этой адской работѣ. Цѣлые дни, по словамъ его, проходили у него съ братомъ въ исправленіи корректуръ. Въ концѣ 1823 г. Брискорнъ умеръ. Тогда Геснеръ принялъ на себя продолженіе издания. В. М. Поповъ взялся кончить переводъ и перевелъ нѣсколько главъ.

Вотъ эта-то книга Геснера и послужила партіи православнаго духовенства новодомъ къ нанесенію рѣшительного удара мистикамъ. Они рѣшились составить противъ мистиковъ актъ обвиненія на основаніи этой книги ранѣе выхода ея въ

*) Сочиненія Шишкова, Berlin 1870 г. т. II стр. 246.

**) Изъ «Записокъ Н. И. Греча», «Р. Арх.», 1868, стр. 1403–13.

201

свѣтъ. Для этого нужно было достать изъ типографіи Греча если не всю книгу, то хоть несколько корректоръ. Опытный въ веденіи интригъ Магницкій взялся за это трудное дѣло. Онъ развѣдалъ, что умираюцій Брискорнъ давалъ коррек-туру книги для прочтенія доктору своему Хр. Як. Витту. И вотъ по наущенію Магницкаго какой-то чиновникъ Степановъ захворалъ притворно и пригласилъ къ себѣ этого самаго Витта. — «Стражду, — сказалъ онъ ему: — не тѣломъ, а душою, меня давятъ тяжкіе грѣхи. Только духовная пища утолить меня. Вотъ еслибы я могъ прочитать хоть строчку святого мужа Геснера, я непремѣнно бы выздоровѣлъ.» Витту конечно ничего не стояло добыть листки отъ Брискорна и передать ихъ своему паціенту, который тотчасъ же передалъ ихъ Магницкому. Заручившись такимъ документомъ, заговорщики немедля обратились къ митрополиту Серафиму и убѣдили его щать во дворецъ и лично представить государю, какая опасность угрожаетъ церкви отъ подобныхъ книгъ. Нарочно было избрано непринятое для подобныхъ аудіенцій время — 6 часовъ вечера, чтобы необычайностью самаго по-съющенія встревожить императора. Явившись къ государю, митрополитъ упалъ къ ногамъ его и требовалъ удаленія кн. Голицына, котораго управленіе, по его словамъ, колеблѣтъ православную церковь.

Такая сцена не могла не поддерживать. Государь старался успокоить пр. Серафима, сказалъ, что обратить вниманіе на его жалобу и если найдетъ дѣятівія министра ошибочными, устранить его отъ правленія вѣренными ему частами. Замѣчательно, что Магницкій во время всей этой аудіенціи стоялъ возлѣ дворца въ толпѣ народа, окружавшаго карету митрополита для того чтобы уви-дѣть, радостное или печальное лицо будетъ у пр. Серафима по выходѣ изъ дворца, и поэтому судить объ успѣхѣ или неуспѣхѣ аудіенціи. Убѣдившись такимъ обра-зомъ, что аудіенція удалась, Магницкій тотчасъ же вслѣдъ за пр. Серафимомъ полетѣлъ въ лавру поздравить его съ успехомъ и распросить, какъ и что было.

Отпечатанные листы книги Геснера по распоряженнію гр. Милорадовича были тотчасъ конфискованы въ типографіи Греча. Цензоръ Бируковъ, одобрившій кингу, въ ужасѣ прилетѣлъ къ Гречу и настойчиво требовавъ отъ него возвра-щенія цензурной рукописи. Но Гречъ нетолько рукописи этой не отдалъ Биру-кову, но тщательно проширововалъ ее и представилъ гр. Милорадовичу. Вслѣдъ за тѣмъ кн. Голицынъ немедленно подалъ въ отставку, и отставка его была принята, при чемъ ему поручено было новое назначеніе — главно-управляющаго почтовымъ департаментомъ съ оставленіемъ за нимъ званія члена государственнаго совѣта. Соединенное же министерство снова было раздѣлено на свои составныя части. причемъ министромъ народнаго просвѣщенія былъ назначенъ адмиралъ Шишковъ, духовныя дѣла отошли въ вѣдѣніе оберъ-прокурора св. Синода князя Мещерскаго, а дѣла иностранныхъ исповѣданій сосредоточены въ одинъ особый департаментъ, причисленный къ министерству внутреннихъ дѣлъ.

### III.

До какой степени тажелъ и невыносимъ былъ цензурный гнетъ министерства кн. Голицына, можно судить по тому, что назначенію даже такого всѣмъ извѣст-наго реакціонера какъ адмиралъ Шишковъ многіе благодушные оптимисты радо-вались, видя въ этомъ новоротѣ къ болѣе либеральной политикѣ и къ ослабленію цензурнаго гнета. Пушкинъ въ своемъ письмѣ къ Вяземскому (14-го юня) вы-

292

разилъ даже опасеніе, чтобы люберлизмъ нового министерства не угасилъ того
духа опасниціи и всеобщаго недовольства, какой развивался въ обществѣ. «Хотѣ-
лось мнѣ съ тобою поговорить о перемѣнѣ министерства,— писалъ он:— чтѣ ты
объ этомъ думаше? Я и радъ, и нѣтъ. Давно девизъ всякаго русскаго естѣ: чѣмъ
хуже, тѣмъ лучше. Опопніція русская, составившаяся благодаря русскому Богу
изъ нашихъ писателей, какіхъ бы то ни было, приходила уже въ какое-то не-
терпѣніе, которое я изподтінка поддразнивалъ, ожидая чего-нибудь. А теперь,
какъ позволятъ. Не говорить своихъ любовницѣ, что она божественна, что у
ней очи необесныя, и что любовіе есть священное чувство, вся эта сволочь опять
угомонится, журналы пойдутъ врать свопмъ чередомъ, чины свопмъ чередомъ,
Русъ своимъ чередомъ».

Но Пушкинъ глубоко заблуждался въ этихъ своихъ опасеніяхъ. Та борьба
двухъ партій, какую мы видѣли въ предъидущихъ главахъ, была борьбою не ка-
кихъ-либо политическихъ принциповъ, а чисто религіозныхъ, и побѣдившая партія
отличалась не меньшимъ, если еще не большимъ фанатизмомъ въ своихъ реакціон-
ныхъ стрелченіяхъ. Въ то же время новый глава министерства Шишковъ пред-
ставлялся нетолько реакціонеромъ въ чисто политическомъ смыслѣ, но былъ про-
никнутъ особеннымъ, только ему одному свойственнымъ духомъ старовѣрства и
поклоненія допетровской старинѣ, напоминавшимъ позднѣйшихъ славянофилловъ,
и сверхъ того это былъ педанть, помѣшавшійся на чистотѣ русскаго языка и
отвергавшій всю послѣдующую русскую литературу, начиная съ ненавистнаго ему
Карамзіна. Чего можно было ожидать отъ него по отношенію къ свободѣ прессы,
это можно съеб ясно представить по двумъ запискамъ его, представленнымъ имъ
въ разныя времена правительству (въ государственный совѣтъ и въ комитетъ
министровъ), гдѣ онъ высказываетъ свои мнѣнія именно о томъ, какова должна
быть цензура.

Первую записку онъ представилъ въ государственный совѣтъ въ 1815 году,
во время вышенствованаго спора между министрами народнаго просвѣщенія и
полиціи о границахъ цензурной власти обоихъ министерствъ. Вотъ что пишетъ
онъ между прочимъ въ этой запискѣ:

— Прошедший вѣкъ, названный просвѣщенными и философскими, усыпя бдѣніе пав-
тельствъ, породилъ и возледеялъ духъ безбожія и злонравія, сей духъ истреблёніемъ и убій-
ствамъ дышащій, отъ которого потрясаются правительства, потому съвѣтъ вѣры, умолкаетъ
законъ, тиблетъ власть, водворяется, свирѣствуетъ нумное бунтство. И доброчѣвѣтер, труды,
пауки, художества утопаютъ въ потопахъ крови. Таковы суть слѣдствія, рождающія отъ
дремоты правительствъ смотрѣть за нравами! Фрація, поколебавъ умы и способствіе всей
Европы, показала и показываетъ еще столъ явный и громкій тому примѣръ, что кажется
слѣбому должно видѣть и глухому скишать опытъ. Языкъ ся, содѣлавшійся по несчастью
общимъ, способствовалъ сему подъ именемъ любомудрія, образованія, вкуса. просвѣщенія воз-
никшемъ въ ней злу скитаться изъ страны въ страну, изъ добра въ домъ, изъ училища въ
училище, изъ журнала въ журнал, съ театра на театръ, и сперва скрытно, а потомъ и явно
учить, заражать, ослашлять, развращать юношество, съ тою адскою надеждою, что оно, воз-
мужавъ и напитавшись заблужденіями, станетъ сообщать ихъ пазъ рода въ родѣ, изъ поко-
лѣнія въ поколѣніе».

Но такъ какъ явно проповѣливаты всѣ эти ужасныя вещи злодѣямъ было трудно, то
они избранѣли особеннымъ ученій «Но какъ,— говорить Шишковъ:—
языкъ естѣ первѣшая вещь, просвѣщающая умъ и раскрывающая понятіе, то, дабы не от-
крылъ онъ силѣности ихъ мыслей, придумали они подъ видомъ старанія о изящности и чи-
стотѣ языка, спутать его темнотою и невразму целенаправленію словъ, дабы читатель больше въ-
рѣлъ и удивлялся, пежели понималъ. Вѣсми симпом способами достигли они до своего желанія
и такъ хорошо умѣли укорепить свою мысль, что даже и въ нынѣшнее время, послѣ ужас-

203

нихъ плодовъ, принесенныхъ развратными писаниями, тотъ же крикъ не умолкаетъ. Тѣ-жъ
поборники, подъ именемъ новыхъ наукъ, новаго ума, новаго ума, просвѣщенія, новыхъ правильнѣ
чести и добродѣ тели, тщатся поддерживать сіе средство столь надежное къ искорененію
добрыхъ нравовъ и которое успѣло уже такъ широко распространиться и такую взять силу,
что едва ли самая строгая мѣ ра и самое проницательное око дерзость его удерживать и про-
нырство его предусматривать могутъ»...

Далѣе Шишковъ дѣ лаетъ длинный рядъ выписокъ изъ различныхъ учебныхъ книгъ и
затѣ ль говорить: «я не сѣ ѣю вниманіе Государственного Совѣта обременять дѣ лпѣ йшшіи еще
выписками, но довольно уже и сихъ, дабы вопросить: какимъ свѣ томъ озарится умъ юноши.
когда онъ, прочитавъ сіе или затвердя нанзустъ, станетъ, ничего не понимая, самъ себѣ
говорить: я ссѣ мь собственное мое существо, остающеся въ представленіи тѣ ль же
и называемое особою или большою? На полезное ли употребить онъ драгоѣ вное время свое,
когда въ классѣ философіи станетъ слушать произносное съ важностью отъ учителя толко-
ваніе тому, чему давно уже онъ отъ рѣ звыхъ товарищей своихъ научился, что таскотаніе
сѣ сть орушеніе, рождающее смѣ хъ, и подобное орушенію тренія и зуда? Какая добро-
дѣ тель вкоренится въ сердце его или какой должности своей научится онъ отъ всѣ хъ цу-
ствованій, иръ удовольствія пріятныхъ и непріятныхъ, сильныхъхъ и слабыхъхъ,
имѣ щикъ влѣ яніе одно на другое, особасти или совершенно ущиптожающихся и
производившихъ горькое удовольствіе и слабкое неповольстваіе? Наука ли это? Въ томъ
ли состоять любудурдіе и просвѣ шеніе, чтобъ не разумѣ ть самого себѣ ? Сей ли темный и
ненонятный языкъ откроетъ намъ силу языка? Но взглянемъ еще хотя мимоходомъ на хитрую
науку, называемую эстетикою или наукою вкуса, которой не знали ни Гомеры, пи Виргиліи,
пи Распны и которой мы, нынѣ паучась, не знаемъ ни Гомеровъ, пи Виргиліевъ, пи Распновъ.
Воспаленные нѣ мецкія головы, смѣ шавъ нѣ которыя блестятъ ума сѣ оoisовѣ реннымъ бредомъ.
произвели ее на свѣ тѣ. Мы у нихъ переняли и наполняемъ сею горячкою, лишающею вся-
каго здраваго эмысла и разсудка, цевпинное воображеніе несчастныхъ юношей. Возьмемъ изъ
нея сколько-нибудь мѣ стъ. Что такое: — природа вразумительна, одному только гармони-
ции образованному духу? Что такое: — гармонически образованный духъ есть такой
духъ, косю всѣ силы и способности въ пѣ ломъ составлъ своемъ приспособленіи къ по-
стоянной стройности природы и имѣ щь съ непо согласіе? Что такое — шестноковать
эмпирическимъ путемъ? и т. д.

И вотъ въ силу этихъ соображеній Шишковъ находить, что существующая
цензура совершенно недостаточна для того, чтобы слѣ дить за всѣми этими зло-
дѣ йскими ухищреніями и предлагаетъ особеннаго рода двухъ ярусную цензуру, ко-
торая, не принадлежа исключительно ни одному министерству, представляла бы
собою особенное и самостоятельное государственное учрежденіе и состояло изъ
двухъ комитетовъ, нижняго и верхняго: нижній — составлялся бы изъ людей из-
бранныхъ, возмукалыхъ, добронравныхъ, ученыхъ, знающихъ языкъ и словес-
ность и раздѣ лялся бы на разные отдѣ лы, смотря потому, на сколько родовъ
раздѣ лены будутъ книги, поступающія въ цензуру, а верхній комитетъ, управляю-
щій всѣ ми отдѣ лами нижняго, состоялъ бы изъ четырехъ особъ: министра про-
свѣщенія, министра полиціи, оберъ-прокурора св. Синода и изъ президента Ака-
деміи наукъ.

Вторая записка была подана въ комитетъ министровъ въ 1823 г. по поводу
дѣ ла о профессорахъ петербургскаго университета. Дѣ ло это дало возможность
Шишкову вновь подтвердить свои мысли, развитыя въ первой запискѣ, о не-
обходимости устройства такого рода цензуры, ни чрезмѣ рно строгой, ни слабой,
вполнѣ самостоятельной и компетентной, которая главное вниманіе обращала бы
на языкъ.

«Я сказалъ, — пишетъ онъ: — что цензура должна быть ни слабая, ни строгая, но къ сему
должно еще присовокупить: разумѣ ющая силу языка; ибо безъ сего она будетъ препятство-
вать успѣ хамъ просвѣ шенія, а иногда и сама, черезъ поправленіе того, что само по себѣ было
невинно, сдѣ лаетъ оное виновнымъ. Нужно ли показать тому изъ многихъ хотя одинъ при-

204

мѣръ? Въ нѣкоторомъ журналѣ, въ стихахъ, подъ назваціемъ «Земная грусть, *), сочинитель нашелъ:

Ты мнѣ твердить, что я скучаю жизньъ;
Земная жизнь — не жизнь!
О дай мнѣ, другъ, дай крылья серафима!
Мнѣ грустно на землѣ.

цензоръ не пропустилъ п вычерпилъ слово серафима. Можно ли таки ч образомъ стѣснять
писателей? Какая бы да просить крылья серафима, чтобы возлетѣть на небеса? Да на какихъ
же ныхъ крыльяхъ можно туда возиcтись? Вѣс пароды на всѣхъ языкахъ говорятъ и пи-
шутъ о прекрасныхъ женщинахъ или благопривныхъ мужчинахъ: какой antelr! какой у
него antelskij привъ! и проч. Ежели не позволить сего писать, такъ надобно всѣ книги
сжечь и къвсюмому заперетъ уста. Здѣсь по крайней мѣрѣ дѣло идетъ объ одной словес-
ности; но покажемъ изъ тѣхъ же стиховъ еще примѣръ несравненно чудищшій. Сочинитель
говоритъ:

Что въ мірѣ мнѣ, гдѣ все на мнѣ? Что въ мірѣ,
Гдѣ смерть и рокъ цари?

Цензоръ вымаралъ слово рокъ и сіи два стиха напечатаны такъ:

Что въ мірѣ мнѣ, гдѣ все на мнѣ? Что въ мірѣ,
Гдѣ смерть и цари?

Теперь посмотримъ смыслъ двухъ прежнихъ непропущенныхъ цензоромъ, и двухъ послѣднихъ
испорченныхъ и пропущенныхъ имъ стиховъ: сочинитель жалуется на злѣшний міръ, говоря,
что въ немъ всѣ наши радости кратковременные, и что въ немъ смерть и рокъ цари, то
есть царствуютъ рокъ и смерть. Мысль обыкновенная въ грусти и печали. Цензоръ, не про-
пусть нужнаго слова, принудилъ его опорочивать міръ тѣмъ, что въ немъ господствуютъ два
зла: смерть и — цари! мысль самая оскорбительная для царей, поелику владычество ихъ
уподобляется владычеству смерти. Я увѣренъ, что цензоръ сдѣлалъ сіе не съ умыслу, но отъ
излишней строгости, отъ боязни, соединенной съ неразумѣніемъ силы языка**). Между тѣмъ
какъ говорить пословица: написанное перомъ не выружило топоромъ, оно пошло читаться
всѣми, и можетъ столько же быть вредно, какъ бы и съ умыслу было сказано. Одинъ сей
примѣръ показываетъ, что не довольно имѣть строгую цензуру. надобно чтобъ она была
умная и осторожная. Что-жъ принадлежить до слабой и такъ сказать съ звѣязаннымъ глазами
цевзуры, какая у пасъ по сіе время была и есть, то ясно и несомнѣно доказываютъ
выппски изъ печатныхъ и учебныхъ книгъ, какъ въ моемъ мнѣніи, за семь лѣтъ тому назадъ
показанныя, такъ и нынѣ изъ записокъ профессоровъ извлечённыя***)

Всѣ эти извлечения даютъ вамъ ясное понятіе, чего можно было ждать по
отношенію къ цензурѣ отъ новаго министра. Правда, онъ считалъ излишнимъ
тотъ нелѣный пуризмъ, въ который впала цензура при кн. Голицынѣ, но вмѣстѣ
съ тѣмъ даже и эта цензура, перешедшая повидимому всѣ границы строгости, ка-
залась ему все-таки слабою и съ завязанными глазами. И въ то же время онъ
желалъ педантически обратить ее на сохраненіе чистоты и ясности языка.

Но прежде чѣмъ обратиться къ какимъ-либо положительнымъ реформамъ цен-
зуры въ духѣ своей программы, новому министерству предстоялъ рядъ отрицатель-
ныхъ мѣръ. Не надо забывать, что это было министерство побѣдившей партіи
и естественно, что первое дѣло его заключалось въ томъ, чтобы принудить изп-
вергнутыхъ мистиковъ вскричать обычное «горе побѣденнымъ!» Шишковъ не
заставилъ себя долго ждать въ этомъ отношеніи.

*) Здѣсь идетъ дѣло о «Земной грусти». О. Глинки, а цензоръ, неправлявшій ее, былъ
всѣ тотъ же пресловутый Бируковъ.

**) «Цензоры во всѣ времена были у насъ большую частью худы; то-есть недовольно
свѣдущи въ словесности. Я помню, давно уже, что одинъ изъ нихъ не хотѣлъ пропустить
въраженія нашія истинна, сказывая, что истинна женскаго рода, и потому непристойно ей
выходить на свѣтъ нагою».
Прим. Шишкова.

***) Сочин. Шишкова, т. II, стр. 43--53, 141, 146.

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРИ.

205

Мы видели выше, что книга Геснера, послужившая поводом к перемея министерства, была конфискована, но этого было мало. Главный виновник ныпесторъ Геснеръ был немедленно же высланъ изъ России. Цензора фонъ-Поль и Бируковъ, типографики Край и Гречъ, переводчики Яковкинъ, Трескинскій и директоръ департамента министерства народного просвящения Поповъ — были пренаданы суду. Комитетъ министровъ поручилъ Шишкову и министру внутреннихъ дѣлъ Ланскому разсмотрѣть печатный переводъ Геснеровой книги. Всѣдствіе этого порученія Шишковъ написалъ подробный разборъ книги, который былъ читанъ въ комитетѣ министровъ 20-го мая 1824 года. Чтобы читатели могли составить себѣ понятіе, что это былъ за разборъ, достаточно будетъ нижеслѣдующей выдержки изъ него:

«По внимательнокъ разсмотрѣніи сей книги, — говоритъ Шишковъ; — оказывается, что въ толкованіи евангельскихъ текстовъ вездѣ, подъ видомъ наставленія въ вѣрѣ, вношаются противныя ей правила, основанныя на ложныхъ умствованіяхъ, сжѣшанныхъ однакожь съ истинами, и скрытыхъ подъ оными, дабы сей хитростію охрачить умъ читателя или слушателя, и понемногу отводить его отъ вѣры своей, отъ должности мирнаго гражданина, и отъ всѣхъ обязанностей къ небесному и земному царю. Изъ разсмотрѣнія всей книги можно бы ясно сіе вывести, но для убѣжденія себя въ томъ довольно и того, чтобъ токмо нѣкоторыя мѣста изъ одной выписать.

«Под словами: Книга родетва Іисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамля (гл. І, стр. 4), сказано: Въ семъ родословіи встрѣчается столь много имениъ извѣстныхъ и великихъ грѣшниковъ, ибо и большая часть царей были люди злые, что и въ самомъ началѣ исторіі Иисуса исполнилось пророчество: «онъ сопричтень будетъ къ преступникамъ». Неизвѣстно отколѣ сіе пророчество почерновленію: есть ли въ словѣ: со бязжоконными мѣньями, то сіе сказано не по родословіи Христовомъ, но объ осужденіи Его на крестную смерть и распятіе между двумя разбойниками. И такъ вотъ уже при самомъ началѣ, безъ всякой нужды, бросается нѣкоторая чернота на имена царей и притомъ съ немалымъ отъ себя принбавленіемъ и увеличеніемъ, ибо на стр. 6 возбуждало говорить о томъ же: «здѣсь наименовани по порядку всѣхъ прагодители Иисуса, по истинѣ не ради заслугъ своихъ; ибо они почти всѣ, исключая двухъ или трехъ, не были достойны иметь такого потомка».

«По приведеніи текста (стр. 11): Юсифъ же мужъ ея праведень свой, и не хотѣе сеѣ обличити, сбocтъ тай пустити ю, сочинител разсуждаетъ: благочестивій мужъ не хотѣлъ ни увеличивать, ни уменьшать сего обстоятельства, а желалъ прикрыть «проспунки ближняго покровомъ любви, и лучше уступить нѣкоько своего права. Онъ могъ бы ясно ее обличить, какъ въ другихъ случаяхъ требовала бы того и строгость правосудія; но онъ не хотѣлъ также оставлять у себя. поэлику не былъ довольно увѣрнѣвъ въ ея невиновность. Юсифъ могъ такъ думать, не будучи еще извѣщенъ отъ ангела: но почему проповѣдникъ извѣстный уже о семъ, называетъ это проспункомъ, и по какой пристойности говорить, что Юсифъ желалъ лучше уступить нѣколкѣ своемого права? Что такое въ семъ случаѣ уступить нѣколкѣ? Какъно иною мыслью могутъ порождать слова сіи. какъ не тутъ, что разбѣлить право свое съ другимъ? И эту развратную, нечестивую мысль почерпаетъ проповѣдникъ изъ священнаго текста и сообщаетъ ее свопѣ слушателямъ! Онъ даже даетъ мужъ совѣтъ терпѣть невѣрность желѣ своихъ, продолжая дѣлать слѣдующія, едва ли въ романахъ позволятельныя разсуждения: истинная любовь умѣетъ находить средину между ревюностью и нечувствительностью. Праведный умѣетъ сохранить свою честь, не посягая ва честь ближнаго чрезъ открытіе его проступковъ. Легковѣріе и ложное ревеніе къ соблюдению закона часто нарушаютъ самый законъ, когда обращаютъ внимавіе только на мшеніе и строгость, допускаемыхъ, какъ кажется, закономъ. Но благоразумная любовь и пистинное благочестіе умѣютъ находить кротость въ законѣ, не принуждающемъ никого быть доносителемъ на свою супругу».

Послѣ цѣлаго рада подобныхъ выписокъ и замѣчаній Шишковъ говоритъ:

«Сколько ни станемъ мы рассматривать сюю книгу, пигдѣ не найдемъ въ ней ничего евангельскаго. Иначе правоучительнаго, но бездѣ твердится только злозычная хула и поруغانіе всему тому, что мы починать привыкли. Тамъ, на стр: 50, учтѣтъ опъ своего слушателя: — «Старую дорогу должекъ ты оставить навсегда и на вѣки. если не хочешь попасть въ руки Ироду, квнѣпкамъ и первосвященникамъ, кои Христа или умершвляютъ, али опровегаютъ, или предаютъ проклятию» (Дерзкая и безыстная ложь! Когда и гдѣ первосвящен-

206

ники предают Христа проклятию?) Такъ, на стр. 52, говорить: «кто Его (Христа) любить
тотъ не захочетъ пиндѣ быть въ пѣгѣ, и къ мѣсту не прийдется такъ, чтобы не быть
готовымъ, ради Христа, вырываться изъ объятій пѣжейшхъ своихъ друзей и послѣдовать
обязанности своего званія и исполненію дѣла Вожія. Христіанинъ не желаетъ ничѣть иначе
отечества, кромѣ общирнаго шара земнаго, принадлежащаго Господу.. Не разврату ли, не су-
щему ли разрушенію всѣхъ добродѣ teller учитъ пасъ здѣлъ проновѣдник? Священное писание
говорить вамъ: не любя своего ближайшію, ты не станешь любить Божія; а проновѣдникъ
велить намъ вырывался изъ объятій пѣжейшхъ друзей нашихъ, не велить имѣть отече-
ства, слѣдовательно, ии алтаря, ии государя, ии отца, ии брата, ии потушая въ насъ любовь
ко всему священійніему. Пазываетъ это облѣзю нашію званія и исполненіемъ двя-
Божія! Неро падаетъ изъ рукъ монѣхъ, гнушаясь описывать столь пагубныя и злочестивыя
внушенія!

Не ограничиваясь этимъ разборомъ, Шишковъ во все продолженіе процесса
по кавгѣ Геснера, принималъ въ немъ самое горячее участіе. Онъ не переставалъ
письć обвинительныя письма особенно противъ Попова—и Аракчееву, и пмп-
аратору Александру, читалъ обвинительную рѣчь въ государственномъ совѣсть,
когда дѣло это поступило по размотрѣніи его сенатомъ; наконецъ по вступлении
на престолъ Николая І, онъ не замедлилъ и къ нему обратиться съ длинымъ
обвинительнымъ письмомъ, желая обратить особенное внимание его на это дѣло.
Письмо это между прочимъ особенно любопытно тѣмъ, что оно раскрываетъ намъ,
какъ великъ былъ терроръ, обрушившійся на мистиковъ тотчасъ по свершеніи
князя Голицына.

Геснеръ, — пишетъ Шишковъ: — сверхъ сего, по изгнаніи его, прислалъ тайнымъ образомъ
сюда ивѣскою экземпляровъ пѣсни съ потами, въ которой бошье всякую христіанскую цер-
ковъ и всѣхъ вѣрующихъ въ нее пменуетъ шалымъ осиротѣвшимъ безъ него стадомъ.
увѣшиваетъ ихъ не умывать, быть вѣрными ему. обѣщаетъ скоро возвратиться къ вимъ и
увѣряетъ ихъ, что уже тогда никакая дьяволская сила не посмѣть его вынать. Пѣсни
сей болѣе сорока экземпляровъ перехваченны были оберъ-политцеймейстеромъ и представлены
покойному государю. По изгнаніи Геснера, сектаторы его остались здѣсь и производили тай-
ныя по домамъ сходища, которые открыты, и виосѣдствіе сего паражена была комиссія,
состовяшая изъ графа Милорадовича, меня, барона Ребиндера и эпископа Сигнеуса. При всѣхъ
кроткихъ увѣщаніяхъ, человѣкъ до семидесятіи остались. упорными въ намѣреніяхъ своихъ.
не хотѣли даже обѣщать, чтобъ не дѣлать болѣе тайныхъ соборщі, такъ что по причинѣ
сего ничѣмъ непреодолимаго упорства принуждены мы были осудить ихъ къ разославію и
заточенію по разнымъ крѣпостямъ».

Письмо это однако никакого успѣха не имѣло, и дѣло Геснера было рѣшено
въ 1828 году оправданіемъ всѣхъ подсудимыхъ.

Одновременно съ преданіемъ суду всѣхъ участниковъ въ переводѣ книги
Геснера Шишковъ съ такою же энергіею приступилъ къ уничтоженію Бплей-
скаго общества, этого излюбленнаго дѣтища мистиковъ и главнаго оружия ихъ
дѣятельности. (' паденіемъ кн. Голицына Бплейское общество и безъ того уже
висѣло на волоскѣ; довольно того что вмѣсто кн. Голицына предсѣдателемъ его
былъ назначенъ алѣйній врагъ Общества митрополитъ Серафимъ. Оставалось на-
нести ему послѣдній ударъ, и Шишковъ не замедлилъ совершить это.

Началъ онъ это дѣло по своему обыкновенію письмами къ гр. Аракчееву.
Такъ 13 сентября 1824 г. онъ препроводилъ къ Аракчееву два № «Моск.
Вѣдомостей» и вотъ что писалъ онъ по ихъ поводу:

«Препровождаю къ вашему сиятельству «Московскія Вѣдомости», въ которыхъ изволите
увидѣти подъ статью: Москва, 27 августа, выписку въ журнала засѣданія московскаго
комитета Бплейскаго общества, гдѣ успѣхіи опаго превозносятся, и вслѣдъ за сего статью
возвѣщается о церковныхъ книгахъ, продаваемыхъ отъ Бплейскаго общества на славянскомъ.
однимъ русскому и славянно-русскому языку. Дѣлаются воззванія о семъ; и въ противность
всякаго понятія о старообрядцахъ, не терпящихъ ни малѣшаго измѣненія въ бплейскихъ

207

текстахъ, возглашается, что они съ радостью раскупаютъ и читаютъ Новый Завѣтъ на русскомъ языке, и сей языку, какъ будто бы нѣкій особый, названъ ихъ природнымъ! Таковая пренumerативная предъ настоящихъ христіанами похвала старообрядцамъ, то-есть расколникамъ, и увѣреи, что русскій языку имъ особенно природень, есть явная и совершенная ложь, очевидно для того только проповѣдываемая, чтобъ возвысить расколы и унпчтожитъ тотъ языку, на которомъ въ церквахъ производится служба и читается Евангеліе. Сіи статьи нечатаются въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ», спустя три мѣсяца последній мѣрынцы мишеніе народнаго просвѣщенія, и тогда, когда въ Петербургѣ ничего о блебейскихъ обществахъ не упоминается. Возможно ли Московскому архиепискону *) не знать о сихъ распоряженіяхъ, и безъ особаго намъренія допускать до подобнаго обнародованія статей, прежній духъ и прежнее стремленіе къ потрясенію общаго спокойствія обнаруживающихъ? Но сего еще мало. На второмъ приложенномъ при седь листѣ «Московскихъ Вѣдомостей» ваше сіятельство усмотрите публичную продажу книгъ, изъ которыхъ главную часть, яко противныхъ всякой христіанской вѣрѣ и возмутительныхъ противъ правительствъ, надлежало бы истребить. Нѣкоторыя изъ нихъ были уже запрещены, но опять появились. Такъ пронырливое злоамъреніе будетъ всегда стараться возстанавѣ и вновь усилиться, естьли твердою рукою отъ покушеній своихъ не удержится! Миѣ поручено министерство просвѣщенія; по какое просвѣщеніе можетъ быть тамъ, гдѣ колеблется вѣра? Есть ли блебейская общества будутъ попрежнемъ существовать п. проповѣдуь пользу и распространеніе въ христіанскому государствѣ христіанства, въ самомъ дѣлѣ умножать токмо ереси и расколы; если церковныя книги, для того, чтобъ уронить важность ихъ, будутъ съ высокаго языка, сдѣлавшагося для насъ священнымъ, переводиться невѣдомо кѣмъ и какъ на простопародный языкъ, какимъ говоримъ мы между собою, и на театрѣ; если, при распространеніи таковѣхъ переводовъ (развѣ для того токмо нужныхъ, чтобъ со временемъ не разумѣть церковной службы, или чтобъ и объединить служить на томъ языку, на какомъ пишутся комедии), еще сверхъ того съ постранныхъ языковъ, вмѣсто нашихъ молитвъ и евангелическихъ нравоученій, переводиться будутъ такъ называемыя духовно-философическія и революціонныя книги; если, говоря, все это продолжаться будетъ попрежнему, то я министропъ просвѣщенія быть не гожусь; ибо по моему образу мыслей. просвѣщеніе, неоснованное на вѣрѣ и вѣристи къ государю и отечеству, есть мыракъ и вредное заблуждение»... и т. д.

Черезъ шесть дней постъ этого письма Шишковъ отправилъ гр. Аракчееву другое подобное, въ которомъ между прочимъ доносиłъ о вышеупомянутомъ фактѣ присылки изъ-за границы стиховъ Геснера, и фактъ этотъ въ свою очередь приурочивалъ къ зловѣдному влѣянію Библейскаго общества.

Наконецъ 3-го ноября онъ написалъ Аракчееву третье письмо, въ которомъ доносиłъ на ежемѣсячный журналъ Библейскаго общества «Позвѣстія о Библейскихъ обществахъ» и на «Краткій катехизисъ» Филарета, издавный передъ тѣмъ въ восемнадцати тысячахъ экземпляровъ.

«Я и myself причины, — писалъ онъ: — просьба ваше сіятельство доложить о семъ государю императору и принять непосвящительныя мѣры, чтобъ изданіе первой изъ сихъ книгъ и разсылки второй теперы, по крайней мѣрѣ, до ближайшаго разсмотрѣнія оной, остановить; ибо естьли же послѣдняя повсюду разойдется, то уже дѣятія, ею произведеннаго, отвратить будетъ не можно. Не разуждая уже о нѣкоторыхъ введенныхъ въ нее, не совѣмь согласныхъ съ учениемъ нашей церкви правилахъ, одно только то, что въ ней главѣнія молитвы, составляющія духовное наше воспитаніе, и къ которыхъ каждый отецъ приучаетъ едва начинающаго еще лепетать своего сына, молитвы, въ которыхъ каждая буля должна ласкаться намъ неприкосновенностью и священностью, молитвы таковыя, какъ Отче нашъ и Вурру во единаго Бога, также и Заповѣди Господни переложены на простой языку, переначены, и на рочно, для силѣщѣшаго впечатленія сей важной перемычи, напечатаны церковными буквами; одно только сіе показываетъ уже, съ какимъ намъреніемъ тиснѣ оной такое огромное количество. (Сыдау дочу звания моего, надлежало бы мнѣ тотчасъ во всѣ училища разослать приказанія, чтобъ пистѣ помнутыхъ книгъ не принимали; но представленный въ затрудненіе дѣятовать во благо церкви, государя и отечества, я буду ожидать илнѣ разрѣшения на то, илнѣ увольненія меня отъ таковаго звания, въ которомъ я не могу

*) Изъ идѣсь передъ рѣчъ о Филаретѣ, сторонникѣ и другѣ кн. Голицына и принимавшемъ дѣятельное участіе въ Библейскомъ обществѣ.

208

быть полезенъ, и долженъ, попускай возрастать и укреплять прежнимъ и стараніямъ, и работамъ, съ укореніемъ совѣсті москвѣ видѣть себя содѣйствующимъ въ томъ, что, по моимъ понятіямъ, можетъ принести крайній вредъ благочестію, правамъ, и слѣдовательно, го-сударству и человѣчеству»...

На другой день послѣ этого послѣдняго письма гр. Аракчеевъ пріѣхалъ къ Шишкову съ извѣстіемъ, что государю угодно, чтобы они вдвоемъ отправились къ митроюлиту и объяснились съ нимъ относительно всѣхъ обстоятельствъ, из-ложенныхъ въ письмахъ Шишкова. И вотъ въ тотъ же день, въ 7 часовъ вечера Шишковъ съ Аракчеевымъ отправились къ Серафиму, и тамъ произошли у нихъ жаркія пренія съ послѣднимъ. Серафимъ безпрекословно соглашался на уничтоженіе ненавистнаго ему Библейскаго общества, но принялъ подъ свою защиту катехизисъ Филарета, и когда послѣ различныхъ доводовъ онъ обратилъ вни-маніе на количество изданныхъ экземпляровъ и замѣтилъ: «Да куда-жъ намъ дѣваться съ такимъ множествомъ напечатанныхъ книгъ?»—Шишковъ «едва удержался въ предѣлахъ должнаго къ священному сану уваженія», а гр. Аракчевъ воскликнулъ внѣ себя: «Не о деньгахъ дѣло идетъ; пусть ихъ пропадаютъ, лишь бы остановить и сколько можно оттратить сдѣланное зло». Въ результате всѣхъ этихъ преній было наконецъ рѣшено, чтобы библейскія общества закрыть, а краткій катехизисъ Филарета остановить.

По этому поразительному факту вы можете себѣ представить, до какой необузаанности могутъ доходить партизанскій фанатизмъ и педантство: въ рево-люціонномъ и чуть что не атеистическомъ направлении былъ заподозрѣны тѣ самые всѣмъ извѣстные «Начатки христианскаго ученія», по которымъ учились сначала наши отцы, а потомъ и мы съ вами! И они даже не избѣгли въ свое время цензурной кары да еще и какой грозной!

Чтобы дать сильнѣе почувствовать что побѣдному врагу къ «Краткому Ка-техизису» Шишковъ присоединилъ еще и другое сочиненіе Филарета именно: «Записки на книгу Бытія»; оно было тоже запрещено и опять-таки подъ тѣмъ же предлогомъ, что не должно излагать текста на общеупотребительномъ языкѣ *).

Далѣе затѣмъ конечно ужъ послѣдовало строгое запрещеніе всѣхъ ма-сонскихъ и всякаго рода мистическихъ книгъ. Шишковъ предложилъ членамъ Главнаго правленія училищъ, чтобы они, если усмотрятъ въ духовныхъ книгахъ, напечатанныхъ безъ духовной цензуры, что-либо противное православію, пред-ставляли бы ихъ въ правленіе съ словами замѣчаніями, чтобы и другія книги съ подобнымъ направленіемъ были отбираемы изъ библіотекъ учебныхъ заведеній и запечатанныя хранились вредь до особаго предписания. Затѣмъ Шишковъ от-несся къ Серафиму, препровождая по экземпляру такихъ книгъ, и предложилъ сдѣлать то же и относительно духовныхъ училищъ. Книги, коипискованныя та-кимъ образомъ были слѣдующія: 1) «Возваніе къ человѣкамъ о послѣдованіи внутреннему влеченію духа Христа». Спб. 1828 г.; 2) «Танство Креста Иисуса и членовъ его». Спб. 1820 г.; 3) «Путь ко Христу», Я. Вема, Спб. 1816 г.; 4) «Побѣдная повѣсть или торжество вѣры христианской», соч. Юнга Шип-линга; 5) «Письма къ другу и завѣщаніе сыну объ орденѣ свободныхъ камень-щиковъ»; 6) «Сюонскій Вѣстникъ», 1806, 1817 и 1818 г.; 7) «Краткое раз-суждение о важныхъ предметахъ жизни Христа». Спб. 1821 г.; 8) «Сочиненія г-жи Гюйнъ» и пр.

Шишковъ самъ дѣлалъ при своихъ докладахъ императору на пѣкоторыя

*) «Записки о жизни Филарета», Сушкова, стр. 115.

209

подобного рода конфискованныя книги замѣчанія весьма курьезнаго рода. Такъ напримѣръ, о книгѣ «Краткій и легчайшій способъ молиться» г-жи Гюйнъ Шишковъ докладывалъ:

«Оставляя всякия другія изъ сей книги выпнеки, изъ которыхъ ясно бы можно было увидѣть, проновѣдимое сю подъ именемъ въры безвѣріе и злочестіе, скажемъ: объ одномъ только данномъ ей заглавіи. Можетъ ли что бытие странпѣе и неприличиче- оцаго? Обыкновенно говорится: краткій и легчайшій способъ кратчѣть сукна, или мочить пеньку, или дѣлать что нибудь подобное; по слыхано ли, чтобъ былъ краткій и легчайшій способъ молиться? Можно ли молитву упoderять какому-нибудь ремеслу, къ обученню которого предлагается краткій и легчайшій способъ? Не есть ли это насмѣхаться надъ человѣческими о молитвѣ понятіями? И еще просто сказано молиться, не говоря кому, Богу или діаволу; ибо можно и сему послѣднему молиться. Нужно ли по одному заглавію разсуждать о сей книге еще далѣе?» О книге «Божественная философія» Шишковъ докладывалъ: «Въ предисловіи говорится о какомъ-то мученикѣ духа святаго. Можетъ ли быть что безбожичѣе и злочестивѣе всего выражены? мучникъ Духа Святаго! Обыкновенно о человѣчѣ, одержанномъ обществомъ, или какими-либо иными зловредными страстями, говорится: дьяволъ мучитъ его; но чтобъ Духъ Святой могъ кого мучить, такой злочестивой мысли комому въ голову не входило» и т. д.

Переводы книгъ Св. Писанія на русскій языкъ, изданные Иблидейскимъ обществомъ, въ свою очередь запрещались и даже отбирались у частныхъ лицъ. Къ числу такихъ запрещенныхъ книгъ былъ отнесенъ и переводъ Новаго Завѣта, из-данный Иблидейскимъ обществомъ съ двумя параллельными текстами — церковно-славянскимъ и русскимъ. Книга эта была признана вредною нетолько потому, что Шишковъ считалъ неприличнымъ изложеніе Св. Писанія на языкъ, которымъ говорятъ въ театрѣ, но и сверхъ того по революціонной тенденціи одного мѣста, признанной умышленно злонамѣренною. Дѣятельно въ «Первомъ Посланіи къ Коринянамъ» ап. Павла, въ гл. VII, стихъ 21 по церковно-славянски значится такъ: «рабъ ли призванъ былъ еси: да не нерадиши: но аще и можеши свободѣ быти, больше порабощать съсъ». Въ русскомъ же переводѣ стихъ этотъ напечатанъ совершенно въ обратномъ смыслѣ: «рабъ, ли призванъ, не безпокойся; но если можешь сдѣлаться и свободнымъ, питье больше и воспользоваться», Эта діаметральная противоположность смысла славянскаго и русскаго переводовъ обусловливается тѣмъ, что въ греческомъ текстѣ здѣсь употреблѣнъ глаголъ, который можетъ быть переведенъ и такъ, иначе; совершенно подобно тому, какъ французское слово exploit можно перевести словомъ полюбоваться или пожалуй, если хотите — порабощать. Очень возможно, что переводчикъ отступинъ отъ славянскаго перевода не безт. задней мысли провести либеральную тенденцію. Во всякомъ случаѣ начальство заподозрило въ этомъ явный умысѣлъ возмутить крестьянъ противъ поѣщиковъ, и изданіе было прекращено.

Первью всего этого погрома палъ и знаменитый Магницкій. Послѣдніе повдѣтия его на поприщѣ тартюфства ни мало не помогли ему; напротивъ вергиче- скимъ участіемъ своимъ въ сверженіи кн. Голицына онъ самъ себѣ вырылъ яму подъ ногами. Несмотря на всю свою готовность служить новому мнистерству съ такимъ же усердіемъ, съ какимъ онъ служилъ старому, ему не удалось потушить ненависти Шишкова и расположить его въ свою пользу. Въ началѣ 1826 года была назначена ревизія казанскаго университета; она была поручена генераль- маюору П. Ф. Желтухину, который приступилъ къ ней 8 февраля 1826 года и съ первыхъ же словъ и дѣйствій обнаружилъ, къ чему эта ревизія клонится. Такъ при представленіи ему въ университетѣ профессоровъ и студентовъ, подойдя къ профессору богословія протоіерею Нечасу, Желтухинъ спросилъ его:

14

210

— Не фанатически ли вы учите закону Вождию?

— Изволите видъть изъ моихъ лекцій, отвѣчалъ тотъ.

— Какъ же должно любить Бога? продолжалъ ревизоръ.

— Выше вскаго фикатизма.

При осмотрѣ облюстеки Желтухинъ выразилъ сильное негодованіе по поводу изъятія изъ нея множества книгъ, сдѣлавшихся недоступными для профессоровъ и публики.

— Какія же это книги? спросилъ онъ облюстекаря адъюнкта Краузе.

— Мерзости Вольтера, какъ «La Pucelle» и всѣ негодныя сочиненія его, сквернословія Дидерота и вообще всѣ сочиненія его, отвѣчалъ Краузе.

Желтухинъ возразилъ на это, что все это не что иное. Какъ фанатизмъ, что самъ онъ не меньшие пяти разъ читать «La Pucelle» съ удовольствіемъ и намѣренъ еще читать ее. Подъ конецъ же разговора съ Краузе, Желтухинъ взялъ изъ шкафа одну изъ запрещенныхъ книгъ «Confidences philosophiques», и про-читавъ въ ней страницу, нашелъ, что она написана прекрасно, что воздѣлить гоненія на произведенияхъ такого рода есть чистый фанатизмъ, что довольно вѣрить во Христа, а все прочее ничего не значить.

Затѣмъ ревизія нашла конечно массу великихъ безпорядковъ, а главное на что она указала. это на чрезмѣрную расточительность Магніцкаго и безберемонное отношеніе къ казеннымъ деньгамъ: оказалось, что въ то время, какъ онъ негодовалъ, что содержаніе университета съ 1805 по 1819 г. стоило 1.641,077 р., самъ онъ втекеніе 7 лѣтъ израсходовалъ 1.593,244 р., причемъ въ этотъ периодѣ было выпущено изъ университета студентовъ не много болѣе ста человѣкъ, такъ что каждый студентъ обошелся въ 15,000 рублей.

Во время всен этой ревизіи Магніцкій предавался мистическимъ галлюцинаціямъ, сиалъ на недѣлѣй шубѣ, разостанной на полу, разсказывалъ своймъ приближеннымъ о посѣщеніи его ночью Пресвятой Дѣвой и пр. Высочайшій приказомъ 6-го мая 1826 г. онъ былъ уволенъ отъ должности попечителя Казанскаго округа и члена Главнаго правленія училищѣ. На имѣніе его наложено было запрещеніе съ цѣлью покрыть значительные начеты, оказавшіеся на немъ. После этого онъ влажилъ свою жизнь въ изгнаніи, всѣми забытый, ссылаемый на житье то въ Ревель, то въ Одессу, то въ Херсонъ, и не находилъ ни малѣйшаго участія и сочувствія въ окружавшихъ его людяхъ.

IV.

Въ то время, какъ такимъ образомъ мистики претерпѣвали рядъ гоненій, смѣщались съ занимаемыхъ ими должностей, предавались суду, заключались въ крѣпости и всѣ слѣды ихъ дѣятельности тщательно сглаживались, напротивъ того возстановлялось все то, что они нанолѣе престоловали въ дни своего господства. Такъ статсъ-секретарь Ккинкъ не замедлилъ представить Шишкову единственный оставшійся у него экземпляръ книгъ Станевича «Весьда на гробѣ младенца о безсмертіи души». Шишковъ послалъ этотъ экземпляръ на разсмотрѣніе митрополиту (Серафиму, и по полученіи отъ него одобрительнаго отзыва о книгѣ, представилъ государю должадъ о несправедливомъ запрещеніи этой книги; и вотъ 17 ноября 1824 года состоялся высочайшій указъ на има министра народнаго просвѣщенія, повелѣвавшій книгу Станевича дозволить печатать и продавать. И

211

книга действительно была вновь издана на казенный счетъ съ обозначеніемъ на заглавномъ листъ ея «по высочайшему повелѣнію».

Точно также и книга *О должностяхъ человѣка и гражданина*, изъятая нѣкогда изъ употребленія на томъ основаніи, что «не нужно дѣтямъ читать о должностяхъ человѣка и гражданина, изложенныхъ по философскому началамъ. всегда слабымъ», теперь напротивъ того была признана весьма полезною для юношества и была вновь введена для чтенія въ народныхъ училищахъ.

Между тѣмъ надъ свѣтскою литературою строгость цензуры со вступленіемъ Шишкова въ министерство нетолько не уменьшилась, какъ мечтали оптимисты, но напротивъ того увеличилась. Такъ первымъ дѣломъ былъ запрещенъ обычай означать точками мѣста, выкинутыя цензоромъ. Затѣмъ были введеныная наставленія цензурѣ, и первымъ такимъ наставленіемъ было запрещеніе допускать въ печать «отдѣльные помѣщичьи уставы, непосредственно до управленія крестьянъ относящіеся».

23-го июля 1824 года послѣдовалъ Высочайшій указъ о запрещеніи россійскимъ чиновникамъ, находящимся на службѣ, издавать въ свѣтъ сочиненія, заключающія что-либо касающееся до вѣтвихъ или внутреннихъ отношеній Россійскаго государства, безъ дозволенія своихъ начальствъ.

«Дошло до свѣдѣнія государя минератора,— сказали въ этомъ указѣ:—что нѣкоторые изъ служащихъ и отставныхъ чиновниковъ позволяютъ себѣ издавать въ свѣтъ печатныя извѣстія о поступкахъ своихъ въ исполненіи возложенныхъ на ихъ должностей; а другие, напротивъ, такимъ же печатными извѣстіями опровергаютъ первыя, и что отсюда прописываютъ неприличныя сужденія, доходящія до нескромности о предметахъ, какъ по обязанностямъ службы, такъ и по самымъ правиламъ благоприятности. Его Минераторское Величество изъочитъ находить полезнымъ единокіе на всегда принять за правило, чтобъ россійские чиновники, находящіеся на службѣ, пидѣ и піи на какомъ языке не издавали въ свѣтъ никакихъ сочиненій, заключающихъ что-либо касающееся до вѣтвихъ и внутреннихъ отношеній россійскаго государства, сверхъ обыкновенной цензуры, безъ дозволенія своихъ начальствъ» *)...

Въ 1825 году гр. Аракчеевъ сообщилъ министру высочайшую волю «дабы единокды навсегда было принято за правило не помѣщать въ журналахъ ничего, касающагося до военныхъ поселеній кромѣ тѣхъ статей, которые будутъ сообщены именно отъ гр. Аракчеева» **).

Въ 1826 году было предписано цензурѣ «принять за правило и строго наблюдать, дабы ни въ одной изъ газетъ въ Россіи издаваемыхъ отнюдь не были помѣщаемы статьи, содержащія въ себѣ сужденія о политическихъ видахъ его величества, допуская тѣ только изъ сего рода, конъ займствуются изъ с.-петербургскихъ академическихъ газетъ или изъ «Journal de S.-Petersbourg», издаваемаго при министерствѣ иностранныхъ дѣлъ». Такимъ образомъ политическому отдѣлу всей русской прессы былъ сообщенъ характеръ и значеніе офиціяльности, подавшій впослѣдствіи много поводовъ къ недоразумѣніямъ въ международныхъ отношеніяхъ. Заботливость цензуры чтобъ не подать посредствомъ журнальныхъ статей причины къ какому-нибудь неудовольствію за-границей простиралась до того, что невыгодный отзывъ о пасторѣ Штаркѣ, придворномъ проповѣдникѣ одного германскаго герцога, помѣщенный въ малоназвѣстной остзейской газетѣ, былъ признанъ неумѣстнымъ ***).

*) «Сборк. постан. и распор. по цензурѣ», стр. 120.

**) «Ист. свѣд. о ценз. въ Россіи», стр., 29, 30.

***) *Ibid.*, стр. 35.

212

До какой безмысленной строгости доходила пензура того времени, можно судить потому, что когда случилось наводненіе 7-го ноября 1824 года, историческая катастрофа, обратившая на себя вниманіе всей Европы и свидѣagemъ которой были всѣ 400,000 жителей Петербурга, извѣстія о наводненіи не были напечатаны ни въ одной газетѣ, и только черезъ годъ позволено было Аллеру, эконому Смольнаго монастыря, напечатать брошюру съ описаніемъ подробностей наводненія *).

Въ томъ же 1824 году академикъ Германъ читалъ въ засѣданіяхъ Академіи наукъ изслѣданіе свое о числѣ самоуѣбіствъ и смертоуѣбіствъ въ Россіи въ теченіе 1819 и 20 годовъ. По его исчисленіямъ всего болѣе этихъ случаевъ приходится на долю губерній: Курской, Рязанской, Казанской и Тамбовской; всего менѣе на долю: Костромской и Саратовской. Статистическія цифры заимствованы Германомъ изъ офиціальныхъ источниковъ. Важность научныхъ изысканій о насильственной смертности авторъ доказывалъ тѣмъ, что ими до нѣкоторой степени опредѣляется нравственное и политическое состояніе народа, ибо главнымъ источникомъ преступленій служатъ обыкновенно крайности: дикость нравовъ или ихъ эгоистическая утотченность, невѣріе или фанатизмъ, анархія или гнетъ, крайняя обѣдность или чрезмѣрная роскошь. Чрезвычайно рѣдкіе случаи умершвленія новорожденныхъ и смертоуѣбіствъ, совершаемыхъ членами семейства, служатъ, по мнѣнію автора, признакомъ добрыхъ нравовъ жителей внутреннихъ губерній Россіи. Несмотря на подобный выводъ, лестный для патріотическаго чувства Шишкова, статистика убійствъ показалась ему возмутительною. Препровождая мемуаръ Германа, Шишковъ пишетъ:

> «Статью въ исчисленіи смертоуѣбіствъ и самоуѣбіствъ, приключившихся въ два типовыхъ года въ Россіи, почитаю не токмо ни къ чему пензюною, но и вредною. Первое: какая надобность знать о числѣ сихъ преступленій? Второе: по какимъ доказательствамъ всякий читатель можетъ удостовѣренъ быть, что число сіе отнѣдь не увеличено? Третье: къ чему извѣщеніе о семъ можетъ служить? Развѣ къ тому только, чтобы колеблющійся преступникъ, видя передъ собою многихъ предшественниковъ, могъ почерпнуть изъ того одобрѣніе, что онъ не первый къ такому дѣлу приступаетъ? Мнѣ кажется, подобныя статьи, неприлечныя къ обнародованію оныхъ, надлежало бы къ тому, кто прислалъ ихъ для напечатанія, отослать назадъ съ замѣчаніемъ, чтобы и вредъ надъ такими пустыми вещами не трудался. Хорошо извѣщать о благихъ дѣлахъ, а такія калъ смертоуѣбіство и самоуѣбіство должны погружаться въ вѣчное забвеніе» **).

Послѣ 14-го декабря 1825 года строгости цензуры естественно еще болѣе усилились; Шишковъ предписалъ цензорамъ при малѣйшемъ сомнѣніи обращаться прямо къ нему, и вотъ что пишетъ онъ между прочимъ объ этомъ предметѣ въ томъ своемъ письмѣ къ государю Николаю Павловичу, о которомъ мы выше говорили:

> «Во многихъ свѣтскихъ сочиненіяхъ появляются такие же порывы (т. е. революціонные). Сколь не трудно для меня имѣть особое и неусыпное за симъ наблюдение, однакожъ, я велѣлъ цензорамъ при малѣйшемъ сомнѣніи отпостись ко мнѣ. Многое остановивалъ. Напослѣдокъ, прошедшій разъ цензоръ приписъ ко мнѣ поступшіе къ пему стихи, и спрашиваетъ, вели ли ихъ пропустить. Стихі сіи прислали подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Послание къ артилѣнимъ друзьямъ». Годъ поставленъ 1817. Имя сочинителя означено Мещевскій. Слово артилельные друзья само собою показываетъ, что послание сіе отнесены не ко всѣмъ вообще читателямъ, но къ какой-то артели, то есть незавѣстному вти тайпому обществу. Годъ 1817 есть тотъ самой, съ которой стали наполѣе печатать и рас-

*) «Воспоминанія О. А. Пржецлавскаго», «Р. Стар.», т. II, стр. 673.

**) «Матер. для пет. обр. въ Россіи», статья 3-я, гл. II, стр. 26, 27.

213

пускать кинхп, явнымъ образомъ возмутительныя противъ вѣры и правительства. Въ стихахъ сихъ между прочимъ говорится следующее:

> Друзья! вотъ стонъ души моей,
> Скорбящей, одинокой:
> Мечта златая раннихъ дней
> Еще отъ насъ далеко!
> Еще въ туманѣ скрыта цѣль
> Возлюбленныхъ желаній!
> Кто-жъ благотворную артель,
> Нсточникъ всѣхъ мечтаній,
> Высокихъ чувствъ и словъ златыхъ,
> Для счастія отчизны,
> Кто, въ шумѣ радостей пустыхъ,
> Мнѣ замѣшить въ сей жизни?
> Я съ вами — и въ душѣ горитъ
> Добра огонь священный;
> Безъ васъ — иной все кажетъ видъ,
> Столь низкій, столь презрѣнный!
> Но часъ пробьетъ: услышишь мы
> Отечества призванье!
> Тогда появится пазъ тѣмы
> Душъ пламенныхъ желанье:
> Сплетенныя рука съ рукой,
> На путь мы ступинъ жизни,
> И пылкой полетитъ душой
> Ко счастію отчизны.
> И кто возможетъ положить
> Преграды памъ въ полетъ?
> Кто для отчизны алѣетъ жить,
> Тотъ выше бѣдствій въ свѣтѣ».

> Не явно ли стихи сін заключаютъ въ себѣ воззваніе къ возмущенію? Пло что можетъ
> быть ленѣе сихъ словъ: друзья артелишки! (можетъ быть нарочно не сказано това-
> рлишки, дабы подъ словомъ артелишки разумѣть вмѣстѣ и содать) чѣль желаній нашихъ
> скрыта еще въ туманъ! Качаі чѣль? для чего скрыта? О какомъ счастіи отчизны ста-
> рается какая-то непозвѣстная, тайная высокихъ чувствъ артель, источникъ всѣхъ меч-
> таній и словъ златыхъ? И что еще! — безъ сей артели все прошое кажетъ низкій, презрѣн-
> ный видъ! А что между прочимъ затѣваетъ артель: сія? Взглянемъ только на безправствен-
> ныя сочиненія, на безныя и наглыя жеумствованія, разсѣваемыя сини артелищами,
> почищающими всѣхъ, кромѣ себя, низкими и презрѣнными, и тогда мы увидимъ, что ив-
> которые незъ нихъ по злѣбѣ, а другіе, путеводимые хитрѣйшими себя, по сатѣпѣ и безу-
> мію, стремятся разрушить вское общество, истребить всякую вѣру и правительство.
> Тѣхъ они непавидятъ и презпраютъ, которые сего не хотятъ. Надежда ихъ на единомышленни-
> ковъ своихъ такъ велика, что они нетолько защищаютъ Геснеровъ и ему подобныхъ, нетолько
> селухъ о томъ твердятъ, но посылаютъ въ печатіе стихи, въ которыхъ сѣмѣо пророчествуютъ:
> но часъ пробьетъ: услышишь мы отечества призванье! тогда появится изъ тѣмы
> душъ пламенныхъ желаніе. Какое призваніе отечества? — Не отечество, противъ которого
> они возстаютъ, призвываетъ ихъ, на развратъ, внушенный имъ врагами человѣчества: не вв-
> оятъ-бо что творятъ! И въ семъ незнаніи неполняютъ водю общихъ и своихъ злодѣевъ,
> и, повинуясь имъ слѣпо и рабски, съ гордостью хвастаютъ пламенными желаніемъ душъ
> своихъ, и угрозами, что въ то время, когда сіе желаніе ихъ появится изъ тѣмы, никто
> не сможетъ положить имъ преграды въ полетъ, и что они выше всѣхъ бѣдствій! —
> Вотъ какіе стихи не боятся присылать для папечатанія! Я призвалъ къ себѣ журналиста
> (Воейкова) и спросилъ у него: какъ сѣмѣлъ онъ такіе стихи принять съ намъреніемъ из-
> дать въ своемъ журналѣ? Оъ сперва покушался дать имъ благовидный смыслъ: по когда
> увидѣлъ, что сего невозможно, то въ извиненіе своемъ отвѣчалъ мнѣ, что не смѣетъ присы-
> лаемыхъ къ нему стиховъ не принимать, опасаясь, что его вызовутъ за то на поединокъ.
> Нотомъ, когда я у него спросилъ: кто такой Мещевскій, подпинавшийся подъ сини стихами,
> гдѣ онъ живетъ, и откуда прислалъ ихъ? то онъ мнѣ сказалъ, что этотъ Мещевскій, года
> три или четыре тому назадъ, умеръ и оставилъ у него свои сочиненія. И такъ, по словамъ

214

его, опасался онъ, что и мертвый вызоветъ его на поединокъ! Цензоръ тоже бонтся, что
естьли онъ не пропуститъ, то его разрутають или прибьютъ. Вотъ до чего простпрается
дерзость таковыхъ писаний и требованій! Въ, оправданіе сему только и слышшишь, что твер-
дять: да это господствующей онці ареми!»...

Но вѣнцомъ дѣятельности Шишкова былъ новый цензурный уставъ, составленный Главнымъ правленіемъ училищъ подъ его руководствомъ и Высочайше утвержденный 10-го июня 1826 г.

Мы видѣли уже тѣ программы цензурныхъ реформъ, какія представлялъ Шишковъ въ 1815 и 23 годахъ. Сообразно этимъ программамъ былъ составленъ и уставъ 1826 года. Цензурное управление было раздѣлено на двѣ инстанціи. Высшую инстанцію представлялъ верховный цензурный комитетъ, состоя изъ трехъ министровъ: народнаго просвѣщенія, внутреннихъ дѣлъ и иностранныхъ, на томъ основаніи, что (§ 6) «три главнѣйшія въ отношеніи къ цензурѣ попеченіа, а именно: а) о наукахъ и воспитаніи юношества; б) о правахъ и внутренней безопасности и в) о направленіи общественного мнѣнія, согласно съ настоящими политическими обстоятельствами и видами правительства. Затѣмъ (§ 8) низшія инстанціи состояли изъ: 1) Главнаго цензурнаго комитета въ С.-Петербургѣ и цензурныхъ комитетовъ: 2) московскаго, 3) деритскаго и 4) виленскаго.

Главный цензурный комитетъ (§ 9) долженъ былъ состоять изъ шести цензоровъ, между которыми раздѣлялось разсмотрѣніе книгъ на разныхъ языкахъ, и предсѣдателя, который наблюдать за точнымъ исполненіемъ всего, что постановлено цензурными учрежденіями. Прочіе же комитеты (§ 14) состояли изъ трехъ цензоровъ, полагая въ томъ числѣ и предсѣдателей.

Цензурные комитеты (§ 18) подчинялись попечителамъ учебныхъ округовъ, черезъ которыхъ и испрашивали въ потребныхъ случаяхъ разрѣшенія министра. Что же касается верховнаго цензурнаго комитета (§ 27), то онъ собирался по приглашенію министра народнаго просвѣщенія; дѣятельность его заключалась (§ 29) въ окончательномъ разсмотрѣніи дѣлъ по цензурѣ, требующихъ соображенийъ въ государственномъ видѣ какъ по отношенію къ внутреннему устройству Россіи, такъ и внѣшнихъ ея сношеній, и во-вторыхъ (§ 33) въ общемъ направленіи дѣйствій цензурныхъ комитетовъ къ полезной и согласной съ намѣреніями правительства, цѣли и въ разрѣшеніи важнѣйшихъ обстоятельствъ, встрѣчающихся при разматриваніи предполагаемыхъ къ изданію въ свѣтѣ сочиненій. Съ этой цѣлью (§ 34) правителемъ дѣлъ верховнаго цензурнаго комитета, подъ наблюдениемъ членовъ его, составлялось ежегодно наставленіе цензорамъ, содержавшее въ себѣ особыя указанія и руководства, для точнѣйшаго исполненія въ которыхъ статей устава, смотря по обстоятельствамъ времени. Наставленіе цензорамъ (§ 35) по разсмотрѣніи въ собраніи верховнаго цензурнаго комитета должно было представляться министромъ народнаго просвѣщенія на высочайшее утверждение и затѣмъ разсылаться (§ 36) въ цензурные комитеты къ собственному пхъ свѣдѣнію и наблюдению.

Мы не будемъ останавливаться на параграфахъ, общихъ всѣмъ уставамъ, предшествовавшимъ и послѣдующимъ, которые запрещаютъ антрепрігіозныя, возмутительныя, непочтительныя или безправственныя сочиненія, а обратимъ вни-
мавіе лишь на особенности этого устава, являющія его отъ прочихъ. Такъ мы видимъ, что вышеупомянутое запрещеніе обозначать точками выпущенныя цензо-
ромъ мѣста вошло въ уставъ (§ 63) и привняло такимъ образомъ санкцію закона.
Параграфами 139—143 запрещалось печатать: 1) офиціальныя статьи, извѣстія
о важныхъ событияхъ, относящіяся къ Россіи, и высочайшіе рекршіти прежде,

215

нежели они обнародованы будутъ отъ правительства; 2) рескрипты умершихъ государей, въ свое время не обнародованные, безъ разрѣшенія министра народнаго просвѣщенія, Верховнаго цензурнаго комитета, а въ нужныхъ случаяхъ и высочайшаго соизволенія; 3) статьи, касающіяся до государствнаго управлѣнія безъ согласія того министерства, о предметахъ которого въ нихъ разсуждается; 4) стихи, посвященія и сочиненія въ честь Высочайшихъ особъ безъ высочайшаго разрѣшенія и соизволенія тѣхъ лицъ, кому они поднесены и подписаны; 5) записки частныхъ людей по тяжебнымъ дѣламъ, исключая производящихся въ Западномъ краѣ.

Замѣтательны были также §§ 153—155. Въ первомъ изъ нихъ уставъ дозволялъ печатаніе въ современныхъ изданияхъ критикъ и антикритикъ, освоиванныхъ на безпристрастныхъ сужденіяхъ, хотя бы онъ содержали въ себѣ не-пріятныя, но справедливыя возраженія и нужныя для пользы языка и словесности обличенія въ погрѣшностяхъ, но при этомъ предписывалось наблюдать, «чтобы въ таковыя статьи не вкрадывалось личное оскорбленіе, и чтобы онъ не обращались въ бранную, совершенно безполезную для читателей переписку». Въ слѣдующихъ же двухъ параграфахъ запрещается печатаніе сочиненій на языке отечественномъ, равно и на иностранныхъ, «въ кончъ явно нарушаются правила и чистота русскаго языка, или которые исполнены грамматическихъ погрѣшностей».

Не забыты были и всѣ тѣ вредныя науки, которые преслѣдовались въ послѣднее время. Такъ однѣмь историческимъ наукамъ было посвящено пять параграфовъ, изъ которыхъ особенно замѣчателенъ былъ § 181, исключавшій изъ исторіи всякія произвольныя умствованія, которые не принадлежатъ къ повѣстованнымъ и кошѣ содержаніе противно правиламъ устава. Что же касается наукъ умозрительныхъ, то при этомъ всномнили и о Магницкомъ, и § 190 было предписано, что «всякая вредная теорія, таковая, какъ напримѣръ, о первобытномъ звѣрскомъ состояніи человѣка, будто бы естественномъ, о минимумѣ составленіи первобытныхъ гражданскихъ обществъ посредствомъ договоровъ, о происхожденіи законной власти не отъ Бога, и тому подобныя, отнюдь не должны быть одобляемы къ печатанію». Въ § 193 предписывается по отношенію къ медицинскимъ наукамъ въ особенности наблюдать, чтобы вольнодумство и невѣріе не употребило нѣкоторыя изъ нихъ орудіями къ поколебанію, или по крайней мѣрѣ къ ослабленію въ умахъ людей неопытныхъ достовѣрности священныхъ-йшихъ для человѣка истинѣ, таковыхъ какъ духовность души, внутреннюю его свободу и высшее опредѣленіе въ будущей жизни.

Но вѣнномъ всего устава былъ § 151, гласившій, что «не позволяется пропускать къ напечатанію мѣста въ сочиненіяхъ и переводахъ, имѣющія двоякій смыслъ, ежели одинъ изъ нихъ противенъ цензурнымъ правиламъ». Параграфъ этотъ шелъ совершенно въ разрѣзъ какъ съ уставомъ 1804 года, такъ и позднѣйшими, въ которыхъ предписывалось цензорамъ въ случаѣ двухъ смысленности мѣста принимать его въ благопрятномъ смыслѣ. Шишковъ же видѣлъ въ этомъ поблажку, допускающую проникновеніе въ печать подъ благовидными прикрытіями всякихъ карбонарскихъ умствованій и особенно хлопоталъ о введеніи вышеупомянутаго параграфа.

Таковъ былъ прозванный чугуннымъ уставъ Шишкова, о которомъ цензоръ Глиняка говорилъ, что, руководствуясь имъ, «можно и «ОтечеSH3» истолковать якобинскимъ нарѣчіемъ». По счастію для литературы, чугунный уставъ этотъ просуществовалъ всего два года.

216

## ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Рушина реакціоннихъ страховъ.—Исторія Полежаева.—С. Т. Аксаковъ въ качествѣ ценизора; за-
прещеніе имъ «жизні Наполеона 1», В. Скотта.—Уставъ 1828 г.—Влияние юльской револю-
ціи на наму цензуру.—Крушеніе «Литературной газеты» Дельвига, «Европейца» И. Кн-
р'евскаго, «Деници» Максимовича.—Приговоръ митронолиту Филарету.—Исторія съ траге-
діей В.Б.лискаго.—Запрещеніе «Марыи Посадницы». —Погромъ сказокъ Даля.

### I.

Уставъ Шишкова съигралъ роль увертюры, выразившей вполне все значеніе общественныхъ дѣятелей вродѣ Шишкова и людей, слѣдовавшихъ за нимъ. Въ самомъ дѣлѣ, не говоря уже о полномъ отсутствіи какого-либо творчества, даже всѣ тѣ реакціонные элементы, которыми эти люди были предисполнены, выработаны были отнюдь не ими самими, а всецѣло завѣщаны предшествующими годами. Уже сорокъ лѣтъ прошло со временъ первой французской революціи; сколько въ этотъ почти полустолѣтній периодъ кипучей европейской жизни успѣло народиться и новыхъ потребностей, и новыхъ вѣяній, и новыхъ ученій, а они продолжали еще примѣнять традиціи конца прошлаго столѣтія: они все еще боролись противъ энциклопедистовъ, преслѣдующа новыя естественно-научныя открытія и теоріі. Въ корифеяхъ германской философіі — Кантъ, Шеллингъ, Фихте и Гегелъ усматривали вѣрныхъ послѣдователей и продолжателей все тѣхъ же ученій, какія привели Францію къ разрушенію Бастплиі. И националисты, и члены германскаго Тугендбунда и итальянскіе карбонары, и французскіе поклонники легенды Наполеона, и великосвѣтскіе послѣдователи байроновскихъ идеаловъ — все это безразлично смѣшивалось въ два стереотипные призрака, завѣщанные прошлымъ столѣтіемъ: призрака неистоваго якобинца, готоваго обагрить міръ кровью, и развращенного волтерьянца, смѣющагося надо всѣми божескими и человѣческими законами и помышляющего лишь о женѣ ближняго своего. Однимъ словомъ, всѣ тѣ реакціонные страхи и призраки Магницкихъ и Рунчей. какие возникли подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ войны 1812 года, словно окаменѣли и во всей неприкосновенности вошли въ кодексъ Шишкова.

Въ томъ же 1826 году произошелъ случай, смолившій жизнь девятнадцатилѣтнаго студента, обѣщавшаго появленіе нового недюжиннаго таланта. Читатель пойметъ, что мы говоримъ о Полежаевѣ. Полежаевъ является передъ нами жертвою тѣхъ университетскихъ порядковъ, какіе были заведены по всѣмъ высшимъ учебнымъ заведеніямъ по плану Магницкаго. Подъ гнетомъ дисциплины, при изгнаніи всѣхъ мало-мальски талантливыхъ профессоровъ которые могли бы оказывать благотворное влияние на слушателей, молодежь была лишена всякой умственной пищи и весь избытокъ своихъ свѣжихъ, юношескихъ силъ тратила въ необузданномъ разгубѣ. Это было именно время тѣхъ безпрерывныхъ кутежей, карточныхъ игръ, кулачныхъ расправъ съ будочниками и содержателями увеселительныхъ заведеній и всевозможныхъ буйствъ и цинническихъ выходокъ, которыми славилось студенчество добраго стараго времени. На все это смотрѣли. Какъ на своего рода удальство и молодечество, и, какъ мы говорили уже выше, въ этомъ выражалась онпозиція противъ Магницкихъ и Рунчей. Студенческіе кутежи имѣли своихъ легендарныхъ героевъ, свою эпопею, своихъ бардовъ, вос-

218

ѣхать съ собой. Оба они въ попечительской каретѣ пріѣхали къ министру народнаго просвѣщенія, который, въ свою очередь, повезъ студента въ царскій дворецъ.

Тамъ министръ оставилъ Полежаева въ залѣ, гдѣ дожидалось несколько придворныхъ и другихъ высшихъ сановниковъ (не смотря на то, что былъ только шестой часъ утра), а самъ пошелъ во внутренніе покон. Придворные вообразили себѣ, что молодой человѣкъ чѣмъ-нибудь отличился и тотчастъ вступили съ нимъ въ разговоръ. Какой-то сенаторъ даже предложилъ ему давать уроки сыну.

Полежаева позволили въ кабинетъ. Государь стоялъ, опершись на бюро, и говорилъ съ министромъ. Онъ бросилъ на военномаго строгій, пысывующій взглядъ. Въ рукѣ у него была тетрадь.

— Ты ли, спросилъ онъ, сочинилъ эти стихи?

— Я, отвѣчалъ Полежаевъ,

— Вотъ, продолжалъ государь, обратившись къ министру: — вотъ я вамъ дамъ образчикъ университетскаго воспитанія: я вамъ покажу, чему тамъ учатся молодые люди. Читай эту тетрадь вслухъ, прибавилъ онъ, снова отнесясь къ Полежаеву.

Волневіе Полежаева было такъ сильно, что читать онъ не могъ. Взглядъ императора неподвижно остановился на немъ... «Я не могу», проговорилъ ему-щенный студентъ.

— Читай! подтвердилъ государь, возвысивъ голосъ.

Тогда, собравшись съ духомъ, Полежаевъ развернулъ тетрадь. Никогда (впослѣдствіи разсказывалъ онъ) я не видывалъ «Сашку» такъ хорошо переписаннаго и на такой славной бумагѣ.

Сперва ему было трудно читать; потомъ, кое-какъ оправившись, онъ тверже дочиталъ поэму до конца. Въ мѣстахъ особенно рѣзкихъ государь дѣлалъ знакъ рукою министру.

— Что скажете? спросилъ императоръ по окончаніи чтенія. — Какого онъ поведенія?

Министръ, разумѣется, не зналъ его поведенія, но сказалъ: превосходнѣйшаго поведенія, ваше величество.

— Этотъ отзывъ тебя спасъ, но наказать тебя надо, для примѣра другимъ. Хочешь въ военную службу?

Полежаевъ молчалъ.

— Я тебя даю военной службой средство очиститься. Что же, хочешь?

— Я долженъ повиноваться, отвѣчалъ Полежаевъ.

Государь подошелъ къ нему, положилъ руку на плечо и, сказалъ: «отъ тебя завопитъ твоя судьба; если я забуду, ты можешь мнѣ писать», поцѣловалъ его въ лобъ.

Отъ государя Полежаева свели къ Дионцу, который жилъ тутъ же во дворцѣ. Дионцъ спалъ, его разбудили, онъ вышелъ зѣвая и, прочитавъ бумагу, спросилъ филегель-адъютанта: «Это онъ?» — Онъ, ваше сіятельство.

— Что же! доброе дѣло, послужите въ военной, я все въ военной службѣ былъ — видите, дослужился, и вы, можетъ, будете фельдмаршаломъ.

Полежаева свезли въ лагерь и отдали въ солдаты. Прошло три года. Полежаевъ вспомнилъ слова государя и написалъ ему письмо. Отвѣта не было. Черезъ несколько мѣсяцевъ онъ написалъ другое, тоже оставшися безъ отвѣта. Увѣренный, что его письма не доходятъ, онъ обѣжалъ, чтобъ лично подать

219

просьбу. Онъ велъ себя неосторожно, видѣлся въ Москвѣ съ товарищами, былъ ими угощаемъ; разумѣется, это не могло остаться въ тайнѣ. Въ Твери его схватили и отправили въ полкѣ, какъ обглаго солдата. Военный судъ приговорилъ его прогнать сквозь строй: приговоръ послали къ государю на утверждение.

Государь не велѣлъ наказывать Полежаева. Тогда-то написалъ онъ свое превосходное стихотвореніе:

Безъ утѣшеній
Я погибалъ,
Мон злобный геній
Торжествовалъ...

Полежаева отправили на Кавказъ; тамъ онъ былъ произведенъ за отличіе въ унтеръ-офцеры. Годы шли и шли; безвыходное, скучное положеніе сломило его... Онъ пилъ для того, чтобы забыться. Есть страшное стихотвореніе его «Къ сивухѣ».

Онъ перепросился въ карабинерный полкъ, стоявший въ Москвѣ. Это значительно улучшило его судьбу, но уже злая чахотка разъѣдала его грудь. Помалялся онъ еще четыре года и умеръ въ солдатской больницѣ.

Когда одинъ изъ друзей его явился просить тѣло для погребенія, никто не зналъ, гдѣ оно; солдатская больница торговала трупами, она ихъ продавала въ университетъ, медицинскую академію и пр. Наконецъ, онъ нашелъ въ подвалѣ трупъ обѣдного Полежаева, онъ валялся подъ другими, крысы объѣли ему одну ногу.

Послѣ его смерти издали его сочиненія («Арфа», Москва 1838 г.) и при нихъ хотѣли приложить его портретъ въ солдатской шинели. Но цензура нашла это неудобнымъ и Полежаевъ представленъ въ офицерскихъ эполетахъ: онъ былъ произведенъ въ больницѣ, передъ самою смертью *).

На рубежѣ двухъ министерствъ Шинкова и Ливена произошелъ слѣдующаго рода цензурными казусь съ переводомъ «Жизни Наполона I» В. Скотта:— Не смотря на то, что книга эта была запрещена въ подлинникѣ; такъ какъ запрещеніе это обусловливалось лишь нецензурностью нѣсколькихъ страницъ, то Н. Ал. Полевой съ братомъ Ксепофонтомъ рѣшились перевести ее, за исключеніемъ этихъ страницъ. Но они побоялись представлять рукопись въ московскій цензурный комитетъ, такъ какъ тамъ предъдательствовалъ С. Т. Аксаковъ, заклятой врагъ ихъ, неоднократно задѣтый Полевымъ въ «Моск. Телеграфѣ», другъ театральной партіи Писарева. Будучи одно время цензоромъ «М. Телеграфа», С. Аксаковъ по словамъ Кс. Полевого чинилъ всякия притѣшенія: «черкалъ самопроизвольно невинныя статьи, возвращалъ иныя, требуя чтобы ихъ переписали хорошо; даже пользовался тѣмъ параграфомъ устава, гдѣ сказано, что цензоръ долженъ наблюдать за ненсправностью слога и ораковалъ нѣкоторыя статьи будто-бы худо написанныя». Н. Ал. Полевой былъ вынужденъ наконецъ просить о переводѣ цензора для «Телеграфа». Это обстоятельство заставило Полевыхъ обращаться съ переводомъ перваго тома въ петербургскую цензуру, гдѣ по докладѣ министру рукопись была процензурована ценз. Анастасіевичемъ и допущена къ печати. Заручившись такимъ образомъ допущеніемъ министра переводить запрет-

*) «Русскій Архивъ», 1881 г. Т. I, стр. 314, «Ал. Полежаевъ», статья Д. Д. Рябинина.

220

ную книгу, и отпечатавши уже первый томъ ся, Полевые рѣшились представить второй и третій томы въ московскій ценз. комитетъ, куда, какъ доказательство, что нельзя препятствовать цензуровать книгу, предъявили и отпечатанный уже первый томъ. Но Аксаковъ отвѣчалъ, что дѣйствія с.-петербургскаго ценз. комитета ему не указъ, а о разрѣшеніи министра онъ не знаетъ ничего официально и предоставитъ взешему начальству судить о поступкѣ Полевого. Онъ и сдѣлалъ въ министерство донесеніе о переводѣ Полевымъ запрещенной книги. Какъ разъ передъ тѣмъ совершилась перемѣна министровъ нар. пр.:—мѣсто Шишкова занялъ кн. Ливенъ. По донесеніи Аксакова Ливенъ не сталъ справляться, вноватъ-ли Полевой, а вѣлѣ отобрать у него рукопись перевода «Инзни Наполеона», конфисковать отпечатанные листы перваго тома, отобрать оригиналъ и строго изслѣдовать, откуда и черезъ кого получилъ переводчикъ запрещенную книгу? Курьезнѣе всего то, что не прошло и четырехъ лѣтъ, какъ «Инзнь Наполеона» была напечатана въ русскомъ переводѣ де-Шапелета и пропущена цензурою *).

## II.

Но какъ ни было наклонно правительство того времени къ строгимъ мѣрамъ, и оно не замедлило усмотрѣть, что чугунный уставъ Шишкова невозможенъ къ примѣненію. По крайней мѣрѣ мы видимъ, что когда въ 1827 году было повелѣно министру внутреннихъ дѣлъ В. С. Ланскому составить проектъ устава для цензуры книгъ иностранныхъ, находившейся въ вѣдѣніи этого министерства, и Ланской вошелъ съ докладомъ о томъ, дозволено ли будетъ при составленіи этого устава не держаться въ точности правилъ шишковскаго устава на томъ основаніи, что цензура иностранныхъ книгъ не можетъ быть подчинена одинаковымъ съ внутренней цензурою правиламъ, императоръ Николай повелѣлъ: не только не держаться устава о цензурѣ 1826 года, но и самый уставъ этотъ подвергнуть подробному разсмотрѣнію, несмотря на его недавнее обнародованіе.

И вотъ была составлена комиссія изъ ген.-ад. Васильчикова, гр. Нессельроде, ген.-ад. Бенкендорфа, тайн. сов. Уварова, дѣст. статс. сов. Дашкова и самого дѣйст. тайн. сов. Ланского. Труды этого комитета продолжались до конца 1827 года, затѣмъ въ государственный совѣтъ былъ внесенъ новымъ министромъ народнаго просвѣщенія кн. Ливеномъ проектъ цензурнаго устава, который и былъ утверждень 22-го апрѣлы 1828 года.

Уставъ 1828 года, дѣйствовавшій впродолженіе всего царствованія императора Николая, при своемъ утвержденіи обѣщалъ нѣкоторыя смягченія сравнительно съ шишковскімъ уставомъ. Въ мнѣніи государственнаго совѣта при обсужденіи этого устава прямо было сказано между прочимъ, что «въ проектѣ устава, представляемомъ нынѣ, вѣдомство цензуры заключено въ предѣлахъ, болѣе соотвѣтствующихъ истинному ся назначенію. Ей не представляется уже въ обязанность давать какое-либо направліе словесности и общему мнѣнію: она долженствуетъ только запрещать изданіе или продажу тѣхъ произведеній словесности, наукъ и искусствъ, конъ въ цѣломъ составѣ или въ частяхъ своихъ, вредны въ отношении къ вѣрѣ, престолу, добрымъ правамъ и личной чести гражданъ. Она представляется какъ бы таможнею, которая не производитъ сама добротныхъ

*) «Ист. В.» 1884 г. № 5, стр. 307—314.

221

товаровъ и не мѣшается въ предпріятія фабрикантовъ, но строго наблюдаетъ, чтобы не были ввозимы товары запрещенные и клеймить лишь тѣ, коихъ провозь и употребленіе дозволены тарифомъ. Отъ сего существеннаго различія въ опредѣлѣніи цѣли и вѣдомства цензуры проходить и различіе въ опредѣлѣніи обязанностей, возлагаемыхъ на цензоровъ. По проекту нового устава они уже не поставлены судьями достоинства или пользы рассматриваемой книги. Они только отвѣтствуютъ на вопросъ: не вредна ли та книга — и все ихъ дѣйствіе ограничивается простымъ рѣшительнымъ на сей вопросъ отвѣтомъ. Проектъ нового устава даетъ менѣе свободы собственному произволу цензоровъ и тѣмъ способствуетъ успѣхамъ истиннаго просвѣщенія, но въ то же время даетъ имъ возможность запрещать всякую вредную книгу на основаніи положительнаго закона и не входя въ предосудительныя пренія съ писателями» *)...

Вѣсто прежняго направляющаго контроля надъ всею литературою было теперь введено Главное правленіе цензуры при министерствѣ народнаго просвѣщенія, состоявшее изъ президентовъ Академій наукъ и художествъ, изъ товарища министерства народнаго просвѣщенія и изъ стороннихъ членовъ отъ духовнаго вѣдомства, министерства внутреннихъ дѣлъ, министерства иностранныхъ дѣлъ, управляющаго третьимъ отѣленіемъ Собственной Его Императорскаго Величества Канцелярии, изъ попечителя спб. учебнаго округа. Вторую цензурную инстанцію составляли цензурные комитеты (въ С.-Петербургѣ, Москвѣ, Ригѣ, Вильнѣ, Кіевѣ, Одесѣ и Тифлистѣ) подъ предсѣдательствомъ мѣстныхъ попечителей учебнаго округа. Иностранныя цензура была подчинена министерству народнаго просвѣщенія наравнѣ съ внутренней. Вмѣсто постановленія Шишкова, требовавшаго отыскивать въ каждой цензуруемой рукописи подъ личной наружной благонамѣренностью тайный, зловредный смыслъ, § 6-мъ нового устава было постановлено, чтобы цензура принимала всегда за окончаніе явный смыслъ рѣчи, не позволяя себя произвольнаго толкованія оней въ фурну сторону. Въ § 7-мъ это правило дополняется постановленіемъ, чтобы при разсматриваніи книгъ правственнаго содержанія цензура не отвала призывки къ словамъ и обозьѣнымъ выраженіямъ, наблюдая лишь, чтобы и въ сихъ словахъ или выраженіяхъ о предметахъ важныхъ и высокихъ упоминаемо было съ должнымъ уваженіемъ и приличіемъ. Въ параграфѣ 15-мъ внушается, что цензура не имѣть права вводить въ драмборъ справедливости или неисполнѣательности частныхъ мѣній и сужденій писателя, если только оные не противны общимъ правиламъ цензуры; не можеть вводить въ сужденіе о томъ, полезно или безполезно разсматриваемое сочиненіе, буде только оно не вредно, и не должна исправлять слога или замычивать обидѣй абтора въ литературномъ отклоненіи, если только явный смыслъ рѣчи не подлежитъ запрещенію.

Параграфъ 12-й разрѣшалъ въякія сужденія о предметахъ, относящихся къ наукамъ, словесности и искусствамъ, какъ-то: о новьѣ выходящихъ книгахъ (не исключая и казенныхъ), опредѣленія на публичныхъ театрахъ и драматическихъ, о новыхъ общественныхъ зданіяхъ, объ улучшеніяхъ по части народнаго просвѣщенія, земледѣлія, фабрикѣ и т. и.

Наконецъ параграфъ 17-й постановлялъ, что запрещеніе существующаго уже изданія, какого бы содержанія оно ни было, можетъ постѣдовать не иначе, какъ по высочайшему повелѣнію.

*) «Ист. свѣд. о ценз. въ Россіи», стр. 36—37.

222

Но этими параграфами и ограничивались всѣ льготныя правила новаго устава. Далѣ затѣмъ мы видимъ рядъ постановленій, ограничивающихъ прессу самымъ тѣснымъ кругомъ предметовъ, подлежащихъ ея разсмотрѣнію. Такъ мы видимъ (§ 16), что лишь періодическія изданія по части словесности, наукъ и искуствъ разрѣшались главнымъ управленіемъ цензуры, на и изъ нихъ исключались тѣ, которые по важности своего содержанія или по какимъ-либо особеннымъ обстоятельствамъ требовали высочайшаго разрѣшенія. Періодическія же изданія политическаго содержанія разрѣшались не иначе какъ съ высочайшаго созволенія. При этомъ § 19 предписывалъ статьи періодическихъ изданій разсматривать цензурю преминувшѣнно передъ всякими другими книгами. Параграфомъ 12-мъ запрещались всѣ кія разсужденія о потребностяхъ и средствахъ къ улучшенію какой-либо отрасли государственного хозяйства въ имперіи, когда подъ средствами разумѣются мѣры, зависящія отъ правительства, и вообще сужденія о собрѣмныхъ правительственныхъ мирагъ. Нужно ли и говорить о томъ, что этотъ параграфъ лишалъ пресу всякаго участія въ общественныхъ и государственныхъ вопросахъ и замыкалъ се въ тѣсный кругъ вопросовъ отвѣленно-философскихъ, чисто-научныхъ, естественныхъ и сельско-хозяйственныхъ. Въ то же времени параграфъ 11-й, дозволяя частнымъ лицамъ издавать историческіе акты, документы, записки и анекдоты, исключаетъ изъ нихъ тѣ, которые содержатъ въ себѣ изложенія тяжѣбныхъ и уполовныхъ дѣль *).

Далѣ затѣмъ мы видимъ, что уже уставомъ 1828 года было положено на- чало той множественности цензуръ, какая развілась мало-по-малу втекеніе 30-хъ и 40-хъ годовъ. Такъ во-первыхъ параграфомъ 9-мъ постановлено, что всѣ кія извѣстія, относящіяся до особъ августѣйшей фамилии, описанія придвор- ныхъ торжествъ и съѣздовъ дозволяются не иначе, какъ съ высочайшаго разрѣ- шенія черезъ министра императорскаго двора, но и по разрѣшеніи цензурные комитеты обязаны представлять на разсмотрѣніе министра двора подобнаго рода извѣстія и описанія. Книги духовнаго содержанія попрежнему подлежали цен- зурѣ духовнаго вѣдомства. Иностранныя періодическія сочиненія всякаго содер- жанія, привозимыя изъ-за границы по почтѣ, подлежали разсмотрѣнію отѣль- ной цензуры, учрежденной при почтовомъ вѣдомствѣ. Учебники и всякаго дру- гого рода учебныя пособія и руководства подлежали вѣдѣнію Главнаго управле- нія уччищѣ. Журналы по части медицины и тигіены, издаваемые частными ли- цами или практическими врачами, равно лечебники, назначаемые для обща- роднаго употребленія, сверхъ общей цензуры подвергались особому въ медицин- скомъ отношеніи разсмотрѣнію медико-хирургической академіи или медицинских факультетовъ въ университетахъ по мѣсту изданія. Цензура періодическихъ изда- ній въ пограничныхъ губерніяхъ, а именно: Прибалтійскихъ, Виленской, Грод- ненской и Новороссійскихъ, подчинялась вѣдѣнію тамошнихъ главныхъ началь- никовъ губерній. Военные вѣдомости («Русскій Навалидъ») одобрялись къ напе- чатанію при Главномъ Штабѣ, «Сенатскія Вѣдомости» издавались подъ отвѣт- ственностью канцелярии Правительствующаго Сената. Политическая часть «С.-Не- тербургскихъ (Академическихъ) Вѣдомостей на русскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. а равно газета Министерства иностранныхъ делъ на французскомъ языкѣ пре- доставлялись разсмотрѣнію этого министерства. Афиши, мелкія объявленія какъ въ отдѣльномъ видѣ, такъ и въ газетахъ, были подъ надзоромъ министерства

*) «Сборн. росп. по ценз.», стр. 310—396.

223

внутреннихъ дѣлъ, возлагавшаго разсмотрѣніе ихъ на мѣстныя полицейскія на-
чальства. Наконецъ драматическія сочиненія одобрялись къ представлению въ
театрахъ третьимъ отдѣленіемъ соб. Его Имп. Вел. канцелярии.

Но было бы ошибочно думать, чтобы уставъ этотъ сохранялся въ непри-
косновенности во все время своего существованія. Онъ постоянно добавлялся но-
выми предписаніями и циркулярами, смотря по различнымъ настроеніямъ прави-
тельства, причемъ многіе параграфы его совершенно парализовались; въ то же
время вышеупомянутая множественность цензуръ все болѣе и болѣе возрастала.

Такъ мы видимъ, что вновь учрежденное третье отдѣленіе соб. Его Имп.
Вел. канцелярии не замедлило оказать свое вліяніе на цензурныя учрежденія. Къ
нему перешла обязанность бывшаго министерства полиціи наблюдать за необра-
щеніемъ вредныхъ сочиненій, и гр. Бенкендорфъ потребовалъ въ 1830 году, чтобы
ему было доставляемо по экземпляру всѣхъ печатаемыхъ журналовъ и альмана-
ховъ, а черезъ два года потомъ былъ по его представленію назначенъ членомъ
Главнаго управленія цензуры управляющій III отдѣленіемъ, дѣйст. ст. сов. Мор-
двиновъ. Около того же времени гр. Бенкендорфъ сообщилъ кн. Ливену, что от-
нынѣ цензоры обязываются тѣмъ штабомъ высшего начальства въ тѣхъ случаяхъ,
когда представлены будутъ на разсмотрѣніе цензуры книга или художественное
произведеніе, клонящіяся къ распространенію безбожія, или обнаруживающія въ
сочинителѣ или художникѣ нарушителей обязанности въ рноподданнаго. По всей
вѣроятности въ связи съ этимъ требованіемъ гр. Бенкендорфа министръ народ-
наго просвѣщенія отнесся къ московскому цензурному комитету 29-го декабря
1830 года съ циркуляромъ о томъ, чтобы «всѣ поступающія въ редакцію современ-
ныхъ изданій статьи какъ оригинальныя такъ и переводныя, за исключе-
ніемъ объявленій о подрядахъ, продажахъ, зрѣлищахъ и т. п., должны быть за
подписью сочинителей и переводчиковъ и притомъ невымышленной, но подлинной
ихъ фамиліей, которую впрочемъ если они не пожелаютъ, дозволается и не пе-
чатать подъ самыми статьями съ тѣмъ однако-жъ, чтобы имя автора каждой
статьи извѣстно было и редакторамъ, и цензурѣ»

Несмотря на то, что параграфъ 12-й разрѣшалъ критику театральныхъ пред-
ставлений, уже въ 1828 году гр. Бенкендорфъ подчинилъ эту критику своему
личному надзору: на подлинномъ корректурномъ листѣ одного нумера «Свёрной
Пчелы» того времени сохранилась собственноручная отмѣтка гр. Бенкендорфа:
«позволается печатать и впредь можно писать о театрахъ, показывая мнѣ».
Февраля же 13-го, 1830 года склѣдуетъ циркуляръ министерства народнаго про-
свѣщенія московскому цензурному комитету, требующій, чтобы «статьи объ импе-
раторскихъ театрахъ не иначе были печатаемы въ журналахъ и газетахъ, какъ
по предварительному разсмотрѣніи и одобреніи ихъ министромъ двора, которому
притомъ должны быть представляемы вполѣ, а не отрывками; суждения же о
представленияхъ, бывающихъ при высочайшемъ дворѣ, къ печатанію не дозво-
ляются вовсе».

Такъ началъ измѣняться уставъ 1828 года въ первые же два года своего
существованія, несмотря на то, что эти два года (до революціи 1830 г.) чи-
таются самыми либеральными въ цензурномъ отношении впродолженіе всего
царствованія императора Николая. Правда, что и въ этотъ периодъ—именно въ
1829 году одинъ изъ петербургскихъ цензоровъ былъ выдержанъ 8 дней на
гудотвахъ за пропущеніе статьи объ упадкѣ питейныхъ сборовъ по Курской гу-
берніи. Въ 1830 г. въ первомъ пумерѣ «Славянна» Восейковъ напечаталъ стихи

224

«Цензоръ», въ которыхъ дасталось какому-то Г., ханжъ и невѣждъ по выраженію А. В. Никитенко, сообщающаго этотъ фактъ въ своихъ запискахъ. Спрошенный о томъ, кто авторъ этого стихотворенія, Воейковъ отвѣчалъ, что онъ не помнить, кто доставилъ ему эти стихи для напечатанія. Цензоръ-же Сербновичъ заявилъ, что онъ не могъ знать, что стихи эти содерлакатъ въ себѣ личность тѣмъ болѣе что это переводъ съ французскаго. Воисковъ былъ посаженъ на гауптвахту. Въ одно время съ нимъ посажены Гречъ и Булгаринъ будто-бы за неумѣренныя и пристрастныя литературныя рецензіи. Въ Москвѣ-же цензоръ Глика тоже былъ заключенъ на двѣ недѣли *). Но, во всякомъ случаѣ въ это время очень легко разрѣшалось издаваніе новыхъ журналовъ и альманаховъ. Далобы авторовъ и издателей въ Главное правленіе на произволѣ цензоровъ принимались во вниманіе и очень часто разрѣшались въ пользу истовъъ. Такъ въ петербургскій комитетъ представлена была статейка подъ заглавіемъ: «Искусство брать взятки». Вниманіе комитета остановилось на нѣсколькихъ строкахъ этой статьи, въ которыхъ говорится, что чѣмъ древнѣе штаты какого-нибудь присутственнаго мѣста, тѣмъ для лихоима удобнѣе. Слова эти показались нѣкоторымъ цензорамъ намекомъ на многія изъ нашихъ учрежденій и даже ва сенатѣ, почему они и полагали строки эти исключить. Но вновь поступившій цензоръ профессоръ Сенковскій не согласовался принять обсуждаемую мысль иначе, какъ за мысль общую, примѣнимую ко всѣмъ странамъ. Главное управленіе цензуры, до которого вопросъ этотъ былъ возведенъ, согласилось съ мнѣніемъ Сенковскаго.

III.

Юльская революція 1830 года не замедлила поколѣять послѣднія попытки устоять на почвѣ вѣрности устава. Правительство, едва успокоившееся отъ впе-
чатлѣнія 1825 г., снова встревожилось при видѣ новой бури, потрясшей Европу
и коснувшейся Россіи въ видѣ польскаго возстанія. Обуявшая всѣ правящіе
классы тревога не замедлила обрушиться всей тяжестью на прессу, о чемъ можно
судить по слѣдующимъ словамъ А. К. Никитенко, заканчивавшаго въ своемъ
дневникѣ 1830 годъ слѣдующими словами:

«Стеклій годъ вообще пропесь мало утѣшеннаго для просвѣшенія Россіи. Надъ нами тяготѣлъ унылій духъ притѣпенія. Мніогія сочиненія въ простъ и стихахъ запреща- лись по самымъ ничтожнымъ причинамъ, можно сказать, даже безъ всякихъ причинъ, подъ вліяніемъ овладѣвшей цензорами паники... Цензорный уставъ совѣсть писпроверенъ» **).

Въ Петербургѣ жертвою юльскаго погрома былъ въ полномѣ смыслѣ невин-
ный агнецъ въ видѣ «Литературной Газеты» барона Дельвига. Чуждая всякихъ
политическихъ тенденцій и виollѣ оправдывая названіе «литературной», газета
эта преслѣдовала одинъ эстетическія цѣли. Довольно сказать, что она издавалась
кружкомъ Пушкина, и въ ней кромѣ Дельвига и Пушкина участвовали все такие
почтенные и благонамѣреннѣйшіе корифеи русской литературы, какъ Гуковскій,
Баратынскій, кн. Вяземскій, кн. Одоевскій и пр. Но газета эта имѣла несчастіе
соперничать и полемизировать ст. «Св. Пчелою» Греча и Булгарина, а послѣдніе
къ этому времени успѣли уже втереться въ довѣренность къ гр. Бенкендорфу и

* «Р. (Стар.). 1889 г. 1. № 7, стр. 28.

*) »Р. Стар.», 1889 г. № 7, стр. 31.

225

Дубельту и начали уже свои тайные и явные извѣты. Впрочемъ II. Каратыгинъ въ своей статьѣ о «Сѣв. Пчелѣ» *) отрицаетъ участіе Булгарина въ крушеніи «Литературной Газеты», подозрѣвая здѣсь вліяніе другого лица, которое не называетъ:

«Не пришло то время, говорить онъ:—по исторія укажетъ на ту гнусную личность, комарая подъ личиною дружбы съ Пушкинымъ и Дельвигомъ, действительно, по професіи (?), по любви къ искусству, по признанію, занималась доносами и извѣтами на обоихъ поэтовъ. До пытѣ има этого лица почему-то нельзя произнести во всеуслышаніе, но, повторяемъ, что оно будетъ произнесено, и тогда на ряду съ нимъ, даже имя Булгарина покажется синонимомъ. благородства, чести и пригодушія!»

Какъ бы то ни было, но въ литературныхъ кружкахъ того времени гроза, обрушившаяся на «Литер. Газету», неразрывно соединилась съ именами Булгарина и Греча,—тѣмъ болѣе что какъ разъ передъ тѣмъ («Лит. Газ.» 1830 г. апр. 6-го, т. І, № 20. стр. 162) была помѣщена репензія Пушкина на книгу «Memoires de Vidocq», въ которой подъ видомъ Видока Пушкинъ остроумно и зло охарактеризовалъ Булгарина. Репензія произвела такую сенсацію въ публикѣ, что послѣ того цензура стала запрещать статьи о Видокѣ. Въ засѣданіи спб. цензурнаго комитета 11 ноября 1830 г. слушали статью для «Литературныхъ прибавленій къ Русскому Инвалиду» подъ заглавіемъ «Два слова объ исторіи Видока». Засѣданіе комитета, усматривая въ оной довольно очевидные намеки на русское сочиненіе, выраженные словами окскорбительными для того лица, къ которому относятся оные, полагало воспретить напечатаніе сей статьи. Главное управленіе потребовало объясненія, къ какому русскому сочиненію и почему можетъ относиться содержаніе означенной статьи. Попечитель спб. учебнаго округа представилъ 11 января 1830 г. слѣдующее объясненіе:

Въ № 20 «Литер. Газеты», апр. 6 напечатана была статья о Видокѣ, полицейскомъ сыщикѣ и около того же времени ходила по рукамъ въ рукописи эпиграмма:

Не то бѣда, что ты полякъ:
Костюшка—ляхъ,
Мыкцевичъ—ляхъ!
Пожалуй, будь себѣ татаринъ,—
И въ томъ не вижу я стыда;
Будь жилъ,—и это не бѣда;
Но то бѣда, что ты—Видокъ Фигляринъ.

«Незвѣстно ни почему, многие предполагали, что обѣ сія пѣсни паписаны насчетъ Булгарина. Между тѣмъ сія самая эпиграмма, 26 апрѣля-же мѣсяца, напечатана въ № 17 «Сына Отечества» и «Сверцаго Архива», съ перемѣшено только двухъ словъ, а именно: вмѣсто Видокъ Фигляринъ, сказано Фалдей Булгаринъ. Послѣ таковой, такъ сказать гласности, я полагалъ, что и статья: «Два слова объ исторіи Видока» не можетъ быть допущена къ печатанію» **).

Послѣ этого достаточно было, чтобы въ одномъ изъ послѣднихъ нумеровъ газеты за 1830 годъ было напечатано четверостишіе къ монументу въ память «юльскихъ дней» во Франціи Казиміра Делявина,—«Литературная Газета» была заподозрѣна въ сочувствіи къ революціи 1830 г. и у барона Дельвига было отнято право считаться издателемъ газеты. Смерть поэта послѣдовала вскорѣ послѣ этой катастрофы.

Катастрофа съ «Литературной Газетой» такъ напугала самую цензуру, что когда въ нее вскорѣ послѣ того была представлена статейка подъ названіемъ

*) «Р. Арх.» 1882 г. № 4, стр. 274.

**) «Исторіч. Вѣстн.» 1884 г. № 3, стр. 183.

15

226

«Обелискъ», цензоръ не рѣшился пропустить ее на томъ основаніи, что въ ней говорится о памятникѣ, воздвигнутомъ неизвѣстно гдѣ и по какому случаю; «можетъ быть, разсуждалъ онъ: — подъ онымъ разумѣеть сочинитель обелискъ во Франціи, въ память послѣднихъ переворотовъ». Это было совершенно вопреки уставу, требовавшему, чтобы цензоръ обращалъ вниманіе лишь на явный смыслъ сочиненія *).

Но въ Петербургѣ въ это время было такое «вѣяніе», что «Литературная Газета» представлилась единственною хоть сколько-нибудь честною и независимою газетою, хотя бы въ скромныхъ предѣлахъ эстетики. Все умственное движение сосредоточивалось тогда въ Москвѣ; здѣсь Полевой блисталъ своимъ либерализмомъ на страницахъ «Московскаго Телеграфа» и боролся не на животъ, а на смерть со всемъ отжившимъ, которое олицетворялось въ его глазахъ въ лицѣ Каченовскаго съ его «Вѣстникомъ Европы». Здѣсь показывались уже свѣжіе повѣги молодой зелени въ лицѣ шеллингистовъ, изъ которыхъ особенно выдавался Ив. Кирѣевскій на страницахъ «Московскаго Вѣстника», «Европейца», «Денницы» и прочихъ журналовъ, издаваемыхъ кружкомъ шеллингистовъ; здѣсь Надеждинъ, готовясь къ докторскому экзамену, язвилъ романтиковъ на страницахъ «Вѣстника Европы, опальный Чаадаевъ ораторствовалъ въ великосвѣтскихъ гостиныхъ и въ то же время незримо для свѣта созрѣвали въ студенческой средѣ два кружка для того, чтобы впослѣдствіи сливаться воедино и завладѣть всемъ умственнымъ движениемъ вѣка. Очень понятно, что въ Петербургѣ, разразившись лишь надъ «Литературною Газетою», гроза направила всѣ свои перуны главнымъ образомъ на Москву. Здѣсь первый ударъ обрушился на журналъ «Европеецъ» Ив. Кирѣевскаго за статью его «ХІХ вѣкъ». Статья эта представлявшая profession de foi западничества и доказывавшая, что для насъ Европа то же самое, что для Европы—классическій міръ, въ сущности была самаго невиннаго содержания и въ другое время навѣрно прошла бы безпрепятственно, но теперь въ виду только что разразившейся революціи статью поняли такимъ образомъ, что совѣтуя подражать во всемъ Западу, авторъ ни болѣе ни менѣе какъ предлагаетъ повторить на русской почвѣ юльскіе дни Парижа. И «Европеецъ» былъ немедленно запрещенъ. Затѣмъ былъ полицейскими мѣрами конфискованъ и отобранъ изъ книжныхъ лавокъ альманахъ Максимовича «Денницы». Здѣсь зловредною оказалась статья опять-таки Ив. Кирѣевскаго о Новиковѣ. Правда, это была едва ли не первая волна сочувственная статья о почтенномъ дѣятелѣ эпохи Екатерины, выставившая заслуги его, оказанныя имъ нашему отечеству. Но посторому преданію Новиковъ продолжалъ играть роль родоначальника всѣхъ революціонныхъ ковъ въ Россіи—и этого было достаточно. При этомъ цензоръ, пропускавшій «Денницу», добродушный патріотъ, исключительно жившій преданіями 1812 года, С. Н. Глинка—былъ посаженъ на гауптвахту.

Затѣмъ гроза задѣла своимъ крыломъ и знаменитаго московскаго митрополита Филарета. Послѣ закрытія библейскихъ обществъ и цензурныхъ гоненій Шишкова Филаретъ продолжалъ считать себя обPRSНЕНнымъ и въ своихъ проповѣдахъ дѣлалъ иногда намеки, представлявшіе блѣдную тѣнь оппозиціи. Проповѣдь же его на молебствіи по случаю холеры превзошла всѣ остальные въ этомъ отношении. Онъ взялъ текстомъ, какъ ангелъ предложилъ Давиду въ наказаніе избрать войну, голодъ илі моръ; Давидъ избралъ моръ. Государь пріѣхалъ въ Москву разсерженъ.

*) «Ист. свѣд. о ценз. въ Россіі», стр. 41.

227

ный этою выходкою митрополита и послалъ министра двора кн. Волконскаго сдѣлать Филарету строгій выговоръ, грозя отправить его митрополитомъ въ Грузію. Филаретъ смиренно покорился и разослалъ новое слово по всѣмъ церквамъ, въ которомъ пояснялъ, что напрасно стали бы нискать какое-нибудь приложеніе въ текстѣ первой проповѣди къ благочестивѣшему пмператору, что Давидъ—это мы сами, погрязшіе въ грѣхахъ. Разумѣется, тогда и тѣ поняли первую проповѣдь, которые не добрались до ея смысла сразу.

Въ томъ же 1831 году произошло первое столкновеніе Бѣлинскаго съ цензурою. Онъ слушалъ въ это время лекціи на второмъ курсѣ словеснаго факультета московскаго университета, находился на казенномъ содержаніи и сильно тяготился жизнью въ стѣнахъ университета, удручавшего его и въ нравственномъ и въ матеріальномъ отношеніяхъ. «Я теперь нахожусь,— писалъ онъ по этому поводу своимъ родителямъ:—въ такихъ обстоятельствахъ, что лучше бы согласился быть подъячимъ въ чембарскомь земскомъ судѣ, нежели жить на этимъ каторжномъ, проклятомъ казенномъ коштѣ. Если я прежде зналъ каковъ онъ, то лучше бы согласился наняться къ кому-нибудь въ лакеи и чищеньемъ сапогъ и платья содержать себя нежели жить на немъ».

И вотъ чтобы избавиться отъ этой каторги Бѣлинскій написалъ трагедію. Это первое юношеское произведеніе великаго критика обличаетъ въ немъ сильное увлеченіе Шиллеромъ. По крайней мѣрѣ въ трагедіи мы видимъ весьма ощутительное вліяніе чтенія «Разбойниковъ» Шиллера. Героями здѣсь точно также нападриваютъ два брата, одинъ законный сынъ, другой незаконный помѣщика Лѣсинскаго. Законный сынъ Андрей отличается глупостью, барскою спѣсью и т. п. качествами. Напротивъ того Владиміръ исполненъ гуманности, демократическихъ стремленій и всевозможныхъ возвышенныхъ и эффектныхъ качествъ въ духѣ Карла Мора. «Герой моей драмы,— пишетъ Бѣлинскій въ одномъ изъ своихъ писемъ:— есть человѣкъ пылкій. съ страстями дикими и необузданными; его мысли вольны, поступки бѣшены и слѣдствіемъ ихъ была его гибель». Между братьями конечно ужъ царствуетъ непримиримый антагонизмъ, разрѣшившілся тѣмъ. что вслѣдствіе ссоры Владиміръ убѣлъ Андрея; его арестовали, заковали въ цѣни и посадили въ тюрьму. Сдѣлавшись такимъ образомъ убѣйцей своего брата, Владиміръ въ то же время является любовникомъ своей сестры Софьи, дочери все того же Лѣсинскаго. Ужъ одно это представленіе идеальнымъ героемъ такого двойного преступника съ точки зрѣнія общеприятой морали дѣлало трагедію нецензурною. Но главная зловредность ея заключалась въ томъ, что ужасный герой пьесы сверхъ всего вышесказаннаго выступаетъ передъ нами горячимъ противникомъ крѣпостного права и разражается монологомъ въ родѣ нижеслѣдующаго:

> «Неужели эти люди для того только роятся на свѣтѣ, чтобы служить прихотямъ такихъ же людей, какъ и они сами? Кто далъ это гибельное право однимъ людямъ порабощать своей власти волю другихъ, подобныхъ имъ существѣ, отнимать у нихъ священное сокровище—свободу? Это позволилъ имъ ругаться правами природы и человѣчества? Господинъ можетъ, для потѣхи или для разсѣянія, создать шкуру съ своего раба, можетъ продать его, какъ скота, вымѣнять его на собаю, на лошадь, на корову, разлучить его на всю жизнь съ отцомъ, съ матерью, съ сестрами, съ братьями и со всѣмъ, что для него мало и драгоцѣнно!.. Милосердый Боже! Отецъ человѣковъ! отвѣтствуй ми: Твоя ли предмудрая рука прозвела на свѣтъ этихъ зміевъ, этихъ крокодиловъ, этихъ тигровъ, питающихся костями и мясомъ своихъ ближнихъ, и пьющихъ, какъ воду, ихъ кровь и слезы?».

Трагедію свою съ подобными тирадами Бѣлинскій представилъ въ московскій цензурный комитетъ, состоявшій по большей части изъ профессоровъ

*

["228", "ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.", "московскаго университета, причемъ опъ возлагалъ на нее золотыя горы. «Смѣло\nмогу сказать,— писалъ опъ родителямъ:— что мое произведение было бы расхва-\nчено въ мѣсяцѣ и доставило бы миѣ по крайней мѣрѣ тисяла несть. Сами по-\nсудите: чего бы въ такомъ случае стоило миѣ пожертвовать какихъ-нибудь три-\nста, или много-много несть сотъ рублей на то чтобы вырваться изъ пакостной\nпроклятой бурсы... Но мечтамъ этимъ конечно не суждено было событіе. Если\nвообще во весь периодъ жизни Вѣлинского печатаніе подобной трагедіи было не-\nмыслимо, то представление ся въ цензуру въ злонепочный 1831 годъ представ-\nляется верхомъ геніального безумія. Вотъ что сообщасть Евлинскій о судьбѣ\nсвоей трагедіи: «Прихожу черестъ недѣло въ цензурный кабинетъ (комитетъ?) и\nузнаю что мое сочиненіе цензуровалъ Л. А. Цвѣтавъ (заслуженный профессоръ,\nстатскій совѣщикъ и кавалерѣ). Прошу секретаря, чтобъ опъ выдалъ миѣ мою\nтетрадь: секретарь вмѣсто отвѣта подбѣжалъ къ ректору, сидѣвшему на другомъ\nконцѣ стола и вскричалъ: «Иванъ Алексѣевичъ! Вотъ опъ, вотъ г. Вѣлинскій!»\nНе буду много распространяться, скажу только, что, несмотря на то что мой цен-\nзоръ въ присутствіи всѣхъ членовъ комитета расхвалѣлъ мое сочиненіе и мон\nталанты какъ пелзла лучше, оно призвано было безравственнымъ, безчестяцемъ,\nуниверситетъ, и о немъ составили журналъ!.. Но послѣ это дѣло уничтожено и\nректоръ сказалъ миѣ, что обои миѣ ежемѣсячно будутъ ему подаваться сообщенія\nдонесенія»...", "Такимъ образомъ вмѣсто ожидаемыхъ 6000 тысячъ трагедіи действительно\nизбавила Евлинскаго отъ бурсы, но только совѣстъ инымъ образомъ: попасть въ\nто время на замѣчаніе начальства значило при первомъ начтожномъ случаѣ быть\nисключеннымъ изъ университета, что и не замедлило послѣдовать ся Евлинскимъ\nвъ томъ же году. Ему стоило захворить, пропустить весенніе экзамены, а осенью,\nкакъ онъ пишетъ: «экзамена не дали, а вмѣсто его увѣдомили меня о всемило-\nстивѣніемъ увольненіи отъ университета» *).", "Въ томъ же 1831 году была не допущена къ выходу въ свѣтъ трагедія\nдругого молодого писателя, на этотъ разъ неизмѣримо благоромѣреннаго, чѣмъ\nсчитался Евлинскій, именно «Марша посадница» М. Ногодина. Трагедію эту цен-\nзуровалъ московскій цензоръ С. Т. Аксаковъ и, усомнив въ нен, отнесла къ\nпр. Бенкендорфу, который отвѣчалъ ему слѣдующимъ письмомъ: отъ 10-го марта\n1831 года.", "«Милостивый государь, Сергій Тимофѣевичъ, пренепѣливше благодарю васъ, милостивый государь, за донѣріе, оказанное миѣ вами въ письмѣ, при коемъ я извѣолѣли препроводить ко миѣ экземплярѣ трагедіи «Марша, посадница новгородскага», писачатelliy по достовѣлению вашему, по не выличенніи въ свѣтъ по иначѣому комилѣю, для разрѣшенія его, вы, милостивый государь, съ согласія г. сочинителя сей трагедіи, спрашиваете миѣ: \"que miſt, et quod vobis, et quod litteras litterarum habes, et quod litteras litterarum littera litteris litterarum habes, et quod litteras litterarum littera litteris litteris litteris litteris litter

229

Въ слѣдующемъ 1832 году гроза обрушилась на голову В. И. Даля. Ему было въ то време: 31 годъ и онъ впервые выступилъ на литературное поприще, издавъ въ Петербургъ свои «Русскія сказки, питокъ первых», подъ писердонимомъ казана Владиміра Гуцанскаго. Цензоромъ изданія былъ Никита Бутырскій, пропустившій кину безъ большихъ затрудненій. Но полнія усмотрѣла въ ней нѣчто весиа зловредное. Особенное вниманіе было обращено на первую и последнюю сказки. Первая сказка «О Иванѣ молодомъ Сержанѣ удалой головѣ» показалась пеблагорамѣренною не столько отдѣльными мѣстами, сколько общимъ сужетомъ. Вотъ ся содержаніе въ сжатомъ видѣ: у нѣкого царя Додона-Золотой Кошель было много подвластныхъ князей и сановниковъ, но бѣде всего любилъ онъ Ивана, молодого сержанта безъ роду, безъ племени, сироту безъ прозвища, жаловалъ его больными чинами, деньгами, лентами первоклассными, златочеканными кавалеріями, крестами, медалями, орденами. Вельможи вознесенавидѣли Ивана-сержанта изъ зависти ко всѣмъ этимъ милостамъ и, желая известія его, начали вслѣдски клеветать на него царю Додону, и кончилось дѣло тѣмъ, что уговорили царя задать Ивану рядъ невозможныхъ подвиговъ, чтобы не даромъ пользовался онъ царскими милостями. Тогда начались для Ивана обычвыя сказотныя мытарства, при чемъ онъ при помощи возлюбленной своей волшебной дѣвицы Катерины исполнѣлъ всѣ возлагаемые на него урокъ: въ одни сутки пересчиталъ число заренъ шишицы въ царскихъ амбарахъ, въ одни сутки выкоопалъ вокругъ города канаву во сто сажень глубины и во сто же сажень ширины съ валомъ передъ ней; наконецъ былъ посланъ за тридесятъ земель достать гусли-самогуды у Катышъ. Пахала певидимки. Гусли онъ действительно досталъ, но дорогою промѣнялъ ихъ у нѣкого колдуна-чародѣя на палицу съ золотымъ набалдашникомъ, такую волшебную, что стоило отвернуть этотъ набалдашникъ, изъ палицы тотчасъ же выходило цѣлое войско. Вотъ съ этою-то палицею вернулся онъ домой. Выстронѣлъ свое войско передъ столицей, и когда царь Додонъ хотѣлъ завладѣть имъ хитростью и ногубить его, Иванъ ринулся со своимъ войскомъ на столицу и, какъ сказано въ сказкѣ: «обложилъ дворецъ и весь городъ столичный, такъ что лишь только нашедшая туча дождевая пронеслась въ передумѣніи, ибо некуда было и канулъ дождя кануть, и истребилъ до последняго лоскутка, ноготка и во-лоска Додона-Золотого Кошеля и всѣхъ сыщиковъ, блюдолизовъ и потакалъ его. «Человѣку неп verzъ же быть ангеломъ, говорили они въ оправданіе свое». — Но не должно ему быть и діаволомъ, отвѣчалъ онъ имъ — и Соломонъ, и Давидъ согрѣшали; давидски согрѣшасте, да не давидски каетесь! Нѣтъ вамъ пардону! — Повѣдомъ: они всѣ, по владыкѣ своему, на одинъ ладъ, на тотъ же покрой, всѣ наголо бездѣльники; каковъ попъ, таковъ и приходъ; куда дворяне, туда и міряне, куда иголка, туда и питка!» Затѣмъ сказка кончается тѣмъ, что самъ Иванъ былъ провозглашенъ царемъ, а супруга его Катерина — царицею.

Послѣдня сказка «О похожденияхъ чорта-послушника Сидора Поликарповича» заключается въ томъ, что сатана посмѣлаетъ одного изъ своихъ подручныхъ чертей на землю — «извѣдать на дѣлѣ суть и глубь и бытъ гражданскій и воений и взять осѣдлость тамъ, гдѣ для оборотовъ нашихъ окажется повыгоднѣе». Чоръ вылѣзъ изъ земли на самовъ крайнемъ западѣ на взморь, шелъ онъ, шелъ, долго ли, коротко ли, дошелъ «до страны отъ насъ западной, пригизпанской, королевства задориаго; а обитаютъ въ королевствѣ томъ люди неугомонные, неужиточные, родятся въ нихъ замыслы несобыточные». Тамъ чорть встрѣтился съ отрядомъ нашихъ солдатъ, которые заинтересовали его своими рѣ-

230

чами и онъ вознамѣрился пристать къ нимъ: «дай пристану тутъ къ заносному племени этому; къ нимъ и ходить далеко, и проживать холодно. Здѣсь, въ странѣ пригипшанской, западной, сручи'llе будетъ миб съ ними побрататься; а тамъ — чѣмъ отозвется, попытались съ ними вмѣстѣ и до ихъ земли добраться!»

«Нашъ небобранецъ, говорится дайте въ сказки:— изъ волюопредѣляющихъся, при-
сталъ, служилъ и ходилъ подъ ружіемъ, терпѣлъ вою бѣду солдатысю, перемогался, по—
крѣпко морщился! Ему въ первыя сутки киверомъ на лбу мозоль памяло пальца въ полтора;
отъ желѣзнаго листа, въ коротинѣ, шея стала неповоротимѣе, чмѣ у Сфраго волна; ши-
рокою перевязью плечи отдавило, ранецъ чуть не залушило, тесакомъ ильры отбило! Со-
дату, говорить, три девти въ день, куда хочешь, туда ихъ и дѣль; вѣнникъ много, да
пару нѣть, а мылять, таъ все на сухую руку! У солдата шло брѣсть, а пивъ нѣть,
такъ палка грѣтъ!.. Эти поговорки привѣлись миб, какъ сухой ячмень беззубой кобялъ,
уходили меня, какъ каюшагоси грѣхи: это не по миб! Семь недѣль, какъ въ великий постъ,
годомъ сиди, семь недѣль мозоли снijан,, когда разъ, да и то на тощахъ, угодишь по-
дратся да пожилѣться! Что миб за певюля въ таломъ хомутъ ходить! Стану лить я по
своему. Сказано, сдѣлано. Помѣлъ вышелъ къ смотру, у вѣлѣхъ и ранни, и амуніцы во-
правны, а у нашего Сидора ни причицка форменнаго, ни ваксъ сухой, ни воску, ни лоску,
путовицы не чинцы, патокъ къ чемоданчѣлъ, на повѣлѣ, ни срѣлѣхъ, ни бѣлыхъ! Сидоръ
Поликарповичъ думалъ перепочинить всю слуѣбу по своему, да и спрестовыослися крѣпко!
Ему это отозвалось такъ груто и бboldо, что онъ, забѣлъ всѣ, блатіе солѣтъ и въставленія
старости-сатаны, бросилъ все, и слуѣбу, и ранецъ, и ружѣе, и суму, проклялъ жизнь и
обѣла-лъ. Онъ удивалъ трое сутки безъ оглядей, написъ плюсы и наты...

Затѣмъ Сидоръ Поликарповичъ павѣдалъ морской службы въ качествѣ ма-
троса на русскомъ военномъ суднѣ, но и тамъ ему стало не втерпежъ. «Что за
нелегкая меня сюда принесла! подумалъ онъ, пристѣвъ подъ кливеромъ, у Эзель-
гофта, тутъ замотаютъ такъ, что съ толку своротишь, изъ ума выбьешься! По
палъ я никакъ изъ огня да въ воду! Какъ ни ладишь, ни годишь, а не при-
поровиться никакъ къ этой поведенціи, къ морской заведенціи! Не дотянешь—
бьють; перетянешь—бьють; а что и всего хуже, работа въ прокъ пендеть; тяни,
тяни, да и отдай! Тяни, изъ шкуры лѣзь, тяни—да и отдай! что это за каторга!»...
и т. д. Кончилось тѣмъ, что послѣ одной жаркой порки, такой что съ него, съ
живого, сухая пыль пошла, онъ и отсюда бѣжалъ, нырнувъ въ воду вмѣстѣ съ
якоремъ и затѣмъ пропалъ безъ вѣсти.

Кромѣ этихъ двухъ сказокъ, наиболее привлекшихъ вниманіе полиціи, по
всей книге можно найти массу народныхъ пословицъ и поговорокъ, которые могли
показаться неблагонамѣренными. II вотъ книга была конфискована и самъ авторъ
подвергся аресту при III отдѣленіи 27-го октября 1832 года. По статистіи за
него встуннѣлъ ў кукоцкій, который познакомился съ нимъ еще въ Дерпѣ и
успѣлъ спасти его. Статсъ-секретары Мордвиновъ объявилъ ему затѣмъ, что слу-
чай этотъ не будетъ имѣть никакихъ вредныхъ послѣдствій и влѣянія на будущ-
ность его, и что хорошая служба Далъ во время возстанія въ Польшѣ извѣстна
его императорскому величеству. Графъ А. Х. Бенкендорфтъ, возбратившись изъ
поѣздки своей въ Ревель, потребовали Далъ къ себѣ, удостоилъ исколькихъ при-
вѣтливыхъ ободрительныхъ словъ въ томъ же смислѣ, и присовокупить:

— Я жалѣю объ этомъ: при мнѣ бы этого съ вами не случилось!

Тѣмъ не менѣе въ 1841 году даль снова былъ заподозрѣнъ въ политич-
ской неблагонадежности и долженъ былъ для снятія съ себя подозрѣнія обра-
титься въ III отдѣленіе съ объяснительною записью, въ которой онъ изложилъ
всю свою жизнь, не забывъ и вышензложеннаго ареста его книги *).

*) —Рус. Стар.» 1848 г. № 5, стр. 182—181.

231

Г.І.А.ВА ДВЇНАДЦАТАЯ.

Новыя цензурныя стєєпенія.—Ветупленіе Уварова на постъ министра нар. просв. и первыя его распоряженія по цензурѣ.—Гядъ столкновеній съ цензурою Н. Ал. Полеваго, какъ из-дателя — Московскаго Телеграфа, и пісторія запрещенія этого журнала.—Погромъ «Телескопа» Надеждна. Недоразумѣнія и нахлобучки по службѣ. Никлітенка въ качествѣ цензора.—Арестъ его на гауптвахтѣ.—Запрещеніе Сенковскому именоваться редакторомъ. «Вибл. для чтенія». — Прещеніп Кантирина.—Развитіе миноцтственности цензурѣ.;

I.

Послѣ 1830 года періодическая пресса ставилась съ каждымъ годомъ въ
болѣе и болѣе тяжелыя условія. Такъ въ 1832 году было введено постановленіе,
чтобы разрѣшеніе на изданіе всѣхъ періодическихъ журналовъ и газетъ безъ вся-
кихъ исключеній было не пначе допускаемо, какъ съ высочайшаго созволенія.
При этомъ было подтверждено министромъ цензурнымъ комитетамъ, что при ис-
прашваній разрѣшенія на изданіе новыхъ журналовъ должны быть представ-
ляемы кромѣ подробнаго изложенія предметовъ содержанія журнала и обстоя-
тельныя съвѣдѣнія о способностяхъ издателя и нравственной его б.тато-
надеждости. Въ томъ же году министр. послалъ въ московскій цензурный ко-
митетъ предложеніе о недозволеніп никакимъ образомъ статей, оскорбляющихъ
личную честь нетолько напменованіемъ самого лица, но и означеніемъ его другими
намеками, равнымъ образомъ критическихъ статей, которые или оскорбляютъ
колкими выраженіями и грубыми насмѣшками личность автора, и.п. которые об-
щимъ притоворомъ, безъ всякихъ доказательствъ осуждающі солѣненія.
Это предложеніе, имѣвшее въ виду полемическія и обличительныя статьи москов-
скихъ журналовъ и въ особенности — Московскаго Телеграфа, отдавало на пол-
ный цензурный произволь всю критику и полемику въ журналахъ. потому что
каждая критическая статья могла показаться цензору оскорбительною для чести
автора и.п. бездоказательною, и онъ не могъ руководствоваться въ этомъ дѣлѣ
никакимъ опредѣленнымъ критериемъ тѣмъ болѣе, что каждый разъ при про-
пускѣ подобною статьи могъ ожидать жалобъ со стоюны авторовъ съ оскорблен-
ными самолюбіями и сопряженныхъ съ этимъ служебныхъ непріятностей.

Въ 1833 году кн. Ливенъ оставилъ управліе министерствомъ, и министерскій постъ занялъ т. с. Уваровъ. Но это былъ далеко уже не тотъ Уваровъ, который въ 1823 году въ письмѣ къ Александру возставалъ противъ распоряженій Рунича и защищалъ опальныхъ профессоровъ с.-петербургскаго университета. Годы и событія не только вынули изъ его сердца всѣ слѣды молодыхъ его лѣтъ, но сдѣлали его однимъ изъ самыхъ непреклонныхъ реакціонеровъ. Въ то же время онъ отличался отъ прочихъ министровъ этой эпохи тѣмъ, что былъ образованѣе всѣхъ пхъ, основательно былъ знакомъ съ отечественною литературою и внимательно слѣдя за современною прессою, зналъ всѣ ея направленія и представителей этихъ направленій. Такъ мы видимъ, что тотчасть же по вступленіи на министерскій постъ онъ предложилъ цензурѣ обратить особенное внимание на повременныя изданія и въ сомнительныхъ случаяхъ сирашивать разрѣшенія Главнаго управленія и его собственнаго, и действительно, принялъ непосредственное участіе въ цензурныхъ дѣлахъ. Въ то же время конечно непроста

232

онъ потребовалъ, чтобы переводы французскихъ романовъ были представляемы на его личный просмотъ прежде одобренія ихъ въ печати. Эта мѣра была принята безъ сомнѣнія въ виду того, что во Франціи въ это время послѣ революціи 1830 года, романтизмъ успѣлъ одержать полную побѣду и воцариться въ литературѣ, и это была именно эпоха, когда молодые романтики съ Викторомъ Гюго во главѣ проводили въ своихъ романахъ новыя идей, волновавшія французское общество и бывшія у насъ подъ строгимъ запретомъ.

Приверженцемъ этихъ новыхъ идей, проповѣдникомъ французскаго романтизма и поклонникомъ Виктора Гюго былъ въ то время Н. А. Полевой съ его «Московскимъ Телеграфомъ». И если на французскіе романы было обращено Уваровымъ такое тщательное внимание, то конечно трудно было устоять «Московскому Телеграфу» при этихъ условіяхъ. Тѣмъ бодѣе что ст. самаго своего основанія въ 1825 году «Московскій Телеграфъ» не переставалъ обращать на себя внимание правительства какъ либерализмомъ, такъ и насмѣшливымъ, развязнымъ и рѣзкимъ тономъ полемики. Даже Пушкинъ, котораго при его любви къ свободысію, казалось, трудно было бы поразить статьями журнала, проходившими во всякомъ случае сквозь строгую цензуру, выражаетъ въ своемъ дневникѣ удивленіе по поводу «Московскаго Телеграфа: «Телеграфъ, говоритъ онъ:—достопнѣ былъ участи своей. Мудрено съ большею наглостью проповѣдывать якобинизмъ передъ носомъ правительства; но Полевой былъ баловень полиціи. Онъ умѣлъ увѣрить ее, что его либерализмъ—пустая только маска».

Этотъ приговоръ Пушкина вдвойнѣ несправедливъ: вперёмыхъ не было и тѣні чего-либо общаго между якобинизмомъ въ истинномъ смыслѣ этого слова и умѣренно либеральнымъ направленіемъ «Московскаго Телеграфа», и безъ сомнѣнія Пушкинъ высказываетъ здѣсь не свое самостоятельно сложившееся мнѣніе, а повторяетъ тѣ реакціонныя фразы, какихъ онъ наслушался въ средѣ, въ которой онъ въ то время вращался. Вовторыхъ несправедливо и то, что будто Полевой умѣлъ особенно ловко отводить глаза полиціи: напротивъ того, несмотря на умѣренно-либеральное направленіе своего журнала, онъ очень часто попадался въ просакъ и обращалъ на себя внимание то полиціи, то цензуры. Въ то же время съ самаго перваго года изданія «Московскаго Телеграфа» взоры всѣхъ обскурантовъ съ тревожною подозрительностью начали слѣдить за новымъ журналомъ, о чемъ мы можемъ судить по слѣдующему обстоятельству.

Прошло не болѣе двухъ съ половиню лѣтъ со времениявленія «Телеграфа», какъ Полевой, ободренный успехомъ журнала, задумалъ вмѣсто одного издавать три періодическія изданія: газету «Компасъ», литературный журналъ «Московскій Телеграфъ» и ученый журналъ—«Эвциклюпедпческія лѣтопис отечественной и иностранной литературы». Въ июльѣ 1827 года онъ представилъ въ Московскій цензурный комитетъ планъ предполагаемыхъ изданій. Цензурный комитетъ рѣшилъ дозволить Полевому предполагаемыя изданія; что же касается политическихъ извѣстій и статей о театрѣ, то комитетъ представилъ это на разрѣшеніе министра. Министръ Шишковъ приказалъ снестись съ министромъ иностранныхъ дѣлъ насчетъ отдѣла политическихъ извѣстій; сужденій о театральныхъ пьесахъ и о игрѣ актеровъ не рѣшился дозволить на томъ основаніи. Что «вопросъ о семъ остался неразрѣшеннымъ» и распоряженіе бывшаго министерства полиціи, запретившее печатать статьи объ игрѣ актеровъ, оставалось еще въ силѣ и даже вновь подтверждено въ 1827 г. На прочее министръ изъявилъ свое согласіе. Но ему пришлось неожиданно перемѣнить свое рѣшеніе и отвѣтить

233

отказомъ. Такая перемѣна произошла вслѣдствіе того, что Бенкендорфу представ- лено было нѣсколько записокъ съ настойчивыми и весьма нехладнокровными обвиненіями Полевого и его сотрудниковъ. Считаемъ не лишнимъ представить нан- болѣ характерную иззъ этихъ записокъ:

«19-го августа. Издатель журнала «Моск. Тел.» купечъ Полевой старается приобрѣсть позволеніе на издание въ «Москвѣ частной политической газеты съ будущаго 1828 года. По своему служа освѣливаемеся сдѣлать слѣдующія замѣчанія:

1) Издание политической газеты даже въ конституціонныхъ государствахъ повѣряется людямъ, извѣстнымъ своему привязанностью къ правительству, опытнымъ и умющеннымъ действовать на мнѣніе. Въ политической газетѣ самое молчаніе о предметахъ, могутихъ произвести пріятное впечатлѣніе, и простой голыи разсказъ о событияхъ, представляющихъ власть въ видѣ превратномъ, могутъ волковать умы и подавать неблагопрятныя ощущенія въ читателяхъ. Цензура не можетъ заставить издателя разсуждать въ пользу монархическаго правленія или говорить, гдѣ ему угодно молчать, а потому духъ газеты всегда завинтить отъ образа мыслей издателя. Г. Полевой по процнождению своему принадлежитъ къ среднему сословію, которое по натурѣ вшей всегда болѣе наклонно къ пововведеніямъ, обещающимъ имъ уравненія въ правахъ съ привилегированными классами: сей образъ его мыслей обнаружено въ поданномъ министру финансовъ мнѣніи московскаго купечества, въ концѣ царствованія ими. Александра. Мнѣніе сіе сочніено г. Полевымъ и въ свое время произвело больные толки: тамъ и Вольтеръ и Цидеротъ выведены на сцену для защиты правъ московскаго купечества. Въ «Моск. Телеграф» безпрестанно помѣщаются статьи, запрецаемые с.-перебургскою центзурою, и разборы иностранныхъ книгъ, запрещенныхъ въ Россіи. Въ цынѣшнемъ году помѣщались тамъ письма А. Тургенева изъ Дреддена, гдѣ явно обнаружено сожалѣніе о погибшихъ друзьяхъ и прошлýchъ златыхъ временахъ. Во:ще духъ сего журнала есть оппозиція, и все, что запрещается въ Петербургѣ говорить о независимыхъ областяхъ Америки и яя герояхъ, съ восторгомъ помѣщается въ «Моск. Телеграф». Сіе замѣчено уже и генераломъ Вонповымъ.

2) Г. Полевой, по своему рожденію, не имѣлъ мѣста въ кругу большаго свѣта, ищетъ протекціи людей высшаго состоянія, запишающихъ литературою, и само бою созумѣется, одинако го имѣлъ образ мыслей. Главнымъ его протекторомъ и даже участікомъ по журналу есть извѣстный князь Петръ Андреевичъ Вяземскій, который, промотавшись, всѣми средствами старается о приобрѣтеніи денегъ. Образъ мыслей Вяземскаго можетъ быть достойнѣ по одному его ствятворной писѣ: «Неодоованіе», служившее катехизисовомъ завоворщиковъ, которые чуждаллись его единственіе по его безхарактерности и непомѣрной склонности къ итѣ и крѣикимъ напиткамъ. Сей-то Вяземскій есть мененать Полеваго и надоумѣлъ его издавать политическую газету.

3) Москва есть большая деревня. Тамъ вещи идутъ другимъ порядкомъ, нежели въ Петербургъ, и цензура тамъ нигоды не пекала не постоянныхъ правилъ, ни организованія круга дѣствія. Самѣчательно, что отъ временъ Новикова всѣ запрещенны кипи и всѣ вредныя, ищіе находящіяся въ оборотѣ, папечатаны и одобрены въ Москвѣ. Даже «Думы» Рылѣева и его позма «Войпаровскій», запрещенные въ Петербургъ, позволены въ Москвѣ. Сколько было промаховъ по газетамъ и журналамъ, то всегда случалось въ Москвѣ. Вѣс политическія новости и внутреннія пронешествія иначе понимаются и иначе толкуются въ Москвѣ, даже людьми просвѣщеннымъ. Москва, удаленная отъ центра политики, всегда превратно толковала пронешествія, и журналы, даже статьи изъ нетербургскихъ газетъ, помѣщаютъ ихъ часто столь неудачно по пропускамъ, что дѣла представляются въ другомъ видѣ. Во:ще московскіе центрои, не имѣя никакого сообщенія съ министерствами, въ политическихъ предметахъ поступаютъ наобумъ и часто дѣлаютъ непозвольные промахи. По свя- замъ Вяземскаго они почти безусловно ему повиновленіе.

4) Н. Полевой, какъ сказано, состоитъ подъ покровительствомъ князя Вяземскаго, кон- торый по родетву съ женою покойнаго исторіографа Карамзина, находится въ связихъ съ товарищемъ министра просвѣщенія Блудовымъ. Не взирая на то, что самъ Карамзинъ зналъ дѣну Вяземскаго, Блудовъ, изъ уваженія къ памяти Карамзина, не откажетъ ни въ чемъ Вяземскому. Изъ угоденія Блудову, можно въ крепости позволить Полевому помѣстить политику въ своямъ двухцѣдѣльномъ журналистѣ «Моск. Телеграф», но выдавать особую по- литическую газету въ Москвѣ невозможно, по причипамъ вышензложеннымъ и для преду- прежденія зла, которое послѣ гораздо труднѣе будетъ истребить.

«Весьма полезно было-бы, чтобы вообще позволеніе вновь издавать политическія газеты даваемо было не иначе, какъ съ высочайшаго разрѣшенія, какъ сіе дѣлается во Франціи».

234

Обвинительныя записки сдѣлали свое дѣло. Шишковъ взялъ назадъ свое дозволеніе и отвѣчалъ цензурному комитету такимъ образомъ:

«Я не могу изъзлыть своего согласія: 1) потому, что въ составѣ одного изъ сихъ со-
чinenий входить политическая извѣстія, которая московскій цензурный комитетъ, не имѣя
опредѣленнаго уставомъ о цензурѣ особаго постановленія, разamatривать и одобрять къ па-
печатанню безъ затрудненія не можетъ и 2) что дляенія г. Половому распространить
кругъ дѣятельный своего, какъ новременному издателю, падлежить, на основаній существу-
щихъ узаконеній, имѣть правительству надеждійшее того обеспеченіе, которое признано
достаточнымъ для пользованія только «Телеграфа». Причемъ почитало пужнымъ подтверждать
г. Половому, какательно издаваемаго измѣ журнала, чтобы онъ при выборѣ помѣщаемыхъ въ
ономъ статей дѣятельности съ величайшіею осмотрительностью. *)

Въ исходѣ 1828 года въ московскомъ цензурномъ комитетѣ завязалась цѣ-
лая литературная тягба между издателемъ «Вѣстника Европы» пр. М. Т. Каче-
новскимъ и Н. А. Полевымъ. Съ самаго начала изданія «Московскаго Телеграфа»
Полевой вель непрерывную полемику съ Каченовскимъ, какъ съ представителемъ
лжеклассицизма, но въ 1828 году полемика эта, благодаря язвительному перу
Надеждина, приняла особенно ожесточенный характеръ. Дошло дѣло до того, что
Каченовский началъ печатно грозить Полевому жалобою въ цензурный комитетъ.
Когда-же Каченовский извѣстилъ въ своемъ журналѣ подписчиковъ, что в
журналъ его будетъ издаваться безъ всякаго содѣйствія университета и онъ, Ка-
ченовский, будетъ полнымъ хозяиномъ своего издания, а Полевой съострилъ по
этому поводу на страницахъ своего журнала, что «Вѣстникъ Европы» выходитъ
изъ стѣнъ университета на скудельный ногахъ, это до такой степени взорвало
Каченовскаго, что онъ тотчасъ-же привелъ въ исполненіе свою угрозу и 18 де-
кабря 1828 г. московскій цензурный комитетъ получилъ отъ него слѣдующую
жалобу:

«Егъ 20-й кинжкѣ «Московскаго Телеграфа» на сен 1828 годъ, издаваемаго купцомъ
Николаемъ Полевымъ и печатаемаго подъ цензурою ген.-майора и кавалера Серѣя Глиники,
на стр. 491, 492 и 493-й, находятся выраженія укоризненные относительно къ моему лицу,
и, не менѣе того, предосудительныя для мѣста, при которомъ имѣю счастіе служить съ
счетіемъ, съ дипломами на ученія степени и въ званіи офицарнаго профессора: выраженія
сіи, крайне оскорбительныя для меня, совершенно противны § 3, 4 пункту, также § 13 п
14 высочайше утвержденнаго устава о цензурѣ, комши охраняется личная честь каждаго
отъ оскорбленийъ. Поступокъ ген.-майора Глиники тѣмъ бою himself для меня, что купецъ
Полевой дозволять себѣ и сотрудникамъ своимъ въ прежнихъ крижкахъ «Телеграфа» весьма
часто, безъ всякаго повода литературнаго, упоминать объ импли моемъ съ неуваженіемъ и
порицать мои труды, безъ всякихъ довѣгательствъ о степени ихъ достопнства, и что, слѣ-
довательно, г. цензоръ дѣятельность по пристріятію, ибо не могъ не пянать объ умѣніе
купца Полеваго, воспрещаемымъ силою закона, въ § 70 уст. о цензурѣ. Будучи столь же-
стоко обвиненъ передъ публикою, я, на основаніи того же § 70, покориться прошу цензур-
ный комитетъ принять мѣры иъ законному меня удовлетворенію и меня же нападить ко-
піею съ опредѣленія, какое по своему учиненію будетъ».

Цензурный комитетъ потребовали объясненія отъ цензора С. Н. Глиник.
Послѣдній въ свою очередь обратился къ Каченовскому съ требованіемъ: чтобъ
онъ представилъ подробное указаніе тѣхъ мѣстъ въ статьяхъ Полевого, въ кото-
рыхъ онъ находить оскорбленіе своей чести. Каченовскій не замедлилъ предста-
вить въ цензурный комитетъ объяснительную записку, съ указаніемъ на оскор-
бительныя выраженія Полевого. Оказалось, что вотъ какими выраженіями онъ
нанялѣе былъ обижень:

«Объщанія, какія всегда дась и не исполняетъ издатцемъ «Вѣстника Европы»...
- Мы наномпнаемъ только «В. Е.-ну», что не такъ должно ему браться изъ законы

*) «Извѣд. по р. и ст.» II, стр. 181—493.

235

словесности». «Еслись онъ, стырец, по лыпамъ, признался въ незанятиі своемъ, при-
нялся за дѣло скромно, поучился, бросилъ свои смѣшные предразсудки». Но что
состалъ до сихъ поръ издателъ «В. Евр.», гдѣ права его?.. (Оножи, обвинавшіе
издателя «В. Е.», не виноваты что они шли впередъ, когда издателъ «В. Е.» за-
силъ на одномъ метѣ и леподвижно просидѣть 20 лѣтъ»... «Скъ даетъ поводъ у
что потребовать доказательствъ на его права: гдѣ они?.. Самъ издателъ «В. Е.»
знаетъ по гречески очень плохо»...

«Я привожу здѣсь, пишетъ при этомъ Каченовскій: — не всѣ мыста, по цензурный комитетъ благоволитъ усмотрѣть, что не только на упомянутыхъ трехъ страничахъ «Телеграфа», но и на прочихъ той-же статьи сочинитель дозволилъ себѣ упоминать обо мнѣ въ выраженныхъ окорбительныхъ для чиновника, долговременною и безорочонюю службой своему, смѣю сказать, пріобрѣтшаго законныя права на уваженіе въ обществѣ, и не менѣе того для профессора, имеющаго не только право, но и обязанность разсуждать о законахъ словесности и объ исторіи, которая или преподавалъ, или допынѣ преподаетъ съ честью, и которыхъ безъ знания своего дѣла преподавать не можно въ такомъ высшемъ училищѣ, какимъ есть унверситетъ московскій»...

Далѣе затѣмъ С. Н. Глиняка въ свою очередь представилъ въ цензурный комитетъ объяснилѣе, въ которомъ онъ, подробно разбирая объявленіе Каченовскаго объ изданінѣ «В. Е.», послужившее поводомъ къ распѣрѣ, вмѣстѣ съ тѣмъ утверждаетъ, что въ собразность 4 пункта § 3 устава, во всѣхъ пропущенныхъ имъ выраженныхъ въ статьѣ «Телеграфа» не только тѣмъ никакой клетвы на образъ жизни Каченовскаго, но даже ни слова не упоминуто о сemeственномъ и правственномъ его существовании».

Совѣтъ московскаго унверситета принялъ сторону Каченовскаго, нашель,
что статью «Телеграфа» уничтожена честь пр. Каченовскаго и тѣмъ оскорблено
даже начальство университета, и просилъ предсѣдателя цензурного комитета прин-
ять начальническія мыры для законнаго взысканія и для отвращенія на будущее
время подобнаго оскорбленія личности служащихъ въ университетѣ.

Московскій цензурный комитетъ съ своей стороны призналъ жалобу Каче-
новскаго основательною и, представляя ее высшему начальству, просилъ «опре-
дѣлительнаго предсѣданія — пропускать такія только критики, въ которыхъ
явственно доказываются недостатки разбираемой книги, а не знанія самаго писа-
теля, что и для усовершенствованія литературы полезнѣе и съ цѣлю критики
сообразнѣе».

Но членъ московскаго цензурнаго комитета В. В. Измайловъ не согласился
съ большинствомъ и подалъ особое мнѣніе въ которомъ писалъ:

«Правительство, основывая свои дѣйствія на законахъ государственнаго блага, имѣло
въ виду: чрезъ законъ цензуры удержать кингопечатаніе въ грапицахъ осторожности; но,
согласно съ требованіями просьбственія ч вѣка, не позволилъ цензурѣ порабощать свободу
мислей, какъ видно изъ устава, по которому киги подвергаются запрещенію толкло въ не-
многихъ случаяхъ важныхъ, но рѣдкихъ, гдѣ въ смѣслѣ государственныхъ правилъ есть зло-
употребленіе права излагать свои мысли. Далѣе, желая всячески ускорять, а не замедлять
ходъ разума и усѣнхи гражданственности, желая даже совѣтоваться съ общественными мнѣ-
ніемъ и мыслящими писателями, правительство вызываетъ ихъ говорить, и говорить именно
объ улучшеніяхъ по части народнаго просьбшенія, о сочиненіяхъ и статьяхъ отъ казенныхъ
мѣстъ издаваемыхъ, следѣтвенно съ неопорнымъ правомъ объ ученыхъ достоинствахъ всякаго
писателя, какому-бы ученому обществу онъ ни принадлежалъ и какое-бы мѣсто ни занималъ
въ порядкѣ гражданскому.

Теперь спрашивая: на что можетъ цензоръ сослаться или опереться въ уставѣ, намъ
данномъ, чтобы перемѣнить или запретить критику одного журналистка на другого, критику,
хотя-бы и рѣзную, по чисто-литературуную. Говорить на 4 п. § 3, гдѣ запрещается оскорб-
лять честь какого-либо лица; но честь личная не одно съ достоинствомъ литературы мѣръ,
и нанесенное кому-либо неудовольствіе, какъ автору или издателю, не имѣть ищего общаго
съ оскорблениемъ человѣка, какъ гражданина или какъ чиновника; и если изъ критики
можно вывести безвыгодное заключение о талантахъ или учености осуждаемаго писателя, это
не касается до цензора; не его дѣло смотрѣть на слѣдствія критики и на ученую степень

236

разобраемаго сочинителя. Иначе нельзя будет пропустить ни одного критической статьи противъ литераторовъ, занимающих государственные мѣста. Въ самомъ дѣлѣ, тотъ—прозаикъ, по судьямъ, этотъ—поштѣ, по сепаторы; другой—журналистъ по академикъ; не смѣйте же касаться ни того, ни другого. Вотъ что вопроски уставу о цензурѣ воспослѣдовало бы изъ новой трьобуемой строгости; панопецъ, можетъ-ли какое-либо ученое мѣсто требовать, чтобы его члены были недоступны строгому суду литературному подъ защитою своихъ пменъ и своихъ титульовъ? И можетъ-и частное осужденіе одного изъ нихъ въ литературномъ отношении падаты на цѣлое общество, дѣлѣ они запимаетъ мѣсто? Но крайнемъ мѣрѣ не такъ думали до пятидесятъ времени, когда никто не протестовалъ и противъ строгой критики Макарова на вице-адmirала Шиникова, и противъ другихъ обидныхъ критиковъ, писаныхъ на центоріографа Карамзина, и противъ передавенія спільной рецензіи на статьѣ-секретаря Муравьева, хотя всѣ упомянутые писатели стоятъ въ спискѣ почетныхъ членовъ россійской академіи и московскаго университета. Когда-же подобные рецензіи на академиковъ и государственныхъ людей были doneшій терпимы, то еще болѣе разрѣшены они правилами нового устава, и цензоръ обязанъ съ нимъ согласоваться, не позволяя себѣ и своемольнаго отсутствія, и самовольнаго действія».

Калоба Каченовскаго и всѣ относящіеся къ дѣлу документы представлены были въ Главное управление цензуры, въ которомъ состоялось слѣдующее опредѣленіе:

Главное управление цензуры, разсмотрѣвъ вышеупомянутую статью, признало, что выразенія, на которыея припесе жалобу г. Каченовскій, относіely единоственны къ литературнымъ изданиемъ его, не содержать въ себѣ ничего оскорбительнаго для его личной чести. Посему, согласяись въ полной мѣрѣ съ мѣнѣніемъ г. цензора Измаилова, управление нашло, что г. цензоръ Глинка не могъ воспретить напечатаніе вышеупомянутой статьи, какъ не заключающейся въ себѣ ничего противнаго общимъ правиламъ устава о цензурѣ. При семѣ, Главное управление замѣтило, что въ споръ совершенно литературный не слѣдовало-бы вмѣшивать достоинство службы государственной и высшаго ученаго сословія. Раздѣляя съ московскимъ ценз. компететомъ желаніе, чтобы вообще литературныя критики въ повременныхъ изданияхъ русскихъ принятий сколько можно лучшешій и приличиішій тонъ, и чтобы въ нихъ были соблюдаемы всѣ условия въжилвости и учтивости; но не находя въ уставѣ о цензурѣ постановленія, дающаго цензурѣ комитетамъ право воспрещать по симъ только уваженіямъ литературныя сужденія о книгахъ и ученыхъ изданийъ, не выходящія впрочемъ изъ предѣловъ благопристойности и не общины для нравственности и чести, Главное управление цензуры припало, что исправленіе сего недостатка въ литературѣ подлежитъ предоставить вмѣнію читающей публики и действію общаго вкуса» *).

Въ 1830 году послѣдовало новое столкновеніе «Московскаго Телеграфа» съ цензурой, повлекшее за собой отставку московскаго цензора С. Н. Глинки. Дѣло заключалось въ томъ, что около того же времени явилось посланіе Пушкина «Къ вельможѣ», — именно къ князю Н. Б. Юсупову, доминавшему въ къ въ своемъ «Архангельскомъ». Въ посланіи этомъ поэтъ, воспѣвая юношескіе годы и путешествія князя, затѣмъ обращается къ послѣднему періоду его утасавшей жизни и между прочимъ говорить:

> Одній все тотъ же ты. Ступивъ за твой порогъ,
> Я вдругъ переночуся во дни Екатерины.
> Кингохранилища, кумиры и картыны,
> И стройные сады свидѣтелы. ствутъ. миѣ,
> Что благоденствуетъ ты музамъ въ тишинахъ,
> Что ими въ праздніины ты дышешь благородной.
> Я слушаю тебя: твой разговоръ свободны
> Исполненъ юстины. Влашіе красоты
> Ты живо чувствуешь. Съ восторгомъ цѣнѣшь ты
> И блесткъ Алябьевой, и прелестъ Гочаровой.

*) «Ист. свѣд. о ценз. въ Россіи», стр. 40—41. «Сбор. распор. по ценз.», стр. 218—219

237

Безпечно окружась Корреджіемъ, Кановой,
Ты, не участвуя въ воленіяхъ мірскихъ,
Порой насмѣливо въ окно глядишь на нихъ
И видишь оборотъ во всемъ кругообразный... и т. д.

Вскорѣ послѣ появленія въ свѣтѣ этого посланія конечно въ пику Пушкину и съ чѣлью показать обратную сторону княжескаго времяпрепровожденія, которое изображается у поэта въ такомъ величественномъ видѣ, появилась въ № 10 «Московскаго Телеграфа» бытовая сценка, подъ заглавіемъ «Утро у знатнаго барина князя Беззубова», надѣлавшая не мало шуму въ Москвѣ. Но предоставимъ цензору «Московскаго Телеграфа» С. Н. Глинкѣ самому повѣствовать объ этомъ любопытномъ эпизодѣ изъ исторіи цензуры того времени *).

«По возвращеніи моемъ изъ Петербурга (куда Глинка вѣдѣлъ въ отпускъ), когда я явился въ цензурный комитетъ, меня встрѣтвили торжествующія лица профессоровъ-цензоровъ. Они смотрѣли на меня съ лукавою улыбкою и будто неумышленно спрашивали: читалъ ли я посланіе Пушкина къ князю Юсупову. Тутъ, къ сожалѣнію, и сторонній цензоръ Снигревъ, читавшій «Телеграфъ» въ отсутствіи моемъ, сказалъ мнѣ открывенно, что десятая книга «Телеграфа» ожидаетъ моей подписи, т. е. та роковая книга, въ которой появѣщена была статья подъ заглавіемъ «Утро у знатнаго барина, князя Беззубова». Въ пей выставленъ былъ какой-то князь Беззубый, имѣвшій собакъ Жужу, Ами и любовнику, какую-то Александру Ивановну, истинную князя по щекамъ за то, что объ упрекалъ ее за неверное гулянье въ Марьиной рощѣ съ французомъ, и снова заключившую съ нимъ мэръ за ломбардный билетъ въ 20.000. Возвратясь изъ Петербурга за недѣлю до срока отпуска, я могъ бы отказаться отъ цензуро-вавія книжки «Телеграфа», но я всегда стыдился, какъ говорить пословица, чужими руками жаръ загребать. Взявъ десятую книжку «Телеграфа», пошелъ я въ типографію Семена, читаю въ глаза мнѣ тотчасъ бросился стихъ изъ посланія, предлагающій перетолкователямъ намекъ на кн. Юсупова. Отправляю къ издателю «Телеграфа» записку, прося его исключить этотъ стихъ. Получаю въ отвѣтъ, что онъ не намѣренъ исключать ни одной буквы Что же осталось цевзору? Повноводиться уставу, ибо онъ не дозволялъ цензорамъ пикакихъ замѣчаній. Я пропустятъ статью. При первомъ засѣдавіи г. Двигубскій объявляетъ мнѣ, что попечитель отстраняетъ меня отъ цензурованія «Телеграфа» и запрещаетъ журналъ. «Онъ не имѣетъ права, одинъ государь предоставилъ себѣ право дозволенія журналовъ и запрещенія ихъ. А если находятъ меня въ чемъ виноватымъ, то, на основаніи устава, я требую суда».

«На другой день полученъ предписание отъ попечителя — несельственно явиться въ залу университетскаго правленія. Едва я волѣлъ, г. попечитель закричалъ на меня (безъ поднятія кулаковъ): — Какъ вы, государь, осмѣлились пропустить такія мерзости на князя Юсупова? Васъ и такъ за такія мерзости государь сажалъ на гауптвахту!..

— Я оправдавъ; государь воззватилъ мнѣ свое благоволеніе; если послѣдняго бѣдняка оправдаютъ, то пикто не имѣетъ права упрекать его въ прошедшемъ.

— А развѣ вы не читали посланія Пушкина? спросилъ князь.

— Не читалъ.

— А почему?

— Потому что я занятъ тѣмъ, что сопряжено съ моею должностью.

«Отъ возгласовъ попечителя и презрительныхъ улыбокъ ученыхъ головъ кровь у меня сильно кипѣла; я чувствовалъ, что изъ ногъ кровь быстро приливалѣтъ къ головѣ, а потому и торопился выйти, а попечитель кричитъ чѣмъ во слѣдѣ:

— Постойте, постойте, слушайте!..

— Чего мнѣ слушать! возразилъ я.—И такъ довольно паслушались незаконныхъ обвиненій; а потому, на основаніи § 70 устава **), прошу уголовнаго суда.

«Выхожу съ этимъ словомъ и кровь брызнула у меня изъ поса и шла впродолженіи трехъ сутокъ. Какъ видите, сіятельный президентъ въ присутствіи цензурнаго комитета,

*) «Соврем.» 1865 г. № 9, стр. 217—232, «Мое цензорство», изъ записокъ С. Н. Глинки.

**) Это не совсемъ точно; не 70-й параграфъ, а 73-й и 93-й налагаю отвѣтственность на цепора за неправильное одобреніе или запрещеніе чего-либо.

238

обличилъ свого пріятеля. Князь С. М. Голицынъ (попечитель московскаго округа) былъ убѣжденъ, что я масонъ и иллюминатъ и агентъ всѣхъ тайныхъ обществъ. Оглашая меня тѣмъ, чѣмъ я пикогда не былъ, князь, видя при этомъ во мшѣ опаснаго буптовщика, отказалъ на меня грозную жалобу въ Петербургъ и писалъ, что я для объясненій къ нему ждался послѣ большого завтрака, т. е. мертвцы пьянымъ. Барское чванство не въритъ, что у души свой голосъ, своя жизньъ, эти богачи и баловни считаютъ насъ безсловесными тварями, обуленными предсмыкаться у ногъ ихъ... Изъ Петербурга требовали, чтобы я искалъ при- чиренія съ княземъ. Я отвѣчалъ, что у меня пѣтъ сяльныхъ посредниковъ, а потому един- ственнымъ посредникомъ беру судъ, означенный въ уставѣ... Какъ бы то ни было, только въ 1830 г. приключилось, что въ одно время король французовъ слетѣлъ съ престола, а я съ цензорскаго стула».

Но не смотря на множество замѣчаній, выговоровъ, внесеній и совѣтовъ, пмѣвшихъ силу обязательныхъ приказаній, Полевой не падалъ духомъ и послѣдо- вательно стремился къ намѣченной цѣли. Такъ въ 1831 году онъ обратился къ начальству съ новымъ проектомъ издавать «Телеграфъ» въ трехъ видахъ, а именно: 1) Четыре большія книжки въ годъ, каждая черезъ четыре мѣсяца, подъ названіемъ «Московскій Телеграф». 2) Пятьдесятъ двѣ небольшія книжки въ годъ, каждая черезъ недѣлю, подъ названіемъ: «Прибавленіе къ Московскому Телеграфу» и 3) (то четыре полулиста на французскомъ языкѣ подъ назва- ніемъ «Journal des modes». На послѣднее издание предполагалось принимать подпись отдѣльно, а два первыя выдавать на подписку совокупно. Представляя въ Главное управлѣніе цензуры проектъ Полевого, предсѣдатель московскаго цен- зурнаго комитета князь С. М. Голицынъ счелъ нужнымъ присовокупить соб- ственное свое мнѣніе, чтобы журналъ «Московскій Телеграф» на предобудущее время ограничивался одною только литературою по той причинѣ, что неоднократно въ немъ помѣщались такія статьи, которые не совѣсмѣ- то были одобряемы выс- шимъ начальствомъ, и что издатель купецъ Николай Полевой не пользуется со- вершенною довѣренностью правительства. Министръ народ. просв. князь Ливень представилъ государю программу предполагаемыхъ Полевымъ изданій. «Импера- торъ Николай Павловичъ написалъ: «не дозволять, ибо и нынѣ ничуть не благо- надеждите прежняго». Рѣшеніе это послѣдовало въ Москвѣ 7 ноября 1831 года *).

Затѣмъ, въ 1832 году Полевой снова подпадаетъ подъ замѣчаніе началь- ства, на этотъ разъ уже не цензурнаго комитета, а III-го отдѣленія. Въ 1831 году, вышла «Москвѣ въ сятѣ небольшая брошюрка подъ заглавіемъ: «Горе отъ ума, производящаго всеобщій революціонный духъ, философически-умозрительное разсуденіе, сочиненіе». Написанная въ фанатически-реакціонномъ духѣ, кни- жечка эта играла совершенно такую же роль въ свое время, какою 45 лѣтъ спустя отличалась подобная ей пресловутая брошюра Цитовича. Довольно ска- зать, что авторъ отрицаетъ въ ней огуломъ всякое образованіе и малѣшее дви- женіе мозгами, видя во всемъ этомъ источникъ всѣхъ революцій. Брошюрка эта не была оставлена безъ вниманія «Московскимъ Телеграфомъ» и въ № 16-мъ 1831 года появилась горячая и рѣзкая реченія на нее:

> «Авторъ этой брошюри, читаемъ мы въ рецензіи:— говорить, что онъ падѣется оцѣки его сочиненія отъ русскихъ читныхъ по достоинству. Хотя мы не счѣмъ причислять сами себя къ русскимъ ученымъ, по по достоинству оцѣнить кніжечку г-на Н. не откажемся.

> «Каждое событие, каждый переворотъ въ мірѣ необходимо сопровождается насилием- зными, тяжелыми для современниковъ слѣдствіями. Весьма часто и почти всегда благо остается для потомства, зло терпятъ современники. Таковы неповѣдные судьи Бога — и кто дерзкинъ

*) «Наслѣд. и статьи по русск. лит. и просвѣщенію», М. Н. Сухомлинова, т. Н, стр. 394—398.

239

осжелится изгласить ихъ? Безъ въкры и безъ ума сіи судьбы могли бы даже показаться памъ страшными, гибельными, а міръ ужасною загадкою. Человѣкъ содрогается, видя гибель ты-
сячи жертвъ въ политическихъ переворотахъ, по землетрясению, поглощающія цѣлыя области,
но огъ молниі, сжигающей цѣлые города, но свирѣпость водной стихіи, даже смерть, пора-
жающая доброе, миное, цвѣтущее созданіе и забывающая дряхлаго злодѣя? Не такія ли это
задачи, передъ которыми также содрогается человѣкъ?

«Вѣра, святая утвѣтельница, указываетъ ему на благость Бога и другой міръ. Умъ даетъ ему средства отвращать бѣды и въ самой гибели показываетъ начала добра. Таково должно быть наше миѣніе, таковы паши надежды, оправдываемые свитою върою и философією, великою и мудрою!

«Но г-на S ота философія не касается. Что ему за нужда до исторіі, до причины ве-
ликихъ волвений, на которую глядитъ онъ изъ своего окошечка, какая ему надобность до
слѣдствій, предполагаемыхъ умотъ!

«Ему касается, что все пытъ происходитъ отъ излишняго умнічанья; что это умни-
чаще сводить всѣхъ съ истиннаго ума; что оно производить желаніе нелѣйной свободы, ко-
торую стараются добыті революціями, а революціи ведутъ къ безчеловѣчію и окапчиваются
варварствомъ. Этому примѣръ видить г-пъ S въ пытѣшней Франціи и заключаетъ сочинен-
іе свое стихами, вѣроятно списанными съ како-н-ибудь суздальской картинки или имъ са-
мыхъ скропанными по своему образцу:

образумьесь современное умніе.

Ни вамъ будетъ горе отъ ума!

«Станемъ ли доказывать г-у-ъ, что и по его разсказачь не умъ, а злоупотребленіе ума всему причиною, слѣдственно, заглавіе его кинчечке есть нелѣпость?» Станемъ ли говорить ему, что это всегда и во всемъ существуетъ и пасільственныя явленія его ничего не доказываютъ въ полезу или не въ полезу дѣла? Раскроемъ ли передъ нимъ законъ вѣры, который указываетъ во всемъ незлѣшнюю волю Бога, вслѣдствіе чего были, есть и будутъ ужасы и волненія, для добра и блага? Подтвердимъ ли все это выводами ума и философію исторіі? Нѣтъ! книжка г-на S этого не стоитъ. Мы и упоминаемъ объ ней только для тѣхъ людей, которые всему печатному готовы вѣрить.

«Г-да S являлись и были всегда. При каждомъ необыкновенномъ явленіи историче-
скому, они подымали воли и очень походить на того драгунскаго капитана, который отрекся отъ Бога, когда умерла у него жена Вѣдний умъ! бѣдное просвѣщеніе! — всегда и все на него сваливали г-да S! Двигались ли народы для сокрушенія Рима; лились ли кровавыя рѣки отъ фанатизма; реформаціи ли колебала Европу, ослѣвѣвали ли турки Царствомъ — одаи дѣп-
ствовали, другие думали, а г-да S затягивали свою пѣсию: «Вотъ дождан! вотъ вашъ умъ, ваше просвѣщеніе! Настало преставленіе свѣта! Смотри-ка: у меня сожгли овипъ, у меня убвили корову, меня прибыли, огробили!». Простительно человѣку въ горести такъ степать и плякать, винтить все, во всемъ и за все: по понять подобные крики стоящими вниманіи просвѣщенаго мыслителя — значило бы отвергать законы Провидѣнія, не знать основанія пауки мудрости и наводитъ себѣ горе только не отъ ума».

Вотъ на эту именно рецензію и было обращено вниманіе гг. Бенкендорфа, который отнесся S-го февраля 1832 г. къ Половому съ однимъ изъ тѣхъ пи-
семъ. исполненныхъ утонченной въжливости и пе-менѣе утонченной ядовитости,
съ которыми онъ обращался обікновенно къ писателямъ, требовавшимъ внуше-
нія свыше. Вотъ это письмо:

«М. Г. Николай Алексѣевичъ! И не рѣшился бы писать къ вамъ и дѣлать мон заклю-
ченія на ваши сочиненія, есліо не подонократные оды вашего добраго ко миб расположе-
нія не давали миб права полагать, что разсужденія монъ вы примете доказательствомъ моего
ъ вамъ уваженія и доброжелательства. Сожалѣя церствѣтію, что многоложныя занятія
отнимаютъ у меня возможность безпрерывно винтать въ журналь, вами издаваемый, и что
по сей причинъ только теперь обращено мое вниманіе на № 16 — Московскаго Телеграфа. 1831 г.,
я твердю увѣрить, что если вы разсмотрите съ б. зпристрасгемъ монъ разужленія, то опы
принесутъ очевидную ползу калъ вамъ, такъ и публикъ, для кой вы пинете. Въ разборѣ
бропорки г-па S «Горе отъ ума», на страницахъ 519, 520 и 521 вы утверждаете, что ре-
волюціи необходимы и что кровопролитія и ужасы, соffровождающіе пасільственные перево-
роты въ правительіи, не тѣлъ гибельны, какъ необразоватъ такіе простяки, каковъ г-пъ S;
что даже польза революціи очевидца для потомства, и что только непроскѣченные мысли-

240

тели могут жаловаться на обществия, пропстекающие отъ оныхъ! Позвольте, милостивый государь, вамъ замѣтить, что это не литература, а совершенное разсуждение о высшемъ политѣ. Я не столько удивляюсь, что цензура пропустила такія вредныя суждения, какъ удивляюсь тому, что столь умныя человѣкъ, какъ вы, пишетъ такія пелѣности! Желалъ бы имѣть ваше объяснение, съ какою цѣлію, съ какимъ намѣреніемъ вы позволите себѣ печатать столь вредныя мышія для общаго блага! Для совершенного опроверженія вашей системы, не нужно входить въ общія разсуждения; я ограничу себя только тѣмъ замѣчаніемъ, что подобный образъ мысли весна преденъ въ. России, особливо если опъ встрѣчается въ человѣкѣ умномъ, образованномъ, который имѣть даръ писать остро и замысловано; въ сочинителяхъ, кого публика читаетъ охотно и кого мышія могутъ посѣять такія сѣмена, могутъ датъ такое направленіе умамъ молодыхъ людей, которое волѣчетъ государство въ бездуну несчастій. Не думайте, чтобы въ то время ваше раскаяніе, сила вашихъ сочиненій могла прекратить тѣ обществія, конъхъ вы будете вновьнікомъ. И по сей причинѣ, какъ человѣкъ, желающий вамъ добра, совѣтую не печатать подобныхъ статей въ вашемъ журнальѣ, которымъ сколько вреды, столько же и пелѣы. Вникайте, милостивый государь, какія мысли вы внушенеe людямъ неопытнымъ! Я не могу не скорбѣть, думою, что во времена, въ конъ и безъ вашихъ вольнодумныхъ разсужденийъ, юные умы стремятся къ обіетому безногорядку, вы еще болѣе ихъ воспаменяете и не хотите предвидѣть, что сочиненія ваши могутъ и должны быть одою изъ непосредственныхъ причипъ разрушения общаго сопокствія. Писатель съ вамими дарованиемъ принесетъ многоъ пользы государству, если опъ дастъ перу своему направленіе благомыслящее, успоковающее страсти, а не возжигающее оныя. Я надъюсь, что вы съ благоразуміемъ примете мое предостереженіе, и что вредъ не поставите меня въ не-пріятную обязанность делать невыгодныя замѣчанія насчетъ сочиненій вашихъ и говорить вамъ столь горікую истину. Не менѣе того примите увѣреніе въ моемъ къ вамъ отличномъ уваженіи и преданности, съ косю пребыть честь имѣю вашимъ, милостивый государь, покориться слугою, А. Бенкендорфъ *)".

II.

Съ появліемъ Уварова во главѣ министерства народ. просв. настали для
Полевого особенно тяжелые дни. Уваровъ не замедлилъ представить докладъ о
запрещеніи «Телеграфа» по поводу статьи, помѣщенной въ «Московскомъ Телеграфѣ»
въ отѣлѣ критики, о сочиненіи Вальтера-Скотта «Жизнь Наполеона
Бонапарта». Въ статьѣ этой Уваровъ усматривалъ «самые неосновательные и
предосудительные толки», всѣдствѣ чего и представилъ государю докладъ слѣ-
дующаго содержанія:

«Въ бытность мою въ прошедшемъ году въ Московѣ, какъ извѣстно вашему ими. велич., я обращалъ особенное внимание на издаваемые тамъ журналы, въ конъхъ появились иногда статьи не только чуждя вкуса и благопротистности, но и касавшіяся до предметовъ полніческихъ съ суждениями превратными и вредными. Поставнѣвъ Московскомъ цензурному комитету пространно на видъ обязанности его, я дѣлалъ самыя подробныя внесенія и самимъ издателямъ журналовъ и получалъ отъ нихъ торжественное общаніе исправить ложную и дерзкую наклонность ихъ повременныхъ изданій. Сіе, повнѣдимому, имѣлоѣ некоторый успѣхъ, но съ того времени точнѣ сихъ журналовъ смягчился и доселѣ не замѣчалося вообще въ нихъ ничего явно предосудительнаго, какъ вдругъ съ удивленіемъ я прочелъ въ недавно вышедшей 9-й книжкѣ «Московское Телеграфа статью подъ заглавіемъ: «Взглядъ на исторію Наполеона», въ коей о пронешествіи столь важномъ и столь къ намъ извѣскомъ заключаются самыя неосновательныя и для чести русскихъ и нашегоъ правительства оксарительные толки и злонамѣренные ироническіе намеки, какъ ваше ими. величество изволѣте усмотрѣть изъ представляемой здѣсь въ подлинникъ статьи съ моими отмѣтками.

«Цензоръ сей книжки, дѣйств. ст. сов. Двигубскій за неосмотрѣтельности свою долж-
ствовалѣ-бы подвергнуть отрѣшенію, если не былъ уже воемъ уволнѣніе отъ служб.

Что кавется до издателя «Телеграфа», то я осмѣлѣваюсь думать, что Новейской утра-

*) «P. Арх.» 1866 г. стр. 1753.

241

тыль напоченъ всякое право на дальнейшее довѣріе и снисхождение правительства, не сдержавъ даннаго слова и не повпивавшись неоднократному паствленію министерства, и слѣдовательно, что по всен снисходливости, журналъ «Телеграфъ» подлежитъ запрещенію.

«Предоставляя вашему ими вел. о мѣрѣ, которую я въ пынѣшпемъ положеніи умовъ освѣльялись, считать необходимой для нѣкотораго обуданія такъ называемаго дуна времени, имѣю счастіе всенодданийше непрашивать высочайшаго вашего разрѣшенія».

На докладѣ Уварова написано государемъ: «Я нахожу статью сю болѣе глупою свои противорѣчіями, чѣмъ неблагонамѣренною. Вновень цензоръ, что пропустилъ, авторъ же—въ томъ, что писалъ безъ настоящаго смысла, вѣроятно себя не разумѣя. Потому бывшему цензору строжайше замѣтить, а Полевому объявить, чтобы вздору не писалъ: иначе запретится журналъ его».

Первая попытка Уварова запретить журналъ Полевого оказалась такимъ образомъ преждевременною; но тѣмъ не менѣе дни «Моск. Телеграфа» были сочтены. Уваровъ никакъ не могъ помириться съ положеніемъ, созданнымъ ему неподатливымъ журналистомъ, такъ какъ получилъ по поводу статьи «Телеграфа» прямыя и косвенные указанія на распущенность ценуры, т. е. другими словами на плохое отношеніе своихъ обязанностей. Подобныя замѣчанія оскорбяли и раздражали Уварова. Чтобы положить конецъ имъ, онъ сталъ собирать материалы для обвинительнаго акта и, наученный опытомъ, заботился какъ о качествѣ ихъ, такъ и о количествѣ. Работа шла успѣшно, и надо было выбрать удобную минуту чтобы употребить въ дѣло собранный материалъ. Случай скоро представился *).

Въ началѣ марта 1834 года, на сценѣ Александринскаго театра давали въ первый разъ драму Н. Кукольника «Рука Всевышняго отечество спасла». Государь со всемю свою свитою лично присутствовалъ на этомъ спектакѣ и былъ въ восторгѣ отъ пьесы Кукольника. Вообще какъ содержаніе піесы, на постановку которой было потрачено 40,000 р.—такъ и присутствіе въ театрѣ высочайшихъ особъ, придавали спектаклю характеръ торжества. Н. А. Полевой не задолго передъ тѣмъ пріѣхалъ въ Петербургъ по своимъ дѣламъ и былъ на этомъ самомъ спектакѣ. Въ одномъ изъ антрактовъ къ нему подошелъ гр. Бенкендорфъ, сообщилъ ему о томъ восторгѣ, съ которымъ государь привѣтствовалъ пьесу, затѣмъ спросилъ: «напишетъ-ли Полевой въ «Московскомъ Телеграфѣ» одобрительное извѣстіе о «патріотической піесѣ Кукольника». Полевой отвѣчалъ. Что онъ написалъ уже разборъ ея по печатному экземпляру, полученному имъ въ Москвѣ, но что этотъ разборъ будетъ вовсе неодобрительнымъ для пьесы.

— И разборъ вашъ уже напечатанъ? спросилъ Бенкендорфъ.

— Нѣтъ еще, однако я уже отдалъ его для печатанія въ моемъ журналѣ!

— Что вы дѣласте, Николай Алексѣевичъ! воскликнулъ чуть не съ ужасомъ Бенкендорфъ:—вы видите, какъ принимаютъ здѣсь піесу: надобно соображаться съ этимъ миѣніемъ, иначе вы навлечете на себя страшныя непріятности!.. Прошу васъ, какъ искреній вашъ доброжелатель, примите самыя дѣятельныя мѣры, чтобы вашъ неодобрительный разборъ «Руки Всевышняго» не появлялся въ печати. Напишите, если можно завтра-же, чтобы въ Москвѣ не печатали.

Н. А. Полевой не имѣлъ ни малѣшаго желанія пренебречь этимъ внушительнымъ замѣчаніемъ, и по возвращеніи изъ театра тотчасъ же написалъ письмо къ брату своему Кс. Полевому, который въ отсутствіе его завѣдывалъ журна-

*) Изъл. ист. по русск. литер. и просв.», М. И. Сухомиллова, т. II, стр. 192—404.

16

242

ломъ, чтобы не печатать никакой рецензии о драме: Купольника. Но было уже
поздно. Въ то время не существовало еще ни желѣзныхъ дорогъ, ни телегра-
фовъ, и Кс. Полевой могъ получить письмо брата лишь черезъ три дня. Кинги
Моск. Телеграфа» были не только уже отпечатаны, но и разосланы. Къ тому
же содержаніе рецензіи было столь невинно, что Кс. Полевой могъ надѣяться,
что важныхъ послѣдствій не послѣдутъ, и самое большое, что гр. Бенкен-
дорфъ напишетъ новое письмо.

Главными центръ тяжести всей рецензіи заключался въ слѣдующемъ мѣстѣ ея.

«Мы уже говорили когда-то въ «Телеграфѣ о томъ, что по нашему миглию изъ осво-
божденияѣ Мосты Мининымъ и Пожарскимъ невозможно едѣлатъ драмы, ибо тутъ не было
драмы въ действительности. Романъ и драма заключались въ событияхъ до 1612 г. Мининъ,
и 1612 годъ—это гимн, ода, пропѣтые экземпромтомъ русскою душою къ пѣсеколюкъ мѣсяцевъ.
Одинъ умный иностранный, разговаривал о русской исторіи, сказалъ: «У васъ была своя
Орлеанская дѣва. это вашъ Мининъ». Сказало островомъ и всего больше справедливо. Рядъ
великихъ событий отъ появленія санозванца до паденія Шуйскаго совершалася; дѣла были до-
ведены до послѣднихъ крайностей. На пениѣ Мосты надобно было сойтись въ послѣднихъ бой
Россіи и Польшѣ. Толпа измѣнниковъ и ничтожныхъ вождей стояли близъ Московскаго кремля.
Мужественные Хоткевичѣ съ послѣдними силами шелѣ къ Москвѣ Кому пасть: Россией?
Польшѣ? — Нольшъ, изрекъ. Всемогущій и — духъ. Божій вдохновляетъ житнанна Минина,
какъ въкогда вдохновилъ крестьянку йоанну Д'Аркъ. По гласу Минина сомлась нестройная
толпа жужиковъ, и ведомая вѣрою, въ лицѣ Аврааміи Налицьна, и русскимъ. духомъ въ лицѣ
Козьомъ Минина — пришла къ Москвѣ Хоткевичъ разбѣтъ и Русь спасена. Охоты начинается
послѣ сего рядъ повокъ событий, совершенно чуждыхъ подвигу Минина. Мининъ мгновенно
сходить съ своего поприща и не только онъ, по и Налицьнь, и Пожарскій и Трубецкій.
Въ 1618 году поляки снова стоять подъ. Московью и какъ событий съ 1612 года, такъ и са-
чаго избранія Миханла на царство писколюкъ не должно сливаты съ исторіею о подвигѣ
Минина и Пожарскаго *).

Далѣе затѣмъ слѣдуетъ чисто уже эстетическіи разборъ драмы купольника,
заключающіся въ пересказѣ содержаніе драмы и рядъ цитатъ изъ пени, приводи-
мыхъ съ цѣлью убѣкленія читателей, что пысѣа не заключаетъ въ себѣ ника-
кихъ драматическихъ элементовъ.

Вернувшись изъ Петербурга, Полевой мирно продолжалъ свои занятія по
журналу. Прошло двѣ недѣли, какъ вдругъ въ самой день Благовѣщенія. 25
марта онъ былъ отправленъ въ Петербургъ на перекладныхъ съ жандармомъ и
заключенъ въ III отделеніе. На другой-же день начались допросы въ кабинетѣ
гр. Бенкендорфа въ присутствіи Уварова, который, по словамъ Полевого, и былъ
главнымъ обвинителемъ. Графъ-же Бенкендорфъ казался больше защитникомъ
Подевого или по крайней мѣрѣ доброжелателемъ: онъ не только удерживалъ по-
рывы Уварова, но иногда подшучивалъ надъ нимъ, иногда просто смѣялся и во
все время допроса, какой производилъ министръ, шефъ жандармовъ старался
придать характеръ обыкновеннаго разговора тягостному составленію обѣщаго жур-
налиста съ грознымъ обвинителем. **). При этомъ Полевого особенно смущала
тетрадь, которая была въ рукахъ Уварова и ст. которой онъ постоянно спра-
вивался. Это были выписки изъ «Телеграфа», которые Уваровъ, какъ мы выше
говорили, приготовилъ какъ матеріалы для обвинительнаго акта. Продержавши
Полевого трое сутокъ въ III отделеніи и сверхъ допросовъ ототравъ отъ него
письменное объясненіе по новову рецензіи на драму Купольника, его отправили
обратно въ Москву, опять въ телѣгѣ на перекладныхъ и съ тѣмъ-же самышъ
жандармомъ, и лишь по въѣздѣ въ черту Московы выпустили на полную свободу.

*) «Моск. Тел.» 1884 г. № 2, отделъ—Русская Литература.

**) «Ист. В.», 1887 г., стр. 269.

243

Между тѣмъ Уваровъ не дремалъ и тотчасъ-же представилъ слѣдующій
обвинительный искъ:

«Давно уже и постоянно «Московский Телеграф»» наполнялся возвѣщеніями о необхо-
димости преобразованій и похвалою революціямъ. Всѣма мное, что появляется въ злонамъ-
ревенныхъ французскихъ журналахъ. «Телеграф» старается передавать русскій читателя
съ похвалою. Революціонное направление мыслей, которое справедливо можно пазвать нравствен-
ной заразою, очевидно обнаруживается въ семъ журналахъ, котораго тысячѣ экземпляровъ рас-
ходятся по Россіи, и по неслыханной дерзости, съ калою пишутся статьи, въ ономъ помѣ-
щаемыя, читаются съ жаднымъ любопытствомъ. Время отъ времени встрѣчаются въ «Телеграф»
похвалы правительству, по тѣмъ гусянѣе лищемъріе: вредное направление мыслей въ «Теле-
графф», столь опасное для молодыхъ умовъ, можно доказать множествомъ пришлѣровъ.

«Приступая къ спитѣ доказательствамъ, спросимъ: что если среди общирной столицы
кто-нибудь вышелъ на площадь и сталъ провозглашать передъ толпою народа о необходимости
революціи, о неосуществленіи всѣбкости революцій; что явленія ивердапидской революціи пре-
красны; что Россіи, хитрою политикою разливаяя раздоры и смути, во всякомъ случае выгри-
вала передъ Польшей; что еще Разумовскіи согрѣвалъ въ душѣ тайную мысль о свободѣ Ма-
лороссіи; что жители Приволжья и Придонья совершенно чужды намъ и то же, что колонисты
или цмгнане; что памѣе правительство ежегодно ссылаетъ въ Спайръ по 25 тысячъ человѣкъ
на желѣзномъ канатѣ; что французы теперь равны одинъ другому и что во Франціи теперь
все ведетъ по всему.

«Представимъ толBOE слушателей умножающіюся, а человѣкъ продолжаетъ проповѣдывать: что разбойство прописывать отъ пыльки силъ душъ; что Стенька Завинъ и Пугачевъ были страшнымъ, но тщетными усилиями казацкой свободы въ борьбѣ дикой независимости съ силами Россіи; что отъ разбойничьихъ пѣсенъ дрожить русская душа и сильно бьется русское сердце; что сами русские пропозотли отъ разбомпниковъ, назвавшихъ себя Гуспью. что братоубійцы достойны сожалѣнія, а не проклятия; что Мономахова корона и скептеры привадлежатъ къ большымъ сказкамъ; что русскихъ пора будить отъ прошлой растительности безтѣственности; что Магометъ былъ человѣкъ истинно вохновенный и что природа, матъ всѣхъ вешей, есть безсмертная почь, есть то единство, посредствомъ которого вещи существуютъ въ самихъ себѣ.

Можеъ быть, назвали бы такого человѣка сумасбродимымъ (если не злонамъреннымъ), но
върнатно не позволили бы ему провозглашать долѣе на илищахъ, гдѣ слова его могли бы
избуждать разные толки. Однакожъ именно есть такой провозглашатель и на площади столъ
общирой, какъ Россія, не передъ толпой поселянъ, а передъ тысячами тѣхъ, которые вля-
дѣютъ поселянами, передъ тысячами молодежъ людей и безъ того уже легко зараженныхъ
французскимъ вольнодушствомъ. Все вышесказанное не прописано въ вѣтеръ, а напечатано
для современниковъ и потомства въ тысячахъ экземпляровъ Телеграфа» п «Исторіи русскаго
народъ. Прилагаемо вынесли съ указаніемъ странцъ, составляющихъ только самую малую
часть того, что можно и должно захвѣтить:

1831, № 1, стр. 78. Тотъ не должень и думать объ изданіи литературнаго журнала
въ наше время, кто полагаетъ, что его дѣломъ будетъ сборъ занимательныхъ статескъ. жур-
нальѣ долженъ составлять пѣчѣто цѣлое, полное; онъ долженъ имѣть въ себѣ душу, которую
можно пазвать его цѣлью. Иначе ваше изданіе непремѣнно подвергнется равнодушію публики.
Не указывайте на людей, живущихъ въ обществѣ безъ пыли, а иногда и безъ души. Это
радовые, пользующіеся чужимъ умомъ, слѣдующіе чужому направленію. Журналлѣтъ въ своемъ
кругу долженъ быть колонновожающимъ: куда же заведетъ онъ свой корпусъ, не зная дод-
роги, ибо дорогу залѣатъ тогда только, когда извѣстна пыль пути. Назъ Москвы не добѣдятъ
и до Серпухова, если пустились въ какую попало заставу.

1831, № 1, стр. 82. Возбуждать дѣятельность въ умалѣ и будить ихъ отъ этой
почлен растительной бездѣственности, которая составляетъ величайшій недостатокъ
большей части русскихъ. Вотъ условия, называемыя современностью на русскаго журналиста!
Отъ исполненія ихъ зависить успѣхъ его предпріятій.

ВП. И въ томъ же №, сто. 32, говорится, что не должно осуждать общности рево-
люции, что она есть слѣдствіе прежнихъ вѣковъ, что иначе должно осудить ходъ и успѣхъ
новаго образованія, утверждать рѣшительную неподвижность... и пр.

1830, № 18, стр. 279. Надобно, чтобы народы взаимно обглядывали другъ друга.
Будущность Франціи превышаю во всехъ, что касается внутренней ея самобытности. Но какъ
мало назвѣетна, какъ нерѣшительна для Европы будущность взаимныхъ вишенныхъ отошеній
одного государства къ другому. Давно ли мы видѣли смѣлкія доказательства этому? Стѣлка

*

244

рѣшительность, одно сраженіе и три-четыре форсированныхъ марта разрушали всѣ разсчеты, желанія, предвидѣнія защеленійъ европейскихъ дипломатовъ. Стоитъ только осмотриться кружкомъ, узнать чею кто жесталѣнъ, чею кто боятся и кто что говорить...

1830, № 19, стр. 28. Когда хотятъ огромнымѣмъ рычагомъ пошевелить громаду, мин-желую и тасрую въ основаніи, то прежде всего ищутъ точки опоры, въ которой бы можно было утердить рычагъ.

1830, № 19, стр. 462. Если въ головы народа полубразованія нацарѣть новая мысль, то она западаетъ глубоко, вывастъ единолю и единственное низкое, сиѣдю веденноею. Хорошо перевариватъ сіи головы такую мысль, проникаютъ ею, и вскорѣ дѣлается она вдéeю положительною, чувствомъ глубокимъ, вѣрованіемъ. Все сіе солюны съ основаніями карбопаретва.

1831, стр. 321. «Въ наше время пайденъ путъ къ философическому воззрѣнію на пред- меты и число избранныхъ уже довольно велико» *).

Таковы быти и всѣ выдержки изъ «Телеграфа», представленныя Уваровымъ для доказательства зловредности журнала. Тѣмъ не менѣе 3 апр. 1834 г. послѣ- довало высочайшее повелѣніе прекратить дацкійнѣе изданіе - Московскаго Те- леграфа». Полевой былъ вмѣстѣ съ тѣмъ отданъ подъ полицейскій надзоръ и самое имя его сдѣлалось икоторое время запретивымъ въ литературѣ. Такъ когда по прекращеніи М. Телеграфа» онъ вознамѣрился издавать вмѣстѣ съ бра- томъ Ксенофонтомъ періодическій иллюстрированный сборникъ «Ижовиисное Обо- зрѣніе», ценизурный комитетъ на отрѣзѣ отказалъ въ дозволеніи выпускать этотъ сборникъ на томъ основаніи, что предписаниемъ министра народн. просвѣщенія было запрещено дозволять къ печатанію что бы то ни было съ именемъ Нолевого, и сборникъ долженъ былъ выходить отъ имени Семена, типографика и кинго- продавца, у которого нѣскою лѣтъ печатались «Телеграфъ». Онала эта прекра- тилась лишь послѣ того, когда по докладу бологоволившаго егъ Нолевому гр. Бенкендорфа импер. Николай повелѣлъ передать Нолевому свое благоволеніе за статью его о Петрѣ Великомъ, нанечатанную въ «Ижовиисноптъ Обозрѣніи».

ПП.

Два гола снустя, именно въ 1836 году, подобна-же катастрофа обруши- лась на журналъ Надеждина «Телескопъ». Поводомъ послужила изъвѣстная статья Чадаева «Философія письма» г-жѣ ***, панисанная пофранцузскі и помѣ- щенная въ «Телескопъ» егъ переводѣ Бълинскаго. Статья эта, какъ извѣстно, произвела глубокое и сильное впечатленіе на людей всѣхъ партій и направленийъ своимъ мрачнымъ пессимизмомъ и безнадежнымъ отчаяніемъ, что какъ пелзда болѣе гармонировало съ характеромъ времени, въ которое она повинялась. Ча- адавѣсъ съ глубокимъ сокрушеніемъ замѣчаетъ, что въ то время какъ у какдаго народъ вы найдете и'что осѣдное, свое, родное, къ чему онъ привыкъ, чѣмъ онъ дорожить... мы же — словно какое-нибудь кочевое плеша, живемъ настоящей мин-утой и въчно какъ будто гуда-то все едемъ и находимся въ дорогѣ, на станціи, на распутьи, готовы тотчасть же нокинуть то мѣсто, на которомъ въ настоящую минуту находимся. Ужъ однѣхъ этихъ мыслей было достаточно въ то время, чтобы возбудить преслѣдованіе противъ статьи. Но въ пеи нашли мышія, показавшіяся еще болѣе страшными: это именно объясненіе подобнаго печального положенія Россіи ея религіозною изолированностью, тѣмъ, что принятъ отъ Византіи гре-

*) Изъѣд. и статьи по русск. литер. и просвѣщенію», М. И. Сухомилова, т. ІІ, стр. 402—428.

245

ческом вѣрописываніи, Россия не вошла въ семью европейских цародѣй, воспитанныхъ въ единеніи средневѣровымъ католицизмомъ. Въ этихъ мысляхъ видѣли царуганіе отечественной религіи, приверженность къ католицизму, влѣяніе іезуитовъ — и ударили въ навбать. Пресловутый Филиппъ Филипповичъ Вигель по прочтеніи письма: «Чаадавса до такои стенени прененолился страха за судьбу православной церкви, колеблѣмъ.» Чаадавсемь, что немедленно-же (21-го октября 1836 г.) написалъ доност къ петербургскому митрополиту Серафиму слѣдующаго содержанія:

«Високопреосвященійшия владѣко, милостивѣшій архипастира! Проживъ болѣе полувѣка, я никогда нечѣнѣшь не былъ, обвинителемъ. Но итера членіе одного московскаго журнала возбудило во мнѣ негодованіе, которое, постепенно умножалася, довело меня до отчаянія. Въ семѣ положеніи не пахожу другого средства къ усноковенію своему. Такъ принѣгнуть къ нашему высокопреосвященіру съ просьбой обратить на主义ское выпадіе ваше на то, что мена такъ сильно встревоцило. Иные скажутъ, можетъ быть, что я не въ правѣ сего дѣлать, но, лакъ вѣрный сынъ отечества и православной церкви, я считаю сіе обязанностью.

Самая церкви статьи представляемаго у сего журнала, подъ названіемъ «Телескопъ», содержитъ въ сель такія церквей, которые одно только безумѣво сель позволили. Можетъ. Читать оныя, я спачала не довѣрять своимъ глазамъ. Многочисленнѣйшій пародъ въ мірѣ, въ тетеніи вѣровъ существовавшій, препрославленный, къ коему, но увѣренію автора статьи, онъ самъ принадлежитъ, поруганъ изъ низкія до невѣрополтности. Если вашемъ высокопреосвященіру угодно будетъ прочитать юзы половины сей богословскаго статьи, что усмотрѣть изволите, что икѣть строки, которая бы не была ужасійшіе клеветою на Господь, икѣть слова, кое бы не было жесточающимъ окторобленіемъ ташей пародной чести.

«Меня утѣпала не мысла, что сіе такъ назваемое философское письмо, писанное французскі. Вѣрноło составлено какимъ-нибудь иностраннымъ, иностраннымъ, который назвался русскимъ, чтобы удобіе насъ пононѣть. Увы! къ глубочашиму прискорѣю узакатъ я, что сенъ извергъ, цепствомымъ хулитель нашъ родился въ Господи отъ православныхъ родителей и что ямя его (вирочештъ мало доселъ извѣстное) есть: «Чаадавса. (Среди ужасовъ французскаго революціи, когда попираемо бы не величіе Бога и царей, подобного не было видано. Никогда, нигдѣ, ни въ какой странѣ никто толикон держостей сель не позволилъ.

Но безумной злобѣ сель несчастнаго противъ России есть танцая причина, косвъ, впрочемъ онъ слрывать не старается: отечественность отъ вѣры отонь, своихъ и переходъ въ латинское исповѣданіе. Вотъ новое доказательство того, что неоднократно позволялъ я сель говорить и писать: безопасность, чѣлѣность, благосостояніе и величіе России церарывѣю свѣзаны съ Бостоююю кврою, бољѣ освоб вѣкѣ къ ею исповѣдуюю. Сей вѣрою проклятия сяла во дни свого младенства, сю была защищена и утѣваема во дни уніяченія и страндій, ею спасена отъ татарскаго варыстраха и съ нею вымѣстъ возстала во дни токражей надъ безнеленелими врагами се окружавшими. Стоитъ только принять се, чтобы сѣднялись совершенно русскимъ, стоитъ только покинуть се, чтобы почувствовать, пятьююю охладѣе- ся, омертѣли къ России, но даже остервѣній противъ нея, подобно своему элосчастному, сѣлѣнѣтному, цепствому се гонителю. Различенію съ западною церковюю присны- вастъ онъ совершенный недостатокъ нашъ въ умственныхъ способностяхъ, въ понятіяхъ о чести, о добродѣтіи; отказываетъ нашъ во всемъ, ставить наст. илѣе дикары Америки, говоритъ, что мы никогда не были христіанами и, въ изступленіи своемъ паконецъ, пана- даетъ даже на самую нашу наружность, въ косвъ выдѣтъ бездѣятность и нѣмутъ.

«И въ сель хулы на отечество и вкуру напраляются явно, и гдѣ же въ Москѣ, въ церопрестолюнѣмъ, грѣчъ нашемъ, въ древній столицѣ православныхъ государ. и совершается сіе преступленіе! И сель издатель, который не довольствуетъ помѣстить статью сію въ журналь, по превозносить се пехвалами, какъ глубокомысленѣнійное произведеніе высокаго ума, и онъ грязить еще другимъ подобнымъ письмами! И сель цепля, которая все это прону- саетъ! Кто знаетъ, будутъ и люди, которые съ участіемъ и одобрениемъ будутъ читать оное. О, Боже! до чего мы дожили!

«Сама святая и соборная апостольская церковь воцѣетъ къ вамъ о защитѣ: при ея священномъ гласѣ моления монъ илѣто. Вмѣе представить обязанность объяснить прави- тельству пагубныя последствія, которые пропстекутъ отъ далѣйшій снисходительности и указать на средства къ обуздію толикихъ держатей. Можетъ быть кто-нибудь и пред- дупредитъ мени: данъ, Всевѣший, чтобы прижде месо гыслячи голосовъ, воззвали къ вашему высокопреосвященіству о скорой помощи. Съ глубочашимъ благоговѣшіемъ чести имѣю быть,

245

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ДЕНЗУРЫ.

милостивейший архипластьъ, вашего высокопреосвящества, всепокоривший слуга Филынъ
Вигельъ *)).

По полученіи этого письма Вигеля митрополитъ Серафимъ отнесся къ гр.
Бенкендорфу съ слѣдующимъ письмомъ съ своей стороны:

«Ваше сіатѣльство, м. г.! Въ январѣ мѣсяцъ 1835 года, в. с. облѣвны мѣнѣ лично
высочайшую его имп. величества волю, чтобъ въ такихъ случаяхъ, когда въ издаваемыхъ
для всесоющаго употребленія сочиненіяхъ усматриваемы будутъ противны вѣрѣ, правствен-
ности и общественному устройству суждения либо неблагонамѣренности, соющалъ я замѣча-
нія свои на то вашему сіатѣльству для доведенія до высочайшаго свѣдѣнія.

«Обращая на таковой предметъ вниманіе свое, усмотрѣлъ я, что въ № 15 періодиче-
скаго пазденія подъ названіемъ «Телескопъ», вышедший въ Москвѣ изъ печати въ сентябрѣ
сего 1836 года, помѣщены двѣ такія статьи, въ коихъ все, что для насъ россіянъ есть
священіяго, порурано, уничтожено, оклеветано, съ невѣроятною продерзостью, и съ жесто-
кимъ оскорбленіемъ какъ для народніи чести нашей, такъ для правительства и даже для
исповѣдуетой пами православной вѣры. Первая изъ таковыхъ статей естъ, философическое
письмо, сочиненное, какъ сказано въ примѣчаніи издателя, одинъ изъ нашіхъ соотечествен-
никовъ на французскомъ языкѣ, и предлагаемое въ русскомъ переводѣ съ общаніемъ и далѣ-
нѣйшаго продолженія. Суждения о Россіи, помѣщения въ сей негодной статьѣ, столько оскор-
бительны для чувства, столько опасны, безразсудны и преступны сами по себѣ, что я не
моту принудить себя даже къ тому, чтобы在这 одно изъ ихъ выяснить здѣсь для при-
мѣра. Онъ въ особенности заключаются на странпахъ 280—299.

«Всего удивительнѣе, что издатель «Телескопа», отважившійся напечатать во всеобщее
извѣстіе столь периодную, безразсудную и паполенную самою наплою ложью статью, почп-
таетъ опуо, какъ значится въ собственія его на первомъ листкѣ примѣчанія, украше-
ніемъ своего журнала, находить въ ней возвышенность предмета вмѣстѣ съ глубиною и
общирностію взглядовъ и поставляетъ на особенное внимание читателей.

«Въ другой статьѣ, подъ заглавіемъ «Мигпне иностранца о русскомъ правленіи» на стр.
186, сказано: «У ихъ русскъ, есть (что требуется въ политикѣ точно также, какъ и въ
математикѣ) свой центръ и этотъ центръ ихъ императоръ! Учреденіе совѣщательнаго сей-
ма, составленіе общаго законоположенія, одной церкви для всей россійской империі и для
всѣхъ ея народовъ, все это—и подобное тому, безумно и невозможно»

«Не могши представить себѣ, какъ возможно русскому издателю журнала дойти до
такой дерзости, чтобъ распространять между соотечественниками столъ преступныя хулы па
отечество, вѣру и правительство свое, я долгомъ поставляю препроводить при семѣ къ в. с.
въ подлинникѣ вышеозначенный № 15 «Телескопа» и црону покоритьше васъ всѣ замѣчен-
ныя въ ней мѣста довести до высочайшаго государя императора свѣдѣнія » **).

Послѣдствія этого доноса извѣстны. «Телескопъ» былъ тотчасъ же закрытъ.
Цензоръ его ректоръ московскаго университета Болдыревъ, былъ отставлен;
Надеждинъ арестованъ и сосланъ въ Усть-Сыльскъ. По слухамъ, ходившимъ
въ то время въ Москвѣ, на запросъ: почему онъ перевелъ и напечаталъ статью
Чаадаева, прибавивъ еще къ ней примѣчаніе, гдѣ названъ былъ авторъ статью
великимъ мыслителемъ и гдѣ объщано было помѣщеніе въ слѣдующемъ году дру-
гихъ его статей, Недеѣдинъ отвѣчалъ будто бы такъ: «Журналъ мой не могъ
съ успѣхомъ продолжаться по малому числу подписчиковъ. Изъ двухъ одно: или
статья Чаадаева пройдетъ благополучно и пріобрѣтетъ мнѣ съ новымъ годомъ
новыхъ подписчиковъ, и; журналъ за нее запретатъ. Въ послѣднемъ случаѣ,
прекращая неудачное издание, я выигрывалъ въ общественномъ мнѣніи, въ пер-
вомъ—у меня будетъ отъ журнала барышъ, а не убытокъ» ***).

Сверхъ всего 28-го ноября въ с.-нетербургскомъ ценз. ком. были созваны
всѣ издатели нетербургскихъ журналовъ, чтобы выслушать высочайшее повелѣ-

*) «Русск. Стар.», 1870 г. № 2. стр. 162—165.

**) Р. Стар. 1870 г. № 3, стр. 291—293.

***) «Русск. Арх.», 1868 г. стр. 898.

247

ніе о запрещені «Телескопа» і приказаніе беречься топ-же участи. Всѣ они
вопли согнувшись, со страхомъ на лицахъ, какъ школьники *).

Что касается до самаго Чаадаева, то онъ былъ подвержетъ домашнему аре-
сту, съ него была взята подписка ничего не писать, и сверхъ того гр. Бенкен-
дорфъ отнесся о немъ слѣдующимъ письмомъ къ московскому генераль-губерна-
тору кн. Д. В. Голицыну 22 окт. 1836 г.

«М. Г., князь Дмитрий Владиміровичъ! Въ послѣднемъ № 15 журнала «Телескопъ» по-
мѣщена статья подъ названіемъ «Философическая письма», коей сочинитель естъ живущій въ
Москвѣ г. Чаадаевъ. Статья сія, конечно уже вашему сіятельству названія, возбудила въ
жителяхъ московскихъ всеобщее удивленіе. Въ ней говорится о Россіи, о народѣ русскому,
его понятіяхъ, вѣрѣ, исторіи съ такимъ презрѣніемъ, что непонятно даже, какимъ образомъ
русскій моть унизить себя до такоі степени, чтобъ пѣчто подобное написать. Но жители
древней вашей столицы, всегда отличающіеся чистымъ здравымъ смысломъ и будучи препен-
полнены чувствомъ достоинства русскаго парода, тотчасъ постигли, что подобная статья не
могла быть писана соотечественникомъ ихъ, сохранившимъ полный свой разсудокъ, и потому,
какъ дошли сюда слухи, не только не обратили своего негодованія противъ г. Чаадаева, но
напротивъ нѣзьялять и нскреннее сожалѣніе свое о постигшемъ его разстроistѣ ума, готово-
еіно могло быть причиною написанія подобныхъ недѣлостей. Эдѣсь получены свѣдѣнія,
что чувство соотраданія о нечастномъ положеніи Чаадаева единодушно раздѣляется весьо
московскою публикою. Вѣлѣдствѣ чего Государю Императору угодно, чтобы ваше сіятель-
ство, по долгу званія вамето, приняли падежація мѣры къ оказанію г. Чаадасву возмож-
ныхъ попеченій и медицинскихъ пособій. Его Величество повелѣваетъ дабы вы поручили
.ѣченіе его искусному медик, вмѣнѣвъ сему послѣднему въ обязанность непремѣнно каж-
дое утро посвѣщать г. Чаадаева, и чтобы скѣлано было распоряженіе, дабы г. Чаадаевъ не
повергалъ себя вредному влѣпію пыльшіяго сврого и холоднаго воздуха; одинъ словомъ,
чтобы были употреблены всѣ средства къ возстановленію его здоровья. Государю Императору
угодно, чтобы ваше сіятельство о положеніи Чаадаева каждомѣсачно допосили Его Величе-
ству. (* совершеннымъ почтеніемъ и пр. гр. Бенкендорфъ » *).

Этотъ надзоръ за умственными способностями Чаадаева продолжался
два мѣсяца, пока кн. Дмитрий Владиміровичъ Голицынъ не выпросилъ у госу-
даря Чаадаеву свободу.

Но этотъ энизодъ съ «Телескопомъ» не покажется намъ особенно порази-
тельнымъ, если мы примемъ во вниманіе, что въ то время возбуждались цензур-
ныя недоразумѣнія не только по поводу такихъ сенсаціонныхъ вещей, какъ
письма Чаадаева, но и по поводу сочиненій самаго хвалѣнаго характера. Такъ
едва Ал. Вас. Никитенко былъ утвержденъ въ должности цензора 16 декабря
1833 года, не прошло и мѣсяца, у него уже прозвошло цензурное недора-
зумѣніе и въ своемъ дневникѣ 3 янв. 1834 года онъ ишшетъ:

«Министръ призвалъ меня по дѣламъ цепуры. Одинъ написалъ похвальное слово
мишѣшнему царствованію. Въ немъ расточены напыления похвалы государю и Паскевчу.
Эта книжена была поручена лично цензору. Въ безвыходномъ положеніи оказывается цен-
зоръ въ такихъ случаяхъ: по духу—такихъ тингъ запрещать не liability, а пропускать ихъ
какъ-то неловко. Яс. счастію государь на этотъ разъ самъ разъяленілъ вопросы. Я пропу-
стилъ эту книжку, однако вычерпулъ изъ не пѣкоторыя мѣста, напримѣръ тѣ мѣста,
гдѣ авторъ называлъ Николая 1 богомъ. Государю все-таки не поправились неумѣренныя по-
хвалы и опъ поручилъ министру объявить цензорамъ, чтобы впредь подобныя сочиненія не
пропускались. Спасибо ему!» ***)

Вѣлѣдъ за тѣмъ 8-го января былъ порученъ Никитенко на цензуру жур-
налъ «Ибліотека для чтенія» и уже 16-го Никитенко былъ призванъ къ ми-
нистру и получилъ отъ него приказаніе какъ можно строже смотрѣть за духомъ

*) «Р. Стар.» 1889 г. № 9, стр. 545.

**) «Р. Арх.», 1885 г. кн. І, стр. 132.

***) «Р. Стар.», 1889 г. № 8, стр. 273.

248

и направленіємъ «Библіотеки для чтенія», при чемъ министръ очень рѣзко говорилъ о «полонизмѣ» Сенковскаго, его «площадныхъ остротахъ» и т. п.

21 числа, когда Никитенко явился къ министру благодарить его за повышение по службѣ, министръ снова возобновилъ свои рѣчи о Сенковскомъ и при этомъ сказалъ, что онъ положить на него тяжелую руку: Сенковскому только и оставалось, что отказаться отъ званія офиціяльнаго редактора «Библіотеки», о чемъ и напечаталъ въ «Пчелѣ» Булгарина *).

Не прошло послѣ того и года, какъ Никитенкѣ пришлось испытать еще бодѣ серьезное недоразумніе по поводу все тон-же «Библіотеки для чтенія». Въ декабрьской книжкѣ этого журнала за 1834 годъ были напечатаны слѣдующіе стихи, переведенные изъ В. Гюго:

### Красавичь

Когда-бъ я былъ царемъ всему земному міру,
Волшебница! Тогда-бъ повергъ я предъ тобой
Все. все. что власть даетъ народному кумиру:
Державу, скинетръ, тронъ, корону и порфиру;
За взглядъ, за взглядъ единой твой!
И если-бъ Богомъ былъ—сельсьями святыми
Клянусь—я отдалъ-бы прохладъ райскихъ струн,
И соны ангеловъ съ ихъ швейными живыми,
Гармонію міровъ и власть мою надъ ними
За твой едный поцѣлуй!

Стихи эти поразили А. Н. Муравьева, автора «Путешествія къ святымъ мѣстамъ»; онъ донесъ на нихъ митрополиту Серафиму, а тотъ испросилъ у государя особенную аудіенцію, прочиталъ ему стихи и умолялъ его, какъ православнаго царя, оградить церковь отъ поруганія поэзіи. Государь приказалъ: цензора, пропустившаго стихи, посадить на гауптвахту.

И Никитенко восемь дней, съ 16 по 25-го декабря 1834 года былъ принужденъ провесть на ново-адмиралтейской гауптвахтѣ.

Едва прошло нѣсколько дней послѣ его освобожденія, какъ вотъ что сообщаетъ онъ 2-го февраля въ своемъ дневникѣ за тотъ-же 1835—36 годъ:

«Новая бѣда въ цензурѣ. Въ первой книжкѣ «Библіотеки» напечатаны стихи въ честь царя. Это плохіе стишонки нѣкоего офицера Маркова, который за подобныядіенія уже разъ получилъ брильянтовый перстень и вѣрно захотѣлъ теперь другаго. Я представлялъ стихи министру: ни онъ, ни я не замѣтили одного глупаго стиха, или лучше сказать слова въ концѣ первой строфы. Авторъ, говоря о великихъ дѣлахъ Николая, называетъ его «поборникомъ градущихъ золъ». Объ этомъ министръ узналъ вчера и далъ знать князю (Дундукову-Корсакову). Этотъ добрый, благородный человекъ не захотѣлъ меня тревожить въ первый день нового года и такъ скоро послѣ постигшей меня передряги. Онъ не далъ мнѣ ничего знать, но самъ поѣхалъ къ Смирдину и принялъ рѣшительныя мѣры. Еще немного экземпляровъ было разослано по столицѣ и книжка не успѣли дойти до дворца. Тотчасъ собрали всѣ находившіеся еще на лицо экземпляры, перепечатали въ нихъ первую страницу, гдѣ слово «поборникъ» замѣнили словомъ «рушитель» — и дѣло обошлось.

«Семеновъ также сдѣлалъ промахъ. Въ одномъ изъ послѣднихъ нумеровъ «Сынъ Отечества» напечатана статья о французскихъ и англійскихъ романахъ,

*) Ibid, стр. 276.

249

гдѣ одна святая названа «представительнице слабаго пола». Цензоръ получилъ отъ министра строгій выговоръ. Тѣмъ пока все кончилось.

«Сенковскій сдѣлалъ глупость. Онъ замѣтилъ слово «поборникъ» наканунѣ разсылки журнала, но не захотѣлъ ни самъ перемѣнить его, ни увѣдомить меня. Но хорошъ Булгаринъ! Онъ тоже замѣтилъ злополучное слово и собрался съ доносомъ къ Мордвинову (въ III отдѣленіе). Но его предупредили, отобравъ экземпляры и замѣнивъ это слово другимъ. Онъ золъ на Сенковскаго за то, что тотъ получаетъ большія выгоды отъ «Библіотеки». Вотъ нравы нашихъ литературныхъ корифеевъ!»

Послѣ Сенковскаго мѣсто офиціального редактора въ «Библіотекѣ для чтенія» занялъ Гречъ, но онъ долженъ былъ уступить свое мѣсто Ив. Ан. Крылову, когда разразилась вышеозначенная исторія съ стихами В. Гюго, и къ тому же съ нимъ произошло другое недоразумѣніе по «Сѣверной Пчелѣ», гдѣ онъ помѣстилъ содержаніе оперы «Робертъ Діаволь» въ томъ видѣ, какъ она существуетъ на французскомъ языкѣ. Но на нашемъ театѣ она по распоряженію самого государя игралась съ нѣкоторыми измѣненіями. Государь велѣлъ сказать Гречу, что еще одинъ такой случай и Гречъ будетъ высланъ изъ столицы.

Всѣ эти исторіи съ журналами, и особенно конечно письма Чаадаева, вызвали новое распоряженіе по цензурѣ. По словамъ Никитенко въ апрѣлѣ 1835 г. было постановлено, чтобы каждая журнальная статья разсматривалась двумя цензорами; тотъ и другой могли исключать, что имъ вздумается. Сверхъ ихъ надъ журналами былъ установленъ еще третій цензоръ, вродѣ контролера, обязанность которого заключалась въ томъ, чтобы перечитывать все, что пропущено другими цензорами и повѣрять ихъ *).

IV.

Между тѣмъ множественность цензуръ съ каждымъ годомъ развивалась все болѣе и болѣе. Здѣсь мы считаемъ нужнымъ отступить нѣсколько отъ того хронологическаго порядка, котораго мы придерживаемся при обзорѣ фактовъ цензурныхъ реформъ и преслѣдованій, и представить въ одной общей картинѣ развитіе этой характеристической особенности разсматриваемой намъ эпохи.

Такъ мы видимъ, что уже въ 1830 году, при министрѣ кн. Ливенѣ раздался первый голосъ съ претензіею правъ на цензуру со стороны министра финансовъ гр. Канкрина. Въ одномъ современномъ изданіи было напечатано, что с.-петербургскій технологіческій институтъ учрежденъ по мысли академика Гамеля. Гр. Канкринъ тотчасъ-же написалъ кн. Ливену отношеніе, въ которомъ отрицалъ этотъ фактъ и просилъ кн. Ливена, чтобы цензору, пропустившему статью, было приказано объяснить: «по какимъ доказательствамъ онъ пропустилъ фактъ сей, когда не надлежитъ писать о дѣйствіяхъ министерствъ, не с�рося ихъ напередъ, или чтобъ объявилъ въ той же газетѣ, что обстоятельство сіе министерствомъ рѣшительно не признается согласнымъ съ ходомъ дѣла».

На письмо это кн. Ливенъ отвѣчалъ, что по силѣ существующаго устава цензоръ не могъ не пропустить статьи, не заключавшей ни рѣзкихъ сужденій о

*) «Р. Стар..» 1889 г. № 9, стр. 519—525, 555.

250

ОЧТКИ НО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

правительственных действиях, ни лучшего оскорбения, но что впрочем он
готовъ прединять цензорамъ не пронускать ничего касающегося до министерства
финансовъ безъ предварительного сопровѣха съ нимъ, министрошь; въ настоящемъ
же случаѣ предлагалъ ему самому, если считаетъ случай этотъ столб важнымъ,
распорядиться о его нютичномъ опровержении.

Но гр. Капкринъ этимъ не удовлетворился: «Чтоимъ министры у насъ защи-
мались печатаніемъ въ газетахъ опроверженій на подобныя статьи, отвѣчалъ
онъ кн. Ливенъ: - и сeme защищали передъ нютикою противъ тщеславія авто-
ровъ, сего у насъ еще не введено и сюда ли введено были можете. «И должень
въ семъ дѣлъ просить справедливости у вашей свѣтлости не потому, чтобъ я
имѣлъ малѣшее вниманіе къ подобнымъ самохвалѣнымъ статьямъ, а для изоб-
жанія вообще столь вреднаго примѣра... » Если законъ, продолжалъ далѣе гр.
Капкринъ: — чтоимъ не писать о министерствахъ безъ вѣдома ихъ, еще къ своей
силѣ, не нецѣпляется, то 1) что министерство вредъ должно дѣлать, если о
немъ будутъ печатать факты, противные истины, конъ могутъ имѣть богѣ и иш-
менѣ вылияниі на государственныя дѣла, или по краниенъ мѣркъ, на уваженіе
публики? 2) въ чешѣ состоять обязанности и отвѣтственность цензора относи-
тельно допущенія къ печатанію фактовъ, до лицъ и нютичныхъ мѣстъ каса-
ющихся?»

Въ отвѣтѣ своемъ на инициалъ это кн. Ливенъ приводить параграфы цензур-
наго устава, оправдывавшіе появленіе въ печати упоминаяемой статьи. Затѣмъ,
опровергая опасеніе гр. Капкрина объ ослаблѣніи уваженія къ правительственной
власти посредствомъ подобныхъ статей и объяснить, что обязанность предвари-
тельныхъ сопровѣхъ съ министрами при цензурованіи статей, до ихъ управленія
касающихся, снідала новымъ усмѣшкомъ, онъ заключалъ, что министерство не
можетъ отвѣсѣ непосредственію заставить неподобноственное ему
частное личо принять какую-либо статюю въ свое издание.

На это защитаніе гр. Капкринъ отвѣчалъ: «Видя, что вашей свѣтлости не
угодно принять какую-либо мѣру, а между тѣмъ прошло довольно времени, а
должѣмъ считѣ непросить Высочайшее повеленіе, какъ вообще должно поступать въ
случаѣ печатанія въ нютичныхъ листахъ невѣрныхъ фактовъ о министерствѣ
финансовѣ. Государь вмеряторъ, не сознавая, чтобъ министерство финансовѣ
застичало само себя въ газетахъ. Высочайше повелѣть сознавить: доложить Его
Величеству, когда подобное случится вредъ» *).

Изъ этой полемики двухъ министерствъ вы можете усмотрѣть, что въ
1820 году, при министѣ кн. Ливенъ уставъ 1828 года настолько еще собно-
дался, что притязаніе Канtrина на участіе въ цензурѣ на основаніи порядковъ,
установленныхъ въ послѣдніе годы царствования Александра I, встѣтило отноръ
со стороны министерства народнаго просвѣщенія. Но при Уваженіи иныхъ уже
вокраженій не сѣдовало, а каждое подобнаго рода притязаніе немедленно же
удовлетворалось. Такъ по поводу того же министерства финансовъ министръ
народнаго просвѣщенія предложилъ московскому центурному комитету 2 июля
1844 года, чтобы сочиненія, касающіяся къ предметамъ вѣдомства этого мини-
стерства, каковы: о винокуреніи въ Россіи, о винныхъ откунахъ и т. и., пред-
варительно дозволенія къ печатанію, были отдаваемы на разсмотрѣніе означен-
наго министерства **).

*) Нет. свѣд. о ценз. въ Рос., стр. 41-43.

**) —Сборилъ распоряж. по печати, стр. 218

251

Съ своєю сторону военный министр гр. Чернышевъ потребовалъ въ 1833 году, чтобы статьи о современных военных событиях. печатались не-инспаче, какъ по его предварительному одобрению. Сверхъ этого въ 1834 году по высочайшему повелѣю было постановлено, чтобы "всакаго рода критicaція статьи, написанія для какого бы то ни было журнала или книги, издаваемыхъ частіями лицомъ, и отоскающихся до сочиненій, принятыхъ съ разрѣшенія на-чальства въ руководство въ какомъ либо военно-учебномъ заведеніи и касаю-щихся собственію военного образования, сверхъ собственія дозволенія цен-зуры гражданской, были печатались не пачае, какъ по предварительнымъ разговорнымъ и одобреннымъ военно-ценирнымъ комитетомъ."

Въ 1841 году, по случаю воленія лифляндскихъ крестьянъ въ лѣстъствіе отношенія мѣстнаго генераль-губернатора гр. Палена и по холатанству гр. Вен-гендорфа, указывавшаго на предосудительную статью гагеты «Ibis Inland», вновь былъ постановленъ заблѣйный параграфъ цензурнаго устава о подчиненіи пограничныхъ и прибалтийскихъ цензуръ мѣстнымъ генераль-губернаторамъ.

Въ томъ же году академикъ Кенпень напечаталъ статью подъ названі-емъ: «Почтовая сообщенія», которая обратила на себя впливаніе главнаго на-чальника поутвого департамента кн. Голицына. «Авторъ этой статьи, — написалъ онъ по этому поводу къ. Уварову:—критикуетъ распоряжения поутвого началь-ства, предлагаетъ повья взамѣтъ существующихъ. указываетъ на какія-то зло-употребленія и даже порицаетъ систему страхового сбора, утерянную Госу-даремъ. Императоромъ». Въ подтеряданіе своихъ слогъ и п. Голицынъ приво-дилъ выдержки изъ самой статьи и заключалъ такъ: «Изъ этихъ отрывковъ нетъ усмотрѣть непростотелную смѣлости, какую позволилъ себѣ г. Кенпень, входить то въ разборъ корешкахъ поутвыхъ законовъ, то въ осужденіе дѣн-ствій поутвого управленія... Это попытка того либерального духа западной Ев-ропы, который стремится подвергать действія правительства контролью свобод-наго книгопечатанія... Кенпень и тенны уже возлагаетъ въ тон же статья: "наступаетъ и для васъ время развития слѣ. народныхъ"...

Вѣлѣдствіе этого письма казна Голицына 31-го октября 1841 г. было сдѣ-лано распоряжение, чтобы всѣ статьи о поутвомъ части, которые будутъ пред-назначаемы къ печатанію, должны быть представлены министру народнаго просѣщенія для сообщенія предварительно на усмотреніе главноначальствую-щаго надъ поутвымъ департаментомъ.

Въ 1845 году появилась статья о Инициалевской железнозерной дорогѣ и была перепечатана въ нѣсколькихъ газетахъ. Исколько не порицая ся содержанія, главноуправлѣющій вѣдомства путей сообщенія гр. Клеймихель непросилъ од-пакоже высочайшее повелѣніе, чтобы вредь иного не печаталось объ этомъ предметѣ безъ его предварительнаго одобренія. Когда же, нѣсколько мѣсцевъ спустя, появились литографированные фасады церквей, гр. Клеймихель, перехода-танствовалъ запрещеніе и на этотъ родъ изданий.

Мы уже говорили о предоставлении права министру императорскаго двора просматривать всѣ статьи о театрахъ. Статьи же о празднествахъ въ честь гу-беррискихъ чиновниковъ особенно же при увольненіи ихъ изъ должностей были подвергнуты предварительному рассмотрѣю министра внутреннихъ дѣлъ. Иѣ-сколько ранѣе того последовало запрещеніе всѣмъ служащимъ военнымъ и гражданскимъ отдавать что-либо въ печать, не получитъ предварительнаго со-гласія своего начальства. Право предварительнаго просмотра даровано въ разныя

252

времена: — управлению военно-учебных хв заведений, кавказскому комитету, II отделению собственной е. в. канцелярии, военно-топографическому депо, археологической комиссии, главному попечительству дѣтскихъ приотовъ, с.-петербургскому оберпрополицеймейстеру, управленню государственнаго коннозаводства.

Однимъ словомъ дѣло дошло до того, что одна только чистая позия и беллетристика подлежали вѣдѣнню цензурныхъ комитетовъ; все же прочее сверхъ ихъ отдавалось на просмотръ того или другого вѣдомства *).

Послѣ этого понатно становится полное скрушенія письмо Пушкина Денису Васильевичу Давыдову въ 1836 году по поводу статьи послѣдняго, прошедшей сквозь военную цензуру А. Н. Михайловскаго-Данилевскаго и напечатанной по-томъ въ № 3 «Современника».

«Ты думалъ, писалъ онъ: — что твоя статья о партизанской войнѣ пройдетъ сквозь цензуру цѣла и певредима? Ты ошибся; она не избѣлала красныхъ чернилъ. Право, кажется военные ценизы вымарываютъ для того, чтобы доказать, что они читаютъ. Цензура — дѣло земское; изъ нея отдѣлили опричну, а опричнили руководствуются не уставомъ, а своимъ крайнимъ разумѣніемъ. Тажело, чего сказать! И съ одною цензурою напляшешься; каково же зависѣть отъ цѣлыхъ четырехъ? Не знаю, чѣмъ провинились русские писатели, которые не только смирны и безотвѣтны, но даже сами отъ себя слѣдуютъ духу правительства, по знаю, что никогда не бывали они притѣсней, какъ нынѣе, даже и въ послѣднее пятилетіе царствования императора Александра, когда вся литература сдѣлалась рукописною, благодаря Красовскому и Бирукову... Одно спасение намъ, если государь успѣетъ самъ прочитать и разрѣшить» **)....

## ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Различныя столкновенія съ цензурою, гр. Бенкендорфомъ и мин. Уваровымъ Пушкина.

### I.

Какъ настоящая, такъ и слѣдующая главы будутъ посвящены нами отношеніямъ къ цензурѣ кориоeeевъ нашей словесности — Пушкина, Грибоѣдова, Лермонтова и Гоголя.

Въ 9-й главѣ ***) мы оставили Пушкина въ селѣ Михайловскомъ подъ сильнымъ впечатлѣніемъ события 14-го декабря, едва не побудившимъ его къ ослушанію волѣ начальства и къ самовольному удаленію изъ мѣста ссылки. Когда послѣдствія этого события разъяснились, естественно, что Пушкинъ долженъ былъ придти въ еще болѣе смятенное состояние духа. Съ одной стороны его ободряло то, что подсудные при всѣхъ допросахъ ни разу не упомянули его имени. Но въ то же время его крайне смущало, что онъ находился съ вождями заговора въ самыхъ близкихъ дружескихъ отношеніяхъ, велѣ съ ними до послѣдняго времени переписку...

И вотъ подъ впечатлѣніемъ всѣхъ этихъ надеждъ и опасеній въ началѣ 1826 года Пушкинъ препроводилъ къ исковскому губернатору Адеркасу прошеніе

*) «Ист. свѣд. о ценз. въ России», стр. 47 — 49.

**) «Соч. Пушкина», изд. Анненкова, 1882 г., т. VII, стр. 376.

***) См. «Отеч. Зап.», 1882 г., № 12, стр. 403.

253

на Высочайшее имя о дозволении ему хать въ Петербургъ, Москву или чужие края для излеченія, при чемъ приложилъ медицинское свидѣтельство и слѣдующаго рода обязательство:

«Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни къ какимъ тайнымъ обществамъ, подъ какимъ бы они писецъ или существовали, не припадлежать; свидѣтельству при семъ, что ни къ какому тайному обществу таковому не принадлежалъ и не припадлежу и никогда не залалъ о нихъ», 10-го класса Александръ Пушкинъ, 11 мая 1826 г.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ выражаетъ въ письмѣ къ Жуковскому слѣдующаго рода опасенія:

«Мудрено миѣ требовать твоего заступленія передъ Государемъ; я не хочу охмѣлить тебя на этомъ пиру. Вѣроятно правительство удостовѣрилось, что къ заговору не припадлежу и съ возмутителями 14-го декабря связей политическихъ не имѣлъ; но они въ журналахъ объявилі опалу и тѣмъ, которые, пѣхая какія-нибудь свѣдѣнія о заговорѣ, не объявилі о томъ полиции. Но кто же, кропѣ полиции и правительства, не зналъ о немъ? О заговорѣ кричали по всѣмъ переулкамъ и это одна изъ причинъ моей безвпнности. Все-таки я отъ жандарма еще не ушелъ: легко можетъ уничтотъ меня въ политическихъ разговорахъ съ какимъ-чибудь изъ объединенныхъ. А между ними друзей моихъ довольно... Теперь, положимъ, что правительство и захочетъ прекратить мою опалу; съ нимъ я готовъ условљиваться (буде условія необходимы), но вамъ рѣшительно говорю — не отвѣчать и не ручаться за меня. Мое будущее поведеніе зависить отъ обстоятельствъ, отъ обхождения со мною правительства и т. д. *).

Вскорѣ послѣдовало освобожденіе поэта отъ надзора губернатора. Неназвѣстно, было ли это распоряженіе отвѣтомъ на просьбу Пушкина,—во всякомъ случае, о главномъ предметѣ просьбы, о дозволении выхать изъ Михайловскаго, не было и помину. Пушкинъ провелъ всю весну и лѣто 1826 года въ полной неизвѣстности о своей участи, и лишь въ первыхъ числахъ сентября въ Михайловское прискакалъ фельдъегерь и объявилъ Пушкину повелѣніе немедленно хать съ нимъ въ Москву. Пушкинъ успѣлъ только взять деньги, накинуть шинель, и черезъ полчаса его уже не было.

Вотъ какъ разсказывалъ впослѣдствіи Пушкинъ Ан. Гр. Хомутовой о своемъ представлении императору Николаю:

«Фельдъегерь подхватилъ меня изъ моего начальственного уединенія и на почтовыхъ привезъ въ Москву прямо въ Кремль, и всего покрытаго грязью; меня ввелъ въ кабинетъ императора, который сказалъ миѣ:

— Здравствуй, Пушкинъ, доволенъ ли ты своимъ возвращеніемъ?

Я отвѣчалъ, какъ слѣдовало. Государь долго говорилъ со мною, потомъ спросилъ:

— Пушкинъ, принялъ ли бы ты участіе въ 14-мъ декабря, если бы былъ въ Петербургъ?

— Непремѣнно, государь, всё друзья мопѣ были въ заговорѣ, и я не могъ бы не участвовать въ немъ. Одно лишь отсутствіе спасло меня, за чтобъ я благодарю Бога!

— Довольно ты надурачился, возразилъ императоръ:—надъюсь, теперь будешь разсудителенъ, и мы больше согласиться не будемъ. Ты будешь присылать ко миѣ все, что сопочинишь; отnosилъ я самъ буду твоимъ центромъ **).

М. М. Поповъ, авторъ статьи «Новые матеріалы къ біографіи А. С. Пушкина», сверхъ того разсказываетъ еще о слѣдующей подробности свиданія Пушкина съ императоромъ Николаемъ:

«Позѣтъ и здѣсь вышелъ поэтому. Ободренный списходительностью государя, онъ дѣчался больше и больше свободенъ въ разговорѣ; напроче, до того, что онъ пезамѣтно для себя самого приперся къ столу, который былъ позади его, и почти съмъ на этотъ столъ. Государь быстро отверпулся отъ Пушкина, и потомъ говорилъ: «Съ поэтому нельзя быть милостивымъ! » ***).

*) «Р. Стар.», 1879 г., № 11, стр. 520, 521.

**) «Р. Стар.», 1880 г. № 1 стр. 132.

***) «Р. Стар.», 1871 т. Х стр. 691.

254

Милость царя однако не отвернулась отъ поэта, но съ вскоръ успѣлъ на-
жить сөбъ немилосердаго врага въ лицъ весиленаго гр. Бенкендорфа. Упоенный
ласковымъ пріемомъ государя, Нушкинъ вообразилъ, что онъ впопѣнѣ свободѣ
отъ всякихъ отношеній къ полиціи и можетъ безпрепятственно наслаждаться
жизнью, не справляясь о каждомъ сдѣланномъ шагѣ. Между тѣмъ гр. Бенкен-
дорфъ каждый день ждалъ отъ него визита, но, не дождавшись, обратился къ нему
съ стѣдующимъ письмомъ отъ 30-го сентября:

Милостивый государь, Александъръ Серфѣнштъ! Я ожидалъ пріа Вашего, чтобы
объявить высочайшую волю по просьбѣ вашей; но отправляясь теперь въ С.-Петербургъ и не
надъявся видѣть зовѣ, честь нимъ увѣдомить, что государь, императоръ нетолько не за-
прещасть пріedъза вашъ въ столицу, но предоставляетъ совершенно на вашу волю, съ тѣмъ
только, чтобы предварительно непранимывали разрѣшенія черезъ письмо.

«Его величество совершенно остается увѣреннымъ, что вы употребите отличияя спо-
собности ваши въ переданіе потомству славы нашего отечества, передавъ вмѣстѣ безсмертій
помя Ваше. Въ сен увѣренности его императорскому величеству благоугодно, чтобы вы за-
нялись предметами о воспитаніи юношества. Вы можете употребить весь досугъ, вамъ пре-
доставляется совершенная и полная свобода—когда и какъ представить вашъ мысли и со-
ображенія, и предметъ сен долженъ представить вамъ тѣмъ обширѣйшій кругъ, что вы на
опытъ видѣли совершенно всѣ патійныя последствія ложной системы воспитанія.

«Сочиненій вашихъ никто разсматривать не будетъ: на нихъ нѣтъ никакой цензуры. Государь императоръ самъ будетъ и первымъ цѣнителемъ произведенийъ вашихъ, и цензоромъ. Объявляя вамъ его монаршую волю, честь имъю присовокупить, что какъ сочиненія вашъ, такъ и певы, можете для представленийъ его величеству доставлять ко миѣ: по впрочемъ отъ васъ зависить и прямо адресовать на высочайшее имя» *)

Пушкина повидимому нисколько не смутилъ прозрачный намекъ гр. Бен-
кендорфа въ началѣ письма на то, что поэтъ не удостоилъ его посѣщенія. Напро-
тивъ того, онъ былъ въ восхищеніи отъ письма графа и показывалъ его всѣмъ и
каждому, какъ выраженіе лестной для него царской милости. Онъ воображалъ, что
въ подчиненіи его высочайшей пензурѣ самого государя заключается такое же
довѣріе къ нему. какимъ пользовался нѣкогда Карамзинъ. Но онъ не замедлилъ
горько разочароваться въ этомъ. Въ письмѣ гр. Бенкендорфа не было договорено
самаго главнаго: именно, что Пушкинъ нетолько не могъ ничего печатать, не
представивъ предварите нь на высочайшій просмотръ, по и показывать кому-либо
вновь написанное. Между тѣмъ Пушкинъ, увлекшись свободою послѣ пятилѣтней
ссылки и шумомъ жизни Москвы, только что отраздновавшей коронацію, ра-
душно принятый въ кругъ московской знатніи, также ученыхъ и литературныхъ
дѣятелей, очарованный блескомъ, роскошью, нѣжнымъ вниманіемъ многочислен-
ныхъ и восторженныхъ поклонниковъ, не могъ утерпіть и не прочесть многихъ
изъ своихъ нецензурныхъ стихотвореній въ пріятельскихъ кружкахъ. То было
жаркое литературное время въ Москвѣ: на безпрерывныхъ и многочисленныхъ
литературныхъ сходкахъ обсуждались животрепещіе вопросы литературные и
философские, начиная съ судьбъ русской словесности, до судьбъ самой Россіи.
Пушкинъ все ботѣе и болѣе сходился съ молодыми московскими литераторами:
былъ на общѣй у Хомакова въ честь основанія «Московскаго Вѣстника», не могъ
утерпіть, чтобы не подѣлиться со своими литературными друзьями и только-что
паписаною имъ драмой «Ворисъ Годуновъ». Онъ читать свою драму на двухъ со-
браніяхъ, сначала у С. А. Соболевскаго, потомъ у Веневитинова. На первомъ чте-
ніи слушателі состояли изъ тѣпаго, интимнаго кружка близкихъ знакомыхъ
хозяина: П. Я. Чаадаева, Д. В. Веневитинова, гр. М. Ю. Вельгорскаго и Н. В.

*) «Рус. (Стар.», 1880 г. № 1, стр. 131.

255

Кирѣевскаго. Второе же чтеніе 12-го сентября происходило при многочисленномъ собраніи ученыхъ и литераторовъ; здѣсь комрѣ братьевъ Веневитиновыхъ при- сутствовали братья Хомяковы, Кирѣевскіе, Мицкевичъ, Баратинскій, Шевыревъ. Погодинъ, Ранчъ, Соболевскій и др. Чтеніе это кончилось шумными оваціями. «Мы смотрѣли другъ на друга долго, вспоминаетъ объ этомъ чтеніи Погодинъ:— и потомъ бросились къ Пушкину. Начались объятія, поднялся шумъ, раздался смѣхъ, полились слезы, поздравленія... Ивалось шампанское, и Пушкинъ одуше- вылся, видя такое свое дѣйствіе на избранную молодежь. Ему было пріятно наше волненіе. Онъ началъ намъ, поддавая жару, читать пѣсни о Стенькѣ Разинѣ, какъ онъ выпивалъ почью по Волгѣ на востроносой своей лодкѣ; предисловіе къ «Руслану и Людмилѣ»; началъ разсказывать о планѣ для «Дмитрия Само- званца»: о палачѣ, который шутить съ черпью, стоя у плахи на красной площади въ ожиданіи Шуйскаго, о Маринѣ Миншекъ съ Самозванцемъ—сцену, которую написалъ онъ, гуляя верхомъ, и потомъ позабылъ вполовину, о чемъ глубоко со- жалѣлъ. О, какое удивительное то было утро, оставившее слѣды на всю жизнь! Не помню, какъ мы разошлись, какъ докончили день, какъ улеглись спать. Да едва ли кто и спалъ изъ васъ въ эту ночь. Такъ былъ потрясенъ весь нашъ организмъ».

И вдругъ послѣ всѣхъ этихъ овацій Пушкинъ получаетъ 22 ноября слѣ- дующаго рода строгое внушеніе отъ гр. Бенкендорфа.

«Мюлєстный государь, Александъ. Серкѣевичъ! При отѣзѣдѣ москвѣ изъ Москвы, не имѣя времени лично съ вами переговорить, обратился я къ вамъ письмению съ объявленіемъ высочайшаго сознавенія, дабы вы, въ случае какихъ-либо новыхъ литературныхъ про- низведеній вашихъ, до напечатанія и распространенія оныхъ въ рукописяхъ, представляли бр- ны вредарично о разсмотрѣніи оныхъ, или черезъ посредство москв, или даже и прямо его императорскому величеству.

«Не имѣя отъ васъ извѣщенія о полученіи сего моего отзыва, я долженъ однако же заключить, что оныхъ къ вамъ дошелѣ, ибо вы сообщали о содержаніи онаго пѣкоторымъ сож- амъ.

«Нынѣ доходить до меня свѣдѣнія, что вы изозвали читать въ пѣкоторыхъ обществахъ сочиненную вами вновь трагедію. Сіе меня побуждаемъ васъ покорійшіе просить объ увѣ- домленіи меня: справедливо ли такое извѣстіе, или пѣть? Я увѣрекъ, впрежемъ, что вы скишкомъ благомыслящи, чтобы не чувствовать въ полной мѣрѣ волиходушаго къ вамъ мо- наршаго исполненія и не стремиться учинить себя достойнымъ онаго *)».

Молите себѣ представить, какое подавляющее впечатлѣніе должно было произвести на Пушкина это письмо. Онъ сразу почувствовалъ себя въ положеніи школьника, не смѣшаваго даже сочиненія своего прочитать другу. Въ то же время онъ долженъ былъ убѣдиться, что участь его чуть ли не въ большей степени находится въ зависимости отъ всебедящаго гр. Бенкендорфа, чѣмъ отъ самого государя. Даже М. М. Поповъ въ своихъ воспоминаніяхъ о Пушкинѣ при всей своей строго административной точки зрѣнія на поэта замѣчаетъ по этому поводу слѣдующее: «государь былъ чрезвычайно милостивъ въ поэту, встрѣчалъ сочи- ненія его съ величайшимъ одобреніемъ и, судя по тѣмъ задачамъ, которые пред- лагалъ молодому писателю надобно думать, что готовъ былъ оказывать ему пол- ную довѣренность. Бенкендорфъ же и его помощникъ фонъ-Фокъ, не восхищав- шіеся ничѣмъ въ литературѣ и не считавшіе поэзію дѣломъ важнымъ, передавали царскую волю Пушкину всегда пополамъ со строгостью, хотя въ самыхъ вѣжли- выхъ выраженіяхъ. Они какъ бы безпрестанно ожидали, что вольнодумецъ ихъ

*) Ibid., стр. 135.

["256", "ОЧГРКИ ПО НИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.", "Преднаметъ какои-либо вредный замыслѣ или едѣлается коноводомъ возмутителей» *).", "Нумкинь бѣлъ въ Михайловскомъ, когда получил письмо гр. Бенкендорфа. Оно такъ смутило его, что онъ тотчасъ же написалъ въ Москву къ М. И. Ногодину, съ которымъ онъ условился участвовать въ его новомъ журнальѣ, чтобы тотъ остановить печатаніе его произведения: «Милый и почтенный, писалъ онъ: — ради Бога, какъ можно скорѣе остановите въ московской цензурѣ все, что посить мое пись. Нокамѣстъ не могу участвовать и въ вашемъ журнальѣ — по все перемелось и будетъ мука, а нашъ лѣбѣ да соль. Некогда пояснить; до свиданья скораго. Жалѣю, что договоръ нашъ не состоялся» **).", "Въ тотъ же день (29 ноября), онъ послалъ гр. Бенкендорфу слѣдующее инвинительное письмо:", "«Будучи совершенно чуждъ худо дѣловыхъ бумагъ, я не залѣтъ, должно ли мнѣ было отвѣчать на письмо, которое удостовѣреніе получитъ отъ вашего превосходительства, и которымъ я бѣлъ тронутъ до глубины сердца. Конечно, никто живѣе меня не чувствуетъ ми-l.юсть и великолѣдные государы императора, также какъ присходительную благословенность ва-шего превосходительства. Такъ какъ яъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъ

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНУРЫ.

257

«Итературное достоинство (пібєы) гораздо ниже, нежели мы ожидали. Это не есть подражание Шекспиру, Гете, Шиллеру, ибо у сихъ позовъ въ сочиненіяхъ изъ разныхъ эпохъ, всегда находится связь и цѣлое въ пьесахъ. У Пушкина это разговоры, припоминающие разговоры Вальтера-Скотта. Кажется, будто это составъ вырванныхъ листовъ изъ романа Вальтера-Скотта. Для русскихъ это будетъ чрезвычайно интересно повости ради, и по отечественнымъ событиямъ; для иностранцевъ все это потеряно. Некоторые сцены, какъ напримеръ, первая на рубежъ России, сцена, когда монахъ Пименъ пишетъ исторію, а молодой иникъ Гришка Отрепеля спить въ кельѣ, сцена Гришки Отрепеляка въ корчмѣ на литовской границѣ и еще вѣкоторыя мѣста нетипо занимательны и народны; но въ цѣлоомъ составѣ пѣть ничего такого, которое показывало-бы силные порывы чувства или иламенное логическое возраженіе. Все—подражание, отъ первой сцены до послѣдней. Прекрасныхъ стиховъ и тирадъ всѣсъмَا мало.

«Некоторые мѣста должно непремѣнно исключить. Говоря сіе, должно замѣтить, что человекъ, съ малѣшего вкусомъ и такомъ не осмѣлился-бы никогда представить публики выраженія, которая нельзя произнестись ни въ одномъ благопристойномъ трактирѣ! напр. слова Мерзерета: Tudie, il y fait chaud, и т. д.

«Въ сцепѣ юродиваго слова: «не надобы бы молиться за чары Прода», хотя не подлежать пилакнумъ толкамъ и примѣчанію, —по такъ говорить расколыники, и пазыть Продомъ каждогоъ, кого имъ заблагоразсудится, къ брѣтъ бороду и т. п.

«Тирада Бориса — пість строгочно мы можемъ несумѣной, производить непріятное вспушатѣніе. У насъ еще не привыкли, чтобы каждый герой романа говорилъ сволѣ изыкомъ безъ возраженія всѣдѣ за его уметнованіемъ. Предоставить каждому читателю возражать самому —сѣе у насъ не принято, да и публика цаши для сего не соціяла.

«Далѣе представлено, что народъ съ вопленьемъ и слезами просить Бориса принять царскій вѣнецъ (какъ сказано у Карамзина); а между тѣмъ изображено: что люди плачутъ, сами не знаютъ о чемъ, да другіе вовсе не могутъ проявить слезъ и хотятъ руками натирать глаза! — о чемъ мы плачемъ? — говорить одній: «А какъ намъ знать, то вѣдąть бояре, не намъ чета!» — отвѣчать другомъ. Затруднялось въ пеленіи моего мѣшния насѣетъ сей сцепы. Принчно ли такъ толковать народныя чувства?

«Сцену въ корчмѣ можно бы смягчить: монахи синопсомъ представлены въ разратномъ видѣ. Пословица—вольному воля, сенаскому ран, передѣлана вольному воля, а пьяному ран. Хотя эти монахи и бѣжали изъ монастира, и хотя это обстоятельство находится у Карамзина, но, как itself, самый разратъ и попонка должны были. благорожены въ позніп, особенно въ отношеніи къ знанню монаховъ.

«Рѣшительно должно выкинуть весь монолог, болисна Пушкина («Такой грешъ, что видѣ дарю Борису сдержать вѣнецъ на умной головѣ!»). Бонеръмъ, царская власть представлена въ ужасномъ видѣ; а во вторыхъ, явно говорится, что кто только будетъ объщать событію крестьянъ, тотъ въбунтуетъ нux. Въ Юрьевѣ день можно было до царствования Бориса Годунова переходить съ мѣста на мѣсто.

За сини и стихоменіи и попарками, какътъ пикакого препятствія къ напечатанію пісей. Разумѣется, что играть се невозможно и не должно: ибо у насъ не видывали патриарха и монаховъ на сцепѣ. Въ 1818 г. въ повѣстѣхъ, пѣснихъ и романахъ выходили въ дѣйствіе монаховъ, и даже невсегда въ дѣйствіяхъ цѣстакъ. Во время мистицизма и влянки духовенства на литературу даже меня монаховъ и священниковъ запрещалось строго упоминать; нелюзя было сказать: отецъ мой! — «Но паденіи мистицизма и упрочтеніи монастескаго вылияна, показалось двѣ пьесы, гдѣ монахи выведены въ дѣйствіе: «Чернѣе», поэма, сочин. Козлова, и «Руска»—Пушкина. Объ пьесы подверглись гоненію духовенства и на вихъи были приносины жалобы министерству просвѣщенія. Но въ публики это не производить и малѣшаго впечатлѣнія и у насъ есть народныя, напечатанныя и пѣсни, въ кончѣ даже монахи представлены въ самомъ разратномъ видѣ. Характеристическая черта русскаго народа есть та, что онъ приверженъ вѣрѣ и обрядамъ церковьми, но вовсе не уважаетъ духовнаго знання какъ тогда только, когда оно въ полнѣй обличеніи. Всѣ сказки, всѣ анекдоты не обонутся безъ попа,—представлѣнаго всегда въ дурномъ видѣ. И такъ кажется, что введеніе патриарха и монаховъ въ сочиненіи Пушкина не произведетъ пикакого дурного впечатлѣнія въ публики, исключая партіи, приверженной къ системѣ мистицизма. Впрочемъ это зависить совершенно отъ того, какъ угодно будетъ смотрѣть на сей предметъ: у Карамзина все это описано вдеса-теро сильнѣе, который говоритъ даже, что въ то время России была нанолена обѣглины монахами, которые, скитаясь по обителямъ, дѣлали большіе соблазны и даже злодѣянія. Здѣсь только въ одномъ сцепѣ представлены они въ попойкѣ».

17

258

На рукописи Пушкина государь по свидетельству П. А. Плетнева отмѣтил нѣсколько сцен красным карандашемъ, и на представленномъ Бенкендорфомъ докладѣ написалъ: «Я считаю, что цѣль г. Пушкина была-бы выполнена, если бы съ нужнымъ очишениемъ передѣлалъ комедию свою въ историческую повѣсть или романъ на подобіе Вальтера (Скотта). Изъщенный объ этой резолюціи Бенкендорфомъ, Пушкинъ отвѣчалъ ему: «3 января 1827 г.

«Съ чувствомъ глубочайшей благодарности получилъ я письмо вашего цр-ств, увѣ-
домлявшее меня о всемилостившемъ отзывѣ его величества касательно моей драматической
позмы. Согласенъ, что она болѣе сбивается на центрическій романъ, нежели на трагедію, какъ
государь императоръ вызволилъ замѣтить. Жалю, что я не въ силахъ уже передѣлать мною
однажды написанное».

Затѣмъ до 1829 г. стихи Пушкина лежали въ портфельѣ. 20 июля 1829 г. П. А. Плетневъ представилъ ее вновь въ III отдѣленіе Н. Як. фонъ-Фоку съ письмомъ, извѣщавшемъ о томъ, что по порученію Пушкина комедія была передѣлана согласно высочайшимъ замѣчаніямъ В. А. Куковскимъ. Всѣдствіе этого письма рукопись была представлена государю, но высочайшаго созволенія на изданіе ея вновь не послѣдовало, и 21 января 1830 г. Бенкендорфъ писалъ Пушкину:

«Возвращая при семъ два рукописные экземпляра комедін вашей о царѣ Борисѣ, по-
корнѣйшемъ прошу васъ, м. г., перемѣнить въ оной еще нѣкоторыя слишкомъ тривіальные
мѣста. Тогда я вмѣню себя въ пріятпѣшую обязанность снова представить ее стихотворе-
ніе государю императору».

Требованіе новыхъ измѣненій глубоко опечалило Пушкина, и онъ рѣшился
отстаивать до послѣдней крайности свободу своего творчества. И вотъ 16 апр.
1830 г. онъ между прочимъ писалъ гр. Бенкендорфу:

«Еще одну милость: Въ 1826 г. я привезъ въ Москву свою трагедію о Годуновѣ, пи-
санную во время моей съмыки. Только для того, чтобы оправдать себя, я послалъ вамъ свою
трагедію въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ она тогда была. Императоръ, удостовѣ ее про-
чтенія, сдѣлалъ мнѣ пѣсколько замѣчаній о мѣстахъ черезъ чурѣ свободныхъ, и я долженъ
сознаться, что его величество былъ какъ пельзя болѣе правъ. Два или три мѣста также
привлекли его вниманіе, потому что представлялі кажущіеся намеки на событія, тогда еще
педавнія. Но перечитывая ихъ въ настоящее время, я сомнѣваюсь, чтобъ можно было въ
нихъ найти этотъ смыслъ. Всѣ смути похожи одна па другую. Драматический писатель не
можетъ отвѣчать за слова, которые онъ лагаетъ въ уста историческихъ лицъ. Онъ долженъ
заставлять ихъ говорить сообразно съ ихъ характеромъ. И такъ надо обращать вниманіе на
духъ, въ которомъ написана вся шіеса, и впечатлѣніе, которое она должна произвести. Моя
трагедія естъ произведеніе волнишнѣ нскрепнѣе, и я не могу по совѣсти уничтожить то, что
мнѣ кажется существеннымъ. Умоляю его величество простить мнѣ ту свободу, съ которой
я ему противорѣчу; очень хорошо знаю, что противорѣчіе подта можетъ показаться смѣш-
нымъ, но до сихъ поръ я постоянно отклюялъ всѣ предлѣженія мнѣ продавцевъ: я былъ
счастливъ, что могу въ тишины приносить эту жертву волѣ его величества. Въ настоящее-
же время, выпнадасный обстоятельствами, я умоляю его величество развивать мои руки и
позволить мнѣ напечатать мою трагедію въ томъ видѣ, какъ она есть».

Бенкендорфъ обратился къ государю съ новымъ докладомъ и 28 апрѣля
1830 г. онъ увѣдомилъ наконецъ Пушкина о высочайшемъ разрѣшеніи ему напе-
чатать трагедію «подъ собственностью отбывленностью автора» *)

Въ концѣ 1826 года Пушкинъ представилъ графу Бенкендорфу, согласно
возложенному на него порученію, «Записку о народномъ воспитаніи». Въ запискѣ
этой ясно отражается вся та паника, которую пережилъ поэтъ въ то время. Вы
видите въ ней поразительное сплетеніе подчиненія взглядамъ государственныхъ
сановниковъ, въ родѣ графа Бенкендорфа, съ стремленіемъ провести либеральную

*) Изслед. ист. по русск. лит. и просв.» М. И. (ухомлинова, т. II, стр. 219—232.

259

тенденцию; нѣсколько свѣтлыхъ мыслей рядомъ съ мнѣніями во всѣхъ отношеніяхъ обскурантными. Такъ, словно соглашаясь съ оскорбительнымъ намекомъ гр. Бенкендорфа, что Пушкинъ самъ на опытѣ извѣдалъ совершенно всѣ пагубныя послѣдствія ложной системы воспитанія, поэтъ находить, что лѣтъ 15 тому назадъ молодые люди занимались только военною службою, старались отличиться одною свѣтскою образованностью или шалостями, литература не имѣла никакого направленія, а 10 лѣтъ спустя, «мы увидѣли либеральныя идеи необходимой вывѣской хорошаго воспитанія, разговоръ исключительно политический, литературу (подавленную самою своенравною цензурою), превратившуюся въ рукописные пасквили на правительство и въ возмутительныя пѣсни; наконецъ, и тайны общества, заговоры, замыслы болѣе или менѣе кровавые и безумные»... Главную причину всего этого поэтъ видить въ недостаткѣ просвѣщенія. «Одно просвѣщеніе, говоритъ онъ:—въ состояніи удержать новыя безумства, новыя общественные бѣдствія». Далѣе затѣмъ поэтъ настаиваетъ, что воспитаніе юношества должно быть казенное, а отнюдь не частное и семейное. «Въ Россіи, говорить онъ:—домашнее воспитаніе есть самое недостаточное, самое безнравственное. Ребенокъ окружень одними холопами, видить гнусные примѣры, своевольничаетъ или рабствуетъ, не получаетъ никакихъ понятій о справедливости, о взаимныхъ отношеніяхъ людей, объ истинной чести. Воспитаніе его ограничивается изученіемъ двухъ или трехъ иностранныхъ языковъ и начальнымъ основаніемъ всѣхъ наукъ, преподаваемыхъ какимъ-нибудь нанятымъ учителемъ. Воспитаніе въ частныхъ пансионахъ немногимъ лучше. Здѣсь и тамъ оно кончается на 16-ти-лѣтнемъ возрастѣ воспитанника».

«Что касается до воспитанія заграничного, то по мнѣнію Пушкина:—запрещать его нѣть никакой надобности. Довольно будетъ опутать его одними невыподами, сопряженными съ воспитаніемъ домашнимъ. Пло: 1) весьма немногіе станутъ пользоваться симъ позволеніемъ; 2) воспитаніе иностранныхъ университетовъ, несмотря на всѣ свои неудобства, не въ примѣрѣ для насъ менѣе вредно воспитанія патриархальнаго. Мы видимъ, что Н. Тургеневъ, воспитавшійся въ геттингенскомъ университетѣ, несмотря на свои заблужденія и свой политический фанатизмъ, отличался посреди буйныхъ своихъ сообщниковъ правственностью и умѣренностью правилъ, слѣдствіемъ просвѣщенія истиннаго и положительныхъ знаний».

«Такимъ образомъ, говоритъ далѣе Пушкинъ:—участивъ или по крайней мѣрѣ сильно затруднивъ воспитаніе частное, правительству легко будетъ заняться улучшеніемъ воспитанія общественнаго. При этомъ особенное вниманіе обращаетъ поэтъ на корпуса:

«Кадетскіе корпуса, говоритъ онъ:—разсадникъ офицеровъ русской арміи, требуютъ физическаго преобразованія, большаго присмотра за нравами, кои находятся къ самомъ гнусномъ запущеніи. Для его нужны политія, составленная изъ лучшагъ воспитанниковъ; доносы другихъ должны быть оставлены безъ изъслѣдованія и даже подвергаться наказанію. Черезъ сіо политію должны будутъ доходить до начальства и жалобы. Должно обрать строение вниманіе на рукопись, ходящія межою воспитанниками. За найденную пахабную рукопись положить тяжайшее наказаніе, за возмутительную—исключеніе изъ училіща, но безъ дальнейшаго гоненія по службѣ: наказывать юношу или взрослаго человѣка за вину отрока—есть

*

260

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОИ ЦЕНЗУРЫ.

дѣло ужасное и, къ несчастію, слишкомъ у насъ обыкновенное. Уничтоженіе тѣ-
леснаго наказанія необходимо» и т. д.

Казалось бы, что трудно было бы представить проектъ воспитанія, нанимѣе
соотѣствующій видамъ тогдашнихъ дѣятелей воспитанія; основою проекта, хотя
п ставилось громкое слово просвѣщеніе, но у этого просвѣщенія заграждались тѣ
единственные пути, которыми оно до тѣхъ поръ проникало въ наше отечество,
такъ какъ Пушкинъ, совѣтуя опутать заграничное воспитаніе различными не-
выгодами и тѣмъ стѣснить его примѣненіе, въ то же время проектируетъ ограни-
чить и изученіе иностранныхъ языковъ на томъ основаніи, что «позволительна
ли роскошь тамъ, гдѣ чувствителенъ недостатокъ необходимаго?» Но тѣмъ не ме-
нѣе правительство все-таки осталось не совѣтмъ довольно тѣмъ, что Пушкинъ
главнымъ оплотомъ противъ всѣхъ заблужденій юношества считаетъ просвѣщеніе,
хотя бы и со всѣхъ сторонъ урѣзанное. По крайней мѣрѣ графъ Бенкендорфъ
23-го декабря 1826 года, извѣщая Пушкина, что государь съ удовольствіемъ
читалъ разсужденіе его и изъявляетъ ему высочайшую признательность, при-
бавилъ:

«Его величество при семъ замѣтить изволилъ, что принятое вами правило, будто бы
просвѣщеніе и геній служать исключительнымъ основаніемъ совершенству, есть правило опас-
ное для общаго спокойствія, завлекшее въсъ самихъ на край пропасти и повергшее въ
оную толкое число молодыхъ людей. Нравственность, прилежное служеніе, усердіе—пред-
почесть должно просвѣщенію неопытному, безнравственному и безполезному. На сихъ-то на-
чалахъ должно быть освовано благонаправленное воспитаніе. Впрочемъ, разсужденія ваши за-
ключаютъ въ себѣ много полезныхъ истинъ» *).

II.

Все вышеприведенное въ достаточной мѣрѣ показываетъ намъ, какими по-
дозрительными глазами продолжали смотрѣть на Пушкина и какъ тѣсенъ былъ
тотъ кругъ свободы, которая была разрѣшена ему въ 1826 году. Отеческія вну-
шенія гр. Бенкендорфа преслѣдовали поэта не только за каждый мало-мальски
неосторожный шагъ, но и безъ всякаго повода, въ зачетъ такъ сказать буду-
щаго. Такъ напримѣръ, стоило ему въ началѣ 1827 года обратиться съ прось-
бою о разрѣшеніи призѣда въ Петербургъ по семейнымъ обстоятельствамъ, и хотя
разрѣшеніе это было ему дано, но гр. Бенкендорфъ не преминулъ при этомъ вну-
шить поэту въ письмѣ къ нему: «Его величество не сомнѣвается въ томъ, что
данное русскимъ дворяниномъ государю свему честное слово вести себя благо-
родно и пристойно будетъ въ полномъ смыслѣ сдержано».

Но политическая благонадежность Пушкина еще болѣе поколебалась въ гла-
захъ полиции, когда въ 1827 году возгорѣлось знаменитое дѣло о стихотвореніи
«Андрей Шенье». Стихотвореніе это, посвященное Н. Н. Раевскому, было пере-
ведено Пушкинымъ въ 1825 году и помѣщено въ первомъ соѣданіи стихотвореній
его, изданномъ въ 1826 году. Цензура, разсмотрѣвъ это стихотвореніе 8-го ок-
тября 1825 года (слѣдовательно за два мѣсяца слишкомъ до 14-го декабря),
выпустила изъ него 44 стиха, все шѣсто, начиная со стиха «Привѣтствую тебя,
мое свѣтило!» и до стиха «II бура мрачная минетъ». Впервые это мѣсто появи-
лось въ печати лишь въ Исковскому изданіи 1870 года. Оно заключаетъ въ себѣ

*) «Русск. Стар. 1874 г., № 8, стр. 69.

261

картину французской революции, причем несчастный авторъ этой предмертной
пѣсни, писанной наканунѣ казни, говоритъ между прочимъ:

«О, горе, о, безумный сон!
Гдѣ вольность и законъ? Надъ нами
Единый властвуетъ топоръ.
Мы свергнули царей! Убійцу съ палачами
Избралы мы въ цари. О, ужасъ! о, позоръ!
Но ты, священная свобода,
Богиня чистая. Нѣтъ — певионова ты»... и т. д.

Казалось бы, что въ этомъ отрывкѣ ни малѣшаго примѣненія не могло быть
по отношению къ 14-му декабря; между тѣмъ, здополучный отрывокъ распро-
странился по Москвѣ въ многочисленныхъ спискахъ какъ стихотвореніе, напи-
санное будто бы Пушкинымъ специально по поводу 14-го декабря. Между про-
чимъ попало оно въ руки икѣоему штабсъ-капитану конно-егерскаго полка Алекс-
андру Алексѣеву; тотъ передалъ стихи кандидату московскаго университета
Андрею Леопольдову. Списокъ пока былъ безъ всякаго заглавія; Леопольдовъ же
выставилъ на пещь заголовокъ: «По поводу 14-го декабря 1825 года», и въ
такомъ видѣ передалъ его чиновнику Кононлеву, который былъ тайный агентъ
генерала Скобелева, употреблявшагося тогда по дѣламъ секретной полиции. Ко-
нонлевъ не замедлилъ передать стихи своему начальнику. А что такое былъ Ско-
белевъ, и какъ велика была ненависть его къ Пушкину, объ этомъ можно судить
по низкослѣдующему.

До 1822 года Ив. Ник. Скобелевъ былъ генералъ-полицеймейстеръ 1-й армии,
и когда случился бунтъ Семеновскаго полка, онъ подалъ главнокомандующему
1-й армии рапортъ, въ которомъ, вопреки миѣнію правительства о политической
подлаженіѣ этого бунта, выступилъ заступникомъ за благопадежность воискъ и
особенно гвардіи. Всѣдѣствіе этого поступка, шедшаго въ разрѣзъ господствую-
щему миѣнію, онъ впалъ въ немилость и лишился мѣста. Это такъ его потрясло,
что онъ захворалъ и въ то же время раскаялся. И вотъ чтобы заявить о своемъ
раскамлии и вновь снискать милость начальства, онъ написалъ 17-го января
1824 года изъ Москвы къ тому же главнокомандующему 1-й армии донось, въ
которомъ, собравъ нѣкоторыя ходившія по рукамъ пецензурныя стихотворенія
Пушкина (напримѣръ, «Мысль о свободѣ», «Посланіе къ другу») между прочимъ
вотъ что говоритъ взаключеніе своего письма:

«Если бы сочинитель вредныхъ пасквилей (Пушкинъ) немедленно въ награду лишился
пѣсколѣнныхъ ключковъ шкуры — было бы лучше. На что снисхождение человѣку, надъ комъ
общій гласъ благомысящихъ гражданъ дѣятъ строгій приговоръ? Одни примѣръ больше бы
сформировалъ пользы; на сколько же, напротивъ, водворится вреда неумѣствою къ негодяямъ
пѣхостию! Можко сѣло ручатся, что многіе изъ порядочныхъ людей безъ соболѣзнованія
рѣмились бы удавить дѣтей равномѣрно развратныхъ, слѣдовательно, большій перевѣсъ на
сторонѣ благочестія — надобно только зло умершьлять въ рожденіні его. Простите сѣвْлости; это
мыслы большей части людей и моя вѣстѣ»).

Вотъ къ этому-то фанатику попался въ руки отрывокъ изъ стихотворенія
Андрея Шенье. Заварилось сейчасъ же дѣло. Алексѣевъ, Молчановъ и Леополь-
довъ были посажены въ тюрьму и послѣ слѣдствія преданы суду, первые два—
военному, послѣдній — гражданскому-уголовному. Дѣло это тянулось два года и
кончилось тѣмъ, что Алексѣева присудили выдержать одинъ мѣсяцъ въ крѣпости
и потомъ выписать изъ гвардіи въ армейское полки тѣмъ же чиномъ, прапорщика

*) «Русск. Стар.», 1871 г., № 12, стр. 667—673.

262

Молчанова, по вмѣненіи ему въ наказаніе тюремнаго заключенія и содержанія подъ арестомъ, тоже перевести въ армію тѣмъ же чиномъ. Что же касается Леопольдова, то правительствующій сенатъ, разсматривавшій дѣло его, отнесся къ нему гораздо строже: именно приговорилъ его, лишивъ кандидатскаго званія и всѣхъ сопряженныхъ съ онымъ пренуществъ, отдать въ солдаты, а въ случаѣ негодности сослать въ Сибирь на поселеніе. Курьезнѣе всего то, что этотъ строгій приговоръ былъ основанъ на 129-й ст. воинскаго артикула, гласящей: «Если кто увѣдаетъ, что единъ или многіе иѣчто вредительное учинить намѣрены, или имѣть вѣдомость о шпіонахъ или иныхъ подозрительныхъ людяхъ, въ обозь или гарнизонахъ обрѣтающихся, и о томъ въ удобное время не объявить, тотъ имѣтьъ, по состоянію дѣла, на тѣлѣ или животомъ наказанъ быть».

Очень понятно, что когда дѣло перешло въ государственный совѣтъ, послѣд-
ній никакъ не могъ согласиться съ подобнымъ отождествленіемъ Пушкина со
«шпіономъ въ обозь обрѣтающимся», и значительно сматчилъ приговоръ сената,
именно положилъ (22-го августа 1828 г.) вмѣнить Леопольдову въ наказаніе
содержаніе болѣе года въ острогъ и подтвердить, чтобъ вредить въ поступкахъ
своихъ былъ основательнѣе, вмѣстѣ съ тѣмъ поручить начальству, въ вѣдомствѣ
котораго Леопольдовъ будетъ служить, чтобъ оно обращало особенное внимание
на его поведеніе *).

Пушкинъ въ свою очередь былъ неоднократно призываемъ по этому дѣлу. Онъ доказывалъ, что стихи изъ А. Шенье переведены имъ гораздо прежде 14-го декабря 1825 года, что они явно относятся къ французской революціи, въ которой Шенье погибъ и никакъ безъ совершенной безсмыслицы не могутъ быть относимы къ 14-му декабря; что онъ не знаетъ, кѣмъ надъ этими стихами поставлено ошбочное заглавіе и не поминтъ, кому онъ могъ передать элегію. Далѣе же объясняя, что въ этомъ отрывкѣ Шенье говорить о взятіи Бастилии, о клятѣвъ въ jeu de paume, о перенесеніи тѣлъ славныхъ изгнаниковъ въ Пантеонъ, о побѣдѣ революціонныхъ идей, о торжественномъ провозглашеніи равенства, объ уничтоженіи царей, Пушкинъ заключилъ вопросъ: «Что же тутъ общаго съ несчастнымъ бунтомъ 14-го декабря, уничтоженнымъ тремя выстрѣлами картечи и взятіемъ подъ стражу всѣхъ заговорщиковъ?»

На вопросъ суда, какимъ образомъ непропущенный цензурою отрывокъ
сталъ переходить изъ рукъ въ руки, Пушкинъ отвѣчалъ, что алегія его «Андрея
Шенье» была всѣмъ извѣстна вполне еще до напечатанія, и онъ не думалъ дѣ-
лать изъ нея тайны.

Правительствующій сенатъ, соображая духъ этого творенія съ тѣмъ време-
немъ, въ которое оно выпущено въ публику, призналъ это сочиненіе «соблазни-
тельнымъ и служившимъ къ распространенію въ неблагонамѣренныхъ людяхъ
гого пагубнаго духа, который правительство обнаружило во всемъ его простран-
ствѣ», и постановилъ, что «хотя Пушкина надлекало бы подвергнуть отвѣту
передъ судомъ, но какъ преступленіе сдѣлано имъ до всемлостивѣйшаго мани-
феста 22-го августа 1826 года, то, избавя его отъ суда и следствія, обязать
подпискою, чтобы вредить никакихъ своихъ твореній безъ разсмотрѣнія цензуры
не осмѣливался выпускать въ свѣтъ подъ опасеніемъ строгаго по законамъ
взысканія».

Государственный совѣтъ прибавилъ къ этому, чтобы за Пушкинымъ, по

*) «Русск. Стар.», 1874 г., № 11. стр. 581—588.

263

неприличному выражению его въ отвѣтахъ насчетъ прописывія 14-го декабря 1825 года и по духу самаго сочиненія его, въ октябрѣ мѣсяцъ того года напечатаннаго, имѣлся секретный надзоръ» *).

Замѣчательно, что это опредѣленіе государственного совѣта, состоявшееся 29-го августа 1828 года, при постоянныхъ разъездахъ Пушкина не могло быть объявлено ему впродоволье двухъ съ половиною лѣтъ, несмотря на то, что оно препровождалось изъ губерніи въ губернію по пятамъ поэта, и наконецъ московской полициі удалось сообщить поэту эту пріятную и вѣроятно уже давно названную ему новость лишь въ концѣ января 1831 г., за нѣсколько дней до его свадьбы.

По пріѣздѣ своемъ въ Петербургъ въ 1827 году Пушкинъ имѣлъ новое непріязненное столкновеніе съ гр. Бенкендорфомъ. На этотъ разъ дѣло касалось вопроса о литературной собственности. Послѣдняя была ограждена отъ контрфакцій, подлоговъ и всякаго рода злоупотребленій лишь законами, изданными 8-го января 1830 года; до того же времени она существовала номинально болѣе по укоренившемуся обычаю, чѣмъ на основаніи какихъ-либо узаконенныхъ правъ, и авторы въ случае какихъ-либо тяжебъ съ посагателями на ихъ произведенія, принуждены были прибѣгать къ статьямъ закона, имѣвшимъ лишь случайныя совпаденія съ ихъ нсками и которыя съ большими натяжками приходилось примѣнять къ вопросамъ о литературной собственности. Этимъ литературнымъ безправіемъ воспользовался одинъ подчиненный гр. Бенкендорфа, статскій совѣтникъ Ольдекопъ, занимавшійся между прочимъ переводами русскихъ романовъ, повѣстей и стихотвореній на нѣмецкій языкъ. Онъ перевелъ на нѣмецкій языкъ «Кавказскаго плѣнника» Пушкина и, не спрашивая согласія автора, издалъ свой переводъ параллельно съ подлинникомъ.

По этому поводу 20-го июля 1827 года Пушкинъ писалъ къ гр. Бенкендорфу:

«Въ 1824 году, статскій совѣтникъ Ольдекопъ, безъ моего согласія и вѣдома, перепечаталъ стихотворение мое «Кавказскій плѣнникъ» и тѣмъ лишилъ меня непозвратно выгодъ второго паданія, за которое уже предлагали мѣсъ въ то время книгопродавцы 3,000 рублей. Всѣдѣствіе сего, родитель мой, статскій совѣтникъ Сергій Львовичъ Пушкинъ, обратился съ просьбой къ начальству, но не получилъ никакого удовлетворенія, а отвѣтствовали ему, что Ольдекопъ перепечаталъ-де «Кавказскаго плѣнника» для справокъ оригинала съ нѣмецкимъ переводомъ; что къ тому же не существуетъ въ Россіи закона противу перепечатыванія книгъ и что измѣтъ онъ, статскій совѣтникъ Пушкинъ, преслѣдовать Ольдекопа, токмо развѣ, яко мошенника; на что не сѣмѣлъ я согласиться изъ уваженія къ его званію и опасаясь залатить за безвестіе. Не пѣлѣ другого способа къ обеспеченію своего состоянія, прочѣ выгодъ отъ поспѣльныхъ трудовъ моихъ и нынѣ лично одобренный вашимъ превосходительствомъ, осмѣллHAVE
наконецъ прибѣгнуть къ вашему поправительству, дабы и впредь оградить себя отъ подобныхъ покушеній на свою собственность».

Гр. Бенкендорфъ не замедлилъ конечно встать на сторону своего подчиненного и отвѣчалъ Пушкину, что «перепечатаніе «Кавказскаго плѣнника» вмѣстѣ съ переводомъ послѣдовало съ дозволенія цензуры, которая имѣть на то свои правила; и что впрочемъ даже тамъ, гдѣ находятся положительные законы на счетѣ перепечатанія книгъ, не возбраняется издавать переводы вмѣстѣ съ подлинниками*.

Пушкинъ, уже изъ Опочки 10-го сентября 1827 года писалъ къ гр. Бенкендорфу:

*) «Русск. Стар.», 1874 г., № 8, стр. 690—694

264

ОЧЕРКИ НО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

«Вы изволили весьма справедливо замѣтить, что и тамъ, где находятся положительные законы насчетъ перепечатанія книгъ, не возбраняется издавать переводы вымѣстъ съ подлинниками. Но сіе относится только къ сочиненіямъ древнихъ и умершихъ писателей. Если же допустить у насъ, что переводъ даетъ право на перепечатаніе подлинника, то невозможно будетъ оградить литературную собственность отъ покушенийъ хищника. Повергая сіе мое мніе на благоусловіе- тѣніе вашего превосходительства, полагаю, что въ составленіні постоянныхъ правилъ для без- печенія литературной собственности вопросъ о правѣ перепечатывать книгу при переводѣ, замѣчаніяхъ или предпословіи весьма важенъ» *).

Но никакого большѣе отвѣта на это письмо Пушкина со стороны гр. Бенкен- дорфа не послѣдовало, и Ольдекопу такимъ образомъ предоставлена была сво- бода издавать, если пожелаетъ, хотя бы и всѣ сочиненія Пушкина.

Непрізненные отношения гр. Бенкендорфа къ Пушкину продолжались до самой смерти послѣдняго. Послѣ каждогоъ путешествія поэта вродѣ поѣздки на Кавказъ въ 1829 году, или переѣзда изъ Петербурга въ Москву въ мартѣ 1830 года слѣдовали выговоры за самовою яные переѣзды безъ испрошенія доз- воленія начальства, причемъ въ 1830 году гр. Бенкендорфъ писалъ Пушкину, что «всѣ непріятности, которымъ можетъ подвергнуться за своевольные поступки, онъ продолжъ будетъ отнести къ собственному своему повседенію»

Удрученный этимъ письмомъ, Пушкинъ отвѣчалъ, что съ 1826 года, когда ему высотайше дозволено жить въ Москвѣ, онъ каждую зиму проводилъ тамъ, а осень въ деревнѣ, никогда не испрашивая предварительнаго разрѣшенія и не по- лучая никакого замѣчанія; что это отчасти было причиной и невольнаго про- ступка его, поѣздки въ Арзерумъ, за которую онъ навлекъ на себя неудовольствіе начальства. Съ тѣмъ вымѣстъ онъ выразилъ горесть, которую приносять ему выговоры, и, описывая себя въ гоненіи, говорить, что другие еще болѣе зложелав- тельствуютъ ему, и что гр. Бенкендорфъ остается сдинственнымъ его защит- никомъ (!). «Если завтра, прибавилъ онъ:—вы не будете министромъ, то послѣ- завтра меня посадятъ въ тюрьму». При этомъ поэтъ жаловался на Булгарина, который хвалился облизостью къ гр. Бенкендорфу и злобясь на него, по словамъ поэта, за критики, вирочемъ не имъ писанныя, готовъ въ остервененіи своемъ рѣшиться на все.

Гр. Бенкендорфъ успокоивалъ Пушкина, увѣряя, что Булгаринъ никогда не говорилъ ему ничего дурного о немъ; что журналистъ этотъ вовсе не облизокъ къ нему и если бывалъ у него, то развѣ одинъ или два раза въ годъ; что въ по- слѣднее время онъ призывалъ къ себя Булгарина только для того чтобы обу- дать его **).

Принимая во внимание всѣ эти гоненія, доводившія поэта до лести передъ своимъ гонителемъ, становится какъ нельзя болѣе ясно, что стихотворенія «Клес- ветникамъ Россіи» и «Бородино» были написаны Пушкинѣмъ съ предзятымъ намѣреніемъ избавиться отъ полицейскихъ преслѣдованій. Въ этомъ убѣждающій насъ и тѣ обстоятельства, которая непосредственно вызвали эти стихотворенія. Такъ мы видимъ, что во время польскаго возстановія одинъ изъ членовъ времен- наго правительства въ Варшавѣ Юахимъ Лелевель въ рѣшіи, произнесенной имъ въ національномъ собрании, выразилъ свое сочувствіе къ Пушкину, какъ къ поэту, произведенія которого проникнули свободолюбіемъ и доброжелательствомъ поляками. Рѣшь эта дошла до свѣдѣнія правительства, о чемъ Пушкину сооб-

*) «Русск. Стар.», 1874 г., № 8, стр. 699—700.

**) «Русск. Стар.» 1874 г., № 8, стр. 704—705.

СЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

265

щупъ дальній родственникъ семейства Гончаровыхъ гр. Строгановъ. Репутація Пушкина въ глазахъ полиции могла сдѣлаться еще болѣе сомнительною. «Графъ! отвѣчалъ Пушкинъ гр. Строганову на его сообщеніе: — печально приходится мнѣ пискувать мечты моей молодости. Объятія Лелевеля кажутся мнѣ жестче ссылки въ Спбирь. Однако же, весьма вамъ благодаренъ за то, что вы изволили сообщить мнѣ упомянутую статью, она послужить текстомъ для моей отповѣди... *)

Но ни патріотическія стихотворенія, ни женитьба, ни приближеніе ко двору не избавили Пушкина отъ строгаго полицейскаго надзора. Попрежнему относительно всѣхъ своихъ занятій и каждогоъ шага онъ долженъ былъ испрашивать предварительное разрѣшеніе. попрежнему прочитывалась его переписка и гр. Бенкендорфъ дѣлалъ ему выговоры. Такъ въ январѣ 1832 года гр. Бенкендорфъ спрашивалъ его, «почему стихотвореніе его «Древо яда» (Анчаръ) было напечатано въ «Альманахѣ» безъ предварительнаго разсмотрѣнія государя императора?»

Пушкинъ отвѣчалъ на это 7-го января:

«Я всегда твердо былъ увѣренъ, что высочайшая милость, кой вежданно былъ я удобоешъ, не лишаетъ меня и права, даннаго государемъ всѣхъ его подданныхъ: печатать съ дозволенія цевзуры. Втеченіе послѣднихъ шести лѣтъ, во всѣхъ журналахъ и альманахахъ, съ вѣдомо моего и безъ вѣдома, стихотворенія мон печатались безпрепятственно и пикогда не было о томъ ни малѣшаго замѣчанія ни мнѣ, ни цензурѣ Дальѣ я, совѣстясь безпокоить помнитую его величество, раза два обратился къ вашему покровительству, когда цензура недоумѣвала, и ихълѣ честь пайти въ васъ болѣе списходительности, нежели въ ней».

Чтобы избавиться отъ подобныхъ придирокъ гр. Бенкендорфа въ слѣдующемъ 1833 году, 6-го декабря Пушкинъ обратился съ просьбою, въ которой излагалъ, что книтопродавецъ Смирдинъ, приступая къ изданію «Ивбліотеки для чтенія», просилъ и его участвовать въ этомъ журналѣ: но онъ, стараясь какъ можно рѣже пользоваться драгоцѣннымъ дозволеніемъ—утруждать вниманіе государя императора, можетъ согласиться на это въ такомъ только случаѣ, если сочиненія его будутъ представляемы Смирдинымъ въ цензуру. наравнѣ съ сочиненіями другихъ писателей. На просьбу эту было получено Пушкинымъ разрѣшеніе полнѣ спеіального характера, т. е. ему позволено было отдавать на разсмотрѣніе цензурою сочиненія, предназначенные для «Ивбліотеки для чтенія».

Тотъ же 1833 годъ ознаменовался для Пушкина въ цензурномъ отношеніи недопущеніемъ къ печати его поэмы «Мѣдный всадникъ», которую ему такъ и не пришлось при жизни увидѣть напечатанною.

Около того же времени одна великосѣтская дама передѣлала въ драму «Капитанскую дочку» Пушкина, но цензура не допустила пьесы къ постановкѣ на сцену на томъ основаніи, что въ ней выведенъ на сцену Пугачевъ.

Вообще благодаря гр. Бенкендорфу, отъ котораго безусловно зависѣло допущеніе пьесъ на сцену. Пушкину не удалось видѣть ни одной своей драматической пьесы на сценѣ. Такъ по словамъ А. М. Каратыгиной, Пушкинъ очень желалъ, чтобы она съ мужемъ своимъ прочитала на театрѣ сцену у фонтана Дмитрия съ Мариною. Несмотря однако же на многочисленныя личныя просьбы Каратыгиныхъ, гр. Бенкендорфъ съ обычною своею любезностью и извиненіями отказалъ имъ въ своемъ согласіи. Послѣ того Пушкинъ подарилъ Каратыгину для бенефиса «Скупого рыцаря», но и эта пьеса не была играна при жизни автора, по какимъ-то цензурнымъ недоразумѣніямъ **).

*) «Русск. Стар.», 1880 г. р., № 5, стр. 70.

**) «Русск. Стар.», 1880 г. р., № 6, стр. 571.

266

Впрочемъ не всегда гр. Бенкендорфъ являлся гонителемъ Пушкина; иногда онъ и заступался за него. Такъ Филаретъ обратился къ пему съ жалобою на стихъ Пушкина въ «Онѣгинъ»—«И сталъ галокъ на крестахъ», находя въ немъ оскорбленіе святинъ. Цензоръ, котораго призвали къ отвѣту по этому поводу, сказалъ, что «галки, сколько ему извѣстно действительно садятся на крестахъ московскихъ церквей, но что по его мнѣнію виноватъ здѣсь болѣе всего московскій полицеймейстеръ, допускающій это, а не поэтъ и цензоръ». Бенкендорфъ отвѣчалъ Филарету со своей обычною утонченною вѣжливостью, что это даже не стоптъ того, чтобы въ него вмѣшивалась такая почтенная духовная особа: «еже писахъ, писахъ» *).

Ш.

Въ 1833 году министромъ народнаго просвѣщенія былъ сдѣланъ графъ Уваровъ, заклятой врагъ Пушкина, и это не замедлило отразиться на отношеніяхъ поэта къ цензурѣ. Мы только-что сейчасъ видѣли, что поэтъ самъ обращался къ правительству съ просьбою подвергнуть общей цензурѣ сочиненія его, предназначенныя для «Иблиотеки для чтенія». Но разрѣшеніе этой просьбы не отнисмало у Пушкина права ограничиваться одною высочайшего цензурою для всѣхъ прочихъ его произведеній. Между тѣмъ графъ Уваровъ вознамѣрился всѣ сочиненія Пушкина безъ исключения подвергать сверхъ высочайшей общей цензурѣ.

И вотъ вслѣдствіе этого притязанія гр. Уварова Пушкинъ принужденъ былъ въ 1835 году обратиться въ цензурный комитетъ съ слѣдующимъ заявленіемъ:

«Честы, имѣю обратиться въ главный комитетъ цензуры съ покорнѣйшего просьбою о разрѣшеніи встрѣтившихся затрудненій. Въ 1826 году Государь Императоръ изволилъ объявить миѣ, что ему угодно быть самому моимъ цензоромъ. Вследствіе высочайшей воли, все, что съ тѣмъ поръ было мною напечатано, доставляемо было чинѣ прямо отъ Его Величества изъ 3-го отдѣленія (Собственной Его канцелярии, при подписи одного изъ чиновниковъ: «съ дозволенія правительства». Такимъ образомъ были напечатаны: «Цыганы» — повѣсть (1827 г.), 4-я, 5-я, 6-я, 7-я и 8-я главы «Евгенія Снѣгина»; романа въ стихахъ (1827, 1828, 1831, 1833 гг.) «Полтава» (1829 г.) 2-я и 3-я часть «Мелкихъ стихотвореній», 2-е исправленное позданіе поэмы «Русанъ и Людмила» (1828 г.), «Графъ Нулнѣвъ» (1828 г.), «Исторія Пугачевскаго бунта» и проч.

«Нынѣ, по случю второго исправленнаго изданія «Анджело», перевода изъ Шекспира (неправно и съ своеvolьными поправками напечатанаго кинопродавцемъ (Смирдныимъ), г. попечитель спб. учебнаго округа изустно объявилъ миѣ. что не можетъ болѣе позволить миѣ печатать моихъ сочиненій, какъ дослѣ они не печатались, т. е. съ подписью чиновника Собственной Его Величества канцелярии. Между тѣмъ никакого нового распоряженія не последовало и такимъ образомъ я лишенъ права печатать свои сочиненія, дозволенныя самимъ Государемъ Императоромъ.

«Въ промломъ мѣсцѣ Государы изволилъ возвратить миѣ сочиненіе мое, дозволивъ оное напечатать, за исключеніемъ собственноручно зашѣченныхъ мѣстъ. Не могу болѣе обратиться для подписи въ Собственную канцелярию Его Величества и принужденъ утверждать, комитетъ всеуниженнымъ вопросомъ: какую новую форму созволилъ онъ подписали миѣ для представлѣнія рукописей моихъ въ тиографію? Титулярный совѣтникъ Александру Пушкина».

25-го сентября 1835 года Уваровъ препроводилъ концію съ этого прошенія Пушкина къ управляющему 3-мѣ отдѣленіемъ С. Е. И. В. канцелярии Александру Николаевичу Мордвинову и увѣдомилъ, «что главное управление цензуры опре-

*) «Русск. Стар.», 1889 г., № 8, стр. 281

267

дѣлило объявить г. Пушкину, въ отвѣтъ на его прошеніе, что рукописи, издаваемыя съ особаго высочайшаго разрѣшенія, печатаются независимо отъ цензуры министерства народнаго просвѣдченія, но всѣ прочія изданія, назначенныя въ печать, должны, на основаніи высочайше утвержденнаго въ 22-й день апреля 1828 года устава о цензурѣ, быть представляемы въ цензурный комитет, которымъ, разматриваются и одобриваются по общимъ цензурнымъ правиламъ» *).

Это распоряжение министра еще болѣе раздражило Пушкина противъ Уварова, и чаша гнѣва его окончательно перенолилась, когда однажды на вечерѣ у Карамзиныхъ къ нему подошелъ Уваровъ и по поводу ходившей въ то время по рукамъ эпиграммы:

«Въ академіи наукъ
Засѣдаетъ и проч.

свысока и внушительно началъ выговаривать, что онъ роптаетъ свой талантъ, осмѣвая почтенныхъ и заслуженныхъ людей такими эпиграммами!

— Какое право ищете вы дѣлать мнѣ выговоръ, когда не считете утверждать что это мон стихи? возразилъ Пушкинъ, вышедя изъ себя.

— Но всѣ говорить, что вашъ?

— Мало ли, что всѣ говорить! а я вамъ вотъ что скажу:—я на васъ напину стихи и напечатаю ихъ съ мосю подписью.

И вотъ когда Уваровъ опасно захоралъ, а наслѣдникъ его, преднаглядя близкую смерть министра, позаботился заранѣе опечатать его имущество и осрамился на всю столицу при неожиданномъ его выздоровленіи, Пушкинъ на эту скандальную исторію написалъ стихи подъ заглавіемъ «На выздоровленіе Лукула» (съ латинскаго). Ни одинъ петербургскій журналъ не согласились напечатать этих стихи. Тогда Пушкинъ послалъ ихъ въ Москву, и тамъ ода была напечатана во 2-й сентябрьской книжкѣ «Московскаго Наблюдателя» 1835 года. Появленіе оды вызвало большую сенсабію въ придворныхъ сферахъ и призвело за собою не мало непріятностей Пушкину, начивая съ оскорбительной переписки съ кн. Репнинымъ, дурно отзывавшемся о Пушкинѣ какъ о человѣкѣ въ салонѣ Уварова, и кончая неудовольствіемъ самого государя. Пушкинъ былъ тотчасъ же вызванъ къ гр. Бенкендорфу. Вотъ какъ самъ онъ разсказывалъ этотъ свой визпѣтъ къ шефу жандармовъ:

«Вхожу. Графъ съ серьезной, даже съ строгой миной, вирочемъ учтиво отвѣтивъ на мон поклоны, пригласилъ меня сѣсть у стола vis-à-vis. Журналъ съ развернутой страницей моихъ стиховъ лежалъ передъ нимъ и онъ сенчасть же предъявилъ мнѣ его, сказавъ: «Александръ (Сергѣевичъ! Я обязанъ сообщить вамъ непріятное и щекотливое дѣло по поводу вотъ этихъ вашихъ стиховъ. Хотя вы и назвали ихъ Лукуломъ и переводомъ съ латинскаго, но согласитесь, что мы да и все русское общество въ наше время настолько просвѣщено, что умѣемъ читать между строкъ и понимать настоящій смыслъ, цѣль и намѣреніе сочинителя?

— Совершенно согласенъ и радуюсь за развитіе общества...

— Но позовѣте замѣтить (строго перебилъ онъ меня), что погребное производеніе недостойно вашего таланта, тѣмъ болѣе, что осмѣянная вами личность— особа значительная въ служебной ієрархіи...

«Тутъ я перебилъ его:

*) «Русск. Стар.», 1881 г., № 5, стр. 101.

268

— Но позвольте же узнать, кто эта жалкая особа, которую вы узнали в моей сатире?

— Не я узналъ, а Уваровъ самъ себя узналъ, принесъ мнѣ жалобу и прокатить обо всемъ доложить государю! и даже то, какъ вы у Карамзиныхъ сказали ему, что напишете на него стихи и не отопретесь, то есть подпишитесь подъ ними?

— Сказалъ, и теперь не отираюсь... только вотъ эти-то именно стихи я написалъ совсем не на него.

— А на кого же?

— На васъ.

Бенкендорфъ, пораженный такимъ неожиданнымъ оборотомъ, опрокинулся на спинку кресла, такъ что оно откатилось отъ стола и, вытаращивъ на меня глаза, вскрикнулъ:

— Что? на меня?..

«А я, заранѣе восхищаясь развязкой, вскочилъ съ мѣста и быстро дѣлая по четыре шага передъ столомъ или передъ его носомъ, три раза оборачиваясь къ нему лицомъ, повторялъ: «На васъ, на васъ, на васъ!»

«Тутъ ужъ Александръ Христофоровичъ во всемъ величіи власти, громовержцемъ поднимаясь съ кресла, схватилъ журналъ и, подойдя ко мнѣ, дрожащей отъ злобы рукой тыкая на извѣстныя мѣста стиховъ, сказалъ: «Однако, послушайте. г. сочинитель! Что же это такое! Какой-то пройдоха наслѣдникъ»... (читаетъ):

«Теперь ужъ у вельможъ
Не стану няньчить ребятшекъ»...

— «Ну, это ничего... (продолжаетъ читать):

«Теперь мнѣ честность—трынѣ-трава,
Жену обманывать не буду!»...

— «Ну, и это ничего, вздоръ... но вотъ. вотъ ужасное, непозволительное мѣсто (читая):

«И воровать уже забуду
Казенные дрова!»

— А? что вы на это скажете?

— Скажу только, что вы не узнаете себя въ этой личности!

— Да развѣ я воровалъ казенные дрова?

— Такъ стало быть Уваровъ воровалъ, когда подобную улику принялъ на себя!

«Бенкендорфъ понялъ силлогизмъ, сердито улыбнулся и промычалъ: «Гм! да! самъ виноватъ»!

— Вы такъ и доложите государю. А за симъ имѣю честь кланяться вашему сіятельству» *).

*) «Русск. Стар.» 1881 г., № 8, стр. 616 – 613. Очерки и восноминавія Куликова.

Между прочимъ Куликовъ сообщаетъ въ своихъ восноминавіяхъ одинъ мелкій эпизодъ изъ жизни Пушкина, показывающий до какихъ непостижныхъ строгостей доходила въ то время полиція въ цензурномъ отношеніи, предавая запрещенію даже въ чемъ неповинные музыкальные инструменты. Вотъ этотъ эпизодъ:

«Воголюбовъ объявилъ новость, что сегодня утромъ изъ-за границы черезъ Кроштадтъ пріѣхалъ музыкантъ съ запрещеннымъ инструментомъ, въ родѣ головой арфы, а администра-

269

Но этимъ не исчерпалась еще история съ одою Пушкина. Въ это время въ
Петербургъ существовалъ нѣкій педагогъ французъ Жобаръ. Онъ родился въ
1793 году во Франціи, воспитывался сначала въ Лангрѣ, потомъ въ митавской
гимназіи, по окончаніи курса которой сдѣлался учителемъ французскаго языка
въ русской гимназіи. Затѣмъ въ 1820 году онъ перешелъ на службу въ Пе-
тербургъ, въ Смольный монастырь и за службу свою удостоился получить золо-
тую табакерку отъ императрицы Маріи Федоровны. Познакомившись съ Магниц-
кимъ, онъ былъ назначенъ въ 1822 году въ казанскій университетъ профессо-
ромъ словесности греческой, латинской и французской съ удвоеннымъ окладомъ
жалованья. Человѣкъ безукоризненно честный и строгаго образа жизни во всѣхъ
отношеніяхъ, это былъ въ то же время сангвиникъ, обладавшій самыми пылыми
и необузданными страстями. «Июль Жобара, вспоминаетъ о немъ одинъ совре-
менникъ:— и въ спокойномъ состояніи всегда красное, горѣло; глаза были мутны
какъ у человѣка, готовящагося къ битвѣ, а голосъ гремѣлъ, какъ у оратора въ
народномъ собравінѣ». Принятый сначала съ величайшимъ почетомъ какъ лицо,
близкое къ попечителю, Жобаръ скоро разошелся и съ товарищами по универ-
ситету, и съ самимъ понечителемъ. Послѣ резазіи астраханской гимназіи, гдѣ
Жобаръ обнаружилъ вопіющія злоупотребленія, началась его ожесточенная и
безконечная борьба сначала съ Магницкимъ, а потомъ послѣдовательно со всѣми
министрами народнаго просвѣщенія: кн. Ливеномъ, Уваровымъ. Незвѣстно, какія
особенныя причины предубѣжали Уварова противъ Жобара, но именно Уварова
послѣдній считалъ своимъ величайшимъ врагомъ. Еще Магницкій цустилъ въ
ходъ мысль о «разстройствѣ идей» Жобара; этою мыслью воспользовался и Ува-
ровъ, когда Жобаръ 2-го мая 1835 года успѣлъ гдѣ-то на улицѣ Петербурга
подать императору Николаю следующую записку: *Sire, daignez m'entendre.
Jobard*. Арестованный Жобаръ былъ препровожденъ въ Москву, гдѣ подвергся
освидѣтельствованію умственныхъ способностей въ московскомъ губернскомъ при-
сутствіи, которое 20-го июля 1835 года признало его «совершенно въ здравомъ
состояніи разсудка».*

ція распорядилась выслать его обратно тою же доройю въ 24 часа. Эта новость въ
высшей степени возбудила общее любопытство и всѣ принстали къ Пушкину, чтобы онъ сей-
часъ же халъ просить кого слѣдуетъ въ властей — о дозволении нынѣшнимъ вечерохъ въ
нумерѣ гостиницы Демута послушать необыкновенный инструментъ, говоря: «тебѣ одному
въ подобной просьбе не откажутъ». И действительно, не отказали. Вечеромъ соціалось все
общество и привели артиста съ большинствомъ, т. е. его инструментомъ. По поднятіи
крышки, въ лицѣ оказался валъ, на которомъ отъ правой руки къ левой насажены изъ
толстаго стекла круги, въ формѣ тѣхъ, что ставятся подъ цвѣточные горшки: справа очень
больше и уменьшающихся до самыхъ мелкихъ размѣровъ къ левой сторонѣ. Артистъ, спир-
сивъ стаканъ воды, нажочилъ губку и воткнулъ ее на шпинкѣ; отъ давленія ногою педали
зверѣлися валъ; тогда артистъ, омочивъ о губку оконечности пальцевъ и чуть-чуть касаясь
ими вертящихся круговъ, началъ пграть симфоніи, арии всѣхъ знаменитыхъ коммозиторовъ
старой и новой школы.

«Что за гармонія! что за волшебные звуки! по истинѣ что-то неземное! Рояли, арфы и
другіе подобные инструменты обыкновенно въ басахъ и дискантахъ теряютъ полную зву-
ковъ, а тутъ — басъ звучить какимъ-то страшнымъ гуломъ, сильнѣе и польнѣе дре-
безажавшей струны контрабаса, также ровно и сальны и сладковозвучны маленькие кружки до
послѣдняго!

«А еще главное преимущество этихъ воздушныхъ колокольцевъ — это піано и фортэ, за-
висящія отъ легкаго или тяжелаго давленія перстовъ письснаго артиста. Ну ужъ и искусникъ
же попался къ намъ! Не только всѣ были въ восторгѣ, но даже поражены, ошеломлены... а
Пушкинъ, лежа на диванѣ, заложивъ руки подъ голову и закрывъ глаза, повторялъ: и заме-
реть, и умереть можно!» *Ibid.*, стр. 612.

270

ОЧЕРГИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

Послѣ этого окесточеніе Жобара не зналo предъловъ. Къ насѣхъ 1836 года онъ послалъ Уварову и распространилъ въ публику письмо, подъ заглавіемъ, «Mon oeuf de Paques», въ которoшь пытался доказать, что учение труды Уварова, какъ-то: «Изследованіе обл. элеввинских таинствъ» и др. принадлежали не ему, а профессурѣ Грефе. Послѣ того едва повинлась въ печати ода Пушкина «На выздоровленіе Лукула» Жобаръ тотчасъ же перевелъ съ на французскій языкъ и послалъ свой переводъ вмѣстѣ съ витієватымъ «посланіемъ къ господину Уварову, министру народнаго просвѣщенія, президенту академіи наукъ, автору учепыхъ примѣчаній къ древнимъ классикамъ, переводчику оды: «Клеветникамъ Россіи» и проч., и проч., и проч.»

... Восторгъ овладѣлъ душой москвы, писецъ опѣ между прочитъ въ своемъ письмѣ: — когда я прочиталъ прилагаемое стихотвореніе, которымъ нашъ любимецъ Пушкинъ только-что обогатилъ русскую еловосности, и хотя я ужъ давно отвѣкъ влагать въ стѣненные размѣры свою рѣшь, тѣнѣ не менѣе я не могъ удержаться и не переложитъ во французскіе стихи эту удивительную оду, внушенную безъ сомѣнія тѣмъ особымъ покровительствомъ, какимъ ваше превосходительство удостовѣвате чтитъ сміновъ Аполлопа.

«Желая привлечь и на мою пеѣдбомую музу благословенный изборъ съвернаго мененіата, я осмеливаюсь почтительно сложить у подошвы Геликона, его недоступной обители, французскій переводъ послѣдненъ пѣсни Пиндара, этого баловня музъ.

«Чтю надѣяться, что ваше превосходительство, которые недавно сами удостоили перевести на французскій языкъ: «Клеветникамъ Россіи», соблаговолите принять это привошеніе почтельнѣйшаго и преданнѣйшаго изъ вашихъ подчиненныхъ.

«Твердо рѣшившись познакомить Европу съ этихъ необыкновеннымъ произведениемъ, я предполагаю переслаты въ Брюссель моему брату, литографу, типографу, издателю и редактору «Индистρюеля», этотъ переводъ съ примѣчаніями, какихъ можетъ потребовать уразумѣніе текста: по прежде чѣнѣ это сдѣлать я счелѣ долготъ, подвергнуть мой переводъ суждению вашего превосходительства и испросить на это вашего разрѣшенія.

«Позволю себѣ надѣяться, что ваше превосходительство оцѣните чистоту моихъ нашл-рений, соблаговолите почтить меня благоприятнымъ отвѣтомъ, а можетъ быть удостошіе и личнаго свиданія почтительнѣйшаго и преданнѣйшаго изъ своихъ подчиненныхъ А. Жобаръ»...

Какую жолѣь должно было поднять въ Уваровъ это письмо, можно сулить по тому, что даже Пушкину, при всемъ его перасположеній къ Уварову, оно показалось хватившимъ чрезъ край. Но крайней мѣрѣ, когда Жобаръ сообщилъ Пушкину переводъ оды и конюю съ письма къ Уварову, поэтъ отвѣчалъ ему слѣдующее:

«М. Г. Ст. истинныхъ удовольствіемъ получилъ я вашъ предельный периодъ. Оды къ Лукулу и лестное письмо, которое вы къ нему приложили. Ваші стихи вастолько же мылы, насколько злы, а это много значить. Если справедливо, какъ вы разсказываете въ своемъ письмѣ, что васъ хотѣли объявить лишеннымъ разсудка, то надо признать, что послѣ того вы веротили его въ чертовской степени.

«Расположеніе, которое повидимому вы ко мнѣ питаете и которымъ я горжусь, даетъ мнѣ право съ полной отровенностью говорить съ вами. Въ письмѣ къ г-ну министру народ-наго просвѣщенія вы кажется изъявляете намѣреніе напечатать свои переводъ въ Вельгіи съ присовокупленіемъ изъ которыхъ примѣчаній, необходимыхъ по вашему мнѣнію для пониманія стихотворенія: осмеливаюсь умолять васъ, М. Г., отніюь этого не дѣлать. Миѣ самому досадно, что я напечаталъ произведение, написанное въ минуту раздракенія. Опубликованіе его вызвало неудовольствіе одного лица, котораго мнѣніемъ я дорожу и которымъ пренебрѣгать я не мог, не оказываясь неблагодарнымъ и безуспѣшнымъ. Будьте добры: удово лѣствѣтъ гласности пожер-твуйте мысли оказать услугу собрату. Не воскрешайте своимъ талантомъ произведіе, кото-рое само по себѣ владетъ въ заслуженное зажавеніе. Позволю себѣ надѣяться, что вы не отка-жете чѣнъ въ любезности, о котором я прошу. Примите увѣреніе и т. д.».

Но конечно это письмо Пушкина не могло поправить дѣла: жестокій ударъ былъ уже нанесенъ Уварову одною посылкою ему посланія Жобара и оды: печа-

271

таніе же ся въ Вельгіи немного прибавляло къ боли отъ этого удара. Взбѣшен-
ный Уваровъ тотчасъ же употребилъ всѣ усилия, чтобы Жобаръ былъ изгнанъ
изъ Россіи. Высланный Жобаръ тотчасъ же заказалъ себѣ визитныя карточки съ
надписью: «А. Jobard éxilé de Russie» и карточки эти раздавалъ при случаѣ
русскими всѣможамъ.

Непависть Уварова къ Пушкину послѣ этого эпизода не имѣла предѣловъ.
По крайней мѣрѣ многіе весьма прозрачные намеки въ записках современниковъ
ставлять трагическій эпизодъ смерти Пушкина въ непосредственную связь съ эпи-
зодомъ оды «На выздоровленіе Лукула» *)...

Въ томъ же 1836 году послѣявало запрещеніе статьи Пушкина о Ради-
щевѣ, предназначавшейся для «Современника». По разсмотрѣніи статьи Пуш-
кина с.-петербургскій цензурный комитет препроводилъ ее въ августѣ 1836 г.
въ Главное управліе цензуры при слѣдующемъ представлении:

«Г. цензоръ Крыловъ донесъ с.-пб. цензурному комитету, что на разсмотрѣніе его по-
ступила статья для періодическаго изданія «Современникъ», подъ названіемъ «Александръ
Радищевъ», съ эпиграфомъ: «il ne faut pas qu'un honnête homme mérite d'être pendu.—
Статья сія напоминаетъ о лицѣ и происшествіи временѣ пикературы Екатеринны II. Радищевъ,
посланий на счетѣ правительства для усовершенствованія себя въ постражныхъ упверс-
тетахъ, возвратился въ Россию, напитавшись, какъ и другие сверстинки его, философією своего
вѣка. По вступленіи въ службу, онъ напечаталъ въ домашней типографіи возмутительное
сочиненіе: «Повѣздка въ Москву», и по повелѣнію пикературы былъ сосланъ въ Снабирь.
Пикераторъ Павелъ I приказалъ его возратить, а Александръ I вызвалъ и на принятіе
въ службу на комиссію составленія законовъ. Несмотря на то, Радищевъ повторилъ старая
идеи свои въ одномъ проектѣ, котораго составленіе было ему поручено съ высочайшаго пове-
лѣнія. Графъ З. сдѣлалъ по случаю замѣчанія, и устрашенный Радищевъ отравилъ себя
лѣдомъ. Клини Радищева политическая и литература составляетъ содержаніе статьи, назва-
чаемой для періодическаго изданія – «Современникъ»; въ пей предполагается помѣстить и два
отрывка изъ его сочиненій: одинъ въ стихахъ, заимствованный изъ сочиненій, напечатанныхъ
въ 1807 г. съ позволенія правительства; другой въ прозѣ, подъ заглавіемъ: «Клинъ», взять
изъ уномянутой «Повѣздки въ Москву», но въ отдѣльности не заключаетъ однакожъ мыслей,
непозвольтенныхъ по правиламъ цензуры. Не зная, въ какой степени можетъ быть допу-
щено въ періодическомъ изданіи возобновленіе свѣдѣний о такомъ лице и происшествіи,
конторому въ наше время съstande многіе современники, г. цензоръ представилъ статью
сію на разрѣшеніе комитета. Комитетъ по уваженію причипъ, затруднявшихъ г. цензора
Крылова одобрить статью о Радищевѣ къ напечатанію, призналъ себя не въ правѣ пропустить
ее безъ разрѣшенія высшаго начальства. Вѣлѣдствіе сего ишѣ честь представить оную на
благоисмотрѣніе высшаго начальства».

Кн. Уваровъ написалъ на представлении этомъ: «Статья по себѣ недурна
и съ нѣкоторыми измѣненіями могла бы быть пропущена. Между тѣмъ нахожу
неудобнымъ и совершенно излишнимъ возобновлять память о писателѣ и о книгѣ,
совершенно забытыхъ и достойныхъ забвенія».

Въ 1840 г., когда печаталось посмертное собраніе сочиненій Пушкина, статья
о Радищевѣ была снова представлена въ цензуру и на этотъ разъ уже непосред-
ственно Уварову. Но послѣдній писалъ попечителю с.-петербургскаго учебнаго
округа: Г. цензоръ Никитенко представилъ миѣ па усмотрѣніе статью подъ на-
званіемъ: «А. П. Савинъ Радищевъ», предолагаемую въ третіи томъ «Сочиненій
Пушкина, собранійъ поспѣего смерти». По разсмотрѣніи этой статьи я на-
хожу, что она по многимъ заключающимся въ ней мыслямъ къ напечатанію до-
пущена быть не можетъ и потому предлагаю сдѣлать распоряженіе о запре-
щеніи ся».

*) Русск. Стар., 1880 г., № 6. стр. 327, № 7, стр. 538; также «Русск. Стар., 1881 г.,
№ 8, стр. 618 и пр.

272

Лишь в 1857 г., т. е. болѣе 20 лѣт спустя по написаніи, появилась на-
конецъ въ печати эта статья Пушкина въ седьмомъ полоннійельномъ томъ «Со-
шанскія Пушкина», изд. Н. В. Алиенкова *)

Другой неприятель Пушкина гр. Бенкендорфъ былъ въ свою очередь, на сто-
ронѣ враждебной партіи, сгрушировавшегося вокругъ Д'Антеса. «Однимъ только
этимъ перасположеніемъ, говорить. Данзасъ въ своихъ воспоминаніяхъ» — и можно
объяснить, что дуль Пушкина не была остановлена полиціей. Гандармы были
посланы въ Екатерингофъ, будто бы по облѣбѣ, думая, что дуль должна была
происходить тамъ, а она была за Черной рѣчкой, около комендантской дачи»**).

Названіе обл. исходѣ дули и затѣмъ о смерти Пушкина подняло на ноги
весь городъ. «Въ городѣ, по словамъ И. И. Паньева въ его воспоминаніяхъ
(стр. 125), сдѣалось необligовенное движеніе. На Мойкѣ у Пьвческаго моста
(Пушкинъ жить тогда въ первомъ этажѣ стариннаго дома книгини Болонской)
не было ни прохода ни профзда. Толны парода и экипажи съ утра до ночи осаж-
дали домъ; извощиковъ нашимали просто говоря: «Къ Пушкину» и извощики
везли прямо туда. Всѣ классы петербургскаго народонаселенія, даже люди без-
грамотные, считали какъ бы своимъ долгомъ поклониться тѣлу поэта. Это было
похоже на народную манифестацію, на очнувшееся влругъ общественное мнѣніе.
Университетская и литературная молодежь рѣшила нести гробъ на рукахъ до
церкви; стихи Лермонтова на смерть поэта переписывались въ десяткахъ тысячъ
экземпляровъ, перечитывались и выучивались наизустъ всѣми».

Возникли очасенія, и тѣло поэта изъ квартиры въ Конюшенную церковь было
пренровождено вечеромъ; при отпѣваніи, 1-го февраля присутствовали одни лишь
приглашенные по билетамъ. Послѣ отпѣванія гробъ заверли въ подвалъ церквн,
гдѣ онъ оставался до 3-го февраля, и въ этотъ день поздно ночью гробъ былъ
отправленъ тайкомъ въ Святогорскій Успенскій монастырь въ сопровожденіи жан-
дармовъ и А. И. Тургенева, которому было поручено совершить погребеніе праха
поэта.

Въ то же время были приняты по непзурнѣ энциклопедія распоряженія, что-
бы въ печати не являлись слишкомъ теплыхъ и протутствованныхъ некрологовъ
о смерти Пушкина. Такъ Гречъ получилъ строгій выговоръ отъ Бенкендорфа за
слова, напечатанныя въ «Свѣ. Пчель»: — «Россія обязана благодарностью Пушкину
за 22-хъ-лѣтнія заслуги его на поприщѣ словесности». Никитенко получилъ при-
казаніе вымарать совѣтъ. Нѣсколько такихъ же строк, назначавшихся для
«Библиотеки для чтенія»**). Но болѣе всего досталось А. Л. Граевскому послѣ
того какъ въ № 5 за 1837 годъ «Литературныхъ прибавленій» появились обве-
денныя черною каемкою следующія нѣсколько теплыхъ фразъ:

«Солнце нашей поэзіи закатилось! Пушкинъ скончался, скончался во квѣтѣ
летъ, въ среднѣ своего великаго поприща!.. Болѣе говорить о семъ не имѣмъ
силы; да и не пужно; всякое русское сердце знаетъ всю дѣну этой незавершитымой
потери и всякое русское сердце будетъ растеряно. Пушкинъ! нашъ поэтъ! наша
радость, наша народная слава!.. Неужели въ самомъ дѣлѣ нѣтъ уже у насъ Пуш-
кина! Къ этой мысли нельзя привыкнуть! 29-го января 2 ч. 45 м. пополудни.

Надо заштить при этомъ, что Граевскій состоялъ въ то время на службѣ въ

*) «А. Н. Радищевъ», М. И. Сухомлинова, Снб. 1883 г., стр. 119-121.

*)*) «Русск. Стар., 1880 г., № 7, стр. 515.

***) «Р. Стар.», 1889 г., № 9, стр. 552.

273

министерствѣ народнаго просвѣщенія, — именно помощникомъ редактора журнала министерства народнаго просвѣщенія и членомъ археографической комиссіи. Еще ранѣе смерти Пушкина онъ имѣлъ столкновеніе съ гр. Уваровымъ по поводу отношеній его къ Пушкину. Послѣдній далъ Краевскому свое стихотвореніе «Аквилонъ» для помѣщенія его въ первый нумеръ «Литературныхъ прибавленій», вышедшій 4-го января 1837 г. Когда Краевскій по выпускѣ перваго нумера своей газеты представилъ его Уварову, какъ своему начальнику, тотъ принялъ его крайне сухо, и по выходѣ изъ кабинета Краевскаго сказалъ бывшему при этомъ кн. М. А. Дундукову-Корсакову (попечителю спб. учебнаго округа и предсѣдателюITT

— Развѣ г. Краевскій не знаетъ, что Пушкинъ состоитъ подъ строжайшимъ присмотромъ тайной полиціи, какъ человѣкъ неблагонадежный? Служащему у меня въ министерствѣ не слѣдуетъ имѣть сношеніе съ людьми столь вреднаго образа мыслей, какимъ отличается Пушкинъ.

Послѣ такихъ словъ министра можно было ожидать, что и заявленіе Краевскаго не оставится Уваровымъ безъ вниманія. И дѣйствительно на другой же день послѣ выхода нумера газеты Краевскій былъ вызванъ къ Дундукову-Корсакову.

— Я долженъ вамъ передать, сказалъ попечитель г. Краевскому: — что министръ крайне недоволенъ вами! Къ чему эта публикація о Пушкинѣ? Что эта за черная рамка вокругъ извѣстія о кончинѣ человѣка не чиновнаго, не занимавшаго никакого положенія на государственной службѣ? Ну, да это еще куда бы ни шло! Но что за выраженія? «Солнце поэзіи!!» помилуйте, за что такая честь? «Пушкинъ спончался... въ среднѣ своего великаго поприща»! Какое это такое поприще? Сергій Семеновичъ (Уваровъ) именно замѣтилъ: развѣ Пушкинъ былъ полководецъ, начальникъ, министръ, государственный мужъ?! Наконецъ, онъ умеръ безъ малаго сорока лѣть! Писать стишки не значить еще, какъ выразился Сергій Семеновичъ, проходить великое поприще! Министръ поручилъ мнѣ сдѣлать вамъ, Андрей Александровичъ, строгое замѣчаніе и напомнить, что вамъ, какъ чиновнику министерства народнаго просвѣщенія, особенно слѣдовало бы воздержаться отъ таковыхъ публикацій *).

Тотчасъ-же послѣ смерти Пушкина зашла рѣчь о полномъ посмертномъ изданіи его сочиненій. — Объ этомъ было доложено государю, который положилъ слѣдующую резолюцію: — «Согласенъ, но съ тѣмъ, чтобы все найденное мною неприличнымъ въ изданныхъ уже сочиненіяхъ было исключено, и чтобы ненапечатанныя еще сочиненія были строго разсмотрѣны».

Цензорами для изданія были назначены Никитенко и Крыловъ, которые должны были дѣйствовать подъ строгимъ наблюденіемъ министра. Уваровъ растолковалъ это такъ, что и всѣ доселѣ уже напечатанныя сочиненія поэта надо опять разсматривать, и конечно уже не жалѣть крысныхъ чернилъ. Но по ходатайству Жуковскаго государь велѣлъ напечатать сочиненія Пушкина безъ всякихъ измѣненій **).

*) «Русск. Стар.», 1880 г., № 7, стр. 536—538.

*) «Р. Стар.», 1889 г., № 9, стр. 553—555.

18

274

## ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

Различные столкновения съ цензурою Грибоѣдова, Лерхонтова и Гоголя.

### I.

Мы говорили уже въ главѣ девятой, что Грибоѣдову не пришлось видѣть свою пьесу въ печати; не удалось ему поставить ее и на сцену. Начальство, судя по выражению московскаго генераль-губернатора кн. Голицына, было о ней того мнѣнія, что Грибоѣдовъ «на всю Москву написалъ пасквиль». Единственное утѣшение, доставшееся на долю автора, заключалось въ томъ, что пьеса была играна въ 1827 году, въ его присутствіи, офицерами въ крѣпости Эривани, въ одной изъ комнатъ сердарскаго дворца; такимъ образомъ первое представленіе без смертной комедіи произошло въ домѣ персидскаго сатрапа. Но кн. Паскевичъ-Эриванскій прекратилъ и эти любительскіе спектакли.

Хлопоча о постановкѣ пьесы и введеніи ея въ рамки тогдашней цензуры. Грибоѣдовъ самъ былъ первымъ ея цензоромъ, и по тому—какой это былъ строгій и придирчивый цензоръ, можно судить какъ велико было желаніе автора увидѣть свою пьесу на сценѣ или въ печати. Такъ до насъ дошло известіе о поправкахъ, сдѣланныхъ рукою самого Грибоѣдова въ одной изъ рукописей «Горе отъ ума». Многія изъ этихъ поправокъ носятъ явные слѣды желанія избѣжать приZRокъ и подозрѣній въ умышленномъ оскорбленіи личностей. Такъ нарицѣръ, въ извѣстномъ монологѣ Фамусова, въ явленіи II, дѣйствія II-го (стр. 63. Гербевскаго изданія) первоначально было такъ:

> «Тогда не то, что нынѣ,
> При государынѣ служилъ Екатеринъ.
> Лѣтъ за сорокъ назадъ все было, братъ, чинъ-чиномъ
> Тогда не всякій могъ быть знаменнымъ господиномъ;
> Но всѣній важностю особенной надутъ,
> Раскланяйся — тупеемъ не кивнутъ».

Напечатанныя курсивомъ три строки, Грибоѣдовъ замѣнилъ лишь одною:

> «А въ тѣ поры всѣ важны—въ сорокъ пудъ».

Въ V явленіи того же дѣйствія (стр. 71) Скалозубъ говорить:

> «За трѣсть августа; засѣли мы въ траншею:
> Ему данъ съ бантомъ, мнѣ—на шею».

Первоначально же Скалозубъ гораздо рельефнѣе выражалъ незаслуженность полученаго имъ знака отличія:

> «За трѣсть августа: тѣнѣ я не съумью
> Сказать вамъ именно за что,
> Ему данъ съ бантомъ, мнѣ—на шею»!

На слѣдующей страницѣ Скалозубъ говорить:

> «У насъ въ пятнадцатой дивизіи не далѣ»...

Грибоѣдовъ вычеркнулъ слова о пятнадцатой опасалось, чтобы стихи эти не были приняты за личный намекъ.

На 75 стр. вмѣсто:

> «Его величество король былъ русскій здѣсь»:

275

Грибођдовъ написалъ:

«Его высочество какой-то принцъ былъ здѣсь».

Въ явленіи V, дѣйствія III стихъ:

«Конечно былъ бы овъ московскимъ комендантомъ».

Грибођдовъ измѣнилъ такъ:

«Конечно гдѣ-нибудь онъ былъ бы комендантомъ».

Въ явленіи XXI того же дѣйствія Фамусовъ говорить (стр. 130):

«Чуть низко поклонись, соглась-ка кто кольцомъ,
Хотъ предъ монаршіемъ лицомъ,
Такъ пазоветъ онъ подлецомъ».

Грибођдовъ измѣнилъ во второмъ стихѣ слово монаршіемъ на избѣшенній-анпимъ ліцомъ»,

На слѣдующей страницѣ Хлестова говорить:

«По-христіански, такъ онъ жалости достоинъ»!

Поправка:

По человѣству онъ жалости достоинъ!

Наконецъ въ явленіи XXII (стр. 137) даже слѣдующее невинное выраженіе
Чацкаго:

«Во всѣхъ князькои вселять участье»

Грибођдовъ нашелъ нужнымъ смягчить:

«Во всякомъ возбуждать участье» *).

Впервые въ печати былъ помѣщенъ отрывокъ изъ «Горя отъ ума» въ 1825
тоду въ альманахъ, изданномъ Θ. Булгаринымъ, «Тамія». Здѣсь были напечатаны
8-е, 9-е и 10-е явленія 1 дѣйствія и все третье дѣйствіе; конечно съ большими
пропусками. Такъ напримѣръ, въ знаменитомъ монологѣ Чацкаго въ III дѣйствіи
выншены 15 стиховъ, которые появлялись во всѣхъ послѣдующихъ изданіяхъ,
именно, начиная со стиха:

«Чтобъ искру заронѣлъ онъ въ комъ-нибудь съ душой»:

и до стиха:

«Каль платья, волосы, такъ и умы коротки»!

Однимъ словомъ, цензору очевидно не понравились славянофильскія тенден-
ціи Чацкаго, который залѣваетъ, что

...«Хуже для меня нашъ (Сверъ во-сто кратъ
Съ тѣхъ поръ, каль отдалъ все въ обмѣшъ на новый ладъ—
И правы, и языкъ, и старину святую,
И величавую одежду, на другую,
По шутовскому образу, и т. д.».

Конечно цензоръ могъ сообразить и то, что свѣтскія и высокопоставленныя
особы могутъ принять на свой счетъ насмѣшки Чацкаго надъ фраками и «смѣш-
ными, бритими, сѣдыми подбородками».

Впервые на ценѣ появилась комедія лишь 26-го января 1831 года. Боль-
шихъ усилий стоило покойному артисту Брянскому поставить ее на петербургскую
сцену въ свой бенефись. Игралась она по рукоиспѣ бенефиціанта, который дол-
женъ былъ заплатить 1000 рублей Булгарину за то только, что тотъ далъ Брян-

*) «Г. Стар.», 1874 г., № 7, стр. 610—614.

*

276

очерки по истории русской цензуры.

«Кому хранившуюся у него грибобобдовскую рукопись для проектировки. Ватъмъ 25-го февраля того же года пьеса эта была поставлена и на московскую сцену. Замѣчательно при этомъ, что несмотря на всю строгость театральной цензуры, на сценѣ прошли многія мѣстα въ комедіи, которые выбрались въ печати.

Наконецъ въ 1833 году появилось въ Москвѣ первое издание комедіи Грибобобова, подписанное цензоромъ Л. Цыткавымъ. Публика, знакомая съ комедіей но многочисленнымъ спискамъ, ходившимъ по всей России и изучивши ее нанautъ, почти не узныла ее въ этомъ изданіи. Всѣ мало-шалыски рѣзкіе монологи Чапцаго и Фамусова были изъ нея выкинуты. Искажеміямъ отдельныхъ стиховъ и урезкамъ не было числа. Вотъ для примѣра нанѣобѣе курьезныя изъ цензурныхъ изштěній.

На стр. 46-й вмѣсто:

«Онъ вольность ведумалъ проновѣдатъ».

цензоръ исправилъ:

«Вотъ что онъ ведумалъ проновѣдатъ».

ВМѣСТО:

«Да онъ властен не пришастъ».

исправлено:

«Онъ ничего не признаетъ»...

На стр. 49-й:

«А? Бунтъ? Ну такъ и жду содома!»

исправлено:

«А? Что? Ну такъ и жду содома!»

На стр. 89-й стихъ:

«Съ министрами про вашу связь»

исправленъ такъ:

«Съ иными важными людьми про вашу связь»,

потому что всякий даже новинный намекъ на служебное положеніе какого бы то ни было государственнымаго сановника считается недозволительнымъ въ драматическихъ произведенияхъ. Тогда нельзя было надѣвать на сцену дѣятельныхъ орденовъ, а комонировались они изъ подходящихъ матеріаловъ; на эполясахъ не употреблялось даже значковъ. И такъ какъ чины утверждались высочайшимъ указомъ, то стихи:

«Вѣды надобно-жъ зависѣть отъ другихъ...
Въ чинахъ мы небольшихъ»...

цензоръ замѣнилъ следующими:

«Вѣды надобно-жъ другихъ имѣть въ виду,
Чтобъ не попасть въ бѣду».

На этомъ же основаніи и слова Чапцаго:

«Чины людьми даются,
А люди могутъ обманутся»...

были признаны направлѣющими къ колебанню довѣрія къ высшей власти.

На стр. 107-й стихъ:

«Отъявленный моненникъ, плють»,

сокращенъ такъ:

«Невѣстный плють».

По тогдѣшнѣмъ цензурнымъ соображеніюші казалось неприличнымъ нублично въ обществѣ произносить слово моненникъ.

277

На стр. 111-й вмѣсто:

«Въ его высочества, хотите вы сказать,
Въ Новоземлянскомъ мушкатерскомъ»?

напечатано:

«То-есть хотите вы сказать:
Въ Новоземлянскомъ мушкатерскомъ»?

Это было сдѣлано по тѣмъ соображеніямъ цензуры, что нетолько произношеніе словъ: величество, высочество со сцены, но и появленіе ихъ въ драматическомъ сочиненіи принималось, какъ знакъ неуваженія къ власти предержащей.

На стр. 141-й вмѣсто

«Но государственное дѣло»;

было поправлено:

«.Литературное есть дѣло».

но тѣмъ вѣроятно соображеніямъ чтобы не возбуждать повода къ воспоминаніямъ о 14 декабря.

По выходѣ изданія журналы и газеты не замедлили встрѣтить комедію Грибоѣдова сочувственными рецензіями, изъ которыхъ особенно выдавалась помѣщенная на страницахъ «Библіотеки для Чтенія», въ I томъ 1834 года.

«Наконецъ «Горе отъ ума» вышло въ печати!.. говорилось въ этой рецензіі.—Здѣсь не мѣсто разбратать это прекрасное творение: сверхъ того, разбраніе его, пришлось бы разбирать не сочиненіе умнаго и несчастнаго Грибоѣдова, но пристрастіе "/₁₀" частей Россиі къ этому сочиненію и отвращеніе, обнаруживаемое "/₁₀" части. «Горе отъ ума» имѣетъ повсюду столь же пламенныхъ обожателей, какъ враговъ. И самое то обстоятельство, что оно заслужило себѣ пламенныхъ противниковъ, уже неоспоримо доказывастъ высокое его достоинство... Когда книга удостоивается сильной вражды, будьте увѣрены, что она необыкновенная во всѣхъ отношеніяхъ... Кто безусловно поноситъ «Горе отъ ума», тотъ окорбляетъ вкусъ всего народа и судъ, произнесенный всюю Россию. Это пародная книта: пѣть русскаго, который бы не зналъ назустьъ по крайней мѣрѣ десяти стиховъ изъ этой комедіи... «Горе отъ ума» занимаетъ въ нашей словесности по своему роду и духу именно то мѣсто, которымъ «Свадьба Фигаро», извѣстная комедія Бомарше, овладѣла во французской. Подобно «Свадьбѣ Фигаро», это комедія политическая: Бомарше и Грибоѣдовъ, съ одинаковыми дарованіями и равною колкостью сатиры, вывели на сцену политическія понятія и привычки обществъ, въ которыхъ они жили, мѣряя гордымъ ваглядомъ народную нравственность своихъ отечествъ... Въ этомъ изданіи принимаются нѣкоторые маловажные (!) пропуски противъ рукописныхъ экземпляровъ, которыми наведиена Россия: памяты вынѣшнихъ читателей легко пополнить подобныя мѣста при чтеніи...

При всей благосклонности и кажущемися своемъ либерализмѣ, отзывъ этотъ тѣмъ не менѣе былъ въ высшей степени безстактенъ и оказалъ комедіи Грибоѣдова вполѣмъ медвѣжью услугу.

Противъ комедіи продолжало негодовать все московское барство; масса чиновниковъ, начиная съ высшихъ и до самыхъ маленькихъ видѣли въ ней принизеніе своего чиновнаго достоинства. И вотъ едва правительство рѣшилось допустить комедію къ печати, какъ «Библіотека для чтенія» не замедлила обозвать ее полюшнической и поставить рядомъ съ «Свадьбой Фигаро» Бомарше. Это побудило цензуру обратить на комедію еще болѣе строгое вниманіе, и въ слѣдующихъ изданіяхъ 40-хъ и 50-хъ годовъ — явилось еще болѣе пропусковъ, передѣлокъ и всякаго рода искаженій *).

*) «Русская Старина», 1874 г., № 7, стр. 589—595.

278

ЧЕРЕКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

Безцеремонность, съ какою цензура отнеслась къ безсмертной комедіи Гри-
бобѣдова. равно какъ недовольство печатными текстами со всѣми ихъ урѣздами и
искачейми, повели къ тому, что въ половинѣ 30-хъ годовъ появилось издание
«Горя отъ ума» безцензурное, напечатанное певзѣстно въ какой типографіи. По
велищенной основанія догадкъ редакціи «Русской Старины», издание это принад-
лежитъ А. А. Закревскому, внослѣдствіи генераль-губернатору московскому, ко-
торый имѣлъ объединеніе церою печататы безъ цензуры для себя самого, поль-
зусь казевою типографіею. Такъ онъ издалъ дѣя тетради приказовъ императора
Павла. По такъ какъ печатаніе производилось по рукописи, писанной, суда по
всѣмъ даннымъ, краине безграмотнымъ военнымъ писаремъ, самъ же Закревскій
въ свою очередь не отличался грамотностью, то можно судить какія искаженія
текста вѣрчикаются въ этомъ издании. Вѣсъ военные чины и званія начинаются
въ издании большими буквами, слово «высочайшее» (улыбкой) напечатано враз-
бывъ, какъ тогда оно употреблялось въ офиціальныхъ бумагахъ, а въ стихъ «При
государынѣ Екатеринѣ» собственное имя «Екатерина набрано капителью. Тою же
капителью напечатано «его величество король прусскій» Все что относится къ
военному быту, въ издании напечатано вѣрно; что же требуетъ свѣдѣній, выходив-
шихъ изъ круга военнаго канцеляризма — или искажено или пропущено. Повсюду
выброшены петолько цѣлыя французскія фразы (А. А. Закревскій французскаго
языка не зналъ), но и самыя простая слова: мѣсъ, madame, mon cher и т. п.
Буквы ю п с употребляются, кикъ попало: ну кто придѣтъ, обрѣмъ же, гнева.
.ачемъ, давичѣ, тожѣ, завѣсті и т. п. Окончаніе вторыхъ лицъ глаголовъ ў и з
употребляются тоже, какъ Богъ на душу положить. Списокъ дѣйствующихъ лицъ
начинается такъ:

«Павелъ Афонасьевичъ Фамусовъ (управляющій въ казенномъ мѣстѣ).

«Софья Павловна, дочь его».

«Лизанька, служанка и пр.».

а оканчивается:

«Петрушка и нѣсколько говорящихъ слугъ».

«Множество гостей всякаго разбора и ихъ лакесъ при разѣздѣ».

«Офиціанты Фамусова».

Нзъ наиболее курьезныхъ искаженій особенно поражаютъ стѣдующія

«На весь кварталъ симпорію (см. симфонію гремить.

Вотъ подпираты мнѣ станутъ.

Ужастны вѣкъ.

Цвѣтный лугъ я спала (вм. цвѣтистый лугъ... И я искала).

Куроѣздный вистъ (вм. курьезный)

Къ партизанамъ (вм. къ фармазонамъ) и пр.».

И къ довершенію всѣхъ курьезовъ всѣ мѣста, имѣющія хотѣ малѣшій на-
мекъ на какую-либо стабрезность, напечатаны курсивомъ*.

*) «Русская Старина», 1874 г., № 7, стр. 595—599.

279

II

Что касается Лермонтова, то первое столкновение его съ цензурою было
по поводу какой-то пьесы, по всей вѣроятности «Маскарада». По крайней мѣрѣ
вотъ что говоритъ объ этомъ А. Н. Муравьевъ въ своихъ воспоминаніяхъ:

«Иришło ему на мысль писать комедию, въ родѣ «Горе отъ ума», рѣзкую картину на современные нравы, хотя и далеко не въ уровень съ безсмертнымъ твореніемъ Грибоѣдова. Лермонтову хотѣлось видѣть ее на сценѣ, но строгая цензура III отдѣлѣнія не могла ее пропустить. Авторъ съ недовованіемъ прибѣжалъ ко мнѣ и просилъ убѣдить начальника сего отдѣленія, моего двоюроднаго брата Мордвинова, быть снисходительнымъ къ его творенію; но Мордвиновъ оставался неумолимъ; даже цензура получила неблагоприятное мнѣніе о заносимомъ писателѣ, чтō ему вскорѣ отозвалось непріятнымъ образомъ» *).

Вскорѣ послѣ того Лермонтову пошлось сдѣлаться героемъ дня во время пушкинской катастрофы. Раздѣляя недовованіе всей Россіи по поводу смерти великаго позта, Лермонтовъ, какъ извѣстно, написалъ стихотвореніе, которое быстро разошлось въ тысячахъ спискахъ по Петербургу. Но первоначально стихотвореніе это оканчивалось стихами:

«Пріютъ пѣвацѣ угрюмъ и тѣснѣ
И на устахъ его печать».

и не имѣло въ глазахъ начальства никакого криминальнаго характера. По край-
ней мѣрѣ и гр. Бенкендорфъ, и Мордвиновъ читали его и ничего преступнаго
въ немъ не находили. Но Лермонтовъ не могъ ограничиться этимъ стихотвореніемъ.
Врашаясь въ высшемъ обществѣ, которое въ это время раздѣлилось на двѣ враж-
дебныя партіи, приверженцовъ Пушкина и Дантеса, Лермонтовъ паслушался
массу толковъ всякаго рода и толки эти глубоко возмущали его. Въ этомъ на-
строеніи онъ встрѣтился съ однимъ своимъ родственникомъ Н. А. Столыпи-
вымъ, севѣстскимъ человѣкомъ высшаго круга. Въ разговорѣ съ Лермонтовымъ
тотъ сталъ защищать Дантеса; они горячо поспорили, и взволнованный Лер-
монтовъ тутъ же набросалъ шестнадцать заключительныхъ строкъ своего сти-
хотворенія, которые измѣнили характеръ всего произведения, обрата его изъ
грустной элегіи въ бичующую сатиру, исполненную грознаго непримиримаго
недовованія. (тихи эти не замедлили распространиться въ свою очередь въ пуб-
ликъ, присоединяясь къ предыдущимъ, и обратили вниманіе начальства, которое
взглянуло на произведение Лермонтова теперь уже совѣтъ другими глазами.

Существуетъ несколько разсказовъ о томъ, какъ возникло дѣло о стихахъ
Лермонтова и о его арестѣ. По самому достовѣрному изъ нихъ заключительные стихи
озлобили противъ Лермонтова въ himself приверженцевъ Дантеса, которые узнали
себя въ этихъ стихахъ, и гр. Бенкендорфъ, когда въ обществѣ ему заговорила
о нихъ озлобленная старуха-сплетница изъ высшаго круга А. М. Хитрово, счелъ
нужнымъ доложить о нихъ императору, вслѣдствіе чего было поручено началь-
нику гвардейскаго штаба Веймарну произвести обыскъ у Лермонтова, въ Цар-
скомъ (Селѣ, гдѣ стоялъ лейбъ-гусарскій полкъ; но въ Царскомъ Селѣ Лермон-
това не оказалось, потому что онъ жилъ обыкновенно въ Петербургѣ. Наконецъ,
онъ былъ арестованъ и бумаги его задержаны.

Наконецъ 25 февраля 1837 года было получено гр. Бенкендорфомъ слѣ-
дующее отношение отъ военного министра гр. Чернышева:

*) «Знакомство съ русскими поэтами». Кіевъ, 1871 г., стр. 21.

280

«Государь императоръ высочанше повелѣть созволилъ: ленобъ-гвардіи гусарскаго полка корнета Лермонтова, за сочиненіе извѣстныхъ вашему сіятельству стиховъ, перевесть тѣбъ же чиномъ въ Нижегородскій драгунскій полкъ, а губернскаго секретаря Раевскаго за распросраненіе сихъ стиховъ и въ особенности за пам'рěніе тайно доставить свѣдѣніе корнету Лермонтову о сдѣланномъ имъ показаніи, выдержать подъ арестомъ въ теченіи одного мѣсяца, а потомъ отправить въ Олонецкую губернію для употребленія на службу, по усмотрѣнію та-момшіяго гражданскаго губернатора».

Полкъ, въ который былъ переведенъ Лермонтовъ, находился на Кавказѣ. Лермонтову позволено было пробыть еще нѣсколько времени въ Петербургѣ. от-куда онъ выхалъ около Насхи.

«Ссылка Лермонтова на Кавказъ, по словамъ А. Н. Муравьева, надѣлала много шума; на него смотрѣли, какъ на жертву, и это быстро возвысило его поэтическую славу. Съ жадностью читали его стихи съ Кавказа, который послу-жилъ для него источникомъ вдохновенія».

Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ глазахъ начальства онъ приобрѣлъ репутацію без-покойнаго и неблагонам'реннаго человѣка, и въ первое время пребыванія его на Кавказъ имя его было опальнымъ даже до непензурности. Такъ первымъ произ-веденіемъ, присланнымъ имъ съ Кавказа въ томъ же 1837 году, была «Пѣсь о купчѣ Калашниковѣ». Лермонтовъ прислалъ ее г. Красевскому для помѣщенія въ «Литературныя Прибавленія». Когда оно отправлено было обыкновеннымъ путемъ къ цензору издания, послѣдній нашелъ совершенно невозможнымъ дѣломъ напечатать стихотвореніе человѣка, только что сосланнаго на Кавказъ за свой либерализмъ. Издатель «Прибавленій» выручилъ стихотвореніе только тѣмъ, что обратился къ Куковскому, который былъ въ великомъ восторгѣ отъ стихотво-ренія Лермонтова, находилъ что его непремѣнно надо напечатать и далъ г. Кра-евскому письмо къ министру народнаго просвѣщенія. Уваровъ нашелъ, что цен-зоръ правъ въ своихъ опасеніяхъ, но разрѣшилъ печатаніе на своей отвѣтственности, не позволивъ однако ставить имени Лермонтова, вмѣсто которого было подписано лишь «—Въ».

Ни о дуэли, ни о какихъ подробностяхъ смерти и похоронъ Лермонтова, конечно не было и помину въ прессѣ того времени. Лишь въ «Одесскомъ Вѣстникѣ», въ № 63, 1841 г. было помѣщено слѣдующее краткое извѣстіе изъ Пятигорска:

«15 июля, около 5 часовъ вечера, разрашилась ужасная бура съ молнией и громомъ; въ это самое время, между горами Машкукою и Бештау, скончался ле-чившийся въ Пятигорскѣ, М. Ю. Лермонтовъ»...

Надолго послѣ смерти, лѣтъ по крайней мѣрѣ впродолженіе пятнадцати, на Лермонтовѣ продолжала лежать репутація опальнаго человѣка и біографія его была невозможна въ печати...

Въ Лермонтовскомъ музей сохраняются корректуры съ авторскими помарками Никитенка и Бекетова, свидѣтельствующія сколь мало благодушно-либераль-ный Никитенка отличался въ качествѣ цензора отъ блаженной памяти Красовскаго. Такъ въ драмѣ «Маскарадъ» въ первой сценѣ 1-го дѣйствія онъ прежде всего вымаралъ слова Казарина «или—за то, что не было на дуэли: боялся быть убийцей». Во второй сценѣ слова Арбенина: «и также можешь быть, что это же краса къ вамъ завтра всшеромъ придешь на подчасы». Дал'е Арбе-нинъ прощается съ своимъ любовнымъ миромъ, называл его раемъ «небесным», — Никитенко слово «небеснымъ» замѣнилъ: «прекраснымъ». Въ словахъ Казарина о

282

«Всё противъ меня, пинётъ Гоголь въ этомъ письмѣ: — чиновинки пожилые и почтен-  
шие кричатъ, что для меня пѣть пичего святого, когда я дерзнулъ такъ говорить о служа-  
щихъ людяхъ: полнѣйскіе противъ меня, купцы противъ меня, литераторы противъ меня.  
Бранять и ходать на пьесу; на четвертое представленіе нельзя достать билетовъ. Еслиъ не  
высокое засутничество Государя, пьеса моя не была бы ни за что на счетъ и уже  
находились люди, хлопотавшіе о запрещеніи егъ...

«Мертвыя души» въ концѣ 1841 года представлены въ московскій
цензурный комитетъ, по послѣдній пришель въ ужасъ отъ поэмы Гоголя.
Вотъ какъ описываетъ самъ Гоголь въ письмѣ къ Илетневу отъ 7-го января
1842 года этотъ кульзнѣйшій эпизодъ въ исторіи нашей цензуры:

... «Ударъ для меня пикать неожиданный; запрещаютъ всю рукопись. И отдаю сначала ее цензору С. (Сиепреву?), который нѣколкѣ толкочѣ другихъ, съ тѣлѣ, что если онъ находитъ въ пич. какое-нибудь мѣсто, наводячее на него сомѣніе, чтобъ объявилъ мнѣ прямо, что я тогда посылаю ее въ Петербургъ. Черезъ два дня С. объявляетъ мнѣ торжественно, что рукопись опъ паходитъ совершенно благонамѣренной и въ отповеніи къ цѣли, и въ отповеніи къ впечатѣнію, производимому на читателя, и что кротѣ одного безначительнаго листа: перехѣны двухъ-трехъ пиченья (на которые я тотъ же часъ согласился и низьнилъ), пѣть мѣчего, что бы могло навлечь притязанія цензуры самой строгой. Это же самое онъ объявилъ и другихъ. Вдругъ С — ва сбѣлъ кто-то съ толку, и я узнаю, что онъ представляетъ мою рукопись въ комитетъ Комитетъ принимаетъ ее такимъ образомъ, какъ будто уже былъ приготовленъ заранѣе и былъ настроенъ разыграть комедію: ибо обвиненія всѣ безъ исключения были косвідѣ въ высшій стедени. Какъ только Г, занимавшімъ мѣсто президента, усилѣлъ названіе «Мертвыя души», закричалъ голосомъ древнаго римлянна: «Нѣтъ, я этого никогда не позволю: душа бываетъ безсмертна, мертвой души не можетъ быть, авторъ вооружается противъ безсмертія». Наслѣу наконецъ могъ взять въ толкъ умный президентъ, что дѣло цѣдѣ о ревизищахъ душахъ. Какъ только взялъ опъ въ толкъ и взяли въ толкъ вмѣстѣ съ нимъ другіе цевзора, что мертвыя認為ъ ревизицкія души, произошла еще большая ку-  
  терьма. «Нѣтъ, закричалъ предсѣдатель, а за нимъ половина цепцовъ: — этого и подавно  
  нельзя позволить, хотя бы въ рукописи вичего не было, а стояло только одно слово ревиз-  
  ская души; ужъ этого нельзя позволить, это значить идти противъ крѣпостного права».

Наконецъ, самъ С. увидѣлъ, что дѣло зашло уже очень далеко; сталъ увѣрять цепзо-
ровъ, что онъ рукопись читалъ и что о крѣпостномъ правѣ и намековъ пѣть, что даже пѣть
сѣбковенныхъ оценихъ, которые раздаются во многихъ повѣстяхъ крѣпостнымъ людямъ; что
эдѣсь совершенно о другомъ рѣчѣ: какіе главное основано на самшіхъ недоразумѣніи
предающихъ и на тонкихъ хитростяхъ покупщика, и на всеобщей ералаши, которую проп-
вела такая странная покупка; что это рядъ характеровъ, внутренній быть Россіи и нѣкото-
рыхъ обитателей, собраніе картинъ самыхъ невозмутительныхъ. Но пичего не помогало. •Пред-
пріятіе Чичикова, стали кричать всѣ: — естъ уголовное преступленіе», «да вирочемъ к авторѣ
не оправдываетъ его», замѣтилъ мой цензоръ. «Да, не оправдываетъ, а вотъ онъ выставилъ
его теперь и пойдутъ брать пришѣръ и покупать «мертвыя души».

«Вотъ какіе толки! Это толки цензоровъ-азіатцевъ, то-есть людей старыхъ, выслужив
шихъ и сидящихъ дома. Тенеръ слѣдуютъ толки цензоровъ-еверопейцевъ, возвратившихся изъ
границы, людей молодыхъ. «Что вы ни говорите, а цѣна, которую дастъ Чичиковъ (ска-
залъ одинъ изъ такихъ цензоровъ, К.) цѣна два съ полтино, которую онъ дастъ за душу,
возмущаетъ душу. Человѣческое чувство воніетъ противъ этого; хотя ковечно эта цѣна дается
за одно ямя, написанное на бумагѣ, но все же это иная — душа, душа человѣческая; она жда-
существовала; этого ви во Франціи, илъ въ Англии, нигдѣ нельзя позволить. Да послѣ этого
ни один иностранецъ къ вахъ не прийдетъ».

«Это главные пункты, основываясь на которыхъ признано запрещеніе рукописн. Я не
разсказываю вамъ о другихъ, мельчахъ, замѣчаніяхъ; какъ-то въ одномъ мѣстѣ сказано, что
одинъ помѣщикъ разорился, убирая себѣ домъ въ Москвѣ въ модномъ вкусѣ. «Да вѣдь и
посударъ строить въ Москвѣ дворецъ!» сказалъ цензоръ. Тутъ по этому поводу заявился у
цензоровъ разговоръ, единственный въ хірѣ. Потомъ пропошли другія замѣчаній, которая
даже советно пересказывать и наконецъ дѣло копілось тѣть, что рукопись объявлена за-
прещенной, хотя комитетъ толкоко прочелъ три или четыре мѣста.

«Вотъ вамъ вся исторія. Она почти невѣроятна, а для меня въ добавку подозрительна.
Нодбной глупости нельзя предположить. Я думаю, что противъ меня что-нибудь ест. Но
дѣло между противъ для меня слишкомъ сердѣно. Изъ-за ихъ комедій илъ илѣткъ мнѣ по-

284

Въ рукоциси:

Въ той же главѣ, на стр. ІІІ: «попробуй онъ
(кулакъ) слегка вершковъ какой-нибудь науки,
дасть онъ знать, занявши мѣсто повиданѣ, всѣмъ
тѣмъ, которые въ самомъ дѣлѣ узнали какую-
нибудь науку! Да еще, пожалуй, скажешь
потомъ: «Дай-ка себя покажу». Да такое
выдумаетъ мудрое постановленіе, что мнол-
имъ придется солоно».

Въ той же главѣ стр. 114: «выражается
сильно Российскій народъ, и если паградить
кого словомъ, то подѣдеть оно ему въ родъ и
потомство, утащить онъ его съ собою и на
службу, п въ отставку, и въ Петербургъ, и
на край свѣта. П какъ улы потомъ ни хитри,
ни облагороживай свое поприще, хоть заставь
пищущаго людямъ выводить его за наем-
ную п.лату онъ древне-княжескаго рода,
ничто не пожелешь...

Въ той же главѣ, стр. 130: «Я не знаю,
какъ священники-то не обращаютъ на это вни-
манія. Сказалъ бы какое-нибудь поученіе. Вѣдь,
что ни говори, а противъ слова Богія не
устошь...

Глава VII, стр. 141: «При одномъ имени
его (писателя, изображающаго высокіе харак-
теры) уже объемлются трепетомъ молодыя
пылкія сердца, отвѣтныя елезы ему блещутъ
во всѣхъ очахъ... Нѣтъ равнаго ему въ силѣ—
онъ Богъ...

Въ той же главѣ, стр. 144: А можетъ и
государственню защивалъ въ холестяные
штаны.

Тамъ же: «Възмостился ли ты для большаго
прибытку подъ церковный куполъ, а можетъ
быть и на крестъ потащился...»

Въ той же главѣ, стр. 152. Вотъ онъ васъ
приведетъ въ присутствіе, сказалъ Иванъ Ан-
тоновичъ, кивнувъ головою, и одинъ изъ свя-
щеннообществующихъ, приносившись съ та-
кимъ усердіемъ жертвы Фемидѣ что оба ру-
кава лопнули на локтяхъ и давно лѣзла оттуда
подкладка, этъ что и получилъ въ свое время
коллежского регистратора, прислужился на-
 нашимъ пріятелямъ, какъ нѣкогда Виргилій
прислужился Данту.

Въ той же главѣ, стр. 158: «Онъ (полицій-
мейстеръ) у васъ чудотворецъ», и наже:
«полиційместеръ точно былъ чудотворецъ».

Глава ІХ, стр. 186: Предсѣдатель никакъ
не могъ понять, какъ Павелъ Ивановичъ, такъ
хорошо и, можно сказать, тонко разумѣвшій
игру, могъ сдѣлать подобныя ошибки и под-
велъ даже подъ обухъ пиковаго короля, на
котораго онъ, по собственному выраженію, па-
дѣвается, какъ на Бога.

Въ той же главѣ, стр. 198: Такъ русскій
баринъ, собакей и юра, подъѣзкая къ лѣсу,
изъ которого вотъ-вотъ выскочить оттопанный

Цензорскія поправки:

Слова, обозначенныя нами курсивомъ, выпу-
щены цензоромъ.

Слова, обозначенныя курсивомъ, выпущены
цензоромъ.

Цензоръ измѣнилъ это мѣсто такъ: «Я не
знаю, какъ никто другой не обратить на это
вниманія. Ну, сказалъ бы ему какое-нибудь
душеспасительное слово. Вѣдь словомъ хоть
кого проймешь. Кто что ни говори, а противъ
душеспасительнаго не устоишь.

Слова «онъ Богъ» выпчеркнуты цензоромъ.

Цензоръ слово «государственную» замѣ-
нилъ словомъ «ассигнацію».

Цензоръ всѣ слова, означенные курсивомъ,
замѣнилъ однимъ словомъ •на колоколью».

Цензоръ слово «священродѣствующихъ» за-
мѣнилъ словами «тутъ же находящихся», а
далѣе слова «за что и получилъ», замѣнилъ
такъ: «получивший за ту службу».

Цензоръ, слово «чудотворецъ», въ обоихъ
мѣстахъ замѣнилъ словами «чудный человѣкъ».

Цензоръ вмѣсто слова «какъ на Бога». по-
ставилъ: «какъ на каменную стѣну».

Слова «собачей и юра», замѣнены словомъ
«охотникъ».

385.

Въ рукописи:

доѣважачими заявъ, превращается весь съ сво-
имъ конемъ и поднятымъ арапинкомъ въ одинъ
састывшій шаг...

Глава Х, стр. 214. Капитанъ Копейкинъ, сказалъ почтмейстеръ, открывшій свою таба керку только на половину, изъ боязни, чтобы кто небудь изъ собыдей не запустилъ туда своихъ пальцевъ, въ чистоту которыхъ онъ плохо вѣрилъ, и даже имѣлъ обыкновеніе приобретать: «знаемъ, батюшка, выпали- нами союми, можетъ быть, не въставъ въ какія мысла навыдываетесь, и табакъ— вещь, требующая чистоты.

Повѣсть о капитанѣ Копейкинѣ подверглась
полной передѣлкѣ. Такъ мы видимъ, что въ
первовачальномъ текстѣ, капитанъ Копейкинѣ,
по пріѣздѣ въ Петербургъ, является просить
монаршей миности прямо къ министру. Мин-
истръ велитъ ему навѣдаться дня черезъ три
или четыре, но во время второго визита обѣ-
является, что государя въ Петербургъ нѣтъ,
а безъ монаршей во-ль онъ оказать ему ничего
не можетъ. Капитанъ Копейкинъ послѣ того
еще нѣсколько разъ былъ у министра, но его
не допускали въ премную, пока наконецъ, онъ
хитростью не втерся туда. Тамъ онъ никакъъ
особенныхъ дерзостей не дѣлалъ, а только на-
чалъ пастойчиво требовать помощи, ссылаясь
на свой голодъ. Министръ раскричался на него,
обозвалъ его грубіяномъ и съ фельдъгеремъ
отправилъ на родину. Кончается же разсказъ
тѣнъ, что капитанъ Копейкинъ сформировалъ
шайку въ рязанскихъ лѣсахъ, и, не трогая
частныхъ лицъ, началъ грабить исключительно
казенное имущество, а затѣмъ разбогатѣвъ,
уѣхалъ въ Америку.

Но и въ этомъ передѣланномъ разсказѣ цен-
зоръ нашелъ, что поправить; на стр. 215, въ
подлинникѣ было написано:

«Вотъ мой капитанъ Копейкинъ, отправился
сударь ты мой, въ Петербургъ, чтобы хлопо-
тать по начальству, что вотъ де такъ и
такъ, въ нѣкоторомъ родъ, такъ сказать,
незизько жерилъовалъ, проливалъ кровь, не
будетъ ли какого вспоможенія».

На стр. 216: «натащилъ ва себя мундир-
шка и на деревянкѣ своей, можете вообра-
звать, отправился къ самому начальству въ
комиссію».

На стр. 218: «На тѣбѣ, голубчикъ, пей да
веселись; а вмѣсто того жди да и время не
назначено».

На стр. 219: «Шумъ поднялся такой, всѣхъ
раснушилъ тамъ этихъ прабителей».

На той же стр. ниже: «тамъ какой-то гене-
ралъ, понимаете, подвернулся, даже вовсе по-
сторонняго вѣдомства, онъ, сударь мой, и его!»

Глава Х, стр. 221: «по какъ на бѣду все
именно пронизошло такъ, какъ разсказывается,

Цензорскія поправки:

Вѣсъ означенные курсивомъ слова выпущены
цензоромъ.

Въ передѣланномъ разсказѣ, вмѣсто мини-
стра является какая-то неопредѣленная комис-
сія. Капитанъ Копейкинъ объясняется съ на-
чальникомъ этой комиссіи. Обнаженные по-
сѣднимъ, онъ увлекается петербургскими раз-
влеченіями, и истрачиваетъ половину депѣже-
вокъ, съ которыми пріѣхалъ въ Петербургъ.
При второмъ визитѣ, начальникъ является та-
кинъ сострадательнымъ человѣкомъ, что отъ
своихъ средствъ помогаетъ Копейкину, давая
ему возможность прожить кое-какъ въ онн-
даніи рѣшенія дѣла. Но капитанъ кое-что по-
пробовалъ въ петербургской жизни, и ему
показалось мало этого предварительнаго по-
себя; онъ раскричался въ присутствіи, дошелъ
чуть не до драки, вслѣдствінъ чего его и от-
правили съ фельдъгеремъ на родину. Какъ
кругомъ виноватаго. Затѣмъ разсказъ преры-
вается появленіемъ неизвѣстной разбойничей
шайки въ рязанскихъ лѣсахъ, при чемъ по-
лиційместеръ не успѣваетъ договорить, кто
былъ атаманомъ этой шайки, какъ его пре-
рываютъ.

Цензоръ выпустилъ слова, означенные курсивомъ.

Цензоръ выбросилъ слово къ самому начальству.

Означенные курсивомъ слова вычеркнуты
цензоромъ.

Цензоръ слово «правителей» замѣнилъ словомъ секретарей.

Цензоръ замѣнилъ слово «генералъ» словомъ «чиновникъ».

Цензоръ вычеркнулъ слова, напечатанныя
курсивомъ.

286

Гъ рукописи:

и тѣмъ еще изумительнѣе, что городъ
былъ не въ глуши, а напротивъ, недалеко
отъ облѣхъ столицъ.

Въ той же гл. на стр. 222: разсказывается о пророкѣ предсказывавшемъ, что Наполеонъ есть антиCHRISTUS и держится на каменной цѣнѣ и т. д.

Въ той же гл. стр. 230: «они, сказать правду, боятся нового генералъ-губернатора, чтобы изъ-за тебя чего-нибудь не вышло; а я насчетъ генералъ-губернатора такого мниятія, что сѣли онъ подыметъносъ и заважничаетъ, то съ обществомъ притнѣтельно чего не сдѣлаетъ. Доверенство требуетъ радующія: не правда ли? Конечно, можно запрятаться къ себѣ въ кабинетъ и не дать ни одногоъ бала, да выдъ этимъ что-жѣ? Въдѣ этимъ ничего не выграшешь».

Глава ХІ, стр. 237: «Рус! Рус! Вижу тебя изъ моего чудваго, прекраснаго далека, тебя вижу: бѣдно, разбросано и непрятно въ тѣбы».

Въ той же главѣ, стр. 241: «Нѣтъ, цора наконецъ принрѣть и подлеца. Итакъ, при-<br>пяжемъ его, подлеца»!

Въ той же главѣ, стр. 250: «Бетъ себя по лбу недогадливый проситель и бранить, на чемъ свѣтъ стопить, новый порядокъ, пре-<br>слѣдованіе взятокъ».

Въ той же главѣ, на стр. 251: «говорится о новомъ правдивомъ генералѣ, выгнавшемъ Чичикова со службы».

Въ той же главѣ, стр. 255: «Тутъ въ одинъ годъ онъ могъ получить то, чего не выгралъ бы въ двадцать лѣтъ самой ревностной службы».

На той же страницѣ: «читатель безъ сомнѣнія слышалъ такъ часто повторяемую исторію обръ остроумномъ путешествіи испанскихъ барановъ».

Въ той же главѣ, стр. 256: «Статскій совѣт-
никъ, по русскому обычаю, съ горя запилъ».

Цензорскія поправки:

Цензоръ замѣнилъ слово «пророкъ» словомъ «предвѣщательъ».

Цензоръ вычеркинулъ все, напечатанное курсивомъ.

Напечатания курсивомъ слова цензоръ замѣнилъ фразой: «бѣдна природа въ тѣбѣ».

Слово «подлеца» въ обопѣхѣ мѣстахъ цензоръ замѣнилъ словамъ «плутоватаго человѣка».

Вмѣсто обозначенныхъ курсивомъ слова цензоръ поставилъ: новые обычаи, облагороженныя обращенія чиновниковъ.

Слово генералъ замѣено цензоромъ во всѣхъ мѣстахъ словомъ начальникъ.

Означенные курсивомъ слова, вычеркнуты
цензоромъ.

Цензоръ вставилъ передъ словомъ «першію»
спитетъ «давнишнюю».

Цензоръ измѣнилъ такъ: статскій совѣтникъ не устоялъ противъ судьбы и гдѣ-то погибъ въ глуши... *).

Что касается «Тяжобы», то до 1844 года она не была дозволена къ пред-
сѣятельный успѣхъ. Публика принимала его восторженно. Всѣ высокопоставлен-
ные лица приглашали его къ себѣ читать, и оказывали ему самое лестное вни-
маніе. Между тѣмъ приближался день бенефиса Щепкина: завѣтнымъ желаніемъ
его было поставить «Тяжбу», но всѣ хлопоты оказались безъ успѣха. Тогда
Щепкинъ обратился къ Дубельту и просилъ его разрѣшить «Тяжбу», объяснѣя
что никакой новой пьесы для бенефиса не имѣть.

Благоволивший къ Щепкину Дубельть принялъ его необычайно любезно, съ пер-
выхъ же словъ успокоилъ его, объщая сдѣлать все возможное и потребовалъ пьесу
для прочтенія, такъ какъ совѣтъ не зналъ ея.—Щепкинъ оставилъ Дубельту

*) «Чтенъ въ Общес. ист. др. Рос.», 1866 г. кн. 3, стр. 240—246.

287

свой экземпляръ, и на другой день явился за отвѣтомъ. Возвращая Щекину книгу съ своими помѣтками, Дубельть, сказалъ: «Играйте, но смотрите, чтобы зачеркнутое не произносилось на сценѣ. Я самъ буду въ театрѣ! И действительно онъ присутствовалъ при представленіи и по окончаніи спектакля одинъ изъ первыхъ пришелъ на сцену и благодарилъ бенефиціанта. Вотъ помѣтки Дубельта.

Въ первой сценѣ, слова Пролетова, точь въ точь баба, «засидывшаяся въ дьвкахъ»... (про Бурдюкова)... «былъ подъ судомъ, отецъ воръ, обокралъ казну... подлецъ... подлецъ»...

Во II сценѣ: «губы какія, какъ вола, у канальи».

Въ IV сценѣ: въ словахъ Бурдюкова... «когда была брюхата вами», слово «брюхата» зачеркнуто и подписано «беременна»... Она доводится родной теткой мнѣ и бестіи моему брату... устрѣчаетъ меня эта бестія что-есь братъ... тетушка лежитъ на корачкахъ... одинъ Богъ, какъ говорятъ, не сегодня, такъ завтра, властень... А эта шельма, что стоялъ возль кровати ея, братъ... а этотъ подлецъ опять... Въ словахъ Пролетова, ахъ онъ мошенникъ этакой слово мошенникъ зачеркнуто и подписано злодѣй. Въ фразѣ: напьюсь я пьянъ какъ стелько, два послѣднія слова зачеркнуты *)».

IV.

Казалось бы, что впечатлѣніе, произведенное на административный міръ того времени «Ревизоромъ» и «Мертвыми душами», должно было со временемъ сгладиться, особенно принимая во вниманіе направленіе мыслей Боголя въ послѣдній періодъ его жизни, тотъ явный консервативный, какой онъ выразилъ въ своей «Перепискѣ съ друзьями». Но ни почитаніе его таланта высочайшими особами, не исключая самого императора Николая Павловича, ни монаршія мности, изливаемыя на него въ послѣдніе годы его жизни, ни придворныя и великосвѣтскія связи, ничто не могло измѣнить со стороны реакціонеровъ, усилившихся послѣ 1848 года, взглядовъ на Боголя, какъ на писателя, крайне неблагонамѣреннаго и вреднаго. Онъ былъ ненавистенъ для нихъ не только самъ по себѣ, своими твореніями, но и какъ создатель и представитель въ беллетристикѣ натуральной школы, на которую въ концѣ 40-хъ и въ началѣ 50-хъ годовъ смотрѣли, какъ на революціонную гидру, потрясающую всѣ основы русской жизни. Статьи «Съверной Пчелы», направленныя противъ произведеній Боголя, еще болѣе раздували это мнѣніе. Въ этомъ отношеніи смерть Боголя послѣдовала какъ нельзя болѣе вовремя, иначе ему не миновать было бы тяжелыхъ непріятностей. По крайней мѣрѣ, объ этомъ мы вправѣ судить по тому гоненію на имя его, какое послѣдовало тотчасъ же послѣ его смерти. Вотъ что сообщаетъ объ этомъ кн. Д. А. Оболенскій въ своихъ воспоминаніяхъ:

«Смерть Боголя, какъ громовой ударъ, перазвила нашу литературу. Всѣ газеты и журналы наполнены были статьями о Боголѣ. Это окончательно возмутило цеузурное управление, уже прежде подозрительно относившиеся къ Боголю, считая его эпаменемъ или главою либеральной партіи. Особенно злобно относился къ Боголю бывшій въ то время попечителемъ с.-петербургскаго учебнаго округа, Мусинъ-Пушкинъ, предсѣдательствующій въ главномъ управленіи цензуры. Цеузорамъ объявлено было приказаніе—строго цензуровать все, что пишется о Боголѣ, и наконецъ объявлено было совершенное запрещеніе говорить о Боголѣ. Такъ что взамѣнѣ пишени его въ печати начали употреблять выражение: «извѣстный писатель»**).

*) «Р. Арх.», 1887 г. № 6, стр. 256.

**) «Русск. Стар.», 1878 г., № 12, стр. 948—949.

288

ОЧЕРКИ ПО ИСТОГИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ

Въ это самое время Ив. Серг. Тургеневъ написалъ нѣкоько сочувственныхъ строкъ по поводу смерти Гоголя. Вотъ эта маленькая статенка вся цѣлкомъ.

«Гоголь умеръ!.. Какую русскую душу не потрясутъ эти два сола? Онъ умеръ... Потеря наша такъ жестока, такъ възлиша, что намъ все еще не хочется съ въкритъ. Въ то самое время, когда мы въѣт могли надѣяться, что онъ парунить накошцъ свое долгое молчаніе, что онъ arrangedъ, превзондѣтъ наши нетерпѣливыя ожиданія, пришла эта роковая вѣсть! Да, онъ умеръ, этотъ человѣкъ, который мы имѣемъ право, горкое право, дачное нашъ смертью—называть великий; человѣкъ, который своицъ имѣніемъ означить эноху въ истории нашей литературы, человѣкъ, которыхъ мы гордимись, какъ одною изъ славъ нашихъ! Онъ умеръ, пераженный въ самомъ цѣтѣ лѣть, въ разгарѣ снявъ своицъ, не окончивъ начатаго дѣла, подобно благородившійся изъ его предшественниковъ... Его утвата возобновляетъ сколы. о тѣхъ незабвенныхъ угратахъ, какъ новая рана возобновляетъ олѣ. старинныхъ звѣтъ. Не время теперь и не вѣсто говорить о его заслугахъ, это двѣ обудущей критики: должно надѣяться, что она понѣтъ свою задачу и однить его тѣмъ безпринятнымъ, но исполненнымъ уваженія и любви, которые подобные ему люди судятъ передъ лицомъ потомъ: нашъ теперь не до того, намъ только хочется быть однимъ изъ оттѣлковъ той великой скорбѣ, которую мы чувствуетъ различно повсюду вокругъ. наше; не оценивать его намъ хочется, но плакати; мы не въ силахъ говорить теперь спокойно о Гоголѣ: самыя любви, самый знакомый arrangedъ не ясѣнъ для глазъ, орощенныхъ слезами... Въ день, когда его хоронить Москва, вамъ хочется ей протянуть отсюда руку, соединиться съ ней въ одномъ чувствѣ общей печали: мы не могли взяться въ последній разъ на его осознѣнное лицо, но мы шлѣмъ ему дружеский нашъ прещальный поклонъ и съ благоговѣнными чувствомъ слагаемъ данъ нашенъ любви на его свѣжую могилѣ, въ которую намъ не удались, подобно носкучнымъ, обрѣстію часты розной землѣ! А мысль, что его правахъ бываетъ покопиться въ Москвѣ, наполняетъ наше какимъ-то горестнымъ удовлетвореніемъ. Да, пустѣ онъ покопиться ташь, въ этомъ сердцѣ России, которую онъ такъ глубоко знатъ и такъ любятъ, такъ горячо любятъ, что одинъ легкомысленные или близорукые не чувствуютъ присутствія этого любовнаго плажени въ калѣдомъ. итакъ сказанный слонъ! Но непосредственно тяжело оно видно намъ подумать, что послѣдіе самые арзлые плоды его генія—погнило для наше певостравство и мы съ ужасомъ впимаемъ жестокимъ слуханъ об ихъ истребленіи...

«Едва ли нужно говорить о тѣхъ немогучіхъ людяхъ, которыхъ слова наши покажутся преувеличениями или даже вовсе неумѣшными... Смерти имѣть очищающую и примиряющую силу; клевета п зависть, вражда и непразумѣніе— все смотрѣть передъ самою совѣнственностью могило: они не заговорятъ надъ могилю Гоголя. Какее они и въ одно окончательное вѣсто, которое оставить за нимъ исторія, мы увѣреніе, что никто не откажется повторить теперь же всѣдѣ за нами: «Миръ его праву, вѣчная напасть его жизни, вѣчная слава его вмѣшніе!» 24 февр. 1852 года. Т...въ»

Нечего и говорить о томъ, что въ настоящее время статью эту самыя строгій и постительные благонамѣренности не задумалася бы помнѣтить въ любую дѣятельную христианію какъ образецъ посмертнаго напечирика. Но не такъ посмотрѣть на нее Мусинъ-Пушкинъ. Онъ зачеркнулъ ее въ «Метерорусскихъ Вѣдомостяхъ», гдѣ она предназначалась къ напечатанію, выразить мышніе, что о такомъ писатѣ, какъ Гоголь, преступно отзываться столь восторженно. Тургеневъ посвѣлъ тогда статью въ Москву къ В. Н. Боткину, вовсе не ради напечатія ея, а лишь для гоголь, чтобы показать, что Тургоргъ не остался равнодушѣмъ къ странной погерѣ, понесенной всей Россией съ кончиной Гоголя. По Боткинѣ и друзья его безъ вѣдома Тургенева рѣшились напечатать статью въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» 13-го марта 1852 г. Московская цепура не зная о запрещеніи статьи въ Петербургѣ, безъ затрудненія пронунѣли ее. Новленіе статьи изъвѣсило Мусина-Пушкина. Онъ нажаловался начальству, изобразивъ Тургенева «бунтовидкомъ» и авторъ «Записокъ Охотникъ» водкоренъ былъ въ слѣдующую 2-і часть (на Офицерской улицѣ, близкъ Большого Театра). Тургеневу предшествала нечальная участі проводить время въ обществѣ пьяницъ и мазурковъ, но судьба

ОЧИРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

279

сажали пасы, падт. пимт. и поседала ему двухъ. спасительный: это были дочери част-
ного пристава; онъ окажалъ вм. почитательными таланта Тургенева, приняли
за неъ бо яшое участіе, обрадовали: "счастливо ему случало" познакомиться съ
пимт. лично и убѣдлии своему родителю, вмѣсто помнѣнія Тургенева за "си-
бирку" - датъ ему притутъ за ихъ картирч. Здѣл. Тургенева и прокатъ и пѣ-
сего пѣко недѣлъ, а затѣмъ былъ высланъ изъ Петербурга за свое ишѣніе *).

При такъихъ такъихъ условіяхъ дружи и родственнику Гогола принуж-
дены были хлопотатъ о посмертномъ издании его сочиненій. Нечего было и па-
датѣлѣа на условъ этого предпріятія, не заручившись какою-нибудь, сялилою
протекіяю. Къ счастью, на помощи явился изгѣлый московскій артист М. С.
Щекинъ. Въ концѣ 1852 года, прибылъ за Петербургъ дѣа участія въ пред-
стъялѣнія. Александрийскаго театра, онъ при солистіи въ которыхъ лиц. ста-
рался сять, онамъ ст. намати Гогола, привиқылُ случай читать разныя его со-
чиненія во вмѣтчелыхъ салонахъ. При помощи дружеи Гогола это ему удалось
вне неъ. Шекину не разъ посвятіе нивилостъ читаты. Гогола за ирисутствій в. кн.
Коленъ Навюшы и в. кн. Константина Николаевича. Бумъ искуства читать,
М. С. Шекинъ, весь проникнутый небовью и уваженіемъ къ намати Гогола,
ушівъ тацъ трогательно разсказыватъ о неъ своемъ воспоминанія и такъ жило
изображать всю несравнимівостъ гоненія на его наматы. Что незавѣально подчи-
нать своему убѣдлению самыхъ разводущихъ слушателей. Горючими слезами
оканчивалъ обмкновенно Шекинъ свою защиту. Весной 1853 года онъ вновь
пріхалъ за Петербургъ. Въ на этотъ разъ привезъ съ собой нѣсколько рукопи-
сей ноконнаго Гогола; за численъ ихъ была "Разказка Ревизора", которую онъ
чтатѣлъ въ Стр. пытъ у в. кн. Константина Николаевича.

Зайтіересованій чѣніемъ. Шекинъ, великий кнізь вытребовалъ затѣмъ
отъ Шеверскаго, занимавшагося въ Москѣ разборомъ. буflъ ноконнаго Гогола,
оставійся тавы и отривали отъ 2-го тома. Мертвыхъ душъ» и «Авторскую ис-
поядь». Но протѣніи этихъ двухъ рукописей, великий кнізь нетъ кой-коймаго повода къ ка-
кому-либо преступованію, а потому, высоко ишѣ талантъ ноконнаго Гогола,
онъ рѣшался черест. посредство нефма жандармовъ графа Орлова ходатацтво-
вать передъ государемъ о разрѣшеніи посмертнаго издания сочиненій Гогола.
Селѣдствіе этого ходатацтва вылечивше было новелѣно разсмотрѣть всѣ сочи-
ненія Гогола въ московской цензурѣ.

Въ Москѣ разсмотрѣніе сочиненій Гогола было поручено цензорамъ Раков-
сому и Похвленеву. Сознавая всю шекотливостъ, подошаго порученія и покор-
ству духу времени, цензора эти сдѣляли массу отѣнокъ почти на каждомъ стра-
нишѣ мѣстъ, которая по ихъ мѣнію оудучи отдѣльно иззѣти, подвергались
осужденію не потому, чтобы въ нихъ заключались преступлѣе мысль, по потому
только что онъ могутъ быть истолкованъ читателями въ преступномъ видѣ и
подать поводъ къ неблаговѣніямъ заключающі. Отвѣтки эти по своему харак-
теру во многомъ паноминяютъ караданъ. Красовскаго. Считаемъ не лининать
утащатъ на паномѣе влажнѣнія изъ нихъ:

Такъ. въ т. 1, на стр. 42, въ поглядѣ Вечера, пакануй: "Навы Бунайа» цен-
зора. не поправилъ. выраженіе о тукановъ: «чтобы ему сыну, присяг着а
«ресне салон»!

«Такъ же стр. 42, отвѣтно враждане: «Чорѣ съ моломѣ! дачай креслѣніемъ»!

Изд., сар. 919-950.

19