113

намърены унижать заслуги Сумарокова: онъ дѣ-
лалъ что могъ и умѣлъ, и за то ему снасибо чрезъ
восемьдесятъ лѣтъ.

Послѣ него театръ нашъ пробавлялся одними
переводами, до самого фонъ-Визина. Денисъ Ива-
новичъ фонъ-Визинъ представляетъ намъ лице
достойное вниманія и изученія. Онъ былъ сынъ
почтенныхъ и добродѣтельныхъ родителей, полу-
чилъ хорошее, по тогдашнему, воспитаніе въ Мо-
сковскомъ Университетѣ, обратилъ на себя вни-
маніе наставниковъ и начальниковъ необыкновен-
ными способностями, но, на бѣду себѣ, сдѣлался
извѣстенъ преимущественно рѣзкими и колкими
своими эпиграммами на дураковъ, невѣждъ и не-
годяевъ, сълѣдственно обратилъ на себя гнѣвъ и не-
годованіе значительнаго числа, и имѣя отъ приро-
ды доброе, чувствительное сердце, прослылъ злымъ
и опаснымъ человѣкомъ. Языкъ мой врагъ мой!
повторялъ онъ со многими другими. Онъ выросъ
въ правилахъ Христіанской Вѣры и чистой прав-
ственности, но, по вступлѣніи въ свѣтѣ, вошелъ
въ связи съ тогдашними умниками и модными
вольнодумцами, и сталъ было проповѣдовать ихъ
правила въ стихахъ и прозѣ, по послѣ образумил-
ся, вспомнилъ благіе совѣты своихъ родителей, и
почерпнувъ правила истинной нравственности изъ
глубины души своей, старался загладить и ис-
править заблужденія молодыхъ лѣтъ. Онъ нѣ-
сколько разъ ъздилъ за границу, и, въ письмахъ
изъ чужихъ краевъ, оставилъ намъ памятники
своего наблюдательнаго, остраго и здраваго ума.

II

8

114

Портреты тогдашних Французов, описанія раз-
ных частных случаев того времени остались
драгоцьным достояніем потомства. Ві моло-
дости своей видѣл онь Ломоносова, и пользовал-
ся его бесѣдою; потом был въ связяхъ съ Су-
мароковымъ, но не любилъ его, издѣвался надъ
его самолюбіемъ и тщеславіемъ, и передражни-
валъ его, читая свои комедіи. Въ Парижѣ былъ
онъ въ связи со всѣми тогдашними писателя-
ми и умниками, видѣлъ послѣднее торжество
Вольтера, и сбираясь посѣтить любимаго имъ Рус-
со, узналъ о неожиданной его кончинѣ. Вторич-
ное путешествіе, въ Италію, предпринималъ онъ
въ осьмидесятых годахъ, и по возвращеніи го-
товился блеснуть своими дарованіями и собран-
ными имъ свѣдѣніями. Параличъ лишилъ его
употребленія руки и отчасти языка, и въ этомъ
бѣдственном положеніи прожилъ онъ около ось-
ми лѣтъ, не могъ дѣятельно заниматься словес-
ностью, но восхищалъ и дивилъ всѣхъ свѣжестью
и оригинальностью своего ума. Пvilleнъ Ивановичъ
Дмитріевъ пишетъ, что видѣлъ его, осенью 1792
года, у Гаврила Романовича Державина. Фонъ-
Визинъ был душею разговора, и разсказывалъ,
при общемъ смѣхѣ, содержаніе новой трагедіи,
сочиненной его пріятелемъ, въ которой героиня,
въ концѣ піесы, умираетъ не отъ яду или кин-
жала, а отъ злой чахотки. Онъ обещалъ пріѣ-
хать на другой день, и привезть съ собою эту
трагедію, но въ слѣдующую ночь скончался. По-
слѣднимъ его произведеніемъ было начало Испо-

115

вѣди, въ которой онъ намѣревался изложить всю свою жизнь, описать все, что съ нимъ случалось въ свѣтѣ, не скрывая ни слабостей, ни пороковъ своихъ. Смерть прекратила его занятіе. У насъ остались полторы главы этой Исповѣди, чрезвычайно занимательныя. Очень жаль, что онъ не успѣлъ ея кончить.

Фонъ-Визинъ паписалъ первыя русскія комедіи, и долгое время единственныя. Первая его комедія, Бригадиръ, написанная имъ въ самыхъ молодыхъ лѣтахъ, имѣла успѣхъ необычайный. Авторъ долженъ былъ читать ее при Государынѣ Екатеринѣ II, при Наслѣдникѣ Павлѣ Петровичѣ, у всѣхъ вельможъ и значительныхъ людей. Эта комедія, въ самомъ дѣлѣ, изобилуетъ многими истинно комическими чертами, но, какъ мнѣ кажется, фонъ-Визинъ, сочиняя ее, имѣлъ въ виду не идеалы, а дѣйствительныя лица. И самъ онъ признавался, что снималъ свою бригадиршу Акулину Тимофеевну съ родительницы одной московской барышни, за которою тогда волочился. Комедія Бригадиръ, не имѣя большаго художественнаго достоинства, любопытна для насъ, какъ картина тогдашнихъ нравовъ, не весьма назидательныхъ, какъ собрание обращиковъ тогдашняго разговорнаго слога, который съ тѣхъ поръ до чрезвычайности перемѣнился. Въ комедіяхъ фонъ-Визина нахожу выраженія и обороты, которые слыхалъ я въ изустномъ разговорѣ въ моей молодости, и которые нынѣ совершенно вывелись. Пушкинъ умѣлъ превосходно угадать и выразить этотъ языкъ XVIII

116

вѣка въ своей Капитанской Дочкѣ. — Недоросль написанъ чрезъ двадцать лѣтъ послѣ Бригадира. Что между тѣмъ дѣлалъ фонъ Визинъ? Провелъ года два въ путешествіи, а остальное время въ вихрѣ большаго свѣта, въ гостилыхъ и пріемныхъ пельможъ и меценатовъ. Если и пынѣ званіе ликтератора не есть еще титло въ нашемъ обществѣ, и требуетъ къ тому еще чего-то посущественнѣе, то въ семидесятыхъ годахъ оно еще межѣе могло быть достаточно рекомендаціею для умнаго чело-вѣка. Сколько мы видимъ изъ преданій того вѣка, писатели, преимущественно стихотворцы, были, если не шутами, то потѣшниками и игрушками знатныхъ господъ, забавляя ихъ въ часы хандры и безсонницы. Не общій голосъ публики опредѣлялъ успѣхъ книги или театральной піесы, а ласковый взглядъ умнаго вельможи. Судьбу Недоросля рѣшилъ приговоръ Потемкина. Умри, Денисъ! сказалъ онъ автору, который въ коридорѣ дождался выхода его изъ ложи, и счастіе комедіи было сдѣлано безъ всякихъ дальнѣйшихъ околичностей. Потемкинъ былъ правъ: фонъ-Визинъ не писалъ ничего лучше, и Недоросль остается донынѣ на первой ст phaseii нашихъ комедій, хотя выведенные въ пемъ оригиналы давно уже вышли изъ моды. Нынѣ Простакова бранитъ мужа по-французски; Скоттипъ воспитываетъ не свиней, а мериносовъ; Митрофанъ играетъ не въ бабки, а на биліардѣ, и учитъ не часословъ, а Гегелеву Философію.

Прочитаемъ нѣ сколько сценъ изъ Недоросля.

117

Г-жа Простакова. Поди жъ, Ерем'евна, дай по-
завтракать ребенку. Въдь, я чаю, скоро и учители
прийдутъ.

Ерем'евна. Онъ уже и такъ, матушка, пять було-
чекъ скушать изволилъ.

Г-жа Прост. Такъ тебя жаль шестой, бестія? Вотъ
какое усердіе! изволь смотрѣть!

Ерем. Да во здравіе, матушка! Я въдь сказала это
для Митрофана же Терентьевича: протосковалъ до
самаго утра.

Г-жа Прост. Ахъ, мати Божія! Что съ тобою сдѣ-
лалось, Митрофанушка?

Митрофанъ. Такъ, матушка! Вчера послѣ ужина
схватило.

Скотининъ. Да видно, братъ, поужиналъ ты плотно.

Митр. А я, дядюшка, почти и вовсе не ужиналъ.

Простаковъ. Помнится, другъ мой, ты что-то ску-
шать изволилъ.

Митр. Да что! Солонины ломтика три, да подо-
выхъ, не помню пять, не помню шесть.

Ерем. Ночью то и дѣло испить просилъ. Квасу
цѣлый кувшинецъ выкушать изволилъ.

Митр. И теперь какъ шальной хожу. Ночь всю
такая дрянь въ глаза лѣзла.

Г-жа Прост. Какая же дрянь, Митрофанушка?

Митр. Да то ты, матушка, то батюшка.

Г-жа Прост. Какъ же это?

Митр. Лишь стану засыпать, то и вижу, будто
ты, матушка, изволишь бить батюшку.

Прост. (въ сторону) Ну, бѣда моя! сонъ въ руку!

Митр. (разнѣжась) Такъ мнѣ и жаль стало.

Г-жа Прост. (съ досадою) Кого. Митрофанушка?

118

Митр. Тебя, матушка: ты такъ устала, колотя ба-
тюшку.

Г-жа Прост. Обойми меня, другъ мой сердечный!
Вотъ сынокъ, одно мое утѣшеніе!

→·→·←

Скотининъ. Хлопотать я не люблю, да и боюсь.
Сколько меня сосѣди ни обижалп, сколько убытку ни
дѣлали, я ни на кого не билъ челомъ, а всякій убы-
токъ, чѣмъ за нимъ ходить, слеру съ своихъ же
крестьянъ; такъ и концы въ воду.

Простаковъ. То правда, братецъ: весь околотокъ
говоритъ, что ты мастерски оброкъ собираешь.

Г-жа Прост. Хоть бы ты насъ поучилъ, братецъ
батюшка, а мы никакъ не умѣемъ. Съ тѣхъ поръ,
какъ все, что у крестьянъ ни было, мы обобрали,
ничего уже содрать не можемъ. Такая бѣда!

Скот. Изволь, сестрица, поучу васъ, поучу; липшь
жените меня на Софьюшкъ.

Г-жа Прост. Неужели тебя эта дѣвчонка такъ по-
нравилась?

Скот. Нѣтъ, мнѣ нравится не дѣвчонка.

Прост. Такъ по сосѣдству ея деревеньки?

Скот. И не деревеньки, а то, что въ деревенькахъ,
то ея водится, и до чего моя смертная охота.

Г-жа Прост. До чего же, братецъ?

Скот. Люблю свиней, сестрица, а у насъ въ око-
лоткѣ такія крупныя свиньи, что нѣтъ изъ нихъ ни
одной, которая, ставъ на заднія ноги, не была бы
выше каждаго изъ насъ цѣлой головою.

Прост. Странное дѣло, братецъ, какъ родня на
родню походить можетъ! Митрофапушка нашъ весь
въ дядю. И онъ до свиней съизмала такой же охот-

119

никъ, какъ и ты. Какъ былъ еще трехъ лѣтъ, такъ бывало, увидя свинку, задрожитъ съ радости.

Скот. Это подлинно диковина! Ну, пусть, бра-
тецъ, Митрофанъ любптъ свиней для того, что онъ
мой племянникъ. Тутъ есть какоенибудь сходство:
да отъ чего же я къ свиньямъ то такъ сильно при-
страстился?

Прост. И тутъ есть же какое-нибудь сходство. Я
такъ разсуждаю.

Правдинъ. А ты, господинъ Кутейкинъ, не изъ
ученныхъ ли?

Кутейкинъ. Изъ ученыхъ, ваше высокородіе: семинаріи здѣшней епархіи. Ходилъ до риторики, да Богу изволившу, назадъ воротился. Полавалъ въ консисторію челобитье, въ которомъ прописалъ: «Такого де семинаристъ, изъ церковничьихъ дѣтей, убоясь бездны премудрости, просптъ отъ нея объ увольненіи.» На что и милостивая резолюція вскорѣ воспослѣдовала, съ отмѣткою: «Такого-то де семинариста отъ всякаго ученія уволить; писано бо есть: не мечите бисера предъ свиніями, да не попрутъ его ножами.»

Г-жа Прост. Да гдѣ нашъ Адамъ Адамычъ?

Ерем. Я и къ нему было толкнулась, да насилу унесла ноги: дымъ столбомъ, моя матушка! Задушилъ, проклятый, табачпщемъ. Такой грѣховодникъ!

Кут. Пустое, Ерем'евна! Нѣсть грѣха въ куреніи
табака. Во многихъ книгахъ разрѣшается: во псал-
тыри именно напечатано: «И злакъ на службу чело-
вѣкомъ.»

Правдинъ. Ну, а еще гдѣ?

120

Кут. И въ другой псалтыри напечатано то же.
У нашего протопопа маленька въ осьмушку; и въ той
то же.

Г-жа Прост. Какъ! это ты! ты, батюшка! гость
нашъ безцѣный! Ахъ, я дура безчетная! Да такъ
ли бы пало было встрѣтить отца роднаго, на кото-
раго всл надежда, который у насъ одинъ, какъ по-
рохъ въ глазъ. Батюшка! прости меня: я дура. Обра-
зумиться не могу. Гдѣ мужъ? Гдѣ сынъ? Какъ въ
пустой домъ пріѣхалъ! Наказаніе Божіе! Всѣ обезу-
мѣли. Дѣвка! дѣвка! Палашка! дѣвка!

Ерем. Чего изволилъ?

Г-жа Прост. А ты развѣ дѣвка, собачья ты дочь?
Развѣ у меня въ домъ, кромѣ твой скверной харп, и
служанокъ нѣтъ! Палашка гдѣ?

Ерем. Захворала, матушка; лежитъ съ утра.

Г-жа Прост. Лежитъ? Ахъ, она бестія! Лежитъ!
Какъ будто она благородная!

Ерем. Такой жаръ рознялъ, матушка; безъ умолку
бредитъ.

Г-жа Прост. Бредитъ, бестія? Какъ будто благо-
родная!

Теперь намъ все это кажется натянутымъ и
преувеличеннымъ, но въ то время, когда псалъ
фонъ-Визинъ, это было очень близко къ натурѣ.
Сказываютъ, что въ одномъ изъ первыхъ пред-
ставленій Недоросля, когда весь партеръ, кресла
и ложи помирали со смѣху, одинъ армейскій
маіоръ сидѣлъ на своемъ мѣстѣ пресеріозно, и не
показывалъ ни малѣйшаго участія въ писѣ. Какъ

121

вы можете оставаться равнодушными при этихъ забавныхъ сценахъ? спросилъ у него сосѣдъ. «Чему тутъ смѣяться? отвѣчалъ маіоръ съ досадою: такъ у насъ водится.» Фонъ-Визина упрекаютъ въ томъ, что эти комическія сцены смѣшаны у него съ серіозными, въ которыхъ действующія лица преутомительно толкуютъ о правственности и о прочемъ. Это было данію требованіямъ вѣка. Карамзинъ, бывшій въ первомъ представленіи Недоросля, сказывалъ мнѣ, что сцены комическія возбуждали въ зрителяхъ мимолетный смѣхъ, а серіозныя обращали на себя все вниманіе публики, которая въ то время любила такія разглагольствія на сценѣ, особенно если они были наполнены колкими замѣчаніями на свѣтскіе обычаи и слабости того времени. — Разумѣется, если мы станемъ разбирать комедіи Фонъ-Визина по всѣмъ правиламъ, онъ окажутся въ многомъ недостаточными: предоставимъ это другимъ, а сами, наслаждаясь красотами ихъ, почтимъ память автора искреннимъ уваженіемъ и благодарностію.

Всѣдъ за комедіями Фонъ Визина явились комедіи Княжнина. Изъ нихъ болѣе прославились двѣ, Хвастунѣ и Чудаки, потому что написаны были стихами, умными, острыми и, по-тогдашнему, очень хорошими. Въ этихъ комедіяхъ много комическаго, много забавнаго, много остраго, но много и невролтностей, много смѣлыхъ заимствованій у Французовъ. Гдѣ у пась тѣ французскіе лакеи, которые служатъ своимъ господамъ адъютантами и совѣтниками, подра-

122

жаютъ имъ и въ шалостяхъ и въ волокитствѣ,
и наставляютъ тамъ, гдѣ господскій умъ станетъ
въ тупикъ? Это вещь, существовавшая только во
Франціі. Достойно вниманія еще, что, по какому-
то немѣкому преданію и условію, наше прекрас-
ное русское обыкновеніе называть людей по от-
честву, считалось встарину низкимъ и неприлич-
нымъ на сценѣ: вмѣсто нынѣшнихъ Александра
Андреевича, Софьи Павловны, являлись на сценѣ
Стародумы, Прелесты, Милоны, Честоны, Верхо-
леты, Прілты — о которыхъ можно было ска-
зать: по шерсти собачкѣ и кличка дана. Имена
съ отчествомъ предоставлялись только самымъ
низкимъ лицамъ: бригадиршѣ Акулинъ Тимофеев-
нѣ, недорослю Митрофану Терентьевичу. Оставивъ
въ сторонѣ недостатки и странности, принадле-
жавшія тогдашнему времени, и забывъ, что откуда
заимствовано, прочитаемъ одну сцену Хвастуна.

Полистъ.

О скучный дяди вдъ! Нечаянный пріѣздъ!
Сълой нашъ Простодумъ свалился будто съ звѣздъ.
Онъ шелъ за мной... его давно мы не видали,
И гостя этого отнюдь не ожидали...
Боюся, чтобы онъ Полиста не узналъ,
И чтобы напередъ слуги не потазалъ
За шалость своего племянника въ задатокъ.
Уже давно отвыкъ отъ русскихъ я ухватокъ,
Которы бѣдныхъ слугъ столь тягостны бокамъ.
Однако передъ нимъ пріосамлюсь и самъ.
Какъ баринъ нарлень, могу я притвориться,
Что я, не я... А вотъ ужъ онъ и самъ валится.

123

## Простодумкъ.

Такъ! это плутъ Полистъ, племянниковъ слуга.
Нѣтъ, кажется... тесла у этого нога,
Весь золотомъ облитъ, спесивъ и рыжій волосъ

### Полистъ.

Что вамъ угодно?

## Простодумкъ.

Такъ, Полистовъ это голосъ.

Полистъ! здоровъ ли ты?

### Полистъ. (дразнитъ)

Полистъ, здоровъ ли ты?

Какія въ голову вселились вамъ мечты?

И къмъ я вамъ кажусь?

## Простодумкъ.

Какое вижу сходство!

Прости, коль ваше я обидѣлъ благородство:

Вы Верхолетовымъ казались мнѣ слугой.

### Полистъ.

Кто этотъ Верхолетъ? И кто ты самъ такой?

## Простодумкъ.

Племянникъ онъ, а я ему ближайшій дядя.

Дивлюся, на твою высоку милость глядя;

Во вѣкъ не видывалъ я двухъ сходнѣе рожъ.

Племянниковъ слуга во всемъ на васъ похожъ;

Замашки тѣ жъ, лице, не погнѣвися, то же;

Лишь только десять лѣтъ назадъ онъ былъ моложе,

Да черны волосы; еще жъ не такъ одѣтъ,

Еще жъ — великій плутъ....

### Полистъ. (съ досадой)

Довольно сихъ примѣтъ

Оставьте грубости не нынѣшняго вѣка;

Онѣ вредятъ ушамъ честнаго человѣка.

124

Узнай, старикъ, узнай: кто прежде звался плютъ,
Того уже теперь искусствикомъ зовутъ.

## Простодумкъ.

Въ деревни живучи, мы вашихъ модъ не знаемъ,
Безъльниковъ всегда плютами называемъ;
Вотъ такъ у насъ въ глупи. Да дѣло не о томъ.
Сказали, Верхолетъ свой здѣсь имѣетъ домъ.
Вы это знаете?

## Полистъ.

Я вѣдалъ бы конечно,
Но я не слыхывалъ.....

## Простодумкъ.

Жалѣю я сердечно.

Къ слугѣ было его привезъ я добрУ вѣсть;
Да вплио будетъ мнѣ ее назадъ отвезть.
Вѣсть эта не плоха, довольно серебрила,
Обрадовала бы она весьма Полиста.

## Полистъ. (останавливая его)

А! а! Полиста, вы позволили сказать?
Авось-либо о немъ могу я толкъ вамъ дать.
Мнѣ кажется, его, не знаю, какъ-то знаю.

## Простодумкъ.

Вамъ кстати ль знать слугу! Я васъ не унижаю
Знакомствомъ таковымъ, и върить не хочу.....

## Полистъ.

Я не способъ, и мнѣ всѣ люди по плечу.
Полистъ известенъ мнѣ, и я вамъ въ томъ божуся,
И можетъ быть, его представить обязуется....
Да что вы привезли?

## Простодумкъ.

Въ наслѣдство сто рублей.

125

Полистъ. (съ радостью)

Что слышу я! Да кто жъ, по милости своей,
Оставя злѣшній свѣтъ. Полисту сдѣлалъ дружбу?

Простодумъ.

Старуха, тетушка его, которой службу
Я буду помнить ввѣкъ, оставила ему
По смерти всю свою накопленну суму.
Хоть милости такой плють этотъ не достоянъ,
Но въ совѣсти своей не буду я спокоенъ,
Когда я теткпныхъ деньжонокъ не отдамъ.
Я знаю, пьяница Полистъ.....

Полистъ.

Не стыдно ль вамъ
Такою клеветой злословить добродѣтель?
Я самъ, сударь, всегда бываłъ тому свидѣтель,
Какъ онъ по улицамъ чивнехонько плетъ,
Какъ прямо онъ себя, какъ вѣжливо ведетъ,
Ногами никогда онъ вензелей не пичшетъ,
А если о винѣ онъ какъ ибудь услышитъ,
Всегда наморщится, и прийдетъ тошпота.
Повѣрьте мнѣ: Полистъ лакесвѣ красота!
Моимъ слугамъ въ примѣръ всегда его я ставлю.....
Когда позволите, я дѣю все писравлю;
Отдайте деньги мнѣ, а я ему отдамъ,
И, можетъ быть, тотчасъ его....

Простодумъ.

Не стыдно ль вамъ
Въ дѣла чужихъ людей безъ просьбы ихъ мышаться?
Прощайте!

Полистъ. (останавливалъ его)

На часокъ. Ну, можно ль удержаться?
Скажите жъ мнѣ, за что вы гнѣвны на него?

126

## Простодумъ.

Скажите, нужда вамъ какая до того?

### Полистъ.

Я жалостливъ, до ссоръ я очень не охотенъ
И добрыхъ я людей мирить всегда заботенъ.

### Простодумъ.

Да я съ плутягами мириться не люблю:
Полисту прежде я ударовъ сто влеплю,
А тамъ и сто рублей отдамъ на томъ же мѣстѣ,
Охотно.

### Полистъ.

И того Полистъ получить двѣсти?
Онъ могъ бы сотнею одной доволенъ быть,
То есть, рублевою.

### Простодумъ.

Нѣтъ! Нѣтъ!

Полистъ. (подставя спину)

Извольте жъ бить.

### Простодумъ.

Проказить надо мной еще ты молоденекъ.

### Полистъ.

Удары палочны монхъ на выкупъ денегъ
Изволь отсчитывать, извольте: я Полистъ.

### Простодумъ.

Не вѣрю.

### Полистъ.

Я клянусь!... II вашей трости свистъ,
И молодецкое моей спины терпѣнье
Докажутъ, что въ рукахъ у васъ мое пмѣнье.
Всмотритесь: у меня Полистовъ глазъ, ротъ, носъ....

127

## Простодумъ.

Такого жъ вора видъ, да онъ черноволосъ.
Ты не Полистъ.

## Полистъ.

— Я — онъ и тѣломъ и душою!
Вотъ, что, Французы, вы надѣлали со мною!
Отъ желтой, сударь, ихъ причинныя муки
Такіе вышли мнѣ ужасные крюки.

Французамъ да чертямъ лишь можно такъ штукарить,
Чтобъ даже въ моду ввесть и пудру въ печкѣ жарить,
И ею волоса природны засыпать
На то, чтобъ не могли наслѣдника узнать.

Повѣрьте хоть бровямъ, природнаго остатку:

Онъ увѣрясъ васъ, рѣша сію загадку,
Что черенъ волосомъ я, какъ вновый тузъ;
А что я рыжъ кажусь, виновенъ въ томъ Французъ,
У коего муку мой баринъ покупаетъ,
Племянникъ вашъ.

## Простодумъ.

Вотъ какъ повѣса мой мотаетъ!

Я слышалъ, по уши онъ врютился въ долги?
Скажи, мошенникъ, мнѣ, скажи же, да не лги,

## Полистъ.

Скажите прежде, кѣмъ теперь я вамъ кажуся?

## Простодумъ.

Преплутомъ, наглецомъ!

## Полистъ.

Прекрасно! Я божуся,
Мнѣ обхожденіе пріятнѣй безъ чиновъ,
И всякій, ужасъ, мнѣ противенъ пустословъ.
Пусть незнакомые между собой чинятся,
А намъ, пріятелямъ, не далеко считаться.

128

Простодумъ.

Кто? Мы пріятели?

Полистъ.

А для чего жъ не такъ?

Или...

Простодумъ. (поднявъ трость)

Какъ смѣешь ты равняться мнѣ, дуракъ?

Полистъ.

Потише, господинъ, прокиснувшій въ деревнѣ;

Потише, говорю, въдѣ здѣсь вы не въ харчевнѣ:

Великій господинъ въ сихъ комнатахъ живетъ!

Здѣсь начинается невѣроятность. Простодумъ, ком-
торый очень хорошо понялъ и умно провелъ По-
листа, вдругъ становится самымъ легковѣрнымъ
простакомъ, въритъ всему, что разсказываютъ ему
Полистъ и баринъ его, хвастунъ, и тогда только
видитъ, что его обманываютъ, когда, въ концѣ пя-
таго акта, минимаго Графа отводятъ въ повсюшіо.
— Замѣтимъ странность тогдашняго слога, которая
осталась и въ изустной рѣчи нѣкоторыхъ стари-
ковъ; по крайней мѣрѣ, мнѣ случалось еще это
слышать. Низшій называлъ высшаго вы, но когда
хотѣлъ его о чемъ попросить, разжалобить, тронуть,
употреблялъ простодушное мѣръ, такъ точно какъ
и нынѣ, обращаясь кнapsмѣрѣ, въ торжествен-
ныхъ случаяхъ къ Высочайшимъ Особамъ, мы на-
зываемъ ихъ въ единственномъ числе, но здѣсь ви-
димъ условіе, принятое по уваженію къ благо-
родной древности; употребленіе же единственнаго

129

числа въ изустной бесѣдъ и въ простой перепискѣ,
было въ нравахъ и обычаяхъ народа. Примѣръ
этому видимъ и въ письмахъ Ломоносова къ Шу-
валову, и въ комедіяхъ того времени.

Комедія Чудаки имѣетъ тѣ же достоинства и
тѣ же недостатки, но въ ней болѣе картинъ совре-
менныхъ нравовъ. Въ ней являются приторно-
чувствительный юноша, одинъ изъ тѣхъ вздыха-
телей и плаксъ, которые развелись было у насъ
въ концѣ XVIII вѣка, и нынѣ остались только
въ комедіяхъ; мнимый философъ, который всю
мудрость полагаетъ въ грубости, неопрятности и
лѣни; старичокъ, который всѣмъ хочетъ услужить,
и не угодить ни на кого. Впрочемъ желаніе
автора представить на сценѣ нѣсколько разпород-
ныхъ чудаковъ, повредило единству и дѣйствію
цѣлаго. Притомъ и заимствованія изъ француз-
скихъ писателей здѣсь слишкомъ явны: одна сце-
на цѣликомъ переведена съ Трисотина и Вадіуса.
Княжнинъ написалъ еще нѣсколько изрядныхъ
комедій и оперъ въ прозѣ, которыя долго держа-
лись на нашей сценѣ. Первая русская комическая
опера (по нынѣшнему, водевиль) была Мельникъ,
удивительное по своему времени произведеніе бѣд-
наго поэта Аблесимова, сохранившееся на Рус-
скомъ Театрѣ понынѣ. Это былъ первый опытъ
въ своемъ родѣ, и чрезвычайно удачный. Княж-
нинъ подражалъ Мельнику своимъ Сбитенщикомъ,
но послѣдняя піеса не русская: это пародія Се-
вильскаго Цирюльника.

Въ одно время съ Княжнинымъ выступилъ на

II

9

130

сцену Ефимьевъ, сочинитель комедіи: Преступникъ отъ игры, или Братомъ проданная сестра, въ коморой, при многихъ невъроятностяхъ и противорѣчіяхъ, есть стихи рѣзкіе и умные. Достойна вниманія слабость человѣческая: поэтъ, начертавшій смѣлою рукою пагубныя слѣдствія карточной игры, въ послѣдствіи самъ сдѣлался ея жертвою!

Послѣ этого комедія наша долгое время была въ усыпленіи: слезливыя драмы Коцебу согнали ее съ Русскаго Театра. Въ 1806 году появились на сценѣ Модная Лавка и Урокъ Дочкамъ, Крылова, піесы, порожденныя тогдашними обстоятельствами, но достоинствомъ своимъ пережившія вре-мя, для котораго были написаны. Если бъ онъ были написаны стихами, стихами Крылова, то не сходили бы со сцены. — Упомянемъ объ одномъ драматическомъ твореніи, порожденномъ тогдаш-ними, обстоятельствами. Это комедія: Вѣсти, или Убитый живой, сочиненіе Графа Θ. В. Растопчина. Въ этой піесѣ не соблюдены правила комедіи, но она изобилуетъ оригинальными лицами и сверкаетъ неподдѣльнымъ русскимъ остроуміемъ.

Князь Шаховской написалъ нѣсколько комедій, имѣвшихъ успѣхъ на сценѣ, и, должно сказать, только на сценѣ. Выше сего говорили мы, что драматическій писатель долженъ знать и сцену, по условія сцены не могутъ быть единственными его руководителями. Сверхъ того вредить ему стараніе писать свою піесу такъ, чтобъ каждый изъ лучшихъ даннаго времени актеровъ имѣлъ въ ней приличную роль. Сойдутъ съ театра актеры,

131

съ ними сойдетъ и піеса. Между тѣмъ должны мы сказать, что многія піесы Князя Шаховскаго очень милы и забавны, особенно небольшія, комторыя онъ писалъ безъ дальнíchъ замысловъ и цѣлей. Комедіи: Новый Стернъ, Ссора, или Два сонъда, Своя Семья, водевили: Ломоносовъ и Встрѣча Незваныхъ принадлежатъ къ лучшимъ произведеніямъ нашей сценической литературы. Изъ большихъ комедій его лучше всѣхъ Аристофанъ и Пустодомы.

Въ это время, т. е. во второмъ десятилѣтіи ХІХ вѣка чувствительно очистился, упростился и облагородился языкъ драматическихъ произведеній въ стихахъ и прозѣ. Лучшіе стихи комедій принадлежатъ Н. И. Хмельницкому. Онъ не сочинялъ свои піесы, а большею частію переводилъ ихъ, но какъ переводилъ? Какъ человѣкъ съ дарованіемъ, съ умомъ и вкусомъ образованнымъ! Приведу одинъ монологъ изъ Воздушныхъ Замковъ. Слуга, Викторъ, выслушавъ своего барина, который сбирается открыть и завоевать неизвѣстный островъ, и сдѣлаться на немъ владыкою, говоритъ, оставшись одинъ:

Ну, — баринъ мой проказитъ не путемъ:
Онъ хочетъ сдѣлаться, бездѣлица, царемъ!
Вотъ мѣсто славное для мичмана въ отставкѣ!
Тогда бъ не грѣхъ царя... просить мнѣ о прибавкѣ
Сотняги лишней въ годъ. — Но, что ни говори,
А вѣрно не прыгнешь изъ мичмановъ въ цари.
Какъ въ голову войдетъ дурачество такое?

132

Вотъ я такъ, напримѣръ, оно совсемъ другое:
Я лотерейный взялъ дорогою билетъ,
И какъ не взять, когда увидѣлъ изъ газетъ,
Что скоро разыграть хотятъ часы съ лихими
Курантами, ну такъ, что не разстался бъ съ ними!
Рискнулъ — и за билетъ взнесъ кровныхъ пять рублей.
Въ сто тысячъ выигрышъ, да кто жъ себѣ злодѣй?
Сто тысячъ! Боже мой! въ твоей все это волѣ!
Пусть баринъ мой себѣ храбрится на престолѣ,
Да сто-то тысячъ ты пошли его слугѣ!
А подлинно бъ, онѣ пришли мнѣ по рукѣ.
Что, если бъ мнѣ... хоть часть досталася на долю...
Что сдѣлаю?... Тотчасъ я выкуплюсь на волю;
Тутъ въ службу, выслужусь, и черезъ годъ какъ разъ
Вдругъ Викторъ нашъ махнетъ въ четырнадцатый
классъ!

О, честолюбіе! оставь меня въ покой.
Нѣтъ, Викторъ; нѣтъ, мой другъ, затѣялъ ты пустое:
Изъ службы не всегда вѣдь выйдешь съ барышомъ.
Такъ, лучше... рѣшено: я сдѣлаюсь купцомъ,
Хоть третьей гильдіи, чтобы поменьше сумму
Съ имѣнія платить мнѣ въ городскую думу.
Тутъ я, благословясь, пущусь тотчасъ въ торги;
По лавочкамъ мои всѣ заплачу долги;
Потомъ куплю себѣ я домикъ презатѣйной,
Сперва въ полку, а тамъ, пожалуй, на Литейной.
Обзаведусь и — самъ женюся наконецъ...
И Саша мнѣ жена! II Викторъ ужъ отецъ!
И вотъ вокругъ меня цыпляточки, малютки;
Я стану говорить имъ сказки, прибаутки,
И въ счастьѣ проживу конечно до ста лѣтъ!...
Однако жъ посмотреть, здоровъ ли мой билетъ.
Гдѣ жъ онъ? Кой чортъ! Не то все въ руки попадаетъ.

133

Билеть! билетъ! — Меня по кожѣ подираетъ!
Ахъ, Боже мой!

Саша. (въѣгая)

Сейчасъ васъ баринъ приказалъ
Позвать къ себѣ.

Викторъ.

Я все билета не сыскалъ...
Безъ васъ, со мной ударъ убійственный случился!

Саша.

Да что же сдѣлалось?

Викторъ.

Супругъ вашъ разорился!
Что будетъ съ нашими несчастными дѣтьми?

→·←

Вотъ искусство слога! Эдѣсь говоритъ слуга,
человѣкъ не глупый, но и не образованный. Онъ
употребляетъ языкъ простой, натуральный, но
отнюдь не низкій и не подлый. — Вообще это
изящество и благородство съ простотою и есте-
ственностію есть отличительное качество драма-
тическихъ произведеній Хмельницкаго, къ сожа-
лѣнію не оригинальныхъ.

На нашемъ вѣку появилось въ Русской Драма-
тической Литературѣ произведеніе первостепеннаго
таланта, в-&mdash;ѣ оригинальное. Это Горе отъ ума,
незабвеннаго нашего Грибоѣдова, котораго умъ,
дарованія, благородство души и бѣдственная въ
цвѣтѣ лѣтѣ кончина, навсегда останутся памятны
благодарнымъ его соотчичамъ. Горе отъ ума есть
комедія единственная у насъ въ своемъ родѣ;

134

не смотря на всѣ умствованія и ухищренія кри-
тики, остается на первой степени, и врядъ ли
вскорѣ увидитъ совмѣстничество. Есть комедіи,
прекрасныя въ чтеніи, и скучныя на театрѣ; есть
комедіи, забавныя на сценѣ, и незанимательныя
въ книжкѣ. Есть еще піесы, которые, какъ Исто-
рія Елагина, славятся, ходя въ публикѣ руко-
писными, и теряютъ весь блескъ, всю славу свою,
показавшись въ печати. Комедія Грибоѣдова вы-
держала всѣ эти испытанія, и вышла изъ нихъ
съ торжествомъ. Она не была папечатана, и всѣ
Русскіе знали ее наизустъ; ее напечатали, и она
осталась любимымъ чтеніемъ публики. Она была
представлена на театрѣ, и возбудила общія ру-
коплесканія. Въ самомъ дѣлѣ, это первая коме-
дія, которая представила наши обычані, слабости
и недостатки, не въ преувеличенной, колоссальной
формѣ, а въ естественную величину, съ ногъ до
головы, въ которой мы нашли не слабые сколки
съ героевъ Моліера, Ренара и Коленъ д'Арле-
виля, а живые портреты нашихъ современниковъ.
И Фамусовъ и Чацкій, и Скалозубъ и Молчалинъ
списаны съ натуры. А этотъ негодяй Загорѣцкій,
котораго

Вездѣ ругаютъ,
А всюду принимаютъ!

А этотъ всесвѣтній другъ, глупый либерат,
Репетиловъ, эта энциклопедія невѣжества, хва-
стовства, подлости, услужливости и ханжества!
А эти бары, барыпи, барышни, — все это живо,
все дѣйствуетъ, все трудится для комедіи.

135

Стихи Горя отъ ума затвердились въ памяти
русской публики, какъ Моліеровы во Франціі:

Что за коммиссія, Создатель,
Быть взрослой дочери отцомъ!

Служить бы радъ, прислуживаться тошно.

Нѣтъ, я передъ родней, гдѣ встрѣтится, полэкомъ,
Сыщу ее на днѣ морскомъ.

При мнѣ служащіе чужіе, очень рѣдки,
Все больше сестрины, свояченицы дѣтки.

Какъ станешь представлять къ чинишку иль къ мѣ-
стечку,
Ну, какъ не порадѣть родному человѣку?

По мѣрѣ я трудовъ и силъ,
Съ тѣхъ поръ, какъ числюсь по архивамъ,
Три награжденья получилъ. —

Взманили почести и знатность! —

Нѣтъ-съ, свой талантъ у всѣхъ... — У васъ.... —

Два-съ:

Умѣренность и аккуратность.

Кто это тамъ, въ углу, вошли мы, поклонился? —

Пріезжій, Чацкій. —

Отставной? —

Да, путешествовалъ, недавно воротился. —

И холостой? —

Да, не желать. —

Князь! Князь! сюда, живѣе!

Къ намъ на вечеръ, въ четвергъ, проси скорѣе

136

Натальи Дмитревны знакомаго — вотъ онъ!

Вотъ тото дѣтки!

Имъ балъ, а батюшка пускайся на поклонъ.

Танцовщики ужасно стали рѣдки!,

Онъ каммеръ-юнкеръ? —

Нѣтъ! —

Богатъ? —

О нѣтъ! —

Князь! Князь! назадъ!

Выписывать ли далѣе? Выпишемъ всю комедію. Особенно богата рѣзкими чертами роль Реметилова, мастерски начертанный характеръ, коморый, кажется, уже начинаетъ пропадать у насъ и останется въ комедіи Горе отъ ума, какъ памятникъ бывшихъ нравовъ и обычаевъ.

Удивительно ли, что эта комедія подверглась пересудамъ, толкамъ, желчной критикѣ и безотчетной брани? Это судьба всѣхъ произведеній искусства, списанныхъ съ натуры: чѣмъ они ближе къ подлиннику, тѣмъ хуже ихъ авторамъ. Соглашаемся, что Горе отъ ума не есть комедія совершенная, образцовая, правильная. Въ ней нѣтъ общаго дѣйствія, нѣтъ завязки: это только собраніе занимательныхъ, близкихъ и схожихъ портретовъ. Даже языкъ этой піесы, живой, натуральный и свободный, подвергся упрекамъ — въ неправильности! Рѣдкій кто зналъ Русскій Языкъ такъ основательно, какъ Грибоѣдовъ; но могъ ли онъ карикатурныя лица своей комедіи заставить говорить такъ, какъ написана Исторія Государства Россійскаго? — Утверждаютъ, что въ Чац-

137

комъ онъ хотѣлъ представить самого себя. Это вздоръ: Грибоѣдовъ за границею былъ только въ Персіи, и никогда не находился въ положеніи Чацкаго. Разумѣется, что авторъ влагаетъ въ уста главнаго своего героя любимыя свои мысли и рѣчи, но изъ этого не слѣдуетъ, чтобъ онъ хотѣлъ выставить самого себя. Мнѣ кажется, что Грибоѣдовъ напрасно назвалъ свою комедію Горе отъ ума. Это заставило критиковъ многаго взыскивать съ Чацкаго. Назови онъ ее: День въ Москвѣ, Возвращеніе домой, и т. п., обошлось бы легче.

Но полно толковать и рядить о томъ, что истинно прекрасно и геніяльно! Ни одинъ изъ затѣйливыхъ критиковъ Грибоѣдова, ни одинъ изъ тѣхъ писателей, которыхъ они ему противопоставляютъ, не написалъ и не напишетъ во всю жизнь одного стиха, какихъ въ его комедіи множество!

Грибоѣдовъ имѣетъ у насъ ту важную заслугу, что онъ первый отважился выесть на сцену лица образованнаго нашего общества въ настоящемъ ихъ видѣ, и имѣлъ въ томъ совершенный успехъ. Во всѣхъ прежнихъ комедіяхъ нашихъ дѣйствуютъ французскіе Жеронты, Оргоны, Селимены и Лафлеры подъ русскими именами, или карикатуры низкихъ, необразованныхъ людей. Въ Горѣ отъ ума увидѣли мы лица, а не маски. Если бъ авторъ былъ еще въ живыхъ, мы могли бы сдѣлать ему нѣсколько замѣчаній, съ желаніемъ, чтобъ онъ ими воспользовался. Но вотъ минуло уже одиннадцать лѣтъ, что этотъ писатель, необыкновенный дарованіями и душевными своими

138

достоинствами, покоится въ могилѣ, сраженный вѣроломствомъ въ исполненіи своего долга. Память души и дѣлъ его никогда не изгладится въ Россіи, признательной къ достойнымъ сынамъ своимъ. Намъ, литераторамъ, остается изучать его произведеніе, указывать на красоты его, отдавать ему справедливость, и желать, чтобъ Грибоѣдовъ вскорѣ нашелъ себѣ у насъ достойнаго премника.

У насъ есть еще одна комедія, достойная вниманія и хвалы, Ревизоръ, Гоголя. Это, правда, собственно не комедія, а карикатура въ разговарахъ; дѣйствіе ея не ново, и притомъ несбыточно и невѣроятно; въ ней, съ начала до конца, нѣтъ ни одного благороднаго, возвышеннаго движенія, не только мысли; лица ея принадлежатъ къ числу самыхъ ничтожныхъ людей въ мірѣ: всѣ они, болѣе или менѣе, дураки или воры; обычаи и пріемы многихъ, особенно женщинъ, не настоящіе русскіе, а болѣе бѣлорусскіе; въ ней часто нарушаются правила вкуса и благопристойности; языкъ вообще неправильный и варварскій; но въ этой піесѣ столько ума, веселости, истинно смѣшнаго, удачно схваченнаго; выведенныя въ ней лица представлены такъ живо, рѣзко и натурально, что ее смотришь и перечитываешь всегда съ новымъ удовольствіемъ, серлясь на автора, что онъ написалъ только одну комедію, да и ту безъ рачительной обработки. Въ Ревизорѣ мастерски, и даже слишкомъ натурально, обрисовано особенно одно лице — это Осписъ, такъ, что одинъ критикъ совѣтовалъ называть комедію не Ревизоромъ, а

139

Осипомъ. Лучшее мѣсто въ комедіи монологъ голоднаго Осипа въ трактирѣ. Хороши еще Бобчинскій и Добчинскій, и просьба перваго изъ нихъ: «Прошу васъ покорнѣйше, какъ поѣдете въ Петербургъ, скажите всѣмъ тамъ вельможамъ разнымъ, сенаторамъ и адмираламъ, что вотъ, Ваше Сіятельство или Ваше Превосходительство, живетъ въ такомъ-то городъ Петръ Ивановичъ Бобчинскій. Такъ и скажите, что живетъ Петръ Ивановичъ Бобчинскій. Да если этакъ и Государю прийдется, то скажите и Государю, что вотъ молѣ В. И. В. въ такомъ-то городѣ живетъ Петръ Иванъ Бобчинскій.» — Прекрасно выражены понятія Городничаго о правахъ и наслажденіяхъ вельможъ: «Вѣдь почему хочется быть генераломъ? потому что случится, поѣдешь куда нибудь, фельдъегеря и адъютанты поскачутъ вездѣ впередъ: лошадей! И тамъ на станціяхъ никому не дадутъ, все дожидается, всѣ эти титулярные, капитаны, городничіе, а ты себѣ и въ усѣ не дуешь. Обѣдаешь гдѣ нибудь у губернатора, а тамъ, стой городничій! Вотъ что, канальство, заманчиво!»

Вообще вся комедія изобилуетъ блестками ума и комисма; при благоразумномъ употребленіи этихъ матеріяловъ, можно бъ было выкроить изъ нихъ не одну, а нѣсколько піесъ. И стоять ли провинціяльные подьячіе и другіе подобные негодяи, чтобъ человѣкъ съ умомъ и дарованіемъ долго на нихъ останавливался? У насъ ожидаютъ драматическаго писателя другіе, гораздо ингереснѣйшіе лица и характеры, которые смѣшны и по-

140

рочны не одними взятками и сплетнями. Надъем-
ся, что Г. Гоголь оправдаетъ ожиданія, возбуж-
денныя первыми произведеніями его превосходнаго
таланта. Его Ревизоръ останется, какъ Разбойни-
ки Шиллера, первымъ, несовершеннымъ опытомъ:
дарованіе, не умѣренное ни собственною, ни чу-
жею критикою, вылилось въ немъ въ безобраз-
ныя формы, а потомъ, встрѣченное и благора-
зумными похвалами, и строгими совѣтами, при-
няло лучшее направленіе, и явилось въ произ-
веденіяхъ вѣковыхъ и образцовыхъ. Чгителямъ
и безпристрастнымъ цѣнителямъ самородныхъ до-
стоинствъ Гоголя очень непріятно было читать
въ одномъ журналѣ критику, въ которой Ревизоръ
поставленъ былъ не только выше Горя отъ ума,
но и выше всѣхъ піесъ Моліера, названнаго тутъ
же поэтическимъ уродомъ, не художникомъ, че-
ловѣкомъ безмысленнымъ; въ которой все, до по-
слѣдняго слога, въ Ревизорѣ, превознесено до не-
бесъ, и самыя ошибки и несообразности названы
красотами. Это не похвала, а горькая насмѣшка
и надъ публикою, и надъ Гоголемъ, который самъ,
какъ человѣкъ умный, слѣдовательно скромный,
конечно никогда не думалъ, чтобъ фарсъ его,
написанный, какъ по всему видно, наскоро и
безъ дальнѣйшихъ требованій, могъ быть поста-
вленъ на одну полку съ Мизантропомъ, Тартю-
фомъ, Школою жепъ. Мы увѣрены, что Гоголь,
своими будущими произведеніями, займетъ почет-
ное мѣсто въ ряду нашихъ комическихъ писате-
лей, но это время еще не наступило, и сбивать

141

его съ толку такими критиками, хотя бъ даже самъ критикъ не видалъ, что смѣется надъ авторомъ и надъ публикою, право пе хорошо.

Вообще изъ этого обзора произведеній драматической литературы, можно видѣть, что у насъ еще нѣтъ ни одной вполнѣ образцовой комедіи: всѣ онѣ мѣстныя и частныя картины обычаевъ и недостатковъ людскихъ въ настоящую минуту, а не изображеніе человѣка, его сердца, слабостей, глупостей, странностей, пороковъ вообще; что и мѣстныя критики большею частію списаны съ людей низкаго круга, и потому вообще грязны и оскорбительны для благороднаго вкуса. А у насъ было бы что списать! Спросите у пріѣзжихъ иностранных, необжившихся еще съ нашими нравами, понятіями и обычаями. Они скажутъ вамъ, что въ Россіи есть много своего, оригинальнаго, самобытнаго, интереснаго, но намъ оно приглядѣлось отъ ежедневнаго въ немъ обращенія.

Мы не упоминаемъ здѣсь о новыхъ нашихъ комедіяхъ, или такъ называемыхъ, водевиляхъ, большею частію передѣланныхъ съ французскаго. Въ числѣ ихъ есть піески замысловатыя, умныя, забавныя, но едва ли одна изъ нихъ достойна назваться произведеніемъ искусства и таланта. Въ нихъ, для насущной забавы публики, расточается мѣдными деньгами капиталъ ума, который до размѣна могъ бы ходить, если не имперіялами, то серебряными рублями, и имѣть цѣну не только у насъ, но и за граціцею.

142

Заключимъ нынѣшнюю нашу бесѣду изъявленіемъ надежды, что, можетъ быть, въ какомъ либо уголку обширной, богатой дарованіями Россіи, можетъ быть, недалеко отъ насъ, можетъ быть, и въ нашемъ кругу, зрѣетъ талантъ, который подмѣтитъ, схватитъ и мастерскою рукою изобразитъ въ комедіи русскій бытъ, его свойства, особенности и причуды, и займетъ праздное мѣсто на Русскомъ Парнассѣ.

ОДИННАДЦАТОЕ ЧТЕНІЕ.

(1-го Марта.)

I.

Въ статьѣ о согласованіи словъ показали мы,
какимъ образомъ слова различныхъ свойствъ со-
гласуютъ формы свои, для указанія принадлеж-
ности одного къ другому. Это было стремленіе
словъ къ соединенію, къ слитію, къ подведенію
подъ одинъ уровень, родъ силы центрипетальной.
Теперь переходимъ къ изложенію управленія словъ,
т. е. къ показанію законовъ, которыми въ сло-
вахъ выражается противоположность, взаимное
отношеніе разнообразныхъ предметовъ и ихъ ка-
чествъ: это сила центрифугальная; здѣсь являют-
ся причины и необходимость противоборства по-
нятій, и средства подчиненія одного другому, сло-
вомъ, излагаются различныя отношенія подлежа-
щаго и сказуемаго, одного къ другому или къ
своимъ дополненіямъ.

144

Всякимъ отношеніемъ предполагается существова-
ваніе двухъ членовъ, изъ которыхъ одинъ есть неот-
носительный, управляющій послѣдующимъ; другой
относительный, подчиненный, управляемый предъ-
идущимъ. Въ отношеніяхъ: отецъ отечества, миръ
людямъ, дѣйствіе обманомъ, повѣсть о богатырѣ,
независимые члены суть: отецъ, миръ, дѣйствіе,
повѣсть; зависимые, или управляемые: отечества,
людямъ, обманомъ, о богатырѣ. При всякомъ отно-
шеніи должно быть указаніе его, или признакъ,
которымъ членъ независимый отличается отъ за-
висимаго. Это указаніе заключается иногда въ
расположеніи словъ: громъ прекращаетъ жаръ, и
жаръ прекращаетъ громъ. Здѣсь мѣсто показы-
ваетъ, что первое слово есть членъ независимый,
или именительный падежъ, а второе зависимый,
т. е. падежъ винительный. Во-вторыхъ, означает-
ся отношеніе падежами: отечества, людямъ, обма-
номъ; въ-третьихъ падежами съ предлогами: о
богатырѣ, звѣри въ лѣсу, солнце на небѣ. По сей
причинѣ падежи и предлоги могутъ быть названы
указателями отношеній, а послѣдующіе члены
дополненіями. Послѣдующій членъ одного отно-
шенія можетъ быть предъидущимъ другаго: Сынъ
моего друга читаетъ повѣсть о разореніи Трои. Впро-
чемъ, сколько бы ни слѣдовало отношеній одно
за другимъ, въ самомъ ихъ началѣ непремѣнно
долженъ быть членъ предъидущій, независимый.

Отношенія предметовъ вообще могутъ быть двоя-
кія, спокойныя и дѣйствующія. Первыя означаютъ
совокупность, связь, совмѣстное пребываніе пред-

145

метовъ, безъ движенія, безъ дѣйствія; напримѣръ:
листъ дерева, крыша дома, волосы на головѣ, хо-
зяинъ въ домъ, господинъ надъ слугами. Послѣднія,
дѣйствующія, выражаютъ отношеніе предмета къ
другому, являющееся въ силѣ, въ дѣйствіи, въ
движеніи: Мой братъ юдеть въ Москву. Солнце
грѣетъ землю. Другъ кланяется другу. — Первыя,
спокойныя, движенія могутъ быть двоякія: мы
воображаемъ предметъ или въ тѣсной связи съ
другимъ, въ непосредственной отъ него зависи-
мости; напримѣръ: хозяинъ сада, отецъ сына, или
принимаемъ въ разсужденіе случайную ихъ связь,
совмѣстное пребываніе; напримѣръ: хозяинъ въ
саду, отецъ съ сыномъ. Дѣйствующія отношенія
могутъ также быть двоякія: однимъ выражается,
что дѣйствіе предмета обращается на другой пря-
мо, непосредственно, напримѣръ: «Солнце грѣетъ
землю. Дѣвица читаетъ книгу.» Другимъ означает-
ся, что дѣйствіе простирается на предметъ не прямо,
происходитъ только въ пользу или во вредъ ему,
косвеннымъ образомъ: «Дѣвица читаетъ книгу се-
стрѣ. Яковъ подарилъ деньги брату.» Средину
между дѣйствующими и спокойными отношеніями
составляетъ отношеніе средства, или орудія: имъ
указывается на совмѣстное, совокупное пребыва-
ніе двухъ предметовъ, и въ то же время выра-
жается орудіе дѣйствія; напримѣръ: «Иванъ ри-
суетъ картину карандашемъ. Яковъ отдалъ мнѣ
деньги руками.»

Сіи различныя отношенія выражаются въ Рус-
скомъ Языкѣ слѣдующимъ образомъ: І. Независи-


II

10

146

мый, первый изъ предъидущихъ членовъ предложе-
нія, падежемъ именительнымъ: «Отецъ отечества.
Римъ палъ.» II. Отношенія зависимыя: 1. Спокойныя:
означающее непосредственную зависимость предмета,
происхожденіе, принадлежность, отношеніе дѣй-
ствія къ причинѣ, причины къ дѣйствію, части
къ цѣлому, цѣлаго къ части — падежемъ роди-
тельнымъ; напримѣръ: «другъ сына; господинъ се-
ла; дѣйствіе грома; начало грозы; толпа людей; вер-
шина горы.» Выражающее случайную связь пред-
метовъ, временное, совмѣстное ихъ пребываніе,
мѣсто, — падежами родительнымъ, творительнымъ
и предложнымъ, съ предлогами: «братъ у брата;
мужъ съ женою; господинъ въ сель.» 2. Дѣйствую-
щія: а) Прямое, непосредственное дѣйствіе на пред-
метъ, падежемъ винительнымъ: «Солнце грѣетъ
землю. Птица пьетъ воду.» б) Если дѣйствіе обра-
щается на предметъ не прямо, а только касается
его косвенно, неопредѣлительно, отрицательно,
сей падежъ замѣняется родительнымъ: «ишу слу-
чая; боюсь бѣды; не пью воды.» в) Движеніе въ
какое либо мѣсто, падежемъ винительнымъ съ
предлогомъ: «ѣду въ Нарву; сѣлъ на скамью.» г)
Совершеніе дѣйствія въ пользу или во вредъ пред-
мету личному или олицетворенному, падежемъ да-
тельнымъ: «Другъ мой угодный моему брату. Мой
сосѣдъ надоѣлъ всему городу.» д) Движеніе, въ из-
вѣстномъ направленіи, на извѣстномъ мѣстѣ, па-
дежемъ дательнымъ съ предлогомъ: «Онъ ёдетъ къ
отцу. Овцы бѣгаютъ по гугу.» 3. Среднее между
дѣйствующими и спокойными, отношеніе орудія,

147

средства, выражается падежемъ творительнымъ:
«ппшу перомъ; машу рукою; гляжу глазами.»

Звательный падежъ не входитъ въ составъ пред-
ложенія: онъ составляетъ въ рѣчи часть внос-
ную, не существенную, и предложеніе ни мало
не измѣняется, когда онъ въ немъ опущенъ; на-
примѣръ: «Слуга! подай свѣчу!» По сей причинѣ
этотъ падежъ всегда отдѣляется отъ прочихъ словъ
запятыми.

Который изъ сихъ падежей важнѣе прочихъ?
Во-первыхъ, именительный; во-вторыхъ, винитель-
ный. Этими двумя падежами выражаются двѣ
крайности отношеній: независимое спокойствіе,
и предметъ прямаго дѣйствія. Потомъ, по важ-
ности, слѣдуютъ падежи родительный, датель-
ный и творительный. Самыя слабыя, отдаленные
отношенія озпачаются падежами съ предлогами.

Части рѣчи, составляющія предъидущій членъ,
предложенія, называются управляющими, а соста-
вляющія послѣдующій членъ, управляемыми. Упра-
вляющія части рѣчи суть: во-первыхъ, глаголы съ
происходящими отъ нихъ другими частями рѣчи,
т. е. причастіями, дѣепричастіями, отглагольными
именами существительными, прилагательными и
нарѣчіями; во-вторыхъ, имена неотглагольныя, про-
исходящія отъ нихъ прилагательныя, числитель-
ныя и мѣстоименія. Части рѣчи перваго разряда,
т. е. глаголы и отглагольныя слова, могутъ упра-
влять другими во всѣхъ отношеніяхъ, спокойныхъ
и дѣйствующихъ, а послѣдняго только въ отно-
шеніяхъ спокойныхъ. Управляемыя части рѣчи

148

суть имена существительныя всѣхъ видовъ, и не-
окопчательпыя наклоненія глаголовъ.

Достойно замѣчанія, что слова получаютъ силу
управлять другими не столько отъ грамматической
своей формы, сколько отъ заключающагося въ
нихъ смысла. По сей причинѣ одно и то же сло-
во, принимаемое въ разныхъ значеніяхъ, имѣетъ
и въ управленіи другими словами различную си-
лу; напримѣръ: Должно слѣдовать добрымъ при-
мѣрамъ. Эта часть грамматики должна слѣдо-
вать за другою. Профессоръ говоритъ рѣчь. Вы го-
ворите о погодѣ. Я гоеорю съ пріятелемъ. Сегодня
 играютъ оперу. Вы играете въ шашки. Судьба иг-
 раетъ людьми. По той же причинѣ сила управленія,
 заключающаяся въ г.аголѣ, и зависящая отъ его
 смысла, не теряется при переходѣ его въ другую
 часть рѣчи, причастіе, дѣепричастіе, имя суще-
 ствительное, прилагательное, нарѣчіе; напримѣръ:
 надъюсь на Бога; надъясь на Бога; надъющійся на
 Бога; надежда на Бога; надежный на Бога; на-
 дежно на Бога; — соглашаюсь съ вами; соглашаю-
 щійся съ вами; соглашаясь съ вами; согласіе съ ва-
 ми; согласный съ вами; согласно съ вами.

Выше сего сказано, что свойство отношенія мо-
жетъ быть выражено мѣстомъ каждаго изъ члс-
новъ его, падежемъ безъ предюга, и падежемъ
съ предлогомъ. Первый случай бываетъ, когда
винительный падежъ сходенъ съ изменительнымъ;
напримѣръ: Солнце освѣщаетъ море. Переставьте
слова: Море освѣщаетъ солнце, смыслъ выйдетъ
вовсе противоположный. Совѣтусемъ избѣгать этого

149

способа, какъ недостаточнаго и сбивчиваго. Скажите: Море освящается солнцемъ — тутъ не будетъ обоюдности.

Считаю излишнимъ входить въ исчисленіе всѣхъ падежей и предлоговъ, въ различномъ ихъ зна- менованіи. Скажу только, что отношеніе упра- вляющихъ частей рѣчи выражается иногда посред- ствомъ двухъ предлоговъ: одинъ предлогъ присо- вокупляется къ управляющему глаголу, другой на- ходится предъ управляемымъ именемъ. Обыкно- венно предлоги бываютъ оба одни и тѣ же: вошелъ въ домъ; отвелъ отъ стѣны; доѣхалъ до рѣки; из- слѣдъ изъ книги; оторвалъ отъ дѣла. Но въ нѣко- которыхъ случаяхъ они разнятся: предъ глаголомъ воз, взо, предъ именемъ на: взошелъ на гору, вознесся на небо; вы, изъ: выгнанъ изъ дому; пере, чрезъ: перешелъ чрезъ воду; при, ко: пришелъ ко мѣнѣ; про, сквозь: прошелъ сквозь огнь и воду; произ, отъ: происходитъ отъ болѣзни; раз, на: разпѣзалъ на части. По этому не должно говорить: взѣхалъ во дворъ, взошелъ въ комнату, должно: взѣхалъ на дворъ; вошелъ въ комнату. Недавно одинъ много- глаголивый критикъ, въ возраженіе на мои сужде- нія о его косноязычіи, написалъ цѣлую книжку, и объявилъ въ газетахъ, что она приложена при его журналѣ. Могу заплатить ему за зло (безвред- ное) добромъ полезнымъ: совѣтую писать: прило- жена къ журналу, а не при журналѣ. Раздана при журналѣ — такъ, но приложена къ журналу.

Изложивъ общіе и главные законы управленія словъ, приступимъ къ исчисленію частныхъ пра-

150

вилъ и исключеній, начавъ съ главныхъ частей
предложенія.

Подлежащее въ предложеніи полагается въ па-
дежѣ именительномъ, напримѣръ: «Москва есть
столица. Сибирь богата. Море шумитъ.» Это пра-
вило существуетъ для всѣхъ языковъ, но въ Рус-
скомъ имѣетъ достойное примѣчанія исключеніе:
когда за подлежащимъ слѣдуютъ глаголы быть или
стать съ отрицаніемъ, или замѣнительное нарѣчіе
ничь, подлежащее переходитъ въ падежъ роди-
тельный: «Брата моего нѣтъ дома. Денегъ у него не
было. Хлѣба вамъ не будетъ. Кроваваго вина не
станетъ.» Нѣкоторые утверждаютъ, что подлежа-
щее переходитъ и въ дательный падежъ; напри-
мѣръ: «Тебѣ должноѣхать. Дѣтямъ надобно погу-
лять. Мне хочется пить.» Нѣтъ! здѣсь подлежа-
щее заключается въ неокончательныхъ наклоне-
ніяхъ глаголовъ: ъхать (должно тебѣ) погулять
(надобно дѣтямъ), пить (хочется мнѣ). Въ датель-
номъ падежѣ употребленъ здѣсь предметъ дѣй-
ствія, а не подлежащее.

Сказуемое, т. е. выраженіе качества, придавае-
маго подлежащему, полагается также въ имени-
тельномъ падежѣ, напримѣръ: «Мой дядя старикъ.
Этотъ ученикъ лѣнивецъ. Тверь есть городъ.» Но если
сказуемымъ выражается не всегдашнее, непре-
мѣнное, а только случайное, временное свойство
подлежащаго, оно полагается въ падежѣ твори-
тельномъ: «Этотъ человекъ былъ солдатомъ. Этотъ
офицеръ скоро будетъ генераломъ. Должность моя
становится трудною.»

["151", "Какъ должно говорить: быть любиму или быть\nлюбимымъ? Послѣднее правильнѣе: «Тебъ хочется\nбыть (чѣмъ?) любимымъ.»", "Вотъ все, что слѣдовало сказать объ управле-\nніи главныхъ частей предложенія: остается ис-\nчислить законы управленія словъ, означающихъ\nобстоятельства главныхъ частей, а именно выра-\nженіе предмета дѣйствія, качества, количества,\nмѣста и времени.", "Глаголъ дѣйствительный переходящій (также причастіе и дѣепричастіе), выражая дѣйствіе под- лежащаго,PIOBIA> P> I<\n> 3H > r-< H < H < H < H < H <

152

стоилъ моего друга своей милости.» Въ этихъ слухаяхъ, т. е. послѣ глаголовъ исполнилъ и удостоилъ, можно употреблять и творительный падежъ: «исполнилъ землю славою, удостоилъ милостію.»

в) Дательный падежъ, означая предметъ личный или олицетворенный, въ пользу или во вредъ когортому дѣйствіе происходитъ, напримѣръ: «Мой братъ подарилъ книгу своему товарищу. Персія уступила Россіи Армянскую Область.»

г) Косвенный падежъ съ предлогомъ, означающій отдаленное сношеніе подлежащаго съ предметомъ, обстоятельство совокупности, цѣли, времени, мѣста и т. п. «Я читаю книгу отъ скуки, для забавы. Я купилъ книгу съ братомъ въ лавкѣ, у купца, за рубль, безъ торгу.»

Замѣняется же винительный падежъ слѣдующими:

а) Родительнымъ, когда глаголу предшествуетъ отрицательная частица не. «Художникъ не пишетъ картины. Я не покупалъ книгъ.» Это правило рѣшительное. Оно наблюдается и тогда, когда отрицаніе находится предъ глаголомъ, предшествующимъ управляющему глаголу: «Я не хочу пить вина. Не люблю терять денегъ.» Но съ этимъ не должно смѣшивать отрицанія, находящагося въ нарѣчіи или именп, предшествующемъ глаголу: Я не охотно принимаю лекарство. Онъ не всегда пьетъ воду. Мой братъ не охотникъ пить вино. Еще должно замѣтить, что это правило не имѣетъ мѣста тамъ, гдѣ отрицаніе относится не къ предмету дѣйствія, а къ смыслу цѣлаго предложенія или глаго-

153

ла: Я не сочиняю книгу, а перевожу ее. Винительный падежъ замѣняется родительнымъ, когда дѣйствіе глагола простирается на неопредѣленную часть предмета, когда выражается, что оно имѣетъ продолжаться малое время, не всегда, напримѣрь: «дай мнѣ хлѣба; выпей воды; одолжи мнѣ ножичка; достань мнѣ книги.» Во всѣхъ сихъ случаяхъ подразумѣвается нарѣчіе: нѣсколько, немного, мало, требующее родительнаго падежа. — Когда глаголъ означаетъ боязнь, опасеніе, надежду, ожиданіе предметовъ, еще не находящихся въ виду: «Воинъ жаждетъ славы. Юноша избѣгаетъ дурнаго общества. Бѣдный требуетъ помощи. Нищій простье милостыни. Чаю воскресенія мертвыхъ.»

б) Дательнымъ замѣняется винительный падежъ, когда глаголъ означаетъ дѣйствіе, происходящее въ пользу или во вредъ личному предмету, уগожденіе или противорѣчіе, приказаніе или запрещеніе, досаду или удовольствіе, пособіе или препятствіе: «Я возражаю противнику. Жаръ вредить здоровью. Начальникъ грозитъ подчиненному. Позвольте мнѣ сказать. Помогай блднымъ. Служи отечеству. Угождай роднымъ. Подражай хорошимъ примѣрамъ.»

в) Творительнымъ замѣняется винительный падежъ, когда глаголомъ означается презрѣніе, не годованіе или уваженіе, также обладаніе: «Человѣкъ дорожитъ своею честью. Наша губернія изобилуетъ льномъ. Не пренебрегай добрымъ совѣтомъ.»

г) Творительнымъ съ предлогомъ съ, означается взаимное дѣйствіе предметовъ: «Сосѣдъ враждаетъ

154

съ сосьдкою. Орловскал Губернія граничитъ съ Кур-
скою.»

Глаголы возвратные (моюсь, чешусь), въ которыхъ
винительный падежъ замѣняется мѣстоименіемъ
ся, принимаютъ падежъ творительный: «моюсь во-
дою, чешусь гребнемъ;» взаимные, творительный
съ предлогомъ съ: «дружусь съ сосьдомъ, ссорюсь
съ сосьдкою.» Другіе глаголы этого окончанія тре-
буютъ падежей по своему смыслу, какъ упомя-
нуто выше: «боюсь бѣды; добиваюсь толку, сты-
жусь грѣха; чуждаюсь людей; дивлюсь герою; жа-
луюсь начальству; нравлюсь дѣтямъ; удивляюсь
мужеству; мнѣ видится во снѣ; тебя такъ ка-
жется; мнѣ послышалось.»

Въ глаголахъ страдательныхъ падежъ винитель-
ный становится именительнымъ, а пменительный
превращается въ творительный; напримѣръ, изъ
предложенія: «Помѣщикъ выстроилъ этотъ домъ,»
происходитъ: «Этотъ домъ выстроенъ помѣщикомъ.
Гроза разрушила это дерево. — Это дерево разру-
шено грозою.» Изъ этого видно, что глаголы стра-
дательные принимаютъ падежъ творительный, но
какъ симъ падежемъ выражается при глаголѣ не
посторонній, а главный предметъ, дѣйствующій,
то онъ не только можетъ, но и долженъ быть
выраженъ, какъ при дѣйствительномъ глаголѣ па-
дежъ именительный. Напримѣръ, нельзя написать
просто: Изданная книга заслуживаетъ вниманіе пу-
блики. Выстроенный домъ обращаетъ на себя взоры
прохожихъ. Непремѣнно нужно дополнить, къемь из-
данная, къемъ выстроенный: Книга, изданная Смир-

155

динымъ, заслуживаетъ вниманіе. Впрочемъ допол-
неніе это можетъ состоять и изъ другаго падежа.
«Домъ, выстроенный на Невскомъ Проспектѣ, обра-
щаетъ на себя вниманіе прохожихъ.» Но дополненіе
это во всякомъ случаѣ необходимо.

Средніе глаголы, выражающіе дѣйствіе, не
переходящее на другой предметъ, не могутъ тре-
бовать падежа винительнаго. При нихъ выражает-
ся только отношеніе отдаленное, посредственное,
косвенными падежами: «сижу на стуль, хожу по
полю; гляжу на небо,» также упоминается орудіе:
«гляжу глазами; животныя дышать легкими; этотъ
человѣкъ живетъ неправдою; дитя спитъ крѣпкимъ
сномъ; эта помада пахнетъ розою.» Иногда глаго-
лы средніе становятся дѣйствительными отъ при-
соединенія къ нимъ предлоговъ: прогулять время;
отлежалъ бока; обошелъ домъ.

Сообщимъ теперь нѣсколько замѣчаній объ от-
дѣльныхъ и частныхъ уклоненіяхъ въ управленіи
словъ.

а) Глаголъ дарить употребляется двояко: да-
рить кому что, или дарить кого чѣмъ: «Иванъ по-
дарилъ Петру картину, и Иванъ подарилъ Петра
деньгами.» Въ одной пъснѣ встрѣчаются оба слу-
чая:

Не дари меня ты златомъ,
Подари лишь мнѣ себя.

Что правильнѣе? Правильно то и другое. Толь-
ко первый оборотъ употребляется, когда мы хо-
тимъ болѣе обратить вниманія на подаренную вещь.
Вельможа подарилъ своему управителю деревню. Вто-

156

рой преимуществуетъ, когда хотимъ болѣе ука-
зать на лице, получившее подарокъ и на самое
дѣйствіе: Вельможа подарилъ своего управля-
деревнею. Не дари меня золотомъ; похвали меня.

б) Происходящій отъ предъидущаго глаголъ бла-
годарить, принимаетъ за собою тѣкже и датель-
ный и винительный падежъ: «благодарю вамъ, бла-
годарю васъ за милость.» Первый случай встрѣ-
чается, когда при глаголѣ есть еще другое до-
полненіе: Благодарю Бога за милости.

в) Принадлежать употребляется съ дательнымъ падежемъ, когда означается обладаніе: «Алеутскіе Острова припадлежатъ Россіи.» Съ предлогомъ къ, выражая отношеніе части къ цѣлому: «Волга при- надлежитъ къ рѣкамъ россійскимъ.»

г) Слѣдовать — съ дательнымъ, когда зпа-
читъ послѣдованіе умственное, подражаніе: «слѣдо-
вать правиламъ чести; съ предлогомъ за и твори-
тельнымъ падежемъ, когда означаетъ слѣдованіе
физическое, порядокъ шествія: «дѣти слѣдуютъ за
отцемъ; за Нижегородскою Губерніею слѣдуетъ Ка-
занская.»

д) Глаголъ учить (и обучать) отличается отъ
всьхъ прочихъ тѣмъ, что при немъ личный пред-
метъ полагается въ винительномъ падежѣ, а пред-
метъ дѣйствія въ дательномъ: «Онъ учитъ брата
ариometикъ.»

е) Удовлетворять требуетъ падежа дательнаго
или винительнаго: перваго, когда предметъ дѣй-
ствія есть отвлеченный; втораго, когда онъ есть

157

личный: «удовлетворять просьбамъ, требованіямъ:
я удовлетворилъ чиновниковъ жалованьемъ.»

ж) Укорять, упрекать, попрекать, слагаются дво-
яко, съ винительнымъ и съ дательнымъ падежемъ:
«укорять человѣка или человѣку въ лѣности; по-
прекать сыну или сына.» Мнѣ кажется, что ви-
нительный падежъ здѣсь приличнѣе.

3) Испрашивать, въ видѣ несовершенномъ, тре-
буетъ падежа родительнаго: «испрашиваю вашего
разрѣшенія,» а въ совершенномъ, винительнаго: «онъ
испросилъ разрѣшеніе начальства.» Въ первомъ слу-
чаѣ этотъ глаголъ относится къ тѣмъ глаголамъ,
которые означаютъ ожиданіе чего-то неопредел-
наго, еще несуществующаго; во-второмъ, выра-
жаетъ дѣйствіе, обращающеся прямо на извѣст-
ный предметъ. По этому же правилу слѣдовало
бы употреблять и глаголъ заслуживать: «вашъ
помощникъ заслуживалъ похвалы; вашъ поступокъ
заслужилъ похвалу.» Но это правило еще не при-
нято.

и) Почитать имѣтъ при винительномъ падежѣ
еще творительный: «Онъ почитаетъ своего друга
великимъ писателемъ.» Иногда употребляется въ
этомъ случаѣ предлогъ за съ винительнымъ паде-
жемъ: «Всѣ почитали его за великаго полководца.»
Первый оборотъ правильнѣе. Послѣдній взятъ съ
французскаго: on le prenait pour un grand ca-
pitaine.

i) Произвесть, повысить, пожаловать, постричь,
сочиняются съ предлогомъ въ и съ падежемъ име-
нительнымъ: «его пожаловали въ офицеры;» иногда

158

и съ творительнымъ: «его пожаловали кавалеромъ.» Въ этихъ случаяхъ должно избѣгать непріятнаго и сбивчиваго стеченія двухъ творительныхъ падежей: «Онъ пожалованъ начальствомъ деньгами. Мой пріятель почитается вслѣмъ полкомъ храбрымъ офицеромъ.» Можно сказать: Начальство пожаловало его деньгами. Мой пріятель почитается во всемъ полку храбрымъ офицеромъ.

к) Глаголы, означающіе пособіе, солѣйствіе и т. п. (вспомоществовать, помогать, соревновать, споспѣшествовать), требуютъ падежа дательнаго: «содѣйствовать товарищу, помогать бъдняку;» когда же дополненіемъ выражается предметъ умственный, означающій цѣль, причину дѣйствія, употребляется дательный падежъ съ предлогомъ къ: «споспѣшествовать къ успѣху дѣла; содѣйствовать къ полученію потеряннаго.» Это происходитъ оттого, что здѣсь иногда случается необходимость въ другомъ дательномъ падежѣ: «содѣйствовать сосѣду къ полученію потеряннаго; помогать друзьямъ къ отысканію наслѣдства.»

л) Нѣкоторые глаголы сочиняются двояко, съ падежемъ винительнымъ и съ творительнымъ: «бросать камень, и бросать камень; вертѣть палку, и вертѣть палкою; трясти голову, и трясти головою; шевелить губы, и шевелить губами.» Въ первомъ случае болѣе обращается вниманія на предметъ дѣйствія; во второмъ, важенъ не столько этотъ предметъ, какъ самое дѣйствіе.

Неоднократно говорили мы, что неокончательное наклоненіе употребляется иногда вмѣсто имени

159

существительнаго въ подлежащемъ или сказуемомъ. «Молчать полезно. Долгъ твой терпѣть, вм. Молчаніе полезно. Долгъ твой терпѣніе.» Это наклоненіе можетъ быть и дополненіемъ глагола, выражающаго повелѣніе, запрещеніе, желаніе, боязнь, любовь, отвращеніе, начало, продолженіе и прекращеніе дѣствія; напримѣръ: желаю учиться; боюсь гулять; онъ любить шалить; прошу садиться; велю сказать; хочу спать; начинай работать; продолжай писать; перестань играть. Но глаголы, выражающіе дѣствіе физическое, не могутъ имѣть за собою неокончательнаго наклоненія. Нельзя сказать: вижу его ходить, слышу тебя пѣть.

Имена существительныя, происходящія отъ глаголовъ дѣствительныхъ, требующихъ падежа винительнаго, принимаютъ за собою падежъ родительный, въ имени, означающемъ и дѣствующій предметъ, и предметъ, дѣствію подлежащій: «крестьянинъ строить дождь: строеніе дома, строеніе крестьянина; солнце освящаетъ землю: освященіе солнца, освященіе земли,» но когда, при существительномъ отглагольномъ, выражаются оба предмета, дѣствующій полагается въ творительномъ падежѣ: «строеніе дома, крестьяниномъ; освященіе земли солнцемъ.» Имена отглагольныя, происходящія отъ глаголовъ, требующихъ падежа дательнаго, творительнаго, предложнаго, или другаго какого съ предлогомъ, требуютъ въ имени, означающемъ дѣствующій предметъ, падежа родительнаго, а въ предметъ, подвергающемся дѣствію, падежа, сочиняемаго съ глаголомъ: «благо-

160

дѣяніе человѣка; благодѣяніе человѣку; соревнованіе
умнаго писателя; соревнованіе умному писателю;
выговоръ начальника; выговоръ начальнику; прене-
бреженіе людей; пренебреженіе людьми; торжество
враговъ; торжество надъ врагами; басня Крылова;
басня о лисицѣ.

Имена отглагольныя, происходящія отъ дѣй-
ствительныхъ глаголовъ, означающихъ привер-
женность, любовь или ненависть, требуютъ въ
предметъ дѣйствующемъ падежа родителнаго, а
въ подвергающемся дѣйствію, падежа дательнаго
съ предлогомъ къ: «любовь народа; любовь къ оте-
честву; ненависть людей; ненависть къ людямъ;
милосердіе Бога; милосердіе къ врага.нѣ.»

Имена прилагательныя, происходящія отъ гла-
головъ или существительныхъ отглагольныхъ, тре-
буютъ тѣхъ же косвенныхъ падежей съ соотвѣт-
ствующими предлогами: «соотвѣтственный назна-
ченію; мстительный враг.нѣ.»

Въ языкѣ существуютъ нарѣчія, означающія,
въ совокупленіи съ самостоятельнымъ глаголомъ,
дѣйствіе или существованіе въ пользу или во вредъ
личному предмету, возможность или невозмож-
ность: эти нарѣчія требуютъ падежа дательнаго.
«Вамъ угодно кушать. Тебѣ непривлично играть въ
карты. Мне сегодня грустно. Жаль ему брата »
Сюда же относится дательный падежъ, полагае-
мый послѣ неокончательныхъ наклоненій: «быть
бѣдны; не видать мной моей родины.» Здѣсь подразу-
мѣвается: должно быть, не можно видеть родины.

161

Въ слѣдующемъ Чтеніи изложимъ средства выраженной обстоятельствъ качества, числа, времени и мыста.

## II.

Въ самомъ началѣ Чтеній о произведеніяхъ Русской Словесности, изложили мы обозрѣніе русскихъ пѣсень, лирическаго проявленія духа поэзіи во всякомъ народѣ. Вслѣдъ за пѣснями идутъ сказки. Человѣкъ сначала выражаетъ свои собственные я чувствованія, потомъ повѣствуетъ о событияхъ прежняго времени, дошедшихъ до него въ преданіи. Вездѣ и всегда люди охотно отдавали премущество случаямъ и лицамъ былаго времени предъ настоящимъ. Во всякомъ народѣ первообразъ добродѣтели, мудрости, храбрости является въ старцѣ, представляющемъ въ лицѣ своемъ события и характеры временъ славныхъ и геройскихъ. Тогда и небо было свѣтлѣе, и трава зеленѣе, и дѣвы красивѣе, и юноши статнѣе и сильнѣе. Мысль о томъ, что свѣтъ выражается, господствуетъ, вопреки умозрѣнію и опыту, съ начала міра. Такимъ образомъ родились сказанія о вѣкахъ героическихъ: это не чистыя выдумки, а повѣтствования о дѣйствительныхъ событияхъ, распространенные, дополненные и украшенныя воображеніемъ. Такимъ образомъ произошли пѣснопѣнія о Войнѣ Троянской и о странствіяхъ Улисса, приписываемыя слѣпцу Гомеру, но въроятно составившіяся въ самомъ народѣ изъ замысловатыхъ преданій старины. Рапсоды распѣвали ихъ, броя

II

11

162

изъ города въ городъ. Въ числѣ ихъ, вѣроятно,
былъ и Гомеръ, которому въ послѣдствіи при-
писали честь сочиненія, такъ какъ Америку Вес-
пуччи открытіе Новаго Свѣта. Потомъ семь горо-
довъ спорили о чести быть его родиною. Какъ
бы то ни было, Гомеръ или тѣ лица, кото-
рыя облечены симъ именемъ, остался отцемъ
и первообразомъ поэтовъ, донынѣ недостигну-
тымъ въ свѣтскихъ пѣснопѣніяхъ. Иліада есть
поэтическое повѣствованіе о важнѣйшемъ событиі
отечественной исторіи Грековъ, въ которомъ, по
тогдашнимъ понятіямъ, лично участвовали выс-
шія силы: отъ этого родилось опредѣленіе эпи-
ческой поэмы; отъ этого произошли условія и
требованія, которые съ глубокой древности пред-
лагаемы были всякому пѣснопѣнію въ этомъ родѣ.

Римляне противопоставили Иліадѣ Энеиду: это уже не проявленіе поэтической силы цѣлаго народа и вѣка, а искусственное создание одного превосходнаго поэта, жившаго въ вѣкѣ просвѣщенномъ, великолѣпномъ и уже совлекшемся древнихъ вѣрованій. Но и эта поэма была вполне національная, изображая подвиги и случаи жизни героя, положившаго, по преданіямъ, начало величію Италіи; она была и религіозная, вмѣшивая содѣйствіе боговъ въ труды и страданія смертныхъ.

Средніе Вѣки породили Данта. Въ его Боже-
ственной Комедіи представляются намъ тогда-
шія повѣрья, предразсудки, современныя автору
события въ свѣтѣ, и даже политическія мнѣнія.

163

Какъ въ Гомерѣ изображенъ намъ міръ греческій во время покоренія Трои, такъ въ Дантѣ видимъ міръ католическій, Европу въ XIII вѣкѣ; видимъ смѣшеніе понятій древнихъ, языческихъ, съ новыми, христіанскими. Въ поэмахъ Гомера является намъ міръ внѣшній, физическій, прекрасный, совершенный, въ который сходятъ сами боги, и пируютъ какъ смертные. Въ поэмѣ Данта человѣкъ, просвѣтлѣнный мыслію о безсмертіи души, видитъ близость преставленія Свѣта, и стремится духомъ въ обитель безсмертія. Вотъ предѣлъ и различіе поэзіи классической и романтической! Въ первой преобладаніе красоты земной, тлѣнной, преходящей; въ послѣдней торжество духа и жизни вѣчной.

Дѣйствительными романтическими поэмами были пѣснопѣнія Аріоста и Тасса, служащія первообразомъ новѣйшимъ рыцарскимъ повѣстямъ: въ нихъ, при вліяніи высшихъ силъ, является чудесно-волшебное новыхъ вѣрованій, храбрость, честь, любовь благородная, возвышенная, безкорыстная, порожденная прекрасною зарею новыхъ временъ, поэтическими вѣками рыцарства.

Въ числѣ эпическихъ поэтовъ романтическихъ занимаетъ отличное мѣсто Португалецъ Камоэнсъ, творецъ Лузіады, въ которой изображено открытие пути въ Восточную Индію Васкою де Гама. Въ этой поэмѣ смѣшаны самымъ страннымъ образомъ понятія христіанскія съ преданіями языческими, но она богата такими прекрасными картинами, написана такими изящными стихами, что

164

допынъ составляетъ наслажденіе всякаго Порту-
гальца, какого бы званія и образованія онъ ни
былъ.

Въ послѣдніе вѣки события Священной Исторіи
одушевили двухъ великихъ поэтовъ: Мильтонъ
воспѣлъ грѣхопаденіе людей; Клопштокъ иску-
пленіе ихъ Спасителемъ міра.

Франція не имѣла эпической поэмы. Вольтеръ
хотѣлъ загладить сей недостатокъ своею Генріа-
дою, и отнюдь не достигъ цѣли. Происшествія
новыя, исключительно принадлежащія Исторіи,
отсутствіе истиннаго одушевленія, нарушеніе прав-
доподобія, и искаженіе действительныхъ событий
— все это лишаетъ Генріаду правъ на почетное
мѣсто въ ряду другихъ эпическихъ поэмъ. Виро-
чемъ неуспѣхъ въ состязаніи съ Виргиліемъ и
Тассомъ не даетъ намъ права унижать поэта. Онъ
пріобрѣлъ славу въ другихъ родахъ.

Изъ поэмъ, исчисленныхъ нами, только пер-
выя, т. е. Гомеровы, могутъ назваться истинно
поэтическими, вдохновенными твореніямц. Всѣ про-
чія суть искусственныя, болѣе или мецѣе близкія
подражанія этпмъ первообразамъ. Всѣ онѣ вы-
кроены по формѣ, данной Гомеру, александрій-
скими справщиками. Между тѣмъ, духъ эпической
поэзіи возникалъ и въ другихъ странахъ и вѣкахъ,
независимо и самобытно. Такобы пѣснопѣнія, если
не древнихъ, то старинныхъ бардовъ и скальдовъ
шотландскихъ, появившіяся въ свѣтѣ въ полови-
нѣ XVIII вѣка, разукрашенныя издателемъ ихъ,
Макферсономъ, но въ самомъ дѣлѣ оригинальныя,

165

прекрасныя і драгоцьньныя въ исторіи хода ума
и воображенія рода человѣческаго. Такова ста-
ринная германская пѣснь о Нибелунгахъ, соста-
вленная, какъ и Гомеровы поэмы, изъ отдѣльныхъ
отрывковъ о похожденіяхъ героевъ стараго вре-
мени. Много было о ней споровъ и толковъ; то
лишь достовѣрно, что это самый драгоцѣнный и
оригинальный отрывокъ германской народной поэ-
зіи. Мы коснемся его, когда станемъ говорить о
балладахъ.

У насъ, на Руси, существуютъ сказки волшеб-
ныя и богатырскія, но онѣ едва ли оригинальныя.
Въ нѣкоторыхъ изъ нихъ, напримѣръ въ сказкѣ о
Бовѣ Королевичѣ, находятся явные признаки про-
исхожденія ея изъ Италіи или Франціи. Бова это
duc или chevalier de Beauvais; Гвидонъ, рыцарь
Гвидо; городъ Антонъ, Анкона. Илья Муромецт,
Соловей-разбойникъ, Баба-Яга и Змѣй-Горыничъ,
Алеша Поповичъ; Добрыня Никитичъ, напротивъ
того имѣютъ основаніе русское, и какъ въ ска-
заніяхъ Среднихъ Вѣковъ прославляли Карла Ве-
ликаго и его рыцарей, такъ въ памяти Русскихъ
сохранились Великій Князь Владиміръ и его витя-
зй. Мы не распространяемся объ этихъ остаткахъ
старины, не разобранныхъ, не очищенныхъ крити-
кою, и далеко не равняющихся внутреннимъ до-
стоинствомъ съ нашими народными пѣснями, а
взглянемъ на сказанія, смѣшанныя съ Исторіею,
или непосредственно изъ нея заимствованныя. Осно-
вители Государства Россійскаго, норманскіе князья,
нѣтъ сомнѣнія, имѣли въ дружинѣ своей и скаль-

166

довъ, пѣвцовъ, сказочниковъ стариннаго Сѣвера.
Это сословіе исчезло, какъ и многія другія при-
надлежности язычества, при просвѣшеніи Русской
Земли Вѣрою Христіанскою, но пѣсни и сказанія
ихъ, очищеныя отъ языческихъ примѣтъ, и раз-
украшенныя мѣстами изъ писаній священныхъ,
остались въ устахъ народа и въ лѣтописяхъ. Г.
Полевой исчисляетъ нѣсколько такихъ сказаній,
или сагъ, въ древнемъ нашемъ лѣтописцѣ Несто-
рѣ; напримѣръ: завоеваніе Кіева Хозарами, убіе-
ніе Аскольда и Дира (разсказъ драматическій);
походъ Олега къ Царюграду (разсказъ эпическій);
поэтическая смерть Олега; походы Игоря, и мше-
ніе за смерть его; крещеніе Ольги; походы Свя-
тослава; исторія Рогнѣды Полоцкой; спасеніе
Бѣлгорода; походъ Мстислава на Касоговъ. Эти
поэтическіе разсказы рѣзко отдѣляются отъ вы-
писокъ нашихъ хронографовъ изъ Византійцевъ:
послѣднія просты, сухи, правдивы; стихотворныя
вставки преисполнены вымысловъ и сравненій.
Нѣкоторыя сказанія заимствованы прямо изъ сагъ
скандинавскихъ: таково повѣствованіе о смерти
Олега. Но самая полная сага, или поэма, того вре-
мени сохранилась у насъ въ Пьсни о походѣ Удьмі-
наго Князя Сльверскаго, Пгоря Святославича, на
Половцевъ.

Нѣкоторые критики наши хотѣли опровергнуть
подлинность и древность этой поэмы разными от-
рицательными доказательствами, но мы ссылаем-
ся на свидѣтельство Шлецера, Болтина, Карам-
зина и большей части новыхъ дѣлателей въ Рус-

167

ской Истории: они признают ее произведеніемъ
XIII вѣка, и темноты въ ней прописывают то-
му обстоятельству, что списокъ съ стариннаго
текста, теперь утраченнаго, сдѣланъ былъ не съ
надлежащимъ стараніемъ. Изъ всѣхъ выводовъ
достовѣрной и добросовѣстной критики явствуетъ,
что эта поэма есть неподдѣльное твореніе древней
Русской Словесности, родившееся во то время, ко-
гда догматами и формами Христіанства изгонялись
слѣды и примѣты язычества. Карамзинъ пола-
гаетъ, что эта пѣснь написана міряниномъ, ибо
монахъ не дозволилъ бы себѣ говорить о богахъ
языческихъ, и приписывать имъ дѣйствія сверхъ-
естественныя. Мнѣ кажется это неосновательнымъ.
Духовные очень часто, и въ недавнемъ време-
ни, въ поученіяхъ своихъ ссылались на авторовъ
языческихъ, и приводили баснословныя божества,
какъ фигуры риторическія. Поэма сія написана
южно-русскимъ языкомъ, которымъ говорили въ
XII вѣкъ въ Кіевѣ и Черниговѣ, но языкомъ
не простонароднымъ, а возвышеннымъ, поэтиче-
скимъ. Стихосложеніе въ ней тоническое, свой-
ственное древнимъ сказкамъ и пѣснямъ русскимъ.
Нѣкоторыя отдѣльныя мѣста и выраженія ея под-
верглись толкамъ критиковъ историческихъ, н) о
достоинствѣ цѣлаго, кажется, общее мнѣніе уже
утвердилось. Многіе наши прозаики и поэты пере-
водили ее на нынѣшній языкъ, и передѣлывали
по-своему. Лучшій изъ сихъ переводовъ изданъ,
въ прошломъ году, Господиномъ Деларю, но мы
не станемъ приводить его, а возьмемъ изложеніе

168

содержанія поэмы изъ Карамзина: оно проще и
ближе всѣхъ къ подлиннику.

«Игорь, Князь Сѣверскій, желая воинской славы, убѣждаетъ дружину итти на Половцевъ, и говорить: «Хочу переломить копіе свое на ихъ дальнѣйшихъ степяхъ, положить тамъ свою голову или шлемомъ испить Дону!» Многочисленная рать собирается: «кони ржутъ за Сулою, гремитъ слава въ Кіевъ, трубы трубятъ въ Новѣгородѣ, знаема развѣваются въ Путивлѣ: Игорь ждетъ милаго брата, Всеволода.» Всеволодъ изображаетъ своихъ мужественныхъ витязей: «Они подъ звукомъ трубъ повиты, концемъ копья вскормлены; пути имъ свѣдомы, ораги знаемы; луки у нихъ натянуты, колчаны отворены, сабли наточены; носятся въ полѣ какъ волки сѣрые; ишутъ чести самимъ себѣ, а князю славы.» Игорь, вступивъ въ златое стремя, видитъ глубокую тму предъ собою; небо ужасаетъ его грозою, звѣри ревутъ въ пустыняхъ, хищныя итицы станицами парятъ надъ воинствомъ, орлы клектомъ своимъ предвѣщаютъ ему гибель, и лисицы лаютъ на багряные щиты Россіянъ. Битва начинается; полки варваровъ сломлены; ихъ дѣвицы красныя взяты въ плѣнъ, злато и ткани въ добычу, одежды и наряды половецкіе лежатъ на болотахъ, вмѣсто мостовъ для Россіянъ. Князь Игорь беретъ себѣ одно багряное знамя непріятельское съ древкомъ сребрянымъ. Но идутъ съ юга черныя тучи или новые полки варваровъ: «Вѣтры, Стрибоговы внуки, вѣютъ отъ моря стрѣлами на воиновъ Игоре-

169

выхъ.» Всеволодъ впереди съ своею дружиною: «сыплетъ на враговъ стрѣлы, гремитъ о шлемы ихъ мечами булатными. Гдѣ сверкнетъ златой шишакъ его, тамъ лежатъ головы половецкія.» Игоръ спѣшитъ на помощь къ брату. Уже два дни цылаетъ битва, неслыханная, страшная: «земля облита кровію, усѣна костями. Въ третій день пали наши знамена: кроваваго вина не достало; кончили пиръ свой храбрые Россіяне, напоили гостей и легли за отечество.» Кіевъ, Черниговъ въ ужасѣ. Половцы, торжествуя, ведутъ Игоря въ плѣнѣ, и дѣвицы ихъ «поютъ веселыя пьесни на берегу синяго моря, звена русскимъ золотомъ.» Сочинитель молитъ всѣхъ князей соединиться для наказанія Половцевъ, и говоритъ Всеволоду III: «Ты можешь Волгу раскропить веслами, а Донъ вычерпать шлемами.» — Рюрику и Давиду: «Ваши шлемы позлащенные издавна обагряются кровію; ваши мужественные витязи ярятся какъ дикіе волы, уязвленные саблями каденными.» — Роману и Мстиславу Волынскимъ: «Литва, Ятвяги и Ноловцы, бросая на землю свои копья, склоняютъ головы подъ ваши мечи булатные!» — Сыновьямъ Ярослава Луцкаго, Ингварю, Всеволоду и третьему ихъ брату: «О вы, славнаго гнѣзда шестокрильцы! заградите поле врагу стрѣлами острыми.» Онъ называетъ Ярослава Галицкаго Осмо-мысломъ, прибавляя: «Сидя высоко на престолѣ златокованномъ, ты подпираешь Горы. Карпатскія желѣзными своими полками, затворяешь врата Дуная, отверзаешь путь къ Кіеву, пускаешь стрѣлы»

170

въ земли отдаленныя. Въ то же время сочини-
тель оплакиваетъ гибель одного кривскаго князя,
убитаго Литовцами: «Дружину твою, Князь, пти-
цы хищцыя пріодѣли крыльями, а звѣри кровь
ея полизали. Ты самъ выронилъ жемчужную ду-
шу свою изъ мощнаго тѣла чрезъ златое ожере-
лье.» Въ описаніи несчастнаго междуусобія вла-
дѣтелей россійскихъ и битвы Изяслава І съ Кня-
земъ. Полоцкимъ сказано: «На берегахъ Нѣмана
стелютъ они снопы головами, молотятъ цѣпами
булатными, вѣютъ душу отъ тѣла.... О времена
бѣдственныя! Для чего нельзя было пригвоздить
стараго Владиміра къ горамъ кіевскимъ!»... Ме-
жду тѣмъ супруга плѣннаго Игоря льетъ слезы
въ Путивлѣ, съ городской стѣны смотря вѣ чистое
поле: «Для чего, о вѣтеръ сильный! легкими кры-
лами своими навѣялъ ты стрѣлы ханскія на вои-
новъ моего друга? Развѣ мало тебя волновать
синее море и лелѣть корабли на зыбяхъ его?...
О Днѣпрѣ славный! ты пробилъ горы каменныя,
стремсявъ въ землю половинецкую; ты несъ на себѣ
ладіи Святославы до стана Кобякова: принеси же
и ко мнѣ друга милаго, да не шлю къ нему
утреннихъ слезъ моихъ въ синее море!... О солн-
це свѣтлое! ты для всѣхъ тепло и красно: почти
же знойными лучами своими изнурило ты воиновъ
моего друга въ пустынѣ безводной?»... Но Игорь
уже свободенъ: обманувъ стражу, онъ летить
на борзомъ конѣ къ предѣламъ отечества, стрѣ-
ляя гусей и лебедей для своей пищи. Утомивъ
коня, садится на ладію, и плыветъ Донцемъ въ

171

Россію. Сочинитель, мысленно одушевляя сію рѣ-
ку, заставляетъ оную привѣтствовать Князя: «Не
мало тебя, Донецъ, величія, когда ты лелѣешь
Игоря на волнахъ своихъ, стелешь мнѣ траву
мягкую на берегахъ сребряныхъ, одѣваешь меня
теплыми мглами подъ сѣнію древа зеленаго, охра-
няешь гоголями на водѣ, чайками на струяхъ,
чернѣтьми на вѣтрахъ.» Игорь, прибывъ въ Кі-
евъ, йдетъ благодарить Всевышняго въ храмъ
Пирогощей Богоматери, и сочинитель, повторивъ
слова Бояновы: «худо головѣ безъ плечѣ, худо
плечамъ безъ головы,» восклицаетъ: счастлива
земля и веселъ народъ, торжествуя спасеніе Иго-
рево! Слава князьямъ и дружинѣ!» Читатель ви-
дитъ, что сіе произведеніе древности ознамено-
вано силою выраженія, красотами языка живо-
писнаго и смѣлыми уподобленіями, свойственными
стихотворству юныхъ народовъ *.*»

Этимъ и кончилась наша старинная эпическая
поэзія. Различныя другія стихотворныя сказанія
о временахъ и подвигахъ Димитрія Донскаго и
Юанна III, не имѣютъ большаго достоинства, ни
въ отношеніи къ содержанію, ни по языку своє-
му: у насъ въ народѣ первенствовала поэзія ли-
рическая.

Ломоносовъ началъ эпическую поэму о жизни
и подвигахъ величайшаго Русскаго Царя, Петра,

* Исторія Государства Россійскаго. Томъ III, стр. 219 – 223.

172

написалъ только двъ пѣсни, и пересталъ. Великій
лирикъ почувствовалъ, что для поэтическаго изобра-
женія героя въ приличномъ ему видѣ, поэтъ дол-
женъ находиться въ иѣкоторомъ отъ него отда-
леніи; изображаемыя лица должны быть не жи-
выя, не предстоящія поэту; они должны носиться
въ туманъ древности, и невѣрными очерками свой-
ми давать волю поэзіи дополнять ихъ своими обра-
зами, не вредя истинѣ стихотворной, не оскорбляя
въ читателѣ чувства исторической правды.

Херасковъ не устрашился затрудненій, сопря-
женныхъ въ новое время съ созданіемъ эпопеи:
онъ написалъ поэмы: Россіяда и Владиміръ, ко-
торыя въ свое время превозносимы были сверхъ
достоинства; нынѣ же, за то, слишкомъ унижают-
ся нашими критиками. Излишній восторгъ совре-
менниковъ кажется мнѣ естественнымъ и извини-
тельнымъ: мы видимъ въ поэтѣ нашего единозем-
ца, сверстника, друга, и его творенія, прославляю-
щія отечество наше, кажутся намъ собственны-
ми нашими: какъ тутъ удержаться въ надлежа-
щихъ предълахъ хвалы? Но унижать сверхъ мѣры
то, что въ свое время пользовалось славою и
уваженіемъ, не великодушно и не справедливо.
Всякъ изъ насъ платитъ дань своему вѣку, и то,
что нынѣ кажется новымъ, свѣжимъ, прекрас-
нымъ, лѣтъ чрезъ десять обветшаетъ, завянетъ,
обезобразится. Если мы хотимъ уваженія въ по-
томствѣ для себя, станемъ чтить то, что было
прежде насъ. Сынѣ неблагодарный никогда не
будетъ счастливымъ отцемъ. Одинъ критикъ из-

173

дѣвался надъ слабоуміемъ Карамзина, который,
въ свое время, восхищался Херасковымъ; но кто
имъ не восхищался? Дмитриевъ, въ надписи къ
портрету его, выразился такъ:

Пускай отъ зависти сердца въ Зоилахъ ноютъ;

Хераскову они врела не нанесутъ:

Владиміръ, Юаннъ щитомъ его покроютъ

И въ храмъ безсмертья проведутъ.

Державинъ, въ заключеніи своего Ключа, гово-
ритъ:

Да честь твоя пройдетъ всѣ грады,

Какъ эхо съ горъ сквозь лѣсъ дремучъ;

Творца безсмертной Россіяды,

Священный Гребеневскій Ключъ,

Поплѣ водой ты стихотворства.

Вотъ голоса первыхъ изъ его современниковъ!
На это возражаютъ, что личныя качества Хера-
скова, какъ человѣка, гражданина, ревнителя про-
свѣщенія, покровителя талантовъ, возбуждали это
общее къ нему уваженіе. Тъмъ болѣе обязанности
потомкамъ, говоря о его произведеніяхъ смѣло и
откровенно, щадить его память, смягчать свой
приговоръ, и всячески стараться открывать въ
немъ хорошее и хвалы достойное. Подробная кри-
тика произведеній словесности не входитъ въ кругъ
нашихъ Чтеній. Мы только указываемъ на нихъ,
и изображаемъ ихъ свойства и характеръ. Не
приводимъ выписокъ изъ поэмъ Хераскова, по-
тому что какой-нибудь негладкій стихъ, какое
нибудь выраженіе, пынѣ обветшавшее, могли бы
дать о немъ нашимъ слушателямъ ложное поня-

174

тіе. Но что онъ былъ человѣкъ съ действитель-
нымъ стихотворческимъ даромъ, въ томъ свидѣ-
тельствуетъ одно четверостишіе, переведенное имъ
на семидесятомъ году отъ роду. Вольтеръ про-
гуливался однажды въ прекрасную лунную ночь
съ Маркизою дю-Шатле по Сирейскому Парку.
Взглянувъ на звѣздное небо, она сказала: нужна
цѣлая поэма, чтобъ изобразить это дивное мірозда-
ніе. — Нѣтъ, отвѣчалъ Вольтеръ: на это довольно
четырехъ стиховъ, и вотъ они:

Tout ce vaste océan d'azur et de lumière,
Tiré du néant même et formé sans matière,
Arrondi sans compas et tournant sans pivot,
A peine a-t-il couté la dépense d'un mot.

Херасковъ, по просьбѣ одного пріятеля, пере-
велъ это экземптомъ:

Весь этотъ океанъ лазури и сіянья,
Составленъ безъ существъ, изъять изъ ничего.
Безъ циркуля скругленъ, вертясь безъ основанья,
Едва ли стоилъ онъ лишь слова одного.

Россіяда и Владимиръ останутся у насъ памят-
никами трудолюбія, благонамѣренности и желанія
обогатить отечественную литературу достойнымъ
ея произведеніемъ, но совершенству ихъ препят-
ствовали и направленіе вѣка, и собственное даро-
ваніе поэта, не исполнское, не гигантское, како-
го требовалось для созданія поэмы эпической. Мы,
близкіе потомки Хераскова, тѣмъ менѣе имѣемъ
права жестоко порицать его, что сами не произ-
вели въ этомъ родѣ ничего лучшаго.

175

Въ одно время съ Херасковымъ писалъ Богда-
новичъ. Онъ первый оставилъ громкую трубу то-
гдашней поэзіи лирической и эпической, и сталъ
испытывать силы свои въ стихотвореніяхъ лег-
кихъ. Плодомъ трудовъ и дарованій его осталась
Душенька, поэма комическая, большею частію пе-
реводъ сказки Лафонтеновой. Вымысла въ ней не
было, но были легкіе, пріятные стихи, первые
этого рода въ Россіи, которые и нынѣ можно чи-
тать съ удовольствіемъ:

Во всѣхъ ты, Душенька, нарядахъ хороша;

По образу ль какой царицы ты одѣта,
Пастушкою ли гдѣ сидишь у шалаша,

Во всѣхъ ты чудо свѣта;

Во всѣхъ являешься прекраснымъ божествомъ,

И только ты одна прекраснѣе портрета.

Душенька является въ саду:

Церберы перестали лаять,

Замерзлый Тартаръ началъ таять,

Подземна царства темный царь,

Который возлѣ Прозерпины

Дремалъ съ падеждою на слугъ,

Смутился тишиною вдругъ;

Возвысилъ вкругъ бровей морщины,

Сверкнулъ блистаньемъ ярыхъ глазъ,

Взглянулъ, начавши рѣчь запнулся,

И съ роду въ первій разъ

Въ то время улыбнулся!

Можно вообразить себѣ, какое впечатлѣніе про-
извели эти стихи въ то время, когда известны

176

были одпѣ холодныя, карикатурныя эклоги Су-
марокова! Богдановичъ нашелъ себѣ совмѣстни-
ковъ и послѣдователей въ легкости и пріятности
стиховъ, но поэмъ эпическихъ, ни важныхъ, ни
шутливыхъ, долгое время у насъ не было.

Явился Пушкинъ, и съ нимъ возникла у насъ рес-
мантическая поэма, поэма временъ новыхъ, бога-
тырскихъ, рыцарскихъ, не стѣсненная въ пре-
дѣлахъ своихъ старинными формами, не обязанная
растягиваться въ двадцати четырехъ пѣсняхъ, не
подчиненная божествамъ и властямъ ветхаго Олим-
па! Даръ Пушкина, какъ мы неоднократно гово-
рили, заключался въ богатомъ, блистательномъ
воображеніи, выражавшемся прекраснѣйшими сти-
хами. Онъ не создавалъ въ точномъ смыслѣ сего
слова: онъ мастерскою кистью списывалъ картины
природы. Не знаю, чѣмъ бы онъ былъ, если бъ
не предался уведенію Байрона; можетъ быть, и
вѣроятно, былъ бы онъ выше и самостоятельнѣе.
Этотъ странный взглядъ на жизнь, это смѣшеніе
высокаго съ низкимъ, благороднаго съ ничтож-
нымъ, великодушія съ дерзостью, самоотверженія
съ жадностью къ наслажденіямъ, это возвышеніе
силы характера надъ доблостью и благостью ду-
ши, все это сбиваетъ насъ съ толку въ произве-
деніяхъ Пушкина, и заставляетъ жалѣть, что онъ
пе имѣлъ лучшаго образца и руководителя. Друзья
и чтители пали лицъ предъ его талантомъ, и не
дерзали говорить ему правду; враги и противники
только раздражали и сердили его, а не наставля-
ли и не образумливали.

177

Безусловные его хвалители ставятъ выше всѣхъ его поэмъ Полтаву. Мы не раздѣляемъ сего мнѣнія: эта поэма слаба и по вымыслу, и по исполненію. Эго не Полтава, а Мазепа. Пушкинъ не могъ писать дурныхъ стиховъ, потому мы читаемъ и Полтаву съ удовольствіемъ; но въ ней отнюдь нѣтъ того, что восхищаетъ и плѣняетъ насъ въ другихъ его стихотвореніяхъ. И можно ли интересоваться его героемъ, гнуснымъ измѣнникомъ, развратникомъ и злодѣемъ, когда два великіе мужа, Петръ и Карлъ, проходить мимо насъ тѣнями, и въ этихъ тѣняхъ выше всего остальнаго! Сверхъ того многія картины и уподобленія въ Полтавѣ невѣрны и ложны. Говорятъ, эта одна поэма его національная, историческая. Но неужели Русская Исторія не представила предметовъ, болѣе достойныхъ животворящей его кисти? Странный выборъ — изъ всей Русской Исторіи, для поэзіи выбрать Мазепу, а для прозы — Пугачева. Вообще герои поэмъ Пушкина люди самые жалкіе: измѣнники, картежники, развратники, холодные эгоисты. Видимое вліяніе выродковъ Байроновскихъ! Пушкинъ самъ могъ бы сотворить ихъ гораздо лучше. Доказательство этому находимъ въ его женскихъ лицахъ и харacterъ. Его Людмила, его Черкешенка, Марія, Зарема, самая Цыганка Земфира, истинны, вѣрны, живы, прелестны, восхитительны, идеальны!

Русланъ и Людмила изобилуетъ прекрасными эпизодами и стихами, но это подражаніе западнымъ романтикамъ, а отнюдь не русская поэма:

II

12

178

ничего подобнаго этому на Руси не бывало. Кри-
тика очень справедливо замѣтила, что въ преди-
словіи къ этой поэмѣ, придѣланномъ въ послѣд-
ствіи, гораздо болѣе руссисма, нежели въ самой
поэмѣ. Въ тѣ это прекрасное введеніе:

У лукоморья дубъ зеленый;
Златая цѣнь на дубъ томъ.
И днемъ и ночью котъ ученый
Все ходить по цѣпи кругомъ;
Идетъ направо — пѣснь заводить,
Налѣво — сказку говорить.
Тамъ чудеса, тамъ лѣшій бродить,
Русалка на вѣтвяхъ сидить;
Тамъ на невѣдомыхъ дорожкахъ
Слѣды невиданныхъ звѣрей;
Избушка тамъ на курьихъ ножкахъ
Стоитъ безъ оконъ, безъ дверей;
Тамъ лѣсъ и долъ видѣній полны,
Тамъ о зарѣ прихлынутъ волны
На брегъ песчаныі и пустой,
И тридцать витязей прекрасныхъ
Чредой изъ водъ выходятъ ясныхъ,
И съ ними дѣлька ихъ морской;
Тамъ королевичъ мимоходомъ
Плѣняетъ грознаго царя;
Тамъ въ облакахъ передъ народомъ
Черезъ лѣса, черезъ моря
Колдунъ несеть богатыря;
Въ темницѣ тамъ царевна тужить,
А бурый волкъ ей върно служить;
Тамъ ступа съ Бабою-Ягой
Идетъ-бредетъ сама собой:
Тамъ царь Кащей надъ златомъ чахнетъ;

179

Тамъ русскій духъ...тамъ Русью пахнетъ !
И тамъ я былъ, и медъ я пилъ;
У моря видѣлъ дубъ зеленый,
Подъ нимъ сидѣлъ; и котъ ученый
Свои мнѣ сказки говорилъ.
Одну я помню: сказку эту
Повѣдаю теперь я свѣту....
Дѣла давно мнувшихъ дней,
Преданья старины глубокой.

О Кавказскомъ Плѣнникѣ написалъ онъ самъ,
побывавши за Кавказомъ: «Здѣсь нашелъ я изма-
ранный списокъ Кавказскаго Плѣнника, и при-
знаюсь, перечедъ его съ большимъ удовольствіемъ.
Все это слабо, молодо, неполно, но многое уга-
дано и выражено вѣрно.»

Бахчисарайскій Фонтанъ есть прекрасная, вели-
колѣпная декорація; между кулисами, мастерски
расписанными волшебною рукою Дагерра, ходятъ
таинственныя жены; двѣ изъ нихъ приподнимаютъ
покрывало: одна сверкнула молніями, которыея
объяснили одинъ изъ счастливѣйшихъ стиховъ
Пушкина:

Твои язвительныя очи
Свѣтлѣе дня, чернѣе ночи!

Другая, но пусть догозоритъ самъ поэтъ —
Гарема въ дальномъ отдѣленьѣ
Позволено ей жить одной,
И мнится, въ томъ уединеньѣ
Сокрылся нѣкто не земной.
Тамъ день и ночь горитъ лампада
Предъ ликомъ Дѣвы Пресвятой,

180

Души тоскующей отрада.
Тамъ упованье въ тишинѣ
Съ смиренной вѣрой обитаетъ,
И сердцу все напоминаетъ
О близкой, лучшей сторонѣ.
Тамъ дѣва слезы проливаетъ
Вдали завистливыхъ подругъ;
И между тѣмъ, какъ все вокругъ
Въ безумной нѣгѣ утопаетъ,
Святыню строгую скрываетъ
Спасенный чудомъ уголокъ...
Тамъ сердце, жертва заблужденій,
Среди порочныхъ упоеній
Хранитъ одинъ святой залогъ,
Одно божественное чувство.

И вдругъ объ, и Зарема, и Марія, исчезаютъ съ ударомъ грома, и надъ прахомъ Маріи возвышается фонтанъ слезъ. Прелестная пантомима посреди волшебныхъ декораций — и только. Очеркованный несравненными стихами, читатель ждетъ чего-то, и напрасно.

Первенствующія произведенія Пушкина и въ этомъ родѣ, какъ и въ прочихъ, поэмы небольшія. У него обыкновенно отдѣльная пѣснь лучше цѣлой поэмы, а стихъ лучше пѣсни. По мнѣ, лучшіе его разсказы суть: *Цыганы*, и, совѣстно сказать, *Братья Разбойники*.

Въ Цыганахъ видимъ удивительную картину поэтическаго быта этого загадочнаго народа, который блуждаетъ среди европейскаго образованія, какъ оставшаяся на яву грѣза послѣ странныхъ сновидѣній, который, забывъ свое происхожденіе,

181

связываетъ Востокъ съ Западомъ, Югъ съ Сѣвě-
ромъ: пляшетъ и поетъ и ворожитъ Хитаною
въ Андалузіи; пляшетъ и поетъ и ворожитъ Цы-
ганкою въ Москвѣ, но охотно выбираетъ для
привольной жизни своей тѣ страны, гдѣ нёста-
новившееся еще общество гражданское, какъ въ
Молдавіи и Валахіи, даетъ просторъ его прихот-
ливымъ обычаямъ. И тамъ нашелъ ихъ Пуш-
кинъ: тамъ начерталъ эту живую, движущуюся
картину, вѣрно съ подлинникомъ; тамъ и Алеко
его, выродокъ европейскаго образованія, на своемъ
мѣстѣ.

Въ Цыгавахъ есть все: и живая картина мѣст-
ности, и точное изображеніе народныхъ обычаевъ,
повѣрій и нравовъ, и близкіе портреты оригиналь-
ныхъ лицъ, есть и дѣйствіе, поэтически, а мо-
жетъ быть и исторически истинное. Къ тому при-
бавьте очаровательные стихи Пушкина, и получите
одно изъ совершеннѣйшихъ произведеній его поэ-
зіи.

Вотъ картина цыганскаго табора:

Цыганы шумною толпой
По Бессарабіи кочуютъ.
Они сегодня надъ рѣкой
Въ шатрахъ изодранныхъ ночуютъ.
Какъ вольность, веселъ ихъ ночлегъ
И мирный сонъ подъ небесами.
Между колесами телѣгъ,
Полузавѣшенныхъ коврами,
Горитъ огонь; семья кругомъ
Готовитъ ужинъ; въ чистомъ полѣ

182

Пасутся конп; за шатромъ
Ручной медвѣдь лежитъ на волѣ.
Все живо посреди степей:
Заботы мирныя семей,
Готовыхъ съ утромъ въ путь недальній,
И пѣсни женъ, и крикъ дѣтей,
И звонъ походной наковальни.
Но вотъ на таборъ кочевой
Нисходитъ сонное молчанье,
И слышны въ тишнѣ степной
Лішь лай собакъ, да коней ржанье.
Огни вездѣ погашены,
Спокойно все, луна сіяетъ
Одна съ небесной вышны
И тихій таборъ озаряетъ.
Въ шатрѣ одномъ старикѣ не спитъ:
Онъ передъ углями спитъ,
Согрѣтыі ихъ послѣднимъ жаромъ,
И въ поле дальнее глядитъ,
Ночнымъ подернутое паромъ.
Его молоденькая дочь
Пошла гулять въ пустынномъ полѣ.
Она привыкла къ рѣзвой волѣ;
Она прийдетъ; но вотъ ужъ ночь,
И скоро мѣсяцъ ужъ покинетъ
Небесъ далекихъ облака;
Земфиры нѣтъ какъ нѣтъ, и стынетъ
Убогій ужинъ старика.

А вотъ походъ ихъ:
И съ шумомъ высыпалъ народъ,
Шатры разобраны; телѣги
Готовы двинуться въ походъ;

183

Все вмѣстѣ тронулось: и вотъ
Толпа валитъ въ пустыхъ равнинахъ.
Ослы въ перекидныхъ корзинахъ
Дѣтей играющихъ несутъ,
Мужья и братья, жены, дѣвы,
И старъ и младъ вослѣдъ ведутъ;
Крикъ, шумъ, цыганскіе припѣвы,
Медвѣдя ревъ, его цѣпей
Нетерпѣливое бряцанье,
Лохмотьевъ яркихъ пестрота,
Дѣтей и старцевъ нагота,
Собакъ и лай и завыванье,
Волынки говоръ, скрипъ телѣгъ,
Все скудно, дико, все нестройно;
Но все такъ живо, неспокойно,
Такъ чуждо мертвыхъ нашпхъ нѣгъ,
Такъ чуждо этой жизни праздной.

### А эта пѣсенька:

Птичка божія не знаетъ:
Ни заботы, ни труда;
Хлопотливо не свиваетъ
Долговѣчнаго гнѣзда.
Въ долгу ночь на вѣткѣ дремлетъ:
Солнце красное взойдетъ,
Птичка гласу Бога внемлетъ,
Встрепенется и поетъ.
За весной, красой природы,
Лѣто знойное пройдетъ —
И туманъ и непогоды
Осень поздняя несетъ:
Людямъ скучно, людямъ горе;
Птичка въ дальнія страны,

184

Въ телный край, за сине море
Улетает до весны.

И воспоминаніе объ Овидіи.

Межъ нами есть одно преданье:
Царемъ когда-то сосланъ былъ
Полудня житель къ намъ въ изгнанье,
(Я прежде зналъ, но позабылъ
Его мудреное прозванье).
Онъ былъ уже лѣтами старъ,
Но младъ и живъ душой незлобной:
Имѣлъ онъ пѣсень дивный даръ
И голосъ шуму водъ подобный.
И полюбили всѣ его,
И жилъ онъ на брегахъ Дуная,
Не обижая никого.
Людей разсказами плѣная,
Не разумѣлъ онъ ничего,
И слабъ и робокъ былъ какъ дѣти;
Чужіе люди за него
Звѣрей и рыбъ ловили въ сѣти.
Какъ мерзла быстрая рѣка
И зимни вихри бушевали,
Пушистой кожей покрывали
Они святаго старика;
Но онъ къ заботамъ жизни бѣдной
Привыкнуть никогда не могъ;
Скитался онъ изсохшій, блѣдной;
Онъ говорилъ, что гнѣвный Богъ
Его каралъ за преступление.
Онъ ждалъ, прийдетъ ли избавленье,
И все несчастный тосковалъ,
Броя по берегамъ Дуная,

185

Да горьки слезы проливалъ,
Свой дальній градъ воспоминал,
И завѣщалъ онъ умирай,
Чтобы на югъ перенесли
Его тоскующія кости,
И смертью — чуждой сей земли
Неуспокоенные гости.

Алеко.

Такъ вотъ судьба твоихъ сыновъ,
О Римъ, о громкая держава!
Пъвецъ любви, пъвецъ боговъ,
Скажи мнѣ, что такое слава?
Могильный гулъ, хвалебный гласъ,
Изъ рода въ роды звукъ бѣгущій,
Или подъ сѣнью дымной кущи
Цыгана дикаго разсказъ?

Пропустимъ драматическую часть, полную истины и поэзіи, и прочитаемъ окончаніе:

Востокъ, денницей озаренный,
Сіялъ. Алеко за холмомъ,
Съ ножемъ въ рукахъ, окровавленный
Сидѣлъ на камнѣ гробовомъ.
Два трупа передъ нимъ лежали.
Убійца страшенъ былъ лицемъ.
Цыганы робко окружали
Его встревоженной толпой;
Могилу въ сторонѣ копали,
Шли жены скорбной чередой
И въ очи мертвыхъ цѣловали.
Старикъ отецъ одинъ сидѣлъ
И на погибшую глядѣлъ

186

Въ нъмомъ бездѣствіи печали.
Подняли трупы, понесли
И въ лоно хладное земли
Чету младую положили.
Алеко пздали смотрѣть
На все. Когда же ихъ закрыли
Послѣдней горстію земной,
Онъ молча медленно склонился,
И съ камня на траву свалился.
Тогда старикъ, приблизясь, рекъ:
«Оставь насъ, гордый человекъ!
Мы дики, нѣтъ у насъ законовъ,
Мы не терзаемъ, не казнимъ,
Не нужно крови намъ и стоновъ;
Но жить съ убіицей не хотимъ.
Ты не рожденъ для дикой доли,
Ты для себя любь хочешь воли;
Ужасенъ намъ твой будетъ гласъ:
Мы робки и добры душою,
Ты золъ и смѣлъ; — оставь же насъ.
Прости! да будетъ миръ съ тобою!»
Сказалъ, и шумною толпою
Поднялся таборъ кочевой
Съ долины страшнаго ночлега,
И скоро все въ дали степной
Сокрылось. Липь одна телѣга,
Убогимъ крытая ковромъ,
Стояла въ полѣ роковомъ.
Такъ иногда передъ зимою,
Туманной, утренней порою,
Когда подъемлется съ полей
Станица позднихъ журавлей
И съ крикомъ вдаль на югъ несется,

187

Пронзенный гибельнымъ свинцомъ,
Одинъ печально остается,
Повиснувъ раненымъ крыломъ.
Настала ночь; въ телѣгѣ темной
Огня никто не разложилъ
Никто подъ крышею подъемной
До утра сномъ не опочилъ.

Волшебной силой пѣснопѣнья
Въ туманной памяти моей
Такъ оживляются видѣнья
То свѣтлыхъ, то печальныхъ дней.

Въ странѣ, гдѣ долго, долго брани
Ужасный гулъ не умолкалъ,
Гдѣ повелительныя грани

Стамбулу Русскііі указалъ,
Гдѣ старый нашъ орелъ двуглавой
Еще шумитъ минувшей славой,
Встрѣчалъ я посреди степей
Налъ рубежами древнихъ становъ
Телѣги мирныя Цыгановъ,
Смпренной вольности дѣтей.

Но счастья нѣтъ и между вами,
Природы бѣдные сыны!

И подъ издрамнымп шатрами
Живутъ мучительные сны,
И ваши сѣпи кочевыя
Въ пустыняхъ не спаслись отъ бѣдъ,
И всюду страсти роковыя,
И отъ судебъ защиты нѣтъ.

И его нѣтъ уже межъ нами, пѣвца донынѣ не-
сравненнаго и долго еще единственнаго! И онъ
угасъ въ цвѣтѣ лѣтѣ и своего таланта! И онъ
унесъ съ темную могилу богатое сокровище, изъ

188

котораго бы могъ долго, долго надѣлять наше воображеніе, питать умъ и сердце. Съ нимъ умолкъ и этотъ очаровательный голосъ, на который, въ безмолнномъ умиленіи, отзывалось всякое русское сердце.

Братья Разбойники имѣютъ великое достоинство. Это стихотвореніе отличается върностью и оригинальностью во всѣхъ чертахъ своихъ и самыхъ малъшихъ, едва замѣтныхъ. Въ немъ видимъ тѣ гениальныя черты карандаша, которыми великій художникъ въ одинъ почеркъ умѣетъ парисовать полную картину. Картина эта ужасная, по предмету своему отвратительная, а по взгляду поэтическому и художественной отдѣлкѣ, высокая и неподражаемая. Сто разъ негодовалъ я на Пушкина за выборъ такого предмета, и сто разъ вновь принимался за книгу: видѣлъ шайку злодѣевъ на берегу Волги, слышалъ стоны заключеннаго въ острогъ:

Воды! воды!

Мнѣ душно здѣсь — я въ лѣсъ хочу!

Слѣдилъ за предсмертными его муками:

Три дня больной не говорилъ
И не смыкалъ очей дремотой.
Въ четвертый грустною заботой,
Казалось, онъ полненъ былъ
Позвалъ мепя, пожалъ мнѣ руку.
Потухшій взоръ изобразилъ
Одолѣвающую муку.
Рука задрогла; онъ вздохнулъ,
И на груди моей уснулъ.

189

Надъ хладнымъ тѣломъ я остался,
Три ночи съ нимъ не разставался,
Все ждалъ, проснется ли мертвецъ,
И горько плакалъ. Наконецъ
Взялъ заступъ, грѣшную молитву
Надъ братней ямой совершилъ,
И тѣло въ землю схоронилъ.

Смѣемъ ли мы винить поэта въ выборѣ лицъ
и случаевъ? Онъ живетъ вдохновеніемъ, которое
сходить къ нему въ мечтаніяхъ и грѣзахъ, ни-
когда не слившихся прозаику!

Въ читающемъ свѣтѣ пользуется большою славою Евгеній Онъгинъ. Въ немъ дѣйствительно есть прекрасныя, оригинальныя мѣста; есть красоты первостепенныя, но нѣтѣ цѣлаго: онъ написанъ въ разныя времена, подъ различными впечатлѣніями, и съ различными видами. Встарину были въ модѣ картинки, называвшіяся quodlibet, на которыхъ изображалась смѣсь разныхъ предметовъ, разбросанныхъ по столу: и рисунки, и силуэты, и ноты, и визитные билеты, и карты съ загнутыми углами, и газеты, и обрывки афишъ, съ именемъ любимой артистки, и незасохшіе брызги шампанскаго. Къ роду такихъ картинъ, набросанныхъ великимъ художникомъ въ часы досуга, лѣни или затѣйливой шалости, принадлежитъ Онъ-гинъ, какъ говоритъ самъ поэтъ,

Собранье пестрыхъ главъ
Полусмѣшныхъ, полупечальныхъ,
Простонародныхъ, идеальныхъ,
Небрежный плодъ его забавъ,

190

Безсонницъ, легкихъ вдохновеній,
Незрѣлыхъ и увядшихъ лѣтъ,
Ума холодныхъ наблюденій
И ссрѣдца горестныхъ замѣтъ!

Но и въ этомъ произведеніи Пушкинъ усту-
паетъ только самому себѣ. Всѣ подражанія Онѣги-
ну, взятыя вмѣстѣ, не стоятъ одной его строфы.

Въ заключеніи статьи о лирической поэзіи, ска-
залъ я, что она сливается съ эпическою посред-
ствомъ баллады. Теперь неизлишнимъ считаю
войти въ нѣкоторыя подробности о происхожденіи
и характерѣ послѣдняго рода поэзіи. Баллады
не были извѣстны древнимъ, и въ новыя вре-
мена, въ разныхъ мѣстахъ и въ разные вѣки,
имѣли не одинаковое значеніе. Сначала возникли
онъ во Франціи, и означали пѣсню, которою
сопровождается пляска. Оттого онъ получили и
наименованіе свое: ballo по-италіянски, bal по-
французски, и bayle по-испански означаютъ тан-
цы. Нормандскіе завоеватели перенесли балладу
въ Англію. Тамъ, въ теченіе двухъ вѣковъ,
эти лирическія стихотворенія измѣнились въ со-
держаніи своемъ. Баллады сдѣлались небольшші-
ми народными поэмами, въ которыхъ разска-
зывали о какомъ нитьѣ старинномъ преданіп,
страшномъ и драматическомъ, о событіи сѣдой
старины, о похожденіяхъ любовныхъ, о бѣд-
ствіяхъ героевъ національныхъ. Уже въ царство-
ваніе Эдуарда III баллада лишилась своего первона-
чальнаго лирическаго свойства, изъ стихотворенія
французскаго сдѣлалась англійскимъ и шотланд-

191

скимъ. Суровые пѣвцы туманной Каледоніи, ходя по горамъ и долинамъ, воспѣвали подвиги и событія ревниваго короля, который убилъ жену свою за то, что ей понравился молодой рыцарь; пѣли, какъ тѣнь жениха, убитаго на войнѣ, является его невѣстѣ, какъ старая жидовка привлекаетъ къ себѣ прекрасное дитя христіанское, суля ему гостинцы, и бросаетъ въ колодезь, во сто локтей глубиною; изображали прекрасную Розе-монду, скрытую въ замкѣ Вудстокъ царственнымъ ея другомъ, и принимающую смертиное зеліе изъ рукъ соперницы. Изъ этихъ несвязныхъ, отры- вочныхъ сказаній, составились у съверныхъ наро- довъ въ послѣдствіи цѣлыя поэмы. Такимъ обра- зомъ исландская Эдда, и германскіе Нибелунги суть не иное что, какъ баллады, слитыя воедино. Къ тому же разряду принадлежать и древнія пъсни Датчанъ. Наши старинныя сказанія, пере- шедшія къ намъ, какъ выше сказано, отъ Норман- новъ, равномѣрно могутъ назваться балладами; въ томъ числѣ и Пъснь о походѣ Игоря. Любопытно видѣть, какъ цѣнь поэзіи объемлетъ всѣ народы! Этотъ самый родъ стихотвереній перенесенъ былъ въ Испанію, вѣроятно, Визиготами, и напитавшись вліяніемъ аравійскимъ, получилъ тамъ наимено- ваніе романсовъ. Романсы объ испанскомъ Ахил- лѣ, Сидѣ, суть не иное что, какъ баллады о по- двигахъ одного героя. Испанскіе романсы безчи- сленны. Только во Франціи, свѣтлой, веселой и прозаической, этотъ родъ никогда не могъ совер- шенно укорениться. Тамъ нѣтъ ни поэтическихъ

192

тумановъ и скалъ Сѣвера, ни палящихъ степей Африки, а поэзія любитъ крайности, и неохотно дружится съ рѣзкимъ умомъ и оселѣпительнымъ просвѣщеніемъ.

Въ новѣйшія времена преимущественно занимались симъ родомъ поэзіи Нѣмцы, и въ числѣ ихъ особенно Бюргеръ, Шиллеръ, Гёте и Уландъ. Баллады Бюргера были первыя, произвели въ германской публикѣ большое впечатленіе, и долгое время считались образцовыми, но онъ слишкомъ кудрлы и изысканны. Баллады Шиллера изящны и стихотворны, но Гёте и Уландъ представили въ этомъ родѣ прекраснѣйшіе образцы, удивительные своею престотою.

У насъ есть одинъ писатель въ этомъ родѣ, и писатель образцовый — Жуковскій. Разумѣется, онъ, въ своихъ балладахъ, долженъ былъ подражать и Англичанамъ и Нѣмцамъ, но и въ подражаніи своемъ онъ великъ и оригиналенъ. Менѣе удачи имѣлъ онъ въ тѣхъ балладахъ, которыхъ содержаніе взято изъ языческой древности. Эта туманность, эта чувствительность Сѣвера не подъ стать героямъ Гомера. Первая его баллада, Людмила, подражаніе Бюргеровой Леонрѣ, возбудила у насъ, какъ подлинникъ ея въ Германіи, общій восторгъ: мы услышали поэзію, дотолѣ неслыханную. Унылая, задушевная, глубокая чувствительность русскаго пѣвца нашла формы, въ которыя могла вылиться во всей полнотѣ своей. Помните ли вы эти прекрасные звуки:

193

«Гдѣ ты, милый? Что съ тобою!
Съ чужеземною красою
Знать въ далекой сторонѣ
Измѣнилъ, невърный, мнѣ!
Иль безвременно могила
Свѣтлыі взоръ твой угасила?»
Такъ Людмила, пріунывъ,
Къ персямъ очи преклонвъ,
На распутіи вздыхала.

«Возвратятся я онъ — мечтала —
Изъ далекихъ, чуждыхъ странъ
Съ грозной ратію Славянъ?»
Пыль туманитъ отдаленье;
Свѣтитъ ратныхъ ополченье;
Топотъ, ржаніе коней,
Трубный трескъ и стукъ мечей;
Прахомъ панцыри покрыты;
Шлемы лаврами обвиты;
Близко, близко ратныхъ строй.
Мчатся шумною толпой
Жены, чада, обрученны...

«Возвратились незабвенны!»
А Людмила?.. Ждетъ, пождетъ...
«Тамъ дружину онъ ведетъ;
Сладкій часъ соединенье!...»
Вотъ проходитъ ополченье;
Миновался ратныхъ строй...
Гдѣ жъ, Людмила, твой герой?
Гдѣ твоя, Людмила, радость?
Ахъ! прости, надежда — сладость!
Все погибло: друга нѣтъ! —
Тихо въ теремъ свой идетъ,
Томну голову склонила:

II

13

194

«Разступись, моя могила;
Гробъ, откройся; полно жить;
Дважды сердцу не любить!» —
Вотъ ужъ солице за горами;
Вотъ усыпала звѣздам п
Ночь спокойныи сводъ небесъ;
Мраченъ долъ и мраченъ лѣсъ.
Вотъ и мѣсяцъ величавой
Всталъ надъ тихою дубравой:
То изъ облака блеснетъ,
То за облако зайдетъ;
Съ горъ простерты длины тѣни;
И лѣсовъ дремучихъ сѣни,
И зерцало зыбкихъ водъ,
И небесъ далекій сводъ
Въ свѣтлый сумракъ облеченны...
Спятъ пригорки отдаленны,
Боръ заснулъ, долина спитъ...
Чу!... полночный часъ звучитъ.
Потряслись дубовъ вершины;
Вотъ повѣлѣ отъ долны
Перелетный вѣтерокъ...
Скачетъ по полю ъздокъ;
Борзый конь и ржетъ и пышитъ.
Вдругъ... идутъ... (Людмила слышитъ)
На чугунное крыльцо...
Тихо брякнуло кольцо...
Тихимъ шопотомъ сказали...
(Всѣ въ ней жили задрожалъ)
То знакомый голосъ былъ,
То еї милыі говорилъ:
— Спитъ, иль нѣтъ моя Людмила?
Помипитъ друга, иль забыла?

195

Весела иль слезы льетъ?
Встань, женихъ тебя зоветъ. —
«Ты ль? Откуда въ часъ полночи?
Ахъ! едва прискорбны очи
Не потухнули отъ слезъ.
Знать, тронулся Царь небесъ
Бѣдной дѣвицы тоскою?
Точно ль милый предо мною?
Гдѣ жъ ты былъ? Какой судьбой
Ты опять въ странѣ родной?»
— Блпзъ Наревы домъ мой тѣсный.
Только мѣсяцъ поднебесный
Надъ долиною взойдетъ,
Лишь полночный часъ пробьетъ —
Мы коней своихъ сѣдляемъ,
Темны кельи покидаемъ.
Поздно я пустился въ путь.
Ты моя; моею будь....
Чу! совы пустынной крики!
Слышишь? Пѣнье, брачны лики.
Слышишь? Борзый конь заржалъ.
— Ъдемъ, юдемъ, часъ насталъ. —
Мчатся всадникъ и Людмила.
Робко дѣва обхватила
Друга нѣжною рукой,
Прислонясь къ нему главой.
Скокомъ, летомъ по долинамъ,
По буграмъ и по равнинамъ;
Пышитъ конь, земля дрожитъ;
Брызжутъ искры отъ копытъ;
Пыль катится вслѣдъ клубами;
Скачутъ мимо нихъ рядами
Рвы, поля, бугры, кусты;

196

Съ громомъ зыблются мосты.
Слышатъ шорохъ тихихъ тѣней:
Въ частѣ полуночныхъ видѣній,
Въ дымѣ облака, толпоій,
Прахъ оставя гробовой
Съ позднимъ мѣсяца восходомъ,
Легкимъ, свѣтлымъ хороводомъ
Въ цѣнь воздушную свплись;
Вотъ за ними понеслись;
Вотъ поютъ воздушны липи:
Будто въ листьяхъ павилики
Вьется легкій вѣтерокъ,
Будто плещетъ ручеёкъ.

Эти стихи драгоцѣнны намъ и тѣмъ, что пми
начался нашъ новый, стихотворный слогъ, свѣ-
жій, чистый, гармоническій! Прошло тридцать
лѣтъ; прозвучалъ у насъ и Пушкинъ, а стихи
Жуковскаго все еще свѣжи и прекрасны, и усла-
ждаютъ нашъ слухъ, наше сердце.

Еще ближе, еще пріятнѣе и восхитительнѣе
была для насъ Святлана, въ которой поэтъ вос-
пользовался повѣрями и обычаями своей родины.
Приводить ли мѣста изъ нея? Ее всѣ знаютъ наи-
зустъ, всѣ читаютъ ее и перечитываютъ.

Теперь слѣдовало бы упомянуть о русскихъ
поэмахъ комическихъ: сдѣлаемъ это какъ можно
легче. Встарину славились у насъ поэмы Майкова:
Елисей, или Раздраженный Вакхъ, и Игрокъ Лом-

197

бера. Нынѣ онѣ преданы забвенію, и по заслугамъ. Грязныя картины, площадныя и неблагопристойныя шутки, тяжелый слогъ и варварскіе стихи ихъ не достойны ни какого вниманія. Говорятъ: онѣ смѣшны. Можетъ быть, разсмѣшься, а потомъ самому стыдно станетъ. Расхищенные Шубы Князя Шаховскаго были забавны намѣками на нѣкоторые современные имъ случаи и лица въ нашей литературѣ, а въ прочемъ незанимательны и холодны — совсемъ не шубы. Авторъ ихъ хотѣлъ представить въ смѣшномъ видѣ бытъ петербургскихъ нѣмецкихъ ремесленниковъ, вовсе его не зная и не понимая, смотрѣлъ на него издали и свысока, и выпустилъ изъ виду многія истинно комическія черты этого оригинальнаго класса людей. Нѣсколько счастливыхъ стиховъ не искупаютъ недостатка вымысла, характеровъ и близости къ оригиналамъ.

Народныя сказки русскія нашли многихъ подражателей, но мало удачныхъ. Забавны сказки Пушкина, по онѣ не русскія: въ нихъ много чужаго, прививнаго, и тонъ ихъ не сказочный. Подражанія Луганскаго состоять изъ набора поговорокъ: нѣкоторыя изъ нихъ умны, остры, забавны, но излишество ихъ вредить дѣйствію цѣлаго, и оно теряется въ подробностяхъ. Впрочемъ всѣ эти опыты, отъ самаго Ильи-Муромца, Карамзина, показываютъ, что въ народныхъ преданіяхъ и повѣрьяхъ нашихъ заключаются богатыя приманки для поэтическаго духа. Но эти преданія и росказни должны быть собраны рачительно, очи-

ДВЪНАДШАТОЕ ЧТЕНІЕ.

(8-го Марта.)

I.

Намъ предлежитъ теперь разсмотрѣть, какимъ образомъ выражаются, въ предложеніи, обстоятельства качества, количества, времени и мѣста предметовъ и дѣйствій.

Качество выражается, во-первыхъ, присовокуплениемъ имени прилагательнаго къ существительному, нарѣчія къ глаголу, и это средство относится къ согласованію словъ; во-вторыхъ, опредѣленіемъ одного существительнаго посредствомъ другаго.

При опредѣленіи качества или принадлежности предмета другимъ предметомъ, состоящимъ съ нимъ въ близкомъ, непосредственномъ, спокойномъ отношеніи, имя послѣдняго полагается въ родительномъ падежѣ; напримѣръ: «человѣкъ строеннойъ честности; домъ отличной архитектуры; честь

200

воина; ограда церкви,» и въ семъ случаѣ падежъ родительный можетъ назваться опредѣлительнымъ. Когда же отношеніе сіе не есть непосредственное, когда имъ означается только совмѣстное пребываніе, случайное, временное сближеніе, оно выражается косвеннымъ падежемъ съ приличнымъ предлогомъ; напримѣръ: «человѣкъ въ изступленіи; листья на деревъ; домъ съ садомъ.» Другое средство выражения отношеній принадлежности и качества состоятъ въ образованіи сложнаго слова; напримѣръ: любовь къ славѣ, славолюбіе; водецъ полка, полководецъ; дѣлатель блага, благодѣтель. Третій способъ въ превращеніи опредѣляющего имени въ притяжательное: «Царь Россіи, Царь Россійскій; домъ отца, домъ отцовскій; письмо пріятеля, письмо пріятельво, письмо пріятельское.» Этотъ способъ особенно употребляется тамъ, гдѣ должно избѣгать стеченія родительныхъ падежей; вмѣсто: «онъ рано выѣхалъ изъ дома отца;» говорятъ: «онъ рано выѣхалъ изъ отцовскаго дома.»

Опредѣлительный родительный падежъ замѣняется дательнымъ, когда опредѣляемое существительное означаетъ предметъ, находящійся съ другимъ въ отношеніи родства, дружбы, обладанія, пріязни, непріязни, причины; напримѣръ: «другъ брату; слуга человѣку; онъ мнѣ зять; хвала богамъ. Я не виноватъ твоей бѣдъ.» Но это употребляется тогда только, когда опредѣляемое имя употреблено въ падежѣ именительномъ; при косвенныхъ же падежахъ остается родительный падежъ: «онъ увидѣлъ друга своего брата; коня

201

называют слугою челов'ка.» Дательный падеж употребляется и въ означеніі отношенія части къ цѣлому: «роспись книгамъ; счетъ людямъ; цѣна мѣстамъ;» здѣсь подразумѣвается: сдѣланный, данный.

Имена прилагательныя въ сравнительной степени требуютъ падежа родительнаго: «снѣгъ бѣлѣе бу-маги; сокровища драгоцѣннѣйшія золота.» Когда слѣдующее слово не есть имя существительное, за сими прилагательными полагаются союзы: неже-ли и чѣмъ: онъ болѣе нежели глупъ; она болѣе лю-битъ дочь нежели сына; чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше; молчать труднѣе чѣмъ говорить. Въ этомъ случаѣ употребляется иногда и союзъ какъ; напримѣръ: онъ спитъ болѣе какъ должно; но этотъ оборотъ взятъ изъ французскаго языка, и не совершенно свойственъ Русскому.

Количество и число предметовъ выражаются именами существительными, означающими мѣру, вѣсъ, именами числительными количественными и нарѣчіями числа и количества.

Общее правило здѣсь то, что имена существительныя и числительныя, означающія количество и вѣсъ, также нарѣчія количества и числа, требуютъ имени опредѣлительнаго въ падежъ родительномъ: «аршинъ сукна; пудъ слѣна; стаканъ волы; два стола; много денегъ; мало хлѣба.» Но въ разныхъ обстоятельствахъ именъ встрѣчаются и различныя уклоненія. Исчислимъ важнѣйшія.

Имена числительныя: два, оба, три, четыре (и сложныя съ ними: двадцать два, сорокъ три, сто четыре), полтора, полтретъя, требуютъ въ имени

202

существительномъ родительнаго падежа въ числѣ
единственномъ: «два года; оба брата; четыре дома;
двадцать три рубль;» всѣ же прочія во множествен-
номъ: «пять рублей; шесть лошадей; семь дней;
двадцать книгъ; сто картинъ; тысяча душъ; мил-
ліопъ ефимковъ.» Имя одинъ (и сложныя съ нимъ:
двадцать одинъ, сто одинъ, тысяча одинъ) согла-
суется въ родѣ, числѣ и падежѣ съ существитель-
нымъ: двадцать одинъ день, сто одинъ выстрѣлъ,
тысяча одна ночь.

Въ косвенныхъ падежахъ, управляемое имя упо-
требляется всегда во множественномъ числѣ, но
сочетаніе его бываетъ различное. Если имя чи-
слительное имѣетъ родъ (пятокъ, сто, тысяча,
милліонъ), то опредѣлительное существительное по-
лагается послѣ него въ родительномъ падежѣ: «съ
пяткомъ яблокъ; ко сту лицъ; при тысячѣ червонцевъ
съ милліономъ рублей; по сту имперіяловъ; во стѣ
душѣ.» Если же имя числительное есть безродное
(три, четыре, пять, десять, тридцать) или если
оно измѣняется по родамъ (два, оба), то суще-
ствительныя согласуются съ нимъ въ падежѣ: «къ
тремъ книгамъ; въ пяти комнатахъ; при четырехъ
рубляхъ; съ двумя грушами.» При сложныхъ чи-
слительныхъ, падежѣ опредѣляется послѣднимъ:
если въ концѣ стоитъ безродное числительное, па-
дежъ существительпаго съ нимъ согласуется: «въ
тысячѣ няти рубляхъ, съ двумя стами двадцатью ду-
шами;» если послѣднее имѣетъ родъ, употребляет-
ся падежъ родительный: «въ трехъ стахъ душѣ; съ
четырьмя тысячами воиновъ.»

203

Имя прилагательное, при числительныхъ: два,
оба, три, четыре, употребленныхъ въ именитель-
номъ падежѣ, согласуется въ числѣ и падежѣ съ
ними, а въ родѣ съ управляемымъ существитель-
нымъ, т. е. полагается въ именительномъ падежѣ
множественнаго числа того рода, къ которому
относится существительное; напримѣръ: «два чер-
ные ворона; три пуховыя шляпы; четыре новыя
книги.» Не должно говорить: два черныхъ ворона;
три пуховыхъ шляпы; четыре новыхъ книги. Что
тутъ долженъ быть падежъ именительный, яв-
ствуетъ, когда прибавимъ мѣстоимія прилага-
тельныя: «эти два черные ворона; мои три пухо-
выя шляпы; которые четыре новыя книги.» Въ
косвенныхъ падежахъ всѣ прилагательныя согла-
суются во всемъ съ существительными: «безъ этихъ
двухъ новыхъ книгъ; къ моимъ трещѣ добрымъ сосѣ-
дамъ; съ вашими четырьмя вороными лошадьми; въ
этихъ двухъ большихъ домахъ.» — При именахъ
числительныхъ: пять, шесть, десять, сто, тысяча,
прилагательныя согласуются, смотря по смыслу,
съ числительнымъ или съ существительнымъ: «эти
пять вороныхъ лошадей, и пять этихъ вороныхъ
лошадей; моя тысяча рублей, и тысяча моихъ ру-
блей.»

Нужно ли исчислять всѣ обстоятельства, въ
какихъ употребляется тотъ или другой падежъ,
для означенія числа и количества? Это будетъ
лишнее. Ограничусь только тѣми случаями, въ ко-
торыхъ можетъ быть обоюдность или недоумѣніе.

Опредѣленное, равное число частей въ раз-

204

ныхъ предметахъ, выражается дательнымъ падежемъ съ предлогомъ по: въ двухъ комнатахъ, по четыре окна въ каждой; у человѣка на каждой рукъ и ногъ по пяти пальцевъ. Достойно замѣчанія, что предъ числительными: два, три, четыре, предлогъ по, въ этомъ случаѣ, принимаетъ за собою падежъ именительный; напримѣръ: «въ каждомъ домѣ было по два хозяина, и по три дворника; въ каретахъ было по четыре гостя.» — Непредѣленность, приблизительность числа выражается перестановкою словъ: сто рублей; рублей сто; чрезъ два часа; часа чрезъ два.

При выраженіи обстоятельствъ мѣста, принимается въ разсужденіе спокойное пребываніе предмета на какомъ либо мѣстѣ (сижу въ комнатѣ), или же движеніе, невыходящее за предѣлы извѣстнаго пространства (хожу по комнатѣ), и движеніе изъ одного мѣста въ другое: иду изъ комнаты; вхожу въ компату. Въ послѣднемъ случаѣ принимается въ уваженіе мѣсто, изъ котораго движеніе исходитъ, то мѣсто, куда оно направляется, и путь, которымъ оно идетъ.

Спокойное пребываніе предмета въ какомъ либо мѣстѣ, выражается родительнымъ, творительнымъ или предложнымъ падежемъ съ предлогомъ. Въ срединѣ другаго предмета, съ предлогомъ въ: «хозяинъ въ домѣ; звѣри въ лѣсу.» На поверхности, съ предлогомъ на: «крыша на домѣ, птица на деревѣ.» Пребываніе подлѣ другаго предмета, съ предлогами у (живу у моста) и при: «дерево при рѣкѣ.» При именахъ городовъ употребляютъ

205

предлогъ подъ: «село подъ Москвою.» Пребываніе предмета близъ другаго по сю сторону, выра- жается творительнымъ падежемъ съ предлогомъ предъ (предъ домомъ), по ту сторону, съ предлогомъ за: за домомъ. Поверхъ другаго предмета, съ предлогомъ надъ (надпись надъ воротами); внизу другаго предмета, съ предлогомъ подъ (фунда-ментъ подъ домомъ); смежность, винительнымъ съ предлогомъ объ: «живу съ нимъ объ стьну.»

Движеніе означается слѣдующими способами. Изъ внутренности предмета, родительнымъ падежемъ съ предлогомъ изъ: «ѣду изъ Москвы;» съ поверхности предмета, предлогомъ съ: «сѣхалъ съ горы.» Въ одномъ новомъ журналѣ напечатано было: письмо изъ Парнасса; по этому пишущій былъ во внутренности горы. Движеніе, происхо- дящее съ противоположной намъ стороны предмета, съ предлогами изъ-за: вышелъ «изъ-за куста.» Дѣйствіе снизу предмета съ предлогами изъ-подъ: изъ-подъ камня.

Мѣсто, въ которое движеніе обращено, означается падежами родительнымъ, дательнымъ, винитель- нымъ и творительнымъ съ предлогами.—Движеніе во внутренность съ предлогомъ въ: «поѣхалъ въ городъ; влилъ въ стаканъ.» На поверхность другаго предмета, съ предлогомъ на: «сѣлъ на стулѣ; положилъ на столѣ.» Движеніе предмета, въ извѣстномъ на- правленіи къ другому, съ предлогомъ къ:» поѣхалъ къ сосѣду; послалъ къ лекарю.» Предлогъ къ озна- чаетъ направленіе и не одного физическаго двишенія: «написалъ письмо къ брату; обратился съ просьбою

206

къ начальнику.» Вообще, когда выражается отношение посланіемъ, письмомъ, употребляется предлогъ къ. Напримѣръ: «стихи друзьямъ, мадригалъ Элизь;» тутъ дательный падежъ, какъ обращеніе къ предмету личному, въ пользу или во вредъ ему; но: «письмо къ другу; посланіе къ слугамъ моимъ; отношеніе къ судьѣ.» Значенія другихъ предлоговъ (забросилъ за плеча; пошелъ за деньгами; стѣлъ подъ дерево; ударился обѣ стѣну; сидитъ въ вадѣ по горло) яветвуютъ сами собою. Достойно замѣчанія, что предлогъ надъ употребляется одинаково и въ означеніи спокойнаго положенія, и въ выраженіи движенія: «туча стоитъ надъ горою, и туча стала надъ горою; шляпа впистъ надъ окномъ, и я повѣсилъ шляпу надъ окномъ.» Въ предлогѣ предъ наблюдается различіе: «стоитъ предъ судьею, и сталъ предъ судью.»

Мѣсто или путь движенія выражается падежемъ творительнымъ: «предемъ путемъ дорогою;» дательнымъ падежемъ съ предлогомъ по, означая движеніе на поверхности: «катается по льду;» винительнымъ падежемъ съ предлогомъ чрезъ, показывая движеніе поверхъ предмета: «перешелъ чрезъ рѣку; перелетѣлъ чрезъ заборъ;» съ предлогомъ сквозь, выражая, что движеніе простирается по внутренности предмета, и.п. между множествомъ однородныхъ предметовъ, составляющихъ одно цѣлое: «пройдемъ сквозь огнь и воду; продрался сквозь толпу.»

Предлоги въ и на смѣшиваются иногда въ употребленіи, когда дѣйствіе обращается не именно

207

во внутренность, и не именно на поверхность предмета: на моръ, и въ моръ; въ Милліонной, и на Литейной; въ кухнѣ, и на кухнѣ. Въ этомъ случаѣ можно положить слѣдующія правила: Когда дѣйствіе обращается на предметъ, состоящій изъ большой, открытой плоскости, представляющейся какъ бы одною своею поверхностью, преимуществуетъ предлогъ на: на острову, на площади, на рынкѣ, на дворѣ, на Выборгской Сторонѣ, на Пескахъ; въ названіяхъ улицъ слѣдуютъ употребленію: въ Милліонной, въ Морской, въ Грязной, въ Гороховой, и на Невскомъ Проспектѣ, на Литейной, на Моховой, на Фурштатской. Въ Москвѣ преимуществуетъ на: на Тверской, на Дмитровкѣ. При названіи преулковъ, употребляется предлогъ въ: въ Глухомъ Переулкѣ. Предлогъ въ означаетъ дѣйствительное, точное движеніе предмета въ опредѣленное мѣсто, во внутренность другаго; на, движеніе приблизительное, не точное: «поваръ въ кухнѣ; собака на кухнѣ; лошади въ конюшнѣ; козелъ на конюшнѣ. Корабль плаваетъ въ морѣ. На морѣ бываетъ страшно.»

При выраженіи обстоятельствъ времени, принимается въ уваженіе, продолжается ли дѣйствіе нѣсколько времени, или ограничивается одною извѣстною точкою. Въ первомъ случаѣ отношеніе времени, какъ бы протекая нѣкоторое пространство, сходствуетъ съ движеніемъ, въ послѣднемъ случаѣ подобно оно спокойному пребыванію на одномъ мѣстѣ.

Продолженіе дѣйствія въ извѣстное время вы-

208

ражается (какъ движеніе) винительнымъ падежемъ
съ предлогомъ въ: въ теченіе одного дня, въ про-
долженіе двухъ недѣль; въ два года; во весь годъ,
во всю зиму; во время чумы; онъ спалъ во все за-
сѣданіе. Замъьте, что не должно говорить и пи-
сать: въ продолженіи года, въ теченіи зимы. Если
бъ это было правильно, слѣдовало бы говорить:
во времени службы, вм. во время службы. — Про-
долженіе дѣйствія во все извѣстное время вы-
ражается падежемъ винительнымъ безъ предло-
га: «спалъ всю ночь; жилъ три года; жилъ ми-
нуту;» съ отрицаніемъ, въ падежѣ родительномъ:
«не спалъ ночи; не жилъ ни минуты.» Одна извѣст-
ная точка времени выражается падежемъ предлож-
нымъ: «онъ умеръ въ ночи на пятницу; въ прошломъ
году, въ 1812 году.» Правильно ли говорятъ: «онъ ро-
дился въ ночь на Новый Годъ?» Нѣтъ: «въ ночи на
Новый Годъ.» Въ ночь означаетъ не одну точку въ
ночи, а всю ночь, напримѣръ: «я прочиталъ эту
книгу въ ночь;» это значитъ: съ вечера до утра, въ
продолженіе всей ночи. Но если при существитель-
номъ есть опредѣлительное прилагательное, упо-
требляется винительный падежъ: «въ кынѣшнюю
ночь приснился мнѣ страшный сонъ.» — Предлогъ
на, и въ этомъ случаѣ, означаетъ обстоятельство
времени приблизительно: «на пятомъ году; на
зарѣ жизнѣ.»

Годы, мѣсяцы и числа полагаются въ родитель-
номъ падежѣ, напримѣръ: пятнадцатаго января
тысяча восемьсотъ двадцать третьяго года. Мнѣ
случалось видѣть въ нѣкоторыхъ актахъ, и хо-

209

рошо написанныхъ, употребленіе въ этомъ слу-
чаѣ падежа именительнаго: въ Санктпетербургъ,
второе октября такого-то года. Не думаю, чтобъ
это было правильно.

Дни недѣльные и праздничные полагаются въ падежѣ винительномъ еъ предлогомъ въ; напри- мѣръ: въ субботу, въ Святлый Праздникъ, въ Трои- цынѣ День, въ Новый Годъ.

Часы, когда означается продолженіе ихъ, по-
лагаются въ падежѣ предложномъ съ предлогомъ
въ: въ осьмомъ часу. Когда же означается точка
времени, предълъ, съ темъ же предлогомъ въ
падежѣ винительномъ: въ часѣ, въ полночь. По при-
хоти употребленія, половина относится къ первому
правилу, четверть къ послѣднему: въ половинѣ
пятаго часа, и въ четверть пятаго; въ три четвер-
ти пятаго.

Предложу вамъ теперь нѣсколько замѣчаній о
частныхъ случаяхъ Словосочиненія, иногда затруд-
няющихъ пишущаго.

При употребленіи именъ существительныхъ, дол-
жно обращать вниманіе на отличительное свойство
отглагольныхъ или отвлеченныхъ именъ, и не
приписывать дѣйствія, причины и т. п. именамъ,
означающимъ предметы вещественные. Напримѣръ:
стихи на случай покоренной крѣпости. Не крѣ-
пость, а покореніе было случаемъ; слѣдственно
должно сказать: на случай покоренія крѣпости.

Всячески надлежитъ избѣгать стеченія равныхъ
или подобныхъ падежей; напримѣръ: солнце поле
освѣщаетъ; листья дубы украшаютъ; писатель на-

II

14

210

зываемый плохимъ вспѣмъ свпѣтомъ; начальникъ сына
соспѣда моего друга; я любовался страною, освпѣ-
щенною луною. Этого можно избѣжать измѣненіемъ
падежей; поле освпѣщается луною; дубы украшают-
ся листьями; писатель, котораго весь свпѣтъ назы-
ваетъ плохимъ. Не хорошо, когда сойдутся два
прилагательныя безъ существительнаго: бѣдный
слѣпой; свирѣпый дикій; послѣднее должно пре-
вратить въ существительное: бѣдный слѣпецъ; сви-
рѣпый дикарь.

Полное окончаніе сравнительной степени ино-
гда употребляется для выраженія превосходной:
должайшій день бываетъ въ июнь, а кратчайшій
въ декабрѣ мѣсяцъ. Этотъ оборотъ короче, слѣд-
ственно пріятнѣе слуху, нежели употребленіе соб-
ственной превосходной степени: самый долгій, но
послѣднее выраженіе яснѣе и опредѣлительнѣе.
Предъ сравнительною степенью употреблять слово
самый не позволительно; напримѣръ, нельзя гово-
рить: самый сладчайшій. Злоупотребленіе позволяетъ
однако говорить: самый лучшій. — Замѣтимъ при
семъ случаѣ странное употребленіе одного часто
употребляемаго слова, прекрасный. Дѣйствитель-
ная, положительная степень его есть красный (крас-
ная дѣвица, красное лѣто). Прекрасный есть уже
степень увеличительная, то же, что очень красный. У
насъ же употребляютъ эту увеличительную сте-
пень, какъ обыкновенную, въ значеніи француз-
скаго слова beau, и нѣмецкаго Schön, и соста-
вляютъ изъ нея сравнительную степень: прекрас-
нѣе, прекраснѣйшій. Это вошло въ употребленіе, но

211

это неправильно. Можно ли сказать: **пребольше, прелучше?** Несвойственность этого употребленія явствуетъ и изъ того, что по-русски нельзя сказать: очень прекрасно. — Гораздо лучше было бы, если бъ, вмѣсто прекрасный, у насъ приняли слова: льпый, изящный, но употребленіе утвердило этотъ законъ, и мы ему повинуемся.

Имена числительныя: пять, шесть, семь, восемь, девять, двадцать, полагаются въ винительномъ па-джѣ, сходномъ съ именительнымъ, и при означеніи одушевленныхъ предметовъ: «онъ купилъ пять лошадей; онъ имѣетъ двадцать учениковъ,» но когда эти предметы личные, т. е. означаютъ людей, лучше употреблять числительныя имена собирательныя (двое, трое, пятеро) и говорить: «онъ имѣетъ пятерыхъ дѣтей; она оставила четверыхъ сиротъ,» вмѣсто: «онъ имѣетъ пять дѣтей; она оставила че-тыре сироты.»

У насъ, лѣтъ за пять предъ симъ, воздвиглось гоненіе на невинныя слова сей и оный. Одинъ журналистъ объявилъ, что всѣ тѣ, которые употребляютъ эти слова, отстали отъ своего вѣка, пишутъ подъяческимъ слогомъ, и немилосердо терзалъ книги, въ которыхъ встрѣчалъ опальныхъ странниковъ. Неопытные и нетвердые въ слогѣ и языкѣ испугались, стали не только избѣгать этихъ словъ, но и старались повторять какъ можно чаще: тотъ, этотъ, этимъ, тѣлмѣ, въ уго-жденіе строгому аристарху, который конечно самъ смѣялся надъ своими поклонниками. Сія зараза простерлась до того, что и изъ дѣловыхъ бумагъ

212

изгнали старинцыя формы, и вмѣсто: къ сему про-
шенію руку приложилъ, стали писать: къ этому
прошенію руку приложилъ. Года за два предъ симъ
раздалось нѣсколько голосовъ въ защиту смысла
и правды. Доказали нововводителю, что слова сей
и оный отнюдь не смѣшныя, не дикія и не лиш-
нія, что они не противорѣчатъ ни логикѣ, ни
эстетикѣ, что самые изящные писатели наши,
Карамзинъ, Жуковскій, Пушкинъ, ихъ употребля-
ли. Кажется, теперь пообразумились. По крайней
мѣрѣ, въ Библіотекѣ для Чтенія перестали напа-
дать на эти слова. — Въ самомъ дѣлѣ, между
словами сей и этотъ есть чувствительная разность:
сей просто означаетъ указаніе на предстоящій пред-
метъ или опредѣляетъ его: сія книга издана въ
прошломъ году. Этотъ есть указаніе, которымъ
предметъ отличается отъ другаго: эта книга хо-
роша, а та никуда не годится. Сверхъ того, слово
этотъ употребляется преимущественно въ изуст-
ной, простой рѣчи, въ слогѣ разговорномъ, а сей
въ дѣловомъ, въ письмахъ, въ дидактическихъ
сочиненіяхъ. Сей пріятнѣе слуху, нежели этотъ;
сей короче, и лучше улегается въ стихѣ. — Оный
употребляется рѣже: этимъ мѣстоименіемъ выра-
жается предметъ вещественный третьяго лица, для
отличенія его отъ личнаго. Напримѣръ: «хвалю
намѣреніе вашего брача; я давно предвидѣлъ оное.»
Поставьте предвидѣлъ его, выйдетъ двусмысліе: къ
чему относится его, къ брату, или къ намѣренію?
Зачѣмъ бросать намъ обороты и выраженія полез-
ные и необходимые?

213

Чьмъ короче слово вспомогательное, или служебное, тѣмъ лучше. У насъ есть неуклюжее слово который, растягивающееся иногда до четырехъ слоговъ (которыми). Его старались замѣнить словомъ кой въ косвенныхъ падежахъ: коего, коимъ, коими, но безуспѣшно, а было бы не худо.

Мы упоминали, что при означеніи превосходства какого нибудь предмета надъ другимъ сравнительною степенью, названіе сего послѣдняго полагаювъ въ родительномъ падежъ: «Кіевъ древнѣе Моксвы. Солнце больше луны.» Это же наблюдается, когда сравниваются не предметы, а дѣйствія ихъ: «Андрей пишетъ лучше Петра. Заяцъ бѣгаетъ прытче собакъ.» Когда же предметы, коихъ дѣйствія сравниваются, выражены мѣстоименіями, можно, при означеніи родительнаго падежа, употребить, вмѣсто личнаго мѣстоименія притяжательное; напримѣръ: «Онъ пишетъ не хуже вашего. Петръ трудится не меньше твоего.» Это случается и въ замѣнѣ нарѣчія именемъ прилагательнымъ; напримѣръ: «не свѣтить солнцу жарче лѣтняго (т. е. жарче нежели лѣтомъ); не любитъ другу больше прежняго, т. е. больше нежели прежде.»

Времена глаголовъ въ Русскомъ Языкъ употребляются, сообразно съ ихъ опредѣленіемъ: настоящее время означаетъ, что дѣйствіе совершается предметомъ, или что качество принадлежитъ предмету нынѣ, т. е. въ то самое время, когда о томъ говорятъ; прошедшимъ временемъ выражается, что качество или дѣйствіе относилось къ нему прежде, а будущимъ, что будетъ происходить или