— 70 —

гости; слово «гости» начинало дѣлаться мнѣ противнымъ... Такія мысли бродили у меня въ головѣ, и я печально сидѣлъ рядомъ съ сестрицей, прижавшись въ уголъ кареты. Отецъ также былъ печаленъ; ему такъ же, какъ и мнѣ, жалко было покинуть Багрово, и еще болѣе грустно ему было разстаться съ матерью, моей бабушкой, которая очень хизнула въ послѣднее время, какъ всѣ замѣчали, и которую онъ очень горячо любилъ. Но моя мать была довольна, что уѣхала изъ Багрова; она не любила его и всегда говорила, что всѣ ея болѣзни происходить отъ низкаго и сыраго мѣстоположенія этой деревни. Послѣ довольно долгаго молчанія, мать обратилась ко мнѣ и сказала: «Что ты забился въ уголъ, Сережа? Ничего не говоришь и въ окошко не смотришь?» Я отвѣчалъ, что мнѣ жалко Багрова,— и высказалъ все, что у меня было на душѣ. Мать старалась меня увѣрить, что Чурасово гораздо лучше Багрова, что тамъ сухой и здоровый воздухъ, что хотя нѣтъ гнилаго пруда, но за то множество чудесныхъ родниковъ, которые бьютъ изъ горы и бѣгутъ по камешкамъ; что въ Чурасовѣ такой садъ, что его въ три дня не исходишь, что въ немъ нѣсколько тысяч яблонь, покрытыхъ спѣшными румяными яблоками, что какія тамъ оранжереи, персиви, груши, какое множество цвѣтовъ, отъ которыхъ прекрасно пахнетъ, и что, наконецъ, тамъ есть еще много книгъ, которыхъ я не читалъ. Все это мать говорила съ жаромъ и съ увемъ, и все это въ то же время было совершенно справедливо. И я не могъ сказать противъ ея похвалъ ни одного слова; мой умъ былъ совершенно побѣжденъ, но сердце не соглашалось, и когда мать спросила меня: «Не правда ли, что въ Чурасовѣ будетъ лучше?» — я ту-жь минуту отвѣчалъ, что люблю больше Багрово, и что тамъ веселѣе. Мать улюнулась и сказала: «Ты еще малъ, и ничего кромѣ Багрова не видывалъ, а когда поживешь лѣтомъ въ Чурасовѣ, такъ заговоришь другое.» Я отвѣчалъ, что всегда буду то же говорить. «Ты еще глупъ», возразила мнѣ мать съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ. Мнѣ стало еще грустнѣе. Подъ вѣяніемъ такихъ-то мыслей и чувствъ продолжалась наша дорога.

Хотя я уже здилъ одинъ разъ въ Чурасово, но мѣстность всего пути была мнѣ совершенно неизвѣстна. Во-первыхъ потому, что тогда стояла зима, а зимой подъ сугро-

— 120 —

объясненіемъ и повторить мое замѣчаніе Евсеічу въ присут-
ствіи Параши, и онъ сказалъ мнѣ: «Да, видно надоѣли.
Больно часто сталиѣздить.» Параша прибавила: «Другихъ
гостей здѣсь не боятся, а васъ опасаются, чтобы вы Пра-
сковѣ Ивановѣ чего-нибудь не пересказали.» Я внутренно
убѣдился, что это совершенно справедливо, и что мать не
хотѣла сказать мнѣ правды.

Миницкіе не замедлили пріѣхать и привезти съ собою
двухъ старшихъ дочерей. Мы съ сестрицей любили ихъ, очень
нимъ обрадовались, и у насъ опять составились и прежнія
игры, и прежнія чтенія. Съ утра до вечера мы были нераз-
лучны съ сестрой, потому что всѣ комнатныя наши занятія
и забавы были у насъ общія.

Что касается до вреднаго вліянія чурасовской лакейской
и дѣвичей, то мать могла быть на этотъ счетъ совершенно
снокойна: всѣ какъ будто сговорились избѣгать насъ и ничего
при насъ не говорить. Даже Иванушка буфетчикъ пересталъ
при насъ подходить къ Евсеічу и болтать съ нимъ, какъ
бывало прежде, и Евсеічъ, добродушно смѣясь, однажды ска-
залъ мнѣ: «Вотъ такъ-то лучше! Стали насъ побаиваться!»

Прасковья Ивановна вскорѣ совершенно выздоровѣла отъ
небольшой простуды. Рождество Христово было у ней храмо-
вой праздникъ въ ея новой, самою ею выстроенной церкви,
и она праздновала этотъ день со всевозможною деревенскою
пышностью. Гостей наѣхало столько, что въ обоихъ флиге-
ляхъ негдѣ было помѣщаться; пѣкоторые мелкопомѣстные и
безсемейные сосѣди жили даже по крестьянскимъ избамъ. Всѣ
говорили, что никогда не бывало такого съѣзда. какъ въ
этотъ годъ. Я этого не утверждаю, но знаю, что въ этотъ
разъ еще болѣе надоѣли мнѣ гости. Отца съ матерью я почти
не видѣлъ, и только дружба съ милой моей сестрицей, выро-
ставшая не по днямъ, а по часамъ, утѣшала меня въ этомъ
скучномъ и какъ-то тяжеломъ для насъ Чурасовѣ. Сестра
становилась уже монмъ настоящимъ другомъ, съ которымъ
могъ я дѣлиться всѣми монми дѣтскими чувствами и мыслями.
Такъ прошелъ декабрь и наступилъ новый годъ, который я
встрѣтилъ съ какимъ-то особеннымъ чувствомъ и ожиданіемъ.
Вдругъ, на другой день мать говорилъ мнѣ: «Сережа, хочешь
ѣхать со мной въ Казань? Мы Єдемъ туда съ отцомъ на двѣ

— 141 —

скаго, все отъ слова-до-слова, никакой крохи не скрываючи,
и возвеселился честной купецъ ея житью богатому, царскому,
королевскому, и дивился, какъ она привыкла смотрѣть на
своево хозяина страшнаго и не боится звѣря лѣснаго, чуда
морскаго; самъ онъ, объ немъ вспоминаючи, дрожкой-дро-
жалъ. Сестрамъ же старшіимъ, слушая про богатства не-
смѣтныя меньшой сестры и про власть ея царскую падъ
своимъ господиномъ, словно надъ рабомъ своимъ, инда за-
вистно стало. День проходитъ какъ единый часъ, другой
день проходить какъ минуточка, а на третій день стали уго-
варивать меньшую сестру сѣстры старшія, чтобы не вороча-
лась она къ звѣрю лѣсному, чуду морскому. «Пусть де око-
лѣеть, туда и дорога ему....» И прогнѣвалась на сестеръ
старшіихъ дорогая гостья, меньшая сестра, и сказала имъ
таковы слова: «Если я моему господину доброму и ласко-
вому за всѣ его милости и любовь горячую, несказанную,
заплачу его смертью лютою, то не буду стоить того, чтобы
мнѣ на бѣломъ свѣтѣ жить, и стойтъ меня тогда отдать
дикимъ звѣрямъ на растерзаніе.» И отецъ ея, честной
купецъ, похвалилъ ее за такія рѣчи хорошія, и было поло-
жено, чтобы до срока ровно за часъ воротилась къ звѣрю
лѣсному, чуду морскому, дочь хорошая, пригожая, меньшая,
любимая. Сестрамъ то въ досаду было, и задумали онѣ дѣло
хитрое, дѣло хитрое и недоброе: взяли онѣ, да всѣ часы
въ домѣ цѣлымъ часомъ назадъ поставили, и не вѣдалъ
того честной купецъ и вся его прислуга вѣрная, челять
дворовая. И когда пришелъ настоящій часъ, стало у моло-
дой купеческой дочери, красавицы писаной, сердце болѣть
и щемить, ровно стало что-нибудь подмывать ее, и смо-
трить она то-и-дѣло на часы отцовскіе, аглицкіе, нѣмец-
кіе,— а все рано ей пускаться въ дальній путь; а сѣстры съ
ней разговариваютъ, о томъ, о семъ разспрашиваютъ, поза-
держиваютъ; однако сердце ея не вытерпѣло; простилась
дочь меньшая, любимая, красавица писаная, со честнымъ куп-
цомъ, батюшкой родимымъ, приняла отъ него благословеніе
родительское, простилась съ сѣстрами старшими, любезными,
со прислугою вѣрною, челядью дворовою, и, не дождавшись
единой минуточки до часа урочнаго, надѣла золотъ-перстень
на правый мизинецъ—и очутилась во дворцѣ бѣлокаменномъ,

— 184 —

ровью, или потому, что они стануть тосковать, разставшись
съ семействомъ, — дѣло песлыханное: въ первомъ случае,
это значитъ признаться въ плохомъ сосiolніи врачебныхъ по-
собій и присмотра за больными, а въ послѣднемъ это просто
смѣшно; какой же мальчикъ, особенно избалованный, при-
выкшій только заниматься дѣтскими играми, не будетъ тоско-
вать, когда его отдадутъ въ училище? — Камашевъ сейчасъ
присоединился къ директору и поддержалъ его слова мно-
гими, весьма разсудительными и въ то же время язвительными
рѣчами. Онъ упомянулъ о предныхъ слѣдствіяхъ женскаго
воспитанія, материнскаго баловства и дурныхъ примѣровъ не-
уваженіл, ненокорности, дерзости и неблагодарности. Въ за-
ключеніе онъ сказалъ, что правительство не за тѣмъ тратить
деньги на жалованье чиновникамъ и учителямъ и на содер-
жаніе казенныхъ воспитанниковъ, чтобъ увольнять ихъ до
окончанія полнаго курса ученья, и слѣдовательно не восполь-
зоваться ихъ службою по ученой части; что начальство гим-
назіи особенно должно дорожить такимъ мальчикомъ, который
по отличнымъ способностямъ и поведенію объщаетъ со вре-
менемъ быть хорошимъ учителемъ. — Мать мою взорвала такая
іезуитская двуличность; она забыла предостереженіе Бениса
и весьма горячо и неосторожно высказала свое удивленіе,
«что г. Камашевъ хвалить ея сына, тогда какъ, съ самаго
его вступленія, онъ постоянно преслѣдовалъ бѣднаго мальчика
всякими пустыми придирками, незаслуженными выговорами и
насмѣшками, надавалъ ему разныхъ обидныхъ прозвищъ:
плажсы, матушкина сынка и проч., которые, разумѣется,
новторялись всѣми учениками; что такое несправедливое го-
неніе г. главнаго надзирателя было единственною причиною,
почему обыкновенная тоска дитятіи, разлученнаго съ семей-
ствомъ, превратилась въ болѣзнь, которал угрожаетъ печаль-
ными послѣдствіями; что она признаетъ г. главнаго надзира-
теля личнымъ своимъ врагомъ, который присвоиваетъ себѣ
власть, ему не принадлежащую, который хотелъ вынать ее
изъ больницы, не смотря на позволеніе директора, и что
г. Камашевъ, какъ человѣкъ пристрастный, не можетъ быть
судьей въ этомъ дѣлѣ». Директоръ былъ нѣсколько озадаченъ;
но обозначившійся главный надзиратель возразилъ ей, «что она
сама, по своей безрасудной горячности, портить все дѣло;

— 205 —

щень на короткое время. Это первое удачное начало сдѣлало меня окончательно горячимъ рыбакомъ. Язя надѣли на пру- тикъ, и я принесъ его къ отцу, который и самъ иногда лю- билъ удить. Тогда еще не было у насъ обыкновенія взвѣши- вать крупную рыбу, но мнѣ кажется, что я и послѣ никогда не выуживалъ язя такой величины и что въ немъ было по крайней мѣрѣ семь фунтовъ.

Отецъ бралъ меня иногда на охоту съ ружьемъ, на ко- торую впрочемъ онъ ѣзжалъ очень рѣдко. Я сильно ей сочув- ствовалъ, и такія поѣздки были для меня праздниками, хотя участіе мое въ охотѣ ограничивалось тогда исправленіемъ должности легавой собаки, то-есть, я обѣгалъ за убитой птицей и подавалъ ее отцу. Ружья мнѣ и въ руки не давали. Года черезъ три однако, во время лѣтней вакаціи, о чемъ я раз- скажу въ своемъ мѣстѣ, первый ружейный выстрѣлъ рѣшить мою судьбу: всѣ другія охоты, даже удочка, потеряли въ гла- захъ моихъ свою прелесть, и я сдѣлался страстнымъ ружей- нымъ охотникомъ на всю жизнью.

Когда болѣзнь моя прошла совсемъ, августъ мѣсяцъ былъ уже въ исходѣ; язи и головли давно перестали брать; но я успѣлъ выудить ихъ нѣ сколько штукъ замѣчательной вели- чины и, разумѣется, упустилъ вдвоем болѣе. Зато уженье плотвы и особенно окуней находилось еще въ сильномъ раз- гарѣ. Впрочемъ, я тогда очень развлекался ястребами; прош- логодними еще въ июѣ начали травить перепелокъ; моло- дыхъ гнѣздарей также давно уже выносили, и травля шла очень удачно. Старые ястреба были у Никанора Танайченка и у Ивана Мазана, а молодые у Өедора и у моего дядьки Евсеича. У меня также былъ свой собственный маленькій ястребъ, чегликъ, выношенный очень хорошо, которымъ я травилъ воробьевъ и разныхъ птичекъ. Я нерѣдко ѣзжалъ въ поле, на длинныхъ дрогахъ, съ кѣмъ нибудь изъ назван- ныхъ мною охотниковъ, всего чаще съ Евсеичемъ, и очень любилъ смотрѣть, какъ травили жирныхъ осеннихъ перепе- локъ и дергуновъ. Такъ прошло лѣто и начало осени, полныя разныхъ деревенскихъ удовольствій, въ число которыхъ также можно поставить поѣздки за ягодами, а потомъ за грибами *).

*) Я не воображалъ тогда, что грибы будутъ однимъ изъ самыхъ посто- янныхъ моихъ удовольствій на старости лѣть. Въ благодарность за то, у меня

— 219 —

ни съ чѣмъ не разлучаться, который оставался дома и могъ теперь съ своей удочкой сѣсть гдѣ-нибудь на плотинѣ и подъ густой тѣнью ольхи удить беззаботно окуней и плотву! Онъ оставался полнымъ спокойнымъ хозяиномъ широкаго пруда, на этотъ годъ не заросшаго камышами и трӑвами, потому что былъ съ весны долго спущенъ. Фыркали и горячились застоявшіеся кони; но сильныя привычные руки кучера оставивали ихъ и долго заставляли идти шагомъ. Въ каретѣ всѣ казались печальны и молчали. Я высунулся изъ окна и глядѣлъ на милое Авсаково до тѣхъ поръ, пока оно не скрылось изъ глазъ, и тихія слезы катились по моимъ щекамъ.

— 219 —

— 226 —

июня 1802-го года; въ продолженіи юня происходили экзамены, окончившіеся совершеннымъ торжествомъ для моего дѣтскаго самолюбія; я былъ переведенъ во всѣ средніе классы. Въ первыхъ числахъ юля, на актѣ, я получилъ книжку съ золотою надписью: «за прилежаніе и успѣхи» и еще похвальный листъ.

За мной давно уже пріѣхала простал кибитка и тройка лошадей съ кучеромъ, и въ день гимназическаго акта, послѣ обѣда, мы съ Евсеичемъ отправились въ наше любимое дорогое Аксаково. Мы ѣхали по той же самой дорогѣ, по которой два года тому назадъ везла меня мать, вырвавъ изъ каверпныхъ воспитанниковъ гимназіи, и останавливались даже на тѣхъ же кормежкахъ и ночевкахъ. Скоро дыханье природы проникло въ мое существо и выгнало изъ головы моей гимназію, товарищей, учителей, книги и уроки. Послѣ временного, какъ будто, забвенія или охлажденія, еще горячѣе и уже сознательнѣе полюбилъ я красоты Божьяго міра... Дома вси семья встрѣтила меня съ нѣжною любовью, а радости матери моей— и описать нельзя! Какъ выросла и похорошѣла въ одинъ годъ моя любимая сестрица и какъ обрадовалась мнѣ! Сколько разспросовъ, сколько разсказовъ! Между прочимъ я узналъ отъ нея, что моя мать сначала такъ по мнѣ тосковала, что даже была больна, и мнѣ сдѣлалось какъ-то больно, что я грустилъ въ разлукѣ съ ней менѣе, чѣмъ прежде.

Всѣ дни вакаціи, которые провелъ я тогда въ Аксаковѣ, с.лились въ моей памяти въ одинъ прекрасный, радостный день! Я никакъ не могу разсказать, если бы и хотѣлъ, чтò я дѣлалъ въ эти счастливые дни! Знаю только, что я наслаждался отъ утра до вечера. Всего чаще мелькаетъ въ этомъ роѣ удовольствій удочка, купанье и лстребъ. Мать засгавила меня разсказать весь годъ моей гимназической жизни со всѣми мельчайшими подробностями, и въ продолженіи разсказачасто говорила моему отцу: «Впдишь ли, Тимоѣей Степанычъ, я не ошибась въ Григоріѣ Иванычѣ. Онъ далекъ отъ Ивана Ипатыча, какъ небо отъ земли. Вотъ кому желала бы я отдать на воспитаніе Сережу, и я буду стараться о томъ изъ всѣхъ силъ.» Разсказы Евсеича еще болѣе утвердили ее въ этомъ намѣреніи, важность котораго я уже понималъ и самъ желалъ его исполненія. Всего болѣе плѣняли мою мать стро-

— 278 —

Панаевъ читалъ ее также неудачно. Пользуясь правомъ директора, я не позволилъ никому, кромѣ играющихъ актеровъ, присутствовать на этой репетиціи; но въ самое то время, когда Александръ Панаевъ, въ роли генерала, велъ со мною сцену, я замѣтилъ, что двери отворились, и Балясниковъ, сопровождаемый Кузминскимъ, Кинтеромъ, Зыковымъ и другими, вошелъ съ насмѣшливымъ п наглымъ видомъ и сталъ передъ самою сценою. Едва я успѣлъ застрѣлить Панаева, какъ всѣ мои товарищи-актеры окружили меня и рѣшительно требовали, чтобы я передалъ роль генерала именно Балясникову. Панаевъ поблѣднѣлъ. Движимый горячею дружбою и оскорбленный въ моемъ директорскомъ достоинствѣ, я грозно отвѣчалъ: «что этого никогда не будетъ и что они вмѣшиваются не въ свое дѣло, и что если они не хотятъ меня служаться, то я отказываюсь отъ роли Мейнау и не хочу участвовать въ театрѣ». Я думалъ поразить всѣхъ последними словами. Голова моя была сильно вскружена отъ похвалъ и высокаго о себѣ мнѣнія, и я считалъ, что театръ безъ меня невозможень; но противники мои только того и ждали. Балясниковъ выступилъ впередъ и произнесъ дерзкую рѣчь, въ которой между прочимъ сказалъ, что я зазнался, считаю себя великимъ актеромъ, употребляю во зло право директора и изъ дружбы къ Александру Панаеву, который играетъ гадко, жертвую спектаклемъ и всѣми актерами. «Наші похвалы далі тебе славу, прибавилъ онъ,— мы же ее у тебя и отнимемъ, и увѣримъ всѣхъ, что ты дрянной актеръ: мы лишаемъ тебя директорства и исключаемъ изъ числа актеровъ». Всѣ единогласно подтвердили его слова. Хотя я ожидалъ возстанія противъ моей власти, но не предвидѣлъ такого удара. Собравъ все присутствіе духа, съ геройскою твердостію я взялъ моего друга Александра за руку и, не сказавъ ни слова, вышелъ изъ комнаты. Воротясь домой, ошеломленный моимъ падежіемъ, чувствуя свою неправость, я утѣшалъ себя мыслію, что пожертвовалъ моимъ самолюбіемъ и страстью къ театру — спокойствію друга. Я думалъ, что піеса безъ меня не можетъ идти и что ненавистный его соперникъ не явится въ блестящихъ эполетахъ и не похититъ сердца красавицы. Но казково было пораженіе для меня и Панаева, когда, пріѣхавъ на другой день въ университетъ, мы узнали, что еще вчера

ДБТСКИЕ ГОДЫ БАГРОВА-ВНУКА.

Чурасово.

Ы рано выкормили лошадей въ сюбодѣ упразднен-
наго городка «Тагая» и еще засвѣтло пріѣхали въ
знаменитое тогда село Чурасово. Уже подъезжая къ
нему, я увидѣлъ, что это совсемъ другое, совсемъ не то,
что видѣлъ я прежде. Двѣ каменныя церкви съ зелеными ку-
полами, одна поменьше, а другая большая, еще новая и не
освященная, красныя крыши господскаго огромнаго дома,
флигелей и всѣхъ надворныхъ строеній, съ какими-то коло-
коженками, бросились мнѣ въ глаза и удивили меня. Когда мы
подъѣхали къ парадному крыльцу съ навѣсомъ, слуги, цѣюю
толпой, одѣтые какъ госнода, выбѣжали къ намъ навстрѣчу,
высадили насъ изъ кніптокъ и подъ руки ввели въ лакейскую,
гдѣ мы узнали, что у Прасковьи Ивановны, по обыкновенію,
много гостей, и что госнода недавно откушали. Едва мать
и отецъ успѣли снять съ себя дорожныя шубы, какъ въ
запѣ раздался свѣжій и громкій голосъ: «Да гдѣ же опи?
давайте ихъ сюда!» Двери изъ залы растворились, мы во-
шили, и я увидѣлъ высокаго роста женщину, въ волосахъ
съ просѣдью, которая съ живостью протянула руки па-
встрѣчу моей матери и сказала: «Насілу я дождалась тебя!»
Мать послѣ мнѣ говорила, что Прасковья Ивановна такъ
дружески, съ такимъ чувствомъ ее обняла, что она въ ту
же минуту всею душой полюбила нашу общую благодѣ-
тельницу и безъ памяти обрадовалась, что можетъ со-

АКСАКОВЪ, 2.

1

— 2 —

Пласить благодарность съ сердечною любовью. Прасковы
Ивановна долго обнимала и цѣловала мою, прослезившуюся
отъ внутренняго чувства, мать; ласкала ее, охорашивала,
подвела даже къ окну, чтобы лучше разсмотрѣть. Мой
отецъ, желая поздороваться съ теткой, хотѣлъ-было поцѣ-
ловать ея руку, говоря: «здравствуйте, тетушка!» но Пра-
сковыя Ивановна не дала руки. «Я тебя давно знаю, про-
говорила она какъ-то рѣзко, успѣемъ поздороваться, а вотъ
дай мнѣ хорошенько разглядѣть твою жену!» Наконецъ,
она сказала: «Ну, кажется, мы другъ друга полюбимъ!» и
обратилась къ моему отцу, обняла его очень весело и что-
то шепнула ему на-ухо. Мы съ сестрицей давно стояли
передъ новою бабушкой, устремивъ на нее свои глаза.
обидая съ какимъ-то безпокойствомъ ея виняманія и при-
вѣта. Пришла и наша очередь. «А, это наши Багровы,
продолжала она также весело. Я не охотница цѣловать
ребятишекъ. Ну, да покажите ихъ мнѣ сюда къ свѣту»
(на дворѣ начинало уже смеркаться). Насъ съ сестрицей
поставили у окошка на стулья, а маленькаго братца под-
песла на рукахъ кормилица. Прасковыя Ивановна поглядѣла
на насъ внимательно, сдвинувъ немного свои густыя бро-
ви, и сказала: «Правду писалъ покойный брать Степанъ.
Михайловичъ: Сережа похожъ на дядю Григорья Петро-
вича; дѣвочка какая-то замухрышка, а маленький сынъз
какой-то чернушка.» Она громко засмѣялась, взяла за ру-
ку мою мать и повела въ гостиную; въ дверяхъ стояло
много гостей, и тутъ начались рекомендаціи, обниманья и
цѣлованья. Я получилъ-было непріятное впечатленіе отъ
словъ, что моя милая сестрица замухрышка, а братецъ
чернушка, но взглянувъ на залу, я поражень былъ ея вели-
колѣпіемъ: стѣны были расписаны яркими красками, на
нихъ изображались незнакомые мпѣ лѣса, цвѣты и плюды,
непозвѣстныя мнѣ птицы, звѣри и люди; на потолкѣ впѣш
двѣ большія хрустальныя люстры, которые показались мнѣ
составленными изъ алмазовъ и бриллиантовъ, о которыхъ
начитался я въ «Шехеразадѣ»; къ стѣнамъ во многихъ мѣ-
стахъ были придѣлавы золотые крылатые змѣи, державшіе
во рту подсвѣчники со свѣчами, обвѣшанные хрустальными
подвѣсками; множество стульевъ стояло около стѣнъ, всѣ

— 3 —

обытые чёмъ-то краснымъ. Не успѣлъ я внимательно разсмотрѣть всѣхъ этихъ диковинокъ, какъ Прасковья Ивановна, въ сопровожденіи моей матери и молодой дѣвицы, съ умными и добрыми глазами, но съ большимъ носомъ и совершенно рябымъ лицомъ, воротилась изъ гостинной и повелительно сказала: «Александра! отведи же Софью Николаевну и дѣтей въ комнаты, которые я имъ назначила, и устрой ихъ.» Рябая дѣвица была Александра Ивановна Ковригина, двоюродная моя сестра, круглая сирота, съ малыхъ лѣть взятая на воспитаніе Прасковьей Ивановной; она находилась въ должности главной исполнительницы приказаній бабушки, то-есть хозяини дома. Она очень радушно и ласково хлопотала о нашемъ помѣщеніи и очень скоро подружилась съ моею матерью. Намъ отвели большай кабинетъ, изъ котораго была одна дверь въ столовую, а другая въ спальню; спальню также отдали намъ; въ обѣхъ комнатахъ, лучшихъ въ цѣломъ домѣ, Прасковья Ивановна не жила послѣ смерти мужа: ихъ занимали иногда почетные гости, обыкновенные же посѣтители жили во флигелѣ. Въ кабинетѣ, какъ мнѣ сказали, многое находилось точно въ томъ видѣ, какъ было при прежнемъ хозяинѣ, о которомъ упоминали съ какимъ-то страхомъ. На однойъ стѣнѣ висѣла большая картина въ раззолоченныхъ рамахъ, представлявшая сѣдаго старичка въ цѣпляхъ, заключенного въ тюрьму, котораго кормила грудью молодая прекрасная женщина (его дочь, по словамъ Александры Ивановны), тогда какъ въ окопко съ желѣзно рѣшеткой заглядывали два монаха и улыбались. На другихъ двухъ стѣнахъ также висѣли картины, но небольшія; на однойъ изъ нихъ была нарисована швейа, точно съ живыми глазами, устремленными на того, кто на нее смотрить. Въ углу стояло великолѣпное бюро краснаго дерева съ бронзовою рѣшеткою и бронзовыми полосами и съ финифтяными бляхами на замкахъ. Мать захотѣла жить въ кабинетѣ, и сейчасъ изъ спальной перенесли большую двойную кровать, также краснаго дерева съ бронзою и также великолѣпную; вмѣсто кроватки для меня назначили диванъ, сестрицу же съ Парашей и братца съ кормилицей помѣстили въ спальной, откуда была дверь прямо въ дѣвичью, чтò мать нашла очень удобнымъ. Распорядясь и поручивъ исполненіе Александрѣ Ивановѣ, мать приняла

1*

— 4 —

дилась передъ большимъ, на полу стоящимъ, зеркаломъ, ка-
кого я съ роду еще не видывалъ, и ушла въ гостиную; она
воротилась послѣ ужина, когда я уже спалъ. Видно, за ужи-
номъ было шумно и весело, потому что часто долеталъ до
меня черезъ столовую громкій говоръ и смѣхъ гостей. Добрал
Александра Ивановна до;го оставалась съ нами, и мы очень
ее полюбили. Она съ какою-то грустью разспрашивала меня
подробно о Багровѣ, о бабушкѣ и тетушкахъ. Я не по-
скупился на разсказы, и въ тотъ же вечеръ она получила
достаточное понятіе о нашей уфимской деревенской жизни и
обо всѣхъ моихъ любимыхъ наклонностяхъ и забавахъ.

Проснувшись на другой день, я увидѣлъ весь кабинетъ,
освѣщенный яркими лучами солнца: золотыя рамы картинъ,
люстры, бронза на бюро и зеркалахъ — такъ и горѣли. Обводя
глазами стѣны, я былъ пораженъ взглядомъ швеи, которая
смотрѣла на меня изъ своихъ золотыхъ рамокъ, точно какъ
живая, — смотрѣла, не спуская глазъ. Я не могъ вынести
этого взгляда и отвернулся; но черезъ нѣсколько минутъ, по-
глидѣвъ украдкой на швею, увидѣлъ, что она точно такъ же,
какъ и прежде, пристально на меня смотрить; я смутился,
даже испугался и, завернувшись съ головой своимъ одѣяль-
цемъ, смирно пролежать до тѣхъ поръ, покуда не встала
моя мать, не ушла въ спальню, и покуда Евсепчъ не при-
шелъ одѣть меня. Умываясь, я взглянулъ съ боку на швею,—
она смотрѣла на меня и какъ будто улыбалась. Я смутился
еще болѣе и сообщилъ мое недовольніе Евсепчу: онъ самъ
попробовалъ посмотрѣть на картину съ разныхъ сторонъ, самъ
замѣтить и дивился ея странному свойству, но въ заключеніе
равнодушно сказалъ: «ужъ такъ ее живописецъ написалъ, что
она всякому человѣку въ глаза глядить.» Хотя я не совсемъ
удовлетворился объясниемъ, по меня успокоило то, что швея
точно такъ же смотрить на Евсепча, какъ и на меня.

Гости еще не вставали; да и многие изъ тѣхъ, которые
уже встали, не приходили къ утреннему чаю. а ними его въ
своихъ комнатахъ. Прасковья Ивановна давно уже просну-
лась, какъ мы узнали отъ Параши, одѣлась и кушала чай въ
своей спальне. Мать пошла къ ней и черезъ ея приближен-
ную, горничную или барскую барыню, спросила: «Можно ли
видѣть тетушку?» — Прасковья Ивановна отвѣчала: «Можно.»

— 5 —

Мать вошла къ ней и черезъ нѣ сколько времени воротилась очень весела. Она сказала: «Тетушка желаетъ васъ всѣ хъ видѣть», и мы сейчасъ пошли къ ней въ спальню. Прасковья Ивановна встрѣтила насъ такъ просто, ласково и весело, что я простилъ ей прозвища «замухрышки» и «чернушки», данъя ею моей сестрицѣ и братцу, и тутъ же окончательно полюбилъ ее. Она никого изъ насъ, то-есть изъ дѣ тей, не поцѣ ловала; но долго разглядывала, погладила по головкѣ, мнѣ съ сестрицей дала поцѣ ловать руку и сказала: «Это такъ, для перваго раза, я принимаю васъ у себя въ спальной. Я до ребятъ не охотница, особенно до грудныхъ; крику ихъ терпѣ ть не могу, да и пахнетъ отъ нихъ противно. Ко мнѣ прошу водить дѣ тей тогда, когда позову. Ну, Сережа — постарше, его можно и гостямъ показать. Дѣ ти будутъ пить чай, объѣдать и ужинать у себя въ комнатахъ; я отдаю вамъ еще столовую. Гдѣ они могутъ играть и бѣ гать; маленькимъ съ большими нечего мѣ шаться. Ну, милая моя Софья Николаевна, живи у меня въ домѣ. Какъ въ своемъ собственномъ: требуй, приказывай, — все будетъ исполнено. Когда тѣ б захочется меня видѣ ть, — милости прошу; не захочется — цѣ лый день сиди у себя: я за это въ претензіи не буду; я скучныхъ лицъ не терплю. Я полюбила тебя какъ родную, но себя принуждать для тебя не стану. У меня и всѣ гости живутъ на такомъ положеніи. Я собой никому не скучаю, прошу и мнѣ не скучать.» — Носѣ л такого объясненія, Прасковья Ивановна, которая сама себя наливала чай, стала потчивать имъ моего отца и мать, а намъ приказала идти въ свои комнаты. Я осмѣ лился попросить у ней позволенія еще разъ посмотрѣ ть, какъ расписаны стѣ ны въ залѣ, и назвалъ ее бабушкой. Прасковья Ивановна разсмѣ ллась и сказала: «А, ты охотникъ до картинокъ, такъ ступай съ своимъ дядькой и осмотри залу, гостиную и диванную: она лучше всѣ хъ расписана; но руками ничего не трогать и меня бабушкой не звать, а просто Прасковьей Ивановной.» — Отчего не любила она называться бабушкой, — не знаю; только во всю ея жизнь мы никогда ее бабушкой не называли. Я не замедлилъ воспользоваться данымъ мнѣ позволеніемъ и отправился съ Евсеичемъ въ залу, которая показалась мнѣ еще лучше, чѣ ть вчера, потому что я могъ свободнѣ е и подробнѣ е разсмотреть

— 6 —

живопись на стѣнахъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что живописецъ былъ какой-нибудь домашній маляръ, равный въ искусствѣ нынѣшнимъ малярамъ, расписывающимъ вывѣски на цирюльныхъ лавочкахъ, но тогда я съ восхищеніемъ смотрѣлъ и на китайцевъ, и на дикихъ американцевъ, и на пальмовыя деревья, и на звѣрей, и на птицы, блиставшихъ всѣми яркими цѣтами. Когда мы вошли въ гостиную, то я былъ пораженъ не живописью на стѣнахъ, которой было не много, а золотыми рамами картинъ и богатымъ убранствомъ этой комнаты, показавшейся мнѣ въ то же время какъ-то темною и невеселою, вѣроятно отъ кисейныхъ и шелковыхъ гардинъ на окнахъ. Какіе были диваны, сколько было креселъ, и всѣ обитые шелковой синею матеріей! Какая огромная люстра висѣла посерединѣ потолка! Какія большія куклы съ подсвѣчниками въ рукахъ возвышались на каменныхъ столобахъ по угламъ комнаты! Какіе столы съ бронзовыми рѣшеточками, наборные изъ разноцвѣтнаго дерева, стояли у боковыхъ дивановъ! Какіе на нихъ были набраны птицы, звѣри и даже люди! Особенное же вниманіе мое обратили на себя широкія зеркала отъ потолка до полу, съ приставленными къ нимъ мраморными столиками, на которыхъ стояли бронзовые подсвѣчники съ хрустальными подвѣсками, называющіеся канделябрами. Сравнительно съ домами, которые я видѣлъ и въ которыхъ жилъ, особенно съ домомъ въ Багровѣ, чурасовскій домъ долженъ былъ показаться мнѣ, и показался, дворцомъ изъ «Шехеразады». Диванная, въ которую перешли мы изъ гостиной, уже не могла поразить меня, хотя была убрана такъ же роскошно; но за то она понравилась мнѣ больше всѣхъ комнатъ: шрокій диванъ во всю внутреннюю стѣну и маленькіе диванчики по угламъ, обитые яркой, красной матеріей, казались стоящими въ зеленыхъ бесѣдкахъ изъ цвѣтущихъ кустовъ, которые были нарисованы на стѣнахъ. Окна, едва завѣшанныя гардинами, и стеклянная дверь въ садъ пропускали много свѣта и придавали веселый видъ комнатѣ. Правсковья Ивановна тоже ее любила и постоянно сидѣла или лежала въ ней на диванѣ, когда общество было не такъ многочисленно и состояло изъ коротко знакомыхъ людей.

Наглядѣвшись и палюбовавшись, вмѣстѣ съ Евсеичемъ, который ахалъ больше меня, всѣми диковинками и сокрови-

— 7 —

щами (какъ я думалъ тогда), украшавшими чурасовскій домъ,
воротился я торопливо въ свою камнату, чтобы передать кому-
нибудь всѣ мои впечатлѣнія. Но у насъ въ дѣтской *) сидѣла
добрая Александра Ивановна, разговаривая съ моей милой
сестрицей и лаская моего братца. Она сказала мнѣ, что те-
тушка занята очень разговорами съ монмъ отцомъ и матерью
и выслала ее, прибавя: «Изволь отсюда убираться.» Мнѣ по-
казалось, что Александра Ивановна огорчилась такими сло-
вами, и чтобъ утѣшить ее, я поспѣшилъ сообщить, что Пра-
сковья Ивановна и насъ всѣхъ выслала и не позволила мнѣ
называть себя бабушкой. Александра Ивановна нечально улыб-
нулась и сказала: «Прасковья Ивановна не любить называться
бабушкой и приказала мнѣ называть ее тетушкой, и я уже
привыкла ее такъ звать. Я ей такая же родни, какъ и вы:
только я бѣдная дѣвка и спрота, а вы ея настѣдника.» Я ни-
чего не понялъ; грустно звучали ея слова и мнѣ какъ будто
стало грустно; но не надолго. Картины и вѣлко-пѣшное убран-
сво дома вдругъ представились мнѣ и я принялся съ востор-
гомъ разсказывать моей сестрицѣ и другимъ всѣ видѣнныя
мною чудеса. Александра Ивановна безпрестанно улыбалась
и наконецъ тихо промолвила: «Экой ты дитя!» Я былъ сму-
щень такими словами и какъ будто охладѣлъ въ концѣ мо-
ихъ разсказовъ. Потомъ Александра Ивановна начала онять
разспрашивать меня про нашу родную бабушку и про Багрово.
Я подумалъ: пу что говорить о Багровѣ послѣ Чурасова? —
Но не такъ видно думала Александра Ивановна и продол-
жала меня разспрашивать обо всѣхъ бездѣлицахъ. Потомъ она
стала сама мнѣ разсказывать про себя: какъ ея отецъ и мать
жили въ бѣдности, въ нуждѣ, и оба номеры; какъ ее взялъ
было къ себѣ въ Багрово покойный мой и ее родной дѣ-
душка Степанъ Михайловичъ, какъ приѣхала Прасковья Ива-
новна и увезла ее къ себѣ въ Чурасово, и какъ живетъ она у
ней вмѣсто цріемыша уже 16 лѣтъ. Вдругъ вошла какал-то
толстая, высокая и немолодая женщина, которой я еще не
зналъ, и стала насъ ласкать и цѣловать; ее пазывали Дарьей
Васильевной; ея фамилия я и теперь не знаю. Одѣта она была
какъ-то странно: платье на ней было господское, а повязана

*) Такъ стали называть бывшую пѣкогда спальную Црасковыю Ивановны.

— S —

она была платкомъ, какъ дворовая женщина. Послѣ я узналъ, что платья обыкновенно дарила ей Прасковья Ивановна съ своего плеча и требовала, чтобы она носила ихъ, а не притала. Дарья Васильевна съ перваго взгляда мнѣ не очень поправилась, да и замѣтилъ я, что она съ Александрой Ивановной недружелюбно обходилась; но впослѣдствіи я убѣдился, что она была тоже добрая, хотя и смѣшная женщина. Прасковья Ивановна привыкла къ ней и жаловала ее особенно за прекрасный голосъ, который у ней и въ старости былъ хорошъ. Она пустилась растабарывать не съ нами, а съ Парашей и кормилицей. Александра Ивановна, шепнувъ мнѣ тихо: «пришла все вывѣдывать у слугъ», ушла съ неудовольствіемъ. Оставшись на свободѣ, я увелъ сестрицу въ кабинетъ, гдѣ мы спали съ отцомъ и матерью, и, позабывъ смутившія меня слова «экой ты дитя», принялся вновь разсказывать и описывать гостиную и диванную, украшая все, по своему обыкновенію. Милая сестрица жалѣла, что не видала этихъ комнатъ и залы, которую она вчера мало разглядѣла. Мы принялись разсуждать по своему о Прасковьѣ Ивановѣ, объ Александрѣ Ивановѣ и о Дарьѣ Васильевѣ. Сестрица такъ меня любила, что обо всемъ думала точно то же, что и я, и мы съ ней всегда во всемъ были согласны.

Между тѣмъ домъ, который былъ пустъ и тихъ, когда я его осматривалъ, началъ наполняться и оживляться. Въ гостиной и диванной появились гости, и Прасковья Ивановна вышла къ нимъ вмѣстѣ съ отцомъ моимъ и матерью. Александра Ивановна также явилась къ своей должности — занимать гостей, которыхъ на этотъ разъ было человекъ къ пятнадцать. Между прочимъ тутъ находились: Александръ Михайлычъ Карамзинъ съ женой, Никита Никитичъ Философовъ съ женой, г-нъ Петинъ съ сестрою, какой-то помѣщикъ Бедринъ, котораго бранила и надъ которымъ въ глаза смѣялась Прасковья Ивановна, М. В. Лѣнивецевъ съ женой и Павелъ Иванычъ Миницкій, недавно женившійся на Варварѣ Сергѣевѣ Плещеевой; это была прекрасная пара, какъ всѣ тогда ихъ называли, и Прасковья Ивановна ихъ очень любила: оба молоды, хороши собой и горячо привязаны другъ къ другу. Черезъ нѣ сколько дней Миницкіе сдѣлались друзьями съ моимъ отцомъ и матерью. Они жили въ 25-ти верстахъ отъ Чу-

— 9 —

расова, возлѣ самаго упразненнаго городка Тагай, и потому
ѣзжали къ Прасковьѣ Ивановѣ каждую недѣлю, даже чаще.
Миницкіе, въ этотъ день, вмѣстѣ съ моимъ отцомъ, приходили
къ намъ въ комнаты и очень насъ обласкали. Мы полюбили ихъ,
какъ родныхъ. Передъ самымъ обѣдомъ мать пришла за нами
и водила насъ обоихъ съ сестрицей въ гостиную. Прасковья
Ивановна показывала насъ гостямъ, говоря: «вотъ мон Баг-
ровы, прошу любить да жаловать. А какъ Сережа похожъ
на дядю Григорія Петровича!». Всѣ ласкали, цѣловали насъ,
особенно мою сестрицу, и говорили, что она будетъ краса-
вица, чѣмъ я остался очень доволень. На счетъ моего сло-
ства съ какимъ-то прадѣдушкой никто не сомиѣвался, потому
что никто его не видывалъ. Гости, кромѣ Миницкихъ, кото-
рыхъ я уже зналъ, мнѣ не очень поправили; особенно не
взлюбилъ я одну молодую даму, которая причиталась въ родню
моему отцу и которая безпрестанно кривлялась и какъ-то
странно выборачивала глаза. Прасковья Ивановна безпрестанно
ее бранила, а та смѣлась. Все это показалось мнѣ и стран-
нымъ, и непріятнымъ. — Передъ самымъ обѣдомъ насъ ото-
слали на нашу половину: это названіе утерділось за на-
шими тремя комнатами. Мы прежіе никогда не обѣдали розно
съ отцомъ и матерью, кромѣ того времени, когда мать уѣз-
жала въ Оренбургъ, или когда была больна; и то мы обѣдали
не одни, а съ дѣдушкой, бабушкой и тетушкой, и мнѣ такое
отлученіе и одиночество за обѣдомъ было очень грустно. Я
не скрылъ отъ матери моего чувства; она очень хорошо по-
няла его и радѣляла со мной, но сказала, что «пельзя не
исолнить волю Прасковья Ивановны, что она добрыя и очень
насъ любить.» «Впрочемъ, прибавила она, современемъ я на-
дѣюсь какъ-нибудь это устроить.» — Мать ушла. Печально
сѣли мы вдвоемъ съ милой моби сестрицей за обѣдъ въ боль-
шой столовой, где накрыли намъ кончикъ стола, за которымъ
могли бы помѣститься десять человѣкъ. Начался шумъ и бѣ-
готня лакеевъ, которыхъ было множество, и которые не только
громко разговаривали и смѣялись, но даже ссорились, толка-
лись и почти дрались между собою; къ нимъ безпрестанно
прибѣгали дѣвки, которыхъ оказалось еще больше, чѣмъ ла-
кеевъ. Изъ столовой был корридор въ дѣвчью, и потому
столовая служила единственнымъ сообщеніемъ въ домѣ; на

— 10 —

лаковомъ желтомъ ея полу была протоптана дорожка изъ кор-
ридора въ лакейскую. Тутъ-то наглядѣлись мы съ сестрой и
наслушались того, о чемъ до сихъ поръ понятія не имѣли и
чего, по счастью, понять не могли. — Евсенчъ и Параша,
бывшіе при насъ неотлучно, сами пришли въ незумленіе и
даже страхъ отъ наглаго безствѣдства и своеволія окружавшей
насъ прислути. Я слышалъ, какъ Евсенчъ шопотомъ гово-
рилъ Парашѣ: «Что это? Господи! куда мы попали? Хорошъ
господскій, богатый домъ! Да это разбой денной!» Параша
отвѣчала ему въ томъ же смыслѣ. Между тѣмъ о насъ со-
вершенно забыли. Остатки кушаньевъ, приносимыхъ изъ залы,
ту же минуту нарасхватать съѣдались жадными дѣвками и ла-
кеями. Буфетчикъ Иванъ Никиформчѣ, котораго величали каз-
начеемъ, только и хлопоталъ, кланился и просилъ объ одномъ,
чтобы не трогали блюдъ до тѣхъ поръ, покуда не подадутъ
ихъ господамъ за столъ. Евсенчъ не зналъ, чтò и дѣлать. На
всѣ его представленія и требованія, что «надобно же дѣтямъ
кушать», не обращали никакого вниманія, а казначей, чело-
вѣкъ смирный, но нетрезвый, со вздохомъ отвѣчалъ: «Да что
же мнѣ дѣлать, Ефремъ Евсенчъ? Сами видите, какая воль-
ница! Всякій день, ложась спать, благодарю Господа моего
Бога, что голова на плечахъ осталась. Просите особаго
стола.» — Евсенчъ пришелъ въ совершенное отчаяніе, что
дѣти останутся не кушамши; жаловаться было некому: всѣ
господа сидѣли за столомъ. Усердный и горячій дядька мой
скоро однако принялъ рѣшительныя мѣры. Прежде всего онъ
перевелъ насъ изъ столовой въ каоннетъ, затворилъ дверь и
зелѣлъ Парашѣ запереться изнутри, а самъ побѣжать въ
кухню, отыскать какого-то поваренка изъ багровскихъ, ве-
лѣлъ сварить для насъ супъ и зажарить на сковородѣ битаго
мяса. Евсенчъ поспѣшно воротился къ намъ и стать ожидать
конца обѣда, чтобъ немедленно вызвать черезъ кого-нибудь
мать и чтобъ допести обо всемъ происходившемъ въ столовой.
Вслѣдъ за стукомъ отодвигаемыхъ стульевъ и креселъ, прибѣ-
жала къ намъ Александра Ивановна. Узнавъ, что мы и не
начинали обѣдать, она очень встревожилась, осердилась, при-
звала къ отвѣту буфетчика, который, боясь лакеевъ, безсо-
вѣстно солгалъ, что никакихъ блюдъ не осталось и подать
намъ было нечего. Хотя Александра Ивановна, представляя

— 11 —

въ домъ пѣкоторымъ образомъ лицо хозяйки, очень хорошо
знала, что это безсовѣстная ложь, хотя она вообще хорошо
знала чурасовское лакейство и сама отъ него много терпѣла;
но и она не могла себѣ вообразить, чтобы моя слушительств
что-нибудь похожее на случившееся съ нами. Она вызвала къ
себѣ дворецкаго Николая, и даже главнаго управителя Михай-
лушку, жившихъ въ особенномъ флигелѣ, разсказала имъ обо
всемъ и побожилась, что при первомъ подобномъ случаѣ она
доложить объ этомъ тетушкѣ. Николай отвѣчалъ, что дворня
давно у него отъ рукъ отобилась и что это давно известно
Прасковьѣ Ивановѣ, а Михайлушка, на котораго я смотрѣлъ
съ особеннымъ любопытствомъ, съ большою важностью ска-
залъ, явно стараясь оправдать лакеевъ, что это ошибка пова-
рой, что кушанье сейчасъ подадутъ и что онъ не совѣтуетъ
кревожить Прасковью Ивановну такими пустяками.—Только-
что они ушли, пришла мать. Александра Ивановна, очень
встревоженная, начала ее обнимать и просить у нея про-
щенья въ томъ, чтò случилось съ дѣтьми. Она прибавила,
что если дѣло дойдетъ до тетушки, то весь ея гнѣвъ упадеть
на нее, ни въ чемъ тутъ не виноватую. Мать очень дружески
ее успокоила, говоря, что это бездѣлица и что дѣти поѣдать
послѣ (она уже слышала, что намъ готовить особое кушанье)
и что тетушка объ этомъ никогда не узнаеть. Успокоенная
Александра Ивановна ушла къ гостямъ, а я принялся по-
дробно разсказывать матери все видѣнное и слышанное мной.
Тутъ моя мать такъ взволновалась, что вся покраснѣла и
чуть не заплакала. Она очень благодарила Евсеича, что онъ
увѣръ насъ изъ столовой, приказала, чтобы мы всегда обѣ-
дали въ кабинетѣ, и строго подтвердила ему и Парашѣ, чтобы
чурасовская прислуга никогда и близко къ намъ не подхо-
дила. Евсеичъ и Параша ушли, а съ ними и сестрица.

Оставшись наединѣ съ матерые, я обнялъ ее и посиѣ-
шалъ предложить множество воцросовъ обо всемъ, чтò ви-
дѣлъ и чтò слышалъ. Мать очень смущалась и затруднялась
отвѣтами. Я уже давно и хорошо зналъ, что есть люди доб-
рые и недобрые; этимъ послѣднимъ словомъ я опредѣлалъ
всѣ дурныя качества и пороки. Я зналъ, что есть господа,
которые приказываютъ, есть слуги, которые должны повино-
ваться приказаніямъ, и что я самъ, когда выросту, буду при-

— 12 —

надлежать къ числу господъ, и что тогда меня будутъ слушаться, а что до тѣхъ поръ я долженъ всякаго просить объ исполненіи какого-нибудь моего желанія. Но какъ Прасковью Ивановну я считалъ такою великою госпожей, что ей всѣ должны повиноваться, даже мы, — то и трудно было объяснить мнѣ, какъ осмѣливаются слуги не исполнять ея приказаній, такъ сказать, почти на глазахъ у ней? Я очень помнилъ, какъ она говорила моей матери: «приказывай—все будетъ исполняться». Я сначала думалъ, что лакеи и дѣвки, пожиравшіе остатки блюдъ, просто хотѣли кушать, что они были голодны; но меня увѣрили въ противномъ, и я почувствовалъ къ нимъ большое отвращеніе. Неприличныхъ шутокъ и намековъ я, разумѣется, не понялъ, и въ безстыдномъ обращеніи прислуги видѣлъ только грубость и дерзость, замѣченную мною у мальчиковъ въ народномъ училищѣ. Мать утвердила меня въ такихъ мысляхъ. Но всѣ вопросы объ Александрѣ Ивановѣ, объ ея положеніи въ домѣ и объ ея отношеніи къ благодѣтельницѣ нашей Прасковьѣ Ивановѣ, — мать оставила безъ отвѣта, прибѣгнувъ къ обыкновенной ответворкѣ, что «я еще малъ, и понять этого не могу». Между тѣмъ смирный буфетчикъ и Евсеевичъ принесли намъ объѣдъ, позвали сестрицу, и мы, порядочно прогоюдавшись, поѣли очень весело и анпетитно, особенно потому, что маменька сидѣла съ нами.— Послѣ нашего поздняго объѣда мать ушла къ гостямъ, а мы съ сестрицей принялись устраивать мое маленькое хозяйство, состоявшее въ размѣшевіи книжекъ, бумаги, чернильницы, линейки и проч. Сверхъ того у меня былъ удивительный ларчикъ или шкафикъ, окуренный рѣзною костью, въ котором находилось восемь ящиковъ, наполненныхъ моими сокровищами, то-есть окаменѣлостями, черговыми пальцами и другими рѣдкими камешками, всегда называемыми мною штуфами. Крючки съ лисами, грузилами и поплавками, снятые съ удилищъ, также занимали одинъ изъ ящиковъ. Всѣ восемь ящиковъ запирались вдругъ, очень хитрымъ замкомъ, тайну котораго я хранилъ отъ всѣхъ, чромѣ сестрицы. Для такого диковиннаго ларца очищалось самое лучшее и видное мѣсто. Мы поставили его на бюро и при этомъ случаѣ пересмотрѣли вновь, неизвѣстно въ который разъ. всѣ мои драгоцѣнности. Потомъ приходилъ къ намъ отецъ; мать сказала

— 13 —

ему о нашемъ позднемъ обѣдѣ; онъ пожалѣлъ, что мы были долго голодны, и поспѣшно ушелъ, сказавъ, что онъ играетъ съ тетушкой въ пикетъ. Вскорѣ послѣ чаю, который привелось намъ пить немедленно послѣ обѣда, пришла къ намъ маменька и сказала, что болѣе къ гостямъ не пойдетъ, и что Прасковья Ивановна сама ее отпустила, замѣтивъ по лицу, что она устала. Мать въ самомъ дѣлѣ казалась утомленною и сейчасъ послѣ нашего дѣтскаго ужина легла въ постель. Я обрадовался случаю поговорить съ нею наединѣ и поразспросить кое о чемъ, казавшемся мнѣ непонятнымъ, какъ вдругъ неожиданно явилась Александра Ивановна. Видно было, что она пююбила мою мать, потому что все обнимала ее и говорила съ ней очень ласково и даже потихоньку. Я не могъ разслушать всѣхъ разговоровъ, но хорошо понятъ, что Александра Ивановна жаловалась на свое житье, даже плакала, оговариваясь впрочемъ, что она не тетушку обвиняетъ, а свою несчастную судьбу. Хотя мнѣ было жаль ее, но черезъ нѣ сколько времени я заснулъ подъ шопотъ ея разсказовъ.

Проснувшись на слѣдующее утро, услышалъ я живые разговоры между отцомъ и матерью. Имъ не для чего было рано вставать и было о чемъ переговорить, потому что въ продолженіе прошедшаго дня не имѣли они свободной минуты побыть другъ съ другомъ наединѣ. Я не подаль никакого знака, что не сплю, и слушалъ съ усиленнымъ вниманіемъ. Мать говорила съ жаромъ о Прасковьѣ Ивановѣ: хвалила ея простой и здравый умъ, ея открытый, веселый и прямой нравъ, ея правдивыя, хотя подчасъ рѣзкія и грубыя, рѣчи. Александра Ивановна успѣла, наканунѣ вечеромъ, когда я заснулъ, сообщить моей матери много подробностей о Прасковьѣ Ивановѣ, которую, по мнѣнію матери, она не умѣла понять и оцѣнить, и въ которой она видѣла только капризность и странности. Мать, въ свою очередь, пересказывала моему отцу рѣчи Александры Ивановны, состоявшія въ томъ, что Прасковью Ивановну за богатство всѣ уважаютъ, что даже всякий новый губернаторъ приѣзжаетъ съ ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважаетъ и не любить; что она своими гостями или забавляется, или ругаетъ ихъ въ глаза; что она для своего покоя и удовольствія не входитъ ни въ какія хозяйственные дѣла, ни въ свои, ни

— 14 —

въ крестьянскія, а все предоставила своему повѣренному Ми-
хайлушкѣ, который отъ крестьянъ пользуется и называетъ
большія деньги, а дворню и лакейство до того избаловалъ, что
вотъ какъ они и съ нами, будущими наслѣдниками, поступили;
что Прасковья Ивановна—большая странница, терпѣть не мо-
жетъ поповъ и монаховъ, и нищимъ никому копѣечки не по-
дастъ; молится Богу по капризу, когда ей захочется, — а
не захочется, то и среди объѣдни изъ церкви уйдетъ; что свя-
щенника и причтъ содержить она очень богато, а никого изъ
нихъ къ себѣ въ домъ не пускаетъ, кромѣ попа съ крестомъ,
и то въ самые большіе праздники; что первое ея удоволь-
ствіе, лѣтомъ—садъ, за которымъ она ходить, какъ садовникъ,
а зимою любить она пѣть пѣсни, слушать, какъ ихъ поютъ,
читать книжки или играть въ карты; что Прасковья Ивановна
ее, сироту, не любить, никогда не ласкаетъ и денегъ не даетъ
ни копѣйки, хотя позволитѣ выписывать изъ города или
покупать у разнощиковъ все, что Александрѣ Ивановѣ взду-
мается; что сколько ни просили ее посторонніе почтенные
люди, чтобъ она своей внучкѣ-сироткѣ что-нибудь при жизни
назначила, для того, чтобъ она могла женпха найдти.—Пра-
сковья Ивановна и слышать не хотѣла и отвѣчала, что Баг-
ровы родную племянницу не бросять безъ куска хлѣба и что
лучше вѣкъ оставаться въ дѣвкахъ, чѣмъ навязать себѣ на
шею мужа, который изъ денегъ женился бы на ней, на ря-
бой кукушкѣ, да постѣ и вымещалъ бы ей за то.—Къ этому
мать прибавила отъ себя, что, конечно, никто лучше самой
Прасковы Ивановны не узналъ на опытѣ, каково выйдти за-
мужъ за человѣка, который женился на богатствѣ.—Все слы-
шанное мною произвело какой-то разладъ въ моей головѣ.
Еслибы мать не сказала прежде, что Александра Ивановна
не понимаетъ своей благодѣтельницы, то я бы повѣрилъ Але-
ксандрѣ Ивановѣ, потому что она казалась мнѣ такою умною,
ласковою и правдивою. Я вдругъ обратился къ матери съ
вопросомъ: «Неужели бабушка Прасковья Ивановна такая не-
добрая?» Мать удивилась и сказала: «Если я знала, что ты
не спишь, то не стала бы всего при тобѣ говорить, ты тутъ
ничего не понялъ и подумалъ, что Александра Ивановна
жалуется на тетушку, и что тетушка недобая; а это все
пустяки, одинъ недогадки и привсе толкованіе. Прошу же не

— 15 —

говорить объ этомъ ни сестрѣ, ни Евсеичу, ни Парашѣ. » Я еще больше спутался въ моихъ понятіяхъ и долго оставался въ совершенномъ недоумѣніи: добрая или несовѣмъ добрая Прасковья Ивановна? Признаюсь, я невольно склонялся на сторону Александры Ивановны.

Разсуждая теперь безпристрастно, я долженъ сказать, что Прасковья Ивановна была замѣчательная, рѣдкая женщина и что явленіе такой личности въ то время и въ той средѣ. въ которой она жила, есть уже само по себѣ изумительное явленіе. Прасковья Ивановна, еще ребенкомъ выданная замужъ родными своей матери за страшнаго злодѣя, испытавъ действительно всѣ ужасы, какіе мы знаемъ изъ старыхъ роямановъ и французскихъ мелодраммъ. уже двадцать лѣтъ жила вдовою. Пользуясь независимостью своего положенія, доставляемаго ей богатствомъ и нравственною чистотою цѣлой жизни, она была совершенно свободна и даже своевольна во всѣхъ движеніяхъ своего ума и сердца. Мимо корыстныхъ разсчетовъ, окруженная полнѣ заслуженнымъ, общимъ уваженіемъ, эта женщина, не получившая никакого образованія, была чужда многихъ пороковъ, слабостей и предразсудковъ, которые неодолимо владѣли тогдашнимъ людскимъ обществомъ. Она была справедлива въ поступкахъ, правдива въ словахъ, строга ко всѣмъ безъ разбора и еще болѣе къ себѣ самой; она безпощадно обвиняла себя въ самыхъ тонкихъ иногда уклоненіяхъ отъ тѣхъ нравственныхъ началъ, которые понимала; этого мало, она поправляла по возможности свои ошибки. Безъ образованія, безъ просвѣщенія, она не могла быть во всемъ выше своего вѣка и не сознавала своихъ обязанностей и отношеній къ 1.200 душъ подвластныхъ ей людей. Дорожа всего болѣе своимъ спокойствіемъ, она не занималась хозяйствомъ, говоря, что въ немъ ничего не смыслитъ, и опредѣлила главнымъ управителемъ дворового своего человѣка, Михайла Максимова; но она несколько въ немъ не ошиблась и не вверялась ему, какъ думали другіе. Она говорила: «Я знаю, что Михайлушка тонкая штука: онъ себя не забываетъ, пользуется отъ зажиточныхъ крестьянъ и набиваетъ свой кармапъ. Я это знаю, но знаю и то, что онъ человѣкъ умный и не злой. Я хочу одного, чтобъ мои крестьяне были богаты, а ссоръ и жалобъ ихъ слышать не хочу. Я могла бы получать до-

— 16 —

хода вдвое больше, но на мой вѣкъ станетъ, да и паслѣднимъ моимъ останется. Въ довольствѣ п богатствѣ своихъ крестьянъ она была увѣрена, потому что часто наводила стороною справки о нихъ въ сосѣднихъ деревняхъ, черезъ вѣрныхъ и преданныхъ людей. Ея крестьяне действительно жили богато, это знали всѣ; но многочисленная дворня, вслѣдствіе такой системы управленія, дошла до крайней степени тунеядства, своеволія и разврата. Если попадался на глаза Прасковьѣ Ивановѣ цьяный лакей или какой-нибудь дворовый человекъ, она сейчасъ приказывала Михайлушкѣ отдать виноватаго въ солдаты, не годится — спустить въ крестьяне. Замѣчала ли нескромность поведенія въ женскомъ полѣ, она опять приказывала Михайлушкѣ: отослать такую-то въ дальнюю деревню ходить за скотной и потомъ отдать замужъ за крестьянина. Но дія того, чтобы могли случиться такія строгія и возмутительныя наказанія, надобно было самой барынѣ нечаянно наткнуться, такъ сказать, на виноватаго или виноватую; а какъ это бывало очень рѣдко, то все вокругъ нея утопало въ безпутствѣ, потому что она ничего не видѣла, ничего не знала и очень не любила, чтобъ говорилъ ей о чемъ-нибудь подобномъ. Прасковья Ивановна была набожна безъ малѣйшей примѣси ханжества и совершенно свободно относилась ко многимъ церковнымъ обрядамъ и къ соблюденію постовъ. Она выстроила новую, каменную большую церковь, потому что прежняя слишкомъ напоминали своего строителя, покойнаго ея мужа, о которомъ она старалась забыть и о которомъ никогда не упоминала. Она любила великолѣпіе и пышность въ храмѣ Божіемъ; знала наизусть весь церковный кругъ, сама пѣвала съ своими пѣвчими, стоя у клироса; иногда подолгу не ходила въ церковь, даже большіе праздники пропускала, а иногда заставляла служить объѣдни часто. Всего же страннѣе было то, что иногда, помолясь усердно, она вдругъ уходила въ началѣ или серединѣ объѣдни, сказавъ, что больше ей не хочется modelingъ, о чемъ Александра Ивановна говорила съ особеннымъ удивленіемъ. Не умѣя почти писать, она любила читать или слушать свѣтскія книги, и выписывая ихъ ежегодно, она составила порядочную библиотеку, заведенную, впрочемъ, уже ея мужемъ. Священныя книги она читала только тогда, когда говѣла; впрочемъ, это не мѣшало ей во время говѣнья,

— 17 —

по вечерамъ для отдыха, играть въ никетъ съ моимъ отцомъ, если онъ былъ тутъ, или съ Александрой Ивановной. Она говорила въ такихъ случаяхъ, что гораздо меньше грѣха думать о томъ, какъ бы сдѣлать пикъ или рѣпикъ *), чѣмъ слушать пустые разговоры и сплетни на-счетъ ближняго, или самой думать о пустякахъ. Говѣла она не всегда въ великій постъ, а какъ ей вздумается, раза по два и по три въ годъ, не затрудняясь употребленіемъ скоромной пищи, если была нездорова; терпѣть не могла монаховъ и монахинь, и никогда черный клобукъ или черная камилавка не смѣли показываться ей на глаза. Денегъ взаймы она давала очень неохотно и также не любила раздачу мелкой милостыни; но, узнавъ о какомъ-нибудь несчастномъ случаѣ съ человѣкомъ достойнымъ уваженія, помогала щедро, а какъ люди достойные уваженія встрѣчаются не часто, то и вспоможенія ея были рѣдки, и Прасковью Ивановну вообще не считали доброю женщиной. Надобно сказать правду, что доброты, въ общественномъ смыслѣ этого слова, особенно чувствительности, мягкости — въ ней было мало или лучше сказать, эти свойства были въ ней мало развиты, а въ добавокъ къ тому она не любила щеголять ими и скрывала ихъ. Правда, не много было людей, которыхъ она любила, потому что она любила только тѣхъ, кого уважала. Изъ всего круга своихъ многочисленныхъ знакомыхъ она больше всѣхъ любила Миницкихъ, а впослѣдствіи мою мать. Наконецъ, правда и то, что съ гостями своими обходилась она слишкомъ безцеремонно, а иногда и грубовато; всѣмъ говорила «ты» и безъ всякой пощады высказывала въ глаза все дурное, что слышала объ нихъ или что сама въ пихъ замѣчала. Всѣ чувствовали, бboldѣ или менѣе сознательно, что Прасковья Ивановна мало принимаетъ участія въ другихъ, что она живетъ больше для себя, бережетъ свой покой и любить веселую беззаботность своей жизни. Это не могло однако безпрестанному приливу и отливу многочисленной толпы гостей и выраженію общаго глубокаго почтенія и преданности. Своекорыстныхъ разсчетовъ тутъ не могло

*) То-есть шестьдесятъ или девяносто, какъ теперь выражаются технически игроки.
С. А.

АКСАКОВЪ. 2.

2

— 18 —

быть, потому что отъ Прасковьи Ивановны трудно было чёмъ-нибудь поживиться; итакъ, это необыкновенное стеченіе гостей можно объяснить тѣмъ, что хозяйка была всегда разговорчива, жива, весела, даже очень смѣшлива; лгуновъ заставляла лгать, вѣстовщиковъ — разсказывать вѣсти, силетниковъ — силетни; что у ней въ домѣ было жить привольно, сытно, свободно и весело. Гъ сожалѣнію, жалобы Александры Ивановны были не совсемъ несправедливы. Съ живущими постоянно въ домѣ: Дарьей Васильевной и двоюродной внучкою-сиротой, то-есть съ Александрой Ивановной, Прасковья Ивановна обращалась невнимательно и взыскательно: онъ были не что иное, какъ приближенныя служанки. Дарья Васильевна, старая и глупая женщина, не чувствовала унизительности своего положенія, а очень неглупая и добрая по природѣ Александра Ивановна, конечно, не понимавшая вполне многихъ высокихъ качествъ своей благодѣтельницы и не умѣвшая поставить себя въ лучшее отношеніе, много испытывала огорченій, и только дружба Миницкихъ и моихъ родителей облегчала тягость ея положенія.

Я описывать Прасковью Ивановну такою, какою знать ее самъ внослѣдствіи, будучи еще очень молодымъ человѣкомъ, и какою она долго жила въ намяти моего отца и матери, а равно и другихъ коротко ей знакомыхъ и хорошо ее понимавшихъ людей.

Жизнь въ Чурасовѣ пошла, какъ заведенные часы: гости смѣнялись одни другими, то убывали, то прибывали. Мать съ каждымъ диемъ пріобрѣтала большую благосклонность Прасковьи Ивановны, съ каждымъ диемъ становилась дружинѣ съ Александрой Ивановной и еще болѣе съ Миницкими. Это были по-истинѣ прекраснѣйшіе люди, особенно Павель Иванычъ Миницкій, который съ поэтическою природою малоросса соединялъ энергическую дѣятельность, благородство души и строгость правилъ; страстно любя свою красавицу-жену, также любившую своего красавца-мужа, онъ съ удивительною настойчивостью перевоспитывалъ ее, истребляя въ ней съмена тщеславія и суетности, какъ-то заронившілся въ дѣствѣ въ ея прекрасную природу. — Мать устроила свое время очень хорошо, благодаря совершенной свободѣ, которую допускала и даже любила въ своемъ домѣ Прасковья Ивановна. Мать

— 19 —

обѣдала всегда вмѣстѣ съ нами, ранѣе цѣлымъ часомъ общаго
обѣда, за которымъ она уже малоѣла. Сначала нерѣдко разда-
вался веселый и громкій голосъ хозяйки: «Софья Николаевна,
ты ничего не будь!» Потомъ, когда она какъ-то узнала, что
гостья уже въ-половину обѣдала съ дѣтьми, она посмѣялась
и перестала ее потчивать. Когда Прасковья Ивановна сади-
лась играть въ карты, мать уходила къ намъ. Впрочемъ, быть
съ нею наединѣ въ это время намъ мало удавалось, даже
менѣе, чѣмъ потру: Александра Ивановна или Миницкій,
если не были заняты, приходили къ намъ въ кабинетѣ; дамы
ложились на большую двуспальную кровать, Миницкій садился
на диванъ, — и начинались одушевленные и откровенные раз-
говоры, такъ что насъ ст. сестрицей нерѣдко усылали гѣ сто-
ловую или дѣтскую. Однако, мать не любила этого пересе-
ленія, потому что столовая продолжала служить послѣяннымъ
и безпрестаннымъ путемъ сообщенія дѣвицей съ лакейской;
въ дѣтскую же часто заглядывали горничныя. Мы ст. сестри-
цей каждый день ходили къ бабушкѣ только здороваться, а
вечеромъ уже не прощались; но меня иногда послѣ обѣда
призывали въ гостиную или диванную, и Прасковья Иза-
новна съ коротко знакомыми гостями забавлялась мони от-
вѣтами, подъ-часъ рѣзкими и смѣлыми, на разные трудные и.
должно признаться. иногда нелѣпые и неприличные для ди-
тяти вопросы; иногда заставляла она меня читать что-нибудь
наизустъ изъ «Россіады» или «Сумароковскихъ трагедій». Я
чувствовалъ, что мною не занимаются, а потѣшаются; это мнѣ
не нравилось, и потому-то именно мои отвѣты были иногда
неприлично рѣзки и не соотѣтствовали моему возрасту и при-
роднымъ свойствамъ. Мать бранила меня за это на единѣ, я
отвѣчалъ, что мнѣ досадно, когда поднимаютъ на смѣхъ мои
слова, да и говорятъ со мной только для того, чтобы по-
смѣяться. Отецъ вообще мало былъ съ нами; онъ проводилъ
время или съ Прасковьей Ивановной и ея гостями, всегда
играя съ ней въ карты, или призывалъ къ себѣ Михайлушку,
который былъ однимъ изъ лучшихъ учениковъ Пантелей Гри-
горича, и читалъ съ нимъ какія-то бумаги. Тутъ я узналъ,
что мой отецъ не даромъ бесѣдовалъ въ Багровѣ съ слѣпымъ
нашимъ повѣреннымъ, что онъ затѣваетъ тяжбу съ Богдано-
выми объ имѣнь, слѣдовавшемъ моей бабушкѣ Аринѣ Ва-

2*

— 20 —

сильевень Багровой по наслѣдству. Отецъ ђоздилъ для этого дѣла въ городъ Лукояновъ и подалъ тамъ просьбу; онъ про-ѣздилъ гораздо болѣе, чѣмъ предполагалъ, и я съ огорченіемъ увидѣлъ послѣ его возвращенія, что мать ссорилась съ нимъ за то—и не одинъ разъ.

Еще прежде отецъ съѣздилъ въ Старое Багрово и уго-щалъ тамъ добрыхъ нашихъ крестьянъ, о чемъ, разумѣется, я разспросилъ его очень подробно, и съ удовольствіемъ услы-шалъ, какъ сожалѣли, что насть съ матерью тамъ не было.

Я сказалъ уже, что въ Чурасовѣ была изрядная библиотека. Я не замедлилъ воспользоваться этимъ сокровищемъ и, стъ позволенія Прасковы Ивановны, по выбору матери, бралъ оттуда книги, которые читалъ съ великимъ наслажденіемъ. Первая попавшаяся мнѣ книга была «Кадмъ и Гармонія», сочиненіе Хераскова, и его же «Полидоръ, сынъ Кадма и Гармоніи». Тогда мнѣ очень нравились эти книги, а напы-щенный мѣрный языкъ стихотворной прозы казался мнѣ совершенствомъ. Потомъ прочелъ я «Арфаксадъ, халдейская повѣсть», не помню, чье сочиненіе, и «Нума, или процвѣтаю-щій Римъ», тоже Хераскова, и много другихъ книгъ въ этомъ родѣ. Я заглядывалъ также въ романы, которые особенно любила читать Александра Ивановна; они воспаменяли мое участіе и любопытство, но мать не позволяла мнѣ читать ихъ, пія пробѣгалъ нѣкоторыхъ страницы только україной, поти-хоньку, въ чемъ однако признавался своей матери и за что она очень снисходительно меня журила. Такимъ образомъ мнѣ удалось заглянуть въ «Алькивиада», въ «Графа Вальмонта, или заблужденіе разсудка» и въ «Достопамятную жизнь Кла-риисы Гарловъ». Не скоро потомъ удалось мнѣ прочесть эти книги вполне, но отрывки изъ нихъ такъ губоко запали въ мою душу, что я не переставалъ о нихъ думать и только тогда успокоился, когда прочелъ. Наконецъ, тутъ же попа-лисы «Мои бездѣлки» Карамзина и его же изданіе разныхъ сти-хотвореній разныхъ сочинителей, подъ названіемъ «Аониды». Эти стихи уже были совсемъ не то, что стихи Сумарокова и Хераскова. Я почувствовалъ эту разницу, хотя содержаніе ихъ меня не удовлетворяло, не смотри на ребчій воз-растъ.

Чтеніе всѣхъ этихъ новыхъ книгъ и слушанье разгово-

Аленькой цвѣточекъ.

СКАЗКА КЛЮЧНИЦЫ ПАЛАГЕН.

ъ нѣкіимъ царствѣ, въ нѣкіимъ государствѣ, жить-быть богатый купецъ, именный человѣкъ. Много у него было всякаго богатства, дорогихъ товаровъ заморскіихъ, жемчугу, драгоцѣнныхъ каменіевъ, золотой и серебряной казны; и было у того купца три дочери, всѣ три красавицы писаныя, а менышая лучше всѣхъ; и любить онъ дочерей своихъ больше всего своего богатства, жемчуговъ, драгоцѣнныхъ каменіевъ, золотой и серебряной казны — по той причинѣ, что онъ былъ вдовецъ, и любить ему было не кого; любилъ онъ старшихъ дочерей, а менышую дочь любилъ больше, потому что она была собой лучше всѣхъ и къ нему ласковѣе. Вотъ и собирается тотъ купецъ по своимъ торговымъ дѣламъ за море, за тридевять земель, въ тридевятое царство, въ тридевятое государство, и говоритъ онъ своимъ любезнымъ дочерямъ: «Дочери мои милыя, дочери мои хорошія, дочери мои пригожія, ѣду я по своимъ купецкіимъ дѣламъ за тридевять земель, въ тридевятое царство, тридесятое государство, и мало ли, много ли времени проѣзжу — не вѣдаю, и наказываю я вамъ жить безъ меня честно и смирно, и коли вы будете жить безъ меня честно и смирно, то привезу вамъ такие го-

— 124 —

стинцы, какихъ вы сами похочете, и даю я вамъ сроку думать на три дня, и тогда вы мнѣ скажете, какихъ гостинцевъ вамъ хочется.» Думали онъ три дня и три ночи, и пришли къ своему родителю, и сталъ онъ ихъ спрашивать, какихъ гостинцевъ желаютъ. Старшая дочь поклонилась отцу въ ноги, да и говоритъ ему первая: «Государь ты мой, батюшка родимый! Не возь ты мнѣ золотой и серебряной парчи, ни мѣховъ чернаго соболія, ни жемчуга бурмицкаго; а привези ты мнѣ золотой вѣнецъ изъ каменьевъ самоцвѣтныхъ, и чтобъ быть отъ нихъ такой свѣтъ, какъ отъ мѣсяца полнаго, какъ отъ солнышка краснаго, и чтобъ было отъ него свѣтло въ темную ночь, какъ середи дня обѣлаго.» Честной купецъ призадумался и сказалъ потомъ: «Хорошо, дочь моя милая, хорошая и пригожая; привезу я тебя таковой вѣнецъ; знаю я за моремъ такова человѣка, который достапетъ мнѣ таковой вѣнецъ; а и есть онъ у одной королевишны заморскія, а и спрятанъ онъ въ кладовой каменной, а и стоптъ та кладовая въ каменной горѣ, глубиной па три сажень, за тремя дверьми желѣзными, за тремя замками нѣмецкими. Работа будетъ не малая, да для моей казны супротивнаго нѣтъ.» Поклонилась ему въ ноги дочь середняя и говорить: «Государь ты мой, батюшка родимый! Не возь ты мнѣ золотой и серебряной парчи, ни черныхъ мѣховъ соболія сибирскаго, ни ожерелья жемчуга бурмицкаго, ни золота вѣнца самоцвѣтнаго: а привези ты мнѣ тувалетъ изъ хрусталю восточнаго, цѣльнаго, безпорочнаго, чтобы, гляда въ него, видѣла я всю красоту поднебесную и чтобъ смотрясь въ него, я не старилась и красота-бъ моя дѣвичья прибавилась.» Призадумался честной купецъ, и, подумавъ мало ли, много ли временп, говорить ей таковыя слова: «Хорошо, дочь моя милая, хорошая и пригожая, достану я тебя таковой хрустальный тувалетъ; а и есть онъ у дочери короля персідскаго, молодой королевишны. красоты несказанной, неписанной и негаданной; и схороненъ тотъ тувалетъ въ терему каменномъ, высокіимъ, и стоптъ онъ на горѣ каменной, вышина той горы въ триста сажень, за семью дверьми желѣзными, за семью замками нѣмецкими, и ведутъ къ тому терему ступеней три тысячи, и на каждой ступени стоитъ по вонну пересідскому и день и ночь, съ сабѣю из-голо булатною, и ключи отъ тѣхъ дверей желѣз-

— 125 —

ныхъ посить королевишна на поясѣ. Знаю я за моремъ
такова человѣка, и достанетъ онъ мнѣ таковой тувалетъ. По-
тижеле твои работа сестриной: да для моей казны супротив-
наго нѣтъ.» Поклонилась въ ноги отцу меньшая дочь и го-
ворить таково слово: «Государь ты мой, батюшка родимый!
Не возь ты мнѣ золотой и серебряной парчи, ни черныхъ
соболей сибирскіихъ, ни ожереляя бурмицкаго, ни вѣнца са-
моцвѣтнаго, ни тувалета хрустальнаго, а привези ты мнѣ
аленькой цвѣточекъ, котораго бы не было краше на
облѣмъ свѣтѣ.» Призадумался честной купецъ крѣиче преж-
няго. Мало ли много ли времени онъ думать, доподлинно
сказать не могу; надумавшись, онъ цѣлуетъ, ласкаетъ, при-
голубиваетъ свою меньшую дочь любимую и говорить тако-
выя слова: «Ну, задала ты мнѣ работу потяжеле сестриныхъ:
коли знаешь, что пскать, то какъ не сыскать, а какъ найдти
то, чего самъ не знаешь? Аленькой цвѣточекъ не хитро найдти.
да какъ же узнать мнѣ, что краше его нѣтъ на облѣмѣ свѣтѣ?
Буду стараться, а на гостинцѣ не взыщи.» И отпустилъ онъ
дочерей своихъ, хорошіхъ, пригожіхъ, въ ихніе терема
дѣвичьи. Сталъ онъ собираться въ путь, во дороженьку, въ
дальніе края заморскіе. Долго ли, много ли онъ собирался.
я не знаю и не вѣдаю: скоро сказка сказывается, да не скоро
дѣло дѣлается. Поѣхалъ онъ въ путь, во дороженьку. Вотъ
ѣздить честной купецъ по чужинмъ сторонамъ заморскімъ,
по королевствамъ невиданнымъ; продаетъ онъ свои товары въ
тридорога, покупаетъ чужіе въ тридешева; онъ мѣняетъ то-
варъ на товаръ и того сходнѣй, со придачею серебра да зо-
лота; золотой казной корабп нагружаетъ, да домой посылаетъ.
Отыскалъ онъ завѣтный гостинецъ для своей старшей дочери:
вѣнецъ съ камнями самоцвѣтнымп, а отъ нихъ свѣтло въ
темную ночь, какъ бы въ обѣлый день. Огыскалъ завѣтный
гостинецъ и для своей средней дочери: тувалетъ хрустальный,
а въ немъ видна вся красота поднебесная, и смотрясь въ него,
дѣвичья красота не старѣется, а прибавляется. Не можетъ
онъ только найдти завѣтнаго гостинца для меньшой, любимой
дочери, аленькаго цвѣточка, краше котораго не было бы на
облѣмъ свѣтѣ. Находилъ онъ во садахъ царскихъ, королев-
скихъ и султановыхъ много аленькихъ цвѣточковъ такой кра-
соты, что ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ ваннсать; да

— 126 —

никто ему поруки не даетъ, что краше того цвѣтка нѣтъ на
обломъ свѣтѣ; да и самъ онъ того не думаетъ. Вотъ йдетъ
онъ путемъ-дорогою, со своими слугами вѣрными, по пескамъ
сыпучіимъ, по лѣсамъ дремучімъ, и откуда ни возьмись на-
летѣли на него разбойники, бусурманскіе, турецкіе, да индйй-
скіе, нехристи поганые, и увидя обѣду неминучую, бросаетъ
честной купецъ свои караваны богатые со прислугою своей
вѣрною, и бѣжить въ темны лѣса. «Пусть-де меня растер-
заютъ звѣри лютые, чѣмъ попасться мнѣ въ руки разбойпичьи,
поганыя, и доживать свой вѣкъ въ пѣну, во неволѣ.» Бро-
дитъ онъ по тому лѣсу дремучему, непроѣздіному, непроход-
ному, и что дальше идетъ, то дорога лучше становится, словно
деревья передъ нимъ разступаются, а часты кусты раздвига-
ются. Смотритъ пазадъ — руки не просунуть, смотрить на-
право — ини да колоды, зайцу косому не проскочить, смо-
трить нальво — а и хуже того. Дивуется честной купецъ, ду-
маетъ, не придумаетъ, что съ нимъ за чудо совершается, а
самъ все идетъ да идетъ: у него подъ ногами дорога торная.
Идетъ онъ день отъ утра до вечера, не слышитъ онъ реву
звѣринаго, ни шинѣніл змѣинаго, ни крику совинаго, ни го-
лоса птичьяго: ровно около него все новымерло. Вотъ пришла
и темная ночь; кругомъ его хоть глазъ выкош, а у него
подъ ногами сѣтлехонько. Вотъ идетъ онъ, почтай, до по-
луночи, и сталъ видѣть впереди будто зарево, и подумалъ
онъ: «Видно лѣсъ горить, такъ зачѣмъ же мнѣ туда идти на
вѣрную смерть, неминучую?» Поворотилъ онъ назадъ — нельзя
идти, паправо, нальво — нельзя идти; сунулся впередъ — до-
рога торная. «Дай постою на одномъ мѣстѣ, можетъ зарево
пойдетъ въ другую сторону, аль прочь отъ меня, аль потух-
нетъ совсемъ». Вотъ и сталъ онъ, дожидается; да не тутъ-то
было: зарево точно къ нему на встрѣчу идетъ, и какъ будто
около него свѣтлѣе становится; думалъ онъ, думалъ и порѣ-
шилъ идти впередъ. Двухъ смертей не бывать, а одной не
миновать. Перекрестился купецъ и пошелъ впередъ. Чѣмъ
далъше идетъ, тѣмъ свѣтлѣе становится, и стало, почтай, какъ
обѣлый день, а не слышно шуму и треску пожарнаго. Выхо-
дить онъ подъ конецъ на поляну широкую, и посередь той
поляны широкія стопѣ домъ не домъ, чертогъ не чертогъ,
а дворецъ королевскій или царскій, весь въ огнѣ, въ серебрѣ

— 127 —

и золотѣ и въ каменяхъ самоцвѣтныхъ, весь горитъ и свѣ-
тить, а огня не видать; ровно солнушко красное, инда тяжело
на него глазамъ смотрѣть. Всѣ окошки во дворцѣ растворены
и играетъ въ немъ музыка согласная, какой никогда онъ не
чыхивалъ. Входитъ онъ на широкой дворъ, въ ворота ши-
рокія, растворенные; дорога пошла изъ бѣлаго мрамора, а
по сторонамъ бьютъ фонтаны воды, высокіе, большіе и малые.
Входитъ онъ во дворецъ по лѣстницѣ, устланной кармазин-
нымъ сукномъ, со перилами позолоченными; вошелъ въ гор-
ницу — нѣтъ никого; въ другую, въ третью — нѣтъ никого;
въ пятую, десятую — нѣтъ никого; а убранство вездѣ царское,
неслыханное и невиданное: золото, серебро, хрустали восточ-
ные, кость слоноваля и мамонтова. Дивится честной купецъ
такому богатству несказанному, а вдое того, что хозяина
нѣтъ; не токмо хозяина, и прислуги нѣтъ; а музыка играетъ
ие смолкаючи; и подумалъ онъ въ тѣ поры про-себа: «Все
хорошо, да бѣсть нечего», — и выросъ передъ нимъ сто-ль, убра-
ный, разубраный; въ посудѣ золотой да серебранной ляства
столѣ сахарныя и вина заморскія и питья медвяныя. Сѣль
онъ за столъ безъ сумлѣнія; напилел, наявѣлся досыта, потому
что не бѣлъ сутки цѣлыя; кушанье такое, что и сказать нельзя, —
того и гляди, что языкъ проглотить, а онъ, по лѣсамъ и
нескамъ ходючи, крѣпко проголодался; встать онъ изъ-за
стола, а поклониться некому, и сказать спасибо за хлѣбъ за
соль некому. Не успѣлъ онъ встать да оглянуться, а стола
съ кушаньемъ какъ не бывало, а музыка играетъ неумолкаючи.
Дивуется честной купецъ такому чуду чудному и такому виду
видному, и ходить онъ по налатамъ изуркашеннымъ, да мо-
буется, а самъ думаетъ: «Хорошо бы теперь соснуть да
всхрапнуть» — и видить: стоить передъ нимъ кровать рѣзная,
изъ чистаго золота, на ножкахъ хрустальныхъ, съ пологомъ
серебрянымъ, съ бахромою и кистями жемчужными; пуховикъ.
на ней какъ гора лежить, пуху мягкаго, лебяжьяго. Дивится
купецъ такому чуду новому, новому и чудному; ложится онъ
на высокую кровать, задергиваетъ пологъ серебряный, и вп-
дить, что онъ тонокъ и мягокъ, будто шелковый. Стало въ
налатѣ темно, ровно въ сумерки, и музыка играетъ будто
издали, и подумалъ онъ: «Ахъ, кабы мнѣ дочерей хоть во
снѣ увидят» — и засунуть тос-жѣ минуточку.

— 128 —

Просыпается купецъ, а солинце уже взошло выше дерева стоячаго. Проснулся купецъ, а вдругъ опомниться не можетъ: всю ночь видѣлъ онъ во снѣ дочерей своихъ любезныхъ, хорошіихъ и пригожіихъ, и видѣлъ онъ дочерей своихъ старшихъ: старшую и середнюю, что онъ веселымъ-веселехоньки, а печальна одна, дочь меньшая, любимая; что у старшей и середней дочери есть женихи богатые, и что собираются онъ выйдти замужъ, не дождавшись его благословенія отцовскаго: меньшая же дочь любимая, красавица писаная, о женихахъ и слышать не хочетъ, покуда не воротится едѣ родимый батюшка; и стало у него на душѣ и радошно, и не радошно. Всталъ онъ со кровати высокія, платье ему все приготовлено, и фонтанъ воды бьетъ въ чашу хрустальную; онъ одѣвается, умывается, и ужѣ новому чуду не дивуется; чай и кофей на столѣ стоять, и при нихъ закуска сахарнаго. Помолившись Богу, онъ накушался и сталъ онъ опять по палатамъ ходить, чтобъ опять на нихъ полюбоватися при свѣтѣ солнышка краснаго. Все показалось ему лучше вчерашняго. Вотъ видитъ онъ въ окна растворенные, что кругомъ дворца разведены сады диковинные, плодовитые, и цвѣты цвѣтутъ красоты неописанной. Захотѣлось ему по тѣмъ садамъ протудились.

Сходить онъ по другой лѣстницѣ изъ мрамора зеленаго, изъ малахита мѣднаго, съ перилами позолоченными, сходить прямо въ зелены сады. Гуляетъ онъ и любуется; на деревьяхъ висятъ плоды спѣлы, румяные, сами въ ротѣ такъ и просятся, иńда глядя на нихъ слюнки текутъ; цвѣты цвѣтутъ распрекрасные, мохровые, пахучіе, всякими красками расписанные; птицы летаютъ невиданныя: словно по бархату зеленому и пунцовому золотомъ и серебромъ выложенные, пѣсни поютъ райскія; фонтаны воды бьютъ высокіе, иńда глядѣть на ихъ вышину — голова запрокидывается; и бѣгутъ и шумятъ ключи родниковые по колодамъ хрустальныимъ. Ходить честной купецъ, дивуется; на всѣ такія диковинки глаза у него разбѣжались, и не знаетъ онъ, на что смотрѣть и кого слушать. Ходилъ онъ такъ, много ли, мало ли времени — невѣдомо: скоро сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается. И вдругъ видитъ онъ: на пригорочкѣ зеленымъ цвѣтетъ цвѣтокъ цвѣту алаго, красоты невиданной и неслы-

— 129 —

ханной, что ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ написать. У
честнаго купца духъ занимается; подходить онъ къ тому
цвѣтку, запахъ отъ цвѣтка по всему саду ровно струя об-
жить; затряслись и руки и ноги у купца и возговорилъ опъ
голосомъ радошнымъ: «Вотъ алепькой цвѣточекъ, какого нѣтъ
краше на бѣломъ свѣтѣ, о какомъ просила меня дочь мень-
шая, любимая.» И, проговоривъ таковы слова, онъ подошѣлъ
и сорвалъ аленькой цвѣточекъ. Въ тоё-жъ минуту, безо вся-
кихъ тучъ, блеснула молонья и ударилъ громъ, инда земля
зашаталася подъ ногами, — и выресь, какъ будто изъ земли,
передъ купцомъ: звѣрь не звѣрь, человѣкъ не человѣкъ, а
такъ, какое-то чудище, страшное и мохнатое, и заревѣлъ
онъ голосомъ дикіимъ: «Что ты сѣлалъ? Какъ ты посмѣлъ
сорвать въ моемъ саду мой заповѣдной, любимый цвѣтокъ?
Я хоронилъ его паче зѣницы ока моего, и всякой день утѣ-
шался, на него глядючи: а ты лишилъ меня всей утѣхи въ
моей жизни. Я хозяинъ дворца и сада, я принялъ тебя, какъ
дорогаго гостя и званаго, накормилъ, напоилъ и сянать уло-
жилъ, а ты эдакъ-то заплатилъ за мое добро! Знай же свою
участь горькую: умереть тебѣ за свою вину смертью безвре-
менною».... И несчетное число голосовъ дикіхъ со всѣхъ
сторонъ завопило: «Умереть тебѣ смертью безвременною!»
У честнаго купца отъ страха зубъ на зубъ не приходилъ:
онъ оглянулся кругомъ и видить, что со всѣхъ сторонъ, изъ-
подъ каждого дерева и кустика, изъ воды, изъ земли, лѣзетъ
къ нему сила нечисталъ и несмѣтная. Все страшилища безо-
бразныя. Онъ упалъ на колѣни передъ набольшіимъ хозяи-
номъ, чудищемъ мохнатымъ, и возговорилъ голосомъ жа-
лобнымъ: «Охъ ты гой еси, господинъ честной, звѣрь лѣ-
сной, чудо морское: какъ взвеличать тебя—не знаю, не вѣ-
даю. Не погуби ты души моей христіанскія, за мою продер-
зость безвинную, не прикажи меня рубить и казнить, прикажи
слово вымолвить. А есть у меня три дочери, три дочери
красавицы, хорошія и пригожія; обѣщать я имъ по гостинцу
привезть: старшей дочери — самоцвѣтный вѣнецъ, средней до-
чери — тувалетъ хрустальный, а меньшой дочери — аленькой
цвѣточекъ, какого бы не было краше на бѣломъ свѣтѣ. Стар-
шимъ дочерямъ гостинцы я сыскалъ, а меньшой дочери го-
стинца отыскать не могъ; увидалъ я такой гостинецъ у тебя

АКСАКОВЪ, 2.

9

— 130 —

въ саду, аленькой цвѣточекъ, какого краше нѣтъ на облѣмъ
свѣтѣ, и подумалъ я, что такому хозяину богатому, богатому,
славному и могучему, не будетъ жалко цвѣточка аленькаго,
о какомъ просила моя меньшая дочь любимая. Каюсь я въ
своей винѣ передъ твоимъ величествомъ. Ты прости мнѣ, не-
разумному и глупому, отпусти меня къ моимъ дочерямъ ро-
димымъ, подари мнѣ цвѣточекъ аленькой, для гостинца моей
меньшой, любимой дочери. Заплачу я тебя казны золотой,
что потребуешь.» Раздался по лѣсу хохотъ, словно громъ
загремѣлъ, и возговорить купцу звѣрь лѣсной, чудо морское:
«Не надо мнѣ твоей золотой казны: мнѣ своей дѣвать некуда.
Нѣтъ тебя отъ меня никакой милости, и разорутъ тебя мон
слуги вѣрные на куски, на части мелкія. Есть одно для тебя
спасенье. Я отпущу тебя домой невредимаго, награжу казной
несчетною, подарю цвѣточекъ аленькой, коли дашь ты мнѣ
слово честное купецкое и запись своей руки, что пришлешь
замѣсто себя одну изъ дочерей своихъ, хорошихъ, приго-
жіихъ; я обиды ей никакой не сдѣлаю, и а будетъ она жить
у меня въ чести и привольѣ, какъ самъ ты жилъ во дворцѣ
моемъ. Стало скучно мнѣ жить одномъ, и хочу я залучить
себѣ товарища.» Такъ и палъ купецъ на сыру землю, горю-
чьми слезами обливается; а и взглянетъ онъ на звѣря лѣ-
снаго, на чудо морское, а и вспомнить онъ своихъ дочерей,
хорошихъ, пригожихъ, а и пуще того завопитъ источникъмъ
голосомъ: больно страшень былъ лѣсной звѣрь, чудо морское.
Много времени честной купецъ убивается и слезами обливается,
и возговорить онъ голосомъ жалобнымъ: «Господинъ честной,
звѣрь лѣсной, чудо морское! А и какъ мнѣ быть, коли до-
чери мон, хорошія и пригожія, по своей волѣ не похочутъ
ѣхать къ тебя? Не связать же мнѣ имъ руки и ноги, да
насильно прислать? Да и какимъ путемъ до тебя дѣхать?
Яѣхалъ къ тебя ровно два года, а по какимъ мѣстамъ, по
какимъ путямъ, я не вѣдаю.» Возговорить купцу звѣрь лѣ-
сной, чудо морское: «Не хочу я невольницы: пусть приѣдеть
твоя дочь сюда по любви къ тебя, своей волею и хотѣніемъ;
а коли дочери твои не поѣдуть по своей волѣ и хотѣнію, то
самъ приѣзжай, и вели я казнить тебя смертью лютою. А
какъ приѣхать ко мнѣ — не твои обѣда; дамъ я тебя перстень
съ руки моей: кто надѣнетъ его на правый мизинецъ, тотъ

— 131 —

очутится тамъ, где пожелаетъ, во единое ока мгновение. Сроку
тебѣ даю дома пробыть три дня и три ночи. Думалъ, ду-
малъ купецъ думу крѣпкую, и придумалъ такъ: «Лучше мнѣ
съ дочерьми повидаться, дать имъ свое родительское благо-
словеніе, и коли онъ избавить меня отъ смерти не похочутъ,
то приготовиться къ смерти по долгу христіанскому и во-
ротиться къ лѣсному звѣру, чуду морскому». Фальши у него
на умѣ не было, а потому онъ разсказалъ, что у него было
на мысляхъ. Звѣрь лѣсной, чудо морское, и безъ того ихъ
зналъ; видя его правду, онъ и записи съ него заручной не
взялъ, а снялъ съ своей руки золотой перстень и подалъ его
честному купцу. И только честной купецъ успѣлъ надѣть
его на правый мизинецъ, какъ очутился онъ въ воротахъ
своего широкаго двора; въ ту пору, въ тѣ же ворота въез-
жали его караваны богатые съ прислугою вѣрною, и привезли
они казны и товаровъ втрое противу прежняго. Поднялся въ
домѣ шумъ и гвалѣть, повскакали дочери изъ-за пялецъ сво-
ихъ, а вышивали онѣ серебромъ и золотомъ ширинки шел-
ковыя; почали онѣ отца цѣловать, миловать и разными лас-
ковыми именами называть, и двѣ старшія сестры лебезить
пуще меньшой сестры. Видятъ онѣ, что отецъ какъ-то не
радошенъ и что есть у него на сердцѣ печаль потаенная.
Стали старшія дочери это допрашивать: не потерялъ ли онъ
своего богатства великаго; меньшая же дочь о богатествѣ не
думаетъ и говорить она своему родителю: «Мнѣ богатства
твои ненадобны, — богатство дѣло наживное, а открой ты мнѣ
свое горе сердешное.» И возговорить тогда честной купецъ
своимъ дочерямъ родимымъ, хорошимъ и пригожимъ: «Не
пóтерялъ я своего богатства великаго, а нажилъ казны втрое-
вчетверо; а есть у меня другая печаль, и скажу вамъ обл
ней завтрашній день, а сегодня будемъ веселиться.» Прика-
залъ онъ принести сундуки дорожные, желѣзомъ окованные:
доставалъ онъ старшей дочери золотой вѣнецъ, золота ара-
війскаго, на огнѣ не горить, въ водѣ не ржавѣетъ, со кам-
нями самоцѣтными; достаетъ гостинецъ середней дочери.
тувалетъ хрустально восточнаго; достаетъ гостинецъ меньшой
дочери, золотой кувшинъ съ цвѣточкомъ аленькимъ. Старшія
дочери отъ радости рехнулися, унесли свои гостинцы въ те-
рема высокіе, и тамъ на просторѣ ими досыта потѣшались.

g*

— 132 —

Только дочь меньшая, любимая, увидав цвѣточекъ аленькой, затрялась вся и заплакала, точно въ сердце ее что ужалило. Какъ возговорить къ ней отецъ таковы рѣчи: «Что же, дочь моя милая, любимая, не берешь ты своего цвѣтка желан- наго? краше его нѣтъ на бѣломъ свѣтѣ.» Взяла дочь мень- шая цвѣточекъ аленькой, ровно нехотя, цѣлуетъ рукъ отцовы, а сама плачетъ горючими слезами. Скоро прибѣжали дочери старшія, попытали онъ гостинцы отцовскіе и не могутъ опомниться отъ радости. Тогда сѣли всѣ онѣ за столы дубо- вые, за скатерти браныя, за яства сахарныя, за питія мед- вяныя; стали ѣсть, пять, прохлѣждатися, ласковыми рѣчами утѣшатися. Ввечеру гости понахвали, и сталъ домъ у купца полнехонекъ дорогихъ гостей, сродниковъ, угодниковъ, при- хлебателей. До полуночи бесѣда продолжалася, и таковы былъ вечерній пиръ, какого честнōй купецъ у себя въ дому не видывалъ; и откуда что бралось, не могутъ догадаться онъ. да и всѣ тому дивовалися: и посуды золотой-серебряной, и кушаньевъ диковинныхъ, какихъ никогда въ дому не виды- вали. Заутра позвалъ къ себѣ купецъ старшую дочь, разска- залъ ей все, что съ нимъ приключилось, все отъ слова-до- слова, и спросилъ: хочетъ ли она избавить его отъ смерти лютыя и поѣхать жить къ звѣрю лѣсному, къ чуду морскому? Старшая дочь наотрѣзъ отказалася и говорить: «Пусть та дочь и выручаетъ отца, для кого онъ доставалъ аленькой цвѣточекъ.» Позвалъ честнoй купецъ къ себѣ другую дочь, среднюю, разсказалъ ей все, что съ нимъ приключилось, все отъ слова-до-слова, и спросилъ: хочетъ ли она избавить его отъ смерти лютыя и поѣхать жить къ звѣрю лѣсному, чуду морскому? Средняя дочь наотрѣзъ отказалася и говорить: «Пусть та дочь и выручаетъ отца, для кого онъ доставалъ аленькой цвѣточекъ.» Позвалъ честнoй купецъ меньшую дочь и сталъ ей все разсказывать, все отъ слова-до-слова, и не успѣлъ кончить рѣчи своей, какъ стала передъ нимъ на ко- лѣни дочь меньшая, любимая, и сказала: «Благослови меня, государь мой батюшка родимый: я повду къ звѣрю лѣсному, чуду морскому и стану жить у него. Для меня досталъ ты аленькой цвѣточекъ и мнѣ надо выручить тебя.» Залился слезами честнoй купецъ, обнялъ онъ свою меньшую дочь люб-

— 133 —

шая, пригожая, меньшая и любимая. Да будетъ надъ тобою мое благословеніе родительское, что выручаешь ты свого отца отъ смерти лютыя, и по доброй волѣ своей и хотѣнію идешь на житье противное къ страшному звѣрю лѣсному, чуду мор- скому. Будешь жить ты у него во дворцѣ, въ богатствѣ и привольѣ великіимъ; да гдѣ тотъ дворецъ — никто не знаетъ, не вѣдаетъ, и нѣтъ къ нему дороги ни конному, ни пѣшему, ни звѣрю прыскучему, ни птицѣ перелетной. Не будетъ намъ отъ тебя ни слуха, ни вѣсточки, а тебя обѣ насыпъ и подавно. И какъ мнѣ доживать мой горькой ебѣкъ, лица твоего не видаючи, ласковыхъ рѣчей твоихъ не слыхаючи; разстаюсь я съ тобою на вѣки вѣчные, ровно тебя живую въ землю хо- роню.» И возговорить отцу дочь меньшая, любимая: «Не плачь, не тоскуй, государь мой батюшка родимый; житье мое будетъ богатое, привольное; звѣри лѣснаго, чуда морскаго я не испугаюся, буду служить ему вѣрою и правдою, исполнять его волю господскую, а можетъ онъ надо мной и сжаліться. Не оплакивай ты меня живую, словно мертвую; можетъ. Богъ дастъ, я и вернусь къ тебе.» Плачетъ, рыдасть честной ку- пецъ, таковыми рѣчьми не утѣшается. Прибѣгаютъ сѣстры старшія, большая и средняя, подняли плачъ по всему дому: виншь больно имъ жалко меньшой сѣстры любимыя; а мень- шая сестра и виду печальнаго не кажетъ, не плачетъ, не охаетъ и въ дальній путь невѣдомый собирается. И беретъ съ собой цвѣточекъ аленькой во кувшинѣ позолоченомъ. Прошелъ третій день и третыя ночь, пришла пора разста- ваться честному купцу, разставаться съ дочерью меньшою, любимою; онъ цѣлуетъ, миленъ ее, горючьми слезами обли- ваетъ и кладетъ па нее крестное благословеніе свое роди- тельское. Вынимаетъ онъ перстень звѣря лѣснаго, чуда мор- скаго, изъ ларца кованнаго, надѣваетъ перстень па правый мизинецъ меньшой любимой дочери — и не стало ея въ той-жъ минуточку, со всѣми ея пожитками.

Очутилась она во дворцѣ звѣря лѣснаго, чуда морскаго, во палатахъ воскіихъ, каменныхъ, на кровати изъ рѣзнаго золота, со ножками хрустальными, на пуховикѣ пуха лѣсяжьяго, покрытомъ золотой камкой; ровно она и съ мѣста не шходила, ровно она цѣлый вѣкъ тутъ жила, ровно легла починять, да проснулася. Заиграла музыка согласная, какой сродясь она

— 134 —

не слыхивала. Встала она со постели пуховыя и видитъ, что
всѣ ея пожитки и цвѣточекъ аленькой въ кувшинѣ позоло-
ченомъ тутъ же стоять, раскладены и разставлены на сто-
лахъ зеленыхъ малахита мѣднаго, и что въ той палатѣ много
добра и скарба всякаго, есть на чемъ посидѣть-полежать, есть
во что прюдѣтся, есть во что посмотрѣться. И была одна
стѣна вся зеркальпал, а другая стѣна золоченая, а третья
стѣна вся серебряная, а четвертая стѣна изъ кости слоновыя
и мамонтовыя, самоцвѣтными яхонтами разубранная, и поду-
мала она: «должно быть это моя опочивальная». Захотѣлось
ей осмотрѣть весь дворецъ и пошла она осматривать всѣ его
палаты высокія, и ходила она не мало времени, на всѣ дико-
винки любуючись; одна палата была краше другой, и всѣ
краше того, какъ разсказывалъ честной купецъ, государь ея
батюшка родимый; взяла она изъ кувшина золоченаго люби-
мый цвѣточекъ аленькой, сошла она въ зелены сады, и за-
пѣли ей птицы свои пѣсни райскія, а деревья, кусты и цвѣты
самахали своими верхушками. И ровно передъ ней прекло-
нилась; выше забли фонтаны воды и громчѣй защумѣлі
ключи родниковые; и нашла она то мѣсто высокое, пригорокъ
муравчатый, на которомъ сорвалъ честной купецъ цвѣточекъ
аленькой, краше котораго нѣтъ на обѣломъ свѣтѣ. И выпула
она тотъ аленькой цвѣточекъ изъ кувшина золоченаго, и
хотѣла посадить на мѣсто прежнее; но самъ онъ вылетѣлъ
изъ рукъ ея и приросъ къ сгѣлю прежнему, и расцвѣлъ
краше прежняго. Подивилась она такому чуду чудному, диву
дивному, порадовалась своему цвѣточку аленькому завѣтному,
и пошла назадъ въ палаты свои дворцовыя, и въ одной изъ
вихъ стоялъ столъ накрытъ, и только она подумала: «видно
звѣры лѣсной, чудо морское, на меня не гнѣвается, и будетъ
онъ ко мнѣ господинъ милостивый», — какъ на обѣной мра-
морной стѣнѣ появился словеса огненныея: «Не господинъ
я твой, а послушный рабъ. Ты моя госпожа, и все, что тебе
на умъ придетъ, исполнить я буду съ охотою». Прочитала
она словеса огненныея и пропали они со стѣны обѣой мра-
морной, какъ будто ихъ никогда не бывало тамъ. И вспало
ея на мысли написать письмо къ своему родителю, и дать
ему о себе вѣсточку. Не успѣла она о томъ подумати, какъ
видить она: передъ нейо бумага лежить, золотое неро со чер-

— 135 —

нилицей. Пишеть она письмо къ своему батюшке родимому и сестрицамъ своимъ любезнымъ: «Не плачьте обо мнѣ, не горюйте, я живу во дворцѣ у звѣря лѣснаго, чуда морскаго, какъ королевишна; самого его не вижу и не слышу, а пишешь онъ ко мнѣ на стѣнѣ обломраморной, словесами огненными; и знаешь онъ все, что у меня на мысли, и той-жъ минутою все исполняетъ и не хочетъ онъ называться господиномъ моимъ, а меня называетъ госпожей своей.» Не успѣла она письма написать и печатью припечатать, какъ прошло письмо изъ рукъ и изъ глазъ ея, словно его тутъ и не было. Запграла музыка пуще прежняго на столѣ явились яства сахарныя, питья медвяныя, вся посуда золота червопнаго. Сѣла она за столъ веселехонька, хотя съ роду не обѣдала одна-одинешенька; ѣла она, пила, прохлаждалася, музыкою забавлялась. Послѣ обѣда, накушамшись, она опочивать лека: запграла музыка потпше и подальше, по той причинѣ, чтобъ ей спать не мѣшать. Послѣ сна встала она веселешенька и пошла опять гулять по садамъ зеленымъ, потому что не успѣла она до обѣда обходить и половины ихъ, наглядѣться на ихъ диковинки. Всѣ деревья, кусты и цвѣты передъ ней преклонялись, а спѣлые плоды, груши, перекину и наливныя яблочки сами въ ротъ лѣзли. Походивъ время не малое, почитай вилотъ до вечера. воротилась она во свои палаты высокія, и видить она: столъ накрытъ, и на столѣ яствы стоять сахарныя и питья медвяныя, и все отмѣнныя. Послѣ ужина вошла она въ ту палату обломраморну, где читала она на стѣнѣ словеса огненные, и видить она на той же стѣнѣ опять такія же словеса огненные: «Довольна ли госпожа моя своими садами и палатами, угощенѣемъ и присугою?» И возговорила голосомъ радошнымъ молодая дочь купецкая, красавица писаная: «Не зови ты меня госпожей своей, а будь ты всегда мои добрый господинъ, ласковый да милостивый. Я изъ воли твоей никогда не выступлю. Благодарствую тебя за все твое угощеніе. Иучше твоихъ палатъ высокіхъ и твоихъ зеленыхъ садовъ не найдти на обѣдѣ свѣтѣ; то и какъ же мнѣ довольно не быть? Я сродясь такихъ чудесь не видывала. Я отъ такого дива еще въ себя не приду, только боюся я починять одна; во всѣхъ твоихъ палатахъ высокіхъ нѣтъ ни души человѣческой.» Появились на стѣнѣ словеса огненные: «Не

— 136 —

бойся, моя госпожа прекрасная; не будешь ты починать одна, дожидается тебя твоя дѣвушка сѣнная, вѣрная и любимая; и много въ палатахъ душъ человѣческихъ, а только ты ихъ не видишь и не слышишь, и всѣ онѣ вмѣстѣ со мною берегутъ тебя и день и ночь: не дадимъ мы на тебя вѣтру вѣнути, не дадимъ и пылинкѣ сѣсть.» И пошла починать въ опочивальню свою молодая дочь купецкая, красавица писаная, и видить: стоить у кровати ея дѣвушка сѣнная, вѣрная и любимая, и стоить она чуть отъ страха жива, и обрадовалась она госпожѣ своей, и цѣлуетъ ея руки обѣлыя, обнимаетъ ея ноги рѣзвыя. Госпожа была ей также радошна, принялась ее разспрашивать про батюшку родимаго, про сестрицъ своихъ старшіихъ и про всю свою прислугу дѣвичью, опосля того принялась сама разсказывать, что съ нею въ это время приключилось; такъ и не спали онѣ до бѣлой зари.

Такъ и стала жить да поживать молодая дочь купецкая, красавица писаная. Всякой день ей готовы наряды новые, богатые, а убранства такія, что цѣны имъ нѣтъ, ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ написать; всякой день угощенья и веселья новыя, отмѣнныя: катанье, гуляние съ музыкой на колесницахъ безъ коней и упряжи, по темнымъ лѣсамъ; а тѣ лѣса передъ ней разступались и дорогу давали ей широкую, широкую и гладкую, и стала она руководѣльями заниматися, руководѣльями дѣвичьими, вышивать ширинки серебромъ и золотомъ и низать бахромы частымъ жемчугомъ, стала посылать подарки батюшкѣ родимому, а и самую богатую ширинку подарила своему хозяину ласковому, а и тому лѣсному звѣрю. Чуду морскому, а и стала она день-ото-дня чаще ходить въ салу обломраморную, говорить рѣчи ласковыя своему хозяину милостивому и читать на стѣнѣ его отвѣты и привѣты словесами огненными.

Мало ли, много ли тому времени прошло: скоро сказка сказывается, не скоро дѣло дѣлается, — стала привыкать къ своему житью-бытью молодая дочь купецкая, красавица писаная, почему она ужъ не дивуется. ничего не пугается, служать ей слуги невидимые, подаютъ, принимаютъ, на колесницахъ безъ коней катаютъ, въ музыку играютъ и всѣ ен повсѣлѣнія исполняютъ; и возлюбляла она своего господина милостиваго день-ото-дня, и видѣла она, что не даромъ онъ зо-

— 137 —

ветъ ее госпожей своей, и что любить онъ ее пуще самого
себя, и захотѣлось ей его голоса послушати; захотѣлось съ
нимъ разговоръ повести, не входя въ палату обłомраморную,
не читая словесовъ огненныхъ. Стала она его о томъ молить
и просить; да звѣрь лѣсной, чудо морское, не скоро на ея
просьбу соглашается, испугать ее своимъ голосомъ опасается;
упросила, умолила она своего хозяина ласковаго, и не могъ
онъ ей супротивнымъ быть, и написалъ онъ ей въ послѣдній
разъ на стѣнѣ обłомраморной словесами огненными: «При-
ходи сегодня въ зеленый садъ, сядь въ свою бесѣдку люби-
мую, листьями, вѣтками, цвѣтами заплетенную, и скажи такъ:
говори со мной, мой вѣрный рабъ.» И мало спустя вре-
мечка, побѣжала молода дочь купецкая, красавица писаная,
во сады зеленые, входила во бесѣдку свою любимую, листьями,
вѣтками, цвѣтами заплетенную, и садилась на скамью парче-
вую, и говоритъ она задыхаючись, бьется сердечко у ней,
какъ у ниташки пойманной, говоритъ таковыя слова: «Не бойся
ты, господинъ мой, добрый, ласковый, испугать меня своимъ
голосомъ; онося всѣхъ твоихъ милостей, не убоюся я и рева
звѣринаго, говори со мной, не опасаючись.» И услышала
она, ровно кто вздохнулъ за бесѣдкою, и раздался голосъ
страшный, дикой и зычный, хриплый и сиплый, да и то го-
ворилъ онъ еще вполголоса; вздрогнула сначала молодая дочь
купецкая, красавица писаная, услыхавъ голосъ звѣря лѣснаго,
чуда морскаго, только со страхомъ своимъ совладала и виду,
что испужалася, не показала, и скоро слова его ласковыя и
припѣтливыя, рѣчи умныя и разумныя стала слушать она и
заслушалась, и стало у ней на сердцѣ радошно.

Съ той поры, съ того времечка, пошли у нихъ разго-
воры почитай цѣлый день, во зеленомъ саду на гуляньяхъ,
во темныхъ лѣсахъ на катаньяхъ, и во всѣхъ палатахъ вы-
сокіихъ. Только спросить молода дочь купецкая, красавица
писаная: «Здѣсь ли ты, мой добрый любимый господинъ?»
Отвѣчаетъ лѣсной звѣрь, чудо морское: «Здѣсь, госпожа мол
прекрасная, твей вѣрный рабъ, неизмѣнный другъ.» И не
пугается она его голоса дикаго и страшнаго, и пойдутъ у
нихъ рѣчи ласковыя, что конца имъ нѣтъ.

Прошло мало ли, много ли времени: скоро сказка ска-
зывается, не скоро дѣло дѣлается, — захотѣлось молодой

— 138 —

дочери купецкой, красавицкой писаной, увидѣть своими глазами звѣря лѣснаго, чуда морскаго, и стала она его о томъ просить и молить; долго онъ на то не соглашается, испугать ее опасается, да и былъ онъ такое страшнѣще, что ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ написать; не только люди, звѣри дикіе его завсегда устрашались и въ свои берлоги разбѣгались. И говорить звѣрь лѣсной, чудо морское, тако-выя слова: «Не проси, не моли ты меня, госпожа моя рас-прекрасная, красавица ненаглядная, чтобы показать я тебя свое лицо противное, свое тѣло безобразное. Къ голосу моему привыкла ты; мы живемъ съ тобой въ дружбѣ, согла-сіи, другъ со другомъ, почитай, не разлучаемся и любишь ты меня за мою любовь къ тебе несказанную, а увидя меня страшнаго и противнаго, возненавидишь ты меня несчаст-наго, прогонишь ты меня съ глазъ долой, а въ разлукѣ съ тобой я умру съ тоски.» Не слушала такихъ рѣчей молода купецкая дочь, красавица писаная, и стала молить пуще преж-няго, кляться, божиться и ротигися, что никакого на свѣтѣ страшилища не испугается и что не разлюбить она своего господина милостиваго, и говорить ему таковыя слова: «Если ты старъ человѣкъ — будь мнѣ дѣдушка, если середовичь — будь мнѣ дядюшка, если же молодъ ты — будь мнѣ назва-ный братъ, и поколь я жива—будь мнѣ сердешный другъ.» Долго, долго лѣсной звѣрь, чудо морское, не поддавалось на лакія слова, да не могъ просьбамъ и слезамъ своей краса-вицы супротивнымъ быть, и говорить ей таково слово: «Не могу я тебя супротивнымъ быть; по той причинѣ, что люблю тебя пуще самого себя, исполню я твое желаніе, хоша знаю, что погублю мое счастіе и умру смертью безвременной. При-ходи во зеленый садъ, въ сумерки сѣрыя, когда сядетъ за лѣсъ солнышко красное, и скажи: «Покажись мнѣ, вѣрный другъ!» и покажу я тебя свое лицо противное, свое тѣло безобразное. А коли станетъ не въ мототу тебя больше у меня оставатися, не хочу я твоей неволи и муки вѣчныя: ты найдешь въ опочивальнѣ своей, у себя подъюшкою, мой золотъ-перстень. Надѣнь его на правой мизинецъ — и очу-тишься ты у батюшки родимаго, и ничего обо мнѣ нпколи не услышишь.» Не убоялась, не устрашилась, крѣпко на себя понадѣялась молода дочь купецкая, красавица писа-

— 139 —

нал. Въ тѣ поры, не мышкая ни минуочки, пошла она во зеленый садъ дожидатися часу урочнаго, и когда пришли сумерки свѣрыя, опустилося за лѣсъ солнышко красное, говорила она: «Покажись мнѣ, мой вѣрный другъ!» и показался ей издали звѣрь лѣсной, чудо морское: онъ прошень только поперекъ дороги и пропалъ въ частныхъ кустахъ, и невзидѣла свѣта молода дочь купецкая, красавица писаная, всплеснула руками обѣлыми, закричала источнымъ голосомъ и упала на дорогу безъ памяти. Да и страшень былъ звѣрь лѣсной, чудо морское: руки кривыя, на рукахъ когти звѣрные, ноги лошадиныя, спереди-зади горбы великіе вербюжіе, весь мохнатый отъ верху до низу, изо рта торчали кабаньи клыки, носъ крючкомъ, какъ у беркута, а глаза были совные. Полежамши, долго ли, мало ли времени, опаматовалась молода дочь купецкая, красавица писаная, и слышить: плачетъ кто-то возлѣ нея, горючьми слезами обливается и говорить голосомъ желостнымъ: «Погубила ты меня, моя красавица возлюбленная, не видать мнѣ больше твоего лица распрекраснаго, не захочешь ты меня даже слышати, и пришло мнѣ умереть смертью безвременною.» И стало ей жалко и совѣстно, и совтала она съ своимъ страхомъ величіемъ, и съ своимъ сердцемъ робкіемъ дѣвчымъ, и заговорила она голосомъ твердымъ: «Нѣтъ, не бойся ничего, мой господинъ добрый и ласковый, не испугаюсь я больше твоего вида страшнаго, не разлучусь я съ тобой, не забуду твоихъ милостей; покажись мнѣ теперь же въ своемъ видѣ давишнемъ: я только впервые испугалася.» Показался ей лѣсной звѣрь, чудо морское въ своемъ видѣ страшнымъ, противнымъ, безобразнымъ, только безко подойдти къ ней не осмѣлился, сколько она ни звала его; гуляли они до ночи темныя и вели бесѣды прежнія, ласковыя и разумныя, и не чулая никакого страха моточая дочь купецкая, красавица писаная. На другой день увидала она звѣря лѣснаго, чудо морское, при свѣтѣ солнышка краснаго, и хоша сначала, разглидя его, испугалася, а виду не показала, и скоро страхъ ея совѣмъ прошень. Тутъ пошли у нихъ бесѣды пуще прежняго; день-деньской почитай не разлучалися, за объдомъ и ужиномъ яствами сахарными насыщались, питьями медына.

— 140 —

ными прохлажались, гуляли по зеленымъ садамъ, безъ коней
катались по темнымъ лѣсамъ.

И прошло тому не мало времени: скоро сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается. Вотъ однова и привидилось во снѣ молодой купецкой дочери, красавицѣ писаной, что батюшка ея нездоровъ лежить; и напала на нее тоска неусыпная, и увидалъ ее въ той тоскѣ и слезахъ звѣрь лесной, чудо морское, и вельми закручинился и сталъ спрашивать: отчего она въ тоскѣ, во слезахъ? Разсказала она ему свой недоброй сонъ и стала просить у него позволенія: повилдать своего батюшку родимаго и сестрицъ своихъ любезныхъ. И возговоритъ къ ней лѣсной звѣрь, чудо морское: «II за чѣмъ тебя мое позволенье? золотъ-перстень мой у тебя лежить, надѣнь его на правый мизинецъ—и очутишься въ дому у батюшки родимаго. Оставайся у него, пока не соскучишься, а и только я скажу тебя: коли ты ровно черезъ три дня и три ночи не воротишься, то не будетъ меня на бѣломъ свѣтѣ, и умру я тою же минутою, по той причинѣ, что люблю тебя больше, чѣмъ самого себя, и жить безъ тебя не могу.» Стала она завѣрять словами завѣтными, и божьими и клятвами, что ровно за часъ до трехъ дней и трехъ ночей воротится во палаты его высокія. — Простилась она съ хозяиномъ своимъ ласковымъ и милостивымъ, надѣла на правый мизинецъ золотъ-перстень—и очутилась на широкомъ дворѣ честнаго купца, своего батюшки родимаго. Идетъ она на высокое крыльцо его палатъ каменныхъ; набѣжала къ ней прислуга и челянь дворовая, подняли шумъ и крикъ; набѣжали сестрицы любезцыя и, увидѣвши ее, диву дались красотѣ ея девичьей и ея наряду царскому, королевскому; подхватили ее подъ руки бѣныя и повели къ батюшкѣ родимому, а батюшка нездоровъ лежалъ, нездоровъ и нерадошенъ, день и ночь ее вспоминаючи, горючими слезами обливаючись; и не вспомнилъ онъ отъ радости, увидамши свою дочь милую, хорошую, пригожую, меньшую, любимую, и дивился онъ красотѣ ея девичьей, ея наряду царскому, королевскому. Долго они цѣловалися, миловалися, ласковыми рѣчами утѣшались. Разсказала она своему батюшкѣ родимому и своимъ сестрамъ старшіимъ, любезнымъ про свое житье-бытье у звѣря лѣснаго, чуда мор-

— 141 —

скаго, все отъ слова-до-слова, никакой крохи не скрываючи,
и возвеселился честной купецъ ея житью богатому, царскому,
королевскому, и дивился, какъ она привыкла смотрѣть на
своево хозяина страшнаго и не боится звѣря лѣснаго, чуда
морскаго; самъ онъ, объ немъ вспоминаючи, дрожкой-дро-
жалъ. Сестрамъ же старшіимъ, слушая про богатства не-
смѣтныя меньшой сестры и про власть ея царскую падъ
своимъ господиномъ, словно надъ рабомъ своимъ, инда за-
вистно стало. День проходить какъ единый часъ, другой
день проходить какъ минуточка, а на третій день стали уго-
варивать меньшую сестру сѣстры старшія, чтобы не вороча-
лась она къ звѣрю лѣсному, чуду морскому. «Пусть де око-
лѣvetъ, туда и дорога ему...» И прогнѣвалась на сестеръ
старшіихъ дорогая гостья, меньшая сестра, и сказала имъ
таковы слова: «Если я моему господину доброму и ласко-
вому за всѣ его милости и любовь горячую, несказанную,
заплачу его смертью лютою, то не буду стоить того, чтобы
мнѣ на объюмѣ свѣтѣ жить, и стонить меня тогда отдать
дикимъ звѣрамъ на растерзаніе.» И отецъ ея, честной
купецъ, похвалилъ ее за такія рѣчи хорошія, и было поло-
жено, чтобы до срока ровно за часъ воротилась къ звѣрю
лѣсному, чуду морскому, дочь хорошая, пригожая, меньшая,
любимая. Сестрамъ то въ досаду было, и задумали онѣ дѣло
хитрое, дѣло хитрое и недоброе: взяли онѣ, да всѣ часы
въ домѣ цѣлымъ часомъ назадъ поставили, и не вѣдаль
того честной купецъ и вся его прислуга вѣрная, челять
дворовая. И когда пришелъ настоящій часъ, стало у моло-
дой купеческой дочери, красавицы писаной, сердце болѣть
и щемить, ровно стало что-нибудь подмывать ее. И смо-
трить она то-и-дѣло на часы отцовскіе, аглицкіе, нѣмец-
кіе,— а все рано ей пускаться въ дальній путь; а сѣстры съ
ней разговариваютъ, о томъ, о семъ разспрашиваютъ, поза-
держиваютъ; однако сердце ея не вытерпѣло; простилась
дочь меньшая, любимая, красавица писаная, со честнымъ куп-
цомъ, батюшкой родимымъ, приняла отъ него благословеніе
родительское, простилась съ сѣстрами старшими, любезными,
со прислугою вѣрною, челядью дворовою, и, не дождавшись
единой минуточки до часа урочнаго, надѣла золототѣ-перстень
на правый мизинецъ—и очутилась во дворцѣ бѣлокаменномъ,

— 142 —

во палатах высоких звёря лёснаго, чуда морскаго, и дивю-
чись, что онъ ее не встрѣчаетъ, закричала она громкимъ
голосомъ: «Гдѣ же ты, мой добрый господинъ, мой вѣрный
другъ? Что же ты меня не встрѣчаешь? Я воротилась раньше
срока назначеннаго цѣлымъ часомъ со минуточкой.» Ни
отвѣта, ни привѣта не было, тишина стояла мертвая; въ зеле-
ныхъ садахъ итицы не пѣли пѣсни райскія, не били фон-
таны воды и не шумѣли ключи родниковые, не играла музыка
во палатах высокихъ. Дрогнуло сердечко у купецкой дочери,
красавицы писаной, почуяла она вѣшто недоброе, обѣжала
она палаты высокія и сады зеленые, звала зычнымъ гоło-
сомъ своего хозяина дообраго — нѣтъ виѣдѣ ни отвѣта, ни
привѣта, и никакого гласа послушанія; побѣжала она на
пригорокъ муравчатый, гдѣ росъ, красовался ея любимый
цвѣточекъ аленькой, и видить она, что лёсной звѣрь, чудо
морское, лежитъ на пригоркѣ, обхвативъ аленькой цвѣто-
чекъ свои м лапами безобразными. И помстилось ей, что
заснулъ онъ, ее дожидаючись, и спить теперь крѣпкимъ
сномъ. Начала его будить потихоньку дочь купецкая, кра-
савица писаная: онъ не слышить; принялась будить покрѣшче,
схватила его за лану мохнатую, и видить, что звѣрь лёсной,
чудо морское, бездыханенъ, мертвъ лежитъ... Помутилися ея
очи ясныя, подкосилися ноги рѣзвыя, пала она на колѣни,
обняла руками обѣными голову своего господина дообраго,
голову безобразную и противную, и завопила источникъ гоło-
сомъ: «Ты встань, пробудься, мой сердешный другъ, я люблю
тебя какъ жениха желаниаго!»... и только таковы словеса
она вымолвила, какъ заблѣстѣли молоны со всѣхъ сторонъ,
затряслась земля отъ грома великаго, ударила громова стрѣла
каменная въ пригорокъ муравчатый, и упала безъ намяти
молодая дочь купецкал, красавица писаная. Много ли, мало
ли времени она лежала безъ намяти — не вѣдаю; только, очнув-
шись, видить она себя во палатѣ высокой обломраморной,
сидить она на золотомъ престолѣ со каменными драгоцѣн-
ными, и обнимаетъ ее принцъ молодой, красавецъ писаный,
на головѣ со короною царскою, въ одежѣ златокованной,
передъ ней стоптъ отецъ съ сестрами, а кругомъ на колѣ-
няхъ стоптъ света великал, всѣ одѣты въ парчахъ золотыхъ,
серебряныхъ, и безговорить къ пей молодой принцѣ, краса-

— 143 —

вецъ писаный, на головѣ со короною царскою: «Полюбила
ты меня, красавица ненаглядная, въ образѣ чудища безоб-
разнаго, за мою добрую душу и любовь къ тебе; полюби же
меня теперь въ образѣ человѣческомъ, будь моей невѣстой
желанною. Злая волшебница прогнѣвалась на моего роди-
теля покойнаго, короля славнаго и могучаго, украла меня,
еще малолѣтняго, и сатанинскимъ колдовствомъ своимъ, силой
нечистою, оборотила меня въ чудище страшное и наложила
таковое заклятие, чтобы жить мнѣ въ таковомъ видѣ безо-
образномъ, противномъ и страшномъ для всякого человѣка,
для всякой твари божіей, пока найдется красная дѣвица,
какого бы роду и званья ни была она, и полюбитъ меня въ
образѣ страшилища, и пожелаетъ быть моей женой закон-
ною, и тогда колдовство все покончится, и стану я опять
по-прежнему человѣкомъ молодымъ и пригожіимъ; и жилъ я
таковымъ страшилищемъ и пугаломъ ровно тридцать лѣтъ, и
залучалъ я въ мой дворецъ заколдованный одиннадцать дѣвицъ
красныхъ, а ты была девяностатая. Ни одна не полюбила
меня за мои ласки и угожденія, за мою душу добрую. Ты
одна полюбила меня, чудище противное и безобразное, за мои
ласки и угожденія, за мою душу добрую, за любовь мою къ
тебѣ несказанную, и будешь ты за то женою короля слав-
наго, королевою въ царствѣ могучіимъ.»

Тогда всѣ тому подивились, свита до земли преклоні-
лася. Честной купецъ далъ свое благословеніе дочери менз-
шой, любимой и молодому принцу-королевичу. И проздравили
жениха съ невѣстою сестры старшія завистныя и всѣ слуги
вѣрные, боляре великіе и кавалеры ратные, и нимало не
медля принялись веселымъ пиркомъ да за свадебку, и стали
жить да пожинать, добра нажинать. Я сама тамъ была, пиво,
медъ пила, по усамъ текло, да въ ротъ не попало.

— 63 —

ГИМНАЗІЯ.

ПЕРІОДЪ ПЕРВЫЙ.

Ъ серединѣ зимы 1799 года пріѣхали мы въ губернскій городъ Казань. Мне было восемь лѣтъ. Морозы стояли трескучіе, и хотя заранѣе были напяты для насъ двѣ комнаты въ маленькомъ домѣ капитанши Аристовой, но мы не скоро отыскали свою квартиру, которая, впрочемъ, находилась на хорошей улицѣ, называющейся «Грузинскою». Мы пріѣхали подъ вечеръ въ простой рогожной повозкѣ, на тройкѣ своихъ лошадей (поваръ и горничная пріѣхали прежде насъ); пересѣздъ съ кормежки сдѣлали большой, долгоѣздили по городу, распрашивая о квартирѣ, долго стояли по безтолковости деревенскихъ лакеевъ — и я помню, что озябъ ужасно, что квартира была холодна, что чай не согрѣлъ меня и что я легъ спать, дрожа какъ въ лихорадкѣ; еще болѣе помню, что страстно любившая меня мать также дрожала, но не отъ холода, а отъ страха, чтобъ не простудилось ея любимое дитя, ея Сереженька. Прижавшись къ материнскому сердцу и прикрытый сверхъ одѣяла лисьимъ, атласнымъ, еще приданымъ салопомъ, я согрѣлся, уснулъ и проснулся на другой день здоровымъ, къ неописанной радости моей встрѣоженной матері. Сестра моя и братъ, оба меня моложе, остались въ Симбирской губерніи, въ богатомъ селѣ Чуфаговѣ, у двоюродной тетки моего отца, отъ которой въ буду-

104

— 148 —

щемъ ожидали мы наследства; но въ настоящеское время она не помогала моему отцу ни одной копьейкой и заставляла его съ семействомъ терпѣть нерѣдко пужду: даже взаймы не давала ни одного рубля. Не знаю, какіи обстоятельства принудили моихъ родителей, при ихъ стѣсненномъ положеніи въ деньгахъ, приѣхать въ губернскій городъ. Казань, но знаю, что это было сдѣлано не для меня, хотя вся моя будущность опредѣлилась этой поездкой. Проснувшись на другой день, я былъ пораженъ двигеніемъ на улице; до сихъ поръ я ни-чего подобнаго не видывалъ. Впечатленіе было такъ сильно, что я не могъ оторваться отъ оковка. Не удовлетворяясь отвѣтами на мои распросы приѣхавшей съ нами женщины Параши, которая сама ничего не знала, я добился какой-то хозяйской дѣвушки и мучилъ ее нѣсколько часовъ сряду, за-давая иногда такіе вопросы, на которые она отвѣчать не умѣла. Отецъ и матьѣздили въ соборъ, помолиться, и еще куда-то, по своимъ деламъ, по меня съ собою не брали, боясь жестокихъ крещенскихъ морозовъ. Обѣдали они дома, но вечеромъ опять уѣхали: утомленный новыми впечатленіями, я заснулъ ранѣе обыкновеннаго, болтая и слушая болтовню Параши; но только-что разоспался, какъ ласковая рука той же Параши брежно меня расбудила. Мне сказали, что за мною приспал и возокъ, что мнѣ надобно встать иѣхать въ гости, гдѣ ожидали меня отецъ и мать. Меня одѣли въ праздничное пятье, умыли и причесали, закутали и посадили въ возокъ вмѣстѣ съ тою же Парашей. Вырванный изъ крѣп-каго ребячьяго сна, испутанный такимъ происшествіемъ, какого со мной никогда не бывало, застѣнчивый отъ природы, съ замирающимъ сердцемъ, съ предчувствіемъ чего-то страшнаго, ѣхалъ я по опустѣвшимъ городскимъ лицамъ. Наконецъ мы приѣхали. Параша раздѣла меня въ лакейской, повторила мнѣ на ухо слова, нѣсколько разъ сказанныя дорогой, чтобъ я не робѣлъ, довела за руку до гостиной, лакей отворилъ дверь, и я вошелъ. Блескъ свѣчей и громкія рѣчи такъ меня смутили, что я остановился какъ вкопанный у двери. Первый увидѣлъ меня отецъ и сказалъ: «а, вотъ и рекрутъ». Я смѣ-шался еще болѣе. «Лобъ!» произнесъ чей-то громовой голосъ, и мужчина огромнаго роста поднялся съ креселъ и вошелъ ко мнѣ. Я такъ перепугался, что понималъ страшный смыслъ

— 149 —

этого слова, что безъ памяти бросился бѣжать. Громкой хо-
хотъ всѣхъ присутствующихъ остановилъ меня; но матери
моей не понравилась эта шутка: материнское сердце возмути-
лось испугомъ своего дитяти; она бросилась ко мнѣ, обняла
меня, ободрила словами и ласками, и, поплакавъ, я скоро
успокоился. Теперь надою разсказать, куда принвезли меня:
то былъ домъ старинныхъ друзей моего отца и матери,
Максима Дмитриевича и Елизаветы Алексѣевны Княжевичей,
которые прежде нѣ сколько лѣтъ жили въ Уфѣ, гдѣ Максимъ
Дмитревичъ служилъ губернскимъ прокуроромъ (вмѣстѣ съ
моимъ отцомъ) и откуда онъ переѣхалъ, также прокуроромъ,
на службу въ Казань. Максимъ Дмитриевичъ еще въ моло-
дости выѣхалъ изъ Сербіи. Онъ прямо поступилъ въ кавалер-
гарды, а потомъ былъ опредѣленъ въ Уфу прокуроромъ Верх-
наго Земскаго Суда. Онъ могъ назваться вѣрнымъ типомъ
южнаго славяниня и отличался радушіемъ и гостепріимствомъ:
хотя его наружность и пріемы, при огромномъ ростѣ и рѣз-
кихъ чертахъ лица, сначала казались суровыми, но онъ пмѣлъ
предобрѣйшее сердце; жена его была русская дворянка Р-ва;
домъ ихъ въ городѣ Казани отличался вполнѣ славянской
надписью надъ воротами: «Добрые люди, милости просимъ!» *) —
Когда Княжевичи жили въ Уфѣ, то мы видались очень часто,
и мы съ сестрой игрывали вмѣстѣ съ ихъ старшими сыновь-
ями, Дмитриемъ и Александромъ, которые также были тутъ и
которыхъ я не скоро узналъ: но когда мать все это мнѣ
напомнила и растолковала, то я вдругъ закричалъ: «Ахъ,
маменька, такъ это тѣ Княжевичи, которые учили меня бить
лбомъ грецкіе орѣхи!» Восклицаніе мое возбудило общій
смѣхъ. Робость прошла, и я сдѣлался веселъ и вновь подру-
жился съ старыми пріятелями; они были одѣты въ зеленые
мундиры съ красными воротниками, и я узналъ, что они
отданы въ Казанскую гимназію, куда чрезъ часъ ихъ увезли.
Это случилось въ воскресенье; молодые Княжевичи были отпу-
щены къ родителямъ съ утра до восьми часовъ вечера. Мнѣ
стало скучно, и, слушая разговоры моего отца и матери съ

*) Надпись, по длиннотѣ и крупнотѣ буквъ, не умѣжалась, а потому была написана слѣдующимъ образомъ: «Д. Л. Милости просимъ». Читал буквы по старинному, т. е. «Добро, Люди», получался почти тотъ же смыслъ, какой выра- жался бы въ полной надписи.

— 150 —

хозлевами, я задремалъ, какъ вдругъ долетѣли до дѣтскаго моего слуха слѣдующія слова, которые навели на меня ужасъ и далеко прогнали сонъ. «Да, мой любезный Тимоѣей Стенанычъ и почтенная Марья Николавна, говорилъ твердымъ и рѣзкимъ голосомъ Максимъ Дмитриевичъ, примите мой друг-жескій совѣтъ, отдайте Сережу въ гимназію. Особенно совѣтую я это потому, что онъ, кажется, матушкинъ сынокъ; она его избалуетъ, разнѣжитъ и сдѣлаетъ бабой. Мальчика пора учить; въ Уфѣ никакихъ учпятей не было, кромѣ Матвѣя Васильча въ народномъ училищѣ, да и тотъ ничего не смѣслилъ; а теперь вы переѣхали на житье въ деревню, гдѣ и Матвѣя Васильча не достанешь.» Мой отецъ безусловно соглашался съ этимъ мнѣніемъ, а мать, пораженная мыслью разлукъ съ своимъ сокровищемъ, поблѣдѣла и встревоженнымъ голосомъ возражала, что я еще малъ, слабъ здоровьемъ (отчасти это была правда) и такъ привязанъ къ ней, что она не можетъ вдругъ на это рѣшиться. Я сидѣлъ, какъ говорится, пи живъ, ни мертвъ, и уже ничего не слышалъ и не понималъ, чтo говорили. Часовъ въ десять поужинали, но ни я, ни мать моя не могли проглотить ни одного куска. Наконецъ тотъ же возокъ, который привезъ меня, отвезъ нась опять на квартиру. Когда мы легли спать, и я по обыкновенію обнялъ и прижался къ сердцу матери, то мы оба съ нею принялись громко рыдать. Кромѣ словъ, заглушаемыхъ всхлиш續ваньями: «Маменька, не отдавай меня въ гимназію!» я ничего сказать не могъ. Мать также рыдала, и мы долго не давали спать моему отцу. Наконецъ мать рѣшила, что ни за что со мною не разстанется — и къ утру мы заснули.

Мы пробыли въ Казани не долго. Постѣ я узналъ, что мой отецъ и Княжевичи продолжали уговаривать мою мать отдать меня немедленно на казенное содержаніе въ Казанскую гимназію, убѣждая ее тѣмъ, что теперь есть ваканція, а въ послѣдствіи можетъ быть ее не будетъ: но мать моя ни за что не согласилась и сказала рѣшительно, что ей надобно по крайней мере годъ времени, чтобы совладѣть съ своимъ сердцемъ. чтобы самой привыкнуть и меня приучить къ этой мысли. Отъ меня все было скрыто, и я повѣрилъ, что этой страшной обѣды никогда со мною не случится.

Мы опять потащились на своихъ лошадяхъ, сначала въ

— 151 —

Симбирскую губерню, гдѣ взяли сестру и брата, и потом пустились за Волгу въ Новое Аксаково, гдѣ оставалась ново-рожденная сестра, Аннушка. Ёзда зноймой на своихъ, по про-селочнымъ дорогамъ тогдашней Уфимской губернии, гдѣ по цѣлымъ десяткамъ верстъ не встрѣчалось иногда ни одной деревни, представляется мнѣ теперь въ такомъ ужасномъ видѣ, что сердце замираетъ отъ одного воспоминанія. Проселочная дорога была ничто иное, какъ слѣдъ, проложенный нѣсколь-кими санями по снѣжнымъ сутробамъ, при малѣйшемъ вѣ-теркѣ совершенно заметаемый верхнимъ снѣгомъ. По такой-то дорогѣ надобно было тащиться гусемъ, часовъ семь сряду, потому что пряжки или переѣзды дѣлались верстъ по трид-цати-пяти и болѣе; да и кто мѣрилъ эти версты! Для этого надобно было подниматься съ ночлега въ полночь, будить разоспавшихся дѣтей, укутывать шубами и укладывать въ по-возки. Скрыпъ отъ положевъ по сухому снѣгу терялъ мои чувствительные нервы, и первая сутки я всегда страдалъ желч-ной рвотой. Кормежки и ночевки въ дымныхъ избахъ, вмѣстѣ съ поросятами, ягнятами и телятами, нечистота, вонь... не дай Богъ никому и во снѣ все это увидѣть. Не говорю уже о буранахъ, отъ которыхъ иногда надобно было останав-ливаться въ какой-нибудь деревушкѣ, ждать сутокъ по-двое, когда затихнетъ снѣжный ураганъ... Страшно вспомнить! Но мы пріѣхали наконецъ въ мое милое Аксаково, и все было забыто. Я началъ опять вести свою блаженную жизнь подлѣ моей матери; опять началъ читать ей вслухъ мои но-бимыя книги: Дѣтское чтение для сердца и разума и даже «Ипокрену или утѣхи любословія», конечно, не въ пер-вый разъ, во всегда съ новымъ удовольствіемъ; опять началъ декламировать стихи изъ трагедій Сумарокова, въ которыхъ я особенно любилъ представлять вѣстниковъ, для чего под-поясывался широкимъ кушакомъ и втыкать подъ него, вмѣсто меча, подоконную подставку; опять началъ играть съ моей сестрой, которую съ младенчества любилъ горячо, и съ ма-ленькимъ братомъ, валяясь съ ними на полу, устланномъ для теплоты въ два ряда калмыцкими, обълыми какъ снѣгъ, кош-мами: опять началъ учить читать свою сестрицу: она учи-лась сначала какъ-то тупо и лѣнво, да и я, разумѣется, не умѣлъ приняться за это дѣло, хотя очень горячо пмѣ зани-

— 152 —

мался. Я очень помню, что никакъ не могъ растолковать моей шестнадцатой ученицѣ, какъ складывать цѣлыя слова. Я приходилъ въ отчаяніе, садился на скамеечку въ уголъ и принимался плакать. На вопросъ же матери, о чемъ я плачу? я отвѣчалъ: «сестрица ничего не понимаетъ»... Опять пачалъ я спать съ своей кошкой, которая такъ ко мнѣ была привязана, что ходила за мной вездѣ, какъ solo-бичка; опять принялся ловить итичекъ сплками, крыть ихъ лучкомъ пас-жать въ небольшую горницу, превращенную такимъ образомъ въ обшпрный садокъ; опять началъ любоваться своими голубями, двухохлыми и мохноногими, которые змовали безъ меня въ поднечкахъ по разнымъ дворовымъ избамъ; опять началъ смотрѣть, какъ охотники травятъ сорокъ и голубей и кормять ястребовъ, пущенныхъ въ зиму. Не доставало дня, чтобы насладиться всѣми этими благами! Зима прошла и наступила весна, все зеленѣло, и разцвѣло, открылось множество новыхъ живѣйшихъ наслаждений: сѣтлыя воды рѣки, мельница, прудъ, грачевая роша и островъ, окруженный со всѣхъ сторонъ старымъ и новымъ. Бугурусланомъ, обсаженный тѣнистыми липами и березами, куда-обѣгъ я по нѣ- скольку разъ въ день, самъ не зная за чѣмъ: я стоялъ тамъ неподвижно, какъ очарованный, съ сплошно обьющимся серд- цемъ, съ прерывающимся дыханіем... Всего же сильнѣе увлекала меня удочка, и я, подъ надзоромъ дадьки моего, Ефрема Евсенча, съ самозабвеніемъ предался охотѣ удить рыбу, которой много водилось въ прозрачномъ и омутистомъ Бугурусланѣ, протекавшемъ подъ самыми окнами деревен- ской спальни, прирубленной съ боку къ старому дому покой- нымъ дѣбушкой, для того, чтобы у его невѣстки была отдѣль- ная своя горница. Подъ самымъ окномъ, наклонясь надъ водой, росла развѣсистая береза; одинъ толстый ея сучекъ выгубался у ствола, какъ кресло, и я особенно любилъ сп- дѣть на немъ съ сестрой... Теперь воды Бугуруслана под- мыли корни березы, она состарѣлась преждевременно и сва- лилась на бокъ, но все еще живетъ и зеленѣетъ. Новый хо- зяинъ посадилъ подъ нея новое дерево....

О, гдѣ ты, волшебный міръ, Шехеразада человѣческой жизни, съ которымъ часто такъ неблагосклонно, грубо обхо- датся взрослые люди, разрушая его очарованіе васмѣш-

— 153 —

ками и преждевременными рѣчами! Ты, золотое время дѣтскаго счастія, память котораго такъ сладко и грустно волнуетъ душу старика! Счастливъ тотъ, кто имѣлъ его, кому есть что вспоминать! У многихъ проходить оно незамѣтно, или нерадостно, и въ зрѣломъ возрастѣ остается только память холодности и даже жестокости людей.

Лѣто провелъ я въ такомъ же дѣтскомъ упоеніи и ничего не подозрѣвалъ; но осенью, когда я сталъ больше сидѣть дома, больше слушать и больше смотрѣть на мою мать, то сталъ примѣчать въ ней какую-то перемену: прекрасные глаза ея устремились иногда на меня съ особеннымъ выраженіемъ тайной грусти; я подглядѣлъ даже слезы, старательно отъ меня скрываемыя; встревоженный и огорченный, со всѣми ласками горячей любви, я приставалъ съ распросами къ моей матери. Сначала она увѣряла меня, что это такъ, что это ничего не значитъ; но скоро въ ея разговорахъ со мной я началъ слышать, какъ сокрушается она о томъ, что миѣ не у кого учиться, какъ необходимо ученье мальчику; что она лучше желаетъ умереть, нежели видѣть дѣтей своихъ вызростающихъ невѣждами; что мужчины надою служить, а для службѣ необходимо учиться.... Сердце сжалось у меня въ груди, я понялъ, къ чему клонится рѣчь, понялъ, что обѣда не прошла, а пришла, и что миѣ не уйти отъ Казанской гимназіи. Мать подтвердила мою догадку и сказала, что она рѣшилась; а я зналъ, что ея рѣшенья тверды. Нѣт сколько дней я только плакалъ и ничего не слушалъ, и какъ будто не понималъ, что говорила миѣ мать. Наконецъ ся слезы, ея просьбы, ея разумныя убѣжденія, сопровождаемыя пѣнѣйшими ласками, горячность ея желанія видѣть во миѣ образованнаго человѣка, были поняты моей дѣтской головой, и съ растерзаннымъ сердцемъ я покорился ожидающей меня участи. Всѣ мон деревенскія удовольствія вдругъ потеряли свою прелесть, ни къ чему меня не тянуло, все смотрѣно чужимъ, все опостылѣло, и только любовь къ матери выросла въ такихъ размѣрахъ, которые нутали ее. Меня стали приготовлять къ школьному ученью. Для своего возраста я читалъ какъ нельзя лучше, но писалъ по-дѣтски. Отецъ еще прежде хотѣлъ мнѣ передать всю свою ученость въ математикѣ, то-есть, первыя четыре арифметическія пра-

— 154 —

вила, но я такъ непонятливо и лѣниво учился, что онъ бро-
силъ ученье. Тутъ все перемѣнилось: въ два мѣсяца я выучилъ
эти четыре правила, которые только одни изъ всей матема-
тики и теперь не позабыты мной; въ остальное время до
отѣзда въ Казань отецъ только повторять со мной зады; въ
списываніи прописей я достигъ также возможнаго совершен-
ства. Все это я дѣлалъ на глазахъ у своей матери и един-
ственно для нея. Она сказала мнѣ, что сгорить со стыда,
если меня не похвалять на экзаменѣ, который надобно было
выдержать именно въ этихъ предметахъ, при вступленіи въ
гимназію, что она увѣрена въ моихъ отличныхъ успѣхахъ,—
этого было довольно. Я не отходилъ отъ матери ни на шагъ.
Напрасно посылала она меня погулять или посмотрѣть на
голубей и лстребовъ. Я никуда не ходилъ и всегда отвѣчалъ
одно: «мнѣ не хочется, маменька.» Съ намъ бреніемъ пріучиты
меня къ мысли о разлукѣ, мать безпресланно говорила со
мной о гимназіи, объ ученѣй, непремѣнно хотѣла въ послѣд-
ствіи отвезти меня въ Москву и отдать въ университетскій
благородный пансіонъ, куда пѣкогда опредѣлила она, будучи
еще семнадцатилѣтней двѣвушкой, прямо изъ Уфы, своихъ
братьевъ. Умъ мой былъ развернутъ не по лѣтамъ: я много
прочелъ книгъ для себя и еще болѣе прочелъ ихъ вслухъ для
моей матери; разумѣется, книги были старше моего взраста.
Надобно къ этому прибавить, что все мое обществъ составляла маты.
а извѣстно, какъ общество взрослыхъ развиваетъ дѣтей. И такъ она
могла говорить со мной о преимуществахъ образованнаго человѣка
передъ невѣждой, и я могъ понимать ее. Будучи необыкновенно
умна, владѣя рѣдкимъ даромъ словъ и страстнымъ, увлека-
тельнымъ выраженнымъ мысли, она безгранично владѣла всѣмъ
моимъ существомъ и вдохнула въ меня такую бо грость, такое
рвеніе скорѣе исполнить ея пламенное желаніе, оправдать ея
надежды, что я наконецъ съ нетерпѣніемъ ожидать отвѣзда
въ Казань. Мать мой казалась бодрою и веселою; но чего
стоили ей эти усилия! Она худѣла и желѣла съ каждымъ
днемъ; никогда не плакала, и только болѣе обыкновеннаго
молилась Богу, запершись въ своей комнатѣ. Вотъ гдѣ было
настоящее торжество безграничной, безкорыстной, полной самот-
отверженія, материнской любви! Вотъ гдѣ доказала мнѣ мать
любовь свою! Я былъ прежде большой ребенокъ, и она нѣ-

— 155 —

когда проводила цѣлые годы безотлучно у моей дѣтской кро-
вати; никто не зналъ, когда она спала; ни чья рука, кромѣ
ея, ко мнѣ не прикасалась. Въ послѣдствіи она перешла
весною, въ ростополь, страшную, посинѣвшую рѣку Каму,
уже ни для кого непроходимую, ежеминутно готовую взло-
мать свои льды, — узнавъ, что тоскъ меня оbruѣла и что я
лежу въ больницѣ.... Но это ничего не значить въ сравне-
ніи съ рѣшимостью: отдать въ гимназію свое ненаглядное,
слабое, изнѣженное, буквально обожаемое дитя, по девятому
году, на казенное содержаніе, за четыреста версть, потому-
что не было другихъ средствъ доставить ему образованіе.

Пришла опять зима, и въ декабрѣ мы отправились въ
Казань. Чтобы не такъ было грустно мiteри моей возра-
щаться домой, по настоящію отца взяли съ собой мою лю-
бимую старшую сестрицу; брата и мечьшую сестру оставили
въ Аксаковѣ съ тетушкой Евгеніей Степановной. Въ Казани
мы остановились на прошлогодней квартирѣ, у кантанши
Аристовой. Сь Максимомъ Дмитриемъ Княжевичемъ мы не-
реписывались изъ деревни; заранѣе знали, что есть казенная
вакансіи въ гимназіи, и заранѣе приготовили всѣ бумаги,
нужныя для моего опредѣленія. И такъ некѣли черезъ двѣ,
познакомясь предварительно чрезъ Княжевича со всѣми ли-
цами, сь которыми надобно было имѣть дѣло, и помолясь
усердно Богу, отецъ мой подалъ просьбу директору Пекену.

Совѣтъ гимназіи предложилъ главному надзирателю (онъ
же былъ инспекторомъ) Николаю Ивановичу Камашеву про-
экзаменовать меня, а доктору Бенису освидѣтельствовать въ
медицинскомъ отношении. Камашевъ находился въ отпуску;
должность главнаго надзирателя исправлялъ надзиратель «обла-
гонравной» комнаты, Василий Петровичъ Упадышевскій, а
должность инспектора классовъ — старшій учитель россійской
словесности, Левъ Семенычъ Левитскій. Оба были добрые и
ласковые люди, а Упадышевскій впослѣдствіи сѣдался истин-
нымъ ангеломъ-хранителемъ моимъ и моей матери: я не знаю,
что было бы съ нами безъ этого благодѣтельнаго старика.
Пожавъ подавать просьбу директору, отецъ взялъ меня съ
собою, и директоръ приласкать меня. Левитскій былъ нездо-
ровъ и не могъ пріѣхать въ совѣтъ гимназіи, и потому отецъ
повезъ меня къ пему на квартиру. Левъ Семенычъ былъ лю-

— 156 —

безный, веселый, краснощекий толстякъ, уже съ порядочнымъ
брюшкомъ, не смотря на свою молодость. Онъ очароваль
своимъ приемомъ обоихъ насъ: началъ съ того, что разла-
скалъ и разцѣловалъ меня, далъ мнѣ читать прозу Карам-
зина и стихи Дмитриева — и пришелъ въ восхищеніе, находя,
что я читаю съ чувствомъ и пониманіемъ; заставилъ меня
что-то писать — и опять пришелъ въ восхищеніе; въ четы-
рехъ правилахъ ариометики я также отличился; но Левит-
скій, какъ настоящій словесникъ, тутъ же отозвался о мате-
матикѣ съ превебреженіемъ. По окончаніи экзамена, онъ
принялся меня хвалить безпощадно; удивлялся, что мальчикъ
моихъ лѣтъ, живя въ деревнѣ, могъ быть такъ хорошо при-
готовленъ. «Да кто же былъ его учителемъ въ каллиграфіи?
добродушно смѣясь, спросилъ Левъ Семенычъ у моего отца —
вашъ собственный почеркъ не очень красивъ.» Отецъ мой,
образованный и растроганный почти до слезъ похвалами сво-
сму сыну, простодушно отвѣчалъ: что я достигъ до всего
своими трудами подъ руководствомъ матери, съ которой былъ
почти неразлученъ, и что онъ только выучилъ меня ариeme-
тикъ. Онъ прибавилъ къ этому, что моя мать жила всегда
въ губернскомъ городѣ, что мы недавно перехали въ де-
ревню, что она дочь бывшаго значительнаго чиновника и
большая охотница до книгъ и до стиховъ. «А, теперь я
понимаю, воскликнулъ Левитскій, отчего печать благонравія,
и даже изящества, лежитъ на вашемъ миломъ сынѣ — это
людъ женскаго воспитанія, людъ трудовъ образованной ма-
тери!» Мы уѣхали, очарованные имъ. Докторъ Бенись, ко-
торый имѣлъ прекрасный домъ на Лядской улицѣ, принялъ
насъ очень учтиво, и безъ всякаго затрудненія далъ свидѣ-
тельство о моемъ здоровѣ и крѣпкомъ тѣлосложеніи. Во-
ротясь домой, я замѣтилъ, что мать моя много плакала, хотя
глаза елъ были такого свойства, что слезы не мутили ихъ
ясности и никакого слѣда не оставляли. Отецъ мой съ жа-
ромъ разсказалъ все случившееся съ нами. Мать устремила
на меня взглядъ, выраженія котораго я не забуду, если про-
живу еще сто лѣтъ. Она обпила меня и сказала: «ты мое
счастие, ты моя гордость.» Чего мнѣ было больше? и я по-
своему былъ счастливъ, гордъ и бодръ.

Мать моя сдѣлала визить женѣ доктора Бениса и позна-

— 157 —

комилась съ нимъ самимъ. Молодости, красотъ, уму и слезамъ моей матери трудно было отказать въ сочувствіи; докторъ и докторша полюбили ее, и докторъ далъ ей объщаніе, что въ случаѣ малѣшаго моего нездоровья будутъ мнѣ оказаны все медицинскія пособія. Общаніе страшное, по моимъ теперешнимъ понятіямъ: я боюсь взлишества медицинскихъ пособій; но тогда оно и сколько успокоило мою бѣдную мать. — Вашией Петровичъ Упадышевскій былъ вдовецъ, и двое его сыновей находились въ числѣ казенныхъ воспитанниковъ Казанской гимназіи. Отецъ мой познакомился съ нимъ и приглашилъ его къ намъ на квартиру. Этотъ добрый старикъ былъ такъ обласканъ моею матерью, такъ оцѣнилъ ея горячность къ сыну и такъ полюбилъ ее, что въ первое же свиданіе далъ честное слово: во-первыхъ, черезъ полѣю перевесть меня въ свою благонравную комнату — ибо прямо помѣстить туда незванѣстнаго мальчика показалось бы для всѣхъ явнымъ пристрастіемъ, и во-вторыхъ, смотрѣть за мной болѣе, чѣмъ за своими повѣсами, то-есть, своими родными сыновьями. Онъ свято исполнилъ и то, и другое. Какъ теперь гляжу на его добродушное и привѣтливое лицо, на его правую руку, подвязанную черной широкой лентой, потому что кисть руки была оторвана взрывомъ пушки и вмѣсто нея привязывалась къ рукѣ черная перчатка, набитая хлопчатой бумагой; вирочемъ онъ очень четко и хорошо писалъ лѣвою рукою.

Наконецъ всѣ формальности были выполнены, и состоялось опредѣленіе совѣта: принять меня въ гимназію на казенное содержаніе; даже сняли съ меня мѣрку и сшили форменное платье. Напряженное состояние духа, въ которомъ находилась мать моя и я самъ, не ослабѣвало. Поѣхали въ соборъ, отслужили молебны Гурію, Варсонофію и Герману, Казанскимъ чудотворцамъ; прямо оттуда отецъ съ матерью отвезли меня въ гимназію и отдали съ рукъ на руки Упадышевскому; дядька мой, Ефремъ Елисенчѣ, также поступилъ туда въ должность комнатнаго служителя. Прощанье, разумѣется, сопровождалось слезами, благословеніями и наставленіями, но ничего особеннаго не случилось. Меня отвезли поутру въ 10 часовъ: классы только-что перемѣнились *), и всѣ ученики находились

*) Утреніе классы зимой начинались въ восемь часовъ; въ десіть перемѣзились учителя; въ двѣнадцать классы оканчивались; въ половинѣ первого обѣ-

— 158 —

лись въ классныхъ комнатахъ на верху. Спальныя внизу были пусты, и мать моя могла осмотрѣть ихъ, даже видѣть ту крывать, на которой я буду спать; казалось, она всемъ осталась довольна. Какъ только уѣхали мои родители, Упадышевскій взялъ меня за руку, отвѣтъ въ классъ чистописанія, представилъ учителю, рекомендовалъ, какъ самаго благонравнаго мальчика, и просилъ особенно мной заняться. Меня посадили за отдельный столъ, вмѣстѣ съ новенькими, и заставили выписывать палочки. Я былъ такъ пораженъ, что находился точно въ какомъ-то забытьѣ; все казалось мнѣ сномъ, но страха и тоски я не чувствовалъ. Послѣ обѣда, котораго я не замѣтилъ, надѣли на меня форменную мундирную куртку, новязали суконный галстукъ, острѣли волосы подъ гребенку, поставили во фрунтъ по ранжиру, по два человѣка въ рядъ, подлѣ ученика Владиміра Граффа, и сейчасъ выучили ходить въ ногу. Я все исполнялъ, какъ говорится, машинально: точно дѣло шло не обо мнѣ. По окончаніи классовъ, Упадышевскій встрѣтилъ меня у дверей и, сказавъ: «матушка тебя дожидается», отвѣтъ меня въ пріемную залу. Отецъ съ матерью были тамъ: отецъ, увидя меня, разсмѣллся и сказалъ: «вотъ какъ перерядили Сережу». А мать, которая въ первую минуту меня не узнала, всплеснула руками, ахнула и упала безъ чувствъ. Я закричалъ, какъ изступленный, и также упалъ усѣдъ ногъ. Упадышевскій, смотрѣвший въ непритворенную дверь, перенугался и прибѣжалъ на помощь. Обморокъ моей матери продолжался около получаса, напуталъ моего отца и такъ встревожилъ обѣдаго Упадышевскаго, что онъ призвалъ изъ больницы жившаго тамъ подлѣкаря Риттера, который давалъ матери моей какое-то лѣкарство, и даже мнѣ что-то далъ вынить. Когда мать опомнилась, то сѣдалась очень слаба, и добрый Упадышевскій самъ предложилъ отпустить меня ночевать домой: «такъ и быть, говорилъ онъ, пусть протѣнѣвается на меня Николай Ивановичъ (главный падзиратель), когда, во ротясь, узпаетъ обѣ этомъ; правда, онъ ни за что бы не повiolилъ, но я ужъ беру все на свою отвѣтственность, только

далі; лѣтомъ же классы начинались въ семь часовъ, оканчивались въ одиннадцать; обѣдали ровно въ двѣнадцать; послѣ обѣда ученіе всегда начиналось въ два и оканчивалось въ шесть часовъ; ужинали въ восемь, ложились спать въ девять, вставали въ пять часовъ лѣтомъ и въ шесть зимою.

— 159 —

пожалуста привезите его завтра къ семи часамъ, прямо къ
завтраку.» Мы не находили словъ благодарить доброго чело-
вѣка и отправились на квартиру. Дома мать одумалась, обод-
рилась и меня ободрила. Она заставила себя спокойно смо-
трѣть на мою, почти выбртую голову, гдѣ рука ея напрасно
пскала мягкихъ, обѣлокурыхъ кудрей моихъ, на суконный гал-
стукъ, который уже усилѣлъ натереть мою нѣжную шею, ни-
гогда еще не носившую и шелковаго платка. Во敝емъ на-
ходила она разумную потребность, которой должно было по-
кориться. Взялная наша твердость духа и рѣшимость съ
новою силою овладѣли нами. На другой день въ семь часовъ
я былъ уже въ гимназіи. Мать приѣзжала ко мнѣ всякой
день два раза, въ двѣнадцать часовъ передъ обѣдомъ, всего
на полчаса, и въ шесть часовъ вечера, и тогда я могъ оста-
ваться съ ней часа полтора. При свиданьяхъ со мною она
казалась спокойною и даже веселою; но по печальному лицу
моего отца я отгадывалъ, что дома безъ меня происходило
совѣмъ другое. Черезъ нѣсколько дней, отецъ мой уѣдился,
что дѣла такъ продолжаться не могутъ и что эти безпрестан-
ныя свиданья и прощанья — только одно безполезное мученье;
онъ призвалъ на совѣтъ Княжевича, и они вмѣстѣ рѣшили
увести немедленно мою мать въ деревню. Рѣшить было легко,
да исполнить трудно: отецъ мой зналъ это очень хорошо; но
сверхъ его ожиданья и къ большому удовольствію, мать моя
скоро уступила общимъ просьбамъ и уѣзденіямъ. Слова док-
тора Бениса, принявшаго въ этомъ дѣлѣ участіе, безъ со-
мнѣнія имѣли большой вѣсъ. Онъ увѣрилъ, что частыя сви-
данья, раздражая мон слабые нервы, вредны моему здоровью
и что я никогда или очень долго не привыкну къ новой
моей жизни, если мать моя не уѣдетъ. Даже добрѣйшій Упа-
дышевскій упрашивалъ о томъ же, утверждаю, что въ такомъ
положеніи я не могу хорошо учиться, и что учителя полу-
чатъ обо мнѣ дурное мнѣніе... и мать моя согласилась
уѣхать на другой же день. Удивляюсь только одному, какъ она
могла рѣшиться обмануть меня? Она сказала мнѣ передъ обѣ-
домъ, что завтра или послѣ завтра уѣзжаетъ и что мы еще
увидимся раза два; сказала также, что вечеръ проведетъ у
Княжевичей и потому ко мнѣ не приѣдетъ. Уѣхать тихонько,
не простясь со мной — это была несчастная мысль, поддер-

— 160 —

жанная Бенисомъ и Упадышевскимъ. Разумѣется, хотѣли по-
щадить насъ обоихъ, и особенно меня, отъ послѣдняго про-
щанья, но разсчетъ оказался не вѣрень. Я и теперь убѣжденъ,
что эта благонамѣренная хитрость произвела много печаль-
ныхъ послѣдствій.

Въ первый разъ случилось, что мать не пріѣхала ко мнѣ
вечеромъ, и хотя я былъ предупрежденъ ею, но тоска и
предчувствіе непзвѣстной бѣды томили мое сердце. Ночь спалъ
я дурно. На другой день поутру, когда я сталъ одѣваться,
денька мой Евсеичъ подалъ мнѣ записку: мать прощалась со
мной: она писала, что если я люблю ее и хочу, чтобъ она
была жива и спокойна, то не буду грустить и стану при-
лежно учиться. Она уѣхала наканунѣ въ восемь часовъ вечера.
Ясно помню я эту минуту, но описать ее не умѣю: что-то
болѣзненное пронзило мою груть, сжало ее и захватило дыха-
ніе; черезъ минуту началось страшное біеніе сердца. По-
одѣтый, я сѣлъ на кровать и съ безумнымъ отчаяніемъ гля-
дѣлъ на всѣхъ, ничего не слушая и ничего не понимая. Упа-
дышевскій, который дня за два перевелъ меня въ свою бла-
гонравную комнату и который зналъ объ отѣздѣ матери
моей, слѣдовательно повималъ причину моего состоянія, —
не велѣлъ меня трогать, увелъ поскорѣе воспитанниковъ на
верхъ, поручилъ ихъ одному изъ надзирателей и прибѣжалъ
ко мнѣ: я сидѣлъ на кровати въ томъ же положеніи; Евсеичъ
стоялъ передо мною и плакалъ. Что ни говорилъ Упадышев-
скій, я не слыхалъ и молчалъ. Я не могъ сообразить ни-
какой мысли, и глаза у меня были, какъ мнѣ послѣ сказали,
дикіе и неподвижные. Меня отвели въ больницу; я и тамъ
сѣлъ безсознательно на кровать и сидѣлъ также молча и гля-
дѣлъ также дико. Черезъ часъ пріѣхалъ Бенись; онъ осмо-
трѣлъ меня по-докторски, покачалъ головой и сказалъ что-то
по-французски; послѣ я узналъ отъ другихъ, что онъ ска-
залъ: «pauvre enfant». Мнѣ дали проглотить отвратительное
лѣкарство, раздѣли, положили въ постель и принялись тереть
суконками. Скоро сильный ознобъ и дрожь привели меня въ
память. Я громко закричалъ: «маменька уѣхала!... и ручьи
задержанныхъ слезъ хлынули изъ моихъ глазъ. Бенись видимо
обрадовался, сѣлъ подѣлъ меня и началъ говорить объ отѣ-
здѣ моей матери, о необходимости этого отѣзда для ея

— 161 —

здоровья, о вредныхъ слѣдствіяхъ прощанья и о томъ, какъ долженъ вести себя умненькій мальчикъ въ подобныхъ обстоятельствахъ, любящій свою мать и желающій ее успоконить.... Его слова были вдохновеніемъ свыше, потому-что докторъ, будучи весьма почтеннымъ человѣкомъ, не отличался нѣжностію и мягкостію характера; слезы мои потекли еще сильнѣе, но мнѣ стало легче. Бенись уѣхалъ. Я рыдалъ еще часа два и наконецъ заснулъ отъ утомленія, и благотворный сонъ подкрепилъ мой слабый организмъ. Упадышевскій приходилъ ко мнѣ нѣсколько разъ; даже принесъ мнѣ для развлечения «Дѣтское училище», котораго я еще не видывалъ. Упадышевскій зналъ, что я былъ страстный охотникъ читать; но мнѣ было тогда еще не до чтенія. Я попросилъ позволенія писать, и писалъ къ отцу и къ матери весь день, и весь вечеръ, и почти безпрестанно плакалъ. Ночь я спалъ безпокойно и много грезилъ, къ чему я всегда былъ сконенъ. Евсеичъ не отходилъ отъ меня. На другой день, поутру. Бенисъ нашелъ мое здоровье въ лучшемъ положеніи; выписалъ изъ больницы, потому что считалъ вреднымъ для меня, въ нравственномъ отношеніи, и бездѣйствіе и пребываніе между больными, и вѣтѣлъ занимать слегка ученьемъ. Упадышевскій опять самъ отвелъ меня въ учебныя комнаты, и я попалъ опять въ тотъ же классъ чистописанія и потомъ въ классъ къ священнику. Два часа слушалъ я, какъ сказывали мои товарищи свои уроки изъ калехизиса и священной истории, какъ священникъ задавалъ новый урокъ и что-то много толковалъ и объяснялъ; но я не только въ этотъ разъ, но и во все время пребыванія моего въ гимназіи, не понималъ его толкованій. Своихъ уроковъ на этотъ разъ я не зналъ. Священникъ былъ предупрежденъ о моемъ болезнениемъ состояніи, и хотя онъ былъ человѣкъ не синисходительный и строгій, но ограничился однимъ выговоромъ и вѣтѣлъ приготовить уроки къ слѣдующему разу. Послѣ обѣда, чтобы я не оставался празднымъ и не предался грустнымъ мыслимъ, Упадышевскій поручилъ одному изъ старшихъ воспитанниковъ, Ильѣ Жеванову, хорошо рисовавшему, занять меня рисованіемъ, къ чему въ дѣтствѣ я имѣлъ большую склонность. Я самъ слышалъ, какъ этотъ добрѣйшій старикъ просятъ Жеванова: сдѣлать ему большое одолжение, котораго

АКСАКОВЪ, 2.

11

— 162 —

онъ никогда не забудеть, — завляться рисованьем съ обд-
нымъ мальчикомъ, который очень тоскуетъ по матери — и
Уревановъ занимался со мной; но ученье не только въ этотъ
разъ, но и впослѣдствіи, не пошло мнѣ въ прокъ: рисованье
кружковъ, бровей, носовъ, глазъ и губъ навсегда отвратило
меня отъ рисованья. Послѣ же вечернихъ классовъ, все тотъ
же благодѣтельный геній мой, Васлій Петровичъ Упадышев-
скій, заставилъ меня твердить уроки возлѣ себя, и видя, что
я самъ не понимаю, что твержу, начиналъ со мною разгова-
ривать о моей деревенской жизни, объ моемъ отцѣ и матери,
и даже позволилъ немного поплакать. Я не знаю, какъ пошла
бы моя жизнь дальше; но тутъ внезапно все перемѣнилось:
на третій день, во время обѣда, Евсенчѣ подать мнѣ запи-
сочку отъ матери, которая писала мнѣ, что она стосковалась,
не простившись со мною какъ слѣдуетъ, и что она, отъѣхавъ
90 юерстъ, воротилась назадъ, чтобъ еще разъ взглянуть на
меня хотя одну минуту. Я никакъ не могу объяснить себѣ,
отчего въ первую минуту я не почувствовалъ той великой
радости, которую, казалось бы, должно было мнѣ почувство-
вать? Я будто испугался, будто не повѣрилъ, будто грезилъ во
снѣ.... Упадышевскій также получилъ записку: мать проспила
отпустить меня съ шести до девяти часовъ вечера, а если
нельзя, то хотѣла приѣхать сама; къ этому прибавляла она,
что пробудетъ въ Казани только до утра. Упадышевскій при-
казалъ мнѣ написать, чтобы Марья Николавна не безпо-
конлась и сама не приѣзжала, что онъ отпуститъ меня съ
дядькой можетъ быть ранѣе шести часовъ, потому что на
послѣдніе часы учитель, по болѣзни, вѣроятно не придетъ, и
что я могу остаться у ней до семи часовъ утра. Я писалъ
эти слова и рѣшительно думалъ, что вижу сонъ. Евсенчѣ побѣ-
жать съ монмъ письмомъ. Часа черезъ полтора, онъ воро-
тился съ такой радостной запиской, съ такой горячей благо-
дарностью Упадышевскому, что старикъ прослежился, прочи-
тавъ письмецо моей матери. Евсенчѣ разсказать намъ, что
барыня воротилась одна изъ села Алексѣевскаго, въ 90 вер-
стахъ отъ Казани по почтовому тракту, что барынь остался
тамъ съ барышней, которая нездорова, и что мать моя при-
скакала на почтовыхъ, въ легкой ямской повозкѣ. съ одной
горничной и одинмъ человѣкомъ. Я какъ будто началъ при-

— 163 —

ходить въ себя, началъ вѣрить своему благополучію, и вскорѣ такъ повѣрилъ, что послѣдній часъ ожиданія былъ для меня невыносимой пыткой. Учитель точно увѣдомилъ, что не будетъ — и въ четыре часа и пять минутъ я сѣлъ съ моимъ дѣдкой въ извощичьи сани, уже не помня себя отъ неописанной радости. Мать моя остановилась, у кого, не помню, на Проломной улицѣ, только это былъ не постоянный дворъ. Вѣжавъ въ комнату, я издали увидѣлъ, что мать моя, блѣдная и худая, сидить въ тепломъ салонѣ, у затопленнаго кампина, потому что комната была очень холодна. Эта минута свиданія была такова, что невозможно дать о ней понятія! Подобнаго чувства счастія я не испытывалъ уже во всю жизнь. Нѣсколько минутъ мы ничего не говорили, только плакали и радовались. Но это продолжалось не долго. Скоро мысль о блѣзкой разлукѣ отогнала всѣ другія мысли и чувства, и болѣзненно сжала мое сердце. Съ горькими слезами разсказалъ я матери все происходившее со мной, со времени внезапнаго ея отѣзда. Я испугался, какое дѣйствіе произвелъ мой разсказъ! Какъ обвиняла себя и какъ раскаявалась обѣдная мать моя, что согласилась обмануть меня и уѣхать не простясь! Потомъ она разсказала мнѣ про себя; она не помнила, какъ выѣхала изъ Казани. потому что ей сдѣлалось дурно, когда ее усадили въ повозку. По мнѣрѣ удаленія отъ города, съ каждымъ часомъ становилось ей тоніе; скоро овладѣла ею мысль воротиться назадъ; но уѣзженіе отца и собственный разсудокъ удерживали на нѣкоторое время стремленіе материнской любви. Наконецъ она была не въ состояніи противиться своимъ чувствамъ и воротилась одна, потому что побоялась растяристи мою сестру, и безъ того нездоровую. Мой отецъ и сестра должны были дожидаться ее въ Алексѣевскомъ; для сестры моей даже нуженъ былъ отдыхъ. Цѣлый вечеръ и большую половину ночи провели мы въ разговорахъ и слезахъ; по какъ всему есть мѣра, то и мы, можно сказать, пресытились слезами и заснули. Я помню, что нѣсколько разъ вздрагивать во снѣ и начиналъ рыдать; но мать обнимала меня, клала мою голову къ себѣ на грудь, и я снова засыпалъ. Въ шесть часовъ насть разбудили. Мы были спокойнѣе и болѣе. Мать дала мнѣ обѣщаніе, что по первому лѣтнему пути она приѣдетъ въ Казань и прожъ до опонченія экзаменовъ; а послѣ гим-

11*

— 164 —

пазыческаго акта, который всегда бывалъ въ первыхъ числахъ
юля, увезетъ меня на вакацію въ деревню, гдѣ я проживу до
половины августа. Отрадное чувство наполнило мое сердце;
мы простились довольно спокойно. Въ семь часовъ мать моя
сѣла въ свою ямскую кабитку, а я съ Евсепчемъ въ изво-
щичьи сани, и мы въ одно время съѣхали со двора: повозка
поѣхала направо къ заставѣ, а я налѣво въ гимназію; скоро
мы свернули съ улицы въ переулокъ, и кабитка исчезла изъ
моихъ глазъ. Сердце у меня оторвалось, какъ говорится, грусть
залегла въ душѣ; но голова не была смущена, я понималъ
ясно, чтo вокругъ меня происходило и чтo ожидаетъ впереди.
Огромное бѣлое зданіе гимназіи, съ яркозеленой крышей и
куполомъ, стоящее на горѣ, сейчасъ бросилось мнѣ въ глаза
и поразило меня, какъ будто я его никогда не видывалъ.
Оно показалось мнѣ страшнымъ, очарованнымъònамкомъ (о
которыхъ я читывалъ въ книгкахъ), тюрмою, гдѣ я буду
колодникомъ. Огромная дверь на высокомъ крыльѣ между
колоннами, которую распахнулъ старый инвальдъ, и которая,
казалось, проглотила меня; двѣ широкія и высокія лѣстницы,
ведущія во второй и третій этажъ изъ сѣней, освѣщаемыя
верхнимъ куполомъ; крикъ и гулъ смѣшанныхъ голосовъ,
встрѣтившій меня поздли, вылетавшій изъ всѣхъ классовъ,
потому что учители еще не пришли, — все это я увидѣлъ.
услышалъ и понялъ въ первый разъ. Не смотря на то, что
я жилъ въ гимназіи уже бѣдѣ пѣдъзя — я не замѣчалъ ее.
Только теперь почувствовалъ я себя казеннымъ воспитанни-
комъ казенного учебнаго заведенія. Цѣлый день я удивлялся
всему, какъ будто новому, певиданному, и Боже мой! какъ все
показалось мнѣ противно! Вставанье по звонку, задолго до
сѣта, при потухшихъ и потухающихъ ночипкахъ и сальныхъ
сѣчахъ, наполнившихъ воздухъ нестерпимой вопью; холодъ въ
комнатахъ *), отчего вставать еще непріятнѣе бѣдному ди-
тяти, кое-какъ согрѣвшемуся подъ байковымъ одѣяломъ; обще-
ственное умыванье изъ мѣдныхъ рукомойниковъ, около кото-
рыхъ всегда бываетъ ссора и прака; ходьба фрунтомъ на

*) Въ сильныхъ держали 12 градусовъ тепла, что, кажется, и теперь соблю-
дается во всѣхъ казенныхъ учебныхъ заведеніяхъ и что, по-моему, рѣшительно
зрелю для здоровья дѣй. Нужно не менѣе 14 градусовъ.

— 165 —

молитву, къ завтраку, въ классы, къ обѣду и т. д.; завтракъ, который состоялъ въ скоромные дни изъ стакана молока, пололамъ съ водою, и булки, а въ постные дни — изъ стакана сопитня съ булкой; въ такомъ же родѣ обѣдъ изъ трехъ блюдъ и ужинъ изъ двухъ.... Чемъ все это должно было казаться изнѣженному, избалованному мальчику, котораго мать воспитывала съ роскошью, какъ-будто отъ большаго состоянія? Но всего болѣе приводили меня въ отчаяніе товарищи: старшіе возрастомъ и ученики среднихъ классовъ не обращали на меня вниманія, а мальчики однихъ лѣтъ со мною и даже моложе, находившіеся въ низшемъ классѣ, по большей части нестерпимые шалупы и озорники; съ остальными я имѣлъ такъ мало сходнаго, общаго въ нашихъ понятіяхъ, интересахъ и нравахъ, что не могъ съ ними соп resistиться, и посреди многочисленнаго общества оставался уединеннымъ. Всѣ были здоровы, довольны и нестерпимо весели, такъ что я не встрѣчалъ ни одного, сколько-нибудь печальнаго или задумчиваго мальчика, который могъ бы принять участіе въ моей постоянной грусти. Я смѣло бросился бы къ нему на шею и подѣлился бы моимъ внутреннимъ состояніемъ. «Что это за чудо, думалъ я, вѣрно у этихъ дѣтей нѣтъ ни отца, ни матери, ни братьевъ, ни сестеръ, ни дому, ни саду въ деревнѣ», и начиналъ сожалѣть о нихъ. Но скоро удостовѣрялся, что почти у всѣхъ были отцы и матери и семейства, а у иныхъ и дома и сады въ деревнѣ; но только не доставало того чувства горячей привязанности къ семейству и дому, которымъ было преисполнено мое сердце. Само собою разумѣется, что я, какъ нелюдимъ, какъ нѣженка, недотрога, какъ матушкинѣ сынокъ, который все гнычетъ по маменки. — сейчасъ сдѣлался предметомъ насмѣшекъ своихъ товарищей; отъ этого не могли оградить меня ни власть, ни нравственное еміаніе Василья Петровича Упадышевскаго, который не переставалъ и днемъ и ночью наблюдать за мной. Онъ самъ запретилъ мнѣ жаловаться на обиды товарищей, хорошо зналъ, какъ немнавидятъ гъ училищахъ ябедниковъ, клеймя этимъ именемъ всякого, кто пожалуется начальству на оскорбленіе товарищей. Онъ поставилъ мою кровать между кроватями Кондърева и Мореева, которые были гораздо старше меня и оба считались самыми степенными и въ то же время неуступчивыми учени-

— 166 —

ками: онъ поручилъ меня подъ ихъ защиту, и по ихъ милости никто изъ шалуновъ не смѣлъ подходить къ моей постели. Надобно замѣтить, что тогда не было у насъ рекреаціонныхъ залѣ и что казенные воспитанники и пансіонеры все время, свободное отъ ученья, проводили въ спальняхъ.

Съ самыхъ первыхъ дней, постѣ окончательной разлуки съ матерью, я принялся съ жаромъ за ученье. Я упросилъ моихъ учителей (все черезъ Упадышевскаго), чтобы мнѣ задавали не по одному, а по два и по три урока, для того, чтобы догнать старшихъ учениковъ и не сидѣть на одной лавкѣ съ новенькими. Способность пониманія и память были у меня сильно развиты; черезъ мѣсяцъ я не только перегналъ и оставилъ пазади новенькихъ, но во всѣхъ классахъ сѣлѣ за первый столъ вмѣстѣ съ лучшими воспитанниками. Это обстоятельство усилило нерасположеніе ко мнѣ и тѣхъ, которыхъ я обогналъ, и тѣхъ, съ которыми я сравнялся.

Въ самое это время воротился къ должности главный надзиратель, Николай Ивановичъ Камашевъ. Не знаю, по справедливости ли считался онъ очень умнымъ человѣкомъ, но то вѣрно, что онъ былъ человѣкъ холодный, твердый, говорившій всегда тихо и съ улыбкой, и дѣйствовавшій съ непреклонною волею. Всѣ безъ исключенія боялись его го-раздо больше, чѣмъ директора. Онъ любилъ власть, умѣлъ пріобрѣсть ее и пользовался ею съ педантическою точностью.— Упадышевскій отгадалъ, что Николай Ивановичъ на него про-гнѣвается; онъ сейчасъ узналъ всѣ отступленія отъ устава гимназіи, которые сдѣлалъ для меня и для моей матери, исправлявшій его должность, надзиратель, то-есть: несвоевременное свиданіе съ родителями. тогда какъ для того были назначены извѣстные дни и часы. беззаконные отпуски домой, и особенно отпуски на ночь. Главный надзиратель задалъ такую гонку моему благодѣтелью, что старикъ долго ходилъ задумавшись. Камашевъ сказалъ ему съ тихою улыбкою, что если что-нибудь подобное случится еще одинъ разъ, то онъ попросить почтениямѣшаго Василья Петровича оставить службу при гимназіи. Я горько штакалъ, узнавъ объ этомъ, и по-лучилъ непреодолимое отвращеніе и ужасъ даже къ имени главнаго надзирателя — и не даромъ: онъ не взлюбилъ меня безъ всякой причины, сдѣлался моимъ гонителемъ, и впо-

— 167 —

слѣдствіи много прошла отъ него слезъ моя обѣдная мать. Дня черезъ три послѣ своего возвращенія, Камашевъ вызвалъ меня изъ фронта на средину залы и сказалъ мнѣ довольно длинное поученіе на слѣдующую тему: что дурно быть избавленнымъ мальчикомъ, что очень не хорошо пользоваться пристрастнымъ снисхожденіемъ начальства и не быть благодарнымъ правительству, которое великолушно взяло на себя немаловажныя издержки для моего образованія. — Хотя я былъ кроткій и добрый мальчикъ, но впечатлительный и вспыльчивый отъ природы. Я стоялъ, потупивъ глаза, и, неизвѣстное мнѣ до тѣхъ поръ, чувство незаслуженнаго оскорбленія и гнѣва волновало мою трудь. «Что вы не смотрите на меня? вдругъ сказалъ Камашевъ, это недобрый знакъ. если мальчикъ прячетъ свои глаза и не смѣетъ или не хотѣть смотрѣть прямо на своего начальника... Глядите на меня!» произнесъ онъ строго и возвыси голосъ. Я поднялъ глаза и, видно, въ нихъ такъ много выражалось внутреннаго чувства оскорбленной дѣтской гордости, что Камашевъ отвернулся и сказалъ, уходя, Упадышевскому: «онъ совсемъ не такъ смиренъ и добръ, какъ вы говорите.» — Постѣ я узналъ, что главный надзиратель хотелъ перевесть меня изъ благоправной комнаты; онъ потребовать аттестаты всѣхъ учителей и надзирателей; но везде стояло: примѣрного поведенія и прилежанія, отличный въ успѣхахъ, и Камашевъ оставить меня на прежнемъѣстѣ. Во все время перваго пребыванія моего въ гимназіи, онъ часто осматривалъ въ классахъ мои книги и тетради, заставлялъ учителей сирашивать меня при себѣ и нерѣдко придирался ко мнѣ изъ пустяковъ, а надзирателямъ приказывалъ, чтобы заставляли меня играть вмѣстѣ съ воспитанниками, прибавляя: что онъ не любить 미хоней и особняковъ. Теперь я понимаю, что такое замѣчаніе иногда бываетъ вѣрно; но ко мнѣ оно вовсе нешло и только умно жало мое справедливое раздраженіе. Упадышевскій нѣжно любилъ меня и, съ заботливостью матери, всякой день осматривалъ мое платье и постель, чистоту рукъ, тетрадей и книгъ; онъ часто твердилъ мнѣ, чтобы я всегда смотрѣлъ въ глаза Николаю Иванычу и ничего не возражалъ на его замѣчанія и выговоры: изъ любви къ старику, я исполнялъ въ точности его наставленія.

— 168 —

Камашевъ не унимался. По распоряженію гимназического
начальства, никто изъ воспитанниковъ не могъ имѣть у себя
ни своихъ вещей, ни денегъ; деньги, если онъ были, храни-
лись у комнатныхъ надзирателей и употреблялись съ разрѣ-
шенія главнаго надзирателя; покупка съѣственного и лакомства
строго запрещалась; конечно, были злопотребленія, но подъ
большою тайной. Въ числѣ другихъ строгостей находилось
постановленіе, чтобы переписка воспитанниковъ съ родителями
и родственниками производилась черезъ надзирателей: каждый
ученикъ долженъ быть отдать незапечатанное письмо, для
отправки на почту, своему комнатному надзирателю, и онъ
имѣлъ право прочесть письмо, если воспитанникъ не поль-
совался его довѣренностью. Это постановленіе рѣшительно не
исполнялось; но Камашевъ потребовалъ, чтобы Упадышевскій
показывать ему мои письма. Скрѣпая сердце, добрый старикъ,
который въ каждомъ моемъ письмѣ, не читал его, приписы-
валъ самъ, долженъ быть сдѣлаться монѣ цензоромъ. Первое
имъ прочитанное письмо привело его въ большое затрудненіе:
оно все состояло изъ описанія моего грустнаго, ежедневнаго
состоинія, изъ жалобъ на товарищей и даже на учителей, изъ
выраженій горячаго желанія увидѣть мать, оставить поскорѣе
противную гимназію и уѣхать изъ нея на лѣто въ деревню.
Не было ничего предосудительнаго, но ВасильNETровичъ
почувствовалъ, что въ глазахъ Николая Иваныча каждое мое
слово будетъ виновато, что онъ найдетъ тутъ ропотъ, обви-
неніе начальства, клевету на учебное заведеніе и неблагодар-
ность къ правительству. Что было ему дѣлать? Открыть мнѣ
пастоящее положеніе дѣлъ — ему сначала не хотелось: это
значило войти въ заговоръ съ мальчикомъ противъ своего
начальства; онъ чувствовалъ даже, что я не пойму его, что
не буду умѣть написать такого письма, какое могъ бы одо-
брить Камашевъ; лишить мою мать единственнаго утѣшенія
получать мои задушевныя письма—по добротѣ сердца, онъ
не могъ.— Цѣлыя сутки ломалъ онъ голову, но ничего не
придумалъ, какъ самъ онъ послѣ сказывалъ, и рѣшился на-
конецъ открыть мнѣ всю истину, рѣшившись въ то же время
обманывать своего стараго начальника. Такимъ образомъ, онъ
заставилъ меня написать другое письмо, подъ его диктовку,
совершенно официальное, и показалъ его главному надзи-

— 169 —

рателю, который, разумеется, не могъ въ немъ найти ничего къ моему обвиненію. Оба письма были отправлены въѣстѣ. Вся послѣдующая переписка состояла уже изъ двойныхъ писемъ: явныхъ и тайныхъ, даже тогда, когда мой гонитель пересталъ ихъ читать. Василій Петровичъ сейчасъ написалъ къ моей матери, отчего это такъ дѣлается; письма относилъ на почту самъ Евсеничъ. Я не умѣлъ тогда оцѣнить всю великость самоотверженія, съ которымъ дѣйствовавъ мой благодаритель; но мать моя оцѣнила его и написала къ Упадышевскому письмо, въ которомъ выражалась самая горячая материнская благодарность. Нечего и говорить, что она хотя не зпалаdjнѣ гоненій Камашева, но была очень ими встревожена.

Дѣла продолжали идти въ прежнемъ порядкѣ; но со мной случилась перемѣна, которая для всѣхъ должна показаться странною, неестественною, потому что, въ продолженіи полудтора мѣсяца, я бы долженъ былъ привыкнуть къ новому образу жизни: я сталъ задумываться и грустить; потомъ грусть превратилась въ периодическую тоску, и накопецъ въ болѣзнь. Дѣти причины могли произвести эту печальную перемѣну: догнавъ во всѣхъ классахъ моихъ товарищей, получая обыкновенные, весьма небольшие уроки, которые я часто выучивалъ. не выходя изъ класса, я ничѣмъ не былъ занять, не только во все время свободное отъ ученья, но даже во время классовъ, — и умственная деятельность мальчика, потерявъ существенную пищу, вся обратилась на безпрестанное размышеніе и разсматривание своего настоящаго положенія, на безпрестанное воображеніе, что дѣлается въ его семействѣ, какъ тоскуетъ о немъ его несчастная мать, и на воспоминаніе прежней, облаженной деревенской жизни. Я возненавидѣлъ въ душѣ противную гимназію, ученье, и рѣшилъ посвоему, что оно совершенно безполезно, совсемъ не нужно, и что отъ него всѣ дѣти дѣлаются негодными мальчиками. Второю причиною, и можетъ быть главѣйшею,—было несправедливое гоненіе Камашева. Каждое его появленіе произвело потрясеніе въ моихъ нервахъ, а онъ пріѣзжалъ вслкой день по два раза, и никто не зпалъ времени его пріѣзда. Не было такого часу ни днемъ, ни ночью, въ который бы онъ когда-нибудь не посѣщалъ гимназіи, и посѣщенія эти

— 170 —

были совершенно неожиданны и внезапны. Теперь я отдаю
полную справедливость его неусыпной, хотя слишком стро-
гой и педантической дѣятельности; но тогда онъ казался мнѣ
тираномъ, извергомъ, злымъ духомъ, который выросталъ какъ
будто изъ земли, даже въ такихъ мѣстахъ, куда и надзира-
тели не занимались. Его страшный для меня образъ посе-
лился въ дѣтскомъ моемъ воображеніи, и тягостное его при-
сутствіе со мной не разставалось. Притомъ тайныя мои письма
къ матери сдѣлались гораздо короче прежнихъ и писались
часъ отъ часу со большимъ стѣсненіемъ, съ большей осто-
рожностью. Я пояслъ наконецъ, какое насилие дѣлаетъ Упа-
дышевскій своему честному и прямодушному характеру, и
чѣмъ онъ рискуетъ. — Въ послѣдствіи присоединилась и третья
причина. Въ концѣ марта и въ началѣ апреля, солнце начало
сильно грѣть, снѣгъ таялъ, ручьи пожѣжали по улицамъ,
дохнула весна, и ея дыханіе потрясало нервы мальчика, еще
безсоснательно, по уже страстно любившаго природу. Раздра-
жительное дѣйствіе солнечныхъ весеннихъ лучей на человѣ-
ческій организмъ — дѣю извѣстное. Я живо помню, что въ
красные дни мнѣ было гораздо тяжеле, чѣмъ въ пасмурные.
Какъ бы то ни было, только я началъ задумываться, или
лучше сказать, переставалъ слышать, чтò говорили другіе;
безъ участія училъ свои уроки, сказывалъ ихъ, слушалъ замѣ-
чанія или похвалы учителей, и часто, смотря имъ прямо въ
глаза — воображалъ себя въ миломъ Аксаковѣ, въ тихомъ род-
ительскомъ домѣ, подлѣ любящей матери: всемъ казалось
это простою разсѣянностью. Чтобы живѣе предаваться
мечтамъ моего воображенія, представительная сила котораго
возрастала съ каждымъ днемъ, я зажмуривать глаза и не
рѣдко получать толчки отъ соседей, которые думали, что я
сплю. Одинъ разъ, въ классѣ русской грамматики, злой маль-
чишка, Рушка, закричалъ: «Аксаковъ спить!» Учитель, спро-
сивъ у другихъ учениковъ, точно ли я спалъ, и получивъ
утвердительный отвѣтъ, едва не поставилъ меня на колѣни.
Я пересталъ зажмуривать глаза въ классахъ; но сталъ чаще
подъ извѣстными предлогами уходить изъ нихъ, разумѣется,
сказавши прежде свой урокъ, и мнѣ иногда удавалось спо-
койно простоять съ четверть часа гдѣ-нибудь въ углу корри-
дора и помечтать съ закрытыми глазами. По окончаніи послѣ-

— 171 —

объденныхъ классовъ, послѣ получасового обѣганья въ пріемной залѣ, въ которомъ я только по принужденію принималъ иногда участіе, когда всѣ должны были усѣсться, каждый за своимъ столикомъ у кровати, и твердить урокъ къ завтрашнему дню, я также садился, клалъ передъ собою книгу и, посреди громкаго бормотанья твердимыхъ вслухъ уроковъ, переносился моимъ воображеніемъ все туда же, въ обѣтованный край, въ сельскій домъ на берегу Бугуруслана. Скоро однако такое напряженное усиліе воображенія развилось до такихъ огромныхъ размѣровъ, что слабый тѣлесный составъ не могъ ихъ выносить. На меня стала нападать истерическая тоска, сопровождаемая такими тяжелыми слезами и рыданьями, что я впадалъ на нѣсколько минутъ въ безпамятство; послѣ я узналъ, что въ продолженіи его появлялись у меня на лицѣ судорожныя движенія. Сначала я умѣлъ какъ-то скрывать мое состояніе отъ всѣхъ. Я дѣлалъ это безсознательно, можетъ быть по тайному чувству угадывая, что мнѣ станутъ мѣшать предаваться моимъ мечтамъ, которые составляли мою единственную отраду. Тоска почти всегда находила на меня вечеромъ; я чувствовалъ ея приближеніе и выбѣгалъ черезъ заднее крыльцо на внутренній дворъ, куда могли ходить всѣ ученики для своихъ надобностей; иногда я прятался за колонну, иногда притасивался въ угу, который образовался высокимъ крыльцомъ, выступившимъ изъ средины зданія; иногда взбѣгалъ по лѣстницѣ паверхъ и садился въ угу съней втораго этажа, слабо освѣщаемомъ снизу висящимъ фонаремъ. Вѣроятно, холодный воздухъ способствовалъ скорому прекращенію припадковъ, и я возвращался на свое мѣсто въ обыкновенномъ своемъ положеніи. Но одинъ разъ забѣжалъ я въ незапертые классы, когда сторожа убирали ихъ; самъ не знаю, какъ я забился подъ скамью одного стола. Мне кажется, этотъ припадокъ продолжался долго и прежнихъ, можетъ быть отъ того, что случился не на свѣжемъ воздухѣ. Сторожъ замѣтилъ меня, хотѣлъ выпнуть, но видя, что я ничего не отвѣчаю, донесъ надзирателю; тотъ узналъ меня и сказалъ Упадышевскому. Встревоженный старикъ прибѣжалъ ко мнѣ паверхъ; но въ самую эту минуту я очнулся и спокойно воротился съ нимъ въ свою комнату. До этого случая, Упадышевскій, обнадеженный моимъ почти двухмѣсячнымъ пребываніемъ, моимъ при-

— 172 —

лежнымъ ученьемъ, хотя и замѣчалъ мою разсѣянность или задумчивость, но не придавалъ ей никакого особенного зна- ченія. Тутъ онъ распросилъ меня подробно. Я разсказалъ ему съ полной откровенностью все то, что зналъ о своемъ состоя- ніи; но я многаго не понималъ и многаго не помнилъ. Въ продолженіи ночи, онъ самъ и мой дядька Евсенчъ наблю- лали за мной: я проспалъ до утра совершенно спокойно. На- добно замѣтить, что въ продолженіи всего перваго періода моей болѣзни всѣ почни я спалъ хорошо; упоминаю объ этомъ потому, что во второмъ періодѣ болѣзнь взяла совершенно противоположный характеръ. На другой день поутру, по обыкновенію, приѣхалъ Бенисъ въ больницу, куда и былъ я приведепъ Упадышевскимъ. Докторъ распросилъ и осмотрѣлъ меня внимательно, нашелъ, что я нѣсколько похудѣлъ, по- бѣднѣлъ и что пульсъ у меня разстроенъ, но отпустилъ въ классъ, не предписалъ никакого лекарства, запретилъ изну- рять меня ученьемъ,—не вѣря моимъ словамъ, что оно слишкомъ легко,— приказалъ наблюдать за мной и никогда одного не пускать. Онъ прибавилъ къ этому, чтобы всякий день, во время его приѣзда въ больницу, я приходилъ къ нему. Упа- дышевскій принялъ всѣ нужные мѣры: кромѣ того, что онъ самъ безпрестанно подходилъ ко мнѣ, онъ поручилъ двумъ воспѣтанникамъ постоянно смотрѣть за мной во вское время, свободное отъ ученья; дядька же мой долженъ былъ идти со мной всякой разъ, когда я выходилъ на задній дворъ. Во всей гимназіи разнесся слухъ, что «на Аксакова находить черная немошь». Я испугался, хотя не понималъ значенія этихъ словъ.—Мнѣ показалось очень непріятно такое постоян- ное вниманіе постороннихъ людей къ каждому моему движе- нію; цѣлый вечеръ мнѣ было скучно и грустно. Я уже при- выкъ наслаждаться моими меттами, а теперь мысль, что нѣ- сколько глазъ меня наблюдаютъ, мѣшала мнѣ оторваться отъ горькой действительности, чтобъ грезить на-яву сладкими снами; но тѣмъ не менѣе вечеръ прошелъ благополучно: ни тоски, ни пстерническаго припадка не было. Упадышевскій и дядька мой обрадовались; очень также остался доволенъ и Бе- нисъ, когда я на другой день пришелъ къ нему въ больницу и когда Василій Петровичъ разсказалъ, что весь вчерашній день, вечеръ и ночь, я провелъ спокойно. Не смотря на то,

— 173 —

что докторъ нашелъ мой пульсъ также разстроеннымъ, онъ
огнистилъ меня безъ всякихъ медицинскихъ пособій, увѣряя,
что дѣло поправится и что натура преодолѣетъ болѣзненное
начало; но на другой день оказалось, что дѣло не поправи-
лось, а только измѣнилось: часу въ девятомъ утра, сидя въ
ариометическомъ классѣ, вдругъ я почувствовалъ, совершенно
неожиданно, сильное стѣсненіе въ груди, черезъ нѣсколько
минутъ зарыдалъ, упалъ и впалъ въ безпамятство. Сдѣлался
большой шумъ, послали за Упадышевскимъ; по счастію онъ
былъ дома *) и приказалъ перенесть меня въ спальную, гдѣ
я черезъ четверть часа очувствовался и даже воротился въ
классъ. Вечеромъ припадокъ повторился и продолжался го-
раздо долго. Больше прежняго встревожился благодѣтельный
Василій Петровичъ и перенугался мой усердный дѣлька. На
этотъ разъ Бенись далъ мнѣ какія-то капли (вѣроятно нерв-
ныя), которые я долженъ былъ принимать, какъ только по-
чувствую стѣсненіе; по постнымъ днямъ приказалъ давать мнѣ
скоромный объѣдъ изъ больницы и вмѣсто чернаго хлѣба булку,
но оставить въ больницѣ ни за что не согласился. Капли сна-
чала помогли мнѣ, и дня три, хотя я начиналъ тосковать и
плакать, но въ безпамятство не впадалъ; потомъ, по привычкѣ
ли моей натуры къ лѣкарству, или по успешію болѣзни, только
припадки стали возвращаться чаще и сильнѣе прежняго.

Никакой периодъ моего дѣтства не помню я съ такой
отчетливкою ясностью, какъ время перваго пребыванія моего
въ гимназіи. Я могъ бы безошибочно разсказать со всѣми
подробностями (чего, конечно, дѣлать не буду) весь ходъ мо-
его страннаго недуга. Всѣмъ казалось тогда, а въ томъ числѣ
и мнѣ, что появленіе припадковъ происходило безъ всякой
причины; но теперь я убѣжденъ въ противномъ: они всегда
происходили отъ неожиданно возникавшаго воспоминанія изъ
прошедшей моей жизни, которая вдругъ представлялась мо-
ему воображенію съ живостью и яркостью ночныхъ сновидѣ-
ній. Иногда я доходилъ до такихъ явлій сознательно и по-
степенно, углубляясь въ неисчерпаемое хранилище намити,

*) Изъ четырехъ человѣкъ надзирателей двое дежурныхъ никуда не отлу-
чались; но остальные, во время классовъ, могли уходить по своимъ надобностямъ;
къ обѣду же и ужину всѣ собирались на лицо.

— 174 —

но иногда они посѣщали меня безъ моего вѣдома и желанія. Случалось, что въ то время, когда я думалъ совсем о другомъ и даже когда былъ сильно занять ученьемъ, — вдругъ какой-нибудь звукъ голоса, вѣроятно похожій на слышанный мною прежде, полоса солнечнаго свѣта на окнѣ или стѣнѣ, точно такъ освѣщавшая нѣкогда знакомые, дорогіе мнѣ предметы, муха, жужжавшая и бившался на стеклѣ окошка, на что я часто засматривался въ ребячествѣ — мгновенно и на одно мгновеніе, неуловимо для созпанія, вызывали забытое прошедшее и потрясали мои напряженные нервы. Впрочемъ нѣкоторые случаи объяснялись тогда же сами собою: одинъ разъ я сказывалъ урокъ, какъ вдругъ голубь стѣлъ на подоконную доску и началъ кружиться и ворковать — это сейчасъ напомнило мнѣ моихъ любимыхъ голубей и деревню: грудь мои стѣснилась и послѣдовалъ припадокъ. Въ другой разъ пришелъ я напиться квасу или воды въ особенную комнату, которая называлась кваснымо; тамъ бросился мнѣ въ глаза простой деревянный столъ, который прежде вѣроятно я видаль много разъ, не замѣчая его, но теперь онъ былъ выскобленъ за-ново и казался необыкновенно чистымъ и общымъ: въ одно мгновеніе представился мнѣ такого же вида липовый столъ. всегда блиставшій бѣлизной и гладкостью, принадлежавшій нѣкогда моей бабушкой, а потомъ стоявшій въ комнатѣ у моей тетки, въ которомъ хранились разные обездѣлушки, драгоцѣнныя для дитяти: узелки съ тыквенными, арбузными и дынными сѣменами, изъ которыхъ тѣтка моя дѣлала чудныя корзиночки и подносики; мѣшочки съ рожковыми зернами, съ раковыми жерновками, а всего болѣе большой игольникъ, въ которомъ вмѣстѣ съ иголками хранились крючки для удочекъ, пэрѣдка выдаваемые мнѣ бабушкой; все это, бывало, я разматривалъ съ восхищеніемъ, съ напряженнымъ любопытствомъ, едва переводя дыханіе... Я былъ пораженъ сходствомъ этихъ столовъ, прошедшее ярко блеснуло, ожило передо мною — сердце замерло и послѣдовалъ сильный припадокъ. Точно то же случилось со мной при взглядѣ на кошку, которая спала, свернулась клубкомъ на солнышкѣ, и напомнила мнѣ мою любимую кошку въ деревню. Мнѣ кажется довольно этихъ случаевъ. чтобы предположить во всѣхъ остальныхъ подобныя причины.

Положеніе мое становилось хуже и хуже. Припадки по-

— 175 —

являлись чаще, продолжались долго; я потерялъ аппетить, бledѣнѣлъ и худѣлъ съ каждымъ днемъ; терялъ также и охоту заниматься ученьемъ; одинъ только сонъ подкрепилъ меня. Внимательный Василий Петровичъ замѣтилъ, что мнѣ вредно раннее вставанье, попробовалъ одинъ разъ не будить меня до восьми часовъ и увидѣлъ, что я тотъ день чувствовалъ себя гораздо лучше. Дядька мой ходилъ за мной съ отцовской нѣжностью. Камашевъ пробовалъ нѣсколько разъ говорить мнѣ строгія поученія, и даже страшалъ наказаніемъ, если я не буду держать себя, какъ слѣдуетъ благовоспитан-ному мальчику. Мою болѣзнь называлъ онъ баловствомъ, хандрою и дурнымъ примѣромъ для другихъ. Наконецъ, онъ приказалъ положительно отдать меня въ больницу; этого желали всѣ и я самъ; противился только одинъ Бенисть; но теперь онъ долженъ былъ согласиться, и меня отвели въ лазаретъ.

Моя мать, уѣзжая въ послѣдній разъ изъ Казани, застан-вила моего дядьку Евсеича побожиться передъ образомъ, что онъ увѣдомить ее, если я сдѣлаюсь боленъ. Онъ давно по-рывался выполнить свое обѣщаніе и открылся въ этомъ Уна-дынцевскому, но тотъ постоянно его удерживалъ; теперь же онъ рѣшился действовать, не спрашиваясь никого: одинъ изъ грамотныхъ дядекъ написалъ ему письмо, въ которомъ, безъ всякой осторожности и даже несправедливо, онъ извѣщалъ, что молодой баринъ боленъ надучею болѣзнию и что его отдали въ больницу. Можко себѣ представить, какимъ громовымъ ударомъ разразилось это письмо надъ моимъ отцомъ и матерью. Письмо шло довольно долго и пришло въ деревню во время совершенной распутцы, о которой около Москвы не могутъ имѣть и понятія: дорога прорывалась на каждомъ шагу, и во всякомъ долочку была зажора, то-есть, снѣгъ, насыщенный водою: Ăхать было почти невозможно. Но мать мою ничго удержать не могло; она выхала тотъ же день въ Казань, съ своей Парашей и молодымъ мужемъ ея, Федоромъ; Ăхала день и ночь на переходныхъ крестьянскихъ, не подкованныхъ ло-шадяхъ *), въ простыхъ крестьянскихъ саняхъ въ одну ло-шадь; всѣхъ саней было четверо: въ трехъ сидѣло по одному

*) По проселкамъ, при глубокомъ снѣгѣ, подкованныхъ лошадей въ это время года дорога не поднимаетъ.

— 176 —

человѣку безъ всякой поклажи, котораи вся помѣщалась на
четвертыхъ саняхъ. Только такимъ образомъ была какая-ни-
будь возможность подвигаться шагъ за шагомъ впередъ, и то
пользуясь морозными утренниками, которые на этотъ разъ
продолжались по счастію до половины апрѣля. Въ десять
дней дотащилась моя мать до большаго села Мурзихи на бе-
регу Камы: здѣсь вышла уже большая почтовая дорога, крѣпче
уѣзженная, и потомуѣхать по ней представлялось больѣе воз-
можности, но за то изъ Мурзихи надобно было переѣхать
черезъ Каму, чтобъ попасть въ село Шуранъ, находящееся,
кажется, въ 80-ти верстахъ отъ Казани. Кама еще не прошла,
но надулась и посинѣла; паканупѣ перенесли черезъ нее на
рукахъ почту; но въ ночь пошелъ дождь, и никто не согла-
шался переправить мою мать и ея спутниковъ на другую
сторону. Мать моя принуждена была ночевать въ Мурзихѣ;
боясь каждой минуты промедленія, она сама ходила изъ дома
въ домъ по деревни и умоляла добрыхъ людей помочь ей,
разсказывала свое горе и предлагала въ возпагражденіе все,
что имѣла. Нашлись добрые и смѣлье люди, понимавшіе ма-
теринское сердце, которые обѣщали ей, что если дождь въ
ночь уймется и къ утру хоть крошечку подмерзнетъ, то они
берутся благополучно доставить ее на ту сторону и возьмутъ
то, что она пожалуетъ имъ за труды. До самой зари моли-
лась матъ моя, стоя въ углу на колѣняхъ передъ образомъ
той избы, гдѣ провела ночь. Теплая материнская молитва
была услышана: вѣтеръ разогналъ облака и къ утру морозъ
высушилъ дорогу и тонкимъ ледочкомъ затянулись лужи. На
зарѣ, шестеро молодцовъ, рыбаковъ по промыслу, выросшихъ
на Камѣ и привыкшихъ обходиться съ нею во всякихъ ея
видахъ, каждый съ шестомъ или багромъ, привязавъ за спины
нетяжелую поклажу, перекрестясь на церковный крестъ, взяли
подъ руки обѣхъ женщинъ, обутыхъ въ мужские сапоги,
далі шести. Федору, перучивъ ему тащить чуманъ, то-есть,
широкой лубокъ, загнутый спереди къ верху и привязанный
на веревку, взятый на тотъ случай, что неравно барыня уста-
нетъ,— и отправились въ путь, пустили впередъ самаго рас-
торопного изъ своихъ товарищей для ощупыванія дороги.
Дорога лежала вкось и надобно было пройти около трехъ
верстъ. Переходъ черезъ огромную рѣку въ такое время такъ

— 177 —

страшень, что только привычный человекъ можетъ совершить его, не теряя бодрости и присутствія духа. Оедоръ и Параша просто ревѣли, прощались съ бѣлымъ свѣтомъ и со всѣми родными, и въ иныхъ мѣстахъ надобно было силою заставлять ихъ идти впередъ; но мать моя съ каждымъ шагомъ становилась бодрѣе и даже веселѣе. Провожатые поглядывали на нее и привѣтливо потряхивали головами. Надобно было обходить полыньи, перебираться, по сложеннымъ вмѣстѣ шестамъ, черезъ трещины; мать моя нигдѣ не хотѣла съесть на чуманѣ, и только тогда, когда дорога, подошедъ къ противоположной сторонѣ, пошла возвѣ самаго берега по мелкому мѣсту, когда всѣ опасность миновалась, она почувствовала слабость; сейчасъ постлали на чуманъ мѣховое одѣло, положили подушки, мать легла на него, какъ на постель, и почти лишилась чувствъ: въ такомъ положеніи дотащили ее по ямскаго двора въ Шуранѣ. Мать моя дала сто рублейъ своимъ провожатымъ. то-есть, половину своихъ наличныхъ денегъ, но честные люди не захотѣли ими воспользоваться; они взяли по синенькой на брата (по пяти рублейъ ассигнаціями). Съ изумленіемъ слушая изъявленіе горячей благодарности и благословенія моей матери, они сказали ей на прощаньѣ: «дай вамъ Богъ, благополучно довѣхать» и немедленно отправились домой, потому что мѣшкать было некогда: рѣка прешла на другой день. Все это подробно разсказала мнѣ Параша. Изъ Шурана въ двое сутокъ мать моя довѣхала до Казани, оставилась гдѣ-то на постояломъ дворѣ, и черезъ полчаса уже была въ гимназіи.

Обращаюсь назадъ: въ больницѣ помѣстили меня очень хорошо; дали особую, небольшую комнату, назначенную для тяжелыхъ больныхъ, которыхъ на ту пору не было; тамъ спалъ со мною мой дядька, переведенный въ больничные служители. Йѣкарь или подлѣкарь, хорошонько не знаю, Андрей Ивановичъ Риттеръ, жилъ подлѣ меня. Это былъ рослый, румяный, красивый и веселый дѣтина; онъ впрочемъ сидѣть дома только по утрамъ, ожидая Бениса, послѣ которого немедленно отправлялся на практику, которую действительно имѣлъ въ кунеческихъ домахъ; онъ былъ большой гуляка и не рѣдко возвращался домой поздно и въ нетрезвомъ видѣ. Удивляюсь, какъ терпѣлъ его главный надзиратель; впрочемъ,

АКСАКОВЪ, 2.

12

— 178 —

на больныхъ онъ обращалъ менѣе вниманія, чѣмъ на здорово-
выхъ, и въ больницѣ Упадышевскій имѣлѣ больше вѣсу. Я
совершенно забылъ имя и фамилію добрайо старика, бывшаго
тогда больничнымъ падзирателемъ, хотія очень помню, какъ
онъ былъ попечителенъ и ласковъ ко мнѣ. Упадышевскій сей-
чась позаботился, чтобы мнѣ не было скучно, и снабдилъ
меня книгами: «Дѣтскимъ училищемъ» въ нѣсколькихъ томахъ.
«Открытіемъ Америки» и «Завоеваніемъ Мексики». Какъ я
обрадовался тининѣ, спокойствію и книгамъ! Халатъ вмѣсто
мундира, полналѣ свобода въ употребленіи времени, отсутствіе
звонка и чтеніе были полезнѣе для меня всякихъ лѣкарствъ
и питательной пищи. Колумбъ и Иизарро возбуждали все мое
любопытство, а несчастный Монтезума—все мое участіе. Про-
читавъ въ нѣсколько дней «Открытіе Америки» и «Завоеваніе
Мексики», я принялся и за «Дѣтское училище». При этомъ
чтеніи случилось со мною обстоятельство, которое привело
меня въ великое недовѣршеніе и которое я разрѣшилъ себѣ
отчасти только впослѣдствіи. Читая, не помню, который томъ.
юшелъ я до сказки «Красавица и звѣрь»; съ первыхъ строкъ
показалась она мнѣ знакомою, и чѣмъ далѣе, тѣмъ знакомѣе:
паковецъ я убѣдился, что это была сказка, коротко извѣстная
мнѣ подъ именемъ: «Аленькой цвѣточекъ», которую я сзы-
шалъ не одинъ десятокъ разъ въ деревѣ, отъ нашей ключ-
ницы Пелагеи. Ключница Пелагея была въ своемъ родѣ за-
мѣчательная женщина: очень въ молодыхъ годахъ бѣжала она,
вмѣстѣ съ отцомъ своимъ, отъ прежнихъ господъ своихъ.
Алакзевыхъ, въ Астрахань, гдѣ прожила слишкомъ двад-
цать лѣти; отецъ ея скоро умеръ, она вышла замужъ, овдо-
гѣла, жила въ наймахъ по купеческимъ домамъ, и въ томъ
числѣ у купцовъ Персіянъ, соскучилась, провѣдала какъ-то,
что она досталась другимъ господамъ, именно моему дѣдушкѣ.
господину строгому, но справедливому и доброму, и за годъ
до его смерти явилась изъ бѣговъ въ Аксаково. Дѣдушка,
изъ уваженія къ такому добровольному возвращенію, принялъ
се очень милостиво, а какъ она была проворная баба и на
все мастерница, то онъ полюбилъ ее и сделалъ ключницей.
Доляность эту отправила она и въ Астрахань. Пелагея,
громѣ досужества въ домашнемъ обиходѣ, принесла съ собою
несыбкновенное дарованіе сказывать сказки, которыхъ знала

— 179 —

несчетное множество. Очевидно, что жители Востока распро-
странили въ Астрахани и между Русскими особенную охоту
къ слушанью и разсказыванью сказокъ. Въ обширномъ ска-
зочномъ каталогѣ Пелагеи, вмѣстѣ со всѣми русскими сказ-
ками, находилось множество сказокъ восточныхъ, и въ томъ
числѣ нѣсколько изъ «Тысячи и одной ночи». Дѣдушка обра-
довался такому кладу, и какъ онъ уже начиналъ хворать и
худо спать, то Пелагея, имѣвшая еще драгоцѣнную способ-
ность не дремать по цѣлымъ ночамъ, служила большимъ утѣ-
шеніемъ больному старику. Отъ этой-то Пелагеи наслушался
я сказокъ въ долгіе зимніе вечера. Образъ здоровой, свѣжей
и дородной сказочницы, съ веретеномъ въ рукахъ за греб-
немъ, незгладимо врѣзался въ мое воображеніе, и если бы
я былъ живописецъ, то написать бы ее сю минуту, какъ
живую. Содержанію «Красавица и звѣрь» или «Аленькой
цвѣточекъ» суждено было еще разъ удивить меня впослѣдствін.
Черезъ пѣсколько лѣтъ пришелъ я въ казанскій театр слу-
шать и смотрѣть оперу «Земира и Азоръ»: это былъ опять
«Аленькой цвѣточекъ», даже въ самомъ ходѣ піесы и въ ея
подробностяхъ.

Между тѣмъ, не смотря на занимательное чтеніе, на слад-
кіе, ничѣмъ нестѣсняемые разговоры съ Евсепчемъ про дере-
венскую жизнь, удочку, истребовъ и голубей, не смотря на
удаленіе отъ скучнаго школьнаго шума и тормошевья това-
рищей, не смотря на множество пилюль, порошковъ и мик-
стуръ, глотаемыхъ мною, болѣзнь моя, сначала какъ будто
уступившая лѣченью и больничному покойю, не уменьшалась,
и припадки возобновлялись по пѣсколку разъ въ день; но
меня какъ-то не смущали они, и сравнительно съ прежнимъ
я былъ очень доволенъ своймъ положеніемъ. Больница помѣ-
щалась въ третьемъ этажѣ, окнами на дворъ. Зданіе гимназін
(теперешній университетъ) стояло на горѣ; видъ былъ велико-
лѣный: вся нижняя половина города съ его Суконными и
Татарскими слободами, Булакъ, огромное озеро Кабанъ, ко-
тораго воды сливались весною съ разливомъ Волги — вся эта
живописная панорама разстилалась передъ глазами. Я очень
помню, какъ ложились на нее сумерки и какъ постепенно-
освѣщалась она утренней зарей и восходомъ солнца. Вообще
пребываніе въ больницѣ оставило во мink навсегда тихое и

128

— 180 —

отрадное воспоминаніе, хотя никто изъ товарищей не навѣ-
щалъ меня. Приходили только одинъ разъ Княжевичи, съ
которыми однако я тогда еще близко не сошелся, потому что
мало съ ними встрѣчался; они были въ среднихъ классахъ и
жили «во французской комнатѣ» у надзирателя Мейснера.
Притомъ я былъ такъ занять собою, или лучше сказать сво-
имъ прошедшимъ, что не чувствовалъ и не показывалъ ни
малѣйшаго къ нимъ расположенія; я подружился съ Княже-
вичами уже во время вторичнаго моего вступленія въ гимна-
зію, особенно въ университетѣ.

Домой я писалъ каждую почту, уведомляя, что я совер-
шенно здоровъ. Вдругъ, въ одинъ понедѣльникъ не получилъ
я письма отъ матери. Я встревожился и началъ грустить; въ
следующій понедѣльникъ опять нѣтъ письма, и тоска овла-
дѣла мною. Напрасно увѣрять меня дядька, что теперь рас-
путица, что изъ Аксакова нельзя проѣхать въ Бугурусланъ
(уѣздный городъ, находящійся въ 25 верстахъ отъ нашей
деревни) — я ничего не хотелъ слушать; я хорошо зналъ и
понималъ, что не смотря ни на какое время каждую недѣлю
ѣздили на почту. Я не знаю, что бы со мной было, еслиъ и
въ третій срокъ я не получилъ письма; но въ серединѣ не-
дѣли, именно поутру 14-го апреля, мой добрый Евсенчѣ,
послѣ нѣкотораго приготовленія, состоявшаго въ томъ, что
«вѣрно потомъ нѣтъ писемъ, что матушка самаѣдѣтъ, а мо-
жетъ быть и приѣхала», объявилъ мнѣ съ радостнымъ лицомъ,
что Марья Николавна здѣсь, въ гимназіи, что безъ доктора
ее ко мнѣ не пускаютъ, и что докторъ сейчасъ приѣдеть. Не
смотря на приготовленіе, мнѣ стѣдалось дурно. Когда я
очинился, первыя мои слова были: «тѣмаменька?» Но возлѣ
меня стоялъ Бенисть и бранилъ ни въ чемъ невиноватаго
Евсенча: какъ бы осторожно ни сказали мнѣ о приѣздѣ ма-
тери, я не могъ бы принять безъ сильнаго волненія такого
неожиданнаго и радостнаго незвѣстія, а всякое волненіе про-
извело бы обморокъ. Докторъ былъ совершенно уобѣжденъ
въ необходимости позволить свиданіе матери съ сыномъ, осо-
бенно когда послѣдній зналъ уже о ся приѣздѣ, но не смѣлъ
этого сдѣлать безъ разрѣшенія главнаго надзирателя или ди-
ректора; онъ посвалъ записки къ обоимъ. Отъ директора
пришло позволеніе прежде, и когда мать была уже у меня

— 181 —

въ комнатѣ, получили приказаніе отъ Камашева: «дожидаться его пріѣзда». — Не нахожу словъ и не беру на себя разсказать, чтo чувствовалъ я, когда вошла ко мнѣ моя мать. Она такъ похудѣла, что можно было не узнать ее; но радость, что она нашла дитя свое не только живымъ, но гораздо въ лучшемъ положеніи, чѣмъ ожидала (ибо чего не придумало испутанное воображеніе матери), — такъ ярко свѣтилась въ ея всегда блестящихъ глазахъ, что она могла показаться и здравою и веселою. Я забылъ все, что вокругъ меня происходило, обнялъ свою мать и нѣсколько времени не выпускаль ее изъ моихъ дѣтскихъ рукъ. Черезъ нѣсколько минутъ явился Камашевъ. Холодно и вѣжливо онъ сказалъ моей матери, что для нее нарушенъ существующій порядокъ въ гимназіи, что никому изъ родственниковъ и родителей не позволяется входить во внутреннія комнаты учебнаго заведенія, что для этого назпачена особая приемная зала, что входъ въ больницу совершенно воспрещенъ и что особенно это не прілично для такой молодой и прекрасной дамы. Кровь бросилась въ лицо моей матери, и по своей природной вспыльчивости она много лишняго наговорила Камашеву. Она сказала между прочимъ, «что вѣрно только въ ихъ гимназіи существуетъ такой варварскій законъ, что матери вездѣ прілично быть, гдѣ лежить ея больной сынъ, и что она здѣсь съ дозволенія директора, непосредственнаго начальника его, г. главнаго надзирателя, и что ему остается только повиноваться». Мать вонзила ножъ въ самое больное мѣсто. Камашевъ поблѣднѣлъ. Онъ сказалъ, что директоръ дозволилъ это только для перваго раза, что приказаніе его исполнено, что вѣролтно оно не повторится и что онъ проситъ теперь ее уѣхать.... Но Камашевъ не зналъ моей матери, и вообще не зналъ материнскаго сердца. Мать моя сказала ему, что она не выйдетъ изъ этой комнаты, покуда директоръ самъ лично или письменно не прижметъ ей уѣхать, и что до той поры только силою можно удалить ее отъ сына. Все это было сказано такимъ голосомъ, съ такой энергіей, что не оставляло сомнѣнія въ точности исполненія. Она взяла стулъ, пододвинула къ моей кровати и сѣла на немъ, оборотясь спиной къ Камапіеву. Не знаю, чтo бы сдѣлалъ этотъ послѣдній, если-бъ Бенись и Упадышевскій не упросили его выдти въ другую комнату; тамъ докторъ, какъ

— 182 —

я узналъ послѣ отъ Василья Петровича, съ твердостью сказ
залъ главному надзирателю, что если онъ позволитъ себѣ
какой-нибудь насилственный поступокъ, то онъ не ручается
за несчастныя послѣдствія, и даже за жизнь больаго, и что
онъ также боится за мать. Упадышевскій, съ своей стороны,
умолялъ пощадить бѣдную женщину, которая въ отчаяніи не
помнить себя, а всего болѣе пощадить больного мальчика, и
обѣщалъ ему, что онъ уговорить мать мою уѣхать черезъ
нѣсколько времени. Камашевъ весьма неохотно согласился, и
вмѣстѣ съ Бенисомъ отправился для донесенія обо всемъ ди-
ректору. Упадышевскій воротился къ моей матери, старался
ее успокоить и сказалъ, что она можетъ остаться у меня
часа на два. Мать пробыла у меня до сумерекъ, почти до
шести часовъ вечера. Сцена съ Камашевымъ сначала сильно
меня испугала, и я начиналъ уже чувствовать обыкновенное
сжатіе въ груди; но онъ ушелъ, и присутствіе матери, ея
ласки, ея разговоры, радость — не допустили явленія при-
падка. На прощаньѣ, мать съ твердостью сказала мнѣ, что
возьметъ меня совсемъ изъ гимназіи и увезетъ въ деревню.
Я совершенно повѣрилъ ей. Я привыкъ думать, что маменька
можетъ сдѣлать все, что захочетъ, и счастливая обuldущность
засіяла предо мной всѣми радужными цвѣтами счастливаго
прошедшаго.

Мать моя отправилась изъ гимназіи прямо къ Бенису:
его не было дома. Она бросилась (въ буквальномъ смыслѣ)
къ ногамъ его жены и, обливаясь слезами, умоляла, чтобы
ей возвратили изъ гимназіи сына. Мадамъ Бенись, пони-
мавшая материнскія чувства, приняла живое участіе и увѣ-
рила ее, что Христіанъ Карлычъ сдѣлаетъ все, чтò можетъ,
что она за него ручается. Докторъ скоро пріѣхалъ. Обѣ жен-
щины, каждая по-своему, приступили къ нему съ просьбами;
но Бениса убѣждать было не нужно; онъ сказалъ, что это
его собственная мысль, что онъ уже намекнулъ объ этомъ
директору, но что по несчастію вмѣстѣ съ нимъ былъ главный
надзиратель, который сильно этому воспротивился и, кажется,
успѣть склонить директора на свою сторону; что директоръ,
хотя человекъ с. слабый, но не злой, что надежда на успѣхъ
не потеряна. Тутъ мать разсказала всѣ несправедливыя при-
дирки ко мнѣ и постоянное преслѣдованіе главнаго надзира-

— 183 —

теля. Бенись самъ не любить его за присвоение власти, ему не принадлежащей; онъ не только не смягчилъ раздраженія моей матери, но усилилъ его, и она возненавидѣла Камашева, какъ любійшаго своего и моего врага. Хозяева поступили съ моей матерью, какъ друзья, какъ родные, уложили ее на диванъ и заставили съѣсть что-нибудь, потому-что послѣдня сутки она не шла даже чая; дали ей какое-то лѣкарство, а главное увѣрили ее, что моя больѣзнь чисто первая и что въ деревнѣ, въ своей семьѣ, я скоро совершенно оправд myself. Рѣшено было вести съ главнымъ надзирателемъ открытую войну. На другой день, поутру, мать моя должна была пріѣхать къ директору до пріѣзда къ нему Камашева съ рапортомъ, выпросить позволеніе пріѣзжать ко мнѣ въ больницу два раза въ день, и потомъ вымолить обѣщаніе: отпустить меня въ деревню на понеченіе родителей, винредь до выздоровленія, если докторъ найдетъ это нужнымъ. Бенись просясь только не жаловаться на Камашева, не говорить о немъ ничего дурнаго и не поминать объ его личномъ нерасположеніи и преслѣдованіяхъ ея больного сына. Призывая благословеніе Божіе на доктора и его жену, высказалъ имъ все, что можетъ высказать благодарное материнское сердце, мать уѣхала отдохнуть на свою квартиру. Отдохновеніе было ей необходимо: двѣнадцать дней такой дороги, почти безъ сна и инициал, и цѣлый день такихъ душевныхъ мучительныхъ воленій могли свалить съ ногъ и крѣпкаго мужчины, а мать моя была больная женщина. Но Боть въ немощныхъ яляетъ свою крѣнность и силу, и уснувъ нѣсколько часовъ, мать моя проснулась бодрою и твердою. Въ девять часовъ утра она сидѣла уже въ гостиной директора. Онъ вышелъ немедленно и встрѣтилъ ее съ явнымъ предубѣжденіемъ, которое однако скоро прошло. Искренность горя и убѣдительность слезъ нашли путь къ его сердцу; безъ большаго труда, онъ позволилъ матери моей пріѣзжать въ больницу каждый день по два раза и оставаться до восьми часовъ вечера; по просьба объ увольненіи меня изъ гимназіи встрѣтила большое соотвѣтленіе. Можетъ быть и тутъ слезы и мольбы одержали бы нобѣду, но вдругъ вошелъ главный надзиратель, и сцена немѣнилась. Директоръ возвысилъ голосъ и съ твердостью сказалъ, что увольнять казенныхъ воспитанниковъ по нездо-

— 184 —

ровью, или потому, что они станут тосковать, разставшись
съ семействомъ, — дѣло неслыханное: въ первомъ случае,
это значитъ признаться въ плохою состоянію врачебныхъ по-
собій и присмотра за больными, а въ последнемъ это просто
смѣшно; какой же мальчикъ, особенно избалованный, при-
выкшій только заниматься дѣтскими играми, не будетъ тоско-
вать, когда его отдадутъ въ училище? — Камашевъ сейчасъ
присоединился къ директору и поддержалъ его слова мно-
гими, весьма разсудительными и въ то же время извѣтельными
рѣчами. Онъ упомянулъ о вредныхъ слѣдствіяхъ женскаго
воспитанія, материнскаго баловства и дурныхъ примѣровъ не-
уваженія, непокорности, дерзости и неблагодарности. Въ за-
ключеніе онъ сказалъ, что правительство не за тѣмъ тратить
деньги на жалованье чиновникамъ и учителямъ и на содер-
жаніе казенныхъ воспитанниковъ, чтобы увольнять ихъ до
окончанія полнаго курса ученья, и слѣдовательно не воспольз-
оваться ихъ службою по ученой части; что начальство гим-
назін особенно должно дорожить такимъ мальчикомъ, который
по отличнымъ способностямъ и поведенію обещаетъ со вре-
менемъ быть хорошимъ учителемъ. — Мать мою взорвала такая
іезуитская двуличность; она забыла предостереженіе Бениса
и весьма горячо и неосторожно высказала свое удивленіе,
«что г. Камашевъ хвалитъ ея сына, тогда какъ, съ самаго
его вступленія, онъ постоянно престѣдовалъ бѣднаго мальчика
всякими пустыми придирками, незаслуженными выговорами и
насмѣшками, надавалъ ему разныхъ обидныхъ прозвищъ:
плаксы, матушкина сынка и проч., которые, разумѣется,
повторялись всѣми учениками; что такое несправедливое го-
неніе г. главнаго надзирателя было единственною причвою,
почему обыкновенная тоска дитяти, разлученнаго съ семей-
ствомъ, превратилась въ больницу, которая угрожаетъ печаль-
ными последствіями; что она признаетъ г. главнаго надзира-
теля личнымъ своимъ врагомъ, который присвоиваетъ себѣ
власть, ему не принадлежащую, который хотелъ вынать ее
изъ больницы, не смотря на позволеніе директора, и что
г. Камашевъ, какъ человекъ пристрастный, не можетъ быть
судей въ этомъ дѣлѣ». Директоръ былъ нѣсколько озадаченъ;
но обозлившійся главный надзиратель возразилъ ей: «что она
сама, по своей безрасудной горячности, портить все дѣло;

— 185 —

что въ отсутствіе его она пользовалась слабостью начальства, брала сына безпрестанно на домъ, безпрестанно пріѣхала въ гимназію, возвращалась съ дороги, наконецъ черезъ два мѣсяца опять пріѣхала, и что такимъ образомъ не даетъ возможности мальчику привыкнуть къ его повому положенію; что причиною его болѣзни она сама, а не строгое начальство, и что настоящій ея пріѣздъ надѣлаетъ много зла, потому что сынъ ея, который уже выздоровливалъ, сегодня поутру сдѣлался очень болent'. —При этихъ словахъ мать моя вскрикнула и упала въ обморокъ. Добродушный директоръ ужасно перепугался и не зналъ, что дѣлать. Обморокъ продолжался около часу; кое-какъ привели ее въ чувство. Первыя слова ея были: «пустите меня въ сыну». Перепуганный и сжалившийся директоръ, обрадованный, что мать моя по крайней мѣрѣ не умерла (чего онъ очень опасался, какъ самъ рассказывалъ послѣ), подтвердилъ приказаніе Камашеву, чтобы мою мать всегда пускать въ больницу, куда она сейчасъ и уѣхала. Въ больницѣ встрѣтилъ ее докторъ и по возможности успокоилъ. Онъ поклялся, что моя новая болѣзнь, лихорадка, ничего не значитъ, что это слѣдствіе нервнаго потрясенія и что она даже можетъ быть полезна для моихъ обыкновенныхъ принадковъ. Въ самомъ дѣлѣ, первый лихорадочный нароксизмъ былъ очень легокъ, и хотя на другой день онъ повторился сильнѣе, и хотя лихорадка въ такомъ видѣ продолжалась двѣ недѣли, но за то истерпѣческіе принадки не возвращались. Мать почти цѣлые дни проводила со мной. Директоръ нѣсколько разъ посещалъ больницу, и всякой разъ, встрѣчая у меня мать, былъ съ обоими нами очень ласковъ: ему жалко было смотрѣть на болѣдность и худобу моего лица; выразительныя черты моей матери, въ которыхъ живо высказывалось внутреннее состояніе души, также возбуждали его сочувствіе. Когда Камашевъ хотелъ на другой день войти ко мнѣ въ комнату, мать моя не пустила его и заперла дверь, и потомъ упросила директора, чтобы главный надзиратель не входилъ ко мнѣ при ней, говоря, что она не можетъ равнодушно видѣть этого человека и боится испугать больного такимъ же обморокомъ, какой случился въ домъ г. директора; онъ очень его помнѣлъ и согласился. Главный надзиратель обидѣлся и не ходилъ ко мнѣ совсемъмъ.

— 186 —

Между тѣмъ намѣреніе взять меня изъ гимназіи, под-
крѣпляемое согласіемъ Бениса, остановленное на время моего
новою болѣзнію, приняло офиціальный ходъ. Желая посовѣ-
товаться напередъ въ этомъ дѣлѣ съ друзьями, матьѣ вздала
къ Максину Дмитриевичу Княжевичу; но твердый, нѣсколько
грубый, хотя и добрый по природѣ, сербъ не одобрилъ этого
намѣренія. Нѣтъ, государыня моя, Марья Николавна, ска-
залъ очъ: не могу посовѣтовать взять сына, завернуть его
въ хлопочки. нѣжить и кормить сахаромъ, увезти въ деревню,
чтобы онъѣ бѣгать тамъ съ дворовыми мальчишками и вырось
ни на что негоднымъ неучемъ. Ну какой выйдетъ изъ него
мужчина? Откровенно скажу, что на мѣстѣ Тимофея Степа-
новича не позволитіе бы вамъ такъ поступать.» Не понрави-
лись такія слова моей матери; она отвѣчала, что не думаетъ
воспитать своего сына неучемъ и деревенскимъ повѣсой, но
прежде всего хочетъ спасти его жизнь и возстановить его
здоровье,— и больѣ не видалась съ Княжевичемъ. Въ Казани
былъ далній родственникъ моему отцу, совѣтникъ цалаты,
Михеевъ. Мать обратилась къ нему, и хотя онъ также не
одобрѣлъ намѣренія и отказался хлопотать объ его ися-
ніи, но удовлетворилъ ея желанію, приказавъ написать просьбу
въ совѣтъ гимназіи о моемъ увольненіи. Въ просьбе было
написано, что мать проситъ возвратить ей сына на время.
для возстановленія его здоровья, и что какъ скоро оно поира-
вится, то она обязуется вновь представить меня въ число
казенныхъ воспитаниковъ. Вмѣстѣ съ этой просьбой поступ-
ило въ совѣтъ донесеніе доктора Бениса. Онъ писаль, что
паходитъ совершенно необходимымъ возвратить воспитанника
Аксакова въ родительскій домъ, именно въ деревню; что моя
болѣзнь такого рода, что только одинъ деревенскій воздухъ
и жизнь на родинѣ, посреди своего семейства, могутъ побѣ-
дить ее; что никакія медицинскія средства въ больницѣ не
помогутъ; что принадки мои угрожаютъ переходомъ въ эпи-
депсію, которая можетъ окончиться апоптексіей, или повре-
жденіемъ умственныхъ способностей. Не могу сказать, до
какой степени было это справедливо: по докторъ этимъ не
удовольствовался: онъ утверждалъ, что у меня есть какое-то
расширеніе въ котѣпкахъ и горбоватость ножныхъ костей,
что для этого также нужно тѣлодвиженіе на вольномъ во-

— 187 —

духъ и продолжительное употребление декокта (какого, не помню), которымъ предлагалъ снабдить меня изъ казенной аптеки. Кажется, все послѣднее было несправедливо; хотя точно я имѣлъ очень толстыя колѣнки, но у дѣтей это часто бываетъ и проходить само собой. Тѣмъ не менѣе, такіе пустые наружные признаки были найдены впослѣдствіи вполнѣ уважительными. Началось дѣло въ совѣтѣ, въ которомъ, подъ предсѣдательствомъ директора, присутствовали главный надзиратель и трое старшихъ учителей. Камашевъ, отъ котораго прежде все зависѣло, употребилъ свое влѣяніе, и учителя приняли его сторону. Директоръ колебался. Хотѣли дать предписаніе Бенису, чтобъ онъ пригласилъ на консиліумъ инспектора Врачебной Управы и вновь испыталъ надо мной медицинскія пособія, но Бенису предварительно объявилъ, что онъ не исполнить этого предписанія и донесетъ совѣту, чтобъ онъ скорѣе уволилъ меня, потому что, по прошествіи лихорадки, сейчасъ оказались признаки возобновленія прежнихъ припадковъ, что и было совершенно справедливо.—Видя, что дѣло идетъ не хорошо, обдная мать моя пришла въ совершенное отчаяніе. Наконецъ Бенису посовѣтовалъ ей просить директора, чтобъ онъ приказалъ при себѣ освидѣтельствовать меня гимназическому доктору вмѣстѣ съ другими посторонними докторами, и чтобы согласился съ ихъ мнѣшіемъ — и мать моя поѣхала просить директора. Желая изоблиться отъ скучныхъ просьбъ и слезъ, онъ велѣлъ сказать, что никакъ не можетъ принять ее сегодня и просить пожаловать въ другое время; но какъ такой отказъ былъ уже не первый, то мать приготовила письмо, въ которомъ написала, «что это послѣднее ея посѣщеніе, что если онъ ее не приметъ, то она не выйдетъ изъ его пріемной, покуда ее не выгонять, и что вѣрно онъ не поступитъ такъ жестоко съ несчастной матерью». Дѣлать было нечего. Директоръ вышелъ въ гостиную, и опять не устоялъ передъ выраженіемъ истинной скорби и даже отчаянія. Онъ далъ честное слово исполнить все, о чемъ просила его мать, — и сдержалъ свое слово. На другой же день состоялось опредѣленіе гимназическаго совѣта, совершенно согласное съ желаніемъ Бениса и вчерашнею просьбою моей матери, чего, впрочемъ, никто не зналъ, комѣ самого директора; всѣ напротивъ считали свидѣтельство постороннихъ врачей оскорбленіемъ для Бениса

— 183 —

и были увѣрены, что врачи съ нимъ не согласятся. Пригла-
сили городоваго штабъ-лекаря и одного изъ членовъ Врачеб-
ной Управы. Но Бенисъ, предварительно увѣренный въ ихъ
согласіи съ своимъ мнѣніемъ, спокойно дожидался развязки;
его увѣренность успокоила нѣсколько мою мать, которая въ
свою очередь старалась успокоить и меня. Она разсказы-
вала мнѣ, съ величайшей подробностью, всѣ свои поступки
и всѣ свои переговоры, она старалась увѣрить меня, что, не
смотря на препятствія, надежда на успѣхъ ее не покидаетъ;
по я только по временамъ, и то не надолго, обольщался
этой надеждой: освобожденіе изъ каменного острога, какъ я
называлъ гимназію, и возвращеніе въ семейство, въ деревню—
казалось мнѣ блаженствомъ недостижимымъ, несобыточнымъ.
Переписка съ властями о названіеніи докторовъ тянулась какъ-
то медленно, и, по настоящію главнаго надзирателя, дирек-
торъ приказалъ выписать меня изъ больницы, потому что
пихорадка моя совершенно прошла. Бенисъ долженъ былъ со-
гласиться. Я опять поступилъ въ комнату къ Упадышевскому
и нашелъ кровать свою никѣмъ не занятою. Послѣ довольно
продолжительнаго пребыванія на свободѣ, въ тихой и спо-
койной больничной комнатѣ, сталъ еще противнѣе для меня
весь порядокъ и шумный образъ жизни посреди моихъ гим-
назическихъ товарищей. При томъ такое перемѣщеніе показалось мнѣ зловѣщимъ признакомъ, что меня не хотятъ от-
пустить. Мать видалась со мной каждый день, но весьма на
короткое время, и то въ общей приемной залѣ. Все это
вмѣстѣ нагнало опять тоску на мою душу, и мои припадки
появились съ прежнею силою, какъ будто и не прекращались.
Благодареніе Богу, такое мучительное состояніе продолжалось
не долго. Ровно черезъ недѣлю, когда воспитанники, послѣ
ужина, сошли въ спальныя комнаты и начали раздѣваться,
Евсеевичъ сунулъ мнѣ въ руку записочку отъ матери и сказалъ:
«прочтите такъ, чтобы никто не видалъ». Мать писала ко
мнѣ, чтобы на другой день поутру я не вставалъ съ постели,
а сказалъ бы Василію Петровичу, что у меня ломать ноги,
особенно колѣнки, и попросился бы въ больницу. Записочку
приказано было сжечь, что я сейчасъ исполнить. Ложь была
совершенно мнѣ незнакома. Мать особенно строго за нее
взыскивала, и я очень изумился такому приказанію. Хотя

— 189 —

какая-то темная догадка мелькала у меня в умѣ, что эта
ложь будет способствовать моему освобожденію изъ гимна-
зіи, но я долго не могъ заснуть, смущаясь, что завтра дол-
женъ сказать неправду, которую и Василій Петровичъ и док-
торъ сейчасъ увидятъ и уличатъ меня. На другой день,
когда дядька сталъ меня будить, я сказалъ ему, что у меня
бóлять ноги и что я хочу опять въ больницу. Легкая улыбка
искривила ротъ моего Евсеича, и онъ пошелъ доложить о томъ
Упадышевскому, который, къ удивлению моему, не обративъ
на это никакого вниманія, весьма равнодушно сказалъ: «хо-
рошо; такъ пусть онъ не встаетъ, я только провожу дѣтей
на верхъ, а потомъ приду за нимъ и отведу его въ боль-
ницу.» —Но товарищи не оставили меня въ нокѣ и многіе
изъ нихъ, сдергивая съ моей головы одѣяло, которымъ я на-
рочно закрылся, спрашивали меня: «отчего ты не встаешь?»
Смущаясь и краснѣя, принужденъ я былъ солгать еще нѣ-
 сколько разъ. Со смѣхомъ отвѣчали мнѣ: «ты врешь; лѣнь
учиться, въ больницѣ поправились!» Шумная ватага мальчи-
ковъ, построясь въ комнатный фропть, ушла на верхъ. Упа-
дышевскій воротился и, не распросивъ меня о болѣзни, от-
велъ въ больницу и сдалъ съ рукъ на руки подѣкару Рит-
теру и больничному надзирателю. Меня помѣстили въ преж-
ней комнатѣ. Въ девять часовъ пріѣхалъ Бенись и, начавъ
меня осматривать, предупредилъ словами: «вѣрно у васъ
разболѣлись ноги? Я этого ожидалъ», и, указывая подѣкару
п надзирателю на мои колѣнки, онъ прибавилъ: «посмотрите,
какъ они въ одну недѣлю распухли и жаръ въ нихъ усилился.»
Колѣнки, мои были совершенно въ прежнемъ положеніи, жара
я не чувствовалъ, и съ изумленіемъ замѣтилъ, что всѣ какъ-
будто сговорились лгать. Еще болѣе изумила меня мать, кото-
рая пріѣхала вслѣдъ за Бенисомъ, и безъ всякого смущенія
разсуждала съ нимъ и съ другими о моей новой, небывалой
болѣзни. Когда мы остались наединѣ, я посмотрѣлъ на нее
съ изумленіемъ и спросилъ: «маменька, что это значить?»
Она обняла меня и сказала: «что дѣлать, мой другъ! это
необходимо, такъ приказалъ Бенись. На этихъ дняхъ тебя
будутъ свидѣтельствовать другіе доктора, и ты долженъ имъ
сказать, что у тебя бóлять ноги. Христіанъ Карлыч увѣряетъ,
что оттого тебя выпустятъ изъ гимназіи.» Лучъ надежды

— 190 —

блеснулъ въ моей душѣ, хотя я не видѣлъ особынныхъ прин-
чинъ предаваться ей. Черезъ два дня, вечеромъ, сказала мнѣ
мать, что завтра будутъ меня свидѣтельствовать, повторила
мнѣ все, что я долженъ говорить о болѣзни своихъ ногъ, и
убѣждала, чтобъ я отвѣчалъ смѣло и не запинался. Въ слѣдующій
день, въ одиннадцать часовъ, вошли ко мнѣ въ комнату: директоръ,
главный надзиратель, Бенисъ съ двумя неизвѣстными мнѣ док-
торами, трое учителей, присутствовавшихъ въ совѣтѣ, и Упа-
дышевскій. Небольшая моя комната наполнилась людьми, всѣмъ
подали кресла, и всѣ торжественно разсѣлись около моей по-
стели. Я такъ смутился, что мнѣ сейчасъ начало дѣлаться
дурно; впрочемъ я скоро оправился безъ лѣкарства и услы-
шалъ, что Бенисъ разсказываетъ докторамъ исторію моей бо-
лѣзни, иногда по-латынѣ, во большею частію по-русски; во
многомъ онъ ссылался на Упадышевскаго, котораго тутъ же
распрашивали. Призванъ былъ также мой дядька, которому
было сдѣлано нѣсколько вопросовъ о состояніи моего здоровья
до поступленія въ гимназію. Меня самого также очень много
спрашивали; доктора часто подходили ко мнѣ, щупали мою
грудь, животъ и пульсъ, смотрѣли языкъ; когда дѣло дошло
до колѣнокъ и до ножныхъ костей, то всѣ трое обступили
меня, всѣ трое вдругъ стали тыкать пальцами въ минимо-боль-
ныя мѣста, и заговорили очень серьезно и съ одушевленіемъ.
Я помню, что часто упоминались слова: «лифма, пасока, скор-
бутъ». Насилу кончилось это тягостное, очень утомившее меня,
свидѣтельство; оно продолжалось по крайней мѣрѣ часть. Когда
всѣ ушли, я немедленно заснулъ, а проснувшись увидѣлъ си-
дящую предо мною мать и простывшій больничный объѣдъ на
столѣ. Мать моя хотя надѣялась, но рѣшительно еще ничего
не знала. Она немедленно уѣхала къ Бенису, и часа черезъ
два опять пріѣхала ко мнѣ съ блистающимъ радостью лицомъ:
доктора прямо отъ меня отправились въ совѣтъ гимназін. гдѣ
подписали общее свидѣтельство, въ которомъ было сказано,
что «совершенно соглашаясь съ мнѣніемъ г-на доктора Бениса,
они считаютъ необходимымъ возвратить къ взяточного воспитанника
Аксакова на попеченіе родителей въ деревню; а къ проші-
санному для больного декокту полагаютъ не лишиći приба-
вить такіе-то медикаменты и предписать въ посѣдствінѣ крѣ-
пительныя холодныя ванны». Директоръ положительно согла-

— 191 —

сился, трое учителей послѣдовали его примѣру; но главный надзиратель остался при своем мнѣніи и не подписалъ журнала *); впрочемъ это ничему не мѣшало.

И такъ совершилось желанное событие, такъ долго казавшееся несыбычною мечтою! Мать моя сіяла блаженствомъ; она плакала, смѣялась, всѣхъ обнимала, особенно Упадышевскаго и Евсенца, — благодарила Бога. Я былъ такъ счастливъ, что по временамъ не вѣрилъ счастью, думалъ, что я вижу прекрасный сонъ, боялся проснуться и, обнимая мать, спрашивалъ ее: «правда ли это?» Долѣе всѣхъ вечеровъ просидѣла она со мной, и Упадышевскій не одинъ разъ приходилъ и просилъ ее уѣхать. Камашевъ не измѣнилъ себѣ до конца; онъ предложилъ совѣту: взыскать съ моей матери, за пятидесятное пребываніе мое въ гимназіи, всѣ издержки, употребленныя на мое содержанье и ученье. Но директоръ не согласился на такое предложеніе, сказавъ, что воспитанника не исключаютъ совѣтъ, а только возвращаютъ родителямъ до выздоровленія. На третій день послѣ свидѣтельства пригласили мою мать въ совѣтъ, обязали ее подпиской: представить въ гимназію сына по выздоровленіи, и позволили взять меня. Мать, прямо изъ совѣта, въ послѣдній разъ пришла въ больницу; Евсенчъ переодѣлъ меня въ мое прежнее платье и сдалъ ее казенныя вещи и книги. Съ горячими слезами благодарности простились мы съ Упадышевскимъ и больничнымъ надзирателемъ. Мать взяла меня за руку и, въ сопровожденіи Евсенца, вывела на крыльцо... Я вскрикнулъ отъ радостнаго изумленія: передъ крыльцомъ стола наша деревенская карета, запряженная четверкой нашихъ доморощенныхъ лошадей; на колахъ спидѣ знакомый кучеръ, а на подсѣдельной еще боliche знакомый форрейторъ, всегда достававшій мнѣ червяковъ для уженья. Оедоръ и Евсенчъ посажали меня въ старую колымагу подлѣ матери, и мы поѣхали на квартиру. Карета, люди и лошади были присланы отцомъ монмъ изъ деревни. Не смотря на радость, которою былъ не только проникнутъ, но можно сказать ошеломленъ, я такъ распакался, прощаясь съ Васильемъ Петровичемъ, что даже въ деревенской каретѣ продолжалъ плакать. Въ самомъ дѣлѣ, доброта этого человека,

*) Коніи со всѣхъ бумагъ долго у насъ хранились.

— 192 —

его безкорыстное нѣжное участіе, доходившее до самоотвер-
женія, къ людямъ совершенно постороннимъ, стоили самой
искренней благодарности; падобно къ этому прибавить, что
находясь нѣсколько лѣтъ въ гимназіи, онъ неминуемо долженъ
былъ привыкнуть къ подобнымъ яленіямъ, а сердца, не по-
коряющіяся привычкѣ, встрѣчаются не часто. На квартирѣ
ожидали меня радостныя слезы Параши и даже хозяйки дома,
все той же капитанши Аристовой, которая также принимала
участіе въ нашемъ положеніи *). Въ тотъ же день вечеромъ
мы съ матерьюѣдили къ доктору Бенису благодарить и
проститься. Надобно отдать должную справедливость и этому
человѣку, который, не знаю почему, имѣлъ въ городѣ репу-
тацію холоднаго «интересана», что въ отношеніи къ намъ
онъ поступалъ oblзательно и безкорыстно; онъ не только не
взялъ съ насъ ни копѣйки денегъ, но даже не принялъ по-
дарка, предложеннаго ему матерью на память объ одолен-
ныхъ имъ людяхъ; докторамъ же, которые свидѣтельствовали
меня, онъ подарилъ отъ насъ по 25 рублейъ за безпокойство,
какъ будто за консиліумъ; разумѣется, мать отдала ему эти
деньги. И такъ, осталось благодарить Бениса словами, слезамъ
и молитвами за него Богу — и мать благодарила такъ отъ
души, такъ горячо, что Бенисъ и жена его были очень растро-
ганы. Что касается до меня, то я какъ-то не растрогался,
и хотя я очень хорошо зналъ, что единственно Бенису обя-
занъ за освобожденіе изъ гимназіи, но я не заплакалъ и
благодарилъ очень вяло и пошло, за что мать послѣ мнѣ
очень пеняла. На другой день поутру мы отправились въ
соборъ и потомъ къ Казанской Божіей Матери, и отслужили
благодарственные молеоны. Заѣхали къ директору, но его не
было дома, или онъ не хотелъ насъ принять. Воротясь домой,
мы нашли у насъ Василья Петровича, который еще разъ
пришелъ повидаться съ нами и проститься. Онъ также отка-
зался принять подарокъ на память и отвѣчать коротко и ясно:
«не обижайте меня, Марья Николавна.» Съ нимъ прощался
я совсемъмъ не такъ, какъ съ Бенисомъ: я ужасно распакался;
долго не могли меня унять, даже боялись возвращенія при-
падка, но какія-то новыя капли успокоили мое волненіе;

*) Мать моя съ почтоваго двора немедленно перехала къ ней.

— 193 —

должно замѣтить, что это лекарство, въ послѣдніе дни, уже въ третій разъ не допускало развиться дурнотѣ. По уходѣ Упадышевскаго, мы кое-какъ пообѣдали и сейчасъ принялись укладываться. Намъ какъ-то страшно было оставаться въ Казанп, и каждыйъ часъ промедленія казался долгимъ днемъ; къ вечеру все было готово. Вечеръ наступилъ теплый, совершенно лѣтній, и мы съ матерью легли спать въ каретѣ. На разсвѣтѣ, безъ всякаго шума, заложили лошадей и, не разбудивъ меня, тихо выѣхали изъ Казани. Когда я проснулся, лркое солнце свѣтило въ карету; Параша спала, а мать сидѣла возлѣ меня и плакала самыми радостными, благодарными Богу. Слезами; это чувство такъ выражалось въ ея глазахъ, что никто бы не опечалился, а скорѣе порадовался, увидя ея слезы. Она обняла свое ненаглядное дитя, и потокъ нѣжныхъ рѣчей и ласкъ высказать ея внутреннее состояніе. Это было 19-го мая, день рождения моей милой сестры. Прекрасное, даже жаркое, весеннее утро настоящаго майскаго дня обливало горячимъ свѣтомъ всю природу. Въ окна кареты заглянули зеленыя, молодыя хлѣбныя поля, луга и лѣса; мнѣ такъ хотѣлось окинуть глазами всѣ края далекаго горизонта, что я попросилъ остановиться, выскочилъ изъ кареты и начать бѣгать и прыгать, какъ самое рѣзвое пятилетнее дитя; тутъ только я почувствовалъ себя на свободѣ. Мать любовалась, глядя на меня изъ карети. Я обнялъ Евсеича и Еодора, поздоровался съ кучеромъ и форрейторомъ, который успѣлъ сказать мнѣ, что рыба начинала шибко клевать, когда онъ уѣзжалъ изъ Аксакова. Я поздоровался также со всѣми лошадьми: Евсеичъ взялъ меня на руки, поднялъ, и я погладилъ каждую изъ нихъ. Это былъ славный шестерикъ, бурой и караковой масти, такой породы лошадей, о какой давно и слуху нѣтъ въ Оренбургской губерніи; но лѣтъ двадцать помнили ее и говорили о ней. Лошади были крупныя, четырехъ-вершковыя, сильныя до невѣрятности, рысистыя, не задушивыя на бѣгу и не знавшія устали. Въ тяжелыхъ экипажахъ дѣлали на нихъ по 80 и по 90 верстъ въ день. — Боже мой, какъ было мнѣ весело! Насилу усадили меня въ карету; по я высунулся въ окошко и ѣхалъ такъ до самой кормежки, радостными восклицаніями привѣствуй все, что попадалось на дорогѣ. Наконецъ сверкнула полоса воды —

АКСАКОВЪ, 2.

13

— 194 —

это была рѣка Мёша, не очень большая, но глубокая и чрезвычайно рыбная; по ней ходилъ довольно плохой плотъ на веревку. Мы переправлялись долго: лошадей ставили только по одной парѣ, а карету едва перевезли; ее облегчили отъ сундуковъ и другихъ тяжестей, и не смотря на то, плотъ погружался въ воду. Мы съ матерью переѣхали прежде всѣхъ на другой берегъ; цвѣтущая и душистая урема покрывала его. Я не помнилъ себя отъ восхищенія. Запасливый форрейторъ, страстный охотникъ удить, взялъ съ собою изъ деревни совсѣмъ готовую удочку съ удлинщемъ, которая и была приязана подъ каретой къ дрожинѣ; ее сейчасъ отвязали, и nowuda совершалась переправа, я уже удилъ на хлѣбъ и таскалъ плотву. Кромѣ Дёмы, я не видывалъ рѣки рыбнѣе Мёши; рыба кипѣла въ ней, какъ говорится, и такъ брала, только успѣвай закидывать. Мудрено ли, что послѣ освобожденія изъ гимназическаго плѣна эта кормежка показалась мнѣ блаженствомъ! На оставленномъ нами берегу находилась чья-то господскал деревья; тамъ достали овса, сѣна, курницу, лиццъ и всѣ нужные припасы. Какой объдъ на дорожномъ таганѣ приготовилъ намъ Евсепчѣ, который былъ немножко и новаръ! Сковорода жареной рыбы также показалась очень вкуснымъ блюдомъ. Мы уже отъѣхали тридцать верстъ отъ Казани, кормили четыре часа и пустились въ дальнѣйшій путь. Набѣжали тучи, загремѣть громъ, дождь вспрыснулъ землю, и ёхать было не жарко и не пыльно; сначала ёхали шагомъ, а потомъ побѣжали такою рысью, что уѣзжали борѣе десяти верстъ въ часть. Скоро небо прояснилось и вестиколѣнное солнце осушило слѣды дождя; мы отъѣхали еще сорокъ верстъ и остановились почевать въ полѣ, потому что на кормежкѣ запаслись всѣмъ нужнымъ для ночевки. Опять множество новыхъ удовольствій, новыхъ наслажденій! Выпягли, спутали лошадей и пустили ихъ на сочную молодую траву; развели яркой огонь, наложили дорожный самоваръ, то-есть, огромный чайникъ съ трубою, постали кожу возлѣ кареты, поставили погребецъ и подали чай. Какъ онъ былъ хорошъ на свѣжемъ вечернемъ воздухѣ! Черезъ два часа наношли остывшихъ коней, разбили хребтуги съ овсомъ, привязавъ ихъ къ дышлу и вкочечнымъ въ землю кольямъ, и пристили къ овсу лошадей. Мы съ матерью и съ Парашей улег-

— 195 —

лись въ каретѣ, и сладко заснулъ я, слушая, какъ жевали
кони овесъ и фыркали отъ попадавшей въ ноздри пыли. На
другой день поутру мы переправились, немного повыше Шу-
рана, черезъ Каму, которая была еще въ разливѣ. Я боялся
(и теперь боюсь) большой воды; а тогда дуль порядочный
вѣтеръ. На перевозѣ оказалась посуда *) большая и новая:
на одну завозню поставили всѣхъ лошадей и карету; меня
заперли въ нее съ Парашей, опустили даже гардинки и под-
няли жалузь, чтобъ и не вдáть волнующейся воды; но я
сверхъ того закутать голову платкомъ и все-таки дрожалъ
отъ страха во все время переправы; дурныхъ послѣдствій не
было. Весенняя пристань находилась еще въ Мурзихѣ; лѣтомъ
она спускалась нѣсколько верстъ низе. Мать отыскала въ
Мурзихѣ своихъ провожатыхъ; она всѣмъ привезла хорошіе
гостинцы: подарки были припяты безъ удивленія, но съ удо-
волствіемъ и благодарностью. Мы проѣхали еще нятнадцать
верстъ до мѣста своей кормежки. Такъ продолжался нашъ
путь, и на пятый день пріѣхали мы ночевать въ деревню
Татарскій Байтуганъ, лежащую на рѣкѣ Сокъ, всего въ двад-
цати верстахъ отъ Аксакова. Рѣка Сокъ также очень рыбна;
но, боясь вечерней сырости, мать не пустила меня поудить,
а форрейторъ собѣтъ и припесъ нѣсколько окуней и плотницъ.
Поднявшись съ ночлега, по обыкновенію на зарѣ, мы имѣли
возможность не заѣхать въ село Неклюдово, гдѣ жили род-
ные намъ по бабушкѣ, Кальминскіе и Луневскіе, а также и
въ Бахметевку, гдѣ недавно поселился новый помѣщикъ,
Осоринъ, съ молодою женою: и мы, и они еще снали во
время нашего проѣзда. Версты за четыре до Аксакова, на
самой межѣ нашего владѣнія, я проснулса, точно кто-нибудь
разбудить меня; когда проѣхали мы между Линовымъ и Об-
щимъ Колькомъ **) и выѣхали на склонъ горы, должно было
немедленно открыться паше Аксаково, съ огромнымъ прудомъ,
мельницей, длиннымъ порядкомъ изъбѣ, домомъ и березовыми
рощами. Я безпрестанно спрашивалъ кучера: «Не видно ли
деревни?» И когда опъ сказалъ наконецъ, наклонясь къ пе-

*) Такъ называются завозни, лошадьки, паромы и проч.

**) Теперь не существуетъ последняго названія, потому что владѣльцы размежевались.

135

— 196 —

реднему окошку: «вотъ наше Аксаково, какъ на ладонкѣ» — я сталь такъ убѣдительно просить мою мать, что она не могла отказать мнѣ и позволила сѣсть съ кучеромъ на козлахъ. Не берусь передать, что чувствовало мое сердце, когда я увидѣлъ милое мое Аксаково! Нѣтъ словъ на языкѣ чело- вѣческомъ для выраженія такихъ чувствъ!...

Во все теченіе моей жизни я продолжалъ испытывать, приближаясь къ Аксакову, подобныя ощущенія; но нѣсколько лѣтъ тому назадъ, послѣ двѣнадцати летнаго отсутствія, также довольно рано, подъезжалъ я къ тому же Аксакову: сильно опѣсы мое сердце отъ ожиданія, я надѣлся прежнихъ радостныхъ волненій! Я вызвалъ милое прошедшее, и рой вос- поминаній окружилъ меня... но не весело, а болѣзнемно, му- чительно подвѣствовали они на мою душу, и мнѣ стало не- вырасшмо тяжело и грустно. Подобно волнѣбнику, который, вызвавъ духовъ, не умѣть съ ними сладить и не знаетъ куда отъ нихъ дѣваться, — не зналъ я, какъ мнѣ прогнозать мои воспоминанія, какъ успокоить нерадостное волненіе. Старые мѣха не выдерживаютъ молодаго вина, и старое сердце не выпопитъ молодыхъ чувствъ... но тогда, Боже мой, что было тогда!

Нѣсколько разъ я чувствовалъ стѣсненіе въ груди и готовъ быть упаять; по я молчалъ, крѣпко держался за ручку козелъ и за кучера, и стѣсненіе проходило само собыю. — Быстро скатилась карета подъ изволокъ, перевѣхала черезъ пюхой мостъ на Бутурусланѣ, замѣла было въ топи у Кругца, но, выхваченная сильными конями, пронеслась мино камышей, пруда, деревни — и вотъ нашъ сельскій домъ, и на крыльцахъ его — отецъ съ милой моей сестрицей. Когда мы подъѣхали, она всплеснула рученками и закричала: «братецъ Сереженька на козлахъ!...» Выбѣхала, тѣтка и. вывела брата, кормища вынесла маленькую мою сестру! Сколько объятій, поцѣлуешь, радости, вопросовъ и отвѣтовъ! Сбѣхалась вся дворня, даже крестьяне, случившіеся дома, и куча мальчишкѣ и дѣвочектѣ. Отецъ мой очень обрадовался; онъ не вѣрилъ, чтобъ удалось высвободить меня изъ гимназіи; послѣднюю недѣлю некогда было писать къ нему изъ Казани и онъ ничего не зналъ, что тамъ происходило.

— 196 —

ГОДЪ ВЪ ДЕРЕВНѣ.

Первые дни были днями самозабвения и суматочной дѣятельности. Прежде всего я навѣстил своихъ голубей и двухъ перезимовавшихъ ястребовъ. Я объявлявъ всѣ знакомыя, въсѣ любимыя мѣста, а ихъ нашлось не мало. Около дома, въ саду, въ городѣ и въ близкайшей рощѣ съ граче- выми гнѣздами, вездеѣ обѣгала съ мною сестрица, уцѣпаясь за мою руку, и даже показывала, какъ хозяйка, кое-что сдѣ- ланное безъ меня, и въ томъ числѣ огромную и высокую паровую гряду изъ навоза, на которой были посажены тыквы, арбузы и дыни. Сѣтѣали мы также съ ней и въ кладовые амбары, гдѣ хранились много драгоценности: мѣдные, желѣз- ные и рѣзной костью окленные ларцы съ разными штуфами и окаменѣностями, подаренными нѣкогда моей матери какимъ-то важнымъ горнымъ чиновникомъ; посѣтили и ключницу Пела- гею на погребѣ, и были угощены холодными густыми сливками съ чернымъ хлѣбомъ. Но къ рѣкѣ и за рѣку сестрицѣ не позволяли ходить со мною, и туда провожалъ меня Евсеичъ. Мы перешли съ нимъ черезъ мосточки на первый островъ, гдѣ стояла лѣтняя кухня и лежали широкіе лубки, на кото- рыхъ сушили мытую пшеницу. Этотъ островокъ окружала съ двухъ сторонъ старица Бугуруслана, которая начинала пере- сыхать и заростать таловыми кустами; мы перебрались черезъ нее по жердочкамъ и сейчасъ перешли на другой островъ побольше, также съ одного боку окруженный старицей, но еще глубокой и прозрачной. Это было любимое мѣсто моей тутки Евгеньи Степановны, все засаженное по берегу рѣки

— 198 —

березами и пересеченное посрединѣ липовой аллеей. Очевидно, что это мѣсто давно понравилось еще моему дѣдушкѣ и что онъ засадилъ его деревьями задолго до рожденія меньшей своей дочери Евгели, какъ онъ пазывалъ ее: потому что деревьямъ было лѣтъ по пятидесятіи, а дочери — тридцать-пять. Евгения Степановна, хотя не получила никакого воспитанія, какъ и всѣ ея сестры, но имѣла въ душѣ какое-то влеченіе къ образованности и любовіи къ природѣ. У ней водились кое-какія книжечки: старинные романы (вѣроятно доставленные ей братомъ) и театральныя піески. Разумѣется я всѣ ихъ перечиталъ съ дозволенія и безъ дозволенія; особенно помню водевильчикъ, подъ названіемъ: «Драматическая Пустельга». Тетка любила читать книжку на островѣ и удить рыбу въ глубокой старицѣ. На многихъ бережахъ вырѣзала она свое пмя и числа разныхъ годовъ и мѣсяцевъ, даже какіе-то стишки изъ пѣсенника. Какъ я любилъ этотъ островъ!... Какъ хорошо было на немъ въ лѣтніе жары! Прохладная тѣнь и кругомъ вода! Съ одной стороны новая канавка, идущая огъ вешняка, соединялась съ водой, быстро бѣгущей изъ-подъ мельницы, а съ другой — прежнее русло Бугуруслана, еще глубокое и прозрачное, огнибало островъ. Безъ сердечнаго трепета, безъ замиранья сердца, не могу я до сихъ поръ вспомнить лѣтняго полдня на этомъ островѣ. Теперь все перемѣнилось. Старица почти высѣхла; другая, новая канавка отвела воду отъ вешняка въ другую сторону; вездѣ разросся тальникъ и ольха, и островъ уже понапрасну сохраняетъ свое имя. Впрочемъ, если взять все пространство земли, идущее до плотины, то съ натяжкой оно можетъ еще называться прежнимъ именемъ. Налюбовавшись до-сыта островомъ, оглядѣвъ каждое дерево, перечитавъ всѣ тетушкины надписи, пасмотрѣвшись на головлей пі язей, гулявшихъ или неподежно стоявшихъ въ старицѣ, отправились мы съ Евсенчемъ на мельницу: но я забѣжалъ на Антошкины мостки, гдѣ часто уживалъ пискарей, пі на кузницу, гдѣ я любилъ смотрѣть, какъ працедали искры изъ-подъ молота, ковавшаго раскаленное желѣзо. Когда же я взбѣжалъ на плотину, и широкій прудъ открылся передо мной, съ своими зелеными камышами и лопухами, съ длиною плотиной, оброставшею молодыми ольхами, съ цѣлымъ міромъ своего птичьяго и рыбьяго населенія, съ вешня-

— 199 —

комъ, каузомъ и мельницей — я оцѣпѣнѣлъ отъ восторга и простоялъ, какъ вкопаный, нѣсколько минутъ. Мельникъ, по прозванью Болтуненокъ, очень меня любившій, приготовилъ миѣ неожиданную потѣху: онъ разставилъ въ травахъ нѣ- сколько жерлицъ на щукъ, и нарочно не смотрѣлъ ихъ до моего прихода; онъ зналъ, что я приду непремѣнно; онъ по- садилъ меня съ Евсенемъ въ лодку и повезъ полюми до травы; вода была очень мелка, и тутъ я не боялся. Я самъ вынималъ каждую жерлицу, и на одной изъ нихъ сидѣла боль- шая щука, которую я вытащилъ съ помощью Евсенца и съ торжествомъ несъ на своихъ рукахъ до самаго дома. Потомъ дня черезъ два отецъ свозилъ меня поудить и въ Малую и въ Большую Урему; онъ ёздилъ со мной и въ Антоанкинъ вратѣ, гдѣ на самой вершинѣ горы былъ сильный родникъ и падалъ внизъ пылью и пѣбой; и къ Колодѣ, гдѣ родникъ бѣ- жалъ по нарочно подставленнымъ липовымъ колодамъ; и въ Мордовскіи вратѣ, гдѣ ключъ вырывался изъ каменной тре- щины у подошвы горы; и въ Липовый и въ Потасный Колокъ, и на пчельникъ, между ними находившіяся, состоящій изъ множества ульевъ. Тамъ жилъ постоянно, и лѣто и зиму, старый пчелякъ въ землянкѣ, также большой мойъ пріятель, у которого былъ котъ Тимошка и кошка Машка, названные такъ въ честь моего отца и матери.

Въ такихъ-то приятныхъ суетахъ и хлопотахъ прошли первые дѣва передъني посѣдъ нашего пріѣзда въ Аксаково. Нечего и говорить, какъ была счастлива моя мать, вдя меня веселымъ, бодрымъ и новидимому здоровымъ. Она еще въ Казани взяла свои мѣры, чтобъ не пропало въ совершенной праздности время моей деревенской жизни, и запаслась учеб- ными гимназическими книгами. Постоянно думалъ, что если я, по милости Божіей, поправлюсь здоровьемъ, можетъ быть черезъ годъ, то все же надобно будетъ представить меня опять въ гимназію, — она назначила миѣ отъ двухъ до трехъ часовъ въ день для повторенія всего, чему я учился, для за- нятія чистописаніемъ и чтеніемъ ей вслухъ разныхъ книгъ, приличныхъ моему возрасту. Я исполнялъ это очень охотно, и деревенскія удовольствія становились для меня еще приятѣе послѣ занятій. Я принялся также доучивать мою милую уче-

— 200 —

ницу, маленькаго моего друга, мою сестрицу, и на этотъ разъ
съ совершеннымъ усѣхомъ.

Я уже сказалъ, что повидимому казался здоровымъ, но
на дѣлѣ вышло не совѣтъ такъ. Правда, по выходѣ изъ гим-
пазіи не было у меня ни одного припадка; дорогой даже
прошли стѣсненія и біенія сердца и въ деревѣ не возобно-
влялись; но я сталъ каждую ночь бредить во снѣ болѣе,
сильнѣе обыкновеннаго. Сначала мать моя не придавала этому
бреду никакой значительности, все приписывая излишнему
обганью и живости дѣтскихъ впечатѣній; тѣмъ болѣе, что
до поступленія въ гимназію я часто грезилъ, чему подвер-
жены бываютъ многія дѣти. Но теперь это начало принимать
мало-по-мало другой характеръ. Во-первыхъ, я сталъ бре-
дить постоянно всякую ночь, очень сильно, иногда по нѣ-
скольку разъ. Во-вторыхъ, я сталъ не только говорить во
снѣ, но вскакивать съ постели, плакать, рыдать и выбѣгать
въ другія комнаты. Я спалъ вмѣстѣ съ отцомъ и матерью
въ ихъ спальной, и кроватка моя стояла возлѣ ихъ кровати;
дверь стали запирать изнутри на крючокъ, и позади ее въ
корридорчикѣ спала ключница Пелагея для того, чтобы уоб-
жать сонному не было мнѣ никакой возможности. Ночной
бредъ, усиливаясь день отъ дня, или, правильнѣ сказать,
ночь отъ ночи, обозначился наконецъ очевиднымъ сходствомъ
съ тѣми припадками, которымъ въ гимназіи я подвергался
только въ продолженіи дня: я также плакалъ, рыдалъ и впа-
далъ въ безпамятство, которое переходило въ обыкновенный
крѣпкой сонъ. Но эти ночные новые припадки были гораздо
сильнѣе и страшнѣе прежнихъ денныхъ припадковъ и про-
чавлялись съ большимъ разнообразіемъ. Иногда это былъ тихій
плачъ и рыданья, всегда съ прижатыми къ груди руками, съ
невнятнымъ шопотомъ какихъ-то словъ, продолжавшіеся цѣлые
часы и переходившіе въ обшенство и судорожныя девченія,
если меня начинали будить, чего впослѣдствіи никогда не
дѣлали: утомившись отъ слезъ и рыданій, я засыпалъ уже
сномъ спокойнымъ; но большаго труда стоило, особенно сна-
чала, чтобъ окружающіе могли вытерпѣть такое жалкое зрѣ-
лище, не попробовавъ меня разбудить и помочь мнѣ хоть
чѣмъ-нибудь. Мнѣ разсказывали послѣ, что не только мать,

— 201 —

которая невыразимо терзалась, глядя на меня, но и отецъ, тётка и всё, кто около меня были, сами надрывались отъ слезъ, смотря на мои мучительные слезы и рыданья. — Иногда я вдруг вскакивалъ на ноги съ пронзительномъ крикомъ, дико глядѣлъ во всё глаза. И безпрестанно повторяя: «пустите меня, дальше, прочь, мнѣ нельзя, не могу, гдѣ онъ, куда идти!» и тому подобныя отрывистыя, ничего не объясняющія слова, — я бросался къ двери, къ окну или въ углы комнаты, стараясь пробиться куда-то, стуча руками и ногами въ стѣну. Въ это время у меня была такая сгла, что двое и трое не могли удержать меня, и я, обливаясь нòтомъ, таскалъ ихъ по комнатѣ. Этого роду принадокъ всегда оканчивался сильнымъ обморокомъ, въ продолженіи которого трудно было замѣтить, что и дышу; обморокъ переходилъ постепенно въ сою, сначала нѣсколько безпокойный, по потомъ глубокой и тихой, продолжавшійся иногда часовъ до девяти утра. Послѣ тихихъ слезъ и рыданій, я просыпался бодрый и живой, какъ будто всю ночь проспалъ спокойно; по послѣ изстушеннаго вскакиванія и какого-то обѣшенства, я бывалъ нѣсколько слабъ, обѣдень, какъ будто утомлень; впрочемъ, все это скоро проходило, и я цѣлый день весело учился, обгалъ и предавался своимъ охотамъ. Проснувшись, я ничего не помнилъ: иногда смутно представлялось мнѣ, что я видѣлъ во снѣ что-то навалившееся и душившее меня, или видѣлъ страшилищъ, которыя за мной гонялись; иногда услѣя меня державшихъ людей, невольно повторявшихъ ласковыя слова, которыми уговоривали меня лечь на постель и успокоиться — какъ будто пробуждали меня на мгновеніе къ действительности. И потомъ, событіе проснувшись поутру, я вспомнилъ, что ночью отъ чего-то просыпался, что около меня стоялъ мать, отецъ и другіе, что въ кустахъ подъ окнами нѣли соловьи и кричали коростели за рѣкою. Мать моя не знала, что и дѣлать; особенно пугало ее то, что во время обморока показывались у меня на лицѣ судорожныя подергиванья и пѣна на губахъ, признакъ зловѣщій. Мысль, что это можетъ быть въ самомъ дѣлѣ падучая болѣзнь, задолго пропороченная Евсеичемъ въ его письмѣ,—приводила ее въ ужасъ. Капли, предписанныя Бенисомъ, она перестала давать; кровочистительнаго декокта, полученнаго изъ казенной антеки, вовсе не употребляла, хотя

— 202 —

Бенисъ совѣтовалъ попить его, подозрѣвая во мнѣ золотуху, которой никогда не бывало. Мать позволила мнѣ купаться въ рѣкѣ, думая, что купаньемъ можетъ укрѣпить меня: оно мнѣ очень правилось, но пользы не приносило. Мать обратилась къ Бенису и такъ мастерски написала исторію моей болѣзни, что докторъ пришелъ въ восхищеніе отъ ея описанія. Благодарилъ за него, приследъ мнѣ чай и пилии и назначилъ діету. Все исполняли съ большой точностью, но облегченія болѣзни не было; напротивъ, припадки становились упорнѣе, а я слабѣе. Чай пилии бросли, принялись за докторовъ простонародныхъ, за знахарей и знахарокъ. Вѣт говорили, что дитя испорчено, что мнѣ попротивилось; мывали, обливали, окуривали меня — все безъ успеха. Я созѣмъ не противъ народной медицины и вѣрю ей, особенно въ соединеніи съ магнетизмомъ; я давно отрекся отъ презрѣательнаго взгляда, съ которымъ многіе смотрѣть на нее съ вѣсоты своего просвѣщенія и учености: я видѣлъ столько поразнѣительныхъ и убѣдительныхъ случаевъ, что не могу сомнѣваться въ действительности многихъ народныхъ средствъ; по мнѣ тогда не помогли они, можетъ быть отъ того, что не попадали на мою болѣзнь, а можетъ быть и потому, что мать не согласилась давать мнѣ лѣкарства внутрь. Помню однако, что я долго принималъ, по совѣту одной сосѣдки, паноротникъ въ норошкѣ, для чего употреблялись самые молоденькіе побѣги его, выходящіе, на подобіе гребешка, непосредственно изъ корня, между большими прорѣзными листьями или вѣтвями этого растенія. Паноротникъ также не могу. Наконецъ обратились къ самому извѣстному лѣкарству, которое было въ большомъ употребленіи у насъ въ домѣ еще при дѣдункѣ и бабункѣ, но на которое мать моя смотрѣла съ предубѣжденіемъ и до этихъ поръ не хотѣла о немъ слышать. хотя тѣтка давно предлагала его. Это лѣкарство называлось: «припадочныя или росныя капли», потому что росной ладонь составлялъ главное ихъ остановіе; ихъ клали по 10 капель на полрюкки воды, и вода обѣтѣла какъ молоко. Число капель ежедневно прибавилось по двѣ и доводилось до 25 на одинъ приемъ, всегда на ночь. Мнѣ начали ихъ давать, и съ перваго приема мнѣ стало лучше: черезъ мѣсяцъ болѣзнь совершенно прошла и никогда уже не возвращалась. Когда

— 203 —

довели до 25 капель, то стали убавлять по двѣ капли и кончили десятью; я не переставалъ купаться и не держать ни малѣйшей діеты. Сколько было бы шуму, если бы такъ чудотворно вылѣчилъ меня какой нибудь славный докторъ! Отдохнула моя бѣдная мать и отецъ и всѣ меня окружающіе, особенно ключница Пелагея, которая постоянно возилась со мной во время принадловъ, сказывала сказки мнѣ съ вечера и продолжала ихъ даже тогда, когда я спалъ; мать моя была такъ обрадована, какъ будто въ другой разъ взяла меня изъ гимназіи... Вотъ какъ часто ищемъ мы исцѣленія вдалекѣ, когда оно давно находится у насъ въ рукахъ... Возвращаюсь нѣсколько назадъ.

Не смотря на страшный характеръ моей болѣзни, ни ученье мое, ни деревенскія удовольствія не прекращались во все время ея продолженія; только и тѣмъ и другимъ, когда принадлижествовался, я занимался умѣреніе, и мать слѣдила за мной съ большимъ вниманіемъ и не отпускала отъ себя надоło и далеко. Каждый день поутру, покуда не такъ было жарко, отправлялся я съ Евсеевичемъ удить. Самое лучшее уженье находилось у насъ въ саду. почти подъ окнами, потому что пониже Аксакова, въ мордовской деревнѣ Кивацкое, была мельница и огромный прудъ, такъ что подпруда воды доходила почти до сада; тутъ Бугурусланъ могъ назваться верховьемъ Кивацкаго пруда, а всѣмъ охотникамъ известно, что для уженьи рыбы это очень выгодно. Впервые познакомился я тогда съ высшимъ наслажденіемъ рыбака, съ уже немъ крупной рыбы: до тѣхъ поръ я лавливалъ только плотву, окуней и пискарей; конечно, двѣ первые породы достигаютъ также значительной величины, но мнѣ какъ-то очень крупная не попадалась, а если и попадалась, то я не могъ ее вытащить, потому что удилъ на тонкія лесы и маленькіе крючки. Евсеевич свилъ мнѣ двѣ лесы, волосъ въ двадцать каждую, навязалъ толстые крючки, привязалъ лесы къ крѣпкимъ удлинцамъ и, взявъ еще свою удочку, повелѣ меня въ садъ на свое секретное мѣсто, которое онъ называлъ: «золотымъ мѣстечкомъ». Насадивъ на крючекъ кусокъ умятаго чернаго хлѣба величиною съ большой русскій орѣхъ, онъ закинулъ мою удочку на дно подъ самый кустъ, а свою пустилъ у берега возилъ травки и камыша. Я сидѣлъ смирно и не смѣлъ смиг-

— 204 —

нуть съ моего поплавка, который тихо похаживалъ иззадъ и
впередъ, отъ того что туть вода завертывала подъ берегъ.
Въ непродолжительномъ времени Евсенчъ вдругъ вскочилъ и,
закричавъ: «вотъ онъ, батюшка!» началъ возвиться съ большой
рыбой, объими руками держа удлище. Евсенчъ не имѣлъ
понятія объ умѣніи удить и поташелъ изо всей силы, какъ
говорится, черезъ плечо на вынось: рыба вѣроятно запута-
лась за траву или за камышъ, удлище было просто палка,
и леса порвалась: такъ мы и не видали, какая это была рыба.
Евсенчъ пришелъ въ большой азарь; я также почти дрожалъ,
гляда на него. Евсенчъ клялся и увѣрялъ, что это была такая
большая рыбопца, какой онъ съ роду не уживалъ; но вѣро-
ятно обыкновенный язь или головль запутался за траву и
оттого показался ему такъ тяжелъ. Развивъ другую мою удочку,
лѣдька мой закинулъ ее поскорѣе на то же самое мѣсто, гдѣ
изяла у него рыба, и сказавъ: «видно я малѣко погорячился,
теперь стану ташить потише», — сѣть на траву дожидаться
новой добычи, но напрасно. Тогда пришла моя очередь, и
судьба захотѣла меня потѣшить: поплавокъ мой сталъ поне-
многу привставать и опять ложиться, потомъ всталъ оконча-
тельно и исчезъ подъ водою; я подсѣкъ, и огромная рыба
начала тяжело ходить, какъ будто упираясь въ водѣ. Евсенчъ
поспѣшилъ мнѣ на помощь и ухватился за мое удлище; но я,
помня его недавнія слова, безпрестанно повторялъ, чтобъ онъ
тащилъ потише; наконецъ, благодаря новой крѣпкой лесѣ и
не очень гнуткому удлищу, котораго я не выпускалъ изъ
рукъ *), выволовки мы на берегъ, кое-какъ общими силами,
самаго крупнаго язя, на котораго Евсенчъ упаль всѣмъ тѣ-
ломъ, восклицая: «вотъ онъ, соколки! теперь не уйдетъ!» Я
дрожалъ отъ радости, какъ въ лихорадкѣ, что впрочемъ и
потомъ случалось со мной, когда я выуживалъ большую рыбу;
долго я не могъ успокоиться, безпрестанно бѣгалъ посмотрѣть
на язя, который лежалъ въ травѣ на берегу, въ безопасномъ
мѣстѣ. Удочку закинули опять, но рыба больше не брала.
Черезъ полчаса мы попли домой, потому что я былъ отпу-

*) Для успѣшнаго уженья крупной рыбы вообще полезно гиutое удлище и очень вредно твердое; но какъ здѣсь язь былъ вытащенъ вореки всѣмъ правиламъ уженья, прямо черезъ плечо, то твердое удлище, мало сгибаясь, оказалось полезнымъ, ибо леса, по крѣпости своей, могла выдержать рыб.

— 205 —

щенъ на короткое время. Это первое удачное начало сдѣлало меня окончательно горячимъ рыбакомъ. Язя надѣл на пру- тикъ, и я принесъ его къ оцѣ, который и самъ иногда лю- билъ удить. Тогда еще не было у насъ обыкновенія взвѣши- вать крупную рыбу, но мнѣ кажется, что я и поспѣ никогда не выуживалъ язя такой веллчины и что въ немъ было по крайней мѣрѣ семь фунтовъ.

Отецъ бралъ меня иногда на охоту съ ружьемъ. на ко- торую впрочемъ онъ бѣжалъ очень рѣдко. Я сильно ей сочув- ствоваль, и такія поѣзди были для меня праздниками, хоті участіе мое въ охотѣ ограничивалось тогда исправленіемъ должности легавой собаки, то-есть, я бѣгаль за убитой птицей и подавалъ ее отцу. Ружья мнѣ и въ руки не давали. Года черезъ три однако. во время лѣтней вакаціи, о чемъ я раз- скажу въ своемъ мѣстѣ, первый ружейный выстрѣлъ рѣшить мою судьбу: всѣ другія охоты, даже удочка, потеряли въ гла- захъ мозхъ свою прелесть, и я сдѣлался страстнымъ ружей- нымъ охотникомъ на всю жизнью.

Когда болѣзнь мол прошла совсемъ, августъ мѣсяцъ былъ уже въ исходѣ; язи и головы давно перестали брать; но я успѣлъ выудить ихъ нѣ сколько штукъ замѣчательной вели- чины и. разумѣется, упустилъ вдвоем болѣе. Зато уже- плотвы и особенно окуней находилось еще въ сильномъ раз- гарѣ. Впрочемъ, я тогда очень развлекался ястребами; прош- логодними еще въ юлиѣ начали травить перепелокъ; моло- дыхъ гнѣздарей также давно уже выносили, и травля шла очень удачно. Старые ястреба были у Никанора Танайченка и у Ивана Мазана, а молодые у Федора и у моего дадьки Евсеича. У меня также былъ свой собственный маленькій ястреб, чеглилъ, выношенный очень хорошо, которымъ я травилъ воробьевъ и разныхъ птичекъ. Я нерѣдко бѣжалъ въ поле, на динныхъ дрогахъ, съ квѣмъ нибудь изъ назван- ныхъ мною охотниковъ, всего чаще съ Евсенемъ, и очень любилъ смотрѣть, какъ травили жирныхъ осеннихъ перепе- локъ и дергуновъ. Такъ прошло лѣто и начало осени, полныя разныхъ деревенскихъ удовольствій, въ число которыхъ также можно поставить поѣздки за ягодами, а потомъ за грибами *).

*) Я не воображалъ тогда, что грибы будутъ однимъ изъ самыхъ носительныхъ моихъ удовольствій на старости лѣть. Въ благодарность за то, у меня

— 206 —

Мать моя не любила деревенскихъ прогулокъ. Намъ
рѣдко удавалось уговорить ее поѣхать со мной и отцомъ въ
поле или лѣсъ. Помню, однако, что чудесная полевая клуб-
ника, родившаяся тогда въ великомъ изобилии, выманивала
ногда мою мать на залежи ближняго поля, потому что она
очень любила эту ягоду и считала ее цѣлебною для своего
здоровья. Бѣзжали также изрѣдка на живописные горные род-
ники, пить чай со всей семьей подъ тѣнистыми березами; но
брать грибы казалось матери моей нестерпимо-скучнымъ;
отецъ же мой и тѣтка, напротивъ, весьма любили пѣздить по
грибки, и я раздѣлять ихъ любовь. Всего было больнѣе то,
что моя мать не любила также нашего милаго Аксакова.
Она находила мѣстоположеніе его измененнымъ и сырымъ
(что отчасти было справедливо), запахъ отъ пруда и пло-
тины отвратительнымъ, ключевыя волы известковыми и жест-
кими, и все вмѣстѣ положительно вреднымъ для ея здоровья;
много было правды въ этомъ, но много предубѣжденія и пре-
увеличенія. Надобно всномнить, что мать моя родилась и вы-
росла въ городѣ, и всякая деревня казалась бы ей скучною.
Съ огорченіемъ слушали мы съ отцомъ ея частыя, красно-
рѣчивыя нападенія на Аксаково, и хотя не смѣли защищать
его, но мысленно не соглашались. Мать моя, живя въ де-
ревень, деревенской жизни не вела. Она занималась дѣтьми,
чтеніемъ книгъ и дѣятельною перешискою съ прежними зна-
комыми, по большей части замѣчательными людьми, которые,
бывъ только временными жителями или посѣтителями Уфы,
павсеіда сохранили къ моей матери чувства почтительной
дружбы. Она любила также читать медицинскія книги; «До-
машій лѣчебникъ» Бухана былъ ея авторитетомъ. Къ меди-
цинскимъ книгамъ она получила привычку, находясь пѣ-
сколько лѣтъ при постели своего больного отца; она имѣла
домашнюю антеку и лѣчила сама больныхъ, не только сво-
ихъ, но и чужихъ, а потому больныхъ не мало съѣзжалось
изъ окружныхъ деревень; отецъ мой въ этомъ добромъ дѣлѣ
былъ ея дѣятельнымъ помощникомъ. Домашнимъ хозяйствомъ
она почти не занималась.

давно заронилась мысль, и я не отказывалось еще отъ нея, — написать книжку
о грибахъ и объ удовольствіи брать ихъ.

— 207 —

Наступила осень, одно удовольствіе исчезало вслѣдъ за другимъ; дни стали коротки и сумрачны; дожди, холодъ за-
гнали всѣхъ въ комнаты; больше сталъ я проводить время
съ матерью, больше сталъ учиться, то-есть, писать и читать
вслухъ. Впрочемъ, въ долгіе вечера, читалъ отецъ и даже
сама мать — читала же она необыкновенно хорошо. Хотя
отецъ мой не былъ пріученъ къ чтенію смолоду въ своемъ
семействѣ (у дѣдушки и бабушки водились только календари,
да какія-то печатныя брошюрки « о Гарлемскихъ каняляхъ» и
«Элексирѣ долгой жизни»), но у него была природная склон-
ность къ чтенію, чему доказательствомъ служить огромное
собраніе пѣсенъ и разныхъ тогдашнихъ стишковъ, перепи-
санныхъ съ печатнаго его собственною рукою, сохраняю-
щеся у меня и теперь. Моя мать успѣла развить эту склон-
ность, и потому чтенія по вечерамъ производились ежедневно
съ общимъ интересомъ. Я съ живѣйшимъ удовольствіемъ всно-
маю эти вечера, при которыхъ всегда присутствовала и
тетушка Евгенья Степановна; литературное удовольствіе под-
крѣннялось кедровыми и калеными русскими орѣхами, кото-
рые были очень вредны для моей матери, но которые она
очень любила: лѣлялся на сцену мѣдный ларецъ съ лаком-
ствомъ и приносились щинчики и пестники для раздавливанья
и для разбиванья орѣховъ *). Какъ скоро чтеніе возбуждало
мое любопытство, то это надбавочное удовольствіе станови-
лось мнѣ очень неиріятно, потому что развлекало и мѣшало
слушать. — Когда моя мать чувствовала себя лучше обыкно-
веннаго и находилась въ пріятномъ расположеніи духа, то
бывала увлекательно весела, много смѣлась и другихъ за-
ставляла смѣяться. Особенно романъ «Франчичко Петрочіо»
и «Приключенія Ильи Бенделя», какъ плунымъ содержаніемъ,
такъ и нелѣнымъ, безграмотнымъ переводомъ на русскій
языкъ, возбуждали сильный смѣхъ, который, будучи подстре-
каемъ живыми и остроумными выходками моей матери, до
того овладѣвалъ слушателями, что всѣ буквально валялись

*) Судьба этого мѣднаго ларца достойна вниманія. Мать принесла его въ приданое въ 1738-мъ году, съ ленточками, позументиками, кружевцами; въ девя-
ностыхъ годахъ и даже въ 1801-мъ году онъ наполнялся калеными орѣхами; въ 1807-мъ году въ немъ лежало болѣе ста тысячъ рублей деньгами и вексе-
лями и на большую сумму брильянтовъ и жемчуговъ, а теперь онъ стоитъ подъ
письменнымъ рабочимъ столомъ мосго сипа, набитый старинными грамотами.

— 208 —

отъ хохота — и чтеніе надолго прерывалось; но попадаллись иногда книги, возбуждавшія живое сочувствіе, любопытство и даже слезы въ своихъ слушателяхъ.

Наступлѣніе зимы, съ ея первыми порошами и легкими морозами, на икоторое время опять дало мнѣ возможность предаваться моимъ охотамъ. Но порошамъ сходили зайцевъ, русаковъ и бѣляковъ. Отецъ бралъ меня съ собою, и мы, въ сопровожденіи толны всякого народа, обметывали тенетами лежащаго на логовѣ зайца почти со всѣхъ сторонъ; съ противоположнаго края съ крикомъ и воцелями бросалась вся толпа, испуганный заяцъ вскакивалъ и попадалъ въ разставленныя тенета. Я тоже бѣгать, шумѣть, кричать и горячился, разумѣется, больше всѣхъ. Я очень любилъ эту забаву и любилъ толковать о пей съ моимъ отцомъ. Когда мать моя была чѣмъ-нибудь зацята, и я мѣшалъ ей своими вопросами и докуками, или когда она бывала нездорова, то обыкновенно посылала меня къ отцу, прибавляя: «поговори съ нимъ объ зайчикахъ» — и у пасъ съ отцомъ начинались безконечные разговоры. Кромѣ охоты за зайцами, у меня была большая охота ставить поставушки на маленькихъ звѣрковъ: хорьковъ, горностаевъ и ласокъ. Снятые шкурки пойманныхъ звѣрковъ, гладкія и красивыя, висѣли, какъ трофеи, у моей кровати. Но скоро глубокіе снѣта начали засыпать сутробами землю, забушевали бураны, и всѣ мои охоты рѣшительно прекратились. Страшное и печальное зрѣлище зимній буранъ, не только въ степи, но и въ телномѣ жильѣ! Занесетъ окна, надуетъ снѣгу даже въ сѣни, замететъ всѣ дорожки отъ дома въ людскія избы, такъ что надобно отрывать ихъ лопатами; въ десяти саженяхъ не видать человѣка! Наконецъ навалить такія снѣжныхъ громады, что, кажется, никогда онѣ не растаютъ — и уныніе невольно овладѣваетъ душой! Въ столицахъ не могутъ имѣть понятія объ этомъ, но деревенскіе жители меня понимаютъ и сочувствуютъ мнѣ.... Я окончательно заключился въ стѣнахъ дома и никакъ не могъ упросить мать, чтобъ меня отпускали съ отцомъ, которыйѣ зажалъ иногда на язы (около Москвы называютъ ихъ завищами), то-есть, на такія мѣста, гдѣ рѣка на перекатахъ, къ одной сторонѣ, болѣе глубокой, загораживалась плетнемъ или сплошными кольями, въ срединѣ которыхъ вставлялись плетеныя

— 209 —

морды (нерота, верши, по-московски). Около Святокъ и даже ранѣе, начинали попадать въ нихъ налимы, иногда очень крупные. Привезуть, бывало, ихъ окоченѣвшихъ отъ сильнаго мороза, выявлять въ большое корыто съ водой, и мраморные. темнозеленые, пузатые налимы оттаютъ понемногу, начнутъ илескаться, пошевеливая мягкими своими хвостами, опушенными мягкими перьми. Долго не отходить я отъ корыта, любуясь ихъ движеніями и отскакивая всякой разъ, когда летѣли водяныя брязги отъ ихъ плесье и: и хвостовъ. У отца моего много сидѣю налимовъ въ большихъ плетенныхъ сажалахъ—и вкусная налимы уха и еще вкуснѣйшіе пироги съ налимьими печенцами почти всякой день бывали у насъ на столѣ, покуда всѣмъ такъ не наскучивали, что никто не хотѣлъ ихъ ſсть. Тогда начинали налимовъ приготовлять изрѣдка и окончательно уже истребляли въ продолженіи Великаго поста.

По той же самой причинѣ, что моя мать была горожанка, какъ я уже сказалъ, и также потому, что она провела въ угнетеніи и печали свое дѣтство и раннюю молодость, и потомъ получила, такъ сказать, нѣкоторое внѣшнее прикоснение цивилизаціи отъ чтенія книгъ и отъ знакомства съ тогданьними умными и образованными людьми,—прикоснение, часто возбуждающее какую-то гордость и неуваженіе къ простонародному быту,—по всѣмъ этимъ причинамъ вмѣстѣ, моя мать не понимала и не любила ни хороводовъ, ни свадебныхъ и подбюдныхъ пѣсень, ни святочныхъ игрищъ, даже не зпала ихъ хорошенько. Съ большимъ трудомъ уступала она иногда просьбамъ тѣтки: позволить мнѣ посмотретьъ на ихъ; тѣтка же, какъ деревенская дѣвушка, все это очень любила; она устроивала иногда святочныя игры и пѣсни у себя въ комнатѣ, и сладкіе, чарующіе звуки народныхъ родныхъ напѣвовъ, долетая до меня изъ третьей комнаты, волновали мое сердце и погружали меня въ какое-то непонятное раздумье. Мнѣ было очень досадно, что не позволяли не только самому участвовать, но даже присутствовать на этихъ играхъ, и, всѣдствіе такого строгаго запрещенія, меня соблазнили наконецъ обманывать свою умную и такъ горячо любимую мать. Разумѣется, я сначала просился и приставаль съ вопросами къ моей матери: для чего она не пускать

АКСАКОВЪ, 2.

14

— 210 —

меня на игрища? Мать отвѣчала мнѣ рѣшительно и строго: «что тамъ обываетъ много глупаго, гадкаго и неприличнаго, чего мнѣ ни слышать, ни видѣть не должно, потому что я еще дитя, не умѣющее различать хорошаго отъ дурнаго.» А какъ я ничего дурнаго не видѣлъ, или видя не понималъ, въ чемъ оно состоитъ, то повиновался неохотно, безъ внутренняго убѣжденія, даже съ неудовольствіемъ. Тетка же моя съ своими сѣнными дѣвушками говорили совсемѣ другое; онъ утверждали, «что у матери моей такой уже нравъ, что она всѣмъ недовольна и что все деревенское ей не нравится, что отъ того она нездорова; что ей самой не весело, такъ она хочетъ, чтобъ и другіе не веселились.» Такія слова вкрадчиво западали въ мой дѣтскій умъ, и слѣдствіемъ того было, что одинъ разъ тѣтка уговорила меня посмотреть игрища тихонько; и вотъ какимъ образомъ это сдѣалось: во все время Святокъ мать чувствовала себя или не совсемъ здоровою, или не совсемъ въ хорошемъ расположеніи духа; общаго чтенія не было, но отецъ читалъ моей матери какую-нибудь скучную или позвѣстную ей книгу, только дія того, чтобъ усынить ее, и она послѣ чая, всегда подаваемаго въ шесть часовъ вечера, спала часа по деа и болѣе. Я въ это время уходилъ къ теткѣ. Въ одинъ изъ такихъ удобныхъ часовъ она уговорила меня посмотреть игрища и, завернувъ съ головой въ шубу и отдавъ на руки здоровенной своей дѣвки Матренѣ, отправилась со мной въ столярную избу, где ожидала насъ, переряженная въ медвѣдей, индѣкъ, журавлей. Стариковъ и старухъ, вся дѣвчья и вся молодая дворня. Не смотря на сальные вонючіе огарки, даже дымную лучину, плохо освѣщавшую просторную избу, не смотря на удушливый мефитический воздухъ, сколько было истинной веселости на этихъ деревенскихъ игрищахъ! Чудные голоса святочныхъ пѣсень, уцѣлѣвшіе звуки глубокой древности, отголоски невѣдомаго міра, еще хранили въ себѣ живую обительную силу и властвовали надъ сердцами непозитивно далекаго потомства! Какимъ-то хмѣлемъ веселья, описаненіемъ радости проникнуты были всѣ. Взрывы звонкаго, дружного смѣха часто покрывали и пѣсни, и рѣчк. Это были не актеры и актрисы, представляющіе кого-то, для удовольствія другихъ,— себя выражали одушевленныя пѣсенницы и пѣсуньи, себя

— 211 —

тѣшили онъ отъ избытка сердца, и каждый зритель былъ увлеченное дѣйствующее лицо. Все пѣло, плясало, говорило, хохотало — и въ самомъ разгарѣ, въ чаду шумнаго общаго веселья, тѣ же сильныя руки завертывали меня въ шубу и стремительно уносили изъ волшебнаго сказочнаго міра.... Долго я не засыпалъ въ эти ночи и долго странные образы плясали и пѣли вокругъ меня, и не разставались со мною даже въ (новидѣніяхъ *).

Въ первый разъ я былъ увлечень въ этотъ обманъ внесано, почти насильно, и по возвращеніи домой долго не могъ смотрѣть прямо въ глаза моей матери; но очаровательное зрѣлище такъ меня пѣнило, что въ другой разъ я охотно согласился, а потомъ и самъ сталъ приставать къ моей тѣткѣ и проситься на игрища.

Наконецъ переломилась жестокая зима и унялись трескучіе морозы. У насъ не было тогда термометровъ, и я не могу сказать, до сколька градусовъ достигала стужа, но помню, что птица мерзла и что мнѣ приносили воробьевъ и галокъ, которые на-лету падали мертвыми и мгновенно коченѣли: нѣ-которымъ теплота возвращала жизнь. Вообще я долженъ замѣтить, что земы во время моего дѣтства и ранней молодости были гораздо холоднѣе нынѣшнихъ, и это не стариковскій предразсудокъ; въ бытность мою въ Казани, до начала 1807-го

*) Я помню одну драматическую святочную игру, со особенностью пѣснью и пляскою, которая, какъ я слышу теперь, уже вышла изъ памяти народной въ той губерніи, гдѣ я видалъ ее: по серединѣ избѣ, на скамьѣ пин чурбанѣ, сидить старикъ (разумѣется, кто ибудь переряженный); молодал его жена въ нокошникѣ и фатѣ, ходя вокругъ и прилясывая, поеть жалобу на дряхлость мужа, хоръ ей подтягиваетъ. Пропѣвъ куплетъ, кажется, изъ восьми стиховъ, изъ которыхъ я помню два начальные во всѣхъ куплетахъ:

Охъ ты горе мое, гореванье,

Ты тяжелое мое воздыханье,

жена подходитъ къ мужу и посылаетъ его пахать яровую памню. Старикъ кашляетъ, стонетъ и дребезжащимъ голосомъ отвѣчаетъ: «моченьки нѣтъ». Зрители хоочутъ. Молодая женщина опять поеть вмѣстѣ съ хоромъ новый куплетъ, ходя и прилясывая кругомъ старика. Такимъ образомъ перебираются всѣ полевыя работы, и на всѣ привлашенія: сѣять, пахать, косить, жать и проч. старикъ отвѣчаетъ словамъ: «моченьки нѣтъ», разнообразъ отказъ прибутками и оханьемъ. Наконецъ жена поеть послѣдній куплетъ, въ котором говорится, что всѣ добрѣе люди убирались съ полей и принялись варить пиво; потомъ подходитъ къ мужу и зоветъ его къ сосѣду: «бражки испить». Старикъ проворно вскакиваетъ, болѣе отвѣчаетъ: «пойдемъ, матушка, пойдемъ» и бѣжитъ стариковской рысью, утаскивая за руку молодую жену. Громкій веселый хохотъ зрителей заключаетъ эту игру.

14*

— 212 —

года, два раза замерзала ртуть, и мы ковали ее какъ разо-
грѣтое желѣзо. Теперь уже въ Казани это сдѣлалось преда-
ніемъ старины.

Начало пригрѣвать солнышко, начала лосниться дорога,
пришла маслиначца и началось катанье съ горъ. Въ обществ-
енныхъ катаніяхъ, къ сожалѣнію моему, мать также не по-
зволяла мнѣ участвовать, и только катаясь съ сестрицей, а
иногда и съ маленькимъ братцемъ, провѣзная мимо, съ за-
бистію посматривать я на толпу деревенскихъ мальчиковъ и
дѣвочекъ, которые, раскраснѣвшись отъ движенія и холода,
смѣло летѣли съ высокой горы, прямо отъ гумна, на малень-
кихъ салазкахъ, конькахъ и ледякахъ: ледянины были ничто
иное, какъ старыя рѣшета, или круглыя лубочныя лукошки,
подмороженные снизу такъ же, какъ и коньки. Шумный го-
воръ и смѣхъ раздавался въ бодрой, веселой толшѣ, часто
одѣтой въ фантастическіе костюмы, особенно, когда летѣл
вверхъ ногами наѣздники съ высокихъ коньковъ, или, быстро
вертясь, опрокидывалась ледянка съ какой-нибудь дѣвчонкой,
которая начинала визжать задолго до крушенія своего эпи-
пажа. Какъ мнѣ хотелось туда — въ этотъ шумъ, говоръ и
смѣхъ.... и какъ, послѣ этого зрѣлища, казалось мнѣ скуч-
нымъ уединенное катанье съ ледяной горки, устроенной въ
саду передъ окнами гостиной, и только одно меня утѣшало,
что моя милая сестрица каталась вмѣстѣ со мной.

Съ наступленіемъ Великаго поста оканчивались всѣ зимнія,
очень немногія, удовольствія. Нельзя сказать, чтобъ Великій
постъ проходилъ у насъ въ постѣ и молитвѣ. Мать моя по-
стовъ не держала по нездоровью, я, конечно, не постничаль,
отецъ мой, хотя не былъ скоромнаго въ Успенскій и Великій
постъ, но при изобильномъ запасѣ уральской красной рыбѣ,
замороженныхъ пещечныхъ *) старлядей, свѣжей ныры и жи-
выхъ налимовъ — его постный столъ былъ гораздо лакомѣе
скоромнаго. Церкви у насъ еще не было и близкайшая на-
ходилась въ девяти верстахъ, въ селѣ «Мордовскій Бугуру-
сланъ». Священникъ былъ какъ-то не расположенъ къ намъ,
и мы бѣзжали туда только по самымъ большимъ праздникамъ.
Вообще, должно сказать, что у насъ домъ былъ не то что

*) То-есть: уральскихъ.

— 213 —

не богомольный, но мало привычный къ слушанью церковной службы, что почти всегда бывает при отдаленности церкви. И такъ Великій постъ провелъ я въ обыкновенныхъ, нѣ сколько успешныхъ учебныхъ занятіяхъ. Ученица моя уже не печалила, а радовала меня своими успешами. Я игралъ съ ней въ куклы, строилъ городки изъ чурочекъ, а иногда читывалъ и растолковывалъ ей дѣтскія сказочки.

Мать моя постоянно была чѣмъ-то озабочена и даже иногда разстроена; она нѣ сколько менѣе занималась мною, и я, болѣе преданный спокойному размышленію, потрясенный въ моей дѣтской безпечности жизнью въ гимназіи, не забывшій новыхъ впечатлѣній и по возвращеніи къ деревенской жизни, — я уже не находилъ въ себе прежней беззаботности, прежняго увія въ своихъ охотахъ, и съ большимъ вниманіемъ сталъ вглядываться ко все, меня окружающемее, сталъ понимать кое-что, до тѣхъ поръ не замѣчаемое мною... и не такъ сѣятлы и радостны показались мнѣ нѣкоторые предметы. Чувство, неиспытанной мною до тѣхъ поръ, особеннаго рода грусти стало примѣшиваться ко всѣмъ моимъ любимымъ занятіямъ, ко всѣмъ забавамъ.... Я не буду распространяться объ этомъ печальномъ обстоятельствѣ, но я долженъ упомянуть о немъ, потому что иначе было бы нельзя понять, отъ чего, черезъ нѣ сколько мѣсяцъ, жизнь въ Аксаковѣ уже не казалась мнѣ прежнимъ сѣятымъ раемъ, а вторичное поступленіе въ гимназію, особенно ученикомъ своекоштнымъ — не представлялось страшнымъ событіемъ.

Зима стояла долгая и уперная. Весна медленно вступала въ права свои, и только въ исходѣ аррѣти теллота въ воздухѣ, дождь и вѣтеръ дружно напали на страшныя громады снѣговъ и въ одну недѣлю разрушили ихъ. Во время Пасхи стояла совершенная распутица, и мы не зѣдили даже къ заутрени великаго праздника. Всю Свѣтлую недѣлю провелъ я не весело: мать была нездорога и печална, отецъ молчаливъ; онъ постоянно сидѣлъ за бумагами по тяжѣсному дѣлу съ Богдановыми о какомъ-то паслѣдствѣ; это дѣло онъ выигралъ внослѣдствіи. Огецъ всякой день ходилъ на мельницу наблюдать прибыль воды. Однажды, воротясь неожиданно скоро домой, онъ сказалъ мнѣ: «просьсь, Сережа, у матери; сейчасъ будемъ спускать воду.» Я побѣжалъ про-

— 214 —

ситься, и въ этотъ разъ счастливѣе прежнихъ разовъ; мать
отчустила меня, принявъ нѣкоторыя предосторожности, чтобы
я не промочилъ ногъ и не простудился. На длинныхъ кресть-
янскихъ дрогахъ дѣхали мы до мельницы; на плотинѣ дожи-
дались насъ крестьяне съ разными орудіями. Русской народъ
любить смотрѣть на движеніе воды, и все населеніе Аксакова
сѣжалось поглядѣть, какъ будутъ спускать прудъ. Заводскихъ
вешняковъ съ деревянными запорами у насъ еще не заводи-
лось, и отверстіе въ плотинѣ, то есть, вешнякъ, для спуска
полой воды, ежегодно заваливали наглухо. Прудъ надулся
и весь посинѣлъ, ледъ поднялся, истрескался и отсталъ отъ
береговъ, материкъ давно прошелъ и вода едва помѣщалась
въ каузѣ. Топорами, пешнями и желѣзными лопатами раз-
рубили мерзлую плотину по обоимъ краямъ прошлогодняго
вешняка, и едва своротили верхній слой въ аршинъ глуби-
ною, какъ вода хлынула и, не нуждаясь болѣе въ человѣче-
ской помощи, такъ успешно принялась за дѣло, что въ пол-
часа разчистила себѣ дорогу до самаго материка земли. Яростно
устремились мутныя волны, и въ одну минуту образовалась
сильная рѣка, которая не умѣстилась въ новенькой канавкѣ:
и затопила окружныя мѣста. Радостными восклицаніями при-
вѣтствовалъ народъ вырвавшуюся на волю изъ зимняго піѣна,
любимую имъ стихію; особенно кричали и взвизгвали жен-
щины, — и все это, мѣшаясь съ шумомъ круто надающей
воды, съ трескомъ осѣдающего и ломающагося льда, пред-
ставяло полную жизни картину... и еслиъ не прислали
изъ дому сказать, что давно пришла пора объѣать, то, кажется,
мы съ отцомъ простояли бы тутъ до вечера.

На другой день поутру мы онять поѣхали на плотину
и нашли уже тамъ другое, также шумное и веселое зрѣ-
лище. Первые бурные порывы воды нѣсколько усмирились,
прудъ значительно сѣжалъ, мелкія глыбы льда разоплись о
сваи и пронеслись, а большія сѣли на дно, по отмелѣвшимъ
мѣстамъ. По сухому почти мѣсту, гдѣ текла теперь цѣкая
рѣка изъ-подъ вешняка, были заранѣе вколочены толстые не-
высокіе колья; къ этимъ кольямъ, входя по поясъ въ воду,
привязывали или надѣвали на нихъ петлями морды и хво-
стуши; рыба, которая скатывалась внизъ, увлекаемая стремле-
ніемъ воды, а еще болѣе рыба, поднимавшаяся вверхъ по

— 215 —

рѣкѣ до самаго вешняка, сбиваемая назадъ силою падающихъ волнъ, — попадала въ морды и хвостуши. То-и-дѣло, мокрые крестьяне, дрожа отъ холода, но въ то же время перекидывались шутками и громкими восклицаніями, вытаскивали на берегъ свою добычу, а бабы, старики, старухи, мальчики и дѣвочки таскали ее домой въ лукошкахъ и рѣшетахъ, а иногда и просто въ подолахъ своихъ рубашекъ. Выбравъ нѣсколько крупныхъ рыбъ, мы отправились домой. Мать моя была не довольна, что мы такъ замѣшкались, и не скоро получилъ я позволеніе побывать на мельницѣ.

Въ короткое время исчезли всѣ признаки зимы, одѣлись зеленью кусты и деревья, выросла молодая трава, и весна явилась во всей своей красотѣ. По-прежнему населился нашъ садъ всѣкими пѣвчими птичками, зорьками и малиновками, особенно любившими старые смородинные и барбарисовые кусты, опять занѣли соловьи, и опять стали передразнивать ихъ варакушки. Проводя прошлогоднюю весну въ тюремномъ заключеніи, въ тѣсной больничной комнатѣ, казалось бы, я долженъ былъ съ особеннымъ чувствомъ наслажденія встрѣтить весну въ деревнѣ; но у меня постоянно ныло сердце, и хотя я не понималъ хорошенько, отъ чего это происходило, но тѣмъ не менѣе всѣ мои удовольствія, которымъ, повидимому, я по-прежнему предавался, был отравлены грустнымъ чувствомъ.

Еще зимой, отецъ мой задумалъ сдѣлать на плотинѣ, такъ называемый, заводский вешнякъ съ запорами и построить хорожую мельницу. Онъ нанялъ для этого какого-то верховато мельника, Краснова, великаго краснобаи и плута, что все оказалось въ послѣдствіи. Весь Великій постъ заготовляли наши крестьяне лѣсной матеріаль: крупыня и мелкія брёвна, слеги, переводины, лежни и свап, которыхъ почему-то понадобилось великое множество, — и сейчасъ по слитіи полой воды принялись разрывать плотину и рубить новый вешнякъ на другомъ мѣстѣ; въ то же время наемные плотники начали бить свап и потомъ рубить огромный мельничный амбаръ, также на другомъ мѣстѣ, въ которомъ должны были помѣщаться шесть мукомольныхъ поставовъ: толчече находилась въ особомъ пристроѣ. Работы продолжались почти во все лѣто. Отецъ мой слѣпо ввѣрился Краснову, и хотя старый мель-

— 216 —

никъ, Болтуненокъ, и пѣкоторые крестьяне, разумѣющіе нѣ-
скою мельничную постройку, изподтишка ухмылялись и по-
качивали головами, но на вопросы моего отца: «каковъ Крас-
новъ-то, какъ разумѣетъ свое дѣло? нарисовалъ весь планъ
на бумагѣ и по одному глазомъру бываетъ сваи и всѣ прихо-
дятся по своимъ мѣстамъ!» всегда отвѣчали съ простодушнымъ
мукавствомъ русскихъ людей: «боекъ, батюшка, боекъ! Что
и говорить, мастеръ своего дѣла! Все раскинетъ въ умѣ и
все приходится, какъ быть надо. Только не знай какъ-то
будетъ мельница молотъ: вода-то пойдетъ по канавѣ чай тихо,
не то что прямо изъ материка, да какъ бы зимой промерзать
не стала?» Но Красновъ улыбался на мужчины замѣчанья и
съ такой самоувѣренностью опровергалъ ихъ, что отцу моему
и въ голову не входило ни малѣйшаго сомнѣнія въ успѣхѣ.
Я также слушалъ съ благоговѣніемъ краснорѣчиваго Краснова.
Между тѣмъ постройка требовала, чтобы прудъ былъ сну-
щенъ, и въ пруду открылось такое ужелье, какого не виды-
вали до тѣхъ поръ, да и послѣ не видали. Вся прудовая
рыба скатилась въ трубу, то-есть, въ материкъ рѣки. Рыбы
было столько, какъ въ кастролѣ съ доброй ухой. Началось
баснословное ужелье. Я съ Евсеичемъ не сходилъ съ пруда
и нигдѣ уже больше не удивлѣ; даже отецъ мой, удившій
очень рѣдко за недосугомъ, могъ теперь удить съ утра до
вечера, потому что бѣдную часть дня долженъ былъ про-
водить на мельницѣ, наблюдая надъ разными работами: онъ
имѣлъ полную возможность удить, не выпуская изъ глазъ
всѣхъ построекъ и осматривая ихъ отъ времени до времени.
Головли, язин, лини, окуни, щуки и крупная плотва (фунта
по три и бѣлѣ) брали безпрестанно и во всякое время дня.
Величина рыбы зависѣла отъ величины насадки: кто насажи-
валъ огромные куски, у того брала огромная рыба. Я помню,
что мой отецъ, который особенно любилъ удить окуней и
щукъ, павязывалъ по два крючка на одну лесу, насаживалъ
крючки мелкой рыбѣшкой и таскать по два окуня вдругъ, и
даже одинъ разъ окуня и щуку. Впрочемъ щукъ ловили
бѣдшею частью на жерлицы, насаживая порядочными оку-
нями и плотицами, и нерѣдко попадались полунудовыя щуки.
Само собою разумѣется, что, не смотря на толстыя лесы и
крючки, безъ умѣнья удить и безъ помощи сачка, самая круп-

— 217 —

ная рыба часто срывалась, ломала удлища и крючки и рвала лесы. Евсепчъ мой, который и въ старости часто смѣшалъ меня своей горячностью на ужесть, болѣе всѣхъ подвергался несчастнымъ потерямъ, а по его милости и я часто тералъ крупную рыбу, потому что безъ его помощи не могъ ее вытащить, а помощь его почти всегда была вредна. Самый сильный ловъ продолжался съ весны до половины iюля, а потомъ крупная рыба перестала брать: я разумѣю язей, голловей и линей: остальная же вся брала превосходно; но вѣроятно и они бы брали, еслиъ тогда была извѣстна насадка цѣлыхъ линючихъ раковъ.

Въ течении всего этого года моя мать постоянно переписывалась каждый мѣсяцъ ст. Васильемъ Петровичемъ Упадышевскимъ. Въ этотъ годъ много последовало перемѣнъ въ Казанской гимназіи: директоръ Пекент и главный надзиратель Камышевъ вышли въ отставку; должность директора исправлялъ старший учитель русской исторіи Илья Федоровичъ Яковкинъ, а должность главнаго надзирателя — Упадышевскій. Переговоря съ новымъ директоромъ и инспекторомъ, Василий Петровичъ увѣдомилъ, что я могу теперь, если моимъ родителямъ угодно, не вступать въ казенные гимназисты, а поступить своекоштнымъ и жить у кого-нибудь изъ учителей; что есть двое отличныхъ молодыхъ людей: Иванъ Ипатовичъ Запольскій и Григорій Ивановичъ Карташевскій, оба изъ Московскаго университета, которые живутъ вмѣстѣ, напмаютъ большой домъ, берутъ къ себѣ пансионеровъ, содержать ихъ отлично хорошо и плату полагаютъ умѣренную. Отецъ и мать очень обрадовались такимъ извѣстіямъ. особенно тому, что провалился Камышевъ, и хотя платить за меня триста рублей въ годъ и издерживать рублей по двѣсти на шлатье, книги и дадьку было для нихъ очень тяжело, но они рѣшались для моего воспитанія войти въ долги, которыхъ и безъ того имѣли двѣ тысячи рублей асс. (тогда эта сумма казалась долгами!), — и только въ ожидании будущихъ благъ отъ Надежды Ивановны Куроѣдовой отважились на новый заемъ. Курсъ ученья начинался въ гимназіи съ 15-го, а приемъ съ 1-го августа. — И такъ было положено въ исходѣ iюля отправиться въ Казань. Такое рѣшеніе принять я почти спокойно, потому что внутреннее состояніе моего духа становилось тяжело.

— 218 —

желе и больнѣе. Но когда сборы были кончены, назначенъ день отъѣзда — мнѣ стало такъ жаль Аксакова, что вдругъ все въ немъ получило въ глазахъ моихъ прежнюю цѣну и прелесть, даже можетъ быть большую. Мнѣ казалось, что я никогда его не увижу, и потому я прощался съ каждымъ строеніем, съ каждымъ мѣстомъ, съ каждымъ деревомъ и кустикомъ, и прощался со слезами. Я раздарилъ все мое богатство: голубей отдалъ я повару Степану и его сыну, кошку подарилъ Сергѣевнѣ, женѣ нашего слѣпаго повѣреннаго Пан-телея Григорьча, необыкновеннаго дѣльца и знатока въ законахъ; мои удочки и поставушки роздалъ дворовымъ мальчикамъ, а книжки, сухіе цвѣты, картинки и проч. отдалъ моей сестрицѣ, съ которой въ этотъ годъ мы сдѣлались такими друзьями, какими только могутъ быть девятытняи сестра съ одиннадцатилѣннимъ братомъ. Разлука съ ней была для меня очень прискорбна, и я упросилъ мать взять мою сестрицу съ собой. Мать сначала противилась моимъ просьбамъ, но наконецъ уступила.

Должно упомянуть, что за недѣлю до нашего отѣзда была пущена въ ходъ новая мельница. Увы, оправдались сомнѣнія Болтуненка и другихъ: вода точно шла тише по обводному каналу и не поднимала шести поставовъ; даже на два молола несравненно тише прежняго. Отецъ мой, разочарованный въ искусствѣ Краснова, прогналъ его и поручилъ, хоть кое-какъ, поправить дѣло старому мельнику.

Наконецъ, 26-го июля, та же просторная карета, запряженная тѣмъ же шестерикомъ, съ тѣмъ же кучеромъ и форрейторомъ — стояла у крыльца; такая же толпа дворовыхъ и крестьянъ собралась провожать господъ; отецъ съ матерью, я съ сестрой и Параша помѣстились въ экипажѣ, Евсенчѣ сѣлъ на козлы, Өедоръ на зайятки, и карета тихо тронулась отъ крыльца, на котором стояла тетушка Евгенья Степановна, нянька съ моимъ братомъ и кормилица на рукахъ съ меньшой сестрой моей. Толпа крестьянъ и дворовыхъ провожала насъ до околицы, осыпалъ прощаньями, благословеньями и добрыми желаньями. Дорога шла до Крутца вдоль пруда, по которому уже вилась стая обѣныхъ и пестрыхъ мартышекъ или чаекъ. Какъ я завидовать каждому деревенскому мальчику, которому никуда не надо былоѣхать, ни съ кѣмъ и

— 219 —

ни съ чѣмъ не разлучаться, который оставался дома и могъ теперь съ своей удочкой сѣсть гдѣ-нибудь на плотинѣ и подъ густой тѣнью ольхи удить беззаботно окуней и плотву! Онъ оставался полнымъ спокойнымъ хозяиномъ широкаго пруда, на этотъ годъ не заросшаго камышами и трàвами, потому что былъ съ весны долго спущенъ. Фыркали и горячились застоявшіеся кони; но сильныя привычныя руки кучера оставивали ихъ и долго заставляли идти шагомъ. Въ каретѣ всѣ казались печальны и молчали. Я высунулся изъ окна и глядѣлъ на милое Аксаково до тѣхъ поръ, пока оно не скрылось изъ глазъ, и тихія слезы катились по монмъ щекамъ.

— 63 —

ГИМНАЗІЯ.

ПЕРІОДЪ ВТОРОЙ.

Лріѣхавъ въ Казань (1801 года), мы не остановились уже у кацтанши Аристовой, а наняли себѣ квартиру получше; не помню, на какой улицѣ, но помню, что мы занимали цѣлый отдельный домик, припадежавшій, казjkется, г. Чортову. Василій Петровичъ Упадышевскій не земедіплѣ къ намъ явиться. Всѣ его встрѣтили, какъ близкаго родиаго, благодѣтеля и друга. Онъ разсказалъ намъ, что Яковкинъ до сихъ поръ только исправляетъ должность директора гимназіи, и что ходятъ по городу слухи, будто директоромъ будетъ богатый тамошній помѣщикъ. Лихачевъ, и что теперь самое удобное время помѣстить меня въ гимназію своекоштнымъ ученикомъ, потому что Яковкинъ да и весь совѣть на это согласенъ, и что можетъ быть будущій директоръ посмотрить на это дѣло иначе и заупрямится. Упадышевскій очень хватилъ двухъ старшихъ учителей, поступившихъ уже давно въ гимназію изъ Московскаго университета: Ивана Ипатьевича Запольскаго, преподававшаго физику, и Григорія Ивановича Карташевскаго *), преподававшаго чистую математику. Онъ превозносилъ ихъ умъ, ученость и скромность поведенія. Они были дружны между собою, жили вмѣстѣ въ прекрасномъ

*) О Г. П. Карташевскомъ см. примѣч. ниже въ концѣ рассказа. Н. А.

— 221 —

каменномъ домѣ и держали у себя семерыхъ воспитанниковъ. своекоштныхъ гимназистовъ: Рычкова, двухъ Скуридиныхъ, Ах — ва и троихъ Манасеиныхъ; содержали и кормили ихъ очень хорошо и прилежно наблюдали за ихъ ученьемъ въ классахъ. Они не принимали болѣе воспитанниковъ; но Упадышевскій разсказалъ имъ мою исторію и столько наговорилъ добро обо мнѣ и моемъ семействѣ, что молодые люди, убѣжденные его просьбами, согласились сѣдлать исключеніе для моей матери и принять меня въ число своихъ воспитанниковъ. Отецъ поѣхалъ со мной къ Яковкину, и получивъ его согласіе опредѣлить меня въ своекоштные гимназисты, отправился, также вмѣстѣ со мной, къ Ивану Ипатычу Запольскому и Григорію Иванычу Карташевскому. Вездѣ приняли наъ очень благосклонно; но Григорій Иванычъ объявилъ, что я могу поступить собственно къ его товарищу Запольскому, потому что они воспитанниковъ раздѣлили; что трое старшихъ находятся непосредственно подъ его наблюдениемъ, что его воспитанники черезъ годъ кончивъ курсъ гимназическаго ученья, должны оставить гимназію для поступленіа въ службу, и что онъ, Григорій Иванычъ, тогда будетъ жить особо и воспитанниковъ имѣть не хочешь. Иванъ Ипатычъ съ удовольствіемъ согласился меня принять. Для моего отца было все равно, кто бы ни взялъ меня; онъ только убѣдительно просилъ обоихъ молодыхъ людей познакомиться съ моей матерью. На другой день они пріѣхали къ намъ. Ст. перваго взгляда Григорій Иванычъ чрезвычайно понравился моей матери, и она очень огорчилась тѣмъ, что я буду жить не у него. Отцу же моему и миѣ гораздо болѣе нравился Иванъ Ипатычъ, который показался намъ привѣтливѣе, добрѣе и словоохотнѣе соего серьезнаго товарища. На всѣ ласковыя убѣжденія моей матери, что разлучаться друзьямъ не надобно, а лучше жить вмѣстѣ и помогать другъ другу въ исполненіи такихъ святыхъ обязанностей, — Григорій Иванычъ очень твердо отвѣчалъ, что считаетъ эту обязанность стимкомъ важною и тяжелою. Что отвѣтственность за воспитаніе молодыхъ людей, если не передъ родителями ихъ, то передъ самимъ собою, ему не подъ сплу и мѣшаетъ заниматься наукой, въ которой онъ самъ еще ученикъ. Отвѣтъ былъ высказанъ такъ рѣшительно, что возражать было нечего, да и неловко.

— 222 —

Молодые люди уѣхали и моя мать, по живости своего нрава, очень огорчилась. Будучи всегда слишком страстною въ своихъ увлеченіяхъ, она превозносила до небесъ достоинства Григорія Иваныча и находила много недостатковъ въ его товарищѣ. Послѣдствія доказали, что горячее увлеченіе моей матери не было ошибочно. Иванъ Ипатычъ былъ очень хорошій человѣкъ, въ обыкновенномъ смыслѣ этого слова; но Григорій Иванычъ принадлежалъ къ небольшому числу тѣхъ людей, нравственная высота которыхъ встрѣчается очень рѣдко, и которыхъ вся жизнь — есть строгое проявленіе этой высоты... Я же радовался отъ всей души, что попаду къ доброму Ивану Ипатычу и стану жить не съ большими воспитанниками, которые помѣщались особо, а съ своими ровесниками, такими же веселыми и добрыми мальчиками, какъ я. Всѣ дѣла наши, благодаря участію Упадышевскаго, устроились безъ всякаго затрудненія, и черезъ мѣсяцъ отецъ, мать и сестрица уѣхали въ Аксаково; но въ продолженіи этого мѣсяца Григорій Иванычъ, умѣвшій оцѣнить мою мать, часто бывалъ у насъ, хотя считался большимъ домосѣдомъ, — и прочная, на взаимномъ уваженіи основанная дружба, доказанная внослѣдствіи многими важными опытами, образовалась между ними.

Вторичная разлука наша съ матерью далеко не сопровождалась такою мучительною горестью, какъ первая. Основенно въ себѣ я замѣтилъ эту разницу и, несмотря на мой дѣтскій возрастъ, она поразила меня и заставила грустно задуматься. Но скоро новый образъ жизни поглотилъ все мое вниманіе. Меня помѣстили въ одной комнатѣ съ тремя братьями Манасенными, съ которыми я сейчасъ познакомился хорошо; Ах—въ же занималъ маленькую особую комнату возлѣ нашей. Онъ былъ очень богатъ и, кажется, единственный сынъ у своей матери, вдовы. Не смотря на богатство, которое видно было въ его платьѣ, постели и во всемъ, онъ жилъ очень скупо; въ комнатѣ у него стоялъ огромный сундукъ, окованный желѣзомъ, ключъ отъ котораго онъ носилъ въ карманѣ. Товарищи мои думали, что въ сундукѣ хранятся драгоцѣнныя вещи и разныя сокровища: сундукъ возбуждать общее любопытство.

Накопецъ я опять увидѣть нѣкогда страшную и против-

— 223 —

ную мнѣ гимназію, и увидѣлъ ее безъ страха и безъ не-
пріятнаго чувства. Я очень этому обрадовался. Я поступилъ
опять въ тѣ же нижніе классы, изъ которыхъ большая часть
моихъ прежнихъ товарищей перешла въ средніе, и на мнѣсто
ихъ опредѣлились новые ученики, которые были приготов-
лены хуже меня; ученики же, не перешедшіе въ слѣдующій
классъ, были лѣнтяи или безъ способностей, и потому я въ
самое короткое время сдѣлался первымъ во всѣхъ классахъ,
кромѣ катехизиса и краткой Священной Исторіи. Священ-
никъ постоянно сохранялъ ко мнѣ какое-то неблагорасполо-
женіе, несмотря на то, что я зналъ свои уроки всегда очень
твердо. Замѣчательно, что въ послѣдствіи, когда Упадышев-
скій спрашивалъ его, отчего Аксаковъ, самый прилежный
ученикъ вездѣ, не находится у него въ числѣ лучшихъ уче-
никовъ, и что вѣрно онъ не хорошо знаетъ свои уроки,—
священникъ отвѣчалъ: «Нѣтъ, уроки онъ знаетъ твердо; но
онъ не охотникъ до катехизиса и Священной Исторіи.»

Прошло нѣсколько мѣсяцевъ, разсѣялись послѣдніе остатки
грусти по домѣ родительскому, по привольному деревенскому
житью, я постепенно привыкъ къ своей школьной жизни и
завѣрѣ себѣ нѣсколько пріятелей въ гимназіи и полюбія ее.
Этой перемѣнѣ много способствовало то, что я только при-
ѣзжалъ въ гимназію учиться, а не жилъ въ ней. Жить у
Ивана Ипатыча не такъ рѣзко разнилось отъ моей домаш-
ней жизни, какъ безвыходное заключеніе въ казенномъ домѣ
гимназіи, посреди множества разнородныхъ товарищей.

Ах—въ, который чуждался меня и Манасенныхъ, да и
всѣхъ въ гимназіи, замѣтивъ мою скромность и смиренство,
сталъ со мной заговаривать и приглашать въ свою комнату,
даже подчивалъ свои домашними лакомствами, которые онъ
ѣлъ потихоньку отъ всѣхъ; наконецъ сказалъ, что хочетъ
показать мнѣ свой сундукъ, только такимъ образомъ, чтобы
никто этого не зналъ. Я обрадовался. Воображеніе мое, пол-
ное волнѣбныхъ сказокъ, представляло мнѣ этотъ сундукъ
хранилищемъ драгоцѣнныхъ камней, слитковъ золота и се-
ребра. Мы условились съ Ах—мѣ, что я приду къ нему въ
комнату, когда всѣ заснутъ. Я такъ и сдѣлалъ въ тотъ же
самый вечер; Манасеины не заставили меня долго ждать и
скоро захрапѣли: я пришелъ къ Ах—ву, у котораго по но-

— 224 —

чамъ тенилась лампадка передъ большимъ, богато вызоло-
ченнымъ образомъ. Хозяинъ зажегъ свѣчу, заперъ дверь,
взялъ съ меня обѣщаніе: никому не сказывать о томъ, что
увижу, и бережно отперъ таинственный сундукъ... Каково
было мое удивленіе! Сундукъ оказался набитъ биткомъ гра-
вированными, рисованными, лубочными картинками! Между
пини находились ландшафты, и портреты, писанные масля-
ными красками, разумѣется въ родѣ цирюльныхъ вывѣсокъ.
Я самъ былъ охотникомъ до картинокъ; но какъ тутъ я ожи-
далъ совсемъ другаго, то не обращалъ на нихъ вниманія и
все еще надѣлся, что на днѣ сундука окажется настоящее
сокровище; когда же были сняты послѣдніе листы, и голыя
доски представились глазамъ моимъ — я невольно воскликнулъ:
«Только-то!...» и смутился ужасно Ах—ва, который думалъ
удивить и привести меня въ восхищеніе. Я шенотомъ откро-
венно разсказалъ ему, чтò мы всѣ думали объ его сундукѣ.
«Вы всѣ дураки», сказалъ съ негодованіемъ Ах—въ, и почти
выгналъ меня. Тѣмъ и кончилась наша ребячья дружба. Че-
резъ нѣсколько времени, я нарушилъ обѣщаніе и разсказалъ
Манзеннымъ, чтò хранится въ сундукѣ, и мы потомъ не
одинъ разъ, поглядывая въ дверныя щели, видѣли. какъ
Ах—въ, заперлись на крючокъ, раскладывалъ свои картинки
по постели, по столамъ, по стульямъ и даже по полу. Онъ
разгладывалъ ихъ, обтиралъ и любовался ими, какъ «Ску-
ной рыцарь», у Пушкина, своими сокровищами; почти каж-
дый день, по большей части ночью, предавался онъ этому
наслажденію цѣлые часы. Мы стали подсмѣчиваться падь
Ах—мъ, разсказали въ гимназіи про его охоту къ картин-
камъ — и рѣзвые мальчики не давали ему прохода, требуя,
чтобъ онъ дѣлился съ другими свопмъ богатствомъ и показ-
алъ имъ, какъ «мыши погребаютъ кота», и... и какъ «Ерус-
ланъ. Газаревичъ побиваетъ несмѣтную бусурманскую силу».
Ах—въ сердился, бранился и даже прался—ничто не помо-
гало. Наконецъ это такъ надо! Было ему, что онъ написалъ къ
своей матери, и опа скоро совсемъ взяла его изъ гимназіи.
Впрочемъ этому могли быть и другія причины. Недавно я
узналъ, что Ах—въ навсегда остался большимъ чудакомъ;
но это не мѣшаетъ ему имѣть репутацію очень дѣянаго
хозяина.

— 225 —

Первые мѣсяцы послѣ моего поступленія къ Ивану Ипа-
тычу онъ кое-какъ занимался мною и другими. Все занятіе
состояло въ томъ, что онъ предварительно спрашивать задан-
ные намъ уроки и училъ читать по-французскіи и по-нѣ-
мецкіи; но мало-по-малу онъ переставалъ нами заниматься
вовсе, и сталъ куда-то отлучаться. Должно сказать правду:
ученью нашему были полезны его отлучки, потому что въ
его отсутствіе занимался нами Григорій Иванычъ, гораздо
внимательнѣе и лучше своего товарища, и я это очень пони-
маль. Наконецъ Евсенчъ сказалъ мнѣ за тайну, что Иванъ
Ипатычъ сватаетъ невѣсту хорошаго дворянскаго рода и съ
состояніемъ, и что невѣста и мать согласны, только отецъ
не хочетъ выдать дочери за учителя, обѣдняка, да еще попо-
вича. Это извѣстіе оказалось совершенно спираседливымъ.

Директоромъ гимназіи точно былъ опредѣленъ помѣщикъ
Лихачевъ; но своекоштные ученики долго его и въ газа не
знали, потому что онъ посвѣщалъ гимназію обыкновенно въ
обѣденное время, а въ классы и не заглядывалъ.—Я учился,
ѣздилъ или ходилъ въ гимназію весьма охотно. Товарищи ли
мои были совсемь другіе мальчики, чѣмъ прежде, или я сдѣ-
лался другимъ — не знаю, только я не замѣчалъ этого, не-
сноснаго прежде, приставанья или тормошенья учениковъ:
нашлись общіе интересы, родилось желаніе сообщаться друть
съ другомъ, и я сталъ ожидать съ нетерпѣніемъ того времени,
когда надоѣхать въ гимназію. Притомъ надобно и то ска-
зать, что я проводилъ тамъ по большей части классное время,
а въ классахъ самолюбіе мое постоянно было ласкаемо по-
хвалами учителей и вѣкоторымъ уваженіемъ товарищей, что
однако не мѣшало миѣ играть и рѣзвиться съ ними во всен-
кое свободное время и при всякомъ удобномъ случаѣ. Домой
я писалъ каждую недѣлю, и каждую недѣлю получать самыя
пѣжныя письма отъ матери, иногда съ принпискою отца. Мать
увѣряла меня, что не грустить, разставшись съ мною, ра-
дуется тому, что я такъ хорошо учусь и веду себя, о чемъ
пишешь къ ней Иванъ Ипатычъ и Упадышевскій; я повѣрилъ,
что мать моя не грустить. Во всякомъ письмѣ она свидѣ-
тельствовала почтеніе Ивану Ипатычу и Григорію Иванычу,
съ которыми отъ времени до времени переписывалась сама.
Такимъ образомъ ши дѣла почти цѣлый годъ, то-есть, до

АКСАКОВІ, 2.

13

— 331 —

зывалъ, что его способъ раскладыванія гораздо натуральпѣе;
многіе приняли его сторону, многіе нашу, изъ этого вышелъ
споръ, и мы разстались съ своими соперниками, хотя безъ
явнаго неудовольствія, но съ холодностію. Въ послѣдствіи
они прозвали насъ «богачами-щеголями» и называли такъ
даже въ глаза, что, признаюсь, было мнѣ очень досадно, осо-
бенно потому, что было совершенно несправедливо; ящикъ
нашъ, пожалуй, можно было назвать щеголеватымъ, но ни-
 сколько не богатымъ; все достопнество заключалось въ чистотѣ
отдѣлки, до чего Панаевъ былъ большой охотникъ и за чѣмъ
самъ заботливо смотрѣлъ. Одинъ изъ студентовъ, принадле-
жавшій къ противной партіи, Михайло Нестяковъ, прозвалъ
наше собраніе баобочекъ «дворяаскимъ». Это прозвище также
было въ ходу, потому что, какъ нарочно, всѣ паши против-
ники были разночины, отъ которыхъ мы съ Панаевымъ отли-
чались въ гимназіи красными воротниками; это было очень
прискорбно, потому что прекде у насъ никогда не было
слышно ни одного слова и даже намека на различіе сословій.
Благодаря Бога, всѣ эти нѣсколько непріятныя отношения
впослѣдствіи исчезли, и мы уже соперничали дружески въ
общемъ дѣлѣ, не завидуя другъ другу. Кромѣ баобочекъ, ко-
торыхъ у Тимьянскаго было болѣе 50-ти, онъ набралъ уже
около сотни разныхъ насѣкомыхъ; нѣкоторыя блистали яркими
радужными красками, особенно изъ породы жуковъ, божьихъ
коровокъ, шпанскихъ мухъ, и также изъ породы коромысловъ;
а нѣкоторыя отличались особенностью и странностью своего
наружнаго вида: но всѣ онѣ мнѣ не нравились и даже были
противны. Бабочки, баобочки! — вотъ къ чему я привязывался
съ каждымъ днемъ болѣе.

При первой возможности, мы съ Панаевымъ отправлялись
за городъ; посѣтили садъ Неёловскій, Госпитальный и даже
садъ Чемесова, который былъ впрочемъ не за городомъ, а
на краю города: баобочекъ въ послѣднемъ мы нашли мало,
но за то долго любовались на сотни кроликовъ, которымъ
былъ отведенъ во владѣніе довольно высокій пригорокъ или
холмъ (не умѣю сказать, натуральный или искусственный),
обнесенный кругомъ крѣпкимъ заборомъ. Кролпковъ развелось
тамъ невѣроятное множество; вся гора была изрыта ихъ
порами; они бѣгали цѣлыми стаями и очень забавно играли

— 332 —

между собой; но при первомъ шумѣ или стукѣ, который мы отъ времени до времени нарочно производили, эти трусивые звёздки пугались и прятались въ свои норы *).

Мы ходили съ Панаевымъ также на паську или посѣку и находящіяся по обѣимъ ея сторонамъ гористыя мѣста, или, лучше сказать, глубокіе овраги, оброставшіе тогда молодымъ лескомъ, за которыми внослѣдствіи утверлилось названіе Казанской Швейцаріи, данное нами, т. е. казанскими студен- тами. До сихъ поръ эти мѣста служатъ любимымъ гуляньемъ ды мителей Казани. Я слышалъ даже, что это мѣсто раз- дѣляется на двѣ половины: одна называется Нѣмецкою, другая Русскою Швейцаріею; послѣдняя ближе къ гороту. Поиски наши были болѣе или менѣе удачны, и мы, мало-по-малу, пріюбрѣли всѣхъ тѣхъ бабочекъ, которые находились въ со- браніи Тимьянскаго, и которыхъ намъ не доставало, кромѣ одного, Кавалера Подалипріуса. Мы даже не имѣли надежды достать его, потому что появленіе Кавалера въ окрестностяхъ Казани считалось тогда рѣдкостью. Кавалеръ Подалипріусъ тор- чалъ какъ заноза въ нашемъ сердѣ! Не скоро достали мы и Кардамонную бабочку, которая, не будучи особенно ярка, пестра и красива, какъ-то очень мила. Ея кругловатыя, мо- лочной обѣзны, крылушки покрыты какимъ-то особеннымъ, нѣжнымъ пухомъ; на каждомъ верхнемъ углѣ верхняго крыла у ней находится по одному пятну яркаго оранжеваго цвѣта, а исподъ нижнихъ крыльевъ — зелеповато-пестрый. Но самыми красивыми бабочками можно было назвать, во-первыхъ, бабочку Нрису: крылья у ней нѣсколько зубчатыя, блестящаго темно- бураго цвѣта, съ яркимъ синимъ яхонтовымъ отливомъ; верхнія до половины перерѣзаны бѣлою повязкою, а на нижнихъ у верхняго края находится по обѣому очку; особенно замѣча- тельно, что исподъ ея крыльевъ есть совершенный отпечатокъ лицевой стороны, только нѣсколько болѣнѣе. Еще красивѣе бабочка Аталанта или Адмиралъ (Atalanta). У ней крылья также зубчатыя, черныя съ лоскомъ, испешренныя обѣлыми пятнушками; во всю длину верхнихъ крыльевъ лежитъ певязка ярко-пурпуроваго цвѣта, а на нижнихъ крылушкахъ такая

*) Чемесовъ садъ существуетъ и теперь, во находится въ большомъ запу- щеніи, и кроликовъ уже давно нѣть. С. А.

— 333 —

же повязка, только съ черными пятнушками, огнаетъ ихъ боковые края. Надобно признаться, что у насъ и у Тимын-скаго было много бабочек безъимянныхъ, которыхъ нельзя было опредѣлить по Блуменбаху и которыхъ профессоръ Фуксъ не умѣлъ назвать по-русски.

Питомники мон были давно уже наполнены червяками или гусеницами, такъ что и сажать болѣе было некуда. Многіе превращались въ куколокъ, а многіе умпрали, вѣроятно отъ недостатка свѣжаго воздуха или пищи. Трудно было доставать именно то растеніе, которымъ они предпочтительно нитались; по большой части мы не знали, какое это растеніе, потому что не знали названія гусеницы. Я событновенно набиралъ всякихъ травъ и старался только чаще ихъ перемѣнять. Каждый день, по нѣскольку разъ, наблюдать я за моими нитом-цами, и это доставляло мнѣ большое наслажденіе. Тѣ червяки, которые попадались мнѣ въ периодѣ близкаго превращенія въ куколокъ, почти никогда у меня не умпрали; принадлежавшіе къ породамъ бабочекъ денныхъ, всегда имѣвшіе гладкую кожу, прикрѣпляли свой задъ, выпускаемою изо рта клейкой матеріей, къ стѣнѣ или крышѣ ящика и казались умершими, что сначала меня очень огорчало; но по большей части въ продолженіи сутокъ спадала съ нихъ сухая съежившаяся кожица гусеницы и висѣла уже хризалида съ рожками, съ очертаніемъ будущихъ крылушекъ и съ шпинообразною трудкою и брюшкомъ; многія изъ нихъ были золотистаго цвѣта. Можно себѣ представить мою радость, когда, вмѣсто мнимо умправшаго жалкаго червяка, вдругъ находить я миловидную куколку. Гусеницы сумеречныхъ бабочекъ, болѣе или менѣе волосистыя, гдѣ нибудь въ верхнемъ уголку ящика, или подъ листомъ растенія, положеннаго для ихъ пищи, заматывали себя вокругъ тонкими нитями той же клейкой матеріи, съ примѣсью волосковъ, покрывавшихъ туловище,—нитями иногда пушистыми, какъ хлопчатая бумага, иногда покрытыми сверху облѣмъ, нѣсколько блестящимъ лакомъ, что давало имъ видъ тонкой и прозрачной, но некрѣпкой пелены. Гусеницы ночныхъ бабочекъ, почти всегда очень мохнатыя, комѣ немногихъ исключеній, устрон-вали себѣ скорлупообразныя ячки или коконы, ложились изъ нихъ, закрывались на-глухо и превращались въ куколокъ: у обѣхъ последнихъ породъ свалившаяся сухая кожица червяка

— 334 —

всегда лежала вмѣстѣ съ хризалидой внутри гнѣзда. Сумереч-
ныя и ночныя куколки имѣли гладкую, овальную наружность
безъ всякихъ угловатостей и выпуклостей, но также съ очер-
таніемъ головы, крыльевъ, усиковъ, ножекъ и брюшныхъ ко-
лецъ. Цвѣтомъ онѣ бываютъ всегда темныя, а нѣ которыя по-
роды почныхъ совершенно черныя. Червяки молодые, кото-
рымъ должно было прожить до превращенія въ хризалиду
опредѣленный, весьма различный срокъ времени, если не по-
гнали отъ голода и духоты, то раза два или три перемѣняли
на себѣ кожу и всякой разъ, передъ такой перемѣной, впа-
дали въ сонъ или обморочное состояніе, не прикрѣпляя, однако,
своего тѣла ни къ какому предмету. Вѣроятно, сначала я
выкидывалъ нѣ которыхъ, считая пхъ уже умершим. Обнов-
ленный червякъ, казавшійся сначала слабымъ или больнымъ,
выходилъ всегда цвѣтнѣе, пушистѣе прежняго, съ невѣроятною
жадностью накидывался на пищу и скоро поправлялся. Изъ
числа тѣхъ хризалидъ, которые превращались изъ червяковъ
не у меня, а на волѣ, выводились иногда какіе-то летучіе
тараканы, отватительные по своей наружности. Изъ этого
должно заключить, что куколки ихъ похожи на бабочкины,
потому что я не могъ различить ихъ *). Выводились также
иногда бабочки-уродцы: съ однимъ маленькимъ крыломъ, или
совсѣмъ безъ одного крыла, или съ такимъ, которое не рас-
правлялось и оставалось навсегда свернутымъ въ трубочку.
Фуксъ не могъ удовлетворительно объяснить мнѣ принчины
такихъ явленій. Я предполагаю, что хризалиды бабочекъ-урод-
цевъ были какъ ннбудь помяты или зашибены, и что отъ того
крылушко на большой сторонѣ не достигало полнаго своего
развитія. Весьма часто случалось, что пойманная бабочка, по
большей части, въ ту минуту, когда ее раскладывали почти
умирающую, выпускала изъ себя множество яичекъ, изъ ко-
торыхъ впослѣдствіи образовывались крошечные червячки; оно

*) Вотъ какъ тотъ же почтенный молодой ученый, о которомъ я уже гово-
рилъ, Н. П. В., объясняетъ это странное явленіе: «Сущестуѣтъ четырекрылое
насѣкомое, называемое Найздникъ; оно кладетъ свои яйца въ гусеницу бабо-
чекъ: вышедшіе изъ этихъ лицъ червячки живутъ въ гусеницу и питаются ея
внутренностями, что не мышаетъ ей превратиться въ куколку. Въ ней совер-
шается превращеніе червячковъ Найздника, которые потомъ и выходятъ изъ
нея, такъ что, вымѣсто ожиданной бабочки, является отватительная оса, или
найздникъ». — С. А.

— 335 —

и неудивительно, потому что бабочка могла быть прежде опло-
дотворена; но вотъ что достойно замѣчанія, что выведшаяся
у меня ночная свѣчнал бабочка, черезъ нѣсколько часовъ
разложенная, также при этой операціи выпустила изъ себя
лицки, изъ которыхъ впослѣдствіи вылупились червячки *).
Недавно открыто подобное изумительное явленіе не только въ
пчелиныхъ маткахъ, но и въ рабочихъ пчелахъ **), доказы-
вающее глубокую экономическую предусмотрительность при-
роды.

Когда наше собраніе бабочекъ ни въ чемъ уже не усту-
пало собранію Кайсарова и Тимьянскаго (кромѣ, однако,
Кавалера), а напротивъ въ свѣжести красокъ и въ изяще-
ствѣ раскладки имѣло большое препнущество, повезли мы съ
Панаевымъ уже два ящика бабочекъ на показъ Фуксу. Про-
фессоръ разсыпался въ похвалахъ нашему искусству и осо-
бенно удивлялся маленькимъ сумеречнымъ бабочкамъ, которые
 были также хорошо разложены, какъ и большія. Опъ очень
жалѣлъ, что мы не собирали и другихъ насѣкомыхъ.

Между тѣмъ лѣто вступало въ права свои. Прошла весна.
Соловей допѣлъ свои послѣднія пѣсни, да и другія пѣвчія
птички почти всѣ перестали пѣть. Только варакушка еще
передразнивала и перевирала голоса и крики всякихъ птицъ,
да и та скоро должна была умолкнуть. Одни жаворонки,
вися гдѣ-то въ небѣ, невидимые для глазъ человѣческихъ,
разсыпали съ высоты свои мелодическія трели, оживляя сон-
ную типшину знойнаго, молчаливаго лѣта. Да, прошла голод-
систая весна, пора беззаботнаго веселья, пѣсенъ, любви!
Прошли «лѣтніе повороты», то-есть 12-ое іюня; поворотило
сопышко на зиму, а лѣто на жары, какъ говорить русской
народъ: наступила и для птицъ пора дѣловая, пора неусып-
ныхъ заботь, безпрестанныхъ опасеній, инстинктивнаго само-
забвенія, самопожертвованія, пора родительской любви. Вы-

*) Несеніе неоплодотворенныхъ лицъ, изъ которыхъ развивались гусеницы, было давно известно и впервые полмѣчно у тѣли и очень маленькой породы бабочекъ Psyche. Но мы тогда ничего этого не зпали. Одновременно съ открытиемъ подобнаго лѣвагія, о которомъ сейчасъ будетъ сказано, оно было замѣчено у шелковичной бабочки. С. А.

*)*) Брошюра: «Три открытія въ Естественной Исторіи пчелы», наисанная незабвеннымъ, такъ рано погибшимъ, даровитымъ профессоромъ Московскаго университета, К. Ф. Руле, напечатанная въ Москвѣ 1857 года. С. А.

— 336 —

велись дѣти у пѣвчихъ птичекъ, надобно ихъ кормить, потомъ учить летать и ежеминутно беречь отъ опасныхъ враговъ, отъ хищныхъ птицъ и звѣрей. Пѣсень уже нѣтъ, а есть крикъ; это не пѣсня, а рѣчь: отецъ и мать безпрестанно окликаютъ, зовутъ, манятъ своихъ глуныхъ дѣтенышей, которые отѣчаютъ имъ жалобнымъ, однообразнымъ пискомъ, разѣвалъ голодные рты. Такая перемѣна, совершавшаяся въ какія-нибудь девѣ недѣли, въ продолженіи которыхъ я не wasходилъ за-городъ, сильно поразила и даже овечалила меза, когда я, во второй половинѣ юня, вмѣстѣ съ неразлучнымъ монмъ спутникомъ Панаевымъ, рано утромъ вышелъ въ тѣнистый Неєловскій садъ. — Въ прежніе годы я не замѣчалъ такой перемѣны.

На сей разъ добыча наша была незначительна. Вообще это посѣщеніе Неєловскаго сада осталось памятно ды насть неудачами и обманутыми надеждами: Панаевъ видѣлъ Кавалера, по не могъ поймать; а я совершенно испортилъ превосходную розовую прочную обочку, названія которой не знаю, но которую очень помню, особенно потому, что внословѣдствіи имѣлъ ее въ рукахъ. Неєловская розовая бабочка была замѣчательной величины, втрое больше розовой свѣчной, тоже прочной бабочки, которая очень обыкновенна и часто налетаетъ на горящую свѣчку и обжигаетъ свои крылья; а испорченная мною была рѣдкая бабочка: яркаго алаго цвѣта бархатная пыль покрывала всѣ ея крылья, головку и туловище, но яркость эта уменьшалась тѣмъ, что вся бабочка была исчерчена тоненькими желтыми жилками. Я взялъ ее очень бережно, подавилъ грудку и какъ-то уронилъ въ траву; отыскивая, я наступилъ на пее погой — и уничтожилъ прелестное созданіе. Смѣшно вспомнить, какъ я былъ огорчень этой потерей и какъ долго я не могъ утѣшиться. Въ 1810 году, гуляя въ Петербургѣ, въ Лѣтнемъ саду, я увидѣлъ точно такую бабочку, сидящую подъ широкимъ листомъ вѣкомаго клена. По старой охотѣ, я поймалъ, разложилъ, высушилъ и подарилъ одному любителю натуральной исторіи.

Время лѣчить всякия язвы, и мы съ Панаевымъ примирились съ мысленію, что у насъ нѣтъ Кавалера, а можетъ быть и не будетъ. Тимьянскій также примирился съ общимъ мишеніемъ, что наши бабочки лучше, и утѣшился тѣмъ, что онъ

— 337 —

собирает всѣхъ насѣкомыхъ, а мы только часть ихъ. что
цѣлое гораздо важнѣе части.

У насъ въ университете или экзамены, которые не имѣли
и не могли иметь формы и условій настоящихъ универси-
тетскихъ экзаменовъ. Это были семейныя, дружескія испы-
танія, или, лучше сказать, это было обозрѣніе всего того,
чтo профессора успѣли прочесть, а студенты — усвоить сеѣ
изъ выслушанного ими. Раздѣленія предметовъ на факульт-
еты не было, а слѣдовательно не было ни курсовъ, ни пе-
реходовъ на ихъ. Конечно, это было дѣтство возникающего
университета, но тѣмъ не менѣе тутъ было много добрыхъ,
благотворныхъ началь, прочно подвигавшихъ на пути обра-
зованности искренно желавшихъ учиться; немного было при-
обрѣтено свѣдѣній научныхъ, но за то они вошли въ плоть
и кровь учащихся, в; полнѣ были усвоены ими и способствовали самобытному развитію молодыхъ утвержденныхъ силъ.
Предметы преподаванія до того были перепутаны и совѣть
испытателей смотрѣть на это такъ не строго, что, напримѣръ,
адъюнктъ-профессоръ И. И. Запольскій, читавшій опытную
физику (по Бриссону), показывалъ на экзаменъ наши сочи-
ненія (и заставилъ читать вслухъ) о предметахъ философ-
скихъ, а иногда чисто литературныхъ, и этоikkому не ка-
залось страннымъ. И. И. Запольскій любилъ пофилософствовать, онъ былъ послѣдователь и поклонникъ Канта; на каж-
дой лекціи о физикѣ онъ какъ будь принутывать «Кри-
тику чистаго разума». Одинъ разъ разговорился о дѣйствую-
щей и конечной причинѣ и потомъ предложилъ намъ, чтобы
каждый изъ насъ, кого понять его слова и кому предметъ
нравится, написать о немъ хоть что будь и показалъ ему.
Написали человѣкъ десять, въ томъ числѣ и я; и каково же
было мое удивленіе, когда въ числѣ студентскихъ сочиненій,
читанныхъ на экзаменѣ, попались и мои три странички о
дѣйствующей и конечной причинѣ! Вѣроятно, это было самое
ребяче и поверхностное пониманіе предмета. Адъюнктъ рос-
сійскаго краснорѣчія Л. С. Левицкій, читавшій по программѣ
философію и логику, уже давно незаписавшійся своими лек-
ціями и почти нереставшій вѣдить въ университетъ, прита-
щился однако кое-какъ на экзаменъ и нерепугалъ насъ сво-
имъ болѣзненнымъ видомъ. Вмѣсто россійской словесности,

АКСАКОВЪ, 2.

22

— 338 —

онъ произвелъ экзаменъ въ логикѣ, которую прежде проходилъ съ нами по рукописной тетрадкѣ, въ самомъ сокращенномъ объемѣ: разумѣется, онъ предувѣдомилъ насъ, чтобы мы приготовились къ экзамену изъ логики. Фуксъ торжествовалъ съ своей натуральной исторіей, и наши бабочки и гусянцы, и другія настѣкомыя, всѣ пошли въ дѣло. Тимьянскій отличился обширностью своихъ знаний и латинскимъ языкомъ; но и мнѣ досталось разсказать о моихъ наблюденияхъ надъ воспитаніемъ червей, превращеніемъ ихъ въ хризалиды и бабочки. Всѣ меня похвалили, даже и тѣ профессора, которые не знали ни одного русскаго слова, а я говорилъ, разумѣется, по-русски. Учшимъ экзаменомъ безъ сомѣнія былъ математическій, у Г. Н. Карташевскаго, но я не повинненъ былъ въ этомъ бlesкѣ и даже не являлся на экзаменъ. Этотъ предметъ у насъ шелъ бистательно.

По случаю экзаменовъ, заботы о собираніи бабочекъ были оставлены, да къ тому же случилось и другое обстоятельство: я сильно поссорился съ старшими братьями Панаева, съ которыми прежде всегда былъ очень дружент; одинъ изъ нихъ, именно старшій, такъ меня обидѣлъ какимъ-то грубымъ и дерзкимъ словомъ, что я вспылилъ и въ горячности далъ торжественное объщаніе не быть у нихъ въ домѣ до тѣхъ поръ, покуда виноватый предо мною товарищъ не попроситъ у меня прощенія. Панаевъ (Николай) и не думалъ просить у меня прощенія, и я цѣлую недѣлю къ нимъ не йздилъ. Другъ мой, Александръ Панаевъ, бывалъ у меня почти каждый день, и свои извѣстіями о старшихъ братьяхъ только усиливалъ мое оскорбленіе. Мнѣ было особенно досадно на Пвана Панаева, нашегоъ перваго лирика: онъ былъ прекрасный товарищъ, добрымъ и правдивый, очень меня любилъ, въ семьѣ своей онъ считался главнымъ — и онъ не заступился за меня, не застанулъ брата извиниться передо мною, а еще его оправдывалъ. Но великія события именно совершаются тогда, когда всего менѣе можно ожидать ихъ, и мгновенно разрубаютъ крѣпко затянутые узлы, которые безъ того не скоро, а можетъ быть и никогда не были бы распутаны.

Въ самыхъ последнихъ числахъ юня, когда наши экзамены приходили къ окончанію, воротился я изъ университета на свою квартиру, и по какому-то странному побужденію,

— 339 —

еще не пообѣдавъ, взялъ рампетку и, несмотря на палящій
зной, пошелъ въ овраги, находившіеся неподалеку отъ моего
флигеля. Мнѣ захотѣлось обойти ихъ передъ обѣдомъ; по-
чему? для чего? — и теперь не понимаю. Лишь только до-
шелъ я до половины близкайшаго лѣваго оврага, задыхаясь
отъ жару и духоты, потому что вѣтерокъ не попадалъ въ
это ущелье, какъ увидѣлъ, въ двухъ шагахъ отъ себя, пере-
сѣвшаго съ одного цвѣтка на другой великолѣпнаго Кава-
лера.... Я такъ былъ пораженъ неожиданностью, что не вдругъ
повѣрилъ своимъ глазамъ, но, опомнившись, съ судорожнымъ
напряженіемъ смахнулъ рампеткой бабочку съ вершины еще
цвѣтущаго репейника.... Кавалеръ исчезъ; смотрю завернув-
шійся мѣшечекъ рампетки — и ничего въ немъ не нахожу:
онъ пустъ! Мысль, что я брежу на-яву, что я видѣлъ сонъ,
мелькнула у меня въ головѣ — и вдругъ вижу, въ самомъ
сглѣхѣ флероваго мѣшка, безцѣнную свою добычу, желаннаго,
прошенаго и моленаго Кавалера, лежащаго со сложенными
крыльями, въ самомъ удобномъ положеніи, чтобы взять его и
пожать ему грудку. Я торопливо это исполнилъ, и, не помня
себя отъ восторга, не вынимая бабочки изъ рампетки, побѣ-
жалъ домой. Какъ изступленный закричалъ я, еще издали,
своему дядѣкъ Евсенчу, который ожидалъ меня у крыльца:
«дрожки, дрожки!» Добрый мой Евсенчѣ, испуганный моимъ
голосомъ и страннымъ видомъ, побѣжать ко мнѣ навстрѣчу.
Но я поспѣшилъ объяснить ему, въ чемъ состояло дѣло, и
просилъ, умолялъ, чтобы онъ велѣлъ поскорѣе заложить мнѣ
лошадь. Евсенчѣ, усилѣонный, покачалъ головой, улыбнулся,
но пошелъ исполнять мое приказаніе. Я вошелъ въ комнату,
положилъ рампетку на столъ, поглядѣлъ внимательно на свою
добычу, и, кажется, тутъ только повѣрилъ, что это не мечта,
не призракъ, что вотъ онъ, дѣйствительный Кавалеръ, пой-
манъ и лежитъ передо мною. Изъ предосторожности, я въ
другой разъ пожалъ грудку моему Подалириусу, бережно опу-
стилъ его въ картонный ящичекъ, накрылъ бумажкой, а осталь-
ное пространство заложилъ хлопчатой бумагой, чтобы отъ
ѣзды бабочка не могла двигаться. Евсенчѣ вернулся со сло-
вами: «сейчасъ заложать» и съ прежней улыбкой. Тутъ-то
высказалъ я свою радость моему доброму дядѣкѣ, обнявъ и
раздѣловавъ его предварительно. Хотя Евсенчѣ зналъ меня

22*

— 340 —

вдоль и поперекъ, какъ говорится, но безумный мой восторгъ смутилъ его. Всѣ мои увѣренія и доказательства въ важности приобрѣтенія Кавалера, въ необычайности событія, что онъ залетѣлъ въ середину большаго города, что я пошелъ безъ всякой причины гулять по жару въ овраги, — дядька мой выслушалъ съ совершеннымъ равнодушіемъ. Онъ уже не улыбался, а все качалъ головой и наконецъ сказалъ: «нѣтъ, сколикъ, больно молодо, больно зелено, — надо долго еще учиться; ну, куда тобѣ на службу!» Стукъ подкатившихся дрожекъ прервалъ поучительную рѣчь Евсеица, и черезъ минуту я уже скакалъ на Черное Озеро, прямо къ Панаеву. Я живо представилъ себѣ его удивленіе и радость, особенно потому, что мы съ полчаса какъ разстались. Долгимъ днемъ показалась мнѣ четверть часа ſзды до Панаева. Вотъ онъ, наконецъ, обѣгый, засаленный, хорошо знакомый домъ. Взобраваю на крыльцо, на лѣстницу, отворяю дверь въ залу, и вижу друга моего Александра Панаева, выбѣгающего изъ гостиной, съ окровавленнымъ лицомъ, зажавшаго одинъ глазъ рукою... «Что съ тобой?» закричалъ я.—«Я пропалъ! съ отчалніемъ отвѣчалъ Панаевъ: — брать Петя нечаянно попалъ въ самый зрачокъ глаза фарфоровымъ верешкомъ. Если я окривѣю — я застрѣлюсь. Я бѣгу къ колодцу, чтобы обмыть мой глазъ холодной водой.» Мы побѣжали вмѣстѣ. Панаевъ такъ боялся увѣриться, что глазъ у него испорченъ, что красота его погибла (онъ дѣйствительно былъ красавецъ), что не вдругъ рѣшился отнять руку и промыть раненый глазъ; я упросилъ его это сдѣлать, и къ великой моей, и еще большей его радости, я увидѣлъ, что разсѣчена только нижняя вѣка, и слегка оцарапанъ глазной обѣкъ. Въ самую ту минуту, какъ я обнималъ и поздравлять моего друга съ благополучнымъ окончаніемъ такой обѣды, прибѣжали его испуанные братья, кромѣ виноватаго; я поспѣшалъ ихъ успокоить, что никакой важности нѣтъ, да они и сами въ томъ сейчасъ убѣдились. Радость была общая; мы всѣ обнялись дружески и послали за Петей, который съ испугу и съ горя заплѣзъ въ какой-то чуланъ. Вдругъ Александръ Панаевъ меня спросилъ: «Какъ это случилось, мой другъ, что ты приѣхалъ въ самую ту минуту, когда разразилась было надо мной эта страшная гроза? Вѣрно сердце тобѣ сказало, и ты, забывъ

— 341 —

все, прискакалъ на помощь къ своему отчаянному другу.»
Тутъ только я вспомнилъ, что я въ ссорѣ съ братьями Па-
наева, что я пересталъ къ нимъ ёздить и что я поймалъ Ка-
валера. — «Нѣтъ, мой другъ, отѣчалъ я: — на этотъ разъ-
сердце мнѣ ничего не сказало; но случилось другое обстоя-
тельство, которое заставило меня позабыть всѣ неудовольствія:
съ полчаса какъ я поймалъ у себя въ оврагѣ чудеснѣшаго
Кавалера. Вотъ онъ»... И я побѣжалъ въ залу, гдѣ оставилъ
свой картонный ящичекъ на столѣ. Всѣ Панаевы съ радост-
ными восклицаніями послѣдовали за мной, и когда я, открывши
ящичекъ, показалъ имъ, лежащаго въ томъ же положеніи, въ
самомъ дѣлѣ необыкновенно большаго и великолѣннаго Пода-
лириуса, раздался новый залѣ радостныхъ восклицаній. Само
собою разумѣется, что я не одинъ разъ разсказалъ, какъ совер-
шилось это счастливое событие. Другъ мой Александръ, при-
мочивъ глазъ розовой водой и завязавъ его весьма щеголе-
вато батистовымъ платочкомъ, сейчасъ сѣлъ раскладывать Кава-
сера, который оказался совершенно цѣенымъ и нигдѣ не потер-
тымъ. «Ну, теперь наше собрание бабочекъ несравненно выше
Тимьянскаго», сказалъ онъ съ торжествующей улыбкой. Онъ
аккуратно и внимательно принялъ за свою работу, а мы всѣ
пятеро, тѣсно окруживъ его, не сводя глазъ и не смѣя сво-
бодно дышать, слѣдили за каждымъ денеженіемъ его искус-
ныхъ рукъ. Напрасно Панаевъ кричалъ, что мы ему мнѣшаемъ,
что ему отъ насъ тѣсно, жарко, чтобъ мы отошли прочѣь, —
пикто не трогался съ мѣста. Наконецъ раскладка соверши-
лась благополучно, и я вспомнилъ, что еще не обѣдалъ. Па-
наевы уже успѣли пообѣдать. Не было и тѣни неудовольствія
между нами; они упрашивали меня не ёздить домой, желая
угостить оставшимися блюдами; но я не могъ исполнить ихъ
желанія: я не видѣлъ сегодня еще своихъ червячкомъ и хри-
залидъ! Можетъ быть тамъ что пичудь во что пичудь пре-
вратилось или что пичудь вывелось. Я помнилъ также, что
для завтрашняго экзамена мнѣ надобно прочесть одну тет-
радку. Мне самому не хотелось разстаться въ эту минуту
съ Панаевыми и (надобно признаться) съ пойманнымъ мною
Кавалеромъ. Я примирилъ всѣ обстоятельства тѣмъ, что обѣ-
щалъ въ полчаса осмотрѣть своихъ червячковъ и хризалидъ,
пообѣдать и, захвативъ тетрадку съ собою, воротиться къ

— 342 —

нимъ. Не одинъ разъ дружескіе голоса товарищей заставляли меня повторить обѣщаніе, что черезъ часъ я буду съ ними. Какъ весело сѣлъ я въ дрожки и поѣхалъ въ свой уединенный флигелекъ!

Пословица говорить: «пришла бѣда — отворяй ворота», что, къ сожалѣнію, нерѣдко и случается; но за то часто бываетъ и наоборотъ: вслѣдъ за одной радостью скоро наступаетъ другая. Воротясь домой, только что я раскрылъ ящикъ съ хризалидами, какъ представилась миѣ прелестная сумеречная бабочка, самой крупной породы, выведшаяся вѣроятно еще ночью, потому что крылушки ея были совершенно расправлены. По Блуменбаху, я могу признать ее Крушинною (ligustri) сумеречною бабочкою, названною имъ такъ потому, что водится на растеніи крушинѣ, испанскомъ бузнякѣ, но я ее не опредѣляю и не называю положительно; верхнія ея крылушки у Блуменбаха вовсе не описаны. Впослѣдствіи я убедился, что очень красивая гусеница этой прекрасной бабочки живетъ преимущественно на крыжовникѣ и барбарисѣ. Крылья у ней верхнія темно-сѣраго цвѣта, съ бѣлыми пятнами, или матово-бѣлыя съ темными пятнами: я потому говорю или, что обоихъ цвѣтовъ находится поровну, и я не знаю, который изъ нихъ признать основнымъ; нижнія крылья красныя, какъ будто кровяныя, съ тремя черными перевязками; туловище также красное, съ черными ободочками по всему брюшку, — это довольно вѣрно описано и у Блуменбаха. Постѣ мы всегда звали эту очень красивую сумеречную бабочку Барбарисовою. Она довольно обыкновенная: но я до тѣхъ поръ ее не видывалъ и она показалась мнѣ чудомъ красоты. Да и какъ было не обрадоваться первой сумеречной бабочкой, выведшейся у меня изъ найденныхъ мною хризалидъ! По величинѣ и темному цвѣту куколки я считать ее ночнойю. Поздно, но весело сѣлъ я обѣдать. Евсенчѣ прислуживалъ мнѣ по обыкновенію. Я замѣтилъ, что давишняя, не совсемъ обыкновенная улибка не сходила съ его губъ. Онъ отъ времени до времени подтрунивалъ надъ моей охотой ловить забочекъ и возиться съ червями, отъ которыхъ гадко воняеть, и я отъ души забавлялся его тонкими намеками и сарказмамъ. Побѣдъ, я повесз свою новорожденную сумеречную красавицу, со всѣми предосторожностями, чтобы не помрачить первород-

— 343 —

наго блеска чудныхъ ея красокъ, къ другу моему Панаеву. Онъ принялъ ее почтп съ такой же радостью, какъ и знаменитаго Кавалера, и немедленно разложилъ. Она должна была придать новый блескъ нашему собранію.

На другой же день поутру весь университетъ зналъ о нашихъ новыхъ необыкновенныхъ приобрѣтеніяхъ, и хотя всѣ были, болѣе или менѣе, заняты и озабочены продолжающимися экзаменами, но приняли живое участіе въ нашихъ новыхъ бабочкахъ. Тимьянскій былъ даже озадаченъ и смущенъ, особенно когда увидѣлъ ихъ. «Ну ужъ счастливцы! говорилъ онъ намъ. — Для васъ Кавалеръ и въ Казань принёлѣлъ. Вотъ смѣались надъ тобой, Аксаковъ, что ты возьшься по пустякамъ съ червьми. а пойди-ка, достань такую сумеречную Крушинную бабочку совершенно свѣжую и не потертую!... такъ нигдѣ не достанешь!»

Университетскіе экзамены кончились, а гимназическіе еще оканчивались. Семеро студентовъ, въ томъ числѣ и я, продолжали ходить въ высшій русскій классъ къ Нобрагимову (прежде въ гимназіи у него былъ средній, а высшій занимать Л. С. Левицкій) и должны были явиться на гимназическій экзаменъ, назначенный послѣднимъ, заключителнымъ. Товарищи мои обижались этимъ, а я напротивъ былъ очень доволенъ. Гимназическіе экзамены вообще шли полнѣе, стройше и соответственнѣе своему назначенію. У Нобрагимова же русскій экзаменъ былъ его блестящимъ торжествомъ: мы читали свои сочиненія, говорили о старой и новой литературѣ и критicsки оцѣнивали лучшихъ нашихъ писателей. Мое декламаторство также было употреблено въ дѣло. Всѣ, волею или неволею, осипали нохвалами Нобрагимова, обженнаго тѣмъ, что его не сдѣлали адъюнктомъ, и поздравляли съ блестящими успѣхами его учениковъ. Никогда не забуду свѣщавшихся удовольствіемъ татарскихъ глазъ и раздвинутаго улыбкою до ушей большаго рта незабвеннаго для меня Николая Михайловича Иобрагимова, воспоминаніе о которомъ всегда сливается въ моей намяти съ самыми отрадными и чистыми воспоминаніями юношескихъ учебныхъ годовъ. «Благодарствуйте, Аксаковъ! говорилъ онъ: — миѣ всегда было пріятно заниматься съ вами, вы отблагодарили меня достойнымъ образомъ.» Я обнимать его, увѣряя, что очень чувствую и никогда не забуду, какъ много ему обязанъ.

— 344 —

Наконецъ въѣз экзamenы кончились. Надобно былоѣ хать
на лѣтнюю вакацію: мнѣ въ Симбирскую губернію, съ Старое
Алексаново, гдѣ жило этотъ годъ мое семейство, а Панаевымъ
въ Тетюшскій уѣздъ Казанской губерніи, гдѣ жила ихъ мать
и сестры. Въ первый разъ случилось, что радостное время
поѣздки на вакацію въ деревню, къ семейству, было смущено
въ душѣ моей посторонней заботой. По совѣту Фукса, бабо-
чечѣ мы оставляли въ гимназической библиотекѣ, подъ надзо-
ромъ ея смотрителя. Но что же было дѣлать съ моими гусе-
занцами и хризалидами? Семь ящиковъ и три стеклянные банки
пensзя было везти съ собою въ простой ямской кнопткѣ: въ
одни сутки червяковъ бы затрасло, а хризалидъ оторвало съ
мѣста и вообще все бы разстроилось *), да и просто некуда
было помѣстить эти громоздкія вещи; оставить же безъ при-
сора мое воспитательное заведеніе—также было невозможно.
Да и на кого же могъ я положиться? Въ Казани оставался
только мой кучеръ съ лошадью. Кто могъ замѣнить меня?
Признаюсь также, что жаль мнѣ было оторваться отъ этого
постояннаго наблюденія, попеченія, заботъ и ожиданій, ко-
торыя я уже привыкъ устремлять на жизнь моихъ питомцевъ,
безпрестанно ожидая новыхъ превращеній и наконецъ послѣд-
няго полнаго превращенія въ какую нибудь неправѣстную мнѣ
чудную бабочку. Но дѣлать было нечего, и съ этой мыслію
я уже примирился. Оставалось только решить, кому поручить
ихъ. Я готовъ уже былъ изобрать въ попечители о моихъ гу-
сеницахъ и хризалидахъ остававшагося жить въ моемъ фил-
фелѣ Александра Германа, который невольнымъ образомъ уже
присмотрѣлся къ этому дѣлу и не отказывался отъ него; но
онъ былъ очень вѣтрень и необлагодежень. Вдругъ пришелъ
мнѣ въ голову Тимьянскій: ему не къ кому, не куда было
ѣхать и онъ оставался вакацію въ университетѣ, какъ и многіе
другіе. Почему не попросить его? По моему мнѣнію, наше
соперничество не мѣшало ему заняться моими гусеницами и
хризалидами, къ которымъ онъ, какъ натуралистъ, не могъ
быть совершенно равнодушенъ. Я не ошибся. Ишь только
я заговорилъ с моемъ затруднительномъ положеніи, Тимьян-

*) Такъ мы думали тогда, по ошибась: червяковъ въ грань и листьяхъ, и
особенно хризалидъ въ хлопчатой бумагѣ, можно везти безопасно. С. А.

— 345 —

скій сейчасъ искренно и добродушно вызвался самъ присмо-
трѣть за моими питомцами. Я сказалъ Тимьянскому, что хо-
тѣлъ просить его объ этомъ и былъ заранѣе увѣренъ, что
онъ не откажется одолжить и успокоить товарища, и что я
сердечно ему благодаренъ. Точно гора свалилась у меня съ
плечь! Я зналъ, что цѣкая комната, возлѣ нашего физиче-
скаго кабинета, то есть кабинета съ физическими инструмен-
тами, находилась въ его распоряженіи для сушки бабочекъ
и насѣкомыхъ, и даже аудиторія, въ которой читалъ Фуксъ
и отъ которой онъ имѣлъ ключъ: слѣдовательно, ему было
гдѣ размѣститься; свѣжихъ же листьевъ и травъ для корма
червей онъ могъ ежедневно доставать въ саду, который на-
ходился при сосѣдственномъ домѣ, кушенномъ въ казну для
университета. И такъ, поблагодаривъ еще разъ отъ всей души
добраго товарища за его радушную готовность принять на
себя мои хлоноты и заботы, я сейчасъ же отправился къ Па-
наеву, чтобы сообщить ему это пріятное позвѣстіе. Другъ мой
принялъ его не такъ, какъ я ожидалъ. Онъ былъ немножко
недовѣрчивъ и даже подозрителенъ, и хотя не предполагалъ
никакого дурнаго намѣренія у Тимьянскаго, но не ожидалъ
слишкомъ усерднаго попеченія объ умноженіи и украшеніи
нашего собранія бабочекъ. Впрочемъ онъ соглашался, что въ
настоящемъ нашемъ положеніи — это самое лучшее, чего
можно было желать. Въ тотъ же день мы съ Панаевымъ бе-
режно перевезли бабочекъ въ обblютоку, а моихъ гусеницъ
и хризалидъ въ особую комнату возлѣ физическаго кабинета,
назначенную для кабинета натуральной исторіи, гдѣ и сдали
ихъ съ рукъ на руки Тимьянскому и Кайсарову. Я убѣди-
тельно просилъ и Кайсарова присматривать за моими питом-
никами, и онъ обещалъ, но по своему обыкновенію и нраву
обещалъ очень холодно, такъ что я не полагалъ на него ни-
какой надежды, въ чемъ, однако, къ большому моему удоволь-
ствію, совершенно сбылся. Кайсаровъ былъ какъ-то сухъ и
необщителенъ. Я не знаю, былъ ли у него въ цѣломъ уни-
верситетѣ не только другъ, но короткій пріятель; съ Тимьян-
скимъ тоже у него не было никакой близости; я удивился,
когда онъ сдѣлался его помощникомъ въ собраніи бабочекъ
и насѣкомыхъ. При прощаніи Тимьянскій сказалъ намъ: «По-
слушайте, господа! я стану усердно смотрѣть за вашими чер-

— 346 —

вями и хризалидами, но вѣдь я за успѣхъ не ручаюсь. Легко быть можетъ, что гусеницы и хризалиды поколѣютъ до своего превращенія, такъ чуръ, за это на меня не сердиться. Всѣхъ бабочекъ, которые выведутся, я разложу, какъ умѣю, высушу и сохраню... Да кстати: сухія бабочки часто пропадаютъ отъ моли, — это скажать мнѣ Фуксъ, и совѣтовалъ напоить ихъ туловище камфорою, то есть помазать и покапать на нихъ съ кисточки камфарнымъ спиртомъ. Не худо вамъ сдѣлать это сейчасъ съ вашими бабочками, которыхъ вы оставляете въ библіотекѣ. Вотъ вамъ и кисточка, и камфарный спиртъ.» Такая заботливость убѣдила и друга моего Панаева въ совершенномъ доброжелательствѣ Тимьянскаго. Мы съ благодарностью воспользовались его предложеніемъ и сейчасъ побѣжали въ библиотеку. Еще разъ взглянули и простились съ нашими чудесными бабочками, помазали камфарнымъ спиртомъ, заперли ящики, и ключки отдали, на всякой случай, Тимьянскому. Мы простились съ нимъ дружески, искренно увѣряя, что во всемъ на него полагаемся, и что бы ни случилось, за все будемъ благодарны. Простились также со всеми товарищами, оставшимися въ университетѣ, и, панутствуемые ихъ добрыми желаніями, отправились домой сначала къ Панаевымъ, гдѣ я простился съ другомъ монмъ Александромъ и съ его братьями. Лошади у нихъ были давно запряжены; ждали только возвращенія Александра и ужъ побранивали насъ, особенно меня, за возню съ червами и хризалидами,—такъ нетерпѣливо хотелось имъѣ хать въ деревню! Да и какъ не хотѣть, какъ не рваться послѣ десятимѣсячной школьной жизни, лѣтомъ, изъ города пыльнаго, душнаго и всегда чѣмъ нибудь вонючаго, въ чистое, душистое поле, въ тѣнистые лѣса, въ прохладу, къ семейству, на родину, или по крайней мѣрѣ туда, гдѣ прошли дѣтские, незабвенные года. Панаевы при мнѣ же уѣхали, помѣстившись всѣ пятеро въ старинной линейкѣ, на присланныхъ за ними своихъ лошадяхъ. Александръ сѣлъ съ порядочнымъ ящикомъ въ рукахъ, въ которомъ находилось десятка два бабочекъ, собранныхъ имъ изъ дубликатовъ: онъ везъ ихъ подарить сестрамъ, но двое меньшихъ братьевъ, сидѣвшихъ съ нимъ рядомъ, громко возопіяли на него, утверждая, что отъ ящика имъ будетъ тѣсно... Стукъ и дребежканье старой линейки, тронувшейся съ мѣста, заглушили

— 347 —

ихъ дѣтскіе голоса. Панаевы собирались и кормить и носить
въ полѣ; съ ними были и удочки и даже ружье —
мнѣ стало грустно и завидно. На этотъ разъ приказано ми
было пріѣхать на почтовыхъ, въ простой, ямской повозкѣ;
а главное, я долженъ былъѣхать не въ милое и дорогое
мнѣ, богатое водами, лугами, болотами и отдѣльными рощами
Оренбургское Аксаково, а въ скучное, безводное, кругомъ
лѣсное, старое Симбирское Аксаково, гдѣ и дома порядоч-
наго не было.

Воротясь въ свою квартиру, я нашелъ также все готовымъ къ отѣзду. Ямскія лошади были запряжены, слабо подвязанный колокольчикъ позвякивалъ отъ каждаго движенія коренной, люди, одѣтые по дорожному, съ картузами въ рукахъ, ждали меня на крыльцовѣ... Покуда я переодѣвался также въ дорожное легкое платье, мысль о близкомъ свиданіи съ семействомъ, особенно съ другомъ монмѣ сестрицей, которая ждала меня съ живѣйшимъ нетерпѣніемъ, мелькнула въ моей головѣ и радостно взволновала мое сердце; а запахъ детя и рогожи, которымъ пахнуло на меня отъ кибетки, мгновенно перенесъ меня въ деревню, и стало легко и весело у меня на душѣ. Евсеичъ сѣлъ со мной въ повозку. Иванъ Малышъ вскочилъ на козлы, ямщикъ тряхнулъ вожжами, свистнулъ и тройка полетѣла.

Когда мы выбрались изъ Казани и длинной городской
слободы, которая называлась Мокрою, было уже не жарко и
великолѣпный лѣтній вечеръ повѣлѣ прохладой на раскален-
ную землю. Стояла засуха, давно не было дожда. Я еще не
испытывалъ настоящимъ образомъ удовольствія скорой, почто-
вой βзды, и когда ямщикъ, чтобъ потѣшить молодаго барина
и заслужить на водку, пустить во весь опоръ, во весь духъ
свою лихую тройку, я почувствовалъ неизъяснимое и неиз-
вѣстное мнѣ, какое-то раздражающее наслажденіе... Евсеичъ
мой тоже очень былъ доволенъ.— «Что, соколикъ, каково за-
катывать? говорилъ онъ, улыбалсь. А вѣдь лошадки-то, по-
глядѣть—дрянь! Да ты не боишься-ли?» продолжалъ онъ, видя,
что я тяжело дышу и нечего не отвѣчаю. Мнѣ ужасно стало
досадно; но я нереломилъ себя и ласково старался увѣрить
моего дядьку, что напротивъ мнѣ очень весело, что у меня
сердце бьется отъ радости и какъ будто духъ замираетъ Это.

— 348 —

было совершенно справедливо, я говорилъ прерывающимся отъ волненія голосомъ. Я чувствовалъ такое нервное, невыразимое сладкое раздраженіе, такое внутреннее стремленіе впередъ, что желалъ бы самъ полетѣть, какъ птица! Между тѣмъ опускался вечеръ. Длинѣе и длинѣе становились тѣни отъ скачущей повозки, лошадей, кучера и Ивана Малыша, который заливался русскою пѣснею. Тѣни бѣднѣли постепенно и паконецъ смѣшались съ потемнѣвшей землей. Все это вмѣстѣ сильно подвѣствовало на меня, я чувствовалъ какое-то волненіе и не умѣть понять, что со мною дѣлается. Мне не захотѣлось пить чаю на станціи, хотя Евсепчъ пророворно разложилъ погребецъ, а Иванъ Малышъ наложилъ доброжный самоварчикъ. Мой отказъ отъ чаю очень смущилъ добраго дядьку. Прежде этого никогда не случалось, а здѣсь была особенная приманка: на столѣ стоялъ горшокъ густыхъ, сморщившихся, холодныхъ сливокъ, которые я очень любилъ. Евсепчъ подумалъ, что я нездоровъ, сталъ приставать съ респосами, и для его усилокоенія я съѣлъ цѣлую тарелку сливокъ съ казанскими кренделями. Лошади были готовы и мы опять поскакали. Обидная для меня мысль, что я напугался отъ скорой зѣды, не выходила изъ головы Евсепча; онъ не велѣлъ шибко ѣхать, чтобъ ночью какъ нибудь не опрокинуться, и ужасно надоѣлъ мнѣ своимъ докучными распросами и разсужденіями. Я закрылъ глаза, хотя этого было и не нужно, потому что становилось темно, притворился снящимъ, даже всхрапывалъ, покуда не заснулъ самъ, наблюдавшій меня, мой попечительный дядька. Я напротивъ не спалъ долго и послѣ вохожденія солнца, и много новыхъ ощущеній и наслажденій доставила мнѣ эта безсонная ночь съ своей вечерней и утренней зарею. Не скоро, и какъ-то нечаленно, сонъ овладѣлъ мною; но за то я заснулъ уже такъ крѣпко, что не слыхалъ, какъ перемѣнили лошадей на станціи, и проснулся часовъ вѣ девять утра, разбуженный громовымъ ударомъ. Опомнившись и оглядѣвшись, я увидѣлъ, что надъ нашими головами быстро неслось небольшое грозовое облако, прямо къ тучѣ, которая синѣла и чернѣла, росла ежеминутно и заволокла уже полнеба съ правой стороны и у которой одинъ край былъ облегсовать. Тамъ уже рубилъ дождевой ливень; глухой, какой-то злопѣщій шумъ и свѣжая влажность неслась оттуда. — «Никакъ,

— 349 —

градъ? сказалъ Евсенчъ. Господи сиаси и помилуй! Послѣдній хлѣбецъ выбьетъ у мужчковъ.»—Казалось, туча шла стороною; но вдругъ поворотила и стала наглать прямо на насы: крупныя камни дождя защепали по пыльной дорогѣ и по моей рогожной, также пыльной кибиткѣ. Люди засуетились, чтобы прикрыть меня и самимъ прикрыться. Евсенчъ велѣлъѣ хать шагомъ, говоря, что въ грозу скакать опасно. Скоро накрыла насъ туча. Засверкали змѣистыя, ослѣпительныя молніи и мгновенно вслѣдъ за ними раздавались оглушительные громовые удары. Всякой разъ казалось, что громъ ударилъ возлѣ нашей повозки. Сначала Евсенчъ, Иванъ Малышъ и ямщикъ спимали шапки и крестились при блескѣ каждой молніи, но когда она сѣдалась почти безпрерывною, то и креститься перестали... Вдругъ налетѣла буря съ крупнымъ частымъ градомъ и проливнымъ дождемъ, и воздухъ превратился въ облую водяную пыль. Должно признаться, что и не без страха смотрѣлъ на эту величественную, но грозную картину. Гнѣвъ стихій ужасенъ. Въ ту минуту онъ такъ могущественно проявлялъ свои разрушительныя силы, и ничтожность, беззащитность человѣческой природы такъ явно изобличалась и чувствовалась мною, что и не могъ оставаться спокойнымъ: притомъ я въ дѣствѣ былъ напуганъ громомъ и тогда еще не освободился отъ этого тяжелаго впечатлѣнія. Признаюсь, чувство невыразимо отраднаго спокойствія и радосгіи размислилось въ душѣ моей, когда удары грома начали становиться рѣже и отдаленѣе. Туча провалила съ полудня на западъ и уже голубое небо засверкало съ правой стороны. Мы съ Евсенчемъ уцѣлѣли, а Иванъ Малышъ и ямщикъ были до костей промочены дождемъ. Но яркое, лѣтнее солнце уже спѣшилось выкатиться на очищенное отъ туть небо и принялось сушить мокраго ямщика и Малыша, которые весело подсемѣивались другъ надъ другомъ. Намъ показалось, что туча самой серединой прошла надъ нашими головами; но подвигаясь, уже рысью, впередъ, мы увидѣли, что тамъ и дождь и градъ были гораздо сильнѣе, а громовые удары ближе и разрушительнѣе: лужи воды стояли на дорогѣ, скошенныя луговины были затоплены, какъ весною; крупный град еще не растаялъ и во многихъ мѣстахъ, особенно по долочкамъ, ложать бѣлыми полосами. Мы проѣзжали мимо хлѣбовъ, кото-

— 350 —

рые всѣ были, болѣе или менѣе, побиты градомъ, а нѣкоторыя десятины такъ выколочены, какъ будто бы долго пасли на нихъ стадо мелкаго скота; не только колосья — солома, казалось, была втоптана въ грязь. Въ добавокъ ко всему, въ одной окольной деревни видлись два столба дыма, означавшіе безъ сомнѣнія пожары отъ молніи, а въ ближнемъ лѣсу дымилось нѣсколько расколотыхъ деревьевъ, заженныхъ тоже молніей. Этотъ ужасный стѣдъ быстро промчавшейся грозы былъ особенно поразителенъ при ясномъ небѣ, тишинѣ освѣженнаго воздуха и яркомъ солнечномъ освѣщеніи. — «Ну вотъ гдѣ была настоящая гроза, говорилъ Евсеичъ: — а насъ видно туча только крылушкомъ задѣла.» Выбитыя десятины хлѣба возбуждали особенное участіе въ мохъ спутникахъ; ямщикъ самъ былъ изъ той деревни, куда мыѣ хали, и зналъ даже, кому принадлежали эти десятины; какъ нарочно хозяева ихъ были обѣдные люди, и такаі потеря окончательно раззоряла ихъ. Нѣсколько времени всѣ трое толковали о печальномъ событии, и въ словахъ моего дядьки слышалась его искренняя, неподдѣльная доброта. «Ахъ, Господи! говорилъ онъ: — кабы я былъ богатый, вотъ и пособилъ бы имъ; а то что? убѣтку тутъ на сотни, на тысячи рубѣевъ, такъ кошѣйками не помогешь.» Мы скоро пріѣхали на станцію и привезли печальное извѣстіе о хлѣбныхъ поляхъ. Никто не чаялъ такой обѣды: въ деревни и граду не было, а слышали только шумъ. Между старухами и бабами поднялся вой и плачъ, и нѣкоторыя сейчасъ пошли въ поля, чтобы собственными глаśами удостовѣриться въ своемъ несчастьѣ. Евсеичъ признался мнѣ потомъ, что отдалъ свои кошѣйки одному самобѣднѣйшему семейству.

На стѣдующей станціи мы перемѣнили лошадей въ томъ селеніи, которое своими жителями произвело на меня необыкновенное впечатленіе: это были Татары, перекрещенные въ православное вѣроисповѣданіе, какъ мы сказали, еще при царѣ Иванѣ Васильевичѣ. И мужчины и женщины одѣвались и говорили по-русски; но на всей ихъ наружности лежать отпечатокъ чего-то печального и суроваго, чего-то потерянаго, безпріятнаго и безпорядочнаго; и платье на нихъ сидѣло какъ-то не такъ и какая-то робость была видна воْсѣхъ движенийъ; они жили очень обѣдно, тогда какъ во-

— 351 —

кругъ и татарскія, и русскія, и мордовскія, и чувашскія деревни жили зажиточно. Мой дядька Евсенчъ зналъ прежде эту деревню и зналъ такихъ же перекрещенцевъ въ другихъ деревняхъ. Онъ говорилъ мнѣ, что они всѣ на одинъ ладъ и всѣ обѣдны: отъ своего отстали, а къ нашему не пристали: «такъ и маятся, какъ· какіе-то Каины», прибавилъ онъ въ заключеніе. Слова его заставили меня очень задуматься. Я промѣшкалъ на станціи лишняго полчаса, стараясь внимательно вглядѣться и разговориться съ хозяевами. Я говорилъ также и съ сосѣдями ихъ, со стариками и старухами, а также съ мальчиками. Впрочемъ, въ дѣтяхъ менѣе было замѣтно той грустной и непріятной особенности, которая лежала на всѣхъ изрослыхъ: дѣти были живѣе и веселѣе. Типъ татарской физіономіи еще не истребился, но уже повыродился: никто не брилѣ головы, но и длинныхъ волосъ никто не посилѣ; всѣ казались какими-то сейчасъ остриженными, взятыми изъ крестьянъ въ рекруты или на господскій дворъ. Они отчасти понимали свое положеніе и считали невозможностью изъ него выгляді. Между ними ходило преданіе, что праотцы ихъ, за какую-то вину, должны были подвергнуться паказанію кнутомъ и ссылкѣ въ Сибирь въ кагоражную работу. Что ихъ простили за то, что они припили русскую вѣру, и переселили на другія мѣста, что Магометъ ихъ проклялъ и что потому они живутъ обѣдно. Все это произвело на меня тогда живое впечатлѣніе; но потомъ мнѣ уже никогда не случалось бывать въ деревнѣ, населенной перекрещенцами, и я малопо-малу совершенно забылъ объ этихъ обѣдныхъ и жалкихъ людяхъ; а любонытно было бы узнать: продолжается ли эта ужасная казнь надъ потомками за вѣроотступничество предковъ, совершенное безъ всякаго убѣжденія, а изъ цѣли корыстной? Или наконецъ, смѣшавшись съ Русскими, съ которыми вмѣстѣ были поселены, эти певинные обѣдники смягчили строгость нравственного правосудія своимъ долготерпѣніемъ?

Далѣе по дорогѣ не было и слуху о дождѣ и градѣ. Мы хали очень скоро, и ночь застала насъ уже въ тридцати-нятии верстахъ отъ Стараго Аксакова. Я крѣпко заснулъ, не сливалъ, какъ мы приѣхали, и вѣроятно проспалъ бы очень долго, если бы не разбудили меня ласки и поцѣлуи моей милой сестры. Проснувшись часовъ въ шесть утра и узнавъ, что я

— 352 —

пріѣхать на зарѣ и сплю въ кибиткѣ, она прибѣжала и раз-
будила меня. Въ домѣ почти всё еще спали; я пошелъ въ
комнату мосей сестрицы, которая немедленно сообщила миѣ,
что наловила и собрала для меня много бабочекъ и червяч-
ковъ. Она знала изъ писемъ моихъ всѣ подробности моего
новаго увлечения. Въ самомъ дѣлѣ червяки (многіе даже не
гусеницы) жили у ней въ ящикахъ, въ стеклянныхъ банкахъ
и подъ опрокинутыми стаканами. Бабочки помѣщались на
окнѣ, которое не растворялось и съ внутренней стороны было
обтянуто киссей. Эта выдумка была не дурна, хотя имѣла ту
невыгоду, что бабочки бились на стеклахъ и теряли свою
цвѣтную пыль; по другая выдумка была не такъ удачна: се-
стрица моя подняла фортепьянную доску и подъ ней тоже
были насажены разныя бабочки; большая часть изъ нихъ отъ
духоты перемерли. Груды свѣжихъ травъ, цвѣтовъ и листы-
евъ у червей показывали заботу, съ которойо ухаживала за
ними моя милая сестрица, хотя червяковъ она терѣть не
могла и никогда не брала въ руки. Осмотрѣвъ внимательно
некоторанное мною приобрѣтеніе, я нашелъ и сколько видовъ
бабочекъ и гусеницъ миѣ незвѣстныхъ; много было мер-
твыхъ и даже высочшихъ, много было потертыхъ бабочекъ,
но довольно нашлось и такихъ, которыхъ я сейчасъ принялся
раскладывать, потому что дощечки, булавки и бумажки при-
везъ съ собой. Я просилъ мою добрую сестру не смотрѣть
на раскладку, говоря, что ей будетъ жалко; но она не
хотѣла со мной разстаться, да и любопытно ей было погля-
дѣть, какъ это дѣлается; прижиганье на свѣчкѣ заставило
ее убѣжать, и она долго не могла равнодушно смотрѣть и
на высуненныхъ бабочекъ.

Между тѣмъ въ домѣ всѣ проснулись. Я не стану говорить объ общей семейной радости и объ особенной радости моей матери, которая видѣла во миѣ теперь настоящаго студента, уже не мальчика, а молодаго человѣка, живущаго самобытною жизнію. Видѣла въ то же время мою полную искренность и прежнюю чистоту правовъ. Добрый мой отецъ также былъ очень мною доволенъ и хотя онъ миѣ ничего такого не говорилъ, но я видѣлъ, съ какимъ удовольствіемъ онъ смотрѣлъ на меня, когда я съ жаромъ опѣчивалъ свою университетскую жизнь. Первые дни были посвящены раз-

— 353 —

говорамъ и взаимнымъ разсказамъ. Я услыхалъ много нового и, въ житейскомъ существенномъ отношении, очень много важнаго и пріятнаго. Съ своей стороны я разсказалъ о сво- пхъ новыхъ и старыхъ профессорахъ, о новыхъ предметахъ ученія, о нашихъ студентскихъ спектакляхъ, о литературныхъ занятіяхъ и затѣяхъ на будущее время и паконецъ о моей страсти къ собиранію бабочекъ и о полѣзѣ, которая можетъ пронзойти для науки отъ подобныхъ собираній. Потомъ съѣздили мы къ друзьямъ нашимъ Миницкимъ, къ двою- родной сестрѣ моей А. И. Веригиной, бывшей воспитанницѣ Н. И. Куроѣдовой, жившей теперь уже своимъ домомъ въ своей деревенькѣ; съѣздили и къ другимъ сосѣдямъ.

Когда всѣ разъѣзлы были кончены, деревенская жизнь съ возможными, по тамошней мѣстности, удовольствіями пошла по своей обыкновенной колеѣ. Что и говорить—не было ни- какого сравненія между Старымъ и Новымъ Аксаковымъ! Тамъ была рѣчка, огромный прудъ, купанье, уженье и самая раз- нообразная стрѣлба, а здѣсь воды совсѣмъ почти не было, даже воду для питья привозили за двѣ версты изъ родниковъ: охота съ ружьемъ, правда, была чудесная, по лесная, для меня еще недоступная, да и легавой собаки не было. Впро- чемъ, отецъ возилъ меня нѣсколько разъ на охоту за вывод- ками глухихъ тетеревовъ, которыхъ тамошній охотникъ, кресть- янинъ Егоръ Филатовъ, умѣлъ находить и поднимать безъ собаки; но все это было въ лесу, и я не успѣвалъ поднять ружья, какъ всѣ тетеревята разлетались въ разныя стороны, а отецъ мой и охотникъ Егоръ всякой разъ однако умудря-лись какъ-то убивать по нѣсколько штукъ; я же только один разъ убилъ глухаго тетеревенка, пмѣшавшаго глупость сѣсть на дерево. Валдшнеповъ было великое множество, но для нихъ еще не наступила пора. Впрочемъ Егоръ приносить иногда старыхъ и молодыхъ валдшнеповъ: молодыхъ онъ ловилъ ру- ками, съ помощью своей звѣровой собаки, а какъ онъ ухи- трялся убивать старыхъ — я и теперь не знаю, потому что онъ въ-летъ стрѣлить не умѣлъ. Около моховыхъ болотъ, окру- женныхъ лесомъ, жило множество бекасовъ старыхъ и мою- дыхъ; но я рѣшительно не умѣлъ ихъ стрѣлить, да и болотные берега озеръ подъ погами такъ тряслись и опускались, «ходе- немъ ходили», какъ говорили крестьяне, что я, но пепри-

АКСАКОВЪ, 2.

13

— 354 —

вычкѣ, и ходить тамъ боялся. Ёзжали мы иногда въ лѣсъ,
цѣлой семьей, за ягодами, за грибами, за орѣхами; но эти
новъздки мало меня привлекали. И такъ, по неволѣ, единствен-
нымъ моимъ наслажденіемъ было — собираніе бабочекъ; на
него-то устремилъ я все свое вниманіе и дѣятельность. Бабо-
чекъ, по счастію, въ Старомъ Аксаковѣ оказалось очень много
и самыхъ разнообразныхъ породъ; особенно же было много
бабочекъ ночныхъ и сумеречныхъ. Гусеницъ попадалось уже
мало, да и я ве занимался ими, потому что выводиться было
имъ уже некогда или поздно: наступалъ августъ мѣсяцъ. При
первыхъ монхъ попскахъ, и въ старомъ плодовитомъ саду, и
на поникшей рѣчкѣ Майнѣ, и около маленькихъ роднѣчковъ,
которые кое-гдѣ просачивались по старому руслу рѣки, и на
полянахъ между лѣсами, я встрѣтилъ не только бабочекъ,
водившихся въ окрестностяхъ Казани, но много такихъ, о
которыхъ я не позналъ понятія. Сумеречныхъ бабочекъ я ка-
раулилъ всегда въ сумерки или отыскивалъ въ лѣсномъ су-
мракѣ, даже середи дня, гдѣ онъ, не чувствуя яркаго солнеч-
наго свѣта, перепархивали сь мѣста на мѣсто. Ночныхъ же
бабочекъ, кромѣ отыскиванія ихъ днемъ въ дуплахъ деревъ
или въ разщелинахъ заборовъ и старыхъ строеній, я добываю
ночью, приманивая ихъ на огонь. Я сдѣлалъ себѣ маленькій
фонарь и привязывалъ его на вершину смородиннаго или бар-
барисоваго куста, или на синель или невысокую яблонь. При-
влеченныя свѣтомъ, бабочки прилетали и кружились около
моего фонаря, а я, неподвижно возлѣ него съ готовой рам-
петкой, подхватывалъ ихъ на-лету. Въ непродолжительномъ
времени я поймалъ около двадцати новыхъ экземпляровъ;
трудно было опредѣлить ихъ названія по Блуменбаху, какъ
мы ни хлопотали надъ пимъ вмѣстѣ съ сестрой. Не ручаюсь
даже за точность именъ, принятыхъ мною по нѣкоторымъ при-
знакамъ и сходству въ описаніи. Я заимствовалъ ихъ изъ на-
шего нѣмецкаго руководителя и они казались мнѣ тогда вѣр-
ными. Разскалку о самыхъ замѣчательныхъ бабочкахъ по по-
рядку, какъ онъ мнѣ доставались. Первая бабочка, пойманная
мною, должна принадлежать къ породѣ не настоящихъ суме-
речныхъ бабочекъ, потому что признаки въ ней были смѣшан-
ные. Мнѣ казалось, что ее можно отнести къ одному изъ мно-
гочисленныхъ видовъ моли, принадлежащихъ къ породѣ ноч-

— 355 —

ныхъ бабочекъ; но въ описанныхъ у Блуменбаха ее нѣтъ, да она и крупна для породъ моли. Это была бабочка нѣсколько менѣе среднихъ, но и не маленькая; крылушки у ней круглыя, какъ снѣгъ бѣлыя, покрытыя длиннымъ пухомъ, который на головѣ, спинкѣ и брюшкѣ еще длиннѣе; на этомъ бѣломъ пуху ярко выдаются черные, кавѣ уголь, глазки, такого же цвѣта длинный волюсяной хоботокъ, толстые усики и ножки *). Когда я увидѣлъ ее въ первый разъ, тихо вьющуюся около какого-то дерева въ лѣсу, то опускающуюся, то поднимающуюся, я подумалъ, что это летаетъ пухъ въ душномъ, недоступномъ продольному вѣтерку, лѣсномъ воздухѣ. Но когда въ другой разъ увидѣлъ я эту точно госматую пушинку, прильнувшую къ древесному листку, тогда, подойдя поближе, къ великой моей радости, я разглядѣлъ, что это бабочка. Много предстояло мнѣ хлопотъ. Много надо было ловкости, чтобы ее поймать и разложить, не понявши и не потерши ея пушистыхъ крылушекъ. Вторую бабочку поймалъ я и назвалъ по Блуменбаху Иперантъ (Huper-ranthus). Она принадлежала по величинѣ къ породѣ среднихъ бабочекъ; на всѣхъ ея четырехъ темносизыхъ, вырѣзныхъ, угольчатыхъ крыльяхъ находится бѣльенькія точки, а на изнанкѣ нижнихъ крыльевъ по три свѣтлыхъ очка или кру-жечка: она была довольно красива, или, правильнѣе сказать, необыкновенна. Потомъ поймалъ я Атропу или Мертвую Го-сову; въ ея названіи ошибиться нельзя—признакъ слишкомъ очевидент: возлѣ самой ея головки, на спинкѣ, находится иѣчто похожее на человѣческій черепъ и двѣ кости, сложен-ныя подъ нимъ крестообразно. Верхнія крылья у нея свѣтло-бурыя, а заднія желтыя, съ двумя черными поперечными по-лосами; брюшко жеітое съ черными перевязками. Хотя она показана у Блуменбаха въ числѣ сумеречныхъ бабочекъ, но мы признавали ее за ночью, по величинѣ ея крыльевъ и толщинѣ туловища * *). Очень была красива узоромъ и замѣ-чательна относительной величиной своей Настоящая суме-речная бабочка, у которой крылушки верхнія и нижнія были совершенно кlettчатыя: кофейныя кlettочки лежали по бѣлому

*) Н. П. В. полагаетъ въроятнымъ, что это была Ивовая сумеречная бабочка (Liparis Salicis). С. А.

**) Очевидно, что мы ошибались: въ числѣ ночныхъ бабочекъ находятся самыя мелкія породы моли. С. А.

23*

— 356 —

полю. Маленькія въ этомъ родѣ бабочки попадались часто,
но такой величины я никогда уже не встрѣчалъ. Она ночью
залетѣла въ комнату моей сестры и усѣлась очень низко въ
углу. Я замѣтилъ ее поутру и подумалъ, что это лоскуточекъ
клѣтчатаго сціца или кисен присталъ какъ нибудь къ стѣнѣ—
и Боже мой, какъ обрадовался, когда разглядѣлъ, что это
бабочка! У Блуменбаха ее вовсе нѣтъ. Была также у меня
очень большая ночная бабочка, вся свѣтло-бурая, у которой
на крыльяхъ лежала діагональная полоса бѣловато-розоваго
цвѣта, такъ что когда я разложилъ ее и поднялъ вверхъ
длинноватыя и угловатыя ея крылья, то конецъ перевязки
на верхнемъ сошелся съ началомъ перевязки на нижнемъ
крылѣ и они составили бы треугольникъ, если бы продолжить
ихъ сходящіеся концы. У Блуменбаха есть нѣкоторое сход-
ство съ нею въ описаніи *Оюродной ночной бабочки*. Впро-
чемъ, сходство это ограничивается только перевязкою, похо-
жею на треугольникъ. Но самыми драгоцѣвными приобрѣте-
ніями, изъ которыхъ каждое въ свою очередь привело меня
въ восторгъ, были двѣ бабочки: Кавалеръ Махаонъ и Большой
Павлинъ. Вотъ какимъ образомъ достались мнѣ эти сокро-
вища. Шелъ я однажды по изсохшему руслу рѣчки Майны
и увидѣлъ въ небольшомъ углубленіи, вѣроятно высохшаго
отъ жаровъ, родничка, дно котораго было еще мокровато,
цѣлую кучу бѣлыхъ, простыхъ капустныхъ бабочекъ. Многія
изъ нихъ лежали уже мертвыя или умирали, другія сидѣли
въ кучѣ, сложивъ свои крылья, ползали, но уже не летали,
остальныя вились надъ ними. Подобныя явленія для меня
были не новость. Я видѣлъ, какъ нѣкоторыя породы бабочекъ,
какъ напримѣръ бѣлыя маленькія, голубяя п маленькія же
свѣтло-коричневыя, съ точками на заднихъ крыльяхъ, соби-
раются въ кучи, чтобы вмѣстѣ умирать *). Я подошелъ однако

*) Такая необъяснная особенность замѣчается и въ другихъ породахъ животныхъ: я читалъ, что слоны имѣютъ общее кладбище. Во время же мора на зайцевъ, я самъ нахаживалъ до десетка заячихъ труповъ, иногда на одной небольшой полайке. Вотъ какъ объясняетъ это являющіе г. Ватнеръ: «Бабочки собираются около мужчицъ, срыхшихъ мѣстъ по дорогамъ и пьютъ воду. Многія изъ нихъ прилетаютъ послѣ акта оплодотворенія, за которымъ у самцевъ непосредственно следуетъ смерть. Эти-то самцы (а иногда и самки, уже положившія яйца), мучимые жаждою, слетаются къ лужамъ и оканчиваютъ здѣсь свою жизнь». С. А.

— 357 —

изъ любопытства, потому что подобныя необъяснимыя явля-
nія всегда любопытны. Вдругъ вижу, что въ числѣ сидящихъ
и занимающихъ сидить одна большая желтая бабочка. Я на-
клюнілся ее разсмотрѣть — и пришелъ въ такой восторгъ, ко-
торый трудно передать моимъ читателямъ. Эта бабочка была
Кавалеръ, и не Подалиріусъ, потому что широкія сверху и
узенькія внизу, поперечныя черныя полосы ясно изобража-
лись и на исподней сторонѣ ея верхнихъ крыльевъ, чего со-
всѣмъ нѣть у Подалиріуса, да и концы шпоръ были совершенно
другіе. Итакъ, это Кавалеръ Махаонъ!... Необычай-
ность такого счастія отуманила меня... Какъ бы для нолнаго
моего удостовѣренія, бабочка раскрыла свои крылья, пропол-
ила вершка два и опять плотно сложила ихъ. По рисункамъ
и по одному экземпляру у Фукса, я зналъ хорошо отличитель-
ныя особенности Махаона, и у меня не осталось сомнѣнія, что
это опъ. Я накрылъ его поспѣшно рампеткой и, успокоившись
отъ волненія, вздохнувъ свободнѣе, сталъ думать, какъ бы взять
бережнѣе мою драгоцѣнную добычу. Сначала я старался спу-
гнуть бабочку, чтобы она взлетѣла и чтобы я могъ завернуть ее
въ мѣшечкѣ рампетки; но она не двигалась съ мѣста. Тутъ я
догадался, что она находится въ такомъ же полусонномъ или
болѣзненномъ предсмертномъ состояніи, какъ и окружавшія ее
бѣлыя бабочки; я подпустилъ правую руку подъ рампетку, пре-
спокойно взялъ двумя пальцами Кавалера за грудку, сжалъ и,
не выпуская изъ рукъ, поспѣшилъ домой. Раскладывая Ма-
хаона, я къ моему огорченію увидѣлъ, что верхняя сторона
лѣваго нижняго крыла была потерта. Вообще, при внима-
тельномъ разсмотрѣніи можно было замѣтить, что бабочка
уже много жила и много потеряла цвѣтной своей пыли, слѣ-
довательно потеряла яркость и свѣжесть своихъ красокъ,
точно полняла. Но, несмотря на эти недостатки, Кавалеръ
Махаонъ могъ назваться драгоцѣнной добычей.

Здѣсь я считаю кстати объяснить недоразумѣніе, въ кото-
ромъ мы находились тогда относительно обоихъ Кавалеровъ,
то-есть Подалиріуса и Махаона.

Имѣя въ рукахъ Блуменбаха, Озерецковскаго и Раффа
(двое послѣднихъ тогда были извѣстны мнѣ и другимъ студен-
тамъ, охотникамъ до натуральной исторіи), имѣя въ настоя-
щую минуту передъ глазами высушенныхъ и нарисованныхъ

— 358 —

Кавалеровъ, разсмотрѣвъ все это съ особеннымъ вниманіемъ, я увидѣлъ странную ошибку: Махаона мы называли Подалиріусомъ, а Подалиріуса — Махаономъ. Правда, что съ перваго взгляда они нѣсколько похожи другъ на друга; но не сходство этихъ бабочекъ, а профессоръ Фуксъ ввелъ наś въ это заблужденіе. Опъ назвалъ Махаона Подалиріусомъ, а мы, положась на его слова, уже невнимательно прочли описание Блумепаха, Озерецковскаго и Раффа. И такъ первые Кавалеры, пойманные Тимьянскимъ и мною, были Махаоны. Вотъ описаніе послѣдняго съ натуры, по возможности подробное и точное. Махаонъ принадлежить къ числу крупныхъ нашихъ бабочекъ; крылья имѣть не круглые, а довольно длинныя и острокочечныя, по желтому основанію испещренныя черными пятнами, жилками и клѣтками; переднія крылья перевиты по верхнему краю тремя черными, короткими перезвязками, а по краю боковому, на черной широкой коймѣ. Лежать отдельно, въ видѣ оторочки, желые полукружечки, числомъ восемь; къ туловищу, въ корняхъ крыльевъ, примыкаютъ черные углы въ полпальца шириною; вездѣ по желтому полю разсыпаны черныя жилки, а всѣ черныя мѣста какъ будто посыпаны слегка желтоватою пылью. Нижнія крылья овально-кругловаты. по краямъ вырѣзаны городками или фестончиками, отороченными черною коймою, съ шестью желтыми полукружечкамм. болѣе крупными, чѣмъ на верхнихъ крыльяхъ; непосредственно за ними слѣдуютъ черныя, широкія, дугообразныя полосы, также съ шестью, но уже синими крупками, неясно отдѣляющимися; седьмой кружокъ, самый нижній, красно бураго цвѣта, съ бѣлымъ оттѣнкомъ къ верху; послѣ втораго желтаго полукружечка снизу, илѣ какъ будто изъ него, плютъ длинише, черные хвостики, называемые шпорами, на которые они очень похожи. Подалиріусъ же цвѣтомъ также желтый, но гораздо бѣднѣе, съ черными нестринами, на верхнихъ свопхъ крыльяхъ имѣть широкія, спачала черныя перевязки, идущія съ верхняго края до нижнего, но внизу оканчивающіяся уже узенькой ниточкой; на нижнихъ крыльяхъ у Подалиріуса лежать кровавые, небольшіе ободочки, съ синей сердкой; синею же коймою оторочены нижнія крылья съ наружнымъ края; шпоры имѣть такія же длинныя и черныя съ желтыми оконечностями. Вообще

— 359 —

Подалиріусь въ объемъ уже Махаона. Для меня онъ даже красивѣе.

Ночная бабочка Павлинъ, рѣдкой величины и красоты, залетѣла ко мнѣ сама. Недѣли за двѣ до моего отѣзда, были у насъ гости. Часовъ въ девять вечера всѣ сидѣли въ гостиной около самовара и пили чай: моя мать сама его разливалась. Вечера становились уже прохладны, но окна были открыты; четыре свѣчи горѣли въ комнатѣ. Взглянувъ нечаянно вверхъ, я увидѣлъ на самомъ потолкѣ мелькающую тѣнь отъ чего-то летающаго. Я сейчасъ подумать, что это летучая мышь: ихъ водилось тамъ очень много и онѣ часто по вечерамъ влетали на огонь въ горницы. Мать моя имѣла къ нимъ непреодолимое отвращеніе, и я хотелъ уже сказать, чтобы она вышла, покуда мы вызонимъ незванную гостью. Но вглядѣвшись попристальне, я замѣтилъ, что это была не летучая мышь, а бабочка: бабочка огромная и непремѣнно ночная. Я поднялъ страшный крикъ и бросился затворять двери и окна. Всѣ были испуганы, мать осердилась и начала бранить меня; но когда я, задыхалось отъ волненія, указывая вверхъ рукою, умоляющимъ голосомъ выговорилъ: «бабочка, огромнѣйшая, чудеснѣйшая бабочка! позвольте мнѣ ее поймать»... всѣ расхохотались, и мать, знавшая мою безумную страсть, не могла не улыбнуться; она позволила мнѣ поймать залетѣвшую къ намъ бабочку, огромнѣйшую и чудеснѣйшую, по моимъ словамъ. Но это было не такъ легко сдѣлать. Она летала подъ самымъ потолкомъ и садилась иногда отдыхать на карнизѣ. Я собѣгалъ за самой длинной рампеткой, постановлѣ на столъ стулъ и вскарабкался на него. Мать ушла съ гостями въ залу, чтобы я могъ возиться на просторѣ, а сестра и отецъ остались помогать мнѣ. Отецъ придерживалъ стулъ, на котором я стоялъ, а сестрица взяла на столъ и держа въ рукахъ двѣ горящія свѣчи (остальные двѣ мы потушли), вытянувъ руки вверхъ и стоя на цыпочкахъ, свѣтила мнѣ и приманивала бабочку на огонь. Распоряженія мои увѣнчались усѣхомъ: бабочка стала кружиться около меня и я скоро поймалъ ее. Это была бабочка Большой Павлинъ, немного поменьше летучей мыши. Не берусь описывать, до какой степени я ей обрадовался и какъ я былъ счастливъ тогда! Объ огромномъ Павлинѣ, какъ о великой рѣдкости, наслышался я

-- 360 --

отъ Фукса; безъ всякого сомнѣнія, это была та самая бабочка. У Блуменбаха описаніе ея совершенно недостаточно, а въ отношеніи къ образованію крыльевъ вовсе не вѣрно. Вотъ его описаніе: `Ночная бабочка Павлинъ (Pavonia) съ грѣбенчатыми усиками, безъязычная, у коей крылья округленныя, сѣровато-мутныя, съ нѣкоторыми (?) повязками, а на нихъ нѣсколько прозрачныхъ глазокъ`. Пойманная же мною бабочка, признанная вносѣдствіи за настоящаго Большаго Навлина *) и профессоромъ Фуксомъ, имѣла крылья не округленныя, а нѣсколько продолжатыя и по краямъ съ маленькими, чуть замѣтными вырѣзками. Пожалуй, можно ихъ nationalize сѣровато-мутными, но это не даетъ настоящаго понятія о цвѣтѣ ея крыльевъ; они были прекраснаго цвѣта, съ темноватыми и бѣловатыми по краямъ полосками или струями, съ оттѣнками и переливами такого красиваго узора, что можно было на нихъ заглядѣться. Нижнія крылья были также хороши, но какого-то мутнаго, пепельнаго цвѣта; на ихъ четырехъ крыльяхъ находилось по большому кружку или глазку, блиставшему цвѣтомъ павлиныхъ пятьевъ, то есть глазковъ, находящихся на длинныхъ перьяхъ въ хвостѣ самца Навлина, отчего, вѣроятно, и бабочка названа Павлиномъ. Исподъ крыльевъ просто сѣрый, съ облыми жилками, но глазки обозначались и тамъ очень красиво, хотя не такъ ярко, съ примѣсью бѣдно-пунцоваго цвѣта, котораго на верхней сторонѣ совсемъ не видно. Хотя лучше было разложить прелестную бабочку при днезномъ свѣтѣ, по я побоялся отложить эту операцію по двумъ причинамъ: если Павлинъ умреть отъ сжатія грудки, то можетъ высохнуть къ утру **); если же отдохнуть, то станетъ биться и можетъ стереть цвѣтную пыль съ своихъ крыльевъ. И такъ я рѣшился разложить ее сейчасъ, закругъ нѣсколько свѣчъ и въ присутствіи всѣхъ гостей и его отца, смотрѣвшихъ съ любоныствомъ на мою работу, благополучно разложить чудеснаго Навлина.

Само собою разумѣется, что у меня давно уже былъ сѣланъ прекрасный ящикъ со стекломъ, оклененный внутри облою

*) Бабочекъ Павлиновъ находится три рода: большой, средній и малый. С. А.

**) Мы тогда не знали, что можно раскладывать и сухихъ бабочекъ, растячивая ихъ надъ сырымъ несомъ въ закрытомъ сосудѣ. С. А.

— 361 —

бумагою, съ мягкимъ липовымъ дномъ для удобнаго втыканія
булавокъ съ бабочками. Мало-по-малу ящикъ наполнился,
по истинѣ, прекрасными и даже рѣдкими экземплярами бабо-
чекъ; но теперь предстоялъ вопросъ: какъ его довезти до Ка-
зани на почтовыхъ, въ ямской кибиткѣ? Булавки могутъ повы-
скакать отъ тряски и тогда одинъ вывалившійся экземпляръ
перепортитъ множество другихъ. Оставалось одно средство:
во всю дорогу держать ящикъ въ рукахъ; звды было всего
сутки, можно ночку и не поспать!

13-го августа утромъ я уже скакалъ по казанской дорогѣ,
именно съ ящикомъ въ рукахъ. На каждой станціи я про-
бовалъ, крѣпко ли держатся булавки. Бодро не спалъ всю
no ч, и только на другой день поутру уступилъ просьбамъ
моего Евсеича, который, вызвавшись поддержать моихъ бабо-
чекъ, уговорилъ меня «соснуть часокъ-другой». Къ обѣду
пріѣхалъ я благополучно въ Казань, на свою квартиру. Па-
наевы еще не приѣзжали. Я немедленно отправился въ уни-
верситетъ, разумѣется, съ ящикомъ бабочекъ. Я нашелъ Тимь-
янскаго выздоровливающимъ отъ болѣзни. Онъ бѣдный про-
хворалъ почти все лѣто лихорадкой. Наші бабочки, храни-
шілись въ библіотекѣ, и хризалиды и гусеницы находились въ
совершенномъ порядкѣ: во все это время неусыпно смотрѣлъ
за ними Кайсаровъ,— я не зналъ, какъ и благодарить его!
Почти всѣ червяки превратились въ хризалиды, а остальные
померли; многія изъ прежнихъ хризалидъ превратились въ
бабочекъ; замѣчательныхъ не оказалось; но всѣ до одной были
разложены. Мое деревенское собраніе бабочекъ привело въ
восхищеніе Тимьянскаго, Кайсарова и другихъ студентовъ, при-
нимавшихъ болѣе или менѣе участіе въ этомъ дѣлѣ. Почти всѣ
студенты, уѣзжавшіе на вакацію, воротились къ 15-му августа,
потому что 16-го начинались лекціи. Собраніе насѣкомыхъ
Тимьянскаго мало приобрѣло новаго со времени моего отѣзда:
 сколько отъ его болѣзни, столько и отъ того, что ближайшія
окрестности Казани не представляли особыхъ удобствъ къ
добыванію новыхъ разнообразныхъ и рѣдкихъ насѣкомыхъ.
Что же касается бабочекъ, то не оставалось никакого со-
мѣнія, что наше съ Панаевымъ собраніе, не принимая въ раз-
счетъ того, что привезетъ мой товарищъ, было несравненно лучше
собранія Тимьянскаго. Съ мучительнымъ нетерпѣніемъ ожидалъ я

— 362 —

возвращенія друга моего Александра. Что-то удалось поймать ему? И что скажет онъ, взглянув на моихъ бабочекъ? Я безпрестанно посылалъ узнавать, не пріѣхали ли Панаевы, и самъ нѣсколько разъ ёздить освѣдомляться о томъ же. Наконецъ 15-го августа вечеромъ прислали сказать мнѣ изъ дому Панаевыхъ, что «молодые господа сейчасъ пріѣхали» — и черезъ нѣсколько минутъ я былъ уже на Черномъ Озерѣ. Ящикъ съ бабочками, конечно, былъ со мною; но я завязалъ его платкомъ, чтобъ показать вдругъ съ большимъ эффектомъ тогда уже, когда общее вниманіе будетъ устремлено безъ помѣхи на мои драгоцѣнныя пріобрѣтенія. После первыхъ радостныхъ объятій и восклицаній, мы оба съ Александромъ въ одинъ голосъ спросили другъ друга: «ну, что же ты привезъ?» Я отвѣчалъ многозначительно, что «привезъ кое-что, чѣмъ онъ будетъ доволенъ». Панаевъ отвѣчалъ въ такомъ же родѣ съ самодовольною улыбкой; но братья его не вытерпѣли и всѣ четверо вдругъ начали разсказывать и хвалиться своими бабочками, прибавляя, что у меня, «конечно, ничего подобнаго нѣтъ». — «Ну такъ показывайте», сказалъ я. — «Нѣтъ, покажи напередъ ты!» возразилъ Панаевъ. Въ такихъ перекорахъ прошло нѣсколько минутъ. Наконецъ я уступилъ и открылъ свой ящикъ. Панаевы были поражены, уничтожены; Александръ въ радости бросился меня обнимать. Махаона, то есть Подалириуса, и Павлина никто не ожидалъ. «Ну, сказалъ Александръ Панаевъ, разсмотрѣвъ внимательнѣе моихъ бабочекъ: — послѣ этого нашихъ нечего и показывать! Да и какъ ты сталъ хорошо раскладывать, не хуже меня!» прибавилъ онъ. Но это было несправедливо. Я сталъ лучше прежняго раскладывать — это правда; до Панаева же мнѣ было далеко. После онъ разглядѣлъ, да я и самъ указалъ ему многіе мои грѣхи, происшедшіе отъ неловкости и нетерпѣнія. Наконецъ Александръ принесъ свой ящикъ. Цѣльность экземпляровъ, красота и чистота раскладки по истинѣ были изумительны; но, конечно, такихъ рѣдкихъ бабочекъ, какъ Махаонъ и Павлинъ, у него не было. Онъ привезъ около двухъ десятковъ новыхъ экземпляровъ и нѣсколько дубликатовъ прежнимъ нашимъ бабочкамъ въ превосходніиемъ видѣ. Гучшія бабочки его были съдующія: деннія бабочка, которую мы признали за Полихлора (Polichloros) по Блуменбаху,

— 363 —

значительной величины; она имѣла крылья угловатыя, желто-
красныя, съ черными пятнами; на верхнихъ крыльяхъ сверху
находились четыре черныя, крупныя точки, идущія отъ конца
крылушка къ туловищу. Она имѣла нѣкоторое сходство съ
крапивной бабочкой. Другая денная бабочка, которую съ грѣ-
хомъ пополамъ мы назвали Пафія, тоже по Блуменбаху;
была средней величины, крылья имѣла зубчатыя, оранжево-
желтыя, съ темно-синими блестящими пятнами. Это была бабо-
чка необыкновенной красоты, но «съ-исподи на крыльяхъ
серебряныхъ поперекъ чертъ», какъ пишетъ Блуменбахъ, ник-
кахъ не оказалось. Впрочемъ, это могло происходить отъ
случайной причины. Изъ ночныхъ, замѣчательными можно
было назвать двухъ бабочекъ: одна изъ нихъ Антиква, довольно
большая, имѣвшая крылья очень плоскія, хорошаго, то есть,
яркаго темно-краснаго цвѣта; на переднихъ или верхнихъ ся
крыльяхъ, у задняго угла, находилось по обѣной лункѣ или пят-
ну. Другая новая бабочка, признанная всѣми за Смородинную
Геометру (Crossula ariata), имѣла крылья бѣлесоватыя, испе-
щренныя кругловатыми черными пятнышками; на переднихъ
крыльяхъ были замѣтны желтыя черточки или желтыя ото-
рочки черныхъ крапинокъ. Особенно были хороши у Панаева
средней величины сумеречныя бабочки. Первую изъ нихъ при-
знали мы по Блуменбаху за Сфинкса (Celerio): у ней были
верхнія стрыи и дымчатыя крылья съ продольною чертою,
или лучше сказать, двумя чертами, вмѣстѣ соединенными: одна
половина черты была черная, а другая бѣлая, заднія, кры-
лушки къ корню или туловищу были красныя, каждое съ
шестью точками или пятнушками. Про нее сказано у Блумен-
баха, что она водится въ виноградѣ; но тамъ, гдѣ его нѣтъ,
вѣроятно она водится по другимъ кустарникамъ или расте-
ніямъ *). Вторую же сумеречную бабочку можно назвать
Собачья Голова (Stellatarum), по необыкновенно бородастой
груди, мохнатому брюшку и заднимъ красновато-желтымъ кры-
лушкамъ; верхнія же крылья не сходны съ описаниемъ Блу-
менбаха: они не бѣлыя и черныя, какъ онъ говорить, а са-

*) Бабочка эта, то есть Сфинксъ, Celerio, не водится въ Россіи, но словамъ г. Вагпера. И такъ падобно предположить, что мы приняли за нее какого вибудь другого Сфинкса. С. А.

— 364 —

мато простаго съраго цвѣта, какъ у всѣхъ обыкновенныхъ свѣчныхъ, ночныхъ бабочекъ. Остальныхъ сумеречныхъ, тоже очень красивыхъ, не часто попадающихся бабочекъ, нойман- ныхъ Панаевымъ, мы опредѣлить и назвать не могли.

Когда мы соединили наши четыре ящика и привели ихъ въ надлежащій порядокъ, то есть, расположили бабочекъ по родамъ, выставили нумера, составили регистръ съ названіями и описаніями, то по истинѣ наше собраніе можно было на- звать превосходнымъ во многихъ отношеніяхъ, хотя, конечно, не полнымъ. Всѣ студенты соглашались безпрекословно, и уже не было никакого спора, чье собраніе лучше: наше или Тимьянскаго. Можно сказать, что мы съ Панаевымъ торже- ствовали.

Между тѣмъ начались лекціи, и я, чувствуя себя нѣсколько отставшимъ, потому что съ самой весны слишкомъ много за- нимался бабочками, принялся съ жаромъ догонять моихъ то- варищей, Панаевъ тоже. Черезъ недѣлю однако мы рѣшились съ нимъ, по старой привычкѣ и неостывшей еще охотѣ, выйдти за городъ, чтобы посмотреть, не попадется ли намъ какая-нибудь новая, неизвѣстная порода бабочекъ. Но не только не попалось намъ новой, даже известныхъ бабочекъ встрѣтилось мало, потому что наступилъ уже конецъ августа и погода очень похолодѣла. Съ этого дня прекратились наши походы за бабочками, и прекратились навсегда! Пришла су- ровая осень, и все свободное время отъ учебныхъ занятій мы посвятили литературѣ, съ великимъ жаромъ издавая пись- менный журналъ, подъ названіемъ: «Журналъ нашихъ заня- тій». Я же сверхъ того сильно увлекся театромъ. У насъ въ университетѣ составлялись спектакли, которые упрочили мою актерскую славу. Бабочки отошли сначала на второй планъ, по мы съ Панаевымъ еще каждый день смотрѣли ихъ, любо- вались ими, всноминали съ удовольствіемъ, какъ доставались намъ лучшія изъ нихъ, и какъ мы были тогда счастливы. Потомъ эти воспоминанія день ото дня становились рѣже и блѣднѣе. Бабочки забывались понемногу и страсть ловить и собирать ихъ начала казаться намъ слишкомъ молодымъ или дѣтскимъ увлеченіемъ. Такъ казалось особенно миѣ, который былъ привязанъ къ этой охотѣ несравненно горячѣе и страст- нѣе Панаева.

— 365 —

Въ непродолжительном времени судьба моя была рѣшена моимъ отцомъ и матерью: черезъ нѣсколько мѣсяцевъ, въ началѣ 1807 года, я долженъ былъ выдти изъ университета для поступленія въ статскую службу въ Петербургъ.

Въ университетѣ въ это время царствовалъ воинственный духъ. Большая часть казенныхъ студентовъ желала, хотя безнадежно, вступить въ военную службу, чтобъ принять личное и дѣятельное участіе въ войнѣ съ Наполеономъ. Другъ мойъ Александръ Панаевъ съ братомъ своимъ Иваномъ, нашимъ университетскимъ лирикомъ, также воспламенились браннымъ жаромъ и рѣшились выдти немедленно изъ университета и опредѣлиться въ кавалерію. Они ожидали согласія матерп. Воинственному пастроенію въ Казанскомъ университетѣ была особенная причина, кромѣ любви къ отчизнѣ и любви къ родной славѣ. Между казенными студентами была одна необыкновенная личность, Петръ Семеновичъ Баясниковъ. Онъ былъ отличный студентъ по математикѣ; пылкій, неустранимый, предпріимчивый и въ то же время человѣкъ съ желѣзной волей—онъ бы надѣлалъ много славнаго, если бы смерть не пресѣкла рановременно его жизни. При переправѣ Наполеопа черезъ Березину, Баясниковъ былъ уже полковникомъ и командоватъ батареей конной артилеріи; онъ простудился и умеръ горячкой. Этотъ-то Баясниковъ, всегда имѣвшій сильное вліяніе на свопхъ товарищей, воспламенялъ теперь всѣхъ воинскимъ жаромъ. Онъ увлекъ даже и тѣхъ, которые, понимдимому, не имѣли и, по своему слабому здоровью и мпр-ному пастроенію духа, не могли имѣть никакого расположенія къ военной службѣ. Никто, конечно, не думалъ, чтобы маленькій, тщедушный Михайло Θоминъ, студентъ необыкновенно умный, дѣятельный, тихій, преимущественно занимавшійся литературою, или дорогой мой товарищъ по театру, необыкновенный комическій талантъ, тоже худощавый и кроткій по своимъ наклонностямъ, Петръ Зыковъ — пошли въ военную службу! Но именно такъ случилось на дѣлѣ. Тимьянскій и Кайсаровъ остались однако вѣрными своему ученому назначенію.

Прежде поступленія на службу въ Петербургѣ, мнѣ предстояло еще встрѣтить весну въ деревнѣ, въ моемъ любимомъ Аксаковѣ. Прилетъ птицы приводилъ меня въ восторгъ при

— 366 —

одномъ воспоминаніи о той веснѣ, которую я провел тамъ,
будучи еще восьмилетнимъ мальчикомъ; но теперь, когда я
могъ встрѣтить весну съ ружьемъ въ рукахъ, прилетъ птицы
казался мнѣ такимъ желаннымъ и блаженнымъ временемъ,
что дай только Богъ терпѣнья дожить до него и силъ—пере-
жить его. При такомъ настроеніи, не было уже мѣста бабоч-
камъ въ мечтахъ и желаніяхъ, кипѣвшихъ въ то время въ
моей головѣ и душѣ. Сначала я подарилъ свою половину
бабочекъ Панаеву, Панаевъ же подарилъ мнѣ прекрасные
рисунки лучшихъ изъ нихъ, снятые имъ съ натуры съ боль-
шимъ искусствомъ и точностію; а какъ потомъ Панаевъ за-
думалъ въ военную службу, то мы отдали бабочекъ въ вѣч-
ное и потомственное владѣніе Тимынскому. Остались ли онѣ
его собственностью или онъ пожертвовалъ ихъ въ универси-
тетскій кабинетъ натуральной исторіи? — ничего не знаю.

Быстро, но горячо прошла по душѣ моей страсть—наче
я не могу назвать ее—ловить и собирать бабочекъ. Она до-
ходила до излишествъ, до крайности, до смѣшнаго; можетъ
быть, на нѣсколько мѣсяцевъ она помѣшала мнѣ внимательно
слушать лекціи... но нужды нѣтъ! Я не жалѣю объ этомъ.
Всякое безкорыстное стремленіе, напряженіе силъ душевныхъ,
правственно полезно человѣку. На всю жизнь осталось у
меня отрадное воспоминаніе этого времени, многихъ счастли-
выхъ, блаженныхъ часовъ. Ловля бабочекъ пропусходила подъ
открытымъ небомъ, она была обстановлена разнообразными
извѣшеніями, красотами, чудесами природы. Горы, лѣса и луга,
по которымъ бродилъ я съ рампеткою; вечера, когда я под-
карауливалъ сумеречныхъ бабочекъ, и ночи, когда на огонь
приманивалъ я бабочекъ ночныхъ, какъ будто не замѣчалсь
мною; все вниманіе, казалось, было устремлено на драгоцѣн-
ную добычу; но природа, незамѣтно для меня самого, отра-
жалась на душѣ моей вѣчными красотами своими, а такія
внечатлѣнія, ярко и стройно возникающія впослѣдствіи,—
благодатны, и воспоминаніе о нихъ вызываетъ отрадное чув-
ство изъ глубины души человѣческой.

Москва. Петровскій Паркъ.
1858 годъ, 21 івѣли.

— 42 —

ПРИЛОЖЕНІЯ.

ОГЛАВЛЕНІЕ ЧЕТЫРЕХЪ НУМЕРОВЪ ЖУРНАЛА:

„АРКАДСКІЕ ПАСТУШКИ“, 1804 ГОДА.

(къ страницѣ 262.)

Мьсяць мартгъ:

«Осень» (стихи Ириса). «Нынѣшняя дружба» (стихи Ириса). «Швейцарія въ Казани» (проза Дафниса). «Стихи къ Н...» съ французскаго (Дафниса). «Письмо къ другу» (стихи Аминта). «Къ кокеткамъ» (стихи Ириса). «Лиса п курятникъ», басня въ стихахъ (Ириса). «Черта изъ жизни Генриха IV-го» съ французскаго (проза Нерепса).

Мьсяць май:

«Тоска по родныхъ» (стихи Ириса). «Чувствованіе на послѣдній день 1804 года» (проза*....). «Моя слава—слава Россовъ» (стихи Ириса). «Сонета изъ Петрарка» (проза....). «Похвала женщинамъ» (стихи Ириса). «Черта изъ жизни Генриха IV-го» (проза, съ французскаго, Нерепса). «Прощаніе» (проза Дафниса).

Мьсяць июнь:

Ода Государю Императору Александру Павловичу, по слухаю извѣстія объ основаніи университета въ Казани (Ириса).

АКСАКОВЪ, 2.

24

— 372 —

Тутъ я перестаю читать, сравниваю описаніе Швейцаріи съ сими мѣстами и... кажется, нахожу нѣкоторое сходство; кажется, вижу тотъ чортовъ москвѣ, тѣ стремники, гдѣ безсмертный по своимъ побѣдамъ Российскій Геркулесь переходилъ съ войскомъ, пылающимъ усердіемъ и ревностью къ своему отечеству, подвергающимъ себя охотно опасностямъ и обѣдствіямъ въ чужой землѣ, на неприступныхъ горахъ, окруженныхъ отовсюду проястами; — но Россы не страшились, съ ними былъ мужественный, отважный Константинъ! Съ ними былъ непобѣдимый Суворовъ!

Далѣе, встаю, осматриваю прочія мѣста, и мнѣ представляется, что я стою на землѣ, принадлежащей отечеству храбраго патріота, Вильгельма Телля!... Доլго я ходилъ тутъ, восхищаясь часъ отъ часу различными видами... но наконецъ величественный царь міровъ совершилъ полдневное свое теченіе... Стало жарко! и... я рѣшился возвратиться домой обѣдать. Положивши въ карманъ милиаго моего спутника *), спѣшилъ по узенькой тропинкѣ, которая пролегала между двухъ глубокихъ проястей, и дивился самъ себѣ, какъ могъ я, будучи занять другими предметами, пройти по ней такъ счастливо!... По дорогѣ мнѣ понадались разныя березки, расположенные самою натурою въ приятномъ, илѣняющемъ видѣ, а иныя шли аллеей и составляли прекрасную перспективу. Я примѣтилъ, что на нѣкоторыхъ изъ нихъ были надписи... вѣрно какой-нибудь чувствительный меланхоликъ, посѣщая сію несравненную окрестность Казани, написалъ ихъ!...

При окончаніи сей прогулки, принесшей столько для меня удовольствія, я разсказалъ друзьямъ моимъ; они, вмѣстѣ со мною, хвалили мѣста сіи, и съ общаго согласія мы назвали ихъ «Казанской Швейцаріей».

Переись (Николай Панаевъ).

Вотъ какимъ образомъ родилось названіе Швейцаріи въ окрестностяхъ Казани. Отыскавъ это гористое и живописное мѣстоположеніе позади урочища Полека, на которомъ стоялъ

*) Сочинитель называетъ милими своимъ спутникомъ кинту, которая съ нимъ тогда находилась.

Издатель.

— 373 —

архіерейскій домъ, Александръ Панаевъ мнѣ первому со-
общилъ объ этомъ открытіи. Наши разсказы привлекли дру-
гихъ, и гимназисты окрестили это мѣсто именемъ «Казан-
свой Швейцаріи». Теперь оно сдѣлалось любимымъ мѣстомъ
гулянья для всего города. Тамъ настроены домики, бесѣдки,
и, кажется, есть даже кандитерская; самое мѣсто раздѣлилось
на два гулянья: одна половина называется нѣмецкою, а дру-
гая русскою Швейцаріею. — Вотъ еще отрывокъ изъ «Путе-
шествія въ Болгары».

ПУТЕШЕСТВІЕ ВЪ БОЛГАРЫ.

«Жить такъ не далеко отъ Болгаръ, отъ такого достопа-
мятнаго въ Россіи мѣста, жить и не побывать тамъ, было
бы непростительно. Я очень любопытенъ, особенно на вещи
такого рода, которые съ удовольствіемъ осматриваю. Остава-
лось переѣхать Волгу, переѣдить пятнадцать верстъ и потомъ
совершенно удовлетворить своему желанію. Я не утерпѣлъ,
велилъ осѣдлать лошадь, простился и, переплывши бурливую
стихію, поскакалъ по широкой дорогѣ болгарской,— березовыя
рощицы поминутно мелькали въ глазахъ моихъ. Иныя пода-
вались назадъ, а другія стремились впередъ, и, казалось, ста-
рались догнать меня; пространные луга, усѣянные разными
цвѣточками, то показывались, то скрывались за мрачною гу-
стотою лѣса. Однимъ словомъ, предметы то и дѣло перемѣня-
лись въ виду моемъ, такъ что, не успѣвая бросить взгляда
на одну сторону, принужденъ былъ тотчасъ обратить взоры
на другую; но наконецъ я достигъ цѣли своего желанія —
увидѣлъ Болгары—увидѣлъ издали тѣ величественные готиче-
скія строенія, коимъ удивлялся всякій проѣзжающій. Уви-
джѣлъ — и давъ шпоры моей лошади, въ одну минуту былъ
уже подлѣ одного изъ минаретовъ. Я взглянулъ на верхъ
онаго, и изумленнымъ взорамъ моимъ представился тотъ же-

— 374 —

лѣзный обручъ, который былъ надѣтъ на него по повелѣнію мудраго Монарха нашего, великаго Петра. Сей знаменитый любитель древности хотѣлъ сохранить для поздняго потомства сію достопамятную древность. Долго я смотрѣлъ на этотъ памятникъ и любопытство мое часъ отъ часу возрастало. Я желалъ быть на самой вершинѣ сего столба, — желалъ видѣть Волгу, ея окрестности. Однимъ словомъ, желалъ быть тамъ, куда рѣдкіе, очень рѣдкіе, отваживались входить. — Я зналъ, что многіе съ половины своего пути въ страхѣ возвращались назадъ. Я зналъ сіе и все еще хотѣлъ удовлетворить своему намѣренію; — видѣлъ, что столѣе уже покосился отъ времени, — видѣлъ п, сошедши съ лошади, направлѣшаги мои туда, куда влекло меня мое стремленіе. Нѣсколько разъ принимался я входить на пеломанную каменную лѣстницу; но какой-то необычайный трепетъ въ сердцѣ моемъ остановивалъ мое шествіе! Наконецъ я рѣшился, и по разважившимся ступенямъ пустился вверхъ, сопротивляясь всѣмъ препятствіямъ, встрѣчающимся мнѣ въ семъ трудномъ пути. Иногда мнѣ надлежало карабкаться перпендикулярно по высунувшимся каменямъ. а иногда обступаться и взбираться по отпавшимъ глыбамъ. Однако же я успѣлъ преодолѣть всѣ опасности и — очутился на верхней площадкѣ мпнарета!... Ахъ! какое зрѣлище представилось глазамъ моимъ! Съ одной стороны протекала вдали великолѣпная Волга, на хребтѣ коей въ разныхъ мѣстахъ показывались суда съ распущенными парусами. Правый берегъ рѣки сей ограничивался цѣпью утесистыхъ горъ, на отлогости коихъ, въ пріятной долинѣ, видны были Тетюши, съ своею желтою церковью. Съ другой же пролегали обширныя поля, на которыхъ въ пріятномъ видѣ перемѣшаны были орѣховые кусточки и мрачные руины. Ахъ! сей восхитительный ландшафтъ, конечно, столѣ въ сію минуту неподражаемой кисти безсмертнаго Сальватора-Розы; и сколько бы могъ онъ собрать здѣсь прелестныхъ идей для своихъ пейзажей, достойныхъ удивленія и восторговъ. Такимъ образомъ, предаваясь различнымъ удовольствіямъ, которые чувствовавъ, взирая на величественные красоты натуры, я сѣлъ отдохнуть: солнце начинало склоняться къ западу и жаръ его не былъ уже тотъ жаръ знойнаго полудня, который опаляетъ молодыя растенія, который принуждаетъ нѣжныхъ

— 375 —

овечекъ утолять свою жажду въ прозрачныхъ источникахъ, который повелѣваетъ безпечнымъ, скромнымъ настухамъ искать убѣжища подъ сѣнью мирнаго крова шалашей своихъ; лучи его, пграя въ серебристыхъ струяхъ тихаго источника, казалось, готовы были въ нихъ исчезнуть, и яркимъ своимъ благомъ показывали приближеніе сумраковъ. Мнѣ хотелось еще побывать и у другихъ остатковъ царства Болгарскаго. Я всталъ съ своего мѣста, спустился въ низъ и пошелъ далѣе по зелено-бархатному лугу, встрѣчая множество различныхъ цвѣточковъ, которые пріятнымъ своимъ видомъ такъ меня заняли, что я не чувствовалъ, какимъ образомъ приблизился къ такому же точно столоу, какой незадолго предъ симъ видѣлъ: но жалко, что верхъ его уже обрушился. Впрочемъ, онъ почти ничѣмъ не разнилъ отъ прежняго и лѣстница его въ такомъ же направленіи шла къ верху. По достовѣрнымъ преданіямъ народа и по нѣкоторымъ довольно справедливымъ догадкамъ другихъ, можно сказать утвердительно, что они служили нѣкогда Мусульманамъ тѣми возвышенными мѣстами, съ коихъ предвозвѣстники молитвы созывали ихъ въ мечеть!... Въ мрачномъ, меланхолическомъ молчаніи удивлялся я чудеснымъ древнимъ зданіямъ. Я взиралъ на окружающие печальные, представшіе глазамъ моимъ предметы!... Слѣды яростнаго, неумолимаго времени! Что можетъ устоять противъ острой, все погубляющей косы его? Что можетъ притупить острое лезвіе сего ужаснаго орудія?... Вздохи тѣснили грудь мою — слезы сожалѣнія навертывались на глазахъ моихъ.... Нѣкогда и я долженъ буду нокориться сему неизмѣнному закону природы и составъ бреннаго моего тѣла также долженъ будетъ такъ разрушиться. Черныя тучи начинали покрывать горизонтъ и вѣтеръ часъ отъ часу усиливался.... а я все еще, стол на одномъ мѣстѣ, предавался въ безмолвіи моей задумчивости».

(Продолженіе впередь.)

Адонисъ (Александръ Папаевъ).

— 378 —

Мьсяць нолябрь:

«Ода» (писанная на случай публичного испытанія студен-
товъ въ Казанскомъ университетѣ) И. П. «Дмитрій при рѣкѣ
Донѣ», проза Өомина. «Сцены изъ жизни Брутовой» (окончаніе
А. П. «Смерть», проза Өомина.

Мьсяць декабрь:

«Къ ручью», стихи И. П. «Загадка», стихи И. П. «О ра-
спространеніи и полезѣ Русской литературы», проза А. П.
«Эпиграмма» II. А. «Дружба, уединеніе и любовь» (неокон-
ченная, а потому неизвѣстно чья).

Вотъ и нѣкоторые отрывки:

ДВЪ ПЕРВЫЯ СТРОФЫ ОДЫ «ВОЙНА».

Почто война людей терзаетъ,
Почто ліется смертныхъ кровь,
Что адскій вымыслъ сей нитаетъ,
Гдѣ-жъ къ олижнемъ кроется любовь!
Скажи, скажи ты мнѣ, Беллонна,
Пріятна-ль купленна корона
Зюдѣйствомъ, гибелью людей? —
Гдѣ жалость, гдѣ тогда бываетъ,
Когда брать брата забываетъ
Для славы варварской своей?...

*
Гдѣ святость, вѣра и законы?
Гдѣ ты, къ отечеству любовь?
Я внемлю только воцѣ и стоны
Тобой, война, сраженныхъ вновь!
Тамъ руки мочны съ мечами,
Главы съ отверстыми очами
Въ крови отрублены пытуться:
Ногой ихъ дерзкій попираетъ,
Ударить громѣ! — Онъ упадасть —
И вмѣстѣ съ ними гибнетъ тутъ.

Такого рода стихами долго писали въ Россіи, и долго
получали похвалы за нихъ наши лирическіе поэты: что-жъ муд-
ренаго, что за пятьдесятъ лѣтъ сочинитель ихъ считалъ себя.

— 379 —

ИСТИННЫМЪ ТАЛАНТОМЪ, А ЕГО ТОВАРИЩИ, СЕМНАДЦАТИЛЬТНЯИ
МОЛОДЕЖЬ, ВИДѣЛИ ВЪ НЕМЪ БУДУЩАГО ЛОМОНОСОВА ИЛИ ДЕР-
ЖАВИНА.

ДМИТРИЙ ПРИ РѣКѣ ДОНѣ.

«Когда Россия стенала подъ игомъ татарскимъ и когда
никто изъ князей русскихъ не могъ управлять своимъ наро-
ромъ безъ грамоты гордыхъ хановъ, тогда Дмитрий осмѣлился
пренебречь сіе попосное дія Россіи обыкновеніе и взошеть
на престолъ безъ воли царя татарскаго.

Честолюбивый Мамай воспылалъ гнѣвомъ за сію непокор-
ность и ворвался въ предѣлы россійскіе: смерть повсюду рас-
простеряła зѣвъ свой; зазвучали цѣни на старцахъ и воиіль
обезчеченныхъ дѣвъ донесся до первопрестольнаго града
Москвй.

Дмитрий возстеналъ, услышавъ обществія своихъ поддан-
ныхъ. Онъ повелѣваетъ собраться народу передъ дворцомъ
своимъ: «Народъ! Тебѣ извѣстны опустошенія, варварства,
распространяемыя Мамаемъ. Воспряги отъ сна бездѣйствен-
наго и, призвавъ въ помощь Бога и мужество отцовъ на-
шихъ, изощри мечи свои на ногиѣ враговъ отечества.»
Такъ вѣщалъ Дмитрий — и по стѣнамъ московскимъ разда-
валось «побѣда или смерть»; и на лицахъ гражданъ видны
были мужество и радость умереть, спасая отечество; — всѣ
брали оружіе. Пересвѣтъ, горя нетерпѣніемъ оказать новыя
услуги Дмитрию, въ одежду монашеской и съ копьемъ въ
рукѣ, явился къ его легіонамъ.

На разсвѣтѣ прекраснѣйшаго дня, архіепископъ Троиц-
кій именемъ Всевышняго благословилъ воинство и оно, подъ
повелѣніями храбрыхъ вождей, при звукѣ трубѣ двинулось
къ странамъ, орошаемымъ Дономъ. Шумъ оружія, величе-
ственное молчаніе воиновъ составляли противоположность,
распростирающую ужасъ по мѣстамъ окружнымъ.

Солнце оканчивало уже свое дневное теченіе, какъ за-
бѣлѣли шатры татарскіе, лучи его умирали на позлащенномъ
шпицѣ ставки Мамаевой. Едва Дмитрий установилъ свое воин-

— 380 —

ство, раздалъ повелѣнія, какъ вѣстникъ хановъ предсталъ предъ нимъ съ сими словами: «Князь Россійскій! Повелитель мой не желаетъ всеобщаго кровопролитія; но отдаетъ рѣшения судьбы на единоборство двухъ воиновъ»...

Дмитрій согласился, далъ знакъ, и со стороны Русской Пересвѣтъ, вооруженный однимъ копьемъ, явился передъ своимъ противникомъ. Какъ разъяренные львы сошлись они, сразились — и оба пали мертвы. Тутъ замерцало оружіе и рѣки крови смѣшались съ Дономъ. Два раза Дмитрій собиралъ разсѣянное воинство; наконецъ съ отчаяніемъ и любовію къ отечеству ударилъ на враговъ своихъ, и мужество истребило варваровъ многочисленныхъ.

Съ честью возвратился побѣдитель въ свою столицу; вѣнки ловровые сыпались на главы избавителей отечества; радость была всеобщая; дѣти обнимали отцовъ своихъ, матери сыновей и супруги своихъ супруговъ!

При звукѣ колоколовъ и при благословеніяхъ соотчичей погребено было тѣло храбраго Пересвѣта. — Да почтить память его потомство!...»

М. Фоминъ.

Эта, ничего особеннаго въ себѣ не содержащая, статейка Θομινα, студента впрочемъ очень остроумнаго и дѣльнаго, не знаю почему пользовалась у насъ общимъ одобреніемъ. Сравнивал ее съ другими прозаическими статьями, я рѣшительно не могу отдать ей значительного преимущества; и такъ надобно приписать ея успѣхъ счастью, которое до сихъ поръ нерѣдко сопровождаетъ появленіе и книгъ и статей. Разумѣется, подъ словомъ: «счастье» должно понимать стеченіе благоприятныхъ обстоятельствъ и причинъ, незамѣтныхъ для человѣка.

— 381 —

ВЫПИСКА ИЗЪ СТАТЬИ:

«О РАСПРОСТРАНЕНИИ И ПОЛЬЗЪ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».

«Наконецъ явился незабвенный Карамзинъ, преобразова-
тель русской прозы, которая до него находилась у насъ въ
самомъ жалкомъ положеніи; уродливыя выраженія, скуч-
ные и продолжительные периоды, принужденный смыслъ, все
такъ сказать утомляло тогда читателей нашихъ, но онъ явился —
и чистота слога одушевляла сочиненія наши, и тьма подража-
ителей старались наперерывъ превосходить другъ друга въ по-
дражаніи, и множество молодыхъ людей захотѣли заниматься
отечественною литературою. Отсюда-то, можно смѣло сказать,
слѣдуетъ эпоха усовершенствованія нашей словесности, —
отсюда-то вкусъ къ любобловію началъ у насъ приходить въ
лучшее сосгояніе — и изданіе журналовъ было самое полез-
нѣйшее намѣреніе къ достиженію онаго: извѣстнѣйшіе изъ
нихъ были тогда: «Чтеніе для вкуса, разума и чувствова-
ній», «Московской журналъ», «Пріятное и полезное препро-
вожденіе времени», «Ипокрена или утѣхи любобловія», а по-
слѣ и «Въстникъ Европы», который и понынѣ продолжаетъ
издавать г. Каченовскій, если не съ такимъ успехомъ, какъ
г. Карамзинъ, то по крайней мѣрѣ сей послѣдній журналъ
будетъ всегда въ моихъ глазахъ превосходнѣе всѣхъ «Съвер-
ныхъ Въстниковъ», «Новости литературы», «Лицевъ» и
пр... Покойный Новиковъ, имѣющій всѣ права на нашу при-
знательность, и котораго память должна быть столько для
насъ священна, для пользы просвѣщенія своихъ соотечествен-
никовъ отнескалъ даромъ при газетахъ «Листочки ежемѣсяч-
ныхъ и еженедѣльныхъ изданий», выходившихъ при немъ въ
свѣтѣ. Разумѣется, что всякой, получающій или неполучаю-
щій Вѣдомости, любопытствовалъ знать, что въ нихъ нахо-
дится, отъ любопытства непримѣтно родилась охота къ чте-
нію, а отъ чтенія нанослѣдокъ и собственное упражненіе. Мо-
лодые люди отваживались уже выпускать въ журналы свои
мелочныя произведенія; узнавая же, что публика принимаетъ
ихъ съ удовольствіемъ и одобреніемъ, продолжали дѣлать даль-
нѣйшіе успехи въ словесности и, шествуя мало-по-малу по

— 382 —

трудному и терніемъ усъянному пути, достигали наконецъ авторскаго достоинства.

Но намъ извѣстно, что человѣкъ, желающій быть въ семъ классѣ людей неспольднимъ, непремѣнно долженъ знать порядочно хотя одинъ иностранный языкъ; ибо сравнивая оный съ своимъ, онъ наблюдаетъ, такъ сказать, лучшія принадлежности каждаго, и потому, если грубое и непріятное выражение русское ему не нравится въ его твореніи, то онъ, принѣмняя его къ чужеземному, дѣлаетъ другой оборотъ и тѣмъ самымъ даетъ ему новую силу—новую жизненность. Я умалчиваю уже, что и чтеніе хорошихъ иностранныхъ книгъ также бы не безполезно было—хотя это старо и истерто, но за то истинно. Тутъ разумѣется знаніе историческихъ происшествій, характеръ слога и проч.

А посему, если большая часть нашихъ читателей будутъ такимъ образомъ трудиться, то въ самомъ дѣлѣ слогъ нашъ въ короткое время можетъ дойти до высочайшей степени совершенства (если еще не дошешь). — Да и кто можетъ сравнить древнюю литературу съ теперешней. Книгу, написанную нынѣ, въ состояніи бываетъ понимать всякой молодой воспитанникъ, если ему будь извѣстенъ, хотя мало, предметъ оной. Возьмите же какого-нибудь Тредьяковскаго: я думаю, и въ совершенномъ возрастѣ человѣкъ, человѣкъ съ познаніями, нерѣдко бываетъ принужденъ прочитать у него нѣсколько разъ одинъ периодъ, чтобы сыскать настоящій смыслъ онаго. Напротивъ, читая слово Екатеринѣ II-й г. Карамзинна, кто мысленно не переносился въ прежній Римъ? Кто не думалъ, что онъ внимаетъ великому Цицерону? Да и кто можетъ меня увѣрить, что сей послѣдній превосходилъ въ піитическомъ краснорѣчіи перваго... Довольно прочитать только одинъ его приступъ, чтобы отдать совершенно должную справедливость неподражаемому перу сѣвернаго оратора.— Въ его громкпхъ періодахъ плавность слога подобна величественному теченію снокойной, обширной рѣки, а трогательная гармонія словъ очаровываетъ, восхищаетъ чувства наши и воображенье!

Вотъ каково действіе быстрыхъ успеховъ словесности! —
П вотъ какую пользу приносить намъ упражненіе въ опой!»

А. П.

— 3 S3 —

Я помню, что въ этой ГДЁТСКИ-МОЛОДОЙ статьёё было не-
сравненно больше преувёлченныхъ, безусловныхъ и востор-
женныхъ похвалъ Карамзину, и что только изъ уваженія къ
моимъ настоящимъ требованіямъ, Панаевъ согласился кое-
что убавить. Что же касается до мысли и выраженій, то
развѣ издатель «Московскаго Меркурія» (г-нъ Макаровъ),
да и другие поклонники и послѣдователи Карамзина, не та-
кими же мыями и выраженіями опровергали грубы, иногда
натягъ, но всего чаще справедливыя осужденія Шишкова?

КОНЕЦЪ ВТОРОГО ТОМА.