— 64 —

рикъ дрожащимъ голосомъ, — да будетъ спокойствіе
на душѣ твоей». Мы разстались; я отправился въ NN,
а онъ на тотъ свѣтѣ. Вотъ и все. Это было послѣднее
юношеское увлеченіе; съ тѣхъ поръ я покончилъ мое
воспитаніе.

Любовь Александровна смотрѣла на него съ глу-
бокимъ участіемъ; въ его глазахъ, на его лицѣ дѣй-
ствительно выражалась тягостная печаль; грусть его
особенно поражала, потому что она не была въ его
характерѣ, какъ, напримѣръ, въ характерѣ Круцифер-
скаго; внимательный человѣкъ понималъ, что внѣш-
нее, что обстоятельства, долго сгнетая эту свѣтлую
натуру, насильственно втѣснили ей мрачные элементы,
и что они разѣдаютъ ее по несродности.

— Зачѣмъ вы пріѣхали сюда? спросила тихимъ го-
лосомъ Круциферская.

— Благодарю васъ, душевно благодарю за этотъ
вопросъ, отвѣтилъ Бельтовъ.

— Конечно, странно, замѣтилъ Дмитрій Яковле-
вичъ — просто не понятно, зачѣмъ людямъ даются та-
кія силы и стремленія, которыхъ некуда употребить.
Всякій звѣрь ловко приспособленъ природой къ из-
вѣстной формѣ жизни. А человѣкъ... не ошибка ли
тутъ какая нибудь? Просто, сердцу и уму противно
согласиться въ возможности того, чтобы прекрасныя
силы и стремленія давались людямъ для того, чтобъ они
разѣдали ихъ собственную грудь. На что же это?

— Вы совершенно правы, съ жаромъ возразилъ
Бельтовъ: — и съ этой точки вы не выпутаетесь изъ
вопроса. Дѣло въ томъ, что силы сами по себѣ без-
прерывно развиваются, подготовляются, а потребности
на нихъ опредѣляются исторіей. Вы вѣрно знаете, что
въ Москвѣ всякое утро выходитъ толпа работниковъ,
поденщиковъ и наемныхъ людей на вольное мѣсто;
однихъ берутъ, и они идутъ работать, другіе, долго
ждавши, съ понурыми головами плетутся домой, а
всего чаще въ кабакъ; точно такъ и во всѣхъ дѣлахъ
человѣческихъ; кандидатовъ на все довольно — занадо-
бится исторіи, она беретъ ихъ; нѣтъ — ихъ дѣло какъ
промаячить жизнь. Оттого-то это забавное à propos

— 65 —

всѣхъ дѣятелей. Занадобились Франціи полководцы—
и пошли Дюмурье, Гошъ, Наполеонъ со своими мар-
шалами... конца нѣтъ; пришли времена мирныя, и о
военныхъ способностяхъ ни слуху, ни духу.

— Но что же дѣлается съ остальными? спросила
грустнымъ голосомъ Любовь Александровна.

— Какъ случится; часть ихъ потухаетъ и дѣлается
толпой, часть идетъ населять далекія страны, галеры,
доставлять практику палачамъ; разумѣется, это не
вдругъ—сначала они дѣлаются трактирными удальца-
ми, игроками, потомъ, смотря по призванію, туриста-
ми по большимъ дорогамъ или по маленькимъ переул-
камъ. Случится по дорогѣ услышать кличъ—декораціи
перемѣняются: разбойника нѣтъ, а есть Ермакъ, по-
коритель Сибири. Всего рѣже выходятъ изъ нихъ ти-
хіе, добрые люди; ихъ безпокоятъ у домашняго очага
ѣдкія мысли. Дѣйствительно, странныя вещи прихо-
дятъ въ голову человѣку, когда у него нѣтъ выхода,
когда жажда дѣятельности бродитъ болѣзненнымъ на-
чаломъ въ мозгу, въ сердцѣ, и надобно сидѣть, сложа
руки... а мышцы такъ здоровы, а крови въ жилахъ
такая бездна... Одно можетъ спасти тогда человѣка
и поглотить его... это встрѣча... встрѣча съ ..

Онъ не договорилъ.

Любовь Александровна вздрогнула.

— Экая безпорядочная голова! замѣтилъ Круповѣ:—
чего онъ тутъ ни наговорилъ; хаосъ, истинно хаосъ!
ну, нечего сказать, славный кандидатъ въ засѣдатели
или въ уѣздные судьи!

Всѣ улыбнулись.

V.

Между прочими достопримѣчательностями города
NN особеннаго вниманія заслуживаетъ публичный
садъ. Въ богатой природѣ средней полосы нашего
отечества публичные сады совершенная роскошь; отъ
этого ими никто не пользуется, т. е. въ будни, а что
касается до воскресныхъ и праздничныхъ дней, то вы
можете встрѣтить весь городъ отъ 6 часовъ вечера

5

— 66 —

до 9—въ саду; но въ это время публика сбирается не для саду, а другъ для друга. Если начальникъ губерніи въ хорошихъ отношеніяхъ съ полковымъ командиромъ, то въ эти дни являются трубы и большой барабанъ съ товарищами, смотря по тому, какое войско стоитъ въ губерніи; и увертюра изъ Лодоиски и Калифа Багдадскаго, вмѣстѣ съ французскими кадрилями, напоминающими незапамятныя времена греческаго освобожденія и Московскаго Телеграфа, увеселяютъ слухъ купчихъ, одѣтыхъ по лѣтнему—въ атласъ и бархатъ, и тѣхъ провинціальныхъ барынь, за которыми никто не ухаживаетъ, какихъ впрочемъ моложе сорока лѣтъ почти не бываетъ. Въ будни, какъ мы сказали, сады бываютъ пусты; развѣ какой нибудь заѣзжій въ отчаяньи, что нѣтъ лошадей, въ отчаяньи, что и этотъ городъ похожъ на всѣ остальные, отправится въ садъ, въ надеждѣ найти хоть какой нибудь посредственный видъ. Давно замѣчено поэтами, что природа до отвратительной степени равнодушна къ тому, что дѣлаютъ люди на ея спинѣ, не плачетъ надъ стихами и не хохочетъ надъ прозой, а дѣлаетъ свое дѣло по крайнему разумѣнію. Природа точно такъ поступила и въ NN и вовсе не смотрѣла на то, что по саду никто не гулялъ; а кто и гулялъ, тотъ обращалъ вниманіе не на деревья, а на превосходную бесѣдку въ китайско-греческомъ вкусѣ; дѣйствительно, бесѣдка была прекрасна въ своемъ родѣ; начальница губерніи весьма удачно ее назвала—Монрепо. Она была особленно успокоительна тѣмъ, что вырѣзанная изъ жести пряничная лошадка, состоявшая въ должности дракона и посаженная на шпицѣ, безпрестанно вертѣлась, издавая какой то жалобный вопль, располагавшій къ мечтамъ и подтверждавшій, что вѣтеръ, который снесъ на лѣвую сторону шляпу, дѣйствительно дуетъ съ правой стороны; сверхъ дракона, между колонами были придѣланы нечесаныя и пресердитыя львиныя головы изъ алебастра, растрескавшіся отъ дождя и всегда готовыя уронить на черепъ входящему свое ухо или свой носъ. Не смотря на этотъ плачь дракона и на эту опасность погибнуть отъ львовъ, какъ въ даніи-

— 67 —

ловой пещерѣ, равнодушная природа превосходно разрослась, особенно по боковымъ аллеямъ, и это не отъ скромности, а отъ того, что прежній губернаторъ велѣлъ подрѣзать на большой аллѣ старыя липы; ему казалось не совмѣстнымъ съ буквальнымъ исполненіемъ обязанности такое своеволіе липовыхъ сучьевъ. Лишенныя верхушекъ своихъ, липы, съ торчащими къ небу вѣтвями, сбивались на колодниковъ, которымъ обрили полголовы въ предупрежденіе побѣга, и, казалось, титановски повторяли стихъ Озерова:

> Есть боги—а земля злодѣямъ предана.

Но за то по маленькимъ дорожкамъ деревьямъ была воля вольная расти, сколько душѣ угодно, или сколько соку хватитъ. На одной-то изъ нихъ, въ теплый апрѣльскій день, пришедшій, вѣроятно, для того въ NN, чтобъ жители потомъ поняли весъ холодъ мая, слѣдующаго за нимъ,—какая-то дама въ бѣломъ бурнусѣ прогуливалась съ кавалеромъ въ черномъ пальто. Садъ былъ разбитъ по горѣ; на самомъ высокомъ мѣстѣ стояли двѣ лавочки, обыкновенно иллюстрированныя довольно отчетливыми политипажами неизвѣстной работы; частный приставъ, сколько ни старался, не могъ никакъ поймать виновниковъ и самоотверженно посылалъ передъ всякимъ праздннкомъ пожарнаго солдата (какъ привычнаго къ разрушеніямъ) уничтожать художественные произведенія, періодически высыпавшія на скамейкѣ. Дама и кавалеръ сѣли на нее. Видъ былъ недуренъ, большая (и съ большою грязью) дорога шла каймою около сада и впадала въ рѣку; рѣка была въ разливѣ; на обоихъ берегахъ стояли телѣги, повозки, тарантасы, отложенные лошади, бабы съ узелками, солдаты и мѣщане, два досчаника ходили безпрерывно взадъ и впередъ; биткомъ набитые людьми, лошадьми и экипажами, они медленно двигались на веслахъ, похожіе на какихъ-то ископаемыхъ магоножныхъ раковъ, послѣдовательно поднимавшихъ и опускавшихъ свои ноги; разнообразные звуки доносились до ушей сидѣвшихъ, скрипъ телѣгъ, бубен-

5*

— 68 —

чики, крикъ перевощиковъ и едва слышный отвѣтъ съ той стороны; брань торопящихся пассажировъ, топотъ лошадей устанавливаемыхъ на досчаникѣ, мычаніе коровы, привязанной за рога къ телѣ, и громкій разговоръ крестьянъ на берегу, собравшихся около разложенного огня. Дама и кавалеръ прервали свои рѣчи и, молча, смотрѣли и слушали даль... Отчего все это издали такъ сильно дѣйствуетъ на насъ, такъ потрясаетъ, не знаю, но знаю; что дай Богъ Віардо и Рубини, чтобъ ихъ слушали всегда съ такимъ біеніемъ сердца, съ какимъ я много разъ слушалъ какую нибудь протяжную и безконечную пѣсню бурлака, старожащаго ночью барки, пѣсню унылую, перерываемую плескомъ воды и вѣтромъ, шумящимъ между прибрежнымъ ивнякомъ. И мало ли что мнѣ чудилось, слушая монотонные, унылые звуки; мнѣ казалось, что этой пѣсью бѣднякъ рвется изъ душной сферы въ иную, что онъ, не давая себѣ отчета, оглашаетъ свою печаль, что его душа звучитъ потому, что ей грустно— потому, что ей тѣсно, и пр. и пр. Это было въ мою молодость!

— Какъ хорошо здѣсь... сказала, наконецъ, дама въ бѣломъ бурнусѣ. — Сознайтесь, что и сѣверная природа прекрасна?

— Какъ вездѣ. Гдѣ бы ни взглянулъ человѣкъ и когда бы ни взглянулъ на природу, на жизнь съ раскрытой душой, прямо, безкорыстно, онѣ дадутъ бездну наслажденія.

— Это правда. Всѣмъ на свѣтѣ можно любоваться, если только хочешь. Мне часто приходитъ въ голову странный вопросъ, отчего человѣкъ умѣетъ всѣмъ наслаждаться, во всемъ находить прекрасное, кромѣ въ людяхъ?

— Понять можно отчего, но отъ этого не легче будетъ. Мы вносимъ въ нашихъ отношеніяхъ съ людьми заднюю мысль, которая тотчасъ убиваетъ самой дрянной прозой поэтическое отношеніе. Человѣкъ въ человѣкѣ всегда видитъ непріятеля, съ которымъ надобно драться, лукавить и спѣшить опредѣлить условія перемирья. Какое жъ тутъ наслажденіе? мы съ этимъ

— 69 —

выросли и отдěлаться отъ этого почти невозможно; въ насъ во всѣхъ есть мѣщанское самолюбіе, которое заставляетъ оглядываться, осматриваться; съ природой человѣкъ не соперничаетъ, не бится ея и оттого намъ такъ легко, такъ свободно въ одиночествѣ; тутъ совершенно отдаемся впечатлѣніямъ; пригласите съ собой самаго близкаго пріятеля, и уже не то.

— Я вообще мало встрѣчаю людей, особенно та-
кихъ, которые бы мнѣ были близки; но думаю, что
есть, что можетъ быть, по крайней мѣрѣ, такое со-
чувствіе между липами, что всѣ внѣшнія препятствія
непониманья пали между ними, они не могутъ помѣ-
шать другъ другу ни въ какомъ случаѣ жизни.

— Я сомнѣваюсь въ продолжительной полнотѣ такого сочувствія; это все говорится только. Люди совершенно сочувствующіе еще не договорились до тѣхъ предметовъ, гдѣ они противоположны; но, рано или поздно, они договорятся.

— Все же, покл они не договорились, могутъ быть минуты полной симпатіи, гдѣ они не мѣшаютъ другъ другу наслаждаться и природой и собой.

— Въ эти-то минуты я только и вѣрю. Это свя-
тыя минуты душевной расточительности, когда чело-
вѣкъ не скупъ, когда онъ все отдаетъ и самъ удив-
ляется своему богатству и полнотѣ любви. Но эти
минуты очень рѣдки; по большей части мы не умѣ-
емъ ни оцѣнить ихъ въ настоящемъ, ни дорожить
ними, даже пропускаемъ чапѣе всего сквозь пальцы,
убиваемъ всякой дрянью, и они проходятъ человѣка,
оставляя послѣ себя болѣзненное щемленіе сердца и
тупое воспоминаніе чего-то такого, что могло бы быть
хорошо, но не было. Надобно признаться, человѣкъ
очень глупо устронлъ свою жизнь: девять десятыхъ
ся проводитъ въ вздорѣ и мелочахъ, а послѣдней до-
лей онъ не умѣетъ пользоваться.

— Зачѣмъ же терять такія минуты, когда чело-
вѣкъ знаетъ имъ цѣну? На васъ лежить двойная от-
вѣтственность, замѣтила Крупиферская, улыбаясь —
вы такъ ясно видите и понимаете.

— Я не только такими мгновеніями, я дорожу

— 70 —

каждымъ наслажденіемъ; но вѣдь это легко сказать: не теряйте такія мгновенія; одна фальшивая нота — и оркестръ погибъ. Какъ отдаться, когда тутъ же рядомъ видишь всякія привидѣнія... грозящія пальцемъ, ругающіяся...

— Какія? не собственные ли это капризы? замѣтила Круциферская.

— Какія? повторилъ Бельтовъ, котораго голосъ мало по малу измѣнился отъ внутренняго движенія:— трудно мнѣ вамъ объяснить, а для меня это очень ясно; человѣкъ такъ себя забылъ, что не смѣетъ дать воли ни одному чувству. Послушайте, такъ и быть, я скажу вамъ примѣръ, именно тотъ, который не слѣдовало бы говорить,—но я его скажу... начавши, я не въ силахъ остановить себя. Съ первыхъ дней знакомства я полюбилъ васъ, дружба ли это, любовь ли, просто ли сочувствіе?... но знаю, что вы, ваше присутствіе сдѣлались для меня необходимостью. Знаю то, что цѣлыя утра я проводилъ въ дѣтскомъ нетерпѣніи, въ болѣзненномъ ожиданіи вечера... Приходилъ, наконецъ, вечеръ, я бѣжалъ къ вамъ, задыхаясь отъ мысли, что я увижу васъ; лишенный всего, окруженный со всѣхъ сторонъ холодомъ, я на васъ смотрѣлъ, какъ на послѣднее утѣшеніе... повѣрьте, что на сію минуту я всего далѣе отъ фразъ... съ волненіемъ переступалъ я порогъ вашего дома и входилъ хладнокровно и говорилъ о постороннемъ, и такъ проходили часы... для чего эта глупая комедія?... Скажу больше, вы не остались равнодушны ко мнѣ; вѣроятно, иной вечеръ и вы меня ждали, я видѣлъ радость въ вашихъ глазахъ при моемъ появліи—и сердце у меня билось въ эти минуты до того, что я задыхался,—и вы меня встрѣчали съ притворной учтивостью, и вы садились излали, и мы представляли постороннихъ... зачѣмъ?... Развѣ на днѣ моей души, на днѣ вашей души было что-нибудь такое, чего надобно стыдиться, прятать отъ глазъ людей? Нѣтъ! — Чего отъ глазъ людей?... еще смѣшнѣе: мы скрывали другъ отъ друга нашу близость; теперь въ первый разъ говоримъ мы собѣ этомъ, да и тутъ, кажется, вполовину скрываемъ. Самое свѣт-

— 71 —

лое чувство дѣлается острымъ, жгучимъ, дѣлается темнымъ, чтобъ не сказать другого слова — если его боятся, если его прячутъ, оно начнетъ вѣрить, что оно преступно, и тогда оно сдѣлается преступнымъ; въ самомъ дѣлѣ, наслаждаться чѣмъ нибудь, какъ воръ краденымъ, съ запертыми дверями прислушиваясь къ шероху—унижаетъ и предметъ наслажденья и чело- вѣка.

— Вы несправедливы, отвѣчала Круциферская дрожащимъ голосомъ: я никогда не скрывала моей дружбы къ вамъ, я не имѣла въ этомъ нужды...

— Такъ отчего же, скажите, возразилъ Бельтовъ, схвативъ ея руку и крѣпко ее сжимая—отчего же измученный, съ душою, переполненною желаніемъ исповѣди, обнаруженія, съ душою, полной любви къ женщинѣ, я не имѣлъ силы прійти къ ней и взять ее за руку, и смотрѣть въ глаза, и говорить... и говорить... и склонить свою усталую голову на ея грудь... Отчего она не могла меня встрѣтить тѣми словами, которые я видѣлъ на ея устахъ, но которые никогда ихъ не переходили.

— Оттого, отвѣчала Круциферская съ какой-то отчаянной энергіей: оттого, что эта женщина при надлежитъ другому и любитъ его... да, да! любить его отъ души.

Бельтовъ бросилъ ея руку.

— Представьте себѣ, что я именно этого отвѣта и не ждалъ, а теперь мнѣ кажется, что другого и сдѣлать нельзя. Однако, позвольте, развѣ непремѣнно вы должны отвернуться отъ одного сочувствия другому, какъ будто любви у чело- вѣка дается извѣстная мѣра.

— Можетъ быть, но я не понимаю любви къ двоимъ. Мужъ мой, сверхъ всего другого, одной своей безпредѣльной любовью стяжалъ огромныя, святыя права на мою любовь.

— Зачѣмъ вы начали защищать права вашего мужа? никто не нападаетъ на нихъ. Къ тому же, вы дурно начали ихъ защищать; да, если его любовь дала ему такія права, отчего же любовь другого, искренняя, глубокая, не имѣетъ никакихъ правъ? это стран-

— 72 —

но!. Послушайте, Любовь Александровна, откровен-
ность, откровенность разъ въ жизни, потомъ, пожалуй,
я совсѣмъ не буду ничего говорить, даже уѣду, если
вы хотите. Вы говорите, что не понимаете возмож-
ности любить вашего мужа и еще любить; не пони-
маете? сойдите поглубже въ душу вашу и посмотрите,
что тамъ дѣлается теперь, сейчасъ. Ну, имѣйте же
духъ признаться, что я правъ, скажите по крайней мѣрѣ,
что вы все это перечувствовали, передумали, вѣдь я
это знаю, я видѣлъ эти думы на вашемъ челѣ, въ ва-
шихъ глазахъ.

— Ахъ, Бельтовъ, Бельтовъ, зачѣмъ все это, за-
чѣмъ этотъ разговоръ? говорила Круциферская голо-
сомъ, исполненнымъ мрачной грусти: намъ было такъ
хорошо... теперь не будетъ такъ... вы увидите.

— То есть, пока мы не назвали вещей своими
именами? какое ребячество! Бельтовъ грустно качалъ
головою и шурилъ глаза; лицо его, за минуту вдох-
новенное и выражавшее безконечную нѣжность, при-
няло свою насмѣшливую мину.

Со слезами, съ ужасомъ смотрѣла на него испу-
ганная женщина... Круциферская была поразительно
хороша въ эту минуту; шляпку она сняла; черные во-
лосы ея, развитые отъ сырого вечерняго воздуха, раз-
бросались, каждая черта лица была оживлена, гово-
рила, и любовь струилась изъ ея синихъ глазъ; дро-
жашая рука то жала платокъ, то покидала его и рвала
ленту на шляпкѣ, грудь по временамъ поднималась
высоко, но, казалось, воздухъ не могъ проникнуть до
легкихъ. Чего хотѣлъ этотъ гордый человѣкъ отъ нея;—
онъ хотѣлъ слова, онъ хотѣлъ торжества, какъ будто
это слово было нужно; еслибъ онъ былъ юнѣе серд-
цемъ, еслибъ въ головѣ его не обжились такъ долго
мысли горькія и странныя, онъ не спросилъ бы этого
слова.

— Вы ужасный человѣкъ, промолвила наконецъ
Круциферская и подняла робкій взглядъ на него.

Онъ выдержалъ этотъ взглядъ и спросилъ:

— Куда это Семенъ Ивановичъ запропастился? хо-
тѣлъ тотчасъ прийти. Не ищетъ ли онъ васъ въ дру-

— 73 —

гихъ аллеяхъ? пойдемте къ нему на встрѣчу, а то со-
всѣмъ смеркается.

Она не трогалась съ мѣста, обиженная тономъ
послѣднихъ словъ. Помолчавши нѣсколько, она опять
подняла взоръ свой на Бельтова и тихимъ, умоляю-
шимъ голосомъ сказала ему:

— Я стала ниже въ вашихъ глазахъ, вы забыли,
что я простая, слабая женщина, и слезы лились изъ
глазъ ея. Тутъ, какъ всегда, любовь и теплота жен-
шины побѣдили гордую требовательность мужчины.
Бельтовъ, тронутый до глубины души, взялъ ея руку
и приложилъ къ своей груди; она слышала біеніе его
сердца, она слышала, какъ горячія капли слезъ падали
на ея руку... онъ былъ такъ хорошъ, такъ увлекате-
ленъ въ своей гордой страсти... у ней самой такъ
волновалась кровь, такъ смутно было въ головѣ и такъ
хорошо, такъ богато чувствами на сердѣ, что она въ
какомъ-то безотчетномъ порывѣ бросилась въ его
объятія, и ея слезы градомъ лились на пестрый па-
рижскій жилетъ Владиміра Петровича. Почти въ ту
же минуту раздался голосъ Семена Ивановича:—Гдѣ
вы? кричалъ онъ: тутъ, что ли? — Здѣсь, отвѣчалъ
Бельтовъ и подалъ руку Любови Александровнѣ.

Бельтовъ былъ упоенъ своимъ счастьемъ; его дре-
мавшая душа вдругъ воскресла со всѣми своими си-
лами. Любовь, доселѣ сдерживаемая, распахнулась въ
немъ, онъ чувствовалъ невыразимое блаженство во
всемъ бытіи своемъ. Какъ будто онъ вчера, трестяго
дня не зналъ, что онъ любитъ и любимъ. Отъ дома
Круциферскаго онъ воротился въ садъ, бросился на
ту же скамью, грудь его была такъ полна, и слезы
текли изъ глазъ; онъ удивлялся, что нашелъ и столько
юности и столько свѣжести въ себѣ... Правда, вскорѣ
примѣшалось что-то не ловкое къ радостному чувству,
что-то такое, что заставляло его морщить лобъ; но,
воротившись домой, онъ велѣлъ Григорью подать за
закуской бутылку шампанскаго и неловкое потонуло
въ немъ, а радостное стало еще звонче.

Круциферская, блѣдная какъ смерть, простились съ
Бельтовымъ у своего дома, куда ихъ проводилъ и Се-

— 74 —

менъ Ивановичъ. Она не смѣла понять, не смѣла ясно вспомнить, что было... но одно какъ-то страшно помнилось, само собою, всѣмъ организмомъ—это горячій, пламенный, продолжительный поцѣлуй въ уста, и ей хотѣлось забыть его, и такъ хорошъ онъ былъ, что она ни за что въ свѣтѣ не могла бы отдать воспоминанія о немъ. Семенъ Ивановичъ хотѣлъ идти, Крупциферская испугалась; она просила его зайти, она боялась одна переступить за порогъ, ей было страшно.

Они вошли. Дмитрий Яковлевичъ сидѣлъ передъ столомъ и внимательно читалъ какой-то журналъ; видъ его былъ, кажется, покойнѣе и безмятежнѣе, нежели обыкновенно. Добродушно улыбаясь входящимъ, онъ закрылъ журналъ и, протягивая руку женѣ, спросилъ:

— Гдѣ вы это загулялись? Я ждалъ, ждалъ тебя, даже грустно сдѣлалось.

Рука жены была холодна и покрыта потомъ, какъ бываетъ при смерти у больныхъ.

— Мы были въ саду, отвѣчалъ Круповъ за нее.

— Что съ тобою? спросилъ Круциферскій, какая у тебя рука! да на тебя, мой другъ, лица нѣтъ.

— У меня что-то кружится голова; не безпокойся, Дмитрий, я пойду въ спальню и выпью воды, это сейчасъ пройдетъ.

— Позвольте, позвольте; куда торопиться? дайте-ко посмотреть; вы забыли что ли, что я докторъ... Что это? да ей дурно. Дмитрий Яковлевичъ, посадите ее на диванъ; держите такъ, подъ руку, подъ руку... такъ, такъ. Я что-то на дорогѣ замѣтилъ, что ей не по себѣ. Весенній воздухъ, кровь остра, талый ледъ испаряется, всякая дрянь оттаиваетъ... Кабы была подъ рукой англійская горчица, сдѣлать бы синапизмики, маленькіе въ ладонь, съ чернымъ хлѣбомъ и уксусомъ... Кухарка ваша дома?... пошлите-ка къ моему Карпу, онъ знаетъ... просто, такъ спросить горчицы... такъ и привязать къ икрамъ, а не поможетъ—еще парочку, по ниже плечѣ, гдѣ мясное мѣсто.

— Я не больна, я не больна, повторила слабымъ голосомъ Любовь Александровна, приходя въ себя и дрожа всѣмъ тѣломъ: — Дмитрий, поди сюда ко мнѣ, Дмитрий... я не больна, дай мнѣ твою руку.

— 75 —

— Что съ тобою, что съ тобою, мой ангелъ? спраши-
валъ ее мужъ, который самъ уже успѣлъ и занемочь
и расплакаться.

Она посмотрѣла какимъ-то странно грустнымъ
взглядомъ на него, но не могла сказать, зачѣмъ его
звала. Онъ опять спросилъ ее.

— Дай мнѣ воды, да немножко уснуть, и я буду
здорова, мой другъ.

Часа черезъ два или три Любовь Александровна, на-
казанная угрызеніями совѣсти внутри и горчишниками
снаружи за поцѣлуй Бельтова, лежала на постели въ
глубокомъ летаргическомъ снѣ или въ забытьи. Потря-
сеніе было слишкомъ сильно, организмъ не выдержалъ.

А въ гостиной на диванѣ лежалъ совсѣмъ одѣ-
тый Круповъ, оставшійся сколько для больной, столь-
ко и для Круциферскаго, растеряннаго и испуганнаго.
Круповъ, чрезвычайно сердясь на пружины дивана,
которыя несколько неспособствуя эластичности его,
придавали ему свойства, очень близкія той бочкѣ,
въ которой кароагеняне прокатили Регула,—въ четверть
часа сладко захрапѣлъ съ спокойствіемъ человѣка,
равно не обременявшаго себѣ пи совѣсти, ни желудка.

Возлѣ кровати больной горѣлъ ночникъ, сдѣлан-
ный въ блюдечкѣ, который бросалъ довольно яркій
кругъ свѣта на потолокъ, безпрестанно измѣнявшій
величину, колебавшійся и вторившій всѣмъ движені-
ямъ маленькаго пламени, сожигавшаго маленькую свѣ-
тильню. Блѣдный и потерянный, Круциферскій си-
дѣлъ за столикомъ, на которомъ стоялъ ночникъ.
Кому случалось проводить ночи у изголовья трудно
больного друга, брата, любимой женщины, особенно
въ нашу полновѣсную зимнюю ночь, тотъ пойметъ,
что было на душѣ нервнаго Круциферскаго. Тупое,
глупое чувство безсилія помочь, вмѣстѣ съ страхомъ
будущаго и съ горячешной напряженностью отъ безсон-
ницы и устали, привели его въ какое-то раздражен-
ное состояніе. Онъ безпрестанно приподнимался и
смотрѣлъ на нее, клалъ ей руку на лобъ, находилъ,
что жаръ уменьшился, и начиналъ думать, что не ху-
же ли это, не бросилась ли болѣзнь внутрь. Онъ вста-

— 76 —

валъ, переставлялъ ночникъ и стклянку съ лекарствомъ, смотрѣлъ на часы, подносиłъ ихъ къ уху и, не видавши, который часъ, клалъ ихъ опять, потомъ опять садился на свой стулъ и начиналъ вперять глаза въ колеблющійся кружокъ свѣта на потолкѣ, думать, мечтать,— и воспаленное воображеніе чуть не доходило до бреда. Нѣтъ, думалъ онъ, это нельзя, это невозможно, ну, просто невозможно; какъ это, она одна у меня на свѣтѣ, она такъ молода. Богъ видитъ мою любовь, онъ сжалится надъ нами. Это пустяки, пройдетъ; такъ, холодный сырой вѣтеръ, кровь остра, ледъ испаряется, да, только весеннія простуды страшны, нервная горячка, чахотка... какъ это до сихъ поръ не умѣютъ лечить чахотки? страшная болѣзнь! впрочемъ, она опасна до 18 лѣтъ; а вотъ у нашего французскаго учителя жена 30 лѣтъ, а въ чахоткѣ умерла, да, умерла, ну, если... и ему такъ живо представлялся гробъ въ гостиной, покрытъ покровомъ, грустное чтеніе раздается, Семенъ Ивановичъ стоитъ печальный возлѣ, Яшу держитъ нянька, повязанная бѣлымъ платкомъ. А потомъ еще что то страшнѣе почѣдилось ему, что и гроба нѣтъ, въ комнатѣ такъ прибрано, полы вымыты... только попахиваетъ ладономъ. Онъ всталъ, близкій къ обмороку, и подошелъ къ женѣ. Щеки ея пылали, она тяжело дышала, болѣзненно сонъ сковалъ ее. Крупиферскій скрестилъ руки на груди, и горько заплакалъ... да! этотъ человекъ умѣлъ любить, стоило взглянуть на него; онъ опустился на колѣни, взялъ горячую руку жены и приложилъ ее къ губамъ своимъ.

— Нѣтъ, говорилъ онъ вслухъ, нѣтъ: онъ не возьметъ ее, она не оставитъ меня; что же со мной будетъ безъ нея?

И поднявили глаза къ небу, онъ молился.

Тутъ вошелъ Семенъ Ивановичъ съ сильно запланнымъ видомъ: лѣвый глазъ у него вовсе не хотѣлъ открываться, сколько онъ ни нудилъ мускулъ, нарочно за тѣмъ приставленный къ глазу, чтобъ его раскрывать.—Что, начала бредить? а?

— Нѣтъ, она спитъ спокойно.

— 77 —

— Я самъ, братецъ, слышалъ; во снѣ что ли мнѣ показалось.

— Должно быть, Семенъ Ивановичъ, вамъ показалось во снѣ, возразилъ Дмитрий Яковлевичъ съ видомъ пойманнаго школьника.

Круповъ подошелъ къ постели. — Жарокъ есть, а впрочемъ, кажется, ничего; да вы бы прилегли, Дмитрий Яковлевичъ, ну что пользы себя мучить.

— Нѣтъ-съ, я не лягу; отвѣчалъ Дмитрий Яковлевичъ.

— Вольному воля, замѣтилъ Круповъ, зѣвая и направляя стопы свои къ рельефному дивану, на котором преспокойно проспалъ до половины осьмого, часъ, въ который онъ вставалъ ежедневно, не смотря на то—въ десять ли вечера онъ ложился или въ семь по утру.

Осмотрѣвши больную, Семенъ Ивановичъ рѣшилъ, что это легонькая простудная горячечка, какъ онъ выражался, и прибавилъ, что теперь это въ повѣтріи.

Что было послѣ горячечки, пусть разскажетъ сама Любовь Александровна; вотъ отрывокъ изъ ея журнала.

18 мая. Какъ давно я не писала въ этой книгѣ: больше мѣсяца... больше мѣсяца! а иной разъ подумашь, будто годы прошли съ того дня, какъ я занемогла. Теперь, кажется, все прошло и жизнь опять пойдетъ тихо, спокойно. Вчера я первый разъ выходила изъ дому. Какъ я рада подышать воздухомъ! погода была прекрасная... Однако я очень ослабѣла во время болѣзни; два или три раза прошла я по нашему палисаднику и до того устала, что у меня закружилась голова. Дмитрий перепугался, нѣ это тотчасъ прошло. Господи! какъ онъ меня любить! добрый, добрый Дмитрий, какъ онъ ходилъ за мной! стоило мнѣ ночью раскрыть глаза, пошевельнуться — онъ уже стоялъ тутъ; спрашивалъ, что мнѣ надобно, предлагалъ пить... бѣдный, онъ самъ похудѣлъ какъ будто послѣ болѣзни. Какая способность любви! надобно имѣть каменное сердце, чтобъ не любить такого человѣка. О! я люблю его, мнѣ было бы невоз

— 78 —

можно не любить его. То происшествіе въ саду, оно ничего не значитъ, болѣзнь уже приготовлялась и я была въ особомъ расположеніи, нервы у меня были раздражены... Вчера я его видѣла первый разъ послѣ болѣзни... его голосъ я слыхала какъ сквозь сонъ, но его не видала. Онъ былъ очень взволнованъ, хотя и скрывалъ это, голосъ у него дрожалъ, когда онъ мнѣ сказалъ: «Наконецъ-то, наконецъ-то вамъ лучше.» Потомъ онъ мало говорилъ, какая-то мысль его занимала, онъ раза два провелъ рукою по лбу, какъ будто желалъ стереть ее, но она снова проступала. Ни одного малѣйшаго намека о бывшемъ, онъ вѣрно понялъ, что это было болѣзненное опьяненіе. Зачѣмъ я не разсказала всего Дмитрію? въ тотъ вечеръ, когда онъ такъ кротко протянулъ мнѣ руку, мнѣ хотѣлось броситься къ нему и все разсказать, но я не имѣла силы, мнѣ сдѣлалось дурно. Сверхъ того Дмитрій такъ нѣженъ, его это страшно бы огорчило. Послѣ я ему скажу непремѣнно.

20 мая. Вчера мы были съ Дмитріемъ въ саду, онъ хотѣлъ сѣсть на той скамейкѣ, я сказала, что боюсь вѣтра съ рѣки,— мнѣ эта скамейка сдѣлалась страшна; мнѣ казалось, что для Дмитрія будетъ оскорбительно сидѣть на ней. Будто это правда, что можно любить двоихъ? не понимаю. Можно и не двоихъ, а нѣсколько любить, но тутъ игра словъ; любить любовью можно одного, и ею я люблю моего мужа. А потомъ, я люблю Крупова, и не боюсь признаться, что и Бельтова люблю; это такой сильный человѣкъ, что я не могу не любить его. Это человѣкъ, призваный на великое, необыкновенный человѣкъ; изъ его глазъ свѣтится геній. Да любовь и не нужна такому человѣку. Что для него женщина? она пропадетъ въ безпредѣльной душѣ его... ему нужна любовь иная. Онъ страдаетъ, глубоко страдаетъ, и нѣжная дружба женщины могла бы облегчить эти страданія; ее онъ всегда найдетъ во мнѣ, онъ слишкомъ пламенно понимаетъ эту дружбу, онъ все пламенно понимаетъ; сверхъ того онъ такъ не привыкъ къ вниманію, къ симпатіи; онъ всегда былъ одинокъ, душа его, огор-

["— 79 —", "ченная, озлобленная, вдруг встрепенулась отъ голоса сочувствующаго. Это очень натурально.", "23 мая. Бываютъ иногда странныя минуты какого то безпокойнаго желанія жизни еще полнѣйшей. Неблагодарность ли это къ судьбѣ, или ужъ человѣкъ такъ устроенъ; а я чувствую часто, особенно съ нѣкотораго времени, стремленіе... очень мудрено это выразить. Я искренно люблю Дмитрія; но иногда душа требуетъ чего то другого, чего я не нахожу въ немъ — онъ такъ кротокъ, такъ нѣженъ, что я готова раскрыть ему всякую мечту, всякую дѣтскую мысль, прошѣгаюшую по душѣ; онъ все оцѣнитъ, онъ не улыбнется съ насмѣшкой, не оскорбитъ холоднымъ словомъ или ученымъ замѣчаніемъ, но это не все; бываютъ совсемѣмъ иныя требованія, душа ищетъ силы, отвагу мысли; отчего у Дмитрія нѣтъ этой потребности добиваться до истины, мучиться мыслію? Я, бывало,PIOBIA>B> K<Y> K<Y> H<Y> H<Y> H<Y> H<Y> H<

— 80 —

случится—прибьетъ къ берегу, унесетъ въ море, или
увязнетъ въ тинѣ....? скучно и обидно!

26 мая. У него скарлатина. У Дмитрия умерло трое братьевъ отъ скарлатины. Семенъ Ивановичъ пе-чаленъ, сердить, грубъ, и не отходить отъ Яши. Бо-же мой, Боже мой! что это такое дѣлается надъ на-ми? Дмитрий самъ едва ходить; это-то счастіе я тебя принесла?

27 мая. Время тащится тихо, все то же; смерт-ный приговоръ или милость... поскорѣй бы .. Что у меня за страшное здоровье, какъ я могу выносить все это! Семенъ Ивановичъ только и говоритъ:—подождите, подождите... Яша, ангелъ мой, прощай... прощай, малютка!

29 мая. Полтора сутокъ прошло поспокойнѣе, кризисъ миновалъ. Но тутъ-то и надобно беречь. Все это время я была въ какомъ-то натянутомъ состояніи, теперь начинаю чувствовать страшную душевную усталь. Хотѣлось бы много поговорить отъ души. Какъ весело говорить, когда насъ умѣютъ вѣрно, глу-боко понимать и чувствовать.

1 июня. Все идетъ хорошо... кажется, на этотъ разъ туча прошла мимо головы. Яша игралъ со мной сегодня часа два на своей постелькѣ. Онъ такъ осла-бѣлъ, что не можетъ держаться на ногахъ. Доб-рый, добрый Семенъ Ивановичъ, что за человѣкъ!

6 июня. Все успокоилось, Яшѣ гораздо лучше; но я больна, больна, это я чувствую. Сижу иногда у его кроватки, и вмѣсто радости, вдругъ, безъ всякой внѣшней причины, поднимается со дна души какая-то давящая грусть, которая растетъ, растетъ и вдругъ становится нѣмою, жестокой болью; готова бы, кажет-ся, умереть. Я въ этой суетѣ не имѣла времени ос-таться наединѣ съ собою: моя болѣзнь, болѣзнь Яши, хлопоты не давали мнѣ ни минуты углубиться въ себя. Лишь стало поспокойнѣе и лучше, какой-то скорбный, мучительный голосъ звалъ меня заглянуть въ свое серд-це, и я не узнала себя. Вчера послѣ обѣда я что-то чувствовала себя дурно, сидѣла у Яши, положила го-лову на его подушечку и уснула... Не знаю, долго ли

— 81 —

я спала, но вдругъ мнѣ сдѣлалось какъ-то тяжело, я раскрыла глаза, передо мною стоялъ Бельтовъ и никого не было въ комнатѣ... Дмитрий пошелъ давать уроки... Онъ смотрѣлъ на меня, и глаза его были полны слезъ; онъ ничего не сказалъ, онъ протянулъ мнѣ руку, онъ сжалъ мою руку крѣпко, больно... и ушелъ. Зачѣмъ же онъ не сказалъ ничего?... Я хотѣла его остановить, но у меня не было голоса въ груди.

9 июня. Онъ былъ весь вечеръ у насъ и ужасно веселъ: сыпалъ остротами, колкостями, хохоталъ, шумѣлъ, но я видѣла, что все это натянуто; мнѣ даже казалось, что онъ выпилъ много вина, чтобъ поддержать себя въ этомъ состояніи. Ему тяжело. Онъ обманываетъ себя, онъ очень не веселъ. Неужели я вмѣсто облегченія принесла новую скорбь въ его душу?

15 июня. День былъ сегодня удушливый, я изнегмогла отъ жара. Къ объду собралась гроза и проливной дождь освѣжилъ меня, можетъ, больше нежели траву и деревья. Мы пошли въ садъ; на дворѣ необычайно было хорошо: деревья благоухали какой-то укрѣпляющей, влажной свѣжестью; мнѣ стало легко... Я первый разъ вспомнила о тойдашнемѣ днѣ иначе, въ немъ много прекраснаго... Можетъ ли быть что нибудь преступное полно прелести, упоенія, блаженства?... Мы шли по той же дорожкѣ. На лавочкѣ кто то сидѣлѣ; это былъ онъ; я чуть не вскрикнула отъ радости. Онъ былъ очень печаленъ, всѣ слова его были грустны, исполнены горечи и прони. Онъ правъ— люди сами себѣ выдумываютъ терзанія; ну, еслибъ онъ былъ мой братъ, развѣ я не могла бы его любить открыто, говорить объ этомъ Дмитрию, всѣмъ?.. и никому не показалось бы это странно. А онъ братъ мнѣ, я это чувствую... Какъ мы могли бы прекрасно устроить нашу жизнь, нашъ маленькій кружокъ изъ четырехъ лицъ: кажется, и довѣріе взаимное есть и любовь и дружба, а мы дѣлаемъ уступки, жертвы, не договариваемъ. Когда мы шли домой, было поздно; мнѣсяцъ взошелъ. Б. шелъ возлѣ меня. Что за странная, магнетическая власть взгляда у этого человѣка! Взглядъ

6

- 82 -

Дмитрія тихъ і спокоень, какъ небо голубое—а его
волнуетъ, дѣлается безпокойно—и потомъ нѣтъ.

Мы мало говорили... только, прощаясь, онъ мнѣ
сказалъ: «Я много думалъ объ васъ все это время н...
мнѣ очень бы хотелось поговорить, такъ на душѣ
много.»—И я думала объ васъ... прощайте, Вольде-
маръ... Я сама не знаю, какъ у меня сорвались эти
слова; я никогда его такъ не называла, но мнѣ каза-
лось, что я не могу иначе назвать. Онъ содрогнулся,
услышавъ это названье; онъ наклонился ко мнѣ и, съ
тою нѣжностью, которая минутами является у него.
сказалъ: «Вы третьи меня такъ назвали, это меня мо-
жетъ тѣшить, какъ ребенка, я буду этимъ счастливъ
дня на два.» Прощайте, прощайте, Вольдемаръ, пов-
торила я. Онъ хотѣлъ что-то сказать, подумалъ, по-
жалъ мнѣ руку, посмотрѣлъ въ глаза и ушелъ.

20 июня. Я много измѣнилась, возмужала послѣ
встрѣчи съ Вольдемаромъ; его огненная, дѣятельная
natура, безпрестанно занятая, трогаетъ всѣ внутреннія
струны, касается всѣхъ сторонъ бытія. Сколько но-
выхъ вопросовъ возникло въ душѣ моей! Сколько ве-
щей простыхъ, обыденныхъ, на которые я прежде
вовсе не смотрѣла, заставляютъ меня теперь думать.
Многое, о чемъ я едва смѣла предполагать, теперь яс-
но. Конечно, при этомъ приходится часто жертво-
вать мечтами, къ которымъ привыкла. которые такъ
береглись и лелѣялись; горька бываетъ минута раз-
ставанія съ ними, а потомъ становится легче, вольнѣе.
Мнѣ было бы очень тяжело, еслибъ онъ уѣхалъ. Я
не искала его, но случилось такъ; наши жизни встрѣ-
тились,—совсѣмъ врозь онѣ идти не могутъ; онъ от-
крылъ мнѣ новый міръ внутри меня. II не странно ли,
что этотъ человѣкъ, не нашедшій себѣ нигдѣ ни
труда, ни покоя, однако объѣздившій весь свѣтъ,
вдругъ, здѣсь, въ маленькомъ городицкѣ, нашелъ сим-
патію въ женщинѣ мало образованной, объдной, дале-
кой отъ его круга! онъ можетъ слишкомъ любить
меня,—да развѣ это зависитъ отъ воли? къ тому же,
онъ столько вынесъ холоду и безучастія, что готовъ
платить сторицею за всякое теплое чувство. Оставить

— 83 —

его тѣмъ же одинокимъ, сдѣлаться чужою ему я не
могла бы, это было бы, просто, грѣшно... да! онъ
правъ—и его любовь имѣетъ права!

Послѣднее время Дмитрій особенно не въ духѣ:
вѣчно задумчивъ, болѣе обыкновеннаго разстѣянѣ; у не-
го это есть въ характерѣ, но страшно, что все это
растетъ; меня безпокоитъ его грусть и, подъ часъ, я
дурно объясняю ее...

22 июня. И, кажется, не ошиблась. Вчера Дмитрій
былъ до того мраченъ, что я не вынесла и спросила,
что съ нимъ? «У меня болитъ голова», отвѣтилъ онъ:
«мнѣ надобно походить» и взялъ свою шляпу. Пой-
демъ вмѣстѣ, сказала я.—«Нѣтъ, другъ мой, не теперь;
я пойду очень скоро, ты устанешь»—и онъ ушелъ со
слезами на глазахъ. Я не вынесла этого и горько про-
плакала все время, пока онъ ходилъ; онъ меня за-
сталъ на томъ же мѣстѣ у окна, видѣлъ, что я пла-
кала, грустно пожалъ мнѣ руку и сѣлъ. Мы молчали.
Нотомъ, спустя нѣсколько минутъ, онъ мнѣ сказалъ:
«Любонька, знаешь ли, о чемъ я думаю? Какъ хорошо
обы въ такую теплую, лѣтнюю ночь, гдѣ нибудь въ
рощѣ, положить голову тебѣ на колѣни и уснуть на
вѣки.»—Помилуй, Дмитрій, сказала я ему—что это
за мрачныя мысли; неужели тебѣ не жаль никого по-
кинуть здѣсь. «Жаль», отвѣчалъ онъ: «очень жаль и
тебя и Яшу; но Семенъ Ивановичъ говорить, что я толь-
ко могу повредить воспитанію Яши, да я и самъ со-
гласенъ, что ты лучше воспитаешь его, нежели я. Къ
тому же, другъ мой, и тамъ, какъ здѣсь, вѣчная мо-
литва о васъ; молитва, полная вѣры и упованья, най-
детъ доступъ... Тебѣ будетъ меня жаль, я это знаю,
другъ мой, ты какъ добра; но ты найдешь силы пере-
нести этотъ ударъ, признайся сама.» Мнѣ было невы-
носимо больно слушать его; я изъ этихъ словъ слы-
шала и видѣла чувство нехорошее, слезы лились у
меня изъ глазъ. Что это такое? мнѣ начинаетъ ка-
заться, что я созвала какія-то бѣдствія на нашу жизнь.
А, между тѣмъ, совѣсть моя чиста... Неужели я до-
вела его до такого состоянія недостаткомъ любви или...
У него нѣтъ прежней вѣры въ меня, это я вижу. Не-

6*

— 84 —

ужели въ благородной душѣ есть мѣсто чувству, котораго назвать не хочу? Неужели онъ подозрѣваетъ, что я разлюбила его и люблю другого? Господи! какъ мнѣ объяснить это ему? я не другого люблю, а люблю его и люблю Вольдемара; симпатія моя съ Вольдемаромъ совсѣмъ иная... Странно мнѣ казалось, что жизнь наша успокоилась, что она пойдетъ широко, полно—и вдругъ какая-то пропасть раскрылась подъ ногами... лишь бы удержаться на краю... Тяжело... Еслибъ я умѣла хорошо, очень хорошо играть на фортепьяно, я извлекла бы тѣ звуки изъ души, которые не умѣю высказать; Дмитрій понялъ бы меня, онъ понялъ бы, что внутри меня все чисто. Бѣдный Дмитрій! ты страдаешь за безпредѣльную любовь твою; я люблю тебя, мой Дмитрій! Еслибъ я съ самаго начала была откровенна съ нимъ, этого бы никогда не было; что за нечистая сила остановила меня? Какъ только онъ успокоится, я поговорю съ нимъ, и все разскажу ему...

23 июня. Семенъ Ивановичъ, кажется мнѣ, тоже перемѣнился со мной; да что же сдѣлала я?.. Я ничего не понимаю—ни что сдѣлала, ни что сдѣлалось. Дмитрій поспокойнѣе сегодня; я многое говорила съ нимъ, но не все; были минуты, въ которыя мнѣ казалось, что онъ понимаетъ меня, но чрезъ минуту я ясно видѣла, что мы совершенно разно смотрѣли на жизнь. Я начинаю думать, что Дмитрій и прежде не понималъ меня, не сочувствовалъ,—это страшная мысль!

24 июня. Вечеромъ, поздно. Жизнь! жизнь! Среди тумана и грусти, середь болѣзненныхъ предчувствій и настоящей боли, вдругъ засіяетъ солнце, и такъ сдѣлается свѣтло, хорошо. Сейчасъ вошелъ Вольдемаръ; долго говорили мы съ нимъ... Онъ тоже грустенъ и много страдаетъ, и какъ понятно мнѣ каждое слово его! Зачѣмъ люди, обстоятельства придаютъ какой-то иной характеръ нашей симпатіи, портятъ ее? Зачѣмъ они все это дѣлаютъ?

25 июня. Вчера былъ Ивановъ день. Дмитрій былъ на именинахъ у одного учителя. Онъ воротился поздно и не трезвый; я никогда не видала его въ та-

— 85 —

комъ положеніи. Блѣдный, съ растрепанными волосами, невѣрными шагами ходилъ онъ по спальнѣ. «Тебѣ дурно, мой другъ?»—сказала я: «не дать ли тебя воды?» — Да, говорилъ онъ голосомъ задыхающимся отъ волненія, и съ выраженіемъ, совершенно чуждымъ его характеру:—еслибъ ты столько принесла воды, чтобъ утопиться можно, я бы поблагодарилъ тебя.—Я глядѣла прямо въ глаза ему, онъ смѣшался.—Не слушай, Бога ради, что я вру, сказалъ онъ, испугавшись, вѣроятно, моего взгляда — самъ не знаю, какъ выпилъ лишній стаканъ вина, отъ этого жаръ, бредъ... Прощай, мой другъ, я отдохну здѣсь немного,— и онъ бросился совсем одѣтый на диванъ и скоро заснулъ тяжелымъ сномъ. Я не спала всю ночь; глубокое страданіе выражалось на сонномъ лицѣ его, иногда онъ улыбался, но не своей улыбкой... Нѣтъ, Дмитрий, меня не обманешь! ты не случайно выпилъ лишній стаканъ вина, ты не въ бреду говорилъ твои слова; а вино только придало тебе жестокости, которой вовсе нѣтъ въ твоей душѣ. Что это дѣлается надъ нашими головами, Боже милосердый! это свыше силъ человѣческихъ! Тяжело тебя, бѣдный Дмитрий! А мнѣ-то видѣть его страданія и знать, что причиною всегда я!

Черезъ три часа. Не могу еще ничего привесть въ порядокъ; въ душѣ такъ все смутно, какъ послѣ бури волны не могутъ улечься. Кровь стучитъ въ вискахъ, сердце бьется до того, что держу грудь.— Дмитрий! и тебя не грѣшно такъ жалко меня понимать? и какъ ты, бѣдный, страдаешь за это? Облегченье, ему облегченье!... Ахъ, какъ кружится голова и горить! не опять ли горячка? Я говорила съ Дмитриемъ: я требовала отъ него объясненія его грусти, его поступковъ, его словъ: да! онъ утратилъ вѣру въ меня, онъ никогла не пойметъ, что во мнѣ дѣлается. Это страшно, потому-что я не могу ничего перемѣнить... Все покрывается туманомъ, въ груди трепетъ, боль; зачѣмь я встрѣтилась съ Вольдемаромъ?

26 июня. Какъ все странно и перепутано въ людскихъ понятіяхъ! подумашь иногда и не знаешь сер-

— 86 —

диться ли; или хохотать. Мне сегодня пришло в голову, что самоотверженный шальная любовь — высочайший эгоизм, что высочайшее смиренie. что кротость — страшная гордость, скрытая жесткость; мне самой дѣлается страшно отъ этихъ мыслей, такъ какъ, вало, маленькой дѣвочкой я считала себя уродомъ, преступницей за то, что не могла любить Глафиры Львовны и Алексія Абрамовича; что же мне дѣлать, какъ оборониться отъ своихъ мыслей и зачѣмъ? я не ребенокъ. Дмитрий не обвиняетъ, не упрекаетъ, ничего не требуетъ; онъ сдѣлался еще нѣжнѣе. Ещѣ вотъ въ этомъ-то еще и видно, что все это неестественно, не такъ; въ этомъ столько гордости и униженія для меня и такая даль отъ пониманья. Онъ очень страдаетъ, но что же сказать о той женщинѣ, которая за любовь платитъ отравой? Да, Боже мой, хотѣла ли я этого! Я говорила съ нимъ откровеннѣе, нежели бы это сдѣлала другая женщина; онъ видимо уступаетъ, но въ то же время у него накопляется совѣмъ другое въ душѣ и онъ не совладаетъ съ этимъ другимъ.

27 июня. Его грусть принимаетъ видъ безвыходнаго отчаянія. Въ тѣ дни послѣ грустныхъ разговоровъ являлись минуты нѣсколько посвѣтлѣе. Теперь нѣтъ. Я не знаю, что мнѣ дѣлать. Я изнемогаю. Много надобно было, чтобъ довесть этого кроткаго человѣка до отчаянія, я довела его, я не умѣла сохранить эту любовь. Онъ не вѣритъ больше словамъ моей любви, онъ гибнетъ. Умереть бы мнѣ теперь... сейчасъ, сейчасъ бы умерла!

Я начинаю себя презирать; да, хуже всего, непонятнѣе всего, что у меня совѣсть покойна; я нанесла страшный ударъ человѣку, котораго вся жизнь посвящена мнѣ, котораго я люблю, и я сознаю себя только несчастной; мнѣ кажется было бы легче, еслиб я поняла себя преступной, о, тогда бы я бросилась къ его ногамъ, я обвила бы монти руками его колѣни, я раскаяніемъ своимъ загладила бы все; раскаяніе выволилъ всѣ пятна на душѣ; онъ такъ нѣженъ, онъ не могъ бы противиться, онъ меня бы простилъ. и мы, выстрадавши другъ друга, были бы еще счастливѣе.

["— 87 —", "Что же это за проклятая гордость, которая не допускаетъ раскаянія въ душу. Мнѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 88 —

торыя кажутся намъ довольно занимательными; позвольте ими подѣлиться. Обращаемся сначала къ обѣдному Круциферскому.

Круциферскій, вскорѣ послѣ болѣзни своей жены, замѣтилъ, что какая-то мысль ее сильно занимаетъ; она была задумчива, безпокойна... въ ея лицѣ было что-то болѣе гордое и сильное, нежели всегда. Круциферскому приходили разныя объясненія въ голову, странныя, невѣроятныя; онъ внутренно смѣялся надъ ними, но они возвращались.

Разъ какъ-то она сидѣла съ Яшей, вдругъ въ пе-
редней стукнула дверь и кто-то спросилъ: дома?—
Это Бельтовъ, сказалъ Круциферскій, поднимая глаза.
и глаза его встрѣтили легкій румянецъ на лицѣ Лю-
бови Александровны и оживленный взглядъ, кото-
рый, кажется, былъ не для него такъ оживленъ. Онъ
содрогнулся и промолчалъ. Онъ очень хорошо зналъ,
что жена его была въ большой дружѣ съ Бельто-
вымъ, и нисколько не удивлялся этому; но этотъ
взглядъ, но эта краска, пробѣжавшая по ея лицу?
Неужели? думалъ онъ и снова посмотрѣлъ на то, что
дѣлалось. Бельтовъ ласкалъ Яшу; но что за взоръ.
исполненный нѣжности и страсти, онъ остановилъ на
матери! въ этомъ взорѣ одинъ слѣпой не прочелъ бы
любви, любви пламенной, и еще болѣе, любви счаст-
ливой. Она стояла, потупивши глаза; руки ея немного
дрожали, ей, кажется, было очень хорошо. Дмитрий
Яковлевичъ, сказавши нѣсколько словъ, вышелъ въ
другую комнату. Неужели это правда? спрашивалъ
онъ себя, испуганный; у него въ головѣ сдѣлался та-
кой сумбуръ, въ ушахъ стукъ, что онъ сѣлъ на кро-
вать; посидѣвши минутъ пять, въ которая онъ ничего
не думалъ, а чувствовалъ какое-то нелѣпо-тяжелое
состояніе, онъ вошелъ въ комнату; они разговаривали
такъ дружески, такъ симпатично, ему показалось, что
намъ вовсе его не нужно. Онъ сталъ ходить по ком-
натѣ и вспоминалъ разныя мелочи, едва обратившія
въ свое время вниманіе, но являвшіяся теперь какъ
доказательства, какъ подтвержденія. Когда Бельтовъ
пошелъ, она его проводила, она ему улібнулась, и

— 89 —

какъ улыбнулась! «Да, она его любитъ». Сознавшись въ этомъ, онъ съ ужасомъ сталъ отталкивать эту мысль, но она была упорна, она всплыла; мрачное, безумное отчаяніе овладѣло имъ; «вотъ они, мои предчувствія! что мнѣ дѣлать? и ты, и ты не любишь меня!» И онъ рвалъ волосы на головѣ, кусалъ губы, и вдругъ въ его душѣ, мягкой и нѣжной, открылась страшная возможность злобы, ненависти, зависти и потребность отомстить, и въ дополненіе онъ нашелъ силу все это скрыть. Настала ночь; ему очень хотелось плакать, но не было слезъ; минутами сонъ смыкалъ его глаза, но онъ тотчасъ просыпался, облитый холоднымъ потомъ, ему снился Бельтовъ, ведущій за руку Любовь Александровну, съ своимъ взглядомъ любви; и она идетъ и онъ понимаетъ, что это навсегда, — потомъ опять Бельтовъ, и она улыбается ему, и все такъ страшно; онъ всталъ. На дворѣ разсвѣтало; она спала, лицо ея было покойно; лицо спящаго имѣетъ иногда особенную трогательную прелесть—таково дѣйствительно въ эту минуту было лицо Любови Александровны, и вдругъ улыбка показалась на устахъ. «Она видитъ его во снѣ», подумалъ Круциферскій и посмотрѣлъ на нее съ такою ненавистью, съ такимъ звѣрствомъ, что не имѣй онъ миролюбивыхъ привычекъ нашего вѣка, онъ задушилъ бы ее не хуже венеціянскаго мавра; у насъ трагедіи оканчиваются не такъ круто. «За эту безпредѣльную любовь, чѣмъ она заплатила? о Боже мой, Боже мой!—за такую любовь!» повторялъ онъ и какъ будто желалъ уйти отъ себя и отъ страшныхъ искушеній; онъ подошелъ къ кроваткѣ.— Яша разбросался, подложилъ рученку подъ щеку и крѣпко спалъ. «Ты скоро останешься сиротой», думалъ. стоя передъ нимъ, Дмитрій Яковлевичъ: «бѣдный Яша!... я тебя больше не отецъ, не могу и не хочу перенести этого; бѣдный ребенокъ! поручаю тебя заступнику всѣхъ сиротъ... Какъ онъ похожъ на нее!»—Онъ заплакалъ. Слезы, молитва и покойный видъ спящаго Яши нѣсколько облегчили страдальца; толпа совсѣмъ иныхъ мыслей явилась въ размягченной душѣ его. «Да правъ ли я, что обвиняю ее? развѣ

— 90 —

она хотѣла его любить? и притомъ онъ... я чуть ли самъ не влюбленъ въ него»... И нашъ восторженный мечтатель, сейчасъ безумный ревнивецъ, карающий мужъ, вдругъ рѣшился самоотверженно. Пусть она будетъ счастлива, пусть она узнаетъ мою самоотверженную любовь, лишь бы мнѣ ее видѣть, лишь бы знать, что она существуетъ; я буду ея братомъ, ея другомъ!» И онъ плакалъ отъ умиленія, и ему стало легче, когда онъ рѣшился на гигантскій подвигъ—на безпредѣльное пожертвованіе собою, и онъ тѣшился мыслію, что она будетъ тронута его жертвой; но это были минуты душевной натянутости; онъ менѣе, нежели въ двѣ недѣли, изнемогъ, палъ подъ бременемъ такой ноши.

Не станемъ винить его: подобныя противуестест-
венные добродѣтели, преднамѣренныя самозакланія
вовсе не по натурѣ человѣка и бываютъ большею
частью только въ воображеніи, а не на дѣлѣ. На нѣ-
сколько дней его стало; но первая мысль, ослабившая
его героизмъ, была холодная и узкая; — «она думаетъ,
я ничего не вижу, она хитритъ, она притворяется».
О комъ думалъ онъ это? о женщинѣ, которую онъ
такъ любить, такъ уважалъ, которую долженъ бы
былъ знать—да не зналъ; потомъ внутренняя тоска,
снѣдавшая его сама по себѣ, стала прорываться въ
словахъ, потому-что слова облегчаютъ грусть, это по-
вело къ объясненіямъ, въ которыхъ ни онъ не умѣлъ
остановиться, ни Любовь Александровна не захотѣла
бы. Тяжело ему стало послѣ разговоровъ съ нею.
онъ миновалъ быть съ нею съ глазу на глазъ, и
между тѣмъ въ отшельнической жизни своей они
почти всегда были вдвоемъ. Онъ пробовалъ заниматься,
но ему наука не шла въ голову, книга не читалась,
или пока глаза его читали, воображеніе вызывало
свѣтлыя воспоминанія былого, и часто слезы лились
градомъ на листы какого нибудь ученаго трактата. Въ
душѣ его открылась какая-то пустота, которой пре-
дѣлы словно раздвигались съ каждымъ часомъ и
жить съ которой было невозможно. Онъ сталъ не-
кать разсѣянія. Мы видѣли въ журналѣ, какъ онъ

- 91 -

возвратился въ Ивановъ день съ вечера ученаго друга
своего, Медузина.

Кстати, для отдыха отъ патетическихъ мѣстъ, ной-
лемте въ ученую бесѣду Медузина, и начнемъ съ того,
безъ чего войти въ нее нельзя: познакомимся съ поч-
теннымъ хозяиномъ. Знакомство это такъ пріятно,
что мы отдѣлимъ его въ новую главу.

VI.

Иванъ Аөанасьевичъ Медузинъ, учитель латин-
скаго языка и содержатель частной школы, былъ пре-
краснѣйший человѣкъ и вовсе не похожъ на Медузу,
снаружи потому, что онъ былъ плѣшивъ, внутри по-
тому, что онъ былъ полонъ не злобой, а настойкой.
Медузинымъ его назвали въ семинаріи, во первыхъ, по-
тому, что надобно было какъ нибудь назвать, а во вто-
рыхъ потому, что у будущаго ученаго мужа волосы
торчали всѣ врозь и отличались необыкновенной
толщиной, такъ что ихъ можно было принять за про-
волоки, но сокрушающая сила времени «и вѣтеръ
ихъ разнесъ». Пзъ семинаріи Иванъ Аөанасьевичъ,
сверхъ пріятной миологической фамиліи, вынесъ то
прочное образованіе, которое обыкновенно сопровож-
даетъ семинаристовъ до послѣдняго дня ихъ жизни и
кладетъ на нихъ ту самобытную печать, по которой
вы узнаете бывшаго семинариста во всѣхъ нарядахъ.
Аристократическія манеры не были отличительнымъ
свойствомъ Медузина: онъ никогда не могъ рѣшиться
ученикамъ говорить вы и не прибавлять въ разговорѣ
словъ, мало употребляемыхъ въ высшемъ обществѣ.
Ивану Аөанасьевичу было лѣтъ пятьдесятъ. Сначала
онъ былъ учителемъ въ разныхъ домахъ, наконецъ до-
шелъ до того, что завелъ свою собственную школу.
Однажды пріятель его, учитель, тоже изъ семинари-
стовъ, по прозванью Кафернаумскій, отличавшийся
тѣмъ, что у него съ самаго рожденія не проходилъ
потъ, и что онъ въ 30 градусовъ мороза безпрестанно
утирался, а въ 30 жара у него просто открылся
капель съ лица, встрѣтивъ Ивана Афанасьевича въ

— 92 —

классъ, сказалъ ему, нарочно при свидѣтеляхъ: «А вѣдь, кажется, Иванъ Аванасьевичъ, день тезоименитства вашего, если не ошибаюсь, приближается. Конечно, мы отпразднуемъ его и нынѣ по принятому уже вамъ обыкновенію?»

— Увидимъ, почтеннѣйшій, увидимъ, отвѣчалъ Иванъ Афанасьевичъ съ усмѣшкою, и на этотъ разъ рѣшился почему-то великолѣнѣе обыкновеннаго отпраздновать свои именины.

Хозяйство Ивана Аванасьевича не было монтировано. Онъ жилъ лѣтъ пятнадцать безвыѣздно въ NN, но можно было думать, что онъ только вчера приѣхалъ въ городъ и не успѣлъ ничего завести. Это было не столько отъ скупости, сколько отъ совершеннаго невѣдѣнія вещей, потребныхъ для человѣка, живущаго въ гражданскомъ обществѣ. Приготовляясь дать балъ, онъ осмотрѣлъ свое хозяйство: оказалось, что у него было шесть чайныхъ чашекъ; изъ нихъ двѣ превратились въ стаканчики, потерявъ единственныя ручки свои; при нихъ всѣхъ состояли три блюдечка; былъ у него самоваръ, нѣсколько тарелокъ, колеблющихся на столѣ, потому что кухарка накупила ихъ изъ браку, два стаканчика на ножкахъ, которые Медузинъ скромно называлъ «своими водочными рюмками», три чубука, заткнутыхъ какой-то грязью, вѣроятно, чтобъ не было сквознаго вѣтра внутри ихъ. Вотъ и все. А онъ назвалъ всѣхъ школьныхъ учителей; долго думалъ онъ, какъ быть, и наконецъ повзвалъ кухарку свою Пелагею (замѣтьте, что онъ ее никогда не называлъ Палагеей, а какъ слѣдуетъ Пелагеей; равно слова четвертокъ и пятокъ онъ не замѣнялъ изнѣженными четвергъ и пятница).

Пелагея была супруга одного храбраго воина, ушедшаго черезъ недѣлю послѣ свадьбы въ милищію и съ тѣхъ поръ не сыскавшаго времени ни воротиться, ни написать вѣсть о смерти своей, чѣмъ самымъ онъ оставилъ Пелагею въ весьма непріятномъ положеніи вдовы, состоящей въ подозрѣніи, что ея мужъ живъ. Я имѣю тысячу причинъ думать, что толстая, высокая, повязанная платкомъ и украшенная бородавками

— 93 —

и очень темными бровями Пелагея имѣла въ завѣды-
ваніи своемъ не только кухню, но и сердце Медузина;
но я вамъ ихъ не скажу потому, что тайны частноі
жизни для меня священны. Она явилась. Онъ объяс-
нилъ ей свое затруднительное положеніе. «Экъ вѣдь
лукавый-то васъ», отвѣчала Пелагея, «а туда же уче-
ные! какъ, прости Господи, мальчишка точно нера-
зумный, эдакую араву назвать, а другой разъ десяти
копѣекъ на портомойное не выпросишь, что теперь
станемъ дѣлать? передъ людьми-то страмъ: точно по-
горѣлое мѣсто». «Пелагея!» возразилъ громкимъ голос-
сомъ Медузинъ: «не употребляй во зло терпѣніе мое;
именины править съ друзьями хочу и сдѣлаю; возра-
женій бабьихъ не терплю». Вліяніе Цицерона было бы
замѣтно каждому, но Пелагея, взволнованная вѣстью
о праздникѣ, не думала о Цицеронѣ.

-- Конечно, мы и замолчимъ; дѣло ваше, хоть въ
окно бросайте деньги, коли блесиръ доставляетъ. Дай-
те пятьдесятъ рублей, всего искуплю, кромѣ напит-
ковъ. Пелагея очень хорошо знала, что Медузину не
понравится ея отвѣтъ, а потому, сказавши это, она
съ глубокимъ чувствомъ собственнаго достоинства
подперла одну руку другой, а первой рукой щеку и
спокойно ожидала дѣйствія своихъ словъ.

— Пятьдесятъ рублей на эту дрянь! Да ты того,
хватила что ли черезъ край? Пятьдесятъ рублей безъ
напитковъ! Вздоръ какой! баба глупая! никакого со-
вѣта не умѣетъ дать! такъ ступай же къ отцу Юан-
никію пригласи его ко мнѣ 2¼ числа, и попроси у
него посуды на вечеръ.

— Куда хорошо по дворамъ шляться за посудою!

— Пелагея! знакомый тебѣ это человѣкъ? спро-
силъ Медузинъ, указывая на сучковатую трость въ
углу.

Пелагея, увидѣвшись съ знакомымъ, пошла въ
кухню надѣть капотъ, шелковый платокъ, и потомъ
съ ворчаніемъ отправилась къ отцу Юанникію; а Ме-
дузинъ сѣлъ за письменный столъ и просидѣлъ съ
чась въ глубокой задумчивости; потомъ вдругъ «обо-
щелся посредствомъ» руки, схватилъ бумагу и напи-

— 94 —

салъ,— вы думаете комментарій къ Энеидѣ или къ Евтрошевой краткой исторіи—и ошибаетесь; вотъ онъ что написалъ:

<table><tr><td>1.</td><td>Россійская грамматика и логика.</td><td>много употребл.</td></tr><tr><td>2.</td><td>Исторія и географія.</td><td>употребляетъ довольно.</td></tr><tr><td>3.</td><td>Чистая математика.</td><td>плохъ.</td></tr><tr><td>4.</td><td>Французскій языкъ.</td><td>виноградн. много.</td></tr><tr><td>5.</td><td>Нѣмецкій языкъ.</td><td>пива очень много.</td></tr><tr><td>6.</td><td>Рисованіе и чистописаніе.</td><td>одну настойку.</td></tr><tr><td>7.</td><td>Греческій языкъ.</td><td>все употребляетъ.</td></tr></table>

Послѣ этихъ антропологическихъ отмѣтокъ, Иванъ Аванасьевичъ написалъ соотвѣтственную имъ программу:

<table><tr><td>Ведро сантуринскаго.</td><td>16 р. — к.</td></tr><tr><td>1/2 ведра настойки</td><td>8 » —</td></tr><tr><td>1/2 ведра пива</td><td>4 » —</td></tr><tr><td>2 бутылки меду</td><td>— » 50 »</td></tr><tr><td>Судацкаго 10 бутылокъ</td><td>10 —</td></tr><tr><td>3 бутылки ямайскаго</td><td>4 —</td></tr><tr><td>Сладкой водки штофъ.</td><td>2 » 50</td></tr></table>

Итого . 50 р. — к.

Медузинъ былъ доволенъ смѣтой: не то чтобъ очень дорого, а выпить довольно; сверхъ того онъ ассигновалъ значительныя деньги на покупку визиги для пироговъ, ветчины, паюсной икры, лимоновъ, селедокъ, курительнаго табаку и мятныхъ пряниковъ,— послѣднее уже не по необходимости, а изъ роскоши.

Гости собрались въ седьмомъ часу. Въ девять съ Кафернаумскаго шелъ уже проливной дождь; въ десять учитель географіи, разговаривая съ учителемъ французскаго языка о кончинѣ его супруги, померъ со смѣху и не могъ никакъ понять, что собственно смѣшнаго было въ кончинѣ этой почтенной женщины, — но всего замѣчательнѣе то, что и французъ, неутѣшный вдовецъ, глядя на него, расхохотался, не смотря на то, что онъ употреблялъ одно виноградное. Медузинъ показывалъ самъ примѣръ гостямъ: онъ пилъ безпрестанно и все, что ни подавала Пелагея— пуншъ и пиво, водку и сантуринское, даже успѣлъ

— 95 —

хватить стаканъ меду, котораго было только двѣ бу-
тылки; ободренные такимъ примѣромъ гости не отста-
вали отъ хозяина; одинъ Круциферскій, приглашен-
ный хозяиномъ для почета, потому что онъ принадле-
жалъ къ высшему ученому сословію въ городѣ, —
одинъ Круциферскій не бралъ участія въ общемъ
шумѣ и гамѣ: онъ сидѣлъ въ углу и курилъ трубку.
Зоркій взглядъ хозяина добрался наконецъ до него.

— Дмитрій Яковлевичъ, вы то что же пуншику-
то съ лимончикомъ?... ну, что право сидите, голову
повѣся, сами не пьете, другимъ мѣшаете.

— Вы знаете, Иванъ Атанасьевичъ, что я никогда не пью.

— И знать, любезнѣйшій мой, не хочу такого вздору, пьешь не пьешь, а съ друзьями выпить надобно; дружеская бесѣда, да... Пелагея, подай стаканъ пуншу, да гораздо покрѣпче. Послѣднее замѣчаніе, вѣроятно, хозяинъ основалъ на томъ, что Круциферскій и послабже не хотѣлъ.

Принесла Пелагея стаканъ кизлярки, въ которой
лежалъ должно быть мертво пьяный кусокъ лимону и
въ которой безслѣдно пропали нѣсколько чайныхъ
ложекъ кипятку. Круциферскій взялъ стаканъ, чтобъ
отдѣлаться отъ хозяина, въ надеждѣ, что найдетъ
случай три четверти выплеснуть за растворенное окно.
Это было не такъ легко, потому что Медузинъ, по-
садивши кого-то за себя поиграть въ бостонъ, под-
сѣлъ къ Круциферскому. «Вотъ, Дмитрій Яковлевичъ,
я тебя искренно скажу, ты меня обязалъ, истинно
дружески обязалъ, а то какъ въ твои лѣта, сидишь
дома на заперти: конечно, у тебя есть тамъ хозяюш-
ка молодая, ну, да вѣдь надобно же и въ свѣтѣ-то
иной заглянуть. Ну, дай же, Дмитрій Яковлевичъ, я
тебя за это поцѣлую»—и не дожидаясь разрѣшенія
не смотря на то, что отъ него пахло точно изъ рас-
творенной двери питейнаго дома, вылитографировалъ
довольно отчетливо толстыя губы свои на щекѣ Кру-
циферскаго. А вслѣдъ за тѣмъ, не говоря худого сло-
ва, обнялъ Дмитрия Яковлевича и Кафернаумскій, съ
котораго потъ лился ручьями. Желая просушить лицо,

— 96 —

Безъ явной обиды собрату по просвѣщенію юношесства, Круциферскій отошелъ въ уголъ и вынулъ платокъ. Спиною къ нему стоялъ неутѣшный вдовецъ и учитель французскаго языка съ Густавомъ Ивановичемъ, учителемъ нѣмецкаго языка, который въ сію минуту былъ налитъ пивомъ до конца ногтей и курилъ трубку съ перышкомъ. Ни тотъ, ни другой не замѣтили Круциферскаго и продолжали въ полголоса разговоръ. Само собою разумѣется, что Круциферскому зовсе не хотѣлось подслушать, что они говорятъ, но фамилія Бельтова, произнесенная довольно громко, рядомъ съ его собственной, заставила его вздрогнуть и инстинктивно прислушаться.

— Это старый штукъ, говорилъ французъ, посгладивши какъ то всѣ русскія буквы; — и если Адан' не носилъ рокъ, то это отъ того, что онъ билъ одна мушина въ Эден'.

— Та, отвѣчалъ Густавъ Ивановичъ: — та! этотъ Пельгтофъ, это точна Тонъ Шуанъ,— и черезъ минуту громко расхохотался; минуту эту, по нѣмецкому обычаю, онъ провелъ въ глубокомысленномъ обсужданіи, что сказалъ французскій учитель объ Адамѣ; добравшись наконецъ до смысла, Густавъ Ивановичъ громко расхохотался и, вынимая изъ чубука перышко, совершенно разгрызенное его германскими зубами, присовокупилъ съ большимъ довольствомъ: ich habe die Pointe, sehr gut!»

Но наибольшее дѣйствіе этотъ разсказъ сдѣлалъ не на Густава Ивановича, а на человѣка, который почти не слыхалъ его, т. е. на Круциферскаго. Что это значитъ, эти двѣ фамиліи, рядомъ поставленныя? Да какъ же это, неужели страшная тайна, которую онъ едва подозрѣвалъ, въ которой онъ себѣ не смѣлъ признаться, сдѣлалась площадною сплетней? да точно ли они говорили это? конечно, говорили,— и вотъ они стоять на томъ же мѣстѣ и Густавъ Ивановичъ продолжаетъ хохотать... Круциферскому показалось, что у него въ груди что то оборвалось и что грудь наполняется горячей кровью, и все она подступаетъ выше и выше и скоро хлынетъ ртомъ... голова у него кру-

— 97 —

жилась, передъ глазами прыгали огоньки, онъ боялся встрѣтиться съ кѣмъ нибудь взглядомъ, онъ боялся упасть на полъ—и прислонился къ стѣнѣ... Вдругъ чья-то тяжелая рука схватила его за рукавъ; онъ весь содрогнулся; что еще будетъ? думалъ онъ. «Нѣтъ, любезный Дмитрій Яковлевичъ, честные люди такъ не поступаютъ», говорилъ Иванъ Атанасьевичъ, держа одной рукой Круциферскаго за рукавъ, а другою стаканъ пуншу: нѣтъ, дружище! припрятался къ сторон- кѣ, да и думаешь, что правъ. У меня такой законъ, бери, не бери, твоя воля, а взялъ, такъ пей».

Круциферскій, долго всматриваясь и вслушиваясь— въ родѣ того, какъ Густавъ Ивановичъ изучалъ замѣчаніе французскаго учителя,—наконецъ смутно понялъ въ чемъ дѣло, взялъ стаканъ, выпилъ его разомъ, и расхохотался.

— Вотъ люблю, можно чести приписать! каковъ? а говоритъ не пью, экой хитрецъ. Ну, Дмитрій Яковлевичъ, Митя, выпей еще стаканчикъ... Пелагея, присовокупилъ Медузинъ, вытаскивая изъ стакана Круциферскаго собственнымъ (обходительнымъ) пальцемъ своимъ кусокъ лимона:—еще пуншу, да покрѣпче... Выпьешь?

— Давайте.

«Браво, браво!...» И Медузинъ только потому не попѣловалъ Круциферскаго, что ротъ его былъ занятъ лимономъ, который онъ съѣлъ съ кожей и съ косточками, прибавляя въ видѣ объяснительной коментаріи: «кисленькое-то славно, когда фундаментъ выведенъ».

Пуншъ принесли, Круциферскій выпилъ его, какъ стаканъ воды. Никто не замѣтилъ, что онъ былъ блѣденъ какъ воскъ, и что посинѣлыя губы у него дрожали, можетъ, потому, что гостямъ казалось, что весь земной шаръ дрожитъ.

Между тѣмъ, какъ дѣло шло на пульку, неутомимая Пелагея принесла на маленькій столикъ подносъ съ графиномъ и стаканчиками на ножкахъ, потомъ тарелку съ селедками, пересыпанными лукомъ. Селедки хотя и были нарублены поперекъ, но впрочемъ не лищены ни позвоночнаго столба, ни реберъ, что имъ

7

— 98 —

придавало особенную, очень пріятную остроту. Игра
кончилась мелкимъ проигрышемъ и крупнымъ руга-
тельствомъ между людьми, жившими вмѣстѣ цѣлый
бостонъ. Медузинъ былъ въ выигрышѣ, а слѣдова-
тельно, въ самомъ лучшемъ расположеніи духа.—Пол-
ноте, полноте, кричалъ онъ.—Пойдемте-ка лучше, да
съ божьимъ благословеніемъ, хватимте кантафреснаго.

Иванъ Атанасьевичъ постоянно называлъ настойку
кантафреснымъ, почему, не знаю, но полагаю, по до-
статочнымъ и вѣрнымъ латинскимъ источникамъ.

Гости отправились къ столу.

— Дмитрий Яковлевичъ! ужъ вѣрно ты не отка-
жешься и отъ кантафреснаго?

— Давайте и кантафреснаго, отвѣчалъ Круциферскій
и опрокинулъ въ горло огромную рюмку пѣнника,
испорченнаго разными травами, отвратительными на
вкусъ и полезными, какъ думаютъ легковѣрные люди,
для желудка.

Восторгъ гостей былъ неописанный; но Пелагея
принесла баснословной величины пирогъ съ вязигой...
Я, впрочемъ, полагаю, что мы довольно ознакомились
съ характеромъ валтасаровскаго празднества, которымъ
Медузинъ праздновалъ свое тезоименитство; тѣмъ бо-
лѣе не считаю нужнымъ описывать продолженіе его,
что могу вѣрить читателей въ томъ, что праздникъ
продолжался совершенно въ томъ же направленіи и
на тѣхъ же основаніяхъ.

На другой день, Круциферскій имѣлъ длинный раз-
говоръ съ Любовью Александровной; она поднялась
въ его глазахъ опять такъ высоко, такъ недосягаемо
высоко, онъ былъ способенъ понять и оцѣнить ее...
но что-то отлетѣло между ними и страшная мысль:
«объ этомъ говорятъ», уничтожала его. Онъ, впро-
чемъ, на счетъ этого не сказалъ ей ни слова; ему
было тяжело съ ней говорить и онъ торопился въ
гимназію; пришедши туда прежде окончанія другой
лекціи, онъ стоялъ у окна въ рекреационной залѣ.
Давно ли онъ такъ спокойно смотрѣлъ изъ этого
окна, давно ли, на верху человѣческаго счастія, онъ
такъ торопился бѣжать домой? И вдругъ все перемѣ-

— 99 —

нилось: онъ хотѣлъ былъ бѣжать изъ дому... и, между
тѣмъ, онъ былъ подавленъ ея величіемъ и силой, онъ
поняль, что она страдаетъ не меньше его, но что
она скрываетъ эти страданія изъ любви къ нему...
Изъ любви ко мнѣ! но развѣ она любитъ меня, развѣ
можно любить бревно, лежащее на дорогѣ къ сча-
стью?... Зачѣмъ я не умѣлъ скрыть, что все знаю;
еслибъ я былъ осторожнѣе, она не столько бы стра-
дала; а я все сдѣлалъ бы, чтобъ она была счастлива;
но что же дѣлать; бѣжать, бѣжать—куда?...

Его остановилъ Анемподистъ Кафернаумскій. Онъ
видимо еще не оправился отъ вчерашняго раута; глаза
у него были красны и окружены какимъ-то пухлымъ
кругомъ, какъ бываетъ луна зимою въ морозные дни,
на щекахъ и носѣ проступали сизыя пятна.

— Что, почтеннѣйший, сказалъ Кафернаумскій,
отирая потъ съ лица: — трещитъ?

Круциферскій промолчалъ.

— Я самъ едва живъ.

Видала ль ты обломки корабля?

Видала, но почти? Се живань теперь моя.

— Каковъ съ Медузинъ-то? Старый песъ, расхо-
дился какъ! Да вы, Дмитрий Яковлевичъ, поправля-
лись? то есть, клинъ клиномъ то...

— Какъ, поправлялся ли?

— А вотъ, я вамъ покажу какъ; и видно, что
еще новичекъ! пойдемте-ка ко мнѣ. Я вѣдь тутъ воз-
лѣ живу—

Ради рома и арака

Посѣти домашко мой.

Круциферскій отправился къ Кафернаумскому. За-
чѣмъ? Этого онъ самъ не зналъ. Кафернаумскій, вмѣ-
сто рома и арака, предложилъ рюмку пѣннику и
огурцы. Круциферскій выпилъ и къ удивленію уви-
дѣлъ, что, въ самомъ дѣлѣ, у него на душѣ стало
легче; такое открытіе, разумѣется, не могло быть болѣе

7*

— 100 —

кстати, какъ въ то время, когда безвыходное горе
разъѣдало его.

Часовъ въ десять съ небольшимъ Семенъ Ивановичъ Круповъ явился въ небольшую залу «города Кересбергъ» и принялся прохаживаться взадъ и впередъ, съ лицомъ озабоченнымъ и сердитымъ. Минутъ черезъ пять, дверь изъ комнаты Бельтова отворилась и вышелъ Григорій, со щеткой въ рукѣ и съ пальто на рукѣ.

— Что, небось еще спитъ?

— Сейчасъ проснулись, отвѣчалъ Григорій.

— Скажи ему, что я пришелъ и имѣю до него
дѣло.

— Семенъ Ивановичъ! закричалъ Бельтовъ: — Семенъ Ивановичъ! милости просимъ, — и показался въ дверяхъ.

— Имѣете вы, спросилъ онъ: — полчаса времени для меня?

— Хоть цѣлый день! отвѣчалъ Бельтовъ.

— Да не помѣшалъ ли я вамъ? Вы, кажется, по утрамъ занимаетесь политической экономіей, что ли? Старикъ нисколько не скрылъ ироническій тонъ вопроса.

— Вы, кажется, сегодня и рано встали съ постели, да только лѣвой ногой, замѣтилъ Бельтовъ, до высочайшей степени кротко принимавшій замѣчанія старого ворчуна.

— Стало, я всталъ съ этой ноги, съ которой хотѣлъ.

— И такъ, — сказалъ Бельтовъ, указывая на дверь.

Круповъ молча вошелъ въ нее.

— Владиміръ Петровичъ! началъ Круповъ, и сколько онъ ни хотѣлъ казаться холоднымъ и спокойнымъ, не могъ—я пришелъ съ вамъ поговорить не сбрызгу, а очень подумавши о томъ, что дѣлаю. Больно мнѣ вамъ сказать горькія истины, да вѣдь и не легко и мнѣ было, когда я ихъ узналъ. Я на старости лѣтъ остался въ дуракахъ; такъ ошибся въ человѣкѣ, что мальчику въ шестнадцать лѣтъ надобно было-бы краснѣть.

— 101 —

Бельтовъ смотрѣлъ на старица съ удивлениемъ.

— Коли я ужъ началъ говорить, такъ буду, какъ македонскій солдатъ, вещи называть своимъ именемъ, а тамъ, что будетъ, не мое дѣло; я старъ, однако трусомъ меня никто не зоветъ, да и я, изъ трусости, не назову неблагороднаго поступка—благороднымъ.

— Послушайте, Семенъ Ивановичъ! я увѣренъ, что вы не трусъ, да еще болѣе увѣренъ въ томъ, что и меня вы не считаете за труса; но мнѣ бы очень было непріятно стать въ необходимость доказывать это вамъ, котораго я искренно уважаю; я вижу, вы раздражены, а потому, что бы ни было, сдѣлаемте условіе не употреблять грубыхъ выраженій; они имѣютъ странное свойство надо мной: они меня заставляютъ забыть все хорошее въ томъ, кто унижается до ругательствъ. Бранью вы ничего не объясните, а потому къ дѣлу, и извините за aviso.

— Хорошо-съ; я буду, милостивый государь, вѣжливъ, чрезвычайно вѣжливъ. Позвольте мнѣ имѣть смѣлость, Владиміръ Петровичъ, васъ спросить—знаете вы или нѣтъ, что вы разрушили счастье семьи, на которую я четыре года ходилъ радоваться, которая мнѣ замѣняла мою собственную семью; вы отравили ее, вы сдѣлали разомъ четырехъ несчастныхъ. Изъ сожалѣнія къ вашему одиночеству, я ввелъ васъ въ эту семью: васъ приняли, какъ родного, васъ отогрѣли тамъ, а вы чѣмъ отблагодарили? Изволите знать, мужъ не нынче, завтра повѣсится или утопится, не знаю, въ водѣ или въ винѣ; она будетъ въ чахоткѣ, за это я вамъ отвѣчаю; ребенокъ останется спротою на чужихъ рукахъ; — и въ довершеніе, весь городъ трубитъ о вашей побѣдѣ. Позвольте же и мнѣ васъ поздравить! Благородный старикъ дрожалъ отъ гнѣва, говоря послѣднія слова. — А, можетъ, вамъ это ничего, съ высшей точки зрения, прибавилъ онъ, погодя немного.

Бельтовъ всталъ съ дивана и быстро ходилъ по комнатѣ; потомъ онъ вдругъ остановился передъ старикомъ. — Позвольте мнѣ васъ теперь спросить, кто вамъ далъ право такъ дерзко и такъ грубо дотрогиваться до святѣйшей тайны моей жизни? почему вы

- 102 -

знаете, что я не вдвое несчастнѣе другихъ? Но я за-
бываю вашъ тонъ; извольте, я буду говорить. Что
вамъ отъ меня надобно знать? люблю ли я эту жен-
щину? Я люблю ее! да, да! тысячу разъ повторяю вамъ:
я люблю всѣми силами души моей эту женщину! я ее
люблю, слышите?

— Такъ зачѣмъ же вы ее губите? Еслибъ вы были
человѣкъ съ душою, вы остановились бы на первой
ступени, вы не дали бы замѣтить своей любви! За-
чѣмъ вы не оставили ихъ домъ? зачѣмъ?

— Вы проще спросите: зачѣмъ я живу вообще?
Дѣствительно, не знаю! можетъ, для того, чтобъ
сгубить эту семью, чтобъ погубить лучшую женщину,
которую я встрѣчалъ. Вамъ все это легко и спраши-
шивать и осуждать. Видно, въ вась сердце-то смо-
лоду билось тихо, а то бы осталось хоть чтонибудь
въ воспоминаніи. Извольте, я буду отвѣчать на ваши
вопросы; да! я чувствую теперь потребность не оп-
равдываться,— я не признаю надъ собою суда, кромѣ
меня самого. — а говорить; да сверхъ того, вамъ не-
чего больше мнѣ сказать: я понялъ васъ; вы будете
только пробовать, тѣ же вещи облекать въ болѣе и
болѣе оскорбительную форму; это, наконецъ, раздра-
жить насъ обоихъ, а право, мнѣ не хотѣлось бы по-
ставить васъ на барьеръ, между прочимъ, потому, что
вы нужны, необходимы для этой женщины.

— Говорите, говорите; я буду слушать.

— Я пріѣхалъ сюда въ одну изъ самыхъ тяже-
лыхъ эпохъ моей жизни. Въ послѣднее время я раз-
стался съ заграничными друзьями; здѣсь не было ни
одного человѣка, близкаго мнѣ; я толкнулся къ нѣ-
которымъ въ Москвѣ—ничего общаго! это укрѣпило
меня еще болѣе въ намѣреніиѣхать въ НН. Вы
знаете, что здѣсь было, и весело ли я жилъ? Вдругъ
я встрѣчаю эту женщину... Вы ее любите, уважаете,
но вы ея совсемъ не знаете, такъ точно, какъ не
знаете меня. Вы дорого оцѣнили ея семейное счастье,
ея любовь къ мужу, къ ребенку — только; не серді-
тесь, — есть минуты, въ которыя говорятъ не однѣ
сладкія истины... не думайте, чтобы внѣшняя бли-

— 103 —

зость или число лѣтъ распечатывали душу одного другому,—нисколько! Очень часто людей, жившихъ лѣтъ двадцать вмѣстѣ, въ гробъ кладутъ чужими, а иногда они и любятъ другъ друга, да не знаютъ; а братственное сочувствіе въ одинъ мигъ раскрываетъ въ десять разъ больше. Къ тому же, по вашей при вычѣ морализировать, вы на нее смотрѣли докторально, сверху внизъ; а я, изумленный необычайной силой ея, я склонялся передъ ней. Удивительное существо! Какъ это сдѣлалось въ ней, что тѣ результаты, за которые я пожертвовалъ полживнію, до которыхъ добился трудами и мученіями, и которые такъ новы мнѣ казались, что я ими дорожилъ, принималъ ихъ за нѣчто выработанное,—были для нея простыми, само-собою понятными истинами: они ей казались обыкновенны. Не знаю, я со многими людьми встрѣчался, у каждого рано или поздно дойдешь до его горизонта, дойдешь до рва, чрезъ который онъ пересадить не можетъ; въ ней я не видалъ этого горизонта. Какія мгновенія истиннаго блаженства я испыталъ въ эти вечера, когда мы долго бесѣдовали!— я отдохнулъ за весь холодъ, испытанный въ моей жизни. Первый разъ человѣкъ узналъ, что такое любовь, что такое счастье, и зачѣмъ онъ не остановился? это, наконецъ, становится смѣшно, столько благоразумія у меня нѣтъ. Да и потомъ это вовсе было не нужно. Когда я отдалъ отчетъ, когда я самъ понялъ — было поздно.

— Да скажите, наконецъ, какая же у васъ цѣль? Ну, что же дальше?

— Я не думалъ объ этомъ и ничего не могу сказать вамъ.

— Вотъ вамъ передъ глазами за то и лежатъ плоды необдуманности.

— Вы думаете, что я равнодушно смотрю на эти плоды, что я ждалъ, чтобъ вы пришли мнѣ разсказать? Прежде васъ я понялъ, что мое счастье потускло, что эпоха, полная поэзіи и упоенья, прошла, что эту женщину затерзаютъ... потому что она удивительно высоко стоитъ. Дмитрій Яковлевичъ хоро-

— 104 —

шій человѣкъ, онъ ее безумно любить, но у него любовь манія, онъ себя погубить этой любовью, что-жъ съ этимъ дѣлать?.. хуже всего, что онъ и ее погубить.

— Какъ же, по вашему, ему слѣдовало бы хладнокровно смотрѣть на то, что его жена любить другого.

— Я этого не говорю. Вѣроятно, ему слѣдовало то дѣлать, что онъ сдѣлалъ; каждая натура очень вѣрна себѣ, особенно въ критическія минуты. А знаете, чего ему не слѣдовало дѣлать: сочетать свою жизнь съ женщиной такой силы, какъ она.

— По несчастью, это я ему говорилъ передъ свадьбой, но согласитесь, что теперь поздно объ этомъ толковать и что до вашего приѣзда она была счастлива.

— Семенъ Ивановичъ, это бы не осталось такъ навсегда. Такого рода недоразумѣнія рано или поздно всплываютъ; какъ то вы такъ непослѣдовательны!

— Право это дѣло мудреное! охъ, то-то не даромъ всегда говорилъ я, что семейная жизнь вещь преопасная, да проповѣдывалъ, какъ Юаннъ въ пустынѣ; никто меня не слушалъ. Хоть бы вы изъ союстраданія просто...

— Я право не знаю, чего вы отъ меня хотите? Послѣ ея болѣзни, я сталъ замѣчать ея грусть и его нѣмое безвыходное отчаяніе. Я почти пересталъ хотить къ нимъ, вы это знаете, а чего мнѣ это стоило, знаю я; двадцать разъ принимался я писать къ ней— и, боясь ухудшить ея состояніе, не писалъ; я бывалъ у нихъ—и молчалъ; въ чемъ же вы меня упрекаете, что вы хотите отъ меня; надѣюсь, что не простое желаніе бросить въ меня нѣсколько оскорбительныхъ выражений привело васъ ко мнѣ?

— Владиміръ Петровичъ, ну, докажите же, что вы сильный человѣкъ; я вѣрю, что вамъ это трудно, ну, все же принесите жертву, большую жертву... а мы, можетъ, спасемъ эту женщину; Владиміръ Петровичъ, уѣзжайте отсюда!.. И какая-то нѣжность въ тонѣ замѣнила натянутую жесткость.. голосъ у старика дрожалъ. Онъ любилъ Бельтова.

Бельтовъ открылъ свой портфель, порылся въ бу-

— 105 —

магахъ и подалъ ему начатое письмо. «Прочтите», сказалъ онъ. Письмо было къ матери; онъ извѣщалъ ее о своемъ твердомъ намѣреніи опятьѣхать за границу и при томъ очень скоро.

— Вы видите, я ѣду, И вы думаете, что вы спасете ее этимъ, спросилъ онъ грустно, качая головой:— добрѣйшій Семенъ Ивановичъ?

— Да что же дѣлать? спросилъ Круповъ съ каскимъ-то отчаяніемъ.

— Не знаю, отвѣчалъ Бельтовъ.

— Семенъ Ивановичъ, я напишу къ ней письмо и принесу его къ вамъ, вы отдадите, честное слово?

— Отдамъ, отвѣчалъ Круповъ.

Бельтовъ проводилъ Семена Ивановича, печальнаго и разстроеннаго, до дверей.

Потомъ онъ воротился къ своему столику и бросился на диванъ въ какомъ-то совершенномъ безсилии; видно было, что разговоръ съ Круповымъ нанесъ ему страшный ударъ, видно было, что онъ не могъ еще овладѣть имъ, сообразить, осилить. Часа два лежалъ онъ съ потухнувшей сигарой, потомъ взялъ листъ почтовой бумаги и началъ писать. Написавши онъ сложилъ письмо, одѣлся, взялъ его и пошелъ къ Крупову.—Вотъ письмо, сказалъ Бельтовъ:—можете вы, Семенъ Ивановичъ, доставить мнѣ случай съ ней видѣться, при васъ, на двѣ минуты, или нѣтъ?

— Да зачѣмъ!

— Что вамъ до этого, хуже отъ этого не будетъ. Если въ васъ когда-нибудь была малѣйшая привязанность ко мнѣ, вы это сдѣлаете.

— Когда вы ѣдете?

— Завтра утромъ.

— Будьте въ восемь часовъ въ саду.

Бельтовъ пожалъ ему руку.

— А я видѣлъ сегодня его въ самомъ жалкомъ положеніи.

— Перестаньте; ни слова, Семенъ Ивановичъ, умоляю васъ.

Блѣдная, исхудавшая, съ заплаканными глазами, шла несчастная Любовь Александровна подъ руку съ

— 106 —

Круповымъ; она была въ лихорадкѣ, выраженіе ея
глазъ было страшно. Она знала, куда она шла, и
знала зачѣмъ. Они пришли къ завѣтной лавочкѣ и
сѣли на нее; она плакала, въ рукахъ ея было письмо;
Семенъ Ивановичъ, не находившій даже нравоучи-
тельныхъ замѣчаній, обтиралъ слезу за слезою.

Подошелъ Бельтовъ; все свѣтлое въ лицѣ его
исчезло, въ каждой чертѣ видно было нестерпимое
страданіе; онъ взялъ ея руку. Онъ былъ похожъ на
мертвена.

— Прощайте, сказалъ онъ ей едва внятнымъ го-
лосомъ: я—опять скитаться; но наша встрѣча, но вашъ
образъ сохранится во мнѣ... онъ меня утѣшитъ въ
послѣднюю минуту жизни.

— Навсегда? спросила она.

Онъ молчалъ.

— Боже мой! сказала она и умолкла.—Прощайте,
Вольдемаръ, прибавила она шепотомъ, и потомъ вдругъ,
какъ будто силы ея разомъ удесятерились, она встала
и, сжимая руку его, сказала громко и ясно:—Воль-
демаръ, помните, что вы любимы безпредѣльно... без-
предѣльно любимы, Вольдемаръ!

Она встала, онъ не удерживалъ ея; въ ней достало
духу идти болѣе твердымъ шагомъ, нежели какъ она
пришла.

Онъ смотрѣлъ имъ вслѣдъ, провожалъ до нельзя
мельканіе бѣлаго бурнуса между березками. Она не
имѣла силы обернуться. Вольдемаръ остался. Да не-
ужели, думалъ онъ, я долженъ оставить ее, и навсегда!
Онъ положилъ голову на руку, закрылъ глаза и съ
полчаса сидѣлъ, уничтоженный, задавленный горемъ,
какъ вдругъ кто-то его назвалъ по имени; онъ под-
нялъ голову и едва узналъ общее совѣтничье лицо со-
вѣтника; Бельтовъ сухо поклонился ему.

— Вы, кажется, Владимиръ Петровичъ, приходите
сюда отдаваться мечтаніямъ и размышленіямъ.

— Да, и поэтому люблю быть одинъ.

— Это точно-съ, доложу вамъ, что можетъ быть
пріятѣе для образованнаго человѣка какъ одиноче-
ство, замѣтилъ совѣтникъ; садясь на лавку; а впро-

— 107 —

чемъ, есть и компанія иногда не хуже одиночества. Я сейчас встрѣтил Крупова, Семена Ивановича, онъ такую себѣ подиѣпилъ дамочку. Бельтовъ всталъ въ ту же минуту, какъ совѣтникъ сѣлъ, и хотѣлъ пдти, но онъ его остановилъ послѣдними словами. Насмѣшливый видъ совѣтника очень хорошо показывалъ, съ какою цѣлью онъ это говорилъ. Всего вѣроятнѣе, что онъ и въ садъ попалъ по тайному порученію какой-нибудь Марыи Степановны

— Я знаю даму, съ которой шелъ Круповъ. скажалъ Бельтовъ, задыхаясь отъ ярости.

— Да, какъ чай вамъ не знать, ха, ха, ха! замѣтилъ развязанны совѣтникъ: ужъ вы, молодые люди, знаете всѣхъ хорошенькихъ.

— Вы или сумасшедший, или дуракъ! въ обоихъ случаяхъ, прошайте, сказалъ Бельтовъ и отправились по аллѣ.

— Какъ вы осмѣлились меня такъ назвать! вскричалъ совѣтникъ, покраснѣвши, какъ піонъ, и вскакивая съ лавки.

Бельтовъ остановился.—Что вы хотите отъ меня, спросилъ онъ совѣтника,—стрѣляться съ вами? извольте! какъ ни гадко, я стану; если-жъ нѣтъ, вы меня извините, я имѣю скверную привычку отгонять тростью тѣхъ, которые мнѣ мѣшаютъ гулять.

— Какъ тростью? спросилъ совѣтникъ:—да кто вы такой, что смѣете тростью угрожать?

Во всякомъ другомъ случае, Бельтовъ расхохотался бы отъ всего сердца надъ милымъ совѣтникомъ, но въ эту минуту, когда онъ и безъ него былъ такъ сильно раздраженъ и врядъ ли хорошо помнилъ, что дѣлаетъ, онъ показалъ совѣтнику какъ. Совѣтникъ удивился; Бельтовъ ушелъ.

На другой день утромъ, пока Григорій укладывалъ и хлопоталъ, Бельтовъ ходилъ по комнатѣ; у него въ умѣ и въ груди была какая-то пустота, точно полезни, полусуществованія кануло въ воду, и нѣтъ ея, такъ что-то страшно и больно, какой-то трепетъ—и вдругъ навернутся слезы. Десять разъ Григорій обрашался къ нему съ вопросомъ, и онъ отвѣчалъ:—«все рав-

— 108 —

но», и действительно, въ эту минуту ему было не
только все равно, какое пальто надать на дорогу, а
даже по какой дорогой хать, въ Парижъ или То-
больскъ. Вошел Семенъ Ивановичъ, совсем не такъ,
какъ вчера: на глазахъ его видны были слѣды слезъ,
онъ какъ-то вошел тихо, чистилъ шляпу рукавомъ,
постоялъ у окна, замѣтилъ Григорью, что вага у дор-
меза не хорошо привязана, и вообще былъ не въ своей
тарелкѣ.

— Довольны мною, Семенъ Ивановичъ? сказалъ со
смѣхомъ и со слезами Бельтовъ.

— Я оскорбилъ васъ вчера, ну, что дѣлать, про-
стите меня... если вы такъ уѣдете... И у старика го-
лось замеръ.

— Полноте, полноте, Семенъ Ивановичъ, что вы это?
И Бельтовъ протянулъ ему обѣ руки.

— Вотъ еще что примите отъ меня въ знакъ па-
мяти, я истинно васъ любилъ, и хочу вамъ... и онъ
ему подалъ довольно большой сафьянный портфель,—
хочу вамъ отдать вещь дорогую, очень дорогую мнѣ.
Бельтовъ развернулъ портфель, взглянулъ на старика
и бросился къ нему на шею; старикъ рыдалъ и при-
говаривалъ: «Самому смѣшно, право, изъ ума выживаю.
Экая глупость, подъ старость плаксой сталъ». Бель-
товъ бросился на стулъ и держалъ передъ собою
портфель... Это былъ акварельный портретъ Любови
Александровны.

Круповъ стоялъ передъ нимъ, и чтобъ окончательно
увѣрить Бельтова, что онъ вовсе ничего не чувствуетъ,
дѣлалъ слѣдующіе комментаріи, отирая украдкой сле-
зы: Года два тому назадъ, здѣсь проѣзжалъ англича-
нинъ живописецъ, хорошій живописецъ; онъ больше
масляные портреты дѣлалъ; вотъ губернаторшинъ пор-
третъ, что виситъ въ кабинетѣ, онъ писалъ; я угово-
рилъ Любовь Александровну посидѣть, всего три се-
анса... думала ли она?...

Бельтовъ не слушалъ его, а потому бѣда была не
велика, когда рѣчь Крупова перервалъ хозяинъ трак-
тира, который, запыхавшись, возвѣстилъ пріѣздѣ г. по-
лицей мейстеры.

— 109 —

— Что ему надобно? спросил Бельтовъ.

— Имѣетъ до вашей милости дѣло, отвѣчалъ трак-
тирщикъ.

— Скажи, что я, дома.

Полиціймейстеръ вошелъ, страшно гремя саблею;
вдали сквозь растворенную дверь виднѣлся тоцій ком-
мисаръ и половой, державшій въ страхѣ въ рукахъ
шинель полиціймейстера.

Бельтовъ всталъ и всею фигурою свой выразилъ
вопросъ, такъ что словъ не нужно было. Вопросъ
былъ естественно тотъ, за коимъ діаволомъ.

— Мнѣ очень жаль, Владиміръ Петровичъ, что я
долженъ остановить васъ на нѣсколько минутъ; вы,
кажется, намѣрены отбыть изъ нашего города?

— Да.

— Генералъ васъ проситъ побывать къ нему. Фирсъ
Петровичъ Елканевичъ подалъ на васъ, партикуляр-
нымъ письмомъ, жалобу его превосходительству на
счетъ оскорбленія его чести. Мнѣ очень совѣстно;
согласитесь сами, долгъ службы; сами изволите знать,
мое дѣло—неумытное исполненіе.

— Это чрезвычайно не ко времени. Позвольте васъ спросить, это на долго можетъ меня остановить?

— Это будетъ зависѣть отъ васъ; г. Елканевичъ
человѣкъ благородный: онъ навѣрное дѣла не затя-
нетъ вдаль, если вы, изволите знать, объяснитесь.

— Да какъ тутъ объясняться?

— Охъ, Владиміръ Петровичъ, что мнѣ это съ
тобою дѣлать? ничего право не понимаешь, замѣтилъ
Круповъ:—ну, хотите, я съ г. полиціймейстеромъ буду
посредникомъ, и кончимъ въ четверть часа?

— Очень бы обязали, истинно обязали бы.

— Помилуйте, замѣтилъ полиціймейстеръ: это свя-
щенная обязанность наша, и самая пріятная обязан-
ность, когда можно эдакъ мирнымъ образомъ и къ
общему удовольствію.

Такъ и случилось.

....Черезъ двѣ недѣли по той дорогѣ, по которой
нѣкогда мчалась мимо мельницы коляска, запряженная
четверкой лихихъ лошадей, и которая шла отъ Бѣ-

— 110 —

лаго-Поля на большую дорогу, подымался дорожный
дормезъ; Григорій сидѣлъ на козлахъ и закуриваль
трубку, ямщикъ убѣждаль лошадей идти дружнѣе, и
чтобы ближе поддѣлаться къ ихъ понятіямъ, произно-
силъ однѣ гласныя: о... о... о... у... у... у... а... а... а...
т. д. А по сю сторону рѣки стояла старушка, въ
бѣломъ чепцѣ и бѣломъ капотѣ; опираясь на руку
горничной, она махала платкомъ, тяжелымъ и мокрымъ
отъ слезъ, человѣку, высунувшемуся изъ дормеза, и
онъ махалъ платкомъ; — дорога шла немного вправо;
когда карета заворотила туда, видна была только зад-
няя сторона; но и ее скоро закрыло облакомъ пыли,
и пыль эта разсѣялась и кромѣ дороги ничего не было
видно, а старушка все еще стояла, поднимаясь на ци-
почки и стараясь что-то разглядѣть.

Скучно и пусто сдѣлалось въ Бѣломъ-Полѣ; бы-
вало, все же въ недѣлю разъ другой приѣдетъ Воль-
демаръ; она такъ привыкла слышать издали еще съ
горы бубенчики и выходить къ нему на встрѣчу на
тотъ балконѣ, на которомъ она нѣкогда ждала его,
загорѣлаго отрока съ свѣтлымъ лицомъ. Ее что-то
звало въ NN; тамъ жила женщина, любимая ея сыномъ,
несчастная жертва любви къ нему. И въ самомъ дѣлѣ,
старушка перѣхала туда къ зимѣ. Она застала Лю-
бовь Александровну потухающею, не надежною; Се-
менъ Ивановичъ, сдѣлавшийся вдвое угрюмѣе, качаль
головою, когда его спрашивали объ ней; Дмитрий Яков-
левичъ, задавленный горемъ, молился и пилъ. Софья
Алексѣевна просила позволенія ходить за больной и
дни цѣлые проводила у ея кровати, и что-то высоко-
поэтическое было въ этой группѣ умирающей красо-
ты съ прекрасной страстью, въ этой увядающей жен-
щинѣ со впавшими щеками, съ огромными блестящи-
ми глазами, съ волосами, небрежно падающими на пле-
чи,— когда она, опирая свою голову на неждалую
руку, съ полютверстымъ ртомъ и со слезою на гла-
захъ, внимала безконечнымъ разсказамъ старушки-ма-
тери объ ея сынѣ — объ ихъ Вольдемарѣ, который те
перь такъ далеко отъ нихъ.

Ред.-издатель А. Чудиновъ.

Наталья Э. Троицкая.

Годъ 2 руб.

Полгода 1 р.

Открыта подписка на 1891 г.

*(второй годъ изданія)*

# „Семейная Библіотека“

„Семейная Библіотека“, издаваемая редакціей „Пантеона Литературы“, будетъ выходить и въ 1891 г. ежемѣсячно, сохраняя прежній характеръ изданія и внося въ него тѣ улучшенія, какія окажутся возможными и необходимыми, по указаніямъ опыта.;

Назначеніе „Семейной Библіотеки“— доставить самой небогатой семьѣ возможности, за ничтожную плату, имѣть библіотеку „избранныхъ авторовъ.

Для незнакомыхъ съ нашимъ журналомъ приводимъ содержаніе книжекъ за 1890 г.: Г. П. Данилевскій, Потемкинъ на Дунаѣ, ром.—Ө. М. Толстой, Болѣзни воли, ром.—К. Н. Батлиповъ, Стихотворенія, съ біогр. Л. Н. Майкова.—О. Н. Смирнова, Огонекъ, ром. въ 3 ч.—Е. Сальянова, Законный исходъ, пов.—М. Филипповъ, Историческіе очерки и разсказы.—Сочиненія И. И. Козлова.—Вас. Нарѣжный, Два Ивана или страсть къ тяжбамъ, пов. въ 2 ч.

## ПОДПИСНАЯ ЦѣНА:

на годъ на 1/2 г. на 1 м.

Съ дост. и перес. 2 p. 1 p. 25 к.

Съ перес. за границу 4 p. — —

Выписывающіе журналъ за оба года высылаютъ 4 р., причемъ 12 кн. 1890 г. будутъ высланы имъ немедленно.

Подписка принимается: въ редакціи „Семейной Библиотеки“ въ С.-Петербургѣ, захарьевская ул., д. 25.—Книго-продавцамъ дѣлается уступка въ размѣрѣ 5%.

Первая книга за 1891 годъ выйдетъ 10 декабря ч. будетъ тотчасъ-же разослана подписавшимся.

Редакторъ-издатель А. Чудиновъ.

Открыта подписка на 1891 г.

(ЧЕТВЕРТЫЙ ГОДЪ ИЗДАНІЯ)

# „Пантеонъ Литературы“

Трехмѣсячный историко-литературный журналъ.

Въ предстоящемъ году, „Пантеонъ Литературы“ будетъ издаваться по прежней программѣ и при участіи прежнихъ сотрудниковъ. Желаніе помѣщать статьи, по возможности, цѣликомъ, а не частями, побудило редакцію измѣнить сроки выхода журнала, превративъ его изъ ежемѣсячнаго въ трех-мѣсячный, съ соотвѣствующимъ измѣніемъ подписной платы. Въ 1891 г. „Пантеонъ Литературы“ будетъ выходить томами: 1-го марта, 1-го юня, 1-го сентября и 1-го декабря.

Изъ произведеній, помѣщенныхъ въ „Пантеонъ Литературы“ за прежніе года, два перевода: „Калевала“—Л. П. Бѣльскаго и „Нибелунги“—М. И. Кудряшева Академіей наукъ удостоены Пушкинской преміи.

Въ числѣ произведеній, предназначенныхъ къ помѣщенію въ ближайшихъ томахъ журнала, назовемъ слѣдующія: 1) Сочпненія В. П. Боткина, т. 2-й.—2) Л. Н. Майкова, Матеріалы для біографіи В. Н. Майкова.—3) В. Я. Стоюнина, Историко-литературные этюды.—4) Письма темныхъ людей, пер. А. И. Кирпичникова.—5) Монтэнь, Опыты, пер. В. П. Глѣбовой.—6) М. Гюйо, Искусство съ соціальной точки зрения.—7) Геннекенъ, Теорія научной критики.—8) Шериданъ, Избранныя комедіи.—9) Чосеръ, Кентерберійскіе разсказы, пер. М. И. Кудряшева.—10) Аріосто, Невстовый Роландъ, пер. С. Ф. Уварова.—11) А. Эберть, Всеобщая исторія средневѣковой литературы на западѣ, пер. А. Чудинова.

## ПОДПИСНАЯ ЦѣНА:

Съ дост. и перес. 6 р. 3 р. 1 р. 50 к.
Съ перес. заграницу 8 р. — —

Выписывающіе „Пантеонъ Литературы“ за предыдущіе годы уплачиваютъ: за всѣ 4 года—25 р., за 3 года—20 р., 2 года—15 р.—Разсрочка платежа по соглашенію.

Подписка принимается: въ редакціи „Пантеона Литературы“ въ С.-Петербургѣ, захарьевская ул., д. 25.—Книго-прсдавцамъ дѣлается уступка въ размѣрѣ 5%.

„СЕМЕЙНАЯ БИБЛЮТЕКА“, ежемесячный журналъ, издается
по слѣдующей программѣ:

I. Избранные романы, повѣсти, разсказы, стихотворенія
и драматическія произведенія, оригинальные и переводные.

II. Популярныя сочиненія по исторіи, біографія, мему-
ары, путешествія.

Подписная цѣна съ доставкой и пересылкой: за годъ 2 руб.,
полгода 1 р., 1 мѣс. 25 коп. За границу 4 руб.

Выписывающіе за два года платятъ 4 руб.

Подписка принимается: въ редакціи журнала. „С. Б.“
въ С.-Петербургѣ, Захарьевская, д. № 25.

Въ редакціи журнала продаются отдѣльные томики „Семейной Библіотеки“ по 25 к. за экз.

№ 1. Г. И. Данилевскій. Потемкинъ на Дунѣ, историч. ром.

№ 2. О. М. Толстой. Болѣзни воли, романъ. Часть І.

№ 3. „ Болѣзни воли, романъ. Часть II.

№ 4. К. Н. Батюшковъ. Стихотворенія, съ характеристи-
кою А. Н. Майкова (изд. распродано и пмѣется только для
подписчиковъ):

№ 5. С. С. Смирнова. Огонекъ, ром. Часть І.

№ 6. „ Огонекъ, ром. Часть II.

№ 7. „ Огонекъ, ром. Часть III.

№ 8. Ел. Саяннова. Законный исходъ, повѣсть въ двухъ
частяхъ.

№ 9. М. А. Филипповъ. Исторические очерки и разсказы.

№ 10 и 11. Васильй Парѣжный. Два Ивана или страсть къ
тяжбамъ. Повѣсть въ 2-хъ частяхъ.

№ 12. Ив. Ив. Козловъ. Стихотворенія, ч. І.

№ 13. Искандеръ. Кто виноватъ?

Книгопродавцы пользуются обычной уступкой.

Тамъ же продаются слѣдующія изданія:

И. Бомарше. Трилогія, съ характеристикой поэта, составл.
А. Н. Веселовскимъ. Перев. А. Н. Чудинова. Цѣна 2 р. 50 к.

А. Шамиссе. Чудесная исторія Петра Шлемиля. Перев. А.
Цѣна 50 коп.

М. Гюйо. Задачи современной эстетики. Пер. А. Н. Чу-
дипова. Цѣна 1 руб.

Подписчики „Семейной Библіотеки“, Health-Effects за
этими изданіями въ редакцію, пользуются уступкой 20%
или безплатной пересылкой. Ред.-издат. А. Чудиновъ.

Дозволено цензурою. С.-Петербургъ, 7 декабря 1887 г.

Типографія А. Мучникова, Литейный проспектъ, д. № 30.

Годъ 2 р.

Полгода 1 р.

ОТКРЫТА ПОДПИСКА НА 1891 Г.

(ВТОРОЙ ГОДЪ ИЗДАНІЯ)

Семейная Библіотека

Въ конторѣ журнала продаются отдѣльные томики «Семейной Библіотеки» по 25 к. за экз.

№ 1. Г. П. Данилевскій. Потемкинъ на Дунаѣ, истор. ром.

№ 2. Θ. Μ. Толстой. Болѣзни воли, романъ. Часть І.

№ 3. Болѣзни воли, романъ. Часть II.

№ 4. К. П. Батюшковъ. Стихотворенія, съ характеристикою А. П. Майкова (изд. распродано и имѣется только для подписчиковъ).

№ 5. С. С. Смирнова. Огонекъ, ром. Часть I.

№ 6. » Огонекъ, ром. Часть II.

№ 7. Огонекъ, ром. Часть III.

№ 8. Ел. Сальянова. Законный исходъ, повѣсть въ двухъ частяхъ.

№ 9. М. А. Филипповъ. Историческіе очерки и разсказы.

№ 10 и 11. Василій Нарѣжный. Два Ивана или страсть къ тяжбамъ. Повѣсть въ 2-хъ частяхъ.

Тамъ же продаются слѣдующія издания:

П. Бомарше. Трилогія, съ характеристикой поэта, составл.

А. Шамгисо. Чудесная исторія Петра Шлемиля. Перев. А. Цѣна 50 коп.

М. Гюйо. Задачи современной эстетики. Пер. А. Н. Чудинова. Цѣна 1 руб.

Подписчики «Семейной Библіотеки», which are usually sold at these prices: за этими изданиями въ редакцію, пользуются уступкой 20% или безплатной пересылкой.

Ред.-издатель А. Чудиновъ.

Издатель Θ. Троаннеръ.

Открыта подписка на 1891 г.

(ЧЕТВЕРТЫЙ ГОДЪ ИЗДАНІЯ)

ПАНТЕОНЪ ЛИТЕРАТУРЫ

Въ предстоящемъ году, «Пантеонъ Литературы» будетъ издаваться по прежней программѣ и при участіи прежнихъ сотрудниковъ. Келаніе помѣщать статьи, по возможности, цѣликомъ, а пе частями, побудило редакцію измѣнить сроки выхода журнала, превративъ его изъ ежемѣсячнаго въ трех-мѣсячный, съ соотвѣтствующимъ измѣненіемъ подппсной пла- ты. Въ 1891 г. «Пантеонъ Литературы» будетъ выходить томамъ: 1-го марта, 1-го іюня, 1-го сентября и 1-го декабря.

Пзъ произведеній. помѣщенныхъ въ «Пантеонъ Литера- туры» за прежніе года, два перевода; «Калевала»—Л. П. Бѣль- скаго и «Нибелунги»—М. И. Кудряшева Академіей наукъ удо- стоены Пушкинской преміи.

Въ числѣ произведеній, предпазченныхъ къ помѣщенію въ ближайшихъ томахъ журнала, назвовемъ слѣдующія: 1) Со- чиненія В. П. Боткина. т. 2-й.—2) Л. Н. Майкова, Матеріалы для біографіи В. Н. Майкова.—3) В. Л. Стоюнина, Историко- литературные этюды.—4) Письма темныхъ людей, пер. А. И. Кирпичникова.—5) Монтънь, Опыты, пер. В. П. Глѣбовой.— 6) М. Гюйо, Искусство съ соціальной точки зрения.—7) Ген- некенъ, Теорія научной критики.—8) Шериданъ, Избранныя комедіи.—9) Чосеръ. Кентерберійскіе рассказы, пер. М. И. Кудряшева.—10) Аріосто, Невстовый Роландъ, пер. С. Ф. Ува- рова.—11) А. Эбертъ. Всеобщая исторія средневѣковой лите- ратуры на западѣ, пер. А. Чудинова.

ПОДПИСНАЯ ЦВНА:

<table><thead><tr><th></th><th>на годъ</th><th>на 1/2 г.</th><th>на 1/4 г.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Съ доставкой и пересылкой</td><td>6 р.</td><td>3 р.</td><td>1 р. 50 к</td></tr><tr><td>Съ пересылкой заграницу</td><td>8 »</td><td>—</td><td>—</td></tr></tbody></table>

Выписывающіе «Пантеонъ Литературы» за предыдущіе годы уплачиваютъ: на всѣ четыре года—25 р., за 3 года— 20 р., 2 года—15 р.—Разсрочка платежа по соглашенію.

Подписка принимается: въ конторѣ редакціи «Пантеона Литературы» въ С.-Петербургѣ, Николаевская ул., д. 16.— Книгопродавцамъ дѣлается уступка въ размѣрѣ 50%.

Ред-издатель А. Чудиновъ.

Издатель О. Трозинеръ.

ОТКРЫТА НОДНИСКА

1891 Г.

НА

1891 Г.

емсьчный толстый журналь литературы, науки, искусствъ и общественной жизни (съ рисунками и картинами)

„КОЛОСЬЯ“

ГОДЪ ИЗД. VIII.

Съ доставкой и перес. за годъ 8 р. за полгода 4 р. за 3 м. 2 р.
Съ пересылк. заграницу — 11 » — 6 › — 4 «

РЕДАКЦІЯ: С — Петербургъ. Николаевская ул., д. № 16.

ВЪ ПОРТФЕЛЪ РЕДАКЦІИ на 1891 годъ
имѣются слѣдующія произведенія:

ОШИБКИ И ИСКУПЛЕНІЕ, большой оригинальный
романъ изъ соврем. жизни русскаго общ., А. Каренина.—
ПРОЛОГЪ ПИКАНТНАГО РОМАНА, М. Н. Альбова. —
СО СТУПЕНЬКИ НА СТУПЕНЬКУ, повѣсть изъ Москов-
ской жизни послѣднихъ дней, В. Попова.—ЧЛЕНЪ РЖОН-
ДА НАРОДОВАГО, повѣсть изъ послѣдняго польскаго возв.
станія 1863 г., С. Латвина.—ВАСЬКА ПАЛЕНЫЙ, боль-
шой разсказъ изъ жизни горнорабочихъ на Уралѣ, И.
Свят-го.—СОПЕРНИЦЫ, историческій романъ изъ вре-
менъ Екатерины 11, по неизданнымъ запискамъ Кн. Е. Р.
Дашковой, Кн. Н. В. К—а—ТРИ ДОРОГИ, повѣсть изъ
военного быта, М. Р.—СТАРЫЕ СЧЕТЫ, разсказъ изъ
еврейской жизни Шкляревскаго.—НЕЖДАННАЯ ДОЛЯ,
повѣсть изъ русской провинціальной жизни, В. П. Берези-
на.—ХРИСТІАНСКІЙ РЫЦАРЬ, большой историческій
романъ Т. Ежа.—ЗАГУБЛЕННАЯ, романъ изъ жизни
петербург. большаго свѣта Гр. Е. Р — цъ — ДЕНЬГИ
(L'ARGENT), послѣдній романъ Э Зола.—ДУША, послѣд-
ній романъ Ж. Онъ. МАРИЯ-АННА, историч. разсказъ
Захеръ-Мазоха, и мн. др. повѣстей, разсказовъ, драматиче-
скихъ произв. и научныхъ статей.

Кромѣ того, гг. годовые подписчики получать полное
сочиненіе сочиненій М. Ю. НЕРМОНТОВА, съ портретомъ,
біографіей, авторографомъ и примѣчаніями, подъ ред. извѣстн.
бюліографа Д. П. Сильчевскаго.

Дозволено ценизурою. С.—Петербургъ, 4 февраля 1891 г.

Паровая типография Муллеръ и Богельманъ. Невскій пр., 148.