ПЕРЕДМОВА.

Нашого незабутного кобзаря Шевченка щирая слава
надто велика, щобъ, видаючи ёгò співи, потрібно булò роз-
вòдитися про те: щò вінъ бувъ, щò вінъ è и чимъ вінъ віч-
ними часи бути мàiе. За пòмічью шанòвного пàна Кожàнчи-
кова, що не тільки яко книгарь, алè яко правдивый колись
приятель покійниківъ, прпйнався за сю спрàву, друкуетця
тепèръ усè, що мòжно булò знайтй и надруковàти; а що те-
пèръ не перейшло черезъ редакцию до друку, мусить зоста-
вàтись до йшого чàсу. Де-які стихи мòже не-до-ладly: се
тимъ, що покійникъ дè-чого не покінчàвъ, дè-чого не налà-
годивъ, а дè-чого, мòже, и ђвсі не хотівъ друковàти; алè, до-
бувши писані влàсною рукою ёгò твòри відъ щирого друга
ёгò покійного Михàйла Матвiевича Лазарèвського, намъ,
шанюючи Тарàсове имyà и пàмьять, хотiлось, щобъ кòжна
iòта зь ёгò писання, на скiльки булò мòжно, стàла вiдомою
безъ жòдноi одмiни; бо хтò жъ одвàжитця Шевченка од-
мiняти?

Велика, тяжка журба, а чàсомъ нàвiтъ злоба виднiетця
у спiвахъ Шевченковихъ, и мòже скàжуть, що вiнъ ужè
нàдто, ажъ до занùди, спiвàе про невòлю, та про недòлю, та
про кайдàни; трèба заувàжити, що вiнъ живъ тодi, якъ на-
рòдъ бувъ у крепàцьствi; самъ вiнъ бувъ зь рòду крепàць-
кого и дòбре на собi самiмъ досвiдчивъ усёго, що сердèш-
ний людъ терпiвъ пiдъ тимъ ярмòмъ, зь котòрого вислобо-

VI

трёба глядіть, якъ на свогò чàсу поэта; въ ёгò співахъ
відмалёвàлось житте - битте тиі громàди, що посерёдъ неї
дòля присудила ёмù родйтися, працёвàти, дùмати, терпіти
и боліти. Тимъ-то у ёгò співахъ знàйдетця и такè, що те-
пёръ, мòже, вже не совремённо: то поэзія прòйшлого. Нехàй
вонà и зостаётця, якъ прòйшлого чàсу пàмьятка дітямъ и
внùкамъ и прàвнукамъ!

Зъ кобзарèмъ Тарàсомъ, здаeтця, завершилась и по-
кінчàлась тàя украінська поэтична литератùра, що, зародив-
шись на підставі нарòднихъ пісèнь, едйного влàсного поэзii
джерелà, не юнше що дрùгее мàла творити, якъ тільки спо-
минàти, зъ сердèчнимъ жàлемъ, про старосвітську козàцьку
вòлю, та оповідàти про людське селянське житте, та ви-
являти селянського и хуторянського украінського люду
чутте и пòглядъ. Шевчèнко, намъ здаeтця, вибравъ и
вйгрібъ усè, що ховàлось у нарòдного серця скарбівнй-
ці. Нарòда дòля змінйлась; повйнна змінитись и ёгò слò-
ва и думòкъ ёгò стежка. Післà Шевчèнка, хто зхòче на-
тій же кòбзі грàти, наврàдъ чи скàже що-нèбудь новè и
наврàдъ чи стàнуть ёгò слùхати. Минùли поэзи чàси: на-
стàвъ для наўки черідъ. Коли нарòдъ перèйде черезъ наўку
и обнòвитця, помолодie и юншимъ влàснимъ життемъ за-
цвітè, тоді, мòже, у ёго зъявитця и новий велйкий співèць;
тільки ужè не на той ладъ вінъ співàтиме, якъ колись Та-
рàсъ Шевчèнко, котòрий не перестàне буть велйкимъ и слà-
внимъ; бо не старіютця такі велйкі нарòдні співці нікòли.

1847 рікъ, змінівший и дòлю и мùзу Шевченка, взято
за основу для розділа ёгò творівъ на дві чàсті. Не по вині
редàкціі, хронологічного порàдку не мòжно булò видержать,
якъ слідъ; за тимъ у òглаві и покàзано, де булò звістно, коли
щò написано.

Якъ би то ти, Богдане пьяний,
Тепёръ на Переясловъ глянувъ,
Та на замчйще подивйвсь, —
Упився бъ, здороово упивсь!

18 августа 1859 р.

Г. Переяславъ.

661

Вийшли зъ хати батько й мăти
Въ садокъ погулăти,
Порăдитесь, когò бъ то імъ
Своімъ зăтемъ звăти.

Письмо къ редактору Народнаго Чтенія.

Я вполне сочувствую вашему желанію познакомить чи-
тателей Народнаго Чтенія съ исторіею жизни людей, вы-
бившихся своими способностями и дѣлами изъ темной и без-
гласной толпы простолюдниковъ. Подобныя свѣдѣнія поведутъ,
мнѣ кажется, многихъ къ сознанію своего человѣческаго до-
стоинства, безъ котораго невозможны успѣхи общественнаго
развитія въ низшихъ слояхъ населенія Россіи. Моя собствен-
ная судьба, представленная въ пистинномъ свѣтѣ, могла бы
навести не только простолюдина, но и тѣхъ, у кого просто-
людинъ находится въ полной зависимости, на размышленія
глубокія и полезныя для обѣихъ сторонъ. Вотъ почему я
рѣшаюсь обнаружить передъ свѣтомъ нѣсколько печальныхъ
фактовъ моего существованія. Я бы желалъ изложить ихъ
въ такой полнотѣ, въ какой покойный С. Т. Аксаковъ пред-
ставилъ свои дѣтскіе и юношескіе годы, —— тѣмъ болѣе, что
исторія моей жизни составляетъ часть исторіи моей родины.
Но я не имѣю духу входить во всѣ ея подробности. Это
могъ бы сдѣлать человѣкъ, успокоившійся внутренно и успо-
коенный на счетъ себѣ подобныхъ внѣшними обстоятель-
ствами. Все, что я могу покамѣсть сдѣлать въ исполненіе
вашего желанія, это представить вамъ въ короткихъ сло-
вахъ фактическій ходъ моей жизни. Когда вы прочтете эти

672

строки, вы, я надѣюсь, оправдаете чувство, отъ котораго у меня сжимается сердце и костнѣет грудь.

Я—сыпь крѣпостнаго крестьянина, Григорія Шевченка. Родился въ 1814 г. февр. 25, въ селѣ Кириловкѣ Звенигород-скаго уѣзда Кіевской губ., въ имѣніи одного помѣщика. Ли-шившись отца и матери на 8-мъ году жизни, пріютился я въ школѣ у приходскаго дьячка, въ видѣ школяра — попихача. Эти школяри въ отношеніи къ дьячкамъ тоже самое, что мальчики, отдающие родителями, или иною властью, на выучку къ ремесленникамъ. Права надъ ними мастера не имѣютъ никакихъ опредѣлительныхъ границъ: они — полные рабы его. Всѣ домашнія работы и выполненіе всевозможныхъ прихотей самого хозяина и его домочадцевъ лежатъ на нихъ безусловно. Предоставляю вашему воображенію представить, чего могъ требовать отъ меня дьячекъ, — замѣьте, горѣкій пьяница, — и что я долженъ былъ исполнять съ рабской по-корностью, не имѣя ни единаго существа въ мірѣ, которое заботилось бы, пли могло заботиться, о моемъ положеніи. Какъ бы то ни было, только въ теченіе двухъ-лѣтней тяж-кой жизни въ такъ называемой школѣ, прошелъ я граматку, часлōвець и, наконецъ, псалтирь. Подъ конецъ моего школь-наго курса, дьячекъ посылалъ меня читать, вмѣсто себя, псалтирь по усопшихъ крѣпостныхъ душахъ и благоволилъ платить мнѣ за то десятую копьйку, въ видѣ поощренія. Моя помощь доставляла суровому моему учителю возможность больше прежняго предаваться любимому своему занятію, вмѣстѣ съ своимъ другомъ, Юною Лімаремъ, такъ что, по возвращеніи отъ молитвословнаго подвига, я почти всегда находилъ ихъ обопхъ мертвецки пьянымп. Дьячокъ мой об-ходился жестоко не со мною однимъ, но и съ другими школя-рами, и мы всѣ глубоко его ненавидѣли. Безтолковая его придирчивость сдѣлала насъ въ отношеніи къ нему лукавыми и мистительными. Мы надували его при всякомъ удобномъ случаѣ и дѣлали ему всевозможныя пакости. Этотъ первый

673

деспотъ, на котораго наткнулся въ моей жизни, поселилъ во
мнѣ на всю жизнь глубокое отвращеніе и презрѣніе ко вся-
кому наслію одного человѣка надъ другимъ. Мое дѣтское
сердце было оскорблено этимъ исчадіемъ деспотическихъ се-
минарій милліонъ разъ, и я кончилъ съ нимъ такъ, какъ во-
обще оканчиваютъ выведенные изъ терпѣнія беззащитные
люди, — местью и бѣгствомъ. Найдя его однажды безчув-
ственно пьянымъ, я употребилъ противъ него собственное
его оружіе — розги, и, на сколько хватило дѣтскихъ силъ,
отплатилъ ему за всѣ его жестокости. Изъ всѣхъ пожитковъ
пьяницы дьячка драгоцѣннѣйшею вещью казалась мнѣ всегда
какая-то книжечка съ күнштниками, т. е. гравированными
картинками, вѣроятно, самой плохой работы. Я не счелъ
грѣхомъ, или не устоялъ противъ искушенія, похитить эту
драгоцѣнность, и ночью бѣжалъ въ мѣстечко Лисянку.

Тамъ я нашелъ себѣ новаго учителя въ особѣ маляра-
діакона, который, какъ я скоро убѣдился, очень мало отли-
чался своими правилами и обычаями отъ моего перваго на-
ставника. Три дня я терпѣливо таскалъ на гору ведрами
воду изъ рѣчки Тикача и растиралъ на желѣзномъ листѣ
краску мѣдянку. На четвертый день терпѣніе мнѣ измѣнило,
и я бѣжалъ въ село Тарасовку къ дьячку-маляру, славивше-
муся въ околоткѣ изображеніемъ великомученика Никиты и
Ивана Вонна. Къ сему то Апеллесу обратился я съ твердою
рѣшимостью перенести всѣ испытанія, какъ думалъ я тогда,
неразлучныя съ наукою. Усвопить себѣ его великое искуство
хоть въ самой малой степени желалъ я страстно. Но, увы!
Апеллесъ посмотрѣлъ внимательно на мою лѣвую руку и от-
казалъ мнѣ наотрѣзъ. Онъ объяснилъ мнѣ, къ моему край-
нему огорченію, что во мнѣ нѣтъ способности ни къ чему,
ши даже къ шевству или бондарству.

Потерявъ всякую надежду сдѣлаться. когда нибудь хоть
посредственнымъ маляромъ, съ сокрушеннымъ сердцемъ воз-
вратился я въ свое родное село. У меня была въ виду скром-

29

674

ная участь, которой мое воображеніе придавало, однако жъ,
какую то простодушную прелесть: я хотѣль сдѣлаться, какъ
выражается Гомеръ, пастыремъ стадъ непорочныхъ съ тѣмъ,
чтобы хотя за громадскою ватагою, читать свою любезную
краденую книжку съ кунштиками. Но и это не удалось мнѣ.
Помѣщику, только что наслѣдовавшему достояніе отца сво-
его, понадобился расторопный мальчикъ, и оборванный шко-
ляръ-бродяга попалъ прямо въ тиковую куртку, въ такіе же
шаровары и, наконецъ, — въ комнатные козачки.

Изобрѣтеніе комнатныхъ козачковъ припадлѣліть циви-
лишаторамъ Задиѣповской Украины, полякамъ; помѣщики
иныхъ національностей перенимали и перенимаютъ у нихъ
козачковъ, какъ выдумку, неоспоримо умную. Въ краю, нѣ-
когда козацкомъ, сдѣлать козака ручнымъ съ самаго дѣт-
ства — это тоже самое, что въ Лапландіи покорить произ-
волу человѣка быстроногаго оленя. Польскіе помѣщики бы-
лаго времени содержали козачковъ, кромѣ лакейства, еще
въ качествѣ музыкантовъ и танцоровъ. Козачки играли,
для панской потѣхи, веселыя двусмысленные пѣсеньки, со-
чиненные народною музою съ горя, подъ пьяную руку, и
пускались передъ папами, какъ говорятъ поляки: сюды-тѣды-
навприсюды. Новѣйшіе представители вельможной шляхты,
съ чувствомъ просвѣщенной гордости, называютъ это по-
кровительствомъ украинской народности, которымъ-де всег-
да отличались ихъ предки. Мой помѣщикъ, въ качествѣ рус-
скаго нѣмца, смотрѣлъ на козачка болѣе практическимъ
взглядомъ и, покровительствуя моей народности на свой ма-
неръ, вмѣнялъ мнѣ въ обязанность только молчаніе и непод-
вижность въ углу передней, пока не раздастся его голосъ,
повелѣвающий подать тутъ же возлѣ него стоящую трубку,
или палить у него передъ носомъ стаканъ воды. По врож-
денной мнѣ продерзости характера, я нарушалъ барскій на-
казъ, напѣвая чуть слышнымъ голосомъ гайдамацкія уны-
лыя пѣсни и срисовывая украдкою картины суздальской

675

школы, украшавшія панскіе покои. Рисовалъ я каранда-
шемъ, который — признаюсь въ этомъ безъ всякой совѣ-
сти — укралъ у конторщика.

Баринъ мой былъ человѣкъ дѣятельный: онъ безпре-
станно ђздилъ то въ Кіевъ, то въ Вильно, то въ Петер-
бургъ и таскалъ за собою, въ обозѣ, меня для сидѣнія въ
передней, подаванія трубки и тому подобныхъ надобностей.
Нельзя сказать, чтобы я тяготился моимъ тогдашнимъ по-
ложеніемъ: оно только теперь приводитъ меня въ укасъ и
кажется какимъ-то дикпмъ и несвязнымъ сномъ. Вѣроятно,
многіе изъ русскаго народа посмотреть когда-то по моему
на свое прошедшее. Странствуя съ своимъ бариномъ съ
одного постоялаго двора на другой, я пользовался всякимъ
удобнымъ случаемъ украсть со стѣны лубочную картинку и
составилъ себѣ такимъ образомъ драгоцѣнную коллекцію.
Особенными моимъ любимцами были пistorическіе герои,
какъ-то: Соловей Разбойникъ, Кульневъ, Кутузовъ, козакъ
Платовъ и другіе. Впрочемъ, не жажда стяжанія управляла
мною, но непреодолимое желаніе срисовать съ нихъ какъ
только возможно вѣрныя копіи.

Однажды, во время пребыванія нашего въ Вильно, въ
1829 г. декабря 6-го, панъ и пани уѣхали на балъ въ
такъ называемые рессурсы (дворянское собраніе) по случаю
тезоименитства въ Бозѣ почившаго пмператора Николая
Павловпча. Въ домѣ все успокоилось, уснуло. Я зажегъ
свѣчку въ уединенной комнатѣ, развернулъ свои краденные
сокровища и, выбравъ изъ нихъ козака Платова, принялся
съ благоговѣніемъ копровать. Время летѣло для меня не-
замѣтно. Уже я добрался до маленькихъ козачковъ, гарцую-
щихъ около дюжихъ копытъ генеральскаго коня, какъ по-
зади меня отворилась дверь, и вошолъ мой помѣщикъ, воз-
вратившійся съ бала. Онъ съ остервененіемъ выдралъ меня
за уши и надавалъ пощечинъ — не за мое искусство, нѣтъ!
(на искусство онъ не обратилъ вниманія) а за то, что я могъ

676

бы сжечь не только домъ, но и городъ. На другой день онъ
велѣлъ кучеру Сидоркѣ выпороть меня хорошенько, что и
было исполнено съ достодолжнымъ усердіемъ.

Въ 1832 г. мнѣ исполнилось 18 лѣтъ, и такъ-какъ на-
дежды моего помѣщика на мою лакейскую расторопшность
не оправдались, то онъ, внявъ неотступной моей просьбѣ,
законтрактовалъ меня на четыре года разныхъ живопис-
ныхъ дѣлъ цеховому мастеру, нѣкоему Шпряеву, въ Пе-
тербургѣ. Шпряевъ соединялъ въ себѣ качества дьячка-
спартанца, дьякона-маляра и другаго дьячка-хиромантика;
но, не смотря на весь гнетъ тройственнаго его генія, я, въ
свѣтлыя весеннія ночи, бѣгалъ въ Лѣтній Садъ рисовать со
статуй, украшающихъ сіе прямолиннейное созданіе Петра.
Въ одинъ изъ такихъ сеансовъ познакомился я съ художни-
комъ Иваномъ Максимовичемъ Сошенкомъ, съ которымъ я
до сихъ поръ нахожусь въ самыхъ искреннихъ братскихъ
отношеніяхъ. По совѣту Сошенка, я началъ пробовать аква-
релью портреты съ натуры. Для многочисленныхъ грязныхъ
пробъ, терпѣливо служилъ мнѣ моделью другой мой землякъ
и другъ, козакъ Иванъ Ничипоренко, дворовый человекъ
нашего помѣщика. Однажды помѣщикъ увидѣлъ у Нечипо-
ренка мою работу, и она ему до того понравилась, что онъ
началъ употреблять меня для снятія портретовъ съ люби-
мыхъ своихъ любовницъ, за которые иногда награждалъ
меня цѣлымъ рублемъ серебра.

1837 г. Сошенко представилъ меня конференцъ-секре-
тарю Академіи Художествъ, В. И. Григоровичу, съ прось-
бой освободить меня отъ моей жалкой участи. Григоровичъ
передалъ его просьбу В. А. Жуковскому. Тотъ сторговал-
ся предварительно съ моимъ помѣщикомъ и просилъ К. П.
Брюлова написать съ него, Жуковскаго, портретъ, съ
цѣлью розыграть его въ частной лотереѣ. Великій Брюловъ
тотчасъ согласился, и вскорѣ портретъ Жуковскаго былъ
у него готовъ. Жуковскій, съ помощью графа Вельегор-

677

скаго, устроилъ лотерею въ 2,500 р. ассигнаціями, и этою
цѣною куплена была моя свобода, въ 1838 г. апрѣля 22.

Съ того же дня началъ я посѣщать классы Академіи
Художествъ и вскорѣ сдѣлался однимъ изъ любимѣйшихъ
учениковъ-товарищей Брюлова. Въ 1844 г., удостоился я
званія свободнаго художника.

О первыхъ литературныхъ моихъ опытахъ скажу толь-
ко, что они начались въ томъ же Лѣтнемъ Саду, въ свѣт-
лыя безлунныя почи. Украннская строгая муза долго чуж-
далась моего вкуса, пзвращеннаго жизнію въ школѣ, въ
помѣщищьей передней, на постоянныхъ дворахъ и въ город-
скихъ квартирахъ; но, когда дыханіе свободы возвратило
моимъ чувствамъ чистоту первыхъ лѣтъ дѣтства, проведен-
ныхъ подъ убогою батьковскою стрѣхою, она, спасибо ей,
обняла и приласкала меня на чужой сторонѣ. Изъ первыхъ,
слабыхъ моихъ опытовъ, написанныхъ въ Лѣтнемъ Саду,
напечатана только одна баллада «Причайнна». Какъ и когда
писались послѣдовавшія за нею стихотворенія, объ этомъ
теперь я не чувствую охоты распространяться. Краткая
исторія моей жизни, набросанная мною въ этомъ нестрой-
номъ разсказѣ въ угожденіе вамъ, правду сказать, обош-
лась мнѣ дороже, чѣмъ я думалъ. Сколько лѣтъ потерян-
ныхъ! И что я купилъ у судьбы своими усилиями — не по-
гибнуть? Едва-ли не одно страшное уразумѣніе своего про-
шедшаго. Оно ужасно, оно тѣмъ болѣе для меня ужасно,
что мои родные братья и сестры, о которыхъ мнѣ было
тяжко вспоминать въ своемъ разсказѣ, до сихъ поръ крѣ-
постные. Да, м. г., они крѣпостные до сихъ поръ!

Примите, и проч.

Т. Шевченко.

1860, февраля 18.