БАБУШКИНЪ РАЙ.

339

Хорошо образованная въ молодости, знавшая нѣмецкій и французскій языки, она и подъ старость не покидала любви къ книгамъ и къ выпискамъ иззъ нихъ того, чтò ей особенно нравилось. Добывъ въ городѣ или у кого-нибудь изъ окрестныхъ знакомыхъ новую любоистную книгу, она уносила ее къ себѣ и рядомъ съ нею клала для отмѣтокъ толстую тетрадь. Послѣ ея смерти, на чердакѣ кладовой, нашли цѣлыя кины такихъ тетрадей, четкимъ и крупнымъ почеркомъ исписанныхъ выдержками изъ любимыхъ ея авторовъ: Вольтера, Руссо, Бомарше и Дидеро. Постоянной, личной прислуги у бабушки тоже не было. Помогали ей въ ея надобностяхъ деревенскія бабы, ходившія поочереди убирать барскій домъ. Анна Васильевна съ молоду любила кроить и перешивать разный носильный хламъ. А потому и въ старости нерѣдко можно было видѣть ее на коврѣ, въ гостиной или въ портретной, въ кругу пяти-шести деревенскихъ бабъ, за распарываньемъ и перешиваньемъ платьевъ, которыея, впрочемъ бабушка рѣдко потомъ носила.

Въ семьѣ господствовалъ постоянный безпорядокъ. Бабушка безъ устали читала; дѣдушка охотился. Дѣти обучались съ грѣхомъ пополамъ. При нихъ когда-то проживалъ гувернёръ, изъ французскихъ солдатъ, эмигрантъ Санбѣфъ. Пристроясь въ этой семьѣ, Санбѣфъ выписалъ изъ Франціи и свою жену. Мадамъ Санбѣфъ绝лично готовила кушанья. Мужъ ея, впрочемъ, не столько занимался обученіемъ ввѣренныхъ ему питомцевъ, сколько охотой съ ружьемъ по болотамъ, ловлей лятушекъ себѣ и женѣ на соусъ, да разсказами любовныхъ исторій, во вкусъ новеллѣ Бокаччю. Дѣти подросли. Мальчики облеклись въ мундиры и уѣхали въ дальніе полки. Дѣвочки вышли замужъ. Уѣхали изъ деревни Санбѣфъ съ женою. Впослѣдствіи они открыли въ Харьковѣ колбасную и绝лично торговали.

Хозяйство дѣдушки, въ началѣ двадцатыхъ годовъ, стало болѣе и болѣе приходить въ упадокъ. Случалось такъ, что при пяти имѣніяхъ и въ нихъ при десяти тысячахъ десятинъ земли, не хватало денегъ на покупку припасовъ для стола. Гости, впрочемъ, не переводились въ домѣ дѣдушки. Несмотря на долги, Иванъ Яковлевичъ жилъ въ свое удовольствіе: имѣлъ собственныхъ музыкантовъ, хоръ пѣвчихъ, а на охоту выѣзжалъ съ сотнею и болѣе гончихъ и борзыхъ собакъ.

Обѣдъ въ домѣ заказывалъ всякъ, кто хотѣлъ. Своей птицы зачастую не хватало, а приносили ее, какъ молоко, яйца и огородную зелень, поочереди въ счетъ барщины съ села. Разливала чай и ходила въ комнатахъ, при ключахъ, худенькая, съ жидкою, сѣдою косичкой и постоянно босая, старая дѣвушка Марья.

Иванъ Яковлевичъ, мало развитой, робкій и съ юныхъ лѣтъ несообщительный и молчаливый, отъ долговъ и разстройства дѣлъ, былъ постоянно не въ духѣ. Анна Васильевна о мужѣ всегда однако отзывалась

22*

340

БАВУШКИНЪ РАЙ.

съ отмѣннымъ уваженіемъ, увѣряя всѣхъ, что Иванъ Яковлевичъ весьма
умный и тонкій человѣкъ, и что самое его молчаніе—многозначительно.
Даже къ сердечнымъ слабостямъ Ивана Яковлевича она относилась
крайне снисходительно. Когда у него въ лѣсу, на винокурнѣ, въ
Курбатовомъ, завелась въ лицѣ весьма красивой лѣсничихи, Ульянки,
фаворитка,—Анна Васильевна и въ этой Ульянкѣ, сверхъ ожиданія,
находила нѣкоторую степень ума „привлекательнаго“ и рѣдкаго „въ
этомъ сословіи“. Жалѣя здоровье Ульянки, она ей подарила свою старую
котиковую шубу и дюжину собственныхъ шерстяныхъ чулокъ. А замѣчая
косые взгляды и даже ропотъ невѣстокъ, при видѣ предпочтенія, которое
оказывалось этой Дульчинѣ, говорила: „вы, сударыньки мои, не фыр-
кайте и не смотрите слишкомъ строго на то, коли и собственный
муженекъ у какой-либо изъ васъ иногда отшатнется въ сторону. Жена,
милыя вы мои, это то же, что новенькое платье; чай, слышали: за-ново
ситцы на колочкѣ висятъ... А мужъ намъ господинъ и владыка. Мы
должны радоваться его удовольствіямъ и беречь его—паче зѣницы ока...“
Невѣстки слушали такія рѣчи молча и наставленій свекрови отнюдь не
одобряли.

Навѣщая родныхъ и знакомыхъ, Анна Васильевна любила привозить
мужу въ гостинецъ пробы разныхъ кушаньевъ. „Покушайте, зѣлхентъ",
говорила она въ такихъ случаяхъ, развязывая крыночки и горшечки:
„это—постные пирожки съ рыбкой и съ грибками; очень вкусны; а это—
паштетъ изъ дупелей“. И Иванъ Яковлевичъ, забираясь на сутки и болѣе
на охоту въ лѣсъ, присылалъ въ гостинецъ женѣ стряпню Ульянки, при
записочкахъ: „Покушайте и вы, гёрцхенъ, издѣлія моего кухмистера;
на тарелкѣ—бѣлые грибы въ сметанѣ, а въ мискѣ—застуженные караси.
Же ву бэзъ и рекомендую,—превкусны“.

Жилъ Иванъ Яковлевичъ въ родовомъ селѣ Пришибѣ. Въ осталь-
ныхъ его имѣніяхъ—въ Ольшанкѣ, на Середней, въ Великомъ селѣ и
на Богатой—всѣмъ управляли приказчики. Дѣла Ивана Яковлевича, что
ни годъ, становились хуже и хуже. Заимодавцы оказывались злѣе и злѣе.
Судьба имѣній висѣла на волоскѣ. А устроить дѣла, построже наблюдіе
за распорядками управляющихъ, не хватало воли, терпѣнія и рѣши-
мости.

Стараясь, чтобъ ничто дурное и тревожное не доходило до мужа,
Анна Васильевна сама возилась съ заимодавцами, спорила съ ними, мо-
лила ихъ объ отсрочкахъ, выслушивала ихъ упреки и даже брань, но
къ мужу этихъ господъ не допускала. Иванъ Яковлевичъ зналъ такие
обычаи жены, и если кто-либо изъ кредиторовъ являлся въ Пришибѣ,
онъ сказывался больнымъ, требовалъ пьявокъ и все собирался ихъ ста-
вить, пока назойливые гости не уѣзжали.

БАВУШКИНЪ РАЙ.

341

— Вы бы, зéльхенъ, отправились на Середнюю, или въ Ольшанку,— говорила иной разъ мужу бабушка;—дѣла тамъ, слышно, изъ рукъ вонъ плохо идутъ...

— Да зачѣмъ же я, гёрцхенъ, туда поѣду?

— Ради Бога, поѣзжайте; повѣрьте этихъ мошенниковъ управляю-
щихъ. Сколько у васъ земель, овецъ и скота, а доходовъ почти ника-
кихъ... Сыновья на службѣ, надо имъ и на обмундировку, и на житье;
ну, и молодые люди,—повеселиться тоже... А денегъ у насъ давно ни
алтына...

— Ахъ, гёрценька! я бы и поѣхалъ, да вонъ... кажется, собирается...
гроза...

Иванъ Яковлевичъ былъ вообще не храбраго десятка, но особенно
боялся грозы. Онъ избѣгалъ быть въ пути во время бури, опасаясь, что
его непремѣнно убьетъ громъ. Человѣкъ мнительный и слабый во всѣхъ
отношеніяхъ, въ дорогу онъ собирался особенно неохотно. Иногда эти
сборы длились по нѣскольку недѣль.

Всѣ знаютъ, бывало, что барыня уговорила барина и что баринъ
наконецъ рѣшился выѣхать. И начинаются приготовленія. Съ пяти-шести
часовъ утра передняя, въ подобныхъ обстоятельствахъ, уже полна. Пи-
сарь, конторщикъ, десятскіе и ключникъ, переминаясь съ ноги на ногу,
вздыхая и зѣвая, стоять въ ожиданіи зова и приказаній барина. А баринъ
просется и, тоже зѣвая и вздыхая, прихлебываетъ ложечкой на постели
чай, разсматриваетъ свои руки, или, собиралсь понюхать табаку, мед-
ленно развертываетъ и опять свертываетъ на колѣняхъ клѣтчатый носо-
вой платокъ.

Каждый разъ съ вечера въ такихъ случаяхъ ученики Санбёфши,
сѣдовласый поваръ Явтухъ Мычка и старая повариха Нёшка нажарятъ
барину и напекутъ въ дорогу всякой всячины. Призывался и лихой на
пѣсни и на выпивку слесарь Өедька. Появлялся и низенькаго роста, не-
счетные разы мятый на выѣздѣ молодыхъ лошадей, коренастый, мрач-
ный и вѣчно смотрѣвшій въ землю, главный кучеръ Ивашко. Слесарю
Өедькѣ отдавался строгій наказъ—получше осмотрѣть и перечистить въ
дорогу бариновы ружья. Ивашкѣ приказывалось—пораньше накормить,
напоить и приготовить любимую караковую четверню бариновыхъ лоша-
дей. Но съѣстные припасы, ружья и лошади давно бывало готовы, при-
казные по нѣскольку разъ выйдутъ изъ передней на крыльцо, размять
усталыя спины и покурить, и на селѣ всѣ хоронятся по дворамъ, чтобъ
не перейти барину дороги, а баринъ все не выходитъ изъ своей опочи-
вальни.

Анна Васильевна, въ такихъ обстоятельствахъ, вертитъ-вертитъ спи-
цами чулка, глядить то въ одно окно, то въ другое, потеряетъ нако-
нецъ терпѣніе и выходитъ къ мужу.

342

БАБУШКИНЪ РАЙ.

— Что же вы, зельхенъ, не йдете? — спрашиваетъ она, видя, что мужъ попрежнему сидитъ, свѣсивъ необутыя ноги съ постели и разсматриваетъ руки или носовой платокъ.

— А что, гёрценька,— отвѣчаетъ Иванъ Яковлевичъ:—ѣхать, видно, сегодня не приходится.

— Почему?

— Руки терпнутъ и ногти на пальцахъ какъ-будто синіе... Это вѣрно къ переменѣнѣ погоды. Пусть лучше до-завтра.

— Какой же еще погоды! — вскидывается въ досадѣ бабушка: — смотрите,— божій день ясенъ, а въ саду, въ полѣ, какой ароматъ!..

— Ну, нѣтъ,— отвѣчаетъ дѣдушка:—я вотъ и Нёшку повариху призвалъ; говоритъ, всю ночь до утра курица какая-то на кухнѣ кричала: видно будетъ дождь.

— Да какой же дождь? на небѣ ни облачка.

— И сонъ, гёрценька, я видѣлъ сегодня; совсѣмъ нехорошій сонъ... Покойнаго попа, отца Ивана, будто я въ прудѣ купалъ, а онъ меня осилилъ и верхомъ на мнѣ будто къ губернатору поѣхалъ... Да и вчера былъ тоже сонъ. Снился покойный тятенька Яковъ Астафьевичъ...

И начнетъ разсказывать Иванъ Яковлевичъ свои сны, да такъ медленно, съ такими разстановками, что бабушка не вытерпить и уйдетъ. Отъѣздъ, разумѣется, при этомъ отлагался. А тѣмъ временемъ и приказчики отдаленныхъ вотчинъ пронюхаютъ, что баринъ собирается ихъ провѣрять и принимаютъ свои мѣры.

Иванъ Яковлевичъ наконецъ рѣшается. Бабушка молебенъ отслужила, ходитъ веселая, довольная. Къ крыльцу подкачена желтобокая, выписанная изъ Вѣнны коляска, и въ нее горой наложены всякие складни, погребцы, узлы, укладки и свертки. Лакей и парикмахеръ Гаврюшка, со всякой всячиной подъ мышками, мечется какъ угорѣлый изъ кухни въ кладовую, изъ кладовой въ музыкантскую, а изъ музыкантской въ швальную, не забывая, впрочемъ, по пути забѣжать и позубоскалить съ кружевниками и ковёрницами. Солнце подбирается къ десяти часамъ. Ужъ и жарко.

— Пора,— говоритъ, кончивъ кофей, Иванъ Яковлевичъ: — можно бы, гёрценъ, и запрягать.

— Куриную котлетку только или фрикасё изъ дичи скушали бы еще, зельхенъ, на дорогу,— говоритъ, не помня себя отъ радости, бабушка.

Она подаетъ знакъ ключницѣ.

Черезъ полчаса въ хомутахъ ведутъ и запрягаютъ лошадей. Лягавый жирный песъ Бекасъ усѣлся между торчащими ружьями на козлахъ, радостно визжитъ и воетъ отъ нетерпѣнія.

А тѣмъ временемъ, какъ Иванъ Яковлевичъ, еле-еле жуя и пере-

ВАВУШКИНЪ РАЙ.

343

бирая косточки, кушаетъ напутственное фрикасё и куриную котлетку,— ключница Марья, высунувшись изъ корридора, шопотомъ докладываетъ барынѣ, что на деревнѣ... появился мужикъ съ Середней.

— Кто? кто? — спрашиваетъ, заслышавъ этотъ шопотъ, баринъ.

— Капитошка Кочетъ.

— Зачѣмъ онъ?

— Родныхъ пришелъ навѣстить... потомъ у него кума... — прибавляетъ, не видя тревожныхъ знаковъ барыни, сѣдая ключница.

— Позвать Капитошку! — объявляетъ, утирая губы и въ раздумья шевеля бровями, дѣдушка.

И является Капитошка. Поклонится онъ, станетъ, какъ ни въ чемъ неповинный, у двери и молчитъ.

— Ну, все ли у васъ тамъ благополучно? — спрашиваетъ, нюхая табакъ, дѣдушка.

— Какъ вамъ сударь сказать... кажись бы все...

— А болѣзней никакихъ не слышно?

— Какъ не слышно! Есть...

— Какія же?

— А ходитъ одна, сказать бы и пустая, да такая. что руки и ноги у человѣка отнимутся, а то и попрыщетъ...

— Слышите, гёрценька? — спрашиваетъ, глядя на жену, дѣдушка.

— Слышу, — отвѣчаетъ, сердито глядя поверхъ очковъ на Капитона, бабушка.

— Ну, а погода? — допытываетъ баринъ, начиная опять на колѣняхъ разстилать и свертывать носовой платокъ.

— У васъ тутъ, сударь, еще бы и ничего, — отвѣчаетъ на заданный урокъ Капитонъ: — а вотъ степью сейчасъ я шелъ, такъ и не приведи Богъ, какая тамъ собралась туча. Какъ выѣдете въ поле, то будетъ дождь.

— Ну, иди же ты, Капитонъ, на кухню, да вели себѣ дать водки и пирога, — а я лучше пережду.

Иванъ Яковлевичъ до того боялся грозы, что даже въ комнатахъ съ первымъ ударомъ грома приказывалъ запирать ставни и двери, зажигалъ лампады у образовъ, ложился среди бѣла-дня въ постель, голову прикрывалъ одѣяломъ и такъ лежалъ, пока удалялась гроза.

Но случалось, что Иванъ Яковлевичъ наконецъ и выѣдетъ, да вспомнилъ, что въ то утро всталъ съ постели лѣвой, а не правой ногой, или увидить на улицѣ крестъ-на-крестъ упавшія двѣ соломинки, или кто-нибудь въ деревнѣ перейдетъ ему дорогу, то непремѣнно возвращается, и къ новому отѣзду соберется уже не скоро.

344

БАВУШКИНЪ РАЙ.

Жизнь Анны Васильевны на старости была вообще не легка. Сыновья были на службѣ, дочери замужемъ. Однѣ книги ее утѣшали. Твердая нравомъ, начитанная и умная старушка не унывала. Мужнино хозяйство, правда, шло до того плохо, что, при тридцати-сорока лошадяхъ на конюшнѣ, иной разъ не-на-чѣмъ было выѣхать: лошади то хромали, то были запалены; а кучеръ Ивашко подъ-часъ докладывалъ, что нѣтъ ни единаго цѣлаго и сноснаго хомута. За то въ комнатахъ, благодаря хлопотамъ Анны Васильевны, всегда было чисто, уютно, свѣтло, и пріятно пахло. Позолота на зеркальныхъ рамкахъ потускнѣла, правда, и потерялась, и Гаврюшка нерѣдко ходилъ съ прорванными локтями. За то цвѣты по окнамъ были постоянно свѣжи и зелены. Полы въ комнатахъ бабы подметали вѣниками изъ душистыхъ травъ, вошили и вытирали суконками. И если Анна Васильевна не всегда имѣла деньги на собственные необходимыя потребности, если сама она пила чай изъ безносаго чайника, за то мужу кофей на завтракъ подавался не иначе, какъ въ серебряномъ, съ рѣзьбой и съ цвѣткомъ на крышкѣ, кофейникѣ и съ такою же сахарницей. Въ новый годъ прислуга не выбрасывала изъ дому сора, а оставляла его гдѣ-нибудь въ углу за дверью или подъ печкой, чтобъ не вымести вонъ изъ дому... счастья...

### Что-жъ за „счастье“ было у бабушки?

Анна Васильевна, лѣтомъ съ книгой на балконѣ, а зимой съ чулкомъ, склонясь къ промерзлому окну, по цѣлымъ часамъ стояла, глядя черезъ садъ на дорогу въ дальнюю ихъ вотчину на рѣкѣ Богатой.

Тамъ-то и былъ „бабушкинъ рай“... И этотъ рай была бабушкина крестница—Груня.

Чуднымъ образомъ досталось это утѣшеніе бабушкѣ. Вышла какъ-то „лѣтомъ Анна Васильевна въ старый пришибской садъ, взглянуть, не осыпалась ли отъ мороза завязь на молодыхъ, посаженныхъ ею щепахъ? Онъ взглянула на яблони—„добрый крестьянинъ“, на плодовитку и антоновку; взглянула на бергамоты и дули... Все было благополучно. Она нарвала цвѣтовъ и ужъ хотѣла уйти, какъ у корня груши тонковѣтки, въ сочной высокой травѣ, услышала какой-то пискъ... Анна Васильевна склонилась къ землѣ, бережно раздвинула траву. Передъ ней, перебирая голыми ручками и ножками, копошилось крохотное въ оборванныхъ пеленичкахъ, дитя.

Найденная подъ грушей, дѣвочка была названа Груней, принята, вырощена и воспитана бабушкой. А когда Грунѣ пошелъ пятнадцатый годъ и она уже была обучена грамотѣ, шитью, домашнему хозяйству, пѣнію и даже игрѣ на клавесинахъ, Анна Васильевна рѣшилась съ нею разстаться.

„Дѣвка на возрастѣ и страхъ какъ хорошѣеть“!—думала про себя бабушка: „сынки то-и-дѣло изъ полковъ навѣдываются, сосѣдніе военные

БАВУШКИНЪ РАЙ.

345

тоже какъ комары здѣсь толкутся, и одинъ изъ нихъ, этотъ картеж-
никъ изъ сербовъ, майоръ Дучичъ, особенно сильно сталъ на Груню
поглядывать... Надо ее спровадить подальше“.

И Анна Васильевна, скрѣпя сердце и обливаясь слезами, спровадила Груню. Она снабдила ее о edеждой и обувью, наставленіями, благословеніемъ и книгами, и отправила ее за Донецъ, на Богатую, подъ надзоръ и руководство стараго и опытнаго, но хвораго управляющего изъ нѣмцевъ, Флуга. Старикъ Флугъ въ скорости умеръ. — „Поставьте на его мѣсто Флугшу,— стала совѣтовать бабушка мужу: — нѣмка, почитай, и такъ при покойномъ всѣмъ тамъ заправляла. Управится и теперь. Особливо же при ней наша Груня; будутъ у нихъ для насъ масло и птица, будутъ, какъ слѣдъ, догляжены овцы; лошади и все наше добро“. Мужъ согласился.

Груня привыкла къ хозяйству и дѣйствительно хорошо управлялась. Она часто переписывалась съ бабушкой.— „Живу хорошо, милостивая государыня и крѣстная матушка, — писала она: — только скучаю. Степь, ни села кругомъ не видно, ни лѣса. Новый флигель, поодаль отъ батрацкихъ избъ, сколоченъ тепло, заборъ в кругъ двора высокъ и крѣпокъ, а на ночь мы ворота съ Миной Карловной запираемъ на замокъ. Ленъ цвѣтетъ—все поле голубенькое, какъ ситчикъ, чтò вы прислали. Овцы здравствуютъ,— табунъ съ нови бѣжить, земля дрожить,— а ужъ садъ да и огородъ у насъ, на рѣчкѣ Богатой—не чета, маменька, вашему: будутъ яблоки апортъ, будутъ сливы-безсѣмянки, будутъ черешни и бѣлая слива. Припасайте, крѣстная, меду: всего наваримъ. Да пришлите книжечекъ. Смерть, по вечерамъ, тоска. Прочла я „Наталью боярскую дочь“... Ахъ, какъ хорошо. А не вышло ли, маменька, продолженія „Онѣгина“? Да еще слышно,— купецъ тутъ съ бакалеей сбился съ дороги, у насъ кормилъ, ходить, говоритъ, въ спискахъ стихи—„Горе отъ ума“. Очень хвалить, и у него списано нѣсколько стишковъ... Пришлите. Флугшу лихорадка бьетъ, да и глазами хвораетъ. Нѣтъ ли какихъ канель?“

Грунѣ исполнилось шестнадцать лѣтъ. Высокая, темнорусая, степенная и гордая, съ полною крѣпкою грудью, румяная и широкая въ кости,— Груня ходила съ увальцемъ, говорила медленно, будто нехотя, работала не спѣша. Больше сѣрые глаза смотрѣли ласково... Станетъ она, не двигая ни рукой, ни бровью, улыбнется,— всю душу освѣтить. А пѣлазабравшись въ поле или въ садъ,— не наслушаетесь:

„Ой, соберется онъ на Богатую, соберется“! — мыслила, въ тоскѣ о своей питомкѣ и въ тревогѣ о мужѣ, Анна Васильевна: „Середняя, Ольшанка ближе къ дому, и дѣла тамъ вотъ какъ запущены, — а его туда не сдвинешь. На Богатую-жъ, въ этакую даль, какъ разъ онъ угодить, — и не спохватишься... Да, да, угодить; и майоръ Дучичъ съ нимъ собирается... Недаромъ Иванъ Яковлевичъ сталъ толковать, что на табунъ надо взглянуть. Ружья началъ чистить,— дичи, говоритъ,

346

БАВУШКИНЪ РАЙ.

лисицъ, да дрофъ, не оберешься тамъ... Знаю, сударь, на какую дичь твой другъ сербинъ мѣтитъ“.

Съ упавшимъ оть жалости и страха сердцемъ Анна Васильевна вздыхала, хмурилась, быстро перебирала спицами чулка и не отходила отъ оконъ, изъ которыхъ былъ видѣнъ путъ за Донецъ, на Богатую.

Опасенія бабушки не ссылись. Груня вскорѣ ускользнула отъ всякой опасности.

Бабушка продолжала навѣщать хуторъ, на Богатой.

Особенно любила Анна Васильевна встрѣчать весну на хуторѣ. Постѣдетъ къ роднымъ на Самару или на Торецъ, отговѣетъ тамъ въ великій постъ и заѣдетъ провѣдать Груню.

А Грунѣ пошелъ восемнадцатый годъ.

Февраль-бокогрѣй дохнулъ тепломъ, да не такъ, какъ слѣдуетъ. Колья заборовъ, углы хатъ и сараевъ на подсолнечной сторонѣ, съ утра затаяли, а къ вечеру обмерзли опять. Мартъ еще держалъ и холодъ и снѣгъ, хотя небо становилось ласковѣе, голубѣе. Вотъ Благовѣщененье, конецъ поста. Дружнѣе подулъ съ полдня знакомый, теплый и полный обаятельной нѣги вѣтерокъ. Старый табунщикъ Максимъ глянулъ въ окно, подтянулъ поясъ и говоритъ женѣ: „а что, Ганна, должно быть и весна на дворѣ?“—„Можетъ и весна!“—отвѣчаетъ покорно и робко жена. И оба они выходятъ на порогъ хаты, жутко и весело вглядываясь въ засинѣвшую степь.—„Пора барышнѣ доложить, пусть отпишетъ господамъ, не размять ли табуна на волѣ, не выгнать ли коней хоть на старая жнивья?“

Вышла и Груня за ворота. Кругомъ еще тихо. А бѣлыя перистыя облака неспокойно несутся надъ вздувшеюся отъ подпора степныхъ водъ Богатой. Еще зарями морозитъ; еще по ночамъ хруститъ подъ ногами. А въ лицо уже пашетъ инымъ, щедрымъ, будто праздничнымъ тепломъ. Точно паръ молодого хмельнаго вина разлитъ и струится въ воздухѣ. И отъ каждогоъ вошедшаго съ надворья, отъ его одежды, лица и рѣчей—пахнетъ весной.

И вотъ весна пришла.

Огромный, исхудалый за зиму грачъ, звонко каркая, летить съ поля на выгонъ. Выглянуло солнце, глядитъ и не прячется. Подъ его лучами затаяли родники, сугробы и намёты. Все точно дымится, обрушается, шумитъ и плыветъ. Къ вечеру будто отпуститъ. Выйдетъ Груня на крыльце, кругомъ тихо, только собаки на дальней овчарнѣ лаютъ, да въ темнотѣ кое-гдѣ раздается шелестъ подтаявшаго снѣга, неумонное шушуканье и пошептыванье бѣгущей по скатамъ въ разныхъ уголкахъ и направленіяхъ воды. Стоитъ Груня и слушаетъ, чтò говорятъ воды и чтò нашептываетъ весна? Все стихло, не слыхать ни-

БАВУШКИНЪ РАЙ.

347

чего. Но въ потьмахъ у сарая что-то вновь зашелелило: вода понемногу скопилась, пробуравила дырку подъ соломой, сваленной у коновязи, закипѣла и точно ухнула, и рѣзво понеслась вдоль двора къ рѣкѣ. А не то мелкими, звонкими каплями, какъ горохъ или дробь, вдругъ посыплется что-то съ крыши, точно ея снѣжный покровъ охватило налетѣвшимъ, бродячимъ тепломъ, и онъ подъ его струей затаялъ...

Прошелъ день-другой, прошла недѣля. Груню манитъ въ садъ. Изъ влажного, пригрѣтаго чернозема пробиваются первыя травы, тутъ же на солнцепѣкѣ быстро и расцвѣтая. Голубые пролѣски и бѣлые ландыши гнѣздятся между безлистныхъ еще деревъ. Явились ласточки, мотыльки. Цвѣтовыя почки на вѣтвяхъ вздулись, и ихъ липкіе, душистые лепестки развертываются зелеными и бѣлыми кулачками. Еще день—вишень и терна не узнать: все сливается въ бѣлую стѣну, и запахомъ меда далеко несетъ отъ нихъ. Показались рои мошекъ и комаровъ. На тропинкахъ обозначились ямки пауковъ. Рогатый черный жукъ суетливо катитъ задомъ, черезъ былинки и сучки, скомканный изъ всякаго хлама шарикъ. Отозвалась кукушка. А вотъ и соловьи...

Сядетъ Груня на крыльѣ, мыслъ ея далеко — съ Кавказскимъ плѣникомъ, или съ цыганомъ Алеко. Дворъ хутора на взгорѣ. За выгономъ влѣво и вправо неоглядная степь, на днѣ широкаго лога — извилины рѣчки Богатой, а за рѣкой—опять взгорье и опять синяя, гладкая степь, — все это видно съ крыльца, какъ на ладони. Во дворѣ тихо. Рабочіе, старъ и младъ, ушли на посѣвъ. Овцы и лошади пасутся далеко по буграмъ; за косогоромъ ихъ не видно. Солнце грѣетъ. Птицы затихли. И ни один звукъ не долетаетъ до Груни. Развѣ хлопотунѣ-пѣтухъ, роясь въ кучѣ сора, отозвется на отошедшихъ къ сторонѣ куръ, да согнанная коршуномъ или кошкой стая голубей съ шумомъ взлетитъ съ овчарни или съ мельницы и, кружась, унесется къ вербамъ на луга...

Груня смотритъ на голубей, на сарай, подъ которымъ кучей свалены зимнія дровни, на всякую домашнюю рухлядь, развѣшенную Флугшей по веревкѣ между погребомъ и анбаромъ, на заячьи тулупы, наволоки, кофты, одѣяла, платки и мѣшки. Посидитъ Груня, вздохнетъ и идетъ въ садъ. А тамъ въ сочныхъ травахъ и въ кустахъ кинитъ домовитая хлопотня пѣвчихъ пташекъ и звѣрковъ. Въ земляныхъ, лиственныхъ и древесныхъ тайникахъ вездѣ пищать, кошчатся, звенятъ и шуршать новорожденныя крылатыя и четвероногія семьи. А въ воздухѣ жарче и жарче. Земля накаляется. По степи, волнуясь, ростя, опять исчезая, движутся исполнскія туманныя марева... Скоро, на кольяхъ заборовъ и на высихъхъ былинкахъ явится востроносенькая, вѣчно-чиличающая „штитка-жажда". Загремятъ страшныя грозы, прольются шумные дожди...

348

БАВУШКИНЪ РАЙ.

Грунѣ исполнилось девятнадцать лѣтъ.

Въ концѣ зимы того года, ѣздивъ съ Флугшей въ церковь ближняго села, Груня простудилась и пролежала въ горячкѣ большую часть ве-ликаго поста. Бабушка присылала къ ней фельдшера и сама ее на-вѣстила на страстной недѣлѣ. Много въ эту зиму въ степи болѣло людей. Старый табунщикъ Максимъ умеръ и на его мѣсто Иванъ Яковлевичъ прислалъ отъ себя другого наѣздника, Родьку, по прозвищу Бѣлогубова. О смерти и о похоронахъ Максима, а равно о присылкѣ Бѣлогубова Груня знала смутно, по слухамъ, изрѣдка долетавшимъ въ свѣтелку, гдѣ она томилась въ болѣзни. На пасху Груня оправилась. Еще блѣдная, худая и слабая, она пріодѣлась, накинула на голову платокъ и, пошатываясь, отъ скуки вышла на крыльцо, а оттуда въ садъ.

Былъ конецъ апрѣля. Вечерѣло. Овцы шли къ водопою. Табунъ рѣзво несясь по степи домой.

Груня потянула грудью свѣжаго воздуха и закрыла глаза отъ блеска солнца, тонувшаго за рѣкой, да отъ запаха распускавшихся деревъ и црѣтовъ. Никогда еще весна такъ не плѣняла и не чаровала Груни. Слезы покатились у ней по лицу. Она присѣла на кочкѣ, склони-лась головой на руки и сперва тихо, потомъ громче и громче, съ переливами запѣла нѣкогда модную пѣсню, которой за клавесиномъ выучилась у крѣстной:

Я бѣдная пастишка,
Весь міръ мой—этотъ лугъ;
Собачка мягъ—подружка,
Барашекъ—мильдѣй другъ...

За спиной Груни послышались шаги. Что-то зашелестило въ кустахъ. Она смолкла, оглянулась. Раздвинувъ вѣтви вишенника, передъ нею, безъ шапки, стоялъ высокій статный человѣкъ: въ сѣромъ старенькомъ, обхваченномъ ремнемъ армякѣ, на поясѣ—подпилокъ, ножъ и ланцетъ, самъ онъ русый, борода чуть пробивается, молодое, обвѣтренное лицо, и ласковые, веселые и вмѣстѣ робкіе глаза.

— Птүшки сударынька! это вамъ-съ!.—сказалъ подошедшій, раз-жимая широкую мозолистую ладонь.

Груня взглянула: передъ ней на протянутой рукѣ сидѣли рядкомъ, шевелясь и раскрывая желтые, мягкіе носы, двѣ чуть обросшія сѣрымъ пухомъ птички.

— Что это?—спросила Груня.

— Птүшки, сударынька, жавороночки! а може и скворцы... не бойтесь, это вамъ...

— А ты самъ кто такой?

— Новый табунщикъ, Родька, коли изволили слышать.

ВАВУШКИНЪ РАЙ.

349

Груня встала.

— Ну, Родивонъ, сдѣлай же ты мнѣ божескую милость, — сказала она: — отнеси ты этихъ пташекъ туда, откуда ихъ взялъ. Это соловьи. Пусть себѣ живутъ... Да бережно, смотри, положи, чтобъ соловьиха не откинулась. А за вниманіе благодарствую...

Съ этими словами Груня ушла. Поглядѣлъ ей вслѣдъ Родивонъ, вздохнулъ и, почесывая затылокъ, долго не сходилъ съ мѣста. Какъ стемнѣло, онъ спустился въ ягодные кусты, положилъ птицъ въ гнѣздо, въ сборную избу ужинать не зашелъ, а сѣлъ на коня, шевеля плеткой, тихо выѣхалъ въ степь, и Груня изъ своей свѣтелки слышала, какъ по темному бугру за рѣкой, на привольи, раздалась его заунывная пѣсня...

„Охъ, и гтѣ-жъ ты, гдѣ же,
Милъ сердечный друъ?

Съ той поры Родивонъ не выходилъ изъ головы Груни. Она пряталась отъ него, избѣгала его, но невольно слѣдила за всѣмъ, чтò онъ дѣлалъ и чтò о немъ говорили.

Въ срединѣ мая на Богатую пришли подводы, забирать проданную купцамъ прошлогоднюю пшеницу и кое-что изъ запасовъ льна. За болѣзнью Флугши кули вѣсилъ и, какъ грамотный, по списку отпускалъ подъ надзоромъ Груни, Родивонъ. Первые возы нагрузились и съ купеческимъ приказчикомъ уѣхали; стали грузиться вторые; подводчики устали и пошли объдать. Въ прохладномъ, пахнувшемъ мукой и развѣшенными новыми вѣниками, анбарѣ остались только Родивонъ да Груня. Поглядывая на Груню, Родивонъ карандашомъ выводилъ послѣднія отмѣтки въ анбарномъ спискѣ. Груня зѣвнула.

Это у васъ, барышня, какое колечко? — спросилъ Родивонъ, встряхивая запыленными мукой кудрями.

— Сердоликъ, крестной подарок! — отвѣтила Груня, протягивая руку. Да что ты, непутный, поди! мукой всю перепачкаешь! — крикнула она, смѣясь и съ силой отталкивая Родивона: — ой, да не жми-жъ такъ, больно... пусти... Мину Карловну позову...

Родивонъ не отступалъ. Онъ крѣпче обнялъ Груню, подхватилъ ее отъ полу, какъ перышко, посадилъ на куль рядомъ съ собой и сказалъ:

— Что-жъ, сударыня, кричите; одинъ, видно мнѣ конецъ...

— Да пусти-жъ ты, сумасшедшій, чтò затѣялъ! одумайся! ой!..

— Нечего мнѣ, барышня, думать. Сердце изныло. Одна дорога: либо петля, либо въ воду... День хожу, какъ шальной, ночи не сплю — помутила меня твоя красота, Грунюшка...

Трепетъ пробѣжалъ по тѣлу Груни. Она вспыхнула, искоса поглядывая на Родивона.

350

ВАБУШ КИНЪ РАЙ.

— Ахъ, отчего я не богатый, да не знатный! — продолжалъ Годи-
вонъ: — не пойдешь за простого, не отдадутъ такой крали за сермяжника...

Груня вырвалась отъ Родивона.—„Руки коротки!“ сказала она, толк-
нувъ его такъ, что тотъ о закромъ ударился спиной.—„Минъ Карловнъ,
вотъ ей-Богу, все разскажу!“ — прибавила она, безъ оглядки уходя изъ
анбара. А когда вечеромъ уѣхали послѣднія подводы, Груня вышла на
крыльцо, подозвала Родивона, взяла у него анбарные списки и, не уходя
въ горницы, спросила: „кто ты родомъ и отколь къ господамъ нашимъ
взялся?“

— Книжескій я,— нѣсколько замявшись, тихо отвѣтилъ Родька: — въ
пѣвчихъ былъ — не вытерпѣлъ; въ егеряхъ — не по нраву пришлось; ло-
шадей любилъ — ну, съ тѣмъ и остался...

— Какъ же ты къ господамъ-то къ нашимъ присталъ?

— У лѣкаря, у Егора Θаддеча Слѣзіевскаго, сперва кучеромъ
ѣздилъ, а онъ меня и къ вашимъ господамъ направилъ.

— По паспорту, что-ли ходишь?

— Мы оброчные,— еще тише отвѣтилъ Родька.

— Есть же у тебя отецъ, мать? — допытывала Груня, поглядывая
на стоявшаго передъ ней безъ шапки молодца.

— Какъ перстъ, барышня, одинъ какъ перстъ на свѣтѣ...

— Ну, иди же, Родивонъ, къ себѣ, да впередъ не смѣй озорничать.
Не то, поссоримся.

— А книжечки, сударыня, нѣтъ ли почитать? — лукавыми карими
глазами усмѣхнулся Родька.

— Послѣ приходи... Найду, сама тебя кликну и отdamъ... а самъ
не смѣй! — сказала, вся закраснѣвшись Груня, обернулась и ушла къ
себѣ въ горницу.

Кончился май. Началась косовица, полотье огорода и льна. Груня
ходила въ поле къ гребцамъ и къ полольщикамъ въ огородѣ и на луга.
Не зимняя пора. Весело и размяться, несмотря на зной и духоту. Вездѣ
въ часы роздыха неслась болтовня словоохотливыхъ захожихъ поденьщицъ.
Бабы толковали о хозяйствѣ мужей, дѣвки о женикахъ да наридахъ. И
всякія тайны сосѣдокъ-хуторянокъ при этомъ невольно узнавала Груня:
гдѣ парни хорошіе и гдѣ дурные, и кто кого любить и съ кѣмъ знается,
и кто кого гонитъ, или за кого собирается замужъ. Вонъ загорѣлая, стат-
налъ, съ черными бровями и русой косой красавица, бросивъ грабли, бо-
жится, что нѣтъ на свѣтѣ лучшаго, какъ ткачихинъ сынъ; но она его
прогнала и не пуститъ къ своей хатѣ, хоть убейся онъ. Другая, худощавая,
блѣдная, забитая лихорадкой, лежитъ подъ копной и, закинувъ руки за
красивую голову, шепчетъ подругѣ, какъ въ воскресенье, въ слободѣ, ее

ВАВУШКИНЪ РАЙ.

351

затронулъ у церкви поповичъ и чтó она при этомъ отвѣтила, и какъ, оставивъ своихъ, она уже и слободу миновала, а поповичъ все за нею, все за нею, идетъ и просить, чтобъ она вечеромъ вышла къ нему по-стоять за ворота. И всюду любовь, всюду нѣга, всюду голосъ зовущій къ иной, неизвѣданной, чудной жизни...

Гребцы идутъ пестрыми рядами по свѣжимъ покосамъ, а Груня глядитъ вдаль, гдѣ по синѣющему пригорку Родивонъ водить на просторѣ вольный табунъ. Соберется Груня съ дворовыми стряпухами въ сосѣдній лѣсокъ по грибы,— Родивонъ уже тамъ: подойдетъ къ ней, ласковыя рѣчи ведетъ, застанчивъ, глазъ на нее не поднимаетъ, а съ другими зубы скалитъ, пѣсни во все горло поетъ. „Такъ, такъ! Онъ полюбилъ меня, оттого и стыдится!“ думаетъ Груня, съ кузовкомъ грибовъ идя домой.

„А коли не суженый?“ размышляла какъ-то Груня, погасивъ свѣчу и собираясь сну въ своей горницѣ: „отдадутъ меня за чиновника, отдадутъ за офицера... Да будетъ ли тотъ такъ любить? Простой, поднепольный человекъ... Лишь бы не обманулъ,—крестная выкупить его у князя... Смышленный, умный такой, да работающій: все знаетъ, грамотный,—ему быть не при лошадяхъ... Ему цѣлой вотчиной править, такъ не испортить дѣло...“

Груня откинула пологъ кровати, распустила косу, присѣла и, не раздѣляясь, стала глядѣть въ окно. Полный мѣслянъ плылъ въ ясномъ небѣ. Кудрявая акація, не шелохнувшись, стояла на садовой полянѣ противъ окна. Тихо. Только кузнечики трещатъ по лугамъ, да изрѣдка на птичномъ дворѣ крикнетъ пѣтухъ, и ему прерывистымъ, звонкимъ баскомъ вторятъ молодые, подростающие пѣтушки.

Что-то зашелестило подъ окномъ. Груня привстала, слушаетъ. Чья-то рука будто скользитъ по стеклу, нажимаетъ раму. Рама отворилась. „Боже! неужели воры?“ подумала, мертвѣя отъ страха, Груня: „съ нами крестная сила!.. Она спряталась за положокъ.

— Барышня, вы не спите? это я! — шепчетъ изъ саду тихій голосъ.

— Да кто ты, говори! или я крикну...

— Не кричите, барышня, это я... Родивонъ...

— Что тебѣ?

— Книжечки нѣтъ-ли? скуха... смерть—тоска! — шепчетъ Родивонъ.

— Нашелъ, безпутный, въ какое время книжку просить! Поди, горюю тебѣ, поди... чтобъ и духу твоего не цахло! какъ можно! такая пора...

— Да вы, сударыня, слушайте, не бойтесь... да вы только подойдите сюда къ окну... Хоть словечко промолвите...

„Встать-ли? подойти-ли къ нему, озорнику?“ разсуждала, не выходя изъ-за полога, Груня. А ночь тиха, свѣтъ мѣсяца щедро льетсл. Медвянный запахъ цвѣтущихъ липъ врывается въ открытое окно...

352

БАВУШКИНЪ РАЙ.

Въ началѣ юля Анна Васильевна получила отъ Груни письмо, съ просьбой о благословеніи и о разрѣшеніи ей выдти замужъ за Родивона. Сильно озадачила и огорчила эта вѣсть старуху. Она ни словомъ не говорилась о томъ мужу, а велѣла запречь крытыя дрожки, съѣздила на Богатую, посовѣтовалась съ Флугшей, разспросила Груню, потребовала къ себѣ на глаза Родьку и, давъ ему добрую головомойку, кончила тѣмъ, что благословила его на бракъ съ Груней. Свадьбу сыграли въ ту же осень въ Пришибѣ. Родька сталъ именоваться Родивономъ Максимы-чемъ и получилъ званіе конторщика, а въ слѣдующемъ году, когда умерла Флугша, Грунѣ и Родивону было передано и все управленіе хозяйствомъ на Богатой.

Отлично зажила Груня съ мужемъ. Черезъ годъ у нихъ родилась дочь, которая также удостоилась быть крестницей Анны Васильевны. Груня завѣдывала коровами, птицей, садомъ и огородомъ; Родивонъ Максимычъ—овцами, лошадьми и хлѣбопашествомъ. Доходы съ Богатой удвоились. Не нахвалится новыми хозяевами далекаго хутора Иванъ Яковлевичъ. А ужъ объ Аннѣ Васильевнѣ и говорить нечего—она души въ нихъ не чаяла.

— Да кто-жъ онъ, матушка, кто этотъ вашъ новый управляющій? — спрашивали Анну Васильевну любопытныя сосѣдки.

— Четвертинскаго князя крѣпостной, изъ дворовыхъ, съ Литвы, а проживалъ при барскомъ домѣ въ Москвѣ. Былъ у насъ прежде почитай конюхомъ, а вонъ за отличіе, да за стараніе чѣмъ его мужъ мой пожаловалъ.

— Вы его, матушка, выкупили?

— Самъ выкупился; безъ того я крестницы за него не отдавала.

И дѣйствительно, Бѣлогубовъ съѣздилъ въ Москву, и передъ вѣнчаніемъ привезъ оттуда отпускную. Все шло хорошо. Только самъ Родивонъ Максимычъ сталъ что-то неспокоенъ: по-часту охаетъ, ходить задумчивъ, мало разговариваетъ, а ужъ жену любить—не наглядится на нее, да и съ дочкой подросточкомъ такъ ласковъ да нѣженъ, съ рукъ ее не спускаетъ, слезы потихоньку утираетъ, любуясь на нее.

— Что ты, Родя, печалишься будто? — спрашиваетъ его Груня: — изъ-за чего думы твои? или ты чѣмъ недоволенъ, или я тебя не угодила?

— Всѣмъ я, Грунюшка, доволенъ, оттого и мысли мои..., Ну, думаю, какъ все это кончится? Ну, какъ ничего не станетъ у меня, ни тебя, ни дочки, ни всего?

— Какъ не станетъ и отчего? Бога ты гнѣвишь, Родя, и не добро думаешь.

— Одначе... постой, отвѣть: а что... вдругъ,—ну, какъ вы помрете, или кто васъ отберетъ?

— Полно, пустяки говоришь. Я думала, о чемъ о другомъ онъ за-

БАВУШКИНЪ РАЙ.

353

ботится... А ты о смерти... пустяки! Всѣ мы подъ Богомъ, всѣ подъ его
волею, онъ насъ и помилуетъ. Лучше ты бѣглыхъ вонъ тутъ не держи.
Самъ толкуешь про станового, про Сидора Акимыча, не человѣкъ, а
звѣрь...

— Полно, Груня, будто бѣглые не люди! Жаль ихъ, да и работаютъ
какъ... А обо мнѣ ты не думай, это пройдетъ...

Родивонъ однако же не учимался: похудѣлъ, опустился, даже ста-
рѣе будто сдѣлался на нѣсколько годовъ. И началось это съ той поры,
какъ онъ съѣздилъ на ярмарку продавать выбранныхъ изъ табуна ло-
шадей. На ярмаркѣ, между всякимъ народомъ у кабака, его узналъ ка-
кой-то рыжій и невзрачный съ виду, загулящій побродяжка. Родивонъ
 сильно смѣшался при видѣ этого человѣка и сперва на его привѣтъ не
признался; но потомъ они пошли въ трактирѣ и больше сутокъ тамъ
угощались. Загулящій человѣкъ, на радости отвѣрчи съ старымъ при-
ятелемъ, остался мертвецки пьяный подъ лавкою трактира, а Родивонъ
поскорѣе уѣхалъ домой, но съ той поры его какъ въ воду опустили: со-
всѣмъ сталъ иной.

Эти заботы, спустя нѣкоторое время, какъ будто и прошли. Роди-
вонъ съ виду сталъ спокойнѣе. Но къ зимѣ онъ получилъ откуда-то
письмо и опять закручинился; началъ искать денегъ въ займы, добылъ
сколько могъ, и выслалъ ихъ куда-то, а прежняго спокойствія не ви-
дѣлъ.— „Откуда письма получаешь?“ допытывала жена.— „Отъ родныхъ,
изъ нашихъ мѣстъ“, отвѣчалъ Родивонъ, но писемъ женѣ не показы-
валъ.

Какъ-то, въ Спасовку, нанисала Анна Васильевна къ Грунѣ пись-
мо, что сильно соскучилась по ней и что хорошо бы Груня сдѣлала, если бы,
пока тепло, собралась и навѣстила ее съ дочкой.

— Что, ъхать ли намъ къ крестной? — спросила мужа Груня.

— Нѣтъ, обожди.

— Какъ ждать! Спасовка вонъ проходитъ, скоро Успеньевъ день,
пчелу пора морить, медѣ къ господамъ отсылать; а мы бы при этомъ
случаѣ и съ Параней поѣхали.

— Поѣдешь послѣ Воздвиженья; ленъ надо молотить на сѣмяна—
я одинъ не управлюсь.

Но и пчелу поморили, и медъ послали, и Успеньевъ день прошелъ,
а Родивонъ не отпускалъ Груни за Донецъ.

Въ концѣ августа стояла особенно жаркая погода. Родивонъ съ
утра верхомъ, а послѣ обѣда на бѣговыхъ дрожкахъ объѣхалъ поля, взгля-
нулъ, какъ насутся овцы и лошади, повѣрилъ счетъ подводъ, перевозив-
шихъ остальные конны на гумно, и навѣстилъ грабарей, рывшихъ въ

Г. П. ДАНИЛ'ВСКИЙ. Т. Н.

23

354

БАБУШКИНЪ РАЙ.

степи новый прудъ. Онъ возвратился на вечерней зарѣ дѣ-нельзя устальный, нàскоро поужиналъ, перемолвилъ нѣ-сколько словъ съ женой, пошутилъ съ дочкой и ушелъ спать.

Долго Груня возилась съ уборкой посуды и съ отдачей разныхъ при- казаній, сходила за мужа въ анбаръ и въ кладовую. Спать ей не хотѣ- лось. Изъ головы у нея не шли слова, вскользь сказанныя мужемъ за ужи- номъ.—„Всяки порядки бываютъ, замѣтилъ онъ, дойдая поросячій бокъ съ кашей: вотъ бы вольныя, значитъ, отпускныя... Иной тебѣ вчешетъ туда такое слово, что послѣ и не расхлебаешь.“ — „Да ты это чтò?“ спросила, похолодѣвъ отъ страха, Груня.—„Ничего... это я про одного нашего землячка вспомнилъ“ — отвѣтилъ со вздохомъ Родивонъ: „да и ста- новой опять въ голову пришелъ. Ужъ точно Иродъ, не человѣкъ, какъ есть душегубъ; намедни пятерыхъ бѣглыхъ изловилъ на Терновой и всѣхъ упекъ въ кандалы да въ острогъ... Есть тоже такой баринъ, графъ Аракчеевъ, коли слышала — къ тому попадись, живого сѣестъ...“ — „Да вѣдь онъ въ Питерѣ, при царѣ служитъ,“ — сказала Груня.—„Въ Пите- рѣ-то, въ Питерѣ, а подъ землей всякаго найдетъ, коли захочетъ... Чай слыхала, къ Чугуеву ужъ подбирается...“

Все наконецъ затихло въ горницахъ. Груня взглянула на спавшую въ углу за шкафомъ Парашу, помолилась, раздѣлась, тоже легла и за- снула.

Снитъ Родивонъ да неспокойно, по временамъ вздрагиваетъ и ме- чется. Снится ему, что онъ изнываетъ отъ духоты.—„Охъ, хоть бы вѣ- теръ пахнулъ въ лицо, думаетъ онъ: хоть бы глотокъ студеной водицы...“ Странныя грезы порхаютъ надъ его изголовьемъ...

Красное, въ веснушкахъ, отекшее, пьяное лицо склоняется надъ нимъ, сѣрые безстыжіе глаза смѣются, рыжалъ борода щекочетъ ему гу- бы и носъ.—„Ха-ха-ха! поймался, Родька, поймался, землячокъ!“ хохо- четъ на всю комнату пьяная рожа: „вставай, арестантъ! вотъ онъ, вотъ! ха-ха-ха! тебѣ хорошо, мнѣ худо... берите его...—Тьфу ты, сгинь!—от- махивалъся руками, изъ всѣхъ силъ плюнулъ на стѣну Родивонъ.

Онъ вскочилъ, присѣлъ на кровати, протеръ глаза. Въ комнатѣ мер- твая тишина. Полный мѣсяцъ смотритъ съ неба. Чебрецомъ и калуфе- ромъ пахнетъ изъ огорода. И чудные, серебристые звуки несутся въ ок- но. Звенитъ, звенитъ что-то тамъ въ сверкающей дали, за рѣкой, смолк- нетъ и опять отозвется, будто спускается со взгорья, ближе и ближе подплываетъ къ рѣкѣ.— „Батюшки-свѣты! колокольчикъ!“ спохватился Родивонъ: „это полиція... меня ищутъ... Куда дѣться?“

Онъ бережно, мимо Груни, слѣзъ съ кровати, нàскоро одѣлся, оты- скалъ въ потьмахъ ведро съ водой, перегнулъ его, жадно отпилъ разъ и другой, и бросился къ окну. Во дворѣ ни звука. Хромая дворовая со- бачонка Стрѣлка, наставя чуткія уши, лежитъ на мѣсяцѣ у крыльца.

БАВУШКИНЪ РАЙ.

355

Она увидѣла хозяина, легонько помахала хвостомъ, встала и ковыляя побѣжала въ садъ. Родивонъ за нею. Выскочила собака на освѣщенную мѣсяцемъ дорожку, постолала, поджавъ лапку, у одного куста, у другого, скусила верхушку какой-то травки, вѣжливо пожевала ее, перепрыгнула черезъ канавку, обнюхала какой-то бугорокъ, уставилась носомъ за рѣку и вдругъ замерла, точно слыша что-нибудь въ той сторонѣ. А въ ушахъ Родивона опять шумъ и звонъ... Затихая и вновь раздаваясь, несутся серебристые звуки: тень-тень... тень...

„Милочка, Стрѣлочка! да ты врешь, обозналась! никого нѣту!" го-
товъ былъ молить собаконку Родивонъ. И вдругъ его какъ варомъ обдало.
Онъ вздрогнулъ, судорожно двинулся по поясъ въ высокую, душис-
тую траву и замеръ. Прохладнымъ лужкомъ сѣз зарѣчнаго бугра явствен-
но донеслось фырканье одной лошади, другой, и негромкое постукиванье
бережно катившихся колесъ.— „Крадутся! колокольчикъ подвязали!“ про-
неслось въ головѣ Родивона: „ни къ кому больше, какъ ко мнѣ...“

Кликнувъ собаконку, чтобы та не разлаялась, Родивонъ бросился въ комнаты, разбудилъ жену и наскоро разсказалъ ей, въ чемъ дѣло. Та ахнула, заметалась.— „Звать ли кого изъ людей?“ — „Не зови никого... Пропадать видно! самъ управлюсь...

Черезъ часъ, за бѣлою скатертью, уставленной всякою снѣдью и фля-
гами, передъ пыхтѣвшимъ самоваромъ, при свѣчѣ, сидѣлъ низенький, сѣ-
денький, лысый и сутуловатый, въ разстегнутомъ мундирѣ при шпажон-
кѣ,становой. Родивонъ, съ заложенными за спину руками, растерянно
и покорно стоялъ передъ нимъ. Груня, чуть живая отъ страху, выглядывала
на нихъ въ дверь изъ сосѣдней комнаты.

— Дверь въ сѣни заперъ? — спросилъ, уписывая поросенка ста-
новой.

— Заперъ.

— Никто не знаетъ, что я приѣхалъ?

— Никто.

— Гдѣ кучерёнокъ?

— На птичню, за дворъ отвелъ.

— А лошади?

— Въ конюшню къ корму поставилъ.

— Ворота?

— На засовѣ.

— Такъ какъ-же?

— Чего-съ?

— Отдаешь тройку бѣлоногихъ на придачу?

— Къ чему на придачу-съ?

— Десятокъ овецъ отпустишь, коровенку тамъ какую, али двѣ, су-
конца на бешметъ...

23*

356

БАВУШКИНЪ РАЙ.

— Много будетъ, ваша милость! — проговорилъ Родивонъ: — нельзя-ли поменѣе?.. Я подначальный! взыщется... Господа притомъ строгіе...

— Строгіе? — засмѣялся становой: — знаю я ихъ лучше тебя! А это, читай... что?.. „Доношу вашему благородію, что на рѣчкѣ Богатой, по фальшивому виду... проживаетъ...“ ну-ка, читай, братецъ, самъ: „проживаетъ бѣглый, графа Алексѣя Андреевича Аракчеева крѣпостной слуга, Василій Ильинъ сынъ, Самопаловъ... А бѣгалъ онъ трижды и сидѣлъ въ острогѣ въ Муромѣ, да сидѣлъ-же въ Херсонѣ и въ Бахмутѣ... и мпѣ про то доподлинно извѣстно... мѣщанинъ Исай Перекатовъ...“

— Исайка, ваше благородіе, вретъ; онъ по злобѣ...

— Не вретъ, я тебяѣ докажу... Ты Васька, а не Родивонъ, Самопаловъ — а не Бѣлогубовъ... Лучше признавайся, да помиримся; а то будешь меня помнить. Хе-хе... Черезъ часъ, черезъ два, знай ты это, подойдутъ понятые. Письмоводитель съ сотскимъ въ Чунйхиной остался; чуть зорька выглянетъ, всё будутъ здѣсь... Такъ согласенъ? Помни — свяжу, а тамъ — въ кандалы и въ Сибирь... что въ Сибирь? хуже! къ самому графу Аракчееву по этапу перешлю... Онъ те вчешетъ — съ жиного кожу смеретъ! Хе-хе...

— Смилуйтесь, Сидоръ Акимычъ! смилуйтесь! — не своимъ голосомъ взмолился Родивонъ: — все берите; не погубите только жены, да маленькой дочки.

— Да ты можетъ и взаправду не графа Аракчеева крѣпостной, а князя Четвертинскаго вольноотпущенный? — шутилъ, хмелѣя отъ старой Флугшиной запеканки, становой.

Родивонъ упалъ ему въ ноги.

— Гдѣ состряпалъ паспортъ? — крикнулъ, затопавъ на него становой.

— Въ Бердянскѣ у жида купилъ.

— У Герцика? знаю... А отпускную гдѣ добылъ?

— Тамъ же.

— Что далъ?

— Два золотыхъ.

Становой покатился со смѣху.

— Вотъ, сударыня, — обратился онъ къ подошедшей Грунѣ, наливая стаканъ: — за вашу хлѣбъ да соль готовъ я вамъ помочь. А опрометчиво поступили, опрометчиво... неужели, много-чтимая, столь высокаго ума и характера дама, Анна Васильевна, ваша крёстная матушка, — я ихъ довольно знаю, и ручку имъ не разъ пѣловалъ! — неужели, говорю, не нашла бы она вамъ лучшаго сокола? Эхъ, эхъ... А запеканка мое почтеніе!.. вѣчная память Минѣ Карловнѣ — я ею, а равно покойнымъ мужемъ ея— много поштованъ!.. Что, любезный? — обратился становой къ Родивону: — не слыхать ли понятыхъ? не пришли еще?

— Не видно что-то, — отвѣтилъ Родивонъ, взглядывая въ окно.

БАБУШКИНЪ РАЙ.

357

— Такъ готовь, душенька ты моя, бѣлоногихъ... Рѣзвы, ухъ рѣзвы! Видѣлъ, какъ ты на чортовыхъ жеребцахъ по ярмаркамъ свою кралюсударушку покачивалъ... Готовь, а я тѣмъ временемъ маленечко сосну... Да ты не бойся—все теперь у насъ будетъ гладко, шито! Никто, опричъ меня, про доносъ этотъ не знаетъ, даже и письмоводителю я не показывалъ.. Рыло у него нечисто... Понятыхъ тѣмъ же часомъ отпущу назадъ и напишу, куда слѣдуетъ, что нѣтъ-молѣ такого въ здѣшнихъ мѣстахъ; а про подарки ты выдашь мнѣ росписку, что деньги за все снолна получилъ...

„Слава тебе! Господи! слава!“ — не помня себя отъ радости, взмолилась Груня, когда становой погасилъ свѣчу и, примостясь на лавкѣ, захрапѣлъ въ первой горницѣ, а Родивонъ ушелъ ему готовить тройку бѣлоногихъ.

— Ёдемъ, — шеннулъ, входя къ женѣ въ-попыхахъ, Родивонъ.

— Куда?

— Нечего толковать. Буди и бери Параню, да захвати хлѣба, одѣжи. Послѣ все разскажу.

— Да онъ же поладилъ съ тобой, согласился! — лепетала, дрожащими руками одѣвая дочку, Груня.

— Знаю я ихъ, ненасытныхъ волковъ. Дай ему только палецъ въ глотку, всю руку слопаетъ. Пропали мы, пропали... Скорѣе снаряжайся, скорѣй... Люди не скоро сойдутся, — успѣемъ уйти: загоню коней до смерти, а сто верстъ проскачу. Въ Бахмутѣ есть пріятель, далѣе отъ него уйдемъ... въ Анапу или за Кубань.

Родивонъ хотѣлъ было сразу порѣшить съ становымъ, да раздумалъ. Пошаривъ потомъ съ фонаремъ на чердакѣ и вкругъ дома и раздумывая не повѣситься ли? онъ возвратился къ женѣ, поднялъ у печки топоромъ половину, вынулъ оттуда кожаный поясъ съ деньгами, снялъ со стѣны ружье, перекрестился на образъ и вышелъ на крыльцо.

На дворѣ чуть начинало бѣлѣть. Запряженная тройка бѣлоногихъ, какъ вкопанная, стонла на привязи у крыльца.

Родивонъ усадилъ въ телѣгу Груню съ дочкой, бросилъ къ нимъ кое-какіе пожитки, бережно растворилъ ворота, самъ сѣлѣ на облучокъ снялъ шапку, еще разъ перекрестился, прислушался. Вездѣ было тихо. Только въ сосѣдней слободе за бугромъ, какъ-бы по волку, тявкали собаки.

Телѣга безъ шума выѣхала за ворота, спустилась на темный еще лугъ, стала переваливать за косогоръ. Родивонъ неспокойно задвигался, подобралъ возжи и сперва рысью, потомъ вскачь пустилъ храпѣвшихъ и рвавшихся жеребцовъ.

— Охъ, да что же это? что? — заговорила въ страхѣ, оглядываясь, Груня: — никакъ у насъ, Родивонъ Максимычъ, пожаръ?

358

БАВУШКИНЪ РАЙ.

Родивонъ съ трудомъ переводилъ дыханіе и молчалъ. Онъ крѣпче
надвинулъ шапку на уши, крѣпче налегъ на бѣлоногихъ, и тройка, вы-
бравшись на дорогу къ Волчей, скрылась за горой, въ то время, какъ
начавшийся за спинами бѣлецевъ пожаръ далеко освѣтилъ долину Бо-
гатой, въ томъ мѣстѣ, гдѣ стоялъ хуторъ и гдѣ Богатая сливалась съ
рѣчкой Богатѣнькой.

Домъ, гдѣ спалъ мертвецки-пьяный становой, всныхнулъ и горѣлъ,
какъ свѣча. Не успѣли собѣжаться изъ задворныхъ изъб разбуженные
ревомъ скотины и гуломъ огня батраки, не успѣли подойти завидѣвшіе
пламя понятые, отъ новаго дома Ивана Яковлевича остался одинъ не-
пелъ.

Письмоводитель далъ знать въ городъ. Явился исправникъ. По окон-
чаніи слѣдствія, былъ составленъ протоколъ, а въ протоколѣ было ска-
зано: „По Божьему изволенію, такого-то года, мѣсяца и числа, на хуторѣ
лей объ-гвардіи прапорщика Д**, отъ неизвѣстной причины, въ глухое
ночное время, приключился пожаръ. А на томъ пожарѣ, кромѣ лошадей,
коровъ и прочаго имущества владѣльца, сгорѣли: становой приставъ
Сидоръ Акимовъ Солодкій, со всѣми его бумагами, пара обывательскихъ
коней, съ повозкою, и управляющей тѣмъ хуторомъ вольноотпущенный
Родивонъ Максимовъ Бѣлогубовъ, съ женою Аграфеною Пвановою и съ
малолѣтней дочкой, Прасковьей. Въ чемъ и подписуемся...“

Въсти о пожарѣ на хуторѣ и о гибели управляющего съ семьей
сильно поразлили Ивана Яковлевича и Анну Васильевну. Дѣдушка рѣ-
шилъ раздѣлаться съ землей и со всѣмъ хозяйствомъ на Богатой. Бабушка
мужу не перечила. Это имѣніе вскорѣ было продано курскому второй
гильдіи купцу, Ивану Михайловичу Слатину. Иванъ Яковлевичъ былъ
доволенъ тѣмъ, что вырученными деньгами уплатилъ немало, особенно
тажелыхъ долговъ. Анна Васильевна была за то не pentha.

— Нѣтъ моего рая, нѣтъ Грунюшки, толковала старуха: погибла
моя Груня, съ мужемъ и стѣ дочкой, да еще какою страшною смертью
погибла! И все я виновата, я.. Зачѣмъ боялась, зачѣмъ ее туда ото-
слала?..

Прошелъ годъ и два, прошло нѣсколько летъ. Умеръ и дѣдушка
Иванъ Яковлевичъ.

Аннѣ: Васильевѣнъ, по его кончинѣ не жилось болѣе въ старомъ,
пришійцкомъ домѣ. Она тосковала, не знала, куда дѣтіся, и по-часту
гостила въ Лесномъ домикѣ, при винокуренномъ заводѣ, въ Курбатовомъ.

Нѣкто г. Важеновъ, борисонѣбскій уланъ и мѣстный поэтъ, за
много летъ передъ тѣмъ, а именно въ 1802 году, оставилъ, въ альбомѣ
бабушки, слѣдующее „Изображеніе пріятнаго мѣста Курбатова“:

ВАБУШКИНЪ РАЙ.

359

„Курбатовъ! ты сокрыть природой подъ горами...

„Въ тебе собраніе прекраснѣйшихъ картинъ;

„Величественъ твой видъ, обиленъ ты водами

„И у природы—знать—ты прелюбезной сынъ...

„Въ тебе я созерцаль цріятные предметы:

„Долину, горы, лѣсъ, звѣринецъ, водометы,

„И какъ изъ тростника Михайло козъ гонялъ...

„Тогда-то въ сердцѣ я твой видъ благословлялъ!“

Чтò же манило бабушку въ лѣсную глушь, въ тихое, пустынное
Курбатово? Здѣсь умеръ дѣдушка. Сверхъ того, домикъ въ Курбатовѣ
сильно наноминалъ Аннѣ Васильевнѣ выстроенный по его образцу, сго-
рѣвшій домъ на Богатой, гдѣ она въ прежніе годы любила съ Груней
встрѣчать весну. Подъ конецъ своихъ дней бабушка еще болѣе стала
походить видомъ и нравомъ на спартанку. Уѣдетъ изъ Пришиба на
заводъ, велитъ отпречь лошадей и нойдетъ бродить съ книжкой или съ
кузовкомъ, будто за грибами, въ окрестностяхъ старой винокурни, по
лѣсу и по лугамъ.

„Нѣтъ моего рая, нѣтъ Груни!“ тоскуетъ бабушка: „думала ее
сосватать за Калиныча, за винокура. Жила бы, радовала-бъ меня и по-
днесь. А теперь? Гдѣ-то витаютъ душеньки ея и ея дочки? Ахъ! не
прощу себѣ, никогда не прощу... я виновата въ ихъ смерти... я!“

Бабушка ходить между высокихъ сосенъ, по песчаному пристѣну и
между кудрявыхъ березъ и ольхъ, по лугамъ. Стародавніе годы ходятъ
по слѣдамъ бабушки.—„Ничего, никакого приданаго я не принесла
мужу“, думаетъ она: „пользовалась его имуществомъ. Пол-состоянія
предлагалъ онъ мнѣ отписать по дарственной. Все, все отдала бы лишь
бы жива была Груня...“

А лѣсъ стонетъ, поетъ, отзывается на тысячи голосовъ. По
влажному остывшему илу, таская изъ него свѣжіе сладкіе корешки,
бѣгаютъ кулички и черныя дикія курочки. Сѣрана поверхность грязи
усьвается крестиками ихъ ножекъ, какъ старинная рукопись словами.
Каждый кустъ, каждая вѣтка одѣты своимъ благоуханіемъ. Чубатый
удодъ посвистываетъ на бугоркѣ; слышится рѣзкое чоканье дрозда; ку-
кушка вдали отзывается; дятлы и иволги, какъ куски разноцвѣтнаго су-
кна, перебрасываются съ дерева на дерево.

А на зарѣ — нескончаемый лѣсной концертъ... Вверху, вокругъ,
вездѣ слышится музыка. Цѣлое море звуковъ проливается на лѣсъ и на
зеленые луга.

Возвратится бабушка на кругой бугоръ, на котором стоитъ старый
заводскій домикъ, сядетъ на крылечко, развернетъ на колѣняхъ книжку

360

ВАВУШКИНЪ РАЙ.

или, глядя вдаль, шевелитъ спицами чулка: — мысли ея за Донцомъ.
Слушая весеннія лѣсныя пѣсни, и бабушкинъ фаворить-пѣтухъ, состарѣв-
шійся при винокурнѣ, не унимается: смотрить съ холма на луга и на
озера, и то-и-дѣло кричитъ... Да крикнетъ иной разъ такъ, что самъ
отшатнется въ сторону и, наставивъ одинъ глазъ въ землю, а другой
на бабушку, какъ-бы разсуждаетъ: „кто это такъ странно крикнулъ?“

Незадолго передъ смертью, бабушка возила больного внука на
Кислыя воды, на Кавказъ. На одной станціи, не доѣзжая Екатеринодара,
она мѣняла лошадей. Станціонный писарь взглянулъ въ ея подорожную,
потомъ на неё самоё. Онъ пригласилъ Анну Васильевну въ особую
горницу, заперъ за собой дверь и, спросивъ ее, не у нея ли на хуторѣ
когда-то проживала съ мужемъ и съ дочкой Аграфена Бѣлогубова?
—разсказалъ ей, какимъ образомъ Бѣлогубовы спаслись отъ огня и
какъ они долгое время скрывались по близости, въ казацкихъ станцахъ,
въ томъ числѣ и на этой станціи, гдѣ Родивонъ нанимался старостой.

— Что-же Грунья? — спросила, ни жива, ни мертва отъ страху,
бабушка: — гдѣ она теперь? жива ли?

— Не знаю...

— А мужъ ея?

— Лошадьми на Кубани въ послѣднее время, сказываютъ, торго-
валъ...

— Отчего-жъ они, безумные, отчего-жъ ни о чемъ не дали мнѣ
вѣсти? зачѣмъ терзали меня?

— Боялись, сударыня-матушка.

— Меня боялись?

— Не васъ, сударыня, не васъ... Они такъ васъ хвалили и помнятъ—
я все уговаривалъ ихъ къ вамъ писать... Боялись же своего... графа-то
Аракчеева...

— Да онъ вѣдь давно померъ...

— А дѣло-то ихнее — бѣгство?.. потомъ пожаръ — нешто все это
померло?

Бабушка залилась слезами...

Въ Пятигорскѣ, въ Кисловодскѣ и Екатеринодарѣ, вездѣ Анна
Васильевна потомъ отыскивала Бѣлогубовыхъ, сулила за ихъ указаніе
значительную сумму денегъ, переписывалась съ властями, даже черезъ

ВАВУШКИНЪ РАЙ.

361

мирныхъ черкесовъ сносилась съ горцами—ничто не помогло. Слѣдъ
Бѣлогубовыхъ пропалъ навсегда.

— „Вотъ, душенька, — говорила мнѣ бабушка, разсказавъ эту
исторію: — я стара, у меня ничего нѣтъ; имѣніе твоего дѣда раздѣлено,
распалось... Выростешь, помни это... души-то крѣпостныя... крѣпост-
ные люди... Приглядывайся, да читай умныя книги, все поймешь...“

(1873 г.)

ВОСЕМЬСОТЪ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ ГОДЪ.

(1821—1825).

(ОТРЫВКИ ИЗЪ НЕКОНЧЕННАГО РОМАНА).

М. Ю. Анненковой.

I.

Каменка.

Михаилъ Павловичъ Бестужевъ-Рюминъ посѣтилъ Каменку впер-
ые, осенью въ 1821 году, послѣ своего нежданнаго перевода въ южную
армію, въ полтавскій полкъ, изъ распущеннаго, за неповиновеніе, семе-
новскаго гвардейскаго полка.

Никогда потомъ, въ немногіе годы молодой и бурной, рано погиб-
шей жизни, Бестужевъ не могъ забыть ни своего заѣзда въ этотъ краси-
вый уголокъ кіевской Украйны, ни его радушныхъ обитателей.

Это было въ концѣ ноября.

Его однополчанинъ по гвардіи и теперь ротный командиръ по пол-
тавскому полку, Сергѣй Ивановичъ Муравьевъ-Апостолъ собирался тогда
въ свое родовое, миргородское помѣстье, село Хомутецъ.

— Хочешь, Миша, — сказалъ онъ ему: я по пути заѣду на именины въ Каменку... тамъ, въ екатерининъ день, весело, — барышни, танцы... а главное, увидишь общество замѣчательныхъ, истинно умныхъ русскихъ людей.

Ротный любилъ Мишеля, покровительствовалъ ему и былъ радъ до-
ставить ему развлеченье. Они поѣхали.

Дорога въ этой части чигиринскаго уѣзда шла извилистыми лѣси-
стыми холмами. Погода была мглистая, съ небольшимъ морозомъ. Дубо-
выя, липовыя и грабовыя рощи, захваченные раннимъ снѣгомъ, еще не
потерявъ всѣхъ листьевъ, стояли то темными, то багрово-золотистыми
островами, среди опустѣлыхъ, обѣлыхъ полянѣ. Рѣдкіе сѣла и хуторы, съ
историческими именами, Суббѣтово, Смѣла, Мотрѣнинъ и Лебединскій
монастыри, напоминали гетманщину и недавніе, послѣдніе дни Запорожья.

364

КАМЕНКА.

Верстахъ въ сорока отъ Читирина, извилистый проселокъ сталъ
круто спускаться въ долину. Подъ пригоркомъ, пересѣкая Каменку на
двѣ части, текла еще незамёрзшая рѣка Тясминѣ. Сквозь морозную мглу
блеснули маковки двухъ церквей, обозначились новые, вдаль уходящіе
холмы и обширное, въ нѣсколько сотъ дворовъ, населенное малороссами
и евреями, мѣстечко. На возвышенномъ взгорѣѣ сталъ видѣнъ большой,
двухъ-этажный, помѣщичій домъ, съ пристройками,—за нимъ старый
садъ, красивыми уступами спускавшійся къ рѣкѣ. Барскій дворъ былъ
уставленъ возками, санями. Кучера водили упаренныхъ лошадей. Прислуга
суетилась межъ домомъ и дворовыми постройками.

— А знаешь-ли, кого еще мы можемъ здѣсь встрѣтить? — сказалъ
спутникъ Мишелю, при спускѣ въ улицу, называя ему обычныхъ камен-
скихъ гостей: сюда, эти дни ждали гостя изъ Кишенева... онъ уже навѣ-
щалъ Каменку минувшею весной...

— Кто такой?

— Пушкинъ...

— Можетъ-ли быть?

— Увидишь.

Любопытство Мишеля было сильно возбуждено, и онъ не помнилъ,
какъ въѣхалъ въ ворота и какъ ступилъ на крыльцо.

Восемнадцатилѣтній, темнорусский, голубоглазый и средняго роста
юноша, Мишель въ это время съ виду былъ еще почти ребенокъ. Сильно
впечатлительный, добраго и нѣжнаго сердпа, онъ, подъ надзоромъ стра-
стно его любившей матери, сперва воспитывался въ Москвѣ, потомъ въ
Петербургѣ, въ пансіонѣ какого-то парижскаго эмигранта — аббата. Обра-
зованіе ему было дано въ духѣ того времени, чисто французское, такъ
что, до поступленія въ гвардію, онъ даже съ трудомъ говорилъ по-русски.

Опредѣلясь въ полкѣ, изящный, чувствительный и нѣжный воинъ
не могъ равнодушно видѣть мученій мухи, комара. Полковая учебная
стрѣльба бросала его въ краску и приводила въ дрожь. Затянутый въ
узкій офицерскій мундирѣ, съ высокимъ, жесткимъ воротникомъ и острымъ
длинными фалдочками, онъ, когда былъ веселъ, своимъ звонкимъ, задор-
нымъ смѣхомъ и рѣзвостью, а когда скучалъ, — томностью робкихъ, разсѣян-
ныхъ глазъ, красиво-вьющимися кудрями и вздохами, напоминалъ скорѣе
дикую, несложившуюся дѣвочку, чѣмъ сына Марса. Не желая, впрочемъ,
отстать отъ товарищей, онъ любилъ себя показать лихачемъ, гарцовалъ
по Невскому на красивомъ скакунѣ, участвовалъ въ дружескихъ попойкахъ,
въ карточной игрѣ и прочихъ холостыхъ кутежахъ. Но его любимымъ
занятіемъ было чтеніе.

Западные и преимущественно французскіе историки, философы, ро-
манисты, поэты и эконоистты были Мишелемъ съ жадностью прочитаны
въ богатыхъ библіотекахъ его московской и петербургской родни. Съ

КАМЕНКА.

365

книгой Беккарія о преступлених і наказаніях, сь разсужденіем о
законах Монтескье, сь Вольтером' и Дидеро он' ознакомился сь таким
же наслажденіем, как и сь Плутархом, Гельвеціем, Кондилякомъ,
Гольбахомъ, Вателемъ и Руссо. Изъ русских писателей онъ увлекался
фантастическими балладами Жуковскаго и плакалъ надъ „Лизой“ Карам-
зина. Но его идеаломъ былъ Пушкин... Мишель зналъ наизусть почти
всѣ его стихи, въ томъ числѣ его неизданныя, смѣлыя и пламенные са-
тиры, ходившія въ то время въ безчисленныхъ спискахъ и читавшіяся
на-расхватъ: Лицинію, Деревня, Кинжалъ, Чаадаеву, на Аракчеева, Го-
лицына и другія.

И вдругъ, этотъ Пушкинъ, этотъ идолъ молодежи, полубогъ, могъ
быть дѣйствительно здѣсь же, въ Каменкѣ. Не шутитъ-ли товарищь? не
издѣвается-ли безъ жалости надъ юнымъ поклонникомъ любимца парнас-
скихъ боговъ?

Виновница именинаго съѣзда, еще сохранившая слѣды былой, замѣ-
чательной красоты, величественная и любезная семидесятилетняя ста-
рушка, Екатерина Николаевна Давыдова была урожденная графиня Са-
мойлова, сестра извѣстнаго канцлера и племянница свѣтлѣшаго князя
Потемкина. Отъ перваго брака у нея былъ сынъ, —извѣстный защитникъ
Смоленска и герой Бородина и высотъ Парижа, генералъ Николай Раев-
скій, два сына котораго, ея внуки, были друзьями Пушкина. Ея сыновья
отъ второго мужа, Давыдова, старшій Александръ и младшій Василій
Львовичи, жили съ матерью. Высокій, тучный, свѣтлорусый и величавый,
отъ природы неподвижный, лѣнивый и всегда полудремющій Александръ
Львовичъ, какъ и его мать, весьма схожій съ дѣдомъ Потемкинымъ, былъ
женатъ на красавицѣ-франпуженкѣ, графинѣ Граммонъ. Василій Льво-
вичъ, совершенная противоположность брату Александру, впослѣдствіи
женатый на миловидной и доброй, дальней родственницѣ, Александрѣ
Ивановнѣ, былъ сь виду въ покойнаго своего отца,— роста ниже сред-
няго, съ курчавыми, темными волосами, веселый, со всѣми общительный,
говорливый и живой.

Оба брата воспитывались въ петербургскомъ пансіонѣ аббата Николь,
служили, какъ всѣ тогда, въ военной службѣ, одинъ въ кавалергардахъ,
другой адъютантомъ князь Багратіона—въ гусарахъ, отличились въ двѣ-
надцатомъ году и теперь находились въ отставкѣ, старшій генераломъ,
младшій полковникомъ. Александръ Львовичъ сь семьей жилъ въ нижней,
лѣвой части каменскаго дома, Василій—въ особой пристройкѣ, въ правой.
Средину нижняго этажа, сь своими домочадцами, занимала старушка
мать. Она вставала рано, обходила въ пристройках разныя рукодѣлья,
кружевницъ, коверщицъ и швей, навѣщала оранжереи, цвѣтники и свѣ-

366

КАМЕНКА.

ряла свой брегетъ по солнечнымъ часамъ, устроеннымъ на садовой поля-
нѣ, передъ домомъ. Всѣ обѣдали, пили чай и ужинали внизу у старушки,
бесѣдуя въ общей, огромной, увѣшанной фамильными портретами, нижней
гостиной. Верхній этажъ и одинъ изъ флигелей служили для пріѣзда
гостей.

Къ Каменкѣ принадлежали семнадцать тысячъ десятинъ земли, уна-
слѣдованной ея владѣлицей, благодаря дядѣ, свѣтлѣйшему Потемкину,
то-есть чуть не половина Чигиринскаго уѣзда, и Екатерина Николаевна
заранѣе рѣшала почти всѣ уѣздные выборы, говоря одному—ты, батюш-
ка, будешь предводителемъ, другому—тебѣ быть исправникомъ, или судьей.

Въ семейные праздники въ Каменку съѣзжались,:кромѣ другихъ
сосѣдей, Лопухиныхъ, Орловыхъ, родные хозяевъ, изъ Кіева Александръ
и Николай Раевскіе, Поджію и др. А теперь здѣсь былъ и недавно же-
натый на сестрѣ Раевскихъ, служившій въ Кишиневѣ, генералъ Михайльъ
Орловъ, съ своимъ адъютантомъ, Охотниковымъ, генералъ князь Сергѣй
Григорьевичъ Волконскій и московскій гость, также бывшій семеновецъ,
капитанъ Иванъ Дмитриевичъ Якушкинъ.

Мишель съ товарищемъ подъѣхали къ началу молебна. Всѣ гости
были въ сборѣ, отслушали исполненное пѣвчими многолѣтіе, поздравили
именинницу и, въ ожиданіи пирога, размѣстились вкругъ хозяйки въ
гостиной и частью въ залѣ. Слуги разносили чай. Степенный и важный
дворецкій, Левъ Самойлычъ, съ порога поглядывалъ, все-ли въ порядке
въ залѣ и въ столовой.

Прерванный молебномъ, разговоръ оживленно продолжался. Мишель
разсѣянно прислушивался къ толкамъ лицъ, которымъ передъ тѣмъ былъ
представленъ. Съ нимъ заговорилъ младшій Раевскій. Но онъ и его едва
слушалъ, оглядываясь и ища кого-то счастливыми, смущенными глазами.

Французскій говоръ здѣсь преобладалъ, какъ и во всемъ тогдашнемъ
обществѣ. До слуха Мишеля долетали слова:—"кортесы рѣшили" — "Мет-
тернихъ опять" — "силы якобинцевъ" — "Аракчеевъ" — "карбонары"...
Кто-то передавалъ подробности о недавномъ, неудачномъ, хотя столько
пророчившемъ, вторженіи въ Турцію изъ Кишинева грека-патріота, рус-
скаго флигель-адъютанта, князя Иискаланти.

— Это сильно озадачило, смѣшало нашъ кабинетъ, — произнесъ въ
гостиной молодой женскій голосъ: — добрая попытка не умретъ...

— Да, но бѣдная родина Гомера и Θεμιστοκλα! — возразилъ другой
голосъ, и въ немъ Мишель узналъ своего ротнаго: — ждите... не скоро
вернется законное наслѣдіе четырехвѣковой жертвѣ турецкихъ кинжаловъ
и цѣпей...

— Австрійцы вторглись въ Неаполь и мы же, имъ въ помощь, стя-
нули войско къ границѣ, — толковали въ залѣ.

— И все Меттернихъ, Аракчеевъ.

КАМЕНКА.

367

— Но у насъ Сперанскій, Мордвиновъ...

— Придетъ пора!

— Два года назадъ, Зандъ расправился съ предателемъ Коцебу...

— А вы знаете новую сатиру Пушкина на Аракчеева? — спросилъ кто-то Раевскаго, въ двухъ шагахъ отъ Мишеля.

— Какъ не знать!... „Достоинъ лавровъ Герострата?“ — отозвался тотъ.

— Нѣтъ, а эти:

„Безъ ума, безъ чувствъ, безъ чести,
„Кто-жъ онъ, преданный безъ лести?”

— „Просто фронтовой солдатъ!“... еще бы! — да гдѣ же онъ самъ? ужли еще спитъ? — произнесъ Раевскій и, обратясь къ Мишелю, сказалъ: — вы желали съ нимъ познакомиться... хотите на верхъ?

— Постой, постой, — крикнулъ Раевскому младшій Давыдовъ, держа листокъ бумаги: Омелько пошелъ будить Пушкина, а онъ ему сказалъ и записалъ въ постели вотъ этотъ экспромтъ...

Давыдовъ прочелъ стихи: „Мальчикъ, солнце встрѣтить должно“.

— Мило! прелесть! — раздалось со всѣхъ сторонъ.

Мишель пошелъ за Василіемъ Львовичемъ.

Поднявшись изъ сѣней, по внутренней, круглой, полутемной лѣстницѣ, Мишель и его провожатыи остановились вверху, у небольшой двери. Мишель почему-то предполагалъ увидѣть Пушкина не иначе, какъ демонически-растрепаннаго, въ странномъ и фантастическомъ нарядѣ, въ красной фескѣ и въ нестромѣ, цыганскомъ плащѣ. Раевскій постучалъ въ дверь.

— Entrez! — раздался за порогомъ негромкій, пріятный голосъ.

Къ удивленію Мишеля, Пушкинъ оказался въ щегольски смитомъ, черномъ сюртукѣ и въ обѣлыхъ воротниткахъ. Его непокорныя, вьющіяся кудри были тщательно причесаны. Онъ сидѣлъ у стола. Свѣтлая, уютная комната, окнами въ садъ, на Тясминъ и зарѣчные холмы, была чисто прибрана. Ни безпорядка, ни сора, ни слѣдовъ воспѣваемаго похмелья.

— Бессарабскій... онъ же и бѣсъ-арабскій! сказалъ съ улыбкой Раевскій, представляя Мишелю пріителя.

— Что, пора?.. развѣ пора? — торопливо спросилъ Пушкинъ, въ попыхахъ подбирая на столѣ клочки иписанныхъ бумагъ, комкал ихъ и прича въ карманы и столъ.

Мишель съ трепетомъ вглядывался въ эти клочки, въ этотъ столъ и въ знакомыя по наслышкѣ, выразительныя черты любимаго, дорогого писателя.

— Пирогъ простынетъ, — съ укоромъ сказалъ Раевскій.

— Ну, вотъ! — поморщился Пушкинъ, оглядываясь на дверь: — душенька, какъ бы безъ меня?

368

КАМЕНКА.

— Безъ тебя! да что ты? развѣ забылъ:

„Тебя, Раевскихъ и Орлова

„И память Каменки любя...“

— Оставь, голубушка! ужъ лучше и впрямь о пирогѣ, — уныло отвѣтилъ Пушкинъ, посматривая, все-ли спряталъ со стола.

— Нѣтъ,—вдругъ перебилъ, заикаясь, краснѣя и самъ себѣ удивля-
ясь, Мишель:—нѣтъ, это неподражаемо, восторгъ... „Недвижный стражъ
дремалъ...“ я все знаю... или это:

„П неподкупный голосъ мой

„Былъ эхомъ русскаго народа...“

Пушкинъ, надѣвая перчатки, радостно и ласково глядѣлъ на худень-
каго и голубоглазаго офицерика, въ стянутомъ воротникѣ и со вздёрну-
тыми, въ видѣ крылышекъ, эполетами, неловко и съ нерусскимъ выгово-
ромъ произнесшаго передъ нимъ его стихи.

— А это? — почти крикнулъ взволнованнымъ, дѣтски-сорвавшимся голосомъ Мишель:

„Увижу-ль я, друзья, народъ неугнетенный,

„И рабство, падшее по малію царя?“

Пушкинъ помолчалъ, взялъ шляпу.

— Не увидишь, милый, не увидишь, славный! — сказалъ онъ съ горечью и, обратаясь къ Раевскому, прибавилъ: — объясни ему это, Николай.

— Да почему-же? — спросилъ, замедляясь у двери, Раевскій: — развѣ тотъ, въ Грузинѣ, не допуститъ?..

— Малюта Скуратовъ! врагъ честныхъ Адашевыхъ! — проговорилъ Мишель.

— Да онъ съ искоркой! — вполголоса сказалъ пріятелю Пушкинъ, спускаясь по лѣстницѣ.

Мишель разслышалъ эти слова и былъ внѣ себя, на седьмомъ небѣ.

Въ теченіи всего того дня, за завтракомъ, обѣдомъ и чаемъ, Ми-
шель не спускалъ глазъ съ дорогого гостя. Онъ любовался его путками,
остротами и шаловливымъ ухаживаньемъ за двѣнадцатилѣтней, быстро-
глазою и хорошенькою Адель, дочерью старшаго Давыдова, которой
Пушкинъ, какъ узналъ Мишель, передъ тѣмъ написалъ извѣстные стихи:
„Играй, Адель“.

Вечеромъ молодежь танцовала. Сосѣднія дамы и дѣвицы пѣли итальянскія аріи и французскіе романсы. Въ карты никто не игралъ, да и некогда было. Общал, дружеская и разнообразная бесѣда длилась далеко за полночь.

КАМЕНКА.

369

Лежа въ постелѣ, въ комнатѣ также отведенной наверху и слу-
чайно по сосѣдству съ Пушкинымъ Мишель долго не могъ заснуть. —
„Какая разница!" —разсуждалъ онъ; — „этотъ домъ, это общество и тѣ,
гдѣ я прежде бывалъ! Правду сказалъ товарищѣ; вотъ истинно-умные
русские люди... И какъ здѣсь все просто, безъ чопорности и праздныхъ
затѣй... Ни лишней, толкущейся, напышенной челяди, ни всѣхъ обы-
чаевъ стараго барства... А разговоры? Давно-ли, въ видныхъ, даже гвар-
дейскихъ семьяхъ, какъ о чемъ-то обычномъ, шли пренія о томъ, какъ
полезнѣе наказывать солдатъ? часто-ли и понемногу, или рѣдко, но мѣтко?
Давно-ли, не на моихъ-ли глазахъ, нечистые на руку офицеры жаловались
начальству, что товарищъ этого назвалъ негодяемъ, тому нанесъ ударъ
по лицу? А здѣсь—два генерала, Волконскій и Орловъ, у нихъ въ полкахъ,
какъ говоритъ Сергѣй Ивановичъ, отмѣнены палки, солдатское хозяйство
отдано самимъ солдатамъ, заведены баталіонныя школы, библіотеки. И
все у нихъ тихо, солдаты отъ нихъ безъ ума. Что же это значитъ? и
почему во главѣ правленія стоитъ ненавистный всѣмъ Аракчеевъ, а не
Мордвиновъ и не Сперанскій, которыхъ всѣ такъ любятъ и отъ кото-
рыхъ такъ много ждуть? Боже, смилуйся надъ родиной. Вѣдь я такъ
ее сильно, такъ горячо люблю. Ты—высшая правда, наше спасеніе и
любовь!" Мишель заснулъ, вспоминая книгу Эккартсгаузена, которою
нѣкогда такъ зачитывался: „Dieu est l'amour le plus pur“.

На другой день, когда часть гостей разъѣхалась и, комрѣ двухъ-
трехъ постороннихъ, остались близкие друзья, Пушкинъ, исполняя
желаніе дамъ, прочелъ вслухъ конченнаго весной въ Каменкѣ „Кавказ-
скаго плѣнника“ и наброски новой поэмы „Братья разбойники“. Восторгъ
слушателей, особенно Мишеля, былъ неописанный. „Мнѣ душно здѣсь, я
въ лѣсъ хочу!“ шепталъ Мишель, забывая окружающихъ и мысленно
слѣдя за узниками, разбивающими цѣпи. Онъ сильно обрадовался, когда
узналъ, что его полковой товарищъ, по просьбѣ хозяевъ, рѣшилъ еще
погостить въ Каменкѣ.

Тѣсный кругъ собесѣдниковъ, по вечерамъ, собирался на половинѣ
младшаго Давыдова. Разговоръ сталъ еще увлекательнѣе, живѣе. Толко-
вали о недавнихъ столичныхъ новостяхъ: объ удаленіи, по доносу Фотія,
министра Голицына, о запрещеніи книги преосвященнаго Филарета и
„естественнаго права“ профессора Куницына, о голодѣ въ Смоленской
губерніи, откуда приѣхалъ Якушкинъ, о пророческихъ радѣніяхъ модной
сектантки Татариновой и о новыхъ движеніяхъ въ Испаніи и Цьемонтѣ.
Кто-то сказалъ, что готовится распоряженіе о закрытіи всѣхъ масон-
скихъ и другихъ, тайныхъ и явныхъ, благотворительныхъ обществъ въ
Россіі. Послѣдня новость вызвала большіе споры.

Болѣе другихъ горячо и съ сердцемъ объ этомъ говорили младшій
хозяинъ, Василій Львовичъ, и его товарищъ по петербургскому пансіону

Г. Н. ДАНИЛЕВСКИЙ. Т. ІІ.

24

370

КАМЕНКА.

аббата Николь, князь Волконскій. Старшій Давыдовъ, Александръ, слушалъ общіе толки нехотя и разсѣянно, то морщась, то снисходительно улыбаясь, куря сигару и лишь изрѣдка, хриплымъ, лѣнивымъ басомъ, вставляя свое слово.

## II.

Въ памяти Мишеля особенно врѣзался послѣдній изъ тогдашнихъ вечеровъ въ Каменкѣ.

Мужчины, какъ всегда, пообѣдавъ, собрались покурить въ большомъ, съ мягкочю мебелью, кабинетѣ Василія Львовича. Орловъ переглянулся съ Волконскимъ и, сказавъ что-то Якушкину, сѣлъ въ общій кругъ, къ столу, поглядывая на Пушкина. Они втроемъ какъ-бы о чемъ-то между собою условились.

— Господа,— сказалъ Орловъ, какъ всегда, по-французски:—У меня къ вамъ просьба; мы каждый день толкуемъ, споримъ, и все, кажется: безъ толку. Говорятся умныя вещи, а не сходимся ни въ чемъ, и неизвѣстно, на чьей сторонѣ правда. Попробуемъ вести разговоръ по-парламентски.

— Это какъ?— спросилъ ничего неподозрѣвавшій младшій Раевскій.

— Выберемъ предсѣдателя... вотъ, кстати, на столѣ и колокольчикъ,— улыбнулся черноглазый и статный красавецъ Орловъ.

— Браво!— подхватилъ Пушкинъ, садясь съ ногами на диванъ:—будетъ старое вѣче...

— Республики въ Новгородѣ и Псковѣ проповѣтали семь вѣковъ!— не громко, но рѣшительно, проговорилъ Мишель.

— Искорка! — разсмѣялся Пушкинъ: — но кого же въ предсѣдатели?

— Вамъ, Николай Николаевичъ! васъ выбираемъ! — обратился Якушкинъ, очевидно по условію съ другими, къ младшему Раевскому.

— Тебѣ, тебѣ! — крикнулъ Пушкинъ, апплидовилъ другу.

— Избираемъ, просимъ! — подхватили остальные.

Всѣ тѣснѣе сдвинулись, съ трубками и сигарами, вкругъ большого, укрытаго ковромъ, стола. Тяжело изъ угла, съ своей гаванной, подвинулся въ креслѣ и старшій, какъ всегда, плотно поѣвшій Давыдовъ.

— О чемъ же пренія? — полушутлъ и полуважно спросилъ, берясь за колокольчикъ, Раевскій.

— Да вотъ,— пачалъ Якушкинъ: — чего ни коснешься, рѣчь невольно заходитъ о томъ-же незримомъ, безъ видимой должности и власти, человѣкъ, который, между тѣмъ, теперь вся сила и власть... Вы, разумѣется, понимаете, о комъ говорю?

— Еще бы,— отозвался Василій Львовичъ.

КАМЕНКА.

371

— Протей-министръ,— произнесъ Волконскій.

— Дюнисіево ухо,— сказалъ, поджимая подъ себя ноги, Пушкинъ.

— Онъ лазутчески, подъ личиной скромности,— продолжалъ Якуш-кинъ: — какъ змѣй, какъ тать вползаетъ всюду, все порочитъ и хулитъ, ловко сѣя недовѣріе въ монархъ къ лучшимъ силамъ страны.

— Къ нему, въ Грузино,— подхватилъ Василій Давыдовъ: ужеѣ здятъ не только члены государственного совѣта, даже министры...

— А ты, Базиль, хотѣлъ бы,— хрипло прокашлявшись, перебилъ брата старшій Давыдовъ: чтобъ всѣѣ зѣдили къ твоему краснобаю, Мордвинову, или къ этой раскаявшейся, семинарской Магдалинѣ, — къ Сперанскому?

— Не перебивать, не перебивать! къ порядку! — послышались голоса.

Раевскій позвонилъ. Александръ Львовичъ, брезгливо-пыхтя, опустилъ спину въ кресло, а подбородокъ въ жабо.

— Такъ вотъ, господа,— продолжалъ Якушкинъ: — слыша это, всѣ мы, между прочимъ, знаемъ, кто въ настоящее время противится и лучшимъ мыслямъ государя... въ томъ числѣ предположенію о волѣ крестьянъ... Поставимъ вопросъ: возможна-ли, желанна-ли эта воли?

— Еще бы, — живо отвѣтилъ Волконскій: дарована свобода завоеваннымъ, прибалтійскимъ эстамъ и латышамъ... а сильная, древняя Россия.

— Побѣжденные ликуютъ, побѣдители порабощены! — произнесъ съ чувствомъ Орловъ.

— Гоняемся за славой освободителей и повелителей всей Европы,— проговорилъ младшій Давыдовъ: — а дома—военные поселенія, Татаринова, Фотій и Магницкій.

— Такъ тебе, Вася, хотѣлось-бы освободить своихъ крѣпостныхъ? — спросилъ Александръ Львовичъ.

— Да, да и тысячу разъ да! — съ жаромъ и твердо отвѣтилъ млад-шій братъ.

Александръ Львовичъ грузно повернулся лѣнивымъ, тучнымъ тѣломъ, попробовадь опять прокашляться и привстать.

— А кто будетъ, Базиль, тебя дѣлать фрикандо, супъ а-ля торкто и прочее,— спросилъ онъ: — если дадутъ вольную Митькѣ? и чтò скажетъ Левъ Самойлычъ?

— Всѣхъ освобожу, и теперь Мить и Самойлычу я плачу жалованье! — отвѣтилъ Василій Львовичъ: — спроси, вонъ, Якушкина; ему графъ Каменскій давалъ четыре тысячи за двухъ крѣпостныхъ музыкантовъ его отца... а Иванъ Дмитриевичъ графу отвѣтилъ выдачей имъ обоимъ вольныхъ.

— Гисуетесь! — брезгливо прохрипѣлъ Александръ Львовичъ, сося полупогасшую сигару: — въ якобинцевъ играете... мода, жалкое подражаніе чужимъ образцамъ.

24*

372

КАМЕНКА.

— Какъ мода? извините! — обратился къ спорщику Волконскій: — это
постоянная мысль лучшихъ нашихъ умовъ.

— Гдѣ они? — кисло улыбнулся и зѣвнулъ Александръ Львовичъ.

— Екатерина думала, — отвѣтилъ Волконскій: графъ Стенбокъ, двад-
цать лѣтъ назадъ, подавалъ мнѣніе о вольныхъ фермерахъ... Малиновскій
совѣтовалъ объявить волю всѣхъ крестьянскихъ дѣтей, родившихся послѣ
изгнанія. Наполеона.

— Мордвиновъ предлагалъ планъ, — подхватилъ Орловъ: — чтобы каж-
дый, кто внесъ за себя въ казну извѣстную сумму, по таксѣ, или пойдетъ
охотой въ солдаты, былъ свободенъ.

— Опять Мордвиновъ! но вѣдь это все галиматья! — нетерпѣливо про-
говорилъ Александръ Львовичъ: — quelle idée! воля безъ земли, безъ права
на свой уголъ, нашню, домъ... вѣдь фермеры...

— Отсталъ, отсталъ! — живо крикнули Давыдову Орловъ, младшій
братъ и Волконскій: — съ землею! рѣшаютъ дать землю!

— Кто рѣшаетъ? — удивленно спросилъ и даже приподнялся Але-
ксандръ Львовичъ, глядя на собесѣдниковъ.

Тѣ странно замолчали.

— Охъ вы, кроители законовъ и жизни!.. скучно!.. Партіи! но вѣдь
и Аракчеевъ партія... потягайся съ нимъ!

— Такъ по-твоему все хорошо? и военные поселенія? — спросилъ
брата младшій Давыдовъ.

— Нѣтъ, этого не хвалю.

— Наконецъ-то! но почему?

— Да какъ тебѣ это сказать? ну, просто нелѣпо и глупо устроено!
ну, совсѣмъ глупо! — убѣжденно отвѣтилъ Александръ Львовичъ: — всѣ
эти поселяне, во-первыхъ, никуда негодные солдаты, а во-вторыхъ, внѣ
фронта, постоянно недовольные крестьяне... оттого и бунты...

Проговоривъ это, Александръ Львовичъ, сопя и сердито бурча себѣ
подъ носъ, пересѣлъ въ глубь комнаты, на другой диванъ и, какъ-бы
рѣшивъ болѣе не спорить, закрылъ глаза.

Шли пренія о новомъ предметѣ. Сильно горячился Орловъ. Ему
возражалъ Якушкинъ.

— Такъ какъ, по слухамъ, предполагаютъ закрыть масонскія и
другія тайныя, благотворительныя общества, — сказалъ Орловъ: — я прошу
слова и предлагаю вопросъ: насколько умѣстна и нужна эта мѣра? и
можетъ-ли самый способный, благомыслящій чиновникъ замѣнить, въ
смыслѣ общей пользы, частнаго, свободнаго дѣятеля?

— Парадоксъ! — произнесъ, очевидно условно, Якушкинъ.

— Далеко не парадоксъ, — возразилъ Муравьевъ: — понятія народа
грубы; насилія всякаго рода, продажность судей, воровство и грабительство
снизу до верху и общая нравственная тьма, развѣ это не возмутительно?

374

КАМЕНКА.

— А если графъ къ нему не допуститъ? — сказалъ, улыбаясь, Орловъ.

— Допуститъ! — произнесъ Пушкинъ, сверкнувъ глазами.

— Понимаю рѣшимость Курція и Винкельрида! — проговорилъ, охваченный дрожью, Мишель.

— Enfants perdus — досадливо пробасилъ съ дивана Александрѣ Львовичъ.

— Такъ ты и въ этомъ противъ насъ? говори, противъ? — обратился къ нему младшій братъ.

— Еще бы... все фарсы!.. пересадка то нѣмцевъ, то Франціи...

— Какая?

— Да эти-то подземные рыцари... все игра въ конституцію, въ партіи... и все для успѣха толпы...

— Но эта толпа — родное общество, — убѣжденно сказалъ Орловъ: — мы же его ближайшіе, кровные вожди...

— А я не согласенъ,— подзадоривалъ Якушкинъ.

— Пора достроить старое, великое зданіе,— произнесъ Волконскій.

— Рано, князинька, захотѣли быть на виду, карнизомъ! — возразилъ старшій Давыдовъ: — не только наши стѣны, фундаментъ ползетъ по швамъ.

— Стыдно, слушай! Ужли не понимаешь? — обратился къ брату Василій Львовичъ: — вѣдь одно спасеніе въ такомъ обществѣ.

— Vous périrez, cher frère...

— Mais en honnête homme... voilà.

— Et moi, moi,— заговорилъ, горячась и сверхъ обычая сильно волнuirьс, старшій братъ: — je vous dis... vous fairez bien du mal à la Russie,— съ этимъ вашимъ тайнымъ обществомъ!.. вы насъ отодвинете на пятьдесятъ лѣтъ назадъ...

Прошло нѣсколько мгновеній общаго молчанія.

— Такъ какъ-же? поставимъ прямо вопросъ: полезно-ли учрежденіе такого общества? — спросилъ Орловъ: — рѣшайте.

Стали собирать голоса. Большинство, въ томъ числѣ самъ предсѣдатель, отвѣтили утвердительно.

— Мне же не трудно доказать противное, а именно, что вы всѣ здѣсь шутите,— вдругъ сказалъ Якушкинъ: и первый намъ это докажетъ нашъ предсѣдатель.

— Какъ такъ? — спросилъ, краснѣя, Раевскій.

— Дѣло просто,— продолжалъ Якушкинъ: — ну, положимъ, мы васъ обманывали... или нѣтъ, иначе говоря... ну, представьте, что союзъ, или тамъ тайное политическое общество, о которомъ сейчасъ шла рѣчь... уже теперь существуетъ и что вы среди его членовъ...

— Ну, и что-же? — спросилъ несовсѣмъ рѣшительно Раевскій.

КАМЕНКА.

375

Пушкинъ, Мишель и другіе впились глазами въ Якушкина.

— Такъ вотъ я къ вамъ, Николай Николаевичъ, обращаюсь, —
проговорилъ Раевскому Якушкинъ: — если такое общество существуетъ,
вы навѣрное отказались бы вступить въ его члены?

— Напротивъ, изъ первыхъ бы къ нимъ присоединился! — отвѣтилъ Раевскій.

— Ой-ли? въ такомъ случае, — торжественно произнесъ Якушкинъ:
— знайте, общество существуетъ... вашу руку...

— Вотъ она! — нѣсколько подумавъ, сказалъ Раевскій.

— II моя,— съ жаромъ вскрикнулъ Пушкинъ.

— II моя! — радостно присоединился Мишель.

Волконскій тревожно, изъ-за спины Орлова, дѣлалъ, незамѣтные другимъ, знаки Якушкину. Послѣдній опомнился.

— Я пошутилъ,— сказалъ, смѣясь, Якушкинъ: — мы условились съ
Орловымъ: неужели можно было принять это за правду? тайнаго обще-
ства въ Россіи нѣтъ и быть не можетъ.

Орловъ, Василь Йавидовъ и Волконскій также смѣялись.

— Ну, и браво! — проговорилъ, весело поворачиваясь въ креслѣ.
Александръ Львовичъ; — а то вы, господа, совсем-было меня напугали...
глупая мода — эти общества! пустали и опасная...

Пушкинъ всталъ.

— Какъ? такъ это и впрямь была только шутка? — вскрикнулъ онъ взволнованнымъ, обрывавшимся голосомъ: — вы издѣвались надъ нами? шутили!

Всѣхъ поразилъ видъ Пушкина. Въ его гнѣвно-пылавшихъ глазахъ дрожали слезы. На блѣдномъ лицѣ выступили красныя пятна. Весь онъ былъ взбѣшенъ и раздраженъ.

— Я никогда... о, никогда, — произнесъ онъ съ чувствомъ и сбиваясь на каждомъ словѣ: — въ жизни я ни разу не былъ такъ несчастливъ. какъ теперь...

Всѣ слушали молча.

— Я вѣрилъ, — продолжалъ Пушкинъ: — говорю среди честныхъ людей... я замѣчалъ, почти былъ убѣжденъ, что тайный союзъ патріотовъ уже учрежденъ, или здѣсь же, среди насъ, получить свое начало... Я видѣлъ высокую цѣль, видѣлъ жизнь мою облагороженною, нужною и полезною для другихъ...

— Александръ Сергеевичъ! Саша! полно, успокойся! — перебилъ его Раевскій: — да твоя слава, жизнь...

— И все это была только шутка! или я не стóю такой чести? — вскрикнулъ, дрожа и глотая слезы обиды, Пушкинъ: — идеалъ мой разбить! спасибо! зло шутите, господа...

Сказалъ это, онъ бросился изъ комнаты, надѣлъ въ передней шубу

376

КАМЕНКА.

и шапку и вышелъ въ садъ. Видя его настроеніе, никто изъ друзей не рѣшился его остановить или слѣдовать за нимъ. Сдѣлалъ-было движеніе Вольконскій. Князю было жаль Пушкина, хотѣлось ему что-то сообщить, чѣмъ-то его утѣшить. Но и онъ остановился, подъ вліяніемъ тайнаго, грустнаго раздумья и почти священнаго благоговѣнія къ общему, пылкому другу.

Погода, попрежнему, была тихая, съ легкимъ морозомъ. Туманъ поднялся. Звѣздная ночь искрилась на оледенѣлыхъ деревьяхъ и кустахъ, на крышѣ дома и садовыхъ полянахъ. Окрестность молчала. Изрѣдка только снизу, черезъ садъ, доносился шумъ колёсъ водяной, на Тясминѣ, мельницы, работавшей на всѣ камни, благодаря недавнему половодью пруда и рѣки.

Пушкинъ шагалъ сквозь кусты, по полянѣ, на шумъ мельницы. Его ноги легко скользили по хрупкому, снѣжному háсту. Не замѣчая бившихъ его вѣтвей и падавшихъ на него ключевъ инея, онъ думалъ горькія и вмѣстѣ отрадныя думы. Въ его мысляхъ носился сѣверъ, шумъ и блескъ имъ оставленнаго столичнаго міра, и его молодые, поздно улетающіе годы. Слезы кипѣли въ его душѣ. Онъ чувствовалъ. Какъ онѣ текли по его лицу, и не видѣлъ, что невдали отъ него, по тёмной, скрытой въ деревьяхъ дорожкѣ, шелъ другой человѣкъ.

То былъ Мишель.

Самъ несознавая зачѣмъ онъ, безъ шинели и фуражки, также вышелъ въ садъ, Мишель, съ замираніемъ сердца, слѣдилъ дорогую тѣнь и думалъ: „Тайные союзы, общества!.. члены клянутся на шпагахъ, на ядѣ... и все для ближнихъ, для блага страждущаго человѣчества! Боже, какъ это страшно и вмѣстѣ какъ возвышенно! И какъ бы я былъ счастливъ, если бы удостоился этого выбора! Они смѣются... Нѣтъ, всякий обязанъ выполнить долгъ къ родинѣ, къ низшимъ, угнетѣннымъ слоямъ. Опасность, гибель?... Но, если я и безъ того военный, а слѣдовательно всегда готовый на смерть? И не все-ли равно, какая и гдѣ смерть за другихъ? А это... о! подобный подвигъ—выше всѣхъ подвиговъ Наполеона...“

### III.

Безумныя мечты Мишеля сбылись.

Черезъ четыре года, онъ снова и не разъ навѣстилъ Каменку. Но подъ какими впечатлѣніями? Объ этомъ онъ не могъ думать безъ сладкаго и радостнаго трепета.

Это было въ 1825 году.

КАМЕНКА.

377

Мишель въ то время уже состоялъ членомъ тайнаго „Союза благоденствія“, замѣнившаго прежній „Союзъ спасенія или истинныхъ и вѣрныхъ сыновъ отечества“. Болѣе того: онъ въ этомъ тогда уже прошёлъ всѣ степени — братій, мужей и даже бояръ, имѣющихъ право принятія другихъ членовъ. Его бывшій ротный командиръ и покровитель, Сергѣй Муравьевъ-Апостолъ, получивъ баталіонъ черниговскаго полка, въ то время состоялъ предсѣдателемъ одной изъ южныхъ управъ союза, именно Васильковской, гдѣ Мишель также состоялъ чѣмъ-то въ родѣ товарища блюстителя. Предсѣдателями другой управы, собиравшейся къ Каменкѣ, были Василій Давыдовъ и, въ томъ году женившийся на другой сестрѣ Раевскихъ, князь Волконскій. Мишель зналъ теперь, что четыре года назадъ Волконскому, въ Каменкѣ, было поручено принять Пушкина въ члены тайнаго общества. Онъ вспоминалъ, какъ тогда, ничего не подозрѣвая, тотъ сидѣлъ среди вожаковъ союза, и ему было понятно великодушіе Волконскаго, скрывшаго отъ Пушкина роковое порученіе.

Мишель также зналъ, что въ „союзѣ благоденствія“, будто бы распущенномъ въ Москвѣ, указанія всему давала Тульчинская или коренная дума. Предсѣдатель этой думы и всего южнаго союза не любилъ нерѣшительныхъ и малодѣятельныхъ. Мишель былъ дѣятеленъ и смѣлъ, но, по молодости лѣтъ, попадался въ необдуманныхъ выходкахъ и болтовнѣ, а недавно къ тому еще сильно влюбился.

Случилось это такъ. Ёздивши въ Кіевъ, по дѣламъ союза, Мишель на какой-то станціи перемѣнилъ лошадей и, едва миновалъ чей-то лѣсъ, услышалъ въ древесной чащѣ топотъ всадниковъ. На поляну изъ просѣки выскочили, повидимому, догоня его, двѣ наѣздницы.

— Arretez vous, Paul! — кричали онѣ, махая платками: — что за глупости, воротитесь!

Мишель остановился. Въ разсѣявшемся облакѣ пыли ему предстали двѣ незнакомки: одна молоденькая, красивая, въ синей амазонкѣ, блондинка, другая—въ зеленой, постарше, очевидно ея гувернантка. Обѣ, разглядѣвъ остановленнаго, сильно смѣшались.

— Извините, сказала гувернантка: — обѣ мы очень близоруки: здѣсь почтовая дорога, и мы васъ приняли за только-что уѣхавшаго кузена этой дѣвицы... Не я-ли, Зина, тебя предостерегала?

Мишель, вставъ съ телѣги, вѣжливо поклонился.

— Съ чѣмъ имѣю честь? — спросилъ онъ.

— Зинаида Львовна Витвицкая, — отвѣтила гувернантка, указывая на сопутницу, я — Элиза Шонъ...

Мишель назвалъ себя.

— Извините и меня, — сказалъ онъ, обращаясь къ гувернанткѣ, какъ любитель верховой юзды, не могу утерпѣть... вашъ мундштукъ сильно затянутъ, лошадь деретъ голову, можетъ опрокинуться...

378

КАМЕНКА.

— Ахъ! — расхохоталась Зина, давно насилие сдерживавшая смѣхъ: — вотъ любезно!.. а безъ этого вы, Элизъ,— вы... упали бы... ха, ха!

Раскатистый, звонкій смѣхъ дѣвушки увлекъ и гувернантку, и Мишеля. Всѣ засмѣялись. Гувернантка встала съ лошади. Солнце свѣтило весело. Якаворонки рѣяли въ безоблачной синевѣ. Отъ лѣса несло ду- шистою прохладой.

Нока Мишель возился съ мундштукомъ, изъ-за деревъ показался шарабанъ, въ немъ три мужчины и между ними одинъ военный.

— Вотъ вы гдѣ... въ чемъ дѣло? — спросили подъѣхавшіе.

— Мишель; ты какими судьбами? — вскрикнулъ военный.

Въ послѣднемъ Мишель узналъ бывшаго товарища по семеновскому полку, Трепанина. Они дружески обнялись.

— Вотъ и кавалеръ! будетъ кадриль! — сказалъ Трепанинъ пред- ставляя Мишеля прочему обществу.

— Отлично! милости просимъ къ намъ! — заговорили мужчины: — отдохнете, повеселитесь...

— Нельзя, спѣшныя дѣла, очень благодаренъ! — твердилъ Мишель.

— Полно тебѣ — возразилъ Трепанинъ, — такъ давно не видѣлись — а это у моего дяди... уѣхалъ подъ арестъ просрочившій мой братъ... нѣтъ кавалера: будь любезенъ... до Ракитнаго рукой подать. И тетушка будетъ такъ рада...

Новыхъ отговорокъ Мишеля не приняли. Онъ отпустилъ почтовыхъ. Его вещи сложили въ шарабанъ. Дамскихъ лошадей взяли на поводъ, и все общество направилось въ Ракитное, черезъ лѣсъ, пѣшкомъ.

Въ тотъ же вечеръ Мишель танцоваль въ домѣ Витвицкихъ, гдѣ было нѣсколько сосѣднихъ барышень. На другой день была прогулка, верхами и въ экипажахъ, на насѣку, въ какое-то лѣсистое займище, завтракъ на травѣ подъ стогами и рыбная ловля въ озерѣ. А вечеромъ опять гремѣлъ домашній оркестръ и снова танцовали. Мишель не отхо- дилъ отъ Зины. Онъ забылъ и неотложныя порученія управы, и поѣздку въ Кіевъ, и весь союзъ. Такъ онъ здѣсь прогостлѣ тогда съ недѣлю. Сѣздивъ въ Кіевъ, онъ на обратномъ пути вновь свернулъ въ Ракит- ное.— „Неужели?“ — твердилъ онъ себѣ: — „И что это значитъ? ни покоя, ни сна... все Зина. все она и ея свѣтлые, добрые, смѣющіеся глаза!“ — Еще черезъ недѣлю Мишель сдѣлалъ предложение Витвицкой и сталъ ея женихомъ.

Свадьба была назначена въ январѣ слѣдующаго года. Въ наступаю- шемъ декабрѣ Витвицкіе собирались, съ дочерью, въ Москву, — дѣлать приданое и познакомиться съ матерью жениха. Мишелью, какъ штрафному, бывшему семеновпу, вѣздѣ въ столицы былъ воспрещенъ, и онъ все обдумывалъ, какъ бы исхлопотать отпѣскъ и побывать въ Москвѣ, вмѣ- стѣ съ невѣстой.

КАМЕНКА.

379

Въ коренной думѣ косились на молодого собрата, слали за него Васильковской управѣ замѣчанія и даже выговоры.— „Это безтолковый, невозможный мальчикъ“,— говорилъ о немъ вожакъ южныхъ членовъ: — „онъ рѣшителенъ до безумія, это правда; но у него голова не въ поряд-ъ“. Муравьевъ, умѣряя Мишеля, отстаивалъ его, ссылаясь на его ис-креннее служеніе общему дѣлу, и даже, по поводу его сватовства, указывалъ, что онъ болѣе посвящаетъ времени дѣламъ союза, чѣмъ своей невѣстѣ.

Мишель торжествовалъ: любовь и тайный союзъ!. Романтическихъ клятвъ на кинжалѣ и ядѣ въ союзѣ онъ уже не засталъ. При вступлении, давалась простал, собственноручная росписка. Мишель помнилъ то сильное и страшное волненіе, которымъ онъ былъ охваченъ при подписаніи подобной росписки. И хотя онъ зналъ, что, по уставу прочтенной имъ „зеленой книги“, эта его росписка была, вслѣдъ за ея подписью, сожжена, но съ того мгновенія уже не считалъ себя жильцомъ этого міра, а самоотверженнымъ и вѣрнымъ слугой того, скрытаго для остальныхъ и сильнаго человѣка, который тогда руководилъ почти всѣмъ союзомъ. Онъ о немъ не говорилъ даже невѣстѣ, хотя, вздыханъ, намекалъ, что жизнь—бурная волна, не всегда щадящая пловцовъ.

Наконецъ, Мишель увидѣлъ и этого вожака, два года назадъ, на сѣяздѣ, въ Тульчинѣ, въ имѣніи Мечислава Потоцкаго. Члены сѣязда собрались въ квартирѣ генералъ-интенданта второй арміи, Юшневскаго, и всѣ были какъ-бы не по себѣ. Говорили разсѣянно, вяло, посматривая то на дверь, то на часы. Мишель, впрочемъ, былъ въ духѣ. Онъ уже не боялся, что его, какъ случалось прежде, не знаютъ, и что о немъ могутъ обидно спросить сосѣда: „Qu'est ce que c'est que cet homme, qu, on ne voit nul part?“. Онъ былъ всѣмъ извѣстенъ, и хотя казался все еще восторженнымъ мальчикомъ, его уже называли не просто Мишель, а Михаилъ Павловичъ.

Кромѣ предсѣдателя, ждали еще двухъ-трехъ запоздавшихъ товарищей. Въ назначенный часъ дверь отворилась.

Вошелъ невысокаго, даже нѣсколько ниже средняго, роста, плотный и на крѣпкихъ ногахъ, смуглый и съ пріятнымъ, строгимъ лицомъ, тел-мноволосый, коротко-остриженный и черноглазый, тридцати-двухъ-лѣт-ній человѣкъ. Сдержанный и вмѣстѣ привѣтливый на видъ, онъ сразу приковалъ къ себѣ вниманіе.

— Здравствуйте, господа,— не опоздалъ? — спросилъ онъ, пожимая руки направо и налѣво.

Мишель при этомъ голосѣ, съ внутреннею дрожью, сказалъ себѣ: "это Пестель."

Сынъ бывшаго сибирскаго губернатора, воспитанникъ лучшихъ дрезденскихъ профессоровъ, потомъ пажескаго корпуса, Пестель въ двѣнад-

380

КАМЕНЕД.

патомъ году былъ раненъ въ ногу, двадцати лѣтъ уже имѣлъ шпагу за
храбрость, былъ любимымъ адъютантомъ князя Витгенштейна, затѣмь
служилъ въ маріупольскихъ гусарахъ, во время греческаго возстанія
былъ отряженъ для развѣдокъ въ Бессарабію и оттуда прислалъ государ-
рию Александру замѣчательную записку, смыслъ которой выразился въ
новыхъ и тогда смѣлыхъ словахъ: „нынѣшняя борьба грековъ противъ
ихъ угнетателей то же, чтò нѣкогда была борьба русскихъ противъ ига
татаръ“. Теперь Пестель былъ командиромъ вятскаго пѣхотнаго полка,
состояніемъ которого, на послѣднемъ смотру, государь былъ такъ дово-
ленъ, что сказалъ: „Superbe; c’est comme la garde!“ и командиру вят-
цевъ подарилъ три тысячи душъ крестьянъ.

Пестель вошелъ, съ толстою портфелью подъ мышкой, выслушалъ
привѣтствія сочленовъ, сказалъ „къ дѣлу, mes chers camarades“ и раз-
ложилъ бумаги на столѣ.

— Это опытъ кодекса будущихъ законовъ,— произнесъ онъ самоуверенно и просто:—я позволить себѣ назвать это... въ память другой попытки, при Ярославѣ... Русской Правдой.

И онъ сталъ читать почти конченный трудъ, о которомъ въ союзѣ
было столько говору и ожиданій. Введеніе, распредѣленіе страны на об-
ласти, округи, волости, на русскихъ и подвластныя племена, статьи о
правахъ гражданства и о свободѣ крестьянъ текли плавно и легко. Ми-
шель слушалъ съ напряженіемъ, хотя вскорѣ былъ нѣсколько утомленъ.—
„Однообразное и длинное чтеніе“,—подумалъ онъ:—„но предметъ первой
важности, глубокій, хотя поневолѣ сухой“. Онъ не безъ удивленія и съ
нѣкоторымъ ужасомъ замѣтилъ, что кое-кто изъ слушателей морщился,
какъ-бы заглушая зѣвокъ, а иные даже усиленно мигали, стараясь ото-
гнать непрошенную дремоту. „Такое дѣло,—цѣлый подвигъ“—мыслилъ
Мишель: — „а мы относимся такъ легко...“

Чтеніе обширнаго, политико-юридическаго трактата было кончено.
Его составитель попросилъ высказаться о своемъ многолѣтнемъ трудѣ, и,
на два-три замѣчанія, перебивъ другихъ, заговорилъ самъ.

— Я никому въ жизни не желалъ зла,— сказалъ, между прочимъ,
Пестель:—ни къ кому не питалъ ненависти и ни съ кѣмъ не былъ же-
стокъ... Я бы желалъ, чтобы и эти мысли привидлись мирно къ каждому,
чтобъ онѣ были приняты добровольно и безъ потрясеній. Вы, добрые
товарищи, помогите мнѣ въ томъ...

„И какъ это ясно и просто! разсуждалъ Мишель, понявъ то неот-
разимое и сильное вліяніе, какимъ Пестель пользовался въ средѣ союза.
Умно и дѣльно, по его мнѣнію, говорили относительно прочитаннаго
Юшневскій и Муравьевъ, Волконскій, Барятинскій и Басаргинъ. Но даръ
слова блюстителя южнаго союза былъ выше всѣхъ. Пестель перешелъ къ
обсужденію тогдашнаго положенія Россіи.

КАМЕНКА.

381

— Мы не ищемъ потрясеній, — говорилъ тогда Пестель: — наше стремленіе исподволь подготовить, воспитать, своимъ примѣромъ пересоздать общество... Становясь на разныя поприща, будемъ лучшими, надежными людьми и вызовемъ къ дѣлу такихъ же другихъ...

Любуясь его голосомъ, смѣлымъ и яснымъ изложеніемъ задушевныхъ мыслей, Мишель невольно тогда вспоминалъ отзывы товарищей о суровомъ, почти отшельническомъ образѣ жизни Пестеля, о его богатой, классической библиотекѣ, о заваленномъ бумагами и книгами рабочемъ столѣ и о его упорномъ безпрерывномъ трудѣ. И ему становилось понятно, почему сухой, положительный и степенный Пестель вѣрилъ въ свои, казалось, неосуществимые выводы и мечты, какъ въ строго-доказанную, математическую истину.

— Мы воздухъ, нервы народа! — выразился, между прочимъ, Пестель.

— Свѣточи! — съ жаромъ прибавилъ Юшневскій: — насъ оцѣнятъ, особенно, Павелъ Ивановичъ, васъ...

Одно поражало Мишеля. Нѣкоторые изъ сочленовъ въ глаза Пестелю говорили одно пріятное, согласное съ его мнѣніями, и рѣдко ему противорѣчили; а въ его отсутствіи не только оспоривали его философскіе, казалось, неопровержимые доводы, но говорили о немъ съ нерасположеніемъ, порочили его мѣры и тайкомъ издѣвались надъ нимъ. Отъ него, какъ, напримѣръ, на московскомъ сѣздѣ, даже просто хотѣли избавиться. По слухамъ, и Пушкинъ вызывался о Пестелѣ неладно. — „Не нравится мнѣ этотъ сухой, философскій умъ,“ — будто бы онъ сказалъ про него: — „и я бы съ нимъ не сошелся никогда; умомъ я тоже матеріалистъ, но сердце противъ него...“

Самый проектъ уравненія крестьянъ съ прочими гражданами, составленный Пестелемъ, многіе изъ членовъ общества, особенно титулованные богачи, находили разорительнымъ для страны и невозможнымъ.

— Такъ быстро! это нелѣпость! по крайней мѣрѣ, десять или двѣ надцать лѣтъ переходной барщины! — говорили нѣкоторые, забывъ, что по этому предмету повторяли мнѣніе динабургскихъ дворянъ, одобрявшееся, по слухамъ, тѣмъ же, ненавистнымъ имъ, Аракчеевымъ.

Даже силу вліянія Пестеля на нѣкоторыхъ изъ членовъ союза, въ томъ числѣ на близкаго ему Сергѣя Муравьева-Апостола, въ средѣ союза объясняли постороннею причиной, а именно месмеризмомъ. Какъ многіе тогда, волтерьянецъ и энциклопедистъ, Муравьевъ былъ, по словамъ нѣкоторыхъ, нечуждъ мистическихъ увлеченій. Онъ, между прочимъ, вѣрилъ въ какую-то модную гадальщицу, близкую кругу Татариновой, которая ему предсказала „высокую будущность“. Поклонникъ Канта и Руссо, Пестель въ глубинѣ души былъ также мистикомъ и, несмотря на свой матеріализмъ, не въ шутку считалъ себя одареннымъ силой месмеризма. Онъ допускалъ сродство душъ и ясновидѣніе и, подъ глубокой

382

КАМЕНКА.

тайной, въ домашнемъ кругу, занимался магнетизированіемъ двухъ-трехъ изъ близкихъ друзей, въ томъ числѣ Муравьева. На этихъ усыпленіяхъ, по слухамъ, онъ провѣрялъ важнѣйшія изъ предположенныхъ мѣръ и будто бы узнавалъ чрезвычайныя указанія о будущемъ.

Мишель наконецъ услышалъ о своемъ предсѣдателѣ и такое выраженіе одного сочлена: „Нашъ вождь—невозможный самолюбецъ и деспотъ... онъ ищетъ покорныхъ сеидовъ, слугъ, а не преданныхъ друзей“.

„Зависть, соперничество“—мыслилъ Мишель, разбирал въ умѣ мнѣніи товарищей: „Увы! недоброжелательство вкрадывается и въ нашу возвышенную среду... Что за причина? Павелъ Ивановичъ первый ясно и твердо опредѣлилъ нашу сокровенную, высокую цѣль и, кажется, неуклонно къ ней ведетъ. Все должно объясниться. Въ Каменкѣ назначены съѣзды южныхъ управъ. Тамъ все узнаю...“

Мишель посѣтилъ Каменку.

Это было въ августѣ 1825 года. Незадолго передъ тѣмъ, навѣстивъ свою невѣсту, Мишель побывалъ въ Кіевѣ и отъ тамошнихъ членовъ узналъ, что ихъ союзъ открылъ существованіе двухъ другихъ тайныхъ обществъ: „Соединенныхъ славянъ“ и „Варшавскаго патріотическаго“. Славяне тотчасъ слились съ союзомъ. Польское общество колебалось. Здѣсь были громкія имена: князь Яблоновскій, графъ Солтыкъ, писатель Левельевъ и членъ другого, виленскаго общества „Өиларетовъ“ — Мицкевичъ.

Патріоты-поляки, на первыхъ же совѣщаніяхъ съ русскими, основой общаго согласія выставили возвратъ Польшѣ границъ второго раздѣла, и самую подчиненность польскихъ земель Россіи желали отдать на своободное рѣшеніе своихъ губерній. Въ этихъ переговорахъ участвовалъ и Мишель.

— Никогда! — вскрикнулъ, услышавъ о польскихъ требованіяхъ. Нестель: — Россія должна быть нераздѣльна и сильна.

Мишель также съ этой поры сталъ за нераздѣльность Россіи.

Всѣ знали, что Пестель, изъ-за этого вопроса, недавно йѣздилъ въ Петербургъ, гдѣ между прочимъ долженъ былъ провѣдать о дѣятельности сѣверныхъ членовъ, и что теперь онъ былъ подъ Кіевомъ, на личномъ и окончательномъ свиданіи съ польскимъ уполномоченнымъ, Яблоновскимъ. Въ Каменкѣ нетерпѣливо ждали его, съ отчетомъ объ этомъ свиданіи.

— Да не махнулъ-ли нашъ президентъ опять на сѣверъ? — сказалъ гостямъ Василій Львовицтъ: — а то, пожалуй, заѣхалъ опять на отдыхъ въ свое поэтическое Монъ Bassý...

Такъ самъ Пестель называлъ въ шутку и въ память „Мéditations poétiques“ Ламартина, — Васильево, небогатую и глухую смоленскую де-

КАМЕНКА.

383

ревушку своей матери, гдѣ старикъ Пестель, пѣкогда грозный и непод-
купный генералъ-губернаторъ Сибири, проживалъ теперь въ оставкѣ, въ
долгахъ, и всѣми забытый. Между членами союза ходила молва, что въ
Васильевѣ есть озеро, а на озерѣ укромный, зеленый островокъ, и будто
Павелъ Пванычъ, этотъ новый русскій Вашингтонъ, какъ называли тогда
Пестеля, навѣщая родителей, любилъ уединяться на этомъ островкѣ,
мечтая о будущемъ пересозданіи Россіи, и даже, какъ увѣрили, писалъ
французскіе стихи.

— Этакъ онъ своего соперника, Рылѣева, заткнётъ за notice! —
говорили элые языки.

— Неронъ тоже служилъ музамъ, — прибавляли завистники.

Всѣ эти толки сильно смущали и бѣсили Мишеля, и онъ, съ не-
описанною радостью, узналъ, что въ „одну изъ субботъ“ Пестель на-
конецъ явится на съѣздъ въ Каменку, съ послѣднимъ, рѣшительнымъ
словомъ полѣковъ.

Пестель пріѣхалъ.

Члены тульчинской, васильковской и каменской управъ были въ
сборѣ. Субботнія засѣданія, по обычая, происходили въ кабинетѣ Василія
Львовича Давыдова. Александръ Львовичъ уже нѣсколько недѣль отсут-
ствовалъ по дѣламъ другого имѣнія. Кенская часть общества Каменки
не подезрѣвала причины этихъ съѣздовъ. Гости Василія Львовича явля-
лись, какъ-бы на отдыхъ, въ концѣ недѣли, присутствовали при общемъ
чаѣ и ужинѣ, бесѣдовали въ кабинетѣ хозяина или наверху, и на дру-
гой день, послѣ завтрака или обѣда, разъѣзжались.

Мишелю отводили наверху ту комнату, гдѣ, четыре года назадъ,
гостилъ Пушкинъ, нынѣ находившійся въ ссылкѣ, въ пксовской деревнѣ,
родителей. Изъ оконъ этой комнаты, обращенной въ тѣнистый, теперь
роскошно-зеленѣюшій садъ, Мишель, въ безсонныя ночи, мечтая о Ра-
китномъ и о своей невѣстѣ, прислушивался къ шуму мельничныхъ колёсъ,
на Тлсинѣ, но онѣ молчали.

— Что съ вашей мельницей? — спросилъ онъ какъ-то Василія Львовича.

— Старый мельникъ умеръ, — отвѣтилъ тотъ: колёса и весь ходъ
разстройлись; теперь ее починяетъ англичанинъ-механикъ.

— Откуда взяли?

— Гревсь прислалъ изъ Новомиргорода... умѣлый и способный — изъ
вольноопредѣляющихся солдатъ.

Въ одинъ изъ пріѣздовъ, гуляя по саду, Мишель увидѣлъ этого воина-
механика и сперва не обратилъ на него особаго вниманія: солдатъ, какъ
солдатъ, вѣжливый, приличный, въ обѣломъ кителѣ, съ уптеръ-офицерскими
погонами, и въ обѣлой же, безъ козырька, на-бекрень, фуражкѣ. Встрѣтясь
съ офицеромъ, солдатъ снялъ фуражку и, вытянувшись во фронтъ, при-

384

КАМЕНКА.

жался къ дереву, пока тотъ, кивнувъ ему, прошелъ мимо. Въ другой разъ
Мишель замѣтилъ этого механика во дворѣ, черезъ который тотъ несъ
въ кузницу какую-то желѣзную, мельничную вещь. Теперь онъ его разгля-
дѣлъ лучше. Механикъ былъ, въ полномъ смыслѣ, красавецъ,—англійскаго
образца: бѣлолицый, сильный и статный, съ рыжеватымъ отливомъ густыхъ,
коротко-остриженныхъ волосъ, въ бакенбардахъ, веснушкахъ, съ нѣсколько
длинными передними зубами и вздернутою верхней губой. Его красивый,
мясистый ротъ гордо улыбался, а большіе, свѣтло-сѣрые глаза смотрѣли
смѣло, даже нагло.

Женской части общества Каменки этотъ механикъ, оказавшійся обра-
зованнымъ человѣкомъ и даже любящимъ музыку, былъ знакомъ. Онъ
починялъ хозяйкамъ замочки къ ридикюлямъ, выпиливалъ тамбурныя
иголки и вязальные крючки, склеивалъ дѣтямъ игрушки, и вообще ока-
зывалъ разныя услуги, за чтò бывалъ приглашаемъ, на женскую половину,
къ чаю и кофе.

Мужчины, толкуя въ своихъ совѣщаніяхъ о міровыхъ задачахъ, о
пересозданіи человѣчества вообще и родины въ особенности, кромѣ озабо-
ченнаго дѣлами хозяина и случайно Мишеля, даже не подозрѣвали о
существованіи этого лица въ Каменкѣ. А между тѣмъ въ крошечномъ
флигелькѣ, скрытомъ подъ тѣнистыми грабами, на заднемъ черномъ
дворѣ, переживались, какъ и въ сокровенныхъ бесѣдахъ большого дома
Каменки, такія остръя, жгучія думы...

Мишель, въ послѣднее время, невольно задумываясь о своемъ поло-
женіи, старался быть съ виду нокойнымъ, не мыслить ни о чемъ мрачномъ.
Онъ понималъ, какая страшная опасность грозила ему; видѣлъ, что все,
чѣмъ отнынѣ его манила жизнь, можетъ нежданно, какъ и самъ онъ,
погибнуть, и отгонялъ эти сужденія. Въ собраніяхъ онъ особенно выдѣлялся,
сыпалъ смѣлыми до крайности словами, предлагалъ дерзкія, безумныя
мѣры. Его разсѣянно слушали. Всѣ ждали иного, болѣе призваннаго
голоса.

У невѣсты Мишеля въ Петербургѣ жила пріятельница, ея бывшая
гувернантка, француженка Жюстина Гебль. Дочь убитаго испанскими
гверильясами полковника, Жюстина теперь содержала въ столицѣ швейный
магазинъ и также собиралась выйти замужъ за члена союза, знакомаго
Мишелю, кавалергардскаго поручика Анненкова. Пріятельницы дружно
и весело переписывались, вовсе не думая ни о чемъ печальномъ, тяжеломъ
и грозномъ.

— Какъ зовутъ вашего механика? — спросилъ однажды Мишель
Василія Львовича.

— На чтò вамъ?

— Вещь одна распаялась... онъ съумѣетъ починить.

— Иванъ Иванычъ Шервудъ.

КАМЕНКА.

385

IV.

Джонъ Шервудъ, или какъ его называли въ Россіи, Иванъ Иванычъ Шервудъ, былъ сыномъ извѣстнаго англичанина-механика, вызваннаго въ Россію при Павлѣ, для устройства обширныхъ суконныхъ фабрикѣ, въ селѣ Старой Купавнѣ, въ Богородицкомъ уѣздѣ, близъ Москвы. Управляя купавинскими фабриками, отецъ Шервуда обогатился, нажилъ нѣсколько домовъ въ Москвѣ и далъ отличное, съ техническою практикой, воспитаніе своимъ сыновьямъ. Счастье Шервудамъ измѣнило. Ссора съ властями повела къ возбужденію слѣдствія, потомъ суда. Старикъ Шервудъ потерялъ мѣсто. Его дома были описаны, забракованный суконный товаръ опечатанъ, испортился въ фабричныхъ складахъ и проданъ потомъ за ничто. Шервуды обѣдѣли, впали въ нищету. Старшіе сыновья фабриканта кое-какъ пристроились на чужихъ заводахъ. Младшій — Джонъ сперва работалъ у мелкихъ ремесленниковъ, потомъ пытался поступить въ военную службу, но безъ связей ничего не добился и, чуть не побираясь милостыней, шатался безъ дѣла по Москвѣ.

Однажды, въ то голодное, тяжелое время, онъ зашелъ къ земляку, московскому шорному торговцу. Къ лавкѣ, шестерней, въ богатой каретѣ, подъѣхалъ пожилой помѣщикъ. Купивъ два женскихъ сѣдла, онъ, при выходѣ, какъ-бы что-то вспомнивъ, потеръ лобъ и спросилъ купца: нѣтъ-ли, между его земляками, образованнаго и способнаго человѣка, который могъ бы давать его дѣтямъ уроки англійскаго языка? Шервудъ не вытерпѣлъ. Видя, что его землякъ молчитъ, онъ самъ предложилъ незнакомцу свои услуги. Помѣщикъ взглянулъ на купца. Этотъ поддер жалъ Шервуда, сказавъ, что молодой человѣкъ, кромѣ природнаго англій- скаго и французскаго языковъ, хорошо знаетъ также нѣмецкій и нѣ- сколько музыку. Помѣщикъ сдѣлалъ по-англійски нѣсколько вопросовъ молодому человѣку, объявилъ свои условія и далъ визитную карточку. Шервудъ, узнавъ отъ купца, что это былъ извѣстный богачъ Ушаковъ, на другой день простился съ родителями, уложилъ свой убогій чемодан- чикъ и, явясь къ Ушакову, уѣхалъ съ нимъ въ его смоленское помѣстье.

Шервудъ впослѣдствіи, и теперь въ Каменкѣ, часто вспоминалъ эту дорогу, приѣздъ въ большой и роскошный барскій домъ, толпу слугъ и двухъ красивыхъ, взрослыхъ дочерей помѣщика, которые съ любовью бросились навстрѣчу отцу. Баринъ отрекомендовалъ сиротамъ-дочерямъ и ихъ надзирательницѣ, пожилой экономкѣ-француженкѣ, новаго препо- давателя. Дворецкій указалъ Шервуду помѣщеніе недавно уволеннаго французскаго учителя. Уроки англійскаго языка начались успѣшно. Ре- тивый наставникъ былъ обворожительно-услужливъ. За англійскимъ, на- чались упражненія въ нѣмецкомъ языкѣ, а по временамъ и игра въ

Г. П. ДАНИЕЛВСКИЙ. Т. Н.

25

386

КАМЕНКА.

четыре руки на фортепьяно. Учитель, попавъ въ теплый уголъ, на сытый,
даже роскошный столъ, обзавелся изъ перваго жалованья приличнымъ,
моднымъ платьемъ. Дѣвицы были очень любезны и внимательны, осо-
бенно младшая, живая и рѣзвая, почти ребенокъ.

Надзирательница-экономка, страдавшая то нервами, то флюсомъ,
болѣе сидѣла въ своей комнатѣ. Ученицы во время уроковъ говорили
съ преподавателемъ на языкѣ, непонятномъ для нея и прочей прислуги.
Отецъ былъ занятъ хозяйствомъ, выѣздами въ гости и охотой.

Прошелъ годъ. Шервудъ влюбился въ младшую ученицу. Послѣдняя
страстно увлеклась красивымъ и угодливымъ наставникомъ.

Деревенская скука и глушь, отсутствіе надзора рано умершей матери
и довѣрчивость наемной приставницы сдѣлали свое дѣло. Сперва робкія,
письменныя признанія, вздохи, полуслова; потомъ прогулки въ полѣ, встрѣчи
въ саду...

„Увлеклись и забылись!“—сказалъ себѣ однажды, въ оправданіе,
Шервудъ, когда уже было поздно. Что предпринять? Какъ и чѣмъ спа-
стись? Медлить было нельзя. Ни отецъ, ни старшая сестра и никто въ
въ домѣ пока еще не подозрѣвали ничего. „Ужасъ! Что, если догадаются?“
мыслилъ онъ: „ей-ли быть за мною, за ничтожнымъ, наемнымъ учите-
лемъ, почти слугой? Никогда... Отецъ не вытерпитъ, не снесетъ позора.
Изъ своихъ рукъ убьетъ меня и ее... Пока есть время, надо найти
средство, скрыться куда-нибудь, бѣжать“...

Шервудъ обнулъ рѣшеніе. Бракъ былъ возможенъ только съ ровней.
Онъ рѣшилъ поступить въ военную службу, поскорѣе добиться офицер-
скаго званія и тогда искать руки дѣвушки. Строя радужныя грезы, пол-
ные надеждъ, они простились. Шервудъ сослался на домашнія обстоя-
тельства, сказалъ отцу дѣвушки, что перемѣняетъ родъ занятій, попро-
силъ у него разсчета и уѣхалъ.

Какъ иностранецъ и сынъ разночинца, Шервудъ могъ опредѣлиться
въ армію только простымъ рядовымъ. Онъ принулъ другое средство:
поступилъ опять учителемъ къ дѣтямъ извѣстнаго, со связями, генерала
Стааля, и заискалъ его расположеніе. Воспользовавшись поѣздкой гене-
рала по дѣламъ въ Одессу, онъ въ Елисаветградѣ обратился къ нему
съ просьбой, помочь ему, для поступленія вольноопредѣляющимся въ
новомиргородскій уланскій полкъ. Командиръ полка Гревсъ былъ друженъ
съ Стаалемъ, и Шервуда вскорѣ приняли, на тогдашнихъ правахъ—двѣ-
надцати-лѣтней выслуги на офицерскій чинъ.

Двѣнадцать лѣтъ солдатской, жесткой лямки! —да это цѣлая вѣч-
ность для самолюбиваго и избалованнаго въ дѣтствѣ человѣка, который
еще недавно вкушалъ спокойную и такъ хорошо обставленную жизнь
иностраница-учителя въ богатыхъ, барскихъ домахъ. Шервудъ поду-
малъ:

КАМЕНКА.

387

— Ну, для меня будет исключеніе; очевидно, примутъ во вниманіе мою недюжинную образованность, знаніе приличій и впѣшній лоскъ. Двѣнадцать лѣтъ выслуги писаны для другихъ; меня скоро замѣтятъ, оцѣнятъ и отличатъ.

Но тянулись недѣли, мѣсяцы; прошелъ годъ, другой и третій. Шервуда не замѣчали. Онъ съ трудомъ, въ концѣ долгихъ усилій, добился одного: —изъ фронта, узнавъ его грамотность и хорошій почеркъ, его взяли писаремъ въ канцелярію полкового комитета. Вѣсти изъ Смоленской губерніи приходили рѣдко, а вскорѣ и вовсе прекратились. Переписка шла черезъ экономку, которую теперь, очевидно, разсчитали. Изъ Москвы отъ родителей шли нерадостныя извѣстія: та же безпомощность, тѣ же горе и нищета. А тутъ еще строгое и требовательное начальство, вѣчное корпѣніе въ душной комнатѣ, съ перомъ, и ни проблеска лучшихъ надеждъ.

Шервудъ не вынесъ служебныхъ невзгодъ. При всей своей смѣтливости, пронырливомъ и вкрадчивомъ нравѣ, онъ потерялъ обычное способствіе духа, сталъ пренебрегать занятіями въ канцеляріи и наконецъ безобразно запилъ.

Небритый и нечесанный писарь, съ протертыми локтями и въ дырявыхъ, съ голыми пальцами, сапогахъ, случайно привлекъ къ себѣ вниманіе майора, начальника канцеляріи... Арестъ и всякіе штрафы не могли. Майоръ, узнавъ о происхожденіи писаря, призвалъ его къ себѣ и сталъ усовѣщивать, стыдить.

— Да что съ тобой? — спросилъ онъ, послѣ долгихъ распеканцій, вглядываясь въ заспанное и опухшее лицо писаря: — не знаешь развѣ? да я рапортомъ... да ты у меня...

Слезы брызнули изъ глазъ Шервуда. Вытянувшись передъ начальникомъ, онъ судорожно мялъ въ рукахъ фуражку и молчалъ.

— Ты, батенька, отличныхъ способностей,— произнесъ майоръ, желая нѣсколько его ободрить: —шутка-ли! знаешь ариometryку, языки... ну, разныя тамъ ремесла... прежде велъ себя прилично, барышней... а теперь! откуда такая блажь?

Гible писаря дрогнули.

— Ваше высокоблагородіе! — проговорилъ онъ: — вы обратили на меня милостивый взоръ...

— Ну, да, да!

— Хотите знать причину... вотъ она...

И Шервудъ безъ утайки разсказалъ майору все свое прошлое, въ томъ числѣ и роковой смоленскій случай.

Майоръ развелъ руками.

— Пять лѣтъ я бился, — заключилъ Шервудъ: — извольте узнать, на смотрахъ обходили; что было — издержался, а производства все не видать...

25*

КАМЕНКА.

388

Хотѣлъ я и руки на себя наложить, вотъ какъ передъ Богомъ! и де-
зертировать за-границу, въ Грецію, гдѣ люди бьются за свою свободу...
Горе сломило, не стерпѣлъ...

Шервудъ говорилъ съ чувствомъ, толково и умно. Майоръ сперва
было вспылилъ: „вотъ вы, головорѣзы! а! куда дернулъ! у меня, братецъ,
тоже семья, дѣти... Онъ не щадилъ доводовъ, укорялъ.

— Черезъ головы другихъ затѣялъ, вертунъ, перескочить! — горя-
чился майоръ, пыхтя и расхаживая по комнатѣ: — назначено двѣнадцать
лѣтъ, ну, и терпи. Гдѣ твои такія заслуги, права? Теперь, батенька, не
военное время. И родовые дворяне, вонъ, не тебѣ иностранцу чета, ждутъ,
переносятъ! Я самъ, братецъ ты мой, не изъ богатыхъ, сколько тя-
нулъ.

Мысль объ оставленной, страдающей дѣвушкой смягчила майора.

— Изволь, помогу, — проговорилъ онъ наконецъ, подумавъ: — но преж-
де самъ исправься, приведи себя въ должный видъ. О рюмкѣ болѣе ни-ни...

— Явите божескую милость.

— Попытаюсь, говорю; есть аудиторскія дѣла, кое-что можетъ найду
и по механикъ... А пока вотъ тебѣ приглашеніе,— заключилъ майоръ:
приходи каждый день ко мнѣ объѣдать. Отличишься, то-ли тебя, по спо-
собностямъ, ждетъ?

Слова майора подѣйствовали. Шервудъ остепенился, сталъ испол-
нять казенныя и неурочныя частныя порученія, обзавелся инструментомъ,
ободрился и привялъ прежній, приличный видъ. Ему дали унтеръ-офи-
церскіе погоны, и онъ ужъ запросто бывалъ у майора.

Лѣтомъ 1825 года, въ Новомиргородѣ, къ полковнику Гревсу за-
халъ его пріятель, Александръ Львовичъ Давыдовъ. За объѣдомъ разгово-
рились о хозяйствѣ. У полковника въ это время сидѣлъ и майоръ. Гревсъ
подсмѣивался надъ помѣщичьими доходами. Ёли устрицы.

— Полковые командиры, cher ami, xe-xe, не знаютъ неурожаевъ,—
сказалъ онъ, попивая шабли: — сравни хоть бы меня... вѣдь я живу, какъ-
бы владѣлъ восемнадцатью тысячами душъ.

— Хорошо тебѣ! — возразилъ Александръ Львовичъ: — у насъ съ бра-
томъ въ Каменкѣ иное... Третье лѣто засуха, недородъ. Была отличная,
доходная мельница и та теперь безъ дѣла.

— Почему?

— Мало у насъ ученыхъ механиковъ; купишь хорошую заграничную машину, испортилась и валяется, хоть брось. Мельницу намъ наладилъ нѣмецкій мастеръ; пока онъ жилъ, не было отбоя отъ помола, на весь околотокъ работала, а умеръ, некому поправить, стоитъ.

Майоръ вспомнилъ о Шервудѣ. Онъ сказалъ о немъ полковнику.

— Какой это? — спросилъ Гревсъ: — бѣлолицый такой, смѣлые,
красивые глаза?

КАМЕНКА.

389

— Онъ самый... отличный, могу сказать, знающій и способный ме-
ханикъ... у меня по аудиторской, въ канцеляріи... вашу коляску намедни
какъ починилъ...

— Ну, да, именно! — съ удовольствіемъ произнесъ полковой командиръ: — возвьми его, Александръ Львовичъ; что ему тутъ мотаться... пусть этотъ годдемъ заработаетъ у тебя. Пришлю съ нимъ и устрицъ.

Шервудъ былъ отпущень въ Каменку. Тамъ ему дали помѣщеніе во флигелѣ дворецкаго, мастерскую, и вскорѣ онъ занялся исправленіемъ мельницы.—„Угожу Давыдовымъ, заслужу и у полковника!“ разсуждалъ онъ: „майоръ поддержитъ; скоро высочайшій смотръ. Авось вывезетъ судьба“.

Въ Каменкѣ смѣтливый и ловкій Шервудъ, ставъ опять на путь
частныхъ отношеній и услугъ, ко всему внимательно прислушивался и
все замѣчалъ. Возвращаясь съ мельницы на рабочій дворъ, гдѣ стоялъ
флигель дворецкаго, онъ толковалъ съ барскими и пріѣзжими слугами:
чтo дѣлаютъ господа и куда, кто барскie гости, богаты ли, знатны
ли и гдѣ живутъ? Угождая господамъ, Шервудъ не забывалъ и прислуги:
тому оправлялъ женины серьги, этому лудилъ чайникъ для сбитня, паялъ
колечко или починялъ сундухокъ. Пожилъ онъ такъ недѣли три. Ёлъ
опять сыто, спалъ вдоволь, въ работѣ на мельницѣ ничѣмъ не былъ
стѣсненъ. Скучно бывало подъ-часъ, и не предвидѣлось впереди ничего
особенного, чѣмъ онъ могъ-бы сразу и неожиданно выбиться изъ тѣсной,
обыденной колеи. Лучшее общество было недоступно. Въ барскій домъ
хотя изрѣдка его пускали, но какъ рабочаго, и съ чернаго крыльца. Са-
жали его и въ столовой, но особо въ углу, за перегородкой.

Былъ на исходѣ юнь. Шервуду дали починить сѣдло старшей ба-
рышни. Онъ выпилилъ новый ленчикъ, поправилъ и щегольски, заново
отдѣлалъ все сѣдло. Черноглазая, семнадцатилѣтняя красавица. Адель,
на глазахъ снявшаго фуражку механика, сѣла, въ соломенной шляпкѣ,
съ алыми лентами, на сѣраго, съ куцымъ хвостомъ, скакуна и, въ со-
провожденіи стараго берейтора, поскакала за Каменку, въ лѣсъ, на зеле-
нѣющіе холмы. Шервудъ только вздохнулъ, вспоминая улетѣвшіе, былые
годы, иную деревню, лѣса и холмы, и иную, теперь также недосгаемую
красавицу. Онъ ушелъ на мельницу блѣдный, едва помнившій себя, и
тамъ чуть не плакалъ: грызъ съ бѣшенства ногти и мысленно прокли-
налъ всѣхъ и все.

Шервуда уже давно поразило одно обстоятельство. Онъ сталъ замѣ-
чать, что въ Каменку, гдѣ, за отсутствіемъ старшаго брата, хозяйничалъ
Василій Львовичъ Давыдовъ, въ опредѣленные дни, и именно по вече-
рамъ, каждую субботу, съѣзжались одни и тѣ же гости, почти исключи-

390

КАМЕНКА.

тельно военные. Онъ сталъ узнавать отъ прислуги ихъ имена. Тутъ были:
генеральнаго штаба поручикъ Лихаревъ, штабъ-докторъ второй арміи
Яфимовичъ, подпоручикъ полтавскаго пѣхотнаго полка Бестужевъ-Рюминъ,
подполковникъ, командиръ конно-артиллерійской роты Ентальцевъ, нынѣ
батальонный командиръ черниговскаго полка — подполковникъ Муравьевъ-
Апостолъ, отставной штабсъ-капитанъ гвардіи Поджіо и другіе. Шли
толки, что ждутъ и другихъ гостей, въ томъ числѣ командира вятскаго
пѣхотнаго полка, полковника Пестеля.

— „Чтò бы это значило?“ — началъ разсуждать Шервудъ, прислу-
шиваясь къ толкамъ семьи дворецкаго о посвѣтителяхъ Каменки: — „въ
карты они не играютъ, не кутятъ, не пьютъ... съ дамами видятся толь-
ко за чаемъ, да ужиномъ, сидятъ въ пристройкѣ Василія Львовича, либо
наверху, и на другой день разъѣзжаются... Военные! ужъ не затѣвается
ли куда походъ? Что-то, по слухамъ, неладно въ Польшѣ и какъ-бы опять
на австрійской границѣ... Что, если и впрямь, война, походъ? Очевидно,
держать въ тайнѣ, готовятся... Узнать-бы и заранѣе попроситься въ дѣй-
ствующій отрядъ“.

Однажды, въ субботу, Шервудъ послѣ ужина ходилъ по двору. Его
мучили сомнѣнія, неизвѣстность. Таинственныя бесѣды пріѣзжихъ драз-
нили его любопытство. Онъ прошелъ въ садъ, миновалъ нѣсколько доро-
жекъ, возвратился къ калиткѣ и поднялъ голову. Часть верхняго этажа
была освѣщена. Одно изъ оконъ было несовсѣмъ прикрыто занавѣской.
Ночь была звѣздная, но безъ мѣсяца. Часть неба застилалась облаками.

Шервудъ оглянулся, примѣтилъ вблизи лѣстницу, служившую для
закрытія ставень, прислонилъ ее къ стѣнѣ и полѣзъ къ верхнему окну.
Онъ уже былъ невдали отъ подоконника, видѣлъ тѣни, колыхавшіяся
по рамѣ, и готовился, изъ-подъ занавѣски, разглядѣть, чтò происходитъ
въ комнатѣ. На дворѣ, за калиткой, послышались шаги. Шервудъ быст-
ро спустился на землю.

— „Нѣтъ“, — сказалъ онъ себѣ: — „хоть отъ деревьевъ здѣсь и темно,
на бѣлой стѣнѣ легко могутъ разглядѣть...“ Онъ опять прошелъ въ
садъ. Походивъ по ближней полянѣ, онъ долго приглядывался къ свѣту
въ верхнихъ окнахъ. Его руки и ноги дрожали, любопытство было до
крайности возбуждено.

Обычная вечерняя возня во дворѣ понемногу затихла. Перестали
скрипѣть и хлопать двери въ домѣ, на кухнѣ и въ людскихъ. При-
слуга, мало-по-малу, разбrelась по своимъ угламъ. У амбара пересталъ
постукивать въ доску сторожъ. На деревнѣ все также смолкло. Насту-
пила полная тишина.

Шервудъ вышелъ изъ сада, поднялся на переднее крыльцо и, подо-
ждавъ съ минуту, бережно отперъ дверь въ сѣни. Осмотрѣвшись въ
пому-тьмѣ, онъ нащупалъ крутую, каменную лѣстницу, подумалъ: „это

КАМЕНКА.

391

наверхъ... если наткнусь на кого-нибудь, скажу, что по дѣлу къ хо-
зяину!" и, чуть касаясь ступеней, сталъ медленно подниматься. Нѣ-
сколько разъ онъ останавливался, прислушивался. Его тревожилъ скрипъ
собственныхъ сапогъ. Въ верхней передней не было никого.—"При-
слуга, очевидно, съ разсчетомъ услана внизъ!"—мелькнуло въ умѣ Шер-
вуда. Изъ смежной комнаты въ дверную щель передней пробивалась по-
лоска свѣта; изъ-за двери ясно слышались оживленные голоса.

— „Такъ и есть“, — подумалъ Шервудъ, — „обсужденіе похода... готовится война... Но какъ бы не попасться, получше разслышать?“ — Онъ осмотрѣлся, снялъ сапоги, чтобы не скрипѣли, взялъ ихъ подъ мышку, подошелъ на цыпочкахъ къ заманчивой двери и, замирая, приложилъ къ замочной скважинѣ сперва глазъ, потомъ ухо. Онъ наблюдалъ нѣ- сколько мгновеній, отрывался отъ двери и опять жадно къ ней припа- далъ. Кровь бросилась ему въ голову. Сердце билось такъ сильно, что онъ схватился за грудь и едва устоялъ на ногахъ.

V.

Вокругъ большого, заваленнаго бумагами стола, какъ разглядѣлъ Шервудъ, помѣщались всѣ обычные посѣтители Каменки. Елиже другихъ, у лѣвой стѣны, сидѣлъ хозяинъ, Василій Львовичъ Давыдовъ. Вправо и бокомъ, также у двери, располагался пріѣхавшій въ тотъ день, коре- настый и строгій лицомъ, полковникъ Пестель. За нимъ, съ перомъ въ рукѣ, надъ бумагой, сидѣлъ, въ свитскомъ мундирѣ, длинно-волосый и худощавый, съ выразительными глазами, поручикъ Лихаревъ. Пестель, съ рѣшительно протянутою рукой, что-то кончилъ объяснять. Лихаревъ, взглядывая на говорившаго, наклонялся, быстро записывая.

Шервудъ затаилъ дыханіе и сталъ слушать. Первыя слова Пестеля бросили его въ холодъ и жаръ. „Онъ предсѣдатель, отбираетъ голоса... чтò за диво?“—подумалъ Шервудъ. Пестель кончилъ. Началось общее разсужденіе. Французскій, съ примѣсью русскихъ выраженій, говоръ то затихалъ, то обновлялся съ новою силой. Шервуду становилось понятно и ясно нѣчто совершенно неожиданное, изумительное, повергшее его въ нервную дрожь. До него долетали слова: „да вѣдь такъ рѣшено“—„въ Польшу отвѣтить отъ имени союза“—„наше общее дѣло“—„Василь- ковская и Тульчинская управы“—„Мордвиновъ чтò? аристократъ!“— „Петербургъ дать новый совѣтъ! къ чорту Аракчеева!“—„на голоса!“— Говорили рѣчи Поджіо, Бестужевъ-Рюминъ и Муравьевъ. Лихаревъ за- писывалъ рѣшенія.

— Цензъ избирателей,— произнесъ Юшневскій:—до пятисотъ фун-
товъ серебра, избираемыхъ до—трехъ тысячъ фунтовъ... это дико! гдѣ у
насъ серебро?

392

КАМЕНКА.

— Крестьянъ освободить съ землей,—кричалъ Яфимовичъ.

— Не всё согласятся! безъ земли, съ одними дворами! — возражали
Поджю и Ентальцевъ: — еще назовутъ грабежомъ.

— Къ чорту тупое меньшинство! вѣче! вспомните Новгородъ, Псковъ!
— кричалъ, покрывая голоса прочихъ, Мишель.

Сомнѣнія не было. Передъ Шервудомъ происходило засѣданіе тай-
наго, политическаго общества.

Онъ перевелъ дыханіе, хотѣлъ еще слушать. Но Василій Львовичъ
всталъ и, со словами: „итакъ, воля крестьянъ, въ общемъ, рѣшена!“
взялся за шнурокъ звонка. Остальные также, отодвигая кресла, встали.
Шервудъ отпрянулъ отъ двери и опрометью, чуть помня себя, сѣжалъ
по лѣстницѣ. Въ сѣняхъ онъ въ ужасѣ прижался къ углу. Мимо его,
зѣвая и охая, снизу прошелъ разбуженный звонкомъ Емельянъ.

Пропустивъ слугу, Шервудъ дрожащими руками надѣлъ сапоги, еще
прислушался, выскользнулъ на крыльце и стремглавъ бросился въ свой
флигель. Не зажигая свѣчи, онъ быстро раздѣлся, легъ въ постель и
старался заснуть. Сонъ отъ него бѣжалъ. — „Тайное общество! заговоръ
противъ правительства!“ — думалъ онъ, задыхаясь. Дрожа и не попадая
зубомъ на зубъ, онъ разбиралъ свое невѣроятное открытие. — „Такъ
вотъ что“, — мыслилъ онъ: — „не походъ, не война... вотъ цѣль этихъ
собраній... и кто же? высшее офицерство, батальонные, полковые коман-
диры. Недовольны, возмущены; строять тайные ковы. А я, затерянный
въ этой глуши, безъ ихъ богатства и правъ, всѣми обходимый чуже-
земецъ... И мнѣ терпѣть еще семь долгихъ, „унизительныхъ лѣтъ?..“

Тяжелыя, несбыточныя мысли вертѣлись въ головѣ Шервуда. Онъ
неподвижно глядѣлъ съ кровати въ окно. Мухи жужжали и бились въ
тѣсной, душной комнатѣ. А за окномъ стояла тихая, звѣздная ночь.
— „Бѣжать отъ этого ужаса!“ — вдругъ подумалъ Шервудъ: „убить
соблазнительный, дерзкій призракъ... А тамъ, вдали? тамъ вѣдь еще
надѣются, ждутъ... Можно отличиться, возвратить потерянное счастье.
Нѣтъ выслуги выше; почести, богатство... но вѣдь это предатель-
ство!“

Шервудъ вскочилъ, сталъ ощупью одѣваться. — „Тьфу, чорть! да
какъ же дрожать руки!“ — мыслилъ онъ съ отвращеніемъ: — „точно укралъ
что-нибудь“... — „Кончено, рѣшено!“ — сказалъ онъ себѣ, выйдя на
воздухъ и безсознательно вновь направляясь въ садъ; „о! подлая ло-
вушка, выдача головой, за гостепріимство, пріютившаго меня человѣка...
И ужели я буду этимъ предателемъ, злодѣемъ, убійцей изъ-за угла?“

Долго Шервудъ бродилъ по темнымъ уступамъ и дорожкамъ сада,
подходилъ къ рѣкѣ, ложился въ кусты, на полянахъ. Верхи деревъ по-
свѣтлѣли. Стали видны холмы и ближній лѣсъ за Тясминомъ. Чирикнула
и съ куста на кустъ перелетѣла, разбуженная какимъ-то шорохомъ,

КАМЕНКА.

393

птичка. Спящій, съ пристройками и крыльцами, бѣлый домъ отчетливѣе вырѣзался среди пирамидальныхъ тополей и развѣсистыхъ, старыхъ липъ.

„Сытые бѣсятся, чтò имъ! изъ моды, отъ жиру!“ —злобно стиснувъ зубы, подумалъ Шервудъ. Онъ даже плюнулъ запекшимися губами.— „Чужое вѣдь, не мое“... —прибавилъ онъ, съ блѣдной усмѣшкой, вставая и возвращаясь домой:— „отличія... награды засыпятъ... это вѣрно! ни колебанія, ни шагу назадъ!“

— Что, ваши ѣдутъ сегодня? — спросилъ онъ чьего-то кучера, ведшаго утромъ къ рѣкѣ лошадей.

— Ёдемъ, будемъ въ ту субботу.

Въ слѣдующую субботу, Шервудъ рѣшилъ получше и толкомъ все сдѣлать, смазать сапоги, выждать, когда все угомонится, вновь пробраться къ заманчивой двери, все терпѣливо выслушать, запомнить и записать въ особую тетрадь. — „Смѣльчаки! — на Аракчеева строятъ подкопы!“ — разсуждалъ онъ, — „въ лагерѣ подъ Лещиномъ собираются все рѣшить... волю крестьянамъ хотятъ объявить!“

Въ ожиданіи этого дня, чтобъ не дать подозрѣній, Шервудъ при-
творился разсѣяннымъ, безпечнымъ; никого, какъ прежде, болѣе не раз-
спрашивалъ и въ свободные часы ходилъ, съ ружьемъ дворецкаго, по-
окрестностямъ и приносилъ хозяйкамъ дичь. А чтобы продлить свое-
пребываніе въ Каменкѣ, онъ даже нарочно нѣсколько испортилъ уже-
конченный мельничный ходъ.

Вторая суббота пришла. Шервудъ узналъ еще болѣе. Въ свою те-
традь онъ занесъ имена и адресы многихъ членовъ союза, ихъ тайныя на-
мѣренія и цѣли, даже вскользь кѣмъ-либо сказанныя, необдуманно-смѣлыя
слова, въ родѣ ребяческой, безумной похвалы Мишеля, съ пѣной у рта:
„убивать! рѣзать всѣхъ... нечего щадить враговъ!“

Собраніе на этотъ разъ окончательно обсуждало вопросъ о нѣко-
торыхъ мѣрахъ, въ томъ числѣ чье-то предложеніе — не откладывать
свободы крестьянъ. Шервудъ жадно слушалъ.

— Отдѣльныя, единичныя попытки каждаго изъ насъ не приведутъ ни
къ чему, — сказалъ чей-то голосъ за дверью: — вонъ, Якушкинъ давно на-
писалъ общую и безусловную вольную своимъ. Онъ даже возилъ ее въ
Петербургъ, министру. И чтò же вышло? Послѣ всякихъ отсрочекъ и
мытарствъ, ему удалось добиться свиданія съ Кочубеемъ. Удивленный ми-
нистръ его выслушалъ и отвѣтилъ: разсмотримъ, обсудимъ. И обсуждаютъ
до сихъ поръ, скоро пять лѣтъ...

— Моего предположенія, — произнесъ Пестель: — о подаренныхъ мнѣ деревняхъ я ужъ никуда и не посылалъ.

394

КАМЕНКА.

— Да и не для чего! — отозвался Бестужевъ-Рюминъ: — еще сочтутъ нарушителемъ общаго спокойствія... вѣдь у насъ какъ!

— И будутъ правній! — сказалъ Поджю: — строго говоря, какъ члены тайнаго общества, даже для такихъ возвышенныхъ цѣлей, мы все же заговорщики, преступники. Надо говорить правду... Какъ ни перебирай, а всѣ наши работы, подтвержденныя даже собственнымъ, доблестнымъ починомъ,—однѣ слабыя попытки непрошеннаго меньшинства... отвлеченные философскіе тезисы... отмѣна цензуры, шутка-либо? сокращеніе воинской службы.

— Что же предпринять? — спросилъ Яфимовичъ: — діагнозъ сдѣланъ, гдѣ лѣкарства? И какъ узнать мнѣніе большинства, если наши стремленія и здѣсь называютъ идеальными, идущими не изъ опыта, а изъ головы?

— Я такъ не говорилъ, — возразилъ Поджю.

— Нѣтъ, вы это сказали...

— Совѣтуютъ,— произнесъ Пестель: — подать общее прошеніе отъ дворянъ.

— Съ сотнями, тысячами подписей—вскрикнулъ Мишель: — можно все въ тайнѣ, не узнаетъ никто!

— Но не всѣ подпишутся,— возразилъ Поджю: — многіе противъ дароваго освобожденія: изъ нашихъ даже — Волконскій, Нарышкинъ, Трубецкой, да и другие,— Александръ Барятинскій,— стоялъ за выкупъ крестьянъ отъ казны.

— И вѣрно, если хотите,— произнесъ Яфимовичъ,— даже Мордвиновъ, помните, совѣтовалъ платить, смотря по возврасту, отъ пятидесятى до двухъ-сотъ рублей за душу.

— Алтынники! — вскрикнулъ Мишель.

— Но съ ними могутъ согласиться, и рядомъ съ нашимъ прошеніемъ пошлются другія, въ обратномъ смыслѣ. Да и какъ собирать подписи?

— Выбрать смѣлую когорту! — проговорилъ Мишель: — я и другие возьмемся, въ мѣсяцъ, въ полгода объѣздимъ пол-Россіи и привеземъ сто тысячъ подписей.

— Увлечемъ, заставимъ и Аракчеева,— сказалъ Ентальцевъ: — вѣдь онъ самъ предлагалъ особую комиссію и пять милліоновъ въ годъ дворянству на выкупъ крѣпостныхъ.

— Но онъ стоялъ за двѣ десятины надѣла всякой душѣ, и его мысль отвергли. Онъ противъ общиннаго управленія деревень...

— Къ чорту его! обойдемся и безъ него! — произнесъ ктō-то.

— Нѣтъ, нельзя пренебрегать услугами и врага,— возразилъ Давыдовъ.

— Долой враговъ! — крикнулъ Поджю: — имъ будетъ особый разсчетъ.

— Кинжалъ! — произнесъ Мишель.

КАМЕНКА.

395

— Позвольте, — опять вмѣшался Яфимовичъ: — не подготовимъ испод-
воль общаго мнѣнія, Кочубей введетъ ни то, ни сё... полумѣры восемь-
сотъ пятаго года...

— На голоса!

— Что же рѣшать? — спросилъ Пестель.

— Все рѣшать... нечего откладывать!

— Отложить, — сказалъ Ентальцевъ: — надо списаться, узнать.

— А публикаціи въ газетахъ о продажѣ людей? — проговорилъ
Давыдовъ: — вѣдь это Африка, торгъ неграми!

— Отложить, не соберемъ подписей!

— Нечего откладывать, на голоса!

Обсуждались и другія мѣры, диктовались разныя бумаги.

„Какія открытія!“ — разсуждалъ Шервудъ, пробираясь, въ эту вторую ночь, обратно во флигель: „стремятся къ образованію простого народа, къ уменьшенію сроковъ военной службы, къ устройству общин- наго управленія, отмѣнѣ цензуры и къ освобожденію крестьянъ“... „Прямо письмо къ государю“ — сказалъ онъ себѣ: „меня, разумѣется, вызовутъ, и я все объясню... Но спросятъ, — гдѣ доказательства? и что, если эти люди отопрутся, спутають, собыютъ? Все вѣдь такие умники, тузы... Завтра воскресенье—всѣ разъѣдутся. Не ѣхать-ли и мнѣ? Оста- лось только исправить шестерню и испытать ходъ колеса...“

Шервудъ то рѣшался исполнить задуманное, то падалъ духомъ и
отступалъ. Рано утромъ онъ пошелъ на мельницу.

Погода стояла знойная. Пользуясь утренней прохладой, къ рѣкѣ на мельницу пришли купаться каменскіе гости. Стененный говоръ прерывался изрѣдка шутками. Слуга разостлалъ коверъ, положилъ мыло и простыни, поставилъ тазы съ водой и ушелъ. Шервудъ, припиливая стержень шестерни, сидѣлъ въ мельницѣ у окна. Ему было видно, какъ пришли гости, какъ они разсѣлись на коврѣ и по травѣ и стали раздѣваться. Кто-то пріятнымъ голосомъ запѣлъ французскую пѣсню. — „Марсельеза!“ — съ дрожью подумалъ Шервудъ, услыша знакомый по Москвѣ напѣвъ. Онъ слѣдилъ за купающимися. Мишель съ размаха бросился въ рѣку. За нимъ медленно сошелъ къ водѣ плечистый, съ полосой загара вкругъ шеи, Пестель. Сергій Муравьевъ-Апостолъ сидѣлъ на обрывѣ берега, щури противъ солнца усталые, добрые глаза. Его красивое, полное лицо, съ прямымъ носомъ, улыбалось.

— Tiens, cher ami,— сказалъ Муравьевъ Пестелю: — какъ загорѣла
твоя шея...

— Точно ожерелье! — проговорилъ, плеская себѣ водой на грудь и
бока, Поджю.

— Типунъ вамъ на языкъ, добродушно усмѣхнулся всегда чопорно-
сдержанный Пестель.

396

КАМЕНКА.

„Петля!“ — пронеслось въ головѣ Шервуда. Онъ видѣлъ, какъ, довольный теплой погодой и купаньемъ, Пестель съ удовольствіемъ ступилъ въ воду.

— Странно,— сказалъ Пестель, собираясь погрузиться въ рѣку съ головой:—я всегда думалъ одно, какъ бы не утонуть... не плаваю...

— Наше не тонетъ и не горитъ—произнесъ Поджю, оттолькнувшись отъ берега и плывя на спинѣ: — мужество и стойкость, не правда-ли, нашъ девизъ?..

— А слышали о новомъ женскомъ подвигѣ! — отозвался Лихаревъ, покачиваясь на мельничномъ шлюзѣ и оттуда собираясь внизъ головой броситься въ рѣку.

— Нѣтъ, не слыхали.

— Дѣвица Куракина, увлекшись въ Москвѣ католицизмомъ, въ доказательство преданности къ новой вѣрѣ, сожгла себѣ палецъ въ каминѣ...

— Мишель, это по твоей части! любовь... женихъ! — крикнулъ, ныряя, веселый Поджю. Всѣ засмѣялись.

— Какъ это у Шеридана о женщинахъ? — спросилъ Муравьева Давыдовъ:—твой отецъ перевелъ его „Облака“...

— И... „Школу злословія“, — тонко прибавилъ, въ защиту друга, Муравьевъ.

„Шутите, шутите!“ думалъ у окна мельницы Шервудъ.

Къ рѣкѣ, въ это время, подошелъ только-что подъѣхавшій изъ другого имѣнія старшій Давидовъ.

— Вотъ они, республиканцы! здравствуйте! — сказалъ онъ, дружески кланяясь и присаживаясь на берегу.

Часть купающихся уже одѣвалась.

— Что новаго? — спросилъ Поджю.

— Это у васъ спрашивать, вы перестроители судебъ.

— Какое! мы военные!

— Хороши воины... ну, да не вмѣшиваюсь, — пробурчалъ Александръ Львовичъ:—а не умолчу, побьютъ васъ за прожекты ваши же Фильки да Ваньки.

— Что же, однако, новаго? — спросилъ брата младшій Давыдовъ:— ты писалъ, что думаешь быть въ Киевѣ?

— Ну, былъ... скука, жара и отвратительно кормятъ.

— Не по кулинарной части... былъ же у кого-нибудь?

— А вотъ что, — вспомнилъ Александръ Львовичъ:—это касается васъ: ожидаемые смотры на югѣ отмѣнены.

— Почему? какая причина? — заговорили слушатели.

— Государыня нездорова; ей предписаноѣ хать въ Таганрогъ. Государь располагаетъ ее провожать.

КАМЕНКА.

397

— А правда-ли,— спросил Мишель: — что столицу, изъ-за прошлого дняго наводненія въ Петербургъ, думают обратно перенести въ Москву?

— Давно бы пора,— замѣтил Лихаревъ.

— И это говорите вы? — обратился къ нему Александръ Львовичъ: — да Москва глушь, спячка, орда! ни дышать, ниѣсть, ни жить... Охъ, вы, простите, Сенъ-Жюсты, да Демулены,— крехтя прибавилъ онъ, воставая и идя за первыми одѣвшимися: — вы дѣти, не практики... Ну, хоть бы эти толки объ émancipation... все это, говорю откровенно, вздоръ! Вы подзадориваете изъ моды другъ друга и преждевременными задираніями только мѣшаете жить остальнымъ. Служи я, да поставь меня начальство съ полкомъ противъ васъ, я бы вамъ показалъ...

Часть купающихся ушла. Шервудъ опять услышалъ голоса. У шлюза замедлились Пестель и Муравьевъ.

— Да! я все думаю,— сказалъ Пестель: — такая разноголосица... ужъ не открыть-ли всего государю?.. Право, онъ одинъ въ силѣ... Ему бы все наше передать...

„Такъ вотъ что!“ — сказалъ съ дрожью себѣ Шервудъ: — „нѣтъ, опоздали... я васъ предупрежу!“

Купанье кончилось. Рѣка опустѣла. — „Завтра сдамъ работу и уѣду!“ рѣшилъ Шервудъ.

Онъ обѣдалъ въ тотъ день въ своемъ флигелѣ, медленно доѣдая ломоть бараньей грудинки, принесенной изъ кухни дворецкаго, когда къ нему вошелъ офицеръ. То былъ Мишель.

— Извините,— сказалъ вошедшій: — вы опытный механикъ; не можete-ли починить это?

Онъ подалъ Шервуду золотой, тѣльный крестикъ.

— У насъ, видите-ли, въ штабѣ нѣтъ мастеровъ... жалкое мѣстечко... а это для меня дорого... отпаялось ушко...

Шервудъ отеръ влажныя, жирныя губы и поднялъ глаза на офицера.

— Крестъ,— проговорилъ онъ, въ раздумьи поворачивая поданную вещь.

— Да, память, благословеніе... моей маман, — несмѣло пояснилъ офицеръ.

— Помилуйте, вапте благородіе,— злобно нахмурился Шервудъ: — развѣ я золотыхъ дѣлъ мастеръ? у меня ни припая, ни инструментовъ для того...

— Но вы Самойлычу исправляли кольцо, мамзель Адель серьги.

— У васъ... матушка? — спросилъ Шервудъ.

— Да... и я ее такъ люблю,— съ счастливой улыбкой и искренно произнесъ Мишель.

398

КАМЕНКА.

Шервудъ задумался. Въ его мысляхъ мелькнуло его открытіе и все, чтò онъ такъ ловко подслушалъ и записалъ, въ томъ числѣ и объ этомъ юношѣ, смѣло поджимавшемъ палецъ за пальцемъ, при счетѣ намѣчаемыхъ жертвъ. Ему вспомнилось и утреннее купанье у мельницы, статныя, спокойныя и красивыя тѣла, марсельеза и шутка о загорѣлой шеѣ. Онъ безсознательно продолжалъ разсматривать крестикъ.—Чтò ожидало стоявшаго передъ нимъ юношу и всѣхъ этихъ, повидимому, безпечныхъ и смѣлыхъ, сильныхъ духомъ и вѣрившихъ въ свою звѣзду?—„У него мать“—подумалъ Шервудъ: „а у меня невѣста... да и онъ, кажется, женихъ... отъ одного шага, слова...“

Злобный огонь сверкнулъ въ глазахъ Шервуда.

— Извините, ваше благородіе,— сказалъ онъ нехотя, какъ-бы еще пережевывая недоѣденный, вкусный кусокъ:—я не ювелиръ; но для васъ, какъ могу, смастерю... принесу вечеромъ...

— О, я вамъ буду очень благодаренъ!— сказалъ Мишель:—вы истинный джентлеменъ... по-русски, это гражданинъ... Вашу руку, гражданинъ Шервудъ.

И онъ горячо пожалъ мозолистую руку Шервуда, счастливый всѣмъ, и утреннимъ купаньемъ, и тѣмъ, какъ онъ смѣло „по-робеспьеровски“ говорилъ въ ту ночь на засѣданіи, до того смѣло, что Поджіо ему сказалъ: вы—Маратъ!—и тѣмъ наконецъ, что онъ скоро будетъ въ Ракитномъ, гдѣ жила его невѣста, Зина, и гдѣ въ концѣ августа, въ день рожденія ея матери, былъ назначенъ балъ, съ охотой на волковъ и дикихъ козъ.

Гости изъ Каменки вечеромъ раззѣхались. Утромъ слѣдующаго дня уѣхалъ и Шервудъ, щедро награжденный за исправленіе мельницы.

Полковникъ Гревсь, получа благодарность Давыдова за Шервуда, далъ послѣднему порученіе къ своему брату, въ Вознесенскъ, откуда ловкій на всѣ руки техникъ былъ приглашенъ, для осмотра овечныхъ заводовъ и стадъ, къ сосѣднему помѣщику Булгари. Шервудъ взглянулъ въ свой списокъ: Булгари былъ туда занесенъ въ числѣ членовъ союза.

Изъ Вознесенска Шервуду, въ концѣ юля, было предложено съѣздить по дѣлу въ Харьковскую губернію, въ ахтырское помѣстье родныхъ жены Гревса. Въ Ахтыркѣ онъ, по порученію Булгари, отыскалъ офицера Вадковскаго. Взглянувъ въ свой списокъ, онъ убѣдился, что и Вадковскій также былъ членомъ тайнаго общества. Онъ его нашелъ у кого-то на крестинахъ.

Булгари, въ свиданіяхъ съ Шервудомъ, не проговорился ни въ чемъ. Намёки на Каменку, на общее дѣло и на общихъ будто бы товарищей, даже заставили осторожнаго Булгари, въ письмѣ къ Вадковскому, черезъ

КАМЕНКА.

399

Шервуда, прибавить оговорку: „Берегись этого человѣка, — подозрителенъ; выдаетъ себя за нашего члена, но кѣмъ и гдѣ принятъ, не знаю.“ Шервудъ въ дорогѣ вскрылъ это письмо, прочелъ его и опять ловко подпечаталъ.

Подвижной и нервный, какъ женщина, Федоръ Федоровичъ Вадковскій воспитывался въ пансIONѣ при московскомъ университетѣ, служилъ въ кавалергардахъ и теперь былъ сосланъ, за какую-то вольную пѣсню, въ нѣжинскій полкѣ, стоявшій въ Ахтыркѣ. Прочтя письмо, привезенное Шервудомъ, онъ сдѣлалъ доставителю нѣсколько быстрыхъ, веселыхъ вопросовъ, предложилъ за-просто позавтракать къ себѣ и, разговорившись за утощеніемъ, улыбнулся.

„Экіе трусы! подумалъ онъ; — своей тѣни боятся... А это такой милый, дѣльный человекъ...“

— Оставимъ другъ друга обманывать, — сказалъ онъ вдругъ, протянувъ гостю отъ всего сердца руку: — вижу, мы союзники. Будемъ братьями общаго дѣла.

Вадковскій и Шервудъ чокнулись рюмками.

— Что новаго въ Каменкѣ? — спросилъ Вадковскій: — чтобѣ предпринимаютъ дорогіе товарищи и нашъ новый, смѣлый Вашингтонъ?

— Вашингтонъ? — проговорилъ гость: — ошибаетесь. Пестель мѣтить въ Кромвели, въ Наполеоны.

— Ой-ли?

Гость засыпалъ анекдотами. Чего онъ только по этой части не зналъ, а еще болѣе не придумалъ. Чувствительный, смѣшливый и простодушный Вадковскій, встрѣтивъ, въ богомольной и скучной, ахтырской глупши, собрата по общему дѣлу, былъ внѣ себя отъ радости. Выпили шампанскаго. Говорили долго, нѣсколько часовъ, и еще выпили. Съ анекдотовъ перешли къ важной сторонѣ дѣла. Перебирали послѣднія тревожныя вѣсти, общее недовольство, слухи о предстоящихъ перемѣнахъ къ худшему.

— И все Аракчеевъ! все онъ! — твердилъ, охмелѣвъ, въ искреннемъ негодованіи, быстроглазый, миловидный и съ чернымъ, распомаженнымъ и завитымъ въ колечко хохолкомъ, Вадковскій.

— И нѣтъ кары на этого злого, жаднаго и ядовитаго паука! — поддакнулъ, съ англійскимъ ругательствомъ, Шервудъ.

— Найдется! и скоро! — многозначительно качнувъ головой, проговорилъ Вадковскій: — здѣсь въ Ахтыркѣ, скажу вамъ, намъ не сочувствуютъ; все спитъ и даже враждебно смотрятъ на насъ... но мы имъ предшишемъ, ихъ вразумимъ!

Еще перекинулись словами.

— Я вижу, дорогой товарищъ, — сказалъ, пошатываясь, Вадковскій: — вы не знаете всѣхъ нашихъ членовъ... я васъ удивлю... таковъ мой нравъ...

400

КАМЕНКА.

Я васъ принимаю въ бояре,— и, въ знакъ моего къ вамъ довѣрія, извольте... готовъ вамъ сообщить даже списокъ всего нашего союза...

— Очень благодаренъ... позволите списать? я возвращу его черезъ часъ.

— Сдѣлайте одолженіе,— отвѣтилъ Вадковскій, окончательно забывъ предостереженіе Булгари:—долго-ли пробудете въ Ахтыркѣ?

— Надо кончить порученное дѣло; Ђду сегодня.

Списокъ былъ въ тотъ же день возвращенъ Вадковскому.

На обратномъ пути въ полкъ, Шервудъ остановился ночевать въ Бо-годуховѣ, заперся на постояломъ дворѣ и сталъ что-то писать. Онъ пи-салъ всю ночь, разрывая въ ключки бумагу, ходя по комнатѣ и опять садясь къ столу. На другой день отсюда отходила почта въ Харьковъ и далѣе на сѣверъ. Шервудъ утромъ написанное запечаталъ въ большой, форменный пакетъ, сунулъ его на грудь подъ мундиръ, застегнулся, сжегъ черновые наброски и пошелъ на почту.

Это было въ половинѣ августа.

День стоялъ сухой, съ знойнымъ вѣтромъ. Пыль носилась клубами по улицамъ бѣднаго, соломой крытаго городка, разбросаннаго по пес-чанымъ болотамъ и буграмъ. Истомленный тряской на перекладной и безсонной ночью, проголодавшійся и мучимый сомнѣніями, Шервудъ су-мрачно шагалъ вдоль пустынныхъ заборовъ. Усталыя ноги, въ побурѣвшихъ, жавшихъ сапогахъ, вязли въ пескѣ. Улицы были пусты. Свиньи хрюкали изъ грязныхъ лужъ, пересѣкавшихъ дворы и улицы. Полунагіе и гряз-ные ребятишки валялись подъ воротами, швыряя въ прохожаго комками навоза. Шервудъ остановился, прикрикнулъ, даже погнался-было за обо-рваннымъ шершавымъ мальчуганомъ. У кабака онъ встрѣтилъ пьянаго, сѣдого мѣщанина, шедшаго подъ руку съ пьяною бабой и оравшаго пѣс-ню на всю улицу.— „И этимъ гражданамъ они затѣяли свободу, права!“ трясясь отъ злости, подумалъ Шервудъ, отирая потное лицо. Онъ добрелъ до почтовой конторы, у которой уже стояла телѣга, запряженная тройкой исхудалыхъ клячъ. Толстый и заспанный почтмейстеръ принялъ подан-ный ему пакетъ. Прочтя на немъ надпись, онъ удивленно поднялъ гла-за на Шервуда.

— Это ваше? — спросилъ онъ, вертя въ рукахъ пакетъ.

— Такъ точно... прошеніе о пособіи, заболѣлъ дорогою...

Почтмейстеръ вынулъ табакерку, опять взглянулъ на подателя, по-нюхалъ табаку, со вздохомъ приложилъ къ пакету печать и бросилъ его въ почтовую сумку.

Шервудъ вышелъ и сталъ на сосѣднемъ перекресткѣ. Изъ-за забора онъ видѣлъ, какъ вынесли сумку, какъ подтянутый ремнемъ почтальонъ

КАМЕНКА.

401

сѣлъ, и тройка помчалась, поднимая клубы пыли. За спинку телѣги ухватился и повисъ, въ изорванной рубашонкѣ, мальчикъ; на толчкѣ его сбросило лицомъ въ грязь. „Не удержишь! по дѣломъ!“—усмѣхнулся искривлѣнною улыбкою Шервудъ: „тѣ также думали остановить то грозное и имъ ненавистное чудовище“.

На пакетѣ была надпись: „Новгородской губерніи, въ село Грузино, графу Алексію Андреевичу Аракчееву, въ собственные руки“.

Вадковскій, по отѣздѣ Шервуда, опомнился, что погорячился и былъ черезъ-чуръ откровененъ съ гостемъ. Онъ старался оправдаться въ собственныхъ мысляхъ: одиночество, скука, завтраки съ возліяніями... — „Экіе мы ребята, право!.. понравился, и я принялъ его въ общество“ — разсуждалъ онъ: „меня увлекъ его характеръ, вообще англійскій, — неполюколебимый и полный чести (imbu d’honneur—досказалъ онъ себѣ пофранцузски). Онъ съ виду холоденъ, но исполненъ горячей преданности и способенъ оказать важныя услуги нашему семейству. Если я преступилъ свои права, пусть ихъ отнимутъ у меня, такъ имъ и напишу, но пусть ихъ отдадутъ, для пользы дѣла, Шервуду“.

Въ то время, когда изъ Богодухова было послано письмо Шервуда Аракчееву, Пестель съ Сергѣемъ Муравьевымъ-Апостоломъ возвращался съ послѣдняго, въ то лѣто, съѣзда изъ Каменки. Оба они были скучны. Легкая вѣнская коляска Пестеля мягко катилась по зеленымъ полямъ. Сытая четверня полковыхъ саврасокъ бѣжала бодро. Бубенчики пріятно позванивали.

— Какъ твои стихи? — задумчиво спросилъ товарища Пестель: —ну тѣ, что ты, помнишь, написалъ въ Каменкѣ? Скажи еще разъ; я такъ ихъ люблю...

Неразговорчивый и робкій, нѣжный нравомъ, Сергѣй Ивановичъ Муравьевъ помедлилъ, слегка покраснѣлъ и негромко, съ чувствомъ, проchildъ желаемое шестистишіе:

„Je passerai sur cette terre,
Toujours rêveur et solitaire,
Sans que personne m'ait connu.
Ce n'est qu'à la fin de ma carrière,
Que par un grand trait de lumière
On verra ce qu'on a perdu“...

— Превосходно и вѣрно! — сказалъ Пестель: —это напоминаетъ Ламартина... Ты въ душѣ поэтъ... Вѣрно выразился... всѣ мы одинокіе, незвѣстные міру мечтатели, и только потомство намъ произнесетъ вѣренный судъ...

Путники нѣкоторое время проѣхали молча. Солнце клонилось къ

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ, Т. Н.

26

402

КАМЕНКА.

закату. Душистал, вечерняя мгла понемногу застилала желтѣющія укра-
инскія стени. Безчисленные кузнечики стрекотали въ травѣ, заглушая
бубенчики лошадей.

Пестель сообщилъ, что, въ бытность въ Петербургѣ, онъ навѣстилъ
сочлена по союзу, Анненкова, который собирается жениться на краса-
вицѣ Люстинѣ.

— Ты не повѣришь, какъ счастливы эти голубки! — сказалъ Пестель:
— глядя на нихъ, я мыслилъ, — когда же кончатся наши бури?

Муравьевъ, слушая товарища, задумался о сватовѣсѣ Мишеля. Его
сердце невольно сжималось при мысли: угадываетъ-ли возлюбленная
„этого горячаго и безразсудно-смѣлаго мальчика, принятаго имъ въ
члены и наконецъ въ бояре. какая судьба можетъ его ждать и ему гро-
зить?

— Знаешь-ли, я думаю,—вдругъ сказалъ, какъ всегда, по-французски,
Пестель: — пожалуй. хорошо, что рѣшили оставить эти безумныя попытки
въ лагеряхъ, подъ Вѣлой-Церковью и Бобруйскомъ... Эти военные за-
явленія... преторіанство! Охъ, не нравится все это мнѣ... какъ бы не
напортили нетерпѣливые, особенно въ Петербургѣ...

Муравьевъ съ удивленіемъ взглянулъ на спутника.

— Слушай,— продолжалъ болѣе оживленно Пестель, высовываясь изъ
коляски и какъ-бы ница свѣжаго воздуха, простора: — я страстно любилъ
и люблю отечество и всегда горячо желалъ ему счастія. Если бы мирно
удались наши предположенія, если бы мирно... о! клянусь, я хоть не
православный, удалился бы въ Кіевскую лавру и кончилъ бы жизни, стъ
благодарностью Богу, монахомъ. Меня подозрѣваютъ въ честолюбивыхъ,
суровыхъ замыслахъ. Говорятъ, что я противъ демократа Сперанскаго и
за олигарха Мордвинова!.. Партіи!.. Дайте намъ только свободу мнѣній
и рѣчи, — не будетъ ни Аракчеева, ни другихъ своекорыстныхъ, темныхъ
силъ,— будетъ одна неподкупная и всѣмъ ясная истина. Ты, мой другъ,
лучше другихъ знаешь, что во всѣхъ моихъ увѣлѣченіяхъ и, подъ-часъ
не въ мѣру, горячихъ словахъ, всему виной наша горькая, тяжкая доля.
Клянусь, мое сердце не участвовало въ томъ, чтò порою творила голова.

Муравьевъ горячо пожалъ руку товарища.

— Я всегда былъ противъ твоихъ враговъ,— сказалъ онъ голосомъ, въ
которомъ дрожали слезы: — ты не изъ тѣхъ слабосердыхъ, оставившихъ насъ,
что между тѣмъ предлагали устройство тайныхъ типографій и выпускъ
фальшивыхъ денегъ. Ты всегда ясно опредѣлялъ цѣль и шелъ къ ней
прямо.

— Отъ меня, какъ слышу.— произнесъ Пестель: — нѣкоторые наши хо-
тѣли избавиться... знаешь-ли? тебе одному откроюсь, какъ другу... Я давно
уже колеблюсь... и тебе о томъ намекалъ... Наши силы обонодо-острый
мечъ. Выскочать, прорвутся нетерпѣливые, и наши мирныя цѣли по-

КАМЕНКА.

403

тибли... Во мнѣ зрѣетъ иное, высшее убѣжденіе... Правъ Николай Тур-
геневъ. Онъ пишетъ мнѣ,—ничто всѣ наши усилия передъ вопросомъ
освобожденія крестьянъ, съ него надо начать, въ немъ спасеніе...

— Въ чемъ же ты колеблешься? — спросилъ Муравьевъ, удивленный необычною откровенностью и волненіемъ товарища.

— Не поѣхать-ли прямо къ государю? — проговорилъ и замолчалъ Пестель: — не сознаться-ли ему во всемъ, объявивъ, что мы покидаемъ свои замыслы и отдаемъ наши труды и цѣли на его судъ? Кто сильнѣе его? Онъ одинъ въ силахъ, никто болѣе его... А его умъ и доброта... Ты не вѣришь, думаешь, что я боюсь измѣны, гибели? Смерть приму съ радостью, съ наслажденіемъ. Меня пугаетъ иное: не дерзко-ли, выходя изъ прямыхъ, положительныхъ правъ, такъ искушать Провидѣніе?

Муравьевъ не отвѣчалъ. Слова предсѣдателя союза подавили его,
потрясли.

— Надо подумать, — сказалъ онъ: — часъ добрый! вопросъ очень важ-
ный... Только ты слышалъ, государь ёдетъ въ Таганрогъ, и смотровъ
не приметъ. Гдѣ его увидишь?

— Не удадутся наши стремленія, — насъ обвинитъ, предастъ и про-
клянетъ тотъ же общественный судъ, будутъ возмездія — скажутъ, вы от-
бросили общество въ глубь, во времена Анны, а то и далѣе... Отпро-
шусь въ Таганрогъ, поѣду туда и все передамъ государю; онъ спасетъ
наши труды.

Коляска мчалась также плавно. Трещали кузнечики, гремѣли бу-
бенцы. Вечеръ надвигался на темнѣвшія окрестности. На одномъ поворотѣ
выглянула и опять скрылась Каменка.

Отвѣтъ Аракчеева послѣдовалъ скоро. Въ Богодуховъ прискакалъ
фельдъегерь, нашелъ въ указанномъ мѣстѣ Шервуда и въ нѣсколько
дней домчалъ его въ Грузино.

(1881 г.).

26*

II.

Шервудъ у Аракчеева.

Доносъ Шервуда объ открытіи тайнаго Союза благоденствія — будущій декабристовъ — сильно взволновалъ графа Аракчеева.

Посланный за доносчикомъ фельдъегерскій поручикъ Лангъ, безъ отдыха, на курьерскихъ, домчалъ его изъ Богодухова въ Грузино на третій день.

Аракчеевъ съ нетерпѣніемъ поглядывалъ въ окна, ожидая смѣльчака— уланскаго унтеръ-офицера, написавшаго графу, что имъ открытъ и выслѣженъ важный и несомнѣнный противъ правительства заговоръ.

Молчавшій и пившій всю дорогу, огромнаго роста, мрачный, съ деревяннымъ, бѣлобрысымъ лицомъ, фельдъегерь, завидѣвъ Грузино, оживился. Толкнувъ локтемъ Шервуда, онъ къ нему нагнулся и что-то ему сказалъ вполголоса.

— Не слышу — сердито отозвался Шервудъ.

— Шкапчикъ-капканчикъ, шкатулочка съ секретомъ — проговорилъ еще тише Лангъ, указывая съ холма на открывшіеся верхи графской усадьбы.

— Какой шкапчикъ?.. что врете?

— Поселенскій Моголъ — продолжалъ поручикъ, самодовольно осклабляя курносое, въ веснушкахъ, лицо: — силица! готовься, братецъ, пропишешь...

— Дуракъ! — презрительно фыркнулъ Шервудъ, нестѣснявшійся съ пьянымъ, нечистымъ на руку, провожатымъ: — выпытываетъ!.. самъ берегись...

Фельдъегерь крякнулъ, подтянулся и сталъ глядѣть вдаль.

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

405

Тройка мчалась широкою, лѣсною просѣкой. Прогремѣлъ длинный,
высокій мостъ. Далеко раскидывались луга—за ними рѣка Волховъ.
Длиннымъ, правильнымъ фронтомъ потянулись конченныя и начатыя,
разнообразныя постройки.

Вездѣ копошились землекопы, каменьщики, кровельщики; стучали
топоры. Всюду были замѣтны непомѣрный порядокъ и чистота. Надъ
каждымъ зданіемъ, надъ казармой, амбаромъ, даже ничтожнымъ хлѣвуш-
комъ, красовались надписи и нумера. Все лоснилось новою, въ большин-
ствѣ желтою, либо сѣрою краской. Березы и липы вдоль дороги были
подстрижены; онѣ, какъ и строенія, стояли также на вытяжку, въ ран-
жиръ.

Завидѣвъ дворъ и церковь, фельдъегерь опять нагнулся къ Шервуду.
Онъ ему указалъ на небольшой флигель, о-бокъ съ главнымъ домомъ.

— Графская душенька, Настасья Өедоровна—проговорилъ онъ:—
прими къ свѣдѣнію, если обратитъ око, съ дороги-то... какія наливки,
пироги... Баба здоровенная, всему командиръ.

„Экая дрянь, болтунт!“ подумалъ Шервудъ, нервно содрогаясь отъ
нечеловѣческой усталости и всякихъ дорожныхъ дрязгъ:—„проклятая
деревяшка! когда разговорился... мелетъ вздоръ...“

Было раннее утро. На улицѣ, кое-гдѣ, на звонъ колокольчика и громъ
телѣги, выглядывали сонныя, испуганныя лица. За рѣшеткой, по двору
шагалъ обходный рундъ. У главнаго подъѣзда шла смѣна часовыхъ.

Телѣга подскочила къ крыльцу, на фронтонѣ котораго красовалась
бронзовая надпись: „Безъ лести преданъ“.

— Прощай, Иванъ Иванычъ, не поминай лихомъ—сказалъ дружески-
тепло фельдъегерь, ссаживая Шервуда и подавая ему чемоданчикъ его
и шинель.

Онъ ввелъ привезенного въ домъ и сдалъ дежурному адъютанту. Въ
ту же минуту изъ графскаго кабинета послышался звонокъ.

— Далъ, увидѣлъ въ окно—прошепталъ, робко озираясь, фельдъ-
егерь.

— За мной! сказалъ Шервуду адъютантъ:—не робъй... прибылъ въ
срокъ...

„Не робъй! да нечего и трусить!“ — подумалъ Шервудъ, осиливая
подступавшую дрожь: „еще посмотримъ, кому кланяться и кого просить“...

Ощупавъ боковой карманъ кителя, онъ по пути глянулъ въ зеркало,
обтянулъ измятыя, запачканныя грязью фалды, оправилъ волосы и смѣло
шагнулъ изъ корридора въ полуотворенную, невысокую дверь, у которой
на лавочке, съ чулкомъ въ рукахъ, сидѣла какая-то немолодая, но еще
красвая женщина.

За дверью стояла ширма; за ширмой столъ. У стола сидѣлъ сгорблен-
ный, коротко остриженный человекъ

406

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

Шервудъ сталъ у порога, на вытяжку, руки по швамъ. Предъ нимъ былъ графъ Аракчеевъ.

Сутуловатый, средняго роста, въ солдатской, на распашку, сѣрой курткѣ поверхъ артиллерійскаго мундира, графъ сидѣлъ надъ кучей бумагъ, не удостоивъ взглядомъ вошедшаго. На его груди висѣлъ осыпанный брилянтами портретъ Государя Александра I-го. Прошло нѣсколько минутъ молчанія.

Шервудъ успѣлъ разглядѣть густую щетку темныхъ волосъ Аракчеева, жирными, толстыми змѣйками падавшихъ на его виски и низкій, тупой лобъ, разглядѣлъ его длинный, красноватый, въ видѣ груши, носъ, твердый, точно каменный подбородокъ и плотно сжатыя, крупныя, до глянца выбритыя губы. На столѣ лежали фуражка и трость. Графъ, очевидно, только что возвратился съ прогулки.

Медленно сложивъ прочтенную бумагу, онъ поднялъ на Шервуда небольшіе, холодные и странно-мутные глаза.

„Вылитый старый писарь-кантонистъ!“ шевельнулось въ умѣ Шервуда.

— Ты донесъ объ открытіи какого-то тайнаго общества? — послышался негромкій, гнусливый голосъ: — заговоръ противъ правительства? такъ ли?

— Точно такъ, ваше сіятельство! — отчетливо и громко отвѣтилъ Шервудъ.

— Понимаешь ли, на какое важное дѣло ты отважился? — еще тише и болѣе въ носъ спросилъ графъ: — и знаешь ли, чему подвергаются за лживый извѣтъ?

— Понимаю и знаю...

— Вѣдь доносчику, слышишь ли, первый кнутъ... Коли не докажешь, не пощадать... сообразилъ?

Графъ поднялъ тонкій, костлявый палецъ.

— По долгу присяги, ваше сіятельство, все взвѣшено напередъ.

— То-то... всё вы по долгу... легко и врать... А можешь ли доказать свои слова? подойди ближе... что стоишь, какъ пень?

Шервудъ вытягиваясь въ струну и подбираясь, молодецки ступилъ отъ ширмы и, какъ вкопанный, сталъ у стола, глаза на графа, руки по-швамъ.

— Ну, теперь говори — произнесъ Аракчеевъ! — есть доказательства, свидѣтели, улики?

— Есть — отвѣтилъ Шервудъ.

Аракчеевъ молча на него посмотрѣлъ.

— Гдѣ и какъ ты узналъ?

— Въ арміи графа Витта, въ Кіевской губерніи — проговорилъ Шер-вудъ: — открытое мною общество распространено по всей Россіи... въ Кіевѣ, Москвѣ, въ Петербургѣ, вездѣ... смѣю доложить есть важныя, сильныя лица...

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

407

— Ой-ли? — насупился графъ.

— Такъ точно... Все открыто случайно, по божеской милости... и я могу не токмо словесно, письменно подтвердить...

— Давай доказательства — произнесъ Аракчеевъ, похлопывая пальцами одной руки по пальцамъ другой: — увидимъ, изъ кого состоять эти важныя лица... ну, называй...

— Не могу, ваше сіятельство — почтительно отвѣтилъ Шервудъ, глядя на графа.

— Какъ не можешь? — даже привскочилъ Аракчеевъ.

— Не въ правѣ... Могу все доложить токмо одному государю, и то лично.

Аракчееву показалось, что онъ ослышался.

— Какъ ты сказалъ? государю?.. повтори...

— Точно такъ.

— Да ты, да мнѣ... началъ Аракчеевъ.

Недосказанныя слова замерли въ его горлѣ, щеки дрогнули, глаза изумленно и растерянно забѣгали по сторонамъ.

— Только его величеству, ему одному! рѣшительно и твердо прого ворилъ Шервудъ.

— Но развѣ ты, скотина, не знаешь, кто я? — заревѣлѣ, вскакивая, трясясь и грозя кулаками, Аракчеевъ: — какъ, негодяй? ты не знаешь, что я въ особомъ, отмѣнномъ довѣріи монарха? что нѣтъ другого... слышишь-ли? нѣтъ и быть не можетъ... и что мнѣ открыты всѣ тайны государства, весь ходъ!

— Знаю, ваше графское сіятельство — не понижая голоса и еще болѣе вытягиваясь, отвѣтилъ Шервудъ: — всѣмъ вѣдомо... какъ не знать!

— Такъ говори же, дубинище, болванъ, говори! — кричалъ графъ, комкая въ рукѣ какую-то схваченную бумагу и стуча кулакомъ по столу.

— Убейте, не могу...

Аракчеевъ вырвался изъ-за стола, подскочилъ къ носу Шервуда и, съ трясущимся, искривленнымъ ртомъ, уставился на него мутными, точно мертвыми глазами.

Шервудъ молчалъ.

— Не скажешь? прохрипѣлъ графъ, хватая его за горло: — арестантъ! арестантомъ будешь... въ кандалы, въ тюрьму... въ Сибирь...

„Шалишь“ — подумалъ Шервудъ, сжимаемый твердыми пальцами взбѣшеннаго старика: — „не поддамся... ты арестантъ, и видъ у тебя арестантскій! не я, вы у меня накланяетесь... вся судьба на картѣ... чего захотѣлѣ!..“

Злоба кипѣла въ душѣ Шервуда; но онъ не произнесъ ни слова, смѣло и нагло глядя въ изуродованное гнѣвомъ, покрывшееся багровыми пятнами, лицо графа.

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

408

Аракчеевъ его выпустилъ, отошелъ пыхтя въ глубь комнаты, и будто пристально глядя куда-то, молча припалъ лицомъ къ окну.

— Изъ вольноопредѣляющихся? — спросилъ графъ, не оборачиваясь и раздумывая: — „Вотъ отчаленный, чѣмъ его осилить?“

— Такъ точно — отвѣтилъ Шервудъ.

— Что же сразу не сказалъ... а?.. хотѣлъ подвести?

— Никакъ нѣтъ... не изволили спрашивать.

Аракчеевъ обернулся, ткнулъ ногой стулъ и сѣлъ у окна. — „У Витта всѣ они таковы!“ пронеслось у него въ мысляхъ.

— Садись! — произнесъ онъ, указывая противъ себя на другой стулъ.

Шервудъ медлилъ.

— Садись! — повелительно крикнулъ графъ.

Шервудъ размѣреннымъ, фронтовымъ шагомъ, приблизился, вѣжливо
постоялъ на мѣстѣ и сѣлъ.

— Извините, сударь! — заговорилъ графъ, съ своей стороны усиливаясь быть не только вѣжливымъ, но и ласковымъ: — не предусмотрѣлъ, ваша милость... прозѣвалъ...

Грозное выражение лица Аракчеева исчезло, а его голосъ напоминалъ виноватое ворчаніе загнаннаго въ конуру, напроказившаго злого, цѣпного пса.

— Родители? прошлое? — спросилъ онъ: — удостойте доложить.

Шервудъ отвѣтилъ.

— Такъ-съ... дворянинъ... захотѣлось отлички... впрочемъ, уважаю! —
проговорилъ графъ, медвѣжьи-неуклюже расклаваясь со стула: — лямка
пріѣлась, понятно... ремешокъ мозоли натёръ...

Сердито сопя носомъ, онъ опять похлоналъ пальцами по пальцамъ.
Шервудъ молчалъ.

— Такъ осчастливьте, чтò знаете, для доклада государю! прогово-
рилъ еще ласковѣе графъ.

— Не могу, ваше сіятельство, казните — не могу! — отвѣтилъ, вставая,
Шервудъ.

— Какъ ты смѣлъ безъ приказа встать? — закричалъ Аракчеевъ: —
ослушаніе нижняго чина? бунтъ?

— Нижній чинъ, сидя, не смѣетъ отвѣтствовать начальнику.

— Да садись же, скотина... садись, коль приказываютъ.

Глаза Шервуда сверкнули. Поборая приливъ злобы, кипѣвшей въ его груди, онъ, со сжатыми кулаками, опять присѣлъ на кончикъ стула.

„Звѣрь, лютый звѣрь“ — пробѣгало въ его мысляхъ: „прихлопнуть, мокренько бы стало... Не то сотретъ, проглотитъ, какъ муху... Нѣтъ, чорѣ! терпѣлъ, еще подожду! сдамся, все выпытаютъ, дороются и я останусь въ томъ же ничтожествѣ, въ тѣни“.

Аракчеевъ прокашлялся.

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

409

— Такъ вы, сударь, затрудняется—спросилъ онъ: —иному повѣдать государеву тайну?

— Такъ точно-съ...

— Резонъ, сознаюсь... Гдѣ подначальному, хоть и преданному рабу ревновать царёвымъ правамъ?

Аракчеевъ помолчалъ.

— Постой однако, какой у насъ ныньче день? — произнесъ онъ: — да, тринадцатое число... чортова дюжина... Экъ, въ какой день изволилъ пожаловать, нехорошо. Ну, да, впрочемъ, ладно... Ступай, пообѣдай, чай проголодался, и будь готовъ. Можешь теперь встать.

Шервудъ поднялся.

— Ужъ такъ и быть, предоставлю тебѣ случай видѣть государя — объявилъ Аракчеевъ: —только, молодецъ, берегись: при мнѣ будетъ свиданіе... посмотрю, чтo ты тамъ станешь говорить.

Кивкомъ головы онъ указалъ гостю, что тотъ можетъ удалиться.

Шервудъ сдѣлалъ налѣво кругомъ и тѣмѣ же пѣтушьимъ, размѣреннымъ шагомъ, вывертывая колѣни и вытягивая носки, двинулся къ ширмѣ.

За дверью его принялъ и провелъ въ особую комнату дежурный лакей. Здѣсь уже былъ накрытъ столъ.

Шервудъ принялся за миску. съ борщемъ, жареную рыбу и подовые пироги. Голодъ, возбужденный трехсуточною ъздой и объясненіемъ съ графомъ, былъ утоленъ. Потъ валилъ съ раскраснѣвшагося лица Ивана Ивановича.

Запивая яства холоднымъ, мятнымъ квасомъ, онъ услышалъ стукъ подъѣхавшаго, рессорнаго зкипажа.

За окнами шла какая-то суета. Мелькнула казацкая пика, послышался барабанный бой, проскакалъ, въ высокомъ уланскомъ киверѣ, ординарецъ. Кто-то крикнулъ —„трогай“.

Карета шестерней коренастыхъ воронопѣгихъ, съ кучеромъ, въ солдатской шинели, быстро пронеслась у оконъ къ воротамъ.

Шервудъ услышалъ скрипъ двери въ сосѣднюю комнату. Онъ оглянулся. На порогѣ стонла видѣнная имъ въ корридорѣ, лѣтъ подъ сорокъ, статная женщина, въ бѣломъ чепцѣ и въ такомъ же передникѣ. Ея большіе, черные, строгіе глаза заботливо оглядывали столъ, непринятыя кушанья и гостя.

„Графская фаворитка, Настасья Шумская!“ подумалъ Шервудъ: „вотъ она грозная поселенская Бобелина“.

— Покушалъ-ли, батюшка, вдоволь? — спросила Настасья Ведоровна, переставляя посуду.

— Покорнѣйше благодарствую — отвѣтилъ, кланяясь, Шервудъ.

Шумская присѣла у стола.

410

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

— Что это на тебя онъ такъ-то кричалъ? чѣмъ его прогнѣвилъ? — спросила она, оглядываясь.

— На то ихъ графская воля — смиренно отвѣтилъ, утираясь, Шер- вудъ: вѣникъ въ банѣ всему господинъ.

— Такъ, такъ — проговорила Шумская, зедовѣрчиво поглядывая на гостя: — молодъ, а знаешь пословицы... на уздѣ и лошадь умна; съ горки, милый, виднѣе... А что, скажи, за дѣло ты открылъ?.. мнѣ можно, не выдамъ...

„Чортъ баба, все знаетъ“ — подумалъ Шервудъ: „допытала и такую тайну...“

— Худое, сударыни, дѣло — сказалъ онъ.

— Бунтъ, заговоръ?

Шервудъ кивнулъ головой.

— Есть и большіе господа, генералы? — спросила, понижая голосъ, Шумская.

— Первые, можно сказать, люди.

— И графу грозятъ? опасно ему?

— Не могу, матушка... избавьте... далъ зарокъ...

— Да вѣдь все же открыто.

— То-то, что не все.

Шумская задвигалась на стулѣ. Ея щеки покрылись румянцемъ, носъ странно побѣлѣлъ. Въ рукахъ она мила платокъ.

— Скажи, голубчикъ, вѣкъ не забуду — проговорила она, всхлипы- вая: — опасно графу? не таи...

Шервудъ, пошевеливая носкомъ сапога, злорадно молчалъ.

— Да чтò же это? вѣдь живодёрамъ завидна наша доля, растерянно шептала Настасья: — роются изверги, готовы разорвать, живыхъ въ гробъ уложить... Не сдается онъ, смѣлъ — да къ добру-ли? Объясни, родной; спрячу, увезу графа въ вѣрное мѣсто, а тебя озолотимъ...

Она схватила Шервуда за руку, повторяя: „Скажи, милый, скажи...“

За дверью послышалось бряцаніе сабли и звонъ шпоръ. Шумская торопливо встала.

— Подумай, батюшка, уважь! — прошептала она, уходя: — не токма- кому, графу не скажу...

„Кланяются, чуютъ свой конецъ“ — подумалъ онъ ей во слѣдъ: „а тѣ силы, ихъ жизнь и смерть... въ моей волѣ“.

Вошелъ новый, черномазый, съ бакенбардами и еще болѣе рослый фельдъегерь.

— Графъ изволилъ отправиться въ Петербургъ — пробасилъ онъ, неся подъ мышкой киверъ и натягивая перчатки: — лошади, пожалуйте, го- товы и для насъ...

— Могу-ли умыться, перемѣнить бѣлье — спросилъ Шервудъ.

ШЕРВУДЪ У АРАЧЧЕЕВА.

411

Фельдъегерь удивленно глянулъ на него черезъ губу, покрутилъ плечомъ и крякнулъ.

— Не велѣно! — сказалъ онъ: — нѣтъ приказа.

— Да чемоданчикъ тутъ, мигомъ перемѣню.

— Ни секунды...

Шервудъ двинулся. Въ концѣ корридора отворилась дверь.

— Нѣтъ ужъ, батюшка, извини, дозволь ему хоть глаза промыть! — сказала фельдъегерю Шумская, останавливая Шервуда: — грязищи на немъ съ пудъ.

— Иди, иди — толкала она гостя въ какую-то боковушку: — не убутесь его, подождетъ. Танька, Пашка, кто тутъ?

Вбѣжала испуганная дѣвушка Паша, безъ косы.

— Умываться, подлая, живо! — крикнула Шумская.

Паша принесла рукомойникъ и полотенце.

— Слей ему, да что хнычешь, идолъ! — шепнула, уходя, Настасья.

Шервудъ скинулъ китель, подставилъ руки.

— Что плачете? — спросилъ онъ, взглянувъ на миловидное, въ синякахъ, личико дѣвушки.

Та молчала; только ея плечи подергивало.

— Обижаютъ? — спросилъ Шервудъ.

— Нашенское житье что-съ? — произнесла дѣвушка: — лещу на сковородѣ легче; либо себѣ, либо иному кому ножъ...

Опять вошла Шумскал.

— Это тебя на дорогу — сказала она, тыкая Шервуду узелокъ съ съѣстнымъ: — а ужъ на счетъ того... отецъ родной, спаси, помоги...

Настасья низко кланялась.

У крыльца стояла запряженная телѣга. Чемоданъ и шинель Шервуда уже лежали на ней. Онъ и фельдъегерь сѣли. Тройка съ мѣстомонеслась вскачъ.

ѣдучи опять фронтомъ раскрашенныхъ, съ надписями и нумерами, зданій, Шервудъ невольно вспомнилъ только-что видѣнную, плачущую, въ синякахъ, съ остриженной косой дѣвушку. Онъ вспомнилъ о ней и впослѣдствіи, когда разнеслась страшная вѣсть о насильственной смерти Шумской.

Къ вечеру того же дня, ругаясь, грозя и обѣшено гоня ямщиковъ, фельдъегерь довезъ Шервуда въ Петербургъ, прямо на Литейную, къ дому Аракчеева. Здѣсь привезенного заперли въ большой освѣщенной залѣ. Его даже не спросили, хочетъ ли онъ ѣсть; да и ему было не до того; узелокъ Настасья онъ бросилъ въ передней.

Прислушиваясь къ гулу и грохоту затихающей столичной ѣзды и къ дребезжанію хрустальныхъ подвѣсокъ въ висящей, зальной люстрѣ, Шервудъ мрачно шагалъ изъ угла въ уголъ по зеркальному паркету.

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

412

Жаръ и холодъ пробѣгали по его тѣлу. Жгучія до боли, себялюбивыя, гордыя мысли о близкомъ счастьи, о достиженіи намѣченной цѣли рои-лись, путались въ его воспаленной головѣ, смѣняясь раздумьемъ о воз-можности потерпѣть пораженіе, неуспѣхъ.

„Члены тайнаго, громкаго союза благоденствія, столпы затѣяннаго переустройства страны“—разсуждалъ онъ: „и я, ничтожный, никому не-вѣдомый, жалкій унтеръ-офицеръ... Они упорно, во мракѣ трудились, созидали, надѣялись, вѣрили, клали въ дѣло всю душу... А я подо-шелъ... тронулъ—и все рухнетъ, пойдетъ ко дну... Вмѣсто Пестелей, Бестужевыхъ, Волконскихъ, Трубецкихъ и иныхъ, останется тотъ же батюшка Аракщей, да пожиже влей...“

Шервудъ не выдержалъ и въ полутемной, казарменно-пустынной залѣ, точно сорвавшись, злобно вполголоса захохоталъ.

Онъ примѣтилъ неуклюжій изразцовый каминъ, съ протянутой го-ловатой трубой, въ концѣ залы.—„Тотъ же арестантъ—писарь, тотъ же Аракчей!“ подумалъ онъ: „и распахнутыя дверцы... точно его куртка.“— Фронтомъ разставленные жиденькіе стулья и ломберные столики напо-минали длинную грузинскую улицу; клѣтка съ какою-то птицей—пла-чущую Пашу.

„Э, чортъ! лѣсъ рубятъ, щенки летятъ...“ сказалъ онъ себѣ, сердито отплевывая изъ пересохшаго горла липкую, досадную слюну:— „хорошъ выборъ—острогъ или воля, плеть или отличія...、“ Разумѣется, воля, счастіе... и... богатая, давно ожидающая тамъ, вдали, невѣста...“

Шервуду вспомнилось смоленское помѣстье Ушаковыхъ, его тамош-нее учительство, кавалькады въ полѣ, прогулки въ паркѣ, объятія, клятвы.

Гдѣ-то послышался мѣрный, пріятно-протяжный, ласкающій бой Нор-тоновскихъ часовъ.

Шервудъ вспомнилъ такіе же часы въ другой, кіевской деревнѣ Давыдовыхъ, Каменкѣ. Эта Каменка теперь живо ему представилась, съ ея домомъ, роскошнымъ южнымъ садомъ, мельницей на рѣкѣ Тясминѣ, въ которой онъ работалъ, и таинственными давыдовскими субботами, въ одну изъ которыхъ онъ подслушалъ совѣщанія членовъ Союза благо-денствія.

Было за полночь. Шервудъ ходилъ по залѣ.

„И чрезъ часъ, можетъ быть ближе, черезъ минуту—мыслилъ онъ:— я, никому неизвѣстный, съ своимъ открытіемъ, послѣдній нижній чинъ, предстану передъ лицомъ могущественнаго въ мірѣ монарха... Ужели это сбудется, не сонъ?..“

Замокъ въ двери тихо щелкнулъ. Дверь отворилась. Вошелъ щего-леватый, молодой, перетянутый рюмочкой генералъ, съ тоненькими и бѣлокурыми отъ ушей ко рту,— въ видѣ ленточекъ, бакенбардами. То

ШЕРВУДЪ У АРАКЧЕЕВА.

413

былъ безсмѣный адъютантъ графа, начальникъ его штаба, Петръ Андреichъ Клейнмихель.

Ступая мягко, съ особымъ гвардейскимъ перевальцемъ и распростра-
няя вокругъ себя запахъ модныхъ духовъ, Петръ Андреичъ остановился
среди залы.

— Шервудъ? — спросилъ онъ въ носъ, подражая своему принципалу.

— Такъ точно, ваше превосходительство.

Клейнмихель смѣрялъ глазами диковиннаго человѣка, который такъ
понадобился графу.

— За мной... во дворецъ — объявилъ Клейнмихель.

Шервудъ безсознательно двинулся впередъ.

Въ передней кто-то ему накинулъ на плечи шинель и подалъ его
солдатскую фуражку. Клейнмихель усадилъ его съ собой въ карету.

Стекла задребезжали. Карета понеслась, по набережной Невы, въ Зимній, кое-гдѣ еще освѣщенный, дворецъ.

— Но развѣ, ваше превосходительство, государь не на дачѣ? по-пищи спросилъ Шервудъ.

— Изволилъ нарочно прибыть изъ Царскаго — сотковенничалъ Клейнмихель, ожидая, что увозимый имъ проговорится о чемъ либо, чтo не было ему извѣстно.

Шервудъ молчалъ.

Дверь салтыковскаго подъѣзда растворилась. Дворцовый лакей при-
нялъ шинель съ Клейнмихеля. Шервудъ самъ снялъ и повѣсилъ свою.

Въ то время, когда они стали подниматься по лѣстницѣ, съ нея
спускался пожилой, съ большой лысиной сановникъ, въ синемъ фракѣ,
съ золотыми пуговицами, въ звѣздѣ и лентѣ, и рядомъ съ нимъ кра-
сивый, съ моложавымъ, задумчиво-строгимъ лицомъ, гвардейскій пол-
ковникъ.

Клейнмихель, пропуская ихъ, вѣжливо остановился. Они, продолжая
разговоръ, разсѣянно и сухо ему поклонились.

То были Сперанскій и членъ открытаго Шервудомъ тайнаго об-
щеста, князь Сергѣй Трубецкой.

(1881 г.).

Ш.

Въ Зимнемъ дворцѣ.

Графъ Аракчеевъ предупредилъ императора Александра Павловича о тайномъ обществѣ „Союзѣ благоденствія“, открытомъ Шервудомъ, на югѣ Россіи, и доставилъ послѣдняго въ Петербургъ.

Шервуду было велѣно явиться въ Зимній дворецъ. Онъ и его во-жатый, генералъ Клейнмихель, прошли рядъ полуосвѣщенныхъ залѣ дворца.

Они остановились въ небольшой приемной залѣ, украшенной кар-тинами изъ войны двѣнадцатаго года.

Заставленная цвѣтами, дверь налѣво вела во внутренніе государевы покои. Ее охранялъ, одѣтый въ расшитую золотомъ, красную куртку и въ тюрбанъ, съ страусовыми перьями, дежурный арапъ. На диванѣ дремалъ добродушный, гладко-выбритый, въ чулкахъ на толстыхъ ик-рахъ и въ башмакахъ, нѣмецъ камерлакей.

— Доложи—вѣжливо шеннулъ по-нѣмецки послѣднему Клейнмихель.

Лакей молча исчезъ за дверью. Едва былъ слышенъ шорохъ его удаляющихся, беззвучныхъ шаговъ. Клейнмихель, сдвинувъ брови и тревожно подтянувъ поясной шарфъ, нешелохнувшись вглядывался черезъ цвѣтущія пункіи и геліотропы въ притворенную дверь.

Въ мысляхъ Шервуда пролетало недавнее прошлое: его учительство, невѣста мамзель Ушакова, стремленіе выбиться изъ неизвѣстности, отли-читься. Вспомнилось ему и его подслушиваніе заговорщиковъ въ Ка-менкѣ, ихъ купанье у мельницы, слова Пестеля и Бестужева, его до-носъ въ Грузино и трехсуточная гоньба на фельдъегерскихъ.

Въ комнатѣ была полная тишина. На столѣ у зеркала лежала го-

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

415

сударева треуголка съ плюмажемъ и его смятыя замшевыя перчатки.
— „Гдѣ же я наконецъ? — подумалъ Шервудъ: „неужели это вещи государя, его собственные, жилые покой? неужели я, послѣ столькихъ усилий, испытаній, въ Зимнемъ дворцѣ“?

Дверная ручка, въ видѣ спящаго льва, повернулась. Дверь тихо отворилась.

— Пожалуйте,—вполното сказалъ лакей, изъ-за цвѣточной заставки, указывая Шервуду дверь и пропуская его впередъ себя.

Клеймихель хотѣлъ слѣдовать за нимъ; лакей отрицательно качнулъ ему головой. Клеймихель, поднявшись на цыпочки, замеръ, въ почтительномъ смиреніи.

Шервудъ вошелъ за лакеемъ въ смежную комнату, уставленную книжными шкафами, со стеклами, задернутыми зеленою тафтой. Среди комнаты стоялъ бильярдъ. Миновавъ послѣдній, лакей остановился, помедлилъ, какъ-бы къ чему-то прислушиваясь, взялся за ручку новой двери и, оглянувшись на Шервуда, сказалъ еще тише:

— Прямо ступайте... налѣво у камина.

Шервудъ вошелъ въ государевъ кабинетъ.

Восковыя свѣчи, на рабочемъ столѣ и въ высокихъ канделябрахъ, у зеркала, не выполнѣ освѣщали высокую, увѣшанную портретами и оружіемъ комнату.

Императоръ Александръ Павловичъ, въ разстегнутомъ мундирѣ, изъ-подъ которого виднѣлся обѣлый пикейный жилетъ, стоялъ въ пол-оборота у темнаго, мраморнаго, погасавшаго камина, облокотясь лѣвой рукой о выступъ его карниза. Вправо, съ другой стороны камина, брезгливо сгорбившись и слушая государя, стояла мрачная, въ наглухо-застегнутомъ, узкомъ мундирѣ, съ большими мясистыми ушами, торчавшими надъ коротко-остриженной головой, высокая и сутуловатая фигура Аракчеева. „Обезьяна въ мундирѣ!“ невольно подумалъ Шервудъ, увидя большую голову графа, съ длинною шеей, впалыми щеками и тусклыми, впалыми глазами, которыми графъ вяло всматривался въ вошедшаго.

Шервудъ не сразу разглядѣлъ государя. Его вниманіе привлекло ярко-освѣщенное канделябромъ, улыбающееся, съ вздернутымъ носикомъ и полными щечками, изображеніе надъ каминомъ миловидной молодой женщины. — „Кто она“? подумалъ Шервудъ. Ему вспомнилось прощаніе съ невѣстой, клятвы, надежды. — „Любовь толкаетъ на злодѣянія, на убійства“ — пронеслось въ его умѣ: „а здѣсь подвигъ, отличіе, безсмертная услуга Россіи, царю“...

На шорохъ шаговъ, государь повернулъ голову въ направленіи къ порогу.

— Подойди, — раздался ласковый, грудной, какъ-бы женскій голосъ.

Шервудъ понялъ, что его зоветъ государь, тотъ государь, котораго

416

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

такъ привѣтствовала когда-то освобожденная Европа. Онъ, вытянувшись, медленнымъ фронтовымъ шагомъ, осторожно минуя дремавшую собаку, прошелъ по ковру къ камину.

— Ты открылъ тайный заговоръ противъ правительства? — спросилъ государь, поднося къ носу флакомъ со спиртомъ и брызгая имъ себѣ на чуть прикрытую волосами широкую, блѣдную лысину. — Видъ государя былъ усталый, встревоженный.

— Точно такъ, ваше величество, отвѣчалъ Шервудъ.

— Доказательства? ты знаешь, такъ нельзя,— сказалъ Александръ:— дѣло такой важности... и я говорилъ графу... Голословныя указанія въ подобномъ случаѣ опасны... ты касаешься такихъ вещей, арміи, долга присяги... быть не можетъ! не вѣрится...

Шервудъ задыхался и медлилъ, чувствуя, какъ кровь подступала къ его горлу, давила его, билась въ вискахъ. Изъ-за камина въ него впивались два круглые, тусклые, глаза, точно двѣ свинцовыя пули. Шервудъ невольно оглянулся на Аракчеева, разглядѣвъ, какъ на длинной шеѣ графа вздулись жилы и какъ судорожно морщился его гладко-выбритый, точно отшлифованный, каменный подбородокъ.

„Не докажу—все кончено! не удастся сразу убѣдить, пропалъ!“ проносилось въ мысляхъ Шервуда: „выхода нѣтъ; о! будь, что будетъ, пусть другимъ плаха, висѣлица... мнѣ надо счастья, жизни!“

Стоя на вытяжку передъ государемъ, въ припачканной отъ дороги, мундирной курткѣ, онъ какъ-то вдругъ передернулся, точно сломило его; дрожащими пальцами торопливо отстегнулъ пуговку на груди, съ искаженнымъ, испуганнымъ лицомъ вынулъ изъ боковаго кармана сплюснутый листъ бумаги и протянулъ его государю.

— Что это? — нерѣшительно спросилъ Александръ, оглядываясь на Аракчеева.

— Списокъ заговорщиковъ... всѣ имена, вотъ... по губерніямъ и полкамъ, — прошептали бѣлыя губы Шервуда.

— Откуда ты получилъ?

— Изъ рукъ соучастника.

— Кто нибудь раскаялся, выдалъ?

— Добылъ хитростью,—отвѣтилъ Шервудъ: одинъ изъ заговорщиковъ, Вадковскій, довѣрилъ бумагу... я ее тайно списалъ.

Александръ развернулъ поданную бумагу, прочелъ первыя ея строки и невольно отвелъ отъ нихъ глаза; въ спискѣ мелькали имена крупныхъ чиновъ: генералъ-интендантъ, начальникъ штаба арміи, командиры эскадроновъ, дивизіоновъ, полковъ, оберъ-прокуроръ сената, Муравьевы, Пестель, князь Волконскій, князь Трубецкой.

— Богъ мой! какія открытія! — произнесъ съ содроганіемъ Александръ, обращая къ Аракчееву покрывшееся багровыми пятнами, встревоженное

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

417

лицо: Алексей й Андреевич, читай! ты и не ожидаешь, что здѣсь напи-
сано, кто названъ... думали-ли мы дожить до такого позора, измѣны —
и гдѣ же? среди первыхъ, ближнихъ защитниковъ.

Аракчеевъ, поднесся бумагу ближе къ камину, сталъ ее медленно
читать. Жилы на его шеѣ вздулись еще болѣе. Тѣнь отъ его головы
колыхалась на стѣнѣ.

— Какъ ты узналъ эту страшную тайну? — обратился Александръ
къ Шервуду: сообщи подробнѣе... говори смѣло, не таи ничего...

Шервудъ, оправясь и стараясь не проронить ни одной важной по-
дробности, началъ разсказъ. Онъ изложилъ до мелочи, какъ былъ посланъ
изъ полка въ кіевское имѣніе Давыдовыхъ, Каменку, какъ тамъ исправ-
лялъ водяную мельницу, случайно узналъ о субботнихъ сѣздахъ тай-
наго общества, по ночамъ подслушалъ ихъ совѣщанія; какъ, выслѣдивъ
ихъ преступную, раскинутую по всей южной арміи сѣть, рѣшилъ самъ
проникнуть въ ихъ составъ, и какъ его замыселъ удался...

— Съ рискомъ жизни все это исполнено,—прибавилъ, переводя ды-
ханіе, Шервудъ: и все лишь съ одною мыслію—угодить вамъ, государь,
въ надеждѣ на милостивое монаршее вниманіе.

Александръ давно уже какъ-бы пересталъ слушать разсказчика.
Въ его затуманенныхъ глазахъ виднѣлись слезы. Онъ смотрѣлъ въ по-
гасавшій каминѣ; его мысли были далеко.

— Монаршая милость лучшая награда вѣрныхъ слугъ,— произнесъ
Шервудъ: до послѣдняго издыханія, до послѣдней капли крови...

Государь очнулся, веѣлъ Шервуду выйти, подождать въ ближай-
шей комнатѣ.

— П за что? за что? — едва Шервудъ сталъ за дверью, проговорилъ
Александръ Аракчееву, какъ-бы въ отвѣтъ на волновавшіе его вопросы:
я ли не стремился къ благу отечества? Я ли не отдавалъ всего себя?..
Забыто все, что сдѣлано послѣ суровыхъ годовъ отца... сколько больно-
стей, льготъ! И развѣ Россія теперь та, чѣмъ была, когда оплакивали
бабку Екатерину? Ты, Алексей й Андреевич, свидѣтель—новыхъ законовъ,
процѣтанія промысловъ, литературы. наукъ... а двѣнадцатый, тяжкій
годъ?

— Имъ, кровопійцамъ, всего мало, — прохрипѣлъ, прокашливаясь,
Аракчеевъ: тутъ, государь-батюшка, одно врачеванье—кнутъ и веревка,
веревка и кнутъ.

Говоря это, Аракчеевъ думалъ: „Вотъ онъ — ученикъ Лагарпа, изъ
русскаго царя ставшій повелителемъ освобожденной имъ Европы... Къ
чему привели эти идеальные стремленія, эта фидантропія?“

Государь прошелся по комнатѣ, опять остановился у камина и ска-
залъ графу: зови его. Аракчеевъ, отворивъ дверь, кликнулъ Шервуда.

— Что имъ нужно? скажи ты мнѣ... ты спрашивалъ ихъ? — обратил-

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ. Т. Н.

27

418

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

ся Александръ къ Шервуду:—говорили они тебѣ, въ чемъ ихъ главныя
домогательства?

— Воля... освобожденіе крѣпостныхъ крестьянъ.

— Но воля, Богъ мой, безъ образованія... развѣ это воля? — воз-
разилъ, опять покраснѣвъ, государь: — нужно прежде подготовить, смяг-
чить нравы, просвѣтить умы. Иначе сегодняшніе рабы завтра бросятъ
работу, перестанутъ платить подати, слушаться властей. Примѣръ Фран-
ціи, Германіи... что же? они хотятъ крестьянскихъ бунтовъ, внутрен-
нихъ войнъ?

Государь смолкъ и задумался. Въ его смущенныхъ, опечаленныхъ
мысляхъ проносилось недавнее, свѣтлое прошлое — картины общей къ
нему любви и преданности, торжество надъ врагами Россіи, міровая
слава.

Онъ обратилъ глаза къ портретамъ отца и бабки. Одинъ на него
смотрѣлъ изъ глубины комнаты холодно, точно съ укоромъ и недовѣрі-
емъ; взглядъ второй былъ мягокъ и свѣтелъ. Александръ вертѣлъ въ
рукахъ поданный ему графомъ списокъ заговорщикамъ и видимо коле-
бался.

Вспомнился ему политическій погромъ Франціи, разсказы о немъ
свидѣтелей и въ томъ числѣ его учителя Лагарпа. — „Тамъ это все кон-
чилось военной диктатурой, — мыслилъ онъ: Маратъ, Сенъ-Якюстъ и Ро-
беспьеръ смѣнились Бонапартомъ. Но и самъ Наполеонъ чѣмъ кончилъ...
Чего же имъ, безумцамъ, надо?..“

— Благодарю за преданность мнѣ и престолу. сказалъ Александръ
Шервуду: — по чести, ты сдѣлалъ важныя открытія... И если сказанное
тобою правда, ты будешь награжденъ.

Шервудъ упалъ на колѣни, цѣлуя руки государя.

— Твоей услуги не забуду, продолжалъ Александръ, ласково под-
нимая его: — но я не ожидалъ, мнѣ и теперь не вѣрится, пойми — да...
не хочется вѣрить...

Шервудъ взглянулъ на Аракчеева. Тотъ молча стоялъ, съ опущен-
нымъ, сердитымъ, какъ-бы почернѣлымъ лицомъ.

— Ваше величество, проговорилъ Шервудъ: — я стремился, ночей не
спалъ... имѣю неоцѣненное счастіе лично... Клянусь, все мною сказанное
вѣрно... Отдайте приказъ, повелите — все откроется, повелите... вся ихъ
адская измѣна... На смотру, подъ Бѣлою-Церковью, заговорщики услови-
лись, поклялись нанести роковой ударъ... Они смѣлы, все ими задуманное
разсчитано, распредѣлено...

Шервудъ произнесъ послѣднія слова громко, безъ запинки, горячо.
Аракчеевъ, слушая непривычно-возвышенный и, какъ онъ рѣшилъ въ
умѣ, дерзкій голосъ смѣльчака унтеръ-офицера, судорожно сжималъ
пальцы рукъ. Государь снова не слышалъ произнесенного Шервудомъ.

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

419

Его мысли были не здѣсь, не въ этой его рабочей комнатѣ, гдѣ столько пережилось встрѣчъ, докладовъ и бесѣдъ. Передъ Александромъ проносились его дѣтскіе и юношескіе годы, воспитаніе у бабки, великой Екатерины, ея ласки, заботы—„бабушкина азбука“ и „бабушкины“ то трудовые у письменнаго стола, то пышно-торжественные дни, пріемы, выходы, пудренные, въ бархатѣ и позументахъ министры, острословы, докладчики, писатели, послы. Вспомнилась Александру его женитьба, путешествіе, знакомство съ Европой, смерть бабки, потомъ отца, первые годы его царствованія и первые молодые, пылкіе и свободолюбивые его сподвижники — Новосильцовъ, Чарторыжскій, Сперанскій и Кочубей, учрежденіе министерствъ, коммисіи составленія законовъ, появліеніе басень Крылова и первыхъ товремовъ исторіи Карамзина. Память подсказала ему въ этотъ мигъ и стихи Державина на его рождение:

„Геніи къ нему слетѣли—
„Тотъ принесъ ему тѣлесну,
„Тотъ душевну красоту...“

Вспомнилась императору Александру и смутная година нашествія
Наполеона, паденіе Сперанскаго, парижскій миръ, сеймъ въ Варшавѣ,
конгрессы въ Троппау, Лайбахѣ и Веронѣ, бунтъ въ семеновскомъ полку
и закрытіе масонскихъ ложъ.

— Еще слово, ваше величество, — раздался передъ нимъ отчаянный, какъ-бы о чемъ-то молившій, голосъ.

Александръ очнулся.

— Говори, — произнесъ онъ, опять разглядѣвъ передъ собою Шер-
вуда.

— У южныхъ заговорщиковъ немало пособниковъ и въ Петербургѣ,— сказалъ Шервудъ:—здѣсь многое можно узнать, открыть... нить въ этомъ. спискѣ... повелите, государь! все откроется, все въ вашей волѣ...

— Но не вѣрится мнѣ, слушай ты, чтобъ въ Россіи нашлись измѣнники! — сказалъ, выпрямляясь, Александръ, и въ его голосѣ дрожали слезы острой скорби и обиды: чѣмъ я, по правдѣ, и кому вредилъ? Кого обидѣлъ, кѣмъ пренебрегрѣтъ? Тяжелый, страшный, невроятный сонъ... Графъ! ты видѣлъ, ты видишь мою душу...

Аракчеевъ, неуклюже-подобострастно склонивъ верхнюю часть своего
туловища, что-то пробормоталъ, чего не разслышалъ Шервудъ.

— Ну, чему быть, того не миновать! — продолжалъ государь, трях-
нувъ головой: — отпусти его, Алексей Ідреевичъ, къ мѣсту: дай ему на
дорогу и всѣ средства къ дальнѣйшему раскрытию злодѣевъ, если только
они дѣйствительно существуютъ не въ одномъ воображеніи этого пре-
даннаго, молодого человѣка... А ты, Шервудъ, дѣйствуй, какъ тебя
укажетъ твоя совѣсть и относись во всемъ прямо... къ графу, — заклю-
чилъ, помедливъ и какъ-бы заикнувшись, государь.

27*

420

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

Легкій поклонъ головы Александра показалъ Шервуду, что его аудієн-
ція кончилась. Но словà, тысячи словъ еще рвались изъ его груди.
Горло сжималось; губы и руки тряслись. Ему хотѣлось такъ много еще
высказать, посовѣтовать государю, уобѣдить его. Дѣлать нечего, надо
было удалиться.

Съ стѣсненнымъ сердцемъ, Шервудъ по правиламъ сдѣлалъ налѣво кругомъ, двинулся отъ камина къ выходу, взялся за ручку двери и на мгновеніе оглянулся. Государь безпомощно, прикрывъ рукой лицо, въ изнеможеніи упалъ въ кресло и очевидно плакалъ: его голова тряслась. Аракчеевъ, склонясь, что-то говорилъ ему въ утѣшеніе.—„Ахъ, забылъ, надо еще сказать важное, неотложное!" подумалъ вдругъ Шервудъ, остāновясь въ полуосвѣщенной бильярдной: „но, чтò сказать, не вспомню!" Онъ простоялъ съ минуту.

„Кончено безповоротно! ужели все потеряно или побѣда?" мыслилъ Шервудъ, подходя къ цвѣточной перегородкѣ, у которой его поджидалъ дежурный лакей. Раздраженный долгою аудіенціей низшему чину, Клейн-михель встрѣтилъ его еще суше и надменнѣе и молча опять отвезъ его въ домъ Аракчеева, на Литейную. „Побѣда! обращено вниманіе!" мелькнуло въ умѣ Шервуда, когда онъ, не раздѣваing, упалъ на жесткую, въ родѣ больничной койки, желѣзную, пахнувшую новою краской, постель на антресоляхъ Аракчеева.

Рано утромъ Шервуда разбудили и снова позвали къ графу. Онъ снова увидѣлъ обширный, суровый и пустынный, рабочій кабинетъ грознаго временщика. У оконъ и кое-гдѣ вдоль стѣнъ стояла плетеная, неуклюжая мебель; большой письменный столъ, среди кабинета, былъ заваленъ грудами бумагъ. У стола сидѣлъ тотъ же холодно-каменный старицъ, съ каменнымъ лицомъ на длинной шеѣ и вялыми, арестантскими глазами.

— Насвистался соловей! доволенъ ли? — проговорилъ въ носъ, ста-
раясь, впрочемъ, говорить мягко и даже ласково, Аракчеевъ: — ну, вотъ,
батенька, не хотѣлъ мнѣ, малому, открывать, захотѣлось самому царю...
анъ и удалось, что-жъ! да-ба! вотъ опять-таки все было при мнѣ, и
ко мнѣ же пришло...

Шервудъ ждалъ, чтò будетъ далѣе. Аракчеевъ зѣвнулъ и потянулся,
потирая руки. Въ комнатѣ было прохладно. Шервудъ, съ просонковъ и
голода, также чувствовалъ позвывъ къ дремотѣ и дрожь.

— Ну-съ, ты все открылъ, это похвально... вотъ и твой документъ!
—продолжалъ графъ, похлопавъ костлявыми пальцами по грудѣ бумагъ,
сверху которыхъ лежалъ доставленный Шервудомъ списокъ заговорщикъ:
—это уже называется не устный, а письменный доносъ. Теперь еще болѣе
помни; не докажешь—кнутъ, а не то висѣлица. Понимаешь?

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЬ.

421

Шервуда начиналъ бѣсить этотъ грубый и насмѣшливый голосъ. „Скотина! солдафонъ!“ шевелилось на его поблѣднѣвшихъ, злобно сжатыхъ губахъ. Онъ чуть повелъ плечами и молча переступилъ съ ноги на ногу.

— Начнемъ по пунктамъ, — продолжалъ Аракчеевъ, расправляя передъ собою согнутый пополамъ листъ чистой бумаги: — у тебя тутъ стоить, во-первыхъ, командиръ вятскаго полка Пестель и далѣе генералъ-маюръ князь Волконскій. Говори, чтобѣ вообще и въ приватномъ отношеніи ты дозналъ о нихъ?

Шервудъ началъ разсказывать. Аракчеевъ взялъ перо и принялся записывать показанія, задавая новые вопросы. При одномъ изъ именъ графъ искоса взглянулъ на допрашиваемаго.

— Анненковъ, говоришь ты? сказалъ онъ: — какой Анненковъ? какъ звать?

— Иванъ Александровичъ, поручикъ.

— Гдѣ служить?

— Въ кавалергардахъ...

— Кто тебѣ о немъ сказалъ?

— Прапорщикъ Вадковскій.

— И ты это въ точности помнишь? получше сообрази.

— Помню вѣрно. Өедоръ Өедоровичъ, тотъ самый Вадковскій, передавая мнѣ въ Ахтыркѣ списокъ, сказалъ: премилая бабенка у Анненкова въ Петербургѣ, то-есть бабенка, или дѣвица, въ точности не припомню... Жюстинъ или Полинъ, выскочило изъ памяти, но вѣрно, что француженка... и у нее въ Петербургѣ модный магазинъ.

— Да, да, — произнесъ задумчиво Аракчеевъ: — тутъ что-то есть... есть...

Шервудъ силился еще нѣчто вспомнить. Въ его лицѣ выражалась тревога. Со лба катился потъ.

— Не вспомнишь? ну-ка, сообрази, нѣтъ ли тутъ еще какихъ зацѣпъ? — ободрялъ его Аракчеевъ, поскребывая концомъ пера по небритой еще щекѣ.

— Вспомнилъ! — произнесъ, отирая лицо, Шервудъ.

— Говори, сударь, слушаю.

— Ближайшій соучастникъ Пестеля, Бестужевъ-Рюминъ, я его видѣлъ въ Каменкѣ; горячая, отчаянная голова... онъ на все вызывался, на образъ клялся...

— Это ты о немъ уже говорилъ... далѣе!

„Вотъ анаемская память, какъ все примѣтилъ, затвердилъ!“ злобно подумалъ Шервудъ.

— Такъ что же этотъ Бестужевъ?

— У него въ Ракитномъ, у помѣщиковъ Витвицкихъ, невѣста.

— Невѣста? — прогнусилъ Аракчеевъ.

— Да, — продолжалъ, оживляясь, Шервудъ: — когда прапорщикъ Вад-

["422", "ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦѣ.", "ковскій, въ Ахтыркѣ, вы знаете, принялъ меня въ члены тайнаго союза, онъ сообщилъ мнѣ и объ этомъ сватовствѣ. Позвольте, ваше сіятельство, я вспомнилъ и имя невѣсты Бестужева.", "Аракчеевъ, не глядя на говорившаго, что-то писалъ.", "— Ее звать Зинаида,— сказалъ Шервудъ.", "— Ну?", "— Зинаида Львовна Витвицкая...", "— Такъ что же?", "— Въ концѣ этого августа, у Витвицкихъ въ деревнѣ былъ назначеннъ балъ, съѣздъ всей губерніи, охота на волковъ и дикихъ козъ... Θεοδορ Θεοροβοριχ ἐσχε ἀγαλληλ, ὃ ὅμο γὰρ ἐν τῷ ποπασί τῷ συναίσατί· ἐν τῷ αὐτῷ τῷ ἀγαθῷ ἀμαρτήσατί· ἐν τῷ αὐτῷ τῷ

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

423

— Кто такой? — спросилъ, теряя нить соображеній, Шервудъ.

— Пріятельница поручика Анненкова. Вотъ тебѣ и предлогъ... Уѣ дешь, во всякомъ случаѣ, не сразу; будутъ нужны еще необходимыя показанія... вотъ ты и могъ бы воспользоваться.

— Чѣмъ?

— А ты думаешь, донесъ и кончено? — сказалъ Аракчеевъ: нѣ тъ, братъ: нужны справки, подтвержденія. Вотъ ты выложилъ цѣлый ворохъ именъ, все немалые военные чины; почитай, вся южная армія. А есть въ подозрѣніи и штатскіе. Подобаетъ добраться и до нихъ; а все ли ты вѣрно сказалъ?

— Клянусь, по долгу присяги.

— То-то, любезный, всё вы и тѣ вонъ тоже присягнули, а играете на присягѣ, какъ на балалайкѣ. Поживи здѣсь, отдохни, получишь про- гоны, подъёмныя. Подумай, можетъ подвернется случай узнать и объ этомъ Анненковѣ... Онъ давно въ подозрѣніи за мысли и невоздержность въ словахъ. Друженъ съ здѣшнимъ стихоплѣотомъ Рылѣевымъ. Слыхалъ про послѣдняго? Не слыхалъ? Рылѣевъ Кондратій... Вольныя вирши пишетъ и на меня дерзостный пашквиль сочинилъ; да я на псиный лай — плюю... Такъ посуди объ Анненковѣ; онъ въ домахъ сенатора Мордвинова и у бывшаго министра Сперанскаго бываетъ. Все это раз- бери на досугѣ... Не откроешь ли чего по части и этой негоціи?

Получивъ обещанное на подъёмъ, Шервудъ переѣхалъ на постоянный дворъ, заказалъ себѣ новую форменную пару, купилъ бѣлья, пріодѣлся и, въ ожиданіи командировки обратно на югъ и прогоновъ, сталъ про- гуливаться по столицѣ. Между прочимъ онъ обошелъ Зимній дворецъ, разглядывая его съ любопытствомъ и соображая съ улицы, гдѣ та ком- ната, въ которой онъ удостоился говорить съ государемъ. У салтыков- скаго подъѣзда онъ узналъ вахтера, снимавшаго въ дворцовыхъ сѣняхъ съ Клейнмихеля шинель. Вахтеръ выбивалъ въ это время на панели коврикъ. Онъ съ нимъ поздоровался.

— Узналъ, землячекъ? — спросилъ Шервудъ.

Вахтеръ на него покосился.

— Какъ не узнать, съ генераломъ въ каретѣ... еще кучера едва добудились...

— А кого, землякъ, тогда встрѣли мы на лѣстницѣ, помнишь? полковникъ и штатскій со звѣздой, сходили, когда мы поднимались вверхъ?

Вахтеръ молча выколачивалъ коверъ.

— Такъ, вспомнилъ! — проговорилъ онъ, подумавъ: — эка память, точно рѣшето... полковникъ былъ князь Трубецкой, а штатскій — постой, должно, сенаторъ Сперанскій... онъ и есть... въ сѣняхъ тутъ долго еще лопотали не по нашему... Сенаторы, сенатъ... а чтó дѣется кругомъ?

424

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

— Что же дѣется?

— Нешто не знаешь? Кто смѣлъ — грабить, — не смѣлъ крадеть.
Ворамъ только и житье...

Зайдя какъ-то въ трактиръ, на Литейной, закусить и послушать
органъ, Шервудъ изрядно выпилъ, съигралъ съ кѣмъ-то на бильярдѣ
и опять хотѣлъ выпить, но одумался. Его недавній, съ отчаянья, почти
годичный, запой въ Новомиргородѣ, послѣ бѣгства изъ имѣнія Ушако-
выхъ, вспомнился ему во всемъ ужасающемъ безобразіи. Онъ бросился
изъ трактира, прошелъ нѣсколько смежныхъ улицъ и очутился у Анич-
кова моста.

Былъ вечеръ.

Свѣжій осенній воздухъ съ Фонтанки, запруженной барками и лод-
ками, освѣжилъ Шервуда. Онъ постоялъ на мосту, облокотясь о его
каменную ограду и безсознательно поглядывая на веселыя и пестрыя
кучи рабочихъ, выгружавшихъ дрова, доски и кирпичъ, оправилъ на
себѣ мундиръ, отеръ лицо и направился обратно кѣ Лѣтнему саду.

Въ тотъ день онъ отъ кого-то допытался въ трактирѣ о стихахъ
Рылѣева на Аракчеева и изумился смѣлой сатирѣ поэта, возбуждавшей
въ обществѣ неслыханное сочувствіе и ужасъ за судьбу обличителя.

Вдругъ Шервудъ замѣтилъ, что встрѣчные прохожіе на набережной
Фонтанки снимали почему-то шляны, а рабочіе, глядя съ барокъ на
мостъ, низко кому-то кланялись. Шервудъ обернулся по направленію
этихъ поклоновъ.

По окраинѣ Аничкова моста, вдоль каменной ограды, у которой онъ
стоялъ нѣсколько мгновеній тому назадъ, медленной рысью ѣхала высо-
кая, открытая, запряженная четверней сѣрыхъ орловскихъ рысаковъ,
коляска. Въ коляскѣ сидѣлъ рослый военный, въ шинели и треуголкѣ,
съ обѣлымъ плюмажемъ: ѣхавшій добродушно глядѣлъ на рѣку, залитую
заходящимъ солнцемъ, на барки и лодки, ласково кланяясь на привѣт-
ствіе судорабочихъ, прохожихъ и проѣзжихъ.

Шервудъ узналъ императора Александра Павловича, снялъ фуражку,
вытянулся и замеръ, усиливаясь выправленіемъ плечъ и глазами обра-
тить на себя вниманіе государя. Но было далеко, болѣе ста шаговъ;
между мостомъ и частью тротуара, гдѣ остановился Шервудъ, появились
новые прохожіе, заслонившіе его.— „Нѣтъ, онъ меня и отсюда примѣтить,
узнаетъ и подзоветъ“—пробѣгало въ мысляхъ у Шервуда: „не можетъ
быть... онъ спроситъ и я ему скажу, что за него, за любимаго монарха,
готовъ жизнь положить, умереть... О, пусть прижметъ. брошусь на эту
толпу съ моста, брошусь подъ его колеса. Онъ повелить не тянуть от-
сылки; дороги дни, часы...

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

425

Коляска, плавно колыхаясь на высокихъ рессорахъ, съѣхала съ моста; кони прибавили рыси и понеслись по Невскому. Шервудъ, злобно толкая и чуть не сбивая съ ногъ удивленныхъ прохожихъ, бросился слѣдомъ за коляской, выскочилъ на мостъ, пробѣжалъ нѣсколько десятковъ шаговъ по улицѣ и, запыхавшись, путая несвязныя слова, сталъ нанимать извозчика.

— Куда, баринъ? — отозвался ванька на одиночной гитарѣ-дрожкахъ.

Шервудъ указывалъ путь, гдѣ чуть виднѣлся мелькавшій между другими проѣзжими бѣлый плюмажъ императора.

— Четвертачекъ, ваше сіятельство.

Шервудъ остановился.

— „Тѣфу ты, чортъ, глупости, безуміе!“ — сказалъ онъ себѣ, опомнившись: „развѣ можно? и кто рѣшился бы обгонять государя? Еще замѣтятъ, арестуютъ, потащатъ къ тому же Аракчееву...“ — Онъ оглянулся: два другіе извозчика, подойдя съ развальцемъ, косились на него, поремигиваясь. Отъ ближней будки, важно опершись на рыцарскую алебарду и позѣвывая, цурился на него сонный, въ веснушкахъ и рыжій, чухонецъ-городовой.

Шервудъ бросился на другую сторону улицы, вмѣшался въ толпу, прошелъ мимо театра на набережную, добрался до Гороховой и снова безъ цѣли пустился по смежнымъ улицамъ и переулкамъ.

— „Такой былъ счаствый, рѣдкій случай, — разсуждалъ онъ, съ обѣшенствомъ: и пропалъ, пропалъ безъ слѣда. Вотъ проклятая судьба! И изъ-за чего медлитъ этотъ Аракчеевъ? какія еще нужны ему справки, допросны? и хоть бы звалъ; нѣтъ, молчитъ. Или государь охладѣлъ къ моему важному открытію, раздумалъ, все по добротѣ забылъ? Вотъ она невѣроятная, сонная страна,—все сноситъ... Въ другомъ мѣстѣ почтили бы, озолотили-бь!“

Миновавъ Сѣнную и Мѣщанскую, Шервудъ направился къ Синему мосту, отсюда повернулъ опять вправо, по набережной Мойки. Темнѣло, зажигались фонари.

Сквовъ рѣшетку небольшаго двора, онъ увидѣлъ уютный садикъ, красную черепичную кровлю однояруснаго дома и подъ крыльцомъ вывѣску: „Магазинъ модъ мадамъ Полинъ“. Онъ остановился у калитки и долго смотрѣлъ во дворъ и на растворенные окна дома, изъ которыхъ глядѣли горшки съ цвѣтами и неслось щебетаніе канареекъ. Шервудъ разсуждалъ, войти или не войти? Но подъ какимъ предлогомъ и съ каною цѣлью? Причину выдумать нетрудно; мало ли чтѣ можно сказать? „Явился молъ для передачи поклона отъ соотечественницы“. Ему вспомнилась даже фамилія гувернантки Витвицкихъ, мамзель Шонъ. Но онъ не видѣлъ этой семьи, ничего о нихъ не знаетъ — „Пустяки... Все такъ“

426

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

ловко можно сплести, представиться подъ чужимъ именемъ, наговорить любезностей и, между тѣмъ, много разнюхать и узнать. Нѣтъ, — сказалъ себѣ, раздумавъ, Шервудъ: много опасностей, да и дѣло такое; у другихъ и впрямь не повернулся бы языкъ... предательство противъ чуждыхъ заговору, постороннихъ женщинъ. Прочь, прочь отъ проклятаго новаго соблазна! "— прибавилъ онъ, уходя: „вонъ изъ этого мертваго Петербурга, отъ этихъ каменныхъ, могильныхъ громадъ, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше“.

Шервудъ ускорилъ шаги, дошелъ до Литейной, заперся у себя въ комнатѣ на постояломъ и старался заснуть. Сонъ бѣжалъ отъ него. Его мысли дразнилъ намекъ Аракчеева—еще что-либо провѣдать и разузнать въ Петербургѣ... „Вѣдь можно бы отчего не попробовать?“

„И въ самомъ дѣлѣ, разсуждалъ онъ: не оттого ли замедлялось и мое отправленіе обратно на югъ. Почему, разбирая все поистинѣ, меня такъ долго не звали ни къ графу, ни въ штабѣ? почему не снабжали прогонами и послѣдними инструкціями по открытому мною дѣлу? Неужели и поправѣ могли меня окончательно забыть, мною пренебрегли?“
—Данныя ему подъёмныя деньги были давно на исходѣ. Онъ немало потратился на обмундировку, еще болѣе разсорилъ безъ толку, проигралъ на бильярдѣ. Надо однако терпѣть, надо ждать.

И опять начались шатанія по Петербургу.

Шелъ однажды Шервудъ поздно вечеромъ, послѣ долгаго сидѣнія въ какомъ-то трактирѣ, гдѣ спустилъ, за вкуснымъ обѣдомъ, съ приправой изрядной выпивки, немало изъ послѣднихъ денегъ. Онъ шелъ нёхотя, тяжело. Въ головѣ былъ досадный туманъ. Пыльный воздухъ душныхъ улицъ тѣснилъ его дыханіе.

— Иванъ Иванычъ! отецъ родной! васъ ли имѣю удовольствіе видѣть? — послышался сзади его знакомый голосъ.

Шервудъ оглянулся. У его ногъ былъ спускъ въ винный подвалъ. На нижней ступеньѣ спуска стоялъ, съ шапкой въ рукѣ, сѣдой, сгорѣленный старикашка, въ синемѣ фракѣ, съ потертыми бронзовыми пуговицами. Въ другой рукѣ старика была связка конченой рыбы и еще какихъ-то припасовъ.

Шервуду вспомнилось что-то отдаленное, щемившее его сердце, и онъ вздрогнулъ отъ радости: предъ нимъ былъ, столько благоволившій къ нему, дворецкій Ушаковыхъ, Антипычъ.

— Какими судьбами? спросилъ Шервудъ: вотъ неожиданно... здѣсь?..

Маленькое, гладко выбритое лицо Антипыча, въ длинныхъ пушистыхъ, обѣлыхъ бакенахъ, блаженно улыбалось.

— Вотъ сударь, Иванъ Иванычъ, — отвѣтилъ дворецкій, указывая шляпой на навьюченную бричку, стоявшую невдали у перекрестка двухъ улицъ: на своихъ, батюшка, доморослыхъ прибылъ... баринъ съ порученіями и за покупками изволилъ присылать изъ девевни. Ну, справиз-

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРДЪ.

427

шись, запасся въ дорогу харчишками... выпилъ бутылочку пивца, да и еще
захотѣлось вотъ на дорогу прихватить; анъ, гляжу, вы и шествуете...
батюшка, отецъ родной!

— Очень радъ, Антипычъ: позволь мнѣ тебя на радости угостить! — сказалъ, спускаясь по стоптаннымъ ступенькамъ подвала, Шервудъ: вотъ сюда, сюда... иди, поговоримъ, угощу... радъ...

Онъ ввелъ Антипыча въ особую, заднюю горенку погреба, ощупаль
въ карманѣ нѣ сколько уцѣлѣвшей мелочи, усадилъ ликующаго старика
у столика и потребовалъ польскаго пива. Пиво со стойки подали теплое,
пѣна брызнула на столъ и на платье Шервуда.

— Не вѣрится! — сказалъ онъ, вглядываясь въ знакомаго ушаковскаго
приятеля.

Столько дорогихъ, сладкихъ воспоминаній зароилось въ его мысляхъ.

— И я сударь, Иванъ Иванычъ, — произнесъ Антипычъ, осушивая
стаканъ и утираясь клѣтчатымъ, бережно-сложеннымъ платкомъ: смотрю
—анъ и правда, вы же; какъ здѣсь? Чай, въ гвардіи, скоро въ офицеры?

— Нѣтъ, еще не въ гвардіи, но есть, понимаешь, вѣрная надежда
перейти... А ты, старина, ну-ка, разскажи о вашихъ... что барышня?
охъ, наболѣло сердце... ты вѣдь знаешь.

— Какъ, сударь, не знать! Изошли горемъ и мы всѣ по васъ съ
нею... было барышнѣ отъ тятеньки такого, что Боже помилуй и упаси...
натерпѣлась, сердечная!

Шервудъ молча и мрачно слушалъ. Онъ кое-что уже зналъ о роковой развязкѣ съ соблазненной имъ дѣвушкой, о гоненіяхъ, перенесенныхъ ею, о ея мукахъ и отчаяніи. Слова Антипыча оили по немъ, какъ раскаленное желѣзо.

— Проклятая судьба, — вскрикнулъ онъ, стукнувъ рукой по столу: —
чѣмъ поправить дѣло, какъ его повернуть? скажи, гдѣ она теперь?

— Дома-съ... гдѣ же барышнѣ и быть? Въ ту пору увозили ихъ къ
тетушкѣ въ Москву, теперь на зиму собираются сюда, въ Питеръ. Я
и квартиру барину нанялъ, въ Коломнѣ, если знаете, у Сухарнаго
моста. Дяденька ихъ тутъ по близости на службѣ, въ морякахъ гене-
раломъ. Думаютъ барышню вывозить, замужъ выдать; есть и женихи, —
прибавилъ Антипычѣ, хмелѣа.

Лицо Шервуда покрылось багровыми пятнами.

— Пей, голубчикъ, пей, — шепталъ онъ, слушая и подливая Антипычу.

Тотъ не отказывался и безъ умолку говорилъ. За бутылкой подали
еще пару, и еще. Когда знакомцы вышли изъ погреба, было уже со-
всѣмъ темно. Нагруженная бричка Антипыча чуть виднѣлась въ глубинѣ
улицы, со спавшимъ на козлахъ конюхомъ.

— Кланяйся барышнѣ, скажи ей, — проговорилъ Шервудъ и сюлкъ: —
скажи, нерадостно, плохо пока и мнѣ...

428

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

Злоба и бѣшенство душили его.

— Съ нашимъ удовольствіемъ... благодаримъ за угощеніе,— расклани-
вался Антипычъ, сѣвъ въ бричку и оттуда помахивая шляпой:—оченно
по васъ скучаютъ... и все ждутъ... скоро ли будете?

— Скоро,— крикнулъ Шервудъ, вслѣдъ за бричкой, загремѣвшей по
опустѣлой улницѣ:—теперь ужъ скоро... такъ и скажи.

Антипычъ что-то отвѣтилъ, высунувшись изъ-подъ низкаго кузова и
даже стукнувшись о него головой, но его голоса уже не было слышно.

„Такъ вотъ оно что“—сказалъ сѣобъ Шервудъ, оставшись на тротуарѣ:
„сюда переѣзжаютъ, дядя сулитъ жениховъ... А я съ моими ожиданіями,
замыслами, борьбой? Неужели же все кончено и я, какъ глупый камень,
иду ко дну? Нѣтъ, не поддамся, не быть ей за другимъ. Помѣряемся
еще съ судьбой...“

Иванъ Иванычъ помедлилъ, какъ бы что-то соображая, разглядѣлъ
мѣсто, гдѣ стоялъ, освѣдомился у прохожаго, озабоченнаго чиновника,
который часъ, и повернулъ прямо къ недальней Мойкѣ. Черезъ нѣсколько
минутъ онъ снова стоялъ у двора, съ садомъ и рѣшетчатой оградой, и взо-
шелъ на крыльцо магазина модъ. Шервудъ позвонилъ, вышла горничная.

— Вамъ кого? — спросила она.

— Мадамъ Полинъ.

— Отъ кого вы?

— Изъ Малороссіі; скажите, съ поклономъ отъ знакомой пріятель-
ницы вашей хозяйки.

Горничная скрылась. Въ окнѣ, ближнемъ къ крыльцу, поднялась
занавѣска; окно отворилось. Изъ него, со свѣчей въ рукѣ, выглянула
красивая, высокая и смуглая особа, съ живыми плутовскими черными
глазами и съ черными усиками, лѣтъ двадцати пяти, въ нарядномъ чеп-
чикѣ и модномъ бѣломъ капотѣ.

— Отъ кого? — спросила она по-русски, съ иностраннымъ выговоромъ.

— Отъ вашего друга, мамзель Шонъ,— отвѣтилъ, тоже раскланиваясь
и старательно отчеканивал слова, Шервудъ: я случайно въ Петербургѣ,
мнѣ поручено передать вамъ поклонъ... и я съ особымъ удовольствіемъ...

— Прошу, войдите,— сказала хозяйка.

Шервудъ, не задумываясь, вошелъ. Мадамъ Полинъ передъ тѣмъ хло-
потала у чайнаго стола.

— Какъ и гдѣ вы видѣли Элизъ Шонъ? — спросила она, поглядывая
на гостя.

Шервудъ въ общихъ словахъ легко и весело передалъ ей цѣлую ле-
генду о томъ, какъ онъ будто бы цѣхалъ по службѣ изъ Кіева въ Петер-
бургѣ, какъ у его телѣжки сломалась ось и какъ онъ, совершенно слу-
чайно попавъ въ деревню Витвицкихъ, засталъ у нихъ своего сослуживца
Бестужева-Рюмина и прогостилъ тамъ цѣлыйя сутки, причемъ познако-

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

429

мился съ невѣстой Бестужева и съ ея гувернанткой, мамзель Шонъ.—
„Боже, какъ вру!“ думалъ онъ, сыпля этими увѣреніями.

— Да, Витвицкая сговорена и скоро ихъ свадьба,—сказала Полинъ,
налівая гостю чай:—вы отъ Элизъ вѣрно знаете, и я выхожу замужъ.

— Слышалъ и отъ души поздравляю,— произнесъ, вѣжливо кланяясь,
гость.

— Вы сейчасъ, вѣроятно, увидите и моего жениха,— съ гордою ра-
достью объявила хозяйка.

Шервудъ помертвѣлъ. Онъ не ожидалъ возможности встрѣтить здѣсь самого Анненкова; притомъ, съ ужасомъ, онъ сталъ замѣчать, что пиво, распитое съ Антипычемъ, начинало сильно въ немъ отзываться. Его голова кружилась, въ глазахъ прыгали огоньки. Веселая, уютная комната колыхалась передъ нимъ и голосъ милой, болтливой хозяйки звучалъ гдѣ-то не здѣсь, далеко. Онъ увидѣлъ себя въ зеркалѣ, близъ котораго сидѣлъ: его лицо было блѣдно, волосы въ безпорядкѣ. Онъ съ улыбкой сталъ разглаживать себѣ виски, стараясь сидѣть прямо и не потерять сознанія.

— Что же тамъ, на югѣ, лучше, чѣмъ здѣсь? не правда ли, тамъ
теплѣе? — спросила Полинъ. Элизъ пишетъ мнѣ, что тамошнія мѣста на-
поминаютъ нашу Францію... Я, мосье, изъ Нанси,— лепетала разговорчи-
вая француженка: мой отецъ былъ полковникъ старой гвардіи, убитъ въ
Испаніи, въ войнѣ съ гверильясами, когда мнѣ пошелъ четвертый годъ...
онъ былъ храбрый, красивый офицеръ... И я помню моего отца... Та-
кихъ храбрецовъ мало на свѣтѣ. Послѣ него мы обѣднѣли, я стала учиться
шить, попала въ Россію, и въ Москвѣ поступила первою мастерицей въ
магазинъ модъ Дюмонси, на Кузнецкомъ мосту...

Шервудъ, вглядываясь въ черные, сверкавшіе передъ нимъ глаза и
красивые усики Полинъ, дѣлалъ невѣроятныя усилия, чтобы слушать ее
и не задремать.— „Кузнецкій мостъ, гверильясы... усики!“ — вертѣлось въ
его умѣ.

— О, я все это знаю! — вдругъ сказалъ онъ, странно улыбаясь: зна-
менитая гвардія, великій императоръ, храбрые патріоты... Вамъ, вѣро-
ятно, скучно здѣсь? такая дикая, холодная страна... ледъ, даже пиво
здѣсь... теплое... право...

Гдѣ-то ему послышался звонкій, раскатистый хохотъ. Шервудъ въ
удивленіи очнулся и раскрылъ глаза. Передъ нимъ, откинувшись на стулъ,
заливалась смѣхомъ Полинъ.

— О, мой Богъ! — хохотала она: вы устали, у насъ вѣрно было много
хлопотъ?

— Нѣтъ, ничего... напротивъ... Но позвольте, гдѣ вы познакомились
съ Иваномъ Александровичемъ Анненковымъ?

— Онъ былъ въ Москвѣ, за ремонтомъ... не хотите ли чаю? я бы

430

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦѣ.

послала за извозчикомъ,— произнесла Полинъ, подавляя смѣхъ и ста-
раясь ободрить растерявшагося гостя: о, какая я несносная, смѣш-
ливая...

Шервудъ всталъ.—„Скорѣе отсюда, скорѣе!“ — думалъ онъ: „еще
придетъ этотъ ея женихъ, догадается, уличитъ“.

— Порученій какихъ не будетъ ли? — спросилъ онъ, вѣжливо рас-
кланиваясь.

— Развѣ мосье скоро ѣдетъ?

— Завтра же... экстренно... на фельдъегерскихъ.

— И вы онять будете тамъ, у Витвицкихъ?

— Сочту, сударыня, священнымъ долгомъ захать.

Отъ природы добрая, Полинъ съ участіемъ смотрѣла на статнаго, уто-
мленнаго и, какъ она угадывала, нѣсколько охмелѣвшаго, молодого
воина.

Почему-то ей припомнился ея отецъ, также когда-то, какъ она слы-
шала, особенно въ походахъ, любившій водить компанію и выпить съ
друзьями.

Зайдите завтра, — сказала она, подавъ руку гостю: я притготовлю къ
Элизъ письмо.

Шервудъ ловко шаркнулъ, даже поцѣловалъ протянутую ему руку
и вышелъ. Отъ воротъ ему навстрѣчу показались двое, штатскій и офи-
церъ; они сошлись у угла палисадника. Свѣтъ отъ крылечнаго фонаря
далъ имъ возможность нѣсколько разглядѣть другъ друга. Ночной воз-
духъ быстро освѣжилъ Шервуда. Увидѣвъ офицера, онъ снялъ фуражку
и въ полъ-оборота сталъ во фронтъ.—„Не Анненковъ“—подумалъ онъ,
узнавъ въ офицерѣ того преображенскаго полковника, князя Трубецкаго,
котораго встрѣтилъ, въ памятный вечеръ, на лѣстницѣ Зимняго дворца
и о которомъ ему сказалъ дворцовый сторожъ.

— Иванъ Александровичъ здѣсь? — спросилъ, отдавая честь, Тру-
бецкой, видѣвший, что стоявший передъ нимъ унтеръ-офицеръ вышелъ
съ крыльца Полинъ.

— Никакъ нѣтъ-съ... ихъ ожидаютъ.

— Et vous, cher, vous attendrez? — проходя къ двери, спросилъ
спутника князь Трубецкой.

— Могу, если недолго, — отвѣтилъ тотъ также по-французски: впро-
чемъ, вѣдь здѣсь я сосѣдъ...

„Кто этотъ второй? — продолжалъ разсуждать о штатскомъ Шервудъ:
ужли оба они, какъ и Анненковъ, члены тайнаго общества, заговорщики?
И этого преображенца допускаютъ во дворецъ! Какая неосторожность!
но штатскій? Трубецкой тогда во дворецъ тоже шелъ съ штатскимъ...
этотъ моложе, чернявый; тотъ былъ лысый и въ звѣздѣ... Есть ли ихъ
имена въ моемъ спискѣ? какъ узнать, кого спросить“?

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

431

Шервудъ перешелъ на другую сторону Мойки и сталъ бродить по набережной, отъ Синяго моста до Гороховой, поглядывая на оставленный домъ. Прошелъ частъ, другой. Мѣсяцъ взошелъ давно, но былъ въ облакахъ. Улицы болѣе и болѣе стихали; ни пѣшихъ, ни проѣзжихъ. Изрѣдка доносился грохотъ колесъ съ Невскаго Проспекта.

Вдругъ стукнула калитка. Изъ наблюдаемаго двора вышли три фигуры. Шервуду черезъ рѣку было видно, что двое изъ вышедшихъ были въ военныхъ шинеляхъ — третій въ гражданской бекешѣ; одинъ изъ военныхъ направился вправо къ Гороховой, другой военный, въ сопровожденіи штатскаго, пошелъ влѣво къ Синему мосту. — „Теперь узнаю“ — рѣшилъ Шервудъ.

Онъ, съ забившимся сердцемъ, направился за послѣдними путниками и въ одномъ изъ нихъ опять разглядѣлъ Трубецкаго. Они миновали, за Синимъ мостомъ, первый домъ отъ угла по набережной и у подъѣзда втораго дома остановились. Военный пошелъ далѣе, а штатскій вошелъ въ дверь подъѣзда, надъ которымъ была вывѣска: „Россійско-американская компанія“.

До слуха Шервуда довеслись лишь нѣкоторыя выраженія изъ разговора этихъ двухъ лицъ. — „Такъ онъ ёдетъ?“ спросилъ штатскій. — „Уже уѣхалъ“ — отвѣтилъ военный. „И Дюнисіево ухо?“ — „И онъ... уже вторыя сутки въ деревнѣ! но, вѣроятно, увидятся; тотъ заѣдетъ по пути“. — „Надо разузнать фамилію штатскаго“ — рѣшилъ Шервудъ, увидя дворника, подметавшаго у крыльца набережную.

— Скажи, любезный, какъ отсюда пройти въ Коломну? — спросилъ онъ.

Дворникъ объяснилъ. Шервудъ вынулъ изъ кармана и далъ ему мѣдный пятакъ.

— Благодарствую... не здѣшніе? — спросилъ, кланяясь, дворникъ.

— На побывку, изъ лагеря, — отвѣтилъ Шервудъ: дяденька тутъ у Сухарнаго моста... а кто этотъ баринъ?

— Какой?

— Что вошелъ сейчасъ на подъѣздѣ.

— Вамъ на что?

Шервудъ смѣшался, но, принявъ добродушный видъ, даже поднялъ съ мостовой какую-то соринку и сталъ ее разсматривать.

— Такъ, — отвѣтилъ онъ: — его тоже хотѣлъ спросить про дорогу, да не посмѣлъ.

— Чего не смѣть?.. да-а-брѣющая душа! секлетарь нашъ... Рылѣевъ баринъ — проговорилъ дворникъ, подбрасывая на ладони пятакъ.

Шервудъ при этомъ имени чуть не вскрикнулъ отъ радости. Онъ всомнилъ слова Аракчеева. Точно пукъ яркихъ лучей вдругъ вспыхнулъ передъ нимъ. Радужные горизонты, одинъ другаго ярче и заманчивѣе,

432

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

мгновенно встали, заволновались передъ его воображеніемъ. — „Нако-
нецъ-то еще, и какое открытіе, какое“! сказалъ онъ себѣ: „связь ясна...
вотъ мѣсто ихъ сходокъ, — всѣ, и сатирикъ, и будущій диктаторъ. Те-
перь окончательно меня выслушаютъ и рѣшать“!

— Ты говоришь Рылѣевъ? — спросилъ онъ дворника.

— Такъ точно.

— А имя?

— Кондратій Федоровичъ... тутошный, питербургскій, изъ деревни
Батово, чтō возлѣ Рожествина. Матушка у него тамъ, а онъ тутъ слу-
жить.

— Женатъ?

— Съ женою и махонькою дочкою.

— И баринъ хорошій? можно, коли надо, просить?

— Приди, увидишь... всякому помогаетъ, нищему, по дѣлу и такъ...
Да-а-брѣющая душа...

Шервудъ далъ дворнику еще пятакъ и сперва тихо, потомъ шибче
пошелъ къ Поцѣлуеву мосту, обогнулъ уголъ, пустился бѣгомъ, добрался
до Офицерской, крикнулъ встрѣченному извозчику: „на Литейную, бу-
детъ на водку!“ — сѣлъ и помчался, полный радостныхъ надеждъ.

Сунувъ извозчику полтинникъ,— послѣдній и окончательно послѣдній,
какъ онъ разсчиталъ въ умѣ, — Шервудъ вбѣжалъ въ свой нумеръ, не
зажигая свѣчи, наскоро раздѣлся и легъ на жесткій, продавленный ди-
ванъ, служившій ему постелью. Его мучила жажда. Онъ всталъ, ища
воды, замѣтилъ какую-то бутылку и жадно изъ нее потянулъ. Ему обож-
гло горло. Въ бутылкѣ былъ остатокъ рома отъ пунша, которымъ онъ
изрѣдка себя угощалъ.— „А, чортъ“! — подумалъ онъ и, еще вдоволь
потянувъ изъ бутылки, опять легъ. Комната весь день не освѣжалась и
воздухъ въ ней, отъ недалекой кухни и смежнаго корридора, полнаго за-
ѣзжей прислуги, былъ спертый, душный. Шервудъ этого не замѣтилъ.
Хмель туманилъ его отяженѣвшую голову; въ рукахъ и ногахъ онъ
чувствовалъ жаръ, а стиснутые зубы постукивали въ нервномъ ознобѣ,
несмотря надавящее комнатное тепло.

Мѣсяцъ вышелъ изъ облаковъ. За тусклымъ, испачканнымъ мухами,
окномъ виднѣлся трактирный дворъ, запруженный телѣгами, лошадьми
у коновязей и всккимъ хламомъ.

Подъ окномъ торчала старая, съ обломанными вѣтвями береза. Сквозь
ея тощую, покрытую слоемъ пыли, листву, въ комнату наислось свѣтили,
блѣдные лунные лучи.

Шервудъ лежалъ съ закрытыми глазами. Онъ съ злобной досадой
слѣдилъ, какъ билась кровь въ его вискахъ и какъ тяжелое, мучитель-

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

433

ное содроганіе леденящимъ гнетомъ пробѣгало по немъ съ головы до
пятъ.

— „Все кончено, все открылъ! провѣрилъ, уличилъ!“ радостно думалъ онъ, съ трудомъ сдерживая трясущійся подбородокъ: — „и, вѣдь, какъ успѣшно, безъ запинокъ, на чистоту! Имъ хотѣлось Сперанскаго, вотъ онъ; Трубецкой, съ этимъ Сперанскимъ, удостоился въ тотъ вечеръ быть во дворцѣ, а сегодня этотъ же Трубецкой у Полины, то-есть у Анненкова... Графъ золъ на Рылѣева за пасквиль... и этотъ попался здѣсь же... все свои... Ха, ха! вожаки, будущіе республиканские министры, Мараты, Робеспьеры... ха ха!“

Шервудъ отрывисто и громко разсмѣялся, но вдругъ поднялся на диванѣ и сѣлъ.— „Всномнилъ, вотъ когда вспомнилъ, о чемъ надо было тогда сообщить государю!“ сказалъ онъ себѣ съ досадой: — „этого самаго Трубецкаго, да! именно его прочили въ Каменкѣ, на случай бунта войскъ, въ диктаторы... Пестель такъ именно и говорилъ. И его-то я тогда встрѣтилъ на лѣстницѣ! Завтра же, пораньше, чуть свѣтѣ, все запишу и къ графу... Вотъ открытіе, вотъ спѣшеніе счастливыхъ, рѣдкихъ обстоятельствъ... Только нѣтъ, кажется, и бумаги и чернилъ, всѣ вышли... Придется будить этихъ олуховъ; пойдутъ въ контору, поднимутъ изъ-за такой мелочи хозяина, а я ему задолжалъ за комнату и харчи... Чернильница, впрочемъ, есть, но окончательно высохла; ткнешь перо, а оно сухое, только муха окаянная вылетитъ и жужжитъ проклятая такъ противно... Тѣфу, сколько мухъ!“ — мыслилъ Шервудъ, плюя и гадливо прислушиваясь къ шороху и неугомонной вознѣ мухѣ, по обычаю толкавшихся въ духотѣ, у окна и подъ потолкомъ.

На секунду ему показалось, что онъ успокоился и заснулъ. Настала такая отрадная, ласкающая тишина. Мухи и собственные назойливыя мысли исчезли.

Озаренная мѣсяцемъ комната, съ огромною изразцовою печью, комодъ, гдѣ торчало зеркальцо и допитая бутылка съ ромомъ, расшатанный стулъ, у двери, съ брошенною на него солдатскою шинелью, все это также будто застлалось туманомъ и куда-то скрылось. Шервудъ почувствовалъ, какъ выступалъ на его лицѣ потъ, медленно скатываясь крупными каплями по носу и щекамъ. Онъ подумалъ: „Такъ капаетъ теплая, свѣжая кровь“.

И ему вдругъ представилось страшное зрѣлище казни, видѣнной имъ весною, въ бытность въ Новомиргородѣ...

Военный полевой судъ осудилъ тогда пойманнаго дезертира—поляка. Это былъ еще молодой, бѣлокурый и простодушный съ виду рекрутокъ. Его схватили гдѣ-то на границѣ съ Австрией и возвратили, для суда и наказанія, въ полкъ. Приговоръ аудиторіата къ разстрѣлянію былъ замѣненъ прогнаніемъ сквозь двѣ тысячи человѣкъ. Съ хмурыми стро-

г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ. Т. II.

28

434

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

го-понуренными лицами, солдаты молча взмахивали рукой. Свѣжія, съ зелеными почками, прутья лозы, нарѣзанной въ ближнихъ плавняхъ, притонахъ голосистыхъ иволгъ и соловьевъ, страшно взвизгивали въ тепломъ, пахучемъ воздухѣ. Рекрутъ уже не шелъ. Его полумертваго, съ блѣднымъ, кротко-покорнымъ лицомъ и слишнимися, отросшими въ тюрьмѣ волосами, везли между рядовъ на какой-то двухколесной дыбѣ. Удары падали.

„Стой!“—вдругъ раздался чей-то властный, громкій голосъ: „не такъ бьете! артиллерію, пушки сюда, картечъ!“—Толпа разступилась. Шервудъ понялъ, что это скомандовалъ онъ самъ, и увидѣлъ на себѣ офицерскій мундиръ и красивыя, торчавшія крыльями эполеты. Выдвинулись откуда-то двѣ полевыя пушчонки. Испуганные артиллеристы стали съ зажженными фитилями. Рекрута болѣе не было видно. На его мѣстѣ была кучка офицеровъ разнаго оружія, капитаны, полковники, интенданты, генералы. Они въ разстегнутыхъ мундирахъ, безъ шпагъ, шляпъ обнимались, что-то говорили другъ другу и что-то кричали удивленнымъ солдатамъ. Шервудъ узналъ между ними Муравьевыхъ, Вадковскаго, Пестеля и Бестужева.—„Предатель! вотъ онъ, измѣнникъ!“ закричалъ изъ толпы, указывая на него товарищамъ, Вадковскій! „чрезъ него мы гибнемъ!“ Шервудъ оглянулся на пушки и махнулъ рукой. Раздался визгъ картечи. Въ толпѣ офицеровъ упало нѣсколько человекъ. Чѣмъ-то теплымъ брызнуло въ глаза и на щеки Шервуда...

Онъ очнулся, хотѣлъ встать, раскрыть глаза и не могъ пошевелиться.—„Боже, хоть бы каплю воды!“ мучительно подумалъ онъ, томимый жаждой, будучи не въ силахъ отереть мокраго, потнаго лица. Съ усилиемъ онъ оглянулся по комнатѣ и не узналъ ее. Что-то странное, новое на мгновеніе обрисовалось передъ нимъ и опять исчезло.

Та же ночь. Но гдѣ это?.. Шервудъ увидѣлъ, что онъ лежить въ приятно-сырой, росистой травѣ, между деревьевъ. Сквозь нависшія вѣтви чуть свѣтилъ мѣсяцъ. Пахло болотомъ, слышалось журчаніе студенаго лѣснаго ключа. Шервуду и пить страшно хотѣлось, и онъ кого-то, съ замираніемъ сердца, какъ-бы ожидалъ. Сюда въ лѣсную глушь должна была къ нему придти Зина Ушакова.—„Еще успѣю“ мыслилъ онъ, съ страстнымъ содроганіемъ: „а теперь хоть бы глоточекъ...“ Онъ бросился сквозь чащу деревъ и очутился на круглой, чуть освѣщенной полянкѣ. Сверкала свинцовою зыбью одна поверхность ключа, обросшаго сочными, длинными травами и камышомъ. Онъ присѣлъ на корточки, ухватился за траву, жадно припалъ ртомъ къ водѣ и увидѣлъ нѣчто ужасное, необъяснимое.

По зыбкой глади воды суетливо бѣгали какие-то, съ мохнатыми ла-

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

435

пами и брюхами, сѣрые проворные пауки. Они шныряли въ одну стонорону; имъ навстрѣчу и наискось, шевелясь, скользили другіе. Шервудъ вспомнилъ, какъ солдаты на постоѣ у крестьянъ пьютъ квасъ съ тара-канами. Онъ, усмѣхнувшись, подулъ на пауковъ: тѣ разбѣжались. Онъ еще ниже склонился къ ручью и въ ужасѣ замеръ.

Тó, что онъ принималъ за воду, оказалось не водой, а сплошнымъ комомъ гадовъ, которыхъ онъ отъ рожденія такъ всегда боялся. Клубни сѣрыхъ, большихъ и малыхъ змѣй шевелились круглыми, лоснящимися спинами. Нѣкоторыя змѣи высовывались плоскими головками изъ кучи другихъ и шипѣли. Шервуду въ то же время послышался за деревьями голосъ Зины: „сюда, сюда! да гдѣ же ты?“ Онъ рванулся, выпутался изъ травы и, въ дикомъ страхѣ, бросился бѣжать, но попалъ, очевидно, не туда. Деревья преграждали ему путь. Онъ продирался сквозь ихъ цѣпкія вѣтви, явственно слыша настигавшій его, противный шелестъ гадовъ. Плоскія головки мелькали въ листьяхъ, хрустѣли подъ ногами Шервуда; онъ съ бѣшенствомъ ихъ давилъ. Сдѣлавъ послѣднее усиліе, онъ вырвался на опушку темнаго лѣса.

Разсвѣтъ еще не начинался. Надъ болотистымъ полемъ кое-гдѣ вы-сѣлъ туманъ. Шервудъ побѣжалъ—трусливымъ зайцемъ, какъ онъ самъ подумалъ въ это мгновеніе. Вода шлепала и брызгала изъ-подъ его ногъ. Ступни вязли въ тинѣ. Онъ завидѣлъ домъ Ушаковыхъ, домчался до лѣстницы, вскочилъ въ комнату; но негдѣ дѣться. Весь полъ укрытъ змѣлми, по стѣнамъ ползаютъ пауки. Онъ взобрался на диванъ, под-жалъ подъ себя мокрыя, испачканныя грязью, ноги и накрылся съ го-ловой шинелью, даже для удобства прихватилъ край шинели зубами. Шелестъ гадинъ не прерывался.

„Въ корридоръ, на чердакѣ!“ подумалъ онъ: „тамъ у кухни лѣстница; заберусь на самый верхъ“. Онъ бѣгалъ въ потьмахъ по чердаку, ощупью забился въ уголъ, подъ печную трубу, и въ трепетѣ притаился. На чердакѣ была тьма. И вдругъ онъ почувствовалъ, что подъ его рубашку вползаетъ что-то холодное, скользкое и, расправляясь, шевелится по его спинѣ. На плечи ему упала какая-то безобразная, мертвящая тяжесть...

Шервудъ отчаянно, дико всерикнулъ и проснулся. Начиналось утро. Передъ диваномъ стоялъ съ разносной книгой будочникъ, теребя Шер-вуда за плечо.

— „Пакетъ вамъ“—произнесъ босой, въ одномъ бѣльѣ, заспанный половой, стоя возлѣ будочника.

Шервудъ опомнился, всталъ, протеръ глаза и поднесъ пакетъ къ окну. То была повѣстка изъ штаба явиться въ тотъ же день за полученіемъ подорожной и „экстраординарной суммы“ на немедленный отъ-ѣздъ.

28*

436

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

Росписавшись въ книгѣ, Шервуд отпустилъ будочника, прошелся по комнатѣ, надѣлъ шинель и взглянудъ на полового. Усталость и хмельный бредъ мигомъ бросили его.

— Видишь, братъ? будутъ деньги, и большія! — сказалъ онъ, тормоша озадаченнаго полового и смѣясь торжествующею, гордою улыбкой: — самоваръ, пуншику... бриться, мыться... мигомъ!

Въ чистомъ бѣльѣ и въ новой парѣ, Шервуд щеголемъ, къ началу присутствія, явился въ штабѣ, получилъ заготовленныя бумаги, пересчиталъ пачку врученныхъ ему ассигнацій, росписался въ ихъ полученіи и съ легкимъ сердцемъ вышелъ въ переднюю, наполненную просителями и сторожами.

„Нѣтъ, шутишь, сразу не выѣду!“ — думалъ онъ, тыча деньги въ карманъ: „теперь прежде всего закусочка; ловится лососина; соляночку съ перцемъ и огурцами, изъ селедки формакъ... На углу Караванной вкусно дѣлаютъ, да рюмочку-другую полынной, да бальзамцу... а тамъ и къ графу съ новымъ, дорогимъ для него открытіемъ“.

Въ кучкѣ сторожей-инвалидовъ въ передней штаба шелъ разговоръ:

— Позавчера онъ, сердечный, былъ—именинникъ, а ныньче уже и въ путь.

— Кто именинникъ? — надѣвая перчатки и рисуясь въ перетянутомъ мундирчикѣ, шутливо и весело спросилъ Шервудъ: — можетъ и я именинникъ, угошу.

Инвалиды молча и недоверчиво на него поглядѣли.

— Да кто же, братцы, именинникъ? — повторилъ Шервудъ, чувствуя, что ему особенно весело, и желая, чтобы также весело было и другимъ.

— Тезоименитство его величества было третьяго дня, — отвѣтилъ старшій, въ сѣдыхъ бакенахъ, инвалидъ, вставал передъ молодцоватымъ унтеромъ: — да вотъ ребята маракуютъ, йдетъ уже ныньче его величество.

— Куда? — удивился Шервудъ.

— Въ Таганрогъ.

— И это вѣрно?

— Второй день подстава готова до самаго Новгорода; сказывали намедни фельдъегеря, что къ графу заѣдетъ...

— Развѣ графъ не въ городѣ?

— Въ Грузинѣ. Со вчерашняго дня ему туда всѣ бумаги шлютъ.

— А его величество?

— Должно быть, въ Царскомъ.

Шервудъ вышелъ. Забывъ о закускѣ, онъ бросился на постояный дворъ, расплатился съ хозяиномъ, уложилъ свои вещи, послалъ за тройкой, сѣлъ въ телѣгу и помчался, кратчайшимъ проселкомъ, въ Царское Село.

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

437

„Безпосредственный корреспондентъ его величества, такъ имъ и скажу!“ — разсуждалъ онъ, подпрыгивая на телѣгѣ: — „самъ государь соизволилъ,—должны допустить“...

Въ концѣ августа, въ Петербургѣ знали, что государь Александръ Павловичъ уѣзжаетъ съ больною императрицей на осень, въ Таганрогъ.

Подъ вліяніемъ вѣсти о болѣзни государыни, по городу ходило немало тревожныхъ толковъ. Многихъ смутилъ недавній пожаръ, истребившій церковь Спаса-Преображенія. На небѣ явился, одна вслѣдъ за другой, двигаясь съ сѣвера на югъ, двѣ кометы. Первая вскорѣ угасла. Въ этомъ увидѣли дурное предзнаменованіе.

Послѣдніе дни августа стояли, между тѣмъ, ясные, теплые. Въ Царскомъ Селѣ все было давно готово къ отѣзду; но государь почему-то медлилъ. Ему какъ-то не хотелось разставаться съ любимымъ царско-сельскимъ дворцомъ, съ свѣтлыми прудами, тѣнствыми садами и рощами. Онъ кончалъ неотложныя дѣла, принималъ прощальные доклады министровъ и, переписываясь съ родными въ чужихъ краяхъ, былъ особенно пасмуренъ и неразговорчивъ.

Тридцать перваго августа наканунѣ отѣзда, государь всталъ рано, прошелся по ближнимъ аллеямъ, постоялъ у озера, подъ дубомъ, гдѣ любила отдыхать и читать его бабка Екатерина, бросилъ корму рыбамъ, полюбовался лебедями, сказалъ нѣсколько словъ старому садовнику, Никитичу, и на докладъ камердинера Оедора: „кофій готовъ, пожалуйте,— нёхотя и медленно возвратился во дворецъ.

Послѣ кофе, государь, по обычаю, заперся въ кабинетѣ, сѣлъ за письменный столъ и вынулъ изъ особой обложки пачку бумагъ. Онъ надъ ними задумался.

Изъ оконъ былъ видѣнъ край синяго неба, часть озера и развѣсистый старый дубъ, гдѣ государь только-что стоялъ, были видны одѣтыя красками осени, хотя еще въ листяхъхъ, но уже кое-гдѣ тронутыя золотомъ и нурпуромъ, деревья сада.

Государь не смотрѣлъ ни на небо, ни на деревья и озеро. Онъ сталъ просматривать верхнюю изъ лежавшей передъ нимъ пачки бумагъ. То былъ роковой списокъ заговорщиковъ, привезенный Шервудомъ. Прочтя списокъ и дополнительныя замѣтки Аракчеева, государь взялъ перо и листъ бумаги и началъ писать.

Неразлучная съ нимъ датская собака, Лордъ, дремала у его ногъ. Исписавъ страницу, Александръ вздохнулъ и остановился. Перо падало изъ его рукъ. Вдругъ онъ почувствовалъ, что почему-то видитъ плохо: слова, которые онъ набрасывалъ, сливались передъ нимъ и путались. Онъ поднялъ голову.

438

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

Внезапно нашедшія тучи закрывали весь небосклонъ. Государь
позвонилъ.

— Огня,— сказалъ онъ вошедшему слугѣ, снова принимаясь писать.

Слуга ушелъ, но медлилъ возвращеніемъ. Александръ нетерпѣливо
позвонилъ опять. Были принесены двѣ зажженныя восковыя свѣчи.

„Вотъ она, сѣверная природа и сѣверные порядки!" подумалъ Александръ, съ досадой продолжая писать и мысленно уносясь къ югу: „осень въ началѣ, завтра только первое сентября, а здѣсь уже темно, какъ зимой. Иѣ хать за тепломъ, за свѣтомъ въ такую даль! Великая опибка Петра... Отчего не быть столицѣ въ Одессѣ, въ Таганрогѣ, въ Крыму?"

Облака между тѣмъ разсѣялись. Солнце снова явилось и весело
глядѣло въ окна. Александръ не видѣлъ солнца. Его рука скользила
по листу.

Лежавшій у стола Лордъ сердито, какъ-бы сквозь сонъ, зарычалъ.
Государь оглянулся и увидѣлъ, что вошедшій въ кабинетъ слуга осто-
рожно изъ-за него убиралъ свѣчи со стола.

— Что это ты дѣлаешь, Θεодоръ? — спросилъ Александръ.

— Такъ слѣдуетъ, ваше величество.

— Но ты, по крайней мѣрѣ, хоть бы подождалъ, пока кончу пи-
сать... мѣшаешь, — опять могутъ найти тучи...

— Негодится днемъ, ваше величество, зажигать свѣчей.

— Право? а я и не зналъ. Почему?

— Днемъ зажигаютъ свѣчи только надъ покойниками.

Слуга ушелъ. Александръ сидѣлъ неподвижно. Очнувшись, онъ изо-
рвалъ написанное, вложилъ заботившія его бумаги, безъ всякой резолю-
ціи, въ пакетъ, сунулъ его въ портфель, приготовленный для пути въ
Таганрогъ, и снова вышелъ къ озеру, къ развѣсистому дубу. Ни въ
Грузинѣ, ни въ Таганрогѣ Александръ болѣе не касался рокового па-
кета. Онъ былъ найденъ, въ числѣ прочихъ бумагъ, безъ его помѣты,
уже послѣ его кончины...

Часу въ третьемъ пополудни, перваго сентября, Шервудъ подѣхалъ
къ Царскому Селу. Оставивъ извозчика съ чемоданомъ, онъ направился
ко дворцу. У воротъ его остановили.

— Куда? — спросилъ часовой.

— Къ самсму государю... дѣло важное...

— Нельзя.

— Почему?

— Спроси начальство.

Шервудъ увидѣлъ толстаго гусарскаго поручика, сидѣвшего на
крылечке гауптвахты. Поручикъ удивилъ Шервуда: онъ былъ въ полотня-
номъ, на распашку, кителѣ, курилѣ изъ витаго, въ бисерномъ чахлѣ,

ВЪ ЗИМНЕМЪ ДВОРЦЪ.

439

чубука и беззаботно забавлялся съ стоявшею передъ нимъ на заднихъ лапахъ, рыжею, лохматою и безхвостою собачонкой.

— Ваше благородіе,— громко сказалъ, подойдя къ поручику и сни-мая фуражку, Шервудъ: — важное дѣло — безпосредственный его вели-чества корреспондентъ...

— Что-о? — разсмѣялся офицеръ, выпустивъ изо-рта клубъ дыма и весело закашливаясь.

Шервудъ повторилъ свои слова.

— Ну, соколикъ, опоздалъ, — произнесъ поручикъ, принимаясь опять посасывать изъ чубука: — государь еще съ вечера уѣхалъ въ Петербургъ, а теперь ужъ чай и подъ Новгородомъ... А чтобъ безпо... тьфу!.. не выговоришь... безпо... средственному тебѣ, или какъ ты тамъ себя назы-ваешь, не наплести съ пьяну еще какой чепухи,—ну-ка, Кузьковъ, на покой его прохладиться! — крикнулъ поручикъ, полуобернувшись жирною, бѣлою шеей въ сѣни кордегардіи, откуда уже выглядывалъ усатый и черный, въ сажень ростомъ, гусарскій фельдфебель.

— Да я, ваше благородіе... тутъ вещи, важныя бумаги, помилуйте...

— Ну, тамъ уже рѣшать, — заключилъ поручикъ, опять подзывая рыжую, лохматую собачонку, которая тѣмъ временемъ вѣжливо усѣлась-было въ сторонѣ.

Къ ночи, осмотрѣвъ бумаги Шервуда, дѣло разобрали, подумали и отпустили его. Онъ уже не возвращался въ Петербургъ, а выѣхалъ на югъ прямо изъ Царскаго. Государь, на пути изъ Петербурга, заѣхалъ въ Невскую Лавру. Отслуживъ здѣсь панихиду, онъ навѣстилъ лаврскаго схимника, постелью для котораго служилъ обитый чернымъ, съ атрибу-тами смерти, гробъ.

„Послушались бы меня, было бы иначе!“ мыслилъ Шервудъ, ближе и ближе подвигаясь къ югу. — „Успѣютъ ли прослѣдить, выловить виновныхъ?“

Пошли степи. Вотъ рѣка Сеймъ, города Харьковъ, Богодуховъ, Новомиргородъ. Вездѣ было тихо, жизнь катилась, повидимому, мирно, безъ заботь.

— „Эхъ землица; страна!“ — злобно сказалъ себѣ Шервудъ, завидя длинные, знакомые заборы, пустынныя улицы и крышку полковаго двора: „и этакой услуги, такого открытія не одѣнить!“

Осенью, 1825 г., изъ Таганрога разнеслась печальная вѣсть о тяж-кой болѣзни императора Александра Павловича. Девятнадцатаго ноября того же года онъ скончался. О доносѣ Шервуда заговорили — уже послѣ четырнадцатаго декабря...