I24.-

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАН

НАЗРЕВШЕЕ НЕИЗБЕЖНОСТИ

I.

Лара лежала в полубреду в спальне на кровати Фелицаты Семенович. Вокруг нее шептались Свентицкие, доктор Дроков, прислуга.

Пустой дом Свентицких был погружен во тьму и только в середине длинной анфилады комнат, в маленькой гостиной горепа на стене тусклая лампа, бросая свет вперед и назад вдоль этого сквозного, в одну линию вытянутого ряда.

По этому пролету не как в гостях, а словно у себя додались залмами и решительными шагами расхамывал Виктор Ипполитович. Он то заглядывал в спальне, осведомляясь, что там делается, то направлялся в противоположный конец дома и мимо门ки с серебряными бусами доходил до столовой, где стол ломился под нетронутым угощением и зеленые винные бокалы позвякивали, когда за окном по улице проезжала карета, или по скатерти между тарелок прошмыгивал мимонок.

Комаровский рвал и метал. Разноречивые чувства техническлись в его груди. Какой скандал и безобразие! Он был в беде. Его положение было в опасности. Случай подрывал его репутацию. Недо было любой ценой, пока не поздно, предупредить, пресечь сплетни, а если весть уже распространилась, замять, затушить слухи при самом возникновении. Кроме того, он спова испытал, до чего аотразима эта

125.-

отчаянная, сумасшедшая девушка. Сразу было видно, что она не как все. В ней всегда было что-то необыкновенное. Однако как чувствительно и непоправимо, повидимому, исковеркал он ее жизнь! Как она мечется, как все время восстает и бунтует, в стремлении переделаты судьбу своему и начать существовать снынова.

Надо будет со всех точек зрения помочь ей, может быть снять ей комнату, но ни в коем случае не трогать ее, напротив, совершенно устраниться, отойти в сторону, чтобы не бросать тени, а то вот ведь она какая, еще чтобы будь выкинет, чего доброго!

А сколько еще хлопот виереди! Ведь за это по голодовке не погладят Закон не дремлет. Еще ночь и не прошло двух часов с той минуты, как разыгралась эта история, а уже два раза являлись из полиции, и Комаровский выходил на кухню для обяснения с околодочным и все улаживал.

А чем дальше, тем (будет все) сложнее. Потребуются доказательства, что Лара целилась в него, а не в Корнокоза. Но и этим дело не ограничится. Часть ответственности будет с Лары снита, но она будет подлежать судебному преследованию за оставшуюся.

Разумеется, он всеми силами этому воспрепятсвует, а если дело будет возбуждено, достанет заключение психологической экспедиции о невменяемости Лары в момент сопвершения покупения и добьется прекращения дела.

За этими мыслями Комаровский стал успокаиваться. Ночь прошла. Полосы света стали мырять из комнаты в комнату, заглядывая под столи и диваны, как вори или

126.-

номбардиме оценики.

Наведавшись в спальне и удостоверившись, что Даре не стал лучше, Юмаровский от Свенищих поехал к своей знакомой, юристке и жене политического эмигранта Руфине Олисимовне Войт-Войтковской. Ивартира в восемь комнат была теперь вне ее потребностей и ей не по средству. Она сдавала вънаймы две комнаты. Одну из них, недавно освободившуюся, Юмаровский снял для Дари. Через несколько часов Дару перевезли туда в лихорадочном кару и погуобморочном состоянии. У нее была нервная горячка.

2

Руфина Олисимовна была передовой женщиной, врагом предрассудков, доброжелательницей всего, как она думала и выражалась, что было кругом "положительного и"...".

У нее на комоде лежал экземпляр Эрфуртской программы с надписью составителя. На одной из фотографий, принятых к стене, ее муж, "мой добрый Войт", был счит на народном гулянии в Швейцарии вместе с Пиехановым. Она была в люстриновых пиджаках и панамах.

Руфина Олисимовна с первого взгляда не взяла свою больную квартирантку. Она считала Дару алостной симулянткой. Припадки Дариного бреда казались Руфине Олисимовне сильным притворством. Руфина Олисимовна готова была побокиться, что Дара разигрывает помеманную Гретхен в темнице.

Руфина Олисимовна выражала Даре свое презрение поважным ожилием. Она хлопала дверьми и громко напева-

127.-

да, вихрем носим по своей части квартиры и по целим дням проветривала у себя комнаты.

Ее квартира была в верхнем этаже большого дома на Арбате. Окна этого этажа, начиная с зимнего солнцеворота, нанолнялись через край голубым светлым небом, широким, как река в половине. Ползимы квартира была полна признаками будущей весны, ее предвестиями.

В форточки дул теплый ветер с юга, на вокзалах белой ревели паровозы, и болеющая Лара, лежа в постели, предавалась на досуге далеким воспоминаниям.

Очень часто ее вспоминали первый вечер их приезда в Москву с Урала, лет семь-восемь тому назад, в незабвенном детстве.

Они ехали в пролетке полутемными переулками через всю Москву в номера с вокзала. Приближающиеся и удаляющиеся фонари отбрасывали тень их горбящегося извовчика на стени зданий. Тень росла, росла, достигала неестественных размеров, накривала мостовую и крыши и обрывалась. И все начиналось сначала.

В темноте над головой трезвонили москвские сорок сороков, по земле со звоном раз"езмали конки, но кричащие витрины и они томе оглушали Дару, как-будто и они издавали какой-то свой звук, как колокола и колеса.

На столе в номере ее омеломил неимоверной величин арбуз, хлеб-соль Комаровского им. на новоселье. Арбуз казался Даре символом властности Комаровского и его богатства. Ногда Виктор Инполитович ударом ножа раскроил настоящее звонко хряснувшее, темнозеленое, круглое диво с ледяной, сахаристой сердцевиной, у Дары захватило дух

128.-

от страха, но она не посмела отказаться. Она через силу
глотала рововые думистые куски, которые от волнения
становились у нее поперек горла.

И ведь эта робость перед дорогим куманьем и ночной
столицей потом так повторилась в ее робости перед Нома-
ровским, главным разгадкой всего посещения его. Но те-
перь он был неузнаваем. Ничего не требовал, не напоминал
о себе и даже не показывался. И постоянно, держась на
расстоянии, благороднейшим образом предлагал свою помощь.

Совсем другое дело было посещение Кологривова. Дара
очень обрадовалась Даврентию Михайловичу. Не потому, что-
бы он был так высок и статен, а благодаря вышившей из
него живости и таланту, гость занял собою, своим исկря-
щимся взглядом и своей умною усмешкою полкомнаты. В ней
стало теснее.

Он сидел, потирая руки, перед Лареной кроватью. Ног-
да его вызывали в Петербург в совет министров, он разго-
варивал с сановными старцами так, словно это были шалунны
приготовинки. А тут перед ним лежала недавняя часть его
домашнего очага, что-то вроде его родной дочери, с кото-
рою, как со всеми домашними, он перекидывался взглядами
и замечаниями только на ходу и мельком (это составляло
отличительную прелесть их скатого, выразительного собе-
ния, обе сторонь это знали). Он не мог относиться к Ла-
ре тяжело и безразлично, как ко взрослой. Он не знал, как
с ней говорить, чтобы не обидеть ее и сказал, усмехнувшись
ей, как ребенку.

- Что же вы это, матушка, затеяли? Кому нужны эти ме-
лодрамы? - Он смолк и стал рассматривать пятна сирости

129.-

на потолке и обоях. Потом, укоризненно покачав головой, продолжал: - В доссельдорфе выставка открывается международная, - живописи, скульптуры, садоводства. Собираюсь. Сыровато у вас. И долго это вы намерен болтаться между небом и землей? Здесь ведь не бог весть какое раздолье. Эта Бойтесса, между нами говоря, порядочная дрянь. Я ее знаю. Переезжайте. Новольно вам валяться. Поболели и ладно. Пора подниматься. Перемените комнату, займитесь предметами, кончайте курсы. Есть у меня один художник знакомый. Он уезжает на два года в Туркестан. У него мастерская раагорожена переборками и, собственно говоря, это целая небольшая квартира. Кажется, он готов передать ее вместе с обстановкой в хоровом руки. Хотите, устрою? И затем вот что. Позвольте уже я по-деловому. Я давно хотел, это моя священная обязанность... С тех пор как дипа... Вот тут небольшая сумма, наградине за ее окончание... Нет, позвольте, позвольте... Нет, прому вас, не упирайтесь... Нет, навините пожалуйста.

И уходя, он заставил ее, несмотря на ее возражения, слезы и даже что-то вроде драки, принять от него финансовый чек на десять тысяч.

Выдоровцев, Дара переехала на новое пепелище, растягованное Кологривовым. Место было совсем поблизости у Смoldemenского рынка. Квартира находилась наверху небольшого каменного дома в два этажа, отаринной строительки. Низ занимали торговые склады. В доме жили домовые извозчики. Двор был выстроен булыжником и всегда покрыт рассыпанным овсом и рассоренным сеном. По двору, воркул, похаливали голуби. Они шумной стайкой подпархивали мад землей, не вместь Дариного окна, когда по каменному сточному колобу двора та-

I30.-

бунком пробегали крысы.

3.

Много горя было с Пашем. Пока Дара серьезно хорила, его не допускали к ней. Что должен был он почувствовать? Дара хлеба убить человека, по Пашиным понятиям, ей безраимичного, а потом очутилась под покровительством этого человека, жертв своего неудавшегося убийства. И это все после памятного хл разговора рождественской ночью, при горящей овече! Если бы не этот человек, Лару бы арестовали и судили. Он отвел от нее грозиашую ей кару. Благодаря ему она осталась на курсах, цела и невредима. Паша терзался и недоумевал.

Ногда ей стало лучше, Дара вызвала Пашу к себе. Она сказала:

- Я плохая. Ты не знаешь меня, я когда-нибудь расспаску. Мне трудно говорить, ты видишь, я захлебывание от слез, но брось, забудь меня, я тебя не стою.

Попли думераздирающие сцени, одна невыносимее другой. Войтковская, - потому что это происходило еще во время Лариного пробывания на Арбате, - Войтковская при виде заплаканного Паши кидалась из коридора на свою полновину, валилась на диван и хохотала до колик, приговаривая: "Ой не могу, ой не могу! Вот это можно сказать, действительно... Ха-ха-ха! Богатырь! Ха-ха-ха! Еруслан Лазаревич!"

Чтоб мы избавить Пашу от пятнащегой привязанности, вырвать ее с корнем и положить конец мучениям, Дара обьявила Паше, что наотрез отказывается от него, потому что не любит его, но так рядала, промысили это отречение,

131.-

что ей нельзя было поверить. Пама по,рзревал ее во всех
смертных грехах, не верил ни одному ее слогу, готов был
проклять и возненавидеть, и любил ее дьявольски и рев-
новал ее к ее собственным мыслям, к кружке, из которой
она пила и к подумке, на которой она лежала. Чтобы не
сойти с ума, надо было действовать решительнее и скорее.
Они ревили пожениться, не откладывая, еще до окончания
экамемов. Было предположение венчаться на Красную гор-
ку. Свадьбу по Дариной просьбе опять отложили.

Их венчали в Духов день на второй день Троицы, ког-
да с несомненностью выяснилась успешность их окончания.
Всем распоряжалась Людмила Капитоновна Чепурко, мать Ту-
си Чепурко, Дариной однокурсниц, вместе с ней окончив-
шей. Людмила Капитоновна была красивая женщина с высокой
грудью и низким голосом, хорошая певица и страшная выдум-
щика. В придачу к действительным приметам и поверьям,
известным ей, она на ходу экспромтом сочинала множество
собственных.

Была ужасная жара в городе, когда Лару "повезли под злат-венец", как цитанский Панинским басом мурлыкел а себе под мос Людмила Капитоновна, убирая Лару перед визазодолотным. Были прозвинительно желтый купола церквей и свежий песочек на дорожках гуляний. Запомившаяся зелень березок, нарубленных накануне к Троицыму дню, понуро висла по оградам храмов, свернувшись в трубочку и словно обгорелая. Было трудно динять и в глазах рябило от солнечного блеска. И словно тисledи свадеб справляли кругом, потому что все девушки были завиты и в светлом, как невесты, и все молодые люди, по случаю правдника, напомажены и в чер-

I32.-

них парах в обозку. И все волмовались, и всем было жарко.

Лагодина, мать друга Лариной товарки, бросила Даре горсть серебряной мелочи под ноги, когда Дара вступила на коврик, к будущему богатеть, а Людмила Капитонова сюда же целью посоветовала Даре, когда она станет под венец, креститься не голой, высунутой рукой, а полуприкрытой краемком гава или кружева, чтобы чтобы дерхала свечу высоко, тогда она будет в доме верховодить. Но, хертнул своей будущность в польу Пашиной, Гара опустила свечу как можно ниже, и всё понапрасну, потому что ежолько она ни старалась, все выходило, что ее свеча вырея Пашиной.

Из церкви вернулись прямо на пирушку в мастерскую художницу, тогда же обобщенную Антиповым. Гости кричили: "горько, не пьется", с другого конца согласным ревом ответствовали: "надо подсластить", и молодые, копошили, ухмыляясь, разбивались. Людмила Капитонова прошла им величание "Виноград" с двойным припевом "Дай вам бог любовь да совет" и песню "Расплетался трубчатая коса, расснытесь русы волоса".

Когда все разомлись, и они остались одни, Паше стало не по себе от ямезапно наступившего тинини. На дворе против Лариного окна горел фонарь на столбе и как ни занавешивалась Дара, узкая, как распиленная доска, полоса света проникала сквозь промежуток разомедшихся занавесок. Эта свечла полоса не давала Паше покой, словно кто-то за ними подематривал. Пама с ужасом обнаруживал, что этим фонарем он занял больше, чем собой, Ларою и съюю любовью к ней.

I33.-

За эту ночь, продолжительную как вечность, недав-
ний студень Антипов, "Степнида" и "Красная девица", как
звали его товарищи, побывали на верху блаженства и на дне
отчаяния. Его подооргательные догадки чередовались с Лари-
ными призанятиями. Он спрятывал, и за каждым Лариным от-
ветом у него падало сердце, словно он летел в пропасть.
Его израненное воображение не поспевало за новыми откры-
тиями.

Они проговорили до утра. В жизни Антипова не было
перемен, разительнее и византие этой ночи. Утром он
вотал другим человеком, почти удивляясь, что его зовут
попрежнему.

4.

Через десять дней друзья устроили им проводы в той
że комнате. Пама и Дара оба кончили, оба одинаково бле-
стяще, оба получили предложения в один и тот же город на
Урале, куда и должны были выехать на другой день утром.

Оставить пали, пели и пумели, но на этот раз только од-
на молодежь без старших.

За перегородкой, отделяющей мылье закоулки от боль-
мой мастерской, где собрались гости, стояли большая ба-
гажная и одна средняя корзины Лары, чемодан и ящик с по-
судом. В углу лежало несколько мешков. Вещей было много.
Часть их уходила на другой день утром мало скоростью.
Все почти было уложено, но не до конца. Ящик и корзины
стояли открытые, не доложенные до верху. Лара время от
времени вспомнила про что-нибудь, переносила забытую
весть за перегородку и, положив в корзину, разравнила
неровности.

134.-

Пама уже был дома с гостями, когда Дара, ездившая в канцелярию курсов за метрикой и бумагами, вернулась в сопровождении дворника с рогожей и болтой связкой кренкой толстой веревки для увязывания завтрашенной клади. Дара отпустила дворника и, обойдя гостей, с честью поздоровалась за руку, а с другими перестеловалась, а потом ушла за перегородку переодеваться. Когда она вышла переодетая, все захлопали, загалдели, стали рассаживаться и начался шум, как несколько дней тому назад на свадьбе. Наиболее предпринимчивые взялись разливать водку соседям, множество рук, вооружившись вилками, потянулось в центр стола за хлебом и к блюдам с кушатьями и закусками. Фраторовывали, крякали, промочивши горло, и наперебой острили. Некоторые стали быстро пьянуть.

- И смертельно устала, - сказала Дара, сидевшая рядом с мужем, - я же здорово салAMEь молочни, - говорил she, - и все-таки сделать это. - А ты все успел, что ты сделала?

- Да.

- И все-таки я замечательно себя чувствую. Я счастлива. А ты?

- Я тоже. Мне хорошо. Но это долгий разговор. эм'ээ.

На вечеринку с молодой компании в виде исключения был допущен Комаровский. В конце вечера он хотел сказать, что осиротеет после отъезда своих молодых друзей, что Москва станет для его пустынею. Сахарой, но так расчувствовался, что всхилинул и должен был повторить прерванную от волнения фразу свова. Он просил Антиповских

135.-

позволення переписьться с ними і наведаться к ним в Пратим, место их нового жительства, если он не видер himself.

к раду.

- Это совершенно лимнее, - громко и невнимательно отозвалась Дара. - И вообще все это ни к чему, - переписьться, Сахара и тому подобное. А приезжать туда и не думайте. Бог даст без нас уцелеть, не такая мы редкость, неправда ли, Пама? Авось найдется вашим молодым друьям замена.

И совершенно забываем, с кем и о чем она говорит, Дара что-то вспомнила и, торопливо встав, ушла за перегородку на кухню. Там она развилила мисорубку и стала распихивать разобранное части по углам посудного ящика, подт�кая их ключьями сена. При этом она чуть не залиняла себе руку отщепившейся от края острою лучиной.

За этим занятием она упустила из вида, что у нее гости, перестав их слышать, как вдруг они напомнили о себе особенно громким варьемом галдена из-за перегородки, и тогда Дара подумала, с какой старательностью пьяняе всегда любят изображать пьяних, и с тем более бездарной и любительской подчеркнутостью, чем они пьянее.

В это время совсем другой особенный звук привлек ее внимание со двора сиволь открытое окно. Дара отвела занавеску и высунулась наруку.

По двору храмающими прыжками передвигалась стру- ноженная домадь. Она была незавестно чья и забрела во двор, наверное, по омичке. Было уже совершенно светло, но еще далеко до восхода солица. Спящий и как бы совершенно измеренный город тонул в серо-лиловой прохладе ран-

136.-

него часа. Лара закрыла глаза. Бог знает в какую деревенскую глумь и прелесть переносил это отличительный шар с чем не сравнимый конский кованый переступание.

С лестницей позвонили. Лара навострила уши. Из-за стола появились отворять. Это была Надя! Лара кинулась на встречу вошедшей. Надя была прямо с поезда, свежая, оборонительная и вся как бы благоухала Дуплянскими ландымами. Подруги стояли, будучи не в силах скавать ни слова, и только ревели, обнимались и чуть не задумали друг друга.

Надя привезла Ларе от всего дома поздравления и напутствия и в подарок от родителей драгоценность. Она вынула из саквояжа завернутую в бумагу макатулку, развернула ее и, отщелкнув крепкую, передала Ларе редкой красоты окерелье.

Начались охи и ахи. Ито-то из пьяных, уже несколько протревожившийся, сказал:

- Розовый гиацинт. Да, да, розовый, вы что думаешь. Камень не ниже алмаза.

Но Надя спорила, что это желтые сапфиры.

Усадив ее рядом с собой и угощая, Лара положила окерелье около своего прибора и смотрела на него, не отрывалось. Собранное в горсточку на фиолетовой подушке футляра, оно переливалось, горело, и то кавалось стечением по каплям набежавшей влаги, то кистью мелкого винограда.

Но-кто за столом тем временем успел притти в чувство. Очились снова пропустили по рюмочке за компанию.

137.-

с Надеждой. Наде было быстро наполни.

Скоро дом предстаивали сонное царство. Большинство, предвидя завтрашенные вохральные проводни, осталось ночевать. Половина давно уже храпела по углам вновалку. Лара сама не помнила, как очутилась одетая на диване рядом с уже спавнуей Ирой Лагодиной.

Лара проснулась от громкого разговора над самым ухом. Это был голос чужих, примедших с улицы во двор за пропавшим ломадью. Лара открыла голова и удивилась. "Какой этот Пама в самом деле неугомонный, стоит верстой среди комнаты и все без конца что-то марит". В это время предполагаемый Пама повернулся к ней лицом, и она увидала, что это совсем не Пама, а какое-то рябое страшлище с рассеченным грамом от виска к подбородку. Тогда она поняла, что к ней забрался вор, грабитель, и хотела крикнуть, но оказалась не в состоянии издать ни звука. Вдруг она вспомнила про окерелье и, украдкой поднявшись на локте, посмотрела искоса на обеденный стол.

Окерелье лежало на месте среди крошек хлеба и огромных карамели, и недогадливый злоумытленник не замечал его в куче об"едков, а только воромил уложенное белье и производил в бескорядок Ларину упаковку. Хмельной и полусонной Ларе, плохо сознававшей положение, стало особенно малко своей работы. В негодовании она снова хотела крикнуть и снова не могла открыть рот и пошевелить языком. Тогда она с силой толкнула спавшую рядом Иру Лагодину коленом под ложечку и когда та вскрикнула не своим голосом от боли, вместе с ней закричала и Лара. Вор уронил узел с накраденным и опрометью кинулся из комнаты. Кое-кто из повскакав-