Кавказомъ или Кавказскимъ краемъ называется страна, находящаяся между морями Каспийскимъ, въ которое впадаетъ наша Волга, и Чернымъ съ Азовскимъ, въ которыя впадаютъ рѣки Днѣпръ и Донъ. По своему положенію Кавказъ занимаетъ самую южную, самую полуденную сторону Россіи. За Кавказскимъ краемъ находятся уже Персидскія и Турецкія владѣнія. Принадлежать Россіи Кавказъ сталъ очень недавно. Около 65 лѣтъ мы вели почти безпрерывную, тяжелую войну съ дикими и разбойничими племенами, населявшими эту страну. Много было пролито крови, много потрачено средствъ и труда, пока, наконецъ, весной 1864 г. послѣдніе остатки горныхъ илеменъ не покорились русскому оружію, и Кавказъ не сдѣлался мирнымъ краемъ. Двумъ знаменитымъ русскимъ писателямъ, А. С. Пушкину и М. Ю. Лермонтову по разнымъ причинамъ привелось не разъ побывать на Кавказѣ, въ то самое время, когда его покоряли русскія войска. Кавказская природа, нравы и обычанъ жителей Кавказа, различныя мѣстныя преданія—все это произвело сильное впечатлѣніе на Пушкина и Лермонтова. Поэтому въ своихъ сочиненіяхъ они часто описываютъ то Кавказскую природу, то нравы и обычанъ дикихъ кавказскихъ народовъ—Черкесовъ, Чеченцевъ и др., то, наконецъ, разсказываютъ нѣкоторые случаи изъ войнъ русскихъ съ этими народами. (*)

Постараемся теперь поближе познакомиться съ Кавказомъ, держась, главнымъ образомомъ, того, что говорить о немъ Пушкинъ и Лермонтовъ. Главное, что привлекаетъ впинаміе въ Кавказской природѣ—это величественныя, уходящія въ облака горы, протянувшіяся громадной стѣной на тысячу слишкомъ верстъ отъ Каспійскаго моря до Чернаго. Нѣкоторыя изъ нихъ имѣютъ въ высоту отъ 4-хъ до 5-ти верстъ, какъ напр. гора Дыхъ-Тау, Казбекъ, Эльбрусъ (Шатъ-Гора) и др. Вершины этихъ горъ покрыты вѣчнымъ, никогда не тающимъ снегомъ. Пушкинъ такъ описываетъ Кавказскія горы:

(*) Довольно подробныя свѣдѣнія о Кавказѣ можно найти въ соч. г. Меча «Кавказъ» М. 1884 г., въ «Отечествовѣдѣніи» Семенова, т. III, въ Географіи Россіи Пуликовскаго и т. и.

2

Великолѣпныя картины!
Престолы вѣчные снѣговъ,
Очамъ казались ихъ вершины
Недвижной цѣпью облаковъ,

И въ ихъ кругу колоссъ двуглавый,
Въ вѣнцѣ блистая ледяномъ,
Эльбрусъ огромный, величавый,
Бѣлѣлъ на небѣ голубомъ.

Въ другомъ своемъ стихотвореніи Пушкинъ разсказываетъ о томъ, что можно видѣть съ вершины Кавказской горы.

Кавказъ подо мною. Одинъ въ вышинѣ
Стою надъ снѣгами у края стремнины,
Орелъ съ отдаленной поднявшись вершины,
Парить неподвижно со мной наравнѣ.
Отсѣлъ я вижу потоковъ рожденье
И первое грозныхъ обваловъ движенье.
Здѣсь тучи смиренно идутъ подо мной;
Сквозь впухъ, низвергаясь, шумять водопады:
Подъ ними утесовъ нагія громады;
Тамъ ниже мохъ тощій, кустарникъ сухой;
А тамъ уже рощи, зеленыя сѣни,
Гдѣ итіцы щебечутъ, гдѣ скачутъ олени,
А тамъ ужъ и люди гнѣздятся въ горахъ,
И ползаютъ овцы по злочаымъ стремнинамъ.
И пастырь нисходитъ къ веселымъ долинамъ,
Гдѣ мчится Арагва въ тѣнистыхъ брегахъ.
И нищій наѣздникъ таится въ ущельи,
Гдѣ Терекъ пграетъ въ свирѣпомъ весельи,
Играетъ и воетъ, какъ звѣрь молодой,
Завидѣвши пинцу изъ клѣтки желѣзной;
И бьется о берегъ въ враждѣ безполезной,
И ллежетъ утесы голодной волной...

Съ высокихъ горъ, покрытыхъ снѣгомъ, послѣдній, подтаивши, соскользываетъ часто внизъ и заваливаетъ иногда цѣлыя селенія. Это и называется оббаломъ. Пушкинъ это грозное явленіе Кавказской природы описываетъ слѣдующимъ образомъ: Съ горы...

Сорвался разъ обвалъ,
И съ тяжкимъ грохотомъ упалъ,
И всю тѣнину между скалъ
Загородилъ,
И Терека могучій валъ
Остановилъ.
Вдругъ истощась и присмирѣвъ,
О Терекъ, ты прервалъ свой ревѣ;
Но заднихъ волнъ упорный гнѣвъ
Прошибъ снѣга...
Ты затопилъ освирѣпѣвъ,

Свои брега.
И долго прорванный обвалъ
Неталой грудою лежалъ,
И Терекъ злой подъ нимъ бѣжалъ,
И пылью водъ,
И шумной пѣной орошалъ
Ледяный сводъ.
И путь по немъ широкій шелъ.
И конь скакалъ, и влекся волъ,
И своего верблюда велъ
Степной купецъ...

Другое грозное явленіе горной природы — сильную бурю, Пушкинъ, въ разсказѣ о жизни въ горахъ одного плѣннаго русскаго, описываетъ въ слѣдующихъ выраженіяхъ:

3

Когда съ глухимъ сливаясь гуломъ,
Предтеча бури, громъ гремѣлъ,
Какъ часто плѣнникъ надъ ауломъ
Недвижимъ на горѣ сидѣлъ.
У ногъ его дымились тучи,
Въ степени взвивался прахъ летучій;
Уже пріюта между скалъ
Олень испуганный искалъ;
Орлы съ утесовъ поднимались
И въ небесахъ перекликались;

Шумъ табуновъ, мычанье стадъ
Ужъ гласомъ бури заглушались...
И вдругъ на долы дождь и градъ
Изъ тучъ сквозь молній низвергались;
Волнами роя крутизны,
Сдвигая камни вѣковые,
Текли потоки дождевые.
А плѣнникъ съ горной вышины,
Одинъ за тучей громовою,
Возврата солнечнаго ждалъ...

Въ мѣстностяхъ низменныхъ, съ поверхностью ровной, рѣки текутъ обыкновенно тихо и спокойно: наша Волга иногда бываетъ, какъ зеркало; въ горныхъ странахъ такого спокойствія въ рѣкахъ никогда не бываетъ: имъ приходится пробивать свой путь среди камней, скалъ, въ узкихъ ущельяхъ; этотъ путь бываетъ часто очень крутъ и обрывистъ; поэтому горныя рѣки, особенно послѣ дождей, текутъ бурно и шумно; онѣ бурлять, ревутъ, взбрызгиваютъ высоко свою бѣлую пѣну, или какъ выражается Пушкинъ, играютъ и воютъ какъ звѣри запертые въ клѣткѣ... и бьются о берегъ... и лижутъ утесы голодной волной... Другой писатель, Лермонтовъ, такъ изображаетъ Кавказскія горы и главную рѣку въ этихъ горахъ—Терекъ: Тамъ,...

Казбекъ, какъ грань алмаза,
Снѣгами вѣчными сіяль,
И глубоко внизу чернѣя,
Какъ трещина, жилище змѣя,
Вился излучистый Дарьялъ, (*) †
И Терекъ, прыгая какъ львица
Съ косматой гривой на хребтѣ,
Ревѣлъ, и горный звѣрь, и птица,
Кружась въ лазурной высотѣ,

Глаголу водъ его внимали,
И золотыя облака,
Изъ южныхъ странъ, издалека,
Его на сѣверъ провожали;
И скалы тѣсною толпой,
Таинственной дремоты полны,
Надъ нимъ склонялись головой,
Слѣдя мелькающія волны...

И пока Терекъ протекаетъ межъ утесистыхъ громадъ, онъ воетъ, дикъ и злобенъ—

Бурѣ плачъ его подобенъ,
Слезы брызгами летятъ.

Когда-же выбѣжавъ изъ горъ, онъ разливается по ровной стени, направляясь къ Каспійскому морю, онъ принимаетъ тихій, «лукавый», какъ говорить Лермонтовъ, видъ, и привѣтливо журчитъ, точно какой-нибудь ручеекъ...

Въ подобной горной странѣ переѣзды и переправы чрезъ горы, конечно, весьма опасны и требуютъ отъ путниковъ много внимательности и осторожности. Тотъ-же Лермонтовъ такъ описываетъ свое пу-

(*) Ущелье.

4

тешествіе по Кавказскимъ горамъ. «Направо и налѣво черпѣли мрач-
ныя, таинственныя пропасти; и туманы, глубясь и изчиваясь какъ
змѣи, сползали туда по морщинамъ сосѣднихъ скалъ... Тихо было все
на небѣ и на землѣ, какъ въ сердцѣ человѣка въ минуту утренней
молитвы; только изрѣдка набѣгалъ прохладный вѣтеръ съ востока, при-
поднимая гриву лошадей, покрытую нееемъ. Мы тронуллись въ путь;
съ трудомъ пять худыхъ клячъ тащили наши новозки по извилистой
дорогѣ на Гудъ-Гору. Мы шли пѣшкомъ сзади, подкладывая камни
подъ колеса, когда лошади выбивались изъ силѣ; казалось, дорога ве-
ла на небо, потому что, сколько глазъ могъ разглядѣть, она все под-
нималась и наконецъ пропадала въ облакѣ, которое еще съ вечера
отдыхало на вершинѣ Гудъ-горы, какъ коршунъ, ожидающій добычу;
снѣгъ хрустѣлъ подъ ногами нашими; воздухъ становился такъ рѣ-
докъ, что было больно дышать: кровь поминутно припивала въ голо-
ву, но со всѣмъ тѣмъ какое-то отрадное чувство распространилось по
всѣмъ моимъ жиламъ, и мнѣ было какъ-то весело, что я такъ высоко
надъ міромъ»... «Вотъ, наконецъ, мы взобрались на Гудъ-гору, оста-
новились и оглянулись: на ней висѣло сѣрое облако, и его холодное
дыханіе грозило близкой бурею; но на востокъ все было такъ ясно и
золотисто, что мы совершенно о немъ забыли»... «И точно, такую на-
нораму врядъ-ли гдѣ еще удастся видѣть: подъ нами лежала Койша-
урская долина, пересѣкаемая Арагвой и другой рѣчкой, какъ двумя
серебряными нитями; голубоватый туман скользилъ по ней, убѣгая въ
сосѣднія тѣненины отъ теплыхъ лучей утра; направо и налѣво гребни
горъ, одинъ выше другаго, пересѣкались, тянулись, покрытые снѣга-
ми, кустарникомъ; вдали тѣ-же горы, но хоть-бы двѣ скалы похожія
одна на другую—и всѣ эти снѣга горѣли румянымъ блескомъ такъ
весело, такъ ярко, что кажется, тутъ-бы и остался жить на вѣки;
солнце чуть показалось изъ-за темно-синей горы, которую только при-
вычный взглядъ могъ-бы различить отъ грозовой тучи»... «Подложили
цѣни подъ колеса вмѣсто тормазовъ, чтобы они не раскатывались;
взяли лошадей подъ-устцы и начали спускаться; направо былъ утесъ,
налѣво пропасть такая, что цѣлая деревушка осетинъ, живущихъ на
диѣ ея, казалась гнѣздомъ ласточки; я содрогнулся, подумавъ, что
часто здѣсь, въ глухую ночь, по этой дорогѣ, гдѣ двѣ новозки не мо-
гутъ раззѣхаться, какой-нибудь курьеръ разъ десять въ годъ проѣз-
жаетъ, не вылѣзая изъ своего траскаго экнпажа. Одинъ изъ нашихъ
извоzikовъ былъ русскій ярославскій мужикъ, другой осетинъ. Осе-
тинъ велъ коренную подъ узцы со всѣми возможными предосторожно-
стями, отпрягши заранѣе уносныхъ—а нашъ безпечный русакъ даже
не слѣзъ съ облучка! Когда я ему замѣтилъ, что онъ могъ-бы нобез-

5

покоиться въ пользу хотя моего чемодана, за которымъ я вовсе не
желалъ лазить въ эту бездну, онъ отвѣчалъ мнѣ: «И, баринъ! Богъ
дастъ не хуже ихъ доѣдемъ; вѣдь намъ не впервые! — и онъ былъ
правъ: мы точно могли-бы не доѣхать, однако-жь все-таки доѣхали»...

Благодаря теплому и сырому климату склоны кавказских горъ покрыты роскошною растительностью. Въ долинахъ вѣковая чащи изъ каштана, дуба, липы, клена, вяза, яблонь, грушъ и др. лиственныхъ деревьевъ переплетены стеблями дикаго винограда, плюща, хмѣля и всѣдствіе этого часто совершенно непроходимы. На болѣе значительной высотѣ, по стремлнамъ и ущельямъ растутъ хвойные лѣса, состоящія главнымъ образомъ изъ восточной ели и кавказской пихты. Лермонтовъ, разсказывая о томъ, какъ одинъ горскаго происхожденія послушникъ бѣжалъ изъ монастыря и заблудился въ окрестныхъ лѣсахъ, такъ описываетъ эти лѣса. (Разсказъ идетъ отъ лица самого послушника.)

Кругомъ меня цвѣлъ Божій садъ:
Растеній радужный нарядъ
Хранилъ слѣды небесныхъ слезъ,
И кудри виноградныхъ лозъ
Виллись, красуясь межъ деревъ
Прозрачной зеленью листовъ;
И гозды полные на нихъ,
Серегъ подобье дорогихъ,
Висѣли пышно, и порой
Къ нимъ птицъ леталъ пугливый рой.
И вотъ дорогою прямой
Пустился я...

Но скоро въ глубинѣ лѣсной
Изъ виду горы потерялъ
И тутъ съ пути сбиваться сталъ.
Напрасно, въ бѣшенствѣ порой,
Я рвалъ отчаянной рукой
Терновинкъ, спутанный плющемъ;
Все лѣстъ былъ, вѣчный лѣсъ кругомъ,
Страшнѣй и гуще каждый часъ;
...Я сталъ влѣзать на дерева;
Но даже на краю небесъ
Все тотъ-же былъ зубчатый лѣсъ.

Во мпогихъ мѣстахъ между хребтами Кавказскихъ горъ находят-
ся прекрасные луга и плодородныя хлѣбныя поля. Своимъ плодороді-
емъ особенно замѣчательна христіанская страна Грузія, самая южная
изъ Кавказскихъ мѣстностей и добровольно подчинившаяся Россіи еще
при Императорѣ Павлѣ въ 1801 г. Грузію Лермонтовъ описываетъ такъ:

Роскошной Грузіи долины
Ковромъ раскинулись вдали.
Счастливый, пышный край земли!
Столпо-образныя руны [развалины]
Звонко бѣгучіе ручьи
По дну изъ камней разноцвѣтныхъ,
И кущі розъ, гдѣ соловьи
Поютъ красавицъ, безотвѣтныхъ
На сладкій голосъ пихъ любви;
Чинаръ развѣсистыя сѣни,

Густымъ вѣнчанныя плющомъ,
Пещеры, гдѣ палящимъ днемъ
Таятся робкіе олени,
И блескъ, и жизнь, и шумъ листовъ,
Дыханье тысячи растеній,
И полдня сладострастный зной,
И ароматною росой
Всегда увлажненныя ночи,
И звѣзды яркія, какъ очи,
Какъ взоръ грузинки молодой.

6

Животный міръ Кавказа отличается своимъ разнообразіемъ. Въ Кав-
казскихъ горахъ и лѣсахъ живутъ медвѣди, лисицы, волги, рыси,
гіены, барсы; затѣмъ олени, горные козлы, зубры, кабаны. Изъ птицъ
замѣчательны тетеревы, фазаны, индѣйки; множество гусей, лебедей,
утокъ; изъ пѣвчихъ птицъ во множествѣ водятся соловьи, чижи, ма-
линовки, рѣполовы, дрозды, скворцы; изъ хищныхъ—ягнитники и
орлы. Въ лѣсахъ водится много змѣй. Послушникъ въ стихотвореніи
Лермонтова такъ разсказываетъ о своей борьбѣ съ встрѣтившимся ему
въ лѣсу барсомъ:

Какой-то звѣрь однимъ прыжкомъ
Изъ чащи выскочилъ и легъ,
Играя, навзничь на песокъ.
То былъ пустыни вѣчный гость—
Могучій барсъ. Сырую кость
Онъ грызъ и весело визжалъ;
То взоръ кровавый устремлялъ,
Мотая ласково хвостомъ,
На полный мѣсяцъ—и на немъ
Шерсть отливалась серебромъ...
Я ждалъ, схватывъ рогатый сукъ...
И вотъ въ тѣни ночной
Врага почуялъ онъ, и вой

Протяжный, жалобный, какъ стонъ,
Раздался вдругъ... и началъ онъ
Сердито лапой рыть песокъ,
Всталъ на дыбы, потомъ прилегъ,
И первый бѣшеный скачекъ
Мнѣ страшной смертію грозилъ...
Но я его предупредилъ.
Ударъ мой вѣренъ былъ и скоръ.
Надежный сукъ мой, какъ топоръ,
Широкій лобъ его разсѣкъ...
Онъ застоналъ, какъ человѣкъ,
И опрокинулся.

Въ неприступныхъ ущельяхъ, часто на страшной высотѣ, живутъ, на-
конецъ, и многочисленныя горныя племена Кавказа, большею частью
исповѣдующія магометанскую религію (*) и до сихъ поръ еще нена-
видищія русскихъ: черкесы, чеченцы, абхазы, лезгины, кабардинцы,
осетины и др. Ихъ жизнь, правы и обычаны представляютъ для насъ
много особеннаго и любопытнаго.

Имъ Богъ—свобода, говоритъ Лермонтовъ, ихъ законъ—война;
Они растутъ среди разбоевъ тайныхъ,
Жестокихъ дѣлъ и дѣлъ необычайныхъ.
Тамъ въ колыбели пѣсни матерей
Пугаютъ русскимъ именемъ дѣтей;
Тамъ поразить врага не преступленѣ;
Вѣрна тамъ дружба, но вѣрнѣе мщенье;
Тамъ за добро—добро, и кровь—за кровь,
И ненависть безмѣрна, какъ любовь.

Конечно, съ тѣхъ поръ, какъ Пушкинъ и Лермонтовъ побывали на
Кавказѣ, многое тамъ измѣнилось, но и теперь еще много тамъ та-
кого, о чемъ мы читаемъ и въ соц. Пушкина и Лермонтова. Вполнѣ

(*) Встрѣчаются кромѣ того язычники, огнепоклонники, евреи и хри-
стіане.

7

Вѣрно до сихъ поръ слѣдующее описаніе черкесовъ въ одномъ стихотвореніи Пушкина.

Черкесъ оружіемъ обвѣшенъ;
Онъ имъ гордится, имъ утѣшенъ;
На немъ броня, пищаль, колчанъ,
Кубанскій лукъ, кинжалъ, арканъ (*)
И шашка, (**) вѣрная подруга
Его трудовъ, его досуга.
Ничто его не тяготитъ.
Ничто не брякнетъ: пѣшій, конный,--
Все тотъ-же онъ, все тотъ-же видъ
Непобѣдимый, непреклонный,
Гроза безпечныхъ казаковъ.
Его богатство—конь ретивый,
Питомецъ горскихъ табуновъ,

Товарищъ вѣрный, терпѣливый.
Въ пещерѣ иль травѣ густой
Коварный хищникъ съ нимъ таится
И влругъ, внезапно стрѣлой,
Завидя путника, стремится:
Въ одно мгновенье вѣрный бой
Рѣшитъ ударъ его могучій,
И странника въ ущелья горъ
Уже влечетъ арканъ летучій.
Стремится конь во весь опоръ,
Исполненъ огнеевой отваги;
Все путь ему: болото, боръ,
Кусты, утесы и овраги...

У Лермонтова (въ соч. «Герой нашего времени») такъ описывается одинъ кабардинецъ—Казбичъ: «Говорили про него, что онъ любить таскаться за Кубань съ абреками, (***) правду сказать, рожа была у него самая разбойничья; маленькій, сухой, широкоплечій... А ужъ ловокъ-то, ловокъ-то былъ, какъ бѣсъ! Бешметъ всегда изорванный, въ заплаткахъ, а оружіе въ серебрѣ! А лошадь его славилась въ цѣлой Кабардѣ—и точно, лучше этой лошади ничего выдумать не возможно. Недаромъ завидовали ему всѣ наѣздники, и не разъ пытались ее украсть, только не удавалось. Какъ теперь гляжу на эту лошадь: вороная, какъ смоль, ноги—струнки... а какая сила! скачи хоть на 50 верстъ; а ужъ выѣзжена—какъ собака бѣгаетъ за хозяиномъ; голосъ даже его знала! Бывало, онъ ее никогда и не привязываетъ. Ужъ такая разбойничья лошадь!» Надо замѣтить, что это у Лермонтова разсказываетъ пожилой штабсъ-капитанъ, Максимъ Максимычъ, всю свою жизнь проведшій на Кавказѣ и потому хорошо знакомый съ горцами. О семьѣ одного лезгина Лермонтовъ говоритъ слѣдующее:

Когда горятъ ночныя звѣзды,
Тогда пускаются въ разъѣзды
Его лихіе сыновья.
Живетъ добычей вся семья.
Они повсюду страхъ приносятъ;
Украсть, отнять—имъ все равно;

Чихирь и медъ кинжаломъ просятъ,
И пулей платятъ за пшено.
Изъ табупа-ли, изъ станицы
Любаго уведутъ коня;
Они боятся только дня;
И ихъ владѣньямъ нѣтъ границы.

(*) Ременная или пеньковая веревка съ петлей или свинцовой пулей на одномъ концѣ.

(**) Родъ сабли.

(***) Разбойниками.

8

Живутъ Кавказскіе горцы небольшими селеніями — аулами, которые лѣпятся по крутизнамъ и ущельямъ. Улицы их кривы и узки до того, что иногда бываетъ трудно разойтись при встрѣтѣ двумъ человѣкамъ. Сакли или дома въ аулахъ строятся обыкновенно изъ неотесаннаго камня, съ плоской крышкой, и одной стѣной опираются обыкновенно на скалу. «Сакли была приложена однимъ бокомъ къ скалѣ, разсказываетъ Лермонтовъ, три скопьки, мокрыя ступени вели къ ея двери. Оцупью вошелъ я и паткнулся на корову (хлѣвъ у этихъ людей замѣняетъ прихожую). Я не зналъ куда дѣяться: тутъ блѣютъ овцы, тамъ ворчитъ собака. Къ снастью въ сторонѣ блеснулъ тускляй свѣтъ и помогъ мнѣ найти другое отверстіе на подобіе двери. Тутъ открылась картина, довольно занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два законченные столба, была полна народа. По срединѣ трещалъ огонекъ, разłożенный на землѣ, и дымъ, выталкиваемый обратно вѣтромъ изъ отверстія въ крышѣ, разстилался кругъ такой густой неленой, что я долго не могъ осмотрѣться: у огня сидѣли двѣ старухи, множество дѣтей и одинъ худощавый грузинъ, весь въ лохмотьяхъ».

Столбы, подпирающіе потолокъ, увѣшваютъся обыкновенно оружиемъ, бараньими шубами, напахами, башлыками и др. одеждой, а вдоль стѣнъ, на полкахъ, разставлена разная, деревянная и глиняная посуда. Но бываютъ, конечно, сакли и богаче описанной. Въ такомъ случае онъ обыкновенно дѣлятся на двѣ половины: одна для семьи, другая — «кунацкая», — для пріема гостей. Стѣны «кунацкой» бываютъ иногда выбѣлены, въ одномъ изъ угловъ устранвается камни. Изъ всего своего помѣщенія горецъ особенно любить эту купацкую и проводить въ ней большую часть дня среди своихъ пріятелей — купаковъ и гостей. Гость у горцевъ вообще считается священнымъ лицомъ, и тотъ-же самый горецъ, который не задумавшись подстрѣянѣ-бы васъ среди горъ, окажетъ вамъ въ своемъ домѣ самое щедрос и угодливое гостепріимство. Объ этомъ гостепріимствѣ, составляющемъ, конечно, весьма хорошую черту горцевъ, Пушкинъ разсказываетъ слѣдующимъ образомъ:

Когда... съ мирною семьей
Черкесъ въ отеческомъ жилищѣ
Сидитъ непастною порой,
И тѣютъ угли въ пепелищѣ,
И спрянувъ съ вѣрнаго коня,
Въ горахъ пустынныхъ запоздалый,
Къ нему войдетъ пришлецъ усталый
И робко сядетъ у огня:
Тогда хозяинъ благосклонный

Съ привѣтомъ ласково встасть
И гостю въ чашѣ благовонной
Чихирь [красное вино] отрадный по-
дается.
Подъ влажной буркой, въ саклѣ дым-
ной,
Икушаетъ путникъ мирный сонъ,
И утромъ оставляетъ онъ
Почлѣа кровъ гостепріимный.

10

безобразныя. При такомъ взглядѣ на женщину, какъ на рабочую си-
лу, естественно, что горецъ покупаетъ себѣ жену, платя за нее зна-
чительный «калымъ» или выкупъ, и щедро даритъ родственниковъ
невѣсты.

Звучитъ зурнá и льются вина,
говорить Лермонтовъ—
Гудалъ сосваталъ дочь свою;
На пиръ онъ созвалъ всю семью.
На кровлѣ, устланной коврами,
Сидитъ невѣста межъ подругъ;
Средь пгръ и пѣсенъ ихъ досугъ
Проходитъ.
Въ ладони мѣрно ударяя,
Онѣ поютъ, и бубенъ свой
Беретъ невѣста молодая—
И вотъ она, одной рукой

Кружа его надъ головой,
То вдругъ помчится легче птицы,
То остановится—глядить,
И влажный взоръ ея блеститъ...
Въ послѣдній разъ она плясала...
Увы! заутра ожидала
Её, наслѣдницу Гудала,
Свободы рѣзвое дитя,
Судьба печальная рабыни,
Отчизна чуждая понынѣ
И незнакомая семья.

Максимъ Максимычъ у Лермонтова разсказываетъ объ одной ма-
гометанской свадьбѣ у горцевъ слѣдующими словами: «Сначала мулла
прочитаетъ имъ что-то изъ корана; потомъ дарять молодыхъ и всѣхъ
ихъ родственниковъ; Ђдятъ, пьютъ бузу, потомъ начинается джиги-
товка (скачка на лошадяхъ) и всегда какой-нибудь оборвышъ, заса-
ленный, на скверной хромой лошаденкѣ, ломается, паясничаетъ, смѣ-
шить честную компанію; потомъ, когда смеркнется, въ кунацкой на-
чинается, по нашему сказать, балъ. Бѣдный старичшка бренчитъ на
трехструнной... забылъ, какъ по ихнему... Ну, да въ родѣ нашей
балалайки. Дѣвки и молодые ребята становятся въ двѣ шеренги, одна
противъ другой, хлопаютъ въ ладоши и поютъ. Вотъ выходитъ одна
дѣвка и одинъ мужчина на середину, и начинаютъ говорить другъ
другу стихи нараспѣвъ, что попало, а остальные подхватываютъ хо-
ромъ».

Пушкинъ въ стихотвореніи «Галубъ» знакомитъ насъ, напротивъ,
съ печальнымъ событиемъ въ горской семьѣ:

Не для бесѣдъ и ликованій,
Не для кровавыхъ совѣщаній,
Не для распосовъ кунака, [пріятеля]
Не для разбойничей потѣхи
Такъ рано съѣхались адержи (*)
На дворъ Галуба старика.
Въ нежданной встрѣчѣ сынъ Галуба
Рукой завистника убитъ

Вблизи развалинъ Ташартуба.
Въ родимой саклѣ онъ лежить;
Обрядъ творится погребальный;
Звучитъ уныло пѣснь муллы; (**)
Въ арбу впряженные волы
Стоятъ предъ саклею печальной;
Дворъ полонъ тѣсною толпой;
Подъемлють гости скорбный вой

(*) Черкесы.

(**) Магометанскій священникъ.

11

И съ плачемъ бьютъ въ нагрудны
брони;

И, внемля шумъ не боевой,
Мятутся спутанные кони.
Всѣ ждутъ. Изъ сакли, наконецъ,
Выходитъ между женѣ отецъ;
Два уздена за нимъ выносять
На буркѣ (*) хладный трунъ. Толиу
По сторонамъ раздаться просять,
Слагаю тѣло на арбу,
И съ нимъ кладутъ снарядъ воинскій:
Не разряженную пищаль,
Колчанъ и лукъ, кинжалъ грузинскій
И шашки крестовую сталь,
Чтобы крѣпка была могила,
Гдѣ храбрый ляжетъ почивать,

Чтобъ могъ на зовъ онъ Азраила
(ангелъ смерти)
Исправнымъ воиномъ возстать.
Въ дорогу шествіе готово,
И тронулась арба. За ней
Адехи слѣдуютъ сурово,
Смиряя молча пылъ коней.
Ужъ потухалъ закатъ огнистый,
Златая нагорныя скалы,
Когда долины каменистой
Достигли тихіе волы.
Въ долинѣ той враждою жадной
Сраженъ наѣздникъ молодой—
Тамъ нынѣ въ тѣнь могилы хладной
Онъ ляжетъ блѣдный и нѣмой...

У горцевъ никогда не было никакихъ письменныхъ законовъ; они
всегда жили согласно обычаямъ, которые и переходили изъ одного по-
колѣнія въ другое. Изъ такихъ обычаевъ наиболѣе важное значеніе въ
жизни горцовъ имѣтъ канлы—кровомщеніе, состоящее въ томъ, что
родственникъ убитаго долженъ умертвить или самого убійцу или ко-
го нибудь изъ его близкихъ родственниковъ. Тѣ въ свою очередь
должны отомстить за кровь кровью—такимъ образомъ убійства
могли продолжаться изъ рода въ родъ и нерѣдко жертвой этого обы-
чая становились цѣлыя селеніи, пока, наконецъ, весь народъ судомъ
старѣйшинъ не прекращалъ этой многолѣтней рѣзни. Существованіе
такого обычая становится намъ все-таки понятнымъ, если мы при-
мемъ во вниманіе, что при отсутствіи опредѣленныхъ законовъ дру-
гого средства наказать своего врага или обидчика и не было у гор-
цевъ. И Пушкинъ, и Лермонтовъ не разъ въ своихъ сочиненіяхъ раз-
сказываютъ объ этомъ суровомъ и дикомъ обычаѣ. Въ томъ-же раз-
сказъ «Галубъ» отецъ проклинаетъ своего сына, когда тотъ упустилъ
случай отомстить за убійство своего брата и позволилъ уйти невреди-
мымъ убійцѣ:

Поди ты прочь говорить Галубь—ты
мнѣ не сынъ.
Ты не Чеченецъ, ты старуха,
Ты трусъ, ты рабъ, ты Армянинъ:
Будь проклять мной! Поди чтобъ слуха
Никто о робкомъ не имѣлъ,
Чтобъ вѣрно ждалъ ты грозной встрѣчи,
Чтобъ мертвый братъ тебя на плечи
Окровавленной кошкой сѣлъ

И къ безднѣ гналъ тебя нещадно;
Чтобъ ты, какъ раненый олень,
Бѣжалъ, тоскуя безотрадно;
Чтобъ дѣти русскихъ деревень
Тебя веревкой поимали
И какъ волченка затерзали...
... Бѣги, бѣги скорѣй!
Не оскверняй моихъ очей.

(*) Родъ мохнатаго плаща безъ рукавовъ.

12

Для такого отверженного своей семьей человека жизнь была уже не-
возможна: общее презрение и отвращение преследовали его ведѣ и
всегда, оставался одинъ исходъ— смерть; по и послѣ смерти не было
ему успокоения...

Гарунъ бѣжалъ быстрѣе лани,
разсказываетъ Лермонтовъ про другаго горца—

Быстрѣй чѣмъ заявъ отъ орла:
Бѣжалъ онъ въ страхѣ съ поля брани,
Гдѣ кровь черкесская текла.

И вотъ приходитъ въ родной аулъ, но тамъ—отъ всѣхъ одни только
проклятия слышитъ онъ послѣ разсказа о своемъ спасеньи... Наконецъ
стучитъ онъ подъ окномъ старухи—матери:

Мать, отвори! Я странникъ бѣдный,
Я твой Гарунъ, твой младшій сынъ,
Сквозь пули русскія безвредно
Пришелъ къ тебе...»

— Одинъ?

«Одинъ».

— А гдѣ отецъ и братья?

«Пали.

Пророкъ ихъ смерть благословилъ,
И ангелы ихъ души взяли».

— Ты отомстилъ?

«Не отомстилъ...

Но я стрѣлой пустился въ горы,
Оставивъ мечъ въ чужомъ краю,
Чтобы твои утѣшить взоры

И утереть слезу твою.

— Молчи, молчи! гяуръ лукавый,
Ты умереть не могъ со славой!

Такъ удались, живи одинъ!

Отецъ и два родные брата
За ческъ и вольность тамъ легли...
Пхъ кровь течетъ и просить мщенья.

Гарунъ забылъ свой долгъ и стыдъ,
Онъ растерялъ въ пылу сраженья
Винтовку, шашку—и бѣжить.

Твоимъ стыдомъ, бѣглецъ свободы,

Не омрачу я стары годы...

Ты рабъ и трусь... а мнѣ не сынъ!—

Умолкло слово отверженья,

И все кругомъ объято сномъ.

Проклятья, стоны и моленья

Звучали долго подъ окномъ,

И наконецъ ударъ кинжала

Пресѣкъ несчастнаго позоръ,

Н мать по утру увидала,

И хладно отвернула взоръ.

И трупъ, отъ нраведныхъ изгнанный,

Никто къ кладбищу не отнесъ,

И кровь его съ глубокой рапы

Лизалъ, рыча, домашній несъ.

Ребята малыя ругались

Надъ хладнымъ тѣломъ мертвеца;

Въ преданьяхъ вольности остались

Позоръ и гибель обълеца.

Съ такимъ гордымъ, свободолюбивымъ и неукротимымъ народомъ
и привелось русскимъ долго и ожесточенно бороться, чтобы обезопа-
сить отъ постоянныхъ набѣговъ и грабежей сосѣднія съ Кавказомъ
русскія владѣнія. Но борьба долго была безуспѣшна, такъ-какъ не-
приступныя горы, густые лѣса, знаніе мѣстности, привычка къ кли-
мату позволяли горцамъ съ успѣхомъ держаться противъ русскихъ
отрядовъ; только по окончаніи Крымской войны борьба приняла болѣе
рѣшительный оборотъ. Сквозь густые лѣса сдѣланы были широкія про-
сѣки, кавказская армія была усплена, и общее наступательное дви-
женіе скоро привело горцевъ и главу ихъ, Шамиля, въ стѣсненное
положеніе. Въ августѣ 1859 г. Шамиль сдался, а въ 1864 г. совер-

13

шенно окончилась Кавказская война, длившаяся, какъ уже мы гово-
рили въ самомъ началѣ, 65 лѣтъ и поглотившая огромныя средства.
Но это покореніе сопровождалось большимъ выселеніемъ горскихъ пле-
менъ. Такъ болѣе 200,000 Черкесовъ, не хотѣвшихъ подчиниться
Россіи, высиелись въ единовѣрную имъ Турцію. Въ соч. Пушкина и
Лермонтова есть много подробностей объ этой многолѣтней войнѣ.

Такъ, напр., Черкескіе набѣги Пушкинъ описываетъ въ слѣдую-
щихъ выраженіяхъ:

Въ горахъ раздался кликъ военный:
«Въ табунѣ, въ табунѣ!» Бѣгутъ,
шумятъ;

Уздечки мѣдныя гремятъ,
Чернѣютъ бурки, блещутъ брони,
Кипятъ осѣдланные конь;

Къ набѣгу весь аулъ готовъ:
И дикіе питомцы брани
Рѣкою хлынули съ холмовъ,
И скачутъ къ берегамъ Кубани
Сбирать насильственныя дани.

Желая напасть на русское селеніе, Черкесы прибѣгали къ разнымъ
хитростямъ, чтобы не быть замѣченными и прежде всего старались
перебить часовыхъ:

... Ухвативъ рогатый пень,
Въ рѣку низверженный грозою,
Когда на холмахъ ночи тѣнь,
Черкесъ на корни вѣковые,
На вѣтви вѣшаетъ кругомъ
Свои доспѣхи боевые:
Щитъ, бурку, папцырь и шеломъ,
Колчанъ и лукъ — и въ быстры волны
За нимъ бросается потомъ,
Неутомимый и безмолвный.
Глухая ночь. Рѣка реветъ;
Могучій токъ его нессть
Вдоль береговъ уединенныхъ,
Гдѣ на курганахъ возвышенныхъ,
Склонясь на копья, казаки

Глядятъ на темный брегъ рѣки—
И мимо ихъ, во мглѣ черня,
Плыветъ оружіе злодѣя...
О чемъ ты думаешь, казакъ?
Воспоминаешь прежни битвы,
На смертномъ полѣ свой бивакъ,
Полковъ хвалебныя молитвы
И родину?... Коварный сонъ!..
Простите. вольныя станицы, (*)
И домъ отцовъ, и тихій Дои,
Война и красныя дѣвицы!
Къ брегамъ причалилъ тайный врагъ,
Стрѣла выходитъ изъ колчана,
Взвилась — и падаетъ казакъ
Съ окровавленнаго кургана.

Перебивъ часовыхъ, черкесы подкрадывались къ самой безмятежно-
сиящей станицѣ — еще минута— и ночная тишь оглашалась дикими
боевыми кликами, конскимъ тономомъ и ржаньемъ, выстрѣлами, ре-
вомъ скота, плачемъ и воплями женщинъ и дѣтей... А на утро отъ
богатой станицы оставались только курищіяся черныя головни. Все
сожжено, перебито и угнано въ пленъ. Понятно, что и казаки не
оставались въ долгу предъ горцами и искали только случая, чтобы
кроваво отомстить за раззореніе. При помощи отчаянныхъ удальцовъ—
пластуновъ — они вывѣдывали все, что имъ нужно было относительно
враждебныхъ ауловъ, а тамъ

(*) Селенія казаковъ.

14

Горятъ аулы: нѣтъ у нихъ защиты,
Врагомъ сыны отечества разбиты.

И зарево, какъ вѣчный метеоръ,
Играя въ облакахъ, пугаетъ взоръ.

И такъ проходили длинные ряды лѣтъ, въ постоянной враждѣ, посто-
янно на сторожѣ... Много поколѣній казачьихъ смѣнилось за это вре-
мя, и, находясь постоянно въ столкновеніи съ горцами, казаки пе-
реняли у нихъ и одежду, и вооруженіе; въ самомъ языкѣ ихъ по-
явилось много черкесскихъ, чеченскихъ и др. словъ. Самыя пѣсни
ихъ говорили о войнѣ, о Кавказѣ и его горцахъ, о опасной казацкой
жизни... Лермонтовъ сочинилъ слѣдующую пѣсню, выражающую тѣ
мысли и чувства, которые должна имѣть казачка—мать, смотря на
своего младенца:

Спи младенецъ мой прекрасный,
Баюшки баю.

Тихо смотритъ мѣсяцъ ясный
Въ колыбель твою.

Стану сказывать я сказки,
Пѣсенку спою;

Ты-жъ дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю.

По камнямъ струится Терекъ,
Плещетъ мутный валъ;

Злой чеченъ ползетъ на берегъ,
Точитъ свой кинжалъ;

Но отецъ твой—старый воинъ,
Закаленъ въ бою;

Спи, малютка, будь спокоенъ,
Баюшки-баю.

Самъ узнаешь—будетъ время —
Бранное житье;

Смѣло вдѣнешь ногу въ стремя
И возьмешь ружье.

Я сѣдельце боевое
Шолкомъ разошью...

Спи, дитя мое родное,
Баюшки-баю.

Богатырь ты будешь съ виду
И казакъ душой.

Провожать тебя я выду—
Ты махнешь рукой...

Сколько горкихъ слазъ украдкой
Я въ ту ночь пролью!..

Спи, мой ангелъ, тихо, сладко,
Баюшки баю.

Стану я тоской томиться,
Безутѣшно ждать;

Стану цѣлый день молиться,
По ночамъ гадать.

Стану думать, что скучаешь
Ты въ чужомъ краю...

Спи-жъ, пока заботъ не знаешь,
Баюшки-баю.

Дамъ тебя я на дорогу
Образокъ святой;

Ты его, моляся Богу,
Ставь передъ собой;

Да готовясь въ бой опасный,
Помни мать свою...

Спи, младенецъ мой прекрасный,
Баюшки-баю.

Объ одной изъ открытыхъ стычекъ нашихъ съ чеченцами Лермонтовъ
разсказываетъ слѣдующее:

Разъ—это было подъ Гехами—

Мы проходили темной лѣсъ;

Намъ былъ обѣщанъ бой жестокій.

Изъ горъ Ичкеріі далекой

Уже въ Чечню на страшный зовъ

Толпы стекались удальцовъ.

... Едва лишь выбрался обозъ

Въ поляну—дѣло началось.

Чу! въ арьергардъ орудье просять;

Вонъ ружья изъ кустовъ выносять,

Вонъ тащутъ за ноги людей

И кличутъ громко лекарей...

И вотъ изъ лѣса, изъ опушки,

Вдругъ съ гикомъ кинулись на пушки..

И градомъ пуль съ вершинъ деревъ

Отрядъ осыпанъ... Вперед-же

Все тихо... Тамъ, между кустовъ

Бѣжалъ потокъ; подходимъ ближе;

15

Пустили нѣсколько гранать;
Еще подвинулись... молчать!
Но вотъ подъ бревнами завала
Ружье какъ будто заблистало.
Потомъ мелькнули шапки двѣ—
И вновь все спряталось въ травѣ.
То было грозное молчанье;
Не долго длилося оно,
Но въ этомъ страшномъ ожиданьи,
Забилось сердце не одно...
Вдругъ залпъ... глядимъ: лежать ря-
дами.
Что нужды? Здѣшніе полки
Народъ испытанный... Въ штыки!..
Дружнѣе! — раздалось за нами.

И подобныхъ кровавыхъ стычекъ была не одна, не двѣ, а десятки: много крови пролито, много погибло храбрыхъ при покореніи вольно-любивой, дикой страны...

Теперь все тихо—война кончилась. Чеченцы отчасти ушли въ Турцію, отчасти смирились; Черкесы—тоже, — и тамъ, гдѣ прежде стояли черкесскіе аулы, звучитъ русскій благовѣстъ православныхъ храмовъ и раскинулись русскія станицы, въ которыхъ прежній воинъ— казакъ мало по малу перерождается въ мирнаго пахаря и охотника. Но не скоро, конечно, забыта будетъ вполнѣ старая вражда, не скоро еще русскіе и горцы Кавказа вполнѣ забудутъ взаимно-пролитую кровь... Но тѣмъ не менѣе много уже возникло на Кавказѣ людныхъ городовъ, проложено дорогъ, много найдено въ немъ сокровищъ, и русское правительство прилагаетъ усиленныя заботы къ тому, чтобы водворить на Кавказъ полный миръ, безопасность, гражданственность и просвѣщеніе. Какъ-бы предсказывая все это, Лермонтовъ въ величественной картинѣ изобразилъ русское движеніе на Кавказъ и его послѣдствія.

Какъ-то разъ, передъ толпою
Соплеменныхъ горъ
У Казбека съ Шатъ-горою
Былъ великій споръ.
«Берегись!» сказалъ Казбеку
Сѣдовласый Шатъ:
«Покорился человѣку
Ты недаромъ, брать!
Онъ настроитъ дымныхъ келій
По уступамъ горъ:
Въ глубинѣ твоихъ ущелій
Загремитъ топоръ;
И желѣзная лопата

Кровь загорѣлася въ груди!
Всѣ офицеры впереди;
Верхомъ помчался на завалы,
Кто не успѣлъ спрыгнуть съ коня.
Ура! — и смолкло... Вонъ кинжалы...
Въ приклады!.. и пошла рѣзня...
Ні два часа въ струяхъ потока
Бой длился; рѣзались жестоко.
Какъ звѣри, молча, съ грудью грудь...
Ручей тѣлами запрудили.
Хотѣлъ воды я зачерпнуть—
И зной и битва утомили
Меня —но мутная волна
Была тепла, была красна...

Въ каменную грудь,
Добывая мѣдь и злато,
Врѣжетъ страшный путь.
Ужъ проходить караваны
Черезъ тѣ скалы,
Гдѣ носились лишь туманы,
Да цари—орлы.
Люди хитры! Хоть и труденъ
Первый былъ сачекъ—
Берегися! многолюденъ
И могучъ Востокъ!>
— Не боюся я Востока!
Отвѣчалъ Казбекъ: