ПОХОРОНЫ

По англійской набережной въ солнечное весеннее утро медленно подвигалась похоронная процессія.

Впереди выступали въ черныхъ плащахъ факельщики. Гробъ, обитый золотымъ глазетомъ, везли лошади въ траурныхъ попонахъ. За гробомъ молча шла высокая, сѣдая старуха въ креповой вуали. Ее окружали дѣти — худая двадцатилѣтняя дѣвушка, сынъ-офицеръ и два гимназиста. Пять или шестъ знакомыхъ держались немного поодаль. Это чиновники, они хоронятъ варища.

Я спѣшилъ на васильевскій островъ и проѣхалъ мимо гроба, снявъ шляпу.

Но едва извозчикъ мой сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, какъ мы поровнялись съ другимъ извозчикомъ, везшимъ худого, угрюмаго человѣка съ розовымъ гробикомъ на колѣняхъ. Рядомъ съ нимъ сидѣла его жена и плакала.

— Пошелъ скорѣе!

Не дѣзжая николаевскаго моста, мы поровнялись съ новой похоронной процессіей. Дубовый съ серебряными бляхами гробъ провожалъ священникъ. Но за гробомъ шелъ всего одинъ человекъ. Онъ былъ старъ и сѣдъ, въ поношенномъ пальто, и глаза его покраснѣли отъ слезъ. Очевидно, это слуга покойнаго, который былъ одинъ. Баринъ умеръ — и старый лакей закрылъ ему глаза.

Соблюдая обычай, я опять снялъ шляпу.

78

— Пошелъ, извозчикъ!

Солнце продолжало ярко свѣтить надъ Пстербургомъ, и красныя зданія по набережной васильевскаго острова отчетливо рисовались въ прозрачномъ воздухѣ. Дымчатая прозрачная пелена тумана облекла только петропавловскую крѣпость. Несмотря на апрѣль, было тепло, какъ лѣтомъ.

Мы проѣхали мостъ, и вдругъ на поворотѣ я опять увидѣлъ похоронную процессію, направлявшуюся къ смоленскому кладбищу. Не было ни священника, ни факельщиковъ. Въ черномъ плащѣ и цилиндрѣ лѣниво и апатично съ ногами сидѣлъ на дрогахъ возница, и бѣлый гробъ, украшенный бѣлымъ вѣнкомъ, тихо тащили лошади. Ихъ невѣроятную худобу плохо скрывали даже суконныя порыжѣлыя попоны, и у одной изъ клячъ, словно пораженный параличомъ, висѣлъ желтый и противный языкъ.

Въ толпѣ, шедшей за гробомъ, бѣлый вѣнокъ котораго и бѣлый цвѣтъ гласилъ о цѣломудріи и чистотѣ отлетѣвшей въ лучшій міръ души, не было ни одного мужчины: толпа душъ въ двадцать исключительно состояла изъ молодыхъ дѣвушекъ въ модныхъ шляпкахъ, огромныхъ турнюрахъ и плохо-сшитыхъ пальто съ претензіей на щегольство. Мнѣ показалось, что многохъ изъ нихъ я часто встрѣчалъ на Невскомъ въ тѣ часы, когда начинаетъ смеркаться. Онѣ весело и безпечно болтали, подобно галкамъ, кружащимся надъ безмолнымъ храмомъ, и, вѣрныя своему ремеслу, нѣкоторыя изъ нихъ взглянули на меня и машинально улыбнулись.

Конечно, онѣ хоронили свою подругу. Тифъ подстерегъ ее гдѣ-нибудь въ мрачномъ закоулкѣ, или чахотка изнурила ее, или тоска, прикрытая маской безпечности? Сколько горя вынесла она и сколько униженій! Я невольно подумалъ:

«Господи, прости ее! Искупившая грѣхъ свой пыткой позора, да представитъ она и на судъ твой въ бѣлой одежѣ!»

I. Ясинскій.

ПАСТЫРЬ

Этюдъ

I

— Зачѣмъ поѣду я? неужели только ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство? подумалъ Мамуна, взглядывая на часы и безсознательно слѣдя за стрѣлками. Въ меблированной комнатѣ его былъ безпорядокъ. Небольшой увязанный чемоданъ стоялъ у дверей. Все было приготовлено къ отъѣзду.

— Алексѣй Иванычъ, не опоздайте, сказала хозяйка, заглядывая въ дверь: — вамъ извозчика наняли.

— Сейчасъ, сейчасъ, Мавра Петровна.

Онъ захватилъ свой вещи и вышелъ.

— Неужели, размышлялъ онъ,— этотъ человѣкъ разрѣшить мои сомнѣнія, когда никто не могъ разрѣшить? неужели тутъ нѣтъ ничего исключительнаго? Тогда какъ объяснить все, чтò говорятъ? Высшая индивидуальность всегда обличаетъ необыкновеннаго человѣка. Въ чемъ выразилась она тутъ? въ силѣ ли живого слова, въ строгой ли жизни, въ непосредственномъ ли обаяніи мощной натуры?

И онъ сталъ перебирать въ памяти все то, чтò слышалъ отъ хозяйки. Вотъ чтò онъ слышалъ:

Въ маленькомъ городѣ жилъ будто-бы одинъ необыкновенный священникъ. Онъ получилъ свыше даръ пророчества, исцѣ-

80

ленія больныхъ, утѣшенія несчастныхъ. Къ нему съѣзжались и стекались съ разныхъ сторонъ богатые и бѣдные. Всѣхъ удовлетворялъ онъ. Пожертвованія и вклады приносились ему наперерывъ. Онъ все раздавалъ нищимъ, строилъ богоугодныя заведенія и церкви; самъ же велъ простую трудовую жизнь.

И вотъ къ нему-то теперь и ѣхалъ молодой художникъ, Алексѣй Мамуна.

## II

Путь былъ почти конченъ. Толпа народа хлынула на мостовую. Вмѣстѣ съ другими вышелъ и Мамуна.

Нѣсколько небольшихъ синихъ дилижансовъ стояли одинъ за другимъ вдоль мостковъ. Первый дилижансъ уже наполнился публикой. Молодая, хорошо-одѣтая дама, съ истомленнымъ лицомъ, ведя подъ руку старика въ военной фуражкѣ и медвѣжьей шубѣ, разспрашивала кондукторовъ:

— Куда сѣсть, мнѣ нужно на соборную площадь? Не знаете ли, далеко до дома Кускова?

— Пожалуйте сюда, сюда, наставительно говорилъ толстый кондукторъ, весь красный отъ холода, какъ обожженный самоваръ. Онъ давно привыкъ обходиться съ пассажирами, какъ съ дѣтьми. Мамуна вспомнилъ, что и ему нужно на соборную площадь, и послѣдовалъ за дамой. Ему очень хотелось взять извозчика, какъ это всегда привыкъ дѣлать, но такъ какъ онъ рѣшилъ теперь тратить на себя какъ можно меньше, то отказался отъ этой мысли.

Дилижансъ тяжело загремѣлъ по камнямъ. Стекла въ немъ звенѣли, стѣнки сотрясались и производили непрерывный тягостный шумъ. Пассажиры тѣснились на лавкахъ, обдавая другъ друга горячимъ дыханіемъ. Въ запотѣвшія окна едва можно было различить мелькавшіе по сторонамъ дома. Городъ былъ невеликъ, но тѣсенъ и состоялъ большей частью изъ каменныхъ, лишенныхъ всякой архитектуры, строеній. Безпорядочный видъ его еще болѣе увеличивали огромные кирпичные казармы и казематы, попадавшіеся на каждомъ шагу.

81

— Соборная площадь! объявилъ кондукторъ, просунувъ въ дверцу голову. Мамуна поднялся и вышелъ изъ экипажа. Небольшой бѣлый соборъ одиноко вызвышался среди площади. Къ нему примыкало съ одной стороны нѣчто вродѣ бульвара. Было два часа дня, но на тротуарахъ почти не виднѣлось народа.

Маленькая оборванная дѣвочка несмѣло приблизилась къ Мамунѣ.

— Вамъ къ отцу Паисію? спросила она: — онъ теперь въ домъ Кускова.

— Далеко это?

— Нѣтъ, недалече. Я васъ провожу.

— Пусть заработаетъ что-нибудь, подумалъ Мамуна и послѣдовалъ за дѣвочкой. Дилижансъ окружили нищіе, калѣки и убогіе. Издали безпрестанно слышалось:

— Въ домъ Кускова, у Кускова, я провожу васъ! Нѣтъ, я! Я знаю, гдѣ батюшка. Не слушайте его.

— Вы чего тутъ лѣзете! Пошли прочь!

Гнѣвный голосъ кондуктора покрылъ всѣ восклицанія; кучеръ хлестнулъ лошадей, дилижансъ покатился, и протянутыя руки нищихъ опустились безъ подачки.

### III

На соборную площадь выходила небольшая узкая улица. Дѣвочка и Мамуна вошли въ нее. Вдоль стѣнъ домовъ по всему протяженію улицы толпились нищіе, странники, странницы и монашенки. Убогіе и увѣчные наперерывъ выставляли свои язвы и болячки, выпрашивая милостыню. Казалось, сюда собрались нищіе со всей губерніи, но особеннсе стеченіе народа было около высокаго каменнаго дома, петербургскаго типа. Онъ принадлежалъ купцу Кускову.

Дѣвочка указала Мамунѣ входъ и, получивъ монету, поспѣшила опять на площадь, а онъ вступилъ на лѣстницу. Здѣсь Отдѣлъ II.

6

82

суета и толкотня была страшная. Пожилыя женщины въ темныхъ ситцевыхъ платьяхъ перебѣгали съ площадки на площадку, перебраниваясь другъ съ другомъ. Простой народъ удерживали внизу у входной двери, а наверхъ только пускали приѣзжихъ, да и то кто почище одѣтъ. Среди общаго шума изъ устъ въ уста передавалось:

— Батюшка въ третьемъ номерѣ, а сейчасъ пойдетъ въ пятый. Господа, пожалуйте наверхъ. Сказано, батюшка придетъ въ пятый номеръ!

И Мамуну повели въ пятый номеръ. Это была квартира въ четыре комнаты съ однимъ входомъ. Направо отъ прихожей находилась кухня, выкрашенная охрой. Она была набита сундуками и постелями. На плитѣ блестѣлъ ярко вычи щенный мѣдный кубъ. За кухней была общая (общая спальня для бѣдныхъ богомолокъ). Налѣво шли двѣ небольшія, узкія комнатки, а въ серединѣ квартиры находилась большая свѣтлая горница съ голубыми обоями и кисейными занавѣсками на окнахъ. Солнце заливало ее свѣтомъ. Въ переднемъ углу возвышались пять - шесть большихъ и малыхъ иконъ съ зажженными лампадами. Посреди комнаты виднѣлся столъ, уставленный закусками и фруктами. На блюдечкахъ и тарелкахъ лежали сардинки, зернистая икра, темнозолотистый конченый сигъ, виноградъ, яблоки, груши, пряники, пастила; тутъ-же стояла полубутылка хересу.

Приѣзжая купчиха, собравшая этотъ столъ для угощенія батюшки, съ живымъ нетерпѣніемъ ходила по комнатѣ. Хозяйка квартиры, бойкая, расторопная, не старая еще женщина, съ вороватымъ лицомъ и зоркими сѣрыми глазами, утѣшала ее, увѣряя, что батюшка нынче всѣ номера обойдетъ.

— Вамъ комнату? спросила она, замѣтивъ Мамуну.

Онъ хотѣлъ остановиться въ гостиницѣ, но тутъ ему пришло въ голову, что только здѣсь онъ можетъ увидѣть батюшку въ его сферѣ и составить себѣ цѣльное впечатлѣніе.

Сообразивъ все это, онъ отвѣчалъ:

— Да, комнату.

— Такъ вотъ эта сейчасъ освободится, сказала хозяйка.

83

окинувъ новаго постояльца испытующимъ взоромъ и рѣшивъ про-
себя, что онъ можетъ заплатить дороже другихъ.

— Хорошо, согласился онъ:—вы, кажется, говорили, что отецъ
Паисій сюда придетъ?

— Безпремѣнно придетъ. Онъ сейчасъ въ третьемъ номерѣ.

— А если вдругъ не захочетъ придти? робко пропизнесла куп-
чиха, страшась своего предположенія.

— Ужь обѣщалъ, такъ значить придетъ, убѣженно про-
изнесла хозяйка: — вотъ еще господа его ждутъ. Она кивнула
головой въ корридоръ.

Мамуна увидѣлъ тамъ даму съ истомленнымъ лицомъ и ста-
рика въ медвѣжьей шубѣ, съ которыми ему пришлосьѣхать въ
дилижансѣ.

— Я пойду пока въ третій номеръ, сказалъ онъ хозяйкѣ.

Она загадочно усмѣхнулась.

— Не знаю, пройдете-ль. Народу, поди, тамъ много.

— Пройду.

И онъ вышелъ на лѣстницу.

IV

У раскрытыхъ дверей третьяго номера происходила свалка.
Женщины въ ситцевыхъ платьяхъ съ ожесточеніемъ отталкивали
напиравшихъ на нихъ богомольцевъ. Одна изъ нихъ пихнула
Мамуну. Сдержанность его тотчасъ пропала (онъ халъ и вошелъ
сюда со смиреніемъ и кротостью, безъ всякихъ предвзятыхъ
мыслей и съ искреннимъ желаніемъ чему-нибудь поучиться); онъ
отстранилъ прислужницу и прошелъ въ комнаты. И здѣсь густо
тѣнились богомольцы. Толна почти сплошь состояла изъ жен-
щинъ. Только кой-гдѣ виднѣлся долгополый сюртукъ приказчика
или широкій кафтанъ купца. Въ углу усердно отбивалъ поклоны
становой приставъ. Мундиръ его рѣзко выдѣлялся среди темныхъ
одеждъ странницъ и монахинь. Почти всѣ богомольцы были изъ
простого званія. Тутъ находились жены лавочниковъ, сидѣльцевъ,

*

84

кугтихи, пожилыя бѣлошвейки, прачки и стряпки. Всѣ онѣ крестились, вздыхали и не спускали глазъ съ служившаго молебенъ священника.

Онъ былъ средняго роста, худощавъ и благообразенъ. Сухіе русые волосы его разсыпались по плечамъ. Блѣдное лицо его не отличалось выразительностью. Но его и не успѣлъ разсмотрѣть Мамуна, такъ какъ священникъ часто кланялся. Наконецъ онъ обернулся и поднялъ крестъ. Толпа устремилась къ нему. Приложившіеся отходили прочь, набожно крестились и мочили голову святой водой. Но тѣснота и давка все усиливались. Высокій купецъ, зорко стерегшій каждое движеніе священника, пробрался впередъ и воскликнулъ:

— Батюшка, сдѣлайте милость, не откажите молебенъ отслужить.

— Хорошо, хорошо, отвѣчалъ тотъ и направился въ другую комнату.

Женщины окружили его, цѣловали на ходу его руки, полы рясы, рукава. Онъ благословлялъ ихъ и съ ласковой улыбкой поворачивалъ вокругъ свое лицо. Дородная купчиха, въ жесткомъ шелковомъ платьѣ, все время державшая незапечатанный конверстъ, туго набитый мелкими кредитками, протянула его священнику. Тотъ передалъ деньги плотному, румяному человѣку въ хорошемъ сюртукѣ и узкихъ штанахъ, который все время находился около него и принималъ жертвованія.

Въ сосѣдней комнатѣ былъ накрытъ столъ. На немъ совершенно такъ-же, какъ и въ пятомъ номерѣ, были, разложены на тарелкахъ и блюдечкахъ яблоки, груши, виноградъ, закуски, и стояла полубутылка хересу. Тутъ еще виднѣлся чайный приборъ. Пузатый самоваръ кипѣлъ на окнѣ. Мамуна понялъ, что здѣсь собирали столъ по низкому уставу.

Священникъ отслужилъ молебенъ, и опять стали подходить ко кресту.

Въ это время шумъ и гамъ на площадкѣ лѣстницы внезапно прекратились: хозяйка квартиры со своими прислужницами нако-

85

нецъ оттѣснила назойливыхъ богомольцевъ, и ей удалось заперетъ за собой дверь.

— Соблаговолите, батюшка, откушать, сказалъ купецъ, сбравшій столъ.—Чаю не прикажете-ли?

Священникъ молча опустился съ усталымъ видомъ въ кресло.

Купецъ тотчасъ подалъ ему налитый до краевъ стаканъ. Священникъ не глядя захватилъ нѣсколько кусковъ сахару и опустилъ ихъ въ горячій чай.

— Винца не соблаговолите-ль? продолжалъ купецъ, поднося рюмку мадеры.

Священникъ не торопясь выпилъ ее, налилъ другую и подалъ своему спутнику съ румянымъ лицомъ. Тотъ, съ явнымъ удовольствіемъ, опрокинулъ ее себѣ въ ротъ.

Въ время этого угощенія въ комнатѣ соблюдалась величайшая тишина. Женщины, вытянувъ шеи, съ дышащими фанатизмомъ лицами, неподвижно уставились на священника. Онѣ боялись проронить каждое слово, упустить малѣйшій его жестъ, ничтожное движеніе. Онѣ всецѣло предались созерцанію. Одно восторжно-благоговѣйное настроеніе охватило толпу, и, смотря на нее, Мамуна понялъ, какъ совершаются религіозныя двишенія.

Когда, по мнѣнію купца, батюшка достаточно угостился (тотъ едва прикоснулся къ закускамъ), онъ выступилъ впередъ и проговорилъ умоляющимъ голосомъ:

— Батюшка, отецъ родной, съ великой я къ вамъ просьбой. Сынъ у меня лежитъ крѣпко болѣнъ. Видѣнія разныя ему представляются, бѣсы и нечистая сила. Такъ иной разъ затрясется, затрясется весь и закричитъ благимъ матомъ. Словно полуумный сталъ. Ужъ не знаемъ, чтò и дѣлать.

— А пилъ онъ раньше?

— Пилъ, шибко пилъ, чтò грѣха таить.

— Ну, вотъ оттого-то все и вышло, съ привѣтливой улыбкой сказалъ священникъ:—не пилъ бы, былъ бы здоровъ. Пить ему не давайте! съ внезапной строгостью прибавилъ онъ:—пройдетъ.

86

— Батюшка, а вотъ къ другому моему сынишкѣ родимчикъ привязался. Просто извелся совсѣмъ.

Тутъ жена купца выступила впередъ и съ рыданіемъ пова-
лилась на колѣни.

— Помоги, батюшка, помолись за насъ грѣшныхъ!

— Мать? спросилъ онъ.

— Мать, произнесъ купецъ.

— Ну, встань, встань, грѣхъ такъ отчаяваться. Все отъ Бога—и радость, и печаль. Все въ его волѣ. Лѣчили вы дитя? Давно это съ нимъ началось?

— Давно, съ малолѣтства, отвѣчала женщина.

— Какъ найдетъ на его припадокъ—простыней накройте.
Пусть такъ полежить, пока не успокоится.

— Освятите простыньку, батюшка, воскликнула женщина,
поспѣшно развертывая полотно.

Священникъ сдѣлалъ крестное знаменіе и, помочивъ пальцы святой водой, прикоснулся къ простынѣ. Женщина тихо всхлипывала, купецъ молча утиралъ кулакомъ слезы. Толпа въ благоговѣніи замерла.

Странное чувство охватило Мамуну. Не видъ священника,
не его слова, а то безграничное смиреніе, та глубокая вѣра, ко-
торая выражалась во взорахъ, движеніяхъ и мольбахъ всѣхъ
этихъ бѣдныхъ людей, наивно раскрывавшихъ свои страданія
и ожидавшихъ исцѣленія, до глубины души растрогала Мамуну.
Онъ видѣлъ и сознавалъ, что и это хорошо; онъ понималъ, что
потрясенные и освѣженные молитвой эти люди хоть временно
становились лучше, чище, нравственнѣй.

Воспользовавшись минутнымъ затишьемъ, впередъ пробралась
плохо-одѣтая старушка и подала священнику ключокъ бумаги.

— Батюшка, дорогой, какъ будешь въ городѣ, приѣзжай къ намъ, торопливо заговорила она, боясь, какъ бы ее не отогнали:— матушка моя при смерти лежить. Батюшка, исцѣли, голубчикъ, дорогой. Вотъ адресокъ-то. Скажи, когда приѣдешь?

— Не могу обѣщать. Занятъ я сильно, но будетъ время—
зайду.

87

Изъ толпы выступило еще нѣсколько человѣкъ. Всѣ протягивали бумажки съ адресами и умоляли священника посѣтить ихъ. Онъ поднялся съ мѣста. Въ комнатѣ произошло общее движение. Хозяйка квартиры бросилась очищать дорогу. Священникъ направился къ выходу, и опять женщины стали цѣловать его руки и платье. Едва онъ вышелъ на площадку, какъ хозяйка пятаго номера со своими прислужницами, давно подстерегавшая его, окружила его и, подхвативъ подъ руки, повела наверхъ. Толпа хлынула вслѣдъ за ними, но прислужницы мужественно оттѣснили ее, и, какъ только священника ввели въ квартиру, захлопнули дверь и задвинули засовъ.

Но оставшіеся на площадкѣ богомольцы не унывали. Распространился упорный слухъ, что батюшка непремѣнно обойдетъ сегодня всѣ номера, и стеченіе народа все увеличивалось.

V

Мамуна, шедшій позади священника, былъ тоже остановленъ служанкой.

— Ты куда? воскликнула она, наваливаясь на него плечомъ— свалка разгорячила ее: — вѣдь былъ внизу, чего же сюда лѣзешь?

— Да я здѣсь остановился, возразилъ онъ. Хозяйка квартиры, услышавъ его слова, кинулась къ дверямъ и крикнула:

— Пусти, пусти, аль ты ослѣпла, Вѣрка!

Служанка смутилась, тотчасъ пропустила Мамуну и мгновенно заперла за собой дверь.

— Извините, обозналась, не доглядѣла, оправдывалась она: — пожалуйста, не сердитесь. Народу много: не остереглись—всѣхъ гостей разгонятъ.

— Ничего, пичего, сказалъ Мамуну и прошелъ впередъ. Священникъ уже служилъ молебенъ, и румяный дьячокъ подтягивалъ молитвы.

Несмотря на то, что здѣсь были другие богомольцы, страны и монашки, Мамунѣ показалось, что кругомъ все та-же

88

толпа, потому-что она была исполнена той-же восторженности
и воодушевленія. И здѣсь женщины, оцѣпенѣвъ на мѣстѣ, вы-
тягивали съ любопытствомъ головы и стерегли каждое двишеніе
священника.

Послѣ службы въ общей, пріѣзжая купчиха, занимавшая ту
комнату, гдѣ былъ накрытъ столъ, и которую хозяйка уже сдала
мысленно Мамунѣ, упросила батюшку отслужить ей молебенъ.
Онъ пошелъ туда, и женщины послѣдовали за нимъ.

Послѣ молебна купчиха попросила батюшку закусить. Онъ сѣлъ
къ столу. Ему подали стаканъ чаю. Повторилось то-же самое,
чтò внизу.

— Батюшка, голубчикъ, дорогой, помоги мнѣ, воскликнула
купчиха, робко выступая изъ толпы.

Хозяйка квартиры подталкивала ее, шепча:

— Иди, иди, теперь говори все, онъ выслушаетъ.

Священникъ поднялъ на нее глаза.

— Мужъ мой трудно боленъ. Помолись за него, не оставь насъ
свою милостью.

Она заплакала.

— Чѣмъ боленъ?

— А Господь его знаетъ. Десятый годъ уже лежитъ.

— А чѣмъ онъ занимается?

— Купцы мы, голубчикъ, купцы, желѣзнымъ товаромъ тор-
гуемъ.

-- А, помню, помню. Собирательница ты: угощать меня лю-
бишь.

Онъ ласково усмѣхнулся. Купчиха вся просвѣтлѣла. Послѣд-
няя робость исчезла въ ней.

— И то узналъ меня, дорогой. Въ прошломъ году была я.

— Помню, была, была.

Мамуна, стоявшій позади всѣхъ, подошелъ къ столу и сѣлъ
на диванъ. Священникъ проницательно посмотрѣлъ на него, уви-
дѣлъ сосредоточенное, серьезное лицо, неподвижные черные глаза
и проговорилъ:

— Вдумчивый вы человѣкъ.

89

Мамуна промолчалъ.

— А что вы русскій? сиросилъ священникъ, глядя на его яркую черную бороду.

— Русскій, природный москвичъ.

— Странно, очень странно. Игра природы. Вы служите?

— Нѣтъ, не служу.

— А, значитъ, есть свои средства.

И батюшка опять посмотрѣлъ на него, размышляя, зачѣмъ онъ могъ пріѣхать къ нему. По одеждѣ, манерамъ, а главное по лицу Мамуны онъ понялъ, что имѣетъ дѣло не съ совсемъ обыкновеннымъ богомольцемъ. Опытъ и природная проницательность подсказывали ему, что передъ нимъ сомнѣвающійся, страстный и пытливый человекъ.

А Мамуна тоже размышлялъ о немъ, изучая его лицо.

Въ священникѣ съ виду не было ничего особеннаго. Сѣровато-голубые глаза его съ точно-расколовшимися зрачками не были ни глубоки, ни прекрасны. Это были ласковые, добрые, постоянно напряженные, а потому усталые глаза. И все въ немъ было также просто и скромно. За этой простотой ничего не скрывалось. Такова была сущность его природы.

Мамуна видѣлъ многихъ великихъ людей. Онъ зналъ, какое впечатлѣніе они производили на него.

Онъ сидѣлъ теперь и думалъ:

— Въ чемъ же тайна обаянія этого священника? почему отовсюду стекаются къ нему? въ чемъ его сила?

— Вотъ видите, съ утра до вечера я такъ занятъ, сказалъ батюшка, глядя на Мамуну,—и грѣшить некогда (онъ кротко усмѣхнулся). Да и слава-богу.

— Трудно должно-быть вамъ?

Священникъ вздохнулъ.

— Что дѣлать, какъ же быть безъ труда. Богъ велѣлъ.

Онъ опять посмотрѣлъ на Мамуну и, не будучи въ состояніи опредѣлить его общественное положеніе, спросилъ:

— Вы чѣмъ же занимаетесь?

90

— Я... художникъ, произнесъ съ усиліемъ Мамуна. Ему всегда было трудно говорить, что онъ художникъ.

— И портреты пишете?

— Пишу.

— А позвольте узнать вашу фамилію?

Мамуна назвалъ себя.

— Слышалъ, слышалъ, любезно сказалъ священникъ.

— Батюшка, произнесъ съ нѣкоторымъ смущеніемъ Мамуна,— хотѣлось бы мнѣ побесѣдовать съ вами. Можно вечеромъ придти къ вамъ?

— Можно, отчего-же. Только я рѣдко бываю дома.

— Въ которомъ часу лучше всего?

— Въ семь; да, да, приходите въ семь, сказалъ священникъ. Онъ взялъ полный стаканъ чаю и подалъ Мамунѣ.

— Кушайте на здоровье.

Мамуна принялъ стаканъ. Толпа съ удивленіемъ смотрѣла на необычайную честь, оказанную ему. Священникъ взялъ другой стаканъ и отлилъ чай на блюдечко.

— Вѣра, поди сюда, проговорилъ онъ.

Служанка, не впускавшая Мамуну, несмѣло приблизилась къ столу.

— Нà тобѣ. Анюта!

Вошла другая женщина.

Священникъ отлилъ ей немного своего чаю въ чашку.

— Мавра, нà тобѣ. Софія—тебѣ. Елена! гдѣ Елена? Вотъ, нà тобѣ.

Хозяйка квартиры помѣстилась около самовара и, безпрерывно наливая чай, подавала его священнику. Тотъ съ просвѣтленнымъ, благостнымъ видомъ одѣлялъ прислужницъ и странницъ чаемъ. Онѣ со страхомъ и радостью принимали блюдечки и чашки изъ его рукъ. Чай казался имъ святымъ и чудодѣйственнымъ. Онѣ твердо вѣрили въ это. Благоговѣйный восторгъ сіялъ на лицахъ присутствовавшихъ. Они были проникнуты одной мыслью, однимъ чувствомъ. И еще разъ Мамуна понялъ, какъ совершаются религіозныя двишенія.

91

Видя священника въ свѣтломъ и радостномъ расположеніи духа (раздавъ чаї, онъ нѣкоторое время отдыхалъ, и его усталый видъ придавалъ ему особую почтенность), купчиха, собравшая столъ, достала фотографическую карточку и приблизилась къ нему съ перомъ въ рукѣ.

— Подпиши, голубчикъ дорогой, умильно просила она.

Онъ взялъ перо, написалъ свое имя и кому даетъ на память свой портретъ. Купчиха была въ безграничномъ восторгѣ. Наконецъ священникъ поднялся съ мѣста, вспомнивъ, что слишкомъ засидѣлся. Онъ быстро пожалъ руку Мамунѣ и прибавилъ:

— До-свиданья.

Въ сосѣдней комнатѣ его ужь ждали, и чрезъ минуту онъ служилъ тамъ молебенъ.

Только черезъ два часа онъ обошелъ всѣ квартиры дома Кускова и направился домой. Но у подъѣзда лошадь его, испугавшись толпы, стала бить. Народъ подхватилъ священника на руки и понесъ по улицѣ. Мамуна, привлеченный шумомъ, выглянулъ изъ окна. Онъ увидѣлъ оживленное шествіе и слѣдилъ за нимъ, пока оно не скрылось за угломъ.

Къ семи часамъ квартиры совершенно опустѣли. Пріѣзжіе богомольцы ушли въ соборъ. Мамуна отправился къ священнику. Его не оказалось дома. Прислуга сообщила, что минутъ десять тому назадъ за нимъ явились посланные отъ велиможи и увезли его.

На другой день Мамуна уѣхалъ.

Анатолій Леманъ.

С.-Петербургъ, 1887.

НА ПОРОГЪ КЪ СЛАВЪ

ПЕТЕРБУРГСКИЙ АНЕКДОТЪ

I

— Здѣсь редакція «Русскаго Генія»?..

Швейцаръ дома № 6, высокій и жирный, съ виду скорѣй
похожій на архіерея, чѣмъ на швейцара, обвелъ стоявшаго
передъ нимъ бѣдно-одѣтаго, блѣднолицаго юношу величественно-
соннымъ взглядомъ и, медленно сунувъ въ лѣвую ноздрю но-
нюшку табаку, указалъ на верхъ. Юноша поблагодарилъ его
легкимъ кивкомъ и нерѣшительнымъ шагомъ сталъ взбираться
по лѣстницѣ. Робкій взглядъ красныхъ глазъ, перерывистое
дыханіе плоской груди и крѣпко прижатый подъ мышкой вну-
шительный свертокъ явно обличали въ незнакомцѣ одного изъ
тысячи тѣхъ легкомысленныхъ юношей, которые, гордо отверг-
нувъ благодѣительные совѣты друзей и родственниковъ, упорно
стремятся вкусить отъ горькаго плода литературной славы.
Исторія Захара Краснушкина (имя героя) поэтому ничѣмъ не
отличалась отъ тысячи исторій подобныхъ ему легкомысленныхъ
юношей.

Будучи еще въ гимназіи, онъ усиленно бомбардировалъ ре-
дакціи разныхъ журналовъ и газетъ своими стихотворными по-
сланіями. Посланія эти тщательно избирались изъ толстой за-
вѣтной тетрадки, заключавшей въ себѣ полное собраніе поэти-

94

ческихъ опытовъ Краснушкина. Тутъ было и бурное стихотвореніе: «Мнѣ все равно—пускай смѣется надъ чувствомъ жалкая толпа!» и мрачная сатира: «Душно мнѣ въ салонахъ свѣта!» и два граціозные сонета, посвященные «Любовницѣ-цыганкѣ» и «Морской волнѣ» и цѣлая серія прочувствованныхъ посланій, озаглавленная: «Моему другу Тишѣ Сидорову». Несмотря однако на избранность посылаемыхъ пьесъ, отвѣтовъ «Любимецъ Музъ» (псевдопимъ Краснушкина) или вовсе не получалъ, или же, если и получалъ, то обыкновенно черезъ посредство «почтоваго ящика» въ видѣ болѣе или менѣе остроумныхъ совѣтовъ — «слѣзть съ чахлаго Пегаса», «не терзать безбожно чужихъ ушей» и т. п. — Неудачи, однако, нисколько не ослабили энергіи Краснушкина, хотя довольно тяжко отозвались на его литературномъ направленіи, въ конецъ изсушивъ въ его груди благоуханные цвѣты поэзіи и превративъ пламеннаго лирика въ прозаика и драматурга. Попавъ изъ гимназіи на службу въ банкъ на двадцатириятирублевый окладъ мелкаго чиновника, Краснушкинъ не упалъ духомъ и яростно принялся за сочиненіе драмы. Черезъ три мѣсяца послѣ начала работы имъ была воспроизведена на свѣтѣ трехактная «поэма-драма», подъ названіемъ: «Послѣдній поэтъ». Говоря по секрету, въ грандіозномъ образѣ поэта Монбланова Краснушкинъ драматизировалъ свою собственную особу. Въ первомъ актѣ изображалось бѣдственное положеніе живущаго на 8-й улицѣ Песковъ (мѣстожительство Красноушкина) великаго, по еще никому неизвѣстнаго поэта Монбланова. Во второмъ актѣ Монблановъ, уже достигшій апогея своей славы, блистаетъ въ петербургскихъ салонахъ и пользуется любовью графини Тюльпановой (приблизительная картина недалекаго будущаго Краснушкина). Въ послѣднемъ актѣ Монблановъ, неужившійся въ великосвѣтскихъ салонахъ съ своимъ прямодушнымъ нравомъ, возвращается вновь на Пески и умираетъ съ голоду, поясняя зрителямъ въ пространномъ монологѣ, что въ нашъ матеріальный вѣкъ поэзія положительно процѣтать не можетъ и что онъ, Монблановъ, послѣдній поэтъ. Умереть съ голоду, конечно, не входило въ разсчеты Захара Краснушкина и, только уступая

95

общепринятымъ требованіямъ драмы, онъ прибѣгнулъ къ такой
тяжелой развязкѣ. Въ громкомъ успѣхѣ своего «Послѣдняго поэта»,
въ случаѣ напечатанія, онъ не сомнѣвался ни на минуту.

Однако, по мѣрѣ приближенія къ дверямъ редакціи, Крас-
нушкинымъ овладѣвало нѣкоторое малодушное безпокойство. На-
печатаютъ ли, вотъ въ чемъ вопросъ?.. О, конечно, напечатаютъ...
Только-бы прочли рукопись «до конца». Въ его драмѣ есть мѣста,
которыя должны захватить самаго черстваго человѣка. И для
возбужденія увѣренности къ своему дѣтищу, Краснушкинъ за-
декламировалъ впоптосла с предсмертный монологъ Монбланова...
«Гау... гауу!» раздался вдругъ подъ его ногами отчаянныі
визгъ... Краснушкинъ очнулся и тутъ только замѣтилъ, что чуть
не раздавилъ собаченку-крысоловку, которую вела на лентѣ
спускавшаяся сверху толстая барыня. Толстая барыня смѣрила
его гнѣвнымъ взглядомъ и поспѣшила взять крысоловку къ себѣ
на руки. Краснушкинъ покраснѣлъ, что-то пробормоталъ въ из-
виненіе и ускорилъ шагъ. Черезъ минуту онъ былъ передъ
дверью редакціи.

Необычайное волненіе охватило все существо его. Чтобы
хоть немного овладѣть собой, Краснушкинъ принялся перечиты-
вать вывѣшенное на дверяхъ объявленіе, но въ глазахъ его ря-
било и онъ ничего не могъ разобрать, кромѣ двухъ стоящихъ
нередъ нимъ огненныхъ строкъ: «Редакція газеты «Русскій
Геній».. Личныя объясненія съ г. редакторомъ отъ 3 до 4 час.
пополудни». Онъ долго бы, вѣроятно, не рѣшился позвонить, еслибы
не вышедшій изъ противоположной двери офицеръ въ pince-pez,
который, проходя мимо, какъ показалось Краснушкину, ирони-
чески покосился на толстую трубку рукописи. Это оскорбило
самолюбіе Краснушкина и вмѣстѣ съ тѣмъ возбудило его рѣши-
мость. Онъ взялся за ручку звонка и потянулъ. Прошло нѣсколько
минутъ—дверь оставалась запертою. Неужели я опоздалъ? испу-
гался Краснушкинъ и вынулъ свои никелевые часики. Часики
показывали половину четвертаго. Нѣтъ, какъ разъ! Чего же они
не отворяютъ? Они обязаны отворить. Каждый имѣетъ право
предлагать свой трудъ—на то редакція. «Впрочемъ, можетъ-быть

96

я тихо позвонилъ», успокоилъ себя Краснушкинъ и снова потя-
нулъ ручку звонка, на этотъ разъ довольно энергично. Но онъ
прождалъ почти четверть часа и никто не отворялъ. «Чтò жь это
такое?» заволновался мнительный авторъ: «если лакей куда-нибудь
посланъ, я полагаю, могъ бы побезпокоиться кто-нибудь изъ
сотрудниковъ. Или они чуютъ по звонку, что звонитъ не лите-
ратурный генералъ, а только начинающій! Такъ чтò жь такое,
что я начинающій? Развѣ они могутъ опредѣлительно сказать,
что изъ меня выйдетъ впослѣдствіи... О, чортъ возьми, я чув-
ствую, что изъ меня современемъ все выйдетъ!!»—И Захаръ Крас-
нушкинъ дернулъ звонокъ въ третій разъ рѣшительно и съ оже-
сточеніемъ. Дверь отворилась.

II

Въ Петербургѣ, въ ряду газетъ либеральныхъ и ретроград-
ныхъ, большихъ и малыхъ, серьезныхъ и шуточныхъ, существу-
ютъ непремѣнно двѣ-три газеты, которые издаются, извините
за выраженіе, чортъ знаетъ для чего. Литературная политиче-
ская и «прогрессивная» газета «Русскій Геній» была именно ти-
помъ подобнаго органа. Происхожденіе такихъ газетъ обыкно-
венно самое фантастическое. Невѣдомо откуда является благо-
дѣтель, дающій деньги на изданіе, вслѣдъ за благодѣтеремъ вы-
лѣзаетъ на свѣтъ божій никому невѣдомый редакторъ, въ свою
очередь привлекающій за собой легіонъ никому невѣдомыхъ со-
трудниковъ, дотого невѣдомыхъ, что, разъ изданіе прекращается,
вы никого изъ нихъ ужѣ больше никогда не встрѣтите на ли-
тературныхъ горизонтахъ. Существованіе такихъ газетъ такъ-же
неопредѣленно и недолговѣчно, какъ туманна и неопредѣленна
ихъ физіономія. И, несмотря на то, что подобныя газеты счита-
ютъ подписчиковъ лишь десятками и издаются на грязноватой и
непристойно-тонкой бумагѣ, главная ихъ особенность заклю-
чается въ томъ, что они до смѣшного стараются подражать со-
лиднымъ распространеннымъ органамъ, по внѣшности, конечно—

97

въ распредѣленіи отдѣловъ и статей, а отнюдь не по содержа-
нію, котораго не имѣется, точно глупый подростокъ, выбираю-
щійся изъ силъ, чтобы его приняли за большого. Самое назва-
ніе такихъ газетъ бьетъ въ носъ своею претенціозностью, въ ко-
торой, однако, редакторъ не перестаетъ видѣть всю силу своего
изданія. Покрайней мѣрѣ редакторъ «Русскаго Генія» Іеронимъ
Артамоновичъ Унтиловъ придавалъ какое-то магническое значеніе
придуманному имѣ названію (хотя и не притягивавшему подпис-
чиковъ), какъ вообще придавалъ необыкновенное значеніе всякой
показной сторонѣ газетнаго дѣла: названію отдѣловъ и статей,
яркости псевдонимовъ, всякимъ громкимъ фразамъ и треску-
чимъ заглавіямъ. Но особеннымъ, такъ-сказать миочическимъ
ореоломъ старался онъ окружить свою собственную особу, такъ
какъ, по его внутреннему убѣжденію, редакторъ газеты былъ
вовсе не простой руководитель изданія, а существо до нѣкото-
рой степени загадочное и сверхъестественное. И, дѣйствительно,
печать этой загадочности лежала на всѣхъ дѣйствіяхъ Іеронима
Унтилова, начиная съ его отношеній къ посѣтителямъ и сотруд-
никамъ и кончая обстановкой его собственнаго кабинета.

Исходя изъ того положенія, что редакторъ газеты долженъ
быть заваленъ работой по горло, Унтиловъ не иначе выходилъ
къ посѣтителямъ, какъ въ халатѣ, слегка растрепанный, извиняясь
усталымъ голосомъ, что не успѣлъ переодѣться, потому-что,
неизмѣнно пояснялъ онъ, «адски много работы». Это, по его
мнѣнію, давало тонъ газетѣ. Его кабинетъ, надъ дверью кото-
раго красовался картонъ съ исполнскою надписью: «Кабинетъ
редактора», не могъ не возбудить священнаго трепета въ моло-
домъ, начинающемъ посѣтителѣ. Сравнительно небольшая комната,
съ высокимъ венеціанскимъ окномъ на улицу, сверху донизу
была загромождена книгами, газетами, рукописями и корректу-
рами. Мебели было немного. Посреди письменный столъ, ў окна—
диванъ и въ глубинѣ — огромный книжный шкаф, увѣнчанный
сюстомъ какого-то философа, какого—съ точностью неизвѣстно,
такъ какъ къ самому его носу былъ приставленъ картонъ съ па-
клееннымъ объявленіемъ объ изданіи «Русскаго Генія»; такія-же

Отдѣлъ II.

7

98

точно объявленія висѣли по обѣимъ сторонамъ шкафа. На полу,
на полкахъ, на подоконникѣ, всюду навалены были груды книгъ,
связки старыхъ нумеровъ газетъ, вороха корректуръ. Письмен-
ный столъ, силошь заваленный корректурами и пакетами съ пе-
чатью редакціи, едва оставлялъ мѣсто для подсвѣчника о шести
свѣчахъ съ огромнымъ абажуромъ — символомъ «адской работы».
На самомъ видномъ мѣстѣ стола возлежалъ краснаго сафьяна
портфель съ тисненной золотомъ надписью: «Портфель редактора».
Высокое готическое кресло передъ столомъ, хотя и не имѣло на
спискѣ ярлыка «кресло редактора», но самъ Унтиловъ питалъ
къ нему явное чувство благоговѣнія и, въ случаѣ посѣщенія «ка-
бинета редактора» какой-нибудь титулованной особой, придвигая
особѣ это единственное въ комнатѣ кресло, произносилъ съ аффек-
таціей: «Позвольте, ваше—ство, предложить вамъ кресло самого
редактора!» Просторный кожаный диванъ у окна служилъ мѣ-
стомъ склада поступившихъ въ редакцію рукописей, которыея ва-
лялись тутъ въ страшномъ безпорядкѣ и безбожно измятыя, такъ
какъ означенный диванъ, служа сидѣніемъ лицамъ нетитулован-
нымъ и сотрудникамъ редакціи, служилъ въ то-же время ложемъ
сна и отдохновенія послѣ «адской работы» самого редактора. Но
всѣ посѣтители безъ исключенія должны были испытывать смер-
тельную тоску, вступая въ это «святая святыхъ» редакціи, по-
тому-что говорить съ человѣкомъ, по природѣ ограниченнымъ и
апатичнымъ, неизмѣнно опускавшемъ на свою сонливую физіоно-
мію при бесѣдѣ съ постороннимъ забрало какой-то глубокомыс-
ленной таинственности, едва-ли могло представлять интересъ. Го-
ворилъ Унтиловъ мало и даже не говорилъ, а какъ-то скупо цѣ-
дилъ разныя заученные фразы о призваніи «Русскаго Генія»,
о массѣ подавляющей редактора работы и т. п., и опять-таки
въ силу того убѣжденія, что редакторъ, чтобы поддержать себя
на достойной высотѣ, не долженъ расточать передъ посторон-
нимъ запасъ идей, столь необходимыхъ для изданія. Какимъ об-
разомъ при подобномъ редакторѣ могла хоть сколько-нибудь дви-
гаться сложная машина изданія газеты — извѣстно одному Богу и
секретарю редакціи — длинному, лысому и подслѣповатому нѣм-

99

цу—нѣкоему «Якову Ивановичу». Этотъ Яковъ Ивановичъ за
40 рублей въ мѣсяцъ продалъ «Русскому Генію» свою нѣмецкую
душу и работалъ какъ волѣ—за редактора, конторщика, корректора
и проч., чтò представляло особенную трудность, принимая во
вниманіе, что сотрудники въ «Русскомъ Геніѣ» мѣнялись чуть
не ежедневно. Г. Унтилова подобное столпотвореніе нимало не
смущало, ибо въ глазахъ послѣдняго эта безтолковщина была не
чтò иное, какъ «необходимое кровообращеніе газетнаго организ-
ма», и когда кто-нибудь его спрашивалъ: «кто у васъ завѣдуетъ
такимъ-то отдѣломъ?» онъ прехладнокровно отвѣчалъ: «Не могу
вамъ сказать ничего опредѣлительнаго. У меня вѣдь составъ ре-
дакціи постоянно обновляется. Вы знаете, дѣло редактора—давать
общій тонъ газетѣ, а чтò касается до частностей, то это все-
цѣло уже принадлежитъ секретарю редакціи—Якову Ивановичу».
И Яковъ Ивановичъ, въ знакъ согласія, наклонилъ свою лысую,
усердную голову. Впрочемъ, изъ толпы сотрудниковъ выдѣлился
въ скоромъ времени маленькій, черненькій и чрезвычайно верт-
лявый жидочекъ, занимавшійся репортерствомъ и изъ какихъ-то
отдаленныхъ выгодъ довольно прочно прилагчившійся къ «Рус-
скому Генію». Этотъ жидъ былъ лѣвой рукой честнаго нѣмца,
хромавшаго въ русскомъ языкѣ, какъ этотъ въ свою очередь
былъ правой рукой Унтилова, незнавшаго ни одного иностран-
наго. Словомъ, дѣло «редакціи» было такъ-же смутно, какъ
смутно было прошлое этихъ трехъ представителей «Русскаго
Генія».

Ш

Удостоиться чести проникнуть въ «кабинетъ редактора»
Краснушкину удалось не ранѣе, какъ спустя недѣлю послѣ своего
перваго нашествія на редакцію «Русскаго Генія», нашествія, не-
ознаменовавшагося сверхъ всякаго его ожиданія ничѣмъ выдаю-
щимся. Дверь ему отворилъ вертлявый жидочекъ и, замѣтивъ
рукопись, направилъ его къ работавшему за своей конторкой
«Якову Ивановичу». Аккуратный нѣмецъ, на выраженное Крас-

*

100

нушкинымъ желаніе переговорить «объ условіяхъ» съ самимъ редакторомъ, тотчасъ перемѣнилъ добродушное выраженіе своей физіономіи на глубокомысленное и на цыпочкахъ направился къ кабинету редактора, откуда явственно доносилось чье-то мѣрное храпѣніе. Черезъ минуту Яковъ Ивановичъ осторожно-тихо за-творилъ дверь, точно въ комнатѣ лежалъ тяжело-больной, вышелъ на цыпочкахъ изъ святилища и объявилъ юношѣ, что г. редак-торъ «страшно занятъ» и въ настоящее время не можетъ его принять и что самое лучшее, если Herr Краснушкинъ потру-дится зайти въ редакцію черезъ недѣлью, около 3 хъ часовъ попо-лудни. При словахъ нѣмца: «редакторъ страшно занятъ», два волосатые человѣка, строчившіе согнувшись надъ длиннымъ пись-меннымъ столомъ, подняли головы и фыркнули; но Яковъ Ива-новичъ строго посмотрѣлъ на волосатыхъ людей, и тѣ, согнувши спины, снова заскрипѣли перьями. Мертвая тишина, царствовав-шая въ редакціи, и мизерность обстановки помѣщенія, весьма на-поминавшаго собой приемную полицейскаго участка, произвели на начинающаго писателя угнетающее впечатленіе. Хотя онъ и сдалъ свое толстое дѣтище подъ росписку секретаря редакціи, но внезапный страхъ обуялъ его, когда онъ вышелъ на улицу, страхъ за художественно-переписанный и единственный экзем-пляръ своей драмы, очутившійся въ рукахъ совершенно незна-комыхъ ему людей, казенно равнодушно отнесшихся къ тор-жественному моменту его жизни. Но онъ вспомнилъ, что у него дома остались черновые листки произведенія, и тотчасъ-же успо-коился. Вотъ что онъ сдѣлаетъ: онъ возьметъ черновики, сложить ихъ въ компактный пакетецъ, пакетецъ зашьетъ въ холщевую ладанку, а ладанку будетъ носить постоянно на груди впредь до напечатанія драмы: тогда ему все равно—хоть гори весь Петер-бургъ! Онъ такъ и сдѣлалъ, какъ думалъ. Первое время онъ, правда, слегка покашливалъ отъ надавливавшей на грудь массив-ной стопки, но привычка взяла свое, и, сидя въ «присутствіи» надъ какимъ-нибудь мертвымъ отношеніемъ, онъ испытывалъ неизъяснимо-сладкое чувство, ощупывая иногда подъ оттопырив-шейся грудью рубашки драгоцѣнные черновики.

101

Столитъ ли говорить, что вся недѣли, предшествовавшая
рѣшительному дню, показалась Краснушкину безбожно-длинною
и проведена была имъ въ состояніи перемежающейся лихорадки.
Съ товарищами по службѣ онъ былъ разсѣянъ и загадоченъ и
два раза получилъ замѣчаніе отъ начальника отдѣленія за свои
отлучки изъ присутствія. Краснушкинъ дѣйствительно два раза
заходилъ въ переулокъ, сосѣдній съ улицей, гдѣ помѣщалась
редакція, волнуемый предчувствіемъ, что рукопись его прочитана
ранѣе срока, и редакторъ ждетъ не дождется познакомиться съ
авторомъ. Въ сущности онъ былъ крайне удивленъ, что не полу-
чалъ изъ редакціи благодарственнаго письма. Съ часа на часъ
ждалъ онъ телеграммы отъ редактора съ лаконическимъ сооб-
щеніемъ: «Драму прочелъ. Страшный талантъ. Жажду познако-
миться». Но проходили дни, а телеграммы не приносили, и пытка
Краснушкина продолжалась. Наконецъ, рѣшительный день насталъ.
Роковой день какъ разъ счастливо пришелся въ вербную субботу,
и Краснушкинъ былъ свободенъ съ 2-хъ часовъ.

Было безъ четверти три, когда Захаръ Краснушкинъ, вдоволь
нагулявшись передъ домомъ, гдѣ помѣщалась редакція, подни-
мался по знакомой лѣстницѣ. Онъ напрасно хотѣлъ овладѣть
собой: сердце его отбивало подъ завѣтной ладонкой 120 въ ми-
нуту, и, когда онъ очутился передъ дверью редакціи и потянулъ
за ручку звонка, въ его глазахъ забѣгали какие-то странные
зеленые мальчики. Слегка пошатываясь, но въ то-же время
стараясь придать своей растерянной физіономіи небрежное равно-
душіе редакціоннаго завсегдатая, переступилъ Краснушкинъ по-
рогъ «Русскаго Генія». Попрежнему ему отворилъ дверь вер-
тлявый жидочекъ, попрежнему лысый нѣмецъ-секретарь редак-
ціи работалъ за своей конторкой, и только, вмѣсто двухъ воло-
сатыхъ людей, строчилъ согнувшись за длиннымъ письменнымъ
столомъ совершенно безбородый юнецъ съ утиной шеей. На
невнятное бормотаніе Краснушкина, Яковъ Ивановичъ глубоко-
мысленно кивнулъ головой и обязательно направился къ завѣт-
нымъ дверямъ. Черезъ минуту за дверью послышалось чье-то
протяжное зѣваніе, слово «чортъ» и шумъ пододвигаемаго кресла—

102

и Яковъ Ивановичъ, явившись на порогѣ кабинета, съ торже-
ственностью королевскаго герольда возвѣстилъ: «Г. редакторъ
проситъ васъ пожаловать въ свой собственный кабинетъ!»

Какъ очутился Краснушкинъ «въ собственнымъ кабинетѣ ре-
дактора», онъ не могъ дать себѣ отчета; но когда понемногу
онъ пришелъ въ себя, изъ окружавшаго его бумажно-книжнаго
моря отдѣлилась длинная фигура въ потертомъ, полосатомъ ха-
латѣ, указавшая ему покровительственнымъ жестомъ на диванъ,
заваленный манускриптами. Плюхнувшись тупо на «рукописное»
сидѣніе дивана, юноша жадно впился глазами въ длинную фигуру
и весь обратился въ слухъ. Редакторъ былъ высокій, худоща-
вый брюнетъ съ низкимъ лбомъ, сонными глазами и длинными
висячими усами китайскаго образца. Нѣкоторая помятость фи-
зіономіі и растерзанность одежды весьма уподобляли его подгу-
лявшему мастеровому, но величественность жесткуляціи и олим-
пійское спокойствіе, съ которымъ онъ держалъ себя, краснорѣ-
чиво предупреждали о редакторскомъ званіи. Іеронимъ Унтиловъ
тѣмъ болѣе вошелъ въ свою роль, видя, съ какимъ робкимъ видомъ
сидѣлъ передъ нимъ Herr Краснушкинъ. На этотъ разъ онъ
развязалъ свой редакторскій языкъ, рѣшившись подавить юношу
своимъ величіемъ.

— Виноватъ... въ халатѣ... масса работы... просидѣлъ ночь
всю напролетъ! пробурчалъ Унтиловъ и потянулся съ видомъ
изнеможенія.

— Я предполагаю, заикнулся-было Краснушкинъ (намѣреваясь
затѣмъ вставить: «вы все-таки успѣли познакомиться съ моимъ
произведеніемъ»).

— О, вы не можете предположить, перебилъ его Унтиловъ,
пронически скрививъ ротъ. — Вы, милостивый государь мой, слишкомъ молоды, чтобы составить себѣ хоть приближительное понятіе о той адской работѣ, на которую обречены мы, редакторы. Это нѣчто непостижимое для вашего неонытнаго ума. Взгляните вокругъ себя (Краснушкинъ оглянулся): что вы видите? Груды корректуръ, манускриптовъ, писемъ... Каждый ключокъ, каждую ничтожную бумажонку редакторъ долженъ прочесть, провѣрить,

103

освѣтить. Глазъ редактора долженъ быть всюду — въ типографіи, въ конторѣ, въ редакціи. Если редакторъ думаетъ поработать день — онъ едва одолѣетъ половину дѣла, и вотъ онъ работаетъ всю ночь, до зари и, наконецъ, совершенно разбитый и обезсиленный, засыпаетъ въ своемъ креслѣ. — Унтиловъ опрокинулся на спику редакторскаго трона и протяжно зѣвнулъ.

— Будьте добры, г. редакторъ, какъ вве... ве... забормоталъ снова юноша.

— Какъ велика отвѣтственность редактора? досказалъ за него Унтиловъ. — О, страшная, колоссальная. Обсчитала сотрудника контора — виноватъ редакторъ, затерялась рукопись — виноватъ редакторъ, напуталъ корректоръ — виноватъ редакторъ. Малѣйшая опечатка, малѣйшая оплошность, всегда и во всемъ виноватъ бѣдный редакторъ. Но это еще чтò! А отвѣтственность редактора передъ общественнымъ мнѣніемъ, передъ народомъ... передъ Россіей?? (Унтиловъ поднялъ надъ головой указательный палецъ правой руки). Знать, что каждый вашъ шагъ, каждое ваше слово толкуются на тысячи ладовъ дома и за-границей. О молодой человѣкѣ, не дай вамъ Богъ когда-нибудь стоять во главѣ большаго политическаго оргàна!!!. (Унтиловъ упорно сохранялъ удареніе на второмъ слогѣ). — Краснушкинъ, начавшій терять терпѣніе, рѣшилъ повернуть дѣло круто:

— Цѣль моего желанія, началъ онъ безсвязно, но рѣшительно...

— То-есть, вы хотите сказать, цѣль моего изданія, машинально поправилъ его Унтиловъ,— вы хотите знать, въ чемъ заключается программа «Русскаго Генія»? Она такъ-же обширна, какъ сама Россія. (Унтиловъ отклашлянулся) Прежде всего, чтò такое представляетъ собой Россія, какую точку зрѣнія установить на это огромное сложное тѣло — вотъ загадка, достойная Эдипа. Недаромъ еще Гоголь сравнивалъ Россію съ бойкой тройкой п, обращаясь къ ней, восклицалъ: «Русь, куда ты несешься? дай отвѣтъ!» (Унтиловъ глубокомысленно высморкался) Теперь, чтò такое редакторъ русской прогрессивной газеты? Это такъ-сказать ямщикъ, заправляющій тройкой — Россіей. Куда

104

онъ повернетъ — туда она и поскачетъ. Поверну я направо—
она полетитъ направо, дерну я... — Но долготерпѣніе Краснуш-
кина лопнуло:

— А какъ вамъ понравилось мое сочиненіе?? выстрѣлилъ
онъ прямо въ упоръ самонадѣяннаго «возницы». Вопросъ этотъ
выскочилъ изъ Краснушкина совершенно невольно, какъ пробка
изъ бутылки, въ которой черезчуръ много скопилось всякихъ
газовъ.

Унтиловъ, остановленный въ своемъ теченіи, немного смор-
щился, но, однако, ни на минуту не вышелъ изъ своего олим-
пійскаго спокойствія. Онъ взялъ лежавшую возлѣ него на столѣ
сигару, медленно закурилъ ее и, строго сдвинувъ брови, откаш-
лянулся. Краснушкинъ сидѣлъ ни живъ, ни мертвъ.

— Я вашу рукопись прочелъ, протянулъ Унтиловъ, пустивъ
по адресу Краснушкина нѣсколько колецъ табачнаго дыма.—Я
человѣкъ, могу сказать, либеральный и допускаю въ белле-
тристикѣ безусловную свободу фантазіи, но знаете чтò: на мой
взглядъ ваша Фатьма черезчуръ абстрактна... Ея «тоска по
горамъ» ничѣмъ не мотивирована!

— Какая Фатьма? какая тоска?.. изумился Краснушкинъ.

— Pardon, pardon! Я ошибся. Это романъ Перепрѣлова: «Курсистка-черкешенка»... О, я очень радъ, что у васъ нѣтъ и тѣни тенденціозности этого плодовитаго романиста. И долженъ сказать — ваша безпритязательная жанровая картина произвела на меня самое освѣжающее впечатлѣніе. Много юмора, желчи. Я ужасно хохоталъ.

— Но у меня драма, г. редакторъ, драма!! глухо просто-
налъ Захаръ Краснушкинъ, вскочивъ съ дивана.

Геронимъ Унтиловъ, видя необходимость выпутаться, тоже
по днялся и съ легкимъ кивкомъ, дававшимъ знать, что аудіенція
ко нчилась, проговорилъ:

— Во всякомъ случаѣ, ваша рукопись будетъ напечатана! —
то онъ всегда говорилъ всѣмъ начинающимъ писателямъ для
ящшаго эффекта. На этотъ разъ эффектъ вышелъ поразительный.

105

Краснушкинъ, при магическомъ словѣ, «напечатана», весь пре-
образился:

—Такъ, значитъ, вамъ понравилась моя драма? спросилъ онъ
задыхающимся голосомъ.

— Да, понравилась. Есть движеніе, жизнь. Мы нуждаемся
въ хорошихъ драмахъ. Это пробѣлъ.—Онъ снова раскланялся.

— Виноватъ—масса работы.

Но одобренный авторъ рѣшилъ узнать все обстоятельно:

— Будьте любезны все-таки сообщить, когда именно она
начнетъ печататься, проговорилъ онъ съ пріятной улыбкой чело-
вѣка, уже чувствовавшаго подъ собой нѣкоторую почву.

— Когда начнетъ печататься?!. опѣшилъ Унтиловъ и устре-
милъ мутный взглядъ на лежавшій передъ нимъ «портфель ре-
дактора».. Ему стало нѣсколько совѣстно.—Она будетъ напеча-
тана... въ воскресенье! прошѣдилъ онъ, не отрывая глазъ отъ
портфеля. У Краснушкина закружилась голова отъ восторга.

— Значитъ, моя драма появится какъ разъ въ свѣтлый празд-
никъ?

— Да... въ христово воскресенье, пробурчалъ Унтиловъ,
слегка покраснѣвъ.

— Благодарю васъ, г. редакторъ! воскликнулъ съ чувствомъ
Захаръ Краснушкинъ. Это молодое, искреннее «благодарю» рѣ-
шительно тронуло Унтилова и, протянувъ юношѣ руку — честь,
которой удостоивались немногіе,—онъ произнесъ съ аффектаціей:

— Помилуйте, обязанность редактора. Редакторъ—это такъ-
сказать акушеръ литературныхъ младенцевъ!

— Ого, куда дѣло пошло! усмѣхнулся про себя Краснушкинъ,
необыкновенно польщенный редакторскимъ пожатіемъ, и въ со-
стояніи, близкомъ къ умопомѣшательству, вышелъ изъ кабинета.
А Іеронимъ Унтиловъ, только-что затворилась дверь кабинета,
подошелъ къ дивану, взялъ первую подвернувшуюся подъ руку
объемистую рукопись, съ надписью на заглавномъ листѣ: «По-
слѣдній поэтъ, драматическая поэма въ 3-хъ действіяхъ Захара
Краснушкина» и, подложивъ ее себѣ подъ голову, заснулъ без-
мятежнымъ сномъ праведника.

106

IV

Обиліе ощущеній, пережитыхъ Краснушкинымъ въ краткій промежутокъ аудіенціи, отразились и на его физіономіи: выйдя изъ кабинета редактора, онъ былъ красенъ, какъ вареный ракъ. «Чтò съ вами, молодой человѣкъ?» обратился къ нему Яковъ Ивановичъ. «Въ ввоскресенье!!» буркнулъ ему въ отвѣтъ Краснушкинъ и, не раскланявшись съ вертлявымъ жидочкомъ, радостно выкатился изъ редакціи. Онъ задыхался отъ волненья и чувствовалъ потребность воздуха. Выскочивъ на улицу, онъ однако, почувствовалъ нѣкоторый ознобъ. Чортъ возьми, онъ былъ въ одномъ сюртукѣ—пальто осталось у швейцара! Онъ вернулся назадъ и, торопливо натянувъ пальто, вручилъ жирному швейцару полтипу серебра. Это былъ своего рода подвигъ ве-ликодушія со стороны Краснушкина, желавшаго показать, что онъ теперь выше всякихъ мелкихъ счетовъ и совершенно забывшаго грубую манеру, съ которой тотъ его встрѣтилъ въ первый разъ. Высомѣрный швейцаръ, вслѣдствіе полученнаго полтинника, молментально нравственно переродился и, снявъ фуражку наотмашь, поспѣшно бросился отворять дверь... «Ничего... не безпокойся... спасибо, любезный!» пробормоталъ Краснушкинъ и, очутившись на улицѣ, молодецки свиснулъ. Онъ былъ чертовски счастливъ. Куда-бы теперь направить путь? остановился онъ на минуту, весело разиня ротъ, и вдругъ, вспомнивъ, что сегодня вербная суббота, ударилъ себя ладоью по лбу! Еще спрашиваетъ— «куда»! Разумѣется, на вербы. Вербы такой благодарный мате-ріалъ для «наблюденія».

И вотъ онъ ужъ на углу невскаго проспекта и видитъ передъ собой, за движущимся лѣсомъ экипажей, праздникъ вербной ярмарки. Краснушкинъ остановился и полѣзъ поспѣшно въ карманъ, чтобы справиться о наличности своихъ финансовъ. Въ его потертомъ замшевомъ кошелькѣ оказался капиталъ слишкомъ достаточный для вербныхъ покупокъ—цѣлыхъ шесть новенькихъ

107

двугривенныхъ. Онъ тщательно запряталъ кошелекъ и сталъ перебираться черезъ Невскій тревожнымъ, опасливымъ шагомъ, поминутно оглядываясь по сторонамъ. Такая страшная йзда—чего добраго, попадешь подъ лошадь. А теперь ему жизнь особенно дорога. Да, наконецъ, онъ просто не имѣетъ права разиня ротъ лѣзть подъ лошадь, потому-что его жизнь отнынѣ уже не его жизнь, а достояніе... «Берегись»! загремѣло вдругъ гдѣ-то вда- лекѣ, и Захаръ Краснушкинъ, сдѣлавъ отчаянный прыжокъ черезъ саженное пространство, очутился на панели въ самомъ водоворотѣ гульбища.

Стоялъ чудный солнечный день, одинъ изъ тѣхъ раннихъ весеннихъ дней, когда впервые чувствуется возбуждающее при- косновеніе солнечныхъ лучей и проникнутый весеннею свѣжестью воздухъ разражительно-весело щекочетъ нервы. Стрѣлки ча- совъ публичной библіотеки показывали 4, и кипившее вокругъ и около гостинаго двора вербное торжище было въ полномъ разгарѣ.

Давка была безбожная. Въ воздухѣ стоялъ неясный и веселый гулъ отъ неумолкаемой разноголосицы говора, смѣха, визга, писка, свиста и треска, криковъ и выкриковъ. Чистая тарабар- щина!.. Вотъ толстая, корявая баба предлагаетъ за «рупь съ четвертью» честнōй публикѣ «плевенскаго героя»—исполинскаго картоннаго солдата съ малиновой рожей, аршинными усами и ружьемъ «на-караулъ». «У, безстыжая, лѣзетъ къ благороднымъ господамъ съ полюбовникомъ!» остритъ къ великому удовольствію сосѣднихъ торговцевъ инвалидъ съ сизымъ носомъ и, протис- нувшись впередъ, подымаетъ надъ ея головой лотокъ съ чучелами пѣтушковъ. «Волшебныя кольца—непостижимый фокусъ для че- ловѣка!» оретъ благимъ матомъ стояній неподалеку длинный, испитой мастеровой, продавецъ мѣдныхъ колецъ. А проходящій тутъ-же бѣлобрысый, плутоватый парень съ лакированными лар- чиками и грошевыми часиками въ рукахъ выводитъ фистулой: «Секретныя шкатулки — находка для господъ кассировъ! Часы лямуръ—съ сюпризомъ для холостыхъ!!.»—И сколько ихъ тутъ

108

всякихъ вербныхъ художниковъ — и старички съ голубыми, укра-
шенными фольгой, соборами и матросы съ красивыми лодочками
и затѣйливыми корабликами, и высистывающіе соловья на само-
дѣльныхъ сопѣлочкахъ желтые чухонцы, и быстроглазые малыши,
предлагающіе старымъ дѣвамъ и господамъ офицерамъ «примѣр-
ныхъ супруговъ», двигающихся курочку и пѣтушку, и поверхъ
всего — трепещущіе въ воздухѣ красные, бѣлые и пестрые газовые
шары — эта неизбѣнная принадлежность вербъ, освященная вре-
менемъ.

Палатокъ торговцевъ на этой сторонѣ почти не видно отъ
плотной массы гуляющихъ; да и здѣсь не столько покупаютъ,
сколько глазѣютъ, осматриваются и проникаются вербнымъ ду-
хомъ, чтобы уже въ совершенно надлежащемъ настроеніи попасть
въ безсовѣстную сутолку гостинаго двора. Тутъ идетъ главная
покупка вербныхъ подарковъ. И чего тутъ только нѣтъ! Груды
пасхальныхъ яицъ всякихъ цвѣтовъ и видовъ, великое множество
разныхъ сластей, благовонныя принадлежности и дѣтскія игрушки,
старыя книги и олеографическія картины, чучела рѣдкихъ итицъ
и бюсты знаменитыхъ людей, искусственные цвѣты и женскія
косынки и платочки, какихъ угодно сортовъ яицічки, шкатулочки,
коробочки и корзиночки, всевозможныя нужности и ненужности,
всякія бездѣлушки и мелочишки. А по сторонамъ, въ проходахъ,
между навѣсами торговцевъ и въ углахъ напротивъ, гдѣ про-
даются тухлые пироги съ грибами и рыбой, вареньемъ и канус-
той, — осаждаютъ публику доморощенные острословы: у одного
въ рукахъ: «новѣйшій адвокатъ» — плясунъ изъ разноцвѣтнаго
картона, другой продаетъ «кабинетнаго жителя» — заводящагося
мышенка, третій подъ именемъ «американскаго туземца» пред-
лагаетъ классическаго чортика въ банкѣ, или цѣлую вереницу
чертенятъ — «выборъ юханцевыхъ»; а то еле видный отъ земли
коротышъ соблазняетъ купить «невскихъ красавицъ», нанизан-
ныхъ на проволоку разноцвѣтныхъ мотыльковъ. Публика здѣсь
все больше «чистая»: нарядныя барыни, дѣти съ мамками и гу-
вернантками, военные и статскіе франты, учащаяся молодежь;
но всѣ какъ-бы забываютъ, что они «чистые» и наслаждаются

109

вербной толкотней не менѣе всякаго другаго люда. И почти у
каждаго что-нибудь въ рукахъ: вы встрѣтите грузную, пыхтя-
щую какъ паровозъ купчиху, вооруженную казацкой пикой и
уланскимъ значкомъ—подарокъ чужой, или собственной дѣтьорѣ;
и пятилѣтняго пузыря, выбирающагося изъ силъ извлечь изъ
подаренной ему папкой грошевой трубы военный маршъ: щеки
его надулись, глаза выпятились въ одну точку, но изъ трубы
выскакиваютъ совсемъ непристойные звуки, а марша никакъ не
выходитъ; вамъ попадется вертлявая, какъ трясогузка, барышня
въ новомодной шляпкѣ съ горшкомъ герани въ тоненькихъ паль-
чикахъ и сзади ея подглядывающій подъ шляпку насмѣшникъ:
гимназистъ съ пришпиленнымъ къ пальто «новѣйшимъ адвока-
томъ». — «Господинъ гимназистъ, господинъ гимназистъ!» пристаетъ
къ нему продавецъ чучелъ: «купите сибирскую синицу, уступлю
за полцѣны по добротѣ чувства!» Но гимназисту совсемъ не до
синицы, и онъ энергически проталкивается впередъ, чтобы не
потерять изъ виду «идеала съ геранью». За гимназистомъ вы-
тягивается вереница юнкеровъ, жующихъ, галдящихъ, переки-
дывающихся откровенными замѣчаніями, перемигивающихся съ
мамками и модистками, и т. д., и т. д. Экое, подумаешь, раздолье
эти вербы для всякихъ вкусовъ и возрастовъ!!

Захаръ Краснушкинъ, находившійся по выходѣ изъ «каби-
нета редактора» въ самомъ праздничномъ расположеніи духа,
очутившись на вербахъ, совсемъ осатанѣлъ.—«Баринъ, а баринъ,
купите забалканскаго котика»! присталъ къ нему какой-то
рыжій мужчишка, только-что онъ ступилъ на панель. Краснуш-
кинъ посмотрѣлъ осоловѣлыми глазами на рыжаго мужичижку
и, не торгуясь, купилъ игрушку. «Забалканскій котикъ» со своей
розовой мордочкой и коротенькой рогулькой вмѣсто хвостика
показался ему уморительнымъ; вдобавокъ, при малѣйшемъ нажатіи,
онъ мурчалъ какъ настоящій васька. Потративъ добрый полтин-
никъ на покупку кота и натолкавшись вдоволь по передней ли-
ніи, онъ перебрался на галлерей гостинаго двора и тутъ сразу
спустилъ на сласти и цвѣты остальныя деньги. Съ карманами,
переполненными мармеладомъ и пряниками, съ пришпиленнымъ

110

къ воротнику пальто огромнымъ лиловымъ букетомъ и забалкан-
скимъ котикомъ на рукахъ, Захаръ Краснушкинъ имѣлъ такой
вербно-ликующій видъ, что обращалъ на себя невольно вниманіе
проходящихъ. Юноша какъ-то вдругъ совсемъ забылъ о своемъ
высокомъ призваніи писателя и, насвистывая какую-то глупость,
дѣтски-счастливо ухмылялся по сторонамъ. На одномъ изъ по-
воротовъ съ нимъ случился маленькій казусъ, приведшій его въ
совершеннѣйшее восхищеніе. Какая-то молоденькая дамочка съ
газовымъ пузыремъ въ рукахъ зацѣпила бахрамой своей тальмы
за пуговицу его пальто. Онъ принялся было распутывать, но,
всѣдствіе натиска толпы, запуталъ еще болѣе. Барыня покрас-
нѣла, растерялась и, взявшись распутывать сама, упустила шаръ.
Кругомъ загоготали. Краснушину было и жалко барыни и вмѣстѣ
съ тѣмъ смѣшно до слезъ, и, чтобы удобнѣе распутаться, онъ
взялъ подъ мышку своего котика, но прижатый котикъ издалъ
такой уморительный пискъ, что Краснушкинъ не выдержалъ и
разразился сумасшедшимъ хохотомъ. Разъ нашедшій исходъ сво-
его радостному настроенію, онъ уже болѣе не могъ удерживаться
въ границахъ, и потомъ, когда дамочка отцѣпилась, все время
своего кругового путешествія по «гостиному» продолжалъ за-
ливаться самымъ безсовѣстнымъ манеромъ. Гуляющіе при видѣ
его удивленно-весело переглядывались, два какіе-то лоботряса,
воспользовавшись его ликованіемъ, повытаскивали изъ его кар-
мановъ добрую половину пряниковъ и тутъ-же, идя рядомъ съ
нимъ, принялись ихъ истреблять, а торгующая у выхода ку-
кольнымъ гардеробомъ коротенькая беззубая старшенка, пере-
глянувшись со своей сосѣдкой, такой-же развалиной, резонно
замѣтила: «Ишь какой блаженный—должно именинникъ!»

Совершенно разбитый отъ продолжительнаго шатанія и ав-
торскихъ треволненій, вернулся Краснушкинъ домой. Бѣлобры-
ская чухонка, кухарка меблированныхъ компатъ, гдѣ жилъ Крас-
нушкинъ, просто ахнула, увидѣвъ своего «тихоню-жильца» въ
первый разъ «нетрезваго». Жилецъ дѣйствительно съ перваго

111

взгляда смахивалъ на охмѣлѣвшаго человекѣка. Онъ наскоро напился чаю и бросился въ постель.

«Подумаешь, какъ капризна человѣческая судьба!» думалъ Краснушкинъ, натягивая на себя одѣяло. «Еще сегодня утромъ — чтó онъ былъ такое? Пустой звукъ—Крас-нуш-кинъ, ничтожная букашка, — а теперь онъ писатель, сотрудникъ большой газеты, человѣкъ болѣе или менѣе съ вѣсомъ!» И онъ заснулъ, какъ убитый.

Все слѣдующее утро было посвящено различнымъ литературнымъ соображеніямъ. Первое желаніе, которое у него явилось, когда онъ проснулся, — увидѣть свою фамилію въ печатномъ видѣ. Онъ досталъ имѣвшіеся у него старые нумера «Русскаго Генія» и принялся тщательно вырѣзать кусочки съ отдѣльными буквами. Потомъ онъ взялъ листъ почтовой бумаги, палочку рыбѣяго клея и осторожно наклеилъ кусочки съ литерами на бумагѣ въ требуемомъ порядкѣ: З-а-х-а-р-ъ К-р-а-с-н-у-ш-к-и-н-ъ. Получилось печатное изображеніе его имени и фамиліи, подпись, долженствующая появиться внизу воскреснаго фельетона «Русскаго Генія». Это занятіе доставило Краснушкину неизъяснимое наслажденіе и подало мысль заказать визитныя карточки. Конечно, прежде онъ могъ обойтись безъ нихъ при своемъ ограженномъ знакомствѣ, но теперь кругъ его знакомства расширится, завяжутся различныя литературныя отношенія и безъ карточекъ не сдѣлаешь ни шагу. Настоятельнѣйше необходимо заказать. Разумѣется на карточкѣ, помимо имени и фамиліи, надо будетъ пояснить его прикосновеніе къ изданію Унтилова. Сначала онъ хотѣлъ обозначить это простѣйшимъ способомъ: вверху подписью: Захаръ Краснушкинъ, а внизу — въ скобкахъ: Русскій Геній; но эта простота могла бы показаться другимъ претензіей, и онъ остановился на самой скромной карточкѣ:

### Захаръ Краснушкинъ

Сотрудникъ «Русскаго Генія».

Но зато Захаръ Краснушкинъ рѣшился нѣсколько вознаградить себя, прибавивъ на оборотной сторонѣ карточки: «авторъ драмы Послѣдній поэтъ и проч.» «И проч.» должно было многозначи-

112

тельно намекать на будущія многочисленныя творенія, пока еще
роящіяся въ головѣ Краснушкина.

Онъ сталъ одѣваться, чтобы идти сдѣлать заказъ. Медлить нечего. Осталась всего какая-нибудь недѣля. Только недѣля — даже невѣроятно! Однако, чортъ возьми, надо имѣть немного му жества и излишне не волноваться. Въ сущности говоря, онъ вѣдь дѣлаетъ просто доброе дѣло, помѣщая свое произведеніе въ такой ничтожной газетѣ. О, онъ докажетъ, что у него есть му жество и до самаго свѣтлаго праздника не купитъ ни единаго нумера «Русскаго Генія,» чтобы прямо такъ-сказать «разго вѣться» своей драмой... Надо все-таки признаться, онъ необык новенно счастливо выступаетъ на литературное поприще. Другіе куда позже его начали писать. И Краснушкинъ, заинтересован- ный, насколько онъ опередилъ своихъ собратьевъ по перу, по лѣзъ въ свой книжный шкафикъ и сталъ рыться въ біографіяхъ великихъ писателей. Онъ дѣлалъ такъ: найдя годъ рожденія ве ликаго человѣка, онъ вычиталъ этотъ годъ изъ цифры, обозна чающей время перваго появленія на свѣтѣ ихъ произведенія. Ре зультаты получились самые утѣшительные: Шекспиръ началъ писать лишь 24 лѣтъ, Шиллеру было 22 года, когда были на печатаны «Разбойники,» а почтеннѣйшему Грибоѣдову и всѣ 30, когда онъ окончилъ свою безсмертную комедію... А ему. Захару Краснушкину, 9-го марта только - что минуло девятнадцать. «Ра ненько, ха-ха-ха, молодой человѣкъ, позволите начинать, раненько!» потрепалъ онъ себя за носъ, добродушно захохотавъ,—и, совершенно счастливый сознаніемъ своего превосходства, отправился заказывать карточки.

Говѣлъ онъ этотъ годъ съ особеннымъ усердіемъ, всецѣло
отдавшись чувству благодарности, наполнявшему его юное сердце,
и почти забывъ о своемъ сотрудничествѣ. Только разъ на испо-
вѣди онъ не выдержалъ. Когда старичокъ-священникъ спросилъ
его, какіе онъ знаетъ за собой грѣхи, Краснушкинъ взволнованно
заявилъ, что никакихъ особыхъ грѣховъ онъ за собой не чув-
ствуетъ, но что вотъ въ воскресенье въ газетѣ «Русскій Геній»
будетъ напечатана его драма «Послѣдній поэтъ» и что въ этой

113

драмѣ онъ черезчуръ безпощадно бичуетъ современное общество. Старичокъ въ отвѣтъ на сдѣланное ему признаніе странно и испуганно посмотрѣлъ на юношу и вдругъ, поспѣшно накрывъ его голову эпитрахилью, забормоталъ молитву объ отпущеніи грѣховъ рабу божію Захарію. Нечего и говорить, что сослуживцы и знакомые Краснушкина были заблаговременно оповѣщены о появліи на свѣтѣ «Послѣдняго поэта», хотя предупрежденія эти дѣлались и съ старательнымъ соблюденіемъ въ лицѣ и манерахъ самаго изумительнаго равнодушія. Единственный характеръ обнаружилъ онъ по отношенію къ данному обѣщанію — не заглядывать въ «Русскій Геній» вплоть до самаго свѣтлаго воскресенія. Всю страстную недѣлю онъ провелъ въ постѣ и молитвѣ и, чтобы съ большею полностью вкусить ожидаемаго блаженства, старался даже позабыть о самомъ существованіи дорогой сердцу газеты.

V

Проснувшись утромъ знаменательнаго дня, Захаръ Краснушкинъ почувствовалъ себя исполненнымъ такого торжественнаго настроенія, что еще въ постели принялся распѣвать пасхальный тропарь. Всѣ его малѣйшія дѣйствія въ это утро носили на себѣ печать этой торжественности. Даже такое повидимому незначительное обстоятельство, какъ перемѣна бѣлья, приняло въ его глазахъ нѣкоторый офиціальный характеръ. Стобитъ ли говорить о главной части мужского туалета—умываніи, чесаніи, облаченіи во фрачную пару? Это было настоящее священродѣйствіе. Особенную внимательность обнаружилъ онъ въ этотъ разъ по отношенію къ своей физіономіи, стараясь придать нѣкоторую литературную небрежность своимъ обыкновенно гладкимъ, прилизаннымъ волосамъ. Онъ ужасно досадовалъ, что ему не пришло въ голову отростить заблаговременно заправской писательской гривы. Впрочемъ, послѣ долгаго упражненія, ему удалось придать своему лицу безпечно-разсѣянный взглядъ, свойственный геніальнымъ людямъ, и онъ остался доволенъ собой. Натянувъ бѣлья

Отдѣлъ II.

8

114

перчатки и наполнивъ правый карманъ пальто коробкой съ визитными карточками, а лѣвый полудюжиной пасхальныхъ яицъ, онъ бросилъ растроганный взглядъ на свою каморку, тѣсную и темную, но дорогую ему, какъ мѣсто, освященное его первымъ крупнымъ литературнымъ трудомъ, нѣмую сообщницу его близкой литературной славы.

Очутившись за воротами, онъ нѣсколько растерялся. Боже мой, однако, сколько сегодня ему предстоитъ визитовъ! Положительно слѣдуетъ какъ-нибудь упорядочить время. Вотъ какъ онъ поступитъ. Первымъ дѣломъ онъ отправится въ пассажъ и купитъ нѣсколько экземпляровъ «Русскаго Генія» съ отпечатанной драмой (при этомъ сердце Краснушкина запрыгало какъ мячикъ); затѣмъ онъ закуситъ въ ресторанѣ, прочтетъ номеръ и отправится въ редакцію. Унтиловъ вѣроятно познакомитъ его съ своимъ семействомъ, и тутъ пригодятся его подарки. Онъ даже подаритъ одно яйцо, — «яйцо Колумба»—лысому нѣмцу-секретарю редакціи, чтобы сразу показать всѣмъ, что талантъ вовсе не исключаетъ добродушія. Затѣмъ онъ заѣдетъ къ нѣкоторымъ со служивцамъ и нанесетъ визитъ начальнику отдѣленія. Недурно было бы всучить начальству экземпляръ «Русскаго Генія»—это бы улучшило его положеніе по службѣ. На него перестанутъ смотрѣть, какъ на какого-то тупоумнаго чиношу, и увпятъ наконецъ, съ кѣмъ имѣютѣ дѣло. Сообразивъ подробности предстоящаго побѣдоноснаго шествія, Краснушкинъ двинулся въ путь.

Онъ не шелъ, мало даже сказать, что онъ летѣлъ, не чувствуя ногъ подъ собой, нѣтъ—онъ весь просто обратился въ каной-то радостный вихрь, который стремительно-бурно неся по направленію къ пассажу. Онъ не различалъ встрѣчныхъ лицъ, которые всѣ ему казались печатными буквами, и не чувствовалъ устали, точно на немъ были сказочные сапоги-скороходы. «Виноватъ, позвольте пройти!» грубо обращались къ нему прохожіе, на которыхъ онъ безпрестанно наталкивался на Невскомъ. «Сдѣлайте одолженіе, пожалуйста, проходите!» снисходительно бросалъ онъ направо и налѣво и, наконецъ, послѣ двадцати минутъ скороходи, очутился передъ зданіемъ пассажа. Почти не-

115

человѣческаго усилія стоило Краснушкину, чтобы сохранить на лицѣ своемъ нѣкоторые слѣды наружнаго спокойствія, когда онъ трепетнымъ шагомъ поднялся по лѣстницѣ и остановился передъ прилавкомъ, за которымъ сѣдой, благообразный старикъ продавалъ газеты. Краснушкинъ забралъ въ себя сколько хватило силъ воздуха и, обратившись къ старику, наслаждавшемуся чаепитіемъ, выпалилъ:

— Шесть экземпляровъ «Русскаго Генія!»

Разслышалъ ли старикъ требованіе Захара Краснушкина, пли не разслышалъ, только онъ медленно отпилъ глотокъ чая и сунулъ ему патріотическій листокъ: «Благонамѣренный Скорпіонъ».

— Мнѣ совсемѣмъ не надо вашего «Скорпіона», раздражительно буркнулъ авторъ.—Я просилъ у васъ шесть экземпляровъ «Русскаго Генія».

— «Генія»-съ у насъ нѣтъ. «Геній» запрещенъ! протянулъ старикъ и, не торопясь, съ прохладцемъ, отпилъ еще глотокъ.

Въ одно мгновеніе старикъ, газеты и прилавокъ перекувыркнулись въ глазахъ Краснушкина.

— Какъ запрещенъ? когда? залепеталъ онъ коснѣющимъ языкомъ.

— Еще на страстной порѣшили, ухмыляясь доложилъ старикъ и подулъ на блюдечко съ чаемъ.

Краснушкинъ поблѣднѣлъ, зашатался и оперся о прилавокъ. Что это, неужели правда?.. Вздоръ, чепуха, нелѣпость! Старый хрычъ просто отъ дряхлости и не разслышалъ его вопроса...

— Вамъ можетъ-быть желательно полюбопытствовать «Правительственный Вѣстникъ», предложилъ сидѣлецъ.—Такъ мальчикъ можетъ сбѣгать, ежели вамъ желательно.

— Да... мнѣ желательно... вѣдь я того... послѣдній поэтъ!!!. безсвязно лепеталъ юноша, обводя мутнымъ взглядомъ окружающие предметы...

— Позвольте пожалуйста «Стрекозу» и десятокъ «Купидонъ», засююкалъ около юноши чей-то голосъ съ жидовскимъ акцентомъ. Краснушкинъ, очнувшись, увидѣлъ передъ собой

*

116

вертляваго жидочка изъ редакціі «Генія». Онъ обрадовался ему,
какъ родному.

— Здравствуйте... Христосъ воскресе... Ради-бога на мину-
точку! набросился на жидочка Краснушкинъ, потрясая энерги-
чески его за объ руки. Они немного отошли.

— Скажите... будьте любезны... правда, что этотъ болванъ
говоритъ (Краснушкинъ кивнулъ въ сторону сидѣльца), будто
нашу газету запретили?

— Какую нашу газету? изумился жидочекъ.

— «Русскій Геній».

— Какъ же, какъ же! засюсюкалъ улыбаясь жидочекъ:—
еще на прошлой недѣлѣ прихлопнули. Это давно надо было ожи-
дать! — и онъ захохоталъ. Жидъ показался Краснушкину цини-
чески-противнымъ въ эту минуту.

— Отчего же надо было ожидать? грубо отрѣзалъ онъ.

— Помилуйте-съ, денегъ ни гроша, подписчиковъ штукъ трид-
цать, порядку въ редакціи никакого. Онъ давно хотѣлъ, чтобы
его прихлопнули!

— Какъ же онъ могъ хотѣть—вѣдь онъ объщалъ напечатать
мою драму?!

— Онъ вретъ. Мнѣ онъ тоже объщалъ выхлопотать мѣсто
на желѣзной дорогѣ. Говорилъ, будто у него есть какія-то тамъ
связи. И вретъ—нѣтъ у него никакихъ связей. Онъ все вретъ.

— А какъ же теперь моя рукопись, чтó съ ней станетъ?

— Право не знаю. Унтиловъ вѣдь объявленъ несостоятель-
нымъ. Редакцію опечатали. Извините, некогда... спѣшу... объ-
щалъ доставить въ редакцію «Скорпіона» замѣтку о неблаговид-
ныхъ дѣйствіяхъ господнна Унтилова.—И жидочекъ, приподнявъ
картузъ, исчезъ. Съ исчезновеніемъ жидочка исчезъ для Крас-
нушкина послѣдній лучъ надежды, свѣтъ, жизнь. Все заволок-
лось туманомъ. Ему сдѣлалось дурно, и онъ направился къ вы-
ходу, чтобы хоть сколько-нибудь освѣжить свою ошалѣвшую го-
лову.

Воскресное гулянье было въ полномъ разгарѣ. По Невскому
неслись вереницы экипажей, внизу на тротуарѣ тѣснилась пе-

117

страя, ликующая толпа, сверху изъ пассажа наступала шумно новая волна людей. Вездѣ говоръ, смѣхъ, христосованіе. День стоялъ чудный, и апрѣльское солнце обливало веселымъ блескомъ всю эту праздничную суматоху. Но Краснушкинъ не видѣлъ ни солнца, ни толпы, ни экипажей. Въ его глазахъ все это обращилось въ какой-то хаосъ, въ которомъ вывѣски магазиновъ и кузова экипажей, лошади и кучера, офицеры и дамы, люди и сожабки вертѣлись и прыгали въ какой-то фантастической черто плясѣ. Да, все кончено: теперь онъ снова чинодралъ, пойдетъ снова старая жизнь, начнется снова пошлое, канцелярское про зябаніе. Все было вздоръ! И газета глупа, и редакторъ оселъ, и его увѣренность безсмысленна... И, прислонившись безсильно къ наружной стѣнѣ пассажа, онъ простоналъ, всхлипывая на каж домъ словѣ, какъ малый ребенокъ:

— О, мои золотыя мечты! о, моя слава!! о, мои визитныя карточки!!!

Ив. Щегловъ.

ДВА СЧАСТЬЯ

I

Въ загородномъ петербургскомъ паркѣ въ концѣ мая гу-
ляли дѣвушка и молодой человѣкъ. По ихъ свѣжимъ лицамъ
ползли узорчатыя тѣни деревъ. Эти тѣни точно съ ласкою гла-
дили ихъ. Когда оба выходили на открытыя площадки, ихъ
ласкало солнце и обвѣвалъ вѣтерокъ. Синее безоблачное небо
такъ шло къ ихъ лицамъ и свѣтлымъ платьямъ, когда они
останавливались на верху холмовъ. Оба были красивы; у обо-
ихъ были чистые и честные глаза; оба были еще очень молоды.
Ни все вокругъ нихъ было такое-же, какъ и они, все было—
весна, въ полной ея хрупкой прелести, убранная бѣлыми ланды-
шами и свѣтлыми, еще не загрубѣвшими травами. Только муд-
рыи, всегда одинаковыя сосны съ сомнѣніемъ покачивали хму-
рыми головами. Должно-быть съ своей высоты онѣ видѣли на
горизонтѣ тучи...

Говорила дѣвушка. Молодой человѣкъ смотрѣлъ на нее и
слушалъ не столько слова, сколько звукъ ея голоса. Онъ радостно
смотрѣлъ въ ея сѣро-голубые, въ эту минуту чѣмъ-то обезпо-
коенные глаза.

— Право... ахъ, я не знаю только, можно ли это гово-
рить?.. право, я разочарованная должно-быть, говорила дѣ-
вушка, оборачиваясь къ спутнику и взглядывая ему прямо въ
глаза.--Знаете, почему я думаю, что я разочарованная? Потому-

120

что все на свѣтѣ не такое, какъ я себѣ представляла... Я вамъ разскажу все по правдѣ, а вы мнѣ скажите, могу ли я называть себя разочарованной. Вы старше, умнѣй меня. И потомъ вы — артистъ, музыкантъ.

Дѣвушка опять серьезно и озабоченно взглянула на спутника, но увидѣла на его лицѣ улыбку и сама улыбнулась. Потомъ она покраснѣла и какъ будто опечалилась.

— Вы смѣетесь, съ упрекомъ сказала она. — Впрочемъ, я васъ хорошо знаю: вы не насмѣхаетесь надо мной, а такъ просто улыбаетесь. — И, успокоившись, она продолжала: — Да, Евгеній Александровичъ, я все воображала себѣ не такъ. Ну, вотъ, я хоть-бы про деревню читала, — и такъ мнѣ деревня нравилась, такъ нравилась!.. А когда въ прошломъ году мы поѣхали въ деревню — ни знакомыхъ, ни людей; мужики — такіе злые; лѣсъ — страшный... — Только комары искусали. Наконецъ, я отъ нихъ себѣ надъ кроватью балдахинъ изъ кисеи сдѣлала.

Она опять встревоженно взглянула на него, опять улыбнулась, но на этотъ разъ быстро прогнала улыбку съ лица и продолжала:

— Я буду говорить все. Я не могу удержаться, потому-что мнѣ очень нужно знать, чтò же я наконецъ за человѣкъ такой. Говорятъ, отъ разочарованности даже... даже лишаютъ себя жизни, сказала она съ гримаской страха.—Ну, слушайте, Евгеній Александровичъ, самое главное. Потомъ я много читала и воображала о... Ну, этого, кажется, нельзя говорить мужчинѣ воскликнула она, покраснѣвъ всѣмъ лицомъ, и замолчала.

Молодой человѣкъ тоже молчалъ. Его лице сіяло счастьемъ. Дѣвушка покусывала губы, хмурила брови. Наконецъ, она рѣшилась и заговорила:

— Должно-быть это дурно — чтò я буду вамъ сейчасъ говорить... Ахъ, я много дѣлаю гадкаго. Вотъ и теперь я дома солгала, что не вы просили меня выйти гулять, а сказала, что я такъ хочу походить, просто... Ну, такъ вотъ чтò: я не знаю тоже, чтò это за... чтò это за любовь.

Густая краска залила лицо дѣвушки, но оно оставалось спо-

121

койнымъ и серьезнымъ. Краска такъ-же быстро, какъ и появи-
лась, сбѣжала.

— Все равно, сказала дѣвушка. — Я вѣдь не для глупостей говорю, а потому, что нужно; все равно, какъ просить объяснить урокъ. Какъ это любятъ, Евгеній Александровичъ? Я читала, да только неправда тамъ что-то. Будто никогда не сердятся другъ на друга, будто не боятся ночью въ саду сырости,—даже грозы не боятся отъ любви!.. Даже комары эти, отвратительные,— у меня отъ нихъ все сейчасъ болитъ и пухнетъ,— и тѣ не мѣ-
шаютъ! окончила она и засмѣялась.

Она смотрѣла передъ собою, и ея улыбка снова мало-по-малу исчезла, и дѣвушка снова опечалилась.

— Будто-бы все любятъ да любятъ, — продолжала она, — а вѣдь утромъ, если голова болитъ, такъ вѣдь сердитая ходишь: какъ же, и тогда тоже любить?.. Евгеній Александровичъ, я всé—то одна, то другая. Я—то такая сильная и чувствительная, что... какъ будто сейчасъ могу что-нибудь великое сдѣлать; то мнѣ только и хочется, чтобы все было спокойно и аккуратно и чтобы никто никому ничѣмъ не мѣшалъ. А когда я такъ вотъ, какъ теперь, объ себѣ думаю, то я дѣлаюсь сердита рѣшительно на всѣхъ и на себя больше всѣхъ, за то, что я сердитая; и тогда я—гадкая, какъ торговка какая. Развѣ меня можно торговкой-то любить... Что? быстро обернувшись къ спутнику, спросила она.

Дѣвушка обернулась съ обычной улыбкой, но на этотъ разъ улыбка мгновенно исчезла. Его лицо показалось ей и страннымъ, и некрасивымъ. «А только-что мнѣ было пріятно на него смо-
трѣть. Вотъ какая я!» подумала она съ тоской. «Ну, а чтó же дѣлать, когда онъ въ самомъ дѣлѣ... когда у него лицо сдѣла лось глупое», сказала она себѣ и вынула свою руку изъ его руки. Онъ сталъ ей непріятенъ, и она шла подлѣ него съ опе-
чаленнымъ лицомъ.

Молодой человѣкъ шелъ молча и боялся заговорить, чтобы его голосъ не задрожалъ, чтобы отъ волненія не задохнуться посреди фразы. Все его тѣло ослабло, проникнутое не то не-
обычайной радостью, не то невыносимой тоской. Что это было,

122

онъ не могъ узнать. Такъ, прислушиваясь къ полной тишинѣ,
иной разъ чудится, что вся она изъ какого-то шума; иногда,
когда долго стоишь подъ огромнымъ колоколомъ, кажется, что
онъ бьетъ своимъ языкомъ совсѣмъ беззвучно. Когда дѣвушка
отняла у спутника свою руку, ему показалось, что имъ владѣетъ
тоска; но это продолжалось одну минуту. Онъ мысленно уже
прислушивался къ тѣмъ чуднымъ словамъ, которыми онъ ска-
жетъ ей, что онъ ее любитъ, и какъ онъ ее любитъ. Онъ уже
видѣлъ, какъ онъ обнимаетъ ее, какъ онъ поцѣлуетъ ея губы,
какъ онъ привлечетъ ее на свою грудь... И вдругъ, какъ громъ,
упалъ на него порывъ страсти. О, какъ безумно любитъ онъ
это лицо, эту грудь, это стройное тѣло — и эту чистую душу!
Онъ уже протянулъ къ дѣвушкѣ руки, но новый порывъ, новое
необычайно сильное и сладкое желаніе, обуздать себя предъ нею
и для нея, сдѣлать почти невозможное, овладѣлъ имъ, — и онъ
безильно опустился предъ нею на колѣни. Ему казалось, что онъ
громко рыдаетъ. На самомъ дѣлѣ онъ говорилъ ей, задыхаясь:

— Я васъ люблю, я васъ люблю!

И онъ некрасиво придвинąлся къ ней на колѣняхъ, держа ея
руки въ своихъ. Она такъ-же некрасиво вырывалась отъ него.
Она замѣчала это. «Точно драка», мелькнула у нея мысль.

— Перестаньте... Чтò вы дѣлаете! сказала она испуганнымъ
шопотомъ, оглядываясь, не идетъ ли кто.

— Господи, и отчего это я такъ люблю васъ! почти вскрик-
нулъ онъ, вдругъ подымаясь, обнявъ ее и пща губами ея лица.

Онъ сталъ ей ненавистенъ, точно это былъ разбойникъ, ко-
торый ее ноймалъ и грабитъ. Настоящая злоба закипѣла въ
ней. Все ея тѣло чувствовало отвращеніе къ его рукамъ, плотно
и больно ее державшимъ, къ его груди, прижавшейся къ ея
груди, къ его ногамъ, все переступавшимъ и толкавшимъ ея
колѣни, по мѣрѣ того какъ она вырывалась и отступала. Ея
глаза сверкнули, она уперлась руками въ его горло и, смявъ ему
галстухъ и воротникъ рубашки, вырвалась.

— Прочь! звонко крикнула она. — Я васъ боюсь, я васъ не-
навижу! Уйдите!

123

И, когда онъ снова протянулъ къ ней руки, она быстро и гибко подняла зонтикъ, грозясь ударить его.

Его лицо поблѣднѣло и стало неподвижно.

— Такъ вотъ какъ... заговорилъ онъ страннымъ, низ-
кимъ голосомъ и странными, несвойственными ему красивыми
оборотами рѣчи. — Такъ вы хотите меня бить. Что же, бейте!
И за чтò! За то, что я васъ люблю больше всего на свѣтѣ; за
то, что цѣлый годъ я жилъ только вами; за то, что весь осталь-
ной міръ былъ для меня теменъ, глухъ и нѣмъ; за то, что я
былъ какъ больной, котораго облегчала только мысль о васъ?!.
Бейте же! вскрикнулъ онъ и красивымъ жестомъ сбросилъ
съ себя шляпу.

Она взглянула на него. Онъ стоялъ передъ ней, блѣдный,
но спокойный, почти гордый, почти правый. Она отвернулась и
медленно пошла отъ него, опустивъ печальные глаза и съ не-
доумѣніемъ на лицѣ.

Послѣ ен ухода онъ долго сидѣлъ на скамьѣ, закрывъ лицо руками. Наконецъ онъ всталъ, поднялъ лежавшую на землѣ шляпу, машинально счистилъ съ нея песокъ и пошелъ домой, на свою дачу. Тамъ онъ бросился на диванъ, не подложивъ подъ голову ничего, и лежалъ, странно подвернувъ голову, какъ ри- суютъ убитыхъ на ходу солдатъ.

Онъ то видѣлъ передъ собою спинку дивана и вспоминалъ,
чтò только-что произошло. То какими-то припадками имъ овла-
дѣвала тяжкая, безсодержательная тоска. Она была такъ тяжела,
что онъ забывалъ, гдѣ онъ и чтò съ нимъ; казалось, что-то
давило ему спину между плечъ, ныли суставы локтей и колѣнъ.
Хотѣлось сбросить это чувство, но не было силъ. Въ проме-
жуткахъ между минутами этой невыносимой тоски онъ чувство-
валъ полное изнеможеніе. Онъ лежалъ, полузакрывъ глаза, и
видѣлъ только свои рѣсницы, казавшіяся ему толстыми прутьями.
Онъ ничего не думалъ, ничего не хотѣлъ...

Поздно ночью онъ быстро поднялся съ дивана и съ какою-то
тревогой, отъ которой часто билось сердце, и всѣ мускулы,

124

взглядъ, голова окрѣпли и стали свѣжи, сѣлъ къ своему люби-
мому фортепіано.

Надняхъ утромъ онъ не спалъ, но еще и не проснулся.
Рядомъ въ комнатѣ на роялѣ бренчалъ ночевавшій у него пріятель.
И вотъ эти звуки, въ полуснѣ, перерождались въ дивныя, никѣмъ
еще не слыханныя мелодіи, говорившія, какъ живыя, о какомъ-
то никѣмъ не испытанномъ счастьѣ. И какую правду говорили
эти звуки, какъ они убѣждали, какъ они были истинны и мудры!
Счастье, о которомъ они разсказывали, открывалось ему во всей
полнотѣ и несомнѣнности. Когда онъ въ то утро проснулся, онъ
тревожно и напрасно припоминалъ и это счастье, и тѣ звуки,
которые знали, какъ назвать его и открыть его... Теперь совсѣмъ
неожиданно и внезапно онъ вспомнилъ и волшебныя музыкаль-
ныя рѣчи о счастьи, и само это счастье, — и былъ споқоенъ и
счастливъ...

II

Прошло нѣсколько лѣтъ.

Праздная и скучающая наѣзжая публика одного изъ бойкихъ
мѣстъ южнаго берега Крыма была взволнована трагическимъ
случаемъ съ молодымъ артистомъ Евгеніемъ Александровичемъ
Желеховымъ. Желеховъ пріѣхалъ лѣчиться отъ какой-то грудной
болѣзни, жилъ тутъ уже около года и далъ нѣсколько концертовъ,
поправившихся публикѣ. Его знали всѣ, онъ зналъ всѣхъ, и
тѣмъ больше волновался, суетился и сплетничалъ городокъ.

Разсказывали, что Желеховъ отправился съ одной изъ поклон-
ницъ своего таланта въ горы, верхомъ; что въ горахъ оба слѣзли
съ лошадей и гуляли пѣшкомъ; что во время этой прогулки Же-
леховъ въ угоду своей дамѣ полѣзъ на утесъ за какимъ-то
цвѣткомъ, оборвался, упалъ и страшно разбилъ себѣ грудь. Его
спутница, имѣвшая причины скрывать эту прогулку, растеряв-
шись, будто-бы ускакала домой, а молодого человѣка только на
слѣдующее утро нашли татары и еле-живого привезли въ го-

125

родъ. Доктора говорили, что если онъ и поправится, то недолго проживетъ на свѣтѣ.

Нѣсколько дней Желеховъ былъ между жизнью и смертью, но остался живъ. Онъ поправлялся туго, и только черезъ два мѣсяца его въ первый разъ вывезли прокатиться. Во время прогулки онъ сейчасъ-же замѣтилъ, какъ на него смотрѣли знакомые и незнакомые встрѣчные: умирающій-отверженецъ, и ему высказываютъ это въ каждомъ взглядѣ, съ невольнымъ и не преодолимымъ злорадствомъ. Желеховъ понялъ все, поблѣднѣлъ, какъ полотно, и съ половины прогулки вернулся домой. Кое-кто къ нему зашелъ, но онъ не принялъ никого. Весь день онъ сидѣлъ запершись и только около полуночи, съ трудомъ опираясь на палку, никого не позвавъ на помощь, вышелъ на балконъ. Внизу былъ видѣнъ городской бульваръ, и съ него доносился смѣшанный гулъ голосовъ. Тамъ двигалась видная при полномъ мѣсяцѣ толпа... толпа здоровыхъ, счастливыхъ, живыхъ людей. И чувство страшнаго одиночества, охватило Желехова. Онъ закрылъ лицо руками...

Онъ вернулся въ комнаты, присѣлъ къ этажеркѣ и сталъ перебирать ноты. Изъ нихъ онъ отобралъ нѣсколько собственныхъ піесъ. Только-что онъ думалъ о будущемъ,—теперь предъ нимъ проносилось и его прошедшее. «Ничего не будетъ—и ничего не было», думалъ онъ, горько сжимая губы. Въ прошломъ его товмили и мучили жажда счастья, ожиданіе любви, стремленіе къ великолѣпной полнотѣ жизни; но жизнь не дала ему жить, какъ будто у жизни, у самой, не было того, чего онъ отъ нея про силъ,—не было желаннаго счастья. Нѣтъ большаго и вмѣстѣ съ тѣмъ болѣе возможнаго счастья, какъ любовь,—а и ея не дала ему жизнь. И вотъ теперь передъ нимъ—его піесы, а въ нихъ нӑново оживаетъ его прошлое; онъ нӑново его переживаетъ и все несомнѣнный убѣждается, что онъ не ошибался: такъ ярки и жгучи, казалось ему, его картины, такъ тяжело стонутъ пережитыя имъ муки, такая сила въ его отчаяніи.

Онъ склонился надъ своими піесами. На ихъ заглавныхъ ли-

126

стахъ его рукой было словами написано то, чтò онъ хотѣлъ
выразить музыкой. Онъ медленно перечитывалъ написанное.

Вотъ чтò читалъ онъ на первой тетради.

«Помнишь ли ты твое единственное счастье — твою первую
любовь, твою юность, твою весну, твою весеннюю грозу?

«Помнишь ты эту грозу? — Молніи и громъ были слишкомъ
высоко, или были милостивы къ тебя и не разили тебя.

«Помнишь ты этотъ весенній дождь? — Онъ былъ тепелъ и
мягокъ и не рѣзалъ тебя лица.

«Помнишь ты бурю и вихрь? — Вѣтеръ несся, весь благоу-
ханный...

«Помнишь ли ты эту весеннюю грозу, грозу-красавицу, —
страшную, но еще болѣе прекрасную, гнѣвную, но еще болѣе
вдохновенную?

«А можетъ-быть это были лишь юность, весна, гроза, а не
любовь, не счастье...»

Онъ отбросилъ первую тетрадь и взялъ вторую. Его лице
померкло еще больше.

«Я будто ночью иду въ дремучемъ лѣсу, я зову,—и въ от-
вѣтъ мнѣ или мой-же отголосокъ, или ничего. Да, ничего:
только стоятъ, возносясь въ скрытую листвой вышину, деревья;
только внизу — кусты, идущіе въ непроницаемую даль. И лишь
кое-гдѣ лежитъ серебряная капля луннаго свѣта.

«Я хочу — о, какъ хочу я! — полноты свѣта, который лился
бы рѣкой, а не сочился по каплямъ; который освѣтилъ бы меня
до-сыта.—И его нѣтъ.

«Нѣтъ и тебя, любовь. Нѣтъ и тебя, счастье. Нѣтъ и тебя,
любимая. Все—намеки, миражъ. А ты гдѣ-то тамъ, надъ вер-
шинами, ты гдѣ-то тамъ, вдали. Тамъ сіяешь ты, какъ мѣсяцъ,
во всей твоей свѣтлой прелести.

«Если ты тамъ, вверху, я не могу подняться туда. Если ты
тамъ, вдали, я не могу настичь тебя...»

127

Онъ поникъ головой и долго оставался неподвиженъ. Но его лицо стало успокаиваться, взглядъ его мало-по-малу сдѣлался яснымъ и глубокимъ. Онъ взялъ еще тетрадь:

«Огромный, угрюмый, какъ больной звѣрь, городъ. Конецъ осени и начало зимы,—полу-умираніе, полу-смерть. Ночь.

«Уста льнутъ къ устамъ, безумныя объятія спорятъ одни съ другими въ силѣ, одно дыханіе жарче другого,—и нѣтъ любви: онъ любитъ невѣдомую ее, она—невѣдомаго его.

«И холодъ, холодъ, холодъ—отъ камней мостовой до звѣздъ неба».

Глаза Желехова уже сіяли ровнымъ и глубокимъ свѣтомъ вдохновенія. Онъ развернулъ послѣднюю піесу и заигралъ. Его руки окрѣпли и двигались увѣренно. Нога съ силой то нажимала, то отпускала педаль. Сердце билось полными и сильными ударами, грудь дышала вольно, губы были сжаты гордо. Піснь печали веселила его высокой, спокойно-страстной радостью. Изъ ничего, изъ хаоса, изъ грязи, изъ несчастья, горя и уродства онъ создалъ нѣчто прекрасное,—онъ создалъ піснь скорби. И онъ былъ счастливъ.

Когда онъ кончилъ, въ открытую дверь балкона ворвались анлодисменты сошедшейся подъ окнами толны. Онъ даже не оглянулся, а только еще выше поднялъ голову и еще смѣлѣй раскрылъ сіяющіе глаза.

Въ это время въ комнату вошелъ докторъ, стоявшій въ числѣ слушателей на улицѣ.

— Вамъ, голубчикъ, еще рано бы такъ волновать себя, говорилъ онъ, ласково пожимая своему паціенту руку и отыскивая на столикѣ лекарство.

— На всякій случай примите-ка, сказалъ онъ, отсчитывая капли и поднося Желехову рюмку.

128

ШШ

Минуло еще нѣкоторое время, — на этотъ разъ всего лишь
нѣсколько мѣсяцевъ.

Зимой, въ срединѣ января, къ одной изъ большихъ стан-
цій на западѣ Россіи подкатилъ курьерскій поѣздъ и, за-
скрежетавъ тормазами, почти разомъ остановился. Къ двер-
цамъ вагона перваго класса подошелъ стройный блондинъ. Подъ
бобровой шапкой было красивое, но блѣдное и очень худое
лицо. Бѣлыя вѣки и глазныя впадины казались совсемъ костя-
ными. Бѣлыя скулы и впавшія подъ ними щеки казались еще
бѣлѣй и мертвенныхъ отъ большой, нехоленной бороды. Блондинъ
худыми руками старался отворить двери вагона и отъ усилія болѣз-
ненно приподнялъ щеки къ глазамъ, оскалилъ мелкіе бѣлые зубы
и тяжело дышалъ, раздувая тонкія ноздри. Подошелъ кондукторъ
и отперъ дверь. Блондинъ съ ненавистью посмотрѣлъ на него и
вошелъ. Это былъ Желеховъ.

Въ отдѣленіи вагона оба дивана были заняты. На одномъ
были навалены вещи, и спалъ мальчикъ, въ круглой шапкѣ съ
наушниками и въ черномъ тулупчикѣ; на другомъ лежала, ли-
цомъ къ спинкѣ, дама.

Желеховъ остановился, осмотрѣлся и проворчалъ что-то, все
съ тѣмъ-же болѣзненнымъ выраженнымъ лица.

-- Сударыня, позвольте мнѣ мѣсто, сказалъ онъ потомъ.

-- Здѣсь для некурящихъ, сурово отвѣтила дама, не оборачиваясь.

-- Дайте мнѣ мѣсто! повторилъ Желеховъ, едва сдерживая
раздраженіе, которое засвѣтилось въ его пріоткрывшихся гла-
захъ.

-- Какъ вѣжливо! воскликнула дама и не глядя поднялась.
Желеховъ сѣлъ и, казалось, забылъ про все, утоменнымъ,
печальнымъ взглядомъ глядя въ окно, гдѣ видна была велико-
лѣпная пурпурная вечерняя заря, въ полномъ разгарѣ.

129

— Евгеній Александрович! услышал онъ вдругъ.

Онъ обернулся къ дамѣ и долго смотрѣлъ на нее неподвижно,
безъ удивленія, безцеремонно.

— Не узнаю, коротко отвѣтилъ онъ.

— Я — Никитина... Впрочемъ, этой моей фамиліи вы не знаете. Я...

Но она не успѣла окончить, какъ онъ узналъ въ ней ту
дѣвушку, которая нѣсколько лѣтъ тому назадъ, весной, въ
загородномъ паркѣ спрашивала у него, какъ это любятъ и чтò
такое любовь. Что-то ясное, живое мелькнуло на его костяномъ
лицѣ, и онъ взялъ ея, протянутую къ нему, руку. Но только-что
она хотѣла заговорить, какъ его большіе глаза опять сверкнули
раздраженіемъ, а губы раскрылись.

— Что это вы какой?! встревоженно, но не смущенно спро-
сила она.

— Ъду умирать—чахотка, твердо и быстро отвѣчалъ онъ,
и вдругъ его глаза налились слезами.

— Богъ съ вами, чтò за мысли! кто это вамъ сказалъ? Или
это мнительность? заговорила она бодро и спокойно, но ея глаза
встревоженнымъ и опытнымъ взглядомъ осматривали его. —
Если это мнительность, не предавайтесь ей... Вы йдете за-
границу?

— Да.

— Давно вы изъ Петербурга?

— Я не оттуда, а изъ Крыма. Три дня, какъ выхалъ,
сказалъ онъ и отвернулся. Его взглядъ снова невольно остано-
вился на зарѣ, въ которой таяли, точно утопая, точно стремясь
въ глубь ея розоваго свѣта, золотыя облачка.

Она внимательно вглядѣлась въ него и ужаснулась, едва
удержавшись, чтобы не всплеснуть руками. Онъ обернулся на
ея движеніе.

— Вотъ мой сывъ, поспѣшила она сказать, указывая на
спящаго мальчика. — Я шесть лѣтъ, какъ замужемъ.

— Поздравляю, презрительно кривившимися губами какъ-бы
про себя проговорилъ онъ.

Отдѣлъ II.

9

130

Потомъ онъ нѣсколько разъ взглянулъ на нее — она послѣ его отвѣта откинулась въ уголъ дивана и глядѣла на свои сложенныя полныя руки — и заговорилъ:

— Вы обидѣлись моимъ грубымъ тономъ... Теперь я безъ церемоній: умру. Смерть мнѣ наноситъ такую обиду, что передъ ней ничто всѣ грубости. Эхъ, еслибъ жить!

— Евгеній Александровичъ, откуда у васъ эта печальная увѣренность?! сказала она и опять ласково, съ сожалѣніемъ, почти съ нѣжностью взглянула на него.

Онъ часто и тяжело дышалъ.

— Эхъ! съ разстановкой, тихимъ голосомъ, похожимъ на его трудное дыханіе, заговорилъ онъ. — Нечего ужь тутъ, умру. А не такъ бы я, — онъ пристально поглядѣлъ на нее глазами, вѣки которыхъ покраснѣли, — не такъ бы я устроилъ жизнь, какъ, навѣрно, вы ее устроили, еслибъ остался жить, еслибъ былъ здравовъ, какъ вы. — Голова его задрожала отъ усилия, съ которымъ онъ говорилъ. — Я вижу по лицу, по глазамъ, что вы не удовлетворены жизнью, попрежнему. — Онъ смѣрилъ ее взглядомъ отъ головы до ногъ. — Вы... Вотъ у васъ тутъ, около губъ, эти черточки: имъ у васъ по годамъ еще не пора бы быть. — Онъ еще внимательнѣе посмотрѣлъ на нее, его голова задрожала сильнѣй. — Вы, какъ тогда, въ паркѣ, все еще не знаете, кто вы, и чтò такое жизнь, и чтò такое счастье... Ну-ка, спросите меня снова, спросите теперь! сказалъ онъ, пристально глядя на нее и часто дыша. — Спросите у смерти, чтò такое жизнь.

На мгновенье ея глаза испуганно открылись.

Онъ хотѣлъ сказать еще что-то, но надолго безпомощно и страдая закашлялся. Этотъ жалкій кашель какъ будто ободрилъ ее.

— Нѣтъ, Евгеній Александровичъ, я уже не ребенокъ, говорила она все увѣреннѣй и увѣреннѣй. — Теперь прежніе пустяки, — эти минутныя настроенія, эти неясные порывы, — меня не смущаютъ и не сбиваютъ съ дороги. Они еще есть, но не имѣютъ надо мной ужь никакой власти.

Онъ враждебно посмотрѣлъ на нее.

— Не то, не то! говорилъ онъ, слабо махая кистью руки.

131

— Совсѣмъ освободиться отъ неудовольствія собой и жизнью
нельзя, говорила она, уже заинтересовавшись темой разговора,—
но не слѣдуетъ поддаваться. Часто подумаешь, подумаешь — и
видишь, что просто нездоровится... Нужно быть господиномъ
жизни, а не ея слугой. Жизнь—трудъ и ясная голова. Счастье—
не возбужденные нервы, не музыка...

— Музыка! нервы! прервалъ онъ ее съ разгорѣвшимися
глазами.—А чтò, пророки не были по-вашему господами... жизни,
когда говорили такъ, что двигали народами... что цѣлый народъ
трепеталъ предъ ними. А?.. Цѣлому народу было стыдно и
страшно. Цѣлый народъ, какъ одинъ человекъ, каялся и пере-
рождался... Музыка! А сумасшедшій Бетховенъ не музыкантъ?!
а всѣ геніи науки не были вдохновенные, разстроенные... по-
вашему...

Онъ вдругъ остановился и широко раскрылъ на нее глаза.
Его лицо задергалось, и онъ опять мучительно раскашлялся.

— Музыка! съ упрекомъ сказалъ онъ, отдышавшись, и ис-
коса посмотрѣлъ на нее.

— Вѣдь мы—не геніи, не пророки. Мы—чернорабочіе, тихо
проговорила она, божь опять растревожить его.

— А чернорабочимъ счастья не нужно? тихимъ и осторож-
нымъ голосомъ, чтобы сдержать кашель, заговорилъ онъ. — А
счастье—онъ торжественно поднялъ руку — великое, блаженное
счастье только въ эти вдохновенные, страстныя минуты и бы-
ваетъ... Что мнѣ смерть, когда я знаю, что умру вдохновенный!
Чахотка такая болѣзнь, что не гаситъ, а сжигаетъ. Я и те-
перь—день и ночь въ музыкѣ... — Онъ вдругъ ясно и спокойно
взглянулъ на нее.—Я на васъ сердился; теперь не сержусь. Я
васъ жалѣю... Вы—еще при началѣ жизни. Когда васъ посѣтитъ
страсть, отдайтесь ей, не убивайте ее въ зародышѣ... Грѣхъ!

Новый припадокъ кашля остановилъ его. Совсѣмъ измучен-
ный, онъ легъ на ея подушку, она накрыла его ноги пледомъ,
и онъ забылся. Его глаза, закрытые бѣлыми вѣками, стали по-
хожи на слѣпые глаза статуй.

Нѣкоторое время она съ недоумѣніемъ смотрѣла передъ со-

*

132

бой. Потомъ она обратила взглядъ на своего мальчика. Ея глаза изъ блестящихъ стали темными и глубокими, а лицо приняло выраженіе тихаго, нѣсколько встревоженнаго и глубоко умиленнаго материнскаго счастья.

Когда она снова взглянула на Желехова, она не узнала его лица. Онъ дремалъ. Въ его чертахъ какая-то сильная мысль смѣшивалась съ безмятежнымъ спокойствіемъ, а на губахъ едва играла чистая, почти дѣтская улыбка. Ему снилась заря, которую онъ только-что мимоходомъ видѣлъ въ окнѣ, и снились звуки, которыми эта заря пѣла какой-то чудный гимнъ. И центромъ великой заря и великаго гимна, центромъ, въ которомъ они рождались и откуда сіяли и звучали по всему небу, была его грудь — и больная и мощная, и истощавшаяся и рождавшая. И основной нотой звучало: восторгъ, страсть, вдохновение, — счастье...

Дѣдловъ.

ЖИЗНЬ ХОРОША

ОЧЕРКЪ

I

— Москалику, вы живы? спрашивалъ фельдшеръ Чумаченко,
поднимаясь по крутой тропинкѣ къ вырытымъ въ старой свалкѣ
землянкамъ.

— А что мнѣ сдѣлается... слышался отвѣтъ изъ глубины
одной норы.—Не бойсь, не подохнемъ.

Этотъ вопросъ повторялся ежедневно все въ той-же формѣ,
и на него слѣдовалъ одинъ отвѣтъ. Но съ каждымъ новымъ
днемъ отвѣтъ дѣлался все слабѣе, и въ голосѣ москаля уже слы-
шалось то напряженіе, какимъ больные обманываютъ самихъ
себя. «Отъ-такъ зачепало чоловіка...» думалъ Чумаченко и встря-
хивалъ головой, какъ собака, проглотившая муху. Ему казалось,
что время бѣжало безсовѣстно быстро, какъ промывшая плотину
вода, но болѣзнь шла еще быстрѣе, и фельдшеръ Чумаченко ис-
пытывалъ состояніе того охотника, у котораго изъ глазъ ухо-
дятъ два зайца. Самые лучшіе рецепты оказывались недѣйстви-
тельными, а болѣзнь бѣжала, бѣжала, бѣжала...

Разъ больной посмотрѣлъ прямо въ глаза фельдшеру и спро-
силъ въ упоръ:

— А что, братику, плохи дѣла?..

— Да... т. е. нѣтъ... однимъ словомъ, вздоръ!..

136

— Да ты не виляй, пожалуйста... Вижу. Глупо.

По мертвенно-блёдному лицу больного промелькнула знакомая Чумаченко улыбка, которой онъ такъ не любилъ и которой даже боялся — вотъ умираетъ человѣкъ, а не можетъ бросить своей проклятой москалиной привычки. Именно эта улыбка дѣлала Чумаченко такимъ маленькимъ, но она всегда такъ неотrazимо тянула его къ себѣ... Теперь она говорила ему: ты боишься больше москаля, у котораго смерть на носу. Да, Чумаченко испытывалъ приступы настоящаго ужаса, уничтоженный собственнымъ безсиліемъ.

Землянка, въ которой лежалъ больной, походила на гнѣздо стрижа гдѣ-нибудь въ обрывѣ кругового берега. Старая прiисковая свалка, зароставшая наверху молодымъ лѣсомъ, хоронила въ себѣ много такихъ землянокъ, точно она была источена червями. Внутренность землянки едва позволяла повернуться. Налѣво отъ входа дымился слѣпленный изъ глины башкирскiй чувалъ, направо—дерновая лежанка, къ которой теперь былъ точно прикованъ больной, въ глубинѣ—разная приисковая снасть: кайлы, лопаты, ломъ, грохотъ. Надъ лежанкой деревянная полочка съ книгами и провизiей.

Больной лежалъ подъ желтымъ азямомъ, который облегалъ его вытянутое тѣло тощими складками. Русая голова рѣзко выдѣлялась на нестрой ситцевой подушкѣ. Загорѣлое лицо было блѣдно, сѣрые, строгiе глаза округлились, носъ заострился, а губы запеклись. Больной лежалъ спокойно и боялся сдѣлать малѣйшее движенiе, чтобы не вызвать лишняго припадка кровоотеченiя. Какое страшное слово: кровь... Вѣдь съ каждой каплей этой крови вытекала сама жизнь. Больной это чувствовалъ, и у него выступалъ холодный потъ на лбу, когда на языкъ появлялся вкусъ свѣжей крови—солоноватый и сладкiй, немного жирный и прѣсный. Онъ старался удержаться, чтобы не кашлянуть, но кровь одолѣвала... Послѣ каждого такого припадка являлась изнурительная лихорадка съ предательскимъ тепломъ, потомъ и холодомъ. Баранiй тулунъ не спасалъ отъ проникавшаго въ самыя кости холода, и зубы выбивали непозвѣстный маршъ.

137

Глядя на эту картину быстраго разрушенія, Чумаченко дѣлалось совѣстно за свое бычаче здоровье, за прекрасный аппетитъ, мертвый сонъ и то солнышко, которое цѣлые дни играло въ безоблачномъ небѣ надъ землянкой.

— Умереть это еще ничего... говорилъ больной, съ трудомъ переводя дыханіе.—Долгъ природѣ... Страшно умереть отъ глупой причины. Да... вѣдь я никогда не хворалъ, братику. Цѣлый годъ одной гнилой горошницей питался... по колѣно въ холодной водѣ цѣлые дни работалъ... и все ничего, а тутъ... ахъ, какъ все это глупо!..

— Умныхъ болѣзней нѣтъ, Евгенычъ... Въ природѣ есть только послѣдовательность.

Москаль Евгенычъ закрывалъ отяжелѣвшія вѣки и въ тысячу первый разъ повторялъ про-себя короткую исторію своей болѣзни, какъ всѣ больные. Вотъ онъ, такой здоровый, потный отъ работы въ шахтѣ, садится къ артельному котлу съ варевомъ. Аппетитъ волчій. На его долю достался кусокъ говядины съ раздробленной костью. Вѣдь тысячи разъ каждыйѣлъ такую говядину, а Евгенычъ хотѣлъ проглотить и остановился—тамъ, въ горлѣ, ножемъ остановилась острая кость. Мало ли людей давится костями, и ничего, все сходитъ съ рукъ. Чумаченко произвелъ обычную въ такихъ случаяхъ операцію и протолкнулъ кость изъ пищепровода въ желудокъ. Евгенычъ почувствовалъ себя сразу здоровымъ и послѣ операціи опять вышелъ на работу. Но зато ночью у него появился первый припадокъ кровохарканія: кровь пошла печенками, а потомъ начала сочиться капля за каплей. Теперь онъ питался своей собственной кровью... Умереть отъ того, что подавился костью—нѣтъ, это слишкомъ глупо!

— А какъ на приискѣ идутъ работы? спрашивалъ Евгенычъ приходившихъ его провѣдать, чтобы отвлечь мысль отъ своей болѣзни.

— Ничего, работаютъ...

Отъ приходившихъ такъ и вѣяло жизнью, точно они вносили съ собой въ землянку и воздухъ, и свѣтъ, и запахъ только-что разрытой земли, и ароматъ степной травы.

138

II

Тамъ, за предѣлами землянки, время бѣжало такъ быстро, а въ землянкѣ оно тянулось съ убійственной медленностью, какъ въ тюрьмѣ или въ могилѣ. Да, это и была могила, которая давила больного впередъ, стоило ему закрыть глаза. Особенно тяжелы были ночи, когда потухали послѣдніе огоньки и воцарялась тишина. Только работала паровая машина, откачивавшая воду изъ шахты съ тяжелымъ хрипѣньемъ, точно она задыхалась отъ непосильной работы.

— Пожалуйста, не затворяй дверь! просилъ больной, когда кто-нибудь изъ сосѣдей по свалкѣ припиралъ его снаружи.

Дверь замѣняла окно. По пѣлымъ часамъ Евгенычъ наблюдалъ въ нее одну и ту-же картину: прямо утесистая гора Немойка, врѣзывавшаяся крутымъ мысомъ въ глубокую котловину; налѣво уходила холмистая гряда; вдали чуть брезжился синеватый просторъ разбѣжавшихся кругомъ горъ. По дну лога съ шумомъ летѣла говорливая горная рѣченка Черемшанка, разливались по канавамъ, прудкамъ и желобамъ. На откосѣ Немойки лѣпился кое-какъ сгороженный сарай, поставленный надъ шахтой; длинная желѣзная труба отъ паровой машины дымилась надъ этимъ сараемъ день и ночь. А тамъ внизу, по всему течению Черемшанки, отъ зари до зари шла неустанная работа, точно шевелился разрытый муравейникъ. Ахъ, какъ любилъ Евгенычъ все это, а особенно своихъ товарищей по работѣ: какой былъ сильный и предпріимчивый народъ, съ той особенной азартной складкой характера, какой отличаются всѣ промысловые рабочіе. И въ этой картинѣ природы, и въ этихъ людяхъ было что-то такое особенное, безконечно дорогое ему, чего нѣтъ и въ поминѣ тамъ, въ коренной Россіи: тутъ чувствовался широкій размахъ, дикое веселье и бившая ключемъ энергія.

Изъ своей норы Евгенычъ видѣлъ, какъ занимался рабочій пріисковый день и какъ онъ кончался. Мягкій лѣтній сумракъ быстро сгущался внизу. Затихшій рабочій шумъ смѣнялся теперь

139

громкимъ говоромъ одной Черемшанки—да, она говорила, говорила безъ конца, то ласково и любовно, то сердито или ворчливо. Ночныя тѣни и ночные звуки росли вмѣстѣ, по мѣрѣ того какъ замиралъ яркій дневной свѣтъ. Когда ночной туманъ заливалъ всѣ ущелья и котловины, получалась замѣчательная иллюзія: кругомъ стояло бѣло-молочное море, поднимавшее высокіе гребни каменныхъ волнъ. Да, это были настоящія волны, оперенные зеленой пѣной лѣпившагося по шиханамъ лѣса, а между ними, какъ морское судно, неподвижно остановилось горбившееся приисковое строеніе—съ маленькими лодками, когда онѣ попадаютъ между двумя волнами, бываетъ такой моментъ нерѣшительности: вода точно распахнется скользящей и переливающейся пропастью, волна съ размаху несется выше, съ шипѣньемъ закручивая пѣну, а жалкая скорлупа стоитъ на одной точкѣ, дожидаясь подкатывавшейся снизу невидимой силы, которая вынесетъ на самый гребень.

Короткая лѣтняя ночь кажется Евгенычу безконечной. Онъ почти не спитъ, и тяжелое полузабытье полно грезъ. Просыпаясь, онъ ищетъ глазами двери, точно боится, что вмѣстѣ съ ней закроется для него послѣдній свѣтъ. Въ чувалѣ тлѣетъ огонь—чья-то добрая рука приноситъ который день дрова и подкидываетъ ихъ на огнище. Вся теплота уходитъ въ трубу, но это очищаетъ воздухъ.

Одиночество—какая это страшная вещь... Мысли больного уносятся туда, въ коренную Россію, гдѣ онъ родился и выросъ. Тамъ онъ ничего не оставилъ, но его все-таки тянетъ къ роднымъ мѣстамъ, и это чувство проснулось именно теперь, какъ реакція ослабѣвшаго чувства.

— Зачѣмъ? вслухъ думаетъ онъ, прислушиваясь къ звукамъ собственнаго голоса.—Не стòитъ...

Вѣдь онъ, все равно, ушелъ навсегда и давно умеръ для этой родины. Но зачѣмъ тамъ, въ логу наливается вода и подступаетъ все ближе къ землянкѣ... Такая холодная вода, которая ползетъ въ гору, какъ змѣя. Евгенычъ еще маленькиі, и ужасъ охватываетъ его дѣтское сердце... А вода все ближе и уже

140

первыя струйки лижутъ ноги. Ахъ, да это сонъ, бредъ. Холодно внутри, и опять этотъ вкусъ свѣжей крови... Кругомъ все тихо. Жалуется одна рѣчонка въ осокѣ да отпыхиваетъ паровикъ. Въ головѣ Евгеныча проносятся обрывки мыслей и отдѣльныя звенья воспоминаній. Вотъ онъ бѣднякъ и пробиваетъ себѣ дорогу. Нужно одолѣть груды ненужныхъ никуда учебниковъ, перебиваться на грошовыхъ урокахъ, и къ чему? кому нуженъ этотъ слишкомъ «дорогой хлѣбъ науки». Былъ моментъ, когда Евгенычъ хотѣлъ покончить съ собой, но его спасло молодое здоровье. Наука брошена, и Евгенычъ очутился въ разрядѣ тѣхъ интеллигентныхъ бродягъ, которыхъ становится все больше и больше. Тысячи недоучекъ и неудачниковъ бродятъ по родинѣ и не находятъ себѣ куска хлѣба, когда каждый рабочій имѣетъ его и долженъ имѣть. Онъ видитъ массу ненужныхъ страданій, непосильную борьбу съ традиціями и предразсудками, и все это чувствуетъ въ самомъ себѣ. Исканіе привилегированнаго мѣста, легкаго хлѣба, благороднаго труда, труда по призванію — вотъ гдѣ погибель... Нужно все это бросить и уйти туда, гдѣ разлеглась вольная земля, гдѣ вольные люди, гдѣ вольный трудъ. Евгенычъ на золотыхъ промыслахъ простымъ рабочимъ, и какъ онъ счастливъ, что можетъ работать наряду съ другими. Отчаянная приисковая вольница чаруетъ его, онъ сростается съ ней и въ три года перерабатывается въ приисковаго волка. О, онъ прошелъ длинный путь тяжелаго искуса и остается сдѣлать немного... У него есть цѣль, жизнь полна, впереди свѣтло. Но зачѣмъ опять поднимается эта вода, которая хочетъ поглотить его?..

— Москалику, вы живы?..

— Несовсѣмъ...

Зачѣмъ умирать, когда тѣло еще полно силы, зачѣмъ глупо умирать—послѣдняя мысль давила Евгеныча, какъ могильная плита.

141

III

— Скоро? спрашивалъ Евгенычъ.

— Да... т. е. нѣтъ... Конечно, всѣ мы подъ Богомъ, хотя...

— Довольно...

Голова больного откинута, глаза полуоткрыты. Чумаченко сидитъ на обрубкѣ бревна и считаетъ пульсъ: дѣло скверно...

— А ты слышишь, какъ работаетъ паровикъ? спрашиваетъ больной, открывая глаза.

— Нехай работаетъ...

— Нѣтъ, хорошо... Что-то такое бодрое есть въ каждой машинѣ... однимъ словомъ, сила. Дв...

Ему было тяжело говорить, но Чумаченко не противорѣчилъ: все равно москаль умретъ, такъ пусть хоть «выговорится» передъ смертью — это иногда бываетъ. Здоровый Евгенычъ не любилъ болтать, а съ такими субъектами именно и случаются припадки предсмертной болтливости, точно они хотятъ заразъ вылить все, чтò притаили въ себѣ.

— Чумакъ, ты — хохолъ... ты не поймешь меня... стоналъ Евгенычъ, тяжело перекатывая голову на подушкѣ.

— Усе пойму...

— А я все думалъ о томъ... глупо, конечно... Мучился... а дѣла сколько впереди... Гору хотѣлъ повернуть и повернулъ бы, да вотъ подавился — ахъ, какъ меня мучила эта кость... Все время мучила: глупо такъ кончить... Все думалъ... о чемъ я думалъ?... Чумакъ, я видѣлъ себя богатымъ... жила найдена, и я ее берегъ... О, я скоро былъ бы богатымъ и только хотѣлъ до конца пройти свой искусъ... Это нужно. Впереди былъ миллионъ. Понимаешь ты, чтò значитъ это слово?... Оно мнѣ кружило голову... Теперь я работаю только своими двумя руками, а тогда сталъ бы работать тысячами такихъ рукъ. И не для себя... Много ихъ пропадаетъ напрасно: молодыхъ, здоровыхъ... Всѣхъ бродягъ устроилъ бы... Тамъ въ Расеѣ дѣлать нечего... нужно уходить на Уралъ, на Алтай, въ Среднюю Азію, въ Закавказье,

142

въ Уссурійскій край... О, я ужь видѣлъ всё эти благословенныя
мѣста: я обошелъ ихъ и видѣлъ золотые сны... Какъ это было
хорошо: милліоны людей найдутъ тамъ свой хлѣбъ... Нѣтъ, у
меня голова кружится...

— Будетъ вамъ, москалику... Тоже придумали: этого не можно.

— А вѣдь машина-то работаетъ, день и ночь работаетъ...
Слышишь?

— Чую...

— Камень попался—камень долбитъ... воду отливаетъ. По-
мнишь, какъ говоритъ Фаустъ:

Тогда скажу я: «Чудное мгновенье,
Прекрасно ты... Остановись!»
Я высшій мигъ теперь вкушаю свой...

— Да будетъ вамъ, москалику... Дурень былъ вашъ Хфаустъ.
Не можно такъ, я вамъ кажу...

Евгенычъ лежалъ и улыбался, улыбался тому внутреннему
міру, который расцвѣталъ въ немъ. Онъ съ открытыми глазами
видѣлъ яркія грезы своего воображенія и чувствовалъ себя такъ
легко, какъ никогда.

— И вдругъ какая-то глупая кость... не унимался больной,
продолжая вслухъ свою мысль. — Голодный тифъ, дифтеритъ—
чтo угодно, но не такая глупая смерть... Меня это убивало...
смерть не одинъ разъ уже приходила ко мнѣ сюда, въ землянку,
и я чувствовалъ, какъ послѣдняя кровь начинала остывать въ
жилахъ... Опять подступала холодная вода, и я чувствовалъ, какъ
начинаю тонуть... Но вѣдь оно не умретъ, значитъ, не умру
и я. Я буду тутъ, съ этими людьми, которые придутъ сюда...
вездѣ... О, ихъ такъ много, и я такъ ихъ всѣхъ люблю! Есть
идеи и чувства, которые висятъ въ воздухѣ. Я не чувствую
себя больше одинокимъ, и жизнь хороша. Не я, такъ другой, не
другой, такъ третій: оно идетъ... Все равно, какъ на войнѣ:
одинъ палъ, но строй сомкнулся и идетъ впередъ... и чтo зна-
читъ этотъ одинъ?... Чумакъ, слышишь, какъ работаетъ маши на...

143

Ночь была холодна, потому-что надъ землей не стояло въ
небѣ ни одного облачка. Цѣлые хороводы яркихъ звѣздъ величаво
озаряли и горы, и лѣсъ, и долины, и тихо-плакавшую воду.
Въ землянкѣ Евгеныча давно потухъ огонекъ, и царила мертвая
тишина. Когда утромъ одинъ изъ рабочихъ завернулъ провѣ-
дать Евгеныча, его уже не было—на дерновой лежанкѣ покоился
холодный трупъ. На побѣлѣвшемъ лицѣ застыла улыбка... На-
бѣжали изъ землянокъ приисковыя бабы и начали потихоньку
причитать:

— Охъ, родненькій, и глаза-то закрыть некому!.. Тоже,
поди, мать была...

— За фершеломъ надо спосылать: порядокъ...

Приѣхалъ Чумаченко, завернулъ въ землянку и заплакалъ.
А надъ горами весело играло лѣтнее солице, гдѣ-то въ кустахъ
заливалась птичка, пахло свѣжей травой. Около землянки Евге-
ныча долго не расходилась толпа приисковыхъ рабочихъ.

— Отъ-то мудреный былъ человекъ... думалъ Чумаченко,
соображая, какъ хоронить москаля.

Д. Сибирякъ.

ЧЕРВОНЕЦЪ *)

Жилъ въ Москвѣ отставной генералъ знатнаго рода. Любилъ хорошо поѣсть, принималъ гостей, держалъ за дорогую цѣну повара, — померъ. И остался отъ него малолѣтний сын Андрей. Вошелъ Андрей въ лѣта, принялъ отцовское наслѣдство — пристрастился къ картежной игрѣ. Днемъ — спалъ, ълѣ, выбѣжалъ на гулянье, ночью же — уходилъ въ игорные дома и проводилъ тамъ время до разсвѣта. Но вотъ — надоѣло ему московское житье. Продалъ онъ какое осталось отъ отца добро, собралъ деньги, выправилъ паспортъ, поѣхалъ въ чужія земли — въ городъ Парижъ. И тамъ еще того больше затянулся въ игру и сталъ проводить разсѣянную жизнь. И по нѣкоторомъ времени узналъ онъ — есть такіе дома, гдѣ играютъ не въ карты, а устроено колесо съ номерами; колесо вертится точно въ ящикѣ, прыгаетъ костяной шарикъ по колесу; и если упадетъ шарикъ на томъ номерѣ, на который положишь деньги — бери вдвое, вдесятеро и больше, смотря по номеру, а ежели на иномъ номерѣ упадетъ шарикъ — беретъ тотъ, чье колесо. И Андрею очень понравилась такая игра. По цѣлымъ ночамъ сидѣлъ онъ у колеса, ловилъ глазами, куда упадетъ шарикъ. Въ головѣ у него шумѣло, какъ отъ вина, — либо онъ положитъ кучку денегъ и его кучку сгребетъ къ себѣ хозяинъ колеса, либо ему придвинутъ кучку золота съ счастливаго номера. И его жизнь въ томъ и проходила, что

*) Въ нѣкоторой части заимствовано изъ Фр. Конпе.
Отдѣлъ II.

10

146

либо отъ него сгребутъ, либо ему придвинутъ. И такъ прошло
пять лѣтъ.

Вотъ разъ онъ игралъ и не повезло ему. И вошелъ въ азартъ,
ставилъ нѣсколько часовъ къ ряду большія деньги—и не вышло
ни одного счастливаго номера. И вдругъ увидалъ, что послѣдній
его сторублевый билетъ перешелъ къ хозяину колеса. Пошарилъ
Андрей въ карманахъ — ничего не нашлось, проигрался до-тла.
Вылѣзъ онъ изъ-за стола — голова кругомъ идетъ, на ногахъ
шатается, побоялся, чтобъ не упасть, присѣлъ поодаль на ска-
меечку. Сѣлъ, глядитъ мутными глазами... видитъ — тѣснятся у
стола другіе игроки, горятъ огни, по зеленому сукну золото
шуршитъ—то къ себѣ загребетъ хозяинъ, то къ игрокамъ подви-
нетъ; и лицо у хозяина жесткое, холодное, а у игроковъ —
жадныя лица, осунулись, глаза такъ и впились въ колесо; по-
стукиваетъ шарикъ, колесо кружится то туда, то сюда.

И вспомнилъ Андрей — прошло пять лѣтъ: люди жили, лю-
били, горевали, радовались, а онъ все здѣсь, все вокругъ колеса.
И какъ подумалъ, что раззоренъ теперь, потерянъ, что нѣтъ у
него больше денегъ — противно сдѣлалось ему жить. И вотъ
вспомнилъ — изъ всего отцовскаго добра остались у него писто-
леты, дома, въ столѣ лежатъ, и сказалъ самъ себѣ: противно
мнѣ жить, дай пойду и застрѣлюсь. И только сказалъ — взяла
его усталость, прислонился онъ къ стѣнкѣ и заснулъ глубокимъ
сномъ. Но спалъ недолго. Проснулся—попрежнему болитъ го-
лова и въ сердце точно покалываетъ. Взглянулъ на часы— скоро
полночь. Потянулся Андрей, зѣвнулъ и пошелъ къ дверямъ. А
въ головѣ одна мысль: пойду и застрѣлюсь.

Въ томъ домѣ постоянно пребывалъ полячокъ одинъ — панъ
Дронскій. Былъ когда-то богатъ, весь проигрался, а теперь тѣмъ
и жилъ, что выпрашивалъ по мелочи у игроковъ. Что выпро-
ситъ, сейчасъ и поставитъ на колесо, иной разъ выиграетъ без-
дѣлицу, другой — проиграетъ, на ходу поѣстъ, попьетъ, и все
торчитъ — либо у колеса, либо у дверей. Былъ человѣкъ поте-
рянный, несчастный. Увидалъ онъ, что Андрей собирается ухо-

147

дить, кинулся къ нему, поймалъ за рукавъ, заглядываетъ въ
глаза, шепчетъ:

— Одолжите мнѣ пять франковъ. Вотъ ужь два дня слѣжу
я за колесомъ—семнадцатый номеръ ни разу не выходилъ. Руку
даю на отсѣченье—пробьетъ полночь, выйдетъ семнадцатый но-
меръ. Одолжите пять франковъ.

Андрей только плечами пожалъ. Не то что пяти франковъ—
у него и мѣдной копейки не оставалось. Полянокъ забормоталъ
что-то по-своему, отсталъ отъ Андрея.

Вышелъ Андрей въ лакейскую, одѣлъ шубу, слышитъ гово-
рятъ лакеи: завтра рождество. И точно засосало Андрея отъ
этихъ словъ. Вспомнилъ онъ свои беззаботные годы, вспомнилъ
мать, отца, слугъ, нянекъ, всѣ ухаживали за нимъ, нѣжили его,
лелѣяли. И вотъ какъ дымъ, какъ тѣни отъ бѣгущаго облака,—
жили, страдали, любили, радовались, померли... и никого нѣтъ.
Еще скучнѣе сдѣлалось Андрею. Выскочилъ онъ на улицу, за-
пахнулся, шибко пошелъ. Было темно. Рѣдко, далеко другъ отъ
друга, горѣли фонари въ глухой улицѣ. Только-что выпалъ глу-
бокій снѣгъ. Морозило.

Вотъ поравнялся Андрей съ фонаремъ и видитъ—у рѣзныхъ
воротъ огромнаго дома сидитъ вся въ снѣгу дѣвочка лѣтъ шести.
Едва прикрыта лохмотьями. Одна ножка обута, другой башма-
чокъ лежитъ возлѣ, на снѣгу. Была непомѣрная стужа, но дѣ-
вочка видно намучилась и крѣпко спала: ея маленькая головка и
костлявое плечико будто приросли къ стѣнѣ; холодный камень
былъ ей вмѣсто постели. Калко сдѣлалось Андрею и подумалъ
онъ: возьму я малютку къ себѣ и обогрѣю, дамъ ей на ночь
пріютъ. И протянулъ руку, чтобъ разбудить дѣвочку. И вдругъ
видитъ—въ томъ башмачкѣ, который валялся въ снѣгу—блеститъ
что-то ясное. Посмотрѣлъ Андрей ближе—блеститъ червонецъ.

Проходилъ раньше Андрея добрый человѣкъ, увидалъ башма-
чокъ возлѣ заснувшаго ребенка, вспомнилъ рождественскій обы-
чай, положилъ въ башмачокъ щедрую милостыню. И сказалъ
себѣ: проснется дитя, найдетъ червонецъ; обрадуется, пойметъ,
что не совсемъ еще оно покинуто на бѣломъ свѣтѣ.

*

148

Андрей хотѣлъ поскорѣе разбудить дѣвочку, объявить ей эту радость—указать на червонецъ... Но вдругъ, надъ самымъ своимъ ухомъ, услыхалъ онъ, точно въявь, голосъ того полячка; будто шепчетъ полячокъ: «Вотъ ужъ два дня слѣжу я за колесомъ—семнадцатый номеръ ни разу не выходилъ; руку даю на отсѣченье—пробьетъ полночь—выйдетъ семнадцатый номеръ».

И захотѣлось Андрею украсть червонецъ у нищей дѣвочки.

Скажи Андрею кто-нибудь прежде: вотъ придетъ время, и ты обокрадешь нищаго,— Андрей подумалъ бы, что тотъ человекъ къ не въ своемъ умѣ. И дѣды, и прадѣды Андрея считались за честныхъ людей, были въ большомъ почетѣ за ихъ твердость и прямоту. Самъ Андрей хотя и былъ игрокъ и велъ безпутную жизнь, но не воровалъ, не лгалъ, не обманывалъ,— гордился, что происходитъ отъ честнаго и знатнаго рода.

И вотъ оглянулся онъ туда и сюда, видитъ—кругомъ пусто, фонари едва свѣтятся, людей нѣтъ,— нагнулся, схватилъ червонецъ изъ башмачка, зажалъ его въ руку и со всемъ ногъ бросился бѣжать къ игорному дому. Прыжками взбѣжалъ онъ на лѣстницу, распахнулъ настежь двери въ проклятую комнату и очутился у колеса какъ разъ въ ту минуту, когда часы начали бить нолочь. Бросилъ онъ червонецъ на столъ, проговорилъ хриплымъ голосомъ:

— Семнадцатый номеръ на всем.

Выигралъ семнадцатый номеръ. Вышло Андрею въ тридцать-пять разъ больше червонца. Поставилъ онъ всем тридцать-пять золотыхъ на двойную ставку. И опять выигралъ. Поставилъ еще—и выигралъ. И еще нѣсколько разъ ставилъ двойныя ставки и всем выигрывалъ. Передъ нимъ лежали груды золота и бумагекъ. Онъ пгралъ внесь себя, безъ всякаго разсчета, точно пьяный, но какой номеръ ни задумывалъ—всѣ выходили на выигрышъ. Удача была неслыханная, небывалая. Всѣ игроки отстали играть и удивлялись на Андрея. Панъ Дронскій не сводилъ съ него глазъ... У самого хозяина кривились и тряслись губы.

Десятью оборотами колеса Андрей вернулъ весь свой проигрышъ, все, чтò было имъ прожито изъ отцовскаго наслѣдства.

149

И такъ повалило къ нему счастье, что теперь онъ ужь былъ
впятеро, вдесятеро богаче, чѣмъ послѣ смерти отца. Онъ торо-
пился, когда бѣжалъ къ колесу, и нѣ успѣлъ снять шубу. И теперь
въ карманы шубы напихивалъ деньги. Мало того — сюртукъ,
жилетъ, табачница, носовой платокъ — все, во чтò можно было
спрятать деньги,— все было нагружено золотомъ и скомканными
бумажками. А онъ все игралъ и все съ тѣмъ-же счастьемъ.

Но, играя будто въ изступленіи, точно пьяный отъ неслы-
ханной удачи, онъ нѣтъ-нѣтъ да и схватывался за сердце.
Тамъ опять начинало покалывать; болѣло словно отъ обжога.
Маленькая нищая не выходила у него изъ головы. Самъ ставитъ,
говоритъ какой номеръ, прячетъ деньги, а самъ думаетъ: «Тамъ
ли еще дѣвочка? на томъ ли мѣстѣ?» И утѣшаетъ себя: «О,
конечно, она тамъ. Куда ей дѣться. Какъ только пробьетъ часъ—
уйду отсюда. Я возьму ее, отнесу домой, уложу на свою постель,
отогрѣю. Воспитаю ее... дамъ ей приданое. Всю жизнь буду
любить и лелѣять какъ родную дочь... Всю жизнь, до самой
смерти!»

Но пробилъ и часъ, и четверть, и полчаса, и три четверти
второго... Андрей никакъ не можетъ оторваться отъ проклятаго
колеса.

За минуту до двухъ часовъ хозяинъ всталъ и сказалъ:

— Сколькими деньгами я отвѣчалъ за колесо — всѣ ты выигралъ. Не могу больше отвѣчать.

Закричали, засуетились игроки, обступили Андрея. Поднялся Андрей, растолкалъ игроковъ, въ одинъ прыжокъ очутился у дверей, сбѣжалъ съ лѣстницы, прямо бросился къ тому дому. И издалека еще примѣтилъ—горитъ у воротъ фонарь, и видно, что на камнѣ лежитъ малютка. — Слава Богу! сказалъ Андрей,— она еще здѣсь.—И онъ подбѣжалъ къ ней и взялъ ее за ручки... Ручка была холодная. У Андрея выступили слезы отъ жалости.

— Господи, Господи, сказалъ онъ, — какъ-же ей холодно, бѣдняжкѣ.

И ухватилъ ее на руки. Головка повисла у дѣвочки, но она

150

не проснулась. И подумалъ Андрей: «Какъ крѣпко спится въ
эти годы».

Чтобы согрѣть—онъ прижалъ ее къ себѣ. И пожелалъ раз-
будить, хотѣлъ поцѣловать въ глазки. Вдругъ видитъ—пріоткрыто
вѣко и зрачокъ высматриваетъ оттуда тусклый, неподвижный,
какъ стеклянный. Похолодѣлъ Андрей — пришло ему въ голову,
что дѣвочка замерзла. Приложился онъ къ ея губкамъ — нѣтъ
дыханія. И поднесъ ее ближе къ фонару и посмотрѣлъ—и уви-
далъ, что она мертвая.

Страшно сдѣлалось Андрею. Выпустилъ онъ изъ рукъ мер-
твос тѣло, положилъ на камень, пошелъ тихо, тихо, спотыкается
на ходу. Пришелъ домой, щелкнулъ ключемъ въ замкѣ, бросилъ
какъ ни попала шубу, легъ ничкомъ на кровать... И лежалъ безъ
памяти.

Прошло часа три. Очнулся Андрей... Въ окнахъ едва свѣт-
лѣется отъ зимней зари. И видитъ—насупротивъ него сидитъ на
стулѣ полячокъ, куритъ. Дверь на замкѣ, ночь, — но Андрею и
въ голову не пришло удивиться, что у него въ горницѣ сидитъ
полячокъ. Будто такъ надо. Приподнялся Андрей, сѣлъ на по-
стели, оперся руками, смотритъ, ждетъ, что ему гость скажетъ.
И тотъ сказалъ:

— Ты чтò же деньги-то зря разбросалъ: вѣдь тутъ, братъ,
безъ малаго сто тысячъ.

— Я и самъ знаю, что сто тысячъ, отвѣтилъ Андрей.

— А знаешь—прибери. Не щепки.

— Не щепки, да проклятыя. Изъ-за нихъ человѣкъ пропалъ.

Засмѣлся полячокъ.

— Это ты про нищенку, что-ль? Коли про нищенку, такъ на-
прасно. Не ты—другой бы взялъ. Статочное ли дѣло червонцу
въ стоптанномъ башмакѣ валяться.

— Я укралъ — не другой. Черезъ меня пропала, не черезъ
другого.

— Чудачина ты! Вотъ у тебя были деньги, и ты ихъ про-
матывалъ куда—зря. Ужели, думаешь, у твоихъ дверей не за-
мерзали люди?

151

— Можетъ и замерзали, сказалъ Андрей.

— Вотъ и у отца твоего были деньги,— у него-то за окнами не помирали отъ нужды?

— Можетъ и помирали.

— Вотъ и у дѣдовъ, и у прадѣдовъ твоихъ были деньги, а стопло выйти на улицу, и у людей не было хлѣба и одежды. Развѣ не пропадали люди съ холода и голода?

— Всегда пропадали, сказалъ Андрей.

— Стало-быть всѣ вы отъ перваго до послѣдняго—воры и душегубцы.

— Нѣтъ не воры—намъ родъ честный.

— А коли весь родъ честный, и ты не извергъ въ своемъ родѣ. Что ты сдѣлалъ такого, чтобъ испугаться? У дѣдовъ твоихъ въ глазахъ люди пропадали, и у тебя человѣкъ пропалъ. Цѣна одинаковая. И всѣ вы въ почетѣ за вашу честь, потому что такъ устроено въ мірѣ. Одинъ богатъ—другомуѣсть нечего, одинъ—молодымъ помираетъ, другой—зоветъ смерть, и она не идетъ къ нему. Кто ты такой, что бунтуешься противъ установленнаго порядка?

— Я не бунтуюсь. Мне страшно. Душа черезъ меня пропала, сказалъ Андрей.

Онять усмѣхнулся полячокъ.

— Вѣдь это смѣхъ сказать, проговорилъ онъ,— сидишь ты за стекломъ и даешь человѣку замерзать—ничего! а прошелъ, мимо и далъ замерзнуть—мучаешься и проклинаешь день своего рожденія. Скажи, не одинаковая-ли погибель людямъ, и не одинъ-ли грѣхъ?

— Коли такъ—мне еще страшнѣе, отвѣтилъ Андрей.

— Вотъ и не умѣешь думать. Не отъ тебя погибель и не отъ тебя грѣхъ. Выдумай такъ, чтобъ всѣ равно были сыты и одѣты, равнò умны, равнò здоровы, чтобы волкъ не душилъ ягненка и ястребъ оберегалъ цыплятъ. Попробуй, выдумай.

— Какъ выдумать—это не отъ меня.

— Значить, не отъ тебя и люди погибаютъ и не твой грѣхъ.

152

Значитъ—предуставлено. Значитъ—нечего и пугаться. Кто установилъ, тотъ и пускай путается, того и грѣхъ.

Поискалъ Андрей, чтò сказать, и не нашелъ. И ему сдѣлалось легче отъ того, что онъ не нашелъ чтò сказать. И какъ сдѣлалось легче, посмотрѣлъ онъ и видитъ — лицо у полячка стало сѣрое, неясно отличается, будто въ тонкомъ снѣ. И подумалъ, Андрей: «Неловко молчать, надо мнѣ сказать что-нибудь»—и сказалъ чтò пришло въ голову:

— Отцы не знали, чтò дѣлали. А я зналъ и погубилъ душу.

— Разсказывай еще! выговорилъ полячокъ,—кабы ты погубилъ—ты придушилъ бы ее и пошелъ прочь. Но ты этого не сдѣлалъ. Замерзла! обокрадена! Не будь тебя—все равно бы замерзла, и деньги все равно украли бы. Разница въ томъ и составитъ,—другой взялъ бы червонецъ да и пропилъ, а ты изъ одного червонца нажилъ богатство. Ты умный человекъ, Андрей.

Андрей промолчалъ.

— А вѣдь это все я! похвалился полячокъ,—не шепни я тебя про семнадцатый номеръ, ты бы и думать забылъ. Но вотъ теперь ты богатъ.

— Все ты, сказалъ Андрей и отвратилъ глаза—не могъ больше смотрѣть на полячка—и началъ дрожать съ головы до ногъ.

Андрей поднялъ голову; опять ему сдѣлалось легче.—Говори еще, сказалъ онъ,— можетъ-быть я и совсемъ оживу.— И вдругъ полячокъ пристально посмотрѣлъ на Андрея, поднялся съ мѣста, передвинулся неслышными шагами въ темный уголъ горницы и, когда загово рилъ оттуда — голосъ его сдѣлался глухой и невнятный.

— Что по-твоему дороже, спросилъ онъ Андрея,—одна-ли душа человѣческая, или чтобъ тысячи не померли напрасной смертью?

— Чтобы тысячи не померли напрасной смертью, сказалъ Андрей.

153

— Подбери же деньги. Устроишь на нихъ богадѣльни, пріюты, странно-пременные дома. Благо будетъ тысячамъ, а дѣвчонка-то пропала всего одна.

— Вѣрно, что одна! Вѣрно. что тысячи прокормлю и спасу отъ напрасной смерти! вскрикнулъ Андрей и захлопалъ въ ладоши отъ радости. И оглянулся. Видитъ—никого нѣтъ, въ горницѣ отсвѣтчиваетъ краснымъ отъ зари, на полу шуба лежитъ, золото валяется.—Надо прибрать, подумалъ Андрей и хотѣлъ спустить ноги съ постели. Вдругъ—опять его кольнуло въ сердце. Схватился онъ рукою за рубашку, самъ смотритъ за дверь, не можетъ оторваться. Точно его кто тянетъ туда... И слышитъ — стучать въ дверь тихо, тихо:

— Тукъ, тукъ, тукъ.

Побѣлѣли губы у Андрея. Хочетъ онъ спросить: кто тамъ?— и не можетъ—языкъ не поворачивается. И вдругъ — скрипнула дверь, подвинулась... Прикрылся Андрей одѣяломъ, сползъ съ кровати, началъ задомъ къ стѣнѣ пятиться. И не сводитъ глазъ съ двери. Онъ помнилъ, что дверь на замокѣ, и не удивлялся, что она отворяется. Онъ даже не думалъ объ этомъ... будто такъ надо. Онъ только леденѣлъ отъ страха, потому что зналъ кто за дверью. И вотъ видитъ—отворилась дверь на полъаршина, вы- сунулось дѣтское личико изъ — за двери — синее, испитое, вѣко пріоткрыто, зрачокъ тусклый, неподвижный, точно стеклянный.

Вскрикнулъ Андрей страшнымъ голосомъ, заслонилъ руками лицо, палъ какъ убитый громомъ.

Сбѣжались люди, выломали замкнутую дверь, увидали мертваго человѣка и много золота.

А. Эртель.

ОДИНЪ ИЗЪ ПОБЪЖДЕННЫХЪ

РАЗСКАЗЪ ВЪ СТИХАХЪ

I

Въ окно чуть брезжитъ лучь мерцающій разсвѣта,
А труженникъ пера въ безмолвы кабинета
Сидитъ еще, склонясь надъ письменнымъ столомъ
Съ-какимъ то мертвеннымъ, измученнымъ лицомъ,
Гдѣ слѣдъ оставила гнетущая забота,
Ночей безсонныхъ рядъ и спѣшная работа.
Да, онъ торопится: давно, за шагомъ шагъ
Слѣдить за нимъ его неумолимый врагъ,
И этотъ врагъ—болѣзнь. Вотъ скоро три недѣли,
Какъ онъ вернувшись съ печальныхъ похоронъ
Таварища, едва добрался до постели.
Продрогши до костей, измученъ, истомленъ—
Нескоро онъ заснулъ. Предъ нимъ мелькали дроги,
Которыя съ трудомъ тащила пара клячъ
По кочкамъ и камнямъ разъѣженной дороги.
Онъ слышалъ и дѣтей осиротѣлыхъ плачъ,
И жалобы жены нежданно овдовѣвшей,
Отъ горя и заботъ внезапно постарѣвшей.
Давно-ль была она красива, молода,
Давно-ли въ ихъ кружкѣ товарищески-шумномъ
Являлась она со словомъ остроумнымъ,
Съ веселой шуткою? Случалася бѣда—
Къ ней обращались за помощью, совѣтомъ,
И сзяряло всѣхъ какимъ-то чуднымъ свѣтомъ,
И вѣяло тепломъ отъ искреннихъ рѣчей,
Отъ взора мягкаго большихъ ея очей.
Онъ помнилъ хорошо ихъ скромныя собранья,
Бесѣды шумныя о разныхъ ёлобахъ дня,
Порой—горячій споръ, остроты, восклицанья
И чаепитіе у яркаго огня.
Хозяйка иногда садилась къ юртепьяно,
Смѣнялись чередой и Глинка, и Гундь,

156

И часто лучъ зари заглядывалъ въ окно...
Все это вспемнилъ онъ, когда среди тумана
Стоялъ у свѣжаго могильнаго холма.
Въ природѣ, на душѣ вездѣ царила тьма
Глухая, скорбная... Такъ мрачно, такъ уныло
Звучали рѣчи ихъ надъ дорогой могилой
Подъ монотонный шумъ осеняго дождя
И вѣтра стонъ въ вѣтвяхъ деревьевъ обнаженныхъ.
Кругомъ виднѣлося немало огорченныхъ
Сочувствующихъ лицъ. Немного погодя,
Всѣ тихо разбрелись съ пустѣвшаго кладбища.
Едва къ семи часамъ, трясясь по мостовой
На дрожкахъ подъ дождемъ, продрогшій, чуть живой
Достигъ онъ своего невзрачнаго жилища.
Обрывки горькихъ думъ кружились въ головѣ,
Его тревожила забота о вдовѣ,
О дѣтяхъ-сиротахъ. Но чтò же будетъ съ ними?
Зловѣщая нужда охватитъ ихъ своими
Сѣтями прочными, заставитъ ихъ пройти
Чрезъ цѣлый рядъ обидъ, жестокихъ униженій,
Тяжелаго труда, безчисленныхъ лишеній—
Всю радость бытія оставивъ на пути,
Всю прелесть юности съ невинной чистотою...
Ужасная судьба! Его покойный другъ
Трудился цѣлый вѣкъ, не покладая рукъ,
Заботясь о семьѣ, но вотъ сломилъ недугъ
Бѣднягу—и она осталася съ сумою
На улицѣ... —Ну, чтò жь! такъ будетъ и со мною!
Онъ громко произнесъ, входя на мрачный дворъ
И поднимаяся по слабо-освѣщенной
Высокой лѣствицѣ.—Какъ поздно! до сихъ поръ?
Послышался привѣтъ супруги раздраженной: —
— Изъ типографіи давно разсылный ждетъ,
Ты завтра обѣщалъ о выставкѣ отчетк.
— Вотъ, въ ящикѣ возьми. Мне нынче что-то худо...
На слѣдующій день поднялся онъ съ трудомъ;
Казалось, голова, налитая свинцомъ,
И колотье въ груди усилилось... Простуда
Себя давала знать. О, только-бы не слечь,
Не одолѣлъ бы врагъ!..

## II

Блѣднѣетъ пламя свѣчь,
Пробило пять часовъ... Какъ хочется привлечь,
Забыться... Но нельзя, не кончена работа,

157

Еще страницы три... А завтра день разсчета.
Перо скользит порой изъ ослабѣвших рукъ,
Глаза слипаются подъ маятника стукъ.
Нельзя! И вновь перо мелькаетъ по бумагѣ—
Все лихорадочнѣй, и кажется бѣднягѣ,
Что онъ уже спасенъ! Но радость недолга—
Недугъ настигъ его. Онъ цѣпкими когтями
Хватаетъ за сердце... какъ молотомъ въ виски
Стучитъ... и—внѣ-себя отъ страха и тоски,
Охваченный его ужасными сѣтями—
Напрасно бьется въ нихъ измученный бѣднякъ.
Дыханье замерло, кругомъ — зловѣщій мракъ...!
Ужель конецъ всему? Ужели нѣтъ спасенья?
И тотъ, кто столько лѣтъ и мыслилъ и страдалъ,
Боролся, вѣровалъ, надѣлся и ждалъ,
Лежитъ безъ голоса, безъ мысли, безъ движения?...

А еслибъ онъ и всталъ—какое пробужденье!
Чтō въ жизни ждетъ его? Какъ дряхлый инвалидъ,
Больной, беспомощный и никому ненужный,
Онъ въ битвѣ жизненной остался безоружный
И брошенъ на пути... Вокругъ него спѣшить
Волнуяся толпа, онъ слышитъ кличъ побѣдный—
И межь людей живыхъ какой-то тѣнью блѣдной
Онъ кажется себѣ. Друзья ушли вперед,
И слабый вопль его безъ отклика замретъ...
Недаромъ онъ живетъ въ томъ вѣкѣ просвѣщенномъ,
Гдѣ «каждый за себя» и «горе побѣжденнымъ!»

О. Чюмина.

15 декабря 1887.

ЭЛЕГІЯ

Прошелъ тревожный день. Спустилась тишь нѣмая
На рощи темныя, на сонныя поля.
Во всей красѣ весны, какъ дѣва молодая,
Въ истомѣ сладостной покоится земля.
Умолкла рѣчь ея—и не щебечутъ птицы,
И не гудить въ саду янтарныхъ пчелокъ рой;
Какъ надъ лазурью глазъ тѣнистыя рѣсницы,
Прибрежные кусты нависли надъ водой.
Стыдливые цвѣты струятъ благоуханье,
Запутавшись въ травѣ, какъ въ локонахъ густыхъ.
Какъ еле-слышное, спокойное дыханье,—
Такъ теплый вѣтерокъ ласкающій притихъ;
Чуть шелеститъ листва, какъ складки одѣянья
Надъ зыбью персей молодыхъ...
Порой то робкій вздохъ раздастся на мгновенье,
То словно поцѣлуй, иль рѣчи въ тишинѣ...
То бредъ красавицы: ей грезятся во снѣ
Пережитого дня мелькнувшія видѣнья...

А ночь, какъ будто мать, склонилась надъ землей,
Повила бережно туманными волнами
И смотритъ на нее съ загадочной тоской,
Съ любовью тихою несметными очами.
О чемъ тоскуетъ ночь? Предвидитъ-ли она,
Что не лучи любви, не ясный блескъ лазури
Дастъ новый день землѣ, разсѣявъ дымку сна,
А лишь потоки слезъ и гнѣвный ропотъ бури?
Предвидитъ-ли она, что жизнь, какъ сонъ, пройдетъ,
Настанетъ страшный день: зима рукой суровой
Сорветъ уборъ весны и землю закуетъ
Въ свои тяжелыя, холодныя оковы,
Замучитъ— и надъ ней сугробы намететъ,
И всюду вой въ степяхъ послышится унылый...
И станетъ ночь тогда украдкой приходить
Къ землѣ замученной—и до утра грустить,
Какъ горестная мать надъ дѣтскою могилой...

Глядить на землю ночь съ загадочной тоской,
Съ любовью тихою несметными очами...
И травы, и цвѣты окроплены росой,
Какъ материнскими слезами...

Василій Величко.

Апрѣль 1888.

ПРАХЪ

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОЭМА ВЪ ПРОЗЪ

What a piece of work is man! how
noble in reason! how infinite in facul-
ties! in form and moving how express
and admirable! in action how like an
angel! in apprehension how like a god!
the beauty of the world! the paragon of
animals! And yet, to me, what is this
quintessence of dust?

Hamlet.

I

Дохнула на землю суровая осень, попадали желтые листья, шумящимъ ковромъ устилая дороги. И голые черные прутья безпомощно къ хмурому небу тянулись, какъ будто съ мольбою. Но весь горизонтъ лишь туманы застлали завѣсою мглистой, да плакало небо дождями... А вѣтеръ гудѣлъ, завывалъ и но-сился, сгибая верхушки деревьевъ, мохнатыя, сизыя тучи одну за другой ногопяя. И, пѣнясь, высоко вздымались зловѣщія волны широкой рѣки...

Въ то время (сто лѣтъ тому было) тянулся торжественно-
тихо кортежъ похоронный къ кладбищу. Въ шитыхъ, парад-
ныхъ кафтанахъ, пѣвчіе шли впереди, а за ними плелось духо-
венство... Въ черныхъ попонахъ шестерка коней тихо везла

160

колесницу; пышный гробъ возвышался на ней, а на гробѣ вѣнки, треугольная шляпа и шпага.

Вослѣдъ колесницѣ провожатыхъ толпа шла большая. Въ ботфортахъ и длинныхъ перчаткахъ военные шли, вѣдомствъ разныхъ чиновники, въ шляпахъ съ плюмажемъ, дамы въ шлейфахъ тяжелыхъ... Въ каретахъ съ гербами сидѣли почтеннаго возраста дамы, въ робронахъ и фижмахъ; у дверецъ же шли гайдуки въ парикахъ и высокихъ чулкахъ, господъ охраняя отъ нищихъ, калѣкъ и убогихъ, чтò съ жалобнымъ плачемъ бѣжали по грязи, моля подаянья.

Но вотъ показалось кладбище — послѣдній пріютъ. Огражденное крѣпкой стѣною изъ камня, пустынно то было кладбище. Съ десятокъ могилъ пріютилось близь церкви, а дальше былъ лѣсъ да поляны. Деревья шумѣли послѣдней листвой и гнулись подъ вѣтромъ сердитымъ.

Колоколъ глухо ударилъ разъ и другой, и къ воротамъ подъѣхалъ кортежъ. Сняли гробъ съ колесницы, изъ каретъ провожатые вышли, и тѣсной толпой всѣ направились въ церковь.

Гробъ, окруженный свѣчами, открыли. Въ немъ лежалъ человѣкъ среднихъ лѣтъ въ парикѣ и съ косичкой. Шитый кафтанъ облекалъ его тучное тѣло, золотой воротникъ подпиралъ подбородокъ обритый, жирныя бритыя щеки отвисли,—только носъ, горделивый и тонкій, возвышался изъ гроба, уваженье вселяя къ фигурѣ.

Началось отпѣванье. Съ строгими лицами, гробъ окружая, стояли друзья и родные; въ траурѣ, плача, стояла вдова. Дамы къ глазамъ подносили платочки, а въ платочкахъ скрывались флаконы съ духами (умеръ внезапно покойникъ, вспыливъ за пикетомъ). За дамами были мужчины, а дальше ужь слуги, подобно статуямъ, стояли у входа.

Кончился длинный обрядъ, мертвеца понесли на кладбище и, при пѣніи пѣвчихъ и плачѣ вдовы и родныхъ, опустили въ могилу.

Провожатые все поспѣшили къ воротамъ, гдѣ ждали кареты. Захлопали дверцы каретъ, загремѣли колеса, и быстрые кони,

161

копытами звонко стуча, увезли провожатыхъ... На пустынномъ кладбищѣ могильщики только остались да сторожа. Могильщики парня за водкой послали и выпили дружно «съ устатку», а сторожъ на печку забрался—согрѣть свои старыя кости.

## II

Снова холодная осень настала съ туманомъ сырымъ и дождями. Желтые листья кружась сыплются тихо съ деревьевъ, и гонитъ ихъ вѣтеръ сердитый. И голые прутья, въ обидѣ, безпомощно къ небу взываютъ. На кладбищѣ по-прежнему пусто, прибавилось, правда, жильцовъ, да лежатъ они въ разныхъ мѣстечкахъ для глазъ незамѣтно. Только на мѣстѣ, въ которомъ зарыли особу въ мундирѣ, памятникъ пышный стоитъ. Бѣлый мраморъ блеститъ на дождѣ, барельефъ въ немъ съ одной стороны: женщина съ горестнымъ видомъ въ хитонѣ надъ урной склонилась, а въ лѣвой рукѣ опрокинутый факелъ; съ другой стороны два меча скрещены, и римская каска подъ ними; а съ третьей выбита золотомъ надпись: «Въ Бозѣ покоится прахъ секундъ-маіора и кавалера такого-то (имя рекъ); родился тогда и умеръ тогда-то, а житія было его сорокъ пять лѣтъ. Былъ въ битвахъ и раненъ, отставленъ съ мундиромъ...» И тутъ-же внизу хитроумный поэтъ начерталъ эпитафію складно:

О, нѣжный мой супругъ, покойся здѣсь, доколѣ
Скорбящая вдова бывать не станетъ болѣ,
И хладный прахъ ея не будетъ здаться сокрытъ,
А тамъ Всевышній насъ обоихъ съединить!..

Руки въ перчаткахъ скрестя на груди, лежитъ прахъ маіора спокойно, спокойно ждетъ участи общей, когда ни чины, ни почетъ, ни высокость рожденья, ничто не спасетъ отъ гніенья. Гробъ отсырѣлъ отъ воды, широко раздвинулись щели, и въ гробѣ вода показалась подъ самой спиною маіора. Чернѣетъ шитье на кафтанѣ, чернѣютъ лицо, подбородокъ, перчатки, чулки, и подъ кожей раздутой ужь движется что-то-то...

Отдѣлъ II.

11

162

А къ пышному мрамору часто вдова, пріѣзжая въ каретѣ, приходитъ. И тихо, колѣни склонивъ на блестящія бѣлыя плиты, молится, плачетъ о томъ, кого нѣтъ, кто ужь не мужъ, не маіоръ, не доблестный воинъ въ чинахъ, а просто никто иль ничто, жалкая глыба земли.

И знаютъ о томъ только черви, чтò множатся, лѣзутъ, ползутъ изъ щелей гробовыхъ и отвсюду, да знаютъ деревья, бед рущія сокъ отъ земли для питанія листьевъ, да вѣтеръ, чтò носится съ ревомъ, срывая уборы весны и бросая ихъ въ землю, чтобъ вышелъ изъ нихъ перегной, удобренье для будущей жизни.

ШШ

Минуло двадцать пять лѣтъ... Вдова перестала ходить на кладбище, — дряхлой старухой она умерла у родныхъ, — подлѣ мужа ее схоронили. Памятникъ думали ставить на первыхъ порахъ, а потомъ и забыли могилу старухи съ крестомъ деревяннымъ. Насыпь травой заросла, вкругъ ея выросла купа деревьевъ кудрявыхъ, и скрыли деревья могилу старухи отъ глазъ проходящихъ. Бѣлый памятникъ мужа тоже сталъ поддаваться стихіямъ... Падая осенью, листья чернѣли и гнили на немъ; сыпался снѣгъ по зимамъ, образуя наметы... Треснулъ въ подножіи мраморный крестъ, треснули также ступени, фундаментъ изъ цоколя ноздриться началъ, повыросла въ скважинахъ травка.

Подъ камнемъ тяжелымъ, въ гніющихъ щепахъ съ позолотой разрушилось тѣло маіора, и кости его обнажились. Благородныя кости лежали въ порядкѣ; мѣстами на нихъ сохранились остатки одежды богатой: воротникъ золотой, почернѣвшій, пуговки, пряжки, — кружевныя жь манжеты, воздушный батистъ ужь истѣли...

Какъ тучи, гонимыя вѣтромъ, летѣли года за годами, и столько-же минуло лѣтъ. Поколѣнье смѣнилось. Примерли всѣ, кто за гробомъ маіора шелъ на кладбище: важные баре, и дамы въ робронахъ, и слуги ихъ. Умеръ и сторожъ давно; могиль-

163

щики умерли также, и новые ихъ замѣнили,—такіе-же бравые парни, смышленѣе развѣ немножко...

Многое также кругомъ измѣнилось на тихомъ кладбищѣ, обширнѣе стала обитель забвенья и мира, и въ новыхъ могилахъ жильцы размѣстились согласно чинамъ, положенію въ свѣтѣ...

Памятникъ бѣлый маіора совсемѣмъ потемнѣлъ, въ землю сѣлъ и склонился... Женщина съ горестнымъ видомъ въ хитонѣ упала, въ осколки разбилась, а урну похитили воры. Высокой, волнистой травой заросла вся площадка, раздвинула камень трава та, и, трещины давъ, на ступени огромный кусокъ отвалился...

А буря докончила то, чтò временемъ начато было. Осень стояла; вѣтеръ съ моря гналъ въ рѣку обратно всю воду; вздувалась рѣка, свирѣпѣла, какъ левъ поднимала косматую, бѣлую гриву и на берегъ съ ревомъ кидалась... Лилъ дождь безпрестанно, и съ шумомъ дождя сливались порывы ужасные вѣтра. Въ вихряхъ ненастья, во мракѣ, выстрѣлы пушекъ гремѣли... То знакъ былъ зловѣщій, что воды морскія на городъ стремятся...

И волны, одна чередуясь съ другою, какъ полчище страшное, ринулись вдругъ на кладбище! Согбенные вѣтромъ стонали деревья, качаясь подобно былинкамъ, скринѣли заборы и рухнули разомъ... Точно звѣрь разъяренный, почуявшій волю, залили волны кладбище. Все покрылось водою, однѣ лишь верхушки деревьевъ торчали, сучья свои къ небесамъ простирая. Въ волнахъ крутились кусты и деревья, чтò вихремъ повырваны были, крутились и плавали балки, кресты и бесѣдки, плавали даже гробы съ мертвецами, а въ ямахъ могильныхъ, какъ въ омутахъ черныхъ, крутилась вода...

Ночь наступала. Грозна была бурная ночь! Прячась межь тучекъ, разорванныхъ вѣтромъ, быстро летѣвшихъ по небу,— мѣсяцъ украдкой холоднымъ сіянемъ свѣтилъ надъ кладбищемъ размытымъ. И плавали въ страшномъ хаосѣ, стуча другъ объ друга, гробы и кресты и деревья.

А мраморный памятникъ все-жь уцѣлѣлъ! Лишь фундаментъ подмыли волны морскія, да богъ-вѣсть откуда на мраморный крестъ съ расщепленнымъ днищемъ челнокъ нанесли.

*

164

IV

Еще четверть вѣка прошло. Памятникъ пуще дряхлѣетъ. Бѣлаго мрамора часть лишь осталась, а золото надписи смыто дождями да снѣгомъ. Бѣлыя буквы, подобно слѣпцамъ, незрячими смотрятъ очами, и теменъ ихъ смыслъ и запутанъ... Сорной травою кругомъ заросло все,—не видно ни плитъ, ни ступеней. Осень опять наступила, листья опали съ деревьевъ, вѣтромъ холоднымъ сковало размытую глину дорожекъ. На лужахъ холодныхъ, тонкій ледокъ по утрамъ звенитъ какъ стекло подъ ногою. А тамъ и снѣжокъ появился, еще и еще, и пушистою, бѣлою шубой одѣлъ все кладбище. И замерло въ спячкѣ надолго все, чтò жило осеннею жизнью. Наглухо снѣгомъ забило тропинки, толстымъ налетомъ покрыло кресты и деревья. Какъ тихо, какъ мирно, какъ чистъ этотъ воздухъ морозный! Падаютъ мягко на землю съ деревьевъ снѣжные хлопья. Изрѣдка мерзлыя вѣтки хрустятъ въ вышинѣ. Стая крикливыхъ воронъ пролетитъ черной тучей и каркать тоскливо начнетъ, по деревьямъ разсѣвшись... И енова ни звука.

Караульный щеколдою звякнулъ въ сторожкѣ. Вотъ онъ въ шубѣ овчинной обходитъ дозоромъ кладбище, съ нимъ вѣрный, косматый Буянъ. Махая пушистымъ хвостомъ, онъ бѣжитъ по дорожкѣ, вязнетъ въ снѣгу и весело лаетъ, пугая воронъ.

А въ сторожкѣ ужь вьется дымокъ изъ трубы, голубою спиралью онъ тяется къ блѣдному, зимнему небу и манитъ подъ крышу, къ теплу...

Только тѣмъ нѣтъ тепла, кто покончилъ ужь съ жизнью разсчеты. Стужей охвачены кости, лежащія въ мерзлой землѣ, и трупы недавно умершихъ, какъ снѣжныя глыбы, недвижно покоятся въ тѣсныхъ гробахъ.

165

V

Такъ проходили года, вереницей, одни за другими. Люди — одни умирали, другіе рождались на смѣну, и жизни земной колесо все вертѣлось, вертѣлось, однихъ поднимая наверхъ, другихъ низвергая. Развивались науки, искусство, шли войны, болѣзни и голодъ, и всюду всегда человѣкъ прирушалъ человѣка, а его прирушала земля...

И вновь наступила весна. Въ прозрачныхъ покровахъ, какъ юная дѣва, разсыпавъ повсюду цвѣты и новую жизнь возбуждая въ природѣ, примчалась она·издалече. Теплымъ вѣтромъ повѣяло съ юга, снѣгъ растаялъ, ручьи побѣжали по склонамъ овраговъ. Солнце привѣтно свѣтило на землю, цѣлуя ее и лаская въ объятіяхъ жгучихъ. И нѣжилась въ ласкахъ она... Подъ весеннимъ дождемъ выростала трава, распускались смолистыя почки, и на гибкихъ, зеленыхъ вѣтвяхъ зашумѣла листва молодая, словно куда-то маня, гдѣ приволье и счастье...

Все оживало вокругъ. Ожило также кладбище. Сбросивъ зимній, суровый покровъ, въ новомъ видѣ явилось оно. Испещрились могилы цвѣтами, по кустамъ хоры птицъ раздались. По размокшимъ дорожкамъ задвигались люди. Бѣгали дѣти, играя, рѣзвясь, и лепетъ невинныхъ рѣчей и звонкій, веселый ихъ смѣхъ оглашали кладбище. Гдѣ-то камень тесали рабочіе, мѣрно стуча молотками.

Въ эту пору могильщики въ разныхъ мѣстахъ, щупъ опуская глубоко, узнавали, гдѣ сгнили гробы, и нельзя-ли на старыхъ мѣстахъ новыхъ жильцовъ поселить...

Подошли и къ могилѣ маіора. Видятъ — нѣтъ ужъ могилы, сравнялась съ землею и густо травой заросла, бѣлаго камня валяются только осколки, покрытые мохомъ зеленымъ.

Щупъ опустили; свободно вонзился онъ въ землю, не встрѣтивъ препятствій. Значитъ ни гроба, ни славныхъ останковъ маіора тамъ не было вовсе. И, мѣсто отмѣтивъ, могильщики дальше пошли...

166

VI

На утро кортежъ приближался къ кладбищу. Издали бѣлыя
перья надъ черной толпой колыхались. Золотой балдахинъ весь
на солнцѣ горѣлъ, и вѣнки изъ камелій, тюльпановъ и розъ
ароматомъ своимъ заглушали зловоніе тѣла, лежавшаго въ гробѣ.
Въ черномъ платьѣ вдова шла за гробомъ, ведомая подъ руки
сыномъ, а сзади въ цилиндрахъ мужчины и въ креповыхъ шля-
пахъ шли дамы.

Колоколъ звучно ударилѣ, колесница подъѣхала къ церкви, —
друзья и знакомые гробъ парчевой на рукахъ понесли.

Послѣ обряда, тѣсной толпою, гробъ на рукахъ отнесли на
кладбище. Могильщики тутъ ужѣ стояли... Гробъ опустили въ
могилу, сверху вѣнки побросали отъ обществъ различныхъ, и
только-что люди взялись за лопаты, какъ нѣкто, весь въ чер-
номъ и въ черныхъ перчаткахъ надъ ямою сталѣ, взглядомъ
обвелъ предстоявшихъ и громко воскликнулъ:

«Сегодня хоронимъ мы здѣсь человѣка, который полезную жизнь посвятилъ одному лишь искусству. Артистъ по рожденью, онъ сталъ первокласснымъ художникомъ нашимъ. Реальнымъ ролей исполненьемъ онъ въ образахъ жизнь воплощалъ, создавая безсмертные типы! Бывало немало подобныхъ ему, но всѣ ужъ въ могилахъ — титановъ смѣнили пигмей! Плачь, муза!»

Махнувши рукою къ могилѣ, ораторъ съ подмостковъ сошелъ,
а на мѣсто его ужъ піита взобрался и голосомъ звонкимъ,
дрожа отъ волненья, стихлѣ сталъ читать.

За этимъ поднялся другой... Надгробныя рѣчи, какъ волны
рѣки, катились одна за другою. Ихъ было такъ много, такъ
долго онѣ продолжались, что даже могильщики, стоя безмолвно,
устали. Устала и публика также, и много нашлось недовольныхъ
рѣчами, особенно той, гдѣ ораторъ неловко коснулся «пигмеевъ».

Закончились рѣчи... Схватившись скорѣй за лопаты, могиль-
щики быстро закапывать стали могилу, какъ будто боясь, чтобъ

167

покойникъ, отъ вѣчнаго сна пробужденный, какой-нибудь рѣчи еще не услышалъ...

VII

Покойникъ рѣчей не слыхалъ, хоть раньше все слышалъ и чувствовалъ все всѣ три дня. Съ момента, какъ сдѣлалось дурно ему, и сердце движенья свои прекратило, — всѣ чувства слегка притупились...

И слышалъ онъ вопли жены, суету, бѣгтню всей прислуги,— какъ будто то было не тамъ, гдѣ лежалъ онъ, а въ комнатѣ рядомъ, за дверью, и будто невидимой силой какою,—совсѣмъ не касавшейся тѣла,—его отнесло на кровать.

Явились какіе-то люди, какихъ онъ забылъ иль не помнилъ, и плакали вмѣстѣ съ женою надъ трупомъ его. Явился и докторъ, и мертвый услышалъ, какъ съ плачемъ жена умоляла: «спасите, спасите!»

— Напрасно! отвѣтилъ ей докторъ, — медицина безсильна: онъ умеръ!

«Какъ умеръ?» подумалъ вдругъ мертвый. Такъ вотъ оно то, чего всѣ боятся! А можетъ-быть то летаргія, — и докторъ ошибся? Но нѣтъ, это смерть! Леденящей рукою всю внутренность сжала она, прекратила дыханье,—въ мозгу же какъ будто миллионъ пауковъ, снуя по извилинамъ быстро, холодными лапками ткутъ паутину... Да, это смерть! Онъ думалъ, что страхъ сожметъ ему сердце, но не было страха — и сердце, простой механизмъ безъ пружины, корабль безъ руля,—недвижно осталось. Онъ чувствовалъ только покой, глубокій и долгій покой, какого всю жизнь не испытывалъ раньше... Все замерло въ немъ, все работу свою прекратило,—служилъ ему слухъ лишь одинъ, да и тотъ неисправно...

Охапку соломы какіе-то люди внесли, и тѣло на этой соломѣ обмыли... Потомъ пріодѣли его и на столъ положили, въ изголовье поставивши свѣчи... Кто-то читать сталъ надъ нимъ, и такъ медленно, хрипло, басисто... Колеблемы пламенемъ, свѣчи

168

горѣли треща, и на стекла розеток падали воска кусочки со звономъ...

Вотъ опять стукотня... Гробъ принесли, духовенство явилось, началось панихидное пѣнье... Скорбной молитвы слова и рыданья жены да дѣтей чуть касаются слуха... Цѣпочки бренчатъ у кадильницъ... все глуше и глуше... и вновь тишина...

И опять тихіе звуки паденія воска кусочковъ и хриплое чтеніе. А тамъ: шумъ колесъ, бренчанье кадилъ, пѣвчихъ церковныхъ хоръ смутный и вновь ничего—ни рѣчей, ни того, какъ могильщики гробъ опускали.

Словно пушечный выстрѣлъ, объ крышку ударилась глыба земли и скатилась. А вотъ и другая, еще и еще, но наглухо гробъ завалился землею, и разомъ исчезли всѣ звуки...

Покой и забвенье... Но нѣтъ, несовсѣмъ... Тонкая, тонкая нотка звенитъ еще въ ухѣ, звенитъ продолжительно, смутно, словно вѣка за вѣками прошли, на землѣ все исчезло живое, и міръ бездыханный планетою темной и мерзлой блуждаетъ въ странствѣ, а нотка все такъ-же звенитъ...

Внѣшняго-ль міра то отbirdъ, чудесно связующій мертвыхъ съ живыми, — память о жизни былой, — или просто сгущеніе крови, остывшей въ сосудахъ?

VIII

И нотка звенящая вдругъ порвалась, и холодъ могилы объялъ погребенное тѣло... Загробный, таинственный міръ! Тамъ тѣни, подобно болотнымъ огнямъ, скользятъ, исчезая во мракѣ; тамъ рѣки безъ русла, озера безъ дна, и свѣтятся звѣзды въ оврагахъ глубокихъ кровавымъ, мерцающимъ свѣтомъ...

Но странные звуки, какъ шопотъ далекій, послышались вдругъ подъ землей изъ-подъ гроба артиста:

— Кто, дерзкій, покой мой тревожить явился? Кто ты, чтò посмѣлъ на то мѣсто улечься, гдѣ нѣкогда прахъ мой лежалъ?

И новый жилецъ тѣмъ-же шопотомъ страннымъ, похожимъ на шопотъ листвы, отвѣчаетъ:

170

стальная свѣтилась. И страшенъ былъ отоблескъ той пряжки въ истлѣвшихъ костяхъ человѣка...

— Зачѣмъ, негодуешь? Твой гнѣвъ безпричиненѣ! спокойно отвѣтилъ артистъ. — Мы были людьми, а я знаю, что въ свѣтѣ всѣ люди актеры, всѣ роли играютъ, стараясь быть чѣмъ-то. Иной по разсчету, иной отъ тщеславья, и всѣ ходятъ въ маскахъ, и всѣ лицемѣрятъ.

— Но ты-то зачѣмъ здѣсь? Вѣдь васъ зарывали всегда за оградой?

— Прошло ужъ то время, и званье актера теперь не позорно. А тѣхъ, кто при жизни былъ славенъ, хоронятъ съ почетомъ!..

— Съ почетомъ? Какъ насъ, какъ героевъ? Но гдѣ же тогда справедливость?! Я въ битвахъ израненъ, я кровь проливалъ отражая враговъ, на смерть, какъ на пиръ мы летѣли... Побѣдами родину мы вознесли и славой знамена покрыли!.. А ты кто?..

— Искусства служитель. Въ сравненьи съ тобою я скроменъ, то правда, но родины вѣрный слуга. Касаясь рукою общественныхъ язвъ, я показывалъ людямъ все зло, всѣ недуги ихъ ближнихъ. Я смѣялся, — но смѣхъ мой былъ страшенъ, — онъ позорилъ глупца и клеймилъ негодяя!.. И шутя и смѣясь, забавляя людей, исправлялъ я ихъ дикіе нравы, и шутя и смѣясь, научалъ ихъ добру, справедливости, разуму, чести! Но, навѣки затихшее сердце мое также ранами было покрыто, — эти раны больнѣй, тяжелѣе другихъ!.. Сколько зависти, горя, обидъ и вражды встрѣтилъ я въ своей жизни артиста. На подмостки съ улыбкою я выходилъ, а въ груди поднимались рыданья. Ежечасно во мнѣ каждый нервъ трепеталъ, преждевременно силы сгорали... Что восторги толпы, что мнѣ слава моя, почитателей льстивыя фразы! Я бъ все отдалъ тогда, чтобъ вернулись ко мнѣ моя молодость, сила здоровье, чтобъ вернулось мнѣ счастье простое мое, что когда-то мнѣ такъ улыбалось... Поздно, поздно!. Я умеръ! Довольно! Ничто оболочекъ ничтожной не нужно. Ни

171

вѣнковъ, ни похвалъ, ни восторговъ толпы—ничего, ничего мнѣ не нужно! На могилѣ моей ставятъ пусть мавзолей, пусть вѣнками его украшаютъ... Все возьметъ свое время, — без пощадный, прожорливый звѣрь; въ глубь вѣковъ все умчится далеко. Непогоды сотрутъ мое имя съ плиты, а плиту эту вѣтеръ повалитъ. Это мѣсто высокой травой заростетъ, и на немъ похоронятъ другого... Можетъ-быть это будетъ без совѣстный плутъ, поджигатель, растлитель, убійца? Что жь изъ этого? Пусть! Онъ и я — всѣ лежащіе здѣсь, мы равны одной участью общей!..

Такъ закончилъ актеръ свою рѣчь и замолкъ. Замолчалъ также черепъ героя безъ челюсти нижней, только впадиной глаза, гдѣ пряжка стальная лежала, — зловѣще сверкалъ.

А время летѣло обычнымъ порядкомъ... За весною шло лѣто, осень смѣнялась зимою... Тѣло артиста разрушалось и тѣло, въ черепѣ пряжка стальная, проржавѣвъ, сверкать перестала...

## IX

Но міръ оставался все тѣмъ-же. Планеты, въ воздушныхъ теченьяхъ обычный свой кругъ совершали, и въ хорѣ планетъ, окруженная звѣздъ караваномъ, вертѣлась земля...

И весенняя ночь, благодатная ночь разливала вокругъ ароматы. Легкій паръ поднимался съ уснувшей земли и, подобно воздушнымъ видѣньямъ, пролетая поля и овраги подъ лучистымъ сіяньемъ луны, все кѣ небу, все къ звѣздному небу стремился. Словно скончавшихся души то были, искавшія въ небѣ забвенья.. Затихшаго моря зеленыя волны, шепча непонятныя рѣчи, съ прибрежнымъ пескомъ лобызались... Въ лѣнивой истомѣ дремали сады, озаренные мѣсяца кроткимъ сіяньемъ, прозрачныя капли росы роняя съ деревьевъ кудрявыхъ. Въ нѣгѣ раскрывъ лепестки, ароматы вокругъ распуская, дремали любовницы-розы подъ дивныя трели любовниковъ пхъ — соловьевъ. Чудныя тайны въ природѣ свершались: зерно раскрывалось въ землѣ, злакъ выходилъ на поверхность, — коконъ раскрывался,

172

и то, чтò въ немъ было личинкою мертвой, недвижной, явля-
лось вдругъ бабочкой рѣзвой! И къ жизни, и къ счастью взы-
вала земля со всѣмъ, чтò на ней находилось. Молчалъ въ че-
ловѣкѣ скептическій умъ. а сердце, какъ птица на волю, стре-
милось къ познанію счастья, любви и покоя, къ познанью
Того, Кто невидимо жилъ въ человѣкѣ, червѣ и былинкѣ!..

К. Баранцевичъ.

БАЙРОНЪ

Тебя, рожденнаго съ великою душой,
Возненавидѣли пигмеи.
Ты мстилъ презрѣніемъ; но громче и смѣлѣе
Они глумились надъ тобой.
Тогда ты разорвалъ, какъ левъ, свои тенета,
Бѣжалъ и проклялъ душный свѣтъ,
Не вытерпѣвъ безсмысленнаго гнета
И черной завистью отравленныхъ клеветъ...

Шумитъ въ снастяхъ дыханье аквилона,
И гордый, и нѣмой, слѣдишь ты съ корабля,
Какъ изчезаетъ тамъ, за краемъ небосклона,
Земля, родимая земля.
И ты одинъ теперь, какъ чайка на просторѣ,
Одинъ надъ бездной роковой,
Привѣтствуя свободною душой
Непобѣдимое, бунтующее море.

Но тщетно ты бѣжалъ: въ торжественной тиши
Природы вѣчный сонъ холодный и прекрасный
Не утолитъ твоей измученной души,
Не убаюкаетъ твоей печали страстной.
Вездѣ печаль, вездѣ: въ молчаніи лѣсовъ,
Въ тѣни сожженныхъ скалъ, на изумрудной влагѣ
И въ блѣдномъ мраморѣ поверженныхъ столповъ
На голубомъ Архипелагѣ.
Забвенья тщетно ты искалъ
То въ оргіяхъ за трапезою шумной,
То въ уличной толпѣ, когда гремѣлъ безумно
Венеціанскій карнавалъ.
И даже тамъ—увы! — въ таинственной гондолѣ,
Надъ гладью дремлющей серебряныхъ лагунъ,
Напрасно ты мечталъ подъ рокотъ нѣжныхъ струнъ
Забыться на груди прелестной Гвичіоли...

ПОДЪ ОБВАЛОМЪ

РАЗСКАЗЪ

Я вовсе не охотникъ по профессіи, даже не охотникъ-люби-
тель. Къ тому-же я и съ ружьемъ-то какъ слѣдуетъ обращаться
не умѣю, и, право, мистеръ Винкель, незабвенный другъ мистера
Пикквика, стрѣлялъ много смѣлѣе и удачнѣе, чѣмъ вашъ покор-
ный слуга. Тѣмъ не менѣе, 9-го мая 1883 года я нацѣпилъ на
себя патронташъ, взялъ старую отцовскую двустволку туль-
скаго издѣлія, фунтовъ 10 дроби и фунта 2 пороху и отважно
пустился на охоту. Сопутствовали мнѣ: 18-лѣтній парень Пет-
рушка, подпасокъ скотаря, наглядѣвшій лисью нору съ 6-ю мо-
лодыми лисицами, и длинпоногій молодой прикащикъ Даниловъ.

Петрушка вооружился простой желѣзной лопаткой и кійкомъ
(малороссійское названіе палки съ толстымъ нижнимъ концомъ),
а Даниловъ, съ одностволкой за плечами въ своей коротенькой
венгеркѣ и длинныхъ охотничьихъ сапогахъ, самъ походилъ на
какое-то замысловатое древнее оружіе. Съ такими силами я ни-
чего не боялся, но «человѣкъ предполагаетъ, а Богъ распо-
лагаетъ...

Ярко сіяло въ небѣ майское солнце, весело чирикали во-
робьи, прыгая по плетнямъ моей родной деревни; нѣжно жур-
чалъ Диѣпръ между зелеными берегами, и томно свистала иволга

176

на одномъ изъ большихъ днѣпровскихъ острововъ, капризно выступавшемъ изъ-за деревенскихъ избъ и клѣтушекъ. Все было полно жизни, мира и покоя. Самыя скалы днѣпровскія, тамъ и сямъ сѣрѣя на невозмутимой зеркальной поверхности Днѣпра, казалось, жили и, затая дыханіе, прислушивались къ говору водъ. Небо было безоблачно и—синее, ясное, глубокое — манило куда-то далеко-далеко... Въ воздухѣ пахло вешней зеленью, домъ, цвѣтами и вѣяло зноемъ... Я замиралъ отъ блаженства... Но охота—охота! Эхъ, будь я одинъ, съ какимъ бы удовольствіемъ повалился я теперь на траву вонъ подъ тѣмъ высокимъ густолистымъ дубомъ и лежалъ бы тамъ и молча слушалъ бы и шумъ Днѣпра, и свистъ иволги, и болтовню докучныхъ воробьевъ! Но я не одинъ, къ несчастію, а мое вооруженіе меня обозываетъ... Нечего дѣлать, взявшись за гужъ, не говори, что недюжъ... И вотъ мы всѣ трое, я, Петрушка и Даниловъ, сопя и пыхтя, лѣземъ съ горы на гору, то спускаемся въ глубокій вешній оврагъ, то поднимаемся на крутую горную скалу, то пробираемся колючимъ терновикомъ по дну оврага—все устремляясь на злосчастныхъ лисенятъ, которыхъ наглядѣлъ Петрушка... Наконецъ, препятствія побѣждены, и мы, отирая крупный потъ съ лица, очутились у цѣли... Только тутъ, осмотрѣвшись и нѣ сколько придя въ себя отъ усталости, мы замѣтили, что вожделенные лисенята были вовсе не такъ близко. отъ деревни, какъ сообщалъ Петрушка. По его словамъ, выходило такъ, что, какъ выйти изъ дому, да пройти деревню, да перейти дубовую балку, чтò за деревней, да спуститься въ оврагъ песчаный, чтò за дубовой, то такъ тебѣ тутъ сейчасъ и будутъ лиссенята, счетомъ 6, съ остренькими ушками и мордочками, да такія занимательныя, что когда пустишь въ нихъ камешкомъ, то они лаютъ, точно собачонки... Между тѣмъ оказалось, что оврагъ песчаный отстоитъ по крайней мѣрѣ версты на три отъ деревни, да почти столько-же верстъ тянется отъ Днѣпра въ степь, причемъ дорога идетъ глубокимъ, рыхлымъ пескомъ, раскалившимся, какъ желѣзная плита, отъ огненныхъ лучей майскаго солнца. Благодаря всему этому, я, усталый, изнеможенный, еще не дойдя до самой

177

щылки, бросился на песокъ на краю оврага и весь утонулъ въ страстномъ желаніи «забыться и заснуть»... какъ вдругъ раздался торжествующій шопотъ Петрушки: «лисенята, лисенята!»— затѣмъ послышались прыжки длиннаго Данилова. Я вскочилъ и со всѣхъ ногъ пустился за ними, поднявъ на всякій случай курки своей двустволки...

На этотъ разъ Петрушка не солгалъ. Лисенята были дѣйствительно близко. Едва я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по краю оврага, какъ на противоположной сторонѣ его показалась небольшая черная нора, а въ ней ясно виднѣлось нѣсколько остроносыхъ желѣнькихъ звѣрьковъ. которые съ любопытствомъ высовывали впередъ свои черныя мордочки и по временамъ то взвизгивали, то лаяли, совершенно какъ щенки... Я поднялъ ружье и сталъ цѣлиться... Но любопытствовавшія мордочки смотрѣли на меня такъ мило и наивно, что мнѣ стало ихъ жаль, и я не выстрѣлилъ... Мне захотѣлось взять этихъ звѣрьковъ живьемъ.

Я велѣлъ Петрушкѣ и Данилову насбирать въ нору хворосту и затѣмъ поджечь его; самъ же усѣлся на краю оврага противъ норы и закурилъ папиросу. Пока я курилъ, звѣрьки нѣсколько разъ показывались въ отверстіи норы и затѣмъ трусливо прятались во глубинѣ ея. Любопытство ихъ, очевидно, было возбуждено до послѣдней степени.

Между тѣмъ Петръ и Даниловъ сдѣлали все, чтò я имъ велѣлъ, но, къ удивленію моему, дымъ поднялся къ небу, обходя нору, такъ что выгнать изъ норы лисенятъ дымомъ, какъ я надѣялся, оказалось невозможнымъ. Стало очевиднымъ, что у этой лисьей норы, противъ обыкновенія, былъ лишь одинъ выходъ. Тогда, желая какъ -нибудь исправить свою оплошность, я велѣлъ раскапывать нору. Для этого-то собственно предусмотренный Петрушка и захватилъ съ собой желѣзную лопатку. Быстро пошла работа. Песчаный грунтъ земли въ оврагѣ легко поддавался успѣямъ Петрушки. Когда же Петрушка усталъ, на смѣну ему поспѣшилъ Даниловъ. Но... новая непредвидѣнность! Сводъ вырытой ямы вдругъ заколебался. Такъ по крайней мѣрѣ показалось Данилову. Онъ струсилъ и пересталъ копать. Тогда

Отдѣлъ II.

12

178

снова полѣзъ въ яму храбрый Петрушка, но сводъ уже глубоко вырытой ямы какъ будто вновь заколебался... Струсилъ и храбрый Петрушка и, отирая съ лица потъ, рѣшительно объявилъ, что «чортъ съ нимъ и съ лисенятами, чего добрайо еще задавить!..» Но разстаться такъ легко съ лисенятами, которыхъ я и пѣлъ случай убить и не убилъ, мнѣ не хотѣлось. Къ тому же мнѣ какъ-то не вѣрилось, что сводъ ямы точно колебался... Такой толстый, массивный сводъ и вдругъ... возможно ли? Я снялъ съ себя всѣ свои бранные доспѣхи, взялъ брошенную Петрушкой лопату и самъ полѣзъ въ яму. Яма была уже настолько глубока и просторна, что я спокойно могъ стать во весь свой ростъ, все еще не доставая головою свода. Тогда, прислонясь спиной къ задней стѣнкой, я расположился продолжать раскопку, поджавъ подъ себя ноги, какъ турки, когда они курятъ свои длинныя трубки, и вдругъ съ краевъ свода посыпалось нѣсколько комковъ песку...

— Вотъ-те и на! вскричалъ я. какъ школьникъ, и невозмутимо сталъ ударять лопатой въ ту стѣну ямы, гдѣ была нора. Но отвалился снова одинъ, большой уже, комокъ песку, и затѣмъ прежде, чѣмъ я успѣлъ крикнуть, весь верхъ ямы обрушился и всею своею тяжестью придавилъ меня. Напрасно силился я пошевелить руками или ногами, напрасно старался приподнять холодную глыбу разсыпчатаго песку своей спиной и плечами—всѣ члены мои оказались какъ-бы залитыми крѣпкимъ свинцомъ, и холодный потъ выступилъ у меня на лбу. Невольный крикъ ужаса вырвался тогда изъ моей задыхавшейся груди. Но крикъ этотъ, казалось, никто не слыхалъ. Глухая тишина окружала меня. Здѣсь только я ясно понялъ и живо, всѣмъ существомъ своимъ прочувствовалъ выражение «могильная тишина». Это была ужасная мертвящая тишина, въ которой напрасно старались бы вы уловить хоть единый звукъ жизни... Громко звалъ я моихъ спутниковъ и молилъ и заклиналъ ихъ; но собственный мой голосъ звучалъ мнѣ какъ-то дико и глухо, точно шелъ онъ откуда-то извѣнѣ, а отнюдь не изъ собственной моей груди... И вдругъ мнѣ показалось, что, въ ужасѣ, Петрушка и Даниловъ бѣжали отъ меня и оставили меня одного, безсильнаго и безпомощнаго. Это

179

сознаніе своего безсилія и своей безпомощности въ борьбѣ съ землей было особенно жгуче и давило меня едва-ли не сильнѣе самой земли. А глыба обвала между тѣмъ становилась все тяже- лѣе и тяжелѣе, а песокъ набивался мнѣ въ носъ, въ ротъ, въ глаза, въ уши, и ничтѣмъ, никакъ, ни единымъ движеніемъ не могъ я отстранить отъ себя этотъ песокъ, который мѣшалъ мнѣ видѣть, слышать, дышать... Воздуху! воздуху!.. Но его уже не было. Я чувствовалъ, что начинаю задыхаться. Холодный потъ еще обильнѣе оросилъ мой лобъ, въ глазахъ зарябило, потомъ появились какіе-то красные и желтые круги (это кровь стала приливать въ голову), и вдругъ ознобъ смѣнился жаромъ—и чувство нѣги, покоя, тепла охватило меня. Я пересталъ кричать и, точно въ сладкомъ полуснѣ, унесса въ свое прошлое, и сквозь картины моего далекаго прошлаго вдругъ улыбнулось мнѣ про- шлое близкое, вчера, сегодня, и жаль мнѣ стало чего-то, мной уже начатаго, но еще не оконченнаго; затѣмъ еще пошли кар- тины, но уже одна безсвязнѣе другой, какая-то темная ночь, потомъ пожаръ, потомъ рѣка... Потомъ я вспомнилъ вдругъ о ружьѣ и патронташѣ... не затерялись бы еще! Потомъ точно какой-то густой туманъ спустился надо мною, и я потерялъ соз- наніе...

Пришедши въ себя, я прежде всего почувствовалъ, что чьи- то грубыя и дюжія руки сжимаютъ мою руку и тащатъ меня куда-то по землѣ, точно трупъ. Я невольно вскрикнулъ:

— Что вы? куда вы меня тащите?..

Но крикъ мой былъ, вѣроятно, очень слабъ. Тащившіе не слыхали его и продолжали волочить меня далѣе. Тогда я, уда- ряясь головою о кочковатую землю, крикнулъ изо всей мочи:

— Стой, мнѣ больно!

И человѣкъ, тащившій меня по землѣ, вмигъ остановился. Блѣдность покрывала лицо его. Онъ, казалось, не вѣрилъ ушамъ своимъ. Очевидно, онъ считалъ меня уже мертвымъ, и теперь не безъ ужаса смотрѣлъ на воскресшаго мертвеца. Я вѣ свою очередь недоумѣвалъ. Гдѣ Даниловъ, гдѣ Петрушка и кто этотъ? Но, какъ оказалось впослѣдствіи, и Даниловъ, и Петрушка сдѣ-

*

180

лали для моего спасенія все, чтò могли и должны были сдѣлать:
Даниловъ, не надѣясь собственными силами спасти меня, снялъ
свои сапоги и босикомъ (для легкости, какъ объяснилъ онъ впо-
слѣдствіи) побѣжалъ заявить о несчастіи со мною въ деревню
крестьянамъ, чтобы тѣ поспѣшили ко мнѣ на выручку. А Пе-
трушка, за неимѣніемъ лопатки, которая осталась въ моихъ ру-
кахъ въ ямѣ, принялся откапывать меня первобытнымъ способомъ—руками. И пока пришли изъ деревни крестьяне, которые
долго еще разсуждали, откапывать ли меня, или заявить о слу-
чившемся уряднику,—Петрушка докопался до моей головы, а за-
тѣмъ и до плечъ. Такъ что подоспѣвшіе на выручку крестьяне
уже легко докончили его работу, не затрудняясь выборомъ конца,
съ котораго слѣдовало начать раскопку. Даниловъ же, давъ знать
о случаѣ со мной въ деревнѣ, побѣжалъ въ мою усадьбу за
лошадьми и экипажемъ: онъ былъ убѣжденъ, что не застанетъ
уже меня въ живыхъ... Къ счастію, я отдѣлался довольно де-
шево. Только дней пять послѣ этого у меня и болѣло и ныло все тѣло,
особенно же ноги въ колѣнкахъ (въ ямѣ я сидѣлъ на корточ-
кахъ, уткнувшись головою межь колѣнъ), но муравьиный спиртъ
и молодость взяли свое, и вскорѣ я былъ уже «какъ ни въ чемъ
не бывало». Тѣмъ неменѣе воспоминаніе о днѣ 9-го мая 1883 г.
и до сихъ поръ еще вызываетъ холодный потъ на лицѣ моемъ.
Я пережилъ въ этотъ день весь ужасъ заживо-похороненнаго, и
не забыть мнѣ его вовѣки...

— Что же лисенята? спросите вы,—живы ли они, или погибли
подъ обваломъ?

Богъ ихъ вѣдаетъ! Послѣ моего приключенія, я не могъ
даже говорить о нихъ равнодушно.

А. Алѣвъ.

ВЪ НОЧЛЕЖНОМЪ ДОМЪ

СЦЕНКА

Ночлежный домъ. Большая комната освѣщена двумя свѣсившимися съ потолка, тускло-горящими керосиновыми лампами. Хоть и топится для очищенія воздуха большая чугунка, но воздухъ спертый и удушливый. Пахнетъ прѣлью, тулупами, сапогами. Девять часовъ вечера. Съ деревянныхъ наръ въ два яруса торчатъ грязныя голыя ноги ночлежниковъ. Тяжелымъ сномъ спятъ бездомные бѣдняки, намучившіеся кто тяжелої поденной работой, кто безполезнымъ хожденіемъ по городу для отысканія работы. То тамъ, то сямъ слышны храпъ, присвистъ носомъ, бредъ... Есть и неспящіе. Вотъ двое спозли съ наръ, сняли съ себя намокшія подъ дождемъ рубахи и сушатъ ихъ около топящейся чугунки. Одинъ оперся локтемъ на нары и куритъ махорочную папиросу, свернутую изъ газетной бумаги; другой наклонилъ голову и вычесываетъ что-то гребнемъ изъ волосъ, стараясь, чтобы вычесанное не упало на него самого. Въ двухъ гнѣздахъ наръ, прилегающихъ къ стѣнкѣ, также не спятъ двое. Они ворочаются съ боку на бокъ и время отъ времени перекидываются словами. Одинъ изъ нихъ—рыжебородый, съ испитымъ лицомъ, укрывшійся рваной сярмягой; другой—черный усачъ, начинающій запускать бороду, которая густой, полусѣдой щетиной успѣла уже значительно запушить его подбородокъ. Рыжій то

184

и дѣло глухо кашляетъ. Вотъ онъ повернулся, легъ на брюхо и сказалъ усачу:

— Знобитъ... второй день знобитъ. То въ ознобъ, то въ жаръ... Да и какъ не знобить! на улицѣ такая погода, что ужасти, а у меня сапоги только-что слава, что сапоги, а армячишко—что рѣшето. Ужъ хоть-бы разболѣться въ конецъ да въ больницу слечь. Все было бы спокойнѣе.

— Безъ работы? спросилъ его хриплымъ голосомъ усачъ.

— Четвертый день безъ работы маюсь.

— И я безъ работы. Располагалъ сегодня отъ гробовщика факельщикомъ передъ покойницкими дрогами пройтись, но не выгорѣло. Послѣднія три копейки сегодня за ночлегъ отдалъ.

— У меня хуже. Кабы не случай—ночуй гдѣ хочешь. Всего одна копейка была, но Богъ помогъ. Вдругъ нахожу на спускѣ на Фонтанкѣ сапожный опорокъ. Ну, маклаку за двѣ копейки его и продалъ.

— Ълъ-ли сегодня-то?

— Даве утромъ землякъ покормилъ малость, отвѣчалъ рыжій.— Въ дворникахъ онъ служилъ, подручнымъ, а сегодня подъ вечеръ въ деревню уѣхалъ. Кабы не былъ онъ уѣхавши, то я бы ужъ гдѣ нибудь у него на ночлегъ приткнулся. Уѣхалъ—вотъ бѣда. Фу, какъ лихорадка трясти начала! прибавилъ онъ и, постукивая зубами, потянулъ себѣ на плечи армячишко, оголивъ ноги.

Усачъ сжалился надъ нимъ.

— На вотъ жилетку... прикрой ноги-то, сказалъ онъ, вынимая изъ-подъ изголовья свою жилетку.

— Чтò тутъ жилетка! Господь съ ней, съ жилеткой! Бери... спрячь... А то еще украдутъ ночью, когда усну. Ужъ ежели лихорадка трясетъ, тутъ жилеткой не согрѣшься. У меня ужасъ, чтò такое! зубъ на зубъ не попаду.

— Ступай завтра въ больницу. Ты совсемъ боленъ.

— Нѣ... нельзя въ больницу, не возьмутъ. Тамъ только тогда берутъ, когда человѣкъ совсемъ свалится. А у меня докторà и болѣзни не признаютъ. Ылъ уже я вчера. Намъ, говорятъ, ежели такихъ брать, то куда-бы мы такихъ-то дѣвать

185

будемъ, которые на ногахъ не стоять! Вотъ покурить, баринъ,
у тебя чего нѣтъ-ли? Затянешься табачкомъ, такъ какъ будто
иной разъ и лучше. Словно отдастъ и въ сонъ клонить начнетъ.

— На, покури. Только всю папироску не кури, а оставь мнѣ
половину. Всего только двѣ папироски и остались, а денегъ ни
шиша.

— Спасибо. Вотъ за это, баринъ, спасибо! вотъ за это дай
Богъ тебя здоровья.

Рыжій взялъ въ ротъ папироску и сталъ чиркать спичкой
о нары.

— А ты почему знаешь, что я баринъ? спросилъ его усачъ.

— Да какъ-же... обликъ барскій, и ужъ насъ не проведешь.

Мы видимъ.

Усачъ глубоко вздохнулъ и отвѣчалъ:

— Да, братъ, когда-то на своихъ рысакахъ зѣдилъ, фран-
цузскую мамзель при себѣ имѣлъ.

— Какъ же ты это, баринъ, изъ такой жизни?..

— Очень просто. Видалъ, какъ съ ледяной горы катятся?
Вотъ и я также скатился. У меня и по-сейчасъ двоюродные
братья здѣсь въ Петербургѣ домъ каменный имѣютъ.

— Ну?!. протянулъ рыжій. — Такъ чтò жь они тебя-то?..

— Каждому до себя, другъ милый. Такъ и я моимъ двою-
роднымъ братьямъ. Да и просить я у нихъ не хочу.

— Офицеры они?

— Нѣтъ, чиновники. А вотъ я когда-то офицеромъ былъ.
Давно уже это, а былъ.

— И надъ солдатами командовалъ?

— И солдатами командовалъ. Ну, да чтò объ этомъ!.. А
ты бы вотъ завтра, ежели въ больницу не ляжешь, такъ схо-
дилъ бы въ домъ моихъ братьевъ, да вызвалъ бы тамъ ихъ
нянюшку-старушку и показалъ бы ей печатку махонькую, кото-
рую я тебя дамъ. Какъ-бы ты ей эту самую печатку показалъ
и сказалъ, что, молъ, Николай Алексѣевичъ кланяется вамъ,
нянюшка, и проспитъ на хлѣбъ, то можетъ-быть она тебя два
двугривенничка или полтинникъ и дала бы.

186

— Что жь, я съ удовольствіемъ... Отчего же для хорошаго
человѣка не сходить.

— Ну, такъ вотъ и сходи. А печатку я тебѣ дамъ въ до-
казательство, что ты отъ меня пришелъ. Нянюшка знаетъ эту
печатку. Понимаешь ты, самому мнѣ идти и вызывать нянюшку
неловко, стыдно. Тамъ люди, прислуга у братьевъ, и всѣ меня
знаютъ. А какъ я имъ покажусь въ эдакой мантильи!

Усачъ взялъ въ руку полу потерявшагося всякій цвѣтъ лѣт-
няго пальто-крылатки, которымъ онъ былъ прикрытъ, и по-
трясъ ее.

— Принесешь двугривенный — гривенникъ тебѣ, принесъ два—тоже пополамъ съ тобой подѣлимся. А что ты меня не надуешь и не утаишь полученное, не собѣжишь—я тебѣ вѣрю, продолжалъ онъ.

— Господи Іисусе! Вмѣстѣ горе мыкаемъ, да еще надувать.
Да вѣдь на мнѣ, я чаї, кресть есть, сказалъ рыжій и пере-
крестился.

— Ну, то-то... Опять же и печатку у меня не потеряй, кото-
рую я тебѣ дамъ, потому-что печатка эта у меня завѣтная, наша
дворянская, гербовая. Все спустилъ, а печатку берегу.

— Что ты, что ты! Пусть глаза беречь буду. Я ее въ мѣ-
шечекъ, да на шею... Вотъ у меня въ мѣшечкѣ на шеѣ и пас-
портъ схороненъ, такъ туда и спрячу. Ну, а отчего же ты,
баринъ, братьямъ-то поклониться не хочешь?

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ... О братьяхъ и не говори! Братья
безъ сердца. А вотъ ты нянюшку... Нянюшка—добрая душа. Она
меня еще мальчикомъ знала и любила. Да, мальчикомъ... Каде-
томъ помнитъ. Ты думаешь, я старъ? Я вѣдь не старъ, хоть и
сѣдъ. А сѣдъ я оттого, что укатали сивку крутыя горки. Ты
думаешь, мнѣ сколько лѣтъ?

— Да лѣтъ подъ пятьдесятъ будетъ?

— И сорока нѣтъ. Да вотъ еще чті... Какъ придешь къ
братьямъ въ домъ и будешь вызывать нянюшку черезъ лакеевъ,
а лакеи если будутъ что-нибудь разспрашивать, то не говори имъ
ничего обо мнѣ, какъ будто ты со мной и не встрѣчался.