М. Н. ЗАГОСКИНЬ.

245

валились «Юрію Милославскому», какъ обществен-
ному пріятному событию; всѣ обратились къ За-
госкину: знакомые и незнакомые, знать, власти,
дворянство и куicheство, учоные и литераторы —
обратились со всѣми знаками уваженія, съ востор-
женными похвалами; всѣ, кто жли или приѣзжали
въ Москву, їхали къ Загоскину; бывшіе въ от-
сутствіи — писали. Всякий день получалъ онъ но-
выя нь нисьма, лестныя для авторскаго самолюбія.» —
«Поздравляю васъ съ успѣхомъ полнымъ и впопѣ
заслуженнымъ», нисалъ ему А. С. Пушкинъ, всѣдѣ
за появленіемъ въ печати «Юрія Милославскаго»:
«а публику съ однимъ изъ лучшихъ романовъ ны-
ңѣшней эпохи. Всѣ читаю тъ его; дамы отъ него
въ восхищеніи. Дай Богъ вамъ многія лѣта! то-
есть — дай Богъ намъ многіе романы!» Жуковскій,
съ своей стороны, сообщалъ талантливому автору,
что онъ не могъ оLLUрваться отъ его ромапа всо
ночь и всѣ три тома прочитать въ одинъ присѣстъ.
И. И. Дмитриевъ, Крыховъ, Гнѣдучъ, князь Пахов-
ской, Оленинъ и другіе — дружески привѣтствовали
въ Загоскинѣ новый могуцій талантъ. Вальтеръ-
Скоттъ, Просперъ Мериме и фонъ-Ольбертъ — пись-
менно засвидѣтелѣствовали автору «Юрія Мило-
славскаго» своє удивленіе его прекрасному талан-
ту, причѣмъ послѣдніе двое — по-русски. Нако-
нецъ, въ доказательство громаднаго успѣха «Юріл
Милославскаго» можно привести ещё и тд, что онъ
выдержалъ девять изданий и былъ по нѣскольку
разъ переводимъ на языки: французскій, нѣмеццей,
итальянскій, голландскій, англійскій и чешскій.

Въ 1830 году Загоскинъ былъ названѣнъ урав-
ляющимъ конторою императорскихъ московскихъ
театровъ, а въ слѣдующемъ году произведёнъ въ
коллежскіе совѣтники, пожалованъ дѣйствитель-
нымъ камереромъ и названѣнъ исправляющимъ
должность директора московскихъ театровъ. Въ
1831 году явился въ свѣтъ второй исторический
романъ Михалла Николаевича: «Рославлевъ изъ
русскіе въ 1812 году» (Москва, четыре частп),
встрѣченный публикою съ такимъ же восторгомъ,
какъ и первый, также выдержавшій много изданий
и переведённый на многіе иностранные языки. Въ
1833 году Загоскинъ издалъ свой третій истори-
ческій романъ: «Аскольдова Могила, повѣсть изъ
времёнъ Владиміра 1-го» (Москва, три части).
Этотъ романъ далеко не имѣлъ успѣха двухъ пер-
выхъ. Внослѣдствіи авторъ передѣлалъ его въ ли-
бretto для оперы того же имени, которое послу-
жило сюжетомъ для прекрасной музыки Верстов-
скаго, сдѣлавшейся народной и прославившей има

талантливаго композитора. Въ 1835 году была на-
писана имъ комедія «Недовольный», а пѣсколько
позднѣе — «Поѣздка за границу». Въ 1837 году За-
госкинъ былъ произведёнъ въ дѣйствительные стат-
скіе совѣтники, съ утвержденіемъ въ должности
директора императорскихъ московскихъ театровъ,
и, въ томъ же году, издалъ два тома своихъ по-
вѣстей, куда вошли: «Вечера на Хопрѣ», «Три
жениха» п «Кузьма Рощинъ». Въ 1838 году онъ
панечаталъ романъ «Искуситель», а въ слѣдую-
щемъ году — другой романъ: «Тоска по Родинѣ»,
предѣланный вскорѣ въ оперу, съ музикой Вер-
стовскаго. 3-го февраля 1842 года Загоскинъ по-
лучилъ мѣсто директора Московской Оружейной
Палаты, которое и занималъ до самой смерти. За-
тѣмъ, въ 1845 году, пожалованъ орденомъ св. Ста-
нислава 1-й степени, а въ 1851 году — орденомъ
Св. Анны 1-го класса. Кромѣ писленныхъ выше
сочиненій, Загоскинъ, въ послѣдніе годы своєй
жизни, издалъ ещё слѣдующія: «Кузьма Петровичъ
Мирошевъ», романъ въ 2-хъ частяхъ, «Москва и
Москвичп», въ 4-хъ частяхъ, «Брынскій Лѣсъ»,
романъ въ двухъ частяхъ, «Русскіе въ началѣ во-
семнадцатаго столѣтія», романъ въ 2-хъ частяхъ,
и «Женатый женщхъ», комедію въ четырѣхъ дѣй-
ствіяхъ, которая была послѣднимъ произведеніемъ
Михалла Николаевича. Онъ умеръ 23-го юлия 1852
года и погребенъ въ московскомъ Новодѣвѣчнемъ
монастырѣ. Загоскинъ былъ жепатъ на дѣвицѣ
Васильцовской и оставилъ дѣтей.

«Основными качествами характера Загоскпна»
говоритъ С. Т. Асаковъ, «были честность, весё-
лость, неограниченное добродушіе и довѣрчивость.
Дѣтая много добра, онъ никогда не помнилъ о
тотъ. Будучи вспыльчивъ отъ природы, Загоскинъ
совсѣмъ не имѣлъ того раздражительнаго автор-
скаго самолюбія, которымъ обыкновенно страдаютъ
писатели. Не только его друзья и приятели, но
всякий могъ сдѣлать ему какія угодно жо-
сткія замѣчанія, и онъ принималъ ихъ всегда до-
бродушно и спокойно, и готовъ былъ сознаться
въ ошібкѣ, если чувствовалъ справедливость за-
мѣчаній. Онъ не выносили только одного, если,
нападая на Загоскпна, задѣвали Россію или рус-
скаго человѣка: тогда немедленно слѣдовала горя-
чая вспышка. Имѣя умъ простой, здравый и прак-
тическій, Загоскинъ не любилъ ни въ чёмъ отвле-
чёлности, и былъ всегда ругатомъ всякой мечта-
тельности и тёмныхъ, метафизическихъ, трудныхъ
для понпманія, мыслей и выраженій.»

246

М. Н. ЗАГОСКИНЬ.

I.

БАЛЛАДА.

(Изв оперы «Аскольдова Могила».)

Близко города Славянска,
На верху крутой горы,
Знаменитый жилъ бояринъ,
По прозванью Карачунъ.
Въ его теремѣ высокомъ,
Словно пташка въ заперти,
Извывала въ злой неволѣ
Красна дѣвца душа.

Поздно вечеромъ, однажды,
У косящата окна,
Сиротинушка Любаша
Пригорюниншлись сидить.
Она плачетъ — слёзы льются,
Какъ потокъ, шумять онъ;
А всё сердцу не отрада
И не легче всё ему.

Она смотритъ въ ту сторонку,
Гдѣ живётъ ея Всемилъ.
Тамъ, далече — за Ильменемъ
Овъ остался безъ нел!
Вотъ ужъ лѣто всё проходитъ,
А объ нёмъ и иѣсти нѣтъ:
Знать, забылъ свою невѣсту,
Знать женлся на другой!

Скоро полночь — она плачетъ
И на умъ нейдётъ ей сонъ;
Вотъ, вдругъ слышитъ, кто-то скачетъ;
Вотъ ужъ близко... Это онъ!
Вотъ подъѣхалъ тихимъ шагомъ...
Въ домъ смирно: нѣтъ огня;
Только волки за оврагомъ
Воютъ, глядя на коня.

Вдругъ, откуда не взялся
Двое втязей другихъ:
Разомъ лѣствицу къ окошку
Приставлять молодцы.
Что жъ бояринъ? — починяетъ,
Его слуги также снятъ;
Одинъ стражъ стоитъ на вышкѣ
И мурлычетъ про себя.

Вотъ залали собаки —
И проснулся Карачунъ;

Вотъ хватился онъ Любаши —
Нѣтъ ея. Ахти, бѣда!
Всѣ на кдней — и въ погоню,
Да ужъ поздно — нѣтъ слѣда.
Спустя лѣто, по малину
Въ лѣсъ не ходятъ никогда.

II.

КЪ ЛЮДМИЛУ.

Съ какимъ торжественнымъ и радостнымъ лицомъ,
Съ какимъ восторгомъ мнѣ, Людмилъ, ты объяв-
лиешь,

Что, рѣзвой Таліи рѣшившись быть жрецомъ,
Досуги ты свои театру посвящаешь.

Повѣрь, въ томъ жалости, мой другъ, ни мало нѣтъ,
Кто вздала дать тебѣ столь пагубный совѣтъ.

Скажи, какой злой духъ, конечно, въ наказанье
За тяжкие грѣхи, впушлѣ тебѣ желанье

На этомъ поприщѣ твоихъ извѣдать сялъ?
Иль участь горькую не знаешь ты, Людмия,
Въ удѣлѣ суждённую комическимъ поэтамъ?

Веселья всѣ забывъ, разставшись съ цѣлымъ свѣ-
томъ,

Трудамъ всю жизнь свою ты долженъ посвятить;
Съ терпѣвьемъ слушать вздоръ, безъ ропота сносить
Насмѣшки остряковъ, нападки журналистовъ,
Сужденія купцовъ, лакеевъ, копіистовъ —
И, словомъ, всей Москвыѣ отдавъ себя на судъ,
За милость почитать, когда изъ снисходженья,
Порядкомъ осмѣявъ твоё произведение,
Съ нимъ вмѣстѣ и тебя забвенью предадутъ.
Всё это бъ доказать я могъ легко примѣромъ.
«Но участі другихъ тебѣ не можно ждать;
«Ужъ вѣрно будешь ты вторымъ у насъ Мольеромъ:
«Всѣ станутъ и должны тебѣ рукоплескать.»

Согласенъ и на то. Не скажемъ мы ни слова,
Какъ много ты ночей провѣлъ совѣтсмѣ безъ сна.
Положимъ, что твоя комедія готова;
Отдать её въ театръ — забота лишь одна
Осталась тебя; и вотъ, изъ доброй воли
Мытарства всѣ пройдя, успѣшь наконецъ.
Піеса принята; расписаны всѣ роли;
Друзья заранѣе плетутъ тебя вѣнепѣ;
Враги до времени свою скрываю злобу,
И ты, довольный всѣмъ, являешься на пробу:
Спѣшить её начать. О, бѣдный мой Людмилъ.
Крѣппись, мой другъ, терпіе: часъ бѣдствій наступитъ!
Какихъ ты перенесть не долженъ испытаній,

М. Н. ЗАГОСКИНЬ.

247

Препятствий и досадъ, несносныхъ истязаній!

Ты върно скажешь мнѣ: «всё это не бѣда!

Награду приобрѣсть не можно безъ труда!

Она передъ тобой — твоя, въ томъ нѣтъ сомнѣнья!

И вотъ насталъ ужъ день желанный представленья:
На сценѣ ты давно; въ ужасныхъ суетахъ,
Съ смущенiemъ на челѣ, съ улыбкой на устахъ,
Къ актёрамъ всѣмъ въ глаза съ поклономъ забѣ-
гаешь,

Здѣсь руку жмёшь слугѣ, тамъ дядю обнимашеь,
И даже самъ суфлёръ, попавъ къ тебе въ друзья,
Бросаетъ вругъ себя взглядъ важный и спѣсный.
Но вотъ шумить партеръ, сей грозный судія,
Въ сужденийхъ своихъ нерѣдко торопливый.

Пробило шесть часовъ — знакъ поданъ роковой;
Хлопочетъ режиссёръ, актёровъ всѣхъ сзывал,
Оркестръ гремитъ — и ты съ поникшей головой,
Смятеніе своё и страхъ едва скрывая,
Спѣшшивъ среди кулисъ прижаться въ уголокъ.
Хотъ скромность лишняя не авторскій порокъ,
Повѣръ, Людмилъ, въ сіи минуты ожиданья
Исчезнутъ всѣ твои надмѣнныя мечтанья,
Надежда пропадётъ; твой трудъ, въ которомъ ты
Доселѣ находилъ одинъ лишь красоты,
Представится тебе столь мелкимъ и ничтожнымъ,
Что, всякій ужъ успѣхъ считая невозможнымъ,
Предвидишь торжество завистниковъ твоихъ.

Погрѣшности забыть старашешься напрасно:

Ошибка каждая и каждый слабый стихъ —
Всё, всё придётъ на умъ; теперь ты видишь ясно:
Завязка сбивчива, интрига не върна —
Такъ точно! Боже мой! комедія дурна!
Всѣ зрители должны дремать, засауть отъ скуки.
Уже ты чувствуеть начало адской муки;
Ты слышишь злобный смѣхъ, и шиканье, и свистъ;
Ты видишь предъ собой — о страшное явление! —
Какъ съ сердцемъ ледянымъ холодный журналисть,
Подробно описавъ постыдное паденье
И подписью скрѣпивъ твой смертный приговоръ,
Въ листкахъ своихъ тебя выводитъ на позоръ.
Тогда, Людмилъ, съ какимъ душевнымъ сокруше-
ньемъ

Ты, вспомнивъ мой совѣтъ, винить, клянёшь себя.
Но вдругъ затихнетъ всё — и вмѣстѣ съ представ-
леньемъ

Мученья новая начнутся для тебя.

Ты съ трепетомъ глядишь на каждогоъ актёра:
Не даромъ за себя бошься и за нихъ.

Тотъ выдти опоздалъ, тотъ скушалъ цѣлый стихъ,

А здѣсь другой, отстать не смѣя отъ суфлёра,
Безъ точки съ зацятой не скажетъ ничего.
Терпи, Людмилъ, терпи — а болѣе всего
Показывать не смѣй ни гнѣва, ни досады.

Но вотъ ужъ наступилъ желанный часъ награды:

Могущество своё доказывать любя,
Партеръ шумить, кричить и требуетъ тебя.

Всѣ эти вызовы между собой похожи:

Съ приличной скромностью, согнувшись весь въ
кольцо,
Приятелямъ своимъ покажешь ты изъ ложи
Давно уже для нихъ знакомое лицо.

Доволенъ, счастливъ ты — не спорю я съ тобою;

Но знаешь ли, какой ужасною цѣною

За этотъ счастья мигъ ты долженъ заплатить?

Жрецъ истинъ святой, всегдашній бичь порока,

Позать компческій льстецомъ не можетъ быть;

И если не успѣлъ хорошаго урока

Онъ дать насмѣшникамъ, падмѣннымъ богачамъ,

Иль, кистью вѣрною изображая намъ

Безстыднаго ханжи смиренную личину,

Не смѣлъ сорвать съ него обманчивый нарядъ,

Не смѣлъ сказать въ глаза большому господину,
Что гордость есть порокъ, что славныхъ предковъ
рядъ,

Безъ собственныхъ заслугъ, достойныхъ уваженья,

Не слава для него, а стыдъ и поношение;
Коль хитрость и обманъ, злословье и вражда

Судью не строгаго найдутъ въ тебя — тогда

Напрасно ты себя поэтому называешь.

Но если ты свой долгъ съященный исполняешь

И смѣло обличать порокъ вездѣ готовъ,

То знай, мой другъ: полки безчисленныхъ враговъ
Возстанутъ на тебя всеобщимъ ополченьемъ,

Всѣ умъ свой изострѣть надъ бѣднымъ сочнѣнемъ,
Найдутъ погрѣшности, не сущутъ въ нёмъ красотъ
И чтобы вѣрить убить едва возникшій геній,

Твореніе твоё, прекрасный, зрѣлый плодъ

Ужаснѣйшихъ трудовъ, глубокихъ размышленій —

О стыдѣ! — съ какимъ-нибудь посланіемъ сравнивать:
Просыпается клевета, зоны зашипятъ.

Тогда, при помощи служебныхъ журналовъ,

Презрѣнная толпа новѣйшихъ Ювеналовъ,

Тяжолыхъ, какъ свинецъ, педантовъ и вралей,

И, словомъ, сборщеи нарнасскихъ всѣхъ шмелей,

Какъ туча, надъ тобой развернется и грянетъ;

Подъ тяжкимъ, жолчью ихъ напитаннымъ перомъ,

Твой юный, свѣжій лавръ безвременно заванетъ —
И ты, Людмилъ, повѣръ, согласенъ будешь въ томъ,

["248", "М. Н. ЗАГОСКИНЬ.", "Что лучше вѣкъ не быть комическимъ поэтомъ,\nБезъ славы умереть, чѣмъ сдѣлаться предметомъ\nЗлословья, клеветы и злобныхъ эпиграммъ.\nТы хочешь мнѣ сказать: «я знаю это самъ!\nПозтамъ истиннымъ причинальна боязливость?\nЧто значить въ ихъ глазахъ враговъ пристрастный\nсудъ?", "И рано ль, поздно ли, а вѣрно справедливость\nТаланту твоему потомки отдадутъ:\nЗабвеніе твоимъ не можетъ быть удѣломъ.\nОставая за собой въ твоемъ полѣтѣ смѣломъ\nНичтожныхъ всѣхъ пѣвцовъ, театръ украсивъ нашъ,\nТворенія свои вѣкамъ ты передашь!»", "Прекрасно, милый мой! большое утѣшене,\nНаграда лестная, всю жизнь терпя гоненье,\nПо смерти быть въ чести! Не лучше ли хотѣть,\nБезвѣстный кончивъ вѣкт, спокойно умереть,\nЧѣмъ жертвой вѣчно быть интригъ и вѣроломства?\nКъ чему намъ льстять себя безсмертія мечтой?\nЧто слава мнѣ тогда и что мнѣ до потомства,\nКогда въ сырой землѣ и прахъ истѣетъ мой?\nЧто нужды мнѣ, что свѣтъ, и лживый и коварный,\nРаскается тогда въ сужденіи своёмъ?\nНѣтъ, нѣтъ, Людмилъ! оставь сей трудъ неблагодарный!", "Коль славнымъ хочешь быть, ступай инымъ путёмъ!\nИзвѣстность не всегда подруга дарованья:\nБудь лирикомъ, мой другъ! примись-ка за посланья!\nПисателей-друзей хвалить не уставай:", "Хорошихъ — потому, что ихъ хвалить не стыдно,\nДурныхъ же для того, чтобъ не было обидно;\nОписывай пиры, а чаще ихъ давай;\nА такъ, какъ здравый смисслѣ давно уже не въ модѣ,\nТы можешь иногда писать и въ мрачномъ родѣ:\nПоймутъ тебя, иль нѣтъ — что нужды? всё равно!\nА лучше и того, пѣвецъ любви счастливой\nВоспой прелестный взглядъ Лаисы прихотливой,\nЗабавы юности, безопасность и вино.", "«Да это», скажешь ты, «не новне предметы:\nВъ сёмъ родѣ есть давно отличные поэты.»\nОтъ нихъ-то и живься! Гражданскія права\nНе значать ничего въ республикѣ словесной!\nТалантъ украсть нельзя — такъ выкради слова!\nЛети во слѣдъ мечты — крылатой и прелестной,\nВъ сы сны вогибельные чувствительной души\nИ нѣтъ праздной сонъ описывай въ тиши;\nОплачу потерю дней, въ чужбинъ проведённыхъхъ,\nКипящей младости отцѣтшіе года.", "Короче, модныхъ словъ, талантомъ освящённыхъхъ,\nБудь полнымъ словарёмъ; описывай всегда", "Души растерзанной всѣ бури и ненастья,\nЦѣпѣтъ жизни молодой, грядущаго обѣпѣ,\nВывалые мечты, а пуще — сладострастье:\nБезъ этого словда въ стихахъ спасеныя нѣтъ.\nХоть это всё старо — не спорю я нимало,\nЗа-то, Людьмилъ, черниль лишь только бы достало,\nА то, мой другъ, пиши! Стихи твои жестки?\nНе бойся ничего: друзья найдутъ въ нихъ силу.\nРазбавлены водой? такъ что ж? — они легки!\nОшибки всѣ простятъ богатому Людмилу.\nШампанскимъ кто поить, того никто не тронь!\nНѣтъ смыслу, наконецъ? за-то какой огонь!\nИ, словомъ, ты рождень писателемъ чудеснымъ;\nТы долженъ славнымъ быть, ты долженъ быть\nизвѣстнымъ;", "", "", "", "", "", "", "", {"bbox": [4

М. Н. ЗАГОСКИНЪ.

249

Бирюлькинъ.

Зачѣмъ? Возмѣшься поневолѣ,

Когда на старости пугнутъ тебя судомъ.

Честоновъ.

Судомъ?

Бирюлькинъ.

Я думаю, извѣстны вы о томъ,

Что братцу вашему, ещё въ запрошломъ лѣтѣ,

Имѣя на бѣду покупочку въ предметѣ,

Рублей до тысячи я какъ-то задолжалъ.

Хотъ тысяча рублей не важный капиталь,

Но такъ-какъ у меня весь хлѣбъ побило градомъ,

А что осталось, пришлось продать съ накладомъ,

Къ тому же мужчины не выслали оброкъ,

Такъ деньги я внести по вескесю не могъ.

Вашъ братецъ, знаете, зовѣтъ меня сосѣдомъ

И жалуетъ. Ну вотъ, однажды за обѣдомъ,

Изволить говорить: «послушай-ка, сосѣдъ,

Заводимъ мы театръ. Въ тебе хоть толку нѣтъ,

Однако-жъ, такъ и быть, ступай и ты въ актёрь!»

Вотъ я было и прочь — куда ты! хоть до ссоры.

Какъ крикнетъ, батюшка: «Со мною не шути!

Прошу играть, не то — по вескесю платъ!»

И радъ бы радостью — да мнѣ шестой десятокъ.

«Не хочешь, такъ плати!» Дождитесь хоть святокъ,

И всё съ процентами сполна вамъ заплачу.

«Нѣтъ, въ судъ!» «Помилуйте!» «И слившать не хочу!

А вирочемъ не играй: вѣдь я, братъ, не неволю!»

Что дѣлать? Замолчалъ! Въ карманъ пихнули ролю,

Очнуться не дали...

Честоновъ.

И жалко и смѣшно!

Бирюлькинъ.

Дурачить такъ меня ей-ей, отецъ, грѣшно!

Во мнѣ же вовсе вѣтъ способностей природныхъ.

Честоновъ (улибаясь).

А вѣрно ты попалъ на роли благородныхъ

Отцовъ; а можетъ-быть и знатный господинъ...

Бирюлькинъ.

И должно-бъ такъ: вѣдь я природный дворянинъ;

Такъ нѣтъ, сударь, меня упратали въ холопы.

Охотнѣ-е-е пошолъ въ Сибирь я въ рудоконы,

А дѣлать нечего: хоть плачъ, а будь актёръ.

Вѣкъ съ честію служилъ, ужъ двадцать лѣтъ майоръ:

И мнѣ лакеемъ быть!

Честоновъ.

По чести, это больно!

Бирюлькинъ.

Вѣстимо, батюшка, да дѣло-то невольно.

Одно взъ двухъ: плати, не то играй слугу!

Попробуй отказать — такъ онъ согнѣтъ въ дугу!

IV.

ИЗЪ КОМЕДИ

«УРОКЪ ХОЛОСТЫМЪ ИЛИ НАСЛѣДНИКИ».

Лювимъ и Турусинъ; за нимъ — Маша и пя-
теро другихъ дѣтей.

Турусинъ (дѣтямъ).

Смотрите: не шумѣть, не бѣгать и не драться!

(Любиму.) Да гдѣ же дядюшка?

Лювимъ.

Онъ вышелъ одѣваться.

Угодно вамъ къ нему?

Турусинъ.

Нѣтъ, милый, всё равно

И здѣсь я подожду. Да онъ ушолъ давно?

Лювимъ.

Сейчасъ.

Турусинъ.

Нельзя-ль сказать, вотъ такъ, между словами,

Что здѣсь я жду его съ молими сиротами.

Лювимъ.

Извольте, я скажу. *(Уходитъ.)*

Тѣ же безъ Любима.

Турусинъ.

Сюда ко мнѣ въ кружокъ!

Вамъ надо повторить сегодняшній урокъ:

Чтобы дѣдушкѣ отъ насъ не стало безпокойно,

Прошу вести себя и твои и пристойно.

Вы помните, что я твердилъ вамъ на дому:

Лишь только онъ войдётъ, бросайтесь всѣ къ нему.

Маша.

Да я боюсь.

Турусинъ.

Чего, сударыня? Пустое!

Ты дѣдушку цалуй въ плечо, а ты въ другое.

Вы также всѣ его старайтесь ласкать,

И если самъ руки не будетъ онъ давать,

Хватайте на лету! *(Дѣтямъ.)* Проклятая привычка!

Опять разинулъ ротъ! На что похожъ, чумичка!

Испачканъ весь: утрись. А ты растрёпанъ какъ!

Ну, что стоишь? поправь манжеты-то, дуракъ!

Но, как你会 пхнуть. Смотрите же, смѣлѣе!

Подходить ужъ къ дверямъ: ну, милые, дружнѣе!

Тѣ же и Звонкина.

Звонкина.

Что это? Воже мой, здѣсь цѣлая орда!

Зачѣмъ позволили пожаловать сюда?

250

М. Н. ЗАГОСКИНЪ.

Турусинъ.

Заҷъмъ, невѣстушка? По чести это странно!
Вѣдь дѣдушка у васъ, такъ очень натурально,
Что имъ хотѣлося...

Звонкина.

Не имъ, сударъ, а вамъ!

Повѣрьте, толкъ давать умѣю я словамъ —
И ваши хитрости проникнуть мнѣ не трудно.

Турусинъ.

Позвольте мнѣ сказать: мнѣ право очень чудно!

Звонкина.

А я такъ не дивюсь — другого не ждала:
Обманы, подлости, всѣ гнусныя дѣла
Приличны вамъ.

Турусинъ.

Да я...

Звонкина.

Конечно позабылъ?

Давно ли, кажется, вотъ здѣсь вы говорили:
«Да я, невѣстушка, и самъ не очень гнусы!»
Скамейку подаешь!

Туруспинъ.

Такъ что же, не запрусь:

Я къ старости всегда имѣю уваженье.
И что за важное, скажите, преступление —
Скамеечку подать? А врядъ ли и отца
Встрѣчать я побѣгу у самого крыльца.

Звонкина.

Какъ будто-бѣ вѣжливость есть подлая услуга!

Туруспинъ.

Повѣрьте, намъ краснѣть не должно другъ отъ друга.
Притомъ же и бѣды не вижу я большой:
Не мы одни кривимъ подъ часъ своей душой.

Звонкина.

Возможно ли? и онъ ещё себя изволить
Равнять со мной!

Турусинъ.

Слѣпецъ слѣпцу всегда глазъ колитъ.

Звонкина.

Да ты забылъ весь весь стыдъ, подпѣтый изъ людей!

Турусинъ.

И ваша память-то не лучше вѣдь моей.

Звонкина.

Наглецъ!

Турусинъ.

Помилуйте!

Тѣ же и Здравосудовъ.

Звонкина (не примѣчная Здравосудова).

Ужъ подлинно не даромъ
Зовутъ тебя вездѣ...

Здравосудовъ.

О чёмъ съ такимъ вы жаромъ
Ведёте разговоръ?

Звонкина.

Ахъ! такъ-съ! Былъ споръ у насъ...

Турусинъ.

Мы спорили о томъ, кто больше любить васъ.

Здравосудовъ.

Спасибо, мыльные!

Турусинъ (указывая на дѣтей).

Позвольте вамъ представить...

Здравосудовъ (не слушая его).

Я знаю, вы со мной не станете лукавить.

Турусинъ.

Почтенный дядюшка, здѣсь вся моя семья.

(Дѣтямъ тихо.) Бѣдите всѣ къ нему!

(Дѣти не трогаются съ мѣстą.)

Здравосудовъ.

А! здравствуйте, друзья!
Вы здѣсь? Я очень радъ.

Турусинъ (тихо).

О, глупые ребята!

Ну, что же стали въ пень? ступайте, пострѣлята!
Дѣти (кромъ Маши, подбѣгая къ Здравосудову),
Ахъ, дѣдушка!

Звонкина.

Смотри! чуть-чуть не ошибли съ ногъ
Здравосудовъ.

Здорово, мыльны!

Турусинъ.

Молитвы наши Богъ

Услышалъ наконецъ! Повѣрите ль — бывало
Лишь только и рѣчей — ну такъ что скучно стало:
«Да скоро ль дѣдушку увидимъ своего?
Когда пріѣдетъ онъ? Дождёмся-ль мы его?»
А вотъ и дождались.

Здравосудовъ.

Совѣмъ не тѣ ужъ стали.

(Показывая на Машу.)

Вѣдь это Машенька?

Турусинъ.

Такъ вы её узнали!

Поди же къ дѣдушкѣ. (Тащитъ, а она нейдетъ.)

Здравосудовъ.

Зачѣмъ — не принуждай.

Турусинъ (тромко).

Не бойся, душенька! (Тихо ей.) Вотъ я тебя! ступай!
(Подводить ее насильно.)

Ужъ какъ застанѣчива! Взглянуть, такъ скажешь: дура;
А право вѣтъ. Робка ужъ такъ ея натура.

А. И. ПИСАРЕВЪ.

251

### Здравосудовъ.

Поди сюда, мой другъ: вѣдь мы, чай, года три
Не видѣлись съ тобой.

### Турусинъ.

Ну что же? говори!

Скажи хоть что-нибудь. (Тихо.) Ужъ бытьwerkъ безъ
чаю. (Громко.)

Ты любишь дѣдущку?

### Маша.

Люблю!

### Здравосудовъ.

За что?

### Маша.

Не знаю.

## А. И. ПИСАРЕВЪ.

Александръ Ивановичъ Писаревъ, первый рус-
скій водевилистъ и авторъ «Лукавина» и «Поѣздки
въ Кронштадтъ», родился 14-го июля 1803 года,
Орловской губерніи, Елецкаго уѣзда, въ селѣ Зна-
менскомъ, принадлежавшемъ тогда его отцу. Начавъ
своё воспитаніе дома, онъ окончилъ его въ Москов-
скомъ университскомъ пансионѣ, давшемъ Россиі
цѣлый рядъ писателей, болѣе или менѣе извѣст-
ныхъ въ русской литературѣ, что и было главной
причиной что Писаревъ, прямо со школьной ска-
мынъ, попалъ въ кружокъ литераторовъ, который при-
нялъ его какъ нельзя болѣе радушно. Писаревъ на-
чалъ писать очень рано, такъ-что, ещё находясь
въ унпверситетскомъ пансионѣ, онъ уже пользов-
вался извѣстностью между своими товарищами,
а по выходѣ изъ него вскорѣ пріобрѣлъ её и въ
литературѣ, какъ поэтъ и водевилистъ.

Лучшими прописеніями его первой поэтической
дѣятельности можно назвать двѣ его сатиры, на-
печатанныя подъ названіемъ «Посланіе къ молод-
ому любителю словесности» и пародію на «Пѣв-
ца въ ставѣ русскихъ воиновъ». Жуковскаго, подъ
заглавіемъ «Пѣвецъ на бивакахъ у подошвы Пар-
наса», написанную въ 1825 году и явившуюся въ
печати, слышкомъ черезъ тридцать лѣтъ послѣ
смерти ея автора, въ 20-мъ нумерѣ «Библиографи-
скихъ Записокъ» на 1859 года. Въ послѣдней иззъ
этихъ пьесъ ярко выступаютъ всѣ характеристи-
ческія черты даровитаго водевлиста, а имен-
но — остроуміе, бойкіе и мѣткіе стихи, невольно
врѣзывающіеся въ память, и, вмѣстѣ съ тѣмъ,
какая-то запачивость, не рѣдко жолчность въ
шуткахъ и крайняя исключительность въ воззрѣ-

піяхъ, переходящая въ пристрастіе — нечальное
послѣдствіе духа партій, который такъ сильно
господствовалъ въ нашей литературѣ того времени.

«Литературныя і театральныя воспоминанія С. Т.
Аксакова» («Русская Бесѣдна», 1858, т. І, ІІ и
III), говоритъ М. Н. Лонгиновъ, «познакомили пуб-
лику съ кружкомъ, составеннымъ изъ писателей,
въ которомъ жилъ и уживался, несмотря на свою
неungивчивость, Писаревъ. Онъ былъ, такъ ска-
зать, баловнемъ этого кружка, гдѣ любили его
талантъ, его пылкое сердце и, ради ихъ, прощали
п часто смиряли попеченіями скренней дружбы
его неожиданныя, рѣзкія выходки даже противъ
тѣхъ, которые принимали въ нёмъ живѣйшее
участіе. Дружба была снисходительна къ этимъ
безпокойнымъ, лихорадочнымъ вспышкамъ, какъ-
бы угадывая въ нихъ что-то болѣзненное, заклю-
чавшее въ себѣ невольное предчувствіе его ран-
ней кончины. Кружокъ этотъ былъ составленъ изъ
князя А. А. Шаховскаго, Ѳ. Ѳ. Кокошкина, М. Н.
Загоскина, С. Т. Аксакова, М. А. Дмитріева и не-
многихъ другихъ. Эти писатели были въ то вре-
мя дѣятельными членами Общества Любителей
Россійской Словесности, также какъ и Писаревъ.
Потокъ новыхъ идей и новаго паправленія въ ли-
тературѣ встрѣтилъ на пути своёй это учрежде-
ніе и людей, жавшихъ прежними преданіями въ
литературномъ мірѣ. Столкновеніе и борьба были
незбѣжны. Началась война въ журналахъ и ещё
слнѣшняя партизанская война въ безпрестан-
ныхъ эпиграммахъ, пародіяхъ и тому подобномъ. Въ
этомъ родѣ особенно отличался Писаревъ. Никогда,
можетъ-быть, не было у насъ такого множества не-
печатныхъ стпхотворныхъ выходокъ, какъ въ это
время, и никто не писалъ ихъ столько, сколько
Писаревъ, которому ничего не стоило сострить въ
стихахъ даже экспромитомъ. Предметами этихъ эпи-
граммъ, разумѣется, были литературные новово-
дители — Половой, Присбѣдовъ, князь Вяземскій
и другіе. Нападки эти были несправедливы, но злы
и остроумны. Писаревъ славился въ этомъ родѣ
болѣе, чьмъ своими лирическими стпхотвореніями
и хорошими водевилями.»

Ожесточённая полемика между Писарымъ и
Полевымъ, длившаяся нѣ сколько лѣтъ на страни-
цахъ «Вѣстника Европы» и «Московскаго Теле-
графа» и дошедшая, наконецъ, до того, что въ воде-
видѣ прсваго изъ нихъ, «Три десятки», появился
куплетъ, приводншій камѣдный разъ въ волненіе
партеръ Московскаго театра и заключавшій въ
себѣ слѣдующіе два стиха:

252

А И. ПИСАРЕВЬ.

Всѣмъ милъ цвѣтокъ оранжерейный
И всѣмъ наскучилъ Полевой.

Свою полемику съ Полевымъ Писаревъ заключилъ напечатаніемъ въ 1826 году отдѣльной брошорки, подъ заглавіемъ: «Антителеграфъ, или отражение несправедливыхъ мнѣній г. Полевого», въ которомъ, между-прочимъ, есть намѣкъ на зависть Полевого къ Писареву за-то, что послѣдній — членъ двухъ учовѣхъ обществъ.

Писаревъ, несмотря на всю кратковременность своей литературной дѣятельности, не продолжавшейся и десяти лѣтъ, написалъ двадцать три театральныя пьесы, изъ которыхъ двѣнадцать были напечатаны. Вотъ ихъ спсоксъ: 1) Лукавинъ. Комедія въ 5 дѣйствіяхъ, въ стихахъ, передѣлка съ англійскаго («Школа Злословія» Шеридана). М. 1823. 2) Наслѣдница. Комедія въ одномъ дѣйствіи въ стихахъ, передѣлана съ французскаго. М. 1824. 3) По-фѣздка въ Кронштадтъ. Комедія въ 3 дѣйствіяхъ, въ стихахъ, передѣлана съ французскаго. М. 1824. 4) Учитель и ученикъ, или въ чужомъ пиру похмѣлье. Опера-водевиль въ 1 дѣйствіи, передѣлана съ французскаго. М. 1824. 5) Забава Каллфа, или шутка на одни сутки. Опера-водевиль въ 3 дѣйствіяхъ. Сюжетъ взятъ изъ арабскихъ сказокъ. М. 1825. 6) Волшебный носъ, или талисманъ и финнки. Опера-водевиль въ 6 дѣйствіяхъ, передѣлана съ французскаго. М. 1825. 7) Хлопотунъ, пли дѣло мастера ботся. Опера-водевиль въ 1 дѣйствіи, передѣлана съ французскаго. М. 1825. 8) Пять лѣтъ въ два часа, или какъ дороги утки. Опера-водевиль въ 2 дѣйствіяхъ, передѣлана съ французскаго. М. 1828. 9) Средство выдать дочерей замужъ. Опера-водевиль въ 1 дѣйствіи, передѣлана съ французскаго. М. 1828. 10) Пятнадцать лѣтъ въ Парижъ, или не всѣ друзья одинаковы. Комедія въ 3 дѣйствіяхъ, передѣлана съ французскаго. М. 1828. 11) Нѣсолько сценъ въ кондитерской лавкѣ. («Драматическій Альмавахъ» 1825.) 12) Бѣлая волшебница. Комедія-опера въ 3 дѣйствіяхъ съ французскаго. М. 1828. 13) Христионфорт. Колумбъ. Первый актъ комедіи. («Московскій Вѣстникъ» на 1829 годъ.) Пьесы игранныя, но не напечатанныя: 14) Для на прокать. Водевиль въ 1 дѣйствіи, съ французскаго. 15) Двѣ записки, или безт. вины виноватъ. Водевиль въ 1 дѣйствіи, переводѣ съ французскаго. 16) Пастушка, старушка, волшебница, или что нравится женщинѣ. Опера-водевиль въ 3 дѣйствіяхъ, занимствованный у «Фавара». 17) Встрѣча двухъ лилижансовъ. Водевиль въ 1 дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. 18) Тридцать тысячъ человѣкъ, или находка хуже потери. Водевиль въ 1 дѣйствіи, передѣланный съ французскаго 19) Три десятки, или новое двухдневное приключеніе. Опера-водевиль въ 3 дѣйствіяхъ, съ французскаго. 20) Проситель. Водевиль въ 1 дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. Пьесы нен革няны пли не напечатанныя: 21) Проказники. Комедія въ 1 дѣйствіи, переведенная съ французскаго. 22) Лотерая. Водевиль въ 1 дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. 23) Впучатый племянникъ, или остановка дилижанса. Комедія въ 5 дѣйствіяхъ, передѣланая съ французскаго.

Всѣ пьесы Писарева были болѣе или менѣе безликми передѣлками пьесъ французскихъ автомобъ, но куплети, которые составляли ихъ лучшее украшение, были оригинальные пли, притомъ, такъ хороши, что до-спхъ-норъ остаются лучшими водевильными куплетами. Приспособленныя по бѣльшей части къ современной литературной полемикѣ, остроумныя, колкія и даже злъя, онъ скоро достаили Писареву, по выраженію Аксакова, «обольственное титло — любимца московской публики». Лучшими пьесами Писарева считаются: «Лукавинъ», «По-фѣздка въ Кронштадтъ» и «Хлопотунъ». Первая изъ пихъ — есть весьма умна, ловкая и сценичная передѣлка извѣстной комедіи Шеридина «Школа злословія», названная «Лукавиньми» по имени одного изъ дѣйствующихъ лицъ, характеръ которого развить Писаревымъ гораздо шре и полѣе, чѣмъ у Шеридана. Вторая пьеса, «По-фѣздка въ Кронштадтъ», есть передѣлка французской комедіи «Vogage à Dièppe» на русскіе нравы. Объ пьесы написаны гладкими и спільными стихами, подобными стихамъ Хмѣльницкаго, и чрезвычайно сценичны. Что же касается водевія «Хлопотунъ», то это едва ли не лучшій русскій водевиль, обличающій въ Писаревѣ мастера своего дѣла.

Къ сожалѣнію, всѣ эти сценіческие успѣхи и сонярянные съ ними потрясенія и волненія не осталось безъ послѣдствій на здоровье Писарева, которое и безъ того никогда не отличалось особенію крѣпостью. Начівая съ 1826 года, онъ сталъ замѣтно чахнуть, причёмъ всю зму этого года и весну слѣдующаго прокашлялъ и только къ концу, кѣта 1827 года немного оправился. Вмѣстѣ съ болѣзнью развилась въ нёмъ раздражительность, къ которой онъ былъ всегда склоненъ, но которая, къ счастью, никогда не выражалась у него во внѣшности. Наружно холодный, онъ рвался внутреннимо — и эта остолочная тревога сокрушала его здоровье. Что же касается причинъ къ волненью, то ихъ было у него достаточно. Сначала блестятельные успѣхи — особенно на сценѣ — вскружили

А. И. ПИСАРЕВЪ.

253

ему голову. Писаревъ, повидимому, очень спокойно разсклавивался изъ директорской ложи съ публи-
кой, вызывавшей его за каждую пьесу восторжен-
ными криками, но послѣ каждого вызова у него
была лихорадка. Затѣмъ, поступивъ слишкомъ рѣзко
съ пздателемъ «Московскаго Телеграфа», онъ на-
жилъ себѣ въ нѣмъ злѣшшаго врага, который не
упускалъ случаї зазвить его въ своємъ журналь.
Писаревъ же, умѣя наносить жестокія язвы своимъ
противникамъ, не умѣлъ равнодушно спосить ни-
какой царапинки. Слѣдующій эпизодъ, разсказан-
ный С. Т. Аксаковымъ въ его «Литературныхъ и
театральныхъ воспоминаніяхъ», всего лучше ха-
рактеризуетъ Писарева. «Послѣ какой-то сучной
пьесы, стоялъ мы съ Писаревымъ на сценѣ въ
ожиданіи, когда всё будетъ готово для начатія его
водевиля. Глядя на всё, вокругъ насъ происхо-
дившее, я говорилъ Писареву о тёмныхъ сторонахъ
театрального міра и, въ особенности, закулисной
сферы. Писаревъ, молча, не соглашался со мною.
Вдругъ окружили насъ, одѣтые въ свои костюмы
Щенкинъ, Рязанцевъ, Сабурова и Рѣпина, которые
была тогда украшеніемъ московской сцены въ во-
девиляхъ и даже въ комическихъ операхъ. Каждый
изъ нихъ съ живостью и одушевленіемъ обращался
къ Писареву, показывалъ, какъ онъ хорошо одѣть,
и спрашивалъ — доволенъ ли авторъ? Писаревъ
расхваливалъ всѣхъ, особенно Рѣпину, которая
была очень мило и къ лицу одѣта. Въ самомъ дѣ-
лѣ, всё было придумано, до послѣдней мелочи,
чтобы придать наружную характерность представ-
ляемому лицу. Во всѣмъ была видна забота, лю-
бовъ къ дѣлу, желаніе угодить автору. Всѣ актёры
горѣли нетерпѣніемъ начать водевиль, предвѣрщая
Писареву блистательный успѣхъ и вызовъ. Когда
раздались слова режиссёра: «пожалуйте со сцены»,
Писаревъ, тронутый до глубины души, чтѣ выра-
жалось блѣдностью его лица, крѣлко сжалъ мою
руку, увѣлѣ меня за дальнюю декорацію и сказалъ
прерывающимся голосомъ отъ внутренняго волне-
нія: «Вотъ съ какими людьми я хочу жить и уме-
ретъ — съ артистами, проникнутыми любовью къ
искусству и любящими меня, какъ человѣка съ
талантомъ. Стану я мотиться скукой въ гостиныхъ
вашихъ порядочныхъ людей! Стану я умирать съ
тоски, слушая пошлости и встрѣчая невѣествен-
ное пониманіе художника вашими — пожалуй, и
добродѣтельными — людьми! Нѣтъ, слуга покорный!
Нога моя не будетъ нигдѣ, кромѣ театра, домовъ
моихъ друзей и бѣдныхъ квартиръ актѣровъ и
актрисъ, которые лучше, добрѣе, честнѣе и только

откровеннѣе бонтонныхъ оцѣницъ, съ презрѣнь-
емъ говорящихъ о нравахъ театральной сволочи.
Писаревъ часъ отъ часу становился блѣднѣе,
глаза его горѣли, онъ почти дрожалъ. Возвраща-
лись домой, подумалъ я: «крѣпки нити, привязываю-
щія Писарева къ театру, и никто не оторвѣтъ его
отъ объединительной сферы сценческаго искусства.»

Между-тѣмъ болѣзнь Писарева продолжала развиваться и, благодаря усиленнымъ работамъ по окончаніи перевода романа Вальтеръ-Скотта «Певерилье де-Пикъ», слѣсъ окончательно къ концу 1827 года, а 18-го марта слѣдующаго года его уже не было на свѣтѣ. По замѣчанію «Московскаго Вѣстника», Писаревъ скончался ровно черезъ годъ, часъ въ часъ, послѣ Веневитпова, причёмъ первый умеръ на 22-мъ, а второй на 27-мъ году жизни.

Судьба Писарева во многомъ схожа съ судьбою
князя А. А. Шаховского, не смотря на разніцу въ
лѣтахъ. Оба они были храматургами, служили при
театрѣ, имѣли сердечные привязанности за кули-
сами и, наконецъ, подверглись гнѣву сильнѣйшихъ
литературныхъ партій того времени. Нельзя опре-
дѣлить, чтѣ бы вышло изъ Писарева, когда бы онъ
жилъ должѣ; но что талантъ у него былъ — это
несомнѣно. Его «Лукавинъ» хотя и представ-
ляетъ передѣлку ю французскому вкусѣ Шери-
дановой «Школы Злословія»; но она умна, сценич-
на и написана бойкимъ и звучнымъ стихомъ, не
уступающимъ стиху Хмѣльницкаго. Его водевили:
«Хлопотунъ», «Дядя на прокать» и «Три десятки»
могутъ быть смѣло названы лучшими русскими
водевилями. Что же касается куплетовъ, то они
до-сихъ поръ сохраняются въ памяти меломановъ,
какъ, напримѣръ, извѣстный куплет изъ «Трѣхъ
десятокъ», относящійся къ редактору «Москов-
скаго Телеграфа» Половому:

Въ нашъ вѣкъ — на дѣло не похоже —
Изъ моды вышла простота,
И безъ богатства — умъ всё тоже,
Что безъ наряда красота.
У насъ теперь народъ затѣйный,
Пренебрегаетъ простотой:
Всѣмъ мнаъ цвѣтокъ оранжерейный
И всѣмъ наскучилъ Половой.

Независимо отъ исчисленныхъ нами храматиче-
скихъ сочиненій, Писаревъ издалъ слѣдующія свои
сочиненія и переводы, какъ въ стихахъ, такъ и въ
прозѣ:

1) Безсмертеріе души. Дионирамъ. Сочиненіе Делия.
Переводъ А. Писарева. М. 1824. 2) О нравствен-

254

А. И. ПИСАРЕВЪ.

ныхъ качествахъ поэта. Разсуждение изъ книги
краснорѣчія. Соч. А. Писарева. М. 1821. 3) Вы-
купъ Оссіана. Поэма. Соч. А. Писарева. М. 1824.
4) Похвальное слово картамъ. Подарокъ на 1825
годъ. Соч. А. Писарева. М. 1825. Драматическій
альбомъ, для любителей театра и музыки, на 1826
годъ. Издалъ А. Писаревъ и А. Верстковскій. 2 ч.
М. 1825. 6) Анти-Телеграфъ, или отражение неспи-
ведливыхъ нападеній Полевого. Соч. А. Писарева.
М. 1826. 7) Квентинъ-Дорвардъ, или шотландецъ
при дворѣ Людовика ХІ. Соч. В.-Скотта. Пер. А.
П. Писарева. 4 ч. М. 1827. 8) Певерпиль де-Пикъ.
Романъ В.-Скотта. Переводъ А. Писарева. М.
1828 года.

ИЗЪ КОМЕДІІ «ЛУКАВИНЪ».

ДЪЕЙСТВІЕ ІV, ЯВЛЕНІЕ IV.

Лукавинъ и Досажаева.

Лукавинъ.

Не соьвѣсто ли вамъ?

Досажаева.

Что не сдержала слова?

Всему виною — мужъ. Гдѣ-жь мебель?

Лукавинъ.

Не готова.

Поссорились вы съ нимъ—могу-ль спросить за что?

Досажаева.

Мой мужъ несносенъ сталъ. Ему, не знаю кто,

Наговорилъ, что я имъю связь съ Вѣтрономъ.

Онъ сталъ меня корить такимъ сердитымъ тономъ...

Лукавинъ (въ сторону).

Я зналъ.

Досажаева.

Насмѣшкина съ толпой свонъ друзей

Пустила этотъ слухъ и — чтобъ всего больнѣй —

Что вовсе я права и слухи эти лжны.

Лукавинъ.

Конечно. Будь они хоть мало справедливы,

Вамъ легче было бы.

Досажаева.

Подозрѣвать меня,

Когда въ душѣ своей совѣтѣ мъ невинна я!

Другая клевету старалась бы нарочно

Дѣлами оправдать...

Лукавинъ.

Согласенъ я. И точно,

Когда ревнуетъ мужъ напрасно, то жена

Обманывать его...

Досажаева.

Докончите.

Лукавинъ.

Должна.

Досажаева.

Какъ новы для меня такія наставлення!

Лукавинъ.

И какъ полезны вамъ!

Досажаева.

И такъ, отъ подозрѣнья...

Лукавинъ.

Избавитесь, когда заслужите его.

Досажаева.

Но честь, невинность!

Лукавинъ.

Ахъ! Невинность! Отчего

Подозрѣваютъ васъ, подозрѣваютъ брата?

Повѣрьте мнѣ: во всѣмъ невинность виновата,

Избави Богъ меня вамъ дать дурной совѣть!

Но — проступите разъ: увидите, что свѣтъ

Васъ болѣе ни въ чёмъ подозрѣвать не будетъ.

Досажаева.

Такъ, стало, женщина, которая забудетъ

Свой долгъ, злословія тѣмъ можетъ избѣжать?

Лукавинъ.

Да, осторожнѣе начавші поступать,

Она обдумывать свои поступки станетъ.

Презрительна жена, которая обманетъ

Супруга равныхъ лѣтъ, предметъ любви своей,

Достойного любви отца свопхъ дѣтей.

Но часто ли у насъ вступаютъ въ бракъ по страсти?

Не чаще-ль, покораясь родныхъ тяжолой власти,

Дѣвица въ цвѣтѣ лѣтъ идѣтъ за старика

И заключаетъ бракъ не сердце, но рука?

Досажаева.

Что-жь дѣлать ей тогда?

Лукавинъ.

Иль дѣлый вѣкъ томиться

Иль, сдѣлавшись умнѣй, въ кого нибудь влюбиться;

Супруга уважать, любовника любить

И болѣ страсть скрывать, чтобы счастливѣй быть.

Досажаева.

Какая-жъ выбода отъ правилъ, столь опасныхъ?

Лукавинъ.

О, пропасть выгоды! Какъ много есть несчастныхъ,

Которые, любя, не смѣли бы никакъ...

Досажаева.

А! вѣрно вы въ числѣ несчастныхъ этихъ?

Лукавинъ.

Такъ!

А. И. ПИСАРЕВЪ

255

Люблю я женщину прелестную собою!

ДОСАЖАЕВА.

Я въ томъ увѣрена. Любовникъ — похвалою,
А врагъ — насмѣшками ничуть не дорожить:
Одинъ доволен всѣмъ, другой же всё бранить.
И такъ, вы любите?

Лукавинъ.

Люблю? Нѣтъ, обожаю

Умъ, сердце, красоту...

ДОСАЖАВА.

А я предметъ вашъ знаю?

Лукавинъ.

Кто знаетъ самъ себя?

ДОСАЖАЕВА.

Вы любите меня!

А какъ давно?

Лукавинъ.

Ещё до рокового дня,

Когда васъ опекунъ увидѣлъ, я вюбился

И — непримѣченный — томился и танился.

ДОСАЖАЕВА.

Что-жъ вы не сватались?

Лукавинъ.

Я подъ опекой былъ —

И опекунъ меня надежды всей лишилъ

Къ вамъ сватаясь. (Падал на колъни.) Теперь...

ДОСАЖАЕВА.

Но, господинъ смиренникъ,

Какъ вы осмѣлились?

ЯВЛЕНІЕ V.

Тѣ же и Слуга.

Лукавинъ (вскакивая).

Зацѣмъ пришолъ, мошенникъ?

Слуга.

Ихъ мужъ пріѣхалъ къ вамъ.

ДОСАЖАЕВА.

Мой мужъ! Пропала я!

Куда мнѣ спрятаться?

Лукавинъ.

За ширмы.

ДОСАЖАЕВА.

Честь моя!

Лукавинъ.

Ступайте — онъ идётъ. (Досажаева прятется за ширмы. — Слуг.) Подай скорѣй мнѣ книгу.

Самъ чортъ его прислалъ распутывать интригу!

ЯВЛЕНІЕ VI.

Тѣ же и ДОСАЖАЕВЪ.

ДОСАЖАЕВЪ.

Такъ вѣчно занять онъ! Лукавинъ!

Лукавинъ (зъвая).

Это вы!

А я заснулъ-было, не дочитавъ главы

Творенья нового, которое такъ скучно.

Прошу меня простить — простить великодушно,

Что я васъ не видалъ. Да, кстати, у меня

Книгъ новыхъ набралось: вѣдь лютъ на книги я.

ДОСАЖАЕВЪ.

И ширмы даже ты окленл' очень мило

Ланкартами вокругъ.

Лукавинъ.

Безъ нихъ мнѣ плохо-бъ было.

ДОСАЖАЕВЪ.

Конечно: что-нибудь случится вдругъ сыскать.

Лукавинъ (въ сторону).

И спрятать иногда.

ДОСАЖАЕВЪ.

Мой другъ, потолковать

Мнѣ надобно съ тобой.

Лукавинъ (слугъ).

Ступай.

(Слупа уходитъ.)

ДОСАЖАЕВЪ.

Я непремѣнно

Хотѣлъ поговорить съ тобою откровенно.

Съ женой недостаётъ терпѣнья моего:

Такъ расточительна. Но это-бъ ничего!

Она — я тренешу — она мнѣ измѣняетъ.

Лукавинъ.

Ужели?

ДОСАЖАЕВЪ.

И меня то болѣе терзаетъ,

Что знаю кается, кто его предпочтѣнъ.

Лукавинъ.

Вы знаете его?

ДОСАЖАЕВЪ.

Вообрази, что онъ

Воспитанъ мною былъ, мнѣ всѣмъ почти обязанъ.

Лукавинъ.

Мнѣ больно слышать!

ДОСАЖАЕВЪ.

Ты, мой другъ, ко мнѣ привизанъ!

Ты былъ и будешь вѣкъ отрадою моей!

Лукавинъ.

Помилуйте!

256

А. И. ПИСАРЕВЪ.

ДОСАЖАЕВЪ.

Ну, кто жь, подумай, мой родной?

Твой братъ!

Лукавинъ.

Мой братъ Вѣтронъ? Нѣтъ, это невозможно:
Какъ съ благодѣтемъ такъ поступить безбожно?

Досажаевъ.

Ахъ, мой сердечный другъ, ты честенъ — и всегда
Всѣхъ судишь по себѣ!

Лукавинъ.

Конечно, никогда

Невинная душа не видитъ злодѣянья.

Досажаевъ.

Какъ могъ я ожидать, чтобъ за мои старанья
Меня безчестить сталъ сынѣ друга моего?

Лукавинъ.

Онъ тѣмъ виновнѣе, что должно бъ отъ него
Ждать благодарности за ваши попеченья.

Досажаевъ.

Да, я всегда былъ щедръ къ нему.

Лукавинъ (въ сторону).

На наставленья.

Досажаевъ.

О, благородный другъ! скажи, зачѣмъ твой братъ
Не чувствуетъ, какъ ты? Ойъ въ домъ ко мнѣ былъ
взять,

Какъ сынъ взлѣянъ мной...

Лукавинъ.

Ахъ, Боже мой, ужасно!

Быть-можетъ, про него сказали вамъ папрасно;
Но если могъ онъ васъ, отца, такъ оскорбить,
То братомъ ужъ моимъ никакъ не долженъ быть.

Кто позабылъ свой долгъ, родство, благодѣянья,
Кто простиралъ свои преступныя желанья
На дочь, сестру или жену своихъ друзей,
Тотъ долженъ изгнанъ быть изъ общества людей
И нетерпимъ ни гдѣ, подобно лютой язвѣ.

Досажаевъ.

Что дѣлать мнѣ теперь?

Лукавинъ.

Молчать.

Досажаевъ.

Ахъ, другъ мой! развѣ

Молчаньемъ убѣжишь отъ дерзкихъ языковъ?

Я жъ буду виновать. Толпа моихъ враговъ

Начнѣтъ кричать: зачѣмъ такъ поздно я влюбился?

Зачѣмъ я, старый чортъ, съ младенцемъ обвѣвчался?

Старушки взбѣсятся и сплетни станутъ плесть.

Лукавинъ.

Я вѣрить не могу. Супруги вашей честь...

ДОСАЖАЕВЪ.

Какая честь, мой другъ, съ лькбовью будетъ спорить!

Онъ молодъ — мудрено-ль меня съ женой поссорить?

Но слушай: до-сихъ-поръ пѣняла мнѣ она,

Что на имѣнье ей мной крѣпость не дана

И даже, кажется, въ послѣдней нашей ссоръ,

Сказала, что моя кончина ей — не горе!

Такъ я хочу, чтобъ ты двѣ сдѣлки просмотрѣлъ:

Она увидить въ нихъ, что я любить умѣлъ

И ею занять былъ. При мнѣ — въ распоряжение

Ей тридцать тысячи въ годъ, а послѣ — всё имѣнье

Лукавинъ.

Такія милости (въ сторону) — мнѣ вредны.

Досажаевъ.

Но она

По смерти лишь моей узнать о томъ должна.

Лукавинъ (въ сторону).

Она ужъ знаетъ всё.

Досажаевъ.

Ну, съ сердца сяло бремя!

Поговоримъ теперь о Машѣ.

Лукавинъ.

Будетъ время!

Вы въ горести: могу ль я думать о себѣ?

Тотъ извергъ...

Досажаевъ.

Ты въ неё влюблёнъ — и я тебе...

Лукавинъ.

Успѣемъ послѣ мы.

Досажаевъ.

Скажи, зачѣмъ скрываешь

Ты отъ жены моей любовь свою? Ты знаешь,

Какъ ею ты любимъ: она бы помогла.

Лукавинъ.

Успѣемъ: человѣкъ, котораго дѣла...

(Входящему с.гуг.) Зачѣмъ опять пришолъ?

Слуга.

Вашъ братецъ у подѣзда

Увидѣлъ...

Лукавинъ.

Я не ждалъ Вѣтронова црізда.

Скажи, что дома нѣтъ.

Досажаевъ (слугъ.)

Нѣтъ, нѣтъ! Сюда проси.

(Слуга уходитъ.)

Я спрячусь: ты его порядкомъ допроси.

Лукавинъ.

Но какъ подслушивать...

Досажаевъ.

Мнѣ остытъ этотъ нуженъ.

Когда невиннымъ братъ твой будетъ обнаруженъ,

А. И. ПИСАРЕВЪ.

257

Я успокоюся. За ширмы поскорѣй!

Кой чортъ, тутъ кто-то есть! Тутъ женщина...

Лукавинъ.

Ей-ей,

Мнѣ страхъ смѣшно! Отъ васъ и ширмы не защита:
Я также человѣкъ, хотя не волокита.

Торговка модная пришла ко мнѣ сей-часъ:

Она застѣнчива и спряталась отъ васъ.

Досажаевъ.

Торговка! Экой плютъ! Я, право, опасаюсь:

Она разскажетъ всё.

Лукавинъ.

За скромность я ручаюсь.

Досажаевъ.

Куда жь мнѣ спрятаться?

Лукавинъ.

Вотъ въ этотъ кабинетъ:

Оттуда слышно всё. (Досажаевъ прячется.)

Досажаева (изъ-за ширмы).

Нельзя жь мнѣ выдти?

Лукавинъ.

Нѣтъ!

Не трогайтесь. (Досажаева прячется.)

Досажаевъ (изъ кабинета).

Смотри жь — узнай.

Лукавинъ.

Смирянѣ сидите!

(Досажаевъ прячется.)

Досажаева (изъ-за ширмы).

Вы бъ заперли его.

Лукавинъ.

Тсь! тише! Замолочите!

(Досажаева прячется.)

Досажаевъ (изъ кабинета).

Лукавинъ, не щади его!

Лукавинъ.

Не пощажу!

(Досажаевъ прячется.)

Хорошъ я: по угламъ супруговъ развозку.

ЯВЛЕНІЕ VII.

Тѣ же и Вѣтронъ.

Вѣтронъ.

Ты не пускалъ меня: что у тебя такое?

Любовница иль жидъ? — скажи.

Лукавинъ (въ сторону).

То и другое.

(Вслухъ.) Нѣтъ никого.

Вѣтронъ.

А гдѣ нашъ опекунъ?

Лукавинъ.

Здѣсь былъ,

Но, слыша о тебѣ...

Вѣтронъ.

Онъ лыжи навострилъ?

Старикъ боялся мнѣ въ займы дать денегъ, видно.

Лукавинъ.

Нѣтъ. Братецъ, неужель тебѣ меня не стыдно:

Почтенный человѣкъ тобою оскорблёнъ.

Вѣтронъ.

Что жь дѣлать: оскорблять я многихъ принуждёнъ.

Но что ты говоришь?

Лукавинъ.

Онъ мнѣ открылъ, какъ другу,

Что обольстить его задумалъ ты супругу.

Вѣтронъ.

Кто? я — же ну его? Старикъ съ ума сошолъ —

И, видно, оттого, что, наконецъ, разсцѣлъ,

Какъ молода жена; а можетъ быть и хуже:

Она примѣтила дѣть сорокъ лишнихъ въ мужѣ.

Лукавинъ.

Стыдясь!

Вѣтронъ.

Я думалъ самъ сперва, что нравлюсь ей;

Но занять былъ тогда невѣстой лишь моей.

Лукавинъ.

Я зналъ, что честенъ ты.

Вѣтронъ.

Послушай: я клянусь,

Что быть умышленно безчестнымъ не рѣшусь.

Но, еслибъ женщина, прекрасная собой,

Наскуча старикомъ, могла плѣниться мной —

Пришлось мнѣ у тебя тогда бъ занять смиренья.

Лукавинъ.

Не стыдно ли шутить?

Вѣтронъ.

Но чтѣ за подозрѣнье?

Ты самъ ей нравшYOUR

Лукавинъ.

Кто? я?

Вѣтронъ.

Ты.

Лукавинъ.

Не кричи.

Вѣтронъ.

Я знаки ваши всё примѣтилъ...

Лукавинъ.

Замолчи.

Вѣтронъ.

Что — я же замолчи? А помнишь ли въ каретѣ...

17

258

А. И. ПИСАРЕВЪ.

Лукавинъ (зажимая ему ротъ).

Всё слышал опекунъ!

Вътронъ.

Гдѣ онъ?

Лукавинъ.

Здѣсь, въ кабинетѣ.

Вътронъ.

Я выташу его.

Лукавинъ.

Да перестань, шалунъ!

ЯВЛЕНІЕ VIII.

Тъ же.

Вътронъ (выводя Досажаева).

Покорнѣйше прошу! Почтенный опекунъ,

Вы инквизццю заводите здѣсь. Браво!

Досажаевъ.

Дай руку, братъ Вѣтронъ: я виноватъ.

Вътронъ.

Ну, право, Вамъ должно бы ещё послушать. Такъ ли, братъ?

Досажаевъ.

Ты вывелъ бы, небось?

Вътронъ.

Да, про него молчатъ;

А вправду такъ ли братъ?

Слуга (входя Лукавину на ухо).

Пускать ли Монсея?

Лукавинъ (слуга).

Нѣтъ! (Слуга уходитъ. Досажаеву и Вѣтрону.)

Занять я — и васъ удерживать не смѣю.

Вътронъ.

Мы здѣсь останемся.

Лукавинъ.

Такъ я вернусь тотчась.

(Тихо Досажаеву.)

Объ этой дѣвочки прошу быть скромнымъ васъ.

ЯВЛЕНІЕ ІХ.

Тѣ же, кромѣ Лукавина.

Досажаевъ.

Ахъ, другъ мой, знаешь ли, какихъ онъ рѣдкихъ правилъ!

Будь чаще съ нимъ, тебя онъ нѣ сколько бъ исправилъ.

Что можетъ лучше быть чувствительныхъ людей!

Вътронъ.

Онъ слишкомъ для меня чувствителенъ — ей - ей!

Не стыдно ли: дверь его для женщинъ всѣхъ за-
крыта.

ДОСАЖАЕВЪ.

Ты ошибаешься. Хоть онъ не волокита,
Однако же — человекъ.

Вътронъ.

Пустынникъ.

ДОСАЖАЕВЪ.

Вотъ занесъ!

Ему разскажутъ всё.

Вътронъ.

Какъ — развѣ вы въ доносъ?

ДОСАЖАЕВЪ.

О, нѣтъ! Не утерплю: скажу! Ты хочешь, вѣрно,
Надъ братомъ пошутить?

Вътронъ.

Хочу ли я? — безмѣрно!

Досажаевъ (въ сторону).

Скажу, за кабинетъ тогда съ нимъ буду квитъ.

(Вслухъ.) Послушай: дѣвушка за ширмамъ стоитъ.

Вътронъ.

У брата — можно ли?

ДОСАЖАЕВЪ.

Торговка молодая.

Вътронъ (бѣжитъ къ ширмамъ).

Я посмотрю её.

Досажаевъ (удерживая его).

Вотъ вѣтренность какая!

Вътронъ (вырываясь).

Нѣтъ, право, посмотрю.

ДОСАЖАЕВЪ (схвативши его).

Я не пущу тебя.

Вътронъ.

Напрасно. Можно ли, что бы ни вы, ни я,

О вкусъ братиномъ понятья не имѣли?

Намъ вмѣстѣ должно бы взглянуть.

ДОСАЖАЕВЪ.

И въ самомъ дѣлѣ!

Посмотримъ: дуренъ ли, хорошъ ли вкусъ его.

ЯВЛЕНІЕ Х.

Тѣ же и Лукавинъ.

Лукавинъ.

Постойте, господа! чтο это?

Вътронъ.

Ничего.

Отъ скуки только мы торговку назидали.

ДОСАЖАЕВЪ.

Всё виноватъ Вѣтронъ.

Лукавинъ.

Но вы мнѣ обѣщали...

А. И. ПИСАРЕВЪ.

259

ДОСАЖАЕВЪ.

Конечно...

Лукавинъ.

(увидя, что Вътронъ крадется къ ширмамъ).

Полно, брать! Вѣдь я въ твои дѣла

Мѣшаться не люблю.

Вѣтронъ.

Мила лѣ она?

Лукавинъ.

Мила.

(Видя, что Досажаевъ и Вътронъ крадутся.)

Почтенный опекунъ! Я, братецъ, былъ въ надеждѣ... (Досажаевъ продолжаетъ красться. Лукавинъ беретъ обоихъ за руки.)

Почтенный опекунъ, вы обѣщали прежде...

ДОСАЖАЕВЪ.

Конечно, обѣщалъ. (Досажаевъ и Вътронъ свободными руками толкаютъ ширмы и роняютъ ихъ.)

Вѣтронъ.

Что вижу! Боже мой!

Сударыня, вы здѣсь?

ДОСАЖАЕВЪ.

Жена моя! Разбой!

Вѣтронъ.

Ну, право, этой хорошей торговки Я съ роду не видалъ! Что это за уловки?

Не новая ль игра, сударыня? Молчить.

Брать, растолкуй хоть ты. И онъ не говорить!

Я не могу понять: по вѣрно вамъ понятно.

Прощайте, господа. Мнѣ, братецъ, непріятно:

Почтенный человѣкъ тобою оскорблѣнъ.

Любезный опекунъ, прерѣдкихъ правилъ онъ.

Что можетъ лучше быть чувствительныхъ? Прощайте!

ЯВЛЕНІЕ ХІ.

Тѣ же, кромь Вѣтрона.

Лукавинъ.

Я виноватъ кажусь; но я невпиненъ — знайте.

ДОСАЖАЕВЪ.

Чтò, сударь, знать?

Лукавинъ.

Женѣ, супругѣ вашей я...

Давно извѣстна вамъ и ей любовь моя —

Моя страсть къ Машинськъ; а такъ-какъ вы ревнивы,

Она... её пугалъ вашъ нравъ нетерпѣливый...

Она здѣсь спиряталась... Вы поняли меня?

ДОСАЖАЕВЪ.

О, какъ васъ не понять! Да и жена моя, Мнѣ кажется, за васъ порукой быть готова.

ДОСАЖАЕВА.

Напротивъ. Онъ солгалъ.

Лукавинъ (тихо Досажаевой).

Даю честное слово!

Досажаева.

Умолкни, лицемѣръ! Я всё сама скажу.

ДОСАЖАЕВЪ.

Что скажешь ты сама, мой ангелъ, погляжу!

Ты басню мнѣ силhetěшь.

ДОСАЖАЕВА.

Ахъ, нѣтъ! Клянусь вамъ Богомъ, Не къ Машѣ страсть была къ пріѣзду мнѣ предлогомъ:

Вы, сударь, первые сказали мнѣ о томъ.

Нѣтъ, я обманута безчестнѣйшимъ лжецомъ —

И если не брала участъя въ преступленьи,

Всѣ жѣ слушала его дурныя предоженья.

ДОСАЖАЕВЪ.

Я вижу: ты не ляжошь.

Лукавинъ.

Клянусь, она больна!

Она забылась...

ДОСАЖАЕВА.

Нѣтъ, ономилась она!

Не смѣю думать я, что бъ вы меня простили,

Что бъ мнѣ повѣрили; но вы меня любили:

Я всё подслушала — и всё осталось здѣсь...

(Указываетъ на сердце.)

И я клянусь вамъ, что вѣкъ мой будетъ весь

На тò лишь посвящёнъ, чтобъ заслужить прощенье

И вѣтренностъ свою привесть у васъ въ забвенье.

А этотъ лицемѣръ — онъ гнусенъ для меня!

ДОСАЖАЕВЪ.

Оставъ его, мой другъ: всё забываю я.

Дай ручку мнѣ свою залогомъ примиренья.

(Палуетъ ея руку.)

Лукавинъ (утиряя слезы).

Я плачу съ радости.

ДОСАЖАВВЪ.

Какое восхищение!

Чему ты радъ?

Лукавинъ.

Тому, что я успѣлъ въ благомъ

Намѣреньи.

ДОСАЖАЕВЪ.

Въ благомъ намѣреньи! Въ какомъ?

Лукавинъ.

Васъ помирить съ женой. Чему же удивляться?

Не я ль обоимъ вамъ назначилъ здѣсь собраться?

Не я ль, сударыня, за ширмы васъ пустилъ —

И ссоры кончилъ тѣмъ?

17*

260

А. С. ГРИБОДОВЪ.

Досажаевъ.

Такъ ты насъ примирилъ?

Лукавинъ.

Конечно. Вы во всёмъ открылись мнѣ, какъ другу.
Я спряталъ вашу здѣсь лишь для того супругу,
Чтобъ видѣла она, какъ любите её,
Чтобъ знала цѣну вамъ. Намъ бренье моё
Не вовсе удалось: вы оба разсердились;
Но я доволенъ тѣмъ, что съ нею примирились.
Богъ мнѣ воздастъ за-то, что я вамъ услужилъ
И самъ же пострадалъ.

Досажаевъ.

Такъ онъ насъ примирилъ?

Досажаева.

Зачѣмъ же онъ въ любви мнѣ дѣлалъ здѣсь при-
знанье?

Досажаевъ.

Эге! Здѣй — зачѣмъ?

Лукавинъ.

То было испытанье.

Я даже васъ и бракъ нарочно разбранилъ,
Чтобъ дать почувствовать...

Досажаевъ.

Такъ онъ насъ помирилъ?

Мой другъ, я виноватъ!

Досажаева.

Оспомнитесь! Какъ можно

Отдать себя въ обманъ столь явный и безбожный?

Чего же струсилъ онъ?

Досажаевъ.

Да, струсилъ ты чего?

Лукавинъ.

Я не хотѣлъ открыть вамъ плана моего.

Тотъ, сударь, прямо добръ, кто одолжаетъ тайно.

Вотъ правила moi! А если вы случайно

Узнали мой секретъ — не я виновенъ былъ.

Но миръ окончилъ всё.

Досажаевъ.

Такъ онъ насъ помирилъ?

Мой другъ, прости меня!

Досажаева.

Какъ, сударь, вамъ не стыдно

Повѣрить наглой лжи бездѣльника? Такъ видно,
Что васъ онъ навсегда собой обворожилъ.

Досажаевъ (взявши ее за руку).

Пойдёмъ — я докажу, что онъ насъ примирилъ.

А. С. ГРИБОДОВЪ.

Александръ Сергѣевичъ Грибоѣдовъ, знаменитый авторъ лучшей русской комедіи «Горе отъ ума», родился 4-го января 1795 года въ дворянской семьѣ, владѣвшей довольно значительнымъ паселёнымъ имѣньемъ въ Смоленской губерніи. Это послѣднее обстоятельство дало возможность родителямъ Грибоѣдова, людямъ образованнымъ, дать сыну своему то виollѣ правильное и хорошее образованіе, которымъ онъ виослѣдствіи такъ рѣзко выдѣлялся изъ союна современныхъ ему литераторовъ, воспитаніе которыхъ, по большей части, ограживалось знаніемъ французскаго языка и свѣтскихъ, приличій. Благодаря усердію и настойчивости своихъ учоныхъ наставниковъ, Петрозиліуса и Богдана Ивановича Юна, Грибоѣдовъ въ патнадцать лѣтъ уже зналъ основательно не только язлыки русскій и французскій, но также латинскій и нѣмецкій, и былъ подготовленъ на столько, что могъ поступить, въ 1810 году, въ число студентовъ-вольно-слушателей Московскаго университета, въ которомъ пробылъ два года и при выпускѣ получилъ степень кандидата правъ. Окончаніе Грибоѣдовымъ курса наукъ совпало какъ разъ съ началомъ отечественной войны — и семнадцатилѣтній кандидатъ, увекаемый патріотизмомъ, становится въ число защитниковъ родной земли. Поступивъ корнетомъ въ формировавшійся тогда въ Москвѣ гусарскій графа Салтыкова полкъ и прослуживъ въ нёмъ около четырехъ мѣсяцевъ, онъ былъ переведѣпъ въ Иркутскій гусарскій полкъ, стоявшій въ то время подъ Брестъ-Литовскомъ. Здѣсь онъ бездѣйственно простоялъ съ полкомъ всё время отечественной войны и заграничныхъ походовъ 1813 и 1814 годовъ, такъ-какъ полкъ, въ которомъ онъ служилъ, вошолъ въ составъ резерва, находившагося подъ началѣствомъ генералъ-адъюнтаа Кологривова и расположнаго въ Литвѣ. Вирочемъ, скука невольного бездѣйствія, на которую былъ обречёнъ Грибоѣдовъ въ Брестъ-Литовскѣ, не слишкомъ томила поэта, такъ-какъ судьба свела его здѣсь съ двумя писателями: извѣстнымъ драматургомъ зназемъ А. А. Шаховскімъ и романистомъ С. Н. Бѣгичевымъ, подобно ему захесенными случайностями войны въ литовскій трущобы. По окончаніи войны съ французами, Грибоѣдовъ вышелъ въ отставку и отправился въ Петербургъ, гдѣ представилъ въ тамошнюю дирекцію театровъ первый свой литературный опытъ: передводъ въ стихахъ небольшой французской комедіи

А. С. ГРИБОЙДОВЪ.

261

«Молодые супруги», начатый имъ ещё во время
стоянки въ Латвѣ. Комедія была одобрена къ
представленію и снырана на петербургской сценѣ
15-го сентября 1816 года, въ бенефисъ актрисы
Семёновой; но не имѣла большого успѣха. Затѣмъ,
въ 1817 году, въ сотрудничествѣ съ Катенинымъ и
Жандромъ, онъ передѣлалъ съ французскимą
трёхъ-актную комедію «Студентъ» и перевѣлъ ко-
медію Барта «Притворная невѣрность», изъ кото-
рыхъ первая не была ни напечатана, ни играна
на сценѣ, а вторая хотя и была представлена на
нетербургскомъ театрѣ въ февралѣ 1817 года, но,
добoundо первой его пьесѣ, не удержалась на сценѣ.
Конечно, всё эти переводы и передъли, сдѣлан-
ные Грибоѣдовымъ въ самую раннію пору его ли-
тературной дѣятельности, когда ему было всего
17-20 лѣтъ, не имѣютъ никакого литературнаго
значенія. Всё это было не болѣе, какъ забавою и
развлечениемъ среди праздной свѣтской жизни, въ
которую онъ окувалась тотчасъ по выходѣ въ от-
ставку и вращался вплоть до назначенія его, въ
1818 году, секретарёмъ посольства въ Персіі. Это
назначеніе имѣло огромное вліяне не только на
его характеръ, но и на самый его талантъ, кото-
рый таился въ глубинѣ его души и до-снихъ-поръ
не имѣлъ возможности обнаружиться во всёмъ
блексѣ, подавляемый мелочностью окружавшей его
обстановки.

Въ концѣ августа 1818 года молодой Грибоѣдовъ,
едва перешагнувшій двадцать третій годъ своей
жизни и получившій разомъ два чина на дорогу,
выѣхалъ изъ Петербурга по дорогѣ на Кавказъ —
въ Персію, въ Тавризъ. Здѣсь онъ вскорѣ снискалъ
особенное расположеніе персидскаго наслѣдкаго
принца, Аббасъ-Мирзы, а въ слѣдующемъ 1819 году
исполнялъ самымъ блистательнымъ образомъ возло-
женное на него порученіе: уговорить переселив-
шихся въ Персію армянъ возвратиться въ Россию,
за что былъ награжденъ персидскимъ орденомъ
Льва и Солнца 2-го класса. Но всё эти успѣхи по
службѣ не могли вознаградить Грибоѣдова за ту
скуку и тѣ лишенія, которые онъ испытывалъ въ
полудикомъ Тавризѣ, обреченный самому тяжолому
одиночеству. Не смотря на служебныя занятія и
уроки персидскаго языка, которые онъ бралъ почти
во всё продолженіе своего первого пребыванія въ
Тавризѣ, Грибоѣдовъ находилъ ещё много времени,
чтобы оллакивать себя, обречёнаго, по его соб-
ственнымъ словамъ: «провести свои цвѣтущія лѣта
между дикобразными азіятпами, въ добровольной
ссылкѣ, на долгое время отлучиться отъ друзей,

отъ родныхъ, отказаться отъ литературныхъ успѣ-
ховъ, отъ вслакаго общенія съ просвѣщеннымъми
людьми и пріятными женщинами, которымъ и самъ
могъ быть пріятеньемъ. *) Въ исходѣ 1820 года скука
и тоска до того овладѣли Грибоѣдовымъ, что онъ
рѣшился просить объ отставкѣ, какъ это видно
изъ слѣдующихъ строкъ письма его къ одному вы-
сокооставленному ляцу, отъ 17-го октября: «... plus
on a de lumières, mieux on sert son pays. C'est pour
avoir le moyen de les acquérir, que je demande
mon congé ou mon rappel d'un triste royaume, où,
loin d'apprendre quelque chose, on perd même le
souvenir de ce qu'on savait. J'ai préféré vous dire
la vérité, au lieu d'alleguer une santé ou une for-
tune derangée, lieux communs auxquels personne
ne croit. **) Но прежде, чѣмъ письмо это дошло
по назначенію, прошолъ весь 1821 годъ, въ тече-
ніи которого Грибоѣдовъ задумалъ свою знамени-
тую комедію: «Горе отъ Ума», и написалъ для нея
первыя сцены въ ихъ первоначальномъ видѣ. Въ
пачалѣ слѣдующаго года давниншее желаніе Гри-
боѣдова, наковецъ, исполнилось: онъ былъ переве-
дѣнъ чиновникомъ по дипломатической части къ
главнокомандующему въ Грузіи, генералу Ермо-
ловау. Ни мало не медли, поэтъ нашъ радостно
простился съ Тавризомъ и полетѣлъ въ Тифлисе,
и здѣсь, въ томъ же 1822 году, окончилъ свою без-
смертную комедію въ еи первоначальномъ видѣ.
Затѣмъ Грибоѣдовъ принялся за ея исправленіе,
причёмъ нѣкоторыя сцены были совершенно измѣ-
нены авторомъ, по указаніямъ людей компетент-
ныхъ. Передѣлки этих продолжались довольно долго,
именно до поѣздки его въ Москву въ 1823 году,
гдѣ онъ прожилъ около года и гдѣ комедія его
получила свою окончательную форму, причёмъ тре-
тій и четвёртый акты были написаны вновь. Окон-
чивъ свою комедію, Грибоѣдовъ отправился въ Пе-
тербургъ для постановки ея на сцену, но тутъ встрѣ-
тилъ неожиданно препятствіе со стороны цензуры,
которая не нашла возможнымъ пропустить её ни
въ печать, ни на сцену. Напрасно Грибоѣдовъ

*) Изъ письма Грибоѣдова къ Вѣгичеву.

**) «Чѣмъ человѣкъ просвѣщеннѣе, тѣмъ онъ лучше слу-
зить своему отечеству. Чтобы имѣть эти средства къ про-
свѣщеннію, я и прошу моего увольненія или отозванія
изъ этого печального царства, гдѣ, ямѣсто того, чтобы
чему-нибудь научиться, можно забыть и тò, что зналъ
когда-нибудь. Я предочѣлъ сказать вамъ правду, ямѣсто
того, чтобы ссылалось на разстройство здоровья или со-
стоянія — общія мѣста, которымъ никто не вѣрить.»

262

А. С. ГРИБОВОДОВЪ.

доказывалъ полную благонамъренность своей пьесы, напрасно дѣлалъ разняcia уступки и урѣзки въ своей комедіи — цензура осталась непреклонною и «Горе отъ Ума» явилось въ печати только десять лѣтъ спустя, въ 1833 году, когда знаменитый авторъ знаменитой комедіи уже давно лежалъ въ могилѣ.

Невозможность ни напечатать свою комедію, ни поставить её на сцену тѣмъ сильнѣе раздражала Грибоѣдова, что ему было очень хорошо извѣстно, что его комедія расходилась быстро по Россіи въ безчисленномъ множествѣ списковъ, возбуждая всесобщій восторгъ въ самыхъ отдалѣнныхъ углахъ государства. Эта неудача разбудила въ немъ усунувшееся на время недовольство всѣмъ его окружающимъ, которое уже не разъ начинало его мучить и упорно преслѣдовало поэта въ теченіе многихъ мѣсяцевъ, а теперь овладѣло имъ съ удвоенной силой и чуть не довело до самоубійства, какъ это видно изъ слѣдующихъ писемъ его къ Бѣгичеву: «4-го января 1825 года. Пишу къ тебе въ пятомъ часу утра — не спится. Нынче день моего рожденія: что же я? На полпути моей жизни; скоро буду старъ и глупъ, какъ всѣ мои благородные свершенники. Вчера я обѣдалъ со всею сволочью здѣшнихъ литераторовъ. Не могу пожаловаться: отовсю колѣнопреклоненія и ониміамъ; но вмѣстѣ съ этимъ — сытость отъ ихъ дурачествъ, ихъ сплетень, ихъ миншурныхъ талантовъ и мелкихъ ихъ душишекъ. Не отчаявайся, другъ почтенный: я ещё не совѣмъ погрязъ въ этомъ трясинномъ государствѣ. Скоро отправлюсь и — на долго... Какой міръ! Кѣмъ населѣнъ! И какая дурацкая его исторія!»

«9-го сентября 1825 года (изъ Симферопола). Ну, вотъ почти три мѣсяца я провѣлъ въ Тавридѣ, а результатъ — нуль. Ничего не написалъ. Не знаю, не слишкомъ ли я отъ себя требую? умѣю ли писать? Право, для меня всё ещё загадка. Что у меня съ избыткомъ найдётся что сказать — за это ручайось; отчего же я нѣмь? нѣмъ какъ гробъ? Ещё пгра судьбы нестерпимая: весъ вѣкъ желаю гдѣ-нибудь найти уголокъ для уединенія — и нѣть его для меня нигдѣ. П्रіѣзжаю сюда, никого не вижу, не знаю и знать не хочу. Это продолжалось не болѣе сутокъ. Наѣхали путешественники, которые меня знаютъ по журналамъ: сочинитель Фамусова и Скалозуба — слѣдовательно весёлый человѣкъ. Тьфу, злодѣство! да мнѣ не весело, скучно, отвратительно, несносно... Такимъ образомъ я нажилъ кучу новыхъ пріятелей, а время потерялъ и вообще утратилъ силу характера, ко-

торую начиналъ пріобрѣтать на перекладныхъ. Пора умереть! Не знаю, отчего это такъ долго тянется? Тоска незвѣстная! Воля твоя, если это долго меня промучитъ, я никакъ не намѣренъ воружаться терпѣніемъ: пускай оно останется добровѣтелью тяглаго скота. Представь себѣ, что со мною повторилась та ипохондрия, которая выгнала меня изъ Грузіи; но теперь въ такой усиленной степени, какъ ещё никогда не бывало. Сдѣлай одолеженіе, подай совѣтъ, чѣмъ мнѣ избавить себя отъ сумасшествія или пистолета: а я чувствую, что то или другое у меня впереди.»

По возвращеніи своёмъ въ 1825 году въ Тифлисъ, Грибоѣдовъ принялъ участие въ экспедиціи генерала Вельяминова противъ горцевъ и, въ виду непріятельскаго стана и цѣпи Кавказскихъ горъ, написалъ стихотвореніе: «Хищники на Чегемѣ», напечатанное въ «Сѣверной Чечѣ». Декабрьскія событіи 1825 года въ Петербургѣ и южной Россіі отозвались и въ Тифлисѣ. Грибоѣдовъ былъ вызванъ въ Петербургъ, но такъ-какъ никакихъ уликъ противъ него не оказалось, то онъ былъ награждёнъ чиномъ надворного совѣтника и отправленъ обратно въ Грузію, гдѣ продолжалъ службу при Ермоловѣ, а потомъ при своёмъ родственникѣ, графѣ Паскевичѣ-Эрванскомъ (впослѣдствіи назвѣ Заршавскомъ). Къ этому времени, то-есть къ концу 1826 года, относится одно весьма важное для біографіи Грибоѣдова письмо его къ Бѣгичеву, свидѣтельствующее о той тяжолой внутренней борьбе, которую онъ испытывалъ около этого времени. Вотъ оно: «Я принялъ твой совѣтъ: пересталъ умнить; со всѣми видались, слушаю всякий вздоръ и пахожу, что это очень хорошо. Какъ-небудь дотяну до смерти, а тамъ увидимъ — больше ли толку тиерписскаго или петербургскаго. Буду-ли я когда-нибудь независимымъ отъ людей? Зависимость отъ семейства, другая — отъ службы, третья — отъ цѣли въ жизни, которую себѣ назначилъ, и, можетъ статьться, нанерекоръ судьбы. Поэзія! Люблю её безъ памяти, страстно; но любовь одна достаточна-ли, чтобы себя прославить? И, наконецъ, чтобѣ слава по словамъ Пушкина:

> Лишь яркая заплата
> На ветхомъ рубищѣ пѣвца.

Кто насъ уважаетъ, пѣвцовъ истинно-вдохновенныхъ, въ томъ краю, гдѣ достоинство цѣнится въ прямомъ содержаніи къ числу оденовъ и крѣпостныхъ работъ? Всё-таки Шереметьевъ у насъ затымилъ бы Омира... Мученье быть иламеннымъ

А. С. ГРИБОЙДОВЪ.

263

мечтателемъ въ краю вѣчныхъ снѣговъ. Когда-ви-
будь и, можетъ-быть, скоро свидимъ: ты удн-
винься, когда узнаешь, какъ мелки люди! Читай
Плутарха и будь доволенъ тѣмъ, что было въ древ-
ности. Нынѣ эти характеры болѣе не повторится.»

Съ открытіемъ персидской кампаніи, Грибо-
довъ, состоятъ безотлучно при главнокомандующемъ
арміею, графъ Паскевичъ, участвовалъ во всѣхъ
движеніяхъ этого генерала во внутрь непріятель-
ской страны и былъ очень полезенъ ему своимъ
запаніемъ края и восточныхъ языковъ. По оконча-
ніи войны, Александръ Сергѣевичъ, въ награду
особыхъ трудовъ при заключеніи славнаго для насъ
туркменчайскаго договора съ Персіею, былъ наз-
наченъ графомъ Паскевичемъ для поднесенія са-
маго трактата императору Николаю, который 14-го
марта 1828 года принялъ благословно вѣстника
радости и тутъ же пожаловалъ Грибоѣдову чинъ
статскаго совѣтника, орденъ Св. Анны 2-го класса
съ бриліантами, медаль за персидскую войну и
4000 червонцевъ. Но ни награды, ни даже послѣ-
довавшее всѣлѣдъ за тѣмъ почетное назначеніе его
полномочнымъ министромъ при персидскомъ дворѣ,
уже не радовали Грибоѣдова, исполненного какого-
то говорствія. «Тамъ моя могила!» говорѣлъ онъ утѣшавшимъ его друзьямъ. «Чувствую,
что не увижу болѣе Россіи!» Проѣздомъ черезъ
Тифлисъ, на пути въ Персію, Грибоѣдовъ женился
на князѣ Чевчевадзе и, вмѣстѣ съ молодой же-
ною, немедленно отправился далѣе. Но и женитьба
на давно-любимой дѣвушкѣ не въ силахъ была
разогнать мрачныхъ мыслей, отравлявшихъ самое
существованіе бѣднаго поэта. «Какъ это всѣ слу-
чилось! гдѣ я, что и съ кѣмъ» писалъ онъ къ
одному изъ свонхъ друзей. «Простительно ли мнѣ,
послѣ столѣчныхъ опытовъ, столѣчныхъ размышленій,
вновь броситься въ новую жизнь, предаться на
прозволѣ слушайностей — и всё дальше отъ усно-
коенія души и расудка! А независимость, кото-
рой я также былъ страшный любитель, исчезла,
можеть-быть, на всегда, и какъ ни мило и утѣш-
тельно дѣлить всё съ прекраснымъ и воздушнымъ
созданьемъ; но это теперь такъ свѣтло и отрадно,
а впереди такъ темно, неопределѣно. Всегда ли
такъ будетъ?» Прибывъ въ Тегеранъ въ декабрѣ
1828 года, Грибоѣдовъ встрѣтилъ серьёзныя затру-
дненія по вопросу о возвращеніи грузинскихъ и
армянскихъ плѣнницъ, захваченныхъ персіянами
во время персидской войны и томившихся въ та-
ремахъ. Когда же дѣло уладилось и въ посольство
были доставлены двѣ грузинки, отнятыя у одного

знатного персіянина, тегеранская чернь взволно-
валась и съ дикими криками окружала домъ посла.
Грибоѣдовъ встрѣтилъ уличную сводочь съ оружі-
емъ въ рукахъ, окружонный конвойными казака-
ми — и палъ однимъ изъ послѣднихъ подъ ударами
върболомной и певѣжественной толпы. Такъ погибъ
30-го января 1829 года одинъ изъ лучшихъ нашихъ
поэтовъ, творецъ «Горя отъ ума». Тѣло Грибоѣдова,
согласно желавію покойнаго, было перевезено въ
Тифлисъ и погребено въ монастырѣ Св. Давида,
построенномъ на кругомъ утѣсѣ. На могилѣ поэта
возallahется великолѣпный памятникъ, воздвигу-
ный его вдовою, съ слѣдующей надписью: «Умъ и
дѣла твои безсмертны въ памяти русской; но для
чего пережила тебя любовь моя?»

Заключимъ нашъ черкъ жизни Грибоѣдова пре-
люсходной характеристикой поэта, сдѣланной А. С
Пушкинымъ, которая, не смотря на всю свою
краткость, представляетъ намъ грандіозную лич-
ность автора «Горя отъ Ума» несравненно рель-
сфінѣе, чѣмъ всё полныя его біографіі, взятыя
вмѣстѣ:

«Я познакомился съ Грибоѣдовымъ въ 1817 году.
Его меланхолический характеръ, его озлобленный
умъ, его добродушіе, самая слабости и нороки,
нензѣжные сутники человѣка — всё въ нёмъ было
необыкновенно привлекательно. Рожденный съ че-
столюбіемъ, равнымъ его дарованіямъ, долго былъ
онъ опутанъ сѣтами мелочныхъ нуждъ и нези-
вѣстности. Способности человѣка государствен-
ного оставалось безъ употребленія; талантъ поэта
былъ не признавъ; даже его холодная и блестящая
храбрость оставалась нѣкоторое время въ подозрѣ-
ніи. Нѣсколько друзей знали ему цѣву и видѣли
улыбку педовѣрчивости, эту глупую, несносную
улыбку, когда случалось имъ говорить о человѣкѣ
необыкновенномъ. Люди вѣрятъ только славѣ и
не понимаютъ, что между ними можетъ находиться
какой-нибудь Наполеонъ, не предводительствова-
шій ни одною егерскою ротою, или другой Декартъ,
не папечатавшій ни оной строки въ «Московскомъ
Телеграфѣ». Впрочемъ, уваженіе наше къ славѣ
прописать, можетъ-быть, отъ самолюбія: въ со-
ставъ славы входить и нашъ голосъ. Жизнь Гри-
боѣдова была затемнена нѣкоторыми облаками:
слѣдствіе пылкихъ страстей и могучихъ обстол-
тельствъ. Онъ почувствовалъ необходимость ра-
счествъся единожды навсегда съ своюю молодостью
и круто поворотить свою жизнь. Онъ простился
съ Петербургомъ и праздной разсѣянностью — и
утѣхать въ Грузию, гдѣ провѣдъ восемь лѣтъ въ

264

А. С. ГРИБОДОВЪ.

уединённыхъ, неусынныхъ занятіяхъ. Возвращение его въ Москву, въ 1824 году, было переворотомъ въ его судьбѣ и началомъ безпирывныхъ усѣховъ. Его руководная комедія «Горе отъ Ума» производила неописанное дѣйствіе и вдругъ постивила его на ряду съ первыми нашими поэтами. Черезъ нѣ сколько времени, совершенное знаніе края, гдѣ начиналась война, открыло ему новое поприще: онъ названенъ былъ посланникомъ. Пріѣхавъ въ Грузію, женился онъ на той, которую любилъ... Не знаю ничего завиднѣе послѣднихъ годовъ его бурной жизни! Самая смерть, постигшая его посреди смѣлаго, перавнаго боя, не имѣла для Грибоѣдова ничего ужаснаго, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.

Сочиненія Грибоѣдова имѣютъ четыре издаванія, изданныя въ слѣдующемъ порядке: первое — въ 1854 году, Смирдлиннымъ въ «Полномъ Собраниі Сочиненій Русскихъ Авторовъ», вмѣстѣ съ сочиненіями Крюковскаго; второе — въ 1857 году въ С.-Петербургѣ, Серчевскимъ; третью — въ 1860 году въ С.-Петербургѣ и четвертое — въ 1860 въ Берлинѣ. Что же касается издаваній комедіи «Горе отъ ума», то, начиная съ 1833 года, когда вышло первое его издаваніе, и кончая 1875, въ котором вышло издаваніе г. Гарусова, до-сихъ-поръ послѣднее, и включая въ это число четыре перепечатки, помѣщенные въ четвертѣхъ пзданіяхъ «Сочиненій Грибоѣдова», ихъ насчитываютъ ровно сорокъ.

ИЗЪ КОМЕДІИ «ГОРЕ ОТЪ УМА».

ДѣЙСТВІЕ Н, ЯВЛЕНІЕ І.

ФАМУСОВЪ И СЛУГА.

ФАМУСОВЪ.

Петрушка! въ чѣно ты съ обновкой, Съ разодраненнымъ локтёмъ! Достань-ка календарь. Чптай, смотри, не такъ какъ пономарь, А съ чувствомъ, съ толкомъ, съ разстановкой.

Постой же. На листѣ черкни на записномъ,

Противу будущей недѣли:

«Къ Прасковьѣ Өěдоровѣнъ въ домъ, Во вторникъ, званъ я на форели.» Куда какъ чуденъ созданъ свѣтъ! Пофилософствуй — умъ всружится!

То бережёшься, то обѣдъ;

Чѣшь три часа, а въ три дня не сварится.

Отмѣть-ка, въ тотъ же день... Нѣтъ, нѣтъ:

«Въ четвергъ я званъ на погребенье.»

Охъ, родъ людской! пришло въ забвенье, Что всякий долженъ самъ туда же лѣзть — Въ тотъ ларчикъ, гдѣ ни стать, ни сѣсть.

Но память по себѣ намѣренъ кто оставить

Житьемъ похвальнымъ — вотъ примѣръ: Покойникъ былъ почтенный камергеръ, Съ ключемъ — и сыну ключъ умѣлъ доставить, Богатъ — и на богатой былъ женатъ. Переженилъ дѣтей, внучать;

Скончался — всѣ о нёмъ съ прискорбьемъ вспоминаютъ:

«Максимъ Петровичъ! миръ ему!»

Что за тузы въ Москвѣ живутъ и умираютъ!

Пиша: въ четвергъ, одно ужъ къ одному, А можетъ въ пятницу, а можетъ и въ субботу:

«Я долженъ у вдовы у докторши крестить.»

Она не родила, но по разсчету

По моему, должна родить.

ЯВЛЕНІЕ Н.

ФАМУСОВЪ, СЛУГА И ЧАЦКІЙ.

ФАМУСОВЪ.

А, Александръ Андревчъ, просимъ!

Садитесь-ка.

ЧАЦКІЙ.

Вы заняты?

ФАМУСОВЪ (слугъ).

Поди. (Слуга уходитъ.)

Да, разныя дѣла на память въ книгу вносимъ:

Забудется, того гляди.

Чапкій.

Вы что-то-то нёвеселы стала?

Скажите, отчего? Пріѣздъ не въ пору мой?

Ужъ Софьѣ Павловнѣ какой

Не приключилось ли печали?

У васъ въ лицѣ, въ движеньяхъ суета.

ФАМУСОВЪ.

Ахъ, батюшка! нашолъ загадку:

Не веселъ я! Въ мои лѣтъ

Не можно же пускаться мнѣ въ присядку.

Чапкій.

Никто не приглашаетъ васъ;

Я только-что сиросилъ два слова

Объ Софьѣ Павловнѣ: быть-можетъ, нездорова?

ФАМУСОВЪ.

Тѣфу, Господи прости! Пять тысячъ разъ

Твердитъ одно и то же:

А. С. ГРИБОВДОВЪ.

265

То Софьи Павловны на свѣтѣ нѣтъ притоже,
То Софья Павловна больна.
Скажи: тебѣ понравилась она?
Обрыскалъ свѣтѣ — не хочешь-ли жениться?
Чацкій.

А вамъ на что?

Фамусовъ.

Меня не худо бы спроситься:
Вѣдь я ей нѣ сколько съ-родни;
По-крайней-мѣрѣ искони
Отцомъ не даромъ называли.
Чацкій.

Пусть я посватаюсь, вы что бы мнѣ сказали?

Фамусовъ.

Сказалъ бы я: во-первыхъ, не блажи,
Имѣньемъ, братъ, не управляй оплошно,
А главное — поди-ка послужи

Чацкій.

Служить бы радъ, приспособиваться тошно.

Фамусовъ.

Вотъ то-то — всѣ вы гордецы!
Спросили бы, какъ дѣлали отцы?

Учились бы, на старшихъ гляда.
Вотъ, народимъ рѣ, покойникъ дядя,

Максимъ Петровичъ: онъ не то на серебрѣ —

На золотѣ ѣдалъ; стो человѣкъ къ услугамъ;
Весь въ орденахъ; ѣзжалъ-то вѣчно цугомъ;
Вѣкъ при Дворѣ — да при какомъ Дворѣ!

Тогда не то, что нынѣ:

При государынѣ служилъ Екатеринѣ!
А въ тѣ поры всѣ важны — въ сорокъ пудъ:
Раскленяйся — тупеемъ не кивнутъ.
Вельможа въ случаѣ — тѣмъ паче
Не какъ другой: и пилъ, и ѣлъ иначе.
А дядя — что твой князь, что графъ!
Серьёзный видъ, надменный правъ —
Когда же надо подслужиться,
И онъ сгибался въ перегибъ.

На куртагѣ ему случилось остupиться:
Упалъ — да такъ, что чуть затылка не прошибъ.
Старикъ заохалъ: голосъ хриникой

Былъ Высочайшего пожалованъ улыбкой —
Изволили смѣяться. Какъ же онъ?

Привсталъ, оправился, хотѣлъ отдать поклонъ —
Упалъ вдругогорядъ ужъ нарочно;

А хотѣтъ пуще — онъ и въ третій также точно.
А? какъ по вашему? По нашему — смышлѣнъ:
Упалъ онъ больно — всталъ здорово.

За-то, бывало, въ вистъ ктѣ чаще приглашонъ?

Ктѣ слышитъ при дворѣ привѣтливое слово?

Максимъ Петровичъ! Ктѣ предъ всѣми зналъ ночѣтъ?

Максимъ Петровичъ! Шутка!

Въ чины выводить кто и пенсіи даётъ?

Максимъ Петровичъ! А? Вы, нынѣшніе — нутка!

Чацкій.

И точно началъ свѣтѣ глупѣть,
Сказать вы можете, вздохнувшись!
Какъ посравнить, да посмотреть
Вѣкъ нынѣшній и вѣкъ мнувшій —

Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ,

Какъ тотъ и славился, чья чаще гнулась шея,
Какъ не въ войнѣ, а въ мирѣ брали лбомъ:

Стучали обѣ полъ, не жалѣя.

Кому нужда — тѣмъ спѣсь, лежи они въ ныли,
А тѣмъ, кто выше — лесть, какъ кружево, плели.

Прямой былъ вѣкъ покорности и страха!

Всѣ, подъ личиною усердія къ царю...

Я не о дядюшкѣ о вашемъ говорю:

Его не возмутимъ мы праха.

Но, между-тѣмъ, кого охота заберѣтъ,
Хотъ въ раболѣшнѣ самомъ пылкомъ,
Теперь, чтобы смѣшить народъ,
Отважно жертвовать затылкомъ?

А сверстникѣ, а старчѣкъ

Иной, глядя на тотъ скачѣкъ

И разрушаясь въ ветхой кожѣ.

Чай приготовлялъ: «ахъ, если бы мы тоже!»

Хотъ есть охотники поподачать вездѣ,

Да ныньче смѣхъ страшить и держить стыдъ въ уздѣ.

Не даромъ жалуютъ ихъ скупо государди!

Фамусовъ.

Ахъ, Боже мой, онъ карбонари!

Чацкій.

Нѣтъ, ныньче свѣтъ ужъ не таковъ!

Фамусовъ.

Опасный человѣкъ!

Чацкій.

Вольнѣе всякій дышетъ

И не торопится вписаться въ полкъ шутовъ.

Фамусовъ.

Чтѣ говорить? — а говорить, какъ пишетъ.

Чацкій.

У покровителей зѣвать на потолокъ,

Явиться помолчать, пошаркать, пообѣдать,
Подставить стулъ, поднять пилатокъ...

Фамусовъ

Онъ вольность хочетъ проповѣдать!

Чацкій.

Ктѣ путешествуетъ, въ деревнѣ ктѣ живѣтъ...

Фамусовъ.

Да онъ властей не призвæтъ!

266

А. С. ГРИБОЁДОВЪ.

Чацкій.

Кто служитъ дѣлу, а не лицамъ...
Фамусовъ.

Строжайше бъ запретил я этим господамъ
На выстрѣлѣ подъѣзжать къ столицамъ!

Чацкій.

Я, наконецъ, вамъ отдыхъ дамъ.
Фамусовъ.

Терпѣныя, мочи нѣтъ, досадно!

Чацкій.

Вашъ вѣкъ бранилъ я безпощадно;

Предоставляю вамъ во власть:

Откиньте часть

Хотъ нашимъ временамъ въ придачу —
Ужъ, такъ и быть, я не заплачу.

Фамусовъ.

И знать васъ не хочу: разврата не терплю!

Чацкій.

Я досказалъ.

Фамусовъ.
Добро, заткнулъ я уши!

Чацкій.

На что жь? я ихъ не оскорблю.
Фамусовъ (скороговоркой).

Вотъ рыскаютъ по свѣту, бьютъ баклушки;
Воротятся — отъ нихъ порядка жди!

Чацкій.

Я пересталъ.

Фамусовъ.
Пожалуй, пощади!

Чацкій.

Длать споры не моё желанье.

Фамусовъ.

Хотъ дүшу отпусти на покаянье!

ЯВЛЕНІЕ III.

Тѣ же и Слуга.

Слуга.

Полковникъ Скалозубъ!

Фамусовъ (ничего не видт и не слыша).
Тебя ужъ упекутъ
Подъ судъ! Какъ пить дадутъ.

Чацкій.

Пожаловалъ къ вамъ кто-то ва домъ.

Фамусовъ.

Не слушаю: подъ судъ!

Чацкій.
Къ вамъ человѣкъ съ докладомъ.

Фамусовъ.

Не слушаю: подъ судъ, подъ судъ!
Чацкій.

Да обернитесь, васъ зовутъ.

Фамусовъ (оборачивалась).

А! бунть! Я такъ и жду содома!

Слуга.

Полковникъ Скалозубъ! Прикажете принять?
Фамусовъ (ставая).

Ослы! сто разъ вамъ повторять?

Принять его, позвать, просить, сказать, что дома,
Что очень радъ. Пошолъ же, торопись!
(Слуга уходитъ.)

Пожалуста, сударь, при нёмъ остерегись;
Извѣстный человѣкъ, солидный,
И знайовъ тыму отличья нахваталъ;
Не по лѣтамъ и чину завидный:

Не пыньче, завтра — генералъ!

ЯВЛЕНІЕ V.

Чацкій, Фамусовъ и Скалозубъ.

Фамусовъ.

Сергѣй Сергичч, къ намъ, сюда-съ,

Прошу покорно — здѣсь теплѣе:

Отдушничёкъ отекомъ поскорѣе.

Скалозубъ (устымъ басомъ).

Зачёмъ же лазить, напримѣръ,

Самимъ? Мнѣ совѣстно, какъ честный офицеръ!

Фамусовъ.

Неужто для друзей не дѣлать мнѣ ни шагу?

Сергѣй Сергичч дорогой,
Кладите шляпу, слѣдѣньте шпагу.

Вотъ вамъ софа: раскиньтесь на покой.

Скалозубъ.

Куда прикажете, лишь только бы усѣстсялъ.
(Всп. трое садятся; Чацкій поодаль.)

Фамусовъ.

Ахъ, батюшка, сказать, чтобъ не забыть:
Позвольте намъ своими счесться,

Хотъ дальними — наслѣдства не дѣлить.
Не знали вы, а я подавно —

Спасибо, научилъ двоюродный вашъ братъ:

Какъ вамъ доводится Настасья Николавна?
Скалозубъ.

Не знаю-съ, виноватъ:
Мы съ нею вмѣстѣ не служили.

Фамусовъ.

Сергѣй Сергичч, это вы ли?

Нѣтъ, я передъ роднѣй, гдѣ встрѣтится, ползкомъ;

А. С. ГРИБОЙДОВЪ.

267

Сыщу её на днѣ морскомъ.

При мнѣ служащіе чужіе очень рѣдки:

Всѣ больше сестрины, своянчины дѣтки;

Одинъ Молочалинъ мнѣ не свой,

И то затѣмъ, что дѣловой.

Какъ станешь представлять къ крестиншку ли, къ
мѣстечку,

Ну какъ не порадѣть родному человѣчу!

Однако, братецъ вашъ мнѣ другъ и говорилъ,

Что вами выгодъ тьму по службѣ получилъ.

Скалозувъ.

Въ тринадцатомъ году мы отличались съ братомъ

Въ тридцатомъ егерскомъ, а послѣ въ сорокъ пяти-
томъ.

Фамусовъ.

Да, счастье, у кого есть эдакой сынокъ!

Имѣеть, кажется, въ петличѣ орденокъ?

Скалозувъ.

За третью августа. Засѣли мы въ траншею:
Ему данъ съ бантомъ, мнѣ — на шею.

Фамусовъ.

Любезный человѣкъ! И посмотрѣть, такъ хватъ.

Прекрасный человѣкъ двоюродный вашъ братъ.

Скалозувъ.

Но крѣпко набрался какихъ-то новыхъ правилъ.
Чинъ слѣдовалъ ему — онъ службу вдругъ оставилъ,

Въ деревнѣ книги сталъ читать.

Фамусовъ.

Вотъ молодость! Читать. а послѣ — хватъ!

Вы повели себя исправно:

Давно полковники, а служите недавно.

Скалозувъ.

Довольно счастливъ я въ товарищахъ моихъ:
Вакансіи какъ-разъ открыты:

То старшихъ выключатъ иныхъ,

Другіе, смотришь, перебиты.

Фамусовъ.

Да, чѣмъ Господь кого пощитетъ — вознесётъ!

Скалозувъ.

Бываетъ, моего счастливѣе везётъ:

У насъ въ пятнадцатой дивизіи, не далѣ,

Объ нашемъ хоть сказать бригадномъ генералѣ.

Фамусовъ.

Помилуйте, а вамъ чего не достаётъ?

Скалозувъ.

Не жалуюсь, не обходили;

Однако за полкомъ два года поводили.

Фамусовъ.

Въ погонь ли за полкомъ?

За-то, конечно, въ чёмъ другомъ

За вами далеко тянутся.

Скалозувъ.

Нѣть-сь, старѣе меня по корпусу найдутся:

Я съ восемьсотъ девятаго служу.

Да, чтобы чины добыть, есть многіе каналы;

Объ нихъ, какъ стинный философъ, я сжуе:

Мнѣ только бы досталось въ генералы.

Фамусовъ.

И славно судите. Дай Богъ здоровья вамъ
И генеральскій чинъ — а тамъ,

Зачѣмъ откладывать бы дальше,

Рѣчь завести о генеральшѣ?

Скалозувъ.

Жениться? я ни чуть не прочь.

Фамусовъ.

Что жь? у кого сестра, племанница есть, дочь...

Въ Москвѣ вѣдь нѣть невѣстамъ перевода:

Чего! плодится годъ отъ года!

А, батюшка, признайтесь, что едва

Гдѣ сьщется ещё столица, какъ Москва?

Скалозувъ.

Дистанція огромнаго размѣра.

Фамусовъ.

Вкусъ, батюшка, отмѣнаяная манера,

На всё свои законы есть.

Вотъ, напримѣръ, у васъ ужъ изстари ведётся,

Что по отцѣ и сыну честь:

Будь плохинькой, да если наберётся
Душъ тысячи двѣ родовыхъ,

Тотъ и женихъ;

Другой хоть прытче будь, надутый всякимъ чван-
ствомъ,

Пускай себѣ — разумникомъ слыши,

А въ сёмью не включать, на насъ не подившись!

Вѣдь только здѣсь ещё и дорожать дворянствомъ.

Да это ли одно! Возьмите вы хлѣбъ — соль:

Кто хочетъ къ намъ пожаловать — изволь!

Дверь отперта для званыхъ и незваныхъ,
Особенно изъ иностранныхъ;
Хоть честный человѣкъ, хоть нѣть —

Для насъ равнёхонько: про всѣхъ готовъ обѣдѣ.

Возьмите вы, отъ головы до пятокъ,

На всѣхъ московскихъ есть особый отпечатокъ.

Извольте посмотрѣть на нашу молодёжь,
На юношей, сынковъ и внѣчатъ;

Журимъ мы ихъ, а если разберёшь —
Въ пятнадцать лѣтъ учителей научать!

А наши старички? Какъ ихъ возьмётъ задоръ,
Засудятъ о дѣлахъ: что слово — приговоръ.

Вѣдь столдовые всё; въ усъ никому не дуютъ
И о правительствѣ иной разъ такъ толкуютъ,

Что, еслибъ кто подслушалъ ихъ — бѣда!

268

А. С. ГРИБОЙДОВЪ.

Не тò, чтобъ новизны вводили — никогда!
Спаси насъ Боже! Нѣтъ! А придерутся
Къ тому, къ сему, а чаще ни къ чему,
Поспорятъ, пошумятъ и — разойдутся.
Прямые канцлеры въ отставкѣ по уму!
Я вамъ скажу: знать время не приспѣло,
Но что безъ нихъ не обойдётеся дѣло.
А дамъ? Сунься кто, попробуй, овладѣй!
Судьи всему, вездѣ — надъ ними нѣтъ судей.
За картами, когда возстанутъ общимъ бунтомъ —
Дай Богъ терпѣніе! Вѣдь самъ я былъ женать!
Скомандовать велиите передъ фрунтомъ!
Присутствовать пошлите ихъ въ сенатъ!
Ирина Власьевна! Лукъерья Алексѣвна!
Татьяна Юрьевна! Пульхерія Андревна!
А дочекъ кто видалъ — хоть голову повѣсь!
Его величество король былъ прусскій здѣсь:
Дивился не путёмъ московскимъ онъ дѣвицамъ —
Ихъ благонравію, не лицамъ.
И точно! Можно ли воспитанѣе быть?
Умѣютъ же себя онъ принарядить
Тафтицей, бархатцемъ и дѣмкой;
Словечка въ простотѣ не скажутъ — всё съ ужимкой.
Французскіе романсы вамъ поютъ
И верхняя выводятъ нотки;
Къ военнымъ людямъ такъ и льнутъ —
А потому, что патріотки.
Рѣшителько скажу: едва
Другая сыщется столица, какъ Москва!
Скалозубъ.
По моему сужденью,
Пожаръ способствовалъ ей много украшенью.
Фамусовъ.
Не поминайте намъ: ужъ мало ли крехтатъ!
Съ-тѣхъ-поръ дороги, тротуары,
Дома и всё — на новый ладъ.
Чацкій.
Дома новы, но предразсудки стары.
Порадуйтесь: не истребить
Ни годы ихъ, ни моды, ни пожары.
Фамусовъ (Чацкому).
Эй, завяжи на память узелокъ!
Просилъ я помолчать — не велика услуга.
(Скалозубу.)
Позвольте, батюшка, вотъ-съ Чацкаго, мнѣ друга,
Андрея Илича покойного сынъ!
Не служить, то-есть въ томъ онъ пользы не находить;
Но захоти, такъ былъ бы дѣловой.
Жаль, очень жаль: онъ малый съ головой,
И славно пишешь, переводить...
Нельзя не пожалѣть, что съ этакимъ умомъ...

Чацкій.
Нельзя ли пожалѣть о комъ-нибудь другомъ:
И похвалы мнѣ ваши досаждають!
Фамусовъ.
Не я одинъ — всё такъ же осуждають.
Чацкій.
А судьи кто? За древностію лѣтъ,
Къ свободной жизни ихъ вражда непримирима:
Сужденья черпакъотъ изъ забытіхъ газетъ
Времёнъ очаковскихъ и покоренья Крыма.
Всегда готовые къ журѣбѣ,
Поютъ всё пѣснь одну и ту же,
Не замѣчая о себѣ:
Что старѣе, то хуже.
Гдѣ, укажите намъ, отечества отцы,
Которыхъ мы должны принять за образцы?
Не тѣ ли, что грабительствомъ богаты,
Защиту отъ суда въ друзьяхъ нашли, въ родствѣ,
Великолѣпныя соорудя палаты,
Гдѣ разливаются въ пирахъ и мотовствѣ,
И гдѣ не истребать кліенты-иностранные
Прошедшаго житья подлѣшія черты.
Да и кому въ Москвѣ не зажимали рты
Обѣды, ужины и танцы?
Не тотъ-ли, вы къ кому меня, ещё съ пелёнъ,
Для замысловъ какихъ-то непонятныхъ,
Дитей возили на поклонъ —
Тотъ Несторъ негодяевъ знатныхъ,
Толною окружонный слугъ?
Усердствуя, они, въ часы вина и драки,
И честь, и жизнь его не разъ спасали — вдругъ
На нихъ онъ вымѣнялъ борзяи три собаки.
Пли — вотъ тотъ ещё, который, для затѣй,
На крѣпостной балетъ согналъ на многихъ фурахъ
Отъ матерей, отцовъ отторженныхъ дѣтей?
Самъ погружень умомъ въ зефирахъ и амурахъ,
Заставлѣ и Москву дивиться ихъ красѣ;
Но кредиторовъ тѣмъ не согласилъ къ отсрочкѣ:
Амуры и зефиры всё
Расироданы по одиночкѣ.
Вотъ тѣ, которые дожили до сѣдинъ!
Вотъ уважать кого велять намъ на беззюды!
Вотъ наші строгіе цѣнители и судьи!
Тенерь пускай изъ насъ одинъ,
Изъ молодыхъ людей, найдётся врагъ исканій:
Не требуя ни мѣстъ, пи повышенья въ чинѣ,
Къ науки онъ внерить умъ, алчушій познаній,
Нли въ душѣ его самъ Богъ возбудить жаръ
Къ искусствамъ творческимъ, высокимъ и пре-
краснымъ —
Они тотчасъ: разбой! пожаръ!

А. С. ГРИБОГДОВЪ.

269

И прослывшё у пихъ мечтателем опаснымъ.
Мундиръ, одинъ мундиръ! Онъ, въ прежнемъ ихъ
быту,

Когда-то укрывалъ — расшитый и красивый —
Ихъ слабодушіе, разсудка ницету —

И намъ за ними путь счастливый?

И въ жонахъ, въ дочеряхъ къ мундиру та же страсть.
Я самъ къ нему давно ль отъ нѣжности отрѣкся?

Теперь ужъ въ это мы ребячество не впасть.

Но кто бъ тогда за всѣми не увлёкся?

Когда изъ гвардіи, иные отъ Двора,

Сюда на время пріѣзжали:

Кричали женщины «урал»!

И въ воздухъ чепчики бросали.

Фамусовъ (про себя).

Ужъ втянетъ онъ меня въ бѣду!

(Громко.)

Сергей Сергеевичъ, я появѣ

И буду ждать васъ въ кабинетѣ. (Уходить.)

ЯВЛЕНІЕ VI.

Скалозубъ и Чацкій.

Скалозубъ.

Мнѣ вравится, при этой смѣтѣ,
Искусно какъ коснулись вы
Предубѣжденія Москвы

Къ любимцамъ, къ гвардіи, къ гвардейскимъ гвар-
діонцамъ.

Ихъ золотцу, шитью дивятся будто солнцамъ;

А въ первой арміи когда отсталъ? въ чёмъ?

Всё такъ прилажено, и тальи всѣ такъ узки,

И офицеровъ вамъ начтёмъ,

Что даже говорятъ иные по-французки.

ДЪЯВСТВІЕ ІІІ, ЯВЛЕНІЕ ІІІ.

Чацкій и Молчалинъ.

Чацкій.

Намъ, Алексей Степанычъ, съ вами

Не удалось сказать двухъ словъ.

Ну, образъ жизни вашъ каковъ?

Безъ горя ныньче? безъ печали?

Молчалинъ.

По прежнему-съ.

Чацкій.

А прежде какъ живали?

Молчалинъ.

День за день — ныньче какъ вчера.

Чацкій.

Къ перу отъ картъ, и къ картамъ отъ пера?
И положонный часъ приливамъ и отливамъ?

Молчалинъ.

По мѣрѣ я трудовъ и силѣ,

Съ-тѣхъ-поръ какъ числюсь по архивамъ,

Три награжденья получилъ.

Чацкій.

Взманили почиести и знатность?

Молчалинъ.

Нѣтъ-съ, свой талантъ у всѣхъ.

Чацкій.

У васъ?

Молчалинъ.

Два-съ:

Умѣренность и аккуратность.

Чацкій.

Чудеснѣйшіе два — и стоять нашихъ всѣхъ!

Молчалинъ.

Вамъ не дались чины? по службѣ неуспѣхъ?

Чацкій.

Чины людьми даются,
А люди могутъ обмануться.

Молчалинъ.

Какъ удивлялись мы!

Чацкій.

Какое жѣ диво тутъ?

Молчалинъ.

Жалѣли васъ.

Чацкій.

Напрасный трудъ.

Молчалинъ.

Татьяна Юрьевна разсказывала что-то,

Изъ Петербурга воротясь,

Съ министрами про вашу связь,

Потомъ разрывъ.

Чацкій.

Ей почему забота?

Молчалинъ.

Татьянъ Юрьевнѣ?

Чацкій.

Я съ нею незнакомъ.

Молчалинъ.

Съ Татьяной Юрьевной?

Чацкій.

Съ ней вѣкъ мы не встрѣчались.

Слыхалъ, что вздорная...

Молчалинъ.

Да это, полно, та-ли-съ!

Татьяна Юрьевна — извѣстная... Притомъ

270

А. С. ГРИБОЪДОВЪ.

Чиновние и должностные

Всѣ ей друзья и всѣ родные.

Къ Татьянъ Юрьевнѣ хоть разъ бы съѣздить вамъ.

Чацкій.

На что же?

Молчалинъ.

Такъ. Частенько тамъ

Мы покровительство находимъ, гдѣ не мѣтимъ.

Чацкій.

Я ђзжу къ женщинамъ, да только не за этимъ.

Молчалинъ.

Какъ обходительна, добра, мила, проста!

Балы даёть нельзя богаче,
Отъ Рождества и до поста,
И лѣтомъ праздники на дачѣ.

Ну, право, что бы вамъ въ Москвѣ у насъ служить?

П награжденья брать и весело пожить!

Чацкій.

Когда въ дѣлахъ — я отъ веселій прячусь;

Когда дурачиться — дурачусь;

А смѣшивать два эти ремесла

Есть тьма искусствовъ: я не изъ ихъ числа.

Молчалинъ.

Простите. Впрочемъ, тутъ не вижу преступленья.

Вотъ самъ Оомнчъ... Знакомъ онъ вамъ?

Чацкій.

Ну, что жь?
Молчалинъ.

При трёхъ министрахъ былъ начальние отдѣленья.

Изъ Петербурга къ намъ невередѣнъ.

Чацкій.

Хорошъ!

Пустѣйшій человѣкъ изъ самыхъ безтолковыхъ.

Молчалинъ.

Какъ можно! Слогъ его здѣсь ставятъ въ образецъ.

Читали вы?

Чацкій.

Я глупостей не чтепъ,

А пуще образцовыхъ.

Молчалинъ.

Нѣтъ, мнѣ такъ довелось съ пріятностью прочесть:

Не сочинитель я.

Чацкій.

И по всему замѣтно.

Молчалинъ.

Не смѣю моего сужденья произвести.

Чацкій.

Зачѣмъ же такъ секретно?

Молчалинъ.

Въ мои лѣтъ не должно смѣть

Своё сужденіе имѣть.

Чацкій.

Помилуйте, мы съ вами не ребятъ!

Зачѣмъ же мнѣнія чужія только святы?

Молчалинъ.

Вѣдь надобно жь зависѣть отъ другихъ.

Чацкій.

Зачѣмъ же надобно?

Молчалинъ.

Въ чинахъ мы небольшихъ.

ЯВЛЕНІЕ У.

Вечеръ въ домъ Фамусова. Всь двери настежь,
кромь одной — въ спальню Софьи.

Чацкій и Наталья Дмитриевна (встрѣчались).

Наталья Дмитриевна.

Не ошибаюсь ли? Онъ точно по лицу.

Ахъ! Александръ Андреевичъ, вы ли?

Чацкій.

Съ сомнѣнемъ смотрите отъ ногъ до головы:

Неужто такъ меня три года измѣнили?

Наталья Дмитриевна.

Я полагала васъ далёко отъ Москвы.

Давно ли?

Чацкій.

Ныньче лишь.

Наталья Дмитриевна.

На долго?

Чацкій.

Какъ случится.

Однако, кто, смотря на васъ, не подивится?

Полнѣе прежняго, похорошѣли страхъ;

Моложе вы, свѣжѣе стали;

Огонь, румянецъ, смѣхъ, игра во всѣхъ чертахъ.

Наталья Дмитриевна.

Я замужемъ.

Чацкій.

Давно бы вы сказалі.

Наталья Дмитриевна.

Мой мужъ — прелестный мужъ; вотъ онъ сейчасъ войдётъ.

Я познакомлю васъ — хотите?

Чацкій.

Прошу.

Наталья Дмитриевна.

И знаю наперёдъ,

Что вамъ понравится. Взгляните и судите.

Чацкій.

Я вѣрю: онъ вамъ мужъ.

Наталья Дмитриевна.

О, нѣтъ-съ, не потому:

Самъ по себѣ, по нраву, по уму,

Платонъ Михайлычъ мой единственный, безцѣнный!

Теперь въ отставкѣ, былъ военный;

А. С. ГРИБОЙДОВЪ.

271

И утверждаю всѣ, кто только прежде зналъ,
Что съ храбростью его, талантомъ,
Когда бы службу продолжалъ,
Конечно былъ бы онъ московскимъ комендантомъ.

ЯВЛЕНІЕ VI.

Тъ же и Платонъ Михайловичъ.

Наталья Дмитриевна.
Вотъ мой Платонъ Михайлычъ?
Чацкій.

Ба,

Другъ старший! Мы давно знакомы. Вотъ судьба!
Платонъ Михайловичъ.

Здорово, Чацкій, брать!

Чацкій.
Платонъ любезный, славно!

Похвальный листъ тебѣ — ведёшь себя справно!

Платонъ Михайловичъ.

Какъ видишь, брать:
Московскій житель и женатъ.

Чацкій.

Забыть шумъ лагерный, товарищи и братья?

Спокоенъ и лѣнвійъ?

Платонъ Михайловичъ.
Нѣтъ! есть-таки занятья:

На флейтѣ я твержу дуэтъ

А-мольный.

Чацкій.

Что твердилъ назадъ тому пять лѣтъ?

Ну, постоянный вкусъ въ мужьяхъ всего дороже!

Платонъ Михайловичъ.

Брать, жениться, тогда меня вспомянь.

Отъ скуки будешь ты свистать одно и тоже.

Чацкій.

Отъ скуки? Какъ? ужъ ты ей платишь дань?

Наталья Дмитриевна.

Платонъ Михайлычъ мой къ занятьямъ склоненъ раз-
нымъ,

Которыхъ нѣтъ теперь: къ ученямъ и смотрамъ,
Къ манежу; иногда скучаетъ по утрамъ.

Чацкій.

А кто, любезный другъ, велить тебѣ быть празднымъ?
Въ полкъ — эскадронъ дадутъ. Ты оберъ или штабъ?

Наталья Дмитриевна.

Платонъ Михайлычъ мой здоровьемъ очень слабъ.

Чацкій.

Здоровьемъ слабъ? давно ли?

Наталья Дмитриевна.

Всё ревматизмъ и головныя боли.

Чацкій.

Движенья болѣе — въ деревню, въ тёпливный край!

Будь чаще на конѣ. Деревня лѣтомъ — рай.

Наталья Дмитриевна.

Платонъ Михайлычъ городъ любитъ,

Москву: за что въ глуши онъ дни свои погубитъ?

Чацкій.

Москву и городъ! Ты чудакъ!

А помнишь прежнее?

Платонъ Михайловичъ.

Да, брать, теперь не такъ!

Наталья Дмитриевна.

Ахъ, мой дружочекъ,
Здѣсь такъ свѣжо, что мочи нѣтъ!

Ты распахнулся весь и разстегнулъ жилетъ.

Платонъ Михайловичъ.

Теперь, брать я не тотъ!

Наталья Дмитриевна.

Послушайся разочекъ,

Мой милый: застегнись скорѣй.

Платонъ Михайловичъ (равнодушно).

Сейчаъ.

Наталья Дмитриевна.

Да отойди подальше отъ дверей:

Сквозной тамъ вѣтеръ дуетъ сзади.

Платонъ Михайловичъ.

Теперь, брать, я не тотъ!

Наталья Дмитриевна.

Мой ангелъ, Бога ради,

Отъ двери дальше отойди!

Платонъ Михайловичъ (поднимая глаза къ небу).

Ахъ, матушка!

Чацкій.

Ну, Богъ тебя суди:

Ужъ точно сталъ не тотъ въ короткое ты время!

Не въ прошломъ ли году, въ концѣ,

Въ полку тебя я зналъ? Лишь утро — ногу въ стремя

И воситься на борзомъ жеребцѣ,

Осенній вѣтеръ дуй хоть спериди, хоть съ тыла.

Платонъ Михайловичъ (издыхая).

Эхъ, братецъ, славное тогда житьё-то было!

ЯВЛЕНІЕ XXI.

Хлестова, Софья, Молчалинъ, Платонъ Михайловичъ, Наталья Дмитриевна Графиня-вичка, Княгиня съ дочерями, Загорѣцкій, Скалозубъ, потомъ Фамусовъ и многіе другіе.

Хлестова.

Съ ума сошолъ? прошу покорно!

272

А. С. ГРИБОВОВЪ.

Да невзначай! да какъ проворно!

Ты, Софья, слышала?

Платонъ Михайловичъ.

Кто первый разгласилъ?

Наталья Дмитриевна.

Ахъ, другъ мой, всё!

Платонъ Михайловичъ.

Ну, всё, такъ вѣришь поневолѣ?

А мнѣ сомнительно.

Фамусовъ.

О комъ? о Чацкомъ, что ли?

Чего сомнительно? я первый, я открылъ.

Давно дивилось я, какъ никто его не свяжетъ?

Попробуй о властяхъ — и нё-вѣсть что наскажешь!

Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцомъ,

Хотъ предъ монархіимъ лицомъ,

Такъ назовѣтъ онъ подлецомъ!

Хлестова.

Туда же изъ смѣшливыхъ:

Сказала что-то я — онъ началъ хохотать.

Молчалинъ.

Мнѣ отсовѣтовалъ въ Москвѣ служить въ архивахъ.

Графиня-внучка.

Меня модисткою изволилъ величать!

Наталья Дмитриевна.

А мужу моему совѣтъ далъ жить въ деревнѣ!

Загорѣцкій.

Безумный по всему!

Графиня-внучка.

Я видѣла изъ глазъ.

Фамусовъ.

По матери пошолъ, по Аннѣ Алексѣвнѣ:

Покойница съ ума сходила восемь разъ.

Хлестова.

На свѣтѣ дивныя бываютъ приключенья!

Въ его лѣта съ ума спрыгнулъ!

Чай, пилъ не по лѣтамъ?

Княгиня.

О, вѣрно!

Графиня-внучка.

Безъ сомнѣнь!

Хлестова.

Шампанское стаканами тянулъ.

Наталья Дмитриевна.

Бутылками-съ, и пребольшими.

Загорѣцкій (съ жаромъ).

Нѣтъ-съ, бочками сороковыми.

Фамусовъ.

Ну, вотъ великая бѣда,

Что вышьемъ липнее мужчина!

Ученье — вотъ чума! учошость — вотъ причина,

Что нынье пуще, чѣмъ когда,

Безумныхъ развелось людей и дѣлъ, и мнѣній.

Хлестова.

И вирять съ ума сойдѣшь отъ этихъ отъ однихъ

Отъ пансіоновъ, школъ, лицеевъ — какъ бить ихъ?

Да отъ ланкарточныхъ взаимныхъ обученій!

Княгиня.

Нѣтъ, въ Петербургѣ Институтъ

Пе-да-го-ническій — такъ, кажется, зовутъ:

Тамъ упражняются въ расколахъ и безвѣры

Профессора. У нихъ учился нашъ родня

И вышелъ — хоть сейчасъ въ алтеку, въ подма-

стерыи:

Отъ женщинъ бѣгаетъ и даже отъ меня,

Чнновъ не хочетъ знать; онъ химики, онъ бота-

никъ —

Князь Ўедоръ, мой илемянникъ!

Скалозубъ.

Я васъ обрадую: всеобщая молва,

Что есть проектъ на счѣтъ лицеевъ, школъ, гимназій:

Тамъ будутъ лишь учить по нашему: разъ два!

А книги сохранять такъ, для большихъ оказій.

Фамусовъ.

Сергѣй Сергѣичъ! нѣтъ, коли ужъ зло просѣчь —

Собрать всё книги бы, да сжечь.

Загорѣцкій (кротко).

Нѣтъ-съ, книги книгамъ рознь; а если бъ, между

нами,

Былъ цензоромъ назначенъ я —

На басни бы налѣгъ. Охъ, басни смерть моя!

Насмѣшки вѣчныя надъ львами, надъ орлами!

Кто чтò ни говори —

Хотъ и животныя, а всё таки цари.

Хлестова.

Отцы монъ! ужъ кто въ умѣ разстроенъ,

Такъ всё равно, отъ книгъ ли, отъ питья лѣ!

А Чацкаго мнѣ жалъ!

По христиански, такъ онъ жалости достоинъ:

Былъ острый человѣкъ, имѣлъ душъ сотни три.

Фамусовъ.

Четыре.

Хлестова.

Три, сударъ!

Фамусовъ.

Четыреста!

Хлестова.

Нѣтъ, триста!

Фамусовъ.

Въ моёмъ календарѣ...

Хлестова.

Всѣ рутъ календари!

А. С. ГРИБОВОДОВЪ.

273

Фамусовъ.

Какъ разъ четыреста! Охъ, спорить голосиста!

Хлестова.

Нѣтъ, триста! Ужъ чужихъ имѣній мнѣ не знать!

Фамусовъ.

Четыреста, прошу понять!

Хлестова.

Нѣтъ, триста, триста, триста!

ЯВЛЕНЬЕ XXII.

Тѣ же и Чацкій.

Наталья Дмитриевна.

Вотъ онъ!

Графиня-Внучка.

Штѣ!

Всѣ.

Штѣ!

(Нятятся отъ него въ противоположную сторону.)

Хлестова.

Ну, какъ съ безумныхъ глазъ

Затѣетъ драться онъ — потребуетъ къ раздѣлѣ?

Фамусовъ.

О, Господи, помилуй грѣшныхъ насъ!

(Опасливо Чацкому.)

Любезнѣйшій, ты не въ своей тарелѣ.

Съ дороги нуженъ сонъ. Дай пульсъ — ты нездо-
ровъ.

Чацкій.

Да, мочи нѣтъ:ъ терзаній

Груди отъ дружескихъ тисковъ,

Ногамъ отъ шарканья, ушамъ отъ восклинаній,

А пуще головъ отъ всякихъ пустяковъ!

(Подходитъ къ Софье.)

Душа здѣсь у меня какимъ-то горемъ сжата

И въ многолюдствѣ я потерялъ, самъ не свой.

Нѣтъ, не доволенъ я Москвой!

Хлестова.

Москва, вишь, виновала!

Фамусовъ.

Подальше отъ него!

(Дѣлаетъ знакъ Софьи.)

Г-мъ! Софья! Не глядить!

Софья (Чацкому).

Скажите, чтѣ васъ такъ гнѣвитъ?

Чацкій.

Въ той комнатѣ незначущая встрѣча:

Француззикъ изъ Бордо, надсаживанъ грудь,

Собралъ вокругъ себя родъ вѣча

И сказывалъ, какъ снаряжался въ путь

Въ Россию, къ варварамъ, со страхомъ и слезами,

Приѣхалъ и нашолъ, что ласкамъ нѣтъ конца;
Ни звука русскаго, ни русскаго лица

Не встрѣтилъ будто бы въ отечествѣ, съ друзьями,

Своя провинція. Посмотришь, вечеркомъ

Онъ чувствуетъ себя здѣсь маленькимъ царькомъ:

Такой же толкъ у дамъ, такіе же наряды.

Онъ радъ, но мы не рады!

Умолкъ — и тутъ со всѣхъ сторонъ

Тоска, и оханье, и стонъ.

«Ахъ, Франція! нѣтъ лучше въ мірѣ края!»

Рѣшили двѣ княжны, сестрицы, повторяя

Урокъ, который имъ изъ дѣтства натвержонъ.

Куда дѣватся отъ княжонъ!

Я одалъ возсплалъ желанья

Смиренныя, однако вслухъ,

Чтобы истребилъ Господь нечистый этотъ духъ

Пустого, рабскаго, слѣного подражанья;

Чтобы иску заронилъ Онъ въ комъ-нибудь съ душой,

Кто могъ бы словомъ и примѣромъ

Насъ удержать, какъ крѣпкою возжой,

Отъ жалкой тошноты по сторонѣ чужой!

Пускай меня объявлять старовѣромъ;

Но хуже для меня нашъ Свверъ во-сто кратъ

Съ-тѣхъ-поръ, какъ отдалъ всё въ обмѣнъ на по-
вый ладъ —

И нравы, и языкъ, и старину святую,

И величавую одежду, на другую,

По шутовскому образцу:

Хвостъ сзади, спереди какой-то чудный выемъ,

Разсудку вопреки, наперекоръ стихіямъ;

Движенья связаны и не краса лицу;

Смѣшные, бриткие, сѣдые подбородки...

Какъ плате, волосы, такъ и умы коротки!

Ахъ, если рождены мы всё перенимать,

Хотъ у китайцевъ бы намъ нѣсколько занять

Премудрато у нихъ незнанья иноземцевъ!

Воскреснемъ ли когда отъ чужевласть модъ,

Чтобы умный, добрый нашъ народъ,

Хотя по язьку насъ не считалъ за нѣмцевъ?

«Какъ европейское поставить въ параллель

Съ національнымъ? — странно что-то!

Ну, какъ перевести: мадамъ и мадмуазель?

Ужељ: сударыня!» — забормоталъ мнѣ кто-то.

Вообразите — тутъ у всѣхъ

На мой же счётъ поднялся смѣхъ.

«Сударыня! ха! ха! прекрасно!

«Сударыня! ха! ха! ужасно!»

Я, разсердясь и жизнь кляня,

Готовилъ имъ отѣтъ громовый;

Но всѣ оставили меня.

18

274

А. С. ГРИБОЁДОВЪ.

Вот случай вамъ со мною — онъ не новый:
Москва и Петербургъ во всей Россіи тó,
Что человѣкъ изъ города Бордо:
Ляшь ротъ открылъ — имѣть счастье
Во всѣхъ княжонъ вселять участье.
И въ Петербургѣ и въ Москвѣ
Кто нѣдругъ выписныхъ лицъ, вычуръ, словъ ку direction
Въ чьей, по несчастью, головѣ
Пять-шесть найдётся мыслей здравыхъ
И онъ осмѣлится ихъ гласно объявлять —
Глидъ...
(Оляндывается: все въ вальсъ кружатся съ вели-
чайшимъ усердіемъ; старики разбρлись къ карточ-
нымъ столамъ.)

ДЪЕЙТВІЕ ІV.

Ночь. У Фамусова въ домъ — парадныя спни; боль-
щая лепещница изъ второго жилъя, къ которой
примикаютъ мIONIA побочныя изъ антресолей.
Внизу, справа, выходъ на крыльцо и швейцарская
ложа; слова, на томъ же платье, комната Мол-
чалина. Слабое освященіе. ЛАКЕЙ — иные суетятся,
яные спятъ въ ожиданіи своихъ юсподъ.

ЯВЛЕНІЕ ІІІ.

Чацкій и впереди его Лакей.
Чацкій.
Кричи, чтобы скорѣе подавали! *(Лакей уходитъ.)*
Ну, вотъ и день прошолъ, и съ нимъ
Всѣ призраки, весь чадъ и дымъ
Надеждъ, которые мнѣ душу наполняла!
Чего я ждалъ? чтобъ думалъ здѣсь найти?
Гдѣ прелесьть эта встрѣчь? участье въ комъ живое?
Крикъ, радость — обнялись... Пустое!
Въ повозкѣ такъ-то, на пути,
Необозримою равниной, сидя праздно,
Всѣ что-то видно впереди
Свѣтло, синѣ, разнообразно.
И Йдешь, часть, и два, день цѣлый. Вотъ рѣзвѣ
Домялись къ отдыху — ночлегъ; когда взглянешь —
Всѣ та же гладъ и степь, и пусто и мертво.
Досадно, мочи нѣтъ, чѣмъ больше думать станешь!
(Лакей возвращается.)
Готово?
Лакей.
Кучера нигдѣ вамъ не найдутъ.
Чацкій.
Пошолъ — ищи: не ночевать же тутъ.
(Лакей уходитъ.)

ЯВЛЕНІЕ IV.

Чацкій и Репетиловъ, который вѣпляетъ съ
крыльца, падаетъ и встаетъ.

РЕПЕТИЛОВЪ.

Тьфу! оплошалъ! Ахъ, мой Создатель!
Дай протереть глаза! Откудова, пріятель?
Сердечный другъ! любезный другъ! *mon cher!*
Вотъ фарсы мнѣ какъ часто были пѣты,
Что пустомеля я, что глупъ, что сувѣрѣ,
Что у меня на всѣ предчувствіяхъ примѣты!

Сей часть... растолковать прошу:
Какъ будто зналъ, сюда спѣшу —
Хвать, объ порогъ задѣлъ ногою
И растянулся во весь ростъ.
Пожалуй, смѣйся надо мною —
Что Репетиловъ врѣтъ, что Репетиловъ простъ,
А у меня къ тѣбѣ влечение, родъ недуга,
Любовь какая-то и страсть,
Готовъ я душу прозакласть,
Что въ мірѣ не найдёшь себѣ такого друга,
Такого вѣрнаго — ей-ей!

Пускай лишусь женъ, дѣтей,
Оставленъ буду цѣлымъ свѣтомъ,
Пускай умру на мѣстѣ этомъ,
Да разразить меня Господь...

Чацкій.
Да полно вздоръ молотъ!

РЕПЕТИЛОВЪ.

Не любишь ты меня — естественное дѣло!
Съ другими — я и такъ, и сякъ;
Съ тобою — говорю не смѣло:

Я жалокъ, я смѣшонъ, я неучъ, я дуракъ!
Чацкій.
Вотъ странное унчиженье!

РЕПЕТИЛОВЪ.

Бранн меня: я самъ клину своё рожденье,
Когда подумало, какъ время убивалъ...
Скажи, который часть?

Чацкій.
Часъ ёхать спать ложиться.
Коли явился ты на балъ,
Такъ можешь воротиться.

РЕПЕТИЛОВЪ.

Что балъ, братѣнъ, гдѣ мы всю ночь, до бѣла дня,
Въ прилячьяхъ скованы, не вырвемся изъ ига!
Читалъ ли ты, есть книга...
Чацкій.
А ты читать? — задача для меня!

Ты Репетиловъ ли?

А. С. ГРИБОЙДОВЪ.

275

## РЕПЕТИЛОВЪ.

### Зови меня вандаломъ —

Я это имя заслужилъ:

Людьми пустыми дорожилъ,

Самъ бредилъ цѣлый вѣкъ объдомъ или баломъ;

Объ дѣтяхъ забывалъ, обманывалъ жену,

Игралъ, проигрывалъ, въ опеку взять указомъ,

Танцовщику держалъ, да не одну —

Трёхъ разомъ;

Пилъ мёртвую, не спалъ ночей по девяти;

Всё отвергалъ: законы, совѣстъ, вѣру...

Чацкій.

Послушай: ври, да знай же мѣру.

Есть отъ чего въ отчаянье придти!

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Поздравъ меня: теперь съ людьми я знаюсь

Съ умнѣйшими! Всю ночь не рыщу напролетѣ...

Чацкій.

Вотъ ныньче, напримѣръ?

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Что ночь одна — не въ счётъ!

За-то спроси: гдѣ былъ?

Чацкій.

И самъ я догадаюсь:

Чай, въ клубѣ?

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Въ англійскомъ, чтобъ исповѣдь начать!

Изъ шумнаго я засѣданья.

Пожалуста, молчи — я слово далъ молчать:

У васъ есть общество и тайня собраны

По четвергамъ. Секретнѣйшій союзъ!

Чацкій.

Ахъ, братецъ, я боюсь!

Какъ, въ клубѣ?

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Именно!

Чацкій.

Вотъ мѣры чрезвычайны

Чтобъ въ зашея прогнать и васъ, и ваши тайны.

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Напрасно страхъ тебя берётъ:

Вслухъ громко говоримъ — нито не разберётъ.

Я самъ, какъ схватятся объ камерахъ, присяжны хъ
О Байронѣ... ну, о матеряхъ важныхъ —

Частенько слушаю, не разжимал губъ.

Мнѣ не подъ силу, братъ, и чувствую, что глупъ!

Ахъ, Александръ, у васъ тебя не доставало!

Послушай, миленькій, потѣшь меня хоть мало:

Поѣдемъ-ка сейчасъ — мы, благо, на ходу.

Съ какими я тебя сведу

Людьми! Ужъ на меня нисколько не похожи.

Что за люди, мон cher: сокъ умной молодёжи.

Чацкій.

Богъ съ ними и съ тобой! Куда я поскачу?

Зачѣмъ? въ глухую ночь? Домой — я спать хочу.

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Э, брось! Кто ныньче питшь? Ну, полно, безъ прелюдій!

Рѣшьсь, а мы... У насъ рѣшительные люди,

Горячихъ дюжина головъ:

Кричимъ — подумаешь, что сотни голосовъ.

Чацкій.

Да изъ чего, скажи, въснетсяесь вы столько?

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Шумимъ, братецъ, шумимъ!

Чацкій.

Шумите вы — и только?

### РЕПЕТИЛОВЪ.

Не мѣсто объяснять теперь и недосугъ:
Но государственное дѣло;

Оно, вотъ видишь, не созрѣло —

Не liability же видруг!

Что за люди, мон cher! Безъ дальньихъ я исторій

Скажу тебя: во-первыхъ — князь Григорій:

Чудакъ единыйский; насъ содѣхъ моритъ.

Вѣкъ съ англичанами, вся англійская складка,

И также онъ сквозь зубы говоритъ,

И также коротко обстиренъ для порядка.

Ты не знакомъ? О, означайсь съ нимъ!

Другой — Воркуловъ Евдокимъ.

Ты не слыхалъ, какъ онъ поѣтъ? О, диво!

Послушай, милый! Особливо

Есть у него любимое одно:

«А нынѣ ла-шьяръ ми но-но-но!»

Ещё у насъ два брата,

Леонъ и Боринька — чудесные ребята.

Объ нихъ не знаешь, что сказать;

Но если генія прикажете назвать:

Удушевъ, Инполитъ Маркелычъ!

Ты сочиненія его

Читалъ ли что-нибудь? хоть мелочь!

Прочти, братецъ! Да онъ не шипетъ ничего!

Вотъ этакихъ людей бы сѣчь-то

И приготовить: «псать, писать, писать!»

Въ журналахъ можешь ты однако отыскать

Его отрывокъ: «Взглядъ и нѣчто!»

Объ чёмъ бишь «нѣчто»? — обо всёмъ;

Всё знаетъ: мы его на чорный день пасёмъ.

Но голова у насъ, какой въ Россіи нѣ ту —

Не надо называть — узнаешь по портрету:

Ночной разбойникъ, дуэлистъ,

Въ Камчатку сосланъ былъ, вернулся алеутомъ

18*

276

А. С. ГРБОБДОВЪ.

И крѣпко нà руку не чисть.

Да умный человѣкъ не можетъ быть не плутомъ!

Когда-жь о честности высокой говорить,

Какимъ-то демономъ внушаемъ —

Глаза въ крови, лицо горить,

Самъ плачетъ, а мы всѣ рыдаемъ.

Вотъ люди! Естѣ ли имъ подобные? Наврядъ!

Ну, между ними я, конечно, за-урядъ —

Немножко пооцсталъ, лѣнить — подумать ужасъ;

Однако-жь я, когда, умишкомъ понатужаясь,

Засяду — часу не снку

И какъ-то невзначай вдругъ каламбуръ режу;

Другіе у меня мысль эту же подцѣнить

И вшестеромъ, глядъ, водевильчикъ скѣпать;

Другіе шестеро на музку кладутъ;

Другіе хлопають, когда его даютъ...

Братъ, смѣйся, а что любо — любо!

Способностями Богъ меня не наградилъ;

Даль сердце доброе — вотъ чѣмъ я людямъ милъ.

Совру — простятъ....

Лакъй (у подъезда).

Карета Скалозуба!

Репетиловъ.

Чья?

### ЯВЛЕНІЕ V.

Тъ же и Скалозубъ спускается съ львстницы.

Репетиловъ (къ нему на встрѣчу.)

А, Скалозубъ! душа моя!

Постой, куда же? сдѣлай дружбу!

(Душить его въ объятіяхъ.)

Чацкій.

Куда дѣваться мнѣ отъ нихъ?

(Входить въ швейцарскую).

Репетиловъ.

Слухъ объ тебѣ давно затихъ:

Сказали что ты въ полкъ отправился на службу.

Знакомы вы? (Ишьетъ глазами Чацкаго.)

Упрямецъ, ускакалъ!

Нѣть нужды! Я тебя нечаянно сыскалъ —

И просимъ-ка со мной сейчасъ, безъ отговорокъ.

У князь Григорія теперь народу тьма —

Увидишь человѣкъ тамъ сорокъ.

Фу, сколько, братецъ, тамъ ума!

Всю ночь толкуютъ, не наскучать:

Во-первыхъ — напоять шампанскимъ на убой,

А во-вторыхъ — такимъ вещамъ научать,

Какихъ, конечно, намъ не выдумать съ тобой.

Скалозубъ.

Избавъ. Учоностью меня не обморочишь:

Скликай другихъ. А если хочешь,

Я князь Григорію и вамъ

Фельдфебеля въ Вольтеры дамъ:

Онъ въ три шеренги васъ построитъ,

А пикните — такъ многомъ успокоить.

### Репетиловъ.

Всѣ служба на умѣ! Мон чер, гляди сюда:

И я въ чины бы лѣзъ, да неудачи встрѣтилъ,

Какъ, можетъ-быть, никто и никогда.

По статской я служилъ: тогда

Баронъ фонцѣ-Кловъ въ министры мѣтилъ,

А я

Къ нему въ зятъя

Поль напрямки, безъ дальней думы.

Съ его женой и съ нимъ пускался въ реверси:

Ему и ей такія суммы

Спустилъ что Боже упаси!

Онъ на Фонтанцѣ жилъ — я возлѣ домъ построилъ,

Съ колоннами, огромный — сколько стоилъ!

Женился, наконецъ, на дочери его:

Приданаго взялъ — шишъ, но службѣ — ничего.

Тесть нѣмецъ, а что проку?

Боялся, видишь, онъ упрѣку

За слабость будто бы къ роднѣ.

Боялся, прахъ его возьми! да легче лѣ мнѣ?

Секретари его всѣ хамы, всѣ продажны,

Люднишки, пишущая тварь —

Всѣ вышли въ знатъ, всѣ нинче важны:

Взгляни-ка въ «Адресъ-календарь»...

Тѣфу! служба и чины, крестъ — души мытарства!

Лохмотьевъ Алексейѣ чудесно говоритъ,

Что радикальныя потребны тутъ лекарства:

Желудокъ больше не варить.

(Остановливается, увидя, что Заюрццкій заступилъ мѣсто Скалозуба, который между тѣмъ ухвалъ.)

### ЯВЛЕНІЕ VIII.

Репетиловъ, Хлестова и Молчалинъ.

### Репетиловъ.

Анфиса Ниловна! Ахъ, Чацкій бѣдный! Вотъ,

Что нашъ высокій умъ и тысячи заботъ!

Скажите, изъ чего на свѣтѣ мы хлопочемъ?

Хлестова.

Такъ Богъ ему судилъ; а впрочемъ

Полечать — вылечать авось.

А ты, мой батюшка, неизлечимъ, хоть брось!

Изволилъ вò время явиться!

Молчалинъ, вонъ чуланчикъ твой!

А. С. ГРИБОЙДОВЪ.

277

Не нужны проводы. Поди, Господь съ тобой!
(Молчалинъ уходить къ себѣ въ комнату.)

Прощайте, батюшка! Пора перебѣситься!
(Упъзжаетъ.)

### ЯВЛЕНІЕ ІХ.

Репетиловъ со своимъ Лакеемъ.

Репетиловъ.
Куда теперь направить путь?
А дѣло ужъ идѣтъ къ разсвѣту.
Поди, сажай меня въ карету,
Вези куда-нибудь!

(Упъзжаетъ. Послѣдняя лампа гаснетъ.)

### ЯВЛЕНІЕ Х.

Чацкій выходитъ изъ швейцарской.

Чацкій.

Что это? Сыпшалъ я моими ли ушами?

Не смѣхъ, а явно злость! Какими чудесами,
Черезъ какое колдовство,

Нелѣпость обо мнѣ всѣ въ голосъ потворяютъ?

И для иныхъ — какъ словно торжество,
Другіе — будто сострадаютъ.

О, если бъ кто въ людей проникъ!

Чтò хуже въ нихъ: душа или языкъ?
Чьё это сочненье?

Повѣрили глупцы, другимъ передаютъ;
Старухи въ мигъ тревогу бываютъ —
И вотъ общественное мнѣнье!

### ЯВЛЕНІЕ ХІІІ.

Чацкій, Софья и Лиза.

Чацкій.

Скорѣе въ обморокъ: теперь оно въ порядкѣ!

Важнѣе давишней причина есть къ тому.

Вотъ, наконецъ, рѣшеніе загадѣй!

Вотъ я пожертвованъ кому!

Не знаю, какъ въ себѣ я бѣшенство умѣрілъ:
Глядѣлъ — и видѣлъ, и не вѣрилъ.

А милый, для кого забыть

И прежній другъ, и женскій страхъ, и стыдъ,

За двери прячется, боится быть въ отвѣтѣ.

Ахъ, какъ игру судьбы постичь?

Людей съ душой — гонительница, бичь!

Молчалины — блаженствуютъ на свѣтѣ!

### ЯВЛЕНІЕ XIV.

Тѣ же, Фамусовъ и толпа слугъ со свѣтами.

Фамусовъ.

Сюда, за мной! скорѣй, скорѣй!

Свѣчей сюда побольше, фонарей!

Гдѣ домовые? Ба! знакомыя всё лица!

Дочь! Софья Павловна! Срамница!

Безнія! Гдѣ съ кѣмъ? ни дать ни взять, она,
Какъ мать ен, покойница-жена!

Вывало, я съ дражайшей половиной

Чуть врозь — ужъ гдѣ-нибудь съ мужчиной.

Побойся Бога! какъ? чѣмъ онъ тебя прельствѣлъ?

Сама его безумнымъ называла...

Нѣтъ, глупость на меня и слѣпота напала!

Всё это заговоръ и въ заговорѣ былъ

Онъ самъ и гости всѣ. За чтѣ я такъ наказанъ?

Чацкій (Софья).

Такъ этимъ вымыслѣ я вамъ ещё обязанъ?

Фамусовъ.

Братъ, не финти: не дамся я въ обманъ!

Хотъ подеритесь — не повѣрю.

Ты, Филька, ты — прямой чурбанъ!

Въ швейцары произвѣлъ лѣнчивую тетерю!

Не знаетъ ни про что, не чуетъ ничего!

Гдѣ былъ? куда ты вышелъ?

Сѣней не заперъ для чего?

И какъ не досмотрѣлъ? и какъ ты не дослышалъ?

Въ работу васъ! на поселенье васъ!

За грошъ продать меня готовъ!

(Лизъ.) Ты, быстроглазая! всё отъ твоихъ проказъ!

Вотъ очь, Кузнецкій мостъ, наряды да обновы!

Тамъ выучилась ты любовниковъ сводить —

Постой же, я тебя исправлю:

Изволь-ка въ избу! маршъ, за итцами ходить!

Да и тебя, мой другъ, я, дочка, не оставлю:

Ещё дни два терпѣнія возьми —

Не быть тебе въ Москвѣ, не жить тебе съ людьми;

Подалѣе отъ этихъ хватовъ —

Въ деревню, къ тѣткѣ, въ глушь, въ Саратовъ!

Тамъ будешь горе горевать,

За пяльцами сидѣть, за святцами зѣвать!

А васъ, сударъ, прошу я толкомъ

Туда не жаловать, ни прямо, ни просѣлкомъ!

И ваша такова послѣдня черта,

Что, чай, ко всемкому дверь будетъ занерта.

Я постараюсь, въ набатъ я приударю,

По городу всему надѣлаю хлопотъ

И оглашу на весь народъ,

Въ сенатъ подамъ, министрамъ, государю!

278

А. С. ГРИБОЁДОВЪ.

Чацкий.

Не образумлюсь — виноватъ!

И слушаю — не понимаю!

Какъ-будто всё ещё мнѣ объяснить хотятъ...

Растерянъ мыслими, чего-то ожидаю...

Слѣпецъ, въ комъ я пскалъ награду всѣхъ трудовъ?

Спѣшилъ, летѣлъ, дрожалъ! Тотъ счастье, думалъ, близко!

Предъ кѣмъ я давича такъ страстно и такъ низко
Былъ расточитель нѣжныхъ словъ!

А вы, о Боже мой! кого себѣ избрали?

Когда подумаю — кого вы предпочли!

Зачѣмъ меня надеждой завлекли?

Зачѣмъ мнѣ прямо не сказали:

Что всё прошедшее вы обратили въ смѣхъ,

Что память даже вамъ постыла

Тѣхъ чувствъ въ обоихъ насъ, движеній сердца тѣхъ,

Которыя во мнѣ ни даль не охладила,

Ни развлеченія, ни перемѣна мѣстъ?

Дышалъ я ими, жилъ, былъ занять безперерывно.

Сказали бы, что вамъ внесенный мой пріѣздъ,

Мой видъ, мои слова, поступки — всё противно:

Я съ вами бы тотчасъ сношенія пресѣкъ,

И передъ тѣмъ, какъ на всегда разстаться,

Не сталъ бы очень добиваться,

Кто этотъ вамъ любезный человекъ?

(Насмшливо.)

Вы помиритесь съ нимъ, по размышленьи зрѣломъ:
Себя крушить — и для чего?

Подумайте: всегда вы можете его

Беречь и пеленать и посылать за дѣломъ.

Мужъ-мальчикъ, мужъ-слуга, изъ жениныхъ пажей

Высокій идеалъ московскихъ всѣхъ мужей.

Довольно: съ вами я горжусь моимъ разрывомъ!

А вы, сударь, отецъ, вы, страстные къ чипамъ —
Желаю вамъ дремать въ невѣдѣви счастливомъ!

Я сватаньемъ моимъ не угрожаю вамъ:

Другой найдётся, благоправный,

Низкопоклонникъ и дѣлѣдъ —

Достоинствами, наконецъ,

Онъ будущему тестю равный.

Такъ, отрезвился я снолна:

Мечтанья съ глазъ долой — и спіала пелена!

Теперь не худо-бѣ было, сряду,

На дочь и на отца,

И на любовника-глупца,

И на весь міръ излить всю жолчь и всю досаду.

Съ кѣмъ былъ? куда меня закинула судьба?

Всѣ говятъ, всё клянутъ; мучителей толпа —

Въ любви предателей, въ враждѣ неутомимыхъ,
Разсказчиковъ неукротимыхъ,

Нескладныхъ умниковъ, лукавыхъ простяковъ,

Старухъ зловѣщихъ, стариковъ,

Драхлѣющихъ надъ выдумками, вздоромъ.

Безумнымъ вы меня прославили всѣмъ хоромъ —

Вы правы: изъ огня тотъ выйдетъ невредимъ,

Кто съ вами день пробылъ съумѣтъ,

Подышетъ воздухомъ однимъ

И въ нёмъ разсудокъ удѣлѣтъ.

Вонъ изъ Москвыъ! Сюда я больше не ёздокъ.

Вѣгу, не огласнусь: пойду искать по свѣту,

Гдѣ оскорблённому есть чувству уголокъ!

Карету мнѣ, карету!

(Быстро уходитъ; Фамусовъ долое время стоитъ
въ остолбененкіи).

ЯВЛЕНІЕ ХУ.

Тѣ же, цромъ Чацкаго.

Фамусовъ.

Ну, чтò? не видишь ты, что онъ съ ума союнтъ?

Скажи серьёзно?

Безумный, что онъ тутъ за чепуху мололтъ?

«Низкопоклонникъ! тесты!» и про Москву такт.
грозно...

А ты меня рѣшилась уморить?

Моя судьба ещё ли не шлачевна?

Ахъ, Боже мой! чтó станетъ говорить

Княгиня Марья Алексѣвна!

ТРЕТІЙ ПЕРІОДЪ.
ОТЪ ПУШКИНА ДО ЛЕРМОНТОВА.

А. С. ПУШКИНЪ.

Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ, величайшій изъ
русскихъ поэтовъ, родился 26-го мая 1799 года,
въ четвергъ, въ день Вознесенія Господня, въ Мо-
сквѣ, на Молчановкѣ, отъ брака отставного гвардіи
капитанъ-поручика Сергѣя Львовича Пушкина съ
дѣвицейю Надеждою Осиповною Ганнибалъ, вуч-
чкою извѣстнаго арапа Петра Великаю и пле-
мянницею генералъ - аншефа Авраама Петровича
Ганнибала, героя Наварина и основателя Херсона
Пушкины ведутъ свой родъ отъ мужа честна
Рядши, выѣхавшаго въ Новгородъ изъ Пруссіі,
въ Княженіе Александра Ярославовича Невскаго.
Въ числѣ предковъ Пушкина было трое бояръ и
четверо окольничихъ. Изъ всѣхъ своихъ предковъ,
А. С. Пушкинъ уважалъ всѣхъ болѣе своего
родоначальника по прямой линіи, боярина Грігорія
Гавриловича Пушкина, служившаго при царѣ Алекс-
сѣѣ Михайловичѣ посломъ въ Польшѣ и скончав-
шагося въ званіи оружейничіяго и нижегород-
скаго намѣстника, въ 1656 году.

Восприемникомъ новорожденнаго Пушкина былъ
графъ А. И. Воронцовъ. Вскорѣ послѣ своего по-
явленія на свѣтѣ, будущій поэтъ былъ перевезенъ
своими родителями на другую квартиру, въ домъ
княжонъ Щербатовыхъ, чтò у Яузскаго моста.
Здѣсь то провёлъ Пушкинъ свои младенческие
годы, подъ надзоромъ молодой матери, старухи-ба-
бупки, Марьи Алексѣевичъ Ганнибалъ, женщины
стариннаго русскаго воспитанья, и старой вяни,
знаменитой Арины Родіоновичъ, выняньчившей всё
новое поколѣніе семьи Пушкинскихъ. >Родіоновна<,
говорить П. В. Анненковъ, «принадлежала къ
типическимъ и благороднѣйшимъ лицамъ русскаго
міра. Соединеніе добродушія и ворчливости, нѣ-

наго расположенія къ молодости съ притворною
строгостьюю, оставили въ сердѣ Пушкина неиз-
гладимое воспоминаніе. Онъ любилъ её родствен-
ною, неизмѣнною любовью и, въ годы возмужа-
лости и славы, бесѣдовалъ съ нею по цѣлымъ
часамъ. Это объясняется ещё и другимъ важнымъ
достоинствомъ Арины Родіоновны: весь сказоч-
ный русскій міръ былъ ей извѣстень, какъ нельзя
короче, а передавала она его чрезвычайно - ориги-
нально. Поговорки, пословицы, присказки не схо-
дили у ней съ языка. Большую часть народныхъ
былиńъ и пѣсенъ, которыхъ Пушкинъ такъ много
зналъ, слышалъ онъ отъ Арины Родіоновны.»

Въ доказательство того, что въ приведённомъ
отрыкѣ нѣтъ ничего преувеличеннаго, и что всё
сказанное о горячей любви Пушкина къ своей ста-
рой нянь не идеализапіа, помѣщаемъ, вслѣдъ за
приведённой выпиской, эти задушевныя строки,
вылившіяся у Пушкипа при чтеніи письма, полу-
чённаго имъ отъ Арины Родіоновны:

Подруга дей моихъ суровыхъ,
Голубка дряхлая моя!
Одна въ глупи лѣсовъ сосновыхъ
Давно, давно ты ждешь меня.
Ты подъ окнимъ своей свѣтлицы
Горюешь будто на часахъ,
И медлять поминутно спицы
Въ твоихъ наморщенныхъ рукахъ.
Глядишь въ забытые вороты
На чорный, отдалённый путъ:
Тоска предчувствія, заботы
Тѣснятъ твою всесчасно грудь...

Отецъ поэта, Сергѣй Львовичъ, какъ равно и
родной его дядя, поэтъ Василій Львовичъ Пуш-

280

А. С. ПУШКИНЪ.

кины, были люди умные и даже хорошо образованные для своего времени; но, къ сожалѣнію, образованіе это было — чисто свѣтское. Серѣй Ёльовичъ былъ душой великосѣтскаго общества, въ котором блисталъ остроуміемъ и другими талантами, въ числѣ которыхъ видное мѣсто занимало умѣнье наполнять альбомы московских дамъ и дѣвицъ французскими стихами собственной работы. Втягиваясь всё болѣе и болѣе въ свѣтскую жизнь, онъ сталъ скоро тяготиться жизнью домашней — и кончилъ тѣмъ, что предоставилъ всё хозяйство, а съ нимъ и воспитаніе дѣтей, въ полное распоряженіе жены. Началось воспитаніе. Бабушка, Марья Алексѣвна, взялась за указку — и очень скоро выучила будущаго поэта читать и писать по русски, послѣ чего передала его для дальнѣйшихъ заявій русскимъ языкомъ какому-то Шиллеру. Затѣмъ, Пушкинъ появлялъ въ руки разныхъ французовъ, старавшихся заставить его позабыть, что онъ русскій. Впрочемъ, они не вполѣвъ въ этотъ успѣли, такъ-какъ ребѣнокъ оказался далѣко не изъ числа воспитимчивыхъ и бойкихъ. По свидѣтельству сестры Пушкина, Ольги Серѣевны Павлищевой, будущій поэзать лѣтъ до семи былъ очень молчаливъ и не обнаруживалъ ничего особенного, и даже приводилъ мать въ совершенное отчаяніе своёю вепороворотливостью. Тѣмъ не менѣе, въ концѣ концовъ, тгувернѣры такі-поставли на своёмъ: не съумѣвъ возбудить въ мальчикъ охоту къ ученью, они пристрастили его къ чтенію. Чтеніе это, какъ водится, началось съ Плутарха, «Иліады» и «Одиссен» въ переводѣ Битобе и завершилось французскими классиками XVII вѣка и прописеніями философовъ послѣдующаго столѣтія. Но и эти усиленныя классныя занятія не вполѣ удовлетворяли молодого Пушкина — и онъ тайкомъ забирался въ кабинетъ отца и тамъ проспивалъ ночи, погружонный въ чтеніе всевозможныхъ книгъ, попадавшихся ему подъ руку. Первая попытка къ сочинительству, къ которому вообще склочны всѣ дѣти, пристрастившіяся къ чтенію, обнаружилась у Пушкина очень рано п, притомъ, на французскомъ языке, который онъ зналъ въ то время гораздо лучше русскаго. Изъ французскихъ стиховъ, написанныхъ имъ въ это время, дошла до насъ всего одна эпиграмма, вызванная неудачей на домашней сценѣ его собственной комедіи «L'Escamateur» («Похититель»), занятствованной у Мольера и освистанной сестрой поэта, представлявшей публику:

Dis moi, pourquoi «L'Escamoteur»
Est-il sifflé par le parterre?
Hélas! c'est que le pauvre auteur
L'escamota de Molière.

Между-тѣмъ, наступилъ 1811 годъ, ознаменованный открытиемъ Царскосельскаго лицея, куда долженъ былъ вступить и молодой Пушкинъ, въ числѣ тридцати другихъ мальчиковъ. Отвезенный въ Петербургъ дѣдей, Василіемъ Львовичемъ, Пушкинъ 12-го августа 1811 года выдержалъ, вмѣстѣ съ Дельвигомъ, приємный экзаменъ и былъ принять въ число воспитанниковъ Лпцѣя. «Учебная жизнь молодого Пушкина не была блестяща», говорить г. Анненковъ, въ свопхъ «Матеріалахъ для біографіи Пушкина». «При обширной, почти взумительной памяти, ему не доставало продолжительныхъ, ровныхъ усилий вниманія. Къ тому же, въ характерѣ его было какое-то нежеланіе выказывать и тѣ познанія, которые онъ приобрѣлъ... Замѣчательно, что въ Лпцѣ основныя черты характера Пушкина развернулись очень скоро, какъ-будто здѣсь предоставленъ имъ былъ просторъ и сняты были съ нихъ досадныя помѣхи: съ одной стороны, обнаружилось довѣрчивое и любищее сердце, съ другой — расположеніе къ насмѣшкѣ и преслѣдованію непріязненныхъ личностей, доводившее иногда инохахъ до дѣтскаго отчаянія. Товарищи называли его французомъ, вѣроятно за превосходное званіе французскаго языка; но эпитетъ этотъ скривалъ также и нерасположеніе ихъ къ живому и задорному мальчику, и выводилъ иногда самого Пушкина изъ терпѣнія. Только немногу знали — и въ томъ числа— Дельвигъ — его дулу, сильно расположенную къ приязни и откровенности. Изъ всѣхъ предметовъ, преподававшихся въ заведеніи, Пушкина привлекали только исторія и литературы французская и русская, между которыми онъ и дѣлилъ всѣ своё время. Что же касается поэзіи, то, вмѣсто французскихъ, онъ сталъ писать русскіе стихи, далѣко превосходившіе первые, чтѣ можно видѣть хотя изъ слѣдующаго отрывка:

> Подъ вечеръ, осенью ненастной,
> Въ пустынныхъ дѣва шла мѣстахъ
> И тайный плодъ любви несчастной
> Держала въ трепетныхъ рукахъ.
> Всѣ было тихо: лѣсъ и горы —
> Всѣ спало въ сумракѣ ночнымъ.
> Она внимательные взори
> Водила съ ужасомъ кругомъ.

А. С. ПУШКИНЪ.

281

Это стихотворение, обошедшее всю Россию в
рукописи и в видѣ текста къ плохой московской
литографии, изображающей дѣвцу съ младенцемъ
на рукахъ и съ развѣвающимися по вѣтрю воло-
сами и платьемъ, принадлежитъ къ 1814 году: слѣ-
довательно, автору не было и пятнадцати лѣтъ,
когда онъ написалъ это очень и очень недурное
стихотворение.

Первымъ русскимъ стихотвореніемъ Пушкина,
написаннымъ ещё въ бытность его въ Лицеѣ и до-
шедшимъ до васъ, надо считать «Посланіе къ се-
стрѣ», а первымъ напечатаннымъ — «Къ другу-
стихотворцу», появившемся въ 13-мъ нумерѣ «Вѣст-
ника Европы» на 1814 году. На публичномъ эк-
заменѣ Лицея, въ 1815 году, шестнадцатый-тній
Пушкинъ привёлъ въ восторгъ всѣхъ присутство-
вавшихъ своимъ прекраснымъ стихотвореніемъ:
«Воспоминаніе въ Царскомъ Селѣ», причёмъ Дер-
жавинъ, вставъ съ мѣста, склонилъ передъ нимъ
свою сѣдную голову и хотѣлъ обнять его, но поте-
рявшийся поэтъ скрылся — и тщетно искали его
вездѣ. Затѣмъ, 9-го юня 1817 года совершился
первый выпускъ воспитанниковъ Лицеа, удостоен-
ный присутствія императора Александра I, при-
чёмъ Пушкинъ прочѣлъ своей стихотвореніе «Без-
вѣріе», заслужившее общія похвалы.

По выходѣ изъ Лицея, Пушкинъ съ жадностью
пакнулся на удовольствія столичной жизни: онъ
усердно цосѣщалъ общество, не пропускалъ ни
одного спектакля, ни одного бала и литературнаго
собранія, ни одного гулянья, и, при всёмъ томъ,
находилъ время для литературныхъ занятій. Такъ,
въ концѣ 1817 года, онъ написалъ нѣ сколько
очень хорошихъ стихотвореній, изъ которыхъ по-
сланіе «Къ Жуковскому» причисляется къ луч-
шимъ его произведеніямъ, а въ началѣ 1818 года
онъ уже читалъ на литературныхъ вечерахъ у
Жуковскаго первыя пѣсни своей первой поэмы
«Русланъ и Людмила», планъ которой былъ соз-
данъ имъ ещё въ Лицеѣ.

По прочтеніи Пушкинымъ послѣдней пѣсни своей
первой поэмы, въ концѣ 1819 года, восхищенный
Жуковскій подарилъ ему свой литографированный
портретъ съ слѣдующей надписью: «Ученіку-поб-
дителю отъ побѣждённаго учителя, въ высоко-
торжественный девь окончанія «Руслана и Людми-
лы». Поэма была издана въ 1820 году, подъ слѣ-
дующимъ заглавіемъ: «Русланъ и Людмила, поэма
въ шести пѣсвяхъ, сочиненіе А. Пушкина», съ слѣ-
дующимъ прелестнымъ посвященіемъ «Красави-
цамъ»:

Для васъ, души моей царицы,
Красавицы, для васъ однихъ,
Времёнъ минувшихъ небылицы,
Въ часы досуговъ золотыхъ,
Подъ попотъ старины болтливой
Рукою вѣрной я писалъ;
Примите жъ вы мой трудъ игривый!
Ни чьихъ не требуя похвалъ,
Счастливъ ужъ я надеждой сладкой,
Что дѣва съ тренетомъ любви
Посмотрите, можетъ-быть, украдкой
На пѣсни грѣшныя мои.

Появленіе «Руслана и Людмилы» было встрѣчено
съ восторгомъ публикой и большинствомъ литера-
турныхъ знаменитостей того времени — Карамзи-
нымъ, Жуковскимъ, Гнѣдичемъ, Крыловымъ, Ба-
тюшковымъ, княземъ Вяземскимъ и другими; но
нашлись и такие, которые отнеслись къ поэмѣ съ
недоумѣніемъ, увидѣвъ въ ней униженіе поэзіи и
опраніе достоинства литературы, въ чёмъ, впро-
чемъ, упрекали и преобразовавія Карамзина, со-
вершонныя имъ, незадолго предъ тѣмъ, въ русскомъ
языкѣ и словестности. Къ числу недовольныхъ нов-
вой поэмой присоединился и И. И. Дмитриевъ. Кри-
тика пришла въ совершенный ужасъ отъ введе-
нія сказочного русскаго міра въ область поэзіи.
«Обратите ваше вниманіе на новый ужасный предметъ», говорить критикъ «Вѣстника Европы» (1820, № ХІ), «возникающий посреди океана рос-
сійской словестности! Наші поэты начинаютъ па-
родировать Киршу Данилова; просвѣщеннымъ лю-
дямъ предлагаютъ поэму, писанную въ подражавіе
«Еруславу Лазаревичу». Выписавъ далѣе сцену
Руслана съ богатырской головою, критикъ воскли-
цаетъ: «но увольте меня отъ подробного описанія и
позвольте спросить: если бы въ московское благо-
родное собраніе какъ-нибудь втёрся (предполагаю
невозможное возможнымъ) гость съ бородою, въ
армякѣ, въ лаитяхъ и закричать звѣчнымъ голосомъ:
«Здороово, ребята!» неужели бы стали такимъ проказ-
никомъ любоваться? Зачѣмъ допускать, чтобъ пло-
скія шутки старины снова появлялись между нами?»
Но всё эти возгласы остались гласомъ вопіящаго
въ пустынѣ, и Пушкинъ даже не счёлъ нужнымъ
отвѣчать на эти курьёзныя нападки своихъ лите-
ратурныхъ недоброжелателей, до такой степени они
были не основательны и не шли къ дѣлу. «Главная
причина, что я не отвѣчалъ моимъ критикамъ»,
говорить Пушкинъ въ своихъ «Записках», «была
лѣтность. Мнѣ также было совѣстно, для опровер-

282

А. С. ПУШКИНъ.

женей, повторять школьныя или пошлыя истины, толковать объ азбукъ, риторикъ, оправдываться тамъ, гдѣ не было обвиненій, а что всего затруднительѣе, важно говорить: «Et moi je vous soutiens, que mes vers sont très bons».

Но вотъ насталъ роковой для Пушкина 1820 годъ и буря, долго носившаяся надъ его горячей головой разразилась, наконецъ, надъ зролочнымъ поэтомъ съ страшнымъ шумомъ и трескомъ. Только благодаря заступничеству Карамзина, Мплорадовича и Энгельгардта, Пушкинъ не былъ преданъ суду, и всё дѣло ограничилось высылкою поэта изъ столицы, съ переводомъ изъ министерства Иностранныхъ Дѣлъ на службу въ канцелярию главнаго по-печителя колонистовъ южнаго края, въ Екатериннославль. «Поводомъ къ удаленію Пушкина изъ Петербургъ», говорить г. Анненковъ, «были его собственная неосмотрительность, заносчивость въ мнѣніяхъ и поступкахъ, которые воósсе не лежали въ сущности его характера, но привились къ нему по легкомыслію молодости, и потому, что проходили тогда почти безъ осужденія. Этотъ недостатокъ общества, намъ уже, къ счастью, незвѣстный, долженъ быть проявиться сильнѣе въ натурѣ воспринимивой и пламенной, какова была Пушкина. Не разъ переступалъ онъ черту, у которой остановился бы всякий, болѣе разсудительный человѣкъ, и скоро дошоль до края той пропасти, въ которую бы упалъ непремѣнно, еслибъ его не удержали снисходительность и попечительность самого начальства. » Кочорече, чирчной всей суматохи была ола «Вольность» и нѣсколько другихъ стихотвореній, написанныхъ въ томъ же родѣ, и тѣ, что Пушкинъ открыто по-казывалъ своимъ сосѣдямъ въ театрѣ портретъ Лувеля, убійцы герцога Беррійскаго.

Четвере года, проведённые Пушкинымъ на югѣ Россіи, пропали въ безпереривномъ кочеваньи. Вскорѣ по пріѣздѣ въ Екатериннославль, Пушкинъ заболѣлъ, и, спустя двѣ недѣли, отправился, съ семействомъ генерала Раевскаго, къ кавказскимъ минеральнымъ водамъ. Созерцаніе суровыхъ красотъ Кавказа на-вели его на мысль написать поэму изъ быта тамошнихъ горцевъ, которую онъ и привѣлъ въ исполненіе спустя годъ, написавъ «Кавказскаго Плѣнника». Возвращаясь назадъ, черезъ Тамань и Керчъ, Пушкинъ объѣхалъ часть Крыма и, очарованный чудными видами южнаго его берега и вдохновенный классическими воспоминаніями, связанными съ нимъ, написалъ нѣсколько прелестныхъ антологическихъ стихотвореній, въ томъ числѣ: «Нередуид» и «Доридѣ» и элегію «Погасло дневное

свѣтило», извѣстную каждому грамотному человѣку въ Россіи. Обозрѣніе же ханскаго дворца въ Бахчисараѣ дало Пушкину мысль написать свою прелестную поэму «Бахчисарайскій Фонтанъ», котораи и была имъ написана, два года спустя, въ Кишенёвѣ и потомъ отпечатана въ 1824 году въ Москвѣ. Тогда же, въ 1822 году, былъ написанъ имъ и разсказъ въ стихахъ: «Братья разбойники», задуманный подъ впечатлѣніемъ, видѣннаго имъ самимъ, побѣга двухъ арестантовъ изъ екатериннославскаго острога, причѣмъ преступники спасались вплавъ въ кандалахъ черезъ Двѣпрѣ. Эта небольшая поэма была напечатана въ первый разъ въ «Полярной Звѣздѣ» на 1825 годъ, а въ 1827 году вышла въ Москвѣ отдѣльной книжкой, въ двухъ изданіяхъ.

Конецъ 1820 года и начало 1821 Пушкинъ прозвѣлъ въ постоянныхъ переѣздахъ между Кишенё-вымъ, новымъ мѣстомъ его службы, и Каменкой, кіевскимъ имѣніемъ Раевскихъ. Къ этому времени относится, между прочимъ, извѣстное стихотворение Пушкина: «Чорная шаль», обязанное своимъ происхожденіемъ одной молдаванской пѣсня и об-летѣвское всю Россію, подобно «Тройкѣ» и «Красному сарафану». Перечитывая стихотворенія, написанныя имъ около этого времени, нельзя не замѣтить быстраго возрастанія поэтническаго генія Пушкина. Въ Кишенёвѣ были написаны тѣ высокочудожественныя лирическія произведения, въ коряхъ Пушкинъ является передъ нами уже во всенороженіи своего могучаго таланта. Къ числу такихъ произведеній принадлежатъ: «Муза», «Чаадаеву», «Къ Овидію», «Наполеонъ», «Діонея», «Примѣты», «Дѣва», «Желаніе» и «Пѣсь о вѣщемъ Олегѣ». Здѣсь же, въ Бессарабіи, началъ онъ своего «Евгениа Онѣгина» и задумалъ поэму «Цыганы», поводомъ къ которой послужала случайная встрѣча его съ чыганскимъ таборомъ, въ которомъ онъ прожилъ нѣсколько дней днокой жизнью кочевого племени. Воспоминаніе объ этомъ кочеваніи по бессарабскимъ степямъ Пушкинъ сохранялъ въ слѣдующемъ отрывкѣ изъ эпилога къ «Цыганамъ», не попавшемъ въ печать.

За ихъ лѣнивыми толпами
Въ пустыняхъ, праздный, я бродилъ,
Простую пищу ихъ дѣлилъ
И засыпалъ предъ ихъ огнями.
Въ походахъ медленныхъ любилъ
Ихъ пѣсней радостные гулы —
И долго милой Маріулы
Я имя нѣжное твердилъ.

А. С. ПУШКИН.

283

По перекъзд въ Одессу, кула онъ былъ переведенъ, въ августъ мѣсяцъ 1823 года, па службу, съ подчиненіемъ новому начальнику, графу М. С. Воронцову, Пушкинъ съ жаромъ принялся за продолженія своего «Евгенія Онѣгина» — и 22-го октября 1823 года первая глава романа, начатая въ маѣ въ Бессарабіи, была окончена въ Одессѣ, причѣмъ осенній мѣсяцъ имѣлъ тутъ своє значеніе. «Извѣстно», говорить П. В. Анненковъ, «что осень была временемъ особенного развитія его творческой дѣятельности вообще. Ова приносила ему нравственное спокойствіе, равновѣсіе всѣхъ силъ и необыкновенную бодрость мысли. На Съверѣ онъ радовался туманной и дождливой осени и боялся сухой и свѣтлой, какъ предательницы, которая влечётъ къ прогулкамъ и разсѣянности. Южная осень съ ея чистымъ небомъ и освѣжительно-тѣльнымъ воздухомъ заставляла его прибѣгать къ хитрости. Онь вставалъ рано и, не покидая постели, писалъ нѣсколько часовъ безъ отдыха.» Такимъ образомъ, осенью 1823 года были написаны первые три главы «Онѣгина», а зимой слѣдующаго года начаты «Цыганы». Что же касается лирическихъ его стихотвореній, написанныхъ Пушкинымъ въ Одессѣ, то они отличаются совѣсмъ другимъ колоритомъ. Прежія спокойныя и величественные произведения уступли мѣсто такимъ, какъ, напримѣръ: «Ненаствій день потухъ», «Простышь ли мнѣ ревнивыя мечты», «Коварность» и другія, исполненнымъ страстныхъ порывовъ, сомнѣнья и ревности. Впрочемъ, и въ это, тяжкое для сердца поэта, время, онъ освобождался иногда отъ бремени пожиравшей его страсти и проявлялъ свой геній въ такихъ чудныхъ созданіяхъ, какъ «Демонъ», «Птичка» и «Сѣатель».

Между-тѣмъ неудовольствія, возникшія между графомъ Воронцовымъ и Пушкинымъ, по поводу стихотворенія послѣдняго («Полу-милордъ, полуневѣжда»), приняли такой оборотъ, что Александру Сергѣевичу уже невозможно было оставаться на службѣ въ Одессѣ и — волей, не волей — надо было съ ней разстаться. Въ началѣ осени 1824 года Пушкинъ простился съ югомъ Россій своимъ превосходнымъ стихотвореніемъ «Къ морю», въ которомъ, между-прочимъ, сказалъ послѣднее «прости» и властителю своихъ думъ — Байрону, воздавъ ему при этомъ послѣднюю свою похвалу. Пріѣхавъ въ Михайловское, псковское имѣнье матери, въ которомъ ему приказано было жить до дальнѣйшаго распоряженія, и, распростившись съ отомъ, котораго засталъ ещё въ деревнѣ, Пушкинъ остался въ одной изъ комнатъ запущенного дома —

и сталъ жить безотрадною жизнью затворника, сожалѣя о потерянной свободѣ и развлекаясь чтениемъ новѣйшихъ классиковъ и поэзіею; а когда тоска совершенно овладѣвала имъ, онъ уходилъ въ билліардную и тамъ, съ самаго утра до поздняго вечера, игралъ на билліардѣ тунымъ кіёмъ въ два два-послѣйствовало на пылкаго поэта и отразилось, какъ нельзя лучше, на произведенияхъ этого суро-ваго періода его жизни. Въ Михайловскомъ Пушкинъ написалъ четвёртую, пятую и шестую пѣсни романа «Евгеній Онѣгинъ», приготовилъ къ печати поэму «Цыганы», написанную ещё въ Одессѣ, и началъ и окончилъ лучшее своє произведения: драматическую поэму «Борисъ Годуновъ». Что же касается лирическихъ его стихотвореній, то въ Михайловскомъ ихъ было написано множество — и многія изъ нихъ можно смѣло назвать перлами пушкинской поэзіи, какъ, напримѣръ: «Я помню чудное мгновенье», 19-го октября 1825 года, «Зимній вечеръ», «Андрей Шенье», «Зимняя дорога» и «Пророкъ». Однимъ словомъ, периодъ пребыванія Пушкина въ Михайловскомъ, относительно поэтической производительности, можетъ поснорить даже съ продолжительнымъ пребываніемъ его въ Болдинѣ, въ 1831 году, гдѣ онъ выказалъ такую громадную творческую силу, что самъ удавился своей производительности. Здѣсь же Пушкинъ пролушалъ и записалъ всѣ тѣ чудныя сказки, которые онъ напечаталъ вспoseлѣстей, и всѣ тѣ простонародные разсказы, которые были найдены въ бумагахъ поэта, послѣ его смерти. «Знаешь ли ты монъ занятія?» писалъ Пушкинъ къ брату своему изъ Михайловскаго, осенью 1824 года. «До обѣда пишу «Записки», обѣдаю поздно, послѣ обѣда ђзжу верхомъ, вечеромъ слушаю сказки и вознаграждаю тѣмъ недостатки проклятаго своего воспитанія.» Источникомъ большинства сказокъ, написанныхъ Пушкинымъ, были неистощимые разсказы его ста-рой жизни, Арины Родіоновны, знавшей ихъ великое множество. «Арина Родіоновна была посредницей», говоритъ г. Анненковъ, «въ сношевіяхъ Пушкина съ русскимъ сказочнымъ міромъ, руководительницей его въ знаміи повѣрій, обычавъ и самыхъ пріємовъ народа, съ которыми подходить онъ къ вымыслу и

284

А. С. ПУШКИН'.

поэзіі. Александръ Серг'євичъ отзывался о нягъ,
какъ о послѣднемъ своёмъ наставникѣ, и говорилъ,
что этому учителю онъ много обязанъ исправленіемъ
недостатковъ своего первоначального, француз-
скаго воспитанія. Простонародный разсказъ «Же-
нихъ» — остаётся блестящимъ результатомъ этихъ
сношеній межлу поэтомъ и бывалой старухой.» На-
конецъ, въ Михайловскомъ написанъ былъ «Графъ
Нулинъ», прелестная шутка, возбудившая, впослѣд-
ствіи такъ много толковъ въ публикуѣ журналистикѣ.

Между-тѣмъ хлопоты друзей Пушкина о дозво-
леніи ему оставить Михайловское и переѣхать на
жительство въ Москву, увѣнчались желаннымъ успѣхомъ. Императоръ Николай, снисходя на пром-
шевеніе Пушкина, разрѣшилъ ему эту поѣздку — и
3-го сентября 1826 года Александръ Серг'євичъ
уже мчался по дорогѣ къ Москвѣ, куда и прибылъ,
въ сопровожденіи фельдъегеря, 8-го того же мѣсяца
Тотчасъ по прибытиі въ столицу, Пушкинъ былъ
представленъ долго и весьма IlloISTIVO, императоръ
Пиколай обратился къ нему съ слѣдующимъ вопро-
сомъ: «Пушкинъ, если бы ты былъ въ Петербургѣ,
принялъ ли бы ты участіе въ 14-мъ декабрѣ?» —
«Неизбѣжно, Государъ!» отвѣчалъ прямодушный по-
этъ: «всѣ мои друзья были въ заговорѣ — и я былъ
бы въ невозможности отстать отъ нихъ. Одно от-
сутствіе спасло меня — я и благодарю за-то Небо!»
— «Ты довольно шалилъ», возразилъ Императоръ:
«надѣюсь, что теперь ты образумишься, и что
размолви у насъ впрель не будетъ. Присылай всё,
чтò напишешь, ко мнѣ: отныгъ я буду твоимъ цен-
зоромъ.» Въ тотъ же вечерѣ, на балѣ у маршала
Мармона, госуляр сказалъ графу Блудову: «Зна-
ешь, что я нынче долго говорилъ съ умнѣйшимъ
человѣкомъ въ Россіи!» и на вопросъ Блудова
объ имени этого человѣка, назвалъ ему Пушкина.

Зиму съ 1826 на 1827 годъ Александръ Серге-
евичъ провѣлъ въ Москвѣ, а весну и лѣто въ Петер-
бургѣ и Михайловскомъ, и всё это время почи-
тне брался за перо, наслаждаясь славой и внима-
ніемъ, встрѣчавшими его вездѣ. По возвращеніи
въ Москву, онъ снова взялся за перо, и первымъ
произведеніемъ, вылившимся прямо изъ сердца,
были извѣстные его стансы: «Въ надеждѣ славы
и добра», вплетшія новый листокъ въ его лавро-
вый вѣнецъ. Затѣмъ, въ исходѣ того же года вышли
въ свѣтъ, первымъ и вторымъ изданіями, три его
поэмы: «Цыганы», «Братья разбойники» и «Графъ
Нулинъ», написанные ещё въ 1822, 1824 и 1825
годахъ. Наступившій 1828 годъ засталъ Пушкина

въ Петербургъ сѣтующимъ на шумъ и суету сто-
личной жизни, какъ это можно заключить изъ слѣ-
дующаго письма къ сосѣдкѣ по псковскому имѣнію,
П. А. Осиовой: «Дельвигъ разскажетъ вамъ о на-
шемъ житьѣ въ Петербургѣ. Признаюсь, что это
житьѣ довольно пошло, и что я горю желаніемъ
имѣнѣть его тѣмъ или другимъ образомъ. Не знаю,
пріѣду ли ещё въ Михайловское, хотя это искрен-
ное моё желаніе. Для меня шумъ и суета петер-
бургской жизни дѣлаются всё болѣе и болѣе нес-
носными, и я съ трудомъ ихъ переношу.» Изъ ли-
рическихъ стихотвореній, написанныхъ въ этомъ
году, нельзя не указать на слѣдующіе прелестныя
пьесы: «Не пой, красавица, при мнѣ», «Цвѣтокъ»,
«Даръ напрасный, даръ случайный», «Воспомина-
ніе», «Заклинаніе», «Утопленникъ», «Воронъ къ
ворону летитъ», «Анчаръ» и «Чернь». Лѣто 1828
года Пушкинъ, по обыкновенію, провѣлъ въ Михай-
ловскомъ; но октябрь мѣсяцъ, вопреки обыкновен-
ію, застаётъ его не въ деревѣ, а въ Петербургѣ,
гдѣ, тотчасъ по пріѣздѣ, онъ съ жаромъ прини-
мается за созданіе новой поэмы, которую оканчи-
ваетъ въ одинъ мѣсяцѣ, не выѣзжая изъ столицы.
Поэма эта была — «Полтава», лучшая изъ всѣхъхъ
поэмъ Пушкина. Что бы оцѣнить всю громадность
папряженія поэтическаго генія Пушкина, при со-
зданіи «Полтавы», стойтъ только взглянуть на
пицы, виставленныя на рукописи, въ ковцѣ каж-
дой изъ пѣсенъ ея, и мы увидимъ, что пер-
вая пѣснь окончена 3-го октября, вторая — 9-го,
третья — 16-го; слѣдовательно послѣдняй дѣпѣсни
написаны были менѣ чѣмъ въ дѣвѣ недѣли. Поэма
выпилась въ печати въ началѣ 1829 года, но, не
смотря на всё своё величіе и кованный стихъ, да-
леко не имѣла того успѣха, который выпалъ на
долю его первыхъ поэмъ. Публика была въ недо-
умѣніи: она не узнавала своего Пушкина, не узна-
вала въ сжатомъ и многовѣсномъ стихѣ новой
поэмы прежнихъ блестящихъ и огненныхъ строфъ
«Вахчисарайскаго Фонтана», «Кавказскаго Пи-
ніка» и «Цыганъ». «Полтава», говоритъ Пушкинъ,
«не имѣла успѣха. Можетъ-быть, она его и не стоила,
но я былъ избалованъ пріёмомъ, оказаннымъ моимъ
прежнимъ, гораздо слабѣйшимъ, произведеніямъ.»
Изъ этихъ немногихъ строкъ можно видѣть, на
сколько Пушкинъ стоялъ впереди современного
ему общества, въ дѣлѣ пониманія всего художе-
ственнаго. Теперь уже никто не предпочтѣтъ «Пол-
тавѣ» первыхъ поэмъ его, навѣянныхъ Байрономъ,
съ которымъ онъ простился на всегда ещё въ на-
чалѣ 1824 года въ своёмъ стихотвореніи «Къ морю».

А. С. ПУШКИН.

285

Какъ Пушкинъ ни былъ увѣренъ въ своихъ силахъ, тѣмъ не менѣе рѣзкіе и постоянные нападки журналовъ на его произведенія волновали и сердили его. Издавъ «Полтаву», Пушкинъ снова захандрилъ: какая-то нравственная усталость овладѣваетъ всѣмъ его существомъ — и онъ начинаетъ томиться жаждой физической дѣятельности, которая у него всегда чередовалась съ дѣятельностью нравственной. Онъ запраивается дома и начинаетъ готовить изданіе «Бориса Годунова», но, въ началѣ марта 1829 года, вдругъ весьма круто отрывается отъ общества и уѣзжаетъ на Кавказъ, не позабо-тясь даже попросить разрѣшенія на поѣздку. Затѣмъ, въ маѣ является въ Георгіевскѣ — и принимается за записки, выпедшія впослѣдствін подъ заглавіемъ: «Путешествіе въ Арзрумъ во время похода 1829 года». Впечатлѣнія, вынесенныя имъ изъ этой поѣздки на Кавказъ, вылились у него въ цѣломъ рядѣ стихотвореній, которая можно смѣло назвать перлами описательной поэзіі. Это—«Донъ», «Кавказъ», «Мовастырь», «Казбекъ» и «Обвалъ». Здѣсь же были написаны стихотворенія: «Олеговъ щить» и «Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ», изъ которыхъ первое — патріотическая пѣснь Пушкина, а второе — одно изъ лучшихъ и задушев-нѣйшихъ его произведеній. По возвращеніи въ Петербургъ, Пушкинъ приступилъ къ сочиненію новой поэмы «Галубъ», но почему-то не окончилъ ей; затѣмъ, началъ и окончилъ шуточную повѣсть въ стихахъ «Домикъ въ Коломнѣ», и заключилъ 1829 годъ извѣстнымъ стихотвореніемъ: «Воспоминанія о Царскомъ Селѣ». Въ мартѣ 1830 года Пушкинъ внезапно уѣхалъ въ Москву, оживленную тогда присутствіемъ Двора, и 21-го апреля сдѣлалъ предложеніе извѣстной московской красавицѣ, Натальѣ Николаевнѣ Гончаровой, съ семействомъ которой онъ былъ давно знакомъ. Предложеніе было принято — и счастливый женихъ поспѣшалъ возвратиться въ Петербургъ, а оттуда выѣхалъ въ село Болдино, Нижегородской губерніи, Лукановскаго уѣзда, отданное ему отцомъ для устройства своихъ дѣлъ. Изъ Петербурга Пушкинъ, сопровож-даемый Дельвигомъ, вышелъ пѣшкомъ. Прощаясь у заставы, оба поэта не подозрѣвали, что видятся въ послѣдній разъ. Въ Болдинѣ Пушкинъ провѣлъ цѣлыхъ три мѣсяцъ, въ теченіе которыхъ его творческая сила выразилась въ самыхъ грандіозныхъ размѣрахъ. Онъ создалъ въ теченіе этого времени слѣдующія превосходныя произведенія въ такомъ порядке: «Скупой рыцаръ», драма въ двухъ сеняхъ, «Моцартъ и Саліери», драма въ двухъ сеняхъ, «Лѣтопись села Горохина», статья въ прозѣ, «Каменный гость», драма въ четырѣхъ спехахъ, «Пиръ во время чумы», драматическій отрывокъ, «Повѣсти Бѣлкина», заключавшія въ себѣ пять повѣстей: «Выстрѣлѣ», «Матель», «Гробовщикъ», «Станціонный смотритель» и «Барышня-крестьянка», восьмую пѣснь «Евгенія Онѣвина» и цѣлый рядъ мелкихъ стихотвореній, въ томъ числѣ: «Герой», написанное по полученіи извѣстія о прибытіи Государя въ вымиравшую отъ холеры Москву, «Поэтъ, не дорожи любовію народной», «Безумныхъ лѣтъ угасшее веселье», «Для береговъ отчизны дальней», «Осень», «Бѣсы», «Пью за здравіе Мери», «Стамбулъ гурии нинѣчне славятъ», три «Подражанія Данту», «Суровый Дантъ не презиралъ сонета», «Нѣтъ — я не дорожу матежнымъ наслажденьемъ» и «Моя родословная». Въ концѣ января 1831 года Пушкинъ отправился обратно въ Москву, гдѣ, 18-го февраля, былъ обвѣнчанъ съ Н. Н. Гончаровой. Къ 1831 году относятся слѣдующія стихотворенія: «Клеветникамъ Росси», «Бородинская годовщина», «Лидейская годовщина» и «Эхо», и двѣ сказки изъ простонароднаго быта: «Сказка о царѣ Салтанѣ» и «Сказка о купѣнѣ Кузьмѣ Остолопѣ и работникѣ его Балдѣ». Прокивъ лѣто и осень 1831 года въ Царскомъ Селѣ, Пушкивъ переѣхалъ на зиму въ Петербургъ и, поселившись въ Малой Морской, въ домѣ Жадимировскаго, сталъ усердно посѣщать архивы, гдѣ слушайно натолкнулся на бумаги о пугачѣскомъ бунтѣ, давшія поэту кавву для извѣстной его повѣсти: «Капптанская дочка» и наведшія его на мысль написать «Исторію Пугачёвскаго Бунта». Приготовляя къ изданію это послѣднее сочиненіе, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, спѣша окончаніемъ «Капитанской дочки», Пушкинъ вздалѣсь съѣздить въ Казань и Оренбургъ, чтобы ознакомиться съ мѣстомъ дѣятійя обоихъ своихъ произведеній. Вздалано — сдѣлано! Пушкинъ совершенъ своё путешествіе очень быстро, въ теченіе осени 1833 года, и возвратился въ Болдино ещё до заморозковъ, такъ-какъ рѣшы и стихи не давали ему покон. И точно, приѣхавъ въ Болдино, онъ залѣлъ въ постель — и, въ теченіе одного октября, написалъ: сказку «О рыбакѣ и рыбкѣ», поэму «Мѣдный всадникъ» и слѣдующія мелкія стихотворенія: «Воевода», «Будрысы и его синовья» и «Не дай мнѣ Богъ сойти съ ума». Изъ нихъ первыя два — переводы изъ Мицкевича. По прибытіи въ Петербургъ, Пушкинъ, въ началѣ декабря, представилъ свою «Исторію Пугачёвскаго Бунта» на разсмо-

286

А. С. ПУШКИН.

трѣніе начальства, а 31-го того же мѣсяца был
пожалованъ каммеръюнкеромъ, съ выдачey ему
займообразно 20,000 рублей ассигнаціями, для на-
печатанія его книги. Кромѣ исчисленныхъ произве-
деній, Пушкинъмъ въ 1833 году написаны ещё
слѣдующія: «Анджело», поэма въ двухъ частяхъ,
займствованная изъ трагедіи Шекспира «Мѣра за
мѣру», «Сказка о мёртвой царевнѣ и семи бога-
тыряхъ», «Родословная моего героя», «Гусаръ» и
«Пѣсни западныхъ славянъ». Весной 1834 года
Пушкинъ отправилъ своё семейство къ роднымъ,
въ Калужскую губернію, а самъ остался въ Петер-
бургъ, гдѣ прохандрилъ всё лѣто. Осенью, по воз-
брашеніи семейства въ Петербургъ, Александър
Сергѣевичъ принялся снова за работу — и резуль-
татомъ его трудовъ были два посланія: «Мицкеви-
чу» и «Д. В. Давидову», и повѣсть «Пиковая Дама».
Что же касается «Исторіі Пугачёвскаго Бунта»,
то печатаніе перваго изданія этой книги также
было окончено въ исходѣ этого года. Въ 1835 году
Пушкинъ издалъ полное собрание своихъ поэтмъ,
подъ названіемъ: «Поэмы и Новѣсти Александра
Пушкина», въ 2-хъ частяхъ, и написалъ нѣсколько
прекрасныхъ стихотвореній, изъ которыхъ «Пол-
ководецъ», «Туча», «Пиръ Петра Великаго», «Егні-
петскія ночи», «Опять на родинѣ» и «Сказка о
золотомъ пѣтушкѣ» принадлежать къ лучшимъ его
произведеніямъ. 1836-ой годъ Пушкинъ встрѣтилъ
весело, мечтая о заграничномъ путешествіи, отъ ко-
тораго, вирочемъ, долженъ былъ вскорѣ отказаться,
за неимѣніемъ въ налѣчности и за невозможность
добыть необходимыя на то денежныя средства. Къ
этому первому огроменію вскорѣ присоединились
другія: болѣзнь и смерть матери, несогласіе съ
сотцомъ, дѣла которого совершенно разстранились и
повергли его въ самое жалкое положеніе, выдти
изъ которого онъ не согладался самъ, такъ-какъ
этотъ выходъ былъ сопряжонъ съ оставленіемъ
столицы и проживаніемъ въ теченіи двухъ-трѣхъ
лѣтъ въ деревнѣ, и, наконецъ, всѣ тѣ гнявны,
великосѣтскія сплетни, которые не давали пококо
ни ему, ни женѣ его. Въ этомъ же году Пушкинъ
приступилъ къ изданію давно задуманнаго жур-
нала, въ которомъ первое мѣсто должно было при-
надлежать критикѣ. Извѣстіе о смерти матери за-
стало его за нечатаньемъ первой книжки «Совре-
менника», вслѣдствіе чего она вышла въ свѣтъ въ
мартѣ 1836 года, безъ его личнаго участія. Книжка
эта заключала въ себѣ, кромѣ стиховъ Жуков-
скаго, прозвы Гоголи, критики Козловскаго и хро-
ники Тургенева, слѣдующія стихотворныя и про-

занческія произведенія Пушкина: «Пиръ Петра Ве-
ликаго», «Скупой рыцарь», «Изъ Шенье», «Путе-
шествіе въ Арзрумъ» и разборы «Сочиненій Ко-
нисскаго», «Вастолны», «Вечеровъ на хуторѣ близъ
Диканьки», «Походныхъ записокъ артиллериста»
и «Новоселья». Вторая книжка «Современника
вышла въ юнѣ, третья — въ сентябрѣ, четвѣртая —
въ ноябрѣ. Остальныя книжки были изданы уже
послѣ смерти Пушкина его друзьями.

Между-тѣмъ, чорныя тучи, уже давно собирав-
шілся надъ головой поэта, стали сгущаться всё
болѣе и болѣе. Въ началѣ октября мѣсяца Пуш-
кинъ перебхалъ въ городъ, на Мойку, къ Пѣвческому мосту, въ домъ княгини Волконской. Вскорѣ
послѣ того по городу стали ходать разные лживые
слухи, весьма не лестные для семейства Пушкина.
Затѣмъ, появились анонимны письма, въ кото-
рыхъ уже прямо говорилось объ ухаживаніи Дан-
теса, побочного сына голландскаго посланника, ба-
рона Гекерена, за женою Пушкина. Получивъ одно
изъ такихъ писемъ, исполненное самыхъ дерзкихъ
и неблагопристойныхъ намѣковъ, Пушкинъ послалъ
вызовъ Дантесу. На этотъ разъ поединокъ не со-
стоялся: Дантесъ объяснилъ свои частыя посѣще-
нія дома Пушкина чувствомъ сердечной привязан-
ности къ сестрѣ жены поэта, К. Н. Гончаровой,
руки которой онъ и просилъ въ настоящее время.
Свадьба состоялась, но примиренія между Пушки-
нымъ и Дантесомъ не послѣдовало, не смотря на
всѣ старанія барона Гекерена, которому Пушкинъ
сказалъ прямо, что онъ не желаетъ возобновлять
съ его сыномъ никакихъ свошеній. Не смотря на
это, Дантесъ сдѣлалъ Пушкинымъ свадебный вы-
зить, но не былъ принять. На другой день Пуш-
кинъ получилъ письмо отъ Дантеса, которое, не
распечатывая, положилъ въ карманъ. Встрѣтясь
съ Гекереномъ въ домѣ своей родственницы, фрей-
лины Загрязской, Пушкинъ просилъ барона воз-
вратить письмо тому, кто его писалъ, такъ-какъ
не только читать писемъ Дантеса, но даже и слы-
шать его имя онъ не желаетъ. Гекеренъ отказался
принять письмо. Тогда Пушкинъ бросилъ ему пись-
мо въ лицо, со словами: «Tu la recevras, gredin!»
Какъ-будто предчувствую катастрофу, Александръ
Сергѣевичъ сбирался въ концѣ года уѣхать въ Ми-
хайловское и пробыть тамъ всю зиму съ семействомъ свои; но вскорѣ обстоятельства приняли
такое направленіе, что Пушкинъ рѣшился покон-
чить дѣло разомъ. Разсерженный какою-то новой
сплетней, Пушкинъ написалъ Гекерену извѣстное письмо, въ которомъ, между-прочимъ, было

А. С. ПУШКИН.

287

сказано: «позвольте мнѣ сказать, баронъ, что роль, которую вы играли въ этомъ дѣлѣ, была не изъ самыхъ приличающихъ. Вы, представитель королеванной особы — вы были презрѣннымъ сводникомъ вашего побочного сына, или, быть-можетъ, только слывущаго за вашегоъ. Всё его поведеніе (впрочемъ, довольно неловкое) вѣролатно было направлено вамі: вы, вѣролатно, нашоптывали ему тѣ жалкія любезности, въ которыхъ онъ разсыпался, и тѣ пошлости, которая онъ писалъ. Какъ какая-нибудь развратная старуха, вы отыскивали по всѣмъ угламъ мою жену, чтобы говорить ей о любви вашего сына.»

Письмо это было окончательной причиной рокового поединка, послѣдовавшаго черезъ нѣсколько дней. Въ отвѣтъ на письмо Пушкина, оскорблённый посланникъ пзвѣстилъ Александра Сергѣевича, что сынъ его пришлѣтъ къ нему своего секунданта. Поединокъ долженъ былъ состояться 27-го января въ пять часовъ по полудни. Мѣстомъ поединка была назначена площадка у комендантской дачи, за Чорной Рѣчкой. Дуэль на этотъ разъ, къ сожалѣнію, состоялась. Секундантами были: у Пушкина — полковникъ Данзасъ, у Дантеса — виконтъ д'Аршіакъ. Дантесъ выстрѣлилъ первый — и Пушкинъ, падая, воскликнулъ: «Je crois, que j'ai la cuisse fracassée!» Затѣмъ, приподнявшись немпого и опершись на лѣвую руку, Пушкинъ выстрѣлилъ въ свою очередь — и Дантесъ упалъ. Затѣмътвъ текшную кровь изъ груди Дантеса, Пушкинъ вскрикнулъ: «браво» и бросилъ пистолетъ въ сторону. Пушкинъ былъ раненъ въ правую сторону живота: пуля раздробила кость верхней части ноги у соединенія съ тазомъ и глубоко вошла въ животъ, гдѣ и засѣла. Рана была смертельная. Его усадили въ карету и увезли домой. У крыльца встрѣтилъ Пушкина его камердинеръ и бережно попёсъ его вверхъ по лѣстницѣ. «Грустно требъ нести меня?» сиросилъ у него Пушкинъ. Его раздѣли и уложили въ кабинетѣ. Вошла жева. Онъ схватилъ ея руки, прижалъ ихъ къ губамъ и сказалъ: «Благодарю Бога, я ещё живъ и ты возлѣ меня!» На вопросъ прихавшаго доктора: не желаетъ ли онъ видѣть кого-нибудь изъ своихъ близкихъ? Пушкинъ обратилъ глаза свои къ библиотекѣ и сказалъ: «Прощайте, друзья!» Съ кѣмъ онъ прощался въ эту минуту, съ живыми ли друзьями, или съ мёртвыми — не извѣстно. Затѣмъ началась агонія, проложившаяся 45 часовъ.

В. А. Жуковскій, оставившій трогательное описаніе болѣзни и смерти Пушкина, по нѣсколкую

разъ въ день ѣздилъ докладывать Государю о ходѣ его болѣзни. «Скажи Государю», сказалъ онъ Жуковскому, «что мнѣ жаль умереть: былъ бы весь его. Скажи, что я ему желаю долгаго, долгаго царствованія, что я ему желаю счастія въ его сынѣ, счастья въ его Россіи.» Въ ночь на 28-е января докторъ Арендъ привѣзъ умирающему слѣдующую залииску Государя: «Если Богъ пе приведётъ намъ свидѣться въ здѣшнемъ свѣтѣ, посылаю тебѣ прощенье и послѣдній совѣтъ: умереть христіаниномъ. О жѣнѣ и дѣтяхъ не безпокойся: я беру ихъ на свои руки.» «Скажите Государю», произнѣсъ тогда Александръ Сергѣевичъ, «что жалѣю о потери жизни потому, что не могу изъявить ему моей благодарности: что я былъ бы весь его.» Послали за священнымъ. Пушкинъ исповѣдался и причастился. Педредъ самой кончиной, Пушкинъ нѣсколько ожилѣлся; лицо проявилось, глаза быстро открылись и онъ сказалъ: «кончена жизнь! тяжело дышать! давитъ!» — и величайшаго русскаго поэта не стало. Смерть послѣдовала въ ¾ третьаго пополудни 29-го января 1837 года.

«На другой день», говорить В. А. Жуковскій, «мы, друзья его, положили Пушкина своими руками въ гробѣ; а на слѣдующій день, къ вечеру, перенесли его въ Конюшенную церковь. И въ эти оба дня, та горница, гдѣ онъ лежалъ во гробѣ, была безпрестанно полна народомъ. Конечно, болѣе 10,000 человѣкъ перебывало въ ней, чтобы взглянуть на него: многие плакали; иные долго оставались и какъ-будто хотѣли всмотрѣться въ лицо его; было что-то разительное въ его неподвижности, посреди этого движенья, и что-то умильительно-таинственное въ той молитвѣ, которая такъ тихо, такъ однообразно слышалась посреди этого смутнаго говора.»

Во время отпѣванія, вся площадь противъ церкви была полна народомъ, такъ-какъ сама церковь не могла вымѣстить всѣхъ желавшихъ проститься съ покойнымъ поэтомъ — славой Россіи. Прощаясь послѣднимъ цалованіемъ, Жуковскій, крѣпко обнявъ бездыханный трупъ своего друга, приподнялъ его изъ гроба и долго прижималъ къ груди, держа его въ своихъ объятіяхъ.

Тѣло Пушкина, согласно волѣ покойнаго, было перевезено въ Святогорскій Усвенскій монастырь, въ 4-хъ верстахъ отъ Михайловскаго, и погребено тамъ, 5-го февраля того же года, передъ жертвеннікомъ, на внѣшней сторонѣ старинной церкви монастыря. Надъ мотилой поэта возвышается памятник изъ бѣлаго мрамора, съ надписью: «Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ».

288

А. С. ПУШКИН'.

«Россія», говорить Жуковскій, «лишилась въ
нёмъ (Пушкинъ) своего любимаго, національнаго
поэта. Онъ пропалъ для нея въ ту минуту, когда
его созрѣваніе совершилось; пропалъ, достигнувъ
до той поворотной черти, на которой душа наша,
прощаясь съ кипучею, иногда безпорядочною, сн-
лою молодости, тревожимой геніемъ, предаётся
болѣе спокойной, болѣе образовательной силѣ зрѣ-
лаго мужества, столь же свѣжей, какъ и первая,
можетъ быть, не столь порывистой, но болѣе твор-
ческой. У кого изъ русскихъ съ его смертью не
оторвалось что-то родное отъ сердца? Слава нынѣ-
шняго царствованія утратила въ нёмъ своего поэта,
который принадлежалъ бы ему, какъ Державинъ—
славѣ Екатерины и Карамзинъ — славѣ Александр-
дра.»

I.

ПРОРОКЪ.

Духовной жаждою томимъ,
Въ пустынѣ мрачной я влачился —
И шестикрылый Серафимъ
На перенутыи мнѣ явился.
Перстами лёгкими, какъ сонъ,
Моихъ зеницъ коснулся онъ:
Отверзлись вѣщія зеницы,
Какъ у испуганной орлицы.
Моихъ ушей коснулся онъ —
И ихъ наполнілъ шумъ и звонъ:
И внялъ я неба содроганье,
И горній ангеловъ полётъ,
И гадъ морскихъ подводный ходъ,
И дольней лозы прозлабанье.
И онъ къ устамъ моимъ приникъ
И вырвалъ грѣшный мой языкъ,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змѣи
Въ уста замёршія мои
Вложилъ десницею кровавой.
И онъ мнѣ грудь разсѣкъ мечёмъ
И сердце тренетное вынулъ,
И угль, пылающій огнёмъ,
Во грудь отверзтую водвинулъ.
Какъ трупъ въ пустынѣ я лежалъ —
И Бога гласъ ко мнѣ воззвалъ:
«Возстань, пророкъ, и виждь, и внемли,
Исполнысь волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголомъ жги сердца людей!»

II.

АНГЕЛЪ.

Въ дверяхъ Эдема ангелъ нѣжный
Главой поникшю сіялъ,
А демонъ мрачный и мятежный
Надъ адской бездюно леталъ.

Духъ отрицанья, духъ сомнѣнья
На духа чистаго взиралъ —
И жаръ невольный умплення
Впервые смутно познавалъ.

«Прости!» онъ рѣкъ: «тебя я видѣлъ —
И ты не даромъ мнѣ сіялъ:
Не всё я въ мірѣ ненавидѣлъ,
Не всё я въ мірѣ презиралъ!»

ШШ.

ТУЧА.

Послѣдняя туча разсѣянной бури!
Одна ты несѣшься по ясной лазури,
Одна ты наводишь ушылую тѣнь,
Одна ты печалишь ликуюшій день.

Ты небо недавно кругомъ облегала
И молнія грозно тебя обивала,
И ты издавала таинственный громъ,
А алчную землю поила дождемъ.

Довольно! сокройся! пора миновалась,
Земля освѣжилась и буря промчалась,
И вѣтеръ, лаская листочки древесь,
Тебя съ успокоенныхъ гонить небесъ.

ШШ.

МУЗА.

Въ младенчествѣ моёмъ она меня любила
И семивольную цѣвнице мнѣ вручила;
Она внимала мнѣ съ улѣдкой, и слегка
По звонкимъ скважинамъ пустого тростника
Уже наигрывалъ я слабыми перстами
И гимны важные, внушонные богами,
И пѣсни мирныя фрігійскихъ пастуховъ.
Съ утра до вечера въ нѣмой тѣни дубовъ
Прилежно я внималъ урокамъ дѣвы тайной,
И, радуя меня наградою случайной,
Откинувъ локоны отъ милаго чела,
Сама изъ рукъ моихъ свирѣль она брала:
Тростникъ былъ оживлёнъ божественнымъ ды-
ханьемъ
И сердце наполнялъ святымъ очарованьемъ.

А. С. ПУШКИНЪ.

289

V.

СТАНСЫ.

Въ часи забавъ иль праздной скупи,
Бывало, лирѣ я моей
Вѣрялъ извѣженные звуки
Безумства, лѣни и страстей.

Но и тогда струны лукавой
Невольно звонъ я прерывалъ,
Когда твой голосъ величавый
Меня внезапно поражалъ.

Я лилъ потоки слѣзъ нежданныхъ —
И равамъ совѣсти моей
Твоихъ рѣчей благоуханныхъ
Отраденъ чистый былъ елей.

И нынѣ съ высоты духовной
Мнѣ руку простираешь ты,
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйныя мечты.

Твоимъ огнёмъ душа палима,
Отвергла мракъ земныхъ суетъ —
И внемлетъ арфѣ Серафима
Въ священномъ ужасѣ поэтъ.

VI.

ВОСПОМИНАНІЕ.

Когда для смертнаго умоленетъ шуминый день
И на нѣмыя стогны града

Полупрозрачная наляжетъ ночи тѣн
И сонъ, дневныхъ трудовъ награда,

Въ то время для меня влачатся въ тишинѣ
Часы томительнаго бдѣнья:

Въ бездѣствіи ночномъ живѣй горятъ во мнѣ
Змѣи сердечной угрызенья;

Мечты кипятъ; въ умѣ, подавленномъ тоской,
Тѣснится тяжкихъ думъ избытокъ:

Воспоминаніе безмолвно предо мной
Свой длинный развиваетъ свитокъ.

И, съ отвращеніемъ читая жизнь мою,
Я тренещу и проклпнаю,

И горько жалуюсь, и горько слѣзы лью,
Но строкъ печальныхъ не смываю.

VII.

Для береговъ отчизны дальней
Ты покидала край чужой;
Въ часъ незабвенный, въ часъ печальной
Я долго плакалъ предъ тобой.

Мон хладѣющія руки
Тебя старались удержать;
Томленья страшнаго разлуки
Мой стонъ молилъ не прерывать.

Но ты отъ горькаго лобзанья
Свои уста оторвала;
Изъ края мрачнаго изгнанья
Ты въ край иной меня звала.
Ты говорила: «въ день свиданья
Подъ небомъ вѣчно-голубымъ,
Въ тѣни оливъ, любви лобзанья
Мы вновь, мой другъ, соединимъ.»

Но тамъ, увн, гдѣ неба своды
Сіякътъ въ блескѣ голубомъ,
Гдѣ подъ скалами дремлють воды,
Заснула ты послѣднимъ сномъ.
Твоя краса, твои страданья
Исчезли въ урнѣ гробовой —
Исчезъ и поцелуй свиданья...
Но жду его: онъ за тобой!

VIII.

Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ,
Вхожу ль во многолюдный храмъ,
Сижу ль межь юношей безумныхъ —
Я предаюсь моимъ мечтамъ.

Я говорю: промчатся годы,
И сколько здѣсь ни видно насъ,
Мы всѣ сойдёмъ подъ вѣчны своды —
И чей нибудь ужѣ близокъ часъ.

Гляжу ль на дубъ уединенный,
Я мыслю: патріархъ лѣсовъ
Переживётъ мой вѣкъ забвенный,
Какъ пережилъ онъ вѣкъ отцовъ.

Младенца ль милаго ласкаю,
Уже я думаю: прости!
Тебѣ я мѣсто уступаю:
Мнѣ время тлѣть — тебѣ цвѣсти.

День каждый, каждую годину
Привыкъ я думой провожать,
Грядущей смерти годовщину
Межь нихъ стараясь угадать.

И гдѣ мнѣ смерть пошлѣтъ судьбина?
Въ бою ли, въ странствіи, въ волнахъ?
Или сосѣдняя долина
Мой приметъ охладѣлый прахъ?

19

290

А. С. ПУШКИНЪ.

И хоть безчувственному тѣлу
Равно повсюду истлѣвать;
Но ближе къ милому предѣлу
Мнѣ всё бъ хотѣлось починять.

И пусть у гробового входа
Младая будетъ жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вѣчною сіять.

## IX.

### КАВКАЗЪ.

Кавказъ подо мнею. Одинъ въ вышинѣ
Стою надъ снѣгами у края стреминны:
Орёлъ, съ отдалёвной поднявшись вершины,
Паритъ неподвижно со мной наравитъ.
Отселъ я вижу потоковъ рождење
И первое грозныхъ обваловъ движенье.

Здѣсь тучи смиренно идутъ подо мной,
Сквозь нихъ низвергаюсь шумятъ водопады;
Подъ нимъ утёсовъ нагія громады;
Тамъ ниже мохъ тощій, кустарникъ сухой;
А тамъ уже рощи, зелёныя сѣнъ,
Гдѣ птицы щебечутъ, гдѣ скачутъ олени.

А тамъ ужъ и люди гнѣздится въ горахъ,
И ползаютъ овцы по злачымъ стреминнамъ,
И цастьярь нисходитъ къ весёлымъ долпвамъ,
Гдѣ мчится Арагва въ тѣвистыхъ брегахъ,
И ницей наѣздникъ таится въ ущельи,
Гдѣ Терекъ играетъ въ свирѣпомъ весельи.

Играетъ и воетъ, какъ звѣрь молодой,
Завидѣвшій пищу изъ клѣткнѣ желѣзной,
И бьётся о берегъ въ враждѣ безполезной,
И лажетъ утёсы голодной волной.

Вотще — нѣтъ ни пищи ему, ни отрады:
Тѣспятъ его грозно нѣмы громады.

## X.

### АНЧАРЪ.

Въ пустынѣ чахлой и скупой,
На почвѣ зноемъ раскаленной,
Анчаръ, какъ грозный часовой,
Стойтъ одинъ во всей вселенной.

Природа жаждущихъ степей
Его въ день гнѣва породила,

И зелень мёртвую вѣтвей,
И корни ядомъ напоила.

Ядъ каплетъ сквозь его кору,
Къ полудню растопясь отъ зною,
И застываетъ ввечеру
Густой, прозрачною смолою.

Къ нему и птица не летитъ,
И тигръ нейдётъ, лишь вихоръ чорный
На древо смерти набѣжить —
И мчится прочь уже тлѣтворный.

И если туча ороситъ,
Блуждая, листъ его дремучій,
Съ его вѣтвей ужъ ядовить
Стекаетъ дождь въ песокъ горючій.

Но человѣка человѣкъ
Послалъ къ Анчару властнымъ взглядомъ —
И тотъ послушно въ путь потекъ,
И къ утру возвратился съ ядомъ.

Принёсъ онъ смертную смолу,
Да вѣтвъ съ увядшими листами —
И потъ по блѣдному челу
Струился хладнымъ ручьями.

Принёсъ — и ослабѣлъ, и лёгъ
Подъ сводомъ шалаша, на лыки —
И умеръ бѣдный рабъ у ногъ
Непобѣдимаго владыки.

А царь тѣмъ ядомъ напиталъ
Свои послушливцы стрѣлъ
И съ ними гибель разослалъ
Къ сосѣдямъ въ чуждые предѣлы.

## XI.

### ПАМЯТНИКЪ.

Я памятникъ себѣ воздвигъ нерукотворной;
Къ нему не заростётъ народная тропа;
Вознёсся выше онъ главою непокорной
Наполеонова столпа.

Нѣтъ! весь я не умру: душа въ завѣтной лирѣ
Мой прахъ переживётъ и тлѣнья убѣжить —
И славенъ буду я, доколь въ подлунномъ мірѣ
Живъ будетъ хоть одинъ піть.

Слухъ объ мнѣ пройдётъ по всей Руси великой
И назовётъ меня всякъ сущій въ ней языкъ:

А. С. ПУШКИН'.

291

И гордый внуки славяни, и финь, и нын' дикий
Тунгусь, и другъ степей калмыкъ.

И долго буду т'ёмъ народу я любезенъ,
Что чувства добрыя я лирой пробуждалъ,
Что прелестью живой стиховъ я былъ полезенъ
И милость къ падшимъ призывалъ.

Вель'нью Бож'ю, о Муза, будь послушна:
Обиды не страшись, не требуй и вѣнца,
Хвалу и клевету прёмли равнодушно
И не оспаривай глупца.

XII.

ПИСНЬ О ВЫЩЕМ' ОЛЕГ'.

Какъ нын' сбирается вѣщій Олегъ
Отмстить неразумнымъ хозярамъ:
Ихъ сёла и нивы, за буйный набѣгъ,
Обрёкъ онъ мечамъ и пожарамъ.
Съ дружиной своей, въ цареградской брон'ь,
Князь под' полю йдеть на вѣрномъ кон'.

Изъ тёмнаго л'ёсу навстрѣчу ему
Идётъ вдохновенный кудесникъ,
Покорный Перуну старикъ одному,
Завѣтовъ грядущаго вѣстникъ,
Въ мольбахъ и гаданьахъ проведшій весь вѣкъ.
И къ мудрому старцу подъѣхалъ Олегъ.

«Скажи мн'ь, кудесникъ, любямецъ боговъ,
Чтобъ сбудется въ жизни со мною?
И скоро ль, на радость сосѣдей-враговъ,
Могильной засыплюсь землёю?
Открой мн'ь всю правду, не бойся меня:
Въ награду любого возьмёшь ты коня.»

— «Волхвы не боятся могучихъ владыкъ,
А княжескій даръ имъ не нуженъ;
Правдивъ и свободенъ ихъ вѣщій языкъ
И съ волей, и суша покорны тѣбѣ;
Грядущіе годы таятся во мглѣ;
Но вижу твой жребій на свѣтломъ челѣ.

«Запомни же нын' ты слово моё:
Воителю слава — отрада;
Побѣдой прославлено имя твоё;
Твой щитъ на вратахъ Цареграда;
И волы, и суша покорны тѣбѣ;
Завидуетъ недругъ столь дивной судьбѣ.

«И сияного моря обманчивый валт
Въ часы роковой неногоды,

И прашь, и стрѣла, и лукавый кинжалъ
Щадить побѣдителя годны;
Подъ грозной броней ты не вѣдаешь ранъ:
Незримый хранитель могучему данъ.

«Твой конь не боится опасныхъ трудовъ:
Онъ, чуя господскую волю,
То смириный стоитъ подъ стрѣлами враговъ,
То мчится по бранному полу,
И холодъ, и сѣча ему — ничего:
Но примешь ты смерть отъ коня своего.»

Олегъ усмѣхнулся; однако чело
И взоръ омрачился думой.
Въ молчаньи, рукой оперплись на сѣдло,
Съ коня онъ слѣзаетъ угрюмый —
И вѣрнаго друга прощальной рукой
И гладить, и тренлетъ по шеѣ крутой.

«Прощай, мой товарищъ, мой вѣрный слуга,
Разстаться настало намъ время:
Теперь отдыхай — ужъ не ступятъ нога
Въ твоё позлащенное стремя.
Прощай, утѣшайся, да помни меня.
Вы, отроки-други, возьмите коня —

«Покройте попоной, мохнатымъ ковромъ,
Въ мой лугъ подъ устцы отведите,
Купайте, кормите отборнымъ зерномъ,
Водой ключевою поите.»
И отроки тотчасъ съ кошьемъ отошли,
А князю другого коня подвели.

Пируетъ съ дружиною вѣщій Олегъ
При звонѣ весёломъ стакана.
И кудри ихъ бѣли, какъ утренній снѣгъ
Надъ славной главою кургана:
Они поминаютъ минувшие дни
И битвы, гдѣ вмѣстѣ рубились они.

«А гдѣ мой товарищъ», промолвилъ Олегъ:
«Скажите, гдѣ конь мой ретивый?
Здоровъ ли? всё также ль легкъ его бѣгъ?
Всё тотъ же ль онъ бурный, игривый?»
И внемлетъ отвѣту: «на холмѣ крутомъ
Давно ужъ починł непробуднымъ онъ сномъ.»

Могучій Олегъ головою поникъ
И думаетъ: «что же гаданье?
Кудесникъ — ты лживый, безумный старикъ!
Презрѣть бы твоё предсказанье —

19*

292

А. С. ПУШКИНЪ.

Мой конь и до нынѣ носилъ бы меня!»
И хочетъ увидѣть онъ кости коня.

Вотъ ѣдетъ могуій Олегъ со двора,
Съ нимъ Игорь и старые гости —
И видятъ: на хобмѣ у брега Днѣира
Лежатъ благородныя кости;
Ихъ моютъ дожди, засыпаетъ вихъ пыль,
И вѣтеръ волнуетъ надъ ними ковыль.

Князь тихо на черепъ коня настушилъ
И молвилъ: «спи, другъ одинокій!
Твой старый хозяинъ тебя пережилъ:
На тризѣ, уже недалѣкой,
Не ты подъ сѣкирой ковыль обагрѣшь
И жаркою кровью мой прахъ напошь!

«Такъ вотъ гдѣ таилась погибель моя!
Мнѣ смертію кость угрожала!»
Изъ мёртвой главы гробовая змѣя
Шипя, между-тѣмъ выползала;
Какъ чорная лента вкругъ ногъ обвилась —
И вскрикнулъ внезапно ужаленный князь.

Ковши круговые запѣлись шипятъ
На тризѣ плачевной Олега:
Князь Игорь и Ольга на хобмѣ сидятъ;
Дружина пируетъ у брега;
Бойцы поминаютъ минувшіе дни
И битвы, гдѣ вмѣстѣ рубились они.

## XIII.

### УТОПЛЕННИКЪ.

Прибѣжали въ йзбу дѣти,
Второпихъ зовутъ отца:
«Тята! тята! наши сѣти
Притацили мертвеца.»
— «Врите, врите, бѣсенята!»
Заворчалъ на нихъ отецъ:
«Охъ, ужъ эти мнѣ ребята!
Будетъ вамъ ужо мертвецъ!
«Судъ наѣдетъ — отвѣчай-ка!
Съ нимъ я ввѣкъ не разберусь.
Дѣлать нечего! Хозяйка,
Дай кафтанъ: ужъ поплетусь.
Гдѣ жъ мертвецъ?» — «Вонъ, тятя, э-вотъ!»
Въ самомъ-дѣлѣ, при рѣкѣ,
Гдѣ разостанъ мокрый неводъ,
Мёртвый видѣнъ на пескѣ.

Безобразно трупъ ужасный
Посивѣлъ и весь расчухъ.
Горемыка ли несчастный
Погубилъ свой грѣшный духъ,
Рыболовъ ли взять волнами,
Али хмѣльный молодецъ,
Аль ограбленный ворами
Недогадливый купецъ —
Мужику какое дѣло?
Озираясь, онъ спѣшить —
Онъ потопленное тѣло
Въ воду за ноги тащить,
И отъ берега крутова
Оттолкнулъ его весломъ —
И мертвецъ внизъ пѣплылъ снова
За могилой и крестомъ.

Долго мёртвый межь волнами
Плылъ, качалась какъ живой.
Проводивъ его глазами,
Напѣ мужикъ пошолъ домой.
«Вы, щенки, за мной ступайте!
Будетъ вамъ по калачу,
Да, смотрите, не болтайте,
А не-то поколочу.»

Въ ночь погода защумѣла,
Взволновалась рѣка.
Ужъ лучина дорогорѣла
Въ дымной хатѣ мужика;
Дѣти спятъ, хозяйка дремлетъ,
На палатяхъ мужъ лежить;
Буря воетъ — вдругъ онъ внемлетъ:
Кто-то тамъ въ окно стучить.

— «Кто тамъ?» — «Эй, впусти, хозяинъ!»
— «Ну, какая тамъ бѣда?
Что ты ночью бродишь, Каинъ?
Чортъ занёсъ тебя сюда!
Гдѣ возиться мнѣ съ тобою;
Дома тѣсно и темно.»
И лѣнивою рукою
Подымаетъ онъ окно.

Изъ-за тучъ луна катится —
Что же? голый передъ нимъ:
Съ бороды вода струится,
Взоръ открыть и недвижимъ;
Всё въ нёмъ страшно онъмѣло,
Опустились руки внизъ

А. С. ПУШКИНЪ.

293

И въ распухнувшее тѣло
Раки чорные впились.

И мужникъ окно захлопнул;
Гостя голаго узнавъ,
Тамъ и обмеръ. «Чтобъ ты лопнудь!»
Проворчалъ онъ, задрожавъ.
Страшно мысли въ нёмъ мѣшались,
Трясся ночь онъ напролётъ —
И до утра всё стучались
Подъ окномъ и у воротъ

Есть въ народѣ слухъ ужасный:
Говорить, что каждый годъ
Съ той поры мужикъ несчастный
Въ день урочный гостя жёдётъ;
Ужъ съ утра погода злится,
Ночью буря настаётъ —
И утопленникъ стучится
Подъ окномъ и у воротъ.

XIV.

ИЗЪ ПОЭМЫ «РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА».

У лукоморья дубъ зелёный,
Златая цѣнь на дубъ томъ:
И диёмъ и ночью котъ ученый
Всё ходить по цѣни кругомъ;
Идётъ на право — пѣснь заводить,
На лѣво — сказку говорить.
Тамъ чудеса: тамъ лѣшій бродить,
Русалка на вѣтвяхъ сидить;
Тамъ на невѣдомыхъ дорожкахъ
Слѣды невиданныхъ звёрей;
Избушка тамъ на курьихъ ножкахъ
Стойтъ безъ оконъ, безъ дверей;
Тамъ лѣсъ и долъ видѣный полны;
Тамъ о зарѣ прихлынутъ волны
На брегъ песчаный и пустой —
И тридцать витязей прекрасныхъ
Чредой изъ водъ выходятъ ясныхъ
И съ ними дядька ихъ морской;
Тамъ королевичъ мимоходомъ
Плѣняетъ грозного царя;
Тамъ въ облакахъ передъ народомъ
Черезъ лѣса, черезъ моря
Колдунъ несётъ богатыря;
Въ темницѣ тамъ царевна тужить,
А бурный волкъ ей вѣрно служить;
Тамъ ступа съ бабою ягой
Идётъ-бредётъ сама собой;

Тамъ царь Кощей надъ златомъ чахнетъ —
Тамъ русскій духъ, тамъ Русью пахнетъ!
И тамъ я былъ, и мѣдъ я пилъ,
У моря видѣлъ дубъ зелёный,
Подъ нимъ сидѣлъ — и котъ учоный
Свои мнѣ сказки говорилъ.
Одну я помью: сказку эту
Повѣдаю теперь я свѣту.

XV.

ИЗЪ ПОЭМЫ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЪ».

1.

Гирей сидѣлъ, потупая взоръ;
Янтарь въ устахъ его дымился;
Безмолодъ рабочій рабочагорѣ
Вкругъ хава грознаго тѣнился.
Всё было тихо во дворцѣ;
Благоговѣя всѣ читали
Примѣты гнѣва и печали
На сумрачномъ его лицѣ.
Но повелитель горделивой
Махнулъ рукой нетерпѣливой —
И всѣ, склонившись, йдутъ вонъ.
Одинъ въ своихъ чертогахъ онъ;
Свободный грудь его вздыхаетъ;
Живѣе строгое чело
Волненье сердца выражаетъ:
Такъ бурны тучи отражаетъ
Залива зыбкое стекло.
Что движетъ гордою душою?
Какою мыслью занятъ онъ?
На Русь ли вновь идётъ войною,
Несётъ ли Польшѣ свой законъ,
Горить ли местію кровавой,
Открылъ ли въ войскѣ заговоръ,
Страшится ли народовъ горъ,
Иль козней Генуи лукавой?
Нѣтъ, онъ скучаетъ бранной славой:
Устала грозная рука;
Война отъ мыслей далека.
Уже ль въ его гаремъ измѣна
Стезей преступною вошла
И дочь неволи, вѣтъ и плѣна
Гуру сердце отдала?
Нѣтъ, жоны робкія Гирей,
Ни думать, ни желать не смѣя,
Цвѣтутъ въ унылой тиншинѣ;
Подъ стражей бдительной и хладной,
На лонѣ скуки безотрадной,

294

А. С. ПУШКИН'.

Измѣнъ не вѣдают онъ.
Въ тѣни хранительной темницы
Утаены ихъ красоты:
Такъ аравійские цвѣты
Живутъ за стёклами теплицы.
Для нихъ унылой чередой
Дни, мѣсяцы, лѣтā проходятъ
И непримѣтно за собой
И младость, и любовь уводить.
Однообразенъ каждый день
И медленно часовъ теченье.
Въ гаремъ жизнью правитъ лѣнь;
Мелькаетъ рѣдко наслажденье.
Младая жоны, какъ-нибудь
Желая сердце обмануть,
Мѣняютъ пышные уборы,
Заводятъ игры, разговоры,
Или, при шумѣ водъ живыхъ,
Надъ ихъ прозрачными струями,
Въ прохладѣ яворовъ густыхъ,
Гуляютъ лёгкими роями.
Межь ними ходить злой евнухъ —
И убѣгать его напрасно:
Его ревнивый взоръ и слухъ
За всѣми слѣдуетъ всечасно.
Его стараньемъ заведѣть
Порядокъ вѣчный. Воля хана
Ему единственный законъ;
Святую заповѣдь Корана
Не строже наблюдаетъ онъ.
Его душа любви не проситъ;
Какъ истуканъ, онъ переводитъ
Насмѣшкни, ненависть, укоръ,
Обиды шалости нескромной,
Презурѣнье, просьбы, робкій взоръ,
И тпхій вздохъ, и ропотъ томной.
Ему извѣстенъ женскій правъ;
Онъ испыталъ, сколь онъ лукавъ
И на свободѣ, и въ неволѣ:
Взоръ нѣжный, слѣзъ упрѣкъ вѣмой
Не властны надъ его душой:
Онъ имъ уже не вѣрить болѣ.

2.

Опустошивъ огнѣмъ войны
Кавказу близкія страны
И сѣла мирныя Россией,
Въ Тавриду возвратился ханъ
И, въ память горестной Маріи,
Воздвигнулъ мраморный цонтанъ
Въ углу дворца юдиненный.

Надъ нимъ — крестомъ осѣнена —
Магометанская луна:
Символъ, конечно, дерзновенный,
Незнанья жалкая вина.
Есть надпись: ёдкими годами
Ещё не следилась она;
За чуждыми ея чертами
Журчитъ во мраморѣ вода
И каплетъ хладными слезами,
Не умолкая никогда.
Такъ плачетъ мать во дни печали
О сынѣ, падшемъ на войнѣ.
Младая дѣвы въ той странѣ
Преданъ старины узнали —
И мрачный памятник онъ
Фонтаномъ Слѣзъ именовали.

XVI.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ЦЫГАНЫ».

1.

Цыганы шумною толпой
По Бессарабій кочуютъ.
Они сегодня надъ рѣкой
Въ шатрахъ изодранныхъ ночуютъ.
Какъ вольность, весел ихъ ночлегъ
И мирный сонъ подъ небесами.
Между колёсами телѣгъ,
Полузавѣшенныхъ коврами,
Горитъ огонь; семья кругомъ
Готовитъ ужинъ; въ чистомъ полѣ
Пасутся кони; за шатромъ
Ручной медѣдѣ лежитъ на волѣ.
Всё живо посреди степей:
Заботы мирныя семей,
Готовыхъ съ угротомъ въ путь недальній,
И пѣсня жовтъ, и крикъ дѣтей,
И звонъ походной наковальни.
Но вотъ на таборъ кочевой
Нисходитъ сонное молчанье
И слышно въ типинѣ стеной
Лишь лай собакъ, да койней ржапье.
Огни вездѣ погашены;
Спокойно всёъ; луна сіяетъ
Одна съ небесной вышины
И тихій таборъ озаряетъ.

2.

«Межь нами есть одно преданье:
Царёмъ когда-то сосланъ былъ

А. С. ПУШКИНЬ.

295

Полудня житель къ намъ въ изгнанье.

Я прежде зналъ, но позабылъ

Его мудрёное прозванье.

Онъ былъ уже лѣтами старъ,

Но младъ и живъ душой незлобной;

Имѣлъ онъ пѣсенъ дивный даръ

И голосъ шуму водъ подобной.

И полюбили всѣ его;

И жилъ онъ на брегахъ Дуная,

Не обижая никого,

Людей разсказами плѣния.

Не разумѣлъ онъ ничего,

И слабъ и робокъ былъ какъ дѣты;

Чужіе люди за него

Звѣрей и рыбъ ловили въ сѣти;

Какъ мёрзла быстрая рѣка

И зимни вихри бушевали —

Пушистой кожей покрывали

Они святого старикка.

Но онъ къ заботамъ жизни бѣдной

Привыкнуть никогда не могъ;

Скитался онъ, изсохшій, блѣдный.

Онъ говорилъ, что гнѣвный Богъ

Его каралъ за преступление;

Онъ ждалъ: придѣтъ ли избавление,

Бродя по берегамъ Дуная,

Да горьки слёзы проливалъ,

Свой дальній градъ воспоминая.

И завѣщалъ онъ, умирая,

Чтобы на югъ перенесли

Его тоскующія кости

И смертью чуждой сей земли

Не успокоенные гости.»

XVII.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ПОЛТАВА».

1.

Горить востокъ зарѣю новой.

Ужъ на равнинѣ, по холмамъ,

Грохочутъ пушки. Дымъ багровой

Клубами всходить къ небесамъ

На встрѣчу утреннимъ лучамъ.

Полки ряды свои сомкнули;

Въ кустахъ разсыпаллись стрѣлки;

Катятся ядра, свищутъ пули,

Нависли хладные штыки.

Сыны любыемые побѣды,

Сквозь огнѣ оконовъ рвется шведы;

Волнуясь, конница летитъ,

Пѣхота движется за нею

И тяжкой твёрдостью своею

Ея стремлёнія крѣпитъ.

И битвы поле роковое

Гремитъ, пылаетъ здѣсь и тамъ;

Но явно счастье боевое

Служить ужъ начинаетъ намъ.

Пальбой отбитыя дружины,

Мѣшаясь, падаютъ во прахъ;

Уходить Розенъ сквозь тѣнинъ,

Сдаётся пылкій Шлипенбахъ.

Тѣснимъ мы шведовъ рать за ратью;

Темнѣеть слава ихъ зпамѣнъ —

И Бога браней благодатью

Нашъ каждый шагъ запечатлѣнъ.

Тогда-то свыше вдохновенный

Раздался звучный гласъ Петра:

«За дѣло, съ Богомъ!» Изъ шатра,

Толпой любимцевъ окруженный,

Выходить Пётръ. Его глаза

Сіяютъ; лицъ его ужасенъ,

Движенья быстры. Онъ прекрасенъ,

Онъ весь, какъ Божія гроза,

Идѣть. Ему коня подводять.

Ретпь и смиренъ вѣрный конь.

Почуя роковой огонь,

Дрожитъ, глазами косо водить

И мчится въ прахъ боевомъ,

Гордясь могучимъ сѣдокомъ.

Ужъ близокъ полдень. Жаръ пылаетъ.

Какъ пахарь, битва отдыхаетъ.

Кой гдѣ гарпютъ казаки;

Ровнялись, строятся полки;

Молчитъ музька боевая;

На холмахъ пушки, присмирѣвъ,

Прервали свой голодный ревъ.

И се — равнину оглашая,

Далече грязнуло «ура»:

Полки увидѣли Петра.

И онъ промчался предъ полками,

Могущъ и радостенъ какъ бой.

Онъ поле пожиралъ очами.

За нимъ во слѣдъ неслсь толпой

Сіи птенцы гнѣзда Петрова —

Въ премѣнахъ жребія земнова,

Въ трудахъ державства и войны

Его товарищи, сыны:

И Шереметьевъ благородный,

И Брюсъ, и Бауеръ, и Рѣпинъ,

И счастья балозень безродный,

Полудержавый властелинъ.

И передъ синими рядами

296

А. С. ПУШКИНЪ.

Своихъ воинственныхъ дружинъ,
Несомый вѣрными слугами,
Въ качалкѣ, блѣденъ, недвижимъ,
Страдая раной, Карлъ явился.
Вожди героя шли за нимъ.
Онъ въ думу тихо погрузился,
Смущенный взоромъ изобразилъ
Необычайное волненье.
Казалось, Карла приводилъ
Желанный бой въ недоумѣнье.
Вдругъ слабымъ маніемъ рукъ
На русскихъ двинулъ онъ полки.
И съ ними царскія дружны
Сошлись въ дыму среди равнины —
И грянулъ бой, Полтавскій бой!
Въ огпѣ, подъ градомъ раскалённымъ,
Стѣвой живою отраженнымъ,
Надъ падшимъ строемъ свѣжій строй
Штыки смыкаетъ. Тяжкой тучей
Отряды конницы летучей,
Браздами, саблями звуча,
Сшибалась, рубятся съ плеча.
Бросая груды тѣлъ на груду,
Шары чугунные повсюду
Межь ними прыгаютъ, разятъ,
Прахъ роютъ и въ крови шниятъ.
Шведъ, русскій — колетъ, рубитъ, рѣжетъ;
Бой барабанный, клики, скрежетъ,
Громомъ пушекъ, топотъ, ржанье, стонъ —
И смерть и адъ со всѣхъ сторонъ!

2.

«Нѣтъ, поздно. Русскому царю
Со мной мириться невозможно.
Давно рѣшлась непреложно
Моя судьба. Давно горю
Стѣсвенной злобой. Подъ Азовомъ
Однажды я съ царёмъ скуровымъ
Во ставкѣ ночь пировалъ:
Полвѣ виномъ кипѣли чаши;
Кипѣли съ ними рѣчи нашъ.
Я слово смѣлое сказалъ:
Смутились гости молодые;
Царь, вспыхнувъ, чашу уронилъ
И за усы мои сѣдые
Меня съ угрозой ухватилъ.
Тогда, смирясь въ безсильномъ гниѣ,
Отмстать тебе я клалѣвъ:
Носилъ её, какъ мать во чревѣ
Младенца носить. Срокъ насталъ.
Такъ, обо мнѣ воспоминанье

Хранить онъ будетъ до конца.
Петру я посланъ въ наказанье:
Я тёрнъ въ листахъ его вѣнца.
Онъ далъ бы грады родовые
И жизни лучшіе часы,
Чтобъ снова, какъ во дни былые,
Держать Мазепу за усы.»

XVIII.

ИЗЪ ПОВЪСТИ «МѣДНЫЙ ВСАДНИКЪ»

На берегу пустынныхъ волнъ
Стоялъ Онъ, думѣ великихъ полнѣ,
И вдаль глядѣлъ. Предъ нимъ широко
Рѣка неслася; бѣдный чолнѣ
По ней стремился одиноко.
По мшистымъ, тонкимъ берегамъ
Черѣли избы здѣсь и тамъ,
Приютъ убогаго чуховца;
И лѣсь, невѣдомый лучамъ
Въ туманѣ спрятаннаго солнца,
Кругомъ шумѣлъ. П думалъ Онъ:
«Отсель грозить мы будемъ шведу;
Здѣсь будетъ городъ заложонъ,
На зло надменному сосѣду;
Природой здѣсь намъ суждено
Въ Европу прорубить окно,
Ногою твёрдой стать при морѣ;
Сюда, по новымъ имѣ волнамъ,
Всѣ флаги въ гости будутъ къ намъ —
И запруemy на просторѣ.»
Прошло сто лѣтъ — и юный градъ,
Полнощныхъ странъ краса и диво,
Изъ тымъ лѣсовъ, изъ топи блатъ
Вознёсся пышло, горделиво:
Гдѣ прежде финскій рыболовъ,
Печальный пасынокъ приводы,
Одинъ у низкихъ береговъ
Бросалъ въ невѣдомыя воды
Свой ветхій неводъ, нынѣ тамъ,
По оживлённымъ берегамъ
Громады стройныя тѣснятся
Дворцовъ и башенъ; корабли
Толпой со всѣхъ концовъ земли
Къ богатымъ пристанямъ стремятся;
Въ гранитъ одѣлася Нева;
Мосты новысли надъ водами;
Темпозелёвыми садами
Ея покрылись острова —
И передъ младшею столицей
Главой склонился Москва,

А. С. ПУШКИНЪ.

297

Какъ передъ новою царицей
Порфирофосная вдова.
Люблю тебя, Петра творенье!
Люблю твой строгий, стройный видъ,
Невы державное теченье,
Береговой ея гранить,
Твоихъ оградъ узоръ чугунный,
Твоихъ задумчивыхъ ночей
Прозрачный сумракъ, блескъ безлунный,
Когда я въ комнатѣ моей
Пишу, читаю безъ лампады —
И ясны спящіл громады
Пустынныхъ улицъ, и свѣтла
Адмиралтейская игла,
И, не пуская тьму ночную
На золотая небеса,
Одна заря смѣнить другую
Спѣшитъ, давъ ночи полчаса;
Люблю зимы твоей жестокой
Недвижный воздухъ и морозъ,
Бѣтъ санокъ вдоль Невы широкой,
Дѣвьчи лица ярче розъ,
И блескъ, и шумъ, и говоръ баловъ,
А въ часу пирушки холостой,
Шипѣвье пѣнственныхъ бокаловъ
И пунша пламень голубой!
Люблю воинственную живость
Потѣшныхъ Марсовыхъ полей,
Пѣхотныхъ ратей и коней
Однообразную красивость,
Въ ихъ стрирою зкъблемомъ строю
Лоскутья сихъ знамѣнъ побѣдныхъ,
Сіанье шапокъ этихъ мѣдныхъ,
Насквозь прострѣленныхъ въ бою;
Люблю, военная столица
Твоей твердыни дымъ и громъ,
Когда Полнощная Царца
Даруетъ сына въ царскій домъ,
Или побѣду надъ врагомъ
Россія снова торжествуетъ,
Или, взломавъ свой синій лѣдъ,
Нева къ морямъ его несѣтъ
И, чуя вешни дни, ликуетъ.
Красуйся, градъ Петровъ, и стой
Неколебимо, какъ Россиі!
Да умиритися же съ тобой
И побѣждённая стихія:
Вражду и плѣнъ старший свой
Пусть волны финскія забудутъ
И тщетной злобою не будутъ
Тревожить въ чѣнный сонъ Петра!

XIX.

ИЗЪ РОМАНА «ЕВГЕНІЙ ОНЪГИНЪ».

1.

Театръ ужъ половъ; ложи блещутъ;
Партеръ и кресла — всё кипитъ;
Въ райкѣ нетерпѣливо илещутъ —
И, взвившись, занавѣсъ шумитъ.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою впмѣ окружена,
Стоинъ Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружить
И вдругъ ирыжокъ, и вдругъ летитъ,
Летитъ, какъ пухъ отъ усть Эола;
То станъ совѣтъ, то разовѣть
И быстрой ножкой ножку бьётъ.

Всё хлопаетъ. Онъ гинъ входитъ;
Идётъ межь креселъ по ногамъ;
Двойной лорнетъ скосясь наводитъ
На ложе незнакомыхъ дамъ;
Всѣ ярусы окинувъ взоромъ,
Всё видѣлъ: лицами, уборомъ
Ужасно недоволенъ онъ;
Съ мужчинами со всѣхъ сторонъ
Расклянялся; потомъ на сцену
Въ большомъ разсѣяніи взглянулъ,
Отворотился и зѣвнулъ,
И молвилъ: «всѣхъ пора на смѣву:
Балеты долго я терпѣлъ,
Но и Дидло мнѣ надоѣлъ.»

Ещё амуры, черти, змѣи
На сценѣ скачутъ и шумятъ;
Ещё усталые лакеи
На шубахъ у подъѣзда спать;
Ещё не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Ещё снаружи и внутри
Вездѣ блистаютъ фонари;
Ещё прозябнувъ бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера вокругъ огней,
Бранять господъ и бьютъ въ ладони,
А ужъ Онъ гинъ вышелъ воńъ:
Домой одѣтся ёдетъ онъ.

Изображу ль въ картвинѣ вѣрной
Уединенный кабинетъ,

298

А. С. ПУШКИН'.

Гдѣ модъ воспитаникъ примѣрной
Одѣть, раздѣтъ и вновь одѣть?
Всё, чёмъ для прихоти обильной,
Торгуетъ Лондонъ щепетильной
И по Балтическимъ волнамъ
За лёсъ и сало возить намъ,
Всё что въ Парпажѣ вкусь голодной,
Полезный промыселъ избравъ,
Изобрѣтаетъ для забавъ,
Для роскоши, для нѣгъ модной —
Всё украшало кабинетъ
Философа въ осьмнадцать лѣть.

Янтаръ на трубкахъ Цареграда,
Фарфоръ и бронза на столѣ
И — чувствъ изнѣженныхъ отрада —
Духъ въ гранёномъ хрусталѣ;
Гребёнки, плюочки стальныя,
Прямыя ножницы, кривыя
И щётки трпдачи родовъ,
И для ногтей, и для зубовъ.
Руссо — замѣчу мигоходомъ —
Не могъ понять, какъ важный Гриммъ
Смѣлъ чистить ногти передъ нимъ,
Краснорѣчивымъ сумасбродомъ?
Защитникъ вольности и правъ
Въ сёмъ случаѣ совěтъ не правъ.

2.

Вотъ пистолеты ужъ блеснул;
Гремитъ о шомполъ молотокъ;
Въ гранёный стволъ уходить пулъ
И щолкнулъ въ первый разъ курокъ.
Вотъ порохъ струйкой сѣроватой
На полку смыпается; зубчатый,
Надёжно ввнчеченный кремень
Взведень ещё. За блажный нень
Становится Глазьо смущенный.
Плащи бросаютъ два врага.
Зарѣцкій тридцать два шага
Отмѣрилъ съ точностью отмѣной,
Друзей развёлъ по крайней слѣдѣ —
И каждый взялъ свой пистолетъ.

«Теперь сходитесь!» Хладнокровно,
Ещё не цѣля, два врага
Походкой твёрдой, тихо, ровно
Четыре перепили шла,
Четыре смертныея ступени.
Свой пистолетъ тогда Евгеній,

Не преставая наступать,
Сталъ первый тихо подымать.
Вотъ пять шаговъ ещё ступили,
И Ленскій, жмуря лѣвый глазъ,
Сталъ также цѣлить — но какъ разъ
Онѣгинъ выстрѣлилъ. Пробили
Часы урочные: поэтъ
Роняетъ молча пистолетъ —

На грудь кладётъ тихонько руку
И падаетъ. Туманный взоръ
Изображаетъ смерть, не муку:
Такъ медленно по скату горъ,
На солнѣ искрами блистая,
Спадаетъ глыба снѣговая.
Мгновеннымъ холодомъ облитъ,
Онѣгинъ къ юношѣ спѣшить,
Глядить, зовётъ его — напрасно:
Его ужъ нѣть! Млядой пѣвецъ
Нашотъ безвременный конец!
Дохнула буря, цвѣтъ прекрасный
Увялъ на утренней зарѣ:
Потухъ огонь на алтарѣ.

Недвижимъ онъ лежалъ — и страненъ
Былъ томный миръ его чела.
Подъ грудь онъ былъ навылетъ ранеп;
Дымясь, изъ раны кровь текла.
Тому назадъ одно мгновенье,
Въ сёмъ сердѣя блосьло вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипѣла кровь;
Теперь, какъ въ домѣ опустѣломъ,
Всё въ нёмъ и тихо, и темно;
Замолкло навсегда оно;
Закрыты ставни; окна мѣломъ
Забѣлены. Хозяйки нѣть!
А гдѣ? Богъ вѣсть! пропалъ и слѣдъ!

Пріятно дерзкой энграммой
Взбѣсить оплошнаго врага;
Пріятно зрѣть, какъ онъ, упрямо
Склонивъ бодливые рога,
Невольно въ зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Пріятный, если онъ, крузья,
Завоетъ сдуру: «это я!»
Ещё пріятѣе въ молчаean
Ему готовить честный гробъ
И тихо цѣлить въ бяздный лобъ
На благородномъ разстоянии;

А. С. ПУШКИН'Ь.

299

Но отослать его къ отцамъ
Едва ль пріятно будетъ вамъ!

Что жь, если вашимъ пистолетомъ
Сражонъ пріятель молодой,
Нескромнымъ взглядомъ, иль отвѣтомъ,
Или бездѣлнейей иной
Васъ оскорбившій за бутылкой,
Иль даже самъ, въ досадѣ пылкой,
Васъ горло вызвавшій на бой?

Скажите: вашею душой
Какое чувство овладѣтъ,
Когда недвижимъ, на землѣ,
Предъ вами, съ смертью на челѣ,
Онъ постепенно костенѣтъ,
Когда онъ глухъ и молчалѣвъ
На вашъ отчаянный призывъ?

Въ тоскѣ сердечныхъ угрызеній,
Рукою стиснувъ пистолетъ,
Гладятъ на Ленскаго Евгеній.
«Ну, что жь? убить!» рѣшилъ сосѣдъ.
Убитъ! Симъ страшнымъ воскликаньемъ
Сражонъ, Онѣнъ съ содраганьемъ
Отходитъ и людей зовѣтъ.

Зарѣцкій бережно кладѣтъ
На сани труи оледенѣлій;
Домой везётъ онъ страшный кладъ.
Почуя мёртваго, хранятъ
И бьются коин, пѣной бьой
Стальвыя мочатъ удара —
И полетѣли какъ стрѣла.

Друзья мон, вамъ жаль поэта:
Во цѣтѣ радостныхъ надеждъ,
Ихъ не свершивъ ещё для свѣта,
Чуть изъ младенческikhъ одеждъ —
Увялъ! Гдѣ жаркое волненье,
Гдѣ благородное стремление
И чувствъ, и мыслей молодыхъ,
Высокихъ, нѣжныхъ, удалыхъ?
Гдѣ бурныя любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И страхъ порока и стыда,
И вы, завѣтныхъ мечтаńя,
Вы, призракъ жизни неземной,
Вы, сны поэзіи святой!

Быть-можетъ, онъ для блага міра,
Иль хоть для славы былъ рождёнъ;
Его умолкнувшая лира
Гремучій, непрерывный звонъ

Въ вѣкахъ поднять могла. Поэта,
Быть-можетъ, на ступеняхъ свѣта
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тѣнь,
Быть-можетъ, унесла съ собою
Святую тайну, и для насъ
Погибъ животворящій гласъ,
И за могильною чертою
Къ пей не домчится гимнъ временъ,
Благословленія племенъ.

XX.

ИЗЪ ДРАМЫ «БОРИСЪ ГОДУНОВЪ».

1.

Ночь. Келья въ Чудовомъ монастырѣ.
Отецъ Пишенъ и Григорій спящій.

Пишенъ (пишется предъ лампадой).

Ещё одно, послѣднее сказанье —
И лѣтонись окончена моя,
Исполненъ долгі, завѣщанный отъ Бога
Мѣ грѣшному. Не даромъ многихъ лѣтъ
Свидѣテлемъ Господь меня поставлѣ
И книжному искусству вразумилъ:
Когда-нибудь монахъ трудолюбвый
Найдѣтъ мой трудъ усердный, безъимяный;
Засвѣтитъ онъ, какъ я, свою лампаду
И, пыль вѣковъ отъ хартій отряхвувъ,
Правдивыя сказанья перепишетъ —
Да вѣдаютъ потомки православныхъ
Земли родной минувшую судьбу,
Свопхъ царей велпкихъ поминаютъ
За ихъ труды, за славу, за добро,
А за грѣхи, за тѣмныя дѣянья
Спасителя смиренно умоляютъ.

На старости я сознова живу;
Минувшее проходитъ предо мною.

Давно ль оно неслось событій полно,
Волнуясь, какъ море-окіанъ?

Теперь оно безмoldьно и спокойно:
Немного лицъ мнѣ память сохранила,
Немного словъ доходитъ до меня,
А прочее потнѣло невозвратно.

Но близокъ день, лампада догораетъ —

Ещё одно, послѣднее сказанье. (Пишется.)

Григорій (пробуждаясь).

Всё тотъ же сонъ! Возможно ль? въ третій разтъ!

Проклятый сонъ! А всё передъ лампадой
Старикъ спиднѣ, да пишетъ — и дремотой,
Знать, во всю ночь онъ не смыкалъ очей.

300

А. С. ПУШКИНЪ.

Какъ я люблю его спокойный видъ,
Когда, душой въ минувшемъ погружонный,
Онъ лѣтопись свою ведётъ; и часто
Я часто угадать хотѣлъ, о чёмъ онъ пишетъ:
О тёмномъ ли владычествѣ татаръ?
О казняхъ ли свирѣпныхъ Ioанна?
О бурномъ ли Ногородскомъ Вѣчѣ?
О славѣ ли отечества? Напрасно:
Ни на челѣ высокомъ, ни во взорахъ
Нельзя прочесть его сокрытыхъ думъ:
Всё тотъ же видъ смиренный, величавый.
Такъ точно дьякъ, въ Приказахъ посѣдѣлый,
Спокойно зритъ на правыхъ и виновныхъ,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не вѣдая ни жалости, ни гвѣва.

Пименъ.

Проснулся, брать?

Григорий.

Благослови меня,
Честной отецъ.

Пименъ.

Благослови, Господь,
Тебя и днесъ и присно и во вѣки!

Григорий.

Ты всё писалъ и сномъ не позабылся;
А мой покой бѣсовское мечтание
Тревожило и врагъ меня мутилъ:
Мнѣ снилось, что лѣстница крутая
Меня вела на башню; съ высоты
Мнѣ видѣлась Москва, что муравейникъ;
Внизу народъ на площади кипѣлъ
И на меня указывалъ со смѣхомъ;
И стыдно мѣнъ и страшно становилось —
И, надая стремглавъ, я пробуждался.
И три раза мѣнъ снился тотъ же сонъ.
Не чудо ли?

Пименъ.

Младая кровь играетъ.
Смиряя себя молитвой и постомъ —
И сны твои видѣній лѣгкихъ будутъ
Исполнены. Донынѣ, если я,
Невольною дремотой обезсиленъ,
Не сотворю молитвы долгой къ ночи —
Мой старый сонъ не тихъ и не безгрѣшень:
Мнѣ чудятся то шумные пиры,
То ратный станъ, то схватки боевы,
Безумыя потѣх юныхъ лѣтъ.

Григорий.

Какъ весело провёлъ свою ты младость!
Ты воевалъ подъ башнями Казань,
Ты рать Литвы при Шуйскомъ отражалъ,

Ты видѣлъ Дворъ и роскошь Ioанна!
Счастливъ! А я отъ отроческихъ лѣтъ
По келіямъ скитакось, бѣдный инокъ!
Зачѣмъ и мнѣ не тѣшиться въ бояхъ,
Не пировать за царскою трапёзой?
Успѣлъ бы я, какъ ты, на старость лѣтъ
Отъ суеты, отъ міра отожиться,
Произнести монашества обѣтъ
И въ тихую обитель затвориться.

Пименъ.

Не сѣтуй, брать, что рано грѣшный свѣтъ
Покинулъ ты, что мало искушеній
Послалъ тебе Всевыштній. Вѣрь ты мнѣ:
Насъ издали плѣняютъ слава, роскошь
И женская лукавая любовь.
Я долго жилъ и многимъ насладился;
Но съ той поры лишь вѣдаю блаженство,
Какъ въ монастырь Господь меня привѣлъ.
Подумай сынъ ты о царяхъ великихъ:
Кто выше ихъ? Единый Богъ. Кто смѣетъ
Противу нихъ? Никто. А что же? Часто
Златой вѣнецъ тяжолъ имъ становился:
Они его мѣняли на клобукъ.
Царь Ioанинъ искалъ успокоения
Въ подобіи монашескихъ трудовъ.
Его дворецъ, любимцевъ гордыхъ полный,
Монастыря видъ новый принималъ:
Кромѣшники въ тафьяхъ и власяницахъ
Послушными являлись чернецами,
А грозный Царь игумномъ богомольнымъ.
Я видѣлъ здѣсь, вотъ въ этой самой кельѣ —
Въ ней жилъ тогда. Крипиллъ многострадальный,
Мужъ праведный; тогда ужъ и меня
Сиодобилъ Богъ уразумѣть ничтожность
Мірскихъ суетъ — здѣсь видѣлъ я Царя,
Усталаго отъ гнѣвныхъ думъ и казней.
Задумчивъ, тихъ сидѣлъ межъ нами Грозный;
Мы передъ нимъ недвижимо стояли,
И тихо онъ бесѣду съ нами вѣлѣ.
Онъ говорилъ игумну и всей братьи:
«Отцы мон, желанный день прийдётъ —
Предстану здѣсь алкашій спасенья.
Ты, Никодимъ, ты, Сергій, ты, Кириллъ,
Вы всё — обѣтъ примите мой духовный:
Прийду я къ вамъ, преступникъ окальный,
И схимну здѣсь честную восприму,
Къ стопамъ твоимъ, сватой отецъ, припавши.»
Такъ говорилъ державный государь —
И сладко рѣчь изъ устъ его лилася,
И плакалъ онъ; а мы, въ следахъ, молились:
Да ниспошлѣтъ Господь любовь и миръ

А. С. ПУШКИН'.

301

Его душѣ страдающей и бурной.
А сынъ его Феодоръ? На престолѣ
Онъ воздыхалъ о мирномъ житіи
Молчальника. Онъ царскіе чертоги
Преобразилъ въ молитвенную келью:
Тамъ тяжкія державныя печали
Святой души его не возмущали.
Богъ возлюбилъ сміреніе Царя —
И Русь при нёмъ во славѣ безмятежной
Утѣшилась; а въ часъ его кончины
Свершилося неслыханное чудо.
Къ его одру, Царю едину зримый,
Явился мужъ необычайно свѣтелъ —
И началъ съ нимъ бесѣдовать Феодоръ
И называть великимъ патріархомъ.
И всѣ кругомъ объяты были страхомъ,
Уразумѣвъ небесное видѣние,
Зане святый Владыка предъ Царемъ
Во храминѣ тогда не находился.
Когда же онъ преставился — палаты
Исполнились святымъ благоуханьемъ
И ликъ его, какъ солнце, просіялъ.

2.

Ночь. Садъ. Фонтанъ.

Самозванецъ и Марина.

Марина.

Димитрий! Вы?

Самозванецъ.
Волшебный, сладкій голосъ!

Ты ль наконецъ? Тебя ли вжу я,
Одну со мной, подъ сѣнью тихой ночи?
Какъ медленно катился скучный день!
Какъ медленно заря вечерня тасла!
Какъ долго ждалъ во мракъ я ночномъ!

Марина.

Часы бѣгутъ — и дорого мнѣ время.
Я здѣсь тебѣ назначила свиданье
Не для того, чтобъ слышать нѣжны рѣчи
Любовника. Слова не нужны. Вѣрю,
Что любишь ты; но слушай: я рѣшилась
Съ твоей судьбой — и бурной, и невѣрной —
Соединить судьбу мою; то вправѣ
Я требовать, Димитрий, одного:
Я требую, чтобъ ты души своей
Мнѣ тайныя открылъ теперь надежды,
Намъ бренья и даже опасенья,
Чтобъ объ руку съ тобой могла я смѣло
Пуститься въ жизнь, не съ дѣтской слѣпотой,

Не какъ раба желаній лёгкихъ мужа,
Наложница безмолвная твоя,
Но какъ тебя достойная супруга,
Помощница московскаго царя.

Самозванецъ.

О, дай забыть хоть на единый часъ
Моей судьбы заботы и тревоги!
Забудь сама, что видишь предъ собой
Царевича. Марина, зри во мнѣ
Любовника, избранныго тобою,
Счастливаго твоимъ единимъ взоромъ.
О, выслушай моленія любви!
Дай высказать всё тѣ, чѣмъ сердце полно!

Марина.

Не время, книзь. Ты медлинь — и межь-тѣмъ
Приверженность твоихъ клевретовъ стынетъ;
Часъ бѣтъ часу опасность и труды
Становятся опаснѣй и труднѣе;
Ужъ носятся сомнительные слухи,
Ужъ новизна смѣнаетъ новизну;
А Годуновъ свои приемлетъ мѣры.

Самозванецъ.

Что Годуновъ? во власти ли Бориса
Твоя любовь, одно моё блаженство?
Нѣтъ, нѣтъ! Теперь гляжу я равнодушно
На тронъ его, на царственную власть.
Твоя любовь... Что безъ нея мнѣ жизнь,
И славы блескъ, и русская держава?
Въ глухой стени, въ землянѣкъ бѣдной — ты,
Ты замѣнишь мнѣ царскую корону;
Твоя любовь...

Марина.

Стыдись! не забывай
Высокаго, святого назначенья!
Тебѣ твой санъ дороже долженъ быть
Всѣхъ радостей, всѣхъ обольшеній жизни.
Его ни съ чѣмъ не можешь ты равнить.
Не юношѣ, кипящему безумно,
Плѣненному моею красотой —
Знай, отдаю торжественно я руку
Наслѣднику Московскаго престола,
Царевичу, спасенному судьбой.

Самозванецъ.

Не мучь меня, прелестная Марина,
Не говори, что санъ, а не меня
Избрала ты. Марина, ты не знаешь,
Какъ больно тѣмъ ты сердце мнѣ языншь.
Какъ! ежели... О, страшное сомнѣнье!
Скажи: когда бъ не царское рожденье
Назначила слѣпая мнѣ судьба,
Когда бъ я былъ не Юанновъ сынъ,

302

А. С. ПУШКИНЪ.

Не сей, давно забытый міромъ отрокъ,
Тогда бъ... тогда бъ любила ль ты меня?

МАРИНА.

Димитрій ты — и быть инымъ не можешь!
Другого мнѣ любить нельзя.

САМОВАНЕЦЪ.

Нѣтъ, полно!

Я не хочу дѣлиться съ мертвецомъ
Любовницей, ему принадлежащей!
Нѣтъ, полно мнѣ притворствовать! Скажу
Всю истину. Такъ знай же, твой Димитрій
Давно погибъ, зарытъ — и не воскреснетъ.

А хочешь ли ты знать, кто я таковъ?

Изволь, скажу: я бѣдный черноризецъ;

Монашеской неволецю скучалъ,

Подъ клобукомъ свой замысел отважный

Обдумалъ я; готовилъ міру чудо —

И наконецъ изъ келіи бѣжалъ

Къ украинцамъ, въ ихъ буйныхъ куренп;

Владѣть конёмъ и саблей научился,

Явился къ вамъ, Димитриемъ назвался —

И поляковъ безмозглыхъ обманулъ.

Что скажешь ты, надменная Марина?

Довольна ль ты признаніемъ моимъ?

Что жъ ты молчишь?

МАРИНА.

О, стыдъ! о, горе мнѣ!

XXI.

## ИЗЪ ДРАМЫ «КАМЕННЫЙ ГОСТЬ».

Комната, ужинъ у Лауры.

### ПЕРВЫЙ ГОСТЬ.

Клянусь тебѣ, Лаура, никогда

Съ такимъ ты совершенствомъ не играла!

Какъ роль свою ты вѣрно поняла!

Второй.

Какъ развила её! съ какойой силой!

Третій.

Съ какимъ искусствомъ!

ЛАУРА.

Да, мнѣ удавалось

Сегодня каждое движение, слово.

Я вольно предавалась вдохновенью:

Слова лились, какъ будто ихъ бождала

Не память робкая, но сердце...

ПЕРВЫЙ.

Правда.

Да и теперь глаза твои блестятъ

И щоки разгорѣлись — не проходить

Въ тебѣ восторгъ. Лаура, не давай
Остыть ему безплодно! Спой, Лаура,
Спой что-нибудь!

ЛАУРА.

Подайте мнѣ гитару.

(Поетъ.)

Ночной зефиръ

Струить эфиръ;

Шумить,

Бѣжить

Гвадалквивиръ.

Вотъ взошла лупа слатая —

Тише! чу! гитары звонъ.

Вотъ испанка молодая

Оперлася на балконъ.

Ночной зефиръ

Струить эфиръ;

Шумить,

Бѣжить

Гвадалквивиръ.

Скинь мантилью, ангелъ милый,

И явьсь, какъ яркій день!

Сквозь чугунная перилы

Ножку дивную продѣнъ!

Ночной зефиръ

Струить эфиръ;

Шумить,

Бѣжить

Гвадалквивиръ.

ВСЪ.

О, bravo! bravo! чудно! безнодобно!

ПЕРВЫЙ.

Благодаримъ, волшебница! Ты сердце

Чаруешь намъ. Изъ наслаждений жизни

Одной любви музька уступаетъ;

Но и любовь мелодія. Взгляни:

Самъ Карлосъ тронутъ, твой угрюмый гость!

Второй.

Какіе звуки! сколько въ нихъ души!

А чьи слова, Лаура?

ЛАУРА.

Донъ-Жуана.

Донъ КАРЛОСЪ.

Что? Донъ-Жуанъ!

ЛАУРА.

Ихъ сочинилъ когда-то

Мой вѣрный другъ, мой вѣтренный любовникъ.

А. С. ПУШКИНЪ.

303

Донъ-Карлосъ.

Твой Донъ-Жуанъ — безбожникъ и мерзавецъ!

А ты — ты дура.

Лаура.

Ты съ ума сошолъ!

Да я сейчас вељю тебя зарѣзать

Моимъ слугамъ, хоть ты испанскій грандъ.

Донъ-Карлосъ (встаетъ).

Зови же ихъ!

Первый.

Лаура, перестань!

Донъ-Карлосъ, не сердись. Она забыла...

Лаура.

Что? Что Жуанъ на поединкъ честно

Убилъ его родного брата? Правда, жаль,

Что не его.

Донъ-Карлосъ.

Я глупъ, что осердился.

Лаура.

Ага! самъ сознайшься, что ты глупъ —

Такъ помиримся.

Донъ-Карлосъ.

Виновать, Лаура!

Прости меня. Но знаешь: не могу

Я слышать это имя равнодушно.

Лаура.

А виновата ль я, что поминутно

Мнѣ на язык приходитъ это имя?

Первый.

Ну, въ знакъ что ты совсѣмъ ужъ не сердита,

Лаура, спой ещё.

Лаура.

Да, ва прощане.

Пора — ужъ ночь. Но что же я спою?

А! слушайте. (Поетъ.)

Я здѣсь, Иезиля,

Стою подъ окномъ!

Объята Севилья

И мракомъ и сномъ.

Исполненъ отвагой,

Окутанъ плащомъ,

Съ гитарой и шпагой

Я здѣсь подъ окномъ!

Ты синшь ли? — гитарой

Тебя разбужу!

Проснётся ли старый —

Мечомъ уложу.

Шелковыя петли

Къ окошку привѣсь!

Что жъ медлишь? Ужъ пѣть ли

Соперника здѣсь?

Я здѣсь, Иезиля,

Стою подъ окномъ!

Объята Севилья

И мракомъ и сномъ.

Всь.

Прелестно, безподобно!

Лаура.

Прощайте жь, господа.

Гости.

Прощай, Лаура.

(Выходятъ. Лаура останавливаетъ Донъ-Карлоса.)

Лаура.

Ты, бѣшеный, останься у меня.

Ты мнѣ понравился; ты Донъ-Жуана

Напомнилъ мнѣ, какъ выбранълъ меня

И стиснулъ зубы съ скрежетомъ.

Донъ-Карлосъ.

Счастливецъ!

Такъ ты его любила?

(Лаура дълаетъ утвердительный знакъ.)

Очень?

Лаура.

Очень.

Донъ-Карлосъ.

И любишь и теперь?

Лаура.

Въ сію минуту?

Нѣтъ, не люблю. Мнѣ двухъ любить нельзя.

Теперь люблю тебя.

Донъ-Карлосъ.

Скажи, Лаура,

Который годъ тебя?

Лаура.

Осьмнадцать лѣтъ.

Донъ-Карлосъ.

Ты молода — и будешь молода

Ещё лѣтъ пять пль шесть. Вокругъ тебя

Ещё лѣтъ шесть они толпиться будутъ,

Тебя ласкать, лелѣять и дарить,

И серенадамп ночными тѣшить,

И за тебя другъ друга убивать

На перекресткахъ ночь. Но когда

Пора пройдётъ, когда твои глаза

Впадутъ и вѣки, сморщась, почернѣютъ,

И сѣдина въ косѣ твоей мелькнѣтъ,

И будутъ называть тебя старухой,

Тогда — чтобъ скажешь ты?

304

А. С. ПУШКИНЪ.

ЛУАРЯ.

Тогда... Зачётъ

Объ этомъ думать? Что за разговоръ?

Иль у тебя всегда такія мысль?

Прійди — отрывой балконъ. Какъ небо тихо!

Недвижимъ тёлый воздухъ; ночь лимономъ

И лавромъ пахнетъ; яркая луна

Блеститъ на синевѣ густой и тёмной,

И сторожа крічать протяжно, ясно.

А далеко, на свѣерѣ — в Парижѣ —

Быть-можетъ, небо тучами покрыто,

Холодный дождь идётъ и вітеръ дуетъ.

А намъ какое дѣло? Слушай, Карлосъ:

Я требую, чтобъ улыбнулся ты.

Ну! то-то жь!

Донъ - Карлосъ.

Милый демонъ!

XII.

ИЗЪ ДРАМЫ «СКУПОЙ РЫЦАРЬ».

Баронъ.

Какъ молодой повѣса ждётъ свиданья

Съ какой-нибудь развратницей лукавой,

Иль дурой имъ обманутой, такъ я

Весь день минуты ждалъ, когда сойду

Въ подвалъ мой тайвый, къ вѣрнымъ сундукамъ.

Счастливый день! Могу сегодня я

Въ шестой сундукъ — въ сундукъ ещё неполный —
Горсть золота накопленнаго всшпать.

Не много кажется, но понемногу

Сокровища ростутъ. Читалъ я гдѣ-то,

Что царь однажды возвамъ свои

Велѣлъ снести земли по горсти въ кучу —

И гордый холмъ возвысился, и царь

Могъ ст вышни, съ весельемъ, озирать

И долъ, покрытый бѣлыми шатрами,

И море, гдѣ бѣжали корабли.

Такъ я, по горсти бѣдной принося

Привычну дань мою сюда въ подвалъ,

Вознёсъ мой холмъ — и съ высоты его

Могу взирать на всё, что мав подвластно.

Что не подвластно мнѣ? Какъ нѣкій демонъ,

Отсѣнѣ править міромъ я могу:

Лишь захочу — воздвигнутся чертоги;

Въ великолѣпные мои сады

Сбѣгутся нимфы рѣввою толпою;

И музы дань свою мнѣ принесутъ,

И вольный геній мнѣ поработится,

И добродѣтель, и безсонный трудъ

Смиренно будутъ ждать моей награды.

Я свистну — и ко мнѣ послушно, робко

Вползётъ окровавленное злодѣство,

И руку будетъ мнѣ лизать, и въ очи

Смотрѣть, въ нихъ знакъ моей читая воли.

Мнѣ всё послушно, я же — ни чему.

Я выше всѣхъ желаній; я спокоенъ;

Я знаю мощь мою: съ меня довольно

Сего сознаешь. (Смотрите на свое золото.)

Кажется, не много,

А сколькikhъ человѣческихъ заботъ,

Обмановъ, слёзъ, моленій и проклятій

Оно тяжеловѣсный представитель!

Тутъ есть дублонъ старинный. Вотъ онъ. Нынѣ че

Вдова мнѣ отдала его; но прежде

Съ тремя дѣтьми полдня передъ окномъ

Она стояла на колѣняхъ, воя

Шолъ дождь — и пересталъ, и вновь пошолъ:

Притворщіца не трогалась. Я могъ бы

Её прогнать; но что-то мнѣ шептало,

Что мужчины долгъ она мнѣ принесла

П не захочетъ завтра быть въ тюрьмѣ.

А этотъ? Этотъ мнѣ принёсъ Тибо.

Гдѣ было взять ему лѣнивцу, плуту?

Укралъ, конечно, пли, можетъ-быть,

Тамъ на большой дорогѣ, ночь, въ рощь...

Да, если бы всѣ слёзы, кровь и потъ,

Пролитыя за всё, что здѣсь хранится,

Изъ нѣдъ ръ земныхъ всѣ выступили вдругъ,

То былъ бы вновь потопъ — я захлебнулся бъ

Въ моихъ подвалахъ вѣрыхъ. Но пора.

(Хочешь отпереть сундук.)

Я каждый разъ, когда хочу сундукъ

Мой отпереть, впадаю въ жаръ и трепетъ.

Не страхъ — о пітѣ! кого бояться мнѣ?

При мнѣ мой мечъ: за злато отвѣчаетъ

Честной булатъ; но сердце мнѣ тѣнснить

Какое-то невѣдомое чувство.

Насъ увѣрятъ медки: есть люди,

Въ убійствѣ находящіе пріятность.

Когда я ключъ въ замокъ влагало, то же

Я чувствую, чтобъ чувствовать должны

Они, вонзая въ жертву ножъ: пріятно

И страшно вмѣстѣ.

(Отпирается сундук). Вотъ моё блаженство!

(Выпираетъ дѣны.)

Ступайте, полно вамъ по свѣту рыскать,

Служа страстямъ и нуждамъ человѣка!

Успите здѣсь снотѣ силы и покоя,

Какъ боги снять въ глубокихъ небесахъ!

Хочу себѣ сегодня пиръ устронить:

Зажгу свѣчу предъ каждымъ сундукомъ,

БАРОНЪ А. А. ДЕЛЬВИГЪ.

305

И всѣ ихъ отопру, и стану самъ
Средь нихъ глядѣть на блещущія груды.
(Зажигаетъ свѣчи и отпираетъ всѣ сундуки.)
Я царствую! Какой волшебный блескъ!
Послушаа манѣ, сильна моя держава;
Въ ней счастіе, въ ней честь моя и слава!
Я царствую! Но кто во слѣдѣ за мной
Приметъ власть надъ нею? Мой наслѣдникъ!
Безумецъ, расточитель молодой!
Развратниковъ разгульныхъ собесѣдникъ!
Едва умру, онъ — онъ сойдѣть сюда,
Подъ эти мировые, нѣмые своды,
Съ толпой ласкателей придворныхъ, жадныхъ.
Украсть ключи у трупа моего,
Онъ сундуки со смѣхомъ отопрѣтъ —
И потекутъ сокровища мон
Въ атласные, дырявые карманы.
Онъ разобѣтъ священные сосуды,
Онъ грязь елеемъ царскимъ напоить,
Онъ расточить... А по какому праву?
Мыѣ развѣ даромъ это всё досталось,
Или шутя, какъ игроку, который
Гремить костьми, да груды загребаетъ?
Кто знаетъ, сколько горбкивъ воздержаній,
Обузданныхъ страстей, тяжолыхъ думъ,
Дневныхъ заботъ, ночей безсонныхъ манѣ
Всѣ это стоило? Иль скажетъ сынѣ,
Что сердце у меня обросло мохомъ,
Что я не зналъ желаній, что меня
И совѣсть никогда не грызла — совѣсть,
Когтистный звѣрь, скребающій сердце — совѣсть,
Незванный гость, докучный собесѣдникъ,
Заимодавецъ грубый; эта вѣдма,
Отъ кой меркнетъ мѣсяцѣ и могли
Смываются и мёртвыхъ высылаютъ!
Нѣть, выстрадай сперва себѣ богатство,
А тамъ, посмотримъ, станетъ ли несчастный
То расточать, чтоб кровью пріобрѣлъ.
О, если бѣ могъ отъ взоровъ недостойныхъ
Я скрыть подвалъ! О, если бѣ изъ могилы
Придти я могъ, сторожеюшь тѣнью
Сидѣть на сундуке и отъ живыхъ
Сокровища мои хранить, какъ вынѣ!


БАРОНЪ А. А. ДЕЛЬВИГЪ.

Баронъ Антонъ Антоновичъ Дельвигъ, потомъ
древней ливонской фамиліи, переселившейся въ
Остзейскій край въ концѣ XV вѣка и возведѣн-
ной въ баронское достоинство въ 1723 году, ро-

дился 6-го августа 1798 года въ Москвѣ. Какъ въ
дѣствѣ, такъ и въ юности, Дельвигъ отличался
весьма живымъ воображеніемъ, чтб, впрочемъ, не
мѣшало ему быть валымъ и лѣнчивымъ до послѣ-
дней стенени. Всѣ эти характеристическія особен-
ности, не исключая послѣдней, усвоенные нашимъ
будущимъ поэтому подъ сѣнью родительскаго крова,
были перенесены имъ и подъ кровъ Царскосель-
скаго лица, куда онъ вступилъ 12-го августа 1811
года, въ одинъ день съ великимъ Пушкинымъ, и
гдѣ окончилъ курсъ предослѣднимъ, изъ тридцати
воспитанниковъ, въ маѣ мѣсяцѣ 1817 года. Но лѣ-
ность и отвращеніе къ наукамъ, выказанныя имъ
весьма наглядно при изученіи исторіі, математики
и язиковъ, вознаграждались отчасти страстною
любовью къ поэзіі, пробудившейся въ нёмъ очень
рано. «Онъ зналъ», по словамъ Пушкина, «почти
наизустъ собраніе русскихъ стихотвореній, издан-
ное Жуковскимъ. Съ Державинымъ онъ не разста-
валъся; Клопштока, Шиллера и Гельта прочѣлъ онъ
съ однимъ изъ своихъ товарищей, живымъ лекси-
кономъ и вдохновеннымъ комментаріемъ. Горація
изчалъ въ классѣ, подъ руководствомъ профессора
Кошанскаго.»

Первымъ стихотвореніемъ барона Дельвига, по-
явившимся въ печати, была ода: «На взятіе Па-
рижа», напечатанная въ юньской книжкѣ «Вѣст-
ника Европы» на 1814 году, то-есть когда поэту-
лицецесту было всего пятнадцать лѣтъ отъ роду. За
одой послѣдовалъ цѣлый рядъ стихотвореній, на-
печатанныхъ въ томъ же «Вѣстникѣ Европы», въ
томъ числѣ ньеса — «Къ Діону». Примѣръ Дельвига
увлѣкъ и Пушкина, съ которымъ нашъ молодой
поэтъ подружился съ перваго дня поступленія сво-
его въ Лицей и остался въренъ этой дружбѣ до
конца жизни. Стихотвореніе, отданное Пушкинымъ
въ «Вѣстникъ Европы» и напечатанное въ нёмъ
въ исходѣ 1814 года, есть — посланіе «Къ другу-
стихотворцу», которое потому и можетъ быть на-
звано первымъ печатнымъ произведениемъ великаго
Пушкина, такъ-какъ стихотвореніе «Къ сестрѣ»,
написанное раньше, попало въ печать только въ
1855 году, при изданіи г-мъ Анненковымъ «Сочи-
ценій Пушкина». Затѣмъ оба друга явились усерд-
ными сотрудниками журнала «Россійскій Музе-
умъ», въ которомъ Дельвигъ помѣстилъ, въ 1815
году, цѣлыхъ восемь стихотвореній и прозанче-
скую статью: «Псьмо къ издателю Музеума».
Читая первыя стихотворенія Дельвига, нельзя не
замѣтить, что Горацій имѣлъ сильное вліяніе на
его музу. Только начиная съ 1817 года, когда онъ

20

306

БАРОНЪ А. А. ДЕЛЬВИГЪ.

написал свою прощальную пѣсню, проиѣтую его товарищами въ день выпуска изъ Лицея, самобытный таланъ Дельвига сталъ быстро развиваться.

По выпускѣ изъ Лицея, Дельвигъ былъ опредѣлѣнъ на службу въ департаментъ Горныхъ и Соляныхъ дѣльъ, съ жалованьемъ по 700 руб. асс. въ годъ. Прослуживъ здѣсь около четырѣхъ лѣтъ, Дельвигъ, всё это время весьма мало занимавшійся службою, и посвящавшій большую часть своего времени литературѣ, рѣшился, наконецъ, распроститься съ гостепріимнымъ департаментомъ, чтобы занять ещё болѣе покойное мѣсто въ Императорской Публичной Библіотекѣ, гдѣ ему было предложено мѣсто помощника библіотекаря. Служба въ библіотекѣ, директоромъ которой въ то время былъ извѣстный Оленинъ, а помощникомъ С. С. Уваровъ (вносядѣствіи мпнistrъ народнаго просвѣщевья), сблизили Дельвига съ служившими въ то время въ этотъ учрежденіи И. А. Крыловымъ, Н. И. Гнѣдичемъ, А. Х. Востоковымъ и другими. Но и здѣсь Дельвигъ не оказалъ особенной ревности къ службѣ, только изрѣдка посвящая своё время сокровищамъ, въреннымъ его завѣдыванью. Оставивъ службу въ департаментѣ, Дельвигъ съ новой ревностью предался литературнымъ завятіямъ — и вскорѣ цѣлый рядъ прекрасныхъ стихотвореній украсилъ страницы многихъ изъ тогдашнихъ журналовъ и альманаховъ. Такъ, въ «Новостяхъ Литературы» на 1822 и 1823 годъ, журналъ, издававшемся Воейковымъ и В. Козловымъ, были напечатаны слѣдующія пьесы: «Сегодня я съ вами ппрую, друзья!» «Одинокъ мѣсяцъ плылъ, зыблся въ туманѣ», «Когда, душа, просилась тѣе», «Вчера вакхпческихъ друзей», «Только узвалъ я тебя», «Я плылъ одинъ съ прекрасною въ гондолѣ» и «Къ выпущенной пынчкѣ»; въ «Трудахъ Вольного Общества Любителей Россійской Словесности»: «Мой домикъ», «Сонетъ Н. М. Языкову» и «Къ Софѣ», а въ «Полярной Звѣздѣ», альманахъ Бестужева и Рылѣева, на 1824 годъ: «Ахъ, ты ноль ли...», «На смерть **», «Вдохновеніе» и «Роза ль ты роза». Всѣ исчисленныя стихотворенія отличаются жизнью и блескомъ и свидѣтельствуютъ о томъ огромномъ шагѣ вперѣдъ, который слѣдалъ Дельвигъ въ послѣднее время своей поэтической дѣятельности, чтó подтверждаетъ и слѣдующее мѣсто изъ письма Пушкина, отъ 30-го января 1823 года: «Дельвигъ! Дельвигъ! пиши ко мнѣ и прозой и стихами. Благословляю и поздравляю тебя: добылся ты, наконецъ, до точности языка — единственной вещи, которой тѣбѣ не доставало.» Около

этого времени Дельвигъ сошолся съ Баратынскимъ, Плетнѣвымъ и Языковымъ, дружескія отношенія къ которымъ онъ поддерживалъ до самой смерти и почтилъ каждогоъ изъ нихъ дружескимъ посланіемъ. Къ этому литературно-дружескому союзу комрѣ упомянутыхъ выше — Пушкина, Гнѣдича и Крылова — слѣдуетъ причислить Иличевскаго, Воейкова, О. Глинку и А. Измайлова, постоянныхъ постѣтителей четверговъ Дельвига. Лучшимъ доказательствомъ истинно-дружескихъ отношеній между членами этого союза можетъ служить издававшійся Дельвигомъ, въ продолженіи семи лѣтъ (съ 1825 по 1832 годъ), альманахъ «Съверные Цвѣты», наполнявшійся почти исключительно произведеніями членовъ этого кружка, состоявшаго изъ его друзей и лицейскихъ товарищей. Первая книжка «Съверныхъ Цвѣтовъ» на 1825 годъ, составленная изъ произведеній Пушкина, Жуковскаго, Крылова, Гнѣдича, Козлова, Баратынскаго, В ойкова, Глинки, Измайлова, князя Ваземскаго, Плетнѣва и другихъ, встрѣтила самый блистательный пріємъ со стороны публики и критики, за исключеніемъ нѣкоторыхъ журналовъ, отнѣсшихся къ ней весьма не дружелюбно, чтоб, вирочемъ, послужило только къ большему распространенію книги въ публику. Самъ Дельвигъ помѣстилъ въ этой книжкѣ пять стихотвореній: три русскія пѣсни: «На яву и въ сладкомъ свѣ», «Скучно, дѣвушки, весною жить однойъ» и «Пѣла, пѣла ппташечка», романсъ — «Друзья, друзья, я Несторъ между вами» и идиллю — «Купальщины». Слѣдующія шесть книжествъ «Съверныхъ Цвѣтовъ» были выпущены Дельвигомъ въ 1826 — 1831 годахъ; что же касается послѣдней, восьмой, книжки альманаха, то она была издана Пушкинымъ, уже послѣ смерти Дельвига, въ 1832 году, въ пользу его семейства. Во всѣхъ восьми книжкахъ было напечатано тридцать-три пьесы Дельвига, въ томъ числѣ: «Н. И. Гнѣдичу», «Луна», «Соловей мой», соловей», «Дрѣ звѣздочки», «Дионѣрамбъ», «Друзья», «Геній хранилье», «На смерть Веневитина», «Смерть», «Сонъ», «Грусть», «Слѣзы любви», «Удѣлъ поэта», «Отставной солдатъ», «Къ Морфею» и «Къ русскому флоту».

31-го юля 1825 года Дельвигъ снова поступил на службу чиновникомъ для особыхъ порученій при министерствѣ Внутреннихъ Дѣльъ, а с currentъ три мѣсяца женился на Софѣ Михайловѣ Салтыковой, послѣ чего у него сталъ собираться по средамъ и воскресеньямъ чуть не весь литературный міръ Петербурга. Въ 1828 году Дельвигъ задумалъ издавать, при помощи своихъ литературныхъ

БАРОНЪ А. А. ДЕЛЬВИГЪ.

307

друзей, новый журналъ, подъ названіемъ «Литературная Газета»; но нашоль возможнымъ осуществлять свою мысль только въ началѣ 1830 года. Сначала дѣло шло очень хорошо: газета имѣла успѣхъ и подписчиковъ; но съ наступлениемъ 1831 года обстоятельства перемѣнились — вслѣдствіе внезапной болѣзни и столкновенія съ цензурою, Дельвигъ долженъ былъ на третьемъ нумерѣ отказаться отъ редакціи и передать её Сомову. Затѣмъ, къ болѣзни присоединилась простуда — и поэтъ скончался 14-го января 1831 года въ Петербургѣ, на 33 году жизни, то-есть въ такую пору, когда отъ него ещё можно было ожидать многаго. Тѣло поэта, омочёное слезами друзья, было погребено на Волковомъ кладбищѣ, гдѣ оно и покоятся нынѣ подъ скромнымъ намятникомъ.

Какъ поэтъ, Дельвигъ стонтъ не высоко, занимая скромное мѣсто среди второстепенныхъ нашихъ поэтовъ; но какъ другъ Пушкина, имѣвший свою долю влѣянія на величайшаго изъ нашихъ поэтовъ, какъ журнальный дѣятель и центръ, окоło которого группировались современные ему поэты, Дельвигъ навсегда сохранить почетное мѣсто въ исторіи русской литературы. «Несмотря на нѣкоторую степень самостоятельности», говоритъ В. П. Гаевскій, «едва замѣтной воззлъ геніальной натуры Пушкина, Дельвигъ прежде всего обязанъ влѣянію великаго поэта и своими недозрѣлыми порывами вдохновенья, и своею нежданною извѣстностью. Немеренущая слава Пушкина, сохранившая много имѣнъ отъ забвения, ярче всѣхъ озарила нашегоъ поэта. Съ именемъ Дельвига неразлучны самыя дорогія литературные воспоминания». Приговоръ волѣнъ справедливый.

Лучшая біографія Дельвига написана В. П. Гаевскимъ и напечатана въ «Современникѣ» на 1853 и 1854 года, къ которой мы и совѣтуемъ обратиться каждому, кто желаетъ познакомиться со всѣми подробностями жизни талантливаго поэта. «Стихотворенія барона Дельвига» были изданы всего два раза: въ первый разъ — самимъ авторомъ, въ 1829 году, въ Петербургѣ, а во второй — Смирдинымъ, въ его «Полномъ Собравіи Сочиненій Русскихъ Авторовъ», въ одномъ томѣ съ сочиненіями Нелединскаго — Мелецкаго. Послѣднее издаваніе, сдѣланное крайне-небрежно, изоблываетъ множествомъ значительныхъ невѣрностей, и, не смотря на свой титулъ полнѣло, въ нёмъ не досчитывается цѣной трети самыхъ извѣстныхъ стихотвореній Дельвига, какъ это указано въ статьѣ г. Гаевскаго.

### I.

#### РОМАНСЪ.

«Сегодны я съ вами пирую, друзья, Веселье намъ пѣсни заводить, А завтра, быть-можетъ, тамъ буду и я, Откуда никто не приходить!»

Я такъ беззасотнымъ друзьямъ говорилъ Давно — но отъ самаго дѣтства Печаль въ безпокойномъ я сердцѣ таилъ Предвѣстьемъ грядущаго бѣдства.

Друзья миѣ смѣялись и, свѣжій вѣнецъ На кури мои надѣвая,

«Стыдись», воскликали, «мечтатель-пѣвецъ! Измѣнить ли жизнь молодая!»

Война занылала; къ роднымъ знаменамъ Друзья, какъ на пиръ, полетѣли — Я ними; но жребы, враждебные намъ, Мнѣ съ ними разстаться велѣли.

Въ бездѣйствіи тяжкомъ я думой слѣдили Ихъ битвы, предтечи побѣды;

Ихъ славою часто я первый живопись Родителей грустныхъ бесѣды.

Года пролетали — я часто въ слезахъ Былъ чорной повязкой украшенъ;

Брань стихла: гдѣ жъ други? лежать на поляхъ Близь ими разрушенныхъ башенъ.

Съ-тѣхъ-поръ я печально сижу на пирахъ, Гдѣ всё мнѣ твердить про былое;

Дрожитъ моя чаша въ ослабшихъ рукахъ: Мнѣ тяжко веселье чужое.

### II.

#### РУССКІЯ ПЪСНИ.

### 1.

Ахъ, ты, ночь ли, Ноченька! Не сіешь Мѣсцемъ,
Ахъ, ты, ночь ли Бурная! Всё темнѣешь Тучами?
Отъ чего ты Съ вечера И съ тобой, знатъ, Ноченька,
До глубокой Какъ со мною, Молодцемъ,
Полночи Грусть-элодѣйка
Не блистаешь Свѣздами, Свѣдалась!

20*

308

БАРОНЪ А. А. ДЕДЬВИГЪ.

Какъ заляжеть
Лютая

Тамъ глубоко
Нӑ сердце —

Позабудешь
Дѣвницамъ

Усмѣхаться,
Кланяться;

Позабудешь
Съ вечера

До глубокой
Побночи,

Припѣвая,
Тѣшиться

Хороводной
Пляскою.

Нѣтьъ, взрыдаешь,
Всплачешься —

И, безродный
Молодецъ,

На постелю
Жосткую,

Какъ въ моглу,
Кинешься!

2.

Пѣла, пѣла пташечка —
И затихла.

Знало сердце радости —
И забыло.

Чтò, п'вуñья-пташечка,
Замолчала?

Какъ ты, сердце, свѣдалось
Съ чорнымъ горемъ?

Ахъ! убили пташечку
Зляя вьюги;

Погубили молодца
Злые толки!

Полетѣть бы пташечкѣ
Къ синю морю!

Убѣжать бы молодцу
Въ лѣсъ дремучій!

Нӑ морѣ валы шумятъ,
А не вьюги:

Въ лѣсъ — звѣри лютые,
Да не люди!

3.

Соловей мой, соловей,
Голосистый соловей,
Ты куда, куда летишь,
Гдѣ всю ночь пропоёшь?

Кто-то — бѣдная, какъ я —
Ночь прослушаетъ тебя,
Не смыкаючи очей,
Уточаючи въ слезахъ?

Ты лети, мой соловей,
Хотъ за тридевять земель,
Хотъ за синія моря,
На чужіе берега!

Побывай во всѣхъ странахъ,
Въ деревняхъ и въ городахъ:

Не найти тебя нигдѣ
Горемычнѣе меня.
У меня ли у младой
Дорогъ жемчугъ на груди,
У меня ли у младой
Жаръ-колечко на рукѣ,
У меня ли у младой
Въ сердцѣ миленькій дружокъ:
Въ день осенній на груди
Крупный жемчугъ потускнѣлъ,
Въ зимню ночку на рукѣ
Распаялося кольцо —
А какъ нынѣшней весной
Разлюбилъ меня милой.

Ш.

ВДОХНОВЕНІЕ.

Не часто къ намъ слетаетъ вдохновение,
И краткій мигъ въ душѣ оно горитъ:
Но этотъ мигъ любимѣмъ музъ чѣнѣтъ
Какъ мученикъ съ землѣю разлученье.

Въ друзьяхъ обманъ, въ любви разувѣренье
И ядъ во всѣмъ, чѣмъ сердце дорожитъ,
Забыты имъ: восторженный піитъ
Ужъ прочиталъ своё предназначение.

И прёзрѣнный, гонимый отъ людей,
Блуждающий одинъ подъ небесами,
Онъ говоритъ съ грядущими вѣками;

Онъ ставитъ честь превыше всѣхъ честей,
Онъ клеветѣ мститъ славою своей
И дѣлится безсмертіемъ съ богами.

Е. А. БАРАТЫНСКИЙ.

Евгеній Абрамовичъ Баратынскій родился 19-го
февраля 1800 года, въ помѣстьи своего отца, ге-
нералъ-лейтенанта А. А. Баратынскаго, Тамбов-
ской губерніи, Кирсановскаго уѣзда въ селѣ Вяж-
лѣ. На десятомъ году молодой Евгеній лишился
отца и первовначальное воспитаніе получилъ дома,
при матери. Первымъ дядькой его былъ италья-
нецъ Боргесъ — тотъ самый, къ которому относится
посланіе «Къ дядькѣ-итальянцу», написанное по-
этомъ за двѣ недѣли до своей кончины, въ Неа-
подѣ. Пятнадцати лѣтъ Баратынскій былъ отданъ
въ одинъ изъ Петербургскихъ пансіоновъ, изъ кото-
раго перешолъ въ Пажескій корпусъ. Около 1815

Е. А. БАРАТЫНСКИЙ.

309

года, онъ былъ исключёнъ изъ Корпуса, вмѣстѣ
съ другимъ нажомъ, за шалость, о которой со-
хранилось его признаніе въ письмѣ къ Жуковскому,
вноскѣдствіи ходатайствовавшему за него. Въ 1818
году, онъ былъ зачисленъ рядовымъ вълейб-
егерскій полкъ, въ 1820 — произведѣнъ въ унтер-
офицеры, съ переводомъ въ Нейшшотскій пѣхотный
полкъ, стоявшій тогда въ Кюмени. Въ Финляндіи,
суровая природа которой наложила на него свою
печать и имѣла свою долю вылянія на его поэтиче-
ское творчество, чтō ясно отразилось на первыхъ
его стихотвореніяхъ (вапримѣръ — «Финляндія»),
а ещё болѣе на первой поэмѣ его «Эда», посвящен-
ной описаніямъ природы Финляндія и нравовъ и
обычаевъ ея обитателей, провѣлъ онъ около шести
лѣтъ. Въ 1825 году Баратынскій былъ произведѣнъ
въ офицеры и вскорѣ послѣ того вышелъ въ от-
ставку и переѣхалъ въ Москву, гдѣ черезъ годъ
женился на дочери генерала Энгельгардта, На-
стасѣ Львовѣ. Ещѣ въ 1819 году, въ бытность
свою въ Петербургъ, онъ познакомился и подру-
жился съ Дельвигомъ, Плетнѣвымъ, Жуковскимъ
и Пушкинымъ. Теперь, по переѣздѣ на жительство
въ Москву, онъ сошелся съ княземъ Вяземскимъ,
жившимъ въ то время напротивъ его квартиры, и
Д. В. Давыдовымъ, также жившимъ тогда въ Мо-
сквѣ. Проживая то въ столпѣ, то въ своей Под-
московной, сельскѣ Мурановѣ, и отдаваясь по оче-
редно то поэзіи, то хозяйству, онъ издалъ въ 1827
года первое собраніе своихъ стихотвореній, затѣмъ,
въ 1835 — второе, а въ 1842 — добавленіе къ нимъ,
подъ заглавіемъ: «Сумерки». Въ 1843 году Евгеній
Абрамовичъ, рѣшившись, наконецъ, осуществить
давнишнее своё желаніе, ознакомиться съ Евро-
пою, предпринялъ путешествіе загранцу. Проживъ
всю зиму въ Парижѣ, онъ весною 1844 года от-
правился черезъ Марсель въ Неаполь, по прибытии
въ кототый умеръ скоропостижно 29-го іюня того
же года. Тѣло покойнаго было перевезено въ
Петербургъ и погребено въ Александро-Невскомъ
монастырѣ, близъ гробницѣ Гнѣдича и Крылова.
Современники цѣнили очень высоко поэтическое
дарованіе Баратынскаго, называя его одною изъ
звѣздъ иледы Пушкина. Многіе находили, что про-
изведенія его не уступаютъ въ достоинствѣ геніаль-
нымъ создавіямъ нашего великаго поэта, а нѣ-
которые даже предпочитали его «Цыганку» поэ-
мамъ Пушкина. Конечно, въ настоящее время ни
критика, ни публика уже далѣко не такого высо-
каго мнѣнія о стихахъ Баратынскаго, тѣмъ не
менѣе въ двухъ томахъ его стихотвореній есть

нѣсколько истинно-прекрасныхъ произведенийъ, ко-
торыя никогда не умрутъ въ исторіи русской ли-
тературы. Третье и послѣднее издане «Сочиненій
Е. А. Баратынскаго» издано семействомъ покой-
наго поэта въ Москвѣ, въ 1869 году, и есть един-
ственное полное собраніе его сочиненій. «Матері-
алы для полваго собранія сочиненій Баратынска-
го» напечатаны въ «Русскомъ Архивѣ» (1864, стр.
1103 — 1119).

I.

ФИНЛАНДІЯ.

Въ свои разсѣянны вы приняли пѣвца,
Граниты финскіе, граниты вѣковые,
Земли ледяного вѣча
Богатири сторожевые.
Онъ съ лірич между васъ. Поклонъ его — поклонъ
Громадамъ, міру современнымъ:
Подобно имъ, да будетъ онъ
Во всѣ годны незмѣннымъ!
Какъ всё вокругъ меня плѣняетъ чудно взоръ!
Тамъ необятными водами
Слялося море съ небесаши;
Тутъ съ каменной горы къ нему дремучій боръ
Сошолъ тяжолыми стопами,
Сошолъ — и смотрится въ зерпалѣ гладкихъ водъ.
Ужъ поздно: день погасъ; но ясенъ неба сводъ;
На скалы финскія безъ мрака ночь нисходить,
И только-что себѣ въ уборъ
Алмазныхъ звѣздъ непужный хоръ
На небосклонъ она выводитъ.
Такъ вотъ отечество Одиновыхъ дѣтей,
Грозы народовъ отдалѣнныхъ:
Такъ это кольбель ихъ безнокойныхъ дней,
Разбоямъ громкимъ посвященныхъ:
Умолкъ призывный щить, не слышенъ скальда гласъ;
Воспленнѣный дубъ угасъ.
Развѣялъ бурный вѣтръ торжественные клики,
Сыны не вѣдаютъ о подвигахъ отцовъ
И въ дольномъ прахъ ихъ боговъ
Лежатъ низверженные лики —
И всё вокругъ меня въ глубокой тишинѣ.
О вы, носившіе отъ брега къ брегу бои,
Куда вы скрылись, полночнѣе герой?
Вашъ слѣдъ исчезъ въ родной странѣ.
Вы ль, на скалы ея вперивъ скоряющи очи,
Плывёте въ облакахъ туманною толпой?
Вы ль давьте мнѣ отвѣтъ, услышьте голосъ мой,
Зовущій къ вамъ среди молчанья ночи.

310

Е. А. БАРАТЫНСКИЙ.

Сыны могучіе сихъ грозныхъ, вѣчныхъ скаль!

Какъ отдѣлились вы отъ каменной отчизны?

Зачѣмъ печальны вы? зачѣмъ я прочиталъ

На лицахъ сумрачныхъ улыбку укоризны?

И вы сокрылися въ обители тѣней!

И ваши имена не пощадило время!

Что жъ наши подвиги, что слава нашихъ дней,
Что наше вѣтрное племя?

О, всё своей чредой исчезнетъ въ безденѣ лѣть!

Для всѣхъ одинъ законъ — законъ уничтоженья,

Во всёмъ мнѣ слышится таинственный привѣтъ

Обанного забвенья.

Но я — въ безвѣстности для жизни жизнь любя —
Я безработливой душою
Вострепещу лѣ передъ судьбою?

Не вѣчный для времёнъ, я вѣченъ для себя:

Не одному лѣ воображенью

Гроза ихъ что-то говорить?

Мгновенье мнѣ принадлежить,

Какъ я принадлежу мгновенью.

Что нужды до былыхъ, иль будущихъ племёнъ?

Я не для нихъ бренчу незвонкими струнами:

Я, не внимаемый, довольно награждёнъ

За звукъ звуками, а за мечты мечтами.

## II.

### РОДИНА.

Я возвращуся къ вамъ, поля моихъ отцовъ,

Дубравы мирныя, священный сердцу кровъ!

Я возвращуся къ вамъ, домашнія иконы!

Пускай другіе чтутъ приличія законы,

Пускай другіе чтутъ ревнивый суд невѣждъ:

Свободный, наконецъ, отъ суетныхъ надеждъ,

Отъ безпокойныхъ сновъ, отъ вѣтранныхъ желаній,

Испивъ безременно всю чашу испытавій,

Не призракъ счастьі, но счастье нужно мнѣ.

Усталый труженикъ, спѣшу къ родной странѣ

Заснуть желаннымъ сномъ подъ кровлею родимой.

О, домъ отеческій! о, край всегда любимой!

Родныя небеса! незвучный голосъ мой

Въ стихахъ задумчивыхъ васъ пѣлъ въ странѣ чужой!

Вы мнѣ повѣете спокойствіемъ и счастьемъ!

Какъ въ пристани пловецъ, испытанный ненастьемъ,

Съ улыбкой слушаетъ — надъ бездною возсѣвъ въ —

И бури грозной свистъ и волнъ матежный ревъ:

Такъ, небо не моля о почестяхъ и златѣ,

Спокойный домосѣдъ, въ моей безвѣстной хатѣ

Укрывшись отъ толпы взыскательныхъ судей,

Въ кругу друзей своихъ, въ кругу семьи своей,
Я буду издали глядѣть на бури свѣта.

Нѣтъ, нѣтъ, не отмѣню священного!

Пускай летить къ шатрамъ безтрепетный герой;

Пускай кровавыхъ битвъ любовникъ молодой

Съ волненьемъ учится, губа часы златые,

Наукѣ размѣрять окопы боевые:

Я съ дѣтства полюбилъ сладчайшіе труды.

Прилежный, мирный плугъ, взрывающій бразды,

Почтеннѣе меча; полезный въ скромной долѣ,

Хочу воздѣливать отеческое поле.

Оратай, ветхихъ дней достигшій надъ сохой,

Въ заботахъ сладостныхъ наставниковъ будетъ мой;

Мнѣ дряхлаго отпа сыны трудолюбивы

Помогутъ утучнять наслѣдственныя нивы.

А ты, мой старый другъ, мой вѣрный доброхотъ,

Усердный пестунъ мой, ты, первый огородъ

На отческихъ поляхъ разведмій въ дни былые —

Ты поведѣшь меня въ сады свои густые,

Деревьевъ и цвѣтовъ разскажешь имена!

Я самъ, когда съ небесъ роскошная весна

Повѣть нѣгою воскреснувшей природѣ,

Съ тяжолымъ заступомъ являю въ огородѣ:

Приду съ тобой садить деревья и цвѣты.

О, подвигъ благостный, не тщетенъ будешь ты!

Богиня пажитей признательнѣй Фортуны!

Для нихъ безвѣстный вѣкъ, для нихъ свирѣль и струвы;

Онѣ доступны всѣмъ — и мнѣ за лѣгкій трудъ

Плодами сочными обильно воздадутъ.

Отъ грядъ и заступа спѣшу къ полямъ и плугу;

А тамъ, гдѣ ручеекъ по бархатному лугу

Катитъ задумчво пустынныя струи,

Въ весенній ясный день, я самъ, друзья мон,

У брега насажу лѣсокъ уединѣный,

И липу свѣжую, и тополь осрбрѣный;

Въ тѣнхъ и дохнѣтъ мой правнукъ молодой;

Тамъ дружба вѣкогда сокроетъ пепелъ мой

И, вмѣсто мрамора, положитъ на гробницу

И мирный заступъ мой, и мирную цѣнницу.

## III.

### ВЕСНА.

Весна, весна! Какъ воздухъ чистъ,
Какъ ясень небосклонъ!

Своей лазурію живой
Слѣдитъ мнѣ очи онѣ.

Весна, весна! Какъ высоко
На крыляхъ вѣтерка,

Е. А. БАРАТЫНСКИЙ.

311

Ласкаясь къ солнечнымъ лучамъ,
Летаютъ облака!

Шумятъ ручьи, блестятъ ручьи;
Взревѣвъ, рѣка несѣтъ

На торжествующемъ хребтѣ
Поднятый ею лѣдъ.

Ещё древа обнажены,
Но въ рощѣ ветхій листъ,

Какъ прежде, подъ моей ногой
И шуменъ, и душистъ.

Подъ солнце самое взвился
И, въ яркой вышинѣ

Незримый, жавронокъ поётъ
Заздравный гимнъ веснѣ.

Что съ нею, чтò съ моей душой?
Съ ручьёмъ она ручей

И съ итчкой птичка: съ нимъ журчитъ,
Летаетъ въ небѣ съ ней.

Зачѣмъ такъ радуютъ её
И солнце, и весна?

Ликуетъ ли, какъ дочь стихій,
На пирѣ ихъ она?

Что нужды! счастливъ, кто на нёмъ
Забвенье мысли пьётъ,

Кого далёко отъ неё
Онъ дивный унесётъ!

IV.

РИМЪ.

Ты былъ ли, гордый Римъ, земли самовластитель,
Ты былъ ли, о свободный Римъ?

Къ нѣмымъ развалинамъ твоимъ

Подходить съ грустію ихъ чуждый навѣститель.

За чтò утратилъ ты величье прежнихъ дней?

За чтò, державный Римъ, тебя забыли боги?
Градъ пышный, гдѣ твои чертоги?

Гдѣ сильные твои, о родина мужей?

Тебѣ ли измѣнилъ побѣды мощный геній?
Ты ль на расчеті времёнъ
Стошшь въ позорницѣ илемаѣ,

Какъ пышный саркофагъ погибшихъ поколѣній?

Кому ещё грозишь съ твоихъ семи холмовъ?

Судьбы ли всѣхъ державъ ты грозный возвѣститель?

Или, какъ призракъ-обвинитель,
Печальный предстоишь очамъ твоихъ сыновъ?

V.

ИСТИНА.

О счастіи съ младенчества тоскуя,
Всё счастьемъ обѣденъ я!

Или во-вѣкъ его не обрѣту я
Въ пустынѣ бытія?

Младые сны отъ сердца отлетѣли;
Не узнаю я свѣтъ:

Надеждъ своихъ лишонъ я прежней цѣли,
А новой цѣли нѣтъ.

«Безуменъ ты и всѣ твои желанья!»
Мнѣ тайный голосъ рекъ —

И лучшія мечты моей созданья
Отвергнулъ я на-вѣкъ.

Но для чего души разувѣренье
Свершилось неcontent?

О юныхъ снахъ слѣпое сожалѣнье
Зачѣмъ живётъ во мнѣ?

Такъ нѣ когда обдумывалъ съ роптаньемъ
Я жребій тяжкій свой:

Вдругъ истину — то не было мечтаньемъ —
Узрѣлъ передъ собой.

«Свѣтильникъ мой укажетъ путь ко счастью!»
Вѣщала: «Захочу —

И страстнаго отрадному безстрастью
Тебя я научу.

«Пускай со мной ты сердца жаръ погубишь;
Пускай, узнавъ людей,

Ты, можетъ-быть, исуганий, разлюбишь
И блажныхъ, и друзей.

«Я бытія всѣ прелести разрушу,
Но умъ наставлю твой;

Я оболью суровымъ хладомъ душу,
Но дамъ душѣ покой.»

Я трепеталъ, словамъ ея внимая,
И горестно въ отвѣтъ

Промолвиłъ ей: «О, гостья неземная,
Печаленъ твой привѣтъ!

«Свѣтильникъ твой — свѣтальникъ погребальный
Всѣхъ радостей земныхъ!

Твой миръ — увы — могилы мирѣ печальный
И страшень для живыхъ!

312

Н. М. ЯЗЫКОВЪ.

«Нѣть, я не твой: въ твоей наукѣ строгой
Я счастья не найду!

Покинь меня: кой-какъ моей дорогой
Одинъ я побреду.

«Прости! иль нѣть: когда моё свѣтило
Во звѣздной вышинѣ

Начнѣтъ блѣднѣть и всё, чтоб сердцу мило,
Забыть придется мнѣ —

«Явься тогда! раскрой тогда мнѣ очи,
Мой разумъ просвѣти,

Чтобъ, жизнь презрѣвъ, я могу въ обитель ночи
Безропотно сойти!»

VII.

НА СМЕРТЬ ГЕТЕ.

Предстала — и старецъ великій смежилъ
Орлиныя очи въ,

Почилъ безмятежно, зане совершилъ
Въ предѣлѣ земномъ всё земное.

Надъ живной могилой не плачь, не жалѣй,
Что генія черепъ — наслѣдье червей.

Погасъ; но ничто не оставлено имъ
Подъ солнцемъ живымъ безъ привѣта;

На всё отозвался онъ сердцемъ свонь,
Что просить у сердца отвѣта:

Кривлатою мыслью онъ міръ обетѣлъ,

Въ одномъ безпредѣльномъ нашолъ ей предѣлѣ.

Всё духъ въ нёмъ нитало: труды мудрецовъ,
Искусствъ вдохновенныхъ созданья,

Преданья, завѣты минувшихъ вѣковъ,
Цвѣтущихъ времёнъ упованья,

Мечтою по волѣ проникнуть онъ могу

И въ нищую хату, и въ царскій чертогъ.

Съ природой одною онъ жизнью дышалъ:
Ручья разумѣлъ лепетанье,

И говоръ древесныхъ листовъ понималъ,
И чувствовалъ травъ прозябанье;

Была ему звѣздная книга ясна

И съ нимъ говорила морская волна.

Извѣданъ, испытанъ имъ весь человѣкъ!
И ежели жизнью земною

Творецъ ограничилъ летучій нашъ вѣкъ
И наслѣдъ за могильной доскою,

За міромъ явились, не ждётъ ничего:

Творца оправдаетъ могила его.

И если загробная жизнь намъ дана,
Онъ, здѣшней вполнѣ отдышавшій

И въ звучныхъ, глубокихъ отзывахъ сполна
Всё дольное долу отдавшій,

Къ Предвѣчному лёгкой душой возлетитъ —
И въ небѣ земное его не смутивтъ.

Н. М. ЯЗЫКОВЪ.

Николай Михайловичъ Языковъ, извѣстный русскій поэтъ, родился 4-го марта 1803 года въ Симбирскѣ. Затѣмъ, на двѣнадцатомъ году, онъ былъ отведзенъ въ Петербургъ и отданъ въ Горный корпусъ, въ которомъ пробылъ шесть лѣтъ безъ вской пользы, такъ-какъ ему не далась математика, и онъ, волей-неволей, долженъ былъ оставить заведеніе, не окончивъ курса наукъ. Проживъ въ Петербургѣ цѣлый годъ безъ дѣла, посвящая всё время сочиненію пюхихъ стиховъ, онъ только въ половинѣ 1822 года рѣшился снова приняться за книги, и то благодаря совѣтамъ А. О. Воейкова, замѣтившаго въ нёмъ зародышѣ таланта. Заведеніе, на которое палъ выборъ Языкова, руководимый совѣтами Воейкова, былъ Деритскій университетъ, арена прежней профессорской дѣятельности автора «Сумасшедшаго Дома». Снабжонный рекомендательными письмами Александра Ёёдоровича, Языковъ, послѣ цѣкотарого колебанья, оставилъ, наконецъ, въ концѣ 1822 года Петербургъ и, по прибытиі въ древній русскій Юрьевъ, воспѣтый имъ виослѣдствіи, сталъ посѣщать университетскія лекціи. Здѣсь, среди товарищей-земляковъ, во множествѣ стекавшихся писать образованія въ Деритскомъ университетѣ, сталъ созрѣвать и крѣпнуть таланть Языкова, незамедлишій обратить на себя вниманіе свѣтилъ русской поэзіи — Жуковскаго и Пушкина — изъ которыхъ первый обласкалъ и ободрилъ его къ дальнѣйшей дѣятельности, въ бытность свою въ Деритѣ лѣтомъ 1823 года, а второй — написалъ ему посланіе, начивающееся такъ:

Издравле сладостный союз

Поэтовъ межь собой связуетъ:

Они жрецы единыхъ музъ,

Единый пламень ихъ волнуетъ.

Родня другъ другу по судьѣ,

Они родня по вдохновенью.

Клянусь овидіевой тѣнью,

Языковъ, близокъ я тебе!

и оканчивающееся приглашеніемъ молодого поэта
пріѣхать въ псковскую его деревню Михайловское,

Н. М. ЯЗЫКОВЪ.

313

лежащее въ нѣсколькихъ верстахъ отъ Тригор-
скаго, мѣстопребыванія его товарища Вульфа. Язы-
ковъ послѣшилъ исполнить дружеское желаніе вели-
каго поэта — и провѣлъ у него всѣ лѣто 1826 года.

Первыми напечатанными стихотвореніями Язы-
кова считаются: «Посланіе къ А. Н. Очкину», «Къ
А. М. Языкову» и «Моя родина», появившіся въ
«Новостяхъ Литературнъ» на 1822 годъ. Если взять
въ соображеніе, что стихотворенія эти написаны
осьмнадцатилѣтнимъ юношей, то нельзя не поди-
виться тому раннему развитію въ нѣмъ эстетиче-
скаго чувства, которымъ запечатлѣно каждое изъ
трѣхъ пьесъ. Что же касается гладкости и звучно-
сти стиха, то они, по истинѣ, изумительны. Въ та-
лантѣ Языкова, между прочимъ, замѣчательно тѣ,
что произведенія его ранней молодости, съ 1823 по
1826 годъ, обнимаящія дерптскій періодъ, гораздо
лучше произведеній всей его послѣдующей поэти-
ческой дѣятельности, хотя и въ ней найдется нѣ-
сколько стихотвореній вполнѣ прекрасныхъ. Надо
думать, что причину этого странного явlenія слѣ-
дуетъ искать въ самомъ направленіі таланта Язы-
кова. Въ первую молодость онъ воспѣвалъ вино,
женщинъ, дружбу, лѣнъ и изрѣдка родину — и
это воспѣваніе было ему какъ раз-пъ по плечу. Съ
наступленіемъ болѣе зрѣлаго возраста большинство
предметовъ, волновавшихъ молодую кровь, должны
были отойти по-крайней-мѣрѣ на второй планѣ и
замѣниться предметами нѣсколько болѣе серѣзвы-
ми, чтѣ оказалось, вслѣдствѣ слабой учебной под-
готовки, не совѣмът для него лѣгкимъ. Вотъ два
прелестныхъ стихотворенія, в-&amp;nbsp; характеризую-
щія первый періодъ поэтической дѣятельности Язы-
кова — серьёзное и шуточное:

1.

Когда умру, смиренно совершите
По мнѣ обрядъ печальный и святой;
Но мнѣ стиховъ надгробныхъ не пишите
И мрамора не ставьте надо мной!
Но здѣсь, друзья, гдѣ нынѣ сходка наша
Весѣдуетъ, разгульна и вольна,
Гдѣ веселà, какъ праздничная чаша,
Душа кипитъ, студенчески-шумна,
Во славу мнѣ вы чашу круговую
Наполните живительнымъ виномъ,
Торжественно пронойте пѣсь родную
И пьянствуйте о имени моемъ.
Всѣ тлѣнъ и мигтъ! Блаженъ, кому съ друзьями
Свою весну пропоровать дано,

Кто видить міръ туманными глазами
И любить жизнь за пѣсни и виго!

2.

Разгульна, свѣтла и любовна
Душа веселится моя:
Да здравствуетъ Марья Петровна,
И ножка, и ручка ея!
Какъ розы денницы живыя,
Какъ ранніе снѣги полей —
Ланиты ея молодыя
И дѣственный бархать грудей.
Какъ звѣзды задумчивой ночи,
Какъ вешная пѣснь соловья —
Ея восхитительны очи
И сладостенъ голосъ ея.
Блаженъ, кто, роскошно мечтая,
Зовѣть её дѣвой своей!
Блаженѣй избранниковъ рая
Студентъ, полюбившійся ей!

Возвратившись въ Дерптъ, Языковъ написалъ
извѣстное своё стихотвореніе «Тригорское», по-
священное воспоминаніямъ о пріятно-проведен-
номъ лѣтѣ въ имѣніи г-жи Оспиновой и Михайло-
вскомъ Пушкина, въ котором между-прочимъ, на-
ходится слѣдующее обращеніе къ Пушкину:

Пѣвецъ Руслана и Людмилы!
Была счастливая пора,
Когда такъ веселы, такъ мылы
Неслися нами вечера
Тамъ на горѣ, подъ мирымъ кровомъ
Старѣйшінъ сада вѣковыхъ,
На дѣрнѣ свѣжемъ и шелковомъ,
Въ виду окрестностей живыхъ.

Вообще, если произведенія Языкова, дерптскаго
періода, не столько отличались богатствомъ мысли,
сколько красотою формы — за-то эта форма была
полнѣ прекрасна, чего нельзя сказать о позднѣй-
шихъ его произведеніяхъ, особенно о періодѣ
1832—1838 годовъ, когда вся его поэтическая дѣя-
тельность ограничивалась посланіями, преимуще-
ственно къ разнымъ дамамъ, никому нен vie ст-
нымъ, и сочиненіемъ скучнѣйшихъ сказокъ «О
пастухѣ и дикомъ вепрѣ» и «О жарѣ птицѣ», на-
писанныхъ тяжолыми александрійскими стихами,
которые вовсе не свойственны его таланту, привык-
шему къ самымъ лѣгкому размѣрамъ. Впрочемъ,
Языковъ самъ сознавалъ всю пустоту своей жизни
въ Дерптѣ, съ ея пирушками, волокитствомъ и не-

314

Н. М. ЯЗЫКОВЪ.

ясными стремлением к чему-то, и выразил свой взгляд на проведённое имъ время в Дерпѣ въ слѣдующих стихахъ, обращенных к родинѣ, куда онъ собирался отправиться въ половинѣ 1829 года, послѣ шестилѣтняго пребыванія въ этомъ университетскомъ городѣ, который онъ оставил въ всё-таки студентомъ бездипломнымъ, какъ не выдержавшій окончательного экзамена.

Тамъ, вольной родины пѣвецъ,
Я просвѣтлѣю жизнью новой
И гордо брошу свой лавровый
Виномъ забрызганний вѣнецъ.

Поселившись въ Москвѣ, онъ прожилъ въ ней безвыѣздно до 1832 года. Первопрестольная стОЛЦА приголубила молодого поэта, уже гремѣвшаго своими разгульными стихотвореніями, дружного съ Пушкинымъ, Баратынскимъ и Дельвигомъ, цвѣтущаго красотою и здоровьемъ, и имѣвшаго независимое состояніе — и съ восторгомъ повторяла всё имъ написанное. Въ концѣ 1831 года онъ поступилъ-было на службу въ Межевую Канцеллірю, но, спустя два года, вышелъ въ отставку, находя, что служба стѣсняетъ его и лишаетъ возможности предаваться всей душой любимому своему заявтію — литературѣ. Къ этому времени принадлежать людямъ его стихотворенія: «Поэту», «Пожаръ» и «Весенняя ночь». Въ 1831 году Языковъ почувствовалъ первые припадки той болѣзни, которая впослѣдствіи свела его въ могилу. Начиная съ 1833 года, онъ сталъ серьёзно лечиться, для чего переселился въ деревню, где прожилъ около восьми лѣтъ, только изрѣдка набѣзжая въ Москву для совѣта съ докторами. Въ это время Языковъ писалъ мало и, кромѣ «Посланія къ Давыдову», не произвёлъ ничего, сколько-нибудь достойнаго его таланта. Начиная съ 1837 года, болѣзнь Языкова стала замѣтно успливаться, такъ-что въ 1838 году онъ принужденъ былъ отправиться заграницу; но мы купаны въ Ниццѣ, ни искусство нѣмецкихъ докторовъ, ни воздухъ Рима — нисколько не могли ему, и онъ возвратился въ Москву такимъ же больнымъ, какимъ оставилъ её пять лѣтъ тому назадъ. Но и заграницей на долю больного поэта выпадали такие счастливые дни, когда болѣзнь уступала искусству врачей и пѣлебному дѣйствію водъ: тогда изнывавшій въ тоскѣ по родинѣ поэтъ принимался снова за перо — и стихи снова звучно и плавно ложились на бумагу. Въ одинъ изъ подобныхъ промежутковъ, послѣдовавшій въ 1840 году въ Ниццѣ, написалъ онъ своё знаменитое

стихотвореніе «Къ Рейну», въ которомъ встрѣчаются подобные стихи:

Я волнажinate: тѣбъ привѣты Волги нашей

Принёсъ я. Слышалъ тѣ о ней?

Великъ, прекрасенъ тѣ; но Волга больше, краше,

Великолѣнѣе, пышнѣй

И глубже — быстрая, и шире — голубая!

Не такъ, не такъ она бурлить,

Когда подымется погодка верховая

И бѣлый валъ заговорить.

По царству и рѣка! Тебъ привѣть заздравный

Ея, властительницъ водъ,

Обширныхъ русскихъ водъ, простёршей ходъ свой славный,

Всегда торжественный свой ходъ,

Между холмовъ и горъ, и доловъ многоплодныхъ

До тёмныхъ Каспія выбей!

Привѣты и ея притоковъ благородныхъ,

Ея подручницъ и князей.

Къ этому же времени принадлежитъ и нѣсколько элегій, изъ которыхъ въ одной высказаось весьма ясно его горькое совѣнѣніе въ возможность поправить своё здоровье, при помощи заграничнаго лечения:

Богъ вѣсть, не втунѣ ли скитался

Въ чужихъ странахъ я много лѣтъ!

Мой чорный день не разгулялся,

Мыѣ утѣшенья нѣтъ какъ нѣтъ!

Печальный, трепетный и томный,

Назадъ, въ отеческій мой домъ,

Сиѣшу, какъ ипца въ кустъ укромный

Сиѣшить, забитая дождѣя.

По возвраценіи въ Москву, въ августѣ 1843 года Языковъ сталъ лечиться у профессора Иноземцева, своего университетскаго товарища. Благодаря искусству знаменитаго московскаго врача, онъ скоро поправился на столько, что могъ снова приняться за перо. На этотъ разъ муза его, подъ вліяніемъ религіознаго настроепія, которое сдѣлалось господствующимъ чувствомъ его наболѣвшаго сердца въ послѣдніе годы его болѣзни, приняла совершенно новое направление, результатомъ которого было повялненіе такихъ превосходныхъ стихотвореній, какъ «Землетрясеніе», «Самисонъ» и другія, выказавшія всю силу его таланта и, вмѣстѣ съ тѣмъ бывшія его лебединою пѣсью. Въ половинѣ де-кабря 1846 года Языковъ простодился; къ застарѣ- лой болѣзни присоединилась горячка — и онъ скончался 26-го декабря того же года, на 41-мъ году жизни. Тѣло его, сопровождаемое родными,

Н. М. ЯЗЫКОВЪ.

315

друзьями и почитателями покойного поэта, было
перенесено въ Даниловъ монастырь — и тамъ по-
хоронено, между могилами Венелина и Валуева.

Стихотворенія Языкова имѣют четыре изданія:
первые три были выпущены при жазни авто-
ра, а четвёртое — послѣ его смерти Перевлев-
скимъ. Вотъ они: 1) Стихотворенія Н. Языкова
Спб. 1833. 2) ІІІ стихотвореній Н. М. Языкова. М.
1844. 3) Новыя стихотворенія Н. Языкова. М. 1845.
4) Стихотворенія Н. М. Языкова. При нихъ при-
ложены его портретъ, fac cítilè, свѣдѣнія о его
жизни и значеніи и всё написанное о нѣмъ въ раз-
ныхъ периодическихъ и другихъ изданіяхъ. Дѣ-
части. Спб. 1858.

Стихотворенія Языкова были въ своё время
предметомъ самаго оживлённаго спора между его
хвалителями и порицателями. Большинство кри-
тическихъ статей о Языковѣ, какъ поэтѣ, напе-
чатанныхъ въ разныхъ журналахъ, не исключая и
статьи Бълинскаго, помѣщенной въ 1-й книжнѣ
«Отечественныхъ Записокъ» на 1845 годъ, отли-
чаются самымъ крайнимъ задоромъ. Какъ хвали-
тели, такъ и порицатели выказали слишкомъ много
усердія, чтó и было главной причиной несостоятель-
ности ихъ рецензій, чтó вскорѣ стало ясно всемокому
мало-мальски понимающему дѣло. Въ настоящее
время, когда истекла уже цѣлая четверть столѣтія
послѣ смерти поэта, слѣдуетъ относиться къ его
произведеніямъ съ бѣльшимъ безпристрастіемъ и
справедливостью, чьмъ это было сдѣлано при жи-
зни автора; поэтому мы заключимъ нашъ обзоръ
поэтической дѣятельности Языкова anzвомъ о
нѣмъ его издателя и біографа, покойнаго профес-
сора Перевлевскаго, отличающимся сравнительно
бѣльшимъ безпристрастіемъ, чьмъ всѣ остальные
біографіи и рецензіи его сочиненій. Вотъ этотъ
отзывъ:

«Что же и какъ пѣлъ Языковъ въ своихъ ли-
рическихъ пѣсняхъ? На эти вопросы, думаешь,
всего лучше отвѣчать его же собственными словами.
Языковъ самъ называлъ себя голосистымъ пѣвцомъ
пировъ, хмелья, прелести суетъ, пѣвцомъ вина,
дружбы, прохладъ и шалостей любви нескромной:
дѣйствительно, больше всего и чале всего онъ вос-
пѣвалъ счастливыми стихами харить, вино, дружбу
и покой. Стало-быть, поэзія юности была вдохно-
вительницею его пѣсенъ, была главнымъ мотивомъ
его стихотвореній; такой строй лиры слышится
особенно въ пьесахъ деритскаго періода жизни
поэта. Отсюда понятно, почему между его стихо-
твореніями въ такомъ обилии вѣрччаются пѣсни

анакреонтическія и дружественныя посланія. Но
сколько бойкости, живости, силы и разгула бле-
цетъ въ его стихотвореніяхъ анакреонтическихъ!
Какою теплотой, искренностью пронкинуты его
посланія и какъ часто въ нихъ, комрѣ своихъ лич-
ныхъ отношеній къ друзьямъ, поэтъ умѣетъ вы-
сказать намъ многое, чтó составляетъ не уединё-
ный, исключительный интересъ кружка, но инте-
ресъ общій, важный для всѣхъ и каждогоъ! Но этою
ли одною сферою ограничivaлась поэтическая дѣ-
ятельность Языкова? Конечно, вѣтъ! Съ переселе-
нія изъ Дерита въ Москву, во время его странствій
по пѣлебнымъ водамъ, въ годы тяжкихъ страданій
отъ сокрушенного недуга, разгульный строй его
лиры нерѣдко мѣнялся на важный и торжествен-
ный; вмѣсто игривыхъ, раздалыхъ пѣсенокъ слы-
шались спокойны, величавыя и благоговѣнныя пѣ-
снопѣнія отчизнѣ и религіі. И эти патріотическія
и религіозныя пѣснопѣнія ближе знакомятъ насъ
со всемо силой могутъ таланта Языкова, и не-
вольно заставляютъ грустить о его ранней смерти.
Какимъ могутъ словомъ поэтъ дѣлился въ нихъ
своими священными думами! Къ сожалѣнію, коли-
чество стихотвореній въ этомъ родѣ слишкомъ не-
значительно; они составляютъ самую малую ихъ
часть: оттого въ глазахъ цѣнителей много проигры-
ваетъ поэтическая дѣятельность Языкова, по пре-
имуществу сосредоточенная въ пьесахъ анакреон-
тическихъ и дружескихъ посланіяхъ. Ограничиваясь
такою неширокою областью, поэзія Языкова не
представляетъ намъ роскошнаго богатства и плѣ-
нительнаго разнообразія въ своёмъ содержаніи:
это— ея существенный недостатокъ. За-то вѣнщная
сторова ея — стихъ, полный неподдѣльной красо-
ты, составляетъ годрость музы Языкова. Гармонія,
сина, музыка стиховъ слышатся всюду въ его тво-
реніяхъ: это признаютъ за нямъ всѣ единогласно,
даже порицатели его. Что бы ни избралъ предмет-
мъ своего стихотворенія — разгульную ли пируш-
ку, картину ли природы, историческое событие или
священную былину — Языковъ веддѣ является чуд-
нымъ мастеромъ стиха и великимъ художникомъ
слова.»

I.

ГЕНІЙ.

Когда, гремя и пламенѣя,
Порокъ на небо улеталъ —
Огонь могучій проникалъ
Живую душу Елисея:

316

Н. М. ЯЗЫКОВЪ.

Святыми чувствами полна,
Мужала, крѣпла, возвышалась,
И вдохновеньем озарялась,
И Бога слышала она.

Такъ геній радостно трепещетъ,
Своё величье познаётъ,
Когда предъ нимъ гремитъ и блещетъ
Иного генія полётъ:
Его воскреснувшая сила
Мгновенно зрѣтъ для чудесъ —
И міру новыя свѣтила
Дѣла избранника небесъ.

## II.

### КЪ МУЗЬЕ.

Мой ангелъ милый и прекрасный,
Богиня мужественныхъ думъ!
Ты занимала сладострастно,
Ты нѣжила мой юный умъ.
Служа тебѣ, тобою полный,
Не видѣлъ я, не слышалъ я,
Какъ на пучинѣ бытія
Росли, текли, шумѣли волни.
Ты мнѣ открыла въ тишинѣ
Великій миръ уединенья;
Благообразныя ко мнѣ
Твои слетали вдохновенья;
Твоей прекрасна красотой,
Твоимъ величьемъ величава,
Сама любовь передо мной
Являлась пышнал, какъ слава.
И весело мои мечты,
Тобой водимыя, играли,
Тебѣ стихи мои звучали
Живые, свѣтлые, какъ ты.
Такъ разноцвѣтными огнями
Блестить рѣчная глубина,
Когда — торжественно-мирна —
Въ одежѣ, убранной звѣздами,
По поднебесью ночь идётъ
И смотрится въ лазури водъ.

### III.

#### МОЛИТВА.

Молю Святое Провидѣнье:
Оставь мнѣ тягостные дни,
Но дай желѣзное терпѣнье,
Но сердце мнѣ окамени!

Пусть, неизмѣнѣнъ, жизни новой
Приду къ таинственнымъ вратамъ,
Какъ Волги валъ бѣлогологый
Доходить пѣлый къ берегамъ!

### IV.

#### ВОДОПАДЪ.

Море блеска, гулъ, удары —
И земля потрясена:
То стеклянная стѣна
О скалы раздроблена;
То бѣгутъ чрезъ крутояры
Многоводной Ніагары
Ширина и глубина.

Вонъ пловецъ! Его отъ брега
Выстріою унесло:
Въ синій сумракъ водобѣга
Упираетъ онъ весло.
Тщетно! бурную стремнину
Онъ не силенъ оттолкнуть;
Далеко его въ пучину
Броситъ каменная круть.

Мирно гибели послушный,
Убралъ онъ своё весло,
Онъ потупилъ равнодушно
Безнадежное чело;
Онъ глядитъ спокойнымъ окомъ —
И къ пучинѣ волнъ и скалъ
Роковымъ своемъ потокомъ
Водопадъ его помчалъ.

### V.

#### ВЕЧЕРЪ.

Прохладенъ воздухъ былъ, въ стеклѣ спокойныхъ водъ
Звѣздами убранный лазурный неба сводъ
Свѣтился; тёмные покровы ночи сонной
Струились по коврамъ долины благовонной;
Надъ берегомъ, въ тѣні раскиристыхъ вѣтвей,
И трелилъ, и вздыхалъ, и щёлкалъ солоней.
Тогда между кустовъ, какъ призраки мелькая,

Н. М. ЯЗЫКОВ.

317

Влюблённый юноша и дѣва мододая
Бродили вдоль рѣки. Казалось, для нихъ
Сей вечеръ нѣжился, такъ сладостенъ и тихъ,
Для нихъ лучами звѣздѣ играла водъ равнина,
Для нихъ туманами окрестная долина
Скрывалась, и въ тѣни раскидистыхъ вѣтвей
И трелилъ, и вздыхалъ, и щёлкалъ соловей.

VI.

ПОЭТУ.

Когда съ тобой сроднилось вдохновенье
И сильно имъ твоя трепещеть грудь,
И видишь ты своё предназначение,
И знаешь свой благословенный путь,
Когда тебѣ на подвигъ всё готово,
Въ чёмъ на землѣ небесный явень даръ —
Могучей мысли свѣтъ и жаръ
И огнедышущее слово —

Иди ты въ міръ: да слышитъ онъ пророка!
Но въ мірѣ будь величественъ и святъ,
Не лобызай сахарныхъ устъ порока
И не проси и не бери наградъ —
Привѣтно ли сіянѣ денияцы,
Ужасенъ ли судьбыны произволъ:
Невиненъ будь, какъ голубица,
Смѣлъ и отваженъ, какъ орѣлъ!

И стройные и сладостные звуки
Поднимутся съ гремущихъ струнъ твоихъ:
Въ тѣхъ звукахъ рабъ свои забудетъ муки
И царь Саулъ заслушается ихъ —
И жизнію торжественно-высокой
Ты процвѣтешь — и будетъ вѣкъ свѣтло
Твою открытое чело
И зорко пламенное око!
Но если ты похвалъ и наслажденій
Исполнился желаніемъ земнымъ —
Не собирай богатыхъ приношеній
На жертвенникъ предъ Господомъ твоимъ:
Овъ на тебя немилосердо зглянетъ,
Не приметъ жертвъ лукавыхъ; дѣмъ и громъ
Размечутъ ихъ — и жрецъ от míняетъ,
Дрожащій страхомъ и стыдомъ.

VII.

ДВЪ КАРТИНЫ.

Прекрасно озеро Чудское,
Когда надъ нимъ свѣтило дня

Изъ синихъ водъ, какъ шаръ огня,
Встаётъ въ торжественномъ поковѣ:
Его красой озарена,
Цвѣтами радуги играя,
Лежить равнина водяная,
Необозрима и пытна;
Прохлада утрення вѣтъ,
Едва колышутся лѣса,
Какъ блёстки золота, свѣтлѣетъ
Ихъ переливая роса;
У пробудившагоса брега
Стоять, готовые для бѣга,
И тихо плещутъ паруса;
На лодку мрежи собира
Рыбакъ взываетъ и поётъ —
И пѣсня русская, живая,
Разносится по глади водъ.

Прекрасно озеро Чудскде,
Когда блистательнымъ столбомъ
Свѣтило искрится ночное
Въ его кристалѣ голубомъ:
Какъ тѣнь, отброшенная тучей,
Вдоль искривлённыхъ береговъ,
Чернѣютъ образы лѣсовъ
И кое-гдѣ огонь пловучій
Горитъ на чолнахъ рыбаковъ;
Безмолвна сняя пучина,
Въ дубравахъ мракъ и типина,
Небесъ далёкая равнина
Сіяняя мирнаго полна,
Лишь изрѣдка, съ богатымъ ловомъ
Подъемля сѣти изъ воды,
Рыбакъ живитъ весёлымъ словомъ
Своихъ товарищей труды:
Или — путёмъ дугообразнымъ —
Съ небесныхъ падая высотъ,
Звѣзда надъ озеромъ блеснётъ,
Огнёмъ разскиплется алмазнымъ
И въ отдаленьи пропадётъ.

VIII.

ЛИВОНІЯ.

Не встанешь ты изъ вѣкового праха,
Ты не блеснёшь подъ знаменемъ креста,
Тяжолый мечъ наслѣдниковъ Рорбаха,
Ливоніи прекрасной красота!
Прошла пора твоихъ завоеваній,
Когда въ огняхъ тревоги боевой

318

Н. М. ЯЗЫКОВЪ.

Вожди побѣдъ, смирятели Казани,
Смирялися, бдѣднѣя, предъ тобой!

Но тишина постыдного забвенья
Не всё, не всё у славы отпяла —
И чорныя дѣла опустошенья,
И доблести возвышенной дѣла:
Они живутъ для музы пѣсношѣнья,
Для гордости поэтова чела!

Рукою лѣтъ разбитыя громады,
Гдѣ бранная воспитывалась честь,
Гдѣ торжество не вѣдало пошады
И грозную разгорячало месть,
Несмѣлый внукъ ливонца удалого
Глагодѣтъ на вашъ краснорѣчивый прахъ —
И нѣтъ въ груди волиенія живого,
И пѣтъ огня въ безсмысленныхъ очахъ.

Таковъ ли взоръ любимца вдохновенья,
Въ душѣ его такая-ль тишина,
Когда ему, подъ рубцемъ забвенья,
Является святая старина?
Исполненный божественный отрады,
Снѣ зрить въ мечтахъ минувшіе вѣка;
Душа кинпить; горятъ, яснѣютъ взгляды —
И падаетъ къ струнамъ его рука.

## IX.

### ИЗЪ «ПЪСНИ БАЛТІЙСКИМЪ ВОДАМЪ».

Пою васъ, балтійскія воды: вы краше
Другихъ величайшихъ морей;

Лазурно-широкое зеркало ваше
Свободнѣе, чище, свѣтлѣй;

На нѣмъ не крутятся огромныя льдины,
Въ щены разбивая суда;

На нѣмъ не блуждаютъ холмы и долины
И горы полярнаго льда.

Въ нѣмъ вѣтъ плотоядныхъ и лютыхъ чудовищъ
И мерзостныхъ гадовъ морскихъ;

Но многое прелестныхъ и милыхъ сокровищъ,
Приволъ янтарей золотыхъ

И рыбы вкуснѣйшей. Балтійскія воды!
На вольной лазури своей

Носили вы часто въ старинные годы
Ставицы нормандскихъ ладей;

Слыхали вы пѣсни побѣдныя скальда
И буйные крики войны,

И нѣсную любви далого Гаральда,
Пѣвца непреклонной княжны.

Носили вы древне и грузы богатства
На Русь изъ Нѣмецкой Земли,

Когда — сограждане газейскаго братства —
И Псковъ и Новгородъ цвѣли.

И нынѣ вы носите грозные флоты:
Не рѣдко въ строю боевомъ

Гуляютъ на васъ громовые оплоты
Столицы, создânной Петром.

## X.

### КЪ НЯНЪ А. С. ПУШКИНА.

Свѣтъ Родіоновна, забуду ли тебя?

Въ тѣ дин, какъ сельскую свободу возлюбя,
Я покидалъ для ней и славу, и науки,

И нѣмцевъ и сей градъ профессоровъ и скуки—

Ты, благодатная хозяйка сѣни той,

Гдѣ Пушкинъ, не сраженъ суровою судьбой,
Презрѣвъ людей молву, ихъ ласки, ихъ измѣны,

Священноействовалъ, при алтарѣ Камены,

Всегда привѣтами сердечной доброты

Встрѣчала ты меня, мнѣ здравствовала ты,

Когда чрезъ линный рядъ полей подъ зноемъ лѣта
Ходилъ я навѣщать изгнанника-поэта

И мнѣ сопутствовалъ пріятель давній твой,
Ареевыхъ наукъ нитомецъ молодой.

Какъ сладостно твоё святое хлѣбосольство

Намъ баловало вкусь и жажды своевольство!

Съ какимъ радушіемъ — красою древнихъ лѣтъ —
Ты набирала намъ затѣйный объѣдь!

Сама и водку намъ и брашна подавала,
И соты, и плоды, и вина уставляла,

На милой тѣснотѣ старинного стола!

Ты занимала васъ — добра и весела —

Про стародавнихъ баръ пѣннительнымъ разказомъ:

Мы удивлялись почтеннымъ ихъ проказамъ,

Мы вѣрили тебе — и смѣхъ не прерывалъ

Твоихъ безхитростныхъ сужденій и похвалъ;

Свободно говорилъ языкъ словоохотный —

И лѣгкіе часы летѣли беззаботно.

1833

## ХІ.

### ЗЕМЛЕТРЯСЕНІЕ.

Всевышній граду Константина

Землетрясенье посылалъ —

И геллеспонтская пучина,

И берегъ съ грудой горъ и скаль

Дрожали, и царей палаты,

И храмъ, и циркъ, и гиподромъ,

П. А. ПЛЕТНЕВЪ.

319

И стѣнъ градскихъ верхи зубчаты,
И всё поморіе кругомъ.

По всей пространной Византии,
Въ отверстыхъ храмахъ, Богу силъ
Обильно пѣлися литіи
И дымъ молитвенныхъ кадилъ
Клубился; люди, стихахомъ полны,
Текли передъ Христовъ алтаръ:
Сенатъ, синклитъ, народа волны
И самъ благочестивый царь.

Вотще! Ихъ вопли и моленья
Господь во гнѣвѣ отвергалъ —
И гулъ, и громъ землетрясенья
Не умолкалъ, не умолкалъ.
Тогда невидимая сила
Съ небесъ на землю низошла
И быстро отрока схватила,
И выше облакъ унесла:

И внялъ онъ горнему глаголу
Небесныхъ ликовъ: «Святъ, святъ, святъ!»
И пѣсню ту принёсъ онъ долу,
Священнымъ трепетомъ объять.
И перковъ тѣ слова святыя
Въ свою молитву приняла —
И той молитвой Византия
Себя отъ гибеля спасла.

Такъ ты, поэтъ, въ годину страха
И колебанія земли,
Носьсь душой превыше праха
И ликамъ ангельскимъ внемли,
И приноси дрожащимъ людямъ
Молитвы съ горней вышины —
Да въ сердце примемъ ихъ и будемъ
Мы нашей вѣрой спасены!

П. А. ПЛЕТНЕВЪ.

Пётръ Александровичъ Плетвёвъ родился 10-го августа 1792 года, въ одинъ годъ съ княземъ Вяземскимъ, Милоновымъ, Ранчемъ, Катенинымъ и Панаевымъ. Воспитывался онъ въ главномъ педагогическомъ институтѣ, по окончаніи курса въ когторомъ въ 1814 году, былъ назначеннъ учителемъ въ Екатерининскій институтъ. Прослуживъ восемнадцать лѣтъ преподавателемъ въ разныхъ учебныхъ заведеніяхъ Петербурга, Плетнёвъ былъ приглашованъ, въ 1832 году, министерствомъ народного просвѣшевія занять каеєдру словесности въ Пе-

тербургскомъ университетѣ, съ званіемъ ординар-
наго профессора, а въ 1840 году утверждёнъ рек-
торомъ того же университета. Эту послѣднюю долж-
ность Плетнёвъ занималъ въ теченіе сленнокомъ
двадцати лѣтъ, то-есть до 30-го ноября 1861 года,
когда тяжолая болѣзнь заставила его просить объ
увольпеніи отъ должности и объ отпускѣ за границу,
гдѣ онъ надѣялся получить исцѣленіе отъ поразп-
шаго его недуга.

На литературное поприще вступилъ онъ около
1818 года, напечатавъ нѣсколько стихотвореній и
критическихъ статей въ разныхъ повременныхъ
издаваніяхъ, чтоб вскорѣ сблизило его съ Карамзи-
нымъ и Жуковскимъ, занимавшимъ въ то время
первыя мѣста въ литературѣ и обществѣ. Принад-
лежа къ молодому поколѣнію писателей, онъ со-
хранялъ однако, связь съ прошедшимъ и сдѣлался
такимъ образомъ связующимъ звеномъ между ва-
стоящею и другою, исполненною интереса, эпохою;
и тѣ изъ молодыхъ писателей, которые дорожили
ея преданіями, не безполезно обращались къ нему
для пополненія своихъ познаній о прошедшемъ.
Какъ ревностный членъ Вольнаго Общества Люби-
телей Словесности и сотрудникъ «Соревнователя
Просвѣщенія», Плетнёвъ вскорѣ сблизился съ но-
выми литературными дѣятелями: Рылѣвымъ, Бе-
стужевымъ и другими; съ Дельвигомъ же и Бара-
тынскимъ свѣлъ тѣсную дружбу, которая повела къ
сближевію его съ Пушкинымъ. Впослѣдствіи дружба
Плетнёва съ великимъ поэтому, какъ равно съ
Дельвигомъ и Баратынскимъ, укрѣпилась ещё бо-
лѣе, когда они узнали другъ друга короче и обмѣ-
нялись посланіями, исполненными самой искрен-
ней привязанности другъ къ другу. Нужно было
обладать особенноми достоинствами, чтобы въ та-
кой степени, какъ Плетнёвъ, приобрѣсти уваженіе
и довѣріе лучшихъ писателей того времени. Чтобы
показать всю важность значенія Плетвёва въ средѣ
его знаменитыхъ друзей, достаточно казать, что
Пушкинъ, Дельвигъ и Баратынскій, а впослѣдствіи
Жуковскій и Гоголь, весьма часто отдавали на судъ
Плетнёва новыя свои произведения и охотно вы-
слушивали его замѣчанія. Вотъ, наprimѣръ, въ ка-
комъ привлекательномъ видѣ изображаетъ Пушкинъ
личность Плетнёва въ своёмъ посвященіи ему «Ев-
генія Онѣгина»:

Не мысля гордый свѣтъ забавить,
Вниманье дружбы возлюба,
Хотѣлъ я бы я тебе представить
Залогъ достойнѣе тебя,

["320", "П. А. ПЛЕТНЕВЪ.", "Достойнѣ души прекрасной,\nСвятой исполненной мечты,\nПоэзии живой и ясной,\nВысоких думъ и простоты;\nНо такъ и быть — рукой пристрастной\nПрийма собрань пёстрыхъ главъ,\nПолумѣшныхъ, полупечальныхъ,\nПростонародныхъ, идеальныхъ,\nНебрежный плодъ моихъ забавъ,\nБезсонницъ, лёгкихъ вдохновений,\nНезрѣлыхъ и увядшихъ лѣтъ,\nУма холодныхъ наблюдений\nИ сердца горестныя замѣть.", "«Это — живой портретъ Плетнёва, съ его, можно сказать, младенческою простотой души, чуткою ко всемъ очарованіямъ поэзіи», говорятъ Лонгиновъ, цитируя вышеприведённыя строки въ своёмъ некрологѣ Плетнёва. Сравнительно со своими друзьями Плетнёвъ писалъ немного, особенно стихами. Тѣмъ не менѣе нѣкоторыхъ изъ его стихотвореній отличаются красотами, весьма рѣдкими въ импрозведеніяхъ второстепенныхъ поэтовъ двадцатыхъ годовъ. Всѣ поэтическая произведения Плетнёва, относящіяся къ началу его литературной дѣятельности, за исключеніемъ оды «Честь», напечатанной отдѣльной книжкой въ 1820 году, разсѣяны по разнымъ журналамъ и альманахамъ и никогда собраны не были. По смерти Пушкина, въ началѣ 1837 года, Плетнёвъ, совсемѣсто съ Жуковскимъ, княземъ Якуземскимъ, княземъ Одоевскимъ и А. А. Краевскимъ, принялъ на себя редакцію «Современника», и исполнѣлъ эту обязанность до наступленіи 1838 года, когда изданіе, не дававшее никакого дохода наслѣдникамъ Пушкина, передано было въ полное владѣніе Плетнёва. Сдѣлавшись единственнымъ обладателемъ журнала, онъ усердно принялся за редактуру — и статьи его стали наполнять страницы «Современника». Въ это время Плетнёвъ уже не писалъ стиховъ, предавшись исключительно ученымъ занятіямъ и критикѣ. Въ течении своего developmentu — и статьи его стали наполнять страницы «Современника». Въ это время Плетнёвъ уже не писалъ стиховъ, предавшис

П. А. ПЛЕТЕВЕЙ.

321

дружескій пріёмъ, но совѣтъ и поддержку, и многіе, признательно помня оказанное имъ впиманіе, на-
всегда сохранили сношенія съ его домомъ. Литера-
турный талантъ, тонкій эстетическій вкусъ и кри-
тическій тактъ, уже около 1820 года, ввели его въ
кругъ лучшихъ тогдашнихъ писателей и доставили
ему впослѣдствіи почѣное поручение — препода-
вать русскую словесность нынѣ царствующему Го-
сударю Императору и августѣшимъ сѣстрамъ Его
Величества. Какъ писатель, Плетнѣвъ заслужилъ
особенное уваженіе своими критическими и біогра-
фическими статьями, которая всегда останутся об-
разцомъ глубокаго художественного пониманія, ду-
шевой теплоты и прекраснаго языка.»

Пётръ Александровичъ былъ женатъ на князѣ
ѣ Александѣ Васильевѣ Щетининнѣ, и оставилъ
двухъ сыновей, изъ которыхъ старший въ настон-
щее время занимаетъ мѣсто секретаря при Дпрек-
торѣ департамента неокладныхъ сборовъ, а млад-
шій — студентъ Петербургскаго университета.

I.

А. С. ПУШКИНУ.

Я не сержусь на ѣдкій твой упрѣкъ:

На нёмъ печать твоей открытой силы —

И, можетъ-быть, взыскательный урокъ

Ослабшія мои возбудитъ крылы.

Твой гордый гнѣвъ, скажу безъ линшныхъ словъ,

Утѣшивѣ хвалы простопародной:

Я узнаю судью моихъ стиховъ,

А не льстаца съ улыбкою холодной.

Притворство — прочь! На попрощь моёмъ

Я не свершилъ достойное поэта;

Но мысль моя божественнымъ огнёмъ

Въ минуты думъ не разъ была согрѣта.

Въ набросанныхъ съ небрежностью стихахъ

Ты не ищи любимыхъ мной созданій:

Они живутъ въ несказанныхъ мечтахъ;

И ихъ храню въ толпѣ моихъ желаній.

Не вырвешь вдругъ изъ сердца вонъ заботъ,

Снѣдающихъ бездѣственные годы;

Не упредѣшь судьбы могучей ходъ

И до поры не обоймѣшь свободы.

На мнѣ лежить властительная цѣнь

Суровыхъ нуждъ, желаній безнадѣжныхъ:

Я прохожу увило жизни степ'

И радуюсь средь радостей ничтожныхъ.

Такъ выростетъ случайно дикій цвѣтъ

Подъ сумракомъ безсолнечной дубровы

И, теплотой отрадной не согрѣтъ,

Не распустятся, свой листъ роняетъ новый.

Минётъ ли срокъ изнеможенью силъ?

Минётъ ли срокъ заботъ моихъ унылыхъ?

Съ какимъ бы я усилиемъ вступилъ

На путь трудовъ, для сердца вѣчно милыхъ.

Всю жизнь мою я имъ бы отдалъ въ даръ;

Я объявлялъ бы мелькнувшія мнѣ тѣни,

Ихъ оживилъ, въ нихъ пролилъ бы мой жаръ

И кончилъ дни средь чистыхъ наслажденій.

Но жизни цѣль — ты хладно скажешь мнѣ —

Презрительна для гордаго поэта:

Онъ духомъ царь въ забвенной сторонѣ;

Онъ сердцемъ мужъ въ младенческія лѣта.

Я бѣ думалъ такъ: но пренеси меня

Въ тотъ край, гдѣ всё живётъ одушевленемъ,

Гдѣ мыслію, исполненной огня,

Всѣ дѣ лятся, какъ лучшимъ наслажденьемъ;

Гдѣ вѣ рный вкусъ торжественно взялъ власть

Надъ мнѣніемъ невѣ жества и лести;

Гдѣ передъ нимъ молчитъ слѣдая страсть

И даръ однѣннѣ дорогой чисты.

Тамъ рубще и хижина пѣвца

Безцѣннѣе вельможескаго злата:

Тамъ изъ оковъ для славнаго вѣнца

Зовутъ во храмъ гонимаго Торквата.

Ещё бы я въ душѣ безчуственъ былъ

Къ ничтожному невѣ жества презрѣнью,

Когда бѣ волѣнъ съ друзьями музъ дѣ лилъ

И Йребій мой и жажду къ пѣснопѣнью.

Но я вотще стремлюся къ нимъ душой,

Напрасно жду сердечнаго участъя:

Вдали отъ нихъ поставленъ я судьбой

И воюе враждебнаго мнѣ счастъь.

Межъ-тѣмъ, какъ вслѣдъ за диеймъ проходить день,

Мой трудъ на нихъ слѣдовъ не налагаетъ —

И медленно съ ступени на ступень

Въ безспилѣ мой даръ переступаетъ.

Невольникъ думъ, невольникъ гордыхъ музъ

И страстію объятый неразлучной,

Я бѣ утомилъ взыскательный ихъ вкусъ

Бесѣдою довѣ рчивости скучной.

Къ кому придти отъ жизни дохонуть,

Оправиться среди дороги зыбкой,

Безъ робости вокругъ себя взглянуть

И передать съ надѣжною улыбкой

Простую пѣснь, первоначальный звукъ

Младой души, согрѣ той первымъ чувствомъ,

И по струнамъ движенье робкихъ рукъ,

Не правимыхъ довѣ рчивымъ искусствомъ?

Кому сказать: «искусства въ обшій кругъ

Какъ братьевъ насъ на-вѣ къ соединили;

21

322

В. И. ТУМАНСКИЙ.

Другъ съ другомъ мы и трудъ свой, и досугъ,
И жребій нашъ съ любовію дѣли:
Ихъ счастіемъ я счастливъ былъ равно;
Въ моей тоскѣ я видѣлъ ихъ унылыхъ;
Мнѣ въ славѣ ихъ участіе дано:
Я буду жить безсмертіемъ мнѣ мнныхъ.»
Напрасно жду. Съ любовію моей
Къ поэзіи, въ душѣ съ тоской глубокой,
Быть-можетъ, я подъ бурей грозныхъ дней
Склонюсь къ землѣ, какъ тополь одинокой.

## II.

## НОЧЬ.

Задумчивая ночь, смѣншь мятежный день,
На всё набросила танценнную тѣнь.
Какъ опустѣлая, забвенная громада,
Весь городъ предомной. Съ высотъ надъ нимъ лампада
Безъ блеска, безъ лучей унылая виснѣтъ
И только для небесъ недремлющихъ горить.
Ихъ безпредѣльныя, лазурныя равнины
Во тьмѣ освѣщены. Люблю твои картины,
Мерцанье звѣздъ твоихъ, поэзіи страна,
Когда въ полночный часъ межь нихъ станть луна.
Съ какою жаждою, насытивъ ими очи,
Впиваю въ душу я покой священной ночи!
Весь міръ души моей, созданіе мечты,
Исполнѣнъ въ этотъ мигъ небесной красоты.
Туда въ забвеніи несусь, покинувъ землю,
И здѣсь я не живу, не вижу и не внемлю.

## В. И. ТУМАНСКИЙ.

Васицій Ивановичъ Туманскій, потомокъ старин-
ного малороссійскаго дворянскаго рода, родился
28-го февраля 1802 года, Черниговской губерніи,
Глуховскаго уѣзда, въ селѣ Чарторигахъ, въ усадь-
бѣ своего дѣба, бывшаго генерального писаря Ва-
силія Григорьевича Туманскаго. Вскорѣ по его
рожденіи, родители его переѣхали на жительство
въ село Апапасовку, Полтавской губерніи, Гадяч-
скаго уѣзда, гдѣ маленький Туманскій и провёлъ
всё своё дѣтство, подъ крыломъ своей матери,
женщины до безконечности доброй. Затѣмъ, на
тривадцатомъ году, Туманскій былъ опредѣлёнъ
въ Харьковскую гимназію, а по смерти матери,
послѣдовавшей 14-го августа 1814 года, былъ пе-
ремёршёнъ въ Петербургъ, въ Петропавловское

училище (Peter Schule). По успѣшномъ окончаніи
полнаго курса наукъ въ этомъ послѣднемъ заведе-
ніи, Васицій Ивановичъ отправился, для доверше-
нія своего образованія, въ Парижъ и поступилъ
вольнимъ слушателемъ въ College de France, въ
которомъ прослушалъ полный курсъ Кузена, Араго
и другихъ извѣстныхъ профессоровъ того време-
ни. По возвращеніи въ Петербургъ, онъ посвятилъ
себя литературной дѣятельности, склонность къ
которой почувствовалъ очень рано. Выбранный
въ члены Вольного Общества Россійской Словес-
ности, онъ поизнакомился съ Крыловымъ, Измай-
ловымъ, Рылѣвымъ, Александромъ и Николаемъ
Вестужевыми и другими извѣстными литераторами
того времени, съ которыми потомъ состоялъ до
конца ихъ жизни въ самыхъ дружественныхъ от-
ношеніяхъ. Въ 1823 году Туманскій поступилъ на
службу въ канцелярію графа М. С. Воронцова, быв-
шаго въ то время генералъ-губернаторомъ Ново-
россійскаго Края, вслѣдствіе чего долженъ былъ
переѣхать на жительство въ Одессу. Въ 1824 году,
въ одну изъ поѣздокъ своихъ по службѣ въ Бес-
сарабію, онъ поизнакомился и сошовался очень близко
съ великимъ Пушкинымъ, съ которымъ съ-тѣхъ-поръ
состоялъ постоянно въ самыхъ дружественныхъ от-
ношеніяхъ, какъ это видно изъ уцѣльшихъ пи-
семъ къ нему великаго поэта, хранящихся въ семей-
ствѣ Туманскихъ, и который посвятилъ ему слѣду-
щую строфу въ своёёмъ «Евгеніі Онѣгнѣ»:

Одессу звучными стихами
Нашъ другъ Туманскій описалъ,
Но онъ пристрастными глазами
Въ то время на неё виралъ.
Пріѣхавъ, онъ прямымъ поэтому
Пошолъ бродить съ своимъ лорнетомъ
Одинъ надъ моремъ — и потомъ
Очаровательнымъ перомъ
Сады одесскіе прославилъ.
Всё хорошо, но дѣло въ томъ,
Что степь нагая тамъ кругомъ:
Кой-гдѣ недавній трудъ заставилъ
Младыя вѣтви въ знойный день
Давать насильственную тѣнь.

Въ 1828 году Туманскій былъ назначеннъ состоять
при предсѣдателѣ динановъ Молдавіи и Ва-
лахіи, графѣ Паленѣ, по дипломатической части,
при которомъ и находился до начатія перегово-
ровъ о мірѣ въ Ардіанополѣ, когда былъ вызванъ
графомъ Дибичемъ, вмѣстѣ съ барономъ Бруно-
вымъ, для участія въ редакціонныхъ трудахъ Арді-

В. И. ТУМАНСКИЙ.

323

нопольскаго мирнаго трактата. Затёмъ, по заключёніи мира, Туманскій состоялъ при графѣ Киселёвѣ, управлявшемъ въ то время дѣлами Княжествъ и числился по азіятскому департаменту министерства Иностранныхъ Дѣлъ. Въ 1836 году онъ получилъ мѣсто секретаря при нашемъ посольствѣ въ Константинополѣ, а въ 1840 году осталѣлъ вовсе дипломатическую часть и перешелъ на службу въ Государственный Совѣтъ, гдѣ былъ назначенъ помощникомъ статсъ-секретаря. Въ Государственномъ Совѣтѣ оставался онъ до 1850 года, когда, вслѣдствіе разныхъ непріятностей между нимъ и государственнымъ секретаремъ Бахтинымъ, онъ нашолъ за лучшее выдти въ отставку и поселиться въ деревнѣ, гдѣ и предался весь устройству дѣлъ своихъ племянниковъ, Сатпныхъ, и ихъ воспитанію.

Первымъ напечатаннымъ стихотвореніемъ Туманскаго была элегія: «Поле Бородинскаго сраженія», помѣшённа въ 50 № «Сына Отечества» на 1817 годъ, съ примѣчаніемъ редактора, что это: «первый опытъ шестнадцатилѣтняго поэта». Какъ ни слабъ былъ этотъ первый опытъ начинающего поэта, тѣмъ не менѣе онъ обратилъ на себя вниманіе многихъ, благодаря гладкому стиху и, главное, отмѣткѣ, что автору 16-ть лѣтъ. Впрочемъ, не мѣшаетъ прибавить, что оно мало въ чёмъ уступало другимъ стихотвореніямъ, полвившимся съ нимъ рядомъ на страницахъ той же книжки «Сына Отечества» и привадлежавшимъ поэтамъ уже прюбрѣвшимъ нѣкоторую извѣстность въ литературѣ. За этимъ первымъ опытомъ, на страницахъ того же «Сына Отечества» и «Благонамѣреннаго» за 1818 и 1819 года, появляется цѣлый рядъ стихотвореній Туманскаго, такихъ же слабыхъ, какъ и первое. Затѣмъ, на цѣлые два года, муза молодого поэта смолкаетъ и только въ 1822 году стихотворенія его начинаютъ снова появляться на страницахъ благодушнаго «Благонамѣреннаго», издававшагося въ то время благодушнѣшимъ избаснописцевъ — Измайловымъ. Начиная съ 1823 года, произведенія Василия Ивановича дѣляются достояніемъ почти всѣхъ журналовъ того времени, чтоб, впрочемъ, увеличальная ихъ количество, не улучшало ихъ качества. Только, начиная съ 1825 года, муза Туманскаго начиваетъ возвышать тонъ своей плохо-настроенной лырии и изъ подъ пера молодого поэта начинаютъ выходить болѣе обдуманныя произведенія, изъ которыхъ нѣкоторая обращаютъ на себя вниманіе знатоковъ и даже заслуживаютъ похвалы Пушкина, цѣнителя весьма

строгаго. Укажемъ на лучшія изъ нихъ: «Элегія» и «Постоянство» — въ «Полярной Звѣздѣ» на 1825 годъ, «Греція» и «Манцениль» — въ «Соревноватѣ Просвѣщенія» (1825, ч. 31), «Болѣшь» — въ «Новосяхъ Литературы» (1825, январъ) и «Моя любовь» — въ «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» на 1825 годъ. Послѣднее стихотвореніе, независимо отъ своего внутренняго достоинства, замѣчательно ещё тѣмъ, что было два раза перепечатано съ именемъ А. С. Пушкина, сначала въ альманахъ «Весеніе Цвѣтъ» на 1835 годъ и потомъ въ 3-й пилки «Современника» на 1856 годъ, съ примѣчаніемъ, что «этой драгоцѣнной находкой русская публика обязана Г. Н. Эдельсону», впрочемъ, недоразумѣніе было вскорѣ разъяснено въ 58 № «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей» того же года, въ статьѣ «Литературная замѣтка». Стихотвореніе это помѣщено въ нашемъ издании. Изъ стихотвореній Туманскаго послѣдующихъ годовъ можно указать, какъ на лучшія, на слѣдующія: «Поззія», «Пѣсь любви», «Памяти Веневитинова» «Элегія» («Московскій Вѣстникъ», 1827, ч. 3 п 4), «Пѣсня», «Къ лунѣ» («Славянинъ» 1828, ч. 7), «Стансы», «Сѣтованіе» («Московскій Вѣстникъ», 1828, ч. 8), «Мысль о югѣ», «Судьба» («Сѣверные цвѣты» на 1830 годъ), «Элегія», «Имя милое Россиі», «Мысль о Сѣверѣ», «Звено», «Стансы» («Современникъ», 1837, т. 7 и 8), «Отрады недуга», «Люди и судьба» («Отечественныя Записки» 1839, №№1 и 3), «Дѣва», «Поззѣ», «Неаполь — прощай» и «Жалоба» («Утренняя Зара» на 1839 и 1840 годы).

Послѣдніе годы жизни, по оставленіи службы, Туманскій мирно провѣлъ въ родовомъ своемъ пимѣніи, въ селѣ Апавасовкѣ. Вскорѣ по выходѣ въ отставку, онъ прослужилъ одно трёхлѣтіе почетнымъ попечителемъ Полтавской гимназіи, которая много обязана ему улучшеніемъ своей библиотеки и физического кабинета. Послѣ тлажкой болѣзни, перенесенѣйной имъ въ 1858 году, онъ уже не считалъ себя въ сплахъ пести какую-нибудь общественную обязанность; но когда единодушнымъ избраніемъ дворянства былъ призванъ занять мѣсто члена комитета объ улучшеніи быта помѣщичныхъ крестьянъ, онъ не отказался исполнить обществą желанія. Туманскій согласился на это избраніе ещё потому, что въ годы, проведённые имъ въ сельской типинѣ, онъ постоянно обдумывалъ и любилъ бесѣдовать о необходимости пимѣненія отношеній между помѣщиками и ихъ крестьянами, задержавшихъ матеріальное и нравственное развитіе огромной массы населенія. Въ комитетѣ объ

21*

324

В. И. ТУМАНСКИЙ.

удучшеніи быта помъщичыхъ крестьянъ онъ былъ
однимъ изъ усерднѣйшихъ дѣятелей его, вслѣд-
ствіе чего былъ избранъ первымъ членомъ редак-
ціонной комиссііи. Нэконецъ самый «Прозектъ полож-
женія объ улучшеніи быта крестьянъ Полтавской
губерніи» обязанъ исключительно ему ясностью
и сжатостью своего изложенія. По окончаніи занял-
тій комитета, Василій Ивановичъ былъ избранъ еди-
ногласно депутатомъ въ Петербургъ, для предста-
влевія «Проекта положенія»; но, по слабости своего
здоровья, онъ принуждёнъ былъ отказаться отъ
этого лестнаго для него выбора, и остался въ своей
деревнѣ, гдѣ и скончался 23-го марта 1860 года.

Туманскій писалъ не много и того менѣе печа-
талъ, но послѣднія его поэтическія произведения об-
личають въ пѣмъ несомнѣный талантъ, чтō призна-
валъ и Пушкинъ, строгій цѣнитель. По желанію им-
ператора Николая Павловича, составлена была имъ
исторія Государственного Совѣта; но это любопыт-
ное сочиненіе, къ сожалѣнію, не было напечатано.

I.

ЗВЕНО.

Былыхъ страстей, былыхъ желаній
Пересмотрѣлъ я старину;
Всю цѣнь моихъ воспоминаній
Я подобралъ звено къ звену.

Какою яркою печатью
Сверкаетъ каждое звено!
Но чувства тихой благодатью
Меня проникло лишь одно.

Ахъ, то звено поры прекрасной,
Поры надеждъ и чистоты,
Поры задумчивости ясной
И цѣломудренной мечты!

И я изъ цѣпи разноцвѣтной
Исторгнулъ милое звено,
Чтобъ въ грустый часъ, какъ лучъ завѣтный,
Оно свѣтило мнѣ одно.

II.

МЫСЛЬ О ЮГЪ.

Я взлѣянъ югомъ, югомъ,
Яснымъ небомъ избалованъ;
Къ югу, югу вѣрной думой,
Словно цѣпью, я прикованъ.

Посмотри: тамъ волны моря
Бьются, плащутъ, голубыя,
Всѣ осыпанныя блескомъ,
Какъ надежды молодыя!

Посмотри: тамъ пирамиды —
Тополь въ виноградныхъ лозахъ!
Векъ рѣт фонтана вьются розы
И балконъ алѣтъ въ розахъ!

Посмотри: тамъ чудо-очи,
Чудо-очи съ долгимъ взоромъ,
Съ огнедышушей любовью,
Съ огнедышущимъ укоромъ!

Тамъ гармонія, сіанье,
Благовонье, наслажденье:
Съвер гордый! съвер гордый!
Что-жъ ты дашь мнѣ въ утѣшенье?

III.

МЫСЛЬ О СЪВЕРЪ.

Морозная ночь, полнолунная ночь!
Блескъ неба и свѣга вокругъ!

«Пѣвецъ! простодушныхъ друзей не морочь:
А югъ твой, а пѣсни про югъ?»

Мой демонъ, молчи! вѣщихъ струнъ не порочь:
Мысль сердца, какъ птица, вольна.

Морозная ночь, полнолунная ночь!
Какъ весело: снѣгъ и луна!

Любуйся: уѣдымъ не ложится на долъ,
Надъ кровлей не вьётся вѣнцомъ:

Онъ бѣлъ и легдѣкъ; какъ пророка глаголъ,
Онъ къ небу восходитъ столбомъ.

Любуйся: вдоль улицъ въ рѣшотчатый сводъ
Не льётся ручей дождевой;

Тамъ, словно сребро, до боярскихъ воротъ
Разостанъ ковёръ снѣговой.

На воздухъ, на воздухъ! Изъ хатъ, изъ палатъ
Дѣтей свопхъ кличетъ морозъ.

Вотъ онъ, нашъ кормилецъ! какъ щоки горять
Весеннихъ румянѣе розъ!

Какая отвага и удалъ въ очахъ!
Лѣдняя нагайка въ рукѣ —

И прянулъ онъ въ сани, и мчится въ саняхъ
На бурномъ гнѣдомъ рысакъ.

Ө. А. ТУМАНСКІЙ.

325

О, родина, въ снѣжныхъ сугробахъ играй
На зло получной судьѣ!
Безъ. роскоши солнца, безъ нѣга твой край;
Народъ твой съ природой въ борьбѣ:
Но крѣпость и волю даруетъ борьба,
Но духъ возвышаетъ она.
Морозная ночь, полюбовная ночь,
Ты силъ богатырскихъ полна!

IV.

МОЯ ЛЮБОВЬ.

За днями дни бѣгутъ толпой,
Слѣдовъ ихъ сердце не находить;
Но, другъ безцѣнный, образъ твой
Понятъ властвуетъ душой
И съ намяти моей не сходить.

Я посѣщалъ прекрасный край:
Тамъ ухо ропотъ моря слышетъ,
Беззнойдо долго свѣтить май
И человѣку тихій рай
Въ тѣни оливъ и лавровъ дышетъ.

Тамъ, нѣжась въ лѣни и мечтахъ,
Въ часъ лунныхъ сладостныхъ тумановъ,
Какъ-будто видишь на горахъ —
Вокругъ мечетей, на гробахъ —
Блуждающія тѣни хановъ:

Тамъ жоны, тайно, сквозь покровъ,
Названъ себя, лукавымъ взглядомъ
Манятъ счастливыхъ пришлѣцовъ
На мягкій одрѣ, на пухъ ковровъ —
Въ гаремъ, увитый вниноградомъ.

Но въ той странѣ, на брегѣ томъ,
Къ внимѣ занятіямъ остылый,
Безъ цѣли, странствующі кругомъ,
Мечталъ, грустилъ я объ одномъ,
Всѣ о тѣбѣ, мой ангелъ милый!

Какъ ночь поѣсна соловья,
Какъ плѣннику родные звуки
На брегѣ чуждаго ручья,
Отрадна мнѣ любовь твоя,
Сліянье нѣги, счастья, муки.

Любью: любовь потребна мицѣ!
Я услаждѣнъ, утѣшенъ ею!
Наскучу-ль жизнью въ тишины,
Мнѣ мятый ликъ блеснѣтъ во свѣ
И вновь я къ жизни пламенѣю.

Ө. А. ТУМАНСКИЙ.

Өёдоръ Антоновичъ Туманскій, двоюродный братъ Василія Ивановича Туманскаго и его сверстникъ, родился въ самомъ началѣ нынѣшняго столѣтія въ Малороссіи. Онъ получилъ воспитаніе въ Московскомъ университскомъ пансіонѣ, въ которомъ окончилъ курсъ ещё до преобразованія, въ 1818 году, этого учрежденія, по лицейскому образцу, то-есть ещё тогда, когда пансіонеры въ нёмъ только приготовлялись къ университетскому курсу, а оканчивали образованіе въ университете, продолжая оставаться въ пансіонѣ, на его попеченіи въ вспспитательномъ отношеніи. Туманскій писалъ очень мало и въ печати явилось всего восемь его стихотвореній. Всѣ они были напечатаны въ алмаханъхъ «Сѣверные Цвѣты», издававшемся барономъ Дельвигорѣ, и расположены по годамъ въ слѣдующемъ порядкѣ: въ 1825 году — «Я не былъ счастьемъ избалованъ», въ 1826 — «Элегія», «Къ увядательной красавицѣ», «Молитва» и «Элегія», въ 1827 — «18-е апрѣля» и «Штичка», лучшее его стихотвореніе, и, наконецъ, въ 1830 году — «Родина». Всѣ названныя стихотворенія хранятъ на себѣ несомненную печать таланта.

Өёдоръ Антоновичъ и въ обществѣ былъ такъ же молчаливъ, какъ его муза на парнасѣ. Въ самомъ интимномъ кружкѣ онъ рѣдко проранивалъ слово; но если разъ это слово выходило изъ его устъ, оно никогда не оказывалось пустымъ. Разказываютъ, что Баратынскій и Дельвигъ, прогуливаясь однажды по Невскому, безъ гроша въ карманѣ, разсуждали о томъ, гдѣ они будутъ обѣдать. На встрѣчу имъ попался Туманскій, такой же безпечный въ отношеніи всего житейскаго, какъ они. Поздоравившись съ нимъ, оба поэта предложили ему вопросъ, гдѣ онъ объдаетъ сегодня. Туманскій подволялъ глаза къ небу и, указывая на него цальцемъ, отвѣчалъ торжественно: «chez le grand Restaurateur!»

Служилъ Туманскій по министерству иностранныхъ дѣлъ и въ двадцатыхъ годахъ былъ консультомъ въ Яссахъ, откуда часто пріѣзжалъ въ Кишниѣвъ, гдѣ въ то время волей-неволей проживалъ нашъ великій Пушкинъ. Къ этому-то времени относится и извѣстный «Отвѣтъ О. А. Туманскому» написанный Пушкинымъ въ Кишниѣвѣ, по прочтѣніи одного изъ стихотвореній Өёдора Антоновича:

326

В. А. ТЕПЛЯКОВЪ.

Нѣтъ, не черкешенка она:
Но въ доля Грузіи отъ вѣка
Такая дѣва не сошла
Съ высотъ угрумаго Казбека.

Нѣтъ, не агатъ въ глазахъ у ней:
Но всѣ сокровища Востока
Не стоять сладостныхъ лучей
Ея полуденнаго ока.

Послѣдніе годы своей жизни Туманскій провѣрѣл
въ Бѣлградѣ, куда назначенъ былъ консуломъ и гдѣ
скончался 5-го июля 1853 года.

I.

ПТИЧКА.

Вчера я растворилъ темницу
Воздушной плѣнницы моей:
Я роцамъ возвратилъ пѣвицу,
Я возвратилъ свободу ей.

Она исчезла, утопая
Въ сіяньи голубого дня,
И такъ запѣла, улетая,
Какъ бы молилась за меня.

II.

А. С. ПУШКИНУ.

Ещё въ младенческія лѣта
Любилъ онъ пѣсентѣ двиный даръ
И не потухнулъ въ шумѣ свѣта
Его души небесный жаръ.
Не измѣнилъ онъ назначенью,
Главы предъ рокомъ не склонялъ
И, вѣрный тайному влеченью,
Овъ надъ судьбой торжествовалъ.
Подъ бурями, въ глупе изгнанья,
Вынѣщая міръ въ себѣ одномъ,
Младое сѣмя дарованья
Какъ пышный цвѣтъ созрѣло въ вѣмъ.
Онъ пѣлъ въ степяхъ, подъ ягомъ скуки
Влача свой странніческій вѣкъ —
И на плѣнительные звуки
Стекались нифмы чуждыхъ рѣкъ.
Вынівая пѣснопѣніямъ славнымъ,
Пришельца въ лавры облекли
И въ упосыні нарекли
Его пѣвцомъ самодержавнымъ.

---

В. А. ТЕПЛЯКОВЪ.

Викторъ Алексѣевичъ Тепляковъ родился въ до-
статочной дворянской семьѣ въ самомъ началѣ
текущаго столѣтія. Получивъ хорошее, для своего
времени, образованіе, онъ поступилъ на службу
въ министерство Иностранныхъ Дѣлъ, въ которомъ
и продолжалъ служить до самой смерти, то состоя
при нашемъ посольствѣ въ Константинопѣ, то
занимая мѣсто вице-консула въ княжествахъ Мол-
давіи и Валахіи, или въ одномъ изъ циторовыхъ
городовъ Турціи. Тепляковъ былъ человѣкъ очень
умный и образованный, и, притомъ, весьма доб-
рый; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, былъ большимъна-
ломъ. Такъ, напримѣръ, онъ постоянно носилъ
какое-то страннаго покроя коричневое пальто, въ
родѣ мѣшка, сильно-помятую шляпу, или шапку-
невидимку, какъ онъ называлъ свой незатѣйливый
головной уборъ, и никогда не разставался съ же-
лѣзною палкой, фунтовъ въ десять вѣсомъ, съ
надписью: memento mori (помни часъ смерти).
Кромѣ того, онъ не любилъ жить на одномъ мѣстѣ,
и потому его легко было встрѣтить то гуляющимъ
по Одессѣ или Кишиневу, то блуждающимъ въ
степяхъ Бессарабіи или Молдавіи, то плывущимъ
ю Чорному морю въ Константинополь, то напра-
вляющимъ свой путъ къ берегамъ Кавказа или
Крыма. Во время пребыванія его въ Кишиневѣ,
по обязанностямъ службы, съ 1820—по 1824 годъ,
Тепляковъ познакомился и сошился съ Пушки-
нымъ, сосланнымъ туда на жительство, и былъ
во всѣ время пребыванія великаго поэта въ этомъ
городѣ постояннымъ его собесѣдникомъ и спутни-
комъ въ прогулкахъ за городъ. Вотъ, напримѣръ,
что пишетъ Тепляковъ въ своихъ «Запискахъ»,
подъ 3-мъ апрѣлемъ 1821 года: «Вечеръ былъ пре-
красный. Я надѣлъ шапку-невидимку, взялъ me-
mento mori и отправился за городъ. Черезъ ого-
роды и плетни, я вышелъ на просторъ — и предо-
мною открылась стена, пересѣкаемая тощимъ и
болотистымъ Бычкомъ. На другой сторонѣ рѣчки
я увндѣлъ Пушкина: онъ спѣшилъ ко мнѣ. «По-
слушай, Тепляковъ! гдѣ ты бродишь: я тебя пилу
три часа!» закричалъ мнѣ Пушкинъ сердито. «Но,
постой, я нереду къ тѣбѣ!» И въ одно мгновенье
Пушкинъ разбѣжался, перескочилъ черезъ узкій
Вычокъ и завязъ по колѣна въ болотѣ. «Что за
проклятая Бессарабія!» вскричалъ съ сердцемъ
Пушкинъ, выходя съ трудомъ, съ помощью моей,
изъ болота. «Куда какъ хорошъ!» продолжалъ онъ,
оглядывая себя: «въ грязи, запачканый, съ душою

В. А. ТЕПЛЯКОВЪ.

327

гагдою, мерзкою... Знаешь ли, Тепляковъ, вѣдь я
сегодня снова поколотилъ этого гадкаго молдаваш-
ку, Бузню. Что за чортъ, этотъ Бузня, а не чело-
вѣкъкъ! Но, признаться, дружище, я и самъ вино-
ватьъ, обижѣвъ ни за что человѣка; погорячился, су-
нудъ ему дулю въ носъ — и пошла потѣха. Надо
поправить свои грѣхи. Пойдѣмъ, Мельмотъ, къ Бузнѣ:
я извиньсь передъ нимъ; онъ человѣкъ бѣдный,
куча дѣтей; я же передъ нимъ виновать. О моло-
дость! о арабская кровь! Мы пошли къ Бузнѣ,
но не застали дома: Бузня отправился къ Ивану
Никитичу *) жаловаться.

«4-го апрѣля. Утромъ я былъ у Пушкина. Онъ
сдѣлѣлъ подъ арестомъ въ своей квартирѣ; у двен-
рей стоялъ часовой. «Здравствуй, Тепликовъ! спа-
сибо, что посѣтилъ арестанта. По дѣломъ мнѣ.
Что за добрая, благородная душа у Ивана Никити-
ча! Каждый день я что-нибудь напрокажу: Иванъ
Никитичъ отечески пожуритъ меня, отечески на-
кажетъ — и черезъ день всё забылъ. Скотина я,
а не человѣкъ! Вчера вечеромъ я арестованъ, а
сегодня рано утромъ Иванъ Никитичъ прислалъ
знать о моёмъ здоровьѣ, доставилъ мнѣ получё-
ныя изъ Петербурга на моё нмя письма и послѣд-
нія книжки «Благонамѣреннаго». Добрая, благочес-
тивая душа! Дай Богъ много лѣтъ здравствовать
Ивану Никитичу! Садись, дружище. Будемъ читать
письма и просмотримъ «Благонамѣренный»... И раз-
бирая «Благонамѣреннаго», онъ отъ души смѣялся
надъ виршами нашихъ стихотворцевъ.»

Пушкинъ любилъ Теплякова и, въ шутку, на-
зывалъ его Мельмотомъ Скитальцемъ, чтѣ, какъ
нельзя болѣе, шло къ нему, такъ-какъ вся жизнь
его прошла въ скитаньяхъ по бѣлому свѣту, о
чёмъ было уже нами сказано выше. Начиная съ
1826 года, скитанья эти приняли до того широкіе
размѣры, что даже слѣдить за ними стало затруд-
нительно, и друзья его часто по году не знали, гдѣ
онъ находится въ данную минуту. Такъ, въ 1827
году, мы встрѣчаемъ его сноя въ Кишинёвѣ, въ
1828 — въ Одессѣ, въ 1829 — въ Болгаріи, гдѣ онъ
сопровождаетъ побѣдную русскую армію въ зва-
ніи дипломатическаго агента, въ 1831 — въ Петер-
бургѣ, въ 1836 — въ Константинопѣ, въ 1837 —
въ Аонинахъ, куда отправляется въ качествѣ ди-
пломатическаго курьера, и, наконецъ, въ 1838 го-
ду — въ Парижѣ, гдѣ умираетъ.

Первыя произведенія ещё не окрѣпнувшей мызы
Теплякова, напечатанныя въ разныхъ альмапахахъ

*) Генералу Инзову.

и журналах двадцатыхъ годовъ, не представля-
ютъ ничего достойнаго вниманія; за-то, начиная
съ 1830 года, нѣкоторыя изъ его стихотвореній,
какъ, напримѣръ: «Странникъ», «Первая Фракійская
элегія», «Современное благополучіе», «Румелійскал
пѣсня», «Жестокій призракъ» и «Пріятно предъ
роднымъ пенатомъ», напечатання въ «Сѣвер-
ныхъ Цвѣтахъ» на 1830 — 1832 года, обратили
на себя вниманіе публики, особенно «Фракійская
элегія». Затѣмъ, Тепляковъ собралъ свои стихо-
творенія, разсѣянныя по разнымъ периодическимъ
изданіямъ, и издалъ ихъ отдѣльной книжкой въ
1832 году, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія Вик-
тора Теплякова». Въ 1834 году вышли въ свѣтъ
его «Письма изъ Болгаріи», но вскорѣ, никѣмъ не
замѣченныя, канули въ вѣчность. Наконецъ, въ
1836 году, вышло изъ печати лучшее произведеніе
Теплякова: «Фракійскія элегіи», отрывки изъ ко-
торыхъ были напечатаны прежде и заслужили ихъ
автору общія похвалы. Самъ Пушкинъ, уважавший
поэтическій талантъ Теплякова, привѣтствовалъ
ихъ появленіе большой статьёю въ первомъ томѣ
своего «Современника», въ которой, между про-
чимъ, было сказано, по хвалебномъ разборѣ нѣко-
торыхъ изъ «Фракійскихъ элегій», что «если бы г.
Тепляковъ ничего другого не написалъ, кромѣ эле-
гіи «Одиночество» и стапса «Любовь и ненависть»,
то и тутъ занялъ бы онъ почётное мѣсто между
нашими поэтами.»

Послѣднимъ произведеніемъ Теплякова, напеча-
танымъ имъ при жизни, была небольшая статья:
«Вѣсти съ Востока», помѣщённая въ 30 № «Лите-
ратурныхъ Прибавленій къ Русскому Инвалиду»
на 1837 годъ, а послѣднимъ его сочиненіемъ, по-
явившемся въ печати, была большая статья «Сарай-
Бурну», появившалась уже послѣ его смерти въ
«Отечественныхъ Запискахъ» (1843, т. XXXI, №№
11 и 12, отд. II, стр. 12 и 35).

Тепляковъ скончался въ Парижѣ въ 1838 году,
оставивъ по себѣ память добраго человѣка и да-
ровитаго поэта. Тѣло его погребено на Монмартр-
скомъ кладбпцѣ, въ Парижѣ, гдѣ надъ нимъ воз-
вышается скромный памятникъ.

1.

КАВКАЗЪ.

Отчизна горъ въ моихъ очахъ,
Окаменѣлые гнганты предо мнош;
Громады мрачныя, какъ будто на часахъ

Стоятъ гранитною стѣною,

328

В. А. ТЕПЛЯКОВЪ.

Въ вѣнцъ изъ тёмнаго кустарника одна,
Зелёнымъ бисеромъ унизана другал;
Тамъ — голыхъ скал семья чернѣтъ вѣковая.
Надъ ней волнистыхъ тучъ клубится пелена;
Подъ тяжими ея стопами
Вокругъ богатыми, махровыми коврами
Луга холмистые лежатъ.
На нихъ изъ сердца горъ, кинучіе фонтаны,
Бушуя, серебромъ растопленнымъ летятъ;
Въ гранитныхъ броняхъ великаны,
Склонась на пропасти, ихъ грозно сторожатъ,
И тихо рѣчка голубая,
Змѣй сапфирною утёсы обвивая,
Журчить межь каменныхъ стремнинъ.
Но кто сей мрачный властелинъ?
Иль зàмокъ мрачнаго громадъ сихъ властелина?
Огромный, съ башнями зубчатыми дворецъ;
Радъ острыхъ скалъ — его вѣнецъ,
Сѣдая дымка тучъ — одежда исполина.
Ты-ль, пасмурный Бешту, колосъ сторожевой,
Въ туманѣ облаковъ чело своё скрывая,
Горъ пятиглавый царѣ, чернѣшь предо мной
Въ дали, какъ туча громовая?
Такъ, такъ, ужъ не во снѣ я новый зрю Парнассь!
Ужъ не восторженный богинею разсказа,
О, люди, здѣсь я выше васъ
Всей дивной выпинной Кавказа!
Здѣсь, на скалахъ Бешту, въ утробѣ сихъ громадъ —
Въ чертогахъ матери-природы,
Здѣсь, гдѣ гранитные ихъ своды
Со мною о вѣкахъ минувшихъ говорить!
Проснитесь, спяще подъ ихъ навѣсомъ годы!
Вѣшай, отчизна горъ, которая скала
Кровь Прометееву пила?
Скажи, какъ онъ страданій вѣчность,
Неволи горькой безконечность
За дружбу къ смертному сносили?
И никогда душой высокой
Глухую непреклонность рока
О примиреньи не молитвъ?
Но посмотрите, какъ съ востока
Завѣса палевыхъ, свинцовыхъ облаковъ
Свернулась, двиньется, сбѣгаетъ —
И что-ль? — за нею міръ духовъ,
Изъ перловъ созданный, мелькаетъ!
Я вижу зланія янтарныхъ городовъ,
Покрытыхъ тонкими изъ снѣга кружевами;
Тамъ Сфіпксы дивные, тамъ странныхъ ликовъ рядъ:
Изидя, Озирисъ — живой хрустальный садъ
Въ туманѣ розовомъ сліялись съ небесами!
Но ты, Эльбрусь, ты будто конь сѣдой,

На коемъ смерть преданетъ міру,
Къ свѣтилу вѣчному, къ далёкому эюру
Вознёсся снѣжною главой!
Ровесникъ міра величавый,
Какой орёлъ взлеталъ на твой вѣнецъ двуглавый!
Всемірный океанъ тебя не поглотилъ:
Твой верхъ, какъ мавзолей надменный,
Бѣлѣлъ надъ влажною могилою вселенной,
И первой пристанью любимцу Неба былъ!
Ты видѣлъ, какъ на міръ тотъ ураганъ могучій
Своихъ несмѣтныхъ силъ мчалъ громовыя тучи;
Ты слышалъ вой ихъ стрѣлъ, ихъ бурной Керны
Гласъ!
Но страшный метеоръ уgasъ —
И силы грознаго — дымъ, пепла прахъ летучій!
О, вы, которыхъ всѣ мечты
Къ землѣ продажною прикованы душою,
Рабы ничтожной суеты,
Придите съ дикою громадъ сихъ красотою
Кумиръ души своей сравнить!
Но нѣтъ! Питмеямъ ли о мелкихъ ихъ заботахъ,
О ихъ тщеславіи, о хладныхъ ихъ разсчётахъ
Съ престолами громовъ небесныхъ говорить!
Степей обширною темницей утомлённый,
Какъ радостно, отчизна горъ,
Мой на тебя открылся взоръ!
Восторженный, обвороженный
Красой твоихъ пустынныхъ скалъ,
Какъ часто въ дикіе дедалы
Я на залётномъ ихъ питомцѣ проникалъ!
Какъ часто пировать въ профировья залы
Чадъ Эпикуровыхъ сбиралась семья!
Но вы ужъ скрылись, счастливые друзья,
Какъ это солнце золотое,
Какъ это небо голубое,
Какъ эта тёплая кавказская весна!
Какъ ты мертва теперь, пустынная страна,
Какъ молчалива ты! лишь вѣтръ въ ущельяхъ,
мистрыхъ
Трепещетъ — и съ вершинъ кремнистыхъ
Отъ скалъ отторженный гранить
Въ глухія пропасти катить.

## II.

### ИЗЪ «ӨРАКИЙСКИХЪ ЭЛЕГИЙ».

#### 1.

##### ОТПЛЫТІЕ.

Пльвёмъ. Блѣдицетъ день; бѣгутъ брега родные,
Златой струится блескъ по спинему пути.

В. А. ТЕПЛЯКОВЪ.

329

Прости, земля! прости, Россія!

Прости, о родина, прости!

Безумецъ, чтъ за грусть? Въ минуту разлученья,
Чьи слёзы ты лобзалъ на берегу родномъ?

Чьи слышалъ ты благословенья?

Одно минувшее — мудрёнымъ, тяжкимъ сномъ —

Въ тотъ мигъ лушъ твоей мелькало,

И юности твоей избитый бурей чолнъ,

И бездны передъ ней отверзтыя казало.

Пусть такъ; но грустно мнѣ! Какъ плескъ угрю-
меныхъ волнъ

Печально въ сердѣѣ раздаётся!

Какъ быстро мой корабль въ чужую danger несётся!

О, любтъ странника, святой отъ грусти щитъ,

Приди, подруга думъ завѣтныхъ!

Пусть въ каждомъ звукъ струнъ привѣтныхъ хв.

Къ тебе душа моя, о родина, летитъ!

Пускай на юность ты мою

Вѣнецъ терновый наложила.

О, мать, душа не позабыла

Любовь старинную твокъ!

Теперь — сны сердца прочь летите!

Къ отчизнѣ душу не маните:

Тамъ никому меня не жаль.

Синѣй, синѣй, чужая далѣ!

Сѣдня волны, не дремлите!

Какъ жадно вольной грудью я

Нью безпредѣльности дыханье!

Лазурный міръ, въ твоёёмъ сіяньи

Сгараетъ, тонетъ мысль моя!

Шумите, паруса, шумите!

Мечты о родинѣ — молчите:

Тамъ никому меня не жаль.

Синѣй, синѣй, чужая далѣ!

Сѣдня волны, не дремлите!

Увижу я страну боговъ;

Краснорѣчивый прахъ открою —

И защумить передо мною

Рой незапамятныхъ вѣковъ.

Гуляйте-же вѣтрѣ — не молчите!

Утёсы родины, простите!

Тамъ никому меня не жаль,

Синѣй, синѣй, чужая далѣ!

Сѣдня волны, не дремлите!

Онъ кинять, онъ шумятъ —

И нѣтъ ужъ родины на дальнемъ небосклонѣ:

Лиши точка слабая, ея послѣдній взглядъ,

Блѣднѣетъ и, дрожа, въ вечернемъ тонетъ златѣ.

На смѣну солнечнымъ лучамъ,

Мелькая странными своими головами,

Колоссы мрачные свинцовыми рядами

Съ небесъ къ темнѣющимъ спускаются зыбямъ.

Спустилась. День погасъ; нѣтъ звѣздъ на ризѣ ночи;

Глубокій мракъ надъ кораблёмъ;

И вотъ ужъ непримѣтнымъ сномъ

На тихой палубѣ пловцовъ сомкнулись очи.

Всё считъ — ляшь у руля матросъ сторожевой

О дальней родинѣ тихонько напьваетъ,

Иль, кончивъ срокъ урочный свой,

Звонкомъ товарища на смѣну пробуждаетъ.

Льшъ странница-волна, взмутясь въ дали нѣмой,

Какъ призракъ въ саванѣ, колѣнопреклонѣный,

Надъ спащей бездною встаєть,

Простонетъ надъ пучиной водъ

И разсыпается по влагѣ опѣнѣной.

Такъ перси юности живой

Надежда гордая звѣдимаетъ;

Такъ идеалъ ея святой

Душа, пресытившись мечтой,

Въ своей пустынѣ разбиваетъ.

Но полно! чтъ нашъ идеалъ?

Любовь ли, дружба ли, прелестница ли слава?

Сосудъ Цирцен — ихъ фіалъ:

Въ нёмъ скрыта горькая отрава.

И мнѣ ль вздыхать о нихъ, когда въ сей мигъ орломъ,

Надъ царствомъ шумныхъ волнъ крылами думъ но-
симый,

Парить мой смѣяный духъ, какъ вѣтрѣ неукротимый,

Какъ яркая звѣзда въ ээрѣ голубомъ.

Толпы безсмысленной хвалы иль порицанья,

Объ васъ ли въ этотъ мигъ душъ воспоминать!

Объ васъ ли сердцу тосковать,

Измѣны ласковой коварныя лобанья!

Нѣтъ, быстрый мой корабль, по синему пути

Лети стрѣлой въ страны чужія!

Прости, далёкая Россія!

Прости, о родина, прости!

2.

ОВИДІЙ.

«Не говори, о чёмъ надъ урною моей

Стенаешь ты, скиталецъ одинокой:

Лучъ славы не горить надъ головой твоей,

Но мы равны судьбіною жестокой.

Число ль ты хочешь знать моихъ сердечныхъ ранъ?

Сочти небесъ алмазныя пылинки,

По каплѣ вымѣри бездонный океанъ,

Пересчитай бреговъ его песчинки.

330

Д. В. ВЕНЕВИТИНОВЪ.

Пускай минувшаго завѣса раздрана —

Мои бѣдні заглушены вѣками;

Тоска по родинѣ со мной погребена

Въ чужой земѣ, подъ этими песками.

Не вѣрять повѣсти овидіевых мукъ:

Она, какъ бась изъ рода въ родъ несется,

Течётъ изъ устъ молвы — и какъ ничтожный звукъ
Въ дали времёнъ потомству раздаётся.

О, какъ привѣтствовалъ на Тибра берегахъ

Въ послѣдній разъ я римскую денницу!

Какъ ты поспѣшно скрылъ, капитолійскій прахъ;

Отъ глазъ монхъ всеміруную столицу!

И ты исчезъ за нимъ, мой домъ, мой рай земной,

Монхъ боговъ отеческихъ жилище!

Изгнанникъ, гдѣ твой кровь? весь міръ передъ

тобой!

Прости лишь ты, родное непелище!

Но нѣтъ! — и цѣлый міръ былъ отнять у меня:

Изгнанье тамъ поэта ожидало,

Гдѣ воздухъ — снѣжный паръ; туманъ — одежда дня;

Тамъ, гдѣ земли конецъ, или начало;

Гдѣ только бранный шумъ, иль бурь всегдашній вой

Пустынный гулъ далёко повторяетъ;

Свирѣнный савроматъ выходить на разбой,

Иль хищный гетъ убійство разливается.

Чернѣе тымы ночной былъ цвѣтъ моихъ кудрей,

Когда узрѣлъ я этотъ бретъ кремнистый;

Промчался годъ одинъ — и средь чужихъ степей

Я побѣлѣлъ, какъ лебедь серебристый.

Вотъще в гармоніи овидіевыхъ струнъ

Всѣ таинства Олимпа обитали:

Упалъ на ихъ пѣвца крушительный перунъ —

И въ сердцѣ въ мигъ всѣ звуки замолчали.

Когда сѣдой морозъ надъ кровлями трещалъ,

Пирокій Истръ ведвиженъ становился,

И вѣтръ, какъ дикій звѣрь, въ чустынѣ завывалъ,

И смятый дубъ на снѣжный одръ катился:

По бѣломраморнымъ застынувшимъ водамъ,

Какъ новый токъ въ часъ бурнаго золенья,

Кентавры хищные неслись въ то время къ намъ,

Съ огнѣмъ войны, съ грозой опустошенья.

Душа тѣмъ гибельнымъ тревогамъ предана,

Могла ли творить, какъ нѣкогда творила?

Нѣтъ, съ лиры брошенной назонова струна

На бранный лукъ тогда переходила —

И радостно поэтъ на смертный мчался бой,

И съ жизнью вновь къ изгнанью возвращался.

Придѣшь ли ты назадъ, мигъ вольности златой?

Иль ты на-вѣкъ съ дутою распощался.

Увижу ль вновь тебя, родимой кровли сѣнь?

Увижу ль васъ, отеческіе боги,

И тотъ волшебный край, гдѣ солнце каждый день
Златитъ весны зелёные чертоги?

И ты, о вѣчный градъ, узрѣ лъ у ногъ твоихъ
Простёртый міръ передъ семью холмами,

Блескъ пышныхъ портиковъ и храмовъ золотыхъ,

И пѣну струй подъ бронзовыми львами?

Увижу лъ тотъ предыдѣлъ, гдѣ царственный народъ

Благоговѣлъ предъ гласомъ Цицерона,

И стогны, гдѣ поднесь родимый воздухъ пѣть,

Какъ жаръ любви, поэзію Назона?

Моя Италія, къ тѣбѣ, на свѣтлій югъ,

Помчался-бѣ я быстрѣй крылатой птицы!

О, солнце римское! когда-жѣ отъ скидскихъ выюгъ

Оттѣшь ты назоновы рѣспици?

Когда... Но я вотще о родинѣ сталѣнъ:

Надежды лучъ надъ сердцемъ издѣвался;

Неумолимая я богомъ называлъ:

Отъ горя умъ въ душѣ поколебался.

И ты ль тюремный воуль, о странникъ, назовѣшь

Ласкательствомъ души уничтожной?

Нѣтъ, самъ терновою стезёю ты идѣшь,

Слѣпой судьбы проклятьемъ поражоный!»

—

Д. В. ВЕНЕВИТИНОВЪ.

Дмитрий Владиміровичъ Веневитиновъ, потомокъ
древняго дворянскаго рода, родился 14-го сентября
1805 года въ Московъ. Потеравъ отца ещё во время
своего младенчества, онъ остался на рукахъ мате-
ри, благодаря заботливости которой, получилъ очень
хороее домашнее воспитаніе, подъ надзоромъ ум-
наго и образованнаго наставника, плѣннаго ка-
питана французской службы Дорера. Четырнадцати
лѣтъ Веневитиновъ уже хорошо понималъ Софокла
и Есхила и не разставался съ Гораціемъ, которымъ
пользовался, какъ матеріаломъ при сочиненіи пер-
выхъ своихъ стихотвореній. Изъ русскихъ писате-
лей, онъ познакомился прежде всего съ Карамзи-
нымъ — и «Исторія Государства Российскаго» сдѣ-
лалась его настольною книгою. Изъ юношескихъ
стихотвореній Веневитинова сохранилось всего два:
первое (переводъ изъ Виргиліевыхъ «Георгикъ»),
написанное на четырнадцатомъ году, а второе (по-
сланіе «Къ друзьямъ»), написанное на шестнадца-
томъ. Объ пьесы отличаются замѣчательною пра-
вильностью и звучностью стиха, какою въ то время
не могли похвалиться и заисные наши поэти. Для
доказательства — вотъ первыя строфы объихъ сти-
хотвореній:

Д. В. ВЕНЕВИТИНОВЪ.

331

I.

О, Фебъ, тебя ль дерзъ обманчивымъ назвать?
Не твой ли быстрый взоръ умѣетъ проникать
До глубины сердѣцъ, гдѣ возникаютъ мщенья
И злобы буйныя, но тайныя волненья?

II.

Пусть искатель гордой славы
Жертуетъ покоемъ ей!
Пусть летитъ онъ въ бой кровавый
За толной богатырей!
Но надменными вѣнцами
Не прельщеньъ и нѣвецъ лѣсокъ:
Я счастливъ и безъ вѣнцовъ,
Съ лорой, съ вѣрными друзьями.

Семиадцати лѣтъ Веневитиновъ записался въ число вольноослушающихъ Московскаго университета и сталъ ревностно посѣщать лекціи профессоровъ М. Г. Павлова и А. Θ. Мерзлякова, особенно послѣдняго, педагогическія бесѣды которого были открыты для всѣхъ желающихъ. Вліяніе лекцій Мерзлякова на воспірімчивый умъ молодого поэта выразилось, между-прочимъ, и въ самомъ направленіи поэтическихъ его произведеній, относящихся къ этому времени *). Университетскія занятія Веневитинова продолжались два года и шли такъ усилившно, что, по истеченіи этого времени, онъ, безъ большого труда выдержалъ выпускной экзаменъ. Теперь надо было поступать на службу — и Веневитиновъ, изъ всѣхъ карьеръ, открывавшихся ему невозбранно, благодаря его уму, образованію, имени и состоянію, избралъ самую скромную, опредѣлившись въ Архивъ Коллегіи Иностранныхъ Дѣлъ. Затѣмъ онъ сблизился съ Кирѣевскимъ, Кошелѣвымъ, книземъ Одоевскимъ, Титовымъ, Шевырѣвымъ, Погодинымъ и нѣкоторыми другими, и вскорѣ сдѣлался центромъ этого замѣчательного литературнаго кружка, въ которомъ преобладающимъ элементомъ была философія Шеллинга, только-что начинавшая проникать въ кружки образованныхъ москвичей. Впрочемъ, Веневитиновъ, сдѣлавшійся вскорѣ однимъ изъ самыхъ видныхъ дѣятелей своего философскаго кружка, да и остальные его члены посвящали своё время не исключительно одной фи-

*) «Два отрывка изъ неоконченной поэмы», «Пѣснь Кольмы» изъ Макферсона, «Четыре отрывка изъ неоконченного пролога: «Смерть Байрона», «Цѣснь грека» и другія.

лософія Шеллинга, а находили время и для бесѣды съ музами. Такъ, наримѣръ, здѣсь были прочтены, написанныя нашимъ поэтомъ, подъ вліяніемъ мнѣній кружка, прозаическая статьи: «Нѣсколько мыслей въ планъ журнала», «Бесѣды Платона съ Анаксарогоръ», «Скульптура, живопись и музыка», «Утро, подень, вечеръ и ночь» и другія. Въ 1826. году Веневитиновъ познакомился съ Пушкинымъ — и вскорѣ горячая дружба связала обоихъ поэтовъ. Поводомъ къ этой дружбе послужила статья Веневитинова, написанная имъ въ протестъ противъ критической статьи Полевого въ «Телеграф», направленной противъ 1-й пѣсни «Евгенія Онѣгина» Пушкина. Пріѣхавъ въ Москву и остановившись у Соболевскаго, Пушкинъ объявилъ ему своё непремѣнное желаніе — немедленно познакомиться съ авторомъ статьи. «Это единственная статья», сказъ онъ, «которую я прочѣлъ съ любовью и вниманіемъ. Всё остальное — или брань, или пересламѣная дичь.» Свиданіе было устроено Соболевскимъ у себя на квартире, подъ предлогомъ литературнаго вечера, на котором Пушкинъ прочиталъ нѣ сколько сценъ изъ своего «Бориса Годунова», сдѣлавшихъ сильное впечатлѣніе на Веневитинова. Ближайшимъ послѣдствіемъ этого свиданія было — сотренчество Пушкина въ «Московскомъ Вѣстникѣ», однимъ изъ издателей и дѣятельнѣйшихъ вкладчиковъ которого былъ Веневитиновъ.

Въ концѣ октября 1826 года обстоятельства заставили Веневитинова проститься съ милой Москвой и ещё того болѣе съ милой его сердцу особой, прокивавшей тамъ, но любовь къ котором не могла увѣнчаться взаимностью, такъ-какъ она была гораздо его старше и при томъ имѣла мужа. Въ канцелярии Коллегіи Иностранныхъ Дѣлъ открылась для него вакансіе — и нашъ поэтъ, волей-неволей, отправился въ Петербургъ, съ зататенной страстью въ сердцѣ и начатымъ романомъ въ портфелѣ, отъ которого сохранилось только нѣсколько отрывковъ и планъ, изложенный въ предисловіи первого изданія «Сочиненій Веневитинова». Въ Петербургъ онъ сошолся всего лучше съ Дельвигомъ и Козловымъ, съ которыми и проводилъ всего чаще свободное отъ службы и литературныхъ занятій вре-мя. Къ этому времени относится большая и лучшая часть его поэтическихъ произведеній, именно: «Поэтъ» и всѣ стихотворенія, слѣдующія въ ста-ромъ изданіи непосредственно послѣ него.

Между-тѣмъ, съ наступлениемъ 1827 года, здравовье Веневитинова, уже давно надломленное постojанной внутренней работой и усиленными ум-

И. П. МЯТЛЕВЪ.

333

Пройди безъ шума близъ него,
Не нарушай холоднымъ словомъ
Его священныхъ, тихихъ сновъ,
Взгляни съ слезой благоговѣнья —
И молви: «это снѣнъ боговъ,
Питомецъ музъ и вдохвовенья!»

## II.

### ИТАЛІЯ.

Италія, отчизна вдохновенья!
Придѣтъ мой часъ, когда удастся мнѣ
Любить тебя съ восторгомъ наслажденья,
Какъ я любить твой образъ въ свѣтломъ снѣ!
Безъ горя я съ мечтами распрощаюсь,
И на яву, въ кругу твоихъ чудесъ,
Подъ яхонтомъ сверкающихъ небесъ,
Младой душой по волѣ разыграюсь.
Тамъ радостно я буду пѣть зарю
И поздравлять царя свѣтиль съ восходомъ:
Тамъ гордо я душою воспарю
Подъ пламеннымъ необозримымъ сводомъ.
Какъ весело въ нѣмъ утро золотое
И сладостна серебраная ночь!
О, міръ суетъ — тогда отъ мыслей прочь!
Въ объятяхъ нѣгъ и въ творческомъ покой,
Я буду жить въ минувшемъ средь пѣвцовъ,
Я вызову ихъ тѣни изъ гробовъ!
Тогда, о, Тассъ, твой мирный сонъ нарушу —
И твой восторгъ, полуденный твой жаръ
Прольётъ и жизнь, и пѣсней сладкихъ даръ
Въ холодный умъ и въ сѣверную душу.

## III.

### СОНЕТЪ.

Къ тебе, о, чистый Духъ, источникъ вдохновенья,
На крыліяхъ любви несется мысль моя:
Она затеряна въ юдоли заточенья
И всё зовётъ её въ небесные края.
Но ты облёкъ себя въ завѣсу тайны вѣчной:
Напрасно силится мой духъ къ тебе парить.
Тебя читаю я во глубинѣ сердечной —
И мнѣ осталося надѣяться, любить.

Греми надеждою, греми любовью, лира!
Въ предверьи вѣчности греми его хвалой!
И если рухнулъ міръ, затымился свѣтъ эона
И хаосъ задавилъ природу пустотой —
Греми! Пусть сѣтуютъ среди развалинъ міра
Любовь съ надеждою и вѣрою святой!

## IV.

### УТЪШЕНІЕ.

Блаженъ, кому судьба вложила
Въ уста высокій даръ рѣчей,
Кому она сердца людей
Волшебной силой покорила!
Какъ Прометей, похитилъ онъ
Творяцій лучъ, небесный пламень
И в кругъ себя, какъ Пигмалюнъ,
Одушевляетъ хладный камень.
Немногіе сей дивный даръ
Въ удѣлъ счастливый получаютъ,
И рѣдко, рѣдко сердца жаръ
Уста послушно рымаютъ.
Но если въ душу вложена
Хоть искра страсти благородной —
Повѣрь, не даромъ въ ней она;
Не теплится она безплодно;
Не съ тѣмъ судьба её зажгла,
Чтобъ смерти хладная зола
Её на вѣки потушила.
Нѣтъ! Что въ душевной глубинѣ,
Того не унесётъ могила:
Оно останется по мнѣ.

Души пророчества — праведники!
Я зналъ сердечные порывы,
Я былъ ихъ жертвой, я страдалъ,
И на страданья не ропталъ.
Мнѣ было въ жизни утѣшенье,
Мнѣ тайный голосъ обѣщалъ,
Что не нашрасное мученье
До срока растерзала грудь.
Онъ говорилъ: «когда-нибудь
Созрѣетъ падъ сей муки тайной,
И слово сильное случайно
Изъ груди вырвется твоей.
Уронишь ты его не даромъ:
Оно чужую грудь зажжётъ,
Въ неё какъ искра упадётъ,
А въ ней пробудится пожаромъ.»

### И. П. МЯТЛЕВЪ.

Иванъ Петровичъ Мятлевъ, авторъ «Сенсацій госпожи Курдюковой», родился въ 1796 году въ Петербургъ. По рождению, богатству и сановному родству онъ принадлежалъ къ высшему петербург-

334

И. П. МЯТЛЕВЪ.

скому обществу, въ которомъ и вращался въ те-
ченіе всей своей жизни. Образованіе, полученное
имъ дома, было вполне свѣтское. Любовь къ по-
зіи развилась въ нёмъ очень рано. Ещё будучи
ребёнкомъ, онъ люб плъ подыскивать ріемы, а
позднѣе любовь эта превратилась въ неодолимую
страсль къ писанію стиховъ.

Со вступлениемъ въ болѣе зрѣлый возрастъ, онъ
отказался отъ сочиненія стиховъ въ сердѣ зномъ
родѣ и обратился къ лёгкой сатирѣ, тѣмъ болѣе,
что самъ Мятлевъ, по самому свойству своего ума
и характера, былъ болѣе скловенъ къ веселому
взгляду на жизнь, чѣмъ къ мрачнымъ воззрѣніямъ
пoeтoвъ двадцатныхъ годовъ, такъ любившихъ мe-
тать громы краснорѣчія въ своихъ добродушныхъ
согражданъ.

Мятлевъ выступилъ на литературное поприще
около 1833 года, съ крошечной книжкой весьма
плохихъ стихотвореній, подъ нависнымъ названіемъ:
«Друзья уговорили», написанныхъ во вкусѣ «Сен-
сацій госпожи Курдюковой» и отпечатанныхъ въ
самомъ ограниченномъ числѣ экземпляровъ, для по-
дарка пріятелямъ, которые одни только и замѣ-
тили ея появленіе. Передъ публикой же Мятлевъ
выступилъ въ первый разъ печатно въ 1840 году:
это была великолѣпно-изданная книжка въ осьмуш-
ку, снабжонная превосходными картинками и виньет-
ками, подъ нижеслѣдующимъ заглавіемъ: «Сенса-
ціи и замѣчанія госпожи Курдюковой за границей,
дан-л'Этранже. Тамбовъ. 1840. Печатано въ типо-
графіи «Journal de Saint-Petersbourg», съ эпиграф-
фомъ: «Де бонъ тамбуръ де баскъ деріеръ ле мон-
таны» (Русская народная пословица)». Появленіе
«Сенсацій» было встрѣчено журналами различно:
«Современникъ» (1841, т. 22), «Сѣверная Пчела»
(1841, № 81) п «Москвитянинъ» (1841, № 6) ото-
звались о книгѣ весьма благосклонно; что же ка-
сается «Отечественныхъ Записокъ» (1841, № 5,
отд. VI, стр. 4), то отзывъ ихъ, не смотря на всю
сдержанность, далеко не можетъ быть названъ
благоприятнымъ, какъ это можно заключить изъ
слѣдующихъ словъ рецензента: «Содержаніе книги
шуточное. Авторъ заставляетъ русскую провинці-
альную барыню путешествовать по Европѣ и раз-
сказывать свои впечатляющія пѣстрымъ языкомъ, со-
ставленнымъ изъ смѣси русскихъ словъ съ фран-
цузскими, который написаны русскими же буквами
и отъ этого, при прописношевіи, производятъ звук,
имъ не свойственные. Всё это многимъ кажется
очень забавнымъ. Намъ же кажется, что подобныя
произведения теряютъ въ печати своё достоинство:

ихъ можно съ удовольствіемъ слушать, когда кто-
нибудь ловко декламируетъ ихъ или просто читаетъ
живымъ голосомъ, какъ дѣ лаетъ это иногда самъ
почтенный авторъ «Сенсацій».

Тѣмъ не менѣе успѣхъ «Сенсацій» въ публикѣ
былъ громадный. Вездѣ читали ихъ и смѣялись отъ
души. Многіе заучивали изъ нихъ цѣ лыя главы и де-
кламировали ихъ въ обществѣ, возбуждая искренній
смѣхъ и громкія похвалы ихъ автору. Общимъ пото-
комъ увекся и Лермонтовъ, написавшій въ альбомъ
автора «Курдюковой» слѣ дующее стихотвореніе:

На нашихъ дамъ морозныхъ
Съ досадой я смотрю:
Угромныхъ и серьёзныхъ
Фигуръ ихъ не терплю.
Вотъ дама Курдюкова!
Ея разсказъ такъ иилл:
Я бъ дтъ слова до слова
Его бѣ затвердитъ.
Мой умъ скакалъ за нею —
И часто былъ готовъ
Я броситься на шею
Къ madame де-Курдюковъ.

Пачиная съ 1840 года, то-есть — со времени по-
явленія въ свѣтѣ «Сенсацій госпожи Курдюковой»,
мелкія стихотворенія Мятлева вачинаютъ понявлять-
ся на страницахъ «Современника» — Плетнева, «Ма-
ка» — Корсакова, «Библіотеки для Чтенія» — Сен-
ковскаго и другихъ журналовъ, а также и въ раз-
ныхъ сборникахъ, какъ-то: во 2-й книжкѣ «Кар-
тинокъ Русскихъ Нравовъ», издававшихся въ 1842
году, гдѣ помѣщена его поэма въ трѣхъ пѣсняхъ,
подъ названіемъ: «Петербургскій Праздникъ», въ
сборникѣ Смирдина «Сто Русскихъ Литераторовъ»,
гдѣ было помѣщено десять его стихотвореній, весьма
плохихъ, за исключеніемъ пьесы «Разговоръ
барина съ Афонькой», который, по словамъ Бѣлин-
скаго («Сочиненія Бѣлинскаго», ч. ІХ, стр. 470):
«дѣ йствительно хорошъ, и тѣ потому, впрочемъ, что
не сочиненъ Мятлевымъ, а списанъ имъ со словъ
какого-нибудь Аевоньки, почему и отличается тѣмъ
особеннымъ юморомъ, который такъ свойственъ лю-
дямъ этого сословія, когда они разсуждаютъ о ба-
рахъ», и другихъ, чтоб продолжалось до самой смер-
ти автора, послѣ довавшей въ 1844 году. Въ 1843
году вышелъ въ свѣтъ второй томъ «Сенсацій» Мят-
лева, подъ заглавіемъ: «Сенсаціи и замѣчанія гос-
пожи Курдюковой за границей, дан-л'Этранже. П.
Швейцарія. Тамбовъ. 1843.» Новый томъ былъ встрѣ-

И. П. МЯТЛЕВЬ.

335

чень новыми похвалами большинства журналов
(«Библіотека для Чтенія», 1844, т. 62 і 64», «Сь-
вернал Пчела», №3, «Москвятянинъ», № 5, «Маякъ»,
т. 14 і «Русскій Инвалидъ», № 40), за исключе-
ніемъ «Литературной Газеты (№ 3) и «Отечествен-
ныхъх Записокъ» (№ 3), изъ которыхъ послѣдняя по-
мѣстили у себя слѣдующій краткій отзывъ: «Мы не
шутя собирались-было поговорить о литературныхъ
шутках г-жи Курдюковой; но... de mortuis aut bene
aut nihi! Изданіе прекрасно; картинки г. Тимма
были бы украшеніемъ и не такому творенію.» Въ
томъ же 1844 году вышли въ свѣтъ отдѣльной
книжкой его «Комеражи», съ посвященіемъ: à ces
dames, и съ приложеніемъ 31 рисунка, причёмъ
были, по обыкновенію, похвалены «Современи-
комъ» (т. 34) і «Библіотекой для Чтенія» (т. 64) и
не одобрые «Литературной Газетой» (№ 13).

Мятлевъ скончался въ 1844 году въ Петербургѣ.
По смерти Мятлева, «Сенсаціи и замѣчанія госпожи
Курдюковой» вышли въ 1855 году, въ Петербургѣ,
вторымъ изданіемъ, съ приложеніемъ третьего тома:
«Италія», составляющего продолженіе похожденийі
Курдюковой въ Италіи, а черезъ годъ были собра-
ны всѣ его сочиненія и изданы въ двухъ томахъ,
подъ заглавіемъ: «Полное собраніе сочиненій И. П.
Мятлева. Съ портретомъ автора, гравированнымъ
на стали въ Лондонѣ. Спб. 1857.» Рецензіи на оба
эти изданія были помѣщенны: на первое — въ «Со-
временникъ» (1856, № 9), а на второе въ «Отече-
ственныхъ Запискахъ» (№ 5), «Сынѣ Отечества
(№ 26) и «Съверной Пчелѣ» (№ 151) на 1857 году.
Наконецъ, 1863 году книгопродавецъ Вольфъ пере-
печаталъ ещё разъ отдѣльными книжками три пьесы
Мятлева: «Комеражи», «Петергофскій праздникъ»
и «Фонарики» лучшее стихотвореніе, написанное
Мятлевымъ.

I.

ФОНАРИКИ.

Фонарики-сударики,
Скажите-ка вы мнѣ,
Чтò видѣли, чтó слѣшали
Въ ночной вы тишиń?
Такъ чивно вы разставлены
По улицамъ у насъ:
Ночные караульщики,
Вашъ вѣренъ зоркій глазъ!
Вы видѣли ль, примѣтили ль,
Какъ дѣвушка, одна,

На цыпочкахъ, тихохонько
И робости полна,
Близь стѣнки пробирается,
Чтобъ друга увидать
И шопотомъ, украдкою
«Люблю!» ему сказать.

Фонарики-сударики
Горятъ себѣ, горятъ,
А видѣли ль, не видѣли ль —
Того не говорятъ.

Не видѣли ль, какъ юноша
Нетерпѣливо ждётъ,
Какъ сердцемъ, взоромъ, мыслію
Красавицу зовётъ?

И вотъ они встрѣчаются —
И радость, и любовь!

И вотъ они назначили
Свиданье завтра вновь.

Фонарики-сударики
Горятъ-себѣ, горятъ,
А видѣли ль, не видѣли ль —
Того не говорятъ.

Вы видѣли ль несчаствую,
Убитую тоской,
Какъ-будто тѣнь бродящую,
Какъ призракъ гробовой?

Ту женщину безумную —
Заплаканы глаза:
Ея всѣ жизни радости
Разрушила гроза.

Вы видѣли ль преступника—
Какъ, въ горести нѣмой,
Отъ совѣсти убѣжища
Опъ ищетъ въ часъ ночной?

Вы видѣли ль весёлаго
Гуляку, въ сюртукѣ

Оборванномъ, запачканномъ,
Съ бутылкою въ рукѣ?

336

И. П. МЯТЛЕВЪ.

Быть-можетъ, не примѣтили?
Да имъ и дѣла пѣтъ:
Горѣть имъ только велѣно,
Покуда будетъ свѣтъ.
Окутанный рогожею,
Фонарщикъ ихъ зажогъ:
Но чувства прозорливости
Имъ передать не могъ.

Фонарики-сударики —
Народъ всё дѣловой:
Чиновники, сановники,
Всё люди съ головой.

Они на тó поставлены,
Чтобъ видѣлъ ихъ народъ,

Чтобъ величались, славились,
Но только безъ хлопотъ.

Имъ, дескать, не приказано
Вокругъ себя смотрѣть;

Одна у нихъ обязанность —
Стоять тутъ и горѣть,

Да и горѣть, покупова
Кто не задуетъ ихъ.

Такъ что же и тревожиться
О горестяхъ людскихъ!

## II.

### БЫВАЛО.

Бывало, бывало,
Какъ всё утѣшало,
Какъ всё привлекало,
Какъ всё забавляло,
Какъ всё восхищало!
Бывало, бывало!

Бывало, бывало,
Какъ солнце сияло,
Какъ небо пылало,
Какъ всё расцѣтало,
Рѣзвилось, играло!
Бывало, бывало!

Бывало, бывало,
Какъ сердце мечтало,
Какъ сердце страдало

И какъ замирало,
И какъ оживало!
Бывало, бывало!

Но сколько не стало
Того, чтò, бывало,
Такъ сердце плѣняло,
Такъ міръ оживляло,
Такъ свѣтло сіяло!
Бывало, бывало!

Иное завяло,
Иное отстало,
Иное пропало,
Чтò сердце ласкало,
Завѣтнымъ считало,
Бывало, бывало!

Теперь всё застлало
Тоски покрывало.
Ахъ, сердце, бывало,
Тоски и не знало:
Оно уповало!

Бывало, бывало!

### Ө. И. ТЮТЧЕВЪ.

Өёдоръ Ивановичъ Тютчевъ, одинъ изъ лучшихъ
позотовъ послѣ-пушкинскаго періода, родился въ
родовомъ своёмъ брянскомъ помѣстьѣ, селѣ Ов-
стугъ, 23-го ноября 1803 года. Первоначальное во-
сиптаніе получилъ онъ въ домѣ отца, подъ наблю-
деніемъ извѣстнаго знатока классischеской поэзіи
древнихъ и переводчика Тасса и Ариоста, С. Н.
Ранча, прожившаго въ домѣ Тютчевыхъ семь лѣтъ.
Ещё ребёнкомъ Тютчевъ поражалъ всѣхъ своими
блестящими дарованіями. Поэтическія наклонности
и дѣтская живость не мѣшали ему учиться чрезвы-
чайно серьёзно и прилежно. Въ 1817 году, когда
Тютчеву было всего четырнадцать лѣтъ, Ранчъ пред-
ставилъ въ Общество Любителей Российской Словесо-
ности его переводы въ стихахъ изъ Горація. Пере-
воды оказались хорошими. Общество напечатало ихъ
тогда же въ своихъ «Трудахъ» и избрало четырна-
дцатилѣтняго Тютчева въ члены-сотрудники. Пят-
надцати лѣтъ Тютчевъ сталъ посѣшать универси-
тетъ, куда ёздилъ вмѣстѣ съ Раичемъ, былъ очень
любимымъ Мерзляковымъ, и блистательно выдержалъ
экзаменъ на кандидата. Переїхавъ въ Петербургъ,
Тютчевъ поступилъ, 21-го февраля 1822 года, на
службу въ Государственную Коллегію Иностран-

Ө. И. ТЮТЧЕВЪ.

337

ныхъ Дѣлъ, гдѣ оставался до начала 1823 года, когда былъ причисленъ сверхштатнымъ чиновни-
комъ къ миссіи въ Мюнхенѣ. Затѣмъ въ 1825 году онъ былъ пожалованъ въ камеръ-юнкеры, въ 1828
— назначенъ вторымъ секретарёмъ при миссіи въ Мюнхенѣ, а въ 1835 — пожалованъ камерге-
ромъ Двора Его Величества. Съ 1823 по 1844 годъ Тютчевъ оставался за границей, съ двадцати-лѣт-
няго возраста до сорока одного году. Онъ былъ обласканъ знаменитныхъ Гёте, коротокъ съ Гейне
и близокъ почти со всѣми свѣтилами мысли и на-
уки, по преимуществу въ южной и средней Гер-
мавіи. Съ 28-го юня по 22-е августа 1836 года
Өёдоръ Ивановичъ исправлялъ должность повѣрен-
наго въ дѣлахъ въ Мюнхенѣ; затѣмъ, въ концѣ
1837 года, былъ назначенъ старшипъ секрета-
рёмъ миссіи въ Туринѣ, а съ 22-го юня 1838
по 25-е юня 1839 года исправлялъ должность по-
вѣреннаго въ дѣлахъ при Дворѣ короля Сардин-
скаго. Такъ-касъ въ тогдашнемъ Туринѣ дѣлать
было нечего, то, увѣжмись однажды желавіемъ
съѣздить въ Швейцарію, Тютчевъ заперъ посоль-
ство и, положивъ ключъ въ карманъ, оставилъ
Туринѣ. За это Өёдоръ Ивановичъ былъ исключ-
чёнъ изъ службы и лишонъ каммергерскаго званія.
Переселившись въ Мюнхенъ, онъ прожилъ въ вѣмъ
до 1844 года, когда, по ходатайству великой кня-
гини Маріи Няколаевны, былъ прошёнъ покойнымъ
Государемъ и былъ снова принятъ на службу по
министерству Иностранныхъ Дѣлъ. Въ 1846 году
Тютчевъ получилъ новое назначеніе — состоять по
особымъ порученіямъ при государственномъ канц-
лерѣ, а въ 1848 — назначенъ былъ старшимъ цен-
зоромъ при особой канцеляріи министерства Ино-
странныхъ Дѣлъ, съ оставленіемъ прежней долж-
ности. 6-го октября 1855 года, независимо отъ
занимаемыхъ имъ двухъ должностей, Өёдоръ Ива-
новичъ назначенъ былъ, по Высочайшему повелѣ-
нію, въ число членовъ комитета цензурнаго раз-
смотрѣнія приготовленныхъ къ печати посмертныхъ
сочиненій В. А. Жуковскаго. Затѣмъ, въ 1857 го-
ду, онъ былъ произведёнъ въ дѣйствительные стат-
скіе совѣтники и назначенъ предсѣдателемъ Санкт-
петербургскаго Комитета Цензуры Иностранный,
съ оставленіемъ въ вѣдомствѣ Министерства Ино-
странныхъ Дѣлъ. Эту послѣднюю должность Өёдоръ
Ивановичъ занималъ до самой смерти пѣлъ, во
премя ея исправленія, пожалованъ, въ 1861 и 1863
годахъ, кавалеромъ орденовъ Св. Станислава и Св.
Анны первыхъ степеней, а въ 1865 году произве-
дѣнъ въ тайные совѣтники.

Первыя стихотворенія Тютчева были напечатаны въ 1826 году, въ альманахъ «Уранія», гдѣ были помѣщены три слѣдующія его пьесы: «Къ Нисѣ», «Пѣсьны скаанднавскихъ воиновъ» и «Проблескъ». Всѣ они были перепечатаны, впослѣдствіи, въ его «Стихотвореніяхъ». Затѣмъ, въ «Свѣерной Лирѣ» на 1827 году, появилось пять его стихотвореній: «Пѣсьны радости» изъ Шиллера, «Слѣзы», «Съ чужой стороны», «Изъ Гейне», «Саконтала» изъ Гёте и «Въ альбомъ друзьямъ» изъ Байрона. Эти стихотворенія, за исключеніемъ «Пѣсни радости», были перепечатаны въ «Стихотвореніяхъ Θ. Тютчева». Нѣсколько стихотвореній его помѣщено было также и въ альмовахъ барона Дельвига «Свѣрення Цвѣтѣ» на 1827 и 1830 года. Изъ нихъ только одно, именно — «Подражаніе арабскому», начинающееся стихомъ «Клянусь коня волнистой гривой», не вошло въ собраніе стихотвореній автора, изданныхъ редакціей «Современника» въ 1854 году. Наконецъ, въ «Галатеѣ» на 1829 и 1830 года (части 1-я, 2-я, 4-я, 6-я, 7-я, 11-я, 12-я, 15-я, 16-я и 18-я) Өёдоръ Ивановичъ помѣстилъ ещё тринадцать стихотвореній, подъ слѣдующими заглавіями: «Весенняя грамаз», «Могила Наполеона», «Cache-cache», «Лѣтній вечеръ», «Друзьямъ», «Видѣніе», «Безсонница», «Изъ Фауста», «Изъ Гейне», «Вечеръ», «Сны», «Приятствіе духа» — изъ Гёте и «Изъ Гейне». Изъ нихъ пьесы «Друзьямъ», «Безсонница», «Изъ Гейне» и «Вечеръ» не вошли въ оба изданія «Стихотвореній Θ. И. Тютчева». Всѣ эти стихотворенія, написанныя частью въ Россіи, частью въ Мюнхенѣ, куда Тютчевъ переѣхалъ въ концѣ 1828 года, прошли почти незамѣченными, несмотря на тоб, что многія изъ нихъ отличались тѣми же самыми достоинствами, какъ и стихотворенія, присланцыя изъ Германіи въ пушкинскій «Современникъ» 1836—1810 годовъ, и подъ которыми весьма чотко выставлены были буквы Θ. Т. Всѣдстіе ли этого невниманія публики къ его прозведеніямъ, или по какимъ-нибудь другимъ причинамъ — только, начиная съ 1830 года, стихотворенія Тютчева перестали появляться въ журналахъ, чтобѣ продолжалось пѣлія шесть лѣтъ.

«Въ 1836 году Пушкинъ основалъ новый журналъ «Современникъ», говоритъ Н. А. Некрасовъ въ своей статьѣ: «Русскіе второстепенные поэты» («Современникъ», 1850, № I, отд. VI, стр. 56). «Основаніе этого журнала и появленіе первыхъ его книжекъ сопровождалось въ нашей литературѣ весьма замѣчательными толками, спорами и событіями. Съ третьего же тома въ «Современникъ»

22

338

Θ. И. ТЮТЧЕВ.

начали появляться стихотворения, въ которыхъ было столько arbitrальности мысли и прелести изложена, столько, однимъ словомъ, поэзіи, что, казалось, только самъ же издатель журнала могъ быть авторомъ ихъ. Но подъ ними весьма чотко выставлены были буквы: «Θ. Т.»; носили они одно общее название: «Стихотворения», присланная изъ Германіи». Прежде всего скажемъ, что хотя они и присыляемы были изъ Германіи, но не подлежало никакому сомнѣнію, что авторъ ихъ былъ русскій: всѣ они написаны были чистымъ и прекраснымъ языкомъ и многія носили на себѣ живой отпечатокъ русскаго ума, русской души. Подпись Θ. Т—въ, вмѣсто Θ. Т., повышался вскорѣ подъ однимъ изъ нихъ, окончательно подтвердила, что авторъ ихъ нашъ соотечественникъ. Сдѣлавъ это замѣчаніе для тѣхъ, которыхъ могло бы испугать заглавіе стихотвореній, мы продолжаемъ. Ст-тѣхъ норъ (съ 1836), время отъ времени, продолжали появляться въ «Современникѣ» стихотворенія за этою подписью, до 1840 года включительно. Съ 1841 года мы уже не встрѣчали этого имени въ «Современникѣ»; въ другихъ журналахъ оно так же не появлялось, и, можно сказать, что съ того времени оно вовсе исчезло изъ русской литературы. Неизвѣстно навѣрное, обращало ли оно на себя какое-нибудь вниманіе публики въ то время, когда появлялось въ печати, но положительно можно сказать, что ни одинъ журналъ не обратилъ на него ни малѣшаго вниманія. Между-тѣмъ, стихотворения Θ. Т—ва принадлежать къ немногимъ блестящимъ явліямъ въ области русской поэзіи. Г-нъ Θ. Т. написалъ очень немного; но всѣ написанное имъ носить на себѣ печать истиннаго и прекраснаго таланта, верѣдко самобытаго, всегда граціознаго, исполненного мысли и неподдѣльного чувства. Мы увѣрыны, что еслиъ г. Θ. Т. писалъ болѣе, талантъ его доставилъ бы ему одно изъ почетнѣшшихъ мѣстъ въ русской поэзіи.»

Такимъ образомъ былъ найденъ Некрасовымъ новый могучій талантъ, который, впрочемъ, и не нужно было отыскивать, такъ-какъ онъ существовалъ въ нашей литературѣ уже пѣлую четверть столѣтія, считая съ 1826 года, времени напечатанія первыхъ стихотвореній и кончая 1850 годомъ, въ которомъ была написана статья Н. А. Некрасовымъ, талантомъ столько же могучимъ, какъ и талантъ Θ. И. Тютчева, хотя и совершенно въ другомъ родѣ. Но если статья Некрасова не имѣла магическаго дѣйствія волшебнаго жезла, тѣмъ не менѣе она открыла глаза многимъ и подготовила

тотъ переходъ въ критикъ отъ незаслуженныхъ похвалъ произведеніямъ Соколовскаго, Филимоно-ва, Тимофѣева, фонъ-Лизандра, Печерина, Трилун-наго, Мятлева и другихъ — къ похваламъ вполѣ заслуженнымъ произведеній Хомякова, Полежаева, Некрасова, Кольпова, Майкова, Тургенева, Фета, Огарёва, Клюшникова, Полонскаго, Цербина и Тютчева.

Стихотворенія Θ. И. Т—ва, о которыхъ говоритъ Некрасовъ въ своей статьѣ, есть тѣ тридцать де-ятья стихотвореній, помѣщённыя въ 3, 4, 6, 9, 10, 11, 13, 14, 15, 19 и 20 томахъ «Современника-Пушкина и Плетнѣва на 1836 — 1840 года, которые, вмѣсто съ прежде-напечатанными, въ числѣ 96 пьесъ, были перепечатаны «Современникомъ». Панаева и Некрасова въ 1854 году, въ видѣ прибавленія къ 3-й книжкѣ журнала, и которые были встрѣчены такими восторженными похвалами критики и чита-ющей публики. Удивительное измѣненіе вкусовъ! Тб, что было пропущено безъ вниманія въ 1836—1840 годахъ; тб въ 1854 году вызываетъ восторженныя похвалы, которые, на этотъ разъ, выбираютъ сво-имъ предметомъ произведенія дѣйствительно за-мѣчательныя и того достойныя. Вслѣдъ за перепечатаніемъ этихъ девяносто шести пьесъ, именно — въ 4-й книжкѣ того же «Современника» и за тотъ же годъ, была напечатана статья И. С. Тургенева, подъ заглавіемъ: «Нѣсколько словъ о стихотвореніяхъ Θ. И. Тютчева», въ которой, назвавъ Тют-чева «однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ нашихъ по-ответъ, завѣщанныхъ намъ привѣтомъ и одобреніемъ Пушкина», онъ говорить, между-прочимъ: «Мы ска-зади сейчасъ, что г. Тютчевъ одинъ изъ самыхъ замѣчательныхъ русскихъ поэтовъ; мы скажемъ болѣе: въ нашихъ глазахъ, какъ оно ни обидно для современниковъ, Θ. И. Тютчевъ, принадлежащій къ поколѣнію предъидущему, стоить рѣшительно выше всѣхъ своихъ собратовъ по Аполлону. Легко ука-зать на тѣ отдѣльныя качества, которыми прево-сходятъ его болѣе даровитые изъ теперешнихъ нашихъ поэтовъ: на плѣнительную, хотя нѣсколько однообразную, грацію Фета, на энергическую, ча-сто сухую и жосткую страстность Некрасова, на правильную, иногда холодную, живопись Майкова; но на одномъ г. Тютчевъ лежитъ печать той вели-кой эпохи, къ которой онъ относится и которая такъ ярко и сильно выразилась въ Пушкинѣ; въ нѣмъ одномъ замѣчается та соразмѣрность талан-та съ самимъ собою, та соотвѣтственность его съ жизнью автора — словомъ, хоть часть того, что въ полномъ развитіи своемъ составляетъ отличи-тельные признаки великихъ дарованій. Кругъ г.

Ө. И. ТЮТЧЕВІ.

339

Тючысва не обширенъ — это правда, но въ нёмъ онъ дома. Таланътъ его не состоитъ изъ безсвязно-разбросанъныхъ частей: онъ заминутъ и владѣетъ со-бою; въ нёмъ нѣтъ другихъ элементовъ, кромѣ эле-ментовъ чисто лирическихъ; но эти элементы опре-дѣлительно-ясны и срослись съ самою личностью ав-тора, отъ его стиховъ не вѣетъ сочиненіемъ, они всѣ кажутся написанными на извѣстный случай, какъ того хотѣлъ Гёте: то-есть они не придуманы, а выросли сами, какъ плодъ на деревѣ, и по этому драгоцѣнному качеству мы узнаёмъ, между-прочимъ, вляніе на нихъ Пушкина, видимъ въ нихъ отблескъ его времени. Самыя короткія стихотворенія г. Тютчева почти всегда самая удачная. Чув-ство природы въ нёмъ необыкновенно тонко, живо и вѣрно; но онъ, говоря словомъ, не совсемъ прин-ятымъ въ хорошемъ обществѣ, не выēзжаетъ на нёмъ, не принимается компоновать и раскрашивать свои фигуры. Сравненія человѣческаго міра съ род-ственнымъ ему міромъ природы никогда не бываютъ натянуты и холодны у г. Тютчева, не отказываются наставническимъ тономъ, не стараются служить поясненіемъ какой-нибудь обыкновенной мысли, явившейся въ головѣ автора и принятой имъ за собственное открытіе. Кромѣ всего этого, въ г. Тют-чевѣ замѣтенъ тонкій вкусъ — плодъ многосторон-няго образованія, чтенія и богатой жизненной опіят-ности. Языкъ страсти, языкъ женскаго сердца ему знакомъ и даётся ему.»

Спустя два мѣсяца, въ 5-й книжкѣ «Современ-ника» 1854 года было помѣщено еще 19 стихо-твореній Тютчева, служащихъ дополненіемъ къ напечатаннымъ въ 3-мъ нумерѣ того же журнала и взятыхъ изъ журналовъ и сборниковъ двадцад-тыхъ годовъ. Затѣмъ, въ томъ же 1854 году, всѣ собранныя редакціей «Современника» пьесы Тют-чева были изданы отдѣльной книжкой, подъ за-главіемъ: «Стихотворенія Ө. И. Тютчева. С. Петер-бургъ, 1854», причёмъ редакціей было заявлено, что она «номѣстила въ этомъ собраніи и тѣ стихо-творенія, которые принадлежатъ къ самой первой эпохѣ дѣятельности поэта и теперь были бы, вѣ-роятно, имъ отвергнуты.» Начиная съ 1851 года, въ которомъ былъ напечатанъ въ «Раутѣ» Сушкова его прекрасный переводъ баллады Шиллера «По-минки», стихотворенія Тютчева стали снова, хотя весьма рѣдко, появляться на страницахъ петер-бургскихъ и московскихъ журналовъ, газетъ и сбор-никовъ, возбуждая общее вниманіе. Укажемъ на девять стихотвореній, помѣщенныхъ въ 1-й и 2-й частяхъ «Русской Бесѣды» на 1857 годъ, на пере-

водъ изъ Шиллера «Фортуна и Мудрость» («Шил-леръ, изданный Гербелемъ», 1857, т. II), на два стихотворенія, посвящённыя: «Князю П. А. Вязем-скому», по случаю его юбилея, и «Памяти Е. П. Ковалевскаго» («День», 1861, № I, и «Москва», 1868, № 139), на привѣстѣ «Братьямъ-славянамъ», произнесённое при приёмъ въ Москвѣ славянскихъ гостей, посѣтившихъ тамошнюю этнографическую выставку 1867 года («Братьямъ-славянамъ», Москва, 1867), на три стихотворенія («А. Н. Муравьеву», «Гусъ на кострѣ» и «Два единства»), напечатан-ныя въ 9-й книжки «Зари» 1869 года и 5-мъ и 10-мъ нумерахъ того же журнала на 1870-ый, на прелюдное стихотвореніе, написанное Тютчевымъ по поводу посѣщения турецкаго султана импера-трицей Евгеніей императоромъ Францемъ-Юсифомъ, и начинающееся стихомъ: «Флаги вѣютъ на Бос-форѣ», напечатанное въ «Голосѣ» на 1867 годъ и, наконецъ, на ньесу: «Чорное море», написанную для одной изъ живыхъ картины спектакля, даннаго петербургскімъ отдѣломъ Славянскаго Благотвори-тельнаго Комитета въ зпму 1871 года и отпечатан-ную въ брошюрѣ «Стихотворенія къ живымъ кар-тинамъ» (Спб. 1871, стр. 41).

Въ 1852 году Тютчевымъ напечатана была въ «Revue des Deux Mondes» замѣчательная статья о латинской церкви, въ которой противопоставлялась православная, и ещё нѣ сколько другихъ на фран-цузскомъ же языкъ, изъ которыхъ двѣ, посвящённые вопросамъ современной политики иностранной и вопросу о цензурѣ, были помѣщены въ «Русскомъ Архивѣ» на 1873 годъ.

31-го декабря 1872 года его поразилъ ударъ и парализовалъ ему одну руку и ногу. Послѣдніе дни онъ провёлъ безъ страданій. Дѣятельность мысли и остроуміе не покидали его до послѣд-нихъ дей, равно какъ и живое участіе въ политическихъ судьбахъ Россіі. Хивинскій походъ и затѣмъ борьба государства съ церковью въ Гер-маніи въ особенности занимали его въ послѣдніе мѣсяцы.

Тютчевъ скончался 15-го июля 1873 года въ Царскомъ-Селѣ и погребёнъ въ Воскресенскомъ Новодѣпичемъ монастырѣ въ Петербургѣ.

Предполагается собрать и издать его письма къ разнымъ липцамъ: это будетъ обширный сборникъ, обильный самыми блестящими мыслями,ZNbHOdъ видными соображеніями и остроумѣшайшими выра-женіями.

Прекрасная и полная біографія Тютчева, напи-санная зятемъ окойнаго, нашимъ извѣстнымъ по-

22*

340

Ө. И. ТЮТЧЕВЬ.

этомъ и публицистомъ И. С. Аксаковымъ, напечатана во 2-й книжкѣ «Русскаго Архива» на 1874 году.

Онъ былъ женатъ два раза и отъ обоихъ браковъ остались дѣти: отъ перваго — три дочери, отъ второго же, изъ двухъ сыновей и дочери, остался въ живыхъ одинъ сынъ.

Второе издание стихотвореній Тютчева было издано въ 1868 году, въ Петербургѣ же, подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Стихотворенія Θ. И. Тютчева. Новое (2-е) издание, дополненное всѣми стихотвореніями, написанными послѣ 1854 года.» Стихотворенія Тютчева переведены на нѣмецкій языкъ и изданы въ Мюнхенѣ подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «F. J. Tjutschew’s Lyrische Gedichte. In den Versmaassen des Originals, dem Russischen nachgebildet von H. Noé. München. 1861». Лучшіе разборы стихотвореній Θ. И. Тютчева привадлежатъ: Н. А. Некрасову и А. А. Фету, изъ которыхъ о первомъ было сказано выше, а второй былъ помѣщёнъ во 2-й книжкѣ «Русскаго Слова» на 1859 году.

## 1.

### ВЕСЕННІЯ ВОДЫ.

Ещё въ поляхъ бѣлѣтъ снѣгъ,
А воды ужѣ весной шумять,
Бѣгутъ и будуть сонный брегъ,
Бѣгутъ и блещутъ и гласятъ —

Онѣ гласятъ во всѣ концы:
«Весна идётъ! весна идётъ!
Мы молодой весны гонцы:
Она насъ выслала вперёдъ.»

Весна идётъ, весна идётъ —
И тихихъ, теплыхъ майскихъ дней
Румяный, свѣтливый хороводъ
Толпится весело за ней.

## II.

Не остывшая отъ зною,
Ночь юльская блистала
И надъ туслою землёю
Небо, полное грозою,
Отъ зарницъ всё трепетало.

Словно тяжкія рѣсницы
Разверзались порою —
И сквозь бѣглые заринки
Чьи-то грозные зѣницы
Загорались надъ землёю.

## III.

Дума за думой, волна за волной —
Два прольвленья стихіи одной.
Въ сердѣ ли тѣсномъ, въ безбрежномъ ли морѣ
Здѣсь — въ заключеніи, тамъ — на просторѣ,
Тотъ же всё вѣчный прибой и тобой,
Тотъ же всё призракъ тревожно-пустой.

## IV.

Не тѣ, что мните вы, природа —
Не слѣпокъ, не бездушный ликъ:
Въ ней есть душа, въ ней есть свобода,
Въ ней есть любовь, въ ней есть языкъ.

Вы зрите листъ и цвѣтъ на древѣ:
Иль ихъ садовникъ приколешь?
Иль зрѣетъ плодъ въ родимомъ чревѣ
Игрою внѣшнихъ, чуждыхъ силъ?

Они не видятъ и не слышатъ,
Живутъ въ сѣмъ мірѣ какъ въ потьмахъ:
Для нихъ и солнца, звать, не дышатъ,
И жизни нѣтъ въ морскихъ волнахъ.

Лучи къ нимъ въ душу не сходили,
Весна въ груди ихъ не цвѣла,
При нихъ лѣса не говорили
И ночь въ звѣздахъ нѣма была —

И языками неземными,
Волнуя рѣки и лѣса,
Въ ночи не совѣщалась съ ними
Въ бесѣдѣ дружеской гроза

Не ихъ вина: пойми, коль можетъ,
Органа жизнь глухо-нѣмой!
Увы, души въ нёмъ не встревожитъ
И голосъ матери самой!

## V.

И такъ, опять увидѣлся я съ вами,
Мѣста печальные, хоть и родныя,
Гдѣ мыслилъ я и чувствовалъ впервые
И гдѣ теперь туманными очами,
При свѣтѣ вечерѣющаго дня,
Мой дѣтскій возрастъ смотритъ на меня.

О, бѣдный призракъ, немощный и смутный
Забытаго, загадочнаго счастья!

Ө. И. ТЮТЧЕВЪ.

341

О, какъ теперь безъ вѣры и участья
Смотрю я на тебя, мой гость минутный!
Куда какъ чуждъ ты сталъ въ моихъ глазахъ,
Какъ братъ меньшой, умершій въ пеленахъ!

Ахъ, нѣтъ, не здѣсь, не этотъ край безлюдный
Былъ для души моей родимымъ краемъ —
Не здѣсь расцвѣлъ, не здѣсь былъ величаемъ
Великій праздникъ молодости чудной!
Ахъ, и не въ эту землю я сложилъ
То, чѣмъ я жилъ и чѣмъ я дорожилъ!

VI.

ПОКИУТАЯ ВИЛЛА.

И распространяется съ тревогою житейской,
И кипарисной рощей заслоняется,
Блаженной тѣнью — тѣнью елисейской —
Она заснула въ добрый часъ.

И вотъ тому ужъ вѣка два иль болѣ
Волшебною мечтой ограждена,
Въ своей цвѣтущей опочинь юдолѣ,
На волю неба предалась она.

Но небо здѣсь къ землѣ такъ благосклонно:
И много лѣтъ и тѣлыхъ южныхъ зимъ
Провѣяло надъ нею полу-сонной,
Не тронувши ея крыломъ своимъ.

По прежнему фонтанъ въ углу ленечетъ,
Подъ нотолкомъ гуляетъ вѣтерокъ,
И ласточка влетаетъ и пѣбечетъ —
И спить она — и сонъ ея глубокъ.

И мы вошли: всё было такъ спокойно,
Такъ всё отъ вѣка мирно и темно!
Фонтанъ журчалъ; недвижимо и стройно
Сосѣдній кипарись глядѣлъ въ окно.

Вдругъ всё смутилось; судорожный трепетъ
По вѣтямъ кипариснымъ пробѣжалъ;
Фонтанъ замолкъ — и нѣкій чудный лепетъ
Какъ бы сквозь сонъ невнятно прошенталъ.

Что это, другъ? Иль злая жизнь недаромъ —
Та жизнь, увы, что въ насъ тогда текла —
Та злая жизнь, съ ея мятежнымъ жаромъ,
Черезъ порогъ завѣтный перешла?

VII.

ОСЕННІЙ ВЕЧЕРЪ.

Есть въ свѣтлости осеннихъ вечеровъ
Умильная, таниственная прелесть:
Зловѣщій блескъ и пестрота деревъ,
Багряныхъ листьевъ томный, лѣгкій шелестъ,
Туманная и тихая лазурь
Надъ грустно сиротѣющей землѣю,
И — какъ предчувствіе сходящихъ бурь —
Порывастый, холодный вѣтръ порою,
Ущеръ, изнеможенье — и на всѣмъ
Та кроткая улыбка увяданья,
Что въ существѣ разумномъ мы зовѣмъ
Возвышенной стыдливостью страданья.

VIII.

ВЕСЕННЯЯ ГРОЗА.

Люблю грозу въ началѣ маł,
Когда весенній, первый громъ,
Какъ бы рѣзваясь и играя,
Грохочетъ въ небѣ голубомъ.

Гремятъ раскаты молодые,
Вотъ дождикъ бризнулъ, пыль хетить,
Повисли перлы дождевые
И солнце вити золотить.

Съ горы бѣжить потокъ проворный,
Въ лѣсу не молкнетъ птичій гамъ,
И гамъ лѣсной и шумъ нагорный —
Всё вторить весело громамъ.

Ты скажешь: вѣтренная Геба,
Кормя зевесова орла,
Громокипящій кубокъ съ неба,
Смѣясь, на землю пролила.

IX.

Обвѣянъ вѣщю дремотой,
Полураздѣтый лѣсъ грустить;
Изъ лѣтнихъ листьевъ развѣ сотый,
Блестя осенней позолотой,
Ещё на вѣткѣ шелестить.

Гляжу съ участьемъ умилѣннымъ,
Когда, пробившись изз-за тучъ,
Вдругъ по деревьямъ испещрěннымъ
Молниевидный брызнетъ лучь.

342

Ө. И. ТЮТЧЕВЪ.

Какъ увлядащее мило,
Какая прелесть въ нёмъ для насъ,
Когда, чтоб такъ цвѣло и жило,
Теперь такъ немощно и хило
Въ послѣдній улѣбнётся разъ!

## Х.

Я помню время золотое,
Я помню сердцу милый край.
День вечерѣлъ. Мы были двое;
Внизу, въ тѣни, пумѣлъ Дунай.
И на холму, тамъ, гдѣ, бѣлѣя,
Руина замка въ далѣ глядитъ,
Столла ты, младая фея,
На мшистый опершись гранить,
Ногой младенческой касаясь
Обломковъ груды вѣковой —
И солнце медлило, прощаясь
Съ холмомъ и съ замкомъ, и съ тобой.
И вечеръ тихій мимолетомъ
Твой ей одеждою играю
И съ дикихъ яблонь цвѣтъ за цвѣтомъ
На плечи юны свѣвалъ.
Ты беззаботно вдаль глядѣла;
Край неба дымно гасъ въ лучахъ;
День догоралъ; звучнѣе пѣла
Рѣка въ помершихъ берегахъ.
И ты съ весёлостью безпечной
Счастливый провожала день —
И сладко жизни быстротечной
Надъ нами иролетала тѣнь.

## ХІ.

Пошли Господь свою отраду
Тому, кто въ лѣтній жаръ и зной,
Какъ бѣдный нищій, мимо саду
Бредётъ по жаркой мостовой;
Кто смотритъ вскользь черезъ ограду
На тѣнь деревьевъ, злакъ долинъ,
На недоступную прохладу
Роскошныхъ свѣтлыхъ луговинъ.
Не для него гостепімной
Деревья сѣнью разрослись;

Не для него, какъ облакъ дымной,
Фонтанъ на воздухѣ повись.
Лазурный гротъ, какъ изъ тумана,
Напрасно взоръ его манитъ:
И пыль росистая фонтана
Главы его не освѣжить.
Пошли Господь свою отраду
Тому, кто жизненной тропой,
Какъ бѣдный нищій, мимо саду
Бредётъ по знойной мостовой.

## XII.

Какъ птика раннею зарей,
Міръ пробудившись, встрепенулся:
Ахъ, лишь одной главы моей
Сонъ благодатный не коснулся!
Хотъ свѣжесть утренняя вѣтъ
Въ моихъ всклокоченныхъ власахъ —
На мнѣ, я чую, тяготѣетъ
Вчерашній зной, вчерашній прахъ.
О, какъ пронзительны и дики,
Какъ ненавистны для меня
Сей шумъ, движенье, говоръ, клики
Младого, пламенного дня!
О, какъ лучи его багровы!
Какъ жгутъ онъ мои глаза!
Ночь, ночь, о, гдѣ твои покровы,
Твой тихій сумракъ и роса?

Обломки старыхъ поколѣній,
Вы, пережившіе свой вѣкъ,
Какъ вашпехъ жалобъ, вашихъ пеней
Неправый праведенъ упрекъ!
Какъ грустно полу-сонной тѣнью,
Съ изнеможеніемъ въ кости,
На встрѣчу солнцу и движенью
За новымъ племенемъ брести!

## XIII.

Какъ океанъ объемлетъ шаръ земной,
Земная жизнь кругомъ объята снами;
Настинетъ ночь — и звучными волнами
Стихія бьётъ о берегъ свой.

То гласъ ея: онъ нудятъ насъ и просить —
Ужъ въ пристани волшебный ожилъ чолнѣ,

Ө. И. ТЮТЧЕВЪ.

343

Приливъ ростётъ и быстро наас уносить
Въ неизмѣримость тёмных волнъ.

Небесный сводъ, горящій славой звѣздной,
Тайнственно глядить изъ глубины —
И мы плывёмъ, пылающею бездной
Со всѣхъ сторонъ окружены.

XIV.

Песокъ сыпучій по колѣни...
Мы ſдимъ; поздно — меркнетъ день,
И сосенъ по дорогѣ тѣни
Уже въ одну слилися тѣнь.

Чернѣй и чаще боръ глубокій...
Какія грустныя мѣста!
Ночь хмурая, какъ звѣрь стоокій,
Глядить изъ каждого куста.

XV.

ДЕНЬ И НОЧЬ.

На міръ тайнственный духовъ
Надъ этой бездной безымянной
Покровъ наброшенъ златотаканный
Высокой волею боговъ.

День — сей блистательный покровъ —
День, земнородныхъ оживленѣе,
Души болящей исцѣленѣе,
Другъ человѣковъ и боговъ!

Но меркнетъ день, настала ночь,
Прпшла и, съ міра роковова
Ткань благодатную покрова
Сорвасть, отбрасываетъ прочь.
И бездна намъ обнажена
Съ своими страхами и мглами,
И нѣтъ преградъ межь ей и нами:
Вотъ отчего намъ ночь страшна.

XVI.

Флаги вѣютъ на Босфоръ,
Пушки празднично гремятъ,
Небо лсно — блещетъ море
И ликуетъ Цареградъ.

И не даромъ онъ ликуетъ:
На волшебныхъ берегахъ
Нынѣ весело пируетъ
Благодушный падишахъ.

Угощаетъ онъ на славу
Милыхъ западныхъ друзей —
И свою бы всю державу
Заложилъ для нихъ, ей-ей!

Изъ премудраго далёка
Франгистанской ихъ земли,
Погулять на счётъ Пророка
Всѣ они сюда пришли.

Пушекъ громъ и мускія —
Здѣсь Европы всей привалъ,
Здѣсь всѣ силы міровыя
Свой справляютъ карнавалъ.

И, при крикахъ изступлѣнныхъ,
Бойкій запахъный разгулъ
И въ гаремахъ потаённыхъ
Двери настежь распахнулъ.

Какъ въ роскошной этой рамъ
Дивныхъ горъ и двухъ морей,
Веселится объ испамъ
Христіанскій съѣздъ князей!

И конца нѣтъ ихъ привѣтамъ:
Обнимаетъ брата брать.
О, какимъ отраднымъ свѣтомъ
Звѣзды Запада горятъ!

И всѣхъ ярче и милѣе
Свѣтить тутъ звѣзда одна —
Коронованная фея
Рима дочь, его жена.

Съ пресловутаго театра
Всѣхъ изляществъ и затѣй,
Какъ вторая Клеопатра,
Въ соннѣ царственныхъ гостей,

На востокъ она явилась,
Всѣмъ па радость, не на зло —
И предъ нею всё склонилось:
Солнце съ Запада взошло!

Только тамъ, гдѣ тѣни бродятъ
По долинамъ и горамъ
И куда ужъ не доходятъ
Эти клики, этотъ гамъ,

Только тамъ, гдѣ тѣни бродятъ,
Тамъ, въ ночи, изъ свѣжихъ ранъ
Кровью медленно исходятъ
Милліоны христіанъ.

344

А. И. ПОДОЛИНСКИЙ.

XVII.

НѣМАНЪ.

Ты ль это, Нѣманъ величавый?
Твоя ль струя передо мной?
Ты столько лѣтъ, съ такою славой,
Россіи вѣрный часовой!
Одинъ лишь разъ, по волѣ Бога
Ты супостата къ ней впустилъ —
И цѣлость русскаго порога
Ты тѣмъ на-вѣки утвердилъ.

Ты помнишь ли былое, Нѣманъ —
Тотъ день годины роковой,
Когда стоялъ онъ надъ тобой,
Онъ самъ — могучій, юный демонъ —
И ты, какъ нѣнѣ, протекалъ,
Шумя подъ вражьими мостами,
И онъ струя твою ласкалъ
Своими чудными очами.

Побѣдно шли его полкп,
Звамѣна весело шумѣли,
На солнцѣ искрились птыки,
Мосты подъ пушками гремѣли —
И съ высоты, какъ нѣкій Богъ,
Казалось онъ парилъ надъ ними,
И двигалъ всѣмъ и всѣ стерѣгъ
Очами чудными свои.

Лишь одвого онъ не видалъ:
Не видѣлъ онъ, воитель дивный,
Что тамъ, на сторонѣ противной,
Стоялъ другой — стоялъ и ждалъ.
И мимо проходила рать —
Всѣ грозно-боевыя лица —
И неизбѣжная десница
Клала на нихъ свою печать.

И такъ побѣдно шли полкки,
Знамѣна гордо развѣвались,
Струлись молніей штыки
И барабаны заливались.
Несмѣтно было ихъ число —
И въ этомъ безконечномъ строѣ
Едва ль десятое чело
Клеймо минуло роковое.

А. И. ПОДОЛИНСКИЙ.

Александръ Ивановичъ Подолинскій родился въ
1806 году въ Кіевѣ, гдѣ провёлъ первую молодость
до постушенія въ благородный пансіонъ при Пе-
тербургскомъ университетѣ. Окончивъ здѣсь курсъ
въ 1824 году, онъ, на пути въ Кіевѣ, встрѣтился
на почтовой станціи въ Черниговѣ съ Пушкинымъ,
возвращавшимся изъ одесской ссылкѣ въ свою
псковскую деревню. Увидѣвъ въ залѣ какого-то
молодого человѣка, въ жолтыхъ нанковыхъ шаро-
варахъ и цвѣтной русской рубашкѣ, подпоясан-
ной чорнымъ шейнымъ платкомъ, шагающаго вдоль
стойкъ буфета, Подолинскій принялъ его за поло-
вого, и когда тотъ, взглянулъ на его казённый
сюртукъ, похожій на лицейскій, обратился къ нему
съ вопросомъ: «вы изъ Царскосельскаго лицемъ»
отвѣчалъ довольно сухо. — «А, такъ вы были вмѣ-
стѣ съ моимъ братомъ», возразилъ собесѣдникъ.
Это озадачило Подолинскаго, и онъ уже вѣжливо
попросилъ его назвать свою фамилию. «Я Пушкинъ.
Братъ мой Левъ былъ въ вашемъ пансіонѣ.» Надо
замѣтить, что слава Пушкина достигла въ то время
своего зенита и потому легко себѣ представить,
какъ Подолинскій былъ обрадованъ неожиданною
встрѣчкою и сконфуженъ свою опрометчивостью.
Тѣмъ не менѣе, молодые путешественники раз-
говорились. Пушкинъ разсказалъ, что йдетъ изъ
Одесы въ деревню; но что усмиреніе его не со-
всѣмъ ещё кончено, и, смѣясь, показалъ свою подо-
рожную, гдѣ по порядку были прописаны всѣ города,
на какіе именно онъ долженъ былъ йхать. Затѣмъ
онъ попросилъ Подолинскаго передать въ Кіевѣ за-
писку генералу Раевскому, тутъ же имъ наисан-
ную. Понадобилось запечатать её; но у Пушкина
печати не оказалось. Подолинскій досталъ свою и
она пришлась какъ нельзя болѣе кстати: вырѣзаныя
на ней буквы А. П. какъ разъ подходили къ его
имени и фамиліи. Эта случайность сильно порадо-
вала Подолинскаго, уже втихомолку начинавшаго
риемовать и потому увидѣвшаго въ такой тождест-
венности счастливое для себя предзнаменованіе.

Въ 1825 году Подолинскій возвратился въ Пе-
тербургъ, гдѣ скоро опредѣлился въ граждан-
скую службу, которая, впрочемъ, не препятство-
вала его литературнымъ занятиямъ, шедшимъ съ
ней весьма мирно рука объ руку. Въ началѣ сво-
его пребыванія въ Петербургѣ, онъ былъ мало зна-
комъ съ записными литераторами, предпочитая имъ
небольшой кружокъ свопхъ товарищей по универси-
тетскому пансіону. Нѣкоторые, изъ составлявшихъ

А. Я. ПОДОЛИНСКИЙ.

345

эти дружескія сходки, пріобрѣли, впослѣдствій, по-
чётную извѣстность, а одинъ изъ нихъ — М. И.
Глинка — въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ оживлявшій
ихъ своими вдохновенными импровизаціями, про-
славилъ своё имя. Въ 1827 году вышла въ свѣтѣ
первая поэма Подолинскаго: «Дивъ и Пери», встрѣ-
ченная единодушными похвалами журналовъ. Этотъ
испѣхъ свѣлъ его съ нѣкоторыми изъ литераторовъ,
въ томъ числѣ съ Пушкинымъ и Дельвигомъ, изъ
которыхъ первый отнесся къ нему при встрѣчѣ са-
ымъ радушнымъ образомъ, а со вторымъ онъ
сошовался ещё ближе, помѣщая свои стихотворенія
въ его «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» 1828 — 1830
годовъ, причёмъ бывалъ у него очень часто, не-
závisимо отъ еженедѣльныхъ вечеровъ, на ко-
торые собирался у него избранный литератур-
ный кружокъ. Дружба эта продолжалась до по-
явленія въ печати, въ 1830 году, новой поэмы
Подолинскаго «Нищій», вызвавшей самыя ожи-
вленные и противорѣчивые споры. Дельвигъ ока-
зался въ числѣ порицателей — и его рецензія, до-
вольно рѣзкая и заносчивая, разорвала на всегда
дружественная отношенія двухъ поэтовъ. Въ 1829
году Подолинскій напечаталъ свою стихотворную
повѣсть въ двухъ частяхъ «Борскій», а въ на-
чалѣ 1831 оставилъ службу въ Петербургѣ и пе-
реѣхалъ въ Одессу. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ журна-
лахъ, альманахахъ и сборникахъ того времени ста-
ли появляться его мелкія стихотворенія, отличав-
шілся необыкновенною гладкостью и звучностью
стиха, изъ которыхъ три: «Гурія», «Отчужденный»
и «Сиротка», напечатанныя въ 9-й книжки «Би-
бліотеки для Чтенія» на 1836 годъ, обратился на се-
бя общее вниманіе. Напечатавъ въ 3-мѣ № «Би-
бліотеки для Чтенія» на 1837 году свою новую по-
эму «Смерть Пери», Подолинскій, въ концѣ того
же года, издалъ въ Петербургѣ первое собрание сво-
ихъ стихотвореній, подъ заглавіемъ: «Повѣсти и
мелкія стихотворенія», куда вошло всё написанное
имъ по 1837 годъ. Большинство журналовъ, въ томъ
числѣ «Библіотека для Чтенія», «Сѣверная Пче-
ла» и «Одессскій Вѣстникъ», встрѣтили появленіе
книги весьма благосклонно. Весной того же года
Подолинскій объѣхалъ Крымъ — и результатомъ
этой поѣздки былъ рядъ стихотвореній, а въ томъ
числѣ и лучшія изъ нихъ: «Переѣздъ черезъ Яйлу»,
напечатанный въ 7-мѣ томъ «Современника» на
1837 годъ, «Дружба», помѣшённое въ «Библіотекѣ
для Чтенія» (1838, № 10) и «Мелодія», «Цвѣты» и
«Стансы», появившісяся два года спустя, въ «Ут-
ренней Зарѣ» на 1839 годъ. Затѣмъ стихотворенія

его перестали встрѣчаться на страницахъ журна-
ловъ до самаго 1855 года, когда севастопольскія со-
бытія побудили его прервать молчаніе и помѣстить
въ 12-й книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» того
же года послѣднее своё стихотвореніе: «Союзни-
камъ». Полное собравіе его сочиненій, съ пріобще-
ніемъ 37 новыхъ стихотвореній, издано г. Устрило-
вымъ, подъ заглавіемъ: «Сочиненія А. И. Подолин-
скаго. Двѣ части. Спб. 1860.»

I.

ЗВѣЗДА.

Когда, по волѣ исполина,
Текла несмѣтная дружина —
Звѣзда побѣдъ её вела,
И, мнилось, царствамъ въ поруганье,
Сосредоточила сіяние
Вокругъ избраннаго чела.

Питомцы мира и покоя,
Народы робкіе, безъ боя,
Безмольвно поклонялись ей;
Она же, въ своёмъ полётѣ скоромъ,
Блестящимъ, дивнымъ метеоромъ
Неслась чѣмъ далѣ, тѣмъ быстрѣй.

И вотъ — яعينіемъ нежданнымъ
Подъ небомъ Сѣвера туманнымъ
Внезанно вспыхнула она:
Мгновенно очи ослѣпила —
И страшнымъ блескомъ пробудила
Холодный Сѣверъ ото сна.

Крѣпка любовью и молитвой,
На смерть рѣшительною битвой
Воздвиглась Русская Земля —
И часть грознаго свершилась:
Звѣзда побѣдная затымилась
Въ кровавомъ зарѣвѣ Кремля.

И что жъ? Пріемля даръ свободы,
Ещё со страхомъ ждутъ народы,
Откуда вновь она блеснѣтъ:
Не съ береговъ ли шумной Сены,
Иль на гранитъ Святой Елены
Опять къ любимцу низойдѣтъ?

Не тамъ! Любви народной сила
Ея полётъ остановила —
И на сѣдинѣ вѣковой
Опо съ Кремля блеснула взорамъ,
Но не мгновеннымъ метеоромъ,
А неподвижною звѣздой.