— 50 —

директоромъ департамента Полиции Исполнительной, при Министерствѣ Внутреннихъ Дѣлъ. Графъ предложилъ Никитину поднести отъ его имени по экземпляру стихотвореній В occurджайшимъ Особамъ. Само собою разумѣется, что Никитинъ съ радостію на это согласился. (Стихотворенія были поднесены при простыхъ вѣрнополиначническихъ письмахъ Никитина. Объ императрицы, царствующая и вдовствующая, и покойный цесаревичъ Николай Александровичъ удостоили Никитина драгоцѣнными подарками, которые онъ принялъ съ восхищеніемъ. Милый Николай Ивановичъ, писалъ онъ къ Второву, ура!! Отъ Государыни Императрицы Александры Оеодоровны сію минуту имѣлъ счастіе получить золотые часы. Пожалуйте ко мнѣ. Я прибѣгъ бы къ вамъ самъ, но у меня И. А. Придорогинъ и сейчасъ будетъ. 1 — къ. Приходите посмотретьъ. Цѣлую васъ заочно. Рука дрожитъ. Низвините! 1856 г., числа не помню. Вашъ Н. Никитинъ. — Нечего говорить, что Вы сочайшееся вниманіе къ трудамъ Никитина возвысило его во мнѣніи всего городскаго общества и. такъ сказать, авторизовало эти труды. Къ этому же времени относятся нѣ сколько заочныхъ знакомствъ, пріобрѣтенныхъ Никитинымъ: къ числу ихъ принадлежить знакомство съ В. А. Кокоревымъ, обратившееся въ послѣднее время въ пріизнь. Не столько первое изданіе, принятое, какъ извѣстно, довольно равнодушно публикой, сколько стихотворенія, явившіяся въ промежуткѣ времени, съ половины 1856 г. и до конца 1857 г. изъ которыхъ нѣ которыя были весьма замѣчательны, пріобрѣза Никитину много горячихъ поклонниковъ въ разныхъ мѣстностяхъ Россіи, какъ объ этомъ свидѣтельствуютъ сохранившіяся въ его бумагахъ письма.

1857 мъ годомъ оканчивается первый періодъ литературной дѣятельности Никитина, первый періодъ его новой жизни. Въ этомъ году Второвъ покинулъ Воронежъ. Смерть, въ самое короткое время, двухъ нѣжно любимыхъ дѣтей, нѣкоторыя служебныя непріятности, а, главное, исканіе болѣе живаго дѣла,— все это тянуло Второва туда, где онъ, въ самый разгаръ величайшихъ государственныхъ преобразованій, такъ честно, благотворно, но скромно потомъ трудился. Съ

— 51 —

отъѣздомъ Второва, сначала въ Нижній-Новгородъ, а потомъ
въ Петербургъ, письма къ нему Никитина (64 №№) стано-
вятся уже настоящими, большими письмами,—въ почтовый и
болѣе листъ, исписанный его мелкимъ, но четкимъ почер-
комъ. Отселѣ эти письма будутъ служить главнѣйшимъ источ-
никомъ нашего разсказа.

Чего стоила Никитину разлука съ Второвымъ,—объ этомъ
можно судить по слѣдующему отрывку изъ письма его къ
послѣднему, отъ 15-го Апрѣя 1857 года:

«Я не могу начать моего письма къ вамъ, какъ обыкно-
венно начинается большая часть писемъ: Милостивый Госу-
дарь N N! Вѣтъ холодомъ отъ этого начала, и оно мнѣ ка-
жется страннымъ послѣ тѣхъ отношеній, которыя между нами
существовали. Я готовъ назвать васъ другомъ, братомъ, —
если позволите,— и никакъ Милостивымъ Государемъ...

«Что дѣлать! поневолѣ пришлось обратиться къ перу и
бумагѣ, чтобы перемолвиться съ вами словомъ! Не замѣнять
эти объдныя строки нашихъ изустныхъ рѣчей!... Признаться,
я не могу похвалиться счастьемъ своихъ привязанностей: вы—
третье лицо, которое я теряю *), лицо для меня самое доро-
гое, потому что ни съ кѣмъ другимъ я не былъ такъ откро-
вененъ, никого другого такъ не любить. (Иду этой привязан-
ности я понялъ только теперь, сидя въ четырехъ стѣнахъ,
не зная, куда и выйти, хотя многіе меня приглашаютъ. Если
и выйду, обыкновенно между мною и встрѣтившимся мнѣ зна-
комымъ начинается, что называется, пересманье изъ пустаго
въ порожнее; оно и естественно: мой характеръ раскрывается
не передъ каждымъ. Я душивно люблю Придорогина, бываю
у него почти всякій день; но потому ли, что и онъ упалъ
духомъ такъ же. какъ и я, наши бесѣды не облегчаютъ, а
павятъ насъ своимъ содержаніемъ.—А что, братъ, говоритъ
онъ: подпирая рукою свою большую голову:—видно, прихо-
дится умирать! Зачѣмъ жить,— неизвѣстно! А жизнь скверно
прожита! —'Палоба заключается горькой улыбкой. Я молча
смотрю въ окно изъ его третьяго этажа. Весело гремятъ по мо-

*) Первые два, думаемъ, были: Дураковъ и Нордштейнъ.

4*

— 52 —

стовой пролетки: весело снуют пѣшеходы; пестрѣют кровли зданій, трубы; зеленѣются кое-гдѣ сады; красная полоса зари догораетъ на синевѣ неба. Обстановка, кажется, недурна; но что за тяжесть на сердцѣ! что за скука въ душѣ!.. Послѣ долгаго молчанія разговоръ переходитъ на общее мѣсто — разную современную гадость, и, право, чувствуешь себя точно разбитымъ, окунувшись въ этотъ зловонный омутъ. Прохожу мимо вашей бывшей квартиры,—она пуста. Не видно знакомыхъ мнѣ бѣлыхъ занавѣсокъ; вечеромъ не горитъ огня въ кабинетѣ, гдѣ такъ часто я думалъ, читалъ, бесѣдовалъ,— словомъ, благодаря вашему дружескому, разумному вниманію, находилъ средства забывать всѣ дрязги моей домашней жизни. Какъ же мнѣ не любить васъ! Какъ мнѣ о васъ не думать! Второе—неизбѣжное слѣдствіе перваго, въ особенности теперь. Саади сказалъ правду: Quand on est seul, on est plus que jamais avec ceux qu'on aime. Богъ вѣсть, гдѣ и когда мы встрѣтимся! и встрѣтимся ли, это вопросъ! Не понимаю, что дѣлается со мною съ нѣкотораго времени. Все мнѣ опро- тивило: мой домъ, выходъ изъ дома, разговоры съ кѣмъ бы то ни было, трудъ, даже книги. Если это болѣзнь, пусть бы она поскорѣе проходила. Единственная книга, которую я те- перь читаю и которая меня завлекла, Le Dernier des Mo- hicans Купера, увлекла, можетъ быть, потому, что дѣйстви- тельность, въ ней воспроизведенная, совершенно противупо- ложна тому, что меня окружаетъ. Кажется, вмѣстѣ съ геро- ями романа я слышу величавый шумъ водопадовъ, брожу въ дѣвственныхъ лѣсахъ, униваюсь воздухомъ пустынь нового свѣта. Все-таки легче, когда забудешься, хоть не надолго. Разъ десять начиналъ я новую работу, поему *), но разры- валъ въ мелкіе куски. Якное начало! Дрянь выходитъ изъ- подъ пера! Нѣтъ, придется, вѣрно: отказаться отъ міра ис- кусства, въ которомъ когда-то мнѣ жилось такъ легко, хотя этотъ міръ и былъ ложный, созданный моимъ воображені- емъ, хотя чувства, изъ него выносимыя, были большею частію «пленной мысли раздраженье». Придется, видно, по словамъ Пушкина:

*) „Городскаго Голову“.

— 53 —

Ожесточиться, очерствѣть
И. наконецъ, окаменѣть.

«Грустная будущность! Но что же дѣлать! Видно, я ошибся въ выбранной мною дорогѣ! Искра дарованія, способная благествѣть въ потьмахъ и чуждая силы грѣть и освѣщать предметы, не разгорится пожаромъ, потому что она жалкая искра... А свѣтящимся червячкомъ я быть не хочу. Можетъ быть, я бы и трудился, и вышло бы что-нибудь изъ-подъ пера сносное; но воздухъ, которымъ я дышу, отравилъ мое дыханіе. У Пушкина книгопродавецъ говорилъ поэту, что его несчастія — источникъ пѣсней. Правда; но въ такомъ только случаѣ, если эти несчастія дѣйствуютъ на поэта, какъ шпоры на коня, побуждая его къ бѣгу; но когда шпоры обращаются въ ударъ ножомъ, бѣдный конь откажется отъ бѣга и упадетъ на землю, истекая кровью. Бури внѣ семейства, каковы бы онъ ни были, еще сносны; но неумолкаемая гроза и гроза отвратительная, грязная, подъ родною кровлей — невыносимая битва, потому что она — уродливость въ природѣ, вопѣь тамъ, гдѣ, по естественному ходу вещей, ожидаешь невозмутимаго мира, гдѣ надобно бы черпать силу для борьбы съ внѣшнимъ зломъ, котораго такъ много и которое такъ разнообразно. Да ниспошлетъ мнѣ Господь духа мудрости, смиренномудрія, терпѣнія и любви! Иглы, ежедневно входящія въ мое тѣло, испажаютъ мой характеръ, дѣлаютъ меня раздражительнымъ, доводятъ иногда до желѣчной злости, за которую немедленно слѣдуютъ — раскаяніе и слезы, увы! слезы тоски и горя, жалкія безсильныя слезы!!!...»

Но какъ ни горько было Никитину разставаться съ Второвымъ, эта разлука до нѣкоторой степени была для него полезна. Хотя еще съ 1856 года кружокъ Второва началъ распадаться; но все же, до самаго дня его выѣзда изъ Восторонежа, собиравшіеся у него люди образовали новый, замкнутый, хотя, можетъ быть, и не столь тѣнный, кружокъ. Неоспоримо, что исторія нашего просвѣщенія есть исторія кружковъ, но къ эпохѣ освобожденія крестьянъ эти литературные кружки начали распадаться,— къ лучшему или къ худшему-

— 54 —

му? — Богъ въесть. Въ виду предстоящаго громаднаго дня, въ
кружках всѣмъ было тѣсно; это стѣсненіе первый, кажется,
почувствовал Второвъ съ его прямымъ и практическимъ взгля-
домъ на жизнь. Съ отъездомъ Второва, я бы могъ сказать, что
вокругъ меня сталъ собираться новый кружокъ, если только мои
вечера по субботамъ, продолжавшіеся до смерти Никитина,
можно назвать этимъ именемъ. Но ничего кружковаго въ нихъ
не было и быть не могло, ни по времени, ни по роду моихъ
занятій (я былъ въ то время учителемъ въ Кадетскомъ Корпусѣ),
ни по образу жизни самого Никитина, значительно измѣни-
шемуся и не такъ уже теперь исключительному и замкнутому.
Собирались у меня разъ въ недѣлю Никитинъ, Пригорогинъ,
Н. П. Курбатовъ (воспитанникъ Московскаго Университета,
перѣхавший въ Воронежъ въ 1857 году), Θ. Н. Бергъ (въ
то время еще кадетъ) и Н. С. Милашевичъ, товарищъ мой
по гимназіи, одинъ изъ героевъ Крымской войны, разсказы
о которой оживляли наши бесѣды. Я не имѣю права наску-
чать читателю подробностями ни объ этихъ бесѣдахъ, ни о
моихъ личныхъ отношеніяхъ къ Никитину, мало-по-малу, по
мѣрѣ того, какъ выбывали изъ нашегоъ кружка тѣ или дру-
гія лица, перешедшихъ въ самыя близкія и дружественные.
Но при всемъ моемъ желаніи быть какъ можно краткимъ, по
поводу этихъ отношеній, пусть извинить меня читатель, если
въ дальнѣйшемъ разсказѣ о жизни Никитина мнѣ придется
не разъ обращаться къ самому себѣ.

Птакъ, съ отъездомъ Второва, вплоть до открытія книж
наго магазина, жизнь Никитина шла свою обычно колеею;
чтеніе, литературныя занятія, изученіе нѣмецкаго языка, двор-
ничество, изрѣдка посѣщеніе знакомыхъ, чаще больѣнь, по-
глощали все его время. Посмотримъ, что говорить самъ Ни-
китинъ объ этомъ все еще полузамкнутомъ периодѣ своей
жизни.

2-го августа 1857 г.

« Кудакъ » сегодня отправляется въ Москву подъ покровитель-
ство Константина Осиповича (г. Александрова-Дольника). Я сдѣ-
лалъ весьма незначительныя перемѣны, въ нѣкоторыхъ главахъ.

— 58 —

пью исландскій мохъ. Скука невыносимая! Книгъ нѣтъ, да и
какую дрянь печатаютъ въ журналахъ! Отъ бездѣлья берусь
за нѣмецкій языкъ. Придорогинъ подарилъ мнѣ Словарь Рей-
фа, и вчера вечеромъ мы начали съ нимъ переводъ Заговоръ
Фіеско, Шиллера. А помните стихотвореніе Шиллера «Иде-
алы»? Боже мой! Какъ сравнивать я его съ нашими пере-
водами, что за дрянь послѣдніе! За Гуковскаго просто стыд-
но: онъ не понялъ подлинника и не умѣлъ удержать — не
говорю — картинъ и красоты выраженія — даже мыслей...»

5-го сентября 1858 г.

... Я все боленъ и боленъ больѣ прежняго. Мнѣ иногда приходить на мысль: не отправиться ли весною на воды, испытать послѣднее средство къ возстановленію моего здоровья? Но вопросъ: дожду ли я до мыста? Болѣзнь отнимаетъ у меня всякую надежду на будущее...»

19-го сентября 1858 г.

«... Если я могу надѣться на полученіе Шиллера и Гей-
не *), то... я такъ радъ, что путаюсь въ словахъ. Вы воо-
бразите: вѣдь, я тогда буду богать! У меня составится по-
рядочная библиотека. А сколько наслѣданія предстоитъ мнѣ
впереди при чтеніи! «Идеалы Шиллера и уже знаю пазизусть;
«Море и сердце» Гейне — тоже. Это стихотвореніе попа-
лось мнѣ въ одной нѣмецкой христоматіи. Теперь я все чи-
таю разныя серьезныя вещи на французскомъ языкѣ, оты-
сканныя мною въ библиотекѣ г. Потапова, помѣщика Землян-
скаго уѣзда **). Между прочимъ я недавно познакомился съ
Шенье. Какія у него картины въ антологическомъ родѣ!
Но его предсмертныя стихотворенія такъ и хватаютъ за душу!

*) Сочиненія Гете, Шиллера и Гейне подарили Никитину В. А. Кокореву.

*) Эта прекрасная библиотека привесена ўя владѣльцемъ, А. Л. Потаповыимъ, въ дръ Воронежской Публичной Библиотекѣ въ 1865 г.

— 59 —

Какое присутствіе духа! Писать стихи въ то время, когда
жизнь виситъ на волоскѣ, когда въ корридорѣ тюрьмы уже
слышны шаги солдатъ, идущихъ за поэтомъ!..»

6-го октября 1858 г.

«За отсутствіемъ дворника, я отпускаю извощикамъ овесъ
и сѣно и распоряжаюсь помѣщеніемъ ихъ телѣгъ на моемъ
дворѣ. Это занятіе, при невозможности взяться за лучшій
трудъ, развлекаетъ меня,— и слава Богу! Чего больѣ?.. Уто-
мившись порядочно за день, въ сумерки я зажигаю свѣчу,
читаю какой-нибудь журналѣ. Когда же чувствую себя нѣ-
сколько здоровѣе, берусь за Шиллера и копаюсь въ лексиконѣ,
покамѣстъ зарябить въ глазахъ. Часовъ въ 12 засыпаю и про-
сыпаюсь въ 4, иногда въ 3 часа. Разсвѣтъ уже застаетъ меня
за чаемъ, который подкрепляетъ меня и оживляетъ на нѣко-
торое время. Но передъ объдомъ я снова чувствую непріят-
ное разслабленіе въ тѣлѣ, и тогда принимаю холодную ванну,
послѣ которой бѣгаю по улицамъ или по двору, въ тешлой
шубѣ, а въ ясный солнечный день обѣгаю до того, что под-
кашиваются ноги, и едва-едва согрѣваюсь. Вотъ какъ много
осталось крови въ вашемъ покорнѣйшемъ слугѣ, или, лучше
сказать, какъ дурна его кровь.—Скучно!.. Сколько я видѣлъ
порядочныхъ молодыхъ людей, краснорѣчиво и громко защи-
щавшихъ всѣ благія стремленія впередъ, и—увы! какая-ни-
будь тамъ пошлая женитьба, грошевый интересъ переверты-
вали имъ голову, каменили ихъ сердце! Грустно, когда по-
думаешь, что все доброе, общечеловѣческое лежить, такъ
сказать, не въ основѣ нашегоъ характера, не вытекаетъ изъ
него естественно и разумно, какъ следствіе изъ причины, а
приходить къ намъ извѣнѣ, при однихъ извѣстныхъ условіяхъ
приносимое благопріятнымъ вѣтромъ, при другихъ—приноси-
мое противнымъ. Общество наше или слишкомъ молодо, или
уже слишкомъ развращено, такъ что не въ силахъ выработать
человѣка въ широкомъ смыслѣ этого слова (кажется, то и
другое вмѣстѣ). Конечно, встрѣчаются исключения, но много
ли ихъ?.. Переселеніе мое изъ Воронежа должно остаться для
меня не осуществимымъ, хотя я и не прочь отъ него, ради

— 60 —

своего душевного спокойствія. Но могу ли я оставить старика его судьбою? Притомъ мое здоровье не вынесетъ ни продолжительной дороги, ни перемѣнъ въ образѣ жизни. Принять на себя какую-нибудь обязанность?.. но при плохомъ здоровьи — плохая служба. Жить не работая, или. что то же, жить, работая дурно, слѣдовательно, получать плату выше труда—я не могу: такого рода плата походила бы на милостыню, а милостыня меня умертвить.

Если кто, судя по элегическому тону этихъ писемъ, считетъ Никитина какимъ-то сентиментальнымъ романтикомъ, тотъ жестоко ошибется. Въ характерѣ Никитина не было и тѣни сентиментальности, по крайней мѣрѣ. въ эту пору; напротивъ, практическое пониманіе жизни до такой степени было ему свойственно, что оно чуть не разсорило его съ друзьями-идеалистами, какъ читатель увидить ниже. Въ немногіе часы здоровья и душевнаго спокойствія (что почти всегда зависѣло одно отъ другаго) Никитинъ былъ совсемъ другой человѣкъ: живой, веселый, шутникъ, неумолкаемый разказчикъ; жаль, что въ эти минуты онъ, какъ видно, рѣдко переписывался съ Второвымъ. Въ такія минуты Никитинъ любилъ болтать по-французски, нарочно коверкая произношение, а къ отсутствующимъ пріятелямъ любилъ писать французскія записки. Одна изъ такихъ записокъ оканчивается слѣдующимъ четверостишіемъ.

На языкъ чужомъ я началъ объясняться.
Уставъ отъ русской чепухи:
Вѣкъ просвѣщенія!... Чему тутъ удивляться.
Когда А. А. писалъ стихи?

Вотъ одинъ отрывокъ изъ письма 1857 г., уже цитированнаго нами; онъ писанъ, кажется, въ веселыя минуты:

«.... Городъ нашъ бѣлится, румянится, охорашивается. Если бы были архитекторы-парикмахеры, кажется, онъ завилъ бы себѣ кудри. Удивительный щеголь! Новидимому, приготовляется къ чему-то торжественному, а къ чему? неизвѣстно. Рынокъ иногда обращается въ театръ, гдѣ разыгрываются небольшія піесы, впрочемъ богатыя по содержанію. Напримѣръ. Сцена

— 61 —

представляет утро. Накрапывает мелкій дождь. Торговки согнулись и дрожать отъ холода. Передъ ними: груши, яблоки, дули, грибы и т. п.—Идетъ! Идетъ! — кто-то отрывисто и въ полголоса восклицаетъ въ толпѣ, — и торговый людъ робко смотритъ по направленію протянутой руки бородатаго кулака. — Вонъ — онъ! — замѣчаетъ послѣдній, — и лицо, почтительно сопровождаемое свитой, является на сценѣ. Размѣреннымъ шагомъ подходить онъ къ торговкѣ, берестъ изъ ведра груздь и отвѣдываетъ.

«Это что?

— Грузди, батюшка!

«А въ груздѣ что?»

— Ничего, батюшка.

«Такъ ты такіе-то продаешь грузди! Съ червями! Въ полицію ихъ!... Эй, С.! возьми!»

— Такъ нѣтъ же! Пропадай они тутъ! — И старая торговка опрокидываетъ въ грязь свой свѣжепросоленный товаръ. Главное лицо шесы плюетъ и удаляется размѣреннымъ шагомъ. Окружающіе изумлены: зѣваки его сопровождаютъ.

«Это что?» — нахмурившись, восклицаетъ то-же лицо и отвѣдываетъ мягкую грушу.

— Гру... Гру-—ши! — трепетно отвѣчаетъ торговка.

«Гнилья!»

Торговка хочетъ раскусить другую грушу, показать, что «гнилья» тутъ и не было, но груша летитъ и расплющивается объ ея щеку. Лотокъ съ товаромъ опрокидывается нѣмыми лицами шесы. Повелѣвающая ими плотная особа проходитъ по разсыпаннымъ грушамъ; другая, тоже плотная, но меньше ростомъ, топчетъ ихъ; остальная свита, идя почти въ присядку, окончательно ихъ уничтожаетъ».

Если читатель обратитъ вниманіе на число написанныхъ Никитинымъ въ это время (до конца 1858 г.) стихотвореній и на двѣ начатыя большія вещи — поэму «Городской Голова» и «Записки Семинариста», принявъ въ соображеніе отношеніе его къ дворничеству, высказанное въ письмѣ отъ 6-го октября 1858 г., отношеніе далеко теперь не враждебное, при другихъ благопріятствующихъ условіяхъ, — то онъ согласится

— 62 —

съ нами въ томъ, чтò мы выше сказали о Никитинъ: ничего
въ немъ не было сентиментальнаго; даже крайности направ-
ленія, подъ впіяніемъ котораго онъ воспитался. начали теперь
исчезать въ немъ совершенно. благодаря впіянію времени и
преимущественно московской журналистики («Рус. Вѣстник»
и «Рус. Бесѣд»), завершившей умственное развитіе и складъ
понятій не одного Никитина, но и всѣхъ его сверстниковъ.
На послѣднихъ особенно сильное впіяніе имѣла «Русская
Бесѣда» не своимъ славянскимъ направлениемъ. непонятнымъ
большинству, а примиряющимъ отношеніемъ къ основамъ рус-
ской жизни, отрицавіе которыхъ начало уже тяготить мно-
гихъ. Никитинъ очень сочувствовалъ направлению «Рус. Бе-
сѣды» и помѣщалъ въ ней лучшія свои стихотворенія; но въ
«Рус. Вѣстникъ» онъ не посылалъ ничего, вслѣдствіе отзыва
о немъ Кулявцева. «Кулякъ», вышедшій изъ типографіи въ
концѣ 1857 г. и поступившій въ продажу, былъ благосклонно
принятъ публикою и журналами. Это задушевное произведение
Никитина, вмѣстѣ съ печатавшимися въ ту-же пору его стихо-
твореніями, окончательно утвердило за нимъ довольно почетное
мѣсто въ нашей литературѣ. какое именно? —это дѣло крити-
ка, а не біографа. Но Никитинъ былъ теперь доволенъ собою
и имѣлъ полное право сказать: Покуда мнѣ сомнѣваться въ
самомъ себѣ!» Самый восторженный приемъ встрѣтилъ себѣ
«Кулякъ» въ разборѣ академика Я. К. Грота. напечатанномъ
въ «Невестяхъ Н. Отдѣленія Академіи Наукъ». Разборъ этотъ,
называющій поэму Никитина «замѣчательнымъ явленіемъ въ
русской поэзіи», былъ читанъ въ засѣданіи Отдѣленія. Въ
«Кулякъ» находился много черты автобіографическихъ: нѣко-
торыя въ немъ сцены писаны прямо съ натуры. Если «Ау-
кича» и нельзя назвать живымъ подобіемъ Саввы Евтѣича, то
въ основаніи ихъ характеровъ легко много общаго. Мы имѣ-
емъ нѣкоторое право предполагать, что старикъ Никитинъ ин-
стинктивно понималъ это сходство; но, какъ человѣкъ умный,
едва ли ропталъ на сына, такъ какъ поэтъ-сынъ относился
къ своему герою очень симпатично. Критика упрекала Ники-
тина за эти сампатіи и за идеализацію такой жалкой лично-
сти, какъ «Лукичъ»; упрекъ въ идеализаціи справедливъ, но

— 63 —

онъ объясняется именно тѣмъ сходствомъ, о которомъ сей-
часъ сказано. Въ поэмѣ «Кулахъ» Никитинъ хотѣлъ изобраз-
зить причины нравственнаго паденія такой же крупной лич-
ности, какъ и его отецъ, — человѣка въ положеніи городскаго
пролетарія, мѣщанина. «Кулахъ» разошелся очень быстро:
къ концу года не было уже въ продажѣ ни одного экземпляра.
Въ распродажѣ этой поэмы принималъ самое живое участіе
В. А. Кокоревъ, лично незнакомый съ Никитинымъ, но ко-
торому поэтъ нашъ былъ очень многимъ обязанъ. «Кулахъ»,
за всѣми расходами. доставилъ Никитину полторы тысячи руб-
лей сереб. Нѣкоторые книгопродавцы вступили съ нимъ въ
переговоры о продажѣ «Кулака» и о напечатаніи его вто-
рымъ изданіемъ. Келалъ этого и самъ Никитинъ, но неудоб-
ство заочныхъ переговоровъ, а главное, поглощеніе новымъ
дѣломъ, которому онъ предался со всюю страстію, остановили
и продажу и изданіе.

Оживъ, на сколько можно было ожить полуживому чело-
вѣку. прогнавъ со двора долой нужду и крайнюю обѣдность,
достигнувъ литературной известности и почета въ глазахъ об-
разованныхъ людей Воронежа, Никитинъ сильно почувствов-
валъ то, чего ему не доставало съ самой ранней юности: при-
сутствіе въ домѣ, въ семействѣ, любящаго женскаго существа,
безъ котораго жизнь холостяка такъ черства и холодна. Нимъ
уже за тридцать лѣть. Никитинъ съ ужасомъ обращался къ
предстоящей жизни стараго холостяка и только утѣшался тѣмъ,
что не доживетъ до этой поры. Нѣсколько ранѣе того вре-
мени, о которомъ мы ведемъ рѣчь, Никитину понравилась одна
джвунка, принадлежащая къ одному почтенному и образован-
ному кунеческому семейству, въ котором онъ былъ дружески
принятъ. Понравилась она ему очень. Мы употребимъ соб-
ственное выраженіе Никитина: «въ наши съ вами годы (я
былъ старше его двумя годами) ужъ какая тамъ любовь!» го-
ворилъ онъ не разъ. Но чувство это было въ немъ серьезно
и сильно, еще сильнѣе — желаніе подавить его. Проси Ники-
тинъ руки этой дѣвушки, можно быть увѣреннымъ, что пред-
ложеніе его не было бы отвергнуто ни ею, ни ея семей-
ствомъ. Но какъ просить ему, полуживому человѣку, содержа-

— 64 —

тепю постоялаго двора, живущему въ грязи и съ такимъ от-
цомъ! Какъ окружить подобной обстановкой женщину. вы-
росшую совсемъ въ иной атмосферѣ! Что же оставалось дѣ-
лать?... Еще новый вопросъ жизни, который Никитинъ по-
рѣшилъ такъ: подавить въ себѣ это чувство и не дать ему
разгорѣться. И хотя приводить въ исполненіе подобные рѣ-
шенія былъ онъ большой мастеръ, но геплота этого чувства
еще долго согрѣвала его душу. Это было замѣтно даже въ
тѣ рѣдкія веселыя минуты, когда онъ трунилъ и надъ самимъ
собою и надъ своимъ чувствомъ. Вотъ отрывокъ изъ письма,
написанный, какъ надобно полагать, въ одну изъ такихъ ми-
нутъ и относящійся къ предмету, о которомъ мы говоримъ:

«.... Осуществилась-ли моя завѣтнал мечта? вы спраши-
ваете. Покамѣстъ нѣтъ. Скоро ли она осуществится — навѣр-
ное сказать не могу. Для того, чтобы мечта эта перешла въ
дѣйствительность, мною положено много труда; но мнѣ ка-
жется, все-таки я далекъ отъ цѣли. Быть можетъ, я имѣлъ
бы возможность приблизиться къ ней съ помощью побочныхъ
средствъ; но побраните вашего покорнѣйшаго слуту за его
упрямство — я во всемъ хочу быть обязаннымъ только сво-
имъ собственнымъ силамъ, только своей собственной энергіи.
Такимъ образомъ шла до этого дня моя жизнь. Если въ дни
моей молодости я не задохся, не погибъ въ окружающемъ
меня воздухѣ, если я стладилъ съ себя печать семинарскаго
образованія, если я вошелъ въ кругъ порядочныхъ людей, —
всѣмъ этимъ я обязанъ одному себѣ. Итакъ, или до конца
надобно выдержать испытаніе, выпить чашу до дна, — или,
при неудачѣ, останься, по крайней мѣрѣ, съ безукоризнен-
ною совѣстью, съ мыслью, что я поступилъ благородно, что
я смѣло смотрѣлъ не только на улыбающееся мнѣ счастіе,
но и на суровое, грозящее мнѣ горе. За неимѣніемъ луч-
шаго, и это можетъ быть утѣшеніемъ, впрочемъ, такимъ, ко-
торое изрѣжетъ морщинами мое лицо и сдѣлаетъ сѣдными нѣ-
сколько моихъ волосъ. Какъ видите, я не жаркій мечтатель!...
Въ эту минуту мнѣ пришли на память слова Пушкина, вло-
женныя имъ въ уста Ленскаго:

— 65 —

Писалъ темно и вяло.

«Въ самомъ дѣлѣ, я пишу темно. А что до вялости... ахъ,
если бы я далъ волю своему перу, клянусь Богомъ, огонь
брызнулъ бы изъ этихъ строкъ; но... Довольно, почтеннѣй
шій Иванъ Саввичъ, довольно! — «Слушаю-съ!»

«А propos: у васъ по платью вѣрчаютъ, или по чинамъ?
Сохрани Богъ, если вы скажете: по письмамъ. Тогда я про-
пащій человѣкъ!»

Осенью 1858 года Никитинъ считалъ себя чуть не бога-
чемъ: у него набралось до двухъ тысячъ руб. сер. Что дѣ-
лать съ этими деньгами? — вотъ вопросъ, который занималъ
его очень много *). Думалъ было онъ купить какой-то ка-
менный домъ, продававшійся съ акціона по сосѣдству; но
это намѣреніе почему-то не осуществилось. Приглашеніе «Об-
щества дешеваго изданія книгъ» въ агенты дало первую мысль
Никитину о книжномъ магазинѣ. Эта мысль зрѣла и разви-
валась въ немъ очень быстро и уже въ концѣ октября от-
правилась въ Петербургъ на обсужденіе Второва и Придоро-
гина, проживавшаго тамъ временно по своимъ дѣламъ. На
моей квартире почти каждый вечеръ шли объ этомъ толки,
строились проекты по устройству книжнаго магазина. пола-
гались начала, на которыхъ слѣдуетъ вести торговлю и т. п.
Въ этихъ совѣщаніяхъ принимали дѣятельное участіе Н. С.
Милашевичъ и Н. Н. Курбатовъ. Разсчитывали. что для от-
крытия магазина необходимо имѣть еще тысячи двѣ рублей;
но гдѣ ихъ взять? Достать такую сумму денегъ на вексель
или подъ залогъ дома въ Воронежѣ, записаннаго впрочемъ на
имя отца, не было никакой возможности. Друзья Никитина
предложили ему просить этихъ денегъ заимообразно у г. Ко-
корева, который былъ очень хорошъ со Второвымъ и уже
не разъ обнаруживалъ самое теплое участіе къ нашему поэту.
Не безъ борьбы съ самимъ собою принялъ Никитинъ это
предложеніе: онъ очень хорошо зналъ, что г. Кокоревъ ему

*) Въ то блаженное время двѣ тысячи рублей значили втрое больше, чѣмъ те-
перь. Въ нашихъ провинціяхъ ассигнаціонный счетъ былъ въ полномъ практи-
ческомъ употребленіи (кромѣ оффиціальныхъ сдѣлокъ) вилть до половины 60-хъ
годовъ; въ деревняхъ этотъ счетъ продолжался и того больше.

Сочиненія И. С. Никитина.

5

— 66 —

не откажетъ; но чтò если дѣла пойдутъ плохо и не чѣмь буду
деть расплатиться съ великодушнымъ кредиторомъ!... Поло-
жимъ, «Кула къ» пошелъ отлично; можно выпустить второе
изданіе стихотвореній; но все же не думать нельзя: заемъ могъ
кончиться благодѣяніемъ, которое Никитинъ и въ тогдашнемъ
своемъ положеніи, и какъ человѣкъ честный, не могъ принять.
Письмо его къ Второву отъ 27-го октября, въ которомъ Ни-
китинъ проситъ его переговорить съ г. Кокоревымъ о займѣ.
носить на себѣ слѣды самой тяжелой борьбы. Но по сча-
стію, деликатность В. А. Кокорева вполне успокоила Ники-
тина. «Кокоревъ, писалъ Второвъ, дастъ вамъ въ ссуду про-
симыя вами три тысячи рублей. Но чтобы заемъ этотъ не
тяготилъ васъ, онъ предлагаетъ вамъ издать полное собраніе
вашихъ стихотвореній съ тѣмъ, чтобы, по отпечатаніи ихъ
въ двухъ заводахъ, распродать и вырученными деньгами по-
крыть долгъ; изданіе и распродажу онъ принимаетъ на себя
Векселя къ Никитина Кокоревъ взять не согласился. Но про-
шелъ цѣлый мучительный мѣсяцъ, пока не получилъ Ники-
тинъ этого радостнаго отвѣта. Причина такой медленности
объясняется тѣмъ, что петербургскіе друзья Никитина — Вто-
ровъ и Придорогинъ, довольно равнодушно встрѣтили мысль
о книжномъ магазинѣ и старались отклонить отъ нея Ивана
Саввича. Второвъ боялся за его здоровье, за благосостояніе,
которое, пожалуй, можетъ и лопнуть, тѣмъ болѣе, что въ Во-
ронежѣ уже существовали въ то время три книжныхъ лав-
ки. Къ этимъ опасеніямъ присоединился страхъ Придо-
рогина за Никитина-поэта, дарованіе котораго, высоко имъ
цѣнимое, легко можетъ быть убито торгашествомъ. Но Ни-
китинъ не внималъ увѣщаніямъ друзей и со всейъ страстію
предался задуманному дѣлу. Трудно описать восторгъ его при
полученіи вышеприведенного письма Второва! «Вѣрите-ли, от-
вѣчаетъ онъ послѣднему, за объдомъ я почти ничего не ълъ,
вечеромъ почти не могъ пить чая, — вотъ до какой степени
я былъ потрясенъ!... Ура, мои друзья!... Прощай, постоянный
дворъ! Прощайте, пьяныя пѣсни извощиковъ! Прощайте, тол-
ки объ овсѣ и сѣнѣ! И ты, старушка Маланья, будившая
меня до разсвѣта вопросомъ — вотъ въ такомъ-то, или въ та-

— 67 —

комъ горшкѣ варить горохъ, потому что на дворъ пріѣхало вотъ только-то извощиковъ? — прощай, моя милая! Довольно вы всѣ унесли у меня здоровья и попортили крови! Ура, мои друзья! Я плачу отъ радости. — Позвольте на минуту бросить перо!...» «Я берусь за книжную торговлю, говоритъ Никитинъ въ письмѣ къ г. Кокореву, не въ видахъ чистой спекуляціи. У меня есть другая, болѣе благородная цѣль: знакомство публики со всѣми лучшими произведеніями русской и французской литературы, въ особенности знакомство молодежи, воспитанниковъ мѣстныхъ учебныхъ заведеній... Помощь, продолжаетъ Никитинъ, которую вы мнѣ оказываете, — не простое участіе, не мимолетное состраданіе къ тяжелому положенію другаго лица, нѣтъ! это въ высшей степени благотворная, живительная сила, которая обновляетъ все мое существованіе. До тпхъ норъ я былъ страдательнымъ нулемъ въ средь моихъ согражданъ; теперь вы выводите меня на дорогу, гдѣ мнѣ представляется возможность честной и полезной дѣятельности; вы поднимаете меня, какъ гражданина, какъ челобѣка.» Назадъ тому десять лѣтъ Никитинъ не повѣрилъ бы, что онъ будетъ говорить такимъ языкомъ.

Все, повидимому, устроилось, какъ нельзя лучше: деньги есть, шланъ книжной торговли выработанъ, Курбатовъ принялъ непосредственное участіе въ дѣлѣ, въ качествѣ компаньона, и во второй половинѣ декабря отправился въ Москву и Петербургъ за товаромъ; но на первыхъ же порахъ своей новой гражданской дѣятельности Никитину пришлось познакомиться не съ розами ея, а съ терніемъ. Случилось обстоятельство, о которомъ нельзя умолчать, какъ о чертѣ мѣстныхъ провинціальныхъ нравовъ. Въ это время по городу распространился безграмотно написанный пасквиль на одно значительное лицо. Стали доискиваться, кто написалъ его? Пошелъ слухъ, незвѣстно кѣмъ распущенный, что написать его никто не могъ, какъ Никитинъ, тотъ, что пишетъ стихи, пьянствуетъ (?!), нигдѣ не бываетъ, ходитъ съ какимъ-то артиллерійскимъ офицеромъ (Милашевичемъ) по улицамъ и оба пропадаютъ у какого-то учителя кадетскаго корпуса, гдѣ-то на Поповомъ рынкѣ,

5*

— 68 —

просиживая у него далеко за полночь и, върно, сочиня па-
сквили и обличительныя статьи для газетъ. Какъ ни оскор-
бительно было подобное обвиненіе, но всякий другой отвѣчалъ
бы на него смѣхомъ. Но въ положеніі мѣщанина Никитина,
затѣвающаго книжную торговлю, было не до смѣха. Онъ былъ
оскорбленъ глубоко и какъ человѣкъ и какъ гражданинъ, вы-
ражаясь его же фразой въ письмѣ къ Кокореву: его, аскета,
ничего не шьющаго и сидящаго постоянно на одномъ легкомъ
супѣ, обвиняли въ пьянствѣ! Ему, горящему желаніемъ при-
носить общественную пользу, но принадлежащему въ то время
къ мѣщанскому сословію, могло угрожать самое возмутитель-
ное оскорбленіе! Никитинъ былъ возмущенъ до глубины души.
Я никогда не видалъ его въ такомъ мрачномъ состояніи духа,
никогда лицо его не выражало такой скорби и негодованія,
какъ 8 ноября 1858 г., когда онъ принесъ и прочелъ мнѣ
одно изъ превосходныхъ своихъ стихотвореній, оканчивающеся
слѣдующими словами, которыя поэтъ едва дочиталъ:

Грудь мою давить тяжелое бремя,
Жизнь пропадаетъ въ заботахъ о хлѣбѣ.
Дѣтство сіяетъ, какъ радуга въ небѣ...
Гдѣ вы—веселье, и сонъ, и здоровье?
Взмокло отъ слезъ у меня изголовье,
Темная даль мнѣ бѣдою грозитъ...
Зимняя вьюга пумитъ и гудитъ.

Считая преждевременнымъ назвать по имени лицо, под-
вергшееся публичному оскорбленію черезъ глупый пасквиль,
замѣтимъ, впрочемъ. что оно было въ правѣ раздражаться и
угрожать, такъ какъ уже не въ первый разъ самолюбіе и
честь его были оскорблены публично. Къ сказанному нами
о Воронежѣ въ предыдущей главѣ, мы должны прибавить,
что въ концѣ 50-хъ годовъ этотъ городъ былъ чрезвычайно
оживленъ, благодаря двумъ обстоятельствамъ,—квартированію
въ немъ, послѣ Крымской войны, штабовъ 4-го армейскаго
корпуса и 4-й артиллерійской дивизіи и открытію спеціаль-
ныхъ классовъ при тамошнемъ кадетскомъ корпусѣ. Все это
не только увеличивало массу молодежи вообще, но и число
молодыхъ людей съ высшимъ образованіемъ. Въ Воронежѣ

— 69 —

наканунѣ освобожденія крестьянъ было, конечно, то-же, что и вездѣ: то-же одушевленіе, тѣ-же надежды, та-же страсть къ публичности, тотъ-же восторгъ передъ «свободной» пе-чатью, представителемъ которой былъ «Колоколъ» Герцена. Въ Воронежѣ, какъ и вездѣ, «Колоколъ» былъ сильно рас-пространенъ; но распространеніе его здѣсь имѣло такой коми-ческій и школьный характеръ, который едва ли гдѣ встрѣ-чался. Въ воронежѣ распространялись не листки «Колокола», печатавшіеся въ Лондонѣ (такихъ было очень мало), а руко-писный «Колоколъ», наполовину, если не болѣе, фабрико-вавшійся въ самомъ же Воронежѣ, съ цѣлю устрашить то или другое лицо. И устрашали! Подъ рубрикою: «Намъ пи-шутъ изъ Воронежа» мнимые корреспонденты Герцена раз-сказывали разныя темныя дѣлишки мѣстныхъ администрато-ровъ, сообщали разные неблаговидные слухи, скандалы и т. п. Цѣль этихъ неосторожныхъ шалуновъ была, конечно, хорошая, но не все сообщаемое ими было правдиво, не все было не-лицензіятно. Задѣты были многіе и въ томъ числѣ мѣо, оскорбленное пасквилемъ. Видя успѣхъ, т. е. страхъ этихъ многихъ попасться на страницы воронежскаго рукописнаго «Колокола», довѣрчиво принимаемаго за Лондонскій, шалуны становились съ каждымъ днемъ смѣлѣе; но наконецъ продѣлка эта была обнаружена и виновнымъ пришлось поплатиться выходомъ въ отставку, впрочемъ, безъ всякихъ другихъ. дур-ныхъ послѣдствій. Никитинъ зналъ все это, но отъ этого знанія ему не было легче. Такъ какъ онъ не только читалъ этотъ воронежскій «Колоколъ», но и близокъ былъ съ нѣко-торыми его авторами. долго, впрочемъ, скрывавшими свое ав-торство. Находясь въ такомъ положеніи, Никитинъ рѣшился на шагъ, щекотавшій его личное достоинство,—онъ задумалъ обратиться къ посредничеству городскаго головы. И вотъ онъ садится за столъ и пишетъ къ тогдашнему городскому головѣ, А. Р. Михайлову, дружески къ нему расположенному. офи-ціальное письмо. Въ этомъ письмѣ, разсагавъ кратко, но искренно прошлую свою жизнь, и доказавъ, что онъ, ни по положенію своему, во всякомъ случае дающему ему средства къ жизни, стало быть, не вызывающему его писать за деньги

— 70 —

все, что угодно (какъ обвиняла его молва), ни по образу сво-
ихъ мыслей, не способенъ на роль презрѣннаго пасквилян-
та,—Никитинъ хотя не употребилъ ни одного льстиваго вы-
раженія объ оскорбленномъ лицѣ, но, говоря о немъ, не могъ
и не долженъ былъ отнестись къ нему критически, какъ от-
носилось общественное мнѣніе, чтò давало поводъ толковать это
молчаніе совсѣмъ иначе. Но прежде, чѣмъ письмо это могло
повліять, случилось событіе, разомъ заставившее замолкнуть
клевету, возмущавшую Никитина. Въ это время получена была
въ Воронежѣ IV книжка «Русской Бесѣды» за 1858 г., гдѣ
такія стихотворенія, какъ «Разговоры» и «Опять знакомыя
видѣнья», произвели. въ нѣкоторыхъ сферахъ, буквально по-
трясающее впечатлѣніе. Удивлялись смѣлости редактора (Н. С.
Аксакова), напечатавшаго эти стихотворенія, говорили, что
теперь нечему удивляться и въ «Колоколѣ»! Никитинъ былъ
въ восторгѣ. Его не только оставили въ покоѣ, но нѣкото-
рне стали его даже побаиваться; вообще же его литератур-
ный авторитетъ поднялся въ городѣ очень высоко. Но тѣмъ
не менѣе промчавшаяся буря заставила Никитина хлопотать
въ Петербургѣ, черезъ Второва, объ избраніи его комиссіо-
неромъ. Императорской Академіи Наукъ, во избѣжаніе могу-
щихъ встрѣтиться потомъ затрудненій по книжной торгов-
лѣ; но комиссіонерство это почему-то не состоялось. Впо-
слѣдствіи Никитинъ думалъ воспользоваться разсказанною нами
передрягой для своей поэмы «Городской Голова», воспользо-
ваться не въ качествѣ обличителя: эта роль ему, воспитан-
ному въ хорошей эстетической школѣ, всегда казалась не-
достойной писателя. Приключеніе, грозившее разразиться надъ
нимъ обѣдою, давало ему великолѣнный матеріалъ для созданія
типовъ, еще ожидающихъ художника; эти личности должны
были вступить въ борьбу съ его идеальнымъ Городскимъ Го-
ловою и, разумѣется, задушить его: до земскихъ учрежденій
и новаго судоустройства Никитинъ не должить.

Тысячу хлопотъ и волненій было Никитину съ устройствомъ
книжнаго магазина, съ отысканіемъ удобнаго помѣщенія, меб-
лировкой, составленіемъ каталоговъ и проч. и проч. Никитинъ
спѣшилъ открытіемъ магазина потому, что въ февралѣ 1859

— 71 —

года открывались въ Воронежъ дворянские выборы, время чрезвычайно благоприятное и для торговли, и для личного знакомства съ образованнымъ сословіемъ губерніи, тѣмъ бо- лѣе важнаго, что многіе изъ помѣщиковъ знали Никитина и интересовались его судьбою. Но время уходило; начались вы- боры; но ни товара, ни отправившагося за нимъ компаньона не было. Много было причинъ, задерживавшихъ Курбатова въ Петербургѣ по приобрѣтенію русскихъ и французскихъ книгъ и письменныхъ принадлежностей, не смотря на то, что ему въ этомъ дѣлѣ помогали Второвъ и Придорогинъ. Ники- тинъ зналъ эти причины, но сильно волновался, опасаясь за свои матеріальные интересы. Волновался онъ отъ невозмож- ности тотчасъ же приступить ко второму изданію своихъ стихо- твореній, въ уплату долга Кокореву; волновался отъ всѣхъ этихъ хлопотъ по устройству магазина, отъ новости положе- нія, разомнѣвшаго его жизнь. Всѣ эти волненія и тревоги свалили его въ постель: онъ заболѣлъ своюю обычною болѣз- нію, тѣмъ болѣе упорною, что желудокъ его былъ не въ со- стояніи принимать никакого лѣарства. Но вотъ 15 февраля явились изъ Петербурга Придорогинъ и Курбатовъ; вслѣдъ за ними пришелъ весь купленный для магазина товаръ. Дво- рянские выборы приходили къ концу. Новый книгопродавецъ не вставалъ съ постели. Друзья его, въ продолженіе троихъ сутокъ, не выходили изъ магазина, устанавливая по полкамъ книги и прочія вещи. Толпы любопытныхъ останавливались передъ новой вывѣской, на которой красовались слова: Книж- ный магазинъ Никитина. Былъ четвергъ на масляницѣ. Въ девятомъ часу утра Никитинъ пригласилъ священника и, вмѣ- стѣ съ нимъ и Саввою Евтѣевичемъ, едва живой, отправился въ свой магазинъ. Отслужили молебенъ съ водоосвященіемъ. Когда Никитинъ, по окончаніи молебствія, оглянулся вокругъ себя, на свою, приобрѣщенную такою дорогою цѣною, соб- ственность, онъ истерически зарыдалъ — и упалъ на грудь отца....

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Книжный магазинъ.—Отношеніе къ нему Никитина и друзей его. — И. А. Придорогинъ.—Вліяніе его на Никитина.—Смерть его.—Болѣзнь Никитина.—Новыя тревоги, объясняемыя новостію положенія.— Битва за магазинъ съ друзьями.—Книжный магазинъ начинаетъ объзывать Никитина и приобрѣтаетъ значеніе клуба.—Второе изданіе стихотвореній.—А. Р. Михайловъ.

Не подъ счастливыми предзнаменованіями открылъ свои дѣйствія новый книжный магазинъ въ Воронежѣ. Все, чтò толпилось по улицамъ въ шумные дни масляницы 1859 г., все ликующее, все мѣстное и приѣхавшее на выборы, — все это хлинуло въ домъ Соколова на Дворянской улицѣ, гдѣ помѣщался магазинъ. Всѣ давно знали и съ нетерпѣніемъ ожидали увидѣть за прилавкомъ двухъ интересныхъ не для одного празднаго любопытства лицъ: поэта, приобрѣвшаго уже почетную извѣстность, и молодаго человѣка, окончившаго курсъ въ Московскомъ Университетѣ и промѣнявшаго педагогическую карьеру на скромную роль прикащика. Новооткрытый магазинъ былъ очень хорошо снабженъ русскими и французскими книгами, нотами и разными письменными принадлежностями, такъ что съ этой стороны публикѣ ничего не осталось желать лучшаго. Но, съ другой стороны, публика на первыхъ же порахъ жестоко разочаровалась: она увидѣла передъ собою не поэта, окруженаго какою-то особенною атмосферою (такъ въ благодушіи своемъ думала тогда о поэтахъ русская провинціальная публика), а человѣка черезчуръ произанческаго. Передъ нею стояло существо сухое, какъ скелетъ,

— 73 —

существо весьма не любезное, раздражительное, съ рѣзкими
и отчасти грубыми манерами. Таковъ былъ въ то время Ни-
китинъ: таковъ и по причинѣ тяжелой болѣзни, отъ которой
онъ не успѣлъ еще оправиться. таковъ и по другимъ при-
чинамъ, которыхъ не хотѣли понять въ то время даже луч-
шіе друзья его. Никитинъ былъ просто влюбленъ въ свой
книжный магазинъ. Онъ считалъ его своимъ созданіемъ, сво-
имъ дѣтищемъ; онъ имъ гордился и положилъ на него всю
свою душу. «Только теперь, идя по улицѣ, я смѣю смотрю
всѣмъ въ глаза, потому что знаю, что дѣлаю дѣло; а прежде
что?... кто же у насъ стихи считаетъ дѣюмъ!» Такъ нерѣдко
выражался Никитинъ въ минуты увлеченія своимъ магазиномъ.
А увлекаться и дѣлать какое бы то ни было дѣло для Ни-
китина было одно и то же: въ порывѣ этого увлечения онъ
жертвовалъ для дѣла всѣмъ. Никитина называли скупымъ, даже
скрягой. И въ самомъ дѣлѣ, посмотрѣть на его крѣпко из-
ношенное платье, въ которомъ обыкновенно щеголять онъ,
на его всегда очень оригинальную фуражку. на отсутствіе въ
его домѣ комфорта, необходимаго для него. какъ для чело-
вѣка вѣчно больнаго, и возможнаго по тѣмъ средствамъ. ко-
торыя доставлялъ ему потомъ магазинъ,— кто бы не назвалъ
его скрягой? Самъ поэтъ въ пріятельскомъ кружку добродуш-
но издѣвался надъ своимъ скряжничествомъ и любилъ дѣлать
предметомъ осмѣянія свой оригинальный костюмъ. «Накаль тра-
тить, денегъ на гупости», говорилъ онъ обыкновенно въ от-
вѣтъ на насмѣшки: «пусть лучше идутъ на магазинъ». И на
магазинъ дѣйствительно шло все—и деньги и здоровье. Нѣ-
которые изъ друзей Никитина ужаснулись такого отношенія
его къ книжной торговлѣ. Забывъ прошлое Никитина. все
пережитое имъ горе. нужду и обѣдность. они хотѣли, чтобы
онъ на пріобрѣтенную такою дорогою цѣною собственность
смотрѣлъ нѣсколько полетче, диллетантнѣе; они боялись, что
онъ убѣеть свое здоровье, свой талантъ, что онъ сдѣлается
«Кулакомъ», Плошкинымъ. Мы видѣли, съ какою цѣю же-
лали Никитинъ открыть въ Воронежѣ книжный магазинъ. Эту
идеальную цѣль онъ никогда не покидалъ и служилъ ей чест-
но; многимъ обѣднымъ людямъ, напримѣръ, онъ постоянно и

— 74 —

безплатно давалъ читать книги изъ своего магазина. Но осу-
ществляя свой идеалъ книжнаго магазина, Никитинъ не за-
бывалъ и не могъ ни на минуту забыть его торговаго зна-
ченія, не могъ не думать о барышѣ, не заботиться о выгодѣ.
Не такъ смотрѣли на дѣло его непрактическіе друзья; имъ
хотѣлось матеріальныхъ жертвъ во имя идеи, имъ хотѣлось
подвига. Больной, измученный сомнѣніями и опасеніями за
будущее, крайне раздражительный, и вслѣдствіе этого и вслѣд-
ствіе столкновенія съ живою дѣйствительностію, Никитинъ
стоялъ теперь передъ ними такимъ, каковъ онъ былъ, такимъ
создала его природа; всѣ человѣческія слабости выступили
теперь ярко въ его даровитой натурѣ и на первыхъ порахъ
почти ни въ комъ не нашли онъ снисхожденія, и всего ме-
нѣе въ друзьяхъ его. Безпощаднѣе всѣхъ къ Никитину былъ
задушевнѣйшій другъ его, нѣжно любившій его, Придорогинъ.
Мы позволяемъ сеѣсдѣлать отступленіе отъ главнаго пред-
мета нашегоъ разсказа, чтобы сказать нѣсколько словъ объ
этой интересной личности.

Иванъ Алексѣевичъ Придорогинъ принадлежалъ къ старин-
ной купеческой фамиліи города Воронежа, ведущей своей на-
чало отъ Петра І. Исторія воронежскихъ купеческихъ фамилій
очень интересна, и для нея имѣются любопытные матеріалы
въ архивѣ Воронежскаго Статистическаго Комитета; изъ нихъ,
между прочимъ, видно, что древность происхожденія въ при-
донскомъ краѣ, или въ теперешней Воронежской губерніи,
принадлежитъ преимущественно купечеству, съ которымъ въ
этомъ отношеніи далеко не всѣ дворянскіе роды, происшед-
шіе отъ разнаго наименованія служилыхъ людей, могутъ срав-
ниться. По этой, между прочимъ, причинѣ воронежское ку-
печество, по крайней мѣрѣ аристократическая его часть, т. е.
древніе, богатые роды, всегда рѣзко отличалось отъ типа
русскаго купца, выработаннаго еще до-петровской исторіей
и всецѣло сохранившагося въ ближайшихъ къ Воронежу тор-
говыхъ городахъ Ельцѣ и Козловѣ; оно приняло лоскъ евро-
пейскаго образованія, подобно дворянству, и чуть ли не
болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, съ нимъ смѣшивалось и роднилось.
Фамилія Придорогиныхъ, нѣкогда очень богатая, принадлежала

— 75 —

именно къ этой категоріі воронежскихъ купцовъ. Иванъ Алексіевичъ Придорогинъ получилъ образованіе въ Московскомъ Университетѣ по словесному факультету, въ которомъ, впрочемъ, онъ не окончилъ курса по причинѣ болѣзни глазъ, поразившей его впослѣдствіи почти слѣпотою. Онъ былъ великій почитатель (и, кажется, слушатель) Грановскаго и вообще той блестящей плеяды профессоровъ, которою Московскій Университетъ имѣлъ право гордиться въ эпоху конца 30-хъ и въ началѣ 40-хъ годовъ. Мы могли бы сказать, что Придорогинъ былъ чистѣйшій западникъ, если бы это опредѣленіе было у насъ болѣе точно, или если бы литература создала въ этомъ родѣ что-нибудь типичное, какъ съумѣла она создать Скалозуба, Фамусова, Чичикова и иныхъ. Натура поэтическая, душа теплая и любящая, Придорогинъ не могъ не восторгаться Бѣлинскимъ, именно тою стороною его наведенія, которая вліяла на распространеніе началъ истинной гуманности и на развитіе эстетическаго чувства. Гуманистъ онъ было глубоко искренній, натура художественная—до крайностей. Конечно, Придорогинъ былъ западникъ, если уже нужно опредѣленіе; но отвлеченное начало необыкновенно цѣльно и жизненно въ немъ воплотилось: вотъ за что всѣ друзья такъ горячо его любили! Но настоящимъ западникомъ въ узкомъ смыслѣ этого слова, европейстомъ, Придорогинъ никогда не былъ: съ свойственною ему страстностію, онъ горячо любилъ все русское, отъ пѣсни до простаго крестьянскаго быта, отъ богослуженія до проповѣдей Иннокентія. И русская зауньевая пѣсня, и задушевный стихъ поэта, и Херувимская Бортнянскаго, и рѣчь Иннокентія, вызывали изъ глазъ его горячую восторженную слезу. Отчасти лишній человекъ, какимъ представляетъ его Тургеневъ, не практическій, не съумѣвшій повести и устроить своихъ торговыхъ дѣлъ, Придорогинъ являлся только глубоко реальнымъ въ своемъ протестѣ противъ всего дикаго и произвольнаго. За одинъ изъ такихъ протестовъ онъ едва не пострадалъ, принявъ сторону городскаго общества противъ произвола мѣстной администраціи. Арестъ на гауптвахтѣ, которымъ выплатился за непрошенное вмѣшательство, возвысившій его,

— 76 —

конечно, во мнѣніи общества, не научилъ его осторожности:
почти до самой своей смерти, или до губернаторства гр. Д. Н.
Толстаго, давнишняго своего пріятеля. Придорогинъ, какъ го-
ворили, не унимался и все спорилъ съ губернской админи-
страціей за городскіе интересы. Протестантомъ и радикаломъ
былъ онъ страшнымъ (конечно, на словахъ), когда рѣшь за-
ходила о крѣпостномъ правѣ: чего-чего не говорилъ онъ тутъ!
какихъ не сочинялъ ужасовъ! До 1857 г. почти ни одна наша
бесѣда не обходилась безъ его горячихъ филиппикъ, которые
нерѣдко прекращались слѣдующимъ замѣчаніемъ одного изъ
присутствующихъ: — Ну, полно говорить тебѣ такія страсти!
Человѣкъ курицы не зарѣжетъ, а туда же корчитъ роль ра-
дикала! — Бѣдный Придорогинъ не дожилъ до 19-го февраля
1861 г. Но зорю освобожденія крестьянъ и начало послѣ-
дующихъ великихъ реформъ онъ привѣтствовалъ съ свойствен-
нымъ только ему энтузіазмомъ. «Русскій Вѣстникъ» и «Рус-
ская Бесѣда» не выходили изъ его рукъ; съ ними онъ от-
правлялся и въ гости, и въ клубѣ, гдѣ игралъ по цѣлымъ
ночамъ въ карты; о замѣчательныхъ статьяхъ, появлявшихся
въ этихъ журналахъ, онъ говорилъ гдѣ только можно, попу-
ляризуя и комментируя ихъ по-своему. Въ особенности при-
ставалъ онъ къ нѣкоторымъ съ «Губернскими Очерками» Шед-
рина, не стѣсняясь ни мѣстомъ, ни временемъ. Такіе господа
называли его «злымъ языкомъ» и поэтому часто, хотя и не
всегда, оставляли его въ покоѣ. Приводимъ слѣдующее мѣсто
изъ записки Второва къ характеристикѣ Придорогина:

«Милый Придорогинъ! Вотъ еще одно изъ свѣтлыхъ вос-
поминаній моей жизни. Имя его наразрывно связано въ мо-
ей памяти съ именемъ Никитина, и хотя дружескія отноше-
нія мои съ послѣднимъ продолжались болѣе времени, но едва
ли менѣе любилъ я и Придорогина. Что за милая это была
личность! Кстати, вотъ его собственная характеристика въ
виршахъ, которые ему взумалось написать отъ скуки, живя
въ Петербургѣ въ концѣ 1858 г.; они достались мнѣ не со-
всѣмъ честнымъ образомъ—я унесъ ихъ отъ него. Впрочемъ,
въ этой характеристикѣ онъ много налгалъ на себя:

— 77 —

Вся жизнь прошла моя безплодно;

Я цѣлый вѣкъ не жилъ — мечталъ.

Я не трудился, но другихъ свободно
За лѣнь и правдность укорялъ.

Я иногда брался за дѣло,

Казалось, я любилъ его:

За все я принимался смѣло

И не кончалъ я ничего.

Я по природѣ добрѣ душею.

Я зла чуждался и обѣжалъ,

Но и добра не много мною

Здѣсь сдѣлано, а я усталъ...

А зла. ахъ, сколько зла пристало

Ко мнѣ на жизненномъ пути!

И если, сдернувъ покрывало,

Да заглянуть въ тайниѣ души, —

То страшно станетъ за всю радость,

Чтo тамъ конышется, киншить:

Вотъ жаба-зависть, а вотъ радость,

Что другъ упалъ: а тамъ стоить,

Какъ истуканъ во храмѣ, гордость,

Тутъ лесть—гремучая змѣя,

Тутъ жажда золота и подлость,

Какъ безобразная свинья...

Сомнѣнья демонъ, въ видѣ правды.

Всю вѣру сердца погубилъ;

Слѣдовъ нѣтъ благодатной жатвы,

Что Богъ мнѣ на душу вложилъ... и т. д.

«Этакой чудакъ!» восклицаетъ Второвъ: «чего-то, чего онъ не наплелъ на себя!» Но эти вирши писаны не для показу; это была исповѣдь человѣка, написанная имъ въ самую тяжелую пору своей жизни: въ ней сказалась обличительная правда о самомъ себѣ, преувеличенная, конечно, какъ и всѣ обличенія. Мы не ошибемся, если скажемъ, что личности, подобныя Придорогину, могутъ только возрасти въ провинціи. Возрастаютъ и формируются онѣ обыкновенно подъ вліяніемъ литературы, подъ вліяніемъ тѣхъ свѣжихъ типовъ, которыми

— 78 —

не оскудѣвала наша литература, особенно со временъ Пуш-
кина. подъ вліяніемъ такихъ журнальныхъ дѣятелей, какими
были въ свое время Карамзинъ, Надеждинъ, Полевой и Бѣ-
линскій. Всѣ крайности литературныхъ направленій долѣ
удерживаются въ провинціи, и хотя медленнѣе, но прочнѣе
переходятъ въ жизнь. Такъ, уже въ началѣ сороковыхъ го-
довъ мы знали въ Острогожскѣ одну необыкновенно типич-
ную личность — русскаго романтика съ ногъ до головы, са-
мымъ организскимъ образомъ воспитавшагося на литературѣ,
предшествующей Пушкину, пренмущественно на Дюковскомъ.
Это былъ М. В. Должиковъ, обучавшійся въ одномъ изъ Харь-
ковскихъ частныхъ пансіоновъ. Подобно Придорогину, онъ
принадлежалъ къ старинной купеческой фамилии; подобно ему,
не торговалъ и ничего не дѣлалъ, ведя, впрочемъ, совершен-
но иной, весьма чинный образъ жизни. Но не безслѣдно про-
шелъ и этотъ человѣкъ въ увѣздной глушки, человѣкъ тоже
лишній; самыя его нѣсколько странныя манеры, его «бла-
гоговѣніе» къ женщинѣ, его сентиментальные разсказы о
«прелестныхъ малинницахъ», которыхъ онъ встрѣтилъ въ
Москвѣ въ единственную туда свою поѣздку, его страсть къ
музыкѣ, при плохой игрѣ, его европейскі безъ знанія ино-
странныхъ языковъ, его обѣдность, опрятная и честная, домъ
его и холостое хозяйство, управляемое старухой-няней и
вольнонаемной служанкой,— все это было такъ не похоже на
окружающее, все это такъ манило и влекло, если не за нимъ,
то куда-то, не одну молодую воспріимчивую натуру, попавшую
въ благодатную глушь увѣзднаго города. Придорогинъ жилъ и
дѣйствовалъ въ другой сферѣ. — обширнѣйшей и менѣе душной,
въ другую пору и былъ совсемъ инымъ человѣкомъ: онъ былъ,
смѣемъ сказать, однимъ изъ лучшихъ русскихъ людей сороковыхъ
годовъ, съ неотразимымъ на все его окружающее влѣяніемъ. При-
дорогинъ принадлежалъ ко второму слѣдующему за Кольцо-
вымъ поколѣнію, болѣе зрѣлому. Еще будучи студентомъ, онъ
познакомился съ Кольцовымъ, потомъ съ нимъ сблизился, по-
томъ, скорѣе даже другихъ, отошелъ отъ него, ибо тѣ на-
чала, которыя органически вошли въ натуру Придорогина и
его современниковъ, въ душѣ Кольцова были еще въ совер-

— 79 —

шенно стихійномъ видѣ, безъ ясно опредѣленнаго образа. Но какъ поэтому-пѣсенникомъ, Придорогинъ всегда восхищался Кольцовымъ, зналъ наизусть всѣ его пѣсни, не придавая особеннаго значенія другимъ его стихотвореніямъ. Зная хорошо все семейство Кольцовыхъ, Придорогинъ, восторженный почитатель Бѣлинскаго, первый указалъ на фальшивыя мѣста его біографіи воронежскаго поэта-прасола.

Весьма трудно опредѣлить степень вліянія Придорогина на Пвана Саввича, потому что оно соплеталось, такъ сказать, со Второвскимъ вліяніемъ. Но если Второвъ, олицетворенная дѣловитость, такъ любилъ Придорогина, олицетворенное бездѣлье, — удивляться вліянію послѣдняго нечего. Бездѣлушникъ Придорогинъ вносилъ въ общество, въ кружокъ близкихъ ему лицъ, почти то же, чтобносить въ общество и семейство образованная женщина, — согрѣвающую теплоту чувства. Все, чтоб могло быть холоднымъ и дидактическимъ во вліяніи Второва на И. С. Никитина, — согрѣвалось поэтической натурой Придорогина. Тонкое чувство изящнаго, ему свойственное, по-истинѣ было благодѣтельно для Никитина и особенно отразилось на «Кула-кѣ», въ которомъ самыя патетическія страницы остались не выброшенными, только благодаря вліянію Придорогина. Когда затѣвался книжный магазинъ, Придорогина, какъ мы видѣли, не было въ Воронежѣ. Кивя въ Петербургѣ, онъ явился самымъ горячимъ противникомъ этого предпріятія, опасаясь, что его «милый Савка» (такъ онъ называлъ Никитина), занявшись торговлею, сдѣлается «Кулакомъ», а не по-этомъ». Въ этомъ смыслѣ онъ старался дѣйствовать на Второва и долго удерживалъ его отъ займа денегъ у В. А. Корева; чѣмъ это кончилось, — мы видѣли. Приводимъ отрывки изъ писемъ Придорогина къ Второву. Они очень любопытны и хорошо рисуютъ, какъ личность ихъ автора, такъ и положеніе Никитина въ первую пору открытія книжнаго магазина.

20-го февраля 1859 г. Воронежъ.

.... Всѣхъ своихъ я засталъ, благодаря Еога, здоровыми; но бѣдный Саввичъ лежитъ боленъ, и боленъ очень и очень серьезно: къ его обыкновенной желудочной болѣзни присоеди-

— 80 —

нилась еще болѣзнь груди, бока и кашель. Худъ онъ сталъ, какъ скелетъ, и елва-едва можетъ перетащиться съ одного дивана на другой: такъ онъ слабъ и истощенъ! Главная причина его болѣзни, такъ, по крайней мѣрѣ, кажется всѣмъ намъ, не физическая (!), а нравственная (намекъ на скряжение)...

20-го марта 1859 г.

.... Дѣла Саввича идутъ, сверхъ чаянія, не совсѣмъ плохо, и есть надежда, что пойдутъ и еще лучше; но здоровье его скверно. Онъ началъ лѣчиться гомеопатіей, и докторъ, пользовавшій его, увѣряетъ, что онъ непремѣнно поставить его на ноги; дай-то Богъ его устами медъ пить!...

11-го июня 1859 г.

.... Начну прежде всего съ Никитина, судьба котораго занимаетъ меня, вѣроятно, точно такъ же, какъ и васъ,— болнѣе всего. Дѣла его идутъ очень и очень недурно, но здоровье его слишкомъ тихо и тихо; онъ таетъ и догораетъ, какъ свѣча, не замѣчая того самъ. Доктора говорятъ, что у него чахотка, и, къ несчастію, кажется, что они правы. Адская болѣзнь измѣнила и самый его характеръ. Физическое истощеніе убито въ немъ поэта: но за то съ необыкновенною силою развернулся въ немъ мелочный и раздражительный духъ спекуляции. Онъ ничего не пишетъ, мало читаетъ; онъ отсталъ отъ всѣхъ и всего: онъ весь погруженъ въ коммерческие счеты и разсчеты: онъ доживаетъ послѣдніе дни свои въ лавкѣ; его ничто не занимаетъ, кроме барыша и выручки. Онъ сталъ жолченъ и раздражителенъ, что многимъ, не знавшимъ его прежде, даетъ поводъ быть имъ недовольными и иногда очень рѣзко высказывать ему свои неудовольствія. Это бѣситъ его, и обыкновенно послѣ такихъ сценъ онъ не сидить, а лежить и все-таки не на постели у себя дома, а въ лавкѣ. Напрасно я и М. Е. уговаривали и уговариваемъ его бросить эту торговлю хотя на время, чтобы отдохнуть и поправиться. Онъ ничего не хочетъ слушать и серчаетъ, когда начнешь объ этомъ разговоръ; а высказать ему всю истинную правду — не достаетъ духу; онъ и такъ едва-едва дышетъ. Вотъ грустная, но, къ не-

— 81 —

счастію, вѣрная картина его ежедневной жизни. Часовъ съ
5-ти утра, или даже и ранѣе,—отъ слабости совсѣмъ у него
нѣтъ сна—напившись чаю и молока, онъ какъ тѣнь бродитъ
по улицамъ. Возвратившись къ себѣ, усталый, онъ садится
за счеты и коммерческія письма. Въ 8 часовъ онъ отправ-
ляетъся въ свой магазинъ, гдѣ и пребываетъ до самаго вече-
ра. Оттуда онъ возвращается до того усталымъ, что едва бы-
ваетъ въ состояніи дотащиться до дома, и не смотря однако
на все это, онъ снова принимается за счеты и выкладки. На-
конецъ, измученный такою усиленной работой, онъ ложится
въ постель, но сонъ не приходитъ къ нему: физическая сла-
бость — слѣдствіе болѣзни, напряженное воображеніе и раз-
торяченная голова, продолжающія и тутъ свою работу, не
даютъ ему желаннаго успокоенія. Иѣчиться онъ совсѣмъ бро-
силъ, находя предписанія докторовъ скучными и безполезны-
ми, да и врядъ ли можетъ ему кто-либо помочь при настоя-
щемъ образѣ жизни. Сбирается онъ, по приѣздѣ отъ васъ
прикащика, проѣхаться въ Москву и Петербургъ. Мой доб-
рѣйшій Николай Пвановичъ! если только это сбудется, Бога
ради употребите на него то влияніе, которое вы на него нѣ-
когда имѣли: уговорите его бросить это занятіе и передать
его кому-нибудь другому. Не могутъ ужиться вмѣстѣ, въ од-
номъ человѣкѣ, торгашъ и поэтъ: одно что-нибудь непремѣнно
убьетъ другое, или разладица жизненныхъ занятій съ при-
родою убьетъ и самую жизнь... Мы, я, Д., Милашевичъ и
Курбатовъ, по-прежнему видимся очень часто, толкуемъ о
прочитанномъ, судимъ и рядомъ, а иногда и смѣемся, хотя
большею частію сквозь слезъ. Но нашему кружку не достаетъ
васъ, отсутствующаго, и Саввича, хотя и наличнаго, но со-
вершенно удалившагося отъ насъ и чуждающагося всего, что
не относится къ его торговѣ. Вотъ что писалъ сѣдовласый
юноша,—и много было правды въ начертанной имъ картинѣ!
Бѣдный Придорогинъ пророчилъ смерть полумертваго въ то
время Никитина, не подозрѣвая, что эта страшная гостья
ровно чрезъ четыре мѣсяца подкрадется къ нему самому не-
замѣтно. И въ самомъ дѣлѣ, незамѣтно подошла она, и когда
ему, въ самый день кончины, указали на грозный ея образъ,

Соч. Н. С. Никитина.

6

— 82 —

Придорогинъ имѣлъ мужество воскликнуть: А! такъ вотъ она. смерть-то! Ну, что же. посмотримъ! — Уже лежа въ постели, съ которой непремѣнно надѣялся встать, вотъ что писалъ Придорогинъ Никитину, за нѣсколько дней до смерти:

«Мой милый Савка!

«Побойся Бога! что ты съ собой дѣлаешь! Неужели ты не можешь просидѣть дня четыре дома, не ходя въ свой магазинъ?... Это просто самоубійство! Заклинаю тебя Христомъ Богомъ, слушайся доктора. Онъ, бѣдняга, чуть не со слезами разсказывалъ о твоихъ подвигахъ... Ты когда-то любилъ меня; въ память прошлаго, послушай-ка меня — чтобы письмо мое не осталось гласомъ вошіющего въ пустынѣ!»

Вѣдный Придорогинъ! Онъ умеръ, не устроивъ своихъ коммерческихъ дѣлъ, оставивъ ихъ и многочисленное семейство, состоящее изъ пораженного параличемъ, полуидіота брата и множества племянниковъ и племянницъ, на руки своей сестрѣ-вдовѣ, оставивъ все это ея материнской попечительности и заботамъ. За недѣлю до смерти Ивана Алексѣевича Никитинъ, по настойчивому приказанію врача, засѣлъ дома. Мнѣ пришлось быть вѣстникомъ смерти, поразившей ужасомъ Никитина. Смертная блѣдность на желтомъ лицѣ и воспаленные, покраснѣвшіе, но безъ слезъ глаза выражали всегда въ Никитинѣ высшую степень душевнаго потрясенія. Вотъ что онъ писалъ на другой день смерти своего друга къ Н. Н. Второву:

«Не знаю, съ чего и какъ начать свое письмо къ вамъ, мой милый другъ Николай Ивановичъ!... Сердце мое облито кровью; ударъ еще такъ недавно разразился надо мною, что я рѣшительно не могу привести въ порядокъ своихъ мыслей: въ головѣ моей все перемѣшалось и перепуталось.... Общій нашъ добрый знакомый, или лучше сказать, общій нашъ другъ. И. А. Придорогинъ вчерашній день (12 ноября) окончилъ свое земное пошище. Онъ до конца жизни сохранилъ ясность разсудка и силу памяти. Послѣднія слова его были между прочими, слѣдующія: «Скажите Второву, Никитину и

— 83 —

Д., что я горячо ихъ любилъ». Семейство покойнаго совершено потерялось; вопль и рыданіе слышны по всему дому. Бѣдная Евпраксія Алексѣевна, эта сестра милосердія, посвящившая себя всецѣло на служеніе своимъ ближнимъ, убита печалью. Не знаю, достанетъ ли у нея силы перенести эту печаль. Къ несчастію, я не могу сказать ей въ утѣшеніе ни одного слова, не могу отдать послѣдняго поклона и поцѣлуя моему усопшему другу, потому что самъ лежу боленъ.

«Вчера заѣхалъ ко мнѣ Д., сообщилъ мнѣ нѣчто о послѣднихъ минутахъ покойника и замолчалъ. Такъ сидѣли мы около двухъ часовъ. О чемъ было намъ говорить? Горе еще слишкомъ свѣжо; мы не могли усвоить себѣ мысли, что Придорогинъ болѣе не существуетъ!.. Птакъ теперь въ Воронежѣ меньше однимъ изъ самыхъ лучшихъ людей. Я хорошо зналъ моего друга: зналъ его горячую любовь къ добру, любовь ко всему прекрасному и высокому, его ненависть ко всякой пошлости и произволу, его младенческую впечатлительность, и— что же? Какой пюдъ принесло ему все это въ жизни? Увы! Низнь ничѣмъ его не вознаградила, ничего не дала ему, комрѣ печали, — и страдалецъ умеръ съ полнымъ сознаніемъ, что самъ онъ не зналъ, зачѣмъ жилъ... Теперь въ городѣ идетъ говоръ: «Придорогинъ умеръ!... Умеръ Придорогинъ!...» Опомнитесь, умные купчики! А давно- ли?.... впрочемъ, Богъ имъ судья, не вѣдали. что творили... Дня чрезъ два будетъ желниться какой-нибудь богачъ—и Придорогина забудутъ среди толковъ о новой свадьбѣ...

О, родъ людской, достоенъ слезъ и смѣха!

Простите, не могу болѣе писать».

Возвращаемся къ книжному магазину, вновь открытому въ Воронежѣ, и къ его непривѣтливому хозяину.

Много хлопотъ и возни было Никитину со вновь открытымъ книжнымъ магазиномъ. Новость дѣла и положенія, запросы и требованія публики. жестокіе припадки болѣзни. почти не покидавшіе его въ продолженіе всего 1859 года, пристававшіе съ «идеями друзья, пристававшіе съ просьбами о «деньгахъ» и разнаго рода предложеніями столичные. въ осо-

6*

— 84 —

бенности петербургскіе, книгопродавцы, тяжесть обязательно предложеннаго займа и, какъ ея слѣдствіе, желаніе ускорить второе издание сочиненій,— все это, отдѣльно и въ совокупности, терзало Никитина. Былъ онъ, правда, въ эту пору очень не хорошъ и не симпатиченъ: Придорогинъ много скажалъ правды въ письмѣ своемъ отъ 11-го юня; но друзья Никитина были не правы, относясь къ нему такимъ же образомъ. Они, повторяемъ, взглянули на дѣло слишкомъ идеально и не обратили вниманія на то, что долженъ былъ дѣлать и съ чѣмъ долженъ былъ бороться Никитинъ для того, чтобы поставить магазинъ свой на твердую ногу и чтобы самому стать твердою ногою и въ средѣ воронежскаго торговаго сословія, и въ средѣ образованнаго общества. Мы не станемъ утомлять вниманія читателя подробностями о торговыхъ операціяхъ Никитина; письма его къ Второву переполнены этими подробностями, — порученіями о покупкѣ книгъ, о сношеніяхъ и переговорахъ съ книопродавцами, жалобами на то и другое, и проч. и проч. Никитинъ прежде всего хотѣлъ сдѣлаться купцомъ, а не «прощалыгой, ёрникомъ», какъ онъ выражался,— хотѣлъ изъ мѣщанскаго ничтожества, изъ двусмысленнаго положенія стихокропателя, невыносимаго, какъ доказалъ ему конецъ прошлаго года, разомъ стать въ гражданское положеніе купца, завоевать себѣ кредитъ и почетъ, стать на одну ногу съ тѣми купцами-аристократами, которые, назадъ тому нѣсколько лѣтъ, когда онъ просилъ у нихъ работы, не допускали его дальше передней. В Никитинъ достигъ всего этого, достигъ въ одинъ годъ; но не легко далось ему это «гражданское» положеніе, особенно при устройствѣ магазина и разнаго рода вознѣ съ книгами, публикой и друзьями. Большой и раздражительный, Никитинъ, дѣйствительно, сталъ бѣгать отъ друзей своихъ, въ расположеніи которыхъ онъ, разумѣется, ни на секунду не усумнился. Я попробовалъ-было принять на себя роль посредника, но не удачно. Придорогинъ былъ неисправимъ: днемъ и позднею ночью онъ приставалъ ко мнѣ съ жалобами на Никитина. Русскія книги обыкновенно продавались у Никитина по 5-ти и 10% сверхъ ихъ стоимости, продавались нерѣдко и по номи-

— 85 —

нальной цѣнѣ; но бумага и письменныя принадлежности, шибко расходившіяся, продавались и по 25% и по 50%. Этотъ товаръ приобрѣтался въ Петербургѣ на очень выгодныхъ условияхъ, явился въ Воронежѣ, какъ новинка, и покупался поэтому на расхватъ. Стоило Никитину продать какую-нибудь пачку конвертовъ, или десть почтовой бумаги, по цѣнѣ большей 10-20%, допускаемыхъ для честнаго торговца, какъ— или дѣлалась сцена, слѣдовалъ упрекъ въ «отступленіи отъ началъ, разъ принятыхъ», или Придорогинъ летѣлъ ко мнѣ и печально провозглашалъ: «Пропалъ нашъ Савка, окончательно пропалъ! Торгашъ и кулакъ сталъ совершенный! Оттого и «Кулака» хорошо написалъ, что въ самомъ-то въ немъ сидѣлъ кулакъ. Нѣтъ, этого нельзя допустить... къ черту магазинъ! Поговорите вы съ нимъ... (Пишите къ Николаю Ивановичу...)» Милый Придорогинъ! Какъ онъ былъ хорошъ въ эти минуты! Не знали друзья Никитина еще вотъ о чемъ. Одна особа, о которой мы упоминали выше, по поводу обвиненій Никитина въ сочинительствѣ пасквилей, теперь пожелала съ нимъ познакомиться. Никитинъ не могъ и не имѣлъ права не исполнить этого желанія, ибо ничего личнаго въ ихъ взаимныхъ отношеніяхъ не было. Знакомство состоялось, ограничившись, впрочемъ, однимъ визитомъ. Ничего не зналъ объ этомъ Придорогинъ; знай онъ, никогда-бы не простиł онъ Никитину «этой постыдной сдѣлки». Милый Придорогинъ!... Между тѣмъ письма къ Второму летѣли — и Второвъ изъ Петербурга, не зная положенія дѣла во всѣхъ подробностяхъ, начитавшись ужасовъ о «погибели дарованія», а главное, устрашившись пророчествъ о неизбѣжно-скорой смерти Никитина, которая въ самомъ дѣлѣ никогда не угрожала такъ сильно нашему поэту, какъ въ этомъ роковомъ году,—Второвъ не зналъ, что ему дѣлать; съ точки зрѣнія Придорогина онъ не могъ смотрѣть на новое положение Никитина, но и не могъ оставаться равнодушнымъ и замолчать. Выдержки изъ писемъ Никитина объяснятъ дѣло лучше нашихъ словъ.

— 86 —

9-го апреля 1859 г. Воронежь.

«... Знаете- ли, мой другъ? Въ первые дни, когда я, едва державшійся на ногахъ, сталъ являться въ свой книжный магазинъ, меня неоступно преслѣдовала одна мысль: «Вотъ ты былъ дворникъ, жилъ въ грязи, слушалъ брань извощиковъ; теперь ты хозяинъ порядочнаго магазина, всегда въ кругу порядочныхъ людей...» II много, много мнѣ тогда приходило на умъ, какъ приходитъ и въ эту минуту (я нишу въ магазинѣ). — и хочется плакать, — да, мой другъ! плакать и молиться... О, зачѣмъ я не могу васъ обнять, мое безцѣнное сокровище! Да будетъ благословенъ тотъ день, когда въ первый разъ васъ встрѣтиль! Да будутъ благословенны всѣ часы, которые я проводилъ въ вашемъ миломъ семействѣ!»

8-го мая 1859 года.

... Мон торговыя дѣла идутъ такъ себѣ, не дурно; но здравовье: вотъ вамъ доказательство — мой почеркъ. Вѣрите- ли, — едва хожу, едва владѣю руками. Если настанетъ тепло и не поможетъ мнѣ купанье, тогда останется одно: умереть...»

22-го июня 1859 года.

... Если бы была возможность, съ какою радостію я отправился-бы теперь въ Петербургъ, и какъ-бы горячо и крѣпко обнялъ васъ при свиданіи! Но, къ несчастію, желаніе это рѣшительно для меня неосуществимо: едва я началъ оправляться отъ одной болѣзни — простуды. явилась другая — скорбутъ. Ноги мои распухли, покрылись красно-синими пятнами и окончательно отказываются мнѣ служить. (Словомъ, повторяется также исторія, которая была со мною назадъ тому три года. Впрочемъ, я не теряю присутствія духа и не бросаю дѣла, проводя цѣлые дни въ своемъ книжномъ магазинѣ. Тамъ у меня есть отдѣльная комната, гдѣ я постоянно читаю, лежа на диванѣ. Если является покупатель, мнѣ даютъ тотчасъ объ

— 87 —

этомъ знать,— и я, прихрамывая и морщась отъ боли, выхожу
къ нему и, какъ могу и умѣю, удовлетворяю его требованія.
Доктора единогласно совѣтуютъ мнѣ пользоваться чистымъ
воздухомъ, прогулками въ полѣ и въ лѣсу; съ своей стороны
я вполне понимаю, какъ-бы было хорошо для меня пожить
нѣкоторое время безъ заботъ и занятій. Но обстоятельства сложи-
лись такъ, что мнѣ остается отказаться отъ подобной жизни, или
насладиться ею въ самой ничтожной мѣрѣ. Причина этому—
необходимость моего присутствія въ моемъ книжномъ мага-
зинѣ».

6-го июля 1859 года.

Возобновляя въ памяти прошлую мою жизнь, такъ богатую
разнообразною горечью, всматривалась во все, окружающее меня
въ настоящее время,— и тамъ, и тутъ я нахожу для себя мало
утѣшительныхъ явленій. Впрочемъ, я не хочу повторить ста-
рой плачевной пѣсни о томъ, какъ мнѣ жилось прежде и какъ
живется теперь: на васъ она навела бы тяжелую скуку, на
меня—невыносимую тоску. Назадъ тому нѣ сколько лѣтъ, счаст-
ливый случай свелъ меня съ нѣ сколькими личностями, кото-
рыя имѣли благодѣтельное вѣтніе на развитіе моей нравствен-
ной стороны,— вотъ о нихъ-то я хочу сказать два-три слова.
Эти дорогіе для меня люди были—вы, мой другъ Николай
Пвановичъ, Нордштейнъ, Придорогинъ и д. Но никто изъ этого
небольшаго кружка не могъ узнать меня на столько, на сколь-
ко должны узнать меня вы, потому что я вполне раскрылъ
передъ вами мою душу, и въ радости, и въ горѣ вамъ одно-
му высказывалъ мои сокровенные мысли, по которымъ безъ
всякаго затрудненія вы могли судить о свѣтlichenъ и темныхъ
сторонахъ моего характера. Къ сожалѣнію оказывается, что
и вы знаете меня недостаточно. Доказательство—ваше пись-
мо, которое глубоко меня опечалило и задѣло за живое.

«Вы ставите меня въ разрядъ торгашей, которые, ради
пріобрѣтенія лишняго рубля, не задумаются пожертвовать сво-
ею совѣстью и честью. Неужели, мой другъ, я упать такъ

— 88 —

низко въ вашихъ глазахъ? Неужели такъ скоро я слѣдался
негодемъ изъ порядочнаго человѣка? (Если-бы во мнѣ не
было признаковъ порядочности, я увѣренъ, вы не сошлись-бы
со мною близко). Грустное превращеніе! — Вотъ къ чему при-
вело меня открытіе книжнаго магазина! Птакъ мои слова:
«пора мнѣ удалиться и отдохнуть отъ сценѣ, обливающихъ
мое сердце кровью» — были ложью; мое желаніе принести нѣ-
которую долю пользы на избранномъ мною поприщѣ — было
ложью; моя любовь къ труду безукоризненному и благород-
ному — была ложью.... Неужели, мой другъ, все это спра-
ведливо?

«Вы говорите, что я гублю свое здоровье, съ утра до ночи
замкнутый въ стѣнахъ своего книжнаго магазина. Вы зовете
меня въ Петербургъ, надѣясь, что поѣздка меня исцѣлитъ и
разсѣетъ. Но что-же я тамъ буду дѣлать безъ денегъ, и какъ
я doyду туда безъ денегъ? Книжная торговля идетъ такъ вя-
ло, что я никакъ не соберусь уплатить А. Р. Михайлову мой
долгъ, состоящій изъ 200 руб. Наконецъ, допустимъ, что,
благодаря добрымъ людямъ, деньги на дорогу у меня найдут-
ся; что станетъ со мною, если въ продолженіе пути желу-
докъ мой разстроится еще болѣе? Замѣтьте, что здѣсь, на
мѣстѣ, при жизни совершенно регулярной, я счастливъ, если
проходить двѣ недѣли безъ появленія сливей, какъ слѣдствія
воспаленія кишечнаго канала. Дорожная тряска, безпокойство
и несвоевременный приемъ пищи для меня убійственны; это
я испытывалъ, проѣзжая какихъ-нибудь сто верстъ, Далѣе,
вы говорите. что изъ-за книжнаго дѣла я бросилъ свои стихи,
т.-е. что я черствѣю сердцемъ, тупѣю умомъ. Нѣтъ, мой
другъ, обвиненіе это, высказанное вами изъ любви ко мнѣ,
неосновательно. Не въ книжномъ магазинѣ я сижу съ утра
до ночи, увиваюсь не около покупателей (которыхъ, скажу
кстати, приходитъ очень мало), а просто въ особой, смежной
съ магазиномъ. комнатѣ, лежа на диванѣ, читаю все, что на-
хожу подъ рукою дѣльнаго. Не читать — для меня значить не
жить... гдѣ-же тутъ торгашество?

«Нанять гдѣ-нибудь въ деревнѣ квартиру я не рѣшаюсь,
потому что не привыкъ къ затворнической жизни, не могу

— 89 —

обойтись безъ кружка двухъ-трехъ близкихъ мнѣ мыслящихъ людей. И кто будетъ ухаживать за мною въ деревнѣ? Кто будетъ обвертывать на ночь дрожжами мои ноги? Кто приготовитъ мнѣ мой діэтическій столъ, до крайности мнѣ надовѣвшій, между тѣмъ необходимый при сильномъ разстройствѣ моего желудка? Кухарка, живущая у меня нѣсколько лѣтъ, хорошо знаетъ, чтò и когда нужно мнѣ варить и жарить; но ей невозможно оставить дворъ, гдѣ, во время моего отсутствія, она замѣняетъ хозяйку. Деревенская баба не замѣнитъ мнѣ моей кухарки; имѣть повара не позволяетъ мнѣ мой карманъ. Быть можетъ, въ послѣднихъ словахъ вы замѣтите мою страсть къ гнуснымъ рублямъ; какъ быть! пишу, что думаю: входить въ долги ради повара я не намѣренъ. Прежде я имѣлъ временное пристанище у Плотникова, но домъ его глядить теперь уже не такъ. Старикъ Плотниковъ умеръ, дочь его вышла замужъ, въ семействѣ явились новыя отношенія лицъ одного къ другому..., притомъ больной гость надовѣстъ скоро хозяевамъ; я знаю примѣры, что больные надовѣдаютъ родному отцу, или родной матери.

«Что касается моего молчанія, моего бездѣствія, которое, по вашимъ словамъ, губить мое дарованіе (если, впрочемъ, оно есть), вотъ мой отвѣтъ: Я похожъ на скелетъ, обтянутый кожей, а вы хотите, чтобы я писалъ стихи! Могу- ли я вдуматься въ предметъ и овладѣть имъ, когда меня утомляетъ двухчасовое серьезное чтеніе? Нѣтъ, мой другъ, сперва надобно освободиться отъ болѣзни, до того продолжительной и упорной, что иногда жизнь становится немилою, и тогда уже браться за стихи. Писать ихъ, конечно, легко; печатать, благодаря множеству новыхъ журналовъ, еще легче; но вотъ что скверно, если послѣ придется краснѣть за строки, подъ которыми увидишь свое имя. Мнѣ кажется, и вы не одобрили бы всякой написанной мною дряни... Повторяю, мой другъ, надобно сперва выздоровѣть.—иначе: «плохая пѣсня соловью въ когтяхъ у кошки!»

— 90 —

4-го января 1860 г.

«... Вы полагаете для меня необходимымъ бросить книжную торговлю, убивающую мое здоровье и поглощающую все мое свободное время, купить хуторокъ и жить въ тиши, въ самомъ bizкомъ соцрикосновеніи съ природою. Да, это было бы хорошо и для меня самого, и для успѣха моихъ небольшихъ занятій; но, увы! отъ подобной мечты надобно откладаться, при первомъ ея зарожденіи. Гдѣ взять деньги, чтобы обзавестись хуторомъ, хозяйствомъ, жильемъ, земледѣльческими орудіями, рабочими лошадьми, прислугой и проч. и проч.? Если-бы книгопродавецъ Гарденинъ и согласился принять отъ меня мой книжный магазинъ, спрашивается, на какихъ условияхъ онъ его приметъ? За всѣ мои книги едва-ли онъ дастъ третью часть той суммы, которая израсходована мною на приобрѣтеніе, тѣмъ болѣе, что онъ растрепаны читателями. Оттого-то и плохо идетъ моя книжная торговля, что, по ограниченности моихъ средствъ, я не могу отдѣлить собственно книжнаго магазина отъ библіотеки для чтенія и увеличить для продажи число предметовъ, что непремѣнно содѣйствовало-бы успѣху моихъ дѣлъ. Далѣе, жизнь моя, сравнительно съ прежнею, все-таки до настоящаго времени довольно покойна. Въ продолженіе цѣлаго дня я не слышу и не вижу ничего возмущающаго меня до глубины души; остается только одна ночь,—ну, что-же дѣлать?.. Съ этимъ зломъ я еще кое-какъ мирюсь. Если-же снова я буду принужденъ взяться за грязную торговлю на постоянломъ дворѣ, поить водкою извощиковъ, зазывать ихъ на дворъ съ улицы, вставать съ постели въ полуночную пору для шумныхъ съ ними разсчетовъ, короче—быть въ постоянной пыткѣ, въ постоянномъ раздраженіи, тогда—лучше умереть! Нѣтъ, мой милый другъ, будь что будетъ, а книжную торговлю, по всѣмъ соображеніямъ, оставить мнѣ невозможно. И куда бы я ушелъ отъ тревогъ и печалей? Спросите самихъ себя: много ли найдется въ нашей жизни безоблачныхъ дней? Нтакъ, будемъ биться съ невеселою долею, а тамъ, какъ и водится, смерть положить всему конецъ».

— 91 —

Битва съ друзьями за существованіе книжнаго магазина была выиграна. Никитинъ былъ правъ.

Но магазинъ устроился и торговля пошла, какъ слѣдуетъ, не ранѣе начала 1860 года. Отъ многаго пришлось отказаться, многое повести иначе. Во-первыхъ, не удалась практикуемая компанія, «совмѣстное веденіе дѣла съ человѣкомъ образованнымъ»; въ апрѣлѣ 1859 г. Н. П. Курбатовъ уѣхалъ за границу. «Курбатовъ добрый и честный человѣкъ, говорить Никитинъ въ одномъ письмѣ къ Второву,— въ этомъ нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія; но характеры наши, взгіяды на то, какъ вести нужно дѣло, совершенно противоположны». Во-вторыхъ, оказалась положительная невозможность имѣть прикащика, необходимаго помощника въ продажѣ вещей и въ мелочной вознѣ по магазину,—невозможность не столько по недостатку средствъ, сколько по тому значенію, которое началъ пріобрѣтать въ городѣ магазинъ; публика стала относиться къ нему все строже и требовательнѣе, и уже не удовлетворялась сидѣніемъ за прилавкомъ только грамотнаго, хотя бы и приличнаго прикащика; въ этомъ убѣдился Никитинъ на опытѣ, вышисавъ было себѣ изъ Петербурга прикащика, котораго чрезъ нѣсколько мѣсяцевѣ долженъ былъ отравить обратно. Пришлось ограничиться двуми мальчиками, учениками книгопродавческаго дѣла, которые оставались въ магазинѣ до смерти его основателя. Итакъ, книжный магазинъ сталъ объзывать Никитина; это случилось само-собою и не входило въ соображеніе. Предполагалось имѣть вліяніе на «учащуюся молодежь», на полуобразованные классы общества, но не предвидѣлось, чего потребуетъ отъ поэта-книгопродавца общество образованное. Непривѣтливо и даже сурово встрѣтившись съ этимъ обществомъ, Никитинъ вскорѣ увидѣлъ себя въ необходимости стать къ нему въ иныя отношенія; и прoстой торговый разсчетъ, и причины болѣе нравственныя, заставили его сблизиться съ этимъ обществомъ, дорости до него, такъ сказать, въ мелочахъ, чтобы стать потомъ съ нимъ въ уровень, даже—впереди его. Этого желало само общество, не покидавшее Никитина, пристававшее къ нему, не смотря на его мѣщанскую неуклюжесть. Словомъ, книжный магазинъ

— 92 —

Никитина началъ пріобрѣтать въ Воронежѣ значеніе клуба, мѣста, куда можно было зайти не для развленія отъ скуки, не для узнанія только послѣднихъ газетныхъ новостей, но для живой, образованной бесѣды. До открытія книжнаго магазина. т. е. еще дворникомъ. Никитинъ имѣлъ наиболѣе значкомыхъ и лицъ, ему сочувствующихъ, между преподавателями и воспитателями Кадетскаго Корпуса, съ которыми и Второвъ былъ близокъ. Вновь открытый магазинъ нашелъ въ этихъ лицахъ значительную матеріальную, и еще большую нравственную поддержку. Третій директоръ Кадетскаго Корпуса, А. Н. Ватаци, не только лично зналъ Никитина, но и былъ большимъ его почитатемъ. При А. Н. Ватаци всѣ книги и все нужное для класснаго хозяйства Кадетскій Корпусъ сталъ пріобрѣтать только въ магазинѣ Никитина.

Въ магазинѣ. какъ говорится, начала толпиться публика и за дѣломъ и за бездѣльемъ. Приходили подъ предлогомъ покупки вздора, вовсе не относящагося къ книжной торговѣ въ рогѣ какихъ-нибудь несессеровъ,— и Никитинъ, какъ ловкій торговецъ, заволилъ разный вздоръ и бездѣлушки и—не былъ въ убыткѣ. Приходили, чтобы взглянуть на хозяина, познакомиться съ нимъ. Эта толкотня въ магазинѣ, это возбужденное въ публикѣ любопытство объясняется не одною праздностью, не одною обѣдностью провинціальныхъ интересовъ.—Въ Никитинѣ, какъ въ талантѣ, была сила, къ себѣ влекущая, при всѣхъ его слабостяхъ, даже отталкивающихъ сторонахъ его характера, если только кто найдетъ справедливымъ настаивать на существованіи послѣднихъ. Среди толпы лицъ, статскихъ и военныхъ, мужчинъ и женщинъ, непремѣнно одно или два заходили совсемъ не для покупокъ,— и съ ними-то Никитинъ, развлеченный и тѣмъ и другимъ, всегда находилъ возможность перебросить нѣсколько словъ, часто вырывавшихся изъ души, всегда сильныхъ. Часто умолкали рѣчи о продажѣ и куплѣ; мальчики овладѣвали покупющими и приходящими за полученіемъ книгъ для чтенія, уводили такихъ въ другую комнату, и вокругъ хозяина составлялся кружокъ, въ которомъ велись иныя рѣчи; вспомнимъ, что это было въ самую оживленную пору нашей жизни и литературы.

— 93 —

а Никитинъ такъ сочувствовалъ тогдашней современности и
былъ весьма тонкимъ знатокомъ и цѣнителемъ литературы.
Словомъ, передъ Никитинымъ-книгопродавцемъ, вокругъ него,
создавалась публика. Онъ это понималъ, но всегда былъ на
столько деликатнымъ, что не давалъ понять этого публикѣ.
Такое значеніе магазина, дѣлающее честь и публикѣ и его
хозяину, установилось, конечно, не вдругъ и опредѣлилось
гораздо позже; но и при самомъ началѣ открытія его уже
можно было это предвидѣть: вотъ еще одна изъ причинъ того
страстнаго отношенія Никитина къ книжной торговлѣ, которая,
какъ мы видѣли, объяснялась только его скупостію. Новость
положенія заставила Никитина не только измѣнить свой об-
разъ жизни, но и самому, на сколько это отъ него зависѣло,
измѣниться. Изъ приведенныхъ писемъ читатель можетъ пред-
ставить себѣ его новый образъ жизни,— прежній сталъ не-
возможенъ; человѣкъ выходилъ изъ замкнутаго кружка; за-
пираться снова въ кружокъ было тяжело, ибо въ новомъ по-
ложеніи было много заманивающаго. Наконецъ, сама судьба
свою нелегкою рукою разбила кружокъ: въ апрѣлѣ уѣхалъ
изъ Воронежа Курбатовъ, въ юлѣ—Милашевичъ, въ ноябрѣ
умеръ Придорогинъ. Вотъ что писалъ Никитинъ въ самомъ
концѣ 1859 г. къ Второву: «Семейныя мои дѣла текутъ по
прежнему, съ прибавленіемъ одной новости: на мнѣ лежатъ
вѣ расходы по дому, содержанію прислуги, и т. д. и т. д.
Весь доходъ съ дома (до 300 р. сер.) получаетъ старикъ, и
увы! этой суммы ему не достаетъ! На возраженіе мое, что я
не въ силахъ выносить на своихъ плечахъ всю домашнюю
обузу, онъ отвѣчалъ: «А кто тебя родилъ, поилъ и кормилъ?
Кто тебя воспиталъ? Ну, ступай и живи себѣ, гдѣ хочешь».—
Не слѣдовало бы мнѣ говорить объ этомъ, да сердце через-
чуръ наболѣло... Отсутствіе незабвеннаго Ивана Алексѣевича
сильно замѣтно въ нашемъ небольшомъ кружкѣ: замолкли ве-
селыя рѣчи и одушевленные споры. Собственно говоря:
и кружка-то теперь не существуетъ: остался Де-Пу-
ле и я. Ни Милашевича, ни Придорогина замѣнить не кѣмъ».

Но, не смотря на все это, жизнь втягивала Никитина въ
свой водоворотъ не одною, какъ мы видѣли, матеріальною

— 94 —

свою стороною. 1-го октября 1859 г. прибылъ въ Воронежъ новый губернаторъ, графъ Дмитрий Николаевичъ Толстой, дав- нишній знакомый Второва, Придорогина и Никитина. первый издатель его стихотвореній. На другой же день по пріѣздѣ графъ зашелъ въ магазинъ Никитина и съ того времени до перевода своего изъ Воронежа, въ началѣ 1861 года, былъ нерѣдкимъ его посвѣтителемъ, приходившимъ запросто: во все это время добрыя отношенія гр. Толстаго къ Ивану Саввичу ни разу не измѣнились. Никитинъ также нерѣдко и запросто посвѣщалъ графа, человѣка очень образованнаго и литератур- наго. Само собою разумѣется, что такія отношенія между губернаторомъ и книгопродавцемъ-поэтомъ были очень вы- годны для послѣдняго, особенно въ началѣ.

Если читатель потрудится вникнуть въ новое положеніе Никитина, то онъ согласится съ нами, что оно совершенно не благопріятствовало какой бы то ни было литературной производительности. Изъ писемъ къ Второву мы видѣли, какъ смотрѣлъ на это самъ Никитинъ, а между тѣмъ самъ Ники- тинъ въ тяжелую для него пору 1859 года, послѣ своего ма- газина, только и думалъ, что о второмъ изданіи своихъ стихо- твореній; среди душевныхъ тревогъ, среди мучительныхъ при- падковъ болѣзни мысль объ этомъ изданіи его не покидала. Письма къ Второву переполнены толками объ изданіи. о ще- котливости своего положенія по поводу займа. Выписываемъ нѣкоторыя мѣста изъ нихъ.

12-го декабря 1858 года..

«... Векселя Василию Александровичу я не посылаю. Про- тивъ этого страшно возстали М. Е. и Н. С. Они говорятъ: поступокъ Василія Александровича такъ безкорыстно благо- родень, что неловко было бы съ моей стороны бросить на него нѣкотораго рода тѣнь. Вексель какъ бы выражалъ мою слѣдующую заднюю мысль: — Я долженъ вамъ, м. г., но я заплачу, — будьте увѣрены. Я не хочу даже одолжаться безъ законнаго документа, — и вотъ честь имѣю его вамъ предста- вить. Это замѣчаніе я нашелъ справедливымъ. Мне доводи-

— 95 —

лось уже быть въ щекотливомъ положеніи, именно ири займѣ
денегъ у А. Р. Михайлова. Я вручилъ ему росписку: онъ по-
краснѣлъ и разорвалъ ее; я покраснѣлъ и подобралъ ключки
разорваной бумаги, что, разумѣется, не помѣшало мнѣ честно
и совершенно съ нимъ раздѣлаться. Кстати объ А. Р. Видя
мое горячее желаніе устроить книжный магазинъ, онъ сочув-
ствовалъ мнѣ всею душею и, между прочимъ, сказалъ, что
если бы въ этомъ году не было у него свадьбы дочери и
раздѣла съ братомъ, онъ съ удовольствіемъ ввѣрилъ бы мнѣ
1500 р. Спасибо ему за теплое слово! Кромѣ этого чело-
вѣка, ни одной души не нашлось въ Воронежѣ, сочувствую
щей моему предпріятію.

«Изданіе моихъ стихотвореній я предоставляю на волю Ва-
силія Александровича; но прошу у него позволенія выбросить
нѣкоторую дрянь изъ первой книжки. Дорогой мой Николай
Цвановичъ! перемолвите съ нимъ объ этомъ предметѣ. Чѣмъ
скорѣе состоится предполагаемое издание, тѣмъ менѣе оста-
нется заботъ на моихъ плечахъ. Прежнія стихотворенія, съ
прибавленіемъ новыхъ и «Кулака», составятъ или два томи-
ка, или одну объемистую книжку, слѣдовательно, можно обой-
тись безъ дряни. Зачѣмъ пачкать дрянью и мое имя. и имя
издателя моего труда: то и другое равно для меня дорого.
Но главное, — чтобы поскорѣе состоялось издание...»

20-го юня 1859 г.

«... Небольшое улучшеніе моего здоровья дало мнѣ воз-
можность взяться за трудъ. Теперь я занять поправкой сво-
ихъ мелкихъ стихотвореній. Думаю, что въ концѣ Августа
пришло ихъ вамъ непремѣнно. Признаюсь вамъ, я почти ни-
чѣмъ недоволенъ, что ни прочитаю,— все кажется риторикою.
Грустно!.. видить Богъ, многое писалось отъ души. Знаю, что
вы будете недовольны моею строгостію къ роднымъ моимъ
дѣтищамъ, да что же дѣлать! И радъ бы глядѣть на нихъ съ
любовію, но увы! они ея не заслуживаютъ. Впрочемъ, такъ
и быть! Какъ видно, природа не слишкомъ щедра на свои
дары; но надо поневолѣ довольствоваться немногимъ».

— 96 —

11-го сентября 1859 года.

... На замѣчаніе ваше, почему я не выставилъ годовъ подъ стихотвореніями, скажу вотъ что: выставка подобнаго рода имѣетъ смыслъ подъ произведеніями Пушкина, Лермон- това и т. п., вообще подъ произведеніями людей, за разви- тіемъ таланта которыхъ читатель слѣдитъ съ особеннымъ лю- бопытствомъ. Вашъ покорнѣйшій слуга не имѣетъ на это пре- тензіи, не желаетъ сказать о себѣ: смотри, молъ, любезный читатель, видишь, какъ я шелъ прогрессивно; видишь, какъ я развивался! — Боже сохрани! Гдѣ оно, это развитіе? Все суета суетъ!.. Если я въ самомъ дѣлѣ подвинулся сколько- нибудь впередъ, замѣтятъ и безъ цифръ».

Во 2-е издание стихотвореній Никитина, какъ извѣстно, «Кулакъ» не вошелъ: это случилось по взаимному соглаше- нію Кокорева и Второва. Вторымъ изданиемъ, т. е. поправ- кою, или, лучше сказать, передѣлкою стихотвореній, вошедшихъ въ 1-е издание, были очень недовольны Второвъ и Придоро- гинъ. Никитинъ въ самомъ дѣлѣ былъ безпощаденъ къ преж- нимъ своимъ стихотвореніямъ до 56 года и кромсалъ ихъ немилосердно. Онъ не только ихъ выбрасывалъ и урѣзывалъ, но бралъ совершенно иные мотивы, которые и въ голову ему не приходили, когда писались эти стихотворенія. Это былъ своего рода авторскій вандализмъ, объясняемый, конечно, бо- лѣзненною раздражительностію, страстію, чуть не азартомъ, воспользоваться рѣдкими минутами здоровья, чтобы свалить съ своихъ плечъ обузу нравственнаго обязательства. Выиграли или проиграли передѣланныя такимъ образомъ стихотворе- нія, — предоставляемъ судить другимъ, указывая только на фактъ. Не можемъ, впрочемъ, не замѣтить вотъ чего: какова бы ни была степень поэтическаго дарованія Никитина, она росла въ немъ съ необыкновенною быстротою; это, конеч- но, объясняется самымъ духовнымъ его ростомъ, уско-реннымъ, быть можетъ, приближающеся смертію. Стихомъ онъ владѣлъ съ замѣчательною свободой: стихъ у него не вымучивался, не сочинялся, а лился изъ музыкальныхъ звуковъ самаго языка.

— 97 —

Небольшія пісей, ихъ мотивы и образы, въ цѣломъ своемъ составѣ, создавались въ его фантазіи и потомъ уже готовыми ложились на бумагу; это былъ обычный приемъ писанія стиховъ Никитинымъ, приемъ, при нѣкоторомъ развитіи и упражненіи, способный перейти въ импровизацію. Думаемъ, что этимъ приемомъ, или, если угодно, привычкою авторства объясняются достоинства и недостатки стихотвореній Никитина; имъ-же можно объяснить до извѣстной степени причудливость указанныхъ выше передѣлокъ.

Прежде, чѣмъ окончить эту главу, намъ необходимо сказать нѣсколько словъ о человѣкѣ, имя которого уже не разъ упоминалось и который горячо любилъ Никитина,—объ Антонѣ Родіоновичѣ Михайловѣ, умершемъ въ 1874 г. въ глубокой старости. Воронежскій купецъ, вышедшій изъ крѣпостныхъ людей, мыльный и свѣчной заводчикъ, многоземельный сельскій хозяинъ при помощи вольно-наемнаго труда, человѣкъ, которому въ ту пору, о которой ведется нашъ разсказъ, было далеко за 50 лѣтъ,—что, казалось-бы, могло быть общаго между такимъ человѣкомъ и кружкомъ, носившимъ имя Второва! А между тѣмъ Михайловъ, никогда не принадлежащій ни къ какимъ кружкамъ, былъ близкимъ и своимъ человѣкомъ не только для Второва, Придорогина и Никитина, но и для всѣхъ лицъ, которые были связаны съ нимъ узами дружбы или пріязни. Что-же было особенного въ этомъ человѣкѣ? Отецъ Михайлова былъ крѣпостнымъ извѣстной графини А. А. Орловой-Чесменской и служилъ ей въ какой-то должности по управленію. Службою его и отличнымъ знаниемъ дѣла очень дорожилъ управляющій имѣніемъ графини, Ш-нъ, который и выразилъ свое расположеніе Михайлову тѣмъ, что взялъ къ себѣ на воспитаніе, вмѣстѣ съ своими дѣтьми, старшаго сына его Антона, мальчика очень даровитаго. Казалось, ничего не могло быть лучше, потому что Ш-нъ, располагая громадными средствами, ничего не жалѣлъ для образования своихъ дѣтей и прямо ихъ готовилъ къ университету; тотъ-же путь предстоять и юному Михайлову. Послѣдній, обучаясь въ домѣ управляющего, обнаружилъ замѣчательныя математическія способности, а потому, ставъ юношей, началъ готовиться къ по-

Сочиненія Н. С. Никитина.

7

["— 98 —", "ступленію на математичeskій факультеті. Даровитость и трудолю-\nлюбіе крѣпостнаго юноши были ободряющимъ примѣромъ для\nсыновей управляющаго, но они же помѣшали Михайлову за-\nкончить свое образованіе. Когда уже настало время собираться\nвъ Москву, г-жа Ш-на закапризилась и не пожелала, чтобы\nея дѣти сидѣли въ университетѣ на одной скамейки съ крѣ-\nпостнымъ ихъ сверстникомъ; Михайловымъ, какъ прирож-\nденнымъ крѣпостнымъ людямъ, нечего было и думать о ка-\nкомъ-нибудь протестѣ противъ подобнаго каприза, а потому\nволею-неволею пришлось отказаться отъ университета. Свободу\nотъ крѣпостной зависимости Михайловъ получилъ гораздо позже,\nкогда объ университетѣ уже нечего было и думать. Пересе-\nлившись въ Воронежъ почти ни съ чѣмъ, Михайловъ взялся\nза торговыя и заводскія дѣла и повелъ ихъ не только умно\nи толково, но и на началахъ начальныхъ, а не книжныхъ, вы-\nчитанныхъ, которые всегда приводятъ къ разоренію диллетан-\nтовъ сельскаго хозяйства и промышленности. Михайловъ не\nтолько не разорился, но съ каждымъ годомъ увеличивалъ свои\nобороты, которые простирались потомъ не на одну сотню ты-\nсячъ. Техническія знанія, примѣнимыя къ его дѣятельности\n(сельское хозяйство и заводы свѣчной и мыловаренный), онъ\nзналъ въ совершенствѣ; ботаникой онъ занимался со страстію,\nхотя больше практически, въ примѣненіи къ своей прелестной\nдачѣ и къ устроенному при ней, на диво и зависть болѣе\nтеплымъ мѣстамъ, превосходному винограднику; онъ свободно\nчиталъ по-французски, хорошо рисовалъ, особенно растенія\nи цвѣты. Михайловъ былъ тѣмъ, что потомъ стали называть\nу насъ образованнымъ реалистомъ: онъ былъ горячимъ побор-\nникомъ образованія вообще, но антипатично относился къ\nлюдямъ, ничего не умѣющимъ дѣлать. Самымъ пламеннымъ\nего желаніемъ было распространеніе въ городской массѣ вся-\nкаго рода техническихъ свѣдѣній. Такой складъ образованія\nсоединялся въ Михайловѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 99 —

дали съ возврѣніями Хомякова, но отличались большею практич-
ностію. Если мы къ этому прибавимъ, что Михайловъ постоянно
слѣдилъ за литературой, что онъ писалъ литературно *),—
читатель согласится съ нами, что подобное явленіе въ про-
винціальной купеческой средѣ принадлежитъ къ рѣзко выда-
ющимся изъ общаго уровня. Понятно, поэтому, что Второвъ
и подобные ему люди не могли не интересоваться Михайло-
вымъ; они сами искали его знакомства, а не наоборотъ. Ми-
хайловъ не былъ недоучившимся самоучкой, какія у насъ не
переводятся; напротивъ, это былъ человѣкъ оригинальнаго
образованія — натуралистъ, богословъ, славянофилъ, и реалистъ,
какими выработала ихъ сама жизнь, а не книжки, и гораздо
раньше всякихъ книжекъ и толковъ о томъ и другомъ. При-
дорогинъ былъ ближе всѣхъ съ Михайловымъ, на тѣ; но дру-
жескія отношенія не мѣшали имъ иначе смотрѣть на вещи и
горячо ратоборствовать въ спорахъ, особенно по церковнымъ
вопросамъ, которые любилъ ставить Придорогинъ. Они схо-
дились въ глубокой антипатіи къ крѣпостому праву и въ не-
терпѣливомъ ожиданіи новыхъ муниципальныхъ упрежденій.
Они вмѣстѣ боролись съ тогдашней администраціей за город-
скіе интересы, вмѣстѣ пытались сблизиться съ Кольцовымъ;
но Михайловъ потерпѣлъ такую же неудачу, какъ и Придо-
рогинъ: онъ долженъ былъ оставить въ покоѣ раздражитель-
наго и самолюбиваго поэта-прасола. Второвъ заинтересовался
Михайловымъ не по одному складу его оригинальнаго обра-
зованія, не по одному мастерству его въ дѣлахъ, но и по
отличному его знанію городскихъ нуждъ и потребностей. Н. И.
Второвъ былъ, какъ извѣстно, однимъ изъ главныхъ дѣятелей
по вопросу о городской реформѣ. Этимъ вопросомъ онъ зани-
мался еще въ Воронежѣ, служа совѣтникомъ губернскаго прав-
ленія: А. Р. Михайловъ, понятно, былъ для него дорогимъ
человѣкомъ. Общій интересъ ихъ сблизилъ, хотя Михайловъ
шелъ гораздо дальше Второвскихъ предположеній, потомъ
осуществившихся. Никитинъ сблизился съ Михайловымъ чрезъ
Придорогина. Большая разница въ лѣтахъ не допускала этого

*) Статьи его, безъ подписи автора, появлялись и въ столичныхъ газетахъ.

7*

— 100 —

соплиженія до равныхъ, дружескихъ отношеній; въ немъ, по
отношенію къ Никитину, было какъ бы что-то с Cinовнее. Ни-
китинъ лучше другихъ зналъ Михайлова, зналъ его семейную
жизнь, его отношеніе къ дѣтямъ обоихъ половъ, его благо-
творительность, никому неизвѣстную; а поэтому и уваженіе его
къ Михайлову для людей, мало знавшихъ послѣдняго, могло
казаться даже крайнимъ. Что касается до Михайлова, всѣ Ни-
китинскія дѣла, литературныя и книгопродавческія, постоянно
были близки его сердцу, какъ при жизни поэта, такъ въ мо-
ментъ и даже послѣ его смерти. Такія отношенія крѣпче и
выше иной дружбы. А. Р. Михайловъ былъ наконецъ пер-
вымъ издателемъ полнаго собранія сочиненій Никитина, чистую
выручку отъ котораго (2600 руб.) онъ внесъ, по назначе-
нію душеприкащика, въ воронежскую Маріинскую женскую
гимназію.

## ГЛАВА ПЯТАЯ.

1860 годъ— лучшая пора въ жизни Никитина.—Генералъ-либералъ.— Поѣздка въ Москву и Петербургъ.—Отношеніе Никитина къ современной литературѣ и жизни.—Литературный сборникъ и возбужденная имъ литературная дѣятельность.—Начало 1861 года.—Предсмертная болѣзнь.—Вторая любовь.

Прошелъ годъ съ открытія книжнаго магазина. Дѣло, рискованное вначалѣ, вполнѣ опредѣлилось. Въ характерѣ Никитина было постоянно жаловаться на «плохія дѣла». — Но дѣла были вовсе не плохи. Магазинъ далъ тысячи полторы чистой прибыли. Иванъ Саввичъ проживалъ очень немного, не болѣе того, что онъ тратилъ на себя прежде; все остальное шло на магазинъ. Торговый кредитъ Никитина возрасталъ не только въ Воронежѣ, но и въ обѣхъ столицахъ,— возрасталъ весьма быстро. Матеріальное благосостояніе, слава магазина увеличивались сколько отъ ловкости и умѣнья вести дѣло спокойно и разсчетливо, столько же и отъ литературной извѣстности хозяина, постоянно возраставшей. Все, что приѣзжало въ Воронежъ мыслящаго и литературнаго, все это зна комилось, сближалось съ Никитинымъ и тѣмъ или другимъ способомъ распространяло извѣстность магазина, было ему полезно. Въ числѣ такихъ знакомствъ самое прочное и приятное для Никитина было сближеніе съ Петромъ Ивановичемъ Бартеневымъ, впослѣдствіи издателемъ «Русскаго Архива», который былъ самымъ усерднымъ его комиссіонеромъ въ Москвѣ. Мы не впадемъ ни въ малѣйшее преувеличеніе, если скажемъ, что книжный магазинъ Никитина представлялъ единственное въ своемъ родѣ явленіе (по крайней мѣрѣ, въ провинціи) по соединенію въ одномъ лицѣ литературной и книго-

— 102 —

продавческой дѣятельности. Ожилъ и Никитинъ, и улыбнулась ему суровая судьба. — Самое здоровье его очень поправилось. Благодаря холоднымъ ваннамъ, купанью въ лѣтнее время и кислой пищѣ, желудокъ его сталъ работать до такой степени, что онъ началъ позволять себѣ нѣкоторыя излишества въ столѣ и чаѣ, т. е., сталъ возвращаться къ любимымъ русскимъ блюдамъ; послѣ многолѣтняго употребленія опротивѣвшей ему, какъ онъ выражался, «нѣмецкой діэты». Самыя отношенія къ отцу какъ будто измѣнились къ лучшему. Старикъ, начинавшій дряхлѣть и слѣпнуть, но не покидавшій своей несчастной привычки, иногда заходилъ въ магазинъ, преимущественно утромъ, еще до появленія посѣтителей и до прихода сына. Пройдя раза два по комнатамъ (ихъ было три), онъ обыкновенно обращался съ наставленіями къ мальчикамъ, въ родѣ слѣдующаго: «Вы смотрите у меня,— берегите хозяйское добро! А то вѣдь я васъ знаю,— народецъ тоже»! Мальчики жили въ домѣ Никитина и нерѣдко выслушивали эти поученія на другой или третій день послѣ происходившихъ въ немъ и уже знакомыхъ читателю сценъ. Иванъ Саввичъ только ночевалъ дома, поэтому и сцены случались рѣже и не могли имѣть для него прежней горечи. Домъ, какъ мы сказали, былъ записанъ на имя Саввы Евтѣича; но старикъ ни на минуту не поколебался отдать его подъ залогъ тысячи рублей серебромъ, понадобившейся сыну для торговыхъ его оборотовъ. Собственно говоря, отношенія между отцомъ и сыномъ не измѣнились къ лучшему, но нѣсколько перемѣнились. И подгулявши, и находясь въ здравомъ умѣ, старикъ находилъ теперь новую пищу для своего краснорѣчія. Гордясь сыномъ, какъ поэтомъ, онъ величалъ его теперь первостатейнымъ купцомъ, который за поясъ заткнетъ какого-нибудь подлеца (это непремѣнно) Ваську или Петрушку такого-то. Браня сына не меньше прежняго, онъ къ словамъ—А кто тебя родилъ? Кто далъ образованіе?—теперь прибавлялъ: «Черезъ кого пошелъ въ люди и сталъ хозяйномъ? А? не понимаешь!» Къ этому времени жизни Никитина относятся и мои съ нимъ объясненія объ отношеніи его къ отцу. Спокойнѣе и рѣшительнѣе прежняго говорилъ Никитинъ, что онъ ни за что старика не покинетъ; но и пере-

— 103 —

дѣлать себя я не въ силахъ», всегда онъ заканчивалъ свою
рѣчь. Судьба продолжала улыбаться Никитину и даже до нѣ-
которой степени увѣнчала его поэтическими лаврами со сто-
роны согражданъ. Дѣло происходило такъ. На Святой Недѣ-
лѣ, 9-го Апрѣля 1860 г., мы устроили, кажется, первый въ
провинціи, литературный вечеръ, въ пользу литературнаго
фонда. Чтеніе происходило въ великолѣпной залѣ Кадетскаго
Корпуса. Стеченіе публики было громадное. Никитинъ читалъ
новое свое стихотвореніе «Поэту-Обличителю». Появленіе его
на эстрадѣ произвело неописанный восторгъ. Его заставили
повторить стихотвореніе два раза. Этимъ приемомъ, красно-
рѣчиво говорившимъ, Никитинъ былъ глубоко тронутъ. Ве-
селое расположеніе духа отражается и въ письмахъ его, от-
носящихся къ этому времени.

Для доказательства приводимъ слѣдующій большой отрывокъ
изъ письма его къ Второву. Это—сцена, списанная съ на-
туры безъ малѣйшей утрировки. Она даетъ нѣкоторое поня-
тіе и о тогдашнихъ нравахъ.

«... Назадъ тому недѣли три (писано 21-го Марта 1860 г.)
приходитъ ко мнѣ господинъ средняго роста, съ толстымъ
брюшкомъ, въ очкахъ, рябой, остриженный подъ гребенку, съ
окладистою рыжеватою бородою, въ которой уже замѣтна сѣ-
дина, широкоплечій, одѣтый въ теплое нальто съ бобровымъ
воротникомъ. Прищуривъ глаза, онъ посмотрѣлъ сначала на
полки, уставленныя книгами, при чемъ сдѣлалъ такую грима-
су, какъ будто нюхалъ,—нѣтъ-ли чего-нибудь подозрительнаго
въ воздухѣ, и потомъ обратился ко мнѣ съ лаконическимъ
вопросомъ:

— Никитинъ?

Точно такъ, отвѣчалъ я, къ вашимъ услугамъ.

— А, очень радъ! очень радъ! II рыжеборододый госпо-
динъ такъ сильно потрясь мою руку, что всѣ кости и суста-
вы заходили въ моемъ тѣлѣ.

— Честь имѣю рекомендоваться, — генералъ Н. Давно
желалъ васъ видѣть. Много слышалъ... Ну-съ, что подѣлы-
ваете?

— Какъ видите, — стою за прилавкомъ и продаю книги.

— 104 —

— О...' и голосъ его превосходительства изъ скромнаго
тенора вдругъ перешолъ въ густой порывистый басъ. —

— О-о! Промышленность, торговля, l'industrie!... Этимъ
скоро саймется и наше, такъ называемое благородное, сосло-
вие... Ахъ, да! кстати: въ какой степени сочувствуете вы со-
временному вопросу?

— Какому вопросу?

— Фу, чертъ возьми! Разумѣется, вопросу объ освобож-
деніи крестьянъ. Говорите откровенно...

— Я радъ всему доброму, отвѣчалъ я.

— Я радъ... я радъ... Да что такое— я радъ? Недоста-
точно, милостивый государь! — И генералъ схватилъ меня за
бортъ сюртука. —

— Вы, м. г.. писатель! Вы должны ямѣть европейскій
взглядъ на эти вещи. L'esclavage à bas!.. Вы понимаете
по французски?

— Немножко.

— Да-съ, à bas, чертъ меня возьми! Въ этой груди —
генералъ упарилъ себя кулакомъ въ грудь — таится не одно
благородное чувство. Еще до поднятія вопроса объ освобож-
деніи крестьянъ я принималъ не разъ самыя гуманныя мѣры
къ улучшенію ихъ семейнаго и общественнаго быта. Вы чи-
тали что-нибудь въ «Русскомъ Вѣстникѣ» о Пенсільванцахъ
и Каролинцахъ?.. Этотъ журналъ немножко англоманъ: впро-
чемъ, ничего: я его уважаю... Каролинцы, м. г., защищаютъ
невольничество; но я... я въ душѣ Пенсільванецъ, жена у
меня тоже Пенсільванка, эманципаторка въ высшей степени.
Сынъ (онъ служить въ гвардіи)—одинъ изъ передовыхъ лю-
дей настоящаго времени... Что стоить люжина этихъ крас-
ныхъ карандашей?

Я сказалъ цѣну.

— Прикажите ихъ для меня завернутъ... Такъ-то, м. г! Я, напримѣръ, на дняхъ отпустилъ на волю всѣхъ свойхъ дворовыхъ, да вѣдь не дармоѣдовъ... нѣ-ѣ-ѣ-тъ!.. и генералъ снова принялъ величественную позу и при концѣ каждой фразы билъ кулакомъ о прилавокъ.—Я отпустилъ кузнецовъ, слеса-
рей. столяровъ, каретниковъ, поваровъ—замѣтьте. поваровъ,

— 105 —

чертъ возьми! Я гастрономъ, люблю хорошо поѣсть, — но
свобода прежде всего... la liberté... Да здравствуетъ свобода!..

Личность этого господина сильно меня заинтересовала. Я
старался продлить нашъ разговоръ: къ счастію, намъ никто
мѣшалъ.

— Ваши сосѣди помѣщики, сказалъ я, я думаю, не очень-
то долюбливаютъ васъ за ваши гуманнныя идеи. — Генераль
презрительно улыбнулся.

— Тьфу! вотъ мой отвѣтъ сосѣдямъ. Мнѣ дорого мое внут-
реннее убѣжденіе въ правотѣ моего взгляда, — на все прочее
я шлюю. Я люблю de tout mon cœur нашъ добрый простой
народъ и люблю, знаете, иногда съ нимъ сблизиться, пого-
ворить. Par exemple! Подъ Новый Годъ я приказалъ своему
старостѣ извѣстить моихъ крестьянъ, чтобы заутра они со-
брались всѣ въ церковь, потому что я имѣю имъ нѣчто ска-
зать. И вотъ наступилъ Новый Годъ. Заблаговѣстили къ объ-
нѣ. Вхожу въ церковь; народу — яблоку негдѣ упасть: внѣ
церкви десятки тысячъ, — сошлись, знаете, изъ окрестныхъ де-
ревень. Ну, хорошо-съ. Отслушали мы съ женою литургію,
отслушали молебенъ. Я подхожу къ священнику и гово-
рю: «Батюшка, позвольте мнѣ сказать крестьянамъ нѣсколько
словъ»! — Сдѣлайте милость, ваше пр — ство! — отвѣчалъ онъ
Я сталъ на амвонъ и обратился къ крестьянамъ: — «Поздрав-
ляю васъ, братцы, съ Новымъ Годомъ, желаю вамъ всякаго
блага, желаю, чтобы исполнились ваши желанія. Вы желаете
свободы, — свобода будетъ вамъ дана. Но воля и свобода —
два понятія, совершенно противоположныя: свобода — это
жизнь въ благоустроенномъ гражданскомъ обществѣ, ограж-
денная закономъ; воля — это значитъ — это значитъ — птица
летаетъ въ воздухѣ, звѣрь рыкаетъ въ лѣсу, черкесъ гра-
битъ въ своихъ неприступныхъ ущельяхъ... Ну, и такъ да-
лѣе»... Теперь я не могу припомнить всѣхъ подробностей, а
вышло очень недурно, скажу безъ самохвальства. Варщину я
теперь послалъ къ черту: у меня работаютъ одни вольнона-
емные. Сдѣлайте одолженіе, — присылайте ко мнѣ конторщи-
ковъ, бухгалтеровъ, управителей, агрономовъ, — всѣмъ дамъ
мѣсто, всѣмъ дамъ жалованье! Свобода труда — первое условіе

— 106 —

народнаго благосостоянія. А propos: у вас есть въ продажѣ
записныя приходо-расходныя книги?

— Есть.

— Покажите... хорошо; годятся. Пѣна?

Я сказалъ цѣну.

— Прикажите завернуть четыре книги. У меня, знаете, приходъ и расходъ каждого зернышка записывается въ книгу. Я гляжу на этотъ предметъ съ экономической точки зрѣнія,— иначе и невозможно. Какъ жаль. что у насъ еще такъ мало развита политико-экономическая наука! Познакомьтесь, пожалуйста, съ сочиненіями П. Фуше, Молинари, и пр. Вы найдете въ нихъ много хорошаго... Ну-съ, однако, что же вы не скажите мнѣ: что вы теперь подѣлываете, что пописываете?

— Право, ничего: все не здоровится, да и некогда.

Его превосходительство покачалъ головою.

— Эхъ, молодые люди, молодые люди! Какъ у васъ мало одушевленія, этой внутренней силы, что называется énergie! Господи, Боже мой! Что если-бы я родился поэтомъ!.. А! какъ вы думаете?

И онъ вдругъ сдѣлалъ шагъ назадъ. закинулъ голову и за-
басилъ, тыкая указательнымъ перстомъ въ воздухѣ:

— ты знаешь самъ,
Какое время наступило;
Въ комъ чувство долга не остыло
Что сердцемъ неподкупно прямъ...

— Ну, и проч. помните?

Проснись, громи пороки смѣло!

— Да, громи ихъ, чертъ побери! — И генералъ топнулъ ногой. Вотъ ваше назначение!.. Позвольте, нечаянно вспомнилъ... Вы знаете помѣщика С-ва?

— Знаю немного.

— Комедія! Ей Богу, комедія! Съ нимъ совершилось нѣ-
что въ родѣ Овидіевыхъ превращеній. Представьте: умнѣй-
шій человѣкъ, кандидатомъ кончилъ курсъ въ университетѣ.
До поднятія вопроса объ освобожденіи крестьянъ былъ про-

— 107 —

грессистъ въ полномъ смыслѣ слова, врагъ отсталости, ру-
тины, застоя, etc., etc... Но... заговорили о свободѣ крестьянъ,
взялись за святое дѣло ихъ освобожденія,— и нашъ горячій
прогрессистъ, нашъ глашатай великихъ идей — ррр !!

Генералъ зарычалъ на подобіе голодной собаки, у которой
отнимаютъ кость, даже физіономію, насколько умѣлъ, сдѣ-
лалъ собакью.

— Вотъ вамъ, продолжалъ онъ, и современные люди!
Правду сказалъ Лермонтовъ.

И прахъ нашъ съ строгостью судьи и гражданина
Нотомокъ оскорбитъ презрительнымъ стихомъ...

— Parbleu! Стōитъ, ей-ей стōитъ!.. Теперь спрашивается:
откуда взялась у насъ эта нетвердость убѣжденій? Отчего она?
оттого, что воспитаніе у насъ варварское; оттого, что depuis
l'enfance, такъ сказать, съ матернимъ молокомъ мы вса-
сываемъ въ себя произволъ; оттого, что безправie... Да, вотъ
вамъ примѣръ превращенія. Я служилъ полковникомъ въ
штабѣ. Замѣьте — служилъ! т. е. былъ не цифрой безъ зна-
ченія, а старался принести возможную пользу своею дѣятель-
ностію. Вы впрочемъ, не подумайте, что я говорю все это
изъ хвастовства... Dieu m'en préserve... Вотъ, знаете, и дѣ-
лаешь, бывало, наблюдения. Возьмешь хоть вахмистра. Вах-
мистръ, sans doute, бывшій когда-то мужикомъ, любимъ и
уважаемъ подчиненными ему солдатами, обращался съ ними
кротко, входилъ въ ихъ нужды и проч. Но едва этотъ вах-
мистръ, этотъ выслужившійся солдатъ, получаетъ офицерскіе
эполеты, — баста! Превращеніе!.. У него является напыщен-
ность, надменность, онъ дѣлается извергомъ, варваромъ, ти-
раномъ, le tyran, да-съ — le tyran...

Вѣроятно его пр—ству понравилось это слово: онъ по-
вторилъ его не разъ и съ какимъ-то особеннымъ носовымъ
протяжнымъ звукомъ — le-ty-ra-an!

— Однако я съ вами заговорился, заключилъ генералъ;
до свиданія! Au revoir, М — eur Nikitin, au revoir!.. И его
превосходительство оставилъ меня, насвистывая какую-то ве-

— 108 —

селую пѣсенку. — Съ тѣхъ поръ мы больше не видались; а право, жаль!

Мысль о поѣздкѣ въ Москву и Петербургъ давно занимала Никитина, особенно съ того времени, когда Второвъ покинулъ Воронежъ. Осуществить эту мысль Никитинъ долго не имѣлъ никакой возможности: не было ни денегъ, ни здоровья. Иѣтомъ 1860 г. запасъ здоровья оказался достаточнымъ; наличныхъ денегъ у Никитина почти никогда не водилось, потому что они всѣ уходили на магазинъ: но нашлись и деньги. Келаніе повидаться съ Второвымъ, «отвести съ нимъ душу», необходимость личныхъ знакомствъ по дѣламъ торговли, — вотъ что влекло его въ столицы. «Быть можетъ, писалъ онъ къ Второву, еще въ апрѣлѣ, подъ вліяніемъ новыхъ впечатлѣній, силы мои укрепились-бы въ продолжительной дорогѣ. Главное, я увѣренъ, что я успѣлъ-бы въ Москвѣ или въ Петербургѣ вступить въ слѣдку съ кѣмъ-либо изъ книгопродавцевъ, промѣнявъ или продавъ ему моего «Кулака». а потребность на него въ Воронежѣ сильная».—Наконецъ поѣздка состоялась. Въ началѣ iюня Никитинъ отправился въ Москву на почтовыхъ. Теперь можно назвать анекдотомъ, что человѣкъ, подобный Никитину, съ его образованіемъ и все-же кое-какими средствами (мы говоримъ о времени съ 1856 г.), прожилъ весь вѣкъ, не зная другаго города, кромѣ Воронежа, не заffзная отъ него далѣе Задонска. Путешествіе очень пріятно подѣйствовало на Никитина; но Москва ему не особенно понравилась; это общее впечатлѣніе, которое испытываютъ жители нашихъ южныхъ губерній, гдѣ, какъ извѣстно, губернскіе города при надлежатъ къ числу лучшихъ, многолюднѣйшихъ и богатѣйшихъ въ Россіи. гдѣ они создавались не столько по московскому, сколько по петербургскому типу. Этимъ-же лѣтомъ, по возвращеніи Никитина, и я собирался въ столицы; вотъ почему Никитинъ распространяется въ подробностяхъ о дорогѣ въ приводимомъ ниже письмѣ отъ 13 iюня:

«Ну вотъ, мой милый другъ, я и въ Москвѣ! Сперва скажу вамъ нѣсколько словъ о дорогѣ вообще, о томъ, какъ я ўхалъ; потомъ уже передамъ вамъ впечатлѣнія, произведенныя на меня

— 109 —

Москвою. Ёзда по шоссе отъ Воронежа до Задонска похожа скорѣе на катанье, нежели на путешествіе, которое обыкновенно представляется намъ соединеннымъ съ извѣстными неприятностями и неудобствами. Недостатка въ лошадяхъ вплоть до Москвы не встрѣчается нигдѣ, хотя подъ Москвою гоньба имъ бываетъ страшная; такъ мнѣ говорили, что съ одной предпослѣдней станціи отправляется въ продолженіе сутокъ съ разными проѣзжающими до трехъ сотъ лошадей. Станціонные дома, по мнѣрѣ приближенія ихъ къ столицѣ, становятся все лучше и лучше; нѣкоторые снабжены мягкою мебелью, изысканнымъ буфетомъ и т. п. Въ дорогѣ, право, много хорошаго. Вы не можете себѣ вообразить, какъ весело ёхать съ ухарскимъ ямщикомъ! Надвинувъ набекрень шляпу, сидить онъ на передкѣ и слегка поводить кнутомъ. Лошади обѣгутъ скорою рысью, а онъ посвистываетъ и приговариваетъ: «Ну, ну! выноси! Эхъ, вы!» Вотъ кругтая гора. Молодецъ подобралъ возжи, влѣпилъ по нѣскольку ударовъ кнута каждому коню, прикрикнулъ: «Эхъ, выручай! Грабятъ!» — и бойкая тройка понеслась, окруженная облакомъ густой пыли. Встрѣчающіеся извощики даютъ вамъ дорогу; испуганная богомолка торопливо отбѣгаетъ въ сторону; сидѣвшій на канавѣ грачъ улетаетъ на дальнія пашни. Между тѣмъ кнутъ все чаще и чаще звивается въ воздухѣ; только и слышна трескотня колесъ по мостовой: ттрр... тукъ, тукъ, тукъ!.. А вокругъ такая гладь, такіе чудные переливы свѣта и тѣни по зелени волнующейся ржи!.. Въ одной изъ Тульскихъ гостинницъ вы можете очень не дурно пообѣдать за умѣренную плату; въ Серпуховѣ обѣдѣ ни то, ни се, но за то видъ Оки превосходень. На станціяхъ почти нигдѣ нѣтъ холодной воды, хоть умирайте отъ жажды; и вотъ тутъ-то, проѣхавъ полтораста верстъ въ сутки, понимаешь вполне, что за благотворный напитокъ чай! Но предупреждаю васъ, если вы хотите ёхать съ нѣкоторымъ удобствомъ, и если сколько-нибудь дорожите своимъ душевнымъ спокойствіемъ,—берите съ собою какъ можно болѣе денегъ. Проклятныя слова: «пожалуйте на водку» на разстояніи пятисотъ верстъ будутъ раздаваться въ вашихъ ушахъ съ утра до вечера, съ вечера до утра. Вамъ придется платить

— 110 —

за всякіе пустяки, за самую ничтожную мелочь. Въ Ефремовѣ взяли съ меня за перетяжку трехъ колесъ 3 р. 90 к.; въ Воронежѣ они стоили бы не болѣе 75 коп., что положительно мнѣ извѣстно. На послѣдней станціи подъ Москвою сломался шкворень, за сварку котораго я заплатилъ 1 р. 50 к., тогда какъ его можно приобрѣсти за 75 к. новый. Завяжутъ или развязутъ какую-нибудь веревку на вашемъ экипажѣ,—давайте на водку: подмажутъ колеса, кромѣ положенныхъ за это 12 коп.,—опять на водку... Върите-ли, наконецъ приходишь въ обѣшенство, когда является какая-нибудь глупая рожа ста-росты, подстаросты, дворника, почтоваго сторожа и т. д. и т. д. и ни за что, ни про что, съ наглѣйшею улыбкой. про-износить свое обычное: «пожалуйте на водку!» Короче, если вы въ дорогѣ будете кротки и терпѣливы, васъ обдерутъ какъ липку... Въ Москву я приѣхалъ вчера въ четвертомъ часу утра. Особенного впечатлѣнія видъ Москвы на меня не произвелъ; но Кремль—чудо какъ хорошъ! Я уже успѣлъ побывать въ Успенскомъ Соборѣ, видѣлъ гробы великихъ князей, Кремлев-скій царскій дворецъ, садъ, французскія пушки, знаменитый колоколъ и проч. и проч. Пестрота, шумъ, движеніе до того мнѣ были новы, что съ перваго раза я рѣшительно потерял-ся, и попривыкъ ко всему этому только къ вечеру. Квартира моя находится въ 94 № гостинницы братьевъ Чижовыхъ, не далеко отъ Кремля, гдѣ лавкамъ и жильцамъ нѣтъ числа. На книжныя лавки я успѣлъ взглянуть только мелькомъ; хоро-шихъ немного, двѣ—три,—остальные похожи на балаганы. Вышелъ VII томъ Бѣлинскаго—вотъ вамъ новость. У Берга (Ө. Н.) и Бартенева (П. И.) думаю побывать сегодня. Право, не знаешь, куда кинуться; хотѣлось бы познакомиться и съ тѣмъ, и съ другимъ, и съ третьимъ.—Прикащикъ Щенкина принялъ меня радушно; не знаю, каково-то приметъ меня хо-зяинъ, котораго никакъ не поймаешь, потому что онъ является въ магазинъ на полчаса, не болѣе.—Еще два слова о дорогѣ. Берите подорожную такъ же, какъ и я, т. е. отъ станціи Ни-колаевки до станціи Лапатковой и обратно, да смотрите, что-бы экипажъ вашъ былъ крѣпокъ и проченъ, иначе вы про-клянете свою судьбу, когда онъ начнетъ разлагаться на свои

— 111 —

составныя части, какъ это сдѣлалось съ моимъ. Ахъ, если бы Богъ далъ мнѣ успѣшно и счастливо окончить свои торговыя операціи!»

Собираясь познакомиться и съ тѣмъ, и съ другимъ, Никитинъ не познакомился ни съ кѣмъ ни въ Москвѣ, ни въ Петербургѣ. Вотъ что пишетъ въ своей запискѣ Второвъ о пребываніи Никитина въ Петербургѣ:

«Въ Петербургѣ онъ останавливался у меня на Вассейной, домъ Аничкова. Нечего и говорить, какъ я обрадовался его пріѣзду. Прожилъ онъ здѣсь дней двѣнадцать. Большею частію онъ хлопоталъ по своимъ коммерческимъ дѣламъ, и потому водился преимущественно съ книгопродавцами, оптовыми торговцами канцелярскихъ матеріаловъ и проч. Впрочемъ, такъ какъ время было лѣтнее, то Петербургъ былъ по обыкновеннію пустъ,— все разѣхалось по дачамъ; особенно литераторы, какъ люди болѣе свободные, по крайней мѣрѣ, тѣ изъ нихъ, которые не обязаны службою, забрались какъ можно подалѣе отъ Петербурга. Поэтому Никитину не удалось видѣть, между прочимъ, Майкова, который жилъ, кажется, въ дальнемъ Парголовѣ, верстъ за 20 отъ Петербурга, куда не совсемъ мѣ удобно добраться; а Майкова видѣть ему очень хотѣлось. Въ промежуткахъ отъ дѣлъ мы осматривали здѣшнія достопримѣчательности, ѳздили по ближайшимъ окрестностямъ Петербурга,— тутъ же кстати случился праздникъ петербургскихъ нѣмцевъ въ Ивановъ день, на такъ называемъ Кулербергѣ,— и его мы посѣтили. Оставалось сѣздить подальше, и я уговаривалъ Никитина побывать хотя въ Петергофѣ—прокатиться хотя по морскому заливу, посмотрѣть на фонтаны. Но его заботили дѣла по магазину въ Воронежѣ; какъ нарочно прикащикъ медлилъ извѣстіями,— и вотъ мой Иванъ Саввичъ, какіе ни сулилъ ему я соблазны, заторопился и улепетнулъ».

Итакъ, мысль о книжномъ магазинѣ не покидала Никитина ни въ Москвѣ, ни въ Петербургѣ, хотя онъ и ѳхалъ съ тѣмъ. чтобы развлечься, забыть на время матеріальные заботы; но онъ, какъ нарочно, не забывались и издали еще болѣе его тревожили,— такъ всегда бываетъ, когда мечтаешь измѣрять жизнь придуманной мѣркой, назначая часы для труда и для

— 112 —

покоя. Кромѣ торговыхъ связей и знакомствъ (указываемъ на домъ Салаевыхъ, извѣстныхъ книгопродавцевъ Московскихъ), Никитинъ не завелъ другихъ, потому что и не могъ, и не хотѣлъ заводить. Лѣтняя пора, кратковременное пребываніе въ столицахъ, невыносимые жары, тревожное состояніе, которое испытываетъ человѣкъ, очутившійся въ первый разъ въ большомъ и шумномъ городѣ,—все это мало благоприятствовало заведенію новыхъ знакомствъ. Да не хотѣлось и заводить ихъ Никитину... А что, вы познакомились съ нашими литераторами? — спрашивали Никитина по возвращеніи его въ Воронежъ. «Съ какими литераторами? отвѣчалъ онъ вопросомъ, добавляя: Что мнѣ въ нихъ,— и что имъ во мнѣ!» Кулакъ, кулакъ! воскликнулъ бы Придорогинъ, если бы дожилъ до лѣта 60-го года. Кулакомъ, пожалуй, назвалъ бы себя назадъ тому 5—6 лѣтъ и Никитинъ, если бы могъ представить себя въ теперешнемъ своемъ положеніи. Онъ въ столицахъ! Онъ въ центрѣ умственного и литературного движения! И что же?... Вмѣсто того, чтобы являться восторженнымъ пилигримомъ передъ свѣтилами литературы, чтобы спѣшить къ нимъ на поклоненіе (и онъ поспѣшилъ бы въ сороковыхъ годахъ), онъ молча и непривѣтливо проходитъ ихъ мимо! Онъ ищетъ литературного товара, и знать не хочетъ его производителей. Что же это такое?... Гордость или сухость сердца, или же «кулачничество», такъ пугавшее Придорогина? Ни то, ни другое и ни третье; отчасти, если хотите, понемногу всего этого; но главное: и послѣдній кумиръ разбивался,—утрачивалась вѣра въ силу и значеніе литературы!...

Живя въ провинціи, въ отдаленіи отъ центровъ науки и литературы, однако-же въ городѣ, что-то среднемъ между ними, живя уже не въ берлогѣ, не на постоянномъ дворѣ, а на одномъ изъ бойкихъ провинціальныхъ пунктовъ, хозяйничая, такъ сказать, въ русской умственной лавочкѣ,— Никитинъ многое узналъ на дѣлѣ, что прежде было только въ гаданіи, ко многому присмотрѣлся, и свойственное его уму критическое направленіе развилось въ немъ очень быстро. Никитину минуло 35 лѣтъ; юность прошла, съ ея увлеченіями и надеждами; настала пора зрѣлаго мужества, воспитаннаго въ

— 113 —

суровой школѣ. Если не сурово, то можетъ черезчурѣ требо-
вательно смотрѣлъ Никитинъ на современную жизнь, смотрѣлъ
безъ восторга и фразъ. Къ общему движенію, данному уни-
чтоженіемъ крѣпостнаго права, Никитинъ отнесся восторжен-
но; но затѣмъ, когда жизнь пошла по новому пути, когда
явились неизбѣжныя уклоненія, промахи, несостоятельность
тѣхъ или другихъ наличныхъ силъ передъ разными запросами
жизни, вызванными преобразованіемъ, Никитинъ не могъ не
смутиться. Никитинъ понялъ, что настаетъ новое время, при-
шла иная пора. Чувствуя въ себѣ полноту силъ, онъ сму-
щался вопросомъ, который теперь задавала сама жизнь: го-
дятся ли и на что именно наличныя силы? Никитинъ былъ
сыномъ другаго времени, послѣднимъ продуктомъ нашей граж-
данственности, предшествующей эпохѣ освобожденія крестьянъ.
Воспитанный въ школѣ западниковъ, процвѣтавшей въ 40-хъ
годахъ, Никитинъ въ эту пору своей жизни сохранилъ отъ
нихъ лишь любовь къ просвѣщенію, уваженіе къ наукѣ и
литературѣ и твердую вѣру въ ихъ цивилизующее значеніе.
Мѣщанинъ и дворникъ, онъ, не смотря на неправильное свое
развитіе, зналъ русскую жизнь безконечно реальнѣе тѣхъ,
которые сентиментально къ ней относились. За послѣдніе три,
четыре года, выйдя изъ кружка, изъ замкнутости, державшей
его всю жизнь, Никитинъ и узналъ столько, и выросъ на
столько, какъ другимъ это не удается во всю жизнь. И те-
перь еще можно, пожалуй, спорить о талантѣ Никитина, но
быстрый ростъ развитія его духовныхъ и литературныхъ силъ
(каковы бы ни были эти послѣднія) по истинѣ былъ изумите-
ленъ. Если болѣзненный организмъ дозволялъ ему страстное
отношеніе къ книжной торговѣ, къ «барышу», то въ то-же
самое время появлялось и страстное отношеніе къ литератур-
ной дѣятельности, — являлась увѣренность въ своихъ собствен-
ныхъ силахъ, хотя Никитинъ никому этого не высказывалъ.
Но силы эти пожирала болѣзнь; въ силахъ этихъ, ему каза-
лось, не нуждалась тогдашняя литература. Уваженіе къ рус-
ской жизни, желаніе просто и прямо подойти къ ней, что
такъ ярко обнаружилось въ направленіи «Русской Бесѣды»,
привлекло къ себѣ вниманіе Никитина: вотъ почему онъ съ

Соч. И. С. Никитина.

8

— 114 —

такою охотою помѣщалъ въ этомъ журналѣ свои произведе-
нія. Онъ сочувствовалъ направленію этого журнала потому,
что оно было въ его душѣ, какъ во всякомъ живомъ русскомъ
человѣкѣ. Но какъ всякаго живаго и просвѣщеннаго человѣка,
Никитина возмущали крайности новыхъ литературныхъ на-
правленій: въ крайностяхъ онъ видѣлъ духовную пустоту,
отсутствіе въ человѣкѣ внутренняго содержанія. Въ Никити-
нѣ не было этой пустоты: въ грубой формѣ дворника, въ не
совсѣмъ изящномъ образѣ купца, было содержаніе полное,
былъ человѣкъ съ цѣльнымъ нравственнымъ обликомъ чело-
вѣкъ глубоко реальный, въ одно и то-же время думающій и
о барышѣ, и о возвышенныхъ идеалахъ. Подъ вліяніемъ та-
кихъ идеаловъ возросъ Никитинъ; понятно, что онъ пи-
талъ къ нимъ благоговѣйное уваженіе. Между тѣмъ Ники-
тинъ не могъ не замѣтить, что идеалы стали разбиваться и
мельчать, а вмѣстѣ съ этимъ стала мельчать и литература,
при всемъ кажущемся оживленіи, при множествѣ чуть не
ежемѣсячно появляющихся новыхъ журналовъ. И что особен-
но смущало Никитина, — онъ не видѣлъ разумной, логической
необходимости въ этомъ измельчаніи; ему казалось оно искус-
ственнымъ попятнымъ движеніемъ, чѣмъ-то въ родѣ самоубій-
ства. Онъ затруднялся въ опредѣленіи наступающаго времени.
до полнѣйшаго развитія котораго, впрочемъ, не дожилъ. Ни-
китинъ очень хорошо зналъ, что такое были у насъ западники
и славянофилы, чѣмъ сдѣлался наконецъ самъ онъ; зналъ, что
отрицаніе значительною долею входило въ обѣ эти школы; но
ни одна изъ нихъ не дѣлала изъ отрицанія своего идеала, не
порабощала духа грубой матеріи. Теперь же онъ увидѣлъ нѣ-
что новое — новый видъ отрицанія, который возмущалъ его
глубоко: онъ увидѣлъ разгулъ отрицанія безъ теплой вѣры въ
какой-либо идеалъ, свой или чужой. Литературное измельчаніе,
безсиліе и робость наличныхъ дарованій передъ современными
вопросами, безсиліе создать типы, на которые указывала сама
жизнь, журнальное торгашество, съ которымъ былъ хорошо зна-
комъ Никитинъ, получавшій груды писемъ отъ разныхъ изда-
телей, грамотныхъ и малограмотныхъ, — все это возбуждало
желѣть въ Никитинѣ до такой степени, что онъ рѣшился-было

— 115 —

совсѣмъ не печатать своихъ стихотвореній. Иначе относился Никитинъ къ живымъ лицамъ, носящимъ на себѣ знаменіе переходной эпохи. Онъ глубоко скорбѣлъ объ ихъ душевномъ надломѣ, тѣмъ болѣе ужасномъ, что подъ нимъ ровно ничего не оставалось не тронутымъ. Его ужаснула эта пустота; но онъ не отнесся къ ней злобно. Вѣрный до конца себѣ, Никитинъ былъ безпощаденъ лишь къ отрицанію того, что онъ считалъ нашимъ спасеніемъ—науки и литературы. Никитинъ уже умиралъ въ то время, когда начались студенческія studies; въ чахоточномъ ореду онъ вспоминалъ имена нѣкоторыхъ знакомыхъ ему юношей, которыхъ онъ любилъ, и которые, увы! погибли потомъ безвозвратно. Повторяемъ, въ Никитинѣ было слишкомъ много здоровыхъ силъ для того, чтобы не дойти до печальнаго сознанія въ своей безполезности, чтобы сказать: нашъ вѣкъ прошелъ! Онъ былъ убѣжденъ совершенно въ противномъ, но глубоко опечалился тѣмъ, когда сталъ замѣчать, что, вмѣсто здоровыхъ, опять появляются на сцену пораженные проказою люди. До полнаго развитія болѣзни Никитинъ не дожилъ... Вотъ что онъ пишетъ однако, между прочимъ, въ письмѣ къ Второву:

«Тошно слушать эти заученные возгласы о гласности, добpъ, правдѣ и прочихъ прелестяхъ. Царь ты мой небесный! Исключите два-три человѣка, у остальныхъ въ перспективѣ карманныя блага, хорошій объѣдѣ, вкусное вино etc. etc. А знаете, я прихожу къ убѣжденію, что мы преподленькіе люди, едва ли способные на какой-либо серьёзный, обдуманный, требующій терпѣнія и самопожертвованія трудъ. Право такъ!...»

Но, не смотря на все это, Никитину вообще хорошо жилось въ шестидесятомъ году. Литературный авторитетъ его возрасталъ не въ одномъ Воронежѣ. Извѣстный Аполлонъ Григорьевъ, завѣдывавшій критическимъ отдѣломъ въ «Русскомъ Словѣ» (Кушелевскомъ), съ восторгомъ относился къ Никитину и называлъ его стихотворенія «жемчужинами». Все это, естественно, возбуждало литературную производительность Никитина и онъ, чаще чѣмъ прежде, брался за перо. Кромѣ поѣздки въ столицы, остальное время года прошло въ занятияхъ, которые и не предполагались, и были какъ бы не свое-

8*

— 116 —

временными. Въ это время мы съ Никитинымъ задумали из-
даніе періодическаго сборника. Убѣдившись въ сочувствіи къ
нашей мысли со стороны нѣкоторыхъ, преимущественно про-
винціальныхъ, литераторовъ, мы разсчитывали выпустить на
первый разъ двѣ книжки. Средства для изданія охотно и без-
корыстно предложилъ товарищъ мой по службѣ, П. П. Гло-
товъ. Мы горячо принялись за дѣло. Все свое свободное время
Никитинъ посвятилъ мнѣ, т. е., сборнику, котораго я былъ
редакторомъ. Онъ не только отдалъ въ него все, что набра-
лось у него непечатаннаго за послѣднее время, но даже при-
нялся за трудъ, который въ его положеніи можно назвать
подвигомъ, — за составленіе повѣсти, названной имъ потомъ
«Дневникъ Семинариста»; представить картину изъ семинар-
ской жизни, которую Никитинъ зналъ очень хорошо, было
давнишнею его мыслію. Не принимая никакого участія ни въ
редакціи, ни въ изданіи сборника, Никитинъ тѣмъ не менѣе
былъ душою этого предпріятія. Мои субботніе вечера оживи-
лись и стали вполне литературными. Литературное предпрія-
тіе возбудило и литературную производительность; мнѣ осо-
бенно пріятно вспомнить здѣсь о сочувствіи къ нему Д. И.
Каченовскаго, Н. С. Соханской (Кохановской) и воронежскаго
сельскаго духовенства. П. П. Готовъ, И. Н. Зиновьевъ, А. С.
Суворинъ и Н. Н. Чеботаревскій были постоянными посѣти-
телями этихъ субботнихъ вечеровъ, не говоря о двухъ-трехъ
случайныхъ гостяхъ. Здѣсь читалось все написанное своими
и все присылаемое изъ другихъ мѣстъ; спорили, разсуждали,
рѣшали, что принимать и чего не печатать. Здѣсь Никитинъ,
бодрый и здоровый, являлся совсѣмъ инымъ человѣкомъ. Все
прежнее, дворническое и болѣзненное, съ него какъ рукой
сняло; его шуткамъ и остротамъ не было конца; его взглядъ
на вещи сталъ необыкновенно трезвъ; его жизненныя силы
казались неистощимыми. Читалъ Никитинъ, какъ мы говорили,
мастерски и въ комическихъ мѣстахъ очень натурально лице-
дѣйствовалъ. Въ «Дневникъ Семинариста» есть нѣсколько та-
кихъ сценъ, особенно тѣ, гдѣ является личность ректора,
списанная съ натуры. Въ это же время покойный поэтъ съ
какою-то особенною охотой любилъ дѣлать самого себя пред-

— 117 —

метомъ легкой, но остроумной насмѣшки, — свое скряжни-
чество, свой костюмъ, давно требующій обновленія, свою
свѣтскость, свою влюбчивость, свой французскій языкъ, на
которомъ онъ болталъ неумолкаемо, свою страсть къ чаю,
котораго онъ осушалъ по нѣскольку стакановъ, свой крѣпкій
русскій организмъ, вышедшій здоровымъ и невредимымъ изъ
десятилѣтняго плѣна «нѣмецкой діэты». Еще запасъ неисто-
щимыхъ силъ, думалось, хранился въ этомъ человѣкѣ! Отку-
да взялась въ немъ такая вѣра и въ себя, и въ жизнь! Такъ
думалось мнѣ, но я не могъ тогда замѣтить, что это была
послѣдняя вспышка жизни, пламя, блеснувшее передъ тѣмъ,
какъ погаснуть. Душа Никитина и въ это время была не-
здорова: въ ней появилась новая рана, которую онъ отъ меня
тщательно скрывалъ: возбужденная литературная работа, изъ
чисто объективнагоочка превратившаяся въ собственную
исповѣдь, въ повѣсть собственныхъ страданій, возбужденная
искусственно жизненная напряженность,— все это дорого обош-
лось Никитину. «Я взялся-было, пишетъ Никитинъ къ Вто-
рову, отъ 11 Ноября, написать для Воронежскаго Сборника
«Дневникъ Семинариста» и листовъ шесть мельчайшимъ по-
черкомъ уже написалъ; но книжная торговля такъ поглоща-
етъ все мое время, что едва-ли я успѣю сдѣлать что-либо
путное. А жаль! Изъ «Дневника» могла бы выйти недурная
вещь!» Или вотъ еще отрывокъ отъ 26 Декабря того же
года: «Время проходитъ у меня скверно. Въ магазинѣ ме-
чусь какъ угорѣлый, а другаго исхода нѣтъ, нужно метаться!
Думалъ сдѣлать что-нибудь на праздникахъ, но, увы! кутежъ:
и проч.—вы знаете. Иногда такая нападаетъ тоска, что въ
пору бритвой хватить по горлу! Ну, да посмотримъ! Былся
больше,—авось отдохну. Посылаю вамъ два стихотворенія...
«Портной» —это фактъ, случившійся на дняхъ. Я зналъ его
лично; но я, къ сожалѣнію, не зналъ о его страшномъ по-
ложеніи. Вотъ что бываетъ на свѣтѣ, а нашъ брать его смѣ-
етъ жаловаться!» Когда Никитинъ докончилъ «Дневникъ Се-
минариста», у него показалась горломъ кровь. Послѣднюю
сцену, смерть Яблочкина и превосходное стихотвореніе, ко-
торымъ заканчивается повѣсть. Никитинъ прочелъ мнѣ въ

— 118 —

своемъ книжномъ магазинѣ: по незлоровью онъ нѣсколько дней не былъ у меня. «Доканалъ меня проклятый Семинаристъ!» воскликнулъ Никитинъ, приступивъ къ чтенію. Съ первыхъ же словъ смертная блѣдность покрыла его лицо; глаза его загорѣлись знакомымъ мнѣ сухимъ пламенемъ: красныя пятна зардѣлись на щекахъ; голосъ дрожалъ, порывался и замеръ какъ-то страшно на словахъ:

> ... о жизни поконченъ воцросъ...
> Больше не нужно ни пѣсенъ, ни слезъ!

Такъ написать могъ только умирающій; такъ прочесть можно было только передъ открытой могилой!..

Но кровохарканіе прошло; Никитинъ оправился и въ новый 1861 годъ вступилъ довольно бодро. Въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ мы вмѣстѣ встрѣчали новый годъ у меня на квартире, вмѣстѣ проводили обыкновенно и другие нѣкоторые дни, какъ напримѣръ, 26 Сентября и 8 Ноября, по разъ заведенному порядку. Нашъ сборникъ, который мы должны были назвать «Воронежской Бесѣдой», въ отличіе отъ другаго сборника, въ то же самое время затѣяннаго и потомъ изданныго воронежскимъ книгопродавцемъ Горденинымъ, перчатался уже въ Петербургѣ; слѣдовательно, литературная горячка стала проходить, и жизнь вступала въ свою обычную колею. Никитинъ, повторяемъ, былъ бодръ попрежнему, былъ хорошъ такъ же, какъ и въ прошломъ году. Книгопродавческое дѣло, можно сказать, горѣю въ его рукахъ; литературная производительность не забывалась. Въ это время онъ думалъ возвратиться къ своему «Городскому Головѣ», давно начатой, но неоконченной поэмѣ,— и, кажется, возвращался; но, по словамъ его, порвалъ все написанное и теперь и прежде; «дрянь!» отвѣчалъ Никитинъ на укоръ пріятелей. Ни одной строчки этой «дряни» мы не нашли въ бумагахъ поэта послѣ его смерти. Еще по осени 1860 года Никитинъ перевелъ свой книжный магазинъ въ новое, болѣе просторное и свѣтлое помѣщеніе. Въ домъ Кирсанова. Магазинъ еще сталъ лучше высматривать, — а Никитину этого было и до-

— 119 —

вольно, чтобы ничего не пожалѣть, — ни труда, ни денег, для улучшенія и красы своего милаго дѣтища. Рѣшено было по лѣту опять ѣхать в Петербургъ и Москву для закупки разныхъ товаровъ; припасались уже для этого деньги... 10 Марта, былъ объявленъ въ Воронежѣ знаменитый манифестъ 19-го февраля. День былъ чудесный: весеннее солнышко такъ пріятно пригрѣвало! звонили въ колокола. Народъ слушалъ манифестъ и — и оставался глубоко спокойнымъ: ничего по-хожаго на какія-либо заявленія и манифестаціи!.. Никитинъ, какъ и многіе въ ту пору, восторженно привѣтствовавшіе свободу двадцати миллионовъ, не понялъ смысла этого глубокаго покоя...

По веснѣ Второвъ отправился за границу. 3-го Апрѣля Никитинъ писалъ къ нему прощальное (и послѣднее) письмо съ самыми теплыми пожеланіями здоровья и всего лучшаго. Въ этомъ же письмѣ онъ извѣщалъ своего друга, что въ Воронежѣ 9-го Апрѣля будетъ второй литературный вечеръ, въ которомъ и онъ приметъ участіе, что этотъ вечеръ устраивается въ пользу воскресныхъ школъ, а затѣмъ будетъ приступлено къ учрежденію «Общества Распространенія Грамотности». Вслѣдъ затѣмъ была, дѣйствительно, учреждена при губернской гимназіи воскресная школа. Никитинъ былъ въ числѣ ея основателей. Въ устройствѣ въ Воронежѣ женской гимназіи онъ принималъ самое дѣятельное нравственное участіе, благодаря своимъ отношеніямъ къ городскому обществу и гр. Д. Н. Толстому. Въ письмѣ, отъ 3-го Апрѣля, Никитинъ пишетъ Второву: «Я отправился бы въ Петербургъ сію же минуту, если бы дѣло не остановилось за компаньономъ, котораго никакъ не могу отыскать». Увы! чрезъ мѣсяцъ онъ слегъ въ постель и болѣе уже не вставалъ съ нея!...

Весну Никитинъ встрѣчалъ по обыкновенію въ загородномъ домѣ А. Р. Михайлова, почти на единственной въ Воронежѣ прелестной дачѣ, съ паркомъ, садомъ и виноградникомъ. Первое Мая провелъ онъ въ семействѣ Михайловыхъ и, гуляя поздно вечеромъ въ саду, простудился. Образовалось небольшое воспаленіе печени и разстройство желудка. Никитинъ слегъ въ постель и 3-го Мая, извѣщая меня о своемъ не-

— 120 —

здоровьѣ, просилъ непремѣнно навѣстить его вечеромъ. Я пришелъ.

— Ну, что—какъ здоровье? спросилъ я.

— Да что, братъ, скверно! Садитесь и поговоримте.

Я сѣлѣ.

«Я думалъ сдѣлать духовное завѣщаніе, продолжалъ Никитинъ взволнованнымъ голосомъ. Я всмотрѣлся въ лицо его, поговорилъ о причинѣ болѣзни, и ничего опаснаго, тѣмъ менѣе роковаго я не замѣтилъ. Легкое воспаленіе печени и разстройство желудка были обычными ежегодными недугами Никитина, къ которымъ давно всѣ привыкли. Я совершенно успокоился на счетъ больнаго, а потому легко и скоро и его успокоилъ. Онъ видимо былъ доволенъ, хотя тутъ же прибавилъ: — «Однако я себя скверно чувствую!» Съ тѣхъ поръ о духовномъ завѣщаніи не было рѣчи.

Если бы мы разсказали вымышленную повѣсть, читатель былъ бы вправѣ требовать отъ насъ опущенія занавѣса не-редъ смертнымъ одромъ умирающаго, передъ картиной агоніи, невыносимой для эстетическаго чувства. Въ повѣсти о жизни дѣйствительно существовавшаго и дѣйствительно многостра-дальнаго лица неумѣстны такія эстетическія требованія: здѣсь повѣствованіе неизбѣжно должно завершиться картиною смер-ти. Но мы понимаемъ эстетическую потребность въ отдохно-веніи для нашихъ читателей. Мы очень рады, что имѣемъ воз-можность дать имъ такой отдыхъ, необходимый для того, что-бы спокойно подойти къ развязкѣ нашего разсказа. Мы очень рады, что имѣемъ возможность доказать справедливость от-части избитой фразы: «жизнь есть романъ и даже интерес-нѣе любаго романа». И生活 Никитина окончилась ро-маномъ и этотъ романъ, Романъ въ письмахъ, мы представляемъ нашимъ читателямъ. Мы знали одного не-обыкновеннаго даровитаго и еще молодаго человѣка, замѣча-тельнаго юриста, съ душою истинно поэтической *). Этотъ мо-лодой человѣкъ былъ обманутъ жизнію, означенъ, особенно противъ самого себя, противъ всего похожаго на чувство.

*) Б. И. Малышевъ, сына извѣтнаго доктора, дѣчившаго Кольцова.

— 121 —

Безпощаднымъ юморомъ и сарказмомъ онъ казнилъ малѣйшее проявленіе какого бы то ни было чувства въ себѣ и въ другихъ. Его съѣла злая чахотка; но онъ умеръ, окруженный цвѣтами и убаюканный звуками Пушкина и Лермонтова. Онъ не отпускалъ отъ себя сестеръ, и онѣ, по его требованію, услаждали его зрѣніе цвѣтами, а слухъ звуками лучшихъ русскихъ поэтовъ. Нѣчто подобное случилось съ И. С. Никитинымъ.

Мы уже говорили о чувствѣ, которое возбуждала въ Никитинѣ одна дѣвушка, принадлежавшая къ образованному куpeческому семейству. Никитинъ ломалъ и давилъ въ себѣ это чувство всячески, однако же не подавилъ совершенно, и какъ будто берегъ его для чего-то. Такъ, по крайней мѣрѣ, мнѣ казалось. Даже въ его шуткахъ и юмористическихъ выходкахъ, въ родѣ слѣдующей —

Увы, несчастный риемошлетъ,
Не для тебя она цвѣтетъ!

Я предполагалъ неискренность и даже надѣялся, особенно съ 1860 г., когда здоровье Никитина совершенно поправилось и торговля пошла绝лично, когда онъ терпѣливо выслушивалъ совѣты о томъ, какъ бы ему лучше устроить свою домашнюю жизнь, какъ устроить отца, благо теперь и средства есть и здоровья достаточно,—въ эту пору, говорю, мнѣ казалось, что Никитинъ покончитъ свой романъ предложеніемъ руки. Но я ошибся. Какъ-то въ Январѣ 1861 года я зашелъ въ книжный магазинъ. Никитинъ былъ одинъ.—Знаете ли что, сказалъ онъ мнѣ: всѣ мы подлецы ужасные!

— Это почему? говорю.

— Да такъ... Вотъ хоть бы и я. Совѣстно признаться, а вѣдь мнѣ нравится серьезно М — а.

— Такъ что же? говорю.

— Какъ что же? Да вѣдь это подло, а А—на то?... Эхма!...

Этимъ разговоръ нашъ и кончился. Никитинъ тщательно скривалъ отъ меня дальнѣйшія подробности, которыя я узналъ уже послѣ его смерти. Въ этой сердечной своей тайнѣ

— 122 —

онъ сдѣлалъ повѣреннымъ общаго нашегоъ пріятеля, Н. Н.
Зиновьева. На заражающеся чувство Никитину отвѣчали
взаимностію, т. е., тѣмъ же начинающимся, но не вполнѣ
развившимся чувствомъ. — Переписка съ нею началась съ
Марта 1860 г. и окончилась въ началѣ Юля 1861 г., за
три мѣсяца до смерти. Никитинъ имѣлъ отраду убѣдиться
въ силѣ чувства и въ героизмѣ характера любимой имъ осо-
бы. Н. А. М—а принадлежала къ одной изъ почтенныхъ фа-
милей, жившей въ деревнѣ, не въ дальнемъ разстояніи отъ
Воронежа. Эта великодушная дѣвушка, узнавъ, что Никитинъ
умираетъ на своемъ постояломъ дворѣ (дворъ все еще со-
держалъ какой-то съемщикъ), среди непривѣтливой обстановки,
на рукахъ только одного любящаго существа — его двоюрод-
ной сестры, мужественно рѣшается на подвигъ въ ея поло-
женіи: она предлагаетъ Ивану Саввичу пріѣхать въ городъ
и ходить за нимъ вмѣстѣ съ Анной Николаевной. Никитинъ
рѣшительно отклоняетъ это предложеніе; съ такою же рѣ-
шимостію онъ не согласился на свиданіе. Послѣ 8-го Сен-
тября, по совершеніи духовнаго завѣщанія, въ присутствіи
своей двоюродной сестры, Никитинъ слегъ всѣ письма къ
нему Н. А. Письма его мы имѣемъ въ копіяхъ, обязательно
намъ сообщенныхъ ею. Вотъ этотъ Романъ въ письмахъ.

## ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Романъ въ четырнадцати письмахъ, — письма И. С. Никитина къ Н. А. М—ой.

### I.

19-го марта 1860 г. Воронежъ.

Вѣтеръ, снѣгъ; въ магазинѣ холодно; мнѣ не здоровится; расположеніе луха наисквернѣйшее, просто—безвыходная тоска; но вдругъ я получаю вашу записку. Вы представить себѣ не можете, какое наслажденіе принесли мнѣ написанныя вами строки! Мое воображеніе тотчасъ перенесло меня въ ваши края. Я вспомнилъ и темный садъ А. А., и свѣтлый прудъ, и покрытыя золотистою рожью поля, по которымъ я подъѣзжалъ когда-то къ вашему дому, одиноко стоящему на совершенно открытой мѣстности. Я очень хорошо помню этотъ гостепріимный, маленькій домъ, въ которомъ все привѣтливо улыбается: стѣны глядятъ весело, на стеклахъ лежитъ тѣнь цвѣтовъ, даже стоящее у окна кресло такъ, кажется, и говоритъ очарованному гостю:—«сдѣлайте одолженіе, садитесь пожалуйста, безъ церемоніи!» Не сердитесь, Н. А., что я слишкомъ заговорился. Въ вашемъ краѣ такъ много привлекательнаго! Но перейду къ дѣлу... Histoire de la litterature française у меня нѣтъ, есть только Cours de la litterature générale par Thery, 2 тома, in folio; цѣна 6 р. сер. Это не то, что вамъ нужно, и потому я отложилъ посылку книгъ до вашихъ ночныхъ распоряженій. Даль, право, что книги для чтенія не выбираете вы сами: я все боюсь вамъ не угодить. Книги

— 124 —

ваши, по прошествіи нѣкотораго времени, вы можете обмѣ-
нить на тѣ. которые отправлены къ г-ну Д—ому; такимъ
образомъ у васъ будетъ достаточный запасъ для чтенія, а вес-
ною я, можетъ быть, самъ привезу кое-что и будемъ читать
вмѣстѣ, разумѣется, если вы позволите.

Съ истиннымъ почтеніемъ имѣю честь быть вашимъ по-
корнѣйшимъ слугою.

И. Никитинъ.

II.

1861 г. января 25-го дня.

По милости моего Акиндина (эта личность теперь, кажется,
сдѣлалась историческою, благодаря своему имени), я остался
передъ вами дуракомъ въ полномъ смыслѣ этого слова: онъ
не приготовилъ для васъ «Мертвое озеро» и «Три страны свѣ-
та» и не сказалъ мнѣ о томъ, что ихъ нужно для васъ при-
готовить. Простите мнѣ мою невольную вину. Я посылаю
вамъ «Томъ Джонсъ» въ 2 томахъ и pour votre papa *)
«Очерки» Кокорева, 3 тома. Ради Бога, что будетъ вамъ
нужно, приказывайте чрезъ кого-нибудь. Изъ вашего края на-
вѣрно часто бываютъ у насъ знакомые вамъ люди; что до
меня, — я весь къ вашимъ услугамъ.

Между прочимъ вы говорите: «вѣдь вамъ теперь извини-
тельно быть разсѣяннымъ»... Нѣтъ, не извинительно. Повто-
ряю вамъ въ сотый разъ: у меня нѣтъ и не было особенной
причины быть разсѣяннымъ. Если и есть во мнѣ этотъ не-
достатокъ, — смѣю васъ увѣрить, — онъ природный.

Я былъ бы радъ, еслиъ ваше желаніе имѣть мнѣ успѣхъ всегда,
и во всемъ, и вездѣ, исполнилось хотя отчасти: да, я былъ бы очень
радъ, потому что, къ сожалѣнію, почти ни въ чемъ не имѣю
успѣха. За примѣромъ ходить не далеко: я желалъ отъ всей души

*) Отставной заслѣдочный генералъ, избравный во время Крымской войны начальникомъ Ворошежскаго опоченія.

— 125 —

побывать у васъ прошлой осенью; но обстоятельства сложились такъ, что это желаніе осталось безплодною мечтой. Далѣе: я желалъ бы... впрочемъ боюсь навести на васъ скуку и потому умолкаю. «Развлеченіе», этотъ паршивенькій журналъ, я не получаю, слѣдовательно, и не знаю, что тамъ писано о Воронежѣ, равно и о воронежскомъ журналѣ въ 12 коп. сер. безъ пересылки. Охота же вамъ читать подобные литературные осадки. Ахъ, если бы сутки состояли изъ 48 часовъ, — сколько бы можно было прочитать хорошаго! Знаете ли,— тогда, не смотря на зимнія вьюги, я прилетѣлъ бы къ вамъ и прочиталъ бы (разумѣется, если бы вы захотѣли меня слушать), прочиталъ бы... ну, что-нибудь порядочное. А вѣдь я читаю не дурно, je vous assure!...

Пожалуйста не браните меня за мою болтовню. Мне страстно хочется съ вами поговорить; но, увы! не смью, боюсь, что вы нахмурите свои прекрасныя брови, и радъ не радъ—ставлю точку.

Глубоко уважающій васъ

И. Никитинъ.

III.

1861 г. февраля 10-го.

Ваше письмо начинается упрекомъ за мою разсѣянность. Этотъ упрекъ не совсѣмъ справедливъ: смью васъ увѣрить, что когда я писалъ къ вамъ письмо, я думалъ только о томъ лицѣ, къ которому писалъ, болѣе ни о комъ и ни о чемъ. Прошу васъ согласиться со мною хотя въ этомъ, если вы не хотите согласиться въ чемъ-либо другомъ (что, замѣчу въ скобкахъ, немножко оскорбляетъ мое самолюбіе). «Мертвое озеро» и «Три Страны Свѣта» не были вамъ посланы потому, что я не имѣлъ ихъ у себя подъ рукою. Послѣдняя книга теперь возвратилась отъ одного изъ моихъ читателей и отправляется къ вамъ съ нѣсколькими другими книгами, за выборъ которыхъ умоляю васъ меня извинить, если онъ неудаченъ.

— 126 —

Въ переводах Ъерга *) рекомендую вамъ прочитать стихо-
творенія: «Муравей» и «Когда распнутъ они тебя», — вообще
вы найдете въ этой книжкѣ много хорошаго. «Мертвое озеро»
пришлю вамъ въ слѣдующій разъ; ей-Богу, теперь его нѣтъ!
Наконецъ, вѣрите ли мнѣ, а? Помилуйте, довели меня до
божы!... Не понимаю, откуда и какимъ образомъ родилось у
васъ желаніе со мною браниться!... Неужели вы находите въ
этомъ наслажденіе? Впрочемъ, о желаніяхъ, какъ и о вкусахъ.
не спорятъ. Я, напримѣръ, желалъ бы теперь отъ души крѣпко
пожать вашу милую руку (странное желаніе, не правда-ли?),
сѣсть подлѣ васъ. Вы, конечно, это позволите,—ну хоть во
имя дружбы, если вы не шутите этимъ словомъ,— наговориться
съ вами, наслушаться васъ, чтобы потомъ долго, долго жить
воспоминаніемъ всего слышаннаго. Неужели судьба отка-
жетъ мнѣ и въ этомъ наслажденіи? Замѣтьте: слово судьба
я подчеркиваю. Подъ этимъ названіемъ я разумѣю не какое-
нибудь разумное существо, могучее и самовластное, а просто
стеченіе болѣе или менѣе благоприятныхъ обстоятельствъ, ко-
торыя наперекоръ нашей волѣ толкаютъ насъ не въ ту сто-
рону, куда летятъ наши радужныя надежды, гдѣ живетъ наше
беззаботное счастье. О, если бы мы могли распоряжаться
этими обстоятельствами по своему произволу, тогда наша жизнь
была бы раемъ, тогда бы ея строй совершенно измѣнился и
не надрывалъ бы нашего сердца своимъ безобразіемъ, по-
шлостью и безсмысліемъ! Есть счастливцы, которымъ счастіе
само дается въ руки,—я не принадлежу къ числу ихъ. Вы
говорите, что я долженъ быть доволенъ, «потому что одаренъ»
и проч. и проч. Пожалуйста, безъ комплиментовъ! Языкъ друга
долженъ быть прямъ и чистосердеченъ. Если дѣйствительно
я не такъ глупъ, какъ дурачокъ Емеля, то жизнь, которая
удовлетворяетъ его, не можетъ удовлетворить меня. Кажется,
это очень ясно. Въ письмѣ вашемъ привело меня въ недо-
умѣніе слѣдующее выраженіе: «чтобъ эта галиматья не валя

*) Сборникъ Стихотвореній Иностранныхъ Поэтовъ. Переводы В. Д. Ко-
стемарова и Ө. Н. Берга. Москва. 1860 г. Означенные ниже пісцы носять
названіе Муравьи (стр. 112) и Крестъ (стр. 118).

— 127 —

лась въ магазинѣ, сожгите ее»... Нечего сказать, достаточное довѣріе къ моему уму и чувству такта! Правда; я однажды сжегъ письма дорогихъ мнѣ лицъ; но вы навѣрное не осудили бы меня, если бы узнали причину этого истребленія. Очевидно, что вы еще слишкомъ мало меня знаете, если предполагаете, что письмо ваше будетъ валяться... Богъ съ вами!... Что касается до меня, я чувствую истинное наслажденіе въ эту минуту, при мысли, что веду съ вами заочную бесѣду, и ужъ никакъ не думаю, что письмо мое будетъ валяться гдѣ-нибудь въ вашемъ домѣ, напримѣръ, въ передней, подъ ногами горничной и т. п. Кстати о письмахъ. Развѣ я не могу писать вамъ по почтѣ? Перемолиться словомъ только при оказіи,—это просто несносно! Нужно вамъ сказать, что письма, полученные на мое имя, всѣ безъ исключенія распечатываются мною самимъ; въ случавѣ же моего отѣзда, хранятся ненрикосновенными въ самой конторѣ. Если можно, тогда сообщите подробный адресъ; если нѣтъ, да будетъ такъ, какъ угодно судьбѣ (употребляю это слово не безъ намѣренія)! Я не помню такого тихаго, такого благословеннаго вечера, какимъ обязанъ я вашимъ мыымъ строкамъ (теперь 10 часовъ). Представьте: передо мною лежитъ ваше письмо, съ правой стороны остываетъ стаканъ чая, въ глубинѣ комнаты полумракъ, и въ этомъ полумракѣ, мнѣ кажется, я узнаю знакомый, улыбающійся образъ... ай! ай!... заговорился.

Всею душею преданный вамъ

И. Никитинъ.

Р. С. (поутру). Не могу утерпѣть, чтобы не написать еще нѣ сколько строкъ. Пожалуйста, отвѣчайте съ почтою. Этотъ городишко, въ которомъ я живу, до того мнѣ скученъ, и до того мнѣ надоѣлъ, что я радъ бы изъ него убежать на край свѣта. Но ради Бога пишите безъ пышныхъ фразъ и безъ намековъ. Въ васъ и во мнѣ достаточно, кажется, ума, чтобы намъ понять другъ друга, даже если бы намъ вз düşалось маскироваться. Помните: вся прелесть въ простотѣ и правдѣ. Будьте здоровы и веселы.

— 128 —

IV.

1861 г. 17-го февраля.

Наконецъ, что-же это такое? Вѣдь это просто нестерпимо!... Вы за перо,—къ вамъ гости... Честное слово, я произведу скандалъ,—да, скандалъ! тѣмъ болѣе, что въ настоящее время скандалы въ ходу, даже въ литературѣ, представительницѣ, какъ говорить, всего благороднаго. Птакъ, когда вы возьметесь за перо, и когда въ эту минуту явятся къ вамъ непрошенные гости,—я (замѣчайте, какое у меня горячее воображеніе: мнѣ кажется, что моя особа присутствуетъ теперь въ селѣ В—мъ)—я спокойно затворю дверь вашей комнаты и крикну во весь голосъ: «не принимаю тѣл!» Пусть себѣ сплетничаютъ на мой счетъ, я все-таки останусь въ выигрышѣ, потому что услышу нѣсколько лишнихъ, дорогихъ моему сердцу словъ изъ вашихъ милыхъ устъ; все прочее имѣтъ для меня цѣну прошлогодняго снѣга. Впрочемъ, и мои письма походить на какіе-то безсвязные отрывки, что происходитъ отъ того, что меня ежеминутно, такъ сказать, тормошать. Напримѣръ, хоть бы теперь. «Но, согласитесь, однакожъ, говоритъ мнѣ мой знакомый, господинъ съ крашеными волосами и поддѣльнымъ зубомъ (послѣднимъ онъ обязанъ г-ну Wahlenheym, который называетъ себя célébre dentiste, чему я вѣрю), согласитесь, что если Пушкинъ замѣчателенъ, какъ художникъ, то Гоголь замѣчателенъ еще болѣе, какъ соціалистъ, не правда ли?—1 p. 50 коп. сер., отвѣчаю я, оборочивая голову направо. Поддѣльный зубъ смотритъ на меня съ удивленіемъ, не понимая, что общаго между 1 p. 50 к. и Гоголемъ, а мнѣ это очень понятно; я назначаю цѣну китайской туши,—вотъ и вся история безтолковщины. Въ это же самое время мнѣ суютъ въ руку записку, заключающуюся въ слѣдующемъ: «М—г! Nikitin, (пожалуйста, замѣтьте: послѣ М—г знакъ восклицанія, послѣ Nikitin запятая) donnez moi quelque ouvrage de Paul de Kok;—я не люблю серьезныхъ»... и такъ далѣе... Вотъ тутъ и угоди каждому! Но довольно. Даже я начинаю заражаться смѣсью французскаго съ нижегородскимъ...

— 129 —

У насъ чуть-чуть не весна. Небо такое безоблачное, такое голубое; въ окно заглядывает веселое солнце, которому я радъ, какъ муха, всю зиму проспавшая мертвымъ сномъ и теперь начинающая понемногу оживать и расправлять свои помятыя крылья. А когда же придетъ въ самомъ дѣлѣ теплая, зеленая, благоухающая весна, съ ея синими ночами, мерцающими звѣздами и съ соловьиными пѣснями? Ахъ, если бы она поскорѣй пришла! Но вѣдь у васъ нѣтъ сада,—слышите ли вы меня? У васъ сада нѣтъ! Счастливы Д—іе,—и я имъ завидую: у нихъ тѣнистый садъ и прудъ, и прочія блага... Ну-съ, хорошо. А если я пріѣду весной въ вашъ край, — какъ тогда и что тогда? Отъ имѣнія Д—ихъ до вашего 20 верстъ: такое пространство неудобно обратить въ мѣсто прогулки, на которомъ было бы отрадно встрѣтиться съ знакомымъ (эпитетъ здѣсь я хотѣлъ поставить другой, да ужъ такъ и быть, если онъ подвернулся) человѣкомъ; слѣдовательно, мнѣ остается пріѣхать къ вамъ съ утреннимъ визитомъ, пожать вашу ручку при первой встрѣчѣ, потомъ на прощаньи — и за симъ отправиться въ нашъ богонасаемый градъ. Помилуйте! Вѣдь это изъ рукъ вонъ! О подобной... гм... гм... какъ бы это поточнѣе выразиться? просто о подобной штукѣ я не хочу и думать, не только говорить.

Въ среду на нашей сценѣ шелъ Гамлетъ. Можете себѣ представить, чтò изъ него сдѣлали! Какой-то Горевъ вздалмѣ, вѣроятно, удивить воронежскую публику,—и удивлѣ! —Впрочемъ, семинаристы,—обитатели поднебеснаго райка, остались довольны, ну, а на всѣхъ угодить трудно,—дѣло понятное! Мой адресъ по почтѣ: Ив. Сав. Н. въ книжный магазинъ, больше ничего. Повторяю: всѣ получаемыя на мое имя письма остаются неприкосновенными, гдѣ бы я ни былъ. Пишите!

Прочитавъ это письмо, я мгновенно подумалъ: какія мы съ вами дѣти; не такъ ли? Напишемъ другъ-другу по нѣскольку строкъ и воображаемъ, что это для насъ какъ бы праздникъ! —Для меня, дѣйствительно, праздникъ, тѣмъ болѣе, что въ послѣдніе дни я порядочно поболѣлъ, стало-быть, поскучалъ и прочее... Если вы пріѣдете въ Воронежъ, не знаю,

Сон. И. С. Никитина.

9

— 130 —

какъ у меня достанетъ смѣлости вамъ показаться: сухъ, какъ грибъ, тонокъ, какъ спичка, — короче: гадокъ до послѣдней степени. Впрочемъ, объ этомъ послѣ.

У меня къ вамъ просьба: ради Христа, избавьте меня отъ громкихъ выраженийъ въ своихъ письмахъ: они рѣжутъ мой слухъ, какъ рѣжетъ глаза прописная буква, употребляемая вамъ при словѣ: Вы. Я пишу прописную, потому что въ лицѣ вашемъ уважаю женщину, а для меня-то эти прописныя!... Ахъ, Господи! Что это Русь! Одолѣли насъ десять тысячъ китайскихъ церемоній!... До свиданія! Больше писать негдѣ. Не браните же меня за откровенность. Всею душою преданный вамъ.

И. Никитинъ.

Р. Ѕ. Исторіи Испаніи и Португаліи нѣтъ. Объ Испаніи лучше посылаемой вамъ книги я не знаю.

V.

1861 г. 25-го февраля.

Вѣрно такъ судьбѣ угодно, что письма наши не совсемъ чужды обличительнаго характера: тò вы сдѣлаете мнѣ замѣ- чаніе, тò я съ застѣнчивою робостію предлагаю вамъ вопрос- сы: Это зачѣмъ? Это для чего? А вѣдь я правъ. Говорю это не подъ вліяніемъ эгоистическаго чувства (по крайней мѣрѣ въ эту минуту), а по безкорыстному и безпристрастному убѣж- денію въ дѣйствительности моей правоты. Ну, зачѣмъ, на- примѣръ, вы написали эти строки: «не надоѣли ли уже вамъ мои посланія?» Какимъ образомъ, при вашемъ умѣ, сорва- лись съ вашихъ устъ такія слова? Болѣе я не скажу ничего, для того чтобы вопросъ мой заставилъ васъ нѣсколько поду- мать... Но какъ вы умны! Ваше послѣднее письмо просто— прелестъ, наслажденіе! Клянусь Богомъ,— говорю правду. Только это наслажденіе раздражаетъ мои нервы,— вотъ что дурно! мнѣ мало нѣсколькихъ строкъ, брошенныхъ на бумагу, мнѣ

— 131 —

нуженъ бы теперь длинный устный разговоръ. А когда сбuresь мое желаніе, Богъ вѣсть!... Я такъ рѣдко встрѣчаюсь съ вами, такъ мало говорю, а если говорю, то такими общими мѣстами, благодаря обстановкѣ, окружающей наши встрѣчи. что отъ одного воспоминанія о нихъ на щекахъ моихъ выступаетъ краска стыда, что, надобно замѣтить, случается со мню не очень часто. Пожалуйста, пишите больше, о чемъ хотите, о чемъ бы то ни было: что вы ни напишете — все выйдетъ хорошо и все будетъ для меня дорого. Мнѣ ипогда по невольѣ приходится писать мало, какъ, напр. теперь, когда я пишу въ магазинѣ. Я положилъ писать въ особой комнатѣ, но отъ этого мнѣ мало легче, потому что меня отрываютъ отъ пера ежеминутно. Звонъ колокольчика окончательно меня бѣсить; кажется, я сдѣлаюсь больнымъ отъ его неумолкаемыхъ, не дающихъ мнѣ покоя, пронзительныхъ звуковъ... Представьте, у меня теперь двѣсти человѣкъ подписчиковъ на чтеніе. Не смотря на г-на В—ія С—го, напечатавшаго въ «Развлеченіи», что «указинъ Никитина-поэта и проч. проч.», не смотря на его чахоточное усиліе блеснуть базарнымъ остроуміемъ, съ цѣлю уронить во мнѣніи мѣстной публики мой магазинъ, онъ, какъ видите, на зло его беззубыхъ завистниковъ, цвѣтетъ и крѣпнетъ. Mais voilà assez! Перейдемъ къ другому. Вы говорите, что весною мнѣ слѣдуетъ приѣзжать не къ Д—мъ, а прямо къ вамъ. Ахъ, какъ бы это было хорошо! До какой усталости бы мы набѣгались съ вами въ саду! А потомъ музыка, пѣсни... окна раззолочены вечернею зарею; вы разливаетесь чай, сидя за столомъ, я хотѣлъ было читать какую-то книгу, но заслушался васъ, и книга полетѣла въ сторону... Рай, а не жизнь! Только все это, къ сожалѣнію, однѣ розовыя мечты. Вникните въ сущность моихъ словъ, и вы согласитесь, что я говорю правду. Какъ же я приѣду къ вамъ, когда вы знаете хорошо, что мое знакомство avec votre papa ограничивается нѣсколькими мимолетными встрѣчами, что я едва успѣлъ сказать ему пять-шесть словъ,—послѣ этого мой приѣздъ въ вашъ домъ будетъ похожъ на неожиданное падежіе снѣга изъ облаковъ. Д—іе дѣло другое: и я былъ у нихъ не одинъ разъ, и покойникъ В. Пв. бывалъ въ моемъ домѣ

9*

— 132 —

тоже не одинъ разъ, короче: я съ ихъ домомъ старый, без-
кій знакомый, чего никакъ не смѣю сказать о вашемъ домѣ.
Вотъ почему меня не тянетъ особенно въ вашъ край. Я уже
говорилъ вамъ, что мнѣ было бы грустно переступить вашъ
порогъ затѣмъ только, чтобы сказать: «честь имѣю свидѣтель-
ствовать свое всенижайшее початеніе», или что-нибудь въ этомъ
родѣ и потомъ переброситься нѣсколькими словами мнѣстныхъ
новостей и отправиться во свояси. Помочь моему горю я рѣ-
шительно не вижу средствъ. Пріѣхать къ вамъ у меня не
достанетъ смѣлости... ей-ей, неловко! Ну, войдите въ мое по-
ложеніе и скажите: правду ли я говорю? Эта мысль: пріѣхать
къ вамъ—преслѣдуетъ меня постоянно и... и... рѣшительно
становитъ въ тупикъ! Какъ бы это примирить мое желаніе
погостить подъ вашею кровлею съ глупыми условіями нашей
провинціальной жизни, съ этими требованіями жителей тру-
щобъ и заросшихъ бурьяномъ пустырей? Наказаніе да и толь-
ко! Придумывайте, какъ лучше сдѣлать: вы умнѣе меня, что
и скажу вамъ при первомъ же свиданіи и что готовъ под-
твердить крестнымъ цѣлованіемъ, такъ какъ нà-слово вы мнѣ
не върите. Къ вамъ или не къ вамъ — это шекспировское
быть или не быть?.. Есть надъ чѣмъ поломать голову!

Ваше предположеніе на счетъ того, что садъ Д—хъ мо-
жетъ доставить мнѣ многое пріятныхъ воспоминаній, не со-
всѣмъ вѣрно, если вы слову воспоминаніе придаете какое-
нибудь особенное значеніе. Дѣйствительно, я былъ всегда ими
радушно принимаемъ, жилъ у нихъ какъ родной, кричалъ и
спорилъ съ ними по моей привычкѣ безъ всякаго опасенія,
чуть не до забытія приличій—и только! За все это я, конеч-
но, имъ очень благодаренъ, но зачѣмъ же на мой счетъ ост-
рить?.. Грѣхъ вамъ, Н. А., тѣмъ болѣе, что вы такъ добры!
Впрочемъ, я и не думаю, чтобы намекъ вашъ имѣлъ серьезное
значеніе, — вы просто шутите. Посылаю вамъ литературную
новость: «Разсказы и Повѣсти» Бестужева, только что полу-
ченные, и двѣ французскихъ книги — L'esclave blanc, прочти-
те—стойтъ! Пожалуйста, назначайте, чтò вы желали бы про-
читать! На время же распутицы требуйте книгъ поболѣе, чтобы
у васъ было и другое занятіе—кромѣ танцевъ и кромѣ сва-

— 133 —

дебнаго бала *). На послѣднемъ желаю вамъ веселиться, но не думаю, чтобы тамъ въ самомъ дѣлѣ вамъ было весело. Причина очень простая: вы переросли цѣлою головою окружающую васъ толпу знати и незнати.... Впрочемъ, да будетъ это сказано между нами, чтобы не раздразнить гусей. До слѣдующаго письма. Всею душою преданный вамъ

И. Никитинъ.

VI.

1861 г. 10-го марта.

Если я сказалъ вамъ, что пріѣздъ мой въ вашъ домъ нѣ- сколько меня стѣсняетъ, нѣкоторымъ образомъ ставитъ въ неловкое положеніе, то сказалъ это не потому, чтобы боялся чьихъ-либо пересудовъ, а потому, что мое знакомство съ ва- шимъ рара не слишкомъ коротко,—вотъ единственная причи- на моей нерѣшительности въ такомъ дѣлѣ, которое такъ близко моему сердцу. Ваше предположеніе: устроить пріѣздъ мой къ вамъ такимъ образомъ, чтобы я, при первой встрѣчѣ съ А. А., попросилъ ее отправить къ вамъ гонца съ извѣстіемъ, что Н. прибылъ въ благословенный З—скій край, смѣю васъ увѣ- рить, неприложимо къ дѣлу: Д—іе и м—ме II—ова пришли бы навѣрно отъ подобной просьбы съ моей стороны въ ве- личайшее недоумѣніе и, чего добрайо, залились бы громкимъ смѣхомъ... Я отъ всего сердца желаю погостить подъ вашею кровлею; но устроить это надобно какъ-нибудь иначе. Мнѣ кажется, что было бы гораздо удобнѣе извѣстить васъ о моемъ пріѣздѣ къ Д—мъ, послѣ двухъ-трехъ дней моего у нихъ пребыванія, не такъ- ли? Дѣхъ, да будь, что будетъ! Ужъ я постараюсь съ вами увидѣться, наговориться и, слѣдователь- но, быть нѣкоторое время счастливымъ.

*) Кажется выходила за-мужъ сестра Н. А. М—ой.

— 134 —

Не знаю, о какомъ моемъ пріятелѣ изъ военныхъ упоми-
наете вы въ своемъ письмѣ; А. А. и Н. В., сколько мнѣ
помнится, дѣйствительно встрѣчали у меня въ магазинѣ одного
изъ близкихъ мнѣ людей, только онъ не принадлежитъ къ
военнымъ. Помню также, что, при одной изъ этихъ встрѣчъ,
шелъ разговоръ о перепискѣ, но разговоръ этотъ заключался
въ слѣдующемъ: Н. В. писала мнѣ о принятіи мною въ услу-
женіе сынишка ея экономки; я исполнилъ ея просьбу, но на
ея письмо за недосугомъ не отвѣчалъ. Поэтому-то и былъ
сдѣланъ мнѣ выговоръ m—me Д—ой, дескать это, милостивый
государь, неучтиво, и потомъ прибавлено: мы знаемъ, что
нѣкоторымъ вы сочли бы за преступленіе не отвѣчать. Я
понялъ намекъ и отвѣчалъ: да,—не понялъ только одного:
какъ m—me Д—ой извѣстно, что я къ вамъ пишу? Впрочемъ,
мнѣ нѣтъ ни охоты, ни надобности добираться до источни-
ковъ, откуда разныя лица черпаютъ для себя разныя свѣдѣ-
нія. Шусть ихъ черпаютъ, если это доставляетъ имъ удоволь-
ствіе: о вкусахъ не спорятъ,—это первое. Второе,—не могу
никакъ догадаться, на какомъ основаніи построено ваше пред-
положеніе, будто бы я былъ влюбленъ въ m—He N... никакъ
не могу, но думаю, что на весьма зыбкомъ. Вѣроятно, когда-
нибудь, какъ услужливый человекъ, я предложилъ ей во время
обѣда, или въ ту минуту, когда ей хотелось пить, стаканъ
воды: изъ этого и вывели заключеніе, что я влюбленъ. Это
бываетъ. Объяснимъ примѣромъ. Извѣстное лицо, въ слѣдствіе
естественной потребности чихнетъ: кажется, тутъ нѣтъ ничего
особеннаго: но вдругъ другое лицо замѣчаетъ ему весьма
серьезно: позвольте узнать, м. г., на чей это счетъ вы чих-
нули? Маю-ли что бываетъ на свѣтѣ! Далѣе, вы говорите:
«Вспомните, какъ вы ее встрѣчали въ послѣдній ея пріѣздѣ
въ Воронежъ?»... Очень просто: поклонился, спросилъ о здо-
ровьѣ, о томъ, нѣтъ-ли чего новаго въ ихъ краѣ, и такъ да-
лѣе; встрѣтилъ, можно сказать, облкновеннымъ образомъ до
пошлости. Если и въ этомъ найдено что-нибудь особенное,
тогда... тогда я не удивлюсь, если услышу трактать о спо-
собѣ добыванія ароматическаго сока изъ стараго желѣза, или
приготовленіе камней въ видѣ пирожнаго. Простите, добрая

— 135 —

Н. А., что я говорю такую дичь! Вольно же было вамъ вы-
звать меня на то, о чемъ не стоить думать даже въ самое
праздное, самое безполезное время. Тѣмъ болѣе непріятно
говорить объ этомъ на бумагѣ, да еще съ вами, да еще въ то
время, когда секунды нѣтъ свободной, потому что вашъ зна-
комый объщался придти за письмомъ черезъ два-три часа.
Кстати о письмахъ. На будущее время ужъ будьте такъ добры,
пожалуйста, не повторяйте одно и то же, что написанныя ва-
шею рукою строки могутъ быть прочитаны кѣмъ-бы то ни
было. Послѣ этого вы сами себѣ противорѣчите, считая меня
за порядочнаго человѣка. Порядочные люди, мнѣ кажется, не
только уважаютъ другихъ, но и себя также, а вѣдь послѣ сдѣ-
ланной мерзости уважать себя какъ-то трудно. Что касается
вашего замѣчанія, что я будто бы пишу къ вамъ bon gré—
mal gré, не распространяясь о томъ, что ваше замѣчаніе
рѣшительно несправедливо, я прибавляю, что васъ одолѣваютъ
десять тысячъ китайскихъ церемоній... такъ, такъ, mille fois
такъ! Иначе вы не сказали бы ничего похожаго на это. Богъ
съ вами! Пожалуй сердитесь, а я все-таки правъ. Визитную
карточку я постараюсь вамъ доставить, но времени для этого
опредѣлить не могу.

№ 238 «Сѣверной Нчелы» за прошлый годъ при семъ вамъ
посылается и отдается въ вѣчное владѣніе. Ваше желаніе мнѣ
было весьма легко исполнить, потому что почти всѣ газеты
и журналы мною получаются, конечно, исключая «Развлеченія»,
о мнимыхъ достоинствахъ котораго я всегда буду радъ поспо-
рить съ вашимъ дядею. Вѣрно, онъ очень силенъ въ логикѣ,
если надѣется доказать, что глухіе отъ рожденія способны
имѣть представленіе о звукахъ и, пожалуй, могутъ воспро-
изводить ихъ и доставлять этимъ удовольствіе другимъ.

Ноты для вашей сестры — «Я люблю твои глаза» будутъ
высланы. Книги держите — сколько вамъ угодно времени и не
сердитесь, если выборъ мой неудачень; — вѣдь я уже говорилъ
вамъ это и просилъ васъ объ этомъ. О, Боже, Боже! опять
китайскія церемоніи!... да оставьте ихъ въ покоѣ разъ на-
всегда.

Простите меня за безтолковое, отрывочное, безсвязное пись-

— 136 —

мо: ей-ей, спѣшу, какъ угорѣлый. Сегодня у меня по пре-
имуществу много народа, потому что сегодня считается Ма-
нифестъ объ освобожденіи крестьянъ. Это, разумѣется, дастъ
поводъ къ толкамъ; ну и знакомыхъ-то у меня не занимать-
стать, — слава Богу, довольно! — Въ это мгновеніе, заглянувъ
въ ваше письмо, я прочиталъ слѣдующее: «пожалуйста, не
давайте читать моихъ писемъ вашему пріятелю». — Хо-
рошо!... Да еще подчеркнуто!!! Ну, ужъ развѣ я буду такъ
несчастливъ, что васъ не увижу,— не то, при первомъ же сви-
даніи, по выраженію Крылова, дамъ волю словъ теченью...
Знаете ли что? Теперь за распутицею, я полагаю, посылки
отъ васъ будутъ рѣдки; между тѣмъ я такъ привыкъ къ ва-
шему слову, чтобы не сказать болѣе... Всю душою предан-
ный вамъ

И. Никитинъ.

Р. С. Я предполагаюѣхать въ Петербургъ; но если поѣду,
то или въ 1-хъ числахъ апреля, чтобы возвратиться къ маю,
или осенью. Увы! мнѣ такъ хочется пожить въ деревнѣ, а
удастся ли? Пожалуйте обо мнѣ...

Потрудитесь передать мое глубочайшее початеніе вашему
папашѣ и вашимъ сестрамъ. Прочитайте, пожалуйста, Вѣлин-
скаго. Въ его разборѣ сочиненій Пушкина вы познакомитесь
со взглядомъ на женщину самого Вѣлинскаго и передовыхъ
людей его времени.

VII.

1862 г. марта *).

Письмо мое, посланное вамъ 10-го марта, я считалъ слишкомъ недостаточнымъ, слишкомъ краткимъ, потому что оно было писано въ-торопяхъ, въ то время, когда вокругъ меня толкались, разсуждали, спорили и смѣялись разныя лица. Поэтому я хочу поговорить съ вами на досутѣ, съ намѣреніемъ извлечь изъ этой бесѣды двоякую для себя выгоду: пріятное и по-

*) Число не обозначено.

— 137 —

лезное. Перваго я уже достигаю тѣмъ, что веду съ вами
рѣчь, втораго,—что разбиваю въ прахъ ваше предположеніе,
будто бы я пишу къ вамъ всегда bon gré — mal gré, тогда
какъ доказательство противнаго у васъ передъ глазами: эти
строки были писаны волею и охотою. Ну-съ, кто изъ
насъ правѣе,—я, или вы? Позвольте, извольте!... я молчу. Скром-
ный вообще, съ недавняго времени и въ особенности теперь,
въ дни Великаго поста и молитвы, я скроменъ до того, что
изъ устъ моихъ не выходитъ ни одного празднаго слова: вѣ-
роятно, вслѣдствіе моей безпрестанной молитвы: «духъ празд-
нословія не каждъ ми»... вѣроятно такъ! Къ несчастію, я пе-
рестаю думать и о святой молитвѣ, и о тяжести грѣха, сло-
вомъ — забываю о всемъ, когда веду рѣчь съ вами. И'каль мнѣ
васъ! Вы единственная причина моихъ прегрѣшеній: вы, слѣ-
довательно, за все должны отдать отчетъ Богу, чего однако
я никакъ не келаю. Я готовъ принять на одного себя всю
отвѣтственность за свои и даже за ваши ошибки, если только
вы можете ошибаться, готовъ перенести великое наказаніе
подъ условіемъ видѣть васъ и говорить съ вами, когда мнѣ
вздумается... Не сдвигайте вашихъ бровей: все это шутка не
болѣе, но шутка для меня горькая, для васъ безвредная. Не
знаю самъ, за чѣмъ я все это говорю. Просто—я радъ сво-
бодной минутѣ. Я похожъ теперь на человѣка, который, послѣ
долгаго заключенія въ душныхъ и темныхъ стѣнахъ, вышелъ
наконецъ на свѣжій воздухъ и спѣшитъ наглядѣться на си-
нее небо, на широкое поле, цвѣты и деревья. Все его суще-
ство какъ будто возродилось, зажило новою жизнью, полною
наслажденія и счастья. Онъ даже не думаетъ о томъ, что
снова можетъ попасть въ тѣ стѣны, изъ-за которыхъ вышелъ,
что счастье его похоже на сонъ, который можетъ быть пре-
рванъ случайнымъ шумомъ или крикомъ... Да и стойтъ ли въ
самомъ дѣлѣ объ этомъ думать? Вѣдь если каждую минуту
удовольствія встрѣчать вопросами—какъ и почему? если под-
капываться подъ каждое чувство, допрашиваясь, что оно та-
кое, откуда пришло и куда ведетъ? если все отравлять со-
мнѣніемъ, тогда жизнь превратится въ пытку. Выносить
пытку за святое дѣло, за благородную идею, конечно, должно.

— 138 —

Эта пытка заслуживаетъ и похвалы, и подражанія, потому что она—подвигъ; но обреченіе себя на безплодныя, безцѣльныя страданія — чисто безуміе! Вотъ поэтому-то я хочу извлечь изъ настоящаго мгновенія все, что оно можетъ дать мнѣ лучшаго. Простите, что я вдался въ это quasi философское разсужденіе; эта старая истина, можетъ быть, нѣсколько припахивать гнилью (если только истины могутъ чѣмъ-либо припахивать), тѣмъ не менѣе она истина. ІІ почему-жъ ее не высказать, когда насъ слушаютъ безъ зѣвоты? Что за наказаніе! Я просто сдѣлался старымъ болтуномъ, который, не обращая вниманія на время, мѣсто и на то, хотятъ ли его слушать, въ сотый разъ повторяетъ извѣстную всѣмъ исторію. Несчастная слабость! Я уже писалъ вамъ, что 10 числа этого мѣсяца у насъ былъ читанъ во всѣхъ церквахъ Манифестъ объ свободненіи крестьянъ. Якаль, что мнѣ неизвѣстно, какъ это важное извѣстіе было принято сельскимъ населеніемъ, но городское приняло его довольно равнодушно. Вечеромъ, по распоряженію мѣстнаго начальства, городъ былъ иллюминованъ, но особеннаго движенія не было замѣтно въ освѣщенныхъ улицахъ. Дѣло другое, если бы иллюминація была вызвана самымъ событиемъ, какъ выраженіе общей радости; къ сожалѣнію, это было не такъ. Мнѣ кажется, это произошло оттого, что народъ слишкомъ утомился ожиданіемъ рѣшенія вопроса, о которомъ идетъ здѣсь рѣчь. Есть и другія причины; но изложеніе ихъ потребовало бы слишкомъ много времени и мѣста, а потому я считаю его неудобнымъ. Согласитесь, — вѣдь есть чему порадоваться: такія дѣла, какъ уничтоженіе кантонистовъ, устройство желѣзныхъ дорогъ и наконецъ это послѣднее великое дѣло — освобожденіе крестьянъ, могутъ не затронуть только человѣка крайне тупоумнаго или бездушнаго; но все живое, все способное мыслить и чувствовать, пойметъ ихъ значеніе и не можетъ не радоваться. Эти дѣла будутъ лучше странице въ исторіи императора Александра II-го, странице блистательною. Снимать цѣпи съ милліона подобныхъ себѣ, разумныхъ существъ,— такая доля выпадаетъ не многимъ монархамъ. Народъ еще хорошо не понялъ, какъ много для него сдѣлано; когда онъ пойметъ это,

— 139 —

вы увидите, что изъ него выйдетъ, какъ онъ переродится!
Его апатія имѣеть историческій смыслъ; но она уступить духу
новаго времени, духу просвѣщенія. Поймите, какое свѣтлое
будущее ожидаетъ наше потомство, какая лежитъ передъ нами
широкая дорога! У меня дыханіе захватываетъ отъ восторга,
когда я объ этомъ думаю!.. Теперь носятся слухи о преоб-
разованіяхъ, имѣющихъ быть въ нашихъ духовныхъ учебныхъ
заведеніяхъ. Проектъ преобразованія, говорятъ, уже написанъ
и напечатанъ въ небольшемъ числѣ экземпляровъ для лицъ,
которыя будутъ засѣдать въ особомъ, нарочно устроеннымъ
по этому поводу, комитетѣ. Лишь бы позволили говорить о
нашемъ духовенствѣ,— тогда литература сдѣлаетъ свое дѣло —
точно такъ же, какъ она сдѣлала его въ вопросѣ объ осво-
божденіи крестьянъ. Можетъ быть, я кстати появлюсь на
сценѣ. Надобно вамъ сказать, что я написалъ довольно боль-
шую по объему статью— «Записки Семинариста». Статья эта
напечатается въ «Воронежской Бесѣдѣ», издаваемой Глото-
вымъ, подъ редакціею Де-Пуле. Воображаю, какимъ сюрпри-
зомъ покажется она нашему духовенству, въ особенности ли-
цамъ учащимъ! Впрочемъ, я человѣкъ не совсемъ робкій, и
чѣмъ болѣе будетъ противъ меня криковъ, тѣмъ болѣе я буду
радоваться: эти крики послужатъ доказательствомъ, что я прямо
попалъ въ цѣль, задѣлъ за большое мѣсто. Если бы вы зна-
ли, какой теплый, какой солнечный день у насъ былъ вчера.
Представьте,— я слышалъ утромъ пѣніе жаворонка: 10 Мар-
та—это рѣдкость. За то какъ же я былъ радъ его пѣснѣ! Я
люблю этого предвѣстника весны едва ли не болѣе, чѣмъ со-
ловья. Вы не удивляйтесь этому: жаворонокъ какъ-то необык-
новенно поэтически умѣеть себя обстановить. Слыхали ли вы
его пѣсню въ стени, передъ восходомъ солнца, когда края
неба горятъ въ полымѣ, по краямъ стени еще прозрачный
утренній туманъ, когда вы видите передъ собою только степь
да небо и подлѣ ни одной живой души. Серебряные звуки
льются съ синей выси, на встрѣчу медленно восходящаго
солнца, и провожаютъ васъ, куда бы вы ни ѣхали, съ горы
или на гору. О! мнѣ знакома эта пѣсня, и я не могу ее не
любить! Простите, что я немножко заговорился. Мне, знаете

— 140 —

ли, скѣалось отчего-то немножко скучно, — вотъ я и повелъ съ вами рѣчъ. Если минута для этой рѣчи выбрана мною не совсѣмъ кстати — пожалуй, выбраните меня —чтожь такое! Я никогда не слыхалъ, какъ говоритъ раздраженная женщина, — вѣроятно, очень хорошо. Право, выбраните, только ради Бога поскорѣе. Ваша молчаливая досада была бы чистымъ наказаніемъ для меня. всегда готоваго васъ слушать. Всѣмъ сердцемъ преданный вамъ

И. Никитинъ.

VIII.

Марта 27-го.

Вотъ видите, какъ вы строги, какъ искусно вы умѣете любить меня на словѣ! Я сказалъ, что мнѣ скучно, что мнѣ не съ кѣмъ обмѣняться словомъ — и написалъ вамъ нѣсколько строкъ; вы поймали мое слово и даете ему обратный смыслъ, такъ что я, употребившій его, чуть не попадаю въ родные братья тѣхъ милыхъ людей. на мѣдныхъ лобахъ которыхъ выступаетъ крупными буквами неизгладимая надпись: «дуракъ!» ... Кому же охота читать строки, написанныя отъ скуки? Это справедливо. Но позвольте нѣсколько оправдаться. Я думаю, вамъ извѣстно, что есть скука, происходящая отъ праздности, отъ нечего дѣлать, отъ неспособности что-либо дѣлать, тѣмъ боľѣе порядочное, умное, и есть скука другаго рода — это тяжелое состояніе души, чувство чего-то неприятнаго, какой-то тупой нравственной боли. Она не похожа на грусть: въ грусти бываетъ подъ-часъ много прелести, стало быть, и воззіи; въ скукѣ, о которой я говорю, нѣтъ ея и тѣни! Птакъ вы не угадали моей скуки и напрасно упрекнули меня за это слово. Вообще оцѣнка чужой личности, составленіе о ней понятія, что она такое, на основаніи однихъ предположеній, — дѣло довольно трудное и рѣдко можетъ быть удачнымъ, или удачнымъ только случайно. Вы, напримѣръ, можете предположить, что я люблю пѣсню жаворонковъ потому, что привыкъ ихъ слушать вблизи «того сада.

— 141 —

который и проч...» но, позвольте! вы дѣлаете ошибку на первомъ шагу: я полюбилъ эту пѣсню давнымъ-давно, въ то время, когда бродилъ въ стени или въ поляхъ съ ружьемъ, не ради охоты, а ради того, чтобы надышаться чистымъ воздухомъ, послѣ долгаго заключенія въ четырехъ стѣнахъ, чтобы налюбоваться зеленью травъ, румянцемъ утренней и вечерней зари, яркимъ блескомъ солнечныхъ лучей, разыпанныхъ на гладкой поверхности озеръ и заливовъ... Садовъ тамъ никакихъ не было; но случалось мнѣ заходить подъ тѣнь лѣса, съ говоромъ котораго я такъ сроднился съ младенчества, что слышу въ немъ что-то родное, понятное моему сердцу, будто ласкающую рѣчь милаго друга... Изъ вашихъ словъ видно, что вы любите природу, стало быть, вы меня поймете и не скажете, что я мечтаю отъ бездѣлья. Мнѣ, выросшему въ удушливомъ воздухѣ, нельзя было ее не полюбить: она была моею нравственною опорою, поддержкою моихъ силъ, свѣтлою (стороною моей жизни, она замѣняла мнѣ живыхъ людей, которыхъ вокругъ меня было такъ мало, или лучше сказать— вовсе не было. Она никогда мнѣ не измѣняла, всегда оставалась одинаковою ея божественной, вѣчная красота... Въ одномъ изъ своихъ писемъ вы сказали, между прочимъ, что вамъ нѣтъ никакого дѣла до силетенъ, что вы стоите выше этихъ пустяковъ, а теперь говорите, что эти силетни уложили васъ въ постель. А отчего-жь вы не отвѣчали на нихъ презрѣніемъ? И что вамъ за охота употреблять слово разочарованность, это старое, избитое, истасканное до смѣшнаго слова? Люди—всюду люди: есть въ нихъ много хорошаго, много есть и поднѣльякаго, низкаго, грязнаго. Вините въ послѣднемъ ихъ воспитаніе, окружающую ихъ среду и проч. и проч.,—только менѣе всего вините ихъ самихъ. Они нерѣдко болѣе жалки, чѣмъ злы, потому что дѣйствуютъ безъ сознанія, потому что рубятъ съ плеча, не задумываясь, куда или на кого падутъ эти удары и что изъ этого выйдетъ... Пусть потеряли бы вы терпѣніе, поддались сильному гнѣву,—все это было бы ничего; но заболѣвать отъ сплетни, не только безсознательной, даже намѣренной,—просто не стоило. Ваше равнодушіе убило бы на повалъ эту отвратительную гадину; оно было бы для

— 142 —

нея сильнымъ, мучительнымъ наказаніемъ, потому что злая
сплетня именно на то и разсчитываетъ, что ее примутъ къ
сердцу. Будто вы не знаете, что въ глухой сторонѣ сплетня
рождается такъ же легко, какъ насѣкомыя въ грязной избѣ,
что сплетня для нѣкоторыхъ нужнѣе насущнаго хлѣба, слаще
млека и меда? Ну, помилуйте, ради Бога, стоило ли вамъ забол-
лѣвать изъ-за этой дряни? А все-таки мнѣ за васъ грустно.
Что сказать вамъ о нашихъ новостяхъ? Нѣтъ, о нихъ лучше
послѣ, потому что есть кое-что болѣе дорогое, болѣе близкое
моему сердцу. Вы упрекаете меня въ привязанности къ ки-
тайскимъ церемоніямъ, въ сдержанности выраженій, въ какой-
то вѣчной arrière pensée, между тѣмъ сами постоянно упо-
требляете слова въ родѣ слѣдующихъ: извините, мое письмо,
быть можетъ, вамъ... и такъ далѣе. Ваши варіаціі на эти
слова безконечны. Грѣхъ вамъ! Оставьте все это и говорите
со мною просто. Ваши слова безъ украшеній, безъ яркаго на-
ряда будутъ дія меня понятны и—главное—всегда будутъ мнѣ
дороги. Яркая пестрота почти всегда удивляетъ, не рѣдко
отталкиваетъ. Для того, чтобы крѣпко, горячо пожать вашу
милую руку, какъ руку друга, на нее не нужно надѣвать ду-
шистую модную перчатку съ изысканнымъ махорчикомъ и съ
блестящею застежкою,—увѣряю васъ, что это такъ. Игра словъ,
разныя извиненія и оговорки—это своего рода pas des deux,
фигура, можетъ быть, умѣстная на сценѣ, но непримѣнимая
въ обыкновенной, обыденной жизни. Представьте, что я вхожу
въ вашъ домъ и вмѣсто того, чтобы подойти къ вамъ прямо
и сказать: «добрый день, или добрый вечеръ»,—дѣлаю шагъ
налѣво, шагъ направо, шагъ впередъ, шагъ назадъ,—вѣдь вы
захохотали бы непремѣнно... То-то и есть!... авось на буду-
щее время вы оставите ваши оговорки, отъ которыхъ мнѣ
становится грустно и больно. Кому же пріятно недовѣріе?
Какъ было бы хорошо, если бы вы пріѣхали въ Воронежъ!
Какъ я былъ бы этому радъ! Конечно, разныя разности по-
мѣшали бы поговорить намъ на свободѣ, но лучше что-нибудь,
чѣмъ ничего. А знаете ли? У насъ устраивается въ пользу
«Общества распространенія грамотности» литературно-музы-
кальный вечеръ. Если онъ состоится, то будетъ сдѣланъ въ

— 143 —

залѣ дворянскаго собранія на шестой недѣлѣ Великаго поста,
такъ, по крайней мѣрѣ, предполагается. Я приглашенъ чи-
тать, но буду ли участвовать въ чтеніи, не знаю. «Общество
распространенія грамотности» имѣетъ цѣлію устройство пуб-
личныхъ библіотекъ, образованіе низшаго класса народа, про-
веденіе въ массу дешевыхъ изданій книгъ и тому подобное.
Цѣль, какъ видите, благая. Проектъ подобнаго общества Ко-
стромичи уже представили на утвержденіе правительства. Я
знаю это потому, что переписываюсь съ его учредителями.
Распространеніе грамотности можетъ принести огромнуюполь-
зу; разумѣется, все это впереди; мы не доживемъ до счастли-
выхъ результатовъ народнаго образованія, но хорошо уже и
то, что увидимъ начало благаго дѣла. Васъ удивляетъ теперь
неразвитость сельскаго населенія; вы даже находитe ее болѣе
между государственными крестьянами, нежели между бывши-
ми крѣпостными, и потому заключаете, что уничтоженіе крѣ-
постнаго права не принесетъ такихъ плодовъ, на которые на-
дѣются передовые люди нашего времени и вообще всѣ тѣ,
кому дорога наша родимая сторона. Ясно, что вы не давали
себѣ труда поглубже вникнуть въ причины, которые стали
непроходимою стѣною на нашемъ пути. Изъ вашихъ словъ
выходитъ, что народъ нашъ неспособенъ къ развитію. Нѣтъ,
вы подумайте сперва о томъ, что надъ нимъ тяготѣло. о
томъ, какое его окружаетъ чиновничество, каковы его на-
ставники—какъ бьется онъ изъ-за насущнаго куска, таская
во всю жизнь на плечахъ своихъ зипунъ, а на ногахъ лап-
ти... впрочемъ, объ этомъ неудобно говорить на бумагѣ, я
утомилъ бы васъ разными печальными подробностями. Под-
нимемъ-те этотъ вопросъ тогда, когда мнѣ удастся побывать
въ вашемъ краѣ, я постараюсь доказать вамъ справедливость
моихъ словъ.

Ваше письмо я получилъ 26-го вечеромъ, т. е. на седьмой
день послѣ его отправенія изъ З.! О, благодатныя сообще-
нія! Кажется, и не далеко живемъ другъ-отъ-друга, а выхо-
дить такъ, что между нами ложится пространство въ тысячу
верстъ... Кстати о письмахъ: если, дѣйствительно, васъ сколь-
ко-нибудь затрудняетъ русская рѣшь, благодаря полученному

— 144 —

вами воспитаню, пишите по-французски. Ухо мое не при-
выклю къ этому языку и я не могу на немъ говорить, по-
тому что узналъ его слишком поздно и изучилъ самоучкою;
но тѣмъ не менѣе я его знаю на столько, что письмо ваше
пойму отъ перваго до последняго слова. Только, пожалуйста,
не повторяйте такихъ, или подобныхъ фразъ: il faut enfin
cesser les jéremiades, или galimatias, или —ну, вы сами знаете,
что далѣе... я не буду напоминать вамъ того, чѣмъ высказы-
валось и высказывается ваше недовѣріе къ людямъ вамъ пре-
даннымъ... Вотъ же вамъ! Charge en revanche... Посмотримъ,
долго ли еще будете вы мучить меня вашими церемоніями.
Ухъ, что это за слово! походить на скрипъ ножа по камен-
ной тарелкѣ, что, какъ извѣстно, нравится канарейкамъ, и отъ
чего затыкаютъ уши люди, непривыкшіе къ подобнымъ раз-
дирательнымъ звукамъ. Вы говорите, что у васъ прекрасная
погода. что вы часто гуляете и слышите пѣсню жаворонка.
Радуюсь за васъ. Вспоминайте иногда о тѣхъ людяхъ, кото-
рые, живя въ грязномъ городѣ, думаютъ о деревнѣ, скучаютъ
по ней и ждутъ минуты подышать ея воздухомъ, полюбовать-
ся на ея поля и... c'est assez! Всею душею преданный вамъ

П. Никитинъ.

IX.

1861 г. Апрель 19-го.

Вы уѣхали,— и въ жизни моей остался пробѣлъ; меня
окружила пустота, которую я не знаю чѣмъ наполнить. Мне
кается, я еще слышу вашъ голосъ, вижу вашу кроткую, при-
вѣтливую, улыбку, но, право, мнѣ отъ этого не легче: все это
тѣнь ваша, а не вы сами. Какъ до сихъ поръ живы въ моей
памяти — ясный солнечный день и эта длинная, покрытая
пылью улица и эта несносная, одѣтая въ темномалиновый
бурнусъ дама, такъ некстати попавшаяся намъ на встрѣчу,
и эти ворота, поддѣ которыхъ я стоялъ съ поникшей голо-
вой, чуждый всему, что вокругъ меня происходило,— видя
только одну васъ и больше никого и ничего! Какъ не хотѣ-

— 145 —

лось, какъ тяжело было мнѣ идти назадъ, чтобы приняться за свою хлопотливую, безтолковую работу, обратившись въ живую машину, безъ ума и безъ сердца! Какъ живо все это я помню!

На лицо твое солнечный свѣтъ упадалъ,
Ты со взоромъ поникшимъ стояла;
Крѣпко руку твою на прощаньи я жалъ,
На устахъ моихъ рѣчь замирала.

Я не могъ отъ тебя своихъ глазъ отвести.
Одна мысль, что намъ нужно разстаться,
Поглощала меня. Повторялъ я: «Прости!»
И не могъ отъ тебя оторваться.

Понимала-ли ты мое горе тогда?
Или только, какъ ангелъ прекрасна,—
Покидала меня безъ нужды и труда,
Будто камень холодный, безстрастна? ..

Вотъ затихъ стукъ колесъ средь безлюдныхъ равнинъ,
Улеглася за нимъ пыль за тобою;
И, какъ прежде, я снова остался одинъ
Съ безпощадной, безсонной тоскою.

Догорѣла свѣча. Бродить сумракъ въ углахъ,
Полъ сіяетъ отъ луннаго свѣта;
Безконечная лочь! Въ этихъ душныхъ стѣнахъ
Зарыдай, — не услышишь отвѣта...

Видите-ли: я наконецъ ударился въ стихи. Плохой при-
знакъ!... И стихи-то плохіе, да чтожь такое? Будемъ живы,
напишемъ и лучше. Можетъ быть, мнѣ и не слѣдовало бы
говорить такимъ языкомъ, но чтожь дѣлать? Эти стихи вы-
рвались невольно. Простите моему увію. Здѣсь нѣтъ, по
крайней мѣрѣ, притворства. И виноватъ-ли я, что мое во-
ображеніе не даетъ мнѣ покоя? Позднею ночью, когда я ле-
жалъ съ книгою въ рукахъ, мнѣ все еще вспоминался ясный
солнечный день. Между строками этой книги я читалъ дру-

Сочиненія И. С. Никитина.

10

— 146 —

гія строки, и онѣ-то были для меня полны смысла, — увы! грустнаго смысла! Я содрогаюсь, когда оглядываюсь на пройденный мною, безотрадный, ллинный-длинный путь. Сколько на немъ я положилъ силы! А для чего? Къ чему вела эта борьба? Что я выигралъ въ продолженіе многихъ годовъ, убивъ свое лучшее время, свою золотую молодость? Что я выигралъ? Вѣдь я не сложилъ, не могъ сложить, ни одной беззаботной, веселой пѣсни во всю мою жизнь! Неужели въ душѣ моей не нашлось бы животрепещущихъ струнъ? Неужели на лицѣ моемъ только забота должна проводить морщины? Неужели оно должно окаменѣть съ своимъ холоднымъ, суровымъ выражениемъ и остаться навсегда чуднымъ улыбкой счастья? Кажется, это такъ и будетъ! Съ разбитою грудью какъ-то неловко, неблагоразумно мечтать о красныхъ дняхъ. А какъ будто, на зло всему, съ мечтами трудно разстаться. Такъ колодникъ до послѣдней минуты казни не покидаетъ надежды на свободу; такъ умирающій въ чахотѣ вѣритъ въ свое выздоровленіе. Тотъ и другой ждутъ чуда; но чудеса въ наше время невозможны. Жизнь не измѣняетъ своего естественнаго хода, и если кому случится попасть подъ ея тяжелый жерновъ, она спокойно закончитъ свое дѣло, обративъ въ порошокъ плоть и кости своей жертвы. Теперь вопросъ: зачѣмъ я писалъ вамъ эти строки? Мало-ли кому грустно, да вамъ что за дѣло до всѣхъ скорбящихъ и чающихъ движенія воды? Но будьте немножко внимательны: у меня нѣтъ любимой сестры, на комъ-ни которой я могъ бы склонить свою голову, милия руки которой я могъ бы покрыть, въ тяжелую для меня минуту, поцѣлуями и облить слезами. Чтоъ, представьте себѣ, что вы моя нѣжная, моя дорогая сестра, и вы меня поймете. Не то назовите все это пустяками, увлеченіемъ впечатлительной, но не совсѣмъ разумной натуры и тому подобное... Cela dépendra de vous. Je ferai tout ce que vous m'ordonnerez... такъ сказано, не помню, въ какомъ-то романѣ. Неправда-ли, вѣдь я не послѣдній мастеръ заканчивать печальный разсказъ нелѣпою шут кой? Что за глупое настроеніе души? Вѣроятно, это зависитъ отъ скверной погоды, отъ холоднаго, сѣраго дня и великопостнаго выраженія окружающихъ меня лицъ?.. Мнѣ хотѣлось бы долго-долго

— 148 —

Не веселъ я.—опять укоры,
Опять нахмуренные взоры;
Но какъ же быть мнѣ, мой Творецъ!..
Assez! Довольно наконецъ.

За то, что вралъ на-пропалую.
За то, что мучилъ этимъ васъ,
Склонивъ колѣни, въ этотъ часъ
Прахъ вашей ножкѣ я цѣлую.
А ручку можно-ли пожать?
Нельзя? Такъ что и толковать!
Къ чему излишняя награча?
Такая милая отрада
Меня съ ума-бъ теперь свела,
А вы... вы не творите зла.
Мнѣ остается передъ вами,
Приявъ видъ скромности святой,
Стоять съ поникшей головой
И съ потупленными глазами.
Или забыть весь свѣтъ,—п вдругъ
Воскликнуть...

Угадайте, что я хотѣлъ сказать? Дерзку пари, что не угадаете. Ну-съ, а я не докончу стиха ни за что на свѣтѣ, изъ опасенія навлечь на себя ваше нерасположеніе, что было бы для меня очень грустно.

Я думаю, по случаю наступающаго праздника, вы находитесь теперь въ страшныхъ хлопотахъ: отдаете разныя приказанія вашей прислугѣ, торопливо переходите изъ комнаты въ комнату, гремя связками ключей, какъ хозяйка, серьезно озабоченная своимъ дѣломъ, и такъ далѣе. То ли дѣло вотъ я: по мнѣ хоть травушка не рости: какъ себѣ знаютъ, такъ тамъ и дѣлаютъ; я рѣшительно ни въ чемъ не принимаю участія, только время отъ времени раскрываю бумажникъ при докладахъ: вотъ то-то нужно купить, да вотъ этого не достаетъ.

Сейчасъ получилъ отъ Гагена *) свой портретъ и укупорилъ его съ тѣмъ, чтобы отправить къ вамъ. Портретъ вышелъ очень удачень: мое обыкновенное выраженіе лица схвачено

*) Воронежскій фотографъ.

— 149 —

совершенно (первый портретъ не удался и брошенъ); какъ видите, личность печальная и весьма некрасивая. Положите ее куда-нибудь подалѣе въ уголокъ, чтобы она не всѣмъ бро- салась въ глаза и не наводила на добрыхъ людей тоски за- думчивымъ выраженіемъ своихъ глазъ. Но съ вашей стороны эта грустная личность, право, заслуживаетъ нѣ которой сим- патіи. На этой бумагѣ, въ этихъ неподвижныхъ чертахъ, мнѣ кажется, должно быть что-нибудь живое, быть можетъ, луч- шая часть моей души, по весьма простой причинѣ: въ то время, когда снимали съ меня портретъ, я думалъ о васъ; поймите, чтó я хочу сказать, и повѣрьте моему слову, толь- ко объ однихъ васъ. Мнѣ будетъ очень больно, если, по прошествіи нѣ которато времена, онъ будетъ вами забро- шенъ и окончательно забытъ, какъ забываются всѣ старыя, безполезныя вещи. Неужели это можетъ случиться такъ скоро?.. Почему же и не такъ! отвѣчаетъ мнѣ какой-то насмѣшливый голосъ. Но когда же вашъ-то портретъ я буду имѣть счастіе получить? Когда же? Онъ хранился бы всегда около моего изголовья. Первая моя мысль, при наступленіи дня, была бы о немъ. Онъ глядѣлъ бы на меня во время поздней ночи, когда въ домѣ замираетъ малѣйшій шорохъ и я остаюсь совер- шенно одинъ съ моею неразлучной книгой. Доставите ли вы мнѣ это наслажденіе? Если нѣ тъ,— Богъ съ вами! Замѣтьте: это письмо писано до получения вашего; я не могъ утерпѣть, чтобы не взяться за перо, и теперь снова берусь за него еще съ большимъ удольствіемъ, когда прочиталъ написанныя вами ко мнѣ строки. А то, которое вы писали въ З., гдѣ оно, это бѣдное, милое письмо? Не дѣлайте этого въ другой разъ и пожалуйста не подозрѣвайте меня въ томъ, на что я вовсе не способенъ. Если когда-нибудь и почему бы то ни было взглядъ вашъ на меня совершенно измѣнится; если наконецъ вы захотите это сдѣлать для другой, извѣстной вами цѣли,— скажите мнѣ слово, сдѣлайте одинъ намекъ, и всякій ключѣ, къ которому прикоснулось ваше перо, будетъ вамъ возвра- щенъ немедленно и въ цѣлости. Довольны ли вы? Болѣе этого, можетъ-быть, грубѣе этого я ничего не могъ сказать. Но развѣ въ лицо друзей бросаютъ такія горькія обвиненія? Миръ!

— 150 —

Миръ! Да мымо идетъ отъ вашего милаго лица всякое облачко досады. Если бы, провожая васъ отъ Гагена, я зналъ, что вы еще не такъ скоро оставите нашъ городъ, я зашелъ бы не-премѣнно къ вамъ на квартиру; но я боялся помѣшать вашему отвѣзду, не смѣлъ васъ удержать и, какъ ни было мнѣ грустно,— поплелся домой.

Что-то теперь, именно въ эту секунду, когда я спрашиваю васъ, вы подѣлываете? Теперь 11 часовъ утра. Навѣрное вы уже отслушали литургію. Позвольте же поздравить васъ съ при-нятіемъ Св. Тайнъ. Будьте здоровы и счастливы на всю вашу жизнь. Это мое задушевное, самое пламенное желаніе. Что до меня, — я предчувствую, что праздникъ будетъ проведенъ мною невесело. Я просижу дома въ четырехъ стѣнахъ. Куда мнѣ идти? Знакомыхъ у меня, пожалуй, чуть не половина го-рода, да что мнѣ за дѣло до нихъ и что имъ за дѣло до меня! Схо-диться съ кѣмъ-нибудь для того только, чтобы поболтать, чтобы провести какъ-нибудь время,— къ этому я не привыкъ. Зачѣмъ я не имѣю вашего портрета? Тогда, на первый день Пасхи, послѣ заутрени, я положилъ бы его передъ собою и долго съ любовью... какъ видите, голова моя немножко разстроена. Простите меня за это длинное, безтолковое, написанное въ разное время письмо. Мне не хочется отъ него оторваться; но нужно же когда-нибудь кончать и уже пора. Нѣтъ, еще два слова. Если я буду у васъ, вы не обращайте вниманія... Позвольте, совсемъ не то... Я знаю только одно, что вы окружены такою атмо-ферой, которая вѣтъ жизнью и счастіемъ на всякаго къ ней приближающагося. Я говорю это потому, что испыталъ на самомъ себѣ... За последнее ваше письмо я благодаренъ вамъ до слезъ. Какая у васъ должна быть прекрасная душа? Ка-кимъ тепломъ вѣтъ отъ вашихъ словъ, идущихъ прямо къ сердцу! Ей-ей, у меня теперь страшный хаосъ въ головѣ, иначе я написалъ бы еще много, много.. Впрочемъ, что-жъ такое? Вѣдь мы увидимся, не такъ ли? Да хранить васъ Богъ! Всею душею преданный вамъ.

И. Никитинъ.

Р. С. Я еще успѣю получить вашъ отвѣтъ до 5-го мая,— только не замедлите отвѣчать.

— 151 —

Х.

1861 г. мая 5-го

Ваше письмо я получил 1-го мая, у васъ надѣялся быть
7-го или 8-го, потому что 5-го непремѣнно хотѣлъ выѣхать
изъ Воронежа. Моей злой судьбѣ было угодно распорядиться
иначе: встрѣчая первый день мая за городомъ, въ саду, въ
одномъ знакомомъ мнѣ семействѣ, я пилъ на открытомъ воз-
духѣ чай, бродилъ по саду до поздняго вечера и получилъ
воспаленіе дыхательныхъ органовъ. Теперь сижу на діятѣ и
микстурѣ. Докторъ на шагъ не выпускаетъ меня изъ комнаты.
Вы не можете себѣ представить, какая напала на меня не-
выносимая тоска! Господи! нужно же мнѣ было заболѣть въ
такое время, когда я представлялъ себѣ впереди столько за-
душевной радости, столько отtradныхъ, дорогихъ сердцу дней!..
Какъ бы то ни было, я пріѣду къ вамъ при первой возмож-
ности, хотя полубольной, все-таки пріѣду. Вы покамѣстъ не
пишите мнѣ ничего; если же получите отъ меня второе пись-
мо,—тогда дѣло другое, тогда мнѣ нужно будетъ ваше теп-
лое слово.

За ваше послѣднее письмо я не благодарю васъ потому,
что какъ бы горячо я ни высказалъ вамъ эту благодарность,—
она все равно окажется недостаточною на бумагѣ; нѣтъ, ужъ
лучше я ее выскажу вамъ лично. Неужели я васъ не увижу?...
Выть не можетъ! Судя по тому, что я имѣю и хочу вамъ
сказать, мнѣ кажется, что это письмо я могъ бы распростра-
нить на десять листовъ, но отлагаю этотъ разговоръ до на-
шей встрѣчи. Мнѣ будетъ дышаться легче въ вашемъ при-
сутствіи, подъ обаяніемъ вашего свѣтлаго взгляда; а теперь
и рука дрожить у меня отъ слабости и грудь дышетъ не-
ровно. Не браните меня: мнѣ и безъ того теперь невесело.

Сию минуту прочиталъ письмо отъ Д — хъ. Они пригла-
шаютъ меня къ себѣ, за что, разумѣется, я имъ очень бла-
годаренъ. Что касается моихъ словъ м-ме Д — ой, будто
бы я обѣщался пріѣхать въ ихъ края,— я ихъ что-то не

-- 152 --

помню, едва ли это было мною когда-нибудь сказано. Пó-
вторяю еще разъ: я прийду къ вамъ при первой возможности,
и, какъ знать, быть-можетъ успѣю опередить это письмо.
Будьте здоровы и веселы. Клянусь вамъ Богомъ,— я насиль-
но отрываю перо отъ этого письма. Всѣмъ сердцевъ предан-
ный вамъ

И. Никитинъ.

XI *).

26-го мая 1861 года.

Благодарю васъ отъ всей души за ваше письмо. Я молчалъ
долго потому, что не могъ все это время поднять отъ подуш-
ки голову. Теперь мнѣ нѣ сколько легче, по крайней мѣрѣ,
я кое-какъ усѣлся въ постели и царапаю эти строки. Боже
мой! какъ мнѣ тяжело болѣть въ такое благодатное время,
когда все цвѣтетъ и поетъ! Видно, какъ пужно; — могъ ли я
предвидѣть, что 1-е мая принесетъ мнѣ столько несчастія?
Трое лѣчившихъ меня докторовъ (теперь здить ко мнѣ уже одинъ) положили, чтобы я, какъ скоро поднимусь на ноги,
все лѣто провелъ бы въ деревнѣ,— это, дескать, лучшее для
васъ лѣ карство. Такъ-то такъ, но скоро ли я встану? А тутъ,
какъ на горе, отвратительная, сырая, холодная погода, такъ
что я топлю комнату и лишенъ возможности проѣхаться по
улицѣ въ экипажѣ, чтобы вздохнуть на четверть часа чистымъ
воздухомъ. Когда Богъ приведетъ мнѣ быть въ деревнѣ, не
знаю. Вы, ради Бога, оставьте мысль о посѣщеніи Воронежа
(кромѣ многихъ другихъ причинъ) уже по тому одному, что
мнѣ запрещено строжайше всякое душевное волненіе. Нервы
у меня до того раздражены, что я вздрагиваю отъ неосто-
рожнаго скрипа дверей или отъ нечаяннаго приближенія кого-
либо изъ домашнихъ къ моей постели. Всякое сильное сер-
дечное ощущеніе для меня можетъ имѣть дурныя послѣдствія.

*) Это и слѣдующія письма писаны уже дрожащей рукою.

— 153 —

Богъ милостивъ, у насъ еще есть впереди время. Я не могу
выразить, какъ я благодаренъ моимъ друзьямъ и знакомымъ
за то участіе, которое они во мнѣ принимаютъ. А что до
васъ... неужели вы думаете, что я васъ не понимаю, что я
не вижу въ васъ женщины, способной возвышаться до под-
вига. Я бы сказалъ вамъ многое, но и рука ослабѣла, и го-
лова моя будто сжата въ тискахъ. Простите, если здѣсь что-
нибудь сказано не такъ. Когда просвѣтлѣютъ мои мысли, я
напишу къ вамъ длинное-длинное письмо; всего-же лучше,
если бы. мнѣ удалось поскорѣе увидѣть васъ въ вашей де-
ревнѣ. О мнѣ моего къ вамъ приѣзда я извѣщу васъ особымъ
письмомъ. Это, конечно, можетъ быть только по моемъ вы-
здоровленіи.

Читать я понемногу могу, само собою въ постели, помѣ-
стивъ книгу передъ глазами. Настроеніе моего духа до того
неестественно, что на меня всякая книга наводитъ невыно-
симую тоску. Еще разъ примите отъ меня мою задушевную
благодарность за вашу обо мнѣ память. Всѣмъ сердцемъ пре-
данный вамъ

И. Никитинъ.

XII.

4-го юня.

Отъ всей души благодарю васъ за все ваше участіе. Мнѣ
теперь, слава Богу, нѣсколько лучше. Не писалъ я вамъ по-
тому, что позабылъ, гдѣ вы квартируете, хотя вашъ кучеръ
и сказалъ мнѣ фамилію хозяина дома. Но голова моя еще
очень слаба, я все забылъ. Еще разъ и глубоко благодарю
васъ и буду тогда только счастливъ, когда буду имѣть воз-
можность видѣть васъ, быть можетъ, скоро; дай-то, Господи!
Въ пятницу я напишу къ вамъ.

П. Никитинъ.

26

1858

За сохой ходить—не видить,
Побираться—стыдъ,
Тутъ безвинно кто обидеть,—
Онъ молчитъ, молчитъ...

Плюнетъ, срамными словами
Долю проклянетъ,
И зальется вдругъ слезами,
Какъ дитя реветъ...

Такъ и умеръ. Богъ помилуй—
Вотъ морозъ-то былъ!

Бились—бились! Сынъ могилу
Топоромъ рубилъ!..

Паренекъ тогда былъ молодъ,—
Выросъ, возмужалъ...

Что за сила! Въ зной и холодъ
Устали не зналъ!

Поведетъ-ли рѣчь, бывало,—
Чтó старикъ ведетъ;

Запоетъ при зорькѣ алой,—
Слушать,—духъ замретъ...

Человѣкъ-ли утопаетъ,
Иль изба горить,
Что-бъ ни дѣлалъ—все бросаетъ—
Помогать бѣжить.

И веселье, и здоровье
Далъ ему Господь;

Будь хоть камень изголовье,
Легъ онъ—и заснетъ...

1858

27

Справить думалъ онъ избушку,
Въ бурлаки пошелъ;

Нѣтъ! Беречь ему старушку
Богъ ужъ не привелъ.

Приусталъ подъ лямкой, въ стужу
До костей промокъ,

Платье—ветошь, грудь—наружу,
Заболѣлъ и слегъ.

Умеръ, бѣдный! Мать узнала,—
Слезъ что пролила!

Умъ и память потеряла,
Грудь надорвала!

И трещитъ-трещитъ лучина,
Ниткѣ нѣтъ конца.

Мучитъ пряху грусть-кручина,
Нѣтъ на ней лица.

Плачъ да стонъ она все слышитъ
И, припавъ къ стеклу,

На морозный иней дышетъ,
Смотритъ: по селу

Кто-то въ бѣломъ пробѣгаетъ,
Съ бѣлой головой,

Горстью звѣзды разсыпаетъ
Въ улицѣ пустой;

Звѣзды искрятся... А вьюга
Въ ворота стучить...

И старушка отъ испуга
Чуть жива сидитъ.

34

1858

Такъ нѣтъ! какой-то врагъ незримый
Изъ жизни пытку создаетъ
И, какъ палачъ неумолимый,
Надъ жертвой хохотъ издаетъ.

## XXIX *).

Дѣтство веселое, дѣтскія грезы—
Только васъ вспомнишь,—улыбка и слезы...
Голову няня въ дремотѣ склонила,
На полъ съ лежанки чулокъ уронила;
Прыгаетъ котъ, шевелитъ его ланкой;
Свѣчка ужъ меркнетъ подъ огненной шапкой,
Двѣжется сумракъ, въ глаза мнѣ глядитъ...
Зимняя вьюга шумитъ и гудитъ.

Прогнали сонъ мой разсказы старушки.
Вотъ я въ лѣсу у порога избушки;
Ждетъ къ себѣ гостя колдунья сѣдая—
Змѣй подлетаетъ, огонь разсыпая.
Замеръ лѣсъ темный, ни свиста, ни шума,
Смотрятъ деревья угрюмо, угрюмо!
Сердце мое замираетъ—дрожить...
Зимняя вьюга шумитъ и гудитъ.

Няня встаетъ и лѣниво зѣваетъ,
На ночь постелю мою оправляетъ.
«Лягъ, мой соколикъ, съ молитвой святою,
Божія сила да будетъ съ тобою...»

*) См. „Примѣчанія“, стр. 4, № 4-й.

1858

39

Ухарь-купецъ подпѣваетъ—свиститъ,
О земь ногой молодецки стучитъ.

Синее небо, и сумракъ и тишь,
Смотрится въ воду зеленый камышъ,
Полосы свѣта по рѣчкѣ лежатъ;
Въ золотѣ тучки надъ лѣсомъ горятъ.
Дѣвичья пляска при зорькѣ видна,
Дѣвичья пѣсня за рѣчкой слышна,
По лугу льется, по щащѣ лѣсной...
Тамъ услыхалъ ее сторожъ сѣдой;
Бѣлый, кабъ лунь, онъ подъ дубомъ стоить,
Дубъ не шелохнется, сторожъ молчитъ.
Къ дѣвкѣ стыдливой купецъ пристаетъ,
Обнялъ, цѣлуетъ и руки ей жметъ.
Рвется красотка за дѣвчій кругъ:
Совѣстно ей отъ родныхъ и подругъ.
Смотрятъ подруги,—ихъ зависть беретъ,
Вотъ, молъ, упрямицѣ счастье идетъ.
Дѣвгинъ отецъ свое дѣло смекнулъ,
Локтемъ жену торопливо толкнулъ,
Сѣдъ онъ и рваная шапка на немъ,
Глазомъ мигнулъ—и пропалъ за угломъ.
Дѣвкина мать расторопна, смѣла,
Съ вкрадчивой рѣчью къ купцу подошла,
«Полно, косатикъ, отстань—не балуй!
Дѣвки моей не позорь,—не цѣлуй!»
Ухарь-купецъ позвенѣлъ серебромъ:
—Нѣтъ, такъ не надо... другую найдемъ...—
Вырвалась дѣвка, хотѣла бѣжать,
Мать ей велѣла на мѣстѣ стоять.

Звѣздная ночь и ясна, и тенла.
Дѣвичья пѣсня давно замерла.

40

1858

Шепчетъ нахмуренный лѣсъ надъ водой,
Вѣтромъ шатаетъ камышъ молодой.
Синяя туча надъ лѣсомъ плыветъ,
Темную зелень огнемъ обдаетъ.
Въ крайней избушкѣ не гаснетъ ночникъ,
Сиитъ на печи подгулявшій старижъ,
Спитъ въ зипунишкѣ и старыхъ лаптяхъ,
Рваная шапка комкомъ въ головахъ.
Молится Богу старуха жена,
Плакать-бы надо,—не плачетъ она.
Дочь ихъ—красавица поздно пришла,
Дѣвичью совѣсть виномъ залила.
Чтò тутъ за диво! и замужъ пойдетъ...
То-то, чай, дѣтей на путь наведетъ!...

XXXIV.

МЕРТВОЕ ТЕЛО.

Парень-извощикъ въ дорогѣ продрогъ,
Крѣпко продрогъ, тяжело занемогъ.

Въ грязной избѣ онъ на печкѣ лежитъ,
Горло распухло, чуть-чуть говоритъ.

Ноетъ душа отъ тяжелой тоски:
Пашни родныя куда далеки!

Какъ на чужой сторонѣ умереть!
Хоть бы на мать, на отца поглядѣть!..

Въ горѣ товарищи держать совѣтъ:
«Ну-ка умретъ,—попадемъ мы въ отвѣтъ!

1858

41

«Изъ дому паспортовъ не взяли мы —
Ну-ка умретъ, — не уйдемъ отъ тюрьмы!»

Двóрникъ встревоженъ, священника ждетъ;
Медленнымъ шагомъ священникъ идетъ.

Встали извощики, всталъ и больной!
Свѣчка горитъ предъ иконой святой,

Бѣлая скатерть на столъ постлана,
Въ душной избѣ тишина, тишина...

Кончилъ молитву священникъ сѣдой,
Вышли извощики за дверь толной.

Парень шатается, дышетъ съ трудомъ,
Старецъ стоитъ недвижимъ со крестомъ.

«Страшенъ судъ Божій, покайся, мой
сынъ!
Богъ тебя слышитъ, да я лишь одинъ...»

«Батюшка!.. грѣшенъ!..» — больной просто-
налъ;
Палъ на колѣни и громко рыдалъ...

Грѣшника старецъ во всемъ разрѣшилъ,
Крови и плоти святой прiобщилъ...

Сѣлъ — написалъ: вотъ такой прiобщенъ.
Дворнику легче: исполненъ законъ.

Полночь. Всѣ въ домъ уснули давно, —
Въ душной избѣ, какъ въ могилѣ, темно.

42

1858

Скупо въ углу рукомойнигъ течетъ,
Капля за каплею звукъ издаетъ.

Мѣрно кузнечикъ куетъ въ тишнѣ,
Кто-то невнятно бермочетъ во снѣ.

Вѣтеръ печально поетъ подъ окномъ,
Воетъ-голоситъ, Господь вѣсть, по комъ.

Тошно въ потьмахъ одному мужику:
Сны-вѣщуны навѣваютъ тоску.

Съ жесткой постели, въ раздумьи, онъ всталъ,
Ощупью печь и лучину сыскалъ,

Красное пламя изъ угля добылъ,
Ярко больному лицо освѣтилъ.

Тихъ онъ лежитъ, на лицѣ доброта,
Впалыя щеки бѣлѣе холста.

Свѣсились кудри, открыты глаза,
Въ мертвыхъ глазахъ не обсохла слеза.

Вздрогнулъ извощикъ. «Ну, вотъ, дожда-
лись!»
Дворника будитъ: проснись, подымись!

— Что тамъ? — «Товарищъ нашъ мертвый ле-
житъ»...
Дворникъ вскочилъ, какъ безумный глядитъ.

— «Охъ, попадете, ребята, въ бѣду!
Вы попадете и я попаду!

1858

43

«Какъ-это паспортовъ, какъ не имѣть?
Знаешь—начальство... не станетъ жалѣть!..»

Вдругъ у него на душѣ отлегло.
Тс!.. далеко-ли, братъ, ваше село?

«Верстъ этакъ двѣсти... не близко, родной!»
— Нечего мѣшкать! ступайте домой!

«Мертваго можно одѣть-снарядить,
Въ сани ввалить, да веретьемъ покрыть;

Подлѣ села его выньте на свѣтъ:
Умеръ дорогою—вотъ и отвѣтъ!»

Думаетъ—шепчетъ проснувшійся людъ,
ѣхать не радость, не радость и судъ.

Помочи, видно, тутъ нечего ждать...
Быть тому такъ, что покойника взять!

Бѣлѣетъ снѣгъ въ степени глухой,
Стоитъ на ней ковыль сухой;
Ковыль сухой и старъ, и сѣдъ,
Блеститъ на немъ мороза слѣдъ.
Просторъ и сонъ, могильный сонъ,
Туманъ, чтó дымъ, со всѣхъ сторонъ;
А глубь небесъ въ огняхъ горитъ,
В кругъ мѣсяца кольцо лежитъ;
Звѣзда звѣздѣ привѣты шлетъ,
Холодный свѣтъ на землю лежитъ;
Въ степени глухой обозъ скрипитъ,
Передній конь идетъ—храпитъ:
Продрогъ мужику, глядить на снѣгъ,

44

1858

Съ ума нейдетъ въ селѣ ночлегъ;
Въ своемъ селѣ онъ сонъ найдетъ,
Теперь его все страхъ беретъ:
Мертвецъ за нимъ въ саняхъ лежитъ,
Живому степь бѣдой грозитъ.
Мелькнула тѣнь, зашла впередъ,
Растетъ сѣдой и рѣчь ведетъ:
«Мертвецъ въ саняхъ! мертвецъ въ саняхъ!..»
Вскочилъ мужикъ, на сердцѣ страхъ,
По тѣлу дрожь, тоска въ груди...
«Товарищи! сюда иди!
Эй, дядя Петръ! Мертвецъ встаетъ!
Мертвецъ встаетъ, ко мнѣ идетъ!»
Извощики на кличѣ бѣгутъ,
О чудѣ рѣчь въ стени ведутъ.
Блеститъ ковыль, сквозь чуткій сонъ
Людскую рѣчь подслушалъ онъ...

Вотъ ужь покойникъ въ родимомъ селѣ.
Убранъ, лежитъ на дубовомъ столѣ.
Мать къ мертвецу припадаетъ на грудь:
«Соколъ мой ясный, скажи что-нибудь!
Какъ безъ тебя мнѣ свой вѣкъ коротать,
Горькое горе встрѣчать, провожать!..»
— Полно, старуха! Ей мужъ говоритъ,
Полно, косатка!» — и плачетъ на взрыдъ.
Чу! колокольчикъ звенитъ и поетъ...
Ближе и ближе — и смолкъ у воротъ.
Грозный чиновникъ въ избушку спѣшитъ,
Дверь отворилъ, на порогѣ кричитъ:
Эй, старина! понятыхъ собери!
Слышишь, каналья? да живо, смотри!
Все онъ провѣдалъ, про все разузналъ,
Доктора взялъ и на судъ прискакалъ.

1859

47

Ниткой его зануздаетъ,
На спину сядетъ верхомъ,
Въ шутку кнутомъ погоняетъ,
Бдетъ по залѣ кругомъ.

Радъ мой старикъ—и проворно
На четверенькахъ ползетъ.
«Стой!»—и онъ станетъ покорно,
Бровью сѣдой не моргнетъ.

Ручку-ль барчукъ шаловливый,
Ножку-ль убьетъ за игрой,—
Вздрогнетъ слуга боязливый:
«Баринъ ты мой золотой!»

Шопотомъ тужитъ, горюетъ.
«Не досмотрѣлъ я, злодѣй!»
Барскую ножку цѣлуетъ...
«Бей меня, батюшка, бей!»

Тошно подъ барской опалой!
Недруговъ страшенъ навѣтъ!
Пусть-бы ужъ много пропало,—
Ложь серебряной нѣтъ!

Смотритъ старикъ за овцами,
На ноги лапти надѣлъ,
Плечи покрылъ лоскутами,—
Такъ ему баринъ велѣлъ.

Плакалъ бѣднякъ, убивался,
Вслухъ не винилъ никого:
Рабъ своей тѣни боялся,—
Такъ напугали его.

1859

49

Такъ, недоступно и незримо,
Въ насъ зрѣетъ чувство иногда,
И остается навсегда
Загадкою неразрѣшимой,
Какъ мученикъ прожившій вѣкъ,
Намъ съ дѣтства близкій человекъ...

XXXVII.

Перестань, милый другъ, свое сердце пугать:
Чтó намъ завтра сулитъ—мудрено угадать.
Посмотри: изъ-за спняго полога тучь
На зеленый курганъ брызнулъ золотомъ лучь.
Колокольчикъ поникъ надъ росистой межой,
Алой краской покрытъ васплекъ голубой,
Сироты-павилики румяный цвѣтокъ
Приласкался къ нему и обвилъ стебелекъ.
Про таланъ золотой въ полѣ пахарь поетъ,
Въ потемнѣвшемъ лѣсу отголосокъ идетъ.
Въ каждой травкѣ—душа, каждый звукъ—говарить,
Въ синевѣ про любовь голосъ птичи звенить...
Только ты все грустишь, словъ любви не найдешь,
Громовыхъ облаковъ въ день безоблачный ждешь.

Соч. И. С. Никитина. Т. II.

4

54

1860

XLI.

* * *

Я радъ молчать о горѣ старомъ,
Мнѣ къ чернымъ днямъ не привыкать:
Но вотъ вопросъ: неужто даромъ
Мнѣ нужно слезы проливать?

Утраты, нужды и печали,
Къ чему меня вы привели?
Какой мнѣ путь вы указали,
Какое благо принесли?

Дождусь ли я успокоенья
Отъ мукъ разумнаго плода?
Рѣши ты, жизнь, мои сомнѣнья,
Когда ты смысла не чужда!

Но если ты полна позора,
Обмана, мелочныхъ заботъ,—
Во что-же вѣрить? Гдѣ опора?
Изъ темной пропасти исходъ?

Исходъ!.. едва-ли онъ возможенъ:
Душа на скорь осуждена,
Уснуло сердце, умъ встревоженъ;
А дальше темна, какъ ночь темна.

Ужъ не пора-ли лечь въ могилу:
Усопшихъ сонъ невозмутимъ...
О, Боже мой! пошли Ты силу
И миръ душевный всѣмъ живымъ!

1860

55

XLII *)

ПОЭТУ-ОБЛИЧИТЕЛЮ.

Обличитель чужаго разврата,
Проповѣдникъ святой чистоты,
Ты,—чтó камень на падшаго брата
Поднимаешь,—сойди съ высоты!

Ужъ не первый въ величиь суровомъ,
Врагъ неправды и лѣни тупой,
Какъ гроза, своимъ огненнымъ словомъ
Ты царишь надъ послушной толпой.

Дышетъ рѣчь твоя жаркой любовью,
Безъ конца ты готовъ говорить,
И, подумаешь, собственной кровью
Счастье ближнему радъ ты купить.

Что-жь ты сдѣлалъ для края роднаго,
Безкорыстный мудрецъ-гражданинъ?
Укажи, гдѣ для дѣла благаго
Потерялъ ты хоть волосъ одинъ?

Твоя жизнь, какъ и наша, безплодна,
Лицемѣрна, пуста и пошла...
Ты не понялъ печали народной,
Не оплакалъ ты горькаго зла.

Нищій духомъ и словомъ богатый,
По наслышкѣ о всемъ ты поешь,

*) См. „Примѣчанія“, стр. 5, № 6 й.

1860

57

Душѣ просторъ, уму свобода!..
Да, умъ нашъ многое постигъ:
О благѣ бѣднаго народа
Мы написали груду книгъ.

Всѣ эти дымныя избенки,
Гдѣ въ полумракѣ, въ темнотѣ,
Полунагіе ребятенки
Ростутъ въ грязи и въ нищетѣ,

Гдѣ по ночамъ горитъ лучина.
Ни, рабъ нужды, при огоньѣ,
Сѣдой, какъ лунь, старицъ-гручина
Плететъ лаптишкі въ уголкѣ;

Гдѣ жница-мать въ широкомъ полѣ,
На вѣтрѣ, въ нестерпимый зной,
Забывъ усталость по неволѣ,
Малютку кормить подъ копной.

Ея уста спеклися кровью,
Работой грудь надорвана...
Но, Боже мой, съ какой любовью
Малютку пѣстуетъ она!

Все это нынѣ мы узнали,
И, наконецъ, — о, мудрый вѣкъ! —
Какъ дважды-два мы доказали,
Что и мужики нашъ — человекъ.

Все суета!.. махнемъ рукою!..
Насъ чернь не слушаетъ, молчитъ,
Упрямо ходить за сохою
И недовѣрчиво глядить.

60

1860

Упорной работы soха не сносила,
Ломалась, и въ полѣ другая ходила;
Тупилось желѣзо, стирался сошникъ.
И только выдерживалъ пахарь-мужикъ.

Просилъ, безотвѣтный, не счастья у неба,
Но хлѣба насущнаго, чернаго хлѣба...
Подкралась бѣда,— все метлой подмела,—
У пахаря нѣтъ ни двора, ни кола.

Крѣппись, горемычный! не гнись отъ удара!
Все вынесло сердце: и ужасъ пожара,
И матери старой произительный стонъ
Въ то время, какъ въ полымя кинулся онъ

И выхватилъ сына, что спалъ въ колыбели,
За нимъ по-слѣдамъ потолки загремѣли...
«Пускай догараютъ!..» И нищій мужикъ
Къ головкѣ ребенка устами приникъ.

XLVI *).

ПОРТНОЙ.

Пали на долю мнѣ пѣсни унылыя,
Пѣсни печальныя, пѣсни постылыя,
Радъ-бы не пѣть ихъ, да грудь надрывается,
Слышу я, слышу, чей плачъ разливается:
Бѣдность голодная, гризью покрытая,
Бѣдность несмѣлая, бѣдность забитая,

*) См. «Примѣчания», стр. 5, № 7-й.

62

1860

Его посѣгли безпощадно...
Не умеръ онъ. Полубольнымъ
Все росъ, да росъ. Но чѣмъ кормиться?
Чтó въ руки взять? Чему учиться?
И самоучкой сталъ портнымъ.
Женился, бѣдный,—все не радость:
Жена не долго пожила
И Богу душу отдала
Въ родахъ подъ Пасху. Вотъ и старость
Теперь пришла. А дочь больна,
Ужъ кровью кашляетъ она.
И все придетъ, придетъ все пряжу,
Иль, молча, спицами звенитъ,
Перчатки вяжеть на продажу,
И все грустить, и все грустить.
Робка, какъ итичка полевая,
Живетъ одна, живетъ въ глушки,
Въ глухую полночь, чуть живая,
Встаетъ и молится въ тиши.

## II.

Морозъ и ночь. Въ своей постели
Не спитъ измученный старикъ.
Его глаза глядятъ безъ цѣли,
Безъ цѣли онъ зажегъ ночникъ.
Лежитъ и стонетъ. Дочь привестала
И посмотрѣла на отца:
Онъ блѣденъ, хуже мертвеца...
«Что-жь ты не сpiшь?» она сказала,
— Такъ, скучно. Хоть бы разсвѣло...
Ты не озябла? — «Мнѣ тепло...»

Ни разсвѣло. Окрѣпъ и холодъ.
Но хлѣба, хлѣба гдѣ добыть?

1860

63

Суму надѣть, иль воромъ быть?
О, будь ты проклять, страшный голодъ!
Куда идти? Кого просить?
Иль самого себя убить?
Портной привсталъ. Нѣтъ, силы мало!
Всѣ кости ноютъ, все болитъ;
Дочь посинѣла и дрожитъ...
Хотѣлъ заплакать,—слезъ не стало...
И со двора, въ нѣмой тоскѣ,
Побрелъ онъ съ костылемъ въ рубѣ.
Куда? онъ думалъ не о пищѣ,
Шелъ не за хлѣбомъ,—на кладбище
Шелъ бить могильщику челомъ;
Онъ былъ давно ему знакомъ.
Но какъ начать? Неловко было...
Портной съ нимъ долго толковалъ
О томъ, о семъ; а сердце ныло...
И, наконецъ, онъ шанку снялъ,
«Послушай, сжалься, ради Бога!
Мнѣ остается жить немного;
Нельзя-ли тутъ, вотъ въ сторонѣ,
Могилку приготовить мнѣ?»
— Ого?—могильщикъ улыбнулся,
Ты шутишь, иль въ умѣ рехнулся?
Умрешь,—зароютъ, не грусти...
Грѣшно болтать-то безъ пути...—
«Зароютъ, другъ мой, я не спорю.
Вѣдь, дочь-то, дочь моя больна!
Куда просить пойдетъ она!
Кого?.. Ужъ пособи ты горю!
Платить-то нечѣмъ... я бы радъ,
Я заплатилъ бы... вырой, брать!..»
— Земли-то, видишь ты, застыла...
Рубить-то будетъ не легко.—

1859

65

Торопится баба: рубашка нужна;
Совсѣмъ-то, совсѣмъ обносилась она:
Надѣть-то ей нечего,— просто напасть!
Прядетъ она ночью, днемъ некогда прясть.

И зà-полночь ярко лучина горить,
И грудь отъ сидѣнья щемить и болить,
И взглядъ притупился, устала рука...
Дитя надрывается,— слушать тоска!

Пришлось по-неводѣ работу бросать.
«Ну, чтó мое дитятко? молвила мать:
Усни себѣ съ Богомъ, усни въ типинѣ!
Вѣдь, некогда, дитятко, некогда мнѣ!»

И баба садится, и снова прядетъ,
И снова покою ей крикъ не даетъ.
«Молчи, говорю! мнѣ самой до себя!
Ну, чѣмъ-же теперь исцѣлю я тебя?»

Поютъ пѣтухи; видно, скоро разсвѣтъ:
Дымится лучина, и гаснетъ — и нѣтъ;
Притихъ онъ и глазки сомкнулъ.
Уснулъ онъ,— да только ужь на-вѣкъ уснулъ.

XLVIII.

МАТЬ И ДОЧЬ.

Худа, ветха избушка
И, какъ тюрьма, тѣсна;
Слѣпая мать-старушка,
Какъ полотно, блѣдна.

Соч. И. С. Никитина. Т. ІІ.

5

1861

71

Плачь, бѣдное созданье!
И не слезами,—кровью плачь!
Безвыходно твое страданье
И безпощаденъ твой палачъ.
Невесела, невыносима,
Горѣка, какъ ядъ, твоя судьба:
Ты жизнь убила, какъ раба,
И не была нибѣмъ любима...
Твой мужъ... но виноватъ ли онъ,
Что пьянъ, и грубъ, и неуменъ?
Когда-бъ онъ могъ подумать строго,
Какъ зла надѣлано имъ много,
Какъ много ранъ нанесено,—
Себя онъ проклялъ-бы давно.
Въ борьбѣ тяжелой ты устала,
Изнемогла и въ грязь упала,
И въ грязь затоптана толпой.
Увы! сгубилъ тебя запой!..
Твоя слеза на кровь походитъ...
Плачь больше!.. Въ воздухѣ чума!..
Любимый сынъ въ могилу сходитъ,
Другой давно сошелъ съ ума.

Вотъ онъ сидитъ на лежанкѣ просторной,
Голо остриженъ, и бѣденъ, и хилъ;
Палку, какъ скрипку, къ плечу прислонилъ,
Бровью и глазомъ моргаетъ проворно,
Правой рукою и взадъ и впередъ
Водитъ по палкѣ и пѣсню поетъ:
«На старомъ курганѣ, въ широкой стени,
Прикованный соколъ сидитъ на цѣпи,
Сидитъ онъ ужь тысячу лѣтъ,
Все нѣтъ ему воли, все нѣтъ!
И грудь онъ съ досады когтями терзаетъ,

78

Со свистомъ стая куликовъ,
И снова тишь. Въ тѣни кустовъ
Рыбачій челнъ не покачнется.
Вдоль тяги тянется обозъ;
Скрипятъ колеса. За волами
Шагаютъ чумаки съ гнутами;
Кипить народомъ перевозъ:
Паромъ отчалили лѣниво,
Ушами лошади пугливо
Прядутъ; рабочіе кричатъ,
И плещетъ по водѣ канатъ...
Шлагбаумъ, съ образомъ часовня,
Избушки, бани, колокольня
Съ крестомъ и галкой на крестѣ,
И на прибрежной высотѣ
Плетни, поникнувшія ивы—
Все опрокинуто въ рѣкѣ.
Бѣлѣютъ мойки въ далекѣ,
Луками выгнулись заливы.
А тамъ кусты, деревня, нивы,
Да чуть примѣтный, сквозь туманъ,
Средь поля чистаго курганъ.

Тому давно, въ глуши суровой,
Шумѣлъ тутъ грозно лѣсъ дубовой,
Съ пустыннымъ вѣтромъ рѣчи велъ,
И плавалъ въ облакахъ орелъ;
Синѣла степь безгранной далью,
И, притаясь за валъ, съ пищалью,
Зажечь готовый свой маякъ,
Татаръ выглядывалъ казакъ.
Но вдругъ все жизнью закипѣло,
Въ лѣсу желѣзо зазвенѣло —
И падалъ дубъ; онъ отжилъ вѣкъ...

82

Подумать надо... погоди...
Ты вотъ что, Саша: попытайся,
Съ отцомъ сама поговори,
Чуть будетъ веселъ».

— Дожидайся!
Я думаю, въ ногахъ умри,—
Откажетъ...—

Мать не отвѣчала,
Понибнувъ грустно головой.
— Чуть будетъ веселъ... Боже мой!
За что-же я-то потеряла
Веселье? Вѣдь, къ чужимъ прійдешь,
Тамъ свѣтъ иной, тамъ отдохнешь;
А при отцѣ языкъ и руки—
Все связано! когда со скуки
Въ огно глядишь, и тутъ запретъ!
Уь и глазамъ-то воли нѣтъ!

«Все осуждать его не надо.
Извѣстно—старъ, кругомъ нужда,
На рынкѣ хлопоты всегда,
Вотъ и беретъ его досада.
Онъ ничего... вѣдь, онъ не золъ:
На часъ вспылить, и гнѣвъ прошелъ».
— Я такъ... я развѣ осуждаю?
И день—печаль, и ночь—тоска,
Тутъ по неволѣ съ языка
Сорвется слово.—

«Знаю, знаю!
Какъ быть? живи, какъ Богъ велѣлъ.
Знать, положенъ таковъ предѣлъ».

83

Заря погасла. Мѣсяцъ всходитъ,
На стекла блѣдный свѣтъ наводитъ;
За лѣсъ свалились облака;
Въ туманѣ городъ и рѣка;
Не шевельнетъ листомъ осина;
Лишь гдѣ-то колесо гремитъ,
Да соловей въ саду свиститъ.
Молчатъ и Саша, и Арина,
Ихъ спицы бѣдныя однѣ
Не умолкаютъ въ тишинѣ.

Какъ хорошо лицо больное
Старушки сгорбленной! оно,
Какъ изваяніе живое,
Все мѣсяцемъ освѣщено.
Въ рукахъ на мигъ уснули спицы,
Глаза на дочь устремлены,
И неподвижныя рѣсницы
Слезой докучной смочены.
Сверкаетъ небо огоньками,
Не видно тучки въ синевѣ,
А у старушки облачками
Проходятъ думы въ головѣ:
Безъ дѣтокъ грусть, съ дѣтьми не радость!
(Ынокъ въ землѣ давно лежитъ,
Осталась дочь одна подъ старость —
И эту горе изсушить.
Ну, чтó ей дѣлать, если свахѣ
Старикъ отersetъ? Какъ тутъ быть?
Я чаю, легче-бы на плахѣ
Бѣдняжкѣ голову сложить!
И безъ того ужъ ей несладко:
Работа, скука, нищета...
Всю жизнь свою, моя касатка,

6*

84

Чтò въ клѣткѣ птица, заперта.
Когда и выйдти доведется,
Домой придетъ—печальный домъ...
Глядишь, на грѣхъ старикъ напьется,
О-охъ, бѣда мнѣ съ старикомъ!
Ну, та-ль она была съ-измала?
Бывало, пѣла и плясала,
На мѣстѣ часу пе сидитъ,
Вотъ словно колокольчикъ звонкій,
Веселый смѣхъ и голосъ тонкій
Въ саду, иль въ горенкѣ звенитъ!
Бывало, чуть съ постельки встанетъ,
Посмотришь—кубокъ достанетъ,
Толкуетъ съ ними: «Ты вотъ такъ
Сиди, ты глупая дѣвченка...
Вотъ и братишка твой дуракъ,
Вамъ надо няню». И рученкой
Начнетъ ихъ эдакъ тормошить...
Возьметъ, подастъ имъ на бумажкахъ
Водицы въ желудевыхъ чашкахъ.
«Ну, вотъ, молъ, чай, извольте нить!»
—Уймися, говорю, вострушка,—
Отецъ прикрикнетъ:—посѣку! —
Бѣдняжка сядетъ въ уголку,
Наморщитъ лобикъ, какъ старушка,
И хмурится. Отецъ съ двора—
Опять потѣшная игра.

И мать работу положила,
Печной заслонъ въ потьмахъ открыла,
Достала щепкой уголекъ
И стала дуть. Вдругъ огонекъ
Блеснулъ—и снова замираетъ.
Вотъ щепка вспыхнула едва,—

85

Изъ мрака смутно выступаетъ
Старушки блѣдной голова.

### III.

Ужь столъ накрытъ, и скудный ужинъ
Готовъ. Покой старушкѣ нуженъ,
Заснуть-бы время,— мужа ждетъ;
Скрипить крылечко,— онъ идетъ.
Сюртукъ до пять, въ плечахъ просторенъ,
Картузъ въ пыли, ни рыжъ, ни черенъ,
Спокоенъ строгій, хитрый взглядъ.
Густыя брови внизъ висятъ,
Угрюмо супясь. Лобъ широкій
Изрытъ морщинами глубоко,
И теменъ волосъ, но сѣда
Подстриженная борода.

«Усталъ, Лукичъ? жена спросила:
Легко-ль, чуть свѣтъ ушелъ съ двора!
Садись-ко ужинать: пора!»
— Не каплетъ сверху... заспѣшила!
Отвѣтилъ мужъ: успѣешь, другъ!
И, снявъ поношенный сюртукъ,
На гвоздь повѣсилъ осторожно,
Рубашки воротъ распустилъ,
Лицо и руки освѣжилъ
Водою.—Ну, теперь вотъ можно
За щи приняться.—

«Вишь, родной!
Старушка молвила: не спится!

Огонь. Въ углу кровать была,
Безъ полога. Подушекъ тѣни
Какъ будто спали на стѣнѣ.
Арина стала на колѣни,
И долго, въ чуткой тишинѣ,
Передъ иконою святою
Слеза катилась за слезою.

Межь тѣмъ Лукичъ окно открылъ
И трубку медленно курилъ;
Сквозь дымъ, глаза его безъ цѣли
На кудри яблоней глядѣли.
«Ну, завтра ярмарка. Авось
На хлѣбъ добуду. Плохо стало!
Ходьбы и хлопотни не мало,
А прибыли отъ нихъ—хоть брось!
Другимъ, къ примѣру, удается:
Казна валится, точно кладъ;
Ты, право, грошу былъ-бы радъ,
Такъ нѣтъ! Гдѣ тонко, тутъ и рвется.
Норой чтобъ въ домъ и попадетъ,
Нужда метлою подмететъ.
Вотъ, дочь невѣста... все забота!
И сватаютъ, да нѣтъ разсчета:—
Сосѣдъ нашъ честенъ, всѣмъ хорошъ,
Да голь большая, вотъ причина!
Что честь-то? коли нѣтъ алтына,
Далеко съ нею не уйдешь.
Безъ денегъ честь—плохая доля!
Согнешься не хотя кольцомъ
Передъ зажиточнымъ плутомъ:
Нужда—тяжелая неволя!
Ми дочь и жаль! я человѣкъ,
Отецъ, къ примѣру... да не вѣкъ

90

Мнѣ мыкать горе. Я не молодъ.
Лукичъ—кулагъ! кричитъ весь городъ.
Кулагъ... Душа-то не сосѣдъ,
Сплутуешь, коли хлѣба нѣтъ.
Будь зять богатый, будь помога,
Не выйди я изъ-за порога,
На мѣстѣ дай Богъ мнѣ пропасть,
Коли подумаю украсть!
А есть женихъ, навѣрно знаю...
Богатъ, не долженъ никому,
И Саша нравится ему.
Давно я сваху поджидаю».

Такъ думалъ онъ. А вѣтерокъ
Его волосъ едва касался,
И въ трубкѣ красный огонекъ
Подъ сѣрымъ непломъ раздувался.
Порой катилась звѣзда,
По небу искры разсыпала
И гасла. Ночь благоухала,
И обѣлыхъ облаговѣ гряда
Плыла на сѣверъ. Жадно пили
Росу поникшіе листы,
И звуки смутные ловили.
При свѣтѣ мѣсяца кусты,
Бросая трепетныя тѣни,
Казалось, въ царство сновидѣній
Перенеслись. Межь ихъ вѣтвей
Въ потемкахъ щелкалъ соловей.

Быть-можетъ, съ дѣтства взятый въ руки
Разумной матерью, отцомъ,
Лукичъ избѣгъ-бы жалкой мукой—
Какъ нынѣ, не былъ Кулагомъ.

92

Воздашь отцу за попеченье.
Тутъ можно человѣкомъ быть:
Съизмала началось ученье—
Псалтырь и все... тутъ можно жить!
Я и читать вотъ не учился,
Да вышелъ въ люди: сытъ, обутъ...»
И подъ хмѣлькомъ всегда бранился:
«Ты, дескать, баловень! ты плють!..»
И сына за вихоръ ноймаетъ,
Тагъ, ни за что... «Ну, вотъ, молъ, знай!»
Деретъ, деретъ,—до слезъ таскаетъ,
И молвитъ. «Ну, ступай, играй!»
А мать свое хозяйство знала,
Въ печи дрова со счетомъ жгла,
Горшки да чашки берегла,
И ей заботы было мало,
Когда зимой по цѣлымъ днямъ,
Забросивъ книжку и указку,
Сынокъ катался по горамъ.
Раздолье!.. легкія салазки
Со скрипомъ по снѣгу летятъ,
На нихъ бубенчики звенятъ.
«Какъ смѣлъ ты утромъ не являться?»
Ему учитель говорилъ.
— У насъ молебенъ въ домѣ былъ.
Мнѣ батюшка велѣлъ остаться.—
«Ты до объѣда гдѣ ходилъ?
Кричалъ отецъ: часъ цѣлый ждали».
— Учитель не пускалъ домой:
Зады сидѣли повторяли...—
Бывало, лѣтнею порой,
Тайкомъ залѣзетъ въ садъ чужой,
Румяныхъ яблокъ наворуетъ,
Тащитъ ихъ къ матери. «Гдѣ взялъ?»

95

Вотъ такъ и мечется въ глаза!
Изъ лавокъ, хитрая приманка,
Высматриваютъ кушаки,
И разноцвѣтные платки,
И разноцвѣтная серпянка.
Тутъ груды чашекъ и горшковъ,
Корчагъ, боченковъ, кувшиновъ;
Тамъ—лыки, ведра и ушаты,
Лотки, подойники, лопаты,
Колеса... «Гдѣ? Какая дрянь?
Ты вотъ на ступицу-то глянь!»
Торгашъ плечистый повторяетъ
И бойко колесомъ вертитъ.
А парень крендель додаетъ,
— Сложи полтину, говоритъ:
Возьму и дегтю, вотъ мазницы... —
«Нѣтъ, врешь! отдай за рукавицы!
Ты гаманокъ-то свой не прячь!»
Кричитъ на лѣво бородачъ.
Здѣсь давка: спорятъ съ мужикамп
За клячу пѣгую купцы,
И Лазаря поютъ слѣпцы,
Сбирая мѣдными грошами
Дань съ сострадательныхъ зѣвакъ.
Набить-биткомъ толпой гулякъ
Пріютъ разгула и кручины,
Подъ кровлею изъ парусины.
«Охъ, православные, я пьянъ!»
Въ бумажномъ колпакѣ и блесткахъ,
Кривляясь съ бубномъ на подмосткахъ,
Народъ дурачитъ шарлатанъ
И корчитъ рожу... «Какъ обманъ!»
Повертывая головою,
Цыганъ проносится съ божбою:

101

«Какъ узнать!
Бываетъ, и дуракъ годится.
Онъ, рыжій чортъ, не постыдится
И господину понавретъ,
Что нашъ-де конь намъ не подходитъ
И кормъ-де въ прокъ ему нейдетъ.
Ей-Богу-съ! Этотъ хамскій родъ
Господъ частенько за носъ водитъ!»
Помѣщикъ смѣхомъ отвѣчалъ
И два четвертака досталъ.
Лукичъ въ конюшню торопливо
Вошелъ и молвилъ: «живо! живо!»
Въ карманъ свой деньги опустилъ
И кнутъ у кучера спросилъ.
—Вонъ на стѣнѣ... не тутъ... правѣ,
Статья-то, слышь, не подойдетъ:
Вѣдь, конь съ запаломъ—зареветъ.—
«Ты не крути, держи умнѣе.
А ну-ка, дорогой рысакъ,
Подставь бока... Вотъ такъ! Вотъ такъ!
Прр! прр! На дворъ его скорѣе!..»

И бѣдный конь черезъ порогъ
Вдругъ сдѣлалъ бѣшеный скачокъ,
Глазами дико покосился
И началъ землю рыть ногой.
Лукичъ, смѣясь, посторонился—
Вишь, дескать, бойкій сталъ какой.
Помѣщикъ подошелъ. Рукою
Коня по шеѣ потрепалъ
И съ лоскомъ гривою густою
Полюбовался. Холку взялъ,
Поправилъ на бокъ, осторожно
Ощупалъ ноги, мышки, грудь,

102

И молвилъ: «надобно взглянуть
На зубы». —Оченно возможно,
Кудрявый кучеръ отвѣчалъ
И зубы рысаку разжалъ.
«Э! Конь-то молодой! три года...
Лишь сталъ окраины ронять...
А ну, нельзя-ли пробѣжать?
Стой! Стой! Да, недурна порода!»
— А бѣгъ-то, бѣгъ-то, Климъ Кузьмичъ!
А шея! говорилъ Лукичъ:
Позвольте-съ, вотъ и самъ хозяинъ. —

Хозяинъ былъ румяный баринъ,
Съ усами, съ трубкою въ рукѣ,
Въ фуражѣ, въ черномъ сюртухѣ,
Со знакомъ службы безпорочной,
Обритъ отлично, сложенъ прочно,
Взглядъ строгъ, на выкатѣ глаза
И подъ гребенку волоса.

«Скобѣевъ, сударь. Честь имѣю...
А вы-съ? коли спросить я смѣю...»
Онъ покупателю сказалъ.

— Долбинъ, помѣщикъ. Я узналъ:
Что рысака вы продаете...
«Такъ точно».

—Дорого-ль возьмете? —
«Позвольте въ домъ васъ попросить»..
—Зачѣмъ-же? можно тутъ рѣшить. —
«Четыреста. Коню три года...»
—Я видѣлъ. А чьего завода? —
«Орловой».

106

Покойно: грѣшный человек, —
Устал трудиться».

— Охъ, Создатель!
Лукичъ подумалъ: вотъ и вѣрь!
Не скажетъ, вѣдь, за что теперь
Онъ подъ судомъ... хорошъ пріятель!
Давно-ль деревню-то купилъ?
А говоритъ — подъ лямкой былъ.

Помѣщи къ всталъ и распростился.
Онъ къ воротамъ,—Лукичъ во слѣдъ.
«За трудъ, сударь», и побожился:
Коню-то, молъ, цѣны, вѣдь, нѣтъ.
— Вотъ два цѣлковыхъ.

«Что вы-съ! мало!
Какъ можно! это курамъ смѣхъ!
Гм, время, значитъ, такъ пропало...»
— Ну, сколько же?—

«Да пять не грѣхъ».
Долбинъ заспорилъ.

«Воля ваша,
Хоть не давайте пичего!
Мы, стало, служимъ изъ того...
А все, къ примѣру, глупость наша:
Добра желаешь».

— Эхъ, какой!
Одинъ прибавлю. Да! постой!
На счетъ собаки...—

107

«Что-жь, извольте!
Оно,—вы скупы, да пойдемте:
Я не сердитъ, служить готовъ».
—Теперь я занятъ.—

«Мы съ двухъ словъ!»
— Нѣтъ, нѣтъ! до завтра. Срокъ не
дологъ.—
«Упустимъ: часъ въ торговѣ дорогъ!»
—Пустое! Кучеръ! Эй! за мной!
Веди коня!—

«Ну, Богъ съ тобой!
Лукичъ подумалъ: заскупился.
Вотъ покупатель-то явился!
Вѣдь, съ виду смотритъ молодцомъ:
Очками, тростью щеголяетъ
И на спинѣ колпакъ съ махромъ,
Чортъ знаетъ для чего, таскаетъ:
А хорошоенько разберешь—
Выходитъ такъ себѣ... какъ глина,
Чтò хочешь изъ нея сомнешь.
Эхъ, плачетъ по тебѣ дубина!
Добру съумѣла-бъ научить,
Да не кому дубиной бить!
Ни то дуракъ... развѣсилъ уши!
Разинулъ ротъ, и вѣритъ чуши,
Скобѣевъ будто задолжалъ,
Все, значитъ, въ карты проигралъ.
Какъ разъ! Ему и проиграться!
Да онъ удавится за грошъ!»

—Эй, старый хрычъ! кого ты ждешь?
Пора въ-свояси убираться!

108

Съ крыльца Скобѣевъ забасилъ;
Лукичъ за козырекъ схватился,
Картузъ подъ мышку положилъ
И молвилъ: «ну, сударь, трудился!
Весь лобъ въ поту!»

«Платокъ возьми,
Утрись».

—Утремся. Я дѣтьми
За вашу клячу-то божился,
Не грѣхъ за хлопоты мнѣ взять.——
— Вишь, старый хрычъ, чѣлѣ похвалился!
Я-бъ безъ тебя умѣлѣ продать.
Взялъ съ одного, ну, знай и мѣру...
А много заплатилъ Долбинъ?»
— Съ него возьмешь! хоть-бы алтынъ,
Такая выжига, къ примѣру!—
«Все лежешь!»

—Бываетъ, что и лгу,
А передъ вами не могу:
Не хватитъ духу:—

«Это видно!..
Я-бъ далъ, нѣтъ мелочи въ дому...»
—Да не шутите, сударь, стыдно!—
«Не забываться, ротъ зажму!»
—Благодаримъ: не вы ли сами
Просили вашу клячу сбыть?
«Взялъ съ одного, ты съ барышами—
И полно!..»

—Что и говорить!
Вотъ щедрость! Гм... мое почтенье!

111

Вѣдь, на свое, не на чужое!
Слышь, Климъ Кузьмичъ! каковъ рысакъ?
Плохонекъ? ну, впередъ наука!
На то, къ примѣру, въ морѣ щука,
Чтобъ не дремалъ карась... да, такъ!
Ты вѣрилъ на слово, и ладно;
Выходитъ дѣло, ты и глупъ!
А мнѣ-то чтó? мнѣ не накладно,
Мнѣ благо, что купецъ не скупъ.
Э! А собаку-то, пріятель!
Молчишь, сердить за рысаа...
Да, ты теперь не покупатель,
И не нуждаюся попа.
Да гдѣ я? Что за чертовщина!
Постой-ка, осмотрюсь кругомъ...
Я помню отъ угла мой домъ
Четвертый... экая причина!
Дай сосчитаю: вотъ одинъ,
Другой и третій... больше нѣ ту...
Тутъ пустошь и какой-то тынъ...
Да какъ-же прежде пустошь эту
Я здѣсь ни разу не видалъ?..
Тьфу, пропасть! ничего не знаю!
А! догадался! понимаю!
Не въ эту улицу попалъ».

VII.

Аринѣ сердце предвѣщало,
Что пьянъ и грозенъ мужъ придетъ:
Чуть раздавался скрипъ воротъ,
Въ ознобъ и жаръ ее кидало.
Свѣча горѣла. За чулкомъ

114

И по полу его раскинулъ.
«На что-жь бросать-то?

—Стой, не тронь!
Не подбирай! туши огонь!—
«Да лягъ! потушимъ!»

—А! потушишь!
Украсть хотите? нѣтъ, постой!—
«Изъ-за чего ты насъ все крушишь?
Ну, пьянъ, и спалъ-бы, Богъ съ тобой!»
—Кто пьянъ?—ты мужу такъ сказала?
Куда? не спрячешься! найду!—
«Оставьте, Саша умоляла:
Она ушла, ушла! въ саду».
— Прочь отъ двери! Ты что пристала?
А кто тебѣ вотъ это сшилъ?—
И дочь онъ за рукавъ схватилъ.
—Ну! что-жь, къ примѣру, замолчала?
У Саши загорѣлся взоръ,
И все лицо, чтó коленкоръ,
Вдругъ побѣлѣло. «Не кричите!»
—Кто сшилъ?—

«Сама!»

—Вотъ разъ! вотъ два!—
И половина рукава
Упала на полъ.

«Рвите! рвите,—
За то, что для себя и васъ
За дѣломъ не смыкаю глазъ!
За то, что руки вамъ цѣлую
И добываю хлѣбъ иглой,

117

Кипитъ нагрѣтый самоваръ,
И Саша чайникъ наливаетъ,
Сидитъ съ поникшей головой,
Подпертой бѣлою рукой.

И вотъ Лукичъ отъ мухъ проснулся,
Зѣвнулъ, лѣниво потянулся,
Взглянулъ на столъ—тамъ серебро;
Повѣрилъ—цѣло, ну, добро!
Онъ вспоминалъ, хоть и неясно,
Что пошумѣлъ вчера напрасно;
Ну, молъ, бѣда не велика,
Не тронь, уважутъ старика.

«Охъ, голова болитъ, старуха!
А что вчера я смирно легъ?»
— Чуть не прибилъ насъ. Видитъ Богъ,
За что. Такан-то сокруха!
И понаслушались всего...—
«Гм, жаль! не помню ничего!»
— Въ саду сидѣли до разсвѣта...
Грѣшно, Лукичъ! Въ мои ли лѣта
Такъ жить!

«Ну, ну! не поминай!
Ты пьянаго не раздражай.
Давай-ко поскорѣе чаю,
Быть-можетъ, голова... того...
А я жду сваху».

—Отъ кого?—

«Про это я, выходитъ, знаю:
Чтó думалъ, сбудется авось».
— Смотри, тужить-бы не пришлось...
И-ихъ, старикъ!—

VIII.

Дверь заскрипѣла, отворилась —
И гостья, кашляя, вошла,
Святымъ иконамъ помолилась
И чуть не въ поясъ отдала
Поклонъ хозяину съ хозяйкой.
На гостьѣ былъ нарядъ простой:
Покрытый синею китайкой
Шушунъ, когошнигъ золотой
И сарафанъ. Взглядъ ястребиный,
Лукавый. На лицѣ морщины,
И тонкій носъ загнутъ крючкомъ.

«Челомъ вамъ, золотые, бьемъ!
Здоровы-ли, мои родные?
Ну, жаръ! насилу доплелась!
Да пыль отъ вѣтра поднялась, —
Измучалася, золотые!»
— Садись-ко, матушка, садись,
Сказалъ Лукичъ: вотъ чашку чаю ..
«Давай, родной. Уста спеклись.
Шестой десятокъ доживаю,
Насилу бродишь. Ну, и жаръ!»
— Жена! долей-ко самоваръ.
Привѣтимъ гостью дорогую
Чѣмъ Богъ послалъ.—

«И-и родной!
Привѣть хоть лаской-то одной.
Да потрудись на рѣчь простую
Мнѣ, старой бабѣ, отвѣчать».

123

И дѣсъ старинный,— прочный дѣсъ!
Въ одномъ углу большой навѣсъ,
Въ амбарахъ всякие товары.
Что, золотой, и говорить:
Добра возами не свозить!»
— Ну, тутъ прикрасы не у мѣста;
Ты о приданомъ рѣчь веди.—
«Рѣчь о приданомъ впереди.
Для жениха нужна невѣста.
Ее онъ видѣлъ какъ-то разъ,
Да нá-вотъ! кругомъ закружился!
И хлѣба, золотой, лишился,
И ночью не смыкаетъ глазъ —
Все ею грезитъ. Да и мнѣ-то
Совсѣмъ покою не даетъ.
Тутъ мочи нѣтъ, а онъ придетъ,
Все умоляетъ: какъ-бы это
Сходила ты къ невѣстѣ въ домъ
Поговорить съ ея отцомъ?»
— Ну, да однако, что-же надо?—
«Такъ что-нибудь, хоть для обрида:
Четыре головныхъ платка,
Ну-съ... три-четыре перстенька,
Три нитки жемчугу на шею,
(Ужъ много я просить не смѣю),
Салопъ на бѣличьемъ мѣху,
Сукна на чуйку жениху,
Три шали, восемь платьевъ новыхъ,
Кровать, комодъ и самоваръ,
Ну-съ... чайныхъ чашекъ пять-шесть паръ
И — денегъ, сударь, сто цѣлковыхъ...»
— Выходитъ дѣло, не взыщи!
Съ приданымъ этакимъ, гдѣ знаешь,
Иную дѣвушку ищи.—

124

«И, золотой, ты обижаешь!
Ты покажи товаръ купцу;
Нельзя: такое заведенье!
Не съ разу торгъ, не вдругъ рѣшенье,
Сказать: здорово и — къ вѣнцу».
— Ну да! вотъ эта рѣчь умнѣе!
Смотрушки завтра. Попоздиѣе
Прошу покорно вечеркомъ
Пожаловать къ намъ съ женихомъ. —
«Всенепремѣнно. Ваши гости.
Повѣришь-ли, что я скажу?
Состарѣлись мои всѣ кости,
Лѣтъ тридцать свахою хожу,
И счетъ-то свадьбамъ потеряла,
А и доселѣ, мой родной,
Всѣ, для кого я хлопотала,
Остались довольны мной.
Кому какой таланъ отъ Бога!
За то, куда, вѣдь, не придешь —
И ласку, и хлѣбъ-соль найдешь...
Однимъ нехорошо немного:
Иные выжиги за трудъ
По уговору не даютъ.
Ну, имъ и достается горько:
Начнешь по городу звонить,
То тѣмъ, то семъ ихъ обносить —
И свадьба врозь! да мнѣ-то только
Отъ этихъ выжигъ барыша!»
— Охъ, свашенька, моя душа,
Хозяйка, сморщившись, сказала:
Не грѣхъ-ли отъ такихъ затѣй? —
«И, нѣтъ, родная! я слыхала
(Старшой мой сынъ-то грамотѣй,
Надъ Библіей и засыпаетъ):

127

Порою яркими лучами
Ей солнце брызнетъ на плечо,
Пригрѣетъ щеку горячо,
Межь тѣмъ неслышными шагами
За нею тѣнь ея спѣшитъ.
Плетень все ближе. Онъ увитъ
Весь хмѣлемъ. Дѣвушка подходитъ,
Кудрявый хмѣль рукой отводитъ
И на сосѣдскій дворъ глядитъ.
Онъ пустъ. Зеленая гранива
На зноѣ нѣжится лѣниво,
Да у крыльца кусокъ стекла
Сверкаетъ. Даромъ ты пришла,
Бѣдняжка! не видать сосѣда!
И ждать нельзя: пора обѣда,—
Старушка дочь свою зоветъ:
Скорѣй! скорѣй! отецъ, молъ, ждетъ.

Лукичъ былъ веселъ и за щами
Шутилъ надъ Сашей и женой:
«Вотъ, дескать, скоро пиръ честной...
Готовьтесь! погуляемъ съ вами!»
Дочь шутокъ вынесть не могла
И за водой съ двора ушла.

Полдневный воздухъ жаромъ пышетъ;
Съ открытой грудью спитъ, не дышетъ
Въ постели свѣтлая рѣка.
На желтой полосѣ песка
Бѣлѣетъ камень. Одиноко
За бѣлымъ камнемъ грачъ сидить,
Крыло повисло, клювъ раскрытъ,
Покрытый влажною осокой,
Къ крутому берегу приросъ

130

— Это знаетъ

Онъ самъ.—

«Такъ что жь и горевать!»
— Нѣтъ, Вася, сердце предвѣщаетъ,
Что намъ въ разлукѣ свѣковать!—
«Въ разлукѣ! Господи помилуй!»
Да развѣ твой отецъ палачъ?
Хоть за-живо ложись въ могилу,—
Онъ не дрогнетъ? Ну, рвись и плачь,
Проси, покуда станетъ силы,
Рѣчей и слезъ!»

— Все такъ, мой милый!
Все это было, и не разъ...
Ты знаешь, онъ каковъ у насъ?
Жаль мать, не то хоть утопиться:
Попрекъ, ругательство да споръ.—
«Ну, что-жь! теперь и согласиться?
Подставить шень подъ топоръ?...
Послушай: старику извѣстно,
Что я не плутъ и въ словѣ твердъ,
Ему навѣрно вотъ что лестно —
Женихъ богатъ... Лукичъ, вѣдь, гордъ!
Ну, и разсчетъ: онъ, молъ, надежа
Въ нуждѣ, то-есть... такъ помогу,
Мой другъ, и я. Ей-ей не лгу!
Хлѣбъ надобенъ? Возьми. Одежа —
Дамъ и одежду! пусть лежитъ
Хоть на печи, все будетъ сыть!
Скажи ему».

— Онъ посмѣется...
А смѣхъ во зло меня вьедетъ...

133

Пила, при трепетномъ огнѣ,
Блеститъ и меркнетъ. На скамейкѣ,
Въ платкѣ и желтой душегрѣйкѣ,
Семьи сварливая глава,
Сидитъ дородная вдова
И, молча, карты раскладаетъ:
Про сынинъ бракъ она гадаетъ.
Но сбивчивъ глупый ихъ отвѣтъ—
То выйдетъ—да, то выйдетъ—ниятъ.
Вотъ, напримѣръ: печаль, дорога.
Постель, больная, интересъ...
Да тутъ и навыкъ не помога,
Богъ знаетъ,— просто темный лѣсъ!
Межь тѣмъ, съ гремушкою въ рученкѣ,
До вечера проспавшій днемъ,
Въ штанишкахъ, въ синей рубашенкѣ,
По стружкамъ сскачетъ босикомъ
Ея сынитка краснощекой,
И православныхъ избѣ жилецъ,
Извѣстный на Руси пѣвецъ,
Сверчокъ стрекочетъ одиноко
Подъ печью.

«Вотъ, сказала мать:
Вотъ пиковый король... ностылый:
Онъ твой злодѣй, мой Вася милый,—
Посмотришь, свадьбу не бывать,
Ни, ни! я прежде это знала:
Намедни, помнится, во снѣ
Все бисеръ да жемчугъ низала —
И доведется плакать мнѣ».

Сынъ улыбнулся беззаботно,
Не слишкомъ довѣряя снамъ,

136

Вѣдь, я покойника-то зналъ.
Чудакъ! онъ жилъ въ своемъ домашкѣ,
Такъ—въ старой мазанкѣ! Ходилъ
Зимой и лѣтомъ въ халатишкѣ,
Щегловъ, чижей, синицъ ловилъ.
Бывало, раннею зарею,
Въ лѣсъ проберется съ западнею,
Да съ сѣтью—холодъ ни почему.
Разставитъ сѣть, а съ птицей клѣтку
На сукъ повѣситъ, иль на вѣтку,
И на-сторожѣ за кустомъ
Дрожитъ въ снѣгу... Одну заботу,
Покуда кончился, имѣлъ:
Не во-время, молъ, заболѣлъ.
Теперь—вотъ въ лѣсъ-бы на охоту...
Сталъ умпрать, какъ закричитъ:
«—Жена! пусти на волю дѣтокъ!»
«—Какихъ тамъ дѣтокъ? говоритъ.
«—Моихъ-то вонъ, моихъ! изъ клѣтокъ!»
— Какихъ на свѣтѣ нѣтъ людей!
ИІ твой отецъ чудилъ не мало,
(Ты въ люблькѣ былъ тогда) бывало,
Чуть свѣтъ—гоняетъ голубей.
Бѣдняжки съ крыши встрепенутся,
Куда! подъ облака взовьются!
Ему-то радость! вверхъ глядитъ,
А самъ свиститъ! а самъ свиститъ!—

Столяръ задумался печально.
Давно-ли въ этой мастерской
Лежалъ отецъ его больной?
Онъ вспомнилъ взглядъ его прощальный,
Взглядъ грустный, впалые глаза,
Полусѣдые волоса

138

И высоко приподнималась
Отъ гнѣва грудь его. Жена
Вздохнуть и кашлянуть боялась;
Прижавшись въ уголъ, и блѣдна,
Стояла Саша.

«Ну, мученье!
Отецъ раздумывалъ: дивлюсь!
Я жениху не покажусь!..
Вотъ дочка! вотъ повиновенье!
За косы взяться? визгъ пойдетъ...
И жаль! рука не налегнетъ...
Поговорю заблаго съ нею,
Все лучше: можетъ-быть успѣю».
«Эхъ-ма! талантъ ты мой худой!
Промолвилъ онъ, махнувъ рукой:
И самъ отрады я не впѣлъ,
И дочери, знать, въ горѣ жить...
Ну, Саша! послѣ не тужить!
Не говорить: старикъ обидѣлъ!
Ты умница, ну—такъ и такъ!
Выходитъ дѣло,— я дуракъ...
Не стану спорить, Богъ съ тобою!
А вспомнишь всѣ мои слова,
Когда пойдешь ходить съ сумою,
Разумная ты голова!»
—Мнѣ бѣдность, батюшка, знакома!
Къ работѣ я привыкла дома,
А къ горю... мужнина казна
Не дастъ мнѣ счастья.—

«Не нужна!
Столяръ дороже... ну, вѣстимо.
Ты безъ кручины и заботъ

139

Съ нимъ проживешь; заботы—мимо,
Къ вамъ счастье съ неба упадетъ...
Эхъ, дура!»

—Сжальтесь надо мною!
За чтè я молодость свою
Съ немилымъ сердцу загублю?
За чтó несчастной сиротою
Покину я порогъ родной?
Какъ мнѣ просить васъ? Боже мой!—
«Я говорю—добра желаю,
Оставь упрямство! слышишь ты?
Мнѣ чтó! тебя же избавляю
Отъ голода, отъ нищеты!
У столяра одна избенка,
Казны—ни гроша, мать—бабенка
Сварливая, всегда ворчитъ,
Ей и святой не угодить!
А Таракановъ—смѣтливъ, ловокъ,
Богатъ, торговый человекъ...
Онъ надаритъ тебѣ обновокъ
До свадьбы-то на цѣлый вѣкъ!»
—Нѣтъ, дорогими лоскутами
Меня ужь поздно утѣшать!
Я не дитя!.. Не вы ли сами
Любили это повторять?—
«Лукичъ! жена ему сказала:
Столяръ ей по сердцу».

— Ну, да!
А знаешь, какова нужда?
Ты на себѣ не испытала?
Въ утѣху-ли любовь, совѣтъ,
Когда къ обѣду хлѣба нѣтъ?—

«Ну-ну!
Лукичъ прикрикнулъ на жену:
Воды скорѣе!.. не хотѣла
Учить красавицу путемъ,
Вотъ довела ее до дѣла,—
До грубости передъ отцомъ!»

XII.

Едва блеснувшій лучъ разсвѣта
Засталъ Арину въ хлопотахъ;
Она была уже одѣта
И грѣла воду въ чугунахъ.
Старушка ставней не открыла
И въ горенкѣ, какъ тѣнь, бродила,
Тревожить шумомъ не хотя
Всю ночь неспавшее дитя.
Вотъ утро. Саша не гуляетъ,
Къ смотрушкамъ въ домѣ прибираетъ;
Все принимаетъ новый видъ,
Сіяетъ, лоснится, блеститъ...
Окно на солнышкѣ сверкаетъ,
Икона радостно глядитъ.
А за окномъ, на вѣткахъ ивы,
И крикъ, и споръ нетерпѣливый
У любопытныхъ воробьевъ:
Смотрите, молъ... мытье половъ,
Возня, тревога... дѣло худо!
И котъ вонъ тутъ! скорѣй отсюда!
И птицы дружно поднялись
И въ даль въ испугѣ понеслись.
Невесела одна невѣста,
Неспоръ и трудъ въ ея рукахъ,

146

О сарафанахъ съ галуномъ,
О серьгахъ съ крупнымъ жемчугомъ,
И прихоть моды обвиняютъ.
Хозяинъ судить съ женихомъ
О разныхъ выгодахъ торговли,
О недостаткѣ рыбной ловли
Въ ихъ городѣ и сознаетъ,
Что рѣчь разумно онъ ведетъ.
Какъ мраморъ блѣдная, невѣста
Уже не разъ вставала съ мѣста
Гостей сластями обносить
И свой нарядъ перемѣнить.
Женихъ и мать его съ роднею
Перемигнулись межь собою:
«Пора, молъ!» и пошли на дворъ
Надъ Сашей кончить приговоръ.
«Каковъ женихъ? не молодчина?
Шепталъ Лукичъ: не плачь, Арина!
Ты, Саша, удались пока;
Начнется торгъ, такъ не рука
Тутъ быть невѣстѣ...» Сваха входитъ,
Поклонъ—другой, и рѣчь заводить:
«Ну, батюшка, товаръ хорошъ,
Купца похвалишь-ли, не знаемъ».
— Ты честь товару отдаешь,
И мы купца не охуждаемъ;
Разсчетъ въ приданомъ.—

«И родной!
Не просимъ лишняго».

—Постой!
Твой разговоръ, къ примѣру, красенъ...
Ты слушай вотъ что: жемчугу

148

И гости весело шумѣли.
Подруги Саши пѣсни пѣли;
Простой напѣвъ ихъ грустенъ былъ,
Тоску и думу наводилъ.
Вино лилось. Съ улыбкой сладкой
Женихъ невѣсту цѣловалъ,
Арина плакала украдкой,
Лукцъ безъ устали плясалъ.
Межь тѣмъ невзода бушевала:
Вылъ вѣтеръ, молніи струя,
Сквозь ливень крупнаго дождя,
По темнымъ стекламъ пробѣгала,
За нею въ слѣдъ катился громъ.
И вздрагивалъ непрочный домъ.

Невѣста блѣдная сидѣла,
Всему чужда, едва жива;
Какъ въ полымѣ, у ней горѣла
Потупленная голова.
Не въ радость былъ ей пиръ веселый,
Звонъ рюмокъ и напѣвъ подругъ.
Нѣтъ! Сашу мучилъ бредъ тяжелый:
Надъ садомъ звѣзды. Тишь вокругъ...
Припавъ щекой къ плечу сосѣда,
Она подъ ивой съ нимъ стоитъ,
Чуть внятный шопотъ—ихъ бесѣда,
Да громко сердцу говоритъ...
Какъ темны листья сонной ивы!
Какъ ясенъ мѣсяцъ молчаливый!
Вотъ полдень. Жарко. Вѣтеръ спитъ.
Песокъ горячъ. Рѣха блеститъ.
Сосѣдъ на берегу; онъ блѣденъ!
«Что-жь, говоритъ: я, Саша бѣденъ!
Все вздоръ! отецъ твой не палачъ!
Проси, мой другъ! и рвись, и плачь!

153

Столяръ сидить съ нѣмой тоскою,
Поникъ кудрявой головою,
И не поетъ его пила:
Кручила руки отняла.
Халатомъ старенькимъ покрытый,
Его братишка, какъ убитый,
Раскинувъ руки, сладко спитъ,
И неразлучная игрушка,
Его любимая гремушка,
Безъ дѣла подъ бокомъ лежитъ.
Дверь настежь,—и вдова вбѣжала,
Съ усилемъ духъ перевела,
Руками бойко развела
И вскрикнула: «Не угадала?
Нѣтъ, карты, батюшка, не лгутъ!
Вотъ твой Лукичъ-то! вотъ онъ, плутъ.
О-охъ, родимые! устала!
Дай, сяду... охъ... терпѣнья нѣтъ!..
Отдѣлали! хорошъ сосѣдъ!»
—Нельзя-ли, матушка, безъ шуму?
Невесело и безъ того!—
«Ну славно! славно! ничего!
Сиди вотъ сиднемъ! думай думу!
А Сашка-то изподтишка
Вонъ подцѣпила женишка...
Сейчасъ съ нимъ у воротъ прощалась,
Ужъ цѣловалась, цѣловалась!
Ну-ну! безстыжіе глаза!
Да что вѣдь—на меня взглянула—
И головою не кивнула...
А!.. каково? не чудеса?»
—Да ладно! мнѣ-то что за дѣло!—
«Благодарю! благодарю!
Ну, извини, что надоѣла

154

И не у мѣста говорю...
Нѣтъ дѣла! думаешь не штука?
Съ тобою матери-то мука:
Дѣвчонкой, дурой проведенъ!
Понравилась! околдовала!
Вишь роза! гдѣ и разцвѣла?
Н мать съ досады вышла вонъ.

Ей нужды было очень мало,
Что сынъ невѣсту потерялъ,
Да самолюбіе страдало:
Сосѣдъ, бѣднякъ — и отказалъ.
Обидно, главная причина!
И оскорбленная вдова
Сердилась на сѣбу, на сына,
На цѣлый свѣтъ... она едва
Кота полѣномъ не убила,
За то, что въ кухнѣ захватила
Его надъ чашкою съ водой:
Ты, молъ, не пей, такой-сякой!

Услышавъ вечеромъ случайно
У Лукича напѣвъ печальный,
Столяръ промучился всю ночь.
Кого винить: отца, иль дочь,
Рѣшить хотѣлъ онъ и терялся.
Ходилъ въ потьмахъ по мастерской,
Въ постелю жесткую кидался
И слушалъ бури свистъ и вой,
И блескомъ молніи порой
Его лобъ блѣдный освѣщался.
Постелю снова покидалъ,
Свѣчу безъ нужды зажигалъ.
Теперь сомнѣнья не осталось:

155

Онъ Сашу видѣлъ изъ окна:
Толпой гостей окружена,
Средь смѣха пьянаго, казалось,
Она подъ ножъ подведена.
«Ахъ, Саша, Саша!» и тоскливо
Глядѣлъ онъ на широкій дворъ,
Поросшій жгучею крапивой,
На кровли, на чужой заборъ...
И смутно передъ нимъ мелькали
Его прожитыя лѣта—
Перенесенные печали,
Безропотная нищета,
О домѣ, о семьѣ забота,
Работа днемъ и по ночамъ,
Трудъ изъ-за хлѣба, трудъ до пота,
Едва не съ кровью пополамъ;
Вся горечь жизни обыденной,
Все, чтò язвитъ и мучитъ насъ,
Чтò отравляетъ жизнь подъ-часъ,
Весь воздухъ, пищу, сонъ покойный,
Все, чтò давно ужъ пронеслось,—
Закопошилось, поднялось,
Дыханье въ горлѣ захватило,
И свѣтъ туманомъ позакрыло...
«Эхъ! пропадай ты, голова...»
— Куда ты? крикнула вдова,
Глазами сына провожая
Съ крыльца, но сынъ не отвѣчалъ,
Калиткой хлопнулъ—и пропалъ.

Пора обѣда наступила,
И все нейдетъ столяръ домой.
Кручина молодца сломила,
Ввела въ кабакъ, виномъ поила,

156

Поила отъ роду въ-первой.
И пѣлъ онъ пѣсни,— и смѣялась
Толпа гулянѣ средь кабака,—
Пѣлъ громко, а змѣя-тоска
Кольцомъ холоднымъ обвилась
В кругъ сердца.

«Охъ, не утерплю!»

Сказалъ дѣтина худощавый
И, скинувъ съ плечѣ халатѣ дырявый,
Пошелъ плясать. «Вотъ такъ! люблю!»
Звѣваки пьяные шумѣли.
Дѣтина соловьемъ свисталъ,
Привскакивалъ и присѣдалъ,
На полкахъ шкалики звенѣли.
«Нѣтъ, пой, кто хочетъ! я усталъ!»
Столяръ съ отчаяньемъ сказалъ,
Ладонью въ лобъ себя ударилъ
И грустный на скамейку сѣлъ
И думалъ думу... вдругъ расправилъ
Густые кудри и запѣлъ...
Пѣлъ про туманъ на синемъ морѣ,
Да про худой таланъ и горе...
И пѣснь лилась, пѣвецъ блѣднѣлъ.
Казалось, все: тоску разлуки,
И плачъ любви, и грусти стонъ
Изъ сердца съ кровью вырвалъ онъ
И воплотилъ въ живые звуки...
И каждый звукъ былъ полонъ слезъ;
То съ поражающею силой
Онъ несся въ высь, все росъ и росъ,
Кабъ будто съ свѣтомъ, съ жизнью милой
Прощался, въ небѣ утопалъ;
То падалъ, за сердце хваталъ

157

И гасъ, какъ свѣточъ, постепенно...
Пѣвецъ умолкъ и застоналъ:
«Охъ, душно, братцы!..» и мгновенно
Рубашки воротъ разорвалъ.
«Вина!»

Сидѣлецъ засмѣялся;
— Клади, молъ, денежки-то намъ. —
«А въ долгъ?»

— Проваливай! —

«Отдамъ!»
— Спасибо! экъ онъ разгулялся! —
«Проклятый! на, вотъ, базакинъ!»

Но вдругъ картина измѣнилась:
Въ слезахъ и блѣдная, явилась
Мать столяра... «И ты мнѣ сынъ?
Спаситель! Николай-Угодникъ!
Да гдѣ я? Охъ! подъ сердцемъ жжетъ!
Шла мимо... съ рынка... сынъ поетъ...
Все Сашка!.. Такъ!.. сосѣдъ-разбойникъ!
И запилъ! Ахъ, дуракъ, дуракъ!»
Сынъ стиснулъ поднятый кулахъ...
«Ха, ха! доходитъ до расправы!»
Сказалъ дѣтина худощавый;
«Къ чертямъ старуху! проучи!»
Столяръ схватилъ его: — Молчи!
И грянулъ объ полъ. «Стой, ребята!
Связать его! позвать солдата;»
Сидѣлецъ крикнулъ. «Вотъ, онъ, другъ!»
И въ молодца впились шесть рукъ.
Но молодецъ сверкнулъ глазами,

159

XIV.

Со дня помолвки измѣнился
Невѣсты скромный уголокъ;
Въ немъ съ утра до ночи тѣснился
Веселыхъ дѣвушекъ кружокъ.
Ихъ занимало на досугѣ
Шитье приданаго подругѣ,
Мелькнувшій мимо пѣшеходъ,
Подъ вечеръ пѣсни у воротъ,
Порою сновъ истолкованье,
Въ саду горѣлки и гулянье;
Но вечеринокъ блескъ и шумъ
Сильнѣе занималъ ихъ умъ.
Двѣ скрипки, въ домѣ освѣщенье,
Отъ стука крѣпкихъ каблуковъ
Дрожанье стульевъ и столовъ,
Смѣхъ молодцовъ, ихъ объясненье:
Насчетъ того-съ... мое почтенье...
Горячихъ поцѣлуевъ звукъ,
Уградкою пожатье рукъ—
Вотъ вечеринка; остальное.
Не новость: сборище ночное,—
Подъ окнами толпа зѣвақъ,
Въ окрестномъ мракѣ лай собакъ.

Отцу суровому послушна,
Всегда задумчива, тиха,
Свою печаль отъ жениха
Таила Саша. Равнодушна
Въ толнѣ подругъ она была;
Порой казалась весела,
Шутить, смѣяться начинала,

160

Но вдругъ, средь смѣха, умолкала
И уходила въ садъ,— и тамъ.

Въ зеленой чащѣ, одиноко
Садилась на скамьѣ широкой
И накопившимся слезамъ
Давала волю...

«Слава Богу!»

Отецъ невѣсты разсуждалъ:
«Теперь на ровную дорогу
Я выйду: зятя отыскалъ...
Не столяру чета! онъ, вѣрно,
Поможетъ тестю... Вотъ чтó скверно—
Нигакъ приданымъ не собьюсь!
Бѣда, къ примѣру! смерть боюсь!
Что если свадьба разойдется?
Чортъ знаетъ, просто сбился съ ногъ!
Навязываю домъ въ залогъ,—
И тутъ заемъ не удается!
Не скажутъ прямо: деньги есть
Не про твою, къ примѣру, честь;
Помучатъ болтовней, распросомъ,
На что, молъ,— и отправятъ съ носомъ:
Своп-де нужды, извини...
Вотъ богачи-то! вотъ они!
Вотъ правда!.. Или попытаться
Пойдти къ Скобѣву? Вѣдь, жидъ!
Просить не стоитъ... и сердить...
Да Богъ съ нимъ! Мнѣ равно шататься!
Ужъ занимать не миновать,
Глядишь, уважить, — какъ узнать?»

И черезъ часъ, проситель скромный,
Онъ у Скобѣева въ пріемной

165

Дулъ сильный вѣтеръ. Дождикъ лился.
Согнувшись, въ обуви худой,
Старикъ печально шелъ домой.
На перекресткѣ онъ столкнулся
Съ торговкой, чтоб то проворчалъ,
Посторонился, поскользнулся,
И чуть средь лужи не упалъ.
Старуха, шамшая, сказала:
«Хрѣнку, родимый, не возьмешь?»
—Ну, ну! проваливай! пристала!
Безъ хрѣну горько не втерпежъ!..—
Межь тѣмъ по улицѣ широкой,
Подъ ливнемъ, гнали въ край далекой
Толпу преступниковъ въ цѣпяхъ,
Съ остриженными головами,
Съ зловѣщимъ знакомъ на спинахъ.
Конвой съ примкнутыми штыками
Ее угрюмо окружалъ,
И барабанъ не умолкалъ.
«Пошелъ народецъ на работу!
Лукичъ подумалъ: да! ступай!
Поройся тамъ, руды въ охотку
И не въ охотку покопай...
Подать хоть гривну... сердце ноетъ...
Поди, Скобѣевы живутъ,
Ихъ въ кандалы не закуютъ:
Казна не шутка! Все прикроетъ!
Ну, вотъ тебя, и взялъ въ заемъ!
Постой! постой!.. вѣдь этотъ домъ
Купца Пучкова... Э, почтенный!
Я про тебя и позабылъ!
Пучковъ... да! я ему служилъ:
Святоша, человѣкъ смиренный...
Гм... мастеръ, нечего сказать.

166

Горячій уголь загребать
Чужой рукой!»

XV.

Угрюмъ и проченъ
Пучкова домъ. На кровлѣ тесь
Зеленой плѣсенью поросъ.
Желѣзомъ на крестъ заколоченъ
Закрытый ставень кладовой.
Косматый сторожъ, песь цѣпной
Лежитъ въ конкур у забора,
Амбары въ сторонѣ стоять,
Ихъ двери крѣпкія отъ вора
Замки тяжелые хранять.
Безлюдно въ комнатахъ просторныхъ
(Хозяинъ не имѣлъ дѣтей
И рѣдко принималъ гостей),
Висятъ картинки въ рамкахъ черныхъ,
Пыль на полахъ и по столамъ,
И паутина по угламъ.
Но спальня, съ желтыми стѣнами,
Свѣтла, опрятно убрана,
Весь уголъ занятъ образами,
Лампадка вѣчно зажжена,
Кровать покрыта простынею,
И полонъ шкафъ церковныхъ книгъ:
Иныхъ терпѣть не могъ старикъ
И называлъ ихъ чепухою,
Потѣхой праздныхъ болтуновъ,
Соблазномъ молодыхъ головъ.

Въ суровой школѣ горькой нужды
Пучковъ съ ребячества окрѣпъ;

167

Его отецъ былъ старъ и слѣпъ,
И сынъ, изнѣженности чуждый,
Переносилъ морозъ и зной,
Шатаясь по міру съ сумой.
Порой калѣкой притворялся,
За крендель колесомъ катался,
И на крестѣ всегда берегъ
Съ казной холстинный кошелекъ.
Одинъ купецъ, старикъ бездѣтный,
Полубольной и безотѣтный,
Его за бойкость полюбилъ,
Одѣлъ и въ лавку посадилъ.
Приемышъ росъ, добру учился,
Поклоненъ, расторопенъ, тихъ,
За дѣломъ въ лавкѣ не лѣнился,
А ночью Жилия Святыхъ
Читалъ хозяину отъ скуби.
Святыхъ мужей слова и муки ——
Все помнилъ, но изъ чудныхъ строкъ,
Увы! урока не извлекъ!
Читалъ, читалъ,— и за услугу
Купца ограбилъ наконецъ.
Не вынесъ бѣдный мой купецъ:
И пилъ, и плакалъ, спился съ кругу,
И ночью, пьяный и больной,
Застылъ средь улицы зимой.
Чужаго золота наслѣдникъ,
Пучковъ себя не уронилъ:
Глядѣлъ смиренникомъ и былъ
О чести строгой цроповѣдникъ;
Не кушалъ рыбы по ностамъ,
Молился долго по ночамъ,
На церковь подавалъ грошами,
Передъ нетлѣнными мощами

170

Твой домъ не каменный! нейдетъ!»
— Несытая твоя утроба!
Ну, стало, голову мнѣ снять
И подъ залогъ тебя отдать?
Вѣдь, ты глядишь подъ крышу гроба!..
Кому казну-то ты копишь!—
«Опомнись, съ кѣмъ ты говоришь?»
— Съ тобою, старый песъ, съ тобою!
Ты вмѣстѣ воровалъ со мною!
Клади мнѣ денежки на столъ!
Дѣлись! я вотъ зачѣмъ пришелъ! —
«И ты мнѣ могъ? и ты мнѣ смѣешь?»
— Кто? я-то?... Ты не подходи!
И въ грѣхъ, къ примѣру, не вводи,
Убью! вотъ тутъ и околѣешь! —

Пучковъ оцѣпенѣлъ. Нѣмой,
Стоялъ онъ съ поднятой рукой,
Огнемъ глаза его сверкали,
И губы синія дрожали.
Лукичъ захохоталъ — Ну, что-жъ!
Ударъ попробуй? — что-жъ не бьешь! —
«Вонъ, извергъ!»

— Не бранись со мною.
Я выйду честью! не шуми!
Не то я... прахъ тебя возьми!...
Не стоишь, правда... Богъ съ тобою.—

Пучковъ стоналъ. Онъ гадокъ былъ:
Безсильный гнѣвъ его душилъ.
— Прощай! садись опять за книги,
Кони казну, надѣнь вериги,
Все, значитъ, о душѣ печаль...
А жаль тебя! ей-Богу жаль!»

171

«Нѣтъ, не дождаться мнѣ помоги!»

Грустилъ дорогою бѣднякъ:

«Не вѣрятъ мнѣ. Я—голь! кулакъ!

Вотъ и ходи, считай пороги,
И гнись, и гибни ни за что.

На то, молъ, голь! кулакъ на то!

Гм... да! Упрекъ-то, вѣдь, забавный!

Эхъ, ты—народецъ православный!

Не честь тебѣ лежачихъ бить,
Безъ шапки сильныхъ обходить!

Кулакъ... да мало-ль ихъ на свѣтѣ?

Кулакъ катается въ каретѣ,
Изъ грязи да въ князья ползетъ
И кровь изъ бѣднаго сосетъ...

Кулакъ во фракѣ, въ полушубкѣ,
И съ золотымъ шитьемъ, и въ юбкѣ,—
Гдѣ и не думаешь,—онъ тутъ!

Не мелочь, не грошовый плутъ,
Не намъ чета,—подниметъ плечи,
Прикрикнетъ,— не найдешь и рѣчи,
Рубашку сниметъ,—все молчи!

Господь суди васъ, палачи!

А ты, къ примѣру, въ горькой долѣ
На грошъ обманешь по-неволѣ,

Тебя согнутъ въ бараній рогъ:
Бранятъ, и бьютъ-то, и смѣются...

Набей карманы,—видитъ Богъ,
Въ пріятели всѣ назвовутся!

Будь воромъ,—скажутъ: не порокъ!

Вотъ гадость! тьфу!»

И шагъ широкой
Старикъ съ досады ускорилъ.
Но вдругъ его остановилъ.

172

Стукъ рамы. Смотритъ—домъ высокой,
Съ кудрявымъ вензелемъ балконъ
Густой сиренью окруженъ.
Заглятый врагъ ученыхъ споровъ,
Его жилецъ, профессоръ Зоровъ,
Съ сигарой подъ онномъ стоялъ
И старика рукою звалъ.

XVI.

Ученой бурсы отпечатокъ
Невольно Зоровъ сохранилъ:
Зналъ букву, глубже не ходилъ.
Былъ въ разговорахъ простъ и кратокъ
И словомъ волг ихъ украшалъ;
Безъ нужды кашлялъ. Богъ создалъ
Его не злымъ, но... впрочемъ — мимо:
Подъ-часъ молчать необходимо...
Деньжонги славно наживалъ.

Лукичъ былъ встрѣченъ благосклонно,
Обласканъ,— и немудрено:
У старика, тому давно,
Мальчишка, труженикъ безсонный,
Путь тяжкій Зоровъ начиналъ,—
Латинью умъ свой притуплялъ.
Плоды науки не пропали,
Бѣднягъ Лукичъ дивился имъ.
Мальчишка выросъ. Передъ нимъ
Теперь просители стояли;
Священникъ, старичекъ больной,
И дьяконъ тучный и рябой.

Священникъ кланялся. Съ досадой
Ученый мужъ рукой махалъ:

173

— Вашъ сынъ дуракъ! Вотъ и пропалъ..
И выгнали... хм... такъ и надо:
Зазнался.

СВЯЩЕННИКЪ.

Въ чемъ же? ради Бога,
Скажите. Онъ изъ лучшихъ былъ.

ПРОФЕССОРЪ.

А вотъ: воротнички носилъ,
Да возраженій дѣлалъ много
Наставникамъ: я, молъ, уменъ,
Въ журналы, въ чтенье погруженъ,
Исчерпалъ мудрость всю!...

(Священникъ хочетъ возразить).

Молчите!
Замѣтили,—онъ ничего:
Все то-жь! Понизили его!..

(Священникъ снова хочетъ возразить).

Хм... погодите! погодите!
Понизили по спискамъ,—онъ того...
Ученьемъ занялся небрежно...
Ну, вотъ, за то и исключенъ!...

СВЯЩЕННИКЪ.

Онъ молодъ. Онъ былъ оскорбленъ...
Сперва учился онъ прилежно.

ПРОФЕССОРЪ.

По насъ хоть звѣзды онъ хватай!
Будь скроменъ! носъ не поднимай!

177

Лукичъ.

По старому-съ! и такъ и сякъ.

ПРОФЕССОРЪ.

Ну, а бываетъ, выпиваешь?

Лукичъ.

Ни капли! чтó я за дуракъ!
Да какъ живете вы отлично!
Полы подъ лакомъ, хоть глядись,
Диваны, кресла...

ПРОФЕССОРЪ (СМѣется).

Хм... Прилично...

Нельзя, деньжонки завелись!

Лукичъ (вздыхая).

Да-съ! Вы попали на дорогу.
И правда, что ученье свѣтъ.
Поитъ и кормить... Я вотъ сѣдъ,
И все дуракъ! Бѣда, ей-Богу!
Тутъ бѣдность...

ПРОФЕССОРЪ.

Ты бы миѣ сказалъ.

Ты знаешь, я не скupъ; я-бъ далъ.

Лукичъ.

Сказалъ-бы, сударь... какъ-то стыдно!

Соч. И. С. Никитин. Т. II.

12

179

Лукичъ (съ улыбкою поче-
сывая затылокъ).

Хоть-бы слово!
Кого Господь-то умудрить!
Тм... диво! Вижу въ рамкѣ новой,
Съ большой печатью листъ виситъ —
И только. Правда, что наука!

ПРОФЕССОРЪ (СМѣется).
Вотъ то-то! Въ немъ-то вся и штука!

Лукичъ (переминаясь).
А что бы васъ я попросилъ... —
И тутъ старикъ заговорилъ
О свадьбѣ Саши, о заемѣ,
О закладной на домъ, о домѣ, —
И на лицѣ своемъ потомъ
Горячій потъ отеръ нлаткомъ,
Вздохнулъ и низко поклонился.
Ученый мужъ не отвѣчалъ,
Въ раздумьи медленно шагалъ
И кашлялъ,— вдругъ остановился.
«Ты вотъ-что, ты отдашь мнѣ въ срокъ?»
— Не выйди я за вашъ порогъ! ..—
«Изволь! сегодня я разстроенъ:
Дѣлъ пропасть...»

— Значитъ, до утра?
Такъ я въ надеждѣ.—

«Будь покоеń!
Я дамъ».

12*

180

А! сынъ пономаря!..
Изъ грязи вышелъ, — не забылся!
Лукичъ подумалъ — и простился.

XVII.

Все рѣшено. Осталась ночь.
Заря надъ лѣсомъ догорала,
По желтымъ жнивьямъ тѣнь обѣжала.
Увы! измученная дочь
День свадьбы грустно ожидала,
Въ послѣдній разъ теперь рыдала
Въ объятьяхъ матери, — и мать
Ее не смѣла утѣшать.
Онъ другъ друга понимали,
Чтó впереди, о томъ молчали,
А горе прожитыхъ годовъ
Такъ живо было, что безъ словъ
Душа рвалась и въ мукахъ ныла.
Но эти мукъ дочь таила,
Нѣма съ отцомъ своимъ была,
Межь ними пропасть вдругъ легла
И Сашу на-вѣкъ отдѣлила
Отъ старица... и тѣмъ больнѣй
Была тоска послѣднихъ дней,
Тяжелѣ рядъ ночей безсонныхъ,
Невѣстой въ пыткѣ проведенныхъх!... *)

И вотъ пиръ свадебный умолкъ.
Утихъ о немъ сосѣдей толкъ,
Угомонились пересуды,
Средь улицъ гости не поютъ,
Не пляшутъ, и въ домахъ посуды
Подъ пѣсни пьяныя не бьютъ.

*) См. „Примѣчанія“, стр. 8, № 14-й.

181

Арина вдруг осиротѣла.
Груститъ за дѣломъ и безъ дѣла,
Чуть скрипнетъ дверь,—она вздрогнетъ,
И слушаетъ, и Сашу ждетъ.
Безъ Саши горенка скучнѣе,
И время кажется длиннѣе,
И котъ не веселъ; спитъ въ углу,
Не поиграетъ на полу
Клубкомъ старушки. Чуть смеркаетъ,
Она калитку запираетъ,
И съ робостью обходитъ дворъ —
Не притаился-ли гдѣ воръ,
И мужа ждетъ, и спицамъ снова
Въ ея рукахъ покоя нѣтъ...
Едва покажется разсвѣтъ,
Работа прежняя готова;
Старушка не съ кѣмъ говорить,
Тоски и грусти раздѣлить:
Рѣчь мужа, какъ всегда, сурова...
Но Саша блѣдная придетъ,
Арина такъ и обовьетъ
Ее руками: «Ахъ, родная,
Здорова-ли? Присядь, присядь!
Здорова-ли?» повторяетъ мать,
Съ улыбкой слезы утирая:
«Легко-ль! недѣлю не была!
Ужъ я тебя ждала, ждала!
Ну, какъ живешь?» И осторожно
О всякой мелочи ничтожной
Ее распроситъ. «Ты смотри,
Ты не таись, молъ, говори...
Все хорошо? Ну, слава Богу!»
И въ лавочку черезъ дорогу
Съ копѣйкой трудовой спѣшитъ

182

И Сашу чаемъ угоститъ.
Свой садъ старушка позабыла:
Мать столяра ей досадила
Упрекомъ, бранью каждый день
Черезъ изломанный плетень:
—Здорово, другъ! въ саду гуляешь?
Хозяйка! яблоки считаешь?
Ты не пускай къ намъ куръ на дворъ,
Поймаю,— прямо подъ топоръ!—
Арина головой качала
И ничего не отвѣчала.
Она не зла, молъ... это такъ:
Всему причина—Сашинъ бракъ.

Лукичъ на рынкѣ ежедневно
Встрѣчался съ зятемъ. Всякій вздоръ
Входилъ въ ихъ длинный разговоръ,
Оканчиваясь непремѣнно
Разумнымъ толкомъ о дѣлахъ:
О добротѣ хлѣбовъ въ поляхъ,
О томъ, что мужики умнѣютъ,
Не такъ легко въ обманъ идутъ,
Что краснорядцы богатѣютъ:
За рубль по гривнѣ отдаютъ...
Лукичъ смѣялся: «просто—чудо!
Глупа ты, матушка Москва!
Всѣмъ вѣришь!»—Этимъ и жива.
Не ошибется... А не худо
Того-съ...—зять добрый замѣчалъ
И тестя къ чаю приглашалъ.

Онъ, видно, мнѣ не довѣряетъ,
Тесть думалъ: право, не поймешь...
И чаемъ вдоволь угощаетъ,

184

Лукичъ съ досадой молчаливой
Поглядывалъ нетерпѣливо
На небо, снѣга поджидалъ
И непогоду проклиналъ.
На рынгѣ нечѣмъ поживиться:
Дороги плохи, нѣтъ крестьянъ;
Ходи, глотай сырой туманъ,
Пришлось хоть воздухомъ кормиться!
На зло кулакъ-молокосось
Надъ нимъ трунить: «Повѣсилъ носъ!
Неволя по грязи шататься!
Не молодъ, время отдохнуть
И честнымъ промысломъ заняться!
Сидѣлъ-бы съ чашкой гдѣ-нибудь...»
Сюртукъ въ дырахъ, сквозь крышу льется,
Въ окошки дуетъ, печь худа,
На чтó ни взглянешь,—сердце рвется,
Хоть умереть, такъ не бѣда!

Дождь каплетъ. Темными клоками,
Рѣдѣя, облака летятъ.
Вороны на плетнѣ сидятъ,
Такъ мокры, жалки! Подъ ногами
Листы поблеклые шумятъ.
Садъ тихъ. Деревья почернѣли,
Стыдясь невольной наготы;
Въ туманѣ прячутся кусты;
Грачей пустыя колыбели
Качаетъ вѣтеръ, и мертва
Къ землѣ припавшая трава.

Лукичъ стоитъ подъ старой ивой,
Въ рукѣ топоръ, въ глазахъ печаль.
Пришлось бѣднягѣ на топливо

185

Рубить деревья,— крѣпко жаль,
Да надо: все дровамъ замѣна,
Ихъ въ цѣломъ домѣ ни полѣна...
И засучилъ онъ рукава.
Чтó-жь выбрать? Эти дерева
Своей рукой отецъ покойный
Ему на память посадилъ,
Подъ этой ивой онъ любилъ
Взремнуть на травкѣ въ полдень знойный...
«Эхъ-ма! нужда!» Топоръ стучитъ—
Съ плетня вороны улетаютъ,
А щепки воздухъ разсѣкаютъ,—
И ива, падая, скрипитъ.

Старушка печку затопила,
Лукичъ на конникѣ прилегъ.
«О чемъ грустишь?» жена спросила.
—Такъ, что-то мочи нѣтъ, цродрогъ.—
«Что зять-то? какъ?»

—Смотри за щами,
Въ мужское дѣло не входи!—
«О-охъ, не ошибись, гляди!
Домъ заложилъ... чтó будетъ съ нами,
Когда не выкупимъ?»

—Опять!
Нельзя, къ примѣру, помолчать?—

Дверь отворилась, и горбатый,
Въ халатѣ, съ палкой суковатой,
Длиннобородый мужичокъ
Сказалъ съ поклономъ: «Встань, дружокъ!
Хозяинъ умный, тороватый!

186

Явился гость,— и ты не радъ,
И я, соколъ, невиноватъ.
—Мы погодя побалагуримъ.
Ты кто? Зачѣмъ?—

«Да встань-ко, встань!
Не погоняй! кнута не любимъ...
Теперь подушное достань».
—Ты, знать, отъ старосты? Разсылный?—
«Узналъ, сударики мой, узналъ!»
—Присядь: ты, кажется, усталъ...
Ну, чтó сегодня? Вѣтеръ сильный?..
Я, знаешь, все въ избѣ сижу,
На дворъ, къ примѣру не хожу,
Нога болитъ.—

«Хэ-хэ! проказникъ!
Испилъ воды на свѣтлый праздникъ!
Болитъ съ похмелья голова...
Хитеръ на красныя слова!»
—Чего! ей-ей, болитъ! безъ шутокъ!—
Вотъ видишь!.. Охъ! не наступлю!—
«Хэ-хэ, сударики мой, люблю!
Нужда горька безъ прибаутокъ...
Достань-ко деньги-то, родной,
Инъ—къ старостѣ пойдемъ со мной».
—Да я бы радъ! недугъ проклятый!
Какъ быть?—

«Подушное платить!
Я вотъ старикъ, и самъ-девятый
Живу—плачу!.. не стать-тужить.
Шесть душъ дѣтей, жена седьмая,
Да я съ горбомъ... Пойдемъ, пойдемъ!

188

Порой бѣлье чужое мыла,
Дескать, работа не порокъ,
Все будетъ хлѣбушка кусокъ;
Порою и дрова рубила,
Когда Лукичъ на печкѣ спалъ,
Похмѣлье храпомъ выгонялъ;
Отъ стужи кашляла, терпѣла
И на послѣдокъ заболѣла.
Лежитъ недѣлю—легче нѣтъ;
Уста спеклись, все тѣло ноетъ;
Едва глаза она закроетъ,
Живьемъ изъ мрака прежнихъ лѣтъ
Встаютъ забытыя видѣнья...
Вотъ вспомнилась съ грозою ночь:
Въ густомъ саду шумятъ деревья,
Изъ теплой колыбели дочь
Головку въ страхѣ поднимаетъ,
И громко плачетъ, и дрожитъ,
А мужъ неистово кричитъ
И стулъ, шатаясь, разбиваетъ...
Вдругъ тихо. Вотъ ея сынокъ,
Малютка, убранный цвѣтами,
Покоится подъ образами;
Блеститъ въ лампадѣ огонекъ,
Въ углу кадильница дымится,
Столъ бѣлой скатертью набрытъ,
Подъ кисеей младенецъ спитъ,
Она отъ вѣтра шевелится,
А солнце въ горенку глядитъ,
На трупѣ весело играя...
И мечется въ жару больная,
Въ ушахъ звенитъ, въ глазахъ темно,
Изъ глазъ ручьями слезы льются,
Межь тѣмъ какъ съ улицы въ окно

189

Къ ней звуки музыки несутся, —
Тамъ свадьбу празднуя, идетъ
Съ разгульнымъ крикомъ пьяный сбродъ...
Въ борьбѣ съ мучительнымъ недугомъ,
Смотря безсмысленно кругомъ,
Старушка встанетъ и потомъ,
Вся потрясенная испугомъ,
Со стономъ снова упадетъ
И дочь въ безпамятствѣ зоветъ.

Лукичъ измучился съ больною:
Самъ кой-какъ печку затоплялъ
И непривычною рукою
Себѣ обѣдъ приготовлялъ.
Спѣшилъ на рынокъ, съ рынка снова
Жену провѣдать приходилъ,
Малиной теплою цоилъ:
Вспотѣешь, будешь, молъ, здорова,—
И снова домъ свой покидалъ,
Куска насущнаго искалъ.

Вотъ входить Саша. Мать больная,
Кряхтя, ей дѣлаетъ упрекъ:
«Ты рѣдко ходишь, мой дружокъ;
Я умираю, дорогая...
Охъ, тошно! такъ и давитъ грудь!
Хоть бы на солнышко взглянуть,
Все спѣгъ, да спѣгъ!...»

— Я къ вамъ хотѣла
Вчера придти, да то дѣла,
То гости... —Саша солгала;
Свекровь ей просто не велѣла,
Не приказалъ и мужъ: авось

190

Еще, молъ, свидишься, небось!
Старушка ложь подозрѣвала,
По голосу ее узнала,
А голосъ Саши грустенъ былъ!
«Дитя мое, я... Богъ судилъ...
Дай руку!... дай, моя родная!
Такъ... крѣпче жми! ну, вотъ теперь
Легко...» И плакала больная,
Рыдала дочь. Безъ шума въ дверь
Входила смерть.

Былъ темный вечеръ.
Порывистый, холодный вѣтеръ
Въ трубѣ печально завывалъ.
Лукичъ встревоженный стоялъ
У ногъ Арины. Дочь глядѣла
На умирающую мать,
И все сильнѣй, сильнѣй блѣднѣла.
Старушка стала умолкать
И постепенно холодѣла,
И содроганья ногъ и рукъ,
Послѣдній знакъ тяжелыхъ рукъ,
Ослабѣвали. Вдругъ, рыдая,
Упала на колѣни дочь:
«Благослови меня, родна!»
— Отецъ твой... нищій... ты помочь
Ему... нашъ домъ... и рѣчь осталась
Неконченной, — и тихій стонъ
Смѣнилъ слова. Но вотъ и онъ
Умолкъ. Развязка приближалась:
Въ тоскѣ подъятая руку,
Какъ плеть упала. Грудь слегка
Приподнялась и опустилась,
Дыханье рѣже становилось,

191

Взоръ неподвижный угасалъ,
По тѣлу тренетъ пробѣжалъ,—
И стихло все... Не умолкалъ
Лишь бури вой.

«Одинъ остался!
Одинъ, какъ перстъ!» Лукичъ сказалъ,
Закрылъ лицо—и зарыдалъ...

Уснуло доброе созданье!
Жизнь кончена. И какъ она
Была печальна и бѣдна!
Страпня и вѣчное вязанье,
Забота въ домѣ приглядѣть,
Да съ голоду не умереть!
На пьянство мужа тайный ропотъ,
Порой побои отъ него,
Про бытъ чужой несмѣлый шопотъ,
Да слезы... больше ничего!
И эта мелочь мозгъ сушила
И человѣка въ гробъ свела!
Страшна ты, роковая сила
Нужды и мелочнаго зла!
Какъ громъ, ты не убьешь мгновенно,
Войдешь ты,—полъ не заскрипитъ,
А душишь, душишь постепенно,
Покуда жертва захрипитъ!

Съ разсвѣтомъ буря замолчала.
Арина на столѣ лежала.
Въ лампадѣ огонекъ сіялъ;
Онъ какъ-то странно освѣщалъ
Лицо покойницы-старушки,
И неподвижной и нѣмой,

192

И бѣлые углы подушги,
Прижатой мертвой головой.
Убитый горемъ и тоскою,
Передъ иконою святою
Лукичъ всю ночь Псалтирь читалъ.
Унылъ и тихъ его былъ голосъ;
Отъ страха жосткій, черный волосъ
На головѣ не разъ вставалъ.
Казалось, строго и сурово
Глядѣла блѣдная жена;
Раба доселѣ, съ жизнью новой
Вдругъ измѣнилася она,—
Свою печаль припоминала
И мужу казнью угрожала...
Старикъ внимательнѣй читалъ
И ничего не понималъ.
Всѣ буквы, мнилось, оживали,
Пласали, разбѣгались вдругъ...
При оборотѣ издавали
Листы какой-то чудный звукъ...

Межь тѣмъ сосѣдки понемногу
Набились въ горенку. Однѣ
Вздыхали и молились Богу,
Другія въ грустной тишинѣ
Съ тяжелой думою стояли,
Иль объ усопшей толковали,
Что, вотъ-де, каковы дѣла —
Жила, жила, — да умерла!
Мать столяра въ углу стояла,
Съ кумой любимою шептала:
«Вѣдь, на покойницѣ платокъ,
Чтó тряпка... ай-да муженекъ!
Убралъ жену, кулакъ проклятый!

О платьѣ и не говорю—
Я вчужѣ отъ стыда горю:
Съ заплатой, кажется, съ заплатой!
А дочь слезинки не прольетъ...
Вотъ срамъ-то! инда зло беретъ!
Ахъ, я тебѣ и не сказала!
Она за сына моего
Хотѣла выйдти... каково?
Да я-то шишъ ей показала!
И мать-то, помянуть не тѣмъ,
Глупа была, глупа совсемѣмъ!»

Сосѣдки вышли. Сталъ совѣта
Отецъ у дочери просить:
«Ну, Саша! мать вотъ неотпѣта,
Гдѣ деньги? чѣмъ мнѣ хоронить?»
— Мой мужъ поможетъ. Попросите
Здѣсь посидѣть кого-нибудь
И вслѣдъ за мною приходите.—
«Да! надо, надо шею гнуть!
И по-дѣломъ мнѣ! охъ, какъ стою!»
И крѣпко жилистой рукою,
Остановя на трупѣ взоръ,
Свой блѣдный лобъ старикъ котеръ.

XX.

Румянъ, плечистъ, причесанъ гладко,
Тарасъ Петровичъ за тетрадкой
Въ рубашкѣ розовой сидѣлъ,
На цифры барышей глядѣлъ
И улыбался. Подъ рукою
Сіяли проволоки щотъ:

Соч. Я. С. Никитина. Т. II.

194

Зеленый плющъ надъ головою
Висѣлъ съ окна. Полна заботъ,
За чаемъ Саша хлопотала.
Пѣлъ пѣсни свѣтлый самоваръ;
Въ лежанкѣ загребенный жаръ
Краснѣлъ; струей перебѣгало
По углямъ полымя. И вдругъ
Часы издали странный звукъ,
Шипѣли долго и лѣниво,
И, съ пятнышками вмѣсто глазъ,
Кукушка сѣрая тоскливо
Прокуковала восемь разъ.

Лукичъ вошелъ,— и сердце сжалось
У Саши. Жалокъ былъ отецъ!
Оборванъ, бledенъ... грусть, казалось,
Его убила наконецъ.
Едва старицъ перекрестился,
Румяный зять его вскочилъ
И сожалѣнье изъявилъ,
Что доброй тещи онъ лишился,
«Мнѣ, молѣ, жена передала,
Святая женщина была!...»
— Вотъ надо справить погребенье...
Нѣтъ гроба... сдѣлай одолженье...
Дай помочь!—

«Отъ добра не прочь,
Зачѣмъ родному не помочь?...
Гм... жаль! я думаю—простуда?»
— Богъ знаетъ чтó, да умерла.—
«Я полагаю-съ, смерть пришла...
Вотъ выпейте чайку покуда».
— Благодарю! не до того.—

195

«Напрасно-съ, это не мѣшаетъ:
Онъ эдакъ грудь разогрѣваетъ...»
—Да я не зябну. Ничего...
Не позабудь, къ примѣру, въ горѣ!—
«Вотъ ключъ позвольте отыскать...
Я много не могу вамъ дать,
Не то что... да-съ! Нѣтъ денегъ въ сборѣ».
—Не добивай! я такъ убитъ!—
«О томъ никто не говоритъ!
На счетъ того-съ... оно, конечно,
Родню позабывать грѣшно,
Да, вѣдь, грѣшно и жить безпечно,
Да-съ! посколькунетесь неравно!
На васъ вотъ тулупишко рваный,
Изъ сапоговъ носки глядятъ,
А вы намедни были пьяны...
Выходитъ, кто же виноватъ?»
— Охъ, знаю, другъ мой! Все я знаю!
Вѣдь, пьетъ неволя иногда!
Ты думаешь, мнѣ нѣтъ стыда,
Что плутовствомъ я промышляю,
Хитрю, ъмъ хлѣбъ чужой, какъ воръ?—
«Разсчетъ въ торговлѣ не укоръ...
Все это пустяки — и только,
На печкѣ хочется лежать!
На рынкѣ горько промышлять,
Ну-съ, а просить теперь не горько?»
—Вѣстимо... если-бы ты зналъ!
Осмѣянъ всѣми, обнищалъ,
Тутъ совѣсть не даетъ нокою...
Зать! не пусти меня съ сумою!
Дай мнѣ подъ старость отдохнуть!
Поставь меня на честный путь!
Дай дѣло мнѣ! Господь порука,—

13

Хе-хе! Бываетъ—не велять! —
«Ну, если такъ, найду другое...
Вотъ обручальное кольцо...»
И Саши блѣдное лицо
Покрылось краскою.

—Пустое!
Не смѣешь, значитъ! —

«Саша, Саша!
Оставь! схоронимъ какъ-нибудь!»
Отецъ сказалъ.

—Нѣтъ, воля ваша!
Ужъ у меня изныла грудь
Отъ этой жизни... я молчала...
Онъ мятко стелетъ, жестко спать...
Пусть бьетъ! я не хочу скрывать!
Больною мать моя лежала,
Я мать провѣдать не могла!
Боится—столяра увижу... —
«Столяръ мнѣ что? молва была...
Онъ плутъ! плутовъ я ненавижу.
Мужъ хоть и лыкомъ сшитъ, ——люби,
Да знай стряпню, да не груби,
На то жена! »

— О, будь увѣренъ!
Я буду стряпать и молчать!
Но подъ замкомъ себя держать
Я не позволю!.. —

«Не намѣренъ...
Нельзя-съ, законная жена...

198

А мужа ты любить должна—
Вотъ только!»

Саша улыбнулась.
Мужъ отъ улыбки поблѣднѣлъ,
Но вмигъ собою овладѣлъ.
«Все вздоръ! изъ пустяковъ надулась!
Объ этомъ мы поговоримъ
Наединѣ-съ... А вотъ роднымъ
Поможемъ. Нужно—и дадимъ.
Держите, батенька, Богъ съ вами!»

Тесть, молча, подаянье взялъ, —
И точно память потерялъ:
Пошевелилъ слегка губами,
На зятя кинулъ мутный взоръ
И крупный потъ на лбу отеръ.
«А вамъ пора за умъ приняться!
Прибавилъ зять: вы нашъ родной,
Не съ поля вихорь, не чужой.
А съ пьянымъ нечего мнѣ знаться!»

Старикъ съ поклономъ вышелъ вонъ.
О чемъ-то, бѣдный, думалъ онъ?
Но вѣрно думою печальной
Былъ возмущенъ: на рынокъ шелъ—
И, Богъ вѣсть почему, забрелъ
Въ какой-то переулокъ дальней;
Опомнившись, взглянулъ кругомъ,—
И зятя назвалъ подлецомъ.

Добычи рыночной остатокъ,
Давно Лукичъ рублей десятокъ
Въ жилетѣ плисовомъ берегъ.

199

Теперь вотъ зять ему помогъ,
На все достало, слава Богу!
Купилъ онъ ладону, свѣчей,
Изюму, меду, калачей,
Вина,— конечно, по-немногу;
Поденьщиковъ приговорилъ
Могилу рыть и гробъ купилъ.
Принесъ его въ свою избушку,
Перекрестился, крышку снялъ,
На днѣ холстину разостлалъ,
Съ молитвой положилъ старушку,
Съ молитвою свѣчу зажегъ,—
И сѣлъ въ раздумьи въ уголокъ.
Курился ладонъ. Все молчало.
Играло солнце на стѣнѣ,
Бѣлѣлись свѣчи на окнѣ,
Стекло алмазами сверкало,
Старушка, мнилося, спала,—
Такъ въ гробѣ хороша была!
«Вотъ, думалъ онъ, вотъ жизнь-то наша!
Не даромъ сказано, чтò цвѣтъ,
Ногою смялъ его и нѣтъ.
Умру и я, умретъ и Саша,
И ни одна душа потомъ
Меня не вспомнить... Боже, Боже!
А, вѣдь, и я трудился тоже,
Весь вѣкъ и худомъ и добромъ
Сбивалъ копѣйку. Зной и холодъ,
Насмѣшки, брань, укоры, холодъ,
Побои—все переносилъ!
Изъ-за чего? Ну, чтò скопилъ?
Тулупъ остался, да рубаха,
А кралъ безъ совѣсти и страха!
Охъ, горе, горе! Вѣдь, метла

Бѣднякъ! бѣднякъ! печальной доли
Тебя урокъ не вразумилъ!
Своихъ цѣпей ты не разбилъ,
Послушный рабъ безсильной воли!
Ты понималъ, что честный трудъ
И путь иной тебя возможенъ,
Что ты, добра живой сосудъ,
Не совершенно уничтоженъ;
Ты плакалъ и на помощь звалъ...
Подхваченный нужды волнами,
Въ послѣдній разъ взмахнулъ руками
И... въ грязномъ омутѣ пропалъ!..

## XXI.

Бѣгутъ часы, идутъ недѣли,
Чредѣ обычной нѣтъ конца!
Кричитъ младенецъ въ колыбели,
Несутъ въ могилу мертвеца.
Живи, трудись, людское племя,
Вопросы мудрые рѣшай,
Сырую землю удобряй
Своею плотью!.. Время, время!
Когда твоя устанетъ мочь?
Какъ страшный жерновъ день и ночь,
Вращаясь силою незримой,
Работаешь неудержимо
Ты въ Божьемъ мірѣ. Дѣла нѣтъ
Тебѣ до нашихъ слезъ и бѣдъ!
Ихъ доля—вѣчное забвенье!
Ты дашь широкій оборотъ, —
И ляжетъ прахомъ поколѣнье,
Другое очереди ждетъ!

205

Да ты идешь едва-едва.
Квартира гдѣ?

— У Покрова.

Нетоплена. Постель—солома.

Привыкъ, къ примѣру... Охъ, продрогъ! —
«Слышь, Карпъ Лукичъ! Ты не сердися...
Вотъ деньги есть. Не откажися,
Возьми на праздникъ. Видитъ Богъ,
Даю изъ дружества. Вѣдь, хуже
Обманывать, дрожать на стужѣ...
Возьми, пожалуйста, сосѣдъ!
Ну, хоть взаемъ... какъ знаешь!»

— Нѣтъ!

Я виновать передъ тобою:
Ты съ Сашей росъ...—

«Оставь! пустякъ!
Угодно было Богу такъ.
Возьми! Ты, слышь, не спорь со мною:
Въ карманъ насильно положу,
Вотъ нà!.. и руки подержу».
— Покинь! Мне стыдно!—

«Знаю, знаю!

А ты не вынимай назадъ:
Я, что родному, помогаю,
Не то что, значитъ... чѣмъ богатъ!
Утри-ко лучше кровь полою,
Неловко... Стой! Господь съ тобою!
Ты плачешь?»

— Ничего, пройдетъ.

Я такъ. Озябъ... Вода течетъ.

212

Улыбаются, глазки на солнце глядятъ,
Словно рѣчи ведутъ, какъ ихъ жизнь коротка,
Коротка да безъ слезъ, отъ заботъ далека.
Вотъ и рѣчка... не вѣрь! то подъ жгучимъ лучемъ
Отливается тонкій ковыль серебромъ.
Высоко, высоко въ небѣ точка дрожитъ,
Колокольчикъ веселый надъ степью звенить.
Въ ковылѣ гудовень—и поютъ, и жужжатъ,
Раздаются свистки, молоточки стучатъ;
Средь дорожки глухой пыль столбомъ поднялась,
Закружилась, въ широкую степь поднялась...
На всѣ стороны путь: ни лѣсочка, ни горъ,
Необъятная гладь! неоглядный просторъ!

Мчится тройка, изъ упряжи рвется,
Не смолкаетъ бубенчиковъ звонъ,
Облачко за телѣгою вьется,
Ходить кругомъ земля съ двухъ сторонъ,
Путь-дорожка назадъ убѣгаетъ,
А курганы заходятъ впередъ;
Лучъ горячій на бляхахъ играетъ,
То подкова, то шина блеснетъ,
Кучеръ къ мѣсту кавѣбудто прикованъ,
Руки вытянулъ, возьми въ рукахъ,
Синей степью сѣдокъ очарованъ:—
Любо сердцу, душа вся въ очахъ!

«Не погоняй, Семенъ! устали!»
Хозяинъ весело сказалъ,—
Но кони съ версту пробѣжали,
Пока ихъ кучеръ удержалъ.
Лѣниво катится телѣга,
Хруститъ подъ шинами несокъ;
Вздохнетъ и стихнетъ вѣтерокъ;

Надъ головою блескъ и иѣга.
Воздушный продолжая бѣгъ,
Сверкаютъ облака, какъ снѣгъ.
Жара. Вотъ оводъ закружился,
Гудетъ, на коренную сѣлъ;
Съ просонокъ кучеръ изловчился,—
Хвать кнутовищемъ,— улетѣлъ!
Ну, погоди! — Передъ глазами
Мелькаютъ пестрые цвѣты.
Умъ занятъ прежними годами,
Иль праздно погруженъ въ мечты,
Евграфъ вздохнулъ. Воображенье
На память дѣтство привело:
Въ просторной комнатѣ свѣтло;
Складовъ томительное чтенье
Тоску наводитъ на него.
За дверью шумъ: отецъ его
Торгуетъ что-то... Слышны споры,
О дегтѣ, лыкахъ разговоры,
И серебра, и рюмокъ звонъ...
А садъ сіяньемъ затопленъ...
Тамъ зелень, листьевъ трепетанье,
Тамъ лепетъ, пѣнье и жужжанье—
И голоса ему звучатъ:
Иди-же въ садъ! Иди-же въ садъ!—
Вотъ онъ въ гимназію отправленъ,
Подросъ—и умный ученикъ;
Но какъ-то нелюдимъ и дигъ,
Кружкомъ товарищей оставленъ.
День сѣрый. Въ классѣ тишина.
Вопросъ учитель предлагаетъ;
Евграфъ удачно отвѣчаетъ,
Восторга грудь его полна.
Наставникъ строго замѣчаетъ:

214

«Мѣщанскій выговоръ у васъ!»
И весело хоочетъ классъ,
Евграфъ блѣднѣетъ.—Вотъ онъ дома:
Ему торговля ужь знакома.
Но, Боже! эти торгаши!..
Но это смрадное болото,
Гдѣ ихъ умомъ, душой, работой
До гроба двигаютъ гроши!
Гдѣ все безсмысленно и грязно,
Гдѣ все коснѣетъ и гниетъ!..
Тамъ ужасъ сердце обдаетъ!
Тамъ вѣетъ смертью безобразной!..

Но вотъ, знакомый изволокъ.
Ужь видѣнъ хуторъ одинокой,
Затерянный въ степени широкой,
Какъ въ синемъ морѣ островокъ.
Гумно заставлено скирдами,
Передъ избою на шестѣ
Бадья заснула въ высотѣ;
Полусклоненными столбами
Подперта рига. Тамъ—вдали
Волы у стога прилегли.
Вокругъ безлюдье. Жизни полны,
Безъ отдыха и безъ слѣда,
Бѣгутъ, бѣгутъ, Богъ вѣсть—куда,
Цвѣтовъ и травъ, и свѣта волны...

Семенъ къ крылечку подкатилъ
И тройку ловко осадилъ.
Собака съ лаемъ подбѣжала,
Но дорогихъ гостей узнала,
Хвостомъ махая, отошла
И на заваленкѣ легла.

215

Евграфъ прикащика Өедота
Засталъ въ расплохъ. За творогомъ
Сидѣлъ онъ съ заспаннымъ лицомъ.
Его печаль, его забота,
Жена смазливая—въ углу
Цыплять кормила на полу,
Лѣняемъ мужа называла,
Но вдругъ Евграфа увидала,
Смутясь, вскочила въ торопяхъ
Съ густымъ румянцемъ на щекахъ.

Прикащикъ бормоталъ невнятно:
«Здоровы-ль? Оченно пріятно!»
Кафтанъ поспѣшно надѣвалъ
И въ рукава не попадалъ.
«Эй, Марья! Ты-бы хоть покуда...
Слѣпа! творогъ-то прибери!
Да пыль-то съ лавки, пыль сотри!..
Эхъ, баба!.. Кши!.. пошли отсюда!
А я того-съ... велѣлъ пахать...
Вотъ гречу будемъ засѣвать».
Евграфъ сказалъ: «давно-бы время!»
Въ амбаръ прикащика повелъ
И гречу указалъ на сѣмя,
Всѣ закромà съ нимъ обошелъ;
Въ овесъ, и въ просо, и въ пшеницу
Глубоко руку погружалъ,—
Все было сухо. Приказалъ
Смѣнить худую половицу
И, выходя, на хлѣвъ взглянулъ,
Өедота строго упрекнулъ:
«Эхъ, братъ! навозу по колѣни...
За чѣмъ ты смотришь?»

217

Заснула степь, прохладой дышетъ,
Въ огнѣ зори полъ-неба пышетъ,
Полъ-неба въ сумракѣ виситъ,
По тучамъ молнія блеститъ;
Проверно крыльями махая,
Съ тревожнымъ крикомъ въ вышинѣ
Степныхъ гостей несется стая.
Маячитъ всадникъ въ сторонѣ,
Помчался конь,— хвостомъ и гривой
Играетъ вѣтеръ шаловливой,
При зорькѣ пыль изъ-подъ копытъ
Румяннымъ облакомъ летитъ.
Неслышнымъ шагомъ ночь подходитъ,
Не мнетъ травы,— и вотъ она,
Легка, недвижна и темна,
Молчаньемъ чуткимъ страхъ наводитъ.
Вотъ снова блескъ,— и грянулъ громъ,
И степь откликнулась кругомъ.

Евграфъ въ избушкѣ торопился,
Прикащикъ слѣдомъ поспѣшалъ;
Барбосъ ихъ издали узналъ,
На встрѣчу весело пустился,
Но вдругъ на вѣтеръ поднялъ носъ,
Вдали послышавъ скрипъ колесъ,—
И въ степь шарахнулся.

За щами,
Румянъ и потомъ окропленъ,
Межь тѣмъ посиживалъ Семенъ,
Его веселыми рѣчами
Была прикащика жена
Чуть не до слезъ разсмѣшена.
«Эхъ, Марья Львовна! Ты на волю

218

Сама недавно отошла;
Ты, значитъ, въ милости была
У барина: и чаю въ волю
Пила, и все... А я, какъ песъ,
Я, какъ щенокъ, средь дворни росъ;
Блъ, чтó попало. Съ тумаками
Всей барской челяди знакомъ.
Отецъ мой, знаешь, былъ псаремъ,
Да умеръ. Баринъ жилъ на-славу:
Давалъ пиры, держалъ собакъ;
Чужой-ли, свой-ли,—чуть не такъ,
Своей рукой чинилъ расправу.
Жилъ я, не думалъ, не гадалъ,
Да въ музыканты и попалъ.
Ну, воля барская, извѣстно...
Ужь и пришло тогда мнѣ тѣсно!
Одѣли, выдали фаготъ,—
Играй! Бывало—потъ пробьетъ,
Что силы дую,—все нескладно!
Растянутъ, выдерутъ изрядно,—
Опять играй! Да цѣлый годъ
Такимъ порядкомъ дулъ въ фаготъ!
И вдругъ въ отставку: не годился!
Я радъ—молебенъ отслужилъ,
Да, видно много согрѣшилъ:
У насъ ахтеръ вина опился—
Меня въ ахтеры... Стало,—рокъ!
Пошла мнѣ грамота не въ прокъ!
Бывало, чтó: рога приставятъ,
Твердить на память рѣчь заставятъ,
Ошибся—въ зубы! Въ гробъ-бы легъ,—
Евграфъ Антинычъ мнѣ помогъ.
Я, значитъ, зналъ его довольно,
Ну, вижу—добръ; давай просить:

219

«Нельзя-ль на волю откупить?»
Вѣдь, откупилъ! А было больно!—
И пятерней Семенъ хватилъ
Объ столъ.—«Эхъ-ма! собакой жилъ!»

Евграфъ за ужинъ не садился:
И не хотѣлъ, и утомился,
И свѣчу сальную зажегъ,
На лавку въ горенкѣ прилегъ.
Разъ десять Марья появлялась,
Скользитъ платокъ съ открытыхъ плечъ,
Лукавы были взглядъ и рѣчь,
Тревожно грудь приподнималась...
Евграфъ лежалъ къ стѣнѣ лицомъ
И думалъ вовсе о другомъ.
Носилась мысль его безъ цѣли;
Едва глаза онъ закрывалъ,
Въ степи ковыль припоминалъ,
Надъ степью облака летѣли;
То снова вздоръ о домовомъ
Въ ушахъ, казалось, раздавался,
Прикащѣгъ глупо улыбался...
«Гм... Знахарь нуженъ-съ... Мы найдемъ..»
Взялся читать,—въ глазахъ пестрѣло,
Вниманіе скоро холодѣло.
Но, постепенно увлеченъ,
Забылъ онъ все, забылъ и сонъ.

Ужъ пѣтухи давно пропѣли,
Надъ свѣчкой вьется мотылекъ;
Кругъ свѣта палъ на потолокъ,
И тишь, и сумракъ вкругъ постели;
По стекламъ красной полосой
Мелькаетъ молнія порой,

225

Пристанетъ къ гостю, крѣпко обнимаетъ,
Цѣлуетъ: «другъ мой дорогой!
Я вотъ тебя...» И въ ноги упадаетъ.
Гость скажетъ: вотъ чудакъ какой!»

— «Кто, я чудакъ? А, ты мужикъ богатый!
Не любишь знать съ бѣднякомъ!
Такъ на-вотъ! помни, лапотникъ проклятый».
И друга хватитъ кулакомъ.

Испуганный, сынишко встрепенется
И матери тайкомъ шепнетъ:
«Охъ, матушка! опять отецъ дерется...
«Уйдемъ! онъ и тебя прибьетъ...»

— «Ступай-ко за грибами, вотъ лукошко»,
Отвѣтить мать: «тутъ хлѣбъ лежитъ...» —
И въ темный лѣсъ знакомою дорожкой
Мальчишка бѣгомъ поѣжить.

И тамъ онъ ляжетъ на травѣ росистой.
Прохлада, сумракъ. Вотъ запѣлъ
Зеленый чижъ подъ липою душистой;
Вотъ дятелъ на березу сѣлъ

И застучалъ. Вотъ заяцъ по тропинкѣ
Пронесся,— и ужь слѣду нѣтъ.
Тутъ стрекоза вертится на былинкѣ;
По листьямъ жукъ ползетъ на свѣтѣ.

Тревожно шепчетъ робка осина.
Сквозь зелень, видны вдалекѣ
Уснувшихъ водъ зеркальная равнина,
Рыбакъ съ сѣтями въ челнокѣ,

Соч. И. С. Никитина. Т. ІІ.

15

227

III.

Прошли года. И на дворѣ, и въ полѣ
Тарасъ работникъ хоть куда,
И головы не клонитъ въ темной долѣ
Ни передъ кѣмъ и никогда.

Чуть міроѣдъ на бѣдняка наляжетъ,—
Тарасъ ужь тутъ. Глаза блестятъ,
Лицо блѣднѣетъ... «Ты не трогай!» скажетъ,
«Не бей лежачихъ!.. не велять!..»

«Ты кто такой!..» И мѣряетъ глазами
Нахала съ головы до ногъ.
Отецъ махнетъ съ досадою руками:
«Не сдобровать тебя, сынокъ!

«Подрѣжутъ крылья!.. Такъ оно бываетъ...»
Надвинетъ шапку и пойдетъ;
И въ кабакъ до ночи пропадаетъ;
Домой насилу добredетъ.

«Ну, кто тутъ! Эй, жена! зажги лuchину!
Я шапку пропилъ... да! смотри.
Весь вѣкъ работалъ... ну, пора и сыну
Работать... чертъ васъ побери!

«Весь вѣкъ цахалъ... все нищій... что-жь ра-
бота?
Вѣстимо такъ. И хлѣбъ и квасъ—
Мы все добудемъ! Важная забота!
Ну, пьянъ. Никто миѣ не указъ!—

15*

229

И грустно, грустно эта пѣсня льется.
Онъ ѣдетъ лугомъ,—будитъ лугъ,
Онъ ѣдетъ лѣсомъ,—темный лѣсъ проснется
И съ нимъ поетъ, какъ старый другъ.

Зоря погасла. Кончена работа.
Уснуть-бы, кажется, пора,
Да спать-то парню не даетъ забота,—
Коней ведетъ онъ со двора

Поить... И шляпу на бекрень надѣнетъ;
Ворота настежь распахнетъ,
По улицѣ, посвистывая, ѣдетъ,
А за угломъ—подруга ждетъ.

Кругомъ безлюдно. Тепелъ лѣтній вечеръ.
Рѣка при мѣсяцѣ блеститъ.
И знаетъ только перелетный вѣтеръ,
Чтó парень съ милой говорить.

Печальна жизнь, печальна съ милой встрѣча:
Она поникла головой,
Въ отвѣтъ на ласки не находитъ рѣчи,
Стоитъ и парень самъ не свой.

«Я самъ не радъ, голубка дорогая!
«Какъ мнѣ жениться на тебѣ?
«Свяжу тебя, свяжу себя, родная...
«Гнѣзда не вить ужъ мнѣ себѣ.

«Мнѣ тѣсно тутъ. Не связывай мнѣ воли.
«Авось придутъ иные дни...
«А сгину гдѣ, безъ счастья и безъ доли,—
«Меня хоть ты-то не кляни!»

235

Ни грязныхъ бабъ въ понявахъ подоткнутыхъ,
Ни лицъ не видно испитыхъ,
И нѣтъ тутъ нищихъ блѣдныхъ, необутыхъ,
Калѣкъ и съ чашками слѣпыхъ...

Какъ-разъ мой парень подоспѣлъ къ покосу,
Нанялся скоро въ косари.
«Ну, въ добрый часъ!» И наточилъ онъ косу
При свѣтѣ утренней зари.

Кипи, работа! Въ шляпѣ да въ рубахѣ
Идетъ, махаетъ онъ косой!
Коса сверкаетъ, и, при каждомъ взмахѣ,
Трава ложится полосой.

Тамъ — въ вышинѣ орелъ иль кречетъ вьется,
Иль туча крылья развернетъ,
И темный вихорь мимо пронесется,—
Тарасъ и коситъ, и поетъ...

Стога ростутъ. Покосъ къ концу подходитъ:
Степь засыпаетъ въ тишинѣ
И на сердце, нагая, грусть наводитъ...
Косарь не радъ своей казнѣ:

Такъ много нуждъ! Онъ пролилъ сколько пота,
Казны такъ мало накопилъ...
Куда-жь идти? Опять нужна работа;
Опять нужна растрата силъ!

И будешь сытъ... такъ до сырой могилы
Трудись, трудись... но жить когда?
Къ чему казна, когда растратишь силы
И надорвешься отъ труда?

236

Въ степи стемнѣло. Около дороги
Горятъ на травкѣ огоньки:
Въ густомъ лѣсу чернѣются треноги,
Висятъ на крючьяхъ котелки.

Въ водѣ пшено съ бараниной варится.
У сѣлись косари въ кружокъ,
И слышенъ говоръ: никому не спится,
И слышенъ изрѣдка рожокъ.

Вокругъ молчанье. Мѣсяцъ обливаетъ
Стоговъ верхушки серебромъ,
И при огнѣ изъ мрака выступаетъ
Шалашъ, покрытый камышомъ.

«Ну, не къ добру», сказалъ косарь плечистый,
«Умолкъ нашъ соловей степной!..
«А ну, Тарасъ... привстань съ травы росистой,
«Уважь, лuchшушку пропой!

— «Ну, нѣтъ, дружище, что-то не поется.
«Гроза-бы, что-ли ужъ, нашла...
«Такая тишь, трава не пошатнется!
«Нѣтъ, лѣтомъ лучше жизнь была!»

— «Домой, пріятель, видно захотѣлось.
«Ты говорилъ: тутъ рай въ степяхъ!..» —
«И былъ тутъ рай, да все ужъ приглядѣлось;
«Работы нѣтъ, трава въ стогахъ...»

И думалъ онъ: вотъ я и домъ покинулъ...
Была-бы только жизнь по мнѣ,
Вѣдь, кажется, я-бъ гору съ мѣста сдвинулъ,
Да что... заботы все одинѣ!..

238

Кого тутъ нѣтъ! Докучный пискъ шарманокъ,
Смѣхъ бурлаковъ и скрипъ колесъ,
И брань, и пѣсни буйныя цыганокъ,—
Все въ шумъ надъ берегомъ слилось.

Куда ни глянь—подъ хлѣбомъ берегъ гнется:
Хлѣбъ въ балаганахъ, хлѣбъ въ бунтахъ...
Не даромъ Русь кормилицей зовется
И почиваетъ на поляхъ.

В кругъ вольницы веселый свистъ и топотъ;
Народу,— пушкой не пробьешь!
И всюду шумъ, какъ будто моря ропотъ;
Шумъ этотъ слушать устаешь.

«Вотъ гдѣ разгулъ! Вотъ милая сторонка!»
Тарасъ кричитъ на берегу:
«Гуляй, ребята! вотъ моя мошонка!
«Да грянемъ пѣсню... помогу!

«Ну, внизъ по матушкѣ по Волгѣ... дружно!..»
И пѣсня громко понеслась;
Откликнулся на пѣсню лугъ окружной,
И даль рѣки отозвалась...

А небо все темнѣло, номеркало,
Шла туча синяя съ дождемъ,
И молнія гладь Дона освѣщала,
И перекатывался громъ.

Вдругъ хлынулъ дождь. Гроза забушевала
Народъ подъ кровли побѣжалъ.
«Шабашъ, ребята! Пѣсни, значитъ, мало!»
Тарасъ товарищамъ сказалъ.

240

Огонь зажженъ; дымъ въ клоцьяхъ улетаетъ;
Несутся быстро облака;
И вѣтромъ барку на волнахъ качаетъ,
И плещетъ на берегъ рѣка.

Тарасъ потеръ мозолистыя руки
И сѣлъ, задумавшись, на пень.
«Ну, ну! перенесли мы нынче муки!»
Промолвилъ кто-то: «скверный день!

«Убѣгъ бы, да притянутъ къ становому
«И отдерутъ...» — «Доволокемъ!»
Сказалъ другой: «гуляй, пока до дому,
«Тамъ будь, что будетъ!.. ужъ попьемъ!..»

«Вотъ мы вчера къ Тарасу приставали,
«Куда,—не пьетъ! Такой чудакъ!»
— «А что, Тарасъ, ты право крѣпче стали»,
Сказалъ оборванный бурлакъ:

«Тутъ тянешь, тянешь,—смерть, а не работа,
«А ты и ухомъ не ведешь!..»
Тарасъ кудрями мокрыми отъ пота
Тряхнулъ и молвишь: «не умрешь!»

«Умрешь,—зароемъ».— «У тебя все шутки.
«О дѣлѣ, видишь, рѣчь идетъ.
«Вѣдь, у тебя—то пѣсни-прибаутки,
«То скука... шутъ тебя пойметъ...»

— «Разсказывай! Перебивать не буду ..»
Онъ думалъ вовсе о другомъ,
Хоть и глядѣлъ, какъ желтыхъ листьевъ груду
Огонь обхватывалъ кругомъ.

241

Припомнилъ онъ сторонушку родную
И свой печальный, бѣдный домъ;
Отецъ клянетъ его на-пропалую,
А мать рыдаетъ за столомъ.

Припомнилъ онъ, какъ разставался съ милой,
Зачѣмъ? Что ждало впереди?
Гдѣ-жь доля-счастье?.. Какъ она любила!..
И сердце дрогнуло въ груди.

«Сюда, ребята! Плотникъ утопаетъ!»
На баркѣ голосъ раздался:
И по доскамъ толпа перебѣгаетъ
На барку. «Экъ онъ, сорвался!»

— «Да гдѣ? — «Вонъ тутъ. Ну, долго-ль
остуниться!»
— «Вотъ горе: вѣтеръ то великъ!» —
«Плыви скорѣй!» — «Не-што, плыви топить-
ся!» —
«Спасите!» разносился крикъ,

И голова мелькала надъ волнами.
Тарасъ ужь бросился въ рѣку
И во всю мочь размахивалъ руками.
«Держись!» кричалъ онъ бѣдняку.

«Ко мнѣ держись!» Но громкаго призыва
Товарищъ слышать ужь не могъ—
И погрузился въ волны молчаливо...
Тарасъ нырнулъ. Ужь онъ иродрогъ

И былъ далеко. Глухо раздавался
И шумъ воды, и вѣтра вой;

Соч. И. С. Никитина. Т. ІІ.

16

Дневникъ семинариста *).

184... Юля 18.

Слава Тебѣ, Господи! Вотъ и канякулы! Вотъ наконецъ я и
дома... Да! Нужно, подобно мнѣ, позубрить круглый годъ уроки
ежедневно, да еще два раза въ день,—за исключеніемъ, разумѣет-
ся, праздниковъ, промѣрить отъ квартиры до семинаріи версты четыре,
или болѣе; потомъ, въ душной комнатѣ, въ кружкѣ шести человѣкъ
товарищей, подъ-часъ въ дыму тютюна, погнуться до полночи надъ
запачканною тетрадкой, или истрепанною книгой, потвердить гре-
ческій и латинскій языки, геометрію, герменевтику, философію и
прочее и прочее, и послѣ броситься съ досадою на жесткую постель
и заснуть съ тощимъ желудкомъ, оттого что какія нибудь тамъ жи-
денькія, сваренные съ свинымъ саломъ щи пролиты на полъ пьяною
хозяйкой дома,—нужно, говорю я, все это пережить и перечувство-
вать, чтобы оцѣнить всю пределье теплаго, гостепріимнаго, роднаго
уголка... ухъ! Дай потянусь на этомъ кожаномъ стулѣ, въ этой
горенкѣ съ окнами, выходящими въ зеленый, обрызганный росою,
садъ, въ этомъ раю, гдѣ я самъ большой, самъ старшой, гдѣ имѣеть
право прикрикнуть на меня только одинъ мой добрый батюшка... А

*) По всей вѣроятности, „Записки Семинариста“,до которыхъ говорилъ Ники-
тинъ въ письмѣ къ Второву (см. Біографію, стр. 53), въ послѣдствіи были имъ
уначтожены, за исключеніемъ развѣ начальныхъ страницъ, вошедшихъ въ этотъ
Дневникъ, написанный для „В. Бесѣды“.

246

право, здѣсь настоящій рай: тихо, свѣтло. Изъ сада пахнетъ травою
и цвѣтами; на яблоняхъ чирикаютъ воробы; у ногъ моихъ мурлы
читъ мой старый знакомецъ, сѣрый котъ. Яркое солнце смотритъ
сквозь стекло и золотымъ снопомъ упирается въ чисто-вымытую и
выскребенную ножемъ, сосновую дверь. Батюшка мой такой тихій,
такой незлопамятный! Если и случается мнѣ что нибудь набѣдокурить,
онъ покачаетъ головою, сдѣлаетъ легкій упрекъ — и только. Между
тѣмъ, странное дѣло! я такъ боюсь его оскорбить!.. А вотъ, помню
я, былъ у насъ учитель во 2-мъ классѣ училища, Алексѣй Степа-
нычъ, коренастый, съ черными нахмуренными бровями, и такой ря-
бой и корявый, что смотрѣть скверно. Вызоветъ онъ, бывало, тебя
на средину класса и крикнетъ: «читай!» А изъ глазъ его такъ и
сверкаютъ молніи. Взглянешьна него украдкою и начнешь измѣняться
въ лицѣ, въ головѣ пойдетъ путаница, и все вогругъ тебя заходитъ:
и ученики, и учитель, и стѣны — просто диво! И понесешь такую
дичь, что посла самому станетъ стыдно. «Не знаешь, мерзавецъ!»
зарычитъ учитель: «къ порогу!»... И начнется, бывало, жаркая баня..
Что-жъ вы думаете? Попадались такие ученики, которые, не жалѣя
своей кожи, находили непонятное удовольствіе бѣсить своего настав-
ника. Бывало, иной ляжетъ подъ розги, закуситъ до крови свой па-
лецъ — и молчитъ. Его сѣкутъ, а онъ молчитъ. Его сѣкутъ еще
больнѣе, а онъ все молчитъ. Алексѣй Степанычъ смотритъ и со зла
чуть не рветъ на себѣ волосы... Да мало ли что случалось! Однажды
ученикъ дѣлалъ дѣленіе и до того спутался, что никакъ не могъ
рѣшить задачи. Стоитъ бѣдняжка у доски, лицо разгорѣлось, по ще-
камъ текутъ слезы, носъ выпачканъ мѣломъ, руки и правая пола
сюртука тоже въ мѣлу — Алексѣй Степаныч злится, не приведи Господи
«Ну, говорить: что-жъ ты!.. рѣшай!» И вдругъ повернулся направо.
«Богородицкій какъ ты объ этомъ думаешь?» Богородицкій вскочилъ
со скамьи, вытянулъ руки по швамъ и, вспомнивъ, что въ катихи-
зись есть подобный вопросъ съ надлежащимъ къ нему отвѣтомъ!
громогласно и нараспѣвъ отвѣчалъ: «я думаю и разсуждаю объ этомъ
такъ, какъ повелѣваетъ мать, наша Церковь». Мы всѣ перегляну-
лись, однако ж засмѣяться никто не смѣлъ. Алексѣй Степаныч плю-

24

КУЛАКЪ.

Кулакъ смолчалъ и отвернулся,
Прищурясь, поглядѣлъ вокругъ,
Пошелъ было въ толпу—и вдругъ
Съ помѣщикомъ въ очкахъ столкнулся!
«Мое почтенье-съ, Климъ Кузьмичъ!
Не купите-ли, сударь, бричку?
Отличный сортъ!»

—Ба, ба! Лукичъ!

Ты не забылъ свою привычку,
По-прежнему торгуешь всѣмъ?—
«Чтó дѣлать! Сами посудите,
Я тоже хлѣбъ, къ примѣру, ѳмъ...
А бричка дешева-съ. Купите.»
— Нѣтъ, я на бричку не купецъ...
Не попадется-ль жеребецъ?
Вотъ не найду нигдѣ,—мученье!
А нуженъ къ пристяжнымъ подъ шерсть...
Караковый...

«Есть, сударь, есть...
Порода—просто удивление!»
— Онъ не съ порокомъ-ли, Лукичъ?
Ты плутъ естественный, я знаю. —
«Нѣтъ-съ, извините, Климъ Кузьмичъ,
Я васъ съ другими не сравняю.
Тутъ случай, сударь. Дворянинъ,
Къ примѣру, въ карты проигрался,
Весь, какъ въ пуху, въ долгахъ. Остался
У бѣдняка рысакъ одинъ.
Ну, конь! Ей-Богу, заглядѣнье!
Вотъ недалеко, сударь, домъ,
Коли угодно, завернемъ,
Посмотримъ».

— Сдѣлай одолженье...

А помнишь-ли, купилъ ты мнѣ

26

КУЛАКЪ.

«Потише ротъ-то разѣвай...
Пьетъ чай! Не кучеръ ты,—дубина!
Вишь лѣнь и шляпу приподнять,
Гвоздемъ прибита?

— Можемъ снять...

«Ну, то-то можемъ... Эхъ, дѣтина!
Поди, намъ покажи пока
Продажнаго-то рысака.
Вишь ковыляетъ... вотъ потѣха!
А знаете-ли, Климъ Кузьмичъ,
(Лукаво продолжалъ Лукичъ),
Снаровка дѣлу не помѣха,
Ему на водку надо дать;
Вѣдь, и дуракъ подъ часъ годится,
Я знаю, онъ не постыдится
При сдѣлѣніи барину сказать,
Что нашъ-де конь намъ не подходитъ,
И кормъ-де въ прокъ ему нейдетъ...
Ей-богу-съ! Этотъ хамскій родъ
Господъ частенько за носъ водитъ».
— Все смыслишь, баринъ отвѣчалъ.
И кулаку полтинникъ далъ.
Старѣніе смолчалъ и торопливо
Пошелъ въ конюшню, кнутъ схватилъ,
Въ карманъ полтинникъ опустилъ,
И молвилъ кучеру: «ну, живо!»
— Да что, статья не подойдетъ:
Съ запаломъ конь-то, зареветъ.—
«Ты не крути, держи умнѣе...
А ну-ка, дорогой рысакъ,
Держись, дружокъ! Вотъ такъ! Вотъ такъ!
Тсс!.. прр! на дворъ его скорѣе!»
И бѣдный конь черезъ порогъ
Вдругъ сдѣлалъ бѣшеный скачокъ,

КУЛАКЪ.

29

Я вотъ-что...»

И Кулакъ руками
Развелъ съ досады: вишь, хитритъ!..
Меня-то чѣмъ онъ наградитъ?...
Я разомъ кончу... И украдкой
Шутя помѣщику сказалъ:
«Скобѣевъ пятится, сплошалъ!»
Лукинъ стоялъ въ недоумѣньи,—
Поглядывалъ на рысака:
Картина конь!—на Кулака.
Кулакъ былъ въ страшномъ нетерпѣньи:
Усами шевелилъ, мигалъ,
Къ карману руки прикладалъ...
Не прозвѣвай, молъ, чтó ты смотришь!
Покаешься, да не воротишь!
Миѣ чтó! я не желаю зла..!
И сдѣлка кончена была...
«Покупку спрыснемъ? Надо, надо!
Скобѣевъ весело басилъ:
Да, да! Ахъ, чортъ возьми! досада!...
Жена на ярмаркѣ... забылъ!
Ключи-то увезла съ собою...»
Вонъ, подъ окномъ она сидитъ,
Кулакъ подумалъ: этой жидъ!
— Извольте деньги. Пусть за мною
Ведутъ коня...—

«Да какъ же быть,
И не хотите погурить?"
—Благодарю васъ. Нѣтъ желанья.—
«Ну, извините. До свиданья».
Лукинъ къ воротамъ повернулъ
И Кулаку рукой махнулъ.
«Цѣлковый за труды... довольно?»
— Довольно-съ...—

КУЛАКЪ.

31

«Эй, старый хрѣнъ! Кого ты ждешь?
Пора въ свояси убираться»,
Съ крыльца Скобѣевъ забасилъ.
Кулахъ за козырекъ хватился,
Картузъ подъ мышку положилъ,
И молвилъ: «ну, сударь, трудился!...
Весь лобъ въ поту».

—Утрись возьми.—

«Утремся, баринъ... Я дѣтьми
За вашу клячу-то божился,
Не грѣхъ за хлопоты мнѣ дать».
—Я-бъ безъ тебя съумѣлъ продать;
Взялъ съ одного, ну, знай и мѣру...
А много заплатилъ Лукинъ?—
«Съ него возьмешь!... Хоть-бы алтынъ!...
Такая выжига, къ примѣру».—

— А врешь!—

«Не времъ безъ барыша:
И въ насъ, сударь, не паръ,—душа».
— Ха, ха, душа! Оно и видно...
Я-бъ далъ,—нѣтъ мелочи въ дому.—
«Да не шутите, сударь, стыдно!...»
— Молчать! не то я ротъ зажму!—
«Благодаримъ! не вы ли сами
Просили вашу клячу сбыть?»
— Вѣдь, далъ Лукинъ? ты съ барышами:
Ну, и довольнымъ надо быть.—
«Хоть рубль-то дайте...»

— Чести много!..

Пожалуй, на—вотъ четвертакъ.—
«Себѣ возьмите, коли такъ.
Эхъ, баринъ, не боишься Бога»!

— Я говорилъ тебя молчать!—
«Потише, можно испугать...

КУЛАКЪ.

33

Вотъ звукъи пѣсни понеслися
Все громче, громче... У воротъ
Кухарки, кучера сошлися
И сплетничаютъ про господъ.
Отсталый жеребенъкъ ржетъ;
За нимъ мужикъ бѣжитъ съ арканомъ...
Въ домахъ блеснули огоньки...
Вотъ стукъ сторожевой доски
Послышался, и ночь туманомъ
Притихшій городъ залила,
И свѣчи на небѣ зажгла...

Кулахъ въ свой домикъ возвращался...
Онъ шелъ одинъ, безъ картуза.
Вращая мутные глаза,
И сильно въ стороны шатался,
И вслухъ несвязно бормоталъ:
«А вамъ-то чтó?.. Вы чтó такое?
Вишь, умники!.. Ну, погулялъ!
Вѣдь, на свое!... не на чужое!
Что, Климъ Кузьмичъ, каковъ рысакъ?
Съ запаломъ?.. Ну, впередъ—наука!
На то, къ примѣру, въ морѣ щука,
Чтобъ не дремалъ карась... Да, такъ!
Ты вѣрилъ на-слово... И ладно!
Выходитъ дѣло, ты и глупъ!
А мнѣ-то что?... Мне не набладно,
Мне благо, что купецъ не скупъ.—
Э!.. А собаку-то, пріятель?...
Молчишь... Сердитъ за рысака...
Да! ты теперь не покупатель...
И не нуждаюся пока!
Да гдѣ я?.. Что за чертовщина!
Постой-ка осмотрюсь кругомъ...

КУЛАКЪ.

35

Передъ окномъ среди стола
И, грѣя чайникъ, потѣшался:
То, какъ рабочая пчела,
Жужжалъ, минуты не смолкая,
То, будто жукъ, гудѣлъ баскомъ
Сердито. Чашки вытирая,
Сидѣла Саша за столомъ...
Старикъ припоминалъ неясно,
Что бунтовалъ вчера напрасно;
Водою освѣжилъ лицо
И илюнулъ: «экое винцо!
Тошнитъ! Вчера я поздно
Пришелъ?»

— Да! — молвила жена. —
«А смирно легъ?
— Такой-то грозный!
Шумѣлъ, шумѣлъ... «Подай вина!»
Тутъ Саша на глаза попалась...
Бѣда! наслушались всего...
Спасибо въ садъ она прокралась,
Не то...

«Не помью ничего...
Молитесь съ Сашею-то Богу:
Къ намъ сваха, можетъ быть, придетъ».
— Опять на старую дорогу!
Ты видишь, дѣвка слезы льетъ,
И-ихъ, старикъ!

«И-ихъ, старуха!
Не забывается сосѣдъ...
Вѣдь, я сказалъ, къ примѣру, нѣтъ!
Ну,—плеть не перебьетъ обуха,—
И кончено!»

— Они давно

Другъ другу нравятся...

КУЛАКЪ.

37

Подай хоть ты, старуха, чаю.

Жиденекъ, ну, да ничего».

-- И-ихъ, старикъ! побойся Бога!

Сосѣдъ не пьяница, не мотъ,

Работникъ, и семьи немного,

А въ церковь-то когда придетъ...»

И вдругъ старушка потерялась,

Какъ будто грома испугалась.

«Что тамъ?» промолвилъ мужъ.

— Ну такъ!

Я нынѣ въ церковь-то сходила.

А просвиру и позабыла

Съѣсть передъ чаемъ, натощакъ...

«Тьфу ты, къ примѣру! Ну, Арина,

Я думалъ... просто,—вонъ изъ рукъ...»

— Зачѣмъ плюешь-то, старичина?—

«Не видишь?—духъ нейдетъ въ чубукъ...

Стой! кто-то въ ворота стучится...

Ужъ не жидовка-ли опять

Сюда съ бѣлилами тащится?—

Вотъ я ей!..»

— Перестань кричать!

Пусти,— я выгляну въ окошко,

Не сваха-ли твоя, Лугичъ...

Ой, сваха! Некому опричь!

Прибрать бы горенку немножко...

Бѣда... Все валится изъ рукъ.

Старикъ! надѣнь скорѣй сюртукъ...

И горя нѣтъ: стоитъ, ни съ мѣста!—

«Ну, струсила! Вотъ пусть невѣста

Уйдетъ на-время... это такъ,

А я не попаду въ просакъ».

38

КУЛАКЪ.

VIII.

Дверь заскрипѣла, отворилась,
И гостья, катляя, вошла,
Святымъ иконамъ помолилась,
И чуть не въ поясъ отдала
Поклонъ хозяину съ хозяйкой.
Наз гостьѣ былъ нарядъ простой:
Покрытый синею китайкой
Шушунъ, кокошникъ золотой,
Подарокъ бабушки богатой,
Да сарафанъ, съ кого-то взятый
За сватанье. Широкій носъ
Украшенъ острою горбиной;
Взглядъ смѣтливый и ястребиный;
На красныхъ вѣкахъ капли слезъ;
(Старушка головой страдала,
Н вѣчно, клѣтчатымъ платкомъ,
Глаза больные протирала).

«Челомъ вамъ, золотые, бьемъ!
Здоровы-ли, мои родные?
Ну, жаръ! На-си-илу допелась!
Да пыль отъ вѣтра поднялась,
Изму-училася, золотые!»

— Садись-ка, матушка, садись!
Сказалъ Лукичъ: вотъ чашка чаю...
«Давай, родной: уста спеклись;
Шестой десятокъ доживаю,
Насилу бродишь... ну и жа-аръ!»

— Долей, Арина, самоваръ,
Привѣтимъ гостью дорогую,
Чѣмъ Богъ послалъ...

«И-и, родной!

КУЛАКЪ.

39

Привѣть хоть ласкою одной,
Да потрудись на рѣчь простую
Мнѣ, глупой бабѣ, отвѣчать».
—Изволь! послушаемъ, въ чемъ дѣло...
«Кажись, вамъ времячко приспѣло
Живой товаръ свой съ рукъ собывать...
Есть у меня купецъ,—не знаю,
Хорошъ-ли будетъ онъ для васъ?...»
—А, понимаю, понимаю,
Товаръ, къ примѣру, есть у насъ,
Да кто купецъ-то?

«Таракановъ...»
Такъ! отъ него-то я и ждалъ!
Лукичъ подумалъ и смолчалъ.
«Пенькой торгуетъ въ балаганахъ,
Мукою, батюшка, овсомъ.
Имѣетъ, знаешь ты, свой домъ...
А уѣь, красавецъ!... И бровями,
И свѣтлорусыми кудрями,
Всѣмъ вѣзялъ, хоть въ рамку, золотой!»
—Намъ красотой не любоваться,
А былъ бы съ умной головой,
Умѣлъ бы дѣломъ заниматься,—
Вотъ это лучше красоты!—
«Охъ, батюшка, ума палата!
А домъ-атъ, поглядѣлъ бы ты,
Уѣь нечего, не наша хата...
Пять комнатъ, батюшка, просторъ!
На окнахъ, сударь мой, гардины,
Въ простѣнкахъ разныя картины,
А дворъ-то, что это за дворъ!
Кругомъ дубовые амбары,
И лѣсъ старинный, прочный лѣсъ!
Въ одномъ углу большой навѣсъ...

40

КУЛАКЪ.

Въ амбарахъ всякіе товары:
Что, золотой, и говорить,
Добра возами не свозить!»
—Ну, тутъ прикрасы не у мѣста,
Ты о приданомъ рѣчь веди.—
«Рѣчь о приданомъ впереди:
Для жениха нужна невѣста.
Ее онъ видѣлъ гдѣ-то разъ,
Да на—вотъ! Кругомъ закружился!
И хлѣба, золотой, лишился,
И ночью не смыкаетъ глазъ,—
Все ею грезитъ. Да и мнѣ-то
Совсѣмъ покою не даетъ:
Тутъ мочи нѣтъ, а онъ придетъ,
Все умоляетъ: какъ-бы это
Сходила ты къ невѣстѣ въ домъ,
Поговорить съ ея отцомъ».
—Ну, да однако, что же надо?—
«Такъ, что-нибудь, хоть для обряда:
Четыре головныхъ платка,
Ну-съ—три, четыре перстенька,
На шею жемчугу три нитки,
(Да. золотой мой, безъ поднизки!
Салопъ на бѣличьемъ мѣху,
Сукна на чуйку жениху,
Три шали, восемь платьевъ новыхъ,
Кровать, комодъ и самоваръ,
Ну-съ... чайныхъ чашекъ пять-шесть паръ
И денегъ, сударь, сто цѣлковыхъ.»
—Выходитъ дѣло,—не взыщи:
Съ приданымъ этакимъ, гдѣ знаешь,
Иную дѣвушку ищи.—
« И, золотой, ты обижаешь!
Дай намъ невѣсту поглядѣть,

КУЛАКЪ.

41

А тамъ рѣшенье женихово:
Онъ можетъ свой разсчетъ имѣть...
А то, вошла, сказалъ,— «здорово»,
Присѣла,— и отказъ готовъ».
— Ну, да! Вотъ эта рѣчь умнѣе...
Не постоимъ изъ пустяковъ.
Смотрушки завтра. Попозднѣе
Прошу покорно вечеркомъ
Пожаловать къ намъ съ женихомъ.—
«Всенепремѣнно. Ваши гости...

Повѣришь-ли, что я скажу:
Состарѣлись мои всѣ кости,
Лѣтъ тридцать свахою хожу,
И счетъ-то свадьбамъ потеряла,
А и доселѣ, мой родной,
Всѣ, для кого я хлопотала,
Остались довольны мной...
Кому какой таланъ отъ Бога!
За то, куда, вѣдь, не придешь,
И ласку, и хлѣбъ-соль найдешь...
Однимъ нехорошо немного:
Иные выжиги за трудъ
По уговору не даютъ...
Ну, имъ и достается горько!
Начнешь по городу звонить,
То тѣмъ, то сѣмъ ихъ обносить,
И свадьба врозь... Да мнѣ-то сколько
Отъ нихъ, проклятыхъ, барыша».
— Охъ, свашенька, моя душа,
Хозяйка, сморщившись, сказала:
Не грѣхъ отъ этихъ затѣй?—
«И, нѣтъ, родная! Я слыхала:
(Старшей мой сынъ-атъ грамотѣй,
Надъ библіей и засыпаетъ!)

Приданіе къ соч. И. С. Никитина. Т. II.

25

42

КУЛАКЪ.

За око—око! Вотъ, вѣдь, что!
Коли тебя обидѣлъ кто,:
Не кланяйся,—не подобаетъ!»

— Вишь, мать моя! Ну, мой старикъ
На рынокъ, знаешь, все хлопочетъ,
Вонъ святцы есть,—читать не хочетъ:
Я къ дѣлу, говоритъ, привыкъ,
Отъ книгъ намъ прибыли немного.
Такое горе! Отъ того
И я не знаю ничего,
И согрѣшаю противъ Бога...
Порою случай припадетъ
Чтó сдѣлать доброе,—боюся:
А ну-ка, молъ, я ошибуся—
И это къ худу поведетъ...
Вотъ тутъ ума и не приставишь:
Подумаешь, да все оставишь. —
Лукичъ любилъ потолковать,
И у него, вплоть до обѣда,
Со свахой длилася бесѣда:
Дочь замужъ надо выдавать
Умно, дескать; смотри тутъ въ оба,
Тутъ думай думу не шутя:
Не шапка,—кровное дитя;
Дашь промахъ разъ,—бѣда до гроба.
Но сваха не была плоха:
Да, да! разсказывай, молъ, сказки!
И не жалѣла яркой краски,
Рисуя бойко жениха.

## IX.

Рѣчь свахи даромъ не пропала:
Ей дочь хозяйская внимала,

КУЛАКЪ.

43

Въ сѣняхъ за дверью цритаясь,
Едва дыша, не шевелясь.
Подслушивать—дурное дѣло!
Все это пошло, устарѣло,
Наружу вызвано давно,
Разъ тысячу повторено;
Но поплость, видно, плодовита:
Не вырвешь съ корнемъ, все растетъ!
Приноситъ тайно и открыто,
Налитый ядомъ, горькій плодъ;
Бича насмѣшки не боится,
Ты шагъ впередъ—она у ногъ,
И гадиною шевелится...
Зачѣмъ? Откуда? Видитъ Богъ!
Тутъ Саша не подозрѣвала
Дурнаго ровно ничего,—
Къ двери-ли ухо прикладала,
Иль сплетничала про кого.
Кому какое было дѣло
Ей съ малолѣтства докучать:
Вотъ это черно, это бѣло...
И для чего? ну, чтó за стать!
Сидѣть за варежкой, шить платье,
Да понимать въ стряпнѣ разсчетъ—
Вотъ были важныя занятья,
Предметъ родительскихъ заботъ.
—Рости, дитя, на волю Божью!—
Созвѣетъ дикій кустъ травы...
Посмотришь,— и холодной дрожью
Охватитъ съ ногъ до головы...

Ну, что ты, бѣдное созданье,
Въ сѣняхъ украдкою стоишь?
Твой домъ—тюрьма, житье—страданье,

25 •

44

КУЛАКЪ.

Сама безъ умолку твердишь.
Женихъ хорошъ, живетъ исправно,
Ты будешь вдоволь йсть и снять,
Сидѣть въ теплѣ, ходить нарядно,—
За что же сваху проклинать?
Сосѣда любишь, горе мучитъ?
Отецъ упрямъ, отецъ разлучитъ...
Тоска въ груди гнѣздо совьетъ,
Съ ума безсонница сведетъ...

Не оскорбляй святыни сердца!
Любовь свята: не оскорбляй!
Въ лицѣ—весна, душа младенца,
Въ крови огонь, во взглядѣ рай.
Она идетъ,— и небомъ вѣетъ,
Нечистый помыслъ прочь бѣжитъ,
Сырой тюрьмы окно свѣтлѣетъ,
Среди зимы тепло стоитъ.
Въ груди, въ минуты сладкой муки,
Живой воды ключи кипятъ,
И свѣтъ, и тѣнь, цвѣты и звуки
Понятно сердцу говорятъ.
Нѣтъ, смыслъ иной въ твоей печали,
Инымъ ты вѣчно занята.
И въ міръ любви тебя едва-ли
Отворитъ время ворота.

«Вотъ жениха-то отыскала:
За дверью Саша горевала:
Ну, сваха! Онъ, дескать, богачъ!..
Вотъ и молчи тутъ, и не плачь...
Уродъ какой-нибудь, да скряга,
Бстъ лукъ, да тюрю по постамъ...
А! Таракановъ!.. Тьфу, ты, срамъ!

КУЛАКЪ.

47

Работать,— праздникъ, не годится;
Въ окно прохожихъ наблюдать?
Оно пріятно и не трудно,
Да не теперь: кругомъ безлюдно.
Одинъ исходъ помочь тоскѣ—
Пройтиться за водой къ рѣкѣ.

Прогулка скучная, конечно,
Когда въ водѣ и нужды нѣтъ,
Но надоѣстъ и дома вѣчно
Глядѣть въ окно на бѣлый свѣтъ.
У бѣдной дѣвушки-мѣщанки
Не веселъ праздничный денекъ.
Порою зимней, у лежанки,
Смотря на яркій огонекъ,
Она на картахъ погадаетъ,
Сѣменъ подсолнечныхъ возьметъ,
Пошелушитъ,— и день смеркаетъ,
Обычный ужинъ настаетъ.
Но время лѣтомъ страшно длится!
Подруги въ гости къ ней нейдутъ,
Заснуть приляжетъ,—ей не спится,
То жаръ, то мухи не даютъ.
Идетъ бѣдняжка за водою,
Подругу встрѣтить на пути,
Ну, какъ тутъ рѣчи не найти!
Знакомый лавочникъ порою
Отвѣситъ поясной поклонъ,
И день отрадно проведенъ.

Полдневный воздухъ жаромъ пышетъ,
На небѣ нѣтъ ни облачка;
Съ открытой грудью спитъ—не дышетъ
Въ постели свѣтлая рѣка;

48

КУЛАКЪ.

На берегу бѣлѣетъ камень,
Онъ бѣлъ, какъ снѣгъ, горячъ, какъ пламень;
За бѣлымъ камнемъ грачъ сидитъ,
Крыло повисло, клювъ раскрытъ.
Подъ пылью пестрою толпою
Идутъ коровы къ водопою;
Усталый, щелкая гнутомъ,
Пастухъ тащится босикомъ.
Приладивъ пузыри подъ мышки,
Шумя, купаются мальчишки,
И брызги въ стороны летятъ,
Отъ солнца искрами горятъ;
А вѣрно мать ихъ, въ юбѣ красной,
Оттерла самоваръ пескомъ
И смотритъ: вонъ, дескать, какъ ясно,
Блеститъ, какъ золотцо, кругомъ!..

Вотъ камень. Саша отдохнула.
Все нѣтъ подругъ! И тутъ тоска,
Песокъ, мальчишки, да рѣка...
Воды студеной почерпнула
И оглянулася: ну, вотъ!
Откуда онъ? Сосѣдъ идетъ.

Сосѣдъ-столяръ высокъ и строень,
Не очень смуглъ, не слишкомъ бѣлъ,
Веселый взглядъ его спокоень,
И простодушно-твердъ, и смѣлъ;
Опрятенъ казакинъ изъ нанки,
Рубашка красная чиста,
Не въ тяготу ему рубанки
И не въ кручину бѣднота.
«А! за водою приходила?
Ну, чтó отецъ?.. Бѣда прошла?

50

КУЛАКЪ.

У Саши щеги запылали,—
Богъ знаетъ, глубоко-ль запалп
Ей въ душу рѣчи бѣдняка,
Или, какъ говоръ вѣтерка,
По соннымъ листьямъ пробѣжали,
И снова листья сонъ объялъ,
Какъ скоро вѣтеръ замолчалъ...
Она стыдливо отвернулась,
Слезу отерла, улыбнулась,
И отвѣчала: «что умретъ,
А за другаго не пойдетъ».

XI.

Смеркалось. Съ трубкой закуренной
II разгорѣвшимся лицомъ,
Упрямствомъ Саши разсерженный,
Кулакъ сидѣлъ передъ окномъ,
И думалъ думу. Дочь металась
Въ постели, вся въ жару, въ тоскѣ;
Старушка, съ рюмкою въ рукѣ,
Къ больной тревожно наклонилась
И говорила: «Перестань!
Ну, полно охать-то! привстань!
Вотъ уксусъ. Дай-ка, я немного
Тебѣ затылокъ помочу».
—Не приставайте, ради Бога!—
Дочь отвѣчала—не хочу!—
«Вотъ закоснѣлое упрямство!»
Сказалъ отецъ: «не въ мочь терпѣть!
Иль встать? и я найду лѣкарство—
Ременную, витую плеть».
—Богъ съ вами! Я вамъ надоѣла...
Вамъ Таракановъ дорогъ...—

Да!—

КУЛАКЪ.

51

Вонъ мѣтитъ дѣвка-то куда,
Не такъ, къ примѣру, заболѣла!
Ты постыдилась бы людей!
Или отецъ-атъ твой злодѣй?
Иль я со зла тебя морочу?
Ну, для кого я хлопочу,
Кому свое добро-то прочу?..
Да что тутъ!.. Лучше замолчу.
Нѣтъ, съ бабами не сладишь скоро,
Съ досадою онъ разсуждалъ:
Какъ на пожарѣ я кричалъ,
Поди, вѣдь, не окончилъ спора;
За косы взяться? визгъ пойдетъ,
И жаль! Постой—я знаю средство,
Оно вреда не принесетъ.—
Эхъ-ма! достался мнѣ въ наслѣдство
Отъ батюшки таланъ худой!
Промолвилъ онъ, махнувъ рукой...
И самъ-то радости не видѣлъ,
И дочери, знать, въ горѣ жить...
Ну, Саша! послѣ не тужить!
Не говорить—«старицъ обидѣлъ».
Ты—умница, ну, такъ-и-такъ,
Выходитъ дѣло,— я дуракъ.
Не буду спорить, Богъ съ тобою!
А вспомнишь всѣ мои слова,
Когда пойдешь ходить съ сумою,
Разумная ты голова».

— У васъ всегда одинъ догадки...
Мнѣ къ обѣдности не привыкать:
Я стану шить, вязать перчатки...

«А мужъ начнетъ пилить, стругать,

52

КУЛАКЪ.

Тамъ явятся, глядишь, дѣтнишки.
И дѣвочки, и ребятники,
И повалится въ домъ казна!
Живи, какъ въ маслѣ сыръ катайся!
Капустой, мисой толокна
Въ семьѣ, какъ хочешь, подѣляйся,
Одежа и въ разсчетъ нейдетъ:
Она къ вамъ съ неба упадетъ».

— Вамъ только!.. смѣйтесь надо мною...
Вотъ участь-то! Въ углу родномъ
Живу постылой сиротою:
Не скажутъ слова мнѣ добромъ!
Молитву-то читать учили,
Не такъ читала,— розгой били!..
Я отъ чужаго не таюсь,
Съ отцемъ поговорить боюсь,
Я приласкаться къ вамъ не смѣю...—
«Какъ быть-то! я не виноватъ,
Что нравомъ крутъ... я самъ не радъ.
Вѣдь, я люблю тебя, жалѣю...
Мнѣ развѣ хочется кричать!
Тутъ, кажется, ослу понятно,
Ну что-жь, къ примѣру, мнѣ пріятно
За нищаго тебя отдать?
У столяра одна избенка,
Казны ни гроша; мать—бабенка
Сварливая, всегда ворчитъ,
Ей и святой не угодитъ.
А Таракановъ—смѣтливъ, ловокъ,
Богатъ, торговый человекъ;
Онъ надаритъ тебя обновокъ
До свадьбы-то на цѣлый вѣкъ!
Теперь коня, вишь, покупаетъ,

КУЛАКЪ.

53

Для молодой, дескать, жепы,
Не тронь,— катается, гуляет...
Не знаешь людямъ-то цѣны,
Да вздоришь... Вотъ она причина! »
«Ахъ Саша! » молвила Арина:
«Не спорь, дружочекъ, съ старикомъ:
«Я принуждать — не принуждаю,
Да по себѣ сужу, и знаю,
Какъ тошно жить за бѣднякомъ...
И ослушаться грѣхъ и стыдно;
Я дочерью сама была
И по приказу замужъ шла,
Такъ стало надо... »

«Нынѣ видно,
Родителямъ-то старикамъ
Почетъ, какъ старымъ сапогамъ...»
Старушка снова продолжала:
«Послушайся, моя душа!
У насъ ты рукъ не покладала,—
Женихъ богатъ, ты хороша,
Ты будешь куколкой рядиться,
Въ саняхъ и дрожкахъ разъѣзжать.
Въ домахъ богатыхъ веселиться,
Гостей почетныхъ принимать...
Ты насъ порадуешь подъ старость,
Ты наша дочка, наша кровь!
Надежда ты моя и радость,
Послушайся, не прекословь! ...»
И Сашу крѣпко обнимала
Старушая добрая. Она
Была теперь убѣждена,
Что дѣвушка не понимала,
Какъ мало ждетъ ее добра
Подъ бѣдной кровлей столяра.

54

КУЛАКЪ.

«Идите сами на смотрушки,
Не покажусь я никому,»
Дочь отвѣчала: «я съ подушки
Вотъ головы не подыму».
И Саша, охала, крѣпилась,
Больной до полночи была,
Потомъ старушку обняла,
Заплакала—и согласилась.—
«Давно бы такъ!» сказалъ отецъ:
«Вотъ и не спорю, и конецъ!»

XII.

Мерцаютъ звѣзды. Городъ сонный
Камъ-будто вымеръ, такъ онъ тихъ.
Сквозь сумракъ камни мостовыхъ
Бѣлѣютъ смутно. Мѣсяцъ полный
Плыветъ. Онъ волю далъ лучамъ:
По крышамъ лазятъ, по стѣнамъ:
Одинъ въ окно слезу подмѣтитъ,
Другой, камъ хитрый чародѣй,
Въ тюрьму проникнетъ безъ ключей
И цѣпь колодника освѣтитъ;
Неслышно церковь навѣститъ,
Окладъ иконъ посеребритъ.
Не зная страха и запрета,
Войдетъ въ алтарь, осмотрить полъ
И скорбный лихъ Владыки свѣта,
И дерзко ляжетъ на престолъ.
Иль въ чащу сада проберется,
По темной зелени блеснетъ,
Росинку на листѣ найдетъ,
Росинка искрою зажжется.
А городъ спитъ-себѣ, да спитъ...

КУЛАКЪ.

55

Порой по улицѣ широкой
Пройдется сторожъ, постучитъ;
Идетъ онъ молча, одиноко,
А тѣнь, сзади, на мостовой
Махаетъ, какъ и онъ, рукой.
Иль царской службой занесенный
Въ урочный часъ подъ небеса,
Съ просонокъ, инвалидъ смиренный
Протретъ на каланчѣ глаза
И съ разстановкой, отъ бездѣлья,
Посвищетъ въ дудку... Вонъ огно
Вдали огнемъ освѣщено.
Кто тамъ не спитъ?.. Разгулъ веселья,
Любовь-ли, горе, иль порокъ,—
То знаетъ ночь одна, да Богъ.

И ты, столяръ, въ своей постели
Не успокоился доселѣ!
Лежитъ онъ подлѣ верстака,
Отдѣлкой гроба утомленный;
Подушка—локоть обнаженный,
Подъ локтемъ —жесткая доска.
Печально смотритъ мастерская;
Смолистый запахъ изливая,
Бѣлѣютъ стружки на полу,
Сосновый гробъ стоитъ въ углу,
Топоръ въ березовый отрубокъ
Воткнулся носомъ; на стѣнѣ
Чернѣетъ старый полушубокъ,
Пила блистаетъ при огнѣ.
Подъ образами, на скамейкѣ,
Въ потертой, желтой душегрѣйкѣ
Сидитъ дородная вдова,
Семьи сварливая глава,

КУЛАКЪ.

59

Чтó вонъ немытая тряпица...
Ну, Саша, точно не въ него,
Скромна, работать мастерица,
Умомъ-то... правда, ничего.
Ахъ, Вася! я и не спросила,
За гробъ-атъ много-ли ты взялъ?»
— Да такъ-себъ... Не въ этомъ сила,
Покойника-то я, вѣдь, зналъ.
Чудакъ! Онъ жилъ въ своемъ домишкѣ,
Такъ въ старой мазанкѣ. Ходилъ
Зимой и лѣтомъ въ халатишкѣ,
Щегловъ, чижей, синицъ ловилъ...
Бывало, раннею зарею
Въ лѣсъ проберется съ западнею
Да съ сѣтью,— холодъ ни-почемъ!
Разставить сѣть, а съ итицей клѣтку
Повѣситъ, знаешь ты, на вѣтку,
И на-сторѣжъ за кустомъ
Дрожитъ въ снѣгу... Одну заботу,
Погуда кончился, имѣль:
«Охъ-ма! не въ пору заболѣлъ!
Теперь—вотъ въ лѣсъ-бы... на охоту...»
Кончаться сталъ, какъ закричитъ:
«Жена! пусти на волю дѣтокъ!»
— Какихъ тамъ дѣтокъ? говоритъ.
«Моихъ-то вотъ, моихъ... изъ клѣтокъ!»

«Какихъ на свѣтѣ нѣтъ людей!
И твой отецъ чудилъ не мало:
Да скоро бросилъ. Все, бывало,
Шестомъ гоняетъ голубей.
Тѣ, знаешь, съ крыши встреченутся,
Куда! подъ облака взовьются...
Ему-то радость! Вверхъ глядить,

26*

КУЛАКЪ.

61

— А съ матушкою?—

«Не хочу!»

И крѣпко розовой щекою
Припалъ онъ къ братнину плечу.

XIII.

Смотрушки искони—забота,—
Хозяйки съ трепетомъ ихъ ждутъ:
Чуть не весь день кипитъ работа,
Метутъ, и моютъ, и скребутъ.
Едва блеснувшій лучъ разсвѣта
Засталъ Арину на ногахъ,
Она была совсемѣмъ одѣта
И грѣла воду въ чугунахъ.
Старушка ставней не открыла
И въ горенкѣ, какъ тѣнь, ходила,
Тревожить шумомъ не хотя
Всю ночь не спавшее дитя.
Вотъ утро. Саша не гуляетъ,
Нѣмой тоской подавлена,
И молчалива и блѣдна,
Она посуду вытираетъ.
Сборъ разныхъ чашекъ, пузырьковъ,
Графины, рюмки и бутыли
Изъ царства темноты и пыли
Пришли омыться отъ грѣховъ.
Звенятъ они, другъ-дружкѣ вторятъ:
Ну, что, молъ, если невзначай
Изъ рубъ, да на полъ насъ уронятъ?
И шкафъ, и мы на-вѣбъ прощай!
Теперь поламъ пора мученья:
Водой облитые кругомъ
Они выходятъ изъ терпѣнья,
Скрипятъ подъ краснымъ кирпичемъ.

64

КУЛАКЪ.

Товары завалью глядятъ,
Купцы безсовѣстно плутуютъ,
На шляпахъ мало пестроты,
На ситцахъ блѣдные цвѣты.
Двѣ-три старушки вспоминаютъ
О сарафанахъ съ галуномъ,
О серьахъ съ крупнымъ жемчугомъ,
И прихоть моды обвиняютъ.
Хозяинъ судитъ съ женихомъ
О разныхъ отрасляхъ торговли,
О недостаткѣ рыбной ловли
Въ ихъ городѣ, и сознаетъ,
Что Таракановъ рѣчь ведетъ
Разумно. Скромная невѣста
Два раза поднималась съ мѣста
Гостей сластями обносить
И свой нарядъ перемѣнить.
Женихъ и мать его съ роднею
Переглянулись межь собою,
Привстали чинно, не спѣша,
И молча потянулись въ сѣни
Для приговора и сужденій—
Была-ль невѣста хороша?
Кулахъ въ углу шепталъ съ женою,
Съ дороднымъ кумомъ и кумою,
Дочь выславъ въ кухню напередъ;
Теперь, молъ, торгъ у насъ пойдетъ.
Но вотъ съ гостями сваха входитъ,
Поклонъ, другой—и рѣчь заводить:
«Ну, батюшка, товаръ хорошъ!
Купца похвалишь-ли, не знаемъ».
— Ты честь товару отдаешь,—
И мы купца не обижаемъ.
Разсчетъ въ приданомъ?—

КУЛАКЪ.

69

Таща баранину сырую:
Вотъ я-те, я-те поворую,
Я дамъ тебѣ, какъ лазить въ садъ!—
Торговка, трубочистъ, солдатъ,
Купецъ корысти недоступный,
Маляръ, чиновникъ неподкупный,
Снуютъ, встрѣчаются, спѣшатъ.
Пойдетъ обычная работа!
Иной и не успѣлъ уснуть:
Всю ночь промучила забота—
Получше ближняго надуть.

Столяръ сидить съ нѣмой тоскою,
Поникъ кудрявой головою,
И не поетъ его пила:
Кручина руки отняла.
Шубенкой матери покрытый,
Его братишка, какъ убитый,
Лицомъ къ стѣнѣ на лавкѣ спитъ,
И неразлучная игрушка,
Его любимая гремушка,
У ногъ забытая лежить.
Дверь настежь,— и вдова вбѣжала.
Съ усильемъ духъ перевела,
Руками бойко развела
И крикнула: «не угадала!
Нѣтъ, карты, батюшка, не лгутъ...
Вотъ твой Лукичь-то! Вотъ онъ, плють!
О-охъ, родимые, устала!
Дай сяду... Охъ, терпѣнья нѣтъ!
Отдѣлали! Хорошъ сосѣдъ!»
—Нельзя-ли, матушка, безъ шуму?
Не весело и безъ того.—
«Ну, славно, славно! ничего!

70

КУЛАКЪ.

Сиди вотъ сиднемъ, думай думу,
А Сашка-то изподтишка
Вонъ подцѣпила женишка...
Сейчасъ съ нимъ у воротъ прощалась,
Уѣжь цѣловалась, цѣловалась!..
Ну, ну! Безстыжіе глаза!
Да чтó, вѣдь: на мени взглянула
И головою не кивнула,
А! каково! не чудеса!..»
— Да ладно! Мнѣ-то что за дѣло?—
«Благодарю, благодарю!
Ну, нзвини, что надоѣла
И не у мѣста говорю.
Нѣтъ дѣла! Думаешь не штука...
Съ тобою матери-то мука:
Дѣвченкой, дурой проведенъ!
Понравилась! околдовала!
Вишь роза! гдѣ и разцвѣтала!»
И мать съ досады вышла вонъ...

Ей нужды было очень мало,
Что сынъ невѣсту потерялъ,
Да самолюбіе страдало:
Сосѣдъ, бѣднякъ—и отказалъ!
Обидно—главная причина.
И оскорбленная вдова
Сердилась на себя, на сына,
На цѣлый свѣтъ. Она едва
Кота полѣномъ не убила
За то, что въ кухнѣ захватила
Его надъ чашкою съ водой;
Котъ замяукалъ, какъ шальной,
Шарахнулся на дворъ, оттуда
Въ садъ Лукича, и тамъ пропалъ.

КУЛАКЪ.

71

Вражды сосѣдственной покуда
Несчастный котъ не понималъ.

Услышавъ вечеромъ случайно
У Лукича напѣвъ печальный,
Столяръ провелъ безъ сна всю ночь.
Кого винить? Отца, иль дочь?
Въ догадкахъ темныхъ онъ терялся,
Сидѣлъ, ходилъ по мастерской,
Бродилъ и по двору; порой
Въ постелю жесткую кидался
И вскакивалъ, или на мигъ
Безъ нужды зажигалъ ночникъ.
Неужто Саша не любила?..
Женихъ богатъ... ее просила,
Быть можетъ, на колѣняхъ мать,—
И дочь не смѣла отказать;
Отцу, быть можетъ, покорилась:
Старицъ проклятьемъ угрожалъ,
Не разъ прибилъ, съ двора сгонялъ...
Но истина теперь открылась:
Онъ мелькомъ видѣлъ изъ окна,—
Его сосѣдка не грустна.
—Такъ вотъ какъ ты меня любила,
Шутила шутки надо мной,
Отца упрямаго винила!
А я и вѣрилъ всей душой!..
Эхъ, Саша, Саша!..—

И тоскливо

Глядѣлъ онъ на широкій дворъ,
Поросшій жгучею крапивой,
На кровли, на чужой заборъ,
И смутно передъ нимъ мелькали
Его прожитыя лѣта,

72

КУЛАКЪ.

Перенесенные печали,
Съизмала трудъ и нищета,
О домѣ, о семьѣ забота,
О Самѣ думы по ночамъ,
Бесѣды съ ней по вечерамъ,
Отца тяжелая работа
За верстакомъ по смертный часъ,
И при смерти его наказъ—
Жить мирно, честно, помнить Бога...
Вся обыденная тревога,
Все, чтó давно ужь пронеслось,
Закопошилось, поднялось,
Клещами за сердце схватило
И свѣтъ туманомъ позакрыло...
Столяръ промолвилъ: «Экой вздоръ!»
И кулакомъ глаза утеръ,
И со двора пошелъ безъ цѣли.
Погода ясная была.
Дулъ вѣтерокъ. Колокола
Неумолкаемо гудѣли:
То церковь-мать дѣтей звала...
Столяръ на церковь помолился,
Подумалъ, твердою ногой
Переступилъ порогъ святой
И у столба остановился.
Народу нѣтъ. Окладъ иконъ
Лучами солнца освѣщень.
Нѣмые лики смотрятъ строго,
Свѣчей затеплено немного;
Подъ сводомъ сумерки лежать,
Двѣ люстры на цѣпяхъ блестятъ;
Сѣдой священникъ у престола,
Молясь, чело склонилъ до пола;
Поютъ о Богѣ голоса...

КУЛАКЪ.

73

Но видятъ столяра глаза
Одно: съ простертыми руками,
Прибитый острыми гвоздями,
Нагой, съ поникшею главой,
Колючимъ терномъ увитой,
Недвижный, кровью истекая,
Весь правда и любовь святая,
Посланникъ Божій, въ высотѣ,
Къ отцу отходитъ на крестѣ.
Бѣднякъ весь вздрогнулъ, страха полный;
Какъ затихающія волны,
Смолкала въ немъ души печаль,
Міръ уходилъ куда-то вдаль,
Отонь охватывалъ все тѣло,
И вдругъ на крестъ взглянулъ онъ смѣло,
Забылъ сосѣдку, мать и домъ,—
И слезы хлынули ручьемъ.

XV.

Со дня помолвки измѣнился
Невѣсты скромный уголокъ;
Въ немъ съ утра до ночи тѣснился
Веселыхъ дѣвушекъ кружокъ.
Ихъ занимало на досугѣ
Шитье приданаго подругѣ,
Мелькнувшій мимо пѣшеходъ,
Подъ вечеръ пѣсни у воротъ,
Порою сновъ истолкованье,
Чужая жизнь—бѣда и грѣхъ,
Въ саду горѣлки и гулянье,
Но больше смѣхъ, невинный смѣхъ!
Такъ онъ однажды разразился,
Когда, измоченный дождемъ,
Въ лохмотьяхъ грязныхъ подъ окномъ

Приложенія къ соч. И. С. Никитина Т. П.

27

74

КУЛАКЪ.

Калѣка-нищій появился
И милостыни попросилъ
Разбитымъ голосомъ. Случалось,
И вечеринка собиралась,—
Вотъ тутъ-то тратилось бѣлилъ,
Румянъ, и мыла, и помады!
Тутъ было въ домѣ хлопотни,
Веселыхъ шутокъ, бѣготни,
Невольной зависти, досады!
Но трудъ не даромъ пропадалъ:
Съ иными гость потанцовалъ
И, продавая рукавицы,
Толкуя утромъ съ мужикомъ,
Воображалъ другія лица
И думалъ вовсе о другомъ.
«Зѣвай, зѣвай!.. Смотри порядкомъ!¹
А нынче гдѣ ты ночевалъ?»
Кричалъ хозяинъ за прилавкомъ.
— Чего-съ? На сѣновалѣ спалѣ. —
Двѣ скрышки, въ домѣ освѣщенье,
Конфекты, стукъ отъ каблуковъ,
Учтивый говоръ молодцовъ:
«На счетъ того-съ... мое почтенье...
Вы роза, да-съ! Ей-ей, Богъ святъ!»
Вотъ вечеринка.— Виноватъ...—
Порой веселые зѣваки
Сквозь стекла съ улицы глядятъ,
Хохочутъ и гостей бранятъ;
Межь тѣмъ, сосѣднія собаки
Бѣгутъ въ тревогѣ къ воротамъ
И поднимаютъ страшный гамъ.

Быть можетъ, Саша и грустила
О столярѣ въ иные дни,

КУЛАКЪ.

75

Но, къ счастью, минули они;
Она разумно разсудила,
Что глупо о пустомъ жалѣть,
Не мудрено и заболѣть,
И крѣпко на себя сердилась
За то, что встрѣтиться стыдилась
Съ сосѣдомъ. Что, дескать, мнѣ онъ?

И стыдъ былъ скоро подавленъ.
Она обновки иримѣряла,
Или по городу гуляла
Съ подругами и женихомъ.

Однажды сумасшедшихъ домъ—
Большое, каменное зданье —
Къ себѣ привлекъ ея вниманье.

«Огромный домъ-съ», сказалъ женихъ:
«Войдемте; взглянемъ на больныхъ,
Оно, пріятно, ради скуки».

И Саша съ робостью вошла,
Но долго быть тамъ не могла.

— Смѣшно, молъ, очень. Что за штуки! —
Твердила дѣвушка потомъ:

— Кто связанъ, эдагъ-вотъ, ремнемъ,
Кто на цѣпи, иные ходятъ;

Да чушь-то, чушь-то какъ городятъ! —
«Нѣтъ-съ», Таракановъ отвѣчалъ.

«Я сумасшедшаго знавалъ, —
Тотъ все угадывалъ отлично...

Бывало, дичь несетъ, несетъ,
Подъ-часъ и слушать неприлично,
Да вдругъ такой намекъ ввернетъ,
Что просто... да-съ! ей-ей, чудесно!
Даръ, значитъ, — все ему извѣстно».

Бѣда! раздумывалъ Кулакъ:
Вотъ остается четвертакъ,

27*

76

КУЛАКЪ.

Да грошъ... Заемъ не удается;
Ну, если свадьба разойдется?
Родится-жь этакой народъ,—
И подъ залогъ никто не вѣритъ!
Изъ-за чего онъ только лжетъ,
Идетъ на подлость, лицемѣритъ?..
Сказалъ бы прямо: деньги есть,
Не про твою, къ примѣру, честь,—
Такъ нѣтъ! И щедрымъ притворится,
И на слова не поскупится...

— Помочь я радъ, дескать, душой...
Поводить за носъ день-другой,
Помучить болтовней, распросомъ:
Ну, что, молъ?.. и отправить съ носомъ:
Свои-де нужды, извини... —
«Вотъ богачи-то! Вотъ они!
Чортъ знаетъ... или попытаться
Пойти къ Скобѣву?.. Вѣдь, жидъ,
Просить не стоитъ... и сердить.
Мнѣ, правда, чтоб! — равно шататься...
Уважить—ладно, поклонюсь,
Толкнетъ—по-свойски разочтусь».
И черезъ часъ, проситель скромный,
Онъ у Скобѣва въ приемной
Съ лакеемъ-мальчикомъ шепталъ:
«Что, дома баринъ?»

— Тсс... не всталъ. —
«А скоро, думаешь, проснется?»
— Вотъ-вотъ... не кашляй! —

«Отчего?»

— У насъ за это достается. —
«Такъ! Этотъ завтракъ для него?»

— Да, колбасу ѣстъ передъ чаемъ. —
«Всегда?»

КУЛАКЪ.

77

— Случается, — балыкъ
И ветчину. Вишь, такъ привыкъ;
Здорово, стало. —

«Понимаемъ.
Ну, а жена его смирна?»
— Ништо. Да какъ-то все больна,
Тоскуетъ, книжки все читаетъ,
Поетъ, да грустно таково,
А баринъ этимъ попрекаетъ. —
«Дѣтишки есть?»

— Ни одного. —
«А вонъ въ гостиной чья дѣвица?»
— Да самъ-атъ говоритъ — сестрица,
А дворня говоритъ... ой, ой!..
Проснулся, братъ! потише стой! —
Пока Скобѣевъ всталъ, умылся,
За колбасою посидѣлъ,
Сигару выкурилъ, обрился
И кончилъ чай, — Кулакъ глядѣлъ
На кресла, зеркала, картины,
На свѣтлый, выкрашенный полъ,
На складки бѣлой парусины,
Одѣшей люстру, и на столъ
Съ часами въ бронзовой отдѣлкѣ,
И думалъ: вишь понакупилъ!
Выходитъ, былъ въ своей тарелкѣ,
Когда въ коммиссіи служилъ.

«А, грубіянъ! зачѣмъ явился?»
Входя, Скобѣевъ забасилъ
И на диванѣ развалился...
«Эй, Васька! Трубку! Ну, зачѣмъ?»
— Что, сударь, обнищалъ совсемъ мь.
Просваталъ дочь, нужна помога,
Цѣлковыхъ этакъ сто въ заемъ,

КУЛАКЪ.

79

За рысака-то вамъ дарю,
Раздайте нищимъ...—

«Это видишь?»

— Чубукъ хорошъ.—

«Ну, скоро выйдешь?..»

— Съ двумя концами...—

«Такъ держись!»

— Семенъ Ивановичъ пришли-съ!—

Сказалъ лакей.

«Проси, чертенокъ!

Нашелъ докладывать о комъ,
Негодный!.. Одурѣлъ спросонокъ?»

И баринъ стукнулъ каблукомъ,
Вскочилъ съ дивана, трубку кинулъ,
Дверь кабинета отворилъ,
Къ столу два кресла пододвинулъ,
Усѣлся съ гостемъ и спросилъ:

«Вы изъ Коммиссіи?»

— Оттуда.—

«Ну, что, идетъ-ли нашъ подрядъ?—

— Да, подвигается покуда,
Подмазать надо, говорятъ...—

«А, знаю... очень, молъ, пріятно...
На вещи цѣну-то того...

Вы понимаете?»

— Понятно.—

«Да не опасно-ль?»

— Ничего!—

«А по бумагамъ безусловно
Въ подрядѣ вы: я подъ судомъ».
— Какъ ваше дѣло въ уголовной?—

«Все,—слава Богу,—подъ сукномъ.

Жаль, нѣтъ войны: подряды мелки,
Отъ мира мало намъ добра...»

КУЛАКЪ.

83

Ходилъ искусно вверхъ ногами
За крендели зѣвакъ-купцовъ;
Нѣмымъ, калѣкой притворялся;
Для нищей братьи по ночамъ
За «Еруслана» принимался.
(Читать онъ выучился самъ).
Одинъ добрякъ, старицъ бездѣтный,
Полубольной и безотвѣтный,
Его за бойкость полюбилъ,
Одѣлъ и въ лавку посадилъ.
Мальчишка взросъ, и за услугу
Оставилъ нищимъ старика;
Купецъ спился отъ горя съ кругу
И умеръ подлѣ кабака,
Полночной вьюгою отпѣтый,—
То былъ простой, но горькій плачъ;
А трупъ, въ больницѣ отогрѣтый,
Разсѣкъ ножемъ ученый врачъ.
Чужаго золота наслѣдникъ,
Пучковъ себя не уронилъ.
Глядѣлъ смиренникомъ и былъ
О чести строгій проповѣдникъ;
Не кушалъ рыбы по постамъ,
Молился долго по ночамъ,
Передъ нетлѣнными мощами
Въ слезахъ колѣни преклонялъ,
На церковь подавалъ грошами
И грабилъ бѣдныхъ наповалъ.
И странно! Плутъ не лицемѣрилъ:
Онъ искренно въ святыню вѣрилъ;
Вѣдь, совѣсть надо очищать,—
Чтобѣлать? Страшно умирать!
Пучковъ объ адѣ начитался,
И какъ же онъ чертей боялся!

84

КУЛАКЪ.

На полчаса вздремнуть не могъ,
Три раза «Да воскреснетъ Богъ»
Не прочитавъ. Теперь, подъ старость,
Оплакивалъ онъ грѣшный міръ,
И говорилъ: вотъ наша радость!
Указывая на Псалтирь
И Библію, хотя ни мало
То и другое не мѣшало
Ему язвить изподтишка
И умнаго, и дурака.

Кулавъ вошелъ. Сказалъ учтиво:
Погода, молъ, дурна-съ, промокъ!
Прибавилъ: грязно-съ! И умолкъ.
Хозяинъ поглядѣлъ пытливо,
Закладкой книгу заложилъ,
Зѣвнулъ, молитву сотворилъ
И отвѣчалъ: «да, дождь сегодня:
Все хорошо, все власть Господня...
Ты здѣшній?»

— Да-съ. Я мѣщанинъ,
Слуга вашъ бывшій, Карпъ Лукинъ.—
«Какъ будто-бы припоминаю.
А, впрочемъ, нѣтъ... едва ли такъ».
—Я вотъ на дняхъ просваталъ дочь...
И разсказалъ Лукичъ, въ чемъ дѣло
«Гмм... жаль, что не могу помочь!
Мое богатство улетѣло,
Какъ дымъ въ трубу: все разошлось
По добрымъ людямъ, да авось
Промаюсь. Старъ... гляжу въ могилу,
И время... Господи помилуй!»
—Нельзя-ли, сударь, пожалѣть?
Вѣдь, вы не вѣрите, извѣстно...
Вотъ образъ,—заплачу вамъ честно!

КУЛАКЪ.

85

Безъ покаянья умереть,
Коли солгу!—

«Зачѣмъ божиться?»

— Да тошно! Кажется, готовъ
Сквозь землю лучше-бъ провалиться,
Чѣмъ эдакъ—вотъ изъ пустяковъ
Просить, да мучиться напрасно...—
«Охъ, милый! Вѣрить-то опасно!
Иного ссудишь, да не радъ:
Уплаты нѣтъ,—я виноватъ,
Терни, да жди... Прійдетъ, голоситъ,
А не послушаешь,—понеситъ;
Да вытянешь процентъ едва,
Вотъ нынѣ правда какова!»

Кулакъ и тѣломъ, и душою
Божился честно заплатить,—
Не могъ Пучкова убѣдить:
Онъ морщился, махалъ рукою:
«Нѣтъ не могу! Закладъ не тотъ:
Твой домъ не каменный... нейдетъ».
— Несытая твоя утроба!
Ну, стало, голову мнѣ снять
И подъ закладъ тебя отдать?!
Вѣдь, ты вотъ-вотъ подъ крышку гроба...
Кому казну-то ты копишь?—
«Опомнись! съ кѣмъ ты говоришь?»
— Съ тобою, старый песъ! съ тобою!
Ты вмѣстѣ воровалъ со мною,
Клади мнѣ денежки на столъ,
Дѣлись! Я вотъ зачѣмъ пришелъ!—
Пучковъ вскочилъ.

«И ты мнѣ смѣешь?..»
— Кто, я-то?.. Ты не подходи
И въ грѣхъ, къ примѣру, не вводи,

86

КУЛАКЪ.

Убью! Вотъ тутъ и окоłѣешь! —
Купецъ позеленѣлъ. Нѣмой,
Грозя приподнятой рукой,
Онъ въ мрачное изваянье
Вдругъ превратился. Есть одно
Востока чудное сказанье,
Руси знакомое давно:

Въ глуши таинственная сила
Три дива на горѣ хранила.
Столбомъ надъ почвою сухой,
Вставалъ ключъ влаги золотой,
Разумно птица говорила,
И пѣло дерево. Межь скалъ
Завѣтный путь туда лежалъ,
Въ глушь не одинъ пройти пытался,
Но по пятамъ текла гроза—

Гремѣли громомъ голоса,
Весь воздухъ кличемъ наполнялся,
Смѣльчакъ запретъ позабывалъ:
Лицо въ испугѣ обращалъ
Назадъ,— и камнемъ оставался.
На мигъ едва-ли не таковъ
Въ безсильномъ гнѣвѣ былъ Шучковъ.

Кулакъ захохоталъ. «Ну что-жь?

Ударъ, попробуй!»

— Вонъ, злодѣй! —

«Пойду, святоша... правый Боже!
И терпишь Ты такихъ людей!
Прощай! Садись опять за книги,
Копи казну, надѣнь вериги —
Все, значитъ, о душѣ печаль...
А, жаль тебя, ей-Богу, жаль!»
Привелъ Господь считать пороги!
Кулакъ дорогой горевалъ
И потъ холодный отиралъ.

88

КУЛАКЪ.

XVII.

Туча миновала;

Прошла тревога Кулака:

Онъ отыскалъ ростовщика...

Все благо! Саша промѣняла

Родимый домъ на кровъ чужой,

Она прощальною слезой,

Его, какъ водится, почтила,

Какъ водится и позабыла.

Веселой свадьбы пиръ умолкъ,

Утихъ о ней сосѣдей толкъ,

Угомонились пересуды,

Въ свояси гости разбрелись;

Переколоченной посуды

Въ домахъ осколки убрались.

Кулакъ покоенъ: дни позора

Онъ прожилъ. Полно плутовать!

Ему поможетъ добрый зять,—

Зятья надежная опора.

Одна Арина у окна

Сидитъ за варежкой грустна:

Безъ Саши горенка скучнѣе,

И время тянется длиннѣе,

И котъ тоскуетъ: спитъ въ углу,

Не поиграетъ на полу

Она калитку запираетъ

И съ робостью обходитъ дворъ,—

Не притаился-ли гдѣ воръ,

И мужа ждетъ. И спицы снова

Звенятъ, безъ умолку звенятъ.

Межь-тѣмъ все къ ужину готово,

Ужъ ложки на столѣ лежать.

КУЛАКЪ.

89

Въ грозу закроетъ боязливо
Трубу, всѣ окна, и платкомъ
Завяжетъ уши торопливо,—
Все, дескать, меньше слышенъ громъ;
Затеплетъ свѣчу восковую
И Бога на помочь зоветъ,
Покуда тучу громовую
Далеко вѣтеръ унесетъ.
Порою, у воротъ отъ скучи
Съ глухой кумой поговорить
О томъ, что грудь ея болить
И ломятъ отчего-то руки,
Что не горить щепа въ печи,
Сырая, вѣрно, хоть кричи;
Сегодня каша не упрѣла;
Что посадить она хотѣла
Вчера насѣдку, но едва-ль
Не поздно, да и яица жаль;
Что у сосѣда, Шестакова,
Намедни гусь зажаренъ былъ,
Да мужъ женъ платокъ купилъ,
И отелилася корова,—
Вотъ счастье-то! А дочь придетъ,
Старушкѣ бѣдной тьма заботъ!
«Ахъ, наша гостья дорогая!
Здорова-ли? Присядь, присядь!
Здорова-ль? повторяетъ мать,
Съ улыбкой слезы утирая:
Насилу Богъ тебя принесъ...»
И начинается допросъ:
Живетъ-ли съ нею мужъ согласно,
Привѣтливъ онъ, или сердитъ?
Не ссорится-ль когда напрасно,
Не часто-ли свекровь ворчитъ?

Приложенія къ соч. И. С. Никатина. Т. ІІ.

28

КУЛАКЪ.

91

Ихъ шапки на землѣ гніютъ.
По вечерамъ кричатъ вороны,
Въ лѣса сбираясь на ночлегъ.
Порой—нежданный, мокрый снѣгъ,
Камъ туча облыхъ мухъ, кружится;
Минута—ливнемъ онъ смѣнится...
Вотъ время! Двери на крючокъ,
Зажги веселый огонекъ,
Бесѣдуй съ другомъ цѣлый вечеръ;
Пусть льется дождь, голоситъ вѣтеръ,—
Тепло въ затворенномъ углѣ,
За самоваромъ на столѣ.
Но каково сидѣть съ тоскою
И одному, и въ заперти?
Пошелъ бы,—не къ кому пойти,
Читалъ бы,—нечего порою;
Заснуть—счастливъ, кто можетъ спать,
Не то, хоть петлю надѣвать!
Кулакъ, съ досадой молчаливой,
Поглядывалъ нетерпѣливо
На небо, снѣга поджидалъ
И непогоду проклиналъ.
На рынкѣ нечѣмъ поживиться,
Дороги плохи... нѣтъ крестьянъ;
Ходи, глотай сырой туманъ,
Пришлось хоть воздухомъ кормиться,
А между-тѣмъ кругомъ нужда:
Лежанка въ горенкѣ худа,
Подъ матицей кряхтитъ подставка,
Въ окошкахъ стеколъ недочетъ;
Тамъ крыша кое-гдѣ течетъ;
Тутъ сапогамъ нужна отставка,
Сюртукъ заплатами покрытъ,
А галстухъ въ ключья истаскался,

28*

92

КУЛАКЪ.

И какъ старикъ ни ухитрялся
Его сложить, но все на видъ
Не кстати бахрома виситъ.
На рынкѣ, просто, нѣтъ прохода.
Прійдетъ на бѣдняка невзгода!
Какой-нибудь молокососъ
Людей и Бога не боится,
Какъ надъ шутомъ, надъ нимъ глумится:
«Ну, что, Лукичъ, повѣсилъ носъ?
Охота здѣсь тебя таскаться
И хлѣбъ обманомъ добывать,
Подъ старость скверно воровать,
Ей-ей, безгрѣшнѣй побираться;
Сидѣлъ бы съ чашкой гдѣ-нибудь,
Трудъ, значитъ, легкій, стариковской,
Да, благо, и сюртукъ таковской,
Вишь—любо-дорого смотрѣть!..»
Мнѣ, видно, зять не довѣряетъ,
Кулакъ подумалъ: не поймешь...
И чаемъ вдоволь угощаетъ,
И льститъ, а толку ни на грошъ.
Я говорю, къ примѣру, буду
Тебѣ въ торговѣ помогать,
Чужихъ, равно, молъ нанимать!
— Извольте-съ! я васъ не забуду...
У насъ торговый оборотъ
Зимою-съ... Вотъ зима придетъ...—
Гмм... путь, того и жди, настанетъ...
Ну, если онъ меня обманетъ,
И я останусь въ дуракахъ,
Безъ дома, съ сумкой на плечахъ?
За что же такъ?... Дитя родное
Принудилъ... Самъ теперь въ долгу...
Покоя ждалъ,— и вдругъ... Пустое!

КУЛАКЪ.

93

Нельзя! повѣрить не могу!
Дождь каплетъ. Синими кЛОКАМИ
Плывутъ на сѣверъ облака.
Не веселъ домикъ Кулака
Съ его измокшими стѣнами;
Въ болото обратился дворъ,
По серединѣ: кучи, соръ.
Но садъ грустнѣй: вокругъ молчанье,
Замолкло итичекъ щебетанье...
Огнемъ онъ точно обожженъ,
Весь почернѣлъ и обнаженъ.
Покинутыя колыбели,
На ивахъ гнѣзда опустѣли,—
Жильцы разсѣялись. Мертва
Къ землѣ припавшая трава,
И съ непокрытою макушкой,
Забытой горькою старушкой,
Въ измокшей бѣлой простынѣ
Стоитъ береза въ сторонѣ.

Кулакъ въ саду. Онъ на топливо
Деревья взглядомъ выбиралъ,
Топоръ подъ мышкою держалъ.
Но чтобрубить? Подэтой ивой
Вздремнуть, бывало, онъ любилъ
На свѣжей травкѣ, въ полдень знойный;
Иныя самъ отецъ покойный
Ему на память посадилъ.
И жаль, и дровъ нѣтъ ни полѣна...
Вонъ, правда, есть пока замѣна...
И засучилъ онъ рукава:
Пошла береза на дрова...
Старушка печку затопила,
Кулакъ на коникѣ прилегъ.
«О чемъ грустишь?..» жена спросила.

94

КУЛАКЪ.

— Табъ... что-то мочи нѣтъ, продрогъ.—
«Что взять-то, какъ?»

— Смотри за щами:
Мужское дѣло—не твое...—
«Я все про Сашино житье...
Богъ знаетъ, и за богачами
Живутъ, да мучатся...»

— Опять!
Нельзя, къ примѣру, помолчать?—

Дверь отворилась, и горбатый
Курчавый рыжій мужичекъ,
Въ халатѣ, съ палкой суковатой,
Сказалъ съ поклономъ: «Встань, дружокъ,
Хозяинъ умный, тороватый!
Явился гость,—и ты не радъ,
И я, соколъ, не виноватъ».

— Мы, погодя, побалагуримъ...
Ты кто? Зачѣмъ?—

«Да встань-ка, встань,
Не погоняй, кнута не любимъ...
Теперь подушное достань».

—Ты, знать, отъ старосты... разсылный...—
«Узналъ, сударикъ мой, узналъ!»

— Ириседь, ты, кажется, усталъ.
А что морозъ сегодня сильный?

Я, знаешь, все въ избѣ сижу,
На дворъ, къ примѣру, не хожу:
Нога болить.—

«Да, да! Проказникъ!
Испилъ воды на свѣтлый праздникъ,
Болитъ съ похмелья голова...
Хитеръ на красныхъ словах!»

— Чего! Ей-ей болитъ, безъ шутокъ!
Вотъ видишь... охъ, не наступлю!—

КУЛАКЪ.

95

«Хе, хе, сударикъ мой, люблю;
Нужда горька безъ прибаутокъ...
Достань-ка деньги-то, родной,
Инъ—къ старостѣ пойдемъ со мной».
—Да какъ же быть?.. недугъ проклятый!..
Чтобѣ лать?—

«Деньги заплатить!
Я вотъ, сударикъ, самъ девятый
Живу. Плачу... не стать тужить...
Шесть душъ дѣтей, жена седьмая,
Да я съ горбомъ... Пойдемъ, пойдемъ,
Какая тамъ нога больная!»
— Скажи, что дома не засталъ,
Ушелъ, молъ, ленъ скупать въ деревни... —
И гостю гривенникъ послѣ дній
Изъ кошелѣка Кулакъ досталъ.
«Оно ништо... да маловато...»
— Ей-Богу, гроша больше нѣ тъ!—
«Ну, за тобою... дѣло свято!
Прощай покудова, мой свѣтъ...»
Теперь на хлѣбъ добудь,—гдѣ знаешь!
Кулакъ подумалъ и вздохнулъ
И кошелѣкъ на столъ швырнулъ:
«Не радъ хромать, да захромаешь,
Попробуй-ка пожить вотъ-такъ!..
А вѣдь, кричатъ: кулакъ! кулакъ!..»

XVIII.

Зима стоитъ. Трещатъ морозы.
Пошли съ товарами обозы
По Руси-матушкѣ гулять,
Слѣды въ сугробахъ прокладать!
Ползетъ, скрипитъ дубовый полозъ,
Рѣка, болото,—всюду мостъ

96

КУЛАКЪ.

За тысячу и за двѣ верстъ...
На мужичкѣ бѣлѣетъ волосъ,
Не веселъ онъ! идетъ—кряхтитъ,
Казну на подати копить.
Посвистывай теперь на волѣ,
Холодный вѣтеръ въ чистомъ полѣ,
Кружись, сердитая метель,
Стелись, пуховая постель!
Кому путей, кому дорога,

Аринѣ дома дѣла много:
Вставая съ раннею зарей,
Она ходила за водой,
Порой бѣлье чужое мыла,
Дескать, работа не порокъ,
Все будетъ хлѣбушка кусокъ;
Порою и дрова рубила,
Когда Кулакъ на печкѣ спалъ,
Похмѣлье храпомъ выгонялъ;
Отъ стужи кашляла, терпѣла,
И напослѣдокъ заболѣла.
Лежитъ недѣлю,—легче нѣтъ,
Ознобъ и жаръ ее объемлетъ;
Едва забудется, задремлетъ,—
Живьемъ изъ мрака прежнихъ лѣтъ
Встаютъ нежданныя видѣньа...
Вотъ вспомнилась съ грозою ночь,—
Въ густомъ саду шумятъ деревья.
Изъ теплой колыбели дочь
Головку въ страхѣ поднимаетъ
И громко плачетъ, и дрожитъ,
А мужъ неистово кричитъ
И стулъ, шатаясь, разбиваетъ.
Вдругъ тихо. Вотъ ея сынокъ—
Малютка, убранный цвѣтами,

КУЛАКЪ.

97

Покоится подъ образами;
Блеститъ въ лампадѣ огонекъ,
Въ углу кадильница дымится,
Столѣ бѣлой скатертью нагрытъ,
Подъ кисеей младенецъ спитъ,
Она отъ вѣтра шевелится,
И солнцѣ въ горенку глядитъ,
На трупѣ весело играя...
И мечется въ жару больная.
Въ ушахъ звенитъ, въ глазахъ темно,
И слезы градомъ льются, льются...
Межь-тѣмъ, какъ съ улицы въ окно
Къ ней звуки музыки несутся:
Тамъ, свадьбу празднуя, идетъ
Съ разгульнымъ крикомъ пьяный сбродъ.
Въ борьбѣ съ мучительнымъ недугомъ,
Смотря безсмысленно кругомъ,
Старушка встанетъ и потомъ,
Вся потрясенная испугомъ,
Со стономъ снова упадетъ
И дочь въ безнамятствѣ зоветъ.

Снѣгъ падалъ хлопьями. Былъ вечеръ.
Порывистый сердитый вѣтеръ
Въ трубѣ печально завывалъ.
Лукичъ встревоженный стоялъ
У ногъ Арины. Дочь глядѣла
На умирающую мать,
И слезы удержать хотѣла.
Старушка стала умолкать
И постепенно холодѣла,
И судороги ногъ и рукъ,
Послѣдній признакъ тяжкихъ мукъ,
Слабѣли.

98

КУЛАКЪ.

«Матушка, родная!
Благослови!..» сказала дочь,
Въ слезахъ, колѣни преклоняя.
—Отецъ... онъ нищій... ты помочь
Ему... нашъ домъ...—и рѣчь осталась
Не конченной. Невнятный крикъ,
Раздавшись, замеръ, и языкъ
Умолкъ. Развязка приближалась.
Въ тоскѣ подъятая рука,
Какъ плеть, упала. Грудь слегка
Приподнялась и опустилась,
Взоръ неподвижный угасалъ,
По тѣлу трепетъ пробѣжалъ—
И стихло все... Не умолкалъ
Лишь бури вой.

«Одинъ остался,
Одинъ, какъ перстъ!» Лукичъ сказалъ,
Закрылъ лицо и зарыдалъ.
Уснуло доброе созданье!
Жизнь кончена, итогъ сведенъ,
Посмотримъ, чтó-то скажетъ онъ?
Немного. Скромное желанье
Безъ хлѣба завтра не пробыть;
Возня съ горшками, да съ насѣдкой,
Вязанье варегъ день и ночь,
Отъ скучи разговоръ съ сосѣдкой,
Тревога, что тоскуетъ дочь,
На пьянство мужа тайный ропотъ,
Порой побои отъ него,
Про бытъ чужой невинный шопотъ,
Да слезы,—больше ничего!
И эта мелочь мозгъ сушила,
Изъ жилъ по каплѣ кровь пила!
Страшна ты—роковая сила—

КУЛАКЪ.

99

Нужды и мелочнаго зла!
Ты не убьешь, какъ громъ, мгновенно,
Войдешь ты,—полъ не заскрипитъ,
И душишь, душишь постепенно,
Покуда жертва захрипитъ.

Съ разсвѣтомъ буря замолчала.
Арина на столѣ лежала.
Въ лампадѣ огонекъ сіялъ;
Онъ какъ-то странно освѣщалъ
Лицо покойницы старушки
И ноподвижной, и нѣмой,
И бѣлые углы подушки,
Измятой мертвой головой.
Убитый горемъ и тоскою.

Передъ иконою святою
Лукичъ всю ночь Псалтирь читалъ.
Унылъ и тихъ его былъ голосъ,
Отъ страха жесткій, черный волосъ
На головѣ не разъ вставалъ...
Казалось, строго и сурово
Глядѣла бѣдная женą;
Раба доселѣ, съ жизнью новой
Вдругъ измѣнилася она...
Свою печаль припоминала
И мужу казнью угрожала...
Старикъ внимательный читалъ—
И вичего не понималъ...
Всѣ буквы, мнилось, оживали:
То замывались въ кругъ порой,
То расходились, выростали,
Плясали черною толпой...
Межь-тѣмъ, сосѣдки понемногу
Набились въ горенкѣ. Одинъ
Вздыхали и молились Богу
Другія, въ грустной тишинѣ,

100

КУЛАКЪ.

Съ тяжелой думою стояли.
Иль объ усопшей толковали,
Что вотъ-де каковы дѣла:
Жила, жила, да умерла.
Мать столяра въ недоумѣньи
Покачивала головой,
Въ углу бесѣдуя съ кумой:
«Вотъ срамъ-то! Просто, удивление!
Вѣдь, на покойницѣ платокъ,
Чтó тряпка... ай-да, муженекъ!
Убралъ жену, Кулакъ проклятый!
О платьѣ я не говорю:
Я вчужѣ отъ стыда горю,—
Съ заплатой, milая, съ заплатой!
А дочѣ горя нѣтъ... сидитъ,
Одной слезы не уронитъ.
Ахъ, я тебя и не сказала!
Она за сына моего
Хотѣла выйти... каково!
Да я-то шишъ ей показала!
И мать-то, помянуть не тѣмъ,
Глупа была, глупа совсемѣмъ».
Сосѣдки вышли, Саша плачетъ,
Отецъ печально говоритъ:
«Не позабудь! я нищій, значитъ...
Ты дочь, вонъ мать твоя лежитъ,
Похорони!»
—Да не грустите!
Пойдемте къ намъ. Вы попросите
Здѣсь посидѣть кого-нибудь...
Вамъ не мѣшало-бъ и заснуть:
Вишь, вы стоите черезъ силу...—
«Идти просить, на гробъ просить,
На свѣчи, Саша, на могилу!»
—Да гдѣ же взять-то? Какъ же быты!

КУЛАКЪ.

101

XIX.

Зять Кулака сидѣль въ рубашкѣ,
Расходъ въ тетрадку заносилъ,
О чемъ-то съ Сашей говорилъ
И морщился. Въ граненой чашкѣ
Чай на подносѣ остывалъ,
И сахару кусокъ лежалъ.
Покоенъ взглядъ его и ясенъ,
И густъ румянецъ полныхъ щекъ,
Подстриженный затылокъ красенъ,
Мясистыхъ плечъ размѣръ широкъ.
Софа, комодъ, горшокъ съ цвѣтами,
Часы съ кукушкой на стѣнѣ,
Пять стульевъ съ мѣдными гвоздями,
Пеньки образчикъ на окнѣ,
Двѣ кучки ржи, одна пшеницы,
Въ чулкѣ оставленныя спицы,
Вотъ комната,—гдѣ онъ писалъ.

Лукичъ вошелъ, перекрестился,
Сказалъ, что умерла жена,
Что погребенья ждетъ она,
И зятю въ поясъ поклонился.
«Извольте-съ, отъ добра не прочь...
Зачѣмъ родному не помочь...
А жаль: я думаю, простуда?»

— Богъ знаетъ чтобyla, да умерла. —
«Я полагаю-съ — смерть пришла...
Вотъ выпейте чайку покуда».

— Благодарю, не до того. —
«Напрасно-съ! Это не мѣшаетъ:
Онъ эдакъ грудь разогрѣваетъ».

— Да я не зябну, ничего...

Не позабудь, къ примѣру, въ горѣ... —
«Вотъ ключъ позвольте отыскать...

102

КУЛАКЪ.

Я много не могу вамъ дать,
Не то что, да-съ... нѣтъ денегъ въ сборѣ».

— Не добивай, я такъ убитъ! —

«О томъ никто не говоритъ.

На счетъ того-съ, оно, конечно,
Родню позабывать грѣшно,

Да, вѣдь, грѣшно и жить безпечно...

Да-съ! поскользнетесь неравно!

На васъ вотъ тулупишка рваный,

Да пальцы изъ сапогъ торчатъ,

А вы, намедни, были пьяны...

Выходитъ, кто же виноватъ?»

— Да знаю, другъ мой, все я знаю!

Неволя пьетъ-то иногда:

Тмъ хлѣбъ чужой, какъ подлый воръ?.. —

«Да, да! Для васъ, то-есть, позоръ...

Все это пустяки — и только!

Торговли — круговой обманъ.

Вамъ горько лѣзть въ чужой карманъ,
Ну, а просить теперь не горько?...»

— Вѣстимо. Если-бы ты зналъ!

Осмѣянъ всѣми, обнищалъ,
Тутъ совѣсть не даетъ покою...

Зять, не пусти меня съ сумою!

Дай мнѣ подъ старость отдохнуть,

Поставь меня на честный путь,

Дай дѣло мнѣ! Господь порука,

Не буду пить и плутовать! —

«Привыкли-съ! Трудно перестать!

Вотъ, значитъ, вамъ, впередъ наука...

На похоровы помогу,

На счетъ другаго-съ — не могу!»

— И съ бородою посѣдѣлой

КУЛАКЪ.

103

Опять мнѣ грабить мужичковъ?..
Пойми, мое-ли это дѣло!
Неужто воръ я изъ воровъ!
Мнѣ стыдно! Богомъ умоляю,
Подумай, выручи!.. —

«Опять!

Охота вамъ слова терять...
Нельзя-съ! По чести завѣряю...
Рубль серебра извольте—дамъ...»
— Такъ я, выходитъ, по домамъ
На тѣло мертвое сбираю...
Къ чему ты говоришь про честь?
Вѣдь, я не нищій, я твой тесть,
Вѣдь, я прошу не подаянья,
Въ заемъ, ты слышишь, или нѣтъ?..—
«А я даю изъ состраданья,
Не то что, да-съ! И мой совѣтъ—
Не надо брезгать...»

Саша встала,
Въ другую комнату пошла,
Тихонько мужа позвала
И на ухо ему сказала:
«На похороны надо дать:
Насъ, душка, будутъ осуждать,
Что вотъ, дескать, зятѣкъ богатый...»
— Не дамъ я. Пьяница проклятый!
Вотъ навязалася родня!—
«Да, ну! Уважь хоть для меня!
Старикъ тамъ разному народу
Пойдетъ—разсжaketъ...»

— Съ камнемъ въ воду!
Пускай! Намъ всѣхъ похоронять,—
Суму придется надѣвать.—
«Ну, вотъ что: помнишь, въ воскресенье
Ты далъ мнѣ деньги на платокъ?»

104

КУЛАКЪ.

— Нѣтъ, въ пятницу... —
«Возьми, дружокъ,
Назадъ...»

—Назадъ! Вотъ это удивление! —
«Отдай ихъ, душка, старику:
Ты видишь — онъ вдался въ тоску,
И мнѣ-то, знаешь, съ нимъ остуда... »
Мужъ головою покачалъ,
Затылокъ жирный почесалъ
И согласился.

«Вотъ-съ, покуда», Съ досадой тестю онъ сказалъ:
«Извольте! Это Богъ послалъ,
Вотъ Саша сжалилась надъ вами...»

Тесть поклонился, покраснѣлъ,
Благодарить онъ не съумѣлъ,
Пошевелилъ слегка губами,
На зитя кинулъ мутный взоръ
И крупный потъ на лбу утеръ.

«Вамъ, батенька, теперь не радость,
Сказала дочь: пора того...
Оно для васъ-то ничего,
А для родныхъ выходить гадость...
Пойдете тамъ по кабакамъ,
На улицѣ васъ встрѣтить срамъ...»

—Пора-съ, пора за умъ приняться,—
Прибавилъ зять: — вы не чужой,
Не то что, да-съ! Вы нашъ родной,
А съ пьянымъ не хочу я знаться! —

Старикъ молчалъ и вышелъ вонъ.
О чемъ, бѣдняга, думалъ онъ?
А вѣрно думою печальной
Былъ оглушень; на рынокъ шелъ,
И, Богъ вѣсть, почему забрелъ
Въ какой-то переулокъ дальній;

КУЛАКЪ.

105

Опомнившись, взглянулъ кругомъ
И назвалъ зятя подлецомъ.

## XX.

Добычи рыночный остатокъ,
Давно Кулакъ рублей десятокъ
Въ жилетѣ плисовомъ берегъ,
Теперь вотъ зять ему помогъ,
На все достало, слава Богу!
Купилъ онъ меду, калачей,
Вина, говядины, свѣчей,
Муки, конечно, понемногу,
Поденщиковъ приговорилъ
Могилу рыть, и гробъ купилъ.
Принесъ его въ свою избушку,
Перекрестился, крышку снялъ,
Солому въ немъ и холстъ постлалъ,
Съ молитвой положилъ старушку,
Съ молитвою свѣчу зажегъ
И свѣлъ на лавку въ уголокъ,
Скрестивши руки... Бѣлый иней
Сверкалъ отъ солнца на стеклѣ;
Дымился ладонъ на столѣ
Въ курильницѣ,—то, струйкой синей
Колеблись, къ верху поднимался,—
То въ кольца тихо завивался.
«Вотъ, думалъ онъ, вотъ жизнь-то наша!
И правда, говорятъ, что цвѣтъ:
Ногою смялъ—его и нѣтъ.
Умру и я, умретъ и Саша,
И ни одна душа потомъ
Меня не вспомнить... Боже, Боже!
А, вѣдь, и я трудился тоже,
Весь вѣкъ и худомъ, и добромъ
Сбивалъ копѣйку... Зной и холодъ,

Шрилохेनія къ соч. И. С.Никитина. Т. II.

29

106

КУЛАКЪ.

Укоры, брань, побои, голодъ,
Насмѣшки— все переносилъ!
Изъ-за чего? Ну, что нажилъ?
Тулупъ остался, да рубаха,
А кралъ безъ совѣсти и страха:
Охъ, горе, горе! Вѣдь, метла
Годится въ дѣло! Что же я-то?
Чтó я-то сдѣлалъ, кромѣ зла?
Вотъ свѣчи, гробъ!.. Гдѣ это взято?
Крестьянинъ, мужичекъ-бѣдникъ,
На пашнѣ пōтомъ обливался
И продалъ рожь... А я, Кулакъ,
Я, пьяница, не побоялся,—
Не постыдился никого,
Ограбилъ, осмѣялъ его,
Не додалъ денегъ и обмѣрилъ,
Да смертной клятвою увѣрилъ,
Что я не плутъ!.. Все терпить Богъ!
Вотъ зять, какъ нищему, помогъ!..
Въ глазахъ мутилось, сердце ныло,—
Я въ поись кланялся, просилъ!
А, вѣдь, и я добро любилъ.
Оно, вѣдь дорого мнѣ было!
Со мной, къ примѣру, было разъ,
Давно ужъ... раннею весною
Я утопающаго спасъ.
Когда онъ съ мокрой головою
Нагой на берегу лежалъ,
Открылъ глаза, пошевелился
И крѣпко руку мнѣ пожалъ,
Я, какъ ребенокъ, зарыдалъ
И радостно перекрестился...
И все пропало, все забылъ!»
И голову онъ опустилъ...
Чтó думалъ, Богъ про это вѣдалъ.

КУЛАКЪ.

107

Насталъ обѣдъ, онъ не обѣдалъ,
И въ два часа, пока сидѣлъ,
Двумя годами постарѣлъ.

Бѣднякъ! бѣднякъ! печальной доли
Тебя урокъ не вразумилъ!
Своихъ цѣпей ты не разбилъ,
Послушный рабъ безсильной воли!
Ты понималъ, что честный трудъ
И путь тебѣ иной возможенъ,
Что ты, добра живой сосудъ,
Не совершенно уничтоженъ;
Ты плакалъ, ты на помощь звалъ;
Нужды подхваченный волнами,
Въ послѣдній разъ взмахнулъ руками,—
И въ грязномъ омутѣ пропалъ!

Въ семьѣ чужой нашла-ли Саша
Любовь и счастье? Какъ сказать!...
И чтó намъ счастьемъ здѣсь назвать?
Вопросъ мудреный, воля ваша!
Есть люди (благодатный родъ):
Цѣль и граница ихъ желанья—
Спокойный ходъ существованья
Безъ слезъ, сомнѣній и заботъ.
Какъ свѣтъ и воздухъ, имъ лишь нужны—
Здоровье, сонъ, обѣдъ и ужинъ;
И вѣруютъ они всему,
И счастливы по-своему.

Есть родъ иной: его отрада—
Большая дворня, блескъ палатъ,
Причуды моднаго наряда,—
И это счастье—говорить!
И есть созданья: нѣтъ покаю
Для ихъ души; имъ нуженъ шумъ,
Ихъ сила крѣпнетъ подъ грозою,—
И постоянною борьбою

29

108

КУЛАКЪ.

Неутомимый занятъ умъ.
Движенья мысли, жажда знанья,
Науки торжество и плодъ,
Стремленье вѣчное впередъ, --
Вотъ все ихъ счастье и признанье!
На жизнь у всякаго свой взглядъ....
Кто правъ, Богъ вѣсть, когда рѣшать.
У Саши былъ свой міръ любимый:
Мечты завѣтныя, печаль,
Сережки, зонтикъ, или шаль,
Или салопъ необходимый
Съ пушистымъ мѣхомъ изъ лисицъ,
Да изъ купеческаго круга,
Для болтовни, въ часы досуга,
Пять или шесть знакомыхъ лицъ.
Надежды скромныя съ годами
Осуществятся, можетъ быть,
Не то легко ихъ замѣнить
Разнообразными трудами:
Она въ домашней тишинѣ
Привыкнетъ къ кухонной стряпѣ,
Отъ скуки самоваръ согрѣетъ,
Отъ скуки сладостно заснетъ,
И постепенно растолстѣетъ,
И вѣкъ безъ горя проведетъ.
Мужъ, человѣкъ неприхотливый,
Ее и нѣжилъ, и любилъ:
Икрой и сельдями кормилъ
Тайкомъ отъ матери строптивой;
(Ея бояться сынъ не могъ,
А просто денежки берегъ).
Съ жены не взыскивалъ онъ много,
Одно наказывая строго:
По дому хлопотать съ утра,
Беречь посуду, ложки, чашки,

КУЛАКЪ.

109

Доить корову, шить рубашки.
Безъ спросу не ходить съ двора

XXI.

Бѣгутъ часы, идутъ недѣли,
Чредѣ обычной нѣтъ конца:
Кричитъ младенецъ въ колыбели,
Несутъ въ могилу мертвеца.
Живи, трудись, людское племя,
Воросы мудрые рѣшай,
Сырую землю удобряй
Свою плотью!... Время, время!
Когда твоя устанетъ мочь!
Камъ страшный жерновъ, день и ночь,
Вращаясь силою незримой,
Работаешь неудержимо
Ты въ Божьемъ мірѣ. Дѣла нѣтъ
Тебѣ до нашихъ слезъ и бѣдъ,
Ты ихъ не видишь и не знаешь,
Даешь веселью краткій срокъ,
И тихо, медленно стираешь
Людскія кости въ порошокъ!
Прошло два года.
Народъ дождался торжества:
Заутра праздникъ Рождества,
Желудкамъ полная свобода...
Отмстить за постъ голодный людъ!
На рынки безъ метлы метутъ
Добро съѣстное. Поросята,
Индѣйки, мерзлые цыплята
И туши жирныя свиней...
Прохода нѣтъ между саней!
Вотъ боровъ съ опаленной мордой
Вверхъ брюхомъ на возу лежить;
Вотъ гусь живой, онъ смотритъ гордо,

110

КУЛАКЪ.

На покупателей шипитъ?
Вотъ крякнулъ селезень. Чиновникъ
Его суетъ въ мѣшокъ пустой:
Поди-ка, молъ, сюда, разбойникъ!...
Эхъ, любятъ на Руси святой
Поѣсть и выпить! Намъ не вредны
Излишки. Все на столъ мечи!
Быть можетъ, въ чемъ другомъ мы бѣдны,
Желудкомъ—просто силачи!

. Въ тулупѣ, нанкою покрытомъ,
Косматомъ и просторно смитомъ,
Между возовъ столяръ идетъ.
Онъ веселъ. Поросять несетъ.
Съ нимъ женщина. Она смѣется,
У ней шубейка на плечахъ
Нѣтъ-нѣтъ отъ вѣтра распахнется...
И чтó за доброта въ глазахъ!

А въ сторонѣ былъ громкій хохотъ
И безтолковый споръ и ропотъ:
Толпу внимательныхъ зѣвакъ
Тамъ тѣшилъ, не-хотя, Кулакъ.
Мужикъ съ курчавой бородою,
Сь широкимъ лбомъ, аршинъ въ плечахъ,
Въ тулупѣ, шапкѣ и лаптяхъ,
Взбѣшенный, лѣвою рукою
Его за шиворотъ держалъ,
«Вотъ-эдакъ--вотъ! Вотъ-эдакъ съ вами!..
Старикъ постукивалъ зубами,
Халатъ съ разорванной полой
Сзади на воздухѣ мотался,
И кровь на бородѣ сѣдой
Застыла каплями.

«Попался!»

Кричалъ народъ: «тряхни его!
Тряхни, получше... ничего!»

КУЛАКЪ.

111

— Не бей по шапкѣ! одурѣетъ! —
«Не смѣетъ бить, — на это судъ,
Расправа, значитъ, бить не смѣетъ...»

— Валяй! тамъ послѣ разберутъ! —
Но вдругъ столяръ рукою смѣлой
Толпу раздвинулъ: «стой! за чтó?»

— А не обвѣшивай... за то! —
Мужикъ отвѣтилъ: — наше дѣло!
Я продалъ шерсть, а онъ того...

Обвѣсилъ, вонъ — що!.. —
«Брось его!

Не то, ей-ей, въ тюрьму запрячемъ!
Сейчасъ солдата позваемъ!..

Чего ты, Карпъ Лукичъ? пойдемъ!..»
— Проваливай, мы не заплачемъ..

Вотъ, не замай, онъ покряхтитъ:
Въ бокахъ-то у него лежитъ! —

«Эхъ, съ этимъ не дошло до драки!»
Жалѣли, расходясь зѣваки.

«А въ нанковомъ куда — горячъ!
И статенъ, то-то, чай, силачъ!»

«Сосѣдъ, ну, какъ тебя не стыдно!»
Столяръ дорогой говорилъ:

«Весь помертвѣлъ, лица не видно...
Что завтра? Вспомни!»

— Согрѣшилъ...

Обвѣсилъ... не во что одѣться...

Озябъ... и нечѣмъ разговѣться.—

«А зять?»

— Мошенникъ!.. Охъ, еродрогъ! —

«Ну, Саша?»

— Саша помогаетъ...

Попреки... водкой попрекаетъ...

Ой, больно! заломило бокъ! —

«Бѣдняга! Выгнали изъ дома...

112

КУЛАКЪ.

Да ты идешь едва-едва:
Квартира гдѣ?»

— У Покрова.

Привыкъ, къ примѣру... Грязь, солома...

Полтинникъ въ мѣсяцъ... Охъ, продрогъ!

Зимой безъ шубы, безъ перчатокъ!—

«Слышь, Карпъ Лукичъ! вотъ есть остатокъ,
Возьми на праздникъ... Видитъ Богъ,
Даю изъ дружества. Вѣдь, хуже
Обманывать... дрожать на стужѣ...
Возьми, пожалуйста, сосѣдъ,
Ну, хоть въ заемъ, кагъ знаешь...»

— Нѣтъ!..

Я виноватъ передъ тобою...

Ты дочь мою...—

«Пустякъ, пустякъ!

Угодно было Богу такъ...

Возьми! Ты, слышь, не спорь со мною;

Въ карманъ насильно положу,

Вотъ-на!.. И руки подержу...»

— Покинь! мнѣ стыдно!—

«Знаю, знаю!

А ты не вынимай назадъ...

Я чтó родному помогаю,

Не то что, значитъ... Чѣмъ богатъ!..

Утри-ка лучше кровь полсю.

Не ловко?.. Вотъ сюда пойдемъ.

Да, кстати! Ты, вѣдь, незнакомъ

Съ моею Танею, съ женою?

Люби и жалуй—вотъ она».

— А ты женатъ уже?—

«Недавно;

Живемъ ништо... покуда ладно.

Взялъ сироту. Однимъ дурна:

Я ей обновку покупаю,

КУЛАКЪ.

113

Она свое: купи лотокъ,
Чугунъ, жаровню, да горшокъ...»

— Права: затѣмъ не уступаю! —

Со смѣхомъ молвила жена:

— Обновка тоже ненужна. —

«Ну, вотъ изволь тутъ... Не досада?

И съ матушкою такова:

Найдетъ разумныя слова,
Безъ шума сдѣлаетъ, чтó надо...

Сосѣдъ, да полно горевать!»

— Я такъ, къ примѣру, грустно стало...

Ты къ намъ, чтó сынъ родной, бывало,
Прийдешь, сидишь... Теперь мой зять...

Прости!...

«Я даромъ не прощаю!

Ты посѣтишь нашъ уголокъ,
Поговоримъ, напьемся чаю,

Разрѣжемъ эдакой пирогъ!..»

И весело, въ толпу густую,

Столяръ отправился съ женой;
Вотъ снялъ онъ шапку мѣховую

И... Нѣтъ, не видно за толпой!

Кулахъ съ разорванной полою

Побрелъ одинъ. Взглянулъ кругомъ,—

Знакомыхъ нѣтъ... Махнулъ рукою

И завернулъ въ. питейный домъ.

Прощай, Кулакъ! Не разъ съ тобою,

Когда мой домъ объятъ былъ сномъ,
Я при свѣчѣ, ночной порою,

Сидѣлъ въ раздумьи за столомъ.

Несчастный братъ! мнѣ было больно

За твой позоръ, за твой порокъ,

И не одну слезу невольно

Воспоминаніе объ М. С. Никитинъ. *)

(А. А. ШКЛЯРЕВСКАГО).

М
нѣ было тогда семнадцать лѣтъ и я пріѣхалъ въ Воронежъ
держать экзаменъ на званіе учителя. Имя Ивана Саввича Ни-
китина гремѣло, стихотворенія его читались молодежью съ
жаромъ, переписывались и твердились наизусть. Я былъ однимъ изъ
величайшихъ поклонниковъ Никитина и, пріѣхавъ въ Воронежъ, ста-
рался во что бы то ни стало видѣть Ивана Саввича, но это мнѣ не
удавалось; къ тому же говорили, что онъ боленъ. Между тѣмъ, экза-
менъ былъ выдержанъ и мнѣ нужно было уѣзжать изъ Воронежа
въ г. Валуйки, гдѣ отецъ мой служилъ учителемъ русскаго языка.
Наканунѣ отѣзда я шелъ по главной улицѣ въ Воронежъ, «Боль-
шой Дворянской», вмѣстѣ съ однимъ семинаристомъ, валуйчаниномъ,
у котораго я квартировалъ. Вдругъ вниманіе мое было привлечено
какимъ-то господиномъ, разсматривавшимъ вывѣску оптическаго ма-
газина, съ нарисованными на ней инструментами, въ черной шинели
съ нахлобученнымъ воротникомъ и въ картузѣ. Онъ показался мнѣ

*) Этотъ краткій, но живой разсказъ о единственномъ свиданіи автора съ Никитинымъ, происходившемъ въ 1854 году, заимствуемъ изъ брошюры, из-данной въ 1882 году, въ Петербургѣ, подъ названіемъ: „Русская Библіотека Уголовной Хроники“ (выпускъ 1-й). Авторъ разсказа (уже умершій), не разъ упоминая о пишущемъ эти строки и весьма благосклонно относясь къ нему, заподозриваетъ насъ однакоже въ искаженіи стихотвореній Никитина, изданихъ послѣ смерти поэта. Такое подозрѣніе было бы очень тяжелымъ, если-бы оно не было комичнымъ. Оказывается, что авторъ воспоминанія не видалъ ни одного изъ посмертныхъ изданий стихотвореній Никитина и считалъ такимъ изданіе Кокоревское (1859)! Не найдя въ послѣднемъ стихотворенія „Больсть,“

118

не заурядною личностью и я хотѣлъ было спросить своего спутника,
не знаетъ ли онъ, кто это?

Но семинаристъ самъ остановилъ меня и спросилъ:

— Ты знаешь, кто это?

— Нѣтъ.

— Иванъ Саввичъ Никитинъ, котораго ты хотѣлъ вицѣть.

— Быть не можетъ!

— Ей-Богу, правда.

Я бросилъ своего спутника и ринулся къ поэту. (То-то, моло-
дость!.. говорю же, мнѣ было 17 лѣтъ, а Никитину лѣтъ 28).

— Вы Иванъ Саввичъ Никитинъ? спросилъ я у него.

— Я, отвѣчалъ онъ, взглянувъ на меня не совсемъмъ ласково, и
сталъ продолжать свой путь далѣе по направленію къ Щепной пло-
щади. Но я былъ не изъ тѣхъ, отъ которыхъ легко можно бы бы-
ло отдѣлиться.

— Это вы написали:

По утру вчера дождь
Въ стекла оконъ стучалъ;
Надъ землею туманъ
Облаками вставалъ... *)

И т. д., и т. д., я прочелъ все стихотвореніе до конца. Тогда
я децламировалъ недурно.

— Да, сказалъ Никитинъ.

— А это?.. И я пошелъ отваливать его стихотворенія одно за
другимъ.

— Вы кто такой! спросилъ, наконецъ, у меня Никитинъ: — се-
минаристъ?..

выброшенного изъ этого изданія самимъ Никитинымъ, авторъ разсказа вообразилъ себѣ, что эту операцію неремѣнно сдѣлали мы! По этой причинѣ, а также изъ боязни (sic) увядѣть въ искаженномъ видѣ любимаго имъ поэта, авторъ разсказа даже не заглянулъ въ Михайловское изданіе, гдѣ стихотвореніе „Болѣсть“ красуется на 343—347 стран. 1-го тома!!..

Прилагаемый разсказъ хоті подписанъ буквами А. Л., но намъ достовѣрно
извѣстно, что онъ принадлежитъ перу автора беллетристическаго разсказа
(„Воинская повинность, или у гроба самоубійцы“), помѣщенаго въ томъ же
выпускѣ названной брошюры,—А. А. Шкляревскому. *Ред.*

*) См. стихотвореніе „Встрѣча зимы“ (1-й т., стр. 148).

119

— Нѣтъ, отвѣчалъ я ему: — я воспитывался въ Харьковской гимназіи, но я, такъ же, какъ и вы, мѣщанинъ. Хотя мой отецъ теперь учитель и имѣетъ чины, но я родился въ то время, когда мой отецъ не поступалъ еще на службу, а онъ изъ мѣщанъ. Я да-же занимался одной съ вами профессіей, былъ отъ 6 до 9 лѣтъ дворникомъ у своей бабушки, содержащей постоянный дворъ въ го-родѣ Лубнахъ, Полгавской губерніи, и зазывалъ проѣзжихъ богомоль-цевъ въ Кіевъ и на поклоненіе святителю Аванасію Лубенскому. Да какъ лихо!.. Другіе дворники не могли противъ меня ничего подѣ-лать... Всѣхъ проѣзжихъ отобью... Мѣщанская косточка, à la Коль-цовъ, шибай!..

Угрюмый, и какъ видно, не со всѣми сообщительный, Никитинъ улыбнулся и проронилъ:

— Что же вы тутъ дѣлаете, въ Воронежѣ?..

Я разсказалъ, для чего я приѣхалъ въ Воронежъ, и когда коснул-ся формы экзамена на учителя, то замѣтилъ, что Иванъ Саввичъ очень заинтересовался и сталъ входить во всякія мелочи... Я заподозрилъ даже тогда Ивана Саввича, что онъ самъ хочетъ держать экзаменъ на учителя уѣзднаго училища *)...

Разговориван объ экзаменахъ, мы дошли до Московской улицы и до лучшаго въ то время въ г. Воронежѣ трактира купца Колы-бихина, подъ названіемъ: «Московскій трактиръ».

— Зайдемъ, выпьемъ чаю, предложилъ Никитинъ.

— Съ вами, съ удовольствіемъ.

Въ трактирѣ Иванъ Саввичъ избралъ вторую, менѣе роскошно меблированную, комнату, въ которой не было ни души посѣтителей, и приказалъ половому, почтительно поклонившіемуся ему, подать двѣ пары чая.— Разговоръ продолжался все объ учительствѣ.

— Не легкую обязанность вы на себя приняли, замѣтилъ Никитинъ.

— Да, отѣчалъ я необдуманно: — трудись-трудись, а впереди ника-

*) Догадка автора не имѣть никакого достаточнаго основанія; любознатель-ность Никитина объясняется простымъ вниманіемъ къ своему собесѣднику. О пе-дагогической дѣятельности Никитинъ никогда и не думалъ, тѣмъ бодѣе—въ пору своей извѣстности, да она была совсѣмъ и не по его характеру, не въ его натурѣ

Ред.

120

кой карьеры... Всякий писецъ надѣется быть столоначальникомъ, секретаремъ, совѣтникомъ, а учитель...

— Я не о карьерѣ говорю, прервалъ меня Никитинъ, потирия лобъ: —а о томъ: доступно-ли на этой должности сдѣлать столько хорошаго, сколько желаяшь?..

Я стушевался и ничего не могъ отвѣчать на этотъ вопросъ.

Мы выпили по второму стакану чая. Случайно, или по привычкѣ (я не знаю), Никитинъ, вышивъ чай, повернулъ и поставилъ на блюдечко стаканъ вверхъ дномъ. Знакомый съ мѣщанскими этикетами, я понялъ, что Никитинъ болѣе чаю не хочетъ и собирается уходить.

— Иванъ Саввич! обратился я къ нему: —дайте мнѣ, ради Бога, хоть строчку своей рукописи о себѣ на память... Я васъ не выпущу безъ этого. (Сборника стихотвореній И. С. Никитина тогда не было).

Я былъ изъ такихъ взбаломученныхъ, что готовъ былъ броситься передъ Никитинымъ на колѣна, цѣловать ему руки, или, выражаясь прямѣе, подъ видомъ оваціи, само-собою разумѣется, безъ злаго умысла, сдѣлать скандалъ и скомпрометировать его.

— Что-же я вамъ дамъ?.. Ахъ! у меня есть стихи черновые... хотите?..

— И вы спрашиваете?.. съ укоризной произнесъ я.

Иванъ Саввичъ порылся въ боковомъ карманѣ сюртука и между разными бумагами нашелъ листъ бумаги, исписанный стихами. Это была «Больсть».

Я чуть не вырвалъ ее у него изъ рукъ. Моимъ благодарностямъ конца-краю не было... Съ ними я вышелъ съ Никитинымъ изъ трактира и, къ душевному прискорбію своему, болѣе мнѣ не пришлось видѣть Ивана Саввича потому что когда я былъ переведенъ въ 1863 году въ Воронежъ учителемъ, его уже не существовало и мнѣ пришла грустная доля быть зрителемъ при открытіи ему памятника... *).

*) На могилѣ.