193

кричитъ: „матушка, Марья Васильевна, заступитесь, по-
щадите хоть вы!“ А она только знай приподнимается да
поглядываетъ. Вотъ и взяли съ отца слово отступиться отъ
земли и благодарить еще велѣли, что живаго отпустили. Такъ
она и осталась за вами. Подите-ка, спросите у своихъ му-
жиковъ: какъ, молъ, эта земля прозывается? Дубовщиной
она прозывается, потому что дубьемъ отнята. Такъ вотъ
отъ этого и нельзя намъ, маленькимъ людямъ, очень-то
жалѣть о старыхъ порядкахъ.

Я не зналъ, чтò отвѣчать Овсяникуму, и не смѣлъ взгля-
нуть ему въ лицо.

— А тò другой сосѣдъ у насъ въ тѣ поры завелся, — Ко-
мовъ, Степанъ Никтополіонычъ. Замучилъ было отца со-
всѣмъ: не мытьемъ, такъ катаньемъ. Пьяный былъ чело-
вѣкъ и любилъ угощать, и какъ подопьетъ да скажетъ по-
французски: „се бонъ“, да облизется — хоть святыхъ вонъ
неси! По всѣмъ сосѣдямъ шлетъ просить пожаловать. Трой-
ки такъ у него наготовѣ и стояли; а не поѣдешь, — тотчасъ
самъ нагрянетъ.... И такой странный былъ человѣкъ! Въ
„тверёзомъ“ видѣ не лгалъ; а какъ выпьетъ — и начнетъ
разсказывать, что у него въ Питерѣ три дома на Фонтанкѣ:
одинъ красный съ одной трубой, другой желтый съ двумя
трубами, а третій синій безъ трубъ, — и три сына (а онъ и
женатъ-то не бывалъ): одинъ въ инфантеріи, другой въ ка-
валеріи, третій самъ по себѣ.... И говоритъ, что въ каждомъ
домѣ живетъ у него по сыну, что къ старшему Ђздятъ адми-
ралы, ко второму генералы, а къ младшему все англичане!
Вотъ и поднимется и говоритъ: „за здравіе моего старшаго
сына, онъ у меня самый почтительный!“ — и заплачетъ. И
бѣда, коли кто отказыватся станетъ. „Застрѣлю!“ гово-
ритъ: — „и хоронить не позволю!“... А тò вскочитъ и закри-
читъ: „пляши, народъ Божій, на свою потѣху и мое утѣше-
ніе!“ Ну, ты и пляши, хоть умирай, а пляши. Дѣвокъ сво-
пхъ крѣпостныхъ вовсе замучилъ. Бывало, всю ночь, какъ
есть, до утра хоромъ поютъ, и какая выше голосомъ заби-
раетъ, той и награда. А станутъ уставать, — голову на
рукъ положить и загорюетъ: „охъ, сирота я сиротливая! по-

ч. 1.

13

194

кидаютъ меня, голубчика!" Конюхà тотчасъ дѣвокъ и при-
ободрять. Отецъ-то мой ему и полюбились; что прикажешь
дѣлать? Вѣдь чуть въ гробъ отца моего не вогналъ, и точно
вогналъ-бы, да самъ, спасибо, умеръ: съ голубятнѣ въ пья-
номъ видѣ свалился... Такъ вотъ какіе у насъ сосѣдушки
бывалы!

— Какъ времена-то измѣнились! замѣтилъ я.

— Да, да, подтвердилъ Овсяниковъ.... Ну и то сказать: въ
старые-то годы дворяне живали пышнѣе. Ужъ нечего и го-
ворить про вельможъ: я въ Москвѣ на нихъ насмотрѣлся.
Говорятъ, онъ и тамъ перевелись теперь.

— Вы были въ Москвѣ?

— Былъ, давно, очень давно. Мне вотъ теперь семьде-
сатъ третій годъ пошелъ, а въ Москву я ёздилъ на шест-
надцатомъ году.

Овсяниковъ ездохнулъ.

— Кого-жъ вы тамъ видали?

— А многихъ вельможъ видѣлъ — и всякъ ихъ видѣлъ;
жили открыто, на славу и удивленіе. Только до покойнаго
графа Алексъя Григорьевича Орлова-Чесменскаго не дохо-
дилъ ни одинъ. Алексъя-то Григорьевича я видалъ часто;
дядя мой у него дворецкимъ служилъ. Изволилъ графъ жить
у Калужскихъ воротъ, на Шаболовкѣ. Вотъ былъ вельможа!
Такой осанки, такого привѣта милостиваго вообразить не-
возможно и разсказать нельзя. Ростъ одинъ чего стоилъ,
сила, взглядъ! Пока не знаешь его, не войдешь къ нему —
боишься точно, робѣешь; а войдешь—словою солнышко тебя
пригрѣетъ, и весь повеселѣешь. Каждаго человѣка до своей
особы допускалъ, и до всего охотникъ былъ. На бѣгу самъ
правилъ и со всеми гонялся; и никогда не обгонитъ сразу,
не обидитъ, не оборветъ, а развѣ подъ самый конецъ пере-
ѣдетъ; и такой ласковый, — противника утѣштѣ, коня его
похвалитъ. Голубей-турмановъ держалъ первѣйшаго сорта.
Выдетъ, бывало, на дворъ, сядетъ въ кресла и прикажетъ
голубковъ поднять; а кругомъ, на крышахъ, люди стоять
съ ружьями противъ ястребовъ. Къ ногамъ графа большой
серебряный тазъ поставятъ съ водой; онъ и смотритъ въ

195

воду на голубковъ. Убогіе, нищіе сотнями на его хлѣбѣ жи-
вали... и сколько денег онъ передавалъ! А разсердится, —
словно громъ прогремитъ. Страху много, а плакаться не на
что: смотришь, — ужъ и улыбается. Пиръ задастъ — Москву
споптъ!... И вѣдь умница былъ какой! вѣдь Турку-то онъ
побилъ. Бороться тоже любилъ; силачей къ нему изъ Тулы
возили, изъ Харькова, изъ Тамбова, отовсюду. Кого побо-
ретъ—наградить; а коп коп его поборетъ—задарить вовсе
и въ губы поцалуетъ... А то, въ бытность мою въ Москвѣ,
затѣялъ садку такую, какой на Руси не бывало: всѣхъ, какъ
есть, охотниковъ со всего царства къ себѣ въ гости пригла-
силъ и день назначилъ, и три мѣсяца сроку далъ. Вотъ и
собрались. Навезли собакъ, егерей, — ну, войско наѣхало,
какъ есть, войско! Сперва попировали, какъ слѣдуетъ, а
тамъ и отправились за заставу. Народу сбѣжалось тьма-
тьмущая!... И чтò вы думасте?... Вѣдь вашего дѣдушки со-
бака всѣхъ обскакала.

— Не Миловидка-ли? спросилъ я.

— Миловидка, Миловидка... Вотъ, графъ его и началъ
упрашивать: „продай мнѣ, дескать, твою собаку: возьми,
что хочешь.“—„Нѣтъ, графъ“, говорить, „я не купецъ: тря-
пицы ненужной не продамъ, а изъ чести хоть жену готовъ
уступить, только не Миловидку... Скорѣе себя самаго въ
полонъ отдамъ.“ И Алексей Григорьевичъ его похвалилъ:
„люблю“, говоритъ. Дѣдушка-то вашъ ее назадъ въ каретѣ
повезъ; а какъ умерла Миловидка, съ музыкой въ саду ее
похоронилъ—пищу похоронилъ и камень съ надписью надъ
пищей поставилъ.

— Вѣдь, вотъ Алексей Григорьевичъ не обижалъ-же ни-
кого, замѣтилъ я.

— Да оно всегда такъ бываетъ: кто самъ мелко плаваетъ,
тотъ и задираетъ.

— А чтò за человѣкъ былъ этотъ Баушъ? спросилъ я по-
слѣ нѣкотораго молчанія.

— Какъ-же это вы про Миловидку слыхали, а про Бауша
нѣтъ?... Это былъ главный ловчій и довѣзжачій вашего дѣ-
душки. Дѣдушка-то вашъ его любилъ не меньше Миловидки.

13

196

Отчаянный былъ человѣкъ, и чтò бы вашъ дѣдъ ни прика-
залъ—мигомъ исполнить, хоть на ножъ полѣзетъ... И какъ
порскалъ—такъ стонъ въ лѣсу, бывало, и стоитъ. А то
вдругъ заупрямится, слѣзетъ съ коня и ляжетъ... И какъ
только перестали собаки слышать его голосъ—кончено! Го-
рячій слѣдѣ бросять, не погонять ни за какія благи. И вашъ
дѣдушка разсердится! „Живъ быть не хочу, коли не повѣшу
бездѣльника! На изнанку антихриста выворочу! Пятнѣ ду-
шегубцу сквозь горло проташу!“ А кончится тѣмъ, что
пошлетъ узнать, чего ему надобно, отчего не порскаетъ? И
Баушъ въ такихъ случаяхъ обыкновенно потребуетъ вина,
выпьетъ, поднимется и загоччетъ опять на славу.

— Вы, кажется, также любите охоту, Лука Петровичъ?

— Любилъ-бы... точно, — не теперь: теперь моя пора
прошла, — а въ молодыхъ годахъ... да знаете, не ловко, по
причинѣ званія. За дворянами нашему брату не приходит-
ся тянуться. Точно: и изъ нашего сословія иной, пьющій и
неспособный, бывало присосѣдится къ господамъ... да чтó
за радость!... Только себя срамитъ. Дадутъ ему лошадь
дрянную, спотыкливую; то и дѣло шапку съ него на земь
бросаютъ; арапникомъ, будто по лошади, по немъ задѣ-
ваютъ; а онъ все смѣйся, да другихъ смѣши. Нѣтъ, скажу
вамъ: чѣмъ мельче званіе, тѣмъ строже себя держи, а то
какъ разъ себя замараешь.

— Да, продолжалъ Овсяниковъ со вздохомъ: — много воды
утекло съ тѣхъ поръ, какъ я на свѣтѣ живу: времена подо-
шли другія. Особенно въ дворянахъ вижу я перемѣну боль-
шую. Мелкопомѣстные — всѣ либо на службѣ побывали, ли-
бо на мѣстѣ не сидятъ; а чтò покрупнѣй — тѣхъ и узнать
нельзя. Насмотрѣлся я на нихъ, на крупныхъ-то, вотъ по
случаю размежеванія. И долженъ я вамъ сказать: сердце
радуется, на нихъ глядя: обходительны, вѣжливы. Только
вотъ чтò мнѣ удивительно: всѣмъ наукамъ они научились,
говорить какъ складно, что душа умиляется, а дѣла-то на-
стоящаго не смыслять, даже собственной пользы не чув-
ствуютъ: ихъ-же крѣпостной человѣкъ, прикащикъ, гнетъ
ихъ куда хочетъ, словно дугу. Вѣдь, вотъ вы, можетъ, зна-

197

ете Королева, Александра Владиміровича,— чьмъ не дворянинъ? Собой красавецъ, богатъ, въ ниверспитетахъ обучался, кажись, и за границей побывалъ, говоритъ плавно, скромно, всѣмъ намъ руки жметъ. Знаете?... ну, такъ слушайте. На прошлой недѣлѣ сѣхались мы въ Березовку, по пригашенію посредника, Никифора Ильича. И говоритъ намъ посредникъ, Никифоръ Ильичъ: „надо, господа, размежеваться; это срамъ, нашъ участокъ ото всѣхъ другихъ отсталъ: приступимте къ дѣлу.“ Вотъ и приступили. Пошли толки, споры, какъ водится; повѣренный нашъ ломаться сталъ. Но первый забуянилъ Овчинниковъ Порфирій.... И изъ чего буянитъ человѣкъ?.... У самого вершка земли нѣту: по порученію брата распоряжается. Кричитъ: „нѣтъ! меня вамъ не провести! нѣтъ, не на того наткнулись! планы сюда! землемѣра мнѣ подайте, христопродавца подайте сюда!“—„Да какое, наконецъ, ваше требованіе?“—„Вотъ дурака нашли! яка! вы думаете: я вамъ такъ-таки сейчасъ мое требованіе и объявлю?... нѣтъ, вы планы сюда подайте,— вотъ что!“ А самъ рукой стучитъ по планамъ. Марфу Дмитревну обидѣлъ кровно. Та кричитъ: „какъ вы смѣете мою репутацію позорить?“—„Я“, говоритъ, „вашей репутаціи моей бурой кобылѣ не желаю.“ Насплу мадерой отпоили. Его успокоили,—другіе забунтовали. Королевъ-то Александръ Владимірычъ сидитъ, мой голубчикъ, въ углу, набалдашникъ на палкѣ покусываетъ, да только головой качаетъ. Совѣстно мнѣ стало, мочи нѣтъ, хоть вонъ бѣжать. Что, молъ, объ насъ подумаетъ человѣкъ? Глядь, поднялся мой Александръ Владимірычъ, показываетъ видъ, что говорить желаетъ. Посредникъ засуетился, говоритъ: „господа, господа, Александръ Владимірычъ говорить желаетъ.“ И нельзя не похвалить дворянъ: всѣ тотчасъ замолчали. Вотъ и началъ Александръ Владимірычъ и говоритъ: что мы, дескать, кажется, забыли, для чего мы собрались, что хотя размежеваніе, безспорно, выгодно для владѣльцевъ, но въ сущности оно введено для чего?—для того, чтобъ крестьянину было легче, чтобъ ему работать сподручнѣе было, повинности справдять; а тó теперь онъ самъ своей земли не знаетъ и не рѣд-

198

ко за пять верстъ пахать ёдетъ,— и взыскать съ него нель-
зя. Потомъ сказалъ Александръ Владимірычъ, что помѣщи-
ку грѣшно не заботиться о благосостояніи крестьянъ, что
наконецъ, если здраво разсудить, ихъ выгоды и наши выгоды—все едино: имъ хорошо—намъ хорошо, имъ худо—намъ
худо.... и что, слѣдовательно, грѣшно и неразсудительно не
соглашаться изъ пустяковъ.... И пошелъ, и пошелъ.... да,
вѣдь, какъ говорилъ! за душу такъ и забираетъ.... Дворянен-
то всѣ носы повѣсили; я самъ, ей-ей, чуть не прослезился.
Право слово, въ старинныхъ книгахъ такихъ рѣчей не вы-
ваетъ.... А чѣмъ кончилось? Самъ четырехъ десятинъ мохо-
ваго болота не уступилъ и продать не захотѣлъ. Говоритъ:
я это болото своими людьми высушу и суконную фабрику
на немъ заведу, съ усовершенствованіями. Я, говоритъ,
ужь это мѣсто выбралъ: у меня на этотъ счетъ свои сооб-
раженія.... И хоть бы это было справедливо: а то просто,—
сосѣдъ Александра Владимірыча, Караспковъ Антонъ, по-
скупился Королевскому прикащику сто рублевъ ассигна-
ціями взнести. Такъ мы и разъѣхались, не сдѣлавши дѣла.
А Александръ Владимірычъ по сихъ поръ себя правымъ
почитаетъ и все о суконной фабрикѣ толкуетъ, только къ
осушкѣ болота не приступаетъ.

— А какъ онъ въ своемъ имѣніи распоряжается?

— Все новые порядки вводить. Мужики не хвалять, — да ихъ слушать нечего. Хорошо поступаетъ Александръ Владимірычъ.

— Какъ-же это, Лука Петровичъ? Я думалъ, что вы при-
держиваетесь старины?

— Я—другое дѣло. Я вѣдь не дворянинъ и не помѣщикъ. Что мое за хозяйство?... Да я иначе и не умѣю. Стараюсь поступать по справедливости и по закону,— и то слава Богу! Молодые господа прежнихъ порядковъ не любять: я ихъ хвалю.... Пора за умъ взяться. Только вотъ чтò горе: молодые господа больно мудрятъ. Съ мужикомъ, какъ съ куклой, поступаютъ: повертятъ, повертятъ, поломаютъ да и бросятъ. И прикащикъ, крѣпостной человѣкъ, или управитель изъ нѣмецкихъ уроженцевъ, опять крестьянина въ ла-

199

пы заберетъ. И хотя-бы одинъ изъ молодыхъ-то господъ
примѣръ подалъ, показалъ: вотъ, молъ, какъ надо распоря-
жаться!... Чѣмъ-же это кончится? Неужто-жь я такъ и умру
и новыхъ порядковъ не увижу?... Что за причта?—старое
вымерло, а молодое не нарождается!

Я не зналъ, чтò отвѣчать Овсяникову. Онъ оглянулся,
придвинулся ко мнѣ поближе и продолжалъ вполголоса:

— А слыхали про Василья Николаича Любозвонова?

— Нѣтъ, не слыхалъ.

— Растолкуйте мнѣ, пожалуйста, чтò за чудеса такія?
Ума не приложу. Его-же мужики разсказывали, да я ихъ
рѣчей въ толкъ не возьму. Человѣкъ онъ, вы знаете, моло-
дой, недавно послѣ матери наслѣдство получилъ. Вотъ прі-
ѣзжаетъ къ себѣ въ вотчину. Собрались мужички поглазѣть
на своего барина. Вышелъ къ нимъ Василій Николаичъ.
Смотрятъ мужики,— чтò за диво!—ходитъ баринъ въ плисо-
выхъ панталонахъ, словно кучеръ, а сапожки обулъ съ ото-
рочкой; рубаху красную надѣлъ и кафтанъ тоже кучерской;
бороду отпустилъ, а на головѣ така шапонька мудреная, и
лицо такое мудреное,— пьянъ, не пьянъ, а и не въ своемъ
умѣ. „Здорово“, говоритъ, „ребята! Богъ вамъ въ помощь.“
Мужики ему въ поясъ,— только молча: заробѣли, знаете. И
онъ словно самъ робѣетъ. Сталъ онъ имъ рѣчь держать: „я-
де русскій“, говоритъ, „и вы русскіе; я русское все люблю....
русская, дескать, у меня душа, и кровь тоже русскал“... Да
вдругъ какъ скомандуетъ: „а ну, дѣтки, спойте-ка русскую,
народственную пѣсню!“ У мужиковъ поджилки затряслись;
вовсе одурѣли. Одинъ было смѣльчакъ запѣлъ, да и присѣлъ
тотчасъ къ землѣ, за другихъ спрятался.... И вотъ чему
удивляться надо: бывали у насъ и такіе помѣщики, отчаян-
ные господа, гулякъ записные, точно; одѣвались, почитай,
что кучерами и сами плясали, на гитарѣ играли, пѣли, и
пили съ дворовыми людишками, съ крестьянами пировали; а
вѣдь этотъ-то, Василій-то Николаичъ, словно красная дѣ-
вушка: все книги читаетъ, али пишетъ, а не то вслухъ кан-
ты произноситъ,— ни съ кѣмъ не разговариваетъ, дичится,
знай-себѣ по саду гуляетъ, словно скучаетъ или груститъ.

200

Прежній-то прикащикъ на первыхъ порахъ вовсе перетру-
сился: передъ пріѣздомъ Василья Николаича дворы крестьян-
скіе обѣгалъ, всѣмъ кланялся,—видно чуяла кошка, чье
мясо сѣла! И мужики надѣялись, думали: „шалишь, братъ!—
ужò тебя къ отвѣту потянутъ, голубчика; вотъ ты ужò на-
пляшешься, жила ты эдакой!“... А вмѣсто того вышло—
какъ вамъ доложить?—самъ Господь не разберетъ, чтò та-
кое вышло! Позвалъ его къ себѣ Василій Николаичъ и то-
воритъ, а самъ краснѣетъ, и такъ, знаете, дышетъ скоро:
„будь справедливъ у меня, не притѣсней никого,—слы-
шишь?“—Да съ тѣхъ поръ его къ своей особѣ и не требо-
валъ! Въ собственной вотчинѣ живетъ, словно чужой. Ну,
прикащикъ и отдохнулъ; а мужики къ Василью Николаичу
подступиться не смѣютъ: боятся. И, вѣдь, вотъ опять чтò
удивленія достойно: и кланяется имъ баринъ, и смотритъ
привѣтливо,—а животы у нихъ отъ страху такъ и подво-
дитъ. Что за чудеса такія, батюшка, скажите?... Или я глупъ
сталъ, состарѣлся, что-ли,—не понимаю.

Я отвѣчалъ Овсяникову, что, вѣроятно, господинъ Лю-
бозвоновъ болѣнъ.

— Какое болѣнъ! Поперегъ себя толще, и лицо такое,
Богъ съ нимъ, овладистое, даромъ, что молодъ.... А, впро-
чемъ, Господь вѣдаетъ! (И Овсяниковъ глубоко вздохнулъ).

— Ну, въ сторону дворянъ, началъ я:—чтò вы мнѣ объ
однодворцахъ скажете, Лука Петровичъ?

— Нѣтъ, ужъ вотъ отъ этого увольте, поспѣшно прого-
ворилъ онъ:—право.... и сказалъ бы вамъ.... да чтò! (Овся-
никовъ рукой махнулъ.) Станемте лучше чай кушать....
Мужики, какъ есть, мужики; а, впрочемъ, правду сказать,
какъ-же и быть-то намъ?

Онъ замолчалъ. Подали чай. Татьяна Ильинична встала
съ своего мѣста и сѣла поближе къ намъ. Въ теченіи вечера
она нѣсколько разъ безъ шума выходила и также тихо воз-
вращалась. Въ комнатѣ воцарилось молчаніе. Овсяниковъ
важно и медленно выпивалъ чашку за чашкой.

— Митя былъ сегодня у насъ, вполголоса замѣтила
Татьяна Ильинична.

201

Овсяниковъ нахмурился.

— Чего ему надобно?

— Приходилъ прощенья просить.

Овсяниковъ покачалъ головою.

— Ну, подите вы, продолжалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: — что прикажете дѣлать съ сродственниками? И отказаться отъ нихъ невозможно.... Вотъ и меня тоже Богъ наградилъ племянничкомъ. Малый онъ съ головой, бойкій малый, спору нѣтъ; учился хорошо, только проку мнѣ отъ него не дождаться. На службѣ казенной состоялъ — бросилъ службу: вишь, ему ходу не было.... Да развѣ онъ дворянинъ? И дворянъ-то не сейчасъ въ генералы жалуютъ. Вотъ теперь и живетъ безъ дѣла.... Да это-бы еще куда ни шло, — а то въ ябедники пустился! Крестьянамъ просьбы сочиняетъ, доклады пишетъ, сотскихъ научаетъ, землемѣровъ на чистую воду выводитъ, по питейнымъ домамъ таскается, съ мѣщанами городскими да съ дворниками на постоянныхъ дворахъ знается. Долго-ли тутъ до бѣды? Ужъ и становые и исправники ему не разъ грозились. Да онъ, благо, балагурить умѣетъ: ихъ-же разсмѣшитъ, да имъ-же потомъ и наваритъ кашу.... Да полно, не сидитъ-ли онъ у тебя въ коморкѣ? прибавилъ онъ, обращаясь къ женѣ: — я, вѣдь, тебя знаю: ты, вѣдь, сердобольная такая, — покровительство ему оказывашь.

Татьяна Ильинична потупилась, улыбнулась и покрасилась.

— Ну, такъ и есть, продолжалъ Овсяниковъ.... Охъ ты баловница! Ну, вели ему войдти, — ужъ такъ и быть, ради дорогаго гостя, прощу глупца.... Ну, вели, вели....

Татьяна Ильинична подошла къ двери и крикнула: „Митя!“

Митя, малый лѣтъ двадцати восьми, высокій, стройный и кудрявый, вошелъ въ комнату и, увидѣвъ меня, остановился у порога. Одежда на немъ была нѣмецкая, но одни неестественной величины буфы на плечахъ служили явнымъ доказательствомъ тому, что кроилъ ее не только русскій — россійскій портной.

202

— Ну, подойди, подойди, заговорилъ старикъ: — чего сты-
дишься? Благодари тетку: прощенъ.... Вотъ, батюшка, ре-
комендую, продолжалъ онъ, показывая на Митю: — и родной
племянникъ, а не слажу никакъ. Пришли послѣднія време-
на! (Мы другъ другу поклонились.) Ну, говори, чтò ты тамъ
такое напуталъ? За что на тебя жалуются, сказысай.

Митѣ видимо не хотѣлось объясняться и оправдываться
при мнѣ.

— Послѣ, дядюшка, пробормоталъ онъ.

— Нѣтъ, не послѣ, а теперь, продолжалъ старикъ.... Тебѣ,
я знаю, при господинѣ помѣщикѣ совѣстно: тѣмъ лучше —
казнись. Изволь, изволь-ка говорить.... Мы послушаемъ.

— Мнѣ нечего стыдиться, съ живостью началъ Митя и
тряхнулъ головой. Извольте сами, дядюшка, разсудить.
Приходятъ ко мнѣ Рѣшетиловскіе однодворцы и говорятъ:
заступись, братъ. — Что такое? — А вотъ чтò: магазины
хлѣбные у насъ ель исправности, то есть, лучше быть не
можетъ; вдругъ пріѣзжаетъ къ намъ чиновникъ: приказано-
де осмотрѣть магазины. Осмотрѣлъ и говоритъ: въ безпо-
рядкѣ ваши магазины, упущенья важныя, начальству обя-
занъ донести. — Да въ чемъ упущенья? — А ужь про это
я знаю, говоритъ.... Мы было собрались и рѣшили: чиновни-
ка, какъ слѣдуетъ, отблагодарить,—да старикъ Прохорычъ
помѣшалъ; говоритъ: этакъ ихъ только разлакомишь. Что,
въ самомъ дѣлѣ? или ужь нѣтъ намъ расправы никакой?...
Мы старика-то и послушались, а чиновникъ-то осерчалъ и
жалобу подалъ, донесеніе написалъ. Вотъ теперь и требуютъ
насъ къ отвѣту.—Да точно-ди у васъ магазины въ исправ-
ности? спрашиваю я.—Видитъ Богъ, въ исправности, и за-
конное количество хлѣба имѣется.... Ну, говорю, такъ вамъ
робѣть нечего, и написалъ бумагу имъ.... И еще неизвѣстно
въ чью пользу рѣшится.... А чтò вамъ на меня по этому
случаю нажаловались, — дѣло понятное: всякому своя ру-
башка къ тѣлу ближе.

— Всякому, да видно не тѣбѣ, сказалъ старикъ вполго-
лоса.... А чтò у тебя тамъ за каверзы съ Шутоломовскими
крестьянами?

203

— А вы почему знаете?

— Стало быть, знаю.

— И тутъ я правъ, — опять-таки извольте разсудить. У Шутоломовскихъ крестьянъ сосѣдъ Безпандинъ четыре десятины земли запахалъ. Моя, говоритъ, земля. Шутоломовцы-то на оброкъ, помѣщикъ ихъ за границу уѣхалъ — кому за нихъ заступиться, сами посудите? А земля ихъ безспорная, крѣпостная изъ-поконъ-вѣку. Вотъ и пришли ко мнѣ, говорятъ: напиши просьбу. Я и написалъ. А Безпандинъ узналъ и грозиться началъ: „я, говоритъ, этому Митькѣ заднія лопатки изъ вертлюговъ повыдергаю, а не то и совсемъ голову съ плечъ снесу“.... Посмотримъ, какъ-то онъ ее снесетъ: до сихъ поръ цѣла.

— Ну, не хвастайся: не сдобровать ей, твоей головѣ, промолвилъ старицкъ: — человѣкъ-то ты сумасшедшій вовсе!

— А что-жъ, дядюшка, не вы-ля сами мнѣ гоьорить изводили....

— Знаю, знаю, что ты мнѣ скажешь, перебилъ его Овсяниковъ: — точно: по справедливости долженъ человѣкъ жить и ближнему помогать обязанъ есть. Бываетъ, что и себя жалѣть не долженъ.... Да ты развѣ все такъ поступаешь? Не водятъ тебя въ кабакъ, что-ли? не пойть тебя, не кланяются, что-ли: Дмитрий Алексѣичъ, дескать, батюшка, помоги, а благодарность мы ужъ тебя предъявимъ, — да цѣлковень-кій или синенькую изъ-подъ полы въ руку? А? не бываетъ этого? сказывай, не бываетъ?

— Въ этомъ я точно виноватъ, отвѣчалъ, потупившись, Митя: — но съ бѣдныхъ я не беру и душой не кривлю.

— Теперь не берешь, а самому придется плохо — будешь брать. Душой не кривишь.... эхъ, ты! Знать, за святыхъ все заступаешься!... А Борьку Переходова забылъ?... Кто за него хлопоталъ? кто покровительство ему оказывалъ? а?

— Переходовъ по своей винѣ пострадалъ, точно....

— Казенныя деньги потратилъ.... Шутка!

— Да вы, дядюшка, сообразите: бѣдность, семейство....

— Бѣдность, бѣдность.... Человѣкъ онъ пьющій, азартный — вотъ чтò!

204

— Пить онъ съ горя началъ, замѣтилъ Митя, попизвъ
голосъ.

— Съ горя! Ну, помогъ-бы ему, коли сердце въ тебѣ та-
кое ретивое, а не сидѣлъ-бы съ пьянымъ человѣкомъ въ
кабакахъ самъ. Что онъ красно говоритъ, — вишь невидаль
какая!

— Чоловѣкъ-то онъ добрѣйшій...

— У тебя всѣ добрые.... А чтò, продолжалъ Овсяниковъ,
обращаясь къ женѣ: — послали ему.... ну, тамъ, ты знаешь....
Татьяна Шлинична кивнула головой.

— Гдѣ ты эти дни пропадалъ? заговорилъ опять старикъ.

— Въ городѣ былъ.

— Небось, все на билліардѣ пгралъ, да чайничалъ, на ги-
тарѣ бренчалъ, по присутственнымъ мѣстамъ шмыгалъ, въ
заднихъ комнаткахъ просьбы сочинялъ, съ купецкими сын-
ками щеголялъ? Такъ вѣдь?... Сказывай!

— Оно, пожалуй, что такъ, съ улыбкой сказалъ Митя...
Ахъ, да! чуть было не забылъ: Фунтиковъ, Антонъ Парое-
нычъ, къ себѣ васъ въ воскресенье просить откушать.

— Не поѣду я къ этому брюхачу. Рыбу дастъ сотенную
а масло положить тухлое. Богъ съ нимъ совсемъмъ!

— А то я Өедосью Михайловну встрѣтилъ.

— Какую это Өедосью?

— А Гарпенченки помѣщика, вотъ, чтò Микулино сукціо-
ну купилъ. Өедосья-то изъ Микулина. Въ Москвѣ на обро-
кѣ жила въ швеяхъ и оброкъ платила исправно, сто-восем-
десять-два рубля съ полтиной въ годъ.... И дѣло свое знаетъ:
въ Москвѣ заказы получала хорошіе. А теперь Гарпенчен-
ко ее выписалъ, да вотъ и держитъ такъ, должности ей не
опредѣляетъ. Она бы и откупиться готова, и барину гово-
рила, да онъ никакого рѣшенья не объявляетъ. Вы, дядюш-
ка, съ Гарпенченкой-то знакомы, — такъ не можете-ли вы
замолвить ему словечко?... А Өедосья выкупъ за себя дастъ
хорошій.

— Не на твои-ли деньги? ась? Ну, ну, хорошо, скажу ему,
скажу. Только не знаю, продолжалъ старикъ съ недоволь-
нымъ лицомъ: — этотъ Гарпенченко, прости Господи, жила:

205

векселя скупаетъ, деньги въ ростъ отдаетъ, имѣнья съ мо-
лотка пріобрѣтаетъ.... И кто его въ нашу сторону занесъ?
Охъ ужь эти мнѣ заѣзжіе! Не скоро отъ него толку до-
бьешься; —а впрочемъ, посмотримъ.

— Похлопочите, дядюшка.

— Хорошо, похлопочу. Только ты, смотри, смотри у меня! Ну, ну, не оправдывайся... Богъ съ тобой, Богъ съ тобой!... Только впередъ смотри, а то, ей-Богу, Митя, не сдобровать тебѣ,—ей-Богу, пропадешь. Не все-же мнѣ тебя на плечахъ выносить... я и самъ человѣкъ не властный. Ну, ступай теперь съ Богомъ.

Митя вышелъ. Татьяна Ильинична отправилась за нимъ.

— Напой его чаемъ, баловница, закричалъ ей вслѣдъ
Овсяниковъ.... Не глупый малый, продолжалъ онъ: —и душа
добрая, только я боюсь за него.... А впрочемъ, извините,
что такъ долго васъ пустяками занималъ.

Дверь изъ передней отворилась. Вошелъ низенькій, сѣ-
денькій человѣкъ въ бархатномъ суртучкѣ.

— А, Францъ Иванычъ! вскрикнулъ Овсяниковъ—здрав-
ствуйте! какъ васъ Богъ милуетъ?

Позвольте, любезный читатель, познакомить васъ съ
этимъ господиномъ.

Францъ Иванычъ Лежёнъ (Lejeune), мой сосѣдъ и Орлов-
скій помѣщикъ, не совсѣмъ обыкновеннымъ образомъ до-
стигъ почетнаго званія русскаго дворянина. Родился онъ въ
Орлеанѣ, отъ французскихъ родителей, и вмѣстѣ съ Напо-
леономъ отправился на завоеваніе Россіи, въ качествѣ ба-
рабанщика. Сначала все шло, какъ по маслу, и нашъ фран-
цузъ вошелъ въ Москву съ поднятой головой. Но на воз-
вратномъ пути бѣдный mr. Lejeune, полузамерзшій и безъ
барабана, попался въ руки смоленскимъ мужичкамъ. Смо-
ленскіе мужички заперли его на ночь въ пустую сукноваль-
ню, а на другое утро привели къ проруби, возлѣ плотины,
и начали просить барабанщика de la grrrrande armée ува-
жить ихъ, т. е. нырнуть подъ ледъ. Mr. Lejeune не могъ со-
гласиться на ихъ предложеніе и, въ свою очередь, началъ
убѣждать смоленскихъ мужичковъ, на французскомъ діалек-

206

тѣ, отпустить его въ Орлеанъ. „Тамъ, messieurs“, говорилъ онъ, „мать у меня живетъ, une tendre mère“. Но мужички, вѣроятно по незнанію географическаго положенія города Орлеана, продолжали предлагать ему подводное путешествіе внизъ по теченію извилистой рѣчи Гнилотерки, и уже стали поощрять его легкими толчками въ шейные и спинные позвонки, какъ вдругъ, къ неописанной радости Лежёня, раздался звукъ колокольчика, и на плотину взъѣхали огромныя сани съ пестрѣйшимъ ковромъ на ·преувеличенно-возвышенномъ задкѣ, запряженныя тройкой саврасыхъ вятокъ. Въ саняхъ сидѣлъ толстый и румяный помѣщикъ въ волчьей шубѣ.

— Что вы тамъ такое дѣлаете? спросилъ онъ мужиковъ.

— А францюзя топимъ, батюшка.

— А! равнодушно возразилъ помѣщикъ и отвернулся.

— Monsieur! Monsieur! закричалъ бѣднякъ.

— А, а! съ укоризной заговорила волчья шуба:—съ дву-надесятью языкъ на Россію шелъ, Москву сжегъ, окаянный, крестъ съ Ивана Великаго стащилъ, а теперь—мусье, мусье! а теперь и хвостъ поджалъ! По дѣламъ вору и мука.... По-шелъ, Филька-а!

Лошади тронулись.

— А, впрочемъ, стой! прибавилъ помѣщикъ.... Эй, ты, мусье, умѣешь ты музыкъ?

— Sauvez moi, sauvez moi, mon bon monsieur! твердилъ Лежёнь.

— Вѣдь вишь народецъ! и по-русски-то ни одинъ изъ нихъ не знаетъ! Мюзикъ, мюзикъ, савъ мюзикъ ву? савъ? Ну, говори-же! Компренъ? савъ мюзикъ ву? на фортопьяно жуэ савъ?

Лежёнь понялъ наконецъ чего добивается помѣщикъ, и утвердительно закивалъ головой.

— Oui monsieur, oui, oui, je suis musicien; je joue tous les instruments possibles? Oui, monsieur.... Sauvez moi, monsieur!

— Ну, счастливъ твой Богъ, возразилъ помѣщикъ.... Ребята, отпустите его; вотъ вамъ двугривенный на водку.

207

— Спасибо, батюшка, спасибо. Извольте, возьмите его.

Лежёня посадили въ сани. Онъ задыхался отъ радости, плакалъ, дрожалъ, кланялся, благодарилъ помѣщика, кучера, мужиковъ. На немъ была одна зеленая фуфайка съ розовыми лонтами, а морозъ трещалъ на славу. Помѣщикъ молча глянулъ на его посинѣвшіе и окоченѣлые члены, завернулъ несчастнаго въ свою шубу и привезъ его домой. Дворня сбѣжалась. Француза на-скоро отогрѣли, накормили и одѣли. Помѣщикъ повслѣ его къ своимъ дочерямъ.

— Вотъ, дѣти, сказалъ онъ имъ: — учитель вамъ сысканъ. Вы все приставали ко мнѣ: выучи-де насъ музыкѣ и французскому діалекту: вотъ вамъ и Французъ, и на фортопь-янахъ играетъ.... Ну, мусье, продолжалъ онъ, указывая на дрянныя фортепьянишки, купленныя имъ за пять лѣтъ у жида, который, впрочемъ, торговалъ одеколономъ: — покажи намъ свое искусство: жуэ!

Лежёнь съ замирающимъ сердцемъ сѣлъ на стулѣ: онъ отъ роду и не касался фортепьянъ.

— Жуэ-же, жуэ-же! повторялъ помѣщикъ.

Съ отчаяньемъ ударилъ бѣднякъ по клавишамъ, словно по барабану, заигралъ, какъ попало.... „Я такъ и думалъ“, разсказывалъ онъ потомъ, „что мой спаситель схватитъ меня за воротъ и выброситъ вонъ изъ дому“. Но, къ крайнему изумленію невольнаго импровизатора, помѣщикъ, погодя немного, одобрительно потрепалъ его по плечу. „Хорошо, хорошо“, промолвилъ онъ, „вижу, что знаешь; поди теперь отдохни“.

Недѣли черезъ двѣ отъ этого помѣщика. Лежёнь перебѣхалъ къ другому, человѣку богатому и образованному, полюбился ему за веселый и кроткій нравъ, женился на его воспитаннице, поступлѣ на службу, вышелъ въ дворяне, выдалъ свою дочь за Орловскаго помѣщика Лобызаньева, отставнаго драгуна и стихотворца, и переселился самъ на жительство въ Орелъ.

Вотъ этотъ-то самый Лежёнь, или, какъ теперь его называютъ, Францъ Иванычъ, и вошелъ при мнѣ въ комнату

208

Овсяникова, съ которымъ онъ состоялъ въ дружественныхъ
отношеніяхъ....

Но, быть можетъ, читателю уже наскучило сидѣть со
мною у однодворца Овсяникова, и потому я краснорѣчиво
умолкаю.

ЛЬГОВЪ.

— Поѣдемте-ка въ Льговъ, сказалъ мнѣ однажды уже из-
вѣстный читателямъ Ермолай: — мы тамъ утокъ настрѣля-
емъ вдоволь.

• Хотя для настоящаго охотника дикая утка не представ-
ляетъ ничего особенно-плѣнительнаго, но, за неимѣньемъ
пока другой дичи (дѣло было въ началѣ сентября: вальдшне-
пы еще не прилетали, а бѣгать по полямъ за куропатками
мнѣ надоѣло), я послушался моего охотника и отправился
въ Льговъ.

Льговъ—большое степное село съ весьма древней, камен-
ной, одноглавой церковью и двумя мельницами на болоти-
стой рѣчкѣ Росотѣ. Эта рѣчка, верстъ за пять отъ Льгова,
превращается въ широкій прудъ, по краямъ и кой-гдѣ по
серединѣ заросшій густымъ тростникомъ, по орловскому—
майеромъ. На этомъ-то прудѣ, въ заводяхъ или затишьяхъ,
между тростниками, выводилось и держалось безчисленное
множество утокъ всѣхъ возможныхъ породъ: кряковыхъ,
полукряковыхъ, шилохвостыхъ, чирковъ, нырковъ и пр. Не-
большія стаи то-и-дѣло перелетывали и носиллись надъ во-
дою, а отъ выстрѣла поднимались такія тучи, что охотникъ
невольно хватался одной рукой за шапку и протяжно гово-

ч. 1.

14

210

рилъ: фу-у! — Мы пошли-было съ Ермолаемъ вдоль пруда,
но, во первыхъ, у самаго берега утка, птица осторожная,
не держится; во вторыхъ, если даже какой-нибудь отсталый
и неопытный чирокъ и подвергался нашимъ выстрѣламъ и
лишался жизни, то достать его изъ сплошнаго майера наши
собаки не были въ состояніи: не смотря на самое благород-
ное самоотверженіе, онъ не могли ни плавать, ни ступать
по дну, а только даромъ рѣзали свои драгоцѣнные носы объ
острые края тростниковъ.

— Нѣтъ, промолвилъ, наконецъ, Ермолай: — дѣло не
ладно: надо достать лодку.... Пойдемте назадъ въ Льговъ.

Мы пошли. Не успѣли мы ступить нѣсколько шаговъ,
какъ, намъ на встрѣчу, изъ-за густой ракиты выбѣжала до-
вольно дрянная лягавая собака, и вслѣдъ за ней появился
человѣкъ средняго роста, въ синемъ, сильно потертомъ сюр-
тукъ, желтоватомъ жилетѣ, панталонахъ цвѣта гри-де-лень
или блен-д-амуръ, наскоро засунутыхъ въ дырявыя сапоги,
съ краснымъ платкѣмъ на шеѣ и одноствольнымъ ружьемъ
за плечами. Пока наши собаки, съ обычнымъ, ихъ породѣ
свойственнымъ, китайскимъ церемоніаломъ, снюхивались 6ъ
новой для нихъ личностью, которая видимо трусила, поджи-
мала хвостъ, закидывала уши и быстро перевертывалась
всѣмъ тѣломъ, не сгибая колѣней и скаля зубы,—незнако-
мецъ подошелъ къ намъ и чрезвычайно вѣжливо поклонился.
Ему на видъ было лѣтъ двадцать-пять; его длинные русые
волосы, сильно пропитанные квасомъ, торчали неподвижны-
ми косицами,—небольшіе каріе глазки привѣтливо морга-
ли,—все лицо, повязанное чернымъ платкомъ, словно отъ
зубной боли, сладостно улыбалось.

— Позвольте себя рекомендовать, началъ онъ мягкимъ и
вкрадчивымъ голосомъ: — я здѣшній охотникъ Владиміръ....
Услышавъ о вашемъ прибытіи и узнавъ, что вы изволили
отправиться на берега нашегоъ пруда, рѣшился, если вамъ
не будетъ противно, предложить вамъ свои услуги.

Охотникъ Владиміръ говорилъ, ни дать ни взять, какъ
провинціальный молодой актеръ, занимающій роли первыхъ
любовниковъ. Я согласился на его предложеніе и, не дойдя

211

еще до Льгова, уже успѣлъ узнать его исторію. Онъ былъ
вольноотпущенный дворовый человекъ; въ нѣжной юностп
обучался музыкѣ, потомъ служилъ камердинеромъ, зналъ
грамотѣ, почитывалъ сколько я могъ замѣтить, кой-какія
книжонки и, живя теперь, какъ многіе живутъ на Руси, безъ
гроша наличнаго, безъ постояннаго занятія, питался толь-
ко-что не манной небесной. Выражался онъ необыкновенно
изящно и видимо щеголялъ своими манерами; волокита то-
же, должно быть, былъ страшный и, по всѣмъ вѣроятіямъ,
успѣвалъ: русскія дѣвушки любятъ краснорѣчіе. Между
прочимъ, онъ мнѣ далъ замѣтить, что посѣщаетъ иногда
сосѣднихъ помѣщиковъ, и въ городъ Єздитъ въ гости, и въ
преферансъ играетъ, и съ столичными людьми знается. Улы-
бался онъ мастерски и чрезвычайно разнообразно; особен-
но шла къ нему скромная, сдержанная улыбка, которая
играла на его губахъ, когда онъ внималъ чужимъ рѣчамъ.
Онъ васъ выслушивалъ, онъ соглашался съ вами совершен-
но, но все-таки не терялъ чувства собственнаго достоинства,
и какъ будто хотѣлъ вамъ дать знать, что и онъ можетъ,
при случаѣ, изъявить свое мнѣніе. Ермолай, какъ человекъ
неслишкомъ образованный и уже вовсе не „субтильный",
началъ-было его „тыкать“. Надо было видѣть, съ какой
усмѣшкой Владиміръ говорилъ ему: „вы-съ....

— Зачѣмъ вы повязаны платкомъ? спросилъ я его. Зубы
болять?

— Нѣтъ-съ, возразилъ онъ: — это болѣе пагубное слѣд-
ствіе неосторожности. Былъ у меня пріятель, хорошій че-
ловѣкъ-съ, но вовсе не охотникъ, какъ это бываетъ-съ.
Вотъ-съ, въ одинъ день говоритъ онъ мнѣ: любезный другъ
мой, возьми меня на охоту, я любопытствую узнать — въ
чемъ состоитъ эта забава. Я, разумѣется, не захотѣлъ от-
казать товарищу: досталъ ему, съ своей стороны, ружье-съ
и взялъ его на охоту-съ. Вотъ-съ, мы, какъ слѣдуетъ, по-
охотились; наконецъ, вз düşалось намъ отдохнуть-съ. Я
сѣлъ подъ деревомъ; онъ-же, напротивъ того, съ своей сто-
роны, началъ выкидывать ружьемъ артикулъ-съ, при чемъ
цѣлился въ меня. Я попросилъ его перестать, но, по не-

14*

212

опытности своей, онъ не послушался-съ. Выстрѣлъ гря-
нулъ, и я лишился подбородка и указательнаго перста пра-
вой руки.

Мы дошли до Льгова. И Владиміръ и Ермолай оба рѣши-
ли, что безъ лодки охотиться было невозможно.

— У Сучка есть дощаникъ *), замѣтилъ Владиміръ: —да я не знаю, куда онъ его спряталъ. Надобно сбѣгать къ нему.

— Къ кому? спросилъ я.

— А здѣсь человѣкъ живетъ, прозвище ему Сучокъ.

Владиміръ отправился къ Сучку съ Ермолаемъ. Я сказалъ
имъ, что буду ждать ихъ у церкви. Разсматривая могилы на
кладбищѣ, наткнулся я на почернѣвшую, четыреугольную
урну съ слѣдующими надписями: на одной сторонѣ, фран-
цузскими буквами: Ci gît Théophile Henri, vicomte de Blangy;
на другой: „подъ симъ кампемъ погребено тѣло француз-
скаго подданнаго, графа Бланжія; родился 1737, умре 1799
года, всего житія его было 62 года“; на третьей: „миръ его
праху“; а на четвертой:

„Подъ кампемъ симъ лежитъ французскій эмигрантъ;
Нороду знатную имѣлъ онъ и талантъ.
Супругу и семью оплакавъ избіянну.
Покинулъ родину, тиранами попранну;
Россійскія страны достигнувъ береговъ,
Обрѣлъ на старости гостепріемный кровъ;
Училъ дѣтей, родителей покопилъ....
Всевышаій Судія его здѣсь успокоилъ“.

Приходъ Ермолая, Владиміра и человѣка съ страннымъ
прозвищемъ Сучокъ — прервалъ мои размышленія.

Босоногій, оборванный и взъерошенный Сучокъ казался
съ виду отставнымъ дворовымъ, лѣтъ шестидесяти.

— Есть у тебя лодка? спросилъ я.

— Лодка есть, отвѣчалъ онъ глухимъ и разбитымъ голо-
сомъ: —да, больно плоха.

— А что?

— Расклеилась; да изъ дырьевъ клепки повывалились.

*) Плоская лодка, сколоченная изъ старыхъ барочныхъ досокъ.

213

— Велика бѣда! подхватилъ Ермолай: — паклей заткнуть можно.

— Извѣстно, можно, подтвердилъ Сучокъ.

— Да ты кто?

— Господскій рыболовъ.

— Какъ-же это ты рыболовъ, а лодка у тебя въ такой неисправности?

— Да въ нашей рѣкѣ и рыбы-то нѣ ту.

— Рыба не любитъ ржавчины болотной, съ важностью прибавилъ мой охотникъ.

— Ну, сказалъ я Ермолаю: — поди достань пакли и справь намъ лодку, да поскорѣй.

Ермолай ушелъ.

— А, вѣдь, этакъ мы, пожалуй, и ко дну пойдемъ? скажалъ я Владиміру.

— Богъ милостивъ, отвѣчалъ онъ. Во всякомъ случаѣ должно предполагать, что прудъ не глубокъ.

— Да, онъ не глубокъ, замѣтилъ Сучокъ, который говорилъ кажъ-то странно, словно съ просоныя: —да на днѣ тина и трава, и весь онъ травой зарось. Впрочемъ, есть тоже и колдобины *) .

— Однако-же, если трава такъ сильна, замѣтилъ Владиміръ: —такъ и грести нельзя будетъ.

— Да кто-жъ на дощаникахъ гребетъ? Надо пихаться. Я съ вами поѣду; у меня тамъ есть шестикъ,—а то и лопатой можно.

— Лопатой неловко, до дна въ иномъ мѣстѣ, пожалуй, не достанешь, сказалъ Владиміръ.

— Оно правда, что неловко.

Я присѣлъ на могилу въ ожиданіи Ермолая. Владиміръ отошелъ, для приличья, нѣ сколько въ сторону и тоже сѣлъ. Сучокъ продолжалъ стоять на мѣстѣ, повѣся голову и словивъ, по старой привычкѣ, руки за спиной.

— Скажи, пожалуйста, началъ я: — давно ты здѣсь рыба-комъ?

*) Глубокое мѣсто, яма въ прудѣ или рѣкѣ.

214

— Седьмой годъ пошелъ, отвѣчалъ онъ, встрепенувшись.

— А прежде чѣмъ ты занимался?

— Прежде ђоздилъ кучеромъ.

— Кто-жъ тебя изъ кучеровъ разжаловалъ?

— А новая барыня.

— Какая барыня?

— А чтò насъ-то купила. Вы не изволите знать: Алена Тимофѣвна, толстая такая... не молодая.

— Съ чего-жъ она вздумала тебя въ рыболовы произ-
вести?

— А Богъ ее знаетъ. Пріѣхала къ намъ изъ своей вотчи-
ны, изъ Тамбова, велѣла всю дворню собрать, да и вышла
къ намъ. Мы сперва къ ручкѣ, и она ничего: не серчаетъ...
А потомъ и стала по порядку насъ распрашивать: чѣмъ
занимался, въ какой должности состоялъ? Дошла очередь до
меня; вотъ и спрашиваетъ: ты чѣмъ былъ? Говорю: куче-
ромъ.—Кучеромъ? ну, какой ты кучеръ, посмотрите на себя:
какой ты кучеръ? Не слѣдъ тебя быть кучеромъ, а будь у
меня рыболовомъ и бороду сбрѣй. На случай моего пріѣзда
къ господскому столу рыбу поставляй, слышишь?... Съ тѣхъ
поръ вотъ я въ рыболовахъ и числюсь.—Да прудъ у меня,
смотрите, содержать въ порядкѣ.... А какъ его содержать въ
порядкѣ?

— Чьи-же вы прежде были?

— А Сергъя Сергѣича Пехтерева. По наслѣдствію ему
достались. Да и онъ нами не долго владѣлъ, всего шесть го-
довъ. У него-то вотъ я кучеромъ и ђоздилъ... да не въ горо-
дѣ — тамъ у него другіе были, а въ деревнѣ.

— И ты съ молоду все былъ кучеромъ?

— Какое все кучеромъ! Въ кучера-то я попалъ при Сер-
гѣѣ Сергѣичѣ, а прежде поваромъ былъ,—но не городскимъ
тоже поваромъ, а такъ, въ деревнѣ.

— У кого-жъ ты былъ поваромъ?

— А у прежняго барина, у Атанасія Неоведыча, у Сергъя
Сергѣичина дяди. Льговъ-то онъ купилъ, Атанасій Неве-
дычъ купилъ, а Сергѣю Сергѣичу имѣнье-то по наслѣд-
ствію досталось.

215

— У кого купилъ?

— А у Татьяны Васильевны.

— У какой Татьяны Васильевны?

— А вотъ, чтò въ запрошломъ году умерла, подъ Болховымъ.... то-бишь подъ Карачевымъ, въ дѣвкахъ.... И замужемъ не бывала. Не изволите знать? Мы къ ней поступили отъ ея батюшки, отъ Василья Семеныча. Она таки долгонько нами владѣла.... годиковъ двадцать.

— Что-жь ты и у ней былъ поваромъ?

— Сперва точно былъ поваромъ, а то и въ кофишенки попалъ.

— Во что?

— Въ кофишенки.

— Это чтò за должность такая?

— А не знаю, батюшка. При буфетѣ состоялъ и Антономъ назывался, а не Кузьмой. Такъ барыня приказать изволила.

— Твое настоящее имя Кузьма?

— Кузьма.

— И ты все время былъ кофишенкомъ?

— Нѣтъ, не все время: былъ и ахтеромъ.

— Неужели?

— Какъ-же, былъ.... на кеятрѣ игралъ. Барыня наша кеятръ у себя завела.

— Кагія-же ты роли занималъ?

— Чего изволите-съ?

— Что ты дѣлалъ на театрѣ?

— А вы не знаете? Вотъ меня возьмутъ и нарядятъ; я такъ и хожу наряженный, или стою, или сижу, какъ тамъ придется. Говорятъ: вотъ что говори, — я и говорю. Разъ слѣпаго представлялъ.... Какъ-же!

— А потомъ чѣмъ былъ?

— А потомъ опять въ повара поступилъ.

— За чтò же тебя опять въ повара разжаловали?

— А брать у меня сбѣжалъ.

— Ну, а у отца твоей первой барыни чѣмъ ты былъ?

— А въ разныхъ должностяхъ состоялъ: сперва въ ка-

216

зачках находился, фалеторомъ былъ, садовникомъ, а то и
добъзжачимъ.

— Доѣзжачимъ?... И съ собаками Ёздилъ?

— Ёздилъ и съ собаками, да убился: съ лошадью упалъ и
лошадь зашибъ. Старый-то баринъ у насъ былъ престрогій;
велѣлъ меня выпороть, да въ ученье отдать въ Москву, къ
сапожнику.

— Какъ въ ученье? Да ты, чай, не ребенкомъ въ добѣзжа-
чіе попалъ?

— Да лѣтъ, этакъ, мнѣ было двадцать слишкомъ.

— Какое-жь тутъ ученье въ двадцать лѣтъ?

— Стало быть, ничего, можно, коли баринъ приказалъ.
Да онъ, благо, скоро умеръ, — меня въ деревню и вернули.

— Когда-же ты поварскому-то мастерству обучился?

Сучокъ приподнялъ свое худенькое и желтенькое лицо и
усмѣхнулся.

— Да развѣ этому учатся?... Стряпаютъ-же бабы!

— Ну, промолвилъ я: — видалъ ты, Кузьма, виды на
своемъ вѣку! Что-жь ты теперь въ рыболовахъ дѣлаешь,
коль у васъ рыбы нѣту?

— А я, батюшка, не жалуюсь. И слава Богу, что въ ры-
боловы произвели. А-то вотъ другаго, такого же, какъ я,
старика—Андрея Пупыря—въ бумажную фабрику, въ чер-
пальную, барыня приказала поставить. Грѣшно, говоритъ,
даромъ хлѣбъ ёсть.... А Пупырь-то еще на милость надѣял-
ся: у него двоюродный племянникъ въ барской конторѣ си-
дитъ конторщикомъ: доложить объщался объ немъ барынѣ,
напомнить. Вотъ-те и напомнилъ!... А Пупырь въ моихъ
глазахъ племяннику-то въ ножки кланялся.

— Есть у тебя семейство? Былъ женатъ?

— Нѣтъ, батюшка, не былъ. Татьяна Васильевна покой-
ница—царство ей небесное! — никому не позволяла женить-
ся. Сохрани Богъ! Бывало говоритъ: вѣдь живу-же я такъ,
въ дѣвкахъ, чтò за баловство! чего имъ надо?

— Чѣмъ-же ты живешь теперь? Жалованье получаешь?

— Какое, батюшка, жалованье!... Харчи выдаются, — и

217

то слава Тебѣ, Господи! много доволень. Продли Богъ вѣка
нашей госпожѣ!

Ермолай вернулся.

— Справлена лодка, произнесъ онъ сурово. Ступай за
шестомъ — ты!...

Сучокъ побѣжалъ за шестомъ. Во все время моего разго-
вора съ бѣднымъ старикомъ, охотникъ Владиміръ погляды-
валъ на него съ презрительной улыбкой.

— Глупый человекъ-съ, промолвилъ онъ, когда тотъ
ушелъ: — совершенно необразованный человекъ, му-
жикъ-съ, больше ничего-съ. Дворовымъ человекомъ его
назвать нельзя-съ.... и все хвасталъ-съ.... Гдѣ-жь ему быть
актеромъ-съ, сами извольте разсудить-съ! Напрасно изво-
лили безпокоиться, изволили съ нимъ разговаривать-съ.

Черезъ четверть часа мы уже спѣели на дощаникѣ Суч-
ка. (Собакъ мы оставили въ избѣ подъ надзоромъ кучера
Іегудіпла). Намъ не очень было ловко, но охотники народъ
не разборчивый. У тупого, задняго конца стоялъ Сучокъ
и „пихался“; мы съ Владиміромъ сидѣли на перекладинѣ
лодки; Ермолай помѣстился спереди, у самого носа. Не
смотря на паклю, вода скоро появилась у насъ подъ ногами.
Къ счастью, погода была тихая, и прудъ словно заснулъ.

Мы плыли довольно медленно. Старикъ съ трудомъ вы-
дергивалъ изъ вязкой тины свой длинный шестъ, весь пере-
путанный зелеными нитями подводныхъ травъ; сплошные,
круглые листья болотныхъ лилій тоже мѣшали ходу нашей
лодки. Наконецъ, мы добрались до тростниковъ, и пошла
потѣха. Утки шумно поднимались, „срывались“ съ пруда,
испуганныя нашимъ неожиданнымъ появленіемъ въ ихъ
владѣніяхъ, выстрѣлы дружно раздавались вслѣдъ за ними,
и весело было видѣть, какъ эти кургузыя птицы кувырка-
лись на воздухѣ, тяжко шлепались объ воду. Всѣхъ под-
стрѣленныхъ утокъ мы, конечно, не достался: легко пора-
ненные ныряли; ныня, убитыя на-повалъ, падали въ такой
густой майеръ, что даже рысьи глазки Ермолая не могли
открыть ихъ; но все-таки къ обѣду лодка наша черезъ край
наполнилась дичью.

218

Владиміръ, къ великому утѣшенію Ермолая, стрѣлялъ
вовсе не отлично и послѣ каждого неудачнаго выстрѣла
удивлялся, осматривалъ и продувалъ ружье, недоумѣвалъ
и наконецъ, излагалъ намъ причину, почему онъ промах-
нулся. Ермолай стрѣлялъ, какъ всегда, побѣдоносно, я—до-
вольно плохо, по обыкновенію. Сучокъ посматривалъ на
насъ глазами человѣка, смолоду состоявшаго на барской
службѣ, изрѣдка кричалъ: „вонъ, вонъ еще утица“! — и то и
дѣло почесывалъ спину — не руками, а приведенными въ дви-
женіе плечами. Погода стояла прекрасная: бѣлыя, круглые
облака высоко и тихо неслись надъ нами, ясно отражаясь
въ водѣ; тростникъ шушукалъ кругомъ; прудъ мѣстами,
какъ сталь, сверкалъ на солнцѣ. Мы собирались вернуться
въ село, какъ вдругъ съ нами случилось довольно непріят-
ное происшествіе.

Мы уже давно могли замѣтить, что вода къ намъ понем-
ногу все набиралась въ дощаникъ. Владиміру было поруче-
но выбрасывать ее вонъ посредствомъ ковша, похищенаго,
на всякій случай, моимъ предусмотрительнымъ охотникомъ
у зазѣвавшейся бабы. Дѣло шло, какъ слѣдовало, пока Вла-
диміръ не забывалъ своей обязанности. Но къ концу охоты,
словно на прощанье, утки стали подниматься такими стада-
ми, что мы едва успѣвали заряжать ружья. Въ пылу пере-
стрѣлки мы не обращали вниманія на состояніе нашего до-
щаника, — какъ вдругъ, отъ сильнаго двишенія Ермолая (онъ
старался достать убитую птицу и всѣмъ тѣломъ налегъ на
край), наше ветхое судно наклонилось, зачерпнулось и тор-
жественно пошло ко дну, къ счастью, не на глубокомъ мѣ-
стѣ. Мы вскрикнули, но уже было поздно: черезъ мгновенье
мы стояли въ водѣ по горло, окруженные всплывшими тѣ-
лами мертвыхъ утокъ. Теперь я безъ хохота вспомнить не
могу испуганныхъ и блѣдныхъ лицъ моихъ товарищей (вѣ-
роятно и мое лицо не отличалось тогда румянцемъ); но въ
ту минуту, признаюсь, мнѣ и въ голову не приходило
смѣяться. Каждый изъ насъ держалъ свое ружье надъ голо-
вой, и Сучокъ, должно-быть по привычкѣ подражать госпо-
дамъ, поднялъ шестъ свой къ верху. Первый нарушилъ мол-
чаніе Ермолай.

219

— Тьку ты пропасть! пробормоталъ онъ, плюнувъ въ во-
ду: — какая оказія! А все ты, старый чортъ! прибавилъ онъ
съ сердцемъ, обращаясь къ Сучку: — что это у тебя за
водка?

— Виноватъ, пролепеталъ стариць.

— Да и ты хорошъ, продолжалъ мой охотникъ, повер-
нувъ голову въ направленіи Владиміра: — чего смотрѣлъ?
чего не черпалъ? ты, ты, ты....

Но Владиміру было ужъ не до возраженій: онъ дрожалъ,
какъ листъ, зубъ на зубъ не попадалъ, и совершенно без-
смысленно улыбался. Куда дѣвалось его краснорѣчіе, его
чувство тонкаго приличія и собственнаго достоинства!

Проклятый дощаникъ слабо колыхался подъ нашими но-
гами.... Въ мигъ кораблекрушенія вода намъ показалась
чрезвычайно холодной, но мы скоро обтерпѣлись. Когда
первый страхъ прошелъ, я оглянулся; кругомъ, въ десяти
шагахъ отъ насъ, росли тростники; вдали, надъ ихъ верхуш-
ками, виднѣлся берегъ. „Плохо“! подумалъ я.

— Какъ намъ быть? спросилъ я Ермолая.

— А вотъ, посмотримъ; не ночевать-же здѣсь, отвѣтилъ
онъ. На, ты, держи ружье, сказалъ онъ Владиміру.

Владиміръ безпрекословно повиновался.

— Пойду сыщу бродъ, продолжалъ Ермолай съ увѣрен-
ностью, какъ-будто во всякомъ прудѣ непремѣнно долженѣ
существовать бродъ,— взялъ у Сучка шестъ и отправился
въ направленіе берега, осторожно выщупывая дно.

— Да ты умѣешь-ли плавать? спросилъ я его.

— Нѣтъ, не умѣю, раздался его голосъ изъ-за тростника.

— Ну, такъ утонетъ, равнодушно замѣтилъ Сучокъ, ко-
торый и прежде испугался не опасности, а нашего гнѣва, и
теперь, совершенно успокоенный, только изрѣдка отдувал-
ся и, казалось не чувствовалъ никакой надобности перемѣ-
нить свое положеніе.

— И безъ всякой пользы пропадетъ-съ, жалобно приба-
вилъ Владиміръ.

Ермолай не возвращался болѣе часу. Этотъ часъ намъ
показался вѣчностью. Сперва мы перекликивались съ нимъ

220

очень усердно; потом онъ сталъ рѣже отвѣчать на наши
возгласы, наконецъ умолкъ совершенно. Въ селѣ зазвонили
къ вечернѣ. Межъ собой мы неразговаривали, даже стара-
лись не глядѣть другъ на друга. Утки носились надъ наши-
ми головами; иныя собирались сѣсть подлѣ насъ, но вдругъ
поднимались кверху, какъ говорится, „коломъ“, и съ крикомъ
улетали. Мы начинали костенѣть. Сучокъ хлопалъ глазами,
словно спать располагался.

Наконецъ, къ неописанной нашей радости, Ермолай вер-
нулся.

— Ну, что?

— Былъ на берегу; бродъ пашелъ.... Пойдемте.

Мы хотѣли-было тотчасъ-же отправиться; но онъ сперва
досталъ подъ водой изъ кармана веревку, привязалъ уби-
тыхъ утокъ за лапки, взялъ оба конца въ зубы и побрелъ
впередъ; Владиміръ за нимъ, я за Владиміромъ. Сучокъ за-
мыкалъ шествіе. До берега было около двухъ-сотъ шаговъ.
Ермолай шелъ смѣло и безостановочно (такъ хорошо замѣ-
тилъ онъ дорогу), лишь изрѣдка покрикивая: „Лѣвѣй, — тутъ
на право колдобина!“ или: „правѣй, — тутъ на лѣво завяз-
нешь“. ... Иногда вода доходила намъ до горла, и раза два
бѣдный Сучокъ, будучи ниже всѣхъ насъ ростомъ захлебы-
вался и пускалъ пузыри. — „Ну, ну, ну!“ грозно кричалъ на
него Ермолай, — и Сучокъ карабкался, болталъ ногами, пры-
галъ и таки выбирался на болѣе мелкое мѣсто, но даже въ
крайности не рѣшался хвататься за полу моего сюртука.
Измученные, грязные, мокрые, мы достигли, наконецъ,
берега.

Часа два спустя, мы уже всѣ сидѣли, по мѣрѣ возможности обсушенные, въ большомъ сѣнномъ сараѣ, и собирались ужинать. Кучеръ Іегудіилъ, человѣкъ чрезвычайно медленный, тяжелый на подъемъ, разсудительный и заспанный, стоялъ у воротъ и усердно подчивалъ табакомъ Сучка. (Я замѣтилъ, что кучерà въ Россіі очень скоро дружатся.) Сучокъ нюхалъ съ остервенѣніемъ, до тошноты: плевалъ, кашлялъ и, по-видимому, чувствовалъ большое удовольствіе. Владиміръ принималъ томный видъ, наклонялъ

221

головку на бокъ и говорилъ мало. Ермолай вытиралъ нашп
ружья. Собаки съ преувеличенной быстротой вертѣли хво-
стами въ ожиданіи овсянки; лошади топали и ржали подъ на-
вѣсомъ.... Солнце садилось; широкими багровыми полосами
разбѣгались его послѣдніе лучи; золотыя тучки разстила-
лись по небу все мелче и мелче, словно вымытая, расчесан-
ная волна.... На селѣ раздавались пѣсни.

БЪЖИНЪ ЛУГЪ.

Былъ прекрасный юльскій день, одинъ изъ тѣхъ дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго. Съ самаго ранняго утра небо ясно; утренняя заря не пылаетъ пожаромъ: она разливается кроткимъ румянцемъ. Солнце—не огнистое, не раскаленное, какъ во время знойной засухи, не тускло-багровое, какъ передъ бурей, но свѣтлое и привѣтно лучезарное—мирно всплываетъ подъ узкой и длинной тучкой, свѣжо просіяетъ и погрузится въ лиловый ея туманъ. Верхній, тонкій край растянутаго облачка засверкаетъ змѣйками; блескъ ихъ подобенъ блеску кованаго серебра.... Но вотъ опять хлынули играющие лучи,—и весело, и величаво, словно взлетая, поднимается могучее свѣтило. Около полудня обыкновенно появляется множество круглыхъ высокихъ облаковъ, золотисто сѣрыхъ, съ нѣжными бѣлыми краями. Подобно островамъ, разбрасаннымъ по безконечно-разлившейся рѣкѣ обтекающей ихъ глубоко-прозрачными рукавами ровной синевы, онѣ почти не трогаются съ мѣста; далѣе, къ небосклону, онѣ сдвигаются, тѣснятся, синевы между ними уже не видать; но сами онѣ также лазурны, какъ небо: онѣ всѣ насквозь проникнуты свѣтомъ и теплотой. Цвѣтъ небосклона, легкій, блѣдно-

223

диловый, не измѣняется во весь день и кругомъ одинаковъ;
нигдѣ не темнѣетъ, не густѣетъ гроза; развѣ, кой-гдѣ, протя-
нутся сверху унизъ голубоватыя полосы: —то сѣется ѣдва за-
мѣтный дождь. Къ-вечеру эти облака исчезаютъ; послѣднія
изъ нихъ, черноватыя и неопредѣленныя, какъ дымъ, ложатся
розовыми клубами напротивъ заходящаго солнца; на мѣстѣ,
гдѣ оно закатилось такъ-же спокойно, какъ спокойно взо-
шло на небо, алое сіянье стоитъ недолгое время надъ потем-
нѣвшей землей, и, тихо мигая, какъ бережно несомая свѣчка,
затеплится на немъ вечерняя звѣзда. Въ такіе дни краски
всѣ смягчены; свѣтлы, но не ярки; на всемъ лежитъ печать
какой-то трогательной кротости. Въ такіе дни жаръ вы-
ваетъ иногда весьма силенъ, иногда даже „пӑритъ“ по скатамъ полей; но вѣтеръ разгоняетъ, раздвигаетъ накопив-
шійся зной, и вихри-круговороты — несомнѣнный признакъ
постоянной погоды — высокими бѣлыми столбами гуляютъ
по дорогамъ черезъ пашню. Въ сухомъ и чистомъ воздухѣ
пахнетъ полынью, сжатой рожью, гречихой; даже за чась
до ночи вы не чувствуете сырости. Подобной погоды желатъ
земледѣлецъ для уборки хлѣба....

Въ такой точно день охотился я однажды за тетеревами
въ Чернскомъ уѣздѣ Тульской губерніи. Я нашелъ и на-
стрѣлялъ довольно много дичи; наполненный ягташъ неми-
лосердно рѣзалъ мнѣ плечо; но уже вечерняя заря погаса-
ла, и въ воздухѣ, еще свѣтломъ, хотя не озаренномъ болѣе
лучами закатившагося солнца, начинали густѣть и разли-
ваться холодныя тѣни, когда я рѣшился, наконецъ, вернуть-
ся къ себѣ домой. Быстрыми шагами прошелъ я длинную
„площадь“ кустовъ, взобрался на холмъ и, вмѣсто ожидан-
ной знакомой равнины съ дубовымъ лѣскомъ направо и ни-
зенькой бѣлой церковью въ отдаленіи, увидалъ совершенно
другія, мнѣ неизвѣстныя мѣста. У ногъ моихъ тянулась
узкая долина; прямо напротивъ, крутой стѣной возвышал-
ся частый осинникъ. Я остановился въ недоумѣніи, огля-
нулся.... „Эге!“ подумалъ я, „да это я совсемъ не туда по-
палъ: я слишкомъ забралъ вправо“, и, самъ дивясь своей
ошибкѣ, проворно спустился съ холма. Меня тотчасъ охва-

224

тила непріятная, неподвижная сырость, точно я вошел в погребь; густая, высокая трава на днѣ долины, вся мокрая, бѣлѣла ровной скатертью; ходить по ней было какъ-то жутко. Я поскорѣй выкарабкался на другую сторону и пошел, забирая влѣво, вдоль осинника. Летучія мыши уже носились надъ его заснувшими верхушками, таинственно кружась и дрожа на смутно-ясномъ небѣ; рѣзво и прямо пролетѣлъ въ вышинѣ запоздалый ястребокъ, спѣша въ свое гнѣздо. „Вотъ, какъ только я выйду на тотъ уголъ“, думалъ я про себя, „тутъ сейчасъ и будетъ дорога; —а съ версту крюку я далъ!“

Я добрался наконецъ до угла лѣса, но тамъ не было никакой дороги: какіе-то некошенные, низкіе кусты широко разстилались передо мною, а за ними, далёко, далёко, виднѣлось пустынное поле. Я опять остановился. „Чтò за притча?... Да гдѣ-же я?“—Я сталъ припоминать, какъ и куда ходилъ въ теченіи дня.... „Э! да это Парахинскіе кусты!“ воскликнулъ я наконецъ; „точно! вонъ это должно быть Синдѣевская роща.... Да какъ-же это я сюда зашелъ? Такъ далеко?... Странно! Теперь опять нужно вправо взять“.

Я пошелъ вправо, черезъ кусты. Между тѣмъ ночь приближалась и росла, какъ грозовая туча; казалось, вмѣстѣ, съ вечерними парами отовсюду поднималась и даже съ вышины лилась темнота. Мнѣ попалась какая-то неторная, заросшая дорожка; я отправился по ней, внимательно поглядывая впередъ. Все кругомъ быстро чернѣло и утихло,—одни перепелà изрѣдка кричали. Небольшая ночная птица, неслышно и низко мчавшаяся на своихъ мягкихъ крыльяхъ, почти наткнулась на меня и пугливо нырнула въ сторону. Я вышелъ на опушку кустовъ и побрѣлъ по полю межой. Уже я съ трудомъ различалъ отдаленные предметы: поле неясно бѣлѣло вокругъ; за нимъ, съ каждымъ мгновеніемъ надвигаясь громадными клубами, вздымался угрюмый мракъ. Глухо отдавались мои шаги въ застывающемъ воздухѣ. Поблѣднѣвшее небо стало опять синѣть,—но тò уже была синева ночи. Звѣздочки замелькали, зашевелились на немъ.

225

Чтò я было принялъ за рощу оказалось темнымъ и круглымъ бугромъ. „Да гдѣ-же это я?" повторилъ я опять вслухъ, остановился въ третій разъ и вопросительно посмотрѣлъ на свою англійскую жолто-пѣгую собаку, Діанку, рѣшительно умнѣйшую изо всѣхъ четвероногихъ тварей. Но умнѣйшая изъ четвероногихъ тварей только повиляла хвостикомъ, уныло моргнула усталыми глазками и не подалась никакого дѣльнаго совѣта. Мнѣ стало совѣстно передъ ней, и я отчаянно устремился впередъ, словно вдругъ догадался, куда слѣдовало идти, обогнулъ бугоръ и очутился въ неглубокой, кругомъ распаханной лощинѣ. Странное чувство тотчасъ овладѣло мной. Лощина эта имѣла видъ почти правильнаго котла съ пологими боками; на днѣ ея торчало стоймя нѣсколько большихъ бѣлыхъ камней,— казалось, они сползлись туда для тайнаго совѣщанія,— и до того въ ней было нѣмо и глухо, такъ плоско, такъ уныло висѣло надъ нею небо, что сердце у меня сжалось. Какой-то звѣрокъ слабо и жалобно пискнулъ между камней. Я поспѣшилъ выбираться назадъ на бугоръ. До сихъ поръ я все еще не терялъ надежды сыскать дорогу домой; но тутъ я окончательно удостовѣрился въ томъ, что заблудился совершенно и, уже нисколько не стараясь узнавать окрестныя мѣста, почти совѣмъ потонувшія во мглѣ, пошелъ себѣ прямо, по звѣздамъ—на-удалую.... Около получаса шелъ я такъ, съ трудомъ переставляя ноги. Казалось, отъ-роду не бывалъ я въ такихъ пустыхъ мѣстахъ: нигдѣ не мерцалъ огонекъ, не слышалось никакого звука. Одинъ пологій холмъ смѣнялся другимъ, поля безконечно тянулись за полями, кусты словно вставали вдругъ изъ земли передъ самымъ моимъ носомъ. Я все шелъ, и уже собирался-было прилечь гдѣ-нибудь до утра, какъ вдругъ очутился надъ страшной бездной.

Я быстро отдернулъ занесенную ногу и, сквозь едва прозрачный сумракъ ночи, увидѣлъ далеко подъ собою огромную равнину. Широкая рѣка обгибала ее уходящимъ отъ меня полукругомъ; стальные отблески воды, изрѣдка и смутно мерцая, обозначали ея теченье. Холмъ, на которомъ я

ч. 1.

15

226

находился, спускался вдруг почти отвѣснымъ обрывомъ; его громадныя очертанія отдѣлялись, чернѣя, отъ синеватой воздушной пустоты, и прямо подо мною, въ углу, образованномъ тѣмъ обрывомъ и равниной, возлѣ рѣки, которая въ этомъ мѣстѣ стояла неподвижнымъ, темнымъ зеркаломъ, подъ самой кручью холма, краснымъ пламенемъ горѣли и дымились другъ подлѣ дружки два огонька. Вокругъ нихъ копошились люди, колебались тѣни, иногда ярко освѣщалась передняя половина маленькой кудрявой головы....

Я узналъ наконецъ, куда я зашелъ. Этотъ лугъ славится въ нашихъ околоткахъ подъ названіемъ Бѣжина Луга... Но вернуться домой не было никакой возможности, особенно въ ночной пору; ноги подкашивались подо мной отъ усталости. Я рѣшился подойти къ огонькамъ и, въ обществѣ тѣхъ людей, которыхъ принялъ за гуртовщиковъ, дождаться зарри. Я благополучно спустился внизъ, но не успѣлъ выпустить изъ рукъ послѣднюю, ухваченную мною вѣтку, какъ вдругъ двѣ большія, бѣлыя, лохматыя собаки со злобнымъ лаемъ бросились на меня. Дѣтскіе звонкіе голоса раздались вокругъ огней; два-три мальчика быстро поднялись съ земли. Я откликнулся на ихъ вопросительные крики. Они подбѣжали ко мнѣ, отозвали тотчасъ собакъ, которыхъ особенно поразило появленіе моей Діанки, и я подошелъ къ нимъ.

Я ошибся, принявъ людей, сидѣвшихъ вокругъ тѣхъ огней, за гуртовщиковъ. Это просто были крестьянскіе ребяташки изъ сосѣдней деревни, которые стерегли табунъ. Въ жаркую лѣтнюю пору лошадей выгоняютъ у насъ на ночь кормиться въ поле: днемъ мухи и оводы не дали бы имъ покоя. Выгонять передъ вечеромъ и пригонять на утренней зарѣ табунъ—большой праздникъ для крестьянскихъ мальчиковъ. Сидя безъ шапокъ и въ старыхъ полушубкахъ на салыхъ бойкихъ кляченкахъ, мчатся они съ веселымъ гиканьемъ и крикомъ, болтая руками и ногами, высоко подпрыгиваютъ, звонко хоочутъ. Легкая пыль желтымъ столбомъ поднимается и несется по доротѣ; далеко разносится дружный топотъ, лошади бѣгутъ, навостривъ уши; впереди всѣхъ, задравши хвостъ и безпрестанномѣняя ногу, скачетъ

["227", "какой-нибудь рыжий космачъ, съ репейниками въ спутан-\nной гривѣ.", "Я сказалъ мальчикамъ, что заблудился, и подсѣлъ къ\nнимъ. Они спросили меня откуда я, помолчали, посторони-\nлись. Мы немного поговорили. Я прилегъ подъ обглоданный\nкустикъ и сталъ глядѣть кругомъ. Картина была чудесная:\nоколо огней дрожало и какъ-будто замирало, упираясь въ\nтемноту, круглое красноватое отраженіе; пламя, вспыхивая,\nизрѣдка забрасывало за черту того круга быстрые отблески;\nтонкій языкъ свѣта лизнетъ голые сучья лозника и разомъ\nисчезнетъ; —острыя, длинныя тѣни, врываясь на мгновенье,\nвъ свою очередь, добѣгали до самыхъ огоньковъ: мракъ\nборолся со свѣтомъ. Иногда, когда пламя горѣло слабѣе и\nкружокъ свѣта съуживался, изъ надвинувшейся тьмы вне-\nзапно выставлялась лошадиная голова, гнѣдая съ извили-\nстой проточиной, или вся бѣлая, внимательно и тупо смот-\nрѣла на насъ, проворно жуя длинную траву, и, снова опу-\nскаясь, тотчасъ скрывалась. Только слышно было, какъ она\nпродолжала жевать и отвыркивалась. Изъ освѣщеннаго мѣ-\nста трудно разглядѣть, чтіо дѣлается въ потемкахъ, и пото-\nму вблизи все казалось задернутымъ почти черной завѣсой;\nно далѣе къ небосклону длинными пятнами смутно виднѣ-\nлись холмы и лѣса. Темное, чистое небо торжественно и\nнеобъятно-высоко стояло надъ нами со всѣмъ своимъ таин-\nственнымъ великолѣпіемъ. Сладко стѣснялась грудь, вдыхая\nтотъ особенный, томительный и свѣжій запахъ — запахъ\nрусской лѣтней ночи. Кругомъ не слышалось почти ника-\nкого шума.... Лишь изрѣдка въ близкой рѣкѣ съ внезапной\nica\nв\ny\n\ny\n\ny\n\ny\n\ny\n\ny\n\ny\n\n

228

возможности исполнить свое желание. Всехъ мальчиковъ было пять: Оедя, Павлуша, Ильюша, Костя и Ваня. (Изъ ихъ разговоръ я узналъ ихъ имена и намѣренъ теперь-же познакомить съ ними читателя.)

Первому, старшему изо всехъъ, Оедѣ, вы бы дали лѣтъ четырнадцать. Это былъ стройный мальчикъ съ красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми бѣло-курыми волосами, свѣтлыми глазами и постоянной, полу-веселой, полу-разсѣянной улыбкой. Онъ принадлежалъ, по всемъ примѣтамъ, къ богатой семьѣ и выѣхалъ-то въ поле не по нуждѣ, а такъ, для забавы. На немъ была пестрая ситцевая рубаха съ желтой каемкой; небольшой новый армянчокъ, надѣтый въ набидку, чуть держался на его узенькихъ плечикахъ; на голубенькомъ поясѣ висѣлъ гребешокъ. Сапоги его съ низкими голенищами были точно его сапоги—не отцовскіе. У втораго мальчика, Павлуши, волосы были всключенные, черные, глаза сѣрые, скулы широкія, лицо блѣдное, рябое, ротъ большой, но правильный, вся голова огромная, какъ говорится, съ пивной котелъ, тѣло приземилось, неуклюжее. Малый былъ неказистый, — что и говорить! — а все-таки онъ мнѣ понравился: глядѣлъ онъ очень умно и прямо, да и въ голосѣ у него звучала сила. Одеждой своей онъ щеголять не могъ: вся она состояла изъ простой замашной рубахи да изъ заплатанныхъ портовъ. Лицо третьяго, Ильюши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслѣдоватое, оно выражало какую-то тупую, болѣзненную заботливость; сжатыя губы его не шевелились, сдвинутыя брови не расходились,—онъ словно все щурился отъ огня. Его желтые, почти бѣлые волосы торчали острыми косицами изъ-подъ низенькой войлочной шапочки, которую онъ обѣими руками то-и-дѣло надвигалъ себѣ на уши. На немъ были новые лапти и онучи; толстая веревка, три раза перевитая вокругъ стана, тщательно стягивала его опрятную черную свитку. И ему, и Павлушѣ на видъ было не болѣе двѣнадцати лѣтъ. Четвертый, Костя, мальчикъ лѣтъ десяти, возбуждалъ мое любопытство своимъ задумчивымъ и печальнымъ взоромъ. Все лицо его было

229

невелико, худо, въ веснушкахъ, книзу заострено, какъ у бѣлки; губы едва было можно различить; но странное впечатление производили его большіе, черные, жидкимъ блескомъ блестѣвшіе глаза: они, казалось, хотѣли что-то высказать, для чего на языкѣ, — на его языкѣ покрайней мѣрѣ, — не было словъ. Онъ былъ маленькаго роста, сложенія тщедушнаго и одѣть довольно бѣдно. Послѣдняго, Ваню, я сперва было и не замѣтилъ: онъ лежалъ на землѣ, смирнеонько прикурнувъ подъ угловатую рогожу, и только изрѣдка выставлялъ изъ-подъ нея свою русую кудрявую голову. Этому мальчику было всего лѣтъ семь.

И такъ, я лежалъ подъ кустикомъ въ сторонѣ и поглядывалъ на мальчиковъ. Небольшой котельчикъ висѣлъ надъ однимъ изъ огней; въ немъ варились „картошки“. Павлуша наблюдалъ за нимъ п, стоя на колѣняхъ, тыкалъ щепкой въ закипавшую воду. Оедя лежалъ, опершись на локотъ и раскинувъ полы своего армяка. Ильюша сидѣлъ рядомъ съ Костей и все-также напряженно щурился. Костя понурилъ немного голову и глядѣлъ куда-то вдаль. Ваня не шевелился подъ своей рогожей. Я притворился спящимъ. Понемногу мальчики опять разговорились.

Сперва они покаяляли о томъ и семъ, о завтрашнихъ работахъ, о лошадяхъ; но вдругъ Оедя обратился къ Ильюшѣ и, какъ-бы возобновляя прерванный разговоръ, спросилъ его:

— Ну, и чтò-жь ты, такъ и видѣлъ домоваго?

— Нѣтъ, я его не видалъ, да его и видѣть нельзя, отвѣчалъ Ильюша сиплымъ и слабымъ голосомъ, звукъ которого нельзя болѣе соотвѣтствовалъ выраженію его лица: — а слышалъ.... Да и не я одинъ.

— А онъ у васъ гдѣ водится? спросилъ Павлуша.

— Въ старой рольнѣ *) .

— А развѣ вы на фабрику ходите?

*) «Рольней» или «черпальней» на бумажныхъ фабрикахъ называется то строеніе, гдѣ въ чанахъ вычерпываютъ бумагу. Оно находится у самой плотины, подъ колесомъ.

230

— Какже, ходимъ. Мы съ братомъ, съ Авдюшкой, въ ли-
совщикахъ состоимъ *) .

— Вишь ты — фабричные!...

— Ну, такъ какъ же ты его слышалъ? спросилъ Өедя.

— А вотъ какъ. Пришлось намъ съ братомъ Авдюшкой, да съ Өедоромъ Михѣевскимъ, да съ Ивашкой Косымъ, да съ другимъ Ивашкой, чтò съ Красныхъ Холмовъ, да еще съ Ивашкой Сухоруковымъ, да еще были тамъ другіе ребятиш-ки; всѣхъ было насъ ребятокъ человѣкъ десять — какъ есть вся смѣна; но а пришлось намъ въ рольнѣ заночевать, то есть не то, чтобы этакъ пришлось, а Назаровъ, надсмотр-щикъ, запретилъ: говорить: чтò, молъ, вамъ, ребяткамъ, до-мой таскаться; завтра работы много, такъ вы, ребятки, до-мой не ходите. Вотъ мы остались и лежимъ всѣ вмѣстѣ, и зачалъ Авдюшка говорить, чтò, молъ, ребята, ну, какъ домо-вой прийдетъ?... И не успѣлъ онъ, Авдей-отъ, проговорить, какъ вдругъ кто-то надъ головами у насъ и заходилъ; но а лежали-то мы внизу, а заходилъ онъ наверху, у колеса. Слы-шимъ мы: ходить, доски подъ нимъ такъ и гнутся, такъ и тре-щатъ; вотъ прошелъ онъ черезъ наши головы; вода вдругъ по колесу какъ зашумить, зашумить; застучить, застучить колесо, завертится; но а заставки у дворца-то **) спущены. Дивимся мы: — кто-жь это ихъ поднялъ, что вода пошла; однако, колесо повертѣлось, повертѣлось ўда и стало. Пошелъ тотъ опять къ двери наверху, да по лѣстницѣ спущаться сталъ, и этакъ спущается, словно не торопится; ступеньки подъ нимъ такъ даже и стонутъ.... Ну, подошелъ тотъ къ нашей двери, подождалъ, подождалъ, — дверь вдругъ вся такъ и распахнулась. Всполохнулись мы, смотримъ — ни-чего.... Вдругъ, глядь, у одного чана форма ***) зашевели-лась, поднялась, окунулась, походила, походила этакъ по воздуху, словно кто ею полоскалъ, да и опять на мѣсто. Потомъ у другого чана крюкъ снялся съ гвоздя, да опять

*) «Лисовщики» гладятъ, скоблятъ бумагу.

**) «Дворцомъ» называется у насъ мѣсто, по которому вода бѣжить на колесо.

***) Сътка, которой бумагу черпаютъ.

231

на гвоздь; потомъ будто кто-то къ двери пошелъ, да вдругъ какъ закашляетъ, какъ заперхаетъ, словно овца какая, да зычно такъ.... Мы всѣ такъ ворохомъ и свалились, другъ подъ дружку полѣзли.... Ужь какже мы напужались о ту пору!

— Вишь какъ! промолвилъ Павелъ. Чего-жь онъ раскашлялся?

— Не знаю; можетъ, отъ сырости.

Всѣ помолчали.

— А чтò, спросилъ Өедя: — картошки сварились?

Павлуша пощупалъ ихъ.

— Нѣтъ, еще сыры.... Вишь, плеснула, прибавилъ онъ, повернувъ лицо въ направленіи рѣки: — должно быть, щука.... А вонъ звѣздочка покатилась.

— Нѣтъ, я вамъ чтò, братцы, разскажу, говорилъ Костя тонкимъ голоскомъ: — послушайте-ка, намеднись чтò тятя при мнѣ разсказывалъ.

— Ну, слушаемъ, съ покровительствующимъ видомъ сказалъ Өедя.

— Вы, вѣдь, знаете Гаврилу, слободскаго плотника?

— Ну да; знаемъ.

— А знаете-ли, отчего онъ такой все невеселый, все молчитъ, знаете? Вотъ отчего онъ такой невеселый: пошелъ онъ разъ, тятенька говорилъ, пошелъ онъ, братцы мои, въ лѣсъ по орѣхи. Вотъ, пошелъ онъ въ лѣсъ по орѣхи да и заблудился; зашелъ, Богъ знаетъ, куды зашелъ. Ужь онъ ходилъ, ходилъ, братцы мои — нѣтъ! не можетъ найдти дороги; а ужь ночь на дворѣ. Вотъ и присѣлъ онъ подъ дерево; давай, молъ, дождусь утра, — присѣлъ и задремалъ. Вотъ задремалъ и слышитъ вдругъ: кто-то его зоветъ. Смотритъ — никого. Онъ опять задремалъ, — опять зовутъ. Онъ опять глядитъ, глядитъ: а передъ нимъ на вѣткѣ русалка сидитъ, качается и его къ себѣ зоветъ, а сама помираетъ со смѣху, смѣется.... А мѣсяцъ-то свѣтилъ сильно, такъ сильно, явственно свѣтитъ мѣсяцъ, — все, братцы мои, видно. Вотъ зоветъ она его, и такая вся сама свѣтленькая, бѣленькая сидитъ на вѣткѣ, словно плотичка какая или пескарь, —а то

232

вотъ еще карась бываетъ такой бѣлесоватый, серебряный...
Гаврила-то плотникъ такъ и обмеръ, братцы мои, а она,
знай, хохочетъ, да его все къ себѣ этакъ рукой зоветъ. Ужь
Гаврило было и всталъ, послушался было русалки, братцы
мои, да знать, Господь его надоумилъ: положилъ-таки на
себя крестъ.... А ужь какъ ему было трудно крестъ-то класть,
братцы мои; говорить: рука, просто, какъ каменная, не
ворочается.... Ахъ, ты этакой, а!... Вотъ, какъ положилъ
онъ крестъ, братцы мои, русалочка-то и смѣяться переста-
ла, да вдругъ какъ заплачетъ.... Плачетъ она, братцы мои,
глаза волосами утираетъ, а волоса у нея зеленые, чтò твоя
конопля. Вотъ, поглядѣлъ, поглядѣлъ на нее Гаврила, да и
сталъ ее спрашивать: „чего ты, лѣсное зелье, плачешь?“
А русалка-то какъ взговорить ему: „не креститься-бы тебя",
говорить, „человѣче, жить-бы тебя со мной на веселіи до
конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился;
да не я одна убиваться буду: убивайся-же и ты до конца
дней.“ Тутъ она, братцы мои, пропала, а Гаврилѣ тотчасъ
и понятственно стало, какъ ему изъ лѣсу, то есть, выйдти....
А только съ тѣхъ поръ вотъ онъ все невеселый ходить.

— Эка! проговорилъ Өедя послѣ недолгаго молчанья: —
да какже это можетъ этакая лѣсная нечисть христіанскую
душу спортить, — онъ-же ея не послушался?

— Да вотъ, подп ты! сказалъ Костя. И Гаврила банпль,
что голосокъ, молъ, у ней такой тоненькій, жалобный, какъ
у жабы.

— Твой батька самъ это разсказывалъ? продолжалъ Өедя.

— Самъ. Я лежалъ на палатяхъ, все слышалъ.

— Чудное дѣло! Чего ему быть невеселымъ?... А знать
онъ ей понравился, что позвала его.

— Да, понравился! подхватилъ Ильюша. Какже! защеко-
тать она его хотѣла, вотъ чтò она хотѣла. Это ихнее дѣло,
этихъ русалокъ-то.

— А, вѣдь, вотъ и здѣсь должны быть русалки, замѣтилъ
Өедя.

— Нѣтъ, отвѣчалъ Костя:—здѣсь мѣсто чистое, волкное.
Одно:— рѣка близко.

233

Всѣ смолкли. Вдругъ, гдѣ-то въ отдаленіи, раздался про-
тяжный, звеньщій, почти стенящій звукъ, одинъ изъ тѣхъ
непонятныхъ ночныхъ звуковъ, которые возникаютъ иног-
да среди глубокой тишины, поднимаются, стоятъ въ воздухѣ
и медлено рѣзносятся наконецъ, какъ бы замирая. Прислу-
шаешься,— и какъ-будто нѣтъ ничего, а звенить. Казалось,
кто-то долго, долго прокричалъ подъ самымъ небосклономъ,
кто-то другой какъ-будто отозвался ему въ лѣсу тонкимъ,
острымъ хохотомъ, и слабый, шипящій свистъ промчался
по рѣкѣ. Мальчики переглянулись, вздрогнули....

— Съ нами крестная сила! шепнулъ Илья.

— Эхъ вы, вороны! крикнулъ Павелъ: — чего всполохну-
лись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Всѣ пододвину-
лись къ котельчику и начали йсть дымящійся картофель;
одинъ Ваня не шевельнулся.) Что-же ты? сказалъ Павелъ.

Но онъ не вылѣзъ изъ подъ своей рогожи. Котельчикъ
скоро весь опорожнился.

— А слыхали вы, ребятки, началъ Ильюша: — что намед-
нись у насъ на Варнавицахъ приключилось?

— На плотинѣ-то? спросилъ Оедя.

— Да, да, на плотинѣ, на прорванной. Вотъ ужъ нечи-
стое мѣсто такъ нечистое, и глухое такое. Кругомъ все та-
кіе буераки, овраги, а въ оврагахъ все казюли *) водятся.

— Ну что такое случилось? сказывай....

— А вотъ-что случилось. Ты, можетъ быть, Оедя, не
знаешь, а только тамъ у насъ утопленникъ похоронень; а
утопился онъ давнымъ-давно, какъ прудъ еще былъ глу-
бокъ; только могила его еще видна, да и та чуть видна:
такъ—бугорочекъ.... Вотъ, на дняхъ, зоветъ прикащикъ пса-
ря Ермила; говорить: ступай, молъ, Ермилъ, на пошту. Ер-
милъ у насъ завсегда на пошту йздить; собакъ-то онъ всѣхъ
своихъ поморилъ: не живутъ онъ у него отчего-то, такъ-та-
ки никогда и не жили, а псаръ онъ хорошій, всѣмъ взялъ.
Вотъ поѣхалъ Ермилъ за поштой, да и замѣшкался въ го-
родѣ, но а йдетъ назадъ ужъ онъ хмѣленъ. А ночь; и свѣт-

*) По Орловскому: змѣи.

234

лая ночь: мѣсяцъ свѣтитъ.... Вотъ и Ёдетъ Ермілъ черезъ
плотину: такая ужь его дорога вышла. Ёдетъ онъ этакъ,
псарь Ермілъ, и видитъ: у утопленника на могилѣ барашекъ,
бѣлый такой, кудрявый, хорошенькій, похаживаетъ. Вотъ
и думаетъ Ермілъ: сѣмь возьму его,—что ему такъ пропа-
дать, да и слѣзъ, и взялъ его на руки.... Но а барашекъ —
ничего. Вотъ идетъ Ермілъ къ лошади, а лошадь отъ него
таращится, храпитъ, головой трясетъ; однако, онъ ее от-
прукалъ, сѣлъ на нее съ барашкомъ и поѣхалъ опять: ба-
рашка передъ собой держитъ. Смотритъ онъ на него, и ба-
рашекъ ему прямо въ глаза такъ и глядитъ. Жутко ему ста-
ло. Ермілу то псарю: что, молѣ, не помню я, чтобы этакъ
бараны кому въ глаза смотрѣли; однако, ничего; сталъ онъ
его этакъ по шерсти гладить,—говорить: „бяша, бяша“! А
баранъ-то вдругъ какъ оскалитъ зубы, да ему тоже: „бяша,
бяша“....

Не успѣлъ разскащикъ произнести это послѣднее слово,
какъ вдругъ обѣ собаки разомъ поднялись, съ судорожнымъ
лаемъ ринулись прочь отъ огня и исчезли во мракѣ. Всѣ
мальчики перепугались. Ваня выскочилъ изъ-подъ своей ро-
гожи. Павлуша съ крикомъ бросился вслѣдъ за собаками.
Лай ихъ быстро удалялся.... Послышалась безпокойная бѣ-
готня встревоженного табуна. Павлуша громко кричалъ:
„Сѣрый! Жучка!“.... Черезъ нѣсколько мгновеній лай за-
молкъ; голосъ Павла принесся уже издалека.... Прошло еще
немного времени; мальчики съ недоумѣніемъ переглядыва-
лись, какъ-бы выжидая, что-то будетъ.... Внезапно раздался
топотъ сачущей лошади; круто остановилась она у само-
го костра и, уцѣпшись за гриву, проворно спрыгнулъ съ
нея Павлуша. Обѣ собаки также вскочили въ кружекъ свѣта
и тотчасъ сѣли, высунувъ красные языки.

— Что тамъ? что такое? спросили мальчики.

— Ничего, отвѣчалъ Павелъ, махнувъ рукой на лошадь: —
такъ, что-то собаки зачуяли. Я думалъ волкъ, прибавилъ
онъ равнодушнымъ голосомъ, проворно дыша всей грудью.

Я невольно полюбовался Павлушей. Онъ былъ очень хо-
рошъ въ это мгновеніе. Его некрасивое лицо, оживленное

235

быстрой ѳздой, горѣло смѣлой удалью и твердой рѣш-
мостью. Безъ хворостинки въ рукѣ, ночью, онъ, нимало не
колеблясь, поскакалъ одинъ на волка.... „Что за славный
мальчикъ!“ думалъ я, глядя на него.

— А видали ихъ, что-ли, волковъ-то? спросилъ трусишка Костя.

— Ихъ всегда здѣсь много, отвѣчалъ Павелъ: да они без-
покойны только зимой.

Онъ опять прикорнулъ передъ огнемъ. Садясь на землю,
уронилъ онъ руку на мохнатый затылокъ одной изъ собакъ,
и долго не поворачивало головы обрадованное животное, съ
признательной гордостью посматривая съ боку на Павлушу.

Ваня опять забился подъ рогожку.

— А какіе ты намъ, Илюшка, страхи разсказывалъ, заго-
ворилъ Өедя, которому, какъ сыну богатаго крестьянина,
приходилось быть запѣвалой (самъ-же онъ говорилъ мало,
какъ бы боясь уронить свое достоинство). — Да и собакъ тутъ
нелегкая дернула залаять.... А точно, я слышалъ, это мѣсто
у васъ нечистое.

— Варнавицы?... Еще бы! еще какое нечистое! Тамъ не
разъ, говорятъ, стараго барина видали—покойнаго барина.
Ходить, говорятъ, въ кафтанѣ долгополомъ и все это этакъ
охаетъ, чего-то на землѣ ищетъ. Его разъ дѣдушка Трофи-
мычъ повстрѣчалъ.—Чтò молъ, батюшка, Иванъ Иванычъ,
изволишь искать на землѣ?

— Онъ его спросилъ? перебилъ изумленный Өедя.

— Да, спросилъ.

— Ну, молодецъ-же послѣ этого Трофимычъ.... Ну, и
что-жъ тотъ?

— Разрывъ-травы, говоритъ, ищу. Да такъ глухо гово-
ритъ, глухо:—разрывъ-травы. — А на что тебѣ, батюшка
Иванъ Иванычъ, разрывъ-травы?—Давитъ, говоритъ, мо-
гила давитъ, Трофимычъ: вонъ хочется, вонъ....

— Вишь какой! замѣтилъ Өедя: — мало, знать, пожилъ.

— Экое диво! промолвилъ Костя: — я думалъ, покойниковъ
можно только въ родительскую субботу видѣть.

— Покойниковъ во всякъ часъ видѣть можно, съ увѣрен-

236

ностью подхватилъ Ильюша, который, сколько я могъ замѣ-
тить, лучше другихъ зналъ всѣ сельскія повѣрья... Но а въ
родительскую субботу ты можешь и живаго увидать, за
кѣмъ, то-есть, въ томъ году очередь помирать. Стоитъ толь-
ко ночью сѣсть на паперть на церковную да все на дорогу
глядѣть. Тѣ и пойдутъ мимо тебя по дорогѣ, кому, то-есть,
умирать въ томъ году. Вотъ у насъ въ прошломъ году баба
Ульяна на паперть ходила.

— Ну и видѣла она кого-нибудь? съ любопытствомъ спро-
спилъ Костя.

— Какже. Перво-на-перво она сидѣла долго, долго, нико-
го не видала и не слыхала... только все какъ-будто собачка
этапѣ залаетъ, залаетъ гдѣ-то... Вдругъ, смотритъ: идетъ
по дорожкѣ мальчиккѣ въ одной рубашенкѣ. Она пригляну-
лась—Ивашка Өедосѣевъ идетъ....

— Тотъ, чтō умеръ весной? перебилъ Өедя.

— Тотъ самый. Идетъ и головушки не подымаетъ.... А
знала его Ульяна.... Но а потомъ смотритъ: баба идетъ.
Она вглядываться, вглядываться,—ахъ, ты, Господи! — сама
идетъ по дорогѣ, сама Ульяна.

— Неужто сама? спросилъ Өедя.

— Ей-Богу, сама.

— Ну чтò-жь, вѣдь она еще не умерла?

— Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: въ
чемъ душа держится.

Всѣ опять притихли. Павелъ бросилъ горсть сухихъ сучь-
евъ на огонь. Рѣзко зачернѣлись они на внезапно вспых-
нувшемъ пламени, затрещали, задымились и пошли коро-
бится, приподнимая обозженные концы. Отраженіе свѣта
ударило, порывисто дрожа, во всѣ стороны, особенно квер-
ху. Вдругъ откуда ни возьмись бѣлый голубокъ,—налетѣлъ
прямо въ это отраженье, пугливо повертѣлся на одномъ мѣ-
стѣ, весь обливаясь горячимъ блескомъ, и исчезъ, звена
крылами.

— Знать отъ дому отбился, замѣтилъ Павелъ. Теперь бу-
детъ летѣть, покуда на чтò наткнется, и гдѣ ткнетъ, тамъ
и ночуетъ до заря.

237

— А чтò, Павлуша, промолвилъ Костя: — не праведная-ли это душа летѣла на небо, ась?

Павелъ бросилъ другую горсть сучьевъ на огонь.

— Можетъ быть, проговорилъ онъ наконецъ.

— А скажи, пожалуй, Павлуша, началъ Оедя: — что у васъ тоже въ Шаламовѣ было видать предвидѣнье-то небесное? *)

— Какъ солнца-то не стало видно? Какже.

— Чай, напугались и вы?

— Да не мы одни. Баринъ-то нашъ, хоша и толковалъ намъ напредки, что, дескать, будетъ вамъ предвидѣнье, а какъ затемнѣло, самъ, говорятъ, такъ перетрусился, что нӑ-поди. А на дворовой избѣ баба стряпуха, такъ та, какъ толь-ко затемнѣло, слышь, взяла да ухватомъ всѣ горшки пере-била въ печи: „кому теперь йсть“, говоритъ, „наступило свѣтопреставленіе“. Такъ шти и потекли. А у насъ на де-ревнѣ такіе, братъ, слухи ходили, что, молъ, бѣлые волки по землѣ побѣгутъ, людей йсть будутъ, хищная птица по-летитъ, а то и самого Тришку **) увидятъ.

— Какого это Тришку? спросилъ Костя.

— А ты не знаешь? съ жаромъ подхватилъ Ильюша: — ну, братъ, откентелева-же ты, что Тришки не знаешь? Сидни-же у васъ въ деревнѣ сидятъ, вотъ ужъ точно сидни! Тришка —эвто будетъ такой человѣкъ удивительный, который прійдетъ; а прійдетъ онъ такой удивительный чело-вѣкъ, что его и взять нельзя будетъ, и ничего ему сдѣлать нельзя будетъ: такой ужъ будетъ удивительный человѣкъ. Захотятъ его, напримѣръ, взять хрестьяне: выйдутъ на него съ дубьемъ, оцѣпятъ его, но а онъ имъ глаза отведетъ — такъ отведетъ имъ глаза, что они же сами другъ друга побьютъ. Въ острогъ его посадютъ, напримѣръ,—онъ попро-ситъ водицы испить въ ковшикъ: ему принесутъ ковшикъ, а онъ нырнетъ туда, да и поминай какъ звали. Цѣпи на него надѣнутъ, а онъ въ ладошки затрепещется — они съ него

*) Такъ мужики называютъ у насъ солнечное затимніе.

**) Въ повѣрь о «Тришкѣ», вѣроятно, отозвалось сказаніе объ Анти-христѣ.

238

такъ и попадаютъ. Ну, и будетъ ходить этотъ Тришка по
селамъ да по городамъ; и будетъ этотъ Тришка, лукавый
человѣкъ, соблазнять народъ хрестіянскій... ну а сдѣлать
ему нельзя будетъ ничего... Ужъ такой онъ будетъ удиви-
тельный, лукавый человѣкъ.

— Ну да, продолжалъ Павелъ своимъ неторопливымъ го-
лосомъ: — такой. Вотъ его-то и ждали у насъ. Говорили ста-
рики, что вотъ, молъ, какъ только предвидѣнье небесное
зачнется, такъ Тришка и прійдетъ. Вотъ и зачалось пред-
видѣнье. Высыпалъ весь народъ на улицу, въ поле, ждетъ,
чтo будетъ. А у насъ, вы знаете, мѣсто видное, привольное.
Смотрятъ — вдругъ отъ слободки съ горы идетъ какой-то че-
ловѣкъ, такой мудреный, голова такая удивительная... всѣ
какъ крикнутъ: „ой, Тришка идетъ! ой, Тришка идетъ!“ да
кто куды! Староста нашъ въ канаву залѣзъ; старостиха въ
подворотнѣ застряла, благимъ матомъ кричитъ, свою-же дгор-
ную собаку такъ запужала, что та съ цѣпи долой, да черезъ
плетень, да въ лѣсъ; а Кузькинъ отецъ, Дорофѣичъ, вско-
чилъ въ овесъ, присѣлъ, да и давай кричать перепеломъ:
„авось, молъ, хоть птицу-то врагъ, душегубецъ, пожалѣ-
етъ.“ Таково-то всѣ переполошились!... А человѣкъ-то это
шелъ нашъ бочаръ, Вавила: жбанъ себѣ новый купилъ, да
на голову пустой жбанъ и надѣлъ.

Всѣ мальчики засмѣялись и опять приумолкли на мгно-
венье, какъ это часто случается съ людьми, разговариваю-
щими на открытомъ воздухѣ. Я поглядѣлъ кругомъ: торже-
ственно и царственно стояла ночь; сырую свѣжесть поздня-
го вечера смѣнила полуночная сухая теплынь, и еще долго
было ей лежать мягкимъ пологомъ на заснувшихъ поляхъ;
еще много времени оставалось до перваго лепета, до первыхъ
росинокъ зари. Луны не было на небѣ: она въ ту пору позд-
но всходила. Безчисленныя, золотыя звѣзды, казалось, тихо
текли всѣ, наперерывъ мерцая, по направленію млечнаго
пути, и, право, глядя на нихъ, вы какъ будто смутно чув-
ствовали сами стремительный, безостановочный бѣгъ зем-
ли... Странный, рѣзкій, болѣзненный крикъ раздался вдругъ
два раза сряду надъ рѣкой и, спустя нѣсколько мгновеній,
повторился уже далѣе....

239

Костя вздрогнулъ.... „Чтò это?“

— Это цапля кричитъ, спокойно возразилъ Павелъ.

— Цапля, повторилъ Костя.... А что такое, Павлуша, я вчера слышалъ вечеромъ, прибавилъ онъ, помолчавъ немногого: — ты, можетъ быть, знаешь....

— Чтò ты слышалъ?

— А вотъ чтò я слышалъ. Шелъ я изъ Каменной Гряды въ Шашкино; а щелъ сперва все нашимъ орѣшникомъ, а потомъ лужкомъ пошелъ—знаешь, тамъ, гдѣ онъ сугибелью *) выходитъ,—тамъ, вѣдь, есть бучило; **) знаешь, оно еще все камышомъ заросло; вотъ, пошелъ я мимо этого бучила, братцы мои, и вдругъ изъ того-то бучила какъ застонетъ кто-то, да такъ жалостливо, жалостливо: у-у.... у-у.... у-у! Страхъ такой меня взялъ, братцы мои: время то позднее, да и голосъ такой болѣзный. Такъ вотъ, кажется, самъ-бы и заплакалъ.... Чтò-бы это такое было? ась?

— Въ этомъ бучилѣ, въ запрошломъ лѣтѣ, Акима лѣсника утопили воры, замѣтилъ Павлуша:—такъ, можетъ быть, его душа жалобится.

— А, вѣдь, и тò, братцы мои, возразилъ Костя, разширивъ свои и безъ того огромные глаза.... Я и не зналъ, что Акима въ томъ бучилѣ утопили: я бы еще не такъ напужался.

— А то, говорятъ, есть такія лягушки махонькія, продолжалъ Павелъ,—которыя такъ жалобно кричатъ.

— Лягушки? ву, нѣтъ, это не лягушки.... какія это.... (Цапля опять прокричала надъ рѣкой.) — Экъ ее! невольно произнесъ Костя: — словно лѣшій кричитъ.

— Лѣшій не кричитъ, онъ нѣмой, подхватилъ Ильюша:— онъ только въ ладоши хлопаетъ да трещитъ....

— А ты его видалъ, лѣшаго-то, что-ли? насмѣшливо перебилъ его Оедя.

— Нѣтъ не видалъ, и сохрани Богъ его видѣть: но а другіе видѣли. Вотъ на дняхъ онъ у насъ мужичка обошелъ: во-

*) Сугибель—крутой поворотъ въ оврагѣ.

**) Бучило—глубокая яма съ весенней водой, оставшейся послѣ поло-
водья, которая не пересыхаетъ даже лѣтомъ.

240

дилъ, водилъ его по лѣсу, и все вокругъ одной поляны...
Едва-те къ свѣту домой добился.

— Ну, и видѣлъ онъ его?

— Видѣлъ. Говорить, такой стоитъ большой, большой,
темный, скутанный, этакъ словно за деревомъ, хорошенько
не разберешь, словно отъ мѣсяца прячется, и глядитъ, гля-
дитъ глазищами-то, моргаетъ ими, моргаетъ....

— Эхъ ты! воскликнулъ Өедя, слегка вздрогнувъ и пере-
дернувъ плечами: — пуу!...

— И зачѣмъ эта погань въ свѣтѣ развелась? замѣтилъ
Павелъ; — не понимаю!

— Не бранись: смотри, услышитъ, замѣтилъ Илья.

Настало опять молчаніе.

— Гляньте-ка, гляньте-ка, ребятки, раздался вдругъ дѣт-
скій голосъ Вани: — гляньте на Божьи звѣздочки, — что
пчелки роятся!

— Онъ выставилъ свое свѣжее личико изъ-подъ рогожи,
оперся на кулачокъ и медленно поднялъ кверху свои боль-
шие тихіе глаза. Глаза всѣхъ мальчиковъ поднялись къ небу
и нескоро опустились.

— А чтò, Ваня, ласково заговорилъ Өедя: — чтò твоя се-
стра Анютка здорова?

— Здорова, отвѣчалъ Ваня, слегка картавя.

— Ты ей скажи, что она къ намъ отчего не ходить?...

— Не знаю.

— Ты ей скажи, чтобы она ходила.

— Скажу.

— Ты ей скажи, что я ей гостинца дамъ.

— А мнѣ дашь?

— И тебя дамъ.

Ваня вздохнулъ.

— Ну, нѣтъ, мнѣ не надо. Дай ужь лучше ей: она такая
у насъ добренькая.

И Ваня опять положилъ свою голову на землю. Павелъ
всталъ и взялъ въ руку пустой котельчикъ.

— Куда ты? спросилъ его Өедя.

241

— Къ рѣкѣ, водицы зачерпнуть: водицы захотѣлось испить.

Собаки поднялись и пошли за нимъ.

— Смотри, не упади въ рѣку! крикнулъ ему вслѣдъ Ильюша.

— Отчего ему упасть? сказалъ Оедя: — онъ остережется.

— Да, остережется. Всяко бываетъ: онъ вотъ нагнется, станетъ черпать воду, а водяной его за руку схватитъ да потащитъ къ себѣ. Станутъ потомъ говорить: упалъ, де-скать, малый въ воду... А какое упалъ?... Во-вонъ, въ камы-ши полѣзъ, прибавилъ онъ, прислушиваясь.

Камыши точно, раздвигаясь, „шуршали“, какъ говорится у насъ.

— А правда-ли, спросилъ Костя: — что Акулина дурочка съ тѣхъ поръ и рехнулась, какъ въ водѣ побывала?

— Съ тѣхъ поръ.... Какова теперь! Но а говорятъ, преж-де красавица была. Водяной ее испортилъ. Знать, не ожидалъ, что ее скоро вытащутъ. Вотъ онъ ее, тамъ у себя на днѣ, и испортилъ.

(Я самъ не разъ встрѣчалъ эту Акулину. Покрытая лох-мотьями, страшно худая, съ чернымъ какъ уголь лицомъ, помутншимся взоромъ и вѣчно оскаленными зубами, топ-чется она по цѣлымъ часамъ на одномъ мѣстѣ, гдѣ нибудь на дорогѣ, крѣпко прижавъ костлявыя руки къ груди и мед-ленно переваливаясь съ ноги на ногу, словно дикій звѣрь въ клѣткѣ. Она ничего не понимаетъ, чтò бы ей ни говорили, и только изрѣдка судорожно хоочетъ.)

— А говорятъ, продолжалъ Костя: — Акулина оттого въ рѣку и кинулась, что ее полюбовникъ обманулъ.

— Оттого самого.

— А помнишь Васю? печально прибавилъ Костя.

— Какого Васю? спросилъ Оедя.

— А вотъ того, чтó утонулъ, отвѣчалъ Костя: — въ этой вотъ въ самой рѣкѣ. Ужъ какой-же мальчикъ былъ! ихъ, какой мальчикъ былъ! Мать-то его, Оеклиста, ужъ какъ-же она его любпла, Васю-то! И словно чуяла она, Оеклиста-то, что ему отъ воды погибель пропойдетъ. Бывало, пойдетъ-

ч. 1.

16

242

отъ Вася съ нами, съ ребятками, лѣтомъ, въ рѣчку купать-
ся, — она такъ вся и встрепещится. Другія бабы ничего,
идутъ себѣ мимо съ корытами, переваливаются, а Өеклиста
поставитъ корыто на земь и станетъ его кликать: „вернись.
молъ, вернись, мой свѣтикъ! охъ, вернись, соколикъ!“ — И
какъ утонулъ, Господь знаетъ. Игралъ на бережку, и мать
тутъ-же была, сѣно сгребала; вдругъ слышитъ, словно кто
пузыри по водѣ пускаетъ, —глядь, а только ужъ одна Васи-
на шапонька по водѣ плыветъ. Вѣдь, вотъ съ тѣхъ поръ и
Өеклиста не въ своемъ умѣ: —прійдетъ да и ляжетъ на томъ
мѣстѣ, гдѣ онъ утопъ; ляжетъ, братцы мои, да и затянетъ
пѣсенку, — помните, Вася-то все такую пѣсенку пѣвалъ, —
вотъ ее-то она и затянетъ, а сама плачетъ, плачетъ, горько
Богу жалится....

— А вотъ Павлуша идетъ, молвилъ Өедя.

Павелъ подошелъ къ огню съ полнымъ котельчикомъ въ
рукѣ.

— Что ребята, началъ онъ, помолчавъ: — неладно дѣло.

— А чтò? торопливо спросилъ Костя.

— Я Васинъ голосъ слышалъ.

Всѣ такъ и вздрогнули.

— Что ты, что ты? пролепеталъ Костя.

— Ей-Богу. Только сталъ я къ водѣ нагибаться, слышу
вдругъ, зовутъ меня этакъ Васинымъ голоскомъ и словно
изъ-подъ воды: „Павлуша, а Павлуша, подь сюда“. Я ото-
шелъ. Однако, воды зачерпнулъ.

— Ахъ ты, Господи! ахъ ты, Господи! проговорили маль-
чики, крестясь.

— Вѣдь это тебя водяной звалъ, Павелъ, прибавилъ Өе-
дя.... А мы только-что о немъ, о Васѣ-то, говорили.

— Ахъ, это примѣта дурная, съ разстановкой прогово-
рилъ Ильюша.

— Ну, ничего, пущай! произнесъ Павелъ рѣшительно и
сѣлъ опять: — своей судьбы не минуешь.

Мальчики пріутихли. Видно было, что слова Павла произ-
вели на нихъ глубокое впечатлѣніе. Они стали укладывать-
ся передъ огнемъ, какъ-бы собираясь спать.

243

— Что это? спросил вдруг Костя, приподняв голову.

Павел прислушался.

— Это кулички летятъ, посвистываютъ.

— Куда-жь они летятъ?

— А туда, гдѣ, говорятъ, зимы не бываетъ.

— А развѣ есть такая земля?

— Есть.

— Далеко?

— Далеко, далеко, за теплыми морями.

Костя вздохнулъ и закрылъ глаза.

Уже болѣе трехъ часовъ протекло съ тѣхъ поръ, какъ я присосѣдился къ мальчикамъ. Мѣсяцъ взошелъ наконецъ; я его не тотчасъ замѣтилъ: такъ онъ былъ малъ и узокъ. Эта безлунная ночь, казалось, была все также великолѣпна, какъ и прежде.... Но уже склонились къ темному краю земли многія звѣзды, еще недавно высоко стоявшія на небѣ; все совершенно затихло кругомъ, какъ обыкновенно затихаетъ все только къ утру: все спало крѣпкимъ, неподвижнымъ, передразсвѣтнымъ сномъ. Въ воздухѣ уже не такъ сильно пахло, — въ немъ снова какъ-будто разливалась сырость.... Не долги лѣтнія ночи!... Разговоръ мальчиковъ угасалъ вмѣстѣ съ огнами.... Собаки даже дремали; лошади, сколько я могъ различить, при чуть-брезжущемъ, слабо-льяемся свѣтѣ звѣздѣ, тоже лежали, понуривъ головы.... Слабое забытье напало на меня; оно перешло въ дремоту.

Свѣжая струя пробѣжала по моему лицу. Я открылъ глаза: — утро зачиналось. Еще нигдѣ не румянилась заря, но уже забѣлѣлось на востокѣ. Все стало видно, хотя смутно видно, кругомъ. Блѣдно-сѣрое небо свѣтлѣло, холодѣло, синѣло; звѣзды то мигали слабымъ свѣтомъ, то исчезали; отсырѣла земля, запотѣли листья, кой-гдѣ стали раздаваться живые звуки, голоса, и жидкій, ранній вѣтерокъ уже пошолъ бродить и порхать надъ землею. Тѣло мое отвѣтило ему легкой, веселой дрожью. Я проворно всталъ и пошелъ къ мальчикамъ. Они всѣ спали какъ убитые вокругъ тлѣющаго костра; одинъ Павелъ приподнялся до половины и пристально поглядѣлъ на меня.

16*

244

Я кивнулъ ему головой и пошелъ во свояси, вдоль зады-
мившейся рѣки. Не успѣлъ я отойдти двухъ верстъ, какъ
уже полились кругомъ меня по широкому мокрому лугу, и
спереди, по зазеленѣвшимся холмамъ, отъ лѣсу до лѣсу, и
сзади по длинной пыльной дорогѣ, по сверкающимъ, обагрен-
нымъ кустамъ, и по рѣкѣ, стыдливо синѣвшей изъ-подъ рѣ-
дѣющаго тумана — полились сперва алые, потомъ красные,
золотые потоки молодого, горячаго свѣта.... Все зашевели-
лось, проснулось, запѣло, зашумѣло, заговорило. Всюду
лучистыми алмазами зардѣлись крупныя капли росы; мнѣ
навстрѣчу, чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней
прохладой, принеслись звуки колокола, и вдругъ, мимо ме-
ня, погоняемый знакомыми мальчиками, промчался отдох-
нувшій табунъ....

Я, къ сожалѣнію, долженъ прибавить, что въ томъ-же
году Павла не стало. Онъ не утонулъ: онъ убился, упавъ-
съ лошади. Жаль, славный былъ парень!

КАСЬЯНЪ СЪ КРАСИВОЙ МЕЧИ.

Я возвращался съ охоты въ тряской телѣжкѣ и, подавлен-
ный душнымъ зноемъ лѣтняго облачнаго дня (извѣстно, что
въ такіе дни жарà бываетъ иногда еще несноснѣе, чѣмъ въ
ясные, особенно, когда нѣтъ вѣтра), дремалъ и покачивал-
ся, съ угруымъ терпѣніемъ предавая всего себя на съѣде-
ніе мелкой, бѣлой пыли, безпрестанно поднимавшейся съ
выбитой дороги изъ-подъ разсохшихся и дребезжавшихъ ко-
лесъ,—какъ вдругъ вниманіе мое было возбуждено необык-
новеннымъ безпокойствомъ и тревожными тѣлодвиженіями
моего кучера, до этого мгновенія еще крѣпче дремавшаго,
чѣмъ я. Онъ задергалъ возжами, завозился на облучкѣ и на-
чалъ покрикивать на лошадей, то-и-дѣло поглядывая куда-
то въ сторону. Я осмотрѣлся. Мы ѣхали по широкой распа-
ханной равнинѣ; чрезвычайно пологими, волнообразными
раскатами сбѣгали въ нее невысокіе, тоже распаханные хол-
мы; взоръ обнималъ всего какихъ-нибудь пять верстъ пу-
стынаго пространства: вдали—небольшія березовыя рощи
своими округленно-зубчатыми верхушками однѣ нарушали
почти прямую черту небосклона. Узкія тропинки тянулись
по полямъ, пропадали въ лощинкахъ, вились по пригоркамъ,
и на одной изъ нихъ, которой въ пяти-стахъ шагахъ впере-

246

ди отъ насъ приходилось пересѣкать нашу дорогу, различилъ я какой-то поѣздъ. На него-то поглядывалъ мой кучеръ.

Это были похороны. Впереди, въ телѣгѣ, запряженной одной лошадкой, шагомъ ѣхалъ священникъ; дьячокъ сидѣлъ возлѣ него и правилъ; за телѣтой четыре мужика, съ обнаженными головами, несли гробъ, покрытый бѣлымъ полотномъ; двѣ бабы шли за гробомъ. Тонкій, жалобный голосокъ одной изъ нихъ вдругъ долетѣлъ до моего слуха; я прислушался: она голосила. Уныло раздавался среди пустыхъ полей этотъ переливчатый, однообразный, безнадежно-скорбный напѣвъ. Кучеръ погналъ лошадей: онъ желалъ предупредить этотъ поѣздъ. Встрѣтить на дорогѣ покойника—дурная примѣта. Ему дѣйствительно удалось прокатать по дорогѣ прежде чѣмъ покойникъ успѣлъ добраться до нея; но мы еще не отѣхали и ста шаговъ, какъ вдругъ нашу телѣгу сильно толкнуло: она накренилась, чуть не завалилась. Кучеръ остановилъ разбѣжавшихся лошадей, махнулъ рукой и плюнулъ.

— Что тамъ такое? спросилъ я.

Кучеръ мой слѣзъ молча и не торопясь.

— Да что такое?

— Ось сломалась... перегорѣла, мрачно отвѣчалъ онъ, и съ такимъ негодованіемъ поправилъ вдругъ шлею на пристяжной, что та совсѣмъ покачнулась-было на бокъ, однако устояла, фыркнула, встряхнулась и преспокойно начала чесать себѣ зубомъ ниже колѣна передней ноги.

Я слѣзъ и постоялъ нѣкоторое время на дорогѣ, смутно предаваясь чувству непріятнаго недоумѣнія. Правое колесо почти совершенно подвернулось подъ телѣгу и, казалось, съ нѣмымъ отчаяніемъ поднимало кверху свою ступицу.

— Что теперь дѣлать? спросилъ я наконецъ.

— Вонъ кто виноватъ! сказалъ мой кучеръ, указывая кнутомъ на поѣздъ, который успѣлъ уже свернуть на дорогу и приближался къ намъ; —ужь я всегда это замѣчалъ, продолжалъ онъ: —это примѣта вѣрная —встрѣтить покойника... Да.

247

И онъ опять обезпокоилъ пристяжную, которая, видя его
нерасположеніе и суровость, рѣшилась остаться неподвиж-
ною, и только изрѣдка и скромно помахивала хвостомъ. Я
походилъ немного взадъ и впередъ и опять остановился пе-
редъ колесомъ.

Между-тѣмъ покойникъ нагналъ насъ. Тихо свернувъ съ дороги на траву, потянулось мимо нашей телѣги печальное шествіе. Мы съ кучеромъ сняли шапки, раскланялись съ священникомъ, переглянулись съ носильщиками. Они выступали съ трудомъ; высоко подымались ихъ широкія груди. Изъ двухъ бабъ, шедшихъ за гробомъ, одна была очень стара и блѣдна; неподвижныя ея черты, жестоко искаженные горестью, хранили выраженіе строгой, торжественной важности. Она шла молча, изрѣдка поднося худую руку къ тонкимъ, ввалившимся губамъ. У другой бабы, молодой, женщины лѣтъ двадцати-пяти, глаза были красны и влажны, и все лицо опухло отъ плача; поровнявшись съ нами, она перестала голосить и закрылась рукавомъ.... Но вотъ покойникъ миновалъ насъ, выбрался опять на дорогу, и опять раздалось ея жалобное, надрывающее душу пѣніе. Безмолвно проводивъ глазами мѣрно колыхавшійся гробъ, кучеръ мой обратился ко мнѣ.

— Это Мартына плотника хоронятъ, заговорилъ онъ: —
чтo съ Рябой.

— А ты почему знаешь?

— Я по бабамъ узналъ. Старая-то его мать, а молодая—
жена.

— Онъ боленъ былъ, что-ли?

— Да.... горячка.... Третьяго дня за дохтуромъ посылалъ управляющій, да дома дохтура не застали.... А плотникъ былъ хорошій; зашибалъ маненько, а хорошій былъ плотникъ. Вишь баба-то его какъ убивается.... Ну, да, вѣдь извѣстно: у бабъ слезы-то некупленныя. Бабьи слезы также вода.... Да.

И онъ нагнулся, пролѣзъ подъ поводомъ пристяжной и
ухватился объими руками за дугу.

— Однако, замѣтилъ я: — чтo-жь намъ дѣлать?

248

Кучеръ мой сперва уперся колѣномъ въ плечо коренной,
тряхнулъ раза два дугой, поправилъ сѣделку, потомъ опять
пролѣзъ подъ поводомъ пристяжной и, толкнувъ ее мимохо-
домъ въ морду, подошелъ къ колесу — подошелъ и, не спу-
ская съ него взора, медленно досталъ изъ-подъ полы кафта-
на тавлинку, медленно вытащилъ за ремешекъ крышку, мед-
ленно всунулъ въ тавлинку своихъ два толстыхъ пальца (и
два-то едва въ ней умѣстились), помялъ-помялъ табакъ, пе-
рекосилъ заранѣе носъ, понюхалъ съ разстановкой, сопро-
вождая каждый приемъ продолжительнымъ кряхтѣніемъ, и,
болѣзненно щурясь и моргая прослезившимися глазами, по-
грузился въ глубокое раздумье.

— Ну, что? проговорилъ я наконецъ.

Кучеръ мой бережно вложилъ тавлинку въ карманъ, над-
винулъ шляпу себѣ на брови, безъ помощи рукъ, однимъ
движеніемъ головы, и задумчиво полѣзъ на облучекъ.

— Куда-же ты? спросилъ я его не безъ изумленія.

— Извольте садиться, спокойно отвѣчалъ онъ и подобралъ
возжи.

— Да какъ-же мы поѣдемъ?

— Ужъ поѣдемъ-съ.

— Да ось....

— Извольте садиться.

— Да ось сломалась....

— Сломалась-то она, сломалась; ну а до выселокъ добе-
ремся.... шагомъ, то есть. Тутъ вотъ за рощей направо есть
выселки: Юдиными прозываются.

— И ты думаешь мы доѣдемъ?

Кучеръ мой не удостоилъ меня отвѣтомъ.

— Я лучше пѣшкомъ пойду, сказалъ я.

— Какъ угодно-съ....

И онъ махнулъ кнутомъ. Лошади тронулись.

Мы дѣйствительно добрались до выселковъ, хотя правое
переднее колесо едва держалось и необыкновенно странно
вертѣлось. На одномъ пригоркѣ оно чуть-чуть не слетѣло;
но кучеръ мой закричалъ на него озлобленнымъ голосомъ, и
мы благополучно спустились.

249

Юдины выселки состояли изъ шести низенькихъ и маленькихъ избушекъ, уже успѣвшихъ скривиться на бокъ, хотя ихъ вѣроятно, поставили недавно; дворы не у всѣхъ были обнесены плетнемъ. Въѣзжая въ эти выселки, мы не встрѣтили ни одной живой души; даже курицъ не было видно на улицѣ, даже собакъ; только одна, черная, съ куцымъ хвостомъ, торопливо выскочила при насъ изъ совершенно высохшаго корыта, куда ее должно быть загнала жажда, и тотчасъ, безъ лая, опрометью бросилась подъ ворота. Я зашелъ въ первую избу, отворилъ дверь въ сѣни, окликнулъ хозяевъ,—никто не отвѣчалъ мнѣ. Я кликнулъ еще разъ: голодное мяуканье кошки раздалось за другой дверью. Я толкнулъ ее ногой: худая кошка шмыгнула мимо меня, сверкнувъ во тьмѣ зелеными глазами. Я всунулъ голову въ комнату, посмотрѣлъ: темно, дымно и пусто. Я отправился на дворъ, и тамъ никого не было.... Въ загородкѣ теленокъ промычалъ; хромой, сѣрый гусь отковылялъ немного въ сторону. Я пе-решелъ во вторую избу, — и во второй избѣ ни души. Я на дворъ....

По самой серединѣ ярко освѣщеннаго двора, на самомъ, какъ говорится, припёкѣ, лежалъ, лицомъ къ землѣ и на-крывши голову армякомъ, какъ мнѣ показалось, мальчикъ. Въ пѣсколькихъ шагахъ отъ него, возлѣ плохой телѣженки, стояла, подъ соломеннымъ навѣсомъ, худая лошаденка въ оборванной сбруѣ. Солнечный свѣтъ, падая струями сквозь узкія отверстія обветшалаго намета, пестрилъ небольшими свѣтлыми пятнами ея косматую красно-гнѣдую шерсть. Тутъ-же, въ высокой скворешницѣ болтали скворцы, съ спокойнымъ любопытствомъ поглядывая внизъ изъ своего воздушнаго домика. Я подошелъ къ спящему, началъ его будить....

Онъ поднялъ голову, увидалъ меня и тотчасъ вскочилъ на ноги.... „Чтò, чтò надо? чтò такое?“ забормоталъ онъ съпро-сонья.

Я не тотчасъ ему отвѣтилъ: до того поразила меня его наружность. Вообразите себѣ карлика лѣтъ пятидесятى съ маленькимъ, смуглымъ и сморщеннымъ лицомъ, острымъ

250

носикомъ, карими, едва замѣтными глазками и курчавыми, густыми, черными волосами, которые, какъ шляпка на грибѣ, широко сидѣли на крошечной его головкѣ. Все тѣло его было чрезвычайно щедушно и худо, и рѣшительно нельзя передать словами, до чего былъ необыкновененъ и страненъ его взглядъ.

— Что надо? спросилъ онъ меня опять.

Я объяснилъ ему въ чемъ было дѣло, онъ слушалъ меня, не спуская съ меня своихъ медленно моргавшихъ глазъ.

— Такъ нельзя-ли намъ новую ось достать? сказалъ я на-
конецъ: —я-бы съ удовольствіемъ заплатилъ.

— А вы кто такіе? охотники, что-ли? спросилъ онъ, оки-
нувъ меня взоромъ съ ногъ до головы.

— Охотники.

— Пташекъ небесныхъ стрѣляете, небось?... звѣрей лѣс-
ныхъ?.... И не грѣхъ вамъ Божьихъ пташекъ убивать, кровь
проливать неповинную?

Странный старичекъ говорилъ очень протяжно. Звукъ его голоса также изумилъ меня Въ немъ не только не слышалось ничего дряхлаго,—онъ былъ удивительно сладокъ, молодъ и почти женски нѣженъ.

— Оси у меня нѣтъ, прибавилъ онъ послѣ небольшаго молчанія: —эта вотъ не годится (онъ указалъ на свою телѣжку), — у васъ, чай, телѣга большая.

— А въ деревнѣ найдти можно?

— Какая тутъ деревня!... Здѣсь ни у кого нѣтъ.... Да и дома нѣтъ никого: всё на работѣ. Ступайте, промолвплъ онъ вдругъ и легъ опять на землю.

Я никакъ не ожидалъ этого заключенія.

— Послушай, старикъ, заговорилъ я, коснувшись до его плеча: —сдѣлай одолженіе, помоги.

— Ступайте съ Богомъ! Я усталъ: въ городъ ђздилъ, скажалъ онъ мнѣ, и потащилъ себѣ армякъ на голову.

— Да сдѣлай-же одолженіе, продолжалъ я: — я... я за-
плачу.

— Не надо мнѣ твоей платы.

— Да пожалуйста, старикъ....

251

Онъ приподнялся до половины и сѣлъ, скрестивъ свои тонкія ножки.

— Я-бы тебя свелъ, пожалуй, на ссѣчки. *) Тутъ у насъ купцы рощу купили,— Богъ имъ судья, сводятъ рощу-то, и контору выстроили, Богъ имъ судья. Тамъ-бы ты у нихъ ось и заказалъ, или готовую купилъ.

— И прекрасно! радостно воскликнулъ я. Прекрасно!... пойдемъ.

— Дубовую ось, хорошую, продолжалъ онъ, не поднимаясь съ мѣста.

— А далеко до тѣхъ ссѣчекъ?

— Три версты.

— Ну чтò-жь! мы можемъ на твоей телѣжкѣ дойхать.

— Да нѣтъ....

— Ну, пойдемъ, сказалъ я: — пойдемъ, старикъ! Кучеръ насъ на улицѣ дожидается.

Старикъ неохотно всталъ и вышелъ за мной на улицу. Кучеръ мой находился въ раздраженномъ состояніи духа: онъ собрался было попоить лошадей, но воды въ колодцѣ оказалось чрезвычайно мало, и вкусъ ея былъ нехорошій, а это, какъ говорятъ кучерà, первое дѣло.... Однако, при видѣ старика, онъ осклабился, закивалъ головой и воскликнулъ:

— А, Касьянушка! здорово!

— Здорово, Ерофей, справедливый человекъ! отвѣчалъ Касьянъ унылымъ голосомъ.

Я тотчасъ сообщилъ кучеру его предложеніе; Ерофей объявилъ свое согласіе и въѣхалъ на дворъ. Пока онъ, съ обдуманной хлопотливостью, отпиралъ лошадей, старикъ стоялъ, прислонясь плечомъ къ воротамъ, и невесело посматривалъ то на него, то на меня. Онъ какъ-будто недоумѣвалъ: его, сколько я могъ замѣтить, неслишкомъ радовало наше внезапное посѣщеніе.

— А развѣ и тебя переселили? спросилъ его вдругъ Ерофей, снимая дугу.

— И меня.

*) Срубленное мѣсто въ лѣсу.

252

— Экъ! проговорилъ мой кучеръ сквозь зубы. — Знаешь, Мартынъ-то плотникъ.... ты вѣдь Рябовскаго Мартына знаешь?

— Знаю.

— Ну, онъ умеръ. Мы сейчасъ его гробъ повстрѣчали.

Касьянъ вздрогнулъ.

— Умеръ? проговорилъ онъ и потупился.

— Да, умеръ. Что-жь ты его не вылѣчилъ, а? Вѣдь ты, говорятъ, лечишь, ты лѣкарка.

Мой кучеръ видимо потѣшался, глумился надъ старикомъ.

— А это твоя телѣга, чтò-ли? прибавилъ онъ, указывая на нее плечемъ.

— Моя.

— Ну, телѣга.... телѣга! повторилъ онъ, и, взявъ ее за оглобли, чуть не опрокинулъ кверху дномъ.... Телѣга!.... А на чемъ-же вы на ссѣчки поѣдете?... Въ эти оглобли нашу лошадь не впряжешь: наши лошади большія, — а это чтò такое?

— А не знаю, отвѣчалъ Касьянъ:—на чемъ вы поѣдете; развѣ вотъ на этомъ животикѣ, прибавилъ онъ со вздохомъ.

— На этомъ-то? подхватилъ Ерофей и, подойдя къ Касья-новой кляченкѣ, презрительно ткнулъ ее третьимъ пальцемъ правой руки въ шею.—Ишь, прибавилъ онъ съ укозризной:—заснула ворона!

Я попросилъ Ерофея заложить ее поскорѣй. Мнѣ самому захотѣлось съѣздить съ Касьяномъ на ссѣчки: тамъ часто водятся тетеревà. Когда уже телѣжка была совсем готова, и я кое-какъ вмѣстѣ съ своей собакой уже умѣстился на ея покоробленномъ лубочномъ днѣ, и Касьянъ, сжавшись въ комочекъ и съ прежнимъ унылымъ выраженіемъ на лицѣ, тоже сидѣлъ на передней грядкѣ,— Ерофей подошелъ ко мнѣ и съ таинственнымъ видомъ прошепталъ:

— И хорошо сдѣлали, батюшка, что съ нимъ поѣхали. Вѣдь онъ такой; вѣдь онъ юродивецъ, и прозвище-то ему: Блоха. Я не знаю, какъ вы понять-то его могли....

Я хотѣлъ бы замѣтить Ерофею, что до сихъ поръ Кась-

253

янъ мнѣ казался весьма разсудительнымъ человѣкомъ, но кучеръ мой тотчасъ продолжалъ тѣмъ-же голосомъ:

— Вы только смотрите, того, туда-ли онъ васъ привезетъ. Да ось-то сами извольте выбрать: поздоровѣе ось извольте взять.... А чтò, Блоха, прибавилъ онъ громко:—чтò у васъ хлѣбушкомъ можно разжиться?

— Поищи; можетъ найдется, отвѣчалъ Касьянъ, дернулъ возжами, и мы покатили.

Лошадка его, къ истинному моему удивленію, бѣжала очень недурно. Въ теченіи всей дороги Касьянъ сохранялъ упорное молчаніе и на мои вопросы отвѣчалъ отрывисто и нехотя. Мы скоро доѣхали до сѣчекъ, а тамъ добрались и до конторы, высокой избы, одиноко стоявшей надъ небольшимъ оврагомъ, на скорую руку перехваченнымъ плотиной и превращеннымъ въ прудъ. Я нашелъ въ этой конторѣ двухъ молодыхъ купеческихъ прикащиковъ, съ бѣлыми каккъ снѣгъ зубами, сладкими глазами, сладкой и бойкой рѣчью и сладкомплутоватой улыбочкой, сторговалъ у нихъ ось и отправился на сѣчки. Я думалъ, что Касьянъ останется при лошади, будетъ дожидаться меня, но онъ вдругъ подошелъ ко мнѣ.

— А что, пташекъ стрѣлять идешь? заговорилъ онъ; —а?

— Да, если найду.

— Я пойду съ тобой.... Можно?

— Можно, можно.

И мы пошли.—Вырубленнаго мѣста было всего съ версту. Я, признаюсь, больше глядѣлъ на Касьяна, чѣмъ на свою собаку. Недаромъ его прозвали Блохой. Его черная, ничѣмѣ не прикрытая головка (впрочемъ, его волосы могли замѣнить любую шапку) такъ и мелькала въ кустахъ. Онъ ходилъ необыкновенно проворно и словно все подпрыгивалъ на ходу, безпрестанно нагибался, срывалъ какія-то травки, совалъ ихъ за пазуху, бормоталъ себѣ что-то подъ носъ и все поглядывалъ на меня и на мою собаку, да такимъ пытливымъ, страннымъ взглядомъ. Въ низкихъ кустахъ, „въ мелочахъ“, и на ссѣчкахъ часто держатся маленькія сѣрыя птички, которые то-идѣло перемѣщаются съ деревца на де-

254

ревцо и посвистываютъ, внезапно ныряя на лету. Касьянъ ихъ передразнивалъ, перекликался съ ними; поршокъ *) по-летѣлъ, чиликая, у него изъ-подъ ногъ,—онъ зачиликалъ ему вслѣдъ; жаворонокъ сталъ спускаться надъ нимъ, тре-пеща крылами и звонко распѣвая—Касьянъ подхватилъ его пѣсенку. Со мной онъ все не заговаривалъ....

Погода была прекрасная, еще прекраснѣе, чѣмъ прежде; но жарà все не унималась. По ясному небу едва-едва нес-лись высокія и рѣдкія облака, изжелта-бѣлыя, какъ весен-ній запоздалый снѣгъ, плоскія и продолговатыя, какъ опу-стившіеся парусà. Ихъ узорчатые края, пушистые и легкіе, какъ хлопчатая бумага, медленно, но видимо измѣнялись съ каждымъ мгновеніемъ: онѣ таяли, эти облака, и отъ нихъ не падало тѣни. Мы долго бродили съ Касьяномъ по ссѣчкамъ. Молодые отпрыски, еще не успѣвшіе вытянуться выше ар-шина, окружали своими тонкими, гладкими стебельками по-чернѣвшіе, низкіе пни; круглые губчатые наросты съ сѣ-рыми каймами, тѣ самые наросты, изъ которыхъ вывари-ваютъ трутъ, лѣпились къ этимъ пнямъ; земляника пуска-ла по нимъ свои розовые усилики; грибы тутъ-же тѣсно сидѣ-ли семьями. Ноги безпрестанно путались и пѣплялись въ длинной травѣ, пресыщенной горячимъ солнцемъ; всюду рябило въ глазахъ отъ рѣзкаго металлическаго сверканія молодыхъ, красноватыхъ листьевъ на деревцахъ; всюду пе-стрѣли голубые гроздья журавлиаго гороху, золотыя ча-шечки куриной слѣпоты, на половину лиловые, на половину желтые цвѣты ивана-да-мары; кой-гдѣ, возлѣ заброшен-ныхъ дорожекъ, на которыхъ слѣды колесъ обозначались полосами красной мелкой травки, возвышались кучки дровъ, потемнѣвшихъ отъ вѣтра и дождя, сложенныя саженями; слабая тѣнь падала отъ нихъ косыми четвероугольника-ми,—другой тѣни не было нигдѣ. Легкій вѣтерокъ то про-сыпался, то утихалъ: подуетъ вдругъ прямо въ лице и какъ-будто разыграется,—все весело зашумитъ, закиваетъ и за-движется кругомъ, граціозно закачаются гибкіе концы па-

*) Молодой перепелъ.

255

поротниковъ,— обрадуешься ему.... но вотъ ужъ онъ опять замеръ, и все опять стихло. Одни кузнечики дружно трещатъ, словно озлобленные,— и утомителенъ этотъ непрестанный, кислый и сухой звукъ. Онъ идетъ къ неотступному жару полудня; онъ словно рожденъ имъ, словно вызванъ имъ изъ раскаленной земли.

Не наткнувшись ни на одинъ выводокъ, дошли мы наконецъ до новыхъ ссѣчекъ. Тамъ недавно срубленныя осины печально тянулись по землѣ, придавивъ собою и траву и мелкій кустарникъ; на пныхъ листья еще зеленые, но уже мертвые, вяло свѣшивались съ неподвижныхъ вѣтокъ: на другихъ они уже засохли и покоробились. Отъ свѣжихъ, золотисто-бѣлыхъ щепокъ, грудами лежавшихъ около ярковлажныхъ ппей, вѣяло особеннымъ, чрезвычайно пріятнымъ, горѣкимъ запахомъ. Вдали, ближе къ рощѣ, глухо стучали топоры, и по временамъ, торжественно и тихо, словно кланяясь и разширяя руки, спускалось кудрявое дерево....

Долго не находилъ я никакой дичи; наконецъ, изъ широкаго дубоваго куста, насквозь проросшаго полынью, полетѣлъ коростель. Я ударилъ; онъ перевернулся на воздухѣ и упалъ. Услышавъ выстрѣлъ, Касьянъ быстро закрылъ глаза рукой и не шевельнулся, пока я не зарядилъ ружья и не поднялъ коростеля. Когда-же я отправился далѣе, онъ подошелъ къ мѣсту, гдѣ упала убитая птица, нагнулся къ травѣ, на которую брызнуло нѣсколько капель крови, покачалъ головой, путливо взглянулъ на меня.... Я слышалъ послѣ, какъ онъ шепталъ: „Грѣхъ!.., Ахъ, вотъ это грѣхъ!“

Жарà заставила насъ наконецъ войдти въ рощу. Я бросился подъ высокій кустъ орѣшника, надъ которымъ молодой, стройный кленъ красиво раскинулъ свои легкія вѣтки. Касьянъ присѣлъ на толстый конецъ срубленной березы. Я глядѣлъ на него. Листья слабо колебались въ вышинѣ, и ихъ жидко-зеленоватыя тѣни тихо скользили взадъ и впередъ по его щедушному тѣлу, кое-какъ закутанному въ темный армякъ,—по его маленькому лицу. Онъ не поднималъ головы. Наскучивъ его безмолвіемъ, я легъ на спину и началъ любоваться мирной игрой перепутанныхъ листьевъ на

256

далекомъ, свѣтломъ небѣ. Удивительно пріятное занятіе лежать на спинѣ въ лѣсу и глядѣть вверхъ! Вамъ кажется, что вы смотрите въ бездонное море, что оно широко разстилается подгами, что деревья не поднимаются, отъ земли, но, словно корни огромныхъ растеній, спускаются, отвѣсно падаютъ въ стеклянно-ясныя волны; листья на деревьяхъ тò сквозятъ изумрудами, тó сгущаются въ золотистую, почти черную зелень. Гдѣ-нибудь, далеко, оканчивая собою тонкую вѣтку, неподвижно стоитъ отдѣльный листокъ на годубомъ ключѣ прозрачнаго неба, и рядомъ съ нимъ качается другой, напоминая своимъ движеніемъ игру рыбьяго плёска, какъ-будто движеніе тò самовольное и не производится вѣтромъ. Волшебными подводными островами тихо наплываютъ и тихо проходятъ бѣлые круглыя облака,—и вотъ, вдругъ все это море, этотъ лучезарный воздухъ, эти вѣтки и листья, облитые солнцемъ—все заструится, задрожить бѣглымъ блескомъ и поднимется свѣжее, трепещущее лепетанье, похожее на безконечный мелкій плескъ внезапно набѣжавшей зыби. Вы не двигаетесь—вы глядите: и нельзя выразить словами, какъ радостно и тихо и сладко становится на сердцѣ. Вы глядите:—та глубокая, чистая лазурь возбуждаетъ на устахъ вашихъ улыбку, невинную, какъ она сама; какъ облака по небу, и какъ будто вмѣстѣ съ ними, медлительной вереницей проходить по душѣ счастливыя воспоминанія, и все вамъ кажется, что взоръ вашъ уходить дальше и дальше и тянетъ васъ самихъ за собой въ ту спокойную, сіящую бездну, и невозможно оторваться отъ этой вышины, отъ этой глубины....

— Баринъ, а баринъ! промолвилъ вдругъ Касьянъ своимъ звучнымъ голосомъ.

Я съ удивленіемъ приподнялся; до сихъ поръ онъ едва отвѣчалъ на мои вопросы, а тò вдругъ самъ заговорилъ.

— Что тобѣ? спросилъ я.

— Ну для чего ты пташку убилъ? началъ онъ, глядя мнѣ прямо въ лицо.

— Какъ для чего?... Коростель — это дичь: его юсть можно.

257

— Не для того ты убилъ его, баринъ: станешь ты его ъсть!
Ты его для потѣхи своей убилъ.

— Да, вѣдь, ты самъ, небось, гусей или курицъ, напри-
мѣръ, ъшь?

— Та птица Богомъ опредѣленная для человѣка, а коро-
стель — птица вольная, лѣсная. И не онъ одинъ: много ея,
всякой лѣсной твари, и полевой, и рѣчной твари, и болот-
ной, и луговой, и верховой, и низовой — и грѣхъ ее убивать,
и пускай она живетъ на землѣ до своего предѣла.... А чело-
вѣку пища положена другая; пища ему другая и другое
питье: хлѣбъ — Божья благодать, да вòды небесныя, да тварь
ручная отъ древнихъ отцовъ.

Я съ удивленіемъ поглядѣлъ на Касьяна. Слова его ли-
лись свободно; онъ не искалъ ихъ, онъ говорилъ съ тихимъ
одушевленіемъ и кроткою важностію, изрѣдка закрывая
глаза.

— Такъ и рыбу по твоему грѣшно убивать? спросилъ я.

— У рыбы кровь холодная, возразилъ онъ съ увѣренно-
стію: — рыба тварь нѣмая. Она не боится, не веселится: рыба
тварь безсловесная. Рыба не чувствуетъ, въ ней и кровь не
живая.... Кровь, продолжалъ онъ, помолчавъ — святое дѣло
кровь! Кровь, солнышка Божія не видитъ, кровь отъ свѣту
прячется.... великій грѣхъ показать свѣту кровь, великій
грѣхъ и страхъ.... Охъ, великій!

Онъ вздохнулъ и потупился. Я, признаюсь, съ совершен-
нымъ изумленіемъ посмотрѣлъ на страннаго старика. Его
рѣчъ звучала не мужичьей рѣчью: такъ не говорятъ просто-
людины, и краснобаи такъ не говорятъ. Этотъ языкъ, обду-
манно торжественный и странный.... Я не слыхалъ ничего
подобнаго.

— Скажи, пожалуйста, Касьянъ, началъ я, не спуская
глазъ съ его слегка раскраснѣвшагося лица: — чѣмъ ты про-
мышляешь?

Онъ не тотчасъ отвѣтилъ на мой вопросъ. Его взглядъ
безпокойно забѣгалъ на мгновеніе.

— Живу, какъ Господь велитъ, промолвилъ онъ нако-
нецъ; — а чтобы, то есть, промышлять — нѣтъ, ничѣмъ не
ч. 1.

17

258

промышлен'ю. Неразуменъ я больно, съ мальства; работаю пока точно, — работникъ-то я плохой... гдѣ мнѣ! Здоровья нѣтъ и руки глупы. Ну, весной соловьевъ ловлю.

— Соловьевъ ловишь?... А какъ-же ты говорилъ, что всякую лѣсную и полевую и прочую тамъ тварь не надо трогать?

— Убивать ее не надо, точно; смерть и такъ свое возьметъ. Вотъ хоть-бы Мартынъ-плотникъ: жилъ Мартынъ-плотникъ, и не долго жилъ и померъ; жена его теперь убивается о мужѣ, одѣткахъ малыхъ... Противъ смерти ни человѣку, ни твари не слукавить. Смерть и не бѣжить, да и отъ нея не убѣжишь; да помогать ей не должно.... А я соловушекъ не убиваю, — сохрани Господи! Я ихъ не на муку ловлю, не на погибель ихъ живота, а для удовольствія человѣческаго, на убѣшеніе и веселье.

— Ты въ Курскъ ихъ ловить ходишь?

— Хожу я и въ Курскъ и подалѣ хожу, какъ случится. Въ болотахъ ночь да въ залѣсьяхъ, въ полѣ ночь одинъ, во глупши: тутъ кулички разсвистятся, тутъ зайцы кричатъ, тутъ селезни стрекочутъ.... По вечеркамъ замѣчаю, по утренничкамъ выслушиваю, по зарямъ обсыпаю сѣткой кусты.... Иной соловушко такъ жалостно поетъ, сладко.... жалостно даже.

— И продаешь ты ихъ?

— Отдаю добрымъ людямъ.

— А чтобъ-жь ты еще дѣлаешь?

— Какъ дѣлаю?

— Чѣмъ ты занятъ?

Старикъ помолчалъ.

— Ничѣмъ я этакъ не занятъ.... Работникъ я плохой. Грамотѣ однако разумѣю.

— Ты грамотный?

— Разумѣю грамотѣ. Помогъ Господь да добрые люди.

— Что, ты семейный человекъ?

— Нѣту-ти, безсемейный.

— Что такъ?... Перемерли, что-ли?

— Нѣтъ, а такъ: задачи въ жизни не вышло. Да это все

259

подъ Богомъ, всѣ мы подъ Богомъ ходимъ; а справедливъ долженъ быть человѣкъ, — вотъ что! Богу угоденъ, то есть.

— И родни у тебя нѣтъ?

— Есть... да... такъ...

— Старикъ замялся.

— Скажи, пожалуйста, началъ я: — мнѣ послышалось, мой кучеръ у тебя спрашивалъ, что, дескать, отчего ты не вылечилъ Мартына? Развѣ ты умѣешь лечить?

— Кучеръ твой справедливый человекъ, задумчиво отвѣчалъ мнѣ Касьянъ: — а тоже не безъ грѣха. Лекаркой меня называютъ.... Какая я лекарка!... и кто можетъ лечить? Это все отъ Бога. А есть.... есть травы, цвѣты есть: помогаютъ, точно. Вотъ хоть череда, напримѣръ, трава добрая для человека; вотъ подорожникъ тоже; объ нихъ и говорить не зазорно: чистыя травки—Божія. Ну, а другія не такъ: и помогаютъ-то онѣ, а грѣхъ; и говорить о нихъ грѣхъ. Еще съ молитвой развѣ.... Ну, конечно, есть и слова такія.... А кто вѣруетъ — спасется, прибавилъ онъ, понизивъ голосъ.

— Ты ничего Мартыну не давалъ? — спросилъ я.

— Поздно узналъ, отвѣчалъ старикъ. — Да что! — кому какъ на роду написано. Не жилецъ былъ плотникъ Мартынъ, не жилецъ на землѣ: ужъ это такъ. Нѣтъ, ужъ какому человеку не жить на землѣ, того и солнышко не грѣетъ какъ другаго, и хлѣбушекъ тому не въ прокъ, — словно что его отзываетъ.... Да; упокой Господь его душу!

— Давно васъ переселили къ намъ? спросилъ я, послѣ не-
большаго молчанія.

Касьянъ встрепенулся.

— Нѣтъ, недавно: года четыре. При старомъ баринѣ мы все жили на своихъ прежнихъ мѣстахъ, а вотъ опека переселила. Старый баринъ у насъ былъ кроткая душа, смиренникъ,—царство ему небесное! Ну, опека, конечно, справедливо разсудила; видно ужъ такъ пришлось.

— А вы гдѣ прежде жили?

— Мы съ Красивой Мечи.

— Далеко это отсюда?

— Верстъ сто.

17*

260

— Что-жь, тамъ лучше было?

— Лучше... лучше. Тамъ мѣста привольныя, рѣчныя, гнѣздо наше; а здѣсь тѣснота, сухмень... Здѣсь мы осиротѣли. Тамъ у насъ, на Красивой-то на Мечи, взойдешь ты на холмъ, взойдешь—и Господи, Боже мой, чтò это? а?... И рѣка-то, и луга, и лѣсъ; а тамъ церковь, а тамъ опять пошли луга. Далече видно, далече. Вотъ какъ далеко видно... смотршь, смотришь, ахъ ты, право! Ну, здѣсь, точно, земля лучше: суглинокъ, хорошій суглинокъ, говорятъ крестьянѣе; да съ меня хлѣбушка-то всюду вдоволь народится.

— А чтò, старикъ, скажи правду, тебѣ, чай, хочется на родинѣ-то побывать?

— Да, посмотрѣлъ бы. А впрочемъ, вездѣ хорошо. Человѣкъ я безсемейный, непосѣдъ. Да и чтó! много, что-ли, дома-то высидишь? А вотъ, какъ пойдешь, какъ пойдешь, подхватилъ онъ, возвысивъ голосъ: — и полегчитъ, право. И солнышко на тебя свѣтитъ, и Богу-то ты виднѣй, и поется-то ладнѣе. Тутъ, смотришь, — трава какая ростетъ; ну, замѣтишь — сорвешь. Вода тутъ бѣжитъ, напримѣръ, ключевая, родникъ: святая вода; ну, напьешься—замѣтишь тоже. Птицы поютъ небесныя... А то за Курскомъ пойдутъ стени, этакія степныя мѣста, вотъ удивленье, вотъ удовольствіе человѣку, вотъ раздолье-то, вотъ Божія-то благодать! И идутъ онѣ, люди сказываютъ, до самыхъ теплыхъ морей, гдѣ живетъ птица Гамаюнъ сладкогласная, и съ деревъ листъ ни зимой не сыплется, ни осенью, и яблоки ростутъ золотыя на серебряныхъ вѣткахъ, и живетъ всякъ человѣкъ въ довольствѣ и справедливости... И вотъ ужь я-бы туда пошелъ... Вѣдь я мало-ли куда ходилъ! И въ Роменъ ходилъ, и въ Синбирскъ-славный градъ, и въ самую Москву-золотыя маковки: ходилъ на Оку-кормилицу, и на Цну-голубку, и на Волгу-матушку, и много людей видалъ, добрыхъ хрестьянъ, и въ городахъ побывалъ честныхъ... Ну вотъ, пошелъ-бы я туда... и вотъ... и ужь и... И не одинъ я грѣшный... много другихъ хрестьянъ въ лаптяхъ ходятъ, по міру бродятъ, правды ищутъ... да!... А то чтò дома-то, а? Справедливости въ человѣкѣ нѣтъ,— вотъ оно что....

261

Эти послѣднія слова Касьянъ произнесъ скороговоркой, почти невнятно; потомъ онъ еще что-то сказалъ, чего я да-же разслышать не могъ, а лицо его такое странное приняло выраженіе, что мнѣ невольно вспомнилось названіе „юродивца“. Онъ потупился, откашлянулся и какъ будто при-шелъ въ себя.

— Эко солнышко! промолвилъ онъ въ подголоса: — эка благодать, Господи! эка теплынь въ лѣсу!

Онъ повелъ плечами, помолчалъ, разсѣянно глянулъ и за-пѣлъ потихоньку. Я не могъ уловить всѣхъ словъ его про-тяжной пѣсенки; слѣдующія послышались мнѣ:

А зовутъ меня Касьяномъ,
А по прозвищу Блоха....

„Э!“ подумалъ я; — „да онъ сочиняетъ“.... Вдругъ онъ вздрогнулъ и умолкъ, пристально всматриваясь въ чащу лѣса. Я обернулся и увидѣлъ маленькую крестьянскую дѣ-вочку, лѣтъ осьми, въ синемъ сарафанчикѣ, съ клѣтчатымъ платкомъ на головѣ и плетенымъ кузовкомъ на загорѣлой, голенькой рукѣ. Она, вѣроятно, никакъ не ожидала насъ встрѣтить; какъ говорится, наткнулась на насъ, и стояла неподвижно въ зеленой чащѣ орѣшника, на тѣнистой лужай-кѣ, пугливо посматривая на меня своими черными глазами. Я едва успѣлъ разглядѣть ее: она тотчасъ нырнула за дерево.

— Аннушка! Аннушка! подъ сюда, не бойся, кликнулъ старицъ ласково.

— Боюсь, раздался тонкій голосокъ.

— Не бойся, не бойся, поди ко мнѣ.

Аннушка молча покинула свою засаду, тихо обошла кру-гомъ, — ея дѣтскія ножки едва шумѣли по густой травѣ, — и вышла изъ чащи подлѣ самого старица. Это была дѣвушка не осьми лѣтъ, какъ мнѣ показалось сначала, по небольшо-му ея росту, — но тринадцати или четырнадцати. Все ея тѣло было мало и худо, но очень стройно и ловко, а краси-вое личико поразительно сходно съ лицомъ самого Касьяна, хотя Касьянъ красавцемъ не былъ. Тѣже острыя черты,

262

тотъ-же странный взглядъ, лукавый и довѣрчивый, задум-
чивый и проницательный, и движенья тѣже.... Касьянъ оки-
нулъ ее глазами; она стояла къ нему бокомъ.

— Что, грибы собирала? спросилъ онъ.

— Да, грибы, отвѣчала она съ робкой улыбкой.

— И много нашла?

— Много. (Она быстро глянула на него и опять улыбну-
лась.)

— И бѣлые есть?

— Есть и бѣлые.

— Покажь-ка, покажь.... (Она спустила кузовъ съ руки и
приподняла до половины широкій листъ лапуха, которымъ
грибы были покрыты.) — Э! сказалъ Касьянъ, нагнувшись
надъ кузовомъ: — да какіе славные! Ай да Аннушка!

— Это твоя дочка, Касьянъ, чтò-ли? спросилъ я. (Лицо
Аннушки слабо вспыхнуло.)

— Нѣтъ, такъ сродственница, проговорилъ Касьянъ съ
притворной небрежностью.—Ну, Аннушка, ступай, приба-
вилъ онъ тотчасъ: — ступай съ Богомъ. Да смотри....

— Да зачѣмъ-же ей пѣшкомъ идти? прервалъ я его.—Мы
бы ее довезли....

Аннушка загорѣлась, какъ маковъ цвѣтъ, ухватилась
обѣими руками за веревочку кузовка и тревожно поглядѣла
на старика.

— Нѣтъ, дойдетъ, возразилъ онъ тѣмъ же равнодушно
лѣнивымъ голосомъ.—Что ей?... Дойдетъ и такъ.... Ступай.

Аннушка проворно ушла въ лѣсъ. Касьянъ поглядѣлъ за нею вслѣдъ, потомъ потупился и усмѣхнулся. Въ этой долгой усмѣшкѣ, въ немногихъ словахъ, сказанныхъ имъ Аннушкѣ, въ самомъ звукѣ его голоса, когда онъ говорилъ съ ней, была неизъяснимая, страстная любовь и нѣжность. Онъ опять поглядѣлъ въ сторону, куда она пошла, опять улыбнулся и, потирая себѣ лицо, нѣсколько разъ покачалъ головой.

— Зачѣмъ ты ее такъ скоро отослалъ? спросилъ я его: —
я-бы у нея грибы купилъ....

263

— Да вы тамъ, все равно, дома купите, когда захотите,
отвѣчалъ онъ мнѣ, въ первый разъ употребляя слово: вы.

— А она у тебя прехорошенькая.

— Нѣтъ... какое... такъ... отвѣтилъ онъ, какъ-бы нехотя,
и съ того-же мгновенья впалъ въ прежнюю молчаливость.

Видя, что всѣ мои усилия заставить его опять разгово-
риться оставались тщетными, я отправился на ссѣчки. При-
томъ-же и жара немного спѣла; но неудача или, какъ гово-
рятъ у насъ, незадача моя продолжалась, и я съ однимъ
коростелемъ и съ новой осью вернулся въ выселки. Уже
подвѣзжая ко двору, Касьянъ вдругъ обернулся ко мнѣ.

— Баринъ, а баринъ заговорилъ онъ; — вѣдь я виноватъ передъ тобой; вѣдь это я тѣбѣ дичь-то всю отвелъ.

— Какъ-такъ?

— Да ужъ это я знаю. А вотъ и ученый песъ у тебя и хо-
рошій, а ничего не смогъ. Подумаешь, люди чтò, люди, а?
Вотъ и звѣрь, а чтò изъ него сдѣлали?

— Я-бы напрасно сталъ убѣждать Касьяна въ невозмож-
ности „заговорить“ дичь, и потому ничего не отвѣчалъ ему.
Притомъ-же мы тотчасъ повернули въ ворота.

Въ избѣ Аннушки не было; она уже успѣла прийдти и ос-
тавить кузовъ съ грибами. Ерофей приладилъ новую ось,
подвергнувъ ее сперва строгой и несправедливой оцѣнкой; а
черезъ часъ я выѣхалъ, оставивъ Касьяну немного денегъ,
которыя онъ сперва было не принялъ, но потомъ, подумавъ
и подержавъ ихъ на ладони, положилъ за пазуху. Въ теченіи
этого часа онъ не произнесъ почти ни одного слова; онъ по
прежнему стоялъ, прислонясь къ воротамъ, не отвѣчалъ на
укоризны моего кучера и весьма холодно простился со мной.

Я, какъ только вернулся, успѣлъ замѣтить, что Ерофей
мой снова находился въ сумрачномъ расположеніи духа...
И въ самомъ дѣлѣ, ничего сѣстваго онъ въ деревнѣ не на-
шелъ, водопой для лошадей былъ плохой. Мы выѣхали. Съ
неудовольствіемъ, выражавшимся даже на его затылки, си-
дѣлъ онъ на козлахъ и страхъ желалъ заговорить со мной,
но, въ ожиданіи перваго моего вопроса, ограничивался лег-
кимъ ворчаньемъ въ полголоса и поучительными, а иногда

264

язвительными рѣчами, обрапенными къ лошадямъ.—„Деревня!“ бормоталъ онъ:—„а еще деревня! Спросилъ хошь квасу—и квасу пѣтъ.... Ахъ ты, Господи! А вода—просто, тьфу! (Онъ плюнулъ вслухъ.) Ни огурцовъ, ни квасу — ничего. Ну ты, прибавилъ онъ громко, обращаясь къ правой пристяжной:—я тебя знаю, потворница этакая! Любишь себѣ потворствовать, небось.... (И онъ ударилъ ее кнутомъ).— Совсѣмъ отлукавилась лошадь, а вѣдь какой прежде согласный былъ животъ.... Ну-ну, оглядывайси!...“

— Скажи, пожалуй-ста, Ерофей, заговорилъ я;—что за человѣкъ этотъ Касьянъ?

Ерофей несколько мнѣ отвѣчалъ: онъ вообще человѣкъ былъ обдумывающій и неторопливый; но я тотчасъ могъ догадаться, что мой вопросъ его развеселилъ и успокоилъ.

— Блоха-то? заговорилъ онъ наконецъ, передернувъ возжами:—чудной человѣкъ: какъ есть, юродивецъ, такого чудного человѣка и несколько найдешь другого. Вѣдь, напримѣръ, вѣдь онъ ни дать ни взять нашъ вотъ саврасый: отъ рукъ отбился тоже.... отъ работы, то-есть. Ну, конечно, что онъ за работникъ,—въ чемъ душа держится, — ну а все таки.... Вѣдь онъ съ-измальства такъ. Сперва онъ со дядьями со своими въ извозъ ходилъ: они у него были троечные; ну, а потомъ знать наскучило—бросилъ. Сталъ дома жить, да и дома-то не уsiживался: такой безпокойный,—ужь точно блоха. Баринъ ему попался, спасибо, добрый—не принуждалъ. Вотъ онъ такъ съ тѣхъ поръ все и болтается, что овца безпредѣльная. И вѣдь такой удивительный, Богъ его знаетъ: то молчитъ, какъ пень, то вдругъ заговоритъ,—а что заговоритъ, Богъ его знаетъ. Развѣ это манеръ? Это не манеръ. Несообразный человѣкъ, какъ есть. Поетъ, однако, хорошо. Этакъ важно— ничего, ничего.

— А что, онъ лечитъ, точно?

— Какое лечитъ!... Ну, гдѣ ему! Таковскій онъ человѣкъ. Меня, однако, отъ золотухи вылечилъ.... Гдѣ ему! глупый человѣкъ, какъ есть, прибавилъ онъ, помолчавъ.

— Ты его давно знаешь?

265

— Давно. Мы имъ по Сычовкѣ сосѣди, на Красивой-то на Мечи.

— А чтò эта, намъ въ лѣсу попалась дѣвушка, Аннушка, чтò она ему родня?

Ерофей посмотрѣлъ на меня черезъ плечо и осклабился во весь ротъ.

— Хе!... да, сродни. Она сирота; матери у ней нѣту, да и неизвѣстно, кто ея мать-то была. Ну, а должно быть, что сродственница: больно на него смахиваетъ.... Ну, живетъ у него. Вострая дѣвка, нѣча сказать; хорошая дѣвка, и онъ старый, въ ней души не чаетъ: дѣвка хорошая. Да вѣдь онъ, вы вотъ не повѣрите, а вѣдь онъ, пожалуй, Аннушку-то свою грамотѣ учить вздумаетъ. Ей-ей, отъ него это становится: ужъ такой онъ человѣкъ неабнакавенный. Непостоянный такой, несоразмѣрный даже.... Э-э-э! вдругъ перервалъ самого себя мой кучеръ и, остановивъ лошадей, нагнулся на бокъ и принялся нюхать воздухъ.—Никакъ гарью пахнетъ? Такъ и есть! Ужъ эти мнѣ новыя оси.... А, кажется, на чтò мазалъ.... Пойдти водицы добыть: вотъ кстати и прудикъ.

И Ерофей медлительно слѣзъ съ облучка, отвязалъ ведерку, пошелъ къ пруду и вернувшись, не безъ удовольствія слушалъ, какъ шипѣла втулка колеса, внезапно охваченная водою.... Разъ шесть приходилось ему на какихъ нибудь десяти верстахъ обливать разгоряченную ось, и уже совсѣмъ завечерѣло, когда мы возвратились домой.

БУРМИСТРЪ.

Верстахъ въ пятнадцати отъ моего имѣнья, живетъ одинъ
мнѣ знакомый человѣкъ, молодой помѣщикъ, гвардейскій
офицеръ въ отставкѣ, Аркадій Павлычъ Пѣночкинъ. Дичи у
него въ помѣстьи водится много, домъ построенъ по плану
французскаго архитектора, люди одѣты по англійски, объды
задаетъ онъ отличные, принимаетъ гостей ласково, а все-
таки неохотно къ немуѣдешь. Онъ человѣкъ разсудитель-
ный и положительный, воспитанье получилъ, какъ водится,
отличное, служилъ, въ высшемъ обществѣ потеряся, а теперь
хозяйствомъ занимается съ большимъ успѣхомъ. Аркадій
Павлычъ, говоря собственными его словами, строгъ, но спра-
ведливъ, о благѣ подданныхъ своихъ печется и наказываетъ
ихъ—для ихъ-же блага. „Съ ними надобно обращаться, какъ
съ дѣтьми“, говоритъ онъ въ такомъ случаѣ:—„невѣжество,
mon cher; il faut prendre cela en considération“. Самъ-же, въ
случаѣ такъ называемой печальной необходимости, рѣз-
скихъ и порывистыхъ движеній и тѣлоса возвышать не лю-
битъ, но болѣе тычетъ рукою прямо, спокойно приговари-
вая: „вѣдь я тебя просилъ, любезный мой“, или: „чтò съ то-
бою, другъ мой, опомнись“; при чемъ только слегка стиски-
ваетъ зубы и кривитъ ротъ. Роста онъ небольшаго, сложенъ

267

щеголевато, собою весьма недуренъ, руки и ногти въ боль-
шой опрятности содержить; съ его румяныхъ губъ и щекъ
такъ и пышетъ здоровьемъ. Смѣется онъ звучно и беззабот-
но, привѣтливо щуритъ свѣтлые, каріе глаза. Одѣвается
онъ отлично и со вкусомъ; выписываетъ французскія книги,
рисунки и газеты, но до чтенія небольшой охотникъ: „Вѣч-
наго жида“ едва осилилъ. Въ карты играетъ мастерски. Во-
обще Аркадій Павлычъ считается однимъ изъ образован-
нѣйшихъ дворянъ и завиднѣйшихъ жениховъ нашей губер-
ніи; дамы отъ него безъ ума и въ особенности хвалятъ его
манеры. Онъ удивительно хорошо себя держитъ, осторо-
женъ, какъ кошка, и ни въ какую исторію замѣшанъ отъ ро-
ду не бывалъ, хотя при случаѣ дать себя знать и робкаго
человѣка озадачить и срѣзать любить. Дурнымъ обществомъ
рѣшительно брезгаетъ—скомпрометироваться боится; за то
въ веселый часъ объявляетъ себя поклонникомъ Эпикура,
хотя вообще о философіи отвечается дурно, называя ее ту-
манной пищей германскихъ умовъ, а иногда и просто чепу-
хой. Музыку онъ тоже любить; за картами поетъ сквозь
зубы, но съ чувствомъ; изъ Лючіи и Сомнамбулы тоже
помнить, но что-то все высоко забираетъ. По зимамъ онъ
ѣздить въ Петербургъ. Домъ у него въ порядке необыкно-
венномъ; даже кучерѣ подчинились его вліянію и каждый
день не только вытираютъ хомуты и армяки чистятъ, но и
самимъ-себѣ лицо моютъ. Дворовые люди Аркадій Павлыча
посматриваютъ, правда, что-то изъ подлобья,—но у насъ
на Руси угрумаго отъ заспаннаго не отличишь. Аркадій
Павлычъ говоритъ голосомъ мягкимъ и пріятнымъ, съ раз-
становкой и какъ-бы съ удовольствіемъ пропуская каждое
слово сквозь свои прекрасные, раздушенные усы; такъ-же
употребляетъ много французскихъ выражений, какъ-то:
„Mais c'est impayable!“ „Mais comment donc!“ и пр. Со всѣмъ
тѣмъ, я, по-крайней-мѣрѣ, не слишкомъ охотно его посѣ-
щаю и, если-бы не тетерева и не куропатки, вѣроятно со-
вершенно бы съ нимъ раззнакомился. Странное какое-то без-
покойство овладѣваетъ вамивъ его домѣ; даже комфортъ васъ
не радуетъ, и всякій разъ, вечеромъ, когда появится передъ

268

вами завитый каммердинеръ въ голубой ливреѣ съ гербовы-
ми пуговицами и начнетъ подобострастно стягивать съ васъ
сапоги, вы чувствуете, что если-бы вмѣсто его блѣдной и
сухопарой фигуры внезапно предстали передъ вами изуми-
тельно-широкія скулы и невѣрятно-тупой носъ молодаго
дюжаго парня, только-что взятаго бариномъ отъ сохи, но уже
успѣшаго въ десяти мѣстахъ распороть по швамъ недавно
пожалованный нанковый кафтанъ — вы бы обрадовались
несказанно и охотно-бы подверглись опасности лишиться
вмѣстѣ съ сапогомъ и собственной вашей ноги вплоть до
самаго вертлюга....

Несмотря на мое нерасположеніе къ Аркадію Павлычу,
пришлось мнѣ однажды провести у него ночь. На другой
день я рано по утру велѣлъ заложить свою коляску, но онъ
не хотѣлъ меня отпустить безъ завтрака на англійскій ма-
неръ и повелъ къ себѣ въ кабинетъ. Вмѣстѣ съ чаемъ пода-
ли намъ котлеты, яица въ смятку, масло, медъ, сыръ и пр.
Два каммердинера, въ чистыхъ бѣлыхъ перчаткахъ, быстро
и молча предупреждали наши малѣйшія желанія. Мы сидѣ-
ли на персидскомъ диванѣ. На Аркадіѣ Павлычѣ были ши-
рокіе шелковые шаровары, черная бархатная куртка, кра-
сивый фессъ съ синей кистью и китайскіе желтые туфли безъ
задковъ. Онъ пилъ чай, смѣялся, разсматривалъ свои ног-
ти, курилъ, подкладывалъ себѣ подушки подъ бокъ и вообще
чувствовалъ себя въ отличномъ расположеніи духа. Позав-
тракавши плотно и съ видимымъ удовольствіемъ, Аркадій
Павлычъ налилъ себѣ рюмку краснаго вина, поднесъ ее къ
губамъ и вдругъ нахмурился.

— Отчего вино не нагрѣто? спросилъ онъ довольно рѣз-
кимъ голосомъ одного изъ каммердинеровъ.

Каммердинеръ смѣшался, остановился, какъ вкопанный,
и поблѣднѣлъ.

— Вѣдь я тебя спрашиваю, любезный мой; спокойно про-
должалъ Аркадій Павлычъ, не спуская съ него глазъ.

Несчастный каммердинеръ помялся на мѣстѣ, покрутилъ
салфеткой и не сказалъ ни слова. Аркадій Павлычъ поту-

269

пилъ голову и задумчиво посмотрѣлъ на него изъ подлобья.

— Pardon, mon cher, промолвилъ онъ съ пріятной улыбкой, дружески коснувшись рукой до моего колѣна, и снова уставился на каммердинера. — Ну, ступай, прибавилъ онъ послѣ небольшаго молчанья, поднялъ брови и позвонилъ.

Вошелъ человѣкъ толстый, смуглый, черноволосый, съ низкимъ лбомъ и совершенно заплывшими глазами.

— На счетъ Өедора... распорядиться, проговорилъ Аркадій Павлычъ въ полголоса и съ совершеннымъ самообладаніемъ.

— Слушаю-съ, отвѣчалъ толстый и вышелъ.

— Voilà, mon cher, les désagréments de la campagne, весело замѣтилъ Аркадій Павлычъ. — Да куда-же вы? останьтесь, посидите еще немного.

— Нѣтъ, отвѣчалъ я: — мнѣ пора.

— Все на охоту! Охъ, ужъ эти мнѣ охотники! Да вы куда теперь йдете?

— За сорокъ верстъ отсюда, въ Рябово.

— Въ Рябово? Ахъ, Боже мой, да въ такомъ случаѣ я съ вами поѣду. Рябово всего въ пяти верстахъ отъ моей Шипиловки, а я таки давно въ Шипиловкѣ не бывалъ: все времени улучить не могъ. Вотъ какъ кстати пришлось: вы сегодня въ Рябовѣ поохотитесь, а вечеромъ ко мнѣ. Се sera charmant. Мы вмѣстѣ поужинаемъ,—мы возьмемъ съ собою повара,— вы у меня переночуете. Прекрасно! прекрасно! прибавилъ онъ не дождавшись моего отвѣта. C'est arrangé.... Эй, кто тамъ? Коляску намъ велите заложить, да поскорѣй. Вы въ Шипиловкѣ не бывали? Я-бы посовѣстился предложить вамъ провести ночь въ избѣ моего бурмистра, да вы, я знаю, неприхотливы, и въ Рябовѣ въ сѣнномъ-бы саратъ ночевали.... Йдемъ, йдемъ!

И Аркадій Павлычъ запѣлъ какой-то французскій романсъ.

— Вѣдь вы, можетъ быть, не знаете, продолжалъ онъ, качиваясь на обѣхъ ногахъ: — у меня тамъ мужики на оброкѣ. Конституція, — чтò будешь дѣлать? Однако оброкъ

270

мнѣ платятъ исправно. Я-бы ихъ, признаться, давно на барщину ссадилъ, да земли мало; я и такъ удивляюсь, какъ они концы съ концами сводятъ. Впрочемъ c'est leur affaire. Бурмистръ у меня тамъ молодецъ, une forte tête, государственный человѣкъ! Вы увидите.... Какъ право, это хорошо пришлось!

Дѣлать было нечего. Вмѣсто девяти часовъ утра мы выѣхали въ два. Охотники поймутъ мое нетерпѣнье. Аркадій Павлычъ любилъ, какъ онъ выражался, при случаѣ побаловать себя и забралъ съ собою такую бездну бѣлья, припастовъ, платья, духовъ, подушекъ и разныхъ несессеровъ, что иному бережливому и владѣющему собою нѣмцу хватилобы всей этой благодати на годъ. При каждомъ спускѣ съ горы Аркадій Павлычъ держалъ краткую, но сильную рѣчь кучеру, изъ чего я могъ заключить, что мой знакомецъ порядочный трусъ. Впрочемъ, путешествіе совершилось весьма благополучно; только на одномъ недавно починенномъ мостикѣ телѣга съ поваромъ завалилась, и заднимъ колесомъ ему придавило желудокъ.

Аркадій Павлычъ, при видѣ паденія доморощеннаго Карама, испугался не на шутку и тотчасъ велѣлъ спросить; цѣлы-ли у него руки? Получивъ-же отвѣтъ утвердительный, немедленно успокоился. Со всѣмъ тѣмъ, ѣхали мы довольно долго; я сидѣлъ въ одной коляскѣ съ Аркадіемъ Павлычемъ и подъ конецъ путешествія почувствовалъ тоску смертельную, тѣмъ болѣе, что въ теченіи нѣсколькихъ часовъ мой знакомецъ совершенно выдохся и начиналъ уже либеральничать. Наконецъ, мы пріѣхали, только не въ Рябово, а прямо въ Шипиловку; какъ-то оно такъ вышло. Въ тотъ день я и безъ того уже поохотиться не могъ и потому, скрѣпя сердце, покорился своей участи.

Поваръ пріѣхалъ нѣсколькими минутами ранѣе насъ и повидимому, уже успѣлъ распорядиться и предупредить какого слѣдовало, потому-что при самомъ въѣздѣ въ околицу встрѣтилъ насъ староста (сынъ бурмистра), дюжій и рыжій мужикъ въ косую сажень ростомъ, верхомъ и безъ шапки, въ новомъ армякѣ на распашку. — „А гдѣ-же Софронъ?“

271

спросилъ его Аркадій Павлычъ. Староста сперва проворно соскочилъ съ лошади, поклонился барину въ поясъ, промолвилъ: „Здравствуйте батюшка Аркадій Павлычъ“, потомъ приподнялъ голову, встряхнулся и доложилъ, что Софронъ отправился въ Перовъ, но что за нимъ уже послали.—„Ну, ступай за нами“, сказалъ Аркадій Павлычъ. Староста отвелъ изъ приличія лошадь въ сторону, взвалился на нее и пустился рысцей за коляской, держа шапку въ рукѣ. Мы поѣхали по деревни. Нѣсколько мужиковъ въ пустыхъ телѣгахъ попались намъ на-встрѣчу; они ѣхали съ гумна и пѣли пѣсни, подпрыгивая всѣмъ тѣломъ и болтая ногами на воздухѣ; но при видѣ нашей коляски и старосты внезапно умолкли, сняли свои зимнія шапки (дѣло было лѣтомъ) и приподнялись, какъ-бы ожидая приказаній. Аркадій Павлычъ милостиво имъ поклонился. Тревожное волненіе видимо распространялось по селу. Бабы въ клѣтчатыхъ паневахъ швыряли щепками въ недогадливыхъ или слишкомъ усердныхъ собакъ; хромой старикъ съ бородой, начинавшейся подъ самыми глазами, оторвалъ недопоенную лошадь отъ колодезя, ударилъ ее неизвѣстно за что по боку, а тамъ уже поклонился. Мальчишки въ длинныхъ рубашенкахъ съ воплемъ бѣжали въ избы, ложились брюхомъ на высокій порогъ, свѣшивали головы, закидывали ноги къ верху и такимъ образомъ весьма проворно перекатывались за дверь, въ темныя сѣни, откуда уже и не показывались. Даже курицы стремились ускоренной рысью въ подворотню; одинъ бойкій пѣтухъ съ черной грудью, похожей на атласный жилетъ и краснымъ хвостомъ, закрученнымъ на самый гребень, остался было на дорогѣ и уже совсемъ собрался кричать, да вдругъ сконфузился и тоже побѣжалъ. Изба бурмистра стояла въ сторонѣ отъ другихъ, посреди густаго зеленаго конофянника. Мы остановились передъ воротами. Г. Пѣночкинъ всталъ, живописно сбросилъ съ себя плащъ и вышелъ изъ коляски, привѣтливо озираясь кругомъ. Бурмистрова жена встрѣтила насъ съ низкими поклонами и подошла къ барской ручкѣ. Аркадій Павлычъ далъ ей нацаловаться вволю и взошелъ на крыльцо. Въ сѣняхъ, въ темномъ углу,

272

стояла старостиха и тоже поклонилась, но къ рукѣ подойти не дерзнула. Въ такъ называемой холодной избѣ — изъ сѣней направо — уже возились двѣ другія бабы; онѣ выносили оттуда всякую дрянь, пустые жбаны, одеревенѣлые тулупы, масленые горшки, люльку съ кучей тряпокъ и пестрымъ ребенкомъ, подметали банными вѣниками соръ. Аркадій Павлычъ выслалъ ихъ вонъ и помѣстился на лавкѣ подъ образами. Кучерà начали вносить сундуки; ларцы и прочія удобства, всячески стараясь умѣрить стукъ своихъ тяжелыхъ сапоговъ.

Между-тѣмъ Аркадій Павлычъ распрашивалъ старосту объ урожаѣ, посвѣвѣ и другихъ хозяйственныхъ предметахъ. Староста отвѣчалъ удовлетворительно, но какъ-то вяло и неловко, словно замороженными пальцами кафтанъ застегивалъ. Онъ стоялъ у дверей и то и дѣло сторожился и оглядывался, давая дорогу проворному каммердинеру. Изъ-за его могущественныхъ плечѣ удалось мнѣ увидѣть, какъ бурмистрова жена въ сѣняхъ въ тихомолку колотила какую-то другую бабу. Вдругъ застучала телѣга и остановилась передъ крыльцомъ: вошелъ бурмистръ.

Этотъ, по словамъ Аркадія Павлыча, государственный человѣкъ былъ роста небольшаго, плечистъ, сѣдѣ и плотень, съ краснымъ носомъ, маленькими голубыми глазами и бородой въ видѣ вѣера. Замѣтимъ кстати, что съ тѣхъ поръ, какъ Русь стоптъ, не бывало еще на ней примѣра раздобрѣвшаго и разбогатѣвшаго человѣка безъ огладистой бороды; иной весь свой вѣкъ носилъ бородку жидкую, клиномъ, — вдругъ, смотришь, обложился кругомъ словно сіянемъ, — откуда волосъ берется! Бурмистръ, должно быть, въ Перовѣ подгулялъ: и лицо-то у него отекло порядкомъ, да и виномъ отъ него попахивало.

— Ахъ вы отцы наши, милостивцы вы наши, заговорилъ онъ на-распѣвъ и съ такимъ умиленіемъ на лицѣ, что вотъ-вотъ, казалось, слезы брызнутъ: — насили-то изволили покаловать!... Ручку, батюшка, ручку, прибавилъ онъ, уже загодя протягивая губы.

273

Аркадій Павлычъ удовлетворилъ его желаніе. — Ну, чтò, братъ Софронъ, каково у тебя дѣла идутъ? спросилъ онъ ласковымъ голосомъ.

— Ахъ вы отцы наши, воскликнулъ Софронъ: — да какъ-же имъ худо идти, дѣламъ-то! Да вѣдь вы наши отцы, вы милостивцы, деревеньку нашу просвѣтить изволили пріѣздомъ-то своимъ, осчастливили по гробъ дней. Слава тебе! Господи, Аркадій Павлычъ, слава тебе! Господи! Благополучно обстоитъ все милостью вашей.

Тутъ Софронъ помолчалъ, поглядѣлъ на барина и, какъ-бы снова увлеченный порывомъ чувства (притомъ-же и хмѣль бралъ свое), въ другой разъ попросилъ руки и запѣлъ пуще прежнято

— Ахъ вы отцы наши милостивцы... и... ужъ что! Ей-Богу, совсѣмъ дуракомъ отъ радости сталъ... Ей-Богу, смотрю да не вѣрю... Ахъ вы отцы наши!...

Аркадій Павлычъ глянулъ на меня, усмѣхнулся и спросилъ: „Nest-ce pas que c'est touchant?“

— Да, батюшка Аркадій Павлычъ, продолжалъ неугомонный бурмистръ: — какъ-же вы это? Сокрушаете вы меня совсѣмъ, батюшка; извѣстить меня не изволили о вашемъ пріѣздѣ-то. Гдѣ-же вы ночку-то проведете? Вѣдь, тутъ нечистота, соръ....

— Ничего, Софронъ, ничего, съ улыбкой отвѣчалъ Аркадій Павлычъ: — здѣсь хорошо.

— Да вѣдь отцы вы наши — для кого хорошо: для нашего брата мужика хорошо; а вѣдь вы... ахъ, вы отцы мои милостивцы, ахъ вы отцы мои!... Простите меня, дурака, съ ума спятилъ, ей-Богу, одурѣлъ вовсе.

Между-тѣмъ подали ужинъ; Аркадій Павлычъ началъ кушать. Сына своего старикъ прогналъ — дескать, духоты напущаешь.

— Ну, чтò, размежевался, старина? спросилъ г-нъ Пѣночкинъ, который явно желалъ поддѣлаться подъ мужицкую рѣчь и мнѣ подмигнвалъ.

— Размежевались, батюшка: все твоею милостью. Третьяго дня сказку подписали. Хлыновскіе-то сначала поломач. 1.

18

274

лись.... поломались, отецъ, точно. Требовали.... требовали.... и Богъ знаетъ, чего требовали; да вѣдь дурачье, батюшка, народъ глупый. А мы, батюшка, милостью твоею благодарность заявили и Миколая Миколаича посредственника удоблетворили; все по твоему приказу дѣйствовали, батюшка; какъ ты изволилъ приказать, такъ мы и дѣйствовали, и съ вѣдома Егора Дмитрича все дѣйствовали.

— Егоръ мнѣ докладывалъ, важно замѣтилъ Аркадій Павлычъ.

— Какъ-же, батюшка, Егоръ Дмитричъ, какъ-же.

— Ну, и стало быть вы теперь довольны?

Софронъ только того и ждалъ.—Ахъ, вы отцы наши, милостивцы наши! запѣлъ онъ опять.... Да помилуйте вы меня.... да вѣдь мы за васъ, отцы наши, денно и нощно Господу Богу молимся.... Земли, конечно, маловато....

Пѣночкинъ перебилъ его.—Ну, хорошо, хорошо, Софронъ, знаю, ты мнѣ усердный слуга.... А чтò, какъ умолотъ?

Софронъ вздохнулъ.

— Ну, отцы вы наши, умолотъ-то небольно хорошъ. Да чтò, батюшка Аркадій Павлычъ, позвольте вамъ доложить, дѣльцо какое вышло. (Тутъ онъ приблизился, разводя руками, къ господину Пѣночкину, нагнулся и прищурилъ одинъ глазъ.) Мертвое тѣло на нашей землѣ оказалось.

— Какъ такъ?

— И самъ ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно врагъ попуталъ. Да, благо, подлѣ чужой межи оказалось; а только не на нашей землѣ. Я его тотчасъ на чужой-то клинъ и приказалъ стащить, пока можно было, да караулъ приставилъ и своимъ заказалъ: молчать! говорю. А становому на всякой случай объяснилъ: вотъ какіе порядки, говорю; да чайкомъ его, да благодарность.... Вѣдь чтò, батюшка, думаете? Вѣдь осталось у чужаковъ на шеѣ; а вѣдь мертвое тѣло, что двѣсти рублевъ—какъ калачъ.

Г-нъ Пѣночкинъ много смѣялся уловкѣ своего бурмистра и нѣсколько разъ сказалъ мнѣ, указывая на него головой: Quel gaillard, a?“

275

Между тѣмъ на дворѣ совсѣмъ стемнѣло; Аркадій Павлычъ велѣлъ со стола прибирать и сѣна принести. Каммердинеръ послалъ намъ простыни, разложилъ подушки; мы легли. Софронъ ушелъ къ себѣ, получивъ приказаніе на слѣдующій день. Аркадій Павлычъ, засыпая, еще потолковалъ немного объ отличныхъ качествахъ русскаго мужика, и тутъ-же замѣтилъ мнѣ, что, со времени управленія Софронна, за Шипиловскими крестьянами не водится ни гроша небоимки.... Сторожъ заколотилъ въ доску; ребенокъ, видно еще неуспѣшнѣй проникнуться чувствомъ должнаго самоотверженья, запищалъ гдѣ-то въ избѣ.... Мы заснули.

На другой день утромъ мы встали довольно рано. Я было собрался хать въ Рябово, но Аркадій Павлычъ желалъ показать мнѣ свое имѣнье и упросилъ меня остаться. Я и самъ былъ не прочь убѣдиться на дѣлѣ въ отличныхъ качествахъ государственнаго человѣка — Софрона. Явился бурмистръ. На немъ былъ синій армякъ, подпоясанный краснымъ кушакомъ. Говорилъ онъ гораздо меньше вчерашняго, глядѣлъ зорко и пристально въ глаза барину, отвѣчалъ складно и дѣльно. Мы вмѣстѣ съ нимъ отправились на гумно. Софроновъ сынъ, трехъ-аршинный староста, по всѣмъ признакамъ человѣкъ весьма глупый, такъ-же пошелъ за нами, да еще присоединился къ намъ земскій Өедосѣичѣ, отставной солдатъ съ огромными усами и престраннымъ выраженіемъ лица: точно онъ весьма давно тому назадъ чемуто необыкновенно удивился, да съ тѣхъ поръ ужь и не пришелъ въ себя. Мы осмотрѣли гумно, ригу, овины, сараи, вѣтряную мельницу, скотный дворъ, зеленя, коноплянники; все было дѣйствительно въ отличномъ порядке: однѣ унылые лица мужиковъ приводили меня въ нѣкоторое недоумѣніе. Кромѣ полезнаго, Софронъ заботился еще о пріятномъ: всѣ канавы обсадилъ ракитникомъ, между скирдами на гумнѣ дорожки провелъ и песочкомъ посыпалъ, на вѣтряной мельницѣ устроилъ флюгеръ въ видѣ медвѣдя съ разинутой пастью и краснымъ языкомъ, къ кирпичному скотному двору прилѣпилъ нѣчто въ родѣ греческаго фронта и подъ фронтономъ бѣлилами надписалъ: „Пастроен вселе Шипилоф-

18*

276

ке втысеча восем Содъ саракавомъ году. Сей скотный
дфоръ.“—Аркадій Павлычъ разнѣжился совершенно, пустил-
ся излагать мнѣ на французскомъ языкѣ выгоды оброчна-
го состоянья, при чемъ однако замѣтилъ, что барщина для
помѣщиковъ выгоднѣе,—да мало ли чего нѣть!... Началъ
давать бурмистру совѣты, какъ сажать картофель, какъ для
скотины кормъ заготовлять и пр. Софронъ выслушалъ бар-
скую рѣчь со вниманіемъ, иногда возражалъ, но уже не ле-
личалъ Аркадія Павлыча ни отцемъ, ни милостивцемъ и все
напиралъ на то, что земли-де у нихъ маловато, прикупить
бы не мѣшало. „Чтò-жь, купите“, говорилъ Аркадій Паг-
лычъ: — „на мое имя, я непрочь.“ — На эти слова Софронъ
не отвѣчалъ ничего, только бороду поглаживалъ.—„Однако,
теперь-бы не мѣшало съѣздить въ лѣсъ“, замѣтилъ г. Пѣ-
ночкинъ. Тотчасъ привели намъ верховыхъ лошадей; мы
поѣхали въ лѣсъ или, какъ у насъ говорится, въ „заказъ.“
Въ этомъ „заказѣ“ нашли мы глушь и дичь страшную, за
что Аркадій Павлычъ похвалилъ Софрона и потрепалъ его
по плечу. Г. Пѣночкинъ придерживался на счетъ лѣсовод-
ства русскихъ понятій и тутъ-же разсказалъ мнѣ презабав-
ный, по его словамъ, случай, какъ одинъ шутникъ-помѣ-
щикъ вразумилъ своего лѣсника, выдравъ у него около по-
ловины бороды, въ доказательство того, что отъ подрубки
лѣсъ гуще не выростаетъ.... Впрочемъ, въ другихъ отноше-
ніяхъ и Софронъ, и Аркадій Павлычъ, оба не чуждались но-
вовведеній. По возвращеніи въ деревню, бурмистръ повелъ
насъ посмотрѣть вѣялку, недавно выписанную имъ изъ Мо-
сквы. Вѣялка точно дѣйствовала хорошо, но еслибы Соф-
ронъ зналъ, какая непріятность ожидала и его и барина на
этой послѣдней прогулкѣ, онъ вѣроятно остался-бы съ на-
ми дома.

Вотъ что случилось. Выходя изъ сарая, увидали мы слѣ-
дующееся зрѣлище. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ двери, подлѣ
грязной лужи, въ которой беззаботно плескались три утки,
стояли два мужика: одинъ—старикъ лѣтъ шестидесяти, дру-
гой—малый лѣтъ двадцати, оба въ домашнихъ заплатан-
ныхъ рубахахъ, на босую ногу и подпоясанные веревками.

277

Земскій Өедосѣичъ усердно хлопоталъ около нихъ и, вѣро-
ятно, успѣлъ-бы уговорить ихъ удалиться, еслибъ мы за-
мѣшкались въ сараѣ, но, увидѣвъ насъ, онъ вытянулся въ
струнку и замеръ на мѣстѣ. Тутъ же стоялъ староста
съ разинутымъ ртомъ и недоумѣвающими кулаками. Ар-
кадій Павлычъ нахмурился, закусилъ губу и подошелъ къ
просителямъ. Оба, молча, поклонились ему въ ноги.

— Что вамъ надобно? о чемъ вы просите? спросилъ онъ
строгимъ голосомъ и нѣсколько въ носъ. (Мужики взгляну-
ли другъ на друга и словечка не промолвили, только при-
щурились, словно отъ солнца, да поскорѣй дышать стали.)

— Ну, что же? продолжалъ Аркадій Павлычъ и тотчасъ-
же обратился къ Софрону: — изъ какой семьи?

— Изъ Тоболѣевой семьи, медленно отвѣчалъ бурмистръ.

— Ну, что-же вы? заговорилъ опять г. Пѣночкинъ: — язы-
ковъ у васъ, нѣтъ, что-ли? Сказывай, ты, чего тебя надо-
но? прибавилъ онъ, качнувъ головой на старика. — Да небой-
ся, дуракъ.

Старикъ вытянулъ свою темно-бурую, сморщенную шею,
криво разинулъ посинѣвшія губы, сиплымъ голосомъ произ-
несь: „Заступись, государь!“ и снова стукнулъ лбомъ въ
землю. Молодой мужикъ тоже поклонился. Аркадій Павлычъ
съ достоинствомъ посмотрѣлъ на ихъ затылки, закинулъ го-
лову и разставилъ немного ноги. — Что такое? На кого ты
жалуешься?

— Помилуй, государь! Дай вздохнуть.... Замучены со-
всѣмъ. (Старикъ говорилъ съ трудомъ).

— Кто тебя замучилъ?

— Да Софронъ Яковлевъ, батюшка.

Аркадій Павлычъ помолчалъ.

— Какъ тебя зовутъ?

— Антипомъ, батюшка.

— А это кто?

— А сынокъ мой, батюшка.

Аркадій Павлычъ помолчалъ опять и усами повелъ.

— Ну, такъ чѣмъ-же онъ тебя замучилъ? заговорилъ онъ,
глядя на старика сквозь усы.

278

— Батюшка, раззорилъ въ конецъ. Двухъ сыновей, батюшка, безъ очереди въ некрыты отдалъ, а теперя и третьяго отнимаетъ. Вчера, батюшка, послѣднюю коровушку со двора свелъ и хозяйку мою избилъ—вонъ его милость. (Онъ указалъ на старосту).

— Гмъ! произнесъ Аркадій Павлычъ.

— Не дай въ конецъ раззориться, кормилецъ.

Г. Пѣночкинъ нахмурился.—Чтобы это однако значитъ? спросилъ онъ бурмистра въ полголоса и съ недовольнымъ видомъ.

— Пьяный человекъ-съ, отвѣчалъ бурмистръ въ первый разъ употребляя слово-еръ:—неработящій. Изъ недоимки не выходитъ вотъ ужъ пятый годъ-съ.

— Софронъ Яковличъ за меня недоимку взнесъ, батюшка, продолжалъ старикъ:—вотъ пятый годочекъ пошелъ, какъ взнесъ, а какъ взнесъ—въ кабалу меня и забралъ, батюшка, да водъ и....

— А отъ чего недоимка за тобой завелась? грозно спросилъ г. Пѣночкинъ. (Старикъ понурилъ голову.)—Чай, пьянять-ся, по кабакамъ шататься? (Старикъ разинулъ было ротъ.)—Знаю я васъ, съ запальчивостью продолжалъ Аркадій Павлычъ:—ваше дѣло пить да на печи лежать, а хорошій мужикъ за васъ отвѣчай.

— И грубіянъ тоже, ввернулъ бурмистръ въ господскую рѣшь.

— Ну, ужъ это само собою разумѣется. Это всегда такъ бываетъ; это ужъ я не разъ замѣтилъ. Цѣлый годъ распутствуетъ, грубитъ, а теперь въ ногахъ валяется.

— Батюшка, Аркадій Павлычъ, съ отчаяньемъ заговорилъ старикъ: — помилуй, заступься, — какой я грубіянъ? Какъ передъ Господомъ Богомъ говорю, не въ моготу приходится. Невзлюбилъ меня Софронъ Яковличъ, за что не взлюбилъ—Господь ему судья! Раззоряетъ въ конецъ, батюшка.... Послѣдняго вотъ сыночка.... и того.... (На желтыхъ и сморщенныхъ глазахъ старика сверкнула слезинка).—Помилуй, государь, заступься....

— Да и не насъ однихъ, началъ было молодой мужикъ....

279

Аркадій Павлычъ вдругъ вспыхнулъ:

— А тебя кто спрашиваетъ, а? Тебя не спрашиваютъ, такъ ты молчи... Это чтò такое? Молчать, говорятъ тебѣ! молчать!... Ахъ, Боже мой! да это, просто, бунтъ. Нѣтъ, братъ, у меня бунтовать не совѣтую... у меня... (Аркадій Павлычъ шагнулъ впередъ, да, вѣроятно, вспомнилъ о моемъ присутствіи, отвернулся и положилъ руки въ карманы)... Je vous demande bien pardon, mon cher, сказалъ онъ съ при- нужденной улыбкой, значительно понизивъ голосъ—С'est le mauvais côté de la médaille... Ну, хорошо, хорошо, продолжалъ онъ, не глядя на мужиковъ: — я прикажу... хорошо, ступайте. (Мужики не поднимались), — Ну, да вѣдь я ска- залъ вамъ... хорошо. Ступайте-же, я прикажу, говорятъ вамъ.

Аркадій Павлычъ обернулся къ нимъ спиной. — „Вѣчно неудовольствія“, проговорилъ онъ сквозь зубы и пошелъ большими шагами домой. Софронъ отправился вслѣдъ за нимъ. Земскій выпучилъ глаза, словно куда-то очень далеко прыгнуть собирался. Староста выпугнулъ утокъ изъ лужи. Просители постояли еще немного на мѣстѣ, посмотрѣли другъ на друга и поплелись, не оглядываясь, во свояси.

Часа два спустя я уже былъ въ Рябовѣ и вмѣстѣ съ Ан- падистомъ, знакомымъ мнѣ мужикомъ, собирался на охоту. До самого моего отѣзда Пѣночкинъ дулся на Софрона. За- говорилъ я съ Анпадистомъ о Шипиловскихъ крестьянахъ, о г. Пѣночкинѣ, спросилъ его не знаетъ- ли онъ томошняго бурмистра.

— Софрона-то Яковлича?... вона!

— А чтò онъ за человѣкъ?

— Собака, а не человѣкъ: такой собаки до самаго Курска не найдешь.

— А что?

— Да вѣдь Шипиловка только что числится за тѣмъ, какъ бишь его, за Пѣнкинымъ-то; вѣдь не онъ ей владѣетъ; Со- фронъ владѣетъ.

— Неужто?

— Какъ своимъ добромъ владѣетъ. Крестьяне ему кру-

280

гомъ должны; работаютъ на него словно батраки: кого съ обозомъ посылаетъ, кого куды... затормошилъ совсемъмъ.

— Земли у нихъ, кажется, немного?

— Немного? Онъ у однихъ Хлыновскихъ восемдесятъ десятинъ нанимаетъ, да у нашихъ сто двадцать; вотъ-те и цѣлыхъ полтораста десятинъ. Да онъ не одной землей промышляетъ: и лошадьми промышляетъ, и скотомъ, и дегтемъ, и масломъ, и пенькой, и чѣмъ-чѣмъ... Уменъ, больно уменъ, и богатъ-же, бестія! Да вотъ чѣмъ плохъ—дерется. Звѣрь— не человѣкъ; сказано: собака, песъ, какъ есть, песъ.

— Да чтò-жь они на него не жалуются?

— Экста! Барину-то что за нужда! недомокъ не бываетъ, такъ ему чтò? Да поди ты, прибавилъ онъ послѣ небольшаго молчанія: — пожалуйся. Нѣтъ, онъ тебя.... да, поди-ка.... Нѣтъ ужъ онъ тебя вотъ какъ того....

Я вспомнилъ про Антипа и разсказалъ ему, чтò видѣлъ.

— Ну, промолвилъ Анпадистъ: заўстъ онъ его теперь; заўстъ человѣка совсемъмъ. Староста теперь его забьетъ. Экой безталанный, подумаешь, бѣдняга! И за чтò терпитъ.... На сходѣ съ нимъ повзорилъ, съ бурмистромъ-то, не въ терпежъ знать пришлось.... Велико дѣло! Вотъ онъ его, Антипа-то, клевать и началъ. Теперь дозветъ. Вѣдь, онъ такой песъ, собака, прости Господи мое прегрѣшенье, знаетъ, на кого налечь. Стариковъ-то, что побогаче да посемейнѣй, не трогаетъ, лысой чортъ, а тутъ вотъ и расходился! Вѣдь онъ Антиповыхъ-то сыновей безъ очереди въ некруты отдалъ, мошенникъ безпардонный, песъ, прости Господи мое прегрѣшенье!

Мы отправились на охоту.

КОНТОРА.

Дѣло было осенью. Уже нѣсколько часовъ бродилъ я съ ружьемъ по полямъ и, вѣроятно, прежде вечера не вернул-ся бы въ постояный дворъ на большой Курской дорогѣ, гдѣ ожидала меня моя тройка, еслибъ чрезвычайно мелкій и хо-лодный дождь, который съ самаго утра не хуже старой дѣв-ки, неугомонно и безжалостно приставалъ ко мнѣ, не заста-вилъ меня наконецъ искать гдѣ-нибудь по близости хотя временнаго убѣжища. Пока я еще соображалъ въ какую сторону пойдти, глазамъ моимъ внезапно представился низ-кій шалашъ возлѣ поля, засѣяннаго горохомъ. Я подошелъ къ шалашу, заглянулъ подъ соломенный наметъ и увидалъ старика до того дряхлаго, что мнѣ тотчасъ-же вспомнился тотъ умирающій козелъ, котораго Робинсонъ нашелъ въ одной изъ пещеръ своего острова. Старикъ сидѣлъ на кор-точкахъ, жмурилъ свои потемнѣвшіе, маленькіе глаза и то-ропливо, но осторожно, на подобіе зайца (у бѣдняка не бы-ло ни одного зуба), жевалъ сухую и твердую горошину, без-престанно перекатывая ее со стороны на сторону. Онъ до того погрузился въ свое занятіе, что не замѣтилъ моего прихода.

— Дѣдушка! а дѣдушка! проговорилъ я.

282

Онъ пересталъ жевать, высоко поднялъ брови и съ усилі-
емъ открылъ глаза.

— Чего? прошамшилъ онъ осиплымъ голосомъ.

— Гдѣ тутъ деревня близко? спросилъ я.

Старикъ опять пустился жевать. Онъ меня не разслу-
шалъ. Я повторилъ свой вопросъ громче прежняго.

— Деревня?... да тобѣ что надо?

— А вотъ отъ дождя укрыться.

— Чего?

— Отъ дождя укрыться.

— Да! (Онъ почесалъ свой загорѣлый затылокъ.) Ну, ты,
тово, ступай, заговорилъ онъ вдругъ, безпорядочно разма-
хивая руками:—во... вотъ, какъ мимо лѣска пойдешь—вотъ
какъ пойдешь—тутъ-те и будетъ дорога; ты ее-то брось, до-
рогу-то, да все направо забирай, все забирай, все забирай,
все забирай... Ну, тамъ-те и будетъ Ананьево. А то и въ
Ситовку пройдешь.

Я съ трудомъ понималъ старика. Усы ему мѣшали, да и
языкъ плохо повиновался.

— Да ты откуда? спросилъ я его.

— Чего?

— Откуда ты?

— Изъ Ананьева.

— Чтò-жь ты тутъ дѣлаешь?

— Чего?

— Чтò ты дѣлаешь тутъ?

— А сторожемъ сижу:

— Да чтò ты стережешь?

— А горохъ.

Я не могъ не разсмѣяться.

— Да, помилуй,— сколько тобѣ лѣтъ?

— А Богъ знаетъ.

— Чай, ты плохо видишь?

— Чего?

— Видишь плохо, чай?

— Плохо. Бываетъ такъ, что ничего не слышу.

— Такъ гдѣ-жь тебя сторожемъ-то быть, помилуй?

283

— А про то старшіе знаютъ.

„Старшіе!” подумалъ я и, не безъ сожалѣнія, поглядѣлъ на бѣднаго старика. Онъ ощупался, досталъ изъ-за пазухи кусокъ чорстваго хлѣба и принялся сосать, какъ дитя, съ усиліемъ втягивая и безъ того впалыя щеки.

Я пошелъ въ направленіи лѣска, повернулъ на-право, забиралъ, все забиралъ, какъ мнѣ совѣтовалъ старикъ, и добрался наконецъ до большаго села съ каменной церковью въ новомъ вкусѣ, т. е. съ колоннами, и обширнымъ господскимъ домомъ, тоже съ колоннами. Еще издали, сквозь частую сѣтку дождя, замѣтилъ я избу съ тесовой крышей и двумя трубами, повыше другихъ, по всей вѣроятности жилище старосты, куда я и направилъ шаги свои, въ надеждѣ найдти у него самоваръ, чай, сахаръ и несовершенно кислыя сливки. Въ сопровождениі моей продрогшей собаки взошелъ я на крылечко, въ сѣни, отворилъ дверь, но, вмѣсто обыкновенныхъ принадлежностей избы, увидалъ нѣсколько столовъ, заваленныхъ бумагами, два красныхъ шкафа, забрызганныя чернильницы, оловянныя песочницы въ пудъ вѣсу, длиннѣйшія перья и прочее. На одномъ изъ столовъ сидѣлъ малый лѣтъ двадцати съ пухлымъ и болѣзненнымъ лицомъ, крошечными глазками, жирнымъ лбомъ и безконечными висками. Одѣтъ онъ былъ, какъ слѣдуетъ, въ сѣрый нанковый кафтанъ съ глянцемъ на воротникѣ и на желудкѣ.

— Чего вамъ надобно? спросилъ онъ меня, дернувъ кверху головою, какъ лошадь, которая не ожидала, что ее возьмутъ за морду.

— Здѣсь прикащикъ живетъ.... или....

— Здѣсь главная господская контора, перебилъ онъ меня. Я вотъ дежурнымъ сижу.... Развѣ вы вывѣску не видали? На то вывѣска прибита.

— А гдѣ-бы тутъ обсушиться? Самоваръ у кого-нибудь на деревнѣ есть?

— Какъ не быть самоваровъ, съ важностью возразилъ малый въ сѣромъ кафтанѣ: — ступайте къ отцу Тимофею, а не то въ дворовую избу, а не то къ Назару Тарасычу, а не то къ Аграфенѣ-птишницѣ.

284

— Съ кѣмъ ты это говоришь, болванъ ты этакой? спать не даешь, болванъ! раздался голосъ изъ сосѣдней комнаты.

— А вотъ, господинъ какой-то зашелъ, спрашиваетъ гдѣ-бы обсушиться.

— Какой тамъ господинъ?

— А не знаю. Съ собакой и ружьемъ.

Въ сосѣдней комнатѣ заскрипѣла кровать. Дверь отворилась, и вошелъ человѣкъ лѣтъ пятидесятіи, толстый, низкаго росту, съ бычачьей шеей, глазами на-выкатѣ, необыкновенно круглыми щеками и съ лоскомъ по всему лицу.

— Чего вамъ угодно? спросилъ онъ меня.

— Обсушиться.

— Здѣсь не мѣсто.

— Я не зналъ, что здѣсь контора; а впрочемъ, я готовъ заплатить...

— Оно, пожалуй, можно и здѣсь, возразилъ толстякъ: — вотъ, не угодно-ли сюда. (Онъ повелъ меня въ другую комнату, только не въ ту, изъ которой вышелъ.) Хорошо-ли здѣсь вамъ будетъ?

— Хорошо.... А нельзя-ли чаю со сливками?

— Извольте, сейчасъ. Вы пока извольте раздѣться и отдохнуть, а чай сею минутою будетъ готовъ.

— А чье это имѣнье?

— Госпожи Лосняковой, Елены Николаевны.

Онъ вышелъ. Я оглянулся: вдоль перегородки, отдѣлявшей мою комнату отъ конторы стоялъ огромный кожаный диванъ; два стула, тоже кожаныхъ, съ высочайшими спинками, торчали по объимъ сторонамъ единственнаго окна, выходившаго на улицу. На стѣнахъ, оклеенныхъ зелеными обоями съ розовыми разводами, висѣли три огромныя картины, писанныя масляными красками. На одной изображена была лягавая собака съ голубымъ ошейникомъ и надписью: „Вотъ моя отрада“; у ногъ собаки текла рѣка, а на противоположномъ берегу рѣки подъ сосною сидѣлъ заяцъ непомѣрной величины, съ приподнятымъ ухомъ. На другой картинѣ два старика Ęли арбузъ: изъ-за арбуза виднѣлся въ отдаленіи греческій портикъ съ надписью: „Храмъ Удовлетворенья“. На

285

третьей картинѣ представлена была полунагая женщина въ
лежачемъ положеніи en gaccourcī, съ красными колѣнямъ и
очень толстыми пятками. Собака моя нимало не медля, съ
сверхъестественными усилиями залѣзла подъ диванъ и, по-
видимому, нашла тамъ много пыли, потому-что разчихалась
страшно. Я подошелъ къ окну. Черезъ уліцу отъ господ-
скаго дома до конторы, въ косвенномъ направленіи лежали
доски: предосторожность весьма полезная, потому-что кру-
гомъ, благодаря нашей черноземной почвѣ и продолжитель-
ному дождю, грязь была страшная. Около господской усадь-
бы, стоявшей къ улицѣ задомъ, происходило, что обыкно-
венно происходитъ около господскихъ усадебъ: дѣвки въ по-
линялыхъ ситцевыхъ платьяхъ шныряли взадъ и впередъ;
дворовые люди брели по грязи, останавливались и задумчи-
во чесали свои спины; привязанная лошадь десятскаго лѣ-
ниво махала хвостомъ и, высоко задравши морду, глодала
заборъ; курицы кудахтали; чахоточные индѣйки безпре-
станно перекликивались. На крылечкѣ темнаго и гнилаго
строенія, вѣроятно бани, сидѣлъ дюжій парень съ гитарой и
не безъ удали напѣвалъ извѣстный романсъ:

„Э—я фа пасатыню удаляюсь
Ата прекрасныхъ седѣшенѣха мѣстъ“, и проч.

Толстякъ вошелъ ко мнѣ въ комнату.

— Вотъ вамъ чай несутъ, сказалъ онъ мнѣ съ пріятной
улыбкой.

Малый въ сѣромъ кафтанѣ, конторскій дежурный, распо-
ложилъ на старомъ ломберномъ столѣ самоваръ, чайникъ,
стаканъ съ разбитымъ блюдечкомъ, горшокъ сливокъ и связ-
ку болховскихъ котёлокъ, твердыхъ какъ кремень. Толстякъ
вышелъ.

— Что этó, спросилъ я дежурнаго: — прикащикъ?

— Никакъ нѣтъ-съ: былъ главнымъ кассиромъ-съ, а те-
перь въ главные конторщики произведенъ.

— Да развѣ у васъ нѣтъ прикащиковъ?

— Никакъ нѣтъ-съ. Есть бурмистеръ, Михайла Викуловъ,
а прикащика нѣту.

286

— Такъ управляющій есть?

Какъ-же, есть: нѣмецъ, Линдамандоль, Карло Кар-
лычъ; —только онъ не распоряжается.

— Кто-жь у васъ распоряжается?

— Сама барыня.

— Вотъ какъ!... Чтò-жь, у васъ въ конторѣ много наро-
ду сидитъ?

Малый задумался.

— Шесть человекъ сидитъ.

— Кто да кто? спросилъ я.

— А вотъ кто: сначала будетъ Василій Николаевичъ,
главный кассиръ; а то Петръ конторщикъ, Петровъ братъ
Иванъ-конторщикъ, другой Иванъ конторщикъ; Коскенкинъ
Наркизовъ, тоже конторщикъ, я вотъ,—да всѣхъ и не пе-
речтешь.

— Чай, у вашей барыни дворни много?

— Нѣтъ, не то, чтобы много....

— Однако, сколько?

— Человѣкъ, пожалуй, что полтораста набѣжить.

Мы оба помолчали.

— Ну чтò-жь, ты хорошо пишешь? началъ я опять.

Малый улыбнулся во весь ротъ, кивнулъ головой, схо-
дилъ въ контору и принесъ исписанный листокъ.

— Вотъ мое писанье, промолвилъ онъ, не переставая улы-
баться.

Я посмотрѣлъ; на четвертушкѣ сѣроватой бумаги кра-
сивымъ и крупнымъ почеркомъ былъ написанъ слѣдующій:

ПРИКАЗЪ.

Отъ главной господской домовой ананьевской конторы бур-
мистру Михайлѣ Викулову, № 209.

Приказывается тебѣ немедленно по полученіи сего розы-
скать: кто въ прошлую ночь, въ пьяномъ видѣ и съ непри-
личными пѣснями прошелъ по Аглицкому саду, и гувернан-
тку мадамъ Энжени француженку разбудилъ и обезпокоилъ?

287

и чего сторожа глядѣли, и кто сторожемъ въ саду сидѣлъ и
таковые безпорядки допустилъ? О всемъ вышепрописанномъ
приказывается тебѣ въ подробности развѣдать, и немедлен-
но конторѣ донести.

Главный конторщик Николай Хвостовъ."

Къ приказу была приложена огромная гербовая печать
съ надписью: „Печать главной господской ананьевской кон-
торы“, а внизу стояла приписка: „Въ точности исполнить.
Елена Лоснякова“.

— Это сама барыня приписала, что-ли? спросилъ я.

— Какъ-же-съ сами: онъ всегда сами. А то и приказъ дѣв-
ствовать не можетъ.

— Ну, чтò-жь вы бурмистру пошлете этотъ приказъ?

— Нѣтъ-съ. Самъ прійдетъ, да прочитаетъ. То есть, ему
прочтутъ; онъ, вѣдь, грамотѣ у насъ не знаетъ. (Дежурный
опять помолчалъ.) А чтó-съ, прибавилъ онъ, ухмыляясь: —
вѣдь хорошо написано-съ?

— Хорошо.

— Сочинялъ-то, признаться, не я. На то Коскенкинъ ма-
стеръ.

— Какъ?... Развѣ у васъ приказы сперва сочиняются?

— А какъ-же-съ? Не прямо-же на бѣло писать.

— А сколько ты жалованья получаешь? спросилъ я.

— Тридцать пять рублевъ и пять рублевъ на сапоги.

— И ты доволенъ?

— Извѣстно, доволенъ. Въ контору-то у насъ не всякій
попадаетъ. Мнѣ-то, признаться, самъ Богъ велѣлъ: у меня
дядюшка дворецкий служитъ.

— И хорошо тебѣ?

— Хорошо-съ. Правду сказать, продолжалъ онъ со вздо-
хомъ:—у купцовъ, на-примѣръ, то есть, нашему брату луч-
ше. У купцовъ нашему брату оченно хорошо. Вотъ къ намъ
вечоръ пріѣхалъ купецъ изъ Венева,—такъ мнѣ его работ-
никъ сказывалъ.... Хорошо, нѣча сказать, хорошо.

— А чтó, развѣ купцы жалованья больше назначаютъ?

288

— Сохрани Богъ! Да онъ тебя въ шею прогонитъ, коли ты у него жалованья запросишь. Нѣтъ, ты у купца живи навѣру, да на-страхъ. Онъ тебя и кормитъ, и поитъ, и одѣваетъ, и все. Угодишь ему,— еще больше дастъ.... Что твое жалованье! не надо его совсѣмъ.... И живетъ-то купецъ по простотѣ по русскому, по нашинскому: поѣдешь съ нимъ въ дорогу, — онъ пьетъ чай, и ты пей чай; что онъ кушаетъ, то и ты кушай. Купецъ.... какъ можно: купецъ не тò чтó баринъ. Купецъ не блажитъ; ну, осерчаетъ—побьетъ, да и дѣло съ концомъ. Не мозжитъ, не шпыняетъ.... А съ бариномъ бѣда! Все не по немъ: и то не хорошо, и тѣмъ не угодилъ. Подашь ему стаканъ съ водой или кушанье — „ахъ, вода воняетъ! ахъ, кушанье воняетъ!“ Вынесешь, за дверью постоишь да принесешь опять—„ну вотъ, теперь хорошо, ну вотъ, теперь не воняетъ“. А ужъ барыни, скажу вамъ, а ужъ барыни что!... или вотъ еще барышни!...

— Оедюшка! раздался голосъ толстяка въ конторѣ.

Дежурный проворно вышелъ. Я допилъ стаканъ чаю, легъ на диванъ и заснулъ. Я спалъ часа два.

Проснувшись я хотѣлъ было подняться, да лѣнь одолѣла; я закрылъ глаза, но не заснулъ опять. За перегородкой въ конторѣ тихонько разговаривали. Я невольно сталъ прислушиваться.

— Тэкъ-съ, тэкъ-съ, Николай Еремѣчъ, говорилъ одинъ голосъ:—тэкъ-съ. Эвтаго нельзя въ расчетъ не принять-съ; нельзя-съ, точно.... Гмъ! (Говорящій кашлянулъ.)

— Ужъ повѣрьте мнѣ, Гаврила Антонычъ, возразилъ голосъ толстяка:—ужъ мнѣ-ли не знать здѣшнихъ порядковъ, сами посудите.

— Кому-же и знать, Николай Еремѣчъ: вы здѣсь, можно сказать, первое лицо-съ. Ну, такъ какъ же-съ? продолжалъ незнакомый мнѣ голосъ:—чѣмъ же мы порѣшимъ, Николай Еремѣчъ? Позвольте полюбопытствовать.

— Да чѣмъ порѣшимъ, Гаврила Антонычъ? Отъ васъ, такъ сказать, дѣло зависимъ: вы кажется, не охотствуете.

— Помилуйте, Николай Еремѣчъ, чтó вы-съ? Наше дѣ-

289

ло торговое, купецкое; наше дѣло купить. Мы на томъ
стоимъ.

Николай Еремѣчъ, можно сказать.

— Восемь рублей, проговорилъ съ разстановкою толстякъ.

Послышался вздохъ.

— Николай Еремѣчъ, больно много просить изволите.

— Нельзя, Гаврила Антонычъ, иначе поступить; какъ передъ Господомъ Богомъ говорю, нельзя.

Наступило молчаніе.

Я тихонько приподнялся и посмотрѣлъ сквозь трещину
въ перегородкѣ. Толстякъ сидѣлъ ко мнѣ спиной. Къ нему
лицомъ сидѣлъ купецъ, лѣтъ сорока, сухощавый и блѣдный,
словно вымазанный постнымъ масломъ. Онъ безпрестанно
шевелилъ у себя въ бородѣ и очень проворно моргалъ гла-
зами и губами подергиваль.

— Удивительныя, можно сказать, зеленя въ нынѣшнемъ
году-съ, заговорилъ онъ опять: — я все халъ да любовался.
Отъ самаго Воронежа удивительныя пошли, первый сортъ-съ,
можно сказать.

— Точно зеленя недурны, отвѣчалъ главный конторщикъ:
да, вѣдь, вы знаете, Гаврила Антонычъ, осень всклчетъ, а
какъ весна захочетъ.

— Дѣйствительно такъ, Николай Еремѣчъ: все въ Бо-
жьей волѣ; совершенную истину изволили сказать.... А ни-
какъ вашъ гость-то проснулся-съ.

Толстякъ обернулся.... прислушался....

— Нѣтъ, спитъ. А впрочемъ можно, того....

Онъ подошелъ къ двери.

— Нѣтъ, спитъ, повторилъ онъ и вернулся на мѣсто.

— Ну, такъ какъ-же, Николай Еремѣчъ? началъ опять
купецъ: — надо дѣльце-то покончить.... Такъ ужъ и быть,
Николай Еремѣчъ, такъ ужъ и быть, продолжалъ онъ, без-
прерывно моргая: — двѣ сѣренькихъ и бѣленькую вашей ми-
лости, а тамъ (онъ кивнулъ головой на барскій дворъ) шесть
съ полтиною. По рукамъ, что-ли?

— Четыре сѣренькихъ, отвѣчалъ прикащикъ.

— Ну, три!

ч. 1.

19

290

— Четыре сѣренькихъ безъ бѣленькой.

— Три, Николай Еремѣчъ.

— Съ половиной три и ужь ни копѣйки меньше.

— Три, Николай Еремѣчъ.

— И не говорите, Гаврила Антонычъ.

— Экой несговорчивый какой, проборматалъ купецъ.
Этакъ я лучше самъ съ барыней покончу.

— Какъ хотите, отвѣчалъ толстякъ: — давно бы такъ.
Чтó, въ самъ дѣлѣ, вамъ безпокоиться?... И гораздо лучше!

— Ну полно, полно, Николай Еремѣчъ. Ужь сейчасъ и
разсердился! Я, вѣдь, эфто такъ сказалъ.

— Нѣтъ, что-жь въ самомъ дѣлѣ...

— Полно-же, говорятъ.... Говорятъ пошутилъ. Ну, возьми
свои три съ половиной, чтò съ тобой будешь дѣлать.

— Четыре-бы взять слѣдовало, да я, дуракъ, поторопил-
ся, проворчалъ толстякъ.

— Такъ тамъ, въ домѣ-то, шесть съ половиною-съ, Нико-
лай Еремѣчъ—за шесть съ половиной хлѣбъ отдается?

— Шесть съ половиной ужь сказано.

— Ну, такъ по рукамъ, Николай Еремѣчъ. (Купецъ уда-
рилъ своими растопыренными пальцами по ладони контор-
щика.) И съ Богомъ! (Купецъ всталъ.) Такъ я, батюшка
Николай Еремѣчъ, теперь пойду къ барынѣ-съ и объ себѣ
доложить велю-съ, и такъ ужь я и скажу: Николай Еремѣ-
ичъ, дескать, за шесть съ полтиною-съ порѣшили-съ.

— Такъ и скажите, Гаврила Антонычъ.

— А теперь извольте получить.

Купецъ вручилъ прикащику небольшую пачку бумаги,
поклонился, тряхнулъ головой, взялъ свою шляпу двумя
пальчиками, передернулъ плечами, придалъ своему стану
волнолобразное двишеніе и вышелъ, прилично поскрыпывая
сапожками. Николай Еремѣчъ подошелъ къ стѣнѣ и, сколь-
ко я могъ замѣтить, началъ разбирать бумаги, врученныя
купцомъ. Изъ двери высунулась рыжая голова съ густыми
бакенбардами.

— Ну, что? спросила голова: — все какъ слѣдуетъ?

— Все какъ слѣдуетъ.

291

— Сколько?

Толстякъ съ досадой махнулъ рукой и указалъ на мою
комнату.

— А, хорошо! возразила голова и скрылась.

Толстякъ подошелъ къ столу, сѣлъ, раскрылъ книгу, до-
сталъ щеты и началъ откидывать и прикидывать костяжки,
дѣйствуя не указательнымъ, но третьимъ пальцемъ правой
руки: оно приличнѣе.

Вошелъ дежурный.

— Что тебе?

— Сидоръ пріѣхалъ изъ Голоплекъ.

— А! ну, позови его. Постой, постой... Поди сперва по-
смотри, что тутъ, чужой-то баринъ, спитъ все, или про-
снулся.

— Дежурный осторожно вошелъ ко мнѣ въ комнату. Я по-
ложилъ голову на ягташъ, замѣнявшій мнѣ подушку, и за-
крылъ глаза.

— Спитъ, прошепталъ дежурный, вернувшись въ кон-
тору.

Толстякъ поворчалъ сквозь зубы.

— Ну, позови Спдора, промолвилъ онъ наконецъ.

Я снова приподнялся. Вошелъ мужикъ огромнаго роста,
лѣтъ тридцати, здоровый, краснощекій, съ русыми волоса-
ми и небольшой курчавой бородой. Онъ помолился на об-
разъ, поклонился главному конторщику, взялъ свою шляпу
въ обѣ руки и выпрямился.

— Здравствуй, Сидоръ, проговорилъ толстякъ, постуки-
вая щетами.

— Здравствуйте, Николай Еремѣчъ.

— Ну, чтó, какова дорога?

— Хороша, Николай Еремѣчъ. Грязновата маленько.
(Мужикъ говорилъ нескоро и негромко).

— Жена здорова?

— Что ей дѣется!

Мужикъ вздохнулъ и ногу выставилъ. Николай Еремѣчъ
заложилъ перо за ухо и высморкнулся.

19*

292

— Что-жь, зачёмъ прієхалъ? продолжалъ онъ спрашивать, укладывая клѣтчатый платокъ въ карманъ.

— Да слышь, Николай Еремѣчъ, съ насъ плотниковъ требуютъ.

— Ну что-жь, нѣтъ ихъ у васъ, что-ли?

— Какъ имъ не быть у насъ, Николай Еремѣчъ: дача лѣсная—извѣстно. Да пора-то рабочая, Николай Еремѣчъ.

— Рабочая пора! Тò-то, вы охотники на чужихъ работать, а на свою госпожу работать не любите.... Все едино!

— Работа-то все едино, точно, Николай Еремѣчъ.... да что....

— Ну?

— Плата больно.... того....

— Мало чего нѣтъ! Вишь, какъ вы избаловались. Поди ты!

— Да и то сказать, Николай Еремѣчъ, работы-то всего на недѣлю будетъ, а продержатъ мѣсяцъ. То матеріялу не хватитъ, а то и въ садъ пошлютъ дорожки чистить.

— Мало-ли чего нѣтъ! Сама барыня приказать изволила, такъ тутъ намъ съ тобой разсуждать нечего.

Сидоръ замолчалъ и началъ переступать съ ноги на ногу.

Николай Еремѣчъ скрутилъ голову на бокъ и усердно застучалъ костяжками.

— Наши.... мужики.... Николай Еремѣчъ.... заговорилъ наконецъ Сидоръ, запинаясь на каждомъ словѣ:—приказали вашей милости.... вотъ тутъ.... будетъ.... (Онъ запустилъ свою ручищу за пазуху армяка и началъ вытаскивать оттуда свернутое полотенцо съ красными разводами.)

— Что ты, что ты, дуракъ, съ ума сошелъ, что-ли? поспѣшно перебилъ его толстякъ.—Ступай, ступай ко мнѣ въ избу, продолжалъ онъ, почти выталкивая изумленнаго мужика:—тамъ спроси жену.... она тейѣ чаю дастъ, я сей-часъ прійду, ступай. Да небось, говорятъ, ступай.

Сидоръ вышелъ вонъ.

— Экой.... медвѣдь! пробормоталъ ему въ слѣдъ главный конторщикъ, покачалъ головой и снова принялся за щеты.