на котором, честно соблюдая правила, люди состязаются в достижении совершенства.

Когда оказалось, что это не так, ему не пришло в голову, что он не прав, упрощая миропорядок. Надолго загнав обиду внутрь, он стал лелеять мысль стать когда-нибудь судьей между жизнью и коверкающими ее темными началами, выйти на ее защиту и отомстить за нее.

Разочарование ожесточило его. Революция его вооружила.

31

— Живаго, Живаго, — продолжал повторять Стрельников у себя в вагоне, куда они перешли. — Что-то купеческое. Или дворянское. Ну, да: доктор из Моксквы. В Варыкино. Странно. Из Москвы и вдруг в такой медвежий угол.

— Именно с этой целью. В поисках тишины. В глушь, в неизвестность.

— Скажите, какая поэзия. Варыкино? Здешние места мне знакомы. Бывшие Крюгеровские заводы. Часом не родственнички? Наследники?

— К чему этот насмешливый тон? Причем тут «наследники»? Хотя, жена действительно...

— Ага, вот видите. По белым стосковались? Разочарую. Юпоздали. Округ очищен.

— Вы продолжаете издеваться?

— И затем — доктор. Военный. А время военное. Это уже прямо по моей части. Дезертир. Зеленые тоже уединяются в лесах. Ищут тишины. Основание?

— Дважды ранен и освобожден вчистую по негодности.

— Сейчас вы представите записку Наркомпроса или Наркомздрава, рекомендующую вас, как «вполне советского человека», как «сочувствующего» и удостоверяющую вашу «лояльность». Сейчас страшный суд на земле, милостивый государь, существа из апокалипсиса с мечами и крылатые звери, а не вполне сочувствующие и

293

логические доктора. Впрочем, я сказал вам, что вы сво-
бодны и не изменю своему слову. Но только на этот раз.
Я предчувствую, что мы еще встретимся, и тогда разго-
вор будет другой, берегитесь.

Угроза и вызов не смутили Юрия Андреевича. Он сказал:

— Я знаю всё, что вы обо мне думаете. Со своей стороны вы совершенно правы. Но спор, в который вы хотите втянуть меня, я мысленно веду всю жизнь с воображаемым обвинителем и, надо думать, имел время придти к какому-то заключению. В двух словах этого не скажешь. Позвольте мне удалиться без объяснений, если я действительно свободен, а если нет — распоряжайтесь мною. Оправдываться мне перед вами не в чем.

Их прервало верещанье гудка. Телефонная связь была восстановлена.

— Спасибо, Гурьян, — сказал Стрельников, подняв трубку и дунув в нее несколько раз. — Пришлите, го- лубчик, какого-нибудь провожатого товарищу Живаго. Как бы опять чего-нибудь не случилось. И развильевскую уточку мне, пожалуйста, управление транспортным чека в Развилье.

Оставшись один, Стрельников протелефонировал на вокзал:

— Мальчика тут провели, насовывает шапку на уши, а голова забинтована, безобразие. Да. Подать медицинскую помощь, если нужно. Да, как зеницу ока, лично будете отвечать передо мной. Паек, если потребуется. Так. А теперь о делах. Я говорю, я не кончил. Ах, чорт, кто-то третий затесался. Гурьян! Гурьян! Разъединили.

«Может быть, из моих приготовишек», — думал он, на минуту отложив попытку докончить разговор с вокзалом. — «Вырос и бунтует против нас». — Стрельников мысленно подсчитал года своего учительства и войны и плена, сойдется ли сумма с возрастом мальчика. Потом через вагонное окно стал разыскивать в виднев-

294

Часть восьмая

ПРИЕЗД

1

Поезд, довезший семью Живаго до этого места,
еще стоял на задних путях станции, заслоненный други-
ми составами, но чувствовалось, что связь с Москвою,
тянувшаяся всю дорогу, в это утро порвалась, кончи-
лась.

Начиная отсюда открывался другой территориальный пояс, иной мир провинции, тяготевшей к другому, своему центру притяжения,

Здешние люди знали друг друга ближе, чем столич-
ные. Хотя железнодорожная зона Юрятин-Развилье бы-
ла очищена от посторонних и оцеплена красными вой-
сками, местные пригородные пассажиры непонятным
образом проникали на пути, «просачивались», как сейчас
бы сказали. Они уже набились в вагон, ими полны были
дверные пролеты теплушек, они ходили по путям вдоль
поезда и стояли на насыпи у входов в свои вагоны.

Эти люди были поголовно между собою знакомы,
переговаривались издали, здоровались, поровнявшись
друг с другом. Они немного иначе одевались и разго-
варивали, чем в столицах, ели не одно и то же, имели
другие привычки.

Занимательно было узнать, чем они жили, какими
нравственными и материальными запасами питались, как
боролись с трудностями, как обходили законы?

Ответ не замедлил явиться в самой живой форме.

2

В сопровождении часового, тащившего ружье по
земле и подпирающегося им, как посохом, доктор возвра-
щался к своему поезду.

299

Парило. Солнце раскаляло рельсы и крыши вагонов. Черная от нефти земля горела желтым отливом, как позолотой.

Часовой бороздил прикладом пыль, оставляя на пе-
ске след за собой. Ружье со стуком задевало за шпалы.
Часовой говорил:

— Установилась погода. Яровые сеять, овес, бе-
лотурку или, скажем, просо, самое золотое время. А
гречиху рано. Гречиху у нас на Акулину сеют. Моршан-
ские мы, Тамбовской губернии, нездешние. Эх, товарищ
доктор! Кабы сейчас не эта гидра гражданская, моро-
вая контра, нешто я стал бы в такую пору на чужой
дтороне пропадать? Черной кошкой классовою она про-
меж нас пробежала, и вишь, что делает!

3

— Спасибо. Я сам, — отказывался Юрий Андреевич
от предложенной помощи. Из теплушки нагибались, про-
тягивали ему руки, чтобы подсадить. Он подтянулся,
прыжком поднялся в вагон, стал на ноги и обнялся с
женою.

— Наконец-то. Ну слава, слава богу, что всё так
кончилось, — твердила Антонина Александровна. —
Впрочем, этот счастливый исход для нас не новость.

— Как не новость?

— Мы все знали.

— Откуда?

— Часовые доносили. А то разве вынесли бы мы не-
известность? Мы и так с папой чуть с ума не сошли.
Вон, спит, не добудишься. Как сноп повалился от пере-
несенного волнения, — не растолкать. Есть новые пас-
сажиры. Сейчас я тебя кое с кем познакомлю. Но вперед
послушай, что кругом говорят. Весь вагон поздравляет
тебя со счастливым избавлением. — Вот он у меня ка-
кой! — неожиданно переменила она разговор, повернула
голову — и через плечо представила мужа одному из

300

вновь насевших пассажиров, сдавленному соседям, сза-
ди, в глубине теплушки.

— Самдевятов, — послышалось оттуда, над скопле-
нием чужих голов поднялась мягкая шляпа и назвав-
шийся стал протискиваться через гущу сдавленных тел
к доктору.

«Самдевятов», — размышлял Юрий Андреевич тем временем. — «Я думал, что-то старорусское, былинное, окладистая борода, поддевка, ремешок наборный. А это общество любителей художеств какое-то, кудри с прод седью, усы, эспаньолка.

— Ну что, задал вам страху Стрельников? Сознайтесь.

— Нет, отчего же? Разговор был серьезный. Во всяком случае человек сильный, значительный.

— Еще бы. Имею представление об этой личности. Не наш уроженец. Ваш, московский. Равно как и наш новшества последнего времени. Тоже ваши столичные, завозные. Своим умом бы не додумались.

— Это Анфим Ефимович, Юрочка, — всевед — всестнайка. Про тебя слыхал, про твоего отца, дедушку моего знает, всех, всех. Знакомьтесь. — И Антонина Александровна спросила мимоходом, без выражения: — Вы наверное и учительницу здешнюю Антипову знаете? — На что Самдевятов ответил так же невыразительно: — А на что вам Антипов? — Юрий Андреевич слышал это и не поддержал разговора. Антонина Александровна продолжала:

— Анфим Ефимович — большевик. Берегись, Юроч-  
ка. Держи с ним ухо востро.

— Нет, правда? Никогда бы не подумал. По виду скорее что-то артистическое.

— Отец постоянный двор держал. Семь троек в раз-
гоне ходило. А я с высшим образованием. И, действи-
тельно, социал-демократ.

— Послушай, Юрочка, что Анфим Ефимович гово-
рит. Между прочим, не во гнев вам будь сказано, имя
отчество у вас — язык сломаешь. — Да, так слушай,

301

Юрочка, что я тебе скажу. Нам уже повезло. Юрятин-
город нас не принимает. В городе пожары и мост взор-
ван, нельзя проехать. Поезд передадут обходом по со-
единительной ветке на другую линию, и как раз на ту,
которая нам требуется, на которой стоит Торфяная. Ты
подумай! И не надо пересаживаться и с вещами тащить-
ся через город с вокзала на вокзал. Зато нас здорово
помотают из стороны в сторону, пока по-настоящему
поедем. Будем долго маневрировать. Мне это все Анфим
Ефимович объяснил.

4

Предсказания Антонины Александровны сбылись.
Перецепляя свои вагоны и добавляя новые, поезд без кон-
ца разъезжал взад и вперед по забитым путям, вдоль
которых двигались и другие составы, долго заграждав-
шие ему выход в открытое поле.

Город наполовину терялся вдали, скрытый пока-
тостями местности. Он лишь издерка показывался над
горизонтом крышами домов, кончиками фабричных труб,
крестами колоколен. В нем горело одно из предмestий.
Дым пожара относило ветром. Он развевающейся кон-
скою гривою тянулся по всему небу.

Доктор и Самдевятов сидели на полу теплушки с
краю, свесив за порог ноги. Самдевятов всё время что-
то объяснял Юрию Андреевичу, показывая вдаль рукою.
Временами грохот раскатившейся теплушки заглушал
его, так что ничего нельзя было расслышать. Юрий Анд-
реевич переспрашивал. Анфим Ефимович приближал ли-
цо к доктору и, надрываясь от крика, повторял сказан-
ное прямо ему в уши.

— Это иллюзион Гигант зажгли. Там юнкера засе-
ли. Но они раньше сдались. Вообще, бой еще не кончил-
ся. Видите черные точки на колокольне. Это наши. Чеха
снимают.

— Ничего не вижу. Как это вы все различаете?

302

— А это Хохрики горят, ремесленная окраина. А Колодеев, где находятся торговые ряды, в стороне. Меня почему это интересует. В рядах двор наш. Пожар небольшой. Центр пока незатронут.

— Повторите. Не слышу.

— Я говорю, — центр, центр города. Собор, библиотека. Наша фамилия, Самдевятовы, это переделанное на русский лад Сан-Донато. Будто из Демидовых мы.

— Опять ничего не разобрал.

— Я говорю, — Самдевятовы это видоизмененное Сан Донато. Будто из Демидовых мы. Князья Демидовы Сан Донато. А может, так, вранье. Семейная легенда. А эта местность называется Спирькин низ. Дачи, места усеSELительных прогулок. Правда, странное название?

Перед нами простиралось поле. Его в разных на
правлениях перерезали ветки железных дорог. По нему
семимильными шагами удалялись, уходя за небосклон,
телеграфные столбы. Широкая мощеная дорога извива-
лась лентою, соперничая красотою с рельсовым путем.
Она то скрывалась за горизонтом, то на минуты выстав-
лялась волнистою дугой поворота. И пропадала вновь.

— Тракт наш знаменитый. Через всю Сибирь про-
ложен. Каторгой воспет. Плацдарм партизанщины ны-
нешней. Вообще, ничего у нас. Обживитесь, привыкнете.
Городские курьезы полюбите. Водоразборные будки на-
ши. На перекрестках. Зимние клубы женские под откры-
тым небом.

— Мы не в городе поселимся. В Варыкине.

— Знаю. Мне жена ваша говорила. Все равно. По делам будете в город ездить. Я с первого взгляда догадался, кто она. Глаза. Нос. Лоб. Вылитый Крюгер. Вся в дедушку. В этих краях все Крюгера помнят.

По концам поля краснели высокие круглостенные нефтехранилища. Торчали промышленные рекламы на высоких столбах. Одна из них, два раза попавшаяся на глаза доктору, была со словами:

303

«Моро и Ветчинкин. Сеялки. Молотилки».

— Солидная фирма была. Отличные сельскохозяйственные орудия производила.

— Не слышу. Что вы сказали?

— Фирма, говорю. Понимаете, — фирма. Сельскохозяйственные орудия выпускала. Товарищество на паях. Отец акционером состоял.

— А вы говорили, — двор постоянный.

Двор двором. Одно другому не мешает. А он, не будь дурак, в лучшие предприятия деньги помещал. В иллюзион «Гигант» были вложены.

— Вы, кажется, этим гордитесь?

— Смекалкой отцовской? Еще бы!

— А как же социал-демократия ваша?

— А она причем, помилуйте? Где это сказано, что человек рассуждающий по-марксистски, должен размазнею быть и слюни распускать? Марксизм — положительная наука, учение о действительности, философия исторической обстановки.

— Марксизм и наука? Спорить об этом с человеком мало знакомым по меньшей мере неосмотрительно. Но куда ни шло. Марксизм слишком плохо владеет собой, чтоб быть наукой. Науки бывают уравновешеннее. Марксизм и объективность? Я не знаю течения, более обособившегося в себе и далекого от фактов, чем марксизм. Каждый озабочен проверкою себя на опыте, а люди власти ради басни о собственной непогрешимости всеми силами отворачиваются от правды. Политика ничего не говорит мне. Я не люблю людей, безразличных к истине.

Самдевятов считал слова доктора выходками чудака-острослова. Он только посмеивался и не возражал ему.

Тем временем поезд маневрировал. Каждый раз, как он доехжал до выходной стрелки у семафора, пожилая стрелочница с привязанным к кушаку молочным бидоном, перекладывала вязание, которым была занята, из одной руки в другую, нагибалась, перекладывала диск переводной стрелки и возвращала поезд задним ходом

304

обратно. Пока он мало-по-малу откатывался, она вы-
прямлялась и грозила кулаком вслед ему.

Самодевятов принимал ее движение на собственный
счет. «Кому это она?» — задумывался он. — «Что-то
знакомое. Не Тунцева ли? Похоже — она. Впрочем, что
я? Едва ли. Больно стара для Глаши. И причем я тут?
На Руси-матушке перевороты, бестолочь на железных
дорогах, ей сердяге, наверное трудно, а я виноват и мне
кулаком. А ну ее к чорту, из-за нее еще голову ломать!»

Наконец, помахав флагом и что-то крикнув машини-
сту, стрелочница пропустила поезд за семафор, на про-
стор пути его следования, и когда мимо нее пронеслась
четырнадцатая теплушка, показала язык намозоливым
ей глаза болтунам на полу вагона. И опять Самдевятов
задумался.

5

Когда окрестности горящего города, цилиндрические баки, телеграфные столбы и торговые рекламы отступили в даль и скрылись, и пошли другие виды, перелески, горки, между которыми часто показывались извивы тракта, Самдевятов сказал:

— Встанем и разойдемся. Мне скоро слезать. Да и
вам через перегон. Смотрите не прозевайте.

— Здешние места вы, верно, знаете основательно?

— До умопомрачения. На сто верст в окружности.
Я ведь юрист. Двадцать лет практики. Дела. Разъезды.

— И до настоящего времени?

— А как же.

— Какого порядка дела могут совершаться сейчас?

— А какие пожелаете. Старых незавершенных сделок, операций, невыполненных обязательств — по горло, до ужаса.

— Разве отношения такого рода не анулированы?

— По имени, разумеется. А на деле в одно и то же время требуются вещи, друг друга исключающие. И национализация предприятий, и топливо горсовету, и гу-

305

жевая тяга губсовнархозу. И вместе с тем всем хочется
жить. Особенности переходного периода, когда теория
еще не сходится с практикой. Тут и нужны люди сообра-
зительные, оборотистые, с характером, вроде моего. Бла-
жен муж, иже не иде, возьму куш, ничего не видя. А
часом и по мордасам, как отец говаривал. Пол губер-
нии мною кормится. К вам буду наведываться, по делам
лесоснабжения. На лошади, разумеется, только выходит-
ся. Последняя охромела. А то, была бы здорова, стал
бы я на этой завали трястись! Ишь чорт, тащится, а еще
машиной называется. В наезды свои в Варыкино вам
пригожусь. Микулицыных ваших знаю как свои пять
пальцев.

— Известна вам цель нашего путешествия, наши намерения?

— Приблизительно. Догадываюсь. Имею представление. Извечная тяга человека к земле. Мечта пропитаться своими руками.

— И что же? Вы, кажется, не одобряете? Что вы скажете?

— Мечта наивная, идиллическая. Но отчего же? Помоги вам бог. Но не верю. Утопично. Кустарщина.

— Как отнесется к нам Микулицын?

— Не пустит на порог, выгонит помелом и будет прав. Тут у него и без вас содом, тысяча и одна ночь, бездействующие заводы, разбежавшиеся рабочие, в смысле средств к существованию ни хрена, бескормица, и вдруг вы, извольте радоваться, принесла нелегкая. Да ведь если он и убьет вас, я его оправдаю.

— Вот видите, вы — большевик и сами не отрицаете, что это не жизнь, а нечто беспримерное, фантаст Agreement, несуразица.

— Разумеется. Но ведь это историческая неизбежность. Через нее надо пройти.

— Почему же неизбежность?

— Что вы маленький, или притворяетесь? С луны вы свалились, что ли? Обжоры тунеядцы на голодающих тружениках ездили, загоняли до смерти и так должно

306

было оставаться. А другие виды надругательства и ти-
ранства? Неужели непонятна правомерность народно-
го гнева, желание жить по справедливости, поиски прав-
ды? Как вам кажется, что коренная ломка была дости-
жима в думах, путем парламентаризма, и что можно
обойтись без диктатуры?

— Мы говорим о разном и, хоть век проспорь, ни о чем не столкуемся. Я был настроен очень революционно, а теперь думаю, что насильственностью ничего не возьмешь. К добру надо привлекать добром. Но дело не в этом. Вернемся к Микулицыну. Если таковы ожидающие нас вероятия, то зачем нам ехать? Нам надо повернуть оглобли.

— Какой вздор. Во-первых, разве только и свету
в окошке, что Микулицыны? Во-вторых, Микулицын
преступно добр, добр до крайности. Пошумит, покобе-
нится и размякнет, рубашку с себя снимет, последнею
коркою поделится. И Самдевятов рассказал:

6

Двадцать пять лет тому назад Микулицын студен-
том Технологического института приехал из Петербурга.
Он был выслан сюда под надзор полиции. Микулицын
приехал, получил место управляющего у Крюгера и же-
нился. Тут у нас были четыре сестры Тунцевы, на од-
ну больше, чем у Чехова, — за ними ухаживали все Юря-
тинские учащиеся, — Агриппина, Евдокия, Глафира и
Серафима Севериновны. Перефразируя их отчество, де-
виц прозвали северянками. На старшей северянке Мику-
лицын и женился.

Скоро у супругов родился сын. Из поклонения идее
свободы дурак отец окрестили мальчика редким именем
Ливерий. Ливерий, в просторечии Ливка, рос сорванцом,
обнаруживая разносторонние и незаурядные способно-
сти. Грянула война. Ливка подделал года в метрике и
пятнадцатилетним юнцом удрал добровольцем на фронт.
Аграфена Севериновна, вообще болезненная, не вынесла

307

удара, слегла, больше не вставала и умерла позапрош
лой зимой, перед самой революцией.

Кончилась война. Вернулся Ливерий. Кто он? Это
герой прапорщик с тремя крестами и, ну конечно, в лоск
распропагандированный фронтовой делегат-большевик.
Про «Лесных братьев» вы слыхали?

— Нет, простиите.

— Ну тогда нет смысла рассказывать. Половина эф-
фекта пропадает. Тогда незачем вам из вагона на тракт
глазеть. Чем он замечателен? В настоящее время — пар-
тизанщиной. Что такое партизаны? Это главные кадры
гражданской войны. Два начала участвовали в создании
этой силы. Политическая организация, взявшая на себя
руководство революцией, и низовая солдатчина, после
програнной войны отказывающая в повиновении старой
власти. Из соединения этих двух вещей — получилось
партизанское воинство. Состав его пестрый. В основ-
ном это крестьяне-середняки. Но наряду с этим вы
встретите в нем кого угодно. Есть тут и бедняки, и мо-
нахи расстриги, и воюющие с папашами кулацкие сын-
ки. Есть анархисты идейные, и беспаспортные голо-
штанники, и великовозрастные, выгнанные из средних
учебных заведений женихи оболтусы. Есть австрогер-
манские военнопленные, прельщенные обещанием свобо-
ды и возвращения на родину. И вот, одною из частей
этой многотысячной народной армии, именуемой «Лесны-
ми братьями», командует товарищ Лесных, Ливка, Ливе-
рий Аверкиевич, сын Аверкия Степановича Микулицына.

— Что вы говорите?

— То, что вы слышите. Однако, продолжаю. После
смерти жены Аверкий Степанович женился вторично.
Новая жена, Елена Прокловна — гимназистка, прямо
со школьной скамьи привезенная под венец. Наивная от
природы, но и с расчетом наивничающая, молоденькая,
но уже и молодящаяся. В этих видах трещит, щебечет,
корчит из себя невинность, дурочку, полевого жаворон-
ка. Только вас увидит, начнет экзаменовать. «В каком
году родился Суворов?» «Перечислите случаи равенства

308

треугольников». И будет ликовать, срезав вас и посадив
в калошу. Но через несколько часов вы сами ее увиди-
те и проверите мое описание.

У «самого» другие слабости: трубка и семинарская славянщина: «ничтоже сумняшеся, еже и понеже». Его поприщем должно было быть море. В институте он шел по кораблестроительной части. Это осталось во внешности, в привычках. Бреется, по целым дням не вынимает трубки изо рта, цедит слова сквозь зубы любезно, негоропливо. Выступающая нижняя челюсть курильщика, холодные серые глаза. Да чуть не забыл подробности: эсер, выбран от края в Учредительное Собрание.

— Так ведь это очень важно. Значит, отец и сын на
ножах. Политические противники?

— Номинально, разумеется. А в действительности
тайга с Варыкиным не воюет. Однако, продолжаю.
Остальные Тунцевы, своячники Аверкия Степановича,
по сей день в Юрятине. Девы вековуши. Переменились
времена, переменились и девушки.

Старшая из оставшихся, Авдотья Севериновна —
библиотекаршей в городской читальне. Милая, черниль-
кая барышня, конфузливая до чрезвычайности. Ни с то-
го ни с сего зардеется как пион. Тишина в читальном
зале могильная, напряженная. Нападет хронический нас-
морк, расчихается раз до двадцати, со стыда готова
сквозь землю провалиться. А что вы поделаете? От нерв-
ности.

Средняя, Глафира Севериновна, благословение се-
тер. Бой-девка, чудо-работница. Никаким трудом не
гнушается. Общее мнение, в один голос, что партизан-
ский вожак Лесных в эту тетку. Вот ее видели в швей-
ной артели или чулочницей. Не успеешь оглянуться, ан
она уже парикмахерша. Вы обратили внимание, на юря-
тинских путях стрелочница нам кулаком грозила? Вот
те фунт, думаю, в сторожихи на дорогу Глафира опре-
делилась. Но, кажется, не она. Слишком стара.

Младшая, Симушка, — кресть семьи, испытание.
Ученая девушка, начитанная. Занималась философией,

309

любила стихи. И вот в годы революции, под влиянием общей приподнятости, уличных шествий, речей на площадях с трибуны, тронулась, впала в религиозное помешательство. Уйдут сестры на службу, дверь на ключ, а она шасть в окно и пойдет махать по улицам, публику собирает, второе пришествие проповедует, конец света. Но я заговорился, к своей станции подъезжаю. Вам на следующей. Готовьтесь.

Когда Анфим Ефимович сошел с поезда, Антонина Александровна сказала:

— Я не знаю, как ты на это смотришь, но по-мому человек этот послан нам судьбой. Мне кажется, он сыграет какую-то благодетельную роль в нашем существовании.

— Очень может быть, Тонечка. Но меня не радует, что тебя узнают по сходству с дедушкой, и что его тут так хорошо помнят. Вот и Стрельников, едва я назвал Варыкине, ввернул язвительно: «Варыкино, заводы Крюгера? Часов не родственнички? Не наследники?»

Я боюсь, что тут мы будем больше на виду, чем в Москве, откуда бежали в поисках незаметности.

Конечно, делать теперь нечего. Снявши голову, по волосам не плачут. Но лучше не выказываться, скрываться, держаться скромнее. Вообще у меня недобрые предчувствия. Давай будить наших, уложим вещи, стянем ремнями и приготовимся к высадке.

7

Антонина Александровна стояла на перроне в Торфяной, в несчетный раз пересчитывая людей и вещи, чтобы убедиться, что в вагоне ничего не забыли. Она чувствовала утоптанный песок платформы под ногами, а между тем страх, как бы не проехать остановки, не покинул ее, и стук идущего поезда продолжал шуметь в ее ушах, хотя глазами она убедилась, что он стоит перед нею у перрона без движения. Это мешало ей что-либо видеть, слышать и соображать

210

Дальние попутчики прощались с нею сверху, с высо-
ты теплушки. Она их не замечала. Она не заметила, как
ушел поезд, и обнаружила его исчезновение только по-
сле того, как обратила внимание на открывшиеся по его
отбытии вторые пути с зеленым полем и синим небом
по ту сторону.

Здание станции было каменное. У входа в него сто-
яли по обеим сторонам две скамейки. Московские пут-
ники из Сивцева были единственными пассажирами, вы-
садившимися в Торфяной. Они положили вещи и сели
на одну из скамеек.

Приезжих поражала тишина на станции, безлюдие,
опрятность. Им казалось непривычным, что кругом не
толпятся, не ругаются. Жизнь по-захолустному отставала
тут от истории, запаздывала. Ей предстояло еще достиг-
нуть столичного одичания.

Станция пряталась в березовой роще. В поезде ста-
ло темно, когда он к ней подходил. По рукам и лицам,
по чистому, сыровато-желтому песочку платформы, по
земле и крышам сновали движущиеся тени, отбрасывае-
мые ее едва колышащимися вершинами. Птичий свист в
роще соответствовал ее свежести. Неприкрыто чистые,
как неведение, полные звуков раздавались на весь лес и
пронизывали его. Рощу прорезали две дороги, железная
и проселочная, и она одинаково завешивала обе своими
разлетающимися, книзу клонящимися ветвями, как кон-
цами широких, до полу ниспадающих рукавов.

Вдруг у Антонины Александровны открылись глаза
и уши. До ее сознания дошло все сразу. Звонкость птиц,
чистота лесного уединения, бесмятежность разлитого
кругом покоя. У нее в уме была составлена фраза: «Мне
не верилось, что мы доедем невредимыми. Он мог, пони-
маешь ли, твой Стрельников, свеликодушничать перед
тобой и отпустить тебя, а сюда дать телеграфное рас-
поряжение, чтобы всех нас задержать при высадке. Не
верю я, милый мой, в их благородство. Все только по-
казное». Вместо этих заготовленных слов она сказала
другое. — Какая прелесть! — вырвалось у нее при виде

311

окружающего очарования. Больше она не могла ничего
выговорить. Ее стали душить слезы. Она громко рас
плакалась.

Заслышав ее всхлипывания, из здания вышел ста-
ричок начальник станции. Он мелкими шажками просе-
менил к скамейке, вежливо приложил руку к козырьку
красноверхой форменной фуражки и спросил.

— Может быть, успокаивающих капель барышне?
Из вокзальной аптечки.

— Пустяки. Спасибо. Обойдется.

— Путевые заботы, тревоги. Вещь известная, рас-
пространенная. Притом жара африканская, редкая в на-
ших широтах. И вДобавок события в Юрятине.

— Мимоездом пожар из вагона наблюдали.

— Стало быть сами из России будете, если не оши-
баюсь.

— Из Белокаменной.

— Московские? Тогда нечего удивляться, что нер-
вы не в порядке у сударыни. Говорят, камня на камне
не осталось?

— Преувеличивают. Но, правда, всего навидались.
Вот это дочь моя, это зять. Вот малые их. А это ня-
юшка наша молодая, Нюша.

— Здравствуйте. Здравствуйте. Очень приятно. От-
части преуведомлен. Самдевятов Анфим Ефимович с
разъезда Сакмы по дорожному телефону навертел.
Доктор Живаго с семьей из Москвы, прошу, говорит,
окажите всемерное содействие. Этот самый доктор, ста-
ло быть, вы: я будете?

— Нет, доктор Живаго это он вот, мой зять, а я
по другой части, по сельскому хозяйству, профессор аг-
роном Громек.

— Виноват, обознался. Извините. Очень рад позна-
комиться.

— Значит, судя по вашим словам, вы знаете Самде-
вятова?

— Как не знать его, волшебника. Надежа наша и
кормилец. Без него давно бы мы тут ноги протянули.

312

Да, говорит, окажи всемерное содействие. Слушаюсь, говорю. Пообещал. Так что лошадку, если потребуется, или иным чем поспособствовать. Вы куда намерены?

— Нам в Варыкино. Это как, далеко отсюда?

— В Варыкино? То-то я никак ума не приложу, кого ваша дочь напоминает так. А вам в Варыкино! Тогда все объясняется. Ведь мы с Иваном Эрнестовичем дорогу эту вместе строили. Сейчас похлопочу, снарядим. Человека кликну, раздобудем подводу. Донат! Донат! Вещи снеси вот, пока суд да дело, в пассажирский зал, в ожидальную. Да как бы насчет лошади? Сбегай, брат, в чайную, спроси, нельзя ли? Словно бы утром Вакх тут маячил. Спроси, может не уехал? Скажи, в Варыкино свезти четверых, поклажи все равно что никакой. Новоприезжие. Живо. А вам отеческий совет, сударыня. Я намеренно не спрашиваю вас о степени вашего родства с Иваном Эрнестовичем, но поосторожнее на этот счет. Не со всеми нараспашку. Времена какие, сами подумайте.

При имени Вакх приезжие изумленно переглянулись. Они еще помнили рассказы покойной Анны Ивановны о сказочном кузнеце, выковавшем себе неразрушающиеся внутренности из железа, и прочие местные россказни и небылицы.

8

Их вез на белой ожеребившейся кобыле лопоухий, лохматый, бельй, как лунь, старик. Все на нем было белое по разным причинам. Новые его лапти не успели потеметь от носки, а порты и рубаха вылиняли и побелели от времени.

За белою кобылой, вскидывая хрящеватые, неокостеневшие ноги, бежал вороной, черный, как ночь жеребенок с курчавой головкой, похожий на резную кустарную игрушку.

Сидя по краям подскакивавшей на колдобоинах телеги, путиники держались за грядки, чтобы не свалиться.

313

Мир был на душе у них. Их мечта сбывалась, они приближались к цели путешествия. Со щедрой широтой и роскошью медлихи, задерживались предвечерние часы чудесного, ясного дня.

Дорога шла то лесом, то открытыми полянами. В лесу толчки от коряг сбивали едущих в кучу, они горбились, хмурились, тесно прижимались друг к другу. На открытых местах, где само пространство от полноты души как бы снимало шапку, путники разгибали спины, располагались просторнее, встряхивали головами.

Места были гористые. У гор, как всегда, был свой облик, своя физиономия. Они могучими, высокомерными тенями темнели вдали, молчаливо рассматривая едущих. Отрадно розовый свет следовал по полю за путешественниками, успокаивая, обнадеживая их.

Все нравилось им, все их удивляло, и больше всего неумолчная болтовня их старого чудаковатого возницы, в которой следы исчезнувших древнерусских форм, татарские наследия и областные особенности перемещались с невразумительностями его собственного изобретения.

Когда жеребенок отставал, кобыла останавливалась и поджидала его. Он плавно нагонял ее волнообразными, йлешущими скачками. Неумелым шагом длинных, сближенных ног он подходил сбоку к телеге и, просунув крошечную головку на длинной шее за оглоблю, сосал матку.

— Я все-таки не понимаю, — стуча зубами от тряски, с расстановкой, чтобы при непредвиденном толчке не откусить себе кончик языка, кричала мужу Антонина Александровна. — Возможно ли, чтобы это был тот самый Вакх, о котором рассказывала мама. Ну, помнишь, белиберда всякая. Кузнец, кишки в драке отбили, он смастерил себе новые. Одним словом, кузнец Вакх железное брюхо. Я понимаю, что все это сказка. Но неужели это сказка о нем? Неужели этот тот самый?

— Конечно, нет. Во-первых, ты сама говоришь, что это сказка, фольклор. Во-вторых, и фольклору-то в ма-

314

мины годы, как она говорила, было уже лет за сто
Но к чему так громко? Старик услышит, обидится.

— Ничего он не услышит, — туг на ухо. А и услышит, не возьмет в толк, — с придурью.

— Эй, Федор Нефедыч! — неизвестно почему, муж-
ским величаньем понукал старик кобылу, прекрасно, и
лучше седоков, сознавая, что она кобыла. — Инно жарá
кака анафемска! Яко во пещи авраамстии отроци пер-
сидстей! Но, чорт непасёный! Тебе говорят, мазопа!

Неожиданно он затягивал обрывки частушек, в бы-
лые времена сложенные на здешних заводах.

Прощай главная контора,
Прощай щегерь, рудный двор,
Мне хозяйский хлеб приелси,
Припилась в пруду вода.
Мимо берег плывет лебедь,
Под себе воду гребё,
Не вино меня шатая,
Сдают Ваню в некрута.
А я, Маша, сам не промах,
А я, Маша, не дурак.
Я пойду в Селябу город,
К Сентетюрихе наймусь.

— Эй, кобыла, бога забыла! Поглядите, люди, какá падаль, бестия! Ты ее хлесь, а она тебе: слезь. Но, Федя-Нефедя, когда поедя? Энтот лес прозвание ему тайга, ёму конца нет. Тама сила народу крестьянского, у, у! Тама лесная братия. Эй, Федя-Нефедя, опять стала, чорт, шиликун.

Вдруг он обернулся и, глядя в упор на Антонину Александровну, сказал:

— Ты как мозгушь, молода, аль я не учул, откеда ты таковска? А и проста ты, мать, погляжу. Штоб мне скрозь землю провалиться, признал! Признал! Шарам своим не верю, живой Григов! (Шарами старик называл глаза, а Григовым — Крюгера). Быват случаем не внука? У меня ли на Григова не глаз? Я у ём свой век отвековал, я на ём зубы съел. Во всех рукомеслах — пре-

315

должностях! И крепежником, и у валка, и на конном дворе. — Но, шевелились! Опять стала, безногая! Анделы в Китаях, тебе говорят аль нет?

Ты вот башь, какой энто Вакх, не оной кузнецли? А и проста ты, мать, така глазаста барыня, а дура. Твой-от Вакх Постаногов ему прозвище, Постаногов Железно брюхо, он лет за полста тому в землю, в доски ушел. А мы теперь, наоборот Мехонины. Име одна, — тезки, а фамилие разная, Федот, да не тот.

Постепенно старик своими словами рассказал седокам всё, что они уже раньше знали о Микулицыных от Самдевятова. Его он называл Микуличем, а ее Микуличной. Нынешнюю жену управляющего звал второбращенною, а про «первеньку, упокойницу» говорил, что та была мед-женщина, белый херувим. Когда он дошел до предводителя партизан Ливория, и узнал, что до Москвы его слава не докатилась, и в Москве ничего о лесных братьях не слыхали, это показалось ему невероятным:

— Не слыхали? Про Лесного товарища не слыхали? Анделы в Китаях, тады на что Москве уши?

Начинало вечереть. Перед едущими, всё более удлиняясь бежали их собственные тени. Их путь лежал по широкому пустому простору. Там и сям одинокими пучками с кистями цветений на концах, росли деревянистые, высоко торчащие стебли лебеды, чертополоха, Иванчая. Озаряемые снизу, с земли, лучами заката, они призрачно вырастали в очертаниях как редко расставленные в поле для дозора недвижные сторожевые верхами.

Далеко впереди, в конце, равнина упиралась в поперечную, грядой поднимавшуюся возвышенность. Она стеною, под которой можно было предположить овраг или реку, стояла поперек дороги. Точно небо было обнегено там оградою, к воротам которой подводил проселок.

Наверху кручи обозначился белый, удлиненной формы одноэтажный дом.

— Видишь вышку на шихане? — спросил Вакх. —

316

Микулич твой и Микулишна. А под ними распадок, лог, прозванье ему Шутьма.

Два ружейных выстрела, один вслед за другим, прокатились в той стороне, рождая дробящиеся, множащиеся отголоски.

— Что это? Никак партизаны, дедушка? Не в нас ли?

— Христос с вами. Каки партижане. Степаныч в Шутьме волков пужая.

9

Первая встреча приехавших с хозяевами произошла на дворе директорского домика. Разыгралась томительная, по началу молчаливая, а потом — сбивчиво-шумная, бестолковая сцена.

Елена Прокловна возвращалась по двору из лесу с вечерней прогулки. Вечерние лучи солнца тянулись по ее следам через весь лес от дерева к дереву почти тогда же цвета, что ее золотистые волосы. Елена Прокловна одета была легко, по-летнему. Она раскраснелась и утирала платком разгоряченное ходьбою лицо. Ее открытую шею перехватывала спереди резинка, на которой болталась ее скинутая на спину соломенная шляпа.

Ей навстречу шел с ружьем домой ее муж, поднявшийся из оврага и предполагавший тотчас же заняться прочисткой задымленных стволов, в виду замеченных при разрядке недочетов.

Вдруг, откуда ни возьмись, по камням мощеногдя въезда во двор лихо и громко вкатил Вакх со своим подарком.

Очень скоро, слезши с телеги со всеми остальными, Александр Александрович, с запинками, то снимая, го надевал шляпу, дал первые объяснения.

Несколько мгновений длилось истинное, не показное остолбенение поставленных втупик хозяев, и непритворная, искренняя потерянность сгорающих со стыда несчастных гостей. Положение было понятно без разъ-

317

яснений не только участникам Вакху, Нюше и Шурочке. Ощущение тягостности передавалось кобыле и жеребенку золотистым лучам солнца и комарам, вившимся вокруг Елены Прокловны и садившимся на ее лицо и шею.

— Не понимаю, — прервал, наконец, молчание Аверкий Степанович. — Не понимаю, ничего не понимаю, и никогда не пойму. Ито у нас юг, белые, хлебная губерния? Почему именно на нас пал выбор, почему вас сюда, сюда, к нам угораздило?

— Интересно, подумали ли вы, какая это ответственность для Аверкия Степановича?

Леночка, не мешай. Да, вот именно. Она совершенно права. Подумали ли вы, какая это для меня обуза?

— Бог с вами. Вы нас не поняли. О чем речь? Об очень малом, ничтожном. Никакого покушения на вас, на ваш покой. Угол какой-нибудь в пустой развалившейся постройке. Клинушек никому не нужной, даром пропадающей земли под огород. Да возик дровец из лесу, когда никто не увидит. Неужели это так много, такое посягательство?

— Да, но свет широк. Причем мы тут? Почему этой чести удостоились именно мы, а не кто-нибудь другой?

— Мы о вас знаем и надеялись, что и вы о нас слышали. Что мы не чужие для вас и сами попадем не к чужим.

— А, так дело в Крюгере, в том, что вы его родня? Да как у вас язык поворачивается признаваться в таких вещах в наше время?

Аверкий Степанович был человек с правильными чертами лица, откидывавший назад волосы, широко ступавший на всю ногу и летом тесьмянным снурком с кисточкой подпоясывавший кофоворотку. В древности такие люди ходили в ушкуйниках, в новое время они сложили тип вечного студента, учительствующего мечтателя.

Свою молодость Аверкий Степанович отдал освободительному движению, революции и только боялся, что он не доживет до не или, что разразившись, она своей

318

умеренностью не удовлетворит его радикальных и кро-
вавых вожделений. И вот она пришла, перевернув вверх
дном все самые смелые его предположения, а он, при-
рожденный и постоянный рабочелюбец, один из первых
учредивший на «Святогоре Богатыре» фабрично-завод-
ский комитет и установивший на нем рабочий контроль,
очутился на бобах, не у дел, в опустевшем поселке, из-
которого разбежались рабочие, частью шедшие тут за
меньшевиками. И теперь эта нелепость, эти непрошен-
ные крюгеровские последыши казались ему насмешкою
судьбы, ее намеренной каверзой, и переполнили чашу
его терпения.

— Нет, это чудеса в решете. Уму непостижимо. Понимаете ли вы, какая вы для меня опасность, в какое положение вы меня ставите? Я, видимо, прâво, с ума сошел. Не понимаю, ничего не понимаю и никогда не пойму.

— Интересно, постигаете ли вы, на каком мы тут и без вас вулкане?

— Погоди, Леночка. Жёна совершенно права. И без вас не сладко. Собачья жизнь, сумасшедший дом. Всё время меж двух огней, никакого выхода. Одни собак вешают, отчего такой красный сын, большевик, народный любимец. Другим не иравится, зачем самого выбрали в Учредительное собрание. Нп на кого не угодишь, вот и барахтайся. А тут еще ты. Очень весело будет за вас под расстрел идти.

— Да что вы! Опомнитесь! Бог с вами!

Через некоторое время, переложив гнев на милость.
Микулицын говорл:

— Ну, полаялись на дворе и ладно. Можно в доме продолжать. Хорошего, конечно, впереди ничего не вижу, но сие есть темна вода во облацех, сеннописанный мрак гаданий. Одначе, не янычары мы, не басурмане. В лес на съедение Михайло Потапычу не погоним. Я думаю, Ленок, лучше всего их в пальмовую, рядом с кабинетом. А там потолкуем, где им обосноваться, мы их, я

319

думаю, в парке водворим. Пожалуйте в дом. Милости
просим. Вноси вещи, Вакх. Пособи приезжим.

Исполняя приказание, Вакх только вздыхал:

— Мати безневестная! Добра, что у странников. Одни узелки. Ни единого чумадала!

10

Наступила холодная ночь. Призежие умылись. Женщины занялись устройством ночлега в отведенной комнате. Шурочка, бессознательно привыкший к тому, что его ребяческие изречения на детском языке принимаются взрослыми восторженно, и потому, подлаживаясь под их вкус, с увлечением и охотно несший околесицу, был не в своей тарелке. Сегодня его болтовня не имела успеха, на него не обращали внимания. Он был недоволен, что в дом не взяли черного жеребеночка, а когда на него прикрикнули, чтобы он угомонился, он разревелся, опасаясь, как бы его, как плохого и неподходящего мальчика, не отправили назад в детишный магазин, откуда, по его представлениям, его при появлении на свет доставили на дом родителям. Свои искренние страхи он громко выражал окружающим, но его милые нелепости не производили привычного впечатления. Стесненные пребыванием в чужом доме, старшие двигались торопливее обычного и были молчаливо погружены в свои заботы, Шурочка обижался и квелился, как говорят няни. Его накормили и с трудом уложили спать. Наконец, он уснул. Нюшу увела к себе кормить ужином и посвящать в тайны дома Микулицинская Устинья. Антонину Александровну и мужчин попросили к вечернему чаю.

Александр Александрович и Юрий Андреевич попросили разрешения отлучиться на минуту и вышли на крыльцо подышать свежим воздухом.

— Сколько звезд! — сказал Александр Александрович.

Было темно. Стоя на расстоянии двух шагов на крыльце, зять и тесть не видели друг друга. А сзади

320

из-за угла дома падал свет лампы из окна в овраг. В его столбе туманились на сыром холоде кусты, деревья и еще какие-то неясные предметы. Светлая полоса не захватывала беседовавших, и еще больше сгущала темnotу вокруг них.

— Завтра надо будет с утра осмотреть пристройку, которую он нам наметил, и если она пригодна для жилья, разом за ее починку. Тем временем как будем приводить угол в порядок, почва отойдет, земля согреется. Тогда, не теряя ни минуты, за грядки. Мне послышалось, будто он между слов в разговоре обещал помочь семенною картошкой. Или я ослышался?

— Обещал, обещал. И другими семенами. Я свои ушами слышал. А угол, который он предлагает, мы ведели проездом, когда пересекали парк. Знаете, где? Это зады господского дома, утонувшие в крапиве. Деревянные, а сам он каменный. Я вам с телеги показывал, помните? Там бы стал я рыть и грядки. По-моему, там остатки цветника. Так мне показалось издали. Может быть, я ошибаюсь. Дорожки надо будет обходить, пускать, а земля сатрых клумб наверное основательно унаваживалась и богата перегноем.

— Завтра посмотрим. Не знаю. Грунт наверное страшно затравянел и тверд, как камень. При усадьбе был, должно быть, город. Может быть, участок сохранился и пустует. Всё это выяснится завтра. По утрам тут еще наверня заморозки. Ночью мороз будет наверняка. Какое счастье, что мы уже здесь, на месте! С этим можно поздравить друг друга. Тут хорошо. Мне нравится.

— Очень приятные люди. В особенности он. Она много ломака. Она чем-то недовольна собой, ей что-то в себе самой не нравится. Отсюда эта неутомимая, притворно-вздорная говорливость. Она как бы торопится отвлечь внимание от своей внешности, предупредить невыгодное впечатление. И то, что она шляпу забывает снять и на плечах таскает, такое не рассеянность. Это действительно к лицу ей.

321

— Пойдем однако в комнаты. Мы слишком тут застряли. Неудобно.

По пути в освещенную столовую, где за круглым столом под висячею лампой сидели за самоваром и распивали чай хозяева с Антониной Александровной, зять и тесть прошли через темный директорский кабинет.

В нем было широкое цельного стекла окно во всю стену, возвышавшееся над оврагом. Из окна, насколько успел заметить доктор еще вначале, пока было светло, открывался вид на далекое заовражье и равнину, по которой провозил их Вахх. У окна стоял широкий, во всю стену, стол проектировщика или чретежника. Вдоль него лежало, в длину положенное, охотничье ружье, составляя свободные борта слева и справа, и тем оттетная большую ширину стола.

Теперь, минуя кабинет, Юрий Андреевич снова с завистью отметил окно с обширным видом, величину и положение стола и поместительность хорошо обставленной комнаты, и это было первое, что в виде восклицания хозяину вырвалось у Юрия Андреевича, когда он и Александр Александрович подошли к чайному столу, в столовую.

— Какие у вас замечательные места. И какой у вас кабинет превосходный, побуждающий к труду, вдохновляющий.

— Вам в стакане или в чашке? И какой вы любите, слабый или крепкий?

— Смотри, Юрочка, какой стереоскоп сын Аверкия Степановича смастерил, когда был маленький.

— Он до сих пор еще не вырос, не остепился, хотя отвоевывает Советской власти область за область у Комуча.

— Как вы сказали?

— Комуч.

— Что это такое?

— Это войска Сибирского правительства, стоящая за восстановление власти Учредительного собрания.

322

— Мы весь день, не переставая, слышим похвалы вашему сыну. Можете по своей справедливости им гордиться.

— Эти виды Урала, двойные, стереоскопические, же его работа и сняты его самодельным объективом.

— На сахарине лепешки? Замечательное печенье.

— О, что вы! Такая глушь и сахарин! Куда нам! Честнейший сахар. Ведь я вам в чай из сахарницы клала. Неужели не заметили.

— Да, действительно. Я фотографии рассматривала. И, кажется, чай натуральный?

— С цветком. Само собою.

— Откуда?

— Скатерть самобранка такая. Знакомый. Современный деятель. Очень левых убеждений. Официальный представитель Губсовнархоза. От нас лес возит в город, а нам по знакомству крупу, масло, муку. Сиверка (так она звала своего Аверкия). Сиверка, пододвинь мне сахарницу. А теперь интересно, ответьте, в котором году умер Грибоедов?

— Родился, кажется, в тысяча семьсот девяносто лет. А когда убит, в точности не помню.

— Еще чаю.

— Нет, спасибо.

— А теперь такая штука. Скажите, когда и между какими странами заключен Нимвегенский мир?

— Да не мучай их, Леночка. Дай людям очухаться с дороги.

— Теперь вот, что мне интересно. Перечислите, по-жалуйста, каких ивдов бывают увеличительные стекла, и в каких случаях получаются изображения действительные, обращенные, прямые и мнимые?

— Откуда у вас такие познания по физике?

— Великолепный математик был у нас в Юрятине. В двух гимназиях преподавал, в мужской и у нас. Как объяснял, как объяснял! Как бог! Бывало, всё раз-

323

жует и в рот положит. Антипов. На здешней учительнице был женат. Девочки были без ума от него, все в него влюблялись. Пошел добровольцем на войну и больше не возвращался, был убит. Утверждают будто бы бич божий наш и кара небесная, комиссар Стрельников, это оживший Антипов. Легенда, конечно. И непохоже. А впрочем, кто его знает. Всё может быть. Еще чашечку.

324

Часть девятая

ВАРЫКИНО

1

Зимою, когда времени стало больше, Юр'яй Андреевич стал вести разного рода записи. Он записал у себя:

«Какое лето, что за лето!
Ведь, это, право, волшебство,
И как, спрошу, далось нам это,
Так, ни с того и ни с сего?»

Какое счастье работать на себя и семью с зари до зари, сооружать кров, возделывать землю в заботе о пропитании, создавать свой мир, подобно Робинзону, подражая творцу в сотворении вселенной, вслед за родной матерью производя себя вновь и вновь на свет!

Сколько мыслей проходит через сознание, сколько нового передумаешь, пока руки заняты мускульной, телесной, черной или плотничьей работой; пока ставишь себе разумные, физически разрешимые задачи, вознаграждающие за исполнение радостью и удачей; пока шесть часов кряду тешешь что-нибудь топором или копаешь зелю под открытым небом, обжигающим тебя своим благодатным дыханием. И то, что эти мысли, догадки и сближения не заносятся на бумагу, а забываются во всей их попутной мимолетности, не потеря, а приобретение. Городской затворник, крепким черным кофе или табаком подхлестывающий упавшие нервы и воображение, ты не знаешь самого могучего наркотика, заключающегося в непритворной нужде и крепком здоровье.

Я не иду дальше сказанного, не проповедую Толстовского опрощения и перехода на землю, я не придумываю своей поправки к социализму по аграрному во-

325

просу. Я только устанавливаю факт и не возвожу нашей, случайно подвернувшейся судьбы, в систему. Наш пример спорен и не пригоден для вывода. Наше хозяйство слишком неоднородного состава. Только небольшою его частью, запасом овощей и картошки, мы обязаны трудами наших рук. Всё остальное — из другого источника.

Наше пользование землею беззаконно. Оно самочинно скрыто от установленного государственною властью учета. Наши лесные порубки — воровство, не извинимое тем, что мы воруем из государственного кармана, в прошлом — крюгеровского. Нас покрывает попустительство Микулицына, живущего приблизительно тем же способом, нас спасают расстояния, удаленность от города, где пока, по счастью, ничего не знают о наших переделках.

Я отказался от медицины и умалчиваю о том, что я доктор, чтобы не связывать своей свободы. Но всегда какая-нибудь добрая душа на краю света проведает, что в Варыкине посилился доктор, и верст за тридцать тахится за советом, какая с курочкой, как с яичками, какая с маслицем или ещё с чем-нибудь. Как я ни отбояриваюсь от гонораров, от них нельзя отделаться, потому что люди не верят в действенность безвозмездных, даром доставшихся, советов. Итак, кое-что дает мне врачебная практика о главная наша и Микулицынская опора — Самдевятов.

Уму непостижимо, какие противоположности совмещает в себе этот человек. Он искренне за революцию и вполне достоин доверия, которые облек его Юратинский Горсовет. Со всесильными своими полномочиями он мог бы реквизировать и вывозить Варыкинский лес, нам и Микулицыным даже не сказываясь, и мы бы и бровью не повели. С другой стороны, пожелай он обкрадывать казну, он мог бы преспокойно класть в карман, что и сколько бы захотел, и тоже никто бы не пикнул. Ему не с кем делиться и некого задаривать. Так что же заставляет его заботиться о нас, помогать Микулицыным и поддерживать всех в округе, как например, начальника

326

станции в Торфяной? Он всё время ездил и что-то до-
стает и привозит, и разбирает и толкует «Бесов» Досто-
евского и Коммунистический Манифест одинаково увле-
кательно и, мне кажется если бы он не оложнял своей
жизни без надобности так нерасчетливо и очевидно, он
умер бы со скучи.

2

Несколько позднее доктор записал:

«Мы поселились в задней части старого барского дома, в двух комнатах деревянной пристройки, в детские годы Анны Ивановны, предназначавшейся Крюгемор для избранной челяди, для домашней портнихи, экономки и отставной няни.

Этот угол обветшал. Мы довольно быстро починили его. С помощью понимающих мы переложили выходящую в обе комнаты пеку по-новому. С теперешним расположением оборотов она дает больше нагрева.

В этом месте парка следы прежней планировки ис-
чезли под новой растительностью, всё заполонившей. Те-
перь, зимой, когда всё кругом помертвело и живое не
закрывает умершего, занесенные снегом черты былого
выступают яснее.

Нам посчастливилось. Осень выдалась сухая и теп-
лая. Картошку успели выкопать до дождей и наступле-
ния холодов. За вычетом задолженной и возвращенной
Микулицыным, ее у нас до двадцати мешков, и вся она
в главном закроме погреба, покрытая сверху, поверх по-
ла, сеном и старыми рваными одеялами. Туда же в под-
полье спустили две бочки огурцов, которые засолила То-
ня, и столько же бочек наквашенной ею капусты. Свежая
развешана по столбам крепления, вилок с вилком, свя-
занная попарно. В сухой песок зарыты запасы моркови.
Здесь же достаточное количество собранной редьки,
свеклы и репы, а наверху в доме множество гороху и
бобов. Навезевных дров в сарае хватит до весны. Я
люблю зимою теплое дыхание подземелья, ударяющее в
нос кореньями, землей и снегом, едва подымешь опуск-

327

ную дверцу погреба, в ранний час, до зимнего рассвета,
со слабым, готовым угаснуть и еле светящимся огоньком
в руке.

Выйдешь из сарая, день еще не занимается. Скрип-
нешь дверью, или нечаянно чихнешь, или просто снег
хрустнет под ногою, и с дальней огородной гряды с тор-
чащими из-под снега капустными кочерыжками поггнут
и пойдут улепетывать зайцы, размашистыми следами
которых вдоль и поперек изборожден снег кругом. И в
окрестностях, одна за другой, надолго разлаются соба-
ки. Последние петухи пропели уже раньше, им теперь нег
петь. И начнет светать.

Кроме заячих следов, необозримую снежную равни-
ну пересекают рысы, ямка к ямке, тянущиеся аккуратно
низанными нитками. Рысь ходит как кошка, лапка за
лапку, совершая, как утверждают, за ночь многоверстные
переходы.

На них ставят капканы, слопцы, как их тут называ-
ют. Вместо рысей в ловушке попадают бедные русаки,
которых вынимают из капканов морожеными, окочене-
лыми и полузанесенными снегом.

Вначале, весною и летом, было очень трудно. Мы
выбивались из сил. Теперь, зимними вечерами, отдыхаем.
С бираемся, благодаря Анфиму, снабжающему нас керо-
сином, вокруг лампы. Женщины шьют или вяжут, я или
Александр Александрович читаем вслух. Топится нечка,
я, как давний признанный истопник, слежу за ней, что-
бы во-время закрыть вьюжку и не упустить жару. Если
недогоревшая головешка задерживает топку, выношу ее,
бегом, всю в дыму, за порог и забрасываю подальше в
снег. Рассыпая искры, она горящим факелом перелетает
по воздуху, озаряя край черного спящего парка с белыми
четырехугольниками лужаек, и шипит и гаснет, упав в
сугроб.

Без конца перечитываем «Войну и Мир», Евгения
Онегина и все поэмы, читаем в русском переводе «Крас-
ное и Черное» Стендаля, «Повесть о двух городах» Дик-
кенса и коротенькие рассказы Клейста.

328

3

Ближе к весне доктор записал:

«Мне кажется, Тоня в положении. Я ей об этом сказал. Она не разделяет моего предположения, а я в этом уверен. Меня до появления более бесспорных признаков не могут обмануть предшествующие, менее уловимые.

Лицо женщины меняется. Нельзя сказать, чтобы она подурнела. Но ее внешность, раньше всецело находившаяся под ее наблюдением, уходит из-под ее контроля. Ею распоряжается будущее, которое выйдет из нее и уже больше не есть она сама. Этот выход облика женщины из-под ее надзора носит вид физической растерянности, в которой тускнеет ее лицо, грубеет кожа и начинают по другому, не так, как ей хочется, блестеть глаза, точно она всем этим не управилась и запустила.

Мы с Тоней никогда не отдалялись друг от друга. Но этот трудовой год нас сблизил еще тесней. Я наблюдал, как расторопна, сильна и неутомима Тоня, как сообразительна в подборе работ, чтобы при их смене терялось как можно меньше времени.

Мне всегда казалось, что каждое зачатие непорочно, что в этом догмате, касающемся богоматери, выражена общая идея материнства.

Навсякой рожающей лежит тот же отблеск одиночества, оставленности, предоставленности себе самой. Мужчина до такой степени не у дел сейчас, в это существеннейшее из мгновений, что точно его и в заводе не было и всё как с неба свалилось.

Женщина сама производит на свет свое потомство, сама забирается с ним на второй план существования, где тише, и куда без страха можно поставить люльку. Она сама в молчаливом смирении вскармливает и выращивает его.

Богоматерь просят: «Молися прилежно сыну и богу твоему». Ей вкладывают в уста отрывки псалма: «И возрадовася дух мой о бозе спасе моем. Яко воззри на смирение рабы своея, се бо отныне ублажит мя вси роди».

329

Это она говорит о своем младенце, он возвеличит ее («Яко сотвори ми величие сильный»), он — ее слава. Так может сказать каждая женщина. Ее бог в ребенке. Матерям великих людей должно быть знакомо это ощущение. Но все решительно матери — матери великих людей, и не их вина, что жизнь потом обманывает их.

4

«Без конца перечитываем Евгения Онегина и поэмы. Вчера был Анфим, навез подарков, Лакомимся, освящаемся. Бесконечные разговоры об искусстве.

Давнишняя мысль моя, что искусство не название разряда или области, обнимающей необозримое множество понятий и разветвляющихся явлений, он, наоборот, нечто узкое и сосредоточенное, обозначение начала, входящего в состав художественного произведения, название примененной в нем силы или разработанной истины. И мне искусство никогда не казалось предметом или стoroною формы, но скорее таинственной и скрытой частью содержания. Мне это ясно, как день, я это чувствую всеми своими фибрами, но как выразить и сформулировать эту мысль?

Произведения говорят многим: темами, положениями, сюжетами, героями. Но больше всего говорят они присутствием содержащегося в них искусства. Присутствие искусства на страницах «Преступления и наказания» потрясает больше, чем преступление Раскольникова.

Искусство первобытное, египетское, греческое, наше, это, наверное, на протяжеини многих тысячелетий одно и то же, в единственном числе остающееся искусство. Это какая-то мысль, какое-то утверждение о жизни, по всеохватывающей своей широте на отдельные сло-ва не разложимое, и когда крупица этой силы входит в состав какой-нибудь более сложной смеси, примесь искусства перевешивает значение всего остального и ока-зывается сутью, душой и основой изображенного».

330

5

«Немного простужен, кашель и, наверное, небольшой жар. Весь день перехватывает дыхание где-то у горта-ни, комком подкатывая к горлу. Плохо мое дело. Это аорта. Первые предупреждения наследственности, со стороны бедной мамочки, пожизненной сердечницы. Не-ужели правда? Так рано? Не долгий я в таком случае жилец на белом свете.

В комнате легкий угар. Пахнет глаженым. Гладят и, то и дело, из непротопившейся печки подкладывают жаром пламенеющий уголь в ляскающий крышкой, как зубами, духовой утюг. Что-то напоминает. Не могу вспомнить, что. Забывчив по нездоровью.

На радостях, что Анфим привез ядрового мыла, закатили генеральную стирку, и Шурочка два дня без при-sмотра. Забирается, когда я пишу, под стол, садится на перекладину между ножками и, подражая Анфиму, который в каждый приезд катает его на санях, изображает, будто тоже вывозит меня в розвальнях.

Как выздоровею, надо будет поездить в горы, почи-тать кое-что по этнографии края, по истории. Уверяют, будто здесь замечательная городская библиотека, со-ставленная из нескольких богатых пожертвований. Хочется писать. Надо торопиться. Не оглянешься, и весна. Тогда будет не до чтения и писания.

Всё усиливается головная боль. Я плохо спал. Я ви-дел сумбурный сон, один из тех, которые забываются тут же на месте, по пробуждении. Сон вылетел из голо-вы, в сознании осталась только причина пробуждения. Меня разбудил женский голос, который слышался во сне, которым во сне оглашался воздух. Я запомнил его звук и, воспроизводя его в памяти, перебирал мысленно зна-комых женщин, доискиваясь, какая из них могла быть обладательницей этого грудного, тихого от тяжести влажного голоса. Он не принадлежал ни одной. Я поду-мал, что, может быть, чрезмерная привычка к Тоне сто-ит между нами и притупляет у меня слух по отношению

331

к ней. Я попробовал забыть, что она моя жена и отнес ее образ на расстояние, достаточное для выяснения истины. Нет, это был также не ее голос. Так это и осталось невыясненным.

Кстати о снах. Принято думать, что ночью снится обыкновенно то, что днем, в бодрствовании, произвело сильнейшее впечатление. У меня как раз обратные на блюдения.

Я не раз замечал, что именно вещи, едва замеченные днем, мысли, не доведенные до ясности, слова, скажанные без души и оставленные без внимания, возвращаются ночью, облеченные в плоть и кровь, и становятся темами сновидений, как бы в возмещение за дневное к ним пренебрежение.

6

«Ясная морозная ночь. Необычайная яркость и цельность видимого. Земля, воздух, месяц, звезды скованы вместе, склепаны морозом. В парке поперек аллей лежат отчетливые тени деревьев, кажущихся выточенными и выпуклыми. Все время кажется, будто какие-то черные фигуры в разных местах без конца переходят через дорогу. Крупные звезды синими слюдяными фонарями висят в лесу между ветвями. Мелкими, как летние луга рошашками, усеяно все небо.

Продолжающиеся по вечерам разговоры о Пушкине. Разбирали лицейские стихотворения первого тома. Как много зависело от выбора стихотворного размера!

В стихах с длинными строчками пределом юношеского честолюбия был Арзамас, желание не отстать от старших, пустить дядюшке пыль в глаза мифологическими, напыщенностью, выдуманной испорченностью и эпикурейством, преждевременным, притворным здравомыслием.

Но едва с подражаний Оиссиану или Парни или с «Воспоминаний в Царском Селе» молодой человек нападал на короткие строки «Городка» или «Послания к се-

332

стре» или позднейшего кишиневского «К моей черниль-
нице», или на ритмы «Послания к Юдину», в подростке
пробуждался весь будущий Пушкин.

В стихотворение, точно через окно в комнату, вры-
вались с улицы свет и воздух, шум жизни, вещи, сущно-
сти. Предметы внешнего мира, предметы обихода, име-
на существительные, теснясь и наседая, завладевали
строчками, вытесняя вон менее определенные части ре-
чи. Предметы, предметы, предметы рифмованной колон-
ною выстраивались по краям стихотворения.

Точно этот, знаменитый впоследствии, Пушкинский
четырестопник явился какой-то измерительной единицей
русской жизни, ее линейной мерой, точно он был меркой,
снятой со всего русского существования, подобно тому,
как обрисовывают форму ноги для сапожной выкройки,
или называют номер перчатки для приискания ее по ру-
ке, впору.

Так позднее ритмы говорящей России, распевы ее
разговорной речи были выражены в величинах длитель-
ности Некрасовским трехдольником и Некрасовской дак-
тилической рифмой».

7

«Как хотелось бы наряду со службой, сельским тру-
дом или врачебной практикой вынашивать что-нибудь
остающееся, капитальное, писать какую-нибудь научную
работу или что-нибудь художественное.

Каждый родится Фаустом, чтобы всё обнять, всё
испытать, всё выразить. О том, чтобы Фаусту быть уче-
ным, позаботились ошибки предшественников и совре-
менников. Шаг вперед в науке делается по закону оттал-
кивания, с опровержения царящих заблуждений и лож-
ных теорий.

О том, чтобы Фаусту быть художником, позаботи-
лись заразительные примеры учителей. Шаг вперед в
искусстве делается по закону притяжения, с подража-
ния, следования и поклонения любимым цредметам.

333

Что же мешает мне служить, лечить и писать?

Я думаю, не лишения и скитания, не неустойчивость
и частые перемены, а господствующий в наши дни
дух трескучей фразы, получивший такое распростра-
нение, — вот это самое: заря грядущего, построение
нового мира, светочи человечества. Послушать это, и по
началу кажется, — какая широта фантазии, какое бо-
гатство! А на деле оно именно и высокопарно по недо-
статку дарования.

Сказочно только рядовое, когда его коснется рука
гения. Лучший урок в этом отношении Пушкин. Какое
славословие честному труду, долгу, обычаям повседнев-
ности! Теперь у нас стало звучать укорительно мещанин,
обыватель. Этот упрек предупрежден строками из «Ро-
дословной»:

«Я мещанин, я мещанин».

И из «Путешествия Онегина»:

«Мой идеал теперь — хозяйка
Мои желания — покой,
Да щей горшок, да сам большой».

Изо всего русского я теперь больше всего люблю
—русскую детскость Пушкина и Чехова, их застенчивую
неозабоченность насчет таких громких вещей, как ко-
нечные цели человечества и их собственное спасение. Во
всем этом хорошо разбирались и они, но куда им было
до таких нескромностей, — не до того и не по чину!
Гоголь, Толстой, Достоевский готовились к смерти, бес-
покоились, искали смысла, подводили итоги, а эти до
конца были отвлечены текущими частностями артисти-
ческого призвания, а за их чередованием незаметно про-
жили жизнь, как такую же личную, никого не касаю-
щуюся частность, и теперь эта частность оказывается
общим делом и подобно снятым с дерева дозревающим
яблокам сама доходит в преемственности, наливаясь все
больше сладостью и смыслом».

334

8

«Первые предвестники весны, оттепель. Воздух пахнет блинами и водкой, как на масляной, когда сам календарь как бы каламбурит. Сонно, масляными глазками жмурится солнце в лесу, сонно, ресницами игл щурится лес, маслянисто блещут в полдень лужи. Природа зевает, потягивается, переворачивается на другой бок и снова засыпает.

В седьмой главе Евгения Онегина — весна, пустующий за выездом Онегина господский дом, могила Ленского внизу, у воды, под горою.

И соловей, весны любовник,

Поет всю ночь. Цветет шиповник.

Почему — любовник? Вообще говоря, эпитет естественный, уместный. Действительно, — любовник. Кроме того — рифма к слову «шиповник». Но звуковым образом не сказался ли также былинный «соловей-разбойник».

В былине он называется Соловей разбойник Одихмантьев сын. Как хорошо про него говорится!

От него ли то от посвисту соловьего,
От него ли то от покрику звериного,
То все травушки-муравушки уплетаются,
Все лазоревы цветочки отсыпаются,
Темны лесушки к земле все преклоняются,
А что есть людей, то все мертвы лежат.

Мы приехали в Варыкино раннею весной. Вскоре всезазеленело, особенно в Шутьме, как называется овраг под Микулицынским домом, — черемуха, ольха, орешник. Спустя несколько ночей защелкали соловьи.

И опять, точно слушая их в первый раз, я удивился тому, как выделяется этот напев из остальных птичих посвистов, какой скачок, без постепенного перехода, совершает природа к богатству и исключительности этого щелканья. Сколько разнообразия в смене колен и какая сила отчетливого, далеко разносящегося звука! У Тургенева описаны где-то эти высвисты, дудка лешего, юли-

335

ная дробь. Особенно выделялись два оборота. Учащенно-
жадное и роскошное «тёх-тёх-тёх», иногда трехдольное,
иногда без счета, в ответ на которое, заросль, вся в росе,
отряхивалась и охорашивалась, вздрагивая, как от ще-
котки. И другое, распадающееся на два слога, зовущее,
проникновенное, умоляющее, похожее на просьбу или
увещание: «Оч-нись! Оч-нись! Оч-нись!»

9

Весна. Готовимся к сельским работам. Стало не до
дневки. А приятно было вести эти записки. Придется
отложить их до зимы.

На днях, на этот раз действительно на маслянице,
в распутицу, въезжает на санях во двор, по воде и грязи
больной крестьянин. Понятно, отказываюсь принять. «Не
взыщи, милый, перестал этим заниматься, — ни насто-
ящего подбора лекарств, ни нужных приспособлений».
Да разве так отвяжешься. «Помоги. Кожею скудаем. По-
милосердствуй. Телесная болезнь».

Что делать? Сердце не камень. Решил принять. «Раздевайся». Осматриваю. «У тебя волчанка». Вожусь с ним, искоса поглядываю в окно, на бутыль с карболкой. (Боже правый, не спрашивайте откуда она у меня, и еще-что, самое необходимое! Всё это — Самдевятов). Смотрю, — на двор другие сани, с новым больным, как мне кажется в первую минуту. И сваливается, как с облаков, брат Евграф. На некоторое время он поступает в распоряжение дома, Тони, Шурочки, Александра Александровича. Потом, когда я освобождаюсь, присоединяюсь к остальным. Начинаются расспросы, — как, откуда? По обыкновению увертывается, уклоняется, ни одного прямого ответа, улыбка, чудеса, загадки.

Он прогостил около двух недель, часто отлучаясь в
Юрятин, и вдруг исчез, как сквозь землю провалился.
За это время я успел отметить, что он еще влиятельнее
Самдевятого, а дела и связи его еще менее объяснимы.
Откуда он сам? Откуда его могущество? Чем он зани-

336

мается? Перед исчезновением обещал облегчить нам ве-
дение хозяйства, так, чтобы у Тони освобождалось вре-
мя для воспитания Шуры, а у меня — для занятия ме-
дициной и литературой. Полюбопытствовали, что он для
этого собирается сделать. Опять отмалчивание и улыбки.
Но он не обманул. Имеются признаки, что условия жизни
у нас действительно переменятся.

Удивительное дело! Это мой сводный брат. Он носит
одну со мной фамилию. А знаю я его, собственно говоря,
меньше всех.

Вот уже второй раз вторгается он в мою жизнь доб-
рым гением, избавителем, разрешающим все затрудне-
ния. Может быть, состав каждой биографии наряду со
встречающимися в ней действующими лицами требует
еще и участия тайной неведомой силы, лица почти сим-
волического, являющегося на помощь без зова, и роль
этой благодетельной и скрытой пружины играет в моей
жизни мой брат Евграф?»

На этом кончались записи Юрия Андреевича. Боль-
ше он их не продолжал.

10

Юрий Андреевич просматривал в зале Юрятинской городской читальни заказанные книги. Многооконный читальный зал на сто человек был установлен несколько-ми рядами длинных столов, узенькими концами к окнам. С наступлением темноты читальня закрывалась. В вечернее время город по вечерам не освещался. Но Юрий Андреевич и так никогда не досиживал до сумерек и не задерживался в городе позже обеденного времени. Он оставляя лошадь, которую ему давали Микулицыны, на постоялом дворе у Самдевятова, читал всё утро, и с сен-редины дня возвращался верхом домой в Варыкино.

До этих наездов в библиотеку Юрий Андреевич
рёдко бывал в Юрятине. У него не было никаких особен-
ных дел в городе. Доктор плохо знал его. И когда на его
глазах зал постепенно наполнялся юрятинскими жителя-

337

ми, садившимися то поодаль от него, то совсем по со-
седству, у Юрия Андреевича являлось чувство, будто
он знакомится с городом, стоя на одном из его людных
скрещений, и будто в зал стекаются не читающие юря-
тинцы, а стягиваются дома и улицы, на которых они
проживают.

Однако и действительный Юрятин, настоящий и не-
вымышленный, виднелся в окнах зала. У среднего, са-
мого большого окна стоял бак с кипяченою водой. Чи-
тающие в виде отдыха выходили покурить на лестницу,
окружали бак, пили воду, сливая остатки в полоскатель-
ницу и толпились у окна, любуясь видами города.

Читающих было два рода, старожилы из местной интеллигенции, — их было большинство, — и люди из простого народа.

У первых, среди которых преобладали, бедно оде-
тые, переставшие следить за собой и опустившиеся, были
нездоровые, вытянувшиеся лица, обрюзгшие по разным
причинам, — от голода, от разлития желчи, от отеков
водянки. Это были завсегдатаи читальни, лично знако-
мые с библиотечными служащими и чувствовавшие себя
здесь, как дома.

Люди из народа с красивыми здоровыми лицами,
одетые опрятно, по праздничному, входили в зал сму-
щенно и робко, как в церковь, и появлялись шумнее, чем
было принято, не от незнания порядков, а вследствие
желания войти совершенно бесшумно и неумения сораз-
мерить свои здоровые шаги и голоса.

Напротив окон в стене было углубление. В этой ни-
ше на возвышении, отделенные высокою стойкой от
остального зала, занимались своим делом служащие чи-
тальни, старший библиотекарь и две его помощницы.
Одна из них, сердитая, в шерстяном платке, без конца
снимала и напяливала на нос пенсне, руководствуясь,
повидимому, не надобностями зрения, а переменчиво-
стью своих душевых состояний. Другая, в черной шел-
ковой кофте, вероятно, страдала грудью, потому что

338

почти не отнимала носового платка от рта и носа, и го-
ворила и дышала в платок.

У библиотечных служащих были такие же опухшие,
книзу удлиненные, оплывшие лица, как у половины чи-
тающих, та же дряблая, обвислая кожа, землистая с
прозеленью, цвета соленого огурца и серой плесени, и
все они втроем делали попеременно одно и то же, шо-
потом разъясняли новичкам правила пользования книга-
ми, разбирали билетики с требованиями, выдавали и при-
нимали обратно возвращаемые книги и в промежутках
трудились над составлением каких-то годовых отчетов.

И странно, по непонятному сцеплению идей, перед лицом действительного города за окном и воображаемого в зале, а также по какому-то сходству, вызываемому всеобщей мертвенной одутловатостью, точно все заболели зобами, Юрий Андреевич вспомнил недовольную стрелочницу на железнодорожных путях Юрятина в утро их приезда и общую панораму города вдали, и Самдевятова рядом на полу вагона, и его объяснения. И эти объяснения, данные далеко за пределами местности на большом расстоянии, Юрию Андреевичу хотелось связать с тем, что он видел теперь вблизи, в сердцевине картины. Но он не помнил обозначений Самдевятова, и у него ничего не выходило.

11

Юрий Андреевич сидел в дальнем конце зала, об-
ложившись книгами. Перед ним лежали журналы по ме-
стной земской статистике и несколько работ по этногра-
фии края. Он попробовал затребовать еще два труда по
историй Пугачева, но библиотекарша в шелкой кофте
шопотом через прижатый к губам платок заметила ему,
что так много книг не выдают сразу в одни руки и что
для получения интересующих его исследований он дол-
жен вернуть часть взятых справочников и журналов.

Поэтому Юрий Андреевич стал прилежнее и то-
ропливее знакомиться с неразобранными книгами, с тем,

339

чтобы выделить и удержать из их груды самое необходимое, а остальное выменять на занимавшие его исторические работы. Он быстро перелистывал сборники и пробегал глазами оглавления, ничем не отвлекаемый и не глядя по сторонам. Людность зала не мешала ему и не рассеивала его. Он хорошо изучил своих соседей и видел их мысленным взором справа и слева от себя, не подымая глаз от книги, с тем чувством, что состав их не изменится до самого его ухода, как не сдвинутся с места церкви и здания города, видневшиеся в окне.

Между тем солнц ене стояло. Всё время перемещаясь, оно обошло за эти часы восточный угол библиотеки. Теперь оно светило в окна южной стены, ослепляя наиболее близко сидевших, и мешая им читать.

Простуженная библиотекарша сошла с огорошнего-го возвышения и направилась к окнам. На них были складчатые, напускные занавески из белой материи, приятно смягчавшие свет. Библиотекарша опустила их на всех окнах, кроме одного. Это, крайнее, затененное, она оставила незавешенным. Потянув за шнур, она отворила в нем откидную форточку и расчихалась.

Когда она чихнула в десятый или двенадцатый раз, Юрий Андреевич догадался, что это свояченица Микулицына, одна из Тунцевых, о которых рассказывал Самдевятов. Вслед за другими читающими Юрий Андреевич поднял голову и посмотрел в ее сторону.

Тогда он заметил происшедшую в зале перемену. В противоположном конце прибавилась новая посетительница. Юрий Андреевич сразу узнал Антипову. Она сидела, повернувшись спиной к передним столам, за одним из которых помещался доктор, и вполголоса разговаривала с простуженной библиотекаршей, которая стояла, наклонившись к Ларисе Федоровне и перешептывалась с ней. Вероятно, этот разговор имел благодетельное влияние на библиотекаршу. Она излечилась мигом не только от своего досадного насморка, но и от нервной настороженности. Кинув Антиповой теплый, признательный взгляд, она отняла от губ носовой платок, который всё

340

время к ним прижимала и, сунув его в карман, вернулась на свое место за загородку счастливая, уверенная в себе и улыбающаяся.

Эта, отмеченная трогательною мелочью сцена не укрылась от некоторых присутствовавших. Со многих концов зала смотрели сочувственно на Антипову и тоже улыбались. По этим ничтожным признакам Юрий Андреевич установил, как ее знают и любят в городе.

12

Первое намерение Юрия Андреевича было встать и подойти к Ларисе Федоровне. Но затем чуждые его природе, но установившиеся у него по отношению к ней нужденность и отсутствие простоты взяли верх. Он решил не мешать ей, а также не прерывать собственной работы. Чтобы защитить себя от искушения глядеть в ее сторону, он поставил стул боком к столу, почти задом к занимающимся, и углубился в свои книги держа одну в руке перед собою, а другую развернутою на коленях.

Однако, мысли его витали за тридевять земель от предмета его занятий. Вне всякой связи с ними он вдруг понял, что голос, который однажды он слышал зимнею ночью во сне в Варыкине, был голосом Антиповой. Его поразило этоткрытие и, привлекая внимание окружающих, он порывисто переставил стул в прежнее положение, так, чтобы с его места было видно Антипову, и стал смотреть на нее.

Он видел ее со спины, вполоборота, почти сзади. Она была в светлой клетчатой блузе, перехваченной кушаком, и читала увлеченно, с самозабвением, как дети, склонив голову немного набок, к правому плечу. Иногда она задумывалась, поднимала глаза к потолку или, щурясь, заглядывалась куда-то вдаль перед собой, а потом снова облокачивалась, подпирала голову рукой, и быстрым размашистым движением записывала карандашом в тетрадь выноски из книги.

341

Юрий Андреевич проверял и подтверждал свои ста-
рые молюзеевские наблюдения. «Ей не хочется нравить-
ся, — думал он, — быть красивой, пленяющей. Она пре-
зирает эту сторону женской сущности и как бы казнит
себя за то, что так хороша. И эта гордая враждебность
к себе удесятеряет ее неотразимость.

Как хорошо всё, что она делает. Она читает так, точно это не высшая деятельность человека, а нечто простейшее, доступное животным. Точно она воду носит или чистит картошку».

За этими размышлениями доктор успокоился. Ред-
кий мир сошел ему на душу. Мысли его перестали раз-
бегаться и перескакивать с предмета на предмет. Он не-
вольно улыбнулся. Присутствие Антиповой оказывало на
него такое же действие, как на нервную библиотекаршу.

Не заботясь о том, как стоит его стул, и не боясь
помех или рассеяний, он час или полтора проработал еще
усидчивей и сосредоточенной, чем до прихода Антипо-
вой. Он перерыл высившуюся перед ним гору книг, ото-
брал самое нужное и даже попутно успел проглотить две
встретившиеся в них существенные статьи. Решив удо-
вольствоваться сделанным, он стал собирать книги, что-
бы отнести их к столу выдач. Всякие посторонние сооб-
ражения; порочащие сознание, покинули его. С чистою
совестью и совершенно без задних мыслей он подумал,
что честно отработанным уроком он заслужил право
встретиться со старой доброю знакомою и на законном
основании позволить себе эту радость. Но когда, подняв-
шись, он окинул взглядом читальню, он не обнаружил
Антиповой, в зале ее больше не было.

На стойке, куда доктор перенес свои тома и бро-
шюры, еще лежала неубранною литература, возвращен-
ная Антиповой. Всё это были руководства по марксизму.
Вероятно, как бывшая, вновь переопределяющаяся учи-
тельница, она своими силами на дому проходила поли-
тическую переподготовку.

В книжки заложены были требования Ларисы Федо-
ровны в каталожную. Билетики торчали концами нару-

342

жу. В них проставлен адрес Ларисы Федоровны. Его легко можно было прочесть. Юрий Андреевич списал его, удивившись странности обозначения. «Купеческая, против дома с фигурами».

Тут же, у кого-то осведомившись, Юрий Андреевич узнал, что выражение «дом с фигурами» в Юрятине настолько же ходячее, как наименование околотков по церковным приходам в Москве или название «у пяти углов» в Петербурге.

Так назывался темносерый стального цвета дом с кариатидами и статуями античных муз с бубнами, лирами и масками в руках, выстроенный в прошлом столетии купцом театралом для своего домашнего театра. Наследники купца продали дом Купеческой управе, давшей название улице, угол которой дом занимал. По этому дому с фигурами обозначали всю прилегавшую к нему местность. Теперь в доме с фигурами помещался Гэрком партии, и на стене его косого, спускавшегося под гору и понижавшегося фундамента, где в прежние времена расклеивали театральные и цирковые афиши, теперь вывешивали декреты и постановления правительства.

13

Был холодный ветреный день начала мая. Потолкавшись по делам в городе, и на минуту заглянув в библиотеку, Юрий Андреевич неожиданно отменил все планы и пошел разыскивать Антипову.

Ветер часто останавливал его в пути, преграждая ему дорогу облаками поднятого песку и пыли. Доктор отворачивался, жмурился, нагибал голову, пережидая, пока пыль пронесется мимо, и отправлялся дальше.

Антипова жила на углу Купеческой и Новосвалочного переулка, против темного, впадавшего в синеву дома с фигурами, теперь впервые увиденного доктором. Дом действительно отвечал своему прозвищу и производил: странное, тревожное впечатление.

343

Он по всему верху был опоясан женскими мифоло-
гическими кариатидами в полтора человеческих роста.
Между двумя порывами ветра, скрывшими его фасад,
доктору на мгновение почуедилось, что из дома вышло
всё женское население на балкон и, перегнувшись через
перила, смотрит на него и на расстилающуюся внизу Ку-
печескую.

К Антиповой было два хода, через парадное с улицы
и двором с переулка. Не зная о существовании первого
пути, Юрий Андреевич избрал второй.

Когда он свернул из переулка в ворота, ветер взвил
к небу землю и мусор со всего двора, завесив двор от
доктора. За эту черную завесу с квохтаньем бросились
куры из-под его ног, спасаясь от догонявшего их пе-
туха.

Когда облако рассеялось, доктор увидел Антипову,
у колодца. Вихрь застиг ее с уже набранной водой в
обоих ведрах, с коромыслом на левом плече. Она была
наскоро повязана косынкой, чтобы не пылить волос,
узлом на лоб, «кукушкой», и зажимала коленями подол
пузырившегося капота, чтобы ветер не подымал его. Она
двинулась было с водою к дому, но остановилась, удер-
жанная новым порывом ветра, который сорвал с ее го-
ловы платок, стал трепать ей волосы и понес платок к
дальнему концу забора, ко всё еще квохтавшим курам.

Юрий Андреевич побежал за платком, поднял его и
у колодца подал опешившей Антиповой. Постоянно вер-
ная своей естественности, она ни одним возгласом не вы-
дала, как она изумлена и озадачена. У нее только вырва-
лось:

— Живаго!

— Лариса Федоровна!

— Каким чудом? Какими судьбами?

— Опустите ведра наземь. Я снесу.

— Никогда не сворачиваю с полдороги, никогда не
бросаю начатого. Если вы ко мне, пойдемте.

— А то к кому же?

— Кто вас знает.

344

— Всё же позвольте я переложу коромысло с вашего плеча на свое. Не могу я оставаться в праздности, когда вы трудитесь.

— Подумаешь, труд. Не дам. Лестницу заплещете. Лучше скажите, каким вас ветром занесло? Больше года тут, и всё не могли собраться, удосужиться?

— Откуда вы знаете?

— Слухами земля полнится. Да и видела я вас, на-конец, в библиотеке.

— Что же вы меня не окликнули?

— Вы не заставите меня поверить, что сами меня не видели.

За слегка покачивавшейся под качавшимися ведрами Ларисой Федоровной доктор прошел под низкий свод. Это были черные сени нижнего этажа. Тут, быстро опустившись на корточки, Лариса Федоровна поставила ведра на земляной пол, высвободила плечо из-под коромысла, выпрямилась и стала утирать руки, неизвестно откуда взявшимся крошечным платочком.

— Пойдемте, я вас внутренним ходом на парадную выведу. Там светло. Там подождете. А я воду с черного хода внесу, немного приберу наверху, приоденусь. Видите, какая у нас лестница. Чугунные ступени с узором. Сверху сквозь них всё видно. Старый дом. Тряхнуло его слегка в дни обстрела. Из пушек ведь. Видите, камни разошлись. Между кирпичами дыры, отверстия. Вот в эту дыру мы с Катенькой квартирный ключ прячем и кирпичем закладываем, когда уходим. Имейте это в виду. Может быть, как-нибудь наведаетесь, меня не застанете, тогда милости просим, отпирайте, входите будьте, как дода. А я тем временем подойду. Вот он и сейчас тут, ключ. Но мне не нужно, я сзади войду и отворю дверь изнутри. Одно горе — крысы. Тьма тьмущая, отбою нет. По головам срачут. Ветхая постройка, стены расшатанные, везде щели. Где могу, заделываю, воюю с ними. Мало помогает. Может быть, как-нибудь зайдете, поможете? Вместе забьем полы, плинтусы. А? Ну, оставайтесь на пло-

345

щадке, пораздумайте о чем-нибудь. Я недолго протомлю вас, скоро кликну.

В ожидани зова Юрий Андреевич стал блуждать глазами по облупленным стенам входа и литым чугунным плитам лестницы. Он думал: «В читальне я сравнивал увлеченность ее чтения с азартом и жаром настоящего дела, с физической работой. И наоборот, воду она носит, точно читает, легко, без труда. Эта плавность у нее во всем. Точно общий разгон к жизни она взяла давно, в детстве, и теперь всё совершается у нее с разбегу, само собой, с легкостью вытекающего следствия. Это у нее и в линии ее спины, когда она нагибается, и в ее улыбке, раздвигающей ей губы и округляющей подбородок, и в ее словах и мыслях.

— Живаго! — раздалось с порога квартиры на верхней площадке. Доктор поднялся по лестнице.

14

— Дайте руку и покорно следуйте за мной. Тут будут две комнаты, где темно и вещи навалены до потолка. Наткнетесь и ушибётесь.

— Правда, лабиринт какой-то. Я не нашел бы дороги. Почему это? В квартире ремонт?

— О нет, нисколько. Дело не в этом. Квартира чужая. Я даже не знаю, чья. У нас была своя, казенная, в здания гимназии. Когда гимназию занял Жилотдел Юросовета, меня с дочерью переселили в часть этой, покинутой. Здесь была обстановка старых хозяев. Много мебели. Я в чужом добре не нуждаюсь. Я их вещи составила в эти две комнаты, а окна забелила. Не выпускайте моей руки, а то заблудитесь. Ну, так. Направо. Теперь дебри позади. Вот дверь ко мне. Сейчас станет светлее. Порог. Не отступитесь.

Когда Юрий Андреевич с провожатой вошел в комнату, в стене против двери оказалось окно. Доктора поразило, что он в нем увидел. Окно выходило на двор дома, на зады соседних и на городские пустыри у реки. На

346

них паслись и, точно полами расстегнутых шуб, подметали пыль своей длиннорунной шерстью, овцы и козы. На них, кроме того, торчала на двух столбах, лицом к окну, знакомая доктору вывеска: «Моро и Ветчинкин. Сеялки. Молотилки».

Под влиянием увиденной вывески доктор с первых же слов стал описывать Ларисе Федоровне свой приезд с семьей на Урал. Он забыл о том отождествлении, которое проводила молва между Стрельниковым и ее мужем, и не задумываясь, рассказал о своей встрече с комиссаром в вагоне. Эта часть рассказа произвела особенное впечатление на Ларису Федоровну.

— Вы видели Стрельникова?! — живо переспросила она. — Я пока вам больше ничего не скажу. Но как знакомательно! Просто какое-то предопределение, что вы должны были встретиться. Я вам после когда-нибудь объясню, вы просто ахнете. Если я вас правильно поняла, он произвел на вас скорее благоприятное, чем невыгодное впечатление?

— Да, пожалуй. Он должен был бы меня оттолкнуть. Мы проезжали места его расправ и разрушений. Я ждал встретить карателя солдафона или революционно-ро маниака душителя, и не нашел ни того, ни другого. Хорошо, когда человек обманывает ваши ожидания, когда он расходится с заранее составленным представлением о нем. Принадлежность к типу есть конец человека, его осуждение. Если его не подо что подвести, если он не показателен, половина требующегося от него налицо. Он свободен от себя, крупица бессмертия достигнута им.

— Говорят, он беспартийный.

— Да, мне кажется. Чем он располагает к себе? Это обреченный. Я думаю, он плохо кончит. Он искупит зло, которое он принес. Самоуправцы революции ужасны не как злодеи, а как механизмы без управления, как сошедшие с рельсов машины. Стрельников такой же сумасшедший, как они, но он помешался не на книжке, а на пережитом и выстраданном. Я не знаю его тайны, но уверен, что она у него есть. Его союз с большевиками случаен.

347

Пока он им нужен, его терпят, им по пути. Но по первом
миновении надобности его отшвырнут без сожаления
прочь и растопчут, как многих военных специалистов до
него.

— Вы думаете?

— Обязательно.

— А нет ли для него спасения? В бегстве, например?

— Куда, Лариса Федоровна? Это прежде, при царях
водилось. А теперь попробуйте.

— Жалко. Своим рассказом вы пробудили во мне со-
чувство к нему. А вы изменились. Раньше вы судили о
революции не так резко, без раздражения.

— В том-то и дело, Лариса Федоровна, что всему
есть мера. За это время пора было притти к чему-нибудь.
А выяснилось, что для вдохновителей революции сума-
тоха перемен и перестановок единственная родная сти-
хия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в
масштабе земного шара. Построения миров, переходные
периоды это их самоцель. Ничему другому они не учи-
лись, ничего не умеют. А вы знаете, откуда суста этих
вечных приготовлений? От отсутствия определенных го-
товых способностей, от неодаренности. Человек рождает-
ся жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь, явление
жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны! Так
зачем подменять ее ребяческой арлекинадой незрелых
выдумок, этими побегами чеховских школьников в Аме-
рику? Но довольно. Теперь моя очередь спрашивать. Мы
подъезжали к городу в утро вашего переворота. Вы были
тогда в большой переделке?

— Ю, еще бы! Конечно. Кругом пожары. Сами чуть
не сгорели. Дом, я вам говорила, как покачнуло! На дво-
ре до сих пор неразорвавшийся снаряд у ворот. Грабе-
жи, бомбардировка, безобразия. Как при всякой смене
властей. И той поре мы уже были ученые, привычные. Не
впервой было. А во время белых что творилось! Убийства
из-за угла по мотивам личной мести, вымогательства,
вакханалия! Да, но ведь я главного вам не сказала. Га-

348

лиуллин-то наш! Преважною шишкою тут оказался при
чехах. Чем-то вроде генерал-губернатора.

— Знаю. Слышал. Вы с ним видались?

— Очень часто. Скольким я жизнь спасла благодаря ему! Скольких укрыла! Надо отдать ему справедливость. Держал он себя безупречно, по-рыцарски, не то что всякая мелкая сошка, казачьи там есаулы и полицейские урядники. Но ведь тогда тон задавала именно эта мелкота, а не порядочные люди. Галиуллин мне во многом помог, спасибо ему. Мы ведь старые знакомые. Я часто девочкой на дворе бывала, где он рос. В доме жили рабочие с железной дороги. Я в детстве близко видела бедность и труд. От этого моё отношение к революции иное, чем у вас. Она ближе мне. В ней для меня много родного. И вдруг он полковником становится, этот мальчик, сын дворника. Или даже белым генералом. Я из штатской среды и плохо разбираюсь в чинах. А по специальности я учительница историчка. Да, так вот как, Живаго. Многоим я помогла. Ходила к нему. Вас вспоминали. У меня ведь во всех правительствах связи и покровители, и при всех порядках огорчения и потери. Это ведь только в плохих книжках живущие разделены на два лагеря и не соприкасаются. А в действительности всё так переплетается! Каким непоправимым ничтожеством надо быть, чтобы играть в жизни только одну роль, занимать одно личь место в обществе, значить всегда только одно и то же!

— А, так ты здесь, оказывается?

В комнату вошла девочка лет восьми с двумя мелко заплетенными косичками. Узко разрезанные, уголками врозь поставленные глаза придавали ей шаловливый и лукавый вид. Когда она смеялась, она их приподнимала. Она уже за дверью обнаружила, что у матери гость, но показавшись на пороге, сочла нужным изобразить на лице нечаянное удивление, сделала книксен и устремила на доктора немигающий, безбоязненный взгляд рано задумывающегося, одиноко вырастающего ребенка.

— Моя дочь Катенька. Прошу любить и жаловать.

340

— Вы в Мелюзееве карточки показывали. Как вы-
росла и изменилась!

— Так ты, оказывается, дома? А я думала, — гу-
ляешь. Я и не слышала, как ты вошла.

— Вынимаю из дыры ключ, а там вот такой вели-
чины крысина! Я закричала и в сторону! Думала умру
со страху.

Катенька говорила, корча премилые рожицы, тара-
ща плутовские глаза и растягивая кружком ротик, как
вытащенная из воды рыбка.

— Ну, ступай к себе. Вот уговорю дядю к обеду
остаться, выну кашу из духовой и позову тебя.

— Спасибо, но вынужден отказаться. У нас вслед-
ствие моих наездов в город стали в шесть обедать. Я
привык не опаздывать, а езды три часа с чем-то, если не
все четыре. Потому-то я к вам так рано, — простите, —
и скоро подымусь.

— Только полчаса еще.

— С удовольствием.

15

— А теперь, — откровенность за откровенность.
Стрельников, о котором вы рассказывали, это муж мой
Паша, Павел Павлович Антипов, которого я ездила ра-
зыскивать на фронт, и в мнимую смерть которого с та-
кою правотой отказывалась верить.

— Я не поражен и подготовлен. Я слышу эту бас-
ню и считаю ее вздорной. Оттого-то я и забылся до такой
степени, что со всей свободой и неосторожностью гово-
рил с вами о нем, точно этих толков не существует. Но
эти слухи бессмыслица. Я видел этого человека. Как мо-
гут вас связывать с ним? Что между вами общего?

— И всё же это так, Юрий Андреевич. Стрельни-
ков это Антипов, мой муж. Я согласна с общим мнением.
Катенька это тоже знает и гордится своим отцом.
Стрельников это его подставное имя, певсдоним, как у

350

всех революционных деятелей. Из каких-то соображений он должен жить и действовать под чужим именем.

Вот он Юрятин брал, забрасывал нас снарядами, знал, что мы тут, и ни разу не осведомился, живы ли мы, чтобы не нарушить своей тайны. Это был его долг, разумеется. Если бы он спросил, как ему быть, мы бы ему то же посоветовали. Вы также скажете, что моя неприкосновенность, сносность жилищных условий, предоставленных горсоветом и прочая, — косвенные доказательства его тайной заботы о нас. Всё равно вы мне этого не втолкуете. Быть тут рядом и устоять против искушения повидать нас! Это в моем мозгу не укладывается, это выше моего разумения. Это нечто мне недоступное, не жизнь, а какая-то римская гражданская доблесть, одна из нынешних премудростей. Но я подпадаю под ваше влияние и начинаю петь с вашего голоса. Я бы этого не хотела. Мы с вами не единомышленники. Что-то неуловимое, необязательное мы понимаем одинаково. Но в вещах широкого значения, в философии жизни лучше будем противниками. Но вернемся к Стрельникову.

Теперь он в Сибири, и вы правы, до меня тоже доходили сведения о нареканиях на него, от которых у меня холодеет сердце. Теперь он в Сибири, на одном из сильно продвинувшихся наших участков, наносит поражение своему дворовому дружку и впоследствии фронтовому варищу, бедняжке Галиуллину, от которого не скрыт секрет его имени и моего супружества, и который по ненценимой тонкости, никогда не давал мне этого почувствовать, хотя при имени Стрельникова рвет и мечет и выходит из себя. Да, так значит теперь он в Сибири.

А когда он тут был (от тут долго пробыл и жил всё время на путях, в вагоне, где вы его видели), я всё порывалась столкнуться с ним как-нибудь случайно, непредвиденно. Иногда он в штаб ездил, помещавшийся там, где прежде находилось Военное управление Комуча, войск Учредительного собрания. И странная игра судьбы. Вход в штаб был в том же флигеле, где меня раньше Галиуллин принимал, когда я приходила за других хлопо-

351

тать. Например, была нашумевшая история в кадетском
корпусе, кадеты стали неугодных преподавателей подсте-
регать и пристреливать под предлогом их привержен-
ности большевизму. Или когда начались преследования и
избиения евреев. Кстати. Если мы, городские жители и
люди умственного труда, половина наших знакомых из их
числа. И в такие погромные полосы, когда начинаются эти
ужасы и мерзости, помимо возмущения, стыда и жалости,
нас преследует ощущение тягостной двойственности, что
наше сочувствие наполовину головное, с неискренним нег-
приятным осадком.

Люди, когда-то освободившие человечество от ига
идолопоклонства и теперь в таком множестве посвятив-
шие себя освобождению его от социального зла, бессиль-
ны освободиться от самих себя, от верности отжившему
допотопному наименованию, потерявшему значение, не
могут подняться над собою и бесследно раствориться
среди остальных, религиозные основы которых они сами
заложили и которые были бы им так близки, если бы они
их лучше знали.

Наверное, гонения и преследования обязывают к этой
бесполезной и гибельной позе, к этой стыдливой, прино-
сящей одни бедствия, самоотверженной обособленности,
но есть в этом и внутреннее одряхление, историческая
многовековая усталость. Я не люблю их иронического
самоподбадривания, будничной бедности понятий, не-
смелого воображения. Это раздражает, как разговоры
стариков о старости и больных о болезни. Вы согласны?

— Я об этом не думал. У меня есть товарищ, некий
Гордон, он тех же взглядов.

— Так вот сюда я Пашу стеречь ходила. В надежде
на его приезд или выход. Когда-то во флигеле была кан-
целярия генерал-губернатора. Теперь на двери таблич-
ка: «Бюро претензий». Вы, может быть, видели? Это
красивейшее место в городе. Площадь перед дверью вы-
мощена брусчаткой. Перейдя площадь городской сад.
Калина, клен, боярышник. Становилась на тротуаре в
кучке просителей и поджидала. Разумеется, не ломались

352

на прием, не говорила, что жена. Фамилии-то ведь разные. Да и причем тут голос сердца. У них совсем другие правила. Например, родной его отец, Павел Ферапонтович Антипов, бывший политический ссылный, из рабочих, где-то тут совсем недалеко на тракте в суде работает. В месте своей прежней ссылки. И друг его, Тиверзин. Члены революционного трибунала. Так что вы думаете? Сын отцу тоже не открывается, и тот принимает это как должное, не обижается. Раз сын зашифрован, значит, нельзя. Это кремни, а не люди. Принципы. Дисциплина.

Да, наконец, если бы и доказала я, что жена, думаетешь важность! До жен ли было тут? Такие ли были времена? Мировой пролетариат, переделка вселенной, это другой разговор, это я понимаю. А отдельное двуногое вроде жены там какой-то, это так, тьфу, последняя блоха или вошь.

Адъютант обходил, опрашивал. Некоторых впускал. Я не называла фамилии, на вопрос о деле отвечала, что по личному. Наперед можно было сказать, что штука пропащая, отказ. Адъютант пожимал плечами, оглядывал подозрительно. Так ни разу и не видала.

И вы думаете, он гнушается нами, разлюбил, не помнит? О, напротив! Я так его знаю! У него от избытка чувств такое задумано! Ему надо все эти военные лавры к нашим ногам положить, чтобы не с пустыми руками вернуться, а во славе, победителем! Обессмертить, ослепить нас! Как ребенок!

В комнату снова вошла Катенька. Лариса Федорова-на подхватила недоумевающую девочку на руки, стала раскачивать ее, щекотать, целовать и душить в объятиях.

16

Юрий Андреевич возвращался верхом из города в Варыкино. Он в несчетный раз проезжал эти места. Он привык к дороге, стал нечувствителен к ней, не замечал ее.

353

Он приближался к лесному перекрестку, где от пря-
мого пути в Варыкино ответвлялась боковая дорога в
рыбачью слободу Васильевское, на реке Сакме. В месте
их раздвоения стоял третий в окрестностях столб с
сельскохозяйственной рекламою. Близ этого перепутья
застигал доктора обыкновенно закат. Сейчас тоже вече-
рело.

Прошло более двух месяцев с тех пор, как в одну из
своих поездок в город он не вернулся к вечеру домой и
остался у Ларисы Федоровны, а дома сказал, что за-
держался по делу в городе и заночевал на постоялом дво-
ре у Самдевятова. Он давно был на ты с Антиповой и
звал ее Ларою, а она его — Живаго. Юрий Андреевич
обманывал Тоню и скрывал от нее вещи, всё более серь-
ёзные и непозвольственные. Это было неслыханно.

Он любил Тоню до обожания. Мир ее души, ее спо-
койствие были ему дороже всего на свете. Он стоял го-
рой за ее честь, больше чем ее родной отец и чем она
сама. В защиту ее уязвленной гордости он своими руками
растерзал бы обидчика. И вот этим обидчиком был он
сам.

Дома, в родном кругу, он чувствовал себя неуличен-
ным преступником. Неведение домашних, их привычная
приветливость убивали его. В разгаре общей беседы он
вдруг вспоминал о своей вине, цепенел и переставал слы-
шать что-либо кругом и понимать.

Если это случалось за столом, проглоченный кусок
застревал в горле у него, он откладывал ложку в сторо-
ну, отодвигал тарелку. Слезы души его. «Что с тобой?»
— недоумевала Тоня. — «Ты, наверное, узнал в городе
что-нибудь нехорошее? Кого-нибудь посадили? Или рас-
стреляли? Скажи мне. Не бойся меня расстроить. Тебе
будет легче».

Изменил ли он Тоне, кого-нибудь предпочтя ей? Нет,
он никого не выбирал, не сравнивал. Идеи «свободной
любви», слова вроде «прав и запросов чувства» были ему
чужды. Говорить и думать о таких вещах казалось ему
пошлостью. В жизни он не срывал «цветов удовольствия»,

354

не причислял себя к полубогам и сверхчеловекам, не требовал для себя особых льгот и преимуществ. Он изнемогал под тяжостью нечистой совести.

Что будет дальше? — иногда спрашивал он себя, и не находя ответа, надеялся на что-то несбыточное, на вмешательство каких-то непредвиденных, приносящих разрешение, обстоятельств.

Но теперь было не так. Он решил разрушить узел силою. Он вез домой готовое решение. Он решиł во всем признаться Тоне, вымолить у нее прощение и больше не встречаться с Ларою.

Правда, тут не всё было гладко. Осталось, как ему теперь казалось, недостаточно ясным, что с Ларою он покрывает навсегда, на веки вечные. Он объявил ей сегодня утром о желании во всем открыться Тоне и о невозможности их дальнейших встреч, но теперь у него было такое чувство, будто сказал он это ей слишком смягченно, недостаточно решительно.

Ларисе Федоровне не хотелось огорчать Юрия Андреевича тяжелыми сценами. Она понимала, как он мучится и без того. Она постаралась выслушать его повесть как можно спокойнее. Их объяснение происходило в пустой, необжитой Ларисой Федоровной комнате прежних хозяев, выходившей на Купеческую. По Лариным щекам текли неощутимые, несознаваемые ею слезы, как вода шедшего в это время дождя по лицам каменных статуй напротив, на доме с фигурами. Она искренне, без нauskского великодушия, тихо приговаривала: «Делай, как тебе лучше, не считайся со мною. Я всё переборю». И не знала, что плачет, и не утирала слез.

При мысли о том, что Лариса Федоровна поняла его кревратно и что он оставил ее в заблуждении, с ложными надеждами, он готов был повернуть и скакать обратно в город, чтобы договорить оставшееся недосказанным, а главное, распространиться с ней гораздо горячее и нежнее, в большем соответствии с тем, чем должно быть настоящее расставание на всю жизнь, навеки. Он едва пересилил себя и продолжал путь.

385

По мере того, как низилось солнце, лес наполнялся холодом и темнотой. В нем запахло лиственною сыростью распаренного веника, как при входе в предбанник. В воздухе, словно поплавки на воде, недвижно распластались висячие рои комаров, тонко нывшие в унисон, все на одной ноте. Юрий Андреевич без числа хлопал их на лбу и шее, и звучным шлепкам ладони по потному телу удивительно отвечали остальные звуки верховой езды: скрип седельных ремней, тяжеловесные удары копыт наотлет, вразмашку, по чмокающей грязи и сухие лопающиеся залпы, испускаемые конскими кишками. Вдруг вдали, где застрял закат, защелкал соловей.

«Очнись! Очнись!» — звал и убеждал он, и это звучало почти, как перед пасхой: «Душе моя, душе моя! Восстани, что спиши!»

Вдруг простейшая мысль осенила Юрия Андреевича. К чему торопиться. Он не отступит от слова, которое он дал себе самому. Разоблачение будет сделано. Однако, где сказано, что оно должно произойти сегодня? Еще Тоне ничего не объявлено. Еще не поздно отложить объяснение до следующего раза. Тем временем, он еще раз съездит в город. Разговор с Ларой будет доведен до конца, с глубиной и задушевностью, искупающей все страшдания. О, как хорошо! Как чудно! Как удивительно, что это раньше не пришло ему в голову!

При допущении, что он еще раз увидить Антипову, Юрий Андреевич обезумел от радости. Сердце часто забилось у него. Он всё снова пережил в предвосхищении.

Бревенчатые закоулки окраины, деревянные тротуары. Он идет к ней. Сейчас, в Новосвалочном, пустыри и деревянная часть города кончится, начнется каменная. Домишки пригорода мелькают, проносятся мимо, как страницы быстро перелистываемой книги, не так, как когда их переворачиваешь указательным пальцем, а как когда мякишем большого по их обрезу с треском прогоняешь их все. Дух захватывает! Вот там живет она, в том конце. Под белым просветом к вечеру прояснивше-

356

гося дождливого неба. Как он любит эти знакомые дождики по пути к ней! Так и подхватил бы ик с земли на руки и расцеловал! Эти, поперек крыш нахлобученные одноглазые мезонины! Ягодки отраженных в лужах обгоньков и лампад! Под той белой полосой дождливого уличного неба. Там он опять получит в дар из рук творца эту богом созданную белую прелесть. Дверь отворит в темное закутанная фигура. И обещание ее близости, сдержанной, холодной, как светлая ночь севера, ничьей, никому не принадлежащей, подкатит навстречу, как первая волна моря, к которому подбегаешь в темноте по пёску берега.

Юрий Андреевич бросил поводья, подался вперед с седла, обнял коня за шею, зарыл лицо в его гриве. Приняв эту нежность за обращение ко всей его силе, конь пошел вскачь.

На плавном полете галопа, в промежутке между редкими, еле заметными прикосновениями коня к земле, которая всё время отрывалась от его копыт и отлетала назад, Юрий Андреевич, кроме ударов сердца, бушевавшего от радости, слышал еще какие-то крики, которые, как он думал, мерещились ему.

Близкий выстрел сглушил его. Доктор поднял голову, схватившись за поводья, и натянул их. Конь с разбега сделал раскорякой несколько скачков вбок, попятился и стал садиться на круп, собираясь стать на дыбы.

Впереди дорога разделялась надвое. Около нее в луках зари горела вывеска «Моро и Ветчинкин. Сеялки. Молотилки». Поперек дороги, преграждая ее, стояли три вооруженных всадника. Реалист в форменной фуражке и поддевке, перекрещенной пулеметными лентами, кавалерист в офицерской шинели и кубанке и страшный, как маскарадный ряженый, толстяк в стеганых штанах, ватнике и низко надвинутой поповской шляпе с широкими полями.

— Ни с места, товарищ доктор, — ровно и спокойно сказал старший между троими, кавалерист в кубанке. —

357

В случае повиновения гарантируем вам полную невредимость. В противном случае, не прогневайтесь, пристрелим. У нас убит фельдшер в отряде. Принудительно вас мобилизуем, как медицинского работника. Слезьте с лошади и передайте поводья младшему товарищу. Напоминаю. При малейшей мысли о побеге церемониться не будем.

— Вы сын Микулицына Ливерий, товарищ Лесных?

— Нет, я его начальник связи Каменнодворский.

358

Часть десятая

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ

1

Стояли города, села, станки. Город Крестовоздви-
женск, станция Омельчино, Пажинск, Тысяцкое, починок
Яглинское, Звонарская слобода, станок Вольное, Гуртов-
щики, Кемемская заимка, станица Казеево, слобода Ку-
тейный посад, село Малый Ермолай.

Тракт пролегал через них, старый-престарый, самый
старый в Сибири, старинный почтовый тракт. Он, как
хлеб, разрезал города пополам ножом главной улицы, а
села пролетал не оборачиваясь, раскидав далеко позади
шпалерами выстроившиеся избы, или выгнув их дугой
или крюком впезапного поворота.

В далеком прошлом, до прокладки железной дороги
через Ходатское, проносились по тракту почтовые трой-
ки. Тянулись в одну сторону обозы с чаями, хлебом и
железом фабричной выделки, а в другую прогоняли под
конвоем по этапу пешие партии арестантов. Шагали в
ногу, все разом позвякивая железом накандальников,
пропащие, отчаянные головушки, страшные, как молнии
небесные. И леса шумели кругом, темные, непроходи-
мые.

Тракт жил одной семьей. Знались и роднились город
с городом, селенье с селеньем. В Ходатском, на его пере-
сечени с железною дорогой были паровозоремонтные ма-
стерские, механические заведения, подсобные железной
дороге, мыкала горе голытьма, скученная в казармах, бо-
лела, мерла. Отбывшие каторги политические ссылные с
техническими познаниями выходили сюда в мастера,
оставались тут на поселение.

359

Вдоль всей этой линии первоначальные Советы дав-
но были свергнуты. Некоторое время держалась власть
Сибирского временного правительства, а теперь сменена
была по всему краю властью верховного правителя Кол-
чака.

2

На одном из перегонов дорога долго подымалась в гору. Обзор открывавшихся далей всё расширялся. Казалось, конца не будет подъему и росту кругозора. И когда лошади и люди уставали и останавливались, чтобы перевести дыхание, подъем кончался. Впереди под дорожный мост бросалась быстрая река Кежма.

За рекой на еще боле крутой высоте показывалась
кирпичная стена Воздвиженского монастыря. Дорога
низом огибала монастырский косогор и в несколько по-
воротов между задними дворами окраины пробиралась
внутрь города.

Так она еще раз захватывала край монастырского
владения на главной площади, куда растворялись желез-
ные, крашеные в зеленую краску монастырские ворота.
Вратную икону на арке входа полувенком обрамляла
надпись золотом: «Радуйся живоносный кресте, благоче-
стия непобедимая победа».

Была зима в исходе. Страстная, конец великого по-
ста. Снег на дорогах чернел, обличая начавшееся таяние,
а на крышах был еще бел и нависал плотными высокими
шапками.

Мальчишкам, лазившим к звоарям на Воздвижен-
скую колокольню, дома внизу казались сдивнутыми в кучу
маленькими ларцами и ковчежцами. К домам подходили
величиной в точечку маленькие черные человечки. Неко-
торых с колокольни узнавали по движениям. Подходив-
шие читали расклеенный по стенам указ Верховного пра-
вителя о призыве в армию трех очередных возрастов.

360

3

Ночь принесла много непредвиденного. Стало тепло, необычно для такого времени. Моросил бисерный дождь, такой воздушный, что казалось, он не достигал земли и дымкой водяной пыли расплывался в воздухе. Но это была видимость. Его теплых, ручьями растекавшихся вод было достаточно, чтобы смыть дочиста снег с земли, которая теперь вся чернела, лоснясь, как от пота.

Малорослые яблони, все в почках, чудесным образом перекидывали из садов ветки через заборы на улицу. С них, недружно перестукиваясь, падали капли на деревянные тротуары. Барабанный разной их раздавался по всему городу.

Лаял и скулил во дворе фотографии до утра посаженный на цепь щенок Томик. Может быть, раздраженная его лаем, на весь город каркала ворона в саду у Галузиных.

В нижней части города купцу Любезнову привезли три телеги клади. Он отказывался ее принять, говоря, что это ошибка и он такого товару никогда не заказывал. Ссылаясь на поздний час, молодцы ломовики просились к нему на ночлег. Купец ругался с ними, гнал их прочь и не отворял им ворот. Перебранка их тоже была слышна во всем городе.

В час седьмый по церковному, а по общему часосчислению в час ночи, от самого грузного, чуть шевельнувшегося колокола у Воздвижения отделилась и поплыла, смешиваясь с темною влагой дождя, волни тихого, темного и сладкого гудения. Она оттолкнулась от колокола, как отрывается от берега, и тонет, и растворяется в реке отмытая половодьем земляная глыба.

Это была ночь на Великий четверг, день Двенадцати евангелий. В глубине за сетчатою пеленою дождя двинулись и поплыли еле различимые огоньки и озаренные ими лбы, носы, лица. Говеющие прошли к утрене.

Через четверть часа от монастыря послышались приближающиеся шаги по мосткам тротуара. Это возвра-

361

шалась к себе домой лавочница Галузина с едва-начав-
шейся заутрени. Она шла неровною походкою, то разбе-
гаясь, то останавливаясь, в накинутом на голову платке
и растегнутой шубе. Ей стало нехорошо в духоте церк-
ви и она вышла на воздух, а теперь стыдилась и сожа-
лела, что не достояла службы и второй год не говеет.
Но не в этом была причина ее печали. Днем ее огорчил
расклеенный всюду приказ о мобилизации, действию ко-
торого поддержал ее бедный дурачок сын Тереша. Она
гнала это неудовольствие из головы, но всюду белевший
в темноте клок объявления напоминал ей о нем.

Дом был за углом, рукой подать, но на воле ей было
лучше. Ей хотелось побыть на воздухе, ее не тянуло до-
мой в духоту.

Грустные мысли обуревали ее. Если бы она взялась
продумать их вслух по порядку, у нее не хватило бы слов
и времени до рассвета. А тут, на улице, эти нерадо-
стные соображения налетали целыми комками, и со все-
ми ими можно было разделаться в несколько минут, в
два-три конца от угла монастыря до угла площади.

Светлый праздник на носу, а в доме ни живой ду-
ши, все разъехались, оставили ее одну. А что, разве не
одну? Конечно, одну. Воспитанница Ксюша не в счет.
Да и кто она? Чужая душа потемки. Может, она друг,
может, враг, может, тайная соперница. Перешла она в
наследство первого мужнина брака, Власушкина при-
емная дочь. А может не приемная, а незаконная? А мо-
жет, и вовсе не дочь, а совсем из другой оперы! Разве
в мужскую душу влезешь? А впрочем, ничего не ска-
жешь против девушки. Умная, красивая, примерная. Ку-
да умнее дурачка Терешки и отца приемного.

Вот и одна она на пороге Святой, покинули, раз-
летелись, кто куда.

Муж Власушка вдоль по тракту пустился новобран-
цам речи говорить, напутствовать призванных на рат-
ный подвиг. А лучше бы, дурак, о родном сыне позабо-
тился, выгородил от смертельной опасности.

362

Сын Тереша тоже не утерпел, бросился наутек, на-
кануне великого праздника. В Кутейный посад укатил
к родне, развлечься, утешиться после перенесенного.
Исключили малого из реального. В половине классов
по два года высидел без последствий, а в восьмом не по-
жалели, выперли.

Ах, какая тоска! О господи! Отчего стало так плохо,
просто руки опускаются. Все из рук валится, не хочется
жить! Отчего это так сделалось? В том ли сила, что
революция? Нет, ах нет! От войны это все. Перебили
на войне весь цвет мужской, и осталась одна гниль
никчемная, никудышная.

То ли было в батюшкином дому, у отца подрядчика?
Отец был непьющий, грамотный, дом был полная чаша.
И две сестры Поля и Оля. И как имена складно сходи-
лись, такие же обе они были согласные, под пару кра-
савицы. И плотничьи десятники к отцу ходили, видные,
статные, авантажные. Или вдруг вздумали они, — нуж-
ды в доме не знали — вздумали шести шерстей шарфы
вязать, затейницы. И что же, такие оказались вязаль-
щицы, по всему уезду шарфы славились. И все, бывало,
радовало густотой и стройностью, церковная служба,
танцы, люди, манеры, даром что из простых была семья,
мещане, из крестьянского и рабочего звания. И Россия
тоже была в девушках, и были у ней настоящие поклон-
ники, настоящие защитники, не чета нынешним. А те-
перь сошел со всего лоск, одна штатская шваль адвокат-
ская, да жидова день и ночь без устали слова жует, сло-
вами давится. Власушка со приятели думает замануть
назад золотое старое времячко шампанским и добрыми
пожеланиями. Да разве так потерянной любви добивают-
ся? Камни надо ворочать для этого, горы сдвигать, зем-
лю рыть.

4

Галузина уже не раз доходила до привоза, торговой
площади Крестовоздвиженска. Отсюда в дом к ней бы-
ло налево. Но каждый раз она передумывала, поворачи-

363

вала назад и опять углублялась в прилегавшие к монастырю закоулки.

Привозная площадь была величиной с большое
поле. В прежнее время по базарным дням крестья-
не уставляли ее всю своими телегами. Одним концом
она упиралась в конец Елонинской. Другая сторона по
кривой дуге была застроена небольшими домами в один
этаж или два. Все они были заняты амбарами, конто-
рами, торговыми помещениями, мастерскими ремеслен-
ников.

Здесь в спокойные времена, бывало, за чтением газеты-копейки восседал на стуле у порога своей широченной, на четыре железных раствора раскидывавшейся двери, грубиян-медведь в очках и длиннополом сюртуке, женоненавистник Брюханов, торговавший кожами, дегтем, колесами, конской сбруей, овсом и сеном.

Здесь на выставке маленького тусклого оконца годами пылилось несколько картонных коробок с парными, убранными лентами и букетиками, свадебными свечами. За оконцем в пустой комнатке без мебели и почти без признаков товара, если не считать нескольких наложенных один на другой военных кругов, совершались тысячные сделки на мастику, воск и свечи неведомыми доверенными неведомо где проживавшего свечного миллионера.

Здесь в середине уличного ряда находилась большая
в три окна колониальная лавка Галузиных. В ней три
раза в день подметали щепящийся некрашенный пол спи-
тым чаем, который пили без меры весь день приказчики
и хозяин. Здесь молодая хозяйка охотно и часто сижи-
вала за кассой. Любимый ее цвет был лиловый, фиоле-
товый, цвет церковного, особо торжественного облаче-
ния, цвет нераспустившейся сирени, цвет лучшего бар-
хатного ее платья, цвет ее столового винного стекла.
Цвет счастья, цвет воспоминаний, цвет закатившегося
дореволюционного девичества России казался ей тоже
светлосиреневым. И она любила сидеть в лавке за кас-

364

сой, потому что благоухавший крахмалом, сахаром и темнолиловой черносмородинной карамелью в стеклянной банке фиолетовый сумрак помещения подходил под ее излюбленный цвет.

Здесь на углу, рядом с лесным складом стоял старый, рассевшийся на четыре стороны, как подержанный рыдван, двухэтажный дом из старого теса. Он состоял из четырех квартир. В них было два входа, по обоим углам фасада. Левую половину низа занимал аптекарский магазин Залкинда, правую — контора нотариуса. Над аптекарским магазином проживал старый многосемейный дамский портной Шмулевич. Против портного, над нотариусом, ютилось много квартирантов, о профессиях которых говорили покрывавшие всю входную дверь вывески и таблички. Здесь производилась починка часов и принимал заказы сапожник. Здесь держали фотографию компаньоны Жук и Штродах, здесь помещалась гравировальня Каминского.

Ввиду тесноты переполненной квратиры молодые помощники фотографов, ретушер Сеня Магидсон и студент Блажеин соорудил себе род лаборатории во дворе, в проходной конторке дровяного сарая. Они и сейчас там, повидимому, занимались, судя по злому глазу красного проявительного фонаря, подслеповато мигавшего в оконце конторки. Под этим оконцем и сидел на цепи повизгивавший на всю Еленинскую песик Томка.

«Сбились всем кагалом», — подумала Галузина проходя мимо серого дома. — «Притон нищеты и грязи». Но тут же она рассудила, что неправ Влас Пахомович в своем юдофобстве. Не велика спица в колеснице эти люди, чтобы что-то значить в судьбах державы. Впрочем, спроси старика Шмулевича, отчего непорядок и суета, изогнется, скривит рожу и скажет, осклабившись: «Лейбочкины штучки».

Ах, но о чем, но о чем она думает, чем забивает голову? Разве в этом дело? В том ли беда? Беда в городах. Не ими Россия держится. Польстились на обра-

365

зованность, потянулись за городскими и не вытянули. От своего берега отстали, к чужому не пристали.

А может быть, наоборот, весь грех в невежестве. Ученый сквозь землю видит, обо всем заранее догадается. А мы когда голову снимут, тогда шапки хватимся. Как в темном лесу. Оно положим не сладко теперь и образованным. Вон из городов погнало бесхлебье. Ну вот тут и разберись. Сам чорт ногу сломит.

А все-таки то ли дело наша родня деревенская? Селитвины, Шелабурины, Памфил Палых, братья Нестор и Панкрат Модых? Своя рука владыка, себе головы, зоэява. Дворы по тракту новые, залюбуешься. Десятин по пятнадцать засева у каждого, лошади, овцы, коровы, свиньи. Хлеба запасено вперед года на три. Инвентарь — загляденье. Уборочные машины. Перед ними Колчак лебезит, к себе зазывает, комиссары в лесное ополчение сманивают. С войны пришли в георгиях, и сразу нарасхват в инструктора. Хушь ты с погонами, хушь без погон. Коли ты человек знающий, везде на тебя спрос. Не пропадешь.

Однако пора домой. Просто неприлично так долго женщине разгуливать. Добро бы у себя в саду. Да там развезло, увязнешь в грязи. Как-будто маленько отлегло.

И окончательно запутавшись в рассуждениях и погтеряв их нить, Галузина подошла к дому. Но перед тем как проступить его порог, она в минуту топтания перед крыльцом еще охватила мысленным взором много всякой всячины.

Она вспомнила теперешних верховодов в Ходатском, о которых имела близкое представление, политических ссылных из столиц, Тиверзина, Антипова, анархиста Вдовиченко Черное знамя, здешнего слесаря Горженю Бешеного. Все это были люди себе на уме. Много они на своем веку перебаламутили, что-то верно опять зашляют, готовят. Без этого не могут. Жизнь провели при мишинах и сами безжалостные, холодные, как машины. Ходят в коротких, поверх фуфаек, пиджаках,

366

папиросы курят в костяных мундштуках, чтобы чем не заразиться, пьют кипяченую воду. Ничего не выйдет у Власушки, эти все перевернут по-своему, всегда постан我们将它 на своем.

И она задумалась о тобе. Она знала, что она женщина славная и самобытная, хорошо сохранившаяся и умная, не плохой человек. Ни одно из этих качеств не встречало признания в этой захолустной дыре, да и никогда, может быть. И непристойные куплеты о дуре Сент-тетюрихе, известные по всему Зауралью, из которых можно было привести только начальные строчки:

Сентетюриха телегу продала,

На те деньги балалайку завела,

а дальше шли скабрезности, в Крестовоздвиженске пе-
лись, как она подозревала, с намеком на нее.

И, горько вздохнув, она вошла в дом.

5

Не останавливаясь в передней, она прошла в шубе
к себе в спальню. Окна комнаты выходили в сад. Теперь,
ночью, нагромождения теней перед окном внутри и за
окном снаружи почти повторяли друг друга. Обвисав-
шие мешки оконных драпировок были почти как обви-
сающие мешки деревьев на дворе, голых и черных, с
неясными очертаниями. Тафтяную ночную тьму кончав-
шейся зимы в саду согревал пробившийся сквозь землю
чернолиловый жар надвинувшейся весны. В комнате при-
близительно в такое же сочетание вступили два сход-
ных начала, и пыльную духоту плохо выбитых зана-
весей смягчал и скрашивал темнофиолетовый жар при-
ближающегося праздника.

Богородица на иконе выпрастывала из серебряной
ризы оклада узкие, кверху обращенные, смуглые ладо-
ни. Она держала в каждой как бы по две начальных и
конечных греческих буквы своего византийского наиме-
нования: метёр тéу, матерь божия. Вложенная в золо-
той подлампадник темная, как чернильница, лампада

367

гранатового стекла разбрасывала по ковру спальни звез-
дообразное, зубчиками расщепленное мерцание.

Скидывая платок и шубу, Галузина неловко повер-
нулась и опять ее кольнуло в бок и стало подпирать
лопатку. Она вскрикиула, испугалась, стала лепетать:
«Великое заступление печальным, богородице чистая,
скорая помощница, миру покров», — и заплакала. По-
том, выждав, когда боль улеглась, стала раздеваться.
Задние крючки воротника и на спинке лифа выскальзы-
вали из-под ее рук и зарывали вьв морщинки дымчатой
ткани. Она с трудом нашаривала их.

В комнату вошла разбуженная ее приходом воспи-
танница Ксюша.

— Что же вы в потемках, маменька, хотите, я лам-
пу принесу?

— Не надо. И так видно.

— Мамочка, Ольга Ниловна, дайте я расстегну. Не надо мучиться.

— Не слушаются пальцы, хоть плачь. Не хватило
ума у пархатого крючки пришить по-человечески, слепая
курица. Спороть донизу и всей кромкой в рожу.

— Хорошо пели у Воздвиженья. Ночь тихая. Сюда доносило воздухом.

— Пели-то хорошо. Да мне, мать моя, плохо. Опять
колотье и тут и тут. Везде. Вот какой грех. Не знаю, что
делать.

— Гомеопат Стыдобский вам помогал.

— Всегда советы неисполнимые. Коновал твой го-
меопат оказался. Ни в дудочку, ни в сопелочку. Это во-
первых. А во-вторых, уехал он. Уехал, уехал. Да не он
один. Перед праздником все кинулись из города. Зем-
летрясение ли какое предвидится?

— Ну тогда пленный доктор венгерский хорошо вас пользовал.

— Опять ерунда с горохом. Говорю тебе, никого не осталось, все разбрелись. Очутился Керени Лайош с другими мадьярами за демаркационной линией. Служить заставили голубчика. Взяли в Красную армию.

368

— Ведь это у вас одна мнительность. Сердечный невроз. Простое внушение народное здесь чудеса производит. Помните, солдатка шептунья вас с успехом заговаривала. Как рукой снимало. Забыла, как ее солдатку. Имя забыла.

— Нет, ты положительно считаешь меня темною дурой. Еще чего доброго про меня за глаза Сентетюриху поешь.

— Побойтесь бога! Грех вам, маменька. Лучше навмните, как солдатку зовут. На языке вертится. Не успокоюсь, пока не вспомню.

— А у нее больше имен, чем юбок. Не знаю, какое тебе. Кубарихой ее зовут и Медведихой, и Злыдарихой. И еще прозвищ с десяток. Нет поблизости и ее. Кончились гастроли, ищи ветра в поле. Зеперли рабу божию в Кежемскую тюрьму. За вытравление плода и порошки какие-то. А она вишь, чем в остроге скучать, из тюрьмы дала драла куда-то на Дальний Восток. Я ведь тебе говорю, все разбежались. Влас Пахомыч, Тереша, тетя Поля сердце податливое. Честных женщин одни мы с тобой две дуры во всем городе, разве я шучу. И какой врачебной помощи. Случись что, и конец, никого не доклишешься. Говорили, знаменитость из Москвы в Юратине, профессор, сын самоубийцы купца сибирского. Пока я раздумывала выписать, двадцать красных кордонов по дороге наставили, чихнуть некуда. А теперь о другом. Ступай спать и я лечь попробую. Тебе студент Блажеин голову кружит. Зачем отпираться. Все равно не ухоронишься, покраснела как рак. Трудится твой студент несчастный над карточками во святую ночь, карточки мои проявляет и печатает. Сами не спят и другим спать не дают. Томик у них на весь город заливается. И ворона стерьва раскаркалась у нас на яблоне, видно опять не уснуть мне всю ночь. Да что ты, право, обижаешься, недотрога ты этакая? На то и студенты, чтобы девушкам нравиться.

369

6

— Что это там собака надрывается? Надо бы посмотреть в чем дело. Даром она лаять не станет. Погоди, Лидочка, дуй тебе в хвост, помолчи минуту. Надо выяснить обстановку. Неровен час, ащеулы нагрянут. Ты не уходи, Устин. И ты стой тут, Сивоблюй. Без вас обойдется.

Не слышавший просьб, чтобы он повременил и остановился, представитель из центра продолжал устало ораторской скороговоркой:

— Существующая в Сибири буржуазно-военная власть политикой грабежа, поборов, насилия, расстрелов и пыток должна открыть глаза заблуждающимся. Она враждебна не только рабочему классу, но по сути вещей и всему трудовому крестьянству. Сибирское и Уральское трудовое крестьянство должно понять, что только в союзе с городским пролетариатом и солдатами, в союзе с киргизской и бурятской беднотой...

Наконец, он расслышал, что его обрывают, осталось, утер платком потное лицо, утомленно опустив опухшие веки, закрыл глаза.

Близстоящие к нему обратились вполголоса:

— Передохни маменько. Водицы испей.

Беспокоившемуся партизанскому главарю сообщали:

— Да чего ты волнуешься. Все в порядке. Сигналовый фонарик на окне. Сторожевой пост, говоря картинно, пожирает глазами пространство. Я полагаю, можно возобновить слово по докладу. Говорите, товарищ Лидочка.

Внутренность большого сарая была освобождена от дров. В очищенной части происходило нелегальное собрание. Ширмою собравшимся служила дровяная кладь до потолка, отгораживавшая эту порожнюю половину от проходной конторки и входа. В случае опасности собравшимся был обеспечен спуск под пол и выход из-под

370

земли на глухие задворки Константиновского тупика за
 монастырскою стенюю.

Докладчик, в черной коленкоровой шапочке, при-
крывавшей его лысину во всю голову, с матовым блед-
нооливковым лицом и черной бородою до ушей, стра-
дал нервною испариной и все время обливался потом.
Он жадно разжигал недокуренный окурок о горячую
воздушную струю горевшей на столе керосиновой лам-
пы, и низко нагибался к разбросанным на столе бумаж-
кам. Нервно и быстро бегая по ним близорукими глаз-
ками и точно их обнюхивая, он продолжал тусклым и
усталым голосом:

— Этот союз городской и деревенской бедноты
осуществим только через советы. Волею неволей сибир-
ское крестьянство будет теперь стремиться к тому же,
за что уже давно начал борьбу сибирский рабочий. Их
общая цель есть свержение ненавистного народу само-
державия адмиралов и атаманов и установление власти
советов крестьян и солдат посредством всенародного во-
оруженного восстания. При этом в борьбе с вооружен-
ными до зубов офицерско-казачьими наемниками бур-
жуазии восставшим придется вести правильную фронто-
вую войну, упорную и продолжительную.

Опять он остановился, утер пот, закрыл глаза. Про-
тивно регламенту кто-то встал, поднял руку, пожелал
вставить замечание.

Партизанский главарь, точнее военачальник Кежем-
ского объединения партизан Зауралья, сидел перед са-
мым носом докладчика в вызывающе-небрежной позе,
и грубо перебивал его, не выказывая ему никакого ува-
жения. С трудом верилось, чтобы такой молодой во-
енный, почти мальчик, командовал целыми армиями и
соединениями, и его слушались и перед ним благогове-
ли. Он сидел, кутая руки и ноги в борта кавалерийской
шинели. Сброшенный шинельный верх и рукава, переки-
нутые на спинку стула, открывали туловище в гимна-
стерке с темными следами споротых прапорщиких
погон.

371

По его бокам стояли два безмолвных молодца из его охраны, однолетки ему, в белых, успевших посетреть овчинных коротайках с курчавой мерлушковой выпушкой. Их каменные красивые лица ничего не выражали, кроме слепой преданности начальнику и готовности ради него на что угодно. Они оставались безучастными к собранию, затронутым на нем вопросам, ходу прений, не говорили и не улыбались.

Кроме этих людей, в сарае было еще человек десять-пятнадцать народу. Одни стояли, другие сидели на полу, вытянув ноги в длину или задрав кверху колени и прислонившись к стене и ее кругло выступающим проконопаченным бревнам.

Для почетных гостей были расставлены стулья. Их занимали три-четыре человека рабочих, старые участники первой революции, среди них угрюмый, изменившийся Тиверзин и всегда ему поддакивавший друг его, старик Антипов. Сопричисленные к божественному разряду, к ногам которого революция положила все дары свои и жертвы, они сидели молчаливыми, строгими истуканами, из которых политическая спесь вытравила все живое, человеческое.

Были еще в сарае фигуры, достойные внимания. Не зная ни минуты покоя, вставал с полу и садился на пол, расхаживал и останавливался посреди сарая столп русского анархизма Вдовиченко-Черное знамя, толстяк и великан с крупной головой, крупным ртом и львиною гривой, из офицеров чуть ли не последней Русско-Турецкой войны и, во всяком случае, — Русско-Японской, вечно поглощенный своими бреднями мечтатель.

По причине беспредельного добродушия и исполненного роста, который мешал ему замечать явления, неравного и меньшего размера, он без достаточного внимания относился к происходившему, и, понимая все превратно, принимал противные мнения за свои собственные и со всеми соглашался.

Рядом с его местом на полу сидел его знакомый, лесной охотник и зверолов Свирид. Хотя Свирид не кре-

372

стьянствовал, его земляная, чернососная сущность про-
глядывала сквоз разрез темной суконной рубахи, кото-
рую он сгребал в комок вместе с крестиком у ворота
и скреб и возил ею по телу, почесывая грудь. Это был
мужик полубурят, душевный и неграмотный, с волосами
узкими косицами, редкими усами и еще более редкой бо-
родой в несколько волосков. Монгольский склад старил
его лицо, все время морщившееся сочувственной улыб-
кой.

Докладчик, объезжавший Сибирь с Военною ин-
струкцией Центрального комитета, витал мыслями в ши-
рях пространств, которые ему еще предстояло охватить.
К большинству присутствовавших на собрании он отно-
сился безразлично. Но, революционер и народолюбец от
младых ногтей, он с обожанием смотрел на сидевшего
против него юного полководца. Он не только прощал
мальчику все его грубости, представлявшееся старику
голосом почвенной подспудной революционности, но от-
носился с восхищением к его развязным выпадам, как
может нравиться влюбленной женщине наглая бесцере-
монность ее повелителя.

Партизанский вождь был сын Микулицына Ливерий,
докладчик из центра -- бывший трудовик-кооператор, в
прошлом примыкавший к социалистам революционерам,
Костоед-Амурский. В последнее время он пересмотрел
свои позиции, признал ошибочность свой платформы, в
нескольких развернутых заявлениях принес покаяние, и
не только был принят в коммунистическую партию, но
вскоре поступлении в нее, послан на такую ответствен-
ную работу.

Эту работу поручили ему, человеку отнюдь не воен-
ному, в уважении к его революционному стажу, к его
тюремным мытарствам и отсидкам, а также из предпо-
ложения, что ему, как бывшему кооператору, должны
быть хорошо известны настроения крестьянских масс в
охваченной восстаниями Западной Сибири. А в данном
вопросе это предполагаемое знакомство было важнее
военных знаний.

373

Перемена политических убеждений сделала Костоеда неузнаваемым. Она изменила его внешность, движения, манеры. Никто не помнил, чтобы в прежние времена он когда-либо был лыс и бородать. Но может быть, все это было накладное? Партия предписала ему строительную зашифрованность. Подпольные его клички были Берендей и товарищ Лидочка.

Когда улегся шум, вызванный несвоевременным заявлением Вдовиченки о его согласии с зачитанными пунктами инструкции, Костоед продолжал:

— В целях возможно полного охвата наростающего движения крестьянских масс, необходимо немедленно установить связь со всеми партизанскими отрядами, находящимися в районе губернского комитета.

Далее Костоед заговорил об устройстве явок, паролей, шифров и способов сообщения. Затем опять он перешел к подробностям.

— Сообщить отрядам, в каких пунктах имеются оружейные, обмундировочные и продовольственные склады белых учреждений и организаций, где хранятся крупные денежные средства и система их хранения.

Надобно детально, во всех подробностях разработать вопросы о внутреннем устройстве отрядов, о наружниках, о военно-товарищеской дисциплине, о конспирации, о связи отрядов с внешним миром, об отношении к местному населению, о полевом военно-революционном суде, о подрывной тактике на территории противника, как-то: о разрушении мостов, железнодорожных линий, пароходов, барж, станций, мастерских с их техническими приспособлениями, телеграфа, шахт, предметов продовольствия.

Ливерий терпел-терпел и не выдержал. Все это было ему не относящимся к делу дилетантским бредом. Он сказал:

— Прекрасная лекция. Намотаю на ус. Видимо, все это надо принять без возражения, чтобы не лишиться опоры Красной армии.

— Разумеется.

374

— А что же мне делать, раскрасная моя Лидочка, с детскою твоей шпаргалкою, когда, дуй тебя в хвост, силы мои, в составе трех полков, в том числе артиллереи и конницы, давно на походе и великолепно бьют противника.

«Какая прелесть! Какая сила!» — думал Костоед.

Спорящих перебил Тиверзин. Ему не нравился ненуважительный тон Ливерия. Он сказал:

— Извините, товарищ докладчик. Я не уверен. Может быть, я неправильно записал один из пунктов инструкции. Я зачту его. Я хотел бы удостовериться: Весьма желательно привлечение в комитет старых фронтовиков, бывших во время революции на фронте и состоявших в солдастких организациях. Желательно иметь в составе комитета одного или двух унтер-офицеров и военного техника». Товарищ Костоед, это правильно записано?

— Правильно. Слово в слово. Правильно.

— В таком случае позвольте заметить следующее. Этот пункт о военных специалистах беспокоит меня. Мы, рабочие, участники революции девятьсот пятого года, не привыкли верить армейщине. Всегда пролезает с ней контрреволюция.

Кругом раздались голоса:

— Довольно! Резолюцию! Резолюцию. Пора расходиться. Поздно.

— Я согласен с мнением большинства — ввернул громыхающим басом Вдовиченко. — Выражаясь потически, вот именно. Гражданские инструкции должны расти снизу, на демократических основаниях, как посаженные в землю и принявшiae древесные отводки. Их нельзя вбивать сверху, как столбы частокола. В этом был rather неприятный сюрвал. В этом был раздавлен термидорианцами.

— Это как божий день, — поддержал приятеля по скитаниям Свирид, — это ребенок малый понимает. Надо было раньше думать, а теперь поздно. Теперь наше дело воевать да переть напролом. Кряхти да гнись. А

375

то что ж это будет, размахались и на попят? Сам сва-
рил, сам и кушай. Сам полез в воду, не кричи — утоп.

— Резолюцию! Резолюцию! — требовали со всех сторон. Еще немного поговорили, со все менее наблюдающееся связью, кто в лес, кто по дрова, и на рассвете закрыли собрание. Расходились с предосторожностями по одиночке.

7

Было одно живописное место на тракте. Расположенные по крутому скату и разделенные быстрой речкой Пажинкой почти соприкасались: спускавшаяся сверху деревня Кутейный посад и пестревшее под нею село Малый Ермолай. В Кутейном провожали забранных на службу новобранцев, в Малом Ермолае — под председательством полковника Штрезе продолжала работу приемочная комиссия, свидетельствуя, после пасхального перерыва, подлежащую призыву молодежь Малоермолаевской и нескольких прилегающих волостей. По слушаю набора в селе была конная милиция и казаки.

Был третий день не по времени поздней Пасхи и не по времени ранней весны, тихий и теплый. Столы с угощением для снаряжаемых рекрутов стояли в Кутейном на улице, под открытым небом, с краю тракта, чтобы не мешать езде. Их составили вместе не совсем в линию и они длинной неправильной кишкою вытягивались под белыми, спускавшимися до земли скатертями.

Новобранцев угощали в складчину. Основой угощения были остатки пасхального стола, два копченых окурока, несколько куличей, две-три пасхи. Во всю длину столов стояли миски с солеными грибами, огурцами и квашеной капустой, тарелки своего, крупно нарезанного деревенского хлеба, широкие блюда крашеных, высокою горкою выложенных яиц. В их окраске преобладали розовые и голубые.

Наколупанной яичной скорлупой, голубой, розовой и с изнанки — белой, было намусорено на траве.

376

Лю столов. Голубого и розоюго цветы были высовывавшиеся из под пиджаков рубашки на парнях. Голубого и розового цветы — платья девушек. Голубого цвета было небо. Розового — облака, плывшие по небу так медленно и стройно, словно небо плыло вместе с ними.

Розового цвета была подпоясанная семишолковым кушаком рубашка на Власе Пахомовиче Галузине, когда он бегом, дробно стуча каблуками сапог и выкидывая ногами направо-налево, сбежал с высокой лесенки Пафнутинского крыльца к столам, — дом Пафнутиных стоял над столами на горке, — и начал:

— Этот стакан народного самогона я заместо шампанского опустошаю за вас, ребятушки. Исполать вам и многая лета! Господа новобранцы! Я желаю поздравить вас еще во многих других моментах и отношениях. Прошу внимания. Крестный путь, который расстилается перед вами дальнюю дорогой, грудью стать на защиту родины от насильников, заливших поля родины брато-убийственной кровью. Народ лелеял бескровно обсудить завоевания революции, но как партия большевиков будучи слуги иностранного капитала, его заветная мечта, Учредительное собрание, разогнано грубою силою штыка и кровь льется беззащитною рекою. Молодые отъезжающие люди! Выше подымите поруганную честь русского оружия, как будучи в долгу перед нашими честными союзниками, мы покрыли себя позором, наблюдая вслед за красными опять нагло подымающую голову Германию и Австрию. С нами бог, ребятушки, — еще говорил Галузин, а уже крики ура и требования качать Власа Пахомыча заглушали его слова. Он поднес стакан к губам и стал медленными глотками пить сивушную, плохо очищенную жидкость. Напиток не доставлял ему удовольствия. Он привык к виноградным винам более изысканных букетов. Но сознание приносимой общественной жертвы преисполняло его чувством удовлетворения.

— Орел у тебя родитель. Экий зверь речи отжаривать! Что твой думский Милюков какой-нибудь. Ей бо-

377

гу, — полупьяным языком среди поднявшейся пьяной
многоголосицы нахваливал Гошка Рябых своему дружку
и соседу за столом, Терентию Галузину, его папашу. →
Право слово, орел. Видно не зря старается. Тебя хочет
языком от солдатчины отхлопотать.

— Что ты, Гошка! Посовестился бы. Выдумает то-
же, «отхлопотать». Подадут повестку в один день с
тобой, вот и отхлопочет. В одну часть попадем. Из ре-
ального теперь выставили, сволочи. Матушка убивает
ся. Не попасть, чего доброго, в волонтеры. В рядовые
пошлют. А папаша действительно, насчет речей парад-
ных, и не говори. Мастер. Главная вещь, откуда? При-
родное. Никакого систематического образования.

— Слыхал про Саньку Панфуткина?

— Слыхал. Будто правда это такая зараза?

— На всю жизнь. Сухоткой кончит. Сам виноват.
Предупреждали, не ходи. Главная вещь, с кем спутался.

— Что же с ним теперь будет?

— Трагедия. Хотел застрелиться. Нынче на ко-
миссии в Ермолае осматривают, должно возьмут. Пойду,
говорит, в партизаны. Отомщу за язык общества.

— Ты слышь, Гошка. Вот ты говоришь, заразить-
ся. А ежели к ним не ходить, можно другим заболеть.

— Я знаю про что ты. Ты, видать, этим занимаешь-
ся: Это не болезнь, а тайный порок.

— Я те в морду дам, Гошка, за такие слова. Не
смей, обижать товарища, врун паршивый!

— Пошутил я, утихомирься. Я что тебе хотел ска-
зать. Я в Пажинске разговлялся. В Пажинске проезжий
лекцию читал «Раскрепощение личности». Очень инте-
ресно. Мне эта штука нравится. Я, мать твою, в анархи-
сты запишусь. Сила, говорит, внутри нас. Пол, говорит, и
характер, это пробуждение животного электричества.
А? Такой вундеркинд. Но я здорово наклюкался. И орут
кругом не разбери бери что, оглохнешь. Не могу боль-
ше, Терешка, замолчи. Я говорю, сучье вымя, маменькин
передник, заткнись.

378

— Ты мне, Гошка, только вот что скажи. Еще я про социализм не все слова знаю. К примеру, саботажник. Какое это выражение? К чему бы оно?

— Я хоша по этим словам профессор, ну как я тебе, Терешка, сказал, отстань, я пьян. Саботажник это кто с другим из одной шайки. Раз сказано соватажник, стало быть ты с ним из одной ватаги. Понял, балда?

— Я так и думал, что слово ругательное. А насчет электрической силы ты правильно. Я по объявлению электрический пояс из Петербурга надумал выписать. Для поднятия деятельности. Наложенным платежом. А тут вдруг новый переворот. Не до поясов.

Терентий не договорил. Гул пьяных голосов заглушил громозвучный раскат недалекого взрыва. Шум за столом на мгновение прекратился. Через минуту он возобновился с еще более беспорядочною силою. Часть девших повскакала с мест. Кто потверже, устояли на ногах. Другие, шатаясь, хотели отбрести в сторону, но не выдержали и, повалившись под стол, тут же захрапели. Завизжали женщины. Начался переполох.

Влас Пахомыч бросал взгляды по сторонам в поисках виновника. Вначале он думал, что бабухнуло где-то в Кутейном, совсем рядом, может быть, даже недалеко от столов. Шемя его напружилась, лицо побагровело, он заорал во все горло.

— Это какой Иуда затесавший в наши ряды безобразничает? Это какой материн сын тут гранатами балуется? Чей бы он ни объявился, хушь мой собственный, задушу гадину! Не потерпим, граждане, такие шутки шутить! Требую учинить облаву. Оцепим деревню Кутейный посад! Изловим провоката! Не дадиме уйтить суке!

Вначале его слушали. Потом внимание отвлечено было столбом черного дыма, медленно поднимавшегося к небу из Волостного правления в Малом Ермолае. Все побежали на обрыв посмотреть, что там делается.

Из горящего Ермолаевского Волостного правления выбежало несколько разбрызгенных новобранцев, один совсем

279

босой и голый в едва натянутых штанах, и полковник Штрезе с другими военными, производившими приемочный осмотр и браковку. По селу верхами, замахиваясь нагайками и вытягивая тела и руки на вытягивающихся лошадях, точно на извивающихся змеях, метались из стороны в сторону казаки и милиционеры. Кого-то искали, кого-то ловили. Множество народа бежало по дороге в Кутейный. Вдогонку бегущим на Ермолаевской колокольне дробно и тревожно забили в набат.

События развивались дальше со страшной быстрой. В сумерки, продолжая свои розыски, Штрезе с казаками поднялся из села в соседний Кутейный. Окружив деревню дозорами, стали обыскивать каждый дом, каждую усадьбы.

К этому времени половина чествуемых были готовы и, перепившись до положения риз, спали непробудным сном, привяясь головами к краям столов или свалившись под них назем. Когда стало известно, что в едревню пришла милиция, было уже темно.

Несколько ребят кинулись от милиции наутек по деревенским задам и, поторапливая друг друга пинками и толчками, залезали под не доходивший до земли заплот первого попавшегося амбара. В темноте нельзя было разобрать, чей он, но, судя по запаху рыбы и керосина, что была подызбица потребиловки.

У прятавшихся не было ничего на совести. Было ошибкой, что они хоронились. Большинство сделало это впопыхах, с пьяных глаз, сдуру. У некоторых были знакомства, которые казались им предосудительными и могут, как они думали погубить их. Теперь ведь получало политическую окраску. Озорство и хулиганство в советской полосе оценивалось как признак черносотенства, в полосе белогвардейской буяны казались большевиками.

Оказалось, сунувшихся под избу ребят предупредили. Пространство между землей и полом амбара было полно народу. Здесь пряталось несколько человек Кутейниковских и Ермолаевских. Первые были мертвецки пья-

380

ны. Часть их храпела со стонущими подголосками, скрежеща зубами и подвывая, других тошнило и рвало. Под амбаром была тьма, хоть глаз выколи, духота и вонища. Забравшиеся последними завалили изнутри отверстие, через которое они пролезли, землею и камнями, чтобы дыра их не выдавала. Скоро храп и стоны захмелевших прекратились совершенно. Наступила полная тишина. Все спали спокойно. Только в одном углу слышался тихий шопот особенно неугомонных, на смерть перепуганного Терентия Галузина и Ермолаевского кулачного драчуна Коськи Нехваленых.

— Тише ори, сука, всех погубишь, чорт сопливый. Слышиш, Штрезенские рыщут — шастают. С околицы свернули, идут по ряду, скоро тут будут. Вот они. Замри, не дхни, удавлю! — Ну, твое счастье, — далеко. Прошли мимо. Кой чорт тебя сюда понес? И он, балда, туда же прятаться! Кто бы тебя пальцем тронул?

— Слышу я, Гошка орет, — хоронись, лахудра. Я и залез.

— Гошка другое дело. Рябых вся семья на примете, неблагонадежные. У них родня в Ходатском. Мастеровщина, рабочая косточка. Да не дергайся ты, дубролом ты, этакий, лежи спокойно. Тут по сторонам куч покачалки и наблевано. Двинешься, сам вымажешься и меня дерьмом измажешь. Не слышишь что ли, воняет. Штрезе отчего по деревне носится? Пажинских ищет. Пришлых.

— Как, Коська, это всё подеялось? С чего началось?

— Из-за Саньки весь сыр-бор, из-за Саньки Пафнуткина. Стоим в линию голые свидетельствоваться. Саньке пора, Санькина очередь. Не раздевается. Санька был выпивши, пришел в присутствие нетрезвый. Писарь ему замечание. Раздевайтесь, говорит. Вежливо. Саньке «вы» говорит. Военный писарь. А Санька ему эдак грубо: Не разденусь. Не желаю части тела всем показывать. Будто ему совестно. И пододвигается боком к писарю, вроде как развернется и в челюсть. Да. И что же ты думаешь. Никто моргнуть не успел, нагибается Санька, хвать столик канцелярский за ножку и со всем,

381

что на столе, с чернильницей, с военными списками, на
пол! Из дверей правления Штрезе: «Я, кричит, не по-
терплю бесчинства, я вам покажу бескровную революцию
и неуважение к закону в присутственном месте. Кто за-
чинщик?»

А Санька к окну. «Караул, кричит, разбирай одежду!
Конец нам тут, товарищи!» Я — за одежей, на бегу одел-
ся и к Саньке. Вышиб Санька кулаком стекло и фьють на
улицу, лови ветер в поле. И я за ним. И еще какие-то. И
давай бог ноги. А уже за нами улюлю, погоня. А спроси
ты меня, из-за чего это всё? Никто ничего не поймет.

— А бомба?

— Чего бомба?

— А кто бомбу бросил? Ну, не бомбу, — гранату?

— Господи, да разве это мы?

— А кто же?

— А почему я знаю. Кто-то другой. Видит. сумато-
ха, дай, думает, под шумок волость взорву. На других,
мол, подумают. Кто-нибудь политический. Политических,
Пажинских, полно ведь тут. Тише. Заткнись. Голоса.
Слышишь. Штрезенские назад идут. Ну, пропали. Замри,
говорю.

Голоса приближались. Скрипели сапоги, звенели
шпоры.

— Не спорьте. Меня не проведешь. Не из таковских.
Где-то определенно разговаривали, — раздавался на-
чальственный, всеотчетливый, петербургский голос пол-
ковника.

— Могло почудиться, ваше превосходительство, — урезонивал его малоермолаевский сельский староста, ры-бопромышленник, старик Отиляжистин. А что удивитель-ного, что разговоры, коли деревня. Не кладбище. Може и разговаривали. В домах не твари бессловесные. А може кого и домовой во сне душит.

— Но-но! Я вам покажу юродствовать, прикиды-
ваться казанской сиротой! Домовой! Больно вы тут рас-
пустились. Вот доумничаетесь до международной, тогда
поздно будет. Домовой!

382

— Помилуйте, ваше превосходительство, господин полковник! Какая тут международная! Олухи еловые, не-проезжая темь. В старых требниках спотыкаются из пя-того в десятое. Куда им революция.

— Так вы все говорите до первой улики. Осмотреть помещение кооператива сверху донизу. Перетряхнугь все лари, заглянул под прилавки. Обыскать прилегаю-щие строения.

— Слушаемся, ваше превосходительство.

— Пафнуткина, Рябых, Нехваленых живыми или мертвыми. Хоть со дна морского. И Галузинского паден-ка. Это ничего, что папаша патриотические речи произ-носит, зубы заговаривает. Наоборот. Это не усыпит нас. Раз лавочник ораторствует, значит, дело не ладно. Это подозрительно. Это противно природе. По негласным сведениям, у них на дворе в Крестовоздвиженске поли-тических прянут, устраивают тайные собрания. Изловить мальчишку. Я еще не решил, что с ним сделаю, но если что откроется, вздерну без сожаления остальным в на-зидание.

Обыскивавшие двинулись дальше. Когда они отошли довольно далеко, Коська Нехваленых спросил помертвев-шего Терешку Галузина:

— Слыхал?

— Да, — не своим голосом прошептал тот.

— Теперь нам с тобой, с Санькой, с Гошкой в лес одна дорога. Я не говорю, навсегда. Покамест образумят-ся. А когда опомнятся, тогда видно будет. Может, воро-тимся.

383

Часть одиннадцатая

ЛЕСНОЕ ВОИНСТВО

1

Юрий Андреевич второй год пропадал в плену у партизан. Границы этой неволи были очень неотчетливы. Место пленения Юрия Андреевича не было обнесено оградой. Его не стерегли, не наблюдали за ним. Войско партизан всё время передвигалось, Юрий Андреевич совершал переходы вместе с ним. Это войско не отделялось, не отгораживалось от остального народа, через поселения и области которого оно двигалось. Оно смешивалось с ним, растворялось в нем.

Казалось, этой зависимости, этого плена не существует, доктор на свободе, и только не умеет воспользоваться ей. Зависимость доктора, его плен ничем не отличались от других видов принуждения в жизни, таких же незримых и неосязаемых, которые тоже кажутся чем-то несуществующим, химерой и выдумкой. Несмотря на отсутствие оков, цепей и стражи, доктор был вынужден подчиняться своей несвободе, с виду как бы воображаемой.

Три попытки уйти от партизан кончились его поимкой. Они сошли ему даром, но это была игра с огнем. Больше он их не повторял.

Ему мирволил партизанский начальник Ливерий Микилицын, клак его ночевать в свою палатку, любил его общество. Юрий Андреевич тяготился этой навязанной близостью.

2

Это был период почти непрерывного отхода партизан на восток. Временами это перемещение являлось частью общего наступательного плана при оттеснении

384

Колчака из Западной Сибири. Временами, при заходе белых партизанам в тыл и попытке их окружения, движение в том же направлении превращалось в отступление. Доктор долго не мог постигнуть этой премудрости.

Городишке и села по тракту, чаще всего параллельно которому, а иногда и по которому совершалось это отхождение, были разные, смотря по переменам военного счастя, белые и красные. Редко по внешнему их виду можно было определить, какая в них власть.

В момент прохождения через эти городки и селения крестьянского ополчения, главным в них становилась именно эта тянущаяся через них армия. Дома по обеим сторонам дороги словно вбирались и уходили в землю, а месящие грязь всадники, лошади, пушки и толпящиеся рослые стрелки в скатках, казалось, вырастали на дороге выше домов.

Однажды в одном таком городке доктор принимал захваченный в виде военной добычи склад английских медикаментов, брошенный при отступлении офицерским каппелевским формированием.

Был темный дождливый день в две краски. Всё освещенное казалось белым, всё неосвещенное — черным. И на душе был такой же мрак упрощения, без смягчающих переходов и полутеней.

В конец разбитая частыми военными передвижениями дорога представляла поток черной слякоти, через который не везде можно было перейти вброд. Улицу переходили в нескольких, очень удаленных друг от друга местах, к которым по обеим сторонам приходилось делать большие обходы. В таких условиях встретил доктор в Пажинске былую железнодорожную попутчицу Пелагею Тягунову.

Она узнала его первая. Он не сразу установил, кто эта женщина со знакомым лицом, бросающая ему через дорогу, как с одной набережной канала на другую, двойственные взгляды, то полные решимости поздороваться с ним, если он ее узнает, то выражающие готовность отступить.

385

Через минуту он всё вспомнил. Вместе с образами переполненного товарного вагона, толпы согнанных на трудовую повинность, их конвойных, и пассажирки с перекинутыми на грудь косами, он увидел своих в середине картины. Подробности позапрошлогоднего семейного переезда с яркостью обступили его. Родные лица, по которым он истосковался смертельно, живо возникли перед ним.

Кивком головы он подал знак, чтобы Тягунова поднялась немного вверх по улице, к месту, где ее перехoldили по выступавшим из грязи камням, сам достиг этого места, переправился к Тягуновой и поздоровался с ней.

Она ему много рассказала. Напомнив ему о незаконно забранном в партию трудообязанных красивом, неиспорченном мальчике Васе, ехавшем вместе с ними в одной теплушке, Тягунова описала доктору свою жизнь в деревне Веретенниках у Васиной мамы. Ей было у них очень хорошо. Но деревня колола ей глаза тем, что она в веретенниковском обществе чужая, пришлая. Ее попрекали сочиненной якобы близостью с Васею. Пришлось ей уехать, чтобы окончательно ее не заклевали. Она поселилась в городе Крестовоздвиженске у сестры Ольги Галузиной. Слухи о виденном будто в Пажинске Притульеве ее сюда сманили. Сведения оказались ложными, а она тут застряла на жительство, получив работу.

Тем временем случились несчастия с людьми, милыми ее сердцу. Из Веретенников дошли известия, что деревня подверглась военной экзекуции за неповиновение закону о продразверстке. Видимо, дом Брыкиных сгорел и кто-то из Васиной семьи погиб. В Крестовоздвиженске у Галузиных отняли дом и имущество. Затя посадили в тюрьму или расстреляли. Племянник пропал без вести. Первое время разорения сестра Ольги бедствовала и голодала, а теперь прислуживает за харчи крестьянской родне в Звонарской слободе.

По случайности Тягунова работала судомойкой в Пажинской аптеке, имущество которой предстояло рек-

386

визировать доктору. Всем кормившимся при аптеке, в том числе Тягуновой, реквизиция приносила разорение. Но не во власти доктора было отменить ее. Тягунова присутствовала при операции передачи товара.

Телегу Юрия Андреевича подали на задний двор аптеки к дверям склада. Из помещения выносили тюки, оплетенные ивовыми прутьями бутыли и ящики.

Вместе с людьми на погрузку грустно смотрела из стойла тощая запаршивевшая кляча аптекаря. Дождливый день клонился к вечеру. На небе чуть расчистило. На минуту показалось стиснутое тучами солнце. Оно садилось. Его лучи темной бронзою брызнули во двор, злювеще золотя лужи жидкого навоза. Ветер не шевелил их. Навозная жижа не двигалась от тяжести. Зато налитая дождями вода на шоссе зыбилась на ветру и рябила киноварью. А войско шло и шло по краям дороги, обходя и объезжая самые глубокие озера и колдобины. В захваченной партии лекарств оказалась целая банка кокаину, нюханьем которого грешил в последние время партизанский начальник.

3

Работ у доктора среди партизан было по горло. Зимой — сыпной тиф, летом — дизинтерия и, кроме того, усиливавшееся поступление раненых в боевые дни возобновлявшихся военных действий.

Несмотря на неудачи и преобладающее отступление, ряды партизан непрерывно пополнялись новыми восстающими в местах, по которым проходили крестьянские полчища, и перебежчиками из неприятельского лагеря. За те полтора года, что доктор пробыл у партизан, их войско удесятерилось. Когда на заседании подпольного штаба в Крестовоздвиженске Ливерий Микулицын называл численность своих сил, он преувеличил их примерно вдесятеро. Теперь они достигли указанных размеров.

387

У Юрия Андреевича были помощники, несколько новоиспеченных санитаров с подходящим опытом. Правою его рукою по лечебной части были венгерский коммунист и военный врач из пленных Керени Лайош, которому в лагере звали товарищем Лающим, и фельдшер хорват Ангеляр, тоже австрийский военнопленный. С первым Юрий Андреевич объяснялся по-немецки, второй, родом из славянских Балкан, с грехом пополам понимал по-русски.

4

По международной конвенции о Красном кресте военные врачи и служащие санитарных частей не имеют права вооруженно участвовать в боевых действиях воюющих. Но однажды доктору против воли пришлось нарушить это правило. Завязавшаяся стычка застала его на поле и заставила разделить судьбу сражающихся и отстреливаться.

Партизанская цепь, в которой застигнутый огнем доктор залег рядом с телеграфистом отряда, занимала лесную опушку. За спиною партизан была тайга, впереди — открытая поляна, оголенное, незащищенное пространство, по которому шли белые, наступая.

Они приближались и были уже близко. Доктор хорошо их видел, каждого в лицо. Это были мальчики и юноши из невоенных слоев столичного общества и люди более пожилые, мобилизованные из запаса. Но тон задавали первые, молодежь, студенты первокурсники и гимназисты восьмиклассники, недавно записавшиеся в добровольцы.

Доктор не знал никого из них, но лица половины казались ему привычными, виденными, знакомыми. Одни напоминали ему былых школьных товарищей. Может статься, это были их младшие братья? Других он словно встречал в театральной или уличной толпе в былые годы. Их выразительные, привлекательные физиономии казались близкими, своими.

388

Служение долгу, как они его понимали, одушевляло их восторженным молодечеством, ненужным, вызывающим. Они шли рассыпным редким строем, выпрямившись во весь рост, превосходя выправкой кадровых гвардейцев и, бравируя опасностью, не прибегали к перебежке и залеганью на поле, хотя на поляне были неровности, бугорки и кочки, за которыми можно было укрыться. Пули партизан почти поголовно выкашивали их.

Посреди широкого голого поля, по которому двигались вперед белые, стояло мертвое обгорелое дерево. Оно было обуглено молнией или пламенем костра, или расщеплено и опалено предшествующими сражениями. Каждый наступавший добровольческий стрелок бросал на него взгляды, борясь с искушением зайти за его ствол для более безопасного и выверенного прицела, но пренебрегал соблазном и шел дальше.

У партизан было ограниченное число патронов. Их следовало беречь. Имелся приказ, поддержанный круговым уговором, стрелять с коротких дистанций, и винтовок, равных числу видимых мишеней.

Доктор лежал без оружия в траве и наблюдал за ходом боя. Всё его сочувствие было на стороне героически гибнувших детей. Он от души желал им удачи. Это были отпрыски семейств, вероятно, близких ему по духу, его воспитания, его нравственного склада, его понятий.

Шевельнулась у него мысль выбежать к ним на поляну и сдаться, и таким образом обрести избавление. Но шаг был рискованный, сопряженный с опасностью.

Пока он добежал бы до середины поляны, подняв верх руки, его могли бы уложить с обеих сторон, поражением в грудь и спину, свои — в наказание за совершенную измену, чужие — не разобрав его намерений. Он ведь не раз бывал в подобных положениях, продумал все возможности и давно признал эти планы спасения непригодными. И мирясь с двойственностью чувств, доктор продолжал лежать на животе, лицом к поляне и без оружия следил из травы за ходом боя.

389

Однако, созерцать и пребывать в бездействии среди
кипевшей кругом борьбы не на живот, а на смерть, было
немыслимо и выше человеческих сил. И дело было не в
верности стану, к которому приковала его неволя, не в
его собственной самозащите, а в следовании порядку со-
вершавшегося, в подчинении законам того, что разыгры-
валось перед ним и вокруг него. Было против правил
оставаться к этому в безучастии. Надо было делать то же,
что делали другие. Шел бой. В него и товарищей стре-
ляли. Надо было отстреливаться.

И когда телефонист рядом с ним в цепи забился в
судорогах и потом замер и вытянулся, застыв в непо-
движности, Юрий Андреевич ползком подтянулся к не-
му, снял с него сумку, взял его винтовку и вернувшись
на прежне место, стал разряжать ее выстрел за выстре-
лом.

Но жалость не позволяла ему целиться в молодых
людей, которыми он любовался и которым сочувствовал.
А стрелять сдуру в воздух было слишком глупым и празд-
ным занятием, противоречившим его намерениям. И вы-
бирая минуты, когда между ним и его мишенью не ста-
новился никто из нападающих, он стал стрелять в цель
по обгорелому дереву. У него были тут свои приемы.

Целясь и по мере всё уточняющейся наводки неза-
метно и не до конца усиливая нажим собачки, как бы без
расчета когда-нибудь выстрелить, пока спуск курка и
выстрел не следовали сами собой как бы сверх ожида-
ния, доктор стал с привычной меткостью разбрасывать
вокруг померTELого дерева сбитые с него нижние от-
сохшие сучья.

Но, о ужас! Как ни остерегался доктор, как бы не
попасть в кого-нибудь, то один, то другой наступающий
вдвигались в решающий миг между ним и деревом, и
пересекали прицельную линию в момент ружейного раз-
ряда. Двух он задел и ранил, а третьему несчастливцу,
свалившемуся недалеко от дерева, это стоило жизни.

Наконец, белое командование, убедившись в беспо-
лезности попытки, отдало приказ отступить.

390

Партизан было мало. Их главные силы частью находились на марше, частью отошли в сторону, завязав дело с более крупными силами противника. Отряд не преследовал отступавших, чтобы не выдать своей малочисленности.

Фельдшер Ангеляр привел на опушку двух санитаров с носилками. Доктор велел им заняться ранеными, а сам подошел к лежавшему без движения телефонисту. Он смутно надеялся, что тот, может быть, еще дышит и его можно будет вернуть к жизни. Но телефонист был мертв. Чтобы в этом удостовериться окончательно, Юрий Андреевич расстегнул на груди у него рубашку и стал слушать его сердце. Оно не работало.

На шее у убитого висела ладанка на шнурке. Юрий Андреевич снял ее. В ней оказалась зашитая в тряпицу, истлевшая и стершаяся по краям сгибов бумажка. Доктор развернул ее наполвину распавшиеся и рассыпающиеся доли.

Бумажка содержала извлечения из девяностого псалма с теми изменениями и отклонениями, которые вносит народ в молитвы, постепенно удаляющиеся от подлинника от повторения к повторению. Отрывки церковно-славянского текста были переписаны в грамотке по-русски.

В псалме говорится: Живый в помощи вышнего. В грамотке это стало заглавием заговора: «Живые помощи». Стих псалма: «Не убошися... от стрелы летящия во дни (днем)» превралился в слова ободрения: «Не бойся стрелы летящей войны». «Яко позна имя мое», — говорит псалом. А грамотка «Поздно имя мое». «С ним есмь в скорби, изму его...» стало в грамотке «Скоро в зиму его».

Текст псалма считался чудодейственным, оберегающим от пуль. Его в виде талисмана надевали на себя воины еще в прошлую империалистическую войну. Прошли десятилетия и гораздо позднее его стали зашивать в платье арестованные и твердили про себя заключен-

391

ные, когда их вызывали к следователям на ночные допросы.

От телефониста Юрий Андреевич перешел на поляну к телу убитого им молодого белогвардейца. На краивом лице юноши были написаны черты невинности и всё простившего страдания. «Зачем я убил его?» — подумал доктор.

Он расстегнул шинель убитого и широко раскинул ее полы. На подкладке по каллиграфической прописи, старательною и любящею рукою, наверное, материнскою, было вышито: Сережа Ранцевич, — имя и фамилия убитого.

Сквозь пройму Сережиной рубашки вывалились вои и свесились на цепочке наружу крестик, медальон и еще какой-то плоский золотой футлярчик или тавлинка с поврежденной, как бы гвоздем вдавленной крышкой, футлярчик был полураскрыт. Из него вывалилась сложенная бумажка. Доктор разверннул ее и глазам своим не поверил. Это был тот же девяностый псалом, но в печатном виде и во всей своей славянской подлинности.

В это время Сережа застонал и потянулся. Он был жив. Как потом обнаружилось, он был оглушен легкой внутренней контузией. Пуля на излете ударилась в стенку материнского амулета, и это спасло его. Но что было делать с лежавшим без памяти?

Озверение воюющих к этому времени достигло предела. Пленных не доводили живыми до места назначения, неприятельских раненых прикалывали на поле.

При летучем составе лесного ополчения, в которое то вступали новые охотники, то уходили и перебегали к неприятелю старые участники, Ранцевича, при строгом сохранении тайны, можно было выдать за нового, недавно примкнувшего союзника.

Юрий Андреевич снял с убитого телефониста верхнюю одежду и с помощью Ангеляра, которого доктор пов святил в свои замыслы, переодел не приходившего в сознание юношу.

392

Он и фельдшер выходили мальчика. Когда Ранцевич вполне оправился, они отпустили его, хотя он не таил от своих избавителей, что вернется в ряды колчаковских войск и будет продолжать борьбу с красными.

5

Осенью лагерь партизан стоял в Лисьем отоке, не-
большом лесу на высоком бугре, под которым неслась,
обтекая его с трех сторон и подрывая берега водороина-
ми, стремительная пенистая речка.

Перед партизанами тут зимовали каппелевцы. Они укрепили лес своими руками и трудами окрестных жителей, а весною его оставили. Теперь в их невзорванных блиндажах, окопах и ходах сообщения разместились партизаны.

Свою землянку Ливерий Аверкиевич делил с докто-
ромом. Вторую ночь он занимал его разговорами, не давая
ему спать.

— Хотел бы я знать, что теперь поделывает мой
достопочтенный родитель, уважаемый фатер — папахен
мой.

— Господи, до чего не выношу я этого паясниче-
ского тона, — про себя вздыхал доктор. — И ведь вы-
литый отец!

— Насколько я заключил из наших прошлых бесед,
вы Аверкия Степановича достаточно узнали. И, как мне
кажется, — довольно неплохого мнения о нем. А, мило-
стивый государь?

— Ливерий Аверкиевич, завтра у нас предвыборная сходка на буйвище. Кроме того, на носу суд над санитарами самогонщиками. У меня с Лайошем по этому поводу еще не готовы материалы. Мы для этой цели с ним завтра соберемся. А я две ночи не спал. Отложим собеседование. Помилосердствуйте.

— Нет — всё-же, возвращаясь к Аверкию Степано-
вичу. — Что вы скажете о старикане?

393

— У вас еще совсем молодой отец, Ливерий Аверкиевич. Зачем вы так о нем отзываетесь. А теперь я отвечу вам. Я часто говорил вам, что плохо разбираюсь в отдельных градациях социалистического настоя, и особой разницы между большевиками и другими социалистами не вижу. Отец ваш из разряда людей, которым Россия обязана волнениями и беспорядками последнего времени. Аверкий Степанович тип и характер революционный. Так же, как и вы, он представитель русского бродильного начала.

— Что это похвала или порицание?

— Я еще раз прошу отложить спор до более удобного времени. Кроме того, обращаю ваше внимание на кокаин, который вы опять нюхаете без меры. Вы его самовольно расхищаете из подведомственных мне запасов. Он нам нужен для других целей, не говоря о том, что это яд и я отвечаю за ваше здоровье.

— Опять вы не были на вчерашних занятиях. У вас атрофия общественной жилки, как у неграмотных баб и у заматерелого косного обывателя. Между тем вы — доктор, начитанный и даже, кажется, сами что-то пишете. Объясните, как это вяжется?

— Не знаю, как. Наверное, никак не вяжется, ничего не поделаешь. Я достоин жалости.

— Смирение паче гордости. А чем усмехаться так язвительно, ознакомились бы лучше с программой наших курсов и признали бы свое высокомерие неуместным.

— Господь с вами, Ливерий Аверкиевич! Какое тут высокомерие! Я преклоняюсь перед вашей воспитательной работой. Обзор вопросов повторяется на повестках. Я читал его. Ваши мысли о духовном развитии солдат мне известны. Я от них в восхищении. Всё, что у вас сказано об отношении воина народной армии к товарищам, к слабым, к беззащитным, к денщине, к идее чистоты и чести, это ведь почти то же, что сложило духоборческую общину, это род толстовства, это мечта о достойном существовании, этим полно мое отрочество. Мне ли смеяться над такими вещами?

394

Но, во-первых, идеи общего совершенствования так, как они стали пониматься с октября, меня не воспламеняют. Во-вторых, это всё еще далеко от осуществления, а за одни еще толки об этом заплачено такими морями крови, что, пожалуй, цель не оправдывает средства. В-третьих, и это главное, когда я слышу о переделке жизни, я теряю власть над собой и впадаю в отчаяние.

Переделка жизни! Так могут рассуждать люди, хо-
тя может быть, и видавшие виды, но ни разу не узнавшие
жизни, не почувствовавшие ее духа, души ее. Для них
существование это комок грубого, не облагороженного их
прикосновением материала, нуждающегося в их обра-
ботке. А материалом, веществом, жизнь никогда не бы-
вает. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя об-
новляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она
сама вечно себя переделывает и претворяет, она сама
—куда выше наших с вами тупоумных теорий.

— И всё же посещение собраний и общение с чу-
десными, великолепными нашими людьми подняло бы,
смею заметить, ваше настроение. Вы не стали бы преда-
таться меланхолии. Я знаю, откуда она. Вас угнетает,
то нас колотят и вы не видите впереди просвета. Но
никогда, друже, не надо впадать в панику. Я знаю веши
гораздо более страшные, лично касающиеся меня, —
временно они не подлежат огласке, — и то не теряюсь.
Наши неудачи временного свойства. Гибель Колчака не-
отвратима. Попомните мое слово. Увидите. Мы победим.
Утешьтесь.

— «Нет, это неподражаемо! — думал доктор. —
Какое младенчество! Какая близорукость! Я без конца
твержу ему о противоположности наших взглядов, он
захватил меня силой. и силой держит при себе, и он во-
ображает, что его неудачи должны расстраивать меня,
а его расчеты и надежды вселяют в меня бодрость. Ка-
кое самоослепление! Интересы революции и существо-
вание солнечной системы для него одно и то же».

Юрия Андреевича передернуло. Он ничего не отве-
тил и только пожал плечами, нисколько не пытаясь

395