— 83 —

лась за поправку имѣнія. Только умъ женщины,
только сердце нѣжной матери, желающей приданаго
дочерямъ, можетъ изобрѣсти всѣ средства, употребленныя ею для достиженія цѣли. Отъ сушенія грибовъ и малшы, отъ сбора талектъ и обвѣшиванья
масломъ, до порубки въ чужихъ рощахъ и продажи парней въ рекруты, не стысняясь очередью—
все было употреблено въ дѣйствіе (это было очень
давно, и что теперь рѣдко встрѣчается, то было еще
въ обычѣ тогда), —и, надобно правду сказать, по-
мѣщина села Засѣкина пользовалась всеобщей репутаціей несравненной матери. Между разными бу-
магами покойнаго агронома, она нашла вексель,
данный ему содержательницей какого-то пансіона
въ Москвѣ, списалась съ нею; но, видя, что деньги
мудрено выручить, она уговорила ее принять къ
себѣ трехъ, четырехъ дворовыхъ дѣвочекъ, предпо-
лагая изъ нихъ сдѣлать гувернантокъ для своихъ
дочерей или для постороннихъ. Черезъ нѣсколько
лѣтъ, возвратились доморощенныя гувернантки къ
барынѣ съ громкимъ аттестатомъ, въ котором было
написано, что онъ знаютъ законъ Божій, ариометику,
россійскую пространную и всеобщую краткую исто-
рію, французскій языкъ и проч., въ ознаменованіе
чего при актѣ ихъ наградили золотообрѣзными эк-
земплярами „Paul et Virginie". Барыня велѣла очис-
тить для нихъ особую комнату и ждала случая пхъ
пристроить. Тетка отца нашегоъ Вельтова искала
именно въ это время воспитательницу для своихъ
дочерей, и узнавъ, что сосѣдка ея имѣть гувернан-
токъ, ей принадлежащихъ, адресовалась къ ней,—
потолковали о цѣнѣ, поспорили, посердились, разо-
шлись и наконецъ поладили. Барыня позволила
теткѣ выбрать любую, и выборъ палъ на будущую
мать нашегоъ героя. Года черезъ два-три, пріѣхалъ
въ свою деревню отецъ Владиміра. Онъ былъ мо-
лодъ, развратенъ, игрокъ, въ отставкѣ, охотникъ
пить, ходить съ ружьемъ, показывать ненужную
удаль и волочиться за всѣми женщинамъ моложе
тридцати лѣтъ и безъ значительныхъ недостатковъ

6*

— 84 —

въ лицѣ. Со всѣмъ этимъ нельзя сказать, чтобъ онъ былъ рѣшительно пропащій человѣкъ: праздность, богатство, неразвитость и дурное общество нанесли на него „семь футовъ грязи“, какъ выражается одинъ мой знакомый; но къ чести его должно сказать, что грязь не вовсе приросла къ нему. Бельтовъ былъ рѣдко чѣмъ нибудь занятъ, и потому часто посѣщалъ свою тетку: имѣніе его было въ пяти верстахъ отъ теткиной усадьбы. Софи (такъ звали гувернантку) приглянулась ему: ей было лѣтъ двадцать, высокая ростомъ, брюнетка, съ темными глазами и съ пышной косой юности. Долго думать казалось Бельтову смѣшнымъ; онъ, вопреки вобановой системѣ, не повелъ дальнхъ апрошей, а какъ то оставшись съ ней одинъ въ комнатѣ, обнялъ ее за талію, расцаловалъ и звалъ очень усердно пройтись вечеромъ по саду. Она вырвалась изъ его рукъ, хотѣла было кричать; но чувство стыда, но боязнь гласности остановили ее; безъ памяти бросилась она въ свою комнату, и тутъ въ первый разъ вымѣрила всю длину, ширину и глубину своего двусмысленнаго положенія. Раздраженный отказомъ, Бельтовъ началъ ее преслѣдовать своей любовью, дарилъ ей брильянтовый перстень, который она не взяла, общѣщалъ брегетовскіе часы, которыхъ у него не было, и не могъ надивиться, откуда цдѣрѣ не приступность красавицы; онъ и ревновать прини-мался, но не могъ найти къ кому; наконецъ, раздосадованный Бельтовъ прибѣгнулъ къ угрозамъ, къ брани—и это не помогло; тогда ему пришла другая мысль въ голову: предложить теткѣ большія деньгъ за Софи,—онъ былъ увѣренъ, что алчность побѣдить ея выставляемое цѣломудріе; но какъ человѣкъ, вѣчно поступавшій очертая голову, онъ намекнулъ о своемъ намѣреніи бѣдной дѣвушкѣ; разумѣется, это ее испугало болѣе всего прочаго, она бросилась къ ногамъ своей барыни, обливаясь слезами, разсказала ей все и умоляла позволитьѣхать въ Петербургъ. Не знаю, какъ это случилось, но она барыню вастала врасплохъ; старуха, не зная талейранова

— 85 —

правила—„никогда не слѣдовать первому побужденію
сердца, потому что оно всегда хорошо“, тронулась
ея судьбою и предложила ей отпускную за неболь-
шой взносъ двухъ тысячъ рублей. Я сама, сказала
она ей, заплатила за тебя эти деньги; а кормъ и
платье съ тѣхъ поръ потраченные на тебя? Ну, а
пока выплатишь деньги, присылай мнѣ какой ни-
будь небольшой оброкъ, рублей сто двадцать—и
я велю Платошкѣ написать паспортъ; онъ вѣдь у
меня дуракъ, испортить, пожалуй, листъ, а нынче
куда дорога гербовая бумага. — Софи согласилась
на все, благодарила, обливаясь слезами, барыню
и нѣсколько успокоилась. Черезъ недѣлю, Палаш-
ка написалъ паспортъ, замѣтилъ въ немъ, что у
ней лицо обыкновенное, носъ обыкновенный, ростъ
средній, ротъ умѣренный, и что особыхъ примѣтъ не
оказалось, комрѣ по франгузски говорить; а черезъ
мѣсяцъ Софи упросила жену управляющего сосѣд-
нимъ имѣніемъ, ѣхавшую въ Петербургъ положить
въ ломбардъ деньги и отдать въ гимназію сына, взять
ее съ собою; кибитку нагрузили грибами, вареньемъ,
медомъ, мочеными и сушеными ягодами, назначе-
ными въ подарки; жена управляющего оставила
только мѣсто для себя; Софи помѣстилась на какой
то кадкѣ, которая въ продолженіи девятисотъ
верстъ напоминала ей, что она сдѣлана не изъ ле-
бажьяго пуха. Гимназиста усадили на козлахъ; онъ
былъ долговязый малый лѣтъ четырнадцати, курив-
шій нѣженскіе корешки, и болѣе развитой нежели
казалось; онъ всю дорогу ухаживалъ за Софи, и
еслибъ не помойнаго цвѣта прищуренные глаза его
матери, то онъ, можетъ быть, перещеголялъ бы
Бельтова. А propos, Бельтовъ сдѣлалъ опытъ увезти
Софи, когда она перебѣжала отъ тетки къ управи-
тельшѣ, и вѣроятно бы увезъ, еслибъ кучеръ не
нарѣзался пьянъ и не сбился съ дороги. Съ досадц
и въ первую минуту сознанія о кислотѣ винограда,
Бельтовъ разболталъ свой романъ, не совсемъ въ
такомъ видѣ, какъ онъ былъ, компаніи игроковъ.
Онъ представилъ, что тетка его, ревнивая, какъ всѣ

— 86 —

старухи, насильно услала Софью, влюбленную въ него болѣе нежели по уши; впрочемъ, онъ отчасти былъ радъ, что она уѣхала и увезла кой-какіе знаки его вниманія. Извѣстно, что изъ кочующихъ плѣменъ въ Европѣ цыгане и игрокі никогда не ведутъ осѣдлой жизни, и потому нѣтъ ничего удивительнаго, что одинъ изъ слушателей Бельтова чёрезъ несколько дней былъ уже въ Петербургѣ. Онъ находился въ самой тѣсной дружбѣ съ франпуженкой Жукуръ, содержательницей пансіона. Жукуръ, шнуровавшаяся ежедневно до сорока лѣтъ и носившая платья съ высокимъ воротомъ изъ стыдливости, была неумолимо строга къ нравственности ближняго; говоря о томъ, о семъ, она разсказала своему другу, что у ней нанялась классной дамой престранное существо, принадлежащее NN-ской госпожѣ и говорящее прекрасно по французски. Кочующій другъ расхохотался. „Ба! старая знакомая! это прекрасно! это превосходно — ха, ха, ха, ха, — помилуйте, да я ее тысячу разъ видалъ у Бельтова, куда она таскалась по ночамъ, когда у тетки въ домѣ всѣ спали.“ Потомъ, ревнуя о репутаціи заведенія, онъ предупредилъ мадамъ Жукуръ насчетъ положенія Софи. Жукуръ была внѣ себя отъ испуга, кричала: quelle démoralisation dans ce pays bare? забыла отъ негодованія все на свѣтѣ, даже п то, что у привиллегированной повивальной бабки, на углу ихъ улицы, воспитывались два ребенка, разомъ родившіеся, изъ которыхъ одинъ былъ похожъ на Жукуръ, а другой на кочующаго друга. Сгоряча она хотѣла послать за квартальнымъ, потомъѣ хать къ французскому консулу, но разсудила, что это вовсе не нужно, и просто на просто прогнала Софи изъ дому самымъ грубымъ образомъ, забывъ въ торопяхъ отдать ей слѣдующія деньги.— Жукуръ разсказала тремъ другимъ содержательницамъ страшную исторію, эти всѣмъ остальнымъ въ Петербургѣ. Куда ни адресовалась бѣдная дѣвушка, вездѣ ей указывали дверь; она стала искать частного мѣста, но гдѣ найти? знакомыхъ нѣтъ; вышло

-- 87 --

было какое-то мѣсто въ отѣздъ и довольно выгодное, но мать, прежде нежелп кончила, съѣздила освѣдомиться къ мадамъ Жукуръ—и потомъ благодарила Провидѣніе за спасеніе дочери. Софи подождала еще недѣлю, пересчитала свои деньги—у ней было тридцать пять рублей и никакихъ надеждъ; квартпра, которую она наняла, была ей не по карманию, и она, долго искавъ, перевѣхала наконецъ въ пятый, если не шестой этажъ огромнаго дома въ концѣ Гороховой, набитаго всякой сволочью. Двумя грязными двориками, пмѣвшими видъ какого-то дна не вовсе просохнувшаго озера, надобно было дойти до маленькой двери, едва замѣтной въ колоссальной стѣнѣ; оттуда вела сырая, темная каменная, съ изломанными ступенями, безконечная лѣстница, на которую отворялись, при каждой площадкѣ, двѣ три двери; въ самомъ верху, на финскомъ небѣ, какъ выражаются петербургскіе остряки, нанямала комнату нѣмка старуха; у нея параличъ отнялъ обѣ ноги, и она полутрупомъ лежала четвертый годъ у печки, вязала чулки по буднямъ, и читала Лютеровъ переводъ Библіи по праздникамъ. Комнатка была шага въ три; изъ нихъ два казались бѣдной нѣмкой совершенной роскошью, и она отдавала ихъ въ наемъ, вмѣстѣ съ окномъ, отъ которого на полъ-аршина возвышалась боковая, некрашенная, кирпичная стѣна другого дома. Софи поговорила съ нѣмкой и наняла этотъ будуаръ; въ этомъ будуарѣ было грязно, черно, сыро и чадно; дверь отворялась въ холодный корридоръ, по которому ползали какія-то дѣти, жалкія, оборванныя, блѣдныя, рыжія, съ глазами, заплывшими золотухой; кругомъ все было биткомъ набито пьяными мастеровыми, лучшую квартиру въ этомъ этажѣ занпмали швеи; никогда не было, по крайней мѣрѣ днемъ, замѣтно, чтобъ онѣ работали, но по образу жизни видно было, что онѣ далеки отъ крайности; кухарка, жившая у нихъ, ежедневно разъ пять бѣгала въ полпивную съ кувшиномъ, у которого былъ отбитъ носъ... Всѣ станія найти мѣсто были тщетны; добрая нѣмка

— 88 —

просила и хлопотала черезъ единственную свою знакомую и соотечественницу, жившую у кого-то при дѣтяхъ, поразвѣдать, нѣтъ ли какого мѣста? та обѣщала, но ничего не представилось. Софи рѣшилась на послѣднее: она стала искать мѣста горничной, и нашла было одно, въ цѣнѣ сошлись, но особая прияльца въ паспортѣ такъ удивила барыню, что она сказала: „нѣтъ, голубушка, мнѣ не по состоянію имѣть горничную, которая говорить по французски.“ Софи принялась шить бѣлье. Начальница швей была очень довольна ея строчкой, заплатила ей почти все, что слѣдовало по уговору, и звала къ себѣ напиться чаю, вмѣсто которого подчивала розовымъ пивомъ; она очень приглашала бѣдную дѣвушку переѣхать къ себѣ; но какой-то внутренній ужасъ остановилъ Софи, и она отказалась. Это очень оскорбило начальницу, и она съ гордостью захлопнувъ дверь, когда Софи ушла, сказала: „сама придешь заискывать, дворянка какая важная! у насъ нѣмка пзъ Риги живетъ не хуже тебя собой“. Вечеромъ начальница съ колкой ироніей отзывалась о бѣдной дѣвушкѣ коммисару, приходившему иногда вечеромъ отдыхать въ пріятномъ обществѣ отъ дневныхъ трудовъ, и такъ запинтересовала его, что онъ немедленно отправился въ комнату нѣмки и спросилъ ее: „Что, фрау мадамъ, какъ живете-можете? А? пора бы вѣдь за ногами!“ Нѣмка, торопливо надѣвая чепчикъ, который всегда лежалъ возлѣ нея для непредвидимыхъ случаевъ, отвѣчала: „Што тѣлить, Богъ не беребрай!“—„Ну, а гдѣ же эта телебеевой дѣвка Софья Нѣмчинова?“ Здѣсь, отвѣчала Софи.—„Гдѣ это тебя угораздило выучиться по французски, а? плутъ-дѣвка, должно быть; нутка поговори по французски.“ Софи молчала.—„Видно не умѣешь? Ну, что нибудь скажи-ка.“ Софи молчала, и глаза ея были полны слезъ.—„Фрау мадамъ, что— умѣетъ она по вашему?“—Ошень карашо!—„Небось, какъ ты въ присядку плясать... а что вы этакъ насточки не держите? я что-то прозвобъ.“— Нѣтъ, отвѣчала нѣмка.—„Плохо,—ну, а это яблоко чье!“

— 89 —

(яблоко это принесла знакомая нѣмка старухѣ, п
та его берегла съ середы, чтобъ закусить имъ лю-
теровъ переводъ Библіи въ воскресенье).—Мой, от-
вѣчала нѣмка.—„Ну, гдѣ тебя его раскусить; вотъ
вѣдь француженка эта съѣстъ у тебя; — ну, про-
щайте“ сказалъ commисаръ, не сдѣлавшій, впрочемъ,
никакого вреда, и очень довольный собою, отправился,
съ яблокомъ въ карманѣ, къ швеямъ.

Томно, страшно тянулись дни; несчастная дѣ-
вушка потухала въ этой грязи, оскорбляемая, уни-
жаемая всѣмъ и всѣми. Не будь она такъ развита,
можетъ быть, она сладила бы какъ нибудь, нашлась
бы и тутъ; но воспитаніе раскрыло въ ней столько
нѣжнаго, деликатнаго, что на нее все окружающее
дѣйствовало въ десять разъ сильнѣе. Были минуты
такого изнуренія, такого онѣмѣнія силъ, что она,
вѣроятно, упала бы глубоко, еслибъ не была защи-
щена отъ паденія той грязной, будничной наруж-
ностью, подъ которой порокъ выказывался ей. Вы-
ли минуты, въ которыея мысль принять яду прихо-
дила ей въ голову, она хотѣла себя казнить, чтобъ
выйти изъ безвыходнаго положенія; она тѣмъ бли-
же была къ отчаянію, что не могла себя ни въ чемъ
упрекнуть; были минуты, въ которыея злоба, нена-
висть наполняли и ея сердце; въ одну изъ такихъ
минутъ она схватила перо и, сама не давая себѣ
отчета, что дѣлаетъ и для чего, написала, въ ка-
комъ-то торжественномъ гнѣвѣ, письмо къ Бельтову;
вотъ оно:

„Я не хочу удерживаться болѣе. Пишу къ вамъ—
пишу для того только, чтобъ имѣть послѣднюю, мо-
жетъ быть, радость въ моей жизни—высказать вамъ
все презрѣнье мое; я охотно заплачу последнія ко-
пѣйки, назначенные на хлѣбъ, за отправку письма;
я буду жить съ мыслію, что вы прочтете его. Ваши
поступки со мной, въ домъ вашей тетушки, пока-
зали мнѣ въ васъ безнравственнаго шалуна, без-
душнаго развратника; я еще, разумѣется по нео-
пытности, извиняла васъ дураымъ воспитаніемъ,
кругомъ, въ которомъ вы тратите свою жизнь; я

— 90 —

извиняла васъ тѣмъ, что мое странное положеніе вызвало васъ на это. Но клевета, которой вы повершили ихъ, гнусная, подлая клевета, показала мнѣ всю мѣру вашей низости, даже не злодѣйства, а именно низости; вы рѣшились, изъ мести, изъ мелкаго самолюбія, погубить беззащитную дѣвушку, налгать на нее. И за что? развѣ вы въ самомъ дѣлѣ любили меня? спросите свою совѣсть... Радуйтесь же, вамъ удалось: вашъ пріятель очернилъ меня здѣсь, меня выгнали, на меня смотрѣли съ презрѣніемъ, мои уши должны были слышать страшныя оскорбленія; наконецъ, я безъ куска хлѣба; а потому выслушайте отъ меня, что я сама гнушаюсь вами, потому что вы мелкій, презрѣнный человѣкъ; выслушайте это отъ горничной вашей тетки... Какъ мнѣ пріятно думать о безсильной злобѣ, о бѣшенствѣ, съ которыми вы будете читать эти строки; а вѣдь вы слывете за порядочнаго человѣка и вѣроятно, послали бы пулю въ лобъ, еслибъ кто нибудь изъ равныхъ вамъ сказалъ это"

Бельтовъ, проигравшійся въ пухъ, раздосадованный, валялся передъ чаемъ на диванѣ, когда посланный въ городъ привезъ ему, между прочимъ, и письмо отъ Софи. Онъ не зналъ ея руки; слѣдовательно, не догадался по адресу, отъ кого письмо, и прехладнокровно развернулъ его. При первой строчкѣ, рука его задрожала, но онъ дочиталъ письмо спокойно, всталъ, бережно сложилъ его, потомъ сѣлъ на стулъ и обернулся головою къ окну. Два часа просидѣлъ онъ въ этомъ положеніи; чай давно уже стоялъ на столѣ, и онъ не хлебнулъ еще изъ своего стакана; трубка его давнымъ давно докурслась, и онъ не кликалъ казачка. Когда онъ совершенно пришелъ въ себя, ему показалось, что онъ вынесъ тяжкую, долгую болѣзнь; онъ чувствовалъ слабость въ ногахъ, усталь, шумъ въ ушахъ; провелъ раза два рукою по головѣ, какъ будто щупая, тутъ ли она; ему было холодно, онъ былъ блѣденъ, какъ полотно, пошелъ въ спальню, выслалъ человѣка и бросился на диванъ совсѣмъ одѣтый... Че-

— 91 —

резъ часъ онъ позвонилъ; а на другой день, чѣмъ свѣтъ, по плотинѣ возлѣ мельницы простучала дорожная коляска, и четыре сильныхъ лошади дружно подымали ее въ гору; мельники, вышедшіе посмотретьѣ, спрашивали: куда это нашъ баринъ? „Да, говорить, въ Питеръ“ отвѣчалъ одинъ изъ нихъ. А черезъ полгода, по тому мосту постучала та же коляска назадъ: баринъ воротился съ барыней. Сельскій священникъ, ходившій поздравить Бельтова съ пріѣздомъ, возвратясь домой, съ величайшимъ удивленіемъ говорилъ женѣ: „Попадья! а попадья! знаешь, кто барыня? вотъ что была учительница то, бывшая у Вѣры Васильевны отъ засѣкинской барыни. Чудныя дѣла твои, Господи!“—Что? небось, отвѣчала попадья—приступу нѣтъ?—„Нѣтъ, не хочу лжесвидѣтельствовать“, отвѣчалъ священникъ:—„словоохотна и благодушна“.

Тетка, двое сутокъ сердившаяся на Бельтова за его первый пассажъ съ гувернанткой, цѣлую жизнь не могла забыть несноснаго брака своего племянника и умерла, не пуская его на глаза; она часто говорила, что дожила-бы до ста лѣтъ, еслиъ этотъ несчастный случай не лишилъ ея сна и апетита. Видно, ужъ таково устройство женскаго сердца: сама Бельтова не могла изжить страшнаго опыта, перенесеннаго ею до замужества. Есть нѣжныя и тонкія организаціи, которые, именно отъ нѣжности, не перерываются горемъ, уступаютъ ему, повидимому, но искажаются, но принпмаютъ въ себя глубоко, ужасно глубоко испытанное, и въ продолженіи всей жизни не могутъ отдѣлаться отъ его вліянія; выстраанный опытъ остается какой-то злотворной матеріей, живетъ въ крови, въ самой жизни, и то скроется, то вдругъ обнаруживается съ страшной силой и разлагаетъ тѣло. Именно такая натура была у Бельтовой: ни любовь мужа, ни благотворное вліяніе на него, которое было очевидно, не могли исторгнуть горькаго начала изъ души ея; она боялась людей, была задумчива, дика, сосредоточена въ себѣ,— была худа, блѣдна, недовѣрчива, все чего-то боялась,

— 92 —

любила плакать и сидѣла молча цѣлые часы на бал-
конѣ. Года черезъ три, Бельтовъ простудился и дней
въ пять умеръ; тѣло его, изнуренное прежней жиз-
нію, не имѣло достаточныхъ силъ побѣдить горячку;
онъ умеръ въ безпамятствѣ. Софи поднесла къ нему
двух-годоваго мальчика: онъ дико взглянулъ на не-
го, и испуганный ребенокъ потянулся рученками
въ другую комнату. Ударъ этотъ сильно потрясь
Бельтову; она любила этого человѣка за его страст-
ное раскаяніе; она узнала благородную натуру изъ-за
грязи, которая къ ней пристала отъ окружавшаго
ее; она цѣнила его перемѣну; она любила даже ино-
гда возвращавшіеся порывы буйнаго разгула и ди-
кой необузданности избалованнаго нрава.

Со всей своей болѣзненной раздражительностью обратилась Бельтова, послѣ смерти мужа, на воспитаніе малютки; если онъ дурно спалъ ночь — она вовсе не спала; если онъ казался нездоровымъ — она была больна; словомъ, она имѣ жила, имѣ дышала, была его нянькой, кормилицей, люлькой, лошадкой. Но и эта судорожная любовь къ сыну была смѣшана у ней съ чернымъ началомъ ея души. Мысль, что она потеряетъ ребенка, почти безпрестанно вплеталась въ мечты ея; она часто съ отчаяніемъ смотрѣла на спящаго младенца, и когда онъ былъ очень покоенъ, робко подносила трепещущую руку къ устамъ его. Но, вопрекъ внутреннему голосу матери, какъ она называла болѣзняныя грезы свои, ребенокъ росъ и, если не былъ очень здоровъ, то не былъ и болень. Она не выѣзжала изъ Бѣлаго Поля; мальчикъ былъ совершенно одинъ, и, какъ всѣ одинокія дѣти, развился не по лѣтамъ; впрочемъ, и помимо внѣшнихъ вліяній, въ ребенкѣ выли видимы несомнѣнные признаки рѣзкихъ способностей и энергическаго характера. Настало время ученія. Бельтова отправилась съ сыномъ въ Москву, для того, чтобъ найти гувернера. У ел покойнаго мужа жилъ въ Москвѣ дня, оригиналъ большой руки, ненавидимый всею роднею, капризный холостякъ, преумный, препраздный и въ самомъ дѣлѣ

— 93 —

пренесносный своею своеобычностью. Не могу никакъ удержаться, чтобъ не сказать нѣсколько словъ и объ этомъ чудакѣ; меня ужасно занимаютъ біографіи всѣхъ встрѣчающихся мнѣ лицъ. Кажется, будто жизнь людей обыкновенныхъ однообразна—это только пажется: ничего на свѣтѣ нѣтъ оригинальнѣе и разнообразнѣе біографій неизвѣстныхъ людей, особенно тамъ, гдѣ нѣтъ двухъ человѣкъ, связанныхъ одной общей идеей, гдѣ всякій молодецъ развиваетъся на свой образецъ, безъ задней мысли—куда вынесетъ! Еслибъ можно было, я составилъ бы біографический словарь, по азбучному порядку, всѣхъ, напримѣръ, брѣющихъ бороду; сначала, для краткости можно бы выпустить жизнеописанія ученыхъ, литераторовъ, художниковъ, отличившихся воиновъ, государственныхъ людей, занятыхъ общими интересами: ихъ жизнь однообразна, скучна; успѣхи, таланты, гоненія, рукоплесканія, кабинетная жизнь, или жизнь вѣдома, смерть на полдорогѣ, бѣдность на старости—ничего своего, а все принадлежащее эпохѣ. Вотъ поэтому-то я нисколько не избѣгаю біографическихъ отступленій: они раскрываютъ всю роскошь мірозданія. Желающій можетъ пропускать эти эпизоды, но съ тѣмъ вмѣстѣ, онъ пропуститъ и повѣсть. И такъ, біографія дядюшки.

Отецъ его—степной помѣщикъ, прикидывавшійся всегда разореннымъ, ходилъ всю жизнь въ нагольномъ тулупѣ, самъѣ взилъ продавать въ губернскій городъ рожь, овесъ и гречиху, причемъ, какъ вовдится, обмѣривалъ и былъ за это проучаемъ иногда. Однако сына своего, не смотря на разстроенныя обстоятельства, онъ отправилъ въ гвардію, и съ нимъ двѣ четверки лошадей, двухъ поваровъ, каммердинера, лакея-гиганта и четырехъ мальчиковъ, какъ hors d'œuvre. Въ Петербургѣ находили, что молодой офицеръ прекрасно воспитанъ, то есть имѣтъ восемь лошадей, не меньшее число людей, двухъ поваровъ и пр. Все шло сначала какъ по маслу; будущій дядюшка сдѣлался гвардіи поручикомъ, какъ вдругъ произошло важное событие въ

— 94 —

его жизни: оно случилось въ семидесятых годах, въ прекрасный зимній день ему вз düşалось прокатиться въ саняхъ по Невскому; за Аничковымъ мостомъ его нагнали большія сани тройкой, поравнялись съ нимъ, хотѣли обогнать — вы знаете сердце русскаго: поручикъ закричалъ кучеру: „пошелъ!“ — „Пошелъ!“ закричалъ львинымъ голосомъ высокій, статный мужчина, закутанный въ медвѣжью шубу и сидѣвшій въ другихъ саняхъ. Поручикъ обогналъ. Задыхаясь отъ бѣшенства, при поворотѣ, господинъ въ медвѣжьей шубѣ, державшій въ рукѣ арапникъ, вытянулъ имъ поручичьяго кучера, нарочно зацѣпивъ и барина: „не перегонять, бестія!“ — Что вы съ ума сошли? спросилъ офицеръ. „Я хочу отучить вашего дурака, чтобъ онъ не смѣлъ перегонять.“ — Я ему велѣлъ скакать, милостивый государь, и вы понимаете, что я слишкомъ уважаю мундиръ моей государыни, чтобъ позволить запятнать его. — „Ба, каской молодчикъ, — да кто ты такой?“ — Да ты кто? спросилъ поручикъ, готовый броситься на него, какъ звѣрь. Статный мужчина посмотрѣлъ на него съ пресзрѣніемъ, показалъ ему свой кулакъ, величиною съ слоновую ногу и сказалъ: „Въ рукопашный? нѣтъ, брать, отстанешь!“ потомъ закричалъ кучеру: „пошелъ!“ — Ступай за нимъ: крикнулъ поручикъ своему кучеру, прибавивъ слова два, до того всѣмъ пиздѣстныя, что ихъ въ лексиконѣ не помѣщаютъ. — Офицеръ дѣйствительно узналъ, гдѣ живетъ этотъ господинъ, однако идти къ нему раздумалъ; онъ рѣшился написать ему письмо и началъ было довольно удачно; но ему какъ нарочно помѣшали: его требовалъ генералъ, велѣлъ за что то арестовать; потомъ его перевели въ гарнизонъ Орской крѣпости. Орская крѣпость вся состоять на этомъ и на благороднѣйшихъ горнокаменныхъ породахъ, тѣмъ не менѣе тамъ очень скучно. Офицеръ взялъ съ собою экземпляръ кребильйоновыхъ романовъ и съ такимъ назидательнымъ чтеніемъ отправился на границу уфимской провинціи. Года черезъ три его опять перевели въ гвардію, но съю возвратился изъ Орской

— 95 —

крѣпости, по замѣчанію знакомыхъ, нѣсколько поврежденнымъ; вышелъ въ отставку, потомъ уѣхалъ въ имѣніе, доставшееся ему послѣ разоренія отца, кряхтя и ходя въ нагольномъ тулупѣ, для одного впрочемъ скругленія, прикупилъ двѣ тысячи пятьсотъ душъ окольныхъ крестьянъ; тамъ новый помѣщикъ поссорился со всѣми родными и уѣхалъ въ чужіе края. Года три пропадалъ онъ въ англійскихъ університетахъ, потомъ объѣхалъ почти всю Европу, минуя Австрію и Испанію, которыхъ не любилъ; былъ въ связяхъ со всѣми знаменитостями; просиживалъ вечера съ Боннетомъ, толкуя объ органической жизни, и цѣлыя ночи съ Бомарше, толкуя о его процессахъ за бокалами вина; дружески переписывался съ Шлецеромъ, который тогда издавалъ свою знаменитую газету; вѣдилъ нарочно въ Эрменонвиль къ угасавшему Жанѣ-Жаку и гордо помѣхалъ мимо Фернея, не заѣзжая къ Вольтеру. Возвратившись лѣтъ черезъ десять изъ путешествія, онъ попробовалъ пожить въ Петербургѣ. Ему пришлась не по вкусу петербургская жизнь, и онъ поселился въ Москвѣ. Сначала находилъ онъ все страннымъ; потомъ всѣ его стали находить страннымъ. И въ самомъ дѣлѣ, онъ какъ то потерялся... сталъ читать однѣ медицинскія книги, видимо, опускался, становился озлобеннымъ, капризнымъ, чужимъ всему и ко всему охладѣвшимъ......

Къ нему приѣхалъ около того времени, какъ Бельтова искала гувернера, рекомендованный однимъ изъ его швейцарскихъ друзей женевецъ, желавшій опредѣлиться въ воспитатели. Женевецъ былъ человѣкъ лѣтъ сорока, сѣдой, худощавый, съ юными голубыми глазами и съ строгимъ благочестіемъ въ лицѣ. Онъ былъ человѣкъ绝чно образованный, славно зналъ по латыни, былъ хорошій ботаникъ; въ дѣлѣ воспитанія мечтатель съ юношескою добросовѣстностью видѣлъ исполненіе долга, страшную отвѣтственность; онъ изучилъ всевозможные трактаты о воспитаніи и педагогіи отъ Эмиля и Песталоцци до Базедова и Николаи; одного онъ не вычиталъ въ

— 96 —

этихъ книгъхъ,—что важнѣйшее дѣло воспитаннаго
состоитъ въ приспособленіи молодого ума къ окру-
жающему, что воспитаніе должно быть климатоло-
гическое, что для каждой эпохи, такъ какъ для каж-
дой страны, еще болѣе для каждого сословія, а мо-
жетъ быть, и для каждой семьи должно быть свое
воспитаніе. Этого женевецъ не могъ знать; онъ
сердце человѣческое изучалъ по Плутарху; онъ
зналъ современность по Мальт-Брену и статистикамъ;
онъ въ сорокъ лѣтъ бозъ слезъ не умѣлъ читать
„Донъ-Карлоса,“ вѣрилъ въ полноту самоотверже-
нія, не могъ простить Наполеону, что онъ не осво-
бодилъ Корсики и возилъ съ собой портретъ Па-
оли. Правда, и онъ имѣлъ горькія столкновенія
съ миромъ практическимъ; бѣдность, неудачи крѣпко
давили его, но онъ отъ этого еще менѣе узналъ
дѣйствительность. Печальный, бродилъ онъ по чуд-
нымъ берегамъ своего озера, негодующій на свою
судьбу, негодующій на Европу, и вдругъ вообра-
женіе указало ему на сѣверъ — на новую страну,
которая, какъ Австралія въ физическомъ отноше-
ніи, представила въ нравственномъ что то слагаю-
щееся въ огромныхъ размѣрахъ, что то иное, новое,
возникающее... Женевецъ купилъ себѣ исторію Леве-
ка, прочелъ вольтерова „Петра I-го“ п черезъ недѣлю
пошелъ пѣшкомъ въ Петербургъ. При дѣйственномъ
взглядѣ своемъ на міръ, женевецъ имѣлъ какую
то незыблемую основательность, даже своего рода хо-
лодность. Холодный мечтатель неисправимъ: онъ
останется на вѣки вѣковъ ребенкомъ.

Бельтова познакомилась съ нимъ у дяди; она
едва смѣла надѣяться найти идеальнаго гувернера,
который сложился у ней въ фантазіи, но женевецъ
былъ близокъ къ нему. Она предложила ему (по
тогдашнему очень много) четыре тысячи рублей въ
годъ. Женевецъ сказалъ, что ему надобно только
тысячу двѣсти, и согласился. Бельтова изъявила
свое удивленіе; но онъ хладнокровно возразилъ, что
онъ съ нея беретъ не менѣе и не болѣе, какъ сколь-
ко нужно, что онъ составилъ себѣ бюджетъ въ во-

— 97 —

семьсотъ рублей, да на непредвидѣнные случаи по-
лагаетъ четыреста; „къ роскоши“ прибавилъ онъ:
„я пріучаться не хочу, а собирать капиталъ считаю
дѣломъ безчестнымъ.“ И этому то безумцу ввѣрила
мать воспитаніе будущаго обладателя Бѣлымъ По-
лемъ, съ пустошами и угодьями!

Одинъ старикъ-дядя, всѣмъ на свѣтѣ недоволь-
ный, былъ и этимъ недоволенъ; и въ то время,
какъ Бельтова была внѣ себя отъ радости, дядя
(одинъ изъ всѣхъ родныхъ ея мужа, принимавшій
ее) говорилъ: „Охъ, Софья, Софья! все ты вздоръ
дѣлаешь; женевецъ остался бы преспокойно у меня
чтецомъ; что онъ за гувернёръ? за нимъ надо еще
няньку, да и что онъ сдѣлаетъ изъ Володи?—швей-
царца. Такъ ужъ лучше по моему просто тебѣ везти
его куда нибудь въ Вевей или Лозанну...“ Софья
видѣла въ этихъ словахъ эгоизмъ старика, полю-
бившаго женевца, и, не желая сердить его, молчала;
а потомъ, спустя недѣли двѣ, отправилась съ Во-
лодей и съ юношею въ сорокъ лѣтъ назадъ въ свое
имѣнье. Дѣло было весною; женевецъ началъ съ
того, что развилъ въ Володѣ страсть къ ботаникѣ;
съ ранняго утра отправлялись они герборизировать,
и живой разговоръ замѣнялъ скучные уроки; всякій
предметъ, попавшійся въ глаза, былъ темою, и Во-
лодя съ чрезвычайнымъ вниманіемъ слушаль объ-
ясненія женевца. Послѣ обѣда сидѣли, обыкновенно,
на балконѣ, выходившемъ въ садъ, и женевецъ
разсказывалъ біографіи великихъ людей, дальнія
путешествія, иногда позволялъ, въ видѣ награды,
читать самому Володѣ Плутарха... И время шло, и
два выбора прошли, и пришло время везти Володю
въ университетъ. Матери что-то не хотелось; она въ
эти годы болѣе сдружилась съ кроткимъ счастіемъ,
нежели во всю жизнь; ей было такъ хорошо въ этой
безмятежной, созвучной жизни, что она боялась вся-
кой перемѣны: она такъ привыкла и такъ любпла
ждать на своемъ завѣтномъ балконѣ Володю съ дальнѣ-
нихъ прогулокъ; она такъ наслаждалась имъ, когда
онъ, отпрая потъ съ своего лица, раскраснѣвшійся

7

— 98 —

п веселый, бросался къ ней на шею; она съ такой гордостью, съ такимъ наслажденіемъ смотрѣла на него, что готова была заплакать. Въ самомъ дѣлѣ, видъ Володи имѣлъ въ себѣ что-то трогательное: онъ былъ такъ благороденъ, что то такое прямое, открытое, довѣрчивое было въ немъ, что смотрящему на него становилось отрадно для себя и грустно за него. Какъ очевидно было, что на этого стройнаго, гибкаго отрока съ свѣтлымъ взоромъ, жизнь не клала ни одного ярма, что чувство страха не посвящало это груди, что ложь не переходила чрезъ эти уста; что онъ совсемъ не зналъ, что ожидаетъ его съ лѣтами. Женевецъ привязался къ своему ученику почити такъ-же, какъ мать; онъ иногда, долго смотрѣвъ на него, опускалъ глаза, полные слезъ, думая: „и моя жизнь не погибла; довольно, довольно сознанія, что я способствовалъ развитію такого юноши—меня совѣсть не упрекнетъ!“

Какъ все перепутано, какъ все странно на бѣломъ свѣтѣ! Ни мать, ни воспитатель, разумѣется, не думали, сколько горечи, сколько искуса они приготовляютъ Володѣ этимъ отшельническимъ воспитаніемъ. Они сдѣлали все, чтобъ онъ не понималъ дѣйствительности; они рачительно завѣспли отъ него, что дѣлается на сѣромъ свѣтѣ, и, вмѣсто горькаго посвященія въ жизнь, передали ему блестящіе идеалы; вмѣсто того, чтобъ вести на рынокъ и показать жадную нестройность толпы, мечущейся за деньгами, они привели его на прекрасный балетъ и увѣрили ребенка, что эта грація, что это музыкальное сочетаніе движеній съ звуками—обыкновенная жизнь; они приготовили своего рода нравственного Каспара Гаузера... Таковъ былъ и женевецъ— но какая разница — онъ, бѣдный ученый, готовый переходить съ края на край земного шара, съ небольшой котомкой, съ портретомъ Паоли, съ своими заповѣдными мечтами и съ привычкой довольствоваться малымъ, съ презрѣніемъ къ роскоши и съ готовностью на трудъ,—что же въ немъ было схо-

— 99 —

жаго съ назначеніемъ Володи и съ его обществен-
нымъ положеніемъ?..

Но какъ ни сдружилась Бельтова съ своей
отшельнической жизнію, какъ ни было больно ей
оторваться отъ тихаго Бѣлаго-Поля, — она рѣ-
шиласьѣ хать въ Москву. Пріѣхавъ, Бельтова по-
везла Володю тотчасъ къ дядѣ. Старикъ былъ очень
слабъ; она застала его полулежащаго въ вольте-
ровскихъ креслахъ; ноги были закутаны шалями
изъ козьяго пуху; сѣдые и рѣдкіе волосы длинными
космами падали на халатъ; на глазахъ былъ зеле-
ный зонтикъ.—„Ну, ты чѣмъ занимаешься, Влади-
міръ Петровичъ?“ спросилъ старикъ. — Готовлюсь
въ университетъ, дѣдушка, отвѣчалъ юноша.—„Въ
какой?“—Въ московскій. „Что тамъ дѣлать? я самъ
знакомъ былъ съ Матеемъ, да и съ Геймомъ,—ну,
а все, кажется бы, въ Оксфордъ лучше; а, Софья?
право, лучше. А по какой части хочешь ты идти?“—
По юридической, дѣдушка. —Дѣдушка сдѣлалъ пре-
зрительную мину. „Ну, что жъ! выучишь le droit
naturel, le droit des gens, le code de Justinien, по-
томъ что?“ — Потомъ, отвѣчала мать, улыбаясь,
потомъ—въ Петербургъ служить.—„Ха, ха, ха, очень
нужно знать Pandectes и всѣ эти Glosses! Или, мо-
жетъ быть, вы, Владиміръ Петровичъ, въ жюрис-
консульты собираетесь — ха, ха, ха!—въ адвокаты?
Дѣлайте, какъ знаете, а по моему, братецъ, иди по
дохтурской части; я тебѣ библіотеку свою оставлю—
большая библіотека, — я ее держалъ въ хорошемъ
порядкѣ и все новое выписывалъ; медицинская на-
ука теперь лучше всѣхъ; ну, вѣдь ближнему бу-
дешь полезенъ, изъ-за денегъ тебѣ лечить стыдно,
даромъ будешь лечить—а совѣсть-то спокойна“.

Зная упорность мнѣній старика, ни Володя, ни
мать его не возражали; но женевецъ не вытерпѣлъ
и сказалъ: „Конечно, поприще врача прекрасно, но
я не знаю, отчего же Владиміру Петровичу не
идти по гражданской части, когда всѣми средствами
стараются, чтобъ образованные молодые люди шли
въ службу“. — Онъ выучитъ васъ, да кстати и меня;

7*

— 100 —

а я былъ въ Женевѣ, когда онъ еще ползалъ на четверенькахъ, отвѣчалъ капризный старикъ,—мой citoyen de Genève! а знаете ли вы, прибавилъ онъ, смягчившись:—у насъ въ какомъ-то переводѣ изъ Жанъ-Жака было написано: „сочиненіе женевскаго мѣшанина Руссо“—и старикъ закашлялся отъ смѣха. Онъ тысячу разъ разсказывалъ объ этомъ переводѣ, и ему всегда казалось, что его слушатель еще не знаетъ. „Володя“, продолжалъ уже онъ въ веселомъ расположеніи: „не пишешь ли ты виршей?“— Пробовалъ, дѣдушка, отвѣчалъ Владиміръ, покраснѣвъ.—„Пожалуйста, не пиши, любезный другъ; одни пустые люди пишутъ вирши; вѣдь это futilité; надобно дѣломъ заниматься“.

Только послѣдній совѣтъ Владиміръ и исполнилъ: стиховъ онъ не писалъ. Вступилъ же онъ не въ оксфордскій унпверситетъ, а въ московскій, и не по медицинской части, а по этико-политической. Университетъ довершилъ воспитаніе Бельтова: доселѣ онъ былъ одинъ; теперь попалъ въ шумную семью товарищества. Здѣсь онъ узналъ свой удѣльный вѣсъ, здѣсь онъ встрѣтилъ горячую симпатію юныхъ друзей, и, раскрытый ко всему прекрасному, сталъ усердно заниматься науками. Самъ деканъ не былъ равнодушенъ къ нему, находя, что ему не достаетъ только покороче волосъ и побольше почтительнаго благонравія, чтобъ быть отлічнымъ студентомъ. Кончился, наконецъ, и курсъ, роздали на актѣ юношамъ подорожныя въ жизнь. Бельтова стала собираться въ Петербургъ; сына она хотѣла отправить впередъ, потомъ, устропвъ свои дѣла,ѣхать за нимъ. Прежде, нежели унпверситетскіе друзья разбрелись по бѣлу свѣту, собрались они у Бельтова, наканунѣ его отѣзда; всѣ были еще полны надеждъ; будущность раскрывала свои объятія, манила отчасти какъ Клеопатра, предоставляя себѣ право казни за восторги. Молодые люди чертили себѣ колоссальные планы... никто не подозрѣвалъ, что одинъ кончить свое поприще начальникомъ отдѣленія, проигрывющимъ все достояніе свое въ преферансъ; другой

— 101 —

зачерстветь въ провинціальной жизни и будет себя чувствовать нездоровымъ, когда не выпьетъ трехъ рюмокъ зорной настойки передъ обѣдомъ и не проспить трехъ часовъ послѣ обѣда; третій, на такомъ мѣстѣ, на котором онъ будетъ сердиться, что юноши—не старики, что они не похожи на его экзекутора ни манерами, ни нравственностью, а все пустые мечтатели. Въ ушахъ Бельтова еще раздавались клятвы въ дружьѣ, въ вѣрность мечтамъ, звуки чокающихся бокаловъ, — какъ женевецъ въ дорожномъ платьѣ будилъ его.

Мечтатель мой съ восторгомъ халъ въ Петербургъ. Дѣятельность, дѣятельность!.. Тамъ то совершается его надежды, тамъ то онъ разовьетъ свои проекты, тамъ узнаетъ действительность—въ этомъ среботочіи, пзъ котораго выходитъ вся новая жизнь Россіи! Москва, думалъ онъ, совершила свой подвигъ, свела въ себя, какъ въ горячее сердце, всѣ вены государства; она бьется за него; но Петербургъ, Петербургъ—это мозгъ Россіи, онъ вверху, около него ледяной и гранитный черепъ — это возмужалая мысль и періи... и рядъ подобныхъ мыслей и метафоръ тянулся въ его головѣ безъ малѣйшей натяжки и съ святою искренностью. А дилижансъ, между тѣмъ, катился отъ станціи до станціи и везъ, сверхъ нашихъ мечтателей, отставнаго конно-егерскаго полковника съ сѣдыми усами, архангельскаго чиновника, возившаго съ собою окаменѣлую шамаю, ромашку на случай разстройства здоровья и лакея, одѣтаго въ плѣшивый тулупъ, да свѣтлобѣлокураго юнкера, у котораго щеки были темнѣе волосъ, и который гордился своимъ вліяніемъ на кондуктора. Для Владимира всѣ эти лица имѣли новость, праздничный видъ. Онъ добродушно смѣялся надъ архангелогородцемъ, когда тотъ его угощалъ ископаемой шамаей, и улыбался надъ его неловкостью, когда онъ такъ долго шарилъ въ кошелькѣ, чтобъ найти приличную монету отдать за порцію щей, что нетерпѣливый полковникъ платилъ за него; онъ не могъ довольно нарадоваться, что архангельскій житель говорилъ полковнику:

— 102 —

„Ваше превосходительство“, и что полковник не могъ выразить рѣшительно ни одной мысли, не начавъ и не окончавъ ея словами, далеко не столь почтительными; ему даже былъ смѣшонъ неуклюжій старичокъ, служившій у архангелскаго проѣзжаго, или, правильнѣе, не умправшій у него въ служебніи и переплетенный въ cuir russe, не смотря на холодъ. Юноша на все смотрѣлъ добродушно!

Пріѣздъ его въ Петербургъ и первое появленіе въ свѣтѣ было чрезвычайно успѣшно. Онъ пмѣлъ рекомендательное письмо къ одной старой дѣвице съ вѣсомъ; старая дѣвица, увидя прекраснаго собою юношу, рѣшила, что онъ очень образованъ и знатѣтъ прекрасно языки. Ея братъ былъ начальникомъ какой-то отрасли гражданскаго управленія. Она представила ему Владиміра. Тотъ поговорилъ съ нимъ нѣсколько минутъ и, въ самомъ дѣлѣ, былъ пораженъ его просто рѣчью, его многостороннимъ образованіемъ и пылкимъ, пламеннымъ умомъ. Онъ ему предложилъ записать его въ свою канцелярію, самъ поручилъ директору обратить на него особенное вниманіе. Владиміръ принялся рьяно за дѣла; ему понравилась бюрократія; разсматриваемая сквозь призму 19 лѣтъ—бюрократія, хлопотливая, занятая съ нумерами и регистратурой, съ озабоченнымъ видомъ и кипами бумагъ подъ рукой; онъ видѣлъ въ канцеляріи мельничное колесо, которое заставляетъ двигаться массы людей, разбросанныхъ на половинѣ земного шара: онъ все поэтизировалъ.

Пріѣхала наконецъ и Бельтова въ Петербургъ. Женевецъ все еще жилъ у нихъ; въ послѣднее время, онъ порывался нѣсколько разъ оставить Бельтовыхъ, но не могъ: онъ такъ сжился съ этимъ семействомъ, такъ много удѣлѣлъ своего Владиміру и такъ глубоко уважалъ его мать, что ему трудно было переступить за порогъ ихъ дома, онъ становился угрюмъ, боролся съ собою—онъ, какъ мы сказали, былъ холодный мечтатель и, слѣдовательно, неисправимъ. Какъ то, вечеромъ, вскорѣ послѣ опредѣленія Владиміра на службу, маленькая семья си-

— 103 —

дѣла у камина. Молодой Бельтовъ, у котораго и самолюбіе было развито, и юное сознаніе силъ и говѣтовности, мечталъ о будущемъ, у него въ головѣ бродили разные надежды, планы, упованія; онъ мечталъ объ обширной гражданской дѣятельности, о томъ, какъ онъ посвятитъ всю жизнь ей... и среди этихъ утвержденій будущимъ, пылкій юноша вдругъ бросился на шею къ женевцу: „И какъ много обязанъ я тебя, истинный, добрый другъ нашъ“—сказалъ онъ ему: „въ томъ, что я сдѣлался человѣкомъ—тебѣ и моей матери я обязанъ всѣмъ, всѣмъ; ты больше для меня, нежели родной отецъ!“. Женевецъ закрылъ рукою глаза, потомъ посмотрѣлъ на мать, на сына, хотѣлъ что то сказать — ничего не сказалъ, всталъ и вышелъ вонъ изъ комнаты.

Пришедши въ свой небольшой кабинетъ, женевецъ заперъ дверь, вытащилъ изъ подъ дивана свой пыльный чемоданчикъ, обтеръ его и началъ укладывать свои сокровища, съ любовью пересматривая ихъ; эти сокровища обличали какъ то вьявь всю безконечную нѣжность этого человѣка: у него хранился бережно завернутый портфель; портфель этотъ, криво и косо сдѣланный, склеилъ для женевца 12-лѣтній Володя къ новому году, тайкомъ отъ него, ночью; сверху онъ налѣпилъ выдранный изъ какой то книги портретъ Вашингтона; далѣе у него хранился акварельный портретъ 14-ти лѣтняго Володи: онъ былъ нарисованъ съ открытой шеей, загорѣлый, съ пробивающейся мыслію въ глазахъ и съ тѣмъ видомъ, полнымъ упованія, надежды, который у него сохранился еще лѣтъ на пять, а потомъ мелькалъ въ рѣдкія минуты, какъ солнце въ Петербургѣ, какъ что то прошедшее, не прилаживающееся ко всѣмъ прочимъ чертамъ; еще были у него серебряные математическіе инструменты, подаренные ему старикомъ дядей; его огромная черепаховая табакерка, на которой было вытиснено изображеніе праздника при федерализаціи, принадлежавшая старику и лежавшая всегда возлѣ него; ее женевецъ купилъ послѣ смерти старика у его каммердинера. Уложивъ

— 104 —

всѣ эти драгоцѣнности и еще кой-какія въ томъ же родѣ, онъ отобралъ книгъ пятнадцать, остальные отложилъ. Потомъ, раннимъ утромъ, вышелъ онъ осторожно въ Морскую, призвалъ ломового извощика, вынесъ съ человѣкомъ чемоданчикъ и книги, и по-ручилъ ему сказать, что онъ поѣхалъ дня на два за городъ, надѣлъ длинный суртукъ, взялъ трость и зонтикъ, пожалъ руку лакею, который служилъ при немъ, и пошелъ пѣшкомъ съ извощикомъ; круп-ныя слезы капали у него на суртукъ.

Дня черезъ два, Бельтова, чрезвычайно удивленная поѣздкой женевца, но ожидавшая его возвращенія, получила слѣдующее письмо:

„Милостивая государыня! Вчера вечеромъ я получилъ полную награду за труды мои. Повѣрьте, эта минута останется мнѣ памятною; она проводитъ меня до конца жизни, какъ утѣшеніе, какъ мое оправданіе въ моихъ собственныхъ глазахъ,—но съ тѣмъ вмѣстѣ она торжественно заключила мое дѣло, она ясно показала, что учитель долженъ оставить уже собственному развитію воспитанника, что онъ уже скорѣе можетъ повредить своимъ вліяніемъ самобытности, нежели быть полезнымъ. Человѣкъ долженъ цѣлую жизнь воспитываться; но есть эпоха, послѣ которой его не должно воспитывать. Да и что я могу сдѣлать теперь для вашего сына — онъ опередилъ меня.

„Давно собирался я оставить вашъ домъ; но моя слабость мѣшала мнѣ—мѣшала мнѣ любовь къ вашему сыну; если бъ я не бѣжалъ теперь, я никогда бы не съумѣлъ исполнить этотъ долгъ, возлагаемый на меня честью. Вы знаете мои правила: я не могъ ужъ и потому оставаться, что считаю унизительнымъ даромъ ъсть чужой хлѣбъ и, не трудясь, брать ваши деньги на удовлетвореніе своихъ нуждъ. И такъ, вы видите, что мнѣ слѣдовало оставить вашъ домъ. Разстанемся друзьями, и не будемъ болѣе говорить объ этомъ.

„Когда вы получите это письмо, я буду по дорогѣ въ Финляндію, откуда я намѣренъ отправить-

— 105 —

ся въ Швецію; буду путешествовать, пока проживу свои деньги, потомъ примусь за работу: силы у меня еще найдутся.

„Въ послѣднее время, я не бралъ у васъ дѣнегъ; не дѣлайте опыта мнѣ пересылать, а отдайте половину человѣку, который ходилъ за мною, а половину прочимъ слутамъ, которымъ прошу васъ дружески отъ меня поклониться; я подчасъ доставлялъ много хлопотъ этимъ бѣднымъ людямъ. Оставшіяся книги приметъ отъ меня въ подарокъ Вольдемаръ. Къ нему я пишу особо.

„Прощайте, прощайте, благороднѣйшая и глу-
бокоуважаемая женщина! Да будетъ благословеніе
на домъ вашемъ; впрочемъ, чего желать вамъ, имѣя
такого сына? Желаю одного: чтобъ вы и онъ жили
долго, очень долго. Вашу руку“.

Письмо его къ Владаміру начиналось такъ:

„Не совѣты учителя, а совѣты друга будутъ по-
слѣднею рѣчью къ тебѣ, Вольдемаръ. Ты знаешь,
что у меня нѣтъ родныхъ, которые были бы мнѣ
близки, да нѣтъ и постороннихъ ближе тебя, не
смотря на безмѣрное разстояніе лѣтъ. На твоемъ
челѣ покоятся мои упованія и надежды. Я стяжалъ,
Вольдемаръ, право дать тебѣ дружескій совѣтъ,
уѣзжая. Иди дорогой, которую тебѣ указала судьба:
она прекрасна; я не боюсь неудачъ и несчастій: они
найдутъ въ тебѣ. отпоръ п силу,—я боюсь уси-
ховъ и счастія, ты стоишь на скользкой дорогѣ.
Служи дѣлу, но смотри, чтобъ не вышло обратнаго:
чтобъ дѣло не служило тебѣ. Не смѣшай, Вольле-
маръ, средства съ цѣлью. Если любовь изсякнетъ
въ душѣ твоей, ты ничего не сдѣлаешь, ты будешь
обманывать себя; только любовь созидаетъ прочное
и живое, а гордость безплодна, потому что ей ничего
не нужно внѣ себя?...

Всего письма не перепишешь, оно въ три почти-
вые листа.

Такъ исчезъ въ жизни Владиміра этотъ свѣтлый
и добрый образъ воспитателя.—„Гдѣ то нашъ mon-
sieur Joseph?“ часто говорили мать пли сынъ, и они

— 106 —

оба задумывались, и въ воображеніи у нихъ носилась его кроткая, спокойная и нѣсколько монашеская фигура, въ своемъ длинномъ дорожномъ сюртукѣ, пропадающая за гордыми и независимыми норвежскими горами.

VII.

Азаись доказывалъ (очень скучно), что все въ
мірѣ наверстывается; разумѣется, чтобы вѣрить
этому, не надобно быть слишкомъ строгимъ и при-
дираться къ мелочамъ. Основываясь на этомъ, мы
просимъ позволенія, въ видѣ возмездія за потерю
мсьё Жозефа, представить Осипа Евсеича. Осипъ
Евсеичъ былъ худенькій, сѣденькій старичокъ,
лѣтъ шестидесяти, въ потертомъ виц-мундирномъ
фракѣ, всегда съ довольнымъ видомъ и красным
щеками. Онъ тридцать лѣтъ управлялъ четвер-
тымъ столомъ въ той канцеляріи, куда поступилъ
Бельтовъ; пятнадцать лѣтъ до того времени онъ про-
велъ на двор канцеляріи въ почетномъ званіи швей-
царова сына, дававшемъ ему аристократическій
вѣсъ передъ дѣтьми всѣхъ сторожей. Этотъ чело-
вѣкъ всего лучше могъ служить доказательствомъ,
что не дальнія путешествія, не университетскія лек-
ціи, не широкій кругъ дѣятельности образуютъ че-
ловѣка: онъ былъ чрезвычайно опытенъ въ дѣлахъ,
въ знаніи людей и къ тому же такой дипломать,
что, конечно, не отсталъ бы ни отъ Остермана, ни
отъ Талейрана. Отъ природы смѣтливый, онъ имѣлъ
полную возможность и досугъ развить и воспитать
свой практическій умъ, сидя съ пятнадцати лѣтъ
въ канцеляріи; ему не мѣшали ни науки, ни чтеніе,
ни фразы, ни несыточныя теоріи, которыми мы изъ
книтъ развращаемъ воображеніе, ни блескъ свѣтской
жизни, ни поэтническія фантазіи. Онъ, переписывая
на-бѣло бумаги и разсматривая въ то же время лю-
дей начерно, пріобрѣталъ ежедневно болѣе и болѣе
глубокое знаніе дѣйствительности, вѣрное понима-
ніе окружающего и вѣрный тактъ поведенія, спо-

— 107 —

койно проведшій его между канцелярскихъ омутовъ,
неказистыхъ, но тинистыхъ и чрезвычайно опас-
ныхъ. Мѣнялись главные начальники, мѣнялись ди-
ректоры, мелькали начальники отдѣленія, а столо-
начальникъ четвертаго стола оставался тотъ же, и
всѣ его любили, потому-что онъ былъ необходимъ
и потому что онъ тщательно скрывалъ это; всѣ от-
личали его и отдавали ему справедливость, потому
что онъ старался совершенно стереть себя; онъ все
зналъ, все помнилъ по дѣламъ канцеляріи; у него
справлялись какъ въ архивѣ, и онъ не лѣзъ впе-
редъ; ему предлагалъ директоръ мѣсто начальника
отдѣленія—онъ остался вѣренъ четвертому столу;
его хотѣли представить къ кресту—онъ на два года
отдалилъ отъ себя крестъ, прося замѣнить его го-
довымъ окладомъ жалованья, единственно потому,
что столоначальникъ третьяго стола могъ повавидо-
вать ему. Таковъ онъ былъ во всемъ: никогда ни-
кто изъ постороннихъ не жаловался на его лихоим-
ство; никогда никто гзъ его сослуживцевъ не подо-
зрѣвалъ его въ безкорыстіи. Вы можете себѣ пред-
ставить, сколько разныхъ дѣлъ прошло въ продолж-
еніи сорока-пяти лѣтъ черезъ его руки, и никогда
никакое дѣло не вывело Осипа Евсепча изъ себя,
не привело въ негодованіе, не лишило веселаго рас-
положенія духа; онъ отъ-роду не переходилъ мы-
сленно отъ дѣлопроизводства на бумагѣ къ дѣйстви-
тельному существованію обстоятельствъ и лицъ; онъ
на дѣла смотрѣлъ какъ-то отвлеченно, какъ на сцѣ-
пленіе большаго числа отношеній, сообщеній, ра-
портовъ и запросовъ, въ извѣстномъ порядкѣ рас-
положенныхъ и по извѣстнымъ правиламъ разрос-
шихся; продолжая дѣло въ своемъ столѣ, или сооб-
щая ему движеніе, какъ говорятъ романтики - столо-
начальники, онъ имѣлъ въ виду, само-собою разу-
мѣется, одну очистку своего стола, и оканчивалъ дѣ-
ло у себя, какъ удобнѣе было, справкой въ Красно-
ярскѣ, которая не могла ближе двухъ лѣтъ возвра-
титься, или заготовленіемъ окончательнаго рѣшенія,
или, —это онъ любилъ всего больше, —пересылкою

— 108 —

дѣла въ другую канцелярію, гдѣ уже другой столо-
начальникъ оканчивалъ по тѣмъ же правиламъ этотъ
гранпасьянсъ: онъ до того былъ безпристрастенъ,
что вовсе не думалъ, напримѣръ, что могутъ быть
лица, которыя пойдутъ по міру прежде, нежели во-
ротится справка изъ Красноярска, — Оемида должна
быть слѣпа...

Вотъ этотъ-то почтеннѣйшій сослуживецъ Владиміра, мѣсяца черезъ три послѣ его опредѣленія, окончивъ пересмотръ перебѣленныхъ бумагъ и задавъ новаго корма перьямъ четырехъ писцовъ, вынулъ свою серебряную табакерку съ чернью, поднесъ ее помощнику и прибавилъ: „Попробуйте-ка, Василій Васильевичъ, ворошатинскаго; пріятель привезъ изъ Владиміра“.

— Славный табакъ возразилъ помощникъ черезъ минуту, которую онъ провелъ между жизнью и смертью, нюхнувъ большую щепотку сухой свѣтло-зеленой пыли.

— Что? забираетъ-съ? сказалъ столоначальникъ, очень довольный тѣмъ, что попортилъ носовую перепонку своего помощника.

— А что, Осипъ Евсеичъ, спросилъ помощникъ, болѣе и болѣе приходившій въ себя послѣ паралича отъ ворошатинскаго табаку и утирающій синимъ платкомъ глаза, носъ, лобъ и даже подбородокъ:— я васъ еще не спросилъ, какъ вамъ понравился вновь опредѣляющійся молодой человѣкъ, изъ Москвы, что ли?

— Малой, кажется, бойкій; говорятъ, его самъ опредѣлилъ.

— Да-съ, точно, малой умный, отнять нельзя. Я вчера слышалъ, онъ спорилъ съ Павлъ Павлычемъ; тотъ, знаете, не любитъ возраженій, а Бельтовъ этотъ не въ карманъ за словами ходить. Павла Павлычъ началъ сердиться: я, говорить, вамъ говорю такъ и такъ,—а Бельтовъ: да помилуйте, вотъ такъ и такъ. Порадовался я, со стороны глядя. Послѣ, какъ Бельтовъ отошелъ, Павла Павлычъ, знаете, пріятелю-то своему говорить: „вотъ и держи въ по-

— 109 —

рядкѣ канцелярію, какъ этакихъ насажаютъ; да я,
впрочемъ, самъ университетъ; я его отучу своеволь-
ничать; мнѣ дѣла нѣтъ, черезъ кого опредѣленъ.“

— Эки дѣла! сказалъ столоначальникъ, на кото-
раго разсказъ, повидимому, сдѣлалъ тоже радостное
впечатлѣніе: такъ кто бы не опредѣлилъ, все равно?
Ай-да Павлычъ!

— Ну, а чтожъ, онъ ему въ глаза то сказалъ
это?

— Нѣтъ; подъ конецъ онъ что то по французски
только ввернулъ. Признаюсь, какъ я посмотрѣлъ
на эту выходку, такъ, знаете, что пришло въ голо-
ву: вотъ мы съ Осипомъ Евсенемъ будемъ все
сидѣть на перекоски у четвертаго стола, а онъ пе-
ревѣдеть вонъ туда,—онъ показалъ на директорскую.

— Эхъ, голова, голова ты, Василій Васильичъ!  
возразилъ столоначальникъ:—умнѣй тебя, кажется,  
въ трехъ столахъ не найдешь, а и ты мелко пла-  
ваешь. Я, братъ, на своемъ вѣку довольно видѣлъ  
матеріала, изъ которого выходятъ настоящіе дѣло-  
вые люди, да правители канцеляріи; въ этомъ фер-  
тикѣ на волосъ нѣтъ того, что нужно. Что уменъ  
то, да рьянъ—а на долго ли хватитъ и ума и рья-  
ности его? Хочешь объ закладъ на бутылку полын-  
наго, что онъ до столоначальника не дотянетъ?

— Пари держать не хочу, а я вчера читалъ бу-
маги, имъ писанныя: прекрасно пишетъ, ей-богу;
только въ „Сынѣ Отечества“ удалось читать такой
штиль.

— Видѣлъ и я, у меня глазъ то, правда, и старъ,
ну, да не совсемъ молако слѣпъ, — формы не знаетъ
да кабы не зналъ по глупости, по непризычкѣ — не
велика бѣда: когда нибудь научился бы; а то изъ
ума не знаетъ; у него изъ дѣла выходитъ романъ,
а главное то между пальцевъ идетъ; отъ кого сооб-
щено, достодолжное ли теченіе, кому переслать,—
ему все равно; это называется по русски вершки
хватать; а спроси его — онъ насъ, стариковъ, пожалуй,
поучитъ. Нѣтъ, братъ, дѣльнаго малаго сразу уз-
наешь; я сначала самъ было подумалъ: „кажется, не

— 110 —

глупъ; можетъ, будетъ путь; ну, не привыкъ къ службѣ, обойдется, привыкнетъ“,—а теперь, три мѣсяца всякій день ходить и со всякой дрянью носится, горячится, точно отца роднаго, прости Господи, ръкуть, а онъ спасаетъ,—ну, куда уйдешь съ этихъ? Видали мы такихъ молодцовъ, не онъ первый, не онъ послѣдній, всѣ они только на словахъ вывзжаютъ: я де злоупотребленія искореню, а самъ не знаетъ, какія злоупотребленія и въ чемъ они... Покричитъ, покричитъ, да такъ на всю жизнь чиновникомъ безвсякихъ порученій и останется, а сдуру надъ намъ будетъ посмѣиваться: это де канцелярскіе чернорабочіе; а чернорабочіе то все и дѣлаютъ; въ гражданскую палату просьбу по своему дѣлу надо подать—не умѣетъ, давай чернорабочаго... Трутни! заключилъ краснорѣчивый столоначальникъ.

Въ самомъ дѣлѣ, столоначальникъ разсуждалъ основательно, и событія какъ нарочно торопились ему на подтвержденіе. Бельтовъ вскорѣ охладѣлъ къ занятіямъ канцеляріи, сталъ раздражителенъ, небреженъ. Управлявшій канцеляріею призвалъ его къ себѣ и говорилъ, какъ нѣжная мать—не помогло. Его призвалъ министръ и говорилъ, какъ нѣжный отецъ, такъ трогательно и такъ хорошо, что экзекуторъ, случившійся при этомъ, прослезился, не смотря на то, что его не легко было тронуть, что знали всѣ сторожа, служившіе подъ его начальствомъ, и это не помогло. Бельтовъ началъ до того забываться, что оскорблялся именно этимъ родственнымъ участіемъ постороннихъ, именно этими отеческими желаніями его исправить. Словомъ, черезъ три мѣсяца послѣ краснорѣчиваго разговора столоначальника съ его помощникомъ, Осипъ Евсенчѣ гнѣвался на одного писца, что то недоумѣвавшаго, и приговаривалъ: „Да когда же ты научишься? Ну, сколько разъ приходилось тебе писать, и всякій разъ для тебя всю черновую составь; все отъ того, что не служба на умѣ, а въ сертучкѣ по адмиралтейскому бульвару шляться за мамзелями—не разъ видалъ... Ну, пиши: „И для свободнаго въ Россий-

— 111 —

ской Имперії прожитія дань ему, отставному губернскому секретарю Бельтову, сей паспортъ, за надлежащимъ подписаніемъ и съ приложеніемъ казенной печати... Кончилъ? давай!" И онъ бормоталъ: „изъ двор... душъ... уѣзда... курсъ. штатъ... 18 сентября... православнаго... хорошо!" И внизу Осипъ Евсеичъ скрѣпилъ мельчайшимъ шрифтомъ на самомъ краешкѣ листа. „Поди же, снеси сейчасъ и подай, а когда подпишетъ, въ регистратуру; вотъ печать поставили бы съ боку, видишь, гдѣ написано: „у сего паспорта". Онъ завтра за нимъ придетъ".

— Что, Васильй Васильичъ, не хотѣли на полынную то держать, а вотъ оно теперь бы и зашли. Нечего сказать, проворенъ!

— Ровно четырнадцать лѣтъ и шесть мѣсяцевъ не дослужилъ до пряжки, остроумно замѣтилъ помощникъ. Столоначальникъ и за нимъ весь столъ его расхохотались

Этимъ олимпическимъ смѣхомъ окончилось служебное поприще добраго пріятеля нашего, Владимира Петровича Бельтова. Это было ровно за десять лѣтъ до того знаменитаго дня, когда въ то самое время, какъ у Вѣры Васильевны за столомъ подавали пудингъ, раздался колокольчикъ, Максимъ Ивановичъ не вытерпѣлъ и побѣжалъ къ окну. Что же дѣлалъ Бельтовъ въ продолженіи этихъ десяти лѣтъ?

Все, или почти все.

Что онъ сдѣлалъ?

Ничего, или почти ничего.

Кто не знаетъ старинной примѣты, что дѣти, слишкомъ много обѣщающія, рѣдко много исполняютъ. Отчего это? Неужели силы у человѣка развиваются въ такомъ определенномъ количествѣ, что если онъ потребятся въ молодости, такъ къ совершеннолѣтію ничего не остается? Вопросъ мудреный. Я его не умѣю и не хочу разрѣшать; но думаю, что рѣшеніе его надобно скорѣе искать въ атмосферѣ, въ окружающемъ, въ вліяніяхъ и соприкосновеніяхъ, нежели въ какомъ нибудь нелѣпомъ психиче-

— 112 —

скомъ устройствѣ человека. Какъ бы то ни было, но
примѣта исполнилась надъ головою Бельтова. Бель-
товъ съ юношеской запальчивостью и съ неоснова-
тельностью мечтателя сердился на обстоятельства и
съ внутреннимъ ужасомъ доходилъ во всемъ почти
до того же послѣдствія, которое такъ краснорѣчиво
выразилъ Осипъ Евсѣичъ: „а дѣлаютъ то одни черно-
рабочіе“, п дѣлаютъ оттого, что барчуки и фара-
оновы мыши не умѣютъ ничего дѣлать и приносятъ
на жертву человѣчеству одно желаніе, одно стрем-
леніе, часто благородное, но почти всегда безплод-
ное...

Однимъ, если не прекраснымъ, то совершенно
петербургскимъ утромъ, утромъ, въ которомъ сое-
динились неудобства всѣхъ четырехъ временъ года,
мокрый снѣгъ хлесталъ въ окна и въ одиннадцать ча-
совъ утра еще не разсвѣтало, а кажется, ужъ смерка-
лось, — сидѣла Бельтова у того же камина, у котораго
была послѣдняя бесѣда съ женевцемъ; Владиміръ ле-
жалъ на кушеткѣ съ книгою въ рукѣ, которую чи-
талъ и не читалъ, наконецъ рѣшительно не читалъ,
а положилъ на столъ, и долго просидѣвъ въ лѣни-
вой задумчивости, сказалъ: „Маменька, знаете, что
мнѣ въ голову пришло: вѣдь дядюшка-то былъ
правъ, совѣтуя мнѣ чдти по медицинской части.
Какъ вы думаете, не заняться ли мнѣ медициной?“—
Какъ хочешь, мой другъ, отвѣчала съ обычной кро-
тостью Бельтова — одно страшно, Володя, надобно
будетъ тебя подходить къ больнымъ, а есть при-
липчивыя болѣзни.— „Маменька“, сказалъ Владиміръ,
нѣжно взявъ ея руку и улыбаясь: „какой вы эго-
истъ, пресполненный любви! Жить, сложа руки,
конечно, безопасѣе; но я полагаю, что на бездѣй-
ствіе надобно такъ же имѣть призваніе, какъ и на
дѣятельность. Не всякий, кто захочетъ, можетъ ни-
чего не дѣлать.“ „Попробуй,“ отвѣчала мать. На
другой день утромъ, Владиміръ явился въ залѣ
анатомическаго театра, и съ тѣмъ усердіемъ, съ ко-
торымъ принялся въ канцеляріи, сталъ заниматься
анатоміей. Но онъ въ эту аудиторію не принесъ той

— 113 —

чистой любви къ наукѣ, которая его сопровождала въ московскомъ университетѣ; какъ онъ ни обращалъ себя, но медицина была для него мѣстомъ обѣгства: онъ въ нее шелъ отъ неудачъ, шелъ отъ скуки, отъ нечего дѣлать; много легко уже разстоянія между веселымъ студентомъ и отставнымъ чиновникомъ, диллетантомъ медицины. Одаренный быстрымъ умомъ, онъ очень скоро наткнулся въ новыхъ занятіяхъ своихъ на тѣ вопросы, на которые медицина упорно молчитъ, и отъ разрѣшенія которыхъ зависить все остальное. Онъ остановился передъ ними и хотѣлъ ихъ взять приступомъ, отчаянной храбростью мысли,—онъ не обратилъ вниманія на то, что разрѣшенія эти бываютъ плодомъ долгихъ, постоянныхъ, неутомимыхъ трудовъ: на такие труды у него не было способности, и онъ примѣтно охладѣлъ къ медицинѣ, особенно къ медикамъ; онъ въ нихъ нашелъ опять своихъ канцелярскихъ варищей; ему хотелось, чтобъ они посвящали всю жизнь разрѣшенію вопросовъ, его занимавшихъ; ему хотелось, чтобъ они къ кровати больнаго подходили, какъ къ высшему священнодѣйствію,—а имъ хотелось вечеромъ играть въ карты, а имъ хотелось практики, а имъ было недосугъ. — Нѣтъ, думалъ Владиміръ—нѣтъ, не хочу быть докторомъ! что я за безсовѣстный человекъ, что осмѣлюсь лечить больного при современной разноголоспѣ во всѣхъ физіологическихъ вопросахъ. Все практическое въ стонорону! Что я за чиновникъ, что я за ученый? — Я... я... не смѣю признаться — я артистъ! Срисовывая изображенія черепа, Бельтовъ догадался, что онъ художникъ. Вздумано, сдѣлано. Нижнія стекла у оконъ его кабинета завѣсиллись непроницаемыми тканями; возлѣ двухъ череповъ явилась небольшая Венера; вездѣ выросли, какъ изъ земли, гипсовыя головы съ выраженіемъ ужаса, стыда, ревности, доблести,—такъ, какъ ихъ понимаетъ ученое ваяніе, т. е. такъ, какъ эти страсти не являются въ натуры. Владиміръ пересталъ стричь волосы и ходилъ цѣлое утро въ блузѣ, этотъ костюмъ пролетарія ему

8

— 114 —

сшилъ аристократъ портной на Невскомъ проспектѣ. Владиміръ сталъ ходить всякую недѣлю въ эрми-
тажъ и усердно сидѣлъ за мольбертомъ... Мать вхо-
дила иногда на цыпочкахъ, боясь помѣшать буду-
щему Тиціану въ его занятіяхъ. Онъ начиналъ по-
говаривать объ Италіи и объ исторической картинѣ
въ современномъ и сильномъ вкусѣ:—онъ обдумы-
валъ встрѣчу Бирона, ъдущаго изъ Сибири, съ Ми-
нихомъ, ъдущимъ въ Сибирь; кругомъ зимній ланд-
шафтѣ, снѣгъ, кибитки и Волга...

Само собою разумѣется, что и живопись не со-
всѣмъ удовлетворила Еельтова: въ немъ не доставало
довольства занятіемъ, внѣ его не доставало той ар-
тистической среды, того живаго взаимодѣйствія и
обмѣна, который поддерживаетъ художника. Ничто
не вызывало его дѣятельности; она была вовсе не
нужна и обусловливалась только его личнымъ же-
ланіемъ. Но всего болѣе мѣшали ему прежнія мечты
о службѣ, о гражданской дѣятельности. Ничто въ
мірѣ не заманчиво такъ для пламенной натуры, какъ
участіе въ текущихъ дѣлахъ, во этой въ очію со-
вершающейся исторіи; кто допустить въ свою грудь
мечты о такой дѣятельности, тотъ испортилъ себя
для всѣхъ другихъ областей; тотъ, чѣмъ бы ни за-
нимался, но вездѣ будетъ гостемъ: его безусловная
область не тамъ—онъ внесетъ гражданскій споръ
въ искусство, онъ мысль свою нарисуетъ, если бу-
детъ живописецъ, пропоетъ, если будетъ музыкантъ.
Переходя въ другую сферу, онъ будетъ себя обма-
нывать такъ, какъ человѣкъ, оставляющій свою ро-
дину, старается увѣрить себя, что все равно, что
его родина вездѣ, гдѣ онъ полезенъ,—старается... а
внутри его неотвязный голосъ зоветъ въ другое мѣ-
сто и напоминаетъ иныя пѣсни, иную природу.—
Темно и отчетливо бродили эти мысли по душѣ
Еельтова, и онъ съ завистью смотрѣлъ на какого-
нибудь германца, живущаго въ фортепьянахъ, счаст-
ливаго Бетховеномъ и изучающего современность ex
fontibus, т. е. по древнимъ писателямъ.

Къ тому же, длинные петербургскіе вечера,

— 115 —

въ которые нельзя рисовать... Эти вечера Вла-
диміръ проводилъ очень часто у одной вдовы,
страстной любительницы живописи. Вдова была
молода, хороша собой, со всей привлекательностью
роскоши и высокаго образованія; у нея то въ, домѣ
Владиміръ робко проговорилъ первое слово любви
и смѣло подписалъ первый вексель на огромную
сумму, проигранную имъ въ тотъ счастливый ве-
черъ, когда онъ, разсѣянный и упоенный, игралъ,
не обращая никакого вниманія на игру; да и до
игры ли было? противъ него сидѣла она, и онъ
такъ ясно читалъ въ ея глазахъ любовь, вниманье!

Не буду вамъ теперь разсказывать всю исторію
моего героя; события ея очень обыкновенны; но они
какъ-то несовсѣмъ обыкновенно отражались въ его
душѣ. Скажу вкратцѣ, что послѣ опыта любви, на
который потратилось много жизни, и послѣ нѣ-
сколькихъ векселей, на которые потратилось доволь-
но много состоянія, онъ уѣхалъ въ чужіе края —
искать разсѣянія, искать впечатлѣній, занятій и
проч.; а его мать, слабая и состарѣвшаяся не по
лѣтамъ, поѣхала въ Бѣлое-Поле поправлять бреши,
сдѣланныя векселями, да уплачивать годовыми за-
ботами своими минутныя увлеченія сына, да копить
новыя деньги, чтобъ Володя на чужой сторовѣ ни
въ чемъ не нуждался. Все это для Бельтовой было
совсѣмъ не легко; она хотя любила сына, но не имѣ-
ла тѣхъ способностей, какъ засѣкинская барыня,—
всегда готовая къ снисхожденію, всегда позволяв-
шая себя обманывать не по небрежности, не по не-
догадкѣ, а по какой-то нѣжной деликатности, вос-
прещавшей ей обнаружить, что она видитъ истину.
Крестьяне Бѣлаго-Поля молили Бога за свою ба-
рыню и платили оброкъ на славу. Бельтовъ писалъ
часто къ матери, п тутъ бы вы могли увидѣть, что
есть другая любовь, которая не такъ горда, не такъ
притязательна, чтобъ исключительно присвоить себѣ
это имя, но любовь, не охлаждящаяся ни лѣтамп,
ни болѣзнями, которая и въ старыхъ лѣтахъ дро-
жащими руками открываетъ письмо и старыми гла-

8*

— 116 —

зами льетъ горькія слезы на дорогія строчки. Письма
сына были для Бельтовой источникомъ жизни; они ее
подкрѣпляли, тѣшили, и она сто разъ перелистывала
каждое письмо. А письма его были грустны, хотя и зол-
ны любви, хотя и много было утаено отъ слабаго сердца
матери. Видно было, что скука снѣдаетъ молодого чело-
вѣка, что роль зрителя, на которую обрекаетъ себя пу-
тешественникъ, стала надобдать ему; онъ досмотрѣлъ
Европу—ему ничего не оставалось дѣлать; всѣ возлѣ
были заняты, какъ обыкновенно люди дома бываютъ
заняты; онъ увидѣлъ себя гостемъ, которому предлага-
ютъ стулъ, котораго осыпаютъ вѣжливостью, но въ
семейныя тайны не посвящаютъ, которому, наконецъ,
бываетъ пора идти къ себѣ. Но при одномъ воспо-
минаніи петербургскихъ похожденій на Бельтова
находила хандра, и онъ, не зная за чѣмъ, переѣз-
жалъ изъ Парикха въ Лондонъ. За нѣсколько мѣся-
цевъ передъ пріѣздомъ Бельтова, мать получила отъ
него письмо изъ Монпелье; онъ извѣщалъ, что йдетъ
въ Швейцарію, что нѣсколько простудился въ Пири-
нейскихъ горахъ, и потому пробудетъ еще дней
пять въ Монпелье, общалъ писать, когда выйдетъ;
о возвращеніи въ Россію ни слова. „Нѣсколько про-
студился,“ и мать уже начала тревожиться и ждать
письма съ дороги. Но проходить двѣ недѣли—пись-
ма нѣтъ; проходить около мѣсяца — письма нѣтъ.
Бѣдная женщина, она была лишева даже послѣдняго
утѣшенія въ разлукѣ—возможности писать съ досто-
вѣрностью, что письмо дойдетъ, и, не зная, дойдутъ
ли, для одного облегченія, послала два письма въ
Парижъ confiées aux soins de l'ambassade Russe.
Ложась спать, она всякій разъ приказывала Дунѣ
пораньше отправить кучера верхомъ въ уѣздный го-
родъ справиться, нѣтъ ли письма, хотя она и очень
хорошо знала, что почта приходить въ недѣлю разъ.
Уѣздный почтмейстеръ былъ добрый старикъ, ду-
шою преданный Бельтовой; онъ всякій разъ при-
казывалъ ей доложить, что писемъ нѣтъ, что какъ
только будутъ, онъ самъ привезетъ или пришлетъ
съ эстафетой,—и съ какимъ тупымъ горемъ слу-

— 117 —

шала мать этотъ отвѣтъ, послѣ тревожнаго ожиданія
въ продолженіи нѣсколькихъ часовъ! Мысль ѣхать
самой начинала мелькать въ головѣ ея; она хотѣла
уже послать за сосѣдомъ, отставнымъ артиллерііп
капитаномъ, къ которому обращалась со всѣми важ-
ными юридическими вопросами, напримѣръ, о со-
ставленіи учтиваго объясненія, почему нѣтъ запас-
наго магазина, и т. п.; она хотѣла теперь выспро-
сить у него, гдѣ берутъ заграничные паспорты, въ
казенной палатѣ, или въ уѣздномъ судѣ... И тѣмъ
скучнѣе шли дни ожиданія, что на дворѣ была
осень, что липы давно пожелтѣли, что сухой листъ
хрустѣлъ подъ ногами, что дни цѣлые дождь шелъ
будто нехотя, но безпрестанно. Какъ то разъ подъ
вечеръ, дѣвушка, ходившая за Бельтовой, попро-
силась у нея идти ко всенощной. „Ступай; да
что такое завтра?“ — „Неужели вы изволили за-
быть, что завтра 17-е сентября, день вашего ан-
гела, богомудрой Софіи и дшерей ея Любви,
Вѣры и Надежды!“ — Ступай, Дуня, да помолись
и объ Володѣ, сказала Бельтова, и слезы наверну-
лись на глазахъ ея.

Человѣкъ до ста лѣтъ—дитя, да еслибъ онъ и
до пятисотъ лѣтъ жилъ, все былъ бы одной сторо-
ной своего бытія дитя. И жаль, еслибъ онъ утра-
тилъ эту сторону—она полна поэзіи. Что такое име-
нины? почему въ этотъ день ярче чувствуется горе и ра-
дость, нежели наканунѣ, нежели потомъ? Не знаю
почему, а оно такъ. Не только именины, а всякая
годовщина сильно потрясаетъ душу. „Сегодня, ка-
жется, 3-е марта“, говорить одинъ, боясь пропустить
срокъ продажи имѣнія съ публичнаго торга.—„3-е
марта, да, 3-е марта,“ отвѣчаетъ другой, и его ду-
ма ужъ за восемь лѣтъ; онъ вспоминаетъ первое
свиданіе послѣ разлуки, онъ вспоминаетъ всѣ под-
робности и съ какимъ то торжественнымъ чувствомъ
прибавляетъ:—ровно восемь лѣтъ! и онъ боится ос-
квернить этотъ день, и онъ чувствуетъ, что это
праздникъ, и ему не приходитъ на мысль, что 13-е
марта будетъ равно восемь лѣтъ и десять дней, и

— 118 —

что всякий день своего рода годовщина. Такъ было съ Бельтовой. Мысль разлукъ, мысль о томъ, что нѣтъ писемъ, стала горче, стала тягостнѣе, при мысли, что Володя не придетъ поздравить ее, что онъ, можетъ быть, забудетъ и тамъ ее поздравить... Она впадала въ задумчивую мечтательность, то во-ображенію ея представлялось, какъ, лѣтъ за пятнадцать, она въ завтрашній день нашла всю чайную комнату убранную цвѣтами; какъ Володя не пускалъ ее туда, обманывалъ; какъ она догадывалась, но скрыла отъ Володи; какъ мсье Жозефъ усердно помогалъ Володѣ дѣлать гирлянды; потомъ, ей представлялся Володя въ Монпелье, больной, на рукахъ жаднаго трактирщика, и тутъ она боялась дать волю воображенію пдти далѣе, и торопилась утѣшить себя тѣмъ, что, можетъ быть, мсье Жозефъ съ нимъ встрѣтился тамъ и остался при немъ. Онъ такъ нѣженъ, такъ добръ, такъ любить Володю, онъ за нимъ будетъ ходить, онъ строго исполнить приказы доктора, онъ будетъ смотрѣть на него, когда онъ усветъ. Да зачѣмъ же Жозефъ въ Монпелье? Что же? Володя могъ его выписать, какъ друга... Но,— и ей опять становилось невыносило тяжело, и рядъ мрачныхъ картинъ, переплетенныхъ съ свѣтлыми воспоминаніями, тянулся въ душѣ ея всю ночь.

На другой день, разные хлопоты заняли и, на сколько могли, развлекли Бельтову. Съ ранняго утра передняя была полна аристократами Бѣлаго-Поля; староста стоялъ впереди въ синемъ кафтанѣ и держалъ на огромномъ блюдѣ страшной величины куличъ, за которымъ онъ посылалъ десятскаго въ уѣздный городѣ; куличъ этотъ пздавалъ запахъ коноплянаго масла, готовый остановить всякое дерзновенное покушеніе на цѣлость его; около него, по бортику блюда, лежали апельспы и курины яйца: между красивыми и величавыми головами нашихъ бородачей, одинъ только земскій отличался костюмомъ и видомъ: онъ не только былъ обритъ; но и порѣзанъ въ вѣсколькихъ мѣстахъ, оттого, что рука его (не знаю, отъ многаго ли письма, или отъ

— 119 —

того, что онъ никогда не встрѣчалъ прелестное
сельское утро, не выпивши, на мірской счетъ, въ
питейномъ домѣ кружечки сивухи), имѣла престран-
ное обыкновеніе трястись, что ему значительно мѣ-
шало отчетливо нюхать табакъ и бриться; на немъ
былъ длинный синій сюртукъ и плисовые пантало-
ны въ сапоги, т. е. онъ напоминалъ собою извѣст-
наго звѣря въ Австраліи, орниторинха, въ которомъ
преотвратительно соединены звѣрь, птица и амфи-
бія. На дворѣ жалобно кричалъ, время отъ времени,
юный теленокъ, поенный шесть недѣль молокомъ:
это была гекатомба, которую тоже приготовили кре-
стьяне барынѣ для дня менинъ. Бельтова не умѣла съ
достодолжной важностью дѣлать выходы; она это зна-
ла сама ивсегда какъ то терялась въ этихъ случаяхъ.
Послѣ выхода, обѣдня; служили молебенъ; въ самое это
время пріѣхалъ артиллерійскій капитанъ; на этотъ
разъ онъ явился не юрисконсультомъ, а въ преж-
немъ воинственномъ видѣ; когда шли изъ церкви
домой, Бельтова была очень испугана какимъ то
трескомъ. Сосѣдъ привезъ съ собою въ кибиткѣ ма-
лепкій фальконетъ и велѣлъ выстрѣлить изъ него
въ ознаменованіе радости; лягавая собака Бельтовой,
случившаяся при этомъ, какъ глупое животное, ни-
какъ не могла понять, чтобъ можно было безъ цѣ-
ли стрѣлять, и изстрадалась вся, бѣгая и отъиски-
вая зайца или тетерева. Воротились домой. Бельто-
ва велѣла подать закуску,—вдругъ раздался звон-
кій колокольчикъ, п отличнѣйшая почтовая тройка
летѣла черезъ мостъ, загнула за гору—исчезла, и,
минуты двѣ спустя, показалась вблизи; ямщикъ пра-
вилъ прямо къ господскому дому и, лихо подъѣхавъ,
мастерски осадилъ лошадей у подъѣзда. Самъ ста-
рикъ почтмейстеръ (это былъ онъ), вылѣзая изъ
кибитки, не вытерпѣлъ, чтобъ не сказать ямщику:

— Ай да, Богдашка, собака, истинно собака,
можно чести приписать.

Богдашка былъ, разумѣется, доволенъ компли-
ментами почтмейстера, щурилъ правый глазъ и по-
правлялъ шляпу, приговаривая:

— 120 —

— Ужъ если намъ вашему благородію не съ-
усердствовать, такъ ужъ это хуже не надо.

Съ торжественно таинственнымъ видомъ, съ про-
сасывающимся довольствомъ во всѣхъ чертахъ во-
шелъ почтмейстеръ въ гостинную и отправился учи-
нить цалованіе руки.

— Честь имѣю, матушка Софья Алексѣевна, по-
здравить съ высокоторжественнымъ днемъ ангела
и желая вамъ добраго здравія.—Здравствуйте, Спп-
ридонъ Васильевичъ! (это относилось къ капитану).

— Василью Логиновичу наше почтеніе, отвѣчалъ
артиллеристъ.

Василій Логиновичъ продолжалъ:

— А я-съ для вашего ангела осмѣлился подаро-
чекъ привести вамъ; не взыщите, чѣмъ богатъ, тѣмъ
и радъ; подарокъ не дорогой—всего портовыхъ и
страховыхъ рубль пятнадцать копѣекъ, да вѣсовыхъ
восемь гривенъ—вотъ вамъ, матушка, два писемца
отъ Владиміра Петровича: одно, кажись, изъ Мон-
траше, а другое изъ Женевы, по штемпелю судя.
Простите, матушка, грѣшный человекъ, недѣльки
двѣ первое письмецо, да и другое деньковъ пять,
поберегъ ихъ къ нынѣшнему дню; право, только и
думалъ: утѣшу, молъ, Софью Алексѣевну для тезо-
именитства, такъ утѣшу.

Софья Алексѣевна поступила съ почтмейстеромъ
точно такъ, какъ знаменитый актеръ Офренъ — съ
тераменовымъ разсказомъ: она не слушала всей ча-
сти рѣчи послѣ того, какъ онъ вынулъ письма; она
судорожной рукой сняла пакетъ, хотѣла было тутъ
читать, встала и вышла вонъ.

Почтмейстеръ былъ очень доволенъ, что чуть не
убилъ Бельтову сначала горемъ, потомъ радостью;
онъ такъ добродушно потиралъ себѣ руки, такъ
вкушалъ успѣхъ сюрприза, что нѣтъ въ мірѣ жесто-
каго сердца, которое нашло бы въ себѣ силы упрек-
нуть его за эту шутку, и которое бы не предло-

— 121 —

жило ему закусить. На этотъ разъ, послѣднее сдѣлалъ сосѣдъ: „Вотъ, Василій Логинычъ, оконтузили письмомъ-то, одолжили, нечего сказать! Однако, знаете, пока Софья Алексѣевна бесѣдуетъ съ письмами, оно вѣдь не мѣшаетъ и употребить; я очень рано встаю.“

Они употребили.

... Оно письмо было съ дороги, другое изъ Женёвы. Оно оканчивалось слѣдующими строками: „Эта встрѣча, любезная маменька, этотъ разговоръ потрясли меня—п я, какъ уже писалъ въ вачалѣ, рѣшился возвратиться и начать службу по выборамъ. Завтра я ѣду отсюда, пробуду съ мѣсяцъ на берегахъ Рейна, оттуда прямо въ Таурогенъ, не останавливаясь... Германія мнѣ страшно надоѣла. Въ Петербургѣ, въ Москвѣ, я только повидаюсь съ знакомыми и тотчасъ къ вамъ, милая матушка, къ вамъ въ Бѣлое Поле.“

— Дуня, Дуня, подай поскорѣе календары! Ахъ, Боже мой, ты гдѣ его ищешь—какая безтолковая! вотъ онъ. И Бельтова бросилась сама за календаремъ и начала отсчитывать, разсчитывать, переводить числа съ новаго стиля на старый, съ стараго на новый, и при всемъ этомъ она уже обдумывала, какъ устроить комнату... ничего не забыла, кромѣ гостей своихъ; по счастію, они сами вспомнили о себѣ и употребили по второй.

— Странное и престранное дѣло! продолжалъ предсѣдатель: кажется, жизнь резиденціи представляетъ столько увеселительныхъ разсѣяній, что молодому человѣку, особенно безбѣдному, трудно сокучиться.

— Что дѣлать! отвѣчалъ Бельтовъ съ улыбкой, и всталъ, чтобъ проститься.

— А, впрочемъ, поживите и съ нами. Если не

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

Вы знаете уже сильную и продолжительную сен-
сацию, которую произвелъ Бельтовъ на почтенныхъ
жителей NN; позвольте же сказать и о сенсации, кото-
рую произвелъ городъ на почтеннаго Бельтова. Онъ
остановился въ гостинницѣ «Кересбергъ», названной
такъ, вѣроятно, не въ отличіе отъ другихъ гостин-
ницъ, потому что она одна и существовала въ городѣ,
но скорѣе изъ уваженія къ городу, который вовсе
не существовалъ. Гостинница эта была надежда и от-
чаяніе всѣхъ мелкихъ гражданскихъ чиновниковъ въ NN,
утѣшительница въ скорбяхъ и мѣсто разгула въ радо-
стяхъ; направо отъ входа, вѣчно въ одномъ мѣстѣ,
стоялъ безстрастный хозяинъ за конторкой и передъ
нимъ его прикащикъ въ бѣлой рубашкѣ, съ окладн-
стой бородой и съ отчаяннымъ проборомъ противъ
лѣваго глаза; въ этой конторкѣ хоронилось, въ первыя
числа мѣсяца, больше половины жалованья, получен-
наго всѣми столоначальниками, ихъ помощниками и
помощниками ихъ помощниковъ (секретари рѣдко хо-
дили, по крайней мѣрѣ, на свой счетъ; съ секретар-
ства, у чиновниковъ, къ страсти получать присовокуп-
ляется страсть хранить—они дѣлаются консерваторами).
Хозяинъ серьезно и важно пощелкиваетъ на счетахъ:
проклятая конторка приподнимала свою верхнюю доску,
поглощала синенькія и цѣлковые, выбрасывая за нихъ
гривенники, пятаки и копѣйки, потомъ щелкала клю-
чемъ—и деньги были схоронены. Только въ двухъ слу-
чаяхъ притворялась она мертвою, когда къ ея страшной

— 4 —

загородкѣ являлся Яковъ Потапычъ—частный приставъ,
разумѣется, для того, чтобъ отдать свой долгъ...
Иногда заѣзжали въ гостинницу и совѣтники поиграть
на билліардѣ, выпить пуншу, откупорить одну, дру-
гую бутылку, словомъ, погулять на холостую ногу,
потихоньку отъ супруги (холостыхъ совѣтниковъ
такъ же не бываетъ, какъ женатыхъ аббатовъ) —для
достиженія послѣдняго, они недѣли двѣ разсказывали
направо и налѣво о томъ, какъ кутнули. Мелкіе чинов-
ники, при появліи такихъ сановниковъ, прятали
трубки свои за спину (но такъ, чтобы было замѣтно,
ибо дѣло состояло не въ томъ, чтобъ спрятать трубку,
но чтобъ показать достодолжное уваженіе), низко
кланялись и, выражая мимикой большое смущеніе,
уходили въ другія комнаты, даже не окончивши партіи
на бильярдѣ—на бильярдѣ, на которомъ, въ часы досу-
жіе отъ картъ, корнетъ Дрягаловъ удивлялъ порази-
тельно смѣлыми шарами и невѣроятными клапштосами.

Содержатель—разбогатѣвшій крестьянинъ изъ под-
городнаго села зналъ, что такое Бельтовъ и какое
имѣньице у него, а потому онъ тотчасъ рѣшился
отдать ему одну изъ лучшихъ комнатъ трактира; ком-
ната эта только давалась особамъ важнымъ, генераламъ,
откупщикамъ,—и потому повелъ его въ другія. Другія
были до такой степени черны и гадки, что, когда
хозяинъ привелъ Бельтова въ ту, которую назначилъ,
и замѣтилъ: «кабы эта была не проходная, я бы съ
нашимъ удовольствіемъ»,—тогда Бельтовъ сталъ съ жа-
ромъ убѣждать, чтобъ онъ уступилъ ему ее; содер-
жатель, тронутый его краснорѣчіемъ, согласился, и цѣну
взялъ не обидную себѣ. Учтивость къ Бельтову усу-
губилъ почтенный содержатель грубостью всѣмъ про-
чимъ посѣтителямъ. Комната была дѣпествительно про-
ходная; онъ заперъ дверь и отрѣзалъ парадное сооб-
щеніе между залой и бильярдной, предоставивъ желаю-
щимъ ходить черезъ кухню. Большая часть посѣтителей
молча подвергалась этому испытанію, такъ какъ прежде
подвергалась всѣмъ прочимъ испытаніямъ, которыми
судьба считала за нужное награждать ихъ; впрочемъ,
нашлись и такіе, которые явно кричали противъ грубо

— 5 —

пристрастнаго поступка содержателя. Одинъ засѣда
тель, лѣтъ десять тому назадъ служившій въ военной
службѣ. собирался сломить кій объ спину хозяина и
до того оскорбился, что логически присовокуплялъ къ
ряду энергическихъ выраженій: «Я самъ дворянинъ;
ну, чортъ его возьми, отдалъ бы генералу какому ни-
будь,—что тутъ дѣлать станешь,—а то молокососу, види-
те, изъ Парижа пріѣхалъ; да позвольте спросить, чѣмъ я
хуже его, я самъ дворянинъ, старшій въ родѣ, медаль
1812...»—Да полноты, полно, горячая голова,—говорилъ
ему корнетъ Дрягаловъ, имѣвшій свои виды на счетъ Бель-
това. Какъ бы то ни было, но хозяинъ, молча и отшу-
чиваясь, съ апатической твердостью, съ уступчивой
непреклонностью русскаго купца. поставилъ на своемъ.
Комната, до которой достигнулъ Бельтовъ, съ оскорб-
леніемъ щекотливаго point d'honneur многихъ, могла,
впрочемъ, нравиться только послѣ четырехъ ужасныхъ
нумеровъ, которыми ловко застращалъ хозяинъ пріѣз-
жаго; въ сущности она была грязна, неудобна и время
отъ времени наполнялась запахомъ подожженаго масла,
который, переплетаясь съ постоянной табачной атмос-
ферой, составлялъ нѣчто такое, что могло-бы про-
известь тошноту у иного эскимоса, взлелѣяннаго на
тухлой рыбѣ.

Первая суета пріѣзда улеглась. Каретныя вещи, сакъ,
шкатулка, были принесены; и за всѣми тяжестями явился
наконецъ Григорій Ермолаевичъ, камердинеръ Бельтова,
съ послѣдними остатками путевыхъ снадобій—съ ки-
сетомъ, съ неполною бутылкою бордо, съ остатками
фаршированной индѣйки; разложивъ все принесенное
по столамъ и стульямъ, камердинеръ отправился вы-
пить водки въ буфетъ, увѣряя буфетчика, что онъ
въ Парижѣ привыкъ, по окончаніи всякаго дѣла, вы-
пивать большой птиверъ (такъ какъ въ Россіи начи-
наютъ тѣмъ же самымъ всѣ дѣла). Толпа чиновниковъ,
желавшихъ изъ самаго источника узнать подробности
о проѣзжемъ, облѣпила его, но нельзя не замѣтить,
что камердинеръ не очень поддавался, и обращался
съ ними немного свысока; онъ жилъ нѣсколько лѣтъ
за границей, и гордо сознавалъ это достоинство. Бель-

— 6 —

товъ, между тѣмъ, былъ одинъ; посидѣвши недолго
на диванѣ, онъ подошелъ къ окну, изъ котораго видно
было полгорода. Прелестный видъ, представившийся
глазамъ его, былъ обшій, губернскій, форменный: плохо
выкрашенная каланча, съ подвижнымъ полицейскимъ
солдатомъ наверху, первая бросилась въ глаза; соборъ
древней постройки виднѣлся изъ-за длиннаго и, разу-
мѣется, желтаго зданія присутственныхъ мѣстъ, воз-
двигнутаго въ извѣстномъ штилѣ; потомъ двѣ-три при-
ходскія церкви, изъ которыхъ каждая представила двѣ
три эпохи архитектуры; древнія византійскія стѣны
украшались греческимъ порталомъ, или готическими
окнами, или тѣмъ и другимъ вмѣстѣ; потомъ домъ
губернатора съ стѣнями, украшенными жандармомъ и
двумя тремя просителями, изъ бородачей; наконецъ,
обывательскіе дома, совершенно тѣ же, какъ во всѣхъ
нашихъ городахъ, съ чахоточными колоннами, прильп-
ленными къ самой стѣнѣ, съ мезониномъ необитаемымъ
зимою отъ итальянскаго окна во всю стѣну, съ фли-
гелемъ, закопченнымъ, въ которомъ томѣщается дворня,
съ конюшней, въ которой хранятся лошади; дома эти,
какъ водится, были куплены вѣжливыми кавалерами на
дамскія имена; немного наискось, тянулся гостиный
дворъ, бѣлый снаружи, темный внутри, вѣчно сырой
и холодный; въ немъ можно было все найти—колен-
коры, кисеи, пиконеты,—все, кромѣ того, что нужно
купить. Нѣсколько тронутый картиной, развернувшейся
передъ его глазами, Бельтовъ закурилъ сигару и сѣль
у окна; на дворѣ была оттепель,—оттепель всегда по-
хожа на весну, вода капала съ крышь, по улицамъ
бѣжали ручьи талаго снѣга. Будто чувствовалось, что
вотъ вотъ и природа оживетъ изъ подъ льда и снѣга;
но это такъ чувствовалось новичку, который суетно
надѣлся въ первыхъ числахъ февраля видѣть весну
въ NN; улица видно знала, что опять придутъ мо-
розы, выugи, и что до 15 мая не будетъ признаковъ
листа, она не радовалась; сонное бездѣйствіе царило
на ней; двѣ три грязныя бабы сидѣли у стѣны гос-
тинаго двора съ резанью и грушей; онѣ, пользуясь
тѣмъ, что пальцы не мерзнутъ, вязали чулки, считали

— 7 —

петли и изрѣдка только обращались другъ къ другу,
ковыряя въ зубахъ спичками, вzdыхая, зѣвая и осѣняя
ротъ свой знаменіемъ креста. Недалеко отъ нихъ ста-
рикъ купецъ, лѣтъ подъ семьдесятъ, съ сѣдою боро-
дой, въ высокой собольей шапкѣ, спалъ сладкимъ
сномъ на складномъ стулѣ. Изрѣдка сидѣльцы пере-
бѣгали изъ лавки въ лавку; нѣкоторые начинали за-
пирать ихъ. Никто, кажется, ничего не покупалъ,
даже почти никто не ходилъ по улицамъ; правда,
прошелъ квартальный надзиратель, завернувшись въ
шинель съ мѣховымъ воротникомъ, быстрымъ дѣло-
вымъ шагомъ, съ озабоченнымъ видомъ и съ бумагой,
свернутой въ трубку, сидѣльцы сняли почтительно
шляпы, но квартальному было не до нихъ. Потомъ
проѣхала какая-то коляска странной формы, похожей
на тыкву, изъ которой вырѣзана ровно четверть; тык-
ву эту везли четыре потертыхъ лошади; гайдукъ-фо-
рейторъ и сѣдой сморшившійся кучеръ были одѣты
въ сермягахъ, а сзади трясся лакей въ шинели съ га-
лунами цвѣту веръ-антикъ. Въ тыквѣ сидѣла другая
тыква—добрый и толстый отецъ семейства и помѣ-
щикъ, съ какой то спеціальной ландкартой изъ си-
нихъ жилъ на носу и щекахъ, возлѣ—неразрывная
спутница его жизни, не похожая на тыкву, а скорѣе
на стручекъ перцу, спрятанный въ какой то тафтянный
шалашъ, надѣтый вмѣсто шляпки; противъ нихъ прі-
ятный букетъ изъ сельскихъ трехъ грацій, вѣроятно,
сладостная надежда маменьки и папеньки, сладост-
ная, но исполняющая заботой ихъ нѣжныя
сердца. Проѣхалъ и этотъ подвижный огородъ...
опять настала тишина... вдругъ изъ переулка раз-
далась лихая русская пѣсня и черезъ минуту трое
бурлаковъ въ коротенькихъ красныхъ рубашкахъ, съ
разукрашенными шляпами, съ атлетическими формами
и съ тою удалью въ лицѣ, которую мы всѣ знаемъ,
вышли обнявшись на улицу; у одного была балалайка,
не столько для музыкальнаго тона, сколько для тона
вообще; бурлакъ съ балалайкой едва удерживалъ свои
ноги; видно было, по движенію плечъ, какъ ему хо-
чется пуститься въ присядку—за чѣмъ же дѣло? А

— 8 —

ВОТЪ ЗАЧЁМЪ: ИЗЪ ПОДЪ ЗЕМЛИ, ЧТО ЛИ, ИЛИ ИЗЪ ПОДЪ
АРОКЪ ГОСТИНАГО ДВОРА ЯВЛЯЛСЯ КАКОЙ ТО ХОЖАЛЫЙ ИЛИ
БУДОЧНИКЪ СЪ ПАЛОЧКОЙ ВЪ РУКАХЪ, И ПЁСНЯ, РАЗБУДИВ-
ШАЯ НА МИНУТУ СКУЧНУЮ ДРЕМОТУ, РАЗОМЪ ПОДРЁЗАН-
НАЯ, ОСТАНОВИЛАСЬ, ТОЛЬКО БАЛАЛАЙКА ПОКАЗАЛЪ ПАЛЕЦЪ
БУДОЧНИКУ; ПОЧТЕННЫЙ БЛЮСТИТЕЛЬ ТИШИНЫ ГОРДО
ОТПРАВИЛСЯ ПОДЪ АРКУ, КАКЪ ПАУКЪ, ВОВРРАЦАЮШИЙСЯ
ВЪ ТЕМНЫЙ УГОЛЪ, ЗАКУСИВШИЙ МУШИНЫМИ МОЗГАМИ.
ТУТЪ ТИШИНА ЕШЕ БОЛЬЕ ВОДВОРИЛАСЬ, СТАЛО СМЕРКАТЬСЯ.
БЕЛЬТОВЪ ПОПЯДЁЛЬ—И ЕМУ СДЁЛАЛОСЬ СТРАШНО,
ЕГО ДАВИЛО ЧУГУННОЙ ПЛИТОЙ, ЕМУ ИЯВНЫМЪ ОБРАЗОМЪ
НЕДОСТАВАЛО ВОЗДУХА ДЛЯ ДЫХАНІЯ, МОЖЕТЪ БЫТЬ, ОТЪ
ПОДОЖЖЕННАГО МАСЛА СЪ ТАБАКОМЪ, КОТЫЙ ПРОХОДИЛЪ
ИЗЪ НИЖНЯГО ЭТАЖА. ОНЪ СХВАТИЛЪ СВОЙ КАРТУЗЪ, НА-
ДЁЛЪ ПАЛЬТО, ЗАПЕРЪ ЗА СОБОЙ ДВЕРЬ И ВЫШЕЛЪ НА
УЛИЦУ. ГОРОДЪ БЫЛЪ НЕВЕЛИКЪ, И ПРОЙТИ ЕГО СЪ
КОНЦА ВЪ КОНЕЦЪ БЫЛО НЕ ТРУДНО. ТА ЖА ПУСТОТА
ВЕЗДЁ; РАЗУМЁТСЯ, ЕМУ И ТУТЪ ПОПАДАЛОСЬ КОЙ КАКІЯ
ЛИЦА: ИЗНУРЕННАЯ РАБОТНИЦА СЪ КОРОМЫСЛОМЪ НА ПЛЕЧЁ,
БОСАЯ И ВЫБИВШАЯСЬ ИЗЪ СИЛЬ, ПОДНИМАЛАСЬ ВЪ ГОРУ
ПО ГОЛОЛЕДИЦЁ, ЗАДЫХАЯСЬ И ОСТАНОВЛИВАЯСЬ; ТОЛСТОЙ И
ПРИВЁТЛИВОЙ НАРУЖНОСТИ ПОПЪ, ВЪ ДОМАШНЕМЪ ПОДРЯС-
НИКЁ, СИДЁЛЪ ПОДЪ ВОРОТАМИ И ПОСМАТРИВАЛЪ НА НЕЕ;
ПОПАДАЛОСЬ ЕШЕ ИЛИ ПОДЖАРЫЕ ПОДЪЯЧІЕ, ИЛИ ТОЛСТЫЙ
СОВЁТНИКЪ,—И ВСЕ ЭТО БЫЛО ТАКЪ ЗАСАЛЕНО, ДУРНО
ОДЁТО, НЕ ОТЪ БЁДНОСТИ, А ОТЪ НЕЧИСТОПЛОТНОСТИ, И
ВСЕ ЭТО ШЛО СЪ ТАКОЮ ПРЕТЕНЗІЕЙ, ТАКЪ НЕ ПРОСТО:
ТИТУЛЯРНЫЙ СОВЁТНИКЪ ВЫСТУПАЛЪ ТАКЪ ВАЖНО, КАКЪ
БУДТО ОНЪ СЕНАТОРЪ РИМСКІЙ... А КОЛЛЕЖСКІЙ РЕГИСТРА-
ТОРЪ—БУДТО ОНЪ ТИТУЛЯРНЫЙ СОВЁТНИКЪ, ПРОСКАКАЛЪ
ЕШЕ НА САНКАХЪ ПОЛИЦІЙМЕЙСТЕРЪ; ОНЪ СЪ ВЕЛИЧАЙШЕЙ
ГРАЦІЕЙ КЛАНЯЛСЯ СОВЁТНИКАМЪ, ПОКАЗЫВАЯ ОЗАБОЧЕННО
НА БУМАГУ, ВДЁТУЮ МЕЖДУ ПЕТЛИЦЪ—ЭТО ЗНАЧИЛО, ЧТО
ОНЪ ЁДЕТЪ СЪ ДНЕВНЫМЪ КЪ ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ...
ПРОШЛИ НАКОНЕЦЪ ДВЁ ТОЛСТЫЯ КУПЧИХИ, КУХАРКА НЕС-
ЛА ЗА НИМИ ВЁНИКИ И УЗЕЛОКЪ, КРАСНЫЯ ЩЕКИ ДОКАЗЫ-
ВАЛИ, ЧТО ВЁНИКИ НЕ НАПРАСНО БЫЛИ ВЗЯТЫ.—БОЛЬШЕ
НИКАКИХЪ ВЫРЁТЧЪ НЕ БЫЛО.

— Что значитъ эта тишина, думалъ Бельтовъ:—
глубокую думу или глубокое бездумье, грусть или,

— 9 —

просто, лѣнь? — Не поймешь. — И отчего мнѣ эта
тишина такъ тягостна, что хоть бы повернуть оглоб-
ли; отчего она меня такъ давитъ? Я люблю тишину.
Тишина на морѣ, въ селѣ, даже просто на полѣ, на
ровномъ вдаль идущемъ полѣ, наполняетъ меня осо-
бымъ поэтическимъ благочестіемъ, кроткимъ самозаб-
веніемъ. Здѣсь не то. Тамъ — ширь съ этимъ безмол-
віемъ, а здѣсь все лавить, а здѣсь тѣсно, мелко, кру-
гомъ жалкія строенія, еще бы развалины, а то под-
крашенныя, подбѣленныя, да гдѣ же жители? При-
ступомъ что-ли взяли вчера этотъ городъ, моръ что
ли посѣтилъ его — ничего не бывало: жители дома,
жители отдыхаютъ; да когда же они трудились?... И
Бельтовъ невольно переносился въ шумныя, кипящія
народомъ улицы другихъ городковъ, не столько патрі-
архальныхъ и болѣе преданныхъ суетѣ мірской. Онъ
началъ ошущать ту неловкость, которая сопровож-
даетъ ложный шагъ въ жизни, особенно, когда мы
начинаемъ сознавать его, и печально отправился домой.
Когда онъ подходилъ къ гостиницѣ, густой протяж-
ный звукъ колокола раздался изъ подгороднаго мона-
стыря; въ этомъ звонѣ напомнилось Владиміру что то
давнопрошедшее, онъ пошелъ было на звонъ, но
вдругъ улыбнулся, покачалъ головой и скорыми ша-
гами отправился домой. Бѣдная жертва вѣка полнаго
сомнѣніемъ, не въ NN тебя сыскать покой!

Черезъ нѣсколько дней, которые Бельтовъ про-
велъ въ глубокомысленномъ чтеніи и изученіи устава
о дворянскихъ выборахъ, онъ, одѣвшись съ нѣкото-
рой тщательностью, отправился дѣлать нужнѣйшіе
визиты. Часа черезъ три онъ возвратился съ сильной
головной болью, примѣтно разстроенный и утомлен-
ный, спросилъ мятной воды и примочилъ голову оде-
колономъ; одеколонъ и мятная вода привели немного
въ порядокъ его мысли, и онъ одинъ, лежа на дива-
нѣ, то морщился, то чуть не хохоталъ,—у него въ
головѣ шла репетиція всего видѣннаго, отъ передней
начальника губерніи, гдѣ онъ очень пріятно провелъ
нѣсколько минутъ съ жандармомъ, двумя купцами
первой гильдіи и двумя лакеями, которые здоровались

— 10 —

И прощались со всеми входящими и выходящими весьма оригинальными приветствиями, говоря: «съ прошедшимъ праздничкомъ», при чемъ они, какъ гордые британцы, протягивали руку, ту руку, которая имѣла счастіе ежедневно подсаживать генерала въ карету,— до гостиной губернскаго предводителя, въ которой почтенный председатель блестящаго — скаго дворянства увѣрялъ, что нельзя нигдѣ такъ научиться гражданской формѣ, какъ въ военной службѣ, что она даетъ человѣку главное, конечно, имѣя главное, остальное приобрѣсти ничего не значитъ; потомъ онъ прибылся Бельтову, что онъ истинный патріотъ, строитъ у себя въ деревнѣ каменную церковь, и терпѣть не можетъ эдакихъ дворянъ, которые, вмѣсто того, чтобъ служить въ кавалеріи и заниматься устройствомъ имѣнія, играютъ въ карты, держатъ француженокъ и здятъ въ Парижъ,— все это вмѣстѣ должно было представить что-то въ родѣ колкости Бельтову. Рядъ лицъ, виденныхъ Бельтовымъ, не выходилъ у него изъ головы: то ему представлялся губернскій прокуроръ, который въ три минуты успѣлъ ему шесть разъ сказать: «вы сами человѣкъ съ образованіемъ, вы понимаете, что для меня г. губернаторъ постороннее лицо: я пишу прямо къ министру юстиции—это генералъ-прокуроръ. Губернаторъ хорошъ—и я для его пр-ва все, что могу «читалъ, читалъ, читалъ» да и кончено, онъ иначе, и я ему съ полнымъ уваженіемъ, какъ слѣдуетъ высокому сану, ну да ужъ больше ничего, меня заставить нельзя: я не совѣтникъ губернскаго правленія». При этомъ онъ каждый разъ now-halъ изъ кольчатой серебряной табакерки рульный табакъ, наружностью разительно похожій на французскій, но отличавшійся отъ него сквернымъ запахомъ. То председатель гражданской палаты, худой, высокій, тощій, скупой и не чистый, доказывавший грязью свое безкорыстіе, то генералъ Хрящовъ, окруженный двумя отрѣшенными отъ должности исправниками, бѣдными помѣщиками, лягавыми собаками, псарями, дворней, тремя племянницами и двумя сестрами; генералъ у него въ воспоминаніяхъ кричалъ такъ-же, какъ у себя въ

— 11 —

комнатѣ, высвистывалъ изъ передней Митьку и съ ве-
личайшимъ человѣколюбіемъ обходился съ лягавой со-
бакой. То нашъ знакомый предсѣдатель уголовной
палаты, Антонъ Антоновичъ, въ халатѣ цвѣта лягуше-
чьей спинки, съ своимъ совѣтникомъ съ Анной въ пет-
лицѣ. Когда мало по малу это почтенное общество
лицъ отступило въ головѣ Бельтова на второй планъ,
п всѣ они слились въ одно фантастическое липо ка-
кого-то колоссальнаго чиновника, насупившаго брови,
нерѣчистаго, уклончиваго, но который постоитъ за
себя, Бельтовъ увидѣлъ, что ему не совладать съ
этимъ Голіаθомъ, и что его не только не собьешь
съ ногъ обыкновенной пращей, но и гранитнымъ уте-
сомъ, стоящимъ подъ монументомъ Петра І.

Странное дѣло—Бельтовъ съ тѣхъ поръ, какъ отправился въ чужіе края, жилъ много и мыслію и страстями, раздраженіемъ мозга и раздраженіемъ чувствъ. Жизнь даромъ не проходитъ для людей, у которыхъ пробудилась хоть какая-нибудь сильная мысль... все ничего, сегодня идетъ, какъ вчера, все очень обыкновенно, а вдругъ обернешься назадъ и съ изумленіемъ увидишь, что разстояніе пройдено страшное, нажито, прожито бездна. Такъ и было съ Бельтовымъ: онъ нажилъ и прожилъ бездну, но не установился. Бельтовъ во второй разъ встрѣтился съ дѣйствительностію при тѣхъ же условіяхъ, какъ въ канцеляріи—и снова струсилъ передъ ней. У него недоставало того практическаго смысла, который выучиваетъ человѣка разбирать связный почеркъ живыхъ событий, онъ былъ слишкомъ разобіченъ съ міромъ, его окружавшимъ. Причина этой разобщенности Бельтова понятна, Жозефъ сдѣлалъ изъ него человѣка вообще, какъ Руссо изъ Эмиля, университетъ продолжалъ это общее развитіе, дружескій кружокъ изъ пяти-шести юношей, полныхъ мечтами, полныхъ надеждами на столько большими, на сколько имъ еще была неизвѣстна жизнь за стѣнами аудиторіи—болѣе и болѣе поддерживалъ Бельтова въ кругу идей не свойственныхъ, чуждыхъ средѣ, въ которой ему приходилось жить. Наконецъ двери школы закрылись и

— 12 —

дружескій кругъ, вѣчный и домогильный, блѣднѣлъ,
блѣднѣлъ и остался только въ воспоминаніяхъ, или
воскресалъ при случайныхъ и ненужныхъ встрѣчахъ,
да при бокалахъ вина—открылись другія двери, не-
много со скрыпомъ. Бельтовъ прошелъ въ нихъ и очу-
тился въ странѣ, совершенно ему неизвѣстной, до
того чуждой, что онъ не могъ приладиться ни къ
чему; онъ не сочувствовалъ ни съ однойъ дѣйстви-
тельной стороной около него кипѣвшей жизни; онъ
не имѣлъ способности быть хорошимъ помѣщикомъ,
отличнымъ офицеромъ, усерднымъ чиновникомъ,—а
за тѣмъ въ дѣйствительности оставались только мѣста
праздношатающихся, игроковъ и кутящей братіи во-
обще; къ чести нашего героя должно признаться, что
къ послѣднему сословію онъ имѣлъ побольше симпа-
тіи, нежели къ первымъ, да и тутъ ему нельзя было
распахнуться; онъ былъ слишкомъ развитъ, а развратъ
этихъ господъ слишкомъ грязенъ, слишкомъ грубъ.
Побился онъ съ медициной да съ живописью, поку-
тилъ, поигралъ да и уѣхалъ въ чужіе края. Дѣла,
само собою разумѣется, и тамъ ему не нашлось;
онъ занимался безсистемно, занимался всѣмъ на
свѣтѣ, удивлялъ нѣмецкихъ спеціалистовъ· много·
сторонностью русскаго ума; удивлялъ французовъ
глубокомысліемъ, и въ то время, какъ нѣмцы и
французы дѣлали много,—онъ ничего, онъ тратилъ
свое время, стрѣляя изъ пистолета въ тирѣ, просижи-
вая до поздней ночи у ресторановъ и отдаваясь тѣломъ,
душею и кошелькомъ какой-нибудь лореткѣ. Такая
жизнь не могла, наконецъ, не привести къ болѣзнен-
ной потребности дѣла. Не смотря на то, что среди
видимой праздности, Бельтовъ много скилъ и мыслію
и страстями, онъ сохранилъ отъ юности—отсутствіе
всякаго практическаго смысла въ отношеніи своей
жизни. Вотъ причина, по которой Бельтовъ, гонимый
тоскою по дѣятельности, во первыхъ, принялъ прекрас-
ное и достохвальное намѣреніе служить по выборамъ,
и во-вторыхъ, не только удивился, увидѣвъ людей,
которыхъ онъ долженъ былъ знать со дня рожденія,
или о которыхъ ему слѣдовало бы справиться, вступая

- 13 -

съ ними въ такія близкія сношенія—но былъ до того
ошеломленъ ихъ языкомъ, ихъ манерами, ихъ образомъ
мыслей, что готовъ былъ безъ всякихъ усилий, безъ
боя отказаться отъ предположенія, занимавщаго его
нѣсколько мѣсяцевъ. Счастливъ тотъ человекъ, кото-
рый продолжаетъ начатое, которому преемственно
передано дѣло: онъ рано приучается къ нему, онъ не
тратитъ полжизни на выборъ, онъ сосредоточивается,
ограничивается для того, чтобъ не расплыться—и про-
изводитъ. Мы чаще всего начинаемъ вновь, мы отъ
отцовъ своихъ наслѣдуемъ только движимое и недви-
жимое имѣніе, да и то плохо хранимъ; оттого по
большей части мы ничего не хотимъ дѣлать, а если
хотимъ, то выходимъ на необозримую степь—иди, куда
хочешь, во всѣ стороны—воля вольная, только никуда
не дойдешь: это наше многостороннее бездѣйствіе,
наша дѣятельная лѣнь. Бельтовъ совершенно прина-
лежалъ къ подобнымъ людямъ; онъ былъ лишенъ со-
вершеннолѣтія—не смотря на возмужалость своей мыс-
ли, словомъ, теперь, за тридцать лѣтъ отъ роду, онъ,
какъ шестнадцатилѣтній мальчикъ, готовился начать
свою жизнь, не замѣчая, что дверь, ближе и ближе
открывавшаяся, не та, черезъ которую входятъ гладіа-
торы, а та, въ которую выносять ихъ тѣла.—«Конеч-
но, Бельтовъ во многомъ виноватъ».—Я совершенно
съ вами согласенъ; а другіе думаютъ, что есть за людь-
ми вины лучше всякой правоты. Такъ на свѣтѣ все
превратно.

Не прошло и мѣсяца послѣ водворенія Бельтова
къ NN, какъ онъ успѣлъ уже пріобрѣсти нена-
висть всего помѣщичьяго круга, что не мѣшало,
впрочемъ, и чиновникамъ съ своей стороны его нена-
видѣть. Въ числѣ ненавидѣвшихъ были такие, которые
его въ глаза не знали, другіе, если и знали, то не
имѣли никакихъ сношеній съ нимъ; это была съ ихъ
стороны ненависть чистая, безкорыстная, но самыя без-
корыстныя чувства имѣютъ какую-нибудь причину.
Причину нелюбви къ Бельтову разгадать нетрудно.
Помѣщики и чиновники составляли свпѣ болѣе или
менѣе замкнутые круги, но круги близкіе, родствен-

— 14 —

ные, у нихъ были свои интересы, свои ссоры, свои партіи, свое общественное мнѣніе, свои обычаи, общіе, впрочемъ, помѣщикамъ всѣхъ губерній и чиновникамъ всей имперіі. Пріѣзжай въ NN совѣтникъ изъ RR, онъ въ недѣлю былъ бы дѣйствительный и уважаемый членъ и собратъ, пріѣзжай уважаемый другъ нашъ, Павелъ Ивановичъ Чичиковъ, и полиціймейстеръ сдѣлалъ бы для него попойку, и другіе пошли бы плясать около него и стали бы его называть мамочкой—такъ очевидно поняли бы они родство свое съ Павломъ Ивановичемъ. Но Бельтовъ, Бельтовъ—человѣкъ, вышедшій въ отставку, не дослуживши четырнадцати лѣтъ и шести мѣсяцевъ до знака, какъ замѣтилъ помощникъ столоначальника,—любившій все то, чего эти господа терпѣть не могутъ, читавшій вредныя книжонки все то время, когда они занимались полезными картами, скиталецъ по Европѣ, чужой добра, чужой и на чужбинѣ, аристократическій по изяществу манеръ и человѣкъ XIX вѣка по убѣжденіямъ,— какъ его могло принять провинціальное общество! Онъ не могъ войти въ ихъ интересы, ни они въ его, и они его ненавидѣли, понявъ чувствомъ, что Бельтовъ—протестъ, какое-то обличеніе ихъ жизни, какое-то возраженіе на весь порядокъ ея. Ко всему этому присовокупилось множество важныхъ обстоятельствъ. Онъ сдѣлалъ мало визитовъ, онъ сдѣлалъ ихъ поздно, онъ всюдуѣ здилъ по утрамъ въ сюртухѣ, онъ губернатору рѣже обыкновеннаго говорилъ: ваше превосходительство, а предводителю, отставному драгунскому ротмистру, и вовсе не говорилъ, не смочря на то, что онъ по мѣсту былъ временно превосходительный; онъ съ своимъ камердинеромъ обращался такъ вѣжливо, что это оскорбляло гостя, онъ съ дамами говорилъ, какъ съ людьми, и вообще изъяснялся «слишкомъ вольно». Присовокупите къ этому, что въ низшемъ слою бюрократіи онъ былъ потерянъ въ первый день пріѣзда, вмѣстѣ съ прямымъ ходомъ въ бильярдную. Само-собой разумѣется, ненависть къ Бельтову была на столько учтива, что давала себѣ волю за глаза, въ глаза же она окружала свою жертву

— 15 —

такимъ тупымъ и грубымъ вниманіемъ, что ее можно было принять за простую любовь. Всякий старался имѣть пріѣзжаго въ своемъ домѣ, чтобъ похвастаться знакомствомъ съ нимъ, чтобъ стяжать право десять разъ въ разговорѣ ввернуть: «вотъ когда Бельтовъ былъ у меня... я съ нимъ...» ну и, какъ водится, въ заключеніе, какая нибудь невинная клевета.

Всѣ мѣры были взяты добрыми NN-цами, чтобъ на выборахъ прокатить Бельтова на вороныхъ, или почтить его избраніемъ въ такую должность, которую добровольно мудрено принять. Онъ сначала не замѣчалъ ни ненависти къ сѣбѣ, ни этихъ парламентскихъ козней, потомъ сталъ догадываться и рѣшился самолотверженно идти до конца... но не бойтесь, по причинамъ, очень мнѣ извѣстнымъ, но которые, изъ авторской уловки, хочу скрыть, я избавляю читателей отъ дальнѣйшихъ подробностей и описаній выборовъ NN; на этотъ разъ меня манятъ другія событія—частныя, а не служебныя.

## II.

Вы, вѣрно, давнымъ давно забыли о существованіи двухъ юныхъ лицъ, оттертыхъ на далекое разстояніе длиннымъ эпизодомъ—о Любонькѣ и о скромномъ, миломъ Круциферскомъ. А между тѣмъ, въ ихъ жизни совершилось очень много: мы ихъ оставили почти женихомъ и невѣстой, мы ихъ встрѣтимъ теперь мужемъ и женою; мало этого: они ведутъ за руку трехѣтняго bambino маленькаго Яшу.

Разсказывать объ этихъ четырехъ годахъ нечего: они были счастливы, свѣтло, тихо шло ихъ время; счастье любви, особенно любви полной, увѣнчанной, лишенной тревожнаго ожиданія—тайна, тайна, при надлежащая двоимъ; тутъ третій—лишній, тутъ свидѣтель не нуженъ; въ этомъ исключительномъ посвященіи только двоихъ лежитъ особая прелесть и невыразимость любви взаимной. Разсказывать внѣшнюю исторію ихъ жизни можно, но не стоитъ труда; еже-

— 16 —

дневныя заботы, недостатокъ въ деньгахъ, ссоры съ
кухаркой, покупка мебели, вся эта внѣшняя пыль са-
дилась на нихъ, какъ и на всѣхъ, досаждала собою,
но была безслѣдно стерта черезъ минуту и едва сох-
ранялась въ памяти. Круциферскій получилъ черезъ
Крупова мѣсто старшаго учителя въ гимназіи, давалъ
уроки, попадалъ, разумѣется, и на такихъ родителей,
которые платили сполна,—скромно, стало быть, они
могли жить въ NN, а иначе имъ и жить не хотѣлось.
Алексѣй Абрамовичъ, сколько его ни убѣждалъ Кру-
повъ, болѣе десяти тысячъ не далъ въ приданое, но
за то рѣшительно взялъ на себя обзаведеніе моло-
дыхъ; эту трудную задачу онъ разрѣшилъ довольно
удачно: онъ перевезъ къ нимъ все то изъ своего до-
ма и изъ кладовой, что было для него совершенно не
не нужно, полагая, вѣроятно, что именно это·то и нуж-
но молодымъ. Такимъ образомъ, историческая коляс-
ка, о которой думалъ Алексѣй Абрамовичъ въ то са-
мое время, въ которое Глафира Львовна думала о не-
счастной дочери преступной любви, состарѣвшаяся,
осунувшаяся, порыжѣвшая, съ сломанной рессорой и
съ значительной раной на боку, была доставлена съ
большими затрудненіями на маленькій дворикъ Круци-
ферскаго; сарая у него не было, и коляска долго, слу-
жила пріютомъ кроткихъ куръ. Алексѣй Абрамовичъ
и лошадь отправилъ было къ нему, но она на дорогѣ
скоропостижно умерла, чего съ нею ни разу не слу-
чалось въ продолженіи двадцатилетней безпорочной
службы на конюшнѣ генерала; время ли ей пришло,
или ей обидно показалось, что крестьянинъ, выхавъ
изъ виду барскаго дома, заложилъ ее въ корень, а
свою на пристяжку, только она умерла; крестьянинъ
былъ такъ пораженъ, что мѣсяцевъ шесть находился
въ бѣгахъ. Но одинъ изъ лучшихъ подарковъ былъ
сдѣланъ утромъ въ день отъзда молодыхъ; Алексѣй
Абрамовичъ велѣлъ позвать Николашку и Палашку—
молодого чахоточнаго малаго лѣтъ 25 и молодую дѣв-
ку, очень рябую. Когда они вошли, Алексѣй Абрамо-
вичъ принялъ важный и даже грозный видъ: «Кла-
няйтесь въ ноги!» сказалъ генералъ: «и поцѣлуйте

— 17 —

ручку у Любови Александровны і у Дмитрія Яковлевича». Посліднее порученіе не легко было исполнить: сконфуженная молодая чета прятала руки, краснѣла, цѣловалась и не знала, что начать. Но глава общины продолжалъ: «это ваши новые господа»—слова этноконфисра, «эти онъ произнесъ громко, голосомъ приличнимъ такому важному извѣщенію:—«служите имъ хорошо, и вамъ будетъ хорошо (вы помните, что это ужъ повтореніе)! Ну, а вы ихъ жалуйте, да будьте къ нимъ милостивы, если хорошо себя поведутъ, а зашалять, пришлите ко мнѣ; у меня такая гимназія для баловней, возвращу шолковыми. Баловать тоже не надобно. Вотъ моя хлѣбосоль на дорогу; а то, я знаю, вы къ хозяйству люди не привыкшіе, гдѣ вамъ ладить съ вольными людьми; да и вольный человекъ у насъ бестія, знаетъ, что съ нимъ ничего, что возьметъ паспортъ, да какъ баринъ какой и пойдетъ по переднимъ искать другого мѣста.— Ну, кланяйтесь-же, и вонъ! краснорѣчиво заключилъ генералъ. Николашка съ Палашкой чебурахнулись еще разъ въ ноги и вышли. Тѣмъ и окончилась история вступленія ихъ въ новое владѣніе. Въ тотъ же день перебрались наши молодые въ городъ, въ сопровожденіи кашлявшаго Николашки и барельефной Палашки.

Жизнь Круциферских устроилась прекрасно. Они такъ мало дѣлали требованій на внѣшнее, такъ много были довольны собой, такъ проникались взаимной симпатіей, что ихъ не трудно было принять за иностранцевъ въ>NN; они вовсе не были похожи на все, что окружало ихъ. Очень замѣчательная вещь, что есть добрые люди, считающіе насъ вообще и провинціаловъ въ особенности патріархальными, по преимуществу семейными, а мы нашу семейную жизнь не умѣемъ перетащить черезъ порогъ образованія, и еще замѣчательнѣе, можетъ быть, что остывая къ семейной жизни, мы не пристаемъ ни къ какой другой, у насъ не личность, не общіе интересы развиваются, а только семья глохнетъ. Въ семейной жизни у насъ какая-то формальная офиціальность; то только въ ней и есть, что показывается какъ въ театральной декораціи, и не брани мужъ свою жену, да не притѣсняй родители

— 18 —

Лѣтей, нельзя было бы и догадаться, что общаго имѣютъ
и за чѣмъ они надоѣдаютъ другъ другу, и живутъ
вмѣстѣ. Кто хочетъ у насъ радоваться на семейную
жизнь, тотъ долженъ ее искать въ гостиной, а въ
спальню не ходить; мы не нѣмцы, добросовѣстно сча-
стливые во всѣхъ комнатахъ лѣтъ тридцать сряду.
Бываютъ исключенія, и такое-то исключеніе представ-
ляла наша чета. Они учрелились просто, скромно, не
знали, какъ другие живутъ, и жили по крайнему ра-
зумѣнію; они не тянулись за другими, не бросали по-
слѣднія тощія средства свои, чтобъ оставить себя въ
подозрѣніи богатства, они не натягивали двадцать,
тридцать не нужныхъ знакомствъ, словомъ: часть ис-
кусственныхъ веригъ, взаимныхъ ланкастерскихъ гоне-
ній, называемыхъ общежитіемъ, надъ которымъ всѣ
смѣются и выше котораго никто не смѣетъ стать, ми-
новала домикъ скромнаго учителя гимназіи; за то самъ
Семенъ Ивановичъ Круповъ мирился съ семейной жи-
знію, глядя на «милыхъ дѣтей» своихъ.

Нѣсколько дней послѣ того, какъ Бельтовъ, недо-
вольный и мучимый какимъ-то предчувствіемъ и дѣй-
ствительнымъ отсутствіемъ жизни въ городѣ, бродилъ
съ мрачнымъ видомъ и съ руками, засунутыми въ
карманы, — въ одномъ изъ домиковъ, мимо которыхъ
онъ шелъ, полный негодованія и горечи, онъ могъ бы
увидѣть тогда, какъ и теперь, одну изъ тѣхъ успо-
каивающихъ, прекрасныхъ семейныхъ картинъ, которые
всѣми чертами доказываютъ возможность счастія на
землѣ. Въ картинѣ этой было что-то похожее на лѣт-
ній вечеръ въ саду, когда нѣтъ вѣтра, когда прудъ
стелется, какъ металлическое зеркало, золотое отъ
солнца. небольшая деревенька видна вдали, между де-
ревьевъ, роса поднимается, стадо идетъ домой съ сво-
имъ перемѣшаннымъ хоромъ крика, топанья, мычанья...
и вы готовы отъ всего сердца присянуть, что ничего
лучшаго не желали бы во всю жизнь... и какъ хорошо,
что вечеръ этотъ пройдетъ черезъ часъ, т. е. смѣ-
нится, во время,—ночью, чтобъ не потерять своей ре-
путаши, чтобъ заставить жалѣть о себѣ прежде, не-
жели надоѣстъ. Въ небольшой чистенькой комнаткѣ

— 19 —

сидѣлъ на диванѣ Семенъ Ивановичъ Круповъ почет-
нымъ и единственнымъ гостемъ. Молодая женщина,
улыбаясь, набивала ему трубку, ея мужъ сидѣлъ на
креслахъ и поглядывалъ съ безмятежнымъ спокой-
ствіемъ и любовью то на жену, то на старица. Черезъ
минуту вошелъ въ комнату трехлѣтній ребенокъ, пе-
реваливаясь съ ноги на ногу и отправился прямымъ
путемъ, т. е. не обходя столъ, а туннелемъ между
ножекъ къ Крупову, котораго очень любилъ за часы
съ репетиціей, и за двѣ сердоликовыя печатки, висѣв-
шія у него изъ-подъ жилета.

— Яша, здравствуй! сказалъ Семенъ Ивановичъ, выта-
скивая своего пріятеля изъ подъ стола и усаживая
его къ себѣ на колѣни. Яша ухватилъ за печатку и
вытягивалъ часы.

— Онъ вамъ мѣшаетъ чай пить и курить, дайте его мнѣ, сказала мать, убѣжденная твердо, что Яша никому и никогда мѣшать не можетъ.

Оставьте, сдѣлайте одолженіе; я самъ его спроважу,
когда надоѣстъ,—и Семенъ Ивановичъ вынулъ часы,
и заставилъ ихъ бить; Яша съ восхищеніемъ слушалъ
бой, поднесъ потомъ часы къ уху матери и, видя не-
сомнѣнные знаки ихъ удивленія, поднесъ ихъ къ соб-
ственному рту.—Дѣти большое счастье въ жизни!
сказалъ Круповъ:—особенно нашему брату старику
какъ-то отрадно ласкать кудрявыя головки ихъ и смо-
трѣть въ эти свѣтлые глазенки. Право, не такъ гру-
бѣешь, не такъ падаешь въ ячность, глядя на эту мо-
лодую травку. Но, скажу вамъ откровенно, я не жа-
лѣю, что у меня своихъ дѣтей нѣтъ... да и на что?
Вотъ далъ же Богъ мнѣ внучка, состарѣюсь, пойду
къ нему въ няни».

— Няня тамъ! замѣтилъ Яша, указывая на дверь
съ предовольнымъ видомъ.

— Возьми меня въ няни.—Яша приготовился было
возразить на это страшнымъ крикомъ, но мать преду-
предила это, обративъ вниманіе его на золотую пу-
говицу на фракѣ Крупова.

— Я люблю дѣтей, продолжалъ старицъ:— да, я
вообще люблю людей, а былъ помоложе, любилъ и

2*

— 20 —

хорошенькое личико и право былъ разъ пять влюбленъ, но для меня семейная жизнь противна. Человѣкъ можетъ жить только одинъ спокойно и свободно. Въ семейной жизни какъ нарочно все сдѣлано, чтобъ живущіе подъ одной кровлей надоѣдали другъ другу—поневолѣ разойдутся; не живи вмѣстѣ—вѣчная нескончаемая дружба, а вмѣстѣ тѣсно.

— Полно-те, Семенъ Ивановичъ, возразилъ Круциферскій: что вы это говорите! Цѣлая сторона жизни, лучшая, полная счастія и блаженства, вамъ осталась неизвѣстна. И что вамъ въ этой свободѣ, состоящей въ отсутствіи всякихъ ощущеній, въ эгоизмѣ.

— Вотъ вѣдь и пошелъ. А сколько разъ я говорилъ тебя, Дмитрий Яковлевичъ, что ты меня словомъ эгоизмъ не запугаешь.—Какая гордость! «безъ всякихъ ощущеній», — какъ будто только на свѣтѣ и ощущеній что идолопоклонство мужа къ женѣ, жены къ мужу, да ревнивое желаніе такъ поглотить другъ друга для самихъ себя, чтобъ ближнему ничего не досталось, плакать только о своемъ горѣ, радоваться своему счастью. Нѣтъ, батюшка, знаемъ мы самотверженную любовь вашу; вотъ, не хочу хвастаться, да такъ ужъ къ слову пришло,— какъ придешь къ больному и сердце замираетъ: плохъ былъ, неловко такъ подходишь къ кровати—ба, ба, ба! пульсъ-то лучше, а больной смотритъ слабыми глазами да жметъ тебя руку—ну это, братецъ, тоже ощущенье. Эгоизмъ?— да кромѣ безумныхъ, ктожъ не эгоистъ? Только одни просто, а другие, знаете, по пословицѣ, та же щука, да подъ хрѣномъ. А на то пошло, такъ нѣтъ уже и ограниченіе эгоизма, какъ семейный.

— Я не знаю, Семенъ Ивановичъ, что васъ страшаетъ въ семейной жизни; я теперь ровно такъ че тыре года замужемъ, мнѣ свободно, я вовсе не вижу ни съ моей стороны, ни съ его, ни жертвъ, ни тягости,— сказала Круциферская.

— Удалось сорвать банкъ, такъ и похваливаетъ игру; мало ли чудесь бываетъ на свѣтѣ; вы исключенье—очень радъ; да это ничего не доказываетъ; два года тому назадъ, у нашего портнаго — да вы

— 21 —

знаете его: портной Панкратовъ, на московской улицѣ,—у него ребенокъ упалъ изъ окна второго этажа на мостовую; какъ, кажется, не расшибиться? хоть бы что нибудь! разумѣется, синія пятна, царапины, больше ничего. Ну, извольте выбросить другого ребенка. Да и тутъ еще вышла вещь плохая, ребенокъ-то чахнетъ.

— Это ужъ не дурное ли пророчеетво намъ, спросила Круциферская, дружески положивъ руку на плечо Семену Ивановичу: я вашихъ пророчествъ не боюсь съ тѣхъ поръ. какъ вы предсказывали моему мужу страшныя послѣдствія нашего брака.

— Какъ вы злопамятны, не стыдно ли? Да и этотъ болтунъ все разсказалъ, экой мужчина! Ну, слава Богу, слава Богу, что я солгалъ; прошу забыть; кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ, хоть бы онъ былъ такъ удивительно хорошъ, какъ вотъ этотъ. Онъ указалъ пальцемъ.

— Каковъ Семенъ Ивановичъ, онъ еще и комплименты говоритъ.

— Я вамъ и получше и побольше комплиментъ скажу: глядя на ваше житье, я дѣйствительно нѣ сколько примирился съ семейной жизнію; но не за будьте, что проживши лѣтъ шестьдесятъ, я въ вашемъ домѣ въ первый разъ увидѣлъ не въ романѣ, не стихахъ, а на самомъ дѣлѣ осуществленіе семейнаго счастія. Не слишкомъ же часты примѣры.

— Почему знать, отвѣчала Круциферская: можетъ быть, возлѣ васъ прошли незамѣченными другія пары; любовь истинная вовсе не интересуется выказываться; да и искали ли вы, и какъ искали. Наконецъ, просто случайность, что вамъ мало встрѣчалось людей семейно счастливыхъ. А, можетъ быть, Семенъ Ивановичъ,—прибавила она съ той насмѣшливой злобой и даже съ тою неделикатностью, которая всегда присуща людямъ счастливымъ.—вамъ ужъ кажется, что надобно выдержать характеръ, что если вы теперь признаетесь, что были неправы, то осудите всю жизнь свою и должны будете съ тѣмъ вмѣстѣ узнать, что поправить ея нельзя.

— 22 —

— О, нѣтъ, возразилъ съ жаромъ старикъ,—объ этомъ не безпокойтесь, никогда не раскаюсь въ бы- ломъ, во первыхъ, потому, что глупо горевать о томъ, чего не воротишь, во вторыхъ, я холостой старикъ, доживаю спокойно вѣкъ мой, а вы прекрасно начи- наете вашу жизнь.

— Не знаю цѣли, замѣтилъ Круциферскій, съ ко- торой вы сказали послѣднее замѣчаніе: но оно сильно отозвалось въ моемъ сердцѣ; оно навело меня на од- ну изъ безотвязныхъ и очень скорбныхъ мыслей, та- лихъ, которыхъ присутствіе въ душѣ достаточно, чтобъ отравить минуту самаго пылкаго восторга. Подчасъ мнѣ становится страшно мое счастіе; я, какъ облада- тель огромныхъ богатствъ, начинаю трепетать передъ будущимъ. Какъ бы....

— Какъ бы не вычли потомъ. Ха, ха, ха, эки меч- татели! Кто мѣрилъ ваше счастье, кто будетъ вычи- тать? Что это за ребяческій взглядъ! Случай и вы сами устроили ваше счастье—и потому, оно ваше, и нака- зывать васъ за счастье было бы нелѣпостью. Разу- мѣется, тотъ же случай, неразумный, неотразимый, можетъ разрушить ваше счастіе; но мало ли что мо- жетъ быть. Можетъ быть, балки этого потолка под- гнили, можетъ быть, онъ провалится; ну начнемъ те выбираться? да какъ выбираться. На дворѣ встрѣтится бѣшенная собака, на улицѣ лошадь задавитъ... да если допустить въ себѣ боязнь возможнаго зла, такъ лучше опіуму выпить, да и уснуть на вѣки вѣковъ.

— Я всегда дивился, Семенъ Ивановичъ, легкости, съ которой вы принимаете жизнь: это счастіе, боль- шое счастіе, но оно не всѣмъ дано; вы говорите: слу- чай—и успокоиваетесь, а я нѣтъ. Мнѣ оттого не лег- че, что я неизвѣстную, но подозрѣваемую связь собы- тій моей жизни назову случаемъ. Все въ жизни не даромъ и все имѣетъ высокій смыслъ; не даромъ вы нашли меня на моемъ чердакѣ; мало ли учителей въ Москвѣ—почему именно меня? Не для того ли, что во мнѣ лежало орудіе для освобожденія этого высо- каго, чистаго существа, и то, о чемъ я боялся ду- мать, вдругъ совершилось—и счастію моему нѣтъ мѣ-

— 23 —

ры. Да гдѣ же справедливость, если это такъ и пойдетъ на всю жизнь. Я покоряюсь моему счастію такъ, какъ другіе покоряются несчастію, но не могу отдѣлаться отъ страха передъ будущимъ.

— То есть, передъ тѣмъ, чего нѣтъ. И я, съ своей стороны, скажу, что всю жизнь не понималъ, да и не пойму эти болѣзненныя воображенія, находящія наслажденіе въ томъ, чтобы мучить себя грезами и придумывать бѣды и впередъ грустить. Такой характеръ своего рода несчастіе. Ну, пришибетъ бѣдою, разразится горе надъ головой—поневолѣ заплачешь и повѣсишь носъ; но думать, когда надобно пить прекрасное вино, что за это завтра судьба подастъ пресквернаго квасу—это своего рода безуміе. Неумѣнье жить въ настоящемъ, цѣнить будущее, отдаваться ему—это одна изъ моральныхъ эпидемій, наиболѣе развитыхъ въ наше время. Мы все еще похожи на тѣхъ жидовъ, которые не пьютъ, не щдятъ, а откладываютъ копѣйку на черный день; и какой бы черный день ни пришелъ, мы не раскроемъ сундуковъ,—что это за жизнь?

— Я совершенно согласна съ вами, Семенъ Ивановичъ, съ жаромъ сказала Круциферская.—Я часто говорю объ этомъ съ Дмитriемъ. Если мнѣ хорошо, за чѣмъ я стану думать о будущемъ? Для меня его хоть бы совѣтѣ не было. Онъ самъ со мною часто соглашается, но тайная грусть такъ глубоко вкоренилась въ него, что онъ не можетъ ее побѣдить. Да и зачѣтѣ, впрочемъ, прибавила она, свѣтло и симпатично улыбаясь мужу—я и грусть эту люблю въ немъ, въ ней столько глубокаго. Я думалю, мы съ вами оттого не понимаемъ, или, по крайней мѣрѣ, не сочувствуемъ этой грусти, что у насъ нравъ поверхностнѣе, удобовпечатлительнѣе, что насъ занимаетъ и увлекаетъ внѣшность.

— Начали за здравіе, свели за упокой; начали такъ, что я хотѣлъ поцѣловать вашу ручку и сказать мужу: «вотъ человѣческое пониманье жизни», а кончили тѣмъ, что его грезы глубокомысліе; хорошо глубокомысліе—мучиться, когда надобно наслаждаться, и горевать о вещахъ, которыхъ, можетъ быть, и не будетъ.

- 24 -

— Семенъ Ивановичъ, на что вы такъ исключи-
тельны? есть нѣжныя организаціи, для которыхъ нѣтъ
полнаго счастія на землѣ, которыея самоотверженно го-
товы отдать все, но не могутъ отдать печальный звукъ,
лежащій на днѣ ихъ сердца, звукъ, который ежеми-
нутно готовъ сдѣлаться.... — Надобно быть погрубѣе
для того, чтобъ быть почастливѣе; мнѣ это часто
приходитъ въ голову; посмотрите, какъ невозмущаемо
счастливы, напр. птицы, звѣри, оттого, что они мень-
ше насъ понимаютъ.

— Однако довольно непріятно, замѣтилъ неумоли-
мый Круповъ — имѣть высшую натуру для существа,
назначеннаго жить не выше и не ніже, какъ на зем-
лѣ. Признаюсь, эту высоту я принимаю за физиче-
ское разстройство, за нервный припадокъ; обливайтесь
холодной водой, да дѣлайте больше движенія, — поло-
вина надзвѣздныхъ мечтаній пройдетъ. Вы. Дмитрій
Яковлевичъ, отъ рожденія слабы физическими сила-
ми; въ слабыхъ организацияхъ часто умственныя спо-
собности чрезвычайно развиты, но почти всегда эдакъ
вкось, куда-нибудь въ отвлеченіе, въ фантазію, въ ми
стицизмъ. Вотъ отчего древніе говорили: mens sana
in corpore sano. Посмотрите на блѣдныхъ, бѣлокурыхъ
нѣмцевъ, отчего они мечтали, отчего они дер-
жатъ голову на сторону, часто плачутъ? Отъ золоту-
хи и отъ климата; отъ этого они готовы цѣлые вѣка
бредить о мистическихъ контроверзахъ; а дѣла никакого не дѣлаютъ.

— Не даромъ говорятъ, что медицинскія занятія
прививаютъ человѣку какой-то сухой, матеріальный
взглядъ на жизнь; вы такъ коротко знакомитесь съ
вещественной стороной человѣка, что изъ-за нея за-
были другую сторону, ускользающую отъ скальпеля и
которая одна и даетъ смыслъ грубой матеріи.

— Охъ, эти мнѣ идеалисты, сказалъ Семенъ Ива-
новичъ, который примѣтно началъ сердиться, вѣчно
подвѣзжаютъ съ вздоромъ. Да кто же это имъ ска-
залъ, что вся медицина только и состоитъ изъ ана-
томіи; сами придумали и тѣплись; какая-то грубая ма-
терія... я не знаю ни грубой матеріи, ни учтивой, а

— 25 —

знаю живую. Мудрецы вы, нынѣшніе ученые, а мелко плаваете! Это нашъ старый споръ, онъ никогда не кончится, лучше перестать.—Посмотрите, какъ Яшу мы убаюкали нашими пустяками, спитъ себѣ спокойно. Спи, малютка! тебя еще папаша не научилъ презирать землю, да матерію, не увѣрилъ еще тебя, что эти милыя ножки, эти рученки—кусочки грязи, приставшей къ тебе. Любовь Александровна, пожалуйста, не развивайте въ немъ этихъ пустяковъ; ну, вы мужу даете поблажку, Богъ съ нимъ! невиннаго ребенка по крайности не развращайте этимъ бредомъ съ малыхъ лѣтъ; ну, что сдѣлаете изъ него? мечтателя. Будетъ до старости искать жаръ-птицу, а настоящая-то жизнь въ это время уйдетъ между пальцевъ. Ну, хорошо ли это? Возьмите-ка его.

Старикъ отдалъ Яшу матери, взялъ свой картузъ и, медленно застегивая свой фракъ, сказалъ:—Ахъ, я забылъ вамъ разсказать: на дняхъ какъ-то я познако мился съ преинтереснымъ человѣкомъ.

— Вѣрно съ Бельтовымъ? спросила Круциферская. Его пріѣздъ до того надѣлалъ шуму, что я узнала объ немъ отъ директорши.

— Именно. Они шумятъ потому, что онъ богатъ, а дѣло въ томъ, что онъ действительно замѣчательный человѣкъ, все на свѣтѣ знаетъ, все видѣлъ, умница такой; избалованъ немножко, ну, знаете, матушкинъ сынокъ: нужда не воспитывала его по нашему, жилъ спустя руківа, а теперь умираетъ здѣсь отъ скуки, хандрить; можете себѣ представить, каково послѣ Парижа.

— Бельтовъ! — Да позвольте, сказалъ Дмитрий Яковлевичъ — фамилія знакомая; да не былъ ли онъ въ мое время въ московскомъ университетѣ? Бельтовъ оканчивалъ курсъ, когда я вступилъ; про него и тогда говорили, что онъ страшно уменъ; еще его воспитывалъ какой-то женевецъ.

— Тотъ самый, тотъ самый.

— Я помню его, мы были немного знакомы.

Я увѣренъ, что онъ былъ бы очень радъ васъ видѣть; въ этой глуши встрѣтить образованнаго чело-

— 26 —

въка—всякому кладъ; а Бельтовъ вовсе не умѣетъ быть одинъ, сколько я замѣтилъ. Ему надобно говорить, ему хочется обмѣна, и онъ боленъ отъ одиночества.

— Если вы не находитите ничего противъ этого, я, пожалуй, пойду.

Пойдемъ-те-ка, доброе дѣло.—Нѣтъ, постой; вотъ я и старъ, да опрометчивъ; онъ слишкомъ, братъ, богатъ, чтобъ тебя первому идти къ нему! я завтра ему скажу; захочетъ, пріѣдемъ съ нимъ къ тебя.—Прощай, любезный спорщикъ. Прощайте.

— Привозите же завтра вашего Бельтова, сказала Любовь Александровна—намъ до того наговорили объ немъ, что и мнѣ захотѣлось его видѣть.

— Стоитъ, право, стонтъ, сказалъ старикъ, выходя въ переднюю.

Круповъ всякій разъ спорилъ съ Круциферскимъ, всякій разъ сердился и говорилъ, что онъ все болѣе и болѣе расходится съ нимъ,—что не мѣшало несколько тому, что они сбoliжались ежедневно тѣснѣе и тѣснѣе. Для Крупова семья Круциферскаго — была его семья; онъ туда шелъ пожить сердцемъ, которое у него еще было тепло, отдохнуть, глядя на счастье ихъ. Для Круциферскихъ Круповъ представлялъ действительно старшаго въ семьѣ,—отца, дядю, но такого дядю, которому любовь, а не права крови дали власть иногда пожурить и погрубить—что оба прощали ему отъ души и имѣ было грустно, когда не видали его дня два.

На другой день, часовъ въ семь послѣ обѣда, Семенъ Ивановичъ привезъ въ своихъ пошевняхъ покрытыхъ желтымъ ковромъ, и на парѣ обвинокъ, свѣтлосаврасой шерсти, Бельтова къ Круциферскому. Разумѣется, Бельтовъ былъ радъ радехонекъ познакомиться съ порядочнымъ человѣкомъ, и ему вовсе не пришло въ голову, что онъ сдѣлаетъ первый визитъ. Хозяева немного сконфузились; похвалы Семена Ивановича, слухъ о его заграничной жизни, даже его богатство— все это смутно вспомнилось, когда онъ вошелъ въ комнату, и сдѣлало встрѣчу нѣсколько натянутой; но это тотчасъ прошло. Въ пріемахъ и рѣчахъ Бельтова было столько открытаго, простого, и притомъ въ немъ

— 27 —

было столько такту, этой высокой принадлежности людей съ развитой и незжной душою, что не прошло получаса, какъ тонъ бесѣды сдѣлался пріятельскимъ. Даже Круциферская, такъ не привыкнувшая къ постороннимъ, невольно была вовлечена въ разговоръ. Съ Дмитриемъ Яковлевичемъ Бельтовъ вспомнилъ университетскіе годы, бездну тогдашнихъ анекдотовъ, тогдашнія мечты, надежды. Давно ему не было такъ отрадно, и онъ дружески благодарилъ Крупова за это знакомство, когда тотъ подвезъ его къ подъезду гостиницы Кересбергъ.

— Ну, что, спрашивалъ потомъ Семенъ Ивановичъ у Круциферскихъ: — какъ вамъ нравится новый знакомый?

— Этого и спрашивать не слѣдуетъ, отвѣчалъ Круциферскій.

— Онъ мнѣ очень понравился, сказала Любовь Александровна.

Семенъ Ивановичъ, чрезвычайно довольный, что доставилъ всѣмъ удовольствіе, шутливо погрозилъ пальцемъ.

Любовь Александровна покраснѣла.

Семейныя картины увлекательны, и теперь, докончивши одну, я не могу удержаться, чтобъ не начать другую. Тѣсная связь ихъ, увѣряю васъ, раскроется послѣ.

### III.

У дубасовскаго уѣзднаго предводителя была дочь,— и въ этомъ еще не было бы большого зла ни для почтеннѣйшаго Карпа Кондратьича, ни для милой Варвары Карповны; но у него сверхъ дочери была жена, а у Вавы, какъ звали ее дома, была сверхъ отца milая маменька, Марья Степановна—это измѣняло существенно положеніе дѣла. Карпь Кондратьичъ былъ образецъ кротости въ семейныхъ дѣлахъ; странно было видѣть, какъ измѣнялся онъ, переходя изъ конюшни въ столовую, съ гумна въ спальню или въ диванную. Еслибъ мы не имѣли достовѣрныхъ документовъ отъ

— 28 —

извѣстныхъ путешественниковъ, свидѣтельствующихъ о томъ, что одинъ и тотъ же англичанинъ можетъ быть отличнѣйшимъ плантаторомъ и прекраснымъ отцомъ семейства, то мы сами усомнились бы въ возможности такой двойственности. Впрочемъ, разсуждая глубже, можно замѣтить, что это такъ и должно быть; внѣ дома, т. е. на конюшнѣ и на гумнѣ, Карпъ Кондратьичъ велъ войну, былъ полководцемъ и наносилъ врагу наибольшее число ударовъ; врагами его, разумѣется, являлись непокорные крамольники—лѣнь, несовершенная преданность его интересамъ, несовершенное посвященіе себя четверкѣ гнѣдыхъ и другія преступенія; въ залѣ своей, напротивъ, Карпъ Кондратьичъ находилъ рыхлыя объятія вѣрной супруги и милое чело дочери для поцѣлуя; онъ снималъ съ себя тяжелый панцырь помѣщичьхъ заботъ и становился не то, чтобы добрымъ человѣкомъ, а добрымъ Карпомъ Кондратьичемъ. Жена его находилась вовсе не въ такомъ положеніи; она лѣтъ двадцать вела маленькую партизанскую войну въ стѣнахъ дома, рѣдко дѣлая небольшія вылазки за крестьянскими куриными яйцами и тальками; дѣятельная перестрѣлка съ горничными, поваромъ и буфетчикомъ поддерживала се въ безпрестанно раздраженнымъ состояніи; но къ чести ея должно сказать, что душа ея не могла совсемъ наполниться этими мелочными непріятельскими дѣйствіями—и она, со слезами на глазахъ, прижала къ своему сердцу семнадцатилѣтнюю Ваву, когда ее привезла двоюродная тетка изъ Москвы, гдѣ она кончила свое ученье въ институтѣ или въ пансіонѣ. Это ужъ не повару чета, не горничной-родная дочь, одна кровь течетъ въ жилахъ, да и священная обязанность. Сначала дали Вавѣ отдохнуть, побѣгать по саду, особенно въ лунныя ночи; для дѣвочки, воспитанной въ четырехъ стѣнахъ, все было ново, «очаровательно, плѣнительно», она смотрѣла на луну и вспоминала о какой-нибудь изъ обожаемыхъ подругъ и твердо вѣрила, что и та теперь вспомнить объ ней; она вырѣзывала вензеля пухъ на деревьяхъ... Это было то время, которое холоднымъ

-- 29 --

людямъ просто смѣшно, а у насъ оно срываетъ улыбку, но не улыбку презрѣнья, а ту улыбку, съ которой мы смотримъ на играющихъ дѣтей; намъ нельзя играть—пусть они поиграютъ. Натянутость, экзальтация, въ которой обыкновенно обвиняютъ дѣвушекъ, только-что оставившихъ пансіонъ, несправедлива, совершенно несправедлива. Во всѣхъ мечтахъ, во всѣхъ самопожертвованіяхъ этого возраста, въ его готовности любить, въ его отсутствіи эгоизма, въ его пре-данности и самоотверженіи—святая искренность; жизнь пришла къ перелому, а занавѣсь будущаго еще не поднялась; за ней страшныя тайны, тайны привлекательныя; сердце дѣйствительно страдаетъ по чемъ-то неизвѣстномъ, и организмъ складывается въ то же время, и нервная система раздражена, и слезы готовы безпрестанно литься. Пройдетъ пять, шесть лѣтъ, все перемѣнится, замужъ выйдетъ — и говорить нечего; не выйдетъ, да если только есть искра здоровой натуры, дѣвушка не станетъ ждать, чтобъ кто нибуть отдернулъ таинственную завѣсу, сама ее отдернетъ и иначе взглянетъ на жизнь. Смѣшно смотрѣть институт-кой на міръ двадцатипятилѣтними глазами, и печально, если институтка смотритъ на вещи двадцатипятилѣтними глазами.

Варвара Карповна не была красавица; но въ ней была богатая замѣна красоты, это съ que!ue
спое, которое, какъ букетъ хорошаго вина, сущес-
ствуетъ только для понимающаго, и это нѣчто, еще
не развитое, пророческое, предсказывающее, въ со-
единеніи съ юностью, которая все румянить, все кра-
сить, — придавало сей особую тонкую, нѣжную, не
всѣмъ доступную прелесть. Глядя на довольно худое,
смуглое лицо ея, на юную нестройность тѣла, на за-
думчивые глаза съ длинными рѣсницами, поневолѣ
приходило въ голову, какъ преобразятся всѣ эти черты,
какъ онѣ устроятся, когда и мыслѣ, и чувство. И эти
глаза—все получитъ опредѣленіе, смыслъ, отгадку, и
какъ хорошо будетъ тому. на плечо котораго скло-
нится эта головка! Марья Степановна, впрочемъ, была
очень недовольна наружностью дочери, называла ее

— 30 —

«дурняшкой» и приказывала всякое утро и всякій вечеръ мыться огуречною водой, въ которую прибавлялся какой-то порошокъ, чтобъ прошелъ загаръ, какъ она называла ея смуглость. Поведеніе Вавы при гостяхъ заставило мать обратить серьезное внимание на нее; Вава была застѣнчива, уходила въ садъ съ книжкой, не любезничала, не дѣлала глазки. Книжка, какъ ближайшая причина, была отнята; потомъ пошли родительскія поученія, во вѣки нескончаемыя; Марьѣ Степановнѣ показалось, что Вава ей повинуется не всѣмъ съ радостью, что она даже хмуритъ брови и иногда смѣетъ отвѣчать; противъ такихъ вещей, согласитесь сами, надобно было взять рѣшительныя мѣры; Марья Степановна скрыла до поры до времени свою теплую любовъ къ дочери, и начала ее гнать и тѣснить на всякомъ шагу. Она ей не позволяла гулять, когда той хотѣлось; она ее посылала, когда та хотѣла сидѣть дома. Она ее заставляла нехотя ѣсть, и всякій день упрекала, что она не толстѣетъ. Гоненія матери сдѣлали нравъ Вавы сосредоточеннымъ, она стала еще дичѣе, худѣла еще больше. Карпу Кондратьичу иногда приходило въ голову, что жена его напрасно гонить бѣдную дѣвушку, онъ пробовалъ даже заговаривать съ нею объ этомъ издалека; но какъ только рѣчь подходила къ большей опредѣлительности, онъ чувствовалъ такой ужасъ, что не находилъ въ себѣ силы преодолѣть его, и отправлялся поскорѣе на гумно, гдѣ за минутный страхъ вознаграждалъ себя долгимъ страхомъ, внушаемымъ всѣмъ вассаламъ. Поле оставалось свободно за Марьей Степановной, и она, съ величайшей ревностью скупая ткацкія полотна, скатерти и салфетки для будущаго приданаго и заставляя семерыхъ горничныхъ слѣпить глаза за кружевными коклюшками, а трехъ вышивать въ пяльцахъ разныя не нужности для Вавы,—въ то же самое время съ невѣроятной упорностью гнала и тѣснила ее, какъ личнаго врага.

Когда они пріѣхали въ NN на выборы, и Каршу Кондратьичъ напялилъ на себя съ большимъ трудомъ дворянскій мундиръ, ибо въ три года предводителя

— 31 —

прибыло очень много, а мундиръ, напротивъ, какъ-то съежился, и поѣхалъ какъ къ начальнику губерніи, такъ и къ губернскому предводителю, котораго онъ, въ отличіе отъ губернатора, остроумно называлъ «наше его превосходительство»; Марья Степановна занялась распоряженіями касательно убранства гостиной и выгрузки разнаго хлама, привезеннаго на четырехъ подводахъ изъ деревни; ей помогали трое нечесанныхъ отъ колыбели лакеевъ, одѣтыхъ въ полустраки изъ какой-то сѣрой не то банки, не то сукна; дѣло шло горячо впередъ; вдругъ барыня, какъ бы пораженная нечаянной мыслю, остановилась и закричала своимъ звучнымъ голосомъ: «Вава, Вава, гдѣ ты это прячешся, а!» Бѣдная дѣвушка, чувствуя, что это не къ добру, робко вошла въ комнату.—«Я здѣсь, маман!»— «Что это у тебя за видъ, больна что ли ты? право, посмотришь на васъ со стороны, покажется, что вамъ дурно жить въ родительскомъ домѣ; вотъ эти пансіоны! къ матери подходитъ съ какимъ лицомъ!» Тутъ Марья Степановна передразнила томный видъ дѣвушки. «Я сама была дочь; бывало, маменька позвветъ: бѣгу къ ней съ открытымъ видомъ». Тутъ она представила открытый видъ и улыбочку. «А ты все изъ подлобья... Дуракъ, разобьешь! чему обрадовался, тащитъ, мужикъ; никогда не выучишь...—Ну, милая моя, полно шутить, я тебѣ въ послѣдній разъ скажу добрымъ порядкомъ, что твое поведеніе меня огорчаетъ; я еще молчала въ деревнѣ, но здѣсь этого не терплю; я не за тѣмъ тащилась такую даль, чтобъ про мою лочь сказали: дикая дурочка; здѣсь я тебѣ не позволю въ углу сидѣть. Какъ не умѣть заинтересовать ни одного кавалера? да мнѣ было пятнадцать лѣтъ, а ужъ отбою не было отъ нихъ. Тебя пора пристроить, слышишь ли?...— Ахъ, ты, мерзавецъ, вѣдь говорила, что сломаешь; поди сюда, поди, тебѣ говорятъ, покажи, винь, дуракъ, какъ сломалъ, совсемъмъ на двѣ части; ну, я тебя угошу. дай барину воротиться; я сама бы оттаскала тебя за волосы, да гадко до тебя дотронуться: масломъ какъ намазался, это воръ Митька на кухнѣ даетъ господское масло; вотъ, погоди, я и до него доберусь...—

— 32 —

Да-съ, Варвара Карповна, вы у меня на выборах извольте замужъ выйти; я найду жениховъ, ну, а вамъ поблажки не дамъ; что ты о себѣ думаешь, красавица что ли такая, что тебя очень будутъ искать: ни лица, ни тѣла, да и шагу не хочешь сдѣлать, одѣться не умѣешь, слова молвить не умѣешь; а еще училась въ Москвѣ; нѣтъ, голубушка, книжки въ сторону, довольно начиталась, очень довольно, пора, матушка, за дѣло приниматься. Я тебя съ глазъ сгоню, если не поправишь поведенія.

Вава стояла, какъ приговоренная къ смерти; послѣднія слова матери казались ей утѣшеніемъ.

— Какъ тебя не найти жениха! 350 душъ какихъ крестьянъ! каждая душа двѣ души сосѣдскія стоитъ, да приданище какое!... Что, что— да ты, кажется, плакать начинаешь, плакать, чтобъ глаза сдѣлались красными; такъ ты эдакъ за материнскія попеченія!.." Она такъ близко подошла къ ней, а у Вавы волосы были такъ мягки и сухи, что неизвѣстно, чѣмъ кончилась бы эта исторія, еслибъ медвѣженокъ въ полушфракѣ не уронилъ, въ самое это время, дессертную тарелку. Марья Степановна перенесла на него всю ярость.—«Кто разбилъ тарелку?» кричала она хриплымъ голосомъ.—«Сама разбилась»—отвѣчалъ, повидимому, вышедшій изъ терпѣнія слуга.

— Какъ сама? и ты смѣешь мнѣ говорить это; сама!—Остальное она договорила руками, находя, вѣроятно, что мимика сильнѣе выражаетъ взволнованное состояніе души, чѣмъ слово.

Измученная дѣвушка не могла больше вынести: она вдругъ зарыдала и въ страшномъ истерическомъ припадкѣ упала на диванъ. Мать испугалась, кричала: «люди, дѣвка, воды, капель, за докторомъ, за докторомъ!» Истерическій припадокъ былъ упоренъ, докторъ не халъ, второй гонецъ, посланный за нимъ, привезъ тотъ же отвѣтъ: «велѣлъ де сказать, что немножко-де повременить надо, на очень дескать трудныхъ родахъ.»

— Тьфу, ты, проклятый! да кому это такъ присничило родить!

— Прокуроровой кухаркѣ-съ, отвѣчалъ посланный.

- 33 -

Только этого и не доставало, чтобъ довершить
трагическое положеніе Марыи Степановны, она побаг-
ровѣла: лицо ея, всегда непривлекательное, сдѣлалось
отвратительнымъ.—«У кухарки? у кухарки?...» больше
она не могла вымолвить ни слова.—Вошель Карпъ
Кондратьичъ съ веселымъ и довольнымъ видомъ: гу-
бернаторъ дружески жалъ ему руку, ея превосходи-
тельство водила показывать коверъ, присланный для
гостиной изъ Петербурга, и онъ, посмотрѣвши на
коверъ съ видомъ патріархальной простоты, подъ ко-
торою мы умѣемъ прятать лесть и униженіе, сказалъ:
«У кого же, матушка Анна Дмитриевна, и быть такимъ
коврамъ, какъ не у вашихъ превосходительствъ.» Онъ
всѣмъ этимъ былъ очень доволенъ, особенно ловкимъ
отвѣтомъ своимъ. И вдругъ семейная сцена обрушилась
на его голову; дочь въ истерикѣ, жена въ изступле-
ніи, разбитая тарелка на полу, у Марыи Степановны
лица нѣтъ, и правая ручка какъ-то очень красна, почти
такъ-же, какъ лѣвая щека у Терешки.—«Что за исторія!
что съ Вавой?»—Извѣстно, съ дороги; дѣло дѣвичье,
отвѣтила нѣжная мать — гдѣ ей вынести 120 верстъ;
говорила—отложить до середы, ну такъ нѣтъ; теперь
и лечи.

— Помилуй, въ середу не меньше было бы верстъ.

— Ты все лучше знаешь. А вотъ этого убійцу
Крупова въ домъ больше не пускай; вотъ масонъ-то,
мерзавецъ! два раза посылала—вѣдь я не послѣдняя
персона въ городѣ... Отчего? оттого, что ты не
умѣешь себя держать, ты себя держишь хуже засѣ-
дателя; я посылала, а онъ изволитъ тѣшиться надо
мной; видишь у прокурорской кухарки на родинахъ;
моя дочь умираетъ, а онъ у прокурорской кухарки...
Якобинецъ.

— Подлецъ и мерзавецъ, заключилъ предводитель.

Горячій потокъ словъ Марыи Степановны не умол-
калъ еще, какъ растворилась дверь изъ передней, и
старикъ Круповъ, съ своимъ нѣсколько методическимъ
видомъ и съ тростью въ рукѣ, вошелъ въ комнату;
видъ его былъ тоже довольнѣе обыкновеннаго; онъ
какъ-то улыбался глазами, и не замѣчая того, что хо-

3

— 34 —

зяева не кланяются ему, спросилъ: «Кому нужна здѣсь
моя помощь?»

— Моей дочери!

— А! Вѣрѣ Михайловнѣ? что съ ней?

— Дочь мою зовутъ Варварой, а меня Карпомъ,— не безъ достоинства замѣтилъ предводитель.

— Извините, извините; да, ну что же у Варвары Кириловны?

— Да прежде, батюшка, перебила дрожащимъ отъ бѣшенства голосомъ Марья Степановна: — успокойте. что кухарка то прокурорская родила ли?

— Хорошо, очень хорошо, возразилъ съ энергіей Круповъ: — это такой случай, какого въ жизнь не видалъ. Истинно думалъ, что мать и ребенокъ пропадутъ; бабка пренеловкая, у меня руки и стары, и вижу нынче плохо. Представьте, пуповина...

— Ахъ, батюшка, да онъ съ ума сошелъ; стану я такія мерзости слушать! да съ чего вы это взяли! У меня въ деревнѣ своихъ бабъ круглымъ числомъ пятьдесятъ родятъ ежегодно, да я не знаю всѣхъ гадостей. При этомъ она плюнула.

Круповъ насилу сообразилъ, въ чемъ дѣло, онъ всю ночь провозился съ бѣдной родильницей, въ душной кухнѣ, и такъ еще былъ весь подъ вліяніемъ счастливой развязки, что не понялъ сначала тона предводительши. Она продолжала: «Да что прокуроръ то платитъ вамъ что ли такъ ужъ густо, что вы не могли бабы его оставить на минуту, когда съ моей дочерью чуть смерть не приключилась?»

— Ни на одну минуту, сударыня, ни на одну минуту не могъ,— ни для вашей дочери, ни для кого другого. Да видно она не очень и больна: вы не торопитесь меня вести къ ней. Я зналъ это.

Это замѣчаніе озадачило нѣжныхъ родителей; но мать скоро оправилась и возразила: «Ей лучше, да я и не подпушу васъ теперь къ моей дочери, и рукъ-то, вѣрно, вы не вымыли».

— Признаюсь, г. докторъ, прибавилъ предводитель: — такого дерзкаго поступка и такого дерзкаго ему объясненія я отъ васъ не ожидалъ, отъ стараго, за-

— 35 —

служеннаго доктора. Если бы не уваженіе мое къ кресту, украшающему грудь вашу, то я, можетъ быть, не остался бы въ тѣхъ предѣлахъ, въ которыхъ нахожусь. Съ тѣхъ поръ, какъ я предводителемъ—шесть лѣтъ минуло—меня никто не оскорблялъ.

— Да помилуйте, если въ васъ нѣтъ искры чело- вѣколюбія, такъ вы, по крайней мѣрѣ, сообразите, что я здѣсь инспекторъ врачебной управы, блюститель за- коновъ по медицинской части, и я-то брошу умираю- щую женщину для того, чтобъ бѣжать къ здоровой дѣвушкѣ, у которой мигрень, истерика, или что ни- будь такое—домашняя сцена! Да это противно зако- намъ, а вы сердитесь!

Карпъ Кондратьевичъ, въ дополненіе, былъ трусь величайшій; ему показалось, что въ словахъ доктора лежитъ обвиненіе въ вольнодумствѣ; у него въ глазахъ поголубѣло, и онъ поторопился отвѣтить: «Не зналъ, видитъ Богъ, не зналъ; предъ властью закона я нѣмѣю. Да вотъ Вава сама встаетъ».

Круповъ подошелъ къ ней, посмотрѣлъ, взялъ руку, покачалъ головой, сдѣлалъ два, три вопроса и—знача, что безъ этого его не выпустятъ—написалъ какой-то вздорный рецептъ, прибавивши: «пуще всего спокой- ствіе, а то можетъ быть худо»—ушелъ.

Испуганная истерикой, Марья Степановна немного сдѣлалась помягче; но когда до нея дошелъ слухъ о Бельтовѣ, у нея сердце такъ и стукнуло, и стукнуло съ такой силой, что болонка, лежавшая у нея по- стоянно шестой годъ на колѣняхъ вмѣстѣ съ носо- вымъ платкомъ и съ маленькой табакеркой, заворчала и начала нюхать и отыскивать, кто это прыгаетъ.— Бельтовъ—вотъ женихъ! Бельтовъ—его-то намъ и надо!

— Разумѣется, Бельтовъ сдѣлалъ Карпу Кондратьи- чу визитъ; на другой день Марья Степановна проту- рила мужа платить почтеніе; а черезъ недѣлю Бельтовъ получилъ засаленную записку, съ сильнымъ запахомъ бараньяго тулупа, пріобрѣтеннымъ на груди кучера, принесшаго ее; содержаніе ея было слѣдующее:

«Дубасовскій уѣздный предводитель дворянства и супруга его покорнѣйше просятъ Владиміра Петровича

3*

— 36 —

сдѣлать имъ честь откушаніемъ у нихъ обѣденнаго стола, завтра въ три часа».

Бельтовъ съ ужасомъ прочель приглашеніе, и бро-
сивъ его на столъ, думалъ: «Что имъ за охота звать?
Денегъ стоитъ много, всѣ они скупы, какъ кощеи,
скука будетъ смертная... а дѣлать нечего, надобно
ѣхать, а то обидится».

За два дня до обѣда начались репетиціи и приго-
товленія Вавы; мать наряжала ее съ утра до ночи,
хотѣла даже заставить ее явиться въ какомъ-то крас-
номъ бархатномъ платьѣ, потому что оно будто бы
было ей къ лицу, но уступила совѣту своей кузины,
ѣздившей за просто къ губернаторшѣ, и которая
думала, что она знаетъ всѣ моды, потому что гу-
бернаторша обѣщала ее взять на будущее лѣто съ со-
бою въ Карлсбадъ.— Съ вечера Марья Степановна при-
казала принести миндальныя отруби, оставшіяся отъ
приготовляемаго на завтра бланъ-манже, и показавши
дочери, какъ надобно этими отрубями тереть шею,
плечи и лицо, начала торжественнымъ тономъ, сдер-
живая очевидное желаніе перейти къ брани: «Вава»,
говорила она:—«если Богъ мнѣ поможетъ выдать тебя
за Бельтова, всѣ мои молитвы услышаны, я тогда тебѣ
цѣны не буду знать; утѣшь же ты мать свою; ты не
безчувственная какая нибудь, не каменная, неужели это-
го не можешь сдѣлать?—какъ не понравиться мужчинѣ,
молодому, да и что здѣсь дѣвицъ что ли очень много:
двѣ, три, да и обчелся; красавицы-то хваленыя—пред-
сѣдательскія дочки, по мнѣ, прегадкія, да и говорятъ,
перемигиваются съ какими-то секретаришками. А по-
томъ, что за фамилія ихъ—отецъ выслужился изъ по-
вытчиковъ казенной палаты. Кабы у тебя амбиціи было
хоть на волосъ, то на смѣхъ имъ надобно бы... Онѣ
безстыдницы, мимо его квартиры въ открытой коляскѣ
шныряютъ. Да нѣтъ, надежда плоха: вотъ теперь я
распинаюсь, а вѣдь она смотритъ какъ деревянная; на-
градилъ же меня Господь, за мои прегрѣшенія, куклой
вмѣсто дочери!»

— Маменька, маменька, говорила полушепотомъ
Вава съ какимъ-то отчаяніемъ во взглядѣ:—что же

— 37 —

мнѣ дѣлать, я не могу иначе; да разсудите сами, я не знаю совсемъ этого человѣка, да и онъ, можетъ быть, на меня не обратитъ вовсе никакого вниманія. Не броситься же мнѣ къ нему на шею.

— Грубіянка эдакая! да кто тебѣ говоритъ—броситься на шею... такъ ты эдакъ хочешь исполнить волю матери... не видала никогда! что у тебя мать дура или пьяная какая, что не умѣетъ выбрать тебѣ жениха. Царевна какая!.. Она остановилась, боясь разобидѣть ее до слезъ, отъ которыхъ завтра глаза будутъ красны.

Пришелъ наконецъ день испытанія; съ двѣнадцати часовъ Ваву чесали, помадили, душили; сама Марья Степановна затянула ее, и безъ того худенькую, корсетомъ и придала ей видъ осы: за то, съ премудрой распорядительностью, она умѣла кой гдѣ подшить ваты—и все была не вполнеѣ довольна: то ей казалось воротъ слишкомъ высокъ, то, что у Вавы одно плечо ниже другого; при всемъ этомъ она сердилась, выходила изъ себя, давала поощрительные толчки горничнымъ, бѣгала въ столовую, учила дочь дѣлать глазки и буфетчика накрывать столъ и пр. Труденъ былъ этотъ день для Марьи Степановны—но много можетъ любовь матери!

Понятно, что все это очень хорошо и необходимо въ домашнемъ обиходѣ; какъ ни мечтай, но надобно же подумать о судьбѣ дочери, о ея благосостояніи; да то жаль, что эти приготовительныя, закулисныя мѣры лишаютъ дѣвушку прекраснѣйшихъ минутъ первой, откровенной, нежданной встрѣчи, — разоблачаютъ при ней тайну, которая не должна еще быть разоблачена, и показываютъ слишкомъ рано, что для успѣха надобна не симпатія, не счастье, а крапленыя карты. Эти приготовленія опошляютъ отношенія, которыя только тогда и могутъ быть истинны и святы, когда они не опошлены. Строгіе моралисты, пожалуй, прибавятъ, что всѣ подобныя мѣры болѣе могутъ развратить сердце дѣвушки, нежели такъ называемыя паденія: въ такую глубь мы не пускаемся. Да и при-

— 38 —

томь, какъ ни толкуй, а дочерей надобно замужъ
выдать, онъ только для этого и родятся: въ этомъ, я
думаю, согласны всѣ моралисты.

Въ три часа убранная Вава сидѣла въ гостиной,
гдѣ уже съ половины третьяго было нѣсколько го-
стей, и подносъ, стоявшій передъ диваномъ, утра-
тилъ уже половину икры и балыка, какъ вдругъ во-
шелъ лакей и подалъ Павлу Кондратьичу письмо.
Карпъ Кондратьичъ досталъ изъ кармана очки, зама-
ралъ имъ стекла грязнымъ платкомъ и, какъ то, дол-
жно быть, по складамъ, судя по времени, прочитавши
записку въ двѣ строки, возвѣстилъ голосомъ явно не
спокойнымъ: Маша, Владиміръ Петровичъ просить из-
винить его, онъ нездоровъ, простудился и при всемъ
желаніи не можетъ пріѣхать. Человѣку скажи, что
очень дескать жаль.

Марья Степановна измѣнилась въ лицѣ и бросила
на дочь такой взглядъ, какъ будто она простудила
Бельтова. Вава торжествовала. Никогда Марья Степа-
новна не казалась смѣшнѣе, она до того была смѣшна,
что ее становилось жаль. Она возненавидѣла Бельтова
отъ всего сердца и отъ всего помышленія. «Это про-
сто афронтъ», бормотала она про себя.

— Кушанье подано! сказалъ лакей.

Губернскій предводитель повелъ Марью Степановну
въ столовую.

Недѣли черезъ двѣ послѣ этого происшествія,
Марья Степановна занималась чаемъ; она, оставаясь
одна или при близкихъ друзьяхъ, любила чай пить
продолжительно, сквозь кусочекъ, съ блюдечка, что
ей нравилось, между прочимъ, и тѣмъ, что сахару вы-
ходило по этой методѣ гораздо меньше. Передъ нею
сидѣла на стулѣ какая-то длинная, сухая женская фи-
гура въ чепчикѣ, съ головою нѣсколько качавшеюся,
что сообщало оборкѣ на чепцѣ безпрерывное коле-
баніе; она вязала шерстяной шарфъ на двухъ огром-
ныхъ спицахъ, глядя на него сквозь тяжелые очки, ко-
торыхъ обкладка, сдѣланная впрочемъ изъ серебра,
скорѣе напоминала пушечный лафетъ, чѣмъ вещь, дол-
женствующую покоиться на носу человѣка; затаскан-

— 39 —

ный темный капотъ, огромный ридикюль, изъ кото-
раго торчали еще какія-то спицы, показывали, что
эта особа—свой человѣкъ, и притомъ небогатый че-
ловѣкъ; послѣднее всего яснѣе можно было замѣтить
по тону Марыи Степановны. Старуху эту звали Анной
Якимовной. Она была хорошаго дворянскаго проис-
хожденія и съ молодыхъ лѣтъ вдова; имѣніе ея со-
стояло изъ четырехъ душъ крестьянъ, составлявшихъ
четырнадцатую часть наслѣдства, выдѣленнаго ей род-
ственниками ея, людьми очень богатыми, которые,
войдя въ ея вдовье положеніе, щедрой рукой нарѣ-
зали для нея и для ея крестьянъ болото, обильное
дупелями и бекасами, но не совсѣмъ удобное для мир-
ныхъ занятій хлѣбопашествомъ. При всѣхъ стараніяхъ
Анны Якимовны, большого оброку съ такого имѣнія
получить было невозможно. Наслѣдство, полученное
ею отъ своего супруга, было тоже невелико: оно
состояло изъ подполковничьяго чина, изъ единствен-
наго сына и изъ собранія рецептовъ, какъ лечить ло-
шадей отъ шпата, сапа и пр.; на каждомъ рецептѣ
былъ написанъ поразительный примѣръ успѣха. Сынъ
былъ отправленъ лѣтъ девятнадцати въ какой-то полкъ,
но воротился вскорѣ въ родительскій домъ, выгнан-
ный изъ службы за пьянство и буйные поступки. Съ
тѣхъ поръ онъ жилъ во флигелѣ дома Анны Яки-
мовны, тянулъ сивуху, настоящную на лимонныхъ кор-
кахъ, и безпрестанно дрался то съ людьми, то съ хо-
рошими знакомыми; мать боялась его, какъ огня, пря-
тала отъ него деньги и вещи, клялась передъ нимъ,
что у нея нѣтъ ни гроша, особенно послѣ того, какъ
онъ топоромъ разломалъ крышку у шкатулки ея и
вынулъ оттуда семьдесятъ два рубля денегъ и кольцо
съ бирюзою, которое она берегла пятьдесятъ четыре
года въ знакъ памяти одного искренняго пріятеля по-
койника ея. Сверхъ крестьянскихъ рецептовъ у
Анны Якимовны были три молодыя горничныя, одна
старая и два лакея. Молодыхъ дѣвокъ она никогда
не одѣвала, а что всего замѣчательнѣе, онѣ были
всегда хорошо одѣты. Анна Якимовна съ удовольстві-
емъ видѣла, что онѣ успѣваютъ вырабатывать себѣ на

40 —

платье, не смотря на то, что съ утра до ночи сама зани-
мала ихъ работой — и благоразумно молчала, замѣчая
кой, какіе непорядки. Лакеи — два уродливые старинка,
служившіе единственно вину, были въ половинѣ съ
горничными и сверхъ того шили на полгорода козло-
вые башмаки съ сильнымъ запахомъ. Разумѣется, Якимъ
Осипычъ также не упускалъ случая сводить свои
счеты, пользуясь слабостями человѣческой натуры.

Почтенная глава этого патріархальнаго фаланстерра
допивала четвертую чашку чаю у Марьи Степановны;
она успѣла уже повторить въ сотый разъ, какъ за нее
сватался грузинскій князь, умершій генералъ-анше-
фомъ, какъ она въ 1809 годуѣ здила въ Питеръ къ
роднымъ, какъ всякій день у ея родныхъ собирался
весь генералитетъ и какъ она единственно потому не
осталась тамъ жить, что невская вода ей не по вку-
су и не по желудку. Докончивши аристократическія
воспоминанія вмѣстѣ съ четвертой чашкой чаю, она
вдругъ начала, громко опрокидывая чашку (это былъ
фальшивый сигналъ) и положивши на донышко кро-
шечный кусочекъ сахару:

— Да, матушка Марья Степановна, вотъ кабы меня
Господь сподобилъ увидѣть Варвару Карповну вашу
пристроенною,— такъ хоть бы какъ вы, Марья Степа-
новна: не могу болѣе желать; сердце радуется на ваше
семейство: домъ—полная чаша, уваженіе такое ото-
всюду. Право, хорошо бы, успокоило бы васъ!

— Что вы это опрокинули чашку, выкушайте еще.

— Право, довольно; я обыкновенно пью три чашки,
а у васъ четыре выпила; покорнѣйше благодарю; чай
у васъ отмѣнный.

— Да, я ужъ всегда говорю, по моему, рубль пере-
дать на фунтъ—ничего не значитъ, да ужъ только
чтобъ былъ чай. Берите-ка чашку. И Анна Якимовна
принялась за пятую.

— Конечно, все въ Божіей власти, Анна Якимов-
на, но вѣдь Вава оченно молода, куда ей замужъ те-
перь; да и, признаться, какіе женихи, погубятъ дѣвку;
а когда подумаю, какъ съ ней разстаться, я не пере-
живу, истинно не переживу.

— 41 —

— И, матушка, Господь съ тобой. Кто же не отдавалъ дочерей, да и товаръ это не таковъ, чтобъ на рукахъ держать: залежится, пожалуй. Нѣтъ, по моему, коли мать пресвятая Богородица благословить, такъ хорошо бы составить авантажную партію. Вотъ Софьи то Алексѣевны сынокъ пріѣхалъ; онъ вѣдь намъ доводится въ дальнемъ свойствѣ; ну да вѣдь нынче родныхъ то плохо знаютъ, а ужъ особенно бѣдныхъ; а должно быть состояньице хорошее, тысячи двѣ душь въ одномъ мѣстѣ, имѣніе устроенное.

— Да человѣкъ то каковъ? Вамъ все деньги дались, а богатство больше обуза, чѣмъ счастіе—заботы да хлопоты; это все издали кажется хорошо, одна рука въ меду, другая въ патокѣ, а посмотрите — богатство только здоровью переводъ. Знаю я Софьи Алексѣевны сына; тоже совался въ знакомство съ Карпомъ Кондратьевичемъ; мы, разумѣется, приняли учтиво, чтожъ намъ его учить, — ну, а ужъ на лицѣ написано: преразвращенный! Что за манеры! въ дворянскомъ домѣ держитъ себя точно въ рестораціи. Вы видѣли его?

— Видала издали, на улицѣ; онъ частенькоѣ здить мимо иеня, и пѣшкомъ прохаживаетъ.

— Да куда же это мимо васъ онъ ходить?

— Не знаю, матушка, мнѣ ли въ мои лѣта и при тяжкихъ болѣзняхъ моихъ (при этомъ она глубоко вздохнула) заниматься, кто куда ходить: своей кручины довольно... предъ вами, какъ передъ Богомъ, не хочу таить: Якиша-то опять зашалилъ,—въ гробъ меня сведетъ... Гутъ она заплакала.

— Что бы вамъ посовѣтоваться съ кресто-воздвиженскимъ церковнымъ старостою: удивительно лечить; возьметъ простого пѣннаго, поговорить надъ нимъ, дастъ хлебнуть больному, а самъ остальное выпьетъ, больше ничего, а тому такъ и начнутъ бѣсенята ка заться и разныя адскія навожденія—ну какъ рукой и сниметъ!

— Да вѣдь небось дорого попросить; знаете наше состояніе.

— 42 —

— Нѣтъ; онъ лечилъ нашего повара, всего дали синенькую.

— Да помогъ ли?

— Помочь-то помогъ; онъ было опять сталъ припадать, такъ Карпъ Кондратьичъ другого лекарства закатилъ: «ты, говоритъ, боярскихъ милостей не понимаешь: я пять рублей пролечилъ на тебя, а ты не выздоровѣлъ, мошенникъ!» ну и, знаете, по русски: съ тѣхъ поръ и не пьетъ. Я вамъ пришлю старосту. Ну, а ужъ я не вытерпѣла бы, узнала бы, куда это шляется этотъ молодчикъ.

— Да и я сама какъ то спросила свою Василиску, вѣдь она такая бойкая у меня... такъ отъ бездѣлья молвила, куда молъ здить вотъ этотъ баринъ мимо насъ; а она на другой же день мнѣ и докладываетъ: «изволили мнѣ вчера молвить, куда бельтовскій баринъ здить: онъ все съ дохтуромъ съ старикомъ къ учителю негровскому здить.»

— Съ Круповымъ, къ негровскому учителю? спросила Марья Степановна, едва скрывая пріятное волненіе, въ которомъ сама себѣ не могла дать отчета.

— Да, матушка, онъ вѣдь здѣсь въ этой въ нимназіи служитъ, этому учить...

— А, такъ вотъ куда онъ похаживаетъ; я съ самаго начала его считала преразвшеннымъ, и чему дивить? учитель его съ малолѣства постригъ въ малоскую вѣру, ну, какому же быть пути! Мальчишка безъ надзору жилъ во французской столицѣ, ну, ужъ по имени можете разсудить, какая моральность тамъ... Такъ это онъ за негровской то воспитанницей ухаживаетъ, прекрасно! Эко вѣкъ какой!

— Жаль, вчужѣ жаль, Марья Степановна, бѣдного мужа; говорятъ, человѣкъ солидный. А она, ужъ такое происхожденіе! сколькихъ я видала на своемъ вѣку, холопская кровь скажется!

— Ну, и Семенъ то Ивановичъ, роля очень хороша! прекрасно! Старый грѣшникъ, Бога бъ побоялся; да и онъ то масонишка такой же, однокорытникъ и помогаетъ, да вѣдь чай какія беретъ съ него денежки? за что? чтобъ погубить женщину. II на что, скажи-

— 43 —

тє, Анна Якимовна, на что этому скареду деньги?
Одинъ, какъ перстъ, ни ближнихъ, никого; нищему
копѣйки не подастъ; алчность проклятая! Іуда иска-
ріютскій! И куда? умретъ, какъ собака, въ казну возь-
мутъ!

Разговоръ продолжался еще съ четверть часа въ
томъ же духѣ и направленіи, послѣ чего Анна Яки-
мовна, въ жару разговора выпившая еще три чашки
чаю, стала собираться домой, сняла очки, уложила ихъ
въ футляръ и послала въ переднюю спросить, при-
шелъ ли Максютка проводить ее, и узнавши, что Мак-
сютка тутъ, встала. Давно Марья Степановна не при-
нимала ее такъ ласково; она проводила ее даже до
самой передней, гдѣ небритый Максютка, пресмѣшной
старикъ лѣтъ шестидесяти, грязный и пропахнувшій
простымъ виномъ, одѣтый въ фризовую шинель съ
чернымъ воротникомъ, держалъ одной рукой заячій
салопъ Анны Якимовны, а другой укладывалъ въ кар-
манъ тавлинку. Максютка былѣ очень не въ духѣ: онъ
только было готовился запереть дамку и ужъ поста-
вилъ грязный палецъ на шапку, чтобъ ее двинуть, какъ
барыня отворила дверь. «Ворона проклятая»,—бормо-
талъ онъ грубо, надѣвая салопъ на сухія плечи вдов-
ствующей Анны Якимовны.

— Вотъ у меня дурачекъ, не могу научить салопа
подать, замѣтила барыня.

— Пора насъ со двора, наберите себѣ ученыхъ,
бормоталъ Максютка.

— Вотъ, матушка, вдовье положенье; ото всего
терплю, отъ послѣдняго мальчишки. Что сдѣлаешь—
дѣло женское; еслибъ былъ покойникъ живъ, что бы
я сдѣлала съ эдакимъ негодяемъ, себя бы не узналъ...
горькая участь, не суди вамъ Богъ испытать ее!

Рѣчь эта не тронула Максютку; онъ, ведя подъ
руку свою барыню съ лѣстницы, успѣлъ обернуться
къ провожавшимъ людямъ и подмигнуть, указывая на
Анну Якимовну, что доставило истинное и продолжи-
тельное удовольствіе дворнѣ дубасовскаго предводи-
теля.

— 44 —

Предоставляю читателямъ вообразить всю радость
и все удовольствіе доброй Марьи Степановны, услы-
шавшей такую новость и получившей явную возмож-
ность пустить скандальную исторію не только о Бель-
товѣ, но и о Круповѣ. По дорогѣ приходилось, прав-
да, раздавить репутацію женщины, какъ то жаль, но
что дѣлать? Есть важные случаи, въ которыхъ лич-
ности человѣческія приносятся на жертву великимъ
планамъ!

IV.

Въ то самое время, когда почтенная вдова Анна
Якимовна кушала чай у не менѣе почтенной Марьи
Степановны и онѣ съ тѣмъ нѣжнымъ вниманіемъ,
свойственнымъ одному женскому сердцу, занимались
Бельтовымъ,—Бельтовъ чрезвычайно грустный сидѣлъ
съ своей стороны въ своемъ нумерѣ, тоскливо думая
о чемъ то очень грустномъ и тяжеломъ. Будь онъ
одаренъ ясновидѣніемъ, ему было бы легко утѣшиться,
онъ ясно услышалъ бы, что не далѣе какъ чрезъ боль-
шую и нечистую улицу, да черезъ нечистый и малень-
кій переулокъ, двѣ женщины оказывали родственное
участіе къ судьбамъ его и изъ нихъ одна конечно безъ
убійственнаго равнодушія слушала другую; но Бель-
товъ не обладалъ ясновидѣніемъ; по крайней мѣрѣ,
еслибъ онъ былъ не испорченный западнымъ нововве-
деніемъ русскій, онъ сталъ бы икать, и икота удосто-
вѣрила бы его, что тамъ,—тамъ, гдѣ то... вдали, вти-
ши, его поминаютъ; но въ нашъ вѣкъ отрицанья ико-
та потеряла свой мистическій характеръ и осталась
жалкимъ гастрическимъ явленіемъ.

Хандра Бельтова, впрочемъ, не имѣла ни малѣй-
шей связи съ извѣстнымъ разговоромъ за шестой чац-
кой чаю; онъ въ этотъ день всталъ поздно, съ тяже-
лой головой; съ вечера онъ долго читалъ, но читалъ
невнимательно, въ полудремотѣ,—въ послѣдніе дни въ
немъ болѣе и болѣе развивалось какое то болѣзнен-
ное—не по себѣ, не приходившее въ ясность, но рас-
полагавшее къ тяжелымъ думамъ,—ему все чего-то не

— 45 —

доставало, онъ не могъ ни на чемъ сосредоточиться; около часу онъ докурилъ сигару, допилъ кофей, и долго думая, съ чего начать день—съ чтенія или съ прогулки, онъ рѣшился на послѣднее, сбросилъ туфли, но вспомнилъ, что далъ себѣ слово по утрамъ читать новѣйшія произведенія по части политической экономіи, и потому надѣлъ туфли, взялъ новую сигару и совсем расположился заняться политической экономіей, но по несчастью возлѣ ящика съ сигарами лежалъ Байронъ, онъ легъ на диванъ и до пяти часовъ читалъ — Донъ-Жуана. Когда онъ посмотрѣлъ на часы, окончивши чтеніе, онъ удивился, что такъ поздно, позваль своего камердинера, велѣлъ приготовить одѣваться какъ можно скорѣе; впрочемъ, и удивленіе и приказъ были больше инстинктивны, потому что онъ никуда не сбирался и ему было совершенно все равно—6 ли часовъ утра или 12 ночи. Одѣвшись съ тою тщательностью и чистотою, къ которой мы привыкаемъ, долго живши за границей, и отъ которой скоро отвыкаемъ, въ провинціи, онъ, твердый въ намѣреніи заняться политической экономіей, легъ на то же мѣсто и развернулъ какую то англійскую брошюру объ Адамѣ Смитѣ. А камердинеръ развернулъ небольшой столъ и началъ его накрывать. Судьба улыбнулась камердинеру больше, нежели его патрону: Григорій преспокойно накрылъ столъ, поставилъ графинъ съ водою и бутылку съ лафитомъ, поставилъ на другой столъ графинчикъ съ абсинтомъ и сыръ, потомъ спокойно осмотрѣлъ сдѣланное, и убѣдившись, что все поставлено на мѣстѣ, отправился за супомъ и черезъ минуту принесъ—только не супъ, а письмо

— Откуда? спросилъ Бельтовъ, не сводя глазъ съ брошюрки объ Адамѣ Смитѣ.

Должно быть, изъ чужихъ краевъ: штемпель не нашъ, да еще объявленіе на посылку.

— Дай сюда—и Бельтовъ бросилъ брошюру. Отъ кого бъ это было, думалъ онъ, не понимаю, изъ Женевы... развѣ... нѣтъ—скорѣе... нѣтъ...

Конечно, легче было бы распечатать письмо и на концѣ четвертой странички прочитать, отъ кого оно

— 46 —

нежели отгадывать. Безъ сомнѣнія. Отчего же всѣ
дѣлаютъ подобныя гаданія надъ письмомъ? Это тайна
сердца человѣческаго, основанная, впрочемъ, на томъ,
что лестно человѣку признать себя догадливымъ и
проницательнымъ.

Наконецъ, Бельтовъ снялъ пакетъ и сталъ читать
письмо; съ каждой строчкой его лицо дѣлалось блѣд-
нѣе и слезы навернулись на глазахъ его.

Письмо это было отъ племянника М-р Жозефъ;
онъ извѣщалъ Бельтова о смерти старика. Жизнь
этого простого, благороднаго существа какъ текла
тихо и ясно, такъ и потухла. Онъ былъ много лѣтъ
главнымъ учителемъ въ сельской школѣ, не далеко
отъ Женевы. Дня два ему нездоровилось, на третій
казалось лучше; едва переставляя ноги, онъ отправил-
ся въ учебную залу, тамъ онъ упалъ въ обморокъ, его
перенесли домой, пустили ему кровь, онъ пришелъ въ
себя, былъ въ полной памяти, простился съ дѣтьми,
которыя молча стояли, испуганныя и растерянныя, око-
ло его кровати, звалъ ихъ гулять и прыгать на его
могилу, потомъ спросилъ портретъ Вольдемара; долго
съ любовью смотрѣлъ на него и сказалъ племяннику:
«какой бы человекъ могъ изъ него выйти... да видно
старикъ дядя лучше зналъ... Отошли этотъ портретъ
къ Вольдемару послѣ... адресъ у меня въ портфелькѣ,
въ старомъ, на которомъ портретъ Вашингтона... Жаль
Вольдемара... очень жаль...»

«Тутъ, писалъ племянникъ, больной началъ бре-
дить, лицо его приняло задумчивое выраженіе послѣд-
нихъ минутъ жизни, онъ велѣлъ себя приподнять и,
открывши глаза, хотѣлъ что то сказать дѣтямъ, но
языкъ не повиновался. Онъ улыбнулся имъ и сѣдая
голова его упала на грудь. Мы схоронили его на на-
шемъ сельскомъ кладбищѣ между органистомъ и кис-
теромъ.»

Бельтовъ прочиталъ письмо, положилъ его на столъ,
отеръ слезу, прошелся по комнатѣ, постоялъ у окна,
снова взялъ письмо, прочелъ его отъ доски до доски.
«Удивительный человекъ! Удивительный человекъ!»
бормоталъ онъ сквозь зубы, «пресчастливый человекъ,

— 47 —

умѣлъ довольствоваться, умѣлъ трудиться, быть полез-
нымъ на всякомъ мѣстѣ, куда судьба его ни бросала...
Теперь на всемъ земномъ шарѣ у меня мать, и болѣе
никого... никого... Хоть изрѣдка дойдетъ, бывало,
вѣсть о старикѣ, и хорошо, ну, просто, я бывалъ до-
воленъ сознаніемъ, что онъ существуетъ. И его нѣтъ!
Фу, какъ тяжело все это. Право, еслибъ впередъ
говорили условія, мало нашлось бы дураковъ, которые
рѣшились бы жить».

— Супъ простынетъ, Владиміръ Петровичъ, доло-
жилъ камердинеръ, съ участіемъ видѣвшій, что со-
держаніе письма было не изъ пріятныхъ.

— Григорій, спросилъ Бельтовъ, помнишь учите-
ля, который жилъ у насъ?

— Онъ скончался, сказалъ Бельтовъ, и отвер-
нулся отъ Григорья, чтобъ скрыть волненіе.

— Царство ему небесное! прибавилъ Григорій,
добрый былъ человѣкъ, и съ нашимъ братомъ простъ;
мы вотъ недавно говорили съ Максимъ Федоровымъ,
что у маменьки служилъ въ буфетчикахъ, т. е. о васъ.
Признаться доложить, Максимъ Федоровичъ не нади-
вится на васъ; я по вашей милости насмотрѣлся на
разныя націи и на тамошніе порядки, ну а онъ боль-
ше все въ губерніи проживалъ, ему и удивительно.
«Конечно, говоритъ, добрая душа у нихъ, врожденная,
барынина. Ну и, т. е. и отъ учителя было чему за-
няться, бывало, я помню, передъ деревенскимъ маль-
чишкой, который поклонится; приказываетъ Владиміру
Петровичу картузикъ снять; такой же де образъ и
подобіе Божіе есть.

Бельтовъ промолчалъ и грустно принялся за супъ.

Вѣсть о смерти Жозефа естественнымъ образомъ
вызвала въ памяти Бельтова всю его юность, а за нею
и всю жизнь. Онъ вспомнилъ поученія Жозефа, какъ
жадно внималъ онъ имъ, какъ вѣрилъ и какъ все ока-
залось въ жизни совѣмъ не такъ, какъ въ словахъ
Жозефа, и... странное дѣло! все говоренное имъ бы-
ло прекрасно, истинно, истинно на право и на лѣво,
и совершенно ложно для него, Бельтова. Онъ срав-
нивалъ себя тогдашняго и себя настоящаго; ничего не

— 48 —

было общаго, кромѣ нити воспоминаній, связывавшихся эти два разныя лица. Тотъ—полный упованій, съ религіей самоотверженія, съ готовностью на тяжкіе подвиги, на безвозмездные труды, и этотъ, уступившій внѣшнимъ обстоятельствамъ, безъ надеждъ, ищущій чего нибудь для развлеченія. Когда Григорій принесъ портретъ съ почты, Бельтовъ разрѣзалъ поскорѣе клеенку и съ большимъ нетерпѣніемъ вынулъ его... Онъ перемѣнился въ лицѣ, взглянувъ на черты, бывшія нѣкогда его чертами, онъ чуть не отвернулся отъ нихъ. Тутъ было представлено все, что бродило у него въ головѣ. Какъ свѣжо, свѣтло было отроческое лицо это, шея раскрыта, воротникъ отъ рубашки лежалъ на плечахъ, и какая-то невыразимая черта задумчивости пробѣгала по устамъ и взору, той неопредѣленной задумчивости, которая предупреждаетъ будущую мощную мыслѣ; какъ много выйдетъ изъ этого юноши, сказалъ бы каждый теоретикъ, такъ говорилъ мсье Жозефъ, а изъ него вышелъ праздный туристъ, который, какъ за послѣдній якорь, схватился за мѣсто по дворянскимъ выборамъ въ N. N. Тогда, думалъ Бельтовъ, глядя съ упрекомъ на портретъ, тогда мнѣ было 14 лѣтъ, теперь мнѣ за тридцать—и что впереди? одна сѣрая мгла, скучное, однообразное продолженіе впредь; начать новую жизнь поздно, продолжать старую невозможно. Сколько начинаній, сколько встрѣчъ... и все окончилось праздностью и одиночествомъ...

Нить горькихъ мыслей прервалъ Семенъ Ивановичъ; онѣ продолжались въ формѣ разговора.

— Что состояніе здоровья, Владиміръ Петровичъ?

— А! здравствуйте, Семенъ Ивановичъ; очень радъ васъ видѣть; такая тоска, такая скука, что мочи нѣтъ. Я, право, нездоровъ, во мнѣ что-то въ родѣ лихорадки, очень небольшой, но безпрерывно поддерживающей меня въ какомъ-то напряженномъ состояніи.

— Вы ведете неправильный образъ жизни, возразилъ Круповъ, заворачивая длинный рукавъ на сюртукѣ, чтобъ основательно пощупать пульсъ. Пульсъ нехорошъ. Вы живете двое скорѣе, чѣмъ надобно,

— 49 —

не жалѣете ни колесъ, ни смазки, долго такъ хать нельзя.

— Я самъ чувствую, что морально и физически разрушаюсь.

— Раненько. Нынѣшнее поколѣніе быстро живетъ; надобно бы вамъ, впрочемъ, серьезно позаняться здравовьемъ, взять свои мѣры.

— Какія тутъ мѣры?

— Очень много. Ложитесь во время спать, вставайте раньше, меньше чтенія, меньше думать, больше гулять, разгоняйте печальныя мысли, вина пить не много, крѣпкій кофе совсѣмъ бросить.

— Вамъ кажется все это легко, особенно разгонять мысли... и на долго ли вы меня обрекаете такой діэтѣ?

— На всю жизнь.

— Покорнѣйшій слуга, это и скучно и противно, да и хлопотать не изъ чего.

— Какъ не изъ чего? мнѣ кажется, что стоить принесть кой-какую жертву для того, чтобъ достигнуть глубокой старости, для того, чтобъ долго прожить.

— Ну, а для чего долго жить?

— Странный вопросъ! ну, да какъ для чего, я не знаю, для чего; ну жить, все же лучше жить, нежели умереть; всякое животное имѣетъ любовь къ жизни.

— Если жъ найдется такое, которое не имѣетъ, замѣтилъ, горько улыбаясь, Бельтовъ. Байронъ очень справедливо сказалъ, что порядочному человѣку нельзя жить больше тридцати-пяти лѣтъ. Да и зачѣмъ долгая жизнь? это должно быть очень скучно.

— Вы все изъ проклятыхъ нѣмецкихъ философовъ начитались такихъ софизмовъ.

— Въ этомъ случаѣ, позвольте мнѣ защитить нѣмецевъ; я человѣкъ русскій и жизнію обучился думать, а не думою жилъ. Благо мы дошли съ вами до этого вопроса; скажите добросовѣстно, подумавши, что будетъ пользы, если я проживу не десять, а пятьдесятъ лѣтъ, кому нужна моя жизнь, кромѣ моей матери, которая сама очень ненадежна? По слабости ли силъ, по недостатку ли характера, но дѣло въ томъ, что я

4

— 50 —

безполезный человек и, убившись в этом, я по-
лагаю, что я одинъ хозяинъ надъ моей жизнію; я
еще не настолько разлюбилъ жизнь, чтобъ застрѣ-
литься, и ужъ не люблю ее настолько. чтобъ жить
на діэтѣ, водить себя на помочахъ, устранять силь-
ныя ощущенія и вкусныя блюда, для того, чтобъ про-
длить на долгое время эту жизнь больничнаго пащента.

— Вы предпочитаете хроническое самоубійство,
возразилъ Круповъ, начинавшій уже сердиться: — пони-
маю, вамъ жизнь надоѣла отъ праздности, — ничего не
дѣлать должно быть очень скучно; вы, какъ всѣ бо-
гатые люди, не привыкли къ труду. Дай вамъ судьба
опредѣленное занятіе, да отними она у васъ Бѣлое
Поле, вы бы стали работать, положимъ, для себя, изъ
хлѣба, а польза-то вышла бы для другихъ: такъ-то
все на свѣтѣ и дѣлается.

— Помилуйте, Семенъ Ивановичъ, неужели вы думаете, что кремѣ голода нѣтъ довольно сильнаго побужденія на трудъ? да просто желаніе обнаружиться, высказаться, заставитъ трудиться. Я изъ одного хлѣба, напротивъ, не сталъ бы работать, — работать цѣлую жизнь, чтобъ не умереть съ голоду, и не умирать съ голоду, чтобъ работать, умное и полезное препровожденіе времени!

— Что же вы, съ вашей сытостью и желаніемъ
высказаться, много надѣлали? спросилъ совсемъ уже
разсерженный старикъ.

— Тутъ-то и запятая. Ужъ, конечно, я не по
охотѣ избралъ жизнь праздную и утомительную для
меня. Ученымъ спеціалистомъ я не родился, такъ какъ
не родился музыкантомъ; а остальные дороги, кажется,
для меня не родились...

— То есть, вы себя этимъ утѣшаете; земля вамъ коротка, мало мѣста, воли-то твердой нѣтъ, настойчивости нѣтъ, gutta cavat...

— Lapidem, окончилъ Бельтовъ. Вы человекъ по-
ложительный, а туда же толкуете о волѣ.

— Красно-то вы говорите, красно, замѣтилъ Кру-
повъ, а все мнѣ сдается, что хорошій работникъ безъ
работы не останется.

— 51 —

— Да что же вы думаете, эти люонскіе работники, которые умираютъ голодною смертью, съ готовностью трудиться, за недостаткомъ работы, не умѣютъ ничего дѣлать, или изъ ума шутятъ. Охъ, Семенъ Ивановичъ! не торопитесь осуждать и не торопитесь прописывать душевное спокойствіе и конскій щавель: первое невозможно, а второе не можетъ помочь. Мало болѣзней хуже сознанія безполезныхъ силъ. Какая тутъ діэта! Вспомните Наполеоновъ отвѣтъ доктору Антонамарки: «Это не ракъ, взошедший внутрь, а Ватерлоо, взошедшее внутрь». У каждого есть свое Waterloo rentré! Пойдемте-ка, Семенъ Ивановичъ, къ Крупиферскимъ; у нихъ я раза два вылечивался отъ хандры; подобныя средства помогаютъ лучше всѣхъ декоктовъ.

— Вотъ и жди отъ васъ спасиба да признанія! а кто вамъ прописалъ ихъ домъ?

— Виноватъ, виноватъ, забылъ! О, вы величайшій изъ сыновъ Гипократа, Семенъ Ивановичъ! отвѣчалъ Бельтовъ, накладывая сигары и добродушно улыбаясь доктору.

Да что же, наконецъ, спросимъ мы вмѣстѣ съ Марьей Степановной, что влекло Бельтова въ скромный домъ учителя? Нашелъ ли онъ друга въ немъ, человѣка симпатичнаго или, въ самомъ дѣлѣ, не влюбленъ ли онъ въ его жену? Ему самому отвѣчать на эти вопросы, при всемъ желаніи сказать истину, было бы очень трудно. Его многое сблизило съ этимъ домомъ. Выборы кончились съ своими объѣдами и балами. Бельтова, какъ разумѣется, ни во что не избрали, и онъ оставался въ NN только для окончанія какого-то процесса въ гражданской палатѣ. Предоставляемъ вамъ оцѣнить всю величину скуки для этого человѣка въ NN, еслибъ онъ не былъ знакомъ съ Круциферскими. Тихая, безмятежная жизнь Круциферскихъ представляла нѣчто новое и привлекательное для Бельтова, онъ провелъ всю жизнь въ общихъ вопросахъ, въ наукѣ и теоріи, въ чужихъ городахъ, гдѣ такъ трудно сближаться съ домашнею жизнію, и въ Петербургѣ, гдѣ ея немного. Онъ домашнее довольство считалъ вымысломъ или достояніемъ людей пошлыхъ и мелкихъ.

42

— 52 —

Круциферскіе были не таковы. Характеръ Круциферскаго опредѣлить трудно: натура нѣжная и любящая до высшей степени, натура женская и поддающаяся, онъ имѣлъ столько простосердечія и столько чистоты, что его нельзя было не полюбить, хотя чистота его и сбивалась на неопытность, на невѣдѣніе ребенка. Трудно было бы сыскать человѣка, болѣе не знающаго практическую жизнь, онъ все, что зналъ, зналъ изъ книги, и оттого зналъ невѣрно, романтически реторически; онъ свято вѣрилъ въ дѣйствительность міра, воспѣтаго Жуковскимъ, и въ идеалы, витающіе надъ землей. Изъ затворничества студентской жизни, въ продолженіи которой онъ выходилъ въ міръ страстей и столкновеній только въ райкѣ московскаго театра, онъ вышелъ въ жизнь тихо, въ сѣренькій осенній день; его встрѣтила жизнь подавляющей нуждой, все казалось ему непріязненнымъ, чуждымъ, и молодой кандидатъ пріучался болѣе и болѣе находить всю раду и все успокоеніе въ мірѣ мечтаній, въ который онъ убѣгалъ отъ людей и отъ обстоятельствъ. Та же внѣшняя нужда загнала его въ домъ Негрова; эта встрѣча съ дѣйствительностью еще болѣе сосредоточила его. Кроткій отъ природы, онъ и не думалъ вступить въ борьбу съ дѣйствительностью, онъ отступалъ отъ ея напора, онъ просилъ только оставить его въ покоѣ; но явилась любовь такъ, какъ она является въ этихъ организаціяхъ, не бѣшено, не безумно, но на вѣки вѣковъ, но съ такимъ отданіемъ себя, что ужъ въ груди не остается ничего не отданнаго. Нервная раздравительность поддерживала его безпрерывно въ какомъ-то восторженно-меланхолическомъ состояніи; онъ всегда готовъ былъ плакать, грустить,—онъ любилъ въ тихіе вечера долго, долго смотрѣть на небо, и кто знаетъ, какія видѣнія чудились ему въ этой тишинѣ; онъ часто жалъ руку своей женѣ и смотрѣлъ на нее съ невыразимымъ восторгомъ; но къ этому восторгу примѣшивалась такая глубокая грусть, что Любовь Александровна сама не могла удержаться отъ слезъ. Во всѣхъ его дѣйствіяхъ была та же кротость, что и на лицѣ, то же спокойствіе, та же искренность и та же

— 53 —

робкая задумчивость. Нужно ли говорить, какъ такой
человѣкъ долженъ былъ любить свою жену? Любовь
его росла безпрерывно, тѣмъ болѣе, что ничто не раз-
влекало его; онъ не могъ двухъ часовъ провести, не
видавши темноголубыхъ глазъ своей жены, онъ трет-
петалъ, когда она выходила со двора и не возвраща-
лась въ назначенный часть; словомъ, ясно было видно,
что всѣ корни его бытія были въ ней. Къ этому много
способствовалъ міръ, въ который онъ попалъ.

Учителя NN гимназіи были, какъ это бывало въ
старину въ нашихъ школахъ, люди большею частію
облѣнившіеся, огрубѣвшіе въ провинціяльной жизни,
отданные тяжелымъ, матерьяльнымъ привычкамъ и
усыпившіе всякое желаніе знать что нибудь. Не ду-
маемъ, чтобъ Круциферскій имѣлъ призваніе вести
далѣе науку, отдаться ея вопросамъѣ полнѣ и сдѣлать
изъ нихъ свои жизненные вопросы, но онъ имъ сочув-
ствовалъ; ему было многое доступно... кромѣ средствъ.
Самому выписывать книги нечего было и думать, гим-
назія пріобрѣтала, но не такія, которыя могли бы поддер-
жать интересъ въ молодомъ ученомъ. Провинціяльная
жизнь вообще гибельна для тѣхъ, которые хотятъ со-
хранить не одно недвижимое имѣніе, и для тѣхъ, ко-
торые не хотятъ дѣлать неудободвижимымъ свое тѣло;
при совершенномъ отсутствіи всякаго теоретическаго
интереса, кто не заснетъ, если не сладкимъ, то дол-
гимъ сномъ въ этой обители душевной дремоты?...
Человѣку необходимы внѣшнія раздраженія, ему нужна
газета, которая бы всякій день приводила его въ со-
прикосновеніе со всѣмъ міромъ, ему нуженъ журналъ,
который бы передавалъ каждое движеніе современной
мысли, ему нужна бесѣда: нуженъ театр;—разумѣется,
отъ всего этого можно отвыкнуть, покажется, будто
все это и не нужно, потомъ сдѣлается, въ самомъ
дѣлѣ, совершенно не нужно, т. е. въ то время, какъ
самъ этотъ человѣкъ уже сдѣлается совершенно не
нуженъ. Круциферскій далеко не принадлежалъ къ
тѣмъ сильнымъ и настойчивымъ людямъ, которые со-
здаютъ около себя то, чего нѣтъ; отсутствіе всякаго
человѣческаго интереса около него дѣйствовало на

- 54 -

него болѣе отрицательно, нежели положительно, между прочимъ потому, что это было въ лучшую эпоху его жизни, т. е. тотчасъ послѣ брака. А потомъ онъ при выкъ, остался при своихъ мечтахъ, при нѣ сколькихъ широкихъ мысляхъ, которымъ ужъ прошло нѣ сколько лѣ тъ, при общей любви къ наукѣ, при вопросахъ, давно рѣ шенныхъ. Удовлетворенія болѣе дѣ йствительнымъ потребностямъ души онъ искалъ въ любви, и въ сильной натурѣ своей жены онъ находилъ все.

Споры съ Круповымъ, продолжавшіеся года четыре, получили тотъ же характеръ провинціяльной стоячести: они въ эти годы переговаривали ежедневно одно и то же. Круциферскій являлся на защиту спиритуализма, и старицкъ Круповъ грубо и съ негодованіемъ билъ его своимъ медицинскимъ матерьялизмомъ. Этимъ-то тихимъ русломъ журчала жизнь нашихъ пріятелей, когда вдругъ взошло въ нее лицо совѣ тмъ иного за- кала, лицо чрезвычайно дѣ ятельное внутри, раскрытое всѣ тмъ современнымъ вопросамъ, энциклопедическое, одаренное смѣ лымъ и рѣ зкимъ мышленіемъ. Круци- ферскій невольно покорился энергической сущности новаго пріятеля; за то Бельтовъ, съ своей стороны, далеко не остался изъятъ отъ вліянія жены Круци- ферскаго. Сильной натурѣ, не занятой ничѣ тмъ осо- бенно, почти невозможно оборониться отъ вліянія энергической женщины; надобно быть или очень огра- ниченнымъ, или очень ячнымъ, или совершенно без- характернымъ, чтобъ тупо отстоять свою независимость передъ нравственной властью, являющейся въ прекрас- номъ образѣ юной женщины,—правда, что пылкій отъ природы, увлекающійся отъ непривычки къ самообуз- даню, Бельтовъ давалъ легкій призъ надъ собою вся- кой кокеткѣ, всякому хорошенькому лицу. Онъ много разъ былъ до безумія влюбленъ то въ какую нибудь примадонну, то въ танцовщицу, то въ двусмысленную красавицу, уединившуюся у минеральныхъ водъ, то въ какую нибудь красношекую и бѣ локурую нѣ мку съ притязаніемъ на мечтательность, готовую всегда любить по Шиллеру и покляться при пѣ ніи соловья въ вѣ ч- ной любви здѣ сь и тамъ,— то въ огненную францу-

— 55 —

женку, вѣрную наслажденью и разгулу безъ лицезпіятія... но такого влѣянія Бельтовъ не испыталъ.

Сначала знакомства, Бельтовъ вздѣмалъ пококетничать съ Круциферской; онъ пріобрѣлъ на это богатыя средства, его трудно было запугать аристократической обстановской или ложной строгостью; увѣренный въ себѣ, потому-что имѣлъ дѣло съ очень не трудными красотами, ловкій и опасно дерзкій на языкъ, онъ имѣлъ все, чтобъ оглушить совѣсть провинціалки; но догадливый Бельтовъ тотчасъ оставилъ пошлое ухаживаніе, понявъ, что на такого звѣря тенеты слишкомъ слабы. Женщина, явившаяся передъ нимъ въ этой глуши, была такъ проста, такъ наивно естественна и такъ полна силы и ума, что у Бельтова прошла очень скоро охота интриговать ее. Трудно было на нее сдѣлать нападеніе, потому-что она вовсе не оборонялась, не становилась en garde; другое отношеніе, болѣе человѣчественное, быстро сблизило Круциферскую съ Бельтовымъ. Круциферская поняла его грусть, поняла ту острую закваску, которая бродила въ немъ и мучила его, она поняла и шире и лучше въ тысячу разъ, нежели Круповъ, напримѣръ,— понявши, она не могла болѣе смотрѣть на него безъ участія, безъ симпатіи, а глядя на него такъ, она его болѣе и болѣе узнавала, съ каждымъ днемъ раскрывались для нея новыя и новыя стороны этого человѣка, обреченного уморить въ себѣ страшное богатство силъ и страшную ширь пониманія. Бельтовъ тотчасъ оцѣнилъ разницу добросовѣстно-нраво-учительнаго участія Крупова, романтическаго сочувствія, готоваго раздѣлить слезу, Дмитрія Яковлевича, съ тѣмъ вѣрнымъ тактомъ, который онъ видѣлъ въ Круциферской. Много разъ, когда они четверо сидѣли въ комнатѣ, Бельтову случалось говорить внутреннѣйшія убѣжденія свои; онъ ихъ, по привычкѣ утаивать, по склонности, почти всегда приправлялъ ироніей или бросалъ ихъ вскользь; его слушатели по большей части не отзывались, но когда бросалъ тоскливый взглядъ на Круциферскую, легкая улыбка пробѣгала у него по лицу—онъ видѣлъ, что понятъ; они незамѣтно становились, досадно сравнить, а нечего дѣлать, въ

— 56 —

то положеніе, въ котором находились нѣкогда Любовь и Дмитрий Яковлевичъ въ семьѣ Негрова, гдѣ прежде, нежели они другъ-другу успѣли сказать два слова, понимали, что понимаютъ другъ-друга. Этого рода симпатій нечего ни развивать, ни подавлять; онѣ просто выражаютъ фактъ братственнаго развитія въ двухъ лицахъ, гдѣ бы и какъ бы ни встрѣтились эти лица; если они узнаютъ другъ-друга, если они поймутъ родство свое, то каждый пожертвуетъ, если обстоятельства потребуютъ, всѣми низшими степенями родства въ пользу высшаго.

— Отгадайте, кто это? сказалъ Бельтовъ, подавая портретъ свой Любови Александровнѣ.

— Да это вы! почти вскрикнула Любовь Александровна и вся вспыхнула въ лицѣ:—ваши глаза. вашъ лобъ... какъ вы были хороши юношей! какое беззаботное и смѣлое лицо...

— Много надобно храбрости, чтобъ рѣшиться самому для сличенія принести женщинѣ свой портретъ, дѣланный болѣе, нежели за пятнадцать лѣтъ; но мнѣ смертельно хотѣлось его показать вамъ, чтобы вы сами увидѣли,

Таковъ ли былъ я расцвѣтая?

Я, право, удивляюсь, какъ вы узнали; ни одной черты не осталось.

— Узнать можно, отвѣчала Круциферская, не сводя глазъ съ портрета. — Какъ это вы его давно не принесли!

— Я, сегодня только получилъ его; мой добрый Жозефъ умеръ съ мѣсяцъ тому назадъ; его племянникъ прислалъ мнѣ этотъ портретъ съ письмомъ.

— Ахъ, бѣдный Жозефъ! — я считаю его въ числѣ близкихъ знакомыхъ, по вашимъ разсказамъ.

— Старикъ умеръ среди кроткихъ занятій своихъ, и вы, которыя не знали его въ глаза, и толпа дѣтей, которыхъ онъ училъ, и я съ матерью — помянемъ его съ любовью и горестью. Смерть его многимъ будетъ тяжелый ударъ. Въ этомъ отношеніи, я счастливѣе его: умри я, послѣ кончины моей матери, и я увѣренъ, что

— 57 —

никому не доставлю горькой минуты, потому что до меня нѣтъ никому дѣла. Говоря это очень искренно, Бельтовъ немного пококетничалъ: ему хотѣлось вызвать Любовь Александровну на какой нибудь теплый отвѣтъ.

— Вы этого не думаете сами, отвѣчала Круциферская, пристально взглянувъ на Бельтова; онъ опустилъ глаза.

— Ну, вотъ ужъ послѣ смерти мнѣ совершенно все равно, кто будетъ плакать и кто хохотать, замѣтилъ Круповъ.

— Я съ вами не согласенъ, присовокупилъ Круциферскій: — я очень понимаю весь ужасъ смерти, когда не только у постели, но и въ цѣломъ свѣтѣ нѣтъ любящаго человѣка, и чужая рука холодно броситъ горсть земли и спокойно положитъ лопату, чтобъ взять шляпу и идти домой. Любонька, когда я умру, приходи чаще ко мнѣ на могилу, мнѣ будетъ легко...

— Да, это очень легко, это правда, съ досадой ввернулъ Круповъ: такъ что и на химическихъ вѣсахъ не свѣшаешь...

— И будто у васъ нѣтъ другихъ друзей, кромѣ Жозефа? спросила Круциферская—можетъ ли это быть?

— Было множество, самыхъ пламенныхъ, самыхъ преданныхъ, мало ли что было! у меня лицо было вотъ какое, теперь совсемъ другое. Да впрочемъ, друзей не нужно: дружба милая, юношеская болѣзнь; бѣда тому, кто не умѣетъ самъ себя довлѣть.

— Однако же Жозефъ, сколько я знаю, остался до конца жизни близокъ съ вами.

— Потому что мы жили далеко другъ отъ друга, мы съ нимъ дружны, потому что разъ видѣлись въ пятнадцать лѣтъ. И при этомъ мелькнувшемъ свиданіи, я заслонилъ воспоминаніями замѣченную мною разность нашу.

— Такъ вы видѣли его послѣ того, какъ онъ отправился въ Швейцію?

— Одинъ разъ.

— Гдѣ?

— Въ мѣстахъ, гдѣ онъ кончилъ жизнь.

— 58 —

— И давно?

— Съ годъ тому назадъ.

— Вотъ вмѣсто вашихъ мрачныхъ словъ лучше раз-
скажите намъ ваше свиданіе со старикомъ.

— Съ большимъ удовольствіемъ; мнѣ хочется имъ
заниматься, мнѣ весело говорить объ немъ. Дѣло было
вотъ какъ: въ началѣ прошлаго года, я пріѣхалъ изъ
южной Франціи въ Женеву. Зачѣмъ? трудно объяс-
нить. Мнѣ не хотѣлосьѣхать въ Парижъ, потому что
я тамъ ничего не успѣвалъ дѣлать и потому что я
тамъ постоянно страдалъ завистью: всѣ кругомъ за-
няты, хлопочутъ изъ дѣла, изъ вздора, а я читаю въ
кофейныхъ газеты и хожу благосклоннымъ, но посто-
роннимъ зрителемъ. Въ Женевѣ я прежде не былъ;
городъ тихій, въ сторонѣ, а потому я и избралъ ее
зимней квартирой; я собирался тамъ заняться полити-
ческой экономіей и на досугѣ обдумать, что дѣлать
на будущее лѣто и кудаѣхать. Само собою разумѣется,
что на другой или на третій день я уже справлялся
у лон-лакеевъ, у банкировъ, вездѣ, не знаетъ ли, не
слыхалъ ли кто о г. Жозефѣ. Никто не имѣлѣ о немъ
понятія; одинъ старикъ часовщикъ говорилъ, что онъ
точно зналъ Жозефа, который учился съ нимъ вмѣстѣ
и ушелъ въ Петербургъ, но что послѣ этого онъ не
видалъ его.

Раздосадованный, я бросилъ мои поиски, занятія
не клеились, дѣло было ранней весною, погода стояла
ясная и прохладная; скитальческая жизнь моя оста-
вила во мнѣ страсть къ бродяжничеству: я рѣшился
сдѣлать нѣсколько маленькихъ путешествій пѣшкомъ
по окрестностямъ Женевы. Дорога имѣетъ на меня
страшное вліяніе: я оживаю на дорогѣ, особенно пѣш-
комъ или верхомъ. Экипажъ стучитъ, развлекаетъ, при
сутствіе вощика разрушаетъ одиночество; но одинъ,
верхомъ или съ палкой въ рукѣ, идешь, идешь; до-
рога ниткой вьется передъ глазами, куда-то пропадая,
и никого вокругъ, кромѣ деревьевъ, да ручья, да
тины, которая спорхнетъ и пересядетъ... удивительно
хорошо! Иду я разъ такимъ образомомъ въ нѣskолькихъ
миляхъ отъ Женевы, долго шелъ я одинъ... вдругъ съ

— 59 —

боковой дороги вышли на большую человѣкъ двад-
цать крестьянъ; у нихъ былъ чрезвычайно жаркій раз-
говоръ, съ сильной мимикой; они такъ близко шли отъ
меня и такъ мало обращали вниманія на посторонняго,
что я могъ очень хорошо слышать ихъ разговоръ:
дѣло шло о какихъ-то кантональныхъ выборахъ,
крестьяне раздѣлились на двѣ партіи,—завтра надобно
было подать окончательные голоса; видно было, что
вопросъ, ихъ занимавшій, поглощалъ ихъ совершенно:
они махали руками, бросали вверхъ шапки. Я сѣлъ
подъ дерево, ватага избирателей прошла, и долго еше
доносились до меня отрывки демагогическихъ рѣчей
и консерваторскихъ возраженій. Меня всегда терзаетъ
зависть, когда я вижу людей, занятыхъ чѣмъ нибудь,
имѣющихъ дѣло, которое ихъ поглощаетъ... а потому
я уже былъ совершенно не въ духѣ, когда появился
на дорогѣ новый товарищъ, стройный юноша, въ тол-
стой блузѣ, въ сѣрой шляпѣ съ огромными полями,
съ котомкой за плечами и съ трубкой въ зубахъ; онъ
сѣлъ подъ тѣнь того же дерева; садясь, онъ дотронулся
до края шляпы; когда я ему отклонялся, онъ снялъ
свою шляпу совѣмъ и сталъ обтирать потъ съ лица
и съ прекрасныхъ каштановыхъ волосъ. Я улыбнулся.
понявъ осторожность моего сосѣда: онъ потому не
снялъ прежде шляпы, чтобъ я не подумалъ, что это
для меня Посидѣвши, молодой человѣкъ обратился
ко мнѣ и спросилъ: куда идетъ ваша дорога?

— Мнѣ труднѣе отвѣчать вамъ, нежели вы ду-
маете; я просто иду, куда глаза глядятъ.

— Вы вѣрно иностранецъ?

— Я русскій.

— У! изъ какой дали... чай, у васъ теперь страш-
ные морозы?.. Извѣстное дѣло, что ни одинъ ино-
странецъ не можетъ говорить о Россіи, не упомянувъ
о морозѣ и о скорой почтовойѣ здѣ, не смотря на то,
что, пора было убѣдиться, что ни особенно страш-
ныхъ морозовъ нѣтъ, ни сказочной зѣды.

— Да, теперь въ Петербургѣ зима.

— А какъ вамъ нравится нашъ климатъ? спросилъ
швейцарецъ съ гордостью.

— 60 —

— Хорошъ, отвѣчалъ я. Вы здѣшній уроженецъ?

— Да, я родился не далеко отсюда и иду теперь изъ Женевы на выборы въ нашемъ мѣстечкѣ; я еще не имѣю права подать голосъ въ собраніи, но за то у меня остается другой голосъ, который непойдетъ въ счетъ, но который, можетъ быть, найдетъ слушателей. Если вамъ все равно, пойдемте со мной; домъ моей матери къ вашимъ услугамъ, съ сырой и виномъ; а завтра посмотрите, какъ наша сторона одержитъ верхъ надъ стариками.

— Ого, да это радикалъ! подумалъ я, снова оки-
нувъ глазами моего сосѣда.

— Пойдемте къ вамъ, сказалъ я ему, подавая руку:
мнѣ все равно.

— Вамъ, чай, любопытно посмотрѣть на выборы;
вѣдь у васъ дома выборовъ нѣтъ?

— Кто это вамъ сказалъ? отвѣчалъ я, у васъ въ
школѣ вѣрно былъ прескверный учитель географіи;
очень много, напротивъ; и дворянскіе, и купеческіе,
и мѣщанскіе, и сельскіе, даже въ помѣщичьихъ де-
ревняхъ начальникъ называется выборнымъ.

Юноша покраснѣлъ.—Я учился географіи давно,
сказалъ онъ, и не очень долго. А учитель нашъ, не-
смотря на все уваженіе, которое имѣю къ вамъ, от-
лічнѣшій человѣкъ; онъ самъ былъ въ Россіи, и если
хотите, я познакомлю васъ съ нимъ; онъ такой фи-
лософъ, могъ бы быть Богъ знаетъ чѣмъ, и не хочетъ,
а хочетъ быть нашимъ учителемъ.

— Очень благодаренъ. отвѣчалъ я. не имѣя ни
малѣйшаго желанія увидѣться съ какимъ нибудь поле-
вымъ педантомъ.

— А онъ точно былъ въ вашей сторонѣ.

— Гдѣ же?

— Въ Петербургѣ и въ Москвѣ.

— А какъ его фамилія?

— Мы его зовемъ père Joseph.

— Père Joseph! повторилъ я, не вѣря ушамъ своимъ.

— Ну да, чтожъ тутъ удивительнаго? возразилъ
мой товарищъ.

Довольно сказать, послѣ двухъ трехъ вопросовъ я

— 61 —

совершенно убѣдился, что père Joseph—именно мой Жозефъ. Мы удвоили шаги. Молодой человѣкъ не могъ довольно нарадоваться, что доставилъ мнѣ такое удовольствіе, и еще болѣе тому, что онъ доставитъ его и Жозефу, котораго любилъ и уважалъ безмѣрно. Я разспрашивалъ его объ образѣ жизни старика и изъ всѣхъ подробностей увидѣлъ, что онъ остался тотъ же простой, благородный, восторженный, юный; я понялъ изъ разсказа, что я обогналъ Жозефа въ совершеннолѣтіи, что я старѣе его. Прошло пять лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ принялъ на себя должность старшаго учителя и завѣдывателя школы; онъ дѣлалъ втрое больше, нежели требовали его обязанности, имѣлъ небольшую библіотеку, открытую для всего селенія; имѣлъ садъ, въ которомъ копался въ свободное время съ дѣтьми. Когда мы остановились передъ чистенькимъ домикомъ школьнаго учителя, ярко освѣщеннымъ заходящими лучами солнца и удвоеннымъ отраженіемъ высокой горы, къ которой домикъ прислонялся,—я послалъ впередъ моего товарища, чтобъ не слишкомъ взволновать старика нечаянностію, и велѣлъ сказать, что одинъ русскій желаетъ его видѣть. Pere Joseph былъ въ саду и отдыхалъ на скамеечкѣ, опираясь на заступъ. Онъ встрепенулся при словѣ Россія и поспѣшными шагами шелъ мнѣ на встрѣчу; я бросился въ его объятія. Первое, что поразило меня, это оскорбительная сила разрушенія, лежащая во времени—десяти лѣтъ не прошло съ тѣхъ поръ, какъ я его не видалъ—и какая перемѣна! онъ потерялъ почти всѣ волосы, лицо его осунулось, походка не была такъ тверда и онъ уже ходилъ сгорбившись, одни глаза были такъ-же юны, какъ и въ прежнее время. Не могу вамъ выразить радости, съ которой онъ встрѣтилъ меня: старикъ плакалъ, смѣялся, дѣлалъ на скоро бездну вопросовъ,—спрашивалъ, жива ли моя ньюфаундлендская собака, вспоминалъ шалости; привелъ меня, говоря, въ бесѣдку, усадилъ отдыхать и отправилъ Шарля, т. е. моего спутника, принести изъ погреба кружку лучшаго вина. Признаюсь, что я врядъ когда либо пилъ съ такимъ наслажденіемъ отличнѣй-

— 62 —

шее клико, съ какимъ я поглощалъ стаканъ за стаканомъ кисленькое винцо Жозефа. Я былъ одушевленъ, юнъ, счастливъ; но старикъ вскорѣ окончилъ мое предвосходное расположеніе духа вопросомъ:

— Что же ты дѣлалъ все это время, Вольдемаръ?

Я разсказалъ ему всю исторію моихъ неудачъ и заключилъ тѣмъ, что, конечно, жизнь моя могла бы лучше разыграться, но я не раскаяваюсь; если я потерялъ юношескія вѣрованія, за то пріобрѣлъ взглядъ трезвый, можетъ, безотрадный, грустный, но за то истинный.

— Вольдемаръ, возразилъ старикъ—бойся предаваться слишкомъ трезвому взгляду,—какъ бы онъ не охладилъ твоего сердца, не потушилъ бы въ немъ любви! Многаго я не предвидѣлъ въ твоей жизни; тяжко тебѣ было, но не должно же тотчасъ класть оружіе; достоинство жизни человѣческой въ борьбѣ... награду надобно выстрадать.

Я ужъ тогда смотрѣлъ попроще на дѣла житейскія, однако, слова старика сильно подѣйствовали на меня.

— Скажите-ка, père Joseph, лучше что нибудь о себѣ, какъ вы провели эти годы? Моя жизнь не удалась: по боку ее. Я точно герой нашихъ народныхъ сказокъ. которыя я, бывало, переводилъ вамъ, ходилъ по всѣмъ распутьямъ и кричалъ: «есть ли въ полѣ живъ человѣкъ?» но живъ человѣкъ не откликался... мое несчастье!.. а одинъ въ полѣ не ратникъ, и я ушелъ съ поля и пришелъ къ вамъ въ гости.

— Рано, рано сдался, замѣтилъ старикъ, качая головой. Что я могу разсказывать о себѣ? моя жизнь идетъ тихонько. Оставивши вашъ домъ, я жилъ въ Швеціи, потомъ уѣхалъ съ однимъ англичаниномъ въ Лондонъ, года два училъ его дѣтей; но мой образъ мыслей такъ расходился съ мнѣніями почтеннаго лорда, что я оставилъ его. Мнѣ захотѣлось домой, и я прямо оттуда пріѣхалъ въ Женеву; въ Женевѣ я не нашель никого, кромѣ мальчика, сестрина сына. Думалъ, думалъ, что начать подъ конецъ жизни,—а тутъ открылось мѣсто учителя въ здѣшней школѣ, я принялъ

— 63 —

его и чрезвычайно доволенъ моими занятіями. Нельзя,
да и не нужно всѣмъ выступать на первый планъ;
дѣлай каждый свое въ своемъ кругу, — дѣло вездѣ
найдется, а послѣ работы спокойно заснешь, когда
придетъ время послѣдняго отдыха. Наша жажда вид-
ныхъ и громкихъ общественныхъ положеній показы-
ваетъ великое несовершеннолѣтіе наше, отчасти не-
уваженіе къ самому себѣ, которыя приводятъ чело-
вѣка въ зависимость отъ внѣшней обстановки. По-
вѣрь, Вольдемаръ, что это такъ.—Въ этомъ тонѣ раз-
говоръ нашъ продолжался съ часъ

Тронутый свиданьемъ, я былъ чрезвычайно воспрі-
имчивъ, чрезвычайно хорошо настроенъ; мнѣ были до-
ступны всѣ юныя, полувабытыя мечты. Я смотрѣлъ на
лицо Жозефа, совершенно спокойное, безмятеж-
ное, и мнѣ стало тяжело за себя, меня давило мое
совершеннолѣтіе, и какъ онъ былъ хорошъ! Старость
имѣтъ свою красоту, разливающую не страсти, не по-
рывы, но умиротворяющую, успокоивающую; остатки сѣ-
дыхъ волосъ его колыхались отъ вечерняго вѣтра, глаза,
одушевленные встрѣчею, горѣли кротко, юно, счаст-
ливо; я смотрѣлъ на него и вспоминалъ католическихъ
монаховъ первыхъ вѣковъ, такъ, какъ ихъ представляли
маэстро итальянской школы. И тѣ были юны, думалъ
я, съ сѣдинами своими, и онъ юнъ, а я старъ; зачѣмъ
я узналъ такъ много, чего они не знали? Жозефъ
взялъ меня за руку, вставая, чтобы итти въ ком-
нату, и съ глубокой любовью повторилъ: «Пора до-
мой, Вольдемаръ, пора домой!» Я остался у него но-
чевать. Всю ночь меня мучили тысячи проэктовъ и
плановъ. Примѣръ Жозефа былъ слишкомъ силенъ,
онъ безъ средствъ, старикъ, создалъ себѣ дѣятельності,
онъ былъ покоенъ въ ней,—а я, par dépit, оставилъ
отчество, шляюсь чужимъ, ненужнымъ по разнымъ
странамъ и ничего не дѣлаю... На другое утро я объ-
явилъ старику, что отправлюсь прямо въ NN служить
по выборамъ. Старикъ расплакался и, положивши руку
свою мнѣ на голову, сказалъ: «Ступай, другъ мой,
ступай. Ты увидишь, человѣкъ, прямо и благородно
идущій на дѣло, много сдѣлаетъ, и—прибавилъ ста-