ЭТНОГРАФІЯ И СТАТИСТИКА.

13

слоя брала верхъ, когда обстоятельства возвращали ей свободу и об-
щественное значеніе. Такъ въ 1848—49 годахъ, Прага вдругъ ока-
залась такъ мало нѣмецкой, что этого не предвидѣли и сами Чехи.
Такимъ образомъ, статистика имѣетъ полное право предпочитать — ко-
нечно съ извѣстными ограниченіями — национальность коренную при-
вивной.

Цифра Болгарскою племени до сихъ поръ неопределена сколько
нибудь положительно. Въ 20-х годахъ, Шафарикъ считалъ ихъ толь-
ко до 600,000 ¹); въ послѣдствіи, эта явно ошибочная цифра была до-
ведена у Ами-Буз до 4¹/₂ милліоновъ, — что казалось невѣроятнымъ
Шафарику. Въ 1842 г. самъ онъ считалъ 3.587,000, изъ которыхъ
3¹/₂ милл. относилъ въ турецкія владѣнія, 80,000 къ Россіи, 7,000 къ
южной Венгрии (у Чернига: въ Банатъ—22,780; въ Трансильваніи —
207; у Брахелли: въ Войводинѣ—27,000; въ Транс.—205). Люди, спе-
ціально интересующіеся болгарскимъ племенемъ, считаютъ его въ па-
століщее время несравненно обширнѣе, полагая его одни до 6, другіе
до 7-ми или даже 7¹/₂ милліоновъ,—цифра, выставленная самими Бол-
гарами въ прошеніи ихъ депутатовъ къ султану въ 1856 году ²). Въ
религіозномъ отношеніи они распредѣляются по Шафарику такимъ
образомъ: 3,287,000 православныхъ, 50,000 католиковъ, и 250,000 по-
турченныхъ Болгарт-магометанъ (такъ-называемыхъ Помаковъ), сохра-
нившихъ однако свой языкъ.

По новымъ цифрамъ (въ „Статист. Таблицах“) Болгаръ пола-
гается до 5,120,000, изъ которыхъ въ Турціи — 4¹/₂ милл., въ Руму-
ніи — ¹/₂ милл., въ Россіи — 97,000, и въ Австро-Венгрии — 27,000 ³).
Въ религіозномъ отношеніи считается православныхъ Болгаръ —
4.638,000, уніатовъ — 30,000, католиковъ — 50,000, протестантовъ —
5,000 ⁴).

Къ несчастію должно прибавить, что события послѣднихъ двухъ
летъ успѣли странично опустошить иѣкоторые болгарскіе края и —
сократить цифру населенія.

Сербское племя вообще Шафарикъ считалъ въ 7.246,000, изъ кото-
рыхъ 4.546,000—въ Австріи, 2.600,000—въ княжествѣ Сербіи и турец-
кихъ областяхъ, 100,000 — въ Россіи; а въ религіозномъ отношеніи:
3.803,000 — католиковъ, 2,880,000 — православныхъ, 13,000 — проте-
стантовъ и 550,000 — потурченыхъ Сербовъ, и незначительное число
уніатовъ въ Далмаціи, Кроаціи и Славоніи.

Затѣмъ, три частныя распредѣленія сербскаго племени, собствен-
ные Сербы, Хорваты и Хорутане, представляютъ слѣдующія цифры:

1) *Gesch. der slaw. Sprache und Literatur*, 1826, стр. 26.

2) Палаузовъ въ «Сѣв. Чельѣ» 1860, № 120; Slovník; Naučný Rигера, статья
Bulhāji; Раковскій, Показалецъ и пр. Одесса, 1859, ч. І, стр. 28.

3) Мы сводимъ дробныя числа къ круглому счету.

4) Ср. *болгарскія показанія* въ болг. журналѣ «Періодіческо Списание» 1870,
II, стр. 31, примѣч. О Болгарахъ въ Венгрии замѣчается здѣсь, что они пересели-
лись туда въ началѣ XVIII столѣтія. О павликанахъ-католикахъ тамъ же, стр. 66.
По счету Иречка, Болгаръ должно быть до 5¹/₂ милліоновъ (Gesch. der Bulgaren,
стр. 574—578).

14

ВВЕДЕНІЕ.

Число собственных Сербовъ доходитъ до 5.294,000. Въ областяхъ Балканскаго полуострова — 2.600,000, и именно:

<table><tr><td>въ княжествѣ</td><td>950,000</td></tr><tr><td>„ Боснѣ, Герцеговинѣ и другихъ турецкихъ провинціяхъ</td><td>1.552,000</td></tr><tr><td>„ Черногоріи</td><td>100,000</td></tr></table>

Въ Россіі — 100,000.

Въ Австріи — 2.594,000 (у Чёрнига — круглыми цифрами только 1.427,000; у Брахелли, безъ войска — 1.554,000), и именно:

<table><tr><td>въ Войводинѣ и Банатѣ</td><td>532,000</td></tr><tr><td>„ Славоніи и Славонской границѣ.</td><td>738,000</td></tr><tr><td>„ Кроаціи и Кроатской границѣ</td><td>629,000</td></tr><tr><td>„ южномъ Крайнѣ</td><td>40,000</td></tr><tr><td>„ Истріи и венгерскомъ Приморѣѣ</td><td>254,000</td></tr><tr><td>„ Далмаціи.</td><td>391,000</td></tr></table>

Въ религіозномъ отношеніи собственные Сербы имѣютъ: православныхъ (въ Австріи, Сербіи и Турціи) 2.880,000 католиковъ (въ Австріи и Турціи, именно въ Боснѣ и Герцеговинѣ). 1.864,000 магометанъ (въ Боснѣ, Герцеговинѣ и древней Расѣ). 550,000

Эти послѣдніе удерживаютъ сербскій языкъ.

Племя Хорватскос, исключительно католики въ Австріи, имѣетъ по Шафарику 801,000, но по Чёрнигу (Словено-крааты, Сербо-крааты и далматинскіе Кроаты) 1.330,000; по Брахелли, въ томъ же объемѣ, какъ у Чёрнига (безъ войска) 1.554,000.

По новымъ свѣдѣніямъ, Сербо-Хорваты вмѣстѣ представляютъ цифру въ 5.940,000, въ томъ числѣ въ Австріи — до 2.960,000, въ князествѣ — 1.150,000, въ турецкихъ областяхъ — 1.700,000, въ Черной-Горѣ — 123,000, и до 8,000 въ Россіі. По нарѣчіямъ и исповѣдніямъ они дѣлятся такъ: Сербовъ, исключительно православныхъ — 3.523,000, и до 500,000 Сербовъ потурченыхъ (магометанъ); Хорватовъ, исключительно католиковъ — 2.407,000, кромѣ 9,500 уніатовъ.

Племя Словинцевъ (собственно Словенцевъ), Виндовъ или Хорутанъ Шафарикъ считаетъ въ 1.151,000, по Чёрнигу однако 1.172,000, по Брахелли (безъ войска) 1.248,000, и въ этомъ случаѣ, какъ и относительно Хорватовъ, послѣдня цифры должны быть вѣрнѣ показаній Шафарика: разница отчасти должна быть отнесена къ различію времени счета (1842, 1851, 1854) и разности въ опредѣленіи національностей, здѣсь часто не рѣзко одна отъ другой отдѣленныхъ. Въ томъ числѣ считается:

<table><tr><td>въ Штириі.</td><td>378,000</td></tr><tr><td>„ Хорутаніи.</td><td>84,000</td></tr><tr><td>„ Крайнѣ</td><td>398,000</td></tr><tr><td>„ иллирскомъ Приморѣѣ</td><td>247,000</td></tr><tr><td>„ Фурляніи.</td><td>22,000</td></tr><tr><td>„ Венгрии</td><td>52,000</td></tr></table>

Всѣ они католики, за исключеніемъ 13,000 протестантовъ въ западной Венгрии.

Послѣдня цифры полагаютъ Словинцевъ — 1.260,000, въ Австро-

ЭТНОГРАФІЯ И СТАТИСТИКА.

15

Венгрій, кромѣ 27,000 Резьянъ, или венеціанскихъ Словинцевъ. Всѣ
Словинцы — католики, кромѣ 15,000 протестантовъ.

Относительно Чешскаго племени, показанія офиціальной статистики опять гораздо ниже чиселъ, приводимыхъ Шафарикомъ. Въ цѣломъ, число чешскаго племени, по Шафарику, доходитъ до 7,167,000 (изъ нихъ 44,000 въ прусской Силезіи, и затѣмъ 6.223,000 католиковъ, и 944,000 протестантовъ), тогда какъ по Чёрнигу чешское племя въ цѣломъ не превышаетъ 5.854,000, по Брахелли (безъ войска) 6.278,000.

То же различіе оказывается, конечно, и относительно подраздѣл-
ній племени: мы приведемъ ихъ, потому что эти цифры въ особен-
ности были предметомъ чешской національной ревности, и уменьше-
ніе ихъ правительственной статистикой казалось Чехамъ прямымъ
оскорбленіемъ ихъ національности.

Собственныхъ Чеховъ Шафарикъ считаетъ 3.016,000, тогда какъ
Чёрнигъ насчитываетъ ихъ только 2.635,000, Брахелли — въ одной
Богеміи не считая нѣсколькихъ тысячъ, разсѣянныхъ по имперіи —
2.847,000. Въ 1857 г., офиціальная статистика опредѣляла число
жителей Богеміи въ 2.925,982 Чеховъ, 1.766,372 Нѣмцевъ и 86,339
Евреевъ ¹).

Далѣе, число Моравань, по Шафарику, 1.354,000; по Чёрнигу, Моравань въ Моравіи и австрійской Силезіи — 1.278,000; по Брахелли та же цифра опредѣляется въ 1.481,000.

Въ религіозномъ отношеніи, Чехи и Мораване (въ томъ числѣ
44,000 прусскихъ) представляютъ, по Шафарику, 4.270,000 кат., и
144,000 протестантовъ.

По новымъ свѣдѣніямъ, Чехо-мораванъ считается до 4.815,000, изъ которыхъ главная масса въ Австро-Венгріи, до 60,000 въ Пруссіи, и до 7,500 въ Россіи. Почти всѣ — католики, кромѣ 150,000 протестантовъ.

Съ уменьшеніемъ славянской цифры, правительственные статистики, какъ мы уже сказали, увеличиваютъ цифру нѣмецкаго населенія: такъ напр. цифра Нѣмцевъ въ Богеміи, полагаемая Шафарикомъ въ 1842 г. въ 1.145,000, въ офиціальныхъ показаніяхъ 1857 года доходить уже до 1.766,000.

Плема Словацкое (или также Словенское), по Шафарику, имѣтъ до 2.753,000, изъ которыхъ 1.953,000 католиковъ, остальные 800,000 протестанты; по Чёрнигу и по Брахелли, только до 1.900,000 всего, круглымъ счетомъ.

Новыя цифры для Словаковъ — 2.223,000, всѣ въ Австро-Венгріи;
изъ нихъ 1.583,000 католиковъ и 640,000 протестантовъ.

Лужицкіе Сербы, по Шафарику, представляютъ въ цѣломъ до
142,000, распредѣляясь слѣдующимъ образомъ: горные или верхніе
Лужичане — 98,000 (60,000 въ Саксоніи, и 38,000 въ Пруссіи), изъ
которыхъ 88,000 протестантовъ и 10,000 католиковъ; дольные или
нижніе Лужичане въ Пруссіи — 44,000, исключительно протестанты.

1) Slovník Naučný, st. Čechy.

["16", "ВВЕДЕНІЕ.", "Свѣдѣнія, сообщаемыя Богуславскимъ, представляютъ слѣдующія общія цифры:", "<table><tr><td>въ Верхнихъ-Лужицахъ (Lausitz):</td><td></td><td></td><td></td><

ЭТНОГРАФІЯ И СТАТИСТИКА.

17

Новѣйшіе статистики южно-рускаго племени считаютъ общую его цифру одни въ 14.300,000, а другіе даже до 20 милліоновъ ¹).

По Чёрнигу, круглая цифра русскаго племени въ Австріи опредѣляется (Русины галицкіе, карпатскіе, Гуцулы и т. д.) въ 2.940,000. Эта цифра распредѣляется у него такимъ образомъ:

<table><tr><td>на Галицію—собственные Русины (Червонорусскіе), гор-<br/>ные Русины (Бойки, Гуцулы и пр.).</td><td>2.280,000</td></tr><tr><td>» Буковину.</td><td>142,000</td></tr><tr><td>» Венгрію (Угорскіе Русины, Леммаки, Лишаки).</td><td>440,000</td></tr><tr><td>» Войводину</td><td>6,700</td></tr><tr><td>» войско</td><td>65,900</td></tr><tr><td>Наконецъ, великорусскихъ липованъ въ Буковинѣ.</td><td>2,300</td></tr></table>

По Брахелли, эти цифры имѣютъ такой видъ:

<table><tr><td>въ Галиціі</td><td>2.510,000</td></tr><tr><td>» Буковинѣ</td><td>165,000</td></tr><tr><td>» Венгрію</td><td>487,000</td></tr><tr><td>» Войводинѣ</td><td>7,500</td></tr><tr><td>всего (безъ войска)</td><td>3.160,000</td></tr></table>

Въ религіозномъ отношеніи, малорусское племя представляетъ, по Шафарику, 10.154,000 православныхъ и 2.990,000 уніатовъ (2.774,000 въ Австріи и 216,000 въ Польшѣ).

Племя *Бълорусское Шафарикъ* считаетъ въ 2.726,000,— почти исключительно православныхъ (350,000 католиковъ, по Платеру и др.).

Новѣйшія цифры Русскаго племени, всѣхъ нарѣчій вмѣстѣ, полагаются слѣдующія: общая цифра—61.200,000, въ томъ числѣ въ Россіи—57.900,000, въ Австро-Венгріи—3.223,000, въ Румуніи—20,000, въ Турціи—50,000, въ Пруссіи—1,200. Въ религіозномъ отношеніи они дѣлятся такъ: православныхъ съ единовѣрцамні—54.520,000, раскольниковъ—3.074,000, уніатовъ—3.108,000, католиковъ—500,000. Но цифру раскольниковъ, всегда очень темную въ нашей статистикѣ, другіе доводятъ отъ 3 милл. до 8, даже до 11 милліоновъ.

## 2. Славянскія нарѣчія.

Какъ выше замѣчено, славянскій языкъ принадлежитъ къ арійскому или индо-европейскому семейству, именно тому, которое отличается наибольшимъ формальнымъ развитіемъ и самымъ богатымъ развитіемъ литературнымъ. Родственность языковъ этого корня обнаруживается въ особенности ясно, когда сравниваются старѣйшія формы славянскаго языка (въ древнихъ памятникахъ) съ такими же формами другихъ языковъ, напр. съ древне-готскими въ германской семье, съ древне-греческими, и т. д. Въ постепенномъ развѣтвленіи индо-европейскаго корня, языки выдѣлялись отдѣльными отраслями, которые въ свою очередь дѣлились на новыя вѣтки, такъ что каждая отрасль заключала въ себѣ въ зародышѣ цѣлую группу дальнѣйшихъ образо-

1) Основа, 1861, май; Чубинскій, Труды Экспедиціи и пр. Спб. 1877. VII, 454. ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

2

18

ВВЕДЕНІЕ.

ваній. Такимъ образомъ выдѣлилась и отрасль, заключавшая въ себѣ группу германо-литовско-славянскую. Когда языки этой группы обособились (сначала отдѣлился германскій языкъ, затѣмъ литовскій и славянскій оставались еще нѣсколько времени общей группой, пока также разошлись), то славянскій языкъ въ свою очередь развился въ цѣлую группу своихъ вѣтвей, составившихъ современное разнообразіе языковъ, нарѣчій и поднарѣчій или говоровѣ.

Славянскій языкъ распадается прежде всего на двѣ главныя отрасли: юго-восточную и западную. Первая раздѣлилась на три главныя вѣтви: русскую, болгарскую и сербскую. Вторая — на чешскую, польскую, лужицко-сербскую и языки вымершихъ Славянъ полабскихъ и балтійскихъ. Наглядно это можно видѣть на прилагаемой ниже (стран. 19) таблицѣ ¹).

«Это дѣленіе — замѣчаетъ чешскій филологъ — не имѣтъ и не будетъ имѣть конца», и дѣйствительно, какъ настоящій составъ языковъ явился результатомъ историческаго процесса, такъ и въ будущемъ будутъ дѣйствовать тѣ же условія естественного развитія. Въ каждомъ крупномъ языке, который мы могли бы представить себѣ цѣльнымъ, уже заключаются оттѣнки, которые и выростаютъ потомъ въ отдѣльныя нарѣчія, а затѣмъ могутъ стать и цѣлыми особыми языками, когда станутъ непонятны для прежнихъ родичей. Такимъ же естественнымъ образомъ распространяется (въ новѣйшее время) стремленіе нарѣчій къ литературному развитію. Поэтому, противодѣйствіе этому стремленію— съ цѣлью мнимаго сохраненія народнаго единства — есть безплодное насилие надъ естественной потребностью развитія: свой языкъ, родной съ дѣтства, можетъ быть такъ же дорогъ человѣку, какъ родина, и свобода мѣстныхъ литературъ въ своемъ результатѣ можетъ только содѣйствовать процветанію литературы основного языка.

Славянскіе языки, какъ то доказываетъ сравнительное языковна-
ніе, сохранили — особенно въ своихъ древнѣйшихъ памятникахъ, а
также областныхъ нарѣчіяхъ — много слѣдовъ самой отдаленной ста-
рины, сближающихъ эти языки съ формами стараго санскрита. Въ
сравненіи съ другими европейскими, они представляютъ ту общую
черту, что когда въ другихъ европейскихъ языкахъ преобладаютъ
такъ называемыя аналитическія формы (гдѣ разлагается на части ста-
рая цѣльная форма), въ славянскихъ преобладаютъ болѣе древнія
формы синтетическія (напр. вмѣсто склоненія съ помощью предло-
говъ — склоненіе посредствомъ падежныхъ окончаній; старыя формы
въ спряженіи и т. д.). Однимъ словомъ, языки славянскіе отличаются
характеромъ гораздо болѣе консервативнымъ, и потому напр. старые
памятники для насъ гораздо доступнѣе, чѣмъ для нѣмца — старые
нѣмецкіе. Но разложеніе синтетическихъ формъ проявляется и въ
славянскихъ языкаххъ, напр. особенно въ ново-болгарскомъ, который
утратилъ падежное склоненіе, потерялъ много глагольныхъ формъ
и т. д.

Современныя нарѣчія на первый непривычный взглядъ сильно

¹) Slovník Naučný, s. v. Slované.

20

ВВЕДЕНІЕ.

отличаются другъ отъ друга; но связи ихъ легко понимается при
возведеніи ихъ къ старѣйшимъ формамъ, какія особенно представ-
ляетъ старо-славянскій церковный языкъ. Изученіе нарѣчій становится
легко, если изучающій отдаетъ себѣ отчетъ въ томъ, какое направ-
леніе приняло измѣненіе звуковъ въ отдѣльныхъ нарѣчіяхъ сравни-
тельно съ старо-славянскимъ. Едва ли не главнѣйшую трудность при
изученіи представляетъ словарь нынѣшнихъ языковъ. Къ старому за-
пасу словъ, общему этимъ языкамъ донынѣ, прибавлялись въ каждомъ
новыя образованія: при полной раздѣльности ихъ исторіи, эти новыя
образованія совершались различно, между прочимъ подъ влѣяніемъ
другихъ культурныхъ или сосѣднихъ языковъ. Въ польскій и чепскій
вошло много словъ нѣмецкихъ, или построены новыя на нѣмецкій
ладъ; въ сербскій и особенно болгарскій вошло много словъ тураец-
кихъ, греческихъ, албанскихъ; у далматинскихъ Сербовъ — отчасти
итальянскія. При новомъ возрожденіи славянскихъ литературъ въ
книжный языкъ вошло въ особенности много словъ нового образованія,
выражавшихъ новыя понятія и переведенныхъ вновь съ нѣмецкаго,
латинскаго и т. п.

Научное изслѣдованіе славянскихъ нарѣчій, въ ихъ связи между
собой и съ ихъ исторіей, начинается только съ нынѣшняго столѣтія,
и всего болѣе когда основалась наука сравнительнаго языкознанія. Пер-
вый открылъ путь изслѣдованія знаменитый аббатъ Добровскій; его
ближайшими преемниками были Востоковъ и Конитаръ, и Востоковъ
въ особенности бросилъ яркій свѣтъ на исторію развитія славянскихъ
языковъ, въ то самое время, когда Як. Гриммъ начиналъ свои работы
по германскому языку. Труды нѣмецкихъ сравнительныхъ филологовъ
Боппа и Потта, Куна и въ новѣшее время — Іог. Шмидта, Фика и
др. также касались славянскаго языка въ его принадлежности къ индо-
европейскому корню. Далѣе, въ новомъ поколѣніи славянскихъ фило-
логовъ замѣчательнѣйшія общія изслѣдованія принадлежатъ Фр. Мик-
лошичу и А. Шлейхеру. Наконецъ частныя изслѣдованія отдѣльныхъ
языковъ и нарѣчій, по русскому языку — Буслаева, К. Аксакова, По-
тебни, Житецкаго; по старо-болгарскому — Востокова, Миклошича,
Срезневскаго, Билярскаго, Гейтлера; по сербскому — Ю. Даничча и
Ягича; по чешскому — Шафарика, Гатталі; по польскому — Малэцкаго;
словинскому — Янежича; лужицкому — Пфуля и проч. ¹).

1) Теперь принятое дѣленіе славянскихъ нарѣчій на двѣ группы — сѣверо-восточно-южную и западную — основывается на нѣсколькихъ характеристикскихъ отличіяхъ въ звукахъ и словообразованіи. Это дѣленіе выставлено было въ первый разъ Добровскимъ (Institut. linguae slav., 1—2), хотѣ отличія указаны были имъ не совсемъ точно. Шафарикъ приняло то же дѣленіе, но противъ него были Гриммъ и Потть. Всего сильнѣе признаки, выставленные Добровскимъ, оспаривалъ Надеждинъ (Wiener Jahrb. der Liter. 1841, т. 95, стр. 184 и слѣд.); отдѣльныя указанія его были справедливы, но сущность дѣленія Добровскаго не была имъ опровергнута. Krek, Einleitung, стр. 56—57; Даничча, Дибова словенскихъ юзика. Бѣлградъ, 1874.

Общія книги о славянскихъ языках въ совокупности:

— Fr. Miklosich, Vergleichende Grammatik der slawischen Sprachen. I. Lautlehre, Wien, 1852; III. Formenlehre, W. 1856; IV. Syntax, W. 1868—74; II. Stammbildungslehre, W. 1875.

— Fr. L. Čelakovski, Cteni o srovnavací mluvnící slovanské. Pрага, 1863.

21

### 3. Историческая судьба славянскаго племени. Вопросъ о национальномъ единствѣ.

Итакъ, уже въ очень древнюю эпоху Славянство было разбито на столько отдѣльныхъ народностей, разсѣяно было на такомъ огромномъ пространствѣ, перепутано и поставлено въ политическія связи съ такими разнообразными чужими племенами, что уже для того времени трудно говорить о славянскомъ единствѣ—хотя национальныя свойства и языкъ къ началу историческихъ эпохъ еще сохраняли большое перво-бытное сходство.

Въ новѣйшее время, возрожденіе славянскихъ народностей и литературъ направило умы въ тѣ далекіе вѣка, когда Славянство предполагалось цѣльнымъ и единимъ, и национальный идеализмъ стремился возстановить это единство. Славянскіе патріоты всѣхъ народностей съ любовью изучали старину и народный бытъ у себя и у другихъ племенъ, и отыскивали желанное единство. Потребности общественно-политическаго положенія указывали имъ опору ихъ стремленій въ единеніи громаднаго племени, и ожиданіе шло впередъ фактовъ.

Поэтому, при началѣ изложения литературы необходимо выяснить исходный пунктъ современного литературнаго движения, фактическое положеніе вопроса о племенномъ единствѣ въ долгомъ теченіи славянской исторіи ¹).

Племенное чувство — естественный физіологическій инстинктъ и въ жизни отдѣльной народности бываетъ могущественной силой какъ народный патріотизмъ. Оно можетъ быть важнымъ факторомъ и въ отношеніяхъ народовъ одного племени, уже раздѣлившихся; но здѣсь оно имѣть свои предѣлы и условія, и одно племенное чувство никакъ не составляетъ племенной „иден“, готовой программы культурныхъ понятій, какъ часто хотятъ думать. Исторія не проходитъ да-ромъ для народовъ, и раздѣльная судьба ихъ кладетъ отпечатокъ, который нельзя вычеркнуть. Такимъ образомъ, рѣчъ о славянскомъ единствѣ въ настоящее время можетъ идти лишь подъ условіемъ — брать въ разсчетъ исторію отдѣльныхъ народностей.

Непосредственное единство Славянства, какъ мы сказали, стало падать уже съ первымъ разселеніемъ племени. Въ исторію Славянство

¹) Со времени 1-го изданія настоящей книги явился трудъ г. Первольфа, посвященный именно этому предмету: «Славянская взаимность съ древнѣйшихъ временъ до XVIII вѣка». Спб. 1874. Авторъ слѣдилъ взаимныя отношения славянскихъ племенъ, и приходилъ къ заключенію, что «Славяне, хотя и лишились национальнаго единства, но не лишились, вмѣстъ съ тѣмъ, сознавія племеннаго родства и никогда не переставали считаться членами одного рода. Это сознаніе видно не только въ ихъ духовной, литературной жизни, но заявляло свою силу и въ политическихъ ихъ сношеніяхъ»: при всѣхъ случаившихся раздорахъ, они въ концѣ концовъ приходили къ убѣжденію, что имъ слѣдуетъ жить «въ согласіи и въ вѣчной нераздѣльной любви братской, какъ людямъ одного языка и народа славянскаго». Авторъ очень прижело собиралъ факты, которые должны были доказывать его положеніе, но сопоставленіе ихъ,— какъ замѣтилъ уже одинъ изъ лучшихъ знатоковъ славянскаго прошедшаго,— доказываетъ далеко не то, что имъ приписываетъл. (См. Jagić, Archiv für slav. Philologie, I, 530).

22

ВВЕДЕНІЕ.

вступаетъ уже раздѣленнымъ, съ намѣщенными оттѣнками, которымъ
предстояло дальше становиться тѣмъ болѣе рѣзкими, чѣмъ различнѣе
были условія, которые имъ предстояло переживать. Дѣйствительно,
исторія вела славянскіе народы по раздѣлившимся дорогамъ, и уси-
лила ихъ индивидуальныя отличія. Они съ самаго начала примкнули
къ разнымъ типамъ европейской культуры и религіи, одни къ визан-
тійскому Востоку, другіе къ романо-германскому Западу. Юго-восточ-
ныя племена (за исключеніемъ Хорватовъ и Хорутанъ) приняли восточ-
ное православіе; западныя—католицизмъ. Съ этимъ соединялось и раз-
личное сосѣдство, вліянія которого оставили сильные слѣды, совер-
шили даже цѣлые перевороты и во внешней исторіи, и во внутрен-
немъ характерѣ племенъ. На западѣ этимъ сосѣдствомъ была Герма-
нія, Бенгія, Италія; на югѣ—Византія, потомъ Турція; на востокѣ—
кромѣ Византіи, финскія племена и татарскія царства.

Христіанство произвело первый обширный переворотъ во внешней
и внутренней жизни славянскаго міра. Оно завершило періодъ языче-
ской древности. По географическому расположенію племенъ, христіан-
ство вводимо было у нихъ изъ двухъ разныхъ источниковъ, Византіи
и Рима, и произвело новое раздѣленіе племени, разбивъ его на два
религіозно-враждебнѣе лагеря. Религіозное различіе въ средніе вѣка
вообще несравненно сильнѣе дѣлило народы, чѣмъ впослѣдствіи, и
вмѣстѣ съ политическими обстоятельствами произвело два различныя
направленія въ общественномъ развитіи Славянства. Византія, вмѣстѣ
съ своимъ каноническимъ правомъ, передавала восточному Славянству
и обычаніе своего политическаго права, которые несомнѣнно вліяли на
упадокъ стариннаго демократическаго устройства славянскихъ общинъ.
Византійскія понятія объ авторитетѣ политической власти привива-
лись такъ сильно на славянской почвѣ, что ихъ невозможно обойти,
говоря о восточно-славянской старинѣ. Болгарія и Сербія, послѣ это-
го вліянія, представляли въ миніатюрѣ копію византійскаго управле-
нія и византійскаго двора. Московскій царь являлся съ византійскими,
полу-теократическими чертами. На западѣ, римское католичество и
отношенія къ Нѣмцамъ привели къ развитію феодализма, который на-
шел ревностныхъ приверженцевъ въ домашней славянской аристо-
кратіи, мало-по-малу отдѣлилъ ее отъ народа и въ другую сторону
измѣнилъ древнія народныя отношенія и обычані. Изъ Византіи шло
вліяніе византійской церковной письменности; съ-католицизмомъ рас-
пространялось латино-германское образованіе.

Старое разъединеніе не объясняло славянскімъ племенамъ побѣды
надъ препятствіями, окружавшими ихъ національную жизнь, и уже
рано оказало свои вредныя послѣдствія на внешней судьбѣ народно-
стей. Славяне Полабскіе, не поддержанные союзенниками, совершенно
исчезли, или превратились въ Нѣмцевъ. Къ концу среднихъ вѣковъ
Славянство было вновь раздѣлено опасностями, грозившими съ разныхъ
сторонъ отдѣлнымъ племенамъ, которымъ приходилось бороться за
самое существованіе: Русскіе должны были бороться сначала съ Тата-
рами, потомъ съ Литвой и Польшей; Болгары и Сербы—съ Византіей
и Турками, въ XIV—XV столѣтіи они были покорены и цѣлыя сто-
лѣтія прожиты были ими подъ тяжкимъ итогомъ; у Чеховъ національно-

ИСТОРИЯ И ПЛЕМЕННОЕ ЕДИНСТВО.

23

сти грозили Нъмцы, въ борьбѣ съ которыми чешскій народъ понесъ въ началѣ XVII вѣка страшное пораженіе, грозившее самому существованію народности. У Славянъ, покоренныхъ Турками, отнята была всякая возможность національнаго движенія; всѣ другіе заняты были каждый свопмъ дѣломъ, своимъ вопросомъ о существованіи, своими интересами внутренняго развитія. Національное единство разрывалось болѣе и болѣе, и Славянство уже окончательно пошло въ разныя стороны.

Въ умственной и литературной дѣятельности это раздѣленіе было столько же сильно, какъ въ политическомъ отношении; литературная жизнь развилась только тамъ, гдѣ національная жизнь была сколько-нибудь обезпечена. Литература юго-восточнаго Славянства образовалась подъ византійскимъ вліяніемъ и, кончившись въ южно-славянскихъ государствахъ съ ихъ паденіемъ въ XIV — XV столѣтіяхъ, продолжалась только на Руси. Другая литература, подъ латинско-европейскими вліяніями, развилась въ особенности въ Чехіи и Польшѣ; особое литературное теченіе шло въ свободномъ Дубровникѣ. Славянскіе ученые старались указать извѣстную параллельность между этими различными литературами,—но на дѣлѣ движеніе шло въ совершенно различномъ смыслѣ: такъ, когда на Руси все еще повторялись византійскія и южно-славянскія традиціи, въ Польшѣ господствовала католическая шляхетская литература съ ново-европейской окраской; Чехія упорно боролась за религіозную и общественную реформу, а Дубровникъ подпалъ вліяніямъ Италіи. Извѣстная связь и параллельность существовала только между ближайшими вѣтвами Славянства, имѣвшими общія условія: такъ была связь между Русскими и южнымъ Славянствомъ, соединенными одной церковью и церковной литературой; между Чехами и Поляками; между разными вѣтвями сербскаго племені. Впослѣдствіи, когда средніе вѣка окончились, положеніе опять измѣняется: чешская литература прерывается, послѣ политическаго паденія націи въ началѣ XVII столѣтія; литература далматинская наполняется подражаніемъ латинско-итальянскимъ образцамъ, отъ которыхъ наконецъ любопытнымъ образомъ переходитъ къ народно-позитическому содержанію. Русская литература, въ XVIII столѣтіи въ первый разъ оставляетъ, вслѣдствіе реформы, старо-византійскія преданія и исключительную національность и знакомится съ европейской образованностью..... Еще разъ славянскіе народы оказались въ различныхъ положеніяхъ: часто они не подозрѣвали взаимно своего существованія; связи ихъ имѣли характеръ случайный или ограничивались ближайшимъ сосвѣдствомъ, и во всякомъ случае лишены единства какой-либо общей національной идеи.

Въ чемъ же состоитъ то національное единство Славянства, на которомъ настаивала литература новѣшаго славянскаго возрожденія? Славянскіе патріотические теоретики соглашались, что внѣшняя судьба народностей была различна (какъ будто это различіе ограничивалось одной внѣшностью), но утверждали постоянно, что единство имѣло и имѣтъ однако достаточно основаній въ общности языка, народныхъ преданій, обычаяевъ и общественныхъ понятій, и что, раз-

24

ВВЕДЕНІЕ.

вившись въ настоящее время, оно будетъ торжествомъ славянскаго племени. Эти идеалы до такой степени проникаютъ новѣйшія литературы славянскаго „возрожденія“, и славянскіе патріоты такъ настоятельно указывали въ наступающемъ единствѣ весь смыслъ славянской исторіи, что мы не можемъ обойти этого вопроса, при самомъ началѣ нашего изложения.

Родственность языка, преданій и другихъ національныхъ признаковъ у славянскихъ народовъ не подлежитъ спору; но вопросъ въ томъ, насколько это сходство можетъ имѣть действительного, т.-е. практическаго значенія. Языки французскій и итальянскій имѣютъ чрезвычайно много общаго, не меньше, чѣмъ иныя славянскія нарѣчія между собою; но это сходство не стало основаніемъ для національнаго единства Италіи и Франціи. Филологическое родство языковъ говоритъ о прежнемъ единствѣ, но не составляетъ достаточнаго средства объединенія въ такую эпоху, когда, въ практическомъ употреблении, эти языки уже непонятны одинъ другому, когда народы разошлись и въ прошлой исторіи и въ современномъ политическомъ бытѣ.

Степень общности національной такова, что она усвоивается теперь только путемъ изученія, исторической реставраціей. Въ непосредственныхъ встрѣчахъ, она оставляетъ смутное впечатлѣніе два Славянина рѣдко могутъ хорошо понимать другъ друга, не только по языку, но и по складу жизни. При разнообразіи славянскихъ народныхъ типовъ пониманіе становится тѣмъ труднѣе. Итакъ, для отдѣльныхъ лицъ и для пѣлыхъ народностей, единство возстановляется только взаимнымъ изученіемъ; инстинктъ самъ собой не приходитъ къ сознанію.

Въ первая, исторически извѣстныя, времена, славянскіе языки действительно были несравненно ближе одинъ къ другому, чѣмъ теперь. Это легко видѣть на тѣхъ памятникахъ, какие остались отъ ихъ древнаго периода: болгарскій языкъ „Остромирова Евангелія“ вовсе не такъ далекъ отъ чешскаго „Суда Любуші“, хорутанскихъ „Фрейзингенскихъ отрывковъ“ и т. д., какъ далеки теперь эти нарѣчія. Но и тогда однако славянскій языкъ былъ уже подѣленъ на нарѣчія, ихъ разница уже замѣтна въ древнихъ памятникахъ и съ теченіемъ времени, съ историческимъ разъединеніемъ племенъ, постепенно усиливалась. Первобытное богатство формъ исчезаетъ, и въ каждомъ нарѣчіи замѣняется новыми формами различнаго образованія, которые чѣмъ дальше, тѣмъ больше расходились отъ первоначального центра. Въ концѣ этихъ измѣній, славянскія нарѣчія представляютъ большое разнообразіе вокализма, флексій, синтаксиса, удареній. Въ своихъ послѣднихъ результатахъ, это разнообразіе отдѣльныхъ нарѣчій часто не даетъ уже для непривычнаго глаза никакихъ признаковъ первоначального единства, — которое возстановляется только историческимъ изученіемъ. Столько же измѣнился и словарь: изъ прежняго общаго запаса словъ одни нарѣчія сберегали одно, другія другое, каждое находило новый источникъ словъ у тѣхъ сосѣдей, которыми надѣлала ихъ исторія; когда русскій языкъ принималъ слова восточные, болгарскій и сербскій принимали турецкія, чешскій—нѣмецкія, хорватскій—венгерскія и т. д. Въ новѣйшее время, возрожденіе славянскихъ литературъ

ИСТОРИЯ И ПЛЕМЕННОЕ ЕДИНСТВО.

25

привело новый источникъ лексическаго разнообразія: образованіе нового литературнаго языка произвело множество новыхъ словъ для новыхъ понятій, не существовавшихъ въ языкѣ патріархальныхъ временъ, и эти слова опять въ каждомъ нарѣчіи сочинялись по-своему... Степень разъединенія славянскихъ нарѣчій въ настоящее время характеризуется тѣмъ, что когда представители разныхъ племенъ, большей частью люди, изучавшіе родственныя народности, собрались на славянскомъ съѣздѣ въ Прагѣ, руководимые идеей единства, они увидѣли, что не могутъ понимать другъ друга. Сказана была шутка, что обще-славянскій языкъ есть нѣмецкій.

Какъ единство языка становится вполне ощутительно для славянского наблюдателя только послѣ научного изученія, такъ то же надобно сказать и о народной поэзіи, совмѣщающей въ себѣ народную миологію, преданія и обычаи.

О народной поэзіи стараго Славянства мы судимъ большею частію только по уцѣлѣвшимъ отрывкамъ, и, за недостаткомъ подлинныхъ памятниковъ, замѣняемъ факты предположеніями. Нѣтъ сомнѣнія, что народная поэзія древнѣйшаго времени представляла у разныхъ племенъ то же тѣсное родство, которое существовало въ языкѣ. Въ это первое время были еще живы воспоминанія о первобытныхъ мидахъ цѣлаго племени, и содержаніе народной поэзіи необходимо должно было встрѣчаться на однихъ тэмахъ... но какъ именно это было, мы знаемъ въ сущности очень мало.

Общія формы славянской поэзіи были эпосъ и лирическая пѣсня; драма является только въ позднѣйшее время и въ искусственной формѣ, заимствованная съ запада. Миологическія представленія, служившія основаніемъ славянскаго эпоса, состояли въ пантеистическомъ обожаніи природы, какъ у всѣхъ европейскихъ племенъ; но славянская миологія, сколько извѣстно, была развита несравненно меньше, чѣмъ напр. германская. Личности языческихъ божествъ, въ народныхъ преданіяхъ и пѣсняхъ, далеко не имѣютъ опредѣленной физиологіи,—у нихъ нѣтъ поэтической исторіи, какая наполняетъ миологію другихъ народовъ дѣяніями боговъ: повидимому, языческая славянская культура шла довольно медленно, чтобы дать своему миологическому міру полную организацію. Преданіе сохранило только немногія указанія на божества старой миологіи; ихъ мало знаетъ и славянская исторія: Перунъ, Святовидъ, Дажьбогъ и т. п. остаются для насъ темны; языческая космогонія перемѣшана съ позднѣйшими представленіями христіанскими и апокрифическими преданіями чужого происхожденія. Такова напр. дуалистическая богомильская исторія о твореніи міра двумя началами, добрымъ и злымъ; таково сказаніе объ упавшей съ неба „Голубиной Книгѣ“. Множество другихъ повѣрій и преданій, жившихъ въ народѣ, напр. о чудодѣственной силѣ разныхъ вещей, о необыкновенныхъ существахъ и т. п., были очевидно новаго и иноземнаго происхожденія и не относятся къ первобытной миологіи.

Славянская народная поэзія не имѣтъ ни одного древняго памятника, въ параллель къ Эддѣ, Нибелунгамъ и подобнымъ произведениямъ средневѣкового германскаго эпоса: наше „Слово о Полку Иго-

26

ВВЕДЕНИЕ.

ревѣ" и „Краледворская рукопись" очень поздни по своему содержанію и въ разныхъ отношевіяхъ до сихъ поръ остаются проблематичны. И тотъ источникъ нашего знакомства съ древней миологіей, который заключается въ народномъ эпосѣ, только въ настоящее время изслѣдуется должнымъ образомъ. Пѣсни, собранныя Рыбниковымъ и Гильфердингомъ, открыли много нового даже въ русской народной поэзіи, изученной болѣе другихъ; болгарскія пѣсни записывались только въ послѣднее время... Но и при новыхъ открытіяхъ славянская миология и космогонія все еще остаются темны и отрывочны.

Славянскій эпосъ есть по преимуществу уже эпосъ героическій и историческій, въ котором миологическая черты являются только случайными подробностями. Этотъ героическій эпосъ слагался въ различное время, между прочимъ и очень новое, сохранился далеко не у всѣхъ Славянъ и также почти вездѣ лишенъ письменныхъ памятниковъ... Народная эпоhe вообще сберегалась тамъ, гдѣ народъ оставался болѣе въренъ патріархальной старинѣ и былъ меньше тронутъ цивилизаціей, которая выводитъ народную жизнь изъ консервативной исключительности. Поэтому, народный славянскій эпосъ вообще сохранился у восточныхъ племенъ, у Русскихъ, Болгаръ и Сербовъ.

Каждый изъ этихъ народовъ въ своемъ эпосѣ разработалъ только свою народную исторію. Русскій героическій эпосъ остановился главнымъ. образомъ на временахъ князя Владиміра, и богатыри этого цикла проходить черезъ всѣ периоды народной жизни, пріуроченіе и къ позднѣйшимъ богатырямъ-разбойникамъ. Рѣже останавливается эпосъ на другихъ историческихъ эпохахъ, — татарскаго нашествія и московскаго царства; новая исторія остается ему почти чуждой. Новое, еще болѣе централизаціонное государство, чѣмъ московская Русь, совершенно остановило развитіе народнаго эпоса. Онъ выражался только немногими историческими пѣснями. Другая отрасль русскаго племени, Малоруссы, нашли въ эпоху своей борьбы съ Татарами и Поляками новый периодъ самобытной народной дѣятельности, и старое эническое преданіе о Владиміровомъ циклѣ было забыто почти безслѣдно: оно было заслонено новымъ героическімъ эпосомъ, вызваннымъ народной войной малороссійскаго козачества въ XVI и XVII-мѣ столѣтяхъ. Знаменитыя малорусскія „думы“ создали сѣебѣ и новую форму эпоса. Такимъ образомъ между этой поэзіей Малоруссовъ и Великоруссовъ, даже въ предѣлахъ одного племени, нѣтъ уже настоящаго единства: ихъ идеалы разрознились, какъ разрознился характеръ народностей.

Болгарская народная поэзія до сихъ поръ мало извѣстна; но изъ того, чтобы было записано новѣшими собирателями, легко видѣть, что она также имѣла свое живое время. Современная пѣсня сохранила отчасти воспоминаніе даже о старыхъ болгарскихъ царяхъ и иногда имѣетъ однихъ героевъ съ сербскимъ эпосомъ, героевъ народной борьбы съ Турками. Но всего сильнѣе героическій эпосъ развился въ сербскомъ племени, которое въ своихъ пѣсляхъ представляетъ всю національную исторію, особенно со временъ Косовской битвы и до настоящаго времени. Сербскій народъ выказалъ больше энергіи противъ ту-рецкаго угнетенія, и борьба съ Турками оставалась національнымъ сю-

ИСТОРИЯ И ПЛЕМЕННОЕ ЕДИНСТВО.

27

жетомъ поезіи, не терявшимъ живѣйшаго интереса. Сербскій эпосъ—
единственный у Славянѣ сберегъ до послѣдняго времени свою творче-
скую силу. Условіями его жизни были именно—присутствіе народной
исторической дѣятельности, которая создала для него исключительную,
ему только принадлежащую, область поэтическихъ идеаловъ и націо-
нальныхъ стремленій. Древнія основы обще-славянскаго (предпола-
гаемаго) эпоса отступили на задній планъ передъ новымъ частно-
народнымъ содержаніемъ, и единство разрушалось снова.

Прибавимъ наконецъ, что и въ области этого народнаго эпоса,
гдѣ еще недавно такъ легко видѣли отголоски до-историческихъ ми-
новъ, больше внимательный анализъ открываетъ слѣды книжныхъ средне-
вѣковыхъ сказаній ¹).

Съ другой стороны, западные Славяне, Поляки и Чехи оконча-
тельно забыли старый народный эпосъ, о которомъ мы можемъ су-
дить нынѣ лишь по отрывкамъ преданій и по лѣтописнымъ свидѣтель-
ствамъ. Поляки и Чехи рано были оторваны шумной исторической
дѣйствительностью отъ воспоминаній стараго языческаго быта и его
мивологіи. Въ XV-мъ столѣтіи чешская старина окончательно засло-
нена была бурными событиями гусситскаго движенія, и забывалась пе-
редъ новыми идеями, охватившими народную жизнь этой замѣчатель-
нѣйшей героической эпохи Чеховъ; народная дѣятельность была са-
мая напряженная, но въ ней не было уже никакихъ патріархальныхъ
свойствъ, и на сцену являются требованія личности—противныя всѣмъ
свойствамъ народнаго эпоса. Въ настоящее время чешскій народъ со-
всѣмъ не знаетъ преданій героическаго эпоса: они забылись совершенно.
Подобное явленіе произошло и въ Польшѣ: народъ, утнетенный и ли-
шенный самобытной дѣятельности, терялъ смыслъ даже и въ преж-
нихъ преданіяхъ; высшее сословіе вовсе ихъ забыло подъ вліяніемъ
латинской образованности, которая, нимало не была благопріятна для
сохраненія наивной поэтической старины. Если, какъ можно видѣть
изъ лѣтописцевъ, события и вызывали эпическую дѣятельность, она
ограничилась отдѣльными поэтическими попытками, не имѣющими ха-
рактера народной эпохи.

Почти единственной поэтической формой осталась у этихъ наро-
довъ лирика, легче примѣняющаяся къ измѣнчивой исторіи. Пѣсни
бытовыя и обрядыны существуютъ въ огромной массѣ у всѣхъ сла-
влѣнскихъ народовъ, и сберегли большую живучесть и тамъ, гдѣ всего
меньше уцѣпѣлѣй первобытный составъ народной поэзіи. Различіе на-
ціональныхъ характеровъ и исторій оказывается и здѣсь. Племена,
меньше удалившіяся отъ патріархальной старины, вѣрнѣе сохранили
и древнюю лирику, съ ея мивической подкладкой и бытовой обста-
новкой; племена болѣе затронутыя историческимъ движеніемъ, даютъ
своей пѣснѣ оттѣнокъ новыхъ нравовъ. Такъ новая лирика у Чеховъ
отличается особенностями, которыхъ конечно не было въ древней:
любовная пѣсня дѣлается фривольной. У Русскихъ, народная пѣсня

1) Ср. напр. относительно русской былины съ одной стороны ввляды Аванасьева, Буслаева, О. Миллера, съ другой Веселовскаго и Ягача.

28

ВВЕДЕНІЕ.

напротивъ сохранила еще множество архангельскихъ подробностей и въ
далекихъ захолустьяхъ сберегла полную жизненность: но она пропа-
даетъ тамъ, где сельскій бытъ подчиняется вліянію городского: вмѣ-
сто народной пѣсни появляются искаженія книжныхъ стиховъ, вмѣсто
народнаго напѣва мотивы романсовъ и цыганскихъ пѣсенъ.

Итакъ, народная славянская поэзія уже подверглась значитель-
ному разъединенію: ученье отыскиваютъ въ ней общіе мотивы, остав-
шіеся отъ старинъ. но это—такая же реставрація, какъ и реставра-
ція древняго языка. То же разъединеніе мы встрѣтимъ и на другихъ
сторонахъ славянской народной жизни, обычаяхъ и общественныхъ
понятіяхъ. Новѣшія изслѣдованія, еще далеко, впрочемъ, неполныя,
показываютъ, что въ извѣстной намъ древности славянскія племена
были значительно близки между собой въ своихъ бытовыхъ понятіяхъ
и нравахъ. Общественный типъ, составлявшій древнѣйшую черту цѣ-
лаго племени, былъ, повидимому, общинно-демократическій, съ кня-
земъ во главѣ, съ народными собраниями (вѣчами), патріархальнымъ
управленіемъ въ семѣ и юридической солидарностью общинъ (honitva,
újezd у Чеховъ; opole у Поляковъ; „околина“ у Сербовъ; вервь у Рус-
скихъ). Юридическія понятія, господствовавшія въ обычномъ правѣ
славянскихъ племенъ и сохранившіся въ древнѣйшихъ славянскихъ
законодательствахъ (Русская Правда, Законникъ царя Душана, Викто-
ринъ изъ Вшегордъ, и проч.), представляютъ много аналогій, объяс-
няемыхъ общимъ происхожденіемъ. Таковы были, напримѣръ, понятія
объ отношеніяхъ семейныхъ, о положеніи женщины, которая въ древ-
нѣйшія времена пользовалась извѣстной самостоятельностью и равно-
правностью, объ общей порукѣ, о денежной пенѣ за уголовныя пре-
ступленія и т. п. Поэтому, древнія славянскія законодательства удобно
объясняются одно другимъ. и тамъ, где патріархальная жизнь не
была много передѣлана историческими событиями, народные обычаи
славянскихъ племенъ до сихъ поръ обнаруживаютъ значительное сход-
ство. Эта родственность простирается и на массу другихъ, не-юриди-
ческихъ явленій быта, праздниковъ, обрядовъ, увеселеній и т. п.,
первоначальнымъ источникомъ которыхъ были религіозныя понятія
стараго язычества. Славянская этнографія до сихъ поръ впрочемъ
мало останавливалась на этой параллельности обычаевъ и еще не
раскрыла всего объема ихъ родственного сходства.

Но славянскія племена съ самаго начала поставлены были въ
столь разнообразныя историческія условия, что и здѣсь произошло разъе-
диненіе: древнія бытовыя начала, собственно говоря, не нашли нигдѣ
своего настоящаго развитія: онѣ или были подавлены чужими обще-
ственно-политическими началами, или, чисто-историческимъ развитіемъ
приводили къ иному порядку вещей. Въ южно-славянскихъ царствахъ
развивался византійскій абсолютизмъ и вмѣстѣ феодальный разбродъ
земель; потомъ самая царства пали. Въ древней Руси, старое обще-
ственное право, выражавшееся въ вѣчахъ, общинномъ самоуправленіи,
избраніи князя, судебныхъ обычаяхъ и т. д., упало вмѣстѣ съ тѣмъ,
какъ цѣлая земля изъ областной федераціі превращалась въ центра-
лизаціонное царство; авторитетъ княжескій покрылъ все старое обыч-
ное право, и московское царство стало безграничной византійско-во-

ПСТОРЯ П ПЛЕМЕННОЕ ЕДИНСТВО.

29

сточной деспотієй. У Чеховъ, народное право уступало передъ феодаль-
ными нововведеніями: Польша развивалась въ аристократическую оли-
гархію, и т. д. Такъ называемыя „правильныя законодательства“ тѣхъ
странъ, гдѣ жили славянскія племена, вообще слишкомъ мало руко-
водились народными юридическими понятіями: они руководились и
феодальными традиціями старой Европы, и обломками римскаго права,
и новѣшими бюрократическими изобрѣтеніями, отчасти также и здра-
выми понятіями, выработанными теоретической наукой,—но всего ме-
нѣе юридическими и общественными понятіями и преданіями народа.
И такъ было не только на славянскомъ западѣ, но и на востокѣ. На
югѣ, Славянство должно было просто подчиняться безправю и произ-
волу турецкаго господства и магометанскаго фанатизма... Народны
юридическія понятія, если гдѣ и сохранились, сохранились чисто слу
чайно, въ отдѣльныхъ обычаяхъ народной жизни, гдѣ о нихъ забы
валъ законодатель.

Крайніе приверженцы „народности“ наставаютъ обыкновенно на неистребимой живучести народныхъ началъ и увѣрены, что нѣкогда восторжествуютъ идеи общественности, созданныя искони народнымъ чувствомъ и идеаломъ правды; къ сожалѣнію, въ дѣйствительности вѣка проходятъ безъ этого торжества, и народныя начала не такъ легко возстановить,— потому-что прожитая жизнь, давняя и недавняя, съ ея добромъ и зломъ стала также достояніемъ и чертой народности. Наше славянофильство и западный панславизмъ кромѣ того не назначаютъ степени давности тѣхъ народныхъ идей, которые должны считаться за національный идеалъ; относительно Руси, обыкновенно припоминаютъ времена московскаго царства,— но на дѣлѣ эти времена были уже порядочнымъ упадкомъ „народныхъ началъ“: между прочимъ, это были уже времена прикрѣпленія крестьянъ — факта самаго противо-народнаго.

Словомъ, и здѣсь мы должны признать историческій фактъ: древне-
славянскій общественный строй упалъ уже въ старыя времена; вмѣ-
сто демократическихъ общинъ, являются государства съ центральной
властью, сословіями и т. д., являются не въ силу того только, что
Славяне „измѣняли“ своей старинѣ, а въ силу историческаго развитія,
приносившаго хорошее и дурное. Въ концѣ концовъ, надо признать
это какъ фактъ и считаться съ даннымъ положеніемъ народностей.

Наконецъ, было раздѣленіе религіозное. Во имя „единства“, цѣлый
разрядъ славянскихъ патріотовъ считалъ это дѣленіе незаконнымъ и
рѣшалъ, что славянское племя должно возвратиться къ единству пра-
вославія, такъ какъ нѣкогда христіанство распространилось у Славянъ
предимущественно изъ Византіи, и кромѣ южныхъ Славянъ и древней
Руси, восточная церковь имѣла свои корни у Чеховъ и даже въ
Польшѣ; что римскій католицизмъ по своей сущности есть анти-слав-
янская религія, и долженъ пасть. Относительно этого мудренаго
вопроса, пока довольно замѣтить, что съ римскимъ католицизмомъ
многія славянскія племена прожили всю свою исторію. Католицизмъ
можетъ быть анти-славянскимъ настолько же, насколько онъ былъ
анти-германскимъ и борьба противъ него должна быть вообще борь-
бой противъ клерикальнаго обскурантизма, — а послѣдній найдется и

30

ВВЕДЕНІЕ.

въ противоположномъ лагерѣ. Теперь мы имѣемъ его какъ факть, какъ принадлежность народности многихъ славянскихъ племенъ.

Такимъ образомъ, славянская исторія далеко не представляетъ дан-
ныхъ непосредственнаго національнаго единства. Племена жили раз-
дѣльною жизнью, разорванныя въ самомъ началѣ въ своихъ интересахъ, окруженныя совершенно разнохарактерными условиями. Образо-
валось вслѣдствіе того множество „видовъ“ славянскаго типа, и они,
наконецъ, исторически чрезвычайно отдалились отъ первоначальнаго
племенного источника. Въ народныхъ массахъ не легко возстановить
общій типъ, соединяющій Бѣлорусса, Великорусса, Чеха, Черногорца
и т. д. Въ образованномъ классѣ не легко совмѣстить въ какое-ни-
будь славянское единство современныя общественныя стремленія Рус-
скаго, Поляка, Чеха, Серба и т. д.

Несмотря на то, теоретики славянскаго единства утверждали, что
славянская исторія, при всей раздѣльности, представляетъ примѣры,
доказывающіе силу славянской идеи, сознанія племенной родственно-
сти, что многіе сильные умы еще въ старину сознавали солидарность
племенъ, составляющую предметъ стремленій новѣшаго панславизма.
Правда, нѣсколько подобныхъ примѣровъ могутъ быть приведены, и
приводились (они собраны въ упомянутой книгѣ Первольфа), но вни-
мательный разборъ заставляетъ принимать подобные факты съ боль-
шими ограниченіями. Напримѣрѣ, указывали отчетливое знаніе сла-
янскихъ племенъ въ разсказѣ лѣтописца Нестора. Народныя назва-
нія, которые даетъ онъ славянскимъ племенамъ, показываютъ, что
они знакомы были ему не книжнымъ образомъ, — слѣдовательно, у
него было живое сознаніе племенного родства. Этнографическое знаніе
Нестора дѣйствительно замѣчательно для того времени, но что оно
было исключительное, можно видѣть изъ того, что его современники
и преемники у насъ и лѣтописцы другихъ Славянъ мало обнаружи-
ваютъ подобного знанія своего племени. И они, и болѣе поздніе писа-
тели, напротивъ, крайне рѣдко вспоминаютъ своихъ соплеменниковъ,
или, даже называя ихъ, не подозрѣваютъ своей родственности съ ними,
если эти соплеменники жили далеко. Далматинскіе поэты цвѣтущей
эпохи вспоминаютъ иногда о родственныхъ славянскихъ племенахъ,
даже съ извѣстнымъ чувствомъ національной гордости,— но все это
слишкомъ случайно и рѣдко, а больше знакомы имъ исключительно
ближайшіе сосѣди. Однимъ изъ самыхъ доказательныхъ примѣровъ
панславянскаго сознанія въ старыя времена могъ бы служить извѣст-
ный Сербъ Юрій Крижаничъ, приѣхавшій въ Россию въ XVII-мѣ сто-
лѣтіи и въ своихъ сочиненіяхъ старавшійся пробудить въ Русскихъ
сознаніе своей славянской національности, напомнить имъ о едино-
племенникахъ, подчиненныхъ иноземцамъ, и указать имъ роль освобо-
дителей и соединителей славянскаго племени. Крижаничъ — примѣръ
по истинѣ любопытный; но его панславизмъ былъ опять столь ислю-
чителенъ, что не только остался безъ всякаго результата, но чуть ли
не былъ источникомъ гоненія, испытаннаго въ родственной Россиі. Въ
нашей литературѣ XVII вѣка онъ остался совѣмъ одинокимъ. Рус-
скіе въ то время такъ законопатили себя отъ всей Европы, что рѣчи
Крижанича были совершенно непривычны и дики для ихъ слуха. Что

ИСТОРИЯ И ПЛЕМЕННОЕ ЕДИНСТВО.

31

Крижаничу пришли в голову панславянские замислы относительно Россіи, это было очень возможно для умнаго человѣка, который самъ лично зналъ западныя славянскія земли, слышалъ о сильномъ московскомъ царствѣ и потомъ, увидѣвъ его самъ, могъ убѣдиться, что при своихъ средствахъ оно могло бы въ самомъ дѣлѣ оказать помощь страдавшимъ единоплеменникамъ. Но эта мысль не нашла отголоска. Примѣромъ ея отсутствія можетъ служить и кроатскій поэтъ конца XVII-го и начала XVIII-го вѣка, Витезовичъ, современный Петру Великому и написавшій ему стихотворный панегирикъ. Извѣстно, что имя Петра Великаго разнеслось по славянскимъ землямъ. Когда Россія вошла въ связи съ европейскими государствами и обратила на себя вниманіе гораздо сильнѣе, чѣмъ когда бы то ни было прежде, въ славянскихъ народахъ сказалась впервые та инстинктивная надежда, съ которой они послѣ такъ часто думали о Россіи и русской помощи. Можно бы было ожидать, что славянскій поэтъ того времени, пишущій панегирикъ Петру Великому, именно остановится на этой стонорѣ предмета, что прославленіе русскаго царя затронетъ въ немъ національный интересъ племени, какой уже овладѣвалъ Крижаничемъ. Но Витезовичъ остается хладнокровень къ племенному родству. Если славянскіе поэты и патріоты иначе стали относиться къ идѣ племенного единства впослѣдствіи, это имѣло свой источникъ уже въ измѣнившихся обстоятельствахъ, да и теперь къ идѣ единства обращались не изъ врожденной наклонности, а изъ чувства самосохраненія.

Скажутъ однако, что было много историческихъ фактовъ, которые указываютъ на важную роль племенного родства въ ходѣ славянской исторіи, напримѣръ: что съ этимъ родствомъ связано одно изъ важнейшихъ событий древней славянской исторіи—введеніе христіанства, которое явилось къ разнымъ славянскимъ племенамъ какъ въ одну семью, и распространялось изъ Болгаріи на Русь какъ изъ одной части одного и того же племени въ другую его часть, когда русские приняли болгарское письмо и болгарскія книги, какъ свои; что эта взаимность православной Руси съ православнымъ южнымъ Славянствомъ длилась цѣлые вѣка и до сихъ поръ поддерживаетъ между ними родственную связь и симпатію; что такова была связь Чеховъ съ Польшей въ среднє вѣка и въ эпоху гусситскаго движения; таковы были труды славянскихъ послѣдователей реформы въ XVI-мъ столѣтіи, дѣйствовавшихъ въ юго-западныхъ племенахъ славянства, у Хорватовъ и Словинцевъ; таковы факты родственного сочувствія, съ какимъ Болгары и Сербы принимали русскія войска, сражавшіяся съ Турціей, наконецъ, новѣйшія события 1875—77 г.

Всѣ эти факты дѣйствительно говорятъ о присутствіи племенного чувства, оно безспорно и есть: мы хотимъ лишь сказать, что это чувство однако еще не развилось—даже въ самое послѣднее время— до сознательной идеи національнаго единства. Отношенія древней Руси къ южному Славянству основывались на близости племенной; Русскіе могли принять болгарскія книги, потому что эти два языка были въ то время очень близки одинъ къ другому. Но сущность этихъ отношеній и ихъ прочность была не въ національномъ, а въ религіозномъ единствѣ. Религіозный принципъ дѣйствовалъ тогда незави-

32

ВВЕДЕНІЕ.

симо оть національних условій и даже сильнѣе ихъ — и въ самомъ дѣлѣ, соединялъ Русскихъ съ Болгарами и Сербами точно такъ же, какъ съ византійскими Греками, и съ послѣдними соединялъ въ сущности даже больше. Относительно Болгаръ, религіозный интересъ воспользовался удобными племенными условиями; но, напр., въ политической истории не произошло никакого сближенія. Южное Славянство осталось близко намъ не столько потому, что было съ нами единоплеменно, сколько потому, что было единовѣрно. Религіозный принципъ совѣмъ независимъ и даже можетъ противорѣчить національному, когда разныя части одного народа держатся различныхъ религіозныхъ системъ. И въ самомъ дѣлѣ, Русскіе были близки къ единовѣрнымъ Сербамъ и Болгарамъ, но крайне удалялись отъ всего остального Славянства только потому, что оно было католическимъ—и не только въ древности, но пожалуй и въ настоящую минуту. Русскіе удалялись даже отъ своихъ соплеменниковъ, которые были къ нимъ несравненно ближе Сербовъ и Болгаръ, но были католики или уніаты. Таковы были, напримѣръ, отношенія древней Руси къ „Литвѣ“, т.-е. къ Южной Руси и Бѣлоруссамъ: русскій православный человекъ XVI—XVII-го вѣка отрекся бы даже отъ нихъ, не только отъ другихъ славянскихъ католиковъ.

Тѣмѣ же религіозными поводами объясняются связи между Чехами и Поляками, сначала въ эпоху введенія христіанства, потомъ въ эпоху гусситства и реформаціи. Національное сродство было помощью для сближенія; но основаніемъ его былъ чисто религіозный принципъ: гусситизмъ проникалъ въ Польшу и двѣ страны соединились отчасти въ одномъ движеніи не потому, что были единоплеменны, а потому, что находились въ аналогическомъ культурномъ положеніи, что католицизмъ въ обѣхъ странахъ доводилъ дѣло до реакціи; близость племенная только облегчала дѣло. Чешскіе гусситы заботились только о шропагандѣ своего религіознаго убѣжденія и не имѣли національныхъ соображеній. Когда извѣстные „чешскіе братья“ старались отыскать историческія основы своего ученія, они послали своихъ довѣренныхъ ученыхъ людей не только въ Константинополь (какъ у насъ обыкновенно настаиваютъ, видя въ этомъ память о славянскомъ православіи), но и къ Вальденсамъ западной Европы и въ Азію, гдѣ надѣялись отыскать первобытныхъ христіанъ въ минимомъ царствѣ пресвитера Юанна.

Когда у насъ, съ XVIII-го столѣтія, опять начала вспоминаться связь съ южнымъ Славянствомъ, то здѣсь снова играла роль единовѣрность, вмѣстѣ съ дипломатическими соображеніями. Турецкія войны велись изъ чисто-русскихъ интересовъ, но присутствіе православныхъ славянскихъ населеній было выгодно для военныхъ разсчетовъ и потому въ число поводовъ, оправдывавшихъ войну, входила и защита самого Славянства. Но и здѣсь обыкновенно говорилось о „единовѣрныхъ“, которые страдали подъ турецкимъ игомъ; „единоплеменность“ или оставалась незвѣстной, или стояла на второмъ планѣ; русское общество долго не выносило изъ этихъ войнъ никакихъ національно-славянскихъ впечатлѣній; сами Славяне (именно Болтари) не одинъ разъ покидаемы были турецкому мщенію.

Далѣе, примѣръ національныхъ сближеній или совѣстнаго дѣй-

ИСТОРИЯ И ПЛЕМЕННОЕ ЕДИНСТВО.

33

ствія двухъ народностей ограничивались почти всегда ближайшимъ
сосѣдствомъ. Въ такомъ сосѣдствѣ была нѣкогда Русь съ землей бол-
гарской, Болгары съ Сербами, Чехи съ Поляками. Дальніе соплеменники
были вообще мало извѣстны: Русскіе едва знали о Чехахъ и Хорва-
тахъ, Чехи о Болгарахъ и т. п. Это не мѣшало ближайшимъ сосѣдямъ
бывать и злѣшţiшими врагами, какъ Русскіе и Южнорусски съ Поляками,
Серты съ Болгарами.

Такъ это велось въ старину, когда еще не возникало идеальное
возстановленіе славянскаго единства, приведенное духомъ времени и
учеными розысканіями. Въ ту пору, когда славянскіе народы жили
еще непосредственными понятіями о своемъ родѣ-племени; имъ въ
голову не приходили панславянскія мечты: они считали другъ друга
родственными, но разными народами, вели политическія отношенія,
когда были сосѣдями, питали религіозное сочувствіе, когда принадле-
жалі къ одному исповѣданію, какъ Россія съ Болгарами и Сербами,—
и только. Во всемъ они считали себя чужими другъ другу, и были
дѣйствительно чужими. Народности нынѣшней Австрии (Чехи, Мора-
ване, Словаки, Серты, Хорваты, Галичане, Словинцы), несмотря на общій
политическій центръ, несмотря на единовѣріе (почти всѣ они като-
лики), до самаго нынѣшняго столѣтія жили каждая особнякомъ. От-
сюда и вышло то странное явленіе, что имперія, представляющая зна-
чительное меньшинство Нѣмцевъ, называлась нѣмцкой и въ свое удо-
вольствіе управляла огромнымъ большинствомъ Славянъ. Славянскіе
патріоты съ негодованіемъ возставали противъ этого факта, но дѣло
не измѣнилось и теперь—съ той лишь разницей, что въ дуалистиче-
ской Австро-Венгриі вмѣстѣ съ Нѣмцами хозяйничаютъ, быть можетъ,
еще худшіе враги Славянъ, Мадьяры.

Но въ заключеніе этой исторіи, длившейся многіе вѣка, мысль о
единствѣ снова является на сцену, и уже сознательно. Впервые она
была заявлена въ такъ-называемомъ панславизмѣ. Славяне разныхъ
племенъ пришли къ идѣ панславизма различными путями. Прежде
всего, она была ученымъ открытіемъ, въ родѣ открытія единства индо-
европейскаго: ученыя изслѣдованія, въ которыхъ началось первое обо-
щеніе славянскихъ элементовъ, шли совершенно ощупью,— и прежде
всего являются въ тѣхъ народностяхъ, гдѣ возможнѣе была ученая
дѣятельность и идѣ, кромѣ того, раньше пробуждалось сознаніе, вы-
званное духомъ времени. Это было у Чеховъ (Добровскій, Шафарикъ,
и др.). Панславянская идея дѣйствительно имѣла свои историческія
данныя. Конецъ XVIII-го и XIX-е столѣтіе ознаменовываются всеоб-
щимъ, хотя и въ разной степени сильнымъ, возрожденіемъ славянскихъ
народностей, однимъ изъ общихъ источниковъ котораго было большее
распространеніе образованія и гуманныхъ идей прошлаго вѣка. Когда,
вмѣстѣ съ потребностью народнаго образованія, явилась и потребность
политическихъ правъ народности (освобожденіе Сербіи; стремленіе къ
народной равноправности съ Нѣмцами — у Чеховъ, съ Мадьярами — у
Словаковъ и Хорватовъ, съ Греками—у Болгаръ), то пароды невольно
оглядывались на свое прошедшее и искали себѣ нравственной под-
держки въ мысли о цѣломъ племени: слабые сами по себѣ, они хо-
тѣли надѣяться на силу этого цѣлаго; исторія и археологія напом-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

3

34

ВВЕДЕНІЕ.

нили ихъ прежнюю самобытность и единство, и — самый восторженный панславизмъ былъ готовъ.

Начавшись археологическими обобщеніями, онъ былъ въ первое время романтическимъ идеализмомъ, но мало-по-малу, подъ вліяніемъ событий, онъ принялъ политическій оттѣнокъ. Главную пищу дала ему борьба народностей въ Австріи. Племенной гордости сначало просто льстило могущество единственного славянского государства — Россіи: потомъ на ней стали основывать свои надежды безправныя народности, — и съ тѣхъ поръ европейская печать стала приписывать Россіи панславистические замыслы и интриги (которыхъ въ сущности не было). Въ Россіи панславизмъ сталъ славянофильствомъ, и — едва-ли именно не подъ вліяніемъ европейскихъ толковъ — явилось ожиданіе, что „славянские ручьи сольются въ русскомъ морѣ“ Но у западныхъ Славянъ была не одна эта комбинація. Напротивъ, не всѣ думали о „русскомъ морѣ“. Многіе изъ западныхъ Славянъ, раздѣляя мнѣніе западніхъ европейцевъ о Россіи, какъ о странѣ варварской и деспотической, не думали ставить ее во главѣ Славянства; у Чеховъ было мнѣніе, что передовылъ народомъ Славянства будутъ, какъ наиболѣе образованные — Чехи; у Поляковъ была мысль, что главой Славянства будетъ именно Польша, какъ „оплотъ Европы противъ варварской Россіи“.

Панславянская иделя, или мечта, оказала однако меньше политического вліянія, чѣмъ отъ нея ожидали въ 30 и 40-х годахъ. Разница исторической жизни, разница современного положенія, все еще лежить между славянскими племенами и не даетъ желаннаго союза. Народы— въ очень больной степени — остаются чуждыми другъ другу, и еще не нашли единаго для всѣхъ общественно-политического принципа, на которомъ могла бы основаться ихъ взаимность и единство. Разбитие между нѣсколькими государствами, съ однимъ только государствомъ независимымъ и сильнымъ, славянскіе народы лишены возможности совокупнаго политического дѣйствія, заняты различными насущными вопросами, раздѣлены весьма различной степенью и направленіемъ образованія.

Достаточно сличить положеніе, общественное развитіе и стремления Болгарина, Босняка, Черногорца, Чеха, Поляка, Русскаго, — чтобы видѣть, какъ много нужно времени и труда, чтобы, во-первыхъ, политическое освобожденіе различно утѣсняемыхъ племенъ дало имъ первую возможность свободной инициативы для общаго дѣйствія, и чтобы, во-вторыхъ, между членами семьи славянскихъ народовъ водворилось взаимное пониманіе. Собітія 1875—78 годовъ составятъ, во всякомъ случае, знаменательный поворотъ въ развитіи славянскаго сознанія; но, къ сожалѣнію, и въ эти знаменательные годы въ славянскомъ мірѣ обнаруживалось это прискорбное и вредное непониманіе и своего и общеславянскаго интереса.

Пока еще не свободны многія изъ славянскихъ племенъ, пока въ Славянствѣ еще не укрѣпилось знаніе и пониманіе другъ друга — трудно говорить объ ихъ взаимьюсти и солидарности. Какъ пойдетъ нѣкогда славянское развитіе, это вопросъ будущаго; но загадывать о томъ, что оно дастъ міру новую невиданную цивилизацію — есть поэтическая мечта, которая до сихъ поръ была только вредна, потому что питала самообольшеніе въ людяхъ, и безъ того имъ слишкомъ за-

ХРИСТАНСТВО И ГРАМОТА.

35

раженныхъ. Пока для такой цивилизаціи еще вовсе нѣтъ данныхъ, и
усвоеніе европейской культуры не противорѣчитъ славянской при-
родѣ. Славянство имѣтъ ближайшія задачи, рѣшеніе которыхъ состав-
ляетъ для него неотложную необходимость. Единство и солидарность
достигнуты будутъ не мечтами о фантастическомъ будущемъ, или о
столь же фантастическомъ возвращеніи старинны, а заботой каждого
народа о расширеніи своего просвѣщенія: они должны не враждать
противъ европейской образованности, а примыкать къ ней: на этомъ
пути они сойдутся всего скорѣе. Второй существенной заботой ихъ
должно быть изученіе другъ друга: они должны научиться признавать
историческую личность, уважать особенности другого племени, отка-
заться отъ притязанія на свою національность непогрѣшимость,— и
здѣсь найдутъ они то основаніе, на котором могутъ действительно
сойтись въ братскій и прочный союзъ.

Среди всѣхъ колебаній, неясностей, преувеличений, какихъ много
было въ совершающемся развитіи славянскаго сознанія — проходитъ
одно стремленіе, которое постоянно растетъ: научное и практическое
изученіе славянскаго міра въ литературѣ всѣхъ славянскихъ племенъ,
желаніе выяснить его особенныя свойства и историческое прошлое.
На этой почвѣ только и можетъ вырости вѣрный взглядъ на взаим-
ныя отношенія Славянства.

4. Христіанство и грамота.

Принятіе христіанства, какъ мы уже замѣтили, было первымъ важ-
нымъ событіемъ въ исторической исторіи Славянства. Съ него начи-
нается и первая славянская грамота, первое образованіе, открывшее
возможность литературнаго развитія,— потому что о чертахъ и рѣзахъ,
которыми писалось у Славянъ до христіанства, неизвѣстно ровно ни-
чего. Мы не будемъ останавливаться на распространеніи христіанства
между Славянами. Довольно указать главные факты.

Исторія славянскаго христіанства связана въ особенности съ зна-
менитыми именами Константина (Кирилла, 827 — 869) и Меодія
(† 885), уроженцевъ города Солуня ¹). Константинъ, призванный въ

1) О Кириллѣ и Меодій есть уже цѣлая литература:
— J. Dobrovsky, Cyrill und Method, der Slawen Apostel. Prag, 1823 (русскій перев. Погодина, М. 1825).
— Филаретъ, еписк. рижскій, Кириллъ и Меодій, слав. просвѣтители (въ „Чтеніяхъ Москва. Общ.“ 1846, IV).
— О. Бодянскій, О времени происхожденія славянск. письменъ (съ обширнымъ разборомъ историческаго матеріала и литературы вопроса), М. 1855; — Кириллъ и Меодій. Собраніе памятниковъ, до дѣятельности св. первоучителей и просвѣтителей слав. племенъ относящихся, въ „Чтеніяхъ“ 1863, II и слѣд.
— Franjo Rački, Viek i djelovanje sv. Cyrilla i Methoda. Zagreb, 1857.
— П. Лавровскій, Кириллъ и Меодій, какъ православные проповѣдники у западныхъ Славянъ, въ связи съ современностью имъ исторією церковныхъ несогласій между Востокомъ и Западомъ. Харьковъ, 1863.
— Кирилло-Meодіевскій Сборникъ, М. 1865.
— А. Гильфердингъ, О Кириллѣ и Меодії, въ „Собр. Сочин.“ I, 299—340.
— В. Бильбасовъ, Кириллъ и Меодій. 2 ч. Спб. 1868—71.
— L. Léger, Cyrille et Méthode. Etude hist. sur la conversion des Slaves au

3*

36

ВВЕДЕНІЕ.

Константинополь своим родственникомъ, воспитывался при дворѣ вмѣстѣ съ императоромъ Михаиломъ. Ему представляла дорога къ почетямъ, но онъ предпочелъ иной путь, отдался наукамъ, былъ библиотекаремъ при церкви св. Софіи, преподавалъ философію, удалился въ монастырь и наконецъ началъ дѣятельность проповѣдника. На 24-мъ году онъ уже состязался съ митиленскимъ эмиромъ, опровергая магометанство. Далѣе, вмѣстѣ съ братомъ Меодіемъ (который былъ сначала правителемъ одной македонской области, потомъ удалился въ монастырь и наконецъ соединился съ младшимъ братомъ для проповѣдническихъ трудовъ) онъ отправлялся къ Хозарамъ, гдѣ обличалъ іудейство и магометанство, видѣлъ въ Корсуни „евангеліе, писанное русскими письменами“, нашелъ и вывезъ изъ Крыма останки св. Климента, и затѣмъ трудился надъ проповѣдью у македонскихъ Болгаръ, надъ изобрѣтеніемъ славянской азбуки, надъ переводомъ св. Писанія и богослужебныхъ книгъ; Меодій крестилъ Болгаръ, и наконецъ по просьбѣ Ростислава, князя могущественной тогда Великой Моравіи, просившаго христіанскихъ учителей у императора Михаила, Константинъ и Меодій отправились въ Моравію. Здѣсь началась ихъ главная дѣятельность въ борьбѣ съ нѣмецкимъ духовенствомъ Западной церкви. Оно доносило папѣ на славянскія книги и славянскую литургію. Константинъ долженъ былъ ўздить въ Римъ оправдываться и защищать славянское дѣло, и во вторую поѣздку умеръ въ Римѣ. Меодій остался епископомъ Моравіи.

Историческое значеніе проповѣди Кирилла и Меодія такъ опредѣляетъ одинъ изъ ученѣйшихъ новыхъ славистовъ, Гильфердингъ.

„Кириллъ и Меодій имѣли ту замѣчательную судьбу, что и по истеченіи тысячи лѣтъ не принадлежатъ еще окончательно прошлому, что и ныньче, въ ХІХ вѣкѣ, ихъ имя нераздѣльно съ вопросами, взглядами, страстями современного міра славянскаго. Никто другой изъ историческихъ дѣятелей славянской древности въ этомъ отношеніи не можетъ сравниться съ ними. Такая особенность въ историческимъ значеніи Кирилла и Меодія совершенно понятна. Это были, въ древности, единственные дѣятели всеславянскіе. Ихъ труды принадлежали одинаково и южнымъ Славянамъ, и западнымъ, и восточнымъ. Славянская Македонія и Болгарія считаютъ ихъ по праву своими, своими считаетъ ихъ по праву Моравія и земля Словаковъ и Чехія; и Полякамъ они не чужие, ибо Краковская земля (область тогдашнаго государства Великоморавскаго) входила въ составъ паствы Меодія, и какой-то, иначе намъ неизвѣстный, „князь силенъ вельми,

Christianisme. Paris, 1868 (разборъ въ Журн. Мин. Н. Просв. 1869, янв., П. Лавровскаго; Léger, Le Monde Slave, 1873, XXX—XXXI.

— Rettel, Cyrill i Metody. Streszczenie najnowszych poszukiwań. Paryż, 1871 (?).

— Fr. Miklosich und Dümmler, Die Legende vom heil. Cyrillus. Wien, 1870 (Denkschriften der W. Akademie).

— Fontes rerum bohemicarum. Прага, 1871, т. I. ХІ и 108.

Съ католической точки зрѣнія:

— W. Štulc, Wypsání žiwota swatych bratři Cyrilla a Methoda, 1847; Žiwot sw. Cyrilla a Methodia, apostolů slowanských, 1857.

— Hinzel, Geschichte der Slawenapostel Cyrill und Method und der slaw. Liturgie. Leitmeritz, 1857; 2-е изд. 1861.

ХРИСТАНСТВО И ГРАМОТА.

37

сѣдя въ Вислѣхъ“, былъ имъ убѣждаемъ къ принятію христіанства; даже на землю Лужицкихъ Сербовъ простирилось вліяніе Меодія. Наконецъ, и тѣхъ Славянъ, которые пазвались Русскимъ народомъ, коснулось непосредственно слово Солунскихъ братьевъ“.

Пistorія Кирилла и Меодія до сихъ поръ однако не доведена до полной ясности и наполнена спорными пунктами. Въ біографіи, одни считаютъ ихъ Греками, другие рѣшительно Славянами, и именно болгарскими; одни считаютъ Меодія просвѣтителемъ болгарскаго царя Бориса, другие видятъ въ этомъ смѣшеніе лицъ и фактовъ; одни относять изобрѣтеніе письменъ къ 855, другие къ 862 г.; одни считаютъ ихъ дѣятелями византійско-славянскими, другие — римскими. Затѣмъ, путешествіе къ Хозарамъ, дѣятельность въ Македоніи, свойство изобрѣтенной азбуки, вопросъ о переведенныхъ ими книгахъ и т. д. доселѣ составляютъ предметъ спора. Жизнеописаніе ихъ есть легенда, которая все еще не стала исторіей.

Языкъ, на который впервые было переведено у Славянъ св. писание, какъ большее частію предполагаютъ, былъ народный языкъ Славянъ болгарскихъ; по другимъ (старое мнѣніе Копитара, отчасти Миклошича), языкъ Славянъ паннонскихъ или Хорутанъ. Первое мнѣніе имѣло всегда больше послѣдователей между русскими (въ послѣднее время и болгарскими) учеными, второе между западно-славянскими ¹).

1) Ученая разработка старо-славянскаго (церковно-славянскаго, древне-болгарскаго, древне-словенскаго) языка, сдѣлана была въ слѣдующихъ трудахъ (старые изъ нихъ принадлежать уже только къ исторіи вопроса):

— Добровскій, Institutiones linguae Slavicae dialecti veteris. Vindob. 1822 (русскій переводъ Погодина и Шевырева, 1833 — 34); Entwurf zu einem allgemeinen Etymologicon der slaw. Sprache, Prag, 1813; Slavin, Прага, 1808, 2-е изд. 1834; Slovanka, тамъ же, 1814—15.

— А. Востоковъ, Разсуждение о славянскомъ языке и пр. въ «Трудахъ Общ. любителей Росс. Словесности при Моск. Унив.» 1820 г. XVII; статьи въ „Библиограф. Листахъ» Кеннена, Спб. 1827; Описание рукописей Румянцовскаго Музеума, Спб. 1842; Остромирово Евангеліе. Спб. 1843; Грамматика церковно-словенскаго языка, Спб. 1863; Словарь церковно-словенскаго языка (въ академ. «Извѣстіяхъ» и отдѣльно); Филологическія наблюдения, Спб. 1865.

— Barth. Copitar, Glagolita Clozianus. Vindob. 1836; B. K-s Kleinere Schriften, herausg. v. Miklosich. Wien, 1857.

— Fr. Miklosich, Radices linguae slovenicae veteris dialecti, Лейпц. 1845; Lexicon linguae Slov. vet. dial. Вѣна, 1850; 2-е изд. 1862; Monumenta linguae palaeoslov. e codice Suprasliensi, Вѣна, 1851; Lautlehre der altslovenischen Sprache, 1850; Formenlehre etc. 1850; Altslovenische Formenlehre in Paradigmen, 1874; Beiträge zur altslov. Grammatik, 1875, и отдѣльныя изслѣдованія въ изданіяхъ Вѣнской академіи, Slaw. Bibliothek и друг.

— A. Schleicher, Die Formenlehre der Kirchenslaw. Sprache, erklarend und vergleichend dargestellt. Bonn, 1852.

— A. Leskien, Handbuch der altbulgarischen Sprache. Weimar, 1871 (и другія работы по частнымъ вопросамъ старо-слав. грамматики).

— L. Geitler, Starobulgarská Fonologie se stálým zřetelem k jazyku litevskému, Прага, 1873 (разборъ Потебни въ «замѣткахъ по историч. грамм. русскаго языка», Журн. Мин. 1873—74, и Филол. Зап. 1875).

— А. Будиловичъ, Изслѣдованіе языка древнеслав. перевода XIII словъ Григорія Вогослова. Спб. 1871.

— V. Jagił, Studien über das altslov.-glagolit. Zographos-Evangelium, въ «Archiv für slav. Philologie» I.

— И. Срезневскій, множество изслѣдованій и указаній палеографическихъ и

38

ВВЕДЕНІЕ.

Историко-литературное значеніе перевода заключается въ томъ, что старо-славянскій (болгарскій) языкъ въ первый разъ пріобрѣлъ въ немъ литературную обработку: при тогдашней близости славянскихъ нарѣчій между собою, этотъ языкъ былъ легко доступенъ другимъ славянскимъ племенамъ и сталъ общимъ церковнымъ языкомъ православнаго славянства; и такъ какъ первая писательская дѣятельность посвящалась всего больше церковному содержанію, то онъ сталъ и языкомъ литературнымъ. Формы его господствовали въ произведеніяхъ болгарскихъ, сербскихъ и русскихъ, и держались, при всѣхъ усилияхъ народныхъ нарѣчій пріобрѣсть литературную независимость, очень долго,—въ церковной литературѣ его вліяніе отзвивается и до сихъ поръ.

Изобрѣтеніе славянской абуки относять къ 855, или 861—862 году. Но кромѣ этой абуки, кирилловской, существовала, также съ очень древняго времени, другая славянская абука, такъ называемая глаголическая или глаголица, во многихъ отношеніяхъ сходная съ кирилловской, но совершенно своеобразная, искусственная и вычурная по формѣ своихъ знаковъ ¹). Глаголица въ древности была въ большомъ

филологическихъ разсѣяно въ изданіяхъ и описаніяхъ намятковъ древне-славянскихъ и древне-русскихъ, о которыхъ далѣе.

— В. Григоровичъ, Статьи, касающіся древне-славян. языка. Казань, 1858 и другія статьи.

Важный вопросъ о томъ, какъ старо-славянскій языкъ передавалъ христіанскія понятія и предметы въ переводѣ св. писанія, еще доселѣ не выяспѣнъ. Ему посвящена была книга Θ. Π. Буслаева: О вліяніи христіанства на славянскій языкъ. Опытъ исторіі языка по Остромирову Евангелію. М. 1848; изслѣдованіе Миклошича: Die christliche Terminologie der slav. Sprachen, eine sprachgeschichtliche Untersuchung. Wien, 1875. Ср. Боданскаго, О происхожденіи славянск. письменъ, 229 и слѣд.; Дринова, Заселеніе Балканскаго полуострова, 140—141.

Вопросъ о томъ, какому народу принадлежалъ церковный языкъ, какъ языкъ народный, имѣтъ, со временью Добровскаго, очень долгую исторію. Причина неясно-сти—во-первыхъ легенда о Кирилѣ и Меодіѣ, изъ которой неясно, когда и гдѣ былъ ими сдѣланъ переводъ писанія; во-вторыхъ, свойства языка древняго перевода, который не легко связать съ болѣе позднимъ болгарскимъ, рано обнаружившимъ паденіе звуковъ и формъ. Одни изъ ученыхъ принимали, что славянские апостолы готовились къ своей дѣятельности въ Солуни и пришли въ Моравію уже съ готовыми книгами, — слѣдов. языкъ перевода есть языкъ Македонскихъ Болгаръ; другие—что они начали работу уже въ Панноніи, и въ переводѣ надо искать языка Паннонскихъ «Словенъ», которыхъ дальнѣйшіе потомки суть нынѣшніе Словенцы, Словинцы или Хорутане. Теперь это послѣднее миѣнѣ донускаетъ, что «Словене» Паннонские составляли нѣ когда одно племя съ «Словенамп» балканскими, простираясь отъ Панноніи до Эгейскаго моря; но плема это было разрѣзано сначала движеніемъ на югъ Сербо-Хорватовъ, потомъ нашествіемъ Бенгровь, а балканские «Словене» были новорены Болгарами, которыхъ имя за ними и осталось. (Поэтому, какъ выше упомянуто, нарѣчіе словенское или хорутанское причисляется одними къ группѣ сербо-хорватской, другими ставится въ болѣе близкое родство съ болгарскимъ). Такимъ образомъ шелъ споръ о родинѣ ц.-славянскаго языка, какъ о родинѣ Гомера; онъ велся съ болѣе или менѣе открытой враждой и нетерпимостью, которая къ сожалѣнію до сихъ поръ оставалась непримираемой,—и получалъ тенденціозную окраску (одной сторонѣ приписывался австрийско-католический характеръ, другой — русско-православный). Чтобы оріентироваться въ настоящемъ положеніи вопроса, см. Krek, Einleitung 59—60; Jireček, Gesch. der Bulg. 424 и слѣд.; Jagić, Archiv I, 438 и слѣд.; Slovník Naučn. s. v. Miklosich.

1) Литература вопроса (глаголицъ, съ начала прошлаго столѣтія, указана въ книгѣ Шафаринка, Памáтку (сір. LV—LVI), и въ изслѣдованіи Боданскаго о времени происхожденія слав. письменъ. Главные новѣшіе труды были слѣдующие:

ХРИСТАНСТВО И ГРАМОТА.

39

употребленіи у Славянъ южныхъ, особенно у Болгаръ и далматинскихъ Хорватовъ; глаголическія рукописи находимы были также въ Россіи и даже въ Чехіи. Въ болѣе позднее время она стала принадлежностью Юго-Славянъ западной церкви. Но происхожденіе этой азбуки покрыто полнымъ мракомъ неизвѣстности: мнѣнія ученыхъ о ея древности и началѣ сильно раздѣлились, такъ что иные (Копитаръ, Григоровичъ, Шафарикъ) считали глаголицу древнѣе кирилловской, утверждали даже, что глаголица и была настоящимъ изобрѣтеніемъ Кирилла, которое нотомъ упрощено было Климентомъ, и впослѣдствіи, въ новомъ своемъ видѣ, неправильно приняла названіе кириллицы. Далѣе, одни родиной ея считаютъ Болгарію, другіе приморскую Хорватію, гдѣ она всего больше (или исключительно) употреблялась впослѣдствіи. Кромѣ совершеннаго отсутствія всякихъ положительныхъ историческихъ указаній, темнота вопроса увеличивается тѣмъ, что глаголица существовала у Болгаръ и Хорватовъ одновременно съ кирилловской азбукой, что то и другое письмо передавало одинъ переводъ священныхъ книгъ, что обѣ азбуки смѣшивались иногда въ одной и той же рукописи. Самое вѣроятное изъ всѣхъ этихъ мнѣній кажется то, которое считаетъ, что глаголица была изобрѣтеніемъ Славянъ далматинскихъ, что это изобрѣтеніе (можетъ быть, вслѣдствіе гоненій на славянскую литургію, приводившихъ Далматинцевъ къ православнымъ Болгарамъ) занесено было и въ Болгарію, гдѣ также нашло вѣроятно не мало прозелитовъ; у этихъ далматинскихъ Славянъ оно и сохранилось исключительно впослѣдствіи. Глаголическія книги заключали въ себѣ первоначально списки съ кирилловскихъ текстовъ св. писанія и церковныхъ книгъ; но впослѣдствіи, когда православная литургія подвѣрглась въ Далмаціи запрещеніямъ и преслѣдованіямъ, эти книги были измѣнены въ духѣ римской церкви, богослуженіе стало совершаться по римскому обряду, и въ этомъ новомъ видѣ глаголическія книги, уже не опасныя больше для католическаго духовенства, остались донынѣ церковными книгами въ значительной массѣ Сербо-

— Добровскій, Glagolitika. Прага, 1807; 2-е изд. 1832; Institutiones; Slavin; Slovanka.

— В. Kopitar, Grammatik der slav. Sprache in Krain, Kärnthen und Steyermark. Laibach 1808; Glagolita Clozianus, Vind. 1836 (рецензія Гrimma въ Gött. Gel. Anzeigen 1836, № 33—36).

— Fr. Miklosich, Zum Glagolita Clozianus. Wien, 1860; статья Glagolitisch, въ Энциклоп. Эрша и Грубера («Извѣстія» Акад. IX).

— П. Прейсъ, въ Журн. Мин. Нар. Просв. 1843, кн. 3.

— В. Григоровичъ, Очерки путеш. по Европ. Турціи, Каз. 1843, въ Журн. Мин. 1852, кн. 3; «Статья» 1852, и др.

— В. Ганка, Остатьи славянскаго богослуженія у Чеховъ. Прага, 1859.

— П. Шафарикъ, Pámátky blaholského písemnictvi. Прага, 1853; Ueber den Ursprung und die Heimath des Glagolitismus. Прага, 1858. (Разборъ его послѣднихъ мнѣній, А. Викторова, въ Лѣтон. русск. литер. и древности).

— J. Berčić, Chrestomathia linguae vetero-slovenicae charactere glagolitico. Прага, 1859.

— И. Срезневскій, Древнія нисьмена славянскія, въ Журн. Мин. 1848, кн. 7; многочисленныя замѣтки въ «Извѣстіяхъ»; Древніе глаголическіе памятники сравнительно съ памятниками кириллицы, Спб., 1866.

— А. Гильфердингъ, Кириллица ли изобрѣтена Кирилломъ? въ Собр. Сочин. 1868. I. 315 — 329.

40

ВВЕДЕНІЕ.

Хорватовъ Далмаціі,— хотя впрочемъ число глаголитовъ (или „глаголяшей“) въ послѣднее время сильно уменьшается.

Глаголиты были такимъ образомъ единственные католики, сохранившіе (хотя въ измѣнномъ видѣ) славянское богослуженіе. Но обыкновенно славянское богослуженіе и кирилловская азбука принадлежали православнымъ; у Славянъ католическихъ господствовала латынь въ богослуженіи и латинская азбука въ славянскомъ письмѣ.

Двойная азбука, славянская (главнымъ образомъ кирилловская, и только отчасти глаголица) и латинская, соотвѣтствовала двойному характеру славянскаго христіанства.

Христіанство распространилось у Славянъ изъ двухъ источниковъ, византійскаго и римскаго: первое у Болгаръ, Сербовъ и Русскихъ, и соединялось съ литургією на народномъ языкѣ; второе у Чеховъ, Поляковъ, западныхъ Сербовъ и Хорутанъ, и приводило съ собой католическую латинь. Но первоначально, греко-восточное христіанство имѣло болѣе обширную область, и кромѣ Моравіи, гдѣ дѣйствовали Кириллъ и Меодій, оно простирилось также на Польшу и Чехію. Впослѣдствіи, даже очень скоро, оно вытѣснено было изъ Польши, Чехіи и самой Моравіи католическимъ духовенствомъ. Притязанія католицизма не ограничились этимъ: южные Славяне, Болгары и Сербы (не только въ Далмаціи, но и въ самой (Сербіи и Боснѣ), бывали нерѣдко подъ вліяніемъ Рима. Это вліяніе Рима въ южныхъ земляхъ началось еще до раздѣленія церквей, когда папы старались включить эти земли въ составъ своей епархіи (западные Сербі жили въ мѣстахъ, гдѣ встрѣчались области Византіи и Рима), — вліяніе продолжалось и послѣ раздѣленія церквей, когда отношенія папъ къ Византіи становились чисто-враждебными: славянскіе владѣтели, цари Болгаріи, крали Сербіи, князья Босніи, очень часто дѣлали религіозный вопросъ католицизма и греко-восточнаго православія дѣломъ политики и переходили на сторону Рима, когда нужно было его покровительство, когда желательно было получить титуль и церковное освященіе власти, и такимъ же образомъ возвращались къ Византіи. Въ теченіи очень долгаго времени южно-славянское христіанство было спорнымъ между Римомъ и Византіей. Въ результатѣ въ Болгаріи и Сербіи перевѣсъ остался на сторонѣ православія; въ Боснѣ число послѣдователей католицизма было уже весьма значительно, но въ Далмаціи перевѣсъ католицества былъ рѣшительный.

Это религіозное раздѣленіе оставило большіе слѣды и на цѣлой истории племени, — усиливъ его разъединеніе и давая различное направленіе первымъ зародышамъ образованія. На фактѣ этого различія построена была московской школой цѣлая теорія о национальномъ развитіи Славянства. По этой теоріи, настоящая славянская религія есть восточное православіе: его ученіе есть подлинная истина и преданіе вселенской церкви; оно было преподано Кирилломъ и Меодіемъ всему Славянству; оно явилось съ первой славянской албукой и славянскимъ переводомъ Писанія и литургіей. Итакъ, Славяне православные—истинные посители славянской иди: Славяне католические утеряли ее, и для ихъ возрожденія необходимо возвращеніе къ истиннымъ основамъ духовной жизни въ православіи. Единственное сильное славянское государство есть Россия, государство православное: она и

ХРИСТІАНСТВО И ГРАМОТА.

41

есть истинный представитель чистаго Славянства; ея идеямъ подобаетъ первенство и господство. Изъ двухъ старыхъ историческихъ формъ христіанства одна есть непримѣнное условіе славянской природы и народности, другая— послѣдняя гибель этой природы. Первая изъ этихъ формъ — православное христіанство; вторая — христіанство римское: истинная славянская народность должна необходимо соединяться съ православіемъ; та, которая не соединяется съ нимъ, есть народность испорченная. На этомъ положеніи строится затѣмъ вся исторія славянскаго племени: восточно-славянскому православію приписываются нравственные и общественные достоинства восточнаго Славянства, сохранившаго древнія народныя начала; западно-славянскому католицизму, преклонившемуся передъ ложнымъ авторитетомъ Запада, приписываются упадокъ народности и всѣ гибельныя явленія въ жизни Славянства западнаго, его ненормальныя общественные отношения, феодализмъ, паденіе общины и т. д. Важнѣйшее соблітіе религіозной исторіи западнаго Славянства, гусситизмъ, изображается съ этой точки зрѣнія именно національно-славянскимъ протестомъ противъ Рима, протестомъ, источникъ которого есть воспоминаніе о древнемъ чешскомъ православіи. Вся исторія западнаго Славянства представляется грѣхомъ, за который оно терпитъ въ настоящее время униженіемъ своей народности и своего политического значенія: западное Славянство можетъ возвратить свою нравственную силу только возвращеніемъ къ восточному православію.

Мы не могли обойти взгляда, объясняющего славянскую исторію такимъ одностороннимъ фатализмомъ, потому что люди этого взгляда всего больше говорили въ нашей литературѣ о славянскомъ національномъ вопросѣ (такъ что западные Славяне подумали, что у насъ только и есть одинъ этотъ взглядъ на Славянство) и въ исторію самого Русскаго народа вносять ту же исключительную точку зрѣнія. Ошибочность этой теоріи состоитъ въ томъ, что факту древней исторіи, — какъ мы видѣли, — очень неполному (т.-е. христіанской повѣди Кирилла и Меодія всему Славянству), она придаетъ значеніе окончательнаго рѣшенія впередъ жизни цѣлаго племени, забывая при этомъ и предшествующую и послѣдующую исторію. „Національность“ славянская существовала и раньше крещенія; послѣдующая тысячелѣтняя исторія не можетъ быть вычеркнута — ни для остальныхъ Славянъ, ни для насъ самихъ. Первобытный типъ невозстановимъ, и нынѣ желаемая солидарность должна искать своего основанія не въ одномъ (неполномъ) фактѣ прошедшаго, а въ цѣлой исторіи, должна признать существующія славянскія индивидуальности и утвердить союзъ въ смыслѣ новѣйшаго общечеловѣческаго развитія.

Славянская національность опредѣлялась задолго до крещенія,— въ тѣ отдаленные вѣка, когда племя выдѣлилось изъ цѣльной группы, заключавшей Германство, Славянство и Литву. Бытовля свойства и понятія древнихъ Славянъ, уже съ отдѣльными народностями, выработывались еще задолго до христіанства, и эта старина хранилась въ вѣка христіанскіе, такъ что и въ наше время этнографія находить въ народѣ слѣды языческаго пантеизма. Религіозныя отношения Славянства имѣли безъ сомнѣнія значительное влияние на его исторію, но кромѣ ихъ, славянская исторія устроивалась множествомъ другихъ

42

ВВЕДЕНІЕ.

отношеній: племена занимали извѣстныя мѣстности, которая дѣйствовали на характеръ ихъ культуры своими естественными свойствами; приобрѣтали разныхъ сосѣдей, часто самымъ положительнымъ образомъ опредѣлявшихъ направленіе ихъ развитія (напр. сосѣдство Чеховъ съ Нѣмцами, далматинскихъ Сербовъ съ Италіей и проч.), становились въ разныя политическія условія. Матеріальное подчиненіе уничтожало свободу развитія, каковы бы ни были условія религіозныя; принадлежность къ православію не устраняла самаго постыднаго нравственнымъ греческимъ духовенствомъ); близость культурнаго народа могла дѣйствовать независимо отъ религіозныхъ отношеній, и чужая культура иногда связывалась съ самымъ живымъ сознаніемъ своей народности (Гусъ и его послѣдователи); упадокъ старыхъ общественныхъ отношеній происходилъ совершенно независимо отъ религіозныхъ условій: рядомъ съ феодализмомъ германскимъ можетъ быть поставленъ феодализмъ византійскій; положеніе народной массы было одинаково въ государствѣ по нѣмецки-феодальному и въ московскомъ царствѣ XVII вѣка и т. д. Гдѣ больше терялся характеръ подлинной Славянской народности, какою она могла бы быть при свободномъ развитіи,— выбрать трудно. Славянство восточное и западное одинаково представляло въ своемъ прошедшемъ много печальныхъ примѣровъ народнаго упадка, которыхъ никакъ не объяснить одна церковная исторія. Католическій Римъ требовалъ поклоненія папскому авторитету, но онъ же давалъ—въ противодѣйствіе тому—значительную долю умственного развитія; западная латынь была не только языкомъ клерикальнымъ, но и языкомъ европейскаго образованія. Умственное развитіе восточнаго Славянства во всѣ средніе вѣка, и почти до нашего времени, вообще стояло ниже, чѣмъ у Славянъ западныхъ. Византія, по знанію самой школы, возвеличивающей ея значеніе, послѣ единственного факта—дѣятельности Кирилла и Меодія—осталась безучастна къ умственному развитію православнаго Славянства, которое и не воспользовалось ея научнымъ преданіемъ, перешедшимъ на западъ въ эпоху Возрожденія. Сектаторство въ болѣе или менѣе народномъ смыслѣ одинаково является въ Славянствѣ восточномъ и западномъ, только въ первомъ оно было неразвитѣе: таковы съ одной стороны еретическія движения восточнаго Славянства—богомильство у Болгаръ и Сербовъ, стригольничество и жидовство, ересь Башкина, или позднѣе расколъ, а въ наше время молоканство, штунда и т. д. у Русскихъ; съ другой стороны, въ западномъ Славянствѣ знаменательное движение гусситовъ въ Чехіи и замѣчательный успѣхъ протестантизма въ цѣломъ чешскомъ племени, у Хорватовъ и Хорутанъ, и даже у Поляковъ. Наконецъ, общественная жизнь новѣйшихъ временъ давно освобождается отъ воззрѣній, господствовавшихъ въ средніе вѣка, и истинный успѣхъ, общественный и національный, отыскивается не въ старой исключительности, а въ распространеніи религіозной терпимости и свободной науки.

По мнѣнію школы, основы славянской народности могутъ быть теперь найдены только въ русскомъ народѣ; западное Славянство, подчинившись западно-евронейской культурѣ, утратило чистоту народныхъ взглядовъ, обычаевъ и преданій, составлившихъ подлинную на-

ХРИСТАНСТВО И ГРАМОТА.

43

родность Славянства.... Эти понятія о подлинной славянской народности основаны на недоразумні. Незмінныхъ народностей не бываетъ на свѣтѣ, — онъ не измѣняются, по крайней мѣрѣ скоро и замѣтно, только у племенъ, ведущихъ жизнь совѣмъ дикую; но во всякомъ народѣ, способномъ къ цивилизаціи, такъ-называемая народность измѣняется съ каждымъ періодомъ его исторической жизни. Русская народность не можетъ считаться коренной славянской уже потому, что первобытный славянскій характеръ прежде всего чрезвычайно измѣнился самымъ фактомъ принятія христіанства. Затѣмъ татарское на-шествіе, московское царство, крѣпостное состояніе, реформа Петра и т. д., все это налагало новыя черты, конечно не принадлежавшія даже первобытной русской народности. Изъ того, что русская народность теперь самая обширная по численности, еще не слѣдуетъ, что она есть и самая подлинная славянская народность. Если русское племя далеко не сохранило своего прежняго характера, хотя имѣло для того всѣ удобства по своему уединенному положенію, то и другія народ-ности также видоизмѣнялись по своимъ историческимъ условіямъ: обстоятельства были различны, были различны и результаты, но въ сущности тѣ и другіе настолько удалились отъ корня, что онъ ос-тается лишь историческимъ воспоминаніемъ. Правда, въ западномъ Славянствѣ сильнѣе были вліянія чуженародны, но если оно пере-работало ихъ безъ потери національной особности, значитъ, это была только новая форма, какую способна была принять славянская пле-менная природа; но главное, и русская народность также не осталась свободна отъ чуждыхъ вліяній, и племенныхъ, и культурныхъ, такъ что и ей невозможно приписывать первобытной чистоты,— какъ невоз-можно приписать ея ни одному европейскому народу. Исторія заклю-чается не въ неподвижной традиціи (которую такъ восхваляютъ въ восточномъ Славянствѣ теоретики упомянутой школы), а въ широтѣ опыта, въ живой и развивающейся дѣятельности матеріальныхъ и нравственныхъ народныхъ силъ,—чтō собственно и даетъ народности ея настоящее достоинство и значеніе въ исторіи культуры.

Съ самаго начала славянское племя пошло двумя разными путями, но пунктъ его соединенія не въ невозможной реставраціи про-шедшаго, въ сущности до-историческаго, единства, а въ общемъ усвоеніи общечеловѣческой образованности, въ возвышеніи народныхъ массъ до сознательной гражданской жизни.

Это стремленіе въ самомъ дѣлѣ и дѣйствовало въ исторіи славян-скаго міра. Западное и отчасти южное Славянство уже вслѣдствіе географического положенія стало въ непосредственныя отношенія къ средневѣковому европейскому Западу. Чехія, Польша, югозападныя сербскія племена вовлечены были въ исторію средневѣковой средней Европы, и за исключеніемъ Польши и крайняго юго-запада, вошли даже въ составъ нѣмецкой римской имперіи. Политическая связь съ Запа-домъ отражалась и на развитіи образованія и литературы. Наиболѣе характеристично было состояніе Чехіи: католическая латинь не помѣ-шала въ ней явиться замѣчательнымъ народно-поэтическимъ произве-деніямъ. Латынь, получившая въ среднѣе вѣка и надолго послѣ, го-сподство у Чеховъ, Поляковъ, далматинскихъ Сербовъ, была именно языкомъ тогдашняго образованія, схоластической науки. Она вводила

44

ВВЕДЕНІЕ.

мышль западнаго Славянетва въ кругъ европейскихъ идей, и въ этомъ не было никакой измѣніи славянскимъ началамъ, потому что другой, собственно-славянской науки не существовало, и научное стремленіе необходимо попадало на эту дорогу: на ту же дорогу попало, только позднѣе, и восточное Славянство, именно въ русской литературѣ съ XVII вѣка. Наука говорила на латинскомъ языкѣ, и онъ водворился у Славянъ, какъ у самихъ Нѣмцевъ, которые не отстали отъ него и тогда, когда уже отстали отъ католицизма. Эпоха „Возрожденія“ дала ему новую силу. Посредствомъ латыни, занадное Славянство не-посредственно сбликалось съ европейскимъ образованіемъ и литературой.

Восточное Славянство соединялось общностью церкви и церковно-
литературнаго языка. На всѣхъ племенахъ его легко сильное, хотя
и въ различной степени, вліяніе Византіі, проходившее или черезъ
прямыя церковныя сношенія, или черезъ литературу. Болгары, Серты
и Русскіе пріобрѣтаютъ одно общее образованіе церковно-византій-
скаго характера. Древній периодъ ихъ литературы и начало сред-
няго представляютъ полное единство по своему основному содер-
жанію: общія церковныя книги; частыя церковныя сношенія, приводив-
шія къ Русскимъ болгарское и сербское духовенство; связи съ Аөо-
номъ, гдѣ каждое изъ этихъ племенъ имѣло свои монастыри, своихъ
представителей, подвижниковъ и писцовъ книгъ; единство условнаго
старо-славянскаго языка, ставшаго языкомъ ихъ общей литературы,—
все это позволяетъ до значительной степени соединять всѣ три лите-
ратуры подъ одну общую точку зрѣнія. Болгарская литература, въ
то время самая богатая изъ всѣхъ, была общимъ достояніемъ Сербовъ
и Русскихъ; произведенія ея были для нихъ одинаково доступны, —
каждому племени приходилось только слегка измѣнять языкъ книги
по особенностямъ своего нарѣчія.

Къ сожалѣнію, византійское образованіе, или собственно одна доля
его, достававшался восточному Славянству, принесло ему мало пользы.
Недостатокъ свободной научной мысли сдѣлалъ Византійцевъ компи-
ляторами и риторами, и они не умѣли воспользоваться наслѣдіемъ
античной образованности; свободное научное движение ушло на За-
падъ. Это и было естественно при томъ извращенномъ порядке обще-
ства, какой представляла византійская история того времени: эта
исторія разлагающейся имперіи была илохимъ примѣромъ для свѣжихъ
славянскихъ племенъ, которымъ пришлось принять первые уроки ци-
вилизаціи отъ византійскихъ Грековъ. Правда, въ византійской лите-
ратурѣ сохранялось еще знаніе классическихъ произведеній славной
древности,—но, какъ мы сказали, настоящее развитіе этого знанія со-
вершено было уже западнымъ Возрожденіемъ, а во-второмъ — и это
главное,— классическая литература осталась чужда славянскому обра-
зованію, которое осталось слишкомъ неопытно, чтобы интересоваться
философіей Платона. Изъ византійской культуры Славяне вынесли до-
вольно всѣдное количество отрывочныхъ византійскихъ знаний, наполняв-
шее потомъ „хронографы“, „азбуковники“, „сорники“ и т. п. Пресобла-
дающимъ характеромъ образованія была исключительная церковность;
литература была по большей части повтореніемъ и подражаніемъ ви-
зантійской,— только одна лѣтоніе (и то почти одна русская) была

ХРИСТАНСТВО И ГРАМОТА.

45

самостоятельнымъ литературнымъ направленіемъ. Литература поэтическая, такъ обильно развившаяся въ западномъ Славянствѣ при всемъ его латинствѣ, здѣсь, за единственнымъ почти исключеніемъ Слова о Полку Игоревѣ, совершенно молчала, и если въ восточномъ Славянствѣ образовалась потомъ отрывочная литература поэтическихъ сказаний народнаго свойства, то это поэтическое движеніе, гдѣ народные элементы соединились съ обильнымъ запасомъ европейскаго, западнаго и восточнаго миова и легенды, шло совѣмъ независимо и даже наперекоръ церковной письменности; — это былъ какой-нибудь исходъ для народнаго поэтическаго инстинкта, который не нашелъ въ церковной письменности никакой опоры для своего, болѣе широкаго развитія.

Общая литературная жизнь восточнаго Славянства, соединенного однимъ церковно-литературнымъ языкомъ и одними книгами, идетъ до той поры, когда яжно-славянскія царства кончили свое независимое существованіе и потеряли всякую возможность образованности. Русская народность продолжала неизмѣнно двигаться въ томъ же направленіи до половины XVII вѣка, когда, черезъ юго-западный край, стали проникать изъ Польши латинская схоластическая ученость и первыя попытки европейскаго образованія, предшествовавшія реформѣ Петра.

Съ XVIII вѣка въ славянскомъ мірѣ начинается историческій поворотъ къ національному обновленію и возрожденію. Онъ уже приспѣс много знаменательныхъ результатовъ, и вызвалъ трудную борьбу внѣшнюю и борьбу внутри самого славянскаго сознанія; она продолжается до настоящей минуты и составляетъ основной вопросъ новѣшейшей славянской исторіи.

## ГЛАВА ПЕРВАЯ.

### БОЛГАРЫ.

Въ настоящее время, болгарская литература едва обнаруживаетъ признаки новой начинающейся жизни. Но въ древнюю эпоху славянской образованности письменность болгарская была первая литература православнаго Славянства—и по времени, и по историческому значению¹). Эта древняя эпоха до сихъ поръ очень темна: историческія

1) По реографіи и этнографіи Болгарии, см.:

— Ami Boué, La Turquie d'Europe. Paris, 1848. 4 tom.

— Grisebach, Reise durch Rumelien. Göttingen, 1841.

— C. Robert, Les Slaves de Turquie. Paris, 1843, 2 vol.

— Hipp. Desprez, Les peuples de l'Autriche et de la Turquie. Paris, 1850, 2 vols.

— Jukić, Pregled turskog carstva v Europi. Zagreb, 1850.

— A. Blanqui, Voyage en Bulgarie. Paris, 1843.

— Bulharsko, въ чешскомъ «Науч. Словникъ».

— Unsere Zeit, 1858, 2, 99—121; Oesterr. Revue, 1864.

— A. A. Paton, Researches on the Danube and the Adriatic. Leipzig, 1861. 2 vol.

— Mary Ad. Walker, Through Macedonia to the Albanian Lakes. Lond. 1864.

— H. Barth, Reise durch das Innere der europ. Türkei, im Herbst 1862. Berlin, 1864.

— G. Muir Mackenzie and A. P. Irby, Travels in the Slavonic Provinces of Turkey in Europe. Lond. 1867; 2-е изд. (съ прибавлениемъ о Босніи 1875—77 г.) Lond. 1877. (Изложено отчасти въ «Вѣстн. Евр.» 1877).

— G. v. Hahn, Reise von Belgrad nach Salonik. 2-te Ausg. Wien, 1868; Reise durch die Gebiete des Drin und Vardar. Wien, 1869.

— F. Kanitz, Reise in Süd-Serbien und Nord-Bulgarien. Wien, 1868; Donau-Bulgarien und der Balkan. Leipzig, 1875—77. Два тома.

— Hochstetter, въ «Mittheilungen» вѣнскаго Географ. Общества, 1870 и слѣд.

— Ст. Захарієвъ, Географіко-исторіко-статистіческо описаніе на Татаръ-Пазарджишкѣткъ каазж. Вѣна, 1870.

— Н. F. Tozer, Rev., Researches in the Highlands of Turkey, including visits to the Mirdite Albanians etc. Lond. 2 vols.

— St.-Clair and Ch. A. Brophy, Twelve years Residence in Bulgaria. 2-е изд. Lond., 1876.

— H. C. Barkley, Five years among the Turks and Bulgarians, between the Danube and the Black Sea. Lond., 1876; Bulgaria before the War, Lond. 1877.

— Вик. Макушевъ, Задунайскіе и Адриатіческіе Славяне. Спб. 1867.

48

БОЛГАРЫ.

бѣдствія народа, его продолжительное угнетеніе подъ турецкимъ игомъ, истребили множество памятниковъ его литературы, и наконецъ совершенно перервали всякую литературную традицію. Въ новѣйшее время, въ эпоху общаго оживленія славянскихъ племенъ, у Болгаръ также обнаружились признаки жизни, но слабѣе, чѣмъ у кого бы то ни было изъ другихъ Славянъ, такъ какъ ни одинъ изъ современныхъ славянскихъ народовъ не былъ подавленъ до такой степени тяжкимъ игомъ.

Болгарское племя выдѣлилось въ отдѣльную семью послѣ того, какъ болѣе раннее славянское населеніе нимѣшней Болгаріи было покорено народомъ собственно „болгарскимъ“, народомъ бродячимъ, уралочудскаго происхожденія. Первыя нападенія и начало покоренія относятся къ VII вѣку, но главнымъ образомъ государственная власть въ болгарскомъ Славянствѣ установилась только съ IX вѣка: покоренное населеніе ославянило побѣдителей и собралось въ болгарское царство, имѣвшее свою бурную исторію, запутанное въ между-національную вражду съ сосѣдними Сербами и другими народами, соединившее иногда съ ними свою судьбу, дѣлавшее завоеванія и терявшее ихъ, наводившее страхъ на Византию и само терпѣвшее отъ нея. Во второй половинѣ IX вѣка болгарскій князь Борисъ-Михаилъ принялъ

— Любенъ Каравеловъ, Памятники народнаго быта Болгаръ. Кн. І. Москва, 1861.

— Лучшая географическая карта — Каница, 1877; этнографическая карта Ами-Буэ, въ Berghaus, Physikal. Atlas, VIII Отд., № 19; id. Лежана въ Этногр. Сборн. Геогр. Обш. Вып. VI. Спб., 1864.

По исторіямъ:

— Раічъ, Юаннъ, архим., Исторія разныхъ Славянскихъ народовъ, напаче же Болгаръ, Хорватовъ и Сербовъ, из тмы забвения изятая и во свѣтъ историческіи произведенная. Въ Віеннѣ, 1794—95; 4 тома; 2-е изд. Будинъ (Пестъ) 1823, 4 т.

— Engel, Gesch. der Bulgaren in Moesien. Halle, 1797.

— В. Григоровичъ, Очеркъ путешествія по Европѣ. Турція. Казань, 1848.

— А. Гильфердингъ, Письма объ исторіи Сербовъ и Болгаръ. Москва, 1855—59 (въ «Собраніи Сочиненій», т. І. Спб., 1868).

— Е. Голубинскій, Краткій очеркъ исторіи православныхъ церквей болгарской, сербской и румынской. М. 1871.

— Кръстьовичъ. Исторія блѣгарска, сочинена отъ Гавріила Кръстьовичэ, членъ отъ върховното ц. судилище Диван-і Ахьям-і Алліе. Т. І. Цариградъ 1869 (1871).

— М. С. Дриновъ, Заселеніе Балк. полуострова Славянами. М., 1873 (изъ «Чтеній Моск. Обш.»); Южные Славяне и Византия въ Х вѣкѣ. М. 1876 (тамъ же); Погледъ връхъ происхожданье-то на блѣгарскій народъ и начало-то на блѣгарска-та исторія. Вѣна, 1869; Исторически прегледъ на блѣгарска-та църква отъ само-то начало до днесъ. Вѣна, 1869.

— Иловайскій, Разисканіл о началѣ Руси. М. 1876 («Болгаре и Русь на Азовскомъ поморѣ»; «О славянскомъ происхожденіи дунайскихъ Болгаръ»).

— Const. Jos. Jireček, Geschichte der Bulgaren. Prag, 1876 (то же сочиненіе вышло по чешски).

— Franz Crousse, La Péninsule gréco-slave. Son passé, son présent et son avenir. Bruxelles, 1876.

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНИЯ.

49

христіанство; эпоха его сына, перваго царя болгарскаго, Симеона (892 — 927), была блестящимъ временемъ болгарскаго просвѣщенія.

Историческая судьба болгарскаго народа въ политическомъ и культурномъ смыслѣ связана тѣсно съ Византіей. Отъ нея Болгары приняли первые залоги образованности — въ христіанствѣ. Греки не въ состояніи были противодѣйствовать нашествіямъ Болгаръ оружіемъ, и для обезпеченія себя рѣшились подѣйствовать на нихъ религіей; для болгарскаго народа съ другой стороны это былъ единственный путь къ цивилизаціи. Византійское христіанство бросило сильные корни въ народѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ вошли къ Болгарамъ вліянія государственности и быта Ромео-Грековъ, которые неблагополучно отозвались на судьбу болгарскаго государства. Начиная съ двора, принявшаго напыщенный и ненужный перемоніалъ византійскихъ кесарей, все управленіе въ Болгаріи приняло характеръ чисто-византійскій. Какъ ни защищаютъ теперь значеніе Византіи, ея политическія свойства должны были разрушительно дѣйствовать на свѣжую народность: старая патріархальная власть вырождалась въ византійскій деспотизмъ и угнетеніе народа, и этому можно пришисать то обстоятельство, что болгарскій народъ не успѣлъ впослѣдствіи выработать себѣ прочныхъ основъ, которые бы поддержали его цѣльное, независимое существованіе. Этотъ порядокъ вещей не остался однако безъ протеста, который выразился съ одной стороны въ стремленіи Болгаръ къ церковной независимости отъ Византіи (хотя и независимая болгарская церковь сохраняла внутри тотъ же византійскій формализмъ) и съ другой стороны въ народномъ религіозномъ движеніи — въ еретическомъ „богомильствѣ“. Стремленіе къ церковной независимости начинается на самыхъ первыхъ порахъ болгарскаго христіанства: Борисъ уже вскорѣ послѣ крещенія обращался къ папѣ (церковнаго разрыва еще не было, и папа безпрестанно вмѣшивался въ дѣла православнаго Славянства, особенно на Балканскомъ полуостровѣ, гдѣ встрѣчались діоцезы западной и восточной церкви), жалуясь на злоупотребленія греческаго духовенства, и для большаго укрѣпленія новой вѣры и большаго церковнаго порядка просилъ назначить для Болгаріи патріарха. Папа Николай отказалъ на томъ основаніи, что Болгарія еще не была вполне обращена. Церковный расколъ при Фотіѣ заслонилъ дѣло о болгарскомъ патріаршествѣ, но отношенія оставались тѣ же, и войны царя Симеона съ Греками имѣли не только политическія, но и церковныя причины: греческій патріархъ Николай, въ письмахъ къ Симеону, упрекаетъ его, что онъ „изгоняетъ изъ своей державы цареградскихъ священниковъ и ставитъ своихъ“. Болгары, повидимому, не дожидаясь признанія со стороны Грековъ, сами провозгласили своего архиепископа патріархомъ: царь Симеонъ, сравнявшись титуломъ съ греческими

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

4

50

ВОЛГАРЫ.

императорами, не хотѣлъ оставить и церкви безъ патріарха, тѣмъ
больше, что по ученію самихъ Грековъ независимый царь (каковъ
былъ царь болгарскій) не могъ допустить подчиненности своей церкви.
Кромѣ этой политической причины, другою причиной, побуждавшей
искать независимости, были церковныя злоупотребленія, на которыея
жаловался уже Борисъ. Особенное значеніе получаютъ эти стремле-
нія Симеона потому, что этотъ царь, получившій образованіе въ Кон-
стантинополѣ, хорошо зналъ Грековъ и могъ еще болѣе оснотельно
желать іерархическаго отдѣленія Болгаріі отъ Константинополя. Мы
увидимъ, что тѣ же стремленія къ независимой отъ Константинополя
патріархіи были достигнуты и у Сербовъ.

Независимая іерархія і дѣйствительно основалась. При царѣ Пет-
рѣ, сынѣ Симеона, въ первой половинѣ Х вѣка, въ достоинство бол-
гарскаго патріарха возведенъ былъ Даміанъ, съ согласія императора
Романа Лакапина и съ утвержденія императорскаго синклита. Но не-
zęვісимая патріархія болгарская удержалась недолго.

Въ 1019 году царство болгарское пало: войны съ Греками кончи-
лись перевѣсомъ греческой стороны и императоръ Василій, прозван-
ный Болгарохтономъ („Болгаробойцемъ“, убійцей Болгаріі, однимъ
изъ подвиговъ котораго было ослѣпленіе 15,000 Болгаръ), ввелъ Бол-
гарію въ число греческихъ провинцій. Болгарскій патріархъ, Давидъ,
былъ повидимому низведенъ съ престола; Греки не признавали уже
и преемниковъ Даміана патріархами, но они не оспаривали у нихъ
и теперь права „автокефальности“ т.-е. независимости отъ греческой
патріархіи. Столицей этой автокефальной церкви стала Охрида, гдѣ
былъ въ концѣ перваго царства престолъ патріарха: въ глазахъ Бол-
гаръ Охрида пріобрѣла потомъ славу древней столицы національной
жизни, какъ у насъ Кіевъ; — но несправедливо. Дѣло въ томъ, что
автокефалія, существовавшая въ Охридѣ, при завоеваніи царства превра-
тилась изъ болгарской въ греческую, и въ Охридѣ навсегда утверди-
лась не свободная духовная жизнь Болгаръ, а церковная власть Гре-
ковъ надъ ними. Охрида стала средоточіемъ не поддержки, а подавле-
нія національно-славянскаго начала (Голуб. 40). Началось господство
Византійцевъ. Но Грекамъ не удалось веннѣ подавить Болгаріи: по-
стоянно происходили отдѣльныя возстанія недовольныхъ, и наконецъ,
черезъ полтораста лѣтъ рабства, двумъ братьямъ, Асѣню и Петру, уда-
лось возстановить болгарское царство (1186), которое при ихъ преем-
никѣ Юаннѣ-Асѣнѣ II опять возвысилось до небывалаго прежде мо-
гущества: болгарскіе цари назывались въ то время царями „всѣмъ
Болгаромъ и Грекомъ“. Это новое царство имѣло свои блестящія вре-
мена въ XIII столѣтіи, когда оно было страшно для самой Византіі;
но вообще судьба его не удалась, единство его не окрѣшло; подъ

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

51

вреднымъ вліяніемъ феодализма и религіозныхъ раздоровъ; предѣлы
становились тѣнѣе; оно по слабости подпадало вліянію сосѣдей, нѣ-
сколько лѣтъ даже зависѣло отъ Татаръ, потомъ подчинилось силь-
нымъ Сербамъ и наконецъ, безъ большого сопротивленія покорено
было Турками въ 1393.

Второе болгарское царство возобновило стремленія къ церковной
независимости, которые возвращались такимъ образомъ каждый разъ,
когда народъ чувствовалъ себя сильнѣе политически. Такъ какъ авто-
кефальная Охрида осталась во власти Грековъ, то новая независима л
болгарская церковь была основана въ Терновѣ, столицѣ второго бол-
гарскаго царства; сначала это было архіепископство, а затѣмъ—патрі-
архатъ. Теперь положеніе было очень выгодно: византійскій импера-
торъ, перенесшій свою столицу въ Никею изъ Константинополя, за-
нятаго крестоносцами, искалъ помощи у царя болгарскаго, вступилъ
съ нимъ въ родственные связи и долженъ былъ соглашаться на его
требованія. Старое болгарское сказаніе такъ изображаетъ царя, обно-
вившаго болгарское патріаршество — это типическое изображеніе ста-
риннаго южно-славянскаго царя, въ которомъ не трудно видѣть чер-
ты византійскаго происхожденія: „Юаннъ Асѣнь, царь великій и бла-
гочестивый, сынъ стараго Асѣня, имѣвшій великую любовь къ Богу,
прославившій и просвѣтившій болгарское царство больше всѣхъ царей,
прежде него бывшихъ, соорудившій монастыри, украсивъ ихъ златомъ,
и бисеромъ, и камнями драгоцѣнными, и всѣ святыя и божественные
церкви одарившій дарами многими, объявивъ имъ чистую свободу;
и весь священническій чинъ: архіереевъ, іереевъ и дьяконовъ награ-
дившій великими почестями, но болѣе всего прославившій себя тѣмъ,
что съ пламеннымъ желаніемъ обновіль патріаршество болгарскаго
царства. " Терновскій патріархатъ утвержденъ былъ грамотами импера-
торскаго совѣта и вселенскихъ патріарховъ: первымъ терновскимъ
патріархомъ былъ Юакимъ, избранный и рукоположенный въ Ламп-
сакѣ въ 1234 году. Рядъ терновскихъ патріарховъ тянется потомъ до
конца XIV столѣтія; послѣднимъ былъ Евөимій, занимавшій тернов-
скій престолъ во время турецкаго завоеванія.

Историки указываютъ разныя причины паденія Болгаріи. Во-пер-
выхъ, вліянія Византіи, которая дала Болгарамъ ихъ церковное обра-
зованіе, законі, обычаи, а вмѣстѣ и свою испорченность. Византійское
господство въ промежуткѣ двухъ царствъ особенно открыло путь вред-
нымъ вліяніямъ, которые потомъ еще усилились. Далѣе, упадку со-
дѣйствовало богомильство; это мрачное ученіе питало въ народѣ раз-
ладъ и враждой къ обществу подрывало самую любовь къ отечеству,—
такъ что преслѣдуемые богомилы могли смотрѣть на Турокъ, какъ на
освободителей. Наконецъ, третьей причиной былъ феодализмъ. Болр-

4*

52

БОЛГАРЫ.

ство, какъ въ Сербіи и Босніи, стремилось къ независимости, и это
разъединило политическую силу государства; интересы высшихъ и низ-
шихъ классовъ не сходились. Народъ находился въ томъ притѣснен-
номъ положеніи, которое дѣлаетъ его равнодушнымъ къ дѣламъ го-
сударства, вслѣдствіе чего все общество можетъ оказаться безсильнымъ
въ минуту опасности ¹). Оттого между прочимъ въ народѣ съ такимъ
успѣхомъ распространялось богомильство, въ которомъ была довольно
сильная соціальная струя: успѣхъ ереси въ значительной степени былъ
выраженіемъ народной оппозиціи гнету государства и церкви. Въ концѣ-
концовъ, какъ злой fatum, явилось турецкое нашествіе. Успѣхъ его едва-
ли можно поставить на счетъ одной слабости Болгаръ или вообще бал-
канскаго Славянства: послѣднее было еще въ периодѣ формированія,
когда на него обрушились эти бѣды, а сила нашествія была такова, что
Турція стала предметомъ страха и для самой центральной Европы:
послѣ Болгаріи и Сербіи пала сама Византія, потомъ была завоевана
Венгрия, Австрія платила Туркамъ дань, а затѣмъ границы Турціи
коснулись Польши и Московскаго царства. Это былъ одинъ изъ пото-
ковъ азіатскихъ нашествій, какія приходилось выдерживать европей-
скому міру, и Болгарія была смята какъ первое препятствіе. Но она
не погибла...

Съ турецкимъ нашествіемъ кончилось политическое существованіе
Болгаріи и ея церковная независимость, и началось двойное рабство:
трудно сказать, которое было стралінѣ для національнаго существо-
ванія—угнетеніе ли отъ турецкаго грабежа и произвола, или угнете-
ніе отъ константинопольскихъ фанаріотовъ, которые, овладѣвъ болгар-
ской іерархіей, отнимали у народа и остатки матеріального достоя-
нія, и возможность національной образованности. Греческая іерархія,
занятая своими денежными интересами, не думала заботиться о духов-
номъ развитіи народа или по крайней мѣрѣ о сохраненіи прежняго,
и Болгарія впадаетъ въ крайнюю матеріальную и нравственную ни-
щету. Этотъ порядокъ вещей, наступившій вскорѣ послѣ турецкаго
покоренія, составлялъ до послѣдняго времени существенную черту въ
положеніи Болгаріи. Первые проблески возрожденія являются съ кон-
ца прошлаго столѣтія, когда успѣшныя войны Россіи съ Турціей да-
вали первую отдаленную надежду; въ нынѣшнемъ столѣтіи эти на-
джды возрасли, когда рядомъ совершалось освобожденіе Греціи и
Сербіи. Болѣе опредѣленное движеніе идетъ съ 1820 — 30 годовъ, и
только съ послѣднихъ десятилетій является сознательная мысль объ
освобожденіи отъ турецкаго ига и отъ ига константинопольскихъ

1) Jireček, 373—4; ср. Гильфердинга, Сочин. І, 136—138.

ДРЕВНЯ ВРЕМЕНА.

53

фанаріотовъ, которое бы дало возможность прочнаго національнаго
возрожденія.

Главныя событія болгарской исторіі.

ІІІ — IV в. — Первия поселенія Славянъ на Балканскомъ полуостровѣ.

679— Основаніе перваго болгарскаго государства въ Мизіи.

802— 807 (около). Вступленіе на престолъ Крума († 815).

852— 888. Борисъ-Михаилъ († 907). Крещеніе Болгаръ.

893— 927. Симеонъ. Цвѣтущее время болгарскаго царства.

927—968. Петръ. Раздѣленіе царства на восточное и западное.

976—1014. Самуилъ.

1018—Паденіе перваго болгарскаго царства.

1186—Возстаніе братъевъ Петра и Асѣня, и второе болгарское царство въ Мизіи.

1197—1207. Калоянъ. Совмѣствная борьба Болгаръ и Грековъ противъ Фран-
ковъ, завоевавшихъ Константинополь.

1211—Преслѣдованіе богомиловъ.

1218—1241. Юаннъ-Асѣнь II. Цвѣтущее время второго болгарскаго царства.

1257—Убійство послѣдняго болгарскаго Асѣня, Михаила.

1258—1277. Константинъ-Асѣнъ, Сербъ.

1280—1292. Георгій Тертерій, основатель новой династіі. Нападеніе Татаръ.

1331—1365. Юаннъ-Александръ. (Раздѣленіе Болгаріи на царства Терновское и Бдинское, т.-е. Виддинское).

[1353—Приходъ Турокъ въ Европу].

1365—1393. Юаннъ Шпшманъ III, послѣдній царь Терновской Болгаріи.

1393—Взятіе Тернова Туркамп. Паденіе болг. царства и независимой церкви.

1398—Паденіе Бдинской Болгаріи.

[1444—Битва при Варнѣ. 1453—Взятіе Константинополя Турками].

1762—Пансий Самоковскій. Первое начало болгарскаго возрожденія.

1858—1872. Болгарскій церковный вопросъ.

1876—Сербская война. Филиппопольскія убійства.

1877—1878. Война Россіи съ Турціей.

1. ДРЕВНЯ ВРЕМЕНА.

Литература, развившаяся у Болгаръ, была первой и общей литера-
турой православнаго Славянства. Здѣсь являются древнѣйшіе писа-
тели на томъ языкѣ, которому даютъ названіе старо-славянскаго и
который до сихъ поръ остается церковнымъ языкомъ славянскаго пра-
вославія ¹).

По смерти Меодія въ Моравіи (885), преслѣдованіе, которому уче-
ники его подверглись отъ нѣмецко-римскаго духовенства, заставило

1) Въ указанной выше литературѣ о старо-славянскомъ языке есть свѣдѣнія и о самыхъ памятникахъ. Въ ряду ихъ находится обильное число памятниковъ чисто церковныхъ (переводовъ св. писанія, отцовъ церкви и т. п.) и богослужебныхъ, которые собственно не относятся къ нашему изложенію; мы упоминаемъ о нихъ насколько они свидѣтельствуютъ о размѣрахъ и направленіи литературной дѣятельности яжнаго Славянства. Въ приводимыхъ ниже енигахъ заключаются свѣдѣнія о памятникахъ переводныхъ и самостоятельныхъ, церковныхъ и популярныхъ, и отчасти ихъ изданія. Несмотря на значительную разработку этого отѣла славянской литературы новѣшими учеными, онъ все еще далеко не изслѣдованъ и даже не описанъ вполнѣ.

54

БОЛГАРЫ.

ихъ удалиться въ Болгарію, гдѣ дѣятельность ихъ стала началомъ широкаго развитія старо-славянской литературы. Вмѣстѣ съ своими учителями они извѣстны подъ названіемъ св. Седмичисленниковъ (у Болгаръ, „Седмопочетни“): кромѣ Кирилла и Меодія, это были Климентъ, Гораздъ, Наумъ, Ангеларъ и Сава. Особенно дѣятельнымъ изъ этихъ учениковъ былъ Климентъ. Вѣкъ царя Симеона былъ золотымъ вѣкомъ болгарской письменности. Самъ Симеонъ былъ воспитанъ въ Константинополѣ и получилъ даже названіе полу-Грека за свою византійскую ученость; въ Константинополѣ онъ сдѣлался и ревностнымъ христіанскимъ книжникомъ. Онъ покровительствовалъ новому прозвѣщенію своего народа, вызывалъ богословскіе труды, переводы съ греческаго и т. п.: современники его, какъ напр. составитель извѣстнаго Симеонова (Святославова) „Изборника“, сплетаютъ ему похвалы, напыщенныя по-византійски. Замѣчено было не безъ основанія, что въ переводахъ, сдѣланныхъ по его поруученію, проглядываетъ не случайный, а намѣренный выборъ, и что онъ повидимому желалъ широко пересадить въ Болгарію греческое образованіе, Онъ не только самъ находилъ время заниматься переводами, но собралъ у себя цѣлый кругъ образованныхъ людей, и по свидѣтельству одного изъ нихъ „исполнилъ книгами свои палаты“. Поэтому время Симеона было особенно благопріятно и для утвержденія христіанства, и для распространенія письменности: здѣсь было ей положено прочное основаніе.

— Шафарикъ, Rozkvět slovanské literatury v Bulharsku, Cas. Česk. Mus. 1848; Pámátky dřevního písemnictví Jihoslovanův. Pрага, 1850; 2-е изд. 1873.

— Упомянутые выше труды о Кириллѣ и Меодії, о глаголической письменности.

— К. Калайдовичъ, Іоаннъ, Экзархъ Болгарскій. Спб. 1824. fº.

— П. Кёппенъ, Собраніе словенскихъ памятниковъ, находящихся вѣтъ Россіі. Спб. 1827.

— С. Палаузовъ, Вѣкъ болгарскаго царя Симеона. Спб. 1852; Грамота патр. Каляиста («Извѣстія», VII); Синодикъ царя Бориса («Временники» М. Общ. 1855. 6н. 21).

— Изданія памятниковъ въ «Извѣстіяхъ» петербургской академіи, въ «Чтеніяхъ Моск. Общества», въ сербскомъ «Гласникѣ», хорватскомъ «Радѣ» въ трудахъ Востокова, Миклошича, Рачкаго, Ягича, Бодянскаго, Буслаева, Тихонравова, Ламанскаго и друг.

— Цѣлый рядъ изданій и изслѣдованій Срезневскаго: Древніе памятники письма и языка юго-западныхъ Славянъ. Спб. 1865; Древніе славянскіе памятники юсоваго письма. Спб. 1868; Свѣдѣнія и замѣти о малоизвѣстныхъ и неназвѣстныхъ памятникахъ. Спб. 1866—76. 2 ч. (LXXX статей).

— Андрей Поповъ, Обзоръ хронографовъ русской редакціи. 2. ч. М. 1866—69; Изборникъ, М. 1869.

— Инвентари рукописныхъ собраній гр. Толстаго, Царскаго (нынѣ гр. Уварова), 6-ки Моск. Общества, составленные П. Строевымъ (перевый, вмѣстѣ съ Калайдовичемъ), а въ особенности подробные каталоги и описанія рукописей, какъ Востокова: Описаніе рукописей Румянц. Музеума. Спб. 1842; Горскаго и Невоструева: Описавіе слав. рукоп. Моск. Синод. библіотеки. М. 1855—71; Славяно-русскія рукописи В. М. Ундольскаго (съ добавленіями А. Викторова). М. 1870; Андрея Попова: Описаніе рукописей 6-ки А. И. Хлудова. М. 1872, и Первое Прибавление. М. 1875; В. Ламанскаго: Описаніе пѣкоторыхъ слав. рукописей, хранящихся въ Бѣлградѣ, Загребѣ и Вѣнѣ. Спб. 1864, и проч.

ДРЕВНЯЯ ЦЕРКОВНАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ.

55

Ученики Кирилла и Меодія, бѣжавшіе въ Болгарію, дѣйствовали во-первыхъ какъ распространители христіанства, и память ихъ до по-слѣдняго времени сохранилась особенно въ юго-западномъ болгарскомъ краѣ. Они дѣйствовали и путемъ литературнымъ.

Самъ царь Симеонъ, какъ сказано, занимался литературными тру-дами. Ему приписываютъ переводъ обширнаго собранія словъ Ioанна Златоуста (числомъ 135), подъ названіемъ „Златоструй“ (старѣйшій спи-сокъ XII в.), хотя онъ вѣроятно не самъ, или не всѣ ихъ переводилъ.

Климентъ, называемый въ заглавіяхъ его сочиненій „епископомъ словенскимъ“, былъ епископомъ велическимъ и оставилъ не мало сочи-неній, до сихъ поръ однако не изданныхъ и не изслѣдован-ныхъ (ум. 916). Это — проповѣди, похвальныя слова святымъ, и, какъ полагаютъ, житія славянскихъ апостоловъ (такъ-называемыя паннон-скія житія) и похвальныя слова имъ. Самая дѣятельность его еще невыяснена, и нѣкоторые ученые (напр. Голубинскій) сомнѣваются, былъ ли онъ дѣйствительно ученикомъ Кирилла и Меодія¹).

Горазду, одному изъ св. Седмичисленниковъ, Шафарикъ нахо-дилъ возможнымъ приписать паннонское житіе Меодія. Извѣстны о немъ только отцы какъ объ ученѣйшемъ мужѣ, который въ совер-шенствѣ зналъ языки греческій и славянскій, и былъ важнѣйшимъ сотрудникомъ Меодія.

Другой плодовитый писатель временъ Симеона былъ Ioаннъ, из-вѣстный подъ именемъ „экзарха болгарскаго“, которому принадле-жать: переводъ богословія Дамаскина подъ названіемъ Небеса; Ше-стодневъ, заключающій толкованіе первыхъ главъ Моисея о твореніи міра; переводъ греческой грамматики Дамаскина, приноровленный къ славянскому языку; переводъ его же діалектики, или философіи, и на-конецъ нѣсколько поучительныхъ словъ. У Ioанна очевидно преобла-даютъ ученыя стремленія. Шестодневъ („Шестоденье, съпсано Ioан-номъ презвитеромъ ексархомъ отъ св. Василія, Ioана и Сеуріяна, и Аристотелѣ философа и инѣхъ“) составленъ по византійскимъ источ-никамъ и образцамъ: Василію Великому, Ioанну Златоусту, Северіану Гевальскому и совершенно сохраняетъ ихъ манеру; экзархъ цитируетъ и языческихъ мудрецовъ Греціи, напр. Платона, Аристотеля, Θалеса, Діогена и т. д., но для того только, чтобъ обличать ихъ ложныя язы-ческія понятія объ излагаемомъ имъ предметѣ. Въ прологѣ къ этой книгѣ, Ioаннъ обращается къ царю Симеону; въ началѣ шестого слова онъ описываетъ великолѣпіе княжескихъ палатъ, храмовъ и ве-личіе самого князя.

1) См. Ундольскаго, въ «Чтеніяхъ М. Общ.» 1848, № 7; его же: Объ откры-тии и изданіи твореній Климента, въ «Бесѣдахъ» Любит. Словесности. М. 1867. І, 31—38; Палаузова, Вѣкъ ц. Симеона, 86; Голуб. 169, 569.

56

ВОЛГАРЫ.

Къ церковному поученію относятся труды епископа Константина, котораго называютъ въ числѣ учениковъ Кирилла и Меодія и дѣятелей вѣка Симеона; онъ переводилъ проповѣди Аванасія Александрийскаго противъ аріанъ, поученія Златоуста и т. д. съ собственными прибавками, и наконецъ написалъ еще молитву въ стихахъ, гдѣ говорится между прочимъ о крещеніи славянскаго племени—это первый въ славянской письменности памятникъ искусственной поэзіи. Назовемъ еще монаха Храбра, котораго статья „о письменахъ“ стала потомъ классической для старинныхъ букварей и даетъ древнѣйшее свидѣтельство объ изобрѣтеніи и характерѣ древнѣйшей славянской азбуки: Храбръ писалъ въ то время, когда „были еще живы люди, видѣвшіе Кирилла и Меодія“, слѣдовательно въ Х столѣтіи.

Были безъ сомнѣнія и другие писатели и переводчики; мы не знаемъ ихъ именъ, но результатомъ труда ихъ остались, комрѣ упомянутыхъ, другіе многочисленные переводы изъ отцовъ церкви, которые должны быть отнесены къ этой древнѣйшей эпохѣ болгарской литературы: отчасти они и сохранились въ очень древнихъ спискахъ. Такъ, къ Х—ХІІ вѣкамъ должны быть отнесены переводы поученій Юанна Златоуста, Григорія Богослова, Ефрема Сирина, Кирилла Іерусалимскаго, Оеодора Студита, Лѣствицѣ Юанна Лѣствичника, „Пандекта“ или поучительныхъ словъ Антіоха, толкованій на Псалтырь, приписываемыхъ Аванасію Александрійскому, нѣкоторыхъ другихъ толкованій на разныя книги св. Писанія; переводы „Пролога“, или сборника краткихъ житій святыхъ, и нѣкоторыхъ отдѣльныхъ пространныхъ житій.

Кромѣ собственно-церковныхъ поучительныхъ книгъ, въ этой литературѣ появляются и другого рода произведенія. Какъ въ трудахъ Юанна Экзарха выразилось намѣреніе усвоить болгарской письменности научное содержаніе, такъ о томъ же свидѣтельствуетъ знаменитый Симеоновъ „Сборникъ“ (перешисанный потомъ въ 1073 г. для русскаго князя Святослава, и извѣстный также съ именемъ этого князя), заключающій въ себѣ „сборъ отъ многихъ отецъ, вкратцѣ сложенъ, на память и на готовъ отвѣтъ“, гдѣ находятся выписки изъ св. отцовъ и также свѣдѣнія по разнымъ отраслямъ тогдашняго знанія ¹).

Далѣе, былъ здѣсь цѣлый отдѣлъ книгъ историческихъ, именно рядъ переводныхъ византійскихъ хронографовъ (въ перечисленіи ихъ мы выйдемъ однако и за предѣлы древняго периода). Такова хроника Юанна Малалы: „Изложеніе о лѣтѣхъ миру“; славянскій текстъ не есть впрочемъ чистый переводъ греческаго подлинника, но особая компиляція, гдѣ Малала дополненъ изъ другихъ источниковъ; допол-

¹) Общіе обзоры этой литературы послѣ Шафарика, у Иречка, Gesch. der Bulgaren; Голубинскаго, Ист. церкви; — частности въ отдѣльныхъ изслѣдованіяхъ, особенно у Срезневскаго, Горскаго и Невоструева и т. д.

57

неніе составляют Палея, или исторія ветхаго завѣта, и Александрія, или баснословная исторія Александра Македонскаго. Переводчиком Малалы считали обыкновенно пресвитера Григорія, но имя его стоить въ томъ мѣстѣ компиляціи, гдѣ нѣтъ вовсе текста Малалы, и указаніе его труда можетъ относиться скорѣе къ ветхозавѣтнымъ дополненіямъ. Но переводъ вѣроятно принадлежитъ вѣку Симеона, и въ XII столѣтіи имъ уже пользовались русскіе лѣтописцы. Еще больше отразилась въ русской лѣтописи хроника Георгія Амартола. Онъ имѣлъ два различные старославянскіе перевода: одинъ болгарской редакціи („Временьникъ въпростѣ“ и пр.), другой — сербской („Лѣтовникъ выкратцѣ“ и пр.); первая послужила однимъ изъ источниковъ для русской древней, такъ-называемой Несторовой лѣтописи, и есть мнѣніе, что самый переводъ ея сдѣланъ былъ не въ Болгаріи, а на Руси. Отношеніе самыхъ редакцій Амартола таково, что главный изслѣдователь ихъ, Ундольскій, предположилъ для нихъ два разные греческіе оригинала, и отличалъ „Георгія грѣшника“ (Амартола) болгарской редакціи отъ „Григорія мниха“ сербской. Окончательное выясненіе дѣла затруднено тѣмъ, что славянскій Амартолъ, какъ и Малала, остается доселѣ неизданнымъ. Не изданъ также еще одинъ замѣчательный болгарскій переводъ—греческаго хрониста Константина Манассіи, принадлежащій впрочемъ средне-болгарскому периоду, именно половинъ XIV в. На югѣ сдѣланъ былъ и переводъ хроники Симеона Метафраста: „Съписаніе мира отъ бытія и лѣтовникъ“. Въ компиляціи изъ Малалы, находятся значительные отрывки изъ Юсифа Флавія, которые заставляютъ предполагать, что этотъ историкъ также рано явился въ славянскомъ переводѣ. Далѣе, краткая хронологія Никифора (напечатанная при изданіи рус. лѣтописей) ¹).

Далѣе упомянемъ о другихъ явленіяхъ болгарской литературы, которые также должны или могутъ быть отнесены въ древнѣйшій периодъ. Но памятники, сейчасъ указанные, уже открываютъ намъ историческое значеніе болгарской литературы, какъ господствующей литературы православнаго Славянства въ древнемъ периодѣ. Какому бы племени спеціально ни принадлежалъ старо-славянскій языкъ, Болгарамъ неотъемлемо принадлежитъ историческая заслуга основанія на этомъ языкѣ обширной литературы, которая цѣликомъ перешла къ Русскимъ и Сербамъ и доставила готовую опору для развитія ихъ собственной письменности. Эта связь установилась на много вѣковъ; произведенія старо-болгарскихъ писателей сохраняли свое значеніе во всемъ старомъ периодѣ православно-славянской литературы; языкъ сталъ общимъ литературнымъ языкомъ, видоизмѣняясь конечно подъ влія-

¹) Подробности см. у Андреа Попова, Обзоръ хронографовъ; Ягича, Ein Beitrag zur serb. Annalistik; Archiv, II.

58

БОЛГАРЫ.

ніемъ мѣстныхъ нарѣчій въ звукахъ и формахъ, но сохраняя общую
основу.

Историческое значеніе содержанія этой литературы можно указать
слѣдующими словами одного изъ лучшихъ современныхъ знатоковъ
славянской литературной древности, Ягича: „Если за Византійцами
почти единогласно признаютъ по крайней мѣрѣ то хорошее, что они
были прилежными компиляторами умственныхъ сокровищъ своихъ
предковъ, то ихъ славянскимъ ученикамъ, — если когда-нибудь въ
Европѣ получатъ понятіе объ ихъ средневѣковой литературѣ, — ко-
нечно столь же охотно отдадутъ по крайней мѣрѣ ту скромную по-
хвалу, что они съ своей стороны были прилежными переводчиками
византійской учености. Въ самомъ дѣлѣ, кромѣ латинской, нѣтъ дру-
гой европейской литературы, которая бы наравнѣ съ старо-славянской
(т.-е. старо-славянской съ ея болгарской, сербской и русской отрас-
лями) могла указать въ очень древнемъ переводѣ весь огромный за-
пасъ библейско-богословско-литургическихъ произведеній христіанскихъ
Грековъ. Если оставить въ сторонѣ современную оцѣнку этихъ произ-
веденій и живо представить себѣ воззрѣнія тогдашнихъ временъ, по
которымъ не было занятія болѣе священного чѣмъ это, то этой рев-
ностной переводной дѣятельности славянскихъ среднихъ вѣковъ ни-
какъ нельзя отказать въ извѣстномъ культурномъ значеніи. Конечно,
съ нашей нынѣшней точки зрѣнія мы очень охотно отдали бы многіе
фоліанты теологическаго хлама за тонкую тетрадку средневѣковыхъ
народныхъ пѣсенъ и тому подобнаго ¹).

Для общей исторіи литературы изученіе старо-славянской письмен-
ности имѣть еще тотъ особенный интересъ, что, передавая визан-
тійскую литературу, она сохраняетъ отголоски другого движения, кото-
раго мы еще не можемъ прослѣдить по греческимъ произведеніямъ,
сохраняетъ (какъ увидимъ далѣе) памятники, исполненные интереса
вообще для изученія общевропейскихъ средневѣковыхъ сказаній.

Старыя русскія рукописи, древняго и въ особенности средняго пе-
ріода, представляютъ множество памятниковъ — отечниковъ, поученій,
повѣстей, житій, апокрифовъ, книжно-народныхъ преданій, византій-
скихъ историковъ, которые или несомнѣнно идутъ изъ болгарскаго
источника, или по крайней мѣрѣ носять слѣды южно-славянскаго про-
исхожденія. Болгарские прототипы этихъ произведеній теперь очень
рѣдки, потому что болгарскія рукописи терялись въ бѣдствіяхъ позд-
нѣйшей болгарской исторіи, или даже были намѣренно истребляемы
Греками со временъ турецкаго покоренія; но русскіе списки, ихъ со-
хранившіе, даютъ возможность судить о распространеніи старо-болгар-

1) Archiv für slav. Phil. II, 2.

59

ской литературы по всей области старого православного Славянства. Большей частью мы не знаемъ и хронологіи этихъ памятниковъ, такъ что исторія ихъ можетъ быть опредѣляема пока только самыми общими чертами.

Характеръ древней, и потомъ средней болгарской литературы, какъ онъ выразился уже у первыхъ писателей, былъ церковно-догматическій, легендарный, историческій, въ византійскомъ смыслѣ. Это были всего чаще переводы церковныхъ писателей греческихъ, а также собственные произведения въ той же общей манерѣ, которая большею частію не даетъ возможности открыть спеіальныя народныя черты писателя. Церковный языкъ, установившійся прочно послѣ трудовъ первыхъ болгарскихъ писателей, дѣлалъ эти произведенія общедоступными для всѣхъ грамотниковъ славянскаго православія, Церковныя сношенія Русскихъ съ Болгарами и съ Аөономъ, ближайшее сосѣдство Сербовъ съ Болгарами установили между ними мѣну рукописей. Аөонъ игралъ чрезвычайно важную роль въ этой литературной взаимности: каждый славянскій православный народъ имѣлъ тамъ свой монастырь (Зографъ — болгарскій, Хилендаръ — сербскій, Пантелеймоновъ — русскій); эти монастыри были предметомъ благочестивыхъ странствій, собирали значительные вклады и приношенія и принимали дѣятельное участіе въ литературномъ движеніи; здѣсь собиралось и переписывалось множество рукописей, отсюда расходились онъ въ разныя славянскія земли; Аөонъ имѣлъ и нѣсколькихъ своихъ писателей ¹).

Впослѣдствіи, когда пали оба царства, и сербское и болгарское, и литература ихъ пришла въ крайній упадокъ, здѣсь продолжали держаться хотя слабыя преданія старины, и какъ нѣкогда книги шли съ славянскаго юга на сѣверъ, такъ теперь шли сюда старыя и новыя церковныя книги съ сѣвера. Сербскимъ и болгарскимъ писателямъ средняго періода, — замѣчаетъ справедливо одинъ историкъ, — было вѣроятно совершенно неизвѣстно многое, чтобя нѣсколько вѣковъ было у нихъ переведено и сохранилось до нашего времени только въ русскихъ спискахъ позднѣйшаго времени, или даже въ самыхъ оригиналахъ очень рано высилилось въ Россію, и еще теперь можетъ быть найдено только тамъ.

¹) Объ Аөонъ существуетъ цѣла общирная литература. Описанія Аөона см. у Гризебаха, Фалльмерайера (Fragmente aus d. Orient, Stuttg. 1845, II Bd.); Proust, Voyage au Mont Athos, съ хорошими рисунками, въ le Tour du Monde 1860; Pischon, Die Mönchsrepublik des Berges Athos, въ Hist. Taschenbuch, Раумера, IV. I. Leipzig. 1860, 3—88. Далѣе: — О сношеніяхъ русской церкви съ святогорскими обителями, Приб. къ Твор. св. отецъ, 1848, I; О жизни Русскихъ на Аөонъ, Христ. Чтеніе 1853, ч. II; Сношенія Россіи съ Востокомъ, Спб. 1858; Исторія Аөона, еп. Порфирія Успенскаго, въ Труд. Кіевск. Акад. 1871. Спеіально со сторонъ слав. древностей и рукописей описанія Григоровича, Петковича, сербскія книги Аврамовича и др.; со стороны нравоописательной въ настоящее время: «Аөонъ», Н. Благовѣщенскаго. Спб. 1864.

60

ВОЛГАРЫ.

Но какъ ни замѣчателенъ былъ этотъ „разцвѣтъ“ славянской ли-
тературы въ Болгаріи, въ ней съ самаго начала обнаружились двѣ
слабыя стороны, которые такимъ же образомъ отразились и въ русской,
и въ менѣе сильной сербской письменности. Болгарская литература
приняла изъ Византіи очень мало научнаго знанія, и сама Византія
не сдѣлала ничего, чтобы помочь въ этомъ отношеніи Славянству, ко-
торое такъ тѣсно примыкало къ ней въ церковномъ ученіи, — хотя
имѣла бы для этого полную возможность, такъ-какъ Греки бывали
іерархами не только на славянскомъ югѣ, но и въ Россіи. Славян-
ская письменность пріобрѣла отсюда только церковныхъ начетчиковъ,
церковныхъ стилистовъ, но не пріобрѣла никакихъ научныхъ свѣ-
дѣній. Южное Славянство не создало самобытной литературы: его по-
литическое состояние никогда не было надолго прочно и не давало
организоваться умственнымъ потребностямъ и силамъ; самая близость
къ Византіи дѣлала его особенно доступнымъ ея вреднымъ влѣяніямъ;
блескъ Константинополя ослѣплялъ его и дѣлалъ только слабымъ по-
дражателемъ. Въ литературѣ свѣжихъ народовъ являются черты ста-
рой порчи—панегирикъ, напыщенный стиль, высокомѣрное презрѣніе
къ народнымъ массамъ, наконецъ безсодержательность. Въ русской
письменности, въ болѣе сильномъ государствѣ, развилась по крайней
мѣрѣ обильная лѣтопись. На югѣ не было и этого; самый переводъ
греческихъ хронистовъ не пробудилъ историческаго интереса: въ нихъ
видѣли преимущественно религіозную сторону, и любима была только
хроника съ религіозной окраской. Мы не находимъ въ южно-сла-
янской письменности любопытства ни къ свѣтской, политической исто-
ріи Византіи, ни даже къ тѣмъ писателямъ, которые говорили объ
исторіи самихъ Славянъ, какъ Константинъ Порфирогенетъ.

Этотъ, по преимуществу церковный или церковническій характеръ
литературы производилъ и другой ея недостатокъ—пренебреженіе къ
народной жизни. Литература относилась къ ней враждебно, — жизнь
народная въ началѣ была слишкомъ языческал; затѣмъ книжникъ
смотрѣлъ свысока на некнижность народной массы; наконецъ, пропо-
вѣдникъ аскетической нравственности считалъ вообще нравы и обы-
чаи народа бѣсовскими и грѣховными. Книжники остались глухи и къ
лучшимъ чертамъ этой жизни, и не снисходя къ простотѣ народныхъ
понятій, да и къ простотѣ истинныхъ христіанскихъ требовашій, от-
далились отъ народа. Оттого, народная поэзія не отразилась въ лите-
ратурѣ, которая въ общемъ счетѣ оставалась искусственной областью
церковныхъ грамотниковъ. Тотъ же разрывъ съ народной жизнью
представляла сербская литература (особенно) и русская (меньше).

Тѣмъ не менѣе поэтическія потребности не могли быть совсемъ

ЛИТЕРАТУРА ПОВЪСТЕЙ.

61

заглушены, и дѣйствительно выразились цѣлымъ рядомъ произведёній, книжныхъ по происхожденію, но получавшихъ популярность, и затѣмъ съ одной стороны оставившихъ свой слѣдъ въ народномъ преданіи, а съ другой воспринимавшихъ въ себя это преданіе. Здѣсь опять произведенія старо-болгарскія и средне-болгарскія (доказанныя или предполагаемыя) сдѣлались достояніемъ и сербской, и русской письменности. Это — повѣсти и сказки, героическаго и романическаго содержанія, источникомъ которыхъ также была Византія. Запасъ поэтическихъ исторій, составлявшійся изъ восточныхъ и западныхъ сказаній, существовалъ и въ греческой литературѣ, — и черезъ нее многія изъ нихъ перешли въ письменность южныхъ Славянъ. Таковы были, напримѣръ: Кничи Оллксандръ, извѣстная псевдо-Каллисвенова исторія объ Александрѣ Македонскомъ, породившая въ Европѣ цѣлый рядъ героическихъ романовъ и въ старо-славянской литературѣ извѣстная въ трехъ различныхъ редакціяхъ. Старѣйшій списокъ этихъ „Книгъ“ находится при хронографѣ Малалы XV вѣка, переписанномъ съ рукописи 1261 года, но переводъ долженъ быть еще древнѣе: изъ этой и изъ другой сербской редакціи эта исторія перешла и въ русскія рукописи, идущія до самаго XVIII столѣтія ¹). Далѣе, сказаніе о Троянской войнѣ было уже извѣстно по хронографу Малалы въ Х вѣкѣ; но кромѣ того существовала особенная редакція этой исторіи, вставленная въ ватиканскомъ спискѣ средне-болгарскаго перевода Манассіи (половины XIV вѣка). Она называется здѣсь: „Повѣсти о извѣстованныхъ вещехъ еже о кралехъ притча и о рожденихъ и прѣбывающихъ“, а въ многочисленныхъ русскихъ спискахъ носить названіе: „Повѣсть о созданіи и плѣненіи Тройскомъ и о конечномъ разореніи“ и проч. Эта исторія, отличная отъ сказанія Дареса и Диктиса, знаменитыхъ въ среднѣе вѣка, по мнѣнію Востокова представляла пересказъ троянской исторіи на народномъ языкѣ, и Востоковъ уже предположилъ для нея западный, латинскій источникъ. Впослѣдствіи отыскались еще хорватско-глаголіческіе тексты этой повѣсти, которые трудно было признать за повтореніе старо-болгарскаго, и Ягичъ приходилъ къ заключенію, что первоначальный текстъ „Притчи“ произошелъ гдѣ-нибудь въ Босніи или сѣверной Далмаціи, гдѣ латинскіе источники и могли быть близки ²). Затѣмъ, любопытная сказка изъ Тысячи и од-

¹) Объ этой книгѣ и слѣдующихъ далѣе произведеніяхъ, см. въ моемъ «Очеркѣ литер. исторій стар. повѣстей и сказокъ русскихъ», Спб. 1857, глѣзѣ нѣкоторые тексты изданы; затѣмъ «Лѣтописи р. литер. и древности», Тихонравова, и въ особенности многочислення изслѣдованія Ягича (въ хорватскихъ изданіяхъ: «Književnik», «Rad jugoslav. Akad.», «Starine», въ «Hist. Knjiž.», въ «Archiv fur slav. Phil.») и А. Н. Веселовскаго.

²) Новѣйшія изданія у Ягича: Primjeri starohrvatskoga jezika, Zagr. 1866; Prilozi k hist. knjiž. Zagr. 1868; Миклошічъ напечаталъ текстъ притчи изъ Ватиканской рукописи Манассіи, въ Starine, III, 1871. См. также Дринова, въ «Період. Списаніі» II, 61.

62

БОЛГАРЫ.

ной ночи: Синағрипъ, царь Адоровъ и наливскія страны (въ новыхъ русскихъ спискахъ: „Слово о премудромъ Акирѣ“), находившаяся въ томъ знаменитомъ сборникѣ, гдѣ находилось также Слово о полку Игоревѣ; старѣйшій извѣстный списокъ этого памятника, изъ XV столѣтія, своимъ складомъ и языкомъ не оставляетъ сомнѣнія въ южно-славянскомъ происхожденіи этой сказки, зашедшей съ Востока въ Византію и оттуда въ славянскую письменность. Переводъ ея конечно древнѣе старѣйшаго извѣстнаго списка. По содержанію, она характеризуетъ поэтическіе вкусы времени: сказка наполнена мудрыми поученіями и загадками, фантастическими чудесами; она очевидно нравилась грамотникамъ (число русскихъ ея списковъ, напр., весьма значительно) и оставила свой слѣдъ даже въ современныхъ южно-славянскихъ сказочныхъ преданіяхъ,—они разсказываютъ напр. о летаніи на грифахъ, описанномъ въ этой сказкѣ, только приписываютъ его другому сказочному герою, Соломону. Греческій текстъ до сихъ поръ еще неизвѣстенъ. Дальше, въ сборникѣ, сохранившемъ Слово о полку Игоревѣ, находился еще одинъ интересный по рѣдкости византійскій героическій романъ, найденный нами въ болѣе новомъ русскомъ спискѣ: это—Девгеніево Дпяніе („Дѣяніе прежнихъ временъ и храбрыхъ человѣкъ, о дерзости и о храбрости и о бодрости прекраснаго Девгенія“), также несомнѣно пришедшее къ намъ изъ старой болгарской литературы. По содержанію повѣсти было очевидно, что это былъ переводный греческій героическій романъ: дѣйствующія лица и события принадлежатъ землѣ греческой; одно изъ главныхъ основаній повѣсти—противоположность греческой земли съ сарацинскою или аравитскою; герои воюютъ за вѣру и т. д., — что совершенно подходило къ византійскимъ событиямъ временъ борьбы съ Сарацинами. Разсказъ отличается чисто-эпическімъ тономъ, который и южно-славянская редакція передаетъ очень живо. Указанія о происхожденіи этого памятника подтвердились недавно открытіемъ греческой эпопеи Х вѣка, которая и была прототипомъ нашего „Девгенія“ 1). Вѣроятно черезъ болгарское посредство появились въ православно-славянской письменности и другія произведенія средневѣковой повѣсти: извѣстная исторія Варлаама и Юасафа, легенда, распространенная и въ литературахъ западной Европы (рукоп. XV столѣтія), и Стефанитъ и Ихнилатъ, знаменитая въ средніе вѣка сказочная исторія, имѣющая свое начало въ индѣйской Панчатантрѣ, перешедшая потомъ черезъ персидскій переводъ въ европейскія литературы, въ самыхъ разнообраз-

1) См. текстъ «Девгенія» въ моемъ «Очеркѣ», Снб. 1857; Веселовскаго, Отрывки византійскаго эпоса въ русскомъ, «Вѣсти, Евр.» 1875, кн. 4; Les Exploits de Dignés Akritas, épopée byzantine du dixième siècle, Par C. Sathas et E. Legrand. Paris, 1875.

ЛИТЕРАТУРА ПОВЪСТЕЙ.

63

ныхъ редакціяхъ. Славянскій переводъ сдѣланъ по греческой редакціи
ХІ вѣка и сохранился главнымъ образомъ въ русскихъ спискахъ; из-
вѣстна впрочемъ и сербская редакція XIV—XV столѣтія. Въ число па-
мятниковъ, несомнѣнно южно-славянскаго, и по всей вѣроятности
болгарскаго происхожденія принадлежатъ и фантастическія Сказанья
о царѣ Соломонѣ и Китоврасѣ, также извѣстныя теперь преимуще-
ственно въ русскихъ рукописяхъ. Это цѣлый рядъ сказочныхъ пре-
даній о царѣ, знаменитомъ на Востокѣ своей мудростью, которая
давала ему даже волшебную власть надъ духами,—опить сюжетъ, ко-
торымъ воспользовался и западно-европейскій эпосъ среднихъ вѣковъ.
Мы не имѣемъ теперь болгарскихъ списковъ этихъ сказаній, но онѣ
сохранились очень хорошо у Сербовъ и Русскихъ, или въ разнообраз-
ныхъ книжныхъ редакціяхъ, или даже въ народныхъ сказкахъ. Новѣй-
шія изслѣдованія указываютъ, что сказанія о Соломонѣ обильно отра-
зились даже въ русскомъ былинномъ эпосѣ. Къ этому циклу относятся:
„повѣсть царя Давида и сына его Соломона и о ихъ премудрости“, гдѣ
въ сказочномъ стилѣ разсказывается о бѣгствѣ Соломона изъ родитель-
скаго дома, его похожденіяхъ, о возвращеніи отцовскаго царства, о
похищеніи Соломоновой жены царемъ Поромъ и о хитромъ возвращеніи
ея; „притча царя Соломана о цари Китоврасѣ“, гдѣ Китоврасъ зани-
маетъ мѣсто царя Пора предыдущаго сказанія: „повѣсть о Китова-
сѣ“, странномъ чудовищѣ, которое было побѣждено Соломономъ и
употреблено для строенія іерусалимскаго храма; „сказаніе о пре-
мудрости царя Соломана и о южской царицѣ и о философѣхъ“, гдѣ
между прочимъ мудрость Соломона доказывается хитрымъ угадыва-
ніемъ загадокъ; „повѣсть о царѣ Дарьянѣ“, наконецъ знаменитые „Со-
ломоновы Суды“ ¹). Греческіе тексты главныхъ сказаній о Соломонѣ
также еще неизвѣстны.

О повѣстяхъ съ преобладающимъ религіознымъ содержаніемъ и
направленіемъ скажемъ далѣе.

Таково было блестящее начало болгарской письменности, доставив-
шее Болгаріи значительную роль въ развитіи другихъ православныхъ
Славянъ. Но независимо отъ правительственно-церковнаго просвѣщенія
Болгаріи, которое налагалось, кромѣ убѣжденія, и силой (усмиреніе
болгарскаго возстанія противъ Бориса), шло свободное народное движеніе,
ставшее наконецъ своего рода оппозиціей: въ немъ инстинктивно вы-

¹) Замѣчательную разработку этихъ сказаній представляетъ книга Веселовскаго: «Славянскія сказанія о Соломонѣ и Китоврасѣ и западныя легенды о Морольфѣ и Мерлинѣ». Спб. 1872. Относительно связи этихъ сказаній съ нашей былиной, см. интересное изслѣдованіе Ягича, въ Archiv, I. 82—133.

64

БОЛГАРЖ.

сказывалась масса, желавшая сохранить старая преданія или увлекав-
шаяся инымъ ученіемъ, которое приходилось по ея вкусу больше,
чѣмъ византійская книжность и формализмъ. Такова исторія болгар-
скихъ басней, которыя, какъ и церковная литература, переходили къ
другимъ православнымъ Славянамъ и произвели въ свое время такое
дѣйствіе, что послѣдніе отголоски ихъ и донынѣ живутъ въ народ-
номъ преданіи. Въ этихъ „басняхъ“, представляющихъ народно-рели-
гіозную миоологію, и въ упомянутой литературѣ повѣстей, собственно
говоря, и заключается единственный чисто-литературный элементъ
старо-болгарской письменности. Историческія изслѣдованія только въ
послѣднее время обратились къ этой книжно-народной области, но
уже успѣли дать любопытные результаты для исторіи средневѣкового
народнаго міровоззрѣнія.

Не смотря на то, что уже Борисъ, по словамъ одного панегири-
ста, „озарилъ Болгарію семисвѣтнымъ свѣтильникомъ“, основавши семь
соборныхъ церквей, современникамъ Симеона, напр. Іоанну Экзарху,
приходилось жаловаться на „скверныхъ манихеевъ и поганыхъ“ (т.-е.
язычниковъ) „Словень“. Очевидно, язычество не вдругъ уступало хри-
стіанству, и какъ всегда бываетъ, даже обратившіеся не могли скоро
отстать отъ языческихъ понятій, съ которыми народъ жилъ цѣлые
вѣка. Такимъ образомъ, рядомъ съ христіанствомъ существовали цѣли-
комъ и языческія преданія народной миоологіи и космогоніи. Это могъ
быть одинъ элементъ, изъ котораго развилось указанное нами явленіе.
Другимъ его элементомъ было богомильство. Какъ полагаютъ, между
ними произошло сближеніе и сліяніе.

Ересь богомиловъ ¹) распространялся въ Болгаріи одновременно
съ введеніемъ христіанства, была ересь дуалистическаго характера,
занесенная изъ Азіи. Первымъ отдаленнымъ источникомъ богомильства
была манихейская ересь (основ. въ III вѣкѣ), изъ которой возникло
позднѣе павликіанство; другимъ источникомъ была ересь мессаліанская.
Ближайшимъ поводомъ къ возникновенію болгарской ереси было то
обстоятельство, что византійскіе императоры, съ половины VIII вѣка,
для защиты своей сѣверной границы переселили изъ Арменіи и Малой
Азіи во Івракію (заселенную Болгарами) армянскихъ павликіанъ. Бо-

¹) Объ исторіи богомильства см. Euthymii Zygadeni, Narratio de Bogomilis, ed. Gieseler, Gott. 1842;—Petrus Siculus, Historia Manichaeorum, ed. Gieseler, Gott. 1846;—Schmidt, Histoire et doctrine de la secte des Cathares ou Albigeois;—Gieseler, Lehrbuch der Kirchengeschichte, und Fруг.;—Гильфердингъ, Письма объ исторіи Сербовъ и Болгаръ. Собр. Соч. т. I; Kollár, Cestopis (Spisy Jana Kollára, изд. 1862, т. 3-й), стр. 199—207. Новѣшія изслѣдованія: д-ръ Божидаръ Петра-новичъ, Богомиль, пръква босаньска и крьстяни. У Задру 1867; Н. Осокинъ, Исторія Альбигойцевъ, Казань, 1869; Fr. Rački, Bogomili i Patareni, Rad jugosl. Akad. t. VII, VIII, Х; Левицкій, Богомильство, Болг. ересь Х—XIV в. Спб. 1870; Голубинскій, Исторія церкви 154—165, 567 и слѣд., 706; Райчо Королевъ (или Каролевъ), О богомильствѣ, Період. Спис., Браила, кн. III—VIII.

ВОГОМИЛЬСТВО.

65

рись вскорѣ послѣ крещенія писалъ уже въ Римъ, что по Болгаріи
ходятъ армянскіе проповѣдники; православное христіанство еще не
успѣло утвердиться, какъ ересь уже распространялась. Юаннъ Экзархъ,
жившій при царѣ Симеонѣ, коритъ остававшихся язычниковъ и ере-
тиковъ—„да ся срамляютъ убо всі пошибки и скверніи Манихеи и
всі погани (т.-е. язычники) Словени и всі языцы зловѣрніи“.... При
Симеонѣ и особенно его преемникѣ, Петрѣ, богомилы уже возбудили
живѣйшее безпокойство въ ревнителяхъ вѣри. Въ царствованіе Петра
явился знаменитый ересіархъ, попъ Богомилъ (онъ же вѣроятно —
„Іеремія, попъ болгарскій“), имя которого стало именемъ цѣлой
ереси. Его пропаганда заслонила всѣ прежнія попытки манихейства
и дала сектѣ ея особенный, славянскій и народный характеръ. Бого-
милъ выбралъ между своими учениками апостоловъ, и его проповѣдь
имѣла обширный успѣхъ. Богомильство распространялось тогда пови-
димому совершенно свободно; по историческимъ преданіямъ, сынъ
царя Самуила, Гавріилъ и его жена были богомилы. Съ той же силой
богомильство переходитъ и въ XII столѣтіе: цѣлые болгарскіе края
были наполнены еретическимъ населеніемъ. Церковь конечно постоянно
отвергала и осуждала еретиковъ и въ Болгаріи и въ Греціи; позднѣе
поднимались противъ нихъ суровыя преслѣдованія, которые впрочемъ
не искоренили ереси.

Въ чемъ же состоитъ историческое значеніе богомильства? Исто-
рія его представляетъ замѣчательный и рѣдкій фактъ движенія, пе-
реходившаго изъ славянскаго источника въ историческую жизнь за-
падной Европы. Послѣднимъ результатомъ этой исторіи манихей-
скаго богомильства было то, что Болгарія стала для южной Европы
источникомъ, откуда новая ересь подъ именами патареновъ, катаровъ,
альбитойцевъ и др. распространилась не только по славянскимъ зем-
лямъ Балканскаго полуострова, но и въ Италіи и южной Франціи, гдѣ
еретики этого направленія были даже въ прямыхъ сношеніяхъ съ
южно-славянскими еретиками. Въ другихъ славянскихъ земляхъ полу-
острова, въ Босніи и Далмаціи, богомильство пустило такіе крѣпкіе
корни, что на его сторонѣ долгое время бывали семейства бановъ и
королей и даже высшее духовенство.

Вѣроятно то обстоятельство, что новѣйшіе историки обратили осо-
бенное вниманіе на богомильство, побудило нынѣшихъ Болгаръ ви-
дѣть въ немъ одинъ изъ важнѣйшихъ фактовъ своей исторіи, почти
предметъ національной гордости. Они готовы считать его національ-
нымъ произведеніемъ и исторической заслугой 1). Но, во-первыхъ, мно-

1) Въ новой болгарской литературѣ встрѣчаются такія выраженія, что въ «богомильскомъ ученіи и литературѣ преимущественно воплотилась народная философія, народное міросозерцаніе» и т. п. Період. Спис. II, 32.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

5

66

БОЛГАРЫ.

гія существенныя черты богомильства были готовыми заимствованы изъ прежнихъ сектъ, манихейскаго павликіанства, у мессаліянъ или евхитовъ, и богомильство было только видоизмѣненіемъ и развитіемъ этихъ сектъ. Во-вторыхъ, связь богомильства съ народнымъ міросозерцаніемъ доселѣ съ точностью не опредѣлена: несомнѣнно, что многое изъ богомильства проникло въ народныя понятія; но мы не знаемъ, сколько въ него вошло народнаго элемента, напр. предполагаемаго славянскаго дуализма. Ересь начала распространяться въ болгарскомъ Славянствѣ одновременно съ христіанствомъ,—и прежде всего могла имѣть успешѣхъ потому, что все-таки была выше народнаго язычества. Послѣ, она находила поводы для своей ошloxіціі въ недостаткахъ офиціальной церкви и гражданскаго устройства. Но болѣе внимательные болгарскіе историки, признавая историческое значеніе этой секты вообще, считаютъ богомильство вреднымъ раздѣленіемъ своего народа. „Въ западной Европѣ, — справедливо замѣчаетъ Дриновъ, — богомильство имѣло добрыя послѣдствія для народовъ, потому что съ него начинается та борьба съ властолюбивымъ римскимъ духовенствомъ, которая потомъ избавила народы отъ духовнаго и тѣлеснаго порабощенія римскому папѣ... Они охотно принимали богомильское ученіе, которое отвергало эту власть какъ произведеніе злаго начала, дьявола. Этотъ богомильскій догматъ принимали и съ особенной любовью развивали западно-европейскіе богомильскіе или „болгарскіе“ еретики (ихъ между прочимъ и звали Bulgari). Но другіе догматы или не принимались, или толковались различно... Въ Болгаріі же, гдѣ работывались другія стороны богомильства, именно его вѣроученіе и аскетизмъ, эта ересь имѣла весьма вредныя послѣдствія“ ¹).

Немногіе памятники сохранили намъ слѣды борьбы православія съ богомильствомъ. Во главѣ писателей этого рода стоитъ Козьма пресвитеръ, послѣдній представитель дѣятельной эпохи болгарской литературы. Онъ жилъ, какъ полагаютъ, въ правленіе царя Самуила, въ концѣ Х вѣка; объ Юанни Экзархѣ онъ говоритъ, какъ о человѣкѣ, котораго еще помнили въ его время. Козьма написалъ цѣлый рядъ обличеній, въ которыхъ ревностно ратуетъ противъ богомильства и призываетъ другихъ на борьбу противъ ереси. Это — „недостойнаго Козьмы прозвитера бесѣды на новоявившуюся ересь Богомилу“; всего извѣстно отъ него 13 бесѣдъ или словъ, которые наполовину прямо относятся къ богомильству. „Бесѣды“ представляютъ вмѣстѣ съ тѣмъ главный, собственно болгарскій источникъ для изученія свойствъ и ученій богомильства въ Х столѣтіи ²).

1) Историч. Прегледъ, стр. 51—54.

2) Бесѣды изданы въ «Правосл. Собесѣдникъ» 1864, кн. 4—8, по рѣкописи XV

БОГОМИЛЬСТВО.

67

Другимъ обличителемъ богомильства былъ какой-то Аванасій, іе-
русалимскій мнихъ, отъ котораго остались: „Слово о древѣ разумнѣмъ
добру и злу“, обращенное къ какому-то Панку; далѣе „Слово о нау-
зѣхъ (волшебныхъ повязкахъ) и о стрѣлцѣ громнѣй“, и, бles можетъ,
еще статьи о „крестѣ, иже на земли и на леду пишутъ“ и о „кре-
стѣ Христовѣ“ (или о подножіи креста)—двѣ послѣднія статьи помѣ-
щаются обыкновенно рядомъ съ двумя первыми, обозначаемыми име-
немъ Аванасія. Списки всѣхъ этихъ статей многочисленны въ рус-
скихъ сборникахъ. Всѣ статьи направлены противъ разныхъ лжеуче-
ній, въ томъ числѣ богомильскихъ. Въ первомъ словѣ Аванасій обли-
чаетъ Панка: „и се слышахомъ: твориши Христа поставлена попомъ,
плугомъ и двѣма волома оравше“ — Аванасій считаетъ это заблужде-
ніемъ латинъ; „а иже то почелъ еси слово Еремѣя прозвитера, еже
о древѣ честнѣмъ и о извѣщеніе святыя троица, отъ него же навыкъ
звяжеши, то басни лживыя челъ еси“ ¹). Во второй половинѣ XII сто-
лѣтія обличителемъ богомильства явился Иларіонъ, епископъ меглин-
скій или могленскій (ум. 1164); онъ тридцать лѣтъ управлялъ моглен-
ской епархіей, въ средней части Македоніи, и въ его епархіи боль-
шинство населенія принадлежало манихейской, армянской и богомиль-
ской ереси. Въ житіи Иларіона, писанномъ ЕвQUITIEM, патріархомъ
тєрновскимъ въ XIV вѣкѣ, переданы его пренія съ еретиками. Житіе
и пренія очень извѣстны въ русскихъ рукописяхъ.

Успѣхъ богомильства объясняется тѣми его качествами, которые
можно услѣдить въ отзывахъ его обличителей. Народъ увлекался и
внѣшними приемами богомиловъ, и ихъ ученіемъ. Съ одной стороны,
по словамъ самихъ обличителей, они были благочестивы, отрекались
отъ внѣшней суеты и роскоши, и даже отличались суровымъ аске-
тизмомъ. Обличители видѣли въ этомъ притворство и обманъ, но аске-
тизмъ вѣроятно бывалъ у богомиловъ и совершенно искреннимъ фа-
натическимъ увлеченіемъ, а это вездѣ и во всѣ времена производило
дѣйствіе на массу. Съ другой стороны, въ ученіи богомиловъ было
множество подробностей, привлекательныхъ для массы: какъ увидимъ,
они объясняли желающему множество тайнъ религіі, твореніе міра,
спасеніе души, будущія судьбы, — на подобныя объясненія рѣдко ри-
сковали православные учители, боясь отступить отъ буквы ученія; бого-
милы напротивъ обильно удовлетворяли народную фантазію, которая
всегда ищетъ для такихъ вопросовъ осязательного разрѣшенія. Въ от-
ношеніяхъ общественныхъ, богомилы отвергали офиціальную іерар-

вѣка. Два издания въ «Архивѣ» Кукульевича, кн. 4, по рукописи болѣе новой и не-
исправно. Первое и главное изъ этихъ изданий осталось неизвѣстно Голубинскому.

¹) Напечатано въ «Ложн. и отреч. книгахъ» моего издания; и архим. Леонидомъ въ Моск. Епарх. Вѣдом. 1871, № 3.

5*

68

БОЛГАРЫ.

хію (ихъ собственная была скопирована съ первобытнаго христіанства), и съ отрицаніемъ ея соединялось отрицаніе всѣхъ господствовавшихъ общественныхъ отношеній: „учатъ же своя си не повиноватися властелемъ своимъ, хуляще богатыхъ, отецъ ненавидятъ, ругаются старѣйшинамъ, укоряютъ бояры, мерзки Богу мнятъ (считаютъ) работающихъ царю, и всякому рабу не велять работати господину своему“. Эти демократическія проповѣди не могли не производить впечатлѣнія въ массѣ, особенно когда онъ подкрѣплялись у богомиловъ знаніемъ божественныхъ тайнъ, которымъ они хвалились и которое было неизвѣстно офиціальному клиру. Если они подвергались преслѣдованіямъ клира и властителей, ихъ считали только мучениками за правое дѣло.

Какъ мы сказали, вопросы о твореніи міра, о спасеніи души, о судьбѣ человѣка въ загробной жизни, находили у богомиловъ положительные отвѣты, которые способны были подкупать религіозно-поэтическую потребность народа. Къ сожалѣнію, мы знаемъ невполнѣ подробности богомильскаго ученія и ихъ космогонической системы. Въ нихъ было вѣроятно много варіацій, какъ всегда въ народныхъ религіяхъ, гдѣ многое отдается на произволъ отдѣльныхъ учителей. Одному изъ обличителей богомильства нужно было искать человѣка, отъ котораго бы онъ могъ съ точностью узнать ученіе этихъ еретиковъ. Другой, Козьма, даетъ видѣть, что разногласіе касалось даже самыхъ существенныхъ пунктовъ ученія: „одни, говоритъ онъ, называютъ дьявола творцомъ человѣка и всей божьей твари...; другие называютъ его отпадшимъ ангеломъ; третьи несправедливо считаютъ его икономомъ (строителемъ)... потому что рѣчи ихъ не сходятся и влекутся въ разныя стороны, какъ гнилое сукно“. Главнымъ образомъ богомильство дѣлилось на двѣ школы или „церкви“: одна, церковь Дреговичская (ordo de Dugrutia, Drogometia и пр., у западныхъ писателей), держалась старой павликіанской теоріі о совмѣстномъ и исконномъ господствѣ добраго и злаго начала; другая, церковь болгарская (ordo de Burgalia), смягчала дуалистическую теорію, принимая одного верховнаго добраго Бога.

Основой богомильскаго ученія былъ манихейскій дуализмъ — признаніе двухъ началъ, управляющихъ міромъ, добраго и злаго, равно сильныхъ и борючихъся. Богомилы положительно отвѣчали на темный вопросъ: „почто Богъ попусти діаволу на человѣки?“ Богомильство признавало троицу: но этотъ и другіе христіанскіе догматы, о воплощеніи, о земной жизни Спасится и т. д. понимало по-своему. Ветхій завѣтъ богомилы отвергали, какъ порожденіе злаго начала, не вѣрили книгамъ Моисея и другихъ пророковъ, думая, что до пришествія Христа люди повиновались злому духу и отъ него получали законъ. Царство Бога на землѣ началось только съ пришествія Спасителя. Исторію творенія міра и человѣка они разсказывали съ разными ле-

БОГОМИЛЬСТВО.

69

гендарными варіантами, но вообще такъ, что могущественный духъ, котораго Спаситель назвалъ Сатаной, самъ былъ сыномъ Бога Отца и назывался Сатанаиломъ; сверженный съ неба за свои горддя покушения, онъ сохранилъ силу творчества, и послѣ того, какъ Богъ создалъ небо и землю, Сатанаилъ съ своими ангелами рѣшился создать второе небо и другую землю, и затѣмъ всю тварь, которая наполняетъ землю. Онъ сдѣлалъ потомъ тѣло человѣка, смѣшавши землю съ востдою, но не могъ вдохнуть въ него души: онъ дунунѣ-было въ Адама, но духъ его прошелъ сквозь тѣло и вылетѣлъ черезъ большой палецъ правой ноги и перешелъ въ змѣю, которая отъ того стала мудрою между животными, такъ какъ въ нее перешелъ духъ Сатанаила. Тогда Сатанаилъ, увидѣвъ, что трудился понапрасну, просилъ Бога вдохнуть душу въ человѣка, и обѣщалъ, что живой человѣкъ будетъ одинаково принадлежать имъ обоимъ... Но впослѣдствіи, Сатанаилъ всегда стремился завладѣть большимъ количествомъ людей; онъ далъ законъ Моисею, говорилъ черезъ пророковъ, и люди были во власти его во всемъ Ветхомъ Завѣтѣ. Родъ человѣческій спасенъ былъ отъ власти діавола только Христомъ, который побѣдилъ Сатанаила, заключилъ его въ безднахъ ада и назвалъ его Сатаной.

Богомильство имѣло и свою литературу, — хотя не всегда можно съ точностью выдѣлить ее изъ ряда религіозно-фантастическихъ сказаній, извѣстныхъ по старымъ рукописямъ, и книжно-народныхъ легендъ и суевѣрій, извѣстныхъ въ настоящее время. Слѣды богомильскихъ книгъ остались въ томъ разрядѣ памятниковъ древняго и средняго болгарскаго періода, которые въ особенности служили народнымъ вкусамъ и составили наконецъ особую народно-поэтическую литературу, не признаваемую церковными книжниками и уже издавна строго ими запрещаемую. Это были такъ-называемыя „отреченные” или „ложныя книги”, отчасти темнаго восточнаго происхожденія, ветхозавѣтнаго и новозавѣтнаго, отчасти византійскія, отчасти, несомнѣнно, болгарскія и богомильскія.

### Ложными книгами ¹)
назывались вообще въ старину: во-первыхъ, древнія апокрифическія, т.-е. подложныя книги и сказанія о лицахъ и событияхъ Ветхаго и Новаго Завѣта, не принятыя въ христіанскій ка-

¹) О литературѣ ложныхъ книгъ см. мое издание: «Ложныя и отреч. книги рус. старины» (въ Памятникахъ стар. рус. лит., Спб. 1862, вып. 3-й), также «Очеркъ литер. исторіи повѣстей и сказокъ русскихъ»;—Буслаева, Историч. очерки русской народной словесности и искусства, 2 тома, М. 1861; — Тихонравова, Памятники отреч. литературы, 2 т., М. 1863 и «Лѣтониси рус. лит. и древности»;—Н. Лавровескаго, Обозрѣніе ветхозавѣтныхъ апокрифовъ, въ «Духовн. Вѣстникъ», 1864, т. ІХ;—І. Смирновъ, Апокриф. сказанія о Божіей Матери и дѣяніяхъ св. апостоловъ, въ «Правософ. Обозр.» 1873, кн. 4;—И. Порфирьева, Апокриф. сказанія о ветхозавѣтныхъ лицахъ и событияхъ, Казань, 1873 и его же: Ист. рус. Словесн. 2-е изд. Казань, 1876, 224—286;—изданія Срезневскаго, отдѣльные труды Лѣгіча, и замѣчательныя изслѣдованія А. Н. Веселовскаго.

70

ВОЛГАРЫ.

нонъ; затѣмъ книги позднѣйшія, заключавшія въ себѣ фантастическія
преданія того же свойства; легендарныя статьи, не стѣснявшіяся цер-
ковными указаніями; наконецъ книги волшебныя, гадательныя, суевѣ-
рія и т. п. Ложныя книги древняго восточнаго происхожденія или
собственно древніе апокрифы были одинаково распространены въ сред-
ніе вѣка на всемъ христіанскомъ востокѣ и западѣ отъ письменности
эөіопской и сирійской до французской, нѣмецкой, англійской, хотя
церковь вездѣ строго осуждала и запрещала ихъ. Средніе вѣка дали
еще новый слой этой литературы въ новѣйшихъ легендахъ и суевѣ-
ріяхъ. Византійская литература была особенно богата ложными кни-
гами, и отсюда — при близкомъ сосѣдствѣ и постоянныхъ связяхъ —
эти книги приходили въ Болгарію. Въ болгарской литературѣ этотъ
запасъ развился въ цѣлую книжно-народную, религіозно-поэтическую
литературу.

Мало известные до последняго времени, славянскіе памятники лож-
ной литературы, переводные и оригинальные, раскрываютъ передъ на-
ми цѣлую область народной религіозной поэзіи православнаго Славян-
ства старыхъ временъ. Въ настоящее время „ложныя книги“ всего
больше известны по старымъ русскимъ рукописямъ, которыхъ вообще
уцѣлѣло гораздо больше, чѣмъ болгарскихъ и сербскихъ. Южно-славян-
ское происхожденіе нашихъ редакцій уже теперь не подлежитъ со-
менѣнію и, конечно, опредѣлится еще яснѣе, когда будутъ наконецъ
собраны и объяснены уцѣлѣвшія рукописи сербскія и болгарскія, до
сихъ поръ известныя очень мало. Изъ ложныхъ книгъ только немно-
гія дошли до насъ въ древнихъ спискахъ, но вѣрчачаются однако па-
матники, восходящіе до XII вѣка ¹) и сохраняющіе старо-слав-
янскую форму, какъ она существовала въ болгарской письменности
въ ея древнюю эпоху.

Ложныя книги имѣли повидимому обширный успехъ у новообраз-
щаемыхъ христіанъ. Ихъ легендарный, почти всегда фантастиче-
скій характеръ, ихъ наклонность разъяснять именно самые животре-
пещущіе пункты христіанскихъ вѣрованій, давали имъ привлекатель-
ность, которая сдѣлала изъ нихъ надолго любимое чтеніе и чуть не
кодексъ вѣръ.

Всего больше успеха имѣли тѣ изъ ложныхъ книгъ, которые наи-
болѣе были доступны массѣ по формѣ и содержанію. Въ этой лите-
ратурѣ соединилось множество разнообразныхъ преданій. Въ ней были
апокрифы Ветхаго Завѣта, отчасти еврейскаго, отчасти христіанскаго
происхожденія; были преданія новозавѣтной эпохи, поэтическія ле-

¹) Таково, для примѣра, «Хожденіе Богородицы по мукамъ», въ рукоп. XII вѣка, изданное г. Срезневскимъ (акад. Извѣстіл, 1862).

ЛОЖНЫЯ КНИГИ.

71

гендц, повѣрья и суеверія древнихъ христіанъ; далѣе въ числѣ на-
шихъ апокрифовъ были чудесныя легендъ о святыхъ, въ старину уже
отмѣченныя какъ невѣроятныя и сказочные; наконецъ, книги волшеб-
ныя, астрологическія, гадательныя, зелейныя, собранія примѣтъ, суе-
вѣрныя молитвы, мнимо-церковныя правила и т. п. Для нового христіа-
нина занимательны были преданія о міротвореніи, о Спасителѣ, уче-
никахъ Его, святыхъ и мученикахъ, о концѣ міра и страшномъ судѣ.
Изъ Ветхаго Завѣта вниманіе читателя поражалось сказаньями о со-
твореніи міра, о зломъ духѣ, о судьбѣ перваго человѣка: здѣсь былъ
корень церковной исторіи искупленія; съ другой стороны, крайне за-
влекательная космогонія. Апокрифическія преданья объ Адамѣ были
однимъ изъ любимѣйшихъ пунктовъ ложныхъ сказаній, литературная
судьба котораго завершается современными народными разсказами.
Другая ветхозавѣтная личность ложныхъ книгъ, поражавшая вообра-
женіе своими фантастическими чертами, былъ царь Соломонъ: на его
имени построено было множество миеовъ и на древнемъ востокѣ, и на
средневѣковомъ западѣ; у насъ и у южныхъ Славинъ они дошли до
народной сказки. Еще болѣе интереса возбуждали апокрифы христіан-
скіе; въ нихъ дѣйствовали извѣстнѣйшія лица христіанской исторіи
и христіанскаго ученія, — но все прикрашено было сказочными подроб-
ностями, какихъ грамотѣй не могъ найти ни въ какой канонической
книге. Здѣсь было и преніе Христа съ дьяволомъ, и хожденіе Бого-
родицы по мукамъ, и чудныя исторіи апостоловъ, посланіе съ неба самого
Христа, въ послѣдній разъ дававшаго людямъ заповѣдь о спасеніи.
Особенный успѣхъ въ народной массѣ давало этимъ памятникамъ то
обстоятельство, что они касались именно тѣхъ пунктовъ вѣры, для
которыхъ масса стремилась найти положительное объясненіе: вопросы
о подробностяхъ творенія, о загробной жизни, о страшномъ судѣ и
адскихъ казняхъ и т. д. Обо всемъ этомъ апокрифы говорили съ та-
кими подробностями и въ доказательство называли такіе авторитеты,
что неопытный читатель вѣрилъ имъ полнѣ. Простота формы, состояв-
шей въ прямомъ положительномъ разсказѣ, въ короткихъ вопросахъ
и отвѣтахъ и т. п., дѣлала эти памятники особенно доступными, и
они крѣпко затверживались въ народной памяти. Стремясь дать всему
полное объясненіе, апокрифы въ своихъ толкованіяхъ разныхъ пред-
метовъ св. Писанія предавались и произвольному символизму, которымъ
такъ легко удовлетворяется патріархальное глубокомысліе.

Таковы были въ общихъ чертахъ всѣ эти „слова“, „сказанія“,
„хожденія“, „воспросы“, „бесѣды“ и т. д., которые сохранились во мно-
жествѣ въ старыхъ русскихъ рукописяхъ, и источникомъ которыхъ въ
большинствѣ случаевъ была для нашей письменности Болгарія. Ихъ

72

БОЛГАРЫ.

болгарское происхожденіе долго помнилось у насъ и апокрифическое
суевѣріе слыло подъ именемъ боларскихъ басней ¹).

Церковь рано обратила вниманіе на эту ложную литературу, что-
бы предохранить православныхъ отъ соблазна. Съ этой цѣлью состав-
ленъ былъ Индексъ, извѣстный у насъ подъ именемъ статьи О книпахъ
истинныхъ и ложныхъ, которая, пересчитывая тѣ и другія, представ-
ляетъ любопытный указатель запрещаемыхъ ею ложныхъ книгъ. Осно-
ваніемъ статьи были греческіе индексы, перечислявшіе неканониче-
скія книги ветхаго и новаго Завѣта; но затѣмъ находятся въ ней дру-
гія запрещенія, очевидно основанныя на наличномъ составѣ славян-
ской ложной литературы. Время составленія нашей статьи доселѣ не-
опредѣлено; впослѣдствіи она (по крайней мѣрѣ въ русскихъ спискахъ)
много разъ дополнялась и измѣнялась, но нѣтъ сомнѣнія, что перво-
начально и она имѣла южно-славянское, и именно болгарское проис-
хожденіе. Древнѣйшій извѣстный текстъ ея находится въ старо-слав-
янскомъ Номоканонѣ XIV вѣка, гдѣ авторство многихъ ложныхъ
книгъ уже приписано Іереміи, попу болгарскому ²).

Изученіе „ложныхъ книгъ“ началось только недавно и уже доста-
вило много любопытнѣйшихъ разъясненій средневѣковой христіанской
миофологіі. Большинство памятниковъ ложной литературы уже разъ-
искано, но изслѣдованіе ихъ еще далеко не полно; ихъ дальнѣйшій
анализъ, какъ можно и теперь видѣть, долженъ еще распирить наше
знаніе древней народной жизни, и вмѣстѣ дать важныя разъясненія
для старой византійской и западной народно-поэтической литературы.
Мы остановимся на нѣкоторыхъ изъ нихъ, чтобы познакомить чита-
теля съ направленіемъ народной фантазіи и вмѣстѣ показать, какое
мѣсто занимало въ ложной литературѣ богомильство. Напомнимъ еще
разъ, что хотя пользуемся здѣсь и русскими рукописями, мы имѣемъ
дѣло съ памятниками несомнѣнно южно-славянскими; въ этихъ па-
мятникахъ раскрывается передъ нами народно-христіанская поззія и
миофологія не только Болгаръ и богомиловъ, но вообще православнаго
Славянства стараго періода, въ которомъ народная масса до самаго
XVIII столѣтія была очень привязана къ ложной литературѣ.

Большинство памятниковъ извѣстно по подновленнымъ русскимъ
спискамъ средняго періода, XV—XVII вѣка, но нѣкоторые отысканы
уже въ старо-славянскихъ рукописяхъ, восходящихъ до XII столѣтія,

1) Опис. Рум. Музеума, стр. 242.

2) Тексты этого Индекса см. въ «Лѣтониси занятій Археограф. комиссія» за 1861 г., стр. 1—55; также «Объясненія къ памятникамъ древней русской литературы», въ Русскомъ Словѣ, 1862 г. О литературѣ подлинныхъ греческихъ, латинскихъ и пр. апокрифовъ, и изданіяхъ ихъ. см. указанныя выше изслѣдованія о старо-славянскихъ ложныхъ книгахъ.

ЛОЖНЫЯ КНИГИ.

73

и въ южно-славянскихъ редакціяхъ, болгарскихъ и сербскихъ,— такъ что литературное преданіе выясняется фактически.

Ветхозавѣтная исторія представлена была въ слѣдующихъ ложныхъ книгахъ. Сказанія объ Адамъ передаютъ неизвѣстныя Библіи подробности о жизни Адама и Евы въ раю, объ ихъ изгнаніи изъ рая, о покаяніи Адама, о рукописаніи данномъ діаволу, о болѣзни Адама и т. д. съ символическими чертами, долженствующими прообразовать искупленіе. Отъ книгъ Еноха плаведнаго: отривокъ, въ рукописи XIV вѣка. Сказанія о Ламехъ, Мельхиседекѣ. Сказанія объ Аварамъ: „Откровеніе“ его, въ рук. XIV вѣка, и разсказъ объ его смерти. Завѣты двѣнадцати патріарховъ (рук. XIV вѣка). Исходъ Моисеевъ. Сказанія о Соломонѣ, упомянутыя выше. Въ старо-славянской литературѣ или позднѣе, эта тэма разработана была повидимому самостоятельно и дала начало сказаніямъ, гдѣ преобладалъ не столько религіозный мотивъ, сколько сказочно-чудесный и своего рода романическій. Въ русскихъ спискахъ разсказы о Соломонѣ и Китоврасѣ, Южской или Савской царицѣ и проч. извѣстны съ XV вѣка; онѣ были распространены въ такой степени, что переходили въ народную поэзію, въ сербскихъ сказкахъ и русскихъ билинахъ. Паралипомена Іереміи. Видѣніе Исаіі (оба въ рук. XIV вѣка). Слово о крестномъ древѣ— одинъ изъ очень распространенныхъ апокрифовъ, о которомъ скажемъ далѣе.

Въ новозавѣтную исторію вступали опять многочисленныя ложныя книги. Сказаніе Афродитъяна о чудѣ, бывшемъ въ Персской землѣ, передаетъ о томъ, какъ волхвы въ Персіи узнали о рожденіи Спасителя и пошли привѣтствовать его съ дарами (рукопись XIII вѣка). Послание Аыаря къ I. Христу. Евангеліе св. Омъ о дѣтствѣ Христа (рук. XV в.). Никодимово Евангеліе: о страданіяхъ и смерти Спасителя. Написаніе I. Христа въ іерейство. Посланіе Пилата къ Тиверію кесарю: объ I. Христѣ. Хожденіе апостоловъ Петра, Андрея, Матоева, Руфа и Александра. Хожденіе Зосимы къ Рахманамъ. Затѣмъ цѣлый рядъ чудесныхъ откровеній, неизвѣстныхъ каноническимъ книгамъ. Воспрашанье апост. Вареоломея къ Спасителю послѣ его воскресенія, о томъ, какъ Христосъ сходилъ въ адѣ, и къ Богородицѣ — о тайнѣ зачатія (рук. XIV вѣка). Хожденіе Богородицы по мукамъ: очень поэтическій разсказъ о посѣщеніи Богородицей ада и просьбахъ ея за мучимыхъ грѣшниковъ (рук. XII в.). Воспросы Юанна Богослова къ Христу на горѣ Өаворской (рук. XIV в.). Воспросы Юанна Богослова Аврааму о загробной жизни. Хожденіе ап. Павла по мукамъ. Слово Меводія Патарскаго о царствіи языкъ послѣднихъ временъ: одинъ изъ самыхъ распространенныхъ памятниковъ южно-славянской старины, извѣстный въ очень различныхъ редакціяхъ; сохранившіеся списки

74

БОЛГАРЫ.

идутъ съ XIV вѣка, но памятникъ былъ уже извѣстенъ древнимъ русскимъ лѣтописцамъ. Далѣе, рядъ житій, или столь удалявшихся отъ общепринимаемой легенды, или столь богатыхъ фантазіей, что уже въ тѣ времена онѣ были запрещаемы, какъ ложныя. Таковы: *Георгиево мученіе* (рук. съ XIV вѣка); *Никитино, Ипатіево, Иринино мученія*; житіе *Өедора Тирона*; сказаніе о пустынникѣ *Макаріи*, жившемъ въ 20 поприщахъ отъ рая и видѣвшемъ, гдѣ небо сходится съ землею.

Затѣмъ въ числѣ ложныхъ книгъ запрещались отдѣльныя статьи, трактовавшія о религіозно-космогоническихъ предметахъ, какъ „Бесѣда трехъ святителей“; „Вопросы, отъ сколькихъ частей созданъ былъ Адамъ“ и т. п.; „худые номоканунцы“ съ мнимыми церковными правилами; ложныя молитвы; „Епископія о недѣлѣ“, письмо, будто бы писанное Христомъ о почитаніи воскреснаго дня и будто бы упавшее съ неба (рук. XIV в.); примѣты о добрыхъ и злыхъ дняхъ; наконецъ книги астрологическія и гадательныя, напр. *Громникъ*, *Молніяникъ*, *Колядникъ*, *Звѣздочтецъ*, *Трепстникъ* и проч.

Названные здѣсь памятники, изданные только въ недавнее время, не истощаютъ всего содержанія Индекса; комрѣ того, самый Индексъ не обнимаетъ всего запаса религіозно-фантастической литературы: этотъ послѣдній характеръ носятъ часто и тѣ легенды, которые не были помѣщены въ Индексѣ, даже зачисляемы были въ разрядѣ „книгъ истинныхъ“ и однако мало отличались отъ того, чтобѣ считалось „отреченнымъ и ложнымъ“. Таковы были напр. „Сказаніе о Вавилонскомъ царствѣ и трехъ отрокахъ“; житіе Нифонта (рук. XII—XIII в.; „истина“ котораго иными впрочемъ заподозривалась), одинъ изъ замѣчастьѣннѣйшихъ образчиковъ монашескаго мистицизма; разныя другія черты легендарной литературы, напр. „чудо св. Николы“, гдѣ является дѣствующимъ лицомъ даже царь Синагрипъ изъ упомянутой выше сказки, и т. п.

Мы замѣчали уже объ обще-историческомъ значеніи этой литературы. Въ старо-славянскихъ переводахъ сохраняется цѣлый рядъ памятниковъ византійскихъ, которые или не уцѣлѣли, или доселѣ не отысканы въ греческихъ подлинникахъ; или же въ нихъ сохраняются особенныя редакціи, которые могутъ служить для исторіи греческихъ текстовъ. Таковы напр. сказанія о *Соломонѣ*, о царѣ *Синагрипѣ*; до недавняго времени только старо-славянскій „Девгеній“ (въ позднемъ русскомъ спискѣ) указывалъ на существованіе византійскаго „Дигениса“; сказаніе о „Вавилонскомъ царствѣ“ доселѣ остается такимъ указаніемъ на неизвѣстный греческій текстъ; апокрифическое „Видѣніе Исаіи“ также еще неизвѣстно въ полномъ греческомъ текстѣ и т. д. При этомъ положеніи вещей, анализъ старо-славянскихъ памятниковъ даетъ иногда связующую нить восточныхъ и западныхъ сказаній,

ЛОЖНЫЯ КНИГИ.

75

и историки средневѣковой литературы нашли бы въ нашихъ текстахъ важныя разъясненія ¹). Далѣе, изученіе славянскихъ памятниковъ древняго и средняго періода важно въ частности для изученія бого-мильства и связанныхъ съ нимъ западныхъ ересей. Наконецъ, эти памятники существенно важны въ собственной книжной исторіи православнаго Славянства.

Мы видѣли выше, что офиціальный клиръ отнесся съ пренебреженіемъ и враждой къ народной жизни, ея патріархально-бытовому обычаю и поэзіи — такъ было одинаково у Болгаръ, Сербовъ и Русскихъ. Но клиръ конечно не могъ истребить „бѣсовскихъ“ пѣсень; поэтическая потребность не могла быть истреблена, и народъ съ одной стороны сохранялъ и создавалъ свою особую область поэтическихъ преданій, съ другой изъ преданія и ученія христіанскаго извлекалъ всего охотнѣе именно тѣ поэтическіе мотивы „ложныхъ книгъ“, которые осуждалъ офиціальный клиръ. Запрещенія Индекса дѣйствовали мало; духовенство въ большинствѣ было мало образовано, да средневѣковой уровень вообще былъ безсиленъ противъ фантастическаго, и оно обильной струей вошло въ народныя понятія. Съ другой стороны духовенство мало могло мѣшать богомильству при бытовыхъ свойствахъ, какія приобрѣтало: клиръ слишкомъ скоро сталъ превращаться въ касту, въ союзника князей и властелей, такъ что богомильство съ своими, хотя странными аскетическо-демократическими идеями получало успѣхъ какъ отзывъ на народные инстинкты.

Богомилы, какъ говорятъ, были особенными приверженцами и распространителями „ложныхъ книгъ“. Нѣкоторыя изъ этихъ книгъ пользовались у нихъ особеннымъ уваженіемъ; другія были ихъ спеціальнымъ произведеніемъ.

Въ Индексѣ между прочимъ упоминается книга: *Воспросы Юанна Богослова къ Господу ²*). Этотъ апостолъ пользовался особымъ почитаниемъ у богомиловъ, которые считали его ангеломъ; поэтому вѣроятно апокрифические „Воспросы“ занимали не послѣднее мѣсто въ богомильскихъ книгахъ. Но повидимому, ни каноническій Апокалипсисъ, ни даже Апокалипсисъ апокрифическій (переведенный съ греческаго) не удовлетворяли мистическимъ идеямъ еретиковъ, и это вѣроятно было поводомъ къ сочиненію книги, которая ближе излагала ихъ ученіе и могла быть принята за его кодексъ.

Такая апокрифическая книга Юанна Богослова пользовалась авторитетомъ у альбигойцевъ, къ которымъ она была принесена изъ Бол-

¹) Укажемъ напр. изслѣдованія г. Веселовскаго о Соломоновскихъ сказаніяхъ, о Мееводіѣ Патарскомъ и императорской сагѣ, о Вавилонскомъ царствѣ, объ Епископіи, о Снахъ царя Мамера, и друг.

²) Изданы, въ разныхъ редакціяхъ, у Тихонравова, Отреч. книги, 2, 174—192.

76

БОЛГАРЫ.

гаріи, отечества богомиловъ. Латинская редакція ея издана была додиниканцемъ Бенуа въ его исторіи альбигойцевъ и потомъ перепечатана у Тило ¹). Въ латинской рукописи замѣчено, что „эта тайная книга конкорезскихъ еретиковъ принесена была изъ Болгаріи Назаріемъ, ихъ енископомъ, и наполнена заблужденіями“ (hos est secretum Haereticorum de Concoresio portatum de Bulgaria a Nazario, suo episcopo, plenum erroribus). Такимъ образомъ латинская книга сохраняетъ богомильскій памятникъ, который въ этомъ видѣ доселѣ не былъ найденъ въ славянскихъ рукописяхъ, и можетъ войти въ наше изloженіе какъ отголосокъ болгарскаго богомильства—въ той его школѣ, гдѣ рѣзкій манихейскій дуализмъ являлся уже въ болѣе смягченной формѣ. Книга конкорезцевъ состоитъ въ вопросахъ Ioанна и отвѣтахъ Христа, который говоритъ ему въ началѣ—о состояніи злыхъ духовъ до ихъ паденія, о созданіи міра и человѣка, и въ концѣ—о второмъ пришествіи. Одна редакція нашихъ апокрифическихъ „Воспросовъ“ соотвѣтствуетъ этой второй половинѣ латинской книги.

Латинская книга представляетъ чрезвычайно любопытный матеріалъ для исторіи альбигойской ереси и болгарскаго богомильства. Латинская книга, занесенная изъ Болгаріи, даетъ возможность прослѣдить богомильское еретичество въ нашихъ памятникахъ и народныхъ преданьяхъ.

Послѣ перваго вопроса Ioаннъ Богословъ спрашиваетъ Христа о томъ, въ какой славѣ былъ Сатана прежде своего паденія? Онъ повелѣвалъ небесными силами,—отвѣчаетъ Христосъ,—и сходилъ съ неба въ преисподнюю и изъ преисподней до престола невидимаго Отца. Онъ возгордился потомъ и рѣшился возстать противъ Него и возмутилъ другихъ ангеловъ. „И онъ видѣлъ славу движущаго небесами, и замыслилъ поставить свое сѣдалище надъ облаками небесъ и хотѣлъ быть равенъ Всевышнему. И когда онъ сошелъ въ воздухъ, онъ сказалъ ангелу воздуха: отвори мнѣ двери воздуха,—и тотъ отворилъ ему двери воздуха. И стремясь далѣе, онъ нашелъ ангела, державшаго воды, и сказалъ ему: отвори мнѣ двери водъ, и отворилъ ему. И прошедши, онъ нашелъ все лицо земли покрытое водами. И прошедши подъ землю, нашелъ двухъ рыбъ, лежащихъ на водахъ, и онѣ были соединены, какъ волы въ плугѣ, и держали всю землю повелѣніемъ невидимаго Отца отъ запада и до востока солнца (et transcendens subtus terram invenit duos pisces jacentes super aquas, et erant sicut boves juncti ad arandum, tenentes totam terram invisibilis patris praecepto ab occasu usque ad solis ortum).

Эти рыбы, держащія всю землю отъ востока до запада, быть мо-

¹) J. Renoist, Histoire des Albigeois, 1, p. 283—296; Thilo, Cod. Apocryphus Novi Test. p. 84—896.

БОГОМИЛЬСКІЯ СКАЗАНІЯ.

77

жетъ, не случайно похожи на знаменитыхъ китовъ, на которыхъ по русскому народному преданью вся земля стоитъ. Комментаторъ этого мѣста указываетъ источникъ преданья о рыбахъ въ четвертой книгѣ Ездры, гдѣ, гл. VI, ст. 47—52, пророкъ разсказываетъ исторію творенія, и при пятомъ днѣ упоминаетъ о двухъ животныхъ, Бегемотѣ и Левіаванѣ (одного изъ нихъ принимаютъ за слона, другого за кита): они были помѣщены въ разныхъ концахъ міра, потому что седьмая часть его, гдѣ собрались воды, не могла помѣстить ихъ обоихъ. Бегемотъ поставленъ былъ тамъ, гдѣ земля осушена была на третій день творенія, и онъ долженъ былъ оставаться тамъ среди горѣ; Левіаванъ помѣщенъ былъ въ седьмой части міра, гдѣ собрались воды, и нѣ когда долженъ былъ поглотить то, чтоб Богъ осудилъ на истребленіе. Замѣтимъ, что и средневѣковой памятникъ англосаксонской литературы, — бесѣда Соломона съ Сатурномъ, — также считаетъ Левіавана китомъ, и на вопросъ Сатурна: „гдѣ свѣтитъ солнце ночью?“ Соломонъ отвѣчаетъ: „я скажу тебѣ — въ трехъ мѣстахъ: сначала во чревѣ кита, котораго зовутъ Левіаваномъ, потомъ въ аду и наконецъ на томъ островѣ, который называется Глитъ (Glith), и гдѣ покоятся души святыхъ до суднаго дня“.

Въ цѣломъ памятникъ видно дуалистическое ученіе богомиловъ (или ихъ предшественниковъ), которые признавали, что міръ созданъ былъ Сатаной (или Сатанаиломъ, какъ онъ назывался до паденія), получившимъ отъ Бога власть на семь дней. Латинская книга разсказываетъ, что создавши видимую природу, Сатана сдѣлалъ изъ земли тѣло человѣка и велѣлъ ангелу третьяго неба войти въ него; потомъ сдѣлалъ тѣло женщины и велѣлъ войти въ него ангелу второго неба. Онъ научилъ ихъ потомъ плотскому грѣху (et praecepit opus carnale facere in corporibus luteis, etc.). Въ славянскихъ преданіяхъ, какъ даłѣе увидимъ, сохранились слѣды подобной исторіи міротворенія: бѣсъ также является при самомъ началѣ творенія и стремится принять въ немъ участіе; — у богомиловъ преданіе о томъ, что діаволъ научилъ Адама и Еву плотскому грѣху, было вѣроятно въ прямой связи съ отрицаніемъ брака, которое составляло одинъ изъ существенныхъ пунктовъ ихъ ученія. Козьма пресвитеръ говоритъ, что по мнѣнію богомиловъ „того (т.-е. діавола) повелѣніе — жены поимати... женщаяся человѣки и живущія въ мірѣ Мамонины слуги зовутъ“; дѣтей богомилы ненавидѣли и звали ихъ „мамоничища“ и „діаволичища“. Впослѣдствіи кремонскій монахъ Монета приводитъ такое же мнѣніе катаровъ: Sathan alium angelum inclusit in corpore muliebri facto de latere Adae dormientis, cum qua peccavit Adam; fuit autem peccatum Adae, ut asserunt, fornicatio carnalis ¹). Этотъ послѣдній предразсу-

1) Hahn, Geschichte der Ketzer im Mittelalter. Stuttg. 1845, I, стр. 68.

78

БОЛГАРЫ.

докъ до сихъ поръ живетъ въ сербскомъ народѣ, по понятіямъ ко-
тораго въ бракѣ есть грѣхъ, и въ эпическомъ языкомъ сынъ обыкно-
венно называетъ отца своимъ родителемъ „по гријеху“, т.-е. черезъ
грѣхъ.

Далѣе, ветхозавѣтная исторія представляется въ латинской книгѣ
по богомильски—дѣломъ бѣса, который прельстилъ всѣхъ патріарховъ,
выдавая имъ себя за Бога, до самаго пришествія Спасителя, который
началъ новую исторію человѣка, исторію его избавленія. Въ латин-
скомъ памятнику видятъ и намекъ на то, преданье вальдензовъ и ка-
таровъ, что „люди предстанутъ на судь въ образѣ совершеннаго мужа
и въ возрастѣ тридцати лѣтъ и женщины измѣнятъ свой полъ“ ¹).
Это мнѣніе находится буквально въ другомъ апокрифѣ старой нашей
письменности, именно въ Воспросахъ Юанна Богослова къ Аврааму,
гдѣ въ дополненіе къ этому утверждается еще, что умершій ребенокъ
будетъ на томъ свѣтѣ расти также до тридцати лѣтъ, чтобы явиться
на послѣдній судъ зрѣлымъ мужемъ.

Послѣ того, какъ Сатана нашелъ двухъ рыбъ, державшихъ землю,
„онъ спустился и нашелъ висящія облака, держащія море, и когда
онъ спустился внизъ, нашелъ свой оссопъ, чтó есть родъ огня, и по-
томъ уже не могъ сойти далѣе по причинѣ пламени пылающаго
огня“ ²). Трудно сказать, чтó можетъ означать непонятное слово os-
sor, — есть ли это, быть можетъ, остатокъ изъ старо-славянскаго тек-
ска, или ошибка писца. Въ такомъ порядкѣ элементы земли помѣ-
щаются въ легендарной космогонической бесѣдѣ по болгарской руко-
писи Григоровича, XVI вѣка: „Вопросъ: скажи мнѣ, чтó держитъ
землю? Отвѣтъ: вода высока. — Да чтó держитъ воду? — Великій ка-
мень. — Да чтó держитъ камень? — Четыре золотые кита. — Да чтó дер-
житъ золотыхъ китовъ? — Рѣка огненная. — Да чтó держитъ тотъ
огонь? — Другой огонь, еже есть пожечь (?), того огня двѣ части..“ ³).

Въ старомъ сербскомъ варіантѣ о второмъ огнѣ говорится, что онъ
„торчайши того 12 кратъ“ (изъ чего Ягичъ заключаетъ, что „пожечь“
есть сравнит. степень „пожеще“). Самая космогоническая бесѣда (из-
вѣстная у насъ подъ именемъ „Бесѣды трехъ святителей“), которая
сближается здѣсь съ апокрифическимъ Апокалипсисомъ латинской книги,
была чрезвычайно распространена въ средневѣковой легендарной поэ-
сіи ⁴).

¹) Эбрардъ, въ книгѣ contra Waldenses: affirmant, quod in specie viri perfecti et in aetate XXX annorum ad judicium veniamus et mulieres suum permutent sexum.

2) Et cum descendisset, invenit nubes pendentes, tenentes pelagum maris. Et cum descendisset deorsum, invenit suum ossop, quod est genus ignis, et postea non potuit descendere deorsum propter flammam ignis ardentis.

3) Буслаева, Очерки, I, 498.

4) Эта бесѣда еще вполне не разслѣдована. Къ приведенному мѣсту указаны

БОГОМИЛЬСКІЯ СКАВАНІЯ.

79

Съ другой стороны, слѣды богомильскихъ ученій о твореніи со-
хранились въ одномъ русскомъ народномъ сказаньѣ космогоническаго
содержанія и апокрифическаго свойства, которое до сихъ поръ ходить
въ рукописяхъ. Въ новѣшихъ спискахъ эта статья называется Сві-
токъ божественныхъ книгъ,—заглавіе очевидно позднее и случайное, но
въ главныхъ чертахъ разсказъ о твореніи, сообщаемый здѣсь, извѣ-
стенъ и по старымъ рукописямъ XV—XVI вѣка.

Разсказъ начинается еще до сотворенія міра, когда „бысть Го-
сподь Саваоѣвъ въ трехъ каморѣхъ, на воздухѣ, въ лѣпотѣ, безначаль-
ный царь, невѣдомыя тайны“... „Тогда бысть свѣтъ отъ лица Госпо-
да Саваоѣа семидесяти седмерицею свѣтлѣе свѣта сего; ризы его были
бѣлѣе снѣгу, свѣтозарнѣе солнца“. Слѣдуетъ опредѣленіе троицы.
Міръ еще не существовалъ: „не было тогда ни неба, ни земли, ни
моря, ни ангелъ, ни архангелъ, ни херувимъ, ни серафимъ, ни рѣкъ,
ни озеръ, ни кладезъ, ни источникъ, ни человѣкъ, ни горницъ, ни
холмовъ, ни облакъ, ни звѣздѣ, ни свѣту, ни звѣрей, ни птицъ, ни
вѣтру, ни заря: егда была тьма, и не бысть тогда ни дней, ни но-
щей“.... За этимъ предисловіемъ идетъ исторія творенія. „Рече Го-
сподь: буди небо по хрустало на воздухѣ сотворено, и буди заря, и
облако, и звѣзды, и облаки, и вѣтры дунувъ изъ нѣдрѣ своихъ, и рай
насади на востоцѣ, и востокъ, и западѣ, и сѣверъ, и югъ, — а Богъ
сидить на востоцѣ, въ вельмѣпотѣ превыспренней славы своея, и седмь

были параллели изъ памятниковъ латинскихъ, провансальскихъ, испанскихъ. Въ ла-
тинской бесѣдѣ (см. Kemble, The Dialogue of Salomon and Saturnus, Lond. 1848,
стр. 212 и слѣд.) соответственное мѣсто читается:

Quid sustinet celum? Terra.

Quid sustinet terram? Aqua.

Quid sustinet aquam? Petra.

Quid sustinet petram? Quatuor animalia.

Quae sunt illa quatuor animalia? Lucas, Marcus, Matheus, Johannes.

Quid sustinet illa quatuor animalia? Ignis.

Quid sustinet ignem? Abissus.

Quid sustinet abissum? Arbor, quae ab initio posita est, ipse est Dominus
Jesus Christus.

(Jagić, Archiv, I, 95. 127—128 335—336).

Въ болгарскомъ сборникѣ начала XVIII в., писанномъ на народномъ языкѣ, это
мѣсто Бесѣды трехъ святителей читается такъ:

(Въпросъ). На што стои земля-та?

(Отвѣть). На вода твърде голема.

— А вода-та на што стои?

— На камень плоштать.

— А камика на што стои?

— Рече, на 4 китове златни.

— На што стоять китове-то златни?

— Рече, на река огнена.

— На што стои огнена-та река?

— Рече, на другие огнь погорешь. 12 чета.

— На што дръжи дно-то огово? (огново?)

— Рече, на же(де)зень даи, де то е наинапрѣть посадень, а корену му стоять
на сила божія.

(Новаковичъ, Starine, 1874, VI. 48.)

80

БОЛГАРЫ.

небесъ словомъ своимъ сотворилъ Господь; а мразъ отъ лица Господня, а громъ — гласъ Господень, въ колесницѣ огненной утвержденъ; а молнія — слово Господне, изъ устъ Божіихъ исходитъ; а солнце — внутренняя ризы Господни".

Потомъ Богъ создалъ тьмы столповъ на воздухѣ, и столпы неподвижны, связаны отъ начала вѣка, „а на томъ столпѣ камень неподвиженъ"; потомъ создана земля, и адъ съ вереями желѣзными и мѣдными вратами, „подъ адомъ тартаръ—дна нѣсть"... „И рече Господь: буди тьмы столповъ мѣдныхъ и каменныхъ, и на камени земля, и ста подъ исподъ песокъ, а на днѣ сотвори Господь словомъ камень и кременіе... и на той земли море Тиверіадское, а береговъ у него не было."

„И сниде Господь на море по воздуху... и видѣ на морѣ ююля плавающа, а той есть рекомый Сатана, заплелся въ тинѣ морской. И рече Господь Сатанаилу, аки не вѣдал его: ты кто еси за человѣкъ?—И рече ему Сатана: азъ есмь богъ.—А меня како нарещи?— Отвѣщавъ же Сатана: Ты Богъ богомъ и Господь господемъ. [Аще бы Сатана не рекъ Господу такъ, тутъ же бы Господь его сокрушилъ на морѣ Тиверіадскомъ].

„И рече Господь Сатанаилу: понырни въ море и вынеси мнѣ песку и кремень. Сатанаилъ же послушался Господа и нырну въ море и вынесе песку и кремень, и разсѣя по морю Тиверіадскому, глаголя: „буди земля толста и пространна". И взявъ Господь кремень и преломи на двое; въ правой рукѣ Господь (остави) у себя, а изъ лѣвой руки отдастъ Сатанаилу. И взя Господь песокъ, и нача бить изъ того кремня, и рече Господь: „вылетайте ангелы и архангелы и вся силы небесныя по образу и по подобію", — и нача изъ того кремня вылетати искры съ огнемъ, и сотвори Господь ангелы и архангелы и всю девять чиновъ.

„И видѣ Сатананлъ, чтō Господь сотвори, и нача той кремень бити, чтō Господь дастъ изъ лѣвой руки, и начали у Сатанаила вылетать его ангелы и сотвори Сатанаилъ силу на небесахъ. Потомъ сотвори Господь Сатанаила начальникомъ надо всѣми чинами его ангельскими; сатанинову силу — его сотвореніе — причте въ десятый чинъ." (По списку г. Буслаева это разсказывается нѣсколько иначе: Сатана досталъ со дна моря камень, этотъ камень преломляется на двое, и изъ одной половины его отъ ударовъ божественнаго жезла „вылетали духи чистые"; изъ другой же половины Сатана „набилъ бѣсовскую безчисленную силу боговъ плотныхъ", т.-е. плотскихъ, нечистыхъ. На морѣ Тиверіадскомъ произведены тридцать три кита; на тѣхъ китахъ утверждена земля, и стала она на нихъ „толста, широка и пространна").

БОГОМИЛЬСКІЯ СКАЗАНІЯ.

81

Сатанаилъ увидѣлъ, что онъ почтенъ, и возгордился и захотѣлъ быть подобнымъ Вышнему. Тогда Богъ повелѣлъ архангелу низвергнуть лукавую силу, но огонь отъ Сатаны попалилъ архангела, и онъ воротился не исполнивъ повелѣнія. Богъ постригъ за то архангела въ чернецы и назвалъ его Михаиломъ (въ другомъ спискѣ прибавлено, что Богъ положилъ на него схиму „со крестами простыми, знаменіями Христа сына Божія“). И послалъ Богъ во второй разъ Михаила: онъ ударилъ скипетромъ силу Сатанину и она пала на землю какъ дождь. Михаилъ поставленъ былъ начальникомъ надъ всѣми чинами ангельскими, и архангелы сказали: аминь. Это слово застало иного изъ лукавыхъ въ горахъ, иного въ рѣкахъ, иного летающимъ по воздуху, кто увязъ ногою, кто рукою въ облакѣ,—тамъ они пребываютъ и до сего дня.

Затѣмъ идетъ извѣстный разсказъ о твореніи человѣка отъ восьми частей и т. д.

Приведенный отрывокъ „Свитка“ представляетъ различныя соотношенія съ славянской народной поэзіей. Разсказъ о ныряніи дьявола въ море и твореніи земли изъ песку повторяется въ русскихъ легендахъ (у Якушкина, Аванасьева); въ карпатской колядкѣ (у Костомарова) два голубя достаютъ песку со дна моря и творятъ землю; въ карпато-русской же сказкѣ чортъ подобнымъ образомъ достаетъ песку со дна морского и участвуетъ въ твореніи; въ сербской сказкѣ онъ выводится параллельно съ ангеломъ. Тѣ же самые мотивы повторяются и въ малорусскихъ разсказахъ ¹). Сопоставленіе Сатанаила въ такомъ отношеніи къ Богу не имѣетъ въ себѣ ничего православнаго. По самому разсказу видно, что дьяволу приписывается какая-то независимость; онъ только слабѣе Бога. У самихъ богомиловъ твореніе злого духа оказывалось неудачнымъ, онъ не можетъ сотворить человѣка безъ Божіей помощи; но онъ создаетъ животное—змѣю, какъ въ сербской сказкѣ онъ создаетъ сороку.

Но есть и исторически отмѣченные литературные факты богомильской легенды.

Эти факты — ложны и еретическія басни Іереміи, попа болгарскаго. Іеремія, какъ полагаютъ, жилъ во времена царя болгарскаго Петра, 927—967. Въ Индексѣ нѣ сколько разъ названо имя этого Іереміи: онъ солаль много отреченныхъ книгъ и басней. Изъ показаній Индекса можетъ быть извлеченъ слѣ дующій рядъ ложныхъ книгъ и басней попа Іереміи: о крестномъ древѣ; о св. Троицѣ; о Христѣ, какъ его въ попы ставили; какъ Христосъ плугомъ оралъ; сказанье о томъ, какъ Провъ Христа другомъ звалъ; вопросы Іереміи къ Бого-

¹) Основа, 1861, іюнь, стр. 59—60; Драгоманова, Малор. нар. преданія. Кіевъ, 1876, стр. 89, и друг.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

6

82

БОЛГАРЫ.

родицѣ (?); вопросы и отвѣты о томъ, изъ сколькихъ частей созданъ
Адамъ; лживыя молитвы о трясавицѣ или лихорадцѣ, и о нежитахъ.

Самая личность этого плодовитаго распространителя богомильскихъ
басней очень мало извѣстна. Индексъ представляетъ попа Іеремію
какъ-бы единственнымъ законодателемъ еретическаго баснословія; по-
этому и думаютъ обыкновенно, что въ Индексѣ подъ именемъ попа Іе-
реміи разумѣется самъ „Богомилъ“, знаменитый глава болгарской
ереси ¹), и что имя Богомилъ было только прозвищемъ, отъ котораго
назвалась цѣлая ересь.

До сихъ поръ встрѣтилось, кажется, только одно извѣстіе, которое
дѣлаетъ два лица изъ Богомила и Іереміи ²), но и это указаніе есть
безъ сомнѣнія позднѣйшее соображеніе. Обыкновенно же, эти лица
отождествляются, и то, чтò въ однихъ свидѣтельствахъ прилагается
къ Іереміи, въ другихъ примѣняется къ Богомилу. Византійскія обли-
ченія, Козьма пресвитеръ, позднѣе Синодикъ царя Борила (1210 г.)
говорятъ о попѣ Богомилѣ; но Козьма въ особенности не могъ бы
пропустить такого важнаго пропагандиста ереси, какъ Іеремія, если бы
именно не разумѣлъ его подъ тѣмъ прозваніемъ. Кромѣ Индекса,
попъ Іеремія названъ своимъ собственнымъ именемъ у Аθанасія, іеру-
салимскаго мниха, какъ еретикъ богомильскій. Индексъ 1608 г. со-
единяетъ оба лица такимъ образомъ: „Іеремія, попъ болгарскій, паче
же Богу не милѣ“ — прилагая къ Іереміи слова Козьмы пресвитера,
сказанныя о Богомилѣ.

Въ нашихъ памятникахъ сохранились дѣйствительно преданія о
крестномъ древѣ, „лживыя молитвы“ о трясавицахъ и апокрифическое
сказанье о ихъ происхожденіи, легенды о Христѣ, вопросы о томъ,
„отъ колика частей сотворенъ бысть Адамъ“ и пр., словомъ тѣ именно
баски, которые приписываются Іереміи древнимъ Индексомъ въ Но-
моканонѣ XIV вѣка, и другими редакціями его до „Кирилловой Книги“
XVII столѣтія. Въ послѣднее время „басни“ Іереміи стали открывать
и въ старыхъ рукописяхъ сербскихъ и болгарскихъ.

Наконецъ отыскалось произведеніе Іереміи о крестномъ древѣ и
проч., съ его именемъ. Въ 1873 г. Ягичъ напечаталъ по средне-болгар-
скому списку статью съ неопредѣленнымъ заглавіемъ („Слово Похва-
леніе Моисеово о извытыи дрѣва пеугы и кеньдрѣ и купарисѣ“), по

1) «Въ лѣта православнаго царя Петра, — говоритъ пресвитеръ Козьма,— бысть попъ именемъ Богомилъ, а по истинѣ Богу не милъ, иже нача первые учити ереси въ земли болгарствѣ». Но думать, что первымъ Козьма назвалъ его какъ самаго рѣшительнаго проповѣдника ереси, которая на дѣлѣ началась еще ранѣе.

2) Это Синодальный список Индекса, конца XVI вѣка, гдѣ говорится: «Творить-ци быша еретическимъ книгамъ въ Болгарьскои земли попъ Еремѣи да попъ Богомилъ, и Сидоръ Фрязинъ, (Яковъ Ценцалъ?) Фрязинъ же, и иныхъ множествомъ имены писаны въ великомъ Манаканунѣ» и проч. (Горскаго и Невоструева, Опис. II, 641).

ПОПЪ ІЕРЕМІЯ.

83

составу которой предположилъ, что это есть именно произведеніе,
„солганное“ попомъ Іереміей ¹). Въ 1875, Андрей Поповъ напеча-
талъ другой списокъ этого же произведенія, по новгородскому перга-
менному сборнику XIV вѣка, съ другимъ заглавіемъ и — съ име-
немъ автора: „Слово Иеремѣя прозвуера о древѣ честьньмь и възве-
щени святыя Троица и въ память Моисіеви“. Это замѣчательное
открытіе въ первый разъ положительно указывало авторство попа
Іереміи, и подтверждало вполнѣ догадку Ягича ²). „Слово“ Іереміи
представляетъ, собственно говоря, соединеніе нѣсколькихъ апокри-
фическихъ сюжетовъ. Разсказъ начинается со временъ Моисея, когда
три дерева, кипарисъ, певга и кедръ, указанныя Моисею ангеломъ,
совершили первое чудо, сдѣлавши сладкими воды горькаго источ-
ника, встрѣченнаго Евреями въ пустынѣ. Далѣе, послѣ нѣсколькихъ
эпизодовъ, упоминаетсл о томъ, какую роль имѣли эти деревья при
строеніи Соломонова храма; какъ предсказывалось, что эти деревья
послужатъ для креста Спасителя. Наконецъ, дѣйствіе переносится во
времена Христа, и слѣдуетъ рядъ легендъ: о томъ, какъ открылась
глава Адамова и какъ погребена была на Голгоеѣ; о томъ, какъ Хри-
стосъ оралъ плугомъ; какъ Провъ, сынъ царя Селевкія, сталъ дру-
гомъ Христа; какъ Авгарь, князь Едесскій, посылалъ къ Христу по-
сланіе и получилъ изображеніе Христа на убрусѣ; о томъ, какъ Хри-
ста поставили попомъ; о сотникѣ Логинѣ; наконецъ, какъ соверши-
лось распятіе Христа.

Всѣ перечисленные здѣсь сюжеты известны въ старо-славянской „отреченной“ литературѣ и кромѣ „Слова“ Іереміи; но „Слово“ отчасти представляетъ совсѣмъ особую ихъ редакцію. Такъ, известныя доселѣ сказанія о крестномъ древѣ только въ немногихъ подробностяхъ сходятся съ „Словомъ“ Іереміи, но вообще даютъ совсѣмъ другія исторіи; сказа- нія объ Авгарѣ и Провѣ, о поставленіи попомъ, сходны съ „Словомъ“ по сюжету, но не по изложенію ³). Но хотя такимъ образомъ „Слово“ стоитъ независимо отъ обычновенно распространенныхъ (болѣе позд- нихъ?) редакцій апокрифической легенді, оно, кажется, все-таки мало представляетъ чегонибудь спеціально болгарскаго и богомильскаго: эти сказанія взяты Іереміей изъ готоваго источника. Легендъ о крест- номъ древѣ были вообще очень обильны, и эпизоды, изложенные въ „Словѣ“, возводятся вѣроятно (какъ и все остальное) къ греческому

1) См. Starine, кн. V. Zagreb, 1873, стр. 83—95.

2) А. Поповъ, Первое Приб. къ Опис. рук. А. И. Хлудова. Москва, 1875, стр. 31—44.

3) Только относительно легендъ о Провѣ (изданной у Костомарова, Памятники, вып. І: легенда о братствѣ), можно думать, что она произошла и въ «Слова» Іереміи, какъ постепенно измѣнявшійся пересказь.

6*

84

БОЛГАРЫ.

источнику. И рѣдкая легенда о томъ, „какъ Христа въ попы ставили“, извѣстна у греческихъ писателей ¹).

Такимъ образомъ попъ Іеремія не былъ вовсе изобрѣтателемъ всѣхъ этихъ произведеній: онъ вѣроятно только первый перевелъ или собралъ ихъ въ одно цѣлое, или первый далъ особенный ходъ этимъ легендамъ между своими учениками. Повѣрья о трясавицахъ и „лжи-выя молитвы“ принадлежать къ тому разряду народныхъ суевѣрій, который мы называемъ заговорами; эти вещи такъ знакомы всѣмъ вѣ-камъ и народамъ, что для нихъ едва-ли можно найти авторовъ: Іе-ремія вѣроятно и здѣсь только воспользовался готовымъ народнымъ повѣрьемъ, записалъ его и пустилъ въ обращеніе. Любопытно, что Аванасій мнихъ, упоминая о сказаніяхъ Іереміина „Слова“, какъ будто дѣлитъ ихъ на разныя статьи и только одну упоминаетъ съ именемъ попа Іереміи, а другія считаетъ заимствованіемъ у „Лати-ны“ ²). Возможно, что источникомъ для „басней“ между прочимъ вы-вали и латинскія книги, и что легенды, упомянутыя Аванасіемъ, хо-дили по рукамъ отдѣльно и безъ имени Іереміи. Что касается Латины, то ея было достаточно въ южныхъ славянскихъ земляхъ въ то время, когда напы еще не окончательно разграничили надъ ними свою власть съ византійскими патріархами и когда страны переходили то въ гре-ческія, то въ латинскія руки.

Индексъ сообщаетъ еще одну подробность объ Іереміи, которая дополняетъ его характеръ опять чисто народнымъ образомъ. Въ видѣ осужденія его Индексъ говоритъ, что попъ Іеремія „былъ въ навѣхъ на Верзіуловѣ колу“. Наши археологи дѣлали предположеніе, что эти слова могутъ означать, что попъ Іеремія, считался (по крайней мѣрѣ противниками) колдуномъ, волкодлакомъ, оборотнемъ. Въ качествѣ кол-дупа и знахаря, попъ Іеремія кромѣ распространенія ереси и лож-ныхъ книгъ, былъ и авторомъ лживыхъ молитвъ, заговаривалъ тря-савицы, „нежить“ и всякіе недуги; какъ еретикъ, онъ долженъ былъ и умереть безъ христіанскаго покаянія. Оттого, когда онъ былъ „въ навѣхъ“, т.-е. мертвецомъ въ могилѣ, противъ него употреблено было специфическое средство, осиновый колъ, — единственный способъ удер-жать такого мертвеца въ могилѣ.

Но гораздо вѣроятнѣе другое объясненіе, предложенное недавно Ягичемъ. Онъ думаетъ, что слова: „на Верзіуловѣ (= Верзиловѣ) колу“, означаютъ то самое „Врзино коло“, которое извѣстно въ сербскихъ

¹) Suidas, s. v. 'Ієєоє; Migne, Dictionnaire des Apocryphes II, 383; sr. Тихо-нравова, Отреч. Книги, II, 164—173.

²) «А иже то почель еси слово *Еремья прозвитера*, еже о древѣ честнѣмъ и о извѣщеніе святны Троица,... то басни лживыя чель еси»; но перед тѣмъ онъ го-ворить: «И се слышахомъ: твориши Христа поставлена попомъ, плугомъ и двѣма во-лома оравше,— послушьствуени Латинъ, ихъ же и самъ хулишь».

ПОПЪ ІЕРЕМІЯ.

85

народныхъ повѣряхъ и означаетъ какое-то мѣсто, гдѣ получаютъ
окончательное знаніе своего дѣла волшебники, колдуны, „грабанціа-
ши“ ¹). Это коло могло означать и волшебное колесо, и волшебный
кругъ, игравшіе роль въ обученіи волшебству. Что касается „Верзіу-
лова, Верзилова, Врзина“ кола, то подъ этимъ именемъ, по мнѣнію
Ягича, скрывается имя Виргилія, знаменитаго поэта, который въ эпоху
средневѣкового мрака былъ гораздо болѣе знаменитъ какъ сказочный
волшебникъ и чародѣй. У южнаго Славянства знакомство съ этимъ
именемъ могло явиться прежде всего у необразованнаго духовен-
ства (у католическихъ Сербовъ), которое легко могло испортить такимъ
образомъ итальянское Vergilio ²). Средневѣковое преданіе о волшеб-
ствѣ Виргилія перешло нѣсколько разныхъ ступеней, и въ южномъ
Славянствѣ нельзя было ждать того уровня, какой былъ въ литера-
турахъ западныхъ. „Къ южному Славянству свѣдѣніе о волшебникѣ
Виргиліѣ могло дойти только черезъ посредство итальянско-далмато-
босанскихъ монаховъ (доминиканцевъ и францисканцевъ), слѣдовав-
тельно въ самой худшей каррикатурѣ. Если они что-нибудь знали и
разсказывали другимъ о „Виргиліѣ“, то конечно только въ смыслѣ
„maleficus daemonum cultor“, какъ называется поэтъ въ одной средне-
вѣковой біографіи; по ихъ изображенію „Виргилій“ могъ быть не что
иное какъ злой волшебникъ и негромантъ, имѣющій сношенія съ
дьяволомъ, у него пребывающій ³) и тамъ колдующій съ волшебнымъ
колесомъ и волшебной книгой.... Въ этомъ грубомъ видѣ славный
мантуанецъ переданъ былъ южно-славянскому народу; въ литератур-
номъ преданіи не было другого лучшаго образа, который могъ бы
опровергнуть каррикатуру или сдѣлать ее невозможной, и бѣдный не-
вѣжственный народъ оказался благодаренъ и за это немногое, вѣрно

¹) «Грабанціаш» — испорченное некромантъ, негромантъ, нигромантъ. Они извѣстны у Хорватовъ и въ далматинскомъ Приморѣ. «Коло» по-сербски означаетъ ли колесо, или кругъ, или хороводъ (круговую пляску). Въ повѣряхъ о грабанціа-шахъ, — которые, пройдя 12 школъ, получали волшебня знанія только въ 13-й, — упоминается и о какомъ-то колесѣ, на которомъ имъ выпадалъ жеребій волшебнаго знанія, и о кругѣ, гдѣ они собирались. Вукъ Караджичъ въ своемъ Словарѣ такъ объяснялъ «Врзино коло»:

«Србљи приповједају, да неки ђаци (обыкновенно духовные школьники, семи-наристы, будущије попы), кад изуче дванаест школа, отиду (њи 12 мора бити) на врзино коло (да доврше са свим и да се закуну? А ђе је то врзино коло? и шта је? Бог би га знао), и онђе некакву особиту къвигу чатећи нестане једнога између њи дванаест (однесу га ђаволи или виле), но они не могу познати кога је нестало. (Тај је био и на врзину колу—говори се за човека који је много учио).

«Такови ђаци послје зовусе Грабанцијами, и иду са ђаволима и са вилама,
и воде облаке у пријеме грмљаве, олује и туче»....

Это «Врзино коло» было замѣчено и нашими археологами, но параллель оста-
лась неразвитой догадкой за недостаткомъ подробностей, которыя разработаны те-
перь г. Ягличемъ.

2) Veržil (потомъ Verzil, Vrzil) какъ есть формы Bažilio, Šokrat, šaserdot; или какъ испорченныя имена Тролянской притчи и т. п.

³) Слова «въ навѣхъ» (въ мертвецахъ) Ягиччі переводить: въ преисподней, иъ аду.

86

БОЛГАРЫ.

сохранивши до настоящаго дня „Верзилово, Врзино коло“ въ зна-
ченіи волшебнаго мѣста, или если угодно, волшебной школы“ ¹).

Оставалось бы выяснить, какимъ образомъ преданье отъ сербо-
хорватскихъ фратровъ могло проникнуть до Болгаріи. Историческія
встрѣчи и захваты сербскихъ земель Болгарами и болгарскихъ Сер-
бами извѣстны; рядомъ съ этимъ шли связи книжно-поэтическія, и
не только въ предѣлахъ старо-славянской церковной письменности.
Въ приведенныхъ выше словахъ мниха Аванасія есть какой-то намекъ
на заимствованіе „басней“ отъ Латины; въ Синодальномъ Индексѣ
рядомъ съ именемъ Іереміи составителями ложныхъ книгъ названы
два фрнзина; самый переходъ богомильства на западъ, первоначально
въ сербскія земли, свидѣтельствуетъ объ оживленныхъ сношеніяхъ.—
Дальнѣйшая разработка южно-славянской письменности вѣроятно разъ-
яснитъ эти пока темныя черты древнихъ междуплеменныхъ связей и
исторіи народной поэзіи и вѣрованій.

Народно-суевѣрныя произведенияіе составляли другой отдѣлъ писаній
попа Іереміі. Ихъ литературная судьба была такова, что знакомясь
съ ними въ первый разъ въ исторіі болгарскаго Х вѣка, мы находимъ
послѣдній ихъ слѣдъ въ современныхъ повѣряхъ южно-славянскихъ
и русскихъ. Онъ замѣчательны по чрезвычайной живучести въ патрі-
архальной и темной массѣ, въ которой они нашли приемъ. Древнѣй-
шій Индексъ говоритъ о нихъ слѣдующимъ образомъ:... „естественный
недугъ, который называютъ трясавицами, какъ разсказываетъ Іеремія
попъ болгарскій. Этотъ окальный говоритъ, что будто бы святой отецъ
Сисиній сидѣлъ на горѣ Синайской, называетъ ангела Сихайла, на
соблазнъ многимъ людямъ, и баснословилъ онъ, злой человѣкъ, о семи
трясавицахъ, дочеряхъ Иродовыхъ, которыхъ ни евангелисты и ни
одинъ изъ святыхъ не называли семь, — а была только одна, выпро-
сившая, чтобы усѣкли голову Предтечи; о ней же извѣстно, что она
была дочь Филиппова, а не Иродова. Великій же Сисиній, патріархъ
Константинопольскій, въ своихъ словахъ говоритъ такъ: не считайте
меня за того Сисинія лживаго, о которомъ написалъ Іеремія попъ,
на соблазнъ неразумнымъ“....

Ложное писаніе, указанное Индексомъ, доселѣ ходить у насъ и въ
южномъ Славянствѣ въ видѣ преданья и вмѣстѣ заговора отъ двѣ-
надцати лихорадокъ (двѣнадцать—такое же условное число, какъ семь,
три и т. п.). Это преданье очень извѣстно въ старіяхъ и новыхъ руко-
писяхъ, въ сборникахъ и лечебникахъ, и въ устномъ народномъ пре-
даньѣ ²). Въ одномъ изъ такихъ старинныхъ лечебниковъ, ложное пи-
саніе Іереміи передается со всѣми подробностями.

1) Archiv für slav. Phil. II, 470—478.

2) Почти въ полной своей формѣ оно передано было съ народной рѣчи г. Гу-

ПОПЪ ЙЕРЕМІЯ.

87

„При морѣ Черномъ стоитъ столпъ каменнъ (Синайская гора); въ столпѣ сидитъ святой великій апостолъ Сисиній ¹), и видитъ — возмутилось море до облаковъ, и выходитъ изъ него двѣнадцать женѣ простоволосыхъ, окаянное дьявольское видѣніе (по народнымъ редакціямъ: изъ огненнаго столпа). И говорятъ тѣ жены: „мы—тярасавицы, дщери Ирода царя“. И спросилъ ихъ святой Сисиній: „окаянные дьяволы! зачѣмъ вы пришли сюда?“ Онѣ же отвѣчали: „мы пришли мучить родъ человѣческій: кто насъ перепьетъ, къ тому мы и привемся и помаемся, помучимъ его, — и кто заутреню просышаетъ, Богу не молится, праздники не чтетъ, и вставая пьетъ и ѣстъ рано: то нашъ угодникъ“ ²). И помолился Богу св. Сисиній: „Господи, Господи, избавь родъ человѣческій отъ окаянныхъ сихъ дьяволовъ.“ И послалъ къ нему Христосъ двухъ ангеловъ, Сихайла и Аноса, и четырехъ евангелистовъ. И начали трясавицъ бить четырьмя дубцами желѣзными, давая имъ по три тысячи ранъ на день. И взмолились имъ трясавицы: „святой великій апостолъ Сисиній, и Сихайло, и Анось, и четыре евангелиста, Лука, Марко, Матѣй, Юаннъ! не мучьте насъ! гдѣ ваши имена святыя заслышимъ, и въ которомъ роду имена ваши прославятся, того мы роду бѣгаемъ за три дня, за три поприща“...

Это историческая часть преданья. Оно продолжается потомъ описаниемъ свойствъ каждой изъ трясавицъ. Апостолъ Сисиній спросилъ ихъ имена, и онъ называя себя описываютъ и свои качества, ясныя впрочемъ изъ ихъ прозвищъ: одна называется Трясед, другая Огнея, третья Ледей, и т. п. Невеля указывается, какъ плясавица, выпросившая голову Предтечи. Затѣмъ идетъ заклинаніе: всѣ лихорадки пересчитываются, угрожаются именами апостола Сисинія и т. д. „Побѣгите отъ раба божія, имрекъ, за три дни, за три поприща: а если не побѣжите отъ раба божія, имрекъ, и я призову на васъ великаго апостола Сисинія, и святыхъ Сихайла и Аноса, и четырехъ евангелистовъ Луку, Марка, Матѣй, Юанна ³); и учнутъ васъ мучить, даючи вамъ по четыре тысячи ранъ въ день.“

Дальше Индексъ приписываетъ Іереміи „по молитвенникамъ ложивْся молитвы о (трясавицахъ) нежитахъ и о недугахъ“. „Нежить“ въ древнемъ языкѣ означалъ демоническое существо, олицетворявшее

ляснымъ, записавшимъ его въ Сибири (Очерки Южн. Сибпри, въ Библ. для Чтен. 1848, № 8, стр. 51).

¹) Разумѣется одинъ изъ 40 Севастійскихъ мучениковъ, 9-го марта. Константиноольский патріархъ, по имени также Сисиній (въ концѣ Х вѣка) и просилъ, не смѣшивать его съ этимъ Сиссиемъ.

²) Въ другой редакціи сказанія онъ говорить: «мы посланы отъ Ирода царя въ міръ, въ родъ христианскій, кости ихъ крушать, власы ихъ студить, жили ихъ тянутъ, самихъ ихъ огнемъ жеча». Этотъ послѣдній варіанть можетъ быть старѣе.

³) Двѣнадцать лихорадокъ въ преданьѣ могли явиться поздче семи; число семь, удержавшееся на сторонѣ святыхъ, могло быть первоначальнымъ.

88

БОЛГАРЫ.

болѣзнь и всякую напасть. Слово осталось и въ живомъ русскомъ
языкѣ ¹). Сказанья о нежитѣ найдены были въ одной полууставной,
пергаменной, слѣдовательно вѣроятно очень старой, сербской рукописи,
и какъ преданья о трясавицахъ, соединяютъ и миочическую исторію,
и заговоръ

„Сходилъ нежитъ отъ сухаго моря, и сходилъ отъ небесъ Іисусъ,
и сказалъ ему Іисусъ: „куда идешь, нежить“? Сказалъ ему нежить:
„сюда иду, господине, въ человѣческую голову, мозгъ сушить, челю-
сти переломить, зубы ронять, шею кривить, и уши оглушить, очи ослѣ-
пить, и нось сдѣлать гугнивымъ, крови ихъ пролить, вѣка изсушить,
уста кривить, и члены разслабить, жилы умертвить, тѣло измозжить,
красоту измѣнить и бѣсомъ мучить“. И сказалъ ему Іисусъ: „воро-
тись, нежить, иди въ пустую гору и въ пустыню, найди тамъ оленью
голову и поселись въ ней, — тотъ все терпить и все вынесетъ... иди
въ камень, тотъ все терпить, зиму и зной...; тотъ отъ природы суровъ,
онъ силенъ держать тебя. И тамъ, нежить, имѣй жилище до тѣхъ
поръ, пока небо и земля мимо идутъ и окончатся, отойди отъ раба
божія имрекъ“.

Въ другой исторіи разсказывается, что святой Михаилъ-Гавріилъ,
взявши желѣзный лукъ и желѣзныя стрѣлы, хотѣлъ стрѣлять оленя и
лань, но не нашелъ ихъ, а нашелъ нежита, который сидѣлъ, разцѣ-
пивъ камень. Это онъ разцѣпилъ человѣческую голову, чтобы жечь
мозгъ и проливать кровь. Михаилъ-Гавріилъ также заклялъ его угро-
зами оставить людей въ поковѣ и скрыться въ гору.

Въ составленіи ложныхъ молитвъ попъ Іеремія,—если онъ состав-
лялъ ихъ,—слѣдовалъ народному пониманію и вкусу. Масса безсозна-
тельно смѣшивала христіанство съ своими языческими повѣрьями,
сдѣлала Илью пророка громовникомъ, св. Георгія какимъ-то миочче-
скимъ повелителемъ животнаго царства и т. п. Христіанскія имена
входили въ языческіе заговоры; по какому-нибудь сближенію въ на-
родной пѣснѣ шли рядомъ съ вилами, самодивами и пр. Основаніе
преданій было вѣроятно и здѣсь старое языческое; народъ узнавалъ
ихъ въ новой формѣ и это давало имъ еще бѣльшій успѣхъ: запи-
санныя въ „лживыя“ тетрадки, онѣ прошли всю православную сла-
вянщину, находя въ ней ту же полу-христіанскую, полу-языческую
почву. Отъ древней Болгаріи мы встрѣчаемъ ихъ до современныхъ
преданій Сибири. Оффиціальное духовенство возставало противъ этихъ
„лживыхъ“ сказаній, уходившихъ отъ его собственнаго авторитета; но,

¹) Напр. въ Олонецкой губерніи подъ именемъ нежита до сихъ поръ разумѣются
всѣ пугала деревенской жизни, лѣсовики, водяные и т. д. (Максимовъ, Годъ на Сѣв.
ІІ, 512).

ИСТОРИЧЕСКІЯ КНИГИ.

89

какъ мы видѣли, запрещенія не сдѣлали ничего и памятники прожили
цѣлыя столѣтія, прошли по цѣлымъ славянскимъ племенамъ.

Наконецъ, Индексъ упоминаетъ еще цѣлый рядъ разнаго рода
волшебныхъ и гадательныхъ книгъ: Мартолой или Острологъ, Чаров-
никъ, Громникъ, Молніянникъ, Колядникъ, Царевы Сновидцы, Мис-
ленникъ, Волховникъ, Путникъ, Звѣздочтецъ и т. д., которыя тоже
преслѣдовались духовенствомъ, потому что суевѣріе ихъ заслоняло въ
народномъ сознаніи самую религію. По мнѣнію Шафарика, эти книги
произошли въ ту же богомильскую эпоху ¹). Рѣшить это еще трудно;
пока мы знаемъ только, что нѣкоторыя изъ этихъ книгъ (переведен-
ныя также съ греческаго) имѣли южно-славянское и старое происхож-
деніе ²).

Историческое значеніе всей этой литературы состоитъ въ томъ,
что она была дополненіемъ и отчасти противодѣйствіемъ той офи-
ціально-церковной литературѣ, которая, съ самаго начала увлекшись
догматической холастикой, напыщенностью и формализмомъ Византій-
цевъ, не дала достаточно вниманія ни предметамъ научной образо-
ванности, ни потребностямъ народа въ живомъ поученіи и поэтиче-
ской пищѣ. Грамотные люди, не удовлетворенные такими книгами, съ
охотой обращались къ ложной литературѣ, отъ фантастическихъ за-
клятій богомильскаго попа Іереміи до баснословныхъ, а иногда истинно
поэтическихъ произведеній древняго христіанскаго апокрифа. Отъ лю-
дей грамотныхъ „ложныя книги“ шли и къ народу. Въ этой народной
письменности къ сожалѣнію слишкомъ часто бывало грубое суевѣріе,
но бывала и настоящая поэзія.

Все это содержаніе болгарской литературы стало общимъ достоя-
ніемъ Славянъ, принявшихъ кирилловскую письменность. У самихъ
Болгаръ осталось мало памятниковъ, которые бы послѣдовательно пред-
ставили намъ литературную исторію этихъ сказаній; тяжелая истори-
ческая судьба народа истребила множество ихъ на ихъ родинѣ, и
остатки ихъ часто уцѣлѣли только въ православномъ сосѣдствѣ.

Хронологія памятниковъ, выше исчисленныхъ, составляетъ доселѣ
очень темный вопросъ: кромѣ трудовъ нѣсколькихъ извѣстныхъ лицъ,
мы обыкновенно не знаемъ, кѣмъ и когда дѣлались разнообразные
переводы византійскихъ памятниковъ; все это — безъименные тру-

1) См. Шафарика, Kurze Uebersicht der ältest. kirchenslaw. Literatur. Leipzig, 1848 (изъ Slawische Jahrbücher, Iordана), стр. 21.

2) Къ приведеннымъ указаннымъ о писаніяхъ попа Іереміи см. еще Ягица, Hist. Knjiž. 82 и слѣд.; Ст. Новаковича, Примери, 511 и слѣд.; о лихорадкахъ — Період. Спис. ХІ—ХІІ, стр. 43—44, прим.; Древне-русскія отречення вѣрованія и календарь Брюса, Θ. Керенскаго, въ Журн. Мин. Нар. Просв. 1874, кн. 3—4; Буслаева, Очерки и друг.

90

БОЛГАРЫ.

ды, sine loco et anno. Такимъ образомъ остается очень теменъ пе-
риодъ отъ вѣка Симеона и Петра до половины XIV вѣка. Къ этому
времени могутъ быть отнесены нѣкоторыя житія болгарскихъ свя-
тихъ ¹); „Синодикъ“ или сборникъ, „прѣписанный“ отъ греческаго языка
на болгарскій повелѣніемъ царя Борила или Бориса въ 1210 и заклю-
чающій много важныхъ историческихъ свѣдѣній ²). Объ историческомъ
отдѣлѣ старой болгарской пистменности известно очень мало. Суще-
ствованіе болгарскихъ лѣтописей не подлежитъ сомнѣнію. Царь Калоянъ
писалъ въ 1202 папѣ, что Петръ и Самуилъ получали корону изъ
Рима, „sicut in *libris nostris* invenimus esse scriptum“, и въ другой
разъ въ 1204: „inquisivi antiquorum nostrorum scripturas et libros
et beatae memoriae imperatorum nostrorum praedecessorum leges“.
Къ древнѣйшимъ болгарскимъ лѣтописцемъ могъ принадлежать любо-
пытный списокъ первыхъ болгарскихъ князей съ помѣтами на ка-
комъ-то неизвѣстномъ языке, списокъ, сохранившійся въ такъ-назы-
ваемомъ „Еллинскомъ Лѣтописцѣ“, особомъ видѣ хронографа. Этотъ
списокъ, дополняющій свидѣтельства византійцевъ и подтверждаемый
ими, доведенъ до второй половины VIII вѣка; онъ доселѣ остается
предметомъ ученыхъ споровъ и недоумѣній ³). Григоровичъ, въ под-
твержденіе существованія болгарскихъ лѣтописей, приводитъ цитату
изъ стараго Номоканона, гдѣ дѣлается ссылка на лѣтопись объ Юаннѣ
Асѣнѣ. Онъ утверждаетъ далѣе, что болгарская лѣтопись сохранилась
отчасти въ румунскомъ переводѣ. Хронистъ прошлаго вѣка, Паисій,
о которомъ скажемъ дальше, ссылается на Терновскую лѣтопись. У
Иречка находимъ известіе, что въ библіотекѣ англійскаго путеше-
ственника Роберта Корзона (Curzon) находятся двѣ болгарскія рукоп-
писи съ портретами Асѣнидовъ, не видѣнныя впрочемъ доселѣ ни од-
нимъ славистомъ: „это хроники или біографіи, изданіе которыхъ со-
ставитъ событие для славянской исторіографіи“ ⁴).

Но до сихъ поръ болгарскихъ лѣтописей не находится. „Поквер-
шись разоренію,— говорить Григоровичъ,— которому подобное находимъ
только у Чеховъ, книгохранилища Болгаръ едвали теперь сохранили
остатки этихъ лѣтописей“. Но ихъ не было и очень давно. Въ загла-
віяхъ русскихъ хронографовъ съ начала XVI вѣка упоминается обык-
новенно, что ихъ свѣдѣнія взяти между прочимъ изъ лѣтописцевъ
„сербскихъ и болгарскихъ“, но по справкѣ, ихъ болгарскія свѣдѣнія

1) См. о них вообще у Голубинскаго, въ перечисленіи болгарскихъ святыхъ, стр. 656—669. Должно прибавить сюда одну редакцію житія Юанна Рыльскаго, на- печатанную у Гильфердинга, Собр. Соч. І, 124 — 131 прим.

2) См. Палаузова, во Еременникѣ Моск. Общ. Ист. 1855, тн. ХХІ.

3) Списокъ изданъ у А. Попова: Обзоръ Хроногр. І, 25—26. Ср. Гильфердинга, Собр. Соч. І, 20—24; Пловайскаго, Розвысканія о началѣ Руси, М. 1876.

4) Gesch. der Bulg. 442.

ВТОРОЕ ЦАРСТВО.

91

взяты не изъ лѣтописей, а изъ отдѣльныхъ историческихъ книгъ, житій, или изъ случайныхъ источниковъ, въ родѣ послѣсловій къ ру- кописямъ. Доселѣ найдены только отрѣшочные памятники, которые можно причислить къ отдѣлу лѣтописи ¹), и кажется надо принять, что какъ у Сербовъ, такъ и у Болгаръ лѣтопись вообще никогда не достигала того развитія какъ напр. у Русскихъ; и у Болгаръ еще ме- нѣе, чѣмъ у Сербовъ. Въ историческомъ отдѣлѣ можно упомянуть еще только компилятивный хронографъ, подъ именемъ „Еллинскаго Лѣтописца“, составленный изъ библейскихъ сказаній и византійскихъ хроникъ Малалы и Амартола, неизвѣстнаго продолжателя послѣдняго, и „Александріи“ Псевдо-Каллисөена. Впрочемъ, гдѣ и когда составлена эта компиляція, сказать трудно. Впослѣдствіи, съ новыми дополненіями изъ другихъ источниковъ, эта компиляція развилась въ соб- ственно такъ-называемые русскіе „хронографы“, старѣйшую редакцію которыхъ относятъ къ 1512 году и гдѣ ко всемірной и церковной исторіі прибавлены были события русскія, болгарскія и сербскія ²).

Новое оживленіе болгарской письменности начинается съ половинъ XIV в., съ правленія царя Ioанна-Александра. По его приказу сдѣ- ланъ былъ упомянутый прежде переводъ византійской хроники Кон- стантина Манассіи; одинъ списокъ ея, хранящійся въ Ватиканской библіотекѣ, украшенъ семидесятью рисунками, изображающими собы- тія изъ болгарской исторіі и семейство Ioанна-Александра ³). Для него были также списаны нѣсколько церковныхъ книгъ и сборниковъ, отчасти и теперь сохраняющихся (между прочимъ въ московскихъ библіотекахъ). Время Александра отличалось бурными проявленіями ересей: богомилы, гезихасты, адамиты, Евреи распространяли свои уче- нія, въ то время, когда за Балканами уже хозяйничали Турки. Од- нимъ изъ ревностнѣйшихъ поборниковъ православія былъ Θεοδοσій Тєрновскій, одинъ изъ извѣстнѣйшихъ болгарскихъ святыхъ ⁴), между прочимъ ратовавшій противъ богомиловъ на соборѣ 1350 года. Ioаннѣ- Александръ ревностно заботился о церковныхъ дѣлахъ, давалъ бога- тые подарки знаменитымъ болгарскимъ монастырямъ, Рыльскому и Зографскому (на Аөонѣ), построилъ монастырь въ Витошѣ, гдѣ воз- никалъ цѣлый болгарскій Аөонъ (тамъ было больше 14 монастырей,

1) См. Иречка, Gesch. d. Bulg. 442—443.

2) Изслѣдованіе этихъ памятниковъ сдѣлано въ «Обзорѣ Хронографовъ» А. По- пова.

3) О румунскомъ переводѣ старо-славянскаго текста Манассіи, 1620 г., допол- ненномъ изъ южно-славянскихъ и румунскихъ лѣтописей, см. у Григоровича, «О Сербіи».

4) Объ его дѣятельности и «житіи», см. Иречка, 312—315; Голуб. 663—664. Голубинскій не упомянуł только, что «житіе», написанное по-гречески другомъ Θεοδοσія, патріархомъ константинопольскамъ Каллистомъ, напечат. въ «Итевіяхъ» (1860, кн. І) въ новомъ славянскомъ переводѣ.

92

БОЛГАРЫ.

теперь большей частью лежащихъ въ развалинахъ). Время было удобное для церковной дѣятельности, и Θεοδοσίй дѣствительно воспиталъ людей, которые были его усердными продолжателями. Одинъ изъ нихъ былъ Дionисій, который перевелъ тогда много „Словъ“ Ioанна Златоуста, въ томъ числѣ шесть противъ Іудеевъ ¹). Другой, гораздо болѣе знаменитый ученикъ и товарищъ Θεοδοσίя былъ Евθимій, впослѣдствіи патріархъ Терновскій, которому пришлось быть и послѣднимъ патріархомъ свободнаго болгарскаго царства и свидѣテлемъ турецкаго завоеванія.

Патріархъ Евθимій, жизнь и труды котораго выясняются только въ послѣднее время, былъ однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ и достойнѣйшихъ лицъ болгарской исторіи и литературы. Выбранный патріархомъ въ 1375, при послѣднемъ болгарскомъ царѣ Ioаннѣ-Шишманѣ, который подобно своему отцу Александру былъ покровителемъ церковнаго просвѣщенія, Евθимій былъ непосредственнымъ свидѣテлемъ паденія своего отечества. Самъ царь сражался съ Турками въ другомъ мѣстѣ, когда сынъ Баязета, Челеби, осадилъ Терново. Патріархъ оставался главнымъ лицомъ въ городѣ. Послѣ трехмѣсячной осады болгарская столица была взята 17 июля 1393. Послѣдовало ужасное разрушеніе. Евθимій, не устрашившись сценами варварства, вышелъ къ турецкому полководцу, и произвелъ на него впечатлѣніе своимъ серьезнымъ, спокойнымъ видомъ; Челеби выслушалъ его просьбы, но не долго держалъ свои объщанія. Едва спасшись отъ смертной казни, Евθимій долженъ былъ отправиться въ изгнаніе, въ Македонію, гдѣ Турки уже господствовали. Съ нимъ вмѣстѣ шла толпа наиболѣе знатныхъ и богатыхъ тěрновцевъ, которыхъ Баязетъ велѣлъ переселить въ Малую Азію. Перейдя Балканы, они простились съ патріархомъ, и приняли его послѣднія благословенія. Въ Македоніи онъ все время проповѣдовалъ между своими соотечественниками, роздалъ бѣднымъ золото, которымъ одарили его бояре, убѣждалъ народъ хранить вѣру отцовъ; онъ умеръ черезъ нѣсколько лѣтъ изгнанія въ Македоніи и занялъ мѣсто въ ряду болгарскихъ святыхъ. Литературная дѣятельность Евθимія напомнила вѣкъ Симеона, и отозвалась во всей тогдашней письменности православнаго Славянства.

Ему принадлежитъ цѣлый рядъ сочиненій (до 18), состоящихъ изъ житій болгарскихъ святыхъ, повѣстей, похвальныхъ словъ и посланій. Между прочимъ написалъ онъ житіе св. Ioанна Рыльскаго, и Иларіона, епископа Меглинскаго или Могленскаго, жившаго въ половинѣ XII вѣка и упомянутаго нами прежде. Въ послѣднемъ онъ передалъ „Црѣніе“ Иларіона съ манихеями (богомилами) и армянами,

1) Starine I, стр. 52. О немъ въ житіи Θεοδοσία Тěрновскаго («Чтенія», 1860, I).

ПАТРІАРХЪ ЕВОИМИЙ.

93

заимствовавъ впрочемъ матеріалъ изъ „Панопліи“ Евheimія Зигабена
или Зигадена, написанной въ ХІ вѣкѣ. Съ возстановленіемъ Болгаріи
при Асѣняхъ, цари болгарскіе старались возвысить свою новую сто-
лицу, Тёрново, строили въ немъ храмы и монастыри, переносили въ
него мощи болгарскихъ и даже греческихъ святыхъ. Евheimій соста-
вилъ въ ихъ память рядъ похвальныхъ словъ и житій. По этой дѣя-
тельности Евheimія, какъ собирателя церковно-національныхъ сказаній,
А. Поповъ сравниваетъ его съ русскими архіепископами новгородскими
ХV вѣка, и московскими XVI-го.

Евheimію принадлежитъ и другая заслуга, въ которой онъ опять
опережалъ русскихъ церковныхъ дѣятелей, именно—исправленіе книгъ.
Подробности его мало выяснены, но современники, какъ Григорій
Цамвлакъ (въ похвальномъ словѣ Евheimію) говорятъ о немъ съ ве-
личайшими восхваленіями; жившій нѣсколько позже Константинъ Ко-
стенчскій приписываетъ Евheimію великую заслугу — возстановленія
письменности. Какъ было и у насъ, книги портились отъ невѣжества
переписчиковтѣ; кромѣ того, въ самомъ языкѣ происходила истори-
ческая сильная перемѣна. Старо-славянскій языкъ все больше подчи-
нялся вліянію народной рѣчи: средне-болгарскій языкъ рѣзко отли-
чается паденіемъ старыхъ звуковъ и формъ: ринезмѣ, составляющій
такую особенность старо-славянскаго, употребляется неправильно, дру-
гіе отличительные звуки и формы также. Въ рукописяхъ ХІІ вѣка
уже видно начало порчи стараго языка. Вмѣстѣ съ тѣмѣ, народный
языкъ удаляется отъ прежней чистоты подъ вліяніемъ сосѣдства —
Грековъ, Албанцевъ, Валаховъ. Къ XIV вѣку, эта порча была уже
весьма значительна, и Евheimій предпринялъ исправленіе испорченнаго
книжнаго стиля въ духѣ стараго языка, который былъ церковнымъ и
слѣд. казался священнымъ. По словамъ Константина, Евheimій былъ
„великіи художникъ словѣнскихъ писмень“, а въ то время „въ тръ-
новскихъ странахъ писмена погыбла была суть“; Евheimій „потьшта
се съписати утврѣжденіе симпъ“ (письменамъ), т.-е. установилъ пра-
вила, и кто не умѣлъ соблюдать ихъ, тому запрещаемо было писать
священныя книги: „възбраненіе бысть невѣждамъ, еже не писати бо-
жественна писаніа“. Царь, Юаннъ-Шишманъ, помогалъ Евheimію своей
властью: они исправили упадокъ — письмена погибли, „но патріархъ
и царь просвѣтиła“, такъ что ихъ дѣло навсегда утвердилось и
просвѣщаетъ не только болгарскую страну, но и окрестныя земли:
„сажденіе ихъ и основаніе въсегда есть, и даже и до ныня и окрьст-
наа царствіа просвѣштаетъ“ ¹).

¹) Въ другомъ мѣстѣ Константинъ говорить: «Се бо писаніа въса растлѣнна
суть не тѣчію въ странѣ єдинои, но въ Романіи въсои и до Бѣлграда и Солуна.
Трѣновстіи бо исправишесе благодатію Христовою и поспѣшеніемъ дръжавнаго; се

94

БОЛГАРЫ.

Надежда этого почитателя Евөимія не осуществилась. Паденіе
царства нанесло роковой удар болгарской письменности; но тѣмь
болѣе замѣчательно, что вліяніе Евөимія сказывалось и въ эти тяжкія
времена. „Добрые төрновскіе изводы“, т.-е. рукописни төрновскаго письма
уже славились въ то время не только въ Болгаріи, но и въ Сербіи.
Ученики Евөимія и послѣ поддерживали его направленіе. Его другомъ
былъ русскій митрополитъ Кипранъ (родомъ Болгаринъ), который
пріобрѣлъ славу „возстановителя просвѣщенія“ на Руси (т.-е. соб-
ственно въ Москвѣ). Писанія Евөимія пріобрѣли большую известность
и въ старой русской письменности; историческій матеріалъ его сочи-
неній вошелъ обычной составной частью въ хронографы ¹).

Изъ учениковъ Евөимія былъ Григорій Цамвлакъ (Самвлакъ), ко-
торый характеристикскимъ образомъ причисляется по однимъ и тѣмъ же
сочиненіямъ къ литературамъ русской, болгарской и сербской. Онъ
былъ уроженецъ төрновскій, жилъ на Аөонѣ, былъ игуменомъ знаме-
нитаго сербскаго монастыря въ Дечанахъ, пресвитеромъ молдовлахій-
ской церкви въ Сочавѣ, наконецъ вызванъ былъ митр. Кипраномъ
(своимъ дядей) въ Россію, гдѣ былъ митрополитомъ отдѣлившейся
тогда отъ Москвы, Кіевской каөедры. Ему принадлежить много по-
учительныхъ словъ и нѣсколько житій, въ которыхъ онъ былъ какъ-бы
продолжателемъ трудовъ Евөимія. Напи церковные историки хвалятъ его
„чистый славянскій“ языкъ, который былъ конечно послѣдствіемъ
школы Евөимія; но Цамвлакъ слишкомъ много подражалъ визан-
тійскимъ образцамъ и доходилъ до такой напыщенности, которая ста-
новилась иногда даже мало вразумительна. Къ сербской литературѣ
онъ принадлежить какъ авторъ „житія“ царя Стефана Дечанскаго ²).

Подобнымъ образомъ принадлежить болгарской и сербской лите-
ратурѣ писатель первой половины XV вѣка, Константинъ Философъ
или Костенчкій. Родомъ болгаринъ, онъ хотя дѣйствовалъ въ Сер-
біи, но направленіе своихъ трудовъ получилъ въ школѣ болгар-
ской; его учитель, нѣкто Андроникъ, былъ непосредственнымъ уче-
никомъ Евөимія. Послѣ паденія Болгаріи Константинъ переселился въ
Сербію и работалъ тамъ, живя при дворѣ сербскаго „деспота“ Стефана,
сына знаменитаго и несчастнаго царя Лазаря. По вызову Стефана,
Константинъ написалъ сочиненіе о славянскомъ языкѣ ³), перевель

хотеть и Срѣбсти исправитесе». Григоровича, Статьи, кас. др. слов. языка, стр. 47.
Въ Сербіи Константинъ хватить «изводніе ресавскіе».

1) Объ Евөимій, арх. Леонидъ: Послѣдній патріархъ болгарскаго царства бла-
женный Евөимій и его сочиненія («Чтенія» 1870, IV, Смѣсь, 13—18); А. Поповъ,
Обзоръ Хроногр. II, 26—38; Голубинскій 84—89, 172—175; Иречекъ, Gesch.
347—349, 444; Період. Списаніе II, 17—18.

2) Исторія рус. церкви, Филарета и Макарія; А. Поповъ II, 38 — 40; Голубин-
скій 507—508; Цамблаково житіе Евөимія, въ «Гласникъ», XXXI. 1871, 243—292.

3) Григоровичъ, Статьи и проч; Даничичъ, въ Starine, I, 1869, 1—44.

ШКОЛА ЕВΘИΜΙΑ.

95

„Учительное Евангелие“; но самым замечательным трудом его было „житие“ его покровителя, деспота Стефана Лазаревича, вошедшее между прочим в русские хронографы ¹). Это произведеніе (написанное въ 1431, через четыре года по смерти деспота) составляет вообще замечательный факт южно-славянской литературы средняго періода. Это не собственно „житие“, біографія въ тогдашнем обыкновенном пониманіи этого рода произведеній, а цѣлое историческое сочиненіе, изображающее судьбу Сербіи въ XIV—XV вѣкѣ и ея отношенія къ мусульманскому міру, къ Византіи и другимъ сосѣдямъ. Черезъ это, трудъ Константина получаетъ и общее историческое значеніе: онъ важенъ, какъ свидѣтельство современника о временахъ водворенія Турокъ на Балканскомъ полуостровѣ, и тѣмъ болѣе любопытенѣ, что старѣе греческихъ сочиненій этого рода, Дуки, Франццы и Халкокондилы, писавшихъ уже по взятіи Константинополя Турками. „Представляя высокій историческій интересъ, сочиненіе Константина Философа, — говорить А. Поповъ, — не менѣе важно въ литературномѣ отношеніи, свидѣтельствуя, до какой высоты достигло литературное образованіе въ Сербіи въ первой половинѣ XV вѣка. Не даромъ Константинъ получилъ отъ современниковъ прозваніе Философа, владѣвшаго тайной „витійскихъ плѣтеній и глаголовъ“ Но не въ простомъ наборѣ написенныхъ выраженій, не въ реторическихъ оборотахъ сказалось его витійство, а въ особыхъ выработанныхъ имъ самимъ церемахъ изложенія и въ его ученой начитанности. Такъ напр., прежде чѣмъ приступить къ описанію жизни деспота Стефана Лазаревича, онъ предварительно изображаетъ географическое положеніе Сербіи и ея естественные богатства, причемъ обнаруживаетъ свою начитанность въ писаніяхъ землемѣрныхъ. Нельзя не признать, что подобный приемъ для автора „житія“ довольно оригиналенъ и согласуется съ приемами историковъ новѣйшихъ школъ. Далѣе, въ самомъ жизнеописаніи деспота Стефана, онъ не ограничивается одною личною его судьбою, но постоянно говорить о ней въ связи съ исторіею тѣхъ народовъ, съ которыми Сербія состояла въ сношеніяхъ. Такимъ образомъ въ житіи найдемъ подробный очеркъ турецкой исторіи отъ султана Оркана и до Могаммеда, причемъ не забыта и исторія Тамерлана, жизнь королаго разсказана отъ рожденія до смерти. Частыя ссылки на византийскія историческія сочиненія, Троянскую исторію, Езоповы басни, землемѣрскія книги и т. п. свидѣтельствуютъ, что въ сербской литературѣ XV вѣка начиналъ возникать новый периодъ, готовый смѣнить

¹) По рукописи XV в. издано Янкомъ Шафарикомъ, «Гласник» XXVIII; по другой рукописи XV в., Троицкой Лавры, напеч. въ «Изборникъ» А. Попова, 92—130; статья Ягича о Константинѣ и его жизнеописаніи Стефана въ «Гласникѣ», XII, 1875.

96

БОЛГАРЫ.

собою направленіе средневѣковое". Изъ этого сочиненія Константина Философа вошли въ русскіе хронографы и лѣтописи двѣ статьи: объ Амуратѣ и Косовской битвѣ, и повѣсть о Тамерланѣ,—которыя долго считались русскими сочиненіями ¹).

Намъ остается назвать еще два-три имени—Іоасафа, митрополита бдинскаго (виддинскаго), вѣроятно также ученика Евөимія; Владислава, по прозванію Грамматика; монаха Θεοδοσία, писавшихъ житія,— чтобы закончить списокъ болгарскихъ писателей стараго періода, имена которыхъ извѣстны.

Но оживленіе, внесенное въ болгарскую письменность Евөиміемъ, не дало особенныхъ результатовъ: турецкое нашествіе перервало національную жизнь и отняло главное условіе какихъ-нибудь успѣховъ литературы. Притомъ, самая школа оставалась все-таки слишкомъ дачека отъ народной жизни.

## 2. Вѣка турецкаго ига и начало возрожденія.

Съ турецкимъ завоеваніемъ всякая умственная жизнь стала застывать въ Болгаріи и наконецъ совершенно заглохла подъ двойнымъ гнетомъ: турецкая власть давила варварскимъ произволомъ и насি�силіемъ, Греки—„духовнымъ попеченіемъ“ о болгарской паствѣ ²).

¹) А. Поповъ, Обзоръ Хроногр. II, 40, 45—53; Иречекъ, 446.

²) О средне-болгарской письменности и новѣшениемъ возрожденіи, цромѣ упомянутыхъ Иречка, Голубинскаго и пр., см.:

— Юрій Венелинъ, Древніе и нынѣшніе Болгаре въ ихъ отношеніи къ Россиянамъ. М. 1829—41, 2 т.; 2-е изд. М. 1856; О зародышѣ новой болгарской литературнѣ, кн. 1-я (только). М. 1838; Влахо-болгарскія грамоты. Спб. 1840.

— В. Априловъ, Денница ново-болгарскаго образованія. Одесса 1841.

— В. Ламанскій, О нѣкоторыхъ славянскихъ рукописяхъ въ Бѣлградѣ, Загребѣ и Вѣнѣ. Спб. 1864. (Записи Ак. Н. VI); Непорѣшенный вопросъ: І, Объ историческому образованию древняго славянскаго и русскаго языка. II, Болгарское нарѣчие и письменность въ XVI—XVII вѣкахъ (двѣ статьи). III, Болгарская литературра XVIII столѣтія (въ Жури. Мн. Нар. Просв. 1869).

— І. К. Иречекъ, Кигопись на новоъ-болгарската книжнина 1806—1870. Вѣна, 1872. Въ предисловіи указаны всѣ прежніе библиографические матеріалы о новой болгарской литературѣ; къ этому надо прибавить русскія статьи, указанныя въ Библіогр. матер. по исторіи словесности, Межова, Спб. 1872, стр. 520—522.

— Любенъ Каравеловъ, Страницы изъ книги страданій болгарскаго племени. Повѣсти и разсказы. М. 1868.

По язьку:

— П. Билярскій, О средне-болгарскомъ возализмѣ (Судьбы церк. языка, II). Спб. 1848; 2-е изд. 1858.

— В. Ламанскій (Непорѣш. вопросъ).

— Неофитъ, Болгарска грамматика. Крагуевацъ 1835.

— Христаки Павловичѣ, Дупничанинъ. Грамматика славено-болгарска. Въ Будимѣ 1836; 2-е изд. Бѣлгр. 1845.

— А. und D. Kyriak Cankof, Grammatik der bulgarischen Sprache. Wien, 1852 (латин. буквами; ср. Бодянскаго, О происхожд. слав. письменъ, 268, ХСІІІ).

— І. Груевъ. Основа за блѣгарскѣ грамматикѣ. Пловдивъ (Филиппополь) 1862; 4-е изд. Вѣна 1869.

ТУРЕЦКОЕ ИГО.

97

Отъ прежней своей исторіи Болгары сберегли только одинъ об-
щественный элементъ, который поддержалъ до сихъ поръ ихъ суще-
ствованіе, какъ народности: это было христіанство. Литература ихъ,
представлявшая броженіе однихъ религіозныхъ идей, еще не успѣла
придти къ ясному выводу для общества; жизнь не выработала проч-
ныхъ политическихъ основаній. Завоеваніе захватило Болгаръ врасплохъ.
У самихъ друзей болгарскаго народа и его новаго возрожденія бол-
гарская исторія, при всѣхъ блестящихъ или шумныхъ ея фактахъ,
оставляла неотрадное впечатлѣніе. „Несмотря на то, что Болгары еще
въ IX-мъ вѣкѣ являются народомъ независимымъ—говорилъ Палаузовъ—
исторія ихъ водворенія, юридически признаннаго, равно какъ и по-
слѣдующая судьба этого народа не представляютъ однако ничего
утѣшительнаго въ значеніи общечеловѣческомъ. Развиваясь подъ ис-
ключительнымъ вліяніемъ Ромео-Грековъ, Болгары не были въ состояніи
выработать своими нравственными силами никакихъ прочныхъ началъ,
которыя обезпечили бы ихъ будущее существованіе. Правда, христіан-
ская религія и христіанско-византійская образованность, лишь на нѣ-
сколько столѣтій, отсрочили политическое паденіе Болгаръ, и Борису
или Симеону едва ли можно было сохранить язычество въ сосѣдствѣ
православной Византіи. Такимъ образомъ не внутреннія учрежденія
Болгаріі, не правильное устройство и отправленіе производительныхъ
ея силъ, и не государственный смыслъ ея правителей поддерживали
напряженное ея существованіе до времени турецкаго покоренія, а
христіанская религія, которая и въ настоящее время твердо сохра-
няется въ этомъ заброшенномъ народѣ юго-востока Европы“.

Одинъ изъ лучшихъ знатоковъ Славянства, и также болгарской
древности, Гильфердингъ, приходилъ съ другой стороны къ выводу
мало утѣшительному. „Странная и горькая была судьба Болгаріі!—
замѣчаетъ онъ по поводу ея древней исторіи. На третьемъ вѣкѣ своего
существованія, въ эпоху, когда, по обыкновенному ходу дѣлъ, государство только начинаетъ свою историческую жизнь, для Болгаріі
уже настала пора полнаго развитія; славное, просвѣщенное царство-

— Ив. Момчиловъ, Българска грамматика. За ново-блъгарский языкъ. Рус-
чикъ 1868; Белешки връхъ грамматика-та за новобълг. языкъ. Русчикъ 1868.

— Н. Првановъ, Изводъ изъ българска-та граматика. Русчокъ 1870.

— М. Дриновъ, За новобългарското азбуке. Периодич. Спис. 1870. II, 9—29.

— Fr. Miklosich, Die Sprache der Bulgaren in Siebenbürgen. Wien 1856.

— А Grammar of the Bulgarian language with exercises and English and Bulgarian Vocabularies. Galata-Constantinople. Printed by D. Cankoff. 1859.

— Найденъ Геровъ, Русско-болгарскій Словарь (неконч., въ «Извѣстіяхъ»
II Отдѣлія Акад. Наукъ).

— И. А. Богоровъ, Френско-български и българско-френски рѣчникъ. (1-й
отд., 2-е изд.). Вѣна 1869—1873.

— Aug. Dozon, Chansons popul. bulgares inédites. Paris, 1875. При этомъ
словарь, стр. 347—416.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

7

98

БОЛГАРЫ.

ваніе Симеона, повидимому, предвѣщало цѣлые вѣка процѣтанія, а между тѣмъ оно было преддверіемъ распаденія, и если Болгарія выходила потомъ изъ оцѣпенѣнія, то лишь на время, вспышками какой-то лихорадочной дѣятельности, болѣе или менѣе продолжительными и блестящими, но безсильными создать что-нибудь прочное, уступавшими мѣсто мраку, вслѣкій разъ болѣе глубокому... Есть во всемъ (старомъ) развитіи Болгаріи что-то скороспѣлое и непрочное, что-то болѣзненное, неестественное. Скороспѣльность и болѣзненность, вотъ самая общая, и можетъ быть, самая существенная особенность болгарской исторіи".

Гильфердингъ думаетъ видѣть причину этого въ томъ, что болгарское государство было основано на завоеваніи, и указываетъ противоположность ея исторіи съ исторіей русскаго государства, основанаго на „призваніи“ (по извѣстной теоріи). Но вѣдь говорятъ, что завоеватели уже къ IX—X вѣку слились въ Болгаріи съ славянскимъ народомъ? И не слѣдуетъ ли искать причины явленія въ другихъ отношеніяхъ? Не таковы ли были отношенія съ Византіей? — странныя отношенія патріархальнаго, первобытнаго народа съ государствомъ, въ которомъ признаки злой порчи были несомнѣнны, что бы ни говорили новѣйшіе защитники и почитатели Византіи. Всѣ молодые порывы разцѣтавшаго народа были переложены на византійскій ладъ; государство заимствовало изъ Византіи свои законы, іерархія — свой формалистическій, холодный, напыщенный характеръ. Отсюда шло пренебреженіе къ народнымъ массамъ, которыя конечно въ условіяхъ патріархальнаго быта требовали особаго вниманія и воспитанія: Византія не научала ни мало этому вниманію. Когда народное броженіе выразилось богомильствомъ, противъ него было употреблено церковное оружіе осужденій и проклятій, а не забота о просвѣщеніи народа, не вниманіе къ тому, чтѣ могло быть справедливаго въ народныхъ инстинктахъ. Не платилась ли Болгарія за государственное и церковное византійство?

Но болгарскій народъ твердо сталъ въ христіанствѣ, которое потомъ и спасло дочырку его народность? Да, но Византія не тождественна съ христіанствомъ. Историческіе элементы живутъ долго, и когда впослѣдствіи, при турецкомъ государствѣ, Греки снова получили церковную власть надъ болгарскимъ народомъ, то ихъ историческое отношеніе обнаружилось: для Грековъ, Болгары были предметъ возмутительной церковной эксплуатаціи; для Болгаръ — Греки были предметъ ожесточенной ненависти. — Всѣ замѣчательные, даже блестящіе приegrъы средневѣкового просвѣщенія, какіе представляла старая Болгарія, служатъ свидѣтельствомъ, что этотъ народъ способенъ былъ къ развитію образованности, что для него возможно было будущее.

Какъ бы то ни было, Болгарія подпала игу среди того неровнаго

ТУРЕЦКОЕ ИГО.

99

и непрочнаго историческаго броженія, о котором мы сейчас говорили. Народъ, къ сожалѣнію, еще не выработалъ твердыхъ основаній быта и просвѣщенія, чтобы съ большей устойчивостью вынести иго. Впрочемъ, и было ли это возможно? Онъ имѣлъ одну опору въ знаніи своего христіанства; но это самое христіанство стало причиной его истязаній.

Вѣкà турецкаго господства въ Болгаріи до сихъ поръ темны для исторіи. Но иго было полное и страшное. Выспіе классы, въ которыхъ лежала политическая сила, были истреблены, или обратились въ магометанство, принятіе которого оставляло имъ ихъ значеніе, но совершенно отрывало отъ народа: они становились въ ряды его злѣшнихъ угнетателей. Подать славянскими мальчиками создала страшный янычарскій корпусъ, который сталъ, наконецъ, бичемъ для государства и былъ истреблень самими Турками. Болгарія была отрѣзана отъ остального міра: нечего говорить, была ли возможность участвовать въ европейской образованности, которая именно съ XV вѣка начала свой блестящій новѣшій периодъ. Славянскія силы, болгарскія и сербскія, пошли на усиленіе турецкаго владычества: новообразенные славянскіе мусульмане становились турецкими вельможами, полководцами, визирями; по свидѣтельству путешественниковъ начала XVI вѣка, почти всѣ янычары говорили по-славянски. Султанъ Селімъ II самъ очень цѣнилъ славянскій языкъ, господствовавшій на громадномъ пространствѣ его балканскихъ владѣній и сосѣднихъ земель. Сербскій историкъ Міятовичъ замѣчаетъ не безъ основанія, что тогдашняя Турція съ султанами, говорившими по-сербски, съ сербскими визирями, пашами и янычарами, казалось, почти готова была стать магометанскимъ славянскимъ царствомъ. Но потомъ они отуречились совсѣмъ, а народу стали чужды съ самаго начала.

Въ первое время, какъ говорятъ, господство Турокъ не было такъ тяжело, какъ впослѣдствіи. Было время, когда Турки славились своимъ правосудіемъ, молва о которомъ доходила и до старой Россіи. Но съ половины XVII вѣка, съ внутреннимъ упадкомъ турецкаго быта и правленія, и когда вмѣстѣ съ тѣмъ Турки убѣдились въ полномъ погдавленіи Славянства и въ невозможности отпора съ его стороны, судьба турецкихъ Славянъ становится болѣе и болѣе безотрадной: распространяется невѣжество и бѣдность, церкви разоряются, остатки старой книжности исчезаютъ, духовенство грубѣеть; народъ окончательно обращается въ того безотвѣтнаго раба, какимъ можно было видѣть его до послѣдняго времени.

Съ другой стороны, Болгары подпали власти константинопольскаго патріархата и сдѣлались цѣлью постоянной и безграничной церковной эксплуатаціи. По уничтоженіи төрновской патріархіі послѣ паденія

7*

100

БОЛГАРЫ.

царства, Болгарія подчинена была константинопольскому патріарху, а затѣмъ, по взятіи самого Константинополя, патріархъ, кромѣ своей духовной власти, получилъ отъ Порты и гражданскую власть надъ народами Турціи, исповѣдующими православіе. Константинопольскій патріархъ сдѣлался единственнымъ посредникомъ между правительствомъ и народомъ, который отданъ былъ этимъ въ его полное распоряженіе: старая борьба славянскаго элемента съ греческимъ кончилась полнымъ подчиненіемъ перваго. Съ этого времени Болгары уже не получали высшихъ духовныхъ должностей, несмотря на то, что ихъ племя составляло наибольшую часть православныхъ подданныхъ патріарха. Верхъ этого церковнаго угнетенія наступилъ съ владычествомъ такъ-называемыхъ фанаріотовъ, съ конца XVII столѣтія.

Фанаріоты (получившіе свое названіе отъ константинопольскаго квартала Фанаръ, или Фенеръ) стали для болгарскаго Славянства бѣдствіемъ, не уступавшимъ притѣсненію отъ самихъ Турокъ; они не только истощали послѣднія матеріальные силы народа, но грозили самому національному существованію. „Эта безнравственная община перерожденнаго византизма, — замѣчаетъ одинъ новый историкъ, — эти интриганы, у которыхъ все дипломатическое искусство состояло изъ сплетенъ и клеветнъ, вся система управленія — въ отысканіи средствъ личнаго обогащенія, были заклеймены позоромъ всѣми писателями безъ исключенія, которые хоть сколько-нибудь касались ихъ“. Пронырливые фанаріоты стали страшными союзниками турецкаго угнетенія; они были дѣльцами турецкаго правительства, его банкирами, драгоманами, въ Дунайскихъ knowledgeахъ они были господарями, въ Болгаріи епископами, въ Царьградѣ патріархами. Церковное управление стало противымъ откупомъ ¹).

Фанаріотская іерархія, не знал ни языка, ни обычаевъ народа, не заботясь нисколько объ его нуждахъ и презирая его, обирала Болгаръ всячески, и чтобы лишить народъ даже сознанія его положенія, фанаріотская іерархія преднамѣренно, — и совершенно въ духѣ турецкаго правленія, — поддерживала въ народѣ невѣжество, уничтожала все, чтò напоминало народу о его народности, уничтожала славянское богослуженіе, вводя непонятную народу греческую литургію, даже въ послѣднее время злобно преслѣдовала болгарскія училища, заставляя учиться только по-гречески, истребляла славянскія книги и рукописи, и въ за-

¹) Прусскій посланник такъ описываетъ Фанаръ въ 1779 году.: «Le quartier est la demeure de ce qu'on appelle la noblesse grecque, qui vivent tous aux dépenses des princes de Moldavie et de Valachie. C'est une université de toutes les scélératesses, et il n'existe pas encore de langue assez riche, pour donner des noms à toutes celles qui s'y commettent. Le fils y apprend de bonne heure à assassiner si adroitement son père pour quelque argent, qu'il ne sauroit être poursuivi. Les intrigues, les cabales, l'hypocrisie, la trahison, la perfidie, surtout l'art d'extorquer de l'argent de toutes mains y sont enseignés méthodiquement».

ТУРЕЦКОЕ ИГО.

101

ключеніе заставляла б'дный народъ оплачивать свои прихоти и (непрѣдко гнуснѣйшія) удовольствія. Все это сопровождалось самымънымъ и вовсе не іерархическимъ презрѣніемъ къ народу. Грабительство фанаріотовъ не знало никакой мѣры; рабство народа и невѣжество было полное ¹).

Въ этомъ, и больше ни въ чемъ, состояла многіе вѣка исторія болгарскаго народа. Народъ былъ въ самомъ бѣдственномъ положеніи, и это уже давно заставляло Болгаръ уходить въ сосѣднія страны. Всего больше они выселялись въ Валахію и Молдавію и (съ половины прошлаго столѣтія) въ южную Россію, также въ княжество Сербію и Банатъ. Другіе шли въ „гайдучество“, мстили за угнетеніе разбоемъ и убійствомъ; народъ видѣлъ въ гайдукахъ своихъ единственныхъ заступниковъ и героевъ, хотя заступники иногда нападали и на своихъ. Наконецъ, Болгары стали обращаться въ унію, чтобы избавить себя отъ ненавистной власти константинопольскаго патріарха. Эта унія не есть, впрочемъ, явленіе новое въ болгарской исторіи: еще царь Юаннъ-Асѣнь, чтобы прекратить злоупотребленія греческаго духовенства, пытался сблизиться съ папой. Унія водворилась на время въ новомъ болгарскомъ царствѣ, въ первые годы XIII столѣтія; теперь уніатство вызывалось фанарютскимъ угнетеніемъ. Одна часть Болгаръ приняла католичество; это — община такъ-называемыхъ „павликанъ“ (бывшихъ богомиловъ), которые живутъ въ окрестностяхъ Филиппополя и Систова, не превышая, впрочемъ, 50,000 человѣкъ. Наконецъ, много Болгаръ приняло магометанство, много другихъ отуречивалось по своимъ нравамъ и отношенію къ народу; люди болѣе состоятельные и получавшіе нѣкоторое образованіе принимали греческій или румунскій языкъ.

Само собою разумѣется, что въ подобномъ положеніи вещей не могло быть рѣчи о литературной дѣятельности. Но старая письменность прекратилась не вдругъ. Въ первое время еще держались старыя рукописи, были грамотные церковники. У турецкихъ Сербовъ (которымъ помогало, безъ сомнѣнія, сосѣдство свободныхъ единоплеменниковъ), въ XVI столѣтіи еще печатались церковныя книти — были типографіи въ Скадрѣ (Скутари), Бѣлградѣ, монастырѣ Грачаницѣ. У Болгаръ извѣстенъ пока только одинъ подобный примѣръ: Яковъ Крайковъ изъ Срѣдца (Софіи) съ Іеронимомъ Загуровичемъ изъ Каттаро напечаталъ Исалтырь въ 1569, и Молитвенникъ въ 1570, но уже въ Венециі. Не прекращалось старое значеніе болгарскаго языка и въ сосѣдней Молдовлахіи: Румуны Молдовлахіи, нѣкогда находившіеся въ

¹) Указанія о фанаріотахъ см. у Палаузова, Румынскія господарства. Спб. 1859, 123—136; Иречка, 468—470, 505 и слѣд.; Дринова, Истор. Прегледъ на българска-та църква, 139—157.

102

ВОЛГАРЫ.

за변смости отъ Болгаръ и черезъ нихъ принявшіе христіанство, въ
теченіе многихъ вѣковъ имѣли своимъ богослужебнымъ и письменнымъ
языкомъ церковно-славянскій—вѣроятно потому, что первоначально это
былъ языкъ господствующаго племени, а туземный языкъ долго не
получалъ письменнаго значенія. Такъ шло до самой половины XVII
вѣка, когда началъ входить въ употребленіе совѣстно съ славянскимъ
и румунскій языкъ въ письменности офиціальной и дѣловой; но въ
церкви церковно-славянскій языкъ держался и до XVIII вѣка ¹).

Болгарскія рукописи вѣковъ турецкаго ига рѣдки; можно видѣть
по нимъ, что содержаніе старой письменности продолжало сохраняться
въ этихъ новѣйшихъ сборникахъ ²); но до сихъ поръ мало найдено
какихъ либо самостоятельныхъ болгарскихъ статей этого времени.
Такимъ самостоятельнымъ болгарскимъ произведеніемъ первой половины
XVII вѣка г. Ламанскій считалъ Слово о страшномъ судѣ, найденное
имъ въ болгарскомъ сборникѣ Люблянской библіотеки ³). Но это ока-
зался переводъ изъ Дамаскина, и памятникъ остается любопытенъ
только какъ свидѣтельство о книжной дѣятельности на живомъ народ-
номъ языкѣ ⁴). Въ томъ же сборникѣ г. Ламанскій отмѣтилъ мнимое
слово Юанна Златоуста „о душевномъ покаяніи“, вѣроятно переведен-
ное съ греческаго и любопытное тѣмъ, что въ немъ передается ле-
генда, почти до малѣйшихъ подробностей сходная съ сербской эпиче-
ской пѣсней о „Находѣ Симеунѣ“.

Въ подобнаго рода произведеніяхъ, повидимому, протянулась хотя
слабая нить, соединяющая преданія старой болгарской письменности
съ произведеніями конца XVIII вѣка, въ которыхъ находятъ первый
зародышъ новѣйшаго болгарскаго возрожденія. За вѣка турецкаго ига
Болгары имѣли нѣсколько новыхъ святыхъ; это были мученики, по-
страдавшіе отъ Турокъ, убитые или сожженные; — но для этихъ свя-
тыхъ почти не было болгарскихъ житій; ихъ имена остались только
въ святцахъ ⁵).

1) Венелина, Влахо-болгарскія Грамоты и пр., гдѣ замѣчанія объ особенностяхъ языка, на стр. 319; и Голубинскаго, 393—394.

2) Нѣсколько описаній рукописей этого періода сдѣлано Ягичемъ (Starine, V), Ст. Новаковичемъ (Starine, VI); Калифаровская и Бѣлковецкая рукопись описаны г. Славейковымъ въ журналѣ «Вългарські Книжки» (Цариградъ, 1859. II, 259—269). Бѣлковецкій сборникъ очень любопытенъ по своему сказочному и народно-апокрифическому составу; въ сожалѣнію, описанъ онъ очень неудовлетворительно.

3) Въ статьѣ «Непорѣшенный вопросъ».

4) Срезневскій, въ XV Отчетѣ объ Уваровскихъ преміяхъ, Спб. 1874, стр 231, 329 и слѣд.

5) Для полноты прибавимъ, что въ 1651 Филиппъ Станиславовъ, обратившій
къ католицизму никопольскихъ «павликанъ», издалъ для нихъ полу-болгарскій, полу-
сербскій молитвенникъ, очень страннаго состава (Иречка, Gesch. 464. Ср. Нова-
ковича, Ист. српске књиж., изд. 1871, стр. 103). Въ 1802 нѣкто Хаджи-Даніилъ
изъ Московія издалъ «Tetraglosson», гдѣ находится между прочимъ болгарскіе раз-
говоры (перепечатаны въ Researches in Greece, by Leake, Lond. 1814; Иречка,

ТУРЕЦКОЕ ИГО.

103

Упадокъ цѣлаго народнаго быта доходилъ до такой степени, что грозилъ самому существованію народности. Все, чтò только возвышалось надъ низкимъ уровнемъ рабочей силы, отказывалось отъ своей народности и примыкало къ Грекамъ. Фанарюты презирали Болгаръ съ старымъ высокомѣріемъ Византійцевъ и съ дальновидностью злобы старались истребить самую возможность пробужденія національности. Съ этой цѣлью греческое духовенство (а за нимъ иногда къ сожалѣнію и неразвитое болгарское духовенство) старательно истребляло болгарскія книги. Выше приведено замѣчаніе Григоровича, что нигдѣ въ Славянствѣ, чромѣ развѣ Чеховъ (когда въ XVII — XVIII вѣкахъ свирѣстововали у нихъ іезуиты), не происходило такого ужаснаго истребленія старины и старой письменности, какъ у Болгаръ. На Аөонѣ, который былъ нѣкогда книжнымъ центромъ южнаго Славянства, рукописи гибли отъ невѣжества монаховъ; въ Болгаріи греческое духовенство истребляло систематически славянскія рукописи, устроивало изъ нихъ ауто-да-фе,—народъ не разумѣлъ, чтò совершается ¹). Кое-что было спасено въ библіотекі славянскими учеными путешественниками; между послѣдними особенную заслугу въ сохраненіи южно-славянской книжной старины оказали Григоровичъ и Гильфердингъ.

Съ паденіемъ царства, съ упадкомъ книжнаго образованія, въ літературныхъ отношеніяхъ православнаго Славянства произошелъ переворотъ. Южнѣе Славяне, которые нѣкогда снабжали Русь духовными лицами, писателями, пѣвцами, живонисцами, рукописями, теперь сами нуждались въ помощи, и думали найти ее въ Россіи: съ XVI вѣка Болгары начинаютъ приходить въ Россію — за милостыней и книгами. Сначала идутъ къ нимъ рукописи, потомъ печатныя церковныя книги. Это осталось почти единственной опорой для стараго церковнаго прелданія. Свою собственную старину Болгары забыли до такой степени, что эти церковно-славянскія книги, нѣкогда отъ нихъ же пришедшія на сѣверъ, они считали русскими книгами.

Такъ едва влачилась національная жизнь, когда политическія событія стали впервые колебать турецкое могущество. Съ конца XVII вѣка войны Австріи съ Турціей возбудили у Болгаръ первыя надежды, которые потомъ съ половины XVIII вѣка стали переходить на Россію. Но этимъ надеждамъ долго не суждено было сбываться. Событія проходили мимо: у Турціи отнята была Венгрія, позднѣе отнятъ былъ югъ Россіи и Крымъ, въ нынѣшнемъ столѣтіи Сербія, Греція, Ду-

стр. 506). О житіяхъ болг. святыхъ см. вообще Голубинскаго, стр. 656—669. Жидтіе Георгія Софійскаго († 1515), упомянутое на стр. 666, ивано было Гильфердингомъ, Лѣтоись занятій Археогр. Комм., вып. 2, прил. 1—24.

¹) Иречекъ, 513, прим.; 515—516; см. также разсказы новѣшихъ путешественниковъ, Каница, г-жъ Мэккензи и Ирби.

104

БОЛГАРЫ.

найскія княжества; но о Болтаріі не думали. Войны 28—29 года и Крымская война не имѣли спеціальной цѣлью освобожденія Болгаріі— рѣчь шла вообще только объ улучшеніи быта балканских христіанъ; у Болгаръ могли естественно рождаться національныя ожиданія, но онѣ были страшно опровергаемы: на Болгаръ обрушивалось каждый разъ турецкое мшеніе. Послѣ Крымской войны, европейскія державы взяли на себя протекторатъ надъ турецкими христіанами, но реформы, про- возглашенныя Турціей, остались на бумагѣ. Положеніе оставалось по прежнему безотрадно къ началу войны 1877 года.

Словомъ, со времени паденія царства въ концѣ XIV вѣка, Бол- гары были окончательно забыты Европой. Внутри они были подавлены; какъ внутренняя провинція отрѣзаны отъ остального міра; они почти не напоминали о себѣ возстаніями, или слухъ о возстаніяхъ и турец- кихъ репрессаліяхъ не доходилъ до Европы. О нихъ едва знали даже въ единовѣрной Россіі ¹); когда въ вѣкъ Екатерины родилась мечта объ изгнаніи Турокъ изъ Европы, эта мечта выразилась въ формѣ „греческаго проекта“, въ которомъ Славяне были забыты, и исполненіе „греческаго“ проекта было бы для нихъ великимъ бѣдствіемъ.

Болгары были забыты такъ основательно, что даже очень серьёзные ученые конца прошлаго и начала нынѣшняго столѣтія имѣли самыя смутныя понятія о народѣ и языкѣ. Въ 1771 вспомнилъ о нихъ Шлё- церъ, находя, что изученіе новаго болгарскаго языка могло бы разъ- яснить, чтіо за народъ были древніе Болгары ²). Патріархъ новѣйшей славистики, Добровскій считалъ болгарскій языкъ, котораго онъ со- всѣмъ не зналъ, за нарѣчіе сербскаго языка ³). Копитаръ, въ 1815, зналъ только, что въ болгарскомъ языкѣ есть членъ, который ставится въ концѣ слова ⁴). Первыя свѣдѣнія о болгарскомъ языкѣ сообщилъ знаменитый Вукъ Караджичъ, въ началѣ двадцатыхъ годовъ ⁵). Ша- фарикъ въ 1826 году думалъ, что Болгары живутъ только между Дунаемъ и Балканами, и все число ихъ полагалъ въ 600,000; въ 1842, въ своей „Славянской Этнографіи“ онъ сообщилъ весьма странный образчикъ болгарскаго языка ⁶). Иные думали, что болгарскій языкъ уже совершенно исчезъ въ земляхъ стараго болгарскаго царства.

Болгарское „возрожденіе“, народное и литературное, начинается

¹) Сл. замѣчанія Ламанскаго, О нѣкот. слав. рукоп. и пр. 115—120; но при- веденные примѣры того, что память эта существовала, тѣмъ и неуѣдительны, что слишкомъ одиночны.

²) Nordische Geschichte 334; «Nestor, Russische Annalen» II, 326.

³) Dobrovsky, Slovanka. Prag, 1814. I. 194.

⁴) Kleinere Schriften. Wien 1859, 319.

⁵) Додатак к С.-Петербург. сравнит. рѣчницима и пр. Вѣна 1822.

⁶) Gesch. der slaw. Sprache, 223; Slov. Narodopis, изд. 1849, стр. 160. Въ Вѣстни. Евр. 1877, іюль, стр. 380, этотъ текстъ ошибочно названъ поддѣлкой. Это—курно выбранный образчикъ; ср. Starine, IV. 1872, 83—84.

НАЧАТКИ ВОЗРОЖДЕНИЯ.

105

лишь съ двадцатыхъ и тридцатыхъ годовъ нынѣшняго столѣтія. Но
первыя подготовленія его можно прослѣдить еще за сто лѣтъ назадъ.

Къ XVIII столѣтію болгарскій народъ доходилъ до послѣдней
степени упадка. Къ прежнимъ бѣдствіямъ турецкаго угнетенія при-
соединился гнетъ фанаріотскій. Фанаріоты „какъ черные вороны“ на-
кинулись на болгарскій народъ и безъ жалости терзали его. „Нашъ
народъ, — говоритъ болгарскій историкъ, — былъ мертвъ отъ начала
XVIII вѣка: Болгары не существовали какъ народъ, а составляли
просто толпу людей угнетенныхъ, подавленныхъ и разоренныхъ. Самое
слово народъ (по старо-болгарски „языкъ“) тогда затерялось и замѣ-
нено было словомъ „хора“, взятымъ съ греческаго и означавшимъ де-
ревенщину, деревенскихъ жителей, обреченныхъ на всякаго рода трудъ
и тягости... Если кому нибудь и удавалось достигнуть болѣе человѣ-
ческой гражданской жизни, тотъ уже переставалъ быть Болгариномъ и
становился Грекомъ, потому что Болгарину не приличествовало жить
гражданской жизнью; это возможно было только для Грека. Болгарину
надо было оставаться деревенскимъ жителемъ, рожденнымъ на тя-
желую работу“... ¹).

Правда, существовала охридская патріархія, которая могла бы,
если бы хотѣла, стать для болгарскаго народа нравственнымъ цент-
ромъ и опорой; но въ XVIII столѣтіи она была только по имени болгар-
ской, на дѣлѣ іерархами ея давно были Греки. Наконецъ, фанаріоты
не хотѣли оставить и этого сомнительнаго воспоминанія болгарской
старины и въ 1767 охридская автокефальная церковь была уничто-
жена. „Несравненно счастливѣе Болгаръ, — говоритъ Голубинскій, —
были ихъ участники по бѣдствіямъ рабства, ихъ братья Сербы. Съ
потерей царства, Сербамъ удалось сохранить свое патріаршество, и
собранные вокругъ этого, оставшагося имъ народнаго представителя,
они ни на минуту не теряли, какъ то случилось съ Болгарами, жи-
ваго сознанія своей народности, и чтобы стряхнуть чужеземное иго,
имъ не нужно было напередъ еще трудиться надъ возсозданіемъ изъ
самихъ себя имѣвшаго бороться съ игомъ, цѣльнаго народа“ ²).

Въ половинѣ прошлаго столѣтія дѣло болгарскаго народа было
безнадежно, и именно въ это время мы встрѣчаемъ замѣчательное про-
изведеніе, съ котораго начинаютъ теперь исторію болгарскаго воз-
рожденія. Въ 1762, хилендарскій іеромонахъ и проигуменъ Паисій
окончилъ и пустилъ въ обращеніе между Болгарами историческое со-
чиненіе подъ заглавіемъ: „Исторія славенобългарская о народахъ и
о царѣхъ и святыхъ българскихъ, и о всѣхъ дѣяніяхъ българскихъ“.

¹) Дриновъ, Пер. Спис. IV. 4.

²) Исторія правосл. церквей, 176—177.

106

БОЛГАРЫ.

Эта книга произвела большое впечатлёніе между грамотными Болгарами, еще не потерявшими національнаго чувства, и была первым толчкомъ „возрожденія“.

Единственныя свѣдѣнія о біографіі Паисія—тѣ, какія можно извлечь изъ самой его книги. Онъ былъ родомъ изъ Самоковской епархіи, и былъ монахомъ въ Хилендарѣ, гдѣ братъ его Лаврентій былъ игуменомъ. Послѣ онъ переселился въ Зографскій монастырь. Вездѣ, гдѣ могъ, собиралъ онъ историческія свѣдѣнія, ўздилъ по Болгаріи, былъ даже въ „Нѣмской землѣ“, т.-е. вѣроятно въ южной Австріи. Его „снѣдала ревность и жалость“ по своему болгарскому роду, что нѣтъ у него никакой исторіи о преславныхъ дѣяніяхъ древнихъ святыхъ и царей, и онъ предпринялъ этотъ трудъ, къ чему побуждали его и насмѣшки сербскихъ и греческихъ монаховъ, которые корили Болгарѣ, что у нихъ нѣтъ своей исторіи. Свою книгу писалъ онъ въ стилѣ старыхъ компилятивныхъ хронографовъ; его главнымъ основаніемъ была книга рагузанца Мавро Орбини (Regno degli Slavi, 1601), которую Паисій зналъ въ русскомъ переводѣ 1722, и которымъ не былъ однако достовѣнъ, и церковная исторія Баронія, извѣстная ему также въ русскомъ переводѣ 1716. Изъ мѣстныхъ источниковъ Паисію извѣстны были лишь немногіе старше памятники и легенды. Трудъ Паисія не имѣетъ большой критической цѣні, но и не въ этомъ его значеніе. Онъ важенъ именно своей задачей—служить „на пользу роду болгарскому“, не имѣвшему своей исторіи, обличить „отцеругателей“, забывавшихъ свой родъ, отвѣчать на хулы чужихъ людей. Съ этой цѣлью онъ и трудился надъ „собираніемъ“, чтобы напомнить славныя прошедшія времена своего народа, могущественныхъ царей, знаменитыхъ святыхъ; онъ указываетъ народу въ этихъ прошедшихъ временахъ предметъ гордости и урокъ для сохраненія вѣрности своему роду, и для отпора врагамъ.

Считаемъ неплшнимъ сдѣлать нѣсколько выдержекъ изъ этой книги, принадлежащей еѣ ряду первыхъ заявленій славянскаго возрожденія. Цѣкая подлинная книга до сихъ поръ не пздана.

Въ послѣсловіи Паисій, какъ настоящій старый книжникъ, говоритъ о своемъ трудѣ:

> «Азъ Паисія, іеромонахъ и проигументъ хилендарскій, совокупныхъ и написахъ, отъ русски рѣчи прости обратихъ на болгарски прости рѣчи и словенски. По мало снѣдаше ме ревность и жалость по рода своего болгарскаго, зашто не имѣять исторія заедно совокупена за преславная дѣянія испервая времена рода нашегоъ и святыхъ п царій. Тако и указахъ насъ многажди Сербіе и Греци, запішто не меяме своя исторія; азъ зрѣхъ по многихъ книгахъ п исторіяхъ ради Болгарі много извѣстіе написано. Того ради воспіяхъ трудъ много за двѣ лѣта собирати по мало отъ много исторіи, и у Нѣмска земля побѣвече за то намѣреніе ходихъ. Тамо обрѣтохъ исторія Маврубирова (т.-е. Мавро-Урбинова) за Сер-

ІЕРОМОНАХЪ ПАЙСІЙ.

107

біе и Болгари въкратцъ за цари, а за святи никако не писалъ, латининъ билъ, не исповѣдуетъ святыхъ болгарски и сербски, кои просіяли по-слѣди, отъ како ся отдѣлили Латини отъ Греци. Но и за сербски святи зле пшать и покриваетъ, а за боларски никако не поменуетъ. Тако азъ презрѣхъ свое главоболіе, яко за много время страдахъ, тако и утро-бою болехъ велими, и то отъ желаніе много, што имѣахъ, презрѣхъ и отъ многовремянна погребенная и забвенная едва совокупихъ... Не учихсе ни граматика, ни политика никако, но простимъ Болгаромъ просто и на-писахъ. Не бисть мне тщаніемъ за рѣчи по граматика слагати и слова намештати, но совокунти заедно сю исторіицу»...

Объ источникахъ болгарскихъ, Паисій говоритъ въ предисловін: «Болгаретѣ са имали и пistorіи царски и кондики архіерейски... и житія и правила святимъ болгарскимъ много, не било въ оно время штампи (печати) словѣнски, а человѣци отъ небреженія не претолковали, но на мало ся тѣста такива книги обрѣтали». Сказавъ о разрушеніи церквей и монастырей, царскихъ и архіерейскихъ дворцовъ во время паденія царства, онъ продолжаетъ объ пѣстебленіи болгарскихъ историческихъ памятников: «И въ то врѣмя погубли ся они пistorіи царски, и на много святіи житія и правила, и нинѣ нѣма они книги лѣтописни, што ся били пространно написани радні всего народа и царіе болгарскихъ. Азъ много книги и прѣмного прочетохъ и възпискахъ за много врѣмя прилежно, и не многоъ никадъ обрѣсти рукописни и печатни, но мало и рѣдко и въкратцѣ обрѣтается».

Мы упомянули, какъ Паисія трогали укоры Сербовъ и Грековъ; но еще болѣе возмущался онъ противъ тѣхъ Болгаръ, которые забивали о своемъ родѣ и измѣняли ему: «Азъ видѣхъ отъ много Болгари зашто идутъ по чюжді язикъ и обнчай и на свой язикъ хулять, за то зде на-писахъ, и они отцеругатели кои не любатъ свой родъ язикъ, написахъ да знаетъ»... Онъ нѣсколько разъ возвращается къ тѣмъ людямъ, «кон ся обращаютъ на чужда политика и не радеть за язикъ болгарскі, но ся учатъ читати и говорити по гръчески и срамеется да ся наречетъ Болгари»... «О неразумне и юроде!—говоритъ онъ къ этимъ ренегатамъ: —поради что ся срамиштъ да ся наречештъ Болгаринъ, и не четиншъ по свой язикъ, и не думашъ. Или не са имали Болгари царство и господар-ство?.. Но са рече: Греци са пò-мудри (мудрѣе, умнѣе) и пò-политични, а Болгари са прости и глупави и не имѣютъ рѣчи политични, за то, рече, лучше е пристати по Греци. Но виждь, неразумне, отъ Греци има много народи пò-мудри и славни, да ли си оставля некой Грекъ свой язикъ и ученіе и родъ, какъ то ти, безумне, што оставляшь и не имашъ никой прибытокъ въ гръцка мудрость и политика. Ти, Болгарине, не прѣлштай сл, знай свой родъ и язикъ и учи ся по своему язику: боле есть бол-гарска простота и незлобіе»... Грекп—хитрые, гордые спекулянты и ин-трпганы,—въ этомъ все ихъ преимущество передъ Болгарами; но у нихъ нѣтъ ни семейныхъ, ни гражданскихъ добродѣителей, и ихъ умъ идетъ на неправильное похищеніе и обиду простыхъ людей. Говорятъ, что у Болгаръ нѣтъ книжниковъ, ученыхъ и славныхъ людей, что это простые рабочіе и пастухи. На это Паисій отвѣчаетъ напоминаніемъ о славныхъ временахъ, какія бывали и у Болгаръ: «Или не са имали Болгари царство и господарство, за толкло царствовали и бple чудни по вся земля, и много пути (много разъ) отъ силни Римляне и отъ мудри Греци дань

108

БОЛГАРЫ.

възземали, и давали имъ царюве и кралюве свои царски дъштери въ сыру-
жество и да би имѣли миръ и любовь съ цари болгарски; и отъ всего
славенскаго народа най-славни били Болгари, първо са они патріарха
имѣли, перво они ся кръстили, нанболѣ земля они освоили, тако отъ
своего народа словѣнскаго они силни и чесни били, и перви святіи
словѣнскіи отъ болгарски родъ и язикъ просияли, какъ по реду вся въ
сію исторію написахъ, и за то имѣютъ Болгари отъ много исторій сви-
дѣтелство». Болгари, правда, стали теперь одни рабочіе и пастухи, но
къ этому привело ихъ лукавство этихъ самыхъ Грековъ. Пансій не могъ
не сказать о томъ угнетеніи, какое выносили Болгари отъ греческаго ду-
ховенства; по своему духовному сану, онъ говоритъ объ этомъ смиренно,
но обвиненіе высказываетъ прямо. Греческое духовенство виновато въ
упадкѣ и нищетѣ народа. «Тая вина Болгаромъ отъ греческая духовная
властьПроисходитъ, и много насилѣ неправедно отъ гречески владики
терпятъ во сія времена... Но Болгари почитаютъ ихъ за архіереи и су-
губо плаштаютъ (платятъ) имъ должное, за то по нихна простота и не-
злобіе воспріимутъ отъ Бога мзду свою; тако и они архіереи што сл на-
силіе, а не съ архіерейско правило творать Болгаромъ велика обида..., и они по свое дѣло и безсовѣстіе воспріимутъ мзду свою отъ Бога по реченому: яко ти воздаси комуждо по дѣломъ его».

Въ числѣ тѣхъ, которые смѣялись надъ Болгарами, были Сербы, Русы
и Москали. Эти Сербы были тѣ, которые избавились отъ ига тѣмъ, что
ушли въ Австрію, гдѣ нашли возможность жить свободнѣе и завести
кое-какія школы. Пансій напоминаетъ имъ, что въ былое время, когда
Болгари имѣли высокое просвѣщеніе, имѣли сильныхъ царей и патріар-
ховъ, Сербы не были и крещены; и что у нихъ самихъ есть братья въ
Турціи, которые еще болѣе просты и нищі, чѣмъ Болгары. Онъ прибав-
ляетъ: «но они Руси и Сербіе да благодаратъ Бога, де ги е покрилъ отъ
попраніе... и отъ греческая власть архіерейская. Што Болгари страдаютъ,
да су они то мало искусни, то би весма Болгаромъ благодарили за што
въ толпко страданіе и насиліе держатъ свою вѣру непремено».

Сочиненіе Паисія пошло по рукамъ и видимо произвело впечат-
лѣніе: въ настоящее время извѣстно нѣсколько старыхъ списковъ сл
значительными варіантами; какой-то неизвѣстный читатель дополнилъ
его новыми подробностями, и между прочимъ ожесточенными выход-
ками противъ Грековъ. Книга переписывалась и въ нынѣшнемѣ сто-
лѣтіи, когда наконецъ Христаки Павловичъ (Дупничанинъ) издалъ ее
въ Пештѣ въ 1844, впрочемъ съ значительными перемѣнами подъ
заглавіемъ: «Царственникъ, или исторія Болгарская, която учи, отъ
гдѣ са Болгаре произишли, како са кралевствовали, како же царствовали
и како царство свое погубили и подъ иго подпаднали" и пр. ¹).

Ученикомъ Паисія называютъ Софронія, епископа Врачанскаго.
Софроній, въ мірѣ Стойко Владиславовъ (род. 1739, ум. 1815 или
1816), пережилъ крайнее тревожную жизнь, которая даетъ наглядную
картину положенія Болгаръ въ концѣ прошлаго и началѣ нынѣшняго

¹) О Паисіи, см. Бълг. Книжици 1859, П. 540—541; ст. Дринова, Пер. Спис.
IV, 3—26; ср. тамъ же Ш, 30—34; Голубинскаго, Ист. Цервв. 709—710.

СОФРОНІЙ ВРАЧАНСКІЙ.

109

столѣтія. Какъ грамотный человѣкъ, онъ выбранъ былъ въ священники чорбаджіями города Котла (Казанъ), и какъ человѣкъ замѣтный, подвергался всякимъ насиліямъ турецкаго произвола. Греческая духовная власть впрочемъ цѣнила Стойка, и въ 1794 онъ былъ назначенъ епископомъ въ городѣ Врапу, подъ именемъ Софроніи. Время было страшное. Пасванъ-Оглу утвердился независимымъ пашой въ Виддинѣ, и Софроній очутился между двумя огнями: въ томъ краѣ хозяйничали и кирджаліи и турецкія войска; епископу приходилось спасаться отъ тѣхъ и другихъ. Еще прежде его собирался повѣсить одинъ изъ турецкихъ правителей; другой разъ онъ спасся только бѣгствомъ отъ смерти; потомъ онъ провелъ три года плѣнникомъ въ Виддинѣ и т. д. Наконецъ, въ 1803 онъ избавился отъ этого плѣна и поселился въ Букарестѣ. Послѣдніе годы своей жизни онъ посвятилъ книжной дѣятельности. Въ 1804 Софроній написалъ свои Записки ¹), въ 1806 онъ издалъ собраніе поученій, переведенныхъ съ старо-славянскаго и греческаго („Куріакодроміонъ“, Рымникъ, 1806; Новый-Садъ 1856; Бухарестъ 1865) и до сихъ поръ пользующихся извѣстностью. Это была первая печатная книга на ново-болгарскомъ языкѣ.

Въ первые годы нынѣшняго столѣтія возникшее движение нашло новыхъ дѣятелей въ средѣ болгарскихъ купцовъ и выселенцевъ въ Валахіи. Болгарское купечество съ прошлаго столѣтія стало обнаруживать значительную предпріимчивость и распространило свою дѣятельность до Смирны и Вѣны; оно владѣло нѣкоторымъ образованіемъ въ греческомъ духѣ, но мало по малу въ немъ возникали мысли о своемъ народѣ, и въ началѣ нынѣшняго столѣтія въ его средѣ явились люди, которые стали думать объ основаніи школы и литературы для своего народа. Таковы были габровскіе купцы Мустаковы, которые вели въ Бухарестѣ дѣла сербскаго князя Милоша, Геновичъ, Бакалоглу и др.; писатели: Апастасъ Стояновичъ изъ Кирилова (ум. 1868), переведшій съ русскаго „Священное Цвѣтособраніе“ (Пестъ, 1825) и потомъ другія книги; Василій Неновичъ, издавшій тогда же „Священную Исторію“; Петръ Сапуновъ и от. Серафимъ Искизахаренынъ (изъ Эски-Загры) издали переводъ Новаго Завѣта въ 1828; Петръ Беровичъ (или Беронъ, 1797 — 1871) издалъ въ 1824 въ Брашовѣ (Кронштадтѣ) съ помощью отъ одного купца „Букварь“, который донынѣ пользуется у Болгаръ большой славой. Беровичъ въ предиловіи напалъ на болгарскія школы, державшіяся извѣстной старой методѣ обученія по Часослову и ничему не научавшія, далъ въ своей книжкѣ статьи съ картинками изъ естественной исторіи и рекомен-

¹) Оригиналъ въ библіотекѣ Григоровича. Изданы сначала Раковскимъ, въ «Дунавскомъ Лебедѣ» 1861, потомъ въ «Пер. Спис.», кн. V—VI, 3—103.

110

БОЛГАРЫ.

довалъ систему взаимнаго обученія, которая действительно съ тѣхъ поръ очень распространилась ¹).

Но это были пока одинокія, слабыя попытки. Онѣ приняли характеръ опредѣленнаго, сильнаго движенія вслѣдствіе действительности оригинальнаго писателя, не Болгарина родомъ, но который, отдавшись болгарскому дѣлу, занялъ высокое мѣсто въ исторіи новѣйшаго болгарскаго возрожденія. Это былъ Венелинъ.

Юрій Венелинъ (1802—1839) былъ родомъ карпатскій Русинъ изъ сѣверной Венгрии. Его фамилія была собственно Гуца, но во Львовѣ, гдѣ онъ учился въ университетѣ, онъ принялъ имя Венелина, чтобы скрыть свои слѣды, такъ какъ задумалъ уйти въ Россию. Во львовскомъ университетѣ онъ занимался всего больше исторіей славянскихъ племен; въ 1823 г. переселился въ Россию, жилъ сначала въ Бессарабіи, гдѣ дружески принялъ его извѣстный генералъ Инзовѣ, который оставилъ по себѣ благодарныя воспоминанія какъ попечитель поселенцевъ южнаго края, гдѣ именно было много Болгаръ ²). Здѣсь Венелинъ познакомился съ кишиневскими Болгарами и окончательно заинтересовался судьбой болгарскаго народа, стараго и новаго. Затѣмъ онъ отправился въ Москву, гдѣ ему присовѣтовали поступить въ университетъ и сдѣлаться медикомъ. Въ 1829, Венелинъ кончилъ курсъ въ университетѣ, сдѣлался медикомъ, но въ томъ же году издалъ и первый томъ своего сочиненія: „Древніе и Нынѣшніе Болгаре“, которое обратило на себя вниманіе въ ученомъ мірѣ, а также произвело сильное впечатлѣніе на людей, составлявшихъ въ то время немногочисленную болгарскую публику, и на такихъ Болгаръ, которымъ до того совсемъмъ не приходила въ голову мысль о ихъ національности. Въ слѣдующемъ году Российская академія дала Венеліину возможность предпринять путешествіе въ Болгарію, гдѣ онъ еще ближе ознакомился съ положеніемъ народа, которому посвятилъ свое изученіе. Путешествіе обставлено было крайними затрудненіями: Венелинъ вступилъ на турецкую землю въ Варнѣ и встрѣтилъ величайшій безпорядокъ, тревогу, голодъ, холеру; русскія войска послѣ войны уже двигались обратно; изъ-за Дуная шли болгарскіе переселенцы; въ горахъ явились гайдуцкія банды; остававшіеся памятники древности погибли во время войны или были растащены; болѣе образованные Болгары, которые могли бы оказать помощь путешественнику, покинули родину; у остальныхъ Венелинъ встрѣчалъ тупое недовѣріе, подозрительность. По его собственнымъ словамъ онъ „принужденъ былъ гоняться за всякою мелочью порознь, все почти схватывать,

¹) Некрологъ Беровича въ Пер. Спис. IV, 130—132.

²) Ср. Българскы Книжики 1859, І, 239 — 244: «За русско-бассарабскы-ты Българы».

ВЕНЕЛИНЪ.

111

такъ сказать на лету"; въ тогдашнихъ смутныхъ обстоятельствахъ,
приходилось подвергаться и серьёзнымъ личнымъ опасностямъ. При
всемъ томъ онъ успѣлъ сдѣлать очень много: пріобрѣсти довольно ру-
кописей, съ крайними усилиями записать много пѣсень, изучить живой
языкъ, составить грамматику (хотя, правда ненюную, такъ какъ онъ
познакомился съ однимъ сѣвернымъ нарѣчіемъ) и т. д. Впослѣдствіи
онъ жаловался, что его труду мѣшали сами Болгары ¹). Не одинъ разъ
пападало на него сомнѣніе и желаніе все бросить; но его одушевленіе
брало верхъ и онъ продолжалъ работать. До Болгаръ дошла наконецъ
его книга, и на тѣхъ изъ нихъ, кто былъ способенъ оцѣнить ея
смыслъ, произвела чрезвычайное впечатлѣніе. Венелинъ нашелъ нако-
нецъ въ болгарскихъ патріотахъ горячее сочувствіе, на него стали они
возлагать свои надежды: въ его оригинальной книге Болгары находили
въ первый разъ исторію своего племени, поэтическое возсозданіе ихъ
старой славы, одушевленные призывы къ возрождению. Это одно было
чрезвычайно важно. Когда Венелинъ начиналъ свои труды, нужно
было опредѣлить первые элементарные вопросы исторіи и этнографіи
болгарскаго народа. Мы видѣли, какъ мало зналъ тогда о нихъ ве-
личайшій знатокъ того времени, Шафарикъ. Венелинъ долженъ былъ
объяснять, что Болгарамъ принадлежалъ тотъ языкъ, на которомъ въ
первый разъ появилось у Славянъ св. Писаніе. За „Древними и Ны-
нѣшними Болгарами“ послѣдовали другие труды Венелина, посвящен-
ные большей частью тому же изученію южнаго Славянства, древ-
няго и современного: нѣкоторые изъ нихъ были изданы уже послѣ
его смерти. Въ свое время и послѣ, Венелина часто упрекали за не-
достатки его исторической критики; имя его было синонимомъ исто-
рической фантазіи. Но это не уничтожаетъ его великой заслуги для
болгарскаго народа. „Не всѣ должнымъ образомъ цѣнятъ и понимаютъ
великую заслугу, оказанную Болгарамъ Венелиннымъ, — говоритъ Голу-
бинскій. Такъ какъ его изслѣдованія по болгарской исторіи оказы-
ваются съ научной стороны во многихъ отношеніяхъ весьма слабыми
и неудовлетворительными, то находятъ, что благоговѣніе Болгаръ къ
его памяти, доходящее до обожанія, — слишкомъ преувеличенное и
дѣтское, основанное болѣе на ихъ невѣжествѣ, чѣмъ на чемъ-нибудь

1) Одинъ Болгаринъ отбилъ у него Цароставникъ, пріобрѣти который Венелинъ чрезвычайно желалъ. Въ другихъ случаях ему мѣшала «врожденная Болгарамъ, сопряженная съ необразованностью, нѣкоторая недоверчивость». «Я на опытѣ узналъ,— говоритъ онъ,— что иные дѣйствительно отъ меня скривали свои книги, которыми, по неимѣнию печатныхъ, чрезвычайно дорожать... Дорожа своими книгами, легко рѣмаются и за деньги уступать оныя; иные же, интересаны, за небольшую книгицу думаютъ составить свою фортуну»... Съ пѣснами была также исторія. «Всякой разъ, когда я просилъ господъ Болгаръ продиктовать мнѣ пѣсню, они удивлялись, не понимая къ чему это, наконецъ заключали, что въ этомъ таится что-либо тайное, и начисто отказывали... Одни подстрекали другихъ не давать мнѣ пѣсенъ; а другие смотрѣли мнѣ въ карманъ» и т. д.

112

БОЛГАРЫ.

другомъ. Но это вовсе не такъ. Совершенно справедливо, что въ на-
учномъ отношеніи изслѣдованія Венелина исполнены весьма большихъ
недостатковъ и въ настоящее время почти совсѣмъ устарѣли, но за-
слуга его главнымъ образомъ не въ томъ, что онъ создалъ болгарскую
исторію (хотя впрочемъ и здѣсь всегда будутъ служить исходной
точкой труды его же, а не кого-нибудь другого), а въ томъ, что онъ
возсоздалъ или воскресилъ самый болгарскій народъ, что онъ былъ
виновникомъ возрожденія совсѣмъ было погибавшей болгарской на-
ціональности. Эта услуга, нѣтъ сомнѣнія, есть величайшая услуга,
какая только можетъ быть оказана народу; а поэтому онъ по всей
справедливости заслуживаетъ и того глубочайшаго благоговѣнія, съ
какимъ чтутъ его имя Болгары"...

Венелинъ былъ человѣкъ высокаго дарованія. Это былъ энтузіастъ
народности, работавшій для Болгаръ въ ту эпоху, когда Вукъ Карад-
жичъ, Шафарикъ, Челяковскій, Колларъ и пр. работали для Сербовъ,
Чеховъ, Словаковъ и т. д. Для этого нужны были не только научныя
силы, но пламенная любовь къ народу, поэтическое одушевленіе про-
шедшимъ, стремленіе поднять народное достоинство въ настоящемъ.
Этой любовью къ народу и поэтическимъ одушевленіемъ Венелинъ
былъ именно одаренъ въ высокой степени: онъ много работалъ, вла-
дѣлъ богатыми свѣдѣніями, но не могъ довольствоваться сухимъ не-
полнымъ подбираніемъ фактовъ; по состоянію тогдашнихъ знаній, у
него не было достаточно матеріала для строго-исторической рестав-
раціи прошедшаго, но передъ его возбужденнымъ чувствомъ и во-
ображеніемъ уже рисовались его картины, и онъ схватывалъ ихъ,
считая ихъ за результатъ изслѣдованія. Однажды, во время путе-
шествія по Болгаріи, онъ сталъ на досугѣ описывать какой-то го-
родъ, который сдѣлалъ на него сильное впечатлѣніе своимъ пре-
краснымъ мѣстоположеніем. „Вдругъ, — говоритъ онъ, — перенесся
я во время XIV вѣка, когда Турки осаждали этотъ городъ; на пло-
щади, передъ моими окнами, представились мнѣ Турки того времени
и толпа Болгаръ, и изъ моего описанія вышла первая глава романа“.
Это и была отличительная черта его литературнаго характера. Его
изображеніе царства Атиллы, котораго считалъ онъ русско-болгарскимъ
героемъ, есть почти романъ, живой и картинный. Венелинъ—народ-
ный публицистъ, скрытый въ археологѣ; смыслъ и цѣль его дѣятель-
ности—возбудить въ народѣ нравственное достоинство воспоминаніями
о прошедшемъ и указать возможность лучшаго будущаго. Въ этомъ
и его значеніе 1).

1) Сочиненія Венелина, относящіяся къ Болгаріи: «Древніе и Нынѣшніе Болгаре въ политическомъ, народописномъ, историческомъ и религіозномъ ихъ отношеніи къ Россіянамъ». М. 1829—1841; 2-е изд. 1856 (съ біографическимъ очеркомъ Безсо-

ВЕНЕЛИНЪ.

113

Венелину, археологу и этнографу, принадлежитъ безъ сомнѣнія силь-
ное возбуждающее вліяніе въ дѣлѣ болгарскаго возрожденія. Съ 30-хъ
годовъ начинается здѣсь оживленная дѣятельность. Болгарскія книги
все еще составляли рѣдкость: до 1840 года насчитывали только до
тридцати болгарскихъ книгъ,—но прочное начало было уже положено.
Существенную заслугу болгарскому образованію оказали болгарскіе
выселенцы, основавшіеся въ Одессѣ: двое изъ нихъ, В. Априловъ и
Н. Палаузовъ, были особенно ревностными почитателями Венелина.
Априловъ (ум. 1848), какъ большинство тогдашнихъ образованныхъ
Болгаръ, поддерживалъ сначала греческія школы и греческихъ рево-
люціонеровъ, но съ 1831 г. онъ познакомился съ книгой Венелина и
сталъ ревностнымъ партизаномъ своей собственной народности. Апри-
ловъ и Палаузовъ рѣшились основать болгарское училище въ извѣст-
номъ теперь Габровѣ, своей родинѣ, небольшомъ городкѣ, между Тер-
новомъ и Шипкой: они открыли это училище въ январѣ 1835 г., на-
значили для него значительное ежегодное пособіе и пригласили учи-
телемъ іеромонаха Рыльскаго монастыря Неофита, оказавшаго тогда
и послѣ великія услуги народной болгарской педагогіи и вообще бол-
гарскому движенію. Основатели габровской школы, первой европей-
ской школы въ Болгаріи, озаботились и изданіемъ необходимыхъ учеб-
ныхъ книтъ. Несмотря на всѣ препятствія, на противодѣйствіе Гре-
ковъ и болгарскихъ грекомановъ, габровское училище установилось и
имѣло большой успехъ. Примѣръ основателей его подѣйствовалъ и
на другихъ, явились новыя пожертвованія, и черезъ шесть лѣтъ послѣ
открытія габровскаго училища основанъ былъ цѣлый рядъ другихъ
болгарскихъ училищъ въ Казанлыкѣ, Карловѣ, Панагюрищѣ, Калофе-
рѣ, Софіи, Терновѣ, Котлѣ или Казанѣ и проч.,—которыя получили
изъ Габрова необходимыя учебныя пособія. Съ этихъ поръ элементар-
ное народное образованіе было обезпечено.

Вліяніе Венелина было здѣсь непосредственное. В. Е. Априловъ,
выступившій потомъ какъ писатель („Болгарскіе книжники“, Одесса,
1841; „Денница ново-болгарскаго образованія“, Одесса 1841; „Мысли
за сегашно-то балгарско ученіе“, Одесса 1847, и др.), самъ говорилъ,
что именно Венелинъ „пробудилъ въ немъ любовь къ національно-
сти“ ¹). Точно также Венелинъ пробудилъ ее и во многихъ другихъ.
У Болгаръ явилось ревностное усердіе къ распространенію образованія
въ народѣ, и съ 40-хъ годовъ болгарскія книжки, — почти исключи-

нова); «О характерѣ народныхъ пѣсенъ у Славянѣ Задунайскихъ». М. 1835; «О
зародившій новой болгарской литературѣ», М. 1838. Послѣ его смерти изданы: «Вла-
хо-болгарскія или Дако-славянскія грамоты». Спб. 1840; «Критическій изслѣдованій
объ исторіи Болгаръ», 2 т. М. 1849; «Нѣкоторыя черты путешествія въ Болгарі»
(изд. Безсоновымт). М. 1857.

1) Ср. Сушкова, Зап. о жизни митр. Филарета, 163.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

8

["114", "БОЛГАРЫ.", "超级好文，不要求读完，先收藏吧，不然会过期的，

ВУКЪ КАРАДЖИЧЪ.

215

страта. Здѣсь онъ близко узналъ сербское правленіе, людей, дѣйствовавших при освобожденіи Сербіи; онъ уважалъ Милоша, но не могъ смотрѣть равнодушно на его турецкій деспотизмъ, и удалившись въ 1831 въ Землинъ, написалъ ему письмо, убѣждая его измѣнить свой способъ дѣйствій и предсказывалъ ему его судьбу. Возвратиться въ Сербію ему было уже нельзя, въ Вѣну его едва пустили. Въ слѣдующихъ годахъ, въ 1834 онъ въ первый разъѣздилъ въ Далмацію, Дубровникъ, жилъ въ Черногоріи; въ 1837 и 1838, путешествовалъ по Венгрии, Славоніи и Кроаціи; въ 1839, опять въ Сербіи, откуда Милошъ уже былъ изгнанъ; въ 1841, опять странствовалъ по сербскимъ землямъ съ Княжевичемъ и Надеждинымъ. Эти постоянныя путешествія развили его давнее непосредственное знакомство съ народнымъ бытомъ до обширнаго и многосторонняго знанія своего народа, какимъ не могъ похвалиться никто другой, ни тогда, ни теперь. Множество этнографическихъ свѣдѣній уже было помѣщено имъ въ „Словарѣ“; эти свѣдѣнія умножались и послужили для послѣдующихъ работъ.

Въ 1836, въ Цетинѣ, Вукъ издалъ „Сриске народне пословице“ (2-е изд. Вѣна 1849); въ 1837 вышло по-нѣмецки описаніе Черногоріи: „Montenegro und die Montenegriner“, безъ его имени. Въ 1828 съ Вукомъ познакомился знаменитый впослѣдствіи нѣмецкій истоикъ Ранке, и плодомъ разсказовъ Вука о сербскихъ событіяхъ явилась книга Ранке о сербскомъ возстаніи ¹). Свѣдѣніями Вука пользовался и извѣстный географъ Турціи, Ами-Буэ. Въ сороковыхъ годахъ Вукъ предпринялъ новое изданіе пѣсенъ, размноженныхъ теперь въ огромное собраніе: „Сриске народне пѣсме“, томы которыхъ выходили въ 1841, 1845, 1846, 1863 (по смерти Вука вышли еще томы въ 1865, 1866 по его рукописямъ).

Въ 1847 Вукъ издалъ переводъ на народный языкъ „Новаго Завѣта“. Въ первый разъ онъ предпринялъ этотъ трудъ около 1819, послѣ поѣзди въ Петербургъ, по предложенію русскаго Библейскаго Общества; онъ скоро кончилъ переводъ, но Библ. Общество передало его на разборъ и поправку упомянутому Стойковичу, профессору Харьковскаго университета и писателю „славено-сербской“ школы. Стойковичъ, во вкусѣ этой школы, не могъ вынести народнаго языка, и переводъ былъ имъ совершенно передѣланъ, и въ этомъ видѣ изданъ съ его именемъ ²). Подлинный переводъ Вука затерялся въ рукахъ Стойковича; но каковъ онъ былъ, можно видѣть по небольшому образчику, изданному Вукомъ въ Лейпцигѣ 1824: „Огледи светога писма

1) Die serbische Revolution. Aus serbischen Papieren und Mittheilungen von L. Ranke. Hamb. 1829.

2) Первое изданіе сдѣлано было въ Петербургѣ, 1824; 3-е изданіе вышло въ Лейпцигѣ 1834.

216

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

на сриском језику" Впослѣдствіи Вукъ исполнілъ переводъ вновь.
Появленіе книги вызвало противъ него цѣлую бурю. Надо сказать,
что Вукъ издавна не былъ „пророкомъ въ своемъ отечествѣ“. Дѣя-
тельность его, въ области повидимому индифферентной филологіи и
никому не вредившей этнографіи, съ самаго начала вызвала противъ
него упорную и непримиримую вражду, дошедшую до офиціального
запрещенія всѣхъ его изданій въ княжествѣ Сербіи.

Первымъ поводомъ къ этому было новое, введенное Вукомъ, серб-
ское правописаніе. Подъ вліяніемъ ученаго Копитара, о которомъ мы
будемъ говорить впослѣдствіи, Вукъ изобрѣлъ новое сербское право-
писаніе, которое разошлось съ тѣмъ славяно-русскимъ преданіемъ (т.-е.
условнымъ языкомъ и правописаніемъ), которое еще удерживалось въ
„славено-сербской“ школѣ, несмотря на обращеніе къ народному языку
со временъ Обрадовича. Вукъ утверждалъ, что „писать надо, какъ
говорятъ“, требовалъ, чтобы въ литературѣ господствовалъ чисто-
народный языкъ, и изгналъ изъ своего языка и правописанія все, чтобы
заимствованіемъ изъ славяно-русскаго. Вукъ съ самаго начала имѣлъ
много сторонниковъ, хотя и люди, ему сочувствовавшіе, думали иногда,
что онъ зашелъ слишкомъ далеко въ своихъ требованіяхъ народности
языка (Subbotić, Grundz., 29), — но противники Вука изъ „славено-
сербской“ школы (главнымъ образомъ въ княжествѣ) сдѣлали Вуку
настоящее преступленіе изъ его рефољмы. Въ нарушеніи господство-
вавшей орѣографіи они видѣли нарушеніе славянскаго православнаго
преданія; одно введеніе јота казалось приближеніемъ къ латинской
аббукъ, съ которой нераздѣльно понималось католическое.

Противники Вука были такъ сильны своимъ консерватизмомъ, что
письмо Вука и его книги долго считались вредной ересью; книги, пе-
чатавшіяся въ Австріи для православныхъ Сербовъ, до очень недав-
няго времени сохраняли старую орѣографію. Главными изъ его про-
тивниковъ были извѣстные въ свое время писатели, Давидовичъ и
Хаджичъ. Давидовичъ, въ тридцатыхъ годахъ секретарь князя Милоша,
побудилъ Милоша запретить въ Сербіи книги Вука; запрещеніе было
повторено по выходѣ „Новаго Завѣта“. Хаджичъ, считавшійся въ
княжествѣ ученымъ авторитетомъ, началъ противъ Вука полемику, тя-
нувшуюся съ 1838 и завершенную въ 1847 книжкой Даничча, впо-
слѣдствіи знаменитаго сербскаго филолога ¹). Изданіемъ перевода „Но-
ваго Завѣта“ Вукъ особенно усилилъ старую вражду. Ввозь книги въ
Сербію былъ запрещенъ; бѣлградское „Дружество Сербской Словесности“
напрасно дѣлало въ 1848—49 представленія правительству въ защиту

¹) «Рат за српски језик и правопис». Пестъ 1817. Наиболѣе полный доселѣ,
обзоръ дѣятельности Вука относительно языка сдѣланъ Ягичемъ въ «Книжевникъ»
І, кн. 4, 457—485 (отдѣльно, Загребъ 1865).

ВУКЪ КАРАДЖИЧЪ.

217

Вука; напрасно онъ самъ защищался литературно, вступалъ въ перего-
воры съ властными лицами въ Сербіи и въ Вѣнѣ; старыя запрещенія
были формально подтверждены въ 1852. Подозрительность отыскивала въ
переводѣ признаки наклонности къ латинству, которую видѣли давно
и въ самомъ правописаніи; отыскивали ошибочные истолкованія и
между прочимъ одно, гдѣ Петру приписывается высшая власть надъ
другими апостолами; утверждали, что изданіе (принятое потомъ Бри-
танскимъ Библейскимъ Обществомъ) сдѣлано было на деньги римской
пропаганды. И вѣнъ Сербіи Вукъ приобрѣлъ жестокихъ враговъ, бро-
савшихъ тѣнь на его дѣятельность, въ которой видѣли политическую
и религіозную (австрійско-католическую) тенденцію.

Между тѣмъ Вукъ продолжалъ свои труды: въ 1849 онъ издалъ
„Ковчежић за историју, језик и обичаје Срба“; въ 1850—„Приповијетке“
или разсказы изъ ветхаго и новаго Завѣта; въ 1852 — новое, размно-
женное (и гораздо лучше напечатанное) изданіе „Рѣчника“; въ 1853—
собраніе сказокъ, „Српске народне приповијетке“, небольшой сборникъ
которыхъ онъ издалъ еще раньше, книжкой 1821 г. и въ „Даницѣ“
(новое изданіе сказокъ въ 1870); въ 1857 „Примјери сриско-славен-
скога језика“. Нѣсколько послѣднихъ трудовъ его издано было по его
смерти.

Преслѣдованіе книгъ его кончилось съ новымъ призывомъ въ Сер-
бію князя Милоша: въ январѣ 1860 книги Вука были офиціально
разрѣшены и правописаніе дозволено—кромѣ книгъ, издаваемыхъ для
народныхъ училищъ,—и старая вражда противъ него была усмирена
временемъ. Вукъ умеръ 26 января 1864. Только въ мартѣ 1868, его
языку и правописанію дана наконецъ полная свобода ¹).

Заслуги Вука сербской литературѣ представляются особенно замѣ-
чательными, когда принять въ соображеніе средства его дѣятельности.
„Какъ одинъ изъ самыхъ важныхъ дѣятелей своего времени въ За-
падномъ Славянствѣ,—говоритъ Срезневскій,—едва-ли не успѣшнѣе
всѣхъ ихъ выполнилъ Вукъ свои задачи, и едва-ли не основалъ себѣ
въ памяти народной и въ общей признательности воспоминанія, срав-
нительно съ другими дѣятелями самаго почетнаго и прочнаго — до-

¹) О біографіи Вука, Срезневскій, въ сборникѣ «Братская Помочь», Спб. 1876, 337—365 (ранѣе, первая половина этой біографіи была въ «Моск. Сборникѣ», 1847; по-сербски въ «Даниф» 1865 и «Годишнак» 1871); замѣтка Юв. Гаврило-вича въ Гласникѣ ХХІІІ, 1872. Часть переписки Вука напечатана въ «Србадија» 1875, 1—4. Самый желчнай отзывъ о Вукѣ, и его учителѣ Копитарѣ, сдѣланъ былъ въ анонимной книжѣ (Гильфердинга): Les Slaves Occidentaux, Paris 1858, повто-ренной послѣ по-русски и вошедшей въ Собр. Сочин. Гильфердинга, Спб. 1868, т. II (о Вукѣ, стр. 79—81). Здѣсь рѣзко высказано обвиненіе Вука въ политической и религіозной тенденціозности подъ вліяниемъ Копитара (ср. Лгича, Кпjiž. 462). Срезневскій говорить о политическомъ, литературномъ и религіозномъ характерѣ трудовъ Вука въ панегрическомъ смыслѣ, но ни словомъ не отвѣчаетъ прямо на при-говоры Гильфердинга. Ср. особенно стр. 348, 360.

218

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

стойная отплата за дѣятельную любовь къ своему народу". Заслуга его двоякая: реформа литературнаго языка и раскрытіе богатства народной поэзіи; обѣ стороны этой дѣятельности впрочемъ тѣсно свинзаны и дополняются другими его трудами, въ которыхъ собрано многоство драгоцѣнныхъ свѣдѣній по сербской исторіи, этнографіи и описанію сербскихъ земель. Законность реформы литературной не подлежитъ сомнѣнію. „Преданіе“, которое защищали его противники (и Гильфердингъ) имѣетъ свою важность, но имѣетъ и свой предѣлъ; Вукъ полагалъ этотъ предѣлъ, и его защита правъ народнаго языка въ книгѣ въ сущности тожественна съ тѣмъ, къ чему въ русской литературѣ стремились Карамзинъ, Пушкинъ, Гоголь. Заслуга его въ собираніи пѣсенъ не менѣе высока: онѣ были настоящимъ открытіемъ, которое имѣло отголосокъ и вліяніе не только въ средѣ сербской національности, но и въ средѣ всеславянской, и даже обще-европейской. Сербскій эпосъ, открытый Вукомъ, придалъ интересъ народу, вновь выступавшему на историческое поприще. Онъ давалъ драгоцѣнныя указанія о народной древности, и вообще о природѣ живого народнаго эпоса. Для славянскаго возрожденія это было новое „историческое право“. Способъ собиранія, чрезвычайно осторожный, доставлявшій не только подлинные народные тексты, которые не могли возбуждать сомнѣнія, но тексты лучшіе, выбранные послѣ внимательныхъ сличеній, не испорченные случайностями,— этотъ способъ сталъ образцомъ и мѣркой для другихъ собираній.

Мы сказали о полной законности Вуковой реформы языка; осужденіямъ его правописанія, со стороны его сербскихъ и не-сербскихъ противниковъ, можно было бы противопоставить отзывъ судьи компетентнаго (Срезневскаго), который находилъ его правописаніе „образцовымъ въ литературѣ славянской“. Споръ однако былъ возможенъ. Увлекаясь вновь поставленнымъ принципомъ сдѣлатъ письмо точнѣйшимъ отраженіемъ говора, Вукъ едва ли иногда не преувеличивалъ. Вопросъ правописанія не рѣшается однимъ этимъ условіемъ — тамъ, где литература имѣетъ прошедшее и родственную связь съ другими литературами. Филологъ, желающій въ точности знать характеръ и переходы звуковъ современнаго языка, можетъ удовлетвориться системой Вука (хотя, строго говоря, все-таки не); но иначе вопросъ ставится съ литературной точки зрѣнія: здѣсь получаетъ свою цѣну историческое правописаніе, и дать ему извѣстную долю въ новой системѣ, быть можетъ, не было бы большой обѣдой. Эта историческая доля не дѣлила бы такъ рѣзко новой книги отъ старой и отъ книги перковной; она меньше бы дѣлила и сербскую книгу отъ русской. Смыслъ всего дѣла Вукова, которое стало теперь фактомъ сербской литературы, заключается въ одномъ общемъ историческомъ стремленіи,

МУШИЦКІЙ. ХАДЖИЧЪ.

219

отличающемъ новѣйшее славянское движеніе: стремленіи къ обособленію, къ рѣзкому заявленію своей индивидуальности; у Сербовъ оно выразилось исключительностью Вуковой системы. Это явленіе всеобщее; и какъ бы ни судили о немъ съ другой точки зрѣнія, это—путь, черезъ который необходимо было пройти прежде, чѣмъ могло начаться дѣйствительное, сознательное сближеніе родственныхъ литературъ.

Въ одно время съ Вукомъ началась дѣятельность Димитрія Давидовича (род. 1789 въ Землинѣ, съ 1821 секретарь князя Милоша, ум. 1838). Онъ сталъ дѣйствовать на развитіе литературы посредствомъ газеты, которую онъ издавалъ съ 1814 до 1821; вмѣстѣ съ газетой онъ издавалъ и альманахъ,—въ этихъ изданіяхъ сосредоточилась вся литературная жизнь того времени: здѣсь печатались стихотворенія, статьи историческія, критическія и полемическія. Около Давидовича собрался кружокъ, въ которомъ соединялись главные представители литературной дѣятельности, составившіе себѣ большую славу у сербскихъ читателей. Въ этомъ кругѣ были извѣстнѣйшіе писатели того времени: Мушицкій и І. Хаджичъ. Лукіанъ Мушицкій (1777—1837) учился въ пештскомъ университетѣ, съ 1802 сталъ монахомъ, потомъ шишатовецкимъ архимандритомъ, наконецъ епископомъ въ Карловцѣ. При жизни онъ издалъ только немногія изъ своихъ стихотвореній, но и они уже доставили ему великую славу у соотечественниковъ; онъ имѣлъ также значительное вліяніе на развитіе литературной предпріимчивости. Въ 1819 онъ издалъ „Гласъ шишатовацкой арфы“, въ 1821 „Гласъ народолюбца“: его стихотворенія (оды) были собраны уже по его смерти въ Новомъ-Садѣ 1838—48, въ 4 книгахъ. Мушицкій произвелъ сильное впечатлѣніе и имѣлъ много, впрочемъ неудачныхъ, подражателей: въ его талантѣ впервые видѣли истинно поэтическую силу, направленную на національные интересы. Мушицкій создалъ въ сербской литературѣ національную оду, прославлявшую языкъ, вѣру и героевъ Сербіи. Въ языкѣ его одъ сначала было сильное вліяніе славянской манеры, но потомъ онъ стремился дать ему болѣе народный складъ. Но вліяніе Мушицкаго совершалось въ ограниченныхъ предѣлахъ: съ одной стороны его поэзія слишкомъ была привязана къ случайнымъ обстоятельствамъ дня, съ другой облекалась въ книжныя псевдо-классическія формы. Нѣсколько позднѣе его выступилъ на литературное поприще Іованъ Хаджичъ (1799—1870), извѣстный въ литературѣ подъ псевдонимомъ Милоша Светича: въ 1821 онъ издалъ свое первое поэтическое произведеніе „Отзывъ молодого Серба на Голосъ шишатовацкой арфы“, въ 1827—переводъ Горація De arte poetica и другія стихотворенія, издавалъ одно время „Сербскій Летопись“, потомъ „Голубицу“, писалъ по исторіи и филологіи, въ послѣдней полемизируя съ Вукомъ. Его „Дѣла“ изданы въ Карловцѣ 1858. Въ 1864,

220

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

онъ издавалъ „Огледало срѣско“ и пр. Въ тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ Хаджичъ былъ значительнымъ авторитетомъ въ сербской литературѣ; новѣйшіе современники относятся къ нему очень скептически¹).

Вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ сербская литература пріобрѣтала больше сознательности, она стала больше заботиться и о потребностяхъ школы и народнаго образованія: она получаетъ характеръ педагогическій, наполняется руководствами и популярными книгами. Во второмъ и третьемъ десятилѣтіи число этихъ книгъ, сравнительно съ прежнимъ, очень возрастаетъ. Вучачъ переводить „Естествословіе“ (ест. исторію) и „Робинзона“ Кампе; Ст. Живковичъ переводить приключенія Телемака; Боичъ пишетъ „Памятник“ славныхъ сербскихъ людей; П. Атанaczковичъ переводить „Тысячу и одну ночь“, Юрій Магарашевичъ пишетъ новую европейскую исторію и переводить „Жизнь Наполеона“; издаются руководства географіи, физики, всеобщей исторіи, рекомендуется „Новооткрытая школа добродѣтели“ и т. п.

Матеріальные средства начинавшейся литературы были крайне не-
значительны. читающий кружокъ не великъ и не богатъ, — такъ что
успѣхъ дѣла существенно зависѣлъ отъ облегченія изданія книгъ и
распространенія ихъ въ публикѣ: нужно было наконецъ и обезпе-
ченіе литературнаго труда. Всѣмъ этимъ потребностямъ стремилось
удовлетворить учрежденіе, основанное въ 1827 г. въ Пештѣ подъ на-
званіемъ *Сербской Матицы* и представлявшее родъ литературной ком-
паніи на акціяхъ, дивидендомъ которыхъ служатъ книги. Матица ос-
нована была упомянутымъ I. Хаджичемъ, вмѣстѣ съ Мушицкимъ, Ма-
гарашевичемъ и Н. І. Шафарикомъ, въ Пестѣ. Въ первое время Ма-
тица имѣла немного средствъ, но успѣла поддержать (ербскую Лѣто-
пись (съ 1825), журналъ Юрія Магарашевича (1791 — 1830, про-
фессора въ Новомъ-Садѣ), посвященный изученію сербской исторіи и
народности. По смерти Магарашевича изданіе „Лѣтописи“ продолжа-
лось подъ редакціей Хаджича, потомъ (съ перерывомъ въ 1835—36)
Тодора Павловича, съ 1850 подъ редакціей І. Субботича, одного изъ
извѣстныхъ новыхъ писателей. Успѣхъ Матицы былъ весьма значите-
ленъ: въ послѣднее время она была самымъ богатымъ изъ славян-
скихъ литературныхъ обществъ въ Австріи. Въ тридцатыхъ годахъ
дѣятельность ея не совсемъ отвѣчала потребностямъ литературы: она
присвоила себѣ характеръ ученаго общества и въ этой роли возста-
вала противъ литературной дѣятельности Вука Караджича. Однимъ
изъ главныхъ пособниковъ Матицы былъ извѣстный сербскій патріотъ

¹) Ср. Ягича, Кијіз. 1864, въ съатѣ о Вукѣ; Даничича, «О Светићеву Оледалу» (изъ Видова-Дана), Етлгр. 1865, и его же «Милош Светић поета», ib. 1865; Новаковичъ, Ист. књиж. 231—234. Ср. Гиальфердинга, Собр. Соч. II, 225—233.

ПЕРІОДИЧЕСКІЯ ИЗДАНІЯ.

221

Сава Текелія, пожертвовавшій для нея значительныя денежныя средства. Онъ же былъ одно время и ея предсѣдателемъ, и вмѣшивался въ споръ противъ Вука, хотя не имѣлъ для этого должной компетентности. Но вообще вліяніе Матицы было очень полезно, потому что она въ первый разъ установила матеріальные отношенія литературы. Другимъ вліяніемъ Матицы было распространеніе повременныхъ изданій. Сербская Матица послужила образцомъ и для другихъ славянскихъ племенъ, у которыхъ возникавшая литература нуждалась въ такой же опорѣ. Вслѣдъ за сербской основались: Матица „иллирская“ въ Загребѣ, далматинская въ Задрѣ, словинская (хорутанская) въ Люблянѣ, словацкая въ Турчанскомъ Сен-Мартинѣ, галицко-русинская во Львовѣ, двѣ чешскія въ Прагѣ. Въ 1864 сербская Матица перенесена была изъ Песта въ Новий-Садъ.

Началомъ сербскихъ періодическихъ изданій были „Сербскія Новины“, 1791—92 гг., печатавшіяся въ Вѣнѣ церковнымъ шрифтомъ; въ 1793—94. ихъ названіе перемѣнилось въ „Славено-сербскія Вѣдомости“, и онъ печатались уже гражданскими буквами. Затѣмъ только въ 1813 г. (до 1822) появились упомянутыя „Новине сербске изъ царствующега града Віенне“ Давидовича и Фрушича. Въ 1825 начинается журналъ „Србскій Летопись“, продолжающійся и донынѣ.

Въ 1835, адвокатъ Тодоръ Павловичъ началъ издавать еженедельный „Сербскій народный листъ“, а въ 1837 принялъ редакцію и возстановленной „Лѣтониси“ ¹). Въ 1838 году появилась политическая газета „Сербскія Народныя Новины“, при которыхъ продолжался и „Народный Листъ“: Тодоръ Павловичъ велъ ихъ до венгерскаго возстанія 1848. Дим. Іовановичъ въ 1842 началъ еще газету въ Пестѣ. Въ книжествѣ, Давидовичъ основалъ въ 1834 „Србске Новине“ въ Крагуевцѣ, перенесенные потомъ въ Бѣлградъ, гдѣ онѣ остаются до сихъ поръ оффиціальной газетой; послѣ Давидовича и др., редакторомъ этихъ Новинъ долго былъ Милошъ Поповичъ, основавшій и первую литературную газету въ Сербіи „Подунавка“.

Къ этимъ періодическимъ изданіямъ присоединились еще альманахи. Первый примѣръ далъ тотъ же Давидовичъ, издававшій съ 1815 г. до 1836 свой „Забавник“, продолженный Тиролемъ въ 1837—38 подъ именемъ „Ураніи“. Это, большей частью легкое беллетристическое чтеніе полезно было тѣмъ, что приучало къ книгѣ все еще немногочисленныхъ читателей. Вукъ Караджичъ издавалъ свой альманахъ „Данишу“ (1826—1829, 1834), гдѣ помѣщено немало его важныхъ статей по сербской исторіи и этнографіи. Далѣе издавали альманахи Дим. Тиролъ, А. Николичъ, Павелъ Стаматовичъ, І. Хад-

¹) О Павловичѣ ст. Субботича, въ Летоп. Мат. Сри. 1872, 114, 203—214.

222

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

жичъ („Голубица“, 1839—44); въ Далмаціи д-ръ Тодоръ, или Божидаръ Петрановичъ началъ издавать съ 1836 въ Задрѣ „Сербско-Далматинскій Магазинъ“, выходившій послѣ подъ редакціей свящ. Ю. Николаевича и Гер. Петрановича. Онъ продолжался до послѣдняго времени и служилъ историческимъ, этнографическимъ и церковнымъ органомъ православныхъ Сербовъ въ Далмаціи; и проч.

Въ этихъ журналахъ, газетахъ, „забавникахъ“, заключалась почти вся литературная производительность за это время. Здѣсь являлись непремѣнно стихи, историческія статьи о Сербіи, разсужденія нравственнаго и поучительнаго содержанія. Ни издатели, ни читатели не были особенно требовательны; здѣсь охотно принимались первые опыты и совѣсмъ незрѣлыя вещи, недостатки которыхъ покрывались патриотической снисходительностью. Но дѣло все-таки двигалось, образовался языкъ, чтеніе выростало въ потребность, развивалось историческое знаніе, появлялись и значительныя поэтическія произведения.

До тридцатыхъ-сороковыхъ годовъ литературная дѣятельность шла, главнымъ образомъ, почти исключительно въ австрійской Сербіи,—и это было естественно: для Сербовъ въ Австріи представлялось больше возможности приготовиться къ писательскому поприщу; здѣсь были ближе правильная школа и университетъ. Въ тридцатыхъ годахъ литературное движение переходитъ и въ княжество Сербію. Чтобы поднять нравственный уровень и образованіе народа, сербское правительство вызвало изъ Австріи замѣчательнѣйшихъ представителей литературы въ княжество, гдѣ теперь и основалось для нея новое поприще. Такъ были призваны Давидовичъ, Хаджичъ, Симеонъ Милутиновичъ, Юванъ Ст. Поповичъ. О двухъ первыхъ было уже говорено.

Симеонъ, или Сима Милутиновичъ,—Сарайлія, какъ онъ называлъ себя, потому что былъ родомъ изъ Сараева, въ Боснѣ,— есть одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ сербскихъ писателей.

Его тревожная, оригинальная біографія тѣсно связана съ полтической и литературной исторіей новой Сербіи, и даетъ любопытный образчикъ того, въ какихъ условіяхъ должно было пробивать себѣ луть сербское образованіе въ первую эпоху борьбы и независимости.

Милутиновичъ родился въ Сараевѣ, 3 окт. 1791. Отецъ его Милутинъ былъ родомъ изъ ужипцкаго округа въ вынѣшнемъ княжествѣ и поселился въ Сараевѣ, гдѣ женился на герцеговинкѣ. Спма былъ пхъ единственнымъ сыномъ. Моровая язва выгнала ихъ изъ Сараева; ребенкомъ Сима испыталъ разбойничье нападеніе Турокъ; другая моровая язва протягала ихъ совѣсмъ изъ Боспы, и съ великими опасностями семьи перебралась въ Бѣлградъ. Здѣсь десятиплѣтній Сима отданъ былъ въ школу. во въ первый же день ему пришлось испытать тогдашнюю сербскую педагогію, состоявшую въ употреблѣніи страшнаго количества розогъ, и онъ рѣшительно отказался идти въ другой разъ въ эту школу. Потомъ ему пришлось быть въ школѣ въ Сегединѣ, гдѣ мальчикъ, отличавшійся

МИЛУТИНОВИЧЪ.

223

живымъ характеромъ, въ теченіи двухъ лѣтъ все-таки испыталъ эту пе-
дагогію; учитель такъ тиранилъ мальчика, что на всю жизнь повредилъ
его здоровью. Еще пять лѣтъ пробылъ онъ въ «латинской школѣ» и въ
гимназінъ въ Карловцѣ; но здѣсь, еще не кончивъ курса, за одну не осо-
бенно большую шалость, профессора такъ пажаловальсь на него архі-
епископу, что Сима и еще нѣ сколько другихъ учениковъ, въ томъ числѣ
Давиндовичъ, были изгнаны не только изъ гимназіи, но изъ самаго города.
Наконецъ онъ нашелъ разумнаго руководителя въ учителѣ, у котораго
сталъ въ Землини учиться новогреческому языку для торговыхъ занятій.

Но торговая каръера его не привлекала, и въ 1806, послѣ взятія Бѣл-
града Сербами, Симѣ удалось получить мѣсто писаря въ канцелярии се-
ната. Послѣ паденія Сербіп въ 1813, ему пришлось бѣжать въ Австрію,
откуда онъ пробрался въ Босну къ одному родственнику. Между тѣмъ
готовилось новое возстаніе, и Сима опять является въ Бѣлградѣ, гдѣ
поступилъ писаремъ къ сербскому епископу. Осенью 1814 онъ принялъ
участіе въ заговорѣ противъ Турокъ, но вскорѣ вынужденъ былъ посту-
пить писаремъ къ другому «владыкѣ». Этотъ «епископъ», Давілѣ, на-
зывавшійся у Турокъ презрительно Дели-Папазъ, былъ одинъ изъ отстра-
пительныхъ образчиковъ фанаріотской іерархіи. Онъ былъ сначала раз-
бойникомъ, потомъ пандуромъ и булю-башой противъ Сербовъ и Рус-
скихъ, потомъ навязался въ «протоспиккелы» къ бѣлградскому епископу
потомъ ушелъ въ Константинополь и тамъ добылъ фриманъ на епископ-
ство въ Шабцѣ или Ужицѣ. Это былъ цинтикъ въ гнусномъ азіатскомъ
вкусѣ, «турецкій дервипъ и Іуда Искаріотъ въ одномъ лицѣ». Давілѣ
съумѣлъ вывѣдать отъ Милутиновича его патріотическія мѣнія, и когда
возстаніе вспыхнуло, перешелъ на сторону Турокъ и захватилъ съ собой
въ ихъ лагерь и Симу ¹). Когда Турки перешли въ Босну, Сима усѣлѣ
бѣжать и жилъ до конца войны въ гайдуцкой дружинѣ; потомъ снова
занялъ свое мѣсто писаря въ Бѣлградѣ. Вскорѣ однако онъ отправился
разыскывать своего отца въ Валахію, потомъ въ Виддинѣ, но не нашелъ
его, и впавши въ нужду поступилъ помощникомъ къ садовнику Пазвана-
оглу, а затѣмъ сталъ и самъ садовникомъ (бостанджи); христіанские жи-
тели Виддина, узнавши о немъ, сдѣлали его учителемъ въ школѣ. Такъ
прошла зима 1816. Весной 1817 явились къ Милутиновичу два эмиссара
пъзъ Валахіи, зазывая его въ заговоръ, но онъ догадался, что здѣсь былъ
планъ «разбить стѣну чужимъ дбомъ, и не самому броситься, а пріятеля
бросить въ пасть крокодила». Греки, задумывая свое возстаніе, думали
затянуть въ него сначала Сербовъ, и сѣсть потомъ за готовый столъ,—
между тѣмъ какъ въ 1804—13, во время возстанія Кагареоргія, они остались
снокойными зрителями (очень похожи на это и событія 1876—78 г.). Сима
не только отказался, но прзвѣстилъ Милоша, который благодарилъ его.
Между тѣмъ эмиссары были схвачены въ Валахіи; Сима также былъ
схваченъ, брошенъ въ ужасную тюрьму, подвергнутъ пыткѣ,— но Турки
сами убѣдились, что онъ не участвовалъ въ заговорѣ и говорилъ правду.

¹) Милутиновичъ разсказываетъ объ этомъ Давілѣ въ своей «Псторія» (стр. 201); о немъ же Караджичъ въ «Даницѣ», 1827, стр. 115—116. Шафарики (Gesch. der südsl. Lit.), называл этого «Делппану» Дьяволопайой, совѣтовалъ его преосвященству (онъ былъ еще тогда живъ) прилежно прочитывать слѣдующія мѣста изъ Византийцевъ: Theophanes ed. Ven. 120, Cedrenus ed. Ven. 291, Joan. Malalas ed. Ven. II, 58.

224

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Виддинскій визирь очень полюбилъ его, сдѣлалъ ему подарки, хотѣлъ оставить при себѣ, но былъ переведенъ въ Азію, а Сима въ 1818 воро- тился въ Бѣлградѣ, гдѣ опредѣленъ былъ къ брату Милоша, Ефрему. Въ слѣдующемъ году онъ отправился, на собственной лодкѣ, по Дунаю въ Бессарабію, нашелъ тамъ своихъ родителей, которые считали его по- гибшимъ въ Виддинѣ; безпокойства въ Валахіи помѣшалі его возвраще- нію въ Сербію, и онъ прожилъ нѣсколько лѣтъ въ Бессарабіи, пользуясь пособіемъ отъ русскаго правительства, написалъ здѣсь свою знаменитую «Сербянку» и другія стихотворенія и отправился въ Лейпцигъ, чтобы тамъ—по цензурнымъ соображеніямъ—сдѣлать ея изданіе. Милошъ вы- слалъ ему на это 250 талеровъ. Въ Лейпцигѣ Милутиновичъ напечаталъ «Сербянку» и книжку стихотвореній ¹), два года слушалъ лекціи въ уни- верситетѣ, особенно философскія лекціи извѣстнаго въ то время Круга; онъ познакомился здѣсь съ г-жей Тальви, которая приобрѣла потомъ большую извѣстность своими книгами о Славянствѣ, и въ частности о сербской народной поззін, и помогалъ Вильг. Гергарду въ его перевод!: сербскихъ пѣсенъ. Г-жѣ Тальви Милутиновичъ посвятилъ «Зорицу», дру- гое собраніе своихъ стихотвореній, изданное въ Шештѣ, 1827. Весной этого года Милутиновичъ отправился на «скалу свободы», въ Черного- рію, гдѣ думалъ найдти себѣ дѣло по поводу предстоявшей русско-ту- рецкой войны; этого дѣла не оказалось; но черногорскій владыка, Петръ I, встрѣтилъ его гостепріимно, и Сима сталъ его секретаремъ, а послѣ п воспитателемъ его племянника и вскорѣ преемника, знаменитаго вла- дыки и сербскаго поэта Петра II Петровича Нѣгова ²). Здѣсь Милути- новичъ написалъ исторію Черногоріи: «Исторія Црне-Горе одъ искона до новіега времена», изданную потомъ въ Бѣлградѣ, 1835; сдѣлалъ зна- чительное собраніе народныхъ черногорскихъ пѣсенъ, изданное потомъ (въ 1833, 1837) подъ псевдонимомъ Чубра Чойковича, и написалъ драму «Дійка црногорска», напечатанную въ Цетиньѣ, 1835. Здѣсь онъ про- былъ кажется лѣтъ пять; затѣмъ, мы снова видимъ его въ Бѣлградѣ, гдѣ онъ получилъ сначала мѣсто въ сербской поліціи, потомъ получилъ въ команду 2000 человѣкъ для охраненія восточной границы, наконецъ Мияшъ поручилъ ему написать исторію второго сербскаго возстановія. Милутиновичъ употребилъ на это три года и въ концѣ 1836 отправился для изданія въ Лейпцигѣ: «Исторія Сербіе одъ почетка 1813 до конца 1815 год.» вышла въ Лейпцигѣ, 1837. Такъ какъ въ своей книгѣ онъ не скрывалъ истины, она не понравилась въ Бѣлградѣ, и Милутиновичъ воротился туда только въ 1839. Въ смутахъ 1840 г. онъ едва спасъ свою жизнь, былъ приговоренъ къ смерти in contumaciam и долженъ былъ отправиться въ изгнаніе; въ 1841 онъ воротился въ Бѣлградѣ. Послѣ уда- ленія Миханла III, въ 1842, Милутиновичъ сталъ секретаремъ въ мини- стерствѣ просвѣщенія; послѣднимъ трудомъ его была трагедія «Кара- георгій» (неизданная), которая надѣлала ему новыхъ враговъ. Онъ умеръ 30 дек. 1847, въ бѣдности.

1) «Сербянка», Лейпц. 1826, 4 части; «Неколике піеснице старе, нове, преве- дене и сочиніене», Лейпц. 1826.

2) Владыка Петръ II посвятилъ Милутиновичу свою поэму «Луча Микрокозма», и въ стихотвореніи на его смерть говорилъ:

> Ё сам теби много дужан, дужности су ове свете,
> Ка олтару признаности нека вјечно оне лете!
> Ти м'уведе поглед пръви у зрачнијем просторима.

МІЛУТИНОВИЧЬ.

225

Главную литературную славу Милутиновича составляет его „Сер-
бянка“; въ этомъ циклѣ эпико-лирическихъ пѣсенъ опъ прославляетъ
освобожденіе Сербіи 1804—1815, при Георгіи Черномъ и Милошѣ.
Поэма произвела сильное впечатлѣніе; въ ней было дѣйствитель-
ное поэтическое одушевленіе, но ея внѣшняя обработка слишкомъ
искусственна и тяжела, такъ что простому читателю поэма была
недоступна: нѣмецкая философія и поэзія, именно Виландъ и Рам-
леръ, оставили свой слѣдъ на „Сербянкѣ“ и другихъ сочиненіяхъ
Милутиновича изобилѣемъ аллегоріи, отвлеченности и классической
миеологіи; въ тогдашнемъ языкѣ ему иногда недоставало выраженій,
и онъ не затруднялся вводить искусственные слова. Сербские критики
не сомнивались, что „Сербянка“ была бы выше, если бы Милутино-
вичъ успѣлъ в:ънѣ оставаться самимъ собой и не поддался въ ліяніямъ
чужой школы. Тѣмъ не менѣе „Сербянка“ остается замѣчательнымъ,
первымъ у православныхъ Сербовъ, поэтическимъ опытомъ въ народ-
номъ духѣ; въ ліяніе чужой школы было неизбѣжнымъ дѣломъ въ на-
чинающейся литератуѣ, и именно нѣмецкая поэзія была всего ближе
и отразилась также на другихъ писателяхъ того времени.

Другимъ дѣятельнымъ изъ приглашенныхъ писателей былъ Юванъ
Стеричъ-Поповичъ (1806—1856), родомъ изъ Баната. Онъ написалъ
множество драмъ, которая дали матеріалъ для сербской сцены. Въ
1827 дана была его драма „Светиславъ и Милена“, потомъ явились
трагедіи: „Милошъ Обличчъ“, „Находъ Симеонъ или Несчастный
бракъ“; комедіи: „Скряга“ (Тврдица), „Злая жена“, „Женидьба и вы-
даванье“; драма „Гайдуки“ и т. д. („Позориштна дела“, Новий-Садъ
1845—50, 4 ч.); наконецъ лирическія стихотворенія („Даворіи“, Нов.-
Садъ 1854), которые причисляются къ важнымъ произведеніямъ тог-
дашней литературы. Драмы Поповича давались въ Бѣлградѣ, Крагуевцѣ
и Шабцѣ, и нравились публикѣ: сюжеты ихъ, почти всегда взятые
изъ сербской исторіи и сербской жизни, дѣйствовали на національное
чувство и Поповичъ умѣлъ придавать имъ сценическій эффектъ. Его
современникомъ былъ Лаз. Лазаревичъ (род. 1805), авторъ одной
изъ лучшихъ сербскихъ драмъ „Владиміръ и Косара“ (1829). Изъ по-
этовъ этого круга можетъ быть названъ Юрій Малетичъ (род. 1816),
родомъ изъ Баната, жившій то въ Австріи, то въ Сербіи, и пригла-
шенный потомъ профессоромъ въ Бѣлградскую гимназію. Изъ сочине-
ній его известенъ особенно его „Споменикъ Лукіану Мушкикомъ“
(1845), и потомъ „Апотеоза Кара-Георгія“ (1847). Милошъ Поповичъ,
редакторъ Сербскихъ Новинъ, издалъ въ 1846 свои стихотворенія
подъ заглавіемъ: „Мачъ и Пери“.

Стараніями Ювана Поповича основано было въ 1842 г. въ Бѣл-
градѣ „Дружество србске словесности“ и музей. „Дружество“, въ кото-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

15

226

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

ромъ соединялись всѣ извѣстные писатели сербскаго княжества, имѣло
цѣлью обработку языка и распространеніе наукъ на сербскомъ языком.
Вслѣдствіе не спокойнаго положенія дѣлъ въ Сербіи, въ первые годы
оно не могло дѣйствовать, и только въ 1847 начало издавать журналъ
„Гласникъ“, въ которомъ впрочемъ главнымъ образомъ разработы-
валась сербская исторія и помѣщено немало важныхъ матеріаловъ по
исторіи и старой литературѣ; въ 1850 оно раздѣлилось на пять спе-
ціальныхъ отдѣленій, въ 1857 нашло возможнымъ устроить ученую
экспедицію, поручивши д-ру Янку Шафарику изученіе венеціанскихъ
и миланскихъ архивовъ для собранія матеріаловъ по сербской исто-
ріи. Оно стало наконецъ издавать и книги для народа, между прочимъ
небольшую энциклопедію. Въ первое время въ Дружествѣ работали
особенно І. Поповичъ, тогда министръ просвѣщенія, Коста Бранко-
вичъ, Стеичъ, Гавріилъ Поповичъ (потомъ епископъ), и друг. Янко
Шафарикъ (1814 — 1876), родомъ чехо-словарь, племянникъ знаме-
нитаго Шафарика, съ 1843 дѣйствовавшій въ Сербіи, былъ однимъ
изъ главнѣйшихъ дѣятелей ученаго общества и музея. Первоначально
профессоръ физики въ бѣлградскомъ лицеѣ, онъ работалъ потомъ исключ-
ительно по сербской исторіи и литературѣ, изданіемъ матеріаловъ,
описаніемъ рукописей, трудами по нумизматикѣ и т. д. Длинный рядъ
этихъ работъ помѣщенъ въ „Гласникѣ“. Съ 1864 Дружество словесно-
сти преобразовано было въ „Сербское Ученое Дружество“, и Шафа-
рикъ былъ его предсѣдателемъ съ 1869 года ¹).

Наконецъ, сербское правительство стало заботиться о педагогиче-
скихъ потребностяхъ литературы и устроило особую комиссію для
составленія учебныхъ книгъ для сербскихъ школъ: здѣсь, подъ руко-
водствомъ М. Спасича, трудились по разнымъ предметамъ К. Бран-
ковичъ, Исайловичъ, Матичъ, Маринковичъ, и пр. Независимо
отъ этого продолжалось то педагогическое направленіе, о которомъ мы
упоминали прежде, и въ 40—50-хъ годахъ мы опять видимъ значи-
тельное количество книгъ для народа: пишутся и переводятся книги
по исторіи всеобщей и сербской, жизнеописанія знаменитыхъ людей,
„Искусный земледѣлецъ“, „Славянскій Пантеонъ“ и т. п. Въ литературѣ
преобладающимъ интересомъ является ближайшая практическая польза.

Съ оживленіемъ литературы въ княжествѣ шла рядомъ и болѣе
живая дѣятельность австрійскихъ Сербовъ, такъ что въ 40—50-хъ го-
дахъ мы встрѣчаемъ здѣсь рядъ именъ, пріобрѣтшихъ извѣстность въ
сербскомъ читающемъ мірѣ. Таковы напр. Петръ Іовановичъ (род.
1801: „Различне песме и бесѣде“, альманахъ „Бачка вила“ 1841—44),

¹) Некрологъ его и исчисленіе трудовъ въ «Слав. Ежегодникъ». Кіевъ 1877,
305—307.

НОВЕЙШАЯ ПОЭЗИЯ.

227

священникъ Василій Субботичъ (род 1807), Н. Груичъ (род. 1811), но въ особенности д-ръ Юванъ Субботичъ (род. 1817 въ Срѣмѣ, адвокатъ въ Новомъ-Садѣ). Онъ началъ мелкими лирическими стихотвореніями, которыя издалъ подъ заглавіемъ „Лира“ (Пестъ 1837), завѣдывалъ потомъ съ успѣхомъ редакціей „Сербской Лѣтописи“, и въ 1846 издалъ главное свое произведеніе — эпосъ „Стефанъ Дечанскій“, въ которомъ удачно воспроизвелъ многія черты народной поэзіи (его „Дѣла“ изданы въ Карловцѣ 1858). Въ молодомъ поколѣніи поэтовъ формы искусственной поэзіи начинаютъ больше сливаться съ національнымъ содержаніемъ. Замѣчательнѣйшимъ лирикомъ явился Бранко Радичевичъ, которыйъ вмѣстѣ съ владыкой Петромъ Петровичемъ Нѣгожемъ ставится во главѣ сербскихъ поэтовъ новѣйшаго времени. Радичевичъ (родомъ изъ Славоніи, 1824—1853) отличается богатствомъ фантазіи и чувства, легкой формой и вмѣстѣ сохраняетъ народный характеръ и даетъ прекрасные образцы сербскаго языка (онъ писалъ на банатско-срѣмскомъ нарѣчіи): стихотворенія его издавались много разъ. Другіе талантливые поэты — Юванъ Иличъ („Песме“, 1854—1858, 2 ч.); Змай-Юванъ Ювановичъ, между прочимъ переведшій „Демона“ Лермонтова; Ю. Якшичъ, кромѣ стиховъ писавшій повѣсти и драмы; Л. П. Ненадовичъ; Огнеславъ Утѣшеновичъ (причисляемый и къ сербской, и къ хорватской литературѣ), авторъ стихотвореній (Vila Ostrožinska, Вѣна 1847) и поэмы „Недѣлько“ (1861), написанной съ патріотической вѣрой въ сербское возрожденіе; — онъ извѣстень и своими учеными работами. Наконецъ, могутъ быть еще названы Димитрій Михайловичъ, издавшій два сборника стихотвореній: „Смилье“ (Новый-Садъ 1847) и „Войводянка“ (Темешваръ 1852), и антологію изъ сербскихъ поэтовъ: „Цвѣты сербскихъ пѣсенъ“ (Карловецъ 1859); Стефанъ Фрушичъ (стихотворенія и повѣсти, „Славолюбъ“, Загр. 1851); Милица Стоядиновичева („Песме“ 1852—1855; „У Фрушкой Гори“, 3 ч. 1861—69); І. Райковичъ перевелъ басни Крылова (1854). Является также нѣсколько новеллистовъ, напр. Богойой Атанăковичъ († 1858), которому принадлежитъ сборникъ повѣстей „Дарак Србкиньи“ (1846, 2 ч.); Якубъ Игнатовичъ и др.

Начала развиваться и литература историческая: Павелъ Ювановичъ написалъ „Исторію важнѣйшихъ событий въ Сербіи съ 1459 до 23 сент. 1813“ (Н. Садъ 1847); А. Стоячковичъ—„Исторію восточно-славянскаго богослуженія и кирилловской письменности у Славянъ западной церкви“ (Н. Садъ 1847) и „Черты жизни сербскаго народа въ венгерскихъ областяхъ“ (1849); Милорадъ Медаковичъ—„Исторію Черногоріи“ (Землинъ 1850); Даніилъ Медаковичъ—„Исторію сербскаго народа“ (Н. Садъ 1851—53).

15*

228

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Натріархально-воштествніцца Чернал-Гора не осталась чуждої серб-
скому возрожденнію, — напротивъ, успѣла внести свою крупную долю націо-
нально-поштіческаго содержанія ¹). Выше мы упоминали, что книж-
ная дѣятельность уже издавна бросала корень въ странѣ древней Зеты;
Черногоріи принадлежала одна изъ первыхъ славянскихъ типографій
въ концѣ XV вѣка (Юрія Черноевича, въ Цетинѣ). Затѣмъ прохо-
датъ вѣка борьба, въ которые сложились новый черногорскій харак-
теръ. Писателями черногорскими были „владыки“. Еще въ прошломъ
столѣтіи владыка Василій Петровичъ (ум. 1766) напечаталъ не-
большую книжку: „Исторія о Черной Горѣ“ (Москва, 1754). Замѣчатель-
ныйшимъ представителем Черногоріи въ сербской литературѣ и, по об-
цему признанію, однимъ изъ лучшихъ сербскихъ поэтовъ новаго времени
быть послѣдній черногорскій „владыка“ изъ рода Нѣгшей, Петръ II
Петровичъ Нѣгшъ (1813—1851). Онъ былъ племянникъ своего
предшественника, владыки Петра I Нѣгша и напаченъ былъ имъ на-
черногорскій княжескій и спископскій престолъ. Его имя было соб-
ственно Раде. Въ 1825 Петръ I взялъ Рада къ себе въ монастырь,
для ученья; мальчикъ былъ замѣчательно даровитый, и старый вла-
дыка, говорятъ, предсказывалъ, что изъ него, если не умретъ, выйдетъ
славный юнакъ и памятный человѣкъ. Уже тогда мальчикъ записал-

1) По исторіи и этнографіи Черной-Горы см.:
— Василій Петровичъ, митрополитъ черногорскій, «Исторія о Черной Горы». Москва 1854; 2-е издание въ «Чтеніяхъ Моск. Общ.» 1860, кн. II (пред. и 16 стр.).
— Влад. Броневскій, Записки морскаго офицера. Спб. 1818; Письма морскаго офицера. Спб. 1825, 2 ч.
— Сим. Милутиновичъ, Исторія Црне-Горе. Вѣлгр. 1835.
— (Вукъ Караджичъ), Montenegro und Montenegriner. Stuttg. 1837.
— Ег. Ковалевскій, Четыре мѣсѣца въ Черногоріи. Спб. 1841.
— Stiegliz, Ein Besuch auf Montenegro. 1841.
— А. Поповъ, Путешествіе въ Черногорію. Спб. 1847.
— Wilkinson, Dalmatia and Montenegro. Lond. 1848 (нѣмецкая обработка Линдау, Leipzig. 1849).
— М. Медаковичъ, Повѣстница Црнегоре. Землинъ 1850; Живот и обичаи Црногораца. Н.-Сад, 1860.
— Д. Милаковичъ, Исторія Црне-Горе. Зара 1856.
— Paić und Scherb, Crna-gora, eine umfassende Schilderung des Landes und der Bewohner v. Montenegro. Agram 1851.
— J. G. Kohl, Reise nach Istrien, Dalmatien und Montenegro. Dresd. 1851, 2 ч.; 2-е изд., Дредд. 1856.
— A. Andrić, Gesch. des Fürstenthums Montenegro (до 1852). Вѣна 1853.
— X. Marmier. Lettres sur l'Adriatique et le Montenegro, 1854.
— J. Vaclik, La Souveraineté du Montenegro. Прага 1858. (Ср. въ слѣдующей книге стр. 127, 138; Спб. Вѣдом. 1867, № 142).
— В. Макушевъ, Задун. и Адріатич. Славяне. Спб. 1867.
— Архим. Н. Дучичъ, Црна Гора, въ «Гласникѣ» 1874. XL.
— G. Rasch, Vom Schwarzen Berge. Dresd. 1875 (и другій его же статьи и книгі).
— Frilley et Jovan Wlahovitj, Le Monténégro contemporain. Paris 1876.
— К. Петковичъ, Черногорія и Черногорцы. Спб. 1877 (изъ «Восточнаго Сборника»).
— Spiridion Gopčević, Montenegro und Montenegriner. Leipzig. 1877 (его же есть книга о послѣдней черногорско-турецкой войнѣ).

ЧЕРНАЯ ГОРА.

229

валъ лучшія черногорскія пѣсни и самъ пѣлъ ихъ съ гуслями. Вла-
дыка, никому о томъ не говоря, уже назначившій Рада своимъ наслѣд-
никомъ, послалъ его въ 1827 году въ богословское ученье къ одному
монаху, отцу Осипу, въ Бокѣ-Которской: будущій владика долженъ
былъ стать монахомъ. Года два Раде занимался богословіемъ и—поэзіей:
по какой-то русской книгѣ онъ написалъ пѣсню о войнѣ Екатерины II
съ Турками, и эта пѣсня пѣвалась потомъ по всей Черногоріи. Раде
былъ черногорецъ чистѣйшей крови: энергичный юнакъ, въ 16 лѣтѣ—
какъ другіе бываютъ въ 25, очень высокаго роста („на цѣлую муж-
скую пядѣ выше самаго высокаго Черногорца“), живой, красивый. Въ
1829, онъ вернулся въ Цетинье и нашелъ себѣ другого учителя, не-
похожаго на отца Осипа. Это былъ Симеонъ Милутиновичъ, вліяніе
котораго несомнѣнно отразилось на характерѣ поэзіи Петра Петровича.
Въ 1830 году старый владика умеръ, и 17-лѣтній юноша вступилъ
на престолъ—противъ воли, пугаясь труднаго дѣла и отвѣтственности.
Онъ сдѣлался однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ правителей Черногоріи.

Вскорѣ началась его литературная дѣятельность. Его талантъ преслѣде
всего сказался въ небольшихъ поэмахъ, близкихъ къ непосредствен-
ной народной пѣсни. Подъ вліяніемъ Милутиновича эта непосредствен-
ная поэзія пріобрѣтаетъ болѣе личный, лирическій характеръ. Основ-
ныя черты поэзіи Милутиновича, суровый, энергіческій стиль безъ мягк-
ости и нѣжности, поэтическій взглядъ на исторію, особенно сербскую,
классическая миоологія или философская отвлеченность эпизодиче-
скихъ разсужденій, до извѣстной степени привились и къ оригинальному
черногорскому поэту. Произведенія Петра II отличаются несомнѣнной
поэтической силой, и эта поэзія еще болѣе интересна и по народу, въ
средѣ котораго она выросла, и по личному положенію поэта. Авторъ—
пламенный патріотъ; онъ проникнутъ эпическимъ характеромъ своего
народа, но рядомъ съ этимъ въ его произведеніяхъ проходитъ постоянно
лирическій отголосокъ его личной внутренней жизни, съ одной сто-
роны стремленія къ возвышенію своего народа, съ другой теоретиче-
скія сомнѣнія и выраженіе личнаго настроенія.

Въ печати сочиненія Петра Петровича являлись въ такомъ порядке:
въ 1834 онъ устроилъ въ Цетинѣ типографію, и здѣсь папечатаны были
его „Лиек ярости турскѣ“ и „Пустиняк црногорскі“ (Черногорскій Пу-
стинникъ, помѣченный 1833 годомъ); въ 1845 онъ издалъ въ Еѣл-
градѣ свою поэму „Луча Микрокозма“ и собраніе юнацкихъ пѣсень:
„Огледало срѣско“, гдѣ между прочимъ находятся его собственныя
пѣсни; въ 1847 вышло его главнѣйшее произведеніе: „Горскій Віенацъ,
историческо событіе при свршетку XVII віека“, внослѣдствіи много
разъ перепечатанный; наконецъ, въ 1850 или 1851 послѣ его смерти
вышли двѣ юнацкія пѣсни, принадлежавшія къ раннимъ сочиненіямъ

230

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Петра: „Кула Дьуришича и Чардак Алексича“, въ Вѣнѣ; „Лажни цар Шћепан мали“ въ Триестѣ; въ 1854 „Слободіяда“, эпическая поэма въ десяти пѣсеняхъ, воспѣвающая битвы Черногорцевъ съ Турками отъ древнихъ временъ, также принадлежавшая ранней молодости автора.

Главныя произведенія Петра Петровича, на которыхъ основывается его поэтическая слава—„Лучъ Микрокозма“, „Горскій Вѣнецъ“ и „Ложный царь Степанъ Малый“ (извѣстный самозванецъ въ Черногоріи въ концѣ XVIII вѣка). „Лучъ Микрокозма“ написанъ подъ вліяніемъ стихотвореній Мильтона, но отличается тѣмъ не менѣе оригинальной поэзіей. „Горскій Вѣнецъ“ есть рядъ картинъ въ драматической формѣ изъ черногорскихъ событий конца XVII вѣка, когда въ правленіе владыки Даніила въ страшномъ внутреннемъ переворотѣ положено было основаніе новой Черногоріи. „Вѣнецъ“ исполненъ народныхъ мотивовъ, истинно-поэтической силы, мастерского изображенія народныхъ сценъ, и проникнутъ черногорскимъ чувствомъ національной свободы. „Ложный царь Степанъ“—такія же картины изъ конца прошлаго вѣка. И тамъ и здѣсь нѣтъ строгой драмы, потому что въ нее слишкомъ много входитъ мотивовъ эпическихъ и особенно лирики. По словамъ сербскихъ критиковъ, „Горскій Вѣнецъ“ есть монументальное произведеніе ихъ литературы, лирическая сербская Иліада, гдѣ воспѣты не события, а народная душа, воспѣто не только юначество, гордость свободнаго народа, но и самыя задушевныя его мысли и стремленія ¹).

Петръ Петровичъ умеръ 19 окт. 1851, тридцати-восьми лѣтъ ²). До Петра II въ Черногоріи не было школъ, и только немногіе, готовившіе себя къ духовному званію, учились читать и писать; владыка завелъ школы, въ которыхъ между прочимъ учили и исторіи. Въ основанной имъ типографіи напечатаны были одна книжка Караджича, одна книжка Милутиновича, и кромѣ того ежегодный сборникъ или альманахъ „Грлица“ (1835—39), подъ редакціей Дим. Милаковича, „народнаго секретаря“. Но типографіи не долго ужилось въ черногорскомъ быту. Вскорѣ по смерти Петра II, во время войны князя Даніила съ Турками въ 1852—53 г. шрифты были перелиты въ ружейнія пули.

¹) «Горски Вијенац—говорит один сербскій критикъ—је низ бисера, који ти се никад не може досадити гледати. То су свете бројанице песничке, за тренутке кад се душа поезијом осами. Свако је зрно свето, и свако је от чудотворног дрвета живота народног».

²) Объ его личности, біографіи и поэзіи см. Іов. Субботича, «Слово Петру II Петровићу» и пр. въ Сербск. Лѣтоп. 1852, ч. І; Люб. Ненадовича, «Владика Црногорски у Италпја», въ Србија 1868 — 69; Вука Врчевича, о Черног. исторіи въ «Dubrovnik» 1871; Životopis Vladike Crnogorskoga Petra II», въ томъ же «Dubrovnik» 1874; Свет. Вуловича, въ «Годишњица Николе Чупића», І, Бѣлградъ, 1877, стр. 310—347; наконецъ исторіп Черногоріи за время правленія Петра II и разсказы путешественниковъ, его знавшихъ, какъ Ами-Буз, Коль, Ковалепскій, Поповъ и др.

ЧЕРНАЯ ГОРА.

231

При князѣ Даніилѣ, въ Цетиньѣ снова устроена была типографія, но напечатанъ былъ одинъ краткій черногорскій „Законникъ“. При нинѣшнемъ князѣ Николаѣ черногорская литература опять оживилась,— въ особенности трудами далматинскаго поэта Сундечича, поселившагося въ Черногоріи. Православный священникъ и профессоръ семинаріи въ Задрѣ, Йованъ Сундечичѣ (род. 1825), пріобрѣлѣ еще ранѣе известность какъ одушевленный славянскій патріотъ; въ 1850 онъ издалъ въ Задрѣ „Срце или различне пѣсме“, потомъ другія стихотворенія, гдѣ высказываетется горячее общеславянское чувство, призывы къ единодушію и примиренію, надежды на будущую свободу и господство, и своимъ направленіемъ возбудилъ противъ себя неудовольствіе австрійскихъ властей и притѣсненія, которые заставили его поселиться въ Черногоріи, съ 1864, гдѣ ему поручено было завѣдовать типографіей и отчасти быть секретаремъ князя. Съ 1865 года Сундечичѣ издалъ нѣсколько книжекъ черногорскаго альманаха: „Орлић, црногорски годишњак“—съ общими статьями о славянскомъ вопросѣ, проникнутыми тѣмъ примиряющимъ и возбуждающимъ призывомъ, какой отличаетъ вообще Сундечича, и съ рядомъ стихотвореній. Въ „Орличѣ“ приняли участіе и другіе сотрудники: далматинскій писатель Михаилъ Павлиновичѣ, католическій священникъ, гонимый подобно Сундечичу; архимандритъ Никифоръ Дучичѣ ¹); Триестинецъ Бастіанѣ: имъ принадлежать статьи по старой и новой исторіи Черногоріи и стихотворенія. Наконецъ, въ „Орличѣ“ приняли участіе отецъ князя Николая, Мирко Петровичѣ и самъ князь Николай. Великій воевода, председатель сената, Мирко Петровичѣ не умѣетъ ни читать, ни писать; свои пѣсни онъ поетъ, какъ поютъ ихъ сербскіе пѣвцы, подъ гусли, въ длинные зимніе вечера, въ княжескомъ кругѣ. Въ нихъ разсказывается поэтически герцеговинско-черногорская война; пѣсни записаны были архим. Дучичемъ и изданы подъ названіемъ: „Јуначки споменик; Пјесме о најновијим турско-црногорским бојевима“ (Цетинье, 1864 221 стр.). Въ „Орличѣ“ 1867, помѣщена пѣсня Мирка Петровича о Граховской битвѣ 1858 г. Князь Николай (род. 1841, учился недолго въ Парижѣ, князь съ 1860) помѣстилъ въ „Орличѣ“ нѣсколько стихотвореній лирическихъ, развивающихъ тэму національнаго освобожденія и отличающихся искренностью чувства и дарованіемъ; стихотвореній эпическихъ въ извѣстномъ стилѣ юнацкой пѣсни, и отрывокъ трагедіи „Вукашинъ“ изъ временъ паденія сербскаго царства ²).

¹) Объ архим. Дучичѣ см. у Гильфердинга, Боснія. Въ послѣднихъ событияхъ архим. Дучичъ явился действующимъ лицомъ какъ воинъ.

²) Переводы изъ сочиненій кн. Николая у Макушева; у Фриллеа и Влаовича; въ «Поззіи Славянъ» помѣщены переводы изъ пѣсенъ Мирка Петровича, стр. 279—281, и изъ стихотвореній кн. Николая, стр. 290—292.

232

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Съ 1870, въ Цетинѣѣ начала издаваться первая газета „Црногорац“, переименованна послѣ въ „Глас Црногорца“.

Литературную дѣятельность прав ославныхъ Сербовъ въ Далмаціи, употребляющихъ кирилловское письмо, можно причислять одинаково и къ литературѣ сербской, и къ хорвато-далматинской. Въ Далмаціи общее сербо-хорватское возрожденіе отразилось тѣми же стремленіями къ обособленію національности и изученію народа и старины. Изъ писателей, действовавшихъ въ этомъ смыслѣ въ Далмаціи, могутъ быть названы: д-ръ Тодоръ или Божидаръ Петрановичъ (1809—1874), изъ Шибеника, издававшій съ 1836 г. „Сербско-Далматинскій Магазинъ“, который посвященъ былъ сербской исторіи, географіи, поэзіи и проч., и гдѣ сосредоточивалась вся дѣятельность православно-далматинскихъ писателей: въ новѣшее время онъ много работалъ по церковной исторіи своего края, по исторіи южно-славянскаго права и культуры; выше упомянуто его изслѣдованіе о богомильствѣ ¹). Далѣе дубровницкій „прота“, т.-е. протоиерей, Юрій Николаевичъ (род. 1807) изъ Срѣма, издавшій въ 1840 замѣчательный для своего времени сборникъ грамотъ „Срōскіи Споменицы“, подъ именемъ Павла Карано-Твертковича, и съ 1842 до 1861 (съ большимъ перерывомъ въ 50-хъ годахъ) завѣдовавшій редакціей „Магазина“, который потомъ издавалъ архим. Герасимъ Петрановичъ. Йованъ Сундечичѣ, о которомъ было сейчасъ говорено, одинаково считается въ православно-сербской и въ хорвато-далматинской литературѣ. Родомъ изъ Дубровника былъ упомянутый секретарь владыки Петра, Милаковичъ, авторъ исторіи Черногоріи ²). Однимъ изъ плодовитихъ далматинскихъ писателей былъ Матія Банъ (род. 1818), изъ Дубровника. Жизнь его наполнена разнообразными приключеньями: на 21-мъ году онъ осталѣ родину и поселился въ Константинополѣ, потомъ жилъ въ Малой Азіи, въ Бруссѣ; 1844 перебхалъ въ Бѣлградъ. Свою литературную дѣятельность онъ началъ на итальянскомъ языкѣ еще въ Бруссѣ, гдѣ написалъ драму и нѣсколько трагедій; изъ нихъ напечатана только одна трагедія: „il Moscovita“. Въ Сербіи онъ былъ воспитателемъ дочерей князія Александра и по этому случаю издалъ книгу о „женскомъ воспитаніи“ (1847); въ 1848, написалъ небольшое руководство къ военной наукѣ для Сербовъ, которые, подъ начальствомъ Книжина, отправлялись тогда на помощь Сербамъ австрийскимъ противъ Венгровъ. Въ 1849, Банъ отправился на родину и началъ издавать

¹) О трудахъ его, см. Рачкаго, въ «Радѣ» 1875, XXX. 179—193.

²) «Животь и дѣла Дим. Милаковића», Ю. Николаевича (19-я книга Сербско-Далмат. Магазина), Вѣна 1860.

ДАЛМАЦІЯ. БОСНА.

233

тамъ на счетъ иллирской Матици журналъ „Dubrovnik", вскорѣ од-
нако прекратившійся. Собраніе его стихотвореній начало выходить въ
1855; поэтическал дѣятельность Бана главнымъ образомъ обнаружи-
лась въ драмѣ: его трагедіи „Мейрима", „Урошъ V", „Царь Лазарь"
считаются въ ряду лучшихъ произведеній южно-славянской драмы ¹).

Наконецъ, появились попытки литературной дѣятельности въ Боснѣ.
Въ 1866 году выпила въ Сараевѣ небольшая книжка „Наравоученије
о човеку и юговимъ мужностима", переведенная съ греч. Георгіемъ
Ювановичемъ. Это была первая книга, выпшедшая изъ печати въ
Боснѣ. Съ того же года началось издание офиціальной газеты „Босна",
на сербскомъ и турецкомъ языкахъ. Въ 1869 вышелъ „Први босап-
ско-српски календар" (8º 58 стр.); выходила, по-сербски и турецки,
сжендѣльная газетка „Сарајевски Цвјетник" и т. д. Положеніе этой
„литературы" въ Сараевѣ, въ ближайшемъ соцідствѣ турецкихъ па-
шей, было въ томъ родѣ, какъ мы указывали о Болгаріи.

Объ этнографическихъ трудахъ, посвященныхъ Боснѣ, по издавав-
шихся въ Загребѣ и Бѣлградѣ, упомянемъ въ другомъ мѣстѣ.

Въ предшественіи мы указывали въ извѣстной отдѣл-
ности факты сербской литературы по мѣстностямъ, у Сербовъ въ Ав-
стріи, въ княжествѣ, въ Черногоріи, въ Далмаціи, наконецъ въ Боснѣ.
Такое изложеніе было необходимо по самымъ фактамъ. Правда, племен-
ная связь часто покрывала эту мѣстную раздѣльность и дѣлала наи-
болѣе крупную явленія общимъ достояніемъ всѣхъ сербскихъ земель:
поззія австрійскаго Серба Бранка Радичевича, черногорскаго владыки
Нѣтоша есть общее пріобрѣтеніе и гордость всей литературы, — по,
съ другой сторони, литература всес-таки была далеко лишена един-
ства и въ дѣйствіи, и въ интересахъ. Это было не различіе школъ, по
различіе въ мѣстныхъ господствующихъ условіяхъ и характерахъ. За-
мѣчательный дѣятель, оказавший великія услуги сербской litera-
турѣ, Вукъ Караджичъ остается почти до конца своей жизни подъ
остранизмомъ именно въ той сербской землѣ, княжествѣ, которы, какъ
политическое гнило будущаго развитія народа, должна бы были на-
стоящимъ мѣстомъ и для наїболѣ энергическихъ явленій литера-
турнаго возрожденія. Оказывалось наоборотъ, что для Караджича Ав-
стрія доставляла больше свободы дѣйствія, чѣмъ собственная Сербія.

¹) «Мейрима или Боспяки» переведена на русскій языкъ въ «Р. Вѣстникѣ» 1876, кп. 6.

234

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Здѣсь было тогда меньше образованія, чѣмъ въ австрійской Сербіи. Отражалась въ литературѣ и разница политическихъ положеній: однѣ заботы были въ княжествѣ, гдѣ надо было основать внутреннюю сво- боду въ сербской средѣ; другія въ Австріи, гдѣ надо было бороться противъ нѣмецкаго абсолютизма и мадьярскихъ національныхъ при- тязаній; другія въ Далмаціи, гдѣ вообще для Сербо-Хорватовъ 1) на- стоятельный вопросъ заключается въ развитіи національнаго начала противъ господства численно ничтожнаго итальянизма, и въ частно- сти для Сербовъ православныхъ въ поддержаніи православнаго эле- мента населенія; въ Черногоріи, литературная дѣятельность примыкала непосредственно къ патріархально-эпическому быту и вмѣстѣ ставила задачи будущаго развитія народной образованности. Такъ въ каждомъ отдѣлѣ племени были свои особыя условія и свои ближайшія задачи. При политическомъ раздѣленіи и несвободѣ племени, это обстоятель- ство было самой существенной задержкой для успѣховъ образованно- сти и литературы. Къ этому присоединился раздоръ въ средѣ самого сербо-хорватскаго народа. Этотъ давній раздоръ обновился съ новой силой въ тридцатыхъ годахъ, когда „иллирское“ движеніе у Хорва- товъ вызвало споръ о первенствѣ между двумя частями племени...

При всемъ томъ, въ этой разъединенной, политически не обезпе-
ченной литературѣ совершался несомнѣнный прогрессъ; мало-по-малу
укрѣплялось чувство единства и солидарности; возрожденіе другихъ
славянскихъ литературѣ начинало давать этому чувству и болѣе ши-
рокую все-славинскую подкладку. Но въ особенности сильное возбуж-
деніе дано было народному сознанію событиями 1848 года, какъ всегда
бываетъ въ рѣзкихъ столкновеніяхъ историческихъ элементовъ. Борьба
съ Венграми вызвала упорное сопротивленіе Сербовъ; они заявили
свои старыя права и возстаніе оживило національныя стремленія къ сво-
бодѣ; несмотря на домашній раздоръ съ Хорватами, Сербы Австріи
стали ихъ союзниками противъ общаго иноплеменнаго врага; Сербы
княжества отозвались также и послали отрядъ волонтеровъ за Дунай.
Извѣстно, какъ результатъ обманулъ ожиданія Сербо-Хорватовъ, или
какъ обмануло ихъ австрійское правительство; но патріотическое оду-
шевленіе за эти годы оставило свое вліяніе. Литература вообще ожив-
ляется съ этого времени: за Нѣгошемъ и Бранкомъ Радичевичемъ
является рядъ поэтовъ, выше отчасти названныхъ, какъ Ювановичъ,
Якпиччъ, Иличъ, Любом. Ненадовичъ, Стеф. Качанскій, Новичъ, Сун-
дечиччъ, Павлиновиччъ; періодическая литература размножается какъ

1) Этаографическія отношенія Далмація въ общихъ чертахъ такія: Славянъ серб- скаго племени вообще до 400,000, изъ которыхъ до 80,000 православныхъ; большин- ство—католики, въ числѣ которыхъ до 65,000 глаголитовъ; далѣе, до 20,000 итальян- цевь, высшаго городскаго сословія; до 1000 Албанцевъ; нѣсколько сотъ Евреевъ; не- значительное число Нѣмцевъ.

ПЕРІОДИЧЕСКІЯ ИЗДАНІЯ.

235

никогда прежде, и хотя изданія бывали часто эфемерны, но вообще она впервые получила настоящее политическое значеніе, выражая взгляды различных партій и развивая политическое сознаніе въ обществѣ. Съ той же поры замѣчается особое оживленіе въ сербскомъ юношествѣ, которое составляетъ патріотические кружки и старается о распространеніи образованія въ народѣ. Перымъ опытомъ литературныхъ трудовъ юношескихъ былъ сборникъ стихотвореній „Славянка“ (Пестъ, 1847), затѣмъ въ началѣ шестидесятыхъ годовъ „Лицејка“, издававшаяся въ Бѣлградѣ, „Преходница“ въ Пестѣ. Когда число подобныхъ кружковъ умножилось, въ 1866 собралось въ Новомъ-Садѣ первое общее собраніе ихъ. Это была извѣстная „Омладина“: къ ней, кромѣ юношества, присоединились и другія лица, раздѣлявшія ея цѣли—распространеніе образованія, народное объединеніе и свободныя политическія идеи. На собранныя деньги Омладина издавала „Омладинскій Календарь“, и основала политическій журналъ „Млада Србадија“ (Молодая Сербія); въ 1870, начала она издавать „Политични Рјечник“, подъ редакціей Владиміра Іовановича. Правительства венгерское и сербское, при Михаилѣ III (Гарашанинъ и Христич), одинаково подозрѣвали и преслѣдовали Омладину; она не могла дѣлать правильныхъ собраній; ея дѣятели слились съ національной оппозиціей,—но направленіе, ею выраженное, ни мало не утратилось и становится общимъ направленіемъ партіи, стремящейся къ народному объединенію и свободѣ ¹).

Полный списокъ сербскихъ газетъ и журналовъ за это время (и вообще) читатель найдеть въ „Сербской Библиографіи“ Ст. Новаковича. Кромѣ изданій, прежде названныхъ, были слѣдующія. Данійлъ Медаковичъ, среди стѣсненій и запрещеній, издавалъ съ 1848 газеты „Напредак“ (Прогрессъ) въ Карловцахъ, „Позорник“ и „Войводянку“ въ Землинѣ, наконецъ „Сербскій Дневникъ“ въ Новомъ-Садѣ, который сталъ политическимъ и литературнымъ центромъ австрійскихъ Сербовъ. Съ 1861 началъ выходить въ Бѣлградѣ „Видов Дан“ (день св. Вита, 15 юня, годовщина Косовской битвы) Милоша Поповича. Въ 1865, Влад. Іовановичъ, одинъ изъ дѣятельныхъ членовъ радикальной партіи, началъ въ Іленевѣ французско-сербскій журналъ „Сло-

1) Враги Омладины не пренебрегали никакими средствами для ея уничтоженія. Когда князь Михаилъ былъ умершьвленъ въ 1868 шайкой убійцъ, Христичъ распустился слухъ, что убійство подготовлено было революціонной Омладиной. Въ Пестѣ были рады случаю отдѣлаться отъ главныхъ непріятелей: Милетичъ былъ лишенъ должности, занимаемой имъ въ Новомъ-Садѣ, и не могъ быть арестованъ только потому, что былъ депутатомъ въ палатѣ; но за то арестованы были Влад. Іовановичъ, со трудникъ «Заставы» Милетича, и болгарскій эмигрантъ Любенъ Каравеловъ. Ови были освобождены лишь черезъ вѣсколько мѣсяцевъ, послѣ того, какъ въ Новомъ-Садѣ произошло по этому поводу настоящее волненіе и Милетичъ сдѣлалъ рѣзкій запросъ въ палатѣ.

236

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

бода“, въ Сербіи подвергшійся запрещенію ¹). Въ Бѣлградѣ, Ст. Новаковичъ основалъ еженедѣльный литературный журналъ „Вила“, державшійся нѣсколько лѣтъ. Въ 1866, Светозаръ Милетичѣ, въ настоящее время глава либеральной партіи въ австрійской Сербіи и глава сербской оппозиціи въ венгерскомъ парламентѣ, талантливый политикъ и публицистъ (которому Мадьяры местили за его вліяніе извѣстнымъ процессомъ 1876—78 года), основалъ въ Пестѣ газету „Завстава“ (Запамя), перенесенную потомъ въ Новый-Садѣ. Это лучшая политическая газета у Сербовъ. Когда Милетичъ застандаетъ въ палатѣ или содержится въ тюрьмѣ, его замѣняютъ въ газетѣ Стеф. Павловичѣ, Стеф. Поповичѣ, Миланъ Джорджевичѣ.

Въ послѣднее время у Сербовъ стало распространяться и знакомство съ нашей литературой. Въ прежнее время южные и западные Славяне знали у насъ обыкновенно лишь нѣсколько именъ нашихъ ученыхъ славистовъ; теперь, у нихъ являются переводы изъ новой литературы, способные познакомить не только съ ея ученымъ, но и поэтическимъ содержаніемъ и направленіемъ. Такъ, на сербскомъ языке явились въ переводѣ „Исторія сербскаго языка“ Майкова, и „Письма объ исторіи Сербовъ и Болгаръ“ Гильфердинга, многія сочиненія Пушкина (стихотворенія и повѣсти), Лермонтова („Демонъ“), Гоголя, Тургенева, Гончарова и друг. ²).

Наконецъ, многообѣщающимъ фактомъ является развитіе научной дѣятельности, въ особенности по исторіи и этнографіи сербскаго народа, въ которыхъ сербскіе ученые уже представили работы замѣчательнаго достоннства. Во главѣ дѣятелей этой области единогласно ставить первостепеннаго филолога Дьюро (Юрія) Даничча (род. въ 1825, въ Новомъ-Садѣ). Даничичъ учился въ Пештѣ и потомъ въ Вѣнѣ, где познакомился съ Караджичемъ и сталъ ревностнымъ послѣдователемъ его реформы; въ филологіи его учителемъ былъ Миклошичъ. Біографія Даничча есть главнымъ образомъ списокъ его замѣчательныхъ трудовъ по изученію сербо-хорватскаго языка. Онъ обратилъ на себя вниманіе уже первымъ своимъ трудомъ, книжкой: „Рат за српски језик и правопис“, 1847 года ³). Это была рѣшительная защита Вуковой реформы. Вмѣшательство Даничча кончило споръ съ его науч-

¹) Журналъ этотъ держался не долго; послѣ, Ювановичъ былъ сотрудникомъ Милетича въ «Заставѣ». Ему принадлежать сочиненія: Les Serbes et la mission de la Serbie dans l'Europe d'Orient. Par Vladimir Jovanovics. Paris 1870; The emancipation of the Serbian nation. Geneva 1871.

²) Не будемъ, однако, обольщаться. Знакомство съ русской литературой еще очень невелико. Педалеко время, когда одинъ изъ нашихъ славистовъ, Ламанскій, вѣртилъ въ самой сербской интеллигенціи изумительный образчикъ незапавія Россіи («Сербія и южно-слав. провинціи Австріі», Отеч. Зап. 1864, февр. 661). Это время еще не кончилось.

³) Книжка нечаталась въ Пештѣ, такъ какъ въ Вѣнѣ цензура не пропустила ея изъ «высшихъ политическихъ причинъ»!

ДАНИЧИЧЪ. НОВАКОВИЧЪ.

237

ной стороны. Съ 1856 Даничичъ былъ въ Еълградѣ, какъ профессоръ
лицея (потомъ „великой школы“) и секретарь Дружества; онъ былъ и
редакторомъ „Гласника“, гдѣ помѣщено много важныхъ филологиче-
скихъ его работъ. Въ 1850, явилась его краткая сербская грамматика,
потомъ совѣтъ передѣлачная подъ названіемъ: „Облици српскога је-
зика“ (5-е изд. Загр. 1869). Въ 1858, вышла его замѣчательная „Сри-
ска синтакса“; въ 1862—64 „Рѣчник изъ кънчевнихъ старила српских“
въ трехъ книгахъ, необходимый для вслекаго, кто изучаетъ старину
сербской исторіи и язика. Рядомъ съ тѣмъ, Даничичъ сдѣлалъ много
изданій памятниковъ, какъ названныя нами прежде писанія св. Савы,
Доментіяна, Даніила, и другія менѣе крупы изданія въ „Гласникѣ“,
„Радѣ“, „Старинахъ“ и ранѣе въ Slaw. Bibliothek Миклошіча. Въ
1865, по столкновеніямъ съ сербскимъ правительствомъ и старыми
партіями, онъ былъ лишенъ каеoды, и тогда же приглашенъ былъ
въ Загребъ, гдѣ сдѣлался членомъ и секретаремъ юго-левянской ака-
деміи. Въ 1874 явился, опять въ Еълградѣ, его новый трудъ: „Ни-
рија облика српскога или хрватскога језика до свршетка XVII вjека",
а въ 1876: „Основе српскога или хрватскога језика“. Дѣятельность
Даничича имѣла и другую сторону: онъ перевелъ на сербскій языкъ
Ветхій Завѣтъ (въ полномъ изданіи 1868), который вмѣстѣ съ Вуко-
вымъ переводомъ Новаго Завѣта печатается кирилловскими и латин-
скими буквами и обращается во всемъ сербскомъ народѣ.

Филологическіе труды Даничича, по признанію впопѣ компетент-
ныхъ судей, отличаются такими достоинствами, что ни одинъ изъ
славянскихъ языковъ не былъ разработанъ съ такою глубиной, какъ
сербскій въ изслѣдоваціяхъ Даничича ¹).

По исторіи сербской литературы нанѣобѣ ревностный дѣятель—Сто-
янъ Новаковичъ (род. 1842), профессоръ „великой школы“ и одно
время министръ просвѣщенія. Его труды начинаются около 1860 г.;
онъ издалъ книжку стихотвореній, переводилъ изъ славянскихъ поэ-
товъ, именно изъ Пушкина („Кавказскій Плѣшицкъ“) и Чайковскаго,
участвовалъ критическими статьями въ „Серб. Лѣтописъ“, „Даничъ“,
„Видов-Данѣ и др., потомъ доставлялъ много трудовъ въ „Гласникъ“—

1) Срезневскій, Зап. Акад. XXIV, Проток. 210; Ягичъ, Archiv I, 500; II, 156 и слѣд. Вотъ между прочимъ слова Ягича: «1 убѣжденъ, что каждый европейскій филологъ порадовался бы этимъ превосходнымъ трудамъ, если бы языкъ, на котором они написаны, не дѣлалъ для огромного большинства ихъ невозможнымъ ближайшее знакомство съ этими трудами, о чемъ я конечно могу только сожалѣть. Поэтому что, въ виду великаго бѣдствія, только-что ностигшаго Сербію (1876), я бы положительно надѣался, что и въ кругу европейскихъ филологовъ и изслѣдователей языка уже изъ чувства уваженія, какое должны внушить труды Даничича, прибавились бы новые друзья для сираведливаго дѣла Сербіи». Ср. Изв. II Отд. Акад. VIII, 396—397 (?). О трудахъ Даничича см. «Србадија» II, 1876, № 1, Ст. Новаковича, въ «Српска Зора» 1878 № 1 и слѣд. (по поводу тридцатилѣтія дѣятельности Д., которое праздновалось въ январѣ 1878).

238

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

изданій памятниковъ, филологическихъ и историческихъ изслѣдованій.
Въ 1867 онъ издалъ исторію сербской литературы (2-е изд. 1871);
въ 1869 очень полную и обстоятельную „Сербскую Библиографію“
1741—1867, которую послѣдовательно дополнялъ потомъ въ „Гласникѣ“;
въ 1877—историческую хрестоматію сербскаго языка „Примјери“.

Ученая дѣятельность сербскихъ писателей главнымъ образомъ со-
средоточена въ „Гласникѣ“, гдѣ помѣщались труды Даничича, Нова-
ковича, Ник. Крстича (между прочимъ автора „Исторіі сербскаго
народа“, Бѣлгр. 1863-64), Миличевича, Чедом. Міятовича, Влад. Як-
шича, Спасича, арх. Дучича, П. Срѣтковича, Ив. Павловича и мн. др.
Изъ отдѣльныхъ трудовъ упомянемъ изданный еще въ 1846 „Географи-
ческо-статист. словарь Сербіи“ Ювана Гавриловича, въ параллель
которому выпла въ 1877 богатая фактами книга Миличевича „Кне-
жевина Србија“. Въ своемъ мѣстѣ упомянемъ о работахъ по серб-
ской этнографіи.

Вообще, сербская литература, хотя еще не имѣетъ той опоры,
какую могло бы доставить ей національно-образовательное, если не
полное политическое объединеніе племени, представляетъ и теперь
задатки серъёзнаго развитія — и въ области поэтической, и въ науч-
номъ изслѣдованіи Сербіи; сербская журналистика все тѣнѣе при-
микаетъ къ потребностямъ и интересамъ народной дѣйствительности.
Однимъ изъ благихъ преднаменованій надо счесть возрастающее сбли-
женіе отдѣловъ племени и стремленіе къ сербо-хорватскому единству.

5. „Иллирское“ возрождение.

Литература западныхъ Сербо-Хорватовъ падала больше и больше,
переживши свой блестящій периодъ въ Дубровникѣ; только по време-
намъ показывались въ ней талантливые писатели, не оставлявшіе впро-
чемъ большого слѣда въ народномъ развитіи. Выше указаны отчасти
причины этого недостатка движенія. Далматинская литература, хотя
и имѣла писателей съ сильнымъ дарованіемъ, не была самостоятельна
ни по своему происхожденію, которымъ была обизана вліянію итальян-
ской литературы и Возрожденія, ни по значенію для общества, гдѣ
была поэтической роскошью, дополненіемъ къ итальянскому образова-
нію „властелиновъ“, но всего чаще оставалась чужда народной массѣ.
Правда, въ числѣ ея дѣятелей бывали люди, вышедшіе изъ народа,
но литература не проникала въ народный слой и, за рѣдкими исключ-
еніями, не особенно о немъ заботилась,—такъ что, когда поэзія и ли-
тература изсякали въ высшихъ слояхъ общества, народъ не могъ под-
держать ихъ своими силами. Для народа существовала только litera-

ИЛЛИРСКОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

239

тура церковныхъ книтъ, застарѣлая глаголица и т. п. Съ другой сто-
роны, самыя народныя силы западно-сербскаго міра были крайне раздѣ-
лены и основная масса православнаго Сербства оставалась въ сœдд-
ствѣ связанная турецкимъ игомъ; другая доля жила римскимъ като-
личествомъ; комь того, отрасли илемени были раздѣлены мѣстными
нарѣчіями, которые добавались каждое особенной литературы,—Хор-
ваты, Сербы, Далматинцы, Славонцы, Хорутане. Литература могла би
сохранить свою внутреннюю цѣнность, если бы шла вровень съ европей-
скимъ движеніемъ, но и здѣсь она сильно запоздала: большѣ дѣятельные
умы увлекаемы были въ чужія литературы, а туземная до самого ХІХ
 столѣтія остановилась на томъ направленіи, какое завѣщали ей XVI
и XVII столѣтіе; какъ будто не чувствуя, чтō совершается кругомъ,
она превращалась въ простое стилистическое упраженіе и забывала
объ образованіи народа, которое впрочемъ и вообще забывали въ тѣ
времена, удѣляя для него только клерикально-католическое правоученіе.
Отдѣльныя характерныя явленія литературы, въ родѣ Качича-Міо-
шича, не могли помочь общему застою на ту минуту,—только поздіѣе,
какъ увидимъ, и отчасти въ другой области, Качичъ послужилъ на-
ціональному возрожденію.

Литература могла освѣжиться только однимъ средствомъ—если бы,
стряхнувши съ себя схоластическую пыль, съумѣла соединить разборо-
санныя силы и направить къ жизненной цѣли въ духѣ новѣйшей
образованности и освободительнаго демократическаго движенія. Однимъ
этимъ средствомъ она могла приобрѣсти себѣ интересъ и содержаніе.

Такой переворотъ дѣfectительно совершался въ сербской литера-
турѣ: у Сербовъ православныхъ съ Досиося Обрадовича и Караджича;
у Хорватовъ это началось въ тридцатыхъ годахъ нынѣшняго сто-
лѣтія. Центромъ нового литературнаго движенія сдѣлался хорватскій
Загребъ (Аграмъ). Эта эпоха западной сербо-хорватской литературы,
сравнительно съ прежнимъ, была дѣfectительнымъ переворотомъ, потому
что литература открыла себѣ новую цѣль, и съ нею нашла національное
сочувствіе; кругъ зрѣнія расширился и литература приобрѣла дѣfectи-
тельную историческую и народную опору и общественное значеніе.
Въ этомъ западно-сербскомъ возрожденіи тридцатыхъ годовъ передъ
нами открывается одно изъ яркихъ явленій такъ-называемаго пансла-
визма, который всего сильнѣе сказался здѣсь и въ чешской литературѣ
того же времени. Частныя стремленія западныхъ Сербовъ сошлись съ
общимъ движеніемъ славянскихъ народностей, которое было въ осо-
бенности живо въ 30—50-хъ годахъ.

Это давно подготовлявшееся національное движение у разныхъ пле-
ментъ имѣло свои различныя мѣстныя причины и условія. У западныхъ
Сербовъ эти условія заключались въ ихъ отношеніяхъ къ Венгріи.

240

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Литературный вопрос съ самаго начала сдѣлался политическимъ или, сознѣтно говоря, вышелъ изъ политическаго: Хорваты должны были защищать свою національность отъ венгерскихъ притязаній; литературный споръ разрѣшался кровавыми схватками, происходившими на выборахъ 1842-45 годовъ въ Загребѣ, и наконецъ событіями 48-49 года. Хорватское движение явилось какъ оппозиція ультра-національнымъ притязаніямъ Венгровъ, которые стремились къ освобожденію отъ австрійской централизаціи и къ достиженнію политической свободы, одно изъ средствъ къ этому видѣли въ возвышеніи національнаго языка. Латинскій языкъ, господствовавший до тѣхъ поръ въ юридическихъ и политическихъ актахъ, былъ замѣненъ венгерскимъ, которому съ тѣхъ поръ Венгры старались всѣми силами доставить господство во всѣхъ земляхъ королевства, переслѣдныхъ Славянами, и между прочимъ въ Кроаціи и Славоніи, издавна соединенныхъ съ венгерской короной. Это распространеніе венгерскаго язика, по признанію самыхъ защитниковъ венгерскаго дѣла, сопровождалось крайностями и преувеличениями, которые сами по себѣ могли стать зерномъ постѣдовавшихъ столкновеній. То же действіе произвела мадъяризація и у другихъ Славянъ, на которыхъ хотѣли се распространить, у Славаковъ и православныхъ Сербовъ южной Венгрии. Подъ конецъ Хорваты, Сербы и Словаки взялись за оружіе.

Притязанія Венгрии простирались на господство политическое и вмѣстѣ національное. Оппозиція Хорватовъ шла также въ обоихъ наведенныхъ; по прежде чѣмъ открылась прямая политическая борьба, сопротивленіе національное выразилось въ замѣчательномъ литературномъ движении, которое извѣстно подъ названіемъ „иллирскаго“.

Исторія этого времени еще не нанисана. Венгерские и славянские писатели представляютъ дѣло съ противоположныхъ точекъ зрѣнія, обвиняя то, чтоб восхваляетъ другой, по средній выводъ довольно ясень. Первые между прочимъ объясняли хорватское движение какъ плодъ интриги австрійскаго правительства, которое хотѣло сдѣлать изъ Хорватовъ орудіе противъ революціоннаго движения Венгрии. Нѣтъ созидѣнія, что австрійское правительство находило для себя выгоднымъ возстановіе Хорватовъ противъ Венгровъ и имъ пользовалось,— на одномъ изъ главныхъ начинателей хорватскаго движения до послѣдняго времени лежитъ сомнительная репутація агента Меттерниха,—но, воверныхъ, Венгрии вовсе не были тароваты на свободу относительно своихъ славянскихъ согражданъ ¹); а главное, хорватское движение по своему объему, нравственно-національному содержанію вовсе не было

¹) Съ этимъ соглашаются даже историки, писавшие въ венгерскомъ смыслѣ. См. Gesch. des Ilyrismus, стр. 12. Авторъ этой книги находитъ три причины кроатскихъ волenій: «излишнюю послѣшность и недостатокъ терпимости со стороны самихъ Вен-

ИЛЛИРСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ.

241

такимъ, какія можетъ создавать интрига. Напротивъ, это былъ естественный взрывъ, который потому и могъ найти сильное литературное выражение, что въ основѣ его лежало давнее брожение національныхъ силъ.

Средоточіемъ иллирскаго возрожденія сталъ Загребъ. Здѣсь былъ центръ политики, управленія и образованности, собирались различные дѣяти народной жизни; съ этой хорватской столицей не могъ развиваться никакой другой пункѣ западнаго сербо-хорватскаго края: потому естественно собирались тутъ и литературнія силы. Но по мѣстной народности, Загребъ былъ въ центрѣ такъ называемаго „кайкавскаго“ (собственно-хорватскаго или хорутанско-хорватскаго) нарѣчія, и для литературы, вновь возникавшей здѣсь въ новомъ направленіи и съ задачами широкаго національнаго объединенія, предстоять вопросъ о выборѣ литературнаго языка. Мѣстное „кайкавское“ нарѣчіе должно было бы ограничить кругъ вліянія новой литературы тѣнными предѣлами собственной Хорватіи,—такъ какъ невозможно было ждать, чтобы это частное нарѣчіе могло быть принято массой Сербо-Хорватства, у которого съ одной стороны были преданія далматинской литературы.

гръовъ; «возбужденія панславизма», и «ошибки австрийскаго правительства», поошрял-ся Кроатовъ. Ошибки правительства несомнѣнны, только онѣ были ошибки всей системы; что касается «панславизма»,—это было то славянское Возрожденіе, которое на столько же было возбужденіемъ отъ другихъ плементъ, сколько самородныя оживленіемъ національнаго чувства. Новѣшіе безпристрастные историки прямо говорятъ о несправедливости венгерскихъ притязаній. См. Les Serbes de Hongrie, стр. 198, 201, 212 и проч.

Въ сороковыхъ годахъ, когда движение внысялось, возникла цѣлая литература политическихъ брошюръ и памфлетовъ по хорвато- и сербо-венгерскому и нѣмецкому вопросу. Считаемъ не лишнимъ указать нѣкоторые:

— D. H., Sollen wir Magyaren werden? Fünf Briefe geschrieben aus Pesth... Karlstadt, 1833. (Первое издание этой брошуры въ 1832; она приписывалась Венграми Коллару или Гаю. См. Les Serbes de Hongrie, 202).

— Slawismus und Pseudomagyarismus. Leipzig. 1842.

— Ungarische Wirren und Zerwürfnisse. Leipzig. 1842.

— Vertheidigung der Deutschen und Slaven in Ungarn. Von C. Beda. Leipzig. 1843.

— (Die Beschwerden und Klagen der Slaven in Ungarn. Leipzig. 1843.)

— Slawen, Russen, Germanen. Ihre gegenseitige Verhältnisse in der Gegenwart und Zukunft. Leipzig. 1843.

— Ist Oesterreich deutsch? Eine statistische und glossirte Beantwortung dieser Frage. Leipzig. 1843.

— S. H****, Apologie des ungrischen Slawismus. Leipzig. 1843.

— (Wesselényi). Eine Stimme über die ungarische und slawische Nationalität. Leipzig. 1844 (переводъ венгерской книжки, 1843; съ венгерской стороны).

— Slaven und Magyaren. Leipzig. 1844 (также съ венгерской стороны).

— Der Sprachenkampf in Oesterreich (изъ Бидерманнова Monatsschrift, 1844). Leipzig. 1845.

— Ludw. Štur, Das neunzehnte Jahrhundert und der Magyarismus, Wien. 1845.

— Das Verhältniss Croatiens zu Ungarn. 1846.

— A. Tebeldi (Beidtel), Die Slawen im Kaiserthume Oesterreich. Wien 1848.

— Geschichte des Illyrismus, nebst einem Vorworte von Dr. W. Wachsmuth. Leipzig. 1849.

Изъ новыхъ книгъ по этому предмету наиболѣе отчетливая Les Serbes de Hongrie, Prague et Paris. 1873—74.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

16

242

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

СЪ другой у Сербовъ уже заявленъ былъ самостоятельный путь въ
направленіи Обрадовича и Караджича. Загребская литература при-
пила тогда разумное рѣшеніе, за которое отдаютъ ея руководите-
lemъ справедливія похвали, — принять въ свои книги тотъ пирокій
сербскій языкъ, который въ существѣ, за исключеніемъ „кайкавской“
области, одинаковъ и въ восточной и въ западной области Сербо-Хор-
ватства. Этимъ сдѣланъ былъ знаменательный шагъ къ примиренію
національно-литературныхъ различій, которые ставились тогда еще
такъ рѣзко, что Шафарикъ не считалъ этого примиренія возмож-
нымъ ¹).

Этимъ загребская литература стала продолженіемъ славной дубров-
ницкой эпохи и сбывилась съ сербской, отъ языка которой теперь
отличаетъ ее только письмо. Но какъ было назвать этотъ языкъ и
тотъ національный кругъ, объединить который хотѣла загребская ли-
тература? Она выбрала знаменемъ объединенія древнее имя „Иллирии“,
обновляя мнимый фактъ, что Сербо-Хорваты были потомками древ-
нихъ Плиловъ и предполагая себя вождями будущаго объединенаго
цѣлаго.

Первымъ начинателемъ національнаго движения и новой „иллирской“
литературы явился знаменитый д-ръ Людевитъ Гай (1809—1872),
родомъ изъ Крапины въ Хорватскомъ Загорѣй. Человѣкъ талантли-
вый, подвижной и дѣятельный, онъ оказалъ несомнѣшныя услуги
иллирскому возрожденію, но вмѣстѣ съ тѣмъ Гай—тотъ упомянутый сей-
часъ дѣятель, на которомъ лежала сомнительная репутація агента
Меттерпиха. Могло быть, что въ мудреныхъ отношеніяхъ хорватскаго
народа между революціонной Венгріей и чиновническо-десpotической
Австріей, ставши какъ разъ между народнымъ движениемъ и злост-
нымъ абсолютнымъ, по существу враждебнымъ развитію частныхъ
народностей, Гай сдѣлалъ иния неблагополучныя ошибки (біографія его
еще не написана), по для своей литературы онъ работалъ много, и
не могъ безъ основанія собраться около него кружокъ талантливыхъ
патріотовъ, дѣйствующихъ отчасти и донынѣ. Гай учился въ Грацѣ,
Вѣнѣ и Пестѣ; живя въ Пестѣ, онъ узналъ политическія тенденціи
Венгровъ, и нознакомился съ авторомъ „Дочери Славы“, Колларомъ,
знаменитымъ проповѣдникомъ славянскаго возрожденія, и много обл-
залъ былъ ему направленіемъ своихъ національныхъ идей. Въ 1830,
Гай уже напечаталъ книжку о преобразованіи хорватской орфографіи,
которое впослѣдствіи и установилось въ литературѣ.

¹) Іосифъ Иречекъ, въ предисловіи ко 2-й части Шафариковой Gesch. der südsl. Liter., говоря о современномъ сербо-хорватскомъ литературномъ сближеніи, замѣ-
чаетъ: «Alles das sind Fortschritte, welche Safařik, als er das vorliegende Werk verfasste (около 1830), wohl als wünschenswerth, aber als so wenig wahrscheinlich
betrachtete, dass er dieselben kaum anzudeuten gewagt hat».

ЛЮДЕВИТЪ ГАЙ.

243

Съ конца 1834 Гай началъ изданіе политической газеты „Novine Horvatzke“ и литературного прибавленія „Danica Horvatzka, Slavonzka i Dalmatinzka“ на собственно - хорватскомъ, „кайкавскомъ“ нарѣчіи. Въ 1835 онъ ввелъ уже въ свои изданія новую ореографію, и печаталъ также статьи на сербо-хорватскомъ,—но скоро увидѣлъ, что, ограничиваясь собственной Хорватіей (населеніе которой не превышало 700,000), онъ не можетъ достигнуть прочнаго и обширнаго вліянія. Поэтому съ 1836 года онъ назвалъ свое изданіе „Nirske narodne novine“ и „Danica Nirska“; необработанное хорватское нарѣчіе замѣнено было богатымъ сербо-хорватскимъ языкомъ, который господствуетъ въ Далмаціи, Славоніи, Сербіи, Боснѣ и т. д., имѣлъ уже славныхъ писателей въ далматинскую эпоху, а у новыхъ Сербовъ имѣлъ Обрадовича, Вука и великолѣпный эпосъ. Чтобы соединить въ одно общее понятіе эти разбросанныя отрасли одного народа, Гай принялъ для него старое классическое названіе Иллировъ. Новое имя давало возможность говорить о цѣлой массѣ сербскаго племени; оно поддерживало мысль о національной силѣ племени, которое должно было теперь выдерживать венгерскія нападенія: иллирскій патріотическій энтузіазмъ легко могъ соединять,— и дѣйствительно соединялъ,— подъ одно знамя представителей мелкихъ отдѣльныхъ народностей, которыхъ до того времени раздѣляла провинціальная ревность.

Но сначала иллирская унія возстановила противъ себя православныхъ Сербовъ, которые не хотѣли дать „Иллирамъ“ овладѣть ихъ языкомъ, народными преданьями и національной славой,— началась полемика между двумя литературами одного племени, литературой загребскихъ Иллировъ и литературой православныхъ Сербовъ ¹). Впослѣдствіи, въ 1843, имя „Иллировъ“, чисто книжное, не имѣвшее корня въ народныхъ понятіяхъ и не представлявшее ничего осязательнаго, было оставлено, впрочемъ потому только, что просто было запрещено австрійскимъ правительствомъ. Иллиры назвались „Юго-Славянами“.

Какъ бы то ни было, перемѣна имени, устранявшая тѣсную мѣстную ограниченность, и принятіе нового литературного языка, обнимавшаго значительную часть австрійскаго Славянства и владѣвшего историческими преданіями, имѣли полный успехъ и нашли совершенное сочувствіе въ передовыхъ людяхъ тогдашней славянской литературы. Шафарикъ одобрялъ эту реформу, которая по словамъ его была вызвана настоящей потребностью времени, и поддерживалъ своимъ авторитетомъ иллирскія стремленія ²): и въ самомъ дѣлѣ юж-

1) Со стороны Сербовъ эту полемику велъ особенно упомянутый прежде Тодоръ Павловичт.

2) Ost und West, № 17 (перепечатано въ книжкѣ гр. Драшковича, о которой ниже).

16*

244

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

нымъ Славянамъ такъ нуженъ былъ центръ, гдѣ бы могло сосредо-
точиться западно-сербское развитіе, что Загребъ вдругъ сталъ въ это
время почти такимъ же важнымъ славянскимъ средоточіемъ, какъ
Прага. Здѣсь собрался цѣлый кружокъ даровитихъ южно-славянскихъ
патріотовъ, ученьхъ, публицистовъ и поэтовъ, принявшихъ участіе въ
„Даницѣ“ и предпринимавшихъ самостоятельныя работы. Нѣкоторые
писали сначала па „кайкавскомъ“ парѣчіи, потомъ переходили къ об-
щему „иллирскому“, т.-е. сербо-хорватскому. Такъ ревностными сотруд-
никами Гая были Драгутинъ Раковецъ, Людевитъ Вукотиновичъ,
А. Зденчай, В. Бабукичъ, Ив. Мажураничъ, Станко Враззъ; далѣе Ив.
Кукулевичъ, М. Боговичъ и другіе. Многіе изъ нихъ пріобрѣли зна-
менитое имя въ исторіи цѣлаго славянскаго возрождения. „Иллиры“
горячо взялись за идею славянскаго единства и ихъ одушевленныя
возванія нашли уже вскорѣ отголосокъ между славянскими патріотами
юго-западнаго края Австріі. Сначала „Хорватскія“, потомъ „Иллир-
скія Новины“ напоминали своимъ читателямъ о великомъ славянскомъ
отечествѣ, говорили о могуществѣ славянскаго исполина, раскинувша-
гося отъ Адріатики до Ледовитаго оксана и Китая, вспоминали ста-
рую славянскую исторію, указывали враговъ Славянства и призывали
къ единству и взаимности, которые одни могли обеспечить Славянамъ
достиженіе народнаго блага. Они говорили о великой цѣли славян-
скаго племени, которое должно наконецъ низвергнуть своихъ враговъ
и занять свое законное мѣсто между народами. Въ особенности же
„Иллиры“ указывали на исторію своего собственнаго народа, и воз-
буждали къ защитѣ своего народнаго интереса отъ врага, т.-е. отъ
Венгровъ. Статьи загребскихъ публицистовъ были составляемы съ зна-
чительнымъ искусствомъ и удачно дѣйствовали на свою публику. Хор-
ватскіе поэты не уступали имъ въ пропагандѣ той же общей иден.

Самъ Гай еще въ 1833 паписалъ стихотвореніе: „Хорватія еще не погибла, пока мы живы“ (Još Hrvatska nij' propala i pr.), призывавшее всѣхъ Иллировъ къ новому союзу и соединенію въ одно „Коло“ (хороводъ), въ которомъ въ старыя времена хорватскаго царства соединены были Крайнцы, Штирійцы, Каринтійцы, Славонцы съ Босной, Истріей и Далмаціей. Вукотиновичъ, одинъ изъ ревностныхъ проповѣдниковъ и поэтовъ новаго союза, призывалъ въ своихъ пѣсняхъ хорватскій народъ „сросить суровое иго, которое пятиаетъ ихъ имя и подкапываетъ ихъ племя“. Не указывал еще прямо па „врага“, онъ съ самаго начала говорилъ Хорватамъ:

«Все на этой землѣ, и старецъ и дитя, желаетъ себѣ золотой свободы
и съ отченнымъ оружіемъ входитъ противъ ея нарушителя.

«Пора уже теперь оточить наши мечи противъ враговъ нашего имени,
и въ потокахъ вражеской крови затонить вражескую несправедливость, —
пусть это будетъ нашей первой заповѣдью», и т. д.

ИЛЛИРСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ.

245

Онъ зоветъ Иллировъ лавиться со всѣми силами на священную войну и
обѣщаетъ вѣрную побѣду. Другой поэтъ, Тєрнскій, также даетъ по-
нять, что необходимость соединенія очень реальна: „кто поражаетъ
моего брата—Серба или Далматинца или кого-нибудь другого,—тотъ
проливаетъ и мою кровь; поэтому, пусть единство наше низвергнетъ
чужеземца, —и ты, братъ, открой глаза!“ Патріотическая поэзія обра-
щалась къ старинѣ и на развалинахъ замковъ и разрушенныхъ горо-
довъ указывала слѣдствія старыхъ несогласій и новое убѣжденіе —
соединиться.

При каждомъ новомъ годѣ, изданія „Иллировъ“ все больше выска-
зывали открытую ненависть къ венгерскому господству. Они находили
симпатическіе отклики въ разныхъ славянскихъ земляхъ, у Чеховъ,
у отдѣленныхъ своимъ нарѣчіемъ виндскихъ Славянѣ; даже отъ пра-
вославныхъ Сербовъ послышались одобренія (посланіе Савы Текелія,
президента сербской Матицы въ Пестѣ, къ Людевиту Гаю, въ Dan.
Hirska, 1840, № 40), — потому что Иллиры (хотя нѣкоторые, какъ самъ
Гай, иногда очень заявляли католическое усердіе) на первомъ планѣ
ставили цѣль — политическую. Въ Боснѣ „апостольскій викарій“ Ба-
рашичъ писалъ въ Римъ жалобы на Гая, какъ на распространителя
вредныхъ ученій; по поводу возстанія 1837, босанскій паша жаловался
австрійскому правительству на Гая, какъ зачинщика волненій. Заяв-
ляло свои сочувствія и русское славянофильство; къ этому времени ото-
носятся путешествія будущихъ русскихъ славистовъ, которые завязали
здѣсь дружескія связи съ дѣятелями „Иллирства“, какъ въ Прагѣ съ
чешскими патріотами, и безъ сомнѣнія вынесли отсюда большую долю
своего направленія. Въ 40-хъ годахъ „Иллиры“ выступаютъ уже по-
литической партіей: они громко говорятъ объ отдѣленіи хорватскихъ
королевствъ Австріи отъ венгерской короны, пророчатъ гибель Венгріи.
Въ 1838, „Иллиры“ основали читальню (Čitaonica), гдѣ собраны были
газеты почти всѣхъ славянскихъ земель, и гдѣ сходились патріоты;
наконецъ, старались дѣйствовать на общественную жизнь посредствомъ
національныхъ баловъ, концертовъ, процессій съ пѣньемъ патріотиче-
скихъ пѣсенъ, надѣли національный костюмъ; даже ученики гимназіи
приняли участіе въ дѣлѣ: они сожгли свои венгерскія грамматики на
кострѣ и оставили школу. Въ то же время основываются въ Загребѣ
разныя патріотическія общества: сельско-хозяйственное, президентомъ
котораго былъ загребскій епископъ Гавликъ (родомъ Словакъ), при-
верженецъ нового движенія, заботившійся о народныхъ школахъ; „ил-
лирская Матица“, основанная по образцу сербской и издававшая про-
изведенія старой далматинской поэзіи (первымъ былъ „Османъ“ Гун-
дулича); „народное дамское общество“; „читальни“ распространялись
изъ Загреба по другимъ городамъ Кроаціи и поддерживали инте-

246

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

ресъ къ литературному и политическому движенію хорватской столицы. Пропаганда доходила и до наивностей. Графъ Янко Драшковичъ, ревностный „Иллиръ“, поддерживававшій всѣ патріотическія предпріятія того времени, президентъ иллирской Матицы, загребской Читальни и т. д., написалъ (хотя по-нѣмецки) книжку для обращенія въ иллиризмъ хорватскихъ женщинъ ¹): пересчитывая въ ней знаменитые факты иллирской исторіи, онъ считаетъ своему племени не меньше трехъ тысячъ лѣтъ! Появилась наконецъ марсельеза приготовлявшейся национальной борьбы:

«Тотъ, кто родился Славянномъ, и родился героемъ,—подппми теперь высоко свое знамя; каждый подпошь свою саблю, каждый садись на бойкаго коня! Впередъ, братья, Богъ съ памя, злой духъ противъ насть.

«Смотрите, какъ черный дикій Татаринъ (т.-е. Венгръ) попираетъ нашу націю и языкъ; но прежде чѣмъ онъ успѣетъ покорить насъ, мы сбросимъ его въ бездну ада.

«Съ сѣвера храбрый Словакъ и съ юга Иллиръ братски подаютъ другъ другу руки на геройское пиршество, на блескъ коній, звуки трубъ, трескъ мечей, громъ пушектъ.

«Пусть каждый срубить одну голову, чтобы омывать нашу славу во вражеской крови, и конецъ нашихъ страданій достигнутъ. Впередъ, братья» и такъ далѣе.

Таковъ былъ складъ иллирской литературы въ послѣдніе годы передъ венгерскимъ возстаніемъ; это уже не одно простодушное увлечение стариной, идеальнымъ Славянствомъ, братскимъ единеніемъ: оно смѣнилось раздраженіемъ и открытой борьбой—за то выяснились національныя отношенія. На выборахъ въ Загрѣбѣ, въ 1842—45 годахъ, происходили уже сцены кровопролитія. Страсти были возбуждены до послѣдней степени ²): политическое броженіе закончилось войной 1848—49 года.

Въ образчикъ того, какъ Иллиры понимали этнографическія отношенія и исторію своего племени, укажемъ напр. книги Сельяна (Роčetak etc. literature ilirske 1840; Zemljopis pokrajinach ilirskich, 1843). Въ своей географіи (неважной въ ученомъ отношеніи) онъ настаиваетъ на томъ, что „Славяне—та великая и могущественная нація, котораі не только въ Венгріи имѣть двойной перевѣсъ надъ венгерской націей, но даже и въ Австрійской имперіі составляетъ двѣ-треті цѣлаго населенія; она занимаетъ даже больше половины Европы, треть Азіи

¹) Ein Wort an Illyriens hochherzige Töchter über die ältere Geschichte und Regeneration ihres Vaterlandes. Agram 1838.

²) Die gesammte Literatur des «Jung-Illyriens» erhielt einen neuen, doch höchst beklagenswerthen Aufschwung, und glich einem grossartigen Pasquill, das fast die ganze illyrische Intelligenz in Anspruch zu nehmen schien. Gesch. des Illyrismus, стр. 78, говорить защитникъ Венгріи. По надо бы добавить, что Венгры и «мадьяроны», как называютъ ихъ хорватскихъ приверженцевъ, нисколько не уступали съ своей стороны.

ИЛЛИРСКОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

247

и значительную часть Америки и, словомъ, это — величайшая нація
на бѣломъ свѣтѣ, потому что считаетъ до 80 милліоновъ" и пр. Ука-
зываетъ затѣмъ малочисленность Венгровъ, — не-европейскаго народа,
пришедшаго изъ Азіи,— заманчиво изображаетъ счастливую жизнь ста-
раго, еще свободнаго Славянства и призываетъ къ національному един-
ству, которое могло бы возвратить эту счастливую старину. Въ другой
книжкѣ онъ говоритъ объ этомъ единствѣ: „Мы тождественны не только
по крови и языку вообще, и въ этомъ отношеніи составляемъ одно
тѣло съ Чехами, Поляками и Русскими; мы больше родственны съ
ними и въ тѣспѣйшемъ смыслѣ, по нарѣчіямъ, пѣснямъ, обычаямъ,
національнымъ восноминаніямъ, — духъ настоящаго Славянства нала-
гаетъ на насъ другую высшую обязанность, именно, чтобы всѣ СЛА-
ВЯНЕ считали себя братьями одного великаго семейства". Первая изъ
этихъ книжекъ, очень въ сущности невинная, обратила на себя вни-
маніе и венгерскія власти остановили ея продолженіе; но ссылки на
80 милліоновъ славянскаго племени, а также на его 3000-лѣтнюю древ-
ность въ Европѣ, стали обычнымъ приемомъ; ихъ наглядность была
понятна, и какъ ни слабо было на ту пору ихъ реальное значеніе,
онѣ помогли національному возбужденію, а съ другой стороны дали по-
водъ къ тѣмъ воплямъ о панславизмѣ, грозящемъ европейской циви-
лизаціи, которые въ то время поднялись у Вентровъ и Нѣмцевъ. Съ
тѣхъ поръ эти вопли поднимались каждый разъ, какъ въ славянскихъ
странахъ обнаруживались стремленія пріобрѣсть себѣ свободу и чело-
вѣческое существованіе.

„Иллирскія“ идеи возъимѣли свое вліяніе и въ политическихъ отно-
шеніяхъ Хорватовъ и Сербовъ въ эту пору. Сербъ австрійскіе яви-
лись союзниками Хорватовъ, когда пришлось взяться за оружіе, и
избранний тогда Сербами патріархъ Райчинчъ въ католической сто-
лицѣ Хорватовъ благословилъ въ 1848 г. и принялъ присягу отъ вы-
браннаго Хорватами бана, Елачича,— событіе неслыханное въ хорват-
ской исторіи.

Мы уже назвали нѣсколькихъ писателей, бывшихъ сотрудниками
Гая. Самъ Гай писалъ не много; онъ былъ больше начинателемъ и
руководителемъ и политическимъ дѣлителемъ. Въ своемъ издании онъ
помѣстилъ нѣсколько историческихъ статей о прошломъ Хорватовъ,
объ ихъ отношеніяхъ къ Сербамъ; у него было много знаній, но мало
критики, и защита „Пллирства“ не всегда была удачна и полезна,
потому что бывала иногда притязательна въ отношеніи къ Сербамъ.
Послѣ 1848 Гай уклонился отъ политической дѣятельности, и съ усми-
реніемъ венгерскаго возстанія и наступленіемъ реакціи подвергался

248

СЕРБО-ХОРВАТИ.

не малымъ притѣсненіямъ. Съ 1849 прекратилась „Даница“, и возобновилась только въ 1853 году; здѣсь была помѣщена его „Banologija iliti o hrvatskih banovih“. Упомянемъ еще, что основавши въ 1839 ти-pографію въ Загребѣ, Гай издавалъ между прочимъ старыхъ далматинскихъ писателей—Анниб. Лучича, Раньину, Джорджича ¹). Сотрудники его были люди съ болѣе искренними тенденціями, — и ихъ дѣятельность, имѣвшая полный успѣхъ въ свое время, доказываетъ всего лучше, что литературная реформа, произведенная ими, была дѣйствительною потребностью. Станко Вразъ (1810—1851, собственно Яковъ Фласъ), родомъ Словенецъ, былъ однимъ изъ самыхъ пламенныхъ и даровитыхъ Шлировъ, и изъ лучшихъ хорватскихъ поэтовъ. Сначала онъ писалъ на своемъ родномъ нарѣчіи, но послѣ перешелъ къ иллируству, дававшему болѣе широкое поприще. Его стихотворенія отличаются истинной поэзіей и эстетической отдѣлкой — онъ старался ввести въ хорватскую литературу всѣ формы европейской лирики. Съ 1835 онъ помѣщалъ въ Даницъ свои стихотворенія и корреспонденціи; въ 1840 вышли его эротическія пѣсни, „Djulabije“; въ 1841—Glasi iz dubrave Žeravinske, въ 1845—Gusle i Tambura. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ былъ ревностный этнографъ, и въ 1839 издалъ небольшое, но прекрасное собрание и.иллирскихъ пѣсень изъ Штиріи, Крайна, Каринтіи и западной Венгрии. Вмѣстѣ съ Драгутиномъ Раковцемъ и Вукотиновичемъ, а потомъ одинъ, онъ издавалъ наиболѣе любопытный иллирскій журналъ „Kolo“ (съ 1842 года), который былъ одушевленнымъ дрганомъ нового національно-литературнаго движения ²). Драгутинъ Раковацъ (1813—1854), другой пламенный поэтъ и патріотъ, писалъ сначала на „кайкавскомъ“ нарѣчіи, потомъ ревностный Шлиръ, много трудившійся для возбужденія національнаго сознанія. Онъ былъ послѣ секретаремъ хорватскаго экономическаго общества. Раковацъ и Міятъ Сабляръ положили основаніе Народнаго Музея (съ коллекціей древностей и естественной исторіи и библиотекой), которому пожертвовали свои собственныя собранія. Къ старѣйшимъ поэтамъ новой эпохи принадлежитъ упомянутый Людевитъ Вукотиновичъ (собственно Farkaš, потомъ Farkaš-Vukotinović); еще въ 1832 онъ написалъ на „кайкавскомъ“ нарѣчіи драму, потомъ сталъ „Иллиромъ“ и писалъ горячія патриотическія стихотворенія, изъ которыхъ иныя поются донынѣ; онъ вышли въ 1838 („Pěsme i pripovědke“; 2-е изд. 1840); въ 1842 вышли его но-

1) Biografii Гая еще нѣтъ; краткая — въ «Научномъ Словнике». Въ книжѣ Гильфердинга, Les Slaves Occidentaux (Собр. Соч. II, 81), Гай изображается какъ «одпо изъ самыхъ искусныхъ орудій алстрійской политики». Болѣе умѣренный взглядъ у Лавровскаго, Цзвѣст. II Отд. VIII, 410—411. См. еще Knjižnica Gajeva, Zagr. 1875, I—XXX.

2) Děla Stanka Vraza, въ пяти частяхъ, Zagr. 1863—1868, 1877. Въ пяти томъ, между прочимъ корреспонденціи и статьи изъ „Даницъ“ и „Кола“, и письма 1833—50 г., очень любопытныя для литературной исторіи хорватскаго возрождения.

ПОЭТЫ ИЛЛИРСТВА.

249

выя замѣчательныя стихотворенія: „Ruže i tàrnje“; въ 1844—„Proša-
stnost ugarsko-horvatska“, историческія повѣсти; въ 1859—61 онъ
издавалъ альманахъ „Лептиръ“ (Бабочка). Послѣ 1848, Вукотиновичъ
отдался изученію естествознанія и экономіи, и работаетъ въ литера-
турѣ по этой области. Мирко Боговичъ (род. 1816), одинъ изъ даро-
витѣйшихъ хорватскихъ поэтовъ, началъ свое поприще въ журналѣ
„Кроація“ и въ „Иллирской Даницѣ“, затѣмъ издавалъ свои пѣсни,
стихотворенія: „Ljubice“ 1844, „Smilje i kovilje“ 1847, политическія
стихотворенія: „Domorodni glasi“ 1848, игралъ политическую роль во
время революціи. Впослѣдствіи онъ отдался исключительно литера-
турной дѣятельности, писалъ повѣсти, преимущественно историческія
(изд. 1860), драмы „Франкопанъ“ 1856, „Матія Губецъ“ 1860, и тра-
гедію „Степанъ, послѣдній краль босанскій“ 1857. Братья Мажура-
ничи, Антонъ и Иванъ, имѣли также свою большую долю въ дѣлѣ
иллирскаго возрожденія и начали свою дѣятельность еще съ 30-хъ
годовъ. Антонъ (род. 1805), одинъ изъ старѣйшихъ писателей и па-
тріотовъ хорватскихъ, и лучшихъ знатоковъ хорватскаго язка и ли-
тературы, кромѣ трудовъ филологическихъ работалъ надъ изданіемъ ста-
рыхъ далматинскихъ поэтовъ и составилъ, въ сотрудничествѣ съ Вебе-
ромъ и Месичемъ, хрестоматію „иллирской“ литературы, въ которую
вошли и нѣкоторые писатели православныхъ Сербовъ („Hirska Čitanka“,
Вѣна 1856). Иванъ Мажурашичъ (род. 1813), съ шестидесятихъ годовъ
занимающій важное положеніе въ хорватскомъ правительствѣ, также
работалъ надъ языкомъ и исторіей, въ 1848 принималъ участіе въ
событияхъ и написалъ замѣчательную брошюру: Hrvati Magyarom; но
главное основаніе его литературной славы составили его поэтическія
произведенія. Хорватскіе критики называютъ эти произведения геніаль-
ными и ставятъ Мажурашича на первое мѣсто между всѣми поэтами
цѣлаго сербо-хорватскаго юга ¹). Этихъ произведеній немного. Онъ
началъ стихотвореніями въ „Даницѣ“; затѣмъ въ 1844 издалъ упомя-
нутыя нами прежде двѣ пѣсни въ дополненіе недостающихъ двухъ
въ „Османѣ“ Гундулича, которыея, по мнѣнію хорватскихъ крити-
ковъ, удивительно воспроизводятъ стараго дубровницкаго поэта и однѣ
могли бы доставить Мажураничу великое поэтическое имя... Но глав-
нымъ трудомъ его была поэма „Смерть Смаилъ-аги Ченгича“, одно
изъ популярнѣйшихъ произведеній сербо-хорватской литературы. Она
издана была сначала „по-иллирски“—латинскими буквами въ загреб-
скомъ альманахъ „Сцкра“ 1846, потомъ „по-сербски“—кирилловскими
буквами (Субботича, Цвѣтникъ серб. Слов., 1853), далѣе издавалъ ее
Ткалацъ кирилловскими и латинскими буквами, въ Загребѣ (1857), и

1) Jihoslovanć, 373—374.

250

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

пр. — образчикъ сближёнія литературъ, сербской и иллирской, какія
перѣдки теперъ съ обѣхъ сторонъ. Русскій переводъ поэмы сдѣланъ
былъ Петровскимъ и Бенедиктовымъ ¹); польскій—Кондратовичемъ;
чешскій І. Коларжемъ. Къ числу поэтовъ новой „Иллирии“ можетъ
быть отнесенъ и Никола Томашичъ (Niccolo Tommaseo, столько
извѣстный въ итальянской литературѣ, род. 1802), родомъ изъ Ши-
беника, на подобіе дубровницкихъ поэтовъ патріотъ итальянскій и
славянскій. Его „Iskrice“ (изд. 1844, 1848, 1849) пользуются у южно-
славянскихъ читателей славой классическаго произведенія. Впрочемъ,
Томашичъ скорѣе итальянскій политическій человѣкъ и писатель, чѣмъ
славянскій поэтъ; въ 1848—1849 онъ былъ товарищемъ знаменитаго
Манина во временномъ правительствѣ возставшей Венеціи. Изъ его
многочисленныхъ итальянскихъ книгъ замѣтимъ только Canti popoları
Slavi, raccolti ed illustrati da N. T. Venezia 1842.

Одинъ изъ старѣйшихъ Иллировъ есть д-ръ Димитрій Деметеръ,
изъ греческаго рода, переселившагося изъ Македоніи въ Хорватію (род.
1811), извѣстный въ особенности своими драматическими пьесами, въ
которыхъ слѣдовалъ старымъ дубровницкимъ писателямъ (Dramatička
pokušenja, Загр. 1838, 1844). Онъ нѣсколько лѣтъ издавалъ „Даницу",
въ 1844—46 альманахъ „Искра", гдѣ помѣщено нѣсколько его повѣ-
стей, 1842 издалъ въ „Коло“ поэму „Grobničko polje"; съ 1856 ре-
дакторъ официальныхъ „Нар. Новинъ". Онъ много работалъ надъ
хорватскимъ театромъ. Графъ Янко Драшковичъ, изъ древняго хор-
ватскаго рода (1770—1856), горячій патріотъ, первый изъ хорватской
аристократіи приступившій къ Иллирству, написалъ нѣсколько стихо-
твореній въ „Даницѣ", упомянутую нѣменкую книжку, и какъ основ-
атель „Читальницы“ много действовалъ для возбужденія національ-
наго чувства; между прочимъ былъ большой знатокъ славянскихъ на-
рѣчій. Иванъ Терскій (Trnski, по прежнему правонисанію Tārnski,
род. 1819) считается въ ряду лучшихъ хорватскихъ поэтовъ: его сти-
хотворенія стали появляться еще съ тридцатыхъ годовъ, эротическія,
въ которые вводитъ патріотическую идею, и также сатирическія. Мо-
гутъ быть названы еще Ант. Нѣмчичъ (1813—1859); Павелъ Штосъ
(1807—1861), выступившій еще ранѣе Гая; священникъ Юрій Тор-
динацъ; Мато Топаловичъ (ум. 1861), также священникъ, первый
изъ Славонцевъ, приставшій къ иллирскому движению, и друг.

Наконецъ, однимъ изъ дѣятельностейъ приверженцевъ иллиризма
ылъ Иванъ Кукулевичъ-Сакинскій (род. 1816), который и до
настоящаго времени занимаетъ важное мѣсто въ литературномъ движе-
ніи Хорватовъ. Кукулевичъ учился въ Загребѣ, былъ сначала въ

1) Переводъ Петровскаго помѣщенъ въ «Поэзіи Славян», стр. 250—263.

КУКУЛЬЕВИЧЬ-САКЦИНСКИЙ.

251

военной службѣ, которую оставилъ въ 1842, и вступилъ потомъ на
политическое поприще въ земскихъ хорватскихъ сеймахъ. Еще въ
тридцатихъ годахъ онъ началъ свою литературуную дѣятельность, нани-
салъ, комь многихъ стихотвореній, геронческую драму „Juran i Sofia“
(1839), которая въ 1840 дана была ново-садской трупной въ Загребѣ,—
это была первая оригинальная пьеса хорватскаго театра. Онъ издалъ
потомъ свои „Različita djela“ (4 ч., 1842—47), въ которыхъ собралъ
свои разказы, драматическія шьесі и пѣсни, и къ последнямъ при-
бавилъ и народныя хорватскія пѣсни, имъ записанныя. Въ 1848 онъ
папечаталъ свои политическія стихотворенія („Slavjanke“) въ общемъ
тонѣ „иллирской“ поззіи той эпохи — съ непавистью къ „врагамъ“
и папславянскими воснominаніями и надеждами.

Принявъ практическое участие въ политическихъ волненіяхъ Хор-
ватіи въ 40-хъ годахъ, Кукульевичъ приобрѣлъ славу патріотическаго
оратора. Онъ первый предложилъ на хорватскомъ сеймѣ 1843, чтобы
хорватскій языкъ принятъ былъ офиціальнымъ языкомъ вмѣсто ла-
тини,—предложеніе, принятое съ великимъ участіемъ патріотами юной
Пллиріи, но отвергнутое консерваторами, которые удерживали латыш
въ оппозицію мадъярству. Рѣчи Кукульевича на земскихъ собранияхъ,
не проходившія въ печать по своей рѣзкости, доставили ему такую
популярность, что въ 1848 г., когда настала полная анархія, онъ
избранъ былъ, вмѣстѣ съ Гаемъ и Враничаномъ, во временное прави-
телство Хорватіи. Въ это время устроилъ онъ то народное собра-
ніе, гдѣ баномъ Кроаціи выбранъ былъ известный Елачичъ. Куку-
льевичъ былъ главой хорватской денутаціи, изъ пѣсколькихъ сотъ
человѣкъ, которая представила императору Фердинанду 24 пункта
народныхъ желаній. Затѣмъ онъ же, первый, сдѣлалъ весной 1848
въ газетѣ „Славянскій Югъ“ предложеніе о славянскомъ съездѣ, кото-
рый собрался потомъ въ Прагѣ; и исполнялъ затѣмъ дипломатическія
порученія въ австрийской Сербіи и въ княжествѣ, и т. д. Когда на-
чалась реакція, Кукульевичъ оставилъ офиціальную дѣятельность и
обратился къ антикварскимъ и историческимъ занятіямъ, и здѣсь также
работалъ очень ревностно. Въ 1850 его стараніями основано было
„Общество юго-славянской исторіи и древностей“, которое выбирало его
своимъ президентомъ; изданіемъ общества былъ известный Arkiv za
poviestnicu jugoslavensku, важный для изученія юго-славянской исторіи.
Кукульевичъ предпринималъ изданія старинныхъ далматинскихъ писа-
телей, составилъ историческую хрестоматію изъ ихъ произведеній
(„Stari pjesnici hrvatski XV—XVI vieka“), „Словарь южно-славянскихъ
художниковъ“, собрать обширную библиотеку рукописей, предприни-
малъ антикварскія путешествія по иллирскимъ землямъ и въ Италіи,
издавалъ исторические памятники (Jura regni Croatiae, Dalmatiae et

252

СЕРБО-ХОРВАТСКИ.

Slavoniae, 1860; Monumenta historica Slavorum meridionalium, 1863), составилъ многочисленныя описанія хорватскихъ городовъ и историческихъ мѣстностей, и т. д.

Таково было это „иллирское“ возрожденіе, внезапно вызвавшее столько дѣятельности въ литературѣ, которая передъ тѣмъ едва подавала признаки жизни. Австрійское правительство не мѣшало тогда возбужденію славянской народности и даже тайкомъ помогало ему, потому что въ то время хотѣло найти въ немъ оружіе противъ венгерскихъ притязаній. Но когда цѣль была достигнута, дѣла совершенно перемѣнились. Побѣда надъ Венграми не только не помогла Хорватамъ, но имъ же особенно пришлось выносить на себѣ каверзы наступившей реакціи, и Венгерцы имѣли полное право смѣяться надъ ними, что Хорваты, сражаясь за Австрію, выитрали гораздо меньше, чѣмъ Венгерцы, сражались противъ нея. Централизаціонная реакція распространилась на всѣ славянскія земли Австріи, какъ только Австрія снова почувствовала свою силу, и Хорваты должны были понять (впрочемъ, еще не всѣ поняли), что кромѣ того „врага“, съ которымъ они боролись, у нихъ есть другой гораздо болѣе опасный. Вмѣсто мадъляризаціи началась теперь германтизація, поддерживаемая всѣми средствами чиновничьяго управленія. Люди, посвящавшіе Загребъ въ послѣднее время, указываютъ на сильное ея распространеніе. Разумѣется само собою, что приняты были мѣры и противъ литературы: хорватскій натріотъ, а тѣмъ паче „панславистъ“, прежде свободно высказывавшій свои мысли, теперь становился нарушителемъ общественного спокойствія и государственного порядка. Въ литературѣ наступилъ неблагополучный поворотъ. Одни, работавшіе на политическомъ поприщѣ, должны были устраниться или (какъ напр. Кукульевичъ, Боговичъ и др.) должны были ограничиться чисто литературными предметами; другие покорились тому, чтο имъ указывало правительство. Начинаются преслѣдованія печати. Ихъ испыталъ Боговичъ въ 1853, когда онъ подвергся тюремному заключенію „за оскорбленіе величества“; испыталъ Праусъ, издававшій „Süd-Slavische Zeitung“, гдѣ онъ разбиралъ сколызкій вопросъ объ отношеніяхъ между Славянами и Нѣмцами; имъ подвергся талантливый д-ръ Имбро Ткалацъ, бывшій редакторомъ нѣмцской газеты „Ost und West“, гдѣ выражалась оппозиція противъ новѣшей конституціи Шмерлинга, и т. д.

Иллирское движение нашло ревностныхъ партизановъ и въ Далмаціи, и не осталось безъ результата въ большемъ развитіи общаго національнаго сознанія. Условія литературы здѣсь почти тѣ же, какъ Хорватовъ; славянская литература должна была бороться съ итальянствомъ и поднимать упавшее или неразвитое націопальное чувство. Здѣсь также нашлись одушевленные натріоты, которые впрочемъ не

ПИЛИРСТВО ВЪ ДАЛМАЦИИ.

253

всегда сливались съ „Иллирствомъ“, сохраняли особенности своего
далматинскаго положенія и кромѣ того, какъ выше указано, дѣлились
между хорватской и сербской литературой, а иногда, какъ Божидаръ
Петрановичъ, равно принадлежали той и другой. Литературная дѣя-
тельность оживилась въ Далмаціи уже въ сороковыхъ годахъ. Однимъ
изъ главныхъ дѣятелей сербо-хорватской далматинской литературы
является графъ Медо Пучичъ (или Пуцичъ, Orsat Počić, Pozza, род.
1821) изъ древней дубровницкой фамилиі. Сначала онъ писалъ по-италь-
янски о славянскихъ предметахъ въ La Favilla di Trieste и L'avvenire
di Ragusa; переводилъ на итальянскій Краледворскую Рукопись, Гун-
дулича, Мицкевича; въ 1844 издалъ въ Вѣнѣ „Антологію“ изъ ста-
рыхъ дубровницкихъ поэтовъ; дѣятельно участвовалъ въ загребской
„Даницѣ“ и въ „Далматинской Зарѣ“; въ 1849 въ Загребѣ издалъ
„Taljanke“, стихотворенія, писаныя имъ въ Италіи; напечаталъ въ
„Дубровникѣ“ переводы изъ Залѣскаго, Пушкина. Въ 1856 вышла
его „Pověstnica Dubrovnika“; въ 1858—62 Сербское Дружество издало
его сборникъ памятниковъ по исторіи Дубровника: „Споменици српски“.
Въ иллирскомъ движеніи онъ участвовалъ какъ патріотическій поэтъ;
его „Pjesme“ вышли въ Карловцѣ 1862, „Cvieta“ въ Вѣнѣ 1864;
новыя стихотворенія въ „Dubrovnik“ 1867 и др. Въ 1844 основана
была „Zora Dalmatinska“, которую издавали до 1848 Ав. Казначиччъ,
Валентичъ и А. Кузманичъ: здѣсь сосредоточивались труды дал-
матинскихъ писателей. Августъ Казначиччъ былъ редакторомъ упомя-
нутыхъ Favilla и L'avvenire, и писалъ по-итальянски и по-хорват-
ски. Отецъ его, Антунъ Казначиччъ, патріотическій поэтъ, работалъ
также надъ исторіей своей родины ¹). Матія Банъ, упомянутый прежде,
живя въ Далмаціи основалъ журналъ „Dubrovnik“, 1849—51, для
литературы и дубровницкой исторіи, возобновленный дубровницкой
„штюницей“ (читальней) въ 1867, подъ редакціей маркиза Юсифа
Бунича (Bona). Однимъ изъ лучшихъ далматинскихъ поэтовъ счи-
тается П. Антунъ Казали (Казаличчъ, род. 1815); его первыя стихо-
творенія появились въ „Далм. Зарѣ“; въ 1856 онъ издалъ поэму
„Златка“, въ 1857 „Trista vicah udovicah“, и поэму „О Гробницкомъ
полѣ“, тэма, которую уже мы видѣли у Деметера ²).

По началу своей дѣятельности принадлежалъ Далмаціи поэтъ, ко-
торый въ настоящее время пользуется наибольшей популярностью и
ставится многими на первое мѣсто въ хорватской поэзіи. Это—Петръ

1) Воспоминанія о немъ, см. въ загребскомъ журналь «Vienac», 1874, 255.

2) Отрывокъ изъ «Златки» въ «Поззіи Славян», 265—266. Гробницкое поле,
близь Рѣки (Fiume), знаменито какъ поле битвы 1242 года: когда татары, разбивши
венгерскаго короля Белу IV и преслѣдуя его, вторнулись въ Хорватіо, то Хорваты,
Славонцы и Далматинцы панесли имъ на Гробницкомъ полѣ пораженіе, заставившее
ихъ покинуть Хорватіо.

254

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Прерадовичъ, родомъ изъ Военной Границы (1818 — 1872). Онъ учился въ военной академіи и въ 1838 поступилъ въ военную службу; удаленный надолго отъ родинъ, онъ почти забылъ родной языкъ, и свои поэтические опыты дѣлалъ на нѣмецкомъ языкѣ; только когда ему пришлось стоять съ полкомъ въ Далмаціи, въ немъ пробудилась любовь къ своей народности, и онъ сталъ писать по-хорватски: первыя стихотворенія его явились въ „Zora Dalmatinska“ 1844, потомъ въ Гасвой „Даницѣ“ ¹). Въ 1846, въ Зарѣ, онъ издалъ сборникъ своихъ стихотвореній „Prvenci“. Но ему не долго пришлось жить на родинѣ; онъ участвовалъ въ австро-итальянскихъ войнахъ, былъ адъюнатомъ Елачича и т. д. Въ 1851 онъ издалъ въ Загребѣ „Nove pjesme“; въ „Невенѣ“ 1852 былъ помѣщенъ отрывокъ драматизированиянаго эпоса „Kraljević Marko“; много его произведений разсѣяно было въ хорватскихъ журналахъ, особенно цѣнятся его эпическія стихотворенія „Prvi ljudi“ и „Slavjanski Dioskuri“. Собраніе его сочиненій вышло въ 1873 ²).

Далматинское движение подверглось такимъ же стѣсненіямъ, какъ загребское „Плирство“; славянская дѣятельность въ пятидесятыхъ годахъ упала, не сильна и теперь, но патріоты не теряютъ надежды на будущее, полагая, что народныя массы въ хорватской землѣ и въ Далмаціи еще хранятъ запасъ національности, котораго можетъ достать до лучшихъ временъ. Съ другой стороны хорватские „Юго-Славянне“ старались сблизиться съ восточными Сербами, и внѣшнимъ знакомъ этого было то, что они въ своихъ изданіяхъ соединяли труды писателей общихъ литературъ, или общъ азбуки; общими азбуками печаталась поэма Мажуранича; Ткалацъ напечаталъ по-кирилловски свое „державное право Сербіи“; Вукотиновичъ даетъ мѣсто этой азбукѣ въ своемъ альманахѣ „Лептиръ“ и т. д. Но вообще современныя юго-славянская литература носить на себѣ слѣды труднаго положенія, въ которомъ находились и находятся политическія и общественныя дѣла сербскаго народа, восточнаго и западнаго.

Одно въ сущности племя остается раздѣленнымъ: въ политическомъ

1) Въ письмѣ къ Станку Еразу, въ маѣ 1845, Прерадовичъ благодарить Враза за добрый отказъ о его пѣсняхъ и поэтически говорить о своемъ возвращеніи къ родному языку и поэзіи: «Sve što ja pišem, to kao iz sna radim, iz sna prvih ljeta moga života, gdje niesam druge glase nego materine slušao. Preveć su me tudji običaji, tudja čustva, tudje mišljenje nadrasli, za da bi ja mogo izvorni domorodni spisatelj postati: ja cu uviek u sumraku basati, medj tudjom noć i domorodnim danom. Po tih razlozih morao bi pero baciti, prekrstiti ruke i plakati. Ali opet pamet mi veli: s plaćom nećes ni sebi ni drugima pomoci, čini što možeš, kрај, ako ne znaš šiti. I tako, moj prijatelju, ja krpam i moja utjeha u tom stoji, da i krpana holjina može biti poštena». Děla St. Vraza, V, XXII.

2) Pjesnička djela Petra Preradovića. Izdana troškom naroda. Zagr. 1873, съ біографіей, писанной его другомъ I. Т. (Тернскимъ) и эстетической оцѣникой его произведений, Марковича.

ОЖИДАНИЯ.

255

отношеніи, — между свободными землами, Австріей и Турціей, — въ
вѣроисповѣдавіи, а затѣмъ въ литературѣ. Ускій проvinціялізмъ пре-
увеличиваетъ мѣстины отличія племени; росligіозная нетерпимость
дѣлить людей даже одного племени и мѣстности; неумѣные помирить
псканіе иноземнаго образованія съ любовью къ своему народу и странѣ,
ведетъ къ потерѣ національности; политическое соперничество дѣлить
Сербовъ и Хорватовъ, когда надъ обоими еще виситъ общая опасность,—
все это производить разладъ, одинаково вредный всѣмъ частямъ пле-
мени. Дѣятельность болѣе просвѣщенныхъ людей только теперь на-
чинастъ разрушать этотъ разладъ и ставить на его мѣсто болѣе ши-
рокій національный интересъ. Въ этомъ смыслѣ дѣйствуетъ и новая
южно-славянская поэзія.

Съ эпохи возрождения эта поэзия, у Сербовъ всѣхъ оттѣпковъ,
одинаково подверглась вліянію европейскихъ литературъ и начала
усвоивать ихъ формы. У Сербовъ въ Австріи и княжествѣ не было въ
этомъ отношеніи никакой традиціи, и вліяніе нѣмецкой литературы
было тѣмъ сильнѣе: у Сербовъ западныхъ обновлос, воспоминаніе о ста-
рой далматинской поэзіи, которая стала снова предметомъ изученія. Съ
другой стороны въ новой литературѣ отражались болѣе или менѣе
сильно народно-поэтическіе элементы. Близкое содѣдство сербскихъ
племенъ, единство многихъ старыхъ народныхъ преданій и новыхъ
политическихъ интересовъ, наконецъ историческое изученіе больше и
больше приводили образованныхъ патріотовъ къ сознанію о несобходи-
мости національнаго сербо-хорватскаго единства. Эта мысль высказы-
валась въ разныхъ концахъ южно-славянской литературы, начиная отъ
Доснося Обрадовича по поэтовъ иллиризма. Эта идея нашла ревност-
ныхъ проповѣдниковъ и въ поэтахъ всей новейшей сербской litera-
туры: они опять говорятъ о братской любви и единодупной борьбѣ
противъ врага, сзываютъ своихъ братьевъ отъ Дравы до Балкана, отъ
Дупал до Адриатики.

«Слышите ли..., чего начищаютъ требовать народы, какія ихъ же-
ланья и надежды,—говоритъ современный далматинскій поэт (Супде-
чить). Нынѣ подъ ногами ихъ трасется земля, рѣчи поднимаются къ об-
лакамъ, и изъ каждой страны всякий вѣтерокъ привоспитъ намъ танн-
ственныя слова, которые будутъ наши сердца и мысли; онъ предше-
ствуютъ назначенной порѣ, за которой мы будемъ ждать спасенья. Въ
глубинѣ пещеры, где почвываетъ нашъ Марко, уже засверкаетъ его мечтъ...

«Пусть вытязанъ оползываются саблями, пусть приготовятъ добрыхъ ко-
ней, пусть спятъ у готовыхъ коней, чтобы скорѣе быть въ сѣдѣ и ско-
рѣе напасть на врага, а тамъ что дастъ Богъ и наша рука!... Но не бу-
демъ полагаться на одинъ юпацкія мышцы; противъ коварства надо бо-
роться мудро, а нашъ врагъ—коварство. Пусть умъ повелѣваетъ нашему
рукою, но, разъ начавши, пусть не перестаетъ она, пока не падетъ или
не побѣдить»...

256

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Въ томъ же тонѣ національнаго единства говорили другие современные поэты, и Сербы: Малетичъ, Якшичъ, Утѣшеновичъ, Субботичъ; и Хорваты: Вукоттиповичъ, Мажурапичъ, Боговичъ; и Далматинцы: Медо-Пучичъ, Казали и проч. Къ сожалѣнію, дѣйствительность еще мало соответствуетъ востореннымъ призвамъ: Сербо-Хорваты все еще остаются крайне раздѣлены и чужимъ гнетомъ, и собственнымъ раздоромъ и непониманіемъ положенія; проповѣдь братства еще не сбизыня племенъ „Дуная и Адріатики“, да и проповѣдники мирятъ какъ-то свои національныя возванія съ заявленіями австрійскаго патріотизма.

Но надобно думать, что поэтические призывы не одинъ пустыя идеалистическія фразы, что они имѣютъ свой корень въ національно-политическомъ сознаніи, которое, хотя и медленно, развивается въ сербо-хорватскомъ народѣ, и даетъ угадывать впереди болѣе прочное, политическое и образовательное движение, гдѣ опытность, пріобрѣтенная въ прошломъ, послужитъ передовымъ людямъ народа на будущее время.

Оставалось въ предѣлахъ литературнаго обозрѣнія, мы не касаемся политическихъ подробностей; довольно сказать, что Хорватія въ дѣйствительности далеко не имѣетъ того, чтобѣ считаетъ своимъ исключеннымъ историческимъ правомъ: политическая власть находится исключительно въ рукахъ дуалистической Австро-Венгрии, которой объ поровины одинаково нерасположены уважать чужія историческія права. Во внутреннемъ быту Хорваты пользуются известными конституціонными вольностями, но не имѣютъ силы въ рѣшеніи общихъ національно-политическихъ вопросовъ, какъ можно было видѣть недавно въ дѣлѣ Вoenной-Границы. Патріоты видятъ, что дѣлу нельзя помочь семьями на справедливость или на старинные документы. — но въ народѣ пѣтъ того одушевленія и рѣшительности, какъ бывало въ 1848 году. Тогда, явныя и тайныя поощренія самой власти, враждовавшей съ Венграми, нотомъ ея слабость открыли политическимъ людямъ возможность обратиться къ народу и выступить на открытую борьбу; теперь этихъ условій нѣтъ...

Не мудрепо, что въ невозможности практическаго дѣйствія развивается политическая фантазія. Она и обнаруживалась въ политической литературѣ хорватской. Внѣ публицистики, болѣе или менѣе практической, находящей мѣсто въ немногихъ политическихъ газетахъ (нынѣ главѣйшая изъ нихъ „Obzor“, основанный въ 1871); политическая литература Хорватовъ представляетъ нѣсколькихъ писателей, изъ которыхъ мы остановимся на двухъ. Одинъ — Кватерникъ, другой—Антунъ Старчевичъ. Евгеній Кватерникъ (1825—1871), сынъ профессора и также писателя Юсифа Ромуальда, еще юношей, въ

["ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПИСАТЕЛИ.", "257", "1848, вступилъ на политическое поприще и затѣмъ, среди разныхъ неудачъ, разочарованій, столкновеній, сдѣлался политическимъ шисателемъ, болѣе и болѣе рѣзкимъ. Основной его идеей была защита историческихъ правъ своего народа, возвеличеніе его прошедшаго и борьба противъ Венгріи и дуализма. Онъ началъ французской книгой: *La Croatie et la Confédération italienne* (avec une introduction par L. Leouzon Le Duc, Paris, Amyot, 1859), гдѣ хороша была историческая часть, но политическія предположенія далеко не были основательны: автору казалось, что Кроацію должна, ради ея исторической заслуги,— отраженія татарско-турецкихъ нашествій,— поддерживать западная Европа ¹). Книга была издана имъ, когда онъ временно эмигрировалъ изъ Австрии. Затѣмъ, вернувшись въ Хорватію въ концѣ 1860, онъ издалъ „Politička razmatranja“; „Das historisch-diplomatische Verhältniss des Königreichs Kroatien zu der ungarischen St. Stephans Krone“; „Was ist die Wahrheit?“ (Agr. 1861) противъ венгерца Салая. Вторая часть его хорватской книжки въ 1862 была конфискована, онъ преданъ суду, посаженъ въ тюрьму, и опять эмигрировалъ, послѣ чего ему запрещенъ былъ въѣздъ въ Австрию. Въ 1871 онъ погибъ въ попыткѣ возстанія въ Огулинѣ ²). Въ исторической части трудовъ Кватерника есть историческое знаніе, много патріотическаго чувства; въ своихъ политическихъ построеніяхъ онъ фантазируетъ, по по крайней мѣрѣ защищаетъ дѣйствительное право. Не совсемъ таковъ Антунъ Старчевичъ, адвокатъ и политическій дѣятель, издавшій нѣсколько рѣчей и политическихъ памфлетовъ (у насъ были въ рукахъ не всѣ: „Gover u sednici Sabora hervatskoga“, Zagr. 1866; „Nekolike Uspomene“, 1870; „Koja je prava hervatska politika“, 1871; „Pasmina Slavoserbska po Hervatskoj, 1876). Это — самый рѣзкій, самый крайній представитель панхорватства, какіе только бывали въ хорватской литературѣ; онъ одинаково рѣзокъ и въ обсужденіи внутреннихъ хорватскихъ дѣлъ и дѣятелей (напр. нападенія на Мажуранича и Штросмайера). Въ послѣднемъ, онъ, кажется, иногда говоритъ правду, хотя говоритъ грубо. Но его панхорватство не выдерживаетъ, и даже не заслуживаетъ критики. По его мнѣнію, никакихъ „Юго-Славянъ“ пли „Сербо-Хорватовъ“ не существуетъ, и историческое право принадлежитъ именно Хорватамъ на всемъ томъ пространствѣ земель, которое всѣ другие счищаютъ занятымъ не столько Хорватами, сколько Сербами ³). Къ сербовъ.", "1) Довольно сочувственный разборъ этой книги былъ сдѣланъ Гильфердингомъ, который впрочемъ указалъ и ед. увлечения. Собр. Сочин. П, 153—165.", "2) Об этомъ «возстаніи» см. Les Serbes de Hongrie, 331.", "3) Вотъ территорія хорватской державы, по Старчевичу: «Zemlje, što ih obuhvaća deržavno pravo Hervatah, po historiji i po narodnosti, prostiru se: od Nemačke do Macedonije, od Dunaja do mora, a po današnjih posebitih provincialnih imenih, sledeće su: Južna Stajerska, Koruška, Kranjska, Gorica, Istra, Hervatska, Slavonija, Hrvatska, Rijeka, Srbija, Vojvodina, Vukovar, Zadar, Zadar, Zadar, Zadar, Zadar, Zadar

258

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

скому племени онъ относится не только съ соперничествомъ, но съ
ожесточенной враждой, даже съ презрѣніемъ. Онъ совсемъ не желаетъ
признать въ немъ родственнаго народа: это—„Славо-Сербы“, имя, ко-
тораго объ половины означаютъ рабство; это—не какое нибудь старое
илемя, а какая-то особая „порода“ (pasmina), помѣсь, нѣчто въ родѣ
охорватенныхъ циганъ ¹). Послѣдняя книжка Старчевича посвящена
историческому доказательству этихъ положеній. Старчевичъ пишетъ осо-
бымъ лаконическимъ стилемъ, и говоритъ рѣшающимъ тономъ, недо-
пускающимъ возраженій; небольшой кружокъ его послѣдователей вы-
сказался недавно въ полемикѣ съ А. А. Майковымъ по поводу пан-
хорватскихъ притязаній на Босну и Герцеговину, то „историческому
праву“ временъ короля Звониміра). Старчевичъ—крайность, но не-
случайная, къ сожалѣнію. Это еще одинъ изъ безчисленныхъ примѣ-
ровъ неумѣнья направить даже свой патриотизмъ, несчастной полити-
ческой мелочности, которал мѣшаетъ славянскимъ обществамъ восполь-
зоваться своей возможной силой. Онъ спорятъ изъ-за будущаго воздуш-
наго замка, а въ настоящемъ ихъ успѣваютъ ограбить добрые сосѣди.

Но въ современной хорватской литературѣ есть другая сторона,
производящая болѣе отрадное впечатлѣніе. Это — развитіе научной и
образовательной дѣятельности, которое можетъ дать одно изъ силь-
ныхъ средствъ къ лучшему сознанію национальнаго блага. Выше упо-
мянуто объ основаніи общества юго-славянской исторіи, органомъ ко-
тораго былъ „Архивъ“ Кукульевича. Въ 1864 основанъ былъ ученый
журналъ „Književnik“, издававшійся (три года) на индивіденіе Иллир-
ской Матицы и посвященный въ особенности историко-филологиче-
скимъ изученіямъ: редакторами его были Рачкій, Ягичъ и Торбаръ.
Наконецъ въ 1867 дѣятельность хорватскихъ ученыхъ нашла центръ
и болѣе широкое поприще въ „Юго-Славянской Академіи“ въ Загребѣ,
основанной подъ покровительствомъ хорватскаго патріота и католиче-
скаго епископа Юс. Юрія Штросмайера. Съ перваго же года Акаде-
мія начала издавать свои труды: Rad jugoslav. Akademije znanosti i
umjetnosti (теперь до сорока томовъ); Monumenta spectantia historiam

Krajina, Dalmacija, gornja Albanija, Cerna gora, Herzegovina, Bosna, Rašia (Старал
Сербія), Serbia,—ter sve u kupno jesu jednim pravim imenom: deržava Hervatska».
Koja je prava herv. politika? стр. 6.

¹) «Slavoserbi su smetje naroda, versta ljudih, koji se prodavaju svakomu tko i po što ih hoće, i svakomu kupcu davaju Hervatsku u nametak... Da bi Slavoserbi imali iskru uma i poštenja, oni ne bi bili Slavoserbi, a da bi imali iskru otačbeničtva, oni ne bi bili izdajice naroda hervatskoga» i т. п. Nekolike Uspomene, 28, 32.

2) Умѣренные хорватские публицисты выражаются о «Pasmina Slavoserbska»
очень сурово: «Mjesto da nam bude idealom hrvatskoga rodoljuba (pa i sa svom
svojom skrajnosti mogao bi to biti), on (т.-е. Старчевичъ) nije nego prosti paskvi-
lant». Obzor, 1877, № 77. «Otvoreno pismo na preučena gospodina Majkova» по
поводу статьи въ Нов. Вр. 1876, «отъ скупщины хорватской академической молодежи»,
25 янв. 1877—ребячество и незнаніе русской исторіи и литературы. Отвѣтъ Майкова,
Нов. Время, 1877, 20 февр.

РАЧКІЙ. ЯГИЧЪ.

259

Slavorum meridionalium, 1868—76, пять томовъ; Starine, 1869—76, восемь томовъ; она сдѣлала рядъ изданій старыхъ дубровницкихъ поэтовъ, поддерживала частные труды хорватскихъ ученыхъ. Замѣчательнѣйшимъ дѣятелемъ Академіи является ея предсѣдатель, Франьо Рачкій (род. 1829). Родомъ изъ приморской Хорватіи, Рачкій учился въ Рѣкѣ (Фіуме) и Варалкдинѣ, потомъ въ Вѣнѣ и выбралъ себѣ церковное поприще; съ 1852 г. священникъ и профессоръ церковной исторіи и права, Рачкій уже въ пятидесятыхъ годахъ заявилъ себя замѣчательными изслѣдованіями преимущественно по церковной исторіи своего отечества. Въ 1857, по убѣжденію хорватскаго мецената Штросмайера онъ отправился въ Римъ, гдѣ прожилъ нѣсколько лѣтъ каноникомъ иллирскаго капитула (въ S. Girolamo dei Schiavoni), ревностно занимаясь въ Ватиканской и другихъ библіотекахъ Рима. Въ 1857—59 вышла его замѣчательная книга о Кириллѣ и Меодіи, которая дала ему почетную извѣстность въ славянскомъ ученомъ мірѣ. Затѣмъ следуетъ длинный рядъ трудовъ по славянской древности и хорватской исторіи: Pismo slovjensko, Загр. 1861; Odlomci iz državnoga prava horvatskoga, Вѣна 1861; много замѣчательныхъ историко-политическихъ статей въ газетѣ „Pozor“; изданіе знаменитаго глаголическаго евангелія Ассемани, вмѣстѣ съ Ягичемъ, 1865; въ „Книжевникѣ“ и отдѣльно, 1865, изданъ былъ обзоръ источниковъ хорватской исторіи: Ocjena starijih izvora za hrvatsku i srbsku poviest srednjega vieka; въ Трудахъ Академіи новый рядъ замѣчательныхъ изслѣдованій, напр. упомянутое выше, лучшее изслѣдованіе о Богомилахъ; Pokret na slovenskom jugu koncem XIV i početkom XV stoljeća (также отдѣльно), 1868; Borba južnih Slovena za državnu neodvisnost u XI vieku, 1875; въ „Старинахъ“: Gradja za poviest hrvatsko-slovenske seljačke bune god. 1573, 1875, и множество частныхъ изслѣдованій, критическихъ статей, изданій памятниковъ. Рачкій есть одинъ изъ первостепенныхъ славянскихъ ученыхъ и просвѣщенный хорватскій патріотъ, умѣющий соединить археологическую ученость съ живымъ пониманіемъ политической жизни и Славянства.

Не менѣе замѣчательны заслуги другого хорватскаго ученаго, труды котораго мы много разъ указывали въ теченіи настоящей книги, — Ватрослава Ягича (род. 1835). Онъ былъ сначала профессоромъ въ Загребѣ, затѣмъ въ Одессѣ, нынѣ занимаетъ кафедру въ Берлинскомъ университетѣ. Изслѣдованія Ягича направлены главнымъ образомъ на предметы филологическіе, археологію и исторію литературы. Нѣсколько его важныхъ работъ было помѣщено въ „Книжевникѣ“; затѣмъ въ 1867 онъ издалъ „Исторію сербо-хорватской литературы“ (древній периодъ), гдѣ соединяетъ въ одно исторію обоихъ отдѣловъ племени; къ этой „Исторіи“ примыкаютъ упомянутые „Примѣры“ и „Прило-

17*

260

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

женія"; съ основанія Академіи многочислення изслѣдованія Ягича
являлись въ „Радѣ“ и въ „Старинахъ“ (Opisi i izvodi iz nekoliko
južnoslovinskih rukopisa, и въ отдѣльномъ изданіи, 1873, 1874, 1877).
Поселившись въ Берлинѣ, Ягичъ основалъ замѣчательный „Archiv
für slavische Philologie“ съ 1875, гдѣ ему принадлежать главные
труды, по описанію рукописей, филологической критикѣ, по изслѣдо-
ванію народной поэзіи, научной библіографіи. Новѣшій, чрезвычайно
любопытный и оригинальный трудъ Ягича помѣщенъ въ одномъ изъ
послѣднихъ томовъ „Рада“: Gradja za historiju Slovinske narodne
poezije, 1876.

Въ трудахъ академіи принимаютъ участие много другихъ хорват-
скихъ и ино-славянскихъ ученыхъ, какъ Шиме Любичъ (работавшій
по исторіи, литературѣ, нумизматикѣ и эпиграфикѣ), Богославъ Шу-
лекъ (родомъ Словакъ, обжившійся въ Хорватіи, одинъ изъ ревност-
ныхъ сотрудниковъ Гая, въ послѣднее время составившій замѣчатель-
ный техническій словарь хорватско-нѣмецко-итальянскій), Адольфъ
Веберъ (иначе Ткальчевичъ), М. Вальявецъ, Мато Месичъ, Ив.
Ткальчичъ, Арминъ Павичъ (авторъ „Исторіи дубровницкой драмы“
и другихъ изслѣдованій по старой хорвато-далматинской литературѣ,
переводчикъ „Поэтики“ Арристотеля и проч.); Петръ Матковичъ,
Люд. Вукотиновичъ (по естествознанію); Франьо Курелацъ (1811—
1874), оригинальный ученийъ самоучка, политическій человѣкъ, боль-
шой знатокъ живыхъ славянскихъ нарѣчій и этнографъ, котораго Хор-
ваты приравниваютъ къ Караджичу ¹); ино-славянскіе ученье, какъ
Фр. Миклошичъ, Даничичъ, Стоянъ Новаковичъ, Леопольдъ или Ма-
вославъ Гейтлеръ, Яроміръ Ганель (оба послѣдніе, родомъ Чехи,
профессора въ Загребскомъ университетѣ).

Надобно желать, чтобы этотъ союзъ Хорватовъ съ Сербами въ науч-
ной области не остался временнымъ и случайнымъ. Путь, которымъ
могутъ быть устроены южно-славянскія отношенія, есть прежде всего—
сербо-хорватское единство; только оно дастъ и той и другой сторонѣ
ту нравственно-національную силу, которая обеспечитъ ихъ будущее.
Наука можетъ служить къ этому именно однимъ изъ благороднѣйшихъ
средствъ. Въ неблагополучномъ внѣшнемъ положеніи почти всѣхъ отра-
слей сербо-хорватскаго племени, наука всего спільѣ можетъ укрѣ-
пить національное сознаніе, пробужденное первыми великими начинате-
лыми Возрожденія; только она укажетъ историческую цѣну прошед-
шаго, давно прожитаго, устранить національныя распри и заблужде-
нія и научитъ идеаламъ, къ которымъ должна стремиться національ-

¹) Его біографія, написанная Веберомъ, но не довольно полназ, въ «Радѣ» 1874,
XXXIX, 160—205; ср. стр. 210. Біографическія черты встрѣчаются и въ сочине-
ніяхъ Курелца; см. напр. введеніе къ его Єаєке ііи narodne pěsme, Zagŕ, 1871, и друг.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

261

ная жизнь и на которых слядует сосредоточивать силы всемъ политическимъ обломкамъ замѣчательнаго племени.

Духъ примиренія стараго племенного раздвоенія действительно проникаетъ труды хорватскихъ и сербскихъ ученихъ; въ этомъ смешлѣ они объединяютъ обѣ отрасли именемъ Юго-Славянъ, и соединяютъ въ обоихъ центрахъ труды сербскихъ и хорватскихъ научныхъ силъ; простъщенный взглядъ на національные интересы сглаживаетъ и религіозную исключительность. Хорватскій предсѣдатель академіи, католическій каноникъ, нашелъ теплыя и разумныя слова, говоря о православно-далматинскомъ ученомъ ¹). Знаменитый сербскій ученый, коснувшись сербо-хорватской вражды, настаиваетъ на полномъ племенномъ тождествѣ Сербовъ и Хорватовъ, и указываетъ въ простыхъ словахъ одно достойное рѣшеніе мелкой, но глубоко вредной распри.

„Ja мислим, — говоритъ Даничичъ, — да не може бити друго него да су Срби и Хрвати један народ, само имају два имена... Истина, може некоме бити тешко кад га ко зове другим именом него што се он сам зове; али овдје не бива тешко само једној страни, него исто тако и другој; то би већ могло тегобу прилично олакшавати, а јом би се више олакшала кад би се узимало на ум, да је њу сама историја нашега народа собом донијела, те припада међу толике друге невоље народне, које нам ваља јуначки подносити докле их не укинемо, а које се не укидају никаквим распрама, него великим, историјским дјелима. Да така дјела може народ чинити, о томе нам ваља радити“.... ²).

### 6. Народная поэзия Сербовъ.

Изъ всемъ славянскихъ народовъ, даже изъ всемъ европейскихъ, Сербы представляютъ нанболѣе обширное развитіе народной поэзіи, сохранившейся до настоящаго времени въ той живой полнотѣ, какую вообще предполагаютъ для народной поэзіи въ старше периоды непосредственно-патріархальнаго бита. Это явленіе действительно замѣчательно, — потому что, хотя болѣе внимательное изслѣдованіе до сихъ поръ продолжаетъ открывать и у другихъ славянскихъ народовъ много этого поэтическаго матеріала, считавшагося затеряннымъ (примѣръ у Болгаръ и въ новыхъ открытіяхъ древняго русскаго эпоса), нигдѣ однако не находится такого роскошнаго обилія пѣсни, такого живучаго творчества, какъ у Сербовъ. Это явленіе должно конечно имѣть свои

¹) Рачкій, въ некрологѣ Петрановича, Rad, XXX, 193.

²) Дюба словенских юзика, из лекція др. Даничиha. Българ. 1874, стр. 7.

262

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

причины въ особенныхъ качествахъ національнаго характера и народной исторіи.

Пistorическое развитіе сербской народной поэзіи доселѣ мало разработано, хотя о ней есть уже значительная литература ¹). Первые начатки ея должны корениться въ первобытныхъ временахъ племени, но они давно покрыты позднѣйшими историческими наслănіями. Слѣды отдаленнѣйшей древности скорѣе могутъ быть отысканы въ обрядовыхъ пѣсняхъ, которыми закрѣпленъ былъ языческій обычай, и гораздо меньше именно въ эпосѣ, который воспринималъ въ себя и новую совершавшуюся исторію и новыя героическія сказанія, свои, чуженародныя и книжныя.

Но въ старину народный эпосъ у Сербовъ почти никогда, или очень рѣдко попадалъ въ книгу. Очень рѣдки и извѣстія объ его существованіи въ народѣ. По введеніи христіанства, духовенство у южныхъ Славянъ, какъ и у насъ, возставало противъ пѣсенъ, видя въ нихъ языческій обычай, и не удостоило бы упоминать о нихъ иначе, какъ въ церковномъ обличеніі. Во всей старой литературѣ православныхъ Сербовъ нашлось, кажется, только одно упоминаніе о пѣсняхъ въ Доментіановомъ житіи св. Савы (ХІІІ вѣка). Даже послѣ паденія царства, когда сербскій эпосъ получилъ особенное развитіе, въ книжной литературѣ не нашлось мѣста для патріотическаго преданія; напротивъ, папыщенная пустота церковнаго слога доходила до крайностей, которые приводили иногда ученыхъ въ негодованіе противъ этой реторики, не находившей живого слова для трагическаго національнаго событія ²).

Первый историческій слѣдъ народнаго эпоса давно уже указывали въ лѣтописи попа Діоклейскаго или Дуклянскаго, составленной въ ХІІ вѣкѣ ³). Изъ XIV столѣтія, неясное упоминаніе о сербскихъ юнацкихъ пѣсняхъ осталось у Византійца Никифора Григоры, который путевшествовалъ по Сербіи въ 1325 — 26 году, и слышалъ, какъ поются пѣсни въ память героевъ; по онъ не зналъ языка, и съ византійскимъ высокомѣріемъ, а также и невѣствомъ относительно иноземцевъ, самый языкъ находилъ звѣринымъ, а не человѣческимъ. Свидѣтель-

¹) По-русски, первая характеристика сербской поэзіи сдѣлана въ диссертаціи Водянскаго: «О народной поэзіи славянскихъ племенъ» М. 1837; далѣе Прейсомъ: «О элической поэзіи Сербовъ», въ Актѣ Спб. Унив. 1845; П. Безсоновымъ при «Болг. Пѣсняхъ»; о современныхъ пѣвцахъ и пѣсняхъ—путевые разсказы А. Попова, Гильфердинга, П. Ровинскаго; въ «Поэзіи Славянъ» довольно много пѣсенъ переведено. Изъ изслѣдованій славянскихъ ученыхъ лучшія принадлежать Миклочинчу, Die serbische Epik, въ Oesterr. Revue, 1863, II; Ягичу, въ журн. Отечбина, 1875, № 12, 574—589, и полнѣе въ «Радѣ» XXXVII, 1876: «Gradja za historiju» и проч.

²) Выше мы приводили отзвѣтъ Гильфердинга, «Боснія» и пр. 277—279.

³) Ранке, Ист. Сербіи, М. 1857, 62; Ягичъ, Hist. Knjiž. 113 — 117; Gradja (отд. изд. 1876), 80.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

263

ство Григоры должно такимъ образомъ указывать на эпосъ, предше-
ствовавшій циклу Косовской битвы ¹).

Довольно опредѣленно упоминается о сербскихъ героическихъ пѣс-
няхъ въ описаніи путешествія посолства изъ Вѣнны въ Константино-
поль въ 1531 году. При этомъ посолствѣ находился нѣкто Курипе-
шичъ, родомъ Словинецъ, который и описалъ путешествіе по-нѣмецки.
Здѣсь въ трехъ мѣстахъ упоминается о пѣсняхъ: „въ Кроаціи (Хор-
ватіи) и Боснѣ много поется пѣсенъ о Малкошичѣ—Босняки и Хор-
ваты поютъ еще много пѣсенъ о рыцарскихъ подвигахъ вѣрнаго слуги
князя Радослава Павловича—у Хорватовъ и доселѣ поется много пѣ-
сенъ о Кобиловичѣ“ ²). Первыя имена неясны; послѣднее относится
къ извѣстному сподвижнику князя Лазаря въ Косовской битвѣ, Ми-
лошу Кобиличу или Обиличу. Въ другомъ путешествіи, изъ Пешта
въ Адріанополь, 1553 г., омадьяреннаго Хорвата Вранчича (родомъ
изъ Шибеника, въ итальянской формѣ — Веранціо, позднѣе примаса
Венгрии), есть косвенное упоминаніе о герояхъ сербскаго эпоса. Вран-
чичъ не говорить о пѣсняхъ и вообще больше интересовался класси-
ческими воспоминаніями объ этихъ странахъ, нежели славянскими;
но въ двухъ случаяхъ упоминаетъ о сербскихъ герояхъ, однажды о
князѣ Лазарѣ и Милошѣ ³). Другая замѣтка довольно любопытна. Упо-
миная объ одной тѣснинѣ въ Балканахъ (у Ветрена и Сухой-Клис-
суры), съ остатками древности, Вранчичъ предполагаетъ, что здѣсь
могли быть древнія укрѣпленія; но нынѣшніе жители, говорить онъ,
не зная о древнихъ Грекахъ, Фракійцахъ, Македонинахъ и Римля-
нахъ, все примѣняютъ къ своему времени; такъ и построеніе Клис-
суры приписываютъ Новаку Дебельяку, или Марку Кралевичу ⁴). Это
замѣчаніе любопытнымъ образомъ указываетъ, что сербские герои уже
въ XVI столѣтіи усвоивались различнымъ мѣстностямъ, на этотъ разъ
въ Болгаріи, гдѣ имя Марка Кралевича было не менѣе популярно,
чѣмъ у Сербовъ. Герлахъ, въ описаніи путешествія по Турціи въ

¹) Ср. впрочемъ А. Павича, Narodne pjesme o boju na Kosovu, Zagr. 1877, стр. 3, 4.

2) «Wegreise K. K. Majestät Botschaft nach Konstantinopel», 1531. Извѣшеніе путешествія въ «Видов-Данѣ», 1863.

3) «Quod Lazari temporibus fuisse memorant, quem ab Amurathe magno Turca constat esse occisum una die cum Milosso Kobilith. Iter Buda Constantinopolim, издано у Фортиса, Viaggio, XXI.

4) «Credibille est, Haemi hic fuisse claustra... Verum incolae nostri aevi, ignari bellorum veterum, quæ inter Graecos et Thraces, Macedonas et Romanos successivis temporibus per eas Europae partes viguerunt, ad sua tempora cunctas accommodant, et trahunt ejusmodi vetustates. Unde et Clyssurae Pagum Clyssuram alii No-vak D. legie, alii Marci Kraglievitz regulorum Graeciae (?), eisque, quoniam per tot successiones in his regionibus dominiorum ipsi quoque illas tenuerunt praesidiis, coeca vetustatis barbaries originem etiam locorum adscribit. Sed fallitur, quia vēterum est utrumque opus». Тамъ же, XXXIV—XXXV. Пѣсни о Новакѣ-Дебельякѣ см. у Вука (т. III, изд. 1846); Безсонова, Болг. Пѣсни, введ. 86 и слѣд.; Пѣсни, Миладиновыхъ, гдѣ онъ называется «айдутъ Дебель Новакъ».

264

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

1573 и 1578, упоминаетъ по разсказамъ okольныхъ жителей о развалахъ (близъ Пирота) замка, гдѣ жилъ Милошъ Обиличъ ¹). Извѣстный австрійский дипломатъ и путешественникъ Бусбекъ, XVI вѣка, сообщаетъ любопытныя замѣчанія о сербскихъ и болгарскихъ народныхъ обычаяхъ и итсняхъ, именно „нарицаньяхъ“, naeniae ²). Чешскій путешественникъ послѣднихъ годовъ XVI вѣка, Вратиславъ зь-Митровицъ, здѣшній при посольствѣ въ Константинополь (и много вытерпѣвшій въ Турціи), видѣлъ на пути между Софіей и Филиппополемъ развалаши Дервентъ-капи, и слышалъ, что здѣсь жилъ послѣдній деспотъ или князь болгарскій „Марекъ Карловичъ“, т.-е. Марко Кралевичъ ³).

Въ первый разъ сербская народная поэзія стала проникать въ книгу съ XV вѣка, у поэтовъ дубровницкой эпохи. Несмотря на то, что вся ихъ школа была построена на чужихъ, латино-итальянскихъ образцахъ, они сохранили живой и, у отдѣльныхъ поэтовъ, все возраставшій интересъ къ народной поэзіи. У первыхъ дубровницкихъ лириковъ, Менчетича и Держича, уже встрѣчаются отрывки или чисто народныхъ пѣсенъ, или близкія имъ подражанія ⁴). У Гекторевича, въ его поэмѣ о рыбной ловлѣ, приведены три чисто народныхъ пѣсни: почашница (пѣсня, которая поется при питьѣ за здоровье); пѣсня о Маркѣ Кралевичѣ и братѣ его Андріяшѣ; пѣсня о гибели серединскаго воеводы Радосава, убитаго удбинскимъ воеводой Владкомъ. Бараковичъ, въ своей Vila Slovinska, сохранилъ замѣчательную и чрезвычайно своеобразную пѣсню „Majka Margarita“. Динко Раньина повторяетъ мотивы народныхъ пѣсент. Гундуличъ въ „Османѣ“, Нальмотичѣ въ своихъ пѣсняхъ поминаютъ героевъ сербской народной поэзіи—царя Лазаря, Милоша Обилича, Марка Кралевича, Спинянина Янка (Гуніада), Михайла Свилоевича: очевидно, они хорошо знали народную эпопею. Любопытное бытовое свидѣтельство находится у извѣстнаго Крижанича. Упоминая о древнемъ обычѣ Римлянъ слушать за столомъ пѣсни о славныхъ подвигахъ предковъ, Крижаничѣ замѣчаетъ: „У Хорватовъ и Сербовъ еще во время моего дѣтства (въ первой половинѣ XVII столѣтія) было пѣчто похожее на этотъ римскій обычай. Я видѣлъ, какъ знатные люди и воеводы сидѣли за пирше-

1) Tagebuch Stephan Gerlach des älteren, Frankf., 1674, стр. 522. Gradja, 83–86.

2) Мѣсто изъ Бусбека приведено въ ст. Ч. Міятовича, Гласникъ XXXVI, 200; Миличевичъ, Кнеж. (робја, 185–187.

3) Приключенія чешск. дворянинъ Вратислава, рус. перев. Спб. 1877, 40. О мѣстныхъ приуроченіяхъ Марка Кралевича, см. еще у Безсонова; Mackenzie and Irby, Travels.

4) Pjesme, въ изд. юго-слав. акад. 505—512. «Ни один славянскій народъ,— замѣчаетъ Ягич.,—не имѣть теперь изъ такого давняго времени несомнѣнныхъ при- мѣровъ обрядныхъ пѣсентъ, какъ эти отрывки изъ XV вѣка». (Gradja, 91).

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

265

ствомъ, а стоявшіе за спиной ихъ воины воспѣвали славу предковъ.
Всѣ эти пѣсни заключаютъ въ себѣ восхваленіе Марка Кралевича,
Новака Дебельяка, Милоша Коблича и нѣкоторыхъ другихъ героевъ".
Въ его грамматикѣ приведены два стиха изъ подобныхъ пѣсенъ,—
оба длиннаго (въ шестнадцать слоговъ) метра, о которомъ упомянемъ
дальше.

Есть, наконецъ, польскія свидѣтельства первой половины XVII
вѣка, что сербскія „гусли“ и сербскія юнацкія пѣсни доходили до
Польши и Малороссіи: въ эту эпоху турецкихъ войнъ сербскіе пѣвцы
по домамъ шляхетныхъ людей и особенно малорусскихъ козаковъ вос-
пѣвали славные подвиги хорватскихъ и польскихъ героевъ ¹).

Прибавимъ, наконецъ, еще одно свидѣтельство о сербской поэзіи,
свидѣтельство довольно ужасное. Оно находится въ „Исторіи славян-
скихъ народовъ“, Раича, которымъ заимствовано изъ хроники Бранко-
вича. Раиччъ разсказываетъ о томъ, какъ Павелъ князь (Kiniszi) и воев-
вода Баторій праздновали побѣду надъ Турками въ 1485: — „Славно
уже окончанной побѣдѣ и прогнознымъ Туркомъ, Павелъ князь съ
единоравнымъ властникомъ и другомъ своимъ воеводою Баторимъ и
со всѣми полками веселящеся уставъ сотворили, да между мертвыми
тѣлесы чинятъ вечеру. И поставленной бывшей трапезѣ на трупіяхъ
мертвыхъ сѣдоша ясти и веселитися, и воставше начаша воинственно
хоро (т.-е. коло, хороводъ) и грати припѣвающе различныя юнацкія
пѣсни. И Павелъ князь въ скакательное играніе понудивъ себе и въ
средѣ круга того зубами схвативъ мертвую тѣлесину непріятельску и
долго съ нею скакаше, зубами держе ю. Симъ дѣйствіемъ всѣхъ зря-
щихъ въ великое удивленіе приведе и о своей херкулесовой крѣпости
всѣхъ увѣри“ ²).

Недавно найдены были цѣлые сборники эпичныхъ пѣсенъ XVII
и XVIII вѣка, свидѣтельствующіе, что тогдашніе любители наконецъ
стали прямо изучать источники народной поэзіи. Въ 1851 Миклошичъ
напечаталъ по старой рукописи 1663 г. (въ Slav. Bibliothek, I) пѣсню
о Свилоевичѣ, и на первый разъ не могъ понять ея размѣра, такъ какъ
въ рукописи стихи были написаны къ ряду. Новыя открытія указали,
что здѣсь являлся особый (пятнадцати-слоговой) эпическій метръ, тотъ
же какъ въ пѣсняхъ Гекторевича и Бараковича,—тогда какъ обык-
новенный эпическій метръ у Сербовъ есть десяти-слоговой. Свилое-
вичъ, по объясненію Миклошича, есть Михаилъ Шилаги, извѣстный
въ венгерской исторіи и обсзглавленный въ Константинополѣ въ 1460.

¹) Gradja, 86—87.

²) Ягичъ, въ Отечбинѣ, 578—579; cp. Gradja, 86: «Ja ne bih odveć žalio, da mi tko dokaže, da se ovaj grozni prizor velike surovosti ne proteže na Hrvate i Srl e, već na koga god drugoga, n. pr. na «braću» Mapjare».

266

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Пѣсня записана была, по его предположенію, хорватскимъ баномъ и писателемъ Петромъ Зрини (ум. 1671).

Въ настоящее время извѣстны три старыхъ сборника эпическихъ пѣсенъ. Одинъ изъ нихъ, Дубровницкій, былъ въ первый разъ указанъ въ 1859 Гильфердингомъ, который напечаталъ изъ него двѣ замѣча-тельныя пѣсни, относящіяся къ Косовской битвѣ ¹). Въ 1870, Микло-шичъ напечаталъ болѣе двадцати пѣсень, между прочимъ очень длин-ныхъ, изъ того же сборника и еще двухъ другихъ. Сборникъ Дубров-ницкій заключаетъ 38 пѣсень, изъ которыхъ одна доля собрана была Дубровчаниномъ Дьюро Матеемъ (1675 — 1728), который вмѣстѣ съ Игнатіемъ Джорджичемъ сдѣлалъ много для оживленія далматинской литературы въ Рагузѣ послѣ страшнаго землетрясенія въ 1667; дру-гая доля сборника принадлежала Юзо Веттонди или Бетондичу (ум. въ 1764); третья прибавлена незвѣстнымъ собирателемъ въ 1758. Второй сборникъ пѣсень, находящійся въ Перастѣ (предмѣстѣ Кат-таро, или Боки-Которской), составленъ, какъ полагаютъ, въ 1682—1714. Третій сборникъ, начала XVIII вѣка, находится въ библіотекѣ южно-славянской академіи, въ Загребѣ.

Встрѣтивъ въ Дубровницкомъ сборникѣ неизвѣстный до тѣхъ поръ 15-ти-слоговой метръ, Гильфердингъ увидѣлъ въ немъ образчикъ осо-баго народнаго размѣра, „который теперь уже исчезъ въ сербскомъ эпосѣ, но который въ прошломъ столытіи преобладалъ въ пѣсняхъ, нрославлявшихъ событія прошедшихъ времени". По словамъ его, этотъ размѣръ „имѣтъ еще въ большей степени спокойный медлительный характеръ эпическаго разсказа, чѣмъ десятисложный стихъ, который въ Дубровницкомъ сборникѣ 1758 года является въ эпическихъ пѣсняхъ новшій шаю происхожденія и въ пѣсняхъ лирическихъ, теперь же исклю-чительно господствуетъ въ сербскомъ эпосѣ". Иначе взглянулъ на дѣло Миклошичъ (изслѣдовавшій большее число пѣсень, чѣмъ Гильфердингъ). Онъ объяснялъ ихъ особенность не тѣмъ, что пѣсни 15-ти-слогового метра были старѣе извѣстныхъ нынѣ пѣсень 10-ти-слогового сербскаго метра, а тѣмъ, что онъ принадлежали другому племени. До сихъ поръ полагали, что изъ славянскихъ племенъ эпосъ существуетъ только у Болгаръ, Сербовъ и Русскихъ; Миклошичъ прибавлялъ теперь и Хор-ватовъ, которымъ по его мнѣнію должны принадлежать новооткритыя пѣсни. Правда, собственные Хорваты, не смѣшанные съ Сербами, не имѣютъ эпической поэзіи; и хотя въ тѣхъ земляхъ, гдѣ Хорваты жили вмѣстѣ съ Сербами и перемѣшашь съ ними, они знаютъ эпическія пѣсни и употребляютъ эпическій метръ Сербовъ (десятислоговой стихъ, съ цезурой послѣ четвертаго слога); но теперь оказывается, что въ

¹) «Боснія» 1859, 242—263.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

267

старину они имѣли свой особый эпическій метръ, который у Сербовъ не встрѣчается. Что этотъ метръ действительно принадлежалъ именно Хорватамъ, Миклошичъ заключалъ изъ того, что пѣсни XVI—XVII вѣка, составленныя въ этомъ метрѣ, и по языку несомнѣнно хорватскія. Этотъ хорватскій, по мнѣнію Миклошича, метръ состоитъ обыкновенно изъ пятнадцати слоговъ, съ цезурой послѣ седьмого слога, и, кромѣ того, во многихъ пѣсляхъ является метрическая форма, опять неизвѣстная въ сербскомъ эпосѣ: именно, послѣ пѣсколькихъ стиховъ, восьми, шести, четырехъ, даже двухъ, ставится въ видѣ рефлена (вѣроятно, замікавшаго въ пѣніи музыкальную фразу) особый короткій стихъ, гдѣ повторяются или дополняются новымъ опредѣленіемъ послѣднія слова предыдущаго длиннаго стиха, и вообще ихъ смыслъ усиливается. (Нѣчто подобное въ малорусскихъ думахъ). Вислѣдствіи, этотъ метръ исчезъ, и Миклошичъ замѣчаетъ объ этомъ слѣдующее: „исчезновеніе хорватскаго эпическаго метра, а также происшедшее отчасти сербизированіе многихъ пѣсенъ, по всей вѣроятности, надо приписать тому, что сербскій элементъ неоспоримо продвинулся (въ хорватскія земли) на западъ и сѣверъ, и отсюда же объясняется тотъ фактъ, что есть края, жители которыхъ называютъ себя Хорватами, хотя говорятъ по-сербски“. Такимъ образомъ, проникали на западъ и сѣверъ и пѣсни чисто сербскаго происхожденія ¹).

Естественно было ожидать, что интересъ къ народной поэзіи, проявившійся у дубровницкихъ поэтовъ и упомянутыхъ собирателей, найдетъ и болѣе прочное мѣсто въ книгѣ. Славонскій писатель Релковичъ помѣстилъ въ своемъ „Сатирѣ“ (1761) подлинную пѣсню о братьяхъ Якшичахъ (ср. Вука, II, 100). Но въ особенности горячимъ любителямъ народной поэзіи и преданій явился названный прежде Андрія Каиччі-Міошичѣ. Немногія изъ его пѣсенъ подлинно-народныя, по онъ такъ умѣлъ схватить ихъ характеръ, что его сборникъ получилъ и доселѣ сохранлетъ великую популярность. Любопытно слѣдить теперь это первое обращеніе къ народному эпосу. Настроеніе автора „Разговора“ выражается въ стихотвореніи, которое служитъ введеніемъ къ пѣснямъ: авторъ является въ роли народнаго пѣвца, старца Милована, котораго убѣждаютъ воспѣть старыхъ витязей; Милованъ берется за это, но указываетъ, какъ трудно это дѣло — кто соберетъ облака? кто можетъ воспѣть юнаковъ на свѣтѣ? Онъ не ищетъ прибыли, но

¹) Beiträge zur Kenntniss der slavischen Volkspoesie. I. Die Volksepik der Kroaten, vъ Denkschriften vѣнской академіи, XIX. 1870. Съ этимъ взглядомъ Миклошича не согласенъ, однако, Лігчі, который (въ «Отачбинѣ», стр. 582) думаетъ, что и эпическія пѣсни съ длинными стихомъ столько же сербскія, сколько хорватскія. Вопросъ еще не совсемѣ тясент, и можетъ быть рѣшенъ только по приведеніи въ известность всѣхъ сохранившихся памятниковъ этого рода. Собраніе ихъ напечатано Богишичемъ, но еще не издано въ свѣтѣ.

268

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

берется пѣть ихъ за любовь и славу... ¹). Въ слѣдующей пѣснѣ, ко-
торую, по указанію автора, можно было „пѣть въ колѣ“, т.-е. хороводѣ,
онъ всноминаетъ всѣ славянскія страны, и прославляетъ ихъ юначе-
ство. Самое изложеніе начинается хронологическимъ перечисленіемъ
событий „иллирской“ исторіи съ древнѣйшихъ временъ, славныхъ царей
и князей; далѣе отдельныя события разсказываются въ прозѣ, а за этими
разсказами идутъ пѣсни. Первые пѣсни, о царѣ Константинѣ и Еленѣ,
четырехъ святыхъ Савахъ и пр., явно сочинены. Въ другихъ, имѣю-
щихъ болѣе народный складъ, какъ, напримѣръ, пѣсня о Степанѣ
Томашевичѣ, кралѣ босанскомъ, пѣсни о Сибиянинѣ Янкѣ, о взятіи
Царяграда и др., самъ Качичъ указываетъ источникъ въ латинскихъ
книгахъ, грамотахъ и „различныхъ исторіяхъ“. Наконецъ, во многихъ
случаяхъ онъ несомнѣнно пользовался народнымъ преданіемъ. Вукъ
Караджичѣ, вообще очень требовательный относительно подлинности
народныхъ пѣсенъ, замѣчаетъ, что самъ Качичъ только о двухъ пѣс-
няхъ говоритъ, что онѣ такъ поются въ народѣ: это — пѣсня о же-
нитьбѣ Сибилянина Янка и пѣсня о Секулѣ, Мустай-пашѣ и дѣвушкѣ-
драгоманѣ ²), но Вукъ думалъ, что и здѣсь Качичъ не прямо запи-
салъ ихъ отъ народа, но писалъ ихъ „изъ своей головы, какъ могъ
припомнить“; къ этимъ двумъ пѣснямъ (съ народнымъ основаніемъ)
Караджичъ присоединялъ еще пѣсню о Юришѣ Сенянинѣ ³). Но
могло быть, что и другія пѣсни болѣе или менѣе слѣдовали народ-
ной основѣ, напримѣръ, пѣсня о Милошѣ Кобиличѣ и Вукѣ Бран-
ковичѣ, того же содержанія, какъ въ Дубровницкомъ сборникѣ: это
разсказъ о ссорѣ Милоша и Вука, объ измѣнѣ послѣдняго и происшед-
шемъ отъ нея несчастномъ концѣ Косовской битвы ⁴). Но вообще,
пѣсни Качича до того отличаются народнымъ складомъ, что на первый
взглядъ не легко узнать искусственную пѣсню отъ народной.

Замѣчательно, что эпическія пѣсни Качича-Мюшича (только съ
двумя-тремя исключеніями) всѣ написаны въ десятислоговомъ метрѣ,
и нѣтъ ни одной пѣсни съ 15-ти-слоговымъ. Главнымъ источникомъ

1) Ko će skupit po nebu oblake?
Ko izpjevat' po svjetu junake?
Ne bi ti ji Vile izpjevale,
Kamo li e starac Milovane.
Nije lasno uz gusle vikati,
Ni junake po imenu zvati.

Da za novce ne pjevam junake;
Već za ljubav, slavu i poštenje,
Vitezovah starih uzvišenje...

2) Стр. 119—121 венеціанскаго изд. Качича, 1801.

3) Стр. 239—240, венеціанскаго издания. См. «Пародне српске пјесме», Карад-
жича, 2-е издание. Лейцицтъ, 1824, І, предисл., стр. XXXVIII.

4) Эта пѣсня (единственная изъ Качича) извѣстна и въ русскомъ переводѣ: «Но-
язія Славянъ», стр. 239—241.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

269

его эпическаго сборника послужили Босна, Герцеговина и то Хорватское Приморье, куда уже сильно проникъ сербскій элементъ. Босна и Герцеговина до послѣдняго времени были главнымъ очагомъ сербскаго эпоса: вѣроятно и въ прошломъ вѣкѣ здѣсь онъ былъ всего бо гаче ¹). Строгіе критики находили у Качича мало вкуса; но, во-первыхъ, популярная книга рѣдко можетъ не поднасть этому упреку, потому что по своей цѣли и не можетъ стремиться къ высшему искусству; Качичъ именно обращался къ народу, не къ тѣмъ людямъ, „koji latinski i talianski jezik possiduju“, а къ своимъ простымъ соотечественникамъ, которымъ онъ хотѣлъ внушить любовь къ своей старинѣ. Были люди, которымъ не нравились затѣи Милована; онъ говорить имъ—„кому угодны эти пѣсни, пусть поетъ ихъ; кому нѣтъ, пусть идетъ спать“.

Наконецъ, въ европейской литературѣ народная поэзія Сербовъ въ первый разъ указана была въ замѣчательныхъ трудахъ итальянскаго аббата Фортиса ²). Человѣкъ общпрнаго образованія, очень тонкаго ума, знакомый съ европейскими литературами, Фортисъ прекрасно угадывалъ возникавшіе интересы литературы, когда посвятилъ свое изученіе народному быту далматинскихъ Сербовъ, къ которымъ пита лѣ большое сочувствіе, и ихъ народной поэзіи. Въ своей книге онъ помѣстилъ нѣсколько образчиковъ сербскихъ (или „морлацкихъ“) пѣсенъ, между прочимъ знаменитую „Жалостную пѣсню о благородной женѣ Асанъ-аги“ ³). Фортисъ отzывается о Качичѣ слишкомъ строго, хотя видѣлъ и дѣйствительные его недостатки, напр. произвольность нѣкоторыхъ сюжетовъ; но вообще Фортисъ для своего времени былъ хорошимъ наблюдателемъ, напр. замѣтилъ, до какой исторической эпохи (именно XIV в.) пдутъ сербскія пѣсни, умѣлъ оцѣнить ихъ своеобразное достоинство, „напоминающее простоту гомеровскихъ временъ“, оцѣнить „звучный и гармоническій языкъ, который однако какъ будто совсемъ заброшенъ даже тѣми образованными націями, которыя говорятъ на немъ“—замѣчаетъ онъ, разумѣя упадокъ дубровницкой литературы.

Книги Фортиса имѣли то особенное значеніе, что въ европейской литературѣ былі первымъ указаніемъ на южное Славянство съ его народно-поэтической стороны. „Путешествіе въ Далмацію“ вызвало дру-

1) О формѣ пѣсней Качича. см. Jíhoslov. 353—354.

2) Saggio d'osservazioni sopra l'isola di Cherso ed Osero. Venezia 1771, и въ особенности Viaggio in Dalmazia, Ven. 1774.

3) Canto di Milos Cobilich e di Vuko Brankovich, въ «Saggio» 162—168, изъ Качича; «Xalostna pjesanza plemenite Asan-Aghinize», Viaggio I, 98 и слѣд. Фортись цитируетъ еще пѣсни Качича, въ венеціанскомъ изд. 21, 119—120, Viaggio I, 22, 72—73.

270

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

гую книгу, далматинца Джованни Ловрича ¹), съ любопытными до-
полненіями и поправками къ Фортису ²); потомъ, книга Фортиса была
въ тѣ же годы переведена въ цѣломъ и частями на французскій, нѣ-
мецкій и англійскій языки. Сербскія, или какъ ихъ звали тогда по
Фортису, „морлацкія“, пѣсни обратили на себя вниманіе, а вмѣстѣ
обратили вниманіе и на пародъ. Знаменитый Гердеръ помѣстилъ въ
своихъ Stimmen der Völker пѣсни, напечатанныя Фортисомъ, и дру-
гія, взятыя изъ его рукописей ³).

Настоящій успѣхъ сербскихъ пѣсенъ во все-славянской и европей-
ской литературѣ сдѣланъ былъ съ изданиями Караджича. Въ нѣмец-
комъ ученомъ мірѣ, давно приготовленномъ гуманно-національной про-
повѣдью Гердера и начинавшемъ новую науку народныхъ изученій,
пѣсни Караджича въ особенности привѣтствовалъ Яковъ Гриммѣ, ко-
торый познакомился съ собирателемъ еще въ 1813, и былъ съ тѣхъ
поръ его другомъ и партизаномъ. Въ 1819 Караджичъ былъ въ Рос-
сіи, но труды его были здѣсь меньше замѣчены (впослѣдствіи онъ
впрочемъ получалъ изъ Россіи пенсію), чѣмъ въ Германіі, гдѣ іен-
скій университетъ сдѣлалъ его почетнымъ докторомъ философіи, гдѣ
Гриммъ, Фатеръ, Боппъ, Гумбольдтъ удивлялись его сборнику. Это
впечатлѣніе выразилось въ отзывѣ, сдѣланномъ въ Göttingische gelehrte
Anzeigen (1823, № 177—178) по поводу второго издания его пѣсенъ.

Геттингенскій журналъ встрѣтилъ новое издание Вука съ величай-
шимъ сочувствіемъ, и его отзывъ можетъ служить образчикомъ того,
какъ вообще относился къ Вуку въ нѣмецкомъ ученомъ мірѣ. «Эти серб-
скія пѣсни,—говорилъ крптикъ,—не вынсканы изъ старыхъ пергаменовъ;
онъ всѣ приняты изъ теплыхъ устъ народа; быть можетъ, прежде онъ
никогда не былъ заинтересованъ, такъ что въ этомъ смыслѣ онъ вовсе не
древни, но онъ сдѣлаются древними. Нѣкоторыя изъ пѣсенъ воспѣваютъ
подвиги, совершенные не далѣе двадцати лѣтъ. И нельзя услѣдить, чтобы
пѣсни, имѣющія предметомъ боLES старая, т.-е. не опредѣленныя собы-
тія народныхъ преданій, отличались отъ нихъ въ стилѣ и манерѣ». Эти
пѣсни невозможно и сравнивать съ такъ-называемыми народными пѣс-
нями нѣмецкими.

«Нѣмецкія пѣсни отличаются въ формѣ той грубостью (das Rohe),

1) Osservazioni di Giov. Lourich sopra diversi pezzi del Viaggio in Dalmazia del Signor Abate Alberto Fortis (съ присоединеніемъ біографіей гайдука Сочивицы). Венеція, 1776.

2) Подробнѣе о Фортисѣ и Ловричѣ см. Вѣстn. Европы 1876, дек., «Первые
слухи о сербской народной поэзіи».

3) Нѣсня объ Асанъ-агнницѣ получила большую славу. Она была переведена
Гѣте, и нашла мѣсто въ Stimmen der Völker. Позднѣе, Вука помѣстилъ ее въ свой
первый сборникъ, 1814; потомъ выпустилъ ее въ другомъ издании, такъ какъ хотѣлъ
помѣщать только пѣсни имъ самимъ слышанныхъ или иначе доказаныя, а этой пѣсни
онъ не встрѣтилъ, хотя нарочно былъ въ мѣстахъ, гдѣ могъ слышать ее Фортись; но въ
ней было столько народного, что онъ опять помѣстилъ ее въ новомъ издании своихъ
пѣсенъ (кн. III, Вѣна 1846, 527—533). По-французски она явилась въ переводѣ
Нодье, по-нѣмецки—въ новомъ переводѣ въ сборникѣ г-жи Тальви.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

271

какая свойственна простонароднымъ парѣчіямъ, въ содержаніи безсвяз-
ностью, неловкостью, которые объясняются, если мы всномнимь, какъ
давно образованный классъ удалилъ изъ своего круга эти предметы и
изображенія. Но сербскія пѣсни отличаются чистымъ, благороднымъ
языкомъ, въ разсказѣ полны, незапутанны и ясны съ начала до конца.
Въ сербскихъ земляхъ нѣтъ простонароднаго площадного нарѣчія (ge-
meine pöbelhafte Volksmundart), по крайней мѣрѣ въ такой рѣзкой раз-
ницѣ, какъ у Нѣмцевъ. Собпратель могъ все записывать прямо изъ устъ
народа, не перемѣняя и не подправляя ничего въ словахъ и въ метрѣ».
Это отсутствіе простонародно-пошлаго критикъ справедливо объясняетъ
историческими условіями: вульгарность является лишь тогда, когда раз-
витіе образованности и литературы выдвигаетъ изъ многихъ одно нарѣ-
чіе и дѣлаетъ его господствующимъ, а другія заслоняетъ и ставить на
задній планъ. Подобное предстоитъ и сербскому языку, когда одно изъ
его нарѣчій станетъ господствующимъ литературнымъ языкомъ. Критикъ
восхищается далѣе поэтническими введеніями, съ которыхъ обыкновенно
пачинаются эптикія пѣсни, въ видѣ сравненій или противоположеній;
указываетъ въ пѣсняхъ богатый материалъ для пзученія свойствъ эпп-
ческой поэзіи; наконецъ, удивляется чистотѣ пъ благозвучности сербскаго
языка. «Сербъ владѣетъ счастливыми, мужественно-евфоническими фор-
мами языка гораздо въ большей степени, чѣмъ кто-либо изъ его славян-
скихъ братьевъ; многое напоминаетъ объ Италіи»,— какъ, напримѣръ,
разнообразный переходъ буквы лъ въ мягкую гласную. Мы видѣли выше,
что самихъ Итальянцевъ поражала благозвучность «морлацкаго» языка.
Дѣствительно, кромѣ превращенія буквъ лъ въ мягкую гласную, въ серб-
скомъ языке есть и другія діалектическія особенности, которые способ-
ствуютъ благозвучію. Онъ вообще стремится смягчать твердыя согласныя,
иногда грубая въ другихъ нарѣчіяхъ; избѣгаетъ ихъ неблагозвучнаго сте-
ченія, столь частаго въ русскомъ, польскомъ, чешскомъ; старается уве-
личить процентъ гласныхъ звуковъ; — такъ онъ превращаетъ согласныя
мъ и дъ въ смягченные звуки, почти не знаетъ звука х, смягчаетъ ль
въ єе или піе; избѣгая стеченія согласныхъ, онъ вмѣстѣ достигаетъ со-
кращенія словъ, длина которыхъ вообще составляетъ неудобство славян-
скихъ языковъ,—такъ что одно и то же слово въ сербской формѣ бы-
ваетъ короче, нежели въ русской; вставляетъ гласныя между двумя со-
гласными даже въ постнанныхъ словахъ. Это обилѣе ясныхъ и полныхъ
гласныхъ звуковъ дѣствительно дѣлаетъ върнымъ сравненіе сербскаго
языка съ итальянскимъ.

Съ двадцатыхъ годовъ въ европейской литературѣ появляется длин-
ный рядъ переводовъ сербскихъ пѣсенъ. Прежде всѣхъ выступила,
кается, г-жа Тальви, замѣчательные пѣмцкіе переводы которой яви-
лись въ двухъ книгахъ въ 1825—1826 г. ¹); далѣе В. Гергардъ ²);
Зигфридъ Капперъ, который, между прочимъ, собралъ въ переводѣ
циклѣ пѣсенъ о Косовской битвѣ; Фогель и другіе. Первымъ фран-

1) Второе издание: Volkslieder der Serben. Halle und Leipzig. 1835, 2 ч.; третье изд. въ пятидесятыхъ годахъ.

2) Wila. Serbische Volkslieder und Heldenmärchen, von W. Gerhard. Leipzig. 1828, 2 ч.

272

СЕРВО-ХОРВАТЫ.

цузскимъ переводчикомъ былъ, кажется, Шарль Нодье; затѣмъ фран-
цузскій переводъ сдѣланъ былъ, по Тальви, г-жей Войяръ (m-me Elise
Voïart) въ 1834; съ подлинника, переводъ Огюста Дозона въ 1859.
Англійскіе переводы сдѣлалъ Боурингъ; итальянскіе—Каррара; есть
переводъ мадьярскій.

Въ русской литературѣ первымъ переводчикомъ сербскихъ пѣсенъ
былъ, кажется, знаменитый филологъ Востоковъ, который нѣкогда
былъ также и поэтъ: въ числѣ его переводовъ (въ „Сѣверныхъ Цвѣ-
тахъ“, 1827) была и „Жалостная пѣсня объ Асанъ-агиницѣ“. Но за-
тѣмъ нашему знакомству съ сербской поэзіей не посчастливилось: Пуш-
кинъ, думая перенесть въ русскую литературу подлинную сербскую
поэзію, перевелъ „Пѣсни западныхъ Славянъ“ изъ поддѣльнаго сбор-
ника Меримè (la Guzla), хотя зналъ о сборнике Вука ¹). Настоящая
оцѣнка сербской поэзіи начинается только съ началомъ научной сла-
вистики, съ трудами Бодянскаго, Прейса, Срезневскаго, Григоровича,
новѣе, Гильфердинга, А. Попова, П. Ровинскаго, М. Петровскаго и
др. Значительное количество переводовъ изъ сербскихъ народныхъ пѣ-
сенъ собрано въ „Поэзіи Славянъ“ (Спб. 1871). Малорусскіе переводы
сдѣланы Старицкимъ ²); чешскіе — упомянутымъ выше Зигфридомъ
Капперомъ ³).

Приводимъ сужденія г-жи Тальви, съ любовью изучавшей сербскую
народную поэзію: онъ представляютъ довольно вѣрныхъ замѣчаній и
вмѣстѣ даютъ понятіе о внечатѣніи, которое сербскія пѣсни дѣлали въ
европейской литературѣ.

«Поэзія Сербовъ самымъ тѣснымъ образомъ связана съ ихъ обыкно-
венной жизнью. Это — картина ихъ мыслей, чувствъ, дѣйствій и стра-
даній; это — поэтическое воспроизведеніе разныхъ положеній массы лю-
дей, составляющихъ народъ. Въ комнатѣ, гдѣ сидятъ у очага женщинъ
за вазаньемъ; въ горахъ, гдѣ парни пасутъ свок стада; на площадяхъ,
гдѣ деревнская молодежь собирается танцевать коло; на равнинахъ,
гдѣ собрается жатва; въ лѣсахъ, черезъ которые проѣзжаетъ одинокій
путешественникъ, — вездѣ раздается пѣсня. Пѣсня сопровождаетъ всякую
работу и часто относится къ ней. Сербъ живетъ свою поэзію.

«Сербы раздѣляютъ обыкновенно споп пѣсни на двѣ большія части.
Небольшія пѣсни разныхъ размѣровъ, лприческія или эппическія, и ко-
торыя поются безъ аккомпанимента, называются женскими пѣснями, по-
тому что онъ складываются больше частью женщинами. Другія пѣсни,
стоящія изъ длиныхъ эпопей въ стихахъ изъ пяти правильныхъ тро-
хеевъ, и которая поются подъ гуси, родъ простой одноструйной скрипки,
называются юнацкими пѣснями... Первые изъ этихъ пѣсенъ носятъ въ
высокой степени домашній характеръ. Онъ сопровождаютъ насъ во всѣхъ
различныхъ отношеніяхъ домашней жизни, какъ въ ежедневныхъ заня-
тіяхъ, такъ и въ праздники и дни веселья, прерывающіе ихъ обыкпо-

1) Подробнѣе объ этомъ въ Вѣстн. Евр. 1876, дек. 740—742.

2) Сербські народні Думні і Пісні. Пер. М. Старицкій. Киевъ, 1876. 420 стр.

3) Zpěvy lidu srbského; 2 выпуска. Прага 1872—74.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

273

венное течение. Многое было сказано, и многое еще можно сказать въ похвалу этихъ гармоническихъ изліяйъ нѣжного, свѣжаго и неподдѣль- наго чувства... Мы ограничимся здѣсь замѣчаніями о томъ, чтѣ отлі- чаетъ сербскую поэзію отъ другихъ славянскихъ нѣсень.

«Это отличіе мы находимъ главнымъ образомъ въ веселости, основ- номъ элементѣ сербской поэзіи,— свѣтлой и прозрачной ясности духа, по- хожей на блестящую синеву южнаго неба. Только намеки на несчастье замужней жизни собраются иногда въ тяжелыя облака на этомъ пре- красномъ небѣ. Страхъ быть отданной за стараго мужа, страхъ злой свекрови, ссоры съ невѣстками, увеличивающіяся заботы домашняго быта,— потому что въ истинно патріархальномъ стилѣ женатые сыновья остаются въ родительскомъ домѣ, и всѣ вмѣстѣ составляютъ одну семью,— всѣ эти обстоятельства возмущаютъ иногда непостоянную веселость серб- скихъ женщинъ и часто вызываютъ пзѣ ихъ покорнаго сердца кроткія жалобы, и можетъ быть еще чалѣ ужасныя проклятия. Пѣсни, не назна- ченные для какого-нибудь частаго случая, также сильно и ясно носить отпечатокъ семейной жизни, и полны намексы на домашнія отношенія...

«Изъ старинныхъ пѣсентовъ, которые поются въ извѣстныхъ опредѣлен- ныхъ случаяхъ, самая замѣчательныя—свадебныя пѣсни, приспособлен- ныя къ разнообразнымъ церемоніямъ славянской свадьбы. И здѣсь мы опять встрѣчаемся съ однимъ изъ тѣхъ разнообразныхъ противорѣчій нравственного міра, которые ставятъ философію въ тунисъ. Между тѣмъ какъ всѣ символическія церемоніи сильно выказываютъ постыдное со- стояніе рабства и уплѣнія, въ какое ставитъ славянскую женщину заключеніе брака (потому что славянскія дѣвушки до извѣстной степени свободны и счастливы, п если онъ красивы и трудолюбивы, то поль- зуются уваженіемъ п за ними особенно ухаживаютъ), пѣсни, поэтическія воспропизденія этихъ грубыхъ, суровыхъ, унзительныхъ действій,— де- ликаты, веселы и почти изысканно любезны. Есть разныя указанія па то, что онъ, подобно русскимъ пѣснямъ этого рода, очень похожимъ на сербскія, пропасходятъ изъ очень древняго периода. Какъ и въ русскихъ пѣсняхъ, въ нихъ нѣтъ намековъ на церковные обряды...

«Предметъ еще болѣе достойный удивленія, представляютъ вамъ Сербы въ своихъ церонечкихъ пѣсняхъ. Въ самомъ дѣлѣ, по этому мнол- жеству простыхъ легендъ п запутанныхъ разсказовъ мы можемъ изучать, что такое народная эпническая поэзія, какимъ образомъ она создается и распространяется, какую естественную силу вымысла она обнаружил- ваетъ,— силу, которой не владѣетъ никакое искусство. Сербы стоять въ этомъ отношеніи совершенно единственно; ни одинъ изъ новѣшѣнныхъ наро- довъ не можетъ сравниться съ нимъ въ эпнической производительности; они какъ будто бросили новый свѣтъ на велпкія пропизденія древнихъ. Такимъ образомъ мы безъ преуличенія можемъ назвать изданіе серб- скихъ поэмъ однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ литературныхъ событій новѣшѣшаго времени.

«Общій характеръ сербскихъ поэмъ — объективность и пластичность. Въ большей части случаевъ поэтъ замѣчательнымъ образомъ стоять выше своего предмета. Онъ рисуетъ свои картины не блестящими крас- ками, а ясными, выдающимися чертами; читателю не нужно выказывать объясненій, онъ видить все свои собственными глазами. Сравнивая сербскія эпопеи съ тѣмъ, что имѣли прежде другіе славянскіе народы,

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

18

274

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

мы находимъ, что Сербы далеко превосходятъ ихъ... Сербъ, даже когда онъ представляетъ своихъ соотечественниковъ въ битвѣ съ смертельными врагами и гонителями, обнаруживаетъ къ первымъ почти столько же пристрастія, сколько Гомеръ къ своимъ Грекамъ... Главное достоинство сербскихъ лирическихъ пѣсенъ заключается вовсе не въ прекрасныхъ частяхъ, но, большею частью, въ цѣломъ ихъ составѣ и въ ясномъ, наплядномъ и пластическомъ способѣ представленія. Относительно ихъ стпля мы прибавимъ только одно замѣчаніе. Въ славянской народной поэзіи нѣтъ вообще ни одного изъ тѣхъ вульгаризмовъ, которые во многихъ случаяхъ обезображиваютъ народныя баллады тевтонскихъ народовъ. Впрочемъ достоинства стпля, какъ оно обыкновенно понимается, нельзя ожидать ни отъ какой народной поэзіи. Тѣ изъ читателей, которыхъ чувство, отъ незнакомства съ поэзіей прпродн, оскорбляется извѣстными пѣлагородными выраженіями, безсознательно разсѣянными иногда въ самыхъ прекрасныхъ описаніяхъ,—не избѣгнутъ непріятнаго впечатлѣнія, читая сербскія пѣсни. Картины всегда свѣжи, осязательны и поразительны; но, хотя нерѣдко эффектъ высокаго, и эффектъ глубокаго трагическаго паёoca, достигается совершенной простотой, ничто такъ не чуждо пмъ, какъ напыщенная важность и щепетильная утонченность французской сцены.

> «Количество и разнообразіе сербскихъ геропческихъ поэмъ огромны. Древнѣйшій циклъ легендъ составляютъ великій царь Душанъ Неманчъ и его герои; благочестивый князь Лазарь, послѣдній свободный повелицель Сербовъ, взятый въ плѣнъ въ сраженіи и казненный Турками, и смерть его вѣрныхъ сподвижниковъ на Косовомъ полѣ. Двѣ битвы, происходившія здѣсь, въ 1389 и 1447 годахъ, ставять конецъ существованію сербскаго царства. Въ непосредственной связи съ этими эпическими пѣснями находятся пѣсни, героі которыхъ—сербскій Геркулесъ, Марко Кралевичъ,—числомъ по крайней мѣрѣ тридцать или сорокъ. Картины, представляемыя этими пѣснями, въ высшей степени суровы и смѣлы, и часто начерчены на миоологическомъ основаніи».

Эти симпатичные отзывы тѣмъ больше любопытны, что высказаны вѣтъ всякаго національнаго пристрастія. (Talvi, Historical view, 368—378).

Сербскій эпосъ разработанъ отчасти въ подробностяхъ; но до сихъ поръ все еще нѣтъ его цѣльнаго изученія. Реальную исторію этого эпоса трудно опредѣлить съ достовѣриностью: произведенія его мы знаемъ уже въ ихъ новѣйшей формѣ, гдѣ старое и новое до такой степени сливаются въ одинъ общій тонъ, что эти произведенія могли дѣлать впечатлѣніе одной цѣльной поэмъ. Это впечатлѣніе и производила сербская поэзія на первыхъ изслѣдователей.

> „Сличая разсказы о событияхъ временъ древнѣйшихъ съ новѣйшими,—говорилъ Прейсъ,—мы не находимъ рѣзкаго между ними различія ни въ тонѣ, ни въ слогѣ, ни въ пріемахъ и оборотахъ эпическихъ. Тѣ и другіе кажутся произведеніями одного лица. Правда, въ древнѣйшихъ пѣсняхъ на сценѣ являются преимущественно Сербы; въ новѣйшихъ большею частію изображается борьба Сербовъ съ Турками; въ первыхъ герои сражаются мечами, стрѣлами, копьями; но

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

275

во вторыхъ господствуетъ уже огнестрѣльное оружіе. Но какъ эти черты, такъ и подобныя имъ, очевидно несущественны, не имѣютъ вліянія на способъ изложения, служатъ скорѣе доказательствомъ, что въ древнѣйшихъ пѣсняхъ вѣрнѣе отражено прошедшее. Отъ этого такъ нерѣдко новѣйшія пѣсни въ языкѣ и подробностяхъ народнаго быта представляютъ такіе архаизмы, которые не согласны съ нынѣшнимъ состояніемъ языка народа. Откуда эти архаизмы могли зайдти въ новыя пѣсни, если не изъ стараго, наслѣдственнаго заученнаго матеріала? Эпическій стиль,—работа вѣковъ и поколѣній,—остается вездѣ одинъ и тотъ же: силѣ его подчиняется талантъ народнаго поэта, какъ бы онъ ни былъ оригиналенъ и изобрѣтателенъ. Причину этого единства въ характерѣ пѣсенъ Прейсъ находитъ въ томъ, что сербсал поэзія всегда вѣрно отражала жизнь, а самая жизнь въ сущности не измѣнялась и съ переменѣю политическаго господства. Сербы съ давнихъ поръ были народомъ воинственнымъ и пастушескимъ; какъ народъ, они ничего не заимствовали ни отъ Византіи, ни отъ латинскаго запада, съ которыми сближались ихъ династія и бояре; они остались тѣми же и въ эпоху турецкаго господства. Въ это время ихъ воинственность возстала противъ турецкаго гнета и породила безчисленные подвиги Черногорцевъ, гайдуковъ и приморскихъ Ускоковъ,—подвиги, именно и давшіе содержаніе позднѣйшему эносу, который создался по тому же древнему типу. Таково общее непосредственное впечатлѣніе, которое производитъ сербскій эпосъ, слившійся теперь въ устахъ народа въ длинную, повидимому цѣльную и однородную, поэму его исторической судьбы.

„На всемъ этомъ длинномъ пути,—продолжаетъ Прейсъ,—эпическія пѣсни всюду сопутствовали народу, въ этой бивачной жизни черпали свой матеріалъ: онѣ донынѣ въ свѣжей памяти народа. Любопытно при этомъ слѣдить за выборомъ предметовъ для пѣсенъ. Народные поэты преимущественно останавливаются на разсказахъ о тѣхъ событияхъ, въ которыхъ Сербы участвовали своею головою, своими руками. Отъ этого народная пѣсня не говоритъ о кровопролитныхъ войнахъ первыхъ королей изъ дома Немани. Изъ всѣхъ дѣлъ Неманичей упѣлѣли въ памяти народной одни монастыри—эти „вѣчныя ихъ обители на томъ свѣтѣ“, какъ выражаются пѣсни,—и сохранились, вѣроятно, по одному только отношенію монастырей къ послѣдующимъ судьбамъ сербскаго народа. Въ годину тяжкихъ испытаній, монастыри были утѣшеніемъ народа, были щитомъ христіанства, стражемъ народности. Вблизи ихъ Сербы легче забывали настоящее, и въ пѣснѣ вспоминая о священной своей старинѣ, не теряли упованія на будущее, готовились къ нему. Народная пѣсня молчитъ также о подвигахъ Матвѣя Корвина, скупа на разсказъ о дѣйствіяхъ австрійскихъ полководцевъ

18+

276

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

противъ Турокъ; напротивъ того становится говорливою, когда зайдетъ
рѣчъ о тѣхъ битвахъ, въ которыхъ каждый въ дружинѣ былъ и воз-
демъ и воиномъ. Огромныя массы, покорныя мысли одного, не пред-
метъ народнаго поэта... Здѣсь, кажется, должно искать главнѣйшую
причину упадка ея въ настоящее время у большей части славянскихъ
народовъ" ¹).

Но это впечатлѣніе единства вѣрнѣе дополняется историческимъ
изученіемъ. Если нѣтъ возможности имѣть точную хронологію произ-
веденій сербскаго эпоса, современная наука даетъ средство опредѣлить
послѣдовательныя эпохи главнѣйшихъ измѣненій, происшедшихъ во
внутреннемъ его характерѣ. Такимъ образомъ передъ нами раскры-
вается первобытная миологическая основа эпоса и послѣдовательныя на-
слованія позднѣйшихъ временъ. Изученіе эпическихъ пріемовъ и по-
дробностей объясняетъ первобытный смыслъ этого условнаго языка,
ставшаго теперь однимъ поэтическимъ общаемѣ; мы отличаемъ исто-
рическія эпохи, которые оставляли въ этой позіи свое отраженіе;
наконецъ, въ массѣ сходныхъ и отчасти однообразныхъ подвиговъ отли-
чаемъ индивидуальные черты героевъ.

Въ цѣломъ сербскія юнацкія пѣсни представляютъ замѣчательный,
и въ настоящее время единственный въ Европѣ, примѣръ живого на-
роднаго эпоса. Въ нихъ возстаютъ передъ нами точно времена гомеров-
ской поэзіи, со всеми свойствами ея архаическаго творчества и всенарод-
ности. Въ прошедшіе вѣка, когда юнацкая пѣсня была ближе къ соби-
тіямъ, составляющимъ ея основное содержаніе, и полнѣ передавала
ихъ подробности, ей недоставало только своего собирателя, чтобы
представить цѣльную эпопею, какова Иліада. У Сербовъ были для
того всѣ задатки. Наблюдая народныя свойства Сербовъ, можно
открывать причины превосходства ихъ эпоса надъ поэзіей другихъ
славянскихъ народовъ, и въ частности Болгаръ, находившихся въ сход-
ныхъ съ ними условіяхъ. Если сербскій эпосъ вѣрнѣе сохранилъ черты
старины, лучше сберегъ память старыхъ героевъ и владѣетъ большею
степенью творчества, это объясняется энергическимъ характеромъ серб-
скаго народа, не упавшаго подъ испытаніями, которые достались ему
на долю, и сохранившаго въ отдѣльныхъ, и не рѣдкихъ, примѣрахъ
геройство патріархальныхъ временъ. Было замѣчено, что гдѣ два насе-
ленія встрѣчаются, сербское населеніе беретъ верхъ надъ болгарскимъ,
передаетъ ему свои нравы и языкъ: если это такъ, то подобное обна-
руживается и въ превосходствѣ сербскаго эпоса.

Первый собиратель сербскихъ пѣсенъ, Караджичъ, уже обозначилъ
два главные отдѣла сербской народной поэзіи: пѣсни юнацкія и жен-

¹) Прейсъ, О эпич. поэзіи Сербовъ, въ Актѣ Спб. Унив. 1845, стр. 143—147.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

277

скія, другими словами: эпическія и лирическія (пѣсни личнаго чувства, бытовыя и обрядовыя). Эпическія пѣсни по исторической послѣдовательности дѣлятся на четыре главные періода.

Къ первому принадлежать пѣсни съ остатками древних миологическихъ представленій и стараго быта, остатками, которые можно услѣдить сравненіемъ съ пѣснями другихъ славянистыхъ народовъ или общими индо-европейскими преданьями; древніе мотивы перемѣшаны обмкновенно съ новыми наслоеніями, языческое преданіе съ христіанскимъ, и.п. старые мотивы продолжаются съ новыми историческими именами или въ христіанской одежѣ. Таковы пѣсни, гдѣ являются виля, змѣи, троеглавые люди, описываются чудесныя приключенія, разсказываются христіанскія народныя легенды и т. п. Напримѣръ, въ сборникахъ Бука и Петрановича: „Женидба змије Лютице Богдана“, „Кумовање Грчића Манојла“, „Любоморност“, „Смут Гроздане шћери Душанове“, „Женидба Реље Бошњанина с вилом“ (самъ Реля „Крылатый“, быть можетъ, получилъ это прозваніе по какому-нибудь миологическому воспоминанію), „Свеци (или: анђели) благо дијеле“, „Огњана Марија у паклу“ и друг. ¹). Къ миологическо-легендарнымъ пѣснямъ примыкаютъ прозаическія легенды и сказки.

Второй, уже историческій отдѣлъ и періодъ сербскаго эпоса составляютъ пѣсни о старыхъ краляхъ изъ рода Неманичей. Этотъ отдѣлъ, теперь немногочисленный, былъ безъ сомнѣнія гораздо обширнѣе; но былъ заслоненъ послѣдующими пѣснями о событияхъ, которые сильнѣе затрогивали народное чувство.

Этотъ третій періодъ представляется знаменитымъ цикломъ пѣсень, изображающимъ борьбу христіанства съ Турками, пѣсенъ о Косовскомъ боѣ, о Маркѣ Кралевичѣ, о гайдукахъ и ускокахъ. Это—центральній отдѣлъ сербскаго эпоса, наиболѣе многочисленный и наиболѣе распространенный. Если по краямъ сербскаго племени, теряющимъ старыя воспоминанія, сохраняется что-нибудь изъ стараго эпоса, это—бываютъ въ особенности пѣсни о Косовѣ и Маркѣ Кралевичѣ. Мы упоминали, что слава Марка перешла далеко границу сербскаго племени; у Болгаръ онъ также свой національный герой; его имя издавна знакомо сербо-хорватскому Приморью, Хорватамъ и даже Словенцамъ. Это значение средняго эпоса объясняется значеніемъ самой эпохи: вѣковая борьба съ Турками поглощала всѣ національныя силы, сохраняла преданіе старой свободы и готовила новую. Понятно, что эта эпоха послужила основнымъ и любимымъ матеріаломъ для народнаго эпоса.

Къ послѣднимъ временамъ ускоковъ и гайдуковъ, примыкаетъ четвертый періодъ сербскаго эпоса—пѣсни о Георгіи Черномъ и его спо-

¹) Ср. предисл. Новаковича къ сборнику Петрановича, Бѣлгр. 1867, VI и слѣд.

278

СЕРВО-ХОРВАТЫ.

движникахъ, о новѣйшихъ войнахъ съ Турціей, о подвигахъ Черногорцевъ. Эта струя обильна и до сей минуты; теперь пѣсни эпическихъ пѣвцовъ иногда прямо переходятъ въ книгу — пѣсни владыки Петра Петровича, воеводы Мирка.

Поэтическимъ чувствомъ и производительностью сербское племя представляетъ исключительное явленіе между всѣми другими племенами Славянства, но подъ вліяніемъ историческихъ и мѣстныхъ условій эта производительность распредѣлена не равно между отдѣльными краями. Юнацкія пѣсни помнятся и ростутъ больше въ горныхъ краяхъ южной Сербіи, Боснѣ и Черногоріи. „Къ сѣверо-востоку производительность уменьшается, — замѣчаетъ Тальви; — въ австрійскихъ провинціяхъ еще знаютъ пѣсни, но пѣнье и самыя гусли оставлены слѣпцамъ и нищимъ. Пирхъ слышалъ впрочемъ пѣсни о Маркѣ Кралевичѣ въ сосѣдствѣ Новаго-Сада въ Венгріи. Съ другой стороны, любовныя сербскія пѣсни и всѣ тѣ, которые понимаются подъ названіемъ женскихъ, — хотя поются вовсе не исключительно женщинами, — появляются главнымъ образомъ въ тѣхъ краяхъ, гдѣ, быть можетъ, блескъ западной цивилизаціи далъ нѣкоторую утонченность общему чувству. Родина большей части изъ нихъ — деревни Срѣма, Баната и Бачки; онѣ слышатся также въ городкахъ Боснѣ, тогда какъ въ городахъ австрійскихъ провинцій онѣ вытѣснены новѣйшими пѣснями, можетъ быть менѣе замѣчательными, и безъ сомнѣнія менѣе національными“ ¹). Прейсъ объясняетъ сохраненіе пѣсенъ на юго-западѣ характеромъ горныхъ жителей, но точнѣе объяснить это во-первыхъ тѣмъ, что эти края были и мѣстомъ самыхъ подвиговъ, во-вторыхъ вліяніемъ „цивилизаціи“, которая здѣсь была далека, а въ другихъ мѣстахъ ближе, и невыгодно дѣйствовала на свое сосѣдство относительно сбереженія пѣсенъ. Съ поэзіей Сербовъ происходило то же явленіе, какое замѣчается въ этомъ отношеніи вездѣ: народная пѣсня живетъ только тамъ, гдѣ еще тверды преданія стараго сельскаго быта, она забывается и пропадаетъ въ городахъ, съ приближеніемъ быта „цивилизованнаго“. Прейсъ вѣрно опредѣлялъ сохраненіе поэтическаго матеріала у Сербовъ неподвижностью ихъ народной жизни въ исторіи: въ этомъ ихъ сила, но въ этомъ же и ихъ слабая сторона. Старая поэзія забывалась, когда оканчивалась патріархальная непосредственность быта и понятій. Грубая мнимая цивилизація, старая схоластика и псевдо-классицизмъ пренебрегали народной поэзіей, не давали ей мѣста въ книгѣ, считали ее неприличной и содѣйствовали ея упадку. Новѣйшая наука и новѣшее общественное обращеніе къ народу снова признаютъ достоинство народной поэзіи и хотятъ по крайней мѣрѣ оберечь ея остатки, какъ

¹) Talvi, Historical view, стр. 383.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

279

наслѣдіе предковъ и отголосокъ народной жизни, къ которому надо прислушиваться, чтобы сохранить съ народомъ и его исторіей нравственную связь.

Въ заключеніе, укажемъ изданія произведеній сербской народной поэзіи и труды по описанію и объясненію народнаго быта.

Изданія Вука остались образцомъ точнаго критическаго собиранія устной поэзіи, народныхъ обычаевъ и преданій. Рядомъ съ нимъ можно указать немногіе труды. Въ тридцатныхъ годахъ явилось собраніе пѣсенъ Милутиновича ¹), изъ Черногоріи и Герцеговины. Въ 1845, въ Бѣлградѣ—„Огледало Србско“, черногорскія юнацкія пѣсни, собраныя подъ надзоромъ владыки Петра Петровича, и также нѣкоторыя, ему принадлежащія. Въ 1858, въ Бѣлградѣ—„Црногорске гусле, или народне песме, приче, подскочице (или „поскочницы“, плясовыя пѣсни) и нашіялице“, Стефана Поповича. Въ томъ же году вышло собраніе изъ Босны и Герцеговины: Narodne pjesme bosanske i hercehovačke (Osiek 1858), которые собрали Иванъ Франьо Юкичъ, баньялучанинъ, и Любомиръ Герцеговацъ, сборникъ, вирочемъ не совсѣмъ одобряемый критикой. Любомиръ Герцеговинецъ есть псевдонимъ босанскаго фратра Грго Мартича, который писалъ также подъ другими псевдопнимами: Ненада Познановича, Радована, и извѣстенъ какъ довольно замѣчательный поэтъ въ народномъ стилѣ, такъ что его сочиненія занимаютъ середину между поэзіей чисто-народной и искусственной. Ему принадлежитъ поэма „Osvetnici“ (въ трехъ частяхъ: „Обреновъ“, событие въ Герцеговинѣ 1857, какъ зародышъ борьбы съ Турками: „Вука Вукаловичъ и бой при Граховѣ“; „Война турецкая и черногорская 1862 года“—1861, 1862, 1866), которую ставятъ близко къ „Ченгичѣ-агѣ“ Мажуранича ²).

Самъ Карадджичъ не бывалъ въ Боснѣ и Герцеговинѣ, и очень объ этомъ жалѣлъ, такъ какъ это — два, особенно богатыхъ гнѣзда сербской поэзіи. Босанскія и герцеговинскія пѣсни его сборника записаны имъ не на самомъ мѣстѣ, но отъ мѣстныхъ пѣвцовъ. Такимъ же образомъ, VI томъ его пѣсенъ, изданный по его смерти: „Српске народне пјесме из Херцеговине“ (женске; Вѣна 1866) заключаетъ пѣсни, собранныя собственно Вукомъ Врчевичемъ, о которомъ раньше упоминалось. Для Босны и Герцеговины три замѣчательные сборника составилъ їеромонахъ Боголюбъ Петрановичъ ³): здѣсь много варіантовъ

¹) Пѣваннія церногорска и херцеговачка, собрана Чубромъ Чойковицемъ церногорцемъ. Издана Юсифомъ Миловукомъ. Вѣна 1833, съ портретомъ Милутиновича. Второе издание, компаєтное, — повтореніе стараго и повыя пѣсни, съ добавленіями самого собирателя, Лейпц. 1837. (Въ концѣ книги примѣчаліе: „Одъ Пѣванніе стотину є пѣсана Г. Вилхемъ Герхардъ зимусь превео са мномъ на Тайтонскій эзыкъ“).

²) Jíhoslované, 554.

³) «Српске народне пјесме из Босне и Херцеговине» (эпическія пѣсни стараго времени). Бѣлгр. 1867, изданіе Сербскаго Ученаго Дружества, съ предисловіемъ

280

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

извѣстныхъ уже пѣсенъ, но много также новыхъ и любопытнѣйшихъ текстовъ. Далѣе могутъ быть упомянуты „Гусле црногорске“, Филипша Ралчевича (Бѣлгр. 1872); „Српске нар. пјесме покуплене по Босни“, Косты Ристича (Бѣлгр. 1873), изданныя по смерти собирателя; небольшой, но хорошій сборникъ пѣсенъ срѣмскихъ ¹).

Литература о сербской народной поэзіи очень обширна; о ней говорили много и славянскіе и не-славянскіе ученые и писатели. Болѣе или менѣе компетентно писали о ней Бодянскій, Прейсъ, Безсоновъ, Штуръ, Тальви, Мицкевичъ и т. д. Въ послѣдніе годы предпринимались и болѣе спеціальныя изученія. Такъ въ особенности привлекали вниманіе косовскія пѣсни, и съ ученой и съ поэтической стороны. Еще въ 1851 чешско-нѣмецкій переводчикъ Зигфридъ Капперъ сдѣлалъ опытъ свести пѣсни о Косовскомъ боѣ въ одинъ циклѣ ²), но заполнялъ недостающее собственными прибавками — не всегда удачными. Другой опытъ возстановленія Косовскаго эпоса сдѣлалъ Безсоновъ (Р. Бесѣда 1857, II, „Лазарица“, стр. 38—80). Названный прежде Медо Пучичъ сдѣлалъ свою попытку того же рода въ итальянскомъ переводѣ книжки Мицкевича ³). Далѣе, французскій ученый д'Авриль сдѣлалъ во французскомъ переводѣ сволъ косовскихъ пѣсенъ, строго держась подлинныхъ текстовъ ⁴). Подобный сводъ, въ сербскихъ текстахъ, сдѣлалъ Стоянъ Новаковичъ: „Косово. Српске нар. пјесме о боју на Косову уређене као цјелина“ (3-е изд. Бѣлгр. 1876). Наконецъ, еще подобный трудъ издалъ Арминъ Павичъ: „Narodne pjesme o boju na Kosovu godine 1389“ (Zagr. 1877) съ обширнымъ введеніемъ, поднимающимъ нѣкоторые важные вопросы изъ исторіи сербскаго эпоса ⁵).

Подобный обширный циклъ могли бы составить пѣсни о Маркѣ Кралевичѣ ⁶).

Сербскія сказки также ранѣе и лучше всѣхъ изданы были Караджичемъ; послѣднее изданіе ихъ вышло въ 1870 ⁷). Кромѣ того есть сборники Аванасія Николича 1842—43, Юв. Воиновича 1869, Юрія

Стояна Новаковича XXVIII и 700 стр. (объ этомъ изданіи см. Ягича, Rad. II). Второй томъ эпическихъ пѣсенъ въ Бѣлградѣ, 1870. XVI. 653. И его же: Српске нар. пјесме из Босне» (женскія). У Сарајеву, 1867. XXIII и 359 стр.

1) Српске нар. песме. Скупно их у Срему В. М. Папчево, 1875. 151 стр.

2) Lazar der Serbenzar. Nach serbischen Sagen und Heldengesängen. Wien, 1851.

3) Mickievicz dei canti populari illirici. Zara, 1860, 154—175.

4) La bataille de Kossovo. Rhapsodie serbe tirée des chants populaires et traduite en français. Paris 1868.

5) Выше мы упоминали о сборникѣ Милоевича. См. о немъ еще «Гласникъ» XXVIII, 329 и слѣд.; І. Иречка, въ Sitz.-her. der böhm. Ges. 1874, 248 и слѣд.; Ягича, Archiv I, 576; Krek, Einleitung, стр. 68—69, прим.

6) См. умнай обзоръ пѣсенной исторіи Марка-Кралевича въ книгѣ Мэккензи и Прби, I, 119—127. Мы знаемъ только по объявленію новый сборникъ: «Кралевичъ Марко, великий сриски народни спев у 30 песама», собранный въ юнацкихъ пѣсенъ, въ изданіи книгопр. бр. Поповицей. Н.-Садъ, 1878.

7) Српске нар. приповијетке. Вѣна 1870. Х и 342 стр.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

281

Коянова Стефановича, 1871. Сказки изъ Босни собрало учащееся духовное юношество въ 1870 году ¹). Въ Загребѣ вышло собраніе Міята Стояновича: „Руčke pripoviedke i pjesme“, 1867. Наконецъ, много сказокъ помѣщено было въ „Лътописи“ сербской Матици, въ „Даницѣ“, „Вилѣ“, „Матицѣ“, „Босанскомъ пріятелѣ“ и др. ²).

Въ западномъ сербо-хорватскомъ краѣ, вѣроятно вслѣдствіе иныхъ историческихъ условій, чѣмъ на югѣ и востокѣ сербскаго племени, народный эпосъ или вовсе не существуетъ, или очень скуденъ. Выше упомянуто о рукописныхъ сборникахъ прошлаго вѣка, на которыхъ Миклошичъ основываетъ предположеніе о существованіи встарину эпоса хорватскаго,—но вопросъ остается еще открытымъ. Пѣсни лирическія до сихъ поръ были мало собираемы. О Дубровникѣ Караджичѣ говорилъ, что тамъ нѣтъ теперь совсемъ никакихъ пѣсенъ; пѣсни его сборника (женскія и обрядовыя), отмѣченныя Дубровникомъ, записаны были не отъ тамошнихъ уроженцевъ,—это были просто герцеговинскія пѣсни, немного передѣланныя по приморскому говору. Но другие указываютъ (чтобъ и вѣроятно), что въ Дубровникѣ есть свои пѣсни, любовныя и обрядныя ³).

На собственно хорватскомъ (словенско-хорватскомъ, кайкавскомъ) нарѣчіи сдѣланы слѣдующіе сборники пѣсенъ и сказокъ. Въ сороко-выхъ годахъ Кукульевичъ напечаталъ, въ послѣднемъ выпускѣ своихъ Različita diela, собраніе народныхъ пѣсенъ изъ Хорватіи, Венгрии и Австрии. Проф. Матія Вальялецъ издалъ два прекрасныхъ сборника сказокъ ⁴). Въ 1868, собраніе хорватскихъ пѣсенъ и сказокъ издалъ Плоль-Гердвиговъ ⁵); въ 1871 вышелъ сборникъ извѣстнаго этнографія и филолога Фр. Курелца ⁶). На чакавскомъ нарѣчіи въ хорватскомъ Приморѣ сдѣланъ сборникъ Микуличича ⁷). Даничичъ издалъ въ 1871, въ Загребѣ, замѣчательное собраніе сербскихъ пословицъ; Ст. Новаковичъ сборникъ загадокъ: „Сриске нар. загонетке“, (Панчево 1877); Вукъ Врчевичъ описывалъ народныя игры и т. д. ⁸).

1) Bosanske nar. pripoviedke. Skupio i na svietlo izdao zbor redovničke omladine bosanske u Djakovu. U Sisku 1870. Sv. I. 146 стр.

2) Подробная библиографія у Ягича, Archiv, I, 269—270.

3) Макушевъ, Изслед. 73—75.

4) Matija Valjavec Kračmanov, Narodne pripoviedke u i oko Varaždina. Вараждинъ 1858; Nar. pripoviesti iz susjedne Varaždinu Stajerske. Загребъ 1875.

5) Plohl-Herdvigov, Hrvatske nar. pjesme i pripoviedke u Vrbovcu. Вараждинъ, 1868 (2 вып.).

6) Jačke ili narodne pěsme prostoga i neprostoga puka hrvatskoga... na Ugrih. Skupio Fran Kurelac, starinom Ogulinac, a rodom iz Bruvna u Krbavi. Zagr. 1871.

7) Nikuličić, Nar. pripovietke i pjesme iz hrvatskoga Primorja, u Kralevici (Porto Rè), 1876.

8) Сербскія сказки были переведены на нѣмецкій лз. (собрникъ Вука) дочерью Вука Караджича, Вильгельміной: Volksmärchen der Serben, съ предисловіемъ Якова Гримма. Берл. 1854. Англійскій пер. сдѣлань г-жей Міятовичъ: Mijatovics Csedomille, Serbian Folk-Lore, popular tales. Lond. 1874.

282

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Этнографическія изслѣдованія быта, нравовъ и обычаевъ представ-
ляютъ уже значительный запасъ цѣнныхъ свѣдѣній. Многое было нами
уже указано. Начинателемъ и здѣсь былъ Вукъ. Изъ новѣйшихъ тру-
довъ могутъ быть указаны еще слѣдующіе. В. Богишичъ спеціально
занимался изслѣдованіемъ славянскихъ, и въ частности южно-славян-
скихъ юридическихъ обычаевъ. Главныя его сочиненія: Pravni običaji
u Slovena, Загр. 1867 (сначала въ „Книжевникѣ“) и Zborník sadaš-
njih pravnih običaja u južnih Slovena, Загр. 1874 (LXXIV и 714 стр.)—
обширное собраніе обычаевъ изъ всѣхъ сербо-хорватскихъ земель и
отчасти Болгаріи ¹). Миличевичъ, кромѣ названной выше книги „Кне-
жевина Србија“ ранѣе далъ описаніе сельскаго быта: „Живот Срба
сељака“ въ „Гласникѣ“ (ХХІІ, 1867; XXXVII, 1873) и друг. Тома
Ковачевичъ издалъ „Опис Босне и Херцеговине“, Бѣлгр. 1865 ²).
Боголюбъ Петрановичъ, издатель упомянутыхъ пѣсенныхъ сборни-
ковъ, описывалъ обычаи серобскаго народа въ Боснѣ (Гласникъ XXVIII—
XXX, 1870—71).

Изъ католическихъ Босняковъ много работалъ для описанія своей родины Янъ, по монашескому имени Франьо Юкичъ (1818—1857). Родомъ изъ Босны, онъ учился въ Загребѣ и сталъ послѣдователемъ Гая. Онъ трудился много для народнаго образованія, собиралъ пѣсни, сказки, преданія, изучалъ исторію. Главные его труды: Bosanski prija-
telj (1850, 1853, 1861); Zemljopis i povestnica Bosne, 1851. По его смерти Филиппъ Куничъ издалъ въ 1858 упомянутую книгу босан-
скихъ и герцеговинскихъ пѣсенъ, собранныхъ вмѣстѣ Юкичемъ и Мар-
тичемъ.

Отдѣльныя описанія географическія и этнографическія, Мишковича,
Обрадовича, Срѣльковича и друг., разсѣяны въ Гласникѣ и иныхъ
изданіяхъ.

¹) О книгѣ Богишича: «Словенски Музеум», Новый-Садъ, 1867 (изъ «Србск. Летописа» 1866) скажемъ въ другомъ мѣстѣ.

2) Объ этой книге Рачкій въ «Книжевникъ» III, 156.

ХОРУТАНЕ. ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

283

## II. Хорутане.

Особую отрасль юго-славянскаго міра составляютъ—Хорутане, или Виндц, Словинцы, Словенцы ¹).

Старая средневѣковая исторія Каринтіи, Крайна, Штиріи и Истріи, земель, занятыхъ племенемъ Хорутанѣ, чрезвычайно запутывается въ народныхъ переселеніяхъ, такъ что очень трудно сказать, было ли здѣсь славянское населеніе раньше VI вѣка, когда хорутанскіе Славяне были вытѣснены сюда Аварами съ востока. Но съ этого времени есть уже несомнѣнныя историческія данная объ этомъ народѣ, который у западныхъ писателей называется обыкновенно Виндами и Карантанами, а по-славянски—Словинцами, Словенцами или Хорутанами (послѣднее у Нестора и Далимила). Быстро распространившись и утвердившись въ этихъ земляхъ, Хорутане съ самаго начала вступили во

1) О хорутанской исторіи, этнографіи, статистикѣ:

— Valvasor, Ehre des Herzogthums Krain. Laibach, 1689, 4 тома. Съ 1877 входить выпусками новое издание этой книги, въ Люблянѣ.

— K. Mayers, Geschichte von Kärnten. Cilly 1785.

— A. Linhart, Versuch einer Gesch. von Krain, Laib. 1788—91. 2 т.

— Göth, Das Herz. Steiermark etc. Wien 1840—41. 2 т.

— Muchar und Prangeer, Geschichte des Herz. Steiermark. Grätz 1844—65. 8 томовъ.

— Herrmann, Handbuch der Geschichte d. Herz. Kärnten. Klagenfurt 1843.

— Wilh. Gebler, Gesch. des Herz. Steiermark. Gratz 1862.

— Felicetti u. Liebenfels, Steiermark im Zeitraume vom VIII bis XII Jahrh. (въ Beiträge zur Kunde Steierm. Geschichtsquellen. Gratz, 1872—73. IX—X, и вообще это издание).

— A. Dimitz, Geschichte Krains von der ältesten Zeit bis auf das Jahr 1873. Laib. 1874—76. 3 т.

— Czoernig, Das Land Görz und Gradisca, geogr.-stat.-hist. dargestellt. Wien 1873.

— Ant. Krempl, Dogodovšine Štajerske zemlě, v' Grádcí, 1845 слѣд.

— В. Ф. Клунъ, Словенцы, этнограф. очеркъ, въ Р. Бесѣдѣ 1857, III; Очеркъ исторіи ихъ словесности, тамъ же, 1859, кн. I—III.

— Janez Trdina, Zgodovina Slovenskega národa. Ljubljana 1866.

— Slovník Naučný, ст. Korutany, Štýrsko, Коржана; Krajina, пр. Эрбена.

По языку:

— Конитаръ, Grammatik der slaw. Sprache in Krain, Kärnten und Steiermark. Laib. 1808.

— P. Dainko, Lehrbuch der windischen Sprache. Grätz 1824.

— F. S. Metelko, Lehrgebäude der slowenischen Sprache im Königreich Hlyrien und пр. (по системѣ Добровскаго), Laib. 1825.

— Мурко, Gramm. der slawischen Sprache in Steiermark. Grätz 1843.

— Янежичъ, Slovenska slovnica. Celovec, 1854; Popólni ročni slovár slovenskega in němsk. jezika. Celov. 1851. 2 т.

По литературѣ:

— В. Ф. Клунъ, упомянуты статьи Р. Бесѣдѣ 1859; его же, Die slovenische Literatur. Eine historische Skizze, Wien 1864 (изъ Oesterreichische Revue 1864, III, 76—100. V, 52—66).

— Шафарикъ, Gesch. der südslaw. Literatur. I. Slowenisches und Glagoliti-sches Schriftthum. Prag 1864. (До 1830 года).

— IV. Macun, отѣлъ словенской литературы, въ Jihoslované, Slovník Naučný IV, 311—318, и отѣльно, на сербо-хорватскомъ языкѣ и подробнѣе: Kratak pregled slovenske literature. Zagr. 1863.

284

ХОРУТАНЕ.

враждебыныя отношенія къ Аварамъ, къ своимъ итальянскимъ и нѣ-
мецкимъ сосѣдямъ и къ Византіи, еще нѣмшей владѣнія въ этихъ
мѣстахъ. Въ VII столѣтіи хорутанскіе Славяне присоединяются къ
обширному славянскому царству Само (627—662), который подавилъ
въ это время аварское царство. Но обширный славянскій союзъ, основанный этимъ загадочнымъ историческимъ лицомъ, не удержался надолго, и Хорутане опять приходятъ въ столкновенія съ сосѣдями, контория кончились тѣмъ, что Хорутане подчиняются сначала Баварцамъ, а потомъ, въ концѣ VIII столѣтія, при Карлѣ Великомъ, подпали окончательно подъ власть Франковъ. Положеніе покоренныхъ было очень трудно: побѣдители оставили Славянамъ ихъ мелкихъ князьковъ,—но только для того, чтобы удобнѣе управлять ими; затѣмъ Славяне были совершенно подчинены нѣмецкимъ герцогамъ и маркграфамъ. Земли, занятыя покоренными виндскими Славянами и Аварами, образовали подъ властью Карла Великаго и его преемниковъ три провинціи: Восточную Марку, послужившую впослѣдствіи основаніемъ герцогству австрійскому; далѣе княжество Хорутанское (Каринтія, Карантанія) и наконецъ славянскую Украину, состоявшую изъ нынѣшняго Крайна, части Каринтіи и части Штиріи. Первыя двѣ земли подчинены были герцогству баварскому, послѣдняя—фріулскому или фурлянскому. Съ тѣмъ вмѣстѣ кончается независимое славянское существованіе этихъ земель, исторія которыхъ входитъ въ исторію нѣмецкой имперіи, потомъ Австріи.

Христіанство проникло къ виндскимъ Славянамъ уже давпо:
еще съ VII столѣтія западные проповѣдники стали лѣваться у Хору-
танъ, и притомъ съ двухъ сторонъ: со стороны Аквилиен, отъ Итальян-
цевъ, и со стороны Зальцбурга, отъ Нѣмцевъ. Но аквилейскіе патріархи
меньше прилагали заботъ объ этой пропагандѣ, чѣмъ епископы зальц-
бургскіе, и послѣдніе дѣйствительно пріобрѣли потомъ главную духов-
ную власть надъ землями карантанскихъ Славянъ. Впрочемъ христіан-
ство, проводимое западнымъ духовенствомъ, принималось тую: Славяне
не понимали латинскаго богослуженія и подозрѣвали своекорыстныя
цѣли въ иноземномъ духовенствѣ. Нѣсколько разъ происходили воз-
станія. Но проповѣдь продолжалась съ VII вѣка постоянно. Во второй
половинѣ VIII столѣтія особенно ревностно занимался о распро-
страненіи христіанства между Хорутанами епископъ зальцбургскій Вир-
гилей, получившій поэтому имя апостола Хорутанъ,— хотя самъ онъ
ни разу не навѣстилъ лично этихъ земель. Окончательное внесеніе
христіанства установилось послѣ франкскаго покоренія, когда запад-
ному духовенству открыты были всѣ пути для достикенія этой цѣли:
хорутанскіе христіане зависѣли отъ аквилейскаго патріарха и зальцбург-
скихъ епископовъ и приняли латинскую литургію по римскому обряду.

ПЕРІОДЪ ПРОТЕСТАНТСКІЙ.

285

Этимъ хорутанскимъ Славянамъ принадлежать знаменитые Фрейзинскіе Отрывки: это—три славянскія (писанныя латинскимъ письмомъ) статьи, именно: двѣ формулы исповѣди и отрывокъ поученія, вставленные въ старую латинскую рукопись. Эти отрывки относимы были учеными къ началу ХІ, къ Х, и даже IX вѣку, и считаются однимъ изъ древнѣйшихъ памятниковъ славянскаго языка¹). Эти отрывки,—по мнѣнію Шафарика, писанные въ 957—994, можетъ быть епископомъ фрейзингенскимъ Авраамомъ,—очевидно служинли для латинскихъ священниковъ, которые должны были имѣть подобныя пособія для поученія своей славянской паствы. Такому памятнику естественно было явиться въ странѣ, гдѣ проповѣдь христіанства была постоянно въ рукахъ латинскаго духовенства—итальянскаго и нѣмецкаго. Не смотря на то, въ ученомъ славянскомъ мірѣ было высказано и рѣзко защищаемо мнѣніе, что Хорутане были именно тѣмъ славянскимъ народомъ, для которого была изобрѣтена Кирилломъ и Меодіемъ знаменитая азбука, и что именно на ихъ языкъ было переведено ими св. Писаніе. Первымъ защитникомъ этого мнѣнія былъ знаменитый ученый славистъ Копитаръ, родомъ Краинецъ, о которомъ упоманемъ дальше: онъ относилъ именно къ землѣ Хорутанъ то, чтō говорили старые памятники о дѣятельности Кирилла и Меодія въ Панконіи (принадлежавшей къ обширной Моравской области тѣхъ временъ), объяснялъ старо-славянскій языкъ формами хорутанскаго нарѣчіи и обстоятельствами хорутанской исторіи, и старался доказать, что земля Хорутанъ была родиной старо-славянскаго языка. Въ свое время этотъ парадоксъ встрѣтилъ отноръ у чешскихъ и русскихъ филологовъ и археологовъ; потомъ нашелъ сильнаго послѣдователя въ ученикѣ и преемникѣ Копитара, Миклошичѣ.

Послѣ Фрейзингенскихъ отрывковъ, на нѣсколько столѣтій хорутанское нарѣчіе совсемъмъ теряется изъ виду. Настоящая исторія его литературнаго развитія начинается только со временъ Реформаціи, когда въ Штирію, Каринтію и Крайну проникло новое ученіе и нашло горячихъ послѣдователей въ тамошней аристократіи и земскихъ чинахъ. Хорутанскіе приверженцы реформы естественно пришли къ мысли воспользоваться для распространенія новаго ученія народнымъ языкомъ. Такимъ образомъ во второй половинѣ XVI вѣка хорутанское нарѣчіе вдругъ пріобрѣло извѣстную обработку въ книгахъ, ко-

1) Латинская рукопись съ Отрывками принадлежала прежде Фрейзингенскому монастырю, а теперь находится въ Мюнхенской библиотекѣ. Первое упоминавшіе о ней сдѣлано у Аретина (Neuer Liter. Anzeiger, 1807, № 12, стд. 190), потомъ Добровскаго (Slovanka. Prag 1814, 249—251). Изданіе Отрывковъ съ полнымъ fac-simile и объясненіями Востокова сдѣлано Кэппеномъ, въ «Собраніи словенскихъ памятниковъ, находящихся вѣтѣ Россіи». Спб. 1827. 4°, и Копитаромъ, Glagolita Clozianus. Вѣна 1836. Новыя перепечатки текста у Янежича (Slovnica, 160—168) и Миклошича (Chrestomathia palaeoslovenica, 1854, 89—92).

286

ХОРУТАНЕ.

торщя должны были служить для религіознаго просвѣщенія народа.
Знаменитѣйшій изъ этихъ хорутанскихъ дѣятелей реформы былъ При-
мусъ, или Приможъ, Труберъ (1508—1586), каноникъ и викарій въ
разныхъ мѣстахъ Карніоліи и Каринтіи. Онъ рано, кажется, сталъ при-
верженцемъ реформы, поставилъ распространеніе ея въ своемъ народѣ
цѣлью своей жизни и для того рѣшился писать на нарѣчіи, которое
еще не было до тѣхъ поръ письменнымъ. „Тридцать четырѣ года тому
назадъ,— говорилъ онъ въ своемъ изданіи Новаго Завѣта 1582,— не
было писано нашимъ языкомъ даже писемъ, не говоря о книгахъ;
народъ думалъ, что виндскій и венгерскій языки слинпикомъ грубы и
дики, чтобы на нихъ писать или читать“. Дѣятельность Трубера на-
шла усердную поддержку въ баропѣ Иванѣ Унгнадѣ (1493—1564),
который вслѣдствіе приверженности къ реформаціи долженъ былъ оста-
вить родину (1554) и переселиться во владѣнія герцога Виртемберг-
скаго, открывшаго у себя убѣжище для тѣхъ, кто терпѣлъ въ дру-
гихъ мѣстахъ за свою вѣру. Унгнадъ ревностно заботился о распро-
страненіи протестантскихъ книгѣ, основалъ типографію и давалъ сред-
ства для изданій цѣлому кружку славянскихъ протестантовъ, которые
собрались здѣсь и печатали книги хорватскія и краинскія, глаголиче-
скія, латинскія и кирилловскія. Этотъ кружокъ обнаружилъ замѣча-
тельную дѣятельность, которая остается чрезвычайно любопытнымъ
эпизодомъ южно-славянской литературы. Баронъ Унгнадъ былъ меце-
натомъ этого круга; онъ положилъ больную долю своего имущества
на основаніе типографіи (въ Урахѣ, въ Вюртембергѣ) и на поддержку
изданій и работавшихъ надъ ними писателей; значительныя пособія
были получены и отъ разныхъ протестантскихъ владѣителей Германіи.
Типографія закрылась по его смерти. Труберъ еще въ 1547 долженъ
былъ бѣжать изъ Люблины; въ 1550 у него впервые возникла мысль
начать писать на народномъ языке, для которого онъ употребилъ нѣ-
мецкія и латинскія буквы; въ 1555 онъ въ первый разъ сдѣлалъ
опытъ печатанія, которое велъ потомъ въ Тюбингенѣ и Урахѣ. Въ
1561 краинскіе земскіе чины вызвали его опять въ Люблину, гдѣ онъ
оставался нѣсколько лѣтъ, поддерживая связи съ Унгнадомъ (въ 1562
онъ вѣздилъ не надолго въ Урахъ); но вражда и преслѣдованія со
стороны католическаго духовенства снова заставили его бѣжать въ
Германію, гдѣ онъ и дожилъ свой вѣкъ, пользуясь уваженіемъ за свой
христіанскій характеръ. Унгнадъ думалъ о широкомъ распростране-
ніи реформаціонной проповѣди по всѣмъ сербо-хорватскимъ землямъ,
печаталъ книги не только для Словинцевъ, но и для Хорватовъ; въ
1562 Труберъ привезъ ему изъ Люблины двухъ православныхъ поповъ
изъ Ускоковъ: это были Матвѣй Поповичъ, изъ Сербіи, и Иванъ
Малешевацъ, изъ Босны, которые должны были работать для кирил-

ПЕРІОДЪ ПРОТЕСТАНТСКІЙ.

287

ловскихъ изданій; был призванъ въ Вюртембергъ Стефанъ Консулъ, родомъ Истріянинъ, который съ Антономъ Далматиномъ трудился надъ книгами глаголическими; въ предпріятіи участвовали далматинцы Юрій Юричичъ и Леонардъ Мерчеричъ, также работавшіе для глаголическихъ изданій, и другие представители южно-славянскихъ народностей. За книгами, собственно хорутанскими, трудились въ одно время и отчасти вмѣстѣ съ Труберомъ въ особенности Себастіанъ Крель (1538—1567), Юрій Далматинъ (ум. 1589) и Адамъ Богороччъ. Книги печатались прежде всего въ Тюбингенѣ и въ Урахѣ, потомъ въ хорутанской Люблянѣ (Лайбахѣ), — гдѣ работалъ вывезенный сюда Труберомъ въ 1561 типографщикъ Юаннъ Манлій (Janez Mandelz),—наконецъ въ Виттенбергѣ, Регенсбургѣ, Нюренбергѣ и пр. ¹). Кромѣ изложеній протестантскаго ученія, издатели скоро позаботились и о переводѣ св. Писанія. Не зная по-гречески, Труберъ составилъ свой переводъ Новаго Завѣта по латинскому, нѣмецкому и итальянскому переводамъ; впослѣдствіи издана была и цѣлая библія (1584), Юрія Далматина.

Труды этого Далматина и Богорича много содѣйствовали установлѣнію книжнаго языка, которое далеко не было достигнуто Труберомъ. Учившись въ Зальцбургѣ и Вѣнѣ, долго живши между Нѣмцами, Труберъ въ своихъ переводахъ слишкомъ подчинялся вліянію нѣмецкихъ оборотовъ и ввелъ много варваризмовъ; кромѣ того онъ держался одного мѣстнаго нарѣчія своей родины, Никняго Крайна — языкъ Далматина богаче и правильнѣе. Юрій Далматинъ стоялъ выше Трубера и по своей учености; онъ переводилъ Библію не только по Лютерову переводу, но „изъ источниковъ первоначальныхъ языковъ“. Самъ Копитаръ, какъ увидимъ, строгій судья этого періода, отдалъ справедливость достоинствамъ трудовъ Юрія Далматина, признавъ, что „языкъ Далматиновой Библіи и черезъ 200 лѣтъ (т.-е. почти къ тому времени, когда писалъ Копитаръ) еще нисколько не устарѣлъ“, т.-е. уловилъ чистоту народнаго стиля. Всѣ эти труды надъ необработаннымъ дотолѣ языкомъ вызвали наконецъ замѣчательное по своему времени грамматическое изслѣдованіе: эту первую грамматику (Виттенб. 1584) написалъ ученый Адамъ Богороччъ, ученикъ знаменитаго гуманиста и мягкаго реформатора Меланхтона ²).

¹) Объ исторіи этой типографской дѣятельности южно-славянскихъ протестан-товъ см. Schnurrer, Slawischer Bücherdruck in Würtemberg im XVI Jahrh. Tübingen 1799; Добровскаго, Slavin; Копитара, Хорут. грамматику; Кукулье-вича, Arkiv za pov. jugosl. I, 142—154; А. Дювернуа, Тюбингенскіе акты славянской книгопечатни въ Вюртембергѣ (Моск. Универс. Извѣстія 1868, з. 275—315); IV. Kostrenčić, Urkundliche Beiträge zur Geschichte der protest. Literatur der Südslaven in den J. 1559—69. Wien, 1873. Предметъ все еще однако не разработанъ и выяснѣнъ.

²) Заглавіе этой грамматики: *Arcticae horulae succisivae de Latino-Carniolana litteratura, ad Latinae linguae analogiam accommodata, unde Moshoviticae, Ruteni-*

288

ХОРУТАНЕ.

Но этотъ замѣчательный разцвѣтъ литературы подъ возбужденіями
протестантства не долго удержался у хорутанскихъ Славянъ и Хор-
ватовъ. Въ первой половинѣ XVII столѣтія началась католическая
реакція того же обскурантнаго, возмутительнаго характера, какъ у
Чеховъ послѣ Вѣлогорской битвы. Католики, поддерживаемые деспо-
тическими мѣрами эрцгерцога, а потомъ императора Фердинанда II,
взяли окончательно верхъ надъ приверженцами реформы. Особая ком-
миссія, „Reformations-Commission in Krain“, занялась возстановленіемъ
католичества, и только-что начавшаяся литература кончилась подъ ре-
литіознымъ гоненіемъ. Всѣ евангелическіе проповѣдники и всѣ, кто
не хотѣлъ отказаться отъ протестантства, были изгнаны, имѣнія ихъ
конфискованы, люблянская типографія уничтожена—іезуиты собирали
и жгли книги съ такимъ усердіемъ, что въ настоящее время изданія
южно-славянскихъ протестантовъ составляютъ величайшую библиограф-
ическую рѣдкость; многія истреблены совсемѣмъ. Съ этихъ поръ на-
чинается католическій периодъ словенской литературы, обнимающій
XVII и XVIII столѣтія.

Это протестантское движение есть одинъ изъ любопытнѣйшихъ
фактовъ въ истории славянскихъ литературъ. Какъ вообще реформа
была отрицаніемъ средневѣковой теократіи и начинала болѣе свобод-
ную критику, такъ въ народной жизни она была возбужденіемъ обще-
ственныхъ силъ. Въ Крайнѣ начиналось то же оживленіе, какое было
у Чеховъ. И действительно, у народа, малочисленнаго, совсемѣ без-
письменнаго въ теченіи девяти вѣковъ (съ VII до XVI) католическаго
господства, вдругъ открывается энергическая работа, создается лите-
ратурный языкъ, является цѣлый рядъ замѣчательныхъ людей и тру-
довъ, научные знанія времени примѣняются къ славянскимъ предметамъ,
завязываются между-славянскія связи, и движение отъ Словен-
цевъ сообщается къ Хорватамъ и Сербамъ Босны и Приморья—начало,
которому могла предстоять будущность. Побѣда католической реакціи
подавила эту возникавшую жизнь на цѣлыхъ два столѣтія, и столь
основательно, что даже новѣйшіе историки словенской литературы—
подъ вліяніемъ своей католической точки зрѣнія — не видятъ или не
хотятъ видѣть значенія этого историческаго поворота. Съ одной сто-
роны, они невольно гордятся этимъ периодомъ своей литературы: они
„должны упоминать имя Унгнада съ величайшей признательностью",
онъ былъ „меценатомъ Словенцевъ XVI вѣка", „крѣпкимъ дубомъ,
вкругъ которого обвилась юная лоза словенской литературы"; Труберъ,

cae, Polonicae, Boemicae et Lusaticae linguae cum Dalmatica et Croatica cognatio
facile deprehenditur. Praemittuntur his omnibus tabellae aliquot Cyrillicam, Gla-
goliticam et in his Rutenicam et Moshoviticam Orthographiam continentes. Раз-
боръ ея см. у Добровскаго, Slavin 1834, стр. 11—22, 124—145.

ПЕРІОДЪ ПРОТЕСТАНТСКІЙ.

289

Юрій Далматинъ, Богоричъ были „основателями и отцами“ этой литературы (Клунъ). Но съ другой стороны, словенскіе историки ни мало не печалятся о паденіи этой литературы, и осуждаютъ едѣ бятелей съ калотической точки зрѣнія. Таковъ уже отзывъ Копитара (1808): „Труберъ, Далматинъ и Богоричъ,— говоритъ онъ,— принадлежали къ религіозной партіи, подавленной въ здѣшней странѣ мощною волею Фердинанда II. Писателями краннскими сдѣлалъ ихъ духъ религіозного фанатизма; а отъ этого злого духа обѣгутъ свободныя музы (!). Первымъ отсюда слѣдствіемъ было то, что пренебреженные музы отмстили за себя варваризмами (въ языках первыхъ словенскихъ писателей); а вторымъ, что ненависть, гнавшая протестантскую партію, постигла и ея сочиненія“

Странно читать обвиненія въ фанатизмѣ противъ переводчиковъ библіи, и какъ будто не были гораздо злѣшими фанатиками тѣ іезуиты, которые сжигали эту библію, какъ будто іезуиты, преслѣдуя протестантство, завоевывали свободу для музы!

Что же пріобрѣли „музы“ послѣ поѣды іезуитовъ? Сами историки соглашаются, что словенская литература вплоть до настолѣнаго столѣтія состояла почти изъ однихъ молитвенныхъ и другихъ церковныхъ книгъ, т.-е. иными словами, что литературы собственно вовсе не было, что „музы“ вовсе ушли изъ Крайны ¹). Краинскіе историки, или нѣ которые изъ нихъ, старались доказывать, что особой потери не произошло, что католическое духовенство было „главнымъ представителемъ, самымъ ревностнымъ двигателемъ“ литературы и языка. Но факты, ими же признаваемые, говорятъ напротивъ о полномъ застоѣ литературы въ теченіи цѣлихъ двухъ столѣтій, до тѣхъ поръ, пока проникли сюда новыя возбужденія времени. При этомъ, тѣ же историки едва ли не взваливаютъ на первыхъ „основателей и отцовъ“ литературу и „крѣпкихъ дубовъ“ напраснаго обвиненія, будто съ нѣмъ начинается въ словенской литературѣ „преобладаніе германскаго элемента“ надъ славянскимъ, которое продолжается и послѣ. Въ литературномъ отношеніи этого невозможно сказать потому уже, что до нѣмъ славянскій элементъ и вовсе ничѣмъ не высказывался. Дѣло было скорѣе наоборотъ, когда съ протестантствомъ национальный элементъ вдругъ.

¹) Для оправданія этого факта историки ссылаются на то, что «большинство народа еще не чувствовало потребности въ собственно литературныхъ произведенияхъ, чему довольно доказательствъ видимъ и теперь» (!); что особый интересъ къ религіі въ характерѣ Словенцевъ и всѣхъ ихъ солеменниковъ, «у которыхъ пустое доктринерство и философская утоніи еще не успѣли притуить и заглушить природнаго, мощнаго религіознаго чувства» (однако у другихъ солеменниковъ давно развивалась литература; или, можетъ быть, она совсемъ и ненужна?); что религіозныя книги все-таки «положили прочную основу для отечественной литературы: ибо низшій классъ началъ читать, теперь читаетъ уже больше и охотнѣе чѣмъ прежде и можетъ идти все далѣе по этому пути». Клунъ, Р. Бес. 1859. І, 112—113. II, 96—97.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

19

290

ХОРУТАНЕ.

обнаружился съ такою силой; нѣмецкое вліяніе въ языкѣ, которое
указываютъ у Трубера и Богорича, было естественнымъ слѣдствіемъ
того, что до нихъ хорутанскій языкъ не имѣлъ никакого литератур-
наго употребленія и обработки. Сами историки соглашаются, что въ
тогдашнемъ положеніи Крайны „литературный обмѣнъ съ Германіей
былъ необходимъ“ ¹). Юрій Далматинъ, переводчикъ цѣлой Библіи,
который принадлежалъ отчасти болѣе молодому поколѣнію, уже дѣй-
ствовалъ противъ этого недостатка, въ духѣ народнаго языка. Въ тě-
ченіи XVII столѣтія католическое духовенство только изрѣдка изда-
вало на народномъ языке книги чисто религіознаго и поучительнаго
содержанія. Намъ достаточно назвать имена: ревностнаго католика и
преслѣдователя протестантизма, епископа Крена (Chrön, Hren, 1560—
1630), подъ наблюденіемъ котораго изданъ переводъ евангелія; Кастел-
леца (Matija Kastelec, Castellez, Kasteliz, род. 1620), Янежа Керст-
ника (Janez Kerstnik od S. Križa, Jo. Baptista a S. Cruce); тупого
грамматика, кануцина Инполита (ум. 1722); Нагловица (1690—1740)
и др. Начинаетъ, еще въ XVII-мъ столѣтіи, показываться и ученая
дѣятельность, но языкомъ ея былъ латинскій и нѣмецкій; такими
учеными были Шенлебенъ и особенно Вальвазоръ, стоявшіе по-
этому внѣ развитія національной литературы.

Истребленіе реформаціи было тяжелымъ ударомъ для хорутанской
народности; съ побѣдой католицизма беретъ верхъ и нѣмецкое вліяніе.
Когда для высшихъ классовъ нѣмецкій языкъ становился языкомъ обра-
зованія, и когда народный языкъ предоставлялся неразвитой массѣ,—
литература не могла имѣть большого успѣха. Не останавливаясь на
писаніяхъ католическихъ патеровъ и іезуитовъ, довольно сказать, что
эти писанія не подвигали ни мало литературнаго развитія. По при-
знанію самихъ католическихъ историковъ, хотя XVII вѣкъ „и не былъ
бѣденъ учеными Краинцами“ (писавшими по-латыни и по-нѣмецки),
по тогдашнія церковныя сочиненія въ литературномъ отношеніи „не
имѣютъ большой важности и даже, можно сказать, представляютъ,
сравнительно съ прежними, неутѣшительный шагъ назадъ“. Кастел-
лецъ былъ очень дѣятельный писатель съ нѣкоторыми достоинствами,
но образовалъ онъ себя на трудахъ Далматина и Богорича; патеръ
Юаппъ Керстникъ былъ не болѣе какъ рабское повтореніе Кастел-
леца, „котораго онъ еще и исказиль“; грамматика патера Инполита—
„безсмысленная выборка изъ книги Богорича“. „Прекрасный словен-
скій языкъ паходился въ самомъ жалкомъ состояніи—книжный языкъ
(къ началу XVIII вѣка) отличался отъ языка простолюдина только
тѣмъ, что былъ еще хуже просторѣчія“ ²).

¹) Клунъ, тамъ же, І, 112.

²) Тамъ же, ІІ, 99—103. Клунъ утѣшается тѣмъ, что хотя поэтому трудъ исто-

ПОБЪДА КАТОЛИЦИЗМА.

291

Краинскіе ученые, какъ замѣчено, не писали по-хорутански—опять призяпъ упадка: хорутанскій языкъ не считался годнымъ для серьёзныхъ предметовъ науки. Изъ нихъ назовемъ І. Людь. Шёнлебена (1618—1681), который кромѣ изданія нѣсколькихъ церковныхъ книгъ извѣстенъ въ особенности своими трудами по краинской исторіи, трудами, крайне некритическими, но по крайней мѣрѣ указывавшими на любовь къ знанію и патріотическія стремленія. Замѣчательнѣе Юаннъ Вейнгардъ баронъ ф. Вальвазоръ (1641—1693): онъ получилъ по своему времени очень обширное образованіе, былъ членомъ „королевскаго общества наукъ“ въ Лондонѣ, былъ въ связяхъ съ краинскими и иностранными учеными, и хотя всѣ его сочиненія писаны по-латыни и ино-помѣмецки, онъ неизмѣнно находитъ мѣсто въ исторіи хорутанской литературы по великому уваженію, какимъ пользуется его патріотическое изученіе своей родины. Онъ составилъ нѣсколько латинскихъ топографическихъ описаній разныхъ мѣстностей, занимаемыхъ Словенскимъ народомъ, а главный его трудъ: „Ehre des Herzogthums Krain“ (1689)—четыре фоліанта съ рисунками и картами — представляетъ обширное собраніе свѣдѣній о природѣ страны, о ея народахъ, исторіи, обычаяхъ, городахъ, замѣчательныхъ мѣстностяхъ и т. д., и доньѣ сохраняетъ свое значеніе. Вальвазоръ истратилъ значительное состояніе на свой трудъ, па поѣздки по краю, на издание, на содержаніе граферовъ, которые работали для его книги, и умеръ въ обѣдности. Съ прошлаго года въ Любянѣ выходитъ выпусками новое издание этой книги, почитаемой какъ національный намятникъ.

Такъ, въ теченіе цѣлыхъ двухъ столѣтій хорутанская литература влачила довольно жалкое существованіе, гдѣ ея „представителями“ и предводителями были католические патеры и іезуиты. Только съ конца прошлаго, вѣка, когда у всѣхъ Славянъ обнаружились попытки самобытной дѣятельности, хорутанскій народъ нашелъ также нѣсколькихъ защитниковъ своего національного интереса. Словенскія книги стали появляться чаще со второй половины XVIII-го столѣтія, и литература начинаетъ отчасти выходить изъ прежней исключительно патерской точки зрѣнія, хотя все еще остается главнымъ образомъ въ рукахъ духовенства. Нѣкоторый поворотъ начинаютъ замѣчать съ патера Марка Поглина (1735—1801), который сталъ поздавать книжки для народа и распространилъ кругъ читателей. Но главнымъ образомъ новый периодъ словенской литературы начинаютъ съ его послѣдователей и сотрудниковъ: Япеля, Кумердея, Лингарта и Водника. Юрій

рика тогдашней словесности неблагодарень, но «въ области науки» имѣть цѣну и «дѣльное стремленіе», т.-е. стремленіе католическихъ патеровъ; но мы видѣли, что оно было не совсемъ дѣльное и оставалось безъ всякаго результата двѣсти лѣтъ ихъ исключительнаго господства.

19*

292

ХОРУТАНЕ.

Япель (1744—1807), священникъ, каноникъ и инспекторъ народныхъ школъ въ Крайни, остается на той же общей дорогѣ церковныхъ писателей, и извѣстенъ особенно какъ главный дѣятель въ новомъ переводѣ обліи,—при чемъ сотрудниками его были Кумердей, Шкриняръ, Шрай, Рихаръ и др. Старый переводъ Далматина былъ издавна запрещенъ какъ протестантскій, и чрезвычайно рѣдокъ. Изданіе Япеля вышло въ 1784—1804. Въ рукописи остались его работы надъ грамматикой, гдѣ онъ думалъ уже о соединеніи южныхъ Славянъ на одномъ языке, и предлагалъ для нихъ общее имя Иллировъ. Япель началъ и словенское стихотворство переводами изъ иностранныхъ поэтовъ и собственнымъ стихотвореніями, хотя не особенно замѣчательными,—которыя впрочемъ остались въ рукописи. Антонъ Лингартъ (1758—1795) заявилъ свою дѣятельность одной комедіей и переводомъ „Свадьбы Фигаро“ (большая новость въ тогдашней хорутанской литературѣ), но особенно извѣстенъ книгой: „Versuch einer Geschichte von Krain und den übrigen südslawischen Völkern Oesterreichs“. Изъ хорутанскихъ ученихъ, писавшихъ тогда по-ниѣмецки, указываютъ также Ивана Поповича (ум. 1763), автора книги „Untersuchungen vom Meere“, гдѣ между прочимъ высказывается его славянскій патріотизмъ. Леопольдъ или Лавославъ Волькмеръ (1741—1816), родомъ изъ Штирии, стихотворецъ, описывавшій сельскую жизньъ; его стихотворенія очень распрострашились въ томъ краї, гдѣ народная поезія все больше и больше падаетъ въ народѣ подъ осужденіями патеровъ и замѣняется плоскими стихотвореніями ихъ издѣлія. Его стихотворенія издалъ Мурко: „Leop. Volkmera fabule in pesmi“, Грацъ, 1836. Но первымъ настоящимъ поэтомъ у Хорутанъ былъ Валентинъ Водникъ (1758—1819); священникъ и потомъ учитель въ Люблянской гимназіи, онъ началъ въ 1797 издавать „Ljubljanske Novice“, передъ тѣмъ издалъ нѣсколько календарей съ разсказами. Подъ вліяніемъ Добровскаго и подъ покровительствомъ словенскаго мецената барона Зигмунда Цойса, Водникъ пріобрѣлъ большѣ правильныя филологическія понятія и расширилъ свои научные свѣдѣнія; онъ одинъ изъ первыхъ съ наибольшимъ успѣхомъ сталъ вводить въ литературу народный языкъ, и какъ многіе писатели славянскаго возрожденія, соединялъ труды поэтическіе съ изслѣдованіями народности. Многія изъ пѣсенъ Водника стали народными. Въ 1809 онъ писалъ свои воинственные пѣсни (pesmi sa brambovze) для словенскаго ополченія. Когда въ 1809 Крайна и Приморье отошли къ Франціи, Водникъ, знавшій по-французскі, назначень былъ завѣдывать низшими и средними школами Любляны; подъ французскимъ правленіемъ онъ могъ приложить къ дѣлу свои заботы о пробужденіи народности, и сталъ почитателемъ Наполеона. Въ 1811 онъ издалъ свою грамматику, „Pismenost“, въ началѣ которой помѣ-

НОВОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

293

стилъ стихотвореніе „Ilirija oživljena“, гдѣ высказалъ свои національно-
патріотическія надежды народной цѣлости и свободы. Послѣ удаленія
Французовъ и новаго водворенія Австріі, въ 1814, это стихотвореніе
и приверженность Водника къ Французамъ навлекли на него преслѣ-
дованія австрійскаго правительства. Онъ потерялъ свое мѣсто и умеръ,
въ бѣдности, не кончивъ своихъ работъ, напр. своего словаря. Вод-
никъ есть вообще замѣчательнѣйшая личность словенской литературы,
которая начинаетъ съ его дѣятельности свой новѣйшій периодъ ¹).

Періодъ, отмѣченный именами Япеля и Водника, представляетъ
между прочимъ цѣлый рядъ грамматическихъ трудовъ. Чуть не каж-
дый писатель работалъ надъ грамматикой или словаремъ, или тѣмъ
и другимъ вмѣстѣ — къ этому вызывала съ одной стороны, вѣроятно,
неустановленность хорутанскаго литературнаго языка, разумная обра-
ботка котораго была прервана католической реакціей; съ другой сто-
роны примѣръ Добровскаго: та первая пора національнаго пробужде-
нія вообще выдвинула вопросъ о языке — сводились счеты родства и
выработывался органъ для будущей литературы. Такъ писали грамма-
тики Зеленко, Поповичъ, Кумердей (сравнительно со всѣми славян-
скими нарѣчіями!), Япель, Водникъ, Копитаръ, Даинко, Метелко, Мурко
и т. д. Иные, какъ Даинко и Метелко пытались даже, для болѣе точ-
ной передачи языка дать новую азбуку, нескладно мѣшая латинскія
буквы съ кирилловскими.

Послѣ Водника, въ хорутанской поэзіи долго не явилось ничего
замѣчательнаго; впрочемъ являлись поэты-филологи, какъ патеръ Урбанъ
Ярникъ (1784—1844), патеръ Петръ Даинко (Dainko, собственно
Danjko); епископъ тріестскій Матеужъ Равникаръ (1776—1845), ду-
ховный писатель; Миха Кастеличъ, памятный тѣмъ, что въ 1830
основалъ первое небольшое изданіе, „Краинскую Ичелу“ (Kranjska
Zhbeliza), гдѣ между прочимъ выступилъ замѣчательнѣйшій изъ хору-
танскихъ поэтовъ, Францъ Прешернъ (1800—1849). Біографія Пре-
шерна еще не написана. Его родители были поселяне; свое ученье
онъ началъ въ Люблянѣ, потомъ изучалъ права въ Вѣнѣ. Его житей-
скія обстоятельства были, какъ говорятъ, очень тяжелыя, чтò въ зна-
чительной мѣрѣ приписываютъ его врагамъ, патерамъ. Только въ 1846
онъ пріобрѣлъ извѣстную независимость, сдѣлавшись адвокатомъ въ
Люблянѣ. Товарищемъ его литературныхъ начинаній былъ Станко
Вразъ, съ которымъ они разошлись потомъ въ своихъ литературныхъ
взглядахъ, когда Вразъ, писавшій сначала по-словенски, присталъ

1) Стихотворенія его явились сначала въ книжѣ «Pesmi za poskušnjo» 1806,
потомъ въ неудовлетворительномъ изданіи 1810, наконецъ въ сборникъ: Vodnikove
pesni, uredil France Levstik. Любл. 1869. Объ его біографіи: «Vodnikov Spomenik»,
Этбина Косты, 1859; Pletersnik, въ Laibacher Gymn.-Programm 1875.

294

ХОРУТАНЕ.

потомъ къ загребскому „иллирству“. Поэзія Прешерна очень разнооб-
разна; онъ писать въ эпическомъ, лирическомъ, сатирическомъ родѣ,
отличался истинной силой фантазіи, чувства и выраженія,—но по пре-
имуществу онъ лирикъ; его поэтическая форма очень разнообразна.
Онъ издалъ собраніе своихъ стихотвореній незадолго до смерти: Poezije
doktora Franceta Prešerna, Любл. 1847. Замѣчательно, что Прешернъ
въ эпоху славянскихъ возрожденій не слѣдовалъ за этимъ движеніемъ,
къ которому относился какъ будто недовѣрчиво; онъ оставался чисто
мѣстнымъ словенскимъ писателемъ и одно время даже предпочиталъ
писать по-нѣмецки ¹).

Въ числѣ сотрудниковъ „Краинской Пчелы“ ²) могутъ быть еще
названы: Блаже Поточникъ (1799—1872), патеръ, дѣятельность кото-
раго впрочемъ относится главнымъ образомъ къ новѣшему времени,
авторъ грамматики (по-нѣмецки), церковный писатель, австрійско-патріо-
тическій стихотворецъ—отличавшійся, какъ говорятъ, большими и очень
разнообразными знаніями; пѣсни его переходили въ народъ ³); І. Кемля
(1805—1844), опять патеръ; Вал. Станичъ (1774—1847); Кремпель
(1790—1844); Янежъ Залокаръ (1792—1872), между прочимъ соста-
вившій хорутанско-нѣмецкій словарь (въ рукописи), который по богат-
ству сравнивають съ сербскимъ Вуковымъ ⁴); епископъ Ант. Сломшекъ
(1800—1862) и друг.

Въ 1843, докторъ и ветеринаръ, Янъ Блейвейсъ (род. 1808), въ
то время секретарь экономическаго общества, основалъ въ Люблянѣ
хозяйственную газету „Kmetijske in rokodilske Novice“. Блейвейсъ
сдѣлалъ „Новицы“ средоточіемъ хорутанской литературы: сюда внесли
свой вкладъ всѣ современные писатели; дѣло проникнуто было стара-
ніямъ о народномъ образованіи и обработѣ языка, о соединеніи Сло-
венцевъ въ одно народное цѣлое, тогда какъ прежде самая литература
была разъединена дѣленіемъ областнымъ и дѣленіемъ парѣчій. Во-
просъ былъ въ самомъ дѣлѣ настоященный. Мы приводили замѣчаніе
Копитара, что языкъ Далматина не устарѣлъ въ теченіе двухъ сотъ
лѣтъ—такъ была неподвижна литература въ католико-церковническомъ
ея направленіи. О писателяхъ, вновь начинавшихъ хорутанскую лите-
ратуру съ конца прошлаго вѣка, не разъ замѣчали, что имъ мѣшала
недостаточность языка. Введеніе новыхъ образовательныхъ интересовъ
должно было отразиться и на расширеніи языка; теперь литературный

¹) Fr. Levstik, «I'rešern». Listki, 1872, Sv. I; Bleiweis, Literarna zapuščina dr. Fr. Prešerna. Letopis Mat. slov. 1875, 153—179. Его любопытная переписка съ Вразомъ. повторена въ «Děla St. Vraza, peti dio, 1877: Прешернъ переписывался съ нимъ, своимъ землякомъ, по-пѣмецки!

2) Ея было 5 выпусковъ, 1830—33, 1848; въ послѣднемъ напечатана вновь «Ожив-
лення я Илириі» Водника.

3) Letopis Matice Slovenske 1872—1873. 137—152.

4) Letopis, тамъ же 148—150 (bis).

НОВОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

295

языкъ пріобрѣтаетъ новый характеръ и обогащеніе. Блейвейсъ ста-
рался содѣйствовать практическимъ потребностямъ народа, и это было
однимъ изъ главныхъ основаній его популярности. Онъ положилъ на-
чало и новому правописанію; на второй годъ своего изданія онъ оста-
вилъ старую, неудобную азбуку Богорича и ввелъ способъ писанія,
принятый „Иллирами“, гораздо болѣе простой. Его сотрудниками бы-
вали почти всѣ новѣйшіе хорватскіе писатели: М. Вертовецъ (ум.
1851); Фр. Малавашичъ (1818—1863); Матія Малръ (род. 1809)
и І. Муршецъ, сверстники Ст. Враза,—писатели по предметамъ прак-
тическихъ, популярныхъ, религіозно-иравственныхъ знаній; Орославъ
Цафъ, филологъ ¹); Даворинъ Терстенякъ, священникъ, занимаю-
щійся славянской древностью, филологіей и миологіей (впрочемъ, съ
порядочнымъ произволомъ въ своихъ выводахъ), и друг.

Сорокъ восьмой годъ отразился и здѣсь особеннымъ оживленіемъ
политическихъ и литературныхъ интересовъ: явилось нѣсколько поли-
тическихъ изданій; почти всѣ прекратились потомъ съ наступленіемъ
реакціи, но политическій элементъ вошелъ съ тѣхъ поръ въ литера-
туру. Въ послѣдніе годы однимъ изъ дѣятельныхъ работниковъ хору-
танской литературы былъ Антонинъ Янежичъ (род. 1828): съ 1850
года онъ велъ небольшія періодическія изданія, посвященные литера-
турѣ, и съ 1858 Glasnik za literaturo in umetnost, гдѣ снова соби-
рались представители словенской поэзіи, беллетристики и популярной
литературы. Въ 1851 году онъ издалъ словарь (2-е изд. Slavo-Nemški
Slovar, Celov. 1874), въ 1854 грамматику „Slovenska Slovnica", къ
которой приложенъ обзоръ литературы; въ 1861 сборникъ стихотвореній,
затѣмъ—Cvetje iz domačih in tujih logov (цвѣты изъ родныхъ и
чужихъ луговъ), сборникъ пьесъ оригинальныхъ и переводныхъ, между
прочимъ съ другихъ славянскихъ нарѣчій. Но первое мѣсто въ современной
словенской поэзіи занимаетъ Іованъ Весель-Косескій (финансовый
совтникъ въ Триестѣ). Его первая стихотворенія явились въ
1844 въ „Новицахъ": авторъ былъ уже въ зрѣлой порѣ. Его стихотворенія
отличаются сильнымъ чувствомъ и фантазіей, и среди его
поэтическихъ тэмъ, религіозныхъ, лойяльныхъ, идетъ и политическій
струя, призывы къ національному возрожденію, такъ что Весель, въ
ряду хорутанскихъ поэтовъ, считается политическимъ вождемъ своего
народа. Между прочимъ онъ переводилъ много стихотвореній изъ Шил-
лера, Гёте, Шамиссо, Кёрнера, Уланда, изъ ново-греческой поэзіи,
наконецъ изъ русскихъ поэтовъ: Державина (ода „Богъ“), Рылѣва,
Пушкина („Клеветникамъ Россіи“, „Пророкъ“, „Къ морю“, сказки),
Лермонтова, Хомикова („Орел“) и пр. Изъ крупныхъ вещей онъ не-

¹) Его некрологъ, писанный Штифтеромъ, въ Ж. Мин. Нар. Просв. 1874. 175. IV, 107—110.

296

ХОРУТАНЕ.

ревелъ „Мессинскую Невѣсту“ и „Орлеанскую Дѣву“ Шиллера и нѣ-
 сколько пѣсеньи Шліады. Собраніе сочиненій его вышло въ 1870 ¹).

Вліянію Веселі приписывают новое оживленіе литературы, кото-
рая все больше направляется къ народному интересу. Изъ ряда хору-
танских поэтовъ и популярныхъ писателей могутъ быть названы:
Фр. Цегнаръ (род. 1826); Ловро Томанъ (1827—1870), поэтъ и
политическій дѣятель; Митрославъ Вильхаръ, одинъ изъ любимыхъ
поэтовъ и композиторъ ²); Францъ Левстикъ (род. 1833), издавшій
въ 1853 „Песни“, навлекшія на него гнѣвъ натеровъ; Крекъ („Рое-
зіе“, 1850); Юспіфъ Юрчичъ, журналистъ, авторъ трагедіи „Туго-
меръ“ (1877) изъ древней славянской исторіи, и издатель сборника:
„Klasje z domačega polja, zbirka najboljsih dél slov. pisateljev“ и т. д.
Словенская литература пріобрѣтаетъ переводы изъ другихъ litera-
туръ, между прочимъ славянскихъ: Лавославъ Горенецъ (Gorénjec)
перевелъ нѣсколько поэтей Тоголя; Максимиліанъ Самецъ — „Дымъ“
Тургенева (Грацъ, 1870); Янскъ Вильцъ—„Смерть Смаль-аги Чен-
гича“, Мажурніча и проч. Изъ писателей по научнымъ предметамъ—
Франьо Брадашка, писавшій о древней славянской исторіи; Янежъ
Парапатъ по исторіи словенскаго народа и др.

Въ 1865 основана была „Словенская Матица“, которая издаетъ
свой „Letopis“ и которой предѣдателями были Ловро Томанъ, Коста,
и нынѣ Блейвейсъ. Этъдинъ Коста (род. ок. 1830, ум. въ 1874 или
1875), сынъ нѣмецко-англианскаго юриста и писателя, самъ былъ также
нѣмецкимъ юридическимъ писателемъ и издателемъ пѣмецкихъ „Mit-
theilungen“ по исторіи Крайна, но вмѣстѣ съ тѣмъ работалъ въ хору-
танской литературѣ. Онъ былъ редакторомъ нѣмецко-словенскаго аль-
манаха въ память Водника (Vodnikov Spomenik—Vodnik-Album, 1859),
гдѣ написалъ біографію этого поэта; затѣмъ, какъ предѣдатель Ма-
тицы, былъ редакторомъ ея „Лѣтониси“ и составлялъ обстоятельную
ежегодную библиографію словенской литературы ³).

Въ послѣдніе годы въ хорутанской литературѣ обнаруживается
значительная, по размѣрамъ племени, дѣятельность. Кромѣ Матицы,
существуетъ нѣсколько другихъ обществъ, которые служатъ различ-
нѣмъ интересамъ народной жизни, обществъ хозяйственныхъ, реме-
сленныхъ, политическихъ; многія имѣютъ свои издания. Католическій
элементъ занимаетъ въ нихъ не последнее мѣсто и окрашиваетъ эту дѣя-

1) Razne dela pesniške in igrokazne. Издание Словенской Матицы. Люблиана 1870, большой томъ, 690 стр.; Letopis Mat. Slov. 1870. 163—201. Манунъ, Pregled, стр. 58 и след., указываетъ первое стихотвороніе Веселя еще въ 1818, въ Laibacher Wochenblatt.

2) Сборникъ его песенъ вышелъ въ 1860.

3) По новоду Біевскаго археологическаго стѣзда онъ собралъ книжку: «Slovenska Bibliografia» 1868—73.

НОВОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ.

297

тельность въ свой извѣстный цвѣтъ, какъ „Katoliška družba za Kranjsko“;
Католическо-политическое общество въ Любянѣ; Общество св. Морора (Гермагора) въ Целовцѣ, основанное епископомъ Сломшекомъ для изданія и распространенія въ народѣ книгъ религіозныхъ; далѣе,
„Kmetijska družba“; Драматическое общество въ Любянѣ; „Народныя Читальницы“ въ Любянѣ и Новомъ-Мѣстѣ; Учительское общество; „Народно-политическое общество“ въ Горицѣ; „Slovenija, društvo za brambo narodnih pravic“, т.-е. общество для защиты народныхъ правъ, въ Любянѣ, и пр. Это расширеніе общественной самодѣятельности, направленной къ пользованію народа, можетъ обѣщать возрожденіе и усиленіе национальнаго чувства въ народной массѣ и возвести ее изъ-подъ исключительной ферулы патеровъ. Что въ литературѣ являлись уже протесты противъ этой ферулы, мы видѣли. Изъ изданій этихъ обществъ могутъ быть названы: „Slovenska Talija“, съ 1867 издаваемая драматическимъ обществомъ,—союникъ оригинальныхъ и переводныхъ драматическихъ пьестъ;
„Soča“, издаваемая съ 1871 Викторомъ Доленцомъ какъ органъ горицкаго политическаго общества; „Slovenski učitelj“, изданіе учительскаго общества; обществомъ св. Морора издается „Slovenski prijatelj“, редактируемый съ 1857 г. Андреемъ Эйншпилеромъ, который былъ ревностнымъ защитникомъ словенскихъ интересовъ въ нѣмецкомъ журналѣ „Stimmen aus Innerösterreich“, прекратившемся въ 1863. Изъ другихъ изданій могутъ быть упомянуты „Besednik“, съ 1869; „Slavjan, za Slavjane kniževne i prosvětljene“, Матіі Маара, съ 1873. Изъ политическихъ газетъ лучшая теперь „Slovenski narod“, съ 1868, въ настоящее время издаваемая упомянутымъ I. Юрчичемъ.

Тѣсныя условія, въ которыхъ стояла словенская народность и которыя не давали мѣста для широкаго литературнаго или ученаго труда, издавна вынуждали Словенцевъ уходить въ нѣмецкую литературу. Но всей вѣроятности тѣ же условія привели въ эту литературу двухъ замѣчательнѣйшихъ ученыхъ, какіе только являлись среди Словенцевъ. Это—Копитаръ и его ученикъ Миклошичъ, которые и въ исторіи славянскаго „возрожденія“ и науки заняли сродное положеніе. Не при надлежа собственно къ словенской литературѣ по языку (нѣмецкому и также латинскому), на которомъ писали, они должны занять въ ней мѣсто какъ представители своего племени въ развитіи славянскихъ изученій, для которого сдѣлали очень много; содержаніе ихъ трудовъ — отвлеченная филологія и археологія, но и въ немъ есть немалое отношение къ словенскому племени.

Бартоломей Копитаръ (Jernej Kopitar, 1780—1844) родился въ деревнѣ Горной-Крайны; отецъ его былъ простой поселянинъ и Коши-

298

ХОРУТАНЕ.

таръ мальчикомъ помогалъ отцу въ сельскихъ работахъ. На 9-мъ году онъ поступилъ въ нѣмецкую школу, потомъ въ гимназію, и кончивъ курсъ въ 1799, поступилъ сначала домашнимъ учителемъ, потомъ секретаремъ къ тому словенскому меценату, барону Цойсу, который былъ покровителемъ Водника. Копитаръ провелъ восемь лѣтъ въ этомъ домѣ, отдавшись классическимъ занятіямъ; знакомство съ Водникомъ навело его на изученіе народнаго языка и литературы. Онъ отправился затѣмъ въ Вѣну изучать права, но уже вскорѣ сдѣланъ былъ цензоромъ славянскихъ и греческихъ книгъ, а потомъ получилъ мѣсто въ придворной библіотекѣ. Въ 1814 онъ посланъ былъ въ Парижъ для возвращенія въ Вѣну книгъ и рукописей, забранныхъ Французами въ 1809; въ другой разъ онъ путешествовалъ въ Италіи въ 1837.

Копитаръ былъ человѣкъ сильнаго ума, чрезвычайно общирныхъ историческихъ и филологическихъ свѣдѣній и — крайней нетерпимости. Рядъ его замѣчательныхъ трудовъ начинается въ 1808, изданіемъ упомянутой прежде „Грамматики славянскаго языка въ Крайнѣ, Каринтіи и Штиріи“ (по-нѣмецки): въ свое время это былъ лучшій трудъ во всемъ славянскомъ языкоznаніи. Во введеніи къ этой книгѣ, онъ дѣлаетъ обзоръ славянскихъ языковъ, судьбы языка церк.-славянскаго, затѣмъ излагаетъ исторію хорутанскаго языка, отъ первыхъ протестантскихъ изданій (въ то время болѣе древніе памятники не были извѣстны); въ послѣсловіи сообщаетъ обзоръ хорутанской литературы.

Вторымъ большимъ трудомъ его былъ знаменитый „Glagolita Clozianus“ (1836, по-латыни), гдѣ при разборѣ старой глаголической рукописи ХІ вѣка онъ рассматриваетъ также Фрейзингенскіе Отрывки, и приходить къ выводу, что церковно-славянскій языкъ есть не старо-болгарскій, а старо-словенскій или хорутанскій. Выводъ былъ неожиданный, параллексальный, и встрѣченъ былъ другими славянскими филологами какъ ересь, чтó вызвало со стороны Конитара тѣмъ бѣльшее упорство. Въ 1839 вышла новая латинская книга Конитара: „Hesychii glossographi discipulus et epiglossistes russus in ipsa Constantinopoli sec. XII—XIII“: это—объясненіе греческой рукописи ХІ—ХІІ в., вывезенной изъ Константинополя Бусбекомъ въ XVI столѣтіи, и гдѣ рядомъ съ греческими глоссами къ тексту, прибавлены русскіе переводы. Наконецъ, въ 1843, при изданіи знаменитаго Реймскаго евангелія, Text du Sacre, сдѣланномъ по приказанію имп. Николая, въ Парижѣ, помѣщены были написания Копитаромъ Prolegomena historica о началѣ славянскаго христіанства и о судьбѣ рукописи. Здѣсь онъ опять утверждаетъ, что церковный языкъ есть старо-словенскій, который въ древности простирался отъ нынѣшнихъ словенскихъ земель до нижняго Дуная, и что этотъ специфически „словенскій“ народъ былъ разорванъ на двѣ части, хорутанскую и болгарскую, сначала приходомъ Хорватовъ и

КОПИТАРЪ И МИКЛОШИЧЪ.

299

Сербовъ въ VII вѣкѣ, потомъ Мадьяръ въ IX, и что Меєодій въ 870,
проповѣдуя у Блатенскаго озера, началъ славянское богослуженіе на
языкѣ Хорутанъ.

Мелкія сочиненія Копитара издány были Миклошичемъ: В. Корі-
tar’s Kleinere Schriften. Wien. 1857, 2 вып.

У Копитара песомнѣно былъ тяжелый характеръ «абсолютиста»,
какъ замѣчаетъ его біографъ въ «Научномъ Словнике»,—человѣка, желѣчно
пятилерантнаго, имѣвшаго высокое попятіе о себѣ и невысокое о своихъ
противникахъ (но не всѣхъ). Мы слышали отъ очевидцевъ, говорившихъ
съ Копитаромъ, что напр. онъ съ величайшимъ уваженіемъ говорилъ о
Востоковѣ, который одвако вовсе не держался «словенской» теоріи. Не
беремся судить окончательно объ его личности; но думаемъ, что недо-
статочно назвать его «Мефистофелемъ», и пи австрийскимъ агентомъ, или
врагомъ Славянства, безъ дальнѣйшихъ околичностейъ: въ этомъ харак-
терѣ моглъ быть черты совершенно искреннія, которыхъ не хотятъ ви-
дѣть. Во-первыхъ, на Копитарѣ отражалась сторія его родного племени,
небольшого, далекаго отъ другихъ, давно загваннаго въ католическую
исключительность. Испатели Крайны давно дѣлалось нѣменкими писа-
телями; славянское «возрожденіе» и въ слѣдующемъ кранскомъ поколѣніи
не возбуждало такихъ розовыхъ ожиданій, какъ бывало у другихъ,—оно
не представлялось Прешерну такъ, какъ Вразу; будущее ожидалось развѣ
рядомъ съ Нѣмцами, но не безъ нихъ, и не выше ихъ. Во-вторыхъ, Ко-
питаръ поэтому не былъ руссофиплѣ, какъ многіе Чехи того времени,
съ которыми сходились особенно нашп слависты и любитель Славянства,
составлявшіе по нимъ и по себѣ понятіе о томъ, чѣмъ долженѣ быть
«Славянинъ». Когда отсутствіе руссофизма могло имѣть свои осно-
ванія, у насъ отождествляли его съ «враждой къ Славянству». Но без-
присрастный наблюдатель согласится, что это отсутствіе руссофизма
не только въ тѣ времена бывало пертдкой чертой западнаго образованнаго
и у себя патриотического Славянства, но и теперь часто высказывается въ
обособленіи западнаго Славянства отъ восточнаго. Въ результатѣ являлся
извѣстный скентицизмъ относительно славянскихъ дѣль, заостренный
невыгоднымъ состояніемъ собственной родины, и при этомъ могли осо-
бенно бросаться въ глаза слабая стороны «панславизма», какія бывали.
Мы зваемъ теперь, что напр. его подозрительность къ нѣкоторымъ откры-
вавшимся тогда памятникамъ древней чешской литературы очень оправ-
дывается. «Вражда къ Славянству» трудно примпряется съ тѣмъ рев-
ностнымъ содѣйствіемъ, какое онъ оказывалъ Вуку. Доля тяжелаго недо-
вѣрия и сомнѣнія была и у знаменитаго Шафарпика, которому принад-
лежитъ такая великая заслуга въ славянскомъ возрожденіи,—какъ мнѣ
самому случилось видѣть въ разговорѣ съ нимъ въ послѣдніе годы его
жизни. Наконецъ, у Копитара была исключительность католическая; но
на нее недовольно было отвѣтить исключительностью греко-восточной.
Словомъ, объясненіе характера Копитара—болѣе сложный вопросъ, чѣмъ
обыкновенно полагается ¹).

1) Крайне враждебные отцы Гильбердинга въ брошурѣ Les Slaves Occid., или въ Собр. Соч. II, 79—80. Подробный разбор. мнѣній Копитара о родинѣ церк.-славян- скаго языка, у Бодлянскаго, О времени прописхождения слав. письмен., 213—266. Объ отношеніяхъ Копитара въ славянскомъ ученомъ мірѣ, см. тогдашнюю полемику

300

ХОРУТАНЕ.

Францъ Миклошичъ (Miklošić, или по старому венгерскому право-
писанію, какимъ онъ обыкновенно пишетъ свое имя, Miklosich), род.
1813, въ нижней Штиріи, въ настоящее время знаменитѣйшій изъ
славянскихъ филологовъ. Онъ учился въ Вараждинѣ и Маршорѣ,
потомъ изучалъ философію и право въ Грацѣ, гдѣ въ 1837 занялъ-
было каоведу философіи. Но въ слѣдующемъ году онъ отправился въ
Вѣну продолжать занятія, сталъ докторомъ правъ и вступилъ въ айво-
катскую канцелярію. Знакомство съ Копитаромъ вывело его на настоя-
щую дорогу. Миклошичъ еще въ гимназіи хорошо зналъ греческій
языкъ, и любилъ изученіе языковъ. Копитаръ убѣдилъ его посвятить
себяъ славянскому языкознанію, чтоб Миклошичъ и едѣлать.
Въ 1844 онъ поступилъ въ придворную інъюліотеку, и будущее его
поприще опредѣлилось. Дома, на родинѣ онъ былъ въ кружкѣ сло-
венскихъ молодыхъ патріотовъ, былъ въ дружескихъ отношеніяхъ съ
Станкомъ Вразомъ, но съ своими учеными замыслами окончательно
отделился отъ литературныхъ интересовъ своего края ¹). Въ 1844 онъ
уже заявилъ себя компетентнымъ филологомъ (рецензія Сравнительной
Грамматики Боппа, въ Wiener Jahrb. der Literatur, 1844, CV, 43-70).
Въ 1848 онъ былъ выбранъ своими земляками на сеймъ, но сложилъ
депутатство и взамѣнъ получилъ профессуру въ Вѣнскомъ универс-
етѣ, гдѣ уже въ 1853 былъ выбранъ въ rector magnificus. Микло-
шичъ много путешествовалъ для своихъ ученихъ цѣлей, въ 1836 и
1842 въ Италіи, 1851 былъ въ Царьградѣ, 1852 въ Германіи и Фран-
ціи, 1856 въ Далмаціи и Черногоріи и т. д. Не перечисляя много-
численныхъ трудовъ Миклошича (многіе изъ нихъ уже названы выше
въ інъюліографическихъ примѣчаніяхъ), указемъ лишь ихъ главные
разряды. Въ первое время онъ посвящалъ свои изслѣдованія главнымъ
образомъ старо-словенскому или церковно-славянскому языку, отно-
сительно которого онъ принялъ и развивалъ теорію Копитара. Другой
отдѣлъ его изысканій составляетъ единственная доселѣ сравнитель-
ная грамматика славянскихъ языковъ, дошедшая теперь до четырехъ
томовъ. Какъ въ томъ, такъ и въ другомъ отдѣлѣ, къ крупнымъ тру-
дамъ примыкаетъ много частныхъ изслѣдованій; такъ напр. пужно
упомянуть здѣсь любопытныя изысканія о славянскихъ элементахъ въ
чужихъ языкахъ—новогреческомъ, албанскомъ, мадьярскомъ, цыган-
скомъ. Далѣе, рядъ важныхъ изданій намятниковъ: Vitae sanctorum,
Супрасльской рукописи, Шипатовацкаго апостола, Законника Дуплана,
Несторовой лѣтописи и проч. Изданія историческихъ источниковъ:

его и противъ него, также Slovník Naučný s. v.; Переписку А. Х. Востокова (Сборникъ И акад. наукъ, т. V). Спб. 1873, въ указателѣ, особенно письма № 271, 290; стр. 348, 464, 474.

1) О немъ нерѣдко поминается въ перепискѣ Враза.

ШТИРСКІЕ СЛОВЕНЦЫ; РЕЗЬЯНЕ.

301

Monumenta Serbica; Acta et diplomata graeca medii aevi i проч. Наконецъ, упомянутыя изслѣдованія о сербо-хорватскомъ эпосѣ, о „русальяхъ“, важныя изслѣдованія о христіанской терминологіи въ славянскихъ языкахъ, и т. д. Отношеніе къ своей словенской литературѣ Миклошичъ имѣтъ только какъ составитель одного руководства (Berilo) для высшихъ классовъ гимназій.

Въ лицѣ двухъ первостатейныхъ филологовъ, хотя и не писавшихъ на родномъ языке, Словенцы имѣли свою долю въ славянскомъ движении. Миклошичъ, на пѣмецкомъ языке, есть до сихъ поръ единственный всеславянскій филологъ.

Нѣсколько книгъ имѣтъ и родственное хорутанскому нарѣчіе штирско-словенское въ западной Венгріи, — между этими Словенцами остались единственные слѣды прежняго хорутанскаго протестантства. Пхъ нарѣчіе прибliкается съ другой стороны къ словацкому, такъ что можетъ считаться соединительной нитью между языками западнаго и восточнаго Славянства. Степанъ Кюзьмичъ (Stevan Küzmics), евангелистскій проповѣдникъ, перевелъ на это нарѣчіе Новый-Завѣтъ (Nouvi Zákon i pr. Galле 1771, Пресбургъ 1818). Кажется, сюда же относятся изданія церковныхъ книгъ другого Кюзьмича, Никлава, католическаго священника, въ концѣ прошлаго столѣтія ¹).

Образцы словенскаго нарѣчія въ Венгріи сообщены были въ послѣдніе годы М. Вальявцемъ ²).

Другой, самый западный уголокъ словенскаго племени и вообще Славянства, составляетъ небольшое племя Резьянъ, числомъ около 3,000 чел. Оно живетъ, уже въ предѣлахъ Италіи, въ углу ея сѣверной и восточной границы въ двухъ долинахъ Юлійскихъ Альпъ. Поздробное (даже до мелочности) изученіе этого отопшагося островка Славянства сдѣлано было Бодуэномъ де-Куртенэ, который издалъ и образчикъ ихъ нарѣчія ³).

Народная поэзія Словенцевъ не богата, и очень мало изучена. Такъ какъ народъ издавна потерялъ национальную самобытность и былъ раздѣленъ провинціально, у него не могло явиться эпическаго содержанія; пѣсни подобнаго рода есть только о войнахъ съ Турками, въ которыхъ Кранцы также принимали участіе: это обстоятельство, и

¹) См. у Шафарика, Gesch. der südslaw. Literatur, I, 28, 49, 80, 101 и проч.

²) Въ Letopis Matice Slov. 1874, 102—155.

³) «Резья и Резьяне», въ Слав. Сборникѣ, 1876. III, 223—371, гдѣ указана и вся литература объ этомъ племени; его же: Опытъ фонетики резьянскихъ говоровъ, Лейпц. 1875; Резьянскій катехизисъ. Лейпц. 1875.

302

ХОРУТАНЕ.

сближніе сь Сербами сдѣлали то, что къ Словенцамъ проникла слава энческихъ героевъ Сербіи. Словенцы знаютъ Марка Кралевича, и также Матвѣя Корвина. Изъ словенскихъ племенъ, обіліе пѣсенъ Клунъ указываетъ только у Бѣлокраинцевъ, живущихъ въ сосѣдствѣ съ Сербами и болѣе близкихъ къ Сербамъ, чѣмъ къ Словенцамъ. Поэзія лирическая повидимому издавна стала подчиняться чужимъ вліяніямъ и книжнымъ пѣснямъ.

Не было у Словенцевъ и хорошихъ собирателей. То, чтò являлось иногда съ названіемъ народной пѣсни, напр. у Водника, въ „Краинской Нчелѣ“, у Данько, въ сборникѣ польскаго эмигранта Корштко ¹) и друг., или совѣмъ не народно, или передѣлано и подправлено въ языкѣ. Лучшимъ собраніемъ остается до сихъ поръ сборникъ Станка Враза: Narodne pěsni Hirske, koje se pěvaju po Stajerskoj, Koruškoj i zapadnoj strani Ugarske (Загр. 1839). Можно назвать еще сборникъ А. Янижича: Cvetie Slovanskega naroda (Целовецъ, 1852); небольшіе сборники сказокъ Крижника и Вальява ²). Нѣмецкій переводъ словенскихъ пѣсенъ сдѣлалъ известный нѣмецкій поэтъ Анастасіусъ Грюнъ (графъ Ауэрспергъ), принадлежащій къ старой краинской аристократіи ³).

Хорутанская народность и литература, какъ мы видѣли, и въ прошломъ и въ настоящемъ стояли въ крайне неблагопріятныхъ условіяхъ. Немногочисленное и раздѣленное племя не имѣло силы, чтобы образовать независимую литературу и однако держалось отдельно отъ событнихъ Хорватовъ, которые могли бы служить для него поддержкой. Литература Хорутанъ ограничивалась случайными книжками, календарями и альманахами, которые представлялись одному недавнему наблюдателю „послѣдними вспышками затухающего огня“ Говорили, что ни одно славянское племя Австріи не обнѣмечивалось и не истощалось такъ быстро, какъ хорутанское, и въ то же время держалась въ пемъ страсть къ національной особности, которая грозила привести его къ окончательному паденію... „Въ послѣднія десять лѣтъ,--говорилъ въ 1861 о хорутанскомъ народѣ путешественникъ, негодовавшій противъ Нѣмцевъ,-- германизація пустила такие глубокіе корни, что не въ городахъ уже

¹) Slovenske pěsmi krajskiga naroda, изд. Блажникомъ (кромѣ 1-го выпуска). Лібл. 1839—44, 5 выш.

²) Slovenske pripovedke iz Motnika. Nabral Podšavniški (Gašpar Križnik) Celovec 1874; M. Вальява, Narodne pripoviesti iz susjedne Varaždinu Stajerske, vъ Bericht des k. Gymn. zu Waraždin, 1875.

³) Volkslieder aus Krain. Leipzig. 1850, съ предисловіемъ о краинской вародной поззіи. Объ этомъ предметѣ см. также М. Žolgar, Slovensko narodno pesništvo. Gymnas-Programm, Cilli 1873, 23—39; Krek, Nekoliko opazek o izdaji slov. nar. pesnij (Listki, IV Svez., Льбліана, 1873).

СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ.

303

только, а въ селахъ и деревняхъ не трудно бываетъ встрѣтить Словенцевъ или забывшихъ языкъ свой, или на половину, если не болѣе, примѣшвающихъ къ нему словъ нѣмецкихъ. Въ молодомъ поколѣніи нѣмецкій языкъ сталъ модою... Теперь нѣтъ больше и неудовольствія на отсутствіе языка родного во всѣхъ общественныхъ учрежденіяхъ, а этимъ еще больше дана возможность спѣшить поскорѣе устранять и то, чтобѣ еще осталось изъ туземнаго, напоминающего о народности" ¹).

Сами словенскіе патріоты соглашаются въ томъ, что германизація уже сильно отразилась на ихъ народѣ порчей языка, потерею обычаевъ, упадкомъ народной позві. Но съ 1860-хъ годовъ начинается и у Словенцевъ особенное оживленіе, какого не бывало прежде и которое вновь подавало надежды на возрожденіе ²). Этому оживленію могли быть разныя причины, и прежде всего въроятно относительная конституціонная свобода, дававшая больше простора для общественной дѣятельности, чтобѣ и отразилось на литературѣ; подъ вліяніемъ подобныхъ условій и времени католическое духовенство явилось ревностнымъ дѣятелемъ въ школѣ на народномъ языковѣ; патріотическіе нисатели привлекли народъ, съумѣвши войти въ его практическіе интересы.

Но и для этого первоначального оживленія народности сдѣлать остается еще очень многое ³).

¹) Русское Слово 1861, кв. І, стр. 28. Д-ръ Клуцъ защищаетъ словенскій языкъ отъ подобныхъ нареканій, хотя сознается, что около Лайбаха народный языкъ уже крайне испорченъ: «не слѣдуетъ однако — прибавляетъ онъ — судить о словенскомъ языке по тѣмъ укасающимъ уродливостямъ (abschreckende Verunstaltungen), какія напр. приходится слышать въ Лайбахъ, гдѣ пестро перемѣшаны нѣмецкія и даже итальянскія слова съ славянским окончаніям, или славянскія слова съ итѣмецкими окончаніями, и гдѣ все это прозводить такое смѣшеніе языковъ, что одинъ сатирѣкъ остроумно противопоставлялъ эту «iblanska Spraha» и настоящій «Slovenski jezik». (Oesterr. Revue 3,821. Ср. Р. Бестд. 1859. II, 103).

2) Ср. Zeitschrift für slav. Literatur, Смолера, 1864, II, 2, 112—115.

³) Къ библиографическімъ указаніямъ этой главы добавимъ:

— Новое издание книги Е. Ковалевскаго: Черногорія и славянскія земли. Сб. 1872.

— Караджича (по его материаламъ), Deutsch-serbisches Wörterbuch. Wien, 1877.

— Въ издании Загребской академікъ: Stari pisci hrvatski, авілись Diela Ivana Frana Gundulića (Zagr. 1878), подъ ред. Армина Павича.

— Похождения Кватерника, отчасти весьма неблаговидны, разсказаны въ газетѣ «Застава», 1878, № 55—56: «Жртве раковичке 1871 г.»

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

### РУССКОЕ ПЛЕМЯ.

#### Частныя литературы Русскаго Языка.

Русскій языкъ представляетъ въ настоящее время обширную литературу, собственно русскую (великорусскую), и двѣ частныя вѣтви южнорусскія: одну, развившуюся въ предѣлахъ нынѣшней Малороссіи; и другую, въ нынѣшней австрійской Галиціи. Отлагая до особой части своего труда изложеніе русской литературы, по обширности предмета и еще болѣе по его историческому значенію,—здѣсь остановимся на частныхъ литературахъ южнорусскихъ.

Выше было говорено о разделеніи русскаго племени, его численности и этнографическомъ распределеніи. Русское племя, уже съ тѣхъ поръ, какъ мы заемъ его исторически, не было сплошной національной массой; раздѣленное на мелкія племена, оно не успѣло въ старину объединиться въ національную цѣльную массу. Древній лѣтописецъ помнитъ борьбу частныхъ племенъ, какъ борьба Полянъ съ Древлянами; объединеніе, начатое въ Кіевѣ, совершалось покореніемъ и завоеваніемъ. Кіевское объединеніе осталось неполнымъ, и дѣленіе удѣловъ соответствовало дѣленію земель. Древняя Русь достигла однако сознанія племенной цѣльности. Языкъ древняго времени, хотя не былъ вполнѣ тожественъ въ мѣстныхъ нарѣчіяхъ, но и не былъ такъ видоизмѣненъ, какъ послѣ, и выдѣлялся отъ языка сосѣдняго Славянства. Греческое христіанство стало общимъ достояніемъ русскаго племени и дало частямъ его сознаніе общности, въ противоположность не только языческому и магомеданскому населенію сѣвера, востока и юго-востока, но и католическому польскому западу. Князья изъ одного рода съ своей стороны поддерживали понятіе объ единствѣ русской земли. Такъ, напр., это понятіе сказалось въ древнихъ памятникахъ русской литературы, въ лѣтописи Нестора, въ Хожденіи игумена Даніила, въ Словѣ о полку Игоревѣ.

ВЪТВИ РУССКАГО ЯЗЫКА.

305

Еще съ древняго періода русское племя начало колонизироваться на съверъ и востокъ. Что стало съ его старыми частными отѣнками, еще не выяснила историческая этнографія; но если они на югъ сгла- дились въ кіевскомъ объединеніи, то въ среднемъ периодѣ русское племя снова варьируется подъ вліяніемъ колонизаціи и исторіі. Разселяясь на громадныя пространства (уже въ XVII вѣкѣ до Амура), оно видо- измѣнлось въ различные типы уже отъ одного различія климатовъ, почвы и труда; новыя видоизмѣненія вносились поглощеніемъ ино- родцевъ, какъ, напр., въ сѣверной долѣ русскаго народа еще въ ста- ромъ периодѣ началось поглощеніе финскихъ племенъ въ нынѣшней средней Россіи; различное сосѣдство налагало свой отпечатокъ на типъ, бытъ и нравы; племена, раздѣленныя пространствомъ, отдалялись есте- ственнымъ развитіемъ ихъ особенностей. Наконецъ, громадное влія- ніе оказала политическая судьба всего племени. Ранѣе, чѣмъ оно сплотилось въ одно цѣлое, нашествіе азіатскихъ варваровъ нанесло южной Руси ударъ, отъ которого она уже никогда не могла опра- виться. Политическій центръ русской народности окончательно пере- шелъ на съверъ, а югъ и западъ были подчинены чужому господству, Литвѣ и Польшѣ. Крайняя югозападная отрасль русскаго племени, Галичъ, послѣ татарскаго нашествія, еще имѣлъ свою эпоху полити- ческаго значенія съ князьями изъ дома Владиміра, но поставленной между сильными сосѣдями, въ концѣ XIV вѣка подчинился оконча- тельно Польшѣ. Южная и западная Русь, связанныя съ Литвой и Польшей, стали въ условія, сильно подѣйствовавшія на ихъ полити- ческій бытъ. Высшіе классы мало-по-малу отдѣлились отъ народа, приняли католичество, или унію, и стали польскими.

Такимъ образомъ уже съ древняго періода существовали условія, порождавшія этнографическое разнообразіе. Когда затѣмъ въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ южная и западная Русь вели совсемъ отѣльную отъ сѣвера политическую жизнь (а крайній западный уголъ, Галиція и Венгерская Русь ведутъ ее и донынѣ), естественно, что племенныя вѣтви еще отдалились. Въ Московской Россіи образовался окончатель- но типъ великорусскій, которому принадлежитъ объединеніе средней и сѣверо-восточной Руси и созданіе крѣпкаго деспотическаго государ- ства, которое только съ Петра Великаго сближается съ европейской образованностью. На Руси юго-западной русскій типъ сложился, подъ вліяніемъ козачества, въ патріархально-демократическомъ духѣ, и борьба съ Польшей, вызвавшая всю энергію народа, заслонила въ вос- поминаніи южнаго русскаго народа старыя преданья, хранившіся между тѣмъ на съверѣ, и ввела новыя бытовыя черты.

Въ такихъ этнографическихъ варіантахъ русское племя существу- етъ въ настоящую минуту. Они выразились и въ литературѣ. Когда

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

20

306

ЮЖНОРУССЫ.

главное теченіе русской образованности совершается нынѣ въ литера-
турѣ, созданной всего болѣе (хотя, какъ увидимъ, вовсе не исключи-
тельно) великорусскимъ племенемъ, вѣтвѣ южно-русской, имѣвшая въ
прошедшемъ свои периоды самобытной дѣятельности, также стремится
пайти выраженіе своимъ племеннымъ особенностямъ. Это явленіе, со сто-
роны великорусской, встрѣчено было недружелюбно въ администраціи,
и многими даже въ литературѣ, возбудивъ опасеніе, какъ разъедине-
ніе національныхъ силъ, идущее отъ личного произвола одного кружка,
неблагоразумнаго или даже неблагонамѣреннаго. Другіе думаютъ, что
оно не только не представляетъ никакой опасности, но напротивъ
ищетъ только болѣе широкаго развитія національныхъ силъ. Взгля-
цовъ на дѣло съ точки зрѣнія чисто исторической, нельзя не увидѣть,
что южно-русское движеніе, по своему источнику и содержанію, совер-
шенно параллельно съ тѣми фактами въ жизни другихъ славянскихъ
народностей, которые мы назвываемъ національнымъ возрожденіемъ:
слѣдовательно, это — явленіе историческое и необходимое.

I. Южноруссы.

Новѣйшее развитіе южнорусской литературы, нашедшего много сво-
ихъ одушевленныхъ дѣятелей, подняло и у насъ спорный національ-
ный вопросъ, который возникалъ и въ другихъ областяхъ славянскаго
возрожденія. Споръ возникъ о степени отдѣльности малорусскаго пле-
мени и языка отъ господствующаго великорусскаго, о правѣ мало-
русской литературы на существованіе, и принялъ особенно острую
форму въ послѣднія десятилетія: когда одни настаивали на всей полно-
правности южнорусской литературы, другие оспаривали ее съ край-
пей нетерпимостью. Литературному вопросу была накопецъ придана
политическая окраска, и обстоятельства уже не разъ прерывали (какъ
и теперь) спокойное литературное и научное разъясненіе предмета ¹).

1) Труды по статистике и этнографии Южной Руси:

— Шафарикъ, Slovanský Narodopis. 3-е изд. Прага, 1849.

— Кулишъ, Записки о Южной Руси. Спб. 1856—57, 2 тома.

— Мих. Лебедкинъ, въ Зап. Геогр. Общества, 1861, 3, —цифры населенія въ девяти западныхъ губерніяхъ.

— Записки Юго-Зап. Отдѣла Геогр. Общества. 2 тома. Кіевъ, 1874—1875.

— Труды Этнографическо-статистической Экспедиціи въ Западно-русскій край, снаряженной Рус. Геогр. Обществомъ. Изд. П. Чубинскимъ. Спб. 1872—1877. Томы I, III—VII.

— Отдѣльныя изслѣдованія указаны далѣе въ текстѣ.

По исторіи:

— Общіе труды по русской исторіи:—Соловьевъ, Исторія Россіи съ древ-
нѣйшихъ времен. М., 1851—1878, 27 томовъ; Н. Костомаровъ, Историч. Мо-
нографіи и Изслѣдованія, Спб. 1863—1870, 11 томовъ. Славянскимъ читателямъ,

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМЪЧАНІЯ.

307

Вопросъ объ отдыхности и давности южнорусской народности шпался на почвѣ исторіи, филологіи, этнографіи и литературы; онъ еще далеко не выяснень, и къ сожалѣшію упомянутыя обстоятельства за труднили самое разбирательство.

которые затруднились бы имѣть дѣло со столь обширными трудами, мы указали бы: Соловьева, Учебная книга русской исторіи, 7-е изд. Спб. 1867; Костомарова, Русская история въ звѣзнеописаніяхъ. Спб. 1873—1876; или всего короче: П. Павлова, Тысячелѣтье Россіи. Спб. 1863.

— Акты, относящіеся къ исторіи южной и западной Россіи, изд. Археогр. Коммиссіею подъ ред. Костомарова. Спб. І, 1863; II, 1865; III, 1861; IV, 1863; V, 1867; VI, 1869; VII, 1872. (Особенно богаты для эпохи Хмеяницкаго и его первыхъ преемниковъ-гетмановъ).

— Архангельъ югозап. Россіи, изд. временною Коммиссіею для разбора древнихъ актовъ. 6 частей, во многихъ томахъ. Кіевъ, 1859—71.

— Памятники, изд. временною Коммиссіею для разбора древнихъ актовъ. Кіевъ, 1847—59, 4 тома.

— М. Судіенко, Матеріалы для отечественной истории. Кіевъ, 1853—55, 2 тома.

— Документы, объясняющие историю западно-русскаго края и его отношения къ Россіи и къ Польшѣ. Спб. 1865.

— Дневникъ Люблинскаго Сейма 1569 г. Соединеніе великаго княжества Литовскаго съ королевствомъ Польскимъ. Спб. 1869.

— Н. Закревскій, Лѣтопись и описаніе города Кіева. М. 1858.

— Собрникъ материаловъ для исторической топографіи Кіева и его окрестностей. Изд. Временною Коммиссіею и пр. Кіевъ, 1874.

— О малорусскихъ лѣтописяхъ и старыхъ историческихъ сочиненіяхъ (Самовидца, Величка, Грабянки, Симоновскаго и пр.) сказано далѣе въ текстѣ.

— Кіевскій Свонопись, или краткое собраніе отъ различныхъ лѣтописцовъ о началѣ Славенороссійскаго парода и первоначальныхъ князейъ Богоспасаемаго града Кіева и пр. Второе изданіе кіевское справѣнійшее. Кіевъ, 1823.

— В. Рубанъ, Краткая лѣтопись Малыя Россіи, съ 1506 по 1776 годъ, и пр. Спб. 1777.

— Д. Бантышъ-Каменскій, Исторія Малой Россіи, со временъ присоединенія оной къ Росс. государству при царѣ Алексѣнѣ Мих., съ краткимъ обозрѣніемъ первобытнаго состоянія сего края. М. 1822, 4 части; 2-е изд., 3 ч., М. 1842.

— Н. Маркевичъ, Исторія Малороссіи. М. 1842—1843, 5 томовъ.

— А. Скальковскій, Исторія Новой Свѣчи или послѣдняго коша Запорожскаго. Изд. 2-е. Одесса, 1846.

— М. Кояловичъ, Литовская церковная унія. Спб. 1859—1861 (съ обзоромъ литературы предмета), 2 тома; Лекціі по исторіі Западной Россіі (изъ газеты «День»). М. 1864.

— В. Шульгинъ, Югозападный край въ послѣднее двадцати пятидесятъ, 1838—1863. Кіевъ, 1864.

— П. Кулишъ, Исторія возсоединенія Руси. 2 тома. Спб. 1874; Матеріалы для исторій возсоединенія Руси. Спб. 1877.

— О. Левицкій, Очеркъ внутренней исторіи Малороссіи во второй половинѣ XVII вѣка. Кіевъ, 1875. I.

— О трудахъ В. Б. Антоновича и М. П. Драгоманова.—въ текстѣ.

По лексике:

— Ал. Павловскій, Грамматика малоросс. нарѣчія, или грамматическое показаніе существенѣйшихъ отличій, отделившихъ малоросс. нарѣчіе отъ чистаго россійскаго язка, и пр. Спб. 1818.

— Я. Головацкій, Розправа о языцѣ южнорусскомъ и его нарѣчіяхъ. Львовъ, 1849.

— И. Срезневскій, Мысли объ исторіи русскаго языка. Спб. 1850.

— П. Лавровскій, Обзоръ замѣчательныхъ особенностей нарѣчія малорусскаго, сравнительно съ великорусскимъ и другими слав. нарѣчіями, въ Ж. Мин. Н. Пр. 1859, № 6.

— О нѣкоторыхъ фонетическихъ и граммат. особенностяхъ южнорусскаго (ма-

20*

308

ЮЖНОРУССЫ.

Споръ начинался съ основного вопроса: кому принадлежала древ-
нѣйшая Русь, какой народъ дѣйствовалъ въ древнѣйшей русской исто-
риі? Одни считали этотъ народъ за чистыхъ Южноруссовъ; другіе въ
Кіевской Руси видѣли тотъ же народъ, который создалъ потомъ русское
государство въ Москвѣ, и считали нынѣшнихъ Южноруссовъ племенемъ
новѣйшей формаціи, позднѣйшими шишельцами. Ошибка спорившихъ
была въ томъ, что объ стороны переносили на старину современныя
этнографическія отношенія.

Уже одно то, что объ отрасли племени приписываютъ себѣ Кіев-
скую древность (обѣ онѣ дѣлають: это въ сущности справедливо), показы-
ваетъ, что онѣ исторически одна къ другой ближе, чѣмъ кажется
теперь по нынѣшнимъ отличіямъ народностей, накопившимся у каждой
въ теченіе тысячелѣтней жизни, изъ которой много вѣковъ они прожили
совершенно врозь. Но съ другой стороны не подлежитъ сомнѣнію
какъ этнографическая разница древняго сѣвера и юга (хотя гораздо
менѣе рѣзкая, чѣмъ потомъ), такъ и то, что историческая дѣятель-
ность древняго Кіева принадлежала южной отрасли.

Начальный лѣтописецъ,—со временъ Шлёцера вызывавшій столько
похвалъ своей разумности, — оставилъ недомолвки, которые донынѣ
составляютъ crux commentatorum, какъ напр. вопросъ о Варягахъ; но
лѣтописецъ сообщилъ и важные факты этнографическіе. На мѣстѣ раз-
селенія нынѣшняго южнорусскаго народа, мы находимъ въ ІХ вѣкѣ
цѣлый рядъ племенъ, которые лѣтописецъ счелъ нужнымъ пересчи-
тать отдѣльно: на Волыни и въ Подоліи — Дулѣбы, Волыняне, къ
морю—Уличи и Тиверцы, въ Галиціи—Хорваты, въ Полѣсьѣ—Древ-
ляне, по Днѣпру—Поляне, въ Чернитовскомъ краѣ — Сѣверяне и др.;
на сѣверѣ жили Новгородцы, спеціально названные у Нестора „Словенами“; по Двинѣ, Нѣману, верхнему Днѣпру—Кривичи, или Полочане,
родоначальники нынѣшнихъ Бѣлоруссовъ; на востокѣ жили Радимичи
и Вятичи, которымъ лѣтописецъ даетъ ляшское происхожденіе; еще

лорусскаго) языка, несходныхъ съ великорусскимъ и польскимъ,—тамъ же, 1863,
т. СХІХ, науки, 45—56.

— А. Потебня, Замѣты о малорусскомъ нарѣчіи. Воронежъ, 1871 (изъ «Фи-
лологическихъ Записокъ», Хованскаго).

— П. Житецкій, Очеркъ звуковой исторіі малор. нарѣчія (съ обзоромъ мнѣ-
ній о предметѣ). Кіевъ, 1876.

— Ф. Пискуновъ, Словниця української (або югової русьскої) мови. Одесса,
1873 (брошюра, 152 стр.).

— М. Левченко, Опытъ русско-украинскаго словаря. Кіевъ, 1874.

По литературѣ:

— Разные статьи въ «Основѣ», Спб. 1861—62.

— И. Прыжовъ, Малороссія (Южная Русь) въ исторіи ея литературы съ ХІ
по XVIII вѣкъ. Воронежъ, 1869 (Изъ «Филол. Записокъ», 1869, вып. І—ІІІ, 51 стр.).
По поводу этой книги, статья П. Т—ева, въ «Вѣстн. Евр.» 1870, кн. 6.

— Н. Костомаровъ, о малорусской литературѣ, въ «Поззіи Славянъ», 1871,
стр. 157—163. (Другія указанія въ текстѣ).

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

309

далѣе на востокъ и сѣверъ шли финско-тюрскія племена, которые уже рано стали подчиняться колонизаціи и власти Русскихъ Славянъ.

Съ началомъ государственной жизни, въ IX вѣкѣ, земля Полянъ и ея столица Кіевъ заняла господствующее мѣсто среди племенъ и сохранила это положеніе до половины XII вѣка. Именно этотъ южный союзъ княженій, съ Кіевомъ во главѣ, въ тѣ вѣка и носилъ специ- фическое названіе Руси, которое въ XI вѣкѣ распространялось на Волынь и Галицію, но еще не переходило ни въ Новгородъ, ни къ Бѣлоруссамъ, ни на сѣверо-востокъ.

Несторъ не называетъ никакого отдѣльнаго племени, которое можно было бы счесть родоначальникомъ собственныхъ Великоруссовъ. Очевидно, что здѣсь происходили новыя формаціи какъ и на югѣ, гдѣ древнія племенныя названія замѣнились именемъ Руси. Съ теченіемъ вре- меніи образовались три главные оттѣнка русской народности: Южноруссы, Бѣлоруссы и Великоруссы. Обособленіе юга отъ сѣвера обнаружилось въ половинѣ XII вѣка и въ политической формѣ, основаніемъ и воз- ростаніемъ княжества суздальско-владимірскаго, прямымъ продолже- ніемъ котораго стала Москва. Новѣйшіе историки вообще признаютъ, что великорусская отрасль племени организовалась уже позднѣе южно- русской въ процессѣ завоеваній и колонизаціи сѣверо-востока.

Окончательный разрывъ юга и сѣвера, историческій и этнографи- ческій, произвело татарское нашествіе. Татары взяли и разрушили древнюю столицу Кіевъ, опустошили и обезлюдили страну. Кіевъ нп- когда уже не могъ возвратить своего прежняго значенія и богатства, хотя и послѣ остался центромъ южной Руси. Въ началѣ XIV вѣка послѣдовало новое завоеваніе: южная и западная Русь подпали подъ власть Литвы, и это имя осталось специфическимъ названіемъ запад- но-русскаго края или Бѣлоруссіи; югъ сохранялъ названіе Руси.

На этомъ историческомъ пункте въ особенности шли споры отно- сительно южно-русской народности. Историки южно-русскіе, приписывая древнюю Кіевскую Русь исключительно своему племени, считаютъ современныхъ Южно-руссовъ непосредственными потомками Кіевской Руси, и современный языкъ южно-русскій прямымъ потомкомъ древне- русскаго,— языка Нестора, южныхъ и западныхъ лѣтописцевъ, „Слова о полку Игоревѣ“. Историки великорусскіе (и особенно рѣзко Пого- динъ) утверждали, что малорусская народность — явленіе новое, что жители Южной Руси въ древности были тѣ же Великоруссы, которымъ принадлежить и характеръ древне-русской исторіи, и древнія кіевскія преданья, сохранившіяся въ эпосѣ, извѣстномъ имъ однимъ. Проис- хожденіе новѣйшей малорусской народности и ея языка онъ объяс- нялъ тѣмъ, что нынѣшніе Малоруссы—потомки карпатскихъ Русиновъ, пришедшихъ сюда послѣ татарскаго нашествія и заселившихъ земли,

310

ЮЖНОРУССЫ.

опустошенныя Татарами. Другіе ученые съ филологической стороны
полагали, что малорусскій языкъ есть вообще только позднее мѣстное
нарѣчіе.

Чѣмъ разрѣшалось это противорѣчіе? Единственнымъ средствомъ
къ его рѣшенію могло быть ближайшее изслѣдованіе древнихъ этно-
графическихъ отношеній, а въ то время такого изученія сдѣлано еще
не было; но и то, чтò было извѣстно, не допускало отрицанія давняго
и непрерывнаго бытія южно-русской народности. Первыя лѣтописныя
извѣстія указываютъ уже на различіе мѣстныхъ племенъ, имѣвшихъ
„кождо свой нравъ“.

Предполагаемый перерывъ старой кіевской народ-
ности въ татарское нашествіе едва ли можетъ быть доказанъ—насе-
леніе не было же все истреблено; изъ тѣхъ, кто бѣжалъ, вѣроятно боль-
шинство вернулось по минованіи бѣды (какъ это бывало обыкновенно),
а тѣ новые колонисты, которые могли прибавиться, были тѣ же Южно-
руссы галицкіе — они и донинѣ отличаются лишь немногими легкими
варіантами отъ другихъ, а въ старину составляли одну племенную и
политическую группу съ Кіевской Русью. Съ другой стороны, совре-
менное различіе южно-русской народности отъ сѣверной далеко пре-
вышаетъ всѣ другія мѣстныя отличія русскаго племени, и указываетъ,
что дѣленіе этихъ двухъ вѣтвей восходитъ къ очень давнему времени.

Относительно малорусскаго языка шли также споры. Въ прежнее
время въ малорусскомъ языкѣ видѣли просто русскій языкъ, испор-
ченный польскимъ вліяніемъ (такъ судили напр., когда грамотѣйство
Греча считалось за науку) и самый языкъ называли даже польско-
русскимъ; потомъ, противъ мнѣнія, считавшаго южно-русскій языкъ
независимымъ и самобытнымъ (Максимовичъ), высказывалось другое,
что этотъ языкъ не былъ языкомъ древней Руси, а пришлымъ нарѣ-
чіемъ (Погодинъ), или что онъ есть нарѣчіе вторичной формаціи,
выдѣлившееся изъ древне-русскаго языка не ранѣе XIII—XIV вѣка,
что русскіе памятники до названныхъ вѣковъ не представляютъ никакихъ
признаковъ его исконности и самобытности (Срезневскій). Но съ другой
стороны, рядъ филологовъ большаго или меньшаго авторитета, счи-
тали южно-русскій языкъ самостоятельнымъ языкомъ, на ряду съ глав-
ными славянскими нарѣчіями: такъ думали Миклошичъ, Шлейхеръ,
и съ нѣкоторыми варіантами Бодянскій, Лавровскій, Ламанскій и др. ¹).

¹) Въ полемикѣ о южнорусской народности и языкѣ въ 1850-хъ годахъ и позднѣе
привяли большее или мѣншее участіе Погодинъ, Максимовичъ, Срезневскій (въ.
«Мысляхъ обѣ исторіи русск. языка»; но иначе говорилъ онъ въ «Обозрѣніи главн.
чертъ сродства въ слав. нарѣчіяхъ», Ж. Мин. Нар. Пр. XL), Лавровскій, Котля-
ревскій и др., въ «Москвитинѣ», «Р. Бесѣдѣ», академич. «Извѣстіяхъ», «Основѣ»
Въ послѣдніе годы полемика, въ другихъ рукахъ, превратилась въ политическое за-
подозривание укранно-фільства.

Мнѣнія Миклошича въ Vergleichende Gramm. I, IX; Шлейхера въ Beiträge zur vergl. Sprachforsch. I, 22; Лавровскаго въ «Обзоръ», указ. выше, стр. 263;

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНІЯ.

311

Въ послѣднее время вопросъ поставленъ всего шире въ трудахъ Потебни и Житецкаго, именно на почву историческаго изученія формъ и звуковъ, въ связи съ изученіемъ частныхъ южнорусскихъ нарѣчій и съ этнографической исторіей племени. Житецкій исходитъ изъ положенія, что древшій русскій языкъ или пра-языкъ, который долженъ считаться источникомъ всѣхъ позднѣйшихъ вѣтвей, не былъ единообразнымъ цѣлымъ во всемъ племени, но уже заключалъ въ себѣ извѣстное разнообразіе, которое отражало собой разрозненный бытъ племенъ, но покрывалось общимъ характеромъ цѣлаго языка. Изъ этой неустановленности стараго языка шло въ разныхъ направленіяхъ развитіе нарѣчій. Гнѣздомъ восточнаго Славянства были земли между Карпатами и верховьями Днѣпра; отсюда выходили поселенцы на сѣверъ и востокъ, и здѣсь надо искать древнѣйшихъ племенныхъ группъ. О старыхъ племенахъ мы знаемъ очень мало, и чтобы выяснить ихъ этнографическую судьбу, Житецкій находитъ наибольѣе цѣлесообразнымъ слѣдить за современными крупными единицами племени, опредѣля ихъ отношеніе степенью близости современныхъ нарѣчій къ архаическимъ формамъ стараго русскаго языка. Исходной точкой въ этомъ смыслѣ Житецкій принимаетъ подляско-малорусскія нарѣчія. Съ ходомъ исторіи, изъ мѣстныхъ говоровъ мелкихъ племенъ слагались говоры земель, въ которойя народъ собирался политически (т.-е. изъ мѣстныхъ частныхъ говоровъ выдвигался особенно одинъ и получалъ преобладающее значеніе), и тогда выдѣлились главнымъ образомъ элементы южнорусскіе, бѣлорусскіе и новгородскіе. Такъ было приблизительно въ периодъ отъ половины IX до половины XII вѣка: къ этому времени старый племенной бытъ окончательно разложился и на смѣну земельныхъ нарѣчій стали обозначаться еще болѣе крупныя группы, въ видѣ двухъ главныхъ нарѣчій русскаго языка, южнаго и сѣвернаго. Авторъ выставляетъ очень справедливую мысль (которой доселѣ почти не давалось мѣста въ разсужденіяхъ объ историческомъ ходѣ языка), что на развитіе языка глубокое вліяніе оказывали именно бытовыя и историческія условія; что съ одной стороны племя, заброшенное вдаль или въ сторону отъ историческаго движения способнѣе сохранить неприкосновенно старину языка (какъ очень древнія формы и сохраняются въ областныхъ нарѣчіяхъ), съ другой,

Водянскаго въ «Чтеніяхъ» 1858, IV, III, 72; Ламанскаго, О нѣкол. слав. рукоп., стр. 80.

По мнѣнію Миклошича, «изслѣдованіе показываетъ, что малорусскій языкъ слѣдуетъ разсматривать какъ самостоятельный языкъ, а не какъ нарѣчіе великорусскаго»; объ этимъ Лигича, Archiv, I, 508. Ламанскій находилъ, что нѣкоторыя особенности южнорусскаго языка должны быть отнесены ко времени до-историческому. По словамъ Лавровскаго, «черти этого нарѣчія даютъ ему неоспоримое право на такое же самостоятельное мѣсто, какое занимаютъ и другія славянскія нарѣчія».

312

ЮЖНОРУССЫ.

племя, вовлеченное въ разгаръ исторической жизни, скорѣе покидаетъ
старину, развиваетъ новое содержаніе и съ тѣмъ вмѣстѣ новыя формы
языка. Такъ это и было съ Южноруссами и Великоруссами: съ поло-
випы XII вѣка между югомъ и сѣверомъ началась борьба за преобла-
даніе; возвышеніе сѣверо-восточной Руси возвысило и сѣверо-восточный
оттѣнокъ языка, въ которомъ поглотились мѣстныя нарѣчія того крал
(какъ новгородское), и великорусскій мало-по-малу получилъ господ-
ствующее значеніе. Историческая судьба, раздѣлившая сѣверъ и югъ,
повела въ различномъ направленіи и ихъ нарѣчія ¹).

Съ XIV столѣтія южная и западная Русь окончательно отдѣли-
лись отъ сѣверной: политическій центръ южной Руси еще ранѣе пере-
шелъ на западъ, въ Червонную Русь, знаменитые князья которой,
Романъ и Даніилъ, пытались объединить южно-русскій народъ, но
попытки не удались или не удержались, и въ концѣ XIV вѣка Галиц-
кая Русь присоединена къ Польшѣ, какъ провинція. Въ восточной
части южной Руси и въ Руси сѣверо-западной (Бѣлоруссіи) образова-
лось съ начала XIV вѣка особое русское государство, подъ властью
князей литовскихъ, почему оно и назвалось княжествомъ Литовскимъ
или просто Литвой. Польша постоянно стремилась присоединить къ
есбѣ это русское государство, и съ этой цѣлью выбирала литовскихъ
князей на польскій престолт; наконецъ достигла окончательнаго соеди-
ненія на Любинскомъ сеймѣ 1569.

Въ то время какъ Москва объединяла сѣверо-восточную Русь и
выработывала свой особый стиль государственности и культуры, южная
и западная Русь стали въ совсѣмъ иня отношенія, которые еще болѣе
отдалили ихъ другъ отъ друга. Татарское нашествіе прервало обще-
русское развитіе, отъ котораго уцѣлѣло лишь отвлеченное сознаніе
племенного единства съ сѣверомъ, и въ особенности единства право-
славнаго. Въ литовскомъ правленіи наступилъ новый общественный
порядокъ, сильно подѣйствовавшій на положеніе народности: въ первое
время русская народность въ „Литвѣ“ оставалась господствующей, но
затѣмъ народъ сталъ терять свои высшіе классы, которыхъ вліяніе и
богатство могли бы служить ему защитой; болрство принимаетъ все
больше польскіе нравы, языкъ, католichество, наконецъ почти совсѣмъ
сливается съ польскимъ магнатствомъ и шляхтой, и вмѣстѣ съ ними
становится чуждой, наконецъ враждебной собственному народу. Пере-
мѣна народности и религіи не только раздѣлила высшіе классы отъ
народа, но и предала послѣдній крайнему безправю. Введеніе уніи
поставило народную церковь въ положеніе едва терпимой ереси. На-

¹) Подробнѣе у Житецкаго, стр. 259, 269—273; ср. «Вѣсти. Евр.» 1876, юнь, «Древній периодъ русской литературы».

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

313

конецъ, подавленный элементъ обнаружилъ страшную реакцію и за-
явилъ себя рядомъ ожесточенныхъ возстановій, которые начинаются въ
концѣ XVI столѣтія, а въ половинѣ XVII-го, при Хмельницкомъ,
оканчиваются присоединеніемъ Малороссіі къ Московскому царству.
Заднѣпровская Украина еще оставалась польской, и прежнія отно-
шенія господствующаго класса къ народу продолжались; во второй
половинѣ XVIII вѣка „Коліивщина“ напомнила жестокости козацкихъ
войнъ противъ Польши. Затѣмъ слѣдовали раздѣлы Польши, вся Ма-
лороссія кромѣ Галицкой Руси и Русь западная „возсоединились“ съ
Россіей, но только освобожденіе крестьянъ 1861 развязало, въ глав-
номъ по крайней мѣрѣ, тотъ узелъ, который такъ тяжело для всѣхъ
сторонъ связалъ народныя отношенія южной и западной Руси и Польши.

Присоединенная Малороссія въ теченіе ста лѣтъ сохраняла еще
свое устройство, но власть гетмана все больше падала, стала номи-
нальной, и наконецъ была упразднена. Малороссія больше и боль-
ше подчинялась русской администраціи, нравамъ, образованію. Но
при самомъ „возсоединеніи“ Южноруссы, по противоноложенію съ По-
ляками чувствовавшіе себя единокровнымъ (не только единовѣрнымъ)
народомъ съ московскими Русскими, внѣ этого противоположенія чув-
ствовали себя особымъ народомъ отъ Москвичей: присоединяясь къ
Москвѣ, они дѣлали оговорку о сохраненіи своихъ политическихъ
правъ и независимости, но разница шла и глубже политическихъ
правъ,— именно простиралась вообще на бытъ, языкъ и характеръ на-
рода.

Когда въ своемъ средневѣковомъ дѣленіи русское племя распада-
лось на политическія группы, дѣленіе выразилось въ значительной
пестротѣ народныхъ названій, которая въ наше время не разъ пода-
вала поводъ къ національно-полемическимъ парадоксамъ, въ родѣ
того, какъ польскіе писатели украинской школы или школы Духин-
скаго, называли „Русью“ собственно Южноруссовъ, а Великоруссовъ
звали или „Мосвой“ или (чтобы уже уступкой) „Россіянами“, считал
ихъ совсемъ другимъ племенемъ (по Духинскому, туранскимъ), тогда
какъ Южноруссы выходили почти однимъ племенемъ съ Поляками;
или, какъ Галичане (которыхъ путаютъ еще австрійскія дипломати-
ческія соображенія) доселѣ не могутъ разобраться съ названіями: „рус-
скій“, „россійскій“ или „русинскій“ (рутенскій). Но эта средневѣковая
пестрота объясняется очень просто.

При завоеваніи южно-западной Руси князьями литовскими и осно-
ваніи Литовскаго княжества, имя „Литва“ стало принадлежностью за-
падной Руси (Бѣлоруссіи); южная Русь осталась при старомъ специ-
фическомъ названіи Руси. Въ XV вѣкѣ въ нынѣшней Россіи соста-
вилось четыре политические отдѣла восточнаго Славянства: Русь, Литва,

314

ЮЖНОРУССЫ.

Новгородъ, Москва. Въ XVI столѣтіи Новгородъ палъ, и осталось три
отдѣла: Русь, Литва и Москва. На востокѣ имя Руси принималось
какъ принадлежность къ общему славяно-русскому роду (какъ это по-
нятіе унаслѣдовано было еще отъ древней Кіевской Руси); на юго-
западѣ сохранялось старое мѣстное имя. На востокѣ это имя означало
единство племени по происхожденію, общимъ чертамъ языка, вѣрѣ и
книжной образованности; на юго-западѣ была кромѣ того старая мѣст-
ная традиція частнаго „русскаго“ племени. Когда стало совершаться
московское объединеніе, на него по давней привычкѣ перенесено было
имя, распространенное кіевскимъ объединеніемъ, перенесено было какъ
политическій терминъ національнаго государства, а затѣмъ отъ общихъ
признаковъ перенесено было на болѣе частные и мѣстные московскіе
признаки. „Тогда южно-русскій народъ остался какъ-бы безъ назва-
нія,— говоритъ Костомаровъ; — его мѣстное, частное имя, употребляв-
шееся другимъ народомъ (великорусскимъ) только какъ общее, сдѣла-
лось для послѣдняго тѣмъ, чѣмъ было прежде для перваго. У южно-
русскаго народа было какъ будто похищено его прозвище. Роль долж-
на была перемѣниться въ обратномъ видѣ. Какъ въ старину сѣверо-
восточная Русь называлась Русью только въ общемъ значеніи, въ
своемъ же частномъ имѣла собственныя наименованія (т. е. земельныя:
Новгородъ, Суздаль, Москва и пр.), такъ теперь южно-русскій народъ
могъ назваться русскимъ въ общемъ смыслѣ, но въ частномъ, свое-
народномъ долженѣ былъ найти себѣ другое названіе“. Южнорусскій
народъ сохранилъ свое спеціальное имя только въ Червонной Руси
(Русины)—только тамъ, гдѣ онъ стоялъ противъ чужихъ народовъ,
Поляковъ, Нѣмцевъ, Венгровъ, и гдѣ слѣд. требовалось отличать себя
и въ обще-національномъ смыслѣ; но не сохранилъ этого имени тамъ,
гдѣ встрѣчался съ такими же Русскими—Москвой и Западной Русью:
здѣсь требовалось уже отличить себя не отъ иноземца, а отъ едино-
племенника, и слѣд. нужно было мѣстное названіе. Отсюда назва-
нія: Украина, Малороссія, Гетманщина, Козаки, Черкасы. „Прав-
ду сказать, — замѣчаетъ Костомаровъ, — между этими названіями ни
одного не было в удовлетворительнаго (такъ какъ ни одно не
обнимало всей сферы народа), можетъ быть потому, что сознаніе свое-
народности не вєдѣ выработывалось... Выдуманное въ послѣднее
время названіе *Южноруссовъ* остается пока книжнымъ, если не на-
всегда останется таковымъ“ ¹).

¹) Костомаровъ, Историч. Монографіи І, 229—233. Названіе «Украины» употреблялось еще въ ХІІІ столѣтіи (Полное Собр. Лѣтон. II, 160); также старо названіе Малороссія, хотя въ примѣненіи не къ ныывшней Малороссіи: византийскій писатель Кодинъ употребляетъ имя міхрѣ «Рωσσία для обозначенія княжества Га- лицко-Владимірскаго (1292 г.); въ томъ же значеніи это названіе находится въ ла- тинской грамотѣ князя Юрія Владиміро-Вольнскаго, въ 1335 (Nos Georgius Dei

РУСИНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

415

ратурное развитіе. Въ этомъ кружкѣ были Шашкевичъ, Вагилевичъ,
Головацкій, Илькевичъ и другіе; чтобы закрѣпить свое народно-сла-
янское направленіе, они приняли славянскія имена Руслана, Дали-
бора, Ярослава, Мирослава и пр. Въ 1834 году они задумали издать
небольшую книжку—изъ народныхъ пѣсенъ и собственныхъ статеек
въ прозвѣ и стихахъ; но мѣстныя власти не только запретили книжку,
но и отдали писателей подъ надзоръ полиціи. Позднѣе, однако, друзья
успѣли издать книжку въ Пештѣ (такъ какъ въ Венгрии были на то
свои порядки), но въ Галиціи она была снова запрещена. Это была
„Русалка Днѣстровая“ (у Будимѣ, письмом корол. всеучилища Пештан-
ского 1837. ХХ, 135, мал. 8°), съ которой можно считать начало но-
вѣйшей галицкой литературы.

Маркіанъ Шашкевичъ (1811—1843) есть замѣчательнѣйшій пи-
сатель этой поры. Сынъ священника въ Золочевскомъ округѣ, онъ
учился во львовскомъ университетѣ; здѣсь ему попались „Енеида“
Котляревскаго, сборникъ пѣсенъ Максимовича и малороссійская грам-
матика Павловскаго (1818), и произвели въ немъ совершенный пере-
воротъ: эти книги открыли ему новый путь—онъ принялся за изуче-
ніе своего народа, его пѣсенъ, преданій, обычаевъ, книжной старины;
онъ сталъ съ увлеченіемъ работать надъ возрожденіемъ народности и
подѣйствовалъ въ томъ же смыслѣ на кружокъ друзей, который собрался
около него. „Днѣстровая Русалка“ была въ особенности его дѣ-
ломъ. Его „Думки“ и „Псалмы Руслановы“ были началомъ новой по-
этической литературы; многія изъ его пѣсенъ перешли въ народъ.
Шашкевичъ рано умеръ, священникомъ въ томъ же Золочевскомъ
округѣ; но онъ успѣлъ положить основаніе дѣлу. Имя его поль-
зуется у галицкихъ патріотовъ великимъ уваженіемъ: онъ „первый
пробудилъ Галичанъ къ настоящей русской жизни“, „далъ услышать
чародѣйные звуки родного слова“, „указалъ путь галицкой литературѣ“ ¹).

Иванъ Вагилевичъ (1811—1866) учился въ львовской уніатской семинаріи, за участіе въ „Днѣстровой Русалкѣ“ и за связи съ славянскими учеными (напр. Шафарикомъ) былъ исключенъ изъ кандидатовъ на духовныя мѣста; только въ 1845 исключеніе было отмѣнено, онъ сталъ священникомъ; въ 1848 онъ много работалъ для пробужденія народности, но уже вскорѣ разошелся съ прежними товарищами (по отзыву Головацкаго, „предался Полякамъ“), перешелъ въ протестантство, не мало обѣдствовалъ, потомъ былъ однимъ изъ библіотекарей въ Институтѣ Оссолинскихъ, во Львовѣ, переводчикомъ, началь-

¹) Ср. «Правду» 1868, 132. О біографіі Шашкевича, см. Головацкаго, въ «Вѣнкѣ Русинамъ» 1846, стр. 47—66; Дѣдницкаго, «Вспоминка о Маркіанѣ». Шашкевичу въ Зорѣ Галицкой 1860, стр. 488—497; Ом. Огоновскаго, въ «Правдѣ» 1872, 157—163.

416

ЮЖНОРУССЫ.

никомъ львовскаго архива, и много работалъ—по исторіи края, языку, этнографіи и археологіи. Его русинское писательство ограничилось участіемъ въ „Русалѣк“; потомъ онъ писалъ по-польски, и ученыя работы разсѣянны въ журналахъ, въ чешскомъ „Часописѣ“, „Варшавской библіотекѣ“, „Библіотекѣ Оссолинскихъ“ и т. д. Многое осталось въ рукописяхъ ¹).

Запрещеніе „Русалки“ мало поощряло галицкихъ патріотовъ, но съ тридцатыхъ годовъ появлялись отдѣльные труды, говорившіе объ интересѣ къ народности. Такова была книжка Григорія Илькевича (ум. 1841): „Галицкіи приповѣдки и загадки“ (Вѣна 1841); нѣсколько грамматикъ—Левицкаго, Вагилевича, Лозинскаго; нѣсколько пѣсенныхъ сборниковъ, печатанныхъ латинскими буквами — Вацлава изъ-Олѣска, Жеготы Паули, Лозинскаго. Но хотя Шашкевичъ указывалъ для литературы настоящій путь—въ народномъ духѣ и на живомъ народномъ языкѣ, еще появлялись старыя реторическія вирши. Таковы писанія Юсифа Левицкаго („Стихъ“ въ честь галицкаго митрополита. Перемышль 1838), Сим. Лисенецкаго („Воззрѣніе страшилища во Пестѣ и Будѣ“ и пр.; описаніе наводненія Дуная, Вѣна 1838); и т. д. Любопытно, что авторы подобныхъ виршей, уродуя церковный языкъ, думали, что пишутъ по-малорусски.

Максимовичъ, разбирая въ „Кіевлянинѣ“ 1841 подобные плоды червоно-русской литературы, пришелъ въ ужасъ отъ ихъ языка, невозможности котораго повидимому ни мало не сознавали сами писатели. Онъ старался объяснить имъ, что литература не можетъ существовать съ языкомъ искусственнымъ, и что орудіемъ ея долженъ быть живой народный языкъ ²). Но убѣжденія его были довольно безу-

¹) Біографіческія свѣдѣнія въ Slovník Naučný. s. v; ср. «Правду» 1868, 274.

²) «Желая Лисенецкому и всѣмъ товарищамъ его возможныхъ усѣховъ на поприщѣ стихотворвомъ, — писалъ Максимовичъ, — мы замѣтимъ одно: зачѣмъ на его «Воззрѣніи» вадписано, будто оно изображено языкомъ малорусскимъ? Ни одинъ Малороссіялинъ не вазоветъ этого языка своимъ, да это и не великорусскій, и не бѣлорусскій языки: это — искусственное словено-русское словосочиненіе, которымъ лѣть за сто писали наши русскіе стихотворцы, и отъ того ихъ произведенія состарѣлись преждевременно... Литературный или письменный языкъ нашъ усовершенствовался черезъ приближеніе къ живому, сестственному народному языку русскому, отъ котораго такъ далекъ былъ книжный языкъ русскихъ писателей прошлаго вѣка. Тредьяковскій, котораго стихи таѣ непрекрасны, народныя пѣси называлъ подымями; между тѣмъ какъ Пушкень лучшимъ щегольствомъ для своихъ несравненныхъ стиховъ почиталъ выраженіе народное, и очень любилъ свои піссы, написанныя въ народномъ вкусѣ...

«Вѣковой опытъ нашего русскаго стихотворства долженъ послужить въ урокъ для писателей червоно-русскихъ. Пусть они избѣгаютъ искусственнаго словосочиненія и стихосложенія! Живая литература у нихъ можетъ процветѣсти только на ихъ народномъ живомъ языке: пусть они всѣ изучаютъ его въ народныхъ пословицахъ, поговоркахъ, сказкахъ и еще болѣе въ лѣснахъ малороссійскихъ, особенно украинскихъ, гдѣ народное движеніе процветѣло съ пайбольшею силою и красотою. Тѣмъ болѣе это прилично червоно-русской Музѣ, которая возрождается въ средоточіи словенскаго міра, и въ ту именно пору, когда почти всѣ Словены сознали цѣпу своей народности и такъ горячо за нее ухватились».

РУСИНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

417

спѣшны — потому что этотъ языкъ еще и теперь держится у одного разряда галицкихъ писателей.

Небывалое прежде оживленіе литературы началось съ 1848 года. Не одни Галичане думали, что старымъ порядкамъ пришелъ конецъ; конституція, объявленная въ мартѣ, освобожденіе крестьянъ, провозглашеніе равнаго права народностей, какъ будто осуществляли давно питаемыя надежды: оставалось самому обществу воспользоваться своимъ правомъ. Возбужденіе умовъ отразилось усиленной дѣятельностью літературной ¹).

Тотчасъ по объявленіи конституціи во Львовѣ собралась русинская „головная рада“ (родъ политическаго клуба), которая поставила себѣ цѣлью опредѣлить желанія и охранить права народа; основалась галицко-русская „Матица“, для изданія дешевыхъ полезныхъ книгъ; во львовскомъ университетѣ открыта кафедра русскаго языка и словесности; преподаваніе русскаго языка введено въ гимназіяхъ восточной (русинской) Галиціі. Опираясь на „равноправность“, львовская „головная рада“ требовала введенія русскаго языка не только въ школахъ, но въ „публичныхъ урядахъ“, т.-е. въ управленіи и судѣ. Рада чувствовала трудность достигнуть такого результата, но Русины разсчитывали, что правительство окажетъ имъ свою помощь. Дѣло въ томъ, что правительство опять искало тогда средствъ противодѣйствовать Полякамъ, и Русины доставляли это средство: первое время имъ не противорѣчили, соглашались, что русинскій языкъ имѣетъ то же право какъ и польскій; но когда венгерское возстаніе было усмирено и Поляки перестали быть страшны, правительство стало опять на ихъ сторону, потому что не слѣдовало очень поощрять и Русиновъ; оно нашло, что русскій языкъ еще не развить, и потому пусть останется офиціальнымъ языкомъ нѣмецкій, пока Русины не приготовятъ людей, способныхъ занять мѣста учителей и чиновниковъ.

Такимъ образомъ Галичане оказались снова въ очень невыгодномъ положеніи. Они было - заявляли усердно свою вѣрность престолу, но престолъ не задумывался отдавать ихъ въ жертву Полякамъ.

Къ этому присоединялись внутреннія затрудненія. Событія шли

¹) О событияхъ 1848 года и новѣшемъ положеніи галицкихъ дѣлъ см. новая
исторіи Австрии, напримѣръ, Шпрингера; также:

— Denkschrift der ruthenischen Nation in Galizien zur Aufklärung ihrer Verhältnisse, von der ruth. Hauptversammlung (Головной радъ). Lemberg, 1848, 31 Juli.

— An die Russinen. Mit kurzen historisch-politischen und statist. Notizen über die Russinen überhaupt und jene Galiziens insbesondere. Von einen Russinen. Lemb. 1848.

— Słow kilka napisanych w obronie ruskiej narodowości. Lwów, 1848.

— D. Zubrzycki, Gränzen zwischen der russinischen und polnischen Nation in Galizien. Lemb., 1849; (ero же) Die ruthenische Frage in Galizien, beleuchtet von einem Russinen. Lemb., 1851.

— М. Т.—овъ, Русскіе въ Галиціі, Вѣстн. Европы, 1873, кн. 1—2.

ИСТ. СЛАВ. ЭИТЕР.

27

418

ЮЖНОРУССЫ.

скорѣе, чѣмъ Галичане успѣли приготовиться къ нимъ. Возраженіе властей, что русинскій языкъ еще не развитъ для офиціальнаго употребленія, не было лишено основанія. Въ то же время, когда Русины подняли политическій вопросъ о правахъ своей народности, „соборъ ученыхъ русскихъ и любителей народнаго просвѣщенія“ собрался во Львовѣ для учрежденія Матицы, и въ вопросѣ литературномъ долженѣ былъ буквально начать съ азбуки: съ опредѣленія правописанія, печатнаго шрифта и литературнаго языка. Вопросъ былъ не шуточный: до тѣхъ поръ образованные Галичане гораздо лучше владѣли польскимъ языкомъ, нежели своимъ ¹); теперь нельзя было создать вдругъ готоваго письменнаго языка: одни хотѣли писать языкомъ церковно-русскимъ, другіе—народнымъ. Вопросъ о языке, обычный вопросъ возрождавшихся славянскихъ литературъ, заключалъ въ себѣ далеко не одно литературное и филологическое разногласіе.

Мало-по-малу оно выразилось въ двухъ главныхъ партіяхъ (не считая перебѣжчиковъ въ польскую сторону). Одна настаиваетъ и теперь на „обще-русскомъ“ единствѣ и старается писать на русскомъ языке; другая говорить о единствѣ въ предѣлахъ южнорусскаго племени и вводить въ книгу языкъ народный. Партіи отличались и политическими взглядами. Первая (которую Поляки называли отъ церкви св. Георгія, или св. Юра, „святоюрцами“), состоявшая прежде всего изъ галицкаго духовенства, отличалась клерикальнымъ консерватизмомъ въ понятіяхъ, порядочнымъ пренебреженіемъ къ черни и, противодѣйствуя Полякамъ, старалась заискивать у власти и лавировать въ „высшей политикѣ“. Вторая ожидала, что единственное средство поднять русскую народность въ Галиціи есть забота о народныхъ массахъ, ихъ образованіи и самосознаніи—слѣдовательно, литература на языке народа, потому что другой онъ не можетъ понимать; слѣдов., далѣе, сближеніе и соединеніе съ малорусскимъ возрожденіемъ въ Россіи; политическіе взгляды этой партіи болѣе свободолюбивые и демократическіе. При трудномъ политическомъ положеніи русинской народности подъ нѣмецко-польской властью, галицкіе патріоты до-сихъ-поръ не могли согласно выяснить національныхъ отношеній своего народа. Отсюда—постоянные взаимныя инкриминаціи, которые особенно со стороны святоюрцевъ теряли часто всякую мѣру.

Разногласіе галицкихъ партій длится и по сію минуту, поэтому необходимо войти въ нѣкоторыя подробности.

Старѣйший ветеранъ галицкой литературы, Я. Головацкій, изображаетъ новѣйшій ходъ галицкой словесности, послѣ 1848 и донынѣ, съ слѣдующей политической точки зрения:

«Русскіе Галичане, — говорить онъ, — застигнутые 1848 годомъ безъ подготовки въ своемъ языке, полуграмотные, начали писать по-русски

¹) Ср. Головацкаго въ «Поэзіи Слав.», 200.

РУСИНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

419

какъ попало, питаясь надеждой, что со временемъ естественнымъ ходомъ
выработается правильный письменный языкъ.

«Передовые люди видѣли, что галицко-русская письменность должна
слиться съ русскою, но немногіе дерзали выступить явно съ этимъ мнѣ-
ніемъ, боясь потерять довѣріе и поддержку правительства. Графъ Ста-
діонъ еще въ 1848 году сказалъ: «если галицко-русский языкъ и россій-
скій одинъ и тотъ же, то мнѣ лучше поддерживать Поляковъ». Со времени
назначенія графа Голуховскаго вамѣствикомъ во Львовъ, Поляки тѣмъ
усерднѣе начали протпводѣйствовать русскому дѣлу... Стѣнительныя
мѣры правительства принудили Русскихъ въ 1854 году закрыть русскій
клубъ во Львовѣ и превратить «Галицкую Зорю» изъ политической га-
зеты въ литературный журналъ. Разсчеты Галичанъ, что Поляки никогда
не перестанутъ вовноводить Австрію, которая, не будучи въ состояніи
одна подавить ихъ революціонныя вспышки, всегда будетъ нуждаться
въ русскихъ Галичанахъ, оказались неосповательными. Когда князь
Шварценбергъ «удивилъ міръ австрійской неблагодарностью» и Поляки
стали на сторону Австріи протинкъ Россіи, то австрійскій патріотизмъ
русскихъ Галичанъ не могъ подавить внутренняго чувства и племенного
сродства—и австрійцы убѣдились, что, въ случаѣ столкновенія съ Рос-
сіей, нельзя будетъ сдѣлать изъ русскихъ Галичанъ покорное оружие
австрійской политики. Съ тѣхъ поръ правительство начало еще спильѣе
угнетать и оскорблять русскихъ—и безпрестанными обидами довело ихъ
до полнаго (?) отреченія отъ солидарности съ Австріей. Это выразилъ
одинъ изъ передовыхъ Галичанъ въ 1866 году (послѣ сраженія подъ Са-
довой), выступинъ въ «Словѣ» съ положеніемъ, что русскіе Галичане и
Малоруссы одинъ и тотъ же народъ съ Великороссіянами, что они со-
ставляютъ одну національность по происхожденію, по исторіи, по вѣрѣ,
по языку и литературѣ; и никто не прекословилъ и не возражалъ ему,
кромѣ заклятыхъ українофиловъ и Поляковъ.

«Впрочемъ, начало двухъ русскихъ народностей еще до сихъ поръ
смущаетъ умы галицкихъ українофиловъ, которые, поддерживаемые По-
ляками (?), сдѣлались политической партіей, враждебной Россіи.. Нѣмцы
и Поляки наперерывъ стараются разными подложными теоріями затем-
нить здравый смыслъ народа въ его понятіяхъ объ единствѣ его съ Вс-
ликою Русью въ исторіи, языкѣ п литературѣ (?), заманивали неопытныхъ
въ сѣти малорусскаго, украинскаго и польско-русскаго патріотизма... Лю-
ди, предавшіеся врагамъ Руси, морочимые Нѣмцам и Поляками, моро-
чатѣ самихъ себя и другихъ, а народу и наукѣ не въ состояніи, разу-
мѣется, принести никакой пользы. Разсудительные люди изъ Галичанъ
признаютъ одну русскую народность и одну русскую литературу».
(«Поэзія Славянъ», статья о червоно-русской литературѣ, стр. 203—204).

Въ такой постановкѣ вопроса есть однако крупныя недоразумѣнія
и историческія невѣрности. Можно было бы сказать, что Галичане
должны стремиться къ объединенію съ русскимъ народомъ (и въ са-
момъ дѣлѣ онъ долженъ былъ бы представлять тотъ центръ, къ которому
естественно могла примкнуть отставшая доля), но сказать, что Гали-
чане съ Великороссіянами составляютъ одну національность не только
по происхожденію (чтобы вѣрно), но и по своей дальнѣйшей исторіи,

27*

420

ЮЖНОРУССЫ.

вѣрѣ, литературѣ — есть большая натяжка. Напротивъ, — по исторіи они раздѣлились еще въ XIII вѣкѣ; по вѣрѣ — Галичане уніаты, а Великороссіяне православные; по литературѣ, они разошлись еще въ томъ же XIII вѣкѣ. Гораздо болѣе тѣсная связь соединяла Галичанъ съ Малоруссами, но и эта связь съ конца прошлаго вѣка очень ослабѣла,— и другая партія имѣла разумныя основанія, когда прежде всего старалась возстановлять именно эту связь. Съ историческимъ недоразумѣніемъ соединялась вредная практическая ошибка. Когда святоюская партія занималась свой книжной теоріей, обще-русскаго единства, народъ предоставлялся въ этой теоріі самому себѣ: если бы даже справедлива была теорія, то въ настоящую минуту народъ галицкій оставался совершенно чуждъ „обще-русской“ стихіи, въ національномъ, религіозномъ, образовательномъ и всего меньше государственномъ отношении и, оставаясь въ своихъ нынѣшнихъ условіяхъ нуждался прежде всего въ литературѣ, которая говорила бы на его языкѣ и сдѣлала бы что-нибудь для его самосознанія. Нравственное и матеріальное положеніе галицкаго народа было таково, что эта образовательная помощь была для него неотложна. Чѣмъ дольше онъ оставался бы въ своемъ нынѣшнемъ заброшенномъ состояніи, тѣмъ дольше продолжалось бы общественное и политическое порабощеніе. Партія, забывающая о народѣ, работаетъ сама противъ своей народности, потому что послѣдняя можетъ извлечь свои силы только изъ рядовъ самого народа.

Это и поняла другая партія, которую Головацкій называетъ украинфилами и которой онъ придаетъ свои неблагополучные эпитеты. Эти „украинофилы“ или „народовцы“ могли впадать въ нѣкоторые крайности; съ ними можно было спорить, но считать все направленіе плодомъ „мороченія“ отъ Нѣмцевъ и Поляковъ, значитъ ничего не понимать ни въ потребностяхъ литературнаго возрожденія, ни въ интересахъ своего народа. Въ самомъ дѣлѣ, какъ господствовать русскому языку, котораго еще не знаютъ сами его партизаны? Какъ отказываться отъ народной индивидуальности, когда надъ ней еще господствуетъ нѣмецко-польская власть и когда спасеніе только въ возрожденіи и образованіи народной массы?

Въ литературномъ отношеніи здѣсь повторилось отчасти явленіе, которое мы видѣли въ сербской книжности прошлаго вѣка. Мнимая обще-русская школа у Галичанъ была похожа на ту „славено-сербскую“ школу, которая, не умѣя еще открыть настоящей литературной формы, стала писать смѣсью церковнаго, извѣстнаго изъ книгъ, и народнаго языка, и впослѣдствіи съ ожесточеніемъ напала на Вука, который хотѣлъ писать для народа и взялъ для того его собственный языкъ. У Галичанъ дѣло было еще сложнѣе: также не съумѣвши го-

РУСИНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ.

421

ворить языкомъ народа, они предпочли мѣшаный языкъ, гдѣ былъ не только элементъ славяно-русскій и народный, но также польскій и канцелярско-латинскій. Такъ какъ подобный языкъ въ дѣйствительности нигдѣ не существовалъ, то смѣсь очевидно была произвольная, и въ разныхъ рукахъ въ нее попадали разныя дозы того или другого языка. Очевидно также, что языкъ этотъ былъ непонятенъ для народа. Заблужденіе тѣмъ болѣе странно, что русинскій народъ, издавна потерявшій свой высшій классъ, не имѣющій зажиточнаго средняго класса, состоитъ только изъ сельскихъ населеній, и народность литературнаго языка становилась необходимостью.

Но приведенное изложеніе и исторически невѣрно. „Передовые люди“ изъ Галичанъ (подъ которыми авторъ разумѣлъ именно людей „старо-русской“ партіи), вовсе не такъ были убѣждены въ „единствѣ галицкой народности, языка“ и проч. съ великорусскими, какъ авторъ утверждаетъ. Напротивъ, тотъ первый кружокъ, въ которомъ началось галицкое возрожденіе, кружокъ Шашкевича, не зналъ этихъ тенденцій и считалъ свою народность (чтo она и есть) южнорусской, какъ наша Малороссія: сюда прежде всего тянули ихъ сочувствія. Самъ Головацкій, наиболѣе авторитетный изъ „старо-русскихъ“ писателей, не считалъ тогда свою народность за „россійскую“ (какъ называютъ Галичане нашу русскую народность) и отождествлялъ ее съ южнорусскою. Въ этомъ смыслѣ написана его замѣчательная для своего „Росправа“ (1848), гдѣ онъ съ любовью собиралъ свѣдѣнія о своемъ южнорусскомъ языкѣ ¹). „Передовые люди“ долго не могли выяснить себѣ этого дѣла и высказывались весьма различно, смотря даже по случайнымъ политическимъ обстоятельствамъ: то они считали себя 15-милліоннымъ народомъ (вмѣстѣ съ нашими Малоруссами), то 3-милліоннымъ (т. е. собственно Галичанъ, венгерскихъ Русскихъ и Буковинцевъ), и только позднѣе стали говорить о „единствѣ народности“ своей съ великорусской или „россійской“—и всѣ эти мнѣнія высказывали одни и тѣ же люди на разстояніи нѣskолькихъ лѣтъ. Какъ не велико было „единство“, видно изъ признанія Головацкаго, что въ первое время даже передовые люди „писали по русски, какъ попало“, и самъ онъ, лучшій между Галичанами знатокъ языка и партизанъ „единства“, въ тѣ годы не меньше другихъ мѣшалъ русскій языкъ съ малорусскимъ ²).

1) Относительно литературнаго языка онъ и тогда настаивалъ на необходимости дать въ немъ мѣсто исторической сторонѣ языка (чтo вообще справедливо), но думалъ также, что «языкъ изъустный народа е запѣвно прагдиве и перше жерело для письменного языка, бо въ устахъ народа найчистѣйше заховуются всѣ формы, цѣлый ладъ и складъ языка, правый духъ его». Стр. 74. То же въ «Предподаваніяхъ», 1849, гдѣ онъ предпочитаетъ малорусскую народность великорусской.

2) Замѣчено было, что самый манифестъ Русской Рады о желаніяхъ русскаго

422

ЮЖНОРУССЫ.

Въ ту пору, какъ видимъ, „передовые люди“ сами находились въ
большомъ недоумѣніи относительно своего языка, и къ сожалѣнію
надо сказать, что правильной оцѣнкѣ дѣла съ ихъ стороны помѣшало
ихъ старое, полу-семинарское, полу-польское образованіе и обычаи;
они вынесли отсюда какое-то странное высокомѣріе и презрѣніе къ
тому же народу, который сами намѣревались „взносить“ и разви-
вать²).

Разладъ двухъ партій усилился съ шестидесятыхъ годовъ. Ожив-
леніе (хотя и кратковременное) малорусской литературы въ Россіи
около 1860 года, сообщилось и въ Галицію: галицкая молодежь уви-
дѣла здѣсь нѣчто болѣе живое, съ интересомъ читала украинофильскія
изданія и настаивала, что и у нихъ дѣло должно быть поставлено-
такъ же. Русское украинофильство указывало, какъ слѣдовало заботиться
со народномъ образованіи, давало образчики популярныхъ книгъ на на-
родномъ языкѣ. Старое поколѣніе, которому вообще не нравилась та-
кая литература на языкѣ „черни“, стала въ прямо враждебное отно-
шеніе къ „народовцамъ“; позднѣе она не преминула воспользоваться

народа и объ охранѣ его свободы написанъ такимъ «русинскимъ» языкомъ, которымъ никто никогда не говорилъ и гдѣ только польскія слова были переписаны русскими буквами. Русскак Рада писала:

«Чувствомъ народности напоени, и въ томъ вамѣренію собралисьмося, мы Ру-
сини, которымъ добро и щастье народу на сердца, и будемъ дѣлати въ способъ на-
ступающій»

а) Первымъ заданьемъ нашимъ буде заховати вѣру и поставити на ровни обря-
докъ нашъ и права перекви и священниковъ. нашихъ съ правами другихъ обрядковъ.

б) Розвивати и взносити народность нашу во всѣхъ еи частехъ: видоскона-
леньемъ языка нашого, запрозвоженьемъ его въ школахъ низшихъ и выжшихъ, выда-
ваньемъ письмъ часовыхъ, утримованьемъ кореспонденцій съ письменными такъ на-
шими, якъ иными до щену славяньского належашими, розширеньемъ добрыхъ и
ужиточныхъ книжокъ въ языцѣ рускомъ, и усільнымъ стараньемъ впровадити и на-
ровни поставити языкъ нашъ зъ иными въ уридахъ публичнихъ и т. д.

в) Будемъ чувати надъ нашими правами конституційными, розпознавати потребы народу нашого и поправленя быту нашого на дорозъ конституційной шукати, а праца наши олъ всѣкой напасти и оскорбленя сталѣ и сильне хоронити.

О томъ-то всемъ васъ, брати Русини, свѣдомыхъ чинимъ, и упоминаемъ, абысте такъ, якъ доси, незломную вѣру заховали нашому найситѣшему цесареви и королеви конституційному Фердинанду І, въ томъ силномъ переконанію, що подъ можнымъ заступленьемъ Австрии права наши и народность наша укрѣпнися и силы свои розванути могутъ». (Основа, 1862, стр. 45).

1) Вотъ чрезвычайно характерныя слова Девиса Зубрицкаго, рисующія это пре-
небреженіе къ „черни“:

«Есть мрачные изступленники, — говорить Зубрицкій, — или скорѣе низкіе не-
вѣжды (?), въ лѣнѣ доселѣ проживавшіе, пренебрегавшіе вскую науку собственнаго
языка (?), употреблявшіе чуждое нарѣчіе, прислушивавшіеся только простонародному
разговору собственныхъ слугъ и работниковъ, и желавшіе теперь, чтобъ мы писали
свою исторію на областномъ нарѣчіи галичской черни. Странное требованіе! Исторіи
пишутся для образованіаго и образующагося класса народа. Для простолюдина до-
вольно молитвеника, катехизиса и псалтыри... — которыхъ, впрочемъ, старо-русская
партіл тоже не желала видѣть на народномъ языкѣ. (Исторія древняго гал. князь.
ІІ, 47, пр. 13).

Дальше упомянемъ, что самъ Зубрицкій въ прежнее время не владѣлъ «наукой собственнаго языка» и писалъ свои сочиненія по-польски и по-нѣмецки.

РУСИНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ.

423

противъ „заклятыхъ украинофиловъ“ (которыхъ приравнивала къ Полякамъ) и тѣми обвиненіями въ нигилизмѣ, какія поднялись въ русской литературѣ противъ украинофильства, и тѣми обвиненіями въ „козаколюбствѣ“, какія шли отъ тѣхъ же Поляковъ. Тотъ протестъ 1866, гдѣ „старо-русская“ партія заявила о единствѣ Галичанъ съ Великоруссами, далеко не былъ такимъ „полнымъ отреченіемъ отъ солидарности съ Австріей“, какъ это кажется Головацкому. Еще не задолго передъ тѣмъ то же „Слово“ въ теченіи нѣskолькихъ лѣтъ возставало противъ „непрыхильныхъ Малороссамъ журналистовъ-диктаторовъ, на сѣверѣ Россіи Каткова, завзятаго противника Малороссовъ, на югѣ Говорскаго“, и было за малорусское единство: могъ ли такой радикальный поворотъ во мнѣніяхъ быть всеобщимъ? Напротивъ, въ цѣломъ кругѣ противниковъ „старо-русской“ партіи манифестація 1866 года произвела самое непріятное, отталкивающее впечатлѣніе: она понята была какъ отреченіе отъ своего народа ¹). И въ самомъ дѣлѣ, чтò вывести изъ приведенныхъ словъ Головацкаго, какъ не заключеніе о совершенной ненужности галицкой литературы?

Въ литературѣ, вопросъ выяснялся однимъ несомнѣннымъ фактомъ: то, чтò писалось Галичанами на минимомъ русскомъ языке, было безжизненно и бѣдно содержаніемъ; напротивъ, сколько-нибудь сильный талантъ обращался обыкновенно къ народному языку.

Въ концѣ-концовъ, народовцы подѣйствовали отчасти на своихъ противниковъ; послѣдніе сдѣлали уступку для народнаго языка въ пупулярныхъ книгахъ, повѣстяхъ и т. п. Но и доньѣ галицкая литература, и по языку, и по содержанію, все еще представляетъ хаосъ—которому пора бы кончиться.

По одной довольно отчетливой библіографіи галицкой литсратуры, съ 1837 до 1862 вышло до 250 русинскихъ книгъ: большею частью

¹) Приводимъ для образчика одинъ отказъ изъ круга народовцевъ:

«Першим почином безжизнености старорусскої партії — було прилюдне опущене народнєї підстави, віреченеся свого народу и язіка, зке відбулося в злопамятній манифестації здесперованого «Слова» в 1866 р. Хто троха міг застановитись над досяглостю сего акту, мусів зрозуміти, що наші проводірі кинувшись в ранемена «общерусизму» — після іх власних слів — готового и «ніякого труда нестоячого»—відцураліся праці і совісного труду для добра народу, зэреклися органичного розвою, самовіжного житя, а тым самим і втратили підставу всѣкого житя. Галицьке «общерусске обединеніе» було неперечною озякою ліновости, здряхлости и морального павперизму»... (Правда, 1876, 953).

Обѣ стороны не отличали двухъ разныхъ вещей: «общеруссизмъ» какъ элементъ образовательный, и какъ тенденцію политическую. Въ первомъ смыслѣ онъ былъ бы очень полезень для Галичанъ; во второмъ, «старо-русская» партія поступила съ своимъ «актомъ» слишкомъ поспѣшно, и по австрійскимъ, да и по русскимъ отношеніямъ. А когда она въ своемъ «общеруссизмѣ» понимала союзъ съ русскими реакціонными наравленіями, то негодованіе народовцевъ было совершенно справедливо.

424

ЮЖНОРУССЫ.

это были небольшія брошюры, буквари, популярныя книги, „набожныя пѣсни“, поздравительныя и другія торжественныя стихотворенія. Гобразно меньшая доля служила болѣе серьёзнымъ предметамъ литературы. Въ классѣ писателей безпрестанно встрѣчаются лица духовныя (уніаты); характеръ ихъ образованія отражался въ ихъ писаніяхъ изобиліемъ реторики и страннымъ книжнымъ язькомъ, смѣшаннымъ изъ церковнаго, народнаго, польскаго и латинскаго. Въ первое время они и господствовали въ галицкой книжности: изъ ихъ круга образовалась „старо-русская“ партія.

Внѣшнимъ средоточіемъ этого круга былъ „Ставропигійскій Институтъ“ — продолженіе знаменитаго стараго львовскаго братства. Институтъ—единственное церковное общество Русиновъ-мірянъ, которое (по словамъ его собственныхъ историковъ) „отъ своего начала среди безпрестанныхъ треволненій прошедшихъ вѣковъ до настоящаго часа удержатись возмогло, и соединяя въ собѣ предстоятельство и заступничество тубыльцевъ-Русиновъ, всегда имѣло сильное и благосносное вліяніе на русское народонаселеніе и еще до сего времени по возможности обстоятельствъ благотворно дѣйствуетъ“ ¹). Выше указано историческое значеніе стараго братства, игравшаго важную роль въ судьбѣ галицкой церкви и народа: въ 1699 г. оно присоединилось къ уніи и подчинено конгрегаціи de propaganda fide; при Юсифѣ II, въ 1788, когда церковныя братства были вообще уничтожены, львовское было сохранено и въ видѣ „Института“ поставлено въ зависимость отъ правительства; наконецъ, новое положеніе оно получило при заключеніи конкурдата.

Въ настоящее время, Ставропигійскій Институтъ „есть вмѣстѣ на трономъ церкви, управителемъ всего церковного и приходского имѣнія, учреждительныхъ фондовъ для обрядового училища и сиротского заведенія, для стипендій и вспоможеній учащогося русского юноства, для исполненія фундованыхъ богослуженій, властелиномъ типографіи, литографическаго заведенія и продажной книжной лавки... и вознамѣряетъ розширеніе просвѣщенія между рускимъ народонаселеніемъ въ Галиціи; слѣдовательно, есть въ извѣстныхъ отношеніяхъ краевымъ заведеніемъ... Члены того института суть въ относительномъ придворномъ приговорѣ названы отцами и заступниками русского народа, слѣдственно яко представители нашей Руси признаны“ ²).

Этотъ титулъ: patres et proceres gentis ruthenae, въ декретѣ 1788 года, былъ предметомъ гордости для отцовъ; Институтъ въ самомъ дѣлѣ оставался единственнымъ учрежденіемъ, въ которомъ офиціально

¹) Временникъ Института Ставропигійского, рочникъ I—III, Львовъ, 1864—66, пред.

²) Временникъ, II, 96—97.

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

425

заявлялась русская народность, и когда, въ 1848 году, австрійское
правительство сочло нужнымъ поощрить Русиновъ, „отцы“ явились
естественнымъ представительствомъ русинскаго народа. Подъ ихъ авто-
ритетомъ, подъ вліяніемъ ихъ понятій книжныхъ, и устроивалась пер-
вая литература Галичанъ. Этого авторитета они не хотѣли уступать,
когда являлись новыя идеи—политическія и литературныя. Въ рукахъ
этой партіи, „святоюрцевъ“ (или „рутенцевъ“, какъ ихъ тоже зовутъ,
крылошанъ, группирующихся вокругъ іерархіи) и близкихъ къ нимъ
свѣтскихъ „руссофиловъ“, кромѣ Института находится также „Матица“,
„Народный домъ“, построенный на пожертвованія галицкаго народа,
политическій клубъ „Русская Рада“ и „Общество имени Мих. Кач-
ковскаго“ ¹). Качковскій (ум. въ 1873 году, въ Кронштадтѣ, во время
путешествія въ Россію) въ завѣщаніи оставилъ 50.000 гульденовъ на
литературныя цѣли, и по иниціативѣ Наумовича основано было обще-
ство съ его именемъ, поставившее себѣ цѣлью издание на эти сред-
ства полезныхъ книгъ для народа. Во всѣ эти учрежденія и общества
закрытъ доступъ „народовцамъ“ и „украинофиламъ“.

Съ 1848 г. галицкая литература оживилась. Основана была „Зоря
Галицка“ (1848—1857; въ 1860 году въ видѣ альманаха), важнѣй-
шее изъ тогдашнихъ галицкихъ изданій, посвященное защитѣ правъ
русинскаго народа и заключающее много свѣдѣній о галицкомъ на-
ціональномъ движеніи, также старинѣ и литературѣ. Редакторами ея,
между прочимъ, были Зубрицкій, Гушалевичъ, Дѣдицкій, Савчинскій.
Издавались, кромѣ того, „Семейная Библіотека“ С. Г. Шеховича
(1855 — 1856); „Галицкій историческій сборник“, издававшійся Ма-
тицей (1854—1860, 3 вып.); „Отечественный сборник“ В. Збо-
ровскаго (Вѣна, 1858); альманахъ „Перемышлянинъ“ съ 1850-хъ
годовъ. Далѣе, въ шестидесятыхъ годахъ: „Временникъ Института
Ставропігійского“ (1864 — 1866); „Галичанинъ, литературный сбор-
никъ“, издававшійся съ 1862 Я. Головацкимъ и Б. Дѣдицкимъ; „Науко-
вный сборникъ“ (Львовъ, 1865).

Въ 1849 году стала издаваться также офиціальная газета „Га-
личо-русскій Вѣстникъ“, редакторомъ которого былъ Н. Устіановичъ;
явился органъ русско-польской партіи, „Ruskij Dnewnik“, издававшійся
Вагилевичемъ. Съ 1861 г. началась извѣстная газета „Слово“, которая
есть главный органъ святоюрской или старо-русской партіи и ве-
детъ теперь ожесточенную войну противъ „народнаго“ направленія.
Оно издавалось сначала Б. Дѣдицкимъ, а въ послѣдніе годы В. Пло-

¹) О немъ см. книжку Дѣдицкаго: «Миханлъ Качковскій и современная га-
лицко-русская литература. Очеркъ біографическій и историко-литературный». Ч. І.
Львовъ, 1876. (Ср. «Правду», 1876, 913).

426

ЮЖНОРУССЫ.

щанскимъ ¹). Въ шестидесятыхъ годахъ въ томъ же направленіи,
въ защиту „единства русскаго языка“, дѣйствовали писатели нового
поколѣнія, О. Ливчакъ, издававшій юмористический журналъ „Страхо-
пудъ“ съ прибавленіемъ „Золотой грамоты“, и въ 1867—1868, Сла-
вянскую Зарю“. Того же направленія держался „Другъ“.

Первые галицкіе писатели полагали много усердія на изученіе
своей старины, народнаго быта и поэзіи, много хлопотали надъ вопро-
сомъ о литературномъ языкѣ, составляли элементарныя книжки; но
чисто-литературная сторона ихъ трудовъ была мало замѣчательна. Они
скоро забыли дѣло, начатое Шашкевичемъ, и оставили вѣрный путь
народнаго содержанія и языка для реторическаго и безжизненнаго
направленія и мѣшанаго книжнаго языка. Даже у лучшихъ между
этими писателями рѣдко бывала истинная поэзія, а чаще искусствен-
ное стихотворство, отталкивающее уже своимъ языкомъ, мало вразу-
мительнымъ для простыхъ Галичанъ и уродливымъ для насъ: реторика
процвѣтала долго — въ „стихахъ“ разнымъ духовнымъ потентатамъ,
одахъ, „восторгахъ благодарнаго чувства“, „радостныхъ пѣніяхъ“ и
подобныхъ произведеніяхъ, напоминавшихъ вкусы прошлаго столѣтія.
Галицкіе писатели обращались иногда и къ русской литературѣ, но
уже по свойству литературныхъ взглядовъ своихъ не могли хорошенько
понять ея содержанія и характера: Пушкинъ, Гоголь, Тургеневъ были
имъ мало доступны не только по ихъ спеціально-русскому содержанію,
Галичанамъ мало знакомому, но вѣроятно и по самому стилю, по жи-
вому реализму, по новымъ идеямъ: словомъ, при всемъ желаніи слу-
жить своей народности, галицкіе писатели „старо-русской“ школы ни
у себя дома не видѣли ея истинныхъ источниковъ, ни въ русской
литературѣ не отличали ея живой стороны.

Назовемъ главныхъ писателей этой поры и этого направленія. Мы
много разъ упоминали имя Я. Θ. Головацкаго (род. 1814). Родомъ
изъ Золочевскаго округа, онъ учился во львовской гимназіи, потомъ
въ Кошицахъ (Кашау), Пестѣ и наконецъ во львовскомъ университетѣ,
по богословскому факультету. Онъ принадлежалъ здѣсь къ кружку
Шашкевича, и первое стихотвореніе его было помѣщено въ „Днѣстровой
Русалкѣ“. Въ 1843 году онъ сталъ священникомъ (уніатскимъ), а
въ 1848 приглашень былъ на каоведру русскаго языка и словесности
во львовскомъ университетѣ. Онъ очень дѣлательно участвовалъ въ
галицкихъ изданіяхъ, ученныхъ и политическихъ, защищавпихъ права
русской народности, и навлекалъ этимъ ожесточенную вражду со сто-
роны Поляковъ, особенно усилившуюся, когда намѣстникомъ Галиціи

¹) Имя этого публициста у насъ довольно известно. Ср. напр. статью К. В.: «Дѣло г. Иловайскаго въ Галиціи. Небольшая глава изъ славянской натологіи», Вѣсти. Евр., 1878, янв. 361—379.

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

427

сталъ гр. Голуховскій. Въ 1867, Головацкій отправился на москов-
скую выставку (бывшую своего рода славянскимъ съѣздомъ) и въ
томъ же году покинулъ Галицію и назначенъ былъ предсѣдате-
лемъ археографической комиссіі въ Вильнѣ. Главная литературная
заслуга Головацкаго заключается въ его историческихъ трудахъ, ча-
стію указанныхъ выше въ библіографіи ¹). Въ послѣднее время своей
дѣятельности, онъ ревностно проповѣдовалъ „единство русской на-
родности“ отъ Карпатъ до Камчатки. Его послѣднія работы печата-
лись въ трудахъ петербургской Академіи наукъ ²). Къ тому же кружку
Шашкевича принадлежалъ Николай Устіановичъ (род. 1811). Ро-
домъ изъ Стрыйскаго округа ³), онъ окончилъ свое образованіе во
львовскомъ университетѣ, гдѣ слушалъ философію и теологію. Пер-
вымъ его стихотвореніемъ была „Слеза на гробѣ Михаила, барона
Гарасевича“ (русинскаго патріота, терпѣвшаго большія гоненія отъ
Поляковъ)—какъ говорятъ, лучшее русинское стихотвореніе до „Днѣ-
стровой Русалки“ и „Вѣнка“ (о которомъ далѣе). Въ 1849, Устіа-
новичъ сдѣлался редакторомъ политической газеты „Вѣстника“, а по
запрещеніи его поселился въ своемъ сельскомъ приходѣ. Съ тѣхъ
поръ онъ дѣятельно участвовалъ въ галицкихъ изданіяхъ. („Поезіи
Н. Устыановича“, изд. Б. Дѣдицкимъ, ч. 1-я. Львовъ 1860). Его сти-
хотворенія ставятся нѣкоторыми въ ряду лучшихъ, какія есть въ
галицкой литературѣ. Стиль Устіановича двоякій: сначала онъ писалъ
языкомъ народнымъ, но потомъ, по выраженію одного галицкаго кри-
тика, „збився з пантелику“ и началъ употреблять искусственный
книжный языкъ; стихотворенія второго рода даже „старо-русскій“ пи-
сатель. Дѣдицкій, считаетъ натянутыми. Устіановичъ писалъ также и
по-польски (напр. „Згадка“ на смерть Шашкевича на русинскомъ и
польскомъ языкахъ, 1848 г.). Заслуженнымъ поэтомъ считается Антонъ
Могильницкій (род. 1811), также уніатскій священникъ, въ послѣд-
ніе годы членъ львовскаго сейма и вѣнскаго рейхсрата, гдѣ онъ рев-
ностно защищалъ русскую народность Галиціі. Онъ написалъ: нѣ-
сколько думъ, эпической поэму „Скитъ Малявскій“, „Повѣсть стараго
Савы изъ Подгорья“, сатирическую поэму „Пѣснь поэта“. Теперь сами
Галичане находятъ, что въ его поэмахъ мало поэзіи. Иванъ Головац-
кій, братъ Якова (род. 1816), учился во Львовѣ и Вѣнѣ сначала

1) Къ нимъ прибавимъ еще важное изданіе, сдѣланное Головацкимъ: «Widok przemocy na slabą niewinność srogo wywartej». Историческія записки Θεοδοσία Бро- довича, архи-пресвитера греч. уніят. капитула Луцкого, о событияхъ на Вольнѣ и Подольѣ въ 1789 году. Ч. 2. Львовъ, 1861—62. На польскомъ языкѣ. Во второй разъ это сочиненіе издано, съ русскимъ переводомъ, въ «Чтеніяхъ» 1868—1869. О пѣ- сенномъ сборнике Головацкаго см. ниже.

2) Подробная биографія Головацкаго въ чешскомъ «Научномъ Словнике».

3) Въ мѣстѣ Николаевѣ, почему онъ и подписывался иногда «Николаемъ изъ Николаева».

428

ЮЖНОРУССЫ.

богословію, потомъ медицинѣ, былъ военнымъ врачомъ, а въ послѣдніе
годы состоялъ редакторомъ „Вѣстника законовъ державныхъ“ въ рус-
скомъ переводѣ. Ему принадлежить „Вѣнокъ Русинамъ на обжинки“
(уплѣлъ Иванъ Б. Θ. Головацкій. Вѣна, 1846—47, 2 части) и „Пѣніе ра-
достнаго голоса государю Николаю Павловичу, императору всей Руси“
(1845, изд. 1848). Въ „Вѣнкѣ“ кромѣ Головацкаго участвовали и другие
галицкіе писатели; назовемъ изъ нихъ К. Скоморовскаго, писавшаго
также подъ псевдонимомъ „Долиняненко“. Юсифъ Левицкій (1801—
1860), издавшій первую русинскую грамматику, нѣсколько элементар-
ныхъ книжекъ, переводилъ „Балляды“ Шиллера (Перемышль, 1839—
44). Иванъ Гушалевичъ (род. 1823) учился во львовскомъ универ-
ситетѣ, принялъ духовное званіе, былъ учителемъ русскаго языка во
львовской гимназіи, потомъ приходскимъ священникомъ, наконецъ
членомъ львовскаго сейма и вѣнскаго рейхсрата. Въ 1849 онъ изда-
валъ „Новины“, потомъ „Пчолу“, въ 1851—52 „Галицкую Зорю“; въ
1852 издалъ „Цвѣты зъ надъ-Днѣстянской ливады“; въ 1860 въ
„Галицкой Зорѣ“ напечатаны его пѣсни и „Сонъ князя Льва“; въ
1861 изданы были его „Поезіи“ (ч. 1, Львовъ, съ небольшой біогра-
фіей, писанной Дѣдицкимъ). Галицкіе критики ставятъ очень высоко
его стихотворенія, — но языкъ ихъ часто мѣшаный и потому тяже-
лый ¹). Гушалевичъ былъ также и авторомъ „Пастырскаго богословія.“
Иванъ Наумовичъ (род. 1826) извѣстенъ какъ политическій дѣя-
тель и ораторъ и также какъ писатель для народа. Богданъ Дѣдиц-
кій (род. 1827) учился во львовскомъ и вѣнскомъ университетѣ, былъ
съ 1856 учителемъ русскаго и польскаго языка въ гимназіи въ Пере-
мышлѣ, съ 1861 первымъ редакторомъ газеты „Слово“. Это—дѣятель-
ный стихотворецъ, авторъ поэмъ „Конюшій“ (1853) и „Буй-туръ Все-
володъ, князь Курскій“ (1860), стихотвореній на торжественное слу-
чаи и т. д. Въ 1859 году, когда въ правленіе гр. Голуховскаго воз-
никъ въ польскихъ видахъ планъ (при содѣйствіи извѣстнаго чеш-
скаго ученаго Юс. Иречка) замѣнить русское кирилловское письмо
латинскимъ, Дѣдицкій возсталъ противъ него въ книжкахъ „О не-
удобности латинской азбуки въ письменности русской“, Вѣна 1859, и
„Споръ о рускую азбуку“, Львовъ 1859 ²).

1) О политической пѣсни Гушалевича: «Миръ вамъ, братья», Дѣдицкій замѣ-
чаетъ, что ее съ 1848 поетъ не только Галицкал Русь, но «знають ее Поляки и
съны иныхъ земель славянских».

2) Споръ объ азбукѣ началася съ первыхъ шаговъ новой галицкой литературы. Въ тридцатыхъ годахъ нѣкоторые изъ Галичанъ думали ввести латинскую азбуку, напр., Лозинскій. Его опровергалъ М. Шашкевичъ въ книжѣ: «Azbuka i abecadło, odpowiedź na zdanie J. Łozińskiego o wprowadzeniu abecadła polskiego do piśmiennictwa ruskiego», Перемышль, 1837. На эту мысль наводило, конечно, со- сѣдство польской литературы, гдѣ въ то время у многихъ развивался особенный интересъ къ южнорусской народности, а у другихъ желаніе ее ассимилировать. Пово-

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

429

Духовными сочиненіями и проповѣдями извѣстны: М. Малиновскій, упомянутый Гушалевичъ, Гр. Гинилевичъ, Ст. Мустяновичъ, А. Радолинскій и другіе.

Литературныя и общественныя силы об'їхь партій были не велики; одна еще не вышла изъ тѣсныхъ рамокъ крылошанскаго образованія, — другая едва набиралась въ свѣтской интеллигенціі. Между тѣмъ передъ ними вставалъ трудный вопросъ о политической и національной судьбѣ Галиціі. Обѣ партіі чувствовали, что Галиція не можетъ существовать самобытно, не можетъ создать отдѣльной литературы; борьба съ Поляками заставляла Русиновъ бросаться въ объятія Австріі, но и здѣсь ихъ ждали тяжелыя и оскорбительныя разочарованія; становилось ясно, что ихъ національный центръ находится „за кордономъ“. Но „за кордономъ“ были двѣ русскія народности. Одна была господствующей народностью могущественнаго государства, но представляла отличную отъ русинской племенную формацію; другая, подчиненная политически, была совершенно тожественна съ русинкой. Одни изъ Галичанъ склонялись на сторону первой, другіе— на сторону второй. Святоюрцы или старо-русская партія — отчасти намѣренно, отчасти думая, что продолжаютъ свое историческое преданіе — старались приблизить свою литературу и письменный языкъ къ русскому, и объясняли своей публикѣ (противъ польскихъ толкованій), что русскій народъ вовсе не чужой и схизматическій, что политическая власть у него не дастъ народа въ обиду Полякамъ. Народовцы думали, что надо, напротивъ, завязать союзъ съ Малой Русью, составляющей одну народность съ Русинами, что это обширное племя въ силахъ одно создать свою литературу, а что отъ Великой Руси можно ждать только поглощенія юнжорусской народности.

Но выполненіе этихъ программъ было очень недостаточно. Стрēмясь къ „обще-русскому единству“, слѣдовало изучить русскую жизнь, языкъ и литературу; но старо-русская партія не дѣлаетъ почти ничего для этого изученія; русская литература остается мало понятна въ Галиціі, и толки о единствѣ ведутся на языкѣ, о порченности

домъ къ книжкѣ Дѣдницкаго о неудобности латинской азбуки послужила новая попытка Венглинскаго (о немъ далѣе) писать по-русински польской азбукой. Планъ ввести латинскую азбуку, при Голуховскомъ, встрѣтилъ въ Галиціі всеобщее неудовольствіе и былъ тогда же оставленъ.

Споръ старо-русской партіі съ народовцами о литературномъ языке распространился вмѣстѣ и на азбуку: первые употребляли такъ-называемое историческое или этимологическое правописаніе, держась по возможности русско-церковнаго написанія; вторые употребляли кулишовку, а въ послѣднее время стараются приблизить ее еще больше къ народному говору.

(Ср. Головацкаго, въ «Поэзіи Слав.», 204; Мих. Куземскаго, Die ruthenische Sprach- und Schriftfrage in Galizien. Lemberg, 1861).

430

ЮЖНОРУССЫ.

котораго мы говорили. Со времени польскаго возстанія, галицкіе попитики стали справляться съ русскими газетами, но и изъ них вынесли немного: извѣстные толки объ украинофильствѣ, Поляках, нигилизмѣ еще болѣе спутали ихъ понятія о Россіи и только прибавили пищи домашнему обскурантизму, котораго и безъ того было довольно.

Такъ-называемые „народовіц“ нашли, что вмѣсто погони за отвлеченнымъ и проблематическимъ обще-руссизмомъ, забота о своемъ народѣ должна обратиться къ его ближайшимъ и живымъ національнымъ связямъ: въ самомъ дѣлѣ, украинство, наибольшая масса того же южнорусскаго племени, въ прошедшемъ успѣло выказать великую энергію въ національной борьбѣ, и теперь представило наиболѣе сильныя выраженія своей народности въ литературѣ. Чтобы поднять галицкую народность, сближеніе съ малорусской литературой представлялось самымъ естественнымъ дѣломъ. Оно и началось; но съ шестидесятыхъ годовъ и донынѣ вопросъ остается невыясненъ между галицкими партіями. „Обѣ партіи, — говорилъ одинъ наблюдатель десять лѣтъ тому назадъ, — говорятъ о своей любви къ народу, передъ обѣими стоитъ, какъ самый насущный и первый вопросъ, — охраненіе народности, элементарное народное образованіе... И вмѣсто того, чтобъ дружно работать, оставивъ до поры всякія разногласія изъ-за далейкихъ вопросовъ, онѣ именно объ этихъ-то вопросахъ и толкуютъ премущественно, изъ-за нихъ-то и ссорятся. Изъ-за того, поглотитъ ли „Москва“ ихъ, — изъ-за того, кāкъ и на какой языкъ переводить „Гамлета“, обѣ галицкія партіи забываютъ голодный и безграмотный народъ для того, чтобъ бросать другъ другу въ глаза эпитеты перевертней и запроданцевъ — то „Москвѣ“, то „Полякамъ“! Но чтоб всего непростительнѣе, такъ это мелочная ссора изъ-за азбуки, — изъ-за того, патріотично ли письмо à la Кулишъ, или à la Максимовичъ“. Съ тѣхъ поръ какъ сдѣлано было это замѣчаніе, литература для народа нѣ сколько подвинулась, но раздоръ продолжается: партіи стали еще рѣзче другъ противъ друга, и нѣ сколько позднѣе тотъ же наблюдатель находилъ, что народовцамъ и нельзя мириться съ тѣмъ обскурантизмомъ и зложелательствомъ, которые они видѣли отъ „старорусской“ партіи... Съ голоса русскихъ газетъ, шли толки о нигилизмѣ и польской интригѣ и, какъ мы видѣли изъ словъ Головацкаго, старорусская партія не можетъ выпосить заклятихъ украинофиловъ“ (т.-е. своихъ „народовцев“) и ставитъ ихъ рѣдомъ съ Поляками, т.-е. какъ враговъ отечества; польскія и австрійскія газеты кричали о козаколюбствѣ и москвофильствѣ; внутреннія политическія отношенія запутаны. Во всемъ этомъ никакъ не могли доселѣ разобраться галицкіе патріоты.

Съ шестидесятыхъ годовъ „народовіц“ обнаружили довольно ожив-

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

431

ленную дѣятельность. Они основали собственные журналы, какъ напр.: „Вечерницы“ (1862—63), „Мета“ (1863—65), „Нива“ (1865), и въ особенности „Правда“ (съ 1867 года, подъ разными редакціями), лучшій изъ галицкихъ журналовъ. Въ путаницѣ отношеній, явились изданія сомнительной репутаціи, какъ „Русь“, которая была дрганомъ австрійско-польскимъ; были люди, мѣнявшіе свои политические цвѣта, какъ Кс. Климковичъ, сначала издатель „Меты“, потомъ сотрудникъ „Руси“, потомъ издатель „Славянской Зари“, гдѣ былъ славянофиломъ и партизаномъ „единства“, наконецъ издатель „Основы“ (1871). Въ новѣйшее время образовалась новая фракція народовцевъ, начавшая издавать „Громадського Друга“, потомъ по его запрещеніи „Дзвін“ (1878).

Для содѣйствія народной литературѣ, народовцы основали въ 1868 году свое общество „Просвіта“, которое съ тѣхъ поръ издало не мало полезныхъ популярныхъ книгъ и представлястъ одно изъ лучшихъ проявленій галицкой общественной дѣятельности въ народномъ смыслѣ; далѣе, составилось „товарищество имени Шевченка“, основавшее свою типографію, и пр. Старо-русская партія негодовала на „Просвіту“, называя членовъ ея то украиноманами, то лихоманами, но въ концѣконцовъ сама нашла нужнымъ обратить больше вниманія на народную литературу: Дѣдицкій сталъ печатать при „Словѣ“ добавленія, подъ названіемъ „Листи до громад“; Наумовичъ сталъ издавать народныя книжки, а потомъ основалъ для народа два журнала: „Наука“ и „Руська Рада“; по его мысли основано было упомянутое общество имени Качковскаго, — хотя у людей старой партіи все-таки остается мысль, что народнымъ языкомъ можно писать только для простонародня, и что „украинщина“ отрываетъ людей отъ „малорусскаго письменства“.

Сближеніе съ нашей украинской литературой съ шестидесятыхъ годовъ сдѣлало у Галичанъ большіе успѣхи—по самой силѣ вещей. Появленіе петербургской „Основы“ 1861—62, перваго журнала, специально посвященного южнорусскимъ интересамъ, съ именами авторитетныхъ писателей и помнившаго о Галичинѣ, не могло не произвести здѣсь впечатлѣнія. Слава Шевченка въ украинскомъ мірѣ перешла и сюда; его имя стало для молодыхъ поколѣній галицкихъ предметомъ великаго почитанія: объ его поэзіи писались трактаты (Партицкаго, Омел. Огоновскаго, Згарскаго и пр.); въ его имя основывались общества; его годовщина праздновалась въ патріотическихъ кружкахъ и становилась напоминаніемъ о народномъ дѣлѣ; во Львовѣ дѣлались изданія его сочиненій. Наши малорусскіе писатели привлекаютъ больше вниманія, чѣмъ когда-нибудь прежде. Сочиненія Костомарова, относящіяся къ южнорусской исторіи, переводятся въ

432

ЮЖНОРУССЫ.

галицкихъ изданіяхъ (напр. „Хмельницкій“, „Русская исторія въ жизнеписаніяхъ“). Кулишъ, псевдонимъ „Украинецъ“, прямо участвовали въ этихъ изданіяхъ своими трудами (повѣсти и историческія статьи Кулиша въ „Вечерницахъ“, „Метѣ,“ „Правдѣ“). Въ галицкихъ журналахъ являлись произведенія украинскихъ беллетристовъ, какъ Ив. Левицкій-Нечуй ¹), Марко Вовчокъ, Стороженко ²). Русинскій театръ, основанный на скромныя пожертвованія патріотовъ и открытый во Львовѣ въ 1864, первою пьесою поставилъ драматическую передѣлку повѣсти Квитки „Маруся“ и особенно любимыми были пьесы или передѣлки изъ малорусскихъ писателей, напр., Котляревскаго—„Наталка-Полтавка“, Основьяненка—„Сватанье на Гончаривци“, „Щира любовь“, Шевченка—„Назаръ Стодоля“, „Катерина“ (изъ поэмы), Костомарова — „Сава Чалый“, Кухаренка — „Черноморскій побытъ“; далѣе передѣлки изъ Гоголя, пьесы Гоголя-отца, минскаго актера (и малорусскаго писателя) Паливоды-Карпенка. Малорусская драма вообще очень понравилась въ Галиціи: почти въ каждой изъ этихъ пьесъ выставлялась въ сочувственномъ видѣ какая-нибудь черта малорусскаго быта, столь презираемаго польскимъ панствомъ; „Сава Чалый“ прямо проводилъ мысль о полной независимости Руси отъ Польши,—такъ что пьесы возбуждали въ публикѣ народное чувство и самоуваженіе. Эти факты наглядно указывали выгоду сближенія съ малорусской литературой: гораздо болѣе развитая въ тѣсной связи съ обще-русской литературой, она приносила съ собой уже опредѣленныя, сознательныя сочувствія къ народу, поэтическое содержаніе несомнѣннаго достоинства, выработанную форму и чистѣйшій народный языкъ—этихъ сочувствій не умѣла еще высказать галицкая литература, этого содержанія и формы она почти еще не знала, этимъ языкомъ еще не моглаѣѣн овладѣть. Въ галицкихъ хрестоматіяхъ („читанки“—Тороньскаго, Партицкаго, Барвинскаго), литературы галицкая и украинская преспокойно слиты въ одно: литература, которую представляютъ эти хрестоматіи, начинается Котляревскимъ, Гулакомъ-Артемовскимъ, Квиткой, продолжается Маркіаномъ Шашкевичемъ, Головацкимъ, Костомаровымъ, Устіановичемъ, Шевченкомъ, Гушалевичемъ, въ перемежку.

Наконецъ и въ галицкой литературѣ явился писатель, въ котором сказалось живое, свѣжее отношеніе къ народной жизни. Это былъ Осипъ, или Юрій Городенчукъ Федьковичъ. Онъ родился въ 1834 въ Буковинѣ, между Гуцулами, въ достаточной сельской семьѣ; въ 1848—49 семью постигло несчастье, онъ нашелъ пріютъ у одного

¹) Повісті Ивана Нечул. Томъ І. Львовъ, 1872 (Дві москвьки. Рыбалька Панас Кругу. Причёпа).

²) Въ «Правдѣ», а также и въ «Словѣ».

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

433

нѣмца-живописца, который научилъ его нѣмецкому языку и познакомилъ съ нѣмецкой поэзіей. Въ 1852 ему пришлось идти въ военную службу; она далась ему нелегко; но онъ съ дѣтства научился у сестры „русско-народнимъ“ пѣснямъ и сказкамъ, которые сдѣлали его любимцемъ между буковинскими и русинскими товарищами въ полку. Въ 1859 онъ получилъ офицерскій чинъ. Въ это время Федьковичъ писалъ уже нѣмецкіе стихи, и одинъ нѣмецкій профессоръ и поэтъ, съ которымъ онъ познакомился въ Черновцахъ, говорилъ ему, что онъ можетъ мѣряться въ лирикѣ съ каждымъ нѣмецкимъ поэтомъ. Но тамъ же встрѣтился Федьковичъ съ однимъ русинскимъ писателемъ, который, услышавъ его нѣмецкія стихотворенія, убѣдилъ его писать по-русински. Такъ началось его русинское писательство. Въ 1863 болѣзнь доставила ему отставку и небольшую пенсію. Вернувшись домой, онъ нашелъ свою мать въ живыхъ, но въ большой нуждѣ; вскорѣ она умерла. Земляки-Гуцулы выбирали его въ разныя земскія должности, а въ 1867 году онъ былъ назначенъ окружнымъ школьнымъ инспекторомъ. Въ 1872 онъ оставилъ службу, жилъ нѣсколько времени во Львовѣ, работая при обществѣ „Просвіта“, и наконецъ снова вернулся домой.

Стихотворенія Федьковича собраны были въ нѣсколькихъ книжкахъ въ 1860-хъ годахъ („Поезіи Юсифа Федьковича“, Львовъ, 1862, съ автобіографическимъ письмомъ къ Дѣдицкому и статьей послѣдняго; второй и третій выпускъ, Коломыя, 1867). Его повѣсти, печатавшіяся въ 1862—1867 годахъ въ „Вечерницахъ“, „Метѣ“, „Нивѣ“ и „Правдѣ“, собраны въ книжкѣ: „Повісті Осипа Федьковича“, Кіевъ, 1876, съ автобіографіей и предисловіемъ Драгоманова о галицкой литературѣ.

Сочиненія Федьковича явились въ такое время, когда у Галичанъ именно завязался споръ о литературныхъ направленіяхъ. Его стихотворенія и особенно разсказы, писанные съ непосредственностью свѣжаго, не школьнаго человѣка и съ несомнѣннымъ талантомъ, въ стилѣ, близкомъ къ малорусскому и русскому реализму народныхъ разсказовъ, явились новымъ свидѣтельствомъ, что живая литература возможна только на живомъ языкѣ. Федьковичъ родился въ Буковинѣ, гдѣ народъ — православный, гдѣ по крайней мѣрѣ церковныя понятія не такъ спутаны и раздвоены, какъ у галицкихъ уніатовъ. Поляковъ также нѣтъ въ Буковинѣ; офиціальный языкъ—нѣмецкій, который хотя непонятенъ для народа, но не могъ мѣшаться въ народный языкъ, а Федьковичъ не прошелъ и семинарскаго образованія, и остался совершенно свободенъ отъ книжной искусственности. Поэтому, ставши русинскимъ писателемъ, онъ прямо заговорилъ тѣмъ языкомъ, который былъ роднымъ языкомъ его семьи и его края. Его содержа-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

28

434

ЮЖНОРУССИ.

ніе — тѣ прямыя впечатлѣнія, какія онъ переживалъ самъ, та дѣйствительная жизнь, которую онъ видѣлъ кругомъ себя. Горизонтъ его не широкъ,—но онъ не придуманъ.

Подъ вліяніемъ взглядовъ народной партіи, дѣятельность галицкихъ поэтовъ и повѣствователей приняла гораздо болѣе оживленный характеръ; вмѣсто натянутаго рилетства, слышится настоящая поэзія, въ повѣстяхъ и разсказахъ является дѣйствительная жизнь. Одной изъ главныхъ причинъ этого поворота, какъ вообще усиленія народной партіи было то, что въ галицкое движеніе вмѣшиваются и украинскія силы — мы и поставимъ ихъ здѣсь вмѣстѣ съ собственно галицкими. Въ ряду поэтовъ и повѣствователей, наиболѣе извѣстны или дѣятельны: О. Конисскій, поэтъ и разсказчикъ, которому галицкіе критики отдавали иногда первое мѣсто между современными южнорусскими поэтами; О. Яковенко (псевдонимъ?), въ послѣднее время напечатавшій повѣсть, гдѣ изображаются (какъ и у Нечуя-Левицкаго) русско-украинскія общественные отношения; Данило Млака (псевдонимъ), родомъ Буковинецъ, авторъ стихотвореній, которые очень цѣнятся, и разсказовъ; Степ. Руданскій, печатавшій больный переводъ „Иліады“, въ стихахъ; Евгеній Згарскій; Заревичъ; Н. Лѣсѣкевичъ; Гетьманецъ (псевдонимъ: между прочимъ, переводы изъ серебскихъ пѣсенъ, изъ Некрасова); Корнило Устіановичъ (род. 1840), сынъ Николая, издавшій, кромѣ отдѣльныхъ стихотвореній, свои „Письма“ (ч. І—ІІ, Львовъ, 1875), т.-е. собраніе сочиненій, гдѣ заключаются историческія поэмы „Вадимъ“ и „Искоростень“, дума „Святослав Хоробрий“, трагедія „Олег Святославич Овруцький“: эти сочиненія встрѣчены были галицкой критикой съ сочувствіемъ, но для поэзіи здѣсь слишкомъ много ученой археологіи и миологіи; и др.

Галицкій театръ, какъ замѣчено, воспользовался всѣмъ матеріаломъ нашей малорусской литературы; затѣмъ довольно много переводилось, между прочимъ, съ польскаго и русскаго; оригинальныя шьесы писали Гушалевичъ, Данило Млака, Федьковичъ, Устіановичъ. Изъ Львова драматическая труппа дѣлала поѣздки по провинціальнымъ городамъ...

Ученая дѣятельность Русиновъ представляетъ уже нѣкоторый запасъ трудовъ особенно по старой исторіи, но ей нужно сдѣлать еще многое для изученія галицкой старины и народности. Старѣшимъ дѣятелемъ былъ здѣсь извѣстный Денисъ Зубрицкій (1777—1862). Съ 1829 года онъ былъ членомъ ставропигійскаго института и долго управлялъ его типографіей, завѣдовалъ архивомъ и съ великимъ трудолюбіемъ изучалъ галицкую старину. Свой первый историческій трудъ онъ нашисалъ по-нѣмецкіп: „Die griechisch-katholische Stavropigial-

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

435

Kirche in Lemberg und das mit ihr vereinigte Institut", Вѣна, 1830; далѣе, по-польски—изслѣдованіе о старыхъ галицкихъ типографіяхъ: „Historiczne badanie o drukarniach rusko-slawiańskich w Galicyi", Львовъ, 1836; по-польски также нисалъ онъ ту исторіи Галиціи, которая позднѣе вышла въ полномъ видѣ въ русскомъ переводѣ Бо-янскаго: „Критико-историческая повѣсть временныхъ лѣтъ Червонной или Галицкой Руси", М. 1845. Составивши обширное собраніе историче- скихъ актовъ, Зубрицкій просилъ австрійское правительство объ изданіи своего труда, но получилъ отказъ и тогда предоставилъ этотъ мате- ріалъ петербургской археографической комиссіи, котораѣ и употреб- била его въ своихъ изданіяхъ. Затѣмъ, опять по-польски была напи- сана „Kronika miasta Lwowa“ (1844) по актамъ львовскаго городскаго архива. Въ 1848 году Зубрицкій былъ членомъ „головной рады", ре- дакторомъ „Галицкой Зори", принималъ дѣятельное участіе въ вопро- сахъ галицкой народности; онъ написалъ тогда упомянутую выше полити- ческую брошюру: „Die ruthenische Frage in Galizien, von einem Russi- nen", и по поводу проекта о раздѣленіи Галиціи по народностямъ другую брошюру, по-польски: „Granice między polskim i ruskim narod- dem w Galicyi“ (послѣдняя также и по-нѣмецки). Наконецъ, въ нятиedesłychъ годахъ онъ началъ издавать уже на русскомъ языкѣ: „Исторію древняго галицко-русскаго княжества“ (4 ч. Львовъ, 1852— 1855), доведенную до 1337 года. Какъ видимъ, Зубрицкій былъ человѣкъ стараго вѣка; выше приведенъ его отзывъ о „мрачныхъ из- ступленникахъ", какими онъ считалъ галицкихъ писателей, желавшихъ ввести въ книгу народный языкъ; но самъ онъ только въ концѣ жизни овладѣлъ тѣмъ „русскимъ языкомъ", какимъ пишутъ Галичане старой школы.... Выше мы говорили о трудахъ Як. Головацкаго. Для старой исторіи Галицкой Руси много работалъ Исидоръ Шара- невичъ (род. 1829), профессоръ львовскаго университета, писав- шій и по-нѣмецки, и по-польски, и по-русски; выше, въ библіографіи указаны его главные труды, къ которымъ прибавимъ еще его „Старо- давный Галичч“ (1860) и „Стародавный Львовъ“ (1861). Заслуженный дѣятель по изученію галицкой старины есть Антоній Петрушевичъ (род. 1821), ученый каноникъ архикатедральной церкви св. Георгія во Львовѣ, галицкій библіографъ, историкъ и филологъ: отдѣльныя изслѣ- дованія его по галицкой церковной исторіи печатались въ „Галицкомъ историческомъ сборникѣ“, „Галичанинѣ“, „Науковомъ сборникѣ“, ме- жду прочимъ: „Исторія Почаевскаго монастиря и его типографіи“, „Краткое извѣстіе о Холмской епархіи“; имъ изданы: „Львовская лѣ- топись съ 1498 по 1649 годъ“ (Львовъ, 1868) и „Сводная галицко- русская лѣтопись съ 1600 по 1700 годъ“ изъ лѣтописныхъ отрывковъ и разныхъ современныхъ историческихъ замѣтокъ (въ „Литературномъ

28*

436

ЮЖНОРУССЫ.

Сборник" Галицкой Матицы, т. І, 1872—1873). Въ послѣднее время Петрушевичъ велъ полемику по поводу старо-чешскихъ памятниковъ, какъ „Судъ Любуши“ и „Краледворская рукопись“, подлинность которыхъ онъ отвергаетъ. По филологіи и исторіи литературы есть почтенные труды Омеляна Огоновскаго (род. 1833), профессора въ львовскомъ университетѣ (теперь онъ и предсѣдатель, „голова“, общества Просвіта); между прочимъ онъ издалъ новый комментарій къ „Слову о полку Игоревѣ“ (Львовъ, 1876) и вообще много работалъ въ рядахъ новой литературной школы. Омелянъ Партицкій (род. 1840), профессоръ учительской семинаріи, также одинъ изъ ревностныхъ дѣятелей этой школы, составилъ нѣмецко-русскій, т.-е. русинскій словарь (1867), издалъ обширную „Читанку“, т.-е. хрестоматію, вышеупомянутую книжку о поэзіи Шевченка и пр. Другая читанка составлена Александромъ Барвинскимъ. Одинъ изъ дѣятельностей галицкихъ писателей есть Иванъ Верхратскій (род. 1846). Ему принадлежать: „Початки до уложения номенклатуры и терминологіи природописноі, народнёі“ (4 вып., Львовъ 1864—72); „Знадоби до словаря южно-руского“ (Львовъ, 1877), важный лексикографический матеріалъ; много статей въ журналѣ „Правда“; наконецъ, сборникъ стихотвореній („Каліна“, 1874; „Байки“, 1876) и пр. Иванъ Левицкій издалъ въ „Правдѣ“ 1874 — 1876, и отдѣльно, довольно обширный очеркъ южнорусской миологіи: „Світогляд українського народа“.

Намъ остается упомянуть еще объ одномъ разрядѣ писателей, относящихся на половину къ польской, на половину къ русинской литературѣ. Это — отрасль польской „украинской школы“, писатели польскіе, которые, увлекаясь южнорусской народностью (но вмѣстѣ считая ее оттѣнкомъ польской), передавали ея бытовыя и историческія тэмы на южнорусскомъ языкѣ, писанномъ польской азбукой,—явленіе, правда, рѣдкое и довольно странное, но симпатичное, какъ образчикъ возможности мирнаго сожительства и образовательнаго союза двухъ племенъ. Таковъ былъ въ сороковыхъ годахъ Тимко Падура (1801—1871, родомъ съ Украйны), наиболѣе извѣстный изъ этихъ писателей (Pyśma Tymka Padurri. Wydanie posmertne, Львовъ 1874, съ біографіей); собиратели народныхъ пѣсень въ Галиціи, какъ Вацлавъ изъ-Олѣска, Жегота Паули, о которыхъ упомянемъ далѣе; далѣе, Сп. Осташевскій (Spirydion Ostaszewski: Pił kopy kazok, Вильно, 1850), умершій въ глубокой старости въ 1875 году 1); Левъ Евг. Венглиньскій (Nowyi poezyi maloruskii etc. w czystom jazyci Czerwono-Rusyniw. 3 ч. Львовъ и Перемышль, 1859); Павлинъ Свенцицкій

1) Правда, 1875, 689.

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

437

(1840—1876), Полякъ-„хлопоманъ“, писавшій по-русински подъ псев-
донимомъ „Павелъ Свій“ или „Стахурскій“, и т. д.

Если сравнить настоящее положеніе русинскаго возрожденія съ
тѣмъ, чтò было тридцать лѣтъ тому назадъ, нельзя не увидѣть въ
немъ большого успѣха. Отчасти онъ былъ данъ внѣшними обстоятель-
ствами, — какъ большая степень политической свободы, которая не
была завоевана самими Русинами; но отчасти онъ достигнутъ ихъ уси-
ліями. За это время русинскій языкъ получилъ доступъ въ школу и
общественную жизнь; литература сдѣлала успѣхи и въ научной, и въ
поэтической области; въ университетахъ львовскомъ и черновецкомъ
(въ Буковинѣ, основанномъ въ 1874) нѣкоторые предметы читаются
на русскомъ языкѣ; основался русскій театръ; выросъ интересъ къ
народности, который обнаруживается усилившимся литературнымъ по-
требленіемъ и успѣхомъ обществъ, основанныхъ для расширенія на-
роднаго образованія ¹); вмѣсто единственнаго прежде, образованнаго
класса — клирошанъ, является новый слой образованнаго свѣтскаго
класса; политическое сознаніе выростаетъ.

Внутри галицкаго общества возникло, правда, разногласіе: партія „старо-русская“ упорно враждаетъ противъ народной, закрываетъ для нея учрежденія, которые должны бы быть обще-народными, и не принимаетъ участія въ ея работахъ на пользу народности. Народная партія должна пробивать сама дорогу для своей дѣятельности. Эта вражда исторически понятна; каковы бы ни были недостатки и эпохистические мотивы отдѣльныхъ лицъ, здѣсь выразились два теченія идей: одно ищетъ спасенія народности въ союзѣ съ сильнѣйшимъ племенемъ (въ союзѣ, за которымъ должно ожидать подчиненія и поглощенія сильнѣйшимъ); другое настаиваетъ на племенной индивидуаль-

1) Общества старой партіи: Матица, общ. имени Качковскаго; новой: Просвіта товарищество имени Шевченка. Общества академической молодежи, также съ цѣлыми народно-образовательными: Свічъ (Січ.), Русская Основа, Буковина—въ Вѣнѣ; академическій кружокъ (находившійся прежде подъ вляніемъ старой партіи) и Дружній Лихвяръ — во Львовѣ. Въ послѣднее время два львовскіе кружкѣ соединились: акад. кружокъ перешелъ къ народной партіи.

Внѣшніе размѣры литературы увеличились. Дѣдицкій, издавая въ 1860 сочиненія Устіановича, радуется, что кругъ читателей галицкихъ расширился до того, что изданія въ 1000—2000 экз. исчерпываются меньше чѣмъ въ годъ: «Явленіе то,—за-мѣчаетъ онъ,—говорить такъ добытно о укрѣпившомся розвою житья нашего народнаго, же навѣть у недовѣрѣвъ зчезае сомнѣнье въ существованіе животныхъ силъ австрійско-русского народа.

Въ настоящее врея выходить: политическая газета «Слово», óрганъ старой партіи: «Правда», издавіе политическое и литературно-научное, óрганъ новой партіи; далѣе: «Письмо з Просвіти», разъ въ мѣсяцъ для членовъ общества; «Газета явкольна», изд. Партицкимъ; «Рускій Сіонъ», óрганъ уніатскаго митрополіта Сембра-товича; «Ластівка», дѣтскій журналъ на малор. языкъ, Клемертовича—всѣ во Львовѣ. Въ Коломыѣ выходить литературный журналъ «Весна», Исидора Трембицкаго.

438

ЮЖНОРУССЫ.

ности. Право народной партії не подлежить сомненню, и старая партія
дѣлала теоретическую и практическую ошибку, когда не умѣла по-
нять и не хотѣла признать его. Молодая партія видимо беретъ
верхъ, особенно пользоваясь нашими малорусскими силами, которыя
не могли дѣйствовать у себя дома ¹). Необходимость обращаться къ
народному языку въ Галиціи, очевидно гораздо настоященнѣе, чѣмъ
въ Малороссіі: русская народность въ Галиціи окружена чужими пле-
менами, находится подъ чужимъ господствомъ, еще не достигла
полной, столько объщанной равноправности, не имѣетъ подспорья въ
русской литературѣ, какъ Малороссія. „Старо-русская“ партія этого
не понимаетъ, и о ней доселѣ можно сказать то, чтó говорилъ Мак-
симовичъ объ ея дѣятеляхъ въ сороковыхъ годахъ, что они „отъ
одного берега отстали, а къ другому не пристали“.

Итакъ, здѣсь, какъ въ другихъ славянскихъ земляхъ остается еще
очень много работы для установленія національной жизни. Галицкіе
патріоты далеко не выяснили своего отношенія къ „двумъ русскимъ
народностямъ“. „Старо-русская“ партія, толкуя объ „обще-руссизмѣ",
не умѣла доселѣ даже знакомить Галичанъ съ русской литературой,
и успѣла сдѣлать свою точку зрѣнія антипатичной и даже нена-
вистной, отыскивая въ „обще-руссизмѣ“ союзниковъ своимъ ретро-
граднымъ наклонностямъ; но будетъ очень странно, если союзъ съ
„обще-руссизмомъ“ сама новая партія будетъ представлять возмож-
нымъ только въ той нелѣпой формѣ, какую даетъ ему „Слово“... На-
родовцы, защищая галицко-малорусскую народность, опасаясь по-
глощенія „Москвою“, меньше вникаютъ въ свойства этой послѣд-
ней, чѣмъ нужно для вѣрнаго историческаго пониманія дѣла и,
можетъ быть, для разсчетовъ о будущемъ. Галицко-украинское един-
ство, на котором они всего больше настаиваютъ, также не доста-
точно выяснено. Правда, по народному характеру, быту, языку, Га-
личане и Малорусы одинъ народъ, — одинъ и по многимъ явле-
ніямъ исторіи, — но не по всемъ. Въ ихъ исторіи есть различія,
которыя не могли остаться безъ вліянія на складъ народности. Еще
съ глубокой старины, иноземныя вліяні.І бывали сильнѣе на западѣ
южнорусской земли, чѣмъ на востокѣ. Со времени присоединенія Га-
лиціи къ Польшѣ, и завоеванія Кіева Литвой, положеніе южнорус-
ской народности тамъ и здѣсь было сходно, но не тождественно; на-
родность восточная сохранила больше чувства независимости, и въ
ней созрѣло зерно козачества, возстаній, поэзіи „думъ“. Съ половины

¹) О домашнихъ отношеніяхъ народовцевъ см., напр., ихъ собственныя разсуж-
денія въ «Правдѣ», 1872, 286 и слѣд.; 1876, 799—808, 953—959. Отзывы о совре-
менномъ положеніи украинской литературы въ Россіи, тамъ же, 1876, 500—505,
545—546, 638—640.

РУСИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

439

XVII вѣка Украйна стала опять въ совѣтъ мъ иныя отношенія, соединившись съ родственнымъ племенемъ, сохранивши вѣру, освободившись отъ чужеплеменнаго господства, между тѣмъ Галиція потеряла ту самую вѣру, изъ-за которой въ XVI—XVII вѣкахъ шла такая отчаянная борьба, гдѣ и сами Галичане имѣли свою великую заслугу; польскія вліянія возобладали здѣсь до того, что одна народная масса—порабощенная и полусознательная—сохранила старину обычая и народность; и сама эта народность, говоря по правдѣ, доселѣ еще мало успѣла воздѣйствовать на литературную образованность. Литературное возрожденіе малорусскаго племени въ Россіи на полѣ-столѣтія опередило Галичанъ, и народная стихія, когда появилась въ малорусской книгѣ, съ разу явилась въ ней во всей чистотѣ языка, тогда какъ въ Галиціи народный языкъ доселѣ не можетъ выбиться изъ чуже-народныхъ наслоеній.

Такимъ образомъ единство галицко-украинское есть относительное. Правда, и вообще въ національныхъ возрожденіяхъ требуется извѣстное усиліе, чтобы возстановить потерянную или ослабленную связь общества съ народомъ, надо изучать или „опроститься“; но для галицкаго Русина сдѣлать это относительно южнорусской старины и народности труднѣе, чѣмъ для Малорусса. Мы понимаемъ ту привлекательность, какую имѣютъ для галицкаго Русина сильныя проявления южнорусскаго характера въ украинской исторіи; но въ отождествленіи двухъ этихъ оттѣнковъ есть все-таки искусственность, натяжка, которые еще не покрыты и не упразднены собственнымъ развитіемъ или, по крайней мѣрѣ, сильнымъ усвоеніемъ украинства. Можетъ ли галицкій Русинъ непосредственно считать своими старыня козацкія думы, или новую поэзію Шевченка? Кромѣ того: Галичане отождествляютъ свою литературу съ малорусской,—но послѣдняя многоразличнымъ образомъ связана съ развитіемъ русской литературы, и съ этой сторони Галичанамъ опять необходимо ближе познакомиться съ содержаніемъ и направленіями русской литературы ¹). А главное, изученіе это важно было бы и съ болѣе общей точки зрѣнія: русская (по ихъ терминологіи: „россійская“) народность есть ближайшая силь-

¹) О недостаткахъ галицкой интеллигенціи вообще, и въ частности по этому вопросу, не разъ говорилось въ русской литературѣ, напр., въ статьяхъ, указанныхъ выше въ библиографіи. Ср. также Ламанскаго, Національности итальянская и славянская, стр. 15.

Люди, которымъ нельзя отказать въ широкомъ взглядѣ и большомъ знаніи славянства, предостерегаютъ отъ крайностей украинофильства (см. Ягіча, Archiv für slav. Philologie, I, 542—543). Украинофилы галицкіе имѣютъ, конечно, свой raison d’être (какъ и у русскихъ, крайности имѣютъ свое историческое объясченіе) и другой славянскій авторитетъ (Штура, Славянство и міръ будущаго, М. 1867, стр. 140—141), — но во всякомъ случаѣ требуется больше внимательного изученія вопроса о великорусскихъ и малорусскихъ отношеніяхъ въ прошломъ и въ современности, чѣмъ ему даютъ Галичане.

440

ЮЖНОРУССЫ.

ная народность, въ которой они могли бы находить опору для своей національной будущности и которой, по всѣмъ вѣроятіямъ, послѣ новой внутренней работы надъ своей организаціей, еще предстоитъ своя роль въ будущихъ судьбахъ Славянства.

Оетается еще одна небольшая область русскаго языка — Угорскіе или Венгерскіе Русины, въ сѣверо-западной Венгріи, на южныхъ склонахъ Карпатъ, въ сосѣдствѣ Словаковъ на западѣ, Мадьяръ и Русьны на югѣ, Галицкихъ Русиновъ по ту сторону Карпатъ, съ населеніемъ до 500,000, которое дѣлится на „Верховинцевъ“ и „Долинянъ“ (жителей горъ и долинъ). Это были коренные жители края, къ которымъ впослѣдствіи приходили въ разное время новые выселенцы изъ южной Руси. Во время прихода Мадьяръ, Русскіе, какъ говоратъ историческія преданія, были ихъ проводниками, союзниками, передовымъ отрядомъ ихъ войска. Въ то время Русскіе были уже христіанами по восточному обряду, и въ первые вѣка не только пользовались національной свободой, имѣли собственное управленіе, но и при самомъ венгерскомъ дворѣ слышался русскій языкъ. Но съ течениемъ времени дѣло измѣнилось. Политическія и династическія связи Венгріи уже рано доставили вліяніе католицизму; многіе Русскіе были перекрещены, другие считались язычниками. Русское боярство, занимавшее мѣста въ мадьярской аристократіи, мало-по-малу потеряло свою народность и смѣшалось съ этой аристократіей. Русскіе, оторванные политически отъ своихъ единоплеменниковъ, больше и больше теряли свои права; съ половины XVII вѣка здѣсь водворилась унія, и венгерскіе Русины пришли въ то же, или еще худшее положеніе, какъ Русины галицкіе. Русскихъ въ краѣ также были только „попъ да хлопъ“.

Австрійское правительство старалось ограждать русскій народъ, т.-е. крестьянство, отъ помѣщичьяго мадьярскаго угнетенія. При Маріи-Терезіи изданъ былъ „урбаріумъ“, опредѣлявшій крестьянское землевладѣніе и повинности; Юсифъ II уничтожилъ крѣпостную зависимость; въ 1848 г. венгерскій парламентъ отмѣнилъ барщину: но такъ какъ ближайшая власть была все-таки въ рукахъ Мадьяръ, то они умѣли обходить законъ и притѣсненія продолжались по прежнему. Подобнымъ образомъ церковналъ жизнь была крайне отягощена вмѣшательствами католическихъ епископовъ, мадьярскихъ помѣщиковъ и т. п. Русскіе епископы, нѣкогда выборные, стали назначаться правительствомъ, и въ число ихъ попадали злѣйшіе „мадьяроны“ (какъ называютъ русскихъ ренегатовъ), какъ недавній епископъ Панковичъ. Русское юношество, учившееся въ семинаріяхъ въ Вѣнѣ или Пештѣ, отставало отъ своей народности, и мало приносило ей пользы, зани-

РУСЬ УГОРСКАЯ.

441

мая потомъ духовныя мѣста на родинѣ. Народный патріотизмъ въ русскомъ смыслѣ навлекалъ подозрительность и притѣсненія.

Но, какъ ни заброшенъ былъ этотъ русскій островъ, какъ ни была невозможна какая-нибудь помощь, народное чувство здѣсь не заглохло и къ нашему времени заявляется хотя еще слабыми, но несомнѣнными стремленіями къ развитію. Здѣсь, какъ и въ Галиціи, первыми защитниками народности были духовные люди, епископы, какъ Бачинскій въ прошломъ столѣтіи, Василій Поповичъ въ недавнее время, каноники и монахи, у которыхъ ревность къ церкви соцровождалась и заботой о паствѣ, т.-е. о забытомъ всѣми народѣ. Упомянемъ изъ нихъ историковъ угорско-русской церкви, протоигумена Юанникія Базиловича (ум. 1821), который написалъ, впрочемъ, по-латыни, исторію русскаго князя Феодора Коріатовича, жившаго въ Угорской Руси и основавшаго монастырь мукачевскій; каноника Андрея Балудянскаго, въ Ужгородѣ или Унгварѣ (ум. 1853), издавшаго церковную исторію на трехъ языкахъ—русскомъ („Исторія“, 3 ч., Віенна, 1851—52), латинскомъ и мадьярскомъ.

Сорокъ восьмой годъ и здѣсь былъ началомъ особеннаго національнаго движенія. Русскіе сначала очень сочувствовали венгерскому возстанію, въ надеждѣ, что это будетъ установленіемъ народной самобытности; они уже скоро разочаровались, — революціонное правительство преслѣдовало русскихъ патріотовъ, — но мысль о національномъ правѣ была возбуждена и нашла своихъ ревнителей. Первымъ изъ нихъ былъ Адольфъ Добрянскій, который былъ дѣятельнымъ заступникомъ своего народа въ правительственныхъ сферахъ и умѣлъ соединить около себя кружокъ людей, готовыхъ работать и бороться за народное дѣло. Его считаютъ начинателемъ угорско-русскаго возрождения. Во время борьбы съ венгерскимъ возстаніемъ, австрійское правительство пожелало выслушать русскую депутацію, и депутація, во главѣ которой былъ Добрянскій, заявила желанія своего народа, состоявшія въ автономіи Угорской Руси, равноправности съ Мадьярами, учрежденіи русскихъ школъ и университета во Львовѣ и т. д. Желанія были благосклонно приняты; русскіе патріоты исполнились надеждами, которые, конечно, потомъ не оправдались... Главнымъ помощникомъ Добрянскаго въ народномъ дѣлѣ былъ каноникъ Александръ Духновичъ (1803—1865), личность, какія встрѣчались и въ другихъ славянскихъ литературахъ въ критическія минуты ихъ перваго пробужденія. Духновичъ происходилъ отъ одного изъ князей Черкаскихъ, который замѣшанъ былъ въ стрѣлецкомъ бунтѣ, бѣжалъ въ Угорскую Русь и принялъ эту фамилію. Духновичъ учился въ Кошицахъ и Ужгородѣ, съ 1827 года поступилъ на службу въ епархіальную канцелярію, съ 1833 г. былъ священникомъ, и съ 1843 г. каноникомъ

442

ЮЖНОРУССЫ.

въ Пряшевѣ. Свою книжную дѣятельность онъ посвятилъ народной
литературѣ, писалъ все, чтó требовалось для первыхъ книжныхъ по-
требностей народа и для школы—букварь, грамматику (1853), географію,
народную педагогію (1857), „Хлѣбъ души“ (1857), писалъ драмы,
собиралъ пѣсни, принималъ дѣятельное участіе въ галицкихъ журна-
лахъ, основалъ „литературное заведеніе пряшевское“, правда, очень
скромное, и ему же приписываютъ мысль объ основаніи „общества св.
Василія“, которое открылось на другой годъ по его смерти, въ 1866.
Духновичъ былъ и поэтомъ; его стихотворенія разбросаны по жур-
наламъ и альманахамъ; одно изъ нихъ: „Я Русинъ былъ, есмь и бу-
ду“, пріобрѣло большую популярность ¹). Ученики Духновича продолж-
жали патріотическое дѣло, въ качествѣ священниковъ дѣйствуя на
свои паствы или работая въ литературѣ. Начали составляться патріо-
тическіе кружки и собранія; общество св. Василія издавало учебныя и
популярныя книги (между прочимъ, русскія грамматики Ив. Раков-
скаго и Кирилла Сабова), наконецъ, газету „Свѣтъ“ (1867—71),
подъ редакціей сначала Игнаткова, потомъ Сабова, наконецъ, Ки-
рилла Кимака, при которомъ газета прекратилась вслѣдствіе гоненій
отъ упомянутаго выше Панковича. Кромѣ того, издавались „Церковная
Газета“ Раковскаго (1856—57), „Учитель“ (1867). Послѣ закрытія
„Свѣта“, Кимакъ началъ издавать сатирическую газету „Сова“, гдѣ
нападалъ на систему и кругъ Панковича, но и „Сова“ должна была
прекратиться послѣ нѣсколькихъ нумеровъ, и издатель выѣхалъ въ
Россію, гдѣ сталъ учителемъ въ классической гимназіи.

И здѣсь опять, какъ въ Галиціи, власти вмѣшивались въ вопросы
правописанія, чтобы языкъ не походилъ на „московскій“. Былъ планъ
замѣнить кирилловскую азбуку латино-мадьярской. Наперекоръ тому,
чтó дѣлалось въ Галиціі, власти желали ввести кулишовку...

Изъ другихъ писателей Угорской Руси назовемъ еще народнаго и
патріотическаго поэта Александра Павловича, и историка Угорской
Руси І. Дулишковича: „Историческія черты Угро-русскаго народа",
3 вып. Унгваръ, 1875—77.

Въ послѣдніе годы издавалась газета „Карпатъ“ Николаю Гомич-
кова, но не внушала особенного довѣрія угро-русскимъ патріотамъ.

Головацкій въ упомянутомъ разсказѣ о русинской литературѣ хва-
литъ Угорскую Русь, что она „не соблазнялась ни партикуляризмомъ,
ни украйнофильствомъ, ни кулишовкой, а старалась употреблять чи-
стый русскій языкъ“. Стараніе, впрочемъ, до сихъ поръ еще не было
исполненіемъ. Газета „Свѣтъ“ уже была въ недоумѣніи: „какъ имѣемъ

¹) О Духновичѣ см. Нила Попова въ «Бесѣдахъ» общ. любит. русск. слов., вып. III. М. 1871, стр. 50—61; здѣсь приведена и названная пѣсня.

РУСИНСКАЯ НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

443

писати?" и недоум'ніе можетъ вырости, какъ скоро книга будетъ раз-
считывать не на тѣхъ только людей, которые нѣсколько научились
церковному языку въ семинаріи. „Русскій“ языкъ угорскихъ писате-
лей—такая же неправильная смѣсь, какъ у „старо-русской“ галицкой
школы, и пониманіе литературнаго вопроса — то же. Но такъ му-
дрено вести живое народное дѣло ¹).

Съ народнымъ движеніемъ въ Галицкой Руси, какъ и въ другихъ
славянскихъ земляхъ, соединилось стремленіе къ изученію народной
поэзіи, старины и преданій.

„Собраніемъ пѣсенъ, — говорить Головацкій ²), — до новѣйшаго вре-
мени никто не занимался, хотя въ пѣсенникахъ набожныхъ иногда
попадаются и пѣсни простонародыя свѣтскія. Впрочемъ, сборниковъ
такихъ не встрѣчается старше XVII вѣка, и то на языкѣ славяно-поль-
ско-русскомъ ³). Несмотря на отсутствіе всякой творческой искры въ
этихъ виршахъ, онѣ переходили изъ рукъ въ руки, благодаря охотѣ
до пѣсенъ и пѣнія. Въ тѣ времена все пѣло, или слушало пѣніе. Са-
мые вельможные, несмотря на измѣну народу и вѣрѣ его, охотно дер-
жали у себя бандуристовъ, которые распѣвали козацкія думы, думки
и разныя пѣсни. Съ этими-то южно-русскими господами перешли и въ
Галицкую Русь многія былевыя и бытовыя пѣсни изъ Украйны обѣ-
ихъ сторонъ Днѣпра, освѣжающія и поддерживающія доселѣ народ-
ный духъ Червоно-руссовъ. Самое духовенство русское, какъ извѣстно,
благопріятствовало и благопріятствуетъ пѣсенности своего народа, чѣмъ,
по признанію даже польскихъ писателей, превосходитъ оно духовен-
ство польское и вообще католическое... Дьячки, дѣти священниковъ
и вообще причта церковнаго, ихъ учни, всегда были и есть большіе
охотники къ пѣнію, пѣли и поютъ, сколько собственныя стиходѣлія,
столько же и пѣсни народнаго творчества. По крайней мѣрѣ еще въ
недавнее время не обходилось ни одно пиршество у духовныхъ и
свѣтскихъ, горожанъ, чиновниковъ, дворянъ, безъ русскихъ пѣсенъ;
да и вообще по вечерамъ города и села представляли собой, особливо

¹) Нац. угорскій «Карпатъ», какъ нѣкоторые Галичане «старо русской» шеколь, возставалъ противъ украинскихъ попытокъ писать народнымъ языкомъ, потому что это—«языкъ слугъ», и ихъ тенденція—«слить господъ со слугами». Затѣмъ послѣдовально было бы защищать «господъ», а господа въ Угорской Руси — Мадьяры; и действительно, во время послѣдней войны «Карпатъ» во вкусъ господъ защищалъ Турцію, и громилъ Россию.

Ср. Свѣтъ 1869, № 30, 32; «Карпатъ», 1877—78. Вѣст. Евр., 1878, янв., 371—372.

2) См. въ предисловіи къ его пѣсенному сборнику въ «Чтеніяхъ» 1863, кн. III.

³) Ср. въ «Русалѣ Днѣстровой» 1837, стр. 117—120: «пѣснѣ зо староѣ рукописи» (какъ отмѣчено въ оглавленіи).

444

ЮЖНОРУССЫ.

въ лѣтнее время, какъ бы одинъ огромный хоръ пѣвцовъ и пѣвицѣ:
все пѣло и распѣвало. Говорю, пѣло и распѣвало, потому что въ ны-
нѣшнее время каждый, кто только сколько-нибудь помазался школой,
скорѣе затянетъ какую ни есть арію изъ оперы, или куплетъ воде-
вильный, чѣмъ русскую пѣсню, либо же молчитъ, словно Нѣмецъ;
разумѣется, exceptis excipiendis, особливо что касается до простаго
народа. Здѣсь все еще, слава Богу, по старинѣ: нравы, обычані,
преданія, вѣрованія и пѣсенность не выводятся, и не выведутся,
пока Русь останется Русью, кто бы чтó тамъ ни говорилъ и ни дѣ-
лалъ. Не напрасно же испоконные сосѣди наши, Поляки, называютъ
насъ „упрямой Русью“ (uparta Ruš). Да и зимой молодежь обоего пола
поетъ на своихъ „вечорницахъ“ и „досвѣткахъ“ (посидѣлкахъ), при
забавахъ, играхъ, праздникахъ, самыхъ работахъ, не говоря уже объ
обрядахъ, особливо свадебныхъ. Въ особенности женщины строго смо-
трятъ, чтобы на нихъ все было „по старовинѣ, якъ съ давныхъ дав-
вень бувало“, чтобы „то, що не за насъ настало, — какъ говорятъ онѣ,
—не черезъ насъ и перестало“. Даже тамъ, гдѣ смѣшанное населеніе,
Русскіе и Ляхи, послѣдніе на свадѣбахъ весьма часто поютъ пѣсни
русскія, приглашаютъ нарочно ихъ спѣвакъ (пѣвцовъ и пѣвицъ), не
только для пѣнья, но и чтобъ показали и научили ихъ, какъ это тамъ
водится у Руси, какъ Русь, напримѣръ, отправляетъ „закладчину ха-
ты“, справляетъ „весѣлье“ (свадьбу); не рѣдко, кромѣ своего ксѣндза,
приглашаетъ и попа, чтобы онъ „и хату посвятивъ, и панихиду од-
правивъ, и души номершихъ помянувъ“ и т. д.

Русинская народная поэзія имѣетъ столько близкаго, родственнаго
съ украинской, что часто съ нею тождественна, и именно въ своихъ
старыхъ элементахъ; новые исторические периоды, когда народная
жизнь въ Галиціи и на Украйнѣ шла разными путями, внесли из-
вѣстное различіе и въ народномъ творчествѣ. Украинскій народъ въ
особенности создалъ поэзію думъ, фактическимъ центромъ которыхъ
была Дніпровская Русь; но какъ у Сербовъ героическая поэзія Ко-
совскаго цикла перешла далеко за предѣлы края, гдѣ совершались со-
бытія, такъ и козацкія думы разошлись, кажется, по всей области
южнорусскаго языка. Хотя иныя отрасли народа вовсе не участво-
вали, или мало, въ самыхъ подвигахъ, но поразительныя события
овладѣвали умами и чувствомъ, и чужая пѣсня принималась какъ
своя. Любопытно, что съ пѣснями изъ Украйны усвоивалось даже на-
рѣчіе, на котором онѣ были созданы, — такъ что уже этотъ фактъ
указываетъ на мѣсто, гдѣ произошли пѣсни.

Впрочемъ, эти пѣсни могли отчасти имѣть и болѣе близкихъ про-
водниковъ, чѣмъ тѣ, взятые съ Украйны бандуристы, о которыхъ

РУСИНСКАЯ НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

445

упоминаетъ Головацкій. Козацкое движеніе отчасти захватило, вмѣстѣ
съ другими окрестными мѣстами, и Галичъ ¹).

»Козачество, — говорить Житецкій, — сосредоточило въ себѣ переродовую и въ то же время притягательную силу. Оно привлекло къ себѣ народныя массы изъ всѣхъ земель южнорусскихъ... Одумевленіе овладѣло всею громадою народа, до самой ея глубины, — вмѣстѣ съ тѣмъ возрасло и поэтическое вдохновеніе, плодомъ котораго были думы. А поэтическое творчество, какъ извѣстно, ведетъ за собою творчество въ языкѣ, и потому-то языкъ думъ, несмотря на всю древнюю основу, есть новый языкъ. Въ немъ достигло малорусское нарѣчіе той нормы, которая составляетъ характеристику собственно украинскаго говора, чуждаго звуковыхъ архаизмовъ, свойственныхъ другимъ малорусскимъ говорамъ... Его вліянія подчиняются другіе малорусскіе говоры... »Ще до сей поры, — говоритъ Головацкій, — въ декоторныхъ сторонахъ (Галиціи) уважаютъ въ народѣ украинское нарѣчіе буцѣмъ красче, благороднѣйше... Вмѣстѣ съ думами, оно давно расширилось по всей Галиччинѣ; сами Горяне (Гуцулы, Верховинцѣ, Бойки, Лемки) спѣваютъ пѣснѣ украинского похоженья (козацькіи) по тамошнему (т.-е. украинскому) выговору, коли тымчасомъ въ лиричныхъ спѣванкахъ и въ обрядовыхъ пѣсняхъ заховуюсь свое помѣстне нарѣчіе« ²).

Выше упомянуто, что для Галиціі первымъ собирателемъ пѣсенъ былъ Доленга-Ходаковскій (Адамъ Чарноцкій), который въ началѣ столѣтія, при первыхъ шагахъ этнографіи и археологіи, предчувствовалъ много вопросовъ, ставшихъ потомъ на очередь въ наукѣ. Въ знаменитой статьѣ „О Słowiańszczyznie przed Chrześciaństwem“ (1818, изданной потомъ отдельно, Краковъ, 1835) онъ обратилъ вниманіе польскихъ ученыхъ на важность изученія народныхъ пѣсенъ — польскихъ и русскихъ, и собиралъ ихъ, хотя самъ не успѣлъ издать своего собранія. Его примѣру стали слѣдовать другіе, и образчики галицкихъ пѣсенъ вошли въ собраніе Челяковскаго („Slovanské nár. pisně“, кн. 2—3, 1825—1827) и Максимовича (первый сборникъ, 1827, изъ польскихъ рукъ). Затѣмъ первое обширное собраніе русскихъ пѣсенъ, долго остававшееся лучшимъ, издалъ Вацлавъ изъ Олѣска, или Залѣскій, прибавивъ музыку, написанную Липинскимъ и замѣчательное по времени введеніе о народномъ творчествѣ ³). Пѣсни были записаны здѣсь латинской азбукой, которую Залѣскій и предлагалъ вмѣсто кирилловскаго письма; это Галичанамъ не понравилось,

¹) На это есть указанія въ лѣтописи Самовидца, который говоритъ, что у Хмельницкаго былъ «полкѣ Животовскій, бо тамъ козацство звалося ажъ и по за Днѣстромъ коло Галича», и проч.

²) Росправа, 42, 39; Житецкій, 290—291.

³) Waclaw z Oleska, Pieśni Polskie i Ruskie ludu Galicyjskiego, Львовъ, 1833.

446

ЮЖНОРУССЫ.

но богатый сборникъ произвелъ впечатлѣніе, открывая въ первый разъ богатство народнаго творчества, льстившее и помогавшее национальному чувству. Льстило и то, что это богатство было признано национальными противниками. Августинъ Бѣлёвскій, разбирая тогда этотъ сборникъ, открыто восхвалялъ высокое достоинство и красоту южно-русскихъ пѣсенъ, и ставилъ ихъ выше не только сербскихъ, но и пѣсенъ прочихъ Славянъ. Упомянемъ далыпе „Ruskoje Wesile“ (Перемышль, 1835) Юсифа Лозинскаго — описаніе свадебныхъ обычаевъ, гдѣ приведено нѣсколько пѣсенъ, записанныхъ латинской азбукой: впослѣдствіи Лозинскій помѣстилъ описаніе разныхъ народныхъ игръ въ „Зорѣ Галицкой“, 1860. Выше названъ сборникъ Лукашевича, гдѣ червоно-русскій отдѣлъ взятъ отъ Вацлава Залѣсскаго. Затѣмъ новое собраніе издалъ Жегота Паули („Piesni ludu Ruskiego w Galicyi“, 2 ч., Львовъ, 1839—1840), даже болѣе обширное, чѣмъ собрание Залѣсскаго, но далеко уступающее ему по редакціи: Жегота Паули переписалъ польскими буквами пѣсни изъ готовыхъ собраній, не критически обращался съ своими источниками, и напримѣръ приписывалъ иногда Галицкой Руси пѣсни, ей не принадлежащія и взятыя имъ изъ русскихъ сборниковъ.

Кружокъ Маркіана Шашкевича, издавшій „Русалку Днѣстровую“ (1837), гдѣ было помѣщено болѣе 50 народныхъ пѣсенъ, проникся сознаніемъ важности народныхъ изученій; самъ Шашкевичъ и его друзья, напр. Головацкій, Вагилевичъ, Илькевичъ, усердно собирали пѣсни, пословицы, описывали обычаи и обряды. Въ тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ много русинскихъ священниковъ занимались собираніемъ народныхъ пѣсенъ, между прочимъ и извѣстные какъ писатели Юс. Левицкій, Ив. Гушалевичъ.

Въ Угорской Руси первый Михаилъ Лучкай, протоиерей въ Ужгодродѣ (ум. 1843), въ своей Grammatica Slavo-Ruthena (1830) помѣстилъ четыре народныя пѣсни (cantilenae populares, стр. 166—174). Въ nowѣйшее время собираніемъ пѣсенъ занимались здѣсь также священники, Талапковичъ, Ал. Духновичъ, Ал. Павловичъ.

Въ 1861—62 Игнатій Галько издалъ во Львовѣ „Народныя звычаи и обряды зъ околицъ надъ Збручемъ“, 2 ч., гдѣ помѣщено также нѣсколько пѣсенъ, и пословицы, въ дополненіе сборника Илькевича. Въ „Старосвѣтскомъ Бандуристѣ“ Закревскаго помѣщено и нѣсколько галицкихъ пѣсенъ изъ Залѣскаго, и сборникъ пословицъ Илькевича.

Въ 1864, во Львовѣ вышли „Коломыйки и шумки“, сборникъ Саламона Счастнаго. Затѣмъ печатались пѣсни въ журналахъ ¹), альманахъ, небольшихъ сборникахъ. Наконецъ, самый обширный сборникъ состав-

¹) Замѣтамъ «Коляди Гуцулівъ», въ Метѣ 1863, II, 164—172.

РУСИНСКАЯ НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

447

ленъ былъ Я. Θ. Головацкимъ. Онъ собиралъ ихъ, во времена Шашке-
вича, въ 1834—40, въ многочисленныхъ странствіяхъ по Галицкой и
Угорской Руси, присоединилъ къ нимъ все, чтó было издано другими,
затѣмъ получилъ много рукописныхъ собраній, и передалъ свое собраніе
Бодянскому. Въ 1863 году Бодянскій началъ въ „Чтеніяхъ Моск.
Общества исторіи и древностей“ печатаніе этого замѣчательнаго со-
бранія, которое должно составить нѣсколько томовъ ¹). Здѣсь помѣ-
щены пѣсни самыхъ разнообразныхъ видовъ: думы былевыя козацкія;
думы о событіяхъ обыкновенныхъ; бытовыя козацкія; воинскія и рекрут-
скія; гайдамацкія; чумацкія и бурлацкія; господарскія и скотарскія;
думки народныя; думки образованнаго сословія: — коломыйки и шумки; —
обрядныя пѣсни; колядки; ладканя или пѣсни свадебныя; пѣсни при
крестинахъ; щедровки; гаилки или весеннія хороводныя пѣсни; веселыя
и охочія: насмѣшливыя, шутливыя, праздничныя, небыличныя; корчем-
ныя и піяцкія; соботки и т. д. Въ сборникъ вошли собраніи Гуша-
левича, Торонскаго, пѣсни, собранныя въ Угорской Руси Талапкови-
чемъ, Духновичемъ, Павловичемъ и проч.

Богатый матеріалъ русинской народной поэзии и вообще народнаго
быта, обычаявъ, преданій, и прибавимъ, языка ²), далеко еще не со-
бранныхъ, даетъ обширное поприще для изслѣдованій. Галичане по-
казали довольно много усердія въ собираніи, но изслѣдованій до сихъ
поръ очень немного. На нашъ взглядъ, изученіе, направленное на
народный бытъ, могло бы быть чрезвычайно благодарной задачей для
галицкихъ ученыхъ, не только въ чисто-научномъ, но и практически
народномъ смыслѣ: это ближе знакомило бы съ народомъ, который
есть все-таки господствующая идея возрожденія, основная опора на-
ціональной жизни; это была бы еще одна связь съ русскимъ „обще-
русскимъ“ національнымъ сознаніемъ, съ русской литературой—то и
другое принесло бы галицкому возрожденію несомнѣнную пользу.

1) «Народныя пѣсни Галицкой и Угорской Руси», съ предисловіемъ Бодянскаго, заключающимъ подробную библиографію пѣсенныхъ собраній. Издание начато съ III книги 1863 года и продолжалось въ шестидесятыхъ и семидесятыхъ годахъ „Чтеній“.

2) До сихъ поръ еще нѣть настоящаго южнорусскаго словаря, какъ тѣ, какіе есть у другихъ Славьнѣ: словари Караджича, Юнгманна, Линде были великими фактами національной литературы, а первые два — могущественными двигателями «возрожденія».

СОДЕРЖАНИЕ.

<table><thead><tr><th></th><th>Стран.</th></tr></thead><tbody><tr><td>ПРЕДИСЛОВІЕ. І. А. Пыпова. ІІ. В. Спасовича.</td><td></td></tr><tr><td>ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЛЬСКОЕ ПЛЕМЯ</td><td>449—782</td></tr><tr><td>Введеніе</td><td>449—453</td></tr><tr><td>1. Древній періодъ, до половины XVI вѣка (реформаціи). Историческія замѣчанія. Латинская школа и письменность; первые памятники польскаго язика</td><td>454—472</td></tr><tr><td>2. Золотой или классическій вѣкъ литературы (1548—1606). Состояніе государства и общества; шляхетская культура. Вліянія западной образованности; гуманисты: Рэй изъ-Нагловицъ; Кохановскій. Поэзія, пиллическая; Шимоновичъ; сатира: Клёновичъ; Станиславъ Орджеховскій. Шляхетская исключительность. Іезуитская пропаганда: Скарга</td><td>472—515</td></tr><tr><td>3. Періодъ іезуитскій макароніческій (1606—1764). Начало застоя и упадка. Вліяніе іезуитовъ на воспитаніе и литературу; паденіе послѣдней; макаронизмъ и риторство. Латинскій поэтъ Сарбѣвскій. Вацлавъ Потоцкій, Нечуя-Коховскій, Андрей Морштынъ. Историки; литература мемуаровъ. Сочиненія политическія; требованія реформы: Аблоновскій, Станиславъ Лещинскій. Залускій, Піарсты: Конарскій.</td><td>515—549</td></tr><tr><td>4. Періодъ короля Понятовскаго (1764—1796) и вре-мена по-раздѣльныя до появленія польскаго ро-мантизма (1796—1822). Историческія замѣчанія. Станиславъ-Августъ Понятовскій.</td><td>549—556</td></tr><tr><td>А) Посльдніе тихіе юда передъ крушеніемъ. Венгерскій; Трембецкій; Игнатій Красицкій; Адамъ Нарушевицъ. Развитіе театра</td><td>556—582</td></tr><tr><td>Б) Политическая литература, четырехлетняю сейма. Сташицъ; Колонтай; Нѣмцевичъ. Политическое крушеніе.</td><td>582—593</td></tr><tr><td>В) Переходное время послѣ третьяю раздѣла. Линде; Ходаковскій; Раковецкій; Мацѣевскій. Вороничъ. Псевдоклассики. Снядецкій. Драматическая литература</td><td>593—609</td></tr></tbody></table>

A*

— IV —

Стран.

5. Періодъ Мицкевича, 1822—1863.

А) Романтизмъ. Предшественники и сверстники Мицкевича. Его дѣятельность. Каз. Бродзинскій; Мальческій; Тимко Падура; Б. Залѣскій; Северинъ Гощинскій. Лелевель. Филоматы и Филареты. Біографія и поэтическая дѣятельность Мицкевича

609—675

Б) Раздвоенка литература: эмираціонная и туземная (1830—1848). Юлій Словацкій и Сигизмундъ Красинскій. Ржевускій. Домашняя литература

675—751

В) Послѣдніе всходы польскаго романтизма на родной почвѣ (1848—1863). Викентій Поль; Кондратовичъ (Сырокомля); Качковскій. Шайноха. Корженёвскій. Крашевскій. Ослабленіе романтизма

751—777

Польскіе Слезаки.—Прускіе Мазуры.—Кашубы.

778—782

## ГЛАВА ПЯТАЯ. ЧЕШСКОЕ ПЛЕМЯ.

783—1061

### І. Чехи.

Историческія замѣчанія.

783—802

1. Древній периодъ. Преданія православной славянской письменности. Открытіе древнихъ памятниковъ: содержание и полемическая исторія «Суда Любушки» и Краледворской Рукописи; Mater Verborum и проч. Церковная поэзія; нѣмецкія романтическія вліянія; поэзія дипломатическая и рыцарская; Сміль изъ Пардубицъ; керковная драма; лѣтопись; старое чешское право; переводы.

803—833

2. Гуситское движение и «золотой вѣкъ» чешской литературы. Продолженіе прежняго направленія. Первые признаки реформаторскаго движения. Предшественники Гуса: Оума Штитный, Милчъ, Матвѣй изъ Янова; ученіе Виклефа и споры въ пражскомъ университетѣ. Гусъ; его личность и сочиненія, латинскія и чешскія; національный характеръ его дѣятельности. Іеронимъ Пражскій. Послѣдователи и враги Гуса: умѣренные Гуспы и Табориты; литературная дѣятельность Таборитовъ. Стихи и пѣсни гуситскаго времени. Хронисты. Книгопечатаніе; гуманізмъ. Чешское право: Цтборъ изъ-Цимбурка и Викторинъ изъ-Вшегордъ. Хельчпіцкій и основаніе Братской Общины. Гуситское преданіе. — «Золотой вѣкъ»: внѣшнее распространеніе литературной дѣятельности и недостатокъ внутренней силы. Духовная поэзія; историки: Гаекъ и др.; Янъ Благославъ. Велеславіпъ.

833—904

3. Періодъ паденія. Слѣдствія бѣлогорской битвы. Литературная дѣятельность «экзулантовъ»: Янъ-Амосъ Козменскій. Литература домашняя, католическая и реакціонная.

904—917

4. Возрожденіе литературы и народности. Крайній упадокъ къ концу XVIII вѣка. Первые признаки національного возрожденія. Правленіе Лосифа II; заботы о про свѣщеніи. Ученые историки и филологи: Добнеръ, Пель-

— V —

Стран.

<table><tr><td>цель, Фойть, Дурихъ. Юсифъ Добровскій. Первые шаги литературы; обновленіе національныхъ предавій; основа- ніе Чешскаго Музея; открытіе древнихъ памятниковъ. Юнгманъ; Ганка; Шафарикъ; Палацкій. Новая поэзія: Янъ Колларъ и «Дочь Славы»; Челяковскій; Воцель; Эр- бенъ. Патріотическіе меньшіе поэты; повѣсть; драма. «Властенеціе». — 1848 годъ. Карлъ Гавличекъ. Реакція. Новая поэтическая школа: Галекъ; Верхлицкій. Романъ и повѣсть; космополитизмъ. Историки: Томекъ; Гиндели; история литературы и филологія: Юсифъ Иречекъ, Вац- лавъ Небескій, Гаттала и проч. Изученіе Славянства. Со- временное положеніе</td><td>917—999</td></tr></table>

## II. Словакі.

<table><tr><td>Историческія зам'чанія</td><td>1000—1014</td></tr><tr><td>Старыя времена. Гуситизмъ и протестантство; литератур- ное единство съ Чехами. Стремленіе къ отдѣльности, особливо съ конца XVIII вѣка: Антонинъ Бернолакъ; Янъ Голькъ. Влініе Шафарика и Коллара. Политическое броженіе 40-хъ годовъ и новый литературный сепара- тизмъ: Людевитъ Штуръ; Гурбанъ; Годжа. Поэтническая дѣятельность: Само Халупка; Сладковичъ; Калlichакъ. Основаніе Матицы. Паулини-Тотъ. Писатели католическіе. Пі. Народія поэзія у Чеховъ, Мораванъ и Словаковъ.</td><td>1014—1049<br>1050—1061</td></tr></table>

<table><tr><td>ГЛАВА ШЕСТАЯ. БАЛТІЙСКОЕ СЛАВЯНСТВО. — СЕРБЫ ЛУЖИЦКІЕ</td><td>1062—1092</td></tr><tr><td>Историческая судьба Балтійскаго Славянства. Его обиѣ- меченіе. Сборники словъ, уцѣлѣвшихъ отъ его языка. Его этнографические слѣды</td><td>1062—1067</td></tr><tr><td>Историческое положеніе илемени сербо-лужицкаго. Пер- выя литературныя попытки со временъ реформаціи. XVII вѣкъ: Михаилъ Френцель; пѣкоторое оживленіе народности. XVIII вѣкъ: основаніе проповѣдническихъ протестантскихъ обществъ въ Лейпцігѣ и Виттенбергѣ. Новѣйшіе дѣятели: Лювенскій; Клиниъ; Зейлеръ; Юрданъ; Смолеръ. Патріотическія общества; основаніе Матицы. Михаилъ Горникъ. Нижніе-Лужичапе. Современное поло- женіе.</td><td>1068—1092</td></tr></table>

<table><tr><td>ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВОЗРОЖДЕНІЕ.</td><td>1093—1120</td></tr><tr><td>Дополенія и поправки.</td><td>1121—1129</td></tr><tr><td>Указатель къ обонмъ томамъ.</td><td>I—XIX</td></tr></table>

ПРЕДИСЛОВІЕ.

I.

Оканчивая второй томъ «Исторіи», я счелъ не лишними нѣ-
 сколько словъ въ объясненіе цѣли и направленія моего труда.

Важность предмета обязываетъ автора выяснить свою точку
зрѣнія; интересъ, съ которымъ книга встрѣтилась въ литературахъ
славянскихъ, побуждаетъ, кромѣ того, опредѣлить нѣкоторыя обсто-
ятельства, обыкновенно мало извѣстныя читателямъ славянскимъ;
замѣчанія, высказанныя при появленіи 1-го изданія и теперь, о
направленіи моей книги, могутъ требовать отвѣта (по крайней
мѣрѣ нѣкоторыя).

Въ литературахъ славянскихъ настоящее изданіе вызвало много
сочувствій, которые надо отнести къ моему взгляду на значеніе
славянскаго возрожденія; но въ отзывахъ русской славянофиль-
ской критики разныхъ оттѣнковъ, даже признаніе важности моей
работы высказывалось въ тонѣ, болѣе или менѣе враждебномъ.
Выдѣливши то, что надо приписать низменнымъ соображеніямъ
журнальнымъ или просто непониманію, или что надо приписать
недостаткамъ моего труда (которые, кажется, могли бы быть исправ-
ляемы спокойно?), остается доля несочувствія къ самой сущности
моего взгляда, который раздѣлялся вообще только не-славянофи-
лами. Къ журнальной полемикѣ я довольно равнодушенъ; но о
сущности дѣла должно сказать.

Славянскій вопросъ поставленъ у насъ довольно странно; и
западное и южное Славянство едва имѣетъ понятіе о дѣйствитель-

— VIII —

номъ положеніи вопроса въ нашей литературѣ и обществѣ. Можно
отличить три главныя точки зрѣнія *): одна, «славянофильская», ви-
дитъ въ славянскомъ вопросѣ призваніе русскаго народа, которое
онъ долженъ выполнить на основаніи начала православія, какъ
существенно славянской формы христіанства (въ средѣ этой школы
было и есть нѣсколько знатоковъ Славянства, защищавшихъ его
теоріи; но не всѣ слависты были славянофилы); другая, ново-славя-
нофильская (часто переходящая въ простой шовинизмъ), мечтаетъ
о славянскомъ единствѣ подъ гегемоніей Россіи, — большей частью
безъ всякаго яснаго представленія о томъ, какъ это можетъ слу-
читься, и заимствуясь взглядами у настоящихъ славянофиловъ;
третья, въ вопросахъ внутреннихъ либеральная, ищущая обще-
ственной самодѣятельности, довольно равнодушна, иногда почти
враждебна къ славянскому вопросу, какъ нашему «призванію», —
полагая, что, прежде чѣмъ заботиться о немъ, русскому народу
есть о чемъ подумать у себя дома, что ранѣе нѣкотораго устрой-
ства своихъ собственныхъ дѣлъ, русскому обществу странно и без-
плодно заниматься дѣлами чужими, — пожалуй, даже и смѣшно.

Оглянувшись на наши внутреннія дѣла, не трудно понять по-
слѣднюю точку зрѣнія, — какъ идеализмъ, намъ понятна даже и
первая; но вообще мы не дѣлимъ ни одной изъ нихъ. Для объ-
ясненія своего взгляда, я позволю себѣ нѣкоторыя личныя воспо-
минанія.

Нѣсколько сознательный интересъ къ Славянству съ точки
зрѣнія національнаго принципа ограничивается донынѣ очень не-
большимъ кругомъ нашего общества и начался недавно. За тридцать
лѣть назадъ, этотъ интересъ проявлялся въ литературѣ двоякимъ
образомъ: еще мало высказанными теоріями славянофильской школы
(въ нѣкоторомъ, но неполномъ союзѣ съ Погодинымъ) и дѣятель-
ностью первыхъ ученыхъ славистовъ, профессоровъ недавно передъ
тѣмъ основанныхъ каеедръ славянскихъ нарѣчій. Позднѣе, славя-
нофильская теорія высказалась яснѣе, но ученые слависты стояли
отъ нея въ сторонѣ. Мои первыя занятія славянскими предмета-

*) Взглядъ и славянской политики правительства мы здѣсь не касаемся

— IX —

ми—тридцать лѣтъ тому назадъ—начались подъ впечатлѣніемъ
чтеній Григоровича, потомъ Срезневскаго. Ихъ взгляды не совпа-
дали съ исключительными теоріями славянофильской школы, —
быть можетъ именно потому, что подходили къ Славянству не
теоретически, а по прямому изученію живыхъ обществъ и наро-
довъ. Во все теченіе своей дѣятельности, наши ученые слависты
перваго поколѣнія не слились съ славянофилами. Позднѣе, Гиль-
фердингъ приступилъ къ славянскимъ предметамъ, уже пропитан-
ный теоріями Хомякова.

Профессора-слависты были славянскіе энтузіасты иного рода.
Григоровичъ, котораго я слушалъ нѣсколько мѣсяцевъ въ первой
половинѣ 1850 г., былъ идеалистъ и мечтатель, изъ тѣхъ, которые
никогда не разстаются съ своей идеей, полагаютъ на нее всю
свою преданную любовь. Для слушателя, который раньше обыкно-
венно ничего не зналъ о Славянахъ и слышалъ о нихъ въ пер-
вый разъ отъ профессора въ выраженіяхъ самаго теплаго сочув-
ствія, казалось немного странно, какъ раньше онъ не вѣдалъ ни-
чего объ этихъ единоплеменникахъ, заслуживающихъ такой любви.
У Григоровича не было предпочтеній; каждое племя равно вызы-
вало его вниманіе; казалось даже, что наиболѣе слабыя и забы-
тыя внушали ему тѣмъ больше сочувствія,—Болгары, тогда почти
неизвѣстные, «Хорутане», Лужичане. Срезневскій, котораго я слу-
шалъ со второй половины 1850 года, былъ человѣкъ другого
склада — характера живого и подвижнаго, но ума точнаго, даже
холоднаго. Когда онъ приступилъ, еще въ годы молодости, къ сла-
вянскимъ изученіямъ, вопросъ народности былъ сильно окрашенъ
романтизмомъ; Срезневскій вложилъ въ эти изученія всю свою
энергію и поэтическія влеченія. Я узналъ его еще въ полномъ
развитіи его славянскихъ интересовъ и энтузіазма. Онъ, какъ
немогіе среди самихъ западныхъ Славянъ, видѣлъ развитіе на-
роднаго возрожденія у разныхъ племенъ, зналъ лично наиболѣе
видныхъ дѣятелей времени, близко наблюдалъ народную жизнь, и
изъ своихъ странствій и изученій вынесъ высокое представленіе о
характерѣ и содержаніи «народности», къ чему его готовило и
его раннее украинофильство. Жизнь народная почти представля-
лась ему выше жизни цивилизованной; поэзія народная, безличная,

— x —

но всѣми создаваемая и всѣми принятая, выше искусственной,
книжной и личной; другими словами, цивилизація, для своего
дѣйствительнаго усовершенствованія, должна изучить и воспри-
нять тѣ достоинства, какими обладаетъ патріархальная жизнь народа.
Это былъ учено-народный романтизмъ въ родѣ Гримма или Риля.

Выводъ былъ ясенъ: нужно изучать и беречь народную жизнь,
потому что это родникъ нормальной національной жизни. Какъ ни
мала народность, она имѣетъ свое нравственное право, потому что
народность есть мудрѣйшій наставникъ, источникъ нравственности
и поэзіи. Эта мысль была обставлена романтическими преувели-
ченіями, но въ ней было свѣжее зерно.

Около 1854 г. я встрѣтилъ Гильфердинга, который впервые
выступилъ тогда на свое богатое трудами поприще, кончившееся
такъ безвременно. Гильфердингъ (какъ нѣсколько позднѣе, В. И.
Ламанскій) сталъ однимъ изъ первостепенныхъ знатоковъ Славян-
ства, но, прежде чѣмъ узналъ его по личному наблюденію, онъ
уже былъ готовымъ ученикомъ Хомякова, т.-е. послѣдователемъ
той мысли, что Славянство есть особый міръ, противоположный
міру романо-германскому, что истинное Славянство есть Славянство
независимое, даже противоположное романо-германству, право-
славное — какъ вообще все древнее Славянство получило свою
религію на народномъ языкѣ, изъ Византіи. Отсюда слѣдовало
преимущество русскаго народа надъ славянскими племенами, со-
хранившими слабѣе или утратившими совсѣмъ это великое основ-
ное начало. Видимо, это была другая точка зрѣнія.

Слависты-профессора,—повидимому, изъ опасенія касаться по-
литическихъ вопросовъ, такъ или иначе имъ внушеннаго,—умалчи-
вали о политической сторонѣ славянскаго вопроса, или она сама
себой отступала на второй планъ, когда на первомъ стояла идеа-
лизація непосредственной народности; вмѣстѣ съ тѣмъ, они не
опредѣлили точно и своего отношенія къ славянофильству;—но
можно было видѣть, что, напр., Срезневскій и Григоровичъ не
раздѣляли исключительности славянофильскаго взгляда.

Въ цятидесятыхъ годахъ славянофильская точка зрѣнія вы-
яснилась въ «Русской Бесѣдѣ» и по русскому и по славянскому
вопросу.

— ХІ —

Въ 1858—59 и потомъ въ 1862 я жилъ за границей. Слави-
стика не была моей спеціальностью, научная цѣль путешествія
была иная; но славянское возрожденіе представляло такой широкій
интересъ, притомъ столь близкій русской національности по разнымъ
отношеніямъ, что значительную часть времени я отдалъ на изу-
ченія славянскія. Если раньше славянофильскій взглядъ казался
мнѣ исключительнымъ, то въ этомъ еще больше убѣждало непо-
средственное знакомство съ славянскимъ двишеніемъ: въ этомъ
движеніи не оказывалось данныхъ для такого заключенія, какое
строила теорія. Съ другой стороны, очевидно было, что движеніе
состояло не въ одномъ платоническомъ развитіи «народности», о
которомъ говорили наши слависты съ романтической точки зрѣнія.
Видимо было, что Славянству приходилось вести политическую
борьбу за самое бытіе своихъ народностей, которыя надо было
поддерживать не-патріархальными средствами современной обще-
ственности и образованія; что братство и взаимность развиты очень
мало; что для каждой народности всего важнѣе былъ ея ближайшій
интересъ, какъ вопросъ самосохраненія; что для Славянства въ
такъ называемомъ «панславизмѣ»—въ какой бы то ни было его
формѣ — сохраненіе частной народности понималось какъ непре-
мѣнное условіе. Дѣйствительнаго единства въ славянскомъ мірѣ
было крайне мало; незнаніе Славянами Россіи превышало всякую
мѣру—отношеніе Россіи къ вопросу понималось всего чаще самымъ
превратнымъ образомъ. У насъ Славянство знали больше, хотя
все-таки черезчуръ легко о немъ говорили и судили.

При такомъ пути изученія и опытѣ, и подъ впечатлѣніями
нашей общественности съ половины 50-хъ годовъ — ожиданій
обновленія и наступившихъ разочарованій — сложились мои пред-
ставленія о Славянствѣ, когда я задумалъ составить обзоръ исторіи
слав. литературъ (1865). Мои понятія о предметѣ очень не сошлись
ни съ чистымъ славянофильствомъ, ни съ его популярными (и
особенно фальшивыми) повтореніями, и книта моя вызвала раз-
ныя нападенія съ этой стороны. Хотя моя точка зрѣнія выра-
жена была достаточно ясно, меня обвиняли (даже чешскіе критики,
у которыхъ можно было бы ждать больше привычки судить о
славянскихъ предметахъ) во враждебности къ «народнымъ нача-

— XII —

ламъ» славянскимъ и русскимъ, въ желаніи выставить ярче то, чтò дѣлитъ племена, вмѣсто того, чтобы утверждать ихъ «единство».

На чемъ основывались эти странныя обвиненія? Дѣло въ томъ, что я не могъ не имѣть въ виду очень распространеныхъ у насъ ложныхъ представленій о предметѣ и долженъ былъ устранять ихъ.

Въ нашемъ обществѣ очень многіе, интересуясь Славянствомъ, но не умѣя провѣрить славянофильскія теоріі, понимали славянское единство или въ совсѣмъ грубой (какъ у Погодина) или слишкомъ мистической формѣ, и полагали, что Славянамъ очень просто пристать къ намъ, что они даже желаютъ этого. Надо было напомнить о великомъ разнообразіи славянской жизни, о различіяхъ, положенныхъ между племенами природой и тысячелѣтней исторіей, о той ревнивой привязанности, какую питаетъ каждое племя къ своей національной цѣлости, о томъ, что нельзя распоряжаться «братьями», не спрашиваясь ихъ самихъ. Въ ту пору (пятнадцатіе назадъ) въ обществѣ особенно раздувалось самодовольство относительно нашегоъ «славянскаго» значенія и рядомъ проповѣдовалась политическая между-славянская ненависть; надо было заявить нравственную обязанность уважать историческія и племенныя особенности «братьевъ». (Тогда именно шли толки объ обрушеніи Польши; позднѣе — толки о несуществованіи малорусской народности; еще позднѣе — о «бѣлградской губерніи», о «неблагодарности Болгаръ» и т. п.).

Критики моей книги не видѣли, что противорѣчить этому самодовольству значило вовсе не отвергать славянские идеалы, а напротивъ возвышать ихъ, очищая отъ грубыхъ и вредныхъ притязаній національнаго самомнѣнія, научая уважать чужую народную личность и искать единства въ добровольномъ и свободномъ сближении и союзѣ, а не въ нетерпимости и принужденіи.

Не менѣе странно было обвиненіе въ отрицаніи такъ-называемыхъ тогда «народныхъ началъ». Дѣло опять было въ томъ, что я не былъ склоненъ принимать ихъ въ истолкованіи извѣстной школы, какъ что-то будто бы уже извѣстное и впередъ опредѣленное, какъ обязательный идеалистическій консерватизмъ,—когда на дѣлѣ онъ нерѣдко совпадалъ съ грубымъ практическимъ консерватизмомъ, съ которымъ и приходилось отождествлять наши славян-

— XIII —

скіе интересы. Я не был склонен принимать все это, когда въ
литературѣ и обществѣ еще только начинался впервые трудный
процесс сознательнаго опредѣленія этихъ «народныхъ началъ»,
когда литература не имѣла пока даже средствъ къ всестороннему
и свободному сужденію объ этомъ предметѣ, и особенно, когда
«народъ», по крайней скудости просвѣщенія и по условіямъ
быта, не могъ дать своего голоса и не участвовалъ въ національ-
ной жизни и въ рѣшеніяхъ ея вопросовъ. Не было ли начало «на-
родности», выставленное какъ офиціальное начало, вопіющимъ
внутреннимъ противорѣчіемъ до 1861 года? И самый послѣдующій
ходъ общественной и народной жизни развѣ уже устранилъ это
противорѣчіе?

Въ данномъ случаѣ, минимыя «народныя начала», непризнаніе
которыхъ ставилось мнѣ въ укоръ, были дѣломъ кабинетной теоріи,
немного мистически темной, очень консервативной, и гдѣ имя
«народа» бывало произвольной ссылкой, если не злоупотребле-
ніемъ. Въ своей книге о Славянствѣ, я не могъ признать ихъ,
когда они, какъ готовая программа, давались и остальному Сла-
вянству въ руководство, а тѣмъ Славянамъ, которые шли своимъ,
инымъ, историческимъ путемъ, ставились въ осужденіе.

Участіе въ моей книге г. Спасовича не обошлось (быть
можетъ, и теперь не обойдется) безъ злостныхъ комментаріевъ.
Дѣлались заключенія, что вся книга должна отличаться «поль-
скимъ духомъ»; потомъ сосчитаны были страницы, занятыя изло-
женіемъ литературы польской и русской (хотя о послѣдней я пред-
варялъ, что, назначая книгу для русскихъ читателей, сдѣлаю только
общій обзоръ русской литературы, предполагая факты извѣстными).
Я не отвѣчалъ тогда на инсинуаціи, слишкомъ пошлыя, но и не бе-
зопасныя, и отмѣчаю пхъ какъ черту времени.—Г. Спасовичъ уча-
ствовалъ въ книгѣ только написанными имъ страницами; изъ мо-
ихъ главъ онъ не читалъ ни одной строки до выхода книги въ
свѣтъ. Критикъ болѣе серьезный замѣтилъ напротивъ, что было
нѣкоторое разнорѣчіе въ мнѣніяхъ, высказанныхъ мною и г. Спа-
совичемъ; замѣчаніе было довольно справедливо, и разнорѣчіе
было естественно у двухъ человѣкъ, работавшихъ, хотя бы при
многихъ общихъ понятіяхъ, отдѣльно по отдѣльнымъ предметамъ.

— XIV —

Не трудно было предвидѣть инсинуаціи. Книга задумана была и писалась въ 1863—64 годахъ. Польской литературой я занимался мало и пригласилъ г. Спасовича, какъ хорошаго ея знатока, которому близка была и русская литература; полонофагомъ я не былъ, и въ особенности, самое свойство панславянской темы, какъ я ее понималъ, требовало безпристрастія ко всѣмъ славянскимъ народностямъ, и въ ряду ихъ не менѣе къ той, съ которой мы тогда враждовали. Національно-правдивое и научно-върное пониманіе славянскихъ отношеній, по моему мнѣнію, тогдашнему и нынѣшнему, возможно только при уваженіи къ народной личности, и само должно внушать это уваженіе: только при этомъ предварительномъ условіи получаетъ свое право взаимная критика. Въ «Исторіи» вопросъ долженъ былъ идти не о политикѣ данной минуты, а объ историческомъ ходѣ явленій и той области національно-славянскаго идеала, гдѣ политическая вражда должна была умолкать и во взаимномъ разъясненіи народнаго содержанія могъ быть найденъ путь къ примиренію и къ дѣйствительному единству. Впослѣдствіи г. Спасовичъ пріобрѣлъ и въ польской литературѣ имя какъ писатель съ независимымъ критическимъ взглядомъ, которому мы сочувствуемъ (лекціи въ Варшавѣ).

Еще нѣ сколько словъ о планѣ и исполненіи книги, по поводу различныхъ замѣчаній критики.

Первый томъ настоящаго изданія вызвалъ многочисленные отзывы русской и славянской печати, и въ послѣдней встрѣтилъ сочувствія, тѣмъ болѣе мнѣ пріятныя, что оцѣнены были мои основныя понятія о между-славянскихъ отношеніяхъ и благія цѣли моей работы. Выше замѣчено, что не то было въ литературѣ отечественной. Къ сожалѣнію, въ ея запутанномъ нынѣшнемъ положеніи стали гораздо сильнѣе всякіе практическіе разсчеты, нежели вниманіе къ дѣйствительнымъ потребностямъ общественной образованияности. Отвѣчать на разныя нападки я не намѣренъ *) и въ

*) Укажу лишь два-три примѣра. Одинъ развязный критикъ ставилъ мнѣ въ вину, что я не далъ такой философски обобщенной исторіи литературы, образцы

— XV —

послѣдующихъ замѣчаніяхъ имѣю въ виду нѣкоторые общіе вопросы, возникающіе при изложеніи цѣлой славянской литературной исторіі.

Поводъ къ этому даетъ въ особенности отзывъ, сдѣланный о 1-мъ томѣ нынѣшняго изданія г. Ягичемъ, однимъ изъ перво-степенныхъ и многостороннихъ знатоковъ Славянства въ настоящее время («Archiv für slavische Philologie», IV-er Bd., 1880). Г. Ягичъ очень хорошо видѣлъ трудность задачи и условія моей работы, на которую должно смотрѣть именно съ точки зрѣнія существующей разработки отдѣльныхъ литературъ. Мы совершенно согласны съ его замѣчаніями о необходимости выяснить внутреннюю исторію славянскихъ литературъ, но думаемъ, что донынѣ она еще слишкомъ трудна по недостатку изысканій біо- и библиографическихъ, изученія цѣлыхъ національныхъ областей, періодовъ и направленій развитія. Укажемъ для примѣра вопросы: о началахъ старо-болгарской литературы; о темныхъ среднихъ вѣкахъ южнаго Славянства вообще; объ отвергаемыхъ теперь памятникахъ чешскихъ, съ которыми связываются выводы о цѣломъ периодѣ

которой дали Гервинусъ, Тэнъ и проч. Критикъ видимо не имѣть представленія о томъ, что такія обобщенія (оставлялъ въ сторонѣ историческій таланть) возможны лишь послѣ обширной предварительной разработки историческаго материала, какой для славянскихъ литературъ еще не существуетъ. Гервинусъ во многомъ уже совсемъ устарѣлъ теперь, когда критика починковъ подвиналась дальше.—Другой критикъ,учебный славистъ, г. Будиловичъ, въ статьѣ, напечатанной въ офцфіціальномъ «Журналѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія» (1879, іюнь) отнесся къ книгѣ столь же доброжелательно, сколь добросовѣстно. Напримѣръ. На стр. 309 «Журнала» критикъ замѣчаетъ, что у меня «пропущены лучшіе хорватскіе словари — Стулли и Шулека»; обратившись къ моей книгѣ, читатель найдетъ, что словарь Стулли указанъ на стр. 166, а словарь Шулека упомянутъ даже два раза, стр. 166 и 260. Тамъ же: «при исчислениі сочиненій Миклошича пропущено самое важное: «Vergleichende Grammatik der slaw. Sprachen, которое теперь доведено до конца въ четырехъ томахъ»; но читатель найдетъ у меня подробное ея заглавіе на стр. 20, и еще разъ на стр. 300 въ указаніи трудовъ Миклошича находить—«единственную доселѣ сравнительную грамматику славянскихъ языковъ, дошедшую теперь до четырехъ томовъ». Тамъ же указывается отсутствіе свѣдѣнія о книгѣ Рачкаго: Písmo slavjensko; но читатель найдетъ ее въ исчисленіи трудовъ Рачкаго, стр. 259. На стр. 293 «Журнала», критикъ винитъ меня, что я (на стр. 438 книги) «клеймло» взгляды «старо-русской» партіи у Галичанъ имеемъ «антипатичныхъ, ненавистныхъ, ретроградныхъ» и проч.; обратившись къ книгѣ, читатель найдетъ на стр. 438, что критикъ мнѣ приписалъ чужіе отзывы, приводимые мнюю какъ мнѣнія враждующихъ галицкихъ партій. Тамъ же ставится мнѣ въ цонпрѣкт, что я випю нѣкоторыхъ галицкихъ писателей въ «презрѣніи къ народу», стр. 422; обратившись къ книгѣ, читатель найдетъ, на этой страницѣ подлинную выписку, которая не оставить недоумѣнія, выражено ли въ ней уваженіе къ народу или презрѣніе, и т. д. Типографская ошибка наполняетъ критика удовольствіемъ (стр. 293). Предоставимъ читателю найти настоящее имя для подобнаго «критическаго» пріема.— Третій критикъ, опять учебный славистъ (въ томъ же «Журналѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія»!), не нашелъ ничего умнѣе какъ подробно разбирать, въ 1880, мое старое издание 1865 года.

— XVI —

чешской старины и новомъ значеніи чешской литературы; о древней и средневѣковой судьбѣ малорусскаго языка; укажемъ множество не изученныхъ писателей, не изданныхъ или еще не отысканныхъ памятниковъ, и т. д., — не говоря о далеко не выясненныхъ вопросахъ общаго характера, какъ напр. основной вопросъ о раздѣленіи Славянства между Востокомъ и Западомъ, или современныя отношенія Славянства и Россіи. Я взялъ цѣль болѣ скромную — дать фактическую исторію предмета, съ тѣми обобщеніями, какія были возможны по матеріалу, бывшему у меня подъ руками, и не отягощая книги подробностями, утомительными для обыкновеннаго читателя.

Такое изложеніе требовалось и положеніемъ дѣла въ русской литературѣ. У насъ есть важные спеціальные труды по изученію Славянства, — но нѣть ни одногоъ цѣльнаго обзора ни славянскихъ языковъ, ни этнографіи (кромѣ карты Славянскаго петербургскаго комитета, съ краткими статистическими таблицами), ни исторіи, ни литературы. Но если желать возбужденія интереса къ Славянству, распространенія свѣдѣній и здравыхъ понятій объ его дѣлахъ, надо въ особенности дать эти основныя средства изученія; ихъ однако до сихъ поръ не дали профессиональные слависты. Какъ необходимы именно подобные труды, кажется, нѣть надобности объяснять; въ настоящей книгѣ не одно славянское имя, славное у своихъ соотечественниковъ, названо по-русски въ первый разъ. Пробѣлы, при состояніи источниковъ, при затруднительности имѣть нужныя славянскія книги, были почти неизбѣжны, особенно, когда время ограничено было другими занятіями. Долженъ съ удовольствіемъ упомянуть при этомъ, что помогла мнѣ не мало любезность славянскихъ друзей, лично знакомыхъ и незнакомыхъ, которые по извѣстію о моемъ трудѣ доставляли мнѣ свои изданія, и въ концѣ работы — библіотека В. И. Ламанскаго. Мои русскіе критики сдѣлали нѣсколько полезныхъ указаній, и не мало безполезныхъ; мнѣ прискорбно только, что сообщеніе первыхъ стоило имъ, кажется, немалыхъ желѣчныхъ разстройствъ.

Далѣе, г. Ягичемъ и другими сдѣланы были замѣчанія объ употребленныхъ у меня племенныхъ названіяхъ. Г. Ягичъ нашелъ «нѣсколько страннымъ» (etwas auffallend) названіе «Юго-

— XVII —

Славянъ», подъ которымъ я соединилъ Сербо-Хорватовъ и Словин-
цевъ; повидимому, не одобряетъ также названія послѣднихъ «Хорута-
нами»; русскіе критики ново-славянофильскаго толка поставили
мнѣ въ вину терминъ: «Галицкіе Русины». На этомъ слѣдуетъ
остановиться.

Нѣкоторые изъ нашихъ славистовъ и пишущихъ о Славян-
ствѣ стараются ввести у насъ названія племенъ, мѣстностей,
городовъ, лицъ, употребляемыя самими Славянами или даже извѣст-
ныя археологически. Напр. у нихъ нѣтъ Венгровъ и Венгріі—есть
«Угры» и «Угрія»; нѣтъ Эльобы и Одера—есть Лаба и Одра; нѣтъ
Зары, Рагузы,—есть Задръ, Дубровникъ и т. д. Въ основѣ этого
переодѣванья лежить, конечно, желаніе удалить ненаціональное,
чужое, и водворить славянское. Противъ этого можно было бы не
спорить, если бы при этомъ сохранена была мѣра; но она не со-
храняется. Я не вездѣ принимаю эту номенклатуру — по очень
простой причинѣ. Кромѣ пяти-шести усердныхъ славистовъ и
нѣсколькихъ любителей, она мало кому у насъ извѣстна, и упо-
треблять ее въ книгѣ, не назначаемой для спеціалистовъ, было бы
чудачествомъ. Напр. пока не вошло въ обще употребленіе назва-
ніе «Угрія», я считаю болѣе удобнымъ употреблять названіе господ-
ствующее. Языкъ имѣть свои требованія, преданія, привычки, и
въ этой номенклатурѣ usus есть также своего рода требованіе. Я
не буду ни мало противъ «Лабы», «Одры», «Угріи» etc., если они
войдутъ въ учебники географіи и исторіи, въ общественное
употребленіе. До тѣхъ поръ, та или другая форма должны остаться
дѣломъ личного предпочтенія и вкуса. Если нынѣ употребительная
номенклатура въ славянскихъ предметахъ — или книжная, или
слѣдующая употребленію господствующей на мѣстѣ національно-
сти *), — стала привычкой литературнаго языка, то это имѣть за
собой свои историческія основанія **).

*) Напр. Гуссъ вм. Гусь; Эльба вм. Лаба, и т. д.

**) Чехи, напр., недовольны или даже насмѣхаются, что у насъ говорятъ «Богемія», а не «Чехія»; но кто виноватъ, что «Чехія» (съ тѣхъ поръ клы у насъ началась географія) становилась намъ извѣстна какъ пѣмецкая провинція «Богемія»? Слава имени «Гусса» привела къ намъ не отъ XV вѣка и не отъ Чеховъ, а отъ новѣш- шихъ, особенно нѣмецкихъ, протестантскихъ историковъ. Сами Чехи, до новѣшанаго возрожденія, отрекались отъ Гуса,—положимъ, вслѣдствіе тяжкихъ событий. Кто же опять виноватъ? Во времена Нестора мы зиали «Угрію», но забыли ее, и польская форма «Венгрія» явилась оointъ не безъ причины. Вздумать называть Дрезденъ—

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

B

— XVIII —

Названіе «Юго-Славянь»—придуманное, нодавно, и не мною: я слѣдовалъ извѣстной славянской энциклопедіи, чешскому «Научному Словнику», гдѣ подъ этой рубрикой, между прочимъ, помѣщенъ значительный трудъ самого г. Ягича. Терминъ этотъ, конечно, чисто книжный; но онъ произошелъ изъ желанія обобщить племена—болѣе или менѣе тѣсно связанныя единоплеменностью, географіей, историческими и литературными отношеніями.

Имя «Хорутань», опять не строго точное, имѣетъ за себя историческое преданіе и, въ русской литературѣ, силу привычки. Оно названо въ старину Несторомъ, а въ наше время обновлено сочиненіями Шафарика, за которымъ употребляло его постоянно первое поколѣніе нашихъ славистовъ, а за нимъ употребляется и второе *). Отъ имени «Словакъ» употребляютъ, по мѣстно-народному, прилагательное «словенскій» (которое и я принялъ); но по-русски слѣдовало бы говорить «словацкій» **). Подобнымъ образомъ есть двоякое обозначеніе галицкихъ—«Русиновъ» или «Русскихъ». Послѣднее вѣрно только въ томъ общемъ смыслѣ, что галицкіе Русины принадлежать къ русскому племени; но въ частности даетъ поводъ къ нелѣпымъ смѣшеніямъ. Во-первыхъ, это смѣшиваетъ ихъ съ Великоруссами, когда они однородны съ Малоруссами; выходило бы, что напр. писатели какъ Головацкій или Федьковичъ принадлежать тойже литературѣ, какъ Пушкинъ, Некрасовъ, Тургеневъ; а по разнымъ условіямъ литературы ихъ нельзя отождествить даже съ Малоруссами. Но, можетъ быть, таково мѣстное употребленіе? Нѣтъ; Галичане употребляютъ, правда, прилагательное галицко-русскій, но себя также называютъ «Русины» (примѣровъ сколько угодно) и, какъ достаточно указано въ текстѣ, легко не склонны отождествлять себя съ Русскими; ближайшіе с prvди, Поляки, также называютъ ихъ «Русины», — и литературу,

«Дражданы» или Австрію—«Ракоусы», было бы только забавно. Словомъ, просто подставлять славянскую номенклатуру огуломъ нельзя, потому что прежняя есть usus, имѣющей историческое основаніе. Войдутъ тѣ славянскія названья, для которыхъ найдется какой-либо новый авторитетъ извѣстности.

Я употреблялъ и формы именъ народныя, чтобы указывать ихъ, и формы, теперь находящіяся у насъ въ литературномъ обращеніи.

*) Ср. наир. Котляревскаго, Древн. права 1. Славянъ, стр. 2; Гильфердинга, Собр. Соц. ІІ, 28.

**) Такъ дѣйствительно нисалъ Срезневскій и самъ Гильфердингъ; даже Юнгманнъ (въ Ист. Литер.).

— XIX —

ихъ, для устраненія смѣшеній, можно назвать русинской, что у насъ нерѣдко и дѣлалось. Можетъ быть, въ русской литературѣ вошло въ обычай—называть ихъ не Русинами, а Русскими? Нѣтъ и этого; потому что когда еще не являлось спеціального намѣренія изображать ихъ «Русскими» въ видахъ русскаго объединенія, ихъ называли обыкновенно «Русинами» *).

Давая отчетъ о моей книге, г. Ягичъ предоставилъ разборъ послѣдней главы 1-го тома спеціалисту—г. Онышкевичу, профессору черновецкаго университета.

Г. Онышкевичъ дѣлаетъ нѣсколько возраженій. Онъ требуетъ болѣе точнаго распредѣленія периодовъ южно-русской литературы, — но таковое, кромѣ обыкновенной трудности рѣзкаго дѣленія историческихъ процессовъ, въ этомъ случае затрудняется и недостаткомъ памятниковъ, которые еще только извлекаются изъ архивовъ (какъ напр. недавно только извлечены писанія Юанна Вишенскаго). Далѣе, критикъ недоволенъ отдѣленіемъ галицкой литературы отъ малорусской, замѣчая, что географическое дѣленіе вовсе не совпадаетъ съ дѣленіемъ литературнымъ. Намъ кажется, что именно здѣсь такое совпаденіе бросается въ глаза: при всемъ единствѣ народности, положеніе литературы въ связи съ политико-географическими условіями бывало весьма разное, напр. и въ настоящемъ столѣтіи — тѣсное отношеніе малорусскихъ силъ къ литературѣ великорусской, и большое отдаленіе отъ нея у Галичанъ; условія современныхъ стремленій и борьбы совершенно различны въ Россіи и въ Австріи; у насъ малорусская литература совсемъ прекратилась, и нельзя сказать, чтобы галицкая восполнила ея отсутствіе: галицкія книги даже просто къ намъ не проходить. Въ широкомъ смыслѣ можно и должно, конечно, связывать въ одинъ цѣлый историческій процессъ литературныя проявленія всѣхъ частей племени, — и я указывалъ ихъ общія нити; но было бы исторически невѣрно потерять изъ виду различіе условій и фактовъ въ отдѣльныхъ частяхъ племени и особенно потерять его въ изложеніи современного состоянія литературъ. Къ сожалѣнію,

*) Примѣровъ — сколько угодно. Приводимъ первые попавшиеся: Р. Бесѣда, 1859, т. VI, статья, касающаяся «Русиновъ»; Основа, 1861; Поэзія Славянъ, стр. 204; Самаринъ, Сочин. I, 329; Письма къ Погодину, II, 309 (венгерскіе «Русины»), и т. д. И т. д.

Б*

— XX —

мы видимъ, что въ сущности донынѣ лишь немногіе на той и другой сторонѣ ясно понимаютъ внутреннее единство своей народности. Г. Онышкевичъ замѣчаетъ еще, что я напрасно возвращаюсь не разъ къ спорамъ о малорусской литературѣ, и остерегаетъ отъ nimium probare; но г. Онышкевичу издалека вѣроятно не видны внутреннія отношенія русской литературы и, напр., упомянутая статья г. Будиловича могла бы указать моему критику, что этотъ предметъ понимается превратно даже иными присяжными славистами.

Одинъ критикъ (не спеціалистъ) дѣлалъ мнѣ упрекъ за отсутствіе общей характеристики народной поэзіи. Я приводилъ образчики ея впечатлѣній, не хотѣлъ повторять общихъ мѣстъ, а удовлетворительную характеристику не считалъ возможной безъ спеціальныхъ изученій, которыхъ — мало. Есть нѣсколько прекрасныхъ сборниковъ народной поэзіи разныхъ племенъ, много второстепенныхъ,—но, кромѣ частностей, почти нѣтъ цѣльныхъ историческихъ изслѣдованій. Прежнія устарѣли; единственное общее, и истинно критическое, изслѣдованіе только начато Ягичемъ въ «Gradja» *). Я ограничился указаніемъ настоящаго положенія изслѣдованій.

 подробности діалектологіи, собственно говоря, могли не входить въ исторію литературы.

Въ библіографіи указывались главнѣйшіе труды по отдѣльнымъ предметамъ; указывались и старыя сочиненія, для нѣкотораго знакомства съ исторіей вопроса. Границы библіографіи очень неопредѣленны и растяжимы; «полнота» или «неполнота» поэтому бываетъ всегда очень условной; я старался (особенно въ первой пословинѣ книги) не очень размножать библіографію; но пробѣлы, конечно, возможны, и иныя книги не были названы именно потому, что я не имѣлъ ихъ подъ руками, — впрочемъ, старался вообще указывать сочиненія, обратившись къ которымъ читатель, ищущій подробностей, могъ бы восполнить недостающее. Вызовъ къ самостоятельнымъ изученіямъ былъ одною изъ главныхъ цѣлей моего труда.

*) Изслѣдованія по русской нар. поэзіи здѣсь, конечно, не имѣются въ виду.

— XXI —

Наконецъ, читатель можетъ замѣтить неравную степень по-
дробности изложенія. Полной равномѣрности не легко было до-
стигнуть въ сложной работе, занявшей нѣсколько лѣтъ, веденной
при разномъ количествѣ матеріала, при разныхъ обстоятельствахъ.
В. Д. Спасовичъ опять вельмой трудъ независимо; особенная
подробность послѣднихъ параграфовъ написанной имъ главы объ-
ясняется малоизвѣстностью у насъ предмета, составляющаго лю-
бопытнѣйшій пунктъ новой польской литературы.

Но неизбѣжна и характеристична другая неравномѣрность—
самыхъ явленій большихъ и мелкихъ литературъ. Скромные раз-
мѣры послѣднихъ дѣлаютъ въ нихъ крупнымъ фактомъ, требую-
шимъ вниманія—маленькій сборникъ стиховъ, народныхъ пѣсень,
популярную книжку, которые даже не упоминаются въ litera-
tурахъ большихъ; называются даже скромныя литературныя силы.
Эти столь различныя, по внѣшнему размѣру, явленія уравниваетъ
одинъ внутренній мотивъ—одинаковое служеніе дѣлу своей на-
родности.

27 июля, 1880.

А. Пыпинъ.

II.

Слѣдуя примѣру моего товарища А. Н. Пыпина, и я тоже
счелъ нужнымъ пояснить, какими путями сошлись мы съ нимъ
въ общей работе и какія мысли руководили мною, когда лѣтъ
тому шестнадцать я далъ ему мой вкладъ въ «Исторію славянскихъ
литературъ» и нынѣ, когда этотъ трудъ почти заново переработанъ,
—такъ какъ въ нынѣшнемъ второмъ изданіи уцѣлѣли отъ перваго
весьма немногія страницы.

Я учился въ школѣ (минской гимназія) съ обязательнымъ по
всѣмъ предметамъ русскимъ языкомъ, но воспитаніе получилъ
польское, потому что лучшіе и любимѣйшіе учителя мои были воспи-
танники бывшаго виленскаго университета, а образованная часть
мѣстнаго общества въ среднемъ его классѣ, къ которому при-
надлежалъ отецъ мой, лекарь, была чисто польская. Внѣ этого
общества, сообщаясь съ нимъ, но не сливаясь, стояли высшіе чи-

— XXII —

новники мѣстной администраціи, мѣняющіеся часто, кочующіе, не пускающіе корней. Въ с.-петербургскомъ университетѣ, въ которомъ я пробылъ съ 1845 по 1849 годъ, учащіеся группировались внѣ аудиторій по національностямъ. Суха была пища, которую мы получали съ каеведры, за то обильны источники образованія иные, въ то время запретные: для русскихъ учащихся—грезы соціализма, въ особенности Фурье (къ тому времени относится образованіе общества такъ-nазываемыхъ Петрашевцевъ); для насъ, приспѣшшихъ съ западныхъ окраинъ,—лекціи Мицкевича въ Парижѣ, стихотворенія Сигизмунда Красинскаго и вся богатая литература польскаго романтизма. Мы почти всѣ были мистики, мессіанисты, ожидающіе невѣдомо какихъ благъ отъ ближайшаго будущаго. Тракомедія 1848—1851 г. произвела отрезвляющее впечатлѣніе; послѣ разочарованія любовь къ національно-польской поэзіи осталась — и началось, руководимое ею, болѣе серьёзное отношеніе къ польской исторіи, къ чему насъ пріохчивалъ живой и подвижной человѣкъ, болѣе поэтъ, нежели ученый, краковецъ Антонъ Чайковскій, профессоръ польскаго права въ петербургскомъ университетѣ (въ которомъ было до 1862 года нѣсколько каеведръ польскаго права, преподаваемаго на польскомъ языкѣ). Я былъ по профессіи юристъ, никогда не изучалъ спеціально филологіи, занимался литературой въ свободныя минуты. Съ лучшими по тому времени представителями русской жизни, въ томъ числѣ и съ А. Н. Пыпинымъ, я познакомился только съ 1857 года, въ петербургскомъ университете и въ гостепріимномъ, открытомъ домѣ К. Д. Кавелина. Почти всю нашу умственную дѣятельность поглощалъ въ себѣ въ то время петербургскій университетъ, въ котором мы сообща работали... Преобразованіе Россіи предполагалось полное, все общество, такъ сказать, линяло, мѣняло кожу. Въ развертывающихся широкихъ реформахъ, долженствовавшихъ, повидимому, обновить весь строй жизни, усматривалось разрѣшеніе на справедливыхъ основаніяхъ и польскаго вопроса. Начинавшееся при столь счастливыхъ условияхъ сближеніе было прервано, по истинѣ, роковыми событиями 1863 г.; польское повстанье тормозило и внутреннія реформы въ Россіи, національное чувство сказалось съ обѣхъ сторонъ столь энергически и сильно, что съ близкими знакомыми нельзя было раз-

— XXIII —

суждать спокойно, казалось, что не только во внѣшнихъ отношеніяхъ, но и въ понятіяхъ мы отодвигались назадъ лѣтъ на сто. Въ эти тяжелыя минуты, ко мнѣ обратился съ своимъ предложеніемъ одинъ изъ немногихъ русскихъ, которыхъ взгляды, на жизненный для меня національный вопросъ, нимало не поколебались отъ событий дня,—А. Н. Пыпинъ. Онъ не сообщалъ мнѣ, что и въ какомъ духѣ напишетъ, но давалъ мнѣ полный просторъ распоряжаться въ отведенномъ мнѣ, въ задуманной имъ книгѣ, участкѣ. Я принялся за работу, въ полной увѣренности, что мы сойдемся и что наше сотрудничество будетъ залогомъ того, что, не смотря ни на что, помимо страданій, развалинъ и свѣжихъ ранъ, тѣ основанія отношеній, о которыхъ мы мечтали, восторжествуютъ и прерванное сближеніе возобновится—поэтому, что оно лежить въ духѣ времени и силѣ вещей, въ несознаваемой еще обществомъ, но несомнѣнной и очевидной для насъ солидарности національныхъ интересовъ. Въ моей работе я руководствовался мыслью, что выработанныя исторіе національныя особи въ мірѣ славянскомъ разнятся столько же темпераментами, сколько и идеалами, и что если бы возможно было представить популярно національные польскіе идеалы, запечатлѣвшіеся въ польской литературѣ, передъ русской публикою, столь воспріимчивою дія пониманія всего особеннаго въ иностранныхъ цивилизаціяхъ, но и обладающею всеобще признанною за нею критически способностью разлагать всякіе идеалы, то эта русская публика польскіе идеалы поняла бы, не смотря на свой критицизмъ, по ихъ чело- вѣчности, что она бы ихъ полюбила—и тогда шагъ громадный сдѣланъ былъ бы къ взаимноуваженію, а слѣдовательно и къ сбли- женію двухъ культуръ, раздѣленныхъ китайскою стѣною пред- убѣжденій. Благопріятные отзывы о моемъ трудѣ со стороны мо- ихъ соотечественниковъ убѣждаютъ меня, что я духъ польской литературы изобразилъ въ общихъ чертахъ довольно вѣрно. Вто- рое изданіе доказываетъ, что въ моихъ коренныхъ убѣжденіяхъ я еще болѣе утвердился, а обстоятельства времени, измѣнившіяся къ лучшему, не въ области внѣшнихъ отношеній, которые столь же тягостны, какъ въ 1863 году, но въ области идей и чувствъ, даютъ мнѣ возможность сдѣлать одинъ шагъ впередъ, который, по цензурнымъ соображеніямъ, былъ бы немыслимъ въ моментъ

— XXIV —

перваго изданія книги, въ 1865 г. Это первое изданіе обрыва-
лось на Мицкевичѣ и не вмѣщало въ себѣ очерка запретной эми-
граціонной литературы сороковыхъ годовъ, бывшей главнымъ, по
моему мнѣнію, двигателемъ повстанья 1863 года. — Возможность
объективно относиться къ этой литературѣ и разбирать ее сво-
бодно въ русской печати есть сама по себѣ громадный успѣхъ,
потому что знаменуетъ охлажденіе страсти до той температуры,
при которой обсужденіе условій умственнаго сближенія дѣлается
возможнымъ, а въ умственномъ сближеніи — вся сила, остальное
сдѣлается само собою, не смотря на препятствія, — оно только во-
просъ временни. Каково бы ни было качество нашего общаго труда,
за нами, смѣю думать, останется заслуга, что мы поработали на
пользу умственнаго общенія, а слѣдовательно сближенія двухъ
славянскихъ народностей, считавшихся даже мысленно неприми-
римыми послѣ того, какъ, по отъѣздѣ Мицкевича въ 1829 г. изъ
Петербурга, события 1830 — 31 г. провели между ними глубо-
кую борозду. Поле для работы необозримо широкое, жатва многа,
но дѣятелей весьма мало.

В. Спасовичъ.

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

### ПОЛЬСКОЕ ПЛЕМЯ.

Послѣ того какъ южно-славянскія государства византійскаго типа: болгарское и сербское, потерпѣли въ концѣ XIV вѣка крушеніе, раздавленныя исламомъ, и доявленія Рōссіи на поприщѣ европейской политики и ея дѣятельнаго участія въ европейскихъ дѣлахъ при Петрѣ Великомъ, дѣйствующими на этомъ поприщѣ изъ славянскихъ народовъ являются только два западные: чешскій и польскій, оба латинскіе по своей культурѣ. Въ появлениі государствъ, послужившихъ колыбелью этимъ народамъ, сказалась общая потребность славянскаго племени оградить себя и противодѣйствовать прибою на востокъ германской волны. Болѣе западное государство, чешское, сложилось раньше, но оно денаціонализировалось, очутившись въ составѣ германо-римской имперіи; въ немъ утвердились нѣмецкіе порядки, сама церковная іерархія явилась проводникомъ нѣмецкаго элемента. Давимая народность вспыхнула разъ только яркимъ пламенемъ гуситизма, смѣлою попыткою и церковной, и политической, и соціальной реформы; потомъ, истощенная, она заснула послѣ бѣлогорской битвы (1620) мертвымъ сномъ на два вѣка. Польша не испытала подобнаго внутренняго раздвоенія, подобной смертоносной, кровавой междоусобной войны элементовъ: коренного народнаго съ наплывающимъ чужимъ. Римско-католическая церковь была въ ней и осталась учрежденіемъ національнымъ, котораго поколебать не могло поверхностное, въ XVI столѣтіи, распространеніе протестантизма. Хотя учрежденіе шляхты заимствовано изъ Германіи, но оно развилось столь быстро и успѣшно на аллодіальномъ корню, что поздѣйшая метаморфоза аллодіальной системы — феодализмъ не могъ не только утвердиться въ Польшѣ, но даже и проникнуть въ нее. Сильный ростъ шляхетства, совершившійся въ ущербѣ всѣмъ другимъ составнымъ частямъ общественнаго организма, разрѣшился прекраснымъ на видъ, но скороспѣлымъ пло-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

29

["450", "ПОЛЯКИ.", "домъ: сеймованіемъ, системою парламентаризма, развернувшагося въ\nПольшѣ съ особенною полнотою и послѣдовательностью раньше, чѣмъ\nвъ Англіи, на основаніяхъ и въ формахъ, почти одинаковыхъ съ род-\nственнымъ ему по условіямъ происхожденія парламентаризмомъ мадь-\nярскимъ. Это стройное, сильно національное панство (такъ и теперь\nименуется государство на польскомъ языкѣ), монархія, съ аристокра-\nтически-республиканскими учрежденіями, съ законами, въ которыхъ\nпроведена была односторонне, до послѣднихъ крайностей, идея почти\nбезпредѣльной свободы гражданина, имѣло сначала большой успѣхъ.\nПо словамъ Гюппе ¹), отъ Ягелла до Баторія (1386—1586) въ тече-\nніи двухсотъ лѣтъ Польша была преобладающею (tonangebende) си-\nлою на востокѣ Европы, располагающею пространствомъ свыше 20,000\nкв. миль. Но это государство не отстояло противъ Нѣмцевъ Славянъ\nполабскихъ и при-одерскихъ; оно не умѣло стать твердою ногою на\nморѣ Балтійскомъ и оттѣснено было отъ Чернаго; оно искало рас-\nпространенія главнымъ образомъ на востокѣ, въ московско-русскихъ\nземляхъ, до предѣловъ находившагося еще тогда въ колыбели и сла-\nгавшагося на діаметрально-противоположныхъ началахъ крестьянскаго\nцарства — самодержавія московскаго. Слабая сторона этого строя за-\nключалась въ томъ, что настоящимъ народомъ была только шлях-\nта — сословіе, числомъ отъ 800,000 до милліона человѣкъ въ насе-\nленіи отъ 8 до 13 милліоновъ ²); что, осуществивъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНИЯ.

451

въ пословицу, что Польша держится безначаліемъ (nierzăden stoi):
мудрость ея правителей, при усиленіи кругомъ ея наслѣдственныхъ
монархій, заключалась въ томъ, чтобы дипломатически держать равно-
вѣсіе между антагонистами — иностранными державами, и заключать
союзы съ менѣе опасными противъ болѣе опасныхъ.

При тупомъ консерватизмѣ шляхты у фундамента зданія, прогрес-
сивныя идеи могли зарождаться только на вершинахъ, въ умахъ ко-
ролей и государственныхъ людей, думавшихъ объ отвращеніи кру-
шенія посредствомъ исправленія Рѣчи-Посполитой (naprawa R-ptej),
посредствомъ ограниченія правъ шляхты, дарованія правъ другимъ
состояніямъ и классамъ, и наслѣдственности престола. Замыслы эти
зрѣютъ долгое время втайне, высказываются боязливо; идеали ре-
формы распространяются медленно и туто, и проникаютъ въ обще-
ственное сознаніе только во второй половинѣ XVIII вѣка, то-есть,
можно сказать, наканунѣ кончины. Господствующими они являются
только послѣ перваго раздѣла Польши (1772). Тогда наступилъ подъ
впечатлѣніемъ крайней опасности періодъ усиленной горячечной ра-
боты послѣ вѣкового застоя. Существующій порядокъ подвергается
критикѣ съ точки зрѣнія философскихъ идей XVIII вѣка, распро-
странившихся изъ Франціи. Народъ сознательно приступаетъ къ ре-
формѣ; лучшія умственные силы его вошли въ составъ четырехлѣт-
няго сейма, который разрѣшился конституціею 3 мая 1791 года. Но
этой конституціи не суждено было осуществиться и сдѣлалась она только
духовнымъ завѣщаніемъ умирающего строя. Роковымъ образомъ, осу-
ществленіе всякой коренной реформы обусловливалось въ Польшѣ одно-
временно и внутреннею и внѣшнею борьбою, потому что оппозиція сто-
ронниковъ старины и шляхетской свободы опиралась на внѣшнее содѣй-
ствіе, а иностранныя державы всегда готовы были оказать эту помощь,
потому что имъ выгоднѣе было имѣть дѣло съ шляхетскимъ безнача-
діемъ, нежели съ окрѣпшею центральною властью. Самому сильному
организму почти невозможно вынести борьбу, и внутреннюю, и внѣш-
нюю; тѣмъ менѣе могъ ее вынести разслабленный. Послѣдній актъ
потрясающей драмы послѣдовательныхъ раздѣловъ Польши, освѣщен-
ный заревомъ кровавыхъ событий, уличныхъ движеній черни въ Вар-
шавѣ, патріотическихъ усилій Косцюшки, штурма Праги, кончился
тѣмъ, что всѣ тѣ земли, которые составляли Рѣчь-Посполитую, поте-
рявъ свои учрежденія политическія, а впослѣдствіи и гражданскія,
вошли въ составъ трехъ восточныхъ великихъ европейскихъ державъ.
Нынѣ прошло уже болѣе восьмидесяти лѣтъ, и можно сказать, что не
сохранилась и не осталась въ дѣйствіи ни одна частица не только
прежняго государства и его учрежденій, но и его законовъ. (Въ Га-
лиціи дѣйствуетъ гражданскій кодексъ австрійскій, въ Познани —

29*

452

поляки.

прусскій Landrecht, въ Царствѣ Польскомъ съ 1807 г. — кодексъ На- полеона; въ западныхъ и юго-западныхъ губерніяхъ Статутъ Литов- скій замѣненъ по указу 25 іюня 1840 г. первою частью Х т. Св. Зак. Гр.). Осталась послѣ этого разрушенія только одна мало замѣт- ная и трудно уловимая сила — историческая національность: домъ и семья, языкъ и нравы, извѣстныя, вѣками пріобрѣтенныя и типически отчеканенныя привычки мышленія и дѣйствованія. Жизнь этой на- ціональности, нѣкоторое время затаенная, проявилась, дѣйствуя по линіи наименьшаго сопротивленія въ области литературы и искусства, пышнымъ поэтическимъ расцвѣтомъ національной поэзіи, далеко пре- взошедшимъ по красотѣ и богатству содержанія все то, чтò было со- здано въ такъ-называемый золотой вѣкъ Сигизмундовъ. Развитію этому скорѣе способствовало, нежели мѣшало распредѣленіе частей бывшей Польши между тремя державами Священного Союза, потому что пре- пятствія, встрѣчаемыя въ одномъ государствѣ, могли не существовать въ другихъ вслѣдствіе различія въ системахъ управленія. — Это возрож- деніе, отдѣлавшись отъ формъ французскаго псевдо-классицизма и за- явивъ себя какъ польскій романтизмъ, стремилось къ тому, чтобы укрѣпить народное самосознаніе и связать разорванныя нити народ- ныхъ преданій при совершенно измѣнившихся внѣшнихъ условіяхъ быта, исключающихъ всякую возможность аристократическихъ приви- легій и искусственнаго преобладанія одного класса надъ другими. Въ этой литературѣ отразились всѣ условія времени, среди котораго она возникла. Она не могла не скорѣть о погибшемъ блистательномъ про- шломъ, идеализировала его черезъ мѣру, судила о случившемся по- верхностно; не вникая въ его глубокія причины, останавливалась на одной политической сторонѣ вопроса, забывала соціальную, и подстре- кала не только къ выдержкѣ, но и къ безумнымъ попыткамъ возста- новленія потерянной самобытности политической, либо посредствомъ открытой силы, либо посредствомъ орудія слабыхъ — дипломатическихъ заискиваній у европейскихъ властей, въ виды которыхъ могло вхо- дить утилизировать въ свою пользу польскій вопросъ. Нынѣ этотъ періодъ непрактическихъ мечтаній и порывовъ, начатый польскимъ романтизмомъ и завершенный нѣсколькими послѣдовательными пов- станьями, поглотившими непроизводительно лучшія силы народа, по- видимому кончился. Трудно предвидѣть, скоро- ли пріисканъ будетъ подходящій и удовлетворительный модus vivendi между родственными по крови, но различными по исторіи членами славянской семьи. Во всякомъ случаѣ появленіе такихъ свѣтилъ, какъ Мицкевичъ, Кра- синьскій и Словацкій въ поэзіи, Шопэнъ и Монюшко въ музыкѣ, Матейко въ живописи, свидѣтельствуетъ о силѣ и живучести особой польской культуры и о полномъ ея правѣ на существованіе.

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЬЧАНИЯ.

453

По тѣнной связи польской литературы съ общимъ ходомъ польской
исторіи, раздѣливъ первую изъ нихъ на периоды, представимъ въ каж-
домъ периодѣ сначала очеркъ и перечень главныхъ политическихъ и
общественныхъ событий, а потомъ уже изложимъ факты, собственно
до литературы относящіеся ¹).

1) Обыкновенно библиографію и исторіографію польской литературы начищаютъ съ
проф. варш. унів. Фелькса Бентковскаго (Bentkowksi), который издалъ въ 1814 г.
въ Варшавѣ соч.: *Historya literatury polskiej wystawiona w spisie dziet drukiem
ogłoszonych*. 2 T.—Это былъ только библиографическій каталогъ.

— Передѣлъ и дополнять работу Бентковскаго взялся, по предложенію книгопро-
давца Завадскаго въ Вильнѣ, Адамъ Юхеръ: *Obraz bibliograficzno-historyczny
literatury i nauk w Polsce*, Wilno. 1840, но этотъ объемистый трудъ прерванъ на
3-мъ томъ и далеко не доведень до конца.

— Громадный трудъ по польской библиографіи, затѣнный 1848, начатый печата-
ніемъ 1870 и приводимый теперь къ окончанію, принадлежитъ библиотекарю Ягеллон-
скаго университета, Карлу Эстрейхеру: *Bibliografia polska XIX stolecia* (150,000
druków), первая часть задуманной еще болѣе обширной работы: Bibliografia polska.
Томъ I. 1870, стр. 523, А—F; Т. II. 1874, стр. 634, G—L; Т. III. 1876, стр.
608, М—Q; Т. IV. 1878, стр. 659, R—U. Томъ V начать съ буквы W. Mbsto изданія
Краковъ; оно издается пичдивеніемъ краковской академіи наукъ. Въ составъ труда
вошли всѣ изданія на польскомъ языкѣ или касающіяся. Польши на иностранныхъ
языкахъ съ 1800 года.

Замѣчательнѣйшія систематическія сочиненія по исторіі польской литературы слѣ-
дующія: —Леславъ Лукашевичъ, Rys dziejów piśmiennictwa polskiego, 1836. Kraków,
Брошюра не важная, но имѣвшая 12 изданій.

— Михалъ Вишневскій предпринялъ подъ заглавіемъ: *Historya literatury pol-
skiej*—цѣлую исторію цивілизаціи, основанную на обширныхъ самостоятельныхъ изслѣ-
дованіяхъ (Kraków, 1840—1845, томów 7), но довѣръ свою работу только до половины
XVII вѣка.—По рукописямъ и запискамъ автора, эту работу продолжали Мацевичь
(т. VIII, 1851) и Жебравскій (т. IX и Х, 1857).

— Это произведеніе сократилъ и передѣлалъ поэтъ Л. Кондратовичъ (W. Syro-
komla): *Dzieje literatury w Polsce od pierwszastków do naszych czasów*. Wilno, 1851—
1854, 2-е издание, въ 3 томахъ. Warszawa, 1874.—Это сочиненіе переведено на рус-
скій языкъ. О. Кузьминскімъ, подъ заглавіемъ: *Исторія польской литературы отъ на-
чала ея до настоящаго времени*. Москва, 1862. 2 т.

— Сочиненіе К. Влад. Войціцкаго: *Historya literatury polskiej w zarysach*. 4
tomy. Warszawa, 1845—1846 (2 изд. 1861), есть скорѣе хрестоматія, нежели исторія
литературы.

— Янъ Маіоркевичъ, *Literatura polska w rozwinięciu historycznym*. Warszawa,
1847, опять разработки предмета по методу гегелевской философиі.

— Чрезвычайно богато по содержанію *Pismiennictwo Polskie od najdawnijjszych
czasów aż do r. 1830*. Tomów 3, Warszawa, 1851 — 1852, — знаменитаго славяниста
Вацлава Александра Мацѣевскаго, но оно доведено только до XVII вѣка.

— Весьма полезна очень пошулярная Historya literatury polskiej, Юліана Барто-
шевича, Warszawa, 1861.—Сынъ умершаго Бартошевича издалъ эту книгу вторымъ
изданіемъ въ Краковѣ, 1877, въ 2 томахъ.

— Вроцлавскій профессоръ Влад. Нерингъ (Nehring) издалъ Kurs literatury dla
użytku szkół (Poznań, 1866), въ которой довольно хорошо обработанъ периодъ Миц-
кевича и его послѣдователей.

— Менѣе удовлетворительна Historya literatury polskiej dla młodzieży, Карла
Мехержанскаго (Kraków, 1873).

— Лучше книга Адама Куличковскаго, Zarys dziejów literatury polskiej dla
użytku szkolnego i podręcznego. Lwów. 1873.

— Давно общіана обширная работа по этой же части Антона Малецкаго (Małecki)
бывшаго профессора львовскаго университета.

— Курсъ славянскихъ литературъ А. Мицкевича, читанный 1840—1845, въ пере-
водѣ польскомъ Ф. Вроthinовскаго; 3-е издание въ 4 томахъ, Poznań, 1865.

— Въ 1855 г. Józef Kazimierz Turowski сталь издавать новыми изданіями клас-
сниковъ и древнихъ писателей польскихъ вынусками, образовавшими 5 серій. Изданіе

454

ПОЛЯКИ.

1. ДРЕВНИЙ ПЕРІОДЪ, ДО ПОЛОВИНЫ XVI ВѣКА (РЕФОРМАЦІИ).

Польскимъ историкамъ не удалось распутать лѣтописныя миоиче-
скія сказанія старины, смѣсь преданій, вращающихся около Гнѣзна,
Крушвицы, Кракова, преданій бѣло-хорватскихъ, поморскихъ и вели-
ко-польскихъ, о Лехахъ или Ляхахъ, Кракусъ, Вандѣ, Попеляхъ и
Пястѣ. Нѣкоторыя изъ нихъ совершенно походятъ на чешскія (Кракъ
и Крокъ, Пястъ и Премыслъ); иныя, напр., о Ляхахъ, сильно напо-
минаютъ скандинавскія саги. Не очень давно Шайноха пробовалъ-
дать Польшѣ начало норманское, и объяснялъ, главнымъ образомъ,
на основаніи филологическихъ данныхъ, что въ среду мелкихъ пле-
менъ славянскихъ по Эльбѣ, Одеру, Вислѣ внесены зачатки органи-
заціи ляшскими норманскими дружинами, господствовавшими съ VI в.
послѣ Р. Х. отъ Балтійскаго моря до Карпатъ. Эта попытка не имѣла
успѣха и была отвергнута (добно тому какъ отвергается нынѣ нор-
маннское происхожденіе Варяговъ въ русской литературѣ: Гедеоновъ,
Иловайскій, Забѣлинѣ). Первое несомнѣнно достовѣрное извѣстіе о-
польскомъ государствѣ относится къ 963 г., когда при императорѣ

выходило сначала въ Санокѣ и Перемышлѣ, потомъ въ Краковѣ, прекратилось 1862. всего—болѣе 250 выпусковъ.

Основателемъ критической польской исторія обыкновенно считаютъ Адама Нару-
шевича: Historya narodu polskiego od początku chrześcijaństwa; томы II—VII, из-
даны въ Варшавѣ, 1803—1804, Мостовскимъ, а I—въ Варшавѣ 1824, варшавскимъ,
обществомъ люб. наукъ. Юахимъ Лелевель писалъ чрезвычайно много монографически;
сочиненія его изданий Жупанскимъ въ Познани, 1854—1868, въ 20 томахъ, подъ загла-
віемъ Polska, dzieje i rzeczy jej rozpatrywane.—Большой оригинальный, но не кри-
тическій трудъ предпринятъ былъ Теодоромъ Нарбутомъ: Dzieje narodu litewskiego.
Wilno, 1835—1841, въ 9 томахъ.—Jedrzej Moraczewski предпринялъ представ-
ить полную прагматическую исторію Польши, съ республиканской точки зрения въ
Dzieje Rzeczypospolitej polskiej. Poznań. 1849—1855, въ 8 томахъ; послѣдній, IX,
изданъ 1855 по смерти автора (исторія доведена до 1668). — Валеріянъ Врублев-
скій, подъ исевдонимомъ W. Koronowicz, сдѣлалъ опытъ философіи исторій поль-
ской, но съ весьма узкой, исключительно политической точки зрения.—Совершенную
противоположность обоимъ названнымъ трудамъ представляетъ неважный памфлетъ
Антона Валевскаго, въ клерикальномъ духѣ: Filozofia dziejów polskich, metoda
ich badania, Kraków, 1875. Сочиненія знаменитаго историка-художника Карла ІІІ ай-
нохи собраны недавно, 1876—1878, въ Варшавѣ, въ 10 томахъ.—Теодоръ Мора в-
скій, Dzieje narodu polskiego, tomów 8. Poznań i Drezno, 1871—1872.—Не окончена
еще изданиемъ Historya pierwszotna Polski Juljana Bartoszewicza (послѣднее издва-
ніе въ 4-хъ томахъ). Kraków, 1878.—Walery Przyborowski, Dzieje Polski do
1772 dla młodzieży, Warszawa, 1879.—

Весьма многочисленны труды по польской исторіі львовскаго ученаго Генриха Шмита
(Schmitt).

Новое направленіе науки польской исторія, совершенно противоположное школѣ
Лелевеля, обозначилось трудами краковскихъ профессоровъ Ягеллонскаго унів.,
Шуйскаго и Бояринскаго. Józef Šzujski издалъ въ 4-хъ томахъ Dzicje Polski
wedle ostatnich badań spisane. Lwów, 1862—1866—лучшее и полнѣйшее до сихъ,
поръ руководство по этому предмету. Michał Bobrzyński издалъ 1879 въ Варшавѣ.
Dzieje Polski w zarysie, красивый очеркъ, въ которомъ мѣтко охарактеризованъ въ
особенности ягеллонскій периодъ.—Весьма талантливо и оригинально изображенъ спо-
собъ разселенія и первичная организація общества польскаго въ соч. Тадеума Вой-
цѣховскаго: Chrobacuya, rozbior starożytności słowiańskich, Kraków, 1873.—Нельзя
не упомянуть обл. Августѣ Белёвскомъ (Bielowski), издателѣ критически обрабо-

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

455

Оттонъ І-мъ маркграфъ Геронъ побѣдилъ княжившаго надъ племенемъ Полянъ, въ странѣ на Вартѣ отъ Одера и до Вислы (Гнѣзно, Познань), языческаго князя Мѣшка, или Мѣчка, и заставилъ его платить дань императору. Всему западному Славянству грозила опасность: Нѣмцы систематически покоряли и насильственно обращали въ христіанство одно за другимъ разрозненные славянскія племена, полабскія и приодерскія, заводили пограничныя мархіи и основывали епископства, во главѣ которыхъ стала основанная въ 968 г. митрополія—архіепископство магдебургское. Тѣснимый Нѣмцами, польскій князь Мѣшко постигъ, что, дабы отстоять съ успѣхомъ славянскую народность, необходимо послѣдовать примѣру соплеменниковъ, Чеховъ, которые устроились и окрѣпли потому, что еще въ ІХ столѣтіи приняли христіанство;—онъ и обратился къ королю чешскому Болеславу, женился на дочери его и принялъ крещеніе въ Познани (966), гдѣ и основалъ епископство, подчиненное съ 968 митрополіи магдебургской. Скромныя начинанія и заслуги Мѣшка затмила слава геніального сына его и преемника, Болеслава Храбраго (992—1025), котораго и считаютъ настоящимъ основателемъ государства, далеко распространившимъ его рубежи за черту осѣдлости давшаго ему имя племени Полянъ. Болеславъ Храбрый занялъ Вѣло-Хорватію съ Краковомъ до Карпатъ и города Чрувенскіе (Галичину), Балтійское Поморье, признанъ Оттономъ III-мъ самостоятельнымъ государемъ и союзникомъ (1000), короновался короною, полученною отъ папы. Онъ досталъ для Польши самостоятельность церковную учрежденіемъ архіепископства въ Гнѣзнѣ, которому подчинены какъ вновь учреждаемыя епископства (краковское, вроцлавское, колобережское и т. д.), такъ и познанское, пришедшее впослѣдствіи, когда оно отошло отъ магдебургской митропо-

танныхъ древнѣйшихъ намятниковъ: Monumenta historica Poloniae vetustissima, и объ Ант. Сиг. Гельцелѣ (Helcel), издателѣ древнѣйшихъ намятниковъ польскаго законодательства: Starodawne prawa polskiego pomniki, 1857—1870. Kraków, два тома.—Важны также труды нѣмецкіе: Richard Röppel, Geschichte Polens, до конца XIII в. (Leipzig. 1840), одинъ томъ, продолженный потомъ двумя другими подъ тѣмъ же заглавіемъ Jac. Caro, Gotha. 1864—1869.—Съ политическими учреждениями Польши знакомятъ: польскал передѣяка нѣмецкаго писателя XVIII в. Лентнихъ (Prawo pospolite Królestwa polskiego, wyd. Helcla, Kraków, 1836) и Siegfried Hüppe: Verfassung der Republik Polen, Berlin. 1867.

По реографіи: Michał Baliński i Tymoteusz Lipiński. Starożytna Polska, pod względem historycznym, geograficznym i statystycznym opisana. Warszawa, 1850, tomów 3.—Lucyan Tatomir, Geografia ogólna. Statystyka ziem dawnej Polski. Kraków, 1868.

Лучший словарь до-сихъ-поръ составленный — Линде (Samuel Bogumil Linde), Ілюнік єзыка polskiego, 1807—1814. Warszawa, 6 т. Новое издание, дополненное. Львовъ 1854—1860. Лучшая грамматика, основанная на сравнительномъ языкознании, Grammatyka języka polskiego przez Antoniego Małejckiego, Lwów, 1863.

Сборники народныхъ пѣсень весьма многочисленны за послѣдняи 45 лѣтъ, начиная со сборника галицкаго писателя Зальскаго (Waclaw z Oleska), изданныго 1833. Особенно замѣчательны сборники: Войціцкаго, Желоты Паули, Чечота, Зейштера, Оскара Колберга.

456

ПОЛЯКИ.

ліи. Въ жестокихъ войнахъ Болеслава съ Нѣмцами, по смерти Отто-
на III, гибнетъ безповоротно полабское языческое Славянство; потери
съ этой стороны вознаграждаются далекими видами на востокъ (Кіевъ).
Нѣтъ сомнѣнія, что въ присоединенной къ Польшѣ Бѣло-Хорватіи
съ Краковомъ были уже сѣмена христіанства ¹), посѣянныя въ то
время, когда эта страна подчинена была Моравіи Святополкомъ (894)
и когда въ ней епископствовалъ Меодій (объ отнош. Меодія къ
языческому князю „на Вислѣхъ“ или въ Вислицѣ, Bielowski, Monum.
І. 107). Но хотя есть слѣды долгаго существованія потомъ христіан-
ства по славянскому обряду, не сохранилось данныхъ объ его само-
стоятельной организаціи. Верхъ надъ нимъ одержалъ обрядъ латин-
скій, укоренившійся быстро и глубоко и сдѣлавшійся одною изъ глав-
ныхъ основъ жизни народной по слѣдующимъ причинамъ. Римское
католичество было космополитичнѣе, слѣдовательно, уживалось со всѣми
народностями, не мѣшая ихъ своеобразному развитію; введенный имъ ла-
тинскій языкъ былъ сильнѣйшимъ проводникомъ и распространите-
лемъ античной классической культуры; признавъ главенство папы, на-
родность польская нашла въ немъ точку опоры въ борьбѣ своей съ
германо-римскою имперіею; наконецъ, проводя идею о первенствѣ ду-
ховнаго порядка предъ свѣтскимъ, церковь римская явилась первымъ
дѣятелемъ въ ограниченіи власти королевской и положила первый
камень при созданіи польскаго парламентаризма, который въ исторіи
польской былъ дѣломъ столь же народнымъ, какъ выработка самодер-
жавія въ древней исторіи русской. Эта сторона дѣятельности духо-
венства обрисовалась только впослѣдствіи; вначалѣ движущею и все-
организующею силою является только королевская или княжеская
власть, столь же могущественная, какъ на Руси при Ярославѣ. Не-
смотря на народное ея происхожденіе отъ князя Пяста, нѣтъ и по-
мину о народныхъ вѣчахъ, а развѣ только совѣщается князь со своими
дружинниками, comites, и епископами. Организація общества чисто
военная. Земли дѣлились на ополья (viciniae), соединенные круговою
отвѣтственностью жителей по отношению къ власти; по городамъ въ
укрѣпленныхъ мѣстахъ сидѣли княжескіе военачальники-судьи, каш-
терлянья. Внутри общества обозначилось различіе военного сословія
отъ не-военныхъ классовъ, выдвинулась шляхта. Происхожденіе этого
учрежденія объясняется нынѣ слѣдующимъ образомъ ²). У ляшскихъ
Славянъ господствовало многобрачіе; послѣ умершаго, если не было

1) Страстная полемика по поводу славянскаго обряда въ древней Польшѣ велась, въ 1839—1850 г., съ одной стороны между Алекс. Вац. Мацѣевскимъ, съ другой— Игн. Рихтеромъ и Б. Островскимъ. Содержаніе спора передано въ статьяхъ А. Малэцкаго въ журналѣ львовскомъ „Przewodnik naukowy i literacki“ 1875.

2) Szajnocha (Lechicki początek Polski); Małeczki wъ вышеупомянутыхъ статьяхъ.

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

457

сыновей и братьевъ, остававшееся имущество (puścizna) забиралъ князь (путемъ такъ-называемаго грабежа), который разсматривался какъ собственникъ всей земли въ предѣлахъ своего княженія. Съ христіанствомъ введено однобрачіе, выяснилось значеніе рода, связь взаимная родичей или стрыйцовъ, потомковъ одного родоначальника, отношеніе ихъ къ дѣдинѣ — имуществу, принадлежавшему этому предку. Князь сталъ своимъ дружинникамъ жаловать jus hereditarium (право дѣдичное) на земли, которые становились тѣмъ, чѣмъ были аллодіальныя владѣнія на Западѣ, землями вольными, частными, навсѣда выходящими изъ общей массы княжескаго владѣнія. Привилегированные по княжескому пожалованію содѣдчи и прозывались отъ нѣмецкаго слова „Seschlecht"—шиляхта, они дѣлались соучастниками одного „Erb" или герба; ни одна частица общей дѣдины не могла быть отчуждаема безъ соизволенія родичей; они имѣли обшій знакъ символическій и обшій кличъ (proclama, zawołanie). Гербовые родичи, какъ служилые люди, освободились постепенно отъ всякихъ иныхъ службѣ и даней, лежащихъ на людяхъ тяглыхъ, а когда учрежденіе умножилось и разрослось, то въ ихъ руки перешла и власть суда надъ простыми, на ихъ земляхъ водворенными поселянами (pan—первоначально тоже, чтō судья). Параллельно развитію привилегированныхъ родовъ, изъ которыхъ потомъ образовалось одно сословіе шляхты, шелъ процессъ обезземеленія сельскаго состоянія; свободные землевладѣльцы-крестьяне съ теченіемъ времени совсемъ пропадаютъ, сливаясь въ общей массѣ крестьянъ осѣдлыхъ на чужихъ земляхъ: княжескихъ, церковныхъ или панскихъ, съ невольными людьми, рабами и потомками ўбовъ (паробки, originarii). По Статуту Вислицкому, лично свободные кмети еще не окончательно прикрѣплены; имъ служить ограниченное право выхода. Отстаивая старину и связанное съ нею язычество, низшіе классы общества подымались дважды (1034 и 1077), но безуспѣшно, причемъ служилое сословіе и духовенство такъ сильны, что, справившись съ бунтующими, заставляютъ въ 1079 г. удалиться съ престола короля Болеслава Смѣлаго, человѣка самовластнаго и круглаго, который обагрилъ руки кровью отлучившаго его отъ церкви краковскаго епископа Станислава. Ослабленная этимъ событіемъ, княжеская власть проявляется еще съ прежнимъ блескомъ и силою въ лицѣ Болеслава III Кривоустаго (1102—1138), который ознаменовалъ себя побѣдоносными войнами съ императоромъ Генрихомъ V, покорилъ окончательно и обратилъ въ христіанство славянское Поморье отъ устьевъ Одера до устьевъ Вислы при помощи апостола поморянъ, св. Оттона. Но со смертью Болеслава III наступилъ для Польши столь же неизбѣжный, какъ для Руси послѣ Ярослава—удѣльный периодъ,

458

ПОЛЯКИ.

СЛЁДСТВІЕ ВЗГЛЯДА НА ГОСУДАРСТВО, КАК І НА РОДОВУЮ ОБЩУЮ, СОБСТВЕН-
НОСТЬ КНЯЖЕСКАГО ДОМА.

Прямымъ послѣдствіемъ раздробленія цѣлаго на части было, съ
одной стороны, обезсиленіе едва нарождающейся народности, потеря
ею нѣкоторыхъ частей болеславовской Польши, напр. Силезіи, кото-
рая сдѣлалась нѣмецкою подъ онѣмечившимися князьями изъ стар-
шей линіи дома Пястовъ; съ другой стороны, дифференціація частей,
образованіе отдѣльныхъ земель, изъ которыхъ каждая устроилась по-
своему и запечатлѣлась сильно индивидуальнымъ характеромъ. Каж-
дый князь имѣлъ своего намѣстника, воеводу (палатина), канцлера,
судью; ниже воеводъ по чину были каштеляны по городамъ, прави-
тели опольевъ. Всѣ эти должности были обыкновенно пожизненными.
Эти barones вмѣстѣ съ епископами составляли думу князя и, поль-
зуясь междуусобіями князей, присвоили себѣ громадную власть, звали
и вытѣсняли князей и практически осуществляли не разъ то, что по-
томъ назвалось элекціею. Власть и значеніе этого предпріимчиваго
велиможества были не одинаковы на сѣверѣ и югѣ. Между тѣмъ, какъ
сѣверъ, то-есть коренная или Великая-Польша съ Гнѣзномъ и Ма-
зовія съ своимъ безчисленнымъ мелкопомѣстнымъ шляхетствомъ жили
больше по старинѣ и стояли за болеславовскія преданія княжескаго
самодержавія, — на югѣ, въ такъ-называемой Малой-Польшѣ, слагался
порядокъ вещей, въ которомъ бароны имѣли перевѣсъ и которымъ
они воспользовались для возведенія на королевскій престолъ Казиміра,
самаго младшаго изъ сыновей Болеслава III. Уже этотъ король Ка-
зиміръ, по прозванію Справедливый, являетъ собою типъ совершенно
новый, типъ правителя, законодательствующаго на сѣздахъ вмѣстѣ
съ духовенствомъ и высшимъ дворянствомъ, а состоявшійся при немъ
съѣздѣ Ленчицкій 1080 г. обыкновенно считаютъ историки началомъ
учрежденія польскаго сената. Власть княжеская, ограничиваемая ду-
ховенствомъ, которое тянуло къ Риму и старалось все свѣтское под-
чинить папскому престолу, и сокращаемая велиможествомъ, не мог ла
справиться съ задачами, которые ей были бы по силамъ въ прежнее
время: она сама раскрываетъ настежь ворота Нѣмцамъ и впуска-
етъ ихъ въ самое сердце Польши. Этого рода явленіе знаменуетъ
вѣкъ XIII и состоитъ въ поселеніи на нижней Вислѣ ордена тевтон-
скаго и въ пожалованіи нѣмецкимъ правомъ городовъ и селеній, на-
поляняющихся, въ особенности послѣ татарскаго нашествія и раззоре-
нія, нѣмецкими выходцами. Одинъ изъ самыхъ дурныхъ правителей,
Конрадъ, князь Мазовецкій, не справившись съ полудикимъ племе-
немъ язычниковъ-Пруссаковъ, пригласилъ тевтонскихъ рыцарей, по-
жаловалъ имъ землю Кульмскую и все то, чтобѣ они отвоюютъ у Прус-
саковъ. Орденъ пооселился на Балтійскомъ Поморьѣ, и въ концѣ-кон-

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

459

цовъ восторжествовалъ надъ Польшею, потому что изъ него-то вышла теперешняя прусская монархія. Германизація, вслѣдствіе поселенія колонистовъ, всѣхъ польскихъ городовъ и мѣстечекъ и даже закладка новыхъ нѣмецкихъ деревень идетъ шибко въ теченіи всего XIII в., но въ особенности послѣ того, какъ въ 1241 Татары опустошили Польшу, сожгли Краковъ и Вроцлавъ. Польша превратилась въ пустыню; чтобы заселить ее, надо было звать колонистовъ, суля имъ льготы, освобожденіе отъ повинностей польскаго права, родныя учрежденія, свой судъ городской или сельскій, отъ котораго до временъ Казиміра-Великаго шла аппеляція въ магдебургскій магистратъ. Селенія судимы и управляемы были солтысомъ съ лавниками (scabini); въ городахъ судилъ войтъ съ лавниками, управлялъ совѣтъ городской (магистратъ). Прельщенные примѣромъ, чисто польскіе города и селенія добивались покалованія ихъ правомъ нѣмецкимъ.

Были князья, напримѣръ Лешекъ Черный, которые опирались на это нѣмецкое мѣщанство такихъ городовъ, какъ Краковъ, и заимствовали нѣмецкій языкъ и обычаи. По городамъ, со временъ первыхъ крестовыхъ походовъ, селилось множество бѣжавшихъ изъ Германіи Евреевъ. Изъ массы народа выдѣлялись города, выдѣлялась шляхта или рыцарское состояніе, сильно сплоченное въ гербовыя братства, каконецъ всего больше привилегированное положеніе заняло духовенство, тянущее къ Риму, освободившееся отъ княжескаго суда, имѣющее свой собственный по каноническому праву, которое оно назвывало князьямъ, долженствующимъ на каждомъ шагу считаться съ этими безчисленными привилегіями духовенства, дворянства, городовъ. Несмотря на раздробленіе общества на части и рознь сословій существовало, однако, чувство народнаго единства и сказалась потребность въ создании сильной центральной власти, которая, содѣйствуя процессу сложенія разныхъ частей въ одно цѣлое, доставила бы обществу внѣшнюю безопасность и наладила бы внутреннія отношенія. Выработалось понятіе монархическаго единодержавія. Это политическое двишеніе было вмѣстѣ съ тѣмъ и сильно національное, сопровождаемое горячимъ сочувствіемъ народныхъ массъ. Собирателями польской земли являются представители одной изъ самыхъ младшихъ линій дома Пястовъ—мазовецко-куявской, Владиславъ Локтикъ и сынъ его, Казиміръ Великій. Локтикъ возлагаетъ на себя королевскую корону въ 1313 г. въ Краковъ, дѣлающемся окончательно столицею, собираетъ 1331 г. первый извѣстный сеймъ или земское вѣче въ Хенцинахъ (generalem omnium terrarum conventum), одерживаетъ первыя побѣды надъ орденомъ, женитъ сына на дочери литовскаго Гедимина и передаетъ ему 1333 г. престолъ по праву монархическаго единолицей. Этотъ сынъ, Казиміръ Великій, болѣе дипломатъ, нежели

460

ПОЛЯКИ.

военный человекъ, направилъ общество на мирные пути развитія, устроилъ города, которые при немъ стали ополачиваться, создалъ одно общее для обѣихъ главныхъ частей Польши законодательство, извѣстное подъ именемъ Вислицкаго Статута ¹). Главныя составныя части его монархіи были Велико-Польша и Мало-Польша, въ составъ которой съ 1340 г. вошла и Галицкая Русь. Значеніе удѣльныхъ князей осталось на нѣкоторое время только за мельчающимъ и вымирающимъ родомъ мазовецкихъ Пястовъ. Слѣды прежнихъ удѣловъ сохранились въ государственномъ управленіи въ должностяхъ бывшихъ княжескихъ, а по объединеніи Польши сдѣлавшихся только земскими, воеводъ, каштеряновъ и другихъ. Они были представителями интересовъ отдѣльныхъ земель, между тѣмъ какъ общіе интересы короны имѣли свои органы въ министрахъ королевскихъ и городовыхъ старостахъ (учрежденіе, задимствованное изъ Чехіи), вооруженныхъ королемъ властію уголовнаго суда по четыремъ статьямъ: разбой, изнасилованіе, поджогъ, нападеніе на домъ. Всѣ остальные дѣла и споры судили земскіе выборные судьи. Особенности Велико- и Мало-Польши никогда не стушевались, такъ что въ самомъ основаніи устройства Польши, какъ государства, легло начало федеративности, какъ добровольнаго, по соглашеніямъ и на условіяхъ равноправности, единенія земель подъ одною державою — разумѣется, не на обще-гражданской, которой не могло быть въ средніе вѣка, а на аристократической подкладкѣ.

Преемникъ Казиміра, племянникъ его Людовикъ или Лоисъ (Loys) изъ дома Анжу, не имѣвшій мужского потомства, желая, вопреки польскому народному обычаю, передать престолъ одной изъ дочерей, почти насильственно навязалъ польскимъ панамъ, вызваннымъ въ Кощицы, актъ (1374), равносильный по содержанію позднѣйшимъ pacta conventa, освобождающій всю шляхту отъ податей (за исключеніемъ 2 грошей съ лана—а manso). Когда, въ силу этихъ соглашеній, дочь Лоиса, Ядвига, вступила на престолъ, вопреки ея желаніямъ, состоялся, по настоящію мало-польскихъ пановъ, богатый послѣдствіями бракъ ея съ Ягеллою, коронація въ Краковѣ (1386) и крещеніе Литвы. Первымъ плодомъ соединенія Польши съ Литвою было нанесеніе общими силами рѣшительнаго удара общему врагу, ордену тевтонскому, на побоищѣ грюнвальдскомъ, въ 1410 г. Но соединеніе двухъ столь рѣзко разнящихся между собою государствъ, какъ Польша и Литва, было только личное и разрывалось поминутно. Въ Княжествѣ Литовскомъ, вел. князь былъ дѣдичь, господинъ почти самодержавный,

¹) Главный объ этомъ кодексъ трудъ принадлежить Гельцелю, по изысканіямъ которого оказывается, что были два отдельные статута — піотрковскій для Велико-Польши и вислицкій 1347 г. — для Мало-Польши, которымъ составленъ общій сводъ въ 1368 г.

ДРЕВНИЙ ПЕРІОДЪ.

461

боярство сильное, землевладение ограниченное, почти поместное или
феодальное, связь с короною поддерживалась только тьмь, что один изъ Ягеллоновъ, даже часто не тотъ, который возсѣдалъ на престолѣ литовскомъ, возводимъ былъ по соглашенію съ сеймомъ на престолъ. Польши съ королевскою властью, значительно ограниченною привилегіями состояній и вельможствомъ, которое пріучилось править судьбами общества умѣлою, хотя тяжелою и своекорыстною рукою. Сеймъ польскій того времени былъ только продолженіемъ прежнихъ сѣздовъ и вѣчъ (colloquia), собраніемъ, со всѣхъ земель или съ нѣкоторыхъ, коронныхъ и земскихъ сановниковъ; участіе въ немъ служимыхъ людей было самое неопределенное. Эта коронная дума вступаетъ иногда въ споры съ королемъ, которому порою трудно согласовать свою польскую политику съ обязанностями вел. князя литовскаго. Въ ней задаютъ люди, которые фактически правятъ государствомъ при слабыхъ короляхъ; такимъ лицомъ является, напримѣръ, знаменитый краковскій епископъ, кардиналъ Збигнѣвъ Олесницкій (ум. 1454), затормозившій крѣпкою рукою движения гуситское ¹), проникавшее въ Польшу, сторонникъ Флорентійской уніи, сторонникъ легальной реформы церкви съ подчиненіемъ папы собору, но выше государственныхъ ставившій интересы церкви, направившій сына Ягеллы, Владислава III, на престолъ венгерскій и затѣмъ на тотъ крестовый походъ противъ Турокъ, въ которомъ король Владиславъ обрѣлъ въ 1444 смерть на полѣ сраженія подъ Варной. Преемникомъ Владислава III, соединившимъ въ однѣхъ рукахъ Польшу и Литву, былъ король Казиміръ (ум. 1492), цѣнимый прежде далеко не по заслугамъ и въ которомъ только съ недавняго времени ²) историческія изслѣдованія открыли одного изъ замѣчательнѣйшихъ государей, всего болѣе содѣйствовавшаго преобразованію монархіи средневѣковой, вотчинной, въ настоящую представительную съ однимъ закономъ, законодателемъ—сеймомъ и исполнителемъ законовъ—королемъ, словомъ создателя польскаго парламентаризма. Приманка федеративности и большей свободы заставила прусское дворянство и города изъ-подъ власти ордена стремиться къ инкорпораціи, впрашиваться въ составъ короны польской, слѣдствіемъ чего была прусская война, кончившаяся присоединеніемъ къ Польшѣ по Торнскому миру 1466 г. Балтійскаго Поморья съ устьями Вислы, Данцигомъ, Маріенбургомъ и Варміею, а за орденомъ оставлены на ленномъ правѣ только восточная Пруссія съ Кёнигсбергомъ. Во время этой войны король, стѣсняемый сановнымъ вельможствомъ и нуждающийся въ войскѣ и деньгахъ, предпринимаетъ ломку привилегій во

1) Гуситизмъ въ Польшѣ всего лучше разработанъ въ многочисленныхъ монографіяхъ ученаго Л. Прохазки, въ изданіяхъ краковской академіи, и друг.

2) Каро и Бобржинскій.

462

ПОЛЯКИ.

имя общаго блага и вводитъ въ жизнь политическую еще не совсѣмъ
зрѣлое, но вышколенное въ государственной службѣ состояніе нечинов-
ной служилой шляхти. Статуты Нѣшавскіе, 1454, Казиміра ¹) играютъ
въ польской конституціи такую же роль какъ Magna Charta въ ан-
глійской; это—дворянская грамота правъ и преимуществъ, во главѣ
которыхъ стоитъ знаменитое: neminem captivabimus nisi jure victum
(свобода отъ подслѣдственнаго ареста), но въ нихъ превыше всѣхъ
въ государствѣ поставленъ законъ, и постановлено, что новые законы
будутъ издаваемы и подати налагаемы только по совѣщанію съ зем-
скими сеймиками шляхты. Эти сеймики, объѣзжаемые королемъ, оказы-
вались податливыми. Король, найдя въ нихъ точку опоры, упрощаетъ
механизмъ: вмѣсто земскихъ, собираетъ общіе сѣзды для Велико-Польши,
Мало-Польши, Руси (обыкновенно въ Колѣ, Новомъ-Корчинѣ, Сондо-
вой Вишни), наконецъ, въ 1468 г. постановлено, чтобы отъ всякаго
земскаго сеймика, собирающагося въ повѣтѣ или землѣ, изъ которыхъ
состолтъ воеводства, высылаемы были на общій сѣздѣ всей короны
(обыкновенно въ Піотрковѣ) по два выборные земскіе посла (nuntii
terrestres). Такъ образовался вальный сеймъ коронный, не имѣвшій сна-
чала никакого первенства надъ сеймиками, потому что, не успѣвъ на
сеймѣ, король могъ проводить свои замыслы на сеймиках. Отъ этого
сейма сторонилось духовенство, отстаивающее свои привилегіи; его
чуждались, хотя и были приглашаемы, мало заботятъся объ общемъ
дѣлѣ города, вслѣдствіе чего городское состояніе потеряло всякое
значеніе политическое. Лѣтъ чрезъ 30 сеймъ уже сосредоточилъ въ
себѣ всю законодательную власть; о законодательствѣ на сеймиках
нѣтъ и помина; починомъ короля Яна-Альбрехта важныя преобразо-
ванія предприняты, но и дано начало легальному порабощенію шлях-
тою крестьянъ и исключительнымъ достояніемъ шляхты сдѣлались выс-
шія должности церковныя. Теряющее подъ собою почву вельможество
воспользовалось военными неудачами, омрачившими конецъ жизни этого
короля, чтобы по его смерти сдѣлать послѣднюю попытку установить
олигархическую форму правленія, заставить великаго князя Александра
подписать передъ коронаціею привилегію Мельницкую 1501 г., по ко-
торой король превращался въ предсѣдателя сената, а все правленіе
переходило въ руки этой вельможной думы. Король все подписалъ,
чтo требовалось, но затѣмъ уѣхалъ въ Литву, предоставивъ сенату
править Польшею по его усмотрѣнію. Опытъ показалъ полную несо-
стоятельность вельможескаго правленія; короля упросили пріѣхать:
Мельницкій актъ былъ отмѣненъ, многое устроено, опредѣлены пред-

¹) Bobrzyński, O ustawodawstwie Nieszawskiem. Kraków 1873; Sejmy polskie za Olbrachta i Alexandra, vъ Ateneum, 1876.—Romuald Hube, Statuta Nieszawskie z 1454 г. Warszawa 1875.

ДРЕВНИЙ ПЕРІОДЪ.

463

меты вѣдомства коронныхъ министровъ (канцлеръ, подканцлерій, два
подскарбія коронный и надворный, маршалы коронный и надвор-
ный), разрѣшено канцлеру Ласкому издать собраніе законовъ (въ 1506),
наконецъ на сеймѣ Радомскомъ 1505 г. состоялось знаменитое поста-
новленіе: nihil novi constitui debeat per nos et successores nostros sine
communi consiliorum et nuntiorum terrestrium consensu (т.-е. что
отнынѣ не можетъ состояться постановленіе безъ согласія рады—се-
ната и земскихъ пословъ). Общій подъемъ шляхты, воодушевленной
чувствомъ равенства, подорвалъ въ корнѣ вельможество. Никогда государственныя должности не сдѣлались наслѣдственными, никогда се-
нать, въ котораго составъ вошли окончательно только воеводы, каште-
ляны, министры и римско-католические епископы, не получилъ само-
стоятельнаго значенія. Отсутствіемъ прочныхъ корней у вельможества
объясняется роль его и политика заискиванія—поперемѣнно то милостей
у короля, то популярности у шляхты. Оно какъ будто бы на время
стушевывается среди двухъ главныхъ факторовъ: монарха и шляхты,
привыкшей смотрѣтъ на себя, какъ на весь польскій народъ. Во всѣхъ
земляхъ, вошедшихъ уже потомъ въ составъ государства, первымъ дѣ-
ломъ польской политики было съ тѣхъ поръ объединеніе разныхъ чи-
новъ служилыхъ сословій въ одну шляхту и затѣмъ уже введеніе го-
сударственныхъ порядковъ и устройства. Въ этой скороспѣлой пере-
дѣлкѣ средневѣкового вотчиннаго государства въ новѣйшее консти-
туціонное были свои темныя пятна и недодѣлки. Законъ обобщенъ,
но о городахъ рядили безъ нихъ, а простой народъ остается даже
внѣ закона. Министры несмѣняемы, нѣтъ также одного отвѣтственнаго
предъ сеймомъ министерства, которое бы обезпечивало непрерывность
правительственнаго почина при слабыхъ или неспособныхъ государ-
ряхъ. Король ревниво относился къ личному своему управленію, ми-
нистровъ онъ бралъ изъ среды вельможеской, но неотвѣтственный передъ
сеймомъ пожизненный министръ могъ легко перейти на сторону оппо-
зиціи и связать королю руки. Устройство предполагало непрестанный
сильный починъ правительства, а на престолѣ—людей энергическихъ;
между тѣмъ обѣ династіи, Пястовъ и Ягеллоновъ, вымираютъ скоро и
безпотомно, а послѣдняя славилась добротою, медлительностью и не-
рѣшительностью характера своихъ представителей.

Такимъ мягкосердымъ миролюбцемъ является популярнѣйшій изъ
королей Сигизмундъ I Старый, державшій болѣе 40 лѣтъ бразды прав-
ленія въ своей недѣятельной рукѣ. Его хвалять за то, что онъ
относился къ протестантизму совершенно нейтрально и отвѣчалъ
Эку, что онъ предпочитаетъ быть королемъ и надъ овцами и
надъ козлищами. Его мирная внѣшняя политика, ладившая даже съ
Солиманомъ, дала шляхтѣ вкусить всѣ прелести покоя и досуга; эко-

464

ПОЛЯКИ.

номическое развитіе и успѣхи были поразительные, ню Смоленскъ былъ
потерянъ; породнившемуся съ Ягеллонами дому Габсбурговъ оказано
содѣйствіе къ занятію престоловъ чешскаго и венгерскаго, вакант-
ныхъ по смерти послѣдняго потомка венгерской отрасли дома Ягел-
лоновъ, короля Людовика II, павшаго въ сраженіи подъ Могачемъ въ
1526; наконецъ одними только узко-династическими соображеніями
объясняется чреватая вреднѣйшими для Польши послѣдствіями отдача
въ ленное владѣніе въ 1525 г. племяннику Сигизмунда I по сестрѣ,
Альбрехту Бранденбургскому, земель ордена тевтонскаго, секуляризо-
ванныхъ вслѣдствіе принятія Альбрехтомъ протестантства. Во внутрен-
ней политикѣ Сигизмунда очевиденъ возвратъ къ идеямъ средневѣ-
ковымъ правителя ю собственному праву, не полагающагося на шлях-
ту, предпочитающему вельможъ. Верхъ берутъ интриганы, королева-
итальянка Бона Сфорца торгуетъ мѣстами и должностями; безконтрольно
тратятся и расхищаются средства казны. Тогда вельможеская же
оппозиція возстановляетъ на короля шляхту, подстрекая ее къ отка-
зу въ согласіи на подати, къ ограниченію власти королевской. Со-
бранная подъ Львовомъ, въ 1538 году, на походъ въ Валахію,
шляхта, вмѣсто похода, опротестовала дѣйствія короля и разошлась
(такъ-называемая куриная или „кокошья“ война — первый примѣръ
послѣдующихъ рокошей). Получая все большее и большее понятіе
о своихъ правахъ и подстрекаемая къ тому вельможествомъ, шляхта
отвыкла отъ повинностей; одновременно доканчивалось закрѣпощеніе
ею крестьянъ и установленіе барщины.

Главныя события древняго периода.

963—Маркграфъ Геронъ побѣждаетъ князя польскаго Мечислава и дѣлаетъ его данникомъ императора.

965—Мечиславъ принимаетъ крещеніе отъ чешскихъ священниковъ.

968—Основаніе перваго польскаго епископства въ Познанп.

1000—Посѣщеніе Гнѣзна Оттономъ III. Учрежденіе Гнѣзненскаго архиепискон-
ства.

1024—Болеславъ Храбрый коронуется королемъ.

1034—Смуты по смерти Мечислава II; подъемъ язычества.

1040—Вступленіе на княжество Казміра, сына Мечислава II.

1079—Отлученный отъ церкви Болеславъ II Смѣлый убиваетъ краковскаго епископа Станислава.

1124—Обращеніе славянскаго Поморья при Болеславѣ III Кривоустомъ. Апо-
столство св. Оттона.

1139—Смерть Болеслава III; начало удѣльнаго периода.

1177—Казпімъ Справедливый утверждается въ Краковѣ.

1180—Ленчицкій съѣздъ; предполагаемое начало сената.

1226—Конрадъ, князь Мазовецкій, жалуетъ тевтонскому ордену кульмскую землю.

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

465

1241—Нашествіе Монголовъ; сожженіе Кракова; сраженіе подъ Лигницею.

1295—Пржемыславъ коронуется польскимъ королемъ.

1319—Коровація Владислава Локтика въ Краковѣ.

1331—Общепольское вѣче въ Хенцинахъ.

1333—Вступленіе на престолъ Казиміра Великаго.

1340—Казиміръ присоединяетъ къ Польшѣ Галицкую Русь.

1347—Сеймъ въ Вислицѣ.

1370—Смерть Казиміра Великаго; вступленіе на престолъ Лопса.

1374—Сѣздъ и договоръ въ Кошицахъ.

1384—Пріѣздъ въ Польшу королевы Ядвиги.

1386—Крещеніе, бракосочетаніе съ Ядвигою и коронація Владислава II
Ягелла.

1387—Крещеніе Литвы, основаніе епископства въ Вильнѣ.

1387—Походъ Ядвати на Червонную Русь; утвержденіе послѣдней за Польшею
по изгнаніи венгерскихъ правителей, поставленныхъ Лоисомъ.

1400—Учрежденіе Краковской Академіи.

1410—Пораженіе ордена тевтонскаго въ сраженіи подъ Грюввальдомъ.

1413—Сеймъ и унія въ Городлѣ. Сообщеніе литовской шляхтѣ правъ и гербовъ польской.

1444—Смерть короля польскаго и венгерскаго Владислава III подъ Варной.

1454—Дворянство и города прусскіе ходатайствуютъ объ инкорпораціи
Пруссіп. Нѣшавскіе статуты.

1466—Конецъ прусской войны; миръ съ орденомъ въ Торнѣ.

1468—Учрежденіе земскихъ пословъ; начало представительнаго правленія.

1505—Радомская привилегія короля Александра. За сеймомъ признана законо-
дательная власть.

1525—Альбрехтъ бранденбургскій, сложивъ съ себя званіе великаго магистра
Тевтонскаго ордена, получаетъ въ Краковѣ инвеституру на ленное
княжество Пруссію.

1526—Моравія присоединена къ коронѣ польской по безпотомной смерти
послѣдняго князя.

1529—Изданіе перваго Литовскаго статута.

1537—Война «кокошья»; шляхетское ополченіе подъ Львовомъ оказываетъ
открытое сопротивленіе королю.

Мы обозрѣли въ бѣгломъ очеркѣ слишкомъ пять вѣковъ государ-
ственной польской исторіи, то-есть большую ея половину, но не до-
шли еще до начала польской литературы, потому что отъ временъ,
предшествовавшихъ XVI вѣку, сохранились лишь весьма скудные
остатки устной поэзіи народной и весьма слабые зачатки польской
письменности ³).

Въ эпоху принятія христіанской религіи, племена славянскія, изъ
которыхъ составился польскій народъ, стояли на весьма низкой степени
умственнаго развитія, безъ письменности, съ весьма бѣдною системой

1) Весьма спеціальное изслѣдованіе по предмету древняго польскаго языка содер-
жить книга Н. Бодуэна де-Куртенз: «О древне-польскомъ языкѣ до XIV столѣтія».
Лейпцгъ 1870.

ИСТ. УЛАВ. ЛИТЕР.

30

466

ПОЛЯКИ.

миеології, которая не шла дальше натурализма и чуждалась, по свидѣ-
тельству современнаго Болеславу Храброму епископа мерзебурскаго
Дитмара, всякихъ представленій о жизни загробной. Польша не можетъ
представить не только никакого эпоса, подходящаго къ „Слову о полку
Игоря“ или къ рапсодіямъ Краледворской рукописи, но и никакого
вообще литературнаго памятника, который бы черпалъ свое содержаніе
изъ міросозерцанія языческаго и имѣлъ прямую связь со стариною
языческою. Скудная поэзія народная жила устнымъ преданіемъ въ
пѣснѣ и сказкѣ. Вслѣдствіе принятія христіанства по обряду римско-
католическому, народная почва покрыта была толстымъ слоемъ нанос-
ной латинской культуры, которой разсадниками явились школы, основ-
ываемыя духовенствомъ. Первыя школы были монастырскія, основан-
ныя древнѣйшимъ орденомъ св. Бенедикта и другими орденами; по-
томъ появились школы каеедральныя и приходскія. Въ школахъ этихъ
знанія преподаваемы были по системѣ trivii и quadrivii; сверхъ рим-
ской церковной литературы, изучаемы были классическіе римскіе поэты
и историки. Школы дѣлились на высшія и низшія; высшими считались
соборная въ Познани (Kollegium Lubrańskiego, основ. 1516) и церкви
св. Маріи въ Краковѣ. Любознательные дополняли свое образованіе
посредствомъ путешествій и посѣщенія университетовъ иностранныхъ,
болонскаго, падуанскаго, парижскаго, а съ 1348 г. пражскаго. Когда
послѣ усобицъ періода удѣловъ, Владиславу Локтику удалось собрать
опять въ сильныхъ рукахъ разрозненные части державы Болеслава
Храбраго, тогда сознана была польскими королями потребность укра-
сить свое царство основаніемъ въ Краковѣ университета. Сынъ Локтика,
Казиміръ Великій пытался, по примѣру Карла IV, основателя пражскаго
университета, создать также университетъ, открывъ въ 1364 г. въ селѣ
Баволъ (нынѣ предмѣстье Кракова, Казимѣржъ) *studium generale*, изъ
трехъ факультетовъ: юридическаго, медицинскаго и философскаго. Впро-
чемъ, попытки эти не удались; профессоровъ недоставало, преподаваніе
шло безуспѣшно; наконецъ при преемникѣ Казиміра, королѣ Лоисѣ,
это учрежденіе пришло въ совершенное разстройство и упадокъ,
вслѣдствіе чего польская молодежь стала толпами посѣщать универ-
ситетъ пражскій въ Чехіи. Настоящими основателями краковскаго
университета (академіи) были королева Ядвига и Владиславъ Ягелло. По
ходатайству Ядвиги, папа Бонифацій ІХ разрѣшилъ предполагаемому къ
возстановленію заведенію имѣть, сверхъ трехъ прежнихъ факультетовъ,
четвертый, богословскій. Университетъ краковскій открытъ былъ тор-
жественно Ягелломъ въ 1400 году (уже по смерти Ядвиги). Канцле-
ромъ его положено быть ex officio епископу краковскому; эта зави-
симость отъ краковскаго владыки и преобладаніе богословскаго фа-
культета надъ остальными стѣлали изъ краковской академіи учреж-

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

467

деніе преимущественно религіозное, дочь церкви, подпору схоластики. Поэтому направленію академія осталась вѣрна до самаго паденія Польши. Краткій периодъ ея процвѣтанія совпадаетъ съ царствованіемъ династіи Ягеллонской; тогда-то она произвела знаменитаго мыслителя, архіепископа львовскаго Григорія изъ Санока (ум. 1477), Яна Глоговчика, изобрѣтателя френологіи (ум. 1507), Николая Коперника (1473—1543), историка Яна Длугоша. Пока волновавшій тогда умы религіозный вопросъ стоялъ только на томъ, чтобы внутри церкви произвести реформу, исправить ея іерархію и преобразовать распущенные нравы, краковская академія сочувствовала этому движенію, поддерживала литературныя связи съ пражскимъ университетомъ, внимала изрѣдка проповѣди гуситской и сдѣлалась на нѣкоторое время разсадникомъ гуманизма, но стояла главнымъ образомъ на сторонѣ легальной реформы церкви, проводила мысль подчиненія папы собору. Но когда явился протестантизмъ и произвелъ рѣшительный расколъ, окончательно отщепившись отъ церкви, тогда академія отшатнулась отъ нововведеній, заключилась въ самый узкій ортодоксальный консерватизмъ, имѣвшій послѣдствіемъ совершенный упадокъ прежняго ея значенія. Профессора занимались кропаньемъ плохихъ книжонокъ, богословскими диспутами, астрологіею; въ академіи царили плохая церковная латынь и затхлая схоластика. Народъ сдѣлался равнодушенъ къ учрежденію омертвѣвшему. Точно въ такой же упадокъ стали приходить и подвѣдомственныя краковской академіи низшія школы, основанныя и управляемыя ею по всему государству, числомъ до сорока. Она не въ состояніи была бороться успешно съ протестантизмомъ; когда же выполнить эту задачу взялись іезуиты и стали основывать вездѣ свои коллегіи, тогда академія вступила съ ними въ споръ, доказывая, что она имѣетъ монополію въ дѣлѣ народнаго воспитанія; въ этомъ спорѣ изъ-за привилегіи она была побѣждена.

Единственнымъ письменнымъ языкомъ былъ языкъ латинскій: народъ молился и препирался въ судахъ по польски, но проповѣди и приговоры судебные писались по латыни; этимъ же языкомъ писанъ первый кодексъ, заключающій въ себѣ земское право Польши, известный подъ именемъ Статута Вислицкаго. Искусственная латинская литература въ Польшѣ весьма богата и вмѣщаетъ въ себѣ два главные рода произведеній: лѣтописи и позвію, преимущественно лирическую. Въ лѣтописяхъ сказывается въ иностранной формѣ здоровый практическій смыслъ народа, теплое чувство патріотизма и замѣчательное пониманіе общественныхъ интересовъ. Хотя до самаго XVI столѣтія исторіографія не выходила изъ рукъ единственнаго книжнаго сословія того времени — духовенства, но въ лѣтописцахъ польскихъ

30*

468

ПОЛЯКИ.

замѣтно очень мало отшельническаго аскетизма, они люди дѣятель-
ные, принимавшіе самое ревностное участіе въ дѣлахъ государствен-
ныхъ, гражданскихъ, дипломатическихъ и даже военныхъ; они часто
изумляютъ глубокимъ пониманіемъ событий и художественнымъ ихъ
воспроизведеніемъ ¹). Таковы древнѣйшіе лѣтописцы: сподвижникъ
короля Болеслава Кривоустаго, монахъ Галлъ (ум. около 1113), ино-
странецъ, но до того сроднившійся съ Польшею, что въ его разсказѣ,
перемѣшанномъ со стихами и не лишенномъ поэтическаго колорита,
слышится множество полонизмовъ; епископъ краковскій Викентій
Кад'лубекъ (ум. 1223), приверженецъ Казиміра Справедливаго и его
потомства, писатель, котораго хроника приобрѣла такую известность,
что употреблялась въ школахъ, какъ руководство для изученія оте-
чественной исторіи ²); Годиславъ Башко (ум. около 1272); желчный,
талантливый Янко изъ Чарнкова, архидіаконъ гнѣзненскій (ум. около
1384), подканцлерій Казиміра Великаго; наконецъ первый критическій
историкъ польскій, — котораго громадный трудъ, стоившій 25 лѣтъ
усидчивой работы, Historia polonica, въ 12 книгахъ, составляетъ глав-
ный, а иногда единственный источникъ для исторіи царствованій трехъ
первыхъ Ягеллоновъ,—каноникъ краковскій Янъ Длугошъ изъ Не-
дзѣльска, герба Вѣнява (1415—1480), другъ кардинала Збигнѣва Олес-
ницкаго и короля Казиміра Ягеллона, воспитатель дѣтей королевскихъ,
замѣчательный ученый, искусный дипломатъ и великій гражданинъ съ
непреклоннымъ и ничѣмъ незапятнаннымъ характеромъ. Длугошъ пи-
салъ исторію, запасшись громаднымъ количествомъ матеріаловъ по
документамъ и лѣтописямъ, какъ польскимъ, такъ и иностраннымъ; на
склонѣ лѣтъ онъ выучился по-русски, чтобы прочесть русскую лѣто-
пись, такъ называемую Нестора ³). Онъ держится постоянно на сильно-
патріотической и національно-государственной точкѣ зрѣнія, не долюб-
ливаетъ Чеховъ за гуситизмъ, чуждается и почти сожалѣетъ о наплывѣ
литовскихъ и русскихъ элементовъ вслѣдствіе подвигающейся посте-
пенно впередъ уніи народовъ. Кромѣ того, о людяхъ и событияхъ судить

1) Весьма обстоятельно изложена польская исторіографія до XVI вѣка въ превос-
ходномъ сочиненіи Генриха Цейсберга (Zeissberg): Die polnische Geschicht-
schreibung des Mittelalters. Leipzig 1873.

2) Такъ какъ позднѣйшіе источники называютъ Викентія Vincentius Kadlubconis,
а известно также, что отецъ его былъ Богуславъ—Gottlob, то весьма вѣроятно, что
Кадлубекъ есть испорченное отчество историка. Хроника Викентія содержитъ всѣ
тѣ баснословныя сказания о началѣ польскаго народа, которые составляютъ донынѣ
загадку и камень преткновенія польской исторографіи. Стославъ Лагуна мастерски
изобразилъ избраніе Кадлубка въ епископы: Dwie elekcye w Polsce w XIII wieku wъ
журналъ Ateneum, 1878.

3) Первое полное издание всѣхъ 12 книгъ Длугоша сдѣлано въ Лейпцігѣ 1711 г.
Генрихомъ ab Huysseň'омъ, воспитателемъ царевича Алексія Петровича. Новѣйшее
полное собраніе всѣхъ сочиненій Длугоша сдѣлано Александромъ Пржездецкимъ
въ Краковѣ, въ томъ числѣ и исторія польская Длугоша, переведенная на польскій
языкъ Карломъ Мехережинскимъ, 1867—1870, 6 томовъ.

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

469

онъ по церковному; съ этой стороны онъ весь принадлежитъ еще сред-
нимъ вѣкамъ, и находится въ рѣзкой противоположности съ двумя сво-
ими современниками, освѣщенными лучами восходящаго солнца—гума-
низма, Григорьемъ изъ Санока и тосканцемъ Каллимахомъ. Сочи-
ненія перваго изъ нихъ не сохранились, но судя по жизнеописанію
его, написанному преданнымъ ему Каллимахомъ, можно заключить, что
это былъ человѣкъ высоко талантливый, превосходный знатокъ класси-
ковъ, ихъ подражатель, противникъ схоластики, называвшій ее—somnia
vigilantium. Настоящее имя Каллимаха было Filippo Buonacorsi da
Geminiano (ум. 1496). Этотъ пришелецъ изъ Италіи, успѣшній войти
въ большую милость у короля Яна-Альбрехта, переписывавшійся съ
Полиціаномъ и посвящавшій свои сочиненія Лоренцо Медичи, оста-
вилъ неизгладимый слѣдъ въ литературѣ и исторіи. Какъ дипломату,
ему поручались труднѣйшія миссіи: со словъ Григорія изъ Санока
онъ написалъ великолѣный въ художественномъ отношеніи истори-
ческій разсказъ о крестовомъ походѣ Владислава III Ягеллона на Ту-
рокъ и объ его богатырской смерти на побоищѣ подъ Варною (переводѣ
польскій М. Глищинскаго: O Królu Władyslawie czyli o kleśce warneń-
skiej. Warszawa, 1854). Каллимахъ писалъ латинскіе стихи; имъ и Нѣм-
цемъ Конрадомъ Цельтесомъ, изобразившимъ въ стихахъ разныя
мѣста и части Польши, Вислу, Краковъ, Величку, начинается рядъ
латинскихъ поэтовъ Возрожденія въ Польшѣ, вліяніе которыхъ на воз-
никновеніе народной польской поэзіи въ XVI вѣкѣ несомнѣнно. Есть
еще въ литературѣ польской апокрифическіе „Каллимаховы Совѣты
Королю“, 35 короткихъ наставленій въ духѣ Макіавелева il Principe—
о томъ, какъ бы сенатъ прибрать къ рукамъ, пословъ земскихъ от-
мѣнить, опереться на плебеяхъ и завести хорошо известными итальян-
цамъ путями самодержавное правленіе. „Совѣтовъ“ этихъ не писалъ
Каллимахъ, но они изображали довольно вѣрно духъ и направленіе
его политики. Этому апокрифическому памфлету слѣдуетъ противопоста-
вить записку доктора правъ, барона кашителяна Яна Остророга (Mo-
numentum pro ordinanda republica), поданную имъ на сеймѣ 1459 г.,
о тѣхъ реформахъ въ государственномъ строѣ, которые были желат-
ательны въ половинѣ XV вѣка ¹). Остророгъ (ум. 1501) есть достойный
родоначальникъ всѣхъ тѣхъ многочисленныхъ статистовъ, т.-е. го-
сударственныхъ людей, непрерывно думавшихъ о naprawie или по-
чинкѣ Рѣчи-Посполитой, которыхъ произведенія вплоть до четырех-
лѣтняго сейма составляютъ едва ли не самую богатую отрасль лите-
ратуры. Онъ—монархистъ, хотѣлъ бы по возможности стать въ болѣе
самостоятельное по отношенію къ Риму положеніе. Отстаивая право

¹) Jan Ostrorog i jego Pamiętnik, napisał Leon Wegner. Poznań. 1859. Новое издание въ трудахъ Краковской Академіи Наукъ.

470

ПОЛЯКИ.

писанное, онъ предлагаетъ объединеніе законодательства и установле-
ніе одного закона, вмѣсто существующихъ двухъ: земскаго польскаго,
и плебейскаго нѣмецкаго, домогается отмѣны цеховъ и обязательнаго
употребленія въ проповѣдяхъ и жизни общественной польскаго языка ¹).

О народной польской литературѣ въ этомъ периодѣ не можетъ
быть и рѣчи; существуютъ только весьма немногіе памятники пись-
менности польской и начинаются похожіе на дѣтскій лепетъ перво-
начальные опыты поэзіи на грубомъ необдѣланномъ народномъ языкѣ.
Есть несомнѣнные слѣды того, что въ древнѣйшія времена кириллов-
ская азбука была въ употребленіи въ Польшѣ, и что до XIII сто-
лѣтія ею пользовались бенедиктинцы, но въ XIII столѣтіи орденъ
этотъ упалъ, мѣсто его заняли цистерсы, премонстратензы, домини-
канцы, которые относились болѣе неблагосклонно къ народности
славяно-польской и вліянію которыхъ можно приписать, что кирил-
лица вытѣснена была латинскимъ алфавитомъ; рукописи же, писанныя
кириллицею, всѣ до одной исчезли, забытыя или даже истребленныя
въ XV-мъ столѣтіи духовенствомъ, которое, будучи напугано гуситиз-
момъ, крайне подозрительно смотрѣло съ тѣхъ поръ на древне-сла-
янскія письмена ²). Такъ какъ языки славянскіе имѣютъ болѣе звυ-
ковъ, нежели латинскій, то необходимость заставила развить латин-
скій алфавитъ и сдѣлать его пригоднымъ для выраженія этихъ звυ-
ковъ, т.-е. дополнить его изобрѣтеніемъ новыхъ знаковъ. Въ право-
писаніи замѣчается страшная запутанность и сбивчивость, каждое
поколѣніе пишетъ иначе. Въ XV-мъ столѣтіи творецъ польской грам-
матили Янъ Паркошъ изъ Журавницы, каноникъ краковскій (умер-
шій послѣ 1451), пытался установить правила правописанія, совѣто-
валъ употреблять їоты и носовыя гласныя ą, ę, ставить знаки и пере-
черкивать согласныя (ń, ſ, ł и т. п.). Первыми дѣятелями на попри-
щѣ польской письменности явились духовные, которымъ надобно было
научить простой народъ молиться, и такъ какъ христіанство пришло
въ Польшу изъ Чехіи, а чешскій языкъ раньше польскаго получилъ
литературную обработку, то съ самаго начала польская рѣчь испытала
сильное вліяніе чешской. Это вліяніе продолжается замѣтнымъ образомъ
вплоть до XV столѣтія, чему доказательствомъ могутъ служить вы-
писки, сохранившіяся отъ сборника церковныхъ пѣсенъ, извѣстнаго
подъ именемъ „Канціонала Пржеворщика“ 1435 г.; слогъ этихъ пѣ-
сенъ, большею частью заимствованныхъ изъ чешскаго, пестрѣетъ чехиз-
мами. Старѣйшую изъ церковныхъ пѣсенъ преданіе приписываетъ св.

¹) Въ V томѣ издания Краковской Академіи Наукъ помѣщенъ весьма интерес-
ный латинскій трактатъ Станислава Заборовскаго о королевскихъ имѣніяхъ и
починкѣ государства. Трактатъ этотъ, писанный въ первыхъ годахъ XVI в. и изданный
1507 г., объясняетъ значеніе реформы короля Александра.

2) Bartoszewicz, Histor. liter. polsk., I, 25.

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

471

Войтѣху, епископу пражскому, апостолу Поморянъ (ум. 997). Это пѣснь о Богородице, которую, начиная со временъ Болеслава Храбраго, пѣло воинство, идя на бой, которая была помѣщаема на первыхъ страницахъ собраній законовъ и которая до самаго паденія Польши считалась національнымъ гимномъ Поляковъ. Первоначальный текстъ этой пѣсни не дошелъ до насъ: древнѣйшіе два списка ея относятся одинъ къ 1408 г., другой къ 1456 г. Она разросталась отъ придѣлываемыхъ къ ней каждымъ вѣкомъ новыхъ строфъ, да и языкъ ея измѣнился, такъ что онъ сдѣлался чисто польскимъ, между тѣмъ какъ первоначально онъ былъ, по всей вѣроятности, ближе къ чешскому. Народному языку церковь оказала большія услуги. Когда въ XIII столѣтіи, вслѣдствіе нашествій татарскихъ, въ обезлюдѣлой странѣ стали толпами селиться колонисты-Нѣмцы, основывая селенія и города, духовенство польское заступилось за польскій языкъ и спасло его отъ наводнявшаго страну германизма. Соборными постановленіями архіепископовъ гнѣзненскихъ Фулькона (Рѣко) 1257 г. и Якова Свинки предписано духовнымъ учить народъ на польскомъ языкѣ: *Отче нашіи, Богородице Дьбо, Вѣрую, и молитвѣ: Касоль Богу; приходскимъ священникамъ приказано основывать школы и опредѣлять въ эти школы учителями только лицъ, знающихъ польскій языкъ. Съ конца XIII столѣтія начинаются переводы священного писанія на польскій языкъ, между которыми особенно замѣчательны: „Псалтирь королевы Маргариты“ (изд. 1834 въ Вѣнѣ), но вѣроятно ошибочно названный, потому что онъ, повидимому, принадлежалъ Маріи, дочери короля Лоиса. и „Библія королевы Софіи“, жены Владислава Ягелла (изд. во Львовѣ 1870). Наконецъ отъ XV-го столѣтія упѣлѣло пять пѣсенъ религіознаго содержанія, приписываемыхъ пріору монастыря св Креста на Лысой горѣ, Андрею изъ Слупя или Слопуховскому (умершему послѣ 1497 г.), которая по своей неподражаемой наивности, задушевности и яркости красокъ въ духѣ чистѣйшаго католицизма далеко превосходятъ всѣ послѣдующія произведенія того же рода. Въ этихъ пѣсняхъ поэтъ обращается къ Богородице, называя ее „матушкою Божіею краше розъ райскихъ, царевною неземною, звѣздою морскою, зарею ясною, солнцемъ вѣчнаго свѣта,— съ нею не можетъ сравняться ни лилія бѣлизною, ни роза красотою, ни цвѣтъ заморскій цѣною, ни нардъ благоуханіемъ“ ¹). Чистые, спокойные аккорды этой церковной лирики прерываются порою острыми звуками проповѣди гуситской. Отъ одного изъ послѣдователей новаго ученія, профессора

¹) Приводимъ еще отрывокъ, выражающій плачъ Богородицы у креста: Synku! żeby mię tu nіżej miała — Niecobym ci dopomagała — Twoja główka wisi krzywo, jaćbym ją podparła—Krew po tobie płynie, jaćbym ją otarła—Nopoju wołasz; napoju bym ci dała—Lecz nie mogę dzwignąć twego świętego ciała.

472

поляки.

краковской академіи Андрея Галки изъ Добчина, жившаго въ половинѣ XVII-го столѣтія и вытѣсненнаго изъ Кракова кардиналомъ Збигнѣвомъ Олесницкимъ, сохранился хвалебный гимнъ Виклефу, замѣчательный не по таланту, котораго мало въ этихъ виршахъ, но потому, что они представляютъ попытку обратить пѣснь въ орудіе религіозной пропаганды.

Рядомъ со старою церковною лирикою пробивалась наружу другая струя—поэзіи народной, свѣтской, лирико-эпической. Народъ забылъ свою эпическую старину, но, принявъ крестъ, онъ совершилъ много славныхъ подвиговъ, создавъ могущественное государство и отстоявъ его многократно на полѣ битвы; сознаніе народности выразилось въ многихъ пѣсняхъ и думахъ военныхъ и другихъ историческихъ, которыя извѣстны намъ почти только по заглавіямъ и начальнымъ стихамъ ¹).

Къ послѣднимъ годамъ XV столѣтія относится и первая историческая книга на польскомъ языкѣ, писанная, однако, не полякомъ. Это турецкая хроника такъ называемаго Янчара. Нынѣ доказано Иречкомъ (Rozpravy, Вѣна, 1860) что этотъ писатель былъ Серъя Михаилъ Константиновичъ изъ Островицы, и что его лѣтонись, описывающая пораженіе Владислава III подъ Варною и пораженіе Яна-Альбрехта въ Буковинѣ, писана была вѣроятно въ Польшѣ и на польскомъ языкѣ, съ которымъ переведена на чешскій.

## 2. Золотой или классическій въкъ литературы (1548 – 1606).

Періодъ этотъ длился немногимъ больше полѣ-вѣка. Его называютъ золотымъ или классическимъ, называютъ также Сигизмундовскимъ, хотя это послѣднее наименованіе невѣрно въ томъ отношеніи, что царствованіе Сигизмунда I не произвело замѣчательныхъ не только поэтовъ и писателей, но даже историковъ, а въ концѣ царствования Сигизмунда III въ литературѣ уже ясно обозначился ея упадокъ. Начало періода совпадаетъ съ вступленіемъ на престолъ послѣдняго Ягеллона Сигизмунда-Августа, и обрывается на половинѣ чрезвычайно продолжительнаго (1586–1639) царствованія Сигизмунда III, когда уже погасли великія свѣтила польскаго Парнасса, да и въ устройствѣ самой Рѣчи-Посполитой обозначились трещины — признаки непоправимаго и ранняго отцвѣтанія и паденія скороспѣлой, хотя и блистательной цивилизаціи. Гранью, отдѣляющею этотъ періодъ отъ послѣ-

¹) A witaj że nam, witaj, miły hospodynie—при возвращеніи въ Польшу король Казиміра Обновителя; пѣснь о замиреніи Болеслава Кривоустаго съ Поморянами; пѣснь о Людгарѣ, женѣ короля Пржемыслава; пѣснь о войтѣ краковскомъ Альбертѣ, бунтовавшемъ противъ короля Владислава Локтика; пѣснь о битвѣ грюнвальдской: «Idzie Witold po ulicy, przed nim niosz dwie szablicy».

ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ.

473

дующаго, можно назначить 1606 годъ, въ котором погибъ въ Москвѣ
посаженный польскими руками на престолъ первый самозванецъ, и
вспыхнуло вооруженное возстаніе противъ короля, извѣстное подъ име-
немъ рокоша Зебржидовскаго.

Главные моменты политической исторіи были слѣдующіе. Воздвиг-
нутое руками малограмотныхъ средневѣковыхъ военныхъ людей и ла-
тинистовъ духовныхъ и отштукатуренное слегка гуманистами стояло
зданіе готовое по крышу. На долю второй половины XVI вѣка выпали
послѣднія работы—заключеніе сводовъ, окончательное соединеніе ко-
ролевства Польши съ В. Княжествомъ Литовскимъ, о которомъ непо-
дозрительный свидѣтель нѣмецъ Гюппе выражается такимъ образомъ:
„Люблинская унія 1569 г. была мастерское произведеніе, которое дол-
жень изучать всякій, кто хочетъ знать, какъ могутъ быть удовлетво-
рены и подчинены пользѣ цѣлаго земскія зависти, противоположные
земскіе интересы". Мы принимаемъ это мнѣніе съ оговорками. Унія
было дѣло трудное и могла состояться только соглашеніемъ; согла-
шеніе разстроивали ежеминутно литовско-русскіе партикуляризмъ и
велиможество, но одержали верхъ инстинкты привитаго Литвѣ шля-
хетства, любовь къ равенству и свободѣ, одушевляющія дворянскій
демосъ, образовавшійся изъ ошляхетченныхъ служилыхъ состояній.
Единителемъ являлся король Сигизмундъ-Августъ, послѣдній въ своемъ
родѣ, и единеніе совершалось дорогою цѣною остатковъ королевской
власти, тѣхъ правъ господарскихъ, дѣдичныхъ, на свою вотчину Литву,
отъ которыхъ онъ отрекся въ 1564, на варшавскомъ сеймѣ. Къ меди-
тельности отца въ немъ примѣшивались еще итальянскія вкрадчивость
и изворотливость. Онъ достигъ того, что актомъ уніи въ Люблинѣ
1569 г. два отдѣльные сейма слились неразрывно въ одинъ, государство
образовалось изъ двухъ одно—избирательное, готовое на всѣ случай-
ности междуарствія. Но сліяніе было неконченное, недодѣланное;
въ угоду спѣсивому, высокородному литовско-русскому велиможеству
оставлено ему въ жертву особое литовское правительство, особыя
министерства литовскія обокъ съ коронными: пара главнокомандую-
щихъ или гетмановъ (должность не сенаторская, установившаяся
при Сигизмундѣ I), пара канцлеровъ (канцлеръ и подканцлерій),
подскарбій и т. д. Этотъ процессъ конституціоннаго сліянія Коро-
ны польской съ В. Княжествомъ Литовскимъ совершился одновре-
менно съ отражавшимся на немъ другимъ явленіемъ, обще-европей-
скимъ, громаднымъ міровымъ теченіемъ, которое прошло крупною
зѣбью по поверхности польскаго общества—Реформаціею. Какъ въ за-
падной Европѣ, такъ и въ Польшѣ, предтечею реформаціи былъ
гуманизмъ, мысленный возвратъ къ античнымъ образцамъ, попытки—
сеймъ упособлять аeinскому или римскому вѣчу, на пословъ земскихъ

474

ПОЛЯКИ.

смотрѣть какъ на трибуновъ плебса, на шляхту какъ на державное
сословіе, каждый членъ котораго пользуется почти неограниченною
свободою, а слѣдовательно и свободою мышленія и совѣсти. Польская
конституція раскрывала настежь врата новинкамъ виттембергскимъ и
женевскимъ. Въ 1550 году ребромъ поставленъ былъ вопросъ о без-
наказанности преступленій противъ церкви, когда одинъ изъ самыхъ
талантливыхъ, но и безхарактернѣйшихъ людей того времени, Стани-
славъ Оржеховскій, Русинъ и священникъ, сталъ пропагандировать
идею о бракахъ духовныхъ лицъ и самъ женился. Привлеченный къ
суду духовному епископомъ, Оржеховскій поднялъ всю шляхту на ду-
ховныхъ, причемъ оспоренъ былъ епископскій судъ о ереси, какъ про-
тивный основному закону: neminem captivabimus nisi jure victum. От-
ложенный на сеймѣ 1552 г., вопросъ по дѣлу Оржеховскаго разрѣ-
шенъ конституціею 1562 г. тѣмъ, что свѣтская власть отказалась
исполнять рѣшенія духовныхъ судовъ объ отступникахъ отъ церкви.
Въ нѣдрахъ самой церкви происходило раздвоеніе, примасъ Уханскій
колебался между католицизмомъ и реформою, мечталъ о созданіи не-
зависимой отъ Рима національной церкви. Близкій ему человѣкъ, уче-
никъ Меланхтона, протестантъ Андрей Фричъ Модржевскій (1503—
1572), авторъ знаменитаго сочиненія De republica emendanda, 1551 ¹),
предлагалъ созвать народный соборъ, на который пригласить всѣ
исповѣданія. Король съ соборомъ законодательствовалъ бы въ дѣлахъ
вѣры и учредилась бы церковь на подобіе англиканской. Слѣдовало осво-
бодиться только отъ римской супрематіи, завести браки духовныхъ, при-
чащеніе подъ двумя видами и богослуженіе на народномъ языкѣ, сбли-
зиться съ восточнымъ католицизмомъ, оставляя во всемъ остальномъ
нетронутыми догматъ и іерархію. Королю везло непомѣрно: по сознанію
необходимости сосредоточить въ королѣ всѣ силы и поставить его во
главѣ для проведенія релігіозной реформы, чувства монархическія
ожили въ народѣ шляхетскомъ и проявились съ небывалою силою;
попорченное при отцѣ могло быть разомъ исправлено и наверстано.
Шляхта домогалась такъ-называемой экзекуціи (исполненія Александр-
дровскаго статута 1504) о возвращеніи въ казну немедленно и без-
мездно всѣхъ государственныхъ земель, неправильно проданныхъ, заложен-
ныхъ или расхищенныхъ царедворцами,—мѣра направленная въ са-
мое сердце вельможества, уничтожавшая разомъ множество состояній,
легкимъ образомъ сколоченныхъ. Король пропустилъ время, вельможе-
ства онъ не подточилъ въ корняхъ, власти своей не усилилъ. Экзекуція

1) О Модржевскомъ сравнить статьи Малэцкаго въ V томѣ изд. Библіотеки
Оссол. 1864; ст. Тарновскаго въ Przegład Polski г. 1867. 1868; два чтенія Вл.
Ламанскаго 8 и 26 февраля 1874 въ Петербургскомъ Отдѣленіи Славянскаго Ко-
митета объ Остророгѣ и Модржевскомъ, въ «Голосѣ» 1874, № 44 и 60.

ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ.

475

осуществлена была только въ половину и неохотно; четверть доходовъ съ королевскихъ имѣній или такъ-называемую кварту король пожер- твовалъ въ 1563 г. на регулярное войско—содержаніе недостаточное, средство скудное и поддерживавшее фальшивую идею, что содержа- ніе войска дѣло и обязанность короля. Всѣ коронныя имѣнія или такъ- называемыя королевщизны были раздѣлены на староста (помѣстья) и были обязательно раздаваемы пожизненно по усмотрѣнію короля на усло- віяхъ низкой аренды заслуженнымъ лицамъ (panis bene merentium). Для короля они имѣли значеніе только средства приобрѣтать себѣ со- мнительныхъ сторонниковъ и нажить еще большее число недоволь- ныхъ изъ тѣхъ, которые были обойдены при раздачѣ.—На сторону протестантизма король не перешелъ, но когда подъ конецъ его цар- ствованія протестантизмъ сталъ отцѣвѣтать, римскій католицизмъ воз- родился, усилилъ свою дисциплину, организовалъ іерархію. Нача- лось новое теченіе, которымъ тоже воспользовались многіе монархи для усиленія своей власти. Сигизмундъ-Августъ точно съ такою же нерѣшительностью отнесся и къ этому возрожденію католицизма; когда 1564 г. появился въ Польшѣ папскій легатъ Коммендони съ постанов- леніями Тріентскаго Собора, король, не получавшій отъ Рима развода съ ненавистною ему женою (Екатерина австрійская), колебался, пока не уступилъ, побѣжденный умомъ и настойчивостью легата. Такимъ образомъ король оставался пассивнымъ, среди двухъ громадныхъ ре- лігіозныхъ и политическихъ партій, которые готовились къ войнѣ и мысленно дѣлились наслѣдіемъ, имѣющимъ открыться по его смерти. Уровень политическихъ понятій, развившихся подъ господствомъ пар- ламентаризма и гражданской свободы, былъ однако столь высокъ, что въ самый многознаменательный моментъ перваго междуцарствія яви- лась и сразу принята была чисто гражданская идея обязательнаго мира между вѣроисповѣданіями на почвѣ закона, то-есть того, чтò мы нынѣ называемъ вѣротерпимостью. На сеймѣ варшавскомъ, по смерти Сигизмунда-Августа, знаменитымъ актомъ конфедераціи 28-го января 1573 г., всѣ состоянія Рѣчи-Посполитой, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ Вареоломеевской рѣзни во Франціи, клятвенно обязались на вѣчныя времена хранить миръ между диссидентами по религіи (разумѣя подъ этимъ словомъ и католиковъ), не проливать по причинѣ религіи крови, другъ друга не преслѣдовать и не казнить ¹).—Первал вольная элек- ція состоялась. Способъ и порядокъ ея опредѣленъ на томъ же созван- номъ примасомъ, какъ интеррексомъ, съѣздѣ, согласно предложенію

1) Красоту этого постановленія искажаетъ характеристическій пунктъ 4, доказы- вающій, что и вѣротерпимость разсматривалась какъ привилегія шляхетская. Въ этомъ пунктѣ сказано, что конфедерація не должна умалять власти господъ надъ крѣпост- ными: *tam in saecularibus quam in spiritualibus.*

476

ПОЛЯКИ.

молодого и незнатнаго еще, но популярнаго старосты белзскаго, Яна Замойскаго — выбирать короля не сенату и посольской избѣ, но всей съѣхавшейся шляхтѣ поголовно, отбирая голоса по воеводствамъ. Это предложеніе превращало избраніе въ азартную игру, въ которой въ концѣ-концовъ рѣшать должны были численное превосходство и во-оруженная сила, при неизбѣжномъ вмѣшательствѣ иностранцевъ. Но на первыхъ порахъ сошли благополучно и эти рискованныя пробы. Послѣ неудачнаго эпизода съ Генрихомъ Валуа, выбранъ на престолъ геніальный человекъ, мадьяръ Стефанъ Баторій (1526—1586), протестантъ по воспитанію, римскій католикъ по разсчетамъ политики, который держалъ бразды правленія крѣпкою рукою, провелъ на сеймѣ 1578 г. судоустройство учрежденіемъ такъ-называемыхъ трибуналовъ, высшихъ судовъ послѣдней инстанціи, коропнаго и литовскаго, изъ судей, выбираемыхъ шляхтою на сеймахъ; обуздалъ магнатовъ въ лицѣ Зборовскихъ; выдвинулъ средней руки дворянъ въ лицѣ Замойскаго, и, увлекши народъ въ войну московскую, доставилъ польскому ору-жію небывалый блескъ и славу. Оппозиція замысламъ и политикѣ короля была сильная, внѣшнія предпріятія входили въ планы его. какъ средства къ тому, чтобы осилить эту оппозицию; планы эти были колоссальные: покореніе Москвы, а потомъ изгнаніе Турокъ изъ Евро-пы. Шляхта, которой онъ импонировалъ, слѣдовала однако за нимъ и поддерживала его. Планы Баторія были прерваны его смертью. Всѣ накипѣвшія противъ него неудовольствія обрушились на его ближай-шаго сподвижника, канцлера и гетмана Замойскаго, который такъ однако былъ силенъ, что, одолѣвъ своихъ враговъ, образовавшихъ австрійскую партію, возвелъ на престолъ потомка по женскому колѣну дома Ягеллоновъ, Сигизмунда III Вазу.

Малоспособный, упрямый, фанатикъ, съ узкими клерикальными убѣжденіями, воспитанный въ понятіяхъ неограниченной власти по божескому праву, Сигизмундъ III слетѣлъ со своего вотчиннаго швед-скаго престола, да и въ Польшѣ не сдѣлался популярнымъ. Не имѣя возможности дѣйствовать открыто, онъ велъ свою тайную кабинетную политику, клонился къ союзу съ Австріею, жертвовалъ интересами Польши, лишь бы только возвратить себѣ шведскій престолъ. Даже и то не нравилось въ немъ современникамъ, что болѣе по религіознымъ, нежели по политическимъ мотивамъ онъ помышлялъ о борьбѣ съ Тур-ціею; замыслы эти приходились не по вкусу шляхтѣ, привыкавшей больше и больше къ мирнымъ занятіямъ и неохотно слѣдовавшей даже за Баторіемъ. Во главѣ оппозиціи стоялъ теперь Замойскій. На сеймѣ, такъ-называемомъ инквизиціонномъ, 1592 года, эта оппозиція хотѣла судиться съ королемъ, требовала надъ анти-конституціонными дѣй-ствіями его слѣдствія. По смерти Замойскаго, разрывъ дошелъ до

ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ.

477

рокоша, то-есть до открытой междуусобной войны между регалистами
и рокошанами, въ лагерѣ которыхъ очутились всѣ не-католическія
исповѣданія. Борьба происходила одновременно съ экспедиціею само-
званца на Москву, напутствуемой королемъ, частнымъ предпріятіемъ,
въ которомъ принимали участіе честолюбивые вельможи, такъ-назы-
ваемые Хмѣльницкимъ польскіе королята, и шляхетскіе удальцы, во-
сточные Кортецы и Уарренъ-Гэстингсы. Рокошане были побиты подъ.
Гузовомъ 1607 г. Король однако былъ еще болѣе ограниченъ сеймо-
выми конституціями, въ которойя вошла часть программы рокошанъ.
Всего сильнѣе пострадалъ протестантизмъ, духъ политической реформы
исчезъ, настали иныя времена.

Причины приближающагося упадка только теперь, издали, могутъ
быть прослѣжены и указаны; въ то время не обращали вниманія на
эти мелкія тучи, набѣгавшія на небосклонъ. Рѣчь-Посполитая въ те-
ченіи всего XVI вѣка стояла на высшей, сравнительно съ тогдашними
государствами западной Европы, степени довольства, благоустройства,
и вмѣщала въ себѣ два необходимыя условія благосостоянія: внѣшнее
могущество и внутреннюю гражданскую свободу. Польша была весьма
могущественна. Ея владѣнія простирались отъ береговъ Балтійскихъ
до теперешнихъ новороссійскихъ стеней и отъ Карпатъ далеко за
Двину и за Днѣпръ. Преемники двухъ раздавленныхъ рыцарскихъ
орденовъ, Тевтонскаго и Меченосцевъ, князь прусскій и герцогъ кур-
ляндскій, были въ ленной зависимости отъ короля польскаго. Вліянію
Польши подчинялись Молдавія и Валахія; не было счету окружавшимъ
короля князьямъ литовскимъ и русскимъ. Громадныя матеріальные
силы Рѣчи-Посполитой обезпечивали за нею совершенную безопасность
отъ внѣшнихъ непріятелей и давали ей возможность обратить всю
свою дѣятельность на внутреннее развитіе. Послѣдніе два Ягеллона
поддерживали дружественныя сношенія даже съ врагами всего хри-
стіанства, султанами турецкими Солиманомъ и Селимомъ П. Подъ
сѣнію благодатнаго мира военное завоевательное государство, имѣвшее
когда-то дружинно-вѣчевое устройство, превращается окончательно въ
землевладѣльческое и земледѣльческое. Шляхта, называвшаяся въ преж-
нія времена рыцарскимъ сословіемъ, стала теперь преимущественно
земствомъ (ziemiaństwo); политическою полноправностью пользуются
только поземельные собственники дворянскаго происхожденія (bene
nati et possessionati). Шляхта ворочаетъ всѣмъ: она имѣетъ въ рукахъ
мѣстное земское самоуправленіе; она превратила королевскую власть
въ учрежденіе отъ себя зависимое посредствомъ избранія королей; она
участвуетъ во власти законодательной съ королемъ и сенатомъ по-
средствомъ своихъ земскихъ нунціевъ или пословъ, дѣйствующихъ по
даваемымъ имъ земствами инструкціямъ, и въ судѣ посредствомъ вы-

478

ПОЛЯКИ.

борныхъ судей. Самъ сенать или дума королевскал былъ учрежденіе
чисто шляхетское, потому что состоялъ изъ высшихъ сановниковъ го-
сударственныхъ и земскихъ, духовныхъ и свѣтскихъ, назначаемыхъ на
эти должности королемъ изъ среды значительныхъйшихъ землевладѣль-
цевъ. Землянинъ польскій пренебрегалъ промышленностью техниче-
скою и торговлею, предоставляя ихъ мѣшанамъ, иноземцамъ, евреямъ;
онъ считалъ исключительно приличными ему занятіями земледѣліе и
общественную службу, гражданскую и военную. Вся шляхта представ-
лила какъ-бы одно военно-земледѣльческое братство, готовое ополчиться
поголовно въ случаѣ надобности для отраженія спасности, но ведущее
только войны оборонительныя и глядящее весьма подозрительно на
завоевательные замыслы и планы тѣхъ изъ своихъ государей, которые
одушевлены были болѣе воинственнымъ духомъ (напр. Баторій), изъ
опасенія, чтобы не увеличилась въ ущербъ шляхетской свободѣ коро-
левская власть. Польская поэзія любить представлять это миролюбив-
ое настроение духа въ слѣдующей характеристикой картинѣ: убо-
гій шляхтичъ, считающій себя въ душѣ равнымъ по достоинству лю-
бому воеводѣ, пашетъ землю, снявъ съ себя саблю и вонзивъ ея кли-
нокъ въ межу своей отчины.

Россію теперешнюю называютъ иногда мужицкимъ государствомъ;
такъ точно Польшу можно было бы назвать помъщичькимъ государ-
ствомъ. Оба прилагательныя не содержать въ себѣ ни критики, ни уко-
ра, а одно простое признаніе факта; они обозначаютъ, что главную силу
Россіі составляетъ безспорно простой народъ, между тѣмъ какъ глав-
ную силу Польши составляла владѣющая землею шляхта. Элементы
землевладѣльческіе, вѣчевые существовали въ изобиліи и въ древней
Руси, но они были разметены пришествіемъ Татаръ и московскою
централизадіею; извѣстно, какъ безслѣдно пропали всѣ сѣверно-рус-
скія народоправства. Эти же самые элементы достигли въ Польшѣ
полнаго развитія и легли въ основаніе общественного устройства, со-
общивъ этому устройству весьма оригинальный характеръ. При всей
своей односторонности, это устройство въ высокой степени способство-
вало развитію личности и проявленію великихъ гражданскихъ добле-
стей. Начало полнаго равенства, составлявшее сущность шляхетства,
по которому бѣдный усадебный шляхтичъ считался ничуть не хуже
первѣйшаго магната, развивало въ этомъ сословіи сильное сознаніе
личного достоинства, безъ котораго нѣтъ настоящей свободы. Это
чувство не походило несколько на выросшій на почвѣ романтики
point d'honneur, испанскій или французскій, щепетильный, всегда го-
товый бросить перчатку и обнажить шпагу за малѣйшее язвительное
слово или движеніе, задѣвающее личное самолюбіе. Масштабомъ до-
стоинства считалось только служеніе обществу; rei privatae противо-

ЗОЛОТОЙ ВЪЛЬ.

479

полагалась постоянно res publica, причемъ долгомъ честнаго гражда-
нина считалось жертвовать первою послѣдней; подлымъ человѣкомъ
признаваемъ былъ тотъ, кто дѣйствовалъ изъ-за „приваты“, но для „пу-
блики“ жертвовались ежеминутно съ замѣчательнымъ самоотверженіемъ,
напоминающимъ древній Римъ, и жизнь и собственность, и вся почти
дѣятельность отдѣльного человѣка, потому что въ этомъ странномъ госу-
дарствѣ, почти безъ центра, съ малымъ регулярнымъ войскомъ, съ плохою
съ нашей современной точки зрѣнія системою финансовъ, съ весьма недо-
статочными уголовными средствами и безъ всякихъ почти полицейскихъ
учрежденій, всѣ общественные отправленія совершались посредствомъ
самодѣятельности составныхъ единицъ общественнаго тѣла. Въ иныхъ
организмахъ патріотизмъ проявляется вспышками, въ минуты опасности,
въ облкновенное же время требованія его въ отношеніи отдѣльныхъ
личностей не велики; но здѣсь онъ требовалъ непрестаннаго служенія—
оружіемъ въ народномъ ополченіи, умомъ, словомъ и совѣтомъ на
сеймикахъ и сеймахъ, и въ должностяхъ земскихъ и государствен-
ныхъ. Изъ этихъ условій быта вытекало отсутствіе всякаго низкопо-
клонничества предъ богатствомъ матеріальнымъ, доходящее до пре-
зрѣнія, весьма малое значеніе придаваемое имущественному цензу,
тѣмъ болѣе, что и самый образъ жизни огромнаго большинства шляхты
располагалъ къ умѣренности и скромности. Польша никогда не имѣла
блестящаго великолѣпнаго двора, играющаго роль законодателя моды
и вкуса; шляхта не любила городовъ и не имѣла въ нихъ постоянной
осѣдлости, она не строила замковъ. но жила разсѣянная по дерев-
нямъ, съѣзжаясь періодически на сеймики, судебные роки, каденціи
и выборы. Разсадниками шляхетско-польской культуры служили тѣ
безчисленные дворики помѣщичьи, которыми усѣяна была Рѣчь-По-
сполитая. Дворикъ стоитъ среди деревни, подъ сѣнію прадѣдовскихъ
липъ; здѣсь отдыхаетъ помѣщикъ послѣ трудовъ вѣчевыхъ и воен-
ныхъ, садясь за одинъ столъ съ своей семьей и челядью, принимая
радушно гостей и сосѣдей.

Главныя события втораго періода.

1548—Оппозиція на сеймѣ противъ короля Сигизмунда-Августа за его бракъ съ Барбарою Радзивиллъ.

1552—Пріостановка преслѣдованія противъ еретиковъ.

1561—Ливонія, изнемогая въ войнѣ съ Иваномъ Грознымъ, присоединяется къ Рѣчѣ-Посполитой.

1562—Сеймъ отказываетъ въ исполненіи приговорамъ духовныхъ судовъ противъ еретиковъ.

1564—Сигизмундъ-Августъ признаетъ постановленія Тріентскаго собора.

1569—Унія Короны и Литвы на сеймѣ Любинскомъ.

1572—Первое безкоролевіе.

480

ПОЛЯКИ.

1573—Варшавская конфедерація о вѣротерпимости. Избраніе королемъ Генриха Валуа.

1574—Бѣгство короля изъ Польши.

1576—Пріѣздъ въ Польшу избраннаго короля Стефана Баторія.

1578—Учреждение трибуналовъ для Велико- и Мало-Польши.

1579—1587. Война московская. Взятіе Полоцка, Великпхъ-Лукъ; осада Пскова.

1582—Переміріе Польши съ Москвою, заключенное въ Киверовой Горкѣ (Запольѣ).

1585—Судъ на сеймѣ Варшавскомъ надъ Зборовскими.

1586—Смерть Баторія.

1587—Сигизмундъ Ш Ваза утверждается на престолѣ.

1592—Сеймъ инквпзціонный.

1595—Унія Брестская.

1599—Сигизмундъ теряетъ шведскій престолъ.

1605—Смерть Ява Замойскаго.

1604—Самозванецъ Дмитрий въ Краковѣ сваряжается въ походъ на Москву.

1606—1608. Рокошъ Зебржидовскаго и Радзивилла. Паденіе и смерть первого Самозванца.

Въ XVI столѣтіи еще едва были замѣтны оборотныя темныя стороны исключительно шляхетской цивилизаціі; напротивъ того, шляхетство было въ полномъ цвѣту, безъ колючекъ и терній. Сторону общеславянскую въ немъ составляли, по мѣткому замѣчанію Мицкевича (34 лекція), семейныя отношенія, добродушіе, домашнія добродѣтели, между которыми особенно выдается гостепріимство; сторона исключительно народная, собственно польская, сказывалась въ общественной дѣятельности, въ отношеніяхъ гражданина къ государству; наконецъ сторону европейскую и общечеловѣческую составляли представленія религіозныя и соціальные, которые находили къ шляхтѣ легкій доступъ и, заносимыя съ Запада, распространялись быстро, будучи усвоиваемы съ свойственною славянской натурѣ воспріимчивостью. Юношество польское толпами ѣздило за границу для усовершенствованія въ наукахъ и привозило съ собою назадъ въ отечество свѣжія и новыя идеи. Магнаты и государственные люди польскіе были въ постоянной корреспонденціи съ знаменитѣйшими учеными и писателями западноевропейскими. Реформаторы и новаторы, преслѣдуемые за вольнодумство религіозное или политическое, бѣжали въ Польшу и находили здѣсь спокойное пристанище и послѣдователей. Въ ничтожнѣйшихъ селеніяхъ и деревушкахъ основывались типографіи, которые отвечали и пускали въ обращеніе несмѣтное количество книгъ и брошюръ политическихъ, богословскихъ, научныхъ и полемическихъ. При такомъ благосостояніи матеріальномъ и при такой свободѣ политической, при воспріимчивости для культурныхъ идей Запада и сильно пробужденномъ національномъ самосознаніи, литература народная

ЗОЛОТОЙ ВѣКУ.

481

должна была появиться. Ея внезапное появленіе и быстрые успѣхи объясняются тѣмъ, что они были подготовлены предшествующимъ имъ развитіемъ въ Польшѣ латинской литературы и словесности. Такое образовательное значеніе и такія услуги оказала латынь только съ эпохи Возрожденія, въ лицѣ такъ-называемыхъ гуманистовъ, людей, относившихся отрицательно къ средневѣковой культурѣ и порядкамъ, увлекательныхъ древнимъ греко-римскимъ міромъ, и ставившихъ это язычество, съ его вѣрованіями и идеями, какъ недосягаемый образецъ для подражанія. Въ XVI столѣтіи такіе гуманисты были въ Польшѣ, не только заѣзжіе, какъ Цельтесъ и Каллимахъ, но и свои собственные. Разсадникомъ была Краковская академія, въ которой первымъ профессоромъ піитики былъ Павелъ изъ Кросьна. Ученикъ его Янъ изъ Вислицы написалъ эпическую поэму о грюнвальдскомъ сраженіи, на подобіе Энеиды. Два другіе ученика: Андрей Кржицкій, примасъ и епископъ вармійскій (ум. 1578), и Янъ Фляксбиндеръ, болѣе извѣстный подъ именемъ Дантиска (онъ былъ уроженецъ города Данцига, оттуда и латинское прозвище, которымъ онъ сталъ себя именовать), писали лирическіе и сатирическіе стихи. До высшей степени совершенства, изящества и чистоты довелъ отѣлку латинскаго стиха питомецъ Кржицкаго, сынъ велико-польскаго крестьянина, Климентъ Яницкій (1516—1543), который до того проникнутъ духомъ римской литературы, что его можно бы принять за современника Катулла или Овидія ¹). Слабыя стороны этого направленія заключались въ томъ, что гуманизмъ весьма мало былъ свѣдущъ въ греческомъ и предлагалъ главнымъ образомъ только римское, что, ища высокихъ покровительствъ въ великосвѣтскомъ обществѣ и при дворахъ, онъ считалъ пониманіе утонченныхъ красотъ древней литературы и поэзіи доступнымъ весьма неbigому числу избранныхъ и съ пренебреженіемъ относился ко всякому національному вульгарному языку. Но такъ сложились обстоятельства, что этотъ вульгарный языкъ былъ выведенъ на первый планъ; имъ должны были заговорить на сеймѣ, въ проповѣди и въ книгѣ, Толчокъ къ его употребленію данъ былъ протестантизмомъ, который потому такъ и распространился, что объяснялъ удобопонятно народнымъ языкомъ священное писаніе, переведенное на народный же языкъ. Классически образованные люди поставили себѣ патріотическую задачу играть на этомъ инструментѣ. Польскій языкъ былъ уже до того времени разрабатываемъ подъ вліяніемъ болѣе стараго чешскаго; теперь онъ подвергся вліянію формъ и въ особенности синтаксиса латинскаго. Имъ стали передавать классическія иди. Великіе народные поэты золотаго вѣка: Кохановскій, Шимоновичъ, Клёновичъ, оди-

¹) Монографіі Сиг. Вэнцлевскаго о Кржицкомъ (Краковъ, 1874) и Яницкомъ (Варшава, 1869).

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

31

482

ПОЛЯКИ.

наково упражняються і въ польскомъ і въ латинскомъ стихѣ. Латинскія
произведенія были потомъ почти забыты, но когда въ наше время, въ пяти-
десятныхъ годахъ, занялся ихъ поэтическимъ переводомъ Людвигъ Кон-
дратовичъ, то показалось, какъ будто отысканъ былъ новый родникъ на-
родной поэзіи. По странному стеченію обстоятельствъ, только старѣй-
шій изъ польскихъ писателей, Рэй, былъ не классикъ и въ дѣлѣ зна-
комства съ древнимъ міромъ совершенный профанъ. Вслѣдствіе такого
сильнаго вліянія на нее классическихъ преданій, народная литера-
тура съ перваго же раза становится на такую высоту, что ея произ-
веденія до сихъ поръ считаются образцовыми. При этихъ произведе-
ніяхъ кажутся блѣдными, тусклыми и слабыми всѣ послѣдующія со-
зданія польской литературы до самаго нео-романтизма, то-есть до Миц-
кевича. Литература эта не богата элементомъ эпическій и живетъ
вся въ настоящемъ; она отличается чувствомъ довольства, спокойнымъ
настроеніемъ, положительнымъ направленіемъ, чуждымъ мечтательно-
сти. Она имѣетъ характеръ сильно политическій и вся вращается во-
кругъ государственныхъ и общественныхъ вопросовъ. Она не создала
драмы народной; драматическіе опыты остались на степени искуствен-
ныхъ произведеній учености и подражаній. За то особенно выдались
и доведены до высокаго совершенства дидактика и лирика въ лицѣ
двухъ главныхъ литературныхъ дѣятелей золотаго периода: Рэя
изъ-Нагловицъ и Кохановскаго, изъ которыхъ первый можетъ быть
названъ творцомъ польской прозы, а второй считается пращуромъ
польской пѣсни. Оба были Мало-Поляне, и обработанное ими мало-
польское нарѣчіе сдѣлалось литературнымъ польскимъ языкомъ.

Рэй изъ-Нагловицъ, герба Окша, происходилъ изъ древняго рода,
издавна осѣдлаго въ землѣ краковской. Отецъ его переселился въ
Червонную Русь, женился богато и получилъ за женою огромныя по-
мѣстья близъ города Жидичова надъ Днѣстромъ. Здѣсь, въ мѣстечкѣ
Журавнѣ, родился Николай Рэй около 1507 года (ум. 1569). Отецъ,
добрякъ и домосѣдѣ, души не чаялѣ въ единственномъ сынѣ, не от-
пускалъ его отъ себя ни на шагъ и не училъ его ничему; поздно онъ
отдалъ сына въ школу во Львовъ, а потомъ въ Краковъ, но сынѣ
оказывалъ такую наклонность къ шалостямъ, кутежу и веселой ком-
паніи, что отецъ взялъ его къ себѣ назадъ и держалъ дома неуча,
который то и дѣлалъ, что удилъ рыбу въ Днѣстрѣ, стрѣлялъ дичь,
ловилъ голубей и бѣлокъ. Отецъ рѣшился опредѣлить его дворяни-
номъ къ кому-нибудь изъ магнатовъ, съ чего и начинала обыкновенно
тогдашняя шляхта свою общественную карьеру. Молодой Рэй изрѣ-
залъ въ куски купленную ему по этому случаю на парадный кафтанъ
матерію и, наловивши сорокъ и воронъ, забавлялся привязываніямъ къ
хвостамъ ихъ и крыльямъ нарѣзанныхъ кусковъ матеріи, и затѣмъ

РЕЙ.

483

пустилъ летать птицъ, такимъ образомъ наряженныхъ. Въ двадцать лѣтъ Рэй былъ въ полномъ смыслѣ слова дитя природы, безъ всякаго научнаго образованія, когда поступилъ на дворъ къ Андрею Тэнчин-скому, воеводѣ сандомирскому. Умный воевода, замѣтивъ въ Рэѣ не-обыкновенныя способности, заставилъ его читать и упражняться въ письмѣ. Самому Рэю стало стыдно, и началъ онъ учиться по латыни и читать безъ разбора книги богословскія и политическія, брошюры полемическія, латинскихъ историковъ, компиляторовъ и анекдотистовъ средней руки; чего не понималъ, о томъ онъ разспрашивалъ свѣдущихъ людей. Все шло въ прокъ и укладывалось своеобразно, хотя безъ всякой системы и критики, въ геніальной головѣ автодидакта, у ком-тораго въ самыхъ зрѣлыхъ его произведеніяхъ сквозь заимствованную ученость проскакиваютъ самые странные анахронизмы. Сократъ слѣ-дуетъ по времени за Эпикуромъ, Помпей считается первымъ римскимъ императоромъ, король apparгонскій Антигонъ сражается подъ стѣнами Аөинъ. Знанія, которыхъ нахватался Рэй, не залежались у него долго, они шли тотчасъ въ дѣло: Рэй сталъ писать весьма много о самыхъ разнообразныхъ предметахъ, стихами и прозою, и обнаружилъ изумительную авторскую плодовитость при самыхъ неблагопріятныхъ внѣшнихъ условіяхъ, при жизни самой разгульной и шумной. Страст-ный охотникъ до веселой компаніи, охоты, музыки и бражничанья, Рэй писалъ по ночамъ; написанное имъ расходилось тотчасъ между шляхтою, которая любила безъ ума своего доморощенаго поэта и у которой онъ пользовался огромной извѣстностью. Рэй не бывалъ ни- когда за границею, однажды только онъ сдѣлалъ поѣздку въ В. Кня-жество Литовское; онъ не совершилъ ни одного похода, не видалъ ни одного сраженія, а если когда-нибудь вынулъ саблю, то развѣ только чтобы рознять и обезоружить поспорившихъ за столомъ собесѣдниковъ, но онъ не пропустилъ ни одного сѣзда шляхъ, ни одного сейма и часто показывался при дворѣ королевскомъ. Его любили королева Бона, короли Сигизмунды I и II. Никакихъ должностей земскихъ или придворныхъ онъ не согласился принять, боясь потерять двѣ драго-цѣннѣйшія вещи: независимость и совѣсть, и предпочтая поче-стямъ офиціальнымъ славу остроумнѣйшаго человѣка въ Польшѣ и добродушнѣйшаго юмориста. *Nemini molestus*, говоритъ объ немъ біо-графъ его Тржецскій.

Коренной вопросъ того времени былъ вопросъ религіозный. Рэй прельстился женевскими новостями (т.-е. кальвинизмомъ) и сдѣлался ревностнымъ апостоломъ протестантизма, переводилъ псалмы, писалъ толкованія евангелія (Postylla polska), катихизисъ въ разговорахъ, объ-яснялъ Апокалипсисъ. Всѣ эти сочиненія нынѣ совершенно забыты: Рэй слишкомъ мало имѣлъ научныхъ знаний, чтобы сказать что-нибудь

31*

484

ПОЛЯКИ.

свое, онъ повторялъ чужіе доводы, популяризовалъ мысли латино-фран-
цузскихъ и латино-нѣмецкихъ протестантскихъ богослововъ, пересыпая
ихъ бранью и до тривіальности доходящими насмѣшками надъ мона-
хами, католическимъ духовенствомъ и обрядностью. Пріученный къ
мелодическимъ напѣвамъ самаго музыкальнаго изъ племенъ славян-
скихъ — червонно-русскаго, Рэй былъ охотникъ до стиховъ и писалъ
ихъ невѣроятно много на всякій случай. Изъ-подъ плодовитаго пера
его сыпались и мелкіе стихи (Figliki или „Шуточки“, и „Звѣринецъ“,
1562) и обширныя поэмы, каково, напримѣръ, „Изображеніе жизни
честнаго человѣка“ (Wizerunek własny żywota człowieka poczciwego,
1560), нѣчто въ родѣ божественной комедіи, въ которой онъ изобра-
жаетъ юношу, отправляющагося странствовать по свѣту и искать чтò
ни есть лучшаго. Этотъ юноша посѣщаетъ греческихъ философовъ и
ветхозавѣтныхъ пророковъ, входитъ на небеса, попадаетъ въ преиспод-
нюю и получаетъ вездѣ множество назидательныхъ наставленій. Рэй
пытался даже написать драму, взявъ за сюжетъ жизнь ветхозавѣтнаго
Юсифа. Стихотворенія Рэя, сильно интересовавшія современниковъ,
были не болѣе какъ риэмованная проза. Настоящей поэзіи напрасно
въ нихъ искать, потому, что Рэю недоставало культуры, что вкусъ
его не былъ выработанъ на классическихъ образцахъ, которыхъ духъ
оставался ему недоступенъ, что жизнь его, гулящая и разсѣянная,
не давала ему возможности сосредоточиться, наконецъ потому, что въ
его натурѣ, сильной и даровитой, но грубой, мало было струнъ пате-
тическихъ, что въ ней преобладала трезвая разсудочность, и что фан-
тазія его скользила по поверхности земли, не ощущая потребности
взлетать въ заоблачный край идеала.

Съ годами пришла рефлексія, страсти перебродили, Рэй остепе-
нился, сталъ серьёзнѣе, пресытившись шумомъ и удовольствіями свѣта,
сталъ уединяться; умъ его, богатый опытомъ, достигъ полной зрѣло-
сти: тогда-то на старости лѣтъ (1564—1567) онъ написалъ знамени-
тѣйшее изъ своихъ сочиненій, исполненное глубокой мудрости житей-
ской, которая въ немъ рдѣтъ, точно густое старое устоявшееся вино,
налитое въ цвѣтную чашу чрезвычайно живописнаго и великолѣпнаго
слога. Въ этомъ сочиненіи Рэй является нравоучителемъ, тонкимъ
наблюдателемъ и вѣрнымъ портретистомъ человѣческой природы въ
условіяхъ польскаго быта. Оно носитъ заглавіе: *Зерцало или жизнь
честнаго человѣка* (Zwierciadło albo żywot poczciwego człowieka, 1567).

„Зерцало“ Рэя есть родъ энциклопедіи знаний, пригодныхъ для
шляхтича, трактать практической философіи, раздѣленный на три ча-
сти по возрастамъ: юношескому, зрѣлому и старческому. Трактатъ на-
чинается созданіемъ міра и человѣка, причетъ хотя Рэй протестантъ,
но міросозерцаніе его весьма мало разнится отъ католическаго. Богъ

РЕЙ.

485

создалъ человѣка изъ четырехъ элементовъ, отсюда различіе въ темпераментахъ. Богъ подчинилъ человѣка вліянію свѣтилъ небесныхъ, сіявшихъ на небосклонѣ въ моментъ его рожденія, такъ что ему при самомъ уже рожденіи предопредѣлено имѣть хорошія или дурныя наклонности. Для противодѣйствія этому фатализму животной стороны человѣка ему даны безсмертная душа, которой Рэй не отличаетъ отъ разума, и Богомъ данные заповѣди. Разумъ данъ на то, чтобы освѣщать пути человѣка; заповѣди на то, чтобы укрощать страсти. Обузданію страстей содѣйствуютъ воспитаніе, образованіе и самый выборъ занятій. Рэй приводитъ, между прочимъ, примѣръ, который въ сущности долженъ былъ бы опровергнуть всю его теорію предопредѣленія; онъ разсказываетъ, что у нѣкоего купца родилось дитя злое, которое обнаруживало сильную наклонность къ жестокости; отецъ отдалъ его къ мяснику на ученіе, и изъ будущаго разбойника вышелъ весьма порядочный мясницкаго дѣла мастеръ. Желая содѣйствовать благой цѣли просвѣщеннія людей и обузданія дурныхъ наклонностей, Рэй беретъ человѣка у колыбели и ведетъ его чрезъ всю жизнь, научая его обязанностямъ. Подъ человѣкомъ Рэй разумѣетъ только шляхтича; весь міръ существуетъ, по понятіямъ Рэя, только для Польши, а вся Польша выражается въ шляхетствѣ. Обо всемъ, что ниже шляхты, Рэй имѣетъ весьма смутное понятіе,—вовсе не потому, чтобы онъ былъ высокомѣренъ, не потому, чтобы онъ презиралъ людей неродовитыхъ; напротивъ того, онъ клеймить рѣзко всякаго рода спѣсь, основаніемъ шляхетства считаетъ личныя доблести и требуетъ гуманѣйшаго обращенія съ челядью;—но потому, что единственная, настоящая, полная жизнь—это жизнь общественная, а этою жизнью общественною жило одно шляхетское сословіе. Идеальный типъ человѣка, по Рэю, соединяетъ въ себѣ такія черты, которые могли встрѣтиться только въ одномъ шляхтичѣ, а именно: этотъ человѣкъ долженъ имѣть сердце великое, пренебрегающее превратностями судьбы, за которую гоняются и которой служатъ мореходецъ, купецъ, ремесленникъ. „Кто приучится мыслить только о дѣлахъ важныхъ, себѣ и отечеству пригодныхъ, тотъ уже смотритъ на всѣ отношенія какъ орелъ съ высоты, тотъ мало цѣнитъ и не задумывается надъ мелкими случайностями этого свѣта и судьбы, и объ одномъ только печется, чтобы сдѣлаться полезнымъ не одному себѣ, но всѣмъ вообще по достоинству. Такому человѣку все равно: счастье или несчастье, лечь ли и уснуть на розахъ, или на крапивѣ и полыни. Проснется ль онъ, мысль его опять взлетаетъ, какъ орелъ, на высоту“. Когда Рэй говоритъ о выборѣ званій достигшимъ зрѣлости человѣкомъ, то подъ званіями онъ разумѣетъ только занятія, личныя шляхтичу. Такихъ званій главныхъ три: служба военная, служба придворная на дворѣ королевскомъ или котораго-нибудь изъ магна-

486

ПОЛЯКИ.

товъ, наконецъ служба земская и государственная въ качествѣ сановника, депутата земскаго на сеймѣ или сенатора Рѣчи-Посполитой. Рэй останавливается долго надъ каждымъ изъ этихъ поприщъ.

Такова схема сочиненія Рэя. Оно драгофѣнно не по своимъ нравоученіямъ, но потому, что на этой довольно грубой канвѣ набросано безконечное число снятыхъ съ натуры эскизовъ, представляющихъ всѣ типы тогдашняго общества,—такъ-что оно составляетъ лучшую физиологію этого общества, галлерею этюдовъ, набросанныхъ немногими штрихами съ неподражаемымъ юморомъ и напоминающихъ манеру фламандской школы. Въ этой пестрой толпѣ есть военные люди и нарядныя дамы, придворные и духовные, пьяницы и скушцы, надменные франты, корыстолюбцы и льстецы. Все сочиненіе Рэя состоитъ изъ подобныхъ картинокъ. Приведемъ для примѣра портретъ гордеца: „Идетъ онъ, надѣвъ пестрые чеботы, на людей не смотритъ, самъ на себя глядитъ, любуется своею тѣнью, илюетъ на сторону, срываетъ перчатку съ руки, на которой кольцо, и держитъ эту перчатку въ другой рукѣ, кашляетъ нехотя, переступаетъ осторожно съ камня на камень, оглядываясь на слугъ своихъ, а когда сядетъ между добрыми товарищами, то молвитъ всякое слово съ разстановкой, раскусывая его на части, заикаясь, чтобы всѣ знали, что онъ говоритъ обдуманно; осматриваетъ ногти, поправляетъ шапку, а товарищимошенники льстятъ ему да ухмыляются, глядя другъ на друга, и такъ его умаслять, что онъ ихъ подчуетъ всякимъ добромъ, чего только потребуютъ... Чего ты дуешься, мизерная муха? Сидишь, точно малеванный болванъ за камнемъ изъявленнымъ, или за пестрымъ ковромъ, вздернувъ носъ кверху, а не знаешь, что тѣ, которые льстятъ тебя въ глаза, издѣваются надъ тобою за глаза. Надѣвай на себя какія хочешь платья, обливайся духами: если тебя не украшаютъ добродѣтель и разсудокъ, то и духи не помогутъ, будешь вонять какъ козелъ, будешь точно лошакъ, покрытый парчею; снимите-ка съ него парчу, окажется, что у него уши, хвостъ, голова, шея—все къ чорту, все гадко и безобразно". Рэй слѣдующимъ образомъ возстаетъ противъ страсти подражать иностраннымъ модамъ: „Изобрѣти кто-нибудь десять покроевъ платья въ недѣлю, всякій покрой хвалить будутъ. Если платье съ воротникомъ по поясъ, скажутъ: красиво и удобно, отъ вѣтра закроешься, да притомъ и не слишкомъ больно, когда кто ударить по спинѣ палкою. Въ другомъ платьѣ нѣтъ воротника ни на одинъ палецъ: и то хорошо, можно куда хочешь обернуться — воротъ шеи не кусаетъ. Иное платье съ предлиннѣйшими, двойными или тройными рукавами; скажутъ: мужчина виднѣе верхомъ, когда рукава вокругъ него мотаются. Въ иномъ платьѣ рукава по локотъ: и то хорошо, самому свободнѣе, да и удобнѣе садиться на

РЕЙ.

487

лошадь. Иное платье длинное до земли, скажутъ: вѣтеръ не гарцуетъ
вокругъ колѣнъ... Я увѣренъ, что еслибы кто позолотилъ рога и на-
дѣлъ ихъ на голову себѣ, то и о немъ бы сказали: славно, потому
что все славно, чтоб явилось сегодня и чего мы вчера не видали".
Рэй превосходно изображаетъ жизнь придворную и военную; сердце
его радостно трепещетъ, когда земля дрожить, когда мѣрно идутъ
сомкнутые ряды и раздаются звучные бубны и литавры; но всего
больше любить онъ домъ, пашню и семейную жизнь. Прелестны у
него описанія хозяйства и занятій польскаго землянина по временамъ
года, но трудно себѣ представить что-нибудь теплѣе, проще, поэтич-
нѣе глубоко прочувствованныхъ картинъ семейнаго быта. Жену Рэй
предписываетъ любить, уважать, съ нею обо всемъ совѣтоваться, по-
тому что „слаще жить волку съ волчицею въ лѣсу, нежели мужу съ
женою, когда явится этотъ скверный нарывъ домашнихъ раздоровъ“.
„Какая радость, какое утѣшеніе, — говоритъ онъ, — когда на тебѣ
повиснутъ милыя дѣточки, эти прирожденные скоморохи, когда они
щебечутъ словно птички, бѣгая вокругъ стола, когда они рѣзвятся и
фиглярничаютъ, одинъ что-нибудь схватитъ и другому подастъ, да
такъ взаимно тѣшатся, что не воздержи�ся отъ смѣху. Когда дитя
начнетъ говорить, то оно лепечетъ всякій вздоръ, а между тѣмъ какъ
все это хорошо и мило“. Но замѣчательнѣйшая, безъ сомнѣнія, часть
„Зерцала“ — та, которая посвящена политической дѣятельности чело-
вѣка; она показываетъ, какъ высокъ былъ въ шляхтѣ уровень поли-
тическаго образованія и даетъ весьма ясное понятіе о суппности поль-
ской конституціи. Рэй отлично знаетъ механизмъ представительнаго
правленія: сеймы установлены для обузданія правителей и надзора
относительно законности ихъ дѣйствій; на сеймы не могутъ ёздить
всѣ вообще, цѣлыми толнами, а потому они избираютъ повѣренныхъ,
представителей, и называютъ ихъ прекраснымъ именемъ пословъ или
стражей Рѣчи-Посполитой. Должность эту Рэй считаетъ просто свя-
щеннодѣйствіемъ, потому что послу земскому довѣряютъ братья его,
шляхта, свои права и вольности, свои имущества и животы. Такой
человѣкъ долженъ остерегаться посуловъ, непотизма, угощеній, и слу-
шать прилежно, чтоб кто говорить, и звѣшивать каждое слово, потому
что не разъ кажется будто и дѣлается нѣчто ко благу Рѣчи-Поспо-
литой, но снимешь лишь крышку съ горшка и обнаружится, что въ
горшкѣ прѣетъ полынь вмѣсто щавеля. Еще труднѣе, опаснѣе и
отвѣтственнѣе высочайшій постъ, какого могъ достигнуть гражданинъ
польскій, санъ сенатора Рѣчи-Посполитой, королевскаго совѣтника.

Нигдѣ власть королевская не была слабѣе, нежели въ Польшѣ; но
вмѣстѣ съ тѣмъ въ рѣдкой странѣ король пользовался такою любовью
и уваженіемъ. Нравственный авторитетъ его былъ огроменъ; онъ былъ

488

ПОЛЯКИ.

та сила, приводящая въ движение весь конституционный механизмъ, безъ которой этотъ механизмъ действовать не можетъ. „Король, — говорить Рэй, — святая святыхъ, божий человѣкъ, избранникъ и помазанникъ. Приступать къ нему подобаетъ со страхомъ, потому что будь онъ добрѣйшій человѣкъ, въ немъ все-таки есть нѣчто грозное и божественное, и имѣетъ онъ вѣроятно волчьи волосы, какъ говорятъ, между очами“. Со страхомъ и благоговѣніемъ приступая къ нему, сенаторъ обязанъ однако безъ всякаго подобострастія, не обращая вниманія на гнѣвъ и неудовольствіе короля, говорить ему всю правду, напоминать ему всѣ обязанности, предостерегать его отъ страстей и пороковъ, потому что „умъ государя похожъ на пламень, который стремится кверху, когда къ нему подкладываютъ дрова хоршія, но если подложить дрова мокрыя и сырыя, то огонь вмѣстѣ съ дымомъ будетъ разстилаться по землѣ; такъ точно и совѣтъ, данный государю: или парить съ нимъ къ небу, или стелется съ нимъ по землѣ“.

Въ пятидесятыхъ годахъ XVI-го столѣтія, когда Рэй былъ въ полномъ блескѣ таланта и славы, въ одной компаніи, собравшейся въ землѣ Сендомирской, гдѣ и онъ находился, нѣкто прочелъ, какъ ножвость, только-что привезенные изъ-за границы стихи молодого, никому неизвѣстнаго поэта, жившаго въ Парижѣ. Стихи воспѣвали славу Бога и начинались такъ:

Czego chcesz od nas Panie za twoe hojne dary?
Czego za dobrodziejstwa, którym niemasz miary?
Kościoł cię nieogarnie, wszędły pełno ciebie,
I w otchłaniach i w morzu, na ziemi i w niebie.

(Чего оть насъ требуешь, Господи, за твои шедрые дары, чего за благодѣянія, которыми нѣтъ мѣры? Церковь не вмѣщаетъ тебя, все исполнено тобою, бездны и море, земля и небо...)

Стихи поразили всѣхъ необыкновеннымъ изяществомъ формы. Рэй былъ восхищенъ болѣе другихъ и съ энтузіазмомъ, который дѣлаетъ ему величайшую честь, привѣтствовалъ пѣснь импровизированнымъ двустишіемъ:

Temu w nauce dank przed sobą dawam
I pieśń bogini słowiańskiej oddawam.

(Ему я шлю поклонъ и предоставляю первое мѣсто въ наукѣ, ему передаю я пѣсню музы славянской).

Молодой поэтъ, которому Рэй передавалъ скипетръ поэзіи и который съ тѣхъ поръ воцарилѣя на польскомъ Парнассѣ, былъ Янъ Кохановскій (1530—1584), герба Корвинъ, изъ земли Сендомирской ¹). Весь родъ Кохановскихъ отличался поэтическимъ дарова-

¹) Есть хорошія монографіи о Кохановскомъ: Johann Kochanowski und siene lateinischen Dichtungen, von Raphaël Loewenfeld. Posen 1878; J. Przyborowski, Wiadomość o życiu i pismach J. Kochanowskiego. Poznań 1857.

КОХАНОВСКИЙ.

489

ніемъ: родной братъ Яна переводилъ „Энеиду“; двоюродный, Николай, писалъ мелкіе стихи; племянникъ, Петръ (1566—1620), перевелъ „Освобожденный Іерусалимъ“ Тасса. Двадцати лѣтъ отъ роду, Янъ учился въ краковскомъ университетѣ (1544—1549), отправился за границу и семь лѣтъ пробылъ въ Италіи и во Франціи, посѣщалъ Падуанскій университетѣ вмѣстѣ съ Яномъ Замойскимъ, посѣтилъ Венецію, Римъ, Кампанію, долго жилъ въ Парижѣ, и въ 1557 году возвратился въ Польшу. Жизнь его вообще не богата происшествіями. Король Сигизмундъ-Августъ пожаловалъ ему почетный титулъ королевскаго секретаря, а другъ его, Петръ Мышковскій, вице-канцлеръ, выхлопоталъ ему разныя церковныя бенефиціи, приходъ познанскій, прелатуру въ капитулѣ; монахи монастыря сѣцеховскаго намѣрены даже были избрать Кохановскаго аббатомъ, но этотъ выборъ какъ-то не состоялся ¹). Подобнымъ образомъ духовныя бенефиціи и должности жалуемы были иногда, какъ доходныя статьи, даже свѣтскимъ лицамъ, лишь бы только неженатымъ, на основаніи фикціи, что властьцѣ бенефиціи можетъ со временемъ вступить въ духовное званіе. Въ военныхъ дѣйствіяхъ Кохановскій участвовалъ только однажды, въ походѣ противъ Москвы 1568 г. Несмотря на всѣ старанія Мышковскаго, Кохановскій не сдѣлался духовнымъ лицомъ, не чувствуя къ тому никакого призванія, и предпочелъ блестящей карьерѣ скромную, тихую жизнь простого землянина. Онъ покинулъ дворъ, отказался отъ бенефицій, женился въ 1574 г. и поселился въ родовой вотчинѣ своей, Чернолѣсѣ. Онъ до того полюбилъ сельскую жизнь, что неохотно и рѣдко показывался въ публичныхъ многочисленныхъ собранияхъ, тѣмъ болѣе, что не обладалъ талантами оратора и политика, и нисколько не былъ честолюбивъ. Когда при Баторіѣ, другъ Кохановскаго, Замойскій, сдѣлавшійся любимцемъ и правою рукою короля, предложилъ Кохановскому одно изъ сенаторскихъ мѣстъ—кастелянію полонецкую, Кохановскій отклонилъ это предложение, сказавъ, что не желаетъ впускать въ свой домъ надменнаго кастеляна, который растратитъ все то, чтο онъ, убогій землянинъ, собралъ своими трудами. Король опредѣлилъ его, однако, на должность войскаго сендомирскаго, — должность земскую, безденежную, какъ всѣ земскія, но

¹) Gdziem potem niebył. czego niekosztował?
Jażem przez morze głębokie żegłowal
Jażem Francuzy, ja Niemce, ja Włochy
Jażem nawiedził Sybillińskie lochy.
Dziś żak spokojny, jutro przvpasany
Do miecza rycerz, dziś między dworzany
W pańskim pałacu, jutro zasie cichy
Ksiądz w kapitule—tylko że nie z mnichy.
W szarej kapicy a z dwojakim płatem;
I to czemu nie? jeśli opatem.

490

ПОЛЯКИ.

совершенно спокойную, потому что въ случаѣ народнаго ополченія войскій обязанъ былъ оставаться на мѣстѣ земскимъ хозяиномъ и заботиться о женахъ и дѣтяхъ ополченцевъ. Конецъ жизни Кохановскаго омраченъ былъ раннею смертію любимой дочери поэта Урсулы. Кохановскій скончался въ 1584 году и погребенъ въ фамильномъ склепѣ рода своего, въ Зволенѣ.

Любовь современниковъ къ Яну Кохановскому была безпредѣльна, онъ слыялъ первымъ поэтомъ, и утвердилось мнѣніе, что Польша не имѣла никогда и не будетъ имѣть равнаго ему пѣвца.

Современной критикѣ приходится значительно измѣнить этотъ приговоръ и отказать Кохановскому, при всей его художественности, въ названіи народнаго польскаго поэта; онъ великъ какъ писатель, отлично усвоившій себѣ духъ античной поэзіи, но эта воспріимчивость нанесла ущербъ оригинальности его творчества, такъ что за нимъ остается только слава величайшаго и талантливѣйшаго подражателя древнимъ образцамъ на языкѣ польскомъ, который онъ преобразовалъ, отдѣлалъ, смягчилъ и довелъ почти до степени музыкальнаго инструмента, способнаго къ произведенію нѣжнѣйшихъ звуковъ. Кохановскій былъ человѣкъ Возрожденія, натура въ высокой степени гармоническая, свѣтлая, спокойная, любящая. но неспособная сгарать жгучимъ огнемъ сильной страсти. Эта натура была еще болѣе смягчена воспитаніемъ и долговременнымъ пребываніемъ Кохановскаго за границею. Германія осталась для него, какъ и для Польши вообще, terra incognita. Съ литературами испанскою и португальскою онъ не былъ знакомъ (современникъ его Камоэнсъ гораздо позже возвращенія его въ Польшу издалъ свою поэму, а Сервантесъ еще не былъ писателемъ въ то время). Въ Парижѣ Кохановскій свелъ знакомство съ Ронсаромъ. Лёвенфельдъ приписываетъ этому знакомству важное вліяніе на Кохановскаго: Ронсаръ могъ внушить Кохановскому мысль, которую онъ самъ осуществилъ во Франціи—писать на родномъ языкѣ. Первые польскіе стихи Кохановскаго совпадаютъ съ его пребываніемъ въ Парижѣ. Въ Италіи предшественниками Кохановскаго были Данте, Петрарка, Боккачьо и Аріостъ. Данта Кохановскій не могъ понимать; ему былъ недоступенъ глубокій восторженный мистицизмъ и страшная энергія воли сосредоточенного въ самомъ себѣ автора „Божественной Комедіи“. Равнымъ образомъ онъ не могъ породниться съ Аріостомъ, потому что ріцарство и романтизмъ, на которыхъ основанъ эпосъ Аріоста, были элементы совершенно чуждые славянскому міру, и что тонкая иронія и шутливый скептицизмъ, знаменующіе упадокъ и разложеніе общества итальянскаго, не могли приходиться по вкусу народу молодому, свѣжему и вѣрующему въ свои идеалы, къ которому принадлежалъ Кохановскій. Такимъ образомъ тѣ образцы,

КОХАНОВСКИЙ.

491

которые содѣйствовали поэтическому воспитанію Кохановскаго, были
отчасти итальянскіе лирики (въ томъ числѣ Петрарка), которыхъ при-
торная сладость не привилась однако къ нему, а болѣе всего клас-
сическіе поэты, въ особенности римскіе, и изъ нихъ преимущественно
Горацій и Виргилій. Онъ началъ съ латинскихъ стиховъ, потомъ
принялся за польскіе и съ такимъ успѣхомъ, что могъ справедливо
сказать потомъ о себѣ:

I wdarłem się na skalę pięknej Kalliopy,
Gdzie dotychczas niebyło śladu polskiej stopy.
(И взобрался я на утесъ прекрасной Калліопы,
На которомъ до тѣхъ поръ не было слѣда польской стопы).

Мацѣевскій говорить: „Посвятивши себя ознакомленію своихъ зем-
ляковъ съ античною поэзіею, Кохановскій пронитался ею насквозь до
того, что она постоянно носилась передъ его глазами и надъ его че-
ломъ: чтò ни задумывалъ онъ, все выходило античное“. Древніе от-
крыли ему тайну красоты, научили законченности и совершенной
опредѣленности формъ, его стихъ походить на чистѣйшій граненый
хрусталь, и если Рэй можетъ славиться колоритомъ, то Кохановскій
скульптурнымъ совершенствомъ очертаній. Производительность его
была велика, онъ перепробовалъ всѣ роды поэзіи и всѣ размѣры сти-
ховъ, усвоилъ Польшѣ терцину и сонетъ (Piesni, ks. IV, № 28 do Franc.,
32 do Stanis.), переводилъ Гомера (Единоборство Париса съ Менелаемъ),
писалъ оды, элегіи, сатиры, эпиграммы, даже драмы.

Къ эпическому роду принадлежать: Шахматы, подражаніе итальян-
скому поэту Вида; Сусанна, повѣсть взятая изъ библіи; Знамя (Pra-
porzec albo hold pruski) — великолѣпное описаніе ленной присяги и
инвеституры на Пруссію, даннойъ Сигизмундомъ-Августомъ Альбрехту
Бранденбургскому, въ которомъ изображается исторія Польши въ
картинахъ; Походъ на Москву гетмана Христофора Радзивилла (1581);
отрывокъ героической поэмы о битвѣ съ Турками подъ Варной, въ
которой палъ король Владиславъ III Ягеллонъ. Эти отрывки доказы-
чаютъ, что Кохановскій имѣлъ замѣчательный эпическій талантъ, но
великаго національнаго эпоса онъ создать не могъ по недостатку при-
годныхъ къ тому элементовъ въ польскомъ тогдашнемъ обществѣ,
чуждомъ романтизма, весьма склонномъ къ нововведеніямъ въ религіи,
притомъ очень довольномъ своимъ блестящимъ настоящимъ, въ
сравненіи съ которымъ прошедшее казалось весьма невзрачнымъ и
незавиднымъ. При подобныхъ условіяхъ нельзя было построить эпось
ни на одномъ изъ двухъ сильнѣйшихъ его мотивовъ, ни на религіоз-
ности, которой идеалы сильно были потрясены реформаціею, ни на
патріотизмѣ, который при успокоеніи государства не требовалъ никакихъ

492

ПОЛЯКИ.

особенныхъ геройскихъ подвиговъ и усилий. Кохановскій, дитя своего
вѣка, не покидалъ римскаго католицизма, но въ душѣ былъ теистъ
(его гармоническая натура не допускала въ себя сомнѣнія и избѣгала
внутренней борьбы), но этотъ теизмъ уживался какъ нельзя лучше
съ цѣлымъ языческимъ Олимпомъ и оставлялъ Кохановскаго совершенно
равнодушнымъ къ религіознымъ спорамъ, такъ что и до сихъ поръ
неизвѣстно, на чью сторону онъ болѣе склонялся, былъ ли онъ въ
душѣ католикъ или протестантъ ¹). Изъ миологіи христіанской онъ
не заимствовалъ никогда картинъ или красокъ. Кохановскій опасается
для Польши послѣдствій долговременного покоя и хвалитъ добрыя ста-
рыя времена, исполненные тревоги, бдѣній и битвъ ²), но эти сожа-
лѣнія только поэтическая фигура и сопровождаются сознаниемъ не-
возможности возвратиться къ минувшему желѣзному панцырному вѣку.

Важнѣе эпическихъ отрывковъ драма Кохановскаго: *Отпускъ по-
словъ треческихъ* (Odprawa posłów greckich), написанная имъ для Яна
Замойскаго по случаю его свадьбы съ племянницею Баторія и разы-
гранная въ 1578 г. передъ королемъ Баторіемъ въ Уяздовѣ близь
Варшавы. Зародышъ драмы въ Польшѣ, какъ и въ другихъ странахъ
западной Европы, заключался въ мистеріяхъ, порожденныхъ католи-
цизмомъ. Еще и нынѣ на святкахъ хлоццы возятъ такъ-называемыя
ясли или шалашъ (szopka), на которыхъ представляются посредствомъ
куколъ Рождество Христово, поклоненіе волхвовъ, и въ концѣ-концовъ
чортъ отрубаетъ голову Ироду и тащитъ его въ преисподнюю. По-
добнаго рода діалоги въ лицахъ съ масками разыгрывались въ церк-
вахъ и само духовенство принимало въ нихъ участіе. Папа Инно-
кентій III въ XII в. строго порицалъ за это духовенство польское,--съ

¹) Въ XVII ст. Вестпасіанъ Коханскій счель нужнымъ защищать намять Коха-
новскаго отъ подозрѣнія въ ереси. Liric. I, 22 Apologia za Janem Kochanowskim,
ktorego niektorzy rozumieją być heretykiem.

2) Święty pokoju, ty masz wadę w sobie,
że łatwo ludzie zgnuśnieją przy tobie.

(Святой покой, ты тѣмъ нехорошъ, что люди изниживаются скоро подъ твоимъ
господствомъ).

Szczesliwe szasy kiedy giermak szary
Był tak poczciwy, jako te dzisiejsze
Jedwabne bramy coraz kosztowniejsze;
Wprawdzieć niebyło kosztu na maszkary.
Ale był zawsze koń na stajni rzezwy,
Drzewiec, tarcz pewna i pancerz na ścienie,
Szabla przy boku; sam pachołek trzezwy
Nieszukał pierza, wyspał się na sienie,
A bił się dobrze. Bodaj tak uboga
Dziś Polska była, a poganom sroga.

(Блаженное время! Свршй армякъ заступалъ мѣсто драгоцѣнныхъ платьевъ, ото-
роченныхъ шелкомъ, и не тратились деньги на маски; но были всегда на готовѣ конь
добрый освѣдланный, конье, щитъ и панцырь на стѣнѣ, сабля у пояса; всякий молодецъ
былъ трезвъ, не искалъ перинъ, спалъ на сѣнѣ, за то дрался онъ славно. О, если бы
Польша была теперь такая убогая, но такая страшная для бусурмань).

КОХАНОВСКИЙ.

493

тѣхъ поръ драматическія представленія изъ церквей переселяются на кладбища и въ стѣны училишъ и превращаются въ зрѣлища полудуховныя, полусвѣтскія; въ важные сюжеты библейскіе вставляемы были обыкновенно забавныя интермедіи. Духовными сюжетами воспользовались потомъ іезуиты для своихъ піэтистическихъ діалоговъ; что же касается до комическихъ интермедій, то изъ нихъ могла выработаться комедія въ чисто народномъ духѣ. Въ 1530 г. выпла: „Komedija o mięsopuście“, въ 1553 „Разговоры“ Вита Корчевскаго, потомъ появилось множество безъимянныхъ сценъ (Albertus z wojny; Peregrynacija dziadowska) и діалоговъ, въ которыхъ принимаютъ участіе простолюдины, взятые изъ живой дѣйствительности и превращенные въ типы, какъ-то: кметъ Янъ, отстаивающій старые обычаи, сынокъ его студентъ нѣмецкій, нахватавшійся протестантскихъ ученій, приходскій священникъ, причетникъ церковный, прислуживающій и священнику и китору и отправляемый въ народное ополченіе, канторъ, церковные нищіе, наконецъ рыбалтъ или органистъ. Кромѣ того, наконецъ, есть извѣстія и о представленіяхъ въ трагическомъ родѣ; такъ, напр., во время Длугоша (XV вѣкъ) представляема была на сценѣ смерть королевы Людгарды. Кохановскій не воспользовался для своей драмы этими данными, не пробовалъ усовершенствовать и развить грубые зачатки, выросшіе на родной почвѣ. Онъ писалъ для отборнаго меньшинства, пропитаннаго, какъ онъ самъ, классическими воспоминаніями и знавшаго прошедшее Греціи и Рима лучше, нежели исторію своего собственнаго отечества. Онъ взялъ темой страницу изъ Иліады и изобразилъ ее въ дѣйствіи въ формахъ трагедіи греческой, которыя ему были совершенно знакомы. Улиссъ и Менелай пріѣхали послами отъ Грековъ требовать выдачи Елены, увезенной Парисомъ. Парисъ заискиваетъ друзей, собираетъ партію; съ другой стороны, недоступный подаркамъ и лести, честный Антеноръ намѣревается доказывать на вѣчѣ необходимость выдать Менелаю жену. Характеръ Елены облагороженъ въ сравненіи съ „Иліадой“. Она представлена въ видѣ жены, насильственно похищенной отъ мужа, котораго она любитъ. Въ тревожномъ ожиданіи она ждетъ рѣшенія своей участи. Возвращающійся съ вѣча Троянецъ передаетъ ей, чтіо происходило на вѣчѣ, и возвѣщаетъ, что голосъ страсти взялъ верхъ надъ внушеніями долга и что, полусивъ отказъ, послы возвращаются съ пустыми руками. Вскорѣ являются и сами послы; проницательный Улиссъ предрекаетъ паденіе Трои, управляемой неопытными, пристрастными совѣтниками; пылкій Менелай взнываетъ къ богамъ и мечетъ проклтія. Послѣ ухода пословъ, передъ собравшимися въ ожиданіи важныхъ событий Троянцами является такая же, какъ въ „Орестѣ“ Эсхила, бѣснующаяся Кассандра, которая произносить зловѣщія пророчества. Наконецъ драма оканчивается точно глухимъ.

494

ПОЛЯКИ.

раскатомъ далекаго грома, извѣстіемъ, что Греки высадились на берегъ и что война началась. Эта драма, изъ 600 съ небольшимъ бѣлыхъ, не риэмованныхъ стиховъ, не раздѣляется на дѣйствія и состоитъ изъ короткихъ сценъ, перемежающихся съ пѣніемъ хора; въ ней нѣтъ интриги, сценической завязки и развязки, и весь интересъ основанъ на идеальной борьбѣ между страстью и нравственною необходимостью. Въ этой драмѣ Кохановскій далъ блистательное доказательство своего глубокаго пониманія древняго міра и изумительное мастерство въ искусствѣ художественно его воспроизводить. Только, въ новѣйшее время Гёте создалъ, въ „Цфигеніи въ Тавридѣ“, произведеніе, которое равняется въ этомъ отношеніи съ „Отпускомъ послѣдователей, позднѣйшія поколѣнія перестали понимать эту драму и совершенно о ней забыли.

Тотъ родъ поэзіи, которымъ Кохановскій оказалъ великое вліяніе на современниковъ и въ которомъ онъ достигъ совершенства и сдѣлался на два съ половиною столѣтія типомъ поэта, была лирика. Онъ сдѣлалъ полный переводъ псалмовъ Давида (1578), лучшій. какой до сихъ поръ есть, и находящійся до нынѣ въ употребленіи въ устахъ народа. Онъ писалъ оды, элегіи, эпиграммы, идилліи (Sobótka, Dryas zamechska). Въ „Сатирѣ“ или „Лѣшемъ“, посвященномъ Сигизмунду-Августу, онъ влагаетъ въ уста бога лѣсовъ критику народныхъ пороковъ: страсти подражать иностранцамъ, легкомысленности въ сужденіяхъ о дѣлахъ вѣры и политики, и вкрадывающейся въ общественную жизнь роскоши. Въ 1580 г., по смерти любимой дочери Урсулы, которую онъ называлъ „славянскою Сафо“ и которой онъ надѣялся передать свою лиру въ наслѣдство, Кохановскій написалъ „Трены“ или скорбныя размышленія, въ которыхъ порою, отрѣшаясь отъ классическихъ воспоминаній и отъ сухой учености, онъ становится оригиналенъ, когда, съ простотою и безыскусственностью, составляющею верхъ искусства, онъ передаетъ свое горе въ тонѣ простонародной пѣсни ¹). Къ замѣчательнѣйшимъ произведеніямъ Кохановскаго при-

1) Nie do takiég łożnice, moja dziewko droga,
Miała cię mać uboga
Doprowadzić. Nietakąć dać obiecowała
Wyprawę, jakąć dała.
Gieźleczko tylke dała, a lichą tkaneczkę,
Ojciec ziemi bryleczkę
W główki włożył; niestetyż i posag i ona
W jednej skrzynce zamkniona.

(Не до такого ложа надѣялись довести тебя бѣдная мать, о моя милая! Не такое общіяла она тебя дать приданое. Она дала тебя только рубашенку, да чепчикъ; отецъ подложилъ глыбку земли подъ твою головку. Увы! и приданое, и она сама уложены въ одинъ деревянный ящикъ).

ВОРОНИЧЬ.

597

изъ васъ будетъ меня прельщать подобною надеждою,—я тебе буду
пасынокъ, а ты мнѣ мачиха. Помѣсти меня между твоими сатрапами,
мнѣ это ни почемуъ, если я долженъ перестать быть Полякомъ. Не пла-
менѣлъ тотъ небеснымъ огнемъ любви къ отчизнѣ и не былъ вскорм-
ленъ ея доблесть вливающею грудью, кто охотно мирится съ новымъ
бытомъ на ея могилѣ. На чтобѣмъ тотъ воздухъ, которымъ дышу въ
плѣненіи? И тотъ свѣтъ, который освѣщаетъ мою бѣдственную участь" ¹).
Скорбь наводить на размышленія, подымаются этическіе вопросы, ко-
торые будутъ неотвязчиво тревожить все послѣдующее поколѣніе пѣв-
цовъ: страданіе за что? по какой причинѣ и по чьей винѣ? Ни Во-
роничѣ, ни послѣдовавшее за нимъ поколѣніе рѣшить этихъ вопро-
совъ не могли, никто еще не прослѣдилъ этой исторіи до ея корней,
а зналъ ее по послѣдней катастрофѣ и по великолѣнному, по запоз-
далому усилію, котораго вѣнцомъ были работы четырехлѣтняго сейма.
Поэтъ описываетъ съ энтузіазмомъ, какъ заперты были „ржавыя врата
безкоролевья“ какъ воскресаютъ попранные старые законы и воз-
никаютъ новые, кованные молотомъ рѣдкаго согласія, какъ брата-
ются и обнимаются не знавшія другъ друга дѣти одной матери ²).
При невозможности открыть внутреннюю причину паденія, Вороничѣ
выводить ее изъ совокупности внѣшнихъ обстоятельствъ; онъ шлетъ
громовое проклятие „драконову роду“ измѣнниковъ, наемнымъ служите-
лямъ политики иноземной, онъ уязвляетъ самолюбивый Альбіонъ за
его безсердечіе ³), но главную вину онъ относитъ почти цѣликомъ на
Нѣмцевъ, на преемницу ордена—Пруссію. Онъ не можетъ забыть Кимв-
рамъ и Германцамъ истребленныхъ славныхъ побратимовъ Гавеловъ,
Лютиковъ, Оботритовъ. Сигизмунду I онъ не прощаетъ отдачи Рус-
сіи въ ленъ племяннику ⁴); онъ больше всего винитъ съ веро-герман-
скую державу за коварный союзъ, за то, что она „съ сладкимъ видомъ
хвалитъ созданіе, братается съ его творцами, одною рукою подписы-
ваетъ альянсъ, а другою обнажаетъ скрытый кинжалъ, и придавивъ
пружину мѣтитъ въ сердце, гордясь ловкостью, съ которою умѣла внут-
шить къ себѣ довѣріе“ ⁵). Объясненія эти недостаточны, выводъ не

¹) Sybilla, piesń IV.

2) Wszystko razem zakwita, wszystko zazielenia...
I prawa podeptane z pleśni wydobywa
I nowe rzadkiej zgody młotem przekowywa.
Na ich głos pękły dumne bratodzielcze wały
Nieznane jednej matki dzieci się poznają
I z czułem rozrzewnienem wzajem się sciskają,
Wzajem się kochać, wspierać, bronić przysięgają. (Sybilla, III).

3) Powiedz tym samolubcom, tym wyspiarzom hardym
Na jęk cierpiących ludów nieczułym i twardym,
Że już niema tej ziemi, której chlebem zyli,
Której lasem żeglowne nawy swe pławili (Sybilla, IV).

4) Czy ten lennik twym wnukom gorzko nie odsluży.

5) Sybilla, III.

598

поляки.

полонъ, фактъ паденія не мотивированъ; умъ поэта успокоивается, со-
единяя этотъ неразрѣшенный вопросъ въ одну цѣнь съ двумя вели-
кими тайпами: тайною прошедшаго и тайною будущаго; какъ это про-
шедшее, такъ и будущее—общеславянскія. Слѣдуя за баснословнымъ
выводомъ всѣхъ Славянъ или Сарматовъ отъ библейскаго праправнука
Симова Сармоова или Ассармота (Кн. Бытія, Х), Воронинъ задумалъ
изобразить судьбы славянщины и польскаго народа въ цѣломъ циклѣ
эпическихъ сказаній, образующихъ одну книгу пѣсней (pieśnioksiąg).
Замыселъ этотъ не выполненъ, остались одни отрывки: Ассармотъ, па-
тріархъ сарматскихъ народовъ, благословляющій, пророчествуя, гряду-
щія племена (писано 1805); Лехъ, мистическій основатель польскаго
государства (1807); наконецъ Вислицкій Сеймъ. Съ этими отрывками
въ непосредственной связи единственная изъ законченныхъ его исто-
рическихъ поэмъ: Сивіла, въ 4 пѣсняхъ. Праотцы представляются въ
чудномъ сіяні. Еще въ землѣ Сеннаарской Ассармотъ, отказывая имъ
сѣверныя страны, даетъ слѣдующій завѣтъ: „когда несемътны будучи
какъ звѣзды, а соединены сердцами и языкомъ, вы застроите окраину
двухъ міровъ (Европы и Азіи), блюдите по наслѣдству послѣ меня слѣ-
дующій вѣчный законъ: вашей стихіей да будетъ добродѣтель, а реме-
сломъ слава“ ¹). Пришелецъ Лехъ садится между сѣверными Славя-
нами не какъ завоеватель, а какъ братъ: „мш кость отъ костей отцовъ
нашихъ, мы одинъ родъ, вездѣ мы однимъ духомъ дышемъ“ ²). Если
бы Славяне захотѣли соединиться, то они весь міръ бы разнесли ³).
Но братья вставали другъ на друга и ссорились. Поэтъ внишаетъ
Сигизмунду III: „сглаживая недовѣріе узломъ вѣчнаго согласія, соеди-
ни два родственные славянские народа“ ⁴).

Совѣтъ не исполненъ, но неосуществившееся донынѣ осуществится
въ будущемъ. Настоящее есть только промежуточная ступень къ этому
будущему, моментъ испытанія. Плачъ малодушныхъ и ропотъ мало-
вѣровъ заглушены громовымъ голосомъ божества: „о вы, жалкая смѣсы
величія и ничтожества, до какихъ поръ, не вѣдая вашего назначенія,
будете предочитать сновать изъ нея паутинную пряжу жалобъ, вмѣ-
сто того, чтобы вникнуть въ прочную основу вашего естества... Если
на отца вашего и правителя (Бога) не падаетъ вина, то между вами

1) Gdy więc jak gwiazdy niepoliczeni
Sercem, językiem z sobą spojeni
Krawędź dwuch światów zabudujecie...
Te odemnie w dziedzictwie macie wieczne prawa:
Chota waszym źywołem a rzemiosłem sława.

2) Kość z kości ojców naszych, ród jeden składamy
1 jednym wszędzie duchem oddychamy.

3) Złaczcie się z sobą, a świat roztrącicie.

1) Tak zgładzaję nieufność węzłem wiecznej zgody,
Polacz te dwa pokrewne słowiańskie narody. (Sybilla, II).

ВРЕМЕНА ПО-РАЗДЪЕЛЬНША.

599

должны быть всему источникъ и причина... Человѣчеству редстоить преобразиться; новый феникъ, можетъ быть, возникнетъ изъ вашего пепла. Коль скоро вы соединитесь новымъ завѣтомъ (съ Богомъ) и заслужите за то, чтобы ваша слава воскресла, не поглотить вашего рода эта могила: Троя на то погибла, чтобы отъ нея Римъ родился" ¹). Эти прорицанія поражаютъ чѣмъ-то совершенно новымъ. Энергическое сознаніе жизни пробуждается посреди смерти въ разлагающейся массѣ, притомъ оно соединено съ поразительно трезвымъ пониманіемъ того, что новое бытіе не есть продолженіе стараго и его возстановленіе, но полнѣйшая его метаморфоза. „Частицы прошлаго копошатся въ развалахъ и повидимому возрождаются въ невѣдомыхъ растеніяхъ". Но это чувство, свѣжее и новое, не находитъ у Воронича подходящаго выраженія; оно отливается въ старыя и изношенныя формы. Кое-что,— и притомъ самое лучшее,—онъ заимствовалъ отъ ветхозавѣтныхъ пророковъ; это религіозное чувство библейское было новостью послѣ философовъ XVIII вѣка; ему обязаны произведенія Воронича, которыхъ онъ при жизни не издавалъ, быстрымъ распространеніемъ въ рукописяхъ ²). Во всемъ остальномъ онъ классикъ, любящій, подобно Нарушевичу, употреблять вычурныя слова, выводить фурій, надъ и всѣ божества Олимпа. Самая поэма „Сивилла" есть не что иное, какъ по примѣрамъ Делия и Трембецкаго описаніе дворца и сада Пулавъ, и въ Пулавахъ храма Сивиллы, воздвигнутаго на подобіе храма въ Тиволи, и другихъ зданій, гдѣ хранились, какъ въ музеѣ, собранные Чарторыскими памятники польской старины.

Превратившіяся въ непреложный канонъ формы давили содержаніе. Формы эти были псевдо-классическія, литература польская подражала французской, а французская въ свою очередь была слабымъ погражаніемъ древнимъ образцамъ и не обновлялась ихъ непосредственнымъ созерцаніемъ и изученіемъ, которое помогло образоваться Кохановскому, а въ новѣйшее время Лессингу, Гёте и Шиллеру. Литераторы того времени,— большей частью разсудительные, систематические люди, притомъ горячіе натріоты, лишенные возможности устраивать государство,— обратились всецѣло на устраивание области прекраснаго, которую стали обдѣлывать и превращать въ садъ, на подобіе версальскаго съ цвѣтниками и клумбами, съ прямыми аллеями, соблюдая законъ дѣленія труда и дисциплину политическихъ партій и заводя строгіе полицейскіе порядки, не допускающіе никакихъ самовольныхъ

1) O złepki skazitelne wielkości i nędzy,
Pókiż waszych przeznaczeń nieswiadomii przedzy
Wolicie z niej pajęcze pasmo skarg ukladać,
Niż się o staty wątek jestestw waszych badać, etc. (Sybilla. IV)

2) Первое издание въ Краковѣ, 1832 г., въ 2 томахъ. Особенною славою полито-ваходъся Нумп до Вога.

600

ПОЛЯКИ.

уклоненій отъ правилъ искусства, разъ на всегда преподанныхъ Ари-
стотелемъ и Буало, Гораціемъ и Лагарномъ. Работа была коллектив-
ная. Общество любителей наукъ, котораго первымъ предсѣдателемъ
былъ историкъ-компиляторъ, енископъ Альбертранди (1731—1808),
вторымъ—Сташицъ, третьимъ и послѣднимъ—Нѣмцевичъ, поставило се-
бѣ задачею не оставить впустѣ въ этомъ саду ни одного уголка и озабо-
титься, чтобы каждый родъ литературы имѣлъ своего представителя:
одни компилировали исторію, другие воздѣлывали эпосъ, драму или
романъ. Нѣмцевичъ сочинялъ лишенныя всякой правды и таланта
„Нѣсни историческія“ (Spiewy historyczne, 1816); Казтанъ Козьмянъ
(1771—1856) воспроизводилъ виргиліевы Георгики въ поэмѣ Ziemianstwo
polskie (1830, Puławy) и писалъ эпопею Стефанъ Чарнецкій, кото-
рая появилась въ печати не только послѣ смерти автора, но и послѣ
эпохи романтизма (Poznań, 1858). Расплодилось много романовъ
сантиментальныхъ, тенденціозныхъ (Lejbe i Siora 1821, Нѣмцевича),
псевдо-историческихъ и вальтер-скоттовскихъ (Pojata, 1826, Бернатови-
ча). Большинство стихослагателей покушалось на самыя трудныя
по роду творчества задачи и упражнялось въ сочиненіи полированнымъ
слогомъ высокопарныхъ одѣ и трагедій въ духѣ Расина, которая при
строгомъ соблюденіи условныхъ приличій и трехъ единствъ: времени,
мѣста и дѣйствія, лишены были всякаго историческаго колорита и
имѣли цѣлью не изображеніе настоящихъ характеровъ и живыхъ лич-
ностей, но борьбу чувствъ и столкновенія отдѣльныхъ страстей въ
идеальномъ человѣкѣ, разсматриваемомъ внѣ времени и мѣста. Въ
этомъ родѣ отличились генералъ Людвигъ Кропинскій (1767—1844;
„Людгарда“), Францискъ Венжикъ (1785—1862) и въ особенности
директоръ кременецкаго лицея Алоисій Фелинскій (1771—1820),
написавшій трагедію „Барбара Радзивиллъ“, которая при появлении
своемъ принята была съ неописаннымъ восторгомъ. Историческаго
въ этомъ произведеніи ничего нѣтъ, кромѣ именъ дѣйствующихъ лицъ:
Сигизмунда-Августа, Барбары, Боны Сфорцы, Тарновскаго; никакой
работы не приложено объ историческихъ характерахъ, замѣтно полное
непониманіе учрежденій. Но въ немъ есть бездна патетическихъ фразъ,
удачныхъ выраженій, заключающихъ въ себѣ ряды умствованій въ
нѣсколькихъ словахъ; оно пересыпано, по образцу Альфіери, множествомъ
намековъ, затрогивающихъ задушевныя мысли тогдашняго общества о
юби къ отечеству, объ обязанностяхъ монарха, о крамолахъ и высо-
комѣріи магнатовъ. Современники не были требовательны; немногими
стихами, съ чисто внѣшними достоинствами, можно было угодить въ
геніп, слѣдовало только соблюдать правила, не быть новаторомъ.
Разумѣется, что творчество было въ загонѣ, всплывали однѣ посредствен-
ности, и высшія почетнѣйшія мѣста занимали не настоящіе поэты, а

СНЯДЕЦКІЙ.

601

критики и рецензенты. Чтобы быть причисленным къ лику записныхъ цѣнителей искусства, не требовалось глубокихъ и разностороннихъ знаний, ни методовъ науки, достаточно было имѣть апломбъ, быть пріятнымъ собесѣдникомъ въ варшавскихъ салонахъ, имѣть звучную и эффектную дикцію. Литература образовала нѣчто въ родѣ общества взаимнаго поклоненія; въ этомъ союзѣ едвали не самымъ большимъ авторитетомъ пользовался профессоръ польской словесности въ Варшавскомъ университетѣ, зять Богуславскаго и директоръ послѣ него съ 1814 польскаго театра, Людвигъ Осинскій (1775 — 1838). Прибавимъ для полноты картины, что страсть къ нисательству была весьма распространена, что заслуги литературныя смѣшивались съ гражданскими; наконецъ, что при отсутствіи критического духа и положительныхъ знаний, вся эта варшавская литература сдѣлалась крайнее отсталою. Бросая ей перчатку въ 1828 г. Мицкевичъ (въ статьѣ: о krytykach i recenzentach warszawskich) имѣлъ полное основаніе, цитируя Байрона, сказать, что спорить съ кѣмъ-либо изъ признанныхъ варшавскихъ критиковъ (напр. съ Фр. С. Дмоховскимъ) значитъ тоже самое, что разсуждать въ Ая-Софіи о безсмыслицахъ въ коранѣ, полагаясь на просвѣщеніе и вѣротерпимость улемовъ.

Гораздо благопрятнѣе складывались условія умственной жизни въ русскихъ западныхъ и юго-западныхъ, пріобрѣденныхъ отъ Польши, областяхъ имперіи. Хотя наносный пластъ французской культуры и манеръ былъ здѣсь, повидимому, тоньше и не сгладилъ типическихъ особенностей старо-шляхетскаго польскаго быта на не-польскомъ корню, но лучшимъ людямъ, уцѣлѣвшимъ послѣ погрома, удалось въ предѣлахъ Россіи взять въ свою руку школы, образовать университетъ и университетскій округъ, привить къ учебному дѣлу всѣ организаціонныя идеи и пріемы эдукаціонной комиссіи и внести въ школу, а чрезъ нее и въ общество широту взглядовъ и духъ научнаго изслѣдованія, которыхъ недоставало обществу въ Царствѣ Польскомъ. Во главѣ этихъ дѣятелей стоитъ самый великій изъ людей переходной эпохи, Янъ Снядецкій, втройнѣ знаменитый, какъ организаторъ, профессоръ и литераторъ. По важному вліянію этого лица на послѣдующія поколѣнія, на немъ необходимо остановиться ¹). Братья Снядецкіе Янъ (1756 — 1830) и Андрей (1768 — 1838), оба профессоры, оба естествоиспытатели, были велико-польскіе уроженцы. Янъ былъ астрономъ, получилъ воспитаніе въ школѣ Любранскаго, въ Познани, учился потомъ въ Краковскомъ университетѣ, идѣ и былъ замѣченъ визитаторомъ Колонтаемъ, послѣ чего отправленъ эдукаціонною комиссіей.

¹) M. Baliński, Pamiętniki o Janie Sniadeckim, Wilno, 1865, 2 тома; Maur. Straszewski, Jan Sniadecki jego stanowisko w dziejach oświaty i filozofii w Polsce.

602

ПОЛЯКИ.

сією для усовершенствованія (1778—1781) въ Гёттингенъ и въ Парижъ.
Съ Нѣмцами Снядецкій не сошелся, готовящагося великаго художен-
ственного и философскаго движения не замѣтилъ ¹) и вынесъ убѣжденіе,
что отъ нихъ нечего заимствовать; но онъ подружился съ Лапласомъ,
д'Аламберомъ, Кондорсе, проникся вполнѣ началами и усвоилъ се-
бѣ пріемы той опытной философіи, которой родоначальниками
были итальянцы и Бэконъ, а послѣдователями, послѣ и чрезъ Ньютона и
Локке, французскіе энциклопедисты. „Знать, выражался Снядецкій въ
1781, значить обнимать въ одномъ созерцаніи тончайшія и разнород-
нѣйшія отношенія и подробности, слѣдить запутаннѣйшія истины, чтобы
овладѣть цѣлымъ и вывести изъ нихъ точные и очевидные начала“.
Снядецкій никогда не былъ чистымъ сенсуалистомъ, онъ не допускалъ
правда апріорныхъ готовыхъ формъ мышленія, но онъ думалъ, что
хотя источникъ знанія данъ природою, но разумъ отрываетъ и отвлѣ-
каетъ какое-нибудь качество, разлитое по всей природѣ (напр. вели-
чину) и, оперируя надъ нею, доходить до дальнѣйшихъ результатовъ
и сочетаній, которыхъ онъ самъ есть создатель. Имѣя умъ живой
и въ полномъ смыслѣ слова философскій, сильно и быстро обобщаю-
щій, Снядецкій вѣрилъ въ знаніе; его занималъ методъ изслѣдованія
едвали не столько же, сколько и результаты; стремился онъ въ наукѣ
къ совершенно ясному, точному, но чувствовалъ себя въ своей стихіи
гораздо больше тогда, когда пускался мыслью въ ширь явленій великой
природы, нежели когда останавливался надъ бездонною глубью области
законовъ человѣческаго ума. По этой части Снядецкій не былъ само-
стоятеленъ. Предохраняя себя отъ скептицизма и матеріализма, онъ
цѣнился за шотландскую философію здраваго смысла Рида (Reid) ²).
Кромѣ этой поддержки была еще и другая—религія. Снядецкій и самъ
былъ религіозенъ и жилъ онъ въ эпоху, когда среди величайшаго
народнаго крушенія сердца инстинктивно прильпялись къ тому, чтò
всего прочнѣе, къ вѣрѣ въ нравственный порядокъ, къ религіи со сто-
роны ея не догматической, которая мало и обращала на себя его внима-
нія, а съ чисто практической, какъ якорь, на которомъ утверждается
весь общественный строй и нравственный порядокъ. Настоящее при-
званіе Снядецкаго была очевидно кафедра, которую онъ и занялъ въ
Краковѣ, но его отъ науки постоянно отрывали событія. Надо было
по дѣламъ упиверситета хлопотать въ Варшавѣ. Надо было ъхать на
Гродненскій сеймъ, дѣйствовать съ изворотливостью дипломата, спасая
имѣнія и капиталы университета отъ расхищенія, такъ какъ ими

1) Лессингъ, Гердеръ были уже тогда въ полной силѣ и славѣ. Кантъ профес-
сорствовалъ съ 1771, Гете издалъ Геда 1773 и Вертера 1774 1.

2) Съ этопилософіей Снядецкій познакомился въ 1787, когда онъ вѣдѣлъ въ Англію
работать съ Гершележъ.

СНЯДЕЦКІЙ.

603

хотѣли подѣлиться вожди тарговичанъ ¹). Астронома стащили потомъ съ обсерваторіи, когда въ Краковѣ учинилъ повстанье Костюшко; его заставили набирать и продовольствовать солдатъ. Снядецкій вышелъ въ отставку, путешествовалъ туристомъ по Европѣ 1803—1805, изучилъ некрасивое общество временѣ имперіи, въ которомъ, — говоритъ онъ, — "салоны есть, но только шулерскіе, выиграли же отъ переворотовъ одни мужики да ученые, превратившіеся въ пресмыкающихся лыстецовъ".
Почитатели Снядецкаго манили его въ Вильно; уступая Колонтаю, Чацкому, Адаму Чарторыскому-отцу, Снядецкій принялъ сдѣланное ему съ согласія министра Завадовскаго виленскимъ поечителемъ Адамомъ Чарторыскимъ-силномъ предложеніе и поступилъ въ 1806 г. по контракту на мѣсто астронома, вакантное послѣ Почобута. По прибытіи въ Вильно его выбрали (1807) тотчасъ въ ректоры; должность эту опъ занималъ до 1815 г. при самыхъ трудныхъ и внезапно измѣняющихся условіяхъ, такъ какъ ему пришлось въ апрѣлѣ 1812 представляться съ ученымъ сословіемъ императору Александру, въ іонѣ Наполеону, участвовать для охраненія университета отъ грабежа въ составѣ временнаго правительства въ занятыхъ Французами областяхъ, а вскорѣ потомъ опять привѣтствовать императора Александра. Чтобы понять дѣятельность Снядецкаго какъ ректора, необходимо принять въ соображеніе, чѣмъ былъ этотъ университетъ въ первыхъ годахъ ХІХ вѣка. Иезуитскал академія, секуляризованная при Понятовскомъ и обповленная въ своемъ составѣ подъ вѣдѣніемъ эдукаціонной комиссіи неутомимыми трудами Почобута, подверглась большой опасности при императорѣ Павлѣ попасть опять въ руки Иисусова общества ²). Генералъ ордена Груберъ уже распоряжался академіею, но по вступленіи на престолъ Александра планы его рушились; вызванный въ Петербургъ ректоръ піаристъ Иеронимъ Стройновскій достигъ того, что по уставу 18 мая 1803 за университетомъ осталась прежняя его организація, послужившал образцомъ и для другихъ университетскихъ уставовъ 1803 и 1804 годовъ. Университетъ былъ и высшимъ учебнымъ заведеніемъ, и центромъ управленія школами округа и сословіемъ ученыхъ въ родѣ академіи наукъ, дававшимъ направленіе умственной дѣятельности общественной. Какъ учебному заведенію, ему предстояло, при несуществованіи вовсе въ то время національнаго русскаго университетскаго преподаванія, быть по преподаванію или вѣмецкимъ или польскимъ учебнымъ заведеніемъ. Стройновскій тащилъ за собою Нѣмцевъ, Снядецкій предвидѣлъ (Pamiętniki, 1,358), что отъ этой вѣмецкой колоніи, хотя бы она вмѣщала и знаменитыхъ людей, проку не будетъ: они будутъ писать

1) Къ этой эпохѣ относятся главнымъ образомъ Listy Sniadeckiego, изданное 1878 въ Познани Крашевскимъ.

2) Михаилъ Марошкинъ, Иезуиты въ Россіи. Петербургъ, 1862. Т. І, стр. 450.

604

ПОЛЯКИ.

мудршя книжки, но для страны не пригодныя, въ интересѣ тщеславія;
а не образованія. Преподаваніе и по языку и по духу было польское,
но слѣ дуетъ замѣтить, что между національностями еще не было той
розни и той подозрительности, которые выросли въ послѣ дующіе пол-
вѣка ¹), и что между образованными людьми обѣихъ націй существо-
вало общеніе, продлившеся до временъ пребыванія Мицкевича въ
Петербургѣ и Москвѣ. Виленскій округъ былъ громадный, онъ вмѣ-
щалъ въ себѣ губерніи западныя, юго-западныя и бѣлорусскія. Уни-
верситетъ назначалъ директоровъ училищъ, обозрѣвалъ училища по-
средствомъ визитаторовъ, и подчинилъ себѣ всѣ духовныя орденскія
училища, кромѣ іезуитскихъ. Стараніями гр. Жозефа де-Мэстра іезуиты
выхлопотали себѣ независимую академію въ Полоцкѣ. Однимъ изъ
такихъ университетскихъ визитаторовъ былъ знаменитый ученый Фе-
ликсъ Чацкій (1765—1813), который на добровольныя пожертвованія
дворянства юго-западныхъ губерній основалъ, 1805, волынскую гимназію
въ Кременцѣ, преобразованную потомъ въ Кременецкій лицей. Этотъ
лицей Чацкій силился поставить на одной ногѣ съ университетомъ,—
затѣя, которая подвергла сильному испытанію старую дружбу его со
Снядецкимъ, не сочувствовавшимъ этой идеѣ. Событія 1812 г. хотя
не лишили Снядецкаго довѣрія государя ²), но повліяли на его отно-
шенія къ министерству народ. просв., которому враги Снядецкаго, нѣ-
мецкіе профессора, убѣжавшіе передъ Французами въ Петербургъ
(Boianus, Lobenwein), бросили тѣнь подозрѣнія на образъ дѣйствія Сня-
децкаго. Въ 1815 году онъ оставилъ постъ ректора, и съ тѣхъ поръ
доживалъ послѣ дніе ясные дни старости, занимаясь только наукою,
литературою и являясь на торжественныхъ актахъ записнымъ ораторомъ
по какимъ-нибудь отвлеченнымъ, но общимъ и важнымъ современнымъ
вопросамъ: о методахъ науки, о философіи, о религіі. Каждая фраза
въ этихъ рѣчахъ отточена, слогъ важный, слегка напыщенный; для
соображенія нынѣ впечатлѣнія этихъ рѣчей на слушателей слѣ дуетъ
вспомнить, что онъ произносились въ нѣ сколько театральной обстановкѣ,
въ áулѣ, расписанной фресками Смуглевича (нынѣ музей въ стѣнахъ зданія
церкви Св. Ёоанна), профессора сидѣ ли въ красныхъ тогахъ, передъ
ректоромъ лежалъ серебряный скипетръ—даръ университету Баторія.
Въ этихъ рѣчахъ и въ послѣ днихъ сочиненіяхъ Снядецкій отнесся
отрицательно къ двумъ великимъ новымъ явленіямъ умственной жизни,
которыхъ и оцѣнить не могъ: къ нѣ мецкому идеализму и къ нарождаю-

¹) Pamiętniki, t. 2, стр. 258. Пистьмо министра п. пр. гр. Завадовскаго къ Сня-
децкому 1807 г.: „я, какъ и вы, имѣю удовольствіе изъясняться на моемъ родномъ языке,
который столько сходенъ съ польскимъ, что Россиянину не трудно понимать. Поляка,
а сему Россию ныне".

2) Pamiętniki, t. 2. J'ai du plaisir à vous voir, M. Sniadecki,—слова императора Александра при представлении ему Снядецкаго.

ВРЕМЕНА ПО-РАЗДІЛЬНЫЯ.

605

щемуся романтизму. За эти два похода онъ прослылъ у слѣдующаго поколѣнія не только педантомъ, но чуть ли не обскурантомъ, между тѣмъ какъ новѣйшіе писатели-позитивисты производятъ Снядецкаго чуть ли не въ предтечи Огюста Конта и позитивизма. Какъ тѣ, такъ и другія сужденія крайне несправедливы. Легко понять, что Снядецкій никакъ не могъ отнестись иначе къ двумъ новымъ направленіямъ движенія и долженъ былъ стать поперегъ имъ сознательно, хотя и неудачно. Снядецкій, раціоналистъ и опытный естествоиспытатель, не только не вдавался въ изученіе тѣхъ процессовъ въ умѣ, посредствомъ которыхъ ощущенія претворяются въ понятія, но считалъ подъ конецъ этого рода изслѣдованія столь же тщетною работую, какъ недоступное для науки постиженіе первыхъ причинъ. А между тѣмъ явилась философія, которая вся ушла въ критическое изученіе формъ и апріорныхъ началъ мышленія: лекціи Канта посѣщали въ Кенигсбергѣ Поляки, Фихте пробылъ нѣкоторое время въ Варшавѣ, а въ средѣ ученаго сословія въ Вильнѣ сильнымъ вліяніемъ пользовался Эрнестъ Гроддекъ, профессоръ древней филологіи и кантіанецъ. Молодые люди стали бредить метафизикой и вмѣстѣ съ тѣмъ романтикой, потому что была неразрывная связь между этими двумя явленіями, какъ есть такая же связь между эмпирическимъ раціонализмомъ и псевдо-классическою литературою эпохи париковъ. Философское мышленіе и искусство рвались къ неизвѣданному, неясныя великія идеи искали формы. Снядецкій оскорбленъ былъ какъ философъ-любитель однихъ только ясныхъ понятій, удивленный, что въ ХІХ вѣкѣ нашлись умы XIV-го, смѣшивающіе темное съ мудрымъ; слабыя стороны Канта онъ ловко подмѣтилъ, но сущности и оригинальности ученія не понялъ; онъ его ученіе счелъ просто подкрашеннымъ аристотелизмомъ. Снядецкій обженъ былъ и какъ эстетикъ и какъ словесникъ-пуристъ; онъ—другъ Делиля, почитатель циркуля и мѣры въ искусствѣ, строгій блюститель правилъ Горація, Боало и Дмоховскаго. Наконецъ была еще причина, заставившая его особенно рѣзко полемизировать противъ новаго духа, новыхъ путей; онъ, постепеновецъ, человѣкъ мѣрнаго и безукоризненно легальнаго прогресса, инстинктивно предчувствовалъ, что въ побораемыхъ имъ явленіяхъ кроются бури, клокочутъ элементы, которые прорвутъ плотины и какъ стихійныя силы увлекутъ любимое имъ общество въ невѣдомыя пустыни, поставить его среди развалинъ и страданій. По чувству долга онъ шелъ на встрѣчу опасному кризису; кризисъ этотъ дѣйствительно близился вулканически блистательный и бурный...

Но прежде чѣмъ перейти къ изображенію этого кризиса въ послѣдующемъ периодѣ, надо остановиться на одномъ и послѣднемъ явленіи, зарожденномъ до романтизма, проявившемся почти одновременно съ зачатками романтизма, но по духу принадлежащемъ къ растеніямъ

606

ПОЛЯКИ.

классической почвы. Настоящая, а неподражательная польская комедия родилась именно въ эту веселую, беззаботную и сравнительно счастливую эпоху краткаго отдыха въ промежуткѣ между наполеоновской эпохей и эмиграционнымъ скитальчествомъ. Отецъ ея былъ наполеоновскій солдатъ, галичанинъ изъ Перемышля, потомокъ одного изъ самыхъ аристократическихъ родовъ, графъ Александръ Фредро (1793—1876). Расцвѣтавшую въ одно почти время съ романтизмомъ, комедію Фредры поносили и тѣмъ, что она салонная, и тѣмъ, что она мольеровская, не польская, не народная; несмотря на то она пережила всѣхъ своихъ попрекателей, держится послѣ полувѣка существованія на сценѣ, превосходитъ нынѣ все послѣ того въ этомъ родѣ написанное; формы ея немного устарѣли, но содержаніе влечетъ къ ссѣбѣ и понынѣ неувядаемою красотою юности, шутливаго и пезлообнаго остроумія. Послѣ трехъ корифеевъ романтизма нѣтъ имени, которое было бы въ массѣ болѣе, нежели Фредро, популярно и пользовалось такою почетною извѣстностью ¹). Причины такого прочнаго успѣха заключаются въ слѣдующемъ.

Когда въ первой четверти ХІХ в. образованное общество взялось за воздѣлываніе литературы, какъ за національную задачу, причемъ усердія было больше, нежели дарованій, при этой работѣ толкались и копошились посредственности и чѣмъ посредственѣе были труженики, тѣмъ за болѣе высокіе предметы они хватались, за трагедію, эпопею или оду, одна комедія осталась въ запустѣніи: политическая комедія не могла существовать послѣ раздѣловъ и оборвалась на „Возвращеніи Посла" Нѣмцевича, а жанровая по отсутствію тенденціи не представляла никакой, повидимому, нищи патріотическимъ чувствамъ писателей; она была въ пренебреженіи, считалась чѣмъ-то однороднымъ съ сатирою, родомъ поззіи отрицательнымъ. Новая жизнь между тѣмъ изобиловала явленіями, исполненными высокаго комизма; обокъ отживающихъ остатковъ шляхетства красовалась военщина наполеоновскихъ временъ съ ея развязностью и волокитствомъ; при рыцарствѣ, галантности и наружномъ боготвореніи женщины, обрисовывались жадность и тщеславіе доходящей до запеченія и господства буржуазіи, проза жизни прикрывалась однако легкою дымкою стремленія къ идеальному; сильно смакуемы были формы круглых, гладких, изящных, и ко всему примѣшивалась бойкая веселость сангвиническаго народнаго темперамента, склоннаго въ спокойныя минуты безъ удержу жить, любить и наслаждаться. Всю эту свѣжесть и полноту жизни, не смущаемой никакими тенденціями, изобразилъ какъ въ зеркалѣ Фредро. Ничему онъ систематически не учился, съ 1809 г. вель по 1835 г.

¹) St. hr. Tarnowski. Komedy Aleksandra hr. Fredry, trzy odczyty publiczne.
Warszawa, 1876.

ФРЕДРО.

607

жизнь кочующую, солдатскую, былъ въ 1812 г. въ плѣну у Русскихъ, потомъ побывалъ въ Парижѣ, пристрастился тамъ къ театру, но основательно познакомился съ Мольеромъ только тогда, когда, по возвращеніи во-свояси въ Галицію, купилъ у антикварія-разнощика творенія великаго французскаго комическаго писателя. Вдохновившись Мольеромъ, этотъ вполне самородный поэтъ сталъ самъ писать комедіи, какъ дилеттантъ, вдали не только отъ политическихъ событий, но и отъ литературныхъ партій, не принимая никакого участія въ борьбѣ классиковъ съ романтиками. Въ 1819 г. написалъ онъ первую комедію: „Гельдгабъ“, представленную въ Варшавѣ въ 1821 г.; затѣмъ въ пространствѣ времени съ 1819 по 1835 г. подарилъ сцену еще семнадцатью произведеніями, сильно нравившимися, но въ 1835 г. немного избалованный поэтъ вдругъ замолкъ и совершенно уедился, ужаленный критическою, нисколько, впрочемъ, не рѣзкою статью въ журналѣ „Pamiętnik naukowy Krakowski“, писанною роман-тикомъ Севериномъ Гощинскимъ и подвергавшего сомнѣнію национальный характеръ произведеній Фредры ¹). Въ послѣдующія затѣмъ сорокъ лѣтъ Фредро писалъ только для себя и оставилъ въ портфель звѣриную драму Brytan Bryś ²) и пятнадцать еще не напечатанныхъ комедій, постепенно ставимыхъ на сцену, о достоинствѣ которыхъ сужденія еще не установились ³). Есть между этими посмертными произведеніями нѣкоторая, повидимому, весьма талантливая, напр. „Welki człowiek do małych interesów“, по даже и въ этой пьесѣ манера писать иная, характеры болѣе индивидуализированы, гораздо болѣе вставокъ и эпизодовъ и менѣе тѣхъ особенностей, которые обезпечили прочное господство Фредры на сценѣ. Не касаясь этихъ посмертныхъ комедій, остановимся на тѣхъ 18, которые обнародованы имъ при жизни. Въ одной изъ пьесы (Pan Jowialski, 2 сцена, 1 действіе) Фредро выражается такимъ образомъ о комедіи: „Мольеровской комедіи пришелъ конецъ... теперь всѣ характеры ошлифовались, нѣтъ рельефности, всякій думаетъ, чтó о немъ скажутъ. Въ прежнія времена скупецъ ходилъ въ изношенномъ платьѣ, держа въ карманахъ руки. Нынѣ скряга—скрягой только въ уголкѣ: онъ и нищему подастъ, лишь бы о томъ всѣ знали. Ревнивый закусываетъ губы, но молчитъ; трусъ залѣзаетъ въ мундиръ, тиранъ нѣжится, все облекается въ различныя формы. Сцена должна бы имѣть два фаса, какъ медали“. Собственно не люди измѣнились, а только приемы мастерства стали

1) При жизни обнародованныя комедіи Фредры напечатаны 4-мъ изданіемъ въ Варшавѣ, въ 5-ти томахъ, 1871.

2) Напеч. въ libioteka Warszawska, 1878, т. 2.

3) См. Kronika rodzinna za 1877 i 1878, статьи Станислава Тарновскаго; O pośmiertnych komedyach Fredry.

608

ПОЛЯКИ.

иные. Въ природѣ нѣтъ типовъ, а каждое лицо есть явленіе безком-
ечно сложное, вмѣщающее въ себѣ неисчислимыя черты и отпечатки,
занесенные въ нихъ ихъ обстановкою. Нынѣшня реалистическая ко-
медія пытается фотографировать эти живыя особи, въ связи съ поро-
дившими ихъ средою и моментомъ. Моментъ прошелъ, среда измѣ-
нилась, тогда и эти, созданныя искусствомъ, лица дѣлаются болѣе да-
лекими, болѣе чуждыми, именно потому, что въ нихъ болѣе видовыхъ,
преходящихъ чертъ, нежели общаго фонда человѣческой природы.
Не такова была классическая комедія цѣльныхъ отвлеченныхъ типовъ:
обстановка дѣйствія только слегка намѣчалась, само дѣйствіе происхо-
дило въ условной сферѣ, съ устраненіемъ всѣхъ осложненій и эпизо-
довъ и выводились характеры по возможности простые и цѣльные,
ставимые въ такія положенія, въ которыхъ бы ихъ рѣзкія типическія
черты обозначались всего типичнѣе и рельефнѣе. Комедіи, составляв-
шія созданный при жизни театръ Фредры, принадлежатъ всѣ къ роду
классическому; отъ пьесы Богуславскаго и преемника сего послѣдняго
Яна-Непомука Каминьскаго (1778—1855, по 1833 былъ директоромъ
львовскаго театра), онѣ отличаются тѣмъ, что онѣ не суть пьесы, нà-скоро
сколоченныя для занятія публики, но вполнѣ художественные произ-
веденія. Отъ пьесы Заблоцкаго онѣ отличаются тѣмъ, что онѣ не вос-
произведеніе мольеровскихъ типовъ съ примѣсью наблюденнаго пред-
ставленнаго въ каррикатурахъ, но онѣ только писаны въ духѣ мольеров-
ской комедіи, а изображаютъ творчески возсозданные типы и характеры
своего домашняго общества, какъ воспроизвела въ то же почти время
то же мольеровская по методу и приемамъ комедія Грибоѣдова (сверст-
ника Фредры, такъ-какъ Грибоѣдовъ родился 1795 г.) настоящую
барскую двадцатыхъ годовъ Москву. Фредро осмѣялъ подражаніе ино-
страннымъ въ комедіи „Cudzoziemszczyzna", представилъ разбогатѣвшаго
выскочку Geldhab, ростовщика (Dożywocie); любви посвящены двѣ пьесы
„Maz i Zona" и „Sluby panjeńskie"; наконецъ отходящій старо-шля-
хетскій міръ превосходно изображенъ въ весельчакѣ, любительѣ басе-
нокъ, анекдотовъ и пословицъ панѣ Іовіальскомъ, и въ „Zemsta za mur
graniczny" изображенъ споръ вспыльчиваго рубаки, пана чесника, съ
крючкотворомъ юристомъ рэентомъ: изъ нихъ первый, чтобы насолить
другому, женить его сына на своей племянницѣ, къ полному счастью
влюбленной четы. Въ комедіяхъ Фредры такъ много остроумія, что
этимъ качествомъ часто окупается и слабость дѣйствія, и искусствен-
ность развязки, и вставной элементъ нравоученій и добродѣтельнаго
резонёрства, котораго не мало въ его комедіяхъ.

Въ комедіи „Мизантропы и поэтъ“ (Odludki i poeta) Фредро
такимъ образомъ скорбитъ о положеніи польской литературы: „Слава,
скажешь, — но для насъ прошла ея пора. Теперь вся Европа — родина

ПЕРІОДЪ МИЦКЕВИЧА.

609

автора, произведенія Германіи, Италіи, Франціи расходятся, скреци-
ваясь, а напи вращаются въ ужасно узкихъ границахъ. Два-три
театра да книгопродавческая телѣжка — вотъ теперь арена славы для
польскаго писателя " Эти слова перестали вскорѣ быть правдою, когда
явился первоклассный геніальный поэтъ, прославившій имя польской
литературы не только между Славянами, но и на европейскомъ западѣ,
писатель, именемъ которого можетъ быть и названъ весь послѣдую-
щій и до сихъ поръ проложающійся периодъ польской литературы —
Мицкевичъ.

5. ПЕРІОДЪ МиЦКЕВИЧА, 1822—1863 ¹).

Литературное движение, сообщившее небывалый дотолѣ блескъ
польской литературѣ и широкую известность, должно быть разматри-
ваемо, во-первыхъ,—въ связи съ замѣченнымъ въ началѣ нынѣшняго
столѣтія обновленіемъ и возрожденіемъ всѣхъ литературѣ славянскихъ,
въ томъ числѣ и польской, а одновременно и русской (Мицкевичъ
былъ только пятью мѣсцами старше Пушкина—оба были родоначальни-
ками новой поэзіи у своихъ народовъ); во-вторыхъ,—польское litera-
tурное возрожденіе въ двадцатыхъ годахъ имѣло еще и свои спеціаль-
ныя причины. Ему предшествовали три условія, при которыхъ всегда
происходитъ новый расцвѣтъ литературы: коренное измѣненіе состава об-
щества, расширеніе умственного кругозора вслѣдствіе внесенія въ жизнь
новыхъ людей, наконецъ досугъ и занятія необходимые для всходовъ.
Составъ общества подвергся глубокому и радикальному измѣненію. Са-
мый крупный фактъ, который знаменуетъ ХІХ-й вѣкъ, какъ въ запад-
ной Европѣ, такъ и въ обществѣ польскомъ, послѣ паденія польскаго
государства, есть безъ сомнія торжество и преобладаніе демокра-
тическаго элемента. Старыя аристократическія учрежденія рушились,
сословія перемѣшались, исчезъ король съ блестящимъ дворомъ, знат-
ные роды перевелись или были истреблены, или, заклейменные име-
немъ измѣнниковъ народному дѣлу, стали искать счастія при дво-
рахъ иностранныхъ, обрусѣли или обнѣмечились; густая фаланга сред-
ней шляхты была тоже въ дребезги разбита, въ образовавшіеся въ ея
растрескавшейся массѣ промежутки и щели стали со всѣхъ сторонъ
втискиваться люди новые, безъ гербовъ и преданій, подстрекаемые
жаждою наслажденій и довольства и сильные увѣренностью въ томъ,
что умомъ и упорнымъ трудомъ можно всего на свѣтѣ добиться и

¹) 1822—годъ изданія перваго тома стихотвореній Мицкевича (Poeze, Wilno). Предполагались три тома; второй изданъ—1823, третій не вышелъ.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

39

610

ПОЛЯКИ.

стать въ ряду между людьми извѣстными и вліятельными. Въ этомъ новомъ обществѣ, которое уже не брезгаетъ ни выкрестомъ изъ евреевъ, ни лицомъ нехристіанскаго исповѣданія, ни выслужившимся канцелярскимъ чиновникомъ, ни купцомъ и ремесленникомъ, положеніе писателя сдѣлалось совершенно иное. Просвѣщенныхъ писателей-дилеттантовъ изъ аристократіи, въ родѣ Красицкаго, стало меньше; за то умножилось число голышей и плебеевъ, пищущихъ изъ-за куска хлѣба, но эти плебеи стали несравненно самостоятельнѣе, потому что они не пресмикались болѣе въ переднихъ и гостинныхъ у магнатовъ. Мецената замѣнилъ книгопродавецъ-издатель, аристархомъ сталъ пропстой журнальный рецензентъ, а дарителемъ славы и успѣховъ—многоголовое собирательное существо, читающая публика. Одновременно съ демократизмомъ въ нравахъ и съ измѣненіемъ обстановки писателя, распирился и умственный кругозоръ людей ХІХ-го вѣка. Германизмъ проникалъ въ бывшую Польшу съ сѣверо-и юго-запада посредствомъ административныхъ системъ, порядковъ и законовъ австрійскихъ и прусскихъ, и посредствомъ школъ, въ которыхъ преподаваніе совершалось на нѣмецкомъ языкѣ. Полчища Наполеоновы избороздили бывшія земли польскія по всѣмъ направленіямъ въ многочисленныхъ своихъ походахъ, между тѣмъ какъ польскіе легіоны побывали въ Германіи, Франціи, и познакомились съ горячимъ небомъ юга въ Италіи и Испаніи. Отъ столкновенія столѣкихъ языковъ, народностей, цивилизацій увеличилась масса знаний; великія свѣтила германской поэзіи Шиллеръ и Гете стали точно родные; Вальтеръ-Скоттъ увлекалъ всѣхъ съ собою въ романіческія горняя ущелія Шотландіи; могучій геній Байрона имѣлъ безчисленное множество обожателей; вдали виднѣлись Оссіанъ и Петрарка, Шекспиръ и Данте, а еще глубже за ними—Римъ и Греція, и царства дальнаго Востока. Всѣ эти новые міры освѣщала своимъ свѣточемъ новая критика историческая и эстетическая, которая учила вдумываться въ давноминувшее прошедшее и возсоздавать нагляднымъ образомъ не только внѣшнія столоны быта, но мысли и чувства минувшихъ поколѣній. Болѣе пытливымъ умамъ, вникающимъ въ самый корень вещей, предлагала свои услуги нѣмецкая трансцендентальная философія, младшая сестра религіи, отирующался отъ апріорныхъ началъ въ мышленіи, дѣйствующая посредствомъ рефлексіи и убѣжденная въ возможности открывать этимъ путемъ истины, столь же несомнѣнныя, но болѣе близкія къ дѣйствительности, нежели тѣ, которая предлагала положительная религія, въ формѣ чувственныхъ образовъ. — Умственное развитіе происходило свободно, не развлекаемое никакими политическими осложненіями и вопросами. Обществу, испещренному примѣсью къ нему множества разнообразнѣйшихъ элементовъ, имѣющему плебейские нравы.

РОМАНТИЗМЪ.

611

вы, пытливый, не стёсняющийся авторитетомъ умъ и подвижное воображеніе, способное переноситься во всѣ вѣка, не могла служить достаточно пищею отощавшая салонная литература временъ короля Понятовскаго и четырехѣтнягосейма—литература не самостоятельная и подражавшал притомъ не наилучшимъ изъ сдѣлавшихся извѣстными образцовъ. Потребность въ обновленіи была такъ настоятельна, что переворотъ совершился мгновенно съ быстротою, съ которой въ театрахъ мѣняются декораціі. Прелюдіями къ возрожденію послужили появленіе романтиковъ и бой ихъ съ классиками, усѣвшимися спокойно на польскомъ Париассѣ и выбиваемыми теперь изъ своихъ позицій; потомъ вдругъ и одновременно появляются Залѣскій, Гощинскій, цѣлая школа украинскихъ поэтовъ, Мицкевичъ съ своими литвинами. Вызванные общими потребностями времени, они возникаютъ и развиваются безъ всякаго влѣянія другъ на друга, между тѣмъ какъ старше ихъ по времени, но союзникъ по направленію, Лелевель, прокладываетъ новые пути для исторической науки.

Первыми плодами романтизма были дѣтскіе општы, переводы съ иностраннаго, подражанія: поливилось множество романтическихъ балладъ; весь сценическій гајдеробъ мѣнялся: вмѣсто божествъ Олимпа и Атридовъ, выводились на сцену вѣдьмы и отшельники, рыцарскіе турниры и привидѣнія. Въ Варшавѣ—Витвицкій, въ Вильнѣ—Занъ, Одынецъ и многіе другіе, пошли этимъ путемъ; самъ Мицкевичъ началъ свою дѣятельность съ идиллическихъ, сантиментальныхъ балладъ, романсовъ и сказокъ (Switezianka, Kurhanek Maryli, To lubi, Tukaj). Романтики надѣлали много шуму и скандалу, они бунтовали противъ установившихся издавна правилъ и порядковъ, а между тѣмъ и сами не могли опредѣлить, чего именно они желаютъ и въ чемъ состоитъ сущность романтизма ¹). Выигрышъ отъ новизны былъ бы не великъ, если бы все это кончилось тѣмъ, что какъ прежде подражали французскому, такъ потомъ стали бы подражать средневѣковому и нѣмецкому; но романтизмъ служилъ только оболочкою для выклевывающейся новой поэзіи совершенно своеобразной, и еще въ большей степени національной, нежели которая бы то ни было изъ предшествовавшихъ ей литературъ, даже въ золотую эпоху вѣка Сигизмундовъ ²). Въ ней есть черты, характеризующія блистательные моменты наибольшаго прозвѣтанія искусства: превосходная техника стиха, богатство мотивовъ и—что всего важнѣе—могучая индивидуальность. Царству педантовъ-критиковъ положенъ конецъ, господство Парижа кончилось, во главѣ

¹) Статы и лекціи Бродзинскаго; введеніе къ стихотвореніямъ Мицкевича: о роеzyi romantycznej; статья Снядецкаго, 1818: о pismach klassycznych i romantycznych.

²) Лучше всего эта сторона литературнаго движения въ двадцатыхъ годахъ отѣнена въ талантливѣшемъ сочиненіи лучшаго критика тогдашнаго Маврикія Мохнацкаго: O literaturze polskiej w wieku XIX. Warszawa, 1830.

39*

612

ПОЛЯКИ.

движения стали настоящие поэты. Сознано, что, дабы быть поэтомъ, необходимо имѣть весь запасъ знаний, какимъ только располагаетъ современная наука, покинуть салонъ и окунуться въ народные массы, наконецъ что для отисканія народныхъ мотивовъ поэзіи необходимо имѣть снаровку и взглядъ историка, вскрывать народное прошлое и умѣть имъ вдохновляться. Поставивъ себѣ сознательно задачу—національность въ поэзіи, романтики двадцатыхъ годовъ съ первыхъ же поръ не могли не натолкнуться на два неисчерпаемые источника: на непочатый запасъ непосредственной простонародной поэзіи, къ которой они имѣли влеченіе по своей страсти къ сверхъестественному, чудесному, и на свѣжія преданія только-что уложившагося въ могилу великаго прошедшаго, которое они и попытались возстановить въ пѣсни съ точностью, свойственною археологамъ, во всей рѣзкости и шероховатости средневѣковыхъ формъ быта. Въ обоихъ этихъ направленіяхъ имъ предшествовалъ, въ качествѣ вожатаго, чело- вѣкъ, одаренный необыкновенно вѣрнымъ эстетическимъ чутьемъ, самъ поэтъ, но еще болѣе извѣстный какъ профессоръ литературы и критики, Казиміръ Бродзинскій, котораго по справедливости называютъ предтечею не только Мицкевича, но и всѣхъ направленій польской поэзіи ХІХ вѣка ¹). Бродзинскій былъ объдный галиційскій шлях-тичъ (род. 1791 въ Крулевкѣ близъ Бохни, умеръ въ Дрезденѣ 1835), натерпѣлся вдоволь съ малолѣтства отъ злой мачихи, которая его не любила, отъ деревенскаго учителя Нѣмца, который училъ посредствомъ розги на непонятномъ Поляку языкъ. Нѣжный, пугливый, впечатли- тельный мальчикъ бѣгалъ изъ дому къ крестьянамъ, которые не разъ его отогрѣвали и кормили, и съ бытомъ которыхъ онъ сроднился съ первыхъ дней молодости. Лучшее его произведеніе, Вѣславъ, по замыслу ссть подражаніе „Герману и Доротѣ“ Гёте, а по содержанію есть живая картина деревенской свадьбы по обычаям краковскихъ крестьянъ. Способному юношѣ нѣмецкіе учителя въ тарновской школѣ стара-лись привить любовь къ литературѣ нѣмецкой; читать польскія книги запрещалось, да и достать ихъ было весьма трудно: Бродзинскій только случаю обязанъ знакомствомъ съ Яномъ Кохановскимъ; онъ нашелъ эк-земпляръ стихотвореній этого поэта у бабы, рыночной торговки, которая употребляла листы его на обертки. Когда съверная часть Галиціи вошла въ составъ В. Герцогства Варшавскаго, 18-лѣтній Бродзинскій всту-пилъ (1809) въ ряды польскаго войска, ходилъ съ Французами въ Москву въ 1812 г., испыталъ всѣ ужасы бѣгства великой арміи изъ Россіи и попалъ въ 1813 въ плѣнѣ къ Пруссакамъ подъ Лейпцигомъ. Этимъ и окончилась его военная дѣятельность; съ 1815 года онъ по-селился въ Варшавѣ, писалъ стихи, давалъ уроки, наконецъ получилъ

¹) Adam Belcikowski, Kazimierz Brodziński, studyum literackie. Lwów, 1875.

КАЗ. ВРОДЗИНСКІЙ.

613

каеведру польской литературы (1822—1823) въ варшавскомъ университетѣ. Въ одно и то же время этотъ предметъ преподавался здѣсь двумя профессорами. Людвинъ Осинскій, деканъ филологическаго факультета, царилъ въ салонахъ и привлекалъ къ себѣ въ аудиторію толпы ве- ликосвѣтской публики, которая восторгалась его звучною дикціею и краснорѣчіемъ; Казиміръ Бродзинскій читалъ тихимъ голосомъ для немногихъ цѣнителей науки свои богатая содержаніемъ лекціи, въ которыхъ знакомилъ слушателей съ Шекспиромъ, Гёте, Шиллеромъ, съ новыми направленіями эстетической критики. Съ духомъ ученія и методомъ Бродзинскаго всего лучше могутъ познакомить слѣдующіе отрывки изъ его критическихъ статей.

„Мы были народъ могущественный, единственный по оригиналь- ности своей формы правленія, по быстротѣ своего паденія и скорости возрожденія. Опережая Европу, мы прошли сквозь всѣ крайности ея теперешняго развитія. Учрежденія отцовъ нашихъ были пріятнымъ воспоминаніемъ быта древнихъ свободныхъ народовъ и содержали въ себѣ въ зачаткѣ всѣ тѣ начала, на которыхъ стараются основать свое устройство новѣйшія государства. Одни только ангелы съумѣютъ управ- ляться успѣшно, при столькихъ свободахъ, которыми мы пользова- лись; во всякомъ случаѣ насъ надобно назвать людьми хорошими, если при столькихъ свободахъ и безначаліи, такъ мало совершалось у насъ возмущеній и злодѣяній сравнительно съ другими народами, которые содержатся въ крѣпкомъ послушаніи. Мы пали, сраженные внезап- нымъ громомъ, и такъ же нечаянно воскресли, получивъ существова- ніе и нераздѣльную съ нимъ свободу отъ рукъ величайшаго изъ мо- нарховъ (Александръ I). Обоженный громовымъ огнемъ, пень пу- стилъ изъ себя вѣщую вѣточку; въ ней витаетъ наше прошедшее и наше будущее. Мы нынѣ въ полной силѣ молодости и вмѣстѣ съ тѣмъ мы увѣнчаны сѣдымъ вѣковымъ опытомъ. Цѣль наша можетъ быть только одна: обогащаться въ мирѣ нравственнымъ просвѣщеніемъ и достоинствомъ народнымъ. Запасъ нашихъ средствъ для слѣдованія по этому пути не великъ. До сихъ поръ мы имѣемъ только желанія, способности да надежды, но не болѣе. Выродившись политически, мы исказились и нравственно. Политически разбитые на разные куски, мы разрознены до безконечности въ нашихъ мнѣніяхъ и вкусахъ. Трид- цать лѣтъ продолжались наши скитальчества по чужбинѣ на службѣ у разныхъ народовъ. Не могши сдѣлать у себя ничего въ теченіи этого времени и обреченные на пассивное созерцаніе величайшихъ со- бытій въ Европѣ, сильнѣйшихъ переворотовъ въ мнѣніяхъ и вкусахъ, мѣная системы воспитанія каждыя десять лѣтъ, при переходѣ изъ рукъ въ руки,—мы нынѣ едва ли образуемъ нѣчто цѣльное, котораго бы всѣ части могли быть управляемы единимъ духомъ. Законы, общ-

614

ПОЛЯКИ.

чаи, вкусы и литература — все у насъ иностранные. Если при этомъ
столпотвореніи не стерлись наши народныя примѣты, это — залогъ
того, что онъ не изгладятся и въ будущее время. Мы толкуемъ много
о народности, но народность эта есть духъ, который нигдѣ до сихъ
поръ не являлся въ своемъ собственномъ видѣ. Древность не можетъ
насъ спасти въ литературѣ, потому что намъ надобно идти впередъ,
рука объ руку съ духомъ времени. Споры классиковъ съ романтиками
безплодны; классицизмъ требуетъ строгаго ума, романтизмъ или лучше
сказать, новѣйшая литература требуетъ новыхъ представленій. Намъ
слѣдуетъ уважать старый умъ, но мы не можемъ принести ему въ
жертву то, чѣмъ обогатилось просвѣщеніе со временъ Квинтиліана.
Мистицизмъ и идеализмъ нѣмецкій не могутъ быть для насъ доста-
точною пищею, потому что божественная правда всегда проста и не
можетъ состоять въ путаницѣ понятій. Въ теченіи многихъ вѣковъ
мудрецы должны были блуждать и спорить, чтобы сдѣлать истину яс-
нѣе и чище; запутывать ее — значитъ уничтожать работу вѣковъ. Мы
заимствовали зло и добро отъ иностранцевъ. Какъ намъ поступать съ
этими металлами разнокалиберными и разноцѣнными? Намъ слѣдуетъ
выбирать лучшія штуки, и перечеканивать ихъ, кладя на нихъ на-
родное клеймо; слѣдуетъ также переплавлѣть и нашу собственную
старинную монету, давая ей номинальную цѣну, сообразную нынѣш-
нему времени; весь этотъ капиталъ долженъ быть разсчетливо обра-
щаемъ на насущныя потребности страны. Не въ томъ дѣло, чтобы
наполнить книгохранилища нашими трудами, но въ томъ, чтобы эти
труды обращались быстро, соотвѣтствовали потребностямъ массы и
могли доходить до послѣдняго изъ рабочихъ. Я не желаю народу мо-
ему ни столькихъ философовъ какъ въ Греціи, ни столькихъ ученыхъ
книжниковъ какъ въ Германіи, ни столькихъ стихотворцевъ какъ въ
Парижѣ. Я даже убѣжденъ, что когда-нибудь закроются тѣ исполнін-
скія литературныя фабрики, которые мы видимъ теперь, и что дошедши
до практическихъ результатовъ наукъ, люди освободятся отъ того гро-
маднаго спрого матеріала, который, отрывая отъ настоящаго дѣла мно-
жество рукъ, дѣлаетъ народы иногда изпѣженными, а иногда фанати-
ческими. Всѣ эти фоліанты, комментаріи, философскія спекуляціи и
ученые споры будутъ когда-нибудь забыты, какъ тѣ рыцарскіе доспѣхи,
которые показываются нынѣ въ видѣ курьезовъ въ старинныхъ зам-
кахъ. Ученые труды должны имѣть то главное назначеніе, чтобы свя-
зать какъ можно сильнѣе понятія политическія, религіозныя и фило-
софскія съ интересомъ народа¹).

¹) См. сочиненія Бродзинскаго въ Biblioteka polska, Туровскаго: о dażeniu polskiej literatury, str. 374—394; о klassyczności iromantyczności, str. 1—105. Новое издание соч. Бродзинскаго въ 8 томахъ, Poznań, 1872—74, исправленное Крашев-

АНТОНЪ МАЛЬЧЕСКІЙ.

615

Поэтическія произведенія Бродзинскаго, кромѣ „Вѣслава“, мало читаются въ настоящее время; они милы и граціозны, но блѣдны и славщавы въ сравненіи съ произведеніями его же слушателей и Мицкевича. Бродзинскому дано было дожить до такихъ успѣховъ въ творчествѣ поэтическомъ, которые превошли самыя смѣлыя его ожиданія и заставили забыть о скромномъ предшественникѣ и учителѣ, но онъ дожилъ также и до печальнаго повстанья 1830 г., разрушившаго пылкую увѣренность въ томъ, будтобы достаточно имѣть сильное ощущеніе своей народной особности, чтобы получить право на особность политической, будтобы первая есть не только главное, но и почти единственное условіе послѣдней. Событія 1831 г. увлекли впечатлітельнаго Бродзинскаго и сообщили его мыслямъ несвойственный вообще его трезвой натурѣ отпечатокъ экзальтаціі, отразившейся въ „Рѣчи о народности Поляковъ“ ¹), читанной 3 мая 1831 г. въ обществѣ любителей наукъ, и написанномъ незадолго до смерти въ Краковѣ „Посланіи къ братьямъ изгнанникамъ“, изданномъ Богданомъ Залѣскимъ (1850), гдѣ Бродзинскій является уже совершеннымъ мессіанистомъ, мистически пророчествующимъ о будущности народа. Бродзинскій не эмигрировалъ, но уѣхалъ за паспортомъ за границу. Скончался въ Дрезденѣ 1835 г., на рукахъ у А. Э. Одынца.

Въ то самое время, когда Бродзинскій въ Варшавѣ своими лекціями и критическими статьями расчищалъ дорогу романтизму, въ этомъ же городѣ, отчасти подъ его вліяніемъ, а отчасти и безъ всякаго къ нему соотношенія, зарождалась, слѣду духу времени, новая школа поэтовъ, извѣстная подъ именемъ польско-украинской; эти пѣвцы, продолжая уже начатое когда-то Клёновичемъ и Шимоновичемъ усвоеніе польской поэзіи южно-русскихъ мотивовъ, вносили въ эту поэзію думку казацкую, то заунівные, то удалые нашѣвы народныхъ пѣсенъ и живое чувство упоенія необозримою ширью украинскихъ степей.

Первый по времени изъ этихъ польско-украинскихъ поэтовъ, Ант'онъ Мальческій (1793—1826), жилъ особнякомъ, умеръ въ совершенной почти неизвѣстности и написалъ одну только небольшую поэму Марія, которая при выходѣ въ свѣтъ (1825) не имѣла никакого успѣха и не окупила издержекъ изданія, и только много лѣтъ спустя, когда авторъ давно лежалъ въ могилѣ, сдѣлалась самымъ популярнымъ поэтическимъ произведеніемъ въ Польшѣ. Мальческій ²) провелъ первые годы молодости въ Дубѣ на Волыни, получ

скимъ: здѣсь наши мѣсто и университетскія лекціи Бродзинскаго, по рукописи, сохраненной Дмоховскимъ.

1) Naród polski jest Kopernikiem w świecie moralnym (Народъ польскій между народами—тоже, чтò Конерникъ между людьми—т.-е. чтò онъ открылъ законъ тяготѣнія всѣхъ народовъ вокругъ моральнаго центра — иден человѣчества. Ему дано было уравновѣсить правъ трона и народа на всѣсахъ, къ самому небу прикрѣпленныхъ...)

2) Wojcicki, Cmentarz powązkowski, 1855. I, 41. Lucyan Siemieński, Portrety literackie, t. IV, s. 57.

616

ПОЛЯКИ.

чилъ блистательное аристократическое образованіе во французскомъ духѣ въ домѣ родителей. Побывавъ въ кременецкомъ лицеѣ, онъ вступилъ въ военную службу въ наполеоновскихъ войскахъ, былъ тяжело раненъ, потомъ пять лѣтъ странствовалъ за границею, любилъ, стрѣлялся на дуэли, прожилъ все свое состояніе, испилъ, можно сказать, до дна чашу наслажденій, но и познакомился со всѣмъ, что имѣло лучшаго западно-европейское общество, съ литераторами, учеными, артистами. Потомъ онъ вернулся на родину, заарендовалъ небольшое имѣніе въ Волынской губерніи, въ свободное отъ занятій время писалъ задуманную имъ поэму въ байроновскомъ родѣ и вкусѣ. Въ близкомъ сосѣдствѣ Мальческаго жила молодая его кузина, больная нервами и оставленная, какъ безнадежная, докторами; оказалось, что поэтъ обладаетъ большою нервною силою и можетъ ее успокоивать, магнетизируя во время пароксизмовъ. Леченіе повело къ любви, она бросила мужа, онъ оставилъ хозяйство, и оба очутились въ Варшавѣ почти безъ средствъ, въ обществѣ, которое шокировано ихъ поступкомъ. Поэта поддерживала надежда на успѣхъ его производнія, но критика отнеслась къ нему недружелюбно,—поэма не пошла. Голодъ и нужда появились у изголовья больного поэта: когда онъ умеръ, не на что было его похоронить. Мальческій былъ чтобазывается бѣлоручка, нѣжный и красивый, какъ женщина; нервный и раздражительный въ высшей степени, болѣзненно страдавшій отъ всякой неудачи, онъ постоянно носился съ горѣкими осадками неудовлетворенныхъ желаній въ душѣ. Прибавимъ къ этимъ даннымъ близкое знакомство Мальческаго съ Байрономъ. Они познакомились въ Венециі; преданіе говорить, что разсказъ Мальческаго о Мазепѣ вдохновилъ Байрона и послужилъ ему темою для поэмы. Съ другой стороны, Мальческій поддался обаянію демонической натуры Байрона и сталъ въ искусствѣ его подражателемъ. У Байрона пресыщеніе жизнью разражалось ненавистью и презрѣніемъ къ людямъ, и ёдкимъ осмѣиваніемъ всего, чтоб условлено считать святымъ; у Мальческаго тоже неизлѣчимое разочарованіе выразилось въ снѣдающей душу безпредѣльной и безнадежной тоскѣ: „Я много ёлъ горѣкихъ, отравленныхъ калачей,— говоритъ поэтъ:— мое увидшее лицо поблѣднѣло, изъ одичавшей души моей искоренена радость“... 4). Отъ Байрона Мальческій заимствовалъ форму его поэтическаго разсказа, а сюжетъ взялъ изъ весьма извѣстнаго на Украйнѣ уголовнаго дѣла, котораго главными фигурантами

4) ...Co czułe, szlachetne chwilę tylko świeci...

(Нѣжное благородное свѣтить только мицутно)...

...Pola wzniosłysh uczuć nigdy się nie uda,

Bo w śliczny welon cnoty stroi się obłuda.

(Посвѣь воззначеніяхъ чувствъ никогда не посвѣваетъ, потому что лицемѣріе накидываетъ на себя прекрасную вуаль добродѣтели).

АНТОНЪ МАЛЬЧЕСКІЙ.

617

были Феликсъ Потоцкій, мрачный, скучный и недальновидный герой тарговицкой конфедераціі и его отецъ, воевода кіевскій. Феликсъ Потоцкій въ юности своей женился противъ воли родителей на молодой шляхтянкѣ незнатнаго происхожденія, Гертрудѣ Коморовской. Родители Потоцкаго, недовольные неравнымъ бракомъ, извели ее измѣнническимъ образомъ. Феликсъ превратился у Мальческаго въ прекраснаго Вацлава (чего онъ, конечно, вовсе не заслуживалъ), Гертруда—въ Марію. Безсердечный и непреклонны й воевода, тая въ душѣ злобные замыслы, шлетъ казака съ письмомъ къ старому Мечнику — отцу Маріи, въ которомъ, расточая лесть, онъ проситъ примиренія и вмѣстѣ съ тѣмъ предлагаетъ Мечнику начальство надъ войскомъ, въ экспедиціи, снаряжаемой противъ татаръ, въ которой долженъ принять участіе и Вацлавъ. Экспедиція была только благовиднымъ предлогомъ для удаленія Вацлава и Мечника изъ дому. Въ то время, когда Вацлавъ съ Мечникомъ сражаются храбро съ крымскими хищниками, на дворъ Мечника валитъ шумная ватага масляничныхъ гостей въ маскахъ и костюмахъ. Напрасно старый слуга отказываетъ отъ дому незванымъ гостямъ, у него самого зарябило въ глазахъ, когда начали передъ нимъ плясать цыгане, вѣдьмы, арлекинъ и черти. Всѣ эти маски — никто иные, какъ подосланные воеводою убійцы: они тонить въ пруду Марію. Побѣдоносный Вацлавъ, тревожный страннымъ предчувствіемъ, опережая Мечника, летитъ къ женѣ, прискакалъ ночью во дворъ Мечника, стучится въ домъ, влѣзаетъ въ окно и находитъ холодный, распухшій трупъ любимой женщины. Таинственный пажъ, лицо фантастическое, добрый или злой духъ Вацлава—неизвѣстно, сообщаетъ ему о виновникахъ смерти его жены; сердце у Вацлава пропиталось ядомъ въ одну минуту: испытывая всѣ муки ада, онъ исчезаетъ съ жаждою крови и мщенія, съ мислью объ отцейбійствѣ въ душѣ. Поэма оканчивается изображеніемъ сѣдого Мечника, угасающего тихо безъ слезъ и ропота, на могилѣ дочери. Главная задача, которую поставилъ себѣ Мальческій, была конечно психологическая: изобразить развитіе страсти, порчу и искаженіе благородной души, изнывающей въ желѣзныхъ и роковыхъ тискахъ несчастія. Подобно Байрону, онъ преимущественно лирикъ, его поэма есть, можно сказать, вырванная страница изъ его же автобіографіи, передача имъ самимъ прочувствованнаго; свою собственную личность выводитъ онъ вездѣ на сцену то въ образѣ довѣрчиваго Вацлава, то въ образѣ таинственнаго ангела или демона — пажа, юнаго и между тѣмъ безотрадно грустнаго, то въ прелестномъ образѣ блѣдной и чистой, какъ голубица, Маріи ¹). Подобно Байрону, онъ грѣшитъ по-

¹) Ani łży, ani żalu w jej mglistém spojrzeniu;
O nie; przeszłych już zgryzot niewidać tam wojny,

618

ПОЛЯКИ.

рою изысканностью подобранныхъ эффектовъ и злоупотребляетъ алле-
горіею, олицетворяя отвлеченные понятія, страсти и чувства ¹). Но,
несмотря на эти недостатки, и несмотря на невыгодное совпаденіе
момента полъвленія поэмы съ появленіемъ величайшихъ произведеній
первой поры польскаго романтизма, украинская повѣсть „Марія“ сдѣ-
лалась произведеніемъ самымъ любимімъ, самымъ популярнымъ, при-
влекающимъ къ себѣ глубиною и искренностію чувства души болѣзненно
страдающей и разочарованной. Притомъ, хотя воспроизведеніе про-
шедшаго составляетъ весьма второстепенный элементъ въ планѣ поэмы,
однако Мальческій, какъ великій художникъ, умѣлъ изобразить это
прошедшее немногими, но весьма типическими чертами. Ястребиный
профиль воеводы наводитъ ужасъ, исполинская фигура стараго Меч-
ника кажется высѣчена изъ камня и просится въ эпосъ. Впрочемъ,
Мальческій схватилъ только нѣкоторыя стороны этого прошедшаго.
Его Украйна есть Украйна магнатская и шляхетская. Простопародье
является у него только какъ живописный аксессуаръ къ пейзажу, въ
видѣ воеводскаго гонца-козака, скачущаго съ письмомъ къ Мечнику:
„Простъ былъ его поклонъ, коротко привѣтствіе, но онъ видимо вы-
дается изъ толпы служителей; онъ крѣпостной, но свобода врождена
ему отъ отца. Когда, гордо взглянувши, онъ требуетъ, чтобы его по-
вели къ барину, то онъ имѣетъ видъ господина среди провожаю-
щей его дворни“... Мальческій былъ совершенно чуждъ украинскому
простопародью по своему воспитанію, онъ не видѣлъ его за шляхет-
ствомъ, но онъ понялъ сердцемъ артиста красоты украинской при-
роды и неподражаемо передаетъ широкіе прямолинейные контуры
стенного пейзажа: „Вворъ бродить въ пространствѣ; но ему негдѣ
пріютиться, и не подмѣтить онъ движенія. Солнце косвенно озаряетъ
разстилающіяся нивы, изрѣдка пронесется воронъ, каркая и бросая
отъ себя тѣнь, изрѣдка застрекчетъ полевая стрекоза въ бурынахъ.
Глухо кругомъ, только во воздухѣ какой-то гулъ. Мысли о прошед-

Tylko zniklej nadziei grobowiec spokojny,
Tylko się lampa szczęścia w jej oczach palida,
I zgłaśla—i swym dymem cały twarz zaćmila.

(Нѣтъ ни слезъ, ни скорбъ въ ея туманномъ взорѣ, не видать въ немъ борьбы
минувшихъ страданий, а одинъ только покойный гробъ исчезнувшихъ падеждѣ. Въ
глазахъ горѣла когда-то ламнада счастія, но погасла и только дымомъ своимъ при-
крыла все лицо).

¹) Приведемъ для характеристики манеры Мальческаго слѣдующее чстверостніе,
изображающее тоску Маріи послѣ отѣзда Вацлава; здѣсь что-пі слово, то алле-
горія:

Już w jego próźném miejscu zadumana, blada
Ciszę budząc we technieniem samotność osiada,
A na odługu szczęścia zgryzota korzeni
Swe kolczaste łodygi robaczliwej rdzeni.

(Въ оставшемся послѣ него пустомъ пространствѣ садится блѣдное, задумчивое
уединеніе, прерывающее тишину вздохами, а па наровомъ полѣ счастія коренится
тоска и пускать колючіе стебли, точимые червями).

Т. ПАДУРА.

619

шемъ нельзя отдохнуть въ цѣлой этой странѣ ни на одномъ памят-
никѣ отцовъ, въ которомъ бы она могла сложить бремя скорбныхъ
чувствъ. Ей слѣдуетъ развѣ, опустивъ крылья, погрузится въ землю,
тамъ найдетъ она древнія заржавѣлые латы и кости, невѣдомо чьи:
тамъ найдетъ она надежное зерно въ плодоносномъ пептѣ или чер-
вей, упитывающихся свѣжимъ еще трупомъ, но по полямъ мысль эта
блуждаетъ, ни за что не цѣпляясь, какъ отчаяніе, безъ пріюта, безъ
цѣли, безъ границъ“.

Одновременно съ Мальческимъ пѣсколько молодыхъ украинцевъ,
гораздо моложе его по возрасту, отыскивали сообща, руководимые ар-
тистическимъ чутьемъ, богатый, всѣми оставленный и, какъ казалось ¹),
позабытый кладъ поэзіи козацкой. То были Падура, М. Грабовскій,
Б. Залѣскій и С. Гощинскій. Всѣ они смотрѣли на козачество какъ на
составную часть польскаго народа и польской исторіи. Пзъ нихъ Падура
(1801—1872), воспитанникъ кременецкаго лицея, задумалъ смѣлое пред-
приятіе: стать пѣвцомъ простонародія, странствующимъ рапсодомъ, слагая
пѣсни на простонародномъ, то-есть южно-русскомъ языкѣ. Онъ исходилъ
страну вдоль и поперекъ, посѣтилъ мѣста, гдѣ была Сѣчь; привязался къ
одному эксцентричнѣйшему чудаку того времени Вацлаву Ржевускому
(сыну тарговичанина Северина), который, живя долго на востокѣ,
породнился съ арабами, усвоилъ себѣ ихъ правы и костюмъ и на всю
жизнь остался эмиромъ Таждь-уль-Фахромъ ²) даже по возвращеніи
своемъ въ родное имѣніе Саврань (1825). Въ Саврапѣ Падура
сдѣлался домашнимъ человѣкомъ, пѣнеслагателемъ, котораго пѣсни
распространялись потомъ торбанистомъ Витортомъ и другими, посред-
ствомъ устнаго преданія, но долго не печатались, вслѣдствіе чего
самъ Падура считался какимъ-то сказочнымъ существомъ, пока онъ
не издалъ въ Варшавѣ въ 1844 году: „Ukrainky s nutoju, Tymka
Padwury“ (имя собственное переиначено; оно было Фома, а не Тимо-
еей). Впослѣдствіи Падура былъ почти совершенно позабытъ, умеръ
въ Козятынѣ, а похороненъ въ Махновѣ, Кіевской губ. ³). Весьма
немногочисленные въ сложности опыты Падуры курьезны въ слѣдую-
щемъ отношеніи. Чувства и мысли у него были чисто польскія, а
только языкъ, формы и артистическія средства украинско-народныя. Въ
его дѣятельности сквозила и тенденція — та самая, которая породила
козацкій полкъ К. Ружицкаго въ 1831 году. Вотъ почему лирику Па-
дура покинулъ для думки, а въ думкѣ (напр. о Романѣ Коширскомъ,

1) До первыхъ изданій думъ; до сочиненій Квитки и др. въ тридцатыхъ годахъ и
до появленія, въ 1840-хъ годахъ, Шевченка.

2) Siemieński, Portrety literackie, t. IV: Emir Tadź el Fahr. Другое название,
подъ которымъ его прославилъ Падура, было „Золотая борода“.

³) Статьи В. Пржиборовскаго о Падурѣ въ Tygodnik illustrowany 1872 г.
№ 229, и въ Библіотекѣ Варшавской, 1872.

620

ПОЛЯКИ.

т.-е. Сангушкѣ) опъ поэтизировалъ лѣтописныхъ героевъ той эпохи козачества, когда оно еще витало подъ крышлями бѣлаго польскаго орла, то-есть до Хмельницкаго.

Остальные три названные нами украинца отправились около 1820 г. учиться въ Варшаву, сообща слушали лекціи Бродзинскаго и жили въ тѣснѣйшей дружбѣ. Одинъ изъ нихъ, Михаилъ Грабовскій (1805—1863), болѣе извѣстенъ какъ писатель повѣстей въ родѣ Валітеръ - Скотта и критикъ (Literatura i krytyka, Wilno, 1837—40, статьи въ московскомъ Днѣ Аксакова и др.), жилъ въ Кіевѣ, имѣлъ вліяніе на Кулиша и кончилъ жизнь въ Варшавѣ директоромъ коммиссіи просвѣщенія и исповѣданій при Велопольскомъ. Юсифъ-Богданъ Залѣскій (род. 1802 г., и уже давно переставшій писать) и Северинъ Гощинскій (ум. 1876) прославились какъ первостепенные поэтическіе таланти, но по особенностямъ своихъ темпераментовъ пошли они по совершенно противоположнымъ направленіямъ. Залѣскій ¹) прежде всего и исключительно почти художникъ, въ поэтическомъ творчествѣ только лирикъ, одинъ изъ самыхъ субъективныхъ, притомъ лирикъ, лучше всего передающій чувства веселыя, нѣжныя, одну граціозную сторону изображаемыхъ предметовъ, съ неподражаемою яркостью цвѣтовъ и игривостью. Содержаніе этой чрезвычайно красивой по внѣшней формѣ поэзіи не отличается ни разнообразіемъ, ни глубиною идей и задачъ. — Залѣскій воспѣваетъ только свое Поднѣпровье. „Меня, своего груднаго ребенка, — пишетъ онъ, — спеленала пѣснью мать Украина... и сказала Русалкѣ: пѣстуй мое дитятко, корми его молокомъ думъ и сокомъ цвѣтовъ, подавай ему на сонъ красивые образы моей вѣковой славы, да разцвѣтутъ вокругъ него всѣ сказки народа моего писанныя золотомъ и лазурью. О, звучные какъ пѣсенка, поцѣлуи моей мамки Русалки воспламенили кровь мою навсегда"... (Duch od stepu). Приведемъ еще отрывокъ, въ которомъ Залѣскій поясняетъ автобіографическіе источники своего вдохновенія и творчества: „Съ торбаномъ выросъ я — вижу Днѣпръ, Ивангору, хату въ дубравѣ, старика-знахаря, точно простился я съ ними вчера. Пѣли тамъ птицы чуть-чуть божій день, и дѣвы пѣли на майданѣ, то раздавался мужественный голосъ воинской славы атамановъ — все смѣшалось въ одну живую пѣснь и я испилъ эту пѣсню"... (Żywa pieśń).

Изъ этого заколдованнаго круга съ дѣтства усвоенныхъ представленій Залѣскій не можетъ выдти никакимъ образомъ. Среди Альпійскихъ горъ онъ вспоминаетъ Рось, Тясьмину, въ римской Кам-

¹) Piotr Chmielowski, Poezye I. B. Zaleskiego, см. Niwa, 1877, № 65, 66.— Послѣднее издание стихотвореній Залѣскаго, Львовъ 1877, въ 3 томахъ. Срав. Przegląd Tygodniowy, 1878, № 18—21.

ЗАЛЄСКІЙ.

621

паніи тоскуетъ по степямъ, настоящимъ варваромъ прохаживается
по Капитолію, но въ немъ вскипаетъ кровь при видѣ брата Славя-
нина—умирающаго гладіатора (Przechadzki po za Rzymem). Когда
впослѣдствіи Залѣскій пытался въ „Святомъ Семействѣ“ (Przenajświet-
sza Rodzina) изобразить юность Христа, то и въ это облейское про-
изведеніе онъ внесъ также свою родину, такъ что въ ней мало гали-
лейскаго, юрданскаго, а толпы народа, спѣшащія въ Іерусалимъ на
праздникъ, точь въ точь похожи на чумаковъ, располагающихся но-
члегомъ, или на богомольцевъ, странствующихъ къ святымъ мѣстамъ,
въ Почаевъ или въ Кіево-печерскую Лавру.

Жизнь „чумацкая“ выходца за-границу послѣ 1831 года еще болѣе
содѣйствовала развитію этой односторонней исключительности въ ото-
рванномъ отъ почвы пѣвцѣ. Кругъ сюжетовъ поэзіи Залѣскаго былъ и
остался ограниченъ. Отношеніе этихъ сюжетовъ къ фантазіи поэта
таково, что всѣ проходящіе чрезъ эту фантазію лучи дѣйствительности
преломляются необыкновенно сильно, даютъ изображенія хроматическія.
Каждая линія превращается въ радугу, подъ этими радугами, подъ
трелями и фіоритурами, подъ налетомъ субъективнѣйшихъ опущеній
исчезаетъ прикрываемый ими первоначальный мотивъ, и есть цѣлыя
поэмы, которыхъ содержаніе только съ трудомъ можетъ быть объяснено.
Таковы, напримѣръ, первое всего больше прославившее имя поэта про-
изведеніе: Русалки (около 1830 г.), въ котором онъ самъ себя изо-
бражаетъ въ образѣ козака Цислава Зори и передаетъ всѣ перипетіи
своей юношеской любви къ чародѣйкѣ, капризницѣ Зоринѣ, своихъ
размолнокъ съ нею и примиренія, а изъ позднѣйшихъ—Калиновый
мостъ, мечтанія о юности—пѣвца, дожившаго до сѣднѣхъ волосъ. Такъ
какъ образованіе Залѣскаго было только артистическое, а не философ-
ское, то этимъ объясняется, почему онъ не создалъ ни одного великаго
и цѣльнаго произведенія, для чего необходима философская мысль въ
качествѣ цемента. На чужбинѣ, подъ впечатлѣніемъ горькихъ утратъ
и тоски по родинѣ, Залѣскій, подобно большинству своихъ сверстни-
ковъ—эмиграціонныхъ поэтовъ, впалъ въ мистицизмъ и сдѣлался на
весьма короткое время, вмѣстѣ съ другомъ своимъ Мицкевичемъ, послѣ-
дователемъ религіозной секты Товянскаго, но вскорѣ вернулся къ стро-
гому церковному римскому католицизму. Въ этомъ второмъ мистиче-
скомъ периодѣ своего творчества, онъ шытался въ поэмѣ Духъ степей
(Duch od stepi) изобразить въ связномъ эпосѣ исторію человѣчества,
но при красивыхъ подробностяхъ поэма вышла неудачна по убо-
жеству содержанія, и мѣстами она поражаетъ свою ретроградностью,
отрицательнымъ отношеніемъ автора къ великимъ открытіямъ и
событіямъ послѣднихъ вѣковъ: реформаціи, революціи XVIII вѣка.
Поэтъ разсказываетъ исторію своей души до рождения: мать-Украина

622

ПОЛЯКИ.

отдала эту душу на воспитаніе русалкамъ; по мановенію Божію, воз-
душная шалунья опускается, воплощается, тоскуетъ по своей заоблачной
родинѣ и проживаетъ мысленно всѣ моменты развитія человѣчества,
причемъ виновникомъ всѣхъ бѣдствій является горделивый разумъ,
бунтующій противъ вѣры, и плотскія похоти,— какъ будто слышишь
исповѣдь любого средневѣкового монаха-аскета. Мѣстами разсказъ
оживляется и блещетъ красотами, напримѣръ, когда поэтъ рисуетъ
переселеніе народовъ и Атиллу, но и то по той только причинѣ,
по которой онъ не можетъ равнодушно относиться къ Умирающему
Гладіатору, то есть потому, что онъ натолкнулся на варвара и на
полчища, которые представляютъ какъ бы первообразъ будущихъ
козаковъ ¹). Особеннаго вниманія заслуживаютъ по своимъ достоин-
ствамъ и недостаткамъ эпическія рапсодіи Залѣскаго. Малорос-
сійскій народъ имѣлъ два эпоса, народныя былины Владимірова
цикла, почти забытыя самимъ народомъ и уцѣлѣвшія только въ от-
рывочныхъ преданіяхъ, и— замѣнившия ихъ въ позднѣйшую эпоху ко-
зацкія думы, новый національный героическій эпосъ, живо сохранив-
шійся до настолщаго времени, но проникнутый духомъ, далеко не
дружелюбнымъ для Польши. Залѣскому всего ближе знакомы были
козацкія думы. Козачество возникло и развилось подъ крыломъ Польши,
и только съ XVII-го вѣка обратило противъ Польши оружіе междо-
усобной войны. Эта послѣдняя сторона козачества, обрызганная кровью,
противна Залѣскому, и по его натурѣ, ясной и мягкой, и по народ-
ности, какъ Поляку. Онъ и поставлень былъ въ необходимость вер-
нуться дальше назадъ, къ XVI-му вѣку и воспѣвать событія и людей,
о которыхъ онъ вычиталъ нѣчто въ старыхъ польскихъ хроникахъ,
но которыхъ украинскій народъ успѣлъ перезабыть со временъ
Богдана, напр.: походы Запорожцевъ за Черное море, Евстафія Да-
шковича, Ялаха Сердечнаго (Представа Ланцкоронскаго), атамана Ко-
синскаго и храбраго Сагайдачнаго, ведущаго подъ Хотинъ свои полки
подъ начальствомъ королевича Владислава. Всѣ выведенныя лица дви-
жутся стройно, рѣзво, красиво, живописно и складно, но въ томъ-то и
ложь, что они не настолщіе, а балетные козаки, что они гладко причесаны,
что отъ нихъ несетъ духами, а не дегтемт, и что изъ-подъ ихъ бу-

1) «Закованный въ сталь вождь Ідеть, ведеть по безпутямъ, — концал статуя Альгунрика (всѣхъ Гупновъ царя), мохнатая какъ медвѣдь, сухожиная, сухожиная, изъ однихъ костей состоящая, Божій гнѣръ, лікъ грозный и дикій, взоръ никогда несмывалоційся, потому что рѣсницы приросли ко лбу. Подобно рѣкѣ, прокладывающей сель путь между крутыхъ скалъ, шумить текущія за нимъ толны: Римъ, Римъ, гдѣ же Римъ?

«Конная статуя — вождь неприступентъ, глухъ и нѣмъ, Ідеть, ведеть по безпутямъ, вруглъ онъ останавливается: здѣсь отдыхъ. Въ ту же, въ другую же сторону пойдемъ въ степяхъ? то скакеть намъ коместъ ночью. Римъ, Римъ не далеко, за семью горами, за девятымъ рѣками!...

ЗАЛЬСКИЙ.

623

лата брызжетъ кровь красивыми малиновыми струями. Всѣ они бой-
кіе хваты, лихіе удальцы, ни о чемъ другомъ, болѣе серьезномъ, кромѣ
удальства не думающіе. Кромѣ того въ явный ущербъ исторической
правдѣ въ нихъ вложены чувства, имъ несвойственныя. Несомнѣнно, что
и Косинскій (въ концѣ XVI в.) и Сагайдачный (въ началѣ XVII-го)
по долгу службы вѣрно и честно дрались съ Татарами и Турками
подъ польскими знаменами, но у каждаго изъ этихъ вождей козаче-
ства были свои сословные и племенные интересы и разсчеты, вслѣд-
ствіе которыхъ не могъ онъ смотрѣть на свои отношенія къ Польшѣ
съ точки зрѣнія польскаго шляхтича и патріота. Не могъ Косинскій
убѣждать свою „чернобровую“: „слезъ и очей пожалѣй, Господи; что
же поможетъ ломать себѣ руки, когда воля сейма и короля велитъ
сражаться намъ“ (Dumka hetmana Kosinskiego). Фальшивал нота, ко-
торая звучить въ думкахъ Залѣскаго, не только не роняла ихъ, но была
причиною чрезмѣрной ихъ популярности, какъ духу времени отвѣ-
чавшее стремленіе эстетическаго ополяченія козачества. М. Грабов-
скій формулировалъ отношеніе украинскихъ поэтовъ къ Украйнѣ та-
кимъ образомъ, что Мальческій живописалъ Украйну шляхетскую,
Залѣскій—козацкую, а Гощинскій—гайдамацкую. По проторенному пути
пошло безчисленное множество подражателей, которые довели его
манеру до каррикатурнаго и вызвали въ 1838 г. слѣдующую замѣтку въ
письмѣ Мицкевича (Kor. I, 124): „Украинцы сѣли верхомъ на Богдана
и ёдутъ на немъ покрикивалъ: гопъ, гопъ, цупъ, цупъ. Они меня бѣ-
сять. Стоитъ этихъ писакъ стащить съ украинскаго коня“. Всѣ лица,
выводимыя въ думкахъ Залѣскаго, миловидны, но миніаторны, точно
разсматриваемыя сквозь вогнутое стекло. Въ этой миньятурной живо-
писи не отличишь вѣщаго Бояна отъ Вернигоры, князей и боляръ кіев-
скихъ отъ Хмельницкаго и Мазепы. Эта способность примирять про-
тивоположности и сглаживать диссонансы дѣлаетъ изъ Богдана Залѣ-
скаго настоящаго панслависта. „Любо мнѣ въ славянскомъ гулѣ, —
восклицаетъ онъ, — я рукоплещу, стоя на украинской могилѣ. Моло-
децъ Шафарикъ! Славно, Копитаръ! Давай побольше пѣсенъ, Вукъ
Караджичъ! Остальное доскажемъ мы, гусляры“ (Gwar słowiański).
Въ особенности же эта способность поражаетъ насъ въ религіозно-
миологическихъ произведеніяхъ Залѣскаго. Онъ до того сжился съ на-
родными малороссійскими повѣрями, что порою не различишь, кто онъ,
римскій ли католикъ, или православный, а за христіансками образами
и представленіями виднѣется у него старая славянско-языческая под-
кладка изъ древнихъ, помершихъ до-историческихъ временъ (Księźna
Hanka, Podzwonne ku ojcom).

Послѣдній изъ писателей украинской группы, Северинъ Гощин-
скій, человѣкъ крѣпкій физически, сильныхъ убѣжденій, энергическій.

624

ПОЛЯКИ.

Его жизнь мало известна въ своихъ подробностяхъ. Онъ былъ въ
числѣ зачинщиковъ повстанья 1830 г., нападеніемъ на Бельведерскій
дворецъ въ ночь 29 ноября давшихъ сигналъ народному движенію.
Онъ участвовалъ въ этомъ движеніи, какъ солдатъ и шѣвецъ, потомъ
жилъ нѣкоторое время въ Галициі; кончилъ онъ тѣмъ, что сдѣлался
мистикомъ, послѣдователемъ Товянскаго, и въ началѣ сороковыхъ годовъ
почти совершенно пересталъ писать. Гошинскій олицетворяетъ собою
тотъ моментъ развитія романтизма, когда поставлена была задача
возпроизводить природу и ея жизнь въ духѣ простонароднаго міро-
созерцанія, правдиво, серьёзно, реалистически и объективно. Особен-
ности личнаго его темперамента сказываются только въ томъ, что изъ
природы и изъ народной фантазіи онъ заимствуетъ одни сильныя и
темныя краски. Беретъ только дикое, страшное, трагическое, бѣ-
совское: зловѣшіе крики совъ, скрипѣніе мертвеца, качаемаго вѣтромъ
на висѣлицѣ, и черную ночь, среди которой безпятый играетъ съ
людьми злыя штуки. Онъ безподобный колористъ и обладаетъ рем-
брандтовскою кистью для изображенія огневого свѣта въ ночномъ
мракѣ. Подъ днѣровскими липами паробки и дѣвчата сошлись на
вечерницу, поютъ, пляшутъ и цѣлуются вокругъ пылающаго костра,
а немного подальше собралась инал, болѣе тихая компанія: тамъ бе-
сѣдуютъ между собою бѣдникъ, несомый злымъ вихремъ, красный
упирь, который въ полночь доитъ изъ косяка кровь сонныхъ дѣтей;
вѣдьма, росою цвѣтовъ окропляющая сметану; некрещеная душа,
которая стонетъ на высяхъ; огненный змѣй, изсушающій бабъ (Zamek
Kaniowski).

Но идя въ народъ для изученія его повѣрій и суевѣрій, Гошин-
скій, какъ истинный романтикъ, до того проникся изучаемымъ, что усвоилъ
себѣ если не все, то по крайней-мѣрѣ самое существенное изъ этого
міросозерцанія, которому свойственъ антропоморфизмъ и которое оду-
шевляетъ и олицетворлетъ всѣ силы природы. Въ его собственномъ
умѣ были несомнѣнно задатки мистицизма, родственнаго простонарод-
ному: онъ и самъ вѣровалъ въ существованіе въ природѣ тѣхъ таин-
ственныхъ живыхъ силъ, невѣдомыхъ естествоиспытателю, къ кото-
рымъ простой человѣкъ, при всей грубости его понятій, стоитъ ближе
нежели ученный, потому что древній союзъ съ природою разрушенъ
для цивилизованіаго, между тѣмъ какъ онъ существуетъ еще для
простолюдина. Однимъ словомъ, съ Гошинскимъ совершилось тоже
чтo съ многими гуманистами XVI столѣтія, которые увлечены были
артистическимъ изученіемъ древности до усвоенія себѣ даже вѣрова-
ній религіозныхъ античныхъ. „Земля стародавняя! — говоритъ поэтъ, —
во время оно, теперешнее диво не было дивомъ; невидимыя силы
играли видимо и сторожили человѣка, какъ ребенка. Въ воздухѣ, въ

гощинскій.

625

деревьяхъ, въ камняхъ, подъ водою, люди обрѣтали кровное сочув-
ствіе; потому что они не презирали природу, они ее знали и любили
какъ мать" ¹). „Природа,— говоритъ П. Хмѣлёвскій ²), — вознаграждая
Гощинскаго за его любовь, одарила его помыслами смѣлыми, идеями
оригинальными. Фантазія ничѣмъ не сдерживаемая, ожила, укрѣпи-
лась и высоко взлетѣла, улекая въ край волшебный тѣхъ, которые
предали себя ея руководству". Безпорядочность и разнuzданность,
но вмѣстѣ съ тѣмъ свѣжесть, правда и сила — таковы свойства этой
поэзіи. Пріемы ея иные, нежели у всѣхъ предшественниковъ Гощин-
скаго, фабула хитрѣе и сложнѣе, событія сплетаются неожиданно, но
завязываются въ крѣпкіе узлы, на сцену выведены настоящіе харак-
теры, осмысленные психологически, не въ видѣ китайскихъ тѣней и
силуэтовъ, какъ воевода и мечникъ у Мальческаго, и не въ эмале-
выхъ миніатюрахъ, какъ у Залѣскаго, но въ живомъ движеніи, въ
борьбѣ и столкновеніи. Въ этомъ изображеніи характеровъ Гощинь-
скій обнаружилъ громадный драматическій талантъ, котораго нѣтъ
и задатковъ ни у Мальческаго, ни у Залѣскаго. Кровь его не
пугаетъ, руки его не дрожатъ, когда онъ вскрываетъ живую грудь съ
художественнымъ, почти шекспировскимъ безстрастіемъ, съ равноду-
шіемъ анатома. Гощинскій писалъ немного; онъ—украинскій поэтъ
только по первому и капитальнѣйшену изъ своихъ произведеній,
Замку Каневскому (1828), заимствованному изъ кроваваго событія,
хлопскаго бунта, извѣстнаго подъ именемъ „Коліивщины“ (1768), укро-
щеннаго и вызвавшаго самыя жестокія репрессаліи со стороны поль-
скаго правительства и помѣщиковъ. Содержаніе поэмы слѣдующее.

Въ окрестностяхъ Смили родился и выросъ козакъ Небаба, стат-
ный, смѣлый, ловкій молодецъ, который обольстилъ дѣвушку изъ того
же селенія, Ксенію. Ксенія была испорчена и каждую ночь она, бы-
вало, ждала къ себѣ огненнаго летуна—любовника. Небаба изъ пустой
шалости выдалъ себя за такого летуна; но когда Ксенія привязалась
къ нему на дѣлѣ и стала его преслѣдовать своюю докучливою лю-
бовью, то Небаба бросилъ ее въ Днѣпръ, а самъ бѣжалъ. Эти собы-
тія случились до начала поэмы. Ксенія спаслась какимъ-то образомъ

1) Ależ bo wówczas, ziemio starowiecka!
Dzisiejsze dziwy dziwami nie były:
Grały widomię niewidome siły
I pilnowały człowieka, jak dziecka.
W powietrzu, w drzewach, w kamieniu, pod wodą,
Krewne spòłczucie ludzie znajdowali,
Bo nie gardzili na ówczas przyrodą,
Bo ją jak matkę znali i kochali.

(Sobótka.)

2) Sobótka. Zestawienie dwóch wieków i dwóch indywidualności; въ Tygodniku illustrowanym, 1875. № 367–375.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

40

626

ПОЛЯКИ.

изъ воды, окончательно помѣшалась и бѣгала изъ селенія въ селеніе, растрепанная, дикая, какъ зловѣщее привидѣніе, предсказывающее недобрыя событія. Страшныя событія готовились въ самомъ дѣлѣ: крестьяне точили ножи на пановъ, рѣзня готова была вспыхнуть. Ксенія появляется въ окрестностяхъ Канева—замка, принадлежащаго знаменитому по своей лютости старостѣ Николаю Потоцкому. Замокъ расположенъ надъ Днѣпромъ и господствуетъ надъ городкомъ того же названія. Въ замкѣ живетъ и бывшій любовникъ Ксеніи Небаба, который, поступивъ на службу къ старостѣ, за свою смѣтливость, храбрость и расторонность, поставленъ начальникомъ надъ замковыми козаками старосты. Онъ страстно влюбленъ въ козачку Орлику, которая имѣла несчастіе обратить на себя вниманіе управляющего замкомъ. Управляющій хочетъ на ней жениться и изобрѣтаетъ слѣдующую хитрость, чтобы вынудить отъ нея согласіе на этотъ бракъ. Братъ Орлики, козакъ, поставленъ ночью на часахъ близъ висѣлицы; управляющій сманилъ его съ поста и приказалъ во время его отсутствія снять трупъ съ висѣлицы. Вина оплошнаго караульнаго такова, что онъ долженъ быть самъ повѣшенъ. Управляющій предлагаетъ Орликѣ на выборъ: или смерть брата или бракъ. Орлика рѣшается на послѣднее. Бракъ состоялся, Небаба вѣнъ себя отъ ярости; онъ клянется отмстить измѣнницѣ и ея Ляху, и навести на замокъ гайдамаковъ, но на всякомъ шагу ему мѣшаетъ докучливая Ксенія, отъ которой онъ не можетъ никакъ отдѣлаться. Онъ ударилъ ее въ високъ и обезобразилъ, онъ ранилъ ее ножомъ, но несчастная любитъ его пуще прежняго. Небаба отправляется тайкомъ въ разбойничій лагерь Швачки, но Швачка, старикъ, тяжелый на подъемъ и пьяница, не рѣшается на предлагаемое Небабою предиріятіе; между тѣмъ, когда Швачка, охмѣлѣвши отъ горѣлки, лежитъ безъ чувствъ, Небаба увлекаетъ за собою всю его ватагу, разсыпаетъ гайдамакъ въ оврагахъ и кустарникахъ подъ самымъ Каневомъ, съ тѣмъ, чтобы въ слѣдующую ночь сдѣлать нападеніе—завладѣть замкомъ. Когда Швачка, вытрезвившись, увидѣлъ себя всѣми оставленнымъ, хитрый старикъ смекнулъ въ чемъ дѣло и вздумалъ предупредить Небабу; онъ бѣжитъ въ Каневъ и возмущаетъ мѣщанъ. Ни Швачка, ни Небаба не знаютъ, что регулярное войско польское приближается къ Каневу и окружаетъ ихъ со всѣхъ сторонъ и собирается накрыть ихъ. Въ то же время несчастная Орлика, которой не въ терпежъ брачное ложе, рѣшается зарѣзать мужа ночью. Раньше всѣхъ начинаютъ дѣйствовать Орлика и Швачка. Этотъ подлѣдній врывается съ мѣщанами въ замокъ, поджигаетъ его, вламывается въ комнаты управляющего и находитъ тамъ трупъ и помѣшанную женщину, облитую кровью. Орлика бѣжитъ, ее преслѣдуютъ, бѣшеная погоня длится долго, преслѣдующіе взламываютъ дверь за

гощинскій.

627

дверью, и узнаютъ, куда бѣжала несчастная, по кровавому отпечатку
руки ея на стѣнахъ. Послѣднее убѣжище Орлики — главная башня
замка; убійцы готовы проникнуть туда, но въ ту самую минуту обру-
шились стропила пылающего зданія и въ его развалинахъ гибнутъ и
гонимая, и чернь, и самъ Швачка. Между тѣмъ Небаба, собравъ свою
ватагу, направляется къ Каневскому замку, но наталкивается на регу-
лярное войско. Происходитъ страшная сѣча, которую освѣщаетъ за-
рево отъ пожара замка и которая оканчивается тѣмъ, что раненаго
Небабу Поляки берутъ въ плѣнъ. Замокъ не существуетъ, но на его
дымящемся пожарѣнѣ поѣдители пытаютъ арестантовъ и совершаютъ
казни. Небабу посадили на колъ, къ торчащему на деревѣ въ пред-
смертныхъ судорогахъ подбѣгаетъ Ксенія и ничѣмъ уже не удержи-
ваемая кладетъ на замирающихъ устахъ страстный поцѣлуй. Поэтъ
великолѣнно заканчиваетъ свой потрясающій разсказъ: „Когда духъ
мой посѣщаль побережье Днѣпа и останавливался на развалинахъ
Канева, онъ отыскалъ еще слѣды ужаснаго дня гибели и разрушенія.
По стѣнамъ алѣла еще кровь въ тѣхъ мѣстахъ, которыхъ касалась
жена рукою, обагренною въ крови мужа, спасаясь отъ преслѣдующихъ
ее убійцѣ; кровь этой ничто въ свѣтѣ не могло смыть, на мѣсто смы-
тыхъ выступали новыя пятна, но само тѣло несчастной преступницы
обратилось въ пепелъ и разсѣянно вѣтрами. Въ укромномъ уголку, по-
крытомъ мягкою травою, духъ мой нашелъ пряди растрепанныхъ куд-
рей Ксеніи, въ которыхъ птичка свила себѣ гнѣздо. Тутъ же лежала
сталь отъ оружія Небабы, перегорѣвшая и почернѣвшая отъ огня;
наконецъ, блуждая среди нагихъ череповъ, онъ откопалъ подъ облом-
ками зданія торбанъ и одну только струну на этомъ торбанѣ. Ни
годы, ни ненастья не могли помрачить золотистый блескъ этой струны,
а любовникъ ея, вѣтеръ изъ сосѣдней рощи, каждую ночь повторялъ
съ нею старое былое. Мнѣ полюбились ея хриплые звуки".

Художественные достоинства „Каневскаго Замка“ велики, но еще
важнѣе значеніе его племенное и соціальное; взять за предметъ по-
эмы фактъ историческій, еще недавній, крайне печальный для Поляка
и изображенъ съ поразительнымъ безпристрастіемъ и съ глубокимъ
и спокойнымъ пониманіемъ рокового характера кровавой рѣзни, кото-
рой можетъ позавидовать историкъ.—Нѣсколько лѣтъ послѣ того, тоже
событіе поэтизировалъ потомокъ тѣхъ же героевъ, Шевченко, но его по-
вѣствованіе о славѣ козацкой, „какъ ходили гайдамаки съ святими но-
жами“, и о томъ, какъ Гонта передъ громадою „ризалъ“ собственныхъ
дѣтей отъ католички, потому только что „вони—католики“ (Гонта въ
Умани), противно по звѣрству и безчеловѣчности того, чтó выдается
за геройство. Не будь языкъ, нельзя было бы узнать—сочувствія Гощин-
скаго на чьей сторонѣ. Для него противоположности уже сгладились;

40

628

ПОЛЯКИ.

шляхетство и козачество примирились въ царствѣ тѣней, „съ послѣднимъ дымомъ утасшаго пламени вернулись въ адъ демоны разрушенія, надъ побѣдителями и надъ побѣжденными усыпана травой поросшая могила“ (ІІІ, 29), а на могилѣ играетъ поэтъ на мѣдныхъ струнахъ своей лиры, предсказывая болѣе гуманное будущее.—Двухлѣтнее пребываніе между татранскими горцами дало Гощинскому матеріалъ для превосходнаго отрывка: „Суботка“ или праздникъ Ивана Купалы, частицы недоконченной поэмы „Kościelisko“ (1834). Онъ написалъ еще стихами повѣсть Anna z Nadbrzeża, прозою фантастическій разсказъ Царь развалинъ (Król zamczyska, 1842) и мистическо-религіозное Посланіе къ Польшѣ (1856, изд. 1869).

Какъ ни замѣчательны были дарованія писателей украинской группы, не на ихъ долю, а на долю Мицкевича и Литвиновъ выпала слава полной и окончательной побѣдн надъ узкими правилами, подражательностью въ поэзіи и старою рутиною классиковъ. Мицкевичъ образовался въ Вильнѣ, подъ вліяніемъ университетскаго преподаванія и коллективныхъ стремленій цѣлаго кружка молодежи, изъ котораго вышло весьма много другихъ, болѣе или менѣе талантливыхъ литераторовъ. Изъ профессоровъ онъ болѣе другихъ обязанъ филологу нѣмцу Эрнсту Гроддеку ¹) и Леону Боровскому; не безъ вліянія на него остался основатель новой исторической школы въ Польшѣ, историкъ Лелевель. Намъ слѣдуетъ теперь перенестись мысленно въ литовскіе лѣса и Ягеллово Вильно, изучить условія, при которыхъ совершилось поэтическое воспитаніе литовскаго пѣвца, а также очертить при этомъ случаѣ и личность Лелевеля, который у молодежи, учившейся въ Вильнѣ, начиналъ пользоваться большимъ авторитетомъ.

Преобразованный въ 1803 г., виленскій университетъ достигъ высшей степени процвѣтанія послѣ паденія Наполеона и вѣнскаго конгресса, при преобладаніи либеральнаго направленія въ дѣйствіяхъ правительства, подъ попечительствомъ князя Адама Чарторыскаго, при ректорахъ Янѣ Снядецкомъ и Симонѣ Малевскомъ. Старые профессора изъ іезуитовъ перевелись; для пополненія персонала выписаны были изъ-за границы, въ первыхъ годахъ ХІХ в., многіе ученые Нѣмцы и Итальянцы (Боянусъ, Гроддекъ, Лангдорфъ, Франкъ, Теронги, Капелли; оріенталистъ Мюнихъ). Лекціи читались по-польски, по-латыни и по-французски. Братья Снядецкіе отличались пуризмомъ въ языкѣ и понятіяхъ; литературу преподавали два классика, Евсевій Словацкій, отецъ Юлія, и Леонъ Боровскій; въ послѣдствіи, съ 1822, нѣмецкая трансцендентальная философія нашла даровитаго защитника въ лицѣ

¹) Zyg. Węclewski, Wiadomość o życiu i pismach Godfr. Ern. Grodka. 1876. Kraków.

ЛЕЛЕВЕЛЬ.

629

шеллингіанца Юсифа Голуховскаго. Въ разнообразіи не было здѣсь, конечно, недостатка. Въ этотъ разношерстный, если можно такъ выразиться, университетъ, поступилъ сначала въ 1814 по 1818, потомъ вторично ( послѣ кратковременного пребыванія въ Варшавѣ съ 1820 по 1824 годъ) на каедру всеобщей исторіи Юахимъ Лелевель, бывшій воспитанникъ того же университета, родившійся въ Варшавѣ въ 1786 г. ¹). Первоначальное названіе этой фамиліи—Loelheffel a Loewensprung, и родомъ она изъ Пруссіи; дѣдъ Юахима былъ королевскимъ лейбъ-медикомъ, отецъ совсемѣ уже ополячился, получилъ въ 1777 г. польскій индигенатъ и былъ кассиромъ въ эдукаціонной коммиссіи; сынъ и не подписывался иначе какъ „Mazur“, то-есть мазовецъ по происхожденію. Юахимъ родился, можно-сказать, книжникомъ; страсть къ сочинительству и оригинальничанью обнаружилась въ немъ почти съ младенчества. Десятилетній мальчикъ дѣлалъ уже компиляціи, составлялъ изъвлеченія и таблицы изъ своихъ школьныхъ книгъ, и упрямился, несмотря на розги, продолжая давать субботѣ болѣе правильное, по его мнѣнію, названіе „шестка“. Первые труды свои Лелевель сталъ издавать будучи студентомъ въ Вильнѣ (Historika, Edda Skandinawska, Rzut oka na Herule 1807, 1808). Всѣ силы и способности его ушли въ этотъ книжный міръ, такъ что для дѣйствительной жизни не осталось ничего. Въ жизни практической онъ былъ самый ненаходчивый человѣкъ и чудакъ; но умъ его, необыкновенно живой и дѣятельный, работалъ безпрестанно, сочетая, трупнируя все, чтоб онъ вычиталъ и усвоилъ обширною своею памятью, и строя безчисленное множество смѣлыхъ и новыхъ гипотезъ. Такимъ образомъ въ этой счастливой въ научномъ отношеніи психической организаціи совмѣщались въ равной почти степени два рѣдкія условія, встрѣчающіяся обыкновенно врозь: необыкновенная усидчивость при усвоеніи себѣ самаго обширнаго и безвкуснаго матеріала, самыхъ сухихъ подробностей, и умъ самый индуктивный, способный по нѣсколькимъ чертамъ возстановить характеръ или событіе. При этихъ данныхъ замѣчалось еще и совершенное отсутствіе художественности и полная неспособность къ историческому живописанію угадываемыхъ и превосходно понимаемыхъ событій. Лелевель игралъ странную роль во всѣхъ совмѣщательныхъ собраніяхъ, примѣръ, на сеймъ въ Царствѣ Польскомъ и въ составѣ революціоннаго правительства въ 1831 г., гдѣ онъ служилъ громоотводомъ для остальныхъ членовъ этого правительства; публика считала его

¹) Автобіографія Лелевеля: Przygody w poszukiwaniach i badaniu rzeczy naro-
dowych polskich, przez Joachima Lelewela. Poznań u Żupańskiego. 1858. Его письма
къ Гроддеку въ Przew. nauk. i liter. 1876. Изданіе его письмѣ начато Жупанскимъ
въ Познани въ 1878 г. Его корреспонденція съ Сенкевичемъ. Poznań, 1872. Его
переписка съ Ө. Булгаринымъ въ «Библіотекѣ Варшавской», 1877.

630

ПОЛЯКИ.

радикаломъ, между тѣмъ какъ Лелевель, милсянно не соглашаясь съ товарищами и пожимая плечами, авторитетомъ своего имени санкці- онировалъ мѣры и мѣнія, которымъ иногда вовсе не сочувствовалъ. Но на каеѣдрѣ Лелевель былъ точно въ своей стихіи; какъ ученому кабинетному, знающему свѣтъ изъ книгъ и посредствомъ книгъ, ему нужны были для того, чтобы одушевиться, отрывокъ хроники, старый пергаментъ или древняя монета. У Лелевеля было всегда больше мы- слей, нежели словъ; о внѣшности своего преподаванія онъ нисколько не заботился, такъ что онъ никогда не ушучился совладать съ своимъ слогомъ, который у него былъ самый варварскій и запутанный, но вмѣстѣ съ тѣмъ лаконическій и оригинальный. Отвращеніе отъ ру- тины и отъ торныхъ дорогъ заставило его изобрѣсти даже свое осо- бенное правописаніе. Совершенный аскетъ, одинокій, безсемейный, дѣй- ствующій всегда особнякомъ, отрицающій пользу собирательнаго труда и ученыхъ обществъ, Лелевель работалъ съ трудолюбіемъ болландиста и вмѣстѣ чрезвычайно быстро, и производилъ страшно много, писалъ о самыхъ разнообразныхъ предметахъ—о судьбѣ древней Индіи и цар- ствованіи Станислава-Августа, о меркантильной политикѣ Кароаге на, о древнихъ Славянахъ, куфическихъ монетахъ и о польскомъ лѣто- нисцѣ Матвѣѣ герба Холева; передѣлывалъ старые учебники (Teodor Waga przerobiony) и составлялъ новые (Dzieje powszechne); издавалъ руководство къ библиографіи (Bibliograficznych Księg dwoje) и древніе памятники польскаго законодательства (Księgi ustaw polskich i mazowieckich). Лелевель далекъ былъ отъ всякой національной исключи- тельности, съ такою же любовью относился къ корсунскимъ вра- тамъ св. Софіи въ Новгородѣ, какъ и къ гнѣзненской святынѣ, къ Руси какъ и къ Польшѣ ¹). Въ польской исторіи онъ всего больше потрудился надъ періодовъ Пястовъ. Товарищи Лелевеля по вилен- скому университету не умѣли надлежащимъ образомъ оцѣнить его ²), чтѣ и заставило его въ 1818 покинуть Вильно и искать счастія въ Варшавѣ; но молодежь осталась сердцемъ привязана къ изслѣдователю. Общество сожалѣло о его потерѣ, такъ что когда Лелевель былъ вы- бранъ вторично по конкурсу въ 1821 г. на ту же каеѣдру, то воз- вращеніе его сдѣлалось настоящимъ торжествомъ. Оно памятно, между прочимъ, и по стихамъ, которые въ честь возвращающемуся написалъ

¹) По просьбѣ Булгарина, онъ 1821 написалъ для «Сѣвернаго Архива» критику на исторію Карамзива. Любопытны письма Булгарина: «вся партія, господствующая въ министерствѣ, желаетъ смирить Карамзина за его неуваженіе къ Греціи, Риму, Фукн- диду и Тапиту.—Начало критики произвело сенсацію, радмей Оленинъ, Снеранскій, Голицкій. Всѣ говорятъ: что-жъ вашъ Лелевель, что онъ умѣлъ?...» и т. д.

²) Янъ Снядецкій написалъ о Лелевелѣ Чарторыскому: «это человѣкъ еще перед- дѣланый, немного передать въ нѣмецкомъ вкусѣ».

ЛЕВЕВЕЛЬ.

631

въ классическомъ еще стилѣ Мицкевичкъ ¹). Впрочемъ, Лелевелю пришлось не долго быть профессоромъ. Въ Вильно назначенъ былъ попечителемъ сенаторъ Новосильцевъ: начались строгія преслѣдованія студентскихъ обществъ; Лелевель былъ удаленъ отъ должности вмѣстѣ съ Голуховскимъ и многими другими товарищами. Онъ возвратился въ Варшаву, выбранъ посломъ на сеймъ въ 1829 г., участвовалъ во всѣхъ его дѣйствіяхъ и былъ до самаго конца повстанья членомъ революціоннаго правительства и предсѣдателемъ радикальнаго клуба. Онъ долженъ былъ бѣжать за границу и влचить горькую жизнь скитальца безъ денегъ, безъ книгъ, записокъ и извлеченій, на которые онъ потратилъ столько труда. Изгнанный изъ Франціи, онъ съ 1832 г. поселился въ Брюсселѣ, гдѣ и провелъ 29 лѣтъ въ страшной, но добровольной нищетѣ, передѣливая, дополняя старня сочиненія (Polska, dzieje jej i rzeczy, въ 12 томахъ, 1851—1864), издавая новыя работы по части нумизматики (La numismatique du moyen âge, 1835) и географіи (Pythéas de Marseille, Géographie du moyen âge), питаясь скудными гонораріями въ нѣсколько десятковъ или сотенъ франковъ за томъ, а иногда отказывая себѣ въ дровахъ и теплой пищѣ, чтобы приобрѣсти какую-нибудь книгу или атласъ. Лелевель умеръ, имѣя 76 лѣтъ, въ 1861 г. въ Парижѣ, куда перевезенъ былъ друзьями передъ самою свою кончинюю.

Этотъ кабинетный труженикъ и нелюдимъ основалъ цѣлую школу исторической, идеи которой господствовали до послѣдняго времени; только недавно явились оспариванія ихъ и опроверженія. Историческая теорія Лелевеля была въ духѣ времени и представляла собою проявленіе, въ иной только сферѣ, того стремленія окунуться въ свою собственную національность, уразумѣть ея содержаніе, которое въ области искусства произвело романтизмъ и литературное возрожденіе.— Требовалось отыскать въ прошедшемъ черты столь особенные и своеобразныя, которыхъ не найти ни въ какой другой исторіи, пріискать этимъ особенностямъ корни въ старинѣ до-исторической, славянской, обусловить ростъ и успѣхи народа наибольшею вѣрностью его своему призванію, своимъ кореннымъ началамъ, а паденіе—отступленіемъ отъ

¹) O, długo modełom naszym będący na celu,
Znowuż do nas koronny znijdziesz Lelewelu!...

Eł слѣдующемъ отрывкѣ изображено направленіе преподаванія Лелевеля:
A słóńce prawdy wschodu niezna ni zachodu,
Równie chętnie każdego plemionom narodu,
I dzień lubiące każdej rozszerzać ojczyznie,
Wszystkie ziemie i ludy poczyta za bliźnie.
Z tąd kto się w przenajświętszych licach jej zacieka,
Musi sobie zostawić czystą treść człowieka.

(Солнце истини не знаетъ ни востока, ни запада, оно охотно и безразлично дарить день всѣмъ племенамъ и вскому отечеству, а потому тотъ, кто хочетъ наслаждаться его лицезрѣніемъ, долженъ быть вполнѣ человекъ).

632

ПОЛЯКИ.

этихъ началъ и подчиненіемъ навѣянному извѣтѣ, иностранному. Это стремленіе очень знакомо и русскому обществу: въ исторіографіи оно произвело „Исторію“ Карамзина, эпосъ сложенія Россіи въ формѣ самого-державія С. Соловьева, взгляды московскихъ славянофиловъ. Разница между ними и историками школы Лелевеля та, что они величали и выводили изъ общеславянскаго источника свое спеціально-русское, а послѣдніе—свое спеціально-польское. Такимъ спеціальнымъ славяно-польскимъ началомъ являлось у Лелевеля вѣче, славянская община, народоправство. Онъ сильно скорбѣлъ, какъ демократъ, о порабощеніи кметей въ ХІ столѣтіи, чувствовалъ особое расположеніе къ великимъ собирателямъ польской земли, Болеславу Храброму и Локтику; какъ республиканецъ въ душѣ, онъ въ сеймѣ видѣлъ только переработку древне-славянскаго вѣча, и съ этой точки зрѣнія относился высока и критически ко всѣмъ бывшимъ въ ходу преобразовательнымъ теоріямъ XVIII вѣка, которые стремились къ тому, чтобы преобразовать Польшу на иностранный ладъ, съузивъ свободу частнаго лица и заведя центра-лизацію;—съуженное аристократизмомъ народоправство слѣдуетъ, по его мнѣнію, только расширить, чѣмъ и достигнется осуществленіе идеала, который уже былъ сознанъ былою. Польшею въ ея счастливыя эпохи. Неоцѣпнимою заслугою этой школы было приобрѣтеніе умственной самостоятельности во взглядахъ на собственное прошедшее; положительнымъ зломъ—идеализированіе всякихъ своеобразныхъ особенностей въ прошломъ, даже уродливостей, и несомнѣннымъ заблужденіемъ было предположеніе о какихъ-то апріорныхъ началахъ, присущихъ будто бы народности отъ самого ея зарожденія и составляющихъ ея призваніе. Такихъ началъ нѣтъ ни въ какой бы то не было народности славянской, порознь взятой, ни въ цѣломъ до-историческомъ Славянствѣ вообще.

Въ умственной жизни литовскихъ губерній, которая сосредоточивалась въ Вильнѣ, имѣли важное значеніе не только университетское преподаваніе, но и разнообразныя виленскія общества, къ организаціи которыхъ существовала всеобщая наклонность въ первой четверти ХІХ вѣка, еще не стѣсняемая позднѣйшими строгими законодательными запретами. Существовало повсемѣстно распространенное масонство, образовались союзы для забавы, развлеченія, усовершенствованія въ наукахъ, литературѣ, имѣвшія свои серьёзные или шутовскіе уставы. Одно изъ такихъ обществъ обязано было своимъ происхожденіемъ издаваемому съ 1817 года адъюнктомъ, секретаремъ и библіотекаремъ виленскаго университета Казиміромъ Контримомъ (ум. 1836), еженедѣльнику: „Вѣдомости съ мостовой“ (Brukowe wiadomości). Контримъ образовалъ редакцію, редакціонный комитетъ этого изданія и составилъ общество шубравцевъ (проказниковъ), просуществовавшее съ

ФИЛОМАТЫ И ФИЛАРЕТЫ.

633

1817 по 1822 г., подъ предсѣдательствомъ съ 1818 г. знаменитаго химика и физіолога Андрея Снядецкаго, брата Яна ¹). Похожее во многихъ отношеніямъ на „Арзамасъ“ ²), это общество имѣло свои задѣданія и протоколы, своихъ сановниковъ, свои символическіе знаки: кувшинъ съ водою, aqua fontis, передъ предсѣдателемъ и лопата, которою постукивалъ стражникъ для возстановленія порядка. Но подъ шутовствомъ скрывались болѣе серьёзныя намѣренія, бичемъ сатиры преслѣдовались общественные пороки, косность, невѣжество. Шубравцы были продолжателями сатирическаго направленія Красицкаго и Нарушевича и исправителями нравовъ, подчинявшилися извѣстной дисциплинѣ; они обязаны были воздерживаться отъ пьянства, игры, читать, сотрудничать въ „Вѣдомостяхъ съ мостовой“. Шубравцы носили миетологическія названія литовскихъ божествъ; самый талантливый изъ нихъ, Андрей Снядецкій (Sotwaros), заимствовалъ изъ Свифтова Гулливера форму, которой потомъ подражалъ не разъ въ русской литературѣ виленецъ Сенковскій, въ разсказахъ барона Брамбеуса. Шубравцы комплектовались изъ людей болѣе пожилыхъ, были пуристы, раціоналисты и классики. Почти одновременно съ образованіемъ веселаго кружка болѣе пожилыхъ шубравцевъ, составился (1817) въ младшемъ поколѣніи между студентами товарищескій кружокъ изъ нѣсколькихъ лицъ (сначала 5, потомъ до 14), который чуждался всякихъ политическихъ цѣлей и ставилъ себѣ задачею усовершенствованіе и развитіе умственное и нравственное. Этотъ тѣсный кружокъ, сильно сплоченный и оставшійся негласнымъ — филоматы, послужилъ руководителемъ и ядромъ для другой болѣе обширной и совершенно явной организаціи такъ-называемыхъ филаретовъ. Нѣсколько сотъ студентовъ записались въ филареты; правила этого союза были утверждены въ маѣ 1820 г. ректоромъ Семеномъ Малевскимъ, въ которыхъ они названы: bracia pożytecznej zabawy. Члены дѣлились по разрядамъ изучаемыхъ ими наукъ на отдѣленія. Группы работали порознь, бывали и общія собранія и прогулки за городъ. Душою какъ явнаго товарищества филаретовъ, такъ и руководящаго филоматовъ былъ Θома Занъ. Союзъ филаретовъ вполне однороденъ съ студентскими тугендбундами Германіи; время его образованія совпадало съ годами сильнѣйшей реакціи противъ этого рода союзовъ въ Европѣ и противъ всякихъ вообще обществъ въ Россіи. Въ 1822 г. послѣдовало распо-

1) Piotr Chmielowski, Towarzystwo Szubrawców i Iędrzej Śniadecki, w Tygodniku Illustrowanym, 1878, № 106 — 114. «Въ Русскомъ Архангѣ» 1874 помѣщень извѣлченный изъ оффиціальныхъ источниковъ, но лишенный критики и безъ всякаго знанія дѣла составленный очеркъ виленскихъ обществъ Бархатцева: «Изъ исторіи виленскаго учебнаго округа».

2) Статья проф. Чилійскаго унів. Игн. Домейки: List o Filaretach i Filomatach, въ изданіи Rocznik Towarzystwa historyczno-literackiego w Paryżu, 1870—1872.

634

ПОЛЯКИ.

рязеніе попечителя Чарторыскаго, имѣвшее послѣдствіемъ закрытіе товарищества филаретовъ, чтò не остановило въ 1823 г. слѣдствія надъ соучастниками въ немъ, которое поручено сенатору Новосильцеву. Чарторыскій вышелъ въ отставку (1824), мѣсто его занялъ политическій противникъ его Новосильцовъ ¹), удалены отъ мѣстъ профессора Лелевель, Голуховскій, Даниловичъ,—блестящая эпоха существованія виленскаго университета кончилась. Какъ ни кратковременна была дѣятельность филоматскаго братства, вліяніе его на входящихъ въ составъ его членовъ оказалось громаднымъ и чрезвычайно благотворнымъ: оно заключалось въ общеніи не только литературномъ, но и всестороннѣйшемъ нравственномъ; національность представлялась, вслѣдствіе указаннаго выше возрожденія ея въ романтизмѣ, съ совершенно новой стороны, какъ нѣчто новое, еще неопредѣленное, но несказанно великое; чтобы усвоить ее себѣ необходимо переродиться и умственно, и нравственно, и обречь себя всенѣло на службу правды и добра. Въ строгости своей морали филоматы были еще большіе пуритане, нежели шубравцы, но не сатирики, а энтузіасты, не классики, а искатели новыхъ эстетическихъ формъ для передачи увлекающаго ихъ содержанія. Общество филаретовъ организовалъ Занъ, но съ первыхъ же поръ любимѣйшимъ изъ товарищей, о которомъ всѣ заботились и на котораго всѣ возлагали надежды, сталъ Мицкевичъ, для жизнеописанія котораго въ послѣднія 15 лѣтъ собрано весьма много матеріаловъ. Эти данные разъясняютъ до подробностей жизнь и дѣятельность характернаго лица, занимающаго донимѣ кульминаціонное положеніе въ польской литературѣ ²). Мицкевичъ принадлежалъ къ числу тѣхъ рѣдкихъ поэтовъ, которые являются совершенно готовыми, во всеоружіи развітаго весьма многосторонняго дарованія, за то имѣютъ периодъ творчества сравнительно непродолжительный. Для Мицкевича этотъ периодъ продолжался съ изданія перваго сборника его стихотвореній, 1822, до окончанія „Пана Тадеуша“ въ 1834, но можетъ быть подраздѣленъ на двѣ разнохарактерныя части повстаніемъ 1830—31 года.

Главные моменты въ жизни и дѣятельности поэта были слѣдующіе.

¹) См. характеристику Новосильнова въ статьѣ Ципринуса (Пржецлавскаго): Калейдоскопъ воспоминаній, въ «Русскомъ Архивѣ», 1872, № 1.

²) Korrespondencya Adama Mickiewicza Paryż, 2 tomy, 1870—1872. Współdział A. Mickiewicza w sprawie Towianskiego. 2 t. Paryż 1877. A. E. Odyńca, Listy z Podróży. Warszawa. 4 t. 1875—1878. Статья Ципринуса о А. М. въ Русскомъ Архивѣ, 1872 г. № 10. Статья г-жи Духинской въ 1 т. «Библиотеки Варшавской» 1871 г., въ отдѣлѣ Иностранный Лѣтописи. — Примѣчанія и прибавленія въ Mélanges posthumes d' A. M., изданныхъ снномъ Мицкевича въ Парижѣ: 1-я серія 1872, 2-я серія 1879. Ustęp z pamiętnikow M. Malinowskiego o pobycie A. M. w Petersburgu, vъ Kronika rodzinna, 1875, str. 359, 377. W. Korotyński, Kilka szczebgółów o rodzinie, miejscu urodzenia i młodości A. M. Wilno 1861. Alb. Gąsiorowski, Ad. Mickiewicz od wyjazdu z Petersburga i Pan Tadeusz. Wadowice 1874.

МІНЦКЕВИЧЬ.

635

Минской губерніи ¹), наканунѣ Рождества 24 декабря 1798 г. (слѣ-
довательно, пятью мѣсяцами раньше Пушкина, род. 26 іюня 1799 г.),
и происходил изъ стараго литовскаго рода Рымвидовъ-Мицкевичей,
имѣющихъ гербъ Порай и княжескую митру въ этомъ гербѣ. По
средствамъ, шляхта эта была мелкая; отецъ Мицкевича Николай, без-
помѣстный, владѣлъ только домикомъ въ Новогрудкѣ и адвокатство-
валъ, содержа довольно многочисленную семью изъ пяти сыновей, изъ
которыхъ одинъ, Александръ, былъ потомъ профессоромъ римскаго
права въ харьковскомъ университетѣ. Адамъ былъ въ числѣ братьевъ
по порядку второй. Хилаго и слабаго ребенка обронила неосторожно
мамка изъ окошка; чудесное спасеніе семья приписала заступничеству
Богородицы Остробрамской ²). На десятомъ году Адама отдали въ учи-
лице къ отцамъ доминиканамъ, въ Новогрудкѣ. Въ 1812 г. онъ, имѣя
14 лѣтъ, былъ свидѣテлемъ величайшаго событія первой четверти ХІХ в.
—похода Наполеона на Россию, совершавшагося при пробужденныхъ
патріотическихъ надеждахъ, возлагаемыхъ большинствомъ Поляковъ на
Наполеона, между тѣмъ какъ гораздо меньшая ихъ часть надѣялась на
Александра. Это событіе, какъ лучезарное видѣніе, ослѣнило пылкаго
юношу и навсегда врѣзалось въ его память. Домъ его родителей за-
няли на главную квартиру короля Вестфальскаго (Од., III, 54). Съ
Наполеономъ или польскіе легіонисты, бѣлые орлы слѣдовали вмѣстѣ
съ золотыми орлами первой имперіи. Оба представленія связались не-
разрывно въ душѣ Мицкевича ³), который унивался видомъ героевъ-
усачей, поглядывая на нихъ украдкою изъ-за домашняго забора, и кото-
рый съ тѣхъ поръ сдѣлался наполеонистомъ, предсказывалъ въ Римѣ, въ
1829 году (Од., III, 49), возвращеніе на престолъ династіи и питалъ къ
узнику св. Елены родъ культа, дѣлавшагося подъ конецъ жизни все
болѣе и болѣе мистическимъ. Мицкевичъ учился хорошо, а такъ-какъ
дядя его въ Вильнѣ, ксендзъ Юсифъ Мицкевичъ занималъ должность
декана факультета естественныхъ наукъ, то его и направили было въ

1) Korresp. Adam. Mick. I, 228, list Aleks. Mick.

2) «Панъ Тадеумъ», 1 пѣсни, переводъ Берга, 1875, стр. 4:

> Какъ умирающий лежалъ я на одрѣ
> И ты спасла меня, Заступница святая.

Сравни «Путешествіе» Одніца, III, 69.

3) «Годъ эрикономятный, великій и единый, Остапеўся въ Литвѣ священной ты годиной! Ты, урожайная красавица—весна, Вѣкъ будешь сниться намъ, обильна и красна Густыми злаками и вонновъ одеждой, Громами славныхъ битвъ и ясною надеждой. Досель переносясь въ минувшіе года, Тебя какъ сладкій сонъ я вижу иногда И скорбію повинтъ, лью слезы и тоскую: Увы! я въ жизни зналъ одну весну такую!...» (пѣсня ХІ).

636

ПОЛЯКИ.

1815 г. къ этому дядѣ, въ надеждѣ помѣщенія въ университетѣ на ка-
зенный коштъ. Вакансія была одна, а соискателей двое: Адамъ, пред-
лагаемый деканомъ, и Θома Занъ, предлагаемый Контримомъ. Оба
соискателя, тутъ же, при первой встрѣчѣ на испытаніи, подружились,
стипендію получилъ Мицкевичъ, а Зана взялъ къ себѣ Контримъ
(Од. І, 359). Оба поступили на филологическій факультетъ, оба пи-
сали стихи, оба прошли строгую школу классическаго вкуса на лек-
ціяхъ и упражненіяхъ у Леона Боровскаго. Мицкевичъ сильно вчитш-
вался въ переводъ Тасса Петра Кохановскаго и въ Трембецкаго, зна-
комился съ древними Римлянами и Греками посредствомъ Гроддека, со
взглядами на всеобщую исторію посредствомъ Лелевеля, но первые
его опыты въ поэзіи не объщали ничего особеннаго,—то были опыты
въ дидактическомъ родѣ. Такова Городская зима (напеч. 1818 г. въ
Tygod. Wilen.), изображеніе зимнихъ забавъ и удовольствій въ городѣ.
Въ томъ же классическомъ стилѣ написаны впослѣ дствіи стихи къ
Юахиму Лелевелю, къ доктору С., поэма „Шашки“. Поэтъ долго но-
сился съ замысломъ большого произведенія, на половину эпическаго,
на половину описательнаго: „Картофель“, хотѣлъ въ геронической части
изобразить открытіе Америки, а въ дидактической — представить
очеркъ земледѣлія и сельской жизни. Но эти классическія упражненія
вскорѣ были оставлены: волна романтизма подмывала почву, починъ
въ стремленіи къ новому данъ былъ Заномъ, одна изъ его элегій по-
разила Мицкевича непосредственностью чувства при простотѣ содер-
жанія и навела на мысль, что поэзію надобно искать въ „правдѣ“
жизни, а не наоборотъ (Од., І, 356). Они жили, въ 1818, въ стѣнахъ
университетскихъ, на томъ же корридорѣ квартировалъ профессоръ рус-
ской литературы Чернявскій, сынъ котораго, любимый ими мальчикъ,
прочиталъ имъ однажды съ восторгомъ, который раздѣлили и слуша-
тели, заученную имъ появившуюся балладу Жуковскаго — Людмилу,
передѣлку Бюргеровой „Леноры“. Оба стали писать баллады, сна-
чала Занъ, потомъ Мицкевичъ ¹). Первая баллада Мицкевича, Лилии,

¹) Сынъ Мицкевича, Владиславъ, помѣстилъ во 2 серпі (1879) Mélanges posthumes d'A. M. двѣ безымяннія повѣсти прозою, извѣлечнія изъ Tygodnik Wilenski за 1819 г. «Живишу» и «Кариллу», будто бы написанныя отцомъ его, о чемъ онъ узналъ отъ какого-то (не названнаго) друга отца. Единственныя доказательства при надлежности М. этихъ повѣстей заключается какъ въ этомъ весьма неопределномъ преданіи, такъ и въ томъ, что действующимъ лицомъ въ «Карилѣ» является ріццарь Порай, а Порай есть названіе герба Мицкевича и одно изъ лицъ, выведенныхъ въ отрывкахъ 1 части «Дзядовъ». Эти доказательства кажутся намъ недостаточными и неудобительными. Обѣ повѣсти ни по бѣдному своему содержанію, ни по тусклому слогу не обличаютъ дарованія ни одною чертова, изъ нихъ не видно ни той образности, которою запечатлѣны первые опыты М. въ классическомъ родѣ, ни того вѣнянія нового духа, пониманія и усвоенія себѣ поэзіи простонародной, которыми проникнуты всѣ съ 1818 романтическія произведения М. Не можетъ быть, чтобы Мицкевичъ, передавшій Однинцу всѣ обстоятельства, сопровождавшія нарожденіе своей поэзіи, умодчалъ и передъ намъ и передъ всѣми другими объ этихъ повѣстяхъ, еслибы онъ имъ были написаны.

МИЦКЕВИЧЪ.

637

написана по простонародному сказанію, съ примѣсью неизбѣжныхъ
мертвецовъ и привидѣній. За „Лиліями“ послѣдовали другія. Освобо-
дившись уже значительно отъ этихъ романтическихъ аксессуаровъ,
Мицкевичъ, передавалъ въ 1829 и 1830 г., въ бесѣдѣ Одынцу свою
исходную точку зрѣнія въ творчествѣ, точку зрѣнія, съ одной сто-
роны вполне реалистическую, съ другой—религіозную. Источники по-
эзіи: дѣйствительность и правда. Поэзія рождается, когда поэтъ про-
чувствовалъ и полюбилъ свое собственное (т.-е. народное). Предметы
и чувства, заимствованные изъ книгъ,—тоже что засушенные или
искусственные цвѣты (І, 343). Мицкевичъ имѣлъ самое невыгод-
ное мнѣніе о „Возрожденіи“, погрузившемъ духъ художниковъ въ
цѣлое море подражательности (Од., ІІІ, 22). Возрожденіе, по его по-
нятіямъ, умертвило чрезъ эту подражательность языческому, поэзію хри-
стіанскую, уже развивавшуюся въ правдѣ средневѣковаго чувства
(І, 139), но и простонародную поэзію онъ не обоготворялъ. Просто-
народная поэзія—не источникъ поэзіи; она черпаетъ непосредственно
и то рукою, точно сельская дѣвушка воду ключевую, которая потомъ
будетъ проведена въ городъ на фонтаны, посредствомъ водопроводовъ
(І, 343). Сущность романтизма состоитъ въ томъ, что романтики пи-
шутъ, имѣя передъ собою надою правду, точно живое тѣло, а клас-
сики довольствуются манекеками (IV, 301). Классики разумѣютъ подъ
формами лишь архитектонику мысли и реторику слога; Мицкевичъ
же подъ формою понималъ гармонію, тонъ и колоритъ слова, которые
даже независимо отъ содержанія производятъ уже поэтическое впе-
чатѣніе. Но Мицкевичъ никогда не отдѣлялъ въ поэзіи эстетическаго
отъ этическаго. Особенность и времени, въ духѣ котораго было стрем-
леніе ко всестороннему возрожденію, и того кружка молодежи, въ кото-
ромъ развивался Мицкевичъ, составляло то, что правда поэтическая
разсмотривалась только какъ одно изъ средствъ правды моральной,
которой міръ жаждетъ и къ которой онъ прокладываетъ себѣ дорогу
чрезъ искусство, но не искусство отжившее, придворное, манерное,
подражательное, а чрезъ извлеченіе изъ дѣйствительности новыхъ эсте-
тическихъ формъ, искомыхъ въ простонародной поэзіи, въ которой на-
тура всегда преобладаетъ надъ искусствомъ (І, 138). Однако и просто-
народная поэзія не могла быть для Мицкевича тѣмъ, чѣмъ была она
для Гощинскаго: альфою и омегою; она слишкомъ узка по своему ум-
ственному кругозору и элементарна. Главный ключъ, изъ котораго
струится высшее поэтическое вдохновеніе есть религіозность, есть от-
кровеніе правды душѣ, смиреніемъ проникнутой и расположенной къ
ея воспріятію. Отъ начала и до конца своей умственной дѣятель-
ности Мицкевичъ былъ и остался поэтомъ наиглубочайшимъ, образомъ
религіознымъ. Къ религіозности этой его располагали и первыя силь-

638

поляки.

нѣйшія впечатлѣнія дѣтства, культъ къ исцѣлительницѣ-Богородицѣ,
воспоминаніе о первомъ причащеніи ¹), и собственный темпераментъ,
расположеніе къ состояніямъ души экстатическимъ, къ творчеству
внезаическому, по находящему нечаянно вдохновенію. Онъ былъ импро-
визаторъ, могъ по часамъ цѣлымъ говорить стихами, лицо горѣло ру-
мянцомъ, глаза сіяли, порою онъ даже не могъ и объяснить смисла
всего того, чтō высказалъ въ моментъ, когда, по выраженію Пушкина.
„быстрый холодъ вдохновенія власы подымалъ на челѣ“. Товарищи
знали и уважали этотъ мистическій уголокъ, эту святыню личныхъ
ощущеній и религіознаго чувства, о которыхъ Мицкевичъ не любилъ
и разговаривать, а тѣмъ меньше разсуждать. Общество тогдашнее
вообще не отличалось благочестіемъ, оно находилось въ живомъ и
близкомъ соприкосновеніи съ ученіями энциклопедистовъ и идеями
французской революціи, но вмѣстѣ съ тѣмъ сказывалась тогда уже
въ цѣлой Европѣ реакція противъ матеріалистическихъ ученій XVIII в.:
въ польскомъ обществѣ эта реакція заставляла общество окунуться
въ консервативнѣйшія начала духа народнаго,— въ его прошедшее,
въ его вѣрованія. Если закоренѣлый раціоналистъ Янъ Снядец-
кій вслѣдствіе этой потребности становится искренно религіознымъ,
миря разсудочно крайнія противоположности, то наоборотъ, при пол-
номъ свободомысліи, отличавшемъ виленское университетское препода-
ваніе и при индифферентизмѣ молодежи къ исполненію религіозныхъ
обрядностей, молодые люди, являя себя романтиками и антираціона-
листами, сразу допускали реальное существованіе вещей, о которыхъ,
по словамъ Гамлета, и не снилось нашимъ философамъ, считали чѣмъ-
то совершенно возможнымъ непосредственное общеніе и съ личнымъ
Богомъ и съ невидимымъ міромъ духовъ. Между двумя поколѣніями,
изъ которыхъ во главѣ одного стояли Снядецкіе (раціонализмъ и поло-
жительная религія), а въ другомъ—молодые люди, ищутіе выраженія
для новаго міросозерцанія, произошли разрывъ и столкновеніе. Рознь
эту формулировалъ Мицкевичъ, ставя боевую программу новаго направ-
ленія въ своей балладѣ: *Романтичность*, — гдѣ выведены на сцену
дѣвушки, воображающая, что она разговариваетъ съ умершимъ своимъ
любовникомъ, толпа, которая молится за душу умершаго, вѣруя, что
эта душа витаетъ гдѣ-нибудь по близости отъ любимой женщины, и
мудрецъ со стеклышкомъ (хотя онъ и не названъ, но очевидно передъ
поэтомъ носился образъ Яна Снядецкаго), который гласитъ съ само-

1) Густавъ въ Dziady, IV, по варіаліту въ парижскомъ изданіи Мицкевича, 1860,
ІІІ, 157: «Помнишь, когда ты былъ девяти или десяти лѣтъ, и впервые въ восторгѣ духа
сталь ты на колѣни у перилъ, сокрушенный... и вдругъ па алтарѣ отверзлась заня-
вѣсь, блеснула чаша, засленѣли колокольчики и священникъ вложилъ въ твои уста
Божье Тѣло?...—Охъ, тогда мы показалось, что моя душа разстается со мною».

МИЦКЕВИЧЪ.

639

УВѣренностью: вѣрьте моему глазу и стеклу, я ничего не вижу; духи— плодъ кабачной черни, выкованные въ кузницѣ глупости, дѣвушка бредитъ, а чернь хулу возлагаетъ на разумъ. Поэтъ отвѣчаетъ мудрецу: „дѣвушка чувствуетъ, а чернь глубоко вѣруетъ, чувство и вѣра силь- нѣе для меня мудрецова глаза и стеклышка. Тебѣ знакомы мертвыя правды, чуждыя народу, ты видишь ихъ въ былинѣ, во всякой звѣздной искрѣ, но не знаешь правды живой, не увидишь чуда: имѣй сердце и гляди въ сердце“! ¹). Въ этомъ обращеніи къ чувству кроется и великая сила и вся односторонность польскаго романтизма вообще и направленія Мицкевича въ особенности. Необходимо было одолѣть рутину и сухую математическую дедукцію, онѣ и были превзойдены посредствомъ но- выхъ приемовъ творчества, новыхъ методовъ умствованія и углубленія области изслѣдованія; но у молодыхъ бойцовъ было сознаніе силы безъ пониманія, въ чемъ она заключается, и новое направленіе опре- дѣлялось въ смыслѣ отрицанія рефлексіи, въ смыслѣ утвержденія господства чувства надъ умомъ, котораго роль только подначальная. Настоящую правду, по мнѣнію Мицкевича, недостаточно было знать, необходимо еще проникнуться ея свѣтомъ и теплотою, тогда только будешь дѣйствовать какъ солнце, а не какъ зеркало, отражающее лучи и пускающее зайчики (III. 283). Баллады слѣдовали одна за другою; самая сильная производительность началась въ то время, когда Миц- кевиччъ, окончивъ университетъ покинулъ Вильно и былъ опредѣленъ въ Ковнѣ учителемъ латинскаго языка. Между ковенскимъ учителемъ и его друзьями въ Вильнѣ существовала тѣснѣйшая связь; они его навѣщали, пѣли его пѣсни, думали о приисканіи средствъ отправки его для усовершенствованія за границу и для напечатанія перваго сою- ника его стихотвореній. Онъ пріѣзжалъ самъ читать „Оду къ моло- дости“, „Гражину“. Въ ихъ кругу стало несомнѣннымъ фактомъ, что на- родился великій поэтъ, когда еще никто изъ старшихъ о немъ не зналъ. Во время учительства въ Ковнѣ, продолжавшагося съ 1820 по 1823 годъ, душу поэта взволновала первая сильная страсть, которая по словамъ друзей (Когт. II, 6), оставила слѣды точно пожара въ лѣсу. Этотъ первый романъ крайне простъ и несложенъ. Въ 1818 г. во время каникулъ Занъ завезъ Мицкевича къ знакомымъ богатымъ помѣщикамъ Верещакамъ, въ Новогрудскомъ уѣздѣ, въ селѣ Плужа- нахъ, въ усадьбѣ Тугановичахъ, на берегу озера Свитези. Здѣсь Миц- кевиччъ влюбился въ красивую блондинку, Марію, чувствительную, но положительную женщину, которая любила съ нимъ читать, играть въ шашки и мечтать, но, не колеблясь и, какъ кажется, безъ всякой борьбы съ собою, отдала руку и сердце подходящему жениху, моло-

1) Dziady, IV: «Какъ возкъ иль какъ астрономъ глядятъ они на небо»...

640

поляки.

дому зажиточному и весьма образованному помѣщику, Лаврентію Пут-
каммеру, великому притомъ поклоннику поэтическаго таланта Мицке-
вича. Мицкевичъ нашелся почти въ такомъ же положеніи, какъ
Гёте между Лоттою и Кестнеромъ, хотѣлъ стрѣляться съ счастли-
вымъ соперникомъ, испыталъ адскія муки, тѣмъ болѣе страшныя, что
добродушное безупречное отношеніе къ нему счастливой четы, предла-
гающей ему искреннюю дружбу, не давало возможности претендовать
къ „Марылѣ“ и на нее жаловаться, такъ какъ, по его же признанію,
она его не вызывала на любовь и не обнадеживала никогда ни сло-
вечкомъ ¹). Передъ выходомъ замужъ она съ нимъ объяснилась и взяла
съ него слово—если не забыть о ней, то совладать по крайней мѣрѣ
съ своимъ чувствомъ. Какъ у Гёте, блеснула и у Мицкевича мысль о
самоубійствѣ. Мицкевичъ продолжалъ у Путкаммеровъ иногда бывать
(Когг. I, стр. 4), болѣлъ, чуждался людей, искалъ уединенія въ пу-
стыннѣйшихъ мѣстахъ ковенской долины на Нѣманѣ, скорбя и со-
крушаясь, поддерживая себя только непомѣрнымъ употребленіемъ кофе
и трубки. О силѣ чувства, доводившей его до отчаянія, до безумія,
можно судить по его продолжительности. Весною 1823 во время по-
сѣщенія Мицкевича Одынцемъ, въ Ковнѣ, Мицкевичъ, читая свой пе-
реводъ Чайльдъ-Гарольдова прощанія, пришелъ въ такое волненіе при
словахъ: „зачѣмъ мнѣ плакать, по комъ и о комъ, когда никто обо
мнѣ не плачетъ“, что блѣдный какъ полотно упалъ въ обморокъ.
Ближайшіе друзья Мицкевича не смѣли напоминать ему о Марылѣ.
Много лѣтъ послѣ какъ этихъ страданій, такъ и посвященія „Сестрѣ
своей Марылѣ“, изданнаго въ 1823 второго томика стихотвореній, въ
которомъ онъ просить ее воспоминанія любовника принять отъ руки
брата, — рана сердца открылась опять въ 1829 г. При перѣздѣ
Мицкевичемъ Альпійскихъ горъ въ Сплюгенѣ, призракъ Марыли во-
скресѣ и поэтъ писалъ слѣдующее: „Итакъ не могу я разстаться съ
тобою, никогда, никогда; плывешь ты моремъ за мною и идешь
по сушѣ; я вижу на ледникахъ твои блестящіе слѣды и голосъ
твой слышу въ шумѣ альпійскаго водопада“. Испытанное имъ силь-
ное глубокое потрясеніе воспламенило и окрылило его дарованіе.
Какъ только улеглись первыя судороги раздраженнаго чувства, обна-
ружилась характернѣйшая особенность психической организаціи Миц-
кевича, необыкновенная мужественная чувствительность, дѣлающая
его способнымъ ощущать несравненно сильнѣе другихъ и радость и
горе и тотчасъ же сплавлять ихъ и претворять въ произведенія искус-

1) «Улегла ли меня двусмысленикъ словечкомъ? Ловила ли вызывающею уліь-
кою?... Гдѣ ел клитвы, какія объщанія? Давала ли мнѣ она хотя бы во снѣ надежду?
Нѣть, нѣть, самъ я питаль воображаемые призраки; самъ я приготовилъ ядъ, своди-
щій меня съ ума». (Dziady, IV).

МИЦКЕВИЧЪ.

641

ства—не при посредствѣ рефлектирующаго воображенія, какъ дѣлалъ
Гёте, но со всею непосредственностью и теплотою первыхъ ощущеній.
Эту способность онъ сознавалъ и изобразилъ въ кримскомъ сонетѣ
Аюдагъ, въ которомъ сравнилъ переживаемое поэтомъ съ волною моря,
которая, уходя, оставляетъ на берегу раковины и жемчужины. „И въ
твоемъ сердцѣ, молодой поэтъ, страсть подымаетъ бурныя невзгоды,
но едва ты взялъ лиру, какъ она, безъ вреда для тебя, бѣжитъ по-
грузиться въ забвеніе. роняя за собою безсмертныя пѣсни, вѣнцомъ
которыхъ вѣка украсить твое чело“. Его энтузіазмъ для всякой вели-
кой идеи былъ пламенный, активный, потрясающій всѣ нервы, на-
пригающій всѣ мышцы воли, далекій отъ идеальной мечтательности
Шиллера, никогда не забывавшаго о неосуществимости абсолютнаго до-
бра, о томъ что das Dort ist nimmer hier. Его любовь къ добру не
была платоническая, не отдѣлила слова отъ дѣла, и направляема была
вѣрою на достиженіе даже несбыточнаго и невозможнаго. Таковъ
смыслѣ его извѣстной „Оды къ юности“ (напеч. впервые 1828, но на-
писанной гораздо ранѣе), сдѣлавшейся марSELЬЕЗОЮ молодого поколѣ-
нія. „Кто, бывъ ребенкомъ, въ колебли еще обезглавилъ гидру, тотъ,
возмужавъ, задавитъ кентавровъ, исторгнетъ жертв у ада, взойдетъ
на небо за лаврами. Хватай, чего взглядъ не емлетъ, ломи, чего ра-
зумъ не сломитъ. О ющость! орлиная—сила твоего полета и молніе-
носна твоя рука. Друзья! рука въ руку! опояшемъ земной шарище,
соединимъ мысли и духъ въ одинъ фокусъ. Впередъ, впередъ, міръ-
громада, мы толкаемъ тебя на новые пути, пока освободившись отъ
заплеснѣлой коры, не вспомнишь ты зеленые года!“ На первыхъ по-
рахъ послѣ того, чтоб, не будучи измѣною со стороны Марыли, отра-
вило однако жизнь поэта, книги ему опостыли, развлекалъ его
только Вайронъ, котораго онъ обожалъ за его, по понятіямъ Миц-
кевича, правдивый реализмъ и въ которомъ внослѣдствіи нахо-
дилъ много сходнаго съ другимъ своимъ любимцемъ — Наполео-
номъ (Korr. I, стр. 5; Mélanges, I, 269). Затѣмъ онъ искалъ исцѣ-
ленія, какъ и Гёте, въ томъ, что отдѣлился отъ своей любви сво-
имъ произведеніемъ. Онъ изобразилъ романъ этой любви, въ IV ча-
сти, широко задуманной, но никогда не оконченной тетралогіи
„Дзяды или Поминки“, которой планъ и сюжетъ, вслѣдствіе неоконча-
нія цѣлаго, навсегда останутся загадочны, значеніе же имѣютъ отдѣль-
ныя только части, изъ которыхъ въ 1823 изданы въ 2-мъ томикѣ „Сти-
хотвореній“ 2-ая и 4-я ¹). Заглавіе поэмы случайное и не объясняетъ ея

1) Лекціі Стан. Тарновскаго о «Дзядахъ» въ Biblioteka Warszawska, 1877, II 185; P. Chmielowski, Ko billion Mickiewicza, Slowackiego i Krasińskiego. Warszawa 1873; W. Cybelski, Dziady Mickiewicza. Poznań, 1863; L. Siemieński. Religijność mistyka w życiu i pozyach Mickiewicza. Kraków, 1871.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

41

642

поляки.

сюжета. Въ римско-католической церкви день 2 ноября (день за-
душный) посвященъ памяти умершихъ предковъ. По обычаю, восхо-
дящему ко временамъ языческимъ и сохраняющемуся несмотря на
противодѣйствіе со стороны духовенства, простой народъ собирается
въ этотъ день на кладбищѣ, ставитъ на могилахъ яствы и напитки и
угощаетъ ими мертвецовъ. Поэтизированію этого обряда, который
по своей связи съ міромъ духовъ и по своей простонародности
полнѣ отвѣчалъ требованіямъ романтизма, вѣровавшаго въ обнов-
леніе поэзіи посредствомъ введенія въ нее живьемъ простонародныхъ
повѣрій, посвящена 2-я часть „Дзядовъ“. Въ уединенной каплицѣ
на кладбищѣ собрались крестьяне, при изображеніи которыхъ поэтъ не
отдѣлался еще отъ преданій классической идилліи. Нота—простона-
родная, слогъ—цвѣтистый, а дѣйствующія лица—пастухи, пастушки,
хоръ и главное лицо—гуслиръ, знахарь и волхвъ, который зажига-
ніемъ огня въ темнотѣ и заклинаніями вызываетъ страдающія въ аду
или блаждающія въ чистилищѣ души, чтобы ихъ напоить, накормить
и отогнать съ Богомъ, когда имъ нельзя уже ничѣмъ болѣе помочь.
Является постепенно рядъ видѣній, то ясныхъ, то страшныхъ; бало-
ванныя дѣти, вымаливающія зернышко горчицы, потому что не попа-
детъ въ небо человѣкъ, не испытавшій горечи ни разу; жестокій
панъ помѣщикъ, котораго терзаютъ вороны и совы—замученные имъ
мужики; безсердечная красавица, только игравшая любовью другихъ.
Переходомъ къ слѣдующимъ частямъ служить появленіе духа са-
моубійцы изъ любви, неподдающагося заклинаніямъ и исчезающаго
только тогда, когда вывели изъ каплицы женщину, изъ-за которой онъ
наложилъ на себя руку. Этотъ рядъ сцен красивыхъ и граціозныхъ,
полу-фантастическихъ, но съ фантастичностью дѣланною, до извѣстной
степени машинною—служилъ только прелюдіею и имѣетъ значеніе про-
стого аксессуара, фона, рамки для послѣдующаго. Такое же значеніе
аксессуаровъ, романтической шелухи, которую можно, какъ несуще-
ственную, выбросить, имѣютъ по смерти автора изданные ковенскіе
отрывки первой части „Дзядовъ“. Дѣвушка, начитавшаяся моднаго
въ свое время романа *Valérie* г-жи Крюднеръ, мечтаетъ о сродствѣ
душъ и о атомахъ, которымъ предопредѣлено соединиться и которые
себя взаимно ищутъ; есть и *Густавъ*, котораго имя займствовано изъ
романа г-жи Крюднеръ. Ведомый гуслиромъ хоръ народа отправляется
на кладбище. Единственная личная черта замѣтна лишь во вставной
легендѣ о *Поратъ* (гербъ Мицкевича), любовникѣ Марыли, который
окаменѣлъ по полясь, но можетъ быть спасенъ, если разбить волшебное
зеркало; Порай до такой степени сжился со своимъ страданіемъ, что,
вмѣсто того, чтобы разбить зеркало—поцѣловалъ его, вслѣдствіе чего весь
превратился въ камень. Третьей части „Дзядовъ“ вовсе нѣтъ; то, чтò

МИЦКЕВИЧЪ.

643

носить это заглавіе, написано позднѣе, въ Дрезденѣ, и изображаетъ
слѣдствіе Новосильцова надъ филаретами, событія 1824 г., преобра-
женіе невиннаго мечтателя въ пѣвца и дѣятеля политическаго. Вся
суть изданнаго въ 1823 г. подъ неопредѣляющимъ ничего именемъ
„Дзядовъ“ заключается въ 4-й ихъ части, и притомъ въ этой четвертой
части интересна вовсе не фабула, которая обнаруживаетъ свойства
молодой еще руки, не пріобыкшей владѣть вполнѣ идеею, сдѣ-
лать произведеніе впослѣ осмысленнымъ, сдѣлать замысель полностью
прозрачнымъ. Въ „задушный“ день старикъ вдовецъ ксендзъ садится
ужинать съ дѣтками. Входитъ странникъ, одѣтый въ листья, цвѣты
и лохмотья, съ кинжаломъ у пояса, съ дикими выходками. Его при-
нимаютъ изъ состраданія и угощаютъ. Въ этомъ, повидимому, сума-
сшедшемъ ксендзъ мало-по-малу узнаетъ любимаго ученика своего
Густава. Въ чередующихъся на устахъ Густава смѣхъ и стонѣ, язви-
тельной ироніи и безпредѣльномъ горѣ есть однако связь и логика,
но логика страсти. Юноша распалилъ воображеніе книжными рома-
нами и искалъ идеальной любовниц, которой нѣтъ въ подсолнечной;
онъ ее однако нашелъ и испыталъ всѣ блаженства любви (среди этого
разсказа прошелъ первый часъ любви и погасла одна свѣча въ избѣ
ксендза). Но любимая женщина оставляетъ юношу, беретъ съ него
слово забыть ее, отдаетъ руку другому. Съ растерзаннымъ сердцемъ
Густавъ посѣщаетъ бесѣдку послѣдняго свиданія, проникаетъ украд-
кою между нирующихъ на свадьбѣ, и падаетъ за-мертво безъ чувствъ;
потомъ онъ готовится идти убить выродившееся чудовище, потомъ
смягчается, вспоминаная ея доброту, то, что она его ничѣмъ не обнаде-
живала. Гордость мужчины беретъ верхъ надъ страданіемъ, онъ про-
ситъ ксендза передать ей, что онъ былъ веселъ, что онъ ее забылъ,
что, танцую, онъ упалъ, ушибся и умеръ—но въ тоже время пронзаетъ
самъ себя кинжаломъ. Въ этотъ моментъ гаснетъ другая свѣча, кон-
чился часъ отчаянія, привидѣніе должно бы исчезнуть, но оно остается,
на цѣлый третій часъ предосмероженія. Густавъ—не человѣкъ, а при-
видѣніе, духъ его обреченъ на то, чтобы ежегодно въ задушный день
перестрадать опять выстраданное, доведшее его до самоубійства.
Ксендза онъ убѣждаетъ не мѣшать народу справлять Дзяды. Все кру-
гомъ наполнено такими страдающими духами. Въ сундукѣ кается духъ
сребролюбца въ видѣ червячка толкача, на свѣчку летить тусклый
рой ночныхъ мотыльковъ: цензоровъ и мраколюбцевъ. Не понятно
въ этой фабулѣ: кто Густавъ? сумасшедшій или несумасшедшій, а
только болѣющій субъектъ, и притомъ не ясно, привидѣніе ли онъ или
живой человѣкъ? Призрачнаго въ немъ ничего нѣтъ, всѣ его чувства въ
высшей степени реальны. Ему, несчастному страдальцу, незачѣмъ соб-
ственно и каяться и казниться; поэма вовсе не построена на богослов-

41*

644

ПОЛЯКИ.

ской идеї о грѣховности самоубійства, задача состоитъ въ мотивиро-
ваніи неизбѣжности рокового финала и цѣль поэтическая достигнута:
возбуждено сильнѣйшее состраданіе къ несчастному. Фантастический
элементъ введенъ, но онъ не существенъ,— устранимъ его: представимъ,
что свои страданія передаетъ живой человѣкъ — и въ результатѣ полу-
чимъ произведеніе колоритнѣе страданій Вертера и потрясающее еще
сильнѣе. Призраки и фантастическое введены по примѣру „Фауста“ Гёте,
а еще болѣе подъ вліяніемъ „Манфреда“. Байрономъ ограничивался въ
то время Мицкевичъ, оставивъ даже и Шекспира, чрезъ котораго пе-
редъ тѣмъ онъ протискивался съ лексикономъ въ рукѣ, точно богачъ
евангельскій чрезъ игольное ушко (Когг. І, стр. 7). Подобно Гёте, Миц-
кевичъ сознаетъ болѣзненную надломленность своего я въ
прошедшемъ, и относится къ безповоротно прожитому съ точки зрѣ-
нія изцѣлившагося человѣка, въ которомъ сохранилось только воспоми-
наніе. Къ несчастной любви расположилъ юношу книжный сентимента-
лизмъ — „юности моей адъ и пытка; они-то, эти книги, вывихнули мои
крылья и сдѣлали меня неспособнымъ летѣть внизъ, а только вверхъ“.
Книжки эти названы: Страданія Новой Элоизы — Руссо, пѣсенки Шил-
лера, Вертеръ. „Одна только и есть искра въ человѣкѣ, которая
зажигается разъ только въ юности; если ее раздуло дыханіе Минервы,
то встанетъ мудрецъ и Платоновою звѣздою будетъ озарять міровой
путь; если гордняжна воспламенила факеломъ эту искру, тогда встаетъ
герой, передѣлываетъ жезлъ пастуха на скипетръ и разваливаетъ
старые престолы; если искру зажметъ взоръ женщины, она будетъ
сама въ себѣ перегорать, какъ лампада въ римскомъ гробу“. — На
первыхъ порахъ поэтъ, вѣроятно, и думалъ, что все въ немъ кон-
чено, что несчастная страсть убила въ немъ всѣ задатки будущаго,
что вслѣдствіе ея въ немъ умеръ и „Годфредъ Бульонскій“ и „Янъ
Собѣскій“; вѣроятно онъ и отвѣчалъ друзьямъ, какъ Густавъ на
вопросъ ксендза: а знаешь ты евангеліе? — словами: а знаешь ты не-
счастіе? Но это состояніе духа не продолжалось уже, когда онъ пи-
салъ чудную, поэтически-правдивую и лучшую, какая есть въ поль-
ской литературѣ, поэму страданія любви. Для исцѣленія не потребо-
валось вовсе толчка извѣтъ, средства нашлись въ самомъ искусствѣ.—
Въ то самое время, когда друзья боялись, что поэтъ свихнулся и
тревожно слѣдили за „нелестнымъ впечатлѣніемъ отъ несвоевремен-
наго обличенія его любовныхъ чувств“ (Когг. II, 6), сочинялась
другая поэма, наиболее объективная, эпосъ древне-литовскій — Гра-
жина, вещь до такой степени классическая по совершенству формы,
по величавому спокойствію и простотѣ, что если бы польскіе классики
понимали что-нибудь въ искусствѣ, то они должны-бы были прекло-
ниться предъ этимъ произведеніемъ, безупречнымъ со стороны „правилъ“,

МИЦКЕВИЧЪ.

645

но не по „правиламъ“ задуманнымъ и исполненнымъ. Гёте былъ способенъ на этого рода творчество, но только послѣ италъянскаго путешествія; въ Гёте, какъ извѣстно, одно направленіе медленно смѣнялось другимъ, въ Мицкевичѣ онъ совмѣщаются уже въ ранней молодости: субъективнѣйшій лирикъ есть вмѣстѣ съ тѣмъ и первоклассный эпикъ, совсѣмъ закрытый своимъ произведеніемъ, которое, не имѣя ничего общаго по содержанію съ современными вопросами и интересами, можетъ привлекать только эстетическими своими красотами. Дѣйствіе происходитъ въ языческой Литвѣ, въ Новогрудскомъ замкѣ и его окрестностяхъ. Князь Литаворъ, недовольный Витольдомъ, призвалъ въ помощь тевтонскихъ рыцарей; жена его, Гражина, не успѣвъ убѣдить его отказаться отъ этой измѣны своему племени, сама распорядилась отказать въ приемѣ Нѣмцамъ, а когда разгнѣванные союзники направили свой ударъ на княжескую столицу, вмѣсто того, чтобы идти на Витольда, Гражина, надѣвъ доспѣхи мужа и выдавая себя за него, вступаетъ съ Нѣмцами въ сраженіе, въ которомъ хотя побѣда остается за Литовцами, благодаря подоспѣвшему въ время Литавору, но княгиня смертельно ранена выстрѣломъ изъ нѣмецкой пищали. Справляя ей похороны по языческому обряду, сожигаютъ вмѣстѣ съ ея тѣломъ плѣннаго командора ордена — ея убійцу, но въ пламя костра бросается, ища смерти, и самъ Литаворъ.

„Гражина“ заканчивала циклъ первыхъ юношескихъ произведеній, съ появленіемъ которыхъ совершился, не безъ боя и не безъ крайняго раздраженія сторонъ, переломъ въ обществѣ въ пользу ро-мантизма. Раздраженіе доходило до личностей. Послѣ появленія перваго томика стихотвореній, 1822, старикъ Янъ Снядецкій, выведенный въ „Романтичности“ не въ лестномъ образѣ мудреца со стеклышкомъ, заставъ у коллеги профессора Бэкю Мицкевича, сдѣлалъ видъ, что его не узнаетъ, и безпощадно глумился надъ произведеніями, которыхъ не понималъ, не спуская и автору, причемъ Снядецкому вто-рилъ и помогалъ и самъ хозяинъ, тоже классикъ. Мицкевичу не ловко было возражать, онъ былъ застѣнчивъ, онъ былъ притомъ въ отношеніи подчиненнаго къ начальству, какъ ковенскій учитель. Онъ смолчалъ, но не забылъ и въ страстной его душѣ Снядецкіе и классики изъ партіи литературной превратились въ людей отжившихъ, въ противниковъ того дѣла, которое выпадало на долю молодому по-колѣнію и самаго молодого поколѣнія ¹).

Въ концѣ 1823 г. дружескій студентскій кружокъ еще сильнѣе сплотился и оживился, когда филаретами наполнились виленскіе монастры, превращенные въ тюрьмы, причемъ самый духъ общества

¹) Ant. Małecki, Juliusz Słowacki, jego życie i dzieła. 2 t. Lwów, 1866. I, 57.

646

ПОЛЯКИ.

преобразился; прибавилось новое начало, ёдкій политическій ферментъ. Преобразованіе это, изображенное впослѣдствіи въ 3-й части „Дзядовъ“, отмѣчено Мицкевичемъ: calendis novembris MDCCCXXIII obiit Gustavus. Natus est Conradus. Заключеніе не было очень строго; заключенные посѣщали другъ друга въ кельяхъ, обмѣнивались мыслями, сокращая томительную скуку ожиданія. Дѣло кончилось безъ суда, по конфирмованному 14 августа 1824 г. докладу навосильцовскаго комитета: нѣсколько человѣкъ сосланы; сильнѣ другихъ пострадалъ Занъ, взявшій на себя всевозможныя вины. Мицкевичъ и другъ его, сынъ бывшаго ректора, Францъ Малевскій, которымъ была предложена служба во внутреннихъ туберніяхъ, избрали Одессу, гдѣ Мицкевичъ надѣялся получить мѣсто въ Ришельевскомъ лицеѣ. Они направились на Петербургъ, прибыли туда въ ноябрѣ 1824 г., тотчасъ послѣ наводненія. Въ Одессѣ Мицкевичъ не получилъ мѣста, воспользовался только случаемъ и посѣтилъ (осенью 1825 г.) южный берегъ Крыма, въ компаніи съ талантливымъ рассказчикомъ, знавшимъ старую Польшу наизусть, графомъ Генрихомъ Ржевускимъ. Мицкевичу открылся Востокъ, хотя не самый дальній, но все-таки поражающій яркостью красокъ; онъ сталъ изучать восточныхъ поэтовъ въ подлинникахъ и издалъ въ Москвѣ томикъ сонетовъ, между которыми есть подражанія Петраркѣ, но роскошнѣ другихъ писанныя въ пестромъ восточномъ стилѣ Крымскіе Сонеты.—Здѣсь, въ Москвѣ, гдѣ Мицкевичъ числился состоящимъ на службѣ въ генералъ-губернаторской канцеляріи, написанъ былъ въ 1827 г. и отправленъ въ Петербургъ для напечатанія (1828 г. у К. Края) Конрадъ Валенродъ, переведенный нѣсколько разъ, равно какъ и сонеты, на русскій языкъ, и сдѣлавшійся тотчасъ-же громко извѣстнымъ въ обѣнхъ литературахъ, — самое глубокое изъ его произведеній первой эпохи и едва-ли не самое характерное для опредѣленія русско-польскихъ отношеній въ тридцатыхъ годахъ. Для уразумѣнія его необходимо принять въ соображеніе слѣдующее. Слѣдствіе Новосильцова не было явленіемъ мѣстнымъ; оно совпадало съ дѣятельностью Рушича, Магницкаго, архимандрита Фотія, со всеобщемю реакцією; оно осложнилось только національнымъ вопросомъ, который не ставился, однако, ребромъ, не выходилъ изъ ряда внутреннихъ вопросовъ русской жизни. Студенты виленскіе глубоко были опечалены преслѣдованіемъ преподаванія и тѣмъ, что разсаднику умственной жизни, университету, нанесенъ былъ страшный ударъ; вѣроятно каждый изъ нихъ давалъ въ душѣ обѣтъ не допустить, чтобы зажженный въ Вильнѣ свѣточъ просвѣщенія погасъ, но затѣмъ дальше этого намѣренія не простирались и не переходили въ агитацію. Значительная часть бывшихъ филаретовъ лостигла впослѣдствіи вліятельныхъ мѣстъ, почетныхъ должностей и

МИЦКЕВИЧЪ.

647

пользовалась репутацией людей благонамъренныхъ и спокойныхъ. Нѣ-
которые изъ бывшихъ въ заключеніи, являли видъ мучениковъ и от-
шелниковъ, но Мицкевичъ потѣшался надъ ними; по его словамъ ¹),
можно бывать въ обществѣ, танцовать, пѣть, даже играть въ карты,
не оскорбляя другой новой любовницы (отчизны), которая вовсе того
не требуетъ, чтобы рыцарь ея вызывалъ на бой, какъ Донкихотъ, про-
ѣзжихъ по дорогамъ или удалялся въ пустыни; онъ признается, что
онъ не прочь ъсть трефный бифштексъ Моабитовъ и питаться мясомъ
отъ алтаря Дагона и Ваала. Поэтъ утверждаетъ, что онъ повеселѣлъ
у базиліанъ (въ тюрьмѣ), что онъ сталъ въ Москвѣ спокойнымъ и
даже разумнымъ человѣкомъ; что муза его облѣнилась. Онъ былъ по-
стоянно развлекаемъ, потому что, сверхъ своего польскаго общества,
русское принимало его весьма радушно и чуть не баловало. Полевой
предлагалъ ему сотрудничество въ „Телеграфѣ“; его другомъ былъ князь
П. А. Вяземскій; кружокъ литераторовъ—въ числѣ ихъ братья Ки-
рѣевскіе, Баратынскій, Полевой, Шевыревъ, С. Соболевскій—поднесли
ему при разставаніи кубокъ съ вырѣзанными на немъ стихами И. Ки-
рѣевскаго ²); личныя задушевныя отношенія Мицкевичъ сохранялъ
къ Русскимъ даже и послѣ того, когда всякій спокойный споръ о
національномъ сдѣлался между Поляками и Русскими невозможенъ.
Онъ и третью часть „Дзядовъ“ посвятилъ друзьямъ-Москалямъ, „кото-
рыхъ знакомыя лица имѣютъ право гражданства въ его мечтаніяхъ“
и въ отношеніи къ которымъ онъ „хранилъ всегда чистоту голубя“.
Но по своей исключительно-національной точкѣ зрѣнія Мицкевичъ
раздѣлялъ народъ и государство; недоступна и непонятна была ему,
вскормленному преданіями самоопределяемости личности, противопо-
ложная тому формула развитія. Свои впечатлѣнія, вынесенные изъ
Россіи, Мицкевичъ изобразилъ впослѣдствіи въ извѣстномъ отршѣніѣ, при-
бавочномъ къ „Дзядамъ“: „Край этотъ пустъ, бѣлъ и открытъ какъ
листъ бумаги для письма. Будетъ ли Богъ по ней писать перстомъ?
Напишетъ ли онъ буквами—добрыми людьми—святую правду, что ро-
домъ людскимъ управляетъ любовь и что трофеи міра—жертвы?... Тѣ
люди сѣвера—здоровые и крѣпкіе, но ничего не выражаютъ лицами,
потому что огонь сердецъ ихъ кроется точно въ подземныхъ вулка-
нахъ, не перешелъ на лица, не играетъ на распаленныхъ устахъ, не
застываетъ въ морщинахъ чела, какъ на лицахъ другихъ народно-
стей востока и запада, чрезъ которые прошло столько преданій и со-
бытій, скорбей и надеждъ, что каждое лицо стало памятникомъ цѣ-
лаго народа“. Отвлеките государство отъ національности, вообразите,

1) Korr. I, 15: list do Czeczota i Zana 1827 r. 5 stycznia.

2) P. Архивъ, 1874, № 7.

648

поляки.

что оно само по себѣ, а народъ—заключенная въ личинкѣ гусеница, самъ по себѣ, тогда эта сторукая, всевластная машина представится чѣмъ-то подавляющимъ личность превосходствомъ матеріальной силы, которой она располагаетъ. Неравенство силъ вызываетъ вопросъ о средствахъ для борьбы. Мицкевичъ, который въ январѣ 1827 г. писалъ друзьямъ (Korr. I, 17), что онъ читаетъ „Фіеско“ Шиллера и Маккіавеля, ступилъ мысленно на пологій путь, избранный и итальянскимъ патріотомъ, отъ котораго онъ и заимствовалъ эпиграфъ для Валленрода: dovete adunque sapere come sono due generazioni da combattere... bisogna essere volpe e leone ¹). Жгучій вопросъ современный ставился Мицкевичемъ совершенно отвлеченно какъ простая, никѣмъ еще, кромѣ него, неугадываемая возможность въ будущемъ, и возникъ при разработкѣ сюжета, который не имѣлъ, повидимому, ничего общаго съ современностью. То былъ второй отрывокъ изъ истории языческой Литвы, изъ которой Мицкевичъ уже извлекъ „Гражину“: съ одной стороны машина—орденъ, съ другой—засушаемая прибоемъ волны, наносящей пласты иностраннаго песку,—Литва; да среди этой борьбы загадочное лицо въ хроникѣ—великій магистръ ордена Валенродъ, пьяница, едвали не еретикъ, содѣйствовавшій дурнымъ управленіемъ паденію ордена. Мицкевичъ объяснилъ это лицо, превративъ его въ замаскированнаго Литовца. Этотъ вскормленный и вышколенный орденомъ волченокъ, при первой оказіи, бѣжитъ въ лѣсъ къ своимъ, женится на дочери Кейстута Альдонѣ, но покидаетъ ее и родину, чтобы, исчезнувъ, послѣ того, какъ память о немъ пропала, явиться орденскимъ рыцаремъ, добиться власти и подсѣчь корни ордену, истощивъ его и раззоривъ вражескимъ образомъ умышленно. Лицо Валенрода задумали было въ духѣ господствовавшей тогда поеззіи—по-байроновски; это озлобленный и исказившійся человѣкъ громадныхъ размѣровъ, въ которомъ большое сердце—все равно что большой улей: „если не наполнять его пчелы медомъ, тогда оно становится гнѣздомъ для ящерицъ“. Въ чувствахъ Валенрода по отношению къ ордену и Нѣмцамъ было много аналогичнаго съ чувствами самого Мицкевича и его современниковъ. Отождествляя себя болѣе и болѣе съ своимъ героемъ, Мицкевичъ примѣсьо этого субъективнаго элемента испортилъ въ художественномъ отношеніи свой эпосъ, сдѣлавъ его и необъективнымъ и не-историческимъ. Въ 1829 г. Мицкевичъ самъ сознавалъ, что Валенродъ въ цѣломъ—произведеніе неудавшееся (Одынецъ I, 128). Дѣйствіе идетъ скачками, многое интересное только намѣчено, напримѣръ главная задача Валенрода—походъ

¹) Сравни разсказъ Вайделота въ Валенродѣ: «ты рабъ,—единственное оружіе раба есть измѣна».

мицкевичч'.

649

на Литву. Старый Альфъ—Валенродъ, мужъ крови и дѣла, въ котором замерли всѣ чувства, цромѣ непримиримой ненависти къ ордену, сантиментальничаетъ съ не менѣе пожилою Альдоною—отшельницею, поселившеюся въ пригородной замуравленной башнѣ. Онъ медлить походомъ, чтобы не терять возможности бесѣдовать съ нею по ночамъ; вернувшись изъ похода, въ которомъ онъ извелъ тысячи Нѣмцевъ, онъ ей разсказываетъ о вербахъ и цвѣткахъ любимой ковенской долины. Альдона отказывается покинуть башню и бѣжать съ Альфомъ, боясь, что онъ увидитъ, что она стара и безобразна. Всѣ эти анахронизмы забываются при созерцаніи исполинской фигуры Альфа въ минуту, когда, съ величавымъ презрѣніемъ, скидая съ себя маску лицемѣрія и попирая ногами магистерскій крестъ, онъ смѣется адскимъ смѣхомъ удовлетворенного злорадства: „Вотъ грѣхи моей жизни. Я готовъ умереть, чего-жъ хотите болѣе? Желаете ли отчета по должности? Посмотрите на тысячу погибшихъ, на выжженныя владѣнія... Слышите вихрь, онъ мчитъ тучи снѣга—тамъ замерзаютъ остатки вашей рати! слышите—воють стада голодныхъ псовъ,—они грызутся изъза остатковъ пира!.. Все сдѣлалъ я; горжусь и величаюсь: сколько головъ у гидры отсѣкъ я однимъ ударомъ; подобно Самсону, однимъ потрясеніемъ столба я разрушилъ все зданіе и гибну подъ нимъ! "... Никогда „Валенродъ“ не былъ, по понятіямъ автора, политическою программою, онъ даже и не предлагалъ его какъ идеалъ, но онъ облюбовалъ созданное имъ лицо, носился долго съ идеями Валенрода, а въ этихъ идеяхъ есть доля яду, опасная, вредоносная мораль, всегдающая полное недовѣріе по одной сторонѣ и дающая возможность по другой всякимъ ренегатамъ прикрываться, корчить изъ себя валенродствующихъ ¹). Ни свои, ни чужіе не уразумѣли практическихъ послѣдствій идеи, запрятанной глубоко на днѣ произведенія. Сонеты и „Валенродъ“ распространились въ русскихъ многочисленныхъ переводахъ почти одновременно съ подлинникомъ ²). Мицкевича считали байронистомъ. Е. Баратынскій писалъ ему:

> Когда тебя, Мицкевичъ вдохновенный,
> Я застаю у Байроновыхъ ногъ,
> Я думаю: поклонникъ униженный,
> Возстань, возстань и всномни: самъ ты Богъ.

(Р. Арх., 1872, № 10, с. 1906).

Предъ Мицкевичемъ открылись аристократическія гостины, въ

1) Juliusz Słowacki, Bieniowski, стр. 11: «Валенродичность или Валенродизмъ сдѣлали много добра—премного! Они ввели извѣстный методъ въ измѣну, измѣсто одного создали десять тысячъ измѣнниковъ».

2) Луцшій переводъ Шершеневича. 1858, въ «Современникъ»; есть переводы Шевырева, Вронченки, Шнитоцкаго, Беведиетова. Сонеты переводили въ. Вяземскій, Дмитріевъ, Козловъ, внятія Зинаида Волконская.

650

ПОЛЯКИ.

томъ числѣ гостепріимный домъ писательницы, княгини Зинаиды Вол-
конской; вскорѣ потомъ Мицкевичу разрѣшено пріѣхать въ Петер-
бургъ (конецъ 1827 г.), а вслѣдъ затѣмъ и совѣмъ переселиться.
Съ апрѣля мѣсяца 1828 по май 1829 г. проведены въ шумномъ кру-
говоротѣ самыхъ разнообразныхъ удовольствій въ отборномъ интел-
лигентномъ обществѣ сѣверной столицы. Мицкевичъ былъ, какъ у
себя дома, у европейской знаменитости, піанистки Маріи Шима-
новской, урожденной Воловской (умершей отъ холеры въ 1831 г.), на
дочеряхъ которыхъ женились впослѣдствіи Малевскій и Мицкевичъ.
Его окружали преданные друзья, товарищи ссылки и восторженные
почитатели, для которыхъ наканунѣ Рождества, 1827, онъ на пред-
ложенный Николаемъ Малиновскимъ сюжетъ импровизировалъ въ два
часа цѣлую историческую драму стихами: „Самуилъ Зборовскій“ ¹).
Три дня спустя, за обѣдомъ у Өаддея Булгарина ²), Мицкевичъ сильно
нападалъ на Сенковскаго за тенденціозныя искаженія истины въ его
Collectanea въ подробностяхъ, касающихся польской исторіи ³). Сен-
ковскаго онъ не любилъ и считалъ ренегатомъ и опаснымъ человѣ-
комъ (Korresp. I, 33). Мицкевичъ душевно привязался къ живописцу
Юсифу Олешкевичу, теозофу и мистику, евангельски простому и
сердобольному (ум. 1830 г.), руководившему до закрытія тайныхъ об-
ществъ масонскою ложею Бѣлаго Орла. Мицкевичъ былъ обласканъ
русскимъ поэтомъ Жуковскимъ, и посѣщалъ женатаго на полькѣ
министра просвѣщенія Шишкова. Сестра Генриха Ржевускаго, К. Со-
банская (нынѣ г-жа Лакруа, жена Жюля Лакруа), заставила его
ближе познакомиться съ Пушкинымъ, уже значительно измѣнив-
шимся въ своихъ воззрѣніяхъ сравнительно съ александровскою его
эпохою ⁴), но добродушно откровеннымъ съ людьми, съ которыми
онъ сходился покороче. По словамъ Пржецлавскаго ⁵), Пушкинъ открыто
признавалъ въ Мицкевичѣ превосходство начитанности и болѣе система-
тическихъ литературныхъ знаний; въ отзывахъ о Мицкевичѣ слышится
неизмѣнно глубокое уваженіе и сочувствіе ⁶). И Мицкевичъ засвидѣ-

¹) Ustęp z pamiętnikow M. Malinowskiego. Kronika rodzinna 1875, № 23—24.

2) Въ письмахъ къ Лелевелю Булгаринъ заявляетъ, что онъ любить Польшу, но comme un être metaphysique qui n'existe que dans la raison, но боится, чтобы его не заподозрили въ полякованіи, причемъ ш.шлось бы разстаться съ довѣремъ публики (Bibl. Warsz. 1877, I, 222).

3) Echo, rok 1878.

4) Статья Мицкевича о Пушкинѣ въ *Globe*, 25 мая 1837 г., и въ его лекціяхъ литературы славянской—объ въ Mélanges I, стр. 277.

5) Ципринуса, въ Р. Архивѣ 1872, № 10.

6) «Среды племени ему чужого, злобы
Въ душѣ своей къ намъ не питалъ онъ; мы
Его любили... Съ нимъ
Дѣялись мы и чистыми мечтами
И пѣснями (онъ вдохновень былъ свыше
И съ высоты взиралъ на жизнь). Нерѣдко

МІЦКЕВИЧЬ.

651

тельствоваль, что онъ душевно побратался съ великимъ сверстни-
комъ ¹). Оба они, обмѣнявшись мыслями не объ однихъ только пред-
метахъ искусства; оба столли однажды на дождѣ, прикрытые плащомъ
Мицкевича, передъ міднымъ всадникомъ Фальконета ²) и даже слѣдѣ
ихъ бесѣды остался съ одной стороны въ отрывкѣ *Pomnik Piotra
Wielkiego*, съ другой въ посмертномъ Пушкинскомъ „Мѣдномъ Всад-
никѣ“. Конечно, поэтическій вымыселъ сплетенъ съ правдою въ сло-
вахъ, влагаемыхъ Мицкевичемъ въ уста Пушкину. Не могъ Пушкинъ,
никогда не бывавшій за границею, сравнивать двѣ конныя статуи Марка-
Аврелія и Петра; самъ Мицкевичъ пораженъ былъ мѣднымъ капито-
лійскимъ Маркомъ-Авреліемъ только въ 1829 г., даже сравненіе о
б.пизнецахъ—альпійскихъ вершинахъ—явилось вѣроятно послѣ загра-
ничнаго путешествія и послѣ того, какъ событія 1830 годовъ провели
между двумя величайшими поэтами Славянства бездонную, даже мыс-
ленно-непереходимую пропасть ³), —но въ сущности и Пушкинъ въ
позднѣйшемъ „Мѣдномъ Всадникѣ“ признаетъ пропSECTIONДЕНИЕ отъ него
мысли о гигантѣ, который „на высотѣ уздой желѣзной Россиі вздер-
ну.гъ на дѣбы“—мысли, составляющей основу рѣчи Пушкина въ бе-
сѣдѣ у памятника въ отрывкѣ Мицкевича.

Пятилѣтнее пребываніе въ Россіі повліяло на Мицкевича въ двоя-
комъ отношеніи; оно ему доставило громадную массу новыхъ впечат-
лѣній, познакомило его со множествомъ людей и отношеній, сдѣлало
его универсальнѣе. Изъ застѣнчиваго провинціала оно его превратило
въ свѣтскаго человѣка, любимаго дамами. Но эти развappenія отни-
мали время, Мицкевичъ производилъ мало (на все годовое пребываніе
въ Петербургѣ пришелся одинъ „Фарисъ“, поэма въ восточномъ вкусѣ),
поэтическое творчество уходило на эфемерное, на импровизацію; пред-
стояла опасность облѣниться и измельчать въ великосѣтскомъ эпику-

Онъ говорилъ о временахъ грядущихъ,
Когда народы, расприли позабывъ,
Въ великую семью соединятся» (10 авг. 1834).

1) «Они знакомы были не долго, но тѣсно,
И подружились назадъ тому нѣсколько дней;
Ихъ души выше преградъ земныхъ,
Подобныя двумъ родственнымъ альпійскимъ вершинамъ,
Которыя на вѣки раздѣлила струя потока,
И едва слышать шумъ своего врага,
Клоня къ себѣ поднебыя вершины».

(Pomnik Piotra Wielkiego).

2) Испанскій ярко-коричневый плащъ Мицкевича, подаренный имъ потомъ Одыню
(Od. II. 177).

3) Конецъ приведенного выше стихотворенія Пушкина:
«Нашъ мирный гость намъ сталъ врагомъ.
О Боже! Возврати
Твой миръ въ его озюбленную душу».

Козловъ передалъ о Мицкевичѣ Одыню: «Vous nous l'avez donné fort et nous
vous le rendons puissant» (Od. I, 56).

652

ПОЛЯКИ.

реизмѣ. Поэтъ стремился за границу, на артистическое путешествіе, ко-
торое бы дополнило его поэтическое образованіе; при помощи влія-
тельныхъ друзей и покровителей, ему удалось, хотя не безъ труда,
получить заграничный паспортъ ¹), съ которымъ онъ и отплылъ 13
мая 1829 изъ Кронштадта, давъ слово виленскому пріятелю чисто-
кровному романтику, А. Э. Одынцу съѣхаться съ нимъ въ Дрезденѣ
и отправиться вмѣстѣ въ классическую страну искусства, Италію. Мо-
ложе пятью годами, Одынецъ относился къ Мицкевичу какъ учеликъ къ
учителю и записывалъ изо дня въ день въ цутевыхъ письмахъ (4 тома)
всѣ похожденія странниковъ въ теченіи 1829 и 1830 г. Они напра-
вились прежде всего съ рекомендательными письмами въ Веймаръ къ
старику Гёте на поклоненіе и проблемъ въ его обществѣ цѣлыя двѣ
недѣли. Несмотря на ласки и предупредительность хозяина и на щед-
рые его подарки на память, едва ли можно сказать, что между Гёте
и Мицкевичемъ произошло сближеніе. 80-лѣтній старикъ зналъ музу
Мицкевича только по отрывкамъ, переведеннымъ изъ „Валенрода“
московскою знакомою Мицкевича, Каролиною Енишъ. Въ молодомъ
байронизирующемъ поэтѣ-романтикѣ ему могъ представиться призракъ
его собственныхъ юношескихъ лѣтъ и безповоротно прожитыхъ идей
и ощущеній изъ Drang und Sturmperiode ²). Съ другой стороны,
Мицкевичъ ни въ чемъ почти не сходился съ великимъ язычникомъ,
не только потому, что при всѣхъ своихъ вольностяхъ мышленія онъ
имѣлъ религіозное міросозерцаніе, но и потому, что они расходились
во взглядахъ на методы творчества и изслѣдованія истины. Старикъ
Гёте былъ колоссъ положительнаго знанія, великій одинаково въ
философіи, естествознаніи, искусствѣ; не было предмета, которымъ
бы пренебрегало его трезвое, всеобъемлющее пониманіе. Въ сравненіи
съ нимъ Мицкевичъ представлялся молодымъ человѣкомъ, еще окончаз
только невыработаннымъ, стоящимъ притомъ на ложномъ пути, ко-
торый и повелъ его потомъ къ крайнему мистицизму, отрицающимъ
мертвое, сухое, систематическое знаніе и безусловно послушнымъ внуше-
ніямъ одного непосредственного чувства. Знанія его, хотя и значи-
тельныя по сравненію съ Пушкинскими, были ничтожны по сравненію
съ Гётевскими: онъ читалъ въ Ковнѣ Канта и Шеллинга, но не усвоилъ
себѣ результатовъ трансцендентальной философіи; онъ былъ филологъ,
но безъ критики; не любилъ Нибура (Од. IV, 61) за его критицизмъ,
думалъ, что настоящій историкъ—не лѣтописецъ, а поэтъ, которому
правда открывалась не натугами анализирующего разума, а въ счастли-

¹) М. не былъ преслѣдуемъ за своего „Валенрода“, наследшаго уже слишкомъ об-
ширное распространеніе въ русскомъ обществѣ, но подписавшійся на поэзмѣ цензоръ
Анастасевичъ былъ смѣщенъ по запискѣ Новосильцова (Ципринусъ, тамъ же).

2) P. Chmielowski, Listy Odyśca, wъ журналѣ Ateneum, 1878, № 9.

МИЦКЕВИЧЪ.

653

вый моментъ вдохновенія (Од. І, 137). Понятно, что при подобномъ распо-
ложеніи само изученіе искусства на его родинѣ, въ Италіи, не могло
быть систематическимъ, какимъ оно было въ свое время у Гѣте, и осо-
бенно не могло быть плодоноснымъ. Среди сокровищъ искусства онъ
болѣе наслаждался формами и пріемами или „свою Литву воспоми-
налъ“. Предметомъ, надъ которымъ, кромѣ филологіи и искусства, ра-
ботала мысль его, была политика, но и въ политикѣ онъ только фан-
тазировалъ, написавъ еще въ Петербургѣ по-французски на 30 ли-
стахъ мечтательную исторію будущаго, начиная съ 2000 года и пред-
ставивъ въ этомъ никогда неизданномъ сочиненіи торжество чистаго
эгоистическаго разума, вооруженнаго всѣми изобрѣтеніями цивилизаціи,
надъ вѣрою, чувствомъ и духомъ, какъ правдоподобную будущность
Европы (Од. І, 57). Въ Италіи Мицкевичъ объяснялъ Одинцу (IV,
149): бываетъ умъ простой или мужицкій—здравый сцислъ, достаточ-
ный для живущихъ въ подвалахъ; бываетъ разумъ мудрый, свыше
освѣщенный, свойственный обитателямъ верхняго этажа; но въ антре-
солѣ пріютился школьный разумъ, зажегшій газовые рожки и завед-
шій фабрики, лавки и авдиторіи. Шумъ и трескотня въ антресолѣ
не допускаютъ обитателямъ подваловъ слышать голоса съ верхняго
этажа, развѣ наступаетъ гроза или землетрясеніе, тогда торговцы раз-
бѣгаются и замолкаютъ, а жители подваловъ берутся за укрѣпленіе
фундаментовъ зданія, по указаніямъ людей съ верхняго этажа.—Оба
странника испытали во время бытности у Гѣте леденящее впечатлѣ-
ніе при соприкосновеніи съ этимъ яснымъ умомъ, въ которомъ они
не находили искомой ими въ правдѣ теплоти, съ этимъ спокойнымъ
самообладаніемъ, въ которомъ они усматривали непостижимое для
нихъ омертвѣніе религіознаго чувства (Од. І, 153—240). Странники
проѣхались по Рейну, спустились въ Италію черезъ Силюгенъ, посѣ-
тили Миланъ, Венецію, Флоренцію и очутлись въ Римѣ, между зна-
комышіи, въ самомъ отборномъ космополитическомъ обществѣ ученыхъ,
артистовъ, аристократовъ и дамъ изъ всѣхъ націй. Общество имѣло
три центра: домъ княгини З. Волконской, которой сна училъ Ше-
выревъ, гдѣ бывали Брюловъ и Бруни; домъ Хлюстинихъ (пріятельница
Мицкевича, Торвальдсена и Бонштетена, одна изъ остроумнѣйшихъ
женщинъ, Настасья Хлюстина вышла вскорѣ потомъ за француза
графа де-Сиркура); наконецъ, на Via Mercede домъ польскаго маг-
ната графа Анквича-Скарбека, поселившагося въ Италіи для исцѣленія
слабой здоровьемъ дочери Генріетты-Эвы. Генріетта имѣла подругу
Марцеллину Лэмпицкую, готовящуюся ко вступленію въ монашенки.
Здѣсь, среди ратовъ, прогулокъ по Риму и за Римомъ съ археоло-
гами и знатоками искусства, пережить былъ Мицкевичемъ послѣдній
въ его жизни романъ любви, длившійся два года, 1829—1831 г. Дочь

654

ПОЛЯКИ.

графа, нѣжная дѣвушка, во многом напоминавшая Марылю, влюб-
лена была въ него по его стихамъ, не зная еще его, и полюбила его
еще болѣе, узнавъ въ немъ не гиганта въ родѣ Микель-Анджелов-
скаго Моисея, какимъ его воображала, но задумчиваго и мало говоря-
щаго молодого человѣка, у котораго во взорахъ зажигался святой
огонь геніальности, когда онъ оживлялся и приходилъ въ вдохновеніе.
Обѣ подруги были набожны, ихъ непріятно поражала жесткая улыбка
байроновскаго сарказма и непочтительные порою знны поэта о свя-
щенныхъ предметахъ. Онѣ молились и постились за обращеніе того,
кого онѣ считали маловѣромъ. Мать была расположена въ пользу
Мицкевича, но гордый магнатъ и слышать не хотѣлъ о Мицкевичѣ,
какъ о женихѣ, считая его совсѣмъ неподходящею партіею для своей
высокородной и богатой дочери. Анквичъ и Мицкевичъ то разъѣзжа-
лись (Анквичъ ўхалъ изъ Рима съ дочерью, а Мицкевичъ посѣтилъ
Неаполь и Сицилію), то изъ опасенія за здоровье дочери Анквичъ опять
встрѣчался съ Мицкевичемъ,—такъ проведена была вмѣстѣ осень 1830
г. въ Швейцаріи, въ обществѣ Анквичей и Хлюстиныхъ. Здѣсь по-
знакомился съ Мицкевичемъ сынъ генерала Викентія Красинскаго,
Сигизмундъ, подававшій уже надежди какъ поэтъ. На обратномъ
пути въ Римъ, въ Миланѣ, произошелъ кризисъ; отецъ вспыхнулъ и
заявилъ, что желалъ бы лучше видѣть дочь въ гробу, нежели женою
Мицкевича. Мицкевичъ порывался ўхать на Востокъ, но въ Анконѣ
его отвелъ отъ этого предпріятія Генрихъ Ржевускій и привезъ въ
Римъ, гдѣ проводили зиму Анквичи и гдѣ графъ опять принималъ у
себя Мицкевича, не подавая вида, что онъ знаетъ о взаимныхъ чув-
ствахъ дочери и поэта. Въ теченіе этой римской зимы, проведенной
въ частомъ общеніи съ Генрихомъ Ржевускимъ, ксендзомъ Холонев-
скимъ, Монталанберомъ, Ламнэ, произошло роковое по своимъ послѣд-
ствіямъ повстанье 29 ноября 1830, унесшее съ собой конституціон-
ный режимъ въ Царствѣ Польскомъ и языкъ польскій въ школѣ и
судѣ на западныхъ окраинахъ Имперіи, и виленскій и варшавскій
университеты. Поэтъ слѣдилъ за событіями издали, не чувствовалъ въ
себѣ призванія кидаться въ круговоротъ событій, не сознавая за собою
способностей военного или государственного человѣка. Вмѣстѣ съ
тѣмъ Мицкевичъ становился религіознѣе. Сбылись горячія пожеланія
дѣвицъ Анквичъ и Лэмпицкой, исчезло философское вольнодумство,
которое никогда не относилось къ супѣности вѣры, а только къ обря-
дамъ, сама любовь получила оттѣнокъ религіозно-мистическій. Послѣ
многолѣтняго не-быванія у исповѣди, Мицкевичъ никому о томъ не
говоря, причастился; того же дня г-жа Анквичъ передала ему, что
дочери ея Мицкевичъ приснился въ бѣлой одеждѣ съ ягненкомъ на
рукахъ. Мицкевичъ, вѣрившій въ предчувствія, имѣвшій видѣнія и

МИЦКЕВИЧЪ.

655

предсказывавшій не разъ будущее и себѣ и другимъ, былъ какъ бы
громомъ пораженъ. Вдругъ весною въ 1831 г. наступила внезапная и
самая неожиданная развязка. Въ то самое время, когда отецъ Ген-
ріетты, повидимому, слабѣлъ въ своемъ сопротивленіи склонности до-
чери, 19 апрѣля 1831 г. Мицкевичъ внезапно уѣхалъ изъ Рима и
никогда уже въ жизни не встрѣтился съ Анквичами, а прислалъ
только Генріеттѣ экземпляръ „Пана Тадеуша“, съ отмѣченными каран-
дашомъ страницами, изображающими любовь Яцка Соплицы къ до-
чери спѣсиваго стольника ¹).

Мицкевичъ покинулъ предметъ своей любви безъ достаточной при-
чины. Нѣсколько лѣтъ потомъ, когда онъ уже былъ женать, старикъ
Анквичъ сказалъ Одынцу: „описалъ меня панъ Адамъ въ столѣникѣ;
но имѣть же отецъ право требовать, чтобы его дочь у него вымали-
вали“ (aby się o córkę kłaniano). Гордость поэта не допустила ему,
бѣдному человѣку, не имѣвшему другихъ средствъ, кромѣ скромныхъ
гонораріевъ отъ изданій, вымолвить слово за себя, просить руки до-
чери Анквича. Съ отѣздомъ Мицкевича изъ Рима начинается другая
эпоха въ его жизни, тяжелая, исполненная лишеній и страданій:
свѣтскій человѣкъ исчезаетъ, останется только горячій патріотъ и до-
бровольный изгнанникъ; сама геніальность его подвергается затмѣнію
въ густомъ туманѣ мистицизма, къ которому онъ былъ расположенъ
съ дѣтства, но отъ котораго его предохраняли въ молодости другія
вліянія. На этомъ закатѣ днейъ своихъ онъ напишетъ еще два самыя
сильныя произведенія: 3-ю часть „Дзядовъ“ и „Пана Тадеуша“. Прослѣ-
димъ главные моменты этого хмураго, страдальческаго втораго періода
въ жизни поэта.

Мицкевичъ, котораго Настасья Хлюстина славила пророкомъ ²) въ
августѣ 1830 г., потому что онъ предсказалъ іюльскую революцію, и
который тогда же предрекалъ возвратъ Наполеонидовъ, не имѣлъ ни-
какого предчувствія о варшавской катастрофѣ, повидимому ея не же-
лалъ и на ея успѣхъ не надѣлся; онъ не торопился ѣхать на родину,
куда отправился сражаться изъ римскихъ его друзей. Стефанъ Гар-
чинскій, бывшій берлинскій студентъ гегельянецъ. Вѣсти съ родины
волновали Мицкевича сильно: „мокрый листъ нѣмецкой грязной газеты",
писалъ онъ живописцу Штамлеру, собираясь ѣхать, „восхищаетъ меня
болѣе всѣхъ Винчи и Рафаэлей“ ³). Движеніе распространялось и въ
апрѣлѣ 1831 г. имѣло даже нѣкоторые успѣхи. Мицкевича влекло туда

1) Переданный г-жею Духинскою собственный разсказъ недавно умершей Ген-
ріетты-Эви, вдовы по первому мужу Шембскъ, а по второму мужу Кучковской, въ
Biblioteka Warszawska 1871, I, стр. 445. Тамъ же, во II томъ, статья Одынца.
Его же письмо къ Семенскому, въ Relig. i mistyka, Семенскаго.

2) Gloire au prophète. Одынецъ, IV, 257.

3) Korr. I, 56.

656

ПОЛЯКИ.

по долгу совѣсти, но пока онъ ѣхалъ чрезъ Парижъ ¹), въ вел. кн. Познанское, уже повстанье догорало, Варшава была сдана Паскевичу 8 сентября, а 5 октября перешли прусскую границу остатки польскаго войска съ двумя палатами сейма, штабами, клубами и всѣмъ персоналомъ конституціоннаго и повстанскаго режима. Мицкевичъ, державшійся въ сторонѣ отъ повстанья, когда оно было въ ходу ²), отождествился вполнѣ сознательно съ уже проиграннымъ польскимъ политическимъ дѣломъ, когда всѣ шансы и надежды въ настоящемъ были потеряны, и явился публицистомъ, ораторомъ и политикомъ польскаго выходства, продолжающаго вести упорную идейную пропаганду противъ неизбѣжныхъ послѣдствій повстанія, укротительныхъ мѣръ и денапіонализаціи. Политика эта, въ облакахъ витающая, болѣе разсчитывала на Господа Бога, нежели на земныя средства, чѣмъ и объясняется, еще въ Римѣ совершившееся постепенное усиленіе религіозности въ Мицкевичѣ ³), который сталъ теперь демонстрировать свой католицизмъ, радѣ былъ, когда его тѣмъ попрекали, и участвовалъ вскорѣ потомъ, 1834 г. 19 декабря, въ основаніи въ Парижѣ особаго польскаго религіознаго общества Соединенныхъ Братьевъ (Когг. І, 115). Политика эта не стѣснялась условіями времени, строила самобытную Польшу въ старинномъ видѣ, съ національными чертами до-раздѣльнаго прошлаго, и средство для производства реставраціи усматривала въ подъемѣ западной Европы при ожидаемой въ будущемъ революціи, направленной остріемъ противъ Россіи. Перенесеніе польскаго вопроса на почву иностранной политики разрывало сразу связи, установившіяся между Мицкевичемъ и русскимъ обществомъ. Личныхъ друзей и доброжелателей Мицкевичъ сохранилъ между Русскими ⁴), но національное чувство заговорило съ обѣхъ сторонъ и альпійскія вершины раздѣлилъ не одинъ только горный потокъ: прежде того онѣ склонялись одна къ другой, а теперь отклонились и перестали себя взаимно понимать. Такъ напримѣръ Пушкинъ писалъ:

> «Нашъ мирный гость сталъ намъ врагомъ. И нынѣ
> Въ спонхъ стихахъ, угодникъ черни буйной,
> Поетъ онъ ненависть...» ⁵).

¹) По рукописной записки С. Соболевскаго, они отправились изъ Рима 19-го апреля, и послѣ двухпедѣльнаго артистического путешествія, побывавъ во Флоренціи, Болоньѣ и др. мѣстахъ, разстались 2-го мая въ Пармѣ.

²) Когг. П, 83. Письмо кн. З. Волконской, 20 марта 1832. «Vous avez de la réligion... Voyez le ciel: il n'y a là ni division ni frontières».

³) Этимъ, а не общеніемъ въ Римѣ съ богословами католицизма. Ср. въ Когг. І, 120: Ламнэ основывалъ все на полемикѣ и происках. Это—сухой раціональный богословъ.

⁴) Письмо къ брату 29 апр. 1833 г. Когг. 1, 59.—Я не могу получать что бы то ни было отъ Комитета, не будучи впутанъ въ тенерешнюю революцію... Я никогда подъ русское правительство не возираюсь, никогда, никогда.

⁵) Тоже стихотвореніе 10 авг. 1834 г. въ изд. 1874, т. І, 470.

МИЦКЕВИЧЪ.

657

Въ этихъ стихахъ нѣтъ правды. Мицкевичъ никогда не былъ
ни льстецомъ, ни угодникомъ черни буйной: явился онъ въ княже-
ствѣ Познанскомъ, а потомъ въ Дрезденѣ послѣ крушенія, среди упав-
шихъ духомъ выходцевъ, озлобленныхъ и продолжающихъ возлагать
другъ на друга отвѣтственность за неудачу. Скорбь о случившемся
произвела усиленное возбужденіе патріотическаго чувства и окрылила
поэтическое творчество поэта. Производительность его вообще ослабѣ-
ла послѣ „Валенрода“ въ велико-свѣтскомъ разнообразномъ обществѣ,
въ которомъ онъ вращался въ Римѣ. Пробужденію ея мало содѣй-
ствовало и созерцаніе сокровищъ западно-европейскаго искусства, но
теперь онъ окунулся въ національную струю и созналъ, что къ нему
возвращается съ небывалою силою вдохновеніе. Въ Дрезденѣ онъ, по
совѣту Одынца, взялся переводилъ „Гяура“ Байрона, но прервалъ эту
работу, почувствовавъ во время молитвы въ церкви, что надъ нимъ
точно разбилась и пролилась чаша съ поэзіей: jakby się nademną bania
z poezyą rozbiła ¹). Онъ работалъ поспѣшно и читалъ написанное по
вечерамъ друзьямъ своимъ въ Дрезденѣ: Одынцу, Гарчинскому, До-
мейкѣ. Кое-что онъ заимствовалъ изъ разсказовъ очевидцевъ о по-
слѣднихъ событияхъ, напримѣръ, написанный со словъ Гарчинскаго
разсказъ адъютанта, „объ Ордоновомъ редутѣ“, взорванномъ на
воздухъ самими защищавшимися въ немъ польскими войсками во
время послѣдняго штурма на укрѣпленія Варшавы. Но главная
работа Мицкевича заключалась въ постановкѣ, по обстоятельствамъ
того времени, польскаго вопроса въ формѣ фантастической драмы,
въ которой дѣйствуютъ живые люди, духи безплотные, самъ Богъ,
сокрытый гдѣ-то за облаками, а также поэтъ изъ породы мятеж-
ныхъ титановъ, всходящій мысленно на самое небо и требующій
у Бога отчета, во имя оскорбленнаго чувства, за явныя несовершен-
ства въ созданіи, за допускаемыя неправды, за страданія безвинныхъ.
Что касается до основной идей вызова на борьбу и отказа въ при-
знаніи, то у Мицкевича были весьма знаменитые предшественники—
неизвѣстный авторъ книги Юва, Эсхилъ въ „Прометеѣ“, котораго Миц-
кевичъ тщательно изучалъ въ Римѣ (Odyn. III, 82), Гёте въ „Фаустѣ“,
и особенно Байронъ въ „Манфредѣ“ и „Каинѣ“. Влияние Байрона на
Мицкевича было еще живое и сильное съ 1822 г.: оно господствуетъ
въ „Валенродѣ“, оно замѣтно еще и въ драмѣ, которую Мицке-
вичъ связалъ внѣшнимъ образомъ съ виленскими и ковенскими своими
произведеніями и назвалъ 3-ю частью „Дзядовъ“. Онъ самъ сообщалъ
Одынцу (стр. 148, у Семенскаго), что главную сцену импровизаціи въ
этой части „Дзядовъ“ онъ считаетъ поворотнымъ пунктомъ байронов-

¹) Письмо къ Одынцу, у Семенскаго, Rel. i mistyka, стр. 146.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

42

658

ПОЛЯКИ.

скаго направленія въ поэзіи. Она была, какъ увидимъ, и окончатель-
нымъ прощаніемъ съ байронизмомъ въ дѣятельности поэта. Обста-
новка драмы—реальная, основа ея заимствована изъ дѣйствительно
пережитаго, но уже отдалившагося на извѣстное разстояніе, изъ сту-
дентскихъ временъ, обстоятельствъ слѣдствія и того заключенія у
отцовъ базиліанъ, въ которомъ поэтъ, по одному изъ прежнихъ его
писемъ, укрѣпился духомъ и повеселѣлъ. Къ главной основѣ присо-
вокуплены вставныя сцены, представленъ сельскій домикъ въ окрест-
ностяхъ Львова, гдѣ за поэта молятся, не зная его, двѣ дѣвицы, Эва
и Марцеллина (Анквичъ и Лэмпицкая), изображенъ варшавскіе салоны
съ ихъ классическими привычками, съ ихъ пустотою и гнилью. Сама
основа состоитъ изъ ряда сценъ, происходящихъ въ Вильнѣ, то въ
тюрьмѣ, гдѣ товарищи, знакомыя все лица, сходятся по ночамъ, при
содѣйствіи стараго служиваго, добраго католика капрала, на бесѣды
за чаемъ, пока разбѣгутся по кельямъ по знаку, что рундъ приближается;
то въ гостиныхъ и спальнѣ сенатора, стараго развратника, который
среди выпиваемыхъ бокаловъ вина, въ промежуткахъ между фигурами
танцевъ, подъ звуки менуэта изъ „Донъ-Жуана“ распоряжается слѣд-
ственными дѣйствіями и пытками. Мицкевичъ не щадитъ, по воль-
ности поэтической, самыхъ густыхъ красокъ для изображенія этихъ
мукъ и терзаній. Подобно Данту, онъ не стѣсняется помѣщеніемъ въ
самой нижней части этого ада людей знакомыхъ, на которыхъ кладетъ
безъ зазрѣнія совѣсти печать вѣчнаго осужденія. Передъ сенаторомъ
выслуживаются два лица, подставляющія другъ другу ножку: ректоръ
университета и докторъ, котораго внезапно въ концѣ пьесы пора-
жаетъ молнія въ его университетской квартирѣ; оба лица—реальныя.
И личныя черты и родъ смерти указывали, что поэтъ мѣтиль въ того
профессора Бэкю, въ домѣ которого отдѣлалъ Мицкевича Снядецкій
за его поэзію. Бэкю былъ консерваторъ и классикъ, на него сердилсь
Лелевель и вышедшіе изъ университета профессора за то, что онъ съ
группою стариковъ подчинился новымъ заведеннымъ Новосильцовымъ
порядкамъ, но до конца жизни онъ остался честнымъ человѣкомъ,
чему ручательствомъ могла служить неизмѣнившаяся къ нему дружба
Снядецкихъ. Вильно, оргіи и слѣдствіе — это только обстановка для
монодрамы, которой героемъ является человѣкъ, называвшійся нѣкогда
Густавомъ, теперь переродившійся въ Конрада (имя заимствованное
либо у Байрона изъ „Корсара“, либо указывающее на мысленную связь
съ Валенродомъ, на тождество узника съ великимъ магистромъ и съ
самимъ поэтомъ, который какъ Альфъ — Валенродъ „счастья не
обрѣлъ дома, потому что его не было въ отчизнѣ“). Поэтъ страшно
несчастливъ, скорь его потрясаетъ всѣхъ, потому что, имѣя всю силу
личной, она возбуждена поводомъ общественнымъ: „Мое имя милліонъ,

МИЦКЕВИЧЪ.

659

потому что я люблю и страдаю за милліоны". „Я люблю весь народъ, я объялъ всѣ прошлыя и пришлыя его племена и прижалъ къ груди какъ другъ, любовникъ, мужъ, отецъ"... Атмосфера, которую окруженъ узникъ, не виленская двадцатыхъ годовъ, а позднѣйшая, созданная послѣдствіями повстанья, тяжелая, душная, полная мрачнаго отчаянія и скрежета зубовнаго. Въ душѣ узника цѣлая буря, сраженіе мыслей добрыхъ и злыхъ, олицетворенное въ носящихся кругомъ рояхъ духовъ добрыхъ и злыхъ ¹). Бунтъ поднять мысленный, но въ сущности настоящее поле всякихъ рѣшающихъ битвъ—только душа: „О зналъ ли бы ты, человѣкъ, какъ велика твоя власть, когда мысль въ головѣ блеснетъ, точно искра въ тучѣ... Зналъ ли бы ты, что едва ты успѣлъ создать мысль, уже ее поджидаютъ, точно чающія грома стихіи, сатана и ангелы, ударишь ли въ адъ или засіяешь въ небѣ... О люди! каждый изъ васъ могъ бы одинокій, скованный, разрушать или созидать мыслью и вѣрою престолы!" Глубокое различіе между Мицкевичемъ съ одной стороны, и съ другой стороны—Гёте и Байрономъ, разработывавшими тѣ-же тэму идейной борьбы съ божествомъ—то, что у послѣднихъ извѣрлившійся умъ пытливый (Фаустъ) или озлобленный (Манфредъ) относился къ противнику скептически, доискивался кроющагося за представленіемъ и догадывался о какой-то бездонной пустотѣ. Напротивъ того, Мицкевичъ стоитъ на вполне релігіозной почвѣ; для него, какъ для Данта, личный Богъ и безсмертѣе души наглядно очевидны; онъ католикъ вполне и даже въ большей степени, нежели церковь, въ немъ есть нѣчто изъ того духа, который вдохновлялъ пророковъ и ересіарховъ, духа, непосредственно и помимо синагоги или церкви ищущаго съ Богомъ общенія. Онъ въ сущности въ „Дзядахъ“ тотъ же, какъ и въ письмѣ къ Гощинскому 1843 г. (Когг. I, 200): „мы не вѣтвь церкви; мы выростаемъ изъ пня ея вверхъ тѣмъ же древеснымъ мозгомъ; мы не рукавъ и не заливъ, а самое среднее русло жизни церкви". Конрадъ обращается къ Богу, вооруженный всею силою мысли, которая раскрыла тайны вселенной, вооруженный знаніемъ о Богѣ, превосходящимъ знаніе архангеловъ, но онъ обладаетъ еще болѣе сильнымъ орудіемъ—безпредѣльною властью чувства, самопитающагося какъ вудканъ и димящагося только въ словахъ. „Ту власть я не взялъ,—говоритъ онъ,—съ плодовъ райскаго дерева, я не пріобрѣлъ ее отъ книгъ или разсказовъ или отъ разрѣшенія задачъ; я родился творцомъ". Вѣрный исходной точкѣ романтизма, поэтъ не сомнѣвается, что

¹) Въ отрывкѣ «Видѣніе» 1, 253, Мицкевичъ такимъ образомъ излагаетъ свои по-
нятія объ этомъ безмолтномъ мірѣ:

«Кругомъ стоялъ духи черные, ангелы обѣлые, враги и защитники душевые, крыльями студианіе или восилменающіе огонь, смѣющіеся, плачущіе, а всегда послушные тому, кого держать въ объятьяхъ, какъ послушна бываетъ нянька дитяти, которое довѣрить ей отецъ дитяти—знатный баринъ».

42*

660

ПОЛЯКИ.

это чувство всемогуще и чудотворно, что оно не заимствовано, а вы-
работано имъ самимъ,— что когда онъ со всюю силою души всмотрится
въ стаю перелетныхъ птицъ или комету, то онъ осадитъ ихъ на мѣстѣ.
Той власти не признаютъ только люди, не признаютъ насъ обоихъ, гово-
ритъ узникъ: на нихъ онъ ищетъ управы и испрашиваетъ, чтобъ
ему дано было управлять такъ людскими душами, какъ управляетъ
онъ природою, не оружіемъ, не науками, не пѣснями и не чудесами,
а чувствомъ, въ немъ обрѣтающимся, управлять, какъ говорятъ, что
Ты управляешь непрестанно и тайно. „Да будутъ люди и для меня,
какъ мысли и слова, изъ коихъ, когда захочу, свяжется строеніе
пѣсни. Я бы создалъ мой народъ, какъ живую пѣснь, и совершилъ
бы большее, нежели Ты, диво, я бы пропѣлъ пѣснь счастія. Частичка
этой власти достаточна; дай ту, которою овладѣла гордыни, съ одною этою
частицею сколько бы я произвелъ блаженства".—Отвѣта нѣтъ, узнику
кажется, что онъ поститъ тайну: „Лжецъ, кто Тебя звалъ любовы, Ты
только премудрость; тотъ лишь, кто въѣлся въ книги, въ металлъ, въ
цифры, въ трупное тѣло, успѣетъ присвоить себѣ часть Твоего могу-
щества; мысли Ты предназначилъ наслаждаться міромъ, сердце Ты
посадилъ на вѣчное покаяніе. Зачѣмъ Ты далъ мнѣ кратчайшую
жизнь и наисильнѣйшее чувство?" Слѣдуютъ слезныя моленья: „Отвѣчай,
если правда, что Ты любишь, какъ я слышалъ это съ сыновнею вѣрою;
если чувствительное сердце было въ числѣ звѣрей, спасенныхъ въ ков-
чегѣ отъ потопа, если на милліонъ вопіющихъ „спасенія" Ты не гля-
дишь, какъ на выводъ уравненія"... — За моленіемъ слѣдуетъ утроза:
„Чувство сожжетъ, чего мысль не сломить; это чувство я сожму, за-
ряжу имъ желѣзное орудіе моей воли, и выстрѣлю противъ Твоей
природы; если не сокрушу, то потрясу все Твое царство, потому что
прокричу во всѣ области созданія голосомъ, который изъ поколѣній
пройдетъ въ поколѣнія, что Ты не отецъ міровъ, а только деспотъ".
Узникъ упалъ въ изнеможеніи, не договоривъ послѣдняго изъ этихъ
словъ, которое за него досказано уже чертями. Капралъ приводить
для поданія помощи потерявшему чувства узнику монаха ксендза
Петра; слѣдуетъ затѣмъ сцена экзорцизма, задуманная въ шуточномъ
родѣ, какъ у Данта или въ средневѣковыхъ мистеріяхъ. Изгоняющій
кувыркающихся чертей, монахъ Петръ, пророкъ и духовидецъ, можетъ
быть, списанъ съ Олешкевича или представляетъ собою другого двойника
поэта (первымъ былъ Конрадъ), т.-е. состояніе его духа, уже прозрѣвшаго,
покорнаго судьбѣ вѣрующего и чающего пришествія новаго мессіи. Вся
эта часть внѣшнимъ образомъ связана съ прежними „Дзядами", сценою,
въ которой является женщина, напрасно вызывающая духъ любов-
ника посредствомъ гусяляра, но узнающая его въ одномъ изъ выво-

МИЦКЕВИЧЪ.

661

зимыхъ по дорогѣ близъ каплицы ссылныхъ. Такова путанная и не-
совѣмъ стройная внѣшность произведенія, въ которомъ главное и
первостепенное значеніе имѣтъ одна только сильно выдающаяся и
потрясающая сцена импровизаціи узника. Она написана вся въ одинъ
присѣстъ, въ одну ночь, послѣ которой Одынецъ засталъ его блѣднаго,
полу-одѣтаго, въ изнеможеніи спящаго на полу (Relig. i mistyka, стр.
148). Въ ней высказался Мицкевичъ весь съ величавымъ презрѣніемъ
орла, парящаго на крыльяхъ чувства, пренебрегающаго тропами и
стезями индуктивнаго аналитическаго ума, который только съ трудомъ и
осторожно взбирается на горня выси. Импровзація имѣтъ ближайшую
связь съ первыми виленскими лирическими опытами, но счастливый
инстинктъ, который въ Вильнѣ помогъ сокрушить требованія рутины,
возведенъ въ принципъ всемогущества чувства, и на этомъ необуздан-
номъ конѣ несется всадникъ и разбивается о стальную стѣну невоз-
можнаго. Непосредственной власти надъ дѣлами людей поэтъ не вы-
молилъ, но власть надъ ихъ чувствами онъ пріобрѣлъ неограничен-
ную и полную. Его порывистый энтузіазмъ поддерживалъ духъ, хра-
нилъ отъ отчаянія, давалъ строй чувствамъ нѣсколькихъ поко-
лѣній, которые вслѣдъ за нимъ бѣшено неслись и разбивались точно
также о стальную стѣну, торопись на безполезное и погибая въ по-
встанской пропагандѣ, пока пренебрегаемое пресмыкающееся насѣко-
мое—аналитическій разумъ—не добралось до стѣны, о которую разби-
вались фантасты, и не указало, какъ ее обойти и какъ приладиться
къ новымъ неизбѣжнымъ условіямъ жизни, согласовавъ ихъ съ ста-
рими привязанностями и воспоминаніями. Стѣна теперь обойдена, са-
ма 3-я часть „Дзядовъ“, вмѣстѣ съ изданнымъ совокупно съ нею
отрывкомъ: „Петербургъ“, посвященнымъ „друзьямъ-Москалямъ“ (Па-
рижъ 1833), является нынѣ пережитымъ моментомъ, историческимъ
памятникомъ, поэтическимъ выраженіемъ настроенія извѣстнаго обще-
ства въ самый критическій моментъ его существованія, но также од-
нимъ изъ немногихъ великихъ произведеній, какими можетъ похва-
гиться не всякая литература (каковы: Прометей, Фаустъ, Манфредъ),
въ которыхъ поставлены, хотя и не разрѣшены глубочайшія и труднѣй-
шія задачи бытія и совѣсти. Въ 3-й части „Дзядовъ“ Мицкевичъ оконча-
тельно распрощался съ байронизмомъ, даже начатый переводъ „Гяура“
ему опостылъ и оконченъ былъ съ трудомъ. Какъ одновременно съ
4-ю частью „Дзядовъ“, писалась ничего съ ними общаго не имѣющая
„Гражина“, такъ непосредственно послѣ окончанія 3-ей части „Дзя-
довъ“ укладывалось изъ давнишнихъ матеріаловъ и мотивовъ, иное
произведеніе, самое полное, самое совершенное, самое зрѣлое, ставимое
нынѣ выше всѣхъ остальныхъ произведеній Мицкевича, произведеніе,

662

ПОЛЯКИ.

которое новѣшшая критика ¹) уподобляетъ непосредственно „Иліадѣ“, спокойный, ясный, шляхетскій эпосъ въ 12 пѣсняхъ, — Панъ Тадеушъ, переданный недавно (1875, Варшава) весьма талантливо, хотя не со всѣмъ точно Н. Бергомъ, въ котором переводѣ есть уклоненіе отъ подлинника въ подробностяхъ, но что важнѣе — огонь вдохновенія подлинника усвоенъ переводу.

Объяснимъ внѣшнія условія, сопровождавшія рожденіе этой поэмы. Мицкевичъ сильно бѣдствовалъ въ Дрезденѣ, потомъ съ половины 1832 года въ Парижѣ; въ числѣ его страданій самую малую долю составляла заглядывшая къ нему нужда, сдѣлавшаяся до конца жизни неотступною его спутницею. Ринокъ для сбыта произведній ограничивался теперь неимущимъ выходствомъ и Вел. Княж. Познанскимъ, да и тотъ скудный кусокъ х.лѣба отымала дрезденская контрафакція (Korresp., I, 84). Поэтъ озабоченъ, какъ бы продать право собственности на всѣ произведенія за пожизненную пенсію въ 1000 злотыхъ (150 р.), каковую передать брату Францу выходцу: „а я самъ — писалъ поэтъ, — какъ-нибудь проживу“ (Korresp. I, 71); „видѣлъ ли ты когда-нибудь меня заботящимся о завтрашнемъ днѣ“ (I, 66). Кругомъ все были страдающіе и нищіе, вдобавокъ грызущіеся изъ-за прошлаго, изъ-за кличекъ: аристократіи и демократіи, консерватизма или революціонерства, католицизма или совершеннаго безвѣрія. Ему, Поляку, несущему свое народное начало, отвлекаемое отъ всѣхъ другихъ партій и теченій западно-европейской жизни, глубоко противны были интриги, ссоры, сплетни, да и самъ суетный „проклятый“ Парижъ съ своими баррикадами. („О чемъ тутъ будешь пѣть средь вѣчной суеты парижскихъ мостовыхъ или грязи и проклятій, неистощимыхъ слезъ и воплей меньшихъ братій“?). Къ этимъ обыденнымъ огорченіямъ присоединилась болѣзнь отъ чахотки и смерть поэтическаго питомца Мицкевича, молодаго поэта Стефана Гарчинскаго (род. 1805, ум. 1833). Гарчинскій, познанецъ и ученикъ Гегеля, имѣлъ несомнѣнное поэтическое дарованіе. которое пробудилось въ немъ при чтеніи произведеній Мицкевича, поѣхалъ въ Римъ и привязался къ Мицкевичу, несмотря на нескончаемые споры между нимъ, Мицкевичемъ и Одынцомъ изъ-за философскаго его паитеизма. Въ Дрезденѣ 1832 г. они опять съѣхалис; Мицкевичъ въ душѣ сожалѣлъ, что, подобно Гарчинскому не поступилъ въ повстапскіе солдаты. Въ началѣ мая 1833 г. Гарчинскій прислалъ въ Парижъ для напечатанія рукопись поэмы „Вацлавъ“, отъ которой Мицкевичъ пришелъ въ неописанный

¹) Hugo Zathey, Uwagi nad Panem Tadeuszem. Poznań 1873; W. Nehring, Pan Tadeusz Mickiewicza, wъ Ateneum 1877, № 11. Незаданныя публичныя лекціи Ст. Тарновскаго, читанія въ 1878 г. въ Варшавѣ о Панѣ Тадеушѣ. Alex. Pechnik, Goethe’s Hermann und Dorothea und Herr Thaddaus, eine Parallele. Leipzig 1879.

МИЦКЕВИЧЪ.

663

восторгъ ¹). Мицкевичъ вообще не всегда былъ хорошимъ оцѣнщикомъ
произведеній искусства: въ настоящемъ случаѣ онъ сильно ошибся,
потому что „Вацлавъ“ есть не болѣе, какъ разбавленная парафраза
его Оды къ молодости и „Валенрода“, а главное 3-й части „Дзядовъ“ ²);
Мицкевича, очевидно, подкупили звучащіе въ поэмѣ его же собствен-
ные мотивы, причемъ онъ не обратилъ вниманія на ходульное и кар-
рикатурное. Вацлавъ просто — фантастъ съ разстроенными нервами;
онъ врывается въ церковь въ страстную пятницу и вызываетъ на
споръ священника, обзывая религію шарлатанствомъ, потомъ возрож-
дается къ новой жизни посредствомъ патріотизма, слыша какъ паробки
поютъ: Jeszcze Polska nie zginęła, наконецъ, превращается въ заговор-
щика. Въ половинѣ 1832 г. Гарчинскій уже угасалъ; Мицкевичъ со-
вмѣстно съ сердобольною покровительницею выходцевъ, Клавдіею По-
тоцкою, перевезъ его изъ Швейцаріи въ Авиньонъ, гдѣ 20 сентября
на рукахъ его Гарчинскій скончался, послѣ чего Мицкевичъ писалъ:
„Я — какъ франгузъ, возвращающійся послѣ 1812 г., деморализован-
ный, слабый, оборванный, почти безъ сапоговъ“ (Korr. I, 94). Кислый,
пасмурный, состарѣвшійся, сдѣлавшійся даже неряшливымъ, Мицкевичъ
жилъ только въ маломъ кружкѣ ближайшихъ друзей и поклонниковъ,
затыкалъ уши на происходящее вокругъ, и отъ горькаго настоящаго, и
отъ шумихи европейской бѣжала мысленно въ край, „гдѣ легче мнѣ
забыть свою тоску, гдѣ есть хоть малая отрада Поляку, край дѣт-
скихъ лѣтъ; ...гдѣ весело игралось мнѣ бывало, гдѣ рѣдко я грустилъ
и плакалъ очень мало“... (Вступленіе). Чѣмъ пасмурѣе становилось
все кругомъ, тѣмъ чаще туда удалялся поэтъ и продолжительѣе ос-
тавался: поэма, задуманная въ малыхъ размѣрахъ, дошла до громад-
ныхъ. Первое извѣстіе о ней встрѣчаемъ ³) въ письмѣ отъ 8 дек.
1832 (Korr. I, 66): „пишу сельскую поэму въ родѣ Германа и Доро-
ней, накропалъ уже тысячу стиховъ“. Писалъ онъ ее, бросалъ и опять
къ ней возвращался, потому что „когда я писалъ, то мнѣ чудилось,
что я въ Литвѣ сижу“; „писаніе потѣшало меня несказанно, пере-
нося меня въ милую родину“ (Korresp. I, 74, 100). Въ моментъ
смерти Гарчинскаго были уже написаны 4 пѣсни, и автору каза-
лось, что поэма уже на три-четверти готова; наконецъ въ письмѣ къ
Одынцу, въ февралѣ 1834 г., записано: „Вчера кончилъ Тадеуша —
огромныя двѣнадцать пѣсенъ; много пустого, но много и хорошаго,

¹) Korresp. I, 6: «Ничто меня такъ незаняло съ тѣхъ поръ, какъ я читалъ Шил-
лера и Байрона. Еслибы Вацлавъ не былъ твое произведеніе, то я бы позавидовалъ,
можетъ быть, автору.

²) St. Tarnowski, Stefana Garczyńskiego Wacław i drobne poezye. Przegląd Polski, marzec 1872.

³) Есть предположеніе, что Мицкевичъ началъ ее писать еще въ Луковѣ, въ
векъ кн. Познанскомъ, въ первой половинѣ 1832, но извѣстія эти сомнительны.

664

ПОЛЯКИ.

....лучшее, что тамъ есть — картинки съ натуры, нашего края и нашихъ домашнихъ обычаевъ. — Пера я, кажется, никогда уже не обращу на пустяки,—прибавляетъ онъ;—можетъ быть, я и Тадеуша бы бросилъ, но онъ былъ близокъ къ концу. Кончилъ съ трудомъ, потому что духъ порывалъ меня въ другую сторону, къ дальнѣйшимъ Дзядамъ, изъ которыхъ я намѣренъ сдѣлать единственное произведеніе мое, достойное чтенія“ ¹). Относительно „Тадеуша“ Мицкевичъ положительно ошибался: „Дзядц“ скорѣе состарились, а то, чтобѣ онъ считалъ пустякомъ и разblеченіемъ, сіяетъ неувядаемою юностью, потому чтовъ этой поэмѣ совмѣщена кристализованная цѣлая отошедшая культура исторически жившаго народа со всѣми сторонами ея быта, живо, полно, рельефно, картинно, начиная отъ яствъ, питья и одежды, охоты, драки, земледѣлія, домашняго очага, семьи, до молитвы, до нестираемыхъ воспоминаній и задушевнѣйшихъ пожеланій и надеждъ. Коверъ вытканъ кропотливо, нитка по ниткѣ, ярко и пестро, дѣйствующихъ лицъ выведены многіе десятки, цвѣта подобраны и согласованы гармонически, ни одного узора, ни лица не выкинешь, не испортивъ цѣлаго; патетическое сливается съ юмористическимъ; не только внѣшность быта живописана реальнѣйшимъ образомъ, но фиксирована сама его душа. Вотъ отзнавъ о „Панѣ Тадеушѣ“ Красинскаго 1840 г. (Datek do Czasu, 1859): „Донъ-Кихотъ слился съ Иліадою. Поэтъ стоялъ на перешейкѣ между исчезающимъ поколѣніемъ людей и нами, видѣлъ ихъ до смерти, а теперь ихъ уже нѣтъ, это и есть эпическая точка зрѣнія; онъ увѣковѣчилъ мертвое племя; оно не умрѣтъ“. Главный и коренной мотивъ и ось, вокругъ которой вращается все произведенияе, это—вѣковая національная вражда. Поляковъ и Русскихъ, изображенная столь объективно, что любишь и уважаешь добрую, храбрую и честную натуру капитана Рыкова; понимаешь, что виноваты въ старомъ спорѣ не люди, а роковое прошлое и разная политическая выправка. Сердце поэта конечно между своими политически-умершими, но духомъ не упавшими соотчичами; отмѣчены ихъ добрыя качества, не пропущены и дурныя: усобицы, процессы, рознь изъ-за приватныхъ счетовъ и личныхъ партій. Обокъ зажиточныхъ средней руки помѣщиковъ доживаютъ свой вѣкъ шляхетскія селенія—буйная армія раздѣльной анархіи, готовая драться съ кѣмъ угодно, лишь бы призывъ былъ скрашенъ предлогами, что онъ дѣлается pro publico bono и сопровождался поклономъ братьямъ шляхтичамъ. Нашупываются причины распаденія, но на зло существуетъ и лекарство, событія польскія аплетены въ обще-европейскія — тѣ самыя, которыя и Гѣте взялъ за фонъ своего мѣщанскаго эпоса. За сценою событій стоитъ тотъ „див-

¹) Korresp., I, 86, 88, 99.

МИЦКЕВИЧЪ.

665

ный вождь, богъ брани, геній смѣлый... съ златыми въ рядъ серебряныхъ орловъ, въ побѣдоносную запрягшій колесницу и заносящій грозящую десницу надъ Сѣверомъ" (п. 1). Его пришествія чаютъ какъ спасенія, при его появлініи въ одинъ мигъ въ огнѣ патріотическаго энтузіазма облобызаются Соплицы и Горешки, обнимутся и шляхта и доктринеръ изъ Нѣмцевъ Бухманъ и патріотъ Еврей Янкель, въ жертву общему благу принесены будутъ всѣ права, освобождены будутъ и крестьяне, но для сохраненія традиціи и ихъ надѣлять шляхетскими гербами (п. XII). Наполеонъ понятъ, какъ волищеніе величайшаго мірового события — французской революціи, и какъ человѣкъ, получившій призваніе сокрушать и обновлять обветшалыя общества; при его посредствѣ совершается бракосочетаніе въ общемъ сплавѣ новыхъ великихъ міровыхъ идей съ національнымъ преданіемъ.—Профессоръ Нерингъ объяснилъ довольно удовлетворительно употребленные при созданіи эпоса пріемы и мотивы. Мицкевичъ по природѣ своего таланта былъ столько же эпикъ, сколько лирикъ: съ самыхъ раннихъ лѣтъ муза его не пренебрегала предметами самаго обыденнаго содержанія (Warcaby, замыселъ поэмы о картофелѣ); въ Вильнѣ еще онъ глубоко изучалъ Иліаду; изъ современныхъ критиковъ очень уважалъ А. В. Шлегеля (изложившаго цѣлую теорію эпопеи въ Jenauer Allgemeine Literatur Zeitung, 1797, по поводу Гётевскаго Hermann und Dorothea). Самъ Мицкевичъ писалъ, что онъ имѣлъ сначала намѣреніе написать нѣчто въ родѣ Германа и Доротеи; въ обѣихъ поэмахъ рѣшающимъ лицомъ является духовная особа; въ обѣихъ, по вѣрному замѣчанію Шлегеля, обыденное возвышено тѣмъ, что поставлено на подкладѣ великихъ міровыхъ событий. Согласно совѣтамъ Шлегеля, взять изъ Иліады только духъ, а не формы, поэтъ прочиталъ ее и точно забылъ, усвоивъ только объективность, спокойствіе и мѣрный ритмъ постепенно развертывающагося разсказа. Наконецъ, стройная правильность этого вполнѣ классическаго произведенія далась отчасти поэту, можетъ быть, и вслѣдствіе его непосредственнаго общенія съ классическою Италіею и съ произведеніями античнаго искусства. Несомнѣнно также, что Мицкевичъ кое-чѣмъ позаимствовался не столько относительно матеріала, сколько относительно пріемовъ у даровитѣйшаго, какого имѣла польская литература, рассказчика, нѣсколько позже широко прославившагося, графа Генриха Ржевускаго. Они сблизились въ Крыму, посвѣщали другъ друга въ Петербургѣ, прожили всю зиму 1830 г. въ Римѣ. Ржевускій сталъ записывать по настолнію Мицкевича свои разсказы: „Записки Северина Соплицы“ (1839), въ которыхъ являются Рейтанъ, Володковичъ и другія лица, упоминаemy въ „Панѣ Тадеушѣ“, носящемъ тоже фамильное имя Соплицы. Не видно, чтобы Мицкевичъ заимствовалъ отъ

666

ПОЛЯКИ.

Ржевускаго фабулу разсказа, но онъ восхищался манерою и внѣш-
ностью разсказа и считалъ Ржевускаго, какъ юмориста, послѣднимъ
самымъ типическимъ преемникомъ Рец изъ Нагловицъ (Одын. П, 20).
Очень немногое взято Мицкевичемъ изъ вычитаннаго или заслы-
шаннаго, но къ числу такихъ заимствованій принадлежитъ эпизодъ,
который далъ второе названіе поэмѣ (Pan Tadeusz albo Ostatni Za-
jazd na Litwie), а именно „Заѣздъ“ — самоуправное осуществленіе своего
права или исполненіе судебнаго рѣшенія частными лицами, помимо
суда, застѣночною шляхтою въ Соплицовскомъ дворѣ. Въ эпоху юно-
сти Мицкевича такіе заѣзды уже принадлежали къ области исторіи.
Наибольшая часть матерьяла дана непосредственными личными воспо-
минаніями; поэма вся составлена изъ знакомыхъ поэта, изъ настоя-
щихъ портретовъ: Ассесоръ и Регентъ, Гервасій и Протасій, уланы
и шляхтичи усачи; романическій графъ чудакъ и цимбалистъ Янкель.
Столичная испорченная и офранцуженная кокетка Телимена изобраз-
жаетъ одну изъ одесскихъ или петербургскихъ свѣтскихъ красавицъ;
въ Зосѣ есть кое-какія черты Марыли, хотя вообще она черчена слабо,
съ заурядными свойствами сельской простоты и наивности. Вообще
рисовка женскихъ характеровъ и типовъ не далась ни Мицкевичу, ни
другимъ его великимъ сверстникамъ, и въ поэзіи польская женщина не
занимаетъ подобающаго ей мѣста, какое ей приличествовало бы по за-
слугамъ въ жизни. Женщины сильной, самостоятельной, женщинъ-
гражданки они не изобразили. Несравненно богаче мужскіе типы, но и
между ними наименѣе типиченъ самъ панъ Тадеушъ, добрый, прямой,
но недалекій малый: „пригожъ и крѣпокъ и здоровъ. имѣлъ въ родню въ
Соплицъ военные ухватки... Онъ въ школѣ по ружью и саблѣ тосковалъ,
а надъ грамматикой отчаянно зѣвалѣ“ (пѣсня 1). Онъ поставленъ вмѣстѣ
съ Зосею только какъ внѣшняя связка, соединяющая враждующіе дома
Горешковъ и Соплицъ. Герой поэмы не онъ, а его отецъ, кающійся
грѣшникъ, скрывающій подъ монашескою рясою и каптуромъ ксендза
Робака свое прежнее имя Яцка Соплицы, убившаго когда-то мѣткимъ
выстрѣломъ знатнаго пана стольника Горешку, въ то время, какъ этотъ
послѣдній отражалъ русскія войска и потому прослышѣній сыщикомъ
Русскихъ, измѣнникомъ и Тарговичаниномъ. Ксендзѣ Робакъ искупалъ
вину какъ только могъ, далъ воспитаніе внучкѣ стольника, въ на-
деждѣ женить на ней своего сына, служилъ польскому дѣлу какъ на-
полеоновскій агентъ, подготовлялъ обширное повстаніе; но его же
прошлое разстраиваетъ его планы, его намеки истолковываются пре-
кратно, старинный слуга дома Горешковъ, Гервасій, пользуется воз-
бужденіемъ шляхты, чтобы поднять ее на Соплицъ и „заѣхать“
домъ главы этого рода, судьи Соплицы, брата монаха Робака.
Торжество горешковской партіи было недолгое, явились русскіе сол-

МИДКЕВИЧЪ.

667

даты и охмѣлѣвшую сонную шляхту перевязали какъ барановъ. Тогда Робакъ выручаетъ арестантовъ изъ бѣдны, сторонники Соплицъ вмѣстѣ съ сторонниками Горешковъ нападаютъ на солдатъ и производятъ послѣ жестокаго боя избіеніе москалей, послѣ чего, кто можетъ, удираетъ за Нѣманъ подъ наполеоновскія зпамена. Въ бою смертельно раненъ Робакъ, и предсмертной исповѣди его посвящена цѣлая 10-я пѣсня. Гордый стольникъ пользовался услугами хвата Яцка на сеймикахъ и трибуналахъ, но когда Яцекъ страстно полюбилъ его дочь, которая отвѣчала ему взаимностью, знатный панъ сдѣлалъ видъ, что вовсе ничего не замѣчаетъ, а потомъ отказалъ Яцку и несчастную дочь свою выдалъ за воеводу. Эта холодная жестокость подвинула Яцка на преступленіе, которое онъ потомъ пытался загладить подвигами патріотическаго самопожертвованія. На исповѣди Яцка собственно и обрывается дѣйствіе; все остальное: легіонисты, 1812 годъ, крестъ почетнаго легіона, повѣшенный на могикѣ Яцка, пиръ и игра Янкеля на цимбалахъ, это только великолѣпный эпилогъ съ послѣдними аккордами. Но эта-то именно фигура Яцка, занимающац центральное мѣсто въ прозвышеніи, есть диссонансъ въ цѣломъ: до того она по своему характеру не эпична и не подходитъ по тону и ритму ко всему остальному. Въ Яцкѣ совмѣщаются два лица: ветхій и новый—ветхій необузданный, новый поборающій ветхаго съ сверхъестественною силою. Двѣ личности не сошлись, коллизія ихъ высоко драматична, но не эпична, потому что какъ лихорадочная порывистость одного, такъ и сверхъестественная мощь другого одинаково выходить изъ простой нормы, изъ характеризующихъ область эпоса качествъ: простоты, человѣчности, удобопонятности. Робакъ есть послѣднее преображеніе прежняго идеала поэта, сокрушенный байронистъ и романтикъ, кающійся, искупающій безпрендѣльнымъ самоотреченіемъ и практическими дѣлами увія своего чувства, свою грѣшную гордінию и самолюбіе. Но Яцекъ Соплица въ поэмѣ не только—видоизмѣнившійся первичный идеалъ поэта, онъ еще частица и собственной его души: исповѣдь его есть собственная автобіографія Мицкевича. Эта особенность хранима была долгое время въ тайнѣ, даже по смерти поэта, пока въ началѣ семидесятыхъ годовъ съ одной стороны письма Одынца, съ другой—разсказъ, переданный госпоже Духинскою, Генріетты-Эвы Анквичъ-Скарбекъ, по первому мужу Шембекъ, по второму—Кучковской, не обнаружили, что Яцекъ былъ самъ Мицкевичъ. что Эвабыла Генріетта¹), а стольникъ—графъ Анквичъ, съ убійственною, невозмутимою вѣжливостью осаживающій зазнавшагося соискателя... ²). Впечатлѣніе, произведенное Паномъ Тадеушемъ въ обще-

1) «Но Эва, подойдя, такой кидала вглядъ, что въ вроткихъ ангеловъ могъ пренератить весь адъ». Пѣсня Х.

2) «Знай, что дочь моя—уже почти жена, За каштелянича помольлена она, Но ви-

668

ПОЛЯКИ.

ствѣ польскомъ, было громаднѣйшее и весьма продолжительное; признаніе достоинствъ полнѣйшее. Въ то время поэтъ уже порывался духомъ къ иному, болѣе возвышенному, по неизмѣнному стремленію своей натуры, этическіе идеалы ставящей неизмѣримо выше эстетическихъ. Къ Одинцу онъ писалъ въ приведенномъ уже письмѣ 1834 г. (Когг. I, 99): „Мое правило—не оглядываться ни на кого, смотрѣть только на себя, мало пещись о свѣтѣ и людяхъ... Я убѣждаюсь, что слишкомъ много жилось и работалось для міра сего, для пустыхъ похвалъ и мелкихъ цѣлей. То только писаніе чего-нибудь стоитъ, посредствомъ котораго человѣкъ можетъ исправиться и научиться мудрости".—Но задуманное не осуществлялось и даже „Дзяды“ остались не отдѣланными, потому, что Мицкевичъ созидалъ только тогла, когда на него сходило вдохновеніе, а оно сходило на него рѣже и рѣже. Послѣднее отмѣченное его посѣщеніе было въ 1840 г., когда друзья давали обѣдъ Мицкевичу въ день Рождества, и онъ, вызванный на импровизацію Словацкимъ, отвѣчалъ съ жаромъ, котораго не чувствовалъ со времени писанія 3-й части „Дзядовъ“ (Когг. I, 174). Въ домашней жизни Мицкевича произошла перемѣна: въ половинѣ 1834 года онъ женился (Когг. I, 103). Слыша похвалы дѣвицѣ Селинѣ Шимановской, дочери піанистки, которую знавалъ бойкою, капризною, но миленькою дѣвочкою въ Петербургѣ, Мицкевичъ проговорился предъ друзьями, что онъ былъ радъ на ней жениться. Друзья устроили дѣло, вызвали Селину въ Парижъ—бракосочетаніе состоялось и хотя совершилось, оно не по влеченію любви, но нѣкоторое время Мицкевичъ вполне былъ счастливъ съ женою, веселою, довольствующеюся самымъ малымъ (Когг. I, 103). Явились дѣти, росли заботы о хлѣбѣ насущномъ; жена съ 1839 г. по смерть свою, въ 1855 г., сходила три раза съ ума.—Въ 1837 г. Мицкевичъ пробовалъ силъ своихъ въ совершенно новомъ родѣ творчества, онъ далъ для постановки на театрѣ Porte Saint-Martin драму на французскомъ языке ¹) Барскіе конфедераты, которую сильно поддерживала Жоржъ Зандъ. Драма, несмотря на то, не была принята какъ несценичная; она—произведеніе слабое; три послѣднія ея дѣйствія гдѣ-то, ходя по рукамъ, затерялись, остались только первыя два. Въ 1839 г. Мицкевичъ устроился, получивъ, не смотря на свое вѣроисповѣданіе, каефедру латинской словесности въ весьма протестантскомъ университетѣ въ Лозаннѣ; вскорѣ потомъ, въ концѣ 1840 г., ему открылось гораздо болѣе обширное поприще для дѣятельности: ему поручено было французскимъ правительствомъ пренападаваніе на французскомъ языкѣ, на вновь открытой каефедрѣ, слат-

дшш, въ Витебскѣ не въ Вильнѣ каштелянъ, Совсѣмъ не мудрый стулъ иль креслишко въ Сенатѣ. Что скажешь мнѣ на то коханый пане брате⁴? (П. Х.)

¹) Mélanges posthumes d'Ad. M. par Ladislas Mickiewicz, 1872. Paris. 1-re Série.

МИЦКЕВПЧЪ.

669

вянскихъ литературъ, въ Collège de France. Постъ былъ въ выс-
шей степени почетный, публика по своей развитости безподобная, со-
отечественники ожидали весьма многаго отъ безспорно перваго совре-
меннаго поэта Польши и Славянства (Пушкинъ ум. 1837 г.), но сроч-
ная, систематическая кропотливая работа преподавателя не приходи-
лась Мицкевичу по душѣ; она его истощала и не удовлетворяла. Въ
ученные онъ не годился, но изъ славянскихъ литературъ онъ коротко
зналъ двѣ главныя: русскую, до тридцатыхъ годовъ, и польскую. Онъ
могъ если не овладѣть вøyнъ предметомъ, то во всякомъ случаѣ во-
одушевлять слушателей. передавая имъ, положимъ, не о Славянствѣ,
но о Польшѣ, много глубокихъ и поэтическихъ мыслей. Но именно въ
это самое время, когда Мицкевичъ началъ второй курсъ лекцій (въ
юлѣ 1841), онъ умственно свихнулся, оступился въ мистицизмъ,
котораго обильные задатки имѣлись въ его душевной организаціи;
вмѣсто науки сталъ преподавать религіозное ученіе и политику, и под-
вергся удаленію съ кафедры (послѣдняя лекція была 28 мая 1844),
всѣдствіе явнаго уклоненія отъ обязанностей преподаванія. Эта пе-
чальная перемѣна вызвана была появлениемъ въ Парижѣ теософа Ан-
дрея Товянскаго и образованіемъ въ лонѣ католицизма особой рас-
кольнической церкви или такъ-называемаго „товянизма“. Участіе Миц-
кевича въ этомъ дѣлѣ ¹) интересно болѣе въ патологическомъ отно-
шеніи, оно повліяло однако и на содержаніе курса славянскихъ лите-
ратуръ ²). Оно можетъ быть объяснено только сопоставленіемъ того,
чтo дѣлалъ Мицкевичъ послѣ 1841, съ идеями, разсѣянными въ его
статьяхъ въ журналѣ „Pielgrzym“, и съ книжкою, которую онъ писалъ
еще въ Дрезденѣ и Парижѣ и издалъ 1832 г. въ Парижѣ: Книги
польскаю народа и странничества ((Księgi narodu polskiego i piel-
grzymstwa polskiego),

Книжку эту онъ стѣснялся продавать и раздавалъ даромъ (Korr. I,
173): она написана библейскимъ слогомъ, прозою, была переведена
почти тотчасъ же на многіе европейскіе языки и послужила образцомъ
для евангельски-соціалистическихъ размышленій Ламнэ въ Paroles d'un
croyant. Она—книга бытія, книга исхода и катихизисъ польскаго стран-
ника; она изображаетъ, какъ любо было христіанскимъ народамъ послѣ
крестовыхъ походовъ, „когда свобода распространялась медленно,
но постоянно и мѣрно, отъ короля на знатныхъ пановъ, отъ этихъ по-
слѣднихъ на шляхту, отъ шляхти на города; вскорѣ она должна была

¹) Wspóludział A. Mickiewicza w sprawie Andreja Towiańskiego, Listy i prze-
mówienia, 2 t., Paryż. 1877.

2) Извлеченія изъ курса въ Politique du XIX siècle par Adam Mickiewicz.
Paris, 1870. Курсъ, напечатанный на французскомъ языке и переведенный по нѣ-
мецки, изданъ въ польскомъ переводѣ Европовскими: Literatura Sławiańska wykład-
dana w Kolegium francuzkiem, 4 tomy. Poznan', 1865.

670

поляки.

низойти на весь людъ, а со свободою равенство(?)." Но короли все испор-
тили и натворили идоловъ, послѣдній и самый мерзкій изъ этихъ идо-
ловъ былъ „интерес". Паденіе Польши объяснено тѣмъ, что этотъ
народъ не преклонялся предъ идоломъ интереса и творилъ добро без-
корыстно; когда Польша возстановится, то войнъ не будетъ. Въ ожи-
даніи этого возстановленія странники должны держаться въ кучкѣ, не
ссориться, сора изъ избы не выносить, не искать покровительства у
князей міра сего, не учиться у мудрецовъ (у лжеучителей Вольтера
и Гегеля, у пустомелей Гизо и Кузена). И Мицкевичъ и его соотече-
ственники видѣли только одну сторону дѣла, одни доблести прошлаго
безъ его грѣховъ, безъ внутреннихъ причинъ обѣихъ катастрофъ 1795
и 1830 г. Они не понимали, тѣмъ менѣе могли они додуматься до
практическихъ путей выхода изъ несомнѣнно тягостнаго положенія.
Иного выхода они и не допускали цромѣ реставраціи, то-есть отмѣны
совершившагося факта, на которомъ, какъ на каменномъ фундаментѣ,
уже утвердилась и обстроилась политическая система современныхъ
правительствъ. Энергическое сознаніе живучести народа, которое они
питали, и совершенное безсиліе, возбужденіе нервовъ чувства и пара-
личѣ нервовъ движенія, вели роковымъ образомъ къ мистической вѣрѣ
въ спасеніе невѣдомымъ образомъ, посредствомъ чудесъ. Страданія въ
настоящемъ вознаграждаемы были великолѣннѣйшими мечтаніями о
царствѣ славы въ будущемъ, когда неисполнившій своего призванія
народъ явится опять осуществителемъ христіанской идеи въ граж-
данскихъ и международныхъ отношеніяхъ. Какъ можетъ совокупность
лицъ, которая и слабы, и неуживчивы, и мало способны при приведе-
ніи въ исполненіе простѣйшихъ предпріятій, быть подвинута на пре-
ображеніе всей Европы? Отвѣтомъ на этотъ вопросъ служило, съ одной
стороны, указаніе на сотрясенія европейской почвы, предвѣстники пере-
ворота 1848 г. (отъ переворота монархическій принципъ не ослабѣлъ,
а усилился, но въ то время предполагалось, что дни его сочтены и
приводились слова Наполеона: dans cinquante ans l'Europe sera repub-
licaine ou cosaque); во-вторыхъ, предположеніе превратившееся въ увѣ-
ренность, о предстоящемъ появліеніи великаго человѣка, „живого закона",
новаго Моисея, Христа, Наполеона, въ которомъ идея будущаго найдетъ
свое подходящее воплощеніе (incarnation), послѣ чего уже она получить
осуществленіе (réalisation). Случайно и явилось лицо, которое выдало
себя за такого, Богомъ посланнаго „человѣка судьбы“, и передъ которымъ
Мицкевичъ сразу преклонился, ставъ въ положеніе покорнаго ученика къ
„учителю“, послѣ чего своимъ словомъ и примѣромъ онъ увлекъ мно-
гихъ другихъ товарищей выходцевъ. Это лицо былъ нѣкто Андрей
Товянскій (род. 1798, ум. 13 мая 1878), бывшій судья по выбо-
рамъ въ главномъ литовскомъ судѣ (въ Вильнѣ), сосредоточенный

МИЦКЕВИЧЬ.

671

въ себѣ мечтатель, мало читавшій, мало образованный, но съ раннихъ
лѣтъ попышлявшій о религіозной реформѣ и дошедшій до такого со-
вершенства въ духовной жизни, что ему казалось, что онъ получалъ
на все приказанія свыше ¹). Подобно многимъ своимъ землякамъ со-
временникамъ, Товянскій былъ наполеонистъ, суевѣрный почитатель
духа Наполеона; онъ слѣдилъ кой-за-какими результатами открытій
въ естественныхъ наукахъ, въ особенности за ясновидѣніемъ и магне-
тизерствомъ и составилъ себѣ особыя понятія о силѣ воли и о неви-
димомъ мірѣ, облегающемъ видимый, — нѣчто похожее на ученіе о
переселеніи душѣ. Онъ пришелъ къ убѣжденію, что наступила пора осу-
ществлять начала христіанства, вводя ихъ въ практику частной и обще-
ственной жизни, съ чѣмъ связано и будущее Польши. Онъ отправился
съ этимъ призваніемъ, взявъ паспортъ, за границу (іюнь, 1840). Такъ
какъ онъ былъ совсемѣмъ не рѣчистъ, не находчивъ въ большихъ собра-
ніяхъ и даже на письмѣ выражался неясно и съ величайшимъ тру-
домъ, то единственный способъ къ исполненію задуманнаго только
и могъ заключаться въ томъ, чтобъ обратить въ свое ученіе одного
или нѣсколькихъ сильныхъ и вліятельныхъ людей, посредствомъ кото-
рыхъ управлять потомъ движеніемъ, стоя такъ-сказать за облаками.
Товянскій всегда твердилъ самымъ упорнымъ образомъ, что онъ пра-
вовѣрный римскій католикъ, только понималъ онъ эту религію немного
по-своему; въ выборѣ адептовъ и въ дѣйствіи на нихъ онъ обнару-
жилъ необыкновенную проницательность, стойкость и ловкость. Адеп-
товъ искалъ онъ только между вѣрующими; первые опыты не удались:
архиепископъ Дунинъ въ Познани и бывшій главнокомандующій по-
встанія генералъ Скржинецкій въ Брюсселѣ, выслушали его, но потомъ
отступились, получавъ ересь. Постѣ того въ июльѣ 1841 г. Товянскій
сразу подчинилъ себѣ Мицкевича открывъ ему нѣкоторыя обстоятел-
ства прошлой жизни поэта, никому, какъ полагалъ Мицкевичъ, непз-
вѣстныя, и содѣйствовавъ исцѣленію находившейся тогда въ заведеніи
для умалишенныхъ жени Мицкевича, сказанными ей нѣсколькими силь-
ными словами, которые тотчасъ на нее подѣйствовали ²). Загадочное
въ средствахъ обращенія объясняется очень просто. Товянскій въ
Вильнѣ слышалъ много подробностей о Мицкевичѣ отъ его вилен-
скихъ друзей, отъ Марыли, Путкаммера, отъ живописца Ваньковича;
кромѣ того, оказывается, что двѣ зимы 1835 и 1836 г. онъ провелъ
въ Дрезденѣ, видаясь ежедневно съ Одынцомъ, и ведя нескончаемые

1) „Иногда я по цѣлымъ днямъ обдумывалъ, какъ должны быть смѣты салоги; по нѣскольку часовъ молился, какъ купить гвозди на прибивку крыши для отца, чтобы все это было въ правѣе.” — „Бывъ судьею, я по утрамъ сидѣлъ въ перекви, послѣ чего меня трудно было сбить съ результата, какой я стѣтилъ себѣ въ молитвѣ по какому небудь дѣлу (Wspólud. I, 196).

2) Срав. статью: Z powodu wspomnienia o Mick., въ журналь Niwa 1879, № 113.

672

ПОЛЯКИ.

разговоры о Мицкевичѣ (Siem., Relig. str. 149). Сѣмя падало на почву
вполнѣ подготовленную. Тоскливыя выжиданія выходца опережали время,
заставляли его чаять чудеснаго; дѣйствіе той прямой власти надъ ду-
шами, которой онъ добивался въ 3-ей части „Дзядовъ“ отъ Бога, онъ
испыталъ на себѣ въ новомъ откровеніи... Такъ какъ онъ никогда не
ходилъ у оффиціальной церкви на помочахъ, то всѣ возраженія съ
этой стороны онъ устранялъ словами: „когда народъ движется въ гробу,
потому что высшій духъ отваливаетъ камень, вы спрашиваете у того
духа, имѣетъ ли онъ патентъ на званіе механика и форменное разрѣ-
шеніе входа на кладбище“ ¹). Мицкевичъ звалъ изъ Чили въ Европу
друга проф. Домейку въ октябрѣ 1842: „пока ты пріѣдешь въ Европу,
уже начнутся событія и знамя наше будетъ развѣваться походомъ въ
Польшу“ (I, 44). Ученикъ рвался къ дѣлу и увлекалъ за собою учи-
теля. Самъ Товянскій склоннѣе былъ бы къ выжиданію, его идеи были:
писать посланія къ императору Николаю (I, 189), собираться въ Римъ,
дабы дѣйствовать на пану, пытаться обратить Ротшильда, но, вѣроятно
по настоящію Мицкевича, начались богослуженія по парижскимъ церк-
вамъ съ рѣчами Мицкевича и Товянскаго, произведшія скандалъ и
послужившія поводомъ къ изгнанію Товянскаго изъ Франціи (іюль,
1842), послѣ чего главнымъ дѣйствующимъ лицомъ товянизма въ
Парижѣ остался Мицкевичъ, въ двойномъ характерѣ „вождя святаго
дѣла“, организатора новой религіи въ группахъ, по семи человѣкъ въ
каждой, и преподавателя въ Collège de France, вносившаго начала нового
вѣроисповѣданія въ свое преподаваніе. Успѣхи товянизма не были
особенно блистательны даже среди эмиграціи. Гощинскій и Словацкій
примкнули къ движенію, Б. Залѣскій уклонился, Витвицкій и священ-
ники Поляки (Іеронимъ Кайсевичъ) явились рѣзкими противниками нового
ученія: пропаганда расширена и производилась, сверхъ Поляковъ, между
Евреями и Французами. Тѣмъ усерднѣе шли бесѣды, проповѣди и молитвы
по семикамъ; цѣль духовныхъ упражненій состояла въ томъ, чтобы на-
строить себя на надлежащій тонъ, неопредѣлимый никакими призна-
ками, познаваемый только чутьемъ и составляющій всю силу и всю
заслугу исповѣдывающаго. Послѣдніе курсы славянскихъ литературъ
въ Collège de France представляютъ крайнюю идеализацію особенно-
стей древне-польскаго быта, даже такихъ, какъ избраніе королей п
liberum veto; исторія Польши представлена какъ порядокъ, поддержи-
ваемый непрестаннымъ энтузіазмомъ; племя славянское изображено
какъ нѣчто единое, въ которомъ дѣйствуютъ, развиваясь, двѣ діаме-
трально противоположныя и исключающія себя взаимно идеи: русская
и польская (Австрія, какъ совершенная аномалія, устраняема была изъ

¹) Współdz. I, 22: письмо къ Скржиннецкому 7 апр. 1842.

МИЦКЕВИЧЪ.

673

разсчета). Идеѣ польской предрекаема была побѣда при ополченіи про-
тивъ сѣвернаго колосса европейскаго Запада, то-есть собственно Фран-
ціи, дѣйствующей въ христово-наполеоновскомъ тонѣ и духѣ. Терпія
слова съ каеедры противъ бездушія и утраты силы дѣйствія офи-
ціальной церкви произвели разрывъ между Мицкевичемъ и большин-
ствомъ эмиграціи, имѣвшій послѣдствіемъ сложеніе имъ съ себя зва-
нія предсѣдателя польскаго историко-литературнаго общества въ Па-
рижѣ (апрѣль 1844). Сама каеедра была у Мицкевича отнята послѣ
того какъ онъ сталъ обращаться къ публикѣ, спрашивая, видѣли ли
слушатели воплощенное откровеніе, и дѣлать возванія къ духу Напо-
леона для духовнаго съ нимъ общенія. Съ тѣхъ поръ еще три года
(до мая 1847) продолжались сношенія Мицкевича съ поселившимся
въ Швейцаріи учителемъ, постепенно хладѣющія и становящіяся болѣе
и болѣе натянутыми. Положеніе Мицкевича было по истинѣ трагиче-
ское. Не смотря на коренную въ своей натурѣ наклонность къ мисти-
цизму, онъ славился и могучъ былъ знаниемъ; когда онъ не увлекался,
за нимъ признавали порою его соотечественники проницательный взглядъ
и вѣрную оцѣнку отношеній. Анализъ и мистицизмъ уравновѣшива-
лись въ этой организаціи и всѣ произведенія творчества были глубоко
осмыслены. Теперь приходилось отъ этого ума и отъ воли отказываться,
стремиться къ тому „оглупѣнію ради Христа“ (Współdz. I, 235), кото-
рое предлагалъ учитель, искать видѣній, ждать этихъ видѣній и знамене-
нованій. Сначала были въ душѣ поэта только сѣгованія на себя: „ты
далъ мнѣ стонъ къ Господу, но мощь меня не освѣняетъ, полета не
имѣю“... (Współ. I, 39, 40: письмо 11 сент. 1840). Потомъ онъ извѣ-
рился въ учителя, который изъ двухъ задачъ: практическаго осуществле-
нія польскаго вопроса и духовныхъ упражненій, совсемѣмъ оставилъ пер-
вую и замкнулся въ болѣе покойной второй, между тѣмъ какъ для
Мицкевича дорога была только первая, а ко второй онъ охладѣлъ и
даже получилъ къ ней отвращеніе: „содроганіемъ духа мы хвастались,—
писалъ Мицкевичъ,— выставлялъ его напоказъ...; всякаго, кто не хотѣлъ
быть эхомъ нашимъ, мы провозглашали бунтовщикомъ. Мы отнимали
у братій послѣднюю свободу, уважаемую даже въ тиранніяхъ: свободу
молчанія. Всѣ злоупотребленія древней синагоги и всѣ тѣ, которые
совершены церковною властью, принялись между нами и принесли плоды“
(Współ. II, 88). Послѣ этого письма отъ 12 мая 1847, переписка пре-
рвалась, учитель не переставалъ укорять при удобномъ случаѣ ученика
за „недостаточное несеніе креста“. Вождемъ слова и намѣстникомъ
учителя въ Парижѣ сдѣланъ Карлъ Ружицкій. Мицкевичъ сталъ
опять самостоятеленъ и при первыхъ движеніяхъ февральской ре-
волюціи отправился въ Италію съ цѣлью образованія польскаго легіо-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

43

674

ПОЛЯКИ.

на ¹); потомъ вернулся въ Парижъ, гдѣ оживали для него надежды, вслѣдствіе осуществлявшагося возврата къ власти наполеонидовъ. Здѣсь онъ основалъ газету *Tribune des peuples*, которац', просуществовавъ годъ, была закрыта въ іюнѣ 1849. Къ этому времени относится мѣткій портретъ его, начерченный въ немногихъ словахъ Искандеромъ, присутствовавшимъ на обѣдѣ по случаю основанія газеты. Неисправимый мечтатель, Мицкевичъ не отсталъ отъ своихъ наполеоновскихъ идей даже послѣ того разлива крови, въ которую ступилъ новый кесарь Французовъ, овладѣвая престоломъ. Не могъ онъ понять, что то правительство, единственное, по его мнѣнію, которому Полякъ, не унижаясь, можетъ служить ²), держало Поляковъ только на посылкахъ и играло ими только какъ пѣшками, предназначенными на то, чтобъ ихъ, употребивши, бросить. Какъ только возгорѣлась крымскал война, овдовѣвшій Мицкевичъ оставилъ полученную имъ при Наполеонѣ скромную должность библіотекаря при арсеналѣ и отправился въ Константинополь, съ порученіемъ отъ французскаго правительства содѣйствовать образованію польскихъ легіоновъ въ Турціи. Труды и неудобства путешествія и пребыванія на Востокѣ ускорили его кончину. Онъ умеръ 28 ноября 1855 въ Константинополѣ и похороненъ въ Монморанси близъ Парижа.

Таковы были странныя судьбы геніального человѣка, который, пока жилъ, считался безспорно первымъ польскимъ поэтомъ, хотя при его же жизни явились другие самостоятельные таланты, которые пошли по совершенно новымъ направленіямъ. Объ его заблужденіяхъ и о вліяніи, какъ хорошемъ, такъ и дурномъ, его поэзіи на современниковъ и на послѣдующія поколѣнія, скажемъ впослѣдствіи, злѣсь же оттѣтимъ главную и нераздѣльно ему принадлежащую заслугу, заключающуюся въ томъ, что сдѣлавъ поэзію польскую болѣе національною, онъ освободилъ ее отъ вассальной зависимости отъ иностранныхъ литературъ. Прекрасно оцѣнилъ эту заслугу русскій критикъ Ив. Кирѣевскій ³) въ слѣдующихъ словахъ: „польская литература какъ и русская не только была отраженіемъ другихъ, но и существовала единственно силою чуждаго вліянія. Чтобы объ литературы вступили въ непосредственныя сношенія и заключили союзъ прочный, нужно было хотя одной изъ нихъ имѣть своего уполномоченного въ сеймѣ первоклассныхъ правителей европейскихъ умовъ, ибо одно господствующее въ Европѣ можетъ имѣть вліяніе на подвластныя ей литературы. Мицкевичъ, сосредоточивъ въ себѣ духъ польскаго народа, первый далъ польской поэзіи право имѣть

1) Mémorial de la légion polonaise de 1848, изд. Влад. Мицкевичть. Парижъ, 1877.

2) Корг. П, 279, письмо 11 сен't. 1855.

³) Обзоръ Русской Словесности за 1829 г., въ Сочиненіяхъ Кирѣевскаго, Москва, 1861. І, стр. 42.

ЭМИГРАЦІЯ.

675

свой голосъ среди умственныхъ депутатовъ Европы и вмѣстѣ съ тѣмъ
далъ ей возможность дѣйствовать и на русскую поззію". Замѣтимъ
отъ себя, что роли Мицкевича въ польской, соотвѣтствуетъ роль Пуш-
кина въ русской литературѣ и что будущая критика вѣроятно еще
болѣе подтвердитъ подобіе этихъ Славянъ-братьевъ—если не по харак-
теру, который у Мицкевича былъ тверже и чище, то по дарованію—
двумъ смежнымъ горнымъ вершинамъ, наклоняющимся одна къ другой.

Б) Раздвоенная литература: эмиграціонная и туземная (1830—1848).

Переселеніе послѣ повстанія 1830 г. интеллигентнѣйшей части
общества за границу и преимущественно во Францію, куда направи-
лись и не замѣшаные въ движеніи, но тяготившіеся стѣсненіями и
предпочитавшіе свободу слова писатели, произвело ненормальный урод-
ливый фактъ раздвоенія литературы на эмиграціонную и туземную, и
преобладаніе первой, блистательной, исполненной движения и свободной
надъ послѣдней, вялою, безцвѣтною, боязливою, коснѣющею въ слѣ-
пой привязанности къ родному старому и чурающеюся всякой новизны.
За исключеніемъ Вел. Княж. Познанскаго, въ другихъ областяхъ, гдѣ
обрѣтался польскій элементъ, никакихъ практическихъ вопросовъ жизни,
напримѣръ, вопроса объ освобожденіи крестьянъ, нельзя было касаться;
новшество даже въ наукѣ или искусствѣ навлекало на себя подозрѣніе
какъ вольнодумство съ одной, — и отталкивало, какъ измѣна старому
національному, съ другой стороны. Писатель долженъ былъ сильно
считаться съ катихизисомъ и остерегаться отъ всякихъ непочтитель-
ныхъ отзывовъ о старинѣ, чтобы не оскорблять святыни народной исто-
риі. Общество ограждало себя отъ денаціонализаціи, припѣпляясь безъ
критики къ національному старому; изъ опасенія панславизма, оно
чуждалось всякой славянской взаимности. При этихъ условіяхъ про-
должительнаго застоя, плоды туземной почвы не могли быть питательны
и вкусны; подростающія поколѣнія воспитывались не на нихъ, а на
запретныхъ произведеніяхъ, проникавшихъ контрабандою изъ-за гра-
ницы. Такимъ образомъ распространялись, во-первыхъ, интеллектуаль-
ные продукты гнилого европейскаго движения, предшествовавшаго 1848
году, теоріи соціализма и коммунизма, идеи матеріалистической фило-
софіи, сочиненія крайнене отрицательнаго направленія; но распростра-
нялись также, во-вторыхъ, и „Дзяды“ и „Панъ Тадеуш“ и поэтическія
созданія эмиграціи. Эмиграція очутилась за-границею въ видѣ ото-
рваннаго отъ своего основанія правительства, состоявшаго изъ людей
всѣхъ партій и оттѣнковъ и продолжавшаго представлять собою на-
родъ и дѣйствовать, какъ будто-бы оно имѣло власть, то заходя съ

43*

676

ПОЛЯКИ.

задняго крыльца къ европейскимъ дворамъ, то высылая на родину на
вѣрныя казни за возбуждение къ мятежу миссіонеровъ, то приставая
ко всевозможнымъ революціоннымъ двишеніямъ въ Европѣ, въ ожи-
даніи всеобщаго европейскаго переворота. То былъ своего рода поли-
тическій романтизмъ, гоняющійся вмѣсто настоящаго политическаго дѣла
за поэтическимъ его подобіемъ; программа была, конечно, самая широ-
кая: реставрація въ предѣлахъ до 1772, спорили только о средствахъ,
выбирая то динломатическія, то революціонныя; въ концѣ какъ тѣхъ,
такъ и другихъ виднѣлось новое повстанье. Настоящими рулетыми
эмиграціоннаго корабля были не бывшіе генералы и министры и даже
не публицисты, а поэты, люди воображенія и чувства, которые по
вдохновенію рѣшали обще-человѣческіе и народные вопросы, разсѣкая
гордіевы узлы политики, рубя сплеча и не считаясь съ условіями
времени, мѣста и пропорціональности силь. Эта школа, никуда въ
педагогическомъ отношеніи негодная, воспитавъ послѣдовательно одно
послѣ другого нѣсколько поколѣній въ повстанскихъ идеяхъ и чув-
ствахъ, послужила прямымъ подготовленіемъ къ послѣдовавшему много
лѣтъ потомъ гибельному послѣднему повстанью 1863 г. Хотя впослѣд-
ствіи и поэзія по смерти великихъ ея представителей измельчала, но
духъ ея и направленіе остались тѣже. Усвоенные привычки ума и
чувства при первомъ полученномъ просторѣ дѣйствія должны были, при
отсутствіи внутри самого общества польскаго достаточно сильно про-
тиводѣйствующихъ элементовъ и при неизмѣнившейся въ сущности
системѣ между-славянскихъ отношеній, привести къ роковому резуль-
тату. Но если поэзія эмиграціи не хороша была какъ школа воспи-
танія, развивая одни способности душевныя въ ущербъ другимъ, она
оказалась необычайно плодовитою и обогатила литературу первоклас-
ными сокровищами искусства, почти неизвѣстными русской публикѣ,
такъ какъ знакомство этой послѣдней съ польскою литературою XIX
вѣка, только-что возникавшее посредствомъ Мицкевича въ первомъ
періодѣ его дѣятельности, на немъ оборвалось. Мицкевичъ представ-
ляется несомнѣнно главнымъ дѣйствующимъ лицомъ, съ которымъ со-
стоятъ въ связи всѣ почти современные писатели не только въ эми-
граціи, но и на родинѣ его, и къ которому они относятся либо какъ
притоки, либо какъ рукава одной громадной рѣки. Но вслѣдъ за Миц-
кевичемъ появляются два могучія дарованія, которые становятся ря-
домъ съ нимъ и дѣлать съ нимъ тронъ и скипетръ поэзіи, такъ-что
только эти три лица въ совокупности взятыя, дополняя себя взаимно,
могутъ быть разсматриваемы какъ полное выражение духа польской
поэзіи въ моментъ наивысшаго ея развитія котораго она достигла въ
промежуткѣ между 1830 и 1848 гг. Эти пѣвцы, уже упомянутые выше

СЛОВАЦКІЙ.

677

въ жизнеописаніи Мицкевича, были Юлій Словацкій и Сигиз-
мундъ Красинскій.

Когда профессоръ литературы Евсевій Словацкій переселялся
1809 г. изъ Кременца на каоедру въ Вильно, у него уже былъ сынъ
Юлій (род. 23 августа 1809 г.), отъ Саломеи, урожденной Янушев-
ской ¹). Вскорѣ потомъ 1814 г. Евсевій Словацкій скончался; вдова
его,— которую знавшіе ее изображаютъ, какъ женщину чрезвычайно
симпатичную и увлекательную, несмотря на ея некрасивость, по ея
добротѣ и живому, поэтическому, радужному (Одынецъ, І, 150) вообраз-
женію,— вернулась въ Кременецъ, но не надолго, потому-что въ 1817
году она рѣшилась, главнымъ образомъ въ виду доставленія лучшаго
воспитанія сыну, выдти вторымъ бракомъ за виленскаго профессора,
вдовца Огюста Бэкю. Мальчикъ, чревычайно скороспѣлый, былъ сильно
балуемъ старшими по возрасту дочерьми Бэкю отъ перваго брака,
Александрою и Герсилейо; онъ вышелъ весь въ матерь, которую обо-
жалъ, съ которойъ жилъ всю жизнь душа въ душу, сообщая ей всѣ
свои помыслы, фантазіи и имѣя въ ней строгаго порою критика сво-
ихъ произведеній. Съ самаго ранняго возраста въ немъ выдалась одна
черта характера: безмѣрное, болѣзненное самолюбіе, но получившее
совершенно своеобразное направленіе. Этотъ ребенокъ задался стран-
нымъ желаніемъ сдѣлаться великимъ поэтомъ. На 9-мъ году молить
онъ Бога въ виленскомъ соборѣ дать ему жизнь хотя-бы наиболѣе
страдальческую, но поэтическую, „да буду я презираемъ весь мой
вѣкъ, но да получу безсмертную славу по смерти“ (письмо 25 янв.
1845); „при жизни для себя не буду ничего домогаться, но по смерти
отъ тебя, Боже, всего потребую“ (Маł. І, 7). Впослѣдствіи, еще почти
ничего не напечатавши, Словацкій пишетъ пренаивно къ матери: „вѣ-
ришь ли, что, узнавъ о смерти Гёте (22 марта 1832), я подумалъ:
должно быть Богъ его призвалъ, чтобы мнѣ, начинающему, очистить
мѣсто“ (Маł. І, 52). Эти не по лѣтамъ претензіи, при своей уродливости,
сильно озадачивали знакомыхъ, потому-что были поддерживаемы рѣд-
кимъ врожденнымъ дарованіемъ. Надо всѣми способностями души пре-
обладало воображеніе самое живое, огненное и творческое. Полезное,
цѣлесообразное для него какъ будто-бы не существовало, но ко всему

1) Главный матеріалъ для оцѣнки Словацкаго составляетъ доньи сочиненіе проф. А. Малэцкаго: Juliuz Słowacki, jego życie i dziela, 2 томы, Lwów. 1866—1867. Недавно публикованы (Przegląd polski, 1879) автобиографическія замѣтки Словацкаго изъ ранней его молодости, оказывшіяся въ рукахъ у В. Гаштовта.

При жизни издания произведения Словацкаго собраны въ издании Лейпцигскомъ Брокгауза, 1869, томовъ 4. Посмертныя издании Малэцкимъ въ 3-хъ томахъ, въ Львовѣ, 1866. — Listy J. Słowackiego do matki (1830 — 1849). 2 тома, Lwów 1876; Genezis z ducha J. Słow. Lwow. 1874; P. Chmielowski, Ostatnie lata Słowackiego wъ журнальѣ Ateneum 1877, № 9; Przyborowski, Serce poety, wъ журнальѣ Niwa № 37—39; St. Tarnowski, статья о Словацкомъ, Przegląd polski 1867.

678

ПОЛЯКИ.

красивому у него была необыкновенная отзывчивость. Нѣтъ ничего прелестнѣе его переписки съ матерью, гдѣ сказывается въ полной силѣ даръ, называемый у его біографа Малэцкаго даромъ поэтическаго на міръ воззрѣнія, то-есть способность подмѣчать, передавать правдиво типическія черты наблюдаемаго, и притомъ только такія, которые способны возбуждать эстетическія ощущенія въ читателяхъ. Собраніе этихъ писемъ—одна изъ самыхъ лучшихъ автобіографій художника, живущаго только искусствомъ и для искусства. Это воображеніе работало и находилось въ состояніи постояннаго кипѣнія; не успѣвали возникнуть представленія, какъ они уже группировались и укладывались въ цѣлыя вереницы идеальныхъ образовъ, съ которыми онъ носился и жилъ болѣе, нежели съ живыми людьми и которые для него были дѣствительнѣе живой дѣствительности. Всѣ страсти у Словацкаго были такъ-сказать головныя, то есть имѣли источникъ въ воображеніи. Тысячу разъ мечталъ онъ находясь въ изгнаніи, о жизни съ обожаемой матерью среди родныхъ, но когда судьба сближала его съ этими родными за-границею, то онъ отъ нихъ бѣжалъ въ бывшее его обыкновеннымъ состояніемъ одиночество. Судьба сводила его съ прелестными женщинами, которые въ него влюблялись, но съ той минуты, какъ онѣ къ нему привязывались, онѣ становились для него неинтересны; для страсти съ его стороны необходимо было испытанное препятствіе, которое бы его раздражило и подѣствовало такимъ образомъ на воображеніе. Особенности дарованія опредѣлили и самый родъ поэтическаго творчества. Форма у Словацкаго съ самыхъ раннихъ лѣтъ была блистательная, равнющая его съ величайшими матерами слова; богатство сравненій и фигуръ, въ которойя отливалась каждая мысль, непомѣрное; роскопъ образовъ встрѣчается такая только у Шекспира и у Гюго, только образа эти нѣжнѣе, весь внѣшній міръ отливается въ этихъ гармоническихъ стихахъ. Богатство фантазіи, сильное преломленіе въ призмѣ ея лучей свѣта мѣшали дажесовершепству произведеній, главная мысль выходила неясная; притомъ, освѣтливъ капитальные мѣста, поэтъ мало заботился о связкахъ и пренебрегалъ отдѣлкою подробностей, чтó въ особенности поражаетъ въ его драмахъ. Главныя дѣствующія лица уставлены и главныя ситуаціи очерчены точно извайнныя мраморныя группы, но затѣмъ переходы отъ одной ситуаціи къ другой недостаточно мотивированы, и дѣствіе идетъ впередъ капризными скачками, вмѣсто того, чтобы развертываться по законамъ строгой необходимости, какая подобаетъ этому, самому требовательному роду поэзіи. Словацкому присущъ еще одинъ важный недостатокъ. Были поэты, напримѣръ Шекспиръ, которые всегда заимствовали фабулу и: «внѣ, но влагали въ нее свой собственный главный эстетическій мотивъ, доставленный имъ исторіею,

СЛОВАЦКІЙ.

679

философскимъ міросозерцаніемъ или ихъ собственною жизнью. Словацкій жилъ больше головою, то-есть идеями, воображеніемъ, и потому онъ часто сживался съ идеями предшественниковъ, бралъ готовые мотивы у современниковъ, или у Шекспира, или у Кальдерона, и работывалъ ихъ самостоятельно, одѣвая ихъ неисчерпаемымъ богатствомъ образовъ изъ своей собственной фантазіи. По вѣрному замѣчанію проф. Тарновскаго, въ немъ было нѣчто напоминающее плющъ или каприфолій, нуждающіеся въ томъ, чтобы обвиваться вокругъ мотгучихъ стволовъ. Таковы были главныя черты дарованія, опредѣляемыя господствующею способностью; остальное объясняется условіями среды, въ которой жилъ Словацкій, его личнаго темперамента, его горделиваго самолюбія, легко настраивающагося на тонъ грусти, наконецъ и случайностей его жизни. Университетскіе годы его пришлись на тотъ периодъ, когда преподаваніе находилось уже въ сильномъ упадкѣ, вслѣдствіе дѣятельности Новосильцова; но романтизмъ стоялъ въ полномъ цвѣту. Словацкій, еще будучи ребенкомъ, видывалъ Мицкевича въ домѣ матери. Польскій романтизмъ сопровождался подъемомъ національнаго чувства; Словацкій выросъ въ этой атмосферѣ и проникся безпредѣльною любовью къ своеобразному родному. Романтикомъ онъ сдѣлался на всю жизнь въ гораздо бдшей степени, нежели Мицкевичъ, который былъ теоретикъ и котораго многія лучшія и самыя зрѣлыя произведенія выходятъ изъ рамокъ романтизма, между тѣмъ какъ муза Словацкаго всегда была причудлива, капризна, чуждалась всякихъ правилъ и гарцовала на дикомъ конѣ безъ сѣдла и уздечки. Словацкій выразилъ въ запискахъ, какъ онъ понималъ романтизмъ: „Романтизмъ, истекая изъ души, имѣетъ то свойство, что иска поэзіи тухнетъ въ человѣкѣ, коль скоро потеряно имъ самоуваженіе. Жизнь романтическаго поэта должна быть романтична; хотя она можетъ обходиться безъ многихъ событий, но требуетъ, чтобы эти события были чисты и возвышали душу“.

Требованію поэтичности въ жизни, а не только въ стихахъ, удовлетворялъ въ то время, какъ высшій образецъ такой жизни, лордъ Байронъ, умертій въ 1824 г. въ Миссолунги и безконечно много отъ этой поэтической смерти выигравшій. Его пѣсни раздались, когда уже погасли или погасали великіе пѣвцы нѣмецкіе (Шиллеръ и Гёте); когда его пѣсни прекратились, то послѣдніе ихъ звуки подхвачены были новыми свѣтилами европейской поэзіи славянскаго племени, Мицкевичемъ и Пушкинымъ. На Словацкаго поэзія и сама личность Байрона имѣли неотразимое вліяніе. Знакомыхъ непріятно поражалъ байроновскій горькій сарказмъ на устахъ мальчика, еще ничего не испытавшаго, и выборъ выводимыхъ имъ героевъ—мрачныхъ, таинственныхъ злодѣевъ, отступниковъ. Мрачное настроеніе еще усилилось отъ не-

680

ПОЛЯКИ.

удачи перваго въ жизни романа. Словацкій влюбился въ дочь Андрея Снядецкаго, профессора и члена общества Шубравцевъ, Людвику (впослѣдствіи г-жу Чайковскую). Дѣвушка, старше его лѣтами, весьма образованная, много читавшая, и даже писавшая стихи, отнеслась къ любви юноши-студента какъ къ ребячеству. Въ записках Словацкаго есть описаніе того „адскаго“ дня, одного изъ послѣднихъ въ Вильнѣ, когда произошло окончательное свиданіе и объясненіе. Дѣвушка внушила ему, что страсть пройдетъ, гордость заставила его скрыть на лицѣ всѣ чувства, хотя отъ удара онъ пошатнулся на ногахъ; даже руки отъѣзжающей онъ не подалъ; вслѣдъ затѣмъ друзья передали ему, что его обошли наградою за успѣхи въ наукахъ, на которую онъ разсчитывалъ. Весь въ пламени онъ бродилъ по городу, потомъ заперся и плакалъ, и присягнулъ, что не увидитъ больше Вильна ¹). Таковъ былъ конецъ его университетскихъ годочъ 1824—1828, проведенныхъ въ Вильнѣ уже по смерти вотчима и прерванныхъ только краткою поозвдкою (1826) въ Кременецъ и Одессу, съ посѣщеніемъ на обратномъ пути Тульчина—Потоцкихъ. Чѣмъ быть, чтò дѣлать? Мать окончательно оставляла Вильно и переселялась въ родной Кременецц, мечтала о путешествіи съ сыномъ на малыша средства за границу, во сыну вовсе не улыбалась такая ассистенція, отнимающая у путешествія все неожиданное, романическое; онъ скучалъ, рвался на волю, въ одиночество. Рѣшено, что онъ поступитъ на службу въ Варшаву, гдѣ въ началѣ 1829 г. онъ и опредѣлился сверхштатнымъ чиновникомъ министерства финансовъ, управляемаго княземъ Любецкимъ. Два года прошли довольно безцвѣтно, наступило повстанье (ноябрь, 1830). Словацкій впервые сдѣлался публикѣ извѣстнымъ нѣсколькими лирическими пѣснями, исполненными національнаго и революціоннаго энтузіазма, но этотъ пылъ сталъ скоро проходить, его тонкій вкусъ не могъ не быть пораженъ комическимъ и нескладнымъ о-бокъ великаго, присущимъ всякому народному движенію, а въ особенности движенію 1830 г. Среди самаго разгара повстанья, въ самые лучшіе его дни, Словацкій, не списавшись съ матерью, вдругъ выѣхалъ въ мартѣ 1831 за границу, взявъ паспортъ отъ повстанскаго правительства. Этотъ выѣздъ рѣшилъ его участь, онъ окончательно разстался съ родиной, послѣдующія события закрыли ему возможность возвращенія; онъ обрекъ себя на скитальчество, превратился въ бездомнаго странника, живущаго и печатающего свои произведения на скромныя средства, высылаемыя матерью, такъ какъ сынъ и не пытался избрать родъ дѣятельности, который бы ему доставилъ средства самому заработывать свой хлѣбъ, а вся его

¹) Эти ощущения уже нѣсколько переработаны и переначены въ стихотвореніи Godzina myśli: «дитя блѣднымъ лицомъ упало нищъ, дрожа гордымъ стыдомъ, потому-что оно имѣло гордость великаго человѣка, питающую предчувствіемъ».

СЛОВАЦКІЙ.

681

забота была только о стяжаніи славы посмертной ¹). Отъѣздъ за гра-
ницу не былъ ничѣмъ мотивированъ. Причины такого рѣшительнаго
поступка загадочны; извѣстно только, что онѣ имѣли чисто личный
характеръ. Въ Дрезденѣ Словацкій получилъ порученіе свезти депеши
повстанскаго правительства въ Лондонъ, чтò дало ему возможность
познакомиться съ Лондономъ, послѣ чего онъ поселился въ Парижѣ,
гдѣ отпечаталъ два томика своихъ первыхъ стихотвореній (апрѣль, 1832)
и съ замираніемъ сердца выжидалъ, чтò скажутъ рецензенты. Между
тѣмъ былъ готовъ уже и третій томикъ (Ламбро), появившійся въ слѣ-
дующемъ году, 1833. Остановимся на этихъ произведеніяхъ молодо-
сти, между которыми есть и талантливыя, но есть и такія, которая
зал служивали бы названіе грѣховъ юности поэта. Между ними двѣ
драмы: „Миндовэ“ и „Марія Стюартъ“ и шесть поэтическихъ повѣ-
стей (Гуго, Змѣя, Бѣлецкій, Монахъ, Арабъ и Ламбро). Словацкій
полюбилъ этотъ Байрономъ распространенный родъ поэзіи, самый сво-
бодный, влетающій произвольно въ эпическую основу безчисленное
множество лирическихъ порывовъ. Во всѣхъ этихъ поэмахъ, происхо-
дить ли дѣйствіе въ языческой Литвѣ, описанной по Мицкевичу (Гуго)
на низовьяхъ Днѣпра, которыхъ авторъ не знаетъ, но изображаетъ по
Гощинскому, или на дальнемъ Востокѣ, созерцаемомъ въ свѣтѣ поэзіи
Байрона и Мура, на первомъ планѣ стоитъ какой-нибудь проклинае-
мый мрачный герой, сознательно и дерзко борюційся со всѣми обы-
чаями и порядками общества и гибнущій въ этой борьбѣ; артистиче-
ская цѣль автора та, чтобы возбудить къ своему герою возможно боль-
шее либо состраданіе, либо удивленіе, во всякомъ случаѣ сочувствіе.
Такія натуры сдѣлалъ Байронъ модными, но упорное ихъ воспроизве-
деніе и повтореніе у Словацкаго указываютъ на нѣчто большее, нежели
простая подражательность; онѣ—въ связи съ цѣлымъ міросозерцаніемъ
Словацкаго, нашедшимъ выраженіе въ позднѣйшихъ, болѣе зрѣлыхъ
его произведеніяхъ, — а его міросозерцаніе было въ тѣснѣйшей связи
съ его душевною организаціею и окружающей его атмосферою роман-
тизма. Отношеніе его къ міровымъ порядкамъ и обыкновенному ходу
вещей было чисто отрицательное. Какъ пѣвецъ и почитатель одного
только необычайнаго, Словацкій и не трудился изучать атомы и со-
ставныя части мірового и общественнаго устройства, изслѣдовать корни
существующаго въ прошедшемъ, сцѣпленіе частей въ настоящемъ, не-
избѣжность и устойчивость мелкаго, обыденнаго. Онъ, называвшій себя
(3-я п. Беніовскаго) „немного пантеистомъ и романтикомъ“, сторонился

¹) Письмо 26 апр. 1833. «Часто думаю я съ горечью о тѣхъ, которые съ ма-
льымъ талантомъ содержатъ цѣлыя семейства, а я похожъ на ненужное зелье, — я и
тебѣ, мать, въ тягость.—Прости, что я избралъ такой путь, но вернуться не могу—
(Мал. І, 165).

682

ПОЛЯКИ.

иронически отъ усѣвшихся за „тайною вечерю“ поэтовъ польскихъ
въ Парижѣ (предисл. къ 3-му тому стихотвореній, 1833), и хотя не былъ
атеистъ, даже и не отходилъ отъ христіанства, но имѣлъ о Богѣ по-
нятіе, отъ которыхъ бы покоробило строгаго католика:

„Вижу, что Онъ—Богъ не червяковъ и не той твари, которая пре-
смыкается. Онъ любить шумный лётъ гигантскихъ птицъ и не обузды-
ваетъ скачущихъ коней. Онъ—огненное перо на гордыхъ шишакахъ,
великое дѣло смягчитъ его, но не праздная слеза, оброненная у церков-
наго порога. Предъ нимъ я падаю лицъ—онъ мой Богъ“ (5-я пѣсня
Беніовскаго).

Въ обществѣ, по тѣмъ же причинамъ, Словацкій относился съ без-
предѣльнымъ презрѣніемъ къ среднему человѣку, къ черни, къ толпѣ,
и обоготворялъ только натуры сильныя и властныя, попирающія но-
гами всѣ уставы божескіе и человѣческіе, однимъ словомъ—натуры
демоническія, ведущія со всѣмъ окружающимъ міромъ борьбу. Такой
человѣкъ и самъ безконечно несчастливъ и другихъ мучить и тира-
нить, но ими-то и творится все, чтò дѣлается великаго въ человѣче-
ствѣ, жестокостью и тиранствомъ они не даютъ другимъ людямъ впасть
въ непробудную дремоту. Эту философію исторіи Словацкій вывелъ
потомъ въ одной изъ послѣднихъ поэмъ „Царь духъ“ (1847):

„Увидѣлъ я тогда страшную тайну, что духи всѣ туда летятъ, гдѣ
бой, гдѣ сокрушаются сердца и щиты, а бѣгутъ отъ мѣстъ, гдѣ ложе
сна духа. Какая разница между тѣми умершими и между живыми,
мечтающими о вѣчномъ покое и желающими, чтобы люди были плотны
и здоровы... О заблужденіе, непостигаемое людьми во плоти! О жалость,
оплакивающая мирныхъ царей! Знай, что тотъ лучше, кто кровожаденъ
и орлу подобенъ, кто разбиваетъ народъ о народъ...

Эти строы обличаютъ революціонный темпераментъ и направленіе.
Были въ исторіи великіе люди революціонеры, слѣдовательно насиль-
щики, но изъ этого не слѣдуетъ обратное, то-есть чтобы всякій не-
обузданный человѣкъ и насильщикъ былъ непремѣнно герой,— а между
тѣмъ въ первыхъ стихотвореніяхъ Словацкаго, что ни герой, то жестокій,
страстный и кровавый человѣкъ, не украшаемый часто даже высокою
цѣлью, къ которой бы онъ стремился, и даже неоправдываемый влія-
ніемъ среды, силою совратившихъ его съ прямого пути обстоятельствъ.
Змѣя—Татаринъ, изъ личной мести превратившійся въ кошеваго ата-
мана Запорожскихъ казаковъ; Арабъ—воistoченный демонъ; Янъ Бѣ-
лецкій—ренегатъ обиженный, наводящій изъ мести на родину Татаръ;
еще хуже корсаръ Ламбро, вождь Грековъ въ возстаніи противъ Ту-
рокъ (XVIII в.), мстящій за повѣшеннаго Турками пѣвца Ригу, безсердеч-
ный, скучающій и пьяный. Лучше другихъ только Монахъ синай-
скій, крестившійся по убѣжденію, но роковымъ образомъ, вслѣдствіе

СЛОВАЦКИЙ.

683

такой перемѣны вѣры, обреченный на убійственную борьбу со своими
соотчичами, Арабами пустыни. Точно такими же воплощенными демо-
нами являются Миндовэ или Мендогъ и Ботсуэль въ „Маріи Стюартъ“,—
два по злокачественности родственные характера въ первыхъ двухъ
драматическихъ опытахъ, имѣющихъ весьма неравную цѣнность.—Князь
литовскій, притворно крестившійся, чтобы получить корону отъ папы
и защиту отъ ордена, погибаетъ подъ проклятіемъ матери и отъ рукъ
народа, не прощающего ему его политическое отступничество отъ вѣры
отцовъ и обычаявъ. Онъ могъ бы быть настоящимъ героемъ тра-
гедіи, но дѣйствіе построено вовсе не на тѣхъ мотивахъ; убиваю-
щій Мендога Довмонтъ мститъ за личную обиду—похищеніе жены его
Альдоны. Тройнатъ воцаряется послѣ Мендога при содѣйствіи тѣхъ же
крестоносцевъ.—Гораздо зрѣлѣе и красивѣе „Марія Стюартъ“, которая
имѣла успѣхъ и держится до-сихъ-поръ на сценѣ. „Марія Стюартъ“
Словацкаго драматичнѣе даже Шиллеровской „королевы узницъ“, кото-
рая, въ сущности, страдательное лицо, гибнущее безъ вины за то, что
была воплощенѣемъ двухъ ненавистныхъ началъ: непопулярной дина-
стической политики и непопулярной религіі. Драма Словацкаго—не
историческая картина, въ ней поднять только психологическій вопросъ
и ярко освѣщена только молодая обалтельная женщина, ненавидимая
народомъ, но зажигающая огонь любви во всѣхъ приближающихся къ
ней и пользующаяся легкомысленно удовольствіемъ, доставляемымъ
проявленіемъ этой силы. Роковая любовь эта стойтъ жизни зазнавше-
муся арфисту Рицціо, котораго убиваютъ въ глазахъ королевы гордые
бароны при содѣйствіи мужа ея Дарнлея. Смертельно оскорбленная,
она кидается въ объятія Ботсуэля, Дарнлей взорванъ на воздухъ, послѣ
чего Ботсуэль увлекаетъ прикованную къ нему общностью злодѣянія
жертву въ безславное бѣгство при кликах преслѣдующаго ихъ разъ-
яреннаго народа. Въ драму вставлено прелестное лицо, шутъ Дарн-
лея Никъ; драма безконечно бы выиграла, если бы столько же заботъ
было приложено къ мотивированію поступковъ дѣйствующихъ лицъ, со-
образно задуманнымъ ихъ характерамъ, сколько ихъ употреблено на силь-
ные сценические эффекты. Впечатлѣніе, сдѣланное произведеніями
Словацкаго, далеко не соотвѣтствовало его ожиданіямъ. Внѣшняя форма
и стихъ были прелестны, блистательны; нашлись восторженные, немно-
гіе, впрочемъ, почитатели, которые подзадоривали Словацкаго, воору-
жая противъ Мицкевича и приписывая ему пальму первенства, чтō
несказанно льстило тщеславію Словацкаго. Но популярнымъ имя поэта
въ широкихъ кругахъ не сдѣлалось, чтō онъ признавалъ и самъ въ
предисловіи къ 3-му тому въ словахъ: „не обнадеженный похвалами,
не убитый критикой, бросаю третій томъ въ ту безмолвную бездну, ко-
торая два первые поглотила“. Толпѣ приходилось не по вкусу его

684

ПОЛЯКИ.

неопредѣленное отрицаніе, она требовала указанія на положительныя цѣли бытія и идеалы и находила таковыя, конечно, не у Словацкаго. Болѣе чѣмъ отъ всякихъ другихъ цѣнителей, Словацкій горѣлъ негтерпѣніемъ слышать мнѣніе Мицкевича, пріѣхавшаго въ Парижъ въ срединѣ 1832 г., но самолюбіе удерживало отъ авансовъ. „Не пойду къ нему,— писалъ Словацкій къ матери,— развѣ онъ захочетъ познакомиться со мною“. Мицкевичъ захотѣлъ познакомиться, друзья устроили свиданіе у третьяго лица за обѣдомъ. Первый шагъ сдѣланъ Мицкевичемъ, произошелъ обмѣнъ взаимныхъ учтивостей и похвалъ, вскорѣ потомъ Словацкій сдѣлался членомъ комитета въ литературномъ польскомъ обществѣ (въ Парижѣ), въ которомъ предсѣдательствовалъ Мицкевичъ. Но налаживавшіяся хорошія отношенія вскорѣ испортились. Друзья передали Словацкому отзывъ Мицкевича о его производеніяхъ: „это прекрасная поэзія, похожая на чудный храмъ, но въ этомъ храмѣ нѣтъ Бога“. — Эти слова не содержали обвиненія въ атеизмѣ, они обозначали только, что въ сравненіи съ Словацкимъ Мицкевичъ былъ реалистъ, что онъ отъ поэзіи требовалъ облагорожнivaющаго вліянія на человѣка, увлеченія его къ добру, а бѣснующіеся и невѣдомо къ чему стремящіеся герои-фантасты Словацкаго поражали его своими диссонансами. Съ тѣхъ поръ все стало противно Словацкому въ Мицкевичѣ и его „помятая рубашка и засаленный фракъ“ и его папизмъ (письма 4 окт. и 9 ноября 1832), словомъ—Мицкевичъ изображается какъ человѣкъ, совсемѣмъ къ поэзіи остывшій. Какъ легко-мысленны были подобныя сужденія, доказало появленіе 3-й части „Дзядовъ“, но оно-то и довело до остраго кризиса нерасположеніе обоихъ поэтовъ. Вся вина въ этомъ столкновеніи на сторонѣ Мицкевича, изобразившаго въ своей поэмѣ совсемѣмъ не двусмысленными чертами, а такъ-сказать—тыкая пальцемъ, вотчима Словацкаго, дорогаго ему и обожаемой его матери человѣка, профессора Экю, какъ одного изъ подлѣйшихъ клевретовъ сенатора-попечителя. Въ первомъ пылу гнѣва Словацкій хотѣлъ стрѣляться съ Мицкевичемъ: „ненавижу его“— писалъ онъ къ матери (письмо 30 ноября 1838). Друзья удержали его съ трудомъ отъ вызова, но оставаться въ Парижѣ и переносить молча видъ ненавистнаго человѣка стало ему не по силамъ. „О матѣ,— писалъ онъ,— теперь мнѣ остается только покрыть тебя такими лучами славы, чтобы тебя не могли уже коснуться стрѣлы другихъ людей. Богъ меня вдохновилъ... то будетъ болѣе ровная съ Адамомъ борьба“. Тихій уголокъ, изъ которого писаны эти строки,— Женева, время писанія — годъ послѣ выѣзда изъ Парижа, а произведеніе, на которое намекалъ Словацкій, дѣйствительно писано въ новомъ духѣ и носить заглавіе Кордіанъ. Скажемъ нѣсколько словъ объ этомъ женевскомъ житьѣ,

СЛОВАЦКІЙ.

685

а потомъ и о выработанныхъ въ этомъ уединеніи произведеніяхъ вто-
рой манеры творчества Словацкаго.

Плодовитый женевскій периодъ начался въ концѣ 1832 г. и про-
должался до итальянскаго путешествія въ первыхъ мѣсяцахъ 1836
года, слѣдовательно, слишкомъ три года. Весна и лѣто уходили на
поѣздки по Швейцаріи, увеселенія, забавы, исканіе впечатлѣній, осенью
разверзались источники вдохновенія и закипала работа. Весною окружала
поэта дивнал природа, привлекалъ взоры сѣдой Монбланъ, точно „из-
ваянная статуя Сибири“, кругомъ въ пансіонѣ мадамъ Паттэгъ, гдѣ
онъ поселился, происходилъ живой приливъ и отливъ самыхъ разно-
образныхъ лицъ, англичанъ, французовъ, русскихъ, поляковъ. Словац-
кій сильно нравился женщинамъ, привлекаемымъ къ нему „какимъ-то
магнетизмомъ“ (Маł. І, 163), остроумный, щегольски одѣтный, первый
мазуристъ. Въ него влюбилась дочь содержательницы пансіона уже
немолодая сентиментальная дѣвица Эгантина Паттэгъ. Жизнь была
привольная, разнообразная, доставлявшая ему пропасть досуга для
работы, омрачаемая только мыслью о матери: „сны простираетъ къ
тебѣ руки издалека и проситъ прощенія, что онъ оставилъ тебя на
свѣтѣ одинокою безъ удовольствій жизни, среди умножающихся гро-
бовъ семейства“ (Маł., І, 212). По всѣмъ удовольствіямъ разстилается лег-
кая дымка грусти. Произведеніе, въ которомъ онъ хотѣлъ состязаться
съ Мицкевичемъ: „Кордіанъ, 1-я часть трилогіи—Коронаціонный заго-
воръ“, вышло анонимно въ Парижѣ, сильно понравилось и навязываемо
было многими Мицкевичу. Въ немъ Словацкій дѣйствительно отрѣшился
отъ байронизма, но какъ каприфолій обвился вокругъ чужой идеи.
Его Кордіанъ есть продолженный Конрадъ 3-й части „Дзядовъ“ или
Вацлавъ Гарчинскаго, возрожденный патріотизмомъ, поставившій себѣ
опредѣленную цѣль въ жизни и осуществляющій ее съ великимъ по-
жертвованіемъ жизней какъ собственной, такъ и чужихъ,— однимъ сло-
вомъ, типъ польскаго бунтаря тридцатыхъ годовъ. Вѣкъ настоящій—
сѣрый и безцвѣтный, точно седьмой субботній день созданія (въ ше-
стой день Богъ слѣпилъ Наполеона; нынѣ седьмой — Богъ сложилъ
руки, почиваетъ, никого не создалъ). Тѣмъ дѣятельнѣе работаютъ
черти, и наканунѣ первого дня ХІХ в. собираются испечь на весѣ
этотъ вѣкъ, который „порадуетъ сатану“, людей, которые будутъ все
искажать и портить. Изъ чортова котла добываются поочередно
Хлоницкій, Чарторыскій, Лелевель, Нѣмцевичъ (девяти султаншъ Феба
евныхъ), Круковецкій, однимъ словомъ—всѣ, управлявшіе въ повстаніи
1830 г. Идея совершенно фальшивая: не названныя лица произвели
возстаніе, его вызвали шальные энтузіасты,—эту кашу, которую зава-
рили своего времени красные, пришлось расхлебывать непричастнымъ
къ ней бълымъ, противъ воли попавшимъ въ правительство. — Среди

686

поляки.

этого безсильнаго вѣка выростает поколѣніе, имѣющее почти всѣ
черты того, какое изобразилъ впослѣдствіи Мюссе въ началѣ своихъ
Confessions d'un enfant du siècle,—нервное, воспламеняющееся какъ
порохъ, въ желаніяхъ необузданное. Одинъ изъ такихъ синовъ вѣка и
есть Кордіанъ. Подростающее дитя уже возится съ мыслью о само-
убійствѣ, въ его любовь къ Лаурѣ вплетены собственные воспомина-
нія автора о Людвигѣ Снядецкой. Во второмъ дѣйствіи (1828) Кор-
діанъ перебралъ всѣ удовольствія, отталкиваетъ продажную любовь,
изъ устъ папы въ Ватиканѣ, вмѣсто благословенія, получаетъ внуше-
ніе о покорности установленнымъ властямъ, послѣ чего, разумѣется,
разстается съ религіей, неизвѣстно зачѣмъ подымается на вершину
Монблана. Эти два приготовительныя дѣйствія можно бы бросить, на-
стоящая драма начинается съ третьяго, съ такъ-názываемаго „коро-
націоннаго“ заговора (1829); изъ слабаго намека на преступный
замыселъ, отмѣченаго у Мохнацкаго, выросъ цѣлый организованный
заговоръ, въ подземельяхъ собора св. Яна, съ вымышленными дѣйствую-
щими лицами, изъ которыхъ одно главное: сѣдовласый предсѣдатель,
отводящій отъ покушенія на политическое убійство, и, въ шинели
воспитанника школы подпрапорщиковъ, Кордіанѣ, рвущійся на это
покушеніе. Предсѣдатель не названъ, но въ немъ изображенъ Нѣмце-
вичъ, причемъ становится понятнымъ, почему авторъ представилъ его
въ началѣ щьесы испеченнымъ чертями адскимъ отродьемъ. Съ своей
революціонной точки зрѣнія онъ пытался заклеймить старика, кото-
рый гнушается убійствомъ, какъ пятномъ, палагаемымъ на народность;
но впечатлѣніе выходитъ въ результатѣ не то, котораго авторъ ожи-
далъ, потому что въ сущности старикъ совершенно правъ, а неправъ
безумецъ, которому даже и совершить задуманное не достало сплы, по-
тому что въ рѣшительную минуту ему измѣнили нервы; его одолѣли
призраки его же собственнаго распаленнаго воображенія. Не смотря
на этотъ промахъ, послѣдня три дѣйствія драмы (сцена въ подземельѣ,
заключеніе и казнь Кордіана) принадлежатъ къ числу лучшихъ произ-
веденій польской драматической литературы.

Начиная съ „Кордіана“, Словацкій, хотя много писалъ въ Женевѣ,
ничего не печаталъ вплоть до 1848 г., по совершенному отсутствію
фондовъ. Поэтъ жилъ на средства матери, скромно, но комфортабельно.
Едвали нашелся бы другой, который бы столько вниманія обращалъ на
свою житейскую обстановку, на ея впѣшность, даже на свой костюмъ,
покрой его, модность, цѣтъ перчатокъ. Такъ какъ его произведенія
приносили ему отъ времени до времени лишь нѣсколько десятковъ
франковъ, то и приходилось, повинулся „бѣшеной силѣ творчества“
(письмо 21 мал 1836), писать, да написанное прятать на лучшія вре-
мена. Дарованіе его было въ полномъ блескѣ и зрѣлости, производи-

СЛОВАЦКІЙ.

687

тельность велика. Тогда, въ эти женевскіе года (1833 до нач. 1836 г.) задуманы и написаны „Мазепа“, „Балладина“, „Въ Швейцаріи“, „Валласъ“, „Горштынскій“, но изъ всѣхъ произведеній Словацкаго только немногимъ больше половины опубликованы имъ при жизни, набралось, сверхъ того, на три тома сочиненій посмертныхъ, изданныхъ по чернякамъ Малэцкимъ (Pisma posmiertne, Львовъ 1866); нѣкоторыя же произведенія утеряны, пропали (напр. трагедія изъ шотландской исторіи „Валласъ“, 1834), или дошли до насъ въ отрывкахъ, хотя вѣроятно были написаны цѣликомъ (напр. драма „Горштынскій“, 1835, изъ послѣднихъ дней Польши) или, наконецъ, были преданы огню самимъ авторомъ (первая обработка „Мазепы“ 1834 г.). Бумаги Словацкаго, сложенные теперь въ книгохранилищѣ Оссолинскихъ во Львовѣ, служатъ и будутъ служить обильнѣйшимъ матеріаломъ для разработки со стороны идущихъ по стопамъ поэта его поклонниковъ, пытавшихся додѣлывать, чтò имъ не докончено или чтó временемъ и случаемъ изъ цѣльныхъ вещей было истреблено. Разберемъ подъ годами ихъ изданія всѣ эти произведенія, комѣ одного, комѣ поэмы: „Въ Швейцаріи“, которая вмѣстѣ съ Godzina mysli изображающей его дѣтство, принадлежитъ къ числу автобіографическихъ, то-есть изображаетъ лично имъ пережитое въ дѣйствительности, но уже переработанное въ перлѣ поэзіи, какъ перерабатывалъ Гёте свои жизненные опыты въ Wahrheit und Dichtung. — Съ конца 1833 г. въ Женевѣ проживала польская семья В(одзинскихъ). Старшая дочь Марья не понравилась Словацкому („некрасивая, ученица Фильда, хорошая пьянистка“). Льтомъ 1834 г. состоялась въ большой компаніи, къ которой принадлежалъ и Словацкій, экспедиція въ горы на С.-Бернардъ, чрезъ Гемми, по озерамъ Тунскому, Бріенцскому, въ Грюндельвальдъ и на озеро Четырехъ Кантоновъ; тогда среди этихъ дивныхъ картинъ природы завязалось знакомство, которое потомъ перешло въ идиллю любви, когда весною 1835 г. семья В. поселилась на короткое время въ пансіонѣ Паттэгъ, гдѣ Словацкій былъ свой домашній человѣкъ. „Атмосфера воображенія, страна прошедшаго, островъ идеала, орошаемый рѣкою слезъ“..., пишетъ онъ къ матери (30 іюня 1835). Страсть—единственный, можетъ быть, разъ въ жизни Словацкаго—одинаково была сильна съ той и съ другой стороны; притомъ это была страсть безъ завтрашняго дня, вся въ настоящемъ, съ сантиментальнѣйшими мечтами о жизни весь вѣкъ въ какомъ-нибудь красивомъ ущеліи, тревожимыми предвидѣніемъ, что у поэта отобьетъ эту „лилейную“ душу какой-нибудь „подкоморичать изъ страны Ляховъ, снабженный шляхетскою связьностью, усами и шпорами“. Поэта терзала мысль о предстоящемъ отѣздѣ семьи В.; онъ предполагалъ послѣ отѣзда уединиться и поселиться въ горахъ. Но неожиданныя обстоятельства ускорили развязку и заставили поэта

688

ПОЛЯКИ.

бѣжать въ горы гораздо раньше отъѣзда изъ Женевы семьи В.; Эглан-
тина Паттэгъ не вынесла того, что Словацкій заинтересовался другою
женщиною и заболѣла, мать ея вступилась за нее, вышли сцены, вслѣд-
ствіе которыхъ Словацкій переѣхалъ на другой конецъ озера (Veytoux
насупротивъ Meilleries) и писалъ стихотвореніе Проклятая: „Будь про-
клята, ты разстроила послѣднія минуты счастія моего на землѣ, ты
изгнала меня въ уединеніе!.. Будь вѣчно проклята, каждый мой стонъ
знаетъ тебя и каждая слеза тебя помнить"... Не надо думать, что этими
стихами и опредѣлились окончательно отношенія Словацкаго къ про-
клинаемой; она провожала отѣзжавшую семью В. и была у поэта,
плакала и просила его возвратиться въ пансіонъ. Добрыя отношенія
отчасти возстановились, Словацкій имѣлъ всегда слабость къ тѣмъ,
которыхъ называлъ подпорками (письмо 20 июля 1836), нуждался въ томъ,
чтобы подлѣ него была нѣжная женская душа, засматривающаяся на
него, съ которой бы онъ дѣлился поэтическими мечтами. Но самъ пан-
сіонъ ему опостылъ, онъ въ него нескоро вернулся и написалъ въ Вейту
свою швейцарскую поэму. Настоящей Маріи В. совѣщѣ тамъ ненайти,
но центръ поэмы занимаетъ любима женщина въ фантастической
обстановкѣ. Она появляется впервые поэту у каскада Аарскаго: „тамъ
я ее увидѣлъ и, вдругъ влюбившись, увидовалъ и вѣрую, что она вышла
изъ радуги и изъ пѣнъ потока... Когда мои глаза обняли ее отъ стопъ
до кудрей, то въ нее влюбились глаза, а за тѣмъ чувствомъ, которое
заставляетъ любить, послѣдовало сердце, а за сердцемъ душа. Такъ
и сталъ клеиться романъ, что хотѣлъ я летѣть къ ней чрезъ каскадъ,
потому что я боялся"... что она исчезнетъ какъ привидѣніе... Слѣ-
дуетъ рядъ спенъ у родника Роны и передъ часовнею Телла на озерѣ,
въ сталактитовомъ гротѣ и въ домикѣ пустынника. Какія-то препят-
ствія возникаютъ, сердце щемитъ предчувствіе разлуки, потомъ слѣ-
дуетъ безпредѣльная печаль объ этой совершившейся разлукѣ. По
отношенію къ формѣ и по части живописанія альпійской природы
поэма эта, безъ положительнаго содержанія, есть верхъ совершенства...
Красинскій, прочитавъ ее, писалъ (Małecki II, 68): „не знаю ни на од-
номъ языкѣ ничего подобнаго о мечтаніяхъ любви... послѣ того
нельзя писать стиховъ; только безстыжій человѣкъ возьмется писать
стихи послѣ Юлія"... Поэма доказывала полную зрѣлость таланта, кото-
рой несомнѣнно способствовали уединеніе и пребываніе среди кра-
сотъ природы, прочувствованныхъ поэтомъ всѣми нервами его орга-
низма. „Эти три мѣсяца,— писалъ онъ (20 октября 1835),— научили
меня многому. Я наблюдалъ гармонію, которая все соединяетъ и на-
ливаетъ однимъ колоритомъ, я вникалъ въ деревья, цвѣтны, шумъ и звуки
природы"... Онъ объяснялъ и способъ поэтическаго творчества по отно-
шенію къ пейзажу. У него отражались въ памяти два образа: одинъ—

СЛОВАЦКІЙ.

689

страны, какою ее себѣ представлялъ поэтъ въ воображеніи—красивѣе
дѣствительности; другой—какова эта страна въ дѣствительности; изъ
этихъ двухъ образовъ по слитіи ихъ образуется, наконецъ, третій—са-
мый красивый, „сотканный изъ воображенія и соннаго воспоминанія“
(Mał. I, 240). Послѣдніе слѣды байронизма исчезли, Словацкій сдѣ-
лался спокойнѣе и какъ будто бы совсѣмъ забылъ о цѣляхъ, которыя
онъ себѣ поставилъ, бѣжа изъ Парижа. Сокровища поэзіи накоплялись
въ его портфельѣ, онъ не пересталъ сѣтовать о томъ, что они не пе-
чатаются, и довольствуется ихъ сообщеніемъ немногимъ симпатичнымъ
людямъ. Мало того, онъ даже и съ Мицкевичемъ примирился въ душѣ;
это своего рода чудо было послѣдствіемъ появленія „Пана Тадеуша“.
Извѣстно, что Словацкій былъ ядовитъ по отношенію къ тѣмъ, кого
онъ почему либо не любилъ, къ Лелевелю, къ Шопену, на котораго
Словацкій, какъ говорили, былъ особенно похожъ. Мицкевича онъ
имѣлъ причины не щадить, и еще 13 іюля 1834 г. по одному слуху
писалъ саркастически, что Адамъ сочинилъ поэму о какомъ-то шлях-
тичѣ, который аванюрничаетъ между 1811 и 1812 г. Но, прочитавъ
поэму, онъ сложилъ оружіе, смирился, все прошлое простиłъ и слѣ-
дилъ съ тѣхъ поръ мысленно за великимъ пѣвцомъ, возмущаясь его
стѣсненнымъ положеніемъ, граничащимъ съ нищетою: „должно быть,
у васъ тамъ календари, что ли, наполняютъ полки библіотекъ“, писалъ
онъ въ маѣ 1835 года. Въ концѣ этого года одно извѣстіе привело
Словацкаго въ лихорадочное состояніе: его дядя по матери, Θεοφиль
Янушовскій собрался съ женою въ Италію и звалъ туда Словацкаго,
который пламенно желалъ посѣтить эту страну; вся зима прошла въ
хлонотахъ о паспортѣ; въ февралѣ 1836 г. Словацкій направился чрезъ
Марсель въ Чивита-Веккію и очутился въ Римѣ между родными, по
которымъ онъ такъ тосковалъ вдали отъ нихъ на чужбинѣ, но съ ко-
торыми онъ въ дѣствительности послѣ трехъ мѣсяцевъ сожительства не
очень ладилъ, потому что его произведеній они не смаковали, не пони-
мая ихъ смысла и значенія, и были требовательны, а онъ не любилъ стѣс-
няться и предпочиталъ общество молодыхъ сверстниковъ (Голынскій,
Бржозовскій), любителей искусства и энтузіастовъ, съ которыми онъ
могъ отвести душу и подѣлиться и впечатлѣніями и пѣснями. Въ
числѣ этихъ новыхъ знакомыхъ былъ человѣкъ съ громаднымъ по сво-
ему времени знаніемъ и поэтическимъ дарованіемъ, Сигизмундъ Красин-
скій, котораго обстоятельства такъ сложились, что онъ не могъ призна-
вать себя гласно авторомъ своихъ произведеній, довольствовался тѣмъ, что
пускалъ ихъ безымянно, и котораго дарованіе было извѣстно только са-
мому тѣсному кругу его близкихъ знакомыхъ. И Словацкаго извѣст-
ность была весьма мала въ то время и не соотвѣтствовала его творче-
ской силѣ. Оба поэта сошлись, сблизились самою тѣснѣйшею дружбою,

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

44

690

ПОЛЯКИ.

одинаково для обоихъ полезною, потому что многимъ они позаимство-
вались другъ у друга. Эта дружба, длившаяся семь лѣтъ, кончилась,
правда, на девятомъ громкимъ разрывомъ по разницѣ въ убѣжденіяхъ,
но такъ какъ она сильно повліяла на ихъ творчество, то подобно тому,
какъ нѣмецкихъ Дюскуровъ, Шиллера и Гёте, нельзя изучать порознь,
такъ и польскихъ необходимо сопоставить. Потому, прерывая жизне-
описаніе Словацкаго, постараемся опредѣлить, кто былъ то новое лицо,
которое вошло съ нимъ въ столь исключительныя отношенія.

Изученіе этого лица представляетъ въ настоящее время большія
затрудненія: жизнь Мицкевича и Словацкаго можно прослѣдить по
годамъ и мѣсяцамъ, по собственной ихъ корреспонденціи; еще болѣе
обильные матеріалы остались послѣ Красинскаго—болѣе 8,000 его
писемъ, но малая только часть ихъ издана, нѣкоторыя письма вѣ-
роятно никогда не будутъ обнародованы, изъ обнародованныхъ нѣко-
торыя (напр. письма къ Ярошинскому) сдѣлались библіографическою
рѣдкостью вслѣдствіе того, что ихъ скупило семейство поэта ¹).

Сигизмундъ Красинскій, родившійся 19 февраля 1812 г., въ
Парижѣ, принадлежалъ по происхожденію къ той же части прежней
Польши, поступившей подъ русское владѣчество, которалъ произвела и
Мицкевича, и Словацкаго. Эти послѣдніе, хотя далеко не плебеи, были
по общественному положенію люди все-таки мелкіе въ срагненіи съ
нимъ, кровнымъ аристократомъ, весьма богатымъ, знатнымъ, принад-
лежавшимъ къ роду, имѣвшему съ державными домами (саксонскимъ
и савойскимъ) родственныя связи и видное положеніе при дворѣ.
Дѣдъ Красинскаго, Янъ, посолъ на 4-лѣтнемъ сеймѣ, женатъ былъ
на Чацкой (сестрѣ Оаддея Чацкаго). Отъ этого брака родился 1782
Викентій Красинскій ²), герба Корвинъ, человѣкъ красивый, храбрый,
честолюбивый, который соперничалъ съ княземъ Юсифомъ Понятов-
скимъ по части кутежей и успѣховъ въ праздномъ тогдашнемъ бомон-
дѣ варшавскомъ, во времена прусскаго владычества. Этотъ В. Красин-
скій женился (1803) по разсчету на княжнѣ Маріи Радзивиллъ, изъ
Бердичевской линіи Радзивилловъ, падчерицѣ извѣстнаго патріота,
бывшаго маршала 4-лѣтняго сейма, прозваннаго польскимъ Аристи-
домъ, Станислава Малаховскаго; потомъ онъ предупредилъ Понятов-
скаго поступленіемъ въ Наполеоновскія войска, отличился, произве-


1) Лучшал опѣнка поззіи Красинскаго сдѣлана Тарновскимъ въ предисловіи къ
изданію его сочиненій: Pisma Z. Krasińskiego. Львовъ, 1875.

— Wyjątki z listów Z. Krasińskiego. Paryż. 1861.

— Moja Beatrice. Zygmunta Krasińskiego. Kraków. 1878.

— Listy Z. Kras. 1835 — 1844 do Edwarda Jaroszyńskiego, ogłosil Marius
Gorzkowski. Kraków. 1871.

— Статья Тарновскаго о письмахъ Красинскаго къ Адаму Солтану въ Прzegląd
Polski, январь 1877.

2) J. Fajkowski, Obrazy z życia kilku ostatnich pokoleń w Polsce. Poznań. 1877.

КРАСИНСКИЙ.

691

денъ въ императорскіе адъютанты и остался вѣренъ Наполеону до самаго отреченія его въ Фонтенебло, послѣ чего ему поручено было отвести на родину польскіе полки, сдѣлавшіеся зародышемъ особаго польскаго войска, подъ державою Александра І. Генералъ Красинскій достигъ высокихъ мѣстъ сенатора, воеводы; у него во дворцѣ, на Кра-
ковскомъ предмѣстья, въ салонѣ собирались на вечера ученые, литерата-
торы, все больше классики; здѣсь царилъ безъ соперниковъ, какъ Ари-
стархъ, Людвигъ Осинскій. Хозяинъ дома, самъ классикъ, былъ однимъ
изъ сильнѣйшихъ столповъ русской партіи въ Польшѣ. Понулярность
его стала сильно падать по мѣрѣ того, какъ портились добрыя отно-
шенія между народностями и близилась революція, въ особенности
начиная съ сеймоваго суда 1828 г. надъ политическими заговорщи-
ками, въ которомъ онъ одинъ стоялъ за строгое осужденіе подсуди-
мыхъ ¹). Послѣ того, какъ вспыхнуло повстаніе, генералъ Красинскій
оставилъ Варшаву и переѣхалъ въ Петербургъ. Въ 1856 г. по смерти
Паскевича онъ даже исправлялъ временно обязанности намѣстника.
Молодой Сигизмундъ воспитывался частью въ Дупаевцахъ, Подольской
губ., у бабки по отцу, старостины Опиногорской, частью въ Вар-
шавѣ. Когда ему было 8 лѣтъ, къ нему былъ опредѣленъ гувернеромъ
знаменитый впослѣдствіи писатель Корженевскій, который не могъ
ужиться однако съ генеральнѣю, капризною и высокомѣрною женщи-
ною ²). Вліяніе матери, умершей, впрочемъ, рано, въ 1822, было
самое незначительное на ребенка; за то надъ сыномъ тяготѣла всю
его жизнь властная рука отца. Никогда сыпѣ не измѣнилъ долгу сы-
повней преданности и любви; онъ отца и любилъ по своему, довѣ-
рялъ ему даже свои сердечные тайны, далъ отцу руководить собою
въ важныхъ дѣлахъ, напримѣръ, въ женитьбѣ; но была область из-
вѣстныхъ чувствъ, въ которыхъ сынъ оставался неприступенъ, нѣмъ
и глухъ къ требованіямъ и мольбамъ отца. Ни въ чемъ они не по-
ходили другъ на друга—ни во вкусахъ, ни въ идеяхъ. Самое высокое
общественное положеніе отца было причиною, роковымъ образомъ по-
вліавшею на то, что сынъ обрекъ себя сознательно на полнѣйшую
бездѣательность общественную и столь же полную анонимность лите-
ратурную. Судьба заставила его, когда онъ былъ подростающимъ
только юношею, претерпѣть жесточайшую, какую можетъ понести че-
ловѣкъ, обиду за непонулярность отца. Въ 1829 г., на похоронахъ пред-
сѣдателя сеймоваго суда, воеводы Бѣлинскаго, явились массою, по уго-
вору между собою, всѣ студенты университета, оставивъ пустыми ауди-

1) Нелестный портретъ его имѣемъ въ письмахъ кн. П. А. Вяземскаго. См. «Русскій Архивъ», 1879 г., № 5, стр. 110.

2) Klemens Kantecki, Dwaj Krzemieńszczanie. II. J. Korzeniowski. Lwów, 1877, str. 189.

44*

692

ПОЛЯКИ.

торії; примѣру товарищей не послѣдовалъ только Сигизмундъ Красинскій, по приказанію отца отправившійся на лекцію, за чтò на слѣдующій день товарищи (Леовъ Лубенскій) побили его и вытолкали. Впечатлѣніе этой минуты осталось сильное; оно отражается въ слѣдующихъ словахъ послѣдняго произведения Красинскаго, *Niedokonszony porostat.* „Вижу то старое зданіе, въ залахъ котораго сидить тысяча сверстниковъ, а учителя читаютъ съ каеедръ. Вижу змѣею завертывающуюся лѣстницу. Неправда ли, смѣлый я былъ мальчикъ, хотя недоросшій и слабый силами? Я шелъ изъ дому, проходилъ мимо ихъ всѣхъ съ гордостью на челѣ, зная, что меня ненавидятъ, но за чтò— не зная. Они окружили меня, тѣснятъ со всѣхъ сторонъ, кричатъ: „паничъ, паничъ“, какъ будто бы позорно, что я могу указать, гдѣ положилъ голову не одинъ изъ моихъ отцовъ и въ какой онъ церкви погребенъ. Боже! въ дѣтской груди впервые зародился адъ — я ухватился за желѣзныя перила, а они меня тащатъ за руки, за ноги, за складки плаща. Я, можетъ быть, палъ бы имъ подъ ноги, но ты явился... мой добрый геній, и сказалъ: „они несправедливы; будь болѣе, нежели справедливъ; прости имъ въ душѣ и возлюби ихъ въ дѣлахъ твоихъ“ „... Этотъ отрывокъ характеризуетъ и человѣка и‘всю его послѣдующую дѣятельность. Онъ до мозга костей рыцарь, аристократъ, сознательный боецъ за прошлое, готовый дать себя раснять за то, что онъ носитель унаслѣдованныхъ идей великой, но погибающей цивилизаціи. Свой личный случай онъ обобщаетъ до послѣдняго предѣла обобщенія, дѣлая изъ него міровой вопросъ аристократіи и демоса и идя на встрѣчу ему съ незлобивымъ сердцемъ и христіанскимъ закономъ всепрощенія и добровольнаго страданія. Сама природа обрекла его въ страдальцы, сдѣлавъ его больнымъ, подверженнымъ нервнымъ припадкамъ, слабымъ глазами и постоянно угрожаемымъ утратою зрѣнія. Постоянно лечащійся на водахъ или въ тепломъ климатѣ, онъ только и находилъ отраду въ дружбѣ съ весьма немногими короткими товарищами и знакомыми, съ которыми онъ дѣлился мыслями (Константинъ Гашинскій, съ которымъ онъ сочинялъ первая свои юношескія произведенія, и который одинъ защищалъ его въ 1829 предъ товарищами; Даніелевичъ, философъ и музыкантъ, умершій на рукахъ его въ Фрейбургѣ 1841; Адамъ Солтанъ; Эдуардъ Ярошинскій) и съ которыми велъ самую дѣятельную переписку. Большое значеніе имѣли во всей его жизни женскія знакомства и сердечные связи. По особенностямъ своей всеобощающей туры, Красинскій сознательно возбуждалъ и формулировалъ теоретически женскій вопросъ какъ одну изъ задачъ будущаго. Случай 1829 г. заставилъ генерала Красинскаго отправить 17-летніго сына, не кончившаго курса наукъ въ университетѣ, за границу, сопровождаемаго

КРАСИНСКИЙ.

693

наставникомъ Якубовскимъ. Къ первымъ временамъ его бытности за
границею въ Женевѣ, относится письмо его къ Боншеттену, помѣ-
щенное безшмянно въ Bibliothèque universelle de Genève, 1830, и со-
держащее писанную для иностранцевъ краткую исторію польской ли-
тературы, въ которой, не отрицая заслугъ классиковъ, Красинскій
является романтикомъ и горячимъ поклонникомъ Мицкевича ¹). Вскорѣ
потомъ Мицкевичъ пріѣхалъ въ Женеву лѣтомъ 1830 г. съ Одн-
цомъ, который бывалъ у генерала Красинскаго на его вечерахъ въ
Варшавѣ и который представилъ юношу Адаму. Устроилась повѣдка
въ горы; Красинскій узналъ поближе великаго пѣвца, который сна-
чала былъ замкнутъ и неразговорчивъ. „Я научился отъ него, — пи-
шетъ Красинскій, — смотрѣть хладнокровнѣе, красивѣе, безпристраст-
нѣе на вещи, освободился отъ многихъ предразсудковъ ²). Онъ меня
убѣдилъ, что всякая шумиха — вздоръ въ дѣлахъ, рѣчахъ и писанѣѣ,
что одна правда хороша, что всё орнаменты и цвѣты слога — ничто-
жество, когда нѣтъ мысли.... Встрѣча съ нимъ много мнѣ добра при-
несла“ (письма 5 сент. и 22 окт. 1830). Одынецъ изображаетъ Красин-
скаго рѣзвымъ, веселымъ юношею, влюбленнымъ по упи въ одну дѣвицу
англичанку (миссъ Генріетта). Красинскій познакомился съ Анкви-
чами, отправился въ Италію, и двѣ зимы 1830—31 и 1831—32 провелъ
въ Римѣ, первую изъ нихъ въ обществѣ Мицкевича, вторую въ обще-
ствѣ Г. Ржевускаго и Анквичей. Польскія событія 1830—31 года про-
извели на Красинскаго потрясающее впечатлѣніе. Жизнь отца его
могла подвергаться опасности, какъ явнаго противника повстанья, по-
слѣдовавшаго за Цесаревичемъ. Викентій Красинскій былъ въ числѣ
лицъ наиболѣе непопулярныхъ; ему только и была одна дорога въ
Петербургъ. Когда повстанье получило трагическую развязку, отецъ
потребовалъ сына въ Варшаву, оттуда онъ по приглашенію повезъ
его въ Петербургъ, гдѣ Сигизмундѣ долженъ былъ бы поступить на
государственную службу, если бы отъ этой, повидимому, неизбѣжной,
но несоотвѣтствующей его желаніямъ колеи, не избавили его первое
разстройство и глазная болѣзнь — послѣдствія душевнаго потрясенія,
вызваннаго событіями 1830—31 года ³). Во время бытности въ Петер-
бургѣ Красинскій два раза только вышелъ изъ своей комнаты, когда
ѣздилъ представляться, былъ отпущенъ лечиться, и въ 1833 г. уѣхалъ
въ Вѣну съ другомъ своимъ Даніелевичемъ, изъ Вѣны въ Римъ, от-

1) Kronika Rodzinna 1876, № 15.

2) О женевскомъ путешествіи см. письма Одніца, т. IV, въ концѣ которого по-
мѣщены письма Красинскаго къ отцу.

3) Письмо 1832 изъ Женевы: «Глазамъ моимъ угрожаетъ слѣпота, все тѣло раз-
строено, можетъ быть скоро я отойду туда, куда многіе пошлі, отойду безъ славы,
безъ любви и сожалѣнія людей. Однако не подлое сердце было въ этой груди; я
бы могъ пѣть и сражаться». Listy Z. Kras. 7.

694

ПОЛЯКИ.

куда, 21 ноября 1833 г. (Kronika Rodz. 1874, стр. 309), сообщалъ по секрету другу Гашинскому о написанномъ, первомъ изъ зрѣлыхъ и сильныхъ своихъ произведеній — Небожественной Комедіи, которой давалъ въ то время иное еще названіе: Мужь. Драма, хотя написанная только на 21 году, была не первымъ произведеніемъ; ей предшествовали нѣкоторые другие, по совѣтѣ еще юные опыты. Еще студентомъ въ Варшавѣ Красинскій, увлекалсь Вальтеръ-Скоттомъ, сталъ писать съ товарищами quasi-исторические романы, — съ Гашинскимъ: Могила рода Рейхсталей (1828 въ Korres. Warszawski), а съ Гашинскимъ и Доминикомъ Магнушевскимъ: „Władysław Herman i dwór jego" (Warszawa 1829). Изъ этихъ сотрудниковъ Гашинскій (род. 1809, выходецъ съ 1831, ум. 1866), писалъ кое-что впослѣдствіи и оставилъ неизданныя еще записки о своихъ отношеніяхъ къ Красинскому. Гораздо сильнѣе по таланту Магнушевскій (1810—1847), авторъ „Польской женщины въ трехъ эпохах", „Мести Урсулы Мейеринъ", неизданныхъ драмъ „Радзѣевскій" и „Владиславъ Бѣлый" ¹), который любилъ архаизми, поддѣливался подъ старинный слогъ, искалъ народности въ поэзіи, но, самъ того не замѣчая, былъ подражателемъ „растрепанной" школы французскихъ романтиковъ (В. Гюго и др.). Безъ содѣйствія другихъ Красипскій написалъ еще затерявшіяся повѣсти, все прозою: Завиша, староста Вильчекъ, Теодоръ—царь лѣсовъ, наконецъ, изданный въ Вроцлавѣ 1834, романъ Агайханъ. Едвали этотъ романъ напоминаетъ Вальтеръ-Скотта, а скорѣе д'Арленкура, и если есть въ немъ достоинства, то развѣ по части слога, а не содержанія. Героиня романа—Марина Мнишехъ, съ момента смерти Тушипскаго вора, къ которой пылаютъ безумно страстью казакъ Заруцкій и татаринъ Агайханъ. II лица, и обстановка вымышленныя. Въ рисовкѣ мѣстъ и описаніи событий видна наклонность къ безмѣрному преувеличенію, къ вычурному до каррикатурности. Главный недостатокъ этихъ поэтическихъ грѣховъ юности—полное отсутствіе правды. Даніелевичъ писалъ о Красинскомъ (Kr. rodz. 1874, стр. 309): „онъ безъ устали пишетъ. Должно быть, въ немъ furibunda vena поэтическая, и обшеная выносливость. Вѣроятно онъ когда-нибудь отречется отъ того, что теперь пишетъ; эпоха писанія еще для него не пришла". Несомнѣнно, что знакомство съ Мицкевичемъ помогло начинавшему стряхнуть съ себя реторику, подойти къ правдѣ, остальное довершено созерцаніемъ польскихъ и европейскихъ событий 1830 г. Писатель вдругъ возмужалъ и преобразился. Написанная въ Римѣ 1833 г. Небожественная Комедія (Nieboska Komedya), изданныя въ Парижѣ 1835, есть вполне зрѣлое произведение, запечатленное всѣми

¹) Во Львовѣ 1877 вышелъ первый томъ полнаго собранія его сочиненій (Dzieła Dominika Magnuszewskiego).

КРАСИНСКИЙ.

695

индивидуальными характерными признаками творчества, присущими
всёмъ послѣдующимъ произведеніямъ. Оригинальность ея велика, и
заключается въ томъ, что Красинскій является въ области искусства
метафизикомъ, олицетворяющимъ средствами искусства самая от-
влеченныя идеи. Каждая его поэма есть философская теорія, проду-
манная посредствомъ образовъ, имѣющихъ по отношенію къ корен-
нымъ ея идеямъ значеніе символическое. Эти теоріи иногда предпо-
сылаются произведеніямъ въ предисловіяхъ (Przedświt), иногда встав-
ляются въ самй текстъ поэмъ (Psalm Wiary). Въ перепискѣ съ
друзьями, гораздо ранѣе формулируются тѣ соціальные и политиче-
скіе вопросы, которые составлять потомъ основу той или другой драмы
или эпоса; но именно вслѣдствіе того, что общее и всемірное стоитъ
на первомъ планѣ, чисто личное сравнительно мало занимаетъ въ
нихъ мѣста, такъ что ключъ къ произведеніямъ Красинскаго нахо-
дится не столько въ лично имъ испытанномъ, сколько въ общемъ
состояніи умовъ въ Европѣ, съ юльской революціи до войны, кончив-
шейся осадою Севастополя ¹). Этимъ свойствомъ объясняется и, замѣ-
ченный Клячкою ²), ходъ развитія поэзіи Красинскаго нисходящій, обрат-
ный ходу развитія восходящему другихъ поэтовъ, которые начинали съ
своего національнаго и затѣмъ возносились до общеміовыхъ идей,
между тѣмъ какъ у Красинскаго эти послѣднія составляютъ исход-
ную точку, а національное является вѣнцомъ и заключеніемъ эволю-
ціи. Эта метафизичность въ творчествѣ Красинскаго имѣетъ послѣд-
ствіемъ то, что никогда не можетъ быть онъ такъ популяренъ въ
массахъ, какъ Мицкевичъ или даже Словацкій. Его поэзія меньше до-
ступна, она всегда важна, серьёзна, діапазонъ ея всегда выше обык-
новенного нѣсколькими тонами, она чуждается всего вульгарнаго,
она изрѣдка пишетъ гнѣвомъ, негодованіемъ, но въ ней не было ни
малѣйшей примѣси комизма. Онъ самъ отлично понималъ эту не-вуль-
гарность своей музы. „Примѣшивай, — писалъ онъ изъ Рима 1840,
къ Словацкому, — немного желчи къ твоей лазури, ты увидишь,
какъ этотъ химическій земной элементъ привлечетъ къ тебѣ все зем-
ное. На землѣ болѣе печеней, нежели сердецъ. О, какъ тогда станутъ
понимать тебя печенки... Попробуй, они того требуютъ, они только
тогда почувствуютъ твою руку, когда ты съ размаха ударишь, когда

1) Когда 1841 г. по поводу Лътней Ночи, Словацкій доскивался въ письмѣ къ Красинскому личной основы этого произведения, онъ получилъ (письмо 16 марта 1841, Римъ. Мал., II, 116) только слѣдующій отвѣтъ: «Не касайся смертельныхъ ранъ; не испытывай, слишкомъ незмѣримыхъ сердецъ. Когда бросишь въ море якорь, не знаешь, куда онъ пошелъ, потому что глубъ темна. Можешь ли сказать, что твое желѣзо не попало на живое существо и не пронзило его или не израилило... Будь подобенъ ангелу свѣта и звука, а оныты оставь старому Виллю (т. е. Шекспиру) и анатомамъ. Простри тихую и лучистую радугу надъ тѣмъ, кому жизнь была горька».

2) Revue des deux Mondes, 1862, janviet: Le poète anonyme de la Pologne.

696

ПОЛЯКИ.

тяжелая, костлявая, она падетъ на виски. Пока она подъята къ небу,
къ звѣздамъ... до тѣхъ поръ они мнятъ, что это бѣлая лилія, расту-
щая невинно на лугу". Живя постоянно на наибольшихъ высотахъ
мысли и чувства, Красинскій, какъ полнѣйшій идеалистъ, былъ на-
стоящимъ антиподомъ современного реальнаго направленія; но, какъ
идеалистъ, онъ былъ близокъ къ тѣмъ древнимъ Грекамъ временъ
Перикла, которые создавали мраморныхъ Олимпійцевъ, дивно краси-
выхъ, но красотою, не копированною съ живыхъ натурщиковъ и мо-
делей. Самые приемы его въ творчествѣ скорѣе приемы скульптора,
нежели живописца. Созданныя имъ лица пластичны, но безкровны, въ
нихъ нѣтъ колорита, а одинъ только рисунокъ, но совершенство этого
рисунка таково, какъ въ древней пластикѣ, въ которой по одной го-
ловѣ или торсу, безъ всякихъ аттрибутовъ, угадаешь сразу, чтò статуя
изображаетъ, того или другого бога или героя. О задачахъ поэзіи
онъ имѣлъ своеобразныя и довольно странныя представленія. „Поэзія,
писалъ онъ,— есть предвидѣніе совершеннѣйшихъ формъ, въ какія когда
либо на землѣ или въ небѣ облечется реальная жизнь“ (1840 г., Listy
Kras. 181). Легко объяснить особенностями фантазіи Красинскаго и
его литературныя предпочтенія. Онъ въ восхищеніи отъ „Виконта де-
Бражелонъ“ и всей трилогіи „Мускетеровъ“: „Дюма доходитъ до гоме-
ровскихъ ситуацій и описаній, изъ сердца человѣчества выхваченныхъ,
правдивыхъ, поэтическихъ, точно по правилу Цицерона: fac imagi-
nes quibus pulsentur animae. Не соблазнись онъ погонею за деньгами,
онъ бы сравнялся съ Шекспиромъ“ (Listy, стр. 172). Шекспиру Красин-
скій удивляется, но ему не сочувствуетъ. „Шекспиръ хотя широкъ, какъ
съверное сіяніе, но ниже Байрона, который сверкнулъ только мол-
ніею средь бури“ (1837 г., Listy, стр. 26). „Люблю я больше одну траге-
дію Шиллеровскую на сценѣ, нежели всѣ Шекспировскія. Шиллеръ
шествуетъ полубогомъ, какъ Аполлонъ Бельведерскій съ подъятымъ
челомъ. Весна кругомъ его, и до гроба, въ сердцахъ героевъ, и послѣ
смерти и на гробахъ ихъ все цвѣты да звѣзды“ (стр. 31). „Шекспиръ—
великій мастеръ диссонансовъ, дѣлающій опыты на характерахъ, ка къ
физикъ и химикъ дѣлаютъ ихъ надъ тѣлами. Знаетъ, какъ мучатся
люди, какъ текутъ слезы и кровь, но не знаетъ, зачѣмь? Его точка
эрѣнія еще дѣтская“ (Listy, стр. 177—180). „Онъ какъ дипломатъ, раз-
сказывающій, что всѣ войны и революціи пошли отъ какой-нибудь
мелкой интригой. Интрига была, но было еще и пѣчто большее —
перстъ Божій: туть кончается Шекспиръ и начинается Шиллеръ“ (32).
Этотъ странный взглядъ на Шекспира зависитъ не только отъ вкуса,
но и отъ особенного пониманія цѣлей жизни и искусства. Красин-
скій, съ одной стороны, наибольшій противникъ теоріи искусства для
искусства, простирающий свое отрицаніе до того, что, по его понятіямъ,

798

ЧЕХИ.

Ломбардо-Венеція возстала, чтобы присоединиться къ Италіи; Венгрія стремилась пріобрѣсти отдѣльное правленіе и исключительнымъ мадъярствомъ вызвала сопротивленіе Хорватіі; нѣмецкія области (а также богемскіе Нѣмцы) высказались за германское единство и посылали депутатовъ во франкфуртскій парламентъ; Чехи (въ первый разъ въ собраніи 11 марта) настаивали на сохраненіи государственного единства, но требовали выполненія своего историческаго права и уравненія народностей. Правительство объѣщало конституціонныя учрежденія, разрѣшило чешскій сеймъ, потомъ объявляло о выборахъ въ вѣнскій обще-государственный сеймъ, а между тѣмъ въ странѣ происходили выборы въ обще-германскій парламентъ франкфуртскій. Эти національныя и правительственныя противорѣчія дали поводъ къ славянскому съѣзду, который собрался въ Прагѣ 2 іюня 1848 изъ главныхъ представителей славянскихъ народовъ Австріи и долженъ былъ обдумать и принять мѣры къ обезпеченію ихъ судьбы. Совѣщанія сейма были преваны рѣзней въ Прагѣ (революціонной случайностью, которая не была дѣломъ народа, но была эксплуатирована реакціонной партіей), 12 іюня; но вѣнскій государственный сеймъ собрался и успѣлъ провести законъ объ отмѣнѣ крѣпостного права; послѣ осады и взятія Вѣны Виндишгрецомъ и Елачичемъ, сеймъ перенесенъ былъ въ Кромѣржижъ (Кремсъ) въ Моравіи, выработалъ здѣсь проектъ конституціи, — но уже поздно. Консервативная партія оправилась, и министерство князя Шварценберга и гр. Стадіона было началомъ реакціи. Въ декабрѣ 1848, императоръ Фердинандъ отказался отъ престола въ пользу своего племянника Франца-Госифа. Несмотря на молодость, новый императоръ показалъ себя достойнымъ Габсбургомъ. Въ мартѣ 1849 онъ распустилъ имперскій Кромѣржижскій сеймъ, въ тоже время обнародовалъ свою, „жалованную“ конституцію, а затѣмъ, осмотрѣвшись, когда венгерское возстаніе, главнымъ образомъ силами Россіи, было подавлено, а революціонныя силы уже не были страшны, въ августѣ 1851 отмѣнилъ недавно данную конституцію, въ декабрѣ того же года давъ нозвыя обѣщанія и опять ихъ не исполнивъ. Изъ общественныхъ пріобрѣтеній недавняго времени осталось только уничтоженіе крѣпостного права и патримоніальнаго управленія. Взамѣнъ всѣхъ конституцій возобновлена была бюрократическая централизація стараго закала, съ прежнимъ господствомъ Нѣмцевъ и полицейскихъ порядковъ. Во главѣ управленія сталъ упорный централистъ и консерваторъ Бахъ, съ которымъ возвратились времена Меттерниха. Положеніе Чеховъ и чешской народности опять стало невыносимо; нѣкоторое право, которое чешскій языкъ пріобрѣлъ-было въ школѣ, было опять почти потеряно, такъ какъ чиновничество ставило всякія препятствія его принмѣренію. Но на этотъ разъ, язва абсолютизма назрѣла скорѣе. Новая

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

799

система требовала много денег, а налоги истощили государство; война с Франціей и Италіей кончилась потерей богатых итальянских провинцій. Старая система пала снова, и Францъ-Юсифъ 20 октября 1860 издалъ манифестъ „къ своимъ народамъ“ и неотмѣнимый „дипломъ“, которымъ народы Австріи опять призывались къ конституціонному участію въ рѣшеніи государственныхъ дѣлъ. Это было, повидимому, дѣйствительное намѣреніе исполнить желанія народовъ Австріи, направленныя къ федерализму; но уже скоро произошелъ поворотъ въ другую сторону, и 26 февраля 1861 появился такъ-называемый „патентъ“ (составленный нѣмецкой централистической партіей и исполнителемъ которого былъ Шмерлингъ), который долженъ былъ служить дополненіемъ диплома, а въ сущности сильно подрывалъ мѣстныя автономіи, перенося главный центръ политическаго дѣйствія отъ мѣстныхъ сеймовъ въ рейхсратъ, усиливая особой системой выборовъ нѣмецкій элементъ въ представительствѣ и централистическую партію. Протесты Чеховъ противъ этого положенія вещей повели только къ упорному преслѣдованію чешской журналистики. Въ 1866, Австрія получила новый политическій урокъ подъ Садовой, и правительство опять стало помышлять о примиреніи съ „своими народами“. Всего настоятельнѣе казалась правительству необходимость соглашенія съ Венгріей, и этого должна была достигнуть основанная въ 1867 г. система „дуализма“, по которой политическое господство было раздѣлено между Нѣмцами, господствовавшими въ Цислейтаніи, и Венграми. Для австрійскаго Славянства, и въ частности для Чеховъ положеніе еще ухудшилось: національная историческая автономія утверждена была только за Венграми, но за то должна была быть стѣснена у народовъ другихъ земель. Предоставивъ, въ земляхъ „венгерской короны“, господство мадьярскому элементу, какъ государственному, правительство должно было стараться и въ Цислейтаніи создать такое же политическое единство съ преобладаніемъ Нѣмцевъ—наче, съ мѣстными автономіями въ Цислейтаніи, сильнѣйшимъ идромъ всего государства могли стать Венгры. Правда, были введены нѣкоторые либеральныя реформы, облегчившія внутренній политическій бытъ у самихъ Чеховъ, но въ вопросѣ конституціонномъ правительство встрѣтилось съ довольно стойкимъ сопротивленіемъ славянскихъ федералистовъ, особенно единодушнымъ у Чеховъ. Какъ Венгры стояли за „корону св. Стефана“, такъ Чехи настаивали на историческомъ правѣ „чешской короны“, и когда вѣнское правительство, при соглашеніи („Ausgleich“) 1867 года, предоставило Венграмъ участвовать въ опредѣленіи отношеній Венгріи къ Австріи, а въ Цислейтаніи просто предложило Славянамъ присылать своихъ депутатовъ въ вѣнскій рейхсратъ, Чехи открыли конституціонную борьбу: если бы они не послали своихъ депутатовъ

800

ЧЕХИ.

въ рейхсратъ, онъ по конституціонному праву становился некомпетент-
нымъ и во всякомъ случаѣ терялъ авторитетность правильнаго обще-
государственного представительства: этимъ средствомъ Чехи и восполь-
зовались, и съ 1867 не посылали въ Вѣну своихъ представителей. Въ
апрѣлѣ 1867 они протестовали въ чешскомъ сеймѣ противъ выборовъ
въ рейхсратъ; лѣтомъ того же года произошла поѣздка Славянъ въ
Москву, съ чешскими предводителями, Палацкимъ и Ригеромъ, во
главѣ; въ іюлѣ 1868 происходило тождественное празднованіе 500-
лѣтняго юбилея рожденія Гуса; въ августѣ Чехи издали декларацію
въ защиту своего историческаго права — все это были яркія націо-
нальныя манифестаціи, на которые правительство отвѣчало объявле-
ніемъ въ Прагѣ осаднаго положенія. Чехи однако не уступали, и не-
нормальное положеніе длилось. Такъ какъ объединенія Цислейтаніи
достичь было невозможно, въ послѣдніе годы Венгрія дѣствительно
получала преобладающій голосъ въ дѣлахъ Австріи, и для самихъ Нѣм-
цевъ являлось желательнымъ примиреніе съ Славянствомъ и федера-
лизмомъ для противодѣствія венгерскому преобладанію... Въ 1879 году
правительство приняло попытку въ этомъ направленіи и намекнуло
на уступки: тогда Чехи послѣ многихъ лѣтъ прекратили свою пассив-
ную оппозицію и послали въ вѣнскій рейхсратъ своихъ депутатовъ—
въ ожиданіи, что ихъ національность получитъ при этомъ свои
выгоды. Осуществятся ли ихъ ожиданія,— покажетъ будущее.

Таковы историческія обстоятельства, въ которыхъ развивалась чеш-
ская литература. Сообразно съ этими главными событиями народной
жизни, историки чешской литературы принимаютъ обыкновенно въ ея
исторіі четыре периода: древній, идущій до первыхъ началъ гуситства
(до 1403); второй, обнимающій гусситскую эпоху (до 1620); третій,
періодъ паденія націи и литературы до реформъ Юсифа II (прибли-
зительно до 1770 — 80); наконецъ новѣшій періодъ Возрожденія, съ
послѣднихъ десятилѣтій прошлаго вѣка ¹). Если вообще можетъ быть
принято подобное разчисленіе литературы по годамъ, то здѣсь оно
особенно можетъ имѣть мѣсто, такъ-какъ переходы литературнаго раз-
витія совершались параллельно съ рѣзкими характеристикескими явле-
ніями исторической жизни, какъ возростаніе гуситства, его трагиче-
ское паденіе въ первой половинѣ XVII столѣтія и замѣчательное воз-
рожденіе чешской народности съ конца прошлаго вѣка.

¹) Новѣшій историкъ чешской литературы, Тифтрункъ, въ 1-мъ изданіи своей книги принимаетъ четыре периода: 1-й—до 1410; 2-й—до 1620; 3-й—до 1774 (до удаленія чешскаго языка изъ школы и управленія); 4-й—до нашего времени. Во 2-мъ изданіи онъ считаетъ только три периода: 1-й—до 1410; 2-й—до второй половины XVIII вѣка («богатое развитіе прозы, но и большой упадокъ литературы»); 3-й—новѣшая литература. Чешскіе критики одобряли это дѣзеніе; по, по нашему мнѣнію, имъ скрадывается періодъ національнаго упадка, особенно съ Бѣлогорской битвы.

801

Главныя события чешско-моравской исторіі.

Половина V-го вѣка до Р. Х.: приходъ чешскаго народа въ страну. Борьба
съ германскими племенами.

627—642 (или 625—635). Славянское государство Само, обнимавшее Чехію,
Моравію с соцѣднюю Дунайскую область.

Въ Моравіи:

803—Зависимость Моравіи отъ Франковъ.

836—Первая христіанская церковь въ Нитрѣ.

846—Паденіе и пласть моравскаго князя Моймира. Ростиславъ.

863—Призваніе Крилла и Меодія.

870—Святополетъ выдать Ростислава Людовику Нѣмецкому; смерть Ростислава.

873—Боривой, чешскій князь, крестится отъ Меодія.

894—Смерть Святополка. Моймиръ II.

895—Сыновья Боривоя, Спитигнѣвъ и Вратиславъ, принимаютъ покровительство нѣмецкаго государства.

906—Паденіе велико-моравскаго государства. Моравія присоединяется къ Чехіи.

928—935. Князь чешскій, Вацлавъ I, святой.

967—999. Болеславъ II.

1037—1055. Бретиславъ I, чешскій князь. Присоединеніе Моравіи (послѣ подчиненія ея Венгріи и Польшѣ) къ Чехіи.

1061—1092. Вратиславъ II; съ 1086 первый чешскій король.

1197—1230. Премыслъ Отакаръ I. Наслѣдственное королевство въ родѣ Премысловцевъ.

1197—Моравское маркграфство, съ братомъ Премысла Отакара, Влади-
славомъ-Геприхомъ, подъ властью Чехіи. Ожинвленіе Моравіи и
вмѣстѣ начало германзаціи, черезъ нѣмецкихъ колонистовъ.

1230—1253. Король Вацлавъ I.

1253—1278. Премыслъ Отакаръ II.

Половина ХІІІ вѣка: въ Моравіи, опустошенія отъ Татаръ и По-
ловцевъ.

1306—Прекращеніе династіи Премысловцевъ, умершвленіемъ Вацлава III.

1310—Начало Люксембургской династіи, до 1437.

1346—1378. Король чешскій Карлъ I (императоръ германскій Карлъ IV).

1378—1419. Вацлавъ IV.

1415, 6 іюля. Сожженьі Гуса въ Констанцѣ.

1419—1434. Гуситскія войны.

1424—Смерть Жилки.

1434—Битва у Липанъ.

1438—1471. Юрій Подѣбрадъ. 1452, окончательное паденіе Табора.

1471—1517. Владиславъ II Ягеллонъ.

1517—Свято-вацлавскій договоръ. Людовикъ Ягеллонъ.

1526—Смерть Людовика Ягеллона въ битвѣ при Могачѣ.

1526—1564. Ферлпнандъ I, первый король изъ Габсбурговъ, избранный чешскими чинами. Моравія вступаетъ подъ власть Габсбурговъ вмѣстѣ съ Чехіей.

1564—Максимпиланъ II. Новое усінленіе протестантовъ въ Моравіи.

1576—Рудольфъ II. Католические реакція.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

51

802

ЧЕХИ.

1608—Братъ Рудольфа, Матвѣй—марграфъ моравскій; война съ Рудольфомъ.

1609—Королевская грамота, объявлявшая свободу протест. исповѣданія.

1611—Отреченіе Рудольфа отъ престола. Матвѣй—король чешскій.

1617—Коронованіе Фердинанда І въ чешскіе короли, какъ наслѣдника престола.

1618—Чешское возстаніе. Начало 30-лѣтней войны.

1619—Смерть Матвѣя. Избраніе въ Чехіи Фридриха Пфальцскаго. Фердинандъ II. Присоединеніе Мораванъ къ возстанію.

1620, 8 ноября. Битва при Бѣлой-Горѣ.

1621—Казни въ Прагѣ.

1627—«Возобновленное земское устройство». Изгнаніе утракивствовъ. Іезуиты.

1648—Вестфальскій миръ. Паденіе и запустѣніе Чехіи.

1680—Крестьянское возстаніе.

1711—Карлъ VI.

1745—Потеря Сплезіи.

1773—Закрытіе іезуитскаго ордена.

1775—Облегченіе крѣпостного права.

1780—1790. Юсцфъ II.

1781—Патентъ о вѣртерпимости.

1784—Юсцфъ II отослалъ чешскую корону въ архивъ императорской казны.

1791—Леопольдъ II короновался въ Прагѣ.

1804—Францъ, первый императоръ австрійскій.

1815—Нижняя Лузація и часть Верхней уступленіе Саксоніе Пруссіи, и имп. Францъ отказался отъ леннаго права чешской короны на эти земли. Вступленіе Австріи въ Германскій союзъ безъ спроса о согласіи чешскаго сейма.

1836—Коронованіе Фердинанда, какъ наслѣдника престола, въ Прагѣ.

1845—Фердинандъ V.

1848—Революціонныя волненія. 2 іюня—открытіе славянскаго стѣзда въ Прагѣ. 12 іюня—уличныя стычки въ Прагѣ и бомбардированіе. 2 декабря—отреченіе Фердинанда и вступленіе на престолъ Франца-Юсцфа.

1849, 4 марта. Распущеніе сейма въ Кремсѣ (Кромѣржижѣ), и октропрованная для всей имперіи конституція; 30 декабря—новая конституція Чешскаго королевства.

1851, 20 августа. Отмѣна названныхъ конституцій; 31 декабря—новый патентъ (господство централистической системы Баха).

1859—Австрія теряетъ Ломбардо-Венеціанское королевство. Паденіе Баха.

1860, 20 октября. Императорскій «дипломъ», призывавшій народы къ конституціонному участію въ правленіи.

1861—Февральскій «патентъ».

1866—Австро-прусская война («der 7-tägige Krieg»).

1867—Система дуализма. Поѣздка Славянъ на этнографическую выставку въ Москву.

1868—Празднованіе 500-лѣтней памяти рожденія Гуса.

1879—Вступленіе Чеховъ въ рейхсратъ.

803

1. ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

Христіанство пришло въ Чехію и Моравію изъ двухъ источниковъ, латино-нѣмецкаго и греко-славянскаго. Съ двумя обрядами богослуженія явилась и двоякая письменность, латинская и кирилловская. Латинское письмо могло явиться еще въ языческія времена въ сношеніяхъ съ Нѣмцами, а со времени крещенія моравскаго князя Моймира, оно, вѣроятно, утвердилось; но враждебныя отношенія съ Нѣмцами мѣшали утвержденію латинскаго христіанства, и тогда Ростиславъ, князь моравскій, призвалъ Меодія, который впослѣдствіи назначенъ былъ отъ паны архиепископомъ Моравіи и крестилъ также чешскаго князя Боривоя и его жену, Людмилу, — причисленную по汤ъ къ числу чешскихъ святыхъ. Древняя легенда о св. Вячеславѣ, собранившаяся въ русскихъ памятникахъ, говоритъ, что Людмила сама списывала книги и отдала своего внука. Вячеслава, учиться „словенскимъ книгамъ“. По преданію, еще въ половинѣ ХІ вѣка существовала въ Вышеградѣ славянская школа (famosum studium sclavonicae linguae), гдѣ учился и св. Прокопій, аббатъ Сазавскаго монастыря, построенаго для него княземъ Ольдрихомъ. Преданіе принисало этому Прокопію кирилловскую часть знаменитаго (кирилло-глаголическаго) Реймскаго евангелія.

Но греко-славянскій обрядъ и соединявшаяся съ нимъ кирилловская письменность очень рано стали уступать обряду и письму латинскому. Упадокъ первыхъ начался уже вскорѣ по смерти Меодія; ревностнымъ распространителемъ латыни былъ особенно пражскій епископъ Войтѣхъ, въ концѣ Х столѣтія. Кирилловская письменность, нашедшая пріютъ въ Сазавскомъ монастырѣ, оставалась исключеніемъ; папа осуждалъ славянское богослуженіе и, наконецъ, въ исходѣ ХІ вѣка, Сазавскій монастырь былъ отданъ латинскимъ монахамъ. Съ тѣхъ поръ латинскій обрядъ получилъ окончательное господство, и такъ какъ уже совершилось раздѣленіе церквей, то Чехія стала католической. Есть, однако, историческія указанія, что остатки стараго преданія сохранялись отчасти въ народѣ, напр., что причащеніе подъ обоими видами (хлѣбъ и вино) держалось до самыхъ временъ Гуса, когда оно стало однимъ изъ лозунговъ народнаго религіознаго двишенія у Чеховъ; что еще въ XIV вѣкѣ были люди „схизматики и невѣрные“ (по выраженію папской буллы 1346 г.), не принимавшіе ученикъ на латинскомъ языкѣ, — и для нихъ-то Карлъ IV основалъ, съ разрѣшенія папы, славянскій монастырь Эммаусы, гдѣ монахи-глаголитіе, призванные изъ Босніи, Далмаціи и Хорватіи, совершали богослуженіе на славянскомъ языкѣ. Чешскіе ученные предполагали глагольскую

15*

804

ЧЕХИ.

письменность и въ древніе вѣка своей старины; по соображеніямъ
другихъ ученыхъ, существующіе памятники чешской глаголиты мог-
ли принадлежать болѣе поздней эпохѣ, именно глаголитамъ эммаус-
скимъ ¹).

Но памятники этой древнѣйшей эпохи не сохранились, ни кирил-
ловскіе, ни глаголіческіе, кромѣ самыхъ скудныхъ остатковъ. Един-
ственнымъ живымъ слѣдомъ славянской церковности у Чеховъ осталась
коротенькая духовная пѣсня *Hospodine pomiluj ny* ²), сохранившаяся
только въ спискѣ XIV вѣка и приписываемая прежде св. Войтѣху
(ум. 997). По мнѣнію Добровскаго, пѣсня этѣ была гораздо старѣе, и
Шафарикъ относилъ ее если не къ самимъ славянскимъ апостоламъ Ки-
риллу и Меодію, то къ ихъ ближайшимъ ученикамъ; по мнѣнію Ма-
кушева, она могла быть составлена сазавскими монахами ХІ вѣка ³).

Переходимъ къ мудреному вопросу старо- и ново-чешской литературы, сильно волнующему славянскихъ ученыхъ особенно въ послѣдніе годы.

Во всѣхъ новѣйшихъ литературахъ Европы съ конца прошлаго и

¹) О старо-чешской письменности есть значительная литература:

— І. J. Hanuš, Das Schriftwesen und Schriftthum der böhmisch-slovenischen Völkerstämme in der Zeit des Ueberganges aus dem Heidenthume in das Christenthum. Prag, 1867.

— Е. Новиковъ, Православіе у Чеховъ, въ «Чтеніяхъ» Моск. Общ. Исторіи и Древностей, 1848.

— W. Wattenbach, Die slawische Liturgie in Böhmen und die altrussische Legende von heiligen Wenzel. Breslau, 1857.

— А. Гильфердингъ, Гусъ. Его отношение къ православной церкви. Спб. 1871.

— К. Невоструевъ, О досточнѣ церкви у Чеховъ и о старой служѣ св. Вячеславу; Rad jugoslav. akad. 1872. XXI.

— P. J. Schaffarik, Glagolitische Fragmente. Prag, 1857.

— И. Срезневскій, Глаголістскіе отрывки, найденные въ Прагѣ, въ «Извѣстіяхъ» П отдѣленія академіи, т. VI, 1857; о кіевской глагольской рукописи, въ «Трудахъ» 3-ю археологич. съѣзда, т. П, и въ Сборникѣ русскаго отдѣл. акад., т. XV.

— Jos. Kolář, въ «Часописъ» Чешскаго Музея, 1875, П, и 1878, Ш.

— Ad. Patera, Ceské a starobulharské glossy ХІІ století, vъ «Часописѣ» 1878, IV.

— В. Макушевъ, Изъ чтеній о старо-чешской письменности. Филолог. Зап., Воронежъ, 1877, вып. IV—VI; 1878, вып. Ш. Къ этимъ статьямъ мы особенно обращаемъ читателя.

— О Реймскомъ евангеліи, которое употреблялось при коронованіи французскихъ королей, есть цѣлая литература. См. П. Билярскаго, Судьбы церк. языка. П. Снб., 1848; Макушева, тамъ же и др.

2) Vybor z lit. české, I, 27; Hanuš, Malý vybor etc. Пр. 1863, стр. 64—66.

3) Памятники, въ которыхъ прямо или косвенно сохранились слѣды кирилловскаго преданія у Чеховъ, слѣдующіе:

— Такъ называемыя паннонскія житія св. Кирилла и Меодія.

— Житіе св. Вячеслава, князя чешскаго, сохраннѣвшееся въ старыхъ русскихъ рукописяхъ.

— Служба и канонъ въ честь св. Вячеслава, въ русскихъ рукописяхъ.

— Реймское евангеліе.

— Пражскіе и кіевскіе глагольскіе отрывки церковныхъ службъ.

— Старо-болгарскія глоссы, рядомъ съ чешскими, открытыя въ рукописи ХІІ вѣка Ад. Патерой.

Наконецъ, различныя указанія историческія.

ОТКРЫТІЯ ДРЕВНИХЪ ПАМЯТНИКОВЪ.

805

особенно съ начала нынѣшняго столѣтія открылось усиленное изученіе и реставрація старины. За рѣдкими исключеніями, гдѣ старина литературная помнилась по исключительной славѣ отдѣльныхъ произведеній, памятники ея для новѣшаго общества были открытіемъ, какъ нѣсколько позднѣе была открытіемъ и живая поэзія народная. Это любопытство къ старинѣ возникало и изъ движенія исторической науки и изъ самой жизни, искавшей новыхъ общественныхъ опоръ и національнаго сознанія. Результаты этихъ изученій дѣйствительно появились и на расширеніе научно-историческихъ идей и вмѣстѣ на постановку общественно-національныхъ вопросовъ. Археологія и этнографія вмѣшались въ практическую жизнь; возбуждая національные инстинкты, онѣ становились немаловажнымъ факторомъ въ политическихъ двишеніяхъ. У славянскихъ народовъ онѣ въ особенности играли эту роль въ восторженныхъ порывахъ національнаго Возрожденія. Выше говорено, какое сильное впечатлѣніе въ этомъ смыслѣ произвело поняление на литературной аренѣ сербской народной поэзіи. У Чеховъ въ ту пору еще не было ничего подобнаго; не появлялось никакого яркаго факта національной старины или современности, который могъ бы произвести равное дѣйствіе. Начались усиленныя заботы о розысканіи національныхъ сокровищъ: современная народная поэзія не была замѣчательна; поэтому обратились къ старинѣ, — это и больше отвѣчало уже существовавшей привычкѣ къ книжной археологіи. Хлопоты не остались безплодны. Со второго десятилетія нашего вѣка у Чеховъ сдѣланъ былъ длинный рядъ открытій: искомыя сокровища нашлись.

Такъ какъ судьба этихъ произведеній тѣсно связана съ новѣшими вопросами чешской литературы, то необходимо остановиться на нихъ подробнѣе, и притомъ въ связи съ этой новѣшей литературой.

Въ хронологическомъ порядкѣ, съ 1816 явился слѣдующій рядъ новыхъ открытій:

Въ 1816 открыта была Юсифомъ Линдой, въ то время студен-томъ (о немъ рѣчь далѣе), Пъсня подъ Вышсірадомъ, на пергамен-номъ переплетѣ старой книги. Самъ Добровскій относилъ пѣсню къ XIII вѣку.

Въ 1817, въ сентябрѣ, Вацлавъ Ганка нашелъ на чердакѣ цер-ковной башни, въ городкѣ Краловѣ-дворѣ, 12 пергаменныхъ лист-ковъ маленькаго формата, составлявшихъ остатокъ обширной ру-коциси. Эти листки, съ оригинальнѣйшими эпическими поэмами изъ древне-чешской старины и лирическими пѣснями, получили названіе Рукописи Краледворской. Ее отнесли къ XIII—XIV вѣку.

Въ 1818, когда оберъ-бургграфъ Чешскаго королевства, графъ Кол-ловратъ-Либштейнскій издалъ, въ апрѣлѣ, воззваніе къ любителямъ

806

ЧЕХИ.

наукъ и патріотамъ съ приглашеніемъ къ пожертвованіямъ для учреж-
давшагося тогда Чешскаго Музея, въ ноябрѣ онъ получилъ по город-
ской почтѣ четыре пергаменныхъ листа, съ безъименнымъ письмомъ
какого-то патріота, говорившаго, что эти заброшенне листки идутъ
изъ фамильнаго архива одного аристократа, „заклятаго Нѣмца“, который
скорѣе сжегъ бы ихъ, чѣмъ пожертвовалъ для Чешскаго Музея. На
листкахъ оказалось два эническихъ отрывка съ тэмой изъ древнѣйшей
старины. Это былъ знаменитый потомъ Любушинъ Судъ (съ 1859,
рукопись стали называть Зеленогорской), предполагаемый древнѣйшій
остатокъ чешской письменности Х, даже ІХ вѣка.

Въ 1819, опять на пергаменномъ переплетѣ старой рукописи най-
дена была Любовная пьесня короля Вацлава І и при ней „Олень",
одна изъ пѣсенъ „Краледворской рукописи“; нашелъ ее нѣкто Янъ-Не-
помукъ Циммерманъ, тогда скрипторъ при университетской библио-
текѣ, который и послалъ находку чешскому оберъ-бурграфу. Патріо-
ты съ прискорбіемъ замѣчали, что у Циммермана было еще нѣ сколь-
ко подобныхъ листковъ, но они были у него унесены вѣтромъ въ от-
крытое окно. Ганка считалъ рукопись „Любовной пѣсни“ лѣтъ на
сто древнѣе „Краледворской Рукописи“.

Въ 1827, когда нѣмецкій профессор Граффъ, разсматривалъ въ
Чешскомъ Музеѣ, вмѣстѣ съ библиотекаремъ Музея Ганкой, рукопись
средневѣковаго словаря Mater Verborum, въ словарѣ сдѣлано было
важное открытіе,— именно: при латинскихъ словахъ оказались, рядомъ
съ глоссами или толкованіями старо-нѣмецкими, также замѣчательныя
чешскія глоссы и, кромѣ того, въ прекрасныхъ миніатюрахъ рукописи
оказались имена писца Вацерада, иллюминатора Мирослава, и годъ на-
писанія, прочтенный сначала за 1102, потомъ за 1202. Рукопись от-
носять теперь къ XIII вѣку.

Въ 1828, Ганка открылъ, опять на переплетѣ книги „Disciplina
et doctrina gymnasii Gorlicensis“ (Гёрлицъ, Згорѣецъ), отрывки чеш-
скаго перевода евангелія отъ Юанна. Это—такъ называемые Зюрталь-
скіе Отрывки, которые отнесены были чешскими учеными къ Х вѣку.

Наконецъ, много позднѣе, въ 1849, Ганка сдѣлалъ еще послѣд-
нее открытіе: именно, подъ швомъ переплета рукописи XV вѣка онъ
нашелъ обрѣзки пергамена, на которыхъ оказались написанными „Про-
рочества Любуши“, въ чешскихъ стихахъ. Латинскій текстъ этихъ про-
рочествъ, отнесенный чешскими учеными къ XIV вѣку, былъ открытъ
имъ раньше.

Эти открытія, именно первыя, составляли фактъ великой важности.
Ранѣе извѣстны были только немногіе и мало-оригинальные памятни-
ки чешской старины; но здѣсь открывались такие горизонты древности,
о какихъ только могло мечтать національное чувство патріота. Въ

ОТКРЫТІЯ.

807

чешской древности оказывались произведенія, какія бывают гор-
достью литературъ: чешская письменность уходила своими началами въ
отдаленнѣйшіе вѣка, представляла замѣчательные плоды древней са-
мобытной поэзіи и образованности, давала національности длинную и
славную генеалогію. Въ самомъ дѣлѣ, въ то время, какъ Згорѣльскіе
отрывки представляли у Чеховъ столъ же древній памятникъ христіан-
скій, какъ Фрейзингенскіе отрывки у Словинцевъ, „Любушинъ судъ“ да-
валъ невиданную нигдѣ въ славянскомъ мірѣ поэму изъ эпохидо-хри-
стіанской, съ рѣзко заявленнымъ національнымъ противоположеніемъ
Славянства Германству; „Mater Verborum“ своими чешскими глосса-
ми, именами писца и искуснаго рисовальщика свидѣтельствовала о
замѣчательномъ состояніи чешской образованности (какъ предполага-
лось, на переходѣ изъ ХІ въ XII столѣтіе), и въ глоссахъ, при тол-
кованіи латинскихъ миоологическихъ именъ и другихъ словъ, давала
опять невѣдомыя дотолѣ указанія на славяно-чешскую языческую теого-
нію и древнѣйшій бытъ; „Краледворская Рукопись“ являлась образчикомъ
эпическихъ народно-искусственныхъ поэмъ, которые, за исключеніемъ
одного „Слова о Полку Игоревѣ“, были несыханнымъ явленіемъ въ
славянскихъ литературахъ; такой же образчикъ древней поэзіи представ-
ляли „Пѣсня подъ Вышеградомъ“ и „Любовная пѣсня короля Вацлава“.

Знаменитѣйшіе изъ перечисленныхъ памятниковъ — „Судъ Любуши“
и Краледворская Рукопись.

„Судъ Любуши“ заключаетъ въ себѣ два отрывка: во-первыхъ, де-
вять стиховъ, составляющихъ, какъ предполагается, конецъ описанія
сейма о родовомъ управленіи, и во вторыхъ, 111 стиховъ, представ-
ляющихъ начало разсказа о судѣ княжны Любуши въ спорѣ двухъ
братьевъ, Хрудоша и Стяглава о наслѣдствѣ. По важности спора,
Любуша созвала сеймъ изъ „кметовъ, лѣховъ и владыкъ“: она сѣла
въ блестящей ризѣ на „золотой отчій столъ“, около нея стали двѣ
мудрыя дѣвы, одна съ „досками правдодатными“, другая съ мечомъ,
карающимъ кривду, передъ ними были „правдозвѣстный пламень“ и
подъ ними „святоцудная вода“ (орудія божьяго суда). Сеймъ, размыш-
ливъ о вопросѣ княжны, рѣшилъ, что братья должны владѣть наслѣд-
ствомъ вмѣстѣ. Но буйный Хрудошъ воспротивился рѣшенію и оскор-
билъ Любушу словами, что „горе мужамъ, которыми владѣетъ жена“.
Любуша предложила сейму выбрать между собою мужа, который бы
владѣлъ ими „по желѣзу“ — потому что дѣвичья рука для этого сла-
ба. Отрывокъ кончается извѣстными стихами:

«Nechvalno nám v Němcech iskati pravdu,
    u nás pravda po zákonu svatu
juže prínesechu otci naši
v seže (žirné vlasti pres tri reky)....

808

ЧЕХИ.

Основная тэма стихотворенія нашлась у латино-чешскаго лѣтопис-
ца, Козьмы Пражскаго.

Не менѣе сильное впечатлѣніе произвела открыта л годомъ ранѣе
Краледворская Рукопись: время ея чешскіе ученые полагали между
1290—1310 годами, или нѣсколько раньше. Эта рукопись, красиво
написанная на маленькихъ листкахъ пергамена, составляетъ только
небольшую часть первоначальнаго сборника: именно въ ней сохрани-
лись только конецъ 25-й, 26-я, 27-я, и начало 28-й главы третьей
книги. Эти четыре неполныя главы одной третьей книги заключаютъ
шесть большихъ поэмъ и восемь мелкихъ шьесь: можно было поэтому
судить о богатствѣ цѣлаго сборника, который притомъ былъ вѣроят-
но не единственный въ своемъ родѣ. Словомъ, Краледворская Руко-
пись, кромѣ ея наличнаго содержанія, давала угадывать цѣлую об-
ласть національнаго эпоса и лирики въ чешской литературѣ до XIV
вѣка. Не смотря на свой поздній вѣкъ, рукопись наряду съ поэмами
напримѣръ ХІІ столѣтія, сохранила и произведенія замѣчательной
древности, которыя наряду съ „Судомъ Любыви“ открывали цѣлую
картину языческаго быта Чехіи, — произведенія, отличавшіяся притомъ
такими чертами народно-поэтическаго творчества, что большая часть
критиковъ принимали ихъ прямо за самый народный эпосъ, перенесен-
ный на пергаменъ. Лирическія пѣсни Крал. Рукописи имѣли свои
параллели въ народной поэзіи славянскихъ племенъ, и предполагались
записанными прямо изъ устъ народа или народнаго пѣвца. Въ дру-
гихъ шьесахъ надо было видѣть поззію уже искусственную, хотя по со-
держанію она оставалась національной.

Изъ всѣхъ поэмъ Краледворской Рукописи, древнѣйшею по со-
держанію и склалу считалась эпическая поэма Забой и Славой, гдѣ
описывается освобожденіе Чеховъ отъ какого-то иноземнаго короля
двумя героями Забоемъ и Славоемъ,— событіе это неизвѣстно изъ ис-
торіи, но его относили не позже какъ къ ІХ столѣтію, или даже къ
первой половинѣ XVIII вѣка. Чешская старина рисуется здѣсь въ яр-
кихъ чертахъ, съ энергическимъ чувствомъ народной свободы, могучими
боевыми подвигами, жертвами языческимъ „богамъ-спасамъ“ и съ вос-
поминаніями о славномъ пѣвѣ Люмирѣ, который „словами и пѣньемъ
двигалъ Вышеградомъ и всѣми областями“. Другая поэма, Честмиръ
и Влаславъ, разсказываетъ о пораженіи луцкаго князя Властислава
храбрымъ Честмиромъ или Цтимиромъ, воеводой князя Неклана,— со-
бытіе, извѣстное изъ Козьмы Пражскаго и другихъ чешскихъ лѣтопис-
цевъ и относящееся къ первой половинѣ ІХ вѣка. Здѣсь та же кар-
тина героическихъ подвиговъ и языческихъ нравовъ; но, несмотря на
сходство сюжета, состоящаго въ разсказѣ о битвахъ, походахъ и жертво-
приношеніяхъ, „Честмиръ“ имѣетъ свои особенности. Затѣмъ Олень—

ОТКРЫТИЯ.

809

ноэтическая картина смерти юноши, льстиво убитаго въ горахъ лютымъ врагомъ: „лежитъ юноша молодецъ въ холодной землѣ, на юношѣ растетъ дубецъ, дубъ, раскладывается въ сучья шире и шире". Въ этомъ небольшомъ разсказѣ чешскіе критики видятъ отпечатокъ далекой древности ¹). Яромиръ и Ольдрихъ—отрывокъ, которымъ начинаются упѣлѣвшіе листы рукописи: здѣсь прославляется пораженіе Болеслава Храбраго, короля польскаго, и освобожденіе Чеховъ отъ польскаго владычества, въ 1004 г. Збылокъ, небольшая пьеса, также какъ „Олень“ соединяетъ эпическій топѣ съ лирическимъ, но не считалась столько первобытно-древней,—она разсказываетъ о похищеніи милой у юноши: онъ тоскуетъ о ней въ лѣсу съ голубемъ, у котораго коршунъ отнялъ голубицу, но потомъ юноша бросается въ замокъ, убиваетъ „молотомъ" Збыгоня и побиваетъ всѣхъ людей въ его замкѣ. Освобожденная голубка летала, гдѣ хотѣла, въ лѣсу съ голубкомъ, и спала съ нимъ на однойѣ вѣткѣ; освобожденная дѣвушка „ходила тамъ и здѣсь, вездѣ, гдѣ хотѣла,—съ милимъ спала на однойъ постелѣ". Поэма Бенешъ. Германовъ, въ рукописи называемая „О победын Саксонцевъ", относится опять къ событию 1203 г., извѣстному исторически. Это пораженіе Саксонцевъ Бенешемъ (извѣстнымъ по чешскимъ грамотамъ 1197–1220 г.) произошло въ отсутствіе короля Отакара І, когда въ Чехію вторглось войско маркграфа Мейссенскаго, мстившаго за удавленіе королевы Аделаиды. „Бенешъ" уже отличается отъ упомянутыхъ произведеній своимъ содержаніемъ и формой; это образчикъ искусственной поэзіи, историческая пѣсня со строфами, не только описаніе „побить", но и лирическое выраженіе радости о спасеньи отъ врага. Дальше пѣсня Людина и Люборъ, озаглавленная въ рукописи „О славномъ сѣданьи", т.-е. турнирѣ, описываетъ турниръ, происходившій будто бы во времена какого-то древняго князя залабскаго, хотя турниры были введены у Чеховъ не раньше ХІІ столѣтія. Одна изъ самыхъ большихъ пьесъ Краледворской Рукописи, Ярославъ, названная въ подлинникѣ „О великихъ бояхъ Христіанъ съ Татарами", относится къ извѣстной исторически побѣдѣ Ярослава изъ Штернберга надъ Татарами въ 1241, при Ольмюцѣ,—побѣдѣ, освободившей отъ Татаръ Моравію. Чешскіе критики находили, что въ „Ярославѣ" народная поэзія является на вершинѣ своего искусственнаго развитія: весь складъ поэмы,—разсказъ о прекрасной татарской (русской) князне Кублаевнѣ; о побѣдѣ у Ольмюца и гибели монгольскаго царевича; о чудѣ на Гостинѣ; извѣстное намѣренное распредѣленіе матеріала,—по-

¹) Палацкій говорилъ объ этой пѣснѣ: «Та, преимущественно свойственная славянскимъ народнымъ пѣснямъ, символика природы, въ отношеніи къ субъективнымъ моментамъ человѣческой жизни, всего сильнѣе выступаетъ въ этой пѣснѣ и даетъ ей таинственный, мистический топъ».

810

ЧЕХИ.

буждали критиковъ заключать, что эта поэма была дѣломъ автора,
знакомаго съ искусственными поэмами тѣхъ временъ, что здѣсь уже яв-
ляется вліяніе средневѣковаго романтизма. — Наконецъ, маленькія пье-
сы: *Впнокъ, Ягоды, Роза, Кукушика, Жаворонокъ, считаются за на-
родныя пѣсни, занесенные въ сборникъ непосредственно изъ устъ на-
рода, съ чертами, знакомыми и въ современной народной поэзіи сла-
янской.*

Два эти открытія въ особенности измѣнили прежнее представленіе
о чешской старинѣ, давая вмѣстѣ неожиданный матеріалъ для ея исто-
рическаго объясненія. На основаніи этихъ произведеній стали отли-
чать разные периоды чешской образованности, отъ эпохи языческой
и чисто-славянской до эпохи искусственной поэзіи и легендарной ро-
мантики подъ нѣмецкимъ вліяніемъ: между „Забоемъ“ и „Ярославомъ“
надо было предположить вѣка литературнаго развитія. Большинство
чешскихъ историковъ принимали, что древнѣйшія пѣсни „Краледвор-
ской Рукописп“ составляютъ произведенія народной, а не искусствен-
ной поэзіи, и сравнивали ихъ съ эпосомъ Сербовъ и Русскихъ. Внѣш-
ность древнѣйшихъ пѣсень измѣнялась, конечно, отъ поколѣнія къ
поколѣнію, но въ нихъ сохранились однако отголоски отдаленнѣйшаго
быта; присутствіе языческаго элемента объяснялось какъ въ „Словѣ
о полку Игоревѣ“, причемъ припоминали, что язычество держалось
долго по введеніи христіанства, что еще въ ХІ — ХІІ столѣтіи чеш-
скій князь Бретиславъ выгонялъ изъ страны гадателей и чародѣевъ,
велѣлъ сжечь рощи и деревья, почитаемыя народомъ, и вообще
истреблялъ еще жившіе въ народѣ языческие обычаи.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ эти находки открывали перспективу въ
историческую жизнь далекихъ вѣковъ, онъ получали чрезвычайное зна-
ченіе въ настоящемъ, давая пищу для національной гордости и са-
мосознанія. Ни одинъ славянскій народъ не обладалъ такимъ бо-
гатствомъ древнихъ поэтическихъ памятниковъ — особенно если при-
нять въ соображеніе, что въ Краледворской Рукописи дошла до насъ
лишь небольшая доля обширнаго сборника. Необычайное открытіе
было сильнымъ возбужденіемъ тѣхъ національныхъ стремленій, кото-
рыми исполненъ былъ тогда тѣсный, а потомъ все болѣе размножав-
шійся кругъ патріотовъ. Они имѣли славное прошедшее; ихъ трудъ —
не строить все вновь, а возсоздавать уже существовавшее нѣкогда богат-
ство національной жизни. Древнія поэмы свидѣтельствовали о свобод-
номъ и независимомъ отношеніи къ Нѣмцамъ: уже въ ІХ — Х вѣкѣ
сказано было, что „непохвально искать у Нѣмцевъ правды“ — остава-
лось исполнять завѣтъ предковъ, данный тысячу лѣтъ назадъ, чтобы
достигнуть національной самобытности. Подъ этими впечатлѣніями
складывалось изученіе прошедшей исторіи, развивалась новѣйшая ли-

ОТКРЫТІЯ.

811

тература. „Любушинъ Судъ“ и „Краледворская Рукопись“ стали на-
ціональнымъ сокровищемъ.

Пхъ двойное, научно-историческое и національное значеніе отра-
зилось и на другихъ славянскихъ литературахъ. Эти памятники стали
для славянскихъ ученыхъ (лишь съ тремя-четырьми исключеніями,
о которыхъ далѣе) одними изъ драгоцѣннѣйшихъ подлинныхъ сви-
дѣтельствъ о чешской, а иногда и обще-славянской древности, языкѣ,
миологіи, нравахъ и обычаяхъ, образованности; ссылками на „Любу-
шинъ Судъ“, Краледворскую Рукопись, „Mater Verborum“, подтверж-
дались миологическія теоріі, изшканія о древнемъ общинномъ бытѣ,
о формахъ древней славянской поэзіи и т. д., не только у чешскихъ
ученныхъ (какъ Шафарикъ, Палацкій, Эрбенъ и пр.), но не меньше
того у ученыхъ русскихъ (Бодянскій, Срезневскій, Атанасьевъ, Бус-
лаевъ, Котляревскій, Гильфердингъ, К. Аксаковъ и пр.). На этихъ
памятникахъ начинало учиться чешскому языку новое поколѣніе на-
шихъ славистовъ, которымъ Любуша и герои Краледворской Рукописи
были такъ же близко знакомы, какъ герои русской лѣтониси и Слова о
полку Игоревѣ. Въ представленіи обще-славянскаго единства, въ созна-
ніи славянской культурной особности, известныхъ преимуществъ на-
ціональнаго характера, древнія чешскія поэмы принесли свою нема-
лую долю вліянія, какъ сербскій эпосъ, какъ Несторова лѣтонь и
другіе первостепенные памятники славянской литературной старины.

Но та радость и удовлетвореніе, какія доставляли чешскіе памят-
ники своими историческими, поэтическими, національными достоин-
ствами, были однако неполны. Съ самаго начала возникло фатальное
подозрѣніе, сначала о нѣкоторыхъ, а потомъ о всѣхъ остальныхъ упо-
мянутыхъ выше открытіяхъ десятыхъ и двадцатыхъ годовъ, что онѣ—
подложны. Когда явились первыя открытія былъ еще живъ „патріархъ“
славянской филологіи, знаменитый аббатъ Добровскій. При первомъ
взглядѣ на „Любушинъ Судъ“, между прочимъ представлявшій не-
обычныя палеографическія особенности, онъ объявилъ его фальсифи-
катомъ; Краледворской Рукописью онъ самъ восхищался; повѣрилъ-
было „Пѣсни о Вышеградѣ“, но впослѣдствіи призналъ подлогъ и въ этой
пѣснѣ и потомъ въ Згорѣльскихъ отрывкахъ. Подъ вліяніемъ приго-
вора Добровскаго, въ Прагѣ долго не рѣшались напечатать „Судъ Лю-
бушки“; о Згорѣльскихъ отрывкахъ онъ объщалъ молчать, если будетъ
молчать Ганка,—но Добровскій сообщилъ свое мнѣніе Копитару, на
случай, если бы потомъ эти отрывки были изданы. Когда „Любушинъ
Судъ“ былъ все-таки напечатанъ, Добровскій (въ 1824) открытое на-
звалъ это произведеніе подлогомъ. Съ тѣхъ поръ подозрѣніе не пре-
кращалось; послѣ Добровскаго, на немъ упорно настаивалъ Копитаръ,
къ которому послѣ присоединился, молчаніемъ отрицавшій эти открытія —

812

ЧЕХИ.

Миклошичъ. Подозрѣнія падали всего болѣе на Ганку, который былъ разнымъ образомъ прикосновенъ къ этимъ открытіямъ. Эдѣсь была главная причина той вражды, которую въ Прагѣ питали къ Ко-питару, какъ недоброжелательному отрицателю и „Мефистофелю“, и которая перешла потомъ къ нѣкоторымъ изъ русскихъ ученыхъ. Вопросъ становился серьёзенъ, и потому въ 1840, Шафарикъ и Палацкій, двѣ главныя ученыя силы у Чеховъ, сдѣлали специальное изданіе, снабженное большимъ ученымъ аппаратомъ, и которое должно было побѣдоносно доказать подлинность „Любушкина (уда“, Згорѣльскихъ отрывковъ и пр. Графъ Матвѣй Тунъ въ 1845 издалъ, съ предисло-віемъ Шафарика, нѣмецкій переводъ чешскихъ поэмъ, чтобы позна-комить съ ними Нѣмцевъ и заинтересовать національной стариной понѣмеченныхъ чешскихъ аристократовъ. Въ пятидесятыхъ годахъ поднялась однако новая буря, которая на этотъ разъ захватила и „Краледворскую Рукопись“. Противниками открытій явились нѣмецко-австрійскій ученый Максъ Бюдингеръ и въ особенности талантли-вый (и рано умершій) Юліусъ Фейфаликъ. Защита, изданная Гер-менегильдомъ и Юсифомъ Иречками, не выяснила вопроса, который потомъ нашелъ еще новыхъ бойцовъ. Къ числу скептиковъ (относитель-но „Любушкина Суда“ и Згорѣльскихъ отрывковъ) присоединился чеш-скій ученый Ал. Шембера. Раньше еще поддѣльность „Пѣсни подъ Вышеградомъ“ и „Любовной пѣсни короля Вацлава“ была окончательно доказана. Наконецъ, въ 1877, Адольфъ Патера, кустосъ Чешскаго музея, издалъ замѣчательное изслѣдованіе объ упомянутомъ „Mater Verborum“, показавшее, что изъ всего числа чешскихъ глоссъ этого знаменитаго словаря только четвертую долю (339) можно считать подлинно древними, а всѣ другія (950) составляютъ новѣйшую поддѣлку. Фактъ былъ знаменателенъ: въ самой чешской ученой средѣ былъ от-крыто заявленъ фактъ поддѣлокъ, совершенныхъ въ сосѣдствѣ Чешскаго Музея. Споръ начался съ новой силой: Алонзъ Шембера, Макушевъ, Петрушевичъ, выступили рѣшительно противъ „Суда Любушки“ и от-части другихъ памятниковъ; Срезневскій, близко знавшій виновника или непосредственнаго свидѣтеля чешскихъ открытій, Ганку, присо-единился прямо или косвенно къ защитникамъ. Въ 1879 В. Ламан-скій предпринялъ цѣлое обширное изслѣдованіе о „новѣйшихъ па-мятникахъ древне-чешскаго языка“.

Изъ сказаннаго выше о томъ, чтō должны были представлять эти памятники въ историческо-національномъ смыслѣ, понятно, какъ рѣзко долженъ былъ стать вопросъ между противниками и защитни-ками новѣйшихъ памятниковъ. Одни съ негодованіемъ подозрѣвали (а потомъ видѣли) поддѣлку исторіи, научный обманъ, патріотизмъ, опирающійся на подлогѣ; другие, вѣрившие, не менѣе упорно отстаи-

СПОРЪ ОБЪ ОТКРЫТЫХЪ.

813

вали то, чтò было, по ихъ мнѣнію, національнымъ сокровищемъ, свя-
щеннымъ завѣтомъ предковъ. Споръ длится и по настоящую минуту.

Но откуда взялись и были ли основательны подозрѣнія?

Онѣ возникали изъ поводовъ внѣшнихъ и внутреннихъ. Всѣ от-
крытія являлись въ болѣе или менѣе странныхъ обстоятельствахъ: то
это были пергаменные листы съ переплетовъ книгъ, никѣмъ кромѣ
открывателя невидѣнныхъ и послѣ исчезавшихъ („Пѣсня о Вышеградѣ",
„Любовная пѣсня Вацлава“); то — таинственная присылка отъ неиз-
вѣстнаго, который оставался неизвѣстнымъ и послѣ, когда бы могла
быть хотя нѣсколькимъ компетентнымъ лицамъ довѣрена истина объ от-
крытіи („Любушинъ Судѣ“); то замѣчательные остатки древности, послѣ
оказывающіеся явно поддѣльными, открываются въ древней рукописи
поздно и случайно, при посредствѣ иностраннаго ученаго, тогда какъ
рукопись уже много лѣтъ находилась въ Чешскомъ Музеѣ („Mater Ver-
borum“); то памятникъ открывается въ захолустьѣ, гдѣ никто, кромѣ
открывающего лица и незнающего мѣстнаго обыватели, не можетъ за-
свидѣтельствовать точныхъ обстоятельствъ дѣла (Краледворская Ру-
копись). Открытія дѣлались исключительно въ одномъ литературномъ
пражскомъ кружкѣ. Подлогъ нѣкоторыхъ памятниковъ былъ заявленъ
съ самаго начала умнымъ критикомъ, знавшимъ притомъ обстоятель-
ства и лица, Добровскимъ, приговора котораго нельзя было не принять
во вниманіе; позднѣе, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, подлогъ былъ доказанъ.
Съ другой стороны, визывало сомнѣнія и содержаніе памятниковъ: они
представляли такую старину, какой не было примѣра во всей древней
славанской письменности; современная имъ и послѣдующая, подлин-
ная, чешская литература не имѣла съ ними никакихъ связей и па-
раллелей (какова, напр., у насъ связь „Слова о полку Игоревѣ“ съ
Волынской лѣтописью и „Задонщиной“), или же представляла связи
подозрительныя (какъ напр.: „Ярослава“ съ переводнымъ „Миллю-
номъ“ Марко Поло); романтика Краледворской Рукописи казалась по-
хожей не столько на первобытную средневѣковую, сколько на самую
новѣйшую (имена героевъ Краледворской Рукописи, какъ Забой, Сла-
вой, Люмиръ, напоминаютъ тѣ имена, какія сочинялись въ новѣйшихъ
романахъ изъ древней жизни). По мѣрѣ большаго изученія средневѣ-
ковой древности вставали и новыя возраженія: иное, чтó нѣсколько
десятковъ лѣтъ могло казаться вѣрнымъ древнему быту, оказывалось
ему не совсѣмъ вѣрнымъ, поэтическіе образы—невозможными, миоло-
гія—придуманной. Между прочимъ обратилъ на себя вниманіе и языкъ
памятниковъ. Особенно въ „Судѣ Любуши“ увидѣли искусственное ста-
раніе дать образчикъ мнимо - архаическаго языка: старый языкъ со-
чинялся подъ влѣяніемъ тѣхъ понятій о первобытной близости или
единствъ нарѣчій въ древнее время, какія составлялись при первыхъ

814

ЧЕХИ.

сравнительныхъ изученіяхъ; но слова такого рода не встрѣчались по-
томъ нигдѣ, комъ этихъ мнимо-древнихъ памятниковъ, и—къ удив-
ленію,—обнаруживали туже наклонность пользоваться при этомъ рус-
скимъ языкомъ, какая замѣчена была въ собственныхъ трудахъ Линды
и Ганки. Романъ Линды, Zaše nad pohanstwem, 1818, представилъ
странныя точки соприкосновенія съ древними памятниками.

Полемическій огонь тлѣлся съ самаго перваго появленія новыхъ
открытій: онъ не разгорался главнымъ образомъ потому, что не было
еще достаточнаго научнаго матеріала для его окончательнаго рѣшенія.
Въ концѣ пятидесятыхъ годовъ раздоръ выразился съ такой рѣзкостью,
что палеографическій и археологическій вопросъ сталъ предметомъ
уголовнаго судебнаго разбирательства, и дѣло рѣшено было тогда въ
пользу памятниковъ. Въ послѣдніе годы споръ возобновился въ области
научной критики съ новой силой и, надо думать, приведетъ наконецъ
къ разъясненію дѣла.

Исторія названныхъ выше памятниковъ древне-чешской литературы
составила уже значительную литературу.

Относительно «Пѣсни подъ Вышеградомъ», «Любовной пѣсни короля
Вацлава», чешскихъ Пророчествъ Любушки и пр., см. Hanuš, Die gefälschten
böhmischen Gedichte aus den Jahren 1816—1849. Prag, 1868.

«Любушинъ Судъ», заподозрѣный, какъ мы замѣтили, Добровскимъ,
сierва не осмѣлился явиться въ Прагѣ. Первое изданіе, не очень ис-
правное, по списку, присланному изъ Праги, сдѣлано было польскимъ
ученымъ Раковецкимъ, въ его «Русской Правдѣ» (Варшава, 1820); отъ
Раковецкаго повторилъ изданіе Шишковъ, въ «Извѣстіяхъ Россійск.
Академіі», 1821, ч. IX; только послѣ этого «Любушинъ Судъ» появился
въ Прагѣ, въ журналѣ «Krok», 1822, гдѣ болѣе справно издалъ его
Юнгманнъ. Раздраженный пизданіемъ заподозрѣннаго писанія, Добров-
скій высказалъ свои подозрѣнія въ нечати, въ «Hormayr's Archiv» и въ
«Wiener Jahrh. der Literatur», 1824. Шафарикъ и Палацкій въ книгѣ
«Die ältesten Denkmäler der böhmischen Sprache» (Prag, 1840), собрали
доказательства въ пользу подлинности памятника, и ихъ авторитетъ на-
долго устранилъ какія-нибудь сомнѣнія. Чешскіе и пнославянскіе уче-
ные (за упомянутымъ исключеніемъ Копитара, Миклопшча, отчасти, ка-
жется, Воцеля), безбоязненно пользовались какъ «Судомъ Любушки», такъ
и Краледворской Рукописью для изображенія не только чешской, но
обще-славянской древности; стихъ «Любушкина Суда»: «nechvalno nam v
Němcech iskati pravdu»—становился лозунгомъ славянскаго (противо-нѣ-
мецкаго) патріотпзма; па «Судѣ Любушн» стронлись теоріи древняго сла-
янскаго быта (между прочимъ у К. Аксакова).

Краледворская Рукопись не внушала сомнѣній в Добровскому; на-
противъ, онъ смотрѣлъ на нее какъ на драгоцѣный памятникъ чешской
старины (Gesch. der böhm. Sprache und Lit., 2-е изд. 1818, стр. 385—
390). Первое изданіе ея сдѣлалъ Ганка: Rukopis Kralodvorský. Sebrani
lyricko-epických zpěvův. Прага, 1819 (какъ особенный томикъ его сбор-
ника, Starobylá Skládanie); потомъ рядъ другихъ изданій Ганки (вмѣстѣ

СПОРЪ ОБЪ ОТКРЫТИЯХЪ.

815

съ «Судомъ Любуші») до 1861. Фотографическое издание А. Врятка (преемника Ганки въ Чешскомъ Музеѣ), Прага 1862. Нѣмецкій переводъ В. Свободы, при издании 1829; І. М. графа Туна, Gedichte aus Böhmens Vorzeit. Prag, 1845, съ предисловіемъ Шафарика, который вмѣстѣ съ Палацкимъ выправилъ чешскій текстъ при этомъ издани. Русскія издания, переводы и комментаріи: адм. Шпшкова, въ «Извѣст. Россійск. Акад.», ч. VIII (и отѣльно), 1820; А. Соколова, въ Ученыхъ Записк. Казан. унив. 1845 — 46; стихотворный переводъ Н. Берга, Москва, 1846, и въ Ганковой «Polyglotta», Прага, 1852; Ив. Некрасова, Спб., 1872.

Изъ чешскихъ комментаріевъ можно замѣтить статьи Шафарика, Воцеля (въ «Часописъ», 1854) и особенно В. Небескаго (Kralodvorský Rukopis. Прага, 1853, изъ «Часописа», 1852 — 53). Но главнымъ образомъ литература Краледв. Рукописи (а также «Суда Любуші») разрослась съ конца 50-хъ годовъ. Въ это время старыя сомп'нія были заострены и высказаны въ статьяхъ газеты «Tagesbote aus Böhmen»: «Handschriftliche Lügen und paläographische Wahrheiten», 1858, возьрь, незвѣстиаго автора, въ трактатахъ Макса Бюдингера (Die Königinhofer Handschrift und ihre Schwestern, въ Hist. Zeitschrift, Знѣбеля, 1859 и др.), Эд. Швам-меля (Denkschriften der Wiener Akad., 1860) и особенно Юлиуса Фея-фалика (Ueber die Königinhofer Handschrift. Wien, 1860).

Исторпко - литературный споръ принялъ характеръ національнаго столкновенія. Оспариваемыя рукописи были въ глазахъ Чеховъ надіо-нальной драгоцѣнностью, украшеніемъ ихъ литературы; онъ возбуждали національную гордость и духъ независимости противъ Нѣмцевъ. Не му-дрено, что и противная сторона внесла въ ученый вопросъ національную вражду и нетерпимость. «Handschriftliche Lügen» возвали формальный процессъ въ Прагѣ, который кончился осужденіемъ редактора газеты за клевету. По этому поводу устроено было цѣлое литературное слѣд-ствіе, — отыскано было, кто послалъ безъпѣменно «Любушинъ Судъ» для Чешскаго Музея, и пр. Рукопись «Суда» получила съ тѣхъ поръ названіе Зеленогорской. Слѣдствіе это изложено въ статьѣ Томка въ «Часописъ» и въ вѣтмецкомъ ея издании: Die Grünberger Handschrift. Prag, 1859. Кромѣ судебныхъ, явились и ученые защитники обоихъ памятниковъ.

Обѣ стороны собирали все, чтó могли, за и противъ этихъ памятниковъ, съ разныхъ точекъ зрѣнія — палеографіи, исторіи, литературы, эстетики. Главнымъ защитительнымъ сочиненіемъ была книга бр. Иреч-ковъ: Die Echtheit der Königinhofer Handschrift kritisch nachgewiesen. Prag, 1862.

Потомъ выступили Брандль, въ «Часописъ», 1869, І, 1870, II и пр.; Гебауэръ (Filologické Listy, II, 97—114); Гаттала (Beiträge zur Kritik der Koniginh. und Grünb. Handschrift, въ Sitz.-Ber. der kön. böhm. Gesellschaft, 1871); также Ганушъ (Das Schriftwesen und Schrift- thum der böhmisch-slovenischen Völkerstämme, Prag, 1867), Врятко (въ «Часописъ» 1871) и друг. Въ русской литературѣ А. Кунникъ, въ Зап. Акад. 1862, II. (Ср. Котляревскаго, Uspechy slavistiky na Rusi, Прага, 1874, стр. 31).

Выбliографическіе обзоры лѣтературы вопроса сдѣланы были Гану-шемъ, Schriftwesen etc., стр. 55 — 67; Л. Круммелемъ, въ Heidelberger Jahrbücher der Literatur, 1868; Iос. Пречкомъ, Rukověť, I, 406 — 411; II, 354 — 355.

816

ЧЕХИ.

Но эта длинная полемика не рѣшила спора, и въ послѣдніе годы явились новые отрицатели подлинности обоих произведеній. Что правочной нападеній была вовсе не одна напіональная враждебность или недобровежательство партіи (какъ чешскіе критики говорили это о Бюдингерѣ, Фейфаликѣ, Копитарѣ), обнаружилось тѣмъ, что на этотъ разъ противники открытій явлись изъ круга самихъ славянскихъ, даже чешскихъ ученыхъ. Престарѣлый чешскій ученый, Алонзъ В. Шембера, въ новомъ изданіи своей Исторіи чешской літературы, сталъ опровергать подлинность «Суда Любуши» и Евангелія отъ Ioанна, или такъ называemыхъ Згорѣльскихъ отрывковъ (Dèjiny, изд. 4-е, 1878, стр. 30—32, 149—153); галицкій ученый Антоній Петрушевичъ выступилъ съ своими опроверженіями противъ «Суда Любуши» въ галоцкомъ «Словѣ», 1877—1878; хорватскій ученый В. Лигичъ, въ упомянутой выше «Gradja», называлъ Краленворскую Рукопись «книгой съ семью печатями»; русскій славистъ В. Макушевъ (въ Филол. Запискахъ). Противъ Шемберы снова возсталъ І. Иречекъ (въ «Часописѣ», 1878, 1879). Принялъ участіе въ вопросѣ Срезневскій, въ статьѣ: «Быліна о судѣ Любуши» (Р. Филол. Вѣстникъ, Варшава, 1879, вып. 1), гдѣ, не отзываясь на идущій споръ, косвенно явился защитникомъ подлинности памятника; именно, онъ изложилъ свои прежнія пыскианія о предметѣ, гдѣ подлинность «Суда Любуші» не подвергалась ни малѣшему совѣнію, а только вѣкомъ его принимался не IX, какъ думалъ чешскіе авторитеты, а ХІ — ХІІ.

Послѣдними фактами полемики были:

— Особая книжка Шемберы: «Libušin Soud domnělá nejstarší památka řeči české jest podvržen, tež zlomek Evangelium Sv. Jana». Вѣна, 1879 (послѣ вышло еще дополненіе), гдѣ онъ собралъ всѣ свои аргументы противъ «Суда Любуши» и также Згорѣльскихъ отрывковъ, и авторами первого прямо называетъ Линду и Ганку.

— Съ начала 1879, сталъ выходить въ Журналѣ Мин. Нар. Просв. рядъ замѣчательныхъ статей В. Ламанскаго: «Новѣшіе памятники древне-чешскаго языка», которые объщаютъ быть самой полной и катеторической постановкой вопроса, какъ съ научно-критической, такъ общественно-политической точки зрения.

— V. Brandl, Obrana Libušina Soudu — противъ Шемберы, 1879.

— Совершенно рѣзко поставили вопросъ и Антонівъ Вашекъ (профессор гимназіи въ Бернѣ), въ книжкѣ: «Filologický důkaz že Rukopis Kralodvorský a Zelenohorský, tež zlomek evangelia Sv. Jana jsou podvržená díla Václava Hanky». V Brně, 1879.

— Чешскій журналъ «Osvěta», 1879, помѣстиль біографію Iос. Линды, писанную І. Иречкомъ, и біографію В. А. Свободы, писанную Ант. Рыбчкой, откуда должна слѣдовать невозможность обвиненія ихъ въ поддѣлкахъ или участіи въ нихъ.

Вопросъ еще не истощенъ. Защитники памятниковъ не въ самомъ выгодномъ положеніи; но и противникамъ остается еще не мало труда. Безпристрастные зрители этой борьбы, занинтересованные однако живо въ ея исходѣ, ожидаютъ, что отрицательная кривика, излагая свои доказательства противъ подлинности памятниковъ, объяснить также, какъ возможны были поддѣлки, гдѣ могли быть ихъ источники и срѣдства исполненія.

ДРЕВНІЙ ПЕРІОДЪ.

817

Въ чешскихъ изложеніяхъ исторіи литературы, принимающихъ подлинность „Суда Любуши“ и „Краледворской Рукописи“, говорится обыкновенно, что древнѣйшая пора чешской письменности была самостоятельно-народная, какъ и свидѣтельствуютъ эти памятники; но что затѣмъ, въ болѣе позднее время начинается упадокъ самобытно-народнаго и преобладаніе вліяній латино-нѣмецкихъ. Но для тѣхъ, кто не принимаетъ этихъ памятниковъ, вліянія латино-нѣмецкія должны представляться гораздо болѣе ранними: онъ очень рано проявились въ жизни общественно-политической; естественно ожидать, что онъ должны были равномѣрно проявиться и въ жизни литературной,—такъ что народно-поэтическая „Краледворская Рукопись“ и съ этой стороны заключала бы въ себѣ внутреннее противорѣчіе.

Чехи, какъ вообще Славянство на западѣ, встрѣтились въ своей исторіи съ культурными началами германо-романскими, которыя обладали уже большимъ развитіемъ и не могли остаться безъ дѣйствія на славянской почвѣ. Если короли призывали Нѣмцевъ, принимали нѣмецкіе обычані и т. д., это не было случайностью. Новѣйшіе историки по нынѣшнимъ соображеніямъ нерѣдко упрекаютъ ихъ въ недостаткѣ національнаго чувства, но этотъ недостатокъ былъ порожденіемъ самой тогдашней чешской жизни: она не представляла достаточнаго національнаго отпора чужимъ учрежденіямъ, а съ другой стороны—германо-романство было единственнымъ проводникомъ образованности.

Чешскіе историки жалѣютъ, что латинское образованіе вредило народности, отвлекая много силъ отъ ея развитія, но признаютъ также, что оно доставляло и значительныя выгоды: латынь не была большой опасностью для народнаго языка, потому что не была языкомъ живымъ, но, какъ языкъ обработанный, приносила сѣ своей литературой богатство готовыхъ понятій, для которыхъ еще не достало бы языка народнаго. Но, очевидно, что народность все-таки теряла: употребленіе чужого языка—въ церкви, въ отношеніяхъ юридическихъ, въ исторической книге (какъ это было у Чеховъ), ставило народность на задній планѣ, какъ ставили ее потомъ нѣмецкіе обычані и нѣмецкій языкъ. Литературныя отношенія чешскаго языка съ латынью и элементомъ нѣмецкимъ были только отраженіемъ пѣлаго историческаго факта, — отношеній Славянства къ стоявшему въ упоръ подлѣ германо-романству: была здѣсь выгода—въ усвоеніи европейской образованности, была невыгода—въ подчиненіи, которому подверглась славянская народность и борьба противъ которого составила всю исторію чешской національности.

Первымъ фактомъ, которымъ обнаружился упадокъ народнаго народа, было—вытѣсненіе славянскаго христіанства и кирилловской письменности. Этотъ фактъ совершился еще тогда, когда матеріальное

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

52

818

ЧЕХИ.

давленіе Нѣмцевъ было, вѣроятно, еще весьма незначительно: пови-
димому, народность уже въ ту пору не умѣла защитить себя отъ окру-
жавшей ее силы латинской церковности.

Латинское образованіе было прежде всего принадлежностью духо-
венства и его школ; изъ церкви латынь перешла въ суды и управ-
леніе; школа церковная дѣлалась школой общей. Къ собственнымъ
латынщикамъ прибавились еще нѣмецкіе монахи и учители. Къ числу
старѣйшихъ памятниковъ чешской письменности принадлежитъ по-
этому цѣлый рядъ глоссъ и словарей. Замѣчательнѣйшимъ изъ нихъ
былъ словарь, извѣстный подъ названіемъ *Mater Verborum* („Мать
словъ“), сохранившаяся рукопись котораго (относимая прежде по
поддѣльной припискѣ къ 1202, даже къ 1102 году) принадлежитъ
XIII вѣку. Съ переходомъ въ XIV столѣтіе, число памятниковъ этого
рода все больше увеличивается, указывая на распространеніе латыни.
Таковы словари: Велешина, Словака Розкоханаго, далѣе *Nomen-
clator, Sequentionarius, Catholicon magnum*; они писались по чешски
въ стихахъ, какъ *Bohemarius*.

Когда начались новѣйшія изслѣдованія чешской старины, великую
славу приобрѣлъ одинъ изъ этихъ словарей, именно „Mater Verborum“.
Это былъ собственно латинскій толковый словарь, составленный, какъ
полагали, въ X столѣтіи санъ-галленскимъ аббатомъ и констанцкимъ
епископомъ Соломономъ (ум. 920). Между прочимъ словарь попалъ и
въ Чехію, видимо изъ Германіи. Въ чешскомъ спискѣ словаря нахо-
дятся, во-первыхъ, нѣкоторое число нѣмецкихъ толкованій латинскихъ
словъ, а во-вторыхъ—чешскія глоссы. Небольшое число этихъ чеш-
скихъ толкованій писано въ строку, такъ что, очевидно, онѣ внесены
были при самой перепискѣ оригинала (въ XIII вѣкѣ); но множество
другихъ, и очень оригинальныхъ чешскихъ глоссъ вписано между
строками,—повидимому, также старымъ почеркомъ. Рукопись замѣча-
тельна еще миньятурами въ заглавныхъ буквахъ, и на одной изъ
нихъ подъ изображеніями двухъ молящихся монаховъ означены имена
„писца Вацерада“ и „рисовальщика Мирослава“, и отмѣченъ упомя-
нутый годъ (прочитанный одними за 1102, другими за 1202). Въ ис-
торическомъ и литературномъ отношеніи словарь представлялъ вели-
чайшій интересъ по этимъ чешскимъ глоссамъ, которыя съ одной
стороны давали указанія о характерѣ и лексическомъ объемѣ чеш-
скаго книжнаго языка ХІІ—ХІІІ вѣка, а съ другой—въ особенности
о древнихъ миоологическихъ преданіяхъ и божествахъ, славянской и
чешской языческой старины. Оказывалось, что въ ХІІ—ХІІІ столѣтіи
языкъ былъ значительно выработанный, болѣе близкій къ другимъ на-
рѣчіямъ, напр., русскому; сохранявшаяся здѣсь память объ язычествѣ,
которая выразилась обиліемъ названій языческихъ божествъ, могла,

MATER VERBORUM.

819

какъ параллель, объяснять языческое свойство „Любушкина Суда“ и та-
кихъ пѣсенъ Краледворской Рукописи, какъ „Забой“ и т. п.

Въ самомъ дѣлѣ въ „Mater Verborum“ являлось цѣлое сборище язы-
ческихъ боговъ — былъ „Свантовитъ“ въ роли Марса, „Прія“ какъ
богиня любви или славянская Венера, „Жива“ въ роли Цереры, да-
лѣе „Велесъ“, „Радигостъ“, „Бѣлбогъ“, „Перунъ“, „Дѣвана“, „Мора-
на“ въ роли Гекаты и т. п.; въ нѣкоторыхъ случаяхъ указывалась и ге-
неалогія божествъ; далѣе упоминаются „тризна“, „чародѣи“, „гадачи“,
„трѣба“ (жертвоприношеніе), „вѣщыбы“ (предсказанія)—упоминаемыя,
между прочимъ, и въ „Судѣ Любушки“; приводятся многія слова бы-
товыя и выраженія, не обычныя въ чешскомъ языкѣ, но извѣстныя
изъ языка русскаго,—что должно было свидѣтельствовать о древней
близости славянскихъ нарѣчій между собою.

Чешскія глоссы изъ „Mater Verborum“, изданныя въ первый разъ
Ганкой, потомъ Шафарикомъ и Палацкимъ ¹), причислены были къ
тѣмъ драгоцѣнностямъ старой литературы, которая давали ей высо-
кое историческое значеніе не только для самихъ Чеховъ, но и для
остального Славянства. Но уже съ первагояв himself, эти гласы воз-
будили сомнѣніе у Коноптара; эти сомнѣнія отвергались чешскими уче-
ными какъ недоброжелательство. Въ послѣдніе годы научная критика
пришла однако къ убѣжденію, что памятникъ далеко не безупреченъ.
Первыя замѣчанія высказалъ Ганушъ, а въ послѣднее время памят-
никъ самымъ внимательнымъ образомъ изслѣдовали Ад. Патера и Ба-
умъ, изъ которыхъ одинъ разобралъ рукопись въ палеографическомъ
и лексическомъ отношеніи, а другой разсмотрѣлъ ея миніатюры ²). Въ
результатѣ этихъ и другихъ изслѣдованій оказалось, что имя „писца
Вацерада“, который долго считался авторомъ чешскихъ глоссъ и дол-
го игралъ роль крупнаго авторитета въ славянской миологіи, имя
рисовальщика „Мирослава“, годъ рукописи, множество самыхъ глоссъ
написаны никакъ не въ XIII столѣтіи, а скорѣе въ ХІХ, что словомъ,
рукопись „Mater Verborum“ прошла черезъ руки новѣшаго фальсифи-
катора. Именно, Патера выдѣлилъ изъ цѣлаго ихъ количества только
339 подлинно древнихъ ³); между тѣмъ втрое болѣе было прибавлено

1) Ганка, Zbírka nejdávnějšich slovníků latinsko-českých, II.рага, 1833, стр. 1—24; Шафарикъ и Палацкій, Die ältesten Denkmäler der böhm. Sprache, Prag, 1840, стр. 203—233.

2) Ганушъ, въ Sitz.-berichte der böhm. Gesellschaft, 1865, I; статьи Патеры и Баума, въ чешскомъ «Часописъ» 1877; русскій переводъ статьи Патеры, съ за- мѣчаніями Срезневскаго (въ Сборникѣ рус. Отдѣл. Академіи, т. ХІХ, 1878, стр. 1—152), который, начавъ свою статью лукавыми похвалами труду Патеры, дѣлаетъ ловкую защиту по существу тѣхъ глоссъ, которая были заподозрѣны послѣднимъ съ палеографической стороны. Разборъ этой двусмысленной статьи и цѣлаго вопроса у В. Ламалскаго, въ упомянутыхъ статьяхъ: «Новѣйшіе памятники древне-чешскаго языка».

3) Въ этомъ числѣ: глоссъ, находящихся въ самомъ текстѣ и, слѣдовательно, вне-

52*

820

ЧЕХИ.

фальсификаторомъ, и въ ихъ числѣ находятся именно тѣ, которыя обращали на себя вниманіе своей чрезвычайной оригинальностью и миоологической стариной.

Со времени изданія глоссъ „Mater Verborum“ почти ни одно разсужденіе о древней славянской миологіі не обходилось безъ ссылки на „Вацерада“; съ его обильной помощью строилось изображеніе древнаго славянскаго міровоззрѣнія. Прекратить эту мистификацію въ науке будетъ уже большимъ дѣломъ.

Мы остановились на словарѣ „Mater Verborum“ потому, что о немъ много говорилось въ послѣдніе годы, и потому, что его история даетъ видѣть настольщее положеніе вопроса о древней чешской литературѣ: надъ ней еще стоитъ туманъ. До послѣднихъ лѣтъ чешскіе историки отвергали всякое сомнѣніе въ нѣкоторыхъ памятникахъ чешской древности, какъ покушеніе на историческое достоинство ихъ національности. Теперь, критическія требованія заявлены не только „недоброжелателями“ (Копитаръ), но и самими чешскими учеными (Шембера, Патера, Баумъ, Эмлеръ, Гебауэръ). Съ чешской древностью связаны тѣсно историческія представленія и о древностяхъ остального Славянства. Если „Любушинъ Судъ“ есть произведеніе не ІХ, а ХІХ вѣка; если Краледворская Рукопись принадлежить не XIII—XIV столѣтію, и миологически глоссы „Mater Verborum“ не 1102 или 1202, а также ХІХ столѣтію, то этимъ предполагается огромная ломка во всемъ, чтò писалось доселѣ о древнемъ славянскомъ бытѣ, нравахъ, миологіі, языкѣ, поэзіи; должны быть выброшены и забыты многія страницы въ изслѣдованіяхъ, между прочимъ и перво-степенныхъ ученыхъ, не только славянскихъ, но и нѣмецкихъ, какъ Гриммъ и другіе.

Если даже не предрѣшать теперь окончательно вопроса о произведенияхъ, какъ „Судъ Любушки“, Краледворская Рукопись, глоссы „Mater Verborum“ и т. д., то можетъ показаться страннымъ, исторически не логичнымъ, что другіе памятники чешской старины не представляютъ или ничего, или мало похожаго на то рѣзкое національно-патріотическое направленіе, которое замѣчается въ заподозрѣнныхъ памятникахъ, на богатство ихъ архаическихъ воспоминаній и ихъ поэзіи. Въ самомъ дѣлѣ, въ этихъ заподозрѣнныхъ илиѣ-&nbsp;&nbsp;в-&nbsp;&nbsp;полнѣ обличенныхъ памятниковъ, чешская литература не представляетъ ни такихъ опредѣленныхъ преданій національной древности, ни такихъ яркихъ заявленій національной (именно противо-нѣмецкой) исключительности, ни такого обилія своенародной поэзіи, и, напротивъ, представляетъ много

сенныхъ во время самаго написанія рукописи,—всего 12; глоссы между строками, но также древнія—42; наконецъ, принисанныхъ другимъ старымъ почеркомъ, вскорѣ по написанію рукописи—285.

ЦЕРКОВНАЯ ПОЭЗИЯ.

821

свидѣтельствъ, что германо-латинскія вліянія проникали, и уже издавна,
во всѣ отрасли письменности. Правда, и въ литературѣ подлинной
бывали національно-патріотическія заявленія, какъ у Далимила; но
эти заявленія и рѣдки и не такъ сильны, а во всемъ остальномъ ряду
другихъ памятниковъ не сохранилось отголоска ни того чувства своей
народности. очень похожаго на новѣйшую тенденціозность ¹), ни той
поэтической романтики, какія находимъ въ „Судѣ Любуши“ и Крале-
дворской Рукописи, ни той миологіи, какую узнаемъ изъ „Mater
Verborum“, и проч. Напротивъ, мы видимъ, что въ эти самые вѣка
спокойно и покладливо принимаются тѣ формы и содержаніе, какія
имѣла вообще западная средневѣковая литература; не видимъ слѣда
какой-нибудь борьбы между двумя литературными „школами“, какія
предполагаются въ эту эпоху чешскими историками и которые пред-
ставлялись, по ихъ мнѣнію, съ одной стороны Краледворской Руко-
писью, съ другой—подражаніями западной романтикѣ.

Итакъ, скорѣе можно думать, что германо-романское вліяніе раз-
вивалось постепенно, безъ особенной помѣхи, съ тѣхъ поръ, какъ
одержало свою первую побѣду въ IX—X вѣкѣ, когда оно устранило
изъ Чехіи и Моравіи церковь греко-славянскую и поставило на ея
мѣсто латинскую, т-е., говоря по нынѣшнему, обратило Чехо-мораванъ
изъ православія въ католицизмъ.

Первымъ результатомъ знакомства съ латинской литературой было
развитіе духовной поэзіи, или стихотворства, и легенды. Послѣ упомяну-
той пѣсни: *Hospodine* и другой: *Sv. Vaclave*, въ чешскихъ памятни-
кахъ не сохранилось особенно старыхъ духовныхъ пѣсенъ. Древнѣйшей
должна считаться пѣсня въ 16 стиховъ: „Slovo do světa stvorenie",
недавно отысканная Ад. Патерой въ рукописи ХІІ вѣка и сложенная
видимо по латинскому образцу въ обычной риевмованной формѣ ²).
Другія извѣстныя пѣсни этого рода восходятъ по рукописямъ не да-
лѣе XIV вѣка ³). Относительно духовныхъ пѣсенъ, взятыхъ съ латин-
скаго, какъ и о переводахъ св. писанія, замѣчаютъ, что сначала про-
сто дѣлались объясненія латинскаго оригинала чешскими глоссами, и
уже изъ нихъ произошелъ сперва связный переводъ, а потомъ правиль-
ные стихи. Впослѣдствіи, нѣкоторыя старныя пѣсни вошли, вмѣстѣ съ
новьми, въ „Канціоналы“, о которыхъ скажемъ далѣе.

Послѣ первыхъ легендарныхъ памятниковъ, указывающихъ на об-
щее нѣкогда церковное преданіе у Чеховъ и южнаго Славянства,
чешская легенда, представляемая значительнымъ числомъ памятниковъ,

1) Ср. «Nechvalno nam v Němčcech iskat pravdu» (Судъ Любуши). Или: «Nemec barbarus, tardus, obtusus, imperitus, stolidus» etc. (Mater Verborum).

2) См. «Часописъ» Чемскаго музея, 1878, П, 289—294.

3) Образцы въ «Выборъ», I, стр. 322 и слѣд.; Rukovět, II, 120.

822

ЧЕХИ.

была коціей латинскихъ католическихъ образцовъ, по содержанію и
по формѣ. Легенды писались прозой и стихами, и старѣйшія, какія
извѣстны—стихотворныя. Въ противоположность славянскому народ-
ному стиху, не знающему ри, стихъ чешской легенды и свѣтскихъ
произведеній является неизмѣнно съ риой. По содержанію и выбору
святыхъ, это—легенда или обще-христіанская, повторяемая по като-
лическому источнику, или специально католическая. Рядъ стихотвор-
ныхъ легендъ начинается, по рукописямъ, съ конца XIII вѣка, и ста-
рѣйшія сохранились только въ отрывкахъ, напр. отрывокъ легенды
о Длѣвѣ Маріи (изъ апокрифическаго евангелія св. Матфея de ortu
beatae Mariae et infantia Salvatoris; Шафарикомъ была принята сна-
чала за легенду объ Аннѣ, матери Самуила), о страданіяхъ Спаси-
тереля, о сослѣніи св. Духа, объ апостолахъ. Къ началу XIV вѣка от-
носять написаніе легендъ объ Іудѣ и Пилатѣ, легенду о св. Алексіѣ;
къ половинѣ того же вѣка легенды о св. Доротѣпѣ, о св. Катеринѣ,
о Маріи Магдалинѣ, апостолѣ Юаннѣ, о св. Прокопѣ. Далѣе Иису-
сова молодость (изъ апокрифическаго перво-евангелія Іакова),
Плачѣ
св. Маріи, и друг. Легенды прозаическія собраны въ „Пассіоналѣ",
составленномъ въ правленіе Карла IV: въ основаніи его лежала Le-
genda Aurea Якова de-Voragine, но она употреблена съ выборомъ, и
между прочимъ прибавлены жизнеописанія чешскихъ святыхъ, напр.
Кирилла и Меодія, Людмилы, Вячеслава и Гедвити. „Пассіоналъ"
былъ потомъ напечатанъ въ числѣ первыхъ чешскихъ книгъ (1480—
1495). Изъ легендъ стихотворныхъ, лучшей по исполненію считается
легенда о св. Катеринѣ, отысканная въ недавнее время въ Стокголь-
мѣ, куда попало многоъ чешскихъ рукописей во время 30-летней войны,
и изданная въ 1860 Эрбеномъ; легенда отличается легкостью стиха и
красивымъ языкомъ. Большое мастерство стиля видятъ и въ отрывкѣ
легендъ о св. Маріі, по апокрифическому евангелію Матфея ¹).

Въ этомъ периодѣ подготовлялся и переводъ цѣлой библіи. Выше
упомянуто, что древнѣйшимъ памятникомъ этого рода считались такъ
называемые Згорѣлъскіе отрывки (изъ евангелія Іоанна), которые от-
носимы были къ Х вѣку. Добровскій и Копитаръ сомнѣвались въ
этомъ памятникѣ; Шафарикъ, Палацкій, теперь Иречекъ защищали его
подлинность; въ послѣднее время Шембера, Вашекъ называли его
прямо подлогомъ, Макушевъ вмѣсто Х вѣка относилъ его къ XIII-му.
Книги св. писанія переводились не вдругъ и не послѣдовательно, а
частами, и настоящіе переводы являются уже поздно: началомъ ихъ.

¹) Добровскій, Gesch. der böhm. Sprache, etc. 103 — 103; Ганка, Starobylá Skládanie, díl III, 1818; Vybor z liter. I; Шафарикъ, Sebrané spisy, t. III, 1865 (klasobrani); Feifalik, Studien zur Geschichte der altböhmischen Literatur (изъ Sitz.-berichte вѣнской академіи), 1860; loc. Иречекъ, Rukovět, I, 446 — 447; Ад. Патера, въ «Часописъ», 1879, I.

РОМАНТИКА.

823

(какъ выше замѣчено и о переводахъ церковныхъ пѣсенъ) были прос-
тыя глоссы, толкованія латинскихъ текстовъ для священниковъ; мало
по малу глоссы перешли въ связный переводъ. Нѣкоторыя библейскія
книги, какъ говорятъ, были переведены еще до XIII вѣка; другие по-
являются въ XIII—XIV вѣкахъ; наконецъ первый полный сводъ перевода
библейскихъ книгъ сдѣланъ въ 1410—1416. Первое печатное изданіе
чешской библіи вышло въ Прагѣ 1488 ¹).

Церковная поэзія представляетъ далѣе рядъ духовно-поучительныхъ
и аллегорическихъ поэмъ и стихотвореній, писанныхъ также по из-
вѣстной мѣркѣ латинской и нѣмецкой, съ нравоучительнымъ характе-
ромъ и риэмованнымъ стихомъ. Таковы, напр., Десять божьихъ заповѣ-
ддей — поэма XIV вѣка, гдѣ десять заповѣдей объясняются съ помощью
наглядныхъ описаній чорта и легкихъ, даже иногда фривольныхъ анек-
дотовъ, въ томъ родѣ, какъ нѣмецкіе проповѣдники тѣхъ временъ для
большаго интереса своихъ проповѣдей вставляли въ нихъ чисто свѣт-
скіе разсказы (bîspel), анекдоты и сказки. Цѣль нравоученія достига-
лась за разъ двумя путями. Въ другомъ стихотвореніи: Споръ души съ
тѣломъ, аллегорически разсказываетесь судьба человѣка по смерти.
Послѣ должнаго предисловія о томъ, какъ должно жить въ ожиданіи
смерти, передается разговоръ души съ тѣломъ. Тѣло предано роскоши,
душа говоритъ ему о смерти и замѣчаетъ, что будетъ за него нака-
зана. Тѣло умираетъ, дьяволъ ухватился за душу, взвѣсилъ ее съ грѣ-
хами на вѣсахъ и взялъ въ адъ. Душа жалуется Божьей Матери, ко-
торая отнимаетъ ее у дьявола и молится за нее у Сына; Сынъ отда-
етъ душу на судъ Правдѣ, Миру, Справедливости и Милосердію. Дья-
волъ жалуется на несправедливость, но Марія и судьи заступаются за
душу: Миръ обѣщаетъ ей милость отъ Іисуса, а Милосердіе вѣроятно
сжалилось надъ ней,—чего, впрочемъ, въ рукописи недостаетъ. То же
духовно-поучительное содержаніе представляютъ слѣдующіе, болѣе или
менѣе обширные разсказы и размышленія въ стихахъ: о богачѣ, погу-
бившемъ свою душу; о смертности, отъ которой человѣкъ нигдѣ не
можетъ скрыться; о шести источникахъ (грѣха); о двадцати семи
илупцахъ, т.-е. людяхъ, не знающихъ нравственности и душевнаго спа-
сеніи; о непостоянствѣ спѣта и т. п. ²).

Другой стороной германо-латинскаго вліянія было появленіе въ
чешской литературѣ средневѣковаго романтизма. Какъ Чехи не могли
воспротивиться матеріальному вмѣшательству Нѣмцевъ въ ихъ дѣла,
вліянію нѣмецкихъ нравовъ и учрежденій, такъ они оказались уступ-
чивы и въ литературномъ отношеніи. Несмотря на то, что „Любушинъ
судъ“ строго порицалъ исканіе правды у Нѣмцевъ, а „Забой“ внушалъ

1) Rukovět, II, str. 116–120.

2) См. въ «Starobyla Sklád.» и въ «Выборѣ изъ чешской литературы», т. І.

824

ЧЕХИ.

ненависть къ врагу, который „чужими словами приказываетъ“ на чеш-
ской родинѣ, —на дѣлѣ чешская книжность не устола противъ заман-
чивости иноземной поэзіи, говорившей этими „чужими словами“, и съ
охотой обратилась къ европейскому романтизму, приходившему вмѣстѣ
съ нѣмецкими обычаями и феодальными учрежденіями. Какъ скоро
Чехія не съумѣла сберечь своего древняго княжеско-демократическаго
устройства, покорилась притязаніямъ не-народной перкви и приняла
новую королевскую власть съ ея аристократической обстановкой, на-
родное начало можно было считать побѣжденнымъ (это произошло въ
ХІІІ вѣкѣ), —надо думать, что и раньше въ немъ мало было обще-
ственной силы для отпора феодализму, и, съ другой стороны, не было
своихъ средствъ удовлетворить зарождавшимся потребностямъ образо-
ванія. Вліяніе средневѣкового романтизма, а вмѣстѣ съ нимъ и фео-
дальной общественной морали, становится понятно ¹).

И такъ, средневѣковья романтическія поэмы пришли къ Чехамъ,
какъ естественное дополненіе нѣмецкихъ обычаевъ, которые утверди-
лись при дворѣ и въ жизни высшихъ сословій еще съ половины ХІІ
столѣтія. Вмѣстѣ съ турнирами, рыцарскими учрежденіями, при дворѣ
чешскихъ королей явились нѣмецкіе миннезингеры. Король Вацлавъ І
даже самъ, по преданію, былъ нѣмецкимъ миннезингеромъ. Нѣмцы яв-
лялись не только при дворѣ; они составили значительную часть город-
ского населенія ²), такъ что вкусы нѣмецкой литературы легко могли
распространиться и въ среднемъ классѣ. Къ концу ХІІІ вѣка роман-
тизмъ былъ такъ привыченъ, что въ одномъ изъ первыхъ его памят-
никовъ мы находимъ уже весьма законченное произведеніе, которое
чешскіе критики считаютъ лучшимъ плодомъ своей христіанско-ры-
царской поэзіи. Это была чешская обработка поэмы объ Александрѣ.
Чешская Александреида сохранилась только въ отрывкахъ, и хотя из-
вѣстна въ спискахъ съ XIV столѣтія, считается произведеніемъ второй
половины ХІІ вѣка. Чешская поэма обработана была по латинской
поэмѣ Готье Шатильонскаго (Gautier de Lille, ab Insulis), написанной
во второй половинѣ XII столѣтія и передѣланной въ ХІІІ нѣмецкимъ
поэтомъ Ульрихомъ Эшенбахомъ, который въ своихъ странствованіяхъ
заходилъ въ Прагу и посвятилъ часть своей книги королю Вацлаву II.
Чешскій поэтъ взялъ за основу латинскій подлинникъ, хотя зналъ
и нѣмецкую обработку: сравненіе чешскаго текста съ латинскимъ убѣж-
даетъ однако, что чешскій поэтъ, взявъ главныя черты сюжета, остался
очень независимъ въ поэтическомъ изложеніи. Это былъ, безъ сомнѣнія,

¹) Ср. любопытники статьи Ферд. Шульца: Z dějin poroby lidu v Čechách, v журналь «Osvěta» 1871, № 3, 4, 6 и 8.

²) Продолжатель Козьмы Пражскаго замѣчаетъ подъ 1281 г., что въ это время пришло въ Чешскую землю такое множество Тевтоновъ, что многіе полагали, что ихъ было здѣсь больше, чѣмъ мухъ.

РОМАНТИКА.

825

даровитый писатель, проникнутый христіанско-рыцарскимъ духомъ вре-
мени; его поэма есть наиболѣе самобытное и вообще лучшее произведе-
ніе старо-чешской романтики ¹). Поэтъ раздѣляетъ аристократическія
минія чешской шляхты, но вмѣстѣ съ тѣмъ отличается и патріоти-
чески-народнымъ духомъ: Нѣмцы были для него такими же непріят-
ными гостями, какъ для знаменитаго патріота, лѣтописца Далимила
(ср. „Выборъ“, І, 166). Другая извѣстная поэма, изъ Артурова цикла—
Тристрамъ (Тристанъ и Изольда)—обработана была во второй поло-
винѣ XIV вѣка, вѣроятно по нѣмецкой редакціи Готтфрида Стразбург-
скаго (около 1232), дополненной потомъ Ульрихомъ Турлиномъ (по-
ловина ХІІ вѣка) и Генрихомъ Фрейбергскимъ (около 1300). Здѣсь
мы опять встрѣчаемся съ нѣмецкимъ поэтомъ въ Чехіи, потому что
Генрихъ Фрейбергскій сдѣлалъ свое продолженіе Готтфрида для чеш-
скаго пана Раймунда изъ Лихтенбурга ²). Дальше: Тандаріасъ и Фло-
рибѣлла, также поэма изъ цикла Круглаго Стола, — кажется, еще не
рѣшено, какими путями дошедшая до чешской литературы во второй
половинѣ XIV вѣка ³).

Къ числу полу-романтическихъ, полу-дидактическихъ произведеній
принадлежитъ „Ткadleček“, въ прозѣ, который можно назвать малень-
кимъ романомъ. Лудвикъ Ткадлечекъ и возлюбленная его Адличка
жили во второй половинѣ XIV столѣтія при дворѣ вдовы Карла IV,
королевы Елизаветы, въ Краловомъ-Градцѣ (ум. 1393). Адличка была
красавица, и когда она досталась другому, Ткадлечекъ горько ее
оплакивалъ, и разсказалъ о ея прелестяхъ въ разговорѣ между Жа-
лующимся и Несчастьемъ, которое преподаетъ ему правила смиренія
передъ судьбой. „Ткадлечекъ“, порядочно монотонный по сюжету, счи-
тается за образецъ по легкости и силѣ языка. Имя „Ткадлечка“ (Ткача)
было псевдонимомъ: это — ткачъ книжный, его инструментъ — перо.
Есть старый нѣмецкій переводъ этой книжки ⁴).

Въ слѣдующемъ периодѣ чешской литературы встрѣтится намъ уже
цѣлая масса романтическихъ произведеній, происхожденіе которыхъ
отчасти падаетъ вѣроятно еще въ эту эпоху. Кромѣ романа, средне-

¹) Разборъ чешской Александреиды сдѣланъ былъ В. Небескимъ, въ «Часописѣ» 1847, отд. П, вып. 1—2. Отрывки Александреиды печатались въ Starob. Sklad. Ганки (П, 151), въ «Часописѣ» 1828 и 1841, и собраны въ «Выборѣ», ст. 135 и 1071. Сличеніе отрывковъ показывасть, что во второй половинѣ XIV столѣтія явилась и другая редакція этого сюжета. См. еще Шафарика, Sebrané Spisy, Ш, 336 и слѣд.; Юсифа Иречка, въ «Крокѣ» 1866.

2) О чешскомъ Тристрамѣ см. ст. Небескаго въ «Часописѣ», 1846, Ферд. Шульца въ «Люмирѣ», 1875; ср. «Часопись», 1861, стр. 273. Текстъ въ «Starob. Skladanie», ч. IV, въ «Выборѣ», I.

3) «Starob. Skladanie», т. V, 1823; «Выборъ», I. Небескій, въ «Часописѣ», 1846, П.

4) Изданіе Ганки, Прага, 1824; отрывокъ въ «Выборѣ», т. I, стр. 626—634. Rukovět, П, 289—290.

826

ЧЕХИ.

вѣковая западная дидактика, басня, сатира и т. д. также нашли у Чеховъ свой отголосокъ, болѣе или менѣе самостоятельный: иногда манера чешскихъ писателей самымъ близкимъ образомъ напоминаетъ нѣмецкихъ писателей, соединявшихъ басню и анекдотъ съ житейскимъ наставленіемъ, поученіемъ и проповѣдью. Таковъ ученый панъ Смиль изъ Пардубицъ, по прозванью Фляшка (Jan Smil Flaška z Pardubic a z Rychmburka, род. передъ срединой XIV в.). Происходя изъ знатнаго рода, онъ жилъ въ молодости при дворѣ своего родственника архіеп. пражскаго Арнотта, получилъ степень баккалавра въ пражскомъ университетѣ, былъ друженъ съ королевичемъ, потомъ съ 1378 королемъ Вацлавомъ IV. Но черезъ нѣсколько лѣтъ они поссорились изъ-за феодальнаго имѣнія, которое король хотѣлъ у него отобрать, и Фляшка отсталъ отъ королевской партіи. Фляшка былъ убитъ въ смутахъ 1403, въ сраженіи между его, панской партіей и горожанами Кутной Горы. Это былъ одинъ изъ важныхъ чешскихъ пановъ, котораго хвалили за мудрость и опытность въ дѣлахъ; взгляды его были феодальные, но они смягчались личнымъ характеромъ, образованностью и патріотическимъ чувствомъ. Наконецъ, это былъ искусный писатель. Ему приписывалось много аллегорико-дидактическихъ сочиненій; но по новымъ изслѣдованіямъ, съ несомнѣнностью можно приписать ему два. Первое изъ нихъ—Новый Совѣтъ (Nová Rada, 1394—1395 г.), гдѣ разсказывается о томъ, какъ царь левъ, разославши пословъ, собралъ со всѣхъ сторонъ своихъ князей и пановъ на совѣтъ, и каждый подаетъ королю совѣтъ по своему разумѣнію. Чешскіе критики полагаютъ, что аллегорія относится къ двору Вацлава IV. Совѣты звѣрей состоять главнымъ образомъ въ общей благочестивой морали; авторъ старался иногда соблюсти индивидуальныя отличія звѣрей, заставляетъ, напр., зайца давать совѣтъ бѣгать съ сраженія, медвѣдя—совѣтовать сладко пить, бѣсть и спать въ свое удовольствіе, свинью—давать волю своимъ желаніямъ и „смильству“, и т. д.; но въ то же время орелъ некстати длинно проповѣдуетъ о страхѣ божіемъ съ примѣрами изъ св. писанія, а лебедь заканчиваетъ совѣтъ проповѣдью о страшномъ судѣ; но общая мораль примѣняется иногда ближайшимъ образомъ къ чешскому быту; авторъ въ своей аллегоріи даетъ королю смѣлые и благоразумные совѣты, которые выгодно свидѣтельствуютъ объ общественномъ характерѣ писателя-пана ¹). Смилю изъ Пардубицъ при-

¹) Янъ Дубравскій (Dubravius) перевелъ для короля Лудовика «Новый Совѣтъ» на латинскій языкъ, подъ названіемъ Theriobulia (Нюренб. 1520, Крак. 1521, Бресл. 1614). Новый нѣмецкій переводъ Венціга: Der Neue Rath des Herrn Smil von Pardubic. Leipzig. 1855. Названіе «Новаго Совѣта» объясняли различно, относя его или къ другому «Совѣту» (Rada otce k synu), которая приписывается также Смилю, или къ «Совѣту звѣрей» (Rada zviřat), который ему вѣролатно вовсе не приhadлежить; наконецъ Иречекъ объясняетъ его (едва-ли не всего правильнѣе) просто

ДИДАКТИКА.

827

надлежитъ также собраніе чешскихъ пословицъ (Proverbia Flasskonis, generosi domini et baccalarii Pragensis), которое любопытнымъ образомъ свидѣтельствуетъ объ его пониманіи народности, — чешские историки съ удовольствіемъ замѣчаютъ это явленіе, когда, напр., даже у Нѣмцевъ первый сборникъ пословицъ явился только въ концѣ XVI вѣка. Кромѣ этого чувства народности, его патріотической нелюбви къ иноземнымъ влѣяніямъ, у него указываютъ и книжное значеніе своей старины; въ сочиненіяхъ его слышны отголоски предшествующей литературы, напр. Александреиды, Далимила. Самъ онъ былъ хорошо известенъ послѣдующимъ писателямъ: о немъ съ большимъ уваженіемъ говорили Корнелій изъ Вшегордъ, знаменитый юристъ XV вѣка, какъ о „доброй памяти Чехѣ“; съ похвалами отзывается о немъ Лупачѣ, историкъ „Братской Общины“ (чешскихъ братьевъ) въ XVI столѣтіи ¹).

Смилю изъ Пардубицъ приписывались нѣсколько другихъ произведеній, аллегорическаго или нравоучительно-сатирическаго рода, — о которыхъ можно упомянуть здѣсь же. Одно только изъ этихъ произведеній можно съ вѣроятностью считать трудомъ Смиля; это — любопытные Совѣты отца сыну (Rada otce k synu), по манерѣ и стиху дѣйствительно напоминающіе „Новый Совѣтъ“. Отецъ хочетъ въ сынѣ „воспитать рыцаря изъ своего племени“, и даетъ ему много наставленій, занимательныхъ по отношенію къ быту и нравамъ чешскаго дворянства XIV вѣка. Прежде всего онъ учитъ сына страху божію, усердной молитвѣ, чистотѣ совѣсти, учитъ быть вѣрнымъ своему слову, соблюдать честь, „какъ велитъ рыцарскій законъ, — потому что нѣтъ ничего дороже чести“; совѣтуетъ быть справедливымъ со всѣми людьми, не желать чужого имѣнья, но строго защищать и свое отъ другихъ, быть щедрымъ, милостивымъ къ челяди и т. д. Наконецъ, совѣты относительно обращенія съ дамами, изложенные по известнымъ рыцарскимъ понятіямъ средневѣковой Европы, лучшимъ выраженіемъ которыхъ была провансальская поэзія. Отецъ даетъ сыну это наставленіе, какъ необходимое для „рыцарства“: научаетъ его уважать всѣхъ добрыхъ дамъ, защищать и прославлять ихъ честь; совѣтуетъ вѣрную (рыцарскую) любовь, — благосклонность панны онъ долженъ цѣнить выше золота и драгоцѣнныхъ каменьевъ, — „дороже ея нѣтъ ни одной“

стариннымъ обычаемъ называть «новымъ» произведеніе, являющееся въ первый разъ изъ рукъ автора.

¹) «Новая Рада» напечатана была въ «Выборѣ» и въ изданіи Яна Гебауэра: Nová Rada. Báseň pana Smila Flašky z Pardubic (Památky staré literatury české I.). Прага. 1876. Сочиненія Смиля вызвали уже довольно много изслѣдованій, напр. Вонцеля: разборъ «Новой Рады» и біографія автора, въ «Часописѣ», 1855; Фейфалька, Studien zur Gesch. der altböhm. Literatur, III; Иречка, Rukovět I, 194—195, и особенно Гебауэра, въ предисловіи къ упомянутому выше изданію.

828

ЧЕХИ.

вещи въ цѣломъ свѣтѣ". Сынъ благодаритъ отда за наставленіе и обѣщаетъ служить сначала „Богу милому", и заботиться о добрыхъ поступкахъ, а потомъ служить „и дамамъ и паннамъ вообще всѣмъ", и одной паннѣ всего больше ¹).

Смилю приписывался также *Споръ воды съ виномъ* (Svar vody s vinem), но нынѣшніе критики предполагаютъ здѣсь всѣсѣмъ иного писателя. „Споръ" есть довольно забавный разсказъ. Дѣло произошло такъ: одинъ „мистръ св. письма", т.-е. вѣроятно магистръ богословія (пражскій университетъ былъ уже основанъ), накушался сладкихъ яствъ и выпилъ достаточно вина. Во снѣ ему привидѣлось, что ангелъ вознесъ его на третье небо и онъ увидѣлъ Бога, сидящаго въ своемъ великолѣшіи, — какъ будто готовился судъ. Вода спорила съ виномъ, и мистръ слышалъ всѣ ихъ рѣчи. Вино хвасталось, что безъ него не обойдется ни одинъ пиръ, и всегда имъ заканчиваютъ какъ лучшимъ напиткомъ; вода отвѣчала, что ея хотѣлъ напиться самъ Христосъ, что она — одна изъ четырехъ стихій міра и т. п. Споръ шелъ очень долго: обѣ стороны прибѣгали часто къ священному писанію, — вода хвалилась, что она исцѣляла болѣзни въ извѣстной купели, что въ ней крестился Христосъ, что она текла изъ его бока, „все за грѣшнаго человѣка", что она — мать всего творенія, она освѣжаетъ луга, рѣками украшаетъ города и селенья; укоряетъ потомъ вино, что оно одуряетъ человѣка, что оно привело Ноя и Лота на край грѣха и ногибели и т. д. Вино отвѣчаетъ, что, напротивъ, оно выше, Христосъ воду претворилъ въ вино, а не на оборотъ; что Христосъ назвалъ своею кровью вино, а не воду; что вода есть вещь весьма презрѣнная, въ ней живутъ всякие гады, ее пьетъ корова, лошадь и коза, и лохаетъ всякий хищный звѣрь; что воду льютъ подъ лавку, тогда какъ вино берегутъ въ чистой скляницѣ; что когда человѣкъ смѣло подопьетъ вина, то чувствуетъ себя прямымъ витяземъ, хоть, можетъ быть, самъ не стобитъ гроша. Вода однако побѣждала въ спорѣ, — мистръ очнулся и испугался, что вода могла загубить вино и ему нечего было бы пить: „воды много на этомъ свѣтѣ, а вина мало, — это извѣстно каждому ребенку". Мистръ сталъ мирить ихъ и самъ держалъ рѣчъ: Богъ сотворилъ ихъ одинаково, назначивши воду свѣтскому, а вино духовному чину, — и они должны жить вмѣстѣ, какъ нельзя быть духовному чину безъ свѣтскаго и свѣтскому безъ духовнаго. Потому мистръ совѣтуетъ имъ жить въ мирѣ и безъ зависти, и не спорить о томъ, кто пьетъ больше вина, нежели воды: „потому что кто хочетъ пить больше воды, тому вѣрно нечѣмъ заплатить за ви-

¹) Издано въ Starob. Sklad. V, и въ «Выборѣ». Ср. Feifalik, Studien, III; Ge-
bauer, Nová Rada, стр. 9.

ЦЕРКОВНАЯ ДРАМА.

829

но, — поэтому оставьте то на волю Божию: пусть люди пьютъ, кто что
можетъ". Аллегория намекала на нравы духовенства.

Остается упомянуть еще одно произведение, въ котором также
видѣли, но опять несправедливо, трудъ Смиля изъ Пардубицъ: *Конюхъ и школьникъ* (Satrapa et scholaris, Podkoně a žák; изд. въ числѣ
старѣйшихъ чешскихъ „первотисковъ“, Пильзенъ, 1498). Это — опять „споръ“: конюхъ и школьникъ, вѣроятно очень взрослый, сошлись въ
корчмѣ и спорятъ о своихъ взаимныхъ преимуществахъ. Авторъ „сатирически“, но довольно добродушно, описываетъ ихъ незавидное по-
ложеніе; изъ ихъ разсужденій можно, между прочимъ, извлечь понятіе
о бытѣ тогдашняго школьнаго народа, напоминающемъ бурсацкій
бытъ старинныхъ нашихъ семинарій.

Указанныя сочинения пана Смиля изъ Пардубицъ и другихъ
авторовъ, которымъ принадлежали послѣдняи изъ названныхъ пьесь,
даютъ довольно полный образчикъ общественной поэзіи того времени.
Смиль былъ, конечно, изъ числа образованнѣйшихъ людей своего вре-
мени и патріотъ; но, несмотря на нелюбовь къ „чужеземцамъ“, онъ
въ литературномъ дѣлѣ слѣдуетъ за чужеземцами: въ его писаніяхъ вы-
сказываются феодальные вкусы и идеи, занесенные въ чешскую жизнь
Нѣмцами, и литературная манера отзывается западнымъ и особенно
нѣмецкимъ характеромъ. „Совѣты отца сыну“, „Совѣтъ звѣрей“, „Споръ
воды съ виномъ“, и наконецъ, „Конюхъ и школьникъ“, хотя сатира
ихъ и относится къ чешскимъ нравамъ, навѣяны знакомствомъ съ
нѣмецкими книгами. Эти произведения удачно переводились для чу-
жой публики, какъ „Новый Совѣтъ“ или „Ткадлечекъ“, нѣмецкое
изданіе котораго вышло въ числѣ первыхъ напечатанныхъ нѣмецкихъ
книгъ. Какъ въ упомянутомъ сейчасъ стихотвореніи изображается са-
тирически конюхъ и студентъ, такъ и другія произведения XIV вѣка
со сообщаютъ насмѣшливые разсказы „о сапожникахъ“, которые упре-
каются въ пьянствѣ; „о живыхъ судьяхъ“, которые кривятъ душой за
деньги; „о злыхъ кузнецахъ“, которые помогаютъ ворамъ; „о пиво-
варахъ“, которые обманываютъ простодушныхъ поселянъ; „о цирюль-
никахъ“, которые пьянятlyю и худо исполняютъ свое дѣло — плохо
брѣютъ и пускаютъ кровь, и т. п.

Съ латинскимъ церковнымъ образованіемъ и европейскими обы-
чаями у Чеховъ поливлась и средневѣковая драма, въ общей запад-
ной формѣ мистеріи, смѣшанной съ фарсомъ. Первоначально, мисте-
ріи пришли сюда въ латинскомъ текстѣ, къ которому прибавлялись
чешскіе переводы. Въ рукописяхъ XIV—XV в. сохранилось нѣсколько
подобныхъ пьесъ, частію цѣлыхъ, частію въ отрывкахъ, и въ разныхъ
редакціяхъ. Такъ, есть чешскій отрывокъ изъ „ludus palmarum“; раз-
говоръ распятаго Христа съ Маріей и Юанномъ, такъ называемый

830

ЧЕХИ.

Плачъ Маріи (въ трехъ редакціяхъ); „Ordo trium personarum“, гдѣ разсказывается о покупкѣ мазей, приходъ женщинъ ко гробу, разговоръ съ Христомъ и извѣщеніе о томъ апостоловъ (также въ трехъ редакціяхъ) и друг. Къ этому послѣднему сюжету принадлежитъ древнѣйшій извѣстный образчикъ чешской религіозной драмы: Продавецъ мазей (Mastičkař), изъ начала XIV столѣтія. „Продавецъ мазей“ есть только небольшой отрывокъ пьесы, которая представляла особую редакцію мистеріи о погребеніи Спасителя (Ordo trium personarum). „Продавецъ мазей“ отличается въ особенности соединеніемъ серьёзнаго и комическаго; вслѣдъ за весьма крѣпкими, даже грубо неприличными остротами шута, играющего роль слуги продавца, являются на сцену три Маріи и благочестиво поютъ по латыни и по чешски о смерти Спасителя и о своей горести, продавецъ отвѣчаетъ имъ также серьёзно по латыни; но затѣмъ является Авраамъ съ умершимъ Исаакомъ, котораго продавецъ мазей воскрешаетъ съ помощью своихъ лекарствъ опять самымъ неприличнымъ образомъ ¹). Одинъ изъ чешскихъ критиковъ указывалъ, что чешскій „Продавецъ мазей“ перенесенъ былъ въ нѣмецкую литературу въ нѣskолькихъ мистеріяхъ, которые носять явные слѣды знакомства съ Чехами и чешскимъ языкомъ, — и въ одной изъ нихъ указываетъ полный сюжетъ мистеріі, отрывокъ которой мы видимъ въ чешской пьесѣ ²). Грубоватое шутовство „Продавца мазей“ направлено въ особенности противъ монаховъ и монахинь. Другой драматическій отрывокъ, относимый по языку къ XIV столѣтію, представляетъ тотъ же сюжетъ въ серьёзномъ тонѣ: дѣйствующія лица въ немъ Іисусъ, Марія Магдалина, Петръ и Іоаннъ, три ангела и т. д. ³).

Чешская исторіографія также началась латынью. Первые чешскіе лѣтописцы, по общему обычаю западной Европы, писали по латыни и представляютъ обыкновенные качества средневѣковыхъ анналистовъ, ихъ ученія и баснословныя замашки. Кромѣ Козьми Пражскаго (ум 1125), другія латинскія хроники написаны были: монахами Сазавскимъ и Опатовицкимъ; Винцентіемъ, каноникомъ пражскимъ; Ярлохомъ, аббатомъ Милевскимъ; Петромъ Житавскимъ; Франтишкомъ, пробломъ пражскаго капитула, и т. д. Затѣмъ появляются съ XIV вѣка лѣтописи и на чешскомъ языкѣ, отчасти отдѣльными хрониками, отчасти въ видѣ лѣтописныхъ собрниковъ, въ которые

¹) Mastičkař изданъ былъ въ первый разъ съ подправками Ганкой, въ Starob. Skladanie, V; потомъ повторенъ въ «Выборѣ».

²) См. у Небескаго, въ «Часописъ», 1847, І, вып. 3, 335—340; у Гануша, Die lateinisch-böhmischen Oster-Spiele des 14—15 Jahrh. Prag, 1863, стр. 70—73.

³) Этотъ отрывокъ, подъ произвольно даннымъ заглавіемъ «Hrob boží», изданъ въ Starobylá Sklad. III, и у Гануша. Послѣдній, въ «Oster-Spiele» и въ «Malý Vybor ze staročeské literatury», Прага, 1863, издалъ вообще цѣлый рядъ латино-чешскихъ пьес.

ЛЪТОПИСЯ.

831

входили и старѣйшія записи ¹). Старѣйшая и знаменитѣйшая изъ
чешскихъ лѣтонисей есть риемованная хроника начала XIV вѣка, ко-
торая приписывалась обыкновенно нѣкоему Далимилу Мезиржицкому,
канонику Болеславской церкви. Такъ полагали, основываясь на томъ,
что позднѣйшій историкъ Гаекъ ссылался на „Далимила“; но вѣроят-
нѣе, что авторомъ хроники былъ чешскій рыцарь, ученый и патрі-
отъ, въ родѣ Смиля изъ Пардубицъ; притомъ въ началѣ этотъ ав-
торъ самъ ссылается на Болеславскую хронику, которой пользовался.
Въ хроникѣ разсказываются события чешской исторіи отъ древнѣй-
шихъ временъ до Яна Люксембурскаго (1314); съ конца XIII вѣка
лѣтописецъ говорить уже по личному знанію событий. „Далиміль“ при-
надлежалъ видимо къ оппозиціи, не одобравшей вліянія Нѣмцевъ, и
при каждомъ удобномъ случаѣ высказываетъ къ нимъ свою антипатію;
какъ горячій патріотъ, онъ заботился о сохраненіи національной чести
и родного языка, хотя въ нелюбви къ Нѣмцамъ участвовала у него
антипатія шляхтича къ мѣщанству. Онъ хорошо знаетъ свою страну,
дорожить преданіями чешской шляхты; по своему времени очень обра-
зованный человѣкъ. Хроника его — всего больше стихотворство на ис-
торическій сюжетъ, но иногда не лишена поэтическаго достоинства.
Къ разсказу прибавляетъ онъ и хорошія патріотическія наставленія.
По всему этому, „Хроника Далимила“ давно цріобрѣла большую по-
пулярность; многочисленныя рукописи ея идутъ съ XIV вѣка, въ раз-
ныхъ редакціяхъ: въ роковомъ 1620 году она была въ первый разъ
напечатана, но тогда же сожжена, такъ что уцѣлѣло лишь нѣсколько
экземпляровъ изданія ²). Другая общирная хроника, съ древнихъ вре-
менъ до 1330, въ прозѣ, также весьма извѣстная, принадлежить священ-
нику Пулкавѣ (Přibyslav z Radenína или Přibík Pulkava, ум. 1380). Хро-
ника была написана первоначально по латыни, по порученію Карла IV,
и потомъ переведена самимъ Пулкавой на чешскій. Тотъ же Пул-

1) Палацкій, Würdigung der alten böhm. Geschichtschreiber, Prag, 1830. Старая чешскія лѣтониси собраны Палацкіемъ въ изданіи: «Starši letopisové češti» (Scrip-tores rerum bohemice, т. III, 1829). Чешскій переводъ лѣтониси Козьмы Пражскаго сдѣлалъ Томекъ: Prameny dějin českých. 1873.

2) Первое издание: Kronyka Starą klaštera Boleslawského: o Poslaupnosti knjžat a Kráľů Českých i проч., Прага, 1620. Второе издание сдѣлалъ Ф. Прохазка: Kronika Boleslawská, o Poslaupnosti etc. Прага, 1786, съ подновленіемъ языка. Третье и слѣд. изданія—Ганка: Dalimilova Chronika česká v nejdávnější čtení navrácена, Прага, 1849, 1851, 1876. Наконецъ новое ученое издание праготовилъ І. И речекъ: Rýmovana kronika česká tak řečeného Dalimila (Památky staré literatury české, П). Прага, 1878 и Prameny dějin českých, III. О Далимилѣ въ предисловій Иречка къ его изданію и въ «Часописъ», 1879.

Въ XIV же вѣкѣ Далиміль былъ переведенъ на нѣмецкій языкъ, причемъ рѣз-
кости его противъ Нѣмцевъ были смягчены; этотъ переводъ также издань Ганкой въ
сборникѣ нѣмецкаго литер. общества въ Штутгартѣ: Dalimils Chronik von Böhmen.
Stuttg., 1859.

832

ЧЕХИ.

кава, какъ полагаютъ, перевелъ автобіографію Карла IV на чешскій
языкъ ¹).

Наконецъ, въ этомъ периодѣ значительно развилась и литература
чешскаго права. Мы только назовемъ главныя произведенія. Къ пер-
вой половинѣ XIV вѣка относится такъ называемая *Книга стараю
пана изъ Розенберка* (коморникъ короля чешскаго въ 1318 — 1346,
ум. 1347), гдѣ объясняется, какъ слѣдуетъ вести дѣла въ земскихъ
судахъ чешскаго королевства, — замѣчательный памятникъ старыхъ
юридическихъ обычаевъ Чехіи. Дальше *Земское Право* (Řád práva
zemského, 1348 — 1355), написанное сначала по латыни, потомъ сво-
бодно переданное на чешскій языкъ, — также какъ книга пана изъ
Розенберка, трудъ частнаго человѣка, не имѣвшій силы офиціальной.
Важнымъ юридическимъ памятникомъ надобно дальше назвать *Объ-
ясненія на право чешской земли* Андрея изъ Дубы (Ondřej z Dubé, ум.
1412; Výklad na pravo země české, около 1400)—съ посвященіемъ королю
Вацлаву, занимательнымъ не меньше самой книги ²). Затѣмъ из-
вѣстны переведенные съ латинскаго „Права великаго города Праги",
„Магдебургское право“, „Majestas Carolina“ Карла IV въ чешскомъ
переводѣ, постановленія судовъ и сеймовъ и т. д. Хотя въ чешской
жизни XIV вѣка было уже много чужихъ вліяній, но въ этихъ кни-
гахъ сохранилось не мало юридическихъ обычаевъ, идущихъ изъ древ-
нѣйшихъ временъ. Непосредственные источники древнѣйшаго чешскаго
права бѣдны и заключаются главнымъ образомъ въ старыхъ юридиче-
скихъ актахъ и лѣтописныхъ извѣстіяхъ.

Наконецъ, назовемъ еще нѣсколько произведеній, уцѣлѣвшихъ отъ
XIV столѣтія: *Аланъ* (1527 стих.), аллергическое стихотвореніе о
нравственномъ обновленіи человѣка. Природа желаетъ усовершенствовать
человѣка, порабощеннаго грѣхами: она совѣтуется объ этомъ
со всѣми добродѣтелями; Мудрость, сопровождаемая Разумомъ, семью
Свободными Художествами и пятью Чувствами, отправляется на девя-
тое небо (все это описывается съ баснословными подробностями), и
Богъ обѣщаетъ спасеніе человѣка черезъ своего Сына. „Аланъ“ со-
кращенъ и пересказанъ чешскимъ стихотворцемъ по латинской поэмѣ
Anticlaudianus, Алана Рисселя (Alanus ab Insulis, ум. 1203). Это об-
разчикъ схоластической философіи и космогоніи среднихъ вѣковъ ³).

¹) Хроника Пулкавы, съ подновленіемъ языка, издана *Прохазкой*, въ *Прагѣ*, 1786. Отрѣвки (главнымъ образомъ по рукописи 1426 г.) въ «Выборѣ». Первое изданіе Жизнеописанія Карла IV, *Оломуцъ*, 1555; второе изданіе Фр. Томсы, *Прага*, 1791; третье, по старой рукописи XV вѣка, въ «Выборѣ».

²) Всѣ названіе памятники изданы въ «Чешскомъ Архивѣ» *Палацкаго*, въ *Codex Juris bohemici*, Герм. Ирѣчка. Кромѣ того, *Книга стараю пана* была издана ранѣе *Кухарскимъ*, а въ новѣйшее время *Брандлемъ*: *Kniha Rožmberská*. *Прага*, 1872.

³) Издано въ *Starob. Sklád. Ш*; ср. *Feifalik, Studien etc. IV.*

ГУСИТСТВО.

833

Далѣе—энциклопедическій Луцидаріусъ, знаменитый по всей Европѣ и передающій научныя знанія среднихъ вѣковъ вмѣстѣ съ множествомъ басенъ и чудесныхъ повѣрій, которые также считались научнымъ знаніемъ. Чешскій „Луцидаріусъ“ относятъ еще къ XIV столѣтію. Какъ въ другихъ литературахъ, это была очень читаемая книга, и первое изданіе сдѣлано въ Пильзенѣ, 1498. Переводились тогда и позднѣе другія книги нравоучительнаго и образовательнаго содержания, какъ Cisiojanus, Рай Души Альберта Великаго, Дистихи „мистра“ Катона, историческія и географическія книги какъ Римская Хроника (или такъ называемый „Мартиміанъ“), переведенная Бенешомъ изъ Горжовицъ въ концѣ XIV или началѣ XV в., или извѣстное Путешествіе Мандевиля, переведенное съ нѣмецкаго Лаврентіемъ изъ Бржезова (Пльзенъ, 1510—1513, и др.). Наконецъ, назовемъ въ особенности переводъ знаменитаго путешествія Марко Поло въ монгольское царство въ XIII столѣтіи. Чешскій переводъ этой книги, сдѣланный въ XIV вѣкѣ, подъ именемъ „Милліона“, въ послѣднее время обратилъ на себя вниманіе историковъ странными совпаденіями съ нимъ, оказавшимися въ „Ярославѣ“ Краледворской Рукописи ¹).

## 2. ГУСИТСКОЕ ДВИЖЕНІЕ И „ЗОЛОТОЙ ВѣКѣ“ ЧЕШСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Новый периодъ чешской литературы довольно опредѣлительно можно начать съ XV вѣка, хотя переходъ идей отъ XIV столѣтія въ XV-e былъ довольно постепенный. Въ реформаторскихъ стремленийіяхъ Гуса высказалась и проявилась на дѣлѣ новая мысль, опредѣлившая дальнѣйшій ходъ чешской исторіи, но въ другихъ литературныхъ направленіяхъ продолжалось предыдущее развитіе, съ которымъ и самыя идеи Гуса имѣютъ большую связь. Поэтому въ исторіи XV столѣтія мы еще будемъ возвращаться къ XIV-му ²).

¹) См. статью Гебауэра, въ Ягичевомъ Archiv für slav. Philologie, I Bd.

²) Объ этомъ периодѣ чешской литературы, см. вообще:

— Bohoslai Balbini, Bohemia docta, ed. Raphael Ungar. 1776.

— Ad. Voigt, Acta litteraria Bohemiae et Moraviae. 1774—1784.

— V. Tomek, Gesch. der Prager Universität. Prag, 1849; Dèjepis města Prahy, томи III—IV.

— V. Hanka, Bibliografie prvotiskův českých od 1468 až do 1526 lěta. Praha, 1853.

— I. A. Helfert, Mistr Jan Hus aneb počatkové cirkovního rozdvojení v Czechach. Praha, 1857 (съ католической точки зрения).

— Евг. Новиковъ, Православіе у Чеховъ, 1843; Гусъ и Лютеръ (въ «Р. Бесѣдѣ и отдѣльной книгой»), 1859. (Главное изложеніе славянофильскаго взгляда на этотъ вопрос)

— Гильфердингъ, Гусъ. Его отношеніе къ православной церкви. Спб., 1871, и въ «Исторіи Чехіи».

— В. Надлеръ, Причины и первая проявленія опозиціи католицизму въ Чехіи и западной Европѣ въ концѣ XIV и началѣ XV в. Харьковъ, 1864.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

53

834

ЧЕХИ.

Развитіе чешской литературы въ XIV вѣкѣ усиливалось особенно вслѣдствіе того, что расширялись средства образования и возросло благосостояніе страны въ правленіе Карла IV. Чрезвычайно большое вліяніе имѣло при этомъ основаніе Пражскаго университета (1348); правда, и здѣсь, какъ въ другихъ высшихъ школахъ западной Европы, наука передавалась на латинскомъ языкѣ, но латынь была очень распространена и образованіе расходилось по всей странѣ. Съ другой стороны, въ усиленіи литературной дѣятельности имѣло свою значительную долю участіе нѣмецкой образованности. Время Карла IV и его сына, Вацлава IV, вообще признается блестящимъ периодомъ чешскаго образования.

Знаніе латинскаго языка распространялось все больше; въ религіозныхъ спорахъ, которые привлекли теперь всеобщее вниманіе націи, это знаніе было и необходимо. Мы встрѣчаемъ поэтому цѣлую массу словарей латинскихъ и другихъ иностранныхъ, которые обнаруживаютъ сильное литературное движение и связи Чеховъ въ эту эпоху ¹). Кромѣ латинскаго языка, въ этихъ словаряхъ появляется греческій, нѣмецкій (всего чаще), французскій, итальянскій, венгерскій и польскій. Латынь была языкъ универсальный, и чешскіе писатели, на ряду съ другими европейскими, любили переводить или передѣлывать свои имена на латинскій ладъ. Распространеніе знаній, вмѣстѣ съ бурнымъ религіознымъ движениемъ, чрезвычайно распространили литературную дѣятельность, такъ что съ XV столѣтія является огромная масса произведеній въ самыхъ разнообразныхъ направленіяхъ.

Остановимся сначала на томъ романтическомъ средневѣковомъ содержаніи, которое прочно утвердилось у Чеховъ еще съ XIV столѣтія.

— А. С. Клевановъ, Очеркъ истории чешскаго вѣроисповѣднаго движения, въ «Чтеніяхъ» Моск. Обл.», 1869, т. III и слѣд.

— Const. Höfler, Geschichtschreiber der hussitischen Bewegung in Böhmen, 3 Bde, 1856—1866; Magister Johannes Hus und der Abzug der deutschen Professoren und Studenten aus Prag, 1409. Prag, 1864. (Враждебно къ Гусу и чешскому національному движению).

— Fr. Palacký, Исторія; Dějiny doby husitské (переработання) 1871 — 72; Die Vorläufer des Hussitenthums in Böhmen. Prag, 1846; Die Geschichte des Hussitenthums und Prof. Const. Höfler. Prag, 1868; Documenta Mr. J. Hus vitam, doctorinam, causam illustrantia. Edidit Franc. Palacký. Pragae, 1-69.

— Fr. de Bonnechose, Jean Hus et le concile de Constance. Paris, 1844, 2 тома; Lettres de Jean Hus, écrites durant son exil et dans sa prison, traduites du latin en français. P. 1846.

— Ernest Denis, Huss et la Guerre des Hussites. Paris, 1878.

— Anton Gindely, Geschichte der böhmischen Brüder, Prag, 1857 — 58, 2 тома; Rudolf II und seine Zeit, 1600—1612. Prag, 1868, 2 тома; Quellen zur Gesch. der böhm. Brüder. Wien, 1859; Dějiny českého povstání 1618 (досел 3 части).

¹) Небольшой словарь составленъ былъ однимъ изъ главныхъ-школьныхъ дѣятелей умѣреннаго гуситства Рокицкой; другие словари: „Mammotrectus“, „Hymnarius“, дальше „Оломуцкій“, „Вѣнскій“ триязычный, но въ особенности „Lactifer“; затѣмъ въ XVI столѣтіи латинско-чешско-нѣмецкій словарь Петра Кодинцлла (или Книжки), „Sylva“ и „Nomenclator quadrilinguis“ Велеславина и много другихъ.

РОМАНТИКА.

835

Средневѣковыя поэмы, и позднѣе выродившійся изъ нихъ стихотворный и прозаический романъ, переходятъ въ чешскую литературу цѣлымъ обширнымъ запасомъ. Изъ античнаго цикла переведена была знаменитая *Троянская исторія*, Гвидона де-Колумны, въ 1411 г., и напечатана первой чешской книгой въ Пильзенѣ, 1468, въ Прагѣ, 1488, и еще нѣсколько разъ, потому что была весьма любимымъ чтеніемъ; Аполлоній Тирскій, извѣстный въ рукописи 1459 г. и много разъ печатанный. Изъ духовныхъ романовъ пользовались не меньшимъ успѣхомъ: *Варлаамъ и Юсафамъ*, рукописи котораго извѣстны со второй половины XV вѣка (изд. 1504 и др.); *Юсифъ и Асеневъ* (Kniha o Josefovi a Assenach manželce jeho, рукопись 1465, изд. 1570), извѣстная апокрифическая исторія о ветхозавѣтномъ Юсифѣ; *Сольфернъ* (Solfernus aneb život Adamův), романъ, разсказывающій споръ дьяволыскихъ силъ съ Богомъ о небѣ, переведенъ съ латинскаго въ первой половинѣ XV вѣка, передѣланъ Гайкомъ Либочанскимъ и изданъ Сикстомъ изъ Оттерсфорда въ 1553 г. и др. Множество средневѣковыхъ романовъ и повѣстей, перешедшихъ въ чешскую литературу, ходило въ рукописяхъ и печаталось, напр., извѣстные романы: *Flore et Blancheflore* (Velmi pěkna nová kronika aneb historia vo velicé milosti knižete a krále Floria a jeho milé paní Biancefoře, 1519 и др.); исторія о *Мелюзинѣ* (Kronika kratochvilná, 1555 и др.); о рыцарѣ *Петръ* и княгинѣ *Магелонъ* (Кр.-Градецъ, 1565); Боккаччева повѣсть о *Гризельдѣ*, извѣстная по рукописямъ съ XV столѣтія и много разъ изданная; повѣсть о цезарѣ *Ювиніаннѣ*; о *Семи мудрецахъ* (Kratochvilná kronika o sedmi mudrcích); о *Фортунатѣ*; о *Тиллъ Эйлеснитгельль*; разговоры *Соломона съ Маркольтомъ*, и много другихъ подобныхъ произведеній, ближайшимъ источникомъ которыхъ была нѣмецкая литература. Эти и подобныя исторіи у Чеховъ были такими же популярными книгами, какъ по всей Европѣ, сначала какъ чтеніе рыцарей и высшаго сословія, а потомъ въ публикѣ простонародной, въ которой онѣ отчасти живутъ и до сихъ поръ. Были и собственныя исторіи въ томъ же вкусѣ. Таковы, напр., исторія о князѣ и панѣ чешскомъ *Штильфридъ* и *сынъ его Брунцикъ*, о *паннѣ Владстѣ* (чешской амазонкѣ), извѣстныя по изданіямъ XVI вѣка; повѣсть о человѣкѣ рыцарскаго сословія *Палечкѣ* (Прага, 1610 и др.), нравоучительная повѣсть *Бартоша Папроцкаго* (Прага, 1601 и друг.). *Исторія* о Штильфридѣ принадлежитъ, собственно говоря, болѣе раннему времени: по рукописямъ она извѣстна съ XV вѣка, но составлена была первоначально, какъ думаютъ, еще въ XIV вѣкѣ, въ видѣ стихотворной повѣсти ¹). Впослѣдствіи, эти старыя повѣсти также перешли въ

1) Напечат. въ «Выборѣ», П. *Исторія о чешскомъ королевичѣ Брунцикѣ извѣстна была и въ русской письменности XVII вѣка*. См. въ моемъ «Очеркѣ стар. повѣстей», etc. 1857, стр. 223—227. И речка, Die Echtheit, стр. 123.

53*

836

ЧЕХИ.

разрядъ простонароднаго чтенія, особенно когда для чешской лите-
ратуры наступили времена упадка.

Мы видѣли выше, что кромѣ „Любушкина Суда“ и Краледворской
Рукописи, — считавшихся выраженіемъ чисто національнаго направле-
нія, а теперь такъ сильно заподозрѣнныхъ, — чешская литература, какъ
цѣлая политическая и общественная жизнь, обнаруживаетъ такое
сильное вліяніе латино-нѣмецкихъ формъ и содержанія, что это влія-
ніе скорѣе приходится считать очень давнимъ и общимъ. Наконецъ
съ XIV вѣка въ литературѣ стали возвышаться голоса, требовавшіе
возстановленія народной чести и народнаго языка. Такими патріота-
ми были авторъ Далимиловой хроники, поэтъ Александреиды, Смиль
изъ Пардубицъ и др. Эти первыя патріотическія возванія XIV столѣ-
тія приготовляютъ насъ къ національному движенію, которое откры-
лось въ Чехіи въ началѣ XV вѣка, съ появленіемъ Гуса.

Движеніе въ основѣ было чисто религіозное, но вскорѣ уже при-
обрѣло самый широкій національный смыслъ. Что религіозный во-
просъ сталъ здѣсь на первомъ планѣ и могъ потомъ повлечь за собою
такой обширный переворотъ, какой произошелъ у Чеховъ въ XV
столѣтіи, — это объясняется средневѣковымъ значеніемъ религіозныхъ
интересовъ и католической церкви въ западной Европѣ вообще, и
тѣмъ особеннымъ положеніемъ, которое заняла эта церковь въ Чехіи.
Католічество пришло не совѣмъ мирно въ Чехію, и латинская цер-
ковь съ самаго начала сталкивалась съ интересами народа и народ-
ности, — она принесла измѣненіе въ общественный порядокъ, открывая
дорогу клерикальнымъ притязаніямъ и феодализму; ея латинская церков-
ность и образованіе были непонятны массамъ; заботясь о веществен-
ныхъ благахъ духовенства, она слишкомъ мало заботилась о народѣ;
у этого народа не было притомъ никакихъ римскихъ традицій, но
за то были, какъ говорятъ, хотя темныя воспоминанія о своей сла-
вянской церкви. Политическія и общественные злоупотребленія духо-
венства, владѣвшаго имѣніями въ ущербъ народному богатству и по-
дававшаго соблазнъ для народной нравственности, и злоупотребленія
королевской власти, нарушавшей и національное чувство и земскія
вольности, съ разныхъ сторонъ подрывали авторитетъ и когда было
сказано противъ этого авторитета первое сильное слово, въ массѣ про-
будилась сознательная потребность нового порядка.

Предыдущій періодъ приготовлялъ уже къ этому сознанію, прежде
всего на церковной почвѣ. Развитіе чешской литературы при Карлѣ,
значительно распространило образованность и направило вниманіе на
нравственные и религіозные вопросы. Легкая иронія по поводу жизни
духовенства просвѣчиваетъ уже въ сатирическихъ пьесахъ, приписы-
ваемыхъ Смилю изъ Пардубицъ. Но мало по малу, вопросъ ставился

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ ГУСА.

837

шире, отъ частныхъ недостатковъ переходилъ къ болѣе широкимъ причинамъ, и наконецъ принялъ національный характеръ. Оппозиція противъ существующихъ церковныхъ порядковъ явилась наконецъ среди самаго духовенства: Карлъ IV, самъ указывавшій папѣ на церковныя не-устройства, покровительствовалъ проповѣдникамъ: Нѣмцу Конраду Вальдгаузеру (ум. 1369 имъ написаны: латинская Apologia пропитъ доминиканцевъ и августинцевъ; Postilla studentium sanctae Pragensis Universitatis super Evangelia dominicalia) и Чеху Яну Миличу (ум. 1374), которые ревностно проповѣдывали противъ свѣтской и церковной испорченности, такъ что тѣ, кому не нравились эти по-ученія, придумали обвинить ихъ въ ереси. Миличъ былъ уже характернымъ представителемъ наступавшаго религіознаго возбужденія, хотя не выходилъ нисколько изъ принятыхъ католическихъ формъ. Бывши священникомъ и католикомъ, онъ служилъ въ цесарской канцеляріи, получилъ въ награду хорошее мѣсто и доходы „у св. Вита“ въ Прагѣ, и по примѣру Вальдгаузера пошелъ на проповѣдь. Она была сначала неудачна, надъ нимъ смѣялись, но „сильный духъ, пылавшій въ немъ по милости Божіей“, доставилъ ему власть надъ умами. Сила проповѣди увеличивалась строгимъ аскетизмомъ и безкорыстіемъ проповѣдника. „Въ жизни и одеждѣ онъ былъ скроменъ, даже черезъ мѣру,— говорятъ о немъ: —чтō имѣлъ, онъ раздавалъ бѣднымъ, забывая о себѣ. Обыкновенно каждый день онъ проповѣдывалъ два раза, иногда три и четыре раза. Ученые люди удивлялись быстротѣ, съ какою онъ составлялъ свои поученія. Для студентовъ и священниковъ онъ говорилъ проповѣди по-латыни, въ зрѣлыхъ лѣтахъ выучился еще по-нѣмецки. Строгій къ самому себѣ, онъ не останавливался передъ обличеніемъ самыхъ сильныхъ лицъ, чѣмъ приобрѣлъ себѣ опасныхъ враговъ, отъ которыхъ спасало его только покровительство Карла IV и пражскаго архиепископа“. Но Миличъ не избѣгъ преслѣдованій: въ своей благочестивой ревности онъ утверждалъ, между прочимъ, что антихристъ проявился видимо на землѣ, и однажды указалъ его въ самомъ Карлѣ IV; многіе изъ среды духовенства были противъ него сильно вооружены; Миличъ попадалъ въ тюрьмы,ѣздилъ въ Римъ, находилъ покровителей при папскомъ дворѣ, и умеръ въ Авиньонѣ ¹). Миличъ былъ еще тѣсно привязанъ къ церковному авторитету, но уже не могъ быть спокойнымъ зрителемъ гражданской и церковной распущенности. Сильное искреннее убѣжденіе, съ какимъ онъ говорилъ, должно было воспитать столько же искреннее

¹) Сочиненія Милича были очень распространены въ рукописяхъ. Изъ нихъ извѣстна «Постилла» и книга «O zarmúceních velikých cierkve svaté i každé duše věrné, kteréž maji trpěti od draka na poslednie dni Antikristovy» (изд. 1542). О Миличѣ см. у Палацкаго и др., и Rukovět', II, 30—33.

838

ЧЕХИ.

желаніе—идти дальше въ обличеніяхъ зла и исканіи правды. Такимъ ученикомъ его былъ Матвѣй изъ Янова (ум. 1394), ученый богословъ и „парижскій мистръ“, изъ рыцарскаго рода; онъ пошелъ еще смѣлѣе Милича въ проповѣди неиспорченнаго христіанства: въ большомъ богословскомъ сочиненіи (de regulis Veteris et Novi Testamenti) онъ защищалъ писаніе противъ церковной традиціи и чистое ученіе Христа противъ позднѣйшихъ прибавокъ людского вымысла; онъ также подвергся церковному суду по обвиненію въ ереси.

Но замѣчательнѣйшимъ изъ учениковъ Милича былъ рыцарь Θομα Штитный (Tomáš Stitný или Toma ze Stitného, род. въ 1325 — 26, ум. около 1400). Получивши дома первое воспитаніе въ строгомъ религіозномъ духѣ, Штитный учился, кажется, въ монастырской школѣ, вступилъ потомъ въ только-что основанный пражскій университетъ, где изучалъ философію, богословіе и каноническое право. „Огненныя слова“ тогдашнихъ проповѣдниковъ произвели на него сильное впечатлѣніе, и онъ сталъ горячимъ приверженцемъ Милича, подъ вліяніемъ котораго онъ сдѣлался и писателемъ. Штитный есть одинъ изъ самыхъ крупныхъ людей XIV вѣка; по ясности ума, патріотическому образу мыслей, легкости и плавности языка его ставятъ во главѣ писателей его времени. Сочиненія его посвящены исключительно христіанской философіи и нравоученію. Тогдашняя христіанская философія заключалась въ извѣстной схоластической теологіи и обычнымъ языкомъ ученыхъ „мистровъ“ была латынь. Штитный отступилъ отъ обычая и въ содержаніи и въ формѣ: его философія не есть та сухая богословская казуистика, какая господствовала у школьныхъ ученыхъ; напротивъ, онъ избѣгалъ безплодныхъ хитросплетеній схоластики и съ простымъ чувствомъ излагалъ свою религіозную философію, главною цѣлью которой было живое практическое поученіе, назначаемое не для ученыхъ, а для всякаго читателя. Его философія есть умѣренный христіанскій мистицизмъ, направленный къ нравственному исправленію людей. Это было совсемъ не въ духѣ тогдашней школьной учености, и въ самомъ дѣлѣ сочиненія Штитнаго принимались очень враждебно цеховыми теологами: его осуждали, что, самъ не будучи „мистромъ“, онъ занимался вещами, только „мистрамъ“ принадлежащими, и профанировалъ высокое знаніе, говоря о немъ народу. Штитный дѣйствительно хотѣлъ обращаться къ народу и для своихъ христіанско-философскихъ разсужденій принялъ чешскій языкъ. Здѣсь ему также приходилось защищаться: указавши на примѣръ ап. Павла, писавшаго посланія къ каждому народу на понятномъ ему языкѣ, онъ говоритъ: „буду писать по чешски, потому что я—Чехъ и панъ Богъ любитъ Чеха столько же, какъ латынщика“. Сочиненія Штитнаго состоять въ небольшихъ трактатахъ по разнымъ предметамъ христіан-

ГУСЬ.

839

скаго ученія і нравственности; до сихъ поръ ихъ найдено до 26, отчасти соединенныхъ въ сборники. Главнымъ сочиненіемъ по христіанской философіи были „Reči besednie“ (или Rozmluvy nábožné, между отцомъ и дѣтьми); по христіанской нравственности: „Knižky šestery o obecných věcech křest’anských“, и „Knihy naučenie křest’anského“. Всѣ эти трактаты остались въ двухъ переработкахъ, отъ 1375 до 1400 года ¹).

Всѣ эти попытки церковнаго исправленія и вмѣстѣ патріотической защиты народности получили общественную силу только тогда, когда вождемъ ихъ явился знаменитый „мистръ“ (магистръ) Янъ Гусь, проповѣдникъ въ Виблеемской часовнѣ въ Прагѣ, профессоръ и попомъ ректоръ пражскаго университета. Янъ Гусь, величайшее лицо въ чешской исторіи и славное имя въ исторіи всемірной, родился въ 1369 въ Гусинцѣ, Прахенскаго (теперь Писецкаго) округа. О первыхъ лѣтахъ его извѣстно только, что онъ учился въ Прагѣ. Въ 1393 онъ сталъ баккалавромъ, въ 1394 держалъ испытаніе на баккалавра св. писанія, въ 1396 сдѣлался магистромъ свободныхъ искусствъ. Съ тѣхъ поръ онъ самъ началъ учить въ факультетѣ свободныхъ искусствъ, а также и теологіи, и вскорѣ сталъ однимъ изъ дѣятельностейъ членовъ университета. Въ 1401—1402 онъ былъ деканомъ своего факультета. Около того же времени онъ сталъ проповѣдникомъ при Виблеемской часовнѣ и принялъ при этомъ посвященіе. Въ 1402—1403 онъ избранъ былъ ректоромъ трехъ факультетовъ, соединяя профессуру и проповѣдничество. Человѣкъ искренняго благочестія, онъ не могъ остаться равнодушнымъ къ общему вопросу церковной жизни, поднятому въ концѣ XIV вѣка; какъ Миличъ, онъ производилъ сильное впечатлѣніе своими проповѣдями во всемъ пражскомъ обществѣ, пріобрѣтая съ одной стороны горячихъ друзей, съ другой—непримиримыхъ враговъ. Но какъ Миличъ и Штитный, онъ въ сущности дѣла еще не отступалъ отъ католическихъ ученій, пользовался даже особымъ довѣріемъ пражскаго архиепископа. Вѣроятно, слава его проповѣди и безупречной жизни была поводомъ, что королева Софья, жена Вацлала IV, выбрала его своимъ духовникомъ. Церковныя злоупотребленія,

¹) Сочиненія Штитнаго, очень извѣстныя въ свое время, были почти вновь открыты въ нынѣшнемъ столѣтіи. Палацкій впервые обратилъ вниманіе на ихъ историческое значеніе; съ тѣхъ поръ, многие чешские ученые занимались ихъ изслѣдованіемъ, какъ Челяковскій, Юнгманнъ (въ «Разборѣ» староц. литер.), Чупръ (въ «Часописѣ», 1847, П), І. Венцігъ (Studien über Ritter Th. v. Stitné, Leipzig. 1856), І. Ганушъ (Rozbor filosofie Tomaše ze St. Pr. 1852); Юсифъ Иречекъ («Часописъ», 1861; Rukovét, П, 266—272), и друг. Изданія: обширныя извлечения въ «Выборѣ», І; далѣе: «Knižky šestery o obecných věcech křest’anských» издалъ К. Яр. Эрбенъ, съ біографіей Штитнаго (на память основанія пражскаго унив. за 500 лѣт назадъ), Пр. 1850; «Thomy ze Stitného knihy naučeni křest’anského», изд. А. Вряттко. Пр. 1873.

840

ЧЕХИ.

раздоры въ самой высшей іерархіі римской церкви, скандалъ троепаства и т. д. еще больше возбуждали сочувствіе къ обличительной проповѣди, и Гусъ имѣлъ сторонниковъ не только въ народѣ, но и при дворѣ и въ высшей шляхтѣ. Живѣйшимъ образомъ церковный вопросъ поднятъ былъ, когда другъ Гуса, Іеронимъ Пражскій (род. около 1379, въ Прагѣ, ум. 1416), чешскій шляхтичъ и баккалавръ свободныхъ искусствъ, принесъ изъ Оксфорда богословскіе трактаты Виклефа, рѣзко стоявшіе за ту реформу, которой до тѣхъ поръ умѣреннѣ требовали чешскіе ея зищитники. Ученія Виклефа нашли у Чеховъ готовую почву—религіозные запросы: уже Фома Штитный, при всей своей умѣренности, сомнѣвался въ пресущественіи; Матвѣй изъ Янова стоялъ за подлинное христіанство противъ новѣйшей порчи; авторитетъ іерархіі былъ уже подверженъ сомнѣнію. Гусъ и его друзья между духовенствомъ и университетскими мистрами приняли ученія Виклефа съ сочувствіемъ, но, собственно говоря, реформатскія стремленія самого Гуса высказались еще раньше, какъ только онъ сталъ публичнымъ учителемъ. Новыя положенія Виклефа проповѣдодвались и въ университетѣ ¹), хотя въ первое время ихъ принимали только немногіе изъ членовъ университета и въ нихъ видѣли еще не столько прямой вызовъ, сколько ученое мнѣніе о церковныхъ предметахъ ²).

Не разсказывая подробностей начинавшейся борьбы, упомянемъ только главныя ея черты. Вопросъ религіозной реформы уже вскорѣ сталъ дѣломъ пражскаго университета, который былъ тогда высшимъ ученымъ учрежденіемъ, единственнымъ для всей средней Европы. Пражскій университетъ въ ту пору привлекалъ множество слушателей, огромное большинство которыхъ состояло изъ иностранцевъ. Націи, на которыя дѣлились университетскіе граждане, были: чешская (съ Мораванами и Венграми), саксонская (съ сѣверными Нѣмцами), баварская (съ южными Нѣмцами, Швейцаріей, Каринтіей, Крайномъ и т. д.), наконецъ полская (съ Силезцами, Лужичанами, Пруссаками, т.-е. въ большинствѣ Нѣмцами или Славянами онѣмеченными, такъ что эта „нація“ была только топографически славянская, а въ сущности была

¹) Такъ какъ уставъ пражскаго университета дозволялъ профессору читать не только свои сочиненія, но и другія сочиненія, если только они были написаны какимъ нибудь магистромъ пражскимъ, парижскимъ или оксфордскимъ (dummodo sint ab aliquo famoso de universitate Pragensi, Parisiensi, vel Oxoniensi magistro complislata. Helfert, стр. 56), т.-е. если только достаточно была обезпечена ученость сочиненія.

²) Въ Стокгольмской библиотекѣ хранится сдѣланный Гусомъ списокъ трактатовъ Виклефа: De individuatione temporis et instantis, De ideis, De materia et forma. Списокъ оконченъ былъ 1398 г., in die s. Hieronymi Slavi. Любопытны въ немъ чешскія прилики, напр.: «Böh daj Wiklefowi nebeské kralevstvie», или: «O Wiklef, Wiklef, nejednomu ty hlavu zvikleš!»

тусь.

841

также нѣмецкая). Въ числѣ иностранцевъ бывали въ университетѣ и Французы, Итальянцы, Англичане. Чешская нація, со всѣми студен- тами, баккалаврами и магистрами, составляла только около 6-й доли цѣлаго университета, такъ что по національности пражскій универ- ситетъ далеко не былъ народно-чешскимъ. По своему характеру онъ былъ въ особенности теологическій и латинскій, какъ вообще ученыя учрежденія того времени. Такимъ образомъ, въ этомъ составѣ съ одной стороны университетъ легко могъ быть, и въ то время дѣйствительно былъ, опорой католическаго правовѣрія, съ другой – его латинисты оставались чужды интересамъ чешской народности, на которую уче- ние профессора, особенно иностранцы, смотрѣли высокомѣрно и не хо- тѣли съ ней имѣть ничего общаго. Въ этихъ условіяхъ готовился по- водъ къ будущему столкновенію. Какъ выше сказано, Фома Штитный въ концѣ XIV вѣка уже возстаетъ противъ школьныхъ латынщиковъ, чуждыхъ народу и считавшихъ свое знаніе цеховой тайной. „Богу также угоденъ Чехъ, какъ и латынщикъ“, говорилъ онъ; цѣлью тру- довъ его было именно дать людямъ, не обученнымъ латыни, то ученіе, о которомъ писалось только по-латшни. Латынщики отнеслись къ этому враждебно; Штитный отвѣчалъ: „Святой Павелъ писалъ свои посланія языкомъ тѣхъ, къ кому писалъ, Евреямъ по-еврейски, Грекамъ по- тречески... почему бы Господь Богъ и Чехамъ не написалъ и не на- поминалъ своей воли письмомъ, у нихъ употребительнымъ?“ Онъ съ своей стороны глумится надъ школьными мудрецами, которые боялись, что простой читатель употребитъ во зло высокое ученіе: „развѣ же не дѣлать моста изъ-за того, что глупый человѣкъ можетъ съ него сва- литься?“ Преобладаніе чужихъ національностей въ университетѣ только усиливало это взаимное нерасположеніе. Можно было ожидать, что въ случаѣ спора сторона народная и патріотическая возстанетъ противъ представителей оффиціальной латинской науки.

Этотъ случай представлялся въ столкновеніи по поводу положеній Виклефа, принятыхъ Яномъ Гусомъ, тогда уже очень вліятельнымъ лицомъ въ университетѣ, и другими ревностными приверженцами ре- формы, въ числѣ которыхъ былъ и подканцлеръ университета, Нико- лай Литомышльскій. Въ 1403, 28 мая, собраніе всѣхъ пражскихъ „мист- ровъ“ должно было разсуждать о 45 положеніяхъ выбранныхъ изъ со- чиненій Виклефа, которыя осуждались церковью и однако преподава- лись нѣкоторыми учителями университета. Собраніе должно было раз- смотрѣть всѣ пункты этого ученія, противъ которыхъ было уже вы- сказано обвиненіе въ ереси. Несмотря на всѣ старанія Гуса, опровер- тавшаго правильность выбора этихъ положеній, защитники Виклефа оказались въ меньшинствѣ, и большая часть голосовъ постановила: что ни одинъ членъ пражскаго университета не долженъ учить ни одному

842

ЧЕХИ.

изъ 45 артикуловъ Виклефа. Это рѣшеніе—не заставивши Гуса отка-
заться отъ его убѣжденій, ясно опредѣлило положеніе враждебныхъ
сторонъ: постановленіе, сдѣланное не-національнымъ большинствомъ
мистровъ, сочтено было за дѣйствіе противъ чешской народности, по-
тому что Гусъ и его товарищи были чешскіе патріоты и друзья на-
рода въ смыслѣ Штитнаго, а Нѣмцы, вмѣстѣ съ другими чужими
„націями“ университета, оказались на сторонѣ клерикально-консер-
вативной партіи, враждебной Гусу и реформѣ. Такимъ образомъ
два стремленія, сначала независимыя, соединились въ одно: религіоз-
ная оппозиція чешскихъ проповѣдниковъ слилась съ національной ан-
тишатіей къ иноземному преобладанію, и защитники народности стали
смѣлѣе, поддержанные реформаторами университета. Уже въ первый
моментъ борьбы Гусъ и приверженцы преобразованій являются поэтому
дѣятелями чисто народными, а сторона противо-гусситская, нѣмецкіе
элементы въ университетѣ и въ городскомъ населеніи, являются вмѣстѣ
и партіей противо-народной.

Новое ученіе, которое подвергало сомнѣнію разныя церковныя
постановленія и обычаи, противные чистому христіанству, и отрицало
авторитетъ іерархіі, поблажавшей злоупотребленію,—распространялось
все дальше, несмотря на запрещенія: церковная власть начинала пре-
слѣдовать священниковъ и мірянъ, обвиняя ихъ въ ереси, но какъ
часто бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, она не замѣчала всего значе-
нія грозившей опасности. Внѣшнія условія благопріятствовали Гусу:
за него стояли приближенные короля Вацлава IV, много пановъ и
рицарей чешскихъ, которымъ хотѣлось забрать въ руки имѣнія ду-
ховенства, потому что секуляризація церковныхъ имѣній уже по-
лагалась необходимой у защитниковъ реформы; король Вацлавъ
также покровительствовалъ Гусу, поддерживая національное движе-
ніе изъ политическихъ отношеній къ церкви; Гусъ долго сохранялъ
хорошія отношенія и къ архіепископскому двору. Борьба въ уни-
верситетѣ продолжалась; Гусъ продолжалъ проповѣдывать съ явнымъ
виклефовскимъ оттѣнкомъ. Въ 1408 заведенъ былъ еще одинъ про-
цессъ о ереси, и вскорѣ потомъ въ университетѣ собрана была чеш-
ская „нація“ для разбора тѣхъ же 45 положеній,— потому что въ
этой націи собственно и былъ интересъ къ новому ученію. Подъ пред-
сѣдательствомъ ректора собралось 64 мистра и доктора, 150 баккалав-
ровъ и до 1000 студентовъ, и хотя было постановлено, чтобы ни
одинъ членъ чешской націи не отваживался признавать, распростра-
нять или защищать какое-нибудь изъ этихъ положеній, но къ этому
рѣшенію была сдѣлана оговорка, что запрещеніе относится только
къ тому въ положеніяхъ Виклефа, чтō въ нихъ есть ошибочнаго или
еретическаго (in sensibus eorum haereticis aut erroneis aut scandā-

ГУСЬ.

843

losis). Но если каждому предоставлялось рѣшать, есть ли ересь или нѣтъ въ данномъ положеніи, то очевидно, что оговорка уничтожала всю силу рѣшенія.

Наконецъ одно событие дало окончательный перевѣсъ народному началу въ университетѣ и, по связи его съ дѣломъ реформы, перевѣсъ самому ученію Гуса. Междунаціональная вражда, начавшаяся въ университетѣ изъ-за религіозныхъ мнѣній и народнаго самолюбія, еще прежде выдвинула вопросъ о количествѣ голосовъ, принадлежащихъ отдѣльнымъ націямъ. До сихъ поръ каждая нація имѣла по одному голосу, но такъ какъ изъ четырехъ „націй“ было три чужихъ, то Чехи всегда оставались въ невыгодномъ положеніи, если только поднималось дѣло, затрогивавшее народный интересъ. А такихъ дѣлъ было теперь много. Чешская нація требовала, для справедливаго отношенія иностранцевъ къ туземцамъ, чтобы ей предоставлено было три голоса, а остальнымъ націямъ по одному. Король Вацлавъ сначала было рѣшительно отказалъ въ этомъ, но потомъ, подъ вліяніемъ окружавшихъ его патріотовъ, неожиданно рѣшилъ дѣло въ пользу Чеховъ и предоставилъ имъ желаемые три голоса въ университѣ (декретъ Кутногорскій). Это было для чешской націи великимъ торжествомъ: съ этой минуты обезпечивалось ея вліяніе въ высшей школѣ, необходимое для успѣха начатаго дѣла. Чтобы ввести въ университетъ этотъ новый порядокъ, нужно было вмѣшательство власти; иноземныя націи, огорченныя и оскорбленныя, рѣшились на послѣднее средство. Въ 1409 г. иноземные мистры и студенты, въ числѣ около 5000 человѣкъ, оставили Прагу навсегда и, большею частію, избрали себѣ новый пріютъ въ Лейпцигѣ: это было основаніемъ лейпцигскаго университета ¹). Это событие, прискорбное и для ушедшихъ и для самой Праги, терявшей массу интереснаго и прибыльнаго ему населенія, было однако побѣдой національно-реформатской партіи. Выходъ Нѣмцевъ развязывалъ руки чешскому двишенію, и оно осталось національнымъ на все время гуситской борьбы. Первымъ ректоромъ, который былъ выбранъ въ новомъ университетѣ послѣ этого событія, былъ (во второй разъ) Янъ Гусъ, 1409—1410. Очевидно, что на немъ большинство сосредоточивало надежды и интересы, не только церковной, но и національной борьбы.

Изъ дальнѣйшихъ событій упомянемъ только главныя ихъ черты. Время было вообще смутное. Въ самомъ разгарѣ были папскія междусобія; король Вацлавъ враждовалъ съ пражскимъ архіепископомъ Збывкомъ и покровительствовалъ національной партіи, которая стремилась

¹) Другіе направились въ Эрфуртъ, Гейдельбергъ, Кѣлькъ, что содѣйствовало потомъ процвѣтанію высшихъ школъ Германіи и замѣчательному равномѣрному распросраненію ея образованности.

844

ЧЕХИ.

къ религіозной реформѣ, осуждаемой архіепископомъ. Ни король, ни архіепископъ не шли на уступки; столкновеніе было неминуемо. Духовенство жаловалось архіепископу на распространеніе ереси; Збынекъ, получивъ отъ папы полномочія для строгаго преслѣдованія Виклефовыхъ ересей, принялъ, наконецъ, свои мѣры: онъ издалъ прказъ объ отобраніи и сожженіи Виклефовыхъ книгъ, и запретилъ проповѣдь въ часовняхъ и другихъ мѣстахъ, кромѣ приходскихъ и коллегіальныхъ церквей. Противъ перваго возсталъ университетъ, считая осужденіе книгъ нарушеніемъ своего права; послѣднее направлялось противъ Гусовой проповѣди въ Виблеемской часовнѣ, и Гусъ жаловался папѣ, не прекращая своей проповѣди. Король также отвергалъ рѣшеніе архіепископа, но послѣдній стоялъ на своемъ, и 16-го июля 1410 Виклефовы книги были въ самомъ дѣлѣ сожжены, а на третій дель Гусъ былъ преданъ проклятію за неповиновеніе. Эти мѣры произвели тяжелое и враждебное впечатлѣніе и въ университетѣ, и при дворѣ, и въ пражскомъ населеніи; король заступался за Гуса у папы, дѣлалъ репрессаліи на доходахъ духовенства, но Збынекъ еще усилилъ проклятіе противъ Гуса и даже наложилъ на всю Прагу интердиктъ, прекращеніе богослуженія (1411). Попытки примиренія между королемъ и архіепископомъ, и смерть послѣдняго не остановили развитія событий. Гусъ послалъ къ папѣ изложеніе своего исповѣданія, гдѣ объяснялъ, что положенія Виклефа понималъ вовсе не въ томъ еретическомъ смыслѣ, какой имъ приписывался его врагами. Онъ еще держался церкви, и неповиновеніе Збынку объяснялъ тѣмъ, что самъ апеллировалъ къ высшему авторитету. Между тѣмъ, настроеніе Гуса все больше теряло мирный характеръ, и новыя столкновенія съ церковной властью, въ Пресбургѣ и потомъ въ Прагѣ (1412), перешли въ открытую вражду. Дѣло въ томъ, что надежды на исправленіе церкви не предвидѣлось; напротивъ, злоупотребленія не прекращались, на папскій престолъ вступилъ Юаннъ XXIII, по словамъ самихъ католическихъ писателей, одинъ изъ постыднѣйшихъ осквернителей церкви. Въ 1412, въ Прагѣ началась продажа индульгенцій для пополненія папской казны. Гусъ сильно возсталъ противъ этой продажи въ университетской диспутаціи (7-го іюня), въ проповѣдяхъ, въ посланіяхъ, которая разсылалъ въ Чехіи, Моравіи, Силезіи, даже Польшѣ. На этотъ разъ самъ папа подтвердилъ проклятіе противъ Гуса, велѣлъ сравнять съ землей Виблеемскую часовню и наложилъ интердиктъ на Прагу, пока Гусъ ея не оставить. Въ декабрѣ 1412, Гусъ по желанію короля оставилъ Прагу; старанія Вацлава о примиреніи остались безуспѣшны. Гусъ поселился въ провинціи, у друзей, и несмотря на напскую клятву продолжалъ проповѣдовать сельскому люду, собирая его въ поляхъ, на праздники и при другихъ стеченіяхъ народа; пи-

ГУСЬ.

845

салъ свои латинскіе и чешскіе трактаты. Въ упомянутой университетской диспутаціі онъ впервые высказалъ мысль, что вѣрующіе не обязаны исполнять папскихъ повелѣній, если онѣ не будутъ согласны съ закономъ Христовымъ — этимъ открывался путь къ свободѣ толкованія св. Писанія. Проклятіе и удаленіе Гуса изъ Праги, такимъ образомъ, не остановили распространенія его идей и, напротивъ, расширили ихъ и вдали отъ столицы. Имя Гуса стало столько же популярно и въ сельскомъ народѣ, какъ между его слушателями въ Вибелеемской часовнѣ.

Между тѣмъ, король искалъ средствъ успокоить религіозное броженіе, и такимъ средствомъ казался соборъ, который по стараніямъ брата Ваплавова, Сигизмунда, созванъ былъ паною Юанномъ XXIII въ Констанцѣ. Гусъ долженъ былъ изложить на соборѣ свои мнѣнія, чтобы соборъ одобрилъ ихъ или отвергъ; Сигизмундъ давалъ ручательство въ его свободѣ предъ соборомъ и безопасномъ возвращеніи домой. Въ октябрѣ 1514, Гусъ отправился въ Констанцъ въ сопровожденіи трехъ чешскихъ пановъ. Черезъ три недѣли своего пребыванія въ Констанцѣ, Гусъ былъ, однако, взятъ и заключенъ въ тюрьму. На соборѣ произведенъ былъ предательскій „судѣ“, въ концѣ контораго Гусъ былъ объявленъ, 6 июля 1415, упорнымъ еретикомъ, лишенъ священства, „переданъ свѣтской власти“ и по законамъ противъ еретиковъ сожженъ живой на кострѣ—одно изъ безчестнѣйшихъ дѣйствій во всемірной исторіи и одно изъ высочайшихъ свидѣтельствъ силы убѣжденія и человѣческаго достоинства. Еще въ тюрьмѣ Гусъ дождался извѣстій изъ Чехіи о первыхъ результатахъ своей проповѣди и объ измѣненіи церковныхъ обычаяевъ, которое должно было изъ нея произойти; другъ его, Якубекъ изъ Стржибра, сталъ давать причастіе народу „подъ обоими видами“; начиналось таборитское движение — не случайно въ томъ самомъ краѣ, гдѣ передъ тѣмъ Гусъ проповѣдывалъ по удаленіи изъ Праги. Въ 1417, его послѣдователи, при посредствѣ Пражскаго университета, провозгласили его святымъ мученикомъ, и память его праздновалась 6 июля въ теченіе двухъ слѣдующихъ столѣтій 1).

1) О Констанцкомъ соборѣ, комѣ указанныхъ выше книгъ о гуситской эпохѣ, см.: Von der Hardt, Magnum Oecumenicum Constantiense Consilium; церковныя исторія; Hefele, Conciliengeschichte und друг. Отмѣтимъ еще одно русское изданіе. «Констанцкій соборъ, 1414—1418. Concilium Constanciense MCDXIV—MCDXVIII. Изданіе Имп. русск. археологич. общества». Спб. 1874, 4°. Это—изданіе рисунковъ, принадлежащихъ къ «Хроникѣ Конст. собора», которая была написана гражданиномъ города Констанца, Ульрихомъ ф. Рихенталемъ, участвовавшимъ въ самомъ соборѣ. Первое печатное издание хроники Рихенталя явилось въ Аугсбургѣ, 1483: Das Concilium Buch geschehen zu Costencz, съ 44 листами картинокъ и портретовъ. Второе издание—Аугсбургъ, 1536; третье—Handlung desz Conciliums zu Costentz, Франкф. на Майнѣ, 1575, съ 34 гравюрами на мѣди. Всѣ издания имѣютъ варіанты. Въ 1869, издана рукопись хроники, находящаяся въ Конст. городскомъ архивѣ: Chronik des

846

ЧЕХИ.

Вся послѣдующая национально-религіозная борьба чешскаго народа
на два вѣка означается именем Гуса. Вліяніе Гуса, какъ всякаго
великаго историческаго лица, объясняется съ одной стороны назрѣ-
вавшими требованіями вѣка, которымъ онъ далъ сильнѣйшее выра-
женіе; съ другой—его замѣчательной личностью. Чешскіе историки
характеризуютъ его такъ. Менѣе суровый въ своей проповѣки, чѣмъ
Вальдгаузеръ, меньше фантазировавшій, чѣмъ Миличъ, онъ не произ-
водилъ на слушателей такого быстраго впечатлѣнія, какъ его пред-
шественники: но дѣйствіе его рѣчи было глубже и прочнѣе. Онъ об-
ращался прежде всего къ уму и здравому смыслу, и только послѣ
убѣжденія дѣйствовалъ на чувство. Выстрота и ясность мысли, спо-
собность проникать въ самую сущность предмета и раскрывать ее для
всѣхъ, необщковенная начитанность, особливо въ св. писаніи, твер-
дая защита своихъ положеній давали его проповѣди великую силу и
увлекательность. Къ этому присоединялись высокія качества характера:
строгая правдивость, живая и крѣпкая вѣра, безупречно-чистая жизнь,
горячее стремленіе къ нравственному возвышенію народа и къ исправ-
ленію церкви, твердость убѣжденія, шедшая до героическаго самопо-
жертвованія ¹). Каковы ни были историческія условія, создававшія
чешское двишеніе, личность Гуса несомнѣно имѣла громадное влія-
ніе на возбужденіе національныхъ силъ, которые съ тѣхъ поръ со-
знали себя и выступили на дѣятельное поприще. О характерѣ его
личности и реформаторской дѣятельности считаемъ еще нужнымъ при-
вести сужденіе Гильфердинга:

„Гусъ далъ толчокъ реформаціонному движенію, онъ сдѣлался
основателемъ протестантизма; историки и говорятъ, что онъ хотѣлъ
быть реформаторомъ. Но справедливо ли это?... Гусъ тѣмъ-то и отли-
чается отъ Виклефа, Лютера, Цвингли, Кальвина, Хельвицкаго и дру-
гихъ основателей протестантскихъ сектъ, что онъ не думалъ создав-
вать новаго ученія. Почитателей Гуса озадачиваетъ его отношеніе къ
Виклефу. Теорія вся принадлежитъ Виклефу, Гусъ изъ этой теоріи
взялъ только немногіе и то въ вѣроисповѣдномъ смыслѣ наименѣе
существенные пункты, самъ ничего новаго къ нимъ не прибавилъ,—
а между тѣмъ какъ неизмѣримо выше онъ Виклефа! Дѣло въ томъ,
что Виклефъ былъ догматикъ; Гусомъ же владѣла одна мысль: испол-

Concils zu Constanz von Ulrich v. Richental. 1414—1418. Constanz. Издание—фотографированное, съ 105 рисунками и множествомъ гербовъ, и съ текстомъ больѣе полнымъ, чѣмъ нечатныя издания. Русское издание есть воспроизведеніе рукописи, принадлежащей Петербургской академіи художествъ, XV вѣка, на 36 листахъ, содержащей одни рисунки только съ подписями на латинскомъ языкѣ. Рисунки подлинника исполнены довольно художественно, и въ археологическомъ отношении представлять много особенностей сравнительно съ прежними изданиеми нечатными и фотографическимъ. Наше издание есть fac-simile, въ краскахъ. На л. 21—22 изображеніе Гуса.

1) Палацкій, Dějiny, III, 1, изд. 1850, стр. 65—66.

ГУСЪ.

847

нить вѣрно нравственный законъ христіанства. Трудно найти въ исторіи человѣка, который съ такою безусловною правдивостью осуществлялъ своюю жизнью заповѣди Евангелія. Онъ подражалъ Творцу христіанства и въ томъ, что его ученіе не имѣло характера догматическихъ формулъ, а живаго нравственнаго наставленія. Онъ не отличался ни необыкновенною ученостью, ни геніемъ первокласснаго писателя или проповѣдника: его сочиненія, его проповѣди не стойтъ выше средняго уровня произведеній тогдашняго схоластическаго богословія. Та изумительная сила обаянія, которую Гусъ получилъ на весь народъ чешскій, истекала единственно изъ нравственнаго величія его личности и нравственнаго значенія его проповѣди "... ¹).

Личное вліяніе Гуса, какъ проповѣдника, поддерживалась его літературной дѣятельностью. Его сочиненія, латинскія и чешскія, посвященныя почти исключительно богословскому толкованію Писанія, нравственному ученію и наконецъ непосредственнымъ спорнымъ вопросамъ времени, несмотря на всю теологическую спеціальность, имѣютъ высокій интересъ и историческое значеніе. Въ нихъ больше, чѣмъ въ какихъ бы то ни было другихъ произведеніяхъ того времени, обнаруживается стремленіе вѣка къ преобразованію. По духу времени, Гусъ слишкомъ много останавливался на схоластической догматикѣ; но это не помѣшало ему самымъ живымъ образомъ вмѣшаться въ дѣло національнаго развитія.

Какъ писатель, Гусъ выказалъ чрезвычайную плодовитость: можно удивляться, что при жизни столько бурной и занятой онъ могъ остаться такой длинный рядъ книгъ и трактатовъ, чешскихъ и латинскихъ, такое множество писемъ и посланій. Латинскія сочиненія были давно собраны подъ заглавіемъ: *Historia et monumenta Joannis Husi* („Исторія и памятники I. Гуса", Нюренб., 1558, 1715; здѣсь и латинскій, впрочемъ дурной, переводъ нѣкоторыхъ писемъ, писанныхъ Гусомъ по чешски). Отдѣльно вышли: *De unitate Ecclesiae* („о единствѣ церкви", Майнцъ, 1520); собраніе писемъ, переведенныхъ съ чешскаго: *Epistolae quaedam piissimae et eruditissimae Johannis Hussi*, съ предисловіемъ Лютера (Виттенб., 1537). Латинскія сочиненія Гуса, — посредствомъ которыхъ онъ пріобрѣталъ себѣ обширное поприще дѣйствія во всей ученой Европѣ, — отличаются пріемами тогдашней діалектики и схоластической философіи, такъ какъ разсчитывали на ученыхъ теологовъ и университетскихъ слушателей.

Важнѣйшимъ трудомъ Гуса было латинское сочиненіе: *О церкви (Tractatus de Ecclesia)*, написанное по поводу пражскаго синода 1413 года: отсюда выбраны были тѣ 44 обвинительные пункта, въ которыхъ

¹) Гильфердингъ, Гусъ и пр., стр. 3—4.

848

ЧЕХИ.

Гусъ долженъ былъ оправдываться на Констанцскомъ соборѣ. Здѣсь
изложены главныя основы его ученія, и это сочиненіе можетъ счи-
таться символической книгой отпавшей потомъ чешской церкви. Мы
укажемъ въ нѣсколькихъ словахъ содержаніе трактата, чтобы ввести
читателя въ кругъ идей гуситскаго движенія. Гусъ начинаетъ съ
ученія о предопредѣленіи: церковь внѣшняя заключаетъ въ себѣ и
добрыхъ, „предопредѣленныхъ“ (praedestinati) къ небесному благосло-
венію, и злыхъ, „предузнанныхъ“ (praesciti) къ вѣчной погибели.
Единый глава церкви есть Христосъ, — внѣшній глава по своему боже-
ству, внутренній по своему человѣчству: первымъ онъ былъ съ на-
чала міра, вторымъ — отъ своего вочеловѣченія. Потому и апостолы не
назывались святѣйшими или главами церкви, а только слугами Гос-
пода и слугами церкви. Впослѣдствіи это измѣнилось: со временъ
Константина В. и его преемниковъ, папа, римскій епископъ, сталъ
считаться за начальника церкви (capitaneus), за Христова намѣстника
на землѣ. Но на дѣлѣ папа, „какъ папа“, вовсе не можетъ быть та-
кимъ намѣстникомъ, и кардиналы, „какъ кардиналы“, вовсе не мо-
гутъ считаться преемниками апостоловъ. Папа можетъ считаться преем-
никомъ Петра только тогда, когда равняется съ Петромъ вѣрою, сми-
реніемъ и любовью, — но тоже слѣдуетъ разумѣть и о другихъ лю-
дяхъ, не бывшихъ ни папами, ни кардиналами. Св. Августинъ больше
принесъ пользы церкви, чѣмъ нѣсколько папъ вмѣстѣ, а въ ученіи
сдѣлалъ можетъ быть больше, чѣмъ всѣ кардиналы съ самаго начала
и до нынѣ. Если же папа и кардиналы не исполняютъ своихъ обя-
занностей и, забывая Христа, заботятся только о вещахъ свѣтскихъ,
о роскоши и блестящихъ одеждахъ, и расточительностью превосходятъ
даже мірянъ, — тогда они вовсе не намѣстники Христа, или Петра,
или апостоловъ, а намѣстники Сатаны, Антихриста, Іуды Искаріот-
скаго. Папа, какъ и другой человѣкъ, не можетъ навѣрное знать о
себѣ, не „предузнанный“ ли онъ; а „предузнанный“ не только не
можетъ быть главой, но и настоящимъ членомъ церкви. Папскаго до-
стоинства и не нужно для спасенія церкви; въ первобытной христіан-
ской церкви были только двѣ священныя должности: діаконы и свя-
щенники, все остальное явилось послѣ и было людскимъ установле-
ніемъ. Если и до папъ церковью управляли апостолы и вѣрные свя-
щенники, то можетъ легко быть, что папъ и опять не будетъ до
суднаго дня. Все сказанное слѣдуетъ разумѣть и о цѣломъ духовен-
ствѣ: ихъ два — одно Христово, другое Антихристово. Не должность
дѣлаетъ священника, а священникъ дѣлаетъ должность; не каждый
священникъ святъ, но каждый святой есть священникъ; вѣруЮйій
христіанинъ принадлежитъ къ божіей церкви, а прелатъ, не испол-
няющій своей обязанности, не будетъ имѣть никакой части въ цар-

ГУСЬ.

849

ствѣ Христовомъ. — Изъ этого ясно, какъ должно понимать „церков-
ное послушаніе“. Послушаніе есть дѣйствіе разумнаго существа, ко-
торое свободно и по собственному сужденію (voluntarie et discrete)
подчиняется своимъ начальникамъ. Поэтому каждый, получая прика-
заніе отъ своей власти, долженъ испытать, есть ли это приказаніе
дозволительное и честное, потому что, если бы приказаніе было ко
вреду церкви и душевнаго спасенія, онъ долженъ ему воспротивиться.
Такъ, если приходить повелѣніе даже отъ папы, вѣрный христіанинъ
долженъ испытать его, и если не найдетъ его согласнымъ съ ученіемъ
Христовымъ, то долженъ воспротивиться, чтобы повиновеніемъ своимъ
не совершить преступленія противъ Христовой вѣры (devianti papaе
rebellare est Christo domino obedire). „Власть ключей“, т.-е. власть
вязать и рѣшить, принадлежить одному Богу, который предопредѣ-
ляетъ къ спасенію или погибели. Устной исповѣди не нужно для спа-
сенія дупи, — доказательствомъ могутъ служить малыя дѣти, глухіе
и нѣмые отъ рожденія, обитатели пустынь и насильственно умерщ-
вленные. Грѣхи смываются покаяніемъ и исповѣдью сердца. Ни свя-
щенникъ, ни папа не можетъ разрѣшать винны, потому что для этого
долженъ бы быть непогрѣшимымъ, а непогрѣшимъ только одинъ Богъ.
Поэтому и клятва какого-нибудь прелата имѣетъ силу только тогда,
когда согласна съ волей божіей; въ противномъ случаѣ она нисколько
не вредитъ тому, на кого произнесена, — какъ говоритъ и Писаніе,
повелѣвающее благословлять проклинающихъ.

Въ другихъ сочиненіяхъ Гусь еще подробнѣе развиваетъ свои
взгляды на церковные порядки. Уже въ констанцской тюрьмѣ Гусь
написалъ нѣсколько трактатовъ въ защиту своего ученія, напр.: „О
достаточности закона Христова для управленія церкви“ (de sufficientia
legis Christi ad regendam Suam ecclesiam), гдѣ онъ доказываетъ, что
истинный и вѣрный законъ есть правда, которая ведеть человѣка
по дорогѣ къ блаженству; что всѣ добрые законы находятся въ св.
Писаніи, а тѣ, которыхъ тамъ нѣтъ, законы безбожные; что этого Хри-
стова закона совершенно достаточно для церкви, и что его не зачѣмъ
ни сокращать, ни расширять и т. д. Не менѣе важна рѣчь, приго-
товленная имъ для той же цѣли въ тюрьмѣ: „Sermo de fidei suae
eluciatione“, о томъ, какъ онъ понимаетъ вѣру и ея познаніе. Основ-
ная мысль этого и другихъ подобныхъ трактатовъ состоитъ въ защитѣ
истиннаго, простого, первобытнаго христіанства и въ опроверженіи
церковной порчи, которая измѣнила и исказила его истины людскими
прибавками и ошибками: онъ признаетъ постановленія церкви только
до тѣхъ поръ, пока находитъ ихъ согласными съ первоначальнымъ
ученіемъ Христа. Въ трактатѣ „О мирѣ“ (De pace), писанномъ также
въ Констанцѣ, Гусь объясняетъ, что миръ человѣка съ Богомъ и

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

54

850

ЧЕХИ.

свѣтомъ основывается на исполненіи закона, что миръ исчезъ между людьми отъ нарушенія закона, — когда церковь и ея служители стали думать только о внѣшнихъ почестяхъ и богатствѣ, и когда богослуженіе сдѣлалось ремесломъ. Источникомъ всего этого зла Гусъ прямо называетъ римскій дворъ....

Упомянемъ еще нѣкоторые трактаты, гдѣ онъ говорилъ о церковныхъ неустрояхъ и злоупотребленіяхъ. Такъ, въ трактатѣ „О крови Христовой“ (De omni sanguine Christi hora resurrectionis glorificato), Гусъ, послѣ догматическихъ объясненій, возстаетъ противъ преступнаго обмана церковниковъ, которые въ Римѣ показывали мясо изъ тѣла I. Х., въ Прагѣ показывали кровь Христа и молоко Божіей Матери; возстаетъ противъ изувѣрства и шарлатанскихъ чудесъ, которые творились подобными обманщиками въ разныхъ католическихъ странахъ и допускались самими властями, — множество примѣровъ производится въ доказательство этого религіознаго извращенія. Не меньшей энергіей отличается латинское сочиненіе Гуса „объ отнятіи у духовенства земскихъ владѣній“, справедливость и необходимость котораго онъ доказываетъ аргументами изъ Писанія, изъ исторіи и изъ здраваго человѣческаго смысла. Когда противники стали укорять его за публичныя нападенія на духовенство, онъ отвѣчалъ новымъ трактатомъ, гдѣ съ помощью св. Писанія остроумно объясняетъ, что остаться въ покоѣ злоупотребленія и негодность духовенства, значило бы сдѣлать большое удовольствіе Люциферу: и Антихристъ желалъ бы чтобы не трогали духовенства, потому что, говорятъ, и самъ онъ будетъ высшимъ прелатомъ католической церкви и не хотѣлъ бы, чтобы выставляли его недостатки; большинство священниковъ возстаетъ противъ обличеній и, говорятъ, нужно согласиться съ этимъ большинствомъ,—но согласиться нельзя, потому что всегда бываетъ безчисленное множество людей глупыхъ, и очень мало умныхъ; притомъ, соглашаясь съ большинствомъ, слѣдовало бы признать, что и страданія и смерть Христа были справедливы, потому что этого желало большинство еврейскихъ священниковъ и фарисеевъ.

Не меньше важны чешскія сочиненія Гуса, которые доставляли ему множество послѣдователей изъ народа. Оставаясь только латинскимъ писателемъ, Гусъ далеко не могъ бы имѣть такого широкаго вліянія на народныя массы. Противники чувствовали это, и какъ Θομα Штитный подвергался нападеніямъ за то, что отважился писать для народа то, чтò было для того времени достояніемъ одной школы и латинской учености; такъ нападенія съ этой стороны встрѣтили и Гуса. Въ 1413 г. епископъ Литомышльскій въ письмѣ къ пражскому синоду находилъ необходимымъ, чтобы Гусу и друзьямъ его запрещена была проповѣдь (на чешскомъ языкѣ) и

ГУСЬ.

851

чтобы всё чешскія книги, ими написанныя, были уничтожены. — Для чешской литературы сочиненія Гуса на народном языкѣ несравненно важнѣе, и истинный его характеръ высказывается разнообразнѣе, чѣмъ въ латинскихъ. Мы видѣли уже въ немъ защитника народной чести и интереса въ университетскомъ спорѣ: въ литературномъ отношеніи его великой заслугой почитается то, что онъ ревностно заботился о народномъ языкѣ и горячо возставалъ противъ нарушенія его старинной самобытности и чистоты смѣшеніемъ двухъ языковъ, — особенно у Пражанъ, — отчего происходила, по его мнѣнію, двойственность и непослѣдовательность въ самой жизни и въ нравственномъ характерѣ людей. Гусь убѣждалъ князей, пановъ, рыцарей, владыкъ и горожанъ заботиться о томъ, „чтобы чешская рѣчь не погибла“, и недовольство его Пражанами, мѣшавшими свой языкъ съ чужимъ, высказывалось въ весьма сильныхъ выраженіяхъ. Въ своемъ литературномъ языковѣ онъ изъ патріотизма былъ строгимъ пуристомъ, и изобрѣлъ новое правонисаніе ¹), которое принято было Таборитами, потомъ Чешскими Братьями; — эти послѣдніе ввели его въ XVI столѣтіи въ общее употребленіе, потомъ въ периодъ католической реакціи оно было забыто и вновь вошло съ литературнымъ возрожденіемъ, и съ нѣкоторыми улучшеніями, господствуетъ въ чешскихъ книгахъ до сихъ поръ. Заботы Гуса о языке высказались уже въ томъ чешскомъ сочиненіи, которое выставили Чехи въ опроверженіе нѣмецкой партіи, защищавшей права иностранцевъ въ университетѣ. Въ этомъ опроверженіи видна также діалектика и полемическая ловкость, которая вообще отличаетъ произведенія Гуса. Но должно правильно понять чешскій патріотизмъ Гуса. Позднѣйшіе историки нерѣдко обвиняли Гуса за вражду къ Нѣмцамъ, переходившую границу по ихъ мнѣнію; но эта вражда имѣла свои достаточные основанія: хотя Гусь и не переходилъ на чисто политическую почву, патріотическое чувство вызывало въ немъ отпоръ противъ притѣснителей, которые притомъ явились врагами реформы уже въ первомъ спорѣ о положеніяхъ Виклефа. Обвиненіе въ возбужденіи вражды къ Нѣмцамъ сдѣлано было противъ Гуса еще на Констанцскомъ соборѣ. Онъ отвѣчалъ искренно и справедливо: „Я говорилъ и говорю, что Чехи въ королевствѣ чешскомъ по закону, даже по закону Божьему и по требованію природы, должны быть первыми въ должностяхъ, также какъ Французы во Франціи и Нѣмцы въ своихъ земляхъ, чтобы Чехъ умѣлъ управлять своими подданными, а Нѣмецъ—Нѣмцами. Но чтò была бы за польза, если бы Чехъ, не знающий нѣмецкаго языка, былъ бы въ нѣмецкой землѣ приходскимъ настоящелемъ или епископомъ? ... Столько же проку и для насъ, Чеховъ,

¹) Его ороографія написана по латыни и издана, съ чешскимъ переводомъ, А. В. Шемберой: Mistra Jana Husi Ortografie česká, 1857.

54*

852

ЧЕХИ.

отъ Нѣмца. Итакъ, зная, что это противно и закону Божію и кано-
намъ, я и говорю, что это непозвольительно". Гильфердингъ вѣрно за-
мѣтилъ, что патріотизмъ Гуса стоялъ на второмъ планѣ, а на пер-
вомъ было требованіе христіанскаго закона. „Говорю по совѣсти, — пи-
салъ Гусъ, — что еслибы зналъ чужеземца, откуда бы то ни было,
который по добродѣтели своей болѣе любить Бога и стоитъ за добро,
нежели мой родной братъ, то онъ былъ бы мнѣ милѣе брата. А по-
тому добрые священники Англичане мнѣ милѣе, нежели недостойные
священники чешскіе, и добрый Нѣмецъ мнѣ милѣе, нежели злой
братъ“ ¹).

Чешскія сочиненія Гуса всѣ имѣютъ болѣе или менѣе близкое от-
ношеніе къ реформѣ: и посвященныя объясненію св. писанія; и по-
лемическія — по разнымъ вопросамъ реформы, нами уже указаннымъ;
и нравоучительныя. Таковы, напр., его Постилла (Postilla, т.-е. тол-
кованія на недѣльныя евангелія, изд. съ другими его сочиненіями въ
Нюренб. 1563), важнѣйшее изъ его чешскихъ сочиненій; Объясненія
на Символъ и проч. (Výklad větší na páteře, изд.: Mistra Jana Husi
kazatele slavného dědice českého dvanácti člankův víry křest'anské
obесné и проч. Прага, 1520 и др.); Девять золотыхъ всцей, бого-
словскія разсужденія о твореніи міра, объ ангелахъ, и о вопросахъ
христіанской нравственности, гдѣ Гусъ выставлялъ чисто христіан-
скія идеи въ противоположность условной католической морали: „кто
дастъ одинъ геллеръ для Бога при добромъ здоровѣ, тотъ больше
почтить Господа Бога и больше принесетъ пользы душѣ своей, чѣмъ
если бы по смерти столько далъ за это золота, сколько можетъ по-
мѣститься его между небомъ и землей“ и т. п.; О нѣсти заблужде-
ніяхъ, полемическое сочиненіе о церковныхъ заблужденіяхъ касатель-
но отпущенія грѣховъ, послушанія, церковнаго проклятія и т. д.;
дальше Ученіе о Тайной вечери (Нюренб. 1583), О бракѣ, О свято-
купствѣ, Зерцало грѣшнаю человѣка и др. О послѣднемъ думали,
что оно написано послѣдователями Гуса, въ то время, когда уже за-
горѣлась религіозная ненависть, — потому что „Зерцало“ выражается
злобно о католическомъ священствѣ. Изъ сочиненій о христіанской
нравственности наиболѣе извѣстна его Дочка, или о познаніи истиннаго
пути ко спасенію (Dcerka, О poznaní česty pravé k spasení, издано
было Ганкой, 1825); Тройная вервь (Próvazek třípramenný, 1411)—изъ
вѣры, любви и надежды и т. д. Затѣмъ важнымъ памятникомъ его
литературной дѣятельности и пропаганды остались многочисленныя
письма, латинскія и чешскія, изъ которыхъ особенно извѣстны его
чешскія посланія къ друзьямъ и товарищамъ, писанныя изъ Кон-

¹) Гильфердингъ, тамъ же, стр. 9.

ГУСЬ.

853

станцской тюрьмы, исполненные преданности Божіей волѣ и глубоко-й
каго убѣжденія и оставляющія трагически трогательное впечатлѣніе.
Наконецъ, Гусь былъ авторомъ трехъ, какъ полагаютъ, духовныхъ
пѣсень (Jesu Kriste štědrý kněže; Ježíš Kristus božská múdrost; Živý
chlebe, kterýž's z sebe, въ Кралицкомъ Канціоналѣ, 1576): это было
началомъ гуситской духовной поэзіи, которая значительно развилась
впослѣдствіи ¹).

Такова была обширная дѣятельность человѣка, который былъ гла-
вой великой религіозно-нравственной реформы своего народа и рѣша-
юцьмъ начинателемъ реформы въ мірѣ западно-европейскомъ. Въ са-
момъ дѣлѣ, проповѣдь и сочиненія Гуса окончательно выводятъ насъ
изъ среднихъ вѣковъ и ставятъ на ту нравственную почву, на кото-
рой выросло новое европейское сознаніе. Гусь былъ схоластикомъ по
внѣшности своихъ трудовъ, потому что схоластика была еще един-
ственной формой для подобныхъ трудовъ; но цѣлая пропасть дѣлитъ
его напр. отъ Өомы Аквината: въ этой формѣ высказались у Гуса са-
мыя глубокія исканія христіанской истины и живое сознаніе господ-
ствовавшей порчи. Его національная борьба основывалась на стремле-
ніи возвысить нравственно народную массу. Его церковная и догмати-
ческая полемика цѣлила къ нравственному освобожденію человѣческой
личности, которой онъ въ первый разъ возвращаетъ ея внутреннюю
независимость и самобытность; для нея онъ ставитъ закономъ только
Писаніе, уничтожая внѣшній авторитетъ, потому что истина стоитъ
выше лица и выше всякаго преданія. Единственный обязательный для
человѣка законъ есть евангельское ученіе, которое Гусь принималъ
во всей его первобытности, и собственный разумъ человѣка. Словомъ,
въ религіозныхъ и моральныхъ понятіяхъ Гуса высказались начала
той чистой человѣчности, котораі стала впослѣдствіи высшимъ иде-
альнымъ основаніемъ европейско-человѣческаго развитія. Непосред-
ственное влияніе Гуса на реформаторское движеніе въ Европѣ XV и
XVI вѣка извѣстно.

Къ народно-реформаторской дѣятельности Гуса примкнули, какъ
друзья или какъ противники, не только всѣ передовые ученые и об-
разованная часть общества, но, наконецъ, и цѣлый народъ уinchленъ
былъ въ начавшуюся борьбу религіозную и общественную. Литература,
латинская и народная, съ самаго начала сдѣлалась орудіемъ этой
борьбы, и литературная дѣятельность распространилась такъ, какъ

¹) Чешскія сочиненія Гуса собраны были въ изданіи: Mistra Jana Husi Sebrané
Spisy české. Z nejstarších známých pramenů k vydani upravil K. J. Erben. Прага,
три тома, 1865, 1866, 1868. При третьемъ томѣ библиографическій обзоръ рукописей
и старыхъ печатныхъ изданий чешскихъ сочиненій Гуса. Ср. Иречка, Rukovět', s. v.

854

ЧЕХИ.

никогда до тѣхъ поръ. Она была теологическая по преимуществу: освобожденіе отъ гнетущаго авторитета испорченной іерархіи, было первымъ шагомъ, который необходимо было сдѣлать средневѣковому обществу; здѣсь этотъ шагъ сдѣланъ былъ массой народа. Литература отражала характеръ времени; бурныя общественные несогласія произвели множество сочиненій полемическихъ съ обѣихъ сторонъ.

Отъ идей Гуса развилась дѣятельность другихъ передовыхъ людей того времени; ихъ ревностная пропаганда вызывала столько же дѣятельную реакцію со стороны приверженцевъ стараго порядка, а потомъ и умѣренныхъ послѣдователей реформы. Событія и затронутая народная мысль выводили все новые вопросы: такимъ образомъ, література, сначала по преимуществу духовная, мало по малу расширила свой объемъ до предметовъ чисто общественныхъ. Она шла на двухъ языкахъ: латынь давала ей доступъ и за границу чешской земли, но дѣйствовала и дома, потому что школа сильно распространила знаніе латинскаго языка. Подъемъ образованія былъ таковъ, что въ XV—XVI вѣкѣ даже женщины писали недурно въ защиту реформы.

Изъ людей, раздѣлявшихъ пропаганду Гуса, прежде всего долженъ быть названъ другъ его, Іеронимъ Пражскій, имя котораго связано съ Гусомъ до его послѣдней судьбы. Іеронимъ, впрочемъ, былъ больше извѣстенъ какъ патріотическій и религіозный агитаторъ, чѣмъ какъ писатель. Онъ былъ лѣтъ на десять моложе Гуса (род. около 1379), учился въ Прагѣ, въ 1398 былъ баккаларомъ; въ 1399 онъ началъ свои долгія странствія по Европѣ, въ промежуткахъ живя въ Прагѣ. Вернувшись, 1401, изъ перваго путешествія, Іеронимъ принялъ участіе въ пражскихъ дѣлахъ. Въ 1402 онъ принесъ изъ Оксфорда сочиненія Виклефа; въ 1403 поѣхалъ въ Парижъ, гдѣ получилъ въ Сорбоннѣ магистерство свободныхъ искусствъ, и здѣсь уже вступилъ въ религіозныя препирательства, такъ что въ 1406 долженъ былъ оттуда бѣжать. Такимъ же образомъ онъ долженъ былъ спасаться изъ Кельна и Гейдельберга. Въ 1407 году онъ былъ въ Прагѣ; снова отправлялся въ Оксфордъ, откуда опять бѣжалъ. Въ слѣдующіе два года жилъ въ Прагѣ, гдѣ, принятый за „мистра“, принялъ участіе въ университетской борьбѣ. Далѣе, въ 1410, опять пренія въ Пестѣ, Вѣнѣ, и опять бѣгство. Въ 1412 онъ принялъ горячее участіе въ упомянутой борьбѣ противъ индульгенцій, сказалъ противъ нихъ пламенную рѣчь въ Карловой коллегіи и сжегъ папскія буллы объ индульгенціяхъ. Вмѣстѣ съ Гусомъ, Іеронимъ удалился изъ Праги. Въ 1413, вызванный польскимъ дворомъ, онъ отправился въ Краковъ, являлся къ королю Владиславу, потомъ съ Витовтомъѣздилъ на „Русь“ и въ Литву. Здѣсь Іеронимъ сошелся съ православнымъ населеніемъ, принималъ участіе въ православныхъ праздникахъ, оказывалъ почте-

ІЕРОНИМ' ПРАЖСКІЙ.

855

ніе мощам' и иконам', такъ что было мнѣніе, что онъ присоединился
къ православію: этотъ фактъ послужилъ потомъ пунктомъ обвиненія съ
католической стороны, а для новѣйшихъ историковъ славнофильскихъ
доказывалъ внутреннее родство гуситства съ православіемъ. Когда
Гусъ собиралсяѣхать въ Констанцъ, Іеронимъ отговаривалъ его —
оттуда ему уже не вернуться; послѣ, однако, и самъ былъ въ Кон-
станцѣ и, наконецъ, попался въ руки собора и 30 мая 1416, какъ
его другъ, былъ сожженъ. Іеронимъ Пражскій знаменитъ былъ своей
ученостью, превышавшей, какъ говорятъ, ученость самого Гуса, и
краснорѣчіемъ. „Никогда я не видалъ человѣка,—говорить его другъ
и біографъ, знаменитый итальянецъ Поджіо Браччюлини,— котораго
бы лучше можно было сравнить съ ораторами классическихъ временъ,
возбуждающими въ насъ такое удивленіе“. На кострѣ Іеронимъ по-
казалъ такое же спокойное мужество, какъ Гусъ. „Никогда, никто
изъ стоиковъ не встрѣчалъ смерти съ такой твердой мыслью и спо-
койнымъ сердцемъ, какъ онъ желалъ ея“,—говорить тотъ же Брач-
чюлини ¹). Іеронимъ писалъ, кажется, немного и то не все сохра-
нилось; называютъ его латинское сочиненіе: „Compendiosa descriptio
vitae et mortis M. Johannis de Hussinetz, нѣсколько писемъ и пере-
водъ нѣкоторыхъ сочиненій Виклефа, сдѣланный вмѣстѣ съ Гусомъ ²).

Сожженіе Гуса и Іеронима произвело сильное впечатлѣніе въ Че-
хіи; противъ Констанцскаго собора протестовалъ и пражскій универ-
ситетъ, члены котораго съ этихъ поръ принимаютъ дѣятельное уча-
стіе въ распространеніе реформы и даютъ ей силу своимъ значеніемъ.
Въ литературѣ сказалось и разнообразіе мнѣній, порожденныхъ рефор-
мой, и колебаніе общества, сильно потрясеннаго новыми идеями. Мы
назовемъ главнѣйшихъ дѣятелей этого времени, выдающихся своими
литературными трудами (впрочемъ, иногда только латинскими) и жи-
вымъ участіемъ въ борьбѣ, разгаръ которой наступилъ вскорѣ послѣ
смерти Гуса. Таковъ былъ Яковъ изъ Стржибра (или Якубекъ, Jaco-
bellus, ум. 1429), знаменитый ученостью и написавшій много латинскихъ
трактатовъ и рѣчей, преимущественно полемическихъ, и нѣсколько чеш-
скихъ сочиненій ³). Онъ съ самаго начала сталъ ревностнымъ привер-
женцемъ Гусова ученія и извѣстенъ введеніемъ религіознаго обряда, ко-
торый еще при жизни Гуса отдѣлилъ гуситовъ отъ католической церкви.
Это былъ знаменитый „калихъ“ (чаша), причащеніе „подъ обоими ви-
дами“, хлѣбомъ и виномъ, отчего и послѣдователи реформы получили

1) Descriptio obitus et supplicii Hieronymi Pragensis.

2) Юнгманнъ, стр. 41; Rukověť, I, стр. 314—317.

³) Epištoly nedělní s výklady přes celý rok. изд. 1564; Kázaní o poctivosti i
пр., 1545; Bohomyslne kázaní a rozmlouvání věrné duše s Panem Kristem, 1545;
Passio Ioannis Hussi; церковня пěsни.

856

ЧЕХИ.

имя „подобоевъ“, утраквистовъ и калишниковъ. Католическая сторона
ставила его сочиненія на ряду съ книгами Гуса и постановленіе Кон-
станцскаго собора, подтвержденное папской буллой 1418, повелѣвало,
чтобы сочиненія Виклефа, переведенныя на чешскій языкъ Гусомъ и
Якубкомъ, и затѣмъ сочиненія самого Гуса (особенно „о церкви“) и
Якубка (о причащеніи подъ обоими видами, объ Антихристѣ и пр.),
были сожжены. Въ раздорахъ умѣренной пражской партіи съ Табо-
ритами, Якубекъ придерживался сначала радикальной партіи и ста-
рался помирить враждующія стороны, но потомъ сталъ на сторонѣ
умѣренныхъ. Сочиненія его имѣли большое вліяніе, но встрѣчали и
сильный отпоръ, какъ отъ правовѣрныхъ католиковъ, такъ и отъ ра-
дикальныхъ Таборитовъ: середина не удовлетворяла ни тѣхъ, ни дру-
гихъ. Янъ изъ Есеницъ, близкій другъ Гуса, защитникъ его въ
Римѣ, авторъ латинскаго трактата противъ пражскаго богословскаго
факультета въ 1412 г., и наконецъ, авторъ сочиненія въ защиту Гуса
противъ Констанцскаго собора, подвергся проклятію, на которое онъ,
по понятіямъ нового ученія, не обратилъ ни малѣйшаго вниманія.
Онъ былъ вообще дѣятельнымъ историческимъ лицомъ гуситской
эпохи. Также болѣе практически, чѣмъ литературно, дѣйствовалъ въ
пользу гуситизма мистръ Янъ изъ Рейнштейна, по прозванью Кар-
диналъ, который отправился въ Констанцъ защитникомъ Гуса и былъ
потомъ ректоромъ университета (латинскій трактатъ о причащеніи
подъ обоими видами въ смыслѣ Якубка). Особеннымъ вліяніемъ поль-
зовался многосторонній ученый Христіанъ Прахатицкій (ум. 1439),
медикъ, математикъ и астрономъ, оставившій важныя по своему вре-
мени чешскія сочиненія по этимъ предметамъ, нѣсколько разъ рек-
торъ университета и дѣятельный участникъ въ событияхъ. Это былъ
также близкій другъ Гуса: Христіанъ посѣтилъ Гуса въ Констанцѣ,
самъ былъ взятъ къ отвѣту за свои мнѣнія и получилъ свободу только
черезъ заступничество короля Сигизмунда. Впослѣдствіи, въ спорѣ
Таборитовъ съ Пражанами онъ сталъ на сторонѣ умѣренныхъ, что
стоило ему преслѣдованій и изгнанія; послѣ онъ снова вернулся въ
Прагу и незадолго до смерти выбранъ былъ администраторомъ партіи
утраквистовъ. Симонъ изъ Тишнова (гуситскій трактатъ de unitate
ecclesiae и пр.) принималъ участіе въ національномъ университет-
скомъ спорѣ, въ защитѣ сочиненій Виклефа и, будучи ректоромъ уни-
верситета, защищалъ Гуса противъ архиепископа пражскаго; въ 1417
году этотъ мистръ защищалъ трактатъ Гуса о церкви. Онъ распро-
странялъ гуситизмъ и на Моравѣ, гдѣ повидимому, сложивъ ректор-
ство, былъ священникомъ, но потомъ перешелъ на сторону католи-
ковъ: haereticos acriter oppugnavit, замѣчаетъ о немъ іезуитъ Бальбинъ.
Приверженцемъ Гуса былъ Прокопъ Пльзенскій, защищавшій пуб-

ПРОТИВНИКИ ГУСА.

857

лично въ университетѣ сочиненіе Виклефа „De ideis“, стоявшій за Гуса въ бурномъ собраніи 1412 года, и послѣ нѣсколько разъ бывшій ректоромъ университета. Послѣ, Прокопъ, не отличавшійся впрочемъ ни большой ученостью, ни талантомъ, сталъ, какъ и многіе другіе, противникомъ Таборитовъ и союзникомъ врага ихъ Яна Прибрама, и умѣренность своихъ взглядовъ простиралъ до того, что былъ подъ конецъ не далекъ отъ настоящихъ католическихъ ретроградовъ. Наконецъ, упомянемъ еще Петра изъ Младеновицъ (ум. 1451), родомъ Моравана, который былъ въ Констанцѣ въ качествѣ секретаря Яна Хлумскаго, посла отъ пражскаго университета. Гусъ въ одномъ письмѣ изъ Констанца рекомендовалъ Петра Пражанамъ, какъ своего вѣрнѣйшаго друга. Впослѣдствіи и онъ сталъ на сторонѣ Пражанъ противъ Таборитовъ. Онъ написалъ два важныхъ разсказа о судьбѣ Гуса въ Констанцѣ, одинъ большій по латыни, другой по-чешски; нѣмецкій ученый XVI вѣка Агрикола издалъ ихъ въ нѣмецкомъ переводѣ, въ 1538 и 1548. Чешскій текстъ изданъ былъ въ Пассионалѣ 1495, и отѣльно, въ Прагѣ, 1533, и безъ года (1600); вновь изданъ въ Прагѣ въ 1870. Полагаютъ, что Петру изъ Младеновицъ принадлежитъ подобный разсказъ о судьбѣ Іеронима Пражскаго ¹).

Были ревностные и ученые люди между противниками Гуса: они упорно защищали іерархію, которая, опираясь на нихъ, взяла верхъ, когда народная сила истощилась въ борьбѣ. Станиславъ изъ Знойма считался однимъ изъ лучшихъ ученыхъ и профессоровъ пражскихъ (комментарій къ физикѣ Аристотеля: Universalia realia и др.): Гусъ былъ его ученикомъ. Въ началѣ Станиславъ также защищалъ Виклефово ученіе и даже превосходилъ Гуса своею ревностью, но съ 1412 совершенно отѣлился отъ него: съ тѣхъ поръ онъ сталъ во главѣ противниковъ Гуса на церковныхъ синодахъ и университетскихъ собранияхъ и писалъ противъ Гуса полемическіе и обличительные трактаты. Основываясь на изреченіи Августина, что послушаніе выше всѣхъ другихъ добродѣтелей, Станиславъ дошелъ, наконецъ, до крайняго фанатизма и призывалъ на еретиковъ казнь духовную и свѣтскую ²). Станпанъ Палечъ (ум. послѣ 1421) одинъ изъ первыхъ принялъ ученіе Виклефа, но потомъ вмѣстѣ съ Станиславомъ возсталъ противъ Гуса и на Констанцскомъ соборѣ былъ однимъ изъ злѣйшихъ обвинителей Гуса и Іеронима. Замѣчательной плодовитостью отличался также Андрей изъ Брода, стоявшій въ университетскомъ спорѣ на народной

¹) Život a skonání slavného Mistra Jeronyma, s. l. et a., быть можетъ въ началѣ XVII столѣтія. Недавно Ярославъ Голль издалъ старый текстъ этого разсказа по рукописи XV вѣка: «Vypsání o Mistru Jeronymovi z Prahy». Прага, 1878.

²) О немъ въ изслѣдованіи Ак. Дювернуа: «Станиславъ Зноемскій и Янъ Гусъ». Москва, 1871; книга съ большими изысканілми, но страннымъ направленіемъ.

858

ЧЕХИ.

сторонѣ, но горячо возстававшій противъ Виклефа; на Констанцскомъ
соборѣ онъ былъ также ревностнымъ обвинителемъ Гуса. Но первое
мѣсто между обвинителями Гуса и Иеронима (Палечъ, Михаилъ de
Causis, Андрей изъ Брода, Янъ Протива) занимаетъ Янъ, епископъ
Литомышльскій, также оставившій латинскіе трактаты противъ Гуса,
эпистолы и другія сочиненія. Чешское духовенство католической пар-
тіи на свой счетъ устроило его поѣздку на Констанцкій соборъ, гдѣ
онъ считался его представителемъ. Далѣе, Янъ изъ-Голешова (ум.
1436), Вацлавъ изъ-Хвалетицъ, Степанъ Долянскій (ум. 1421),
авторъ многихъ противо-гуситскихъ сочиненій: Anti-Viklef, Anti-Hus,
Epistola invectiva matris Ecclesiæ contra abortivos filios и проч. ¹).

Въ самомъ разгарѣѣ гуситскихъ волненій и войнѣ являются новые
писатели, дѣятельность которыхъ тѣсно связана съ событиями. Въ партіи
умѣренной особенно извѣстны были Прибрамъ и Рокицана. Янъ При-
брамъ (Jan z Příbrami, ум. 1448), одинъ изъ извѣстнѣйшихъ людей
своего времени, выступилъ на сцену въ послѣдніе годы Гуса; былъ
сначала пылкимъ послѣдователемъ Гуса и „калиха“, но потомъ больше
отличался враждой къ радикальному таборитству, чѣмъ ревностью къ
защитѣ гуситизма; наконецъ, подобно многимъ другимъ, совѣщѣ отъ
него отступался, напр. когда въ 1427, открыто присталъ къ пражскому
духовенству, подчинявшемуся папѣ, и когда велѣ полемику съ Роки-
цаной о повиновеніи напскому престолу. Его обширная литератур-
ная дѣятельность вся была посвящена опроверженію Виклефа и обли-
ченіямъ Таборитовъ: послѣдня очень важны тѣмъ, что за потерей
таборитскихъ сочиненій составляютъ цѣнный источникъ для изученія
исторіи этого движения. Сочиненія его, латинскія и чешскія, имѣютъ
общій характеръ тогдашней литературы: это богословскіе и полемиче-
скіе трактаты, квестіи, рѣчи ²). Въ особенности важна по свѣдѣніямъ о
Таборитахъ его чешская книга: „Жизнеописаніе таборскихъ священ-
никовъ“, гдѣ онъ излагаетъ ихъ ученіе и даже иногда приводить бук-
вальныя выписки изъ ихъ потерянныхъ теперь сочиненій ³). Онъ на-
падалъ въ особенности на Англичанина Пэна, ревностнаго Таборита,
корилъ Таборитовъ, что они оставляютъ даже Гуса и Виклефа; говоря,

¹) Эта латинская литература о Гусѣ и гуситахъ была собираема уже давно: та-
ковы, напр., Invectiva contra Hussitas; Depositiones testium, изъ первой половины XV
вѣка; сборникъ латинскихъ и чешскихъ трактатовъ, синодальныхъ актовъ (1417—
1609), и т. п., составленный въ первой половинѣ XVII вѣка Волнинскимъ. Печатные
сборники: Hardt, упомянутая книга о Констанцкомъ соборѣ; Bernard Pez, The-
saurus Anecdotorum, 1721; изданія Гёфлера, Палацкаго и пр. Но очень многое
остается еще въ руководяхъ.

²) De conditionibus justi belli; de articulis Viklefi; De professione fidei catholicæ et errorum revocatione; Articuli et errores Taboritarum et pr. «Архивъ» Палацкаго, также «Geschichtschreiber der hussitischen Bewegung», Гёфлера.

³) Život kněží Táborských, рук. 1429, изд. въ «Выборъ», II, и въ Casopis pro katol. duchovenstvo, 1863.

ГУСИТЫ.

859

напр., объ очищеніи грѣховъ на томъ свѣтѣ, которое отвергали Табо-
риты, выражается такъ,—что они, „ограбивши у святыхъ ихъ силу,
грабятъ теперь у бѣдныхъ душъ очищеніе отъ грѣховъ“. Прибрамъ
возставалъ и противъ чешскаго богослуженія, введеннаго Таборитами,
которые весьма резонно находили, что „читать на чужомъ языкѣ все
равно что не читать“. Янъ Рокицана (Jan z Rokycan, или просто
Rokycan, Rokicana, 1397 — 1471) также выступилъ на сцену послѣ
Гуса; онъ уже рано сталъ во главѣ утраквистовъ и, хотя какъ писа-
тель не отличался самобытностью и особеннымъ талантомъ, но имѣлъ
обширное вліяніе, какъ замѣчательный проповѣдникъ и практическій
дѣятель. Имя его публично было названо еще въ 1418, когда его съ
другими вызывали на Констанцкій соборъ „какъ одного изъ началь-
никовъ Гусовой секты“. Партія „подобоевъ“ даже выбрала его архі-
епископомъ пражскимъ; но, защищая права подобоевъ, онъ подвергся
преслѣдованіямъ короля Сигизмунда, долженъ былъ бѣжать изъ Праги
и вернулся только при Юріи Подѣбрадѣ, и затѣмъ до самой смерти
былъ администраторомъ утраквистской церкви. Рокицана оставилъ много
чешскихъ сочиненій, поученій и полемическихъ трактатовъ: всего лю-
бопытнѣе въ историческомъ отношеніи его полемика противъ Чешскихъ
Братьевъ („Посланіе противъ заблужденій Пикартовъ“) и противъ При-
брама въ защиту причастія подъ обоими видами („Обвиненіе праж-
скихъ мистровъ Прибрама и Гиларія“) и т. д. Его крутой нравъ на-
влекъ ему много враговъ, особенно съ католической стороны, хотя и
онъ былъ расположенъ къ ней больше, чѣмъ бы слѣдовало утраквист-
скому архіепискому и защитнику компактатовъ.

Обратимся теперь къ другой, радикальной сторонѣ гуситскаго
движенія.

Несмотря на всѣ колебанія приверженцевъ реформы и даже на
измѣны, гуситство уже вскорѣ стало большой силой. Университетъ
былъ на сторонѣ реформы; друзья Гуса, при немъ и послѣ, бывали
ректорами университета, и это чрезвычайно способствовало распростра-
ненію его ученія; живая проповѣдь его приверженцевъ мало по малу
перенесла религіозный споръ въ народъ. Народная стихія начала
сказываться; „мистры“, для которыхъ дѣло шло прежде объ ученой
полемикѣ, стали дорожить и народными сочувствіями; литература гу-
ситизма изъ латинской по преимуществу скоро дѣлается и чешской.
Чѣмъ дальше въ XV столѣтіе, тѣмъ чаще встрѣчаются чешскіе па-
мятники этой борьбы. Во второмъ десятилѣтіи этого вѣка вопросъ
проникаетъ въ массу, въ третьемъ десятилѣтіи мы видимъ уже пол-
ное развитіе народнаго вмѣшательства въ дѣло, до тѣхъ поръ разби-
равшееся ученными и духовенствомъ.

Это народное движение развивается въ самомъ дѣлѣ чрезвычайно

860

ЧЕХИ.

быстро: черезъ четыре года по смерти Гуса болѣе смѣлая часть его послѣдователей уже отдѣляется въ особую радикальную партію, и съ 1419 года начинаются кровоцеролитныя гуситскія войны — такъ скоро идея, проникши разъ въ народъ, охватила его дѣлтельнымъ и воинственнымъ энтузіазмомъ, противъ котораго ничего не могли сдѣлать цѣлые крестовые походы, устроенные папами изъ вѣрныхъ всей католической Европы. Религіозное настроеніе, видѣвшее въ ученіи противника „дьявольское внушеніе“ и въ его дѣйствіяхъ „дорогу, по короткой Антихристъ ведетъ къ погибели“, думавшее, что „непорядки иной стороны не должны быть терпимы“, — это настроеніе пришло на конецъ къ крайнему возбужденію. Свѣжая народная масса сильнѣе чувствовала старую неправду и нетерпѣливѣе ожидала будущей справедливости и счастія, и дѣйствительно увлеклась своими надеждами до фанатизма, который придалъ ей непобѣдимое могущество. Народъ пошелъ дальше и въ развитіи самыхъ началъ реформы: равнодушный къ традиціямъ, которые были дороги для власти, онъ скорѣе принималъ логическія послѣдствія этихъ началъ, и когда „умѣренные“ успокоивались на мелкихъ уступкахъ и исправленіяхъ (въ родѣ одного знанія „чаши“), онъ, разъ поднятый и раздражаемый противорѣчіемъ, готовъ былъ совсемъ разорвать со старымъ обществомъ и основать свое новое. Таковы и были Табориты. „Они, очевидно, слишкомъ рано явились съ своими воззрѣніями, — говорить одинъ историкъ, — они стали противъ тогдашняго свѣта, а онъ противъ нихъ. Несомнѣнно, что до нѣкоторыхъ принциповъ, которые они высказали прямо и какъ бы неожиданно, позднѣйшая философія додумалась только долгимъ размышленіемъ и только при помощи громаднаго ученаго материала, — и несомнѣнно, что ихъ соціальные стремленія не устарѣли и до сихъ поръ“.

Табориты были самымъ полнымъ (и вмѣстѣ самымъ крайнимъ) выраженіемъ гуситства, его наиболѣе послѣдовательнымъ и вмѣстѣ самымъ национальнымъ развитіемъ. Появленіе таборитства было весьма естественно. Какъ скоро провозглашена была мысль, что истинный законъ заключается только въ Писаніи, что іерархія и духовенство не могутъ стѣснять человѣческаго разума и совѣсти, когда раскрыты были тѣ безобразія, къ какимъ пришла такъ-называемая „церковь“, предоставленная исключительно этой іерархіі, понятно, что церковная власть, а наконецъ общественные порядки потеряли всякую вѣру. Чтеніе библіи чрезвычайно распространилось и люди, искавшіе новой жизни, находили въ библіи все, чтò имъ было нужно. Ревностное убѣжденіе побуждало искать способовъ къ практическому выполненію пріобрѣченныхъ правилъ, — для этого нужна была свобода дѣй-

ТАБОРИТЫ.

861

ствія. Надо было совершенно отдѣлиться отъ стараго общества, — это
и сдѣлали Табориты

Рѣшимость идти до послѣднихъ выводовъ не могла быть дѣломъ
большинства, которое всегда предпочитаетъ болѣе спокойные средніе
пути. Католиковъ оставалось уже мало въ Чехіи; но большинство,
испуганное трудностями дѣла, остановилось на умѣренномъ гуси-
тизмѣ, — въ приведенномъ нами рядѣ писателей мы видѣли, сколько
людей, начавшихъ горячимъ участіемъ въ реформѣ, кончили середи-
ной. Болѣе стойкіе и ревностные стали Таборитами. Къ сожалѣнію,
всего меньше извѣстно именно объ этой части гуситства. До насъ уцѣ-
лѣли только немногія сочиненія Таборитовъ, отъ другихъ остались
случайные отрывки, такъ-что трудно составить себѣ полное понятіе
объ этомъ настроеніи умовъ. Можно однако навѣрное сказать, что
какъ бываетъ всегда съ народными движениями, отвергающими авто-
ритетъ, въ кругу Таборитовъ не было одной господствующей системы;
напротивъ, мнѣнія религіозныя и общественныя были крайне разно-
образны: каждый, кто былъ способенъ, дѣлался пропагандистомъ ученія,
которое считалъ истиннымъ; столкновеніе понятій развивало ихъ все
дальше, такъ-что составилось наконецъ удивительное сплетеніе мнѣ-
ній, шедшихъ отъ умѣреннаго таборитства, признававшаго первобыт-
ное христіанство, до хиліазма, ждавшаго преставленія свѣта, и ада-
митства, вводившаго пантеизмъ въ религіі и коммунизмъ въ жизни.
„Всякія еретичества, какія только бывали въ христіанствѣ, — говорить
современникъ Эней Сильвій, — все это собралось на Таборѣ, и каж-
дому тамъ вольно вѣрить тому, чтò ему нравится“. Изъ броженія
этихъ мнѣній, представители которыхъ погибали иногда, возбудивъ
людскую ненависть рѣзкимъ отрицаніемъ преданій и фантастическими
новизнами, выработалась однако философія Хельцицкаго и соціально-
христіанская община „Чешскихъ Братьевъ“.

Это разнообразіе ученій, представляющее намъ чрезвычайно любо-
пытное явленіе культуры XV вѣка, самими современниками было по-
нимаемо весьма смутно. Извѣстія, сохранившіяся преимущественно отъ
непримиримыхъ враговъ крайняго гуситства, изображаютъ всѣ разныя
отрасли его дѣломъ одной секты, на которую цѣликомъ взваливались
всѣ достойныя проклятія ереси. Одинъ простодушный лѣтописецъ тѣхъ
временъ такъ передаетъ ожиданія и мнѣнія крайнихъ гуситовъ: „Го-
ворили они, что черезъ нѣсколько дней будетъ судный день; поэтому
нѣкоторые постились, сидя въ тайныхъ мѣстахъ и ожидаая этого дня
(мнѣніе Хиліаставовъ)... Эти священники говорили также, что всѣ грѣш-
ники погибнутъ, что останутся одни добрые; и поэтому безъ всякой
милости жестоко убивали людей. Говорили тоже, что придетъ святая
церковь въ такую невинность, что будутъ люди на землѣ какъ Адамъ

862

ЧЕХИ.

и Ева въ раю, что не будетъ одинъ другого стыдиться;.. что должны быть всѣ ровными братьями между собой, а пановъ чтобы не было, и чтобы одинъ другому подданъ не былъ, и потому взяли себѣ имя „братья“... Также говорили, что придетъ и будетъ такая любовь между людьми, что всѣ вещи будутъ у нихъ вмѣстѣ и общія, также и жени; толкуя, что люди должны быть свободными сынами и дщерами божьими, а бракъ быть не долженъ (мнѣніе Адамитовъ)... Говорили также о тѣлѣ божьемъ не по-христіански, и о крови божьей... и о всѣхъ иныхъ таинствахъ божіихъ, насмѣхаясь и ни во что ихъ не ставя... въ констелахъ служить не хотѣли, орнатъ и другихъ священныхъ вещей къ службѣ имѣть не хотѣли (общее мнѣніе Таборитовъ)... Пѣнье латинское въ костелахъ называли воемъ и лаемъ псовъ" и т. д. Много подобныхъ свѣдѣній сообщаетъ особенно упомянутый нами Прибрамъ въ книгѣ: Articuli et errores Taboritarum. Онъ съ точностью пересчитываетъ ихъ мнѣнія о второмъ пришествіи и о „царствѣ добрыхъ", ихъ мнѣнія о внѣшней церкви, которую они отвергали со всѣми ея обрядами, какъ составляющими человѣческое установленіе, о единственномъ законѣ, заключающемся въ Писаніи, о почитаніи святыхъ и реликвій, въ которыя они не вѣрили, объ очищеніи въ будущей жизни, котораго они не признавали, объ отверженіи священническаго сословія, о постахъ, священныхъ изображеніяхъ и т. д. и т. д. Въ сущности всѣ эти вещи, только иногда преувеличенныя Таборитами (напр. чтеніе одной библіи и запрещеніе сочиненій всѣхъ докторовъ и „мистровъ“ и т. п.), были только примѣненіемъ къ дѣлу идей Гуса, напр. въ его „Трактатѣ о церкви“. Ученіе объ Антихристѣ, развитое особенно хиліастами, уже проповѣдовалъ въ XIV столѣтіи Матвѣй Яновскій. Изъ тѣхъ основныхъ положеній, которыя изложилъ Гусъ и конторыя въ началѣ защищаемы были почти каждымъ изъ пражскихъ „мистровъ“, ставшихъ потомъ умѣренными калишниками, очень послѣдовательно могли быть выведены результаты, которые проповѣдовались разумнѣйшими Таборитами. Самъ Гусъ, быть можетъ, призналъ бы (съ нѣкоторыми исключеніями) своими послѣдователями скорѣе Таборитовъ, чѣмъ тѣхъ, которые изъ его ученія могли вынести только „калихъ“.

Одна изъ любопытныхъ подробностей этого практическаго выполненія первобытной церкви заключалась въ демократическомъ ожиданіи уничтоженія всякаго подданства и въ общности имѣній. На пражскомъ совѣщаніи враждебныхъ сторонъ въ 1420 г. — черезъ пять лѣтъ по смерти Гуса—уже обсуждался такой пунктъ таборитскаго ученія: „Въ Градишѣ или на Таборѣ ничего нѣтъ моего или твоего, но всѣ имѣютъ одинаково поровну; и всѣмъ всегда должно быть все общее, и никто не можетъ имѣть ничего про себя.—иначе, у кого есть что-либо про

ТАБОРИТЫ.

863

себя, тотъ грѣшитъ смертельно". Уже годъ спустя эти коммунистическія начала были ограничены; въ 1422 г. уже нѣтъ упоминаній о „кадяхъ", поставленныхъ для собиранія общей кассы. Обстоятельства ввели раздѣленіе между „полевыми“ (военными) и „домашними“ Таборитами,—послѣдніе занимались работами и поставляли все необходимое для полевыхъ; Табориты переходили отъ боя къ ремесламъ, и наоборотъ. У нихъ были свои „владари“, „справщики“ и „гетманы“ и соціалистические порядки сохранялись до послѣдняго пораженія Таборитовъ у Липанъ (1434). Палацкій полагаетъ, что этотъ соціализмъ былъ приведенъ Хиліастами, которые уже въ 1420 г. проповѣдовали о послѣднихъ дняхъ (consummatio seculi). Этотъ миеъ о концѣ міра, появившійся уже въ первые вѣка христіанства, въ бурныя времена гуситства ожилъ снова. Люди съ разгоряченной фантазіей уже слышали о битвахъ, знали, что скоро возстанетъ народъ на народъ и царство противъ царства; они уже несли на себѣ ненависть за свою вѣру и видѣли мерзость запустѣнія на мѣстѣ святѣ, предсказанную Даніиломъ; появились „ложные пророки“ (такъ взаимно корили другъ друга проповѣдники враждебныхъ сторонъ): послѣ этого естественно казалось ожидать, что явится по сказанію и „Сынѣ человѣческій“ въ своемъ могуществѣ и славѣ. Ученіе Хиліастовъ продержалось не долго, но принесло свои плоды: легковѣрные горожане и поселяне продавали свои имѣнія и спасались „на горахъ“, отдавая имущество священникамъ, чтò произвело въ первый разъ нѣчто въ родѣ общаго имѣнія, и можетъ быть привело за собой таборитскій соціализмъ. Въ 1431 уничтожена была военной силой секта „Среднихъ“ (Mediocres) на Моравѣ, главное мнѣніе которыхъ состояло въ томъ, „чтобы только законныя дани платить панамъ, имѣющимъ законное право, но чтобы другія несправедливыя тягости были уничтожены“. Изъ этого можно вывести, что кромѣ „среднихъ“, т.-е. умѣренныхъ, были и такіе, которые отказывались не только отъ незаконныхъ, но и отъ законныхъ тягостей,—какъ Хиліасты и ожидали. Такія же фантастическія увенія произвели, мало впрочемъ извѣстную, секту „Адамитовъ“ (adamnici), которые, исходя изъ пантеистическихъ началъ, можетъ быть наслѣдованныхъ отъ какой-нибудь средневѣковой ереси, утверждали, что нѣтъ ни Бога, ни дьявола, что они есть только въ добрыхъ и злыхъ людяхъ; находя святой духъ въ самихъ себѣ, они отвергали всякія книги и заповѣди; все имѣніе у нихъ было общее, бракъ они считали грѣхомъ,—нѣкоторые пробовали даже ходить нагими, предполагая въ себѣ райскую невинность; у нихъ принято было, наконецъ, извѣстное и нашему расколу божественное олицетвореніе, потому-что какого-то Петра называли они сыномъ божіемъ, а одного селянина Микулаша— Моисеемъ... Этотъ образчикъ коммунизма нашелъ врага въ Жижкѣ,

864

ЧЕХИ.

который и истребил их небольшую общину, 1421. Самъ знаменитый
Жижка, предводитель таборитскаго воинства, представлявшій полити-
ческія воззрѣнія Таборитовъ, не знатвій различія сословій и врагъ
феодальнаго панства, не былъ вовсе крайнимъ въ своихъ религіоз-
ныхъ мнѣніяхъ, хотя при всемъ томъ былъ фанатикомъ своихъ
убѣжденій и не зналъ милосердія къ тѣмъ, кого считалъ скрытнымъ
или явнымъ еретикомъ. Въ послѣднее время онъ уже расходился съ
Таборитами, и его ближайшіе приверженцы, назвавшіеся по его смерти
(1424) „Сиротками“, составляли средину между настоящими Табори-
тами и калищниками. Они признавали спорное пресущественіе, почи-
тали святыхъ, употребляли при богослуженіи орнаты. По мнѣнію Па-
лацкаго, эти умѣренные Табориты стояли ближе всего къ настоящимъ
взглядамъ Гуса.

Эту сторону чешской жизни XV вѣка приходится излагать только по историческимъ свидѣтельствамъ. Отъ литературной дѣятельности Таборитовъ остались только немногіе слѣды. Исторія литературы должна тѣмъ болѣе обратить на нихъ вниманіе. И чешскіе и чужіе писатели свидѣтельствуютъ, что между Таборитами было вообще много людей мыслящихъ и образованныхъ. Извѣстный Эней Сильвій (впослѣдствіи папа Пій II), который самъ посвящалъ Таборитовъ и котораго трудно заподозрить въ пристрастіи къ нимъ, разсказываетъ, что въ Таборѣ его встрѣтили лучшіе горожане, священники и ученики, говоря по латыни, — потому что „этотъ неблагородный народъ только то имѣлъ въ себѣ хорошаго, что любилъ науки“. Въ другомъ мѣстѣ онъ говорить, что передъ Таборитами „устыдились бы итальянскіе священники, изъ которыхъ едва кто-нибудь прочелъ внолѣ Новый Завѣтъ, тогда какъ между Таборитами не найдется можетъ быть женщины, которая бы не съумѣла отвѣчать изъ Ветхаго и Новаго Завѣта“. Такіе ученые Табориты не разъ защищали свое ученіе на сходкахъ и въ полемикѣ съ пражскими „мистрами“, а для этого нужно было знать дѣло не хуже мистровъ.

Вотъ нѣсколько именъ этихъ защитниковъ таборитства. Пражскіе ученые всего чаще возставали противъ Петра Пэна, прозваннаго мистромъ Англичаниномъ (Petr Payne, mistr Engliš). Изгнанный изъ Англіи за виклефизмъ, Пэнъ нашелъ убѣжище въ Прагѣ, сдѣлался тамъ мистромъ и съ тѣхъ поръ остался въ Чехіи. Онъ былъ собственно единственнымъ настоящимъ представителемъ виклефизма у Чеховъ, которые вообще воспользовались этимъ ученіемъ весьма самостоятельно. Въ защиту Виклефа Пэнъ написалъ нѣсколько трактатовъ, разсѣянныхъ по библіотекамъ. Изъ туземныхъ писателей въ особенности замѣчателенъ былъ молодой священникъ Мартинъ Гуска (называемый также Локвисъ, также Мартинекъ, или Мартинъ Моравецъ;

ТАБОРИТЫ.

865

сожженъ 1421), изъ сочиненій котораго уцѣлѣли только небольшіе отрывки, напр., у Прибрама. Изъ сохранившихся свидѣтельствъ можно видѣть, что этотъ еретикъ, соженный умѣренными вмѣстѣ съ его послѣдователемъ Канишемъ, отличался особенной энергіей и раціоналистической простотой своихъ богословскихъ понятій: „мы много говорили съ нимъ о томъ и о другомъ, — говоритъ о немъ Хельчицкій, — и онъ сказалъ передъ нами, что на землѣ будетъ царство святыхъ, и что добрые не будутъ больше терпѣть, и что если б христіанамъ приходилось такъ терпѣть всегда, — я бы не хотелъ быть божьимъ слугой, — такъ онъ говорилъ“. Изъ историческихъ свидѣтельствъ можно заключить, что Мартинъ былъ изъ наиболѣе передовыхъ нововводителей въ Таборѣ: „я благодарю моего Бога, — писалъ онъ къ таборскимъ братьямъ, — что онъ освободилъ меня отъ заблужденій, и я весело ожидаю теперь смерти“. Въ своихъ мнѣніяхъ о пре существленіи онъ сходился со всеми радикальными Таборитами, не признавалъ „колдовскихъ обычаевъ“ и старался объяснить ихъ здравымъ смысломъ. Стремленія его направлялись къ такому общественному устройству, которое цѣль жизни ставить въ самой жизни. Нѣкоторые историки того времени считаютъ его начинателемъ и распространителемъ секты Хиліастовъ, но по мнѣнію другихъ, его раціонализмъ былъ измѣненъ уже его послѣдователями, которые придали ему фантастическій характеръ. Изъ многихъ „живыхъ пророковъ“, упоминаемыхъ старыми лѣтописцами, упомянемъ еще нѣкоторыхъ, оставившихъ какую-нибудь литературную память. Таковъ былъ, напр., священникъ Вилемъ, который женился въ Таборѣ и выступилъ противъ пражской партіи: отъ него осталась любопытная историческая записка о тогдашнихъ событияхъ. Прибрамъ упоминаетъ, что Янъ Чапекъ, одинъ изъ воинственныхъ священниковъ гуситства, издалъ „кровожадный трактатъ“, въ которомъ „многими книгами Ветхаго Завѣта доказывалъ всѣ тѣ (гуситскія) свирѣпости, совѣтуя и приказывая, чтобы ихъ всѣ совершали, не задумываясь“. Табориты въ самомъ дѣлѣ и не щадили еретической крови. Этотъ Чапекъ, вмѣстѣ съ упомянутымъ Локвисомъ, Бискупцемъ, Корандой, Марккотомъ изъ Збраславицъ, принадлежалъ къ главнымъ основателямъ таборитскаго ученія ¹). Ольдрихъ изъ Знойма и Петръ Нѣмецъ Жатецкій (священникъ у „Сиротокъ“) были послами на базельскомъ соборѣ и написали: первый — рѣчь въ защиту пунктовъ о свободной проповѣди слова Божія (въ „Актахъ“ базельскаго собора), второй — дневникъ о переговорахъ чешскихъ пословъ на базельскомъ соборѣ 1433 и др. Выше всѣхъ ихъ стоить Николай изъ Пельгржимова,

¹) Онъ сложилъ также пѣсню: «Dietky, Bohu zpievajme». См. Rukověť, I, 131; Památky archeolog. a místopisné, 1873.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

55

866

ЧЕХИ.

по прозванію Бискупецъ (Mikulaš z Pelhřimova, ум. 1459, въ подѣ-
брадской тюрьмѣ). Онъ еще въ 1409 былъ баккалавромъ свободныхъ
искусствъ; человѣкъ ученый и серьёзный, онъ съ самаго начала шелъ
дальше другихъ пражскихъ мистровъ и, наконецъ, совершенно отдѣ-
лился отъ нихъ къ Таборитамъ. Разногласіе мнѣній въ Таборѣ побу-
дило его искать сближенія съ умѣренными, чѣмъ онъ надѣялся устра-
нить окончательное распаденіе свободной чешской церкви, — но сбли-
женіе не состоялось и вскорѣ мы снова встрѣчаемъ его въ открытой
борьбѣ съ мистрами, особенно съ Прибрамомъ. Къ сожалѣнію, сочи-
ненія его вполне не сохранились; всего важнѣе изъ уцѣлѣвшаго ла-
тинская Chronica continens causam sacerdotum Taboriensium, до 1443,
которой онъ былъ авторомъ или продолжателемъ. Упоминаются и другія
его сочиненія, напр., трактатъ противъ крайняго Таборита Каниша, про-
тивъ Хельчицкаго, Рокицаны и др. ¹). Священникъ Янъ Лукавецъ, ко-
торому приписываютъ начало хроники Бискупца, написалъ также сочи-
неніепротивъ Рокицаны и Пражанъ: „Confessiones Taboritarum contra
Rokicanum et alios theologos Pragenses", около 1431 (изд. въ Valdensia,
Базель, 1568). Наконецъ, знаменитый въ таборитской военной жизни
священникъ Вацлавъ Коранда старшій. Онъ былъ священникомъ
въ Пильзенѣ, уже рано оказался неукротимымъ агитаторомъ и больше
дѣйствовалъ своимъ вызывающимъ краснорѣчіемъ, нежели сочиненія-
ми. Въ 1419 онъ отправился изъ своего города на происходившую
тогда народную сходку и за нимъ пошла цѣлая толпа его послѣдо-
вателей, мужчинъ и женщинъ. На сходкѣ онъ возбуждалъ народъ къ
защитѣ, потому что непріятели его умножились: „виноградникъ пре-
красно запвѣлъ, но подходятъ и козлы, чтобы оборвать его", — поэтому
и ходить нужно было уже „съ мечомъ въ рукахъ, а не съ дорожной пал-
кой". Онъ самъ отправился на Таборъ, и сталъ однимъ изъ ревност-
нѣйшихъ проповѣдниковъ борьбы, сопровождал таборскія воинства и
возбуждая ихъ мужество своимъ бурнымъ краснорѣчіемъ. Объ его пи-
саніяхъ извѣстно только, что они были; напр., въ 1421 г. онъ напи-
салъ трактатъ противъ Якубка. Во время реакціи (1437) ему запре-
щено было проповѣдовать и подъ страхомъ утопленія показываться
гдѣ-нибудь, кромѣ Табора; въ 1451 онъ жилъ еще въ Таборѣ, гдѣ
диспутовалъ съ нимъ Эней Сильвій, назвавшій его въ своихъ запис-
кахъ: Venceslaus Koranda, vetus diaboli muncipium. Въ 1452, когда
Таборъ былъ нокоренъ Юриемъ Подѣбрадомъ, Коранда съ другими
главными таборитскими священниками былъ взятъ и до конца жизни
пробылъ въ заключеніи.

1) Chronica издана въ XVI стол. Иллирикомъ Флаціемъ при Confessio Wal-
densium, а теперь въ Гефлеровыхъ Geschichtschreiber der hussitischen Bewegung.
Ему принадлежитъ пѣсня: «O Jesu Kriste, synu matky čisté».

СТИХИ И ПЪСНИ.

867

Литературная исторія гуситства дополняется множеством актовъ, посланій, постановленій общинъ, манифестовъ религіозныхъ партій, частныхъ писемъ, которые чрезвычайно важны для исторіи и отра- жаютъ оживленное движеніе времени. Нѣкоторые изъ этихъ памятни- ковъ отличаются чрезвычайной яркостію своего характера, напр. мно- гія народныя возванія и частныя посланія, между которыми замѣт- но выдѣляются нѣсколько посланій знаменитаго таборитскаго вождя Яна Жижки изъ Троцнова (позднѣе, з Kalicha, ум. 1424), въ кото- рыхъ онъ дѣйствуетъ на религіозное и народное чувство Чеховъ, на- поминаетъ имъ старыхъ предковъ, которые „бились и за божіе дѣло и за свое“, и требуетъ, чтобы они готовы были каждую минуту, „по- тому что уже пришла пора“.

Выше указано, какъ тѣсно дѣло чешской народности связано было съ гуситскимъ двишеніемъ. Съ уходомъ Нѣмцевъ изъ университета и развитіемъ гуситства, народность чешская выигрывала больше и больше политической и общественной силы. Въ артикулахъ, подан- ныхъ отъ чешской земли королю Сигизмунду (1419), говорится уже, чтобы чужеземцы, свѣтскіе и духовные, не были допускаемы ни въ какія земскія достоинства и должности, чтобы Чехи вездѣ въ королев- ствѣ и въ городахъ имѣли первый голосъ. Въ этомъ случаѣ трудно обвинять Чеховъ въ нетерпимости, потому что въ Нѣмцахъ они спра- ведливо видѣли защитниковъ привилегій, церкви и деспотизма, и по- тому что съ другой стороны имъ тоже не оказывали терпимости: Чехи слыли за еретиковъ и сіенскій соборъ въ 1423 запрещалъ даже всему католическому христіанству „не только купеческія сношенія съ гу- ситскими Чехами, но и всѣкія мирныя сообщенія съ ними“. Чешскій языкъ овладѣлъ, наконецъ, не только проповѣдью, но и богослуже- ніемъ, — чтò было важной побѣдой, потому что противорѣчило всѣмъ преданіямъ католицизма. Если послѣ этой побѣды народности литера- тура не развила сильнаго поэтическаго и научнаго содержанія, — это понятно въ эпоху, когда жизнь была поглощена борьбой, не дававшей времени сосредоточиться. При всемъ томъ мы видимъ значительный успѣхъ научныхъ интересовъ, развитіе философскаго раціовализма и попытки основать демократическія стремленія гуситства не на хиліа- стическихъ фантазіяхъ, а на разумномъ пониманіи общественныхъ от- ношеній.

Переходимъ къ другимъ направленіямъ литературы. Въ разгаљ гуситскаго двишенія вопросы религіозные и общественные стали въ литературѣ на первомъ планѣ. Чешская поэзія, повидимому, забыла романтическіе сюжеты, и стала сама отголоскомъ богословскаго и по- литическаго памфлета. О томъ, чтó происходило въ области народной поэзіи, трудно сказать за недостаткомъ свидѣтельствъ; иногда только

55*

868

ЧЕХИ.

лѣтониси и латинскія стихотворенія упоминаютъ о веселыхъ и сати-
рическихъ народныхъ пѣсняхъ, ходившихъ въ это время и очевидно
уже новыхъ. И у Чеховъ очень распространилась средневѣковая мода
на латинское стихотворство. Студенты университета сочиняли латин-
скія пѣсни въ свое удовольствіе, съ нѣкоторымъ юморомъ, но очень
общаго содержанія; одна, еще до-гуситская, нападаетъ сильно на
духовныхъ; другія, гусовскихъ временъ и послѣ, писанныя видимо
католиками, жалуются на людскую испорченность и неуваженіе къ
духовенству (Monachis, fratribus, ac monialibus, Christi virginibus, cete-
ris fidelibus vivere nilescit... Clerici nonnulli, laycales populi facti sunt
scismatici, per libros heretici Wycleff condempnati i pr.), проклинаютъ
Гуса и Виклефа и сравниваютъ Жижку съ Иродомъ. Большая латин-
ская поэма о побѣдѣ Чеховъ у Домажлицъ надъ войскомъ пятаго
крестового похода противъ нихъ, въ 1431, была написана Лаврен-
тіемъ изъ Бржезова (1767 стиховъ). Были наконецъ латинскія сатиры
въ стихахъ и въ прозѣ, напр., замѣчательная Coronae regni Bohemiae
Satyra in regem Ungariae Sigismundum 1420 г., написанная чешскимъ
патріотомъ. Были сатиры противъ короля Вацлава и гуситовъ, напр.,
Invectio satyrica in regem et proceres viam Viklef tenentes, 1417, и
мн. др. Сатира и сатирическая пѣсня, вызванная событиями дня, съ
началомъ гуситскаго двишенія являются и на чешскомъ языкѣ, и
смѣняютъ ту неопредѣленную сатиру нравовъ, о которой мы упоми-
нали прежде, а вмѣстѣ съ тѣмъ, вѣроятно, вытѣсняютъ и старую на-
родную поэзію. То и другое должно было уже старѣть за это бурное
время.

Новая пѣсня, сочиненная и полу-народная, говорила о событияхъ,
которыя привлекали общее вниманіе; была отголоскомъ религіознаго
и воинственного энтузіазма; наконецъ, по поводу непосредственныхъ
событий, получила рѣзкій характеръ раздраженія и насмѣшки, которыя
замѣняли поэтическое вдохновеніе. Такъ, уже рано появились ри-
ванные памфлеты, напр., при самомъ началѣ двишенія противъ „мистра
Збынка“ (архіепископа), велѣвшаго сжечь Виклефовы книги. Старый
лѣтонисецъ замѣчаетъ, что „когда архіепископъ спалилъ книги, то
мистръ Гусъ разгнѣвался и нѣкоторые студенты также стали гнѣ-
ваться и складывать о немъ пѣсню“. Какъ сильно распространялись
подобныя пѣсни, показываетъ строгій запретъ, издаванный противъ нихъ
королемъ Вацлавомъ. Новыя события вызывали новыя насмѣшливыя и
злостныя нѣсни, которыя пѣлись на улицахъ и обходили всю Чехію.
Такимъ образомъ, нѣсни отмѣтили много событий гуситской исторіи,
начиная еще съ самыхъ временъ Гуса, борьбу съ Сигизмундомъ, ко-
тораго не разъ вѣрно характеризовала гуситская пѣсня (напр., о по-
бѣдѣ надъ Сигизмундомъ у Вышеграда, 1420 и друг.). Не мудроно,

СТИХИ И ПЪСНИ.

869

что всего больше было пѣсенъ и цѣлыхъ длинныхъ стихотвореній противъ римской церкви, приверженцы которой отвѣчали тѣмъ же ору- жіемъ и писали цѣлая поэмы о гуситскихъ ересяхъ ¹). Одинъ изъ та- кихъ стихотвореній (въ 485 стиховъ), укоряя гуситовъ въ разныхъ ихъ заблужденіяхъ, увѣрнетъ, что первымъ желаніемъ гуситовъ было—грабить другихъ людей и особенно духовенство (гуситскія проповѣди объ отнятіи имѣній у духовныхъ), приводить противъ нихъ церковныя свидѣтельства и даетъ, между прочимъ, любопытное ука- заніе о народномъ происхожденіи гуситской общины: гуситы упре- кается, что они понадѣлали проповѣдниковъ изъ самыхъ простыхъ лю- дей, изъ сапожниковъ, портныхъ, мясниковъ, мельниковъ и всякихъ другихъ рабочихъ и ремесленниковъ, и „také sú ženam kázati ká- zali“ — разрѣшили проповѣдывать даже женщинамъ; это послѣднее под- тверждаетъ и Эней Сильвій. Иныя обвиненія со стороны католическихъ сатириковъ были и очень несообразительны: „Ale jakož se z kalichu napijeti počechu, — говорили они напримѣръ, — tak se krásti, páliti, mordóvati jechu“... Подобныя стихотворенія составляютъ наконецъ переходъ къ риэмованной хроникѣ; напр. пѣсня о славной для Че- ховъ побѣдѣ гуситской при Устьѣ 1426, написанная ревностнымъ па- тріотомъ, знавшимъ подробности дѣла, называетъ по именамъ всѣхъ главныхъ героевъ этой битвы и описываетъ ихъ подвиги.

Наконецъ сохранилась военная пѣсня гуситовъ, очень поулярная у новѣйшихъ чешскихъ патріотовъ, начинающаяся словами:

Kdož ste boži bojovníci
a zákona jeho,
prostež od Boha pomoci
a doufeite v něho,
že konečně s ním vždycky zvítězite...

Эта пѣсня, которую прежде приписывали самому Жижкѣ, харак- терное выражение религіознаго ожесточенія, сначала передаетъ вкратцѣ военные правила гуситской битвы и потомъ возбуждаетъ мужество воиновъ, убѣждаетъ ихъ не смотрѣть на то, что ихъ только горсть противъ множества непріятелей, и кончаетъ воззваніемъ:

a stím vesele zkřikněte,
řkouc: Na ně! hrr na ně!
bran svou rukama chutnejte,
Bůh naš Pan! vzkřikněte,
bíte, zabíte,
žádného neživte ²)!

¹) Старая латинская хроника говорить: Cantabant Viclefistæ, componentes can- tiones novas contra ecclesiam et ritus catholicos, seducentes populum simplicem, et e converso catholici contra eos...

²) Настоящимъ авторомъ этой пѣсни называютъ Богуслава изъ Чехтицѣ. См. «Выборъ», П, 283; Rukověť, I, 133.

870

ЧЕХИ.

Наконецъ духовныя пѣсни: значительная часть ихъ происходила еще изъ стараго періода, потомъ къ нимъ присоединилось множество новыхъ, возникшихъ изъ новыхъ направленій религіозной жизни; любопытны въ особенности духовныя пѣсни гуситовъ ¹).

Риємованныя хроники этихъ временъ обыкновенно не имѣютъ ни поэтическаго, ни историческаго значенія. Въ послѣднемъ отношеніи важнѣе историческія записки или настоящія хроники, которыхъ осталось значительное количество. Часто это бывали компилятивныя работы, начинаемыя однимъ, продолжаемыя и списываемыя другими: вообще лѣтописи этого времени считаются продолженіемъ хроникъ Пулкавы и Бенеша изъ Горжовицъ ²). Онѣ во всякомъ случаѣ чрезвычайно важны для исторіи гуситскихъ временъ, отличаются иногда большой жизностью разсказа, иногда очень безпѣтны. Замѣчательны, напр., разсказъ упомянутаго выше Вилема о смерти Яна Желивскаго, 1422, о походѣ Жижки въ Венгрію, 1423, гдѣ подробно объясняется и военная система Жижки. Къ числу лучшихъ источниковъ для исторіи того времени принадлежитъ латинская хроника Лаврентія изъ Брежезовы (Vavřinec z Březové, род. 1370, ум. послѣ 1437, по Юнгманну 1455). Ученый пражскій мистръ, служившій потомъ при дворѣ Вацлава IV, человѣкъ съ многосторонними знаніями, близко видѣвшій события, онъ былъ способенъ написать исторію своего времени. Лѣтопись его обнимаетъ только 8 лѣтъ (1414 — 1422, Historia de bello Hussitico), но тѣмъ не менѣе принадлежить къ важнѣйшимъ намятникамъ чешской исторіографіі. Она долго была любимымъ чтеніемъ и еще въ старину переведена на чешскій языкъ. „Исторія“ написана съ точки зрѣнія партіи; Лаврентій былъ строгій калишникъ и возстаетъ противъ Таборитовъ, Оребитовъ и вмѣстѣ противъ католиковъ. Къ Таборитамъ онъ былъ несправедливъ и не понималъ ихъ стремленій,— какъ, впрочемъ, всѣ почти ихъ противники ³). Какъ латинскій хронистъ извѣстень былъ также Бартошекъ (Bartoš или Bartošek z Drahynic), хроника котораго обнимаетъ время 1419—1443 г. и имѣетъ потомъ чешскія дополненія до 1464 г., вѣроятно другого автора. Этотъ слуга

1) О старыхъ свѣтскихъ пѣсняхъ см. Фейфалика, Alt - čechische Leiche, Lieder und Sprüche, въ Запискахъ вѣнской академіи 1862. Всего чаще бывали авторами ходячихъ пѣсень школьники, такъ. называемые «ваганты». Дальѣе въ «Выборѣ», т. II; у Гануша, Małý Vybor, стр. 93 — 99. О пѣсняхъ гуситскихъ: Vrtátko, Zlomky táborské, Cas. Mus. 1874, 110 — 124; M. Kolař, Písně husitské, Památky Arch. IX, 825 — 834; cp. Zahn, Die geistlichen Lieder der Brüder in Böhmen, Mahren und Polen. Nürnberg. 1874. О поэзіи духовной см. особенно Юс. Иречка, Dějiny církev. básničtví českého, Pрага 1878.

2) Ср. Палацкаго, Staři lětopisove, Würdigung, и новыя изслѣдованія о гуситской эпохѣ.

3) Лаврентій упомянутъ выше какъ латинскій стихотворецъ; онъ перевелъ также очень популярное тогда «Путешествіе Мандевилля» (Cesta po světe; изд. въ Плязенѣ 1510 и часто послѣ).

ХРОНИСТЫ.

871

Сигизмунда, католикъ и роялистъ, понимаетъ вещи также весьма огра-
ниченнымъ образомъ. Выше упомянутъ записки Петра изъ Младено-
вицъ о Гусѣ и Іеронимѣ Пражскомъ.

Наконецъ въ числѣ исторически замѣчательныхъ памятниковъ упомянемъ еще произведеніе, носящее имя Жижки, его Военное устройство (съ латинскимъ заглавіемъ: Constitutio militaris Joannis Žižka, 1423): оно вышло съ именемъ Жижки и всѣхъ главныхъ начальниковъ, Рогача изъ Дубы, Альша изъ Ризенбурка, Бочка изъ Кунштата и друг. Книга, назначенная для таборитскаго войска, начинается религіознымъ размішленіемъ и увѣщеваетъ народъ прежде всего въ себѣ самихъ разрушить смертельные грѣхи, чтобы разрушать ихъ потомъ на короляхъ и князьяхъ, панахъ и горожанахъ и т. д., „никакихъ лицъ не исключая“... Требуя строгаго исполненія правилъ подъ оригинально выраженными угрозами, эти военные постановленія высказываютъ и равенство передъ закономъ.

Въ первой половинѣ XV вѣка написаны были записки о Жижкѣ:
„Kronika velmi pěkná o Janovi Žižkovi“, которую ошибочно приписывали болѣе позднему лѣтописцу Кутену ¹).

Съ несчастной битвой у Липанъ (1434), когда городское и народ-
ное войско было разбито феодальной партіей, демократія и свободная
церковь Таборитовъ потеряли свою силу и вліяніе; феодализмъ и
католическое могли думать о возвращеніи потеряннаго преобладанія.
Идеи Таборитовъ еще продолжали жить, но положеніе Табора вообще
было трудное; ему приходилось защищать свое существованіе отъ возра-
ставшей реакціи; въ 1452 Таборъ былъ окончательно покоренъ По-
дѣбрадомъ. Для самой Чехіи, которая въ половинѣ XV столѣтія прі-
обрѣла короля-патріота въ Юріи Подѣбрадѣ (съ 1452 „справца“ го-
сударства, съ 1458 король), при всѣхъ политическихъ успѣхахъ шелъ
вопросъ о народной и политической независимости.

Чешская народность въ это время еще стояла высоко: латынь
больше и больше уступала чешскому языку: многіе вліятельные люди
того времени не знали по-латыни, напр. цромѣ стараго Жижки, Юрій
Подѣбрадъ, Цтиборъ изъ Цимбурка и др. Католики продолжали ви-
дѣть вредъ въ господствѣ чешскаго языка и ратовали за церковную
латынь: Павелъ Жидекъ, одинъ изъ извѣстнѣйшихъ писателей этой
партіи, положительно утверждалъ, что благо государства достигается
именно различіемъ языковъ. Съ другой стороны, патріоты, какъ Ви-
кторинъ изъ Вшегордъ, находили, что во главѣ управленія должны

¹) Издана въ упомянутой книжкѣ Яр. Голля: Vypsani o Mistru Jeronymovi, etc
Прага, 1878.

872

ЧЕХИ.

быть одни Чехи, а Нěмцы должны быть просто изгоняемы изъ страны,
„какъ было при священной памяти (старо-чешскихъ) князьяхъ“.

Этотъ споримй пунктъ, вмѣстѣ съ спорными пунктами религіі и
политики, продолжаетъ господствовать въ литературѣ второй половины
XV столѣтія. Историческіе памятники этого времени продолжаются
въ тѣхъ же направленіяхъ, латинскомъ и чешскомъ, реакціонномъ и
гуситскомъ. Изъ латинскихъ хроникъ особенно извѣстны: Chronica
Procopii notarii Novae civitatis Pragensis 1476,—этому Прокопу, ка-
толику, но кажется недругу Нѣмцевъ, принадлежитъ и отрывокъ ри-
емованной чешской хроники; Nicolai de Bohemia (Mikulaš Cech, въ
половинѣ XV вѣка), Chronicon Bohemiae; здѣсь можетъ быть упоми-
нута и книга, написанная по личному знакомству съ Чехіей Энеемъ
Сильвіемъ Пикколомини, Historia bohemica, до 1458 г. (Римъ 1475 и
друг.), переведенная на чешскій Николаемъ Коначемъ (Прага,
1510 и др.) и еще раньше Яномъ Гуской, въ 1487; далѣе Chronica
Taborensium, до 1442. Чешскія историческія книги этого времени не
отличаются особыми достоинствами. Большой плодовитостью отличался
Навелъ Жидекъ (по латыни Paulus Paulirinus или Paulus de Praga,
Еврей, род. 1413, ум. около 1471): ему принадлежить „Всеобщая ис-
торія“ (въ ней и чешская), составляющая часть его „Справовны",
книги объ обязанностяхъ короля, писанной имъ для Юрія Подѣбрада,
и наконецъ огромная латинская энциклопедія „Liber viginti artium",
которая приписывалась у Поляковъ знаменитому цану Твардовскому,
и друг. Человѣкъ, крайне неуживчивый въ жизни, не особенно прав-
дивый и самохвалъ, Жидекъ и въ сочиненіяхъ своихъ также не былъ
особенно совѣстливъ и въ сущности былъ сторонникомъ крайней по-
литической и религіозной реакціи ¹). Такимъ же приверженцемъ ея
былъ Гиларій Литомержицкій (1413 — 1469), сначала утраквист-
скій членъ университета, потомъ отпавшій въ Италіи къ католической
партіи. Въ его латинскихъ и чешскихъ книгахъ и рѣзкихъ пам-
флетахъ противъ калишниковъ, напр. противъ Рокицаны, одинаково
господствуетъ ультрамонтанскал ограниченность; современники про-
звали его апостатомъ и „недоукомъ“. Гиларій прямо проповѣдовалъ,
что пана есть владціка всѣхъ странъ и свѣтскія власти обязаны только
наблюдать за исполненіемъ его воли; если же свѣтскія власть сама
возстаетъ противъ панской воли (какъ у Чеховъ), то шляхта (т.-е.
католическая) имѣть право изгнать эту власть.

Гуситская и народная сторона имѣла свои рѣзкія и характерныя
враженія въ историческихъ сочиненіяхъ этого времени. Кромѣ того,
что заключается въ „Старыхъ лѣтописяхъ“, собранныхъ Палацкимъ,

¹) См. обл. его энциклопедіи въ «Часонись», 1837, 1839. Орывки изъ «Спра-
вовны», въ «Вѣборѣ», П.

КНИГОПЕЧАТАНІЕ.

873

особенно любопытны прибавки къ Далимиловой хроникѣ, написанныя
около 1439: „Počiná se krátké sebrání z kronik českých k vystraze věr-
ných Čechův“. Это „собраніе“ проникнуто патріотическимъ стремленіемъ
къ охранѣ народности и имѣло кромѣ того спеціальную цѣль дѣй-
ствовать противъ избранія въ короли Нѣлца. Вражда къ Нѣмцамъ
была у неизвѣстнаго автора сознательной системой, которую онъ оправ-
дывалъ исторически: „Чехи должны усердно заботиться и со всѣмъ
стараніемъ остерегаться, чтобы не внасть въ употребленіе чужого
языка, а особенно нѣмецкаго; потому что, какъ свидѣтельствуютъ
чешскія хроники, этотъ языкъ есть наилютѣйшій къ пораженію языка
чешскаго и славянскаго“. Хотя авторъ не совѣмъ правдоподобно ут-
верждаетъ, что уже при созданіи вавилонской башни Нѣмцы враждо-
вали противъ Славяннъ и что Александръ Македонскій далъ грамоту
славянскому языку, но современныя отношенія своей народности онъ
понималъ довольно хорошо и, рекомендуя соотечественникамъ любить
божію кровь, т. е. калихъ, предостерегалъ отъ пановъ и духовенства.
Изъ ревностныхъ калишниковъ извѣстенъ былъ въ это время своими
чешскими полемическими трактатами Вацлавъ Коранда младшій
(Wenceslaus Korandiceus, род. около 1424, ум. 1519), важнѣйшимъ
трудомъ котораго былъ историческій разсказъ о посольствѣ Подѣбрада
въ Римъ: Poselství krale Jiřiho ¹). Весьма любопытно своими подроб-
ностями описаніе другого посольства Подѣбрада—къ французскому ко-
ролю Людовику XI, 1464 года: изъ этого описанія можно видѣть, межцу
прочимъ, какую ненависть встрѣчали Чехи почти вездѣ въ Германіи
въ простомъ народѣ, благодаря еретической репутаціи, созданной имъ
католиками.

Вторая половина XV столѣтія принесла двѣ новыя образователь-
ныя силы — книгопечатаніе и гуманизмъ, развивавшійся подъ вліяніемъ
„Возрожденія“. То и другое не могло не подѣйствовать на литературу,
расширяя объемъ и измѣняя характеръ образованія, но вмѣстѣ съ
тѣмъ гуманизмъ и удалялъ умы отъ прежняго движения, болѣе энер-
гически стоявшаго за національные интересы.

Типографское искусство развилось у Чеховъ съ большимъ успѣ-
хомъ. Первой печатной чешской книгой считается Троянская исто-
рія, напечатанная въ Пльзенѣ, 1468. Но чепскіе историки находили,
что хорошее исполненіе этого изданія должно предполагать предыду-
шіе, менѣе совершенные ошыты. Изданіе гуситской пѣсни: „Chceme-
li s Bohem byti“ съ 1441 годомъ, вновь напечатанной въ 1618, за-

¹) См. «Выборъ», П. Списокъ его сочиненій и біографія въ «Rukověť», I,
392—396.

874

ЧЕХИ.

ставило предполагать, что первое издание было сдѣлано въ 1441. Чеш-
скій индексъ запрещенныхъ книгъ, составленный іезуитами въ позд-
нѣйшую эпоху гоненій, приводить нѣсколько такихъ старыхъ датъ,
между прочимъ „Посланіе изъ Констанца мистра Яна изъ Гусинца",
съ 1459 годомъ. Первые типографы всѣ носять чешскія имена: это
опять давало поводъ думать, что чешское книгопечатаніе было какъ
будто независимо отъ нѣмецкаго. Было даже предположеніе, которому
вѣрили ревностные славянскіе патріоты изъ Чеховъ и Русскихъ, что
самъ Гуттенбергъ былъ „Янъ Кутногорскій“... Какъ бы то ни было,
книгопечатаніе распространилось въ Чехіи очень быстро: пильзенская
типографія служила католикамъ, пражская и кутногорская (1488) по-
добоямъ; болеславская (1500) Чешскимъ Братьямъ и т. д. Полемиче-
ская литература того времени дала обильную работу этимъ типогра-
фіямъ, и распространеніе книгопечатанія было особенно заслугой Чеш-
скихъ Братьевъ.

Такъ называемый гуманизмъ, изученіе классическихъ языковъ и
литературъ, началъ распространяться у Чеховъ со второй половины
XV вѣка, при Юріи Подбрадѣ. Въ 1462 Григорій Пражскій
(иначе Castulus, Haštalský, ум. 1485) началъ въ университетѣ лекціи
о латинскихъ античныхъ писателяхъ. Съ его смертью, въ универси-
тетѣ классическія изученія упали, но духъ времени оказывалъ свое
вліяніе и число гуманистовъ опять возрасло. Янъ изъ Рабштейна,
проведшій нѣсколько лѣтъ въ Италіи при папскомъ дворѣ, возвра-
тился домой съ пріобрѣтенными тамъ классическими знаніями. Въ
Пестѣ основалось ученое общество Danubiana, гдѣ соединялись уче-
ные Австріи, Венгріи и Чехіи. Но главнымъ образомъ гуманизмъ сдѣ-
лалъ успѣхи въ царствованіе Владислава II, когда съ усиленіемъ ка-
толичества въ Чехіи начались болѣе тѣсныя связи съ Италіей.

Въ концѣ XV и началѣ XVI вѣка классицизмъ имѣлъ уже много
замѣчательныхъ представителей, каковы были, напр., Ладиславъ изъ
Босковицъ, Турзо, Августинъ Оломуцкій, Янъ Шлехта, но въ особен-
ности Богуславъ Гасиштейнскій изъ Лобковицъ (1462 – 1510).
Хотя большая часть сочиненій Богуслава изъ Лобковицъ писана по
латыни, онъ имѣетъ важное мѣсто въ чешской литературѣ, какъ рас-
пространитель классицизма. Одно время онъ былъ калишникомъ, но
потомъ сталъ ревностнымъ католикомъ. Свое классическое образованіе
онъ получилъ въ Германіи и Италіи, имѣлъ потомъ почетное мѣсто
при дворѣ и усердно занимался литературой. Его латинская сатира:
„Жалоба св. Вацлава на нравы Чеховъ“, 1489, свидѣтельствуетъ о па-
тріотизмѣ автора и представляетъ интересныя черты времени. Богу-
славъ былъ также знаменитъ какъ путешественникъ: отправляясь въ
Іерусалимъ, онъ посвѣтилъ Аравію, Египетъ, Малую Азію, Архипе-

ГУМАНИЗМЪ.

875

лагъ, Грецію, Сицилію, Африку и т. д. Братъ его Янъ также пус-
кался въ далекія странствія... Богуславъ вывезъ между прочимъ и
большое собраніе классическихъ авторовъ, въ книтахъ и рукописяхъ.
Домъ его походилъ на академію. Но вся его ученость и многія ис-
тинно гуманныя начала, вынесенные имъ изъ классиковъ, не избавили
его отъ крайней отсталости въ религіозныхъ вещахъ: требуя граж-
данской свободы, осмѣваяя аристократическія претензіи и т. д., онъ
не замѣчалъ, что его ультрамонтанство стойтъ въ прямомъ противо-
рѣчіи всѣмъ этимъ добрымъ пожеланіямъ ¹). Классическая ученость
не освѣжила и другихъ головъ, напр. Станислава Турзо, епископа
оломуцкаго, и Августина Оломуцкаго (Kaesenbrot), которые были
непримиримыми врагами начавшейся тогда реформаціи. Латынь была
такъ распространена, что даже двѣ женщины были латинскими пи-
сательницами. Одна, панна Марта, написала „Excusatio Fratrum
Valdensium contra binas literas Doctoris Augustini datas ad regem",
1498, въ защиту реформы: упомянутый Августинъ и Богуславъ были
крайне раздражены этимъ ученымъ и остроумнымъ памфлетомъ, и Бо-
гуславъ написалъ сатиру на его автора! Другая, Iоганна, изъ рода
Босковицъ, была также дама ученая: она принадлежала, кажется,
къ „Братской Общинѣ“, и ученые мораване Бенешъ Оптатъ и Петръ
Кзель посвятили ей свой переводъ „Новаго Завѣта“ (съ латинскаго
перевода Эразма Роттердамскаго; изд. 1555).

По смерти Григорія Пражскаго классицизмъ, какъ выше замѣчено,
пришелъ въ упадокъ въ пражскомъ университетѣ. Кто искалъ клас-
сическихъ изученій, должны были отправляться въ университеты
иноземные, въ Болонью, Падую, а впослѣдствіи въ Виттенбергъ, осо-
бенно когда тамъ дѣствовалъ Филиппъ Меланхтонъ. Со временъ Фер-
динанда I, когда установилось въ Чехіи нѣкоторое спокойствіе, гума-
низмъ снова сталъ расширяться. Въ 1542 Матвѣй Колинскій (ум. 1566)
началъ читать въ пражскомъ университетѣ о латинской и греческой
литературѣ, и греческій языкъ введенъ былъ даже въ преподаваніе го-
родскихъ школъ. Латынь распространялась; бывали меценаты, ее по-
ощрявшіе, и къ концу XVI вѣка не было въ Чехіи города и мѣстечка,
гдѣ бы не нашлись люди съ классическимъ образованіемъ. Вторая по-
ловина XVI столѣтія ознаменована обширной массой латинскаго стихо-
творства, которое достигло высшаго процвѣтанія при Рудольфѣ II.
Одинъ меценатъ того времени издавалъ цѣлые сборники латинскихъ
стихотвореній, подъ названіемъ „Farragines“; за ними слѣдовали другие
подобные сборники стиховъ на разные случаи, частные и обществен-

¹) К. Винаржицкій сдѣлалъ переводы изъ его сочиненій и написалъ біографію: Рапа Bohuslava Hasištejnského z Lobkovic věk a Spisy vybrané, Прага, 1836. Ср. газету «Narod», 1864, № 111—114; Іос. Тругларжа, въ «Часописѣ», 1878,

876

ЧЕХИ.

ные. Изъ множества тогдашнихъ латинистовъ наиболѣе извѣстны были:
Матвѣй Колинскій, Янъ Шентитаръ изъ Гвожданъ (ум. 1554),
Симонъ Fagellus Villaticus (ум. 1549), Vitus Trajanus Жатецкій
(ум. 1560), Янъ Бальбинъ (ум. 1570), Давидъ Crinitus изъ Глава-
чова (ум. 1586), Прокопъ Лупачъ (ум. 1587), Petrus Codicillus изъ
Тулехова (ум. 1589), Томашъ Mitis (ум. 1591), Янъ Campanus изъ
Воднянъ (ум. 1622) и проч. Какъ видно изъ приведенного списка,
эти классики передѣлывали и свои имена на латинскій языкъ: Mitis
былъ собственно Tichý, Codicillus—Knížek, Crinitus—Vlasák и т. п.

Чешскій гуманизмъ уже съ самаго начала представлялъ два не-
сходныя направленія. Одни, чистые гуманисты, находили единствен-
ный интересъ въ самой латыни; но у другихъ классицизмъ не былъ
цѣлью, а только средствомъ для усовершенствованія собственной ли-
тературы. Одни, часто рьяные католики, бывали равнодушны и къ
успѣхамъ чешской народности и литературы; другимъ никакъ не при-
ходило въ голову, что мертвая латынь можетъ замѣнить родной языкъ,
классицизмъ служилъ имъ для обогащенія ихъ собственной литературы,—
къ нимъ примыкали и вообще защитники своей народности.

Во главѣ дѣятелей этого послѣдняго рода ставятъ обыкновенно двухъ
писателей, которые оба не были спеціально гуманистами, одинъ въ
особенности, но которые прямоѣ и сильнѣе другихъ представляли чисто
національную сторону тогдашней литературы и ревностно защищали
права народнаго языка. Имена Викторина изъ-Вшегордъ и Цтибора
изъ-Цимбурка принадлежать къ числу знаменитѣйшихъ именъ въ
исторіи чешскаго права. Главныя произведенія ихъ посвящены были
земскому юридическому быту, который въ это время вообще находилъ
дѣятельныхъ объяснителей. Тревожныя времена гуситства, таборитскихъ
войнъ и т. д. нарушали порядокъ юридическихъ отношеній, которымъ
угрожало то право сильнаго, то соціалистскія теоріи, такъ что есте-
ственно могла явиться мысль объ укрѣпленіи понятій права. Оттого
конецъ XV и начало XVI вѣка богаты литературой юридической.
Таковы, напр. „Земскіе уставы королевства чешскаго при королѣ Влад-
диславѣ“ 1500 г., „Книга Товачовская“ Цтибора, „Девять книгъ о
правахъ, судахъ и доскахъ чешской земли“ Викторина; затѣмъ Desky
zemské, собранія городскихъ правъ, отражающія тогдашній юри-
дическій бытъ, споры феодаловъ съ горожанами и т. п. Наиболѣе
важны три первые памятника. Общая ихъ мысль была входна: стараясь
утвердить положенія права, потрясенные политическими и обществен-
ными волненіями, они хотятъ достичь этой цѣли однимъ сред-
ствомъ—возобновленіемъ старшихъ юридическихъ обычаевъ. Но юриди-
ческое значеніе ихъ было различно: Земское уложеніе Владислава было
мяро книгой законовъ; Товачовскан книга и девять книгъ Викторина

ЦТИБОРЪ И ВИКТОРИНЪ.

877

были только частнымъ руководствомъ къ обозрѣнію старыхъ юриди-
ческихъ обычаяевъ, одна въ Моравіи, другая въ Чехіи.

Цтиборъ изъ Цимбурка и Товачова (род. около 1437, ум. 1494)
былъ однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ людей своего времени не только
по литературной, но и общественно-политической дѣятельности. Родъ
его былъ одинъ изъ древнѣйшихъ и извѣстнѣйшихъ въ моравской
шляхтѣ. Цтиборъ, умѣренный калишникъ, былъ горячимъ привержен-
цемъ Юрія Подбрада, занялъ важное мѣсто въ королевствѣ и пользо-
вался вообще большимъ авторитетомъ. Его юридическій трудъ: Sepsaní
obyčeju, řádů, zvyklostí starodávných a prav markrabství moravského,
или такъ называемая „Товачовскал книга", — написанный въ 1481 и
дополненный въ 1486—89, составленъ съ аристократической точки
зрѣнія и старательно защищаетъ на основаніи старины права пановъ.
Хотя это былъ сборникъ, составленный частнымъ лицомъ, но онъ по-
лучилъ какъ бы настоящую юридическую силу. Въ чешской литера-
турѣ Цтиборъ извѣстенъ также другимъ сочиненіемъ, написаннымъ
еще въ молодости, около 1467, и посвященнымъ королю Юрію:
„Споръ Правды и Лжи объ имѣньяхъ и власти духовенства“ (Kniha
hádaní Pravdy a Lži etc., изд. въ Прагѣ 1539). „Споръ“ изложенъ въ
прозѣ на подобіе тѣхъ аллегорическихъ пьесъ, которые въ то время
были очень популярной формой въ европейской литературѣ, а затѣмъ
и у Чеховъ. Пьеса не имѣетъ поэтическаго достоинства, но любопытна
своимъ содержаніемъ. Правда ведетъ процессъ противъ Лжи, передъ
судомъ божіемъ: въ судѣ засѣдаютъ апостолы, подъ предѣдатель-
ствомъ св. Духа; споръ Правды и Лжи, къ которымъ присоединяются всѣ
добродѣтели и пороки (напр. „Гордость, княжна римская“, „Ненависть
родомъ изъ Австріи“, „Лѣность изъ Польши“ и т. п.), представляетъ
собственно споръ между христіанствомъ, какъ понимали его съ одной
стороны гуситы, и съ другой—римская церковь; онъ рѣшается, конечно,
въ пользу Правды. Гуситскія наклонности Цтиборна, обнаруженныя
имъ и въ другихъ случаяхъ, стоили ему проклятій противной стороны:
Богуславъ Лобковицъ въ стихахъ на смерть Цтибора пророчитъ ему,
что „небо заперто для него, потому что безъ лодки Петра никто не
переправится къ жилищамъ блаженныхъ“, что „на вѣки не будетъ
конца его наказанію и его мукамъ“ ¹).

Книги Викторина (род. около 1460, ум. 1520) считаются вообще
ключомъ къ уразумѣнію стараго чешскаго права; съ другой стороны,
высоко цѣнятся его литературныя заслуги. Отецъ его былъ простой

¹) О «Сиорѣ»—см. статьи Баума и Рыбички, Památky arch. a místopisné, 1868. Книга Товачовскал была издана К. Демутомъ, въ Вёрнѣ 1858; критическое издание, съ варіантами рукописей и біографіей Цтибора, сдѣлалъ Винц. Брандль, тамъ же, 1868. Изслѣдованія Герменегильда Иречка и Брандля въ «Пасописѣ» 1863, 1867, 1868.

878

ЧЕХИ.

горожанинъ въ Хрудимѣ; учился Викторинъ въ пражскомъ университетѣ, гдѣ, говорятъ, съ большой славой получилъ степень „мистра“ свободныхъ искусствъ, тамъ же былъ потомъ профессоромъ философіи и деканомъ, но уже вскорѣ онъ оставилъ университетъ и выступилъ на общественно-юридическое поприще. Великій почитатель классической литературы, онъ былъ дружески связанъ съ извѣстнѣйшими чешскими гуманистами того времени, какъ Богуславъ Лобковицъ, Янъ Шлехта, Григорій Грубый и другіе, и особенно съ Лобковицемъ. Но въ 1493 эта дружба кончилась. По поводу переговоровъ, которые шли тогда между Римомъ и чешскими калишниками, Богуславъ написалъ латинское стихотвореніе In Summum Pontificem; Викторинъ не могъ этого вынести и отвѣчалъ злой сатирой на папу. Юридическое сочиненіе Викторина: Knihy devatery o pravích a sudích i o deskách země české,—оконченное въ 1499 и вторично пересмотрѣнное въ 1508,—обширнѣе книги Цтибора и даетъ много любопытнаго матеріала для изученія тогдашнихъ соціальныхъ отношеній ¹). Въ спорахъ феодаловъ съ городами Викторинъ принималъ сторону городовъ и вообще въ его сочиненіи можно замѣтить наклонность демократическую. Чрезвычайно важная въ историко-юридическомъ отношеніи, книга Викторина высоко цѣнится и по своему мастерскому слогу, такъ что чешскіе юристы признаютъ ее за главный источникъ юридическаго чешскаго языка. Кромѣ того, Викторинъ перевель на чешскій языкъ нѣкоторыя сочиненія Кипріана и Юанна Златоуста. Викторинъ былъ горячій патріотъ: въ своихъ „Девяти книгахъ“ онъ восхваляетъ старые обычаніе чешскаго права, открытый чешскій судъ и т. п.; въ предисловіи къ переводу Златоуста (напеч. въ Пльзенѣ, 1501), онъ патріотически защищаетъ чешскій языкъ,—которымъ въ то время пренебрегали приверженцы латыни ²).

Къ тѣмъ классическимъ ученымъ, для которыхъ знаніе древности служило средствомъ къ возвышенію національной литературы и языка,

¹) «Девять книгъ» Викторина изданы были, отъ Чешской Матицы, Ганкой, съ предисловіемъ Палацкаго, Прага, 1841. Второе издаваніе сдѣлано на счетъ юридического кружка «Вшегордъ», Герм. Иречкомъ, Пр. 1874, съ біографіей.

²) Приводимъ эту любопытную защиту чешскаго языка. «Я перевель охотно и эту книгу но той причинѣ, чтобы языкъ нашъ и здѣсь ширился, облагороживался и дѣлался сильнѣе; потому что онъ вовсе не такъ тѣснѣ и негладокъ, какъ нѣкоторымъ кажется. Полноту и богатство его можно видѣть изъ того, что все, чтó можетъ быть сказано по-гречески или по-латыни, можетъ быть сказано и по-чешски. И нѣтъ никакихъ тѣхъ книгъ ни греческихъ, ни латинскихъ, которая бы не могли быть переведены на чешскій,—ссли только я не ошибалось, будучи увлечень любовью къ своему языку... Пусть другие складываютъ новыя книги, ниша по-латыни и, подливая воды изъ море, расширяютъ римскій языкъ,—хотя и тѣхъ у насъ очень мало; я, нерелагая книги и писанія старыхъ и истинно хорошихъ людей на чешскую рѣчь, хочу скорѣе обогатить бѣдника, нежели, подслуживалсь къ богатому съ плохими и ему ненужными подарками, подвергаться пренебреженію и униженію. Хотя я также могъ бы писаты по-латыни, какъ другіе мнѣ ровьне, но зная, что я — Чехъ, хочу учиться латыни, но по-чешскі писать и говорить».

ГУМАНИЗМЪ.

879

принадлежали: Вацлавъ Писецкій (1482—1511), Янъ Шлехта изъ
Вшегордъ (ум. 1522) и особенно Григорій Грубый изъ-Елени (или
Gelenius; ум. 1514), литературная дѣятельность котораго заключалась
главнымъ образомъ въ переводахъ и толкованіяхъ старыхъ писателей
и новѣйшихъ гуманистовъ. Такъ, онъ переводилъ Златоуста, св. Ва-
силія, Цицерона, Понтана, Петрарку, Эразма Роттердамскаго, Богу-
слава изъ Лобковицъ и проч. Сынъ Григорія, Зигмундъ Грубый
(Gelenius, 1497 — 1554) получилъ отличное классическое воспитаніе
подъ руководствомъ Вацлава Писецкаго, съ которымъ жилъ въ Италіи;
онъ путешествовалъ потомъ по греческимъ островамъ, во Франціи и
Германіи. Въ 1524 г. онъ принялъ приглашеніе Эразма Роттердам-
скаго работать въ Базелѣ надъ новымъ изданіемъ греческихъ и ла-
тинскихъ классиковъ и пріобрѣлъ большую славу своею ученостью.
Свой чешскій языкъ онъ зналъ хорошо, также хорватскій, и Хорваты,
собираясь у него, пѣли свои народныя пѣсни. Но знанія славянскія
онъ употребилъ только въ своемъ „Lexicon symphonum“ (Базель 1536,
1544), гдѣ хотѣлъ указать сходство языковъ греческаго, латинскаго,
нѣмецкаго и славянскаго. Большой извѣстностью пользовался Николай
Коначъ изъ Годишткова (или Finitor, ум. 1546). Это былъ очень
цѣнимый современниками дѣятельный переводчикъ и типографщикъ,—
довольно типическая личность чешскаго литератора въ первой поло-
винѣ XVI вѣка. По своимъ мнѣніямъ Коначъ былъ умѣреннымъ
послѣдователемъ компактатовъ, но полемика его была слаба, такъ
что одинъ изъ Чешскихъ Братьевъ назвалъ Конача „добрымъ Че-
хомъ“, но „неумѣлымъ ревнителемъ вѣры“. Оригинальнымъ сочине-
ніемъ Конача считается „Книга о гореваньѣ и печали Справедливости,
королевы и госпожи всѣхъ добродѣтелей“: это опять аллегорія—Спра-
ведливость проходитъ всѣ званія духовныя и свѣтскія, высокія и
низкія, и горюетъ, нигдѣ не находя своихъ истинныхъ чтителей. Въ
1515 Коначъ напечаталъ первые образчики чешской газеты. Но въ
особенности онъ переносилъ въ чешскую литературу чужія произве-
денія: перевелъ средневѣковой романъ Филиппа Бероальда, два раз-
говора Лукіана, чешскую хронику Энея Сильвія, „Pravidlo lidského
života“, т.-е. басни Бидпая изъ латинской редакціи Directorium humanae
vitae и проч. Масса переводовъ была весьма значительна; писатели не
всегда отличались оригинальностью и глубиной, но они были провод-
никами знанія, такъ что общій уровень литературной образованности
былъ тогда значительно высокій. Какъ было замѣчено, вмѣстѣ съ
классиками были переводимы и сочиненія новѣйшихъ гуманистовъ, а
эти люди были тогда передовыми двигателями европейскаго образованія.
Имена Петрарки, Боккаччіо, Лаврентія Валлы, Понтана и особенно
Эразма Роттердамскаго часто встрѣчаются въ тогдашней литературѣ:

880

ЧЕХИ.

Эразмъ былъ и въ прямыхъ сношеніяхъ съ чешскими учеными, напр.
Яномъ Шлехтой, Зигмундомъ Грубымъ, и довольно сочувственно отно-
сился къ идеямъ „Чешскихъ Братьевъ“. Неудивительно поэтому,
что реформа Лютера и самъ Лютеръ тотчасъ завязали въ Чехіи пря-
мыя связи, кончившіяся значительнымъ распространеніемъ германской
реформаціи у Чеховъ.

Прежде, чѣмъ продолжать изложеніе литературнаго періода XV—
XVI столѣтій, представляющихъ самую дѣятельную пору въ исторіи
чешскаго народа, возвратимся къ судьбѣ таборитскихъ идей. Есте-
ственно было, что онѣ разбились на множество частныхъ ученій,
потому что съ потрясеніемъ прежняго, казалось, незыблемаго автори-
тета, въ обществѣ возникъ вопросъ пи болѣе, ни менѣе какъ о своемъ
нравственномъ существованіи. Этотъ глубокій вопросъ и лежалъ въ
основѣ видимаго произвола личныхъ мнѣній; ихъ разнообразіе вырази-
лось множествомъ религіозныхъ сектъ и политическихъ партій. Борьба
ихъ между собою была энергическая и ожесточенная; но тѣ, въ комъ
всего глубже было стремлепіе къ религіозной и политической реформѣ,
оставались—опять, какъ это всегда бываетъ — въ меньшинствѣ и, не
смотря на героическую защиту своихъ убѣжденій въ гуситскихъ вой-
нахъ, потеряли свое политическое дѣло. Но идеи, одушевлявшія ихъ,
не погибли: онѣ продолжали жить, иногда въ тѣхъ же формахъ, ко-
торыя дало имъ первое бурное время гуситизма, и даже нашли свое
дальнѣйшее философское и соціальное развитіе. Представителемъ этого
развитія былъ въ разныхъ отношеніяхъ достоинимѣчательный дѣятель
первой половины XV вѣка, Петръ изъ-Хельчицъ или Хельчицкій.

Нѣкоторые чешскіе историки, можетъ быть не безъ основанія, на-
зываютъ его геніальныішімъ философомъ своего времени въ цѣлой
Европѣ. Его біографія до сихъ поръ мало извѣстна; сочиненія также
извѣстны не вполнѣ: поэтому и трудно еще опредѣлить съ увѣрен-
ностью его значеніе въ исторіи чешской литературы и народнаго раз-
витія. Хельчицкій родился около 1390 года, и, слѣдовательно, моло-
дость провелъ во времена Гуса. Происхожденіе его неизвѣстно; онъ
учился нѣсколько времени въ пражскомъ университетѣ, зналъ латынь
довольно для того, чтобы читать св. отцовъ, и не имѣлъ ученой сте-
пени. Зато онъ ревностно искалъ живой бесѣды съ „вѣрными Чехами“.
Такъ, напр., онъ самъ не читалъ всѣхъ Виклефовыхъ книгъ, „но я, —
говоритъ онъ, — много говорилъ о нихъ съ вѣрными Чехами, каковъ
былъ мистръ Янъ Гусъ, мистръ Якубекъ, которые разумѣли ихъ лучше
другихъ Чеховъ“. Онъ былъ изъ тѣхъ „свѣтскихъ проповѣдниковъ“,
о которыхъ самъ говорилъ: „только тѣ, которые имѣютъ даръ божій и
свѣтъ божественной мудрости, могутъ указать правду закона божія, по-
средствомъ разумнаго и искренняго толкованія“. Это была, слѣдователь-

ХЕЛЬЧИЦКІЙ.

881

но, уже полная свобода религіознаго изслѣдованія, которое становилось авторитетомъ, если личности толкователя могъ быть приписанъ „даръ божій“. Хельчицкій искалъ самъ знанія отъ особенно уважаемыхъ учителей, каковы были, напр., Якубекъ и Прōтива. Отъ послѣдняго, говорятъ, онъ принялъ ученіе, что „законъ Христовъ, безъ придачи людскихъ законовъ, можетъ достаточно основать и устроить здѣсь на свѣтѣ истинно христіанское вѣроученіе“. Послѣдованіе Христу было для него высшимъ правиломъ христіанской жизни; онъ хотѣлъ вѣрить только тому, чтō находится въ Евангеліи, отвергая совѣмъ церковную традицію „докторовъ и старыхъ святыхъ“. Этимъ путемъ онъ пришелъ къ убѣжденію, что всякое употребленіе свѣтской внѣшней силы, принудительное и военное, противорѣчитъ христіанству. Потому, онъ послѣдовательно осуждалъ Матвѣя Яновскаго, Гуса и Якубка, также какъ римскихъ церковниковъ, что они стали причиной кровопролитія, что вложили народу въ руки мечъ изъ-за религіи. Когда въ октябрѣ 1419 на вопросъ Жижки и Микулаша изъ Гусинца пражскіе мистры объяснили, что въ извѣстныхъ обстоятельствахъ позволительно употреблять военную силу, Хельчицкій оспаривалъ Якубка и утверждалъ, что въ дѣлѣ вѣры не должно быть насилия. Положеніе вещей въ тогдашней Прагѣ не отвѣчало его мыслямъ; онъ удалился на свою родину, небольшую деревню Хельчицы, занимаясь своими сочиненіями и бесѣдами съ кружкомъ друзей. Здѣсь надо видѣть начало тѣхъ „сѣрыхъ священниковъ“, которые—по словамъ одного стараго автора— „какъ настоящіе христіане и истинные послѣдователи первобытной апостольской церкви не одобряли войнъ и смятеній, все терпѣли за горячее благочестіе и нравственность, Жижку и Сиротокъ назвая полу-братьями, за то, что они проливали кровь“. Послѣдователи Хельчицкаго отличались и одеждой. Онъ продолжалъ и изъ Хельчицъ сношенія съ тогдашними религіозными дѣятелями; Петръ Пэнъ, изгнанный 1437 изъ Праги, пользовался нѣсколько времени его гостепріимствомъ. Очень толерантный въ дѣлѣ вѣры, Хельчицкій дружески бесѣдовалъ и полемизировалъ съ Рокицаной, съ Таборитами, Бискупцемъ и Корандой, самъ отправлялся въ Таборъ. Послѣ паденія Табора, 1452, вліяніе Хельчицкаго еще усилилось и, по примѣру его кружка въ Хельчицахъ, стали образовываться другія общества и братства. Значительнѣйшимъ изъ нихъ было то, которое собралось около брата Григорія, племянника Рокицаны, и съ которымъ Хельчицкій вступилъ въ ближайшую связь. Рокицана далъ о Хельчицкомъ наилучшій отзывъ, и брать Григорій самъ отправился въ Хельчицы, чтобы лично узнать своего руководителя. Когда въ 1457 братство Григорія основалось въ Конвальдѣ, къ нему присоединились и Хельчицкіе братья.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

56

882

ЧЕХИ.

Самъ Хельчицкій, престарѣлый человѣкъ, тамъ уже не былъ. Онъ умеръ въ 1460 ¹).

Литературная дѣятельность Хельчицкаго началась повидимому поздно: ее относятъ къ 1433—43 годамъ,—въ 1443 г. онъ уже былъ позванъ на Кутногорскій сеймъ, чтобы дать отвѣтъ за свои сочиненія. Но, судя по количеству сочиненій, надобно думать, что къ этому периоду относятся только главнѣйшія изъ нихъ. Сочиненія Хельчицкаго были слѣдующія: Съть впрыя (Sit víry, написанная въ 1455—56, изд. 1521); Трактать о въръь, писанный въ 1437 (Traktát o víře a o na-boženstvi, рук. въ Парижѣ); сочиненіе объ Антихристѣ (O šelmě a o obrazu jejim), отъ изданія котораго не сохранилось ни одного экземп-лара; „o rotách českých“ (не сохранилось); „Книга толкованій на не-дѣльныя чтенія“ или Постилла (написанная въ 1434—36, изд. 1522 1529 и 1532); сочиненія О божійсі милости, О свѣтской власти, раз-ные мелкіе трактаты, толкованія евангелій и т. п., изъ которыхъ осо-бенно любопытна Ръчь объ основаніи человѣческихъ законовъ (Řěč o základu zakonů lidských), „Psaní kn. Mikulášovi a Martinovi“ (Lupa-čovi), которое Коменскій назвалъ „золотымъ писаніемъ“ (напеч. въ „Часописѣ“ 1874). Одинъ изъ почитателей Хельчицкаго въ XVI вѣкѣ, въ предисловіи къ изданію „Сѣти вѣры“, такъ восхваляетъ высокое до-стоинство его сочиненій: „Кто будетъ читать эти книги, тотъ убѣдится, что Богъ не изволилъ забыть о предкахъ нашихъ, но что онъ одарилъ и наполнилъ ихъ духомъ... И потому этотъ превосходный мужъ, избран-ный сосудъ Господа, имѣетъ великіе дары, данные милостью божіей, выносить старыя и новыя вещи изъ сокровищницъ Бога, написавъ и сложивъ эти книги, полезнѣйшія каждому человѣку всѣхъ сословій“,— и замѣчаетъ, что сочиненія Хельчицкаго встрѣчаются рѣдко, потому что священники, которыхъ Хельчицкій осуждалъ за пребенды, охуж-дали и преслѣдовали его писанія предъ людьми, называя ихъ лжи-выми и еретическими, но что другіе люди всѣхъ сословій любили эти сочиненія и не отвращались отъ нихъ изъ-за того, что авторъ былъ мірянинъ и не ученъ былъ латини.

Главнѣйшими сочиненіями Хельчицкаго были „Сѣть вѣры“ и „По-стилла“. Сѣть вѣры есть ученіе Христово, которое должно низлекать человѣка изъ темной глубины житейскаго моря и его неправдъ. Че-ловѣкъ не можетъ ничего утверждать, онъ долженъ только вѣрить: безъ вѣры онъ впадаетъ въ темную пропасть, гдѣ овладѣваетъ имъ ложь. Вѣра состоитъ въ томъ, чтобы вѣрить божьимъ словамъ; но те-перь пришло такое время, что люди истинную вѣру принимаютъ за ересь, — и поэтому разумъ долженъ указать, въ чемъ состоитъ истин-

¹) См. о немъ Палацкаго, Dèjiny; Гиндели, Gesch. der böhm. Brüder, I, 13 и слѣд., 490; Шафарикъ, «Часописъ», 1874; Rukověť, I, 285—292.

ХЕЛЬЧИЦКИЙ.

883

пая вѣра, если кто этого не знаетъ. Тьма закрыла очи людей и они не узнаютъ истиннаго закона Христова. Для объясненія этого закона Хельчицкій указываетъ на первобытное устройство христіанскаго общества,—то устройство, которое, говорить онъ, считается теперь въ римской церкви гнуснымъ еретичествомъ. Хельчицкій съ злой ироніей смаєтся надъ базельскими защитниками римской церкви, говоря о „глупой первобытной церкви“, которая служила безъ орнатъ, безъ костеловъ съ разрисованными стѣнами, безъ музыки и искуснаго пѣнія по нотамъ. Эта первобытная церковь и была его собственнымъ идеаломъ общественнаго устройства, основаннаго на равенствѣ, свободѣ и братствѣ. Христіанство, по мнѣнію Хельчицкаго, до сихъ поръ хранить въ себѣ эти основанія; нужно только, чтобы общество возвратилось къ его чистому ученію, и тогда оказался бы излишнимъ всякій иной порядокъ, которому нужны короли и паны: во всемъ достаточно одного закона любви. „Кислый уксусъ гражданскаго управленія нуженъ только для преступающихъ законъ этой любви. Поэтому отъ грѣховъ и явилась нужда въ королевскихъ порядкахъ и законахъ для отмщенія грѣховъ и непослушанія Богу; и чѣмъ больше человѣческій родъ удаляется отъ Бога и отъ его закона, тѣмъ больше нужно ему держаться этихъ (королевскихъ) правъ и опираться на нихъ. Я не говорю, чтобы человѣческій родъ твердо стоялъ на этихъ правахъ,— онъ только подпирается ими, чтобы совсѣмъ не упасть“. Никакихъ законовъ не было бы нужно, если бы сохранялся законъ любви и если бы христіанство одержало на землѣ побѣду надъ язычествомъ. Изъ этого язычества вышло все неустройство на землѣ и превозмогла свѣтская власть, которая приходитъ отъ грѣха.—Исторически, Хельчицкій относилъ упадокъ христіанства ко временамъ Константина Великаго, котораго пала Сильвестръ ввелъ въ христіанство со всѣми языческими правами и жизнью: Константинъ въ свою очередь надѣлилъ пану свѣтскимъ богатствомъ и властью. Съ тѣхъ поръ обѣ власти постоянно помогали другъ другу и стремились только къ внѣшней славѣ; докторы, „мистры“ и духовное сословіе стали заботиться только о томъ, чтобы покорить весь свѣтъ своему владычеству, вооружали людей другъ противъ друга на убійства и грабежи и совсѣмъ уничтожили истинное христіанство въ вѣрѣ и въ жизни. Хельчицкій совершенно отвергаетъ право войны и смертную казнь: всякій воинъ, даже и „рыцарь“, есть только насильникъ, злодѣй и убійца... Такимъ образомъ ученіе Хельчицкаго, основавшись на первобытномъ христіанствѣ, послѣдовательно отвергало цезарскую и папскую власть, привилегіи сословій, крѣпостное право: онъ называлъ королевскихъ правителей толпой бездѣльниковъ, которая не подходитъ подъ божій законъ, потому что весь христіанскій родъ долженъ быть уравненъ въ любви и правѣ;

56*

884

ЧЕХИ.

возставалъ противъ казни преступниковъ, которыхъ нужно только ис-
правлять братскимъ участіемъ; не признавалъ сословій и всякихъ
правъ рожденія, смѣялся надъ гербами и считалъ, что въ нынѣш-
немъ устройствѣ общества и господствуетъ сила Антихриста, который
занялъ твердыни, города и монастыри своимъ духомъ, противнымъ
духу Христа, его жизни и закону...

Другимъ важнымъ сочиненіемъ Хельчицкаго была „Постилла“
(толкованіе недѣльныхъ евангелій), въ которой онъ собираетъ свидѣ-
тельства писанія для тѣхъ идей, которыя потомъ систематически из-
ложены были имъ въ „Сѣти вѣры“. Толкованія писанія еще до вре-
менъ Гуса стали занимать значительное мѣсто въ чешской литературѣ
и служили средствомъ реформаціонной пропаганды. Характеръ толко-
ваній измѣнялся съ характеромъ времени: у Милича и Штитнаго
толкованіе направлено было на безнравственность и неповиновеніе
церкви; Гусъ указывалъ уже на неправильное пониманіе закона и
нападалъ на самую церковь, не столько проповѣдуя новую систему,
 сколько отрицая существовавшій церковный непорядокъ; Рокицана на-
ходитъ нужнымъ положить границы этому отрицанію и тѣмъ кладетъ
начало реакціи. Хельчицкій опять становится на безусловную точку
зрѣнія: онъ отвергаетъ мнѣнія своихъ предшественниковъ и ищетъ въ
Писаніи не доказательствъ христіанской догматики, а старается ука-
зать въ Писаніи положительныя основы, по которымъ должно совер-
шиться полное измѣненіе общественныхъ отношеній.

Какъ писатель, Хельчицкій мало заботился о гладкой обработкѣ
своихъ произведеній; язикъ его иногда неправиленъ, растянутъ, но
большей частію оригиналенъ, силенъ и выразителенъ, какъ самая его
мысль, и иногда возвышается до истиннаго краснорѣчія.

Ученіе Хельчицкаго, въ которомъ идея чешской реформы достигла
своего послѣдняго высшаго развитія и выраженія, встрѣтила, какъ
было естественно ожидать, не только полное осужденіе отъ католи-
ковъ, но и оппозицію отъ самихъ калишниковъ. Обличенія, свидѣтель-
ствующія о томъ, какую важность и вліяніе имѣли его книги въ то
время, идутъ съ XV вѣка до самаго конца XVI, когда вышло суро-
вѣйшее изъ этихъ обличій Srovnání víry и пр. (изд. 1582), написан-
ное іезуитомъ Вацлавомъ Штурмомъ. Строгость ученія Хельчицкаго
сначала мало привлекла практическихъ послѣдователей, но число ихъ
потомъ постоянно возрастало. Ближайшіе приверженцы его уже рано
приняли имя „Братьевъ Хельчикихъ“. Идеи Хельчицкаго о чистомъ
христіанствѣ давали исходъ старымъ таборитскимъ стремленіямъ и
наконецъ выразились фактически. Въ 1457 году основалось по идеямъ
Хельчицкаго братство Конвальдское: въ 1467 оно избрало себѣ свя-
щенниковъ и трехъ епископовъ, которые для поддержанія апостоль-

БРАТСКАЯ ОБЩИНА.

885

ской традиции получили посвященіе отъ вальденскаго епископа Сте-
фана. Это было началомъ знаменитой Общини Чешскихъ Братьевъ
(Jednota bratři českých, Jednota bratrská).

Братская община, представляющая такое оригинальное и въ из-
вѣстномъ смыслѣ энергическое явленіе религіозной исторіи, обязана
была своимъ происхожденіемъ и характеромъ чисто идеямъ Хельчиц-
каго, хотя, какъ увидимъ, не выражала ихъ, да и не могла выразить
вполнѣ. Община была попыткой осуществить на практикѣ соціальное
устройство по началамъ первобытнаго христіанства,— попыткой, испол-
ненной людьми крѣпкаго убѣжденія и нравственной силы. Это былъ
послѣдній выводъ, до которого дошла чешская реформаціонная идея
въ тѣхъ предѣлахъ, которые оставила ей возставшая на нее реакція
или давала историческая возможность. Здѣсь не мѣсто разсказывать
трудную судьбу Чепскихъ Братьевъ, тѣ преслѣдованія, общія и лич-
ныя, которымъ подвергались они съ самаго перваго времени и кото-
рыя лучшіе люди ихъ выносили съ мужествомъ, ввношающимъ глубо-
кое уваженіе и стоившимъ лучшей участи. Довольно сказать, что го-
ненія, иногда очень жестокія, не поколебали искренняго убѣжденія,
и принципы Общины распространились въ огромной части чешскаго
и моравскаго населенія. Основная масса „Братьевъ“ принадлежала
тому же простому классу народа, который поставлялъ защитниковъ
идей Гуса и воиновъ Табора. Такимъ образомъ Община была столько
же самобытнымъ и національнымъ произведеніемъ чешской народной
жизни и мысли, какъ были самобытны первые виновники этого дви-
женія, какъ самъ Хельчицкій, который не былъ ученымъ „мистромъ",
и братъ Григорій, первый практическій выполнитель его взглядовъ ¹).

„Братья“ занимаютъ важное мѣсто и въ чешской литературѣ. Съ
самаго начала въ средѣ ихъ явилось множество писателей; нѣкоторые
изъ нихъ принадлежатъ къ знаменитѣйшимъ именамъ чешской лите-
ратуры. Должно, впрочемъ, сказать, что Братство не столько вело

¹) Огъ этихъ знаменитыхъ Братьевъ ведутъ свое начало позднѣйшія общины, ко-
торыи основались на томъ же принципѣ и существуютъ до сихъ поръ, разсѣявшись
отдѣльными колоніями въ Старомъ и Новомъ Сѣятѣ, какъ любопытный отирьскъ чеш-
скаго движения XV вѣка: это Моравскіе Братья, Евангелическая Братская Община,
Brüder-Gemeinde или Zinzendorfianer, Гернгутерны. См. названную нами выше книгу
Гиндели: Gesch. der böhm. Brüder 1434—1609, Прага 1857—58; Dekrety Jednoty
bratrské, его и Эмлера, Пр. 1865; его же Quellen zur Gesch. des böhm. Brüder.
Wien, 1859; Fiedler, Todtenbuch der Geistlichkeit der böhmischen Brüder. Wien,
1863 (въ Fontes rerum Austriacarum); Jar. Goll, Quellen und Untersuchungen zur
Geschichte der böhm. Brüder. Prag, 1878. Ср. также статью Іос. Ал. Гельферта:
O tak ſečených blouznivcích náboženských v Cechách a na Moravě za čísáře Jo-
sefa II, vъ «Часосписъ», 1877, II, IV; 1879, II—ІІІ,—это судьба послѣднихъ остатковъ
гуситства, доходящихъ до нашего времени. Кромѣ того, старая сочиненія Кранца: Alte
und neue Brüderhistorie (1772), продолженіе ея Гегнера (1791—1816), затѣмъ
Шуљце, Von der Entstehung und Einrichtung der evang. Brüdergemeinde (Gotha
1822), и подобныя сочиненія Шаафа (Лейпц., 1825) и Лохнера (Нюренб., 1832).

886

ЧЕХИ.

далше идеи Хельчицкаго, изъ которыхъ выросло, сколько популярно ихъ повторяло и примѣняло—далеко, впрочемъ, не во всю ихъ силу. Въ самомъ началѣ Братьство нашло, что для достижения единства жизни и вѣры необходимо установить извѣстные принципы, которые бы стояли внѣ спора: религіозные споры дѣлили народъ на множество сектъ и, ослабляя его силы, не давали желаемаго нравственнаго и практическискаго результата. Поэтому Братья рѣшили „оставить всѣ трактаты, довольствоваться закономъ божіемъ и ему искренно вѣрить“: рѣшать годность или негодность трактатовъ предоставлено было старшимъ; дѣятельность Общины направлена была на вопросъ практическій, личное нравственное усовершенствованіе. Идеи Хельчицкаго Братья поняли буквально, и надѣялись, что возстановленіе первобытной церкви возможно и совершится одними мирными нравственными средствами, однимъ введеніемъ благочестивыхъ нравовъ и слегка монастырскаго оттѣнка жизни: они не признавали войны, сословныхъ привилегій, не признавали судебной и другой присяги, свѣтскихъ властей и т. д., и ограничивали себя однимъ пассивнымъ противодѣйствіемъ господствующему порядку вещей, — а этотъ порядокъ, конечно, нисколько не думалъ отказываться отъ своей активной роли. Противорѣчіе, явившееся отсюда, ставило Братьевъ съ самаго начала въ самыя затруднительныя положенія, заставляло ихъ придумывать софизмы, однако не уничтожавшіе противорѣчія ¹). Общество, исполненное лучшихъ намѣреній, имѣвшее обширный успѣхъ благодаря силѣ своей идеи, въ практическомъ отношеніи къ жизни было въ прискорбномъ заблуждении, свойственномъ благороднѣйшимъ идеалистамъ:—силой нравственного чувства оно не могло побѣдить господствовавшаго порядка и, наконецъ, заплатило за идеализмъ своимъ паденіемъ. Если чешскіе историки называютъ Хельчицкаго геніальнѣйшимъ мыслителемъ своего вѣка, то его продолжатели, замѣчательные по своимъ частнымъ усилиямъ, не повели или не въ состояніи были повести ученія дальше,— прежде всего по громадности самой задачи, по невыполнимости чистаго христіанскаго идеализма въ существующихъ условіяхъ.

Литературная дѣятельность Братьевъ состояла въ развитіи нравственныхъ, но не политическо-соціальныхъ, слѣдствій идей Хельчиц-

¹) Вотъ образчикъ. По Хельчицкому, война была преступленіемъ; Братья допускали ее (потому что иначе они должны были бы съ оружіемъ въ рукахъ возстать противъ королевскихъ вербовщиковъ), но съ разными ограниченіями: брать могъ идти на войну, если дѣло короля было справедливо, это было conditio sine qua non; но если можно, онъ долженъ былъ ставить наемщика, или проситься на службу въ замкѣ, въ должность сторожа, прислужника и т. п. «Но если бы ему все-таки нужно было идти, въ случаѣ отказа на это,— говорить правила Братьевъ,— то онъ долженъ стараться попасть въ прислугу къ обозу; если бы было нельзя и этого, то пусть онъ сражается во имя Бога, но пусть бережется искать суетной славы; пусть онъ берется за мечь съ отвращеніемъ». Gindely, I, стр. 86.

БРАТСКАЯ ОБЩИНА.

887

каго, въ распространеніи и полемической защитѣ своего ученія. По
спеціальному характеру этой литературы, не будемъ входить въ
подробности; достаточно указать замѣчательнѣйшихъ дѣятелей Брат-
ства. Таковъ былъ прежде всего основатель и патріархъ его, братъ
Григорій (Rheoł, ум. 1474, по прозванію Крайчій, т.-е. портной),
сынъ сестры Рокицаны. Послѣ перваго ученья онъ поступилъ въ мо-
настырь, но вскорѣ вышелъ оттуда, жилъ ремесломъ портного и, какъ
Хельчицкій, искалъ благочестивыхъ бесѣдъ съ „вѣрными Чехами“.
Бесѣды кончились сближеніемъ съ Хельчицкимъ, сочиненія котораго
одобрилъ ихъ кругу самъ Рокицана, и первымъ основаніемъ Братства.
Но дѣло не установилось мирно. Рокицана не ждалъ, что Братство
уже скоро пріобрѣтетъ горячихъ приверженцевъ и станетъ силой. Въ
1461, братъ Григорій былъ въ Прагѣ, и здѣсь собирались сходки ре-
лигіозныхъ друзей, вслѣдствіе которыхъ Григорій подвергся жестокому
преслѣдованію: онъ былъ схваченъ, пытанъ, просидѣлъ два года въ
тюрьмѣ. Рокицана посѣтилъ его въ тюрьмѣ, и пожалѣлъ о его судьбѣ
„крокодиловымъ сожалѣніемъ“, по выраженію современного историка.
Братство испытало потомъ и другія гоненія, и отдохнуло только со
смертью Рокицаны и короля Юрія. Хотя человѣкъ не особенно уче-
ный, братъ Григорій былъ „силенъ словомъ и перомъ“; онъ былъ го-
рячимъ проповѣдникомъ идей Братства и оставилъ много сочиненій
о христіанской морали, отчасти потерянныхъ ¹). Не менѣе замѣчате-
ленъ былъ братъ Лукашъ (ум. 1528), пражскій баккалавръ, всту-
пившій въ Общину въ 1480, первый ученый теологъ, прочно уста-
новившій ея ученіе и одинъ изъ плодовитѣйшихъ ея писателей: онъ
оставилъ цѣлую массу трактатовъ, толкованій, писемъ и полемиче-
скихъ статей по разнымъ вопросамъ братскаго ученія, отчасти также
утраченныхъ ²). Братство установляло свое ученіе среди множества
недоумѣній, сомнѣній, споровъ, преслѣдованій, и когда въ эту пору
между Братьями явилась мысль, что гдѣ-нибудь на востокѣ должны
быть христіане, живущіе въ первобытной чистотѣ нравовъ и ученія,
для отысканія ихъ отправлено было нѣсколько человѣкъ, въ томъ
числѣ Лукашъ, на долю котораго выпало проѣхать земли, обитаемыя
Греками и Болгарами. Въ 1491, путники отправились черезъ Краковъ
и Львовъ до Сучавы; гдѣ отдѣлился отъ нихъ земанъ Марешъ Ко-
ковецъ, поѣхавшій на Русь. Въ Константинополѣ раздѣлились осталь-
ные: Кашпаръ и Марекъ направились въ края подбалканскіе, Кабат-
никъ въ Малую Азію, а Лукашъ на эгейское приморье. Черезъ годъ
Лукашъ возвратился; но, къ сожалѣнію, объ его путешествіи не со-

1) Rukověť, II, 163—168.

2) Гинdeля, въ «Часописъ» Чешскаго Музея, 1861, приводить до 80 сочиненiй брата Лукаша.

888

ЧЕХИ.

хранилось никакихъ извѣстій. Между тѣмъ, Лукашъ, уже братскій
епископъ, пріобрѣталъ въ Общинѣ больше и больше вліянія; по сло-
вамъ Благослава, онъ былъ въ ней „какъ мечъ отточенный“; мѣсто-
пребываніе его, Болеславъ, становилось средоточіемъ Братства; онъ
былъ всегда готовъ отвѣчать на каждое желаніе поученія, смягчилъ
суровую дисциплину, введенную Григоріемъ, и удовлетворилъ потреб-
ностямъ религіознаго воображенія, украшеніемъ братскихъ храмовъ и
богослуженія. Братство распространялось между шляхтой и горожа-
нами. Лукаша называютъ истиннымъ его основателемъ и законода-
лемъ. По словамъ Благослава, это былъ мужъ сильный въ словѣ
и дѣлѣ, вѣрный, трудолюбивый, ученый, не дающій себя превозмочь,
какого никогда въ Общинѣ не было и—„о немъ лучше совсѣмъ не
говорить, чѣмъ сказать слишкомъ мало“.

Лаврентій Красоницкій (ум. 1532) былъ пражскій баккалавръ. Прокопъ, ученый баккалавръ (ум. 1507), замѣчательный въ исторіи братства тѣмъ, что подалѣ поводъ къ первой реформѣ Братства—въ смыслѣ его сближенія съ дѣйствительной жизнью,—предложивъ отмѣнить излишнюю строгость нѣкоторыхъ братскихъ правилъ. Онъ думалъ, что для успѣховъ Братства, ему не слѣдуетъ чуждаться людей сильныхъ и богатыхъ и заставлять ихъ отказываться отъ власти и имѣній, которые они могли бы употреблять съ пользой для братскаго дѣла; и думалъ также, что человѣку не нужно лишать себя житейскихъ радостей, которые запрещались прежними аскетическими правилами братства. Предложенія Прокопа, изложенные имъ и въ своихъ сочиненіяхъ, породили споръ, въ которомъ Лукашъ, Красоницкій и вообще большинство было на сторонѣ Прокопа; но другая партія не согласилась съ его мыслями и отдѣлилась въ особую общину, которая по имени своего предводителя, брата Амоса изъ-Штекна, названа была Амосовцами (Amosićti). Далѣе къ первой эпохѣ братской литературы относятся: Оома изъ Прелучъ (Tomás z Přelouč, ум. 1517), одинъ изъ ученѣйшихъ Братьевъ, и Янъ Таборскій (ум. 1495), оба сначала католические священники, потомъ перешедшие къ Братьямъ. Изъ Амосовцевъ особенно извѣстенъ Янъ Каленецъ, замѣчательная личность, ремесломъ ножевщикъ изъ Праги, рѣзко полемизировавшій противъ Братства.

Противниковъ Общины было много между католиками и между
калишниками, и полемика отъ серьёзныхъ догматическихъ споровъ до-
ходила до того, что напр. нѣкто Витъ, священникъ, утверждалъ,
будто Братья поклоняются крысѣ, какъ божеству, соединяются съ се-
страми и т. п. Между писателями противъ Братства могутъ быть
названы упомянутый Августинъ Оломуцкій, Коранда, Мартинъ и
въ особенности Янѣ Бехинка.

БРАТСКАЯ ОБЩИНА.

889

Мы упомянули сейчасъ объ экспедиціі для отысканія христіан- ской общины или народа, у которыхъ бы сохранилось первобытное христіанство. Экспедиція снаржена была въ Италію, гдѣ хотѣли ближе ознакомиться съ родственной Братьямъ сектой Вальденсовъ; и на востокъ, гдѣ по преданію предполагалось первобытно-христіан- ское царство попа Іоанна. Изъ этихъ послѣднихъ странствій осталось описаніе только одного; это—было „Путешествіе изъ Чехіи въ Іеру- салимъ и Египетъ“, 1491 — 92 ¹), брата Мартина Кабатника (ум. 1503). Это предпріятіе характеризуетъ положеніе Братьевъ относи- тельно ихъ основного принципа: они надѣялись найти своей системѣ историческую почву и отыскать преемственность, которая бы видимо связала ихъ съ древней христіанской общиной. Но попытка не уда- лась и на этотъ разъ: на востокѣ не нашлось настоящаго первобытнаго христіанства.

Въ началѣ XVI столѣтія, собственно говоря, заканчивается тотъ периодъ энергической національной дѣятельности, который начатъ былъ впервые предшественниками Гуса въ концѣ XIV вѣка. Чешская ре- форма высказалась: она представила много благородныхъ силій, много примѣровъ сильной мысли и дѣла, она открыла дорогу освобожденія... Конецъ былъ несчастливъ, но это не уменьшаетъ великости чешскаго дѣла: реформа возстала на принципы, владѣвшіе цѣлой Европой, воз- стала на нихъ въ предѣлахъ небольшой народности; не мудрено, что она подавлена была еще сильной реакціей. За ней остается заслуга начинанія и заслуга мужества.

Прежде, чѣмъ перейти къ послѣдующимъ временамъ, не лишнее остановиться еще на разсмотрѣнной эпохѣ. Она вообще составляетъ знаменательнѣйшій периодъ во всей чешской исторіи—періодъ самаго полнаго выраженія національности, проявленія народныхъ силъ, фи- зическихъ, умственныхъ и нравственныхъ. Ею уже для XV вѣка за- слонена безповоротно вся предыдущая старина; новѣйшее возрожденіе, волею или неволею, состоитъ только въ томъ, чтобы возвратиться къ подобной нравственно-національной самобытности, и на нашъ взглядъ именно въ этомъ стремленіи, строже сознанномъ, можетъ надѣяться на успѣхъ своей борьбы.

Въ чемъ же заключается смыслъ гуситства? Это одинъ изъ тѣхъ капитальныхъ вопросовъ, рѣшеніемъ которыхъ опредѣляется харак- теръ цѣлыхъ вѣковъ національной исторіи и даже дается поученіе для настоящаго. Подобные вопросы обыкновенно не легко поддаются историческому рѣшенію. До недавняго времени западно-европейскіе исто-

¹) М. Kábátnika Cesta z Čech do Jeruzalema a Egypta, первое изданіе, ка- жется 1542, далѣе 1577, 1637, 1691 и часто потомъ.

890

ЧЕХИ.

рики изображали Гуса только какъ предшественника реформаціи, по-
мѣщая его между Виклефомъ и Лютеромъ, протестанты—съ сочувствіями,
католики—злобно. Иные изъ чешскихъ историковъ новѣйшихъ, избѣ-
тая его славы протестантской, говорили, что онъ только въ нѣкото-
рыхъ второстепенныхъ вопросахъ расходился съ католицизмомъ, но
вообще цѣнятъ въ немъ еще національное направленіе. Наконецъ,
русскіе писатели славянофильской школы (Елагинъ, Е. Новиковъ,
Гильфердингъ) выставили совѣтъ новый взглядъ,—что Гусъ вовсе не
имѣлъ въ виду протестантской реформы, но что ученіе его находится
въ связи съ тѣмъ первобытнымъ славянскимъ православіемъ, которое
было нѣкогда и у Чеховъ первой христіанской церковью и преданія
котораго, послѣ побѣды латинства, продолжали храниться въ народ-
ныхъ массахъ,—такъ что проповѣдь Гуса являлась какъ отголосокъ
этого преданія, протестовавшій противъ испорченного и несвойствен-
ного славянской природѣ католицизма, и какъ вообще стремленіе воз-
вратиться отъ началъ романо-германскихъ къ славянскимъ. Глава
чешской исторіографіи, Палацкій, оспаривалъ этотъ взглядъ, какъ
вообще не принимаютъ его тѣ, которые признаютъ непосредственную
связь гуситства съ реформаціей. Новѣйшій историкъ гуситства, Э. Дени,
выбираетъ средній путь, повидимому самый вѣрный. Не отвергая род-
ства гуситства съ протестантизмомъ, онъ не отвергаетъ также и су-
ществованія у Чеховъ преданій греко-славянской церкви Кирилла и
Меодія, и разногласіе мнѣній о Гусѣ объясняетъ тѣмъ, что въ раз-
ныхъ сочиненіяхъ Гуса находятся весьма несходные оттѣнки мнѣній
въ разные моменты его развитія и настроенія, такъ что изъ нихъ мо-
гутъ быть выводимы и разныя заключенія объ его взглядахъ.

Основныя мысли Гуса заключались—отрицательно, въ осужденіи
порчи и злоупотребленій римской церкви, положительно—въ томъ, что
идеаломъ церкви было для него первобытное христіанство, и что для
познанія этой церковной истины есть два источника: св. писаніе, и
для настоящаго его разумѣпія — человѣческій разумъ. Такимъ обра-
зомъ, отъ его ученія можно было придти и къ протестантству (отри-
цаніе римской церкви и свобода личнаго толкованія) и къ исканію
сближенія съ восточной церковью—какъ это послѣднее дѣлали и умѣ-
ренные гуситы въ 1451, и Братская Община въ 1491. Вліяніе тем-
ныхъ греко-славянскихъ преданій въ гуситствѣ отвергать трудно, но
у Гуса оно было скорѣе несознаваемымъ и неопредѣленнымъ; самъ
онъ былъ виѣ вліянія восточной церкви, но онъ старался познако-
миться съ ея ученіемъ, и его другъ и товарищъ его мученичества,
Иеронимъ, „дружилъ съ православными“ въ западной Руси, куда от-
правлялся вѣроятно не безъ вѣдома Гуса. Далѣе, въ средѣ его соб-
ственныхъ послѣдователей выдѣлились различныя направленія: умѣ-

ГУСИТСКОЕ ПРЕДАНІЕ.

891

ренные „калишники“ и болѣе рѣшительные Табориты одинаково считали себя его прямыми послѣдователями, — и кто изъ нихъ правѣе могъ это думать, историки еще окончательно не рѣшили ¹).

Такимъ образомъ Гусъ и движеніе, имъ вызванное, примыкаютъ, повидимому, одинаково и къ передовому Западу и къ консервативному Востоку: съ первымъ онъ исторически связанъ былъ европейскимъ складомъ чешской жизни и образованности въ „нѣдрахъ“ католицизма; со вторымъ — инстинктивнымъ преданіемъ славянской особности. Къ религіозной дѣятельности Гуса не даромъ примыкаетъ его дѣятельность въ интересѣ чешской національности (какъ бы она ни была у него второстепенна). Исторія все еще исполнена загадокъ, ей трудно еще объяснить многое въ связи событій; но должна быть глубокая причина, почему именно у Чеховъ національно-религіозная оппозиція католицизму приобрѣла въ XV вѣкѣ такие могущественные размѣры, что ея не могла одолѣть тогда еще цѣликомъ католическая Европа — ни книгами, ни кострами, ни крестовыми походами.

Гуситское движеніе разрослось до размѣровъ, еще не виданныхъ Европою, развѣ со временъ Альбигойцевъ. Небольшая страна, окруженная религіозными и племенными врагами, предоставленная самой себѣ, не поддержанная единоплеменниками, долго выдерживала борьбу, не уступая. Этотъ фактъ указываетъ на присутствіе особой внутренней силы, — котораі и была выражена всего характернѣе личностью самого Гуса. „Отличительная черта личности Гуса, — говоритъ Гильфердингъ, — была безусловная правдивость въ исполненіи христіанскаго закона, чуждая какихъ бы то ни было постороннихъ соображеній“. Этой правдивой ревности къ чистому христіанству въ самомъ дѣлѣ нельзя не признать въ послѣдовавшемъ религіозномъ движеніи, особенно у тѣхъ, которые не поддались внѣшнимъ (можетъ быть, политически и нужнымъ) соображеніямъ — у Таборитовъ, у Чешскихъ Братьевъ. Но вопросъ, гдѣ искать источниковъ этой серьёзной религіозности, проникавшей цѣлая народныя массы, — остается еще теменъ. Одно „славянство“ Чеховъ (т.-е. предполагаемый общій славянскій племенной характеръ), однѣ преданія о нѣкогда жившей у нихъ (слишкомъ, однако, недолго) славянской церкви, едва ли объясняетъ это явленіе — подобнаго движенія не было у другихъ Славянъ; и, кажется, значительную долю вліянія надобно дать при этомъ именно нѣмецко-латинской образованности славянскихъ Чеховъ. „Мистры“ и „баккалавры“ не даромъ стояли во главѣ религіозныхъ движеній гуситства, между прочимъ и

¹) Палацкій въ послѣдней обработкѣ исторіи гуситства какъ будто дѣлаетъ уступку взглядамъ русскихъ изслѣдователей. Но новое ноколѣніе чешскихъ учёныхъ упорно отвергаетъ связь дѣятельности Гуса съ православными преданіями. Ср. отрывъ Яр. Голлą о книге Эрнеста Дени, въ «Часопись», 1878, стр. 589—592.

892

ЧЕХИ.

наиболѣе рѣшительныхъ, — между Таборитами и Чешскими Братьями. Пражскій университетъ разсѣялъ большой запасъ образованности. Исторія гуситства представила много заблужденій, въ которыя неизбѣжно впадаютъ возбужденныя массы, желая вдругъ отыскать истину и водворить справедливость, — но также и много глубокой искренности, твердости и самопожертвованія, и эта сторона гуситства въ особенности составляетъ его нравственно-историческое величіе.

Чешскіе патріоты, при первыхъ шагахъ Возрожденія, обратились къ воспоминаніямъ объ эпохѣ Гуса, какъ славномъ періодѣ своей исторіи, и впослѣдствіи она вызвала не мало серьёзныхъ изученій; но отношеніе Возрожденія къ историческому значенію гуситства еще не совсемъ выяснилось; реакція, давившая чешскую жизнь съ начала XVII вѣка, еще не совсемъ кончилась; умы еще связаны прямо или косвенно; историческое сознаніе неполно, — но, быть можетъ, путемъ большаго изученія и опыта придетъ и болѣе энергическое пониманіе національныхъ задачъ въ будущемъ.

Чешскіе историки называють обыкновенно XVI столѣтіе, 1526—1620, и особенно послѣднія десятилетія передъ паденіемъ Чехіи золотымъ вѣкомъ своей литературы. Но это названіе можетъ быть оправдано не столько содержаніемъ, сколько внѣшнимъ объемомъ литературы этого періода и выработкой языка. Въ самомъ дѣлѣ, XVI вѣкъ представляетъ массу писателей и книгъ, но не самобытное развитіе литературы, такъ что назвать этотъ періодъ золотымъ вѣкомъ чешской литературы можно только съ большими ограниченіями. Существенный успѣхъ XVI столѣтія заключается въ расширеніи литературнаго образованія, но литература больше и больше теряетъ собственную инициативу и оригинальность и дѣйствуетъ опять подъ чужими влѣяніями. Такими влѣяніями были классическое Возрожденіе и Реформація. Гиндели, историкъ Чешскихъ Братьевъ, съ католической точки зрѣнія ставитъ въ особенную похвалу чешскимъ католикамъ, что они были ревностнѣйшими присерженцами классицизма,—но выше упомянуто, что классицизмъ, самъ по себѣ, еще не составлялъ успѣха національной литературы. Классическая ученость, понятая съ католической точки зрѣнія, переставала быть развивающимъ знаніемъ: Лобковицъ, и другой писатель этого рода, бывалъ безпленъ для чешскаго дѣла, когда умножалъ толпу безцѣтныхъ послѣдователей искусственнаго классицизма. Бывало часто, что въ общественномъ отношеніи эти люди желали только возвращенія стараго порядка и уничтоженія всего, что было пріобрѣтено въ гуситскій періодъ. Патріотические писатели, какъ Вшегордъ, возставали противъ этой

„ЗОЛОТОЙ ВѣКУ“.

893

мертвой латыни, забывавшей о народномъ просвѣщеніи. Съ другой стороны дѣйствовала Реформація, уже скоро проникшая въ Чехію: представители чешской реформы и „Братья“ бывали въ прямыхъ личныхъ сношеніяхъ съ начинателями реформы германской—Эразмомъ Роттердамскимъ, Лютеромъ, Меланхтономъ, Цвингли и пр., и ученія послѣднихъ не только нашли приемъ въ Чехіи, но когда реформація стала политически признанной церковью, она смѣнила въ большой степени прежнее національно-религіозное движение Чеховъ. Во второй половинѣ XVI вѣка, когда гоненія со стороны католицизма еще усилились, калишники и Братья стали прямо лютеранами и реформатами. Старый гуситизмъ оканчивался; „вѣрныхъ Чеховъ“ еще одушевляли гуситскія воспоминанья и отличали ихъ ревностью религіознаго чувства; но веденіе самаго дѣла принадлежало уже не имъ. Съ этихъ поръ въ чешской литературѣ рѣдки явленія сильныя и самобытныя.

Любопытнѣйшей стороной золотого вѣка остаются эти воспоминанія и отголоски стараго народнаго гуситства и новыя попытки, которымъ уже не суждено было вырости въ крупное историческое и національное явленіе.

Чешская поэзія уже въ гуситскія времена представляла мало замѣчательнаго. Тѣмъ же безплодіемъ она отличается въ концѣ XV столѣтія и въ теченіи всего золотого вѣка. Она отчасти состояла изъ латинскихъ стихотвореній разнаго сорта (выше исчислены главнѣйшіе латинскіе стихотворцы), отчасти изъ переводныхъ рыцарскихъ и духовныхъ романовъ, отчасти изъ подражаній нѣмецкимъ мейстерзенгерамъ, наполненныхъ моралью и аллегоріей; наконецъ изъ духовныхъ пѣсенъ. Извѣстнѣйшій поэтъ этого времени есть Гинекъ Подѣбрадъ, третій сынъ короля Юрія (1452—1492), человѣкъ талантливый, но политически безхарактерный, которому принадлежить длинное стихотвореніе „Майскій Сонъ“ (Májový Sen), рядъ другихъ, сантиментально-аллегорическихъ пьесъ и т. д. ¹).

Поэзія духовная особенно развилась въ этотъ периодъ религіозной экзальтаціи, и всего больше и лучшія пѣсни принадлежали чешскимъ Братьямъ. Наиболѣе извѣстными именами здѣсь были упомянутые выше—братъ Лукашъ, Янъ Таборскій, Янъ Августа, Янъ Благославъ, Мартинъ Михалецъ изъ Литомержицъ (1484—1547), Адамъ Штурмъ (1530—1565). Янъ Августа (1500—1572), епископъ Общины и одна изъ замѣчательнѣйшихъ ея личностей, много писалъ по ея религіознымъ вопросамъ, былъ пламенный проповѣдникъ и духовный поэтъ; его пѣсни, больше поучительныя, чѣмъ лирическія, написаны частію

¹) Омъ. Ганки, Starob. Skládanie: o подправкахъ Ганки въ «Майскомъ Снѣ» см. Гануша, Die gefälschten Ged.; Небескаго, въ «Часописѣ» 1848; также «Часописъ» 1872; Rukověť, II, 127—129.

894

ЧЕХП.

въ заключеніи, гдѣ онъ провелъ цѣлыхъ пятнадцать лѣтъ ¹). Юрій Стрицъ (Br. Streус или Streycëk, Vetterus, Jiřík, ум. 1599) извѣстенъ какъ переводчикъ псалтыри въ братской Библіи. Изъ не-братьевъ, извѣстенъ духовными пѣснями Мартинъ Замрскій (или Филадельфъ, 1550—1592), евангелическій священникъ, приверженецъ Лютерова протестантства, и пр. Кромѣ риємованныхъ пѣсенъ, являются въ подражаніе классическимъ образцамъ стихотворенія метрическія; таковы изложенія псалмовъ Матуша Бенешовскаго (Philonomus, род. около 1550, ум. послѣ 1590) ²) и Лаврентія Бенедикти изъ Нудожеръ (род. около 1555, ум. 1615). Словакъ родомъ, Лаврентій былъ баккалавръ пражскаго университета, ректоръ школы, потомъ мистръ и профессоръ, читавшій о математикѣ и классической литературѣ, авторъ хорошей чешской грамматики (Прага 1603) и метрической просохіи.

Изъ свѣтскихъ поэтовъ, на границѣ XVI—XVII вѣка, можно отмѣтить двоихъ. Микулашъ Дачицкій изъ Геслова (1555—1626), чешскій шляхтичъ, оставилъ, во-первыхъ историческія записки, гдѣ пользовался старшими лѣтонисями, родовыми памятами, а за г. 1575—1626 разсказываетъ собственныя воспоминанія, и, во-вторыхъ, стихотворную книгу: „Prostopravda“, 1620—собраніе пѣсенъ, поученій, сатирическихъ обличеній, доставляющихъ иногда любопытныя бытовыя черты времени, но по формѣ неважныхъ и иногда грубоватыхъ ³). Но извѣстнѣйшимъ и самымъ плодовитымъ поэтомъ этой поры былъ Симонъ Ломницкій изъ Будча (род. 1552, ум. послѣ 1622; его родовое имя было Жебракъ, чтоб на греческій ладъ онъ переложилъ въ Ptochaeus, какъ иногда писался). Высшее образованіе Ломницкій получилъ въ іезуитской школѣ; съ молодости онъ умѣлъ находить себѣ покровителей, изъ которыхъ главнымъ былъ важный панъ Вилемъ изъ Рожмберка (Розенберга): милости его онъ пріобрѣлъ посвященіемъ „Пѣсенъ на недѣльныя евангелія“ (Прага, 1580). Какъ веселый собесѣдникъ, услужливый стихотворецъ, онъ имѣлъ много друзей въ чешской шляхтѣ и пользовался милостями императора Рудольфа. Въ 1618, наканунѣ бурныхъ событий, онъ поселился въ Прагѣ и замѣшался въ политическія дѣла, служа возставшимъ утракивистскимъ „ставамъ“ (сословіямъ), восхваляя въ стихахъ Фридриха Пфальцскаго, осуждая „предателей“ (Славату, Мартиница и пр.), но едва события повернулись послѣ Бѣлогорской битвы, онъ „обратилъ плащъ по новому

¹) Его біографію, какъ дальше увидимъ, писалъ его современникъ и противникъ, Благославъ, и др. «Rukověť», I, 24—36.

²) Ему припадлежать также чешская грамматика, изданная въ Прагѣ 1577. и «Knižka slov českých vyložených, odkud svůj počatek mají, totiž, jaký jejich jest rozum. Пр. 1587.

³) Извѣшенія изъ историческихъ писаній Дачицкаго въ «Часописѣ» 1827—29, Scriptores rerum bohem. II, 448—489. Отдѣльное позданіе его «Памятей» въ Прагѣ, 1879; отрывки изъ «Простоправды» въ «Часописѣ» 1854.

„ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ“.

895

вѣтру“, восхваляя тѣхъ, кого наканунѣ называлъ предателями, и обвиняя вчерашнихъ друзей, которыхъ теперь предавали казнямъ. Изъ этого можно видѣть его политическій и нравственный характеръ, а затѣмъ и поэтическій. Его многочисленныя сочиненія — не поэзія, а стихотворство. Онъ писалъ вещи очень разнообразныя: духовныя пѣсни, поучительныя и сатирическія стихотворенія, стихи на разные слушаи. Главными произведеніями его считаются: „Krátké naučení mladému hospodáři“, дидактическое стихотвореніе съ чертами тогдашнихъ нравовъ; „Kupidova střela“, „Pycha života“, „Tobolka zlatá proti hřichu lakomstvi“, „Hádaní neb rozepře mezi knězem a zemanem“ и проч.

Духовная поэзія упомянутыхъ выше писателей „братскихъ“ соби-
раема была въ особыхъ сборникахъ, которые составлялись въ Общинѣ
для назиданія братьевъ и употребленія при богослуженіи. Объ этомъ
должны были заботиться „справцы“ и „старшіе“; они выбирали луч-
шія пѣсни и составляли изъ нихъ такъ называемые канціоналы. Ме-
лодія для пѣсенъ бралась изъ старыхъ народныхъ мотивовъ или вновь
составлялась Братьями. Каждая отдѣльная община имѣла свой канціо-
налъ. Другія церковныя общества также заводили себѣ подобные сбор-
ники, чешскіе и латинскіе. Канціоналы были предметомъ роскоши
въ братской церкви и имѣютъ свою немалую историческую цѣну:
кромѣ поэтическаго содержанія, передающего церковное и нравствен-
ное ученіе Братства, они любопытны въ музыкальномъ отношеніи
своими мотивами и въ художественномъ — разрисовкой заглавныхъ
буквъ. Первый братскій канціоналъ: Pisně chval božich“ напечатанъ
въ 1505, вѣроятно въ Младой-Болеслави, гдѣ уже въ 1500 была брат-
ская типографія. Лучшіе канціоналы изданы были во второй половинѣ
XVI столѣтія. Община разросталась, требовались большіе канціоналы,
и новое издание поручено было Ад. Штурму, Яну Черному и Яну
Благославу; но такъ какъ послѣ 1547 община была гонима въ Чехіи,
то издание пришлось дѣлать за границей. Справцы обратились въ Поль-
шу, и тамъ въ имѣніи расположеннаго къ братьямъ графа зъ-Гурки,
Шамотулахъ (Samtern, на сѣверъ отъ Познани), изданъ былъ въ 1561
знаменитый въ свое время Канціоналъ Шамотульскій. При Максими-
ліанѣ II, когда Братья онять получили больше свободы въ Чехіи, они
издали еще болѣе обширный Канціоналъ 1576 въ Иванчицахъ, гдѣ съ
1562 основана была ими типографія, перенесенная въ 1578 въ Кра-
лицы, имѣнье знаменитаго пана Карла изъ-Керотина. Канціоналъ
Иванчицкій считается едва ли не лучшей чешской книгой по типо-
графскому и граверному достоинству издания.

Выше упомянуто о началѣ чешскаго театра. Въ XVI—XVII сто-
лѣтіи онъ продолжалъ развиваться въ томъ же направленіи, церков-

896

ЧЕХИ.

ной мистерії, пьесь изъ священной исторіи и пьесь изъ простонарод-
наго быта. Этотъ театръ былъ спеціальностью школьниковъ и студен-
товъ, къ которымъ присоединялись и бывшіе студенты, занимавшіся
учительствомъ. Пьесы исполнялись обыкновенно въ университетѣ при
началѣ учебнаго года. Университетскія власти ввели драматическія
представленія, чтобы замѣнить или смягчить грубыя потѣхи при но-
вомъ пріемѣ учениковъ, examen patientiae: давались латинскія, но
также и чешскія пьесы, изъ священной исторіи, отчасти изъ класси-
ческой литературы или чешской исторіи. Другимъ случаемъ бывалъ
мясопустъ (масляница), когда студенты отправлялись въ провинціаль-
ные города, получая за свои представленія подарки отъ зрителей.
Еще больше въ ходу былъ театръ въ іезуитской коллегіи (со второй
половины XVI в.), гдѣ онъ привлекалъ множество зрителей. Пьесы
исполнялись также въ частныхъ домахъ пановъ при торжественныхъ
случаяхъ и т. п. Въ раду писателей драматическихъ могутъ быть
названы: упомянутый прежде Микулашъ Коначчѣ; Микулашъ Врана;
Янъ Аквила (Ozel z Plavče); Янъ Кампанъ Воднянскій (драма:
„Бржетиславъ и Итка“); Павелъ Кирмезеръ изъ Штявницъ; Иржикъ
Тесакъ Мошовскій (родомъ Словакъ, утраквистскій священникъ, ори-
гинальный писатель о церковныхъ предметахъ и эпиграмматистъ, ум.
1717), Симонъ Ломницкій и др. Были пьесы, написанныя сообща студ-
денческими компаніями. Что театръ былъ очень популяренъ, можно
судить изъ сохранившихся извѣстій объ успѣхѣ его въ публикѣ, и
изъ печатныхъ изданій пьесь, составляющихъ, впрочемъ, теперь вели-
кую рѣдкость ¹).

Въ такъ-называемомъ золотомъ вѣкѣ замѣтно усиливается литературное и научное образованіе: по разнымъ отраслямъ научнаго знанія являются болѣе или менѣе важные и самостоятельные труды; въ Чехіи живали первостепенные ученые своего вѣка, какъ Кеплеръ, Тихо-дебраге; являются собственные ученые—гуманисты, грамматики, математики, астрономы или астрологи, ботаники и проч. Ботаникъ, медикъ и богословъ Залужанскій (Mathiades Hradištenus Adam, ум. 1613),— по отзыву пражскихъ университетскихъ записокъ „такой философѣ, которому его вѣкъ и народъ не имѣли равнаго“, — какъ говорить, на два столѣтія предварившій теорію Линнея. Является много переводовъ изъ другихъ языковъ.

Историческое знаніе также имѣло многихъ представителей, хотя
литературное значеніе ихъ невысоко. Бартошъ Писарь (или
Bartoloměj od sv. Jiljí, ум. 1535), пражскій мѣщанинъ, по характеру
вѣка предавшійся религіознымъ вопросамъ, подробно описалъ споръ,

¹) Нѣсколько этихъ пьесь напечатано въ книжкѣ І. Иречка: Staročeské divadelní hry. 1. Прага, 1878 (Památky staré liter. české, издав. чешской Матицей, Ш).

ГАЕКЪ.

897

который шелъ между калишниками и возникшей тогда партіей люте-
ранской, причемъ онъ держится послѣдней. Въ его разсказѣ иногда
живописно отражаются лица и события его времени ¹). Сикстъ изъ
Оттердорфа (ум. 1583), учившійся въ Прагѣ и въ иноземныхъ
школахъ, принадлежавшій къ партіи протестантскихъ „ставовъ“ про-
тивъ партіи королевской, кромѣ другихъ трудовъ, оставилъ „Acta
aneb knihy památné čili historie oněch dvau nepokojnych let 1546 a
1547“. Изложеніе квиги неровное; нѣкоторыя части обработаны,
другія представляютъ сырой матеріалъ,—но въ ней есть очень живыя
изображенія времени. Какъ онъ владѣлъ литературнымъ языкомъ,
объ этомъ свидѣтельствуетъ отзывъ Благослава, который называлъ
Сикста изъ всѣхъ тогдашнихъ пражскихъ докторовъ и мистровъ
„лучшимъ Чехомъ“, т. е. лучшимъ знатокомъ языка ²). Одно изъ из-
вѣстнѣйшихъ именъ тогдашней литературы есть Вацлавъ Гаекъ изъ
Либочанъ (ум. 1553). Судя по прозванію, онъ былъ шляхтичъ; воспи-
танный въ утраквизмѣ, онъ перешелъ потомъ въ католическое, по-
чему называли его apostata, и занималъ разныя духовныя должности.
Повидимому, Гаекъ извѣстенъ былъ какъ человѣкъ со свѣдѣніями; по
крайней мѣрѣ нѣсколько чешскихъ пановѣ-католиковъ вызвали его
на составленіе хроники, которая дала Гайку историческую извѣст-
ность. Хроника его отъ древнѣйшихъ временъ чешской исторіи до-
ведена до 1527 г. Для составленія ея предоставлены были ему обильные
оффиціальные документы, выписки изъ „земскихъ досокъ“ и т. п.
Книга окончена была въ 1539, и издана 1541. Встрѣченная съ по-
хвалами, хроника Гайка долго пользовалась великимъ авторитетомъ у
чешскихъ читателей и позднѣйшихъ историковъ, и особенно въ пері-
одъ упадка была одной изъ любимыхъ книгъ, сохранившихся отъ ста-
рины, тѣмъ больше, что по своей католической точкѣ зрѣнія не вы-
зывала возраженій, а по простотѣ языка годилась для популярнаго чте-
нія ³). Но еще нѣкоторые изъ современниковъ стали замѣчать, что
въ сочиненіи Гайка есть доля баснословія; новѣйшіе критики, начи-
ная съ Добнера, убѣдились въ этомъ окончательно, и Палацкій не
находилъ словъ для обличенія „неслыханнаго безстыдства“ выдумокъ,
которыя внесены Гайкомъ въ чешскую исторію изъ собственной фан-

¹) Kroniká pražská o pozdvižení jedněch proti druhým (1524—1530) издана Эрбеномъ, Прага 1851. Латинскій переводъ хроники Бартоша: Bartolomaeus von St. Aegidius Chronik von Prag in der Reformzeit, Chronica de seditione et tumultu pragensi 1524, изданъ Гёфлеромъ. Пр. 1859.

2) О немъ въ «Часописъ» 1861. Отрывки изъ его исторіи въ «Выборѣ», П.

3) Второе издание ея слѣлалъ Ферд. Шёнфельдъ, Прага 1819. Нѣмецкій переводъ Занделла, Прага 1596, Нюрбергъ 1697, Лейпцигъ 1718. Латинскій переводъ, сдѣланый въ первой половинѣ XVIII вѣка шаристомъ Викториномъ а St. Cruce, изданъ былъ Добнеромъ, 1762—82, въ шести частяхъ.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

57

998

ЧЕХИ.

80), одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ общественныхъ дѣятелей чешскаго
общества, практическій политикъ въ демократическомъ духѣ, про-
ведшій много лѣтъ своей жизни въ тюрьмѣ и къ концу жизни при-
нявшій православіе. Его считали главой младо-чеховъ. Винценцъ
Вавра (1824—77), проведшій бурную политическую жизнь, между
прочимъ нѣсколько лѣтъ въ тюрьмѣ, въ 1849 принялъ самое дѣя-
тельное участіе въ событияхъ, былъ, вмѣстѣ съ д-ромъ Подлипскимъ,
редакторомъ газеты „Noviny Lipy Slovanské“, тогда основанной, затѣмъ
при наступленіи полной реакціи провелъ нѣсколько лѣтъ въ тюрьмѣ,
затѣмъ снова дѣятельно занялся публицистикой и издавалъ съ д-ромъ
Финкомъ газету „Hlas“ до 1865, когда соединилъ ее съ „Народ-
ными Листами“. Крайняя ультрамонтская партія имѣла свой органъ
въ газетѣ „Чехъ“ съ должнымъ клерикальнымъ обскурантизмомъ. На-
конецъ, много мелкихъ журналовъ популярныхъ и т. д. Моравія имѣетъ
нѣсколько своихъ изданій, свою „Матицу“.

Чешская литература играетъ одну изъ главныхъ ролей въ новѣй-
шемъ славянскомъ Возрождении, съ тѣхъ поръ какъ въ ея рядахъ
явились первые спильные его дѣятие: Добровскій, Шафарикъ, Колларъ.
До недавняго времени въ ней дѣйствовали послѣдніе представители
той первой рѣшающей поры, и здѣсь потомъ живѣе, чѣмъ у другихъ,
поддерживались обще-славянскіе интересы. Вѣна, въ которой собралось
столько славянскихъ элементовъ, и самая Прага, куда многіе изъ
южно-славянскаго юношества приходили довершать свое образованіе,
доставляли и удобство между-славянскихъ сношеній, и путь для развитія
обще-славянскаго интереса у Чеховъ. На этотъ интересъ давно наво-
дило народно-политическое положеніе Чехіи. Съ пробужденіемъ націо-
нальнаго сознанія племенъ, являлась естественная мысль о солидар-
ности австрійскихъ Славянъ для общей защиты племенной особности
и историческаго права; въ волненіяхъ 1848—49 эта идея выразилась
фактическими дѣйствіями, какъ славянскій сѣздѣ, какъ сношенія
Чеховъ съ австрійскими Сербо-Хорватами, какъ отправленіе чешскихъ
волонтеровъ къ Словакамъ на помощь противъ Мадьяръ. Безучастіе
Россіи и русскаго общества къ славянскому вопросу (потому что вмѣ-
шательство Россіи въ венгерскую войну было исключительно милитар-
ное и династическое) дѣлали то, что само Славянство въ выдахъ самосо-
храненія считало нужнымъ не только спасать Австрію, но „создавать ее,
еслибъ ея не было“—ту Австрію, отъ которой само столько терпить.

Внѣшнее развитіе литературной жизни, какъ мы замѣчали, весьма
значительно. Широкое развитіе народной школы и среднего образо-
ванія, въ которомъ Чехи съ замѣчательной выдержкой отвоевывали

СОВРЕМЕННОЕ ПОЛОЖЕНІЕ.

999

употребленіе народнаго языка, доставили чешской книгѣ обширный контингентъ читателей. — Тяжкое прежнее положеніе полу-мертвой народности требовало упорной, медленной работы, довольствующейся небольшими успѣхами; постоянное присутствіе національной опасности, лицомъ къ лицу съ врагомъ, напоминало о необходимости этой ряботы; Чехи пріобрѣли замѣчательную выдержанность. Каждое пріобрѣтеніе радовало; цѣнился и былъ на виду самый скромный трудъ; въ литературѣ развилось чувство солидарности, которое увеличиваетъ значеніе общаго дѣла. Самые недостатки чешской критики общественной и литературной, на которые намъ случалось указывать, въ большой мѣрѣ происходятъ именно отъ постояннаго присутствія противника, въ виду котораго надо на каждомъ шагу защищать факты своей національной жизни и своему обществу внушать довѣри къ своимъ силамъ,— иногда, къ сожалѣнію, теряя изъ виду болѣе широкій національный горизонтъ.

Нѣтъ сомнѣнія, что въ этомъ развитіи чешской литературы оказали свою помощь вліянія нѣмецкія и вліянія той государственности, въ которой Чехи поставлены. Нѣмецкая школа служила образцомъ чешской; рядомъ, подъ рукой, были богатые источники нѣмецкой литературы; конституціонная свобода общественной жизни, при всѣхъ колебаніяхъ, какія она испытывала въ Австріи, дала наконецъ просторъ и для проявленій національныхъ. Чехи воспользовались этими условіями: свободой собраній, образованія кружковъ и обществъ, которыхъ множество; національныя демонстраціи прославляли имена заслуженныхъ патріотовъ, поддерживали патріотическія предпріятія.

Въ такихъ условіяхъ и при мѣньшемъ интересѣ къ обще-славянскимъ вопросамъ въ другихъ литературахъ было довольно понятно, что чешская литература иногда ставила себя во главѣ славянскаго національнаго сознанія... Многія стороны и качества ея заслуживаютъ полнаго уваженія, и много содѣйствовали ея значенію въ Славянствѣ.— Въ нашемъ изложеніи указаны, однако, многія desiderata, восполненіе которыхъ становится болѣе и болѣе необходимымъ для того, чтобы чешская литература могла сохранить свое значеніе въ вопросѣ обще-славянскомъ.

1000

СЛОВАКИ.

## II. Словаки.

Литература на собственном языке Словаков есть новое явленіе, которое едва может считать себя сто лѣтъ, явленіе скромное по размѣрамъ, но очень любопытное по развитію. До конца прошлаго вѣка, въ области литературной Словаки пользовались языком чешскимъ, если не латыню; ихъ собственное нарѣчіе было языкомъ мѣстной народной жизни и не пыталось подниматься на литературную высоту. Возникновеніе словацкой или словенской литературы, отдѣленіе Словаковъ отъ литературы чешской есть одинъ изъ любопытныхъ эпизодовъ славянскаго возрожденія, который представляетъ иногда близкую параллель съ развитіемъ литературы малорусской. Тамъ и здѣсь шелъ споръ о правѣ „нарѣчія“ на отдѣльную литературу; главная народность въ обоихъ случаяхъ считала языкъ частной народности „нарѣчіемъ“; напротивъ, частная народность утверждала, что это нарѣчіе есть „отдѣльный независимый языкъ“; въ обоихъ случаяхъ литературныя стремленія частной народности принимались въ главной народности всего чаще съ огорченіемъ или негодованіемъ, считались гибельнымъ „сепаратизмомъ“, измѣной цѣлому, а сепаратисты, настанвая на мѣстной литературѣ какъ на необходимости для перваго, близайшаго возбужденія народной жизни, въ тоже время оказывали иногда гораздо болѣе ревностное стремленіе къ цѣльности все-славянской.

Имя Словакъ, какъ съ вѣроятностью полагаютъ словенскіе писатели, было новѣшшимъ видонизмѣніемъ древняго обще-племеннаго имени Славянинъ („Словѣнинъ“, какъ у Нестора, у монаха Храбра и пр.): словацкая женщина есть „Словенка“; страна Словаковъ есть „Словенско“ ¹). Подобнымъ образомъ древнее племенное имя сохранялось.

¹) Поэтому, народъ и языкъ называется словенскимъ, а не славянскимъ, какъ бы слѣдовало отъ «Словакъ» и какъ естественѣе кажется по-русски. У насъ всего чаще и употреблялось прилагательное въ этой последней формѣ, тѣмъ больше, что при этомъ избѣгается смѣшленіе съ Словянцами, которые также называются Словенцами; — но чтобы не расходиться съ обычной формой, употребляемой у самихъ Словаковъ и у Чеховъ, мы также примемъ прилагательную форму «словенскій».

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНИЯ.

1001

нилось еще только у Словинцевъ (собственно, Словенцевъ, Славянъ хорутанскихъ). „Неудивительно, — говоритъ одинъ словенскій писатель-патріотъ, — что Словакъ, какъ только пробудится въ немъ народное знаніе, тотчасъ чувствуетъ и сознаетъ себя Славяниномъ “... То-есть, хотя народъ словенскій давно и въ настоящую минуту крайне угнетенъ иноземцами и очень бѣденъ, — словенскимъ патріотамъ кажется, что Словакъ есть Славянинъ по преимуществу. „Тутъ, можетъ быть, помогаютъ и историческія воспоминанія, — замѣчаетъ тотъ же писатель: — Словаки прежде многихъ другихъ Славянъ приняли христianство, именно православіе, и притомъ отъ славянскихъ апостоловъ, св. Кирилла и Меодія. У словенскаго народа, на его отечественной землѣ, святые братья положили первая начала славянской литературы переводомъ св. Писанія. У Словаковъ при князѣ Ростиславѣ и королѣ Святополкѣ велико-моравскихъ возникло первое славянское государство. Можетъ быть, нынѣшній упадокъ словенскаго народа и его притѣсненіе сильными иноплеменниками, волею-неволею, развиваютъ въ немъ мисль, что только самосознаніе славянское, славянскій духъ и славянская помощь могутъ спасти его отъ непрерывныхъ преслѣдованій и конечной гибели. Человѣкъ словенскій, нельзя этого отрицать, глубоко чувствуетъ и вѣритъ, что подъ чужимъ тысячелѣтнимъ ярмомъ онъ не утратилъ своей народности, не обратился въ Нѣмца и Мадьяра, только лишь благодаря многочисленности и силѣ славянскаго племени, преимущественно же русскаго народа, который вліялъ на его угнетателей, если не прямо и непосредственно, то однимъ своимъ грознымъ бытіемъ. Все это оказываетъ на Словака, человѣка словенскаго, то дѣйствіе, что онъ чувствуетъ себя не только Словакомъ, но вмѣстѣ и Славяниномъ“ ¹).

Сильный патріотизмъ есть всегда немножко поэзія. Она присутствуетъ и въ приведенныхъ строкахъ. Но и писателямъ ино-славянскимъ словенскій народъ также представляется одареннымъ особыми задатками для выраженія идеи обще-славянской. Такъ относились къ нему особенно наши русские панслависты. Гильфердингъ еще въ концѣ пятидесятыхъ годовъ, въ особенно тяжкую пору словенскаго движенія, при крайней неустановленности литературы, говорилъ: „словацкая литература представляется какимъ-то хаосомъ; но я не сомневаюсь въ томъ, что изъ этого хаоса выработаются плодотворные начала“ ²). Онъ чрезвычайно высоко цѣнить дѣятельность Штура, еще не зная того сочиненія, которое постъ издано было по-русски. Ламanskимъ. Послѣдній видѣлъ въ Словакахъ „едва ли не самое даровитое и наиболее намъ, Русскимъ, сочувственное племя“. „Ближайшіе со-

¹) М. Д., «Словаки» въ Курн. Мин. 1865, авг., стр. 558.

²) Les Slaves Occidentaux, или въ Союз. Сочин. т. II, стр. 78.

1002

СЛОВАКИ.

сѣди и друзья Угорской Руси, Словаки, служатъ посредствующимъ звеномъ между Русью и Мораванами и Чехами съ одной стороны, и черезъ свои многочисленныя и цвѣтущія поселенія въ средней Угріи, между Тисою и Дунаемъ, между Русью и Сербами и Хорватами съ другой стороны. Если русскому языку дѣйствительно суждено быть обще-славянскимъ дипломатическимъ языкомъ, то его распространеніе у Славянъ произойдетъ преимущественно черезъ Угорскую Русь и Словаковъ" ¹).

Вопросъ о словенскомъ языке понимается различно съ одной стороны Чехами, съ другой—Словаками. По мнѣнію первыхъ, это „нарѣчіе“ есть оторванная вѣтвь чешскаго языка, и въ древнихъ памятникахъ послѣдняго (замѣтимъ, что чешскіе критики разумѣли въ особенности „Судъ Любушки“ и Краледворскую Рукопись) находится такое сходство съ нынѣшнимъ словенскимъ, что они являются просто разнорѣчіями одного діалекта; „простой Словакъ лучше бы понималъ старую чештину, нежели нынѣшній Чехъ“ ²). Словенскіе писатели, напротивъ, охотно говорятъ объ отдѣльности и своего народа и языка, и самъ Шафарикъ въ „Исторіи славянскихъ литературъ“ считаетъ Словаковъ особымъ народомъ, на ряду съ Чехами и Поляками, говорить объ ихъ литературѣ отдѣльно и высказываетъ сочувствіе къ разработкѣ словенскаго языка въ особый литературный типъ ³), хотя впослѣдствіи, въ „Народописъ“, призналъ Словаковъ лишь вѣтвью чешско-словенскаго народа и ихъ языкъ нарѣчіемъ, а въ другомъ случае, о которомъ скажемъ далѣе, высказался противъ отдѣльности ихъ литературы. Въ большой близости этихъ двухъ языковъ нѣтъ сомѣнія,—но вмѣстѣ съ тѣмъ для справедливой оцѣнки словенскаго литературнаго „сепаратизма“ необходимо вникнуть въ порождавшія его условія... ⁴).

Древнѣйшая история словенскаго народа, по обыкновенію, „покрыта

¹) Въ изданіи сочиненія Штура: «Славянство и міръ будущаго», предисловіе Дамanskаго, стр. V—VI.

²) Slovník Naučný, st. Slováci. Вирочемъ, такое мнѣніе высказывалъ уже Добровскій; во 2-мъ изданіи «Исторіи чешской литературы», 1808, онъ говоритъ: «Das Slovakische würde ohnehin, wenn man geringe Verschiedenheiten der neueren Sprachen weniger beachtet, mit dem Altböhmischen zu einer Mundart zusammenschmelzen». Другая причина, почему Словакъ лучше понялъ бы старую чештину, состоить въ томъ, что она была, какъ увидимъ, у Словаковъ цѣлые вѣка перковымъ языкомъ, а между тѣмъ новая чештина вѣла много новыхъ образованій, въ старомъ языке не существовавшихъ, а потому и Словакамъ чуждыхъ.

³) Gesch. der Slaw. Sprache etc., 1826, стр. 388—389. Ср. П. П.ча, Слав. Сборникъ. I, 150—151; II, 106.

⁴) По исторіи, географіи и этнографіи Словаковъ см.:

— J. Rohrer, Versuch über die slawische Bewohner Oesterreichs. Wien, 1804.

— L. Eartholomaeides, Comitatus Gomoriensis notitia hist.-geogr.-statistica, въ Лесочѣ 1808.

— Csaplovics, Gemälde von Ungern, 2 ч. Пештъ, 1829, и какъ дополненіе къ этому: Ungarn’s Vorzeit und Gegenwart verglichen mit jener des Auslandes, Pressburg, 1839.

— B. Pr. Čerwenak, Zradło Slowenska (изд. М. І. Турбaczомъ). Пештъ, 1844.

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1003

мракомъ неизвѣстности". Полагаютъ, что Словаки вступили на свою
нынѣшнюю землю съ конца V вѣка по Р. Х., по выходѣ отсюда Ру-
говъ, Геруловъ и Гепидовъ. Въ тѣ вѣка Словаки вѣроятно дѣлили
исторію другихъ отраслей племени, Чеховъ и Мораванъ, напр. въ
эпоху монархіи Велико-Моравской; но граница Словаковъ отъ Мора-
ванъ, до позднѣйшаго политическаго раздѣленія Венгріи отъ Моравіи,
лежала, какъ думаютъ, не на ихъ нынѣшней границѣ, а гдѣ-либо къ
срединѣ самой Моравіи, т.-е. Словаки распространялись тогда на за-
падъ далѣе нынѣшняго. Тѣмъ же, или родственнымъ племенемъ была
занята такъ-называемая Паннонія: по уничтоженіи Аварскаго царства
Карломъ Великимъ, эту опустѣвшую землю заняли Словаки изъ-подъ
Татръ и изъ Моравін; здѣсь владѣли мораво-словенскіе князья, напр.
Прибина, князь Нитранскій, сынъ его Коцелъ, потомъ Святополкъ.
На западномъ берегу Блатенскаго озера была, по чешско-словенскимъ
историкамъ, въ IX вѣкѣ граница между нарѣчіемъ хорвато-словин-
скимъ и нарѣчіемъ Мораванъ и Словаковъ.

— Mikuláš Dohnaný, Historia povstanja Slovenského z roku 1848. V Skalici, 1850.

— Slavomil Čekanovič, Stav a děje národu na zemi uherské. Pрага, 1851.

— М. Д. (одинъ изъ извѣстныхъ словенскихъ писателей), Словаки и Словенское окоље въ Угорщинѣ. Журн. Мин. Нар. Пр. 1868, августъ, стр. 555—645.

— Franz V. Sasinek, Die Slovaken. Eine ethnographische Skizze. 2-te revid. Auflage. Prag, 1875 (короткая, но поучительная брошюра). Другія сочиненія этого писателя указаны въ текстѣ.

— Словаки и Русскіе въ статистикѣ Венгрии. «Славянскій Сборникъ», І, 1875, стр. 621—626.

— Ладиславъ Цичъ, Очеркъ политической и литературной истории Словаковъ за послѣднія сто лѣтъ. «Слав. Сборникъ», І, 1875, стр. 89—205; II, 1877, стр. 101—210.

— A. V. Šembera, Mnoho-li jest Čechů, Moravanů a Slováků a kde obývají (vъ чешскомъ «Часописъ» и отдѣльно). Прага, 1877.

— Г. А. Де-Волланъ, Мадъяръ и національная борьба въ Венгрии. Съ приложеженіемъ этнограф. карты Венгрии. Спб. 1877.

— Slovnik Naučný, статья Slováci.

— Joh. Borbis, Die evangelisch-lutherische Kirche Ungarns in ihrer geschicht-
lichen Entwicklung nebst einem Anhange über die Geschichte der protest. Kirchen
in den deutsch-slavischen Ländern und in Siebenbürgen. Nördlingen, 1861.

— Исторіі Австріі: кніж. и по исторіі Венгриі, Фесслера, Майлата и пр.

— Agaton Giller, Z podróży po słowackim kraju, 1876. Этай книги мы не
имѣли въ рукахъ.

По языку:

— Бернолакъ; см. въ текстѣ.

— М. Гаттала, сочиненія котораго, сюда относящіяся, указаны выше.

— A. V. Sembera, Zakladové dialektologie československé. Вѣна, 1864.

— J. K. Victorin, Grammatik der slovakischen Sprache. 1860, 1862, 1865.

— Jos. Loos, Wörterbuch der deutschen, ungarischen und slovakischen Sprache.
Пешть, 1870.

По исторіі литературы:

— P. J. Schaffarik, Gesch. der slawischen Sprache und Literatur, 1826,
стр. 370—398.

— В. Таблицъ, Poesie; Slovensti veršovci,—см. въ текстѣ.

— J. M. Hurban, Slovensko a jeho život literárni, v Slovenskje Pohladi.

— Лад. Пичъ, въ статьяхъ, указанныхъ выше.

1004

СЛОВАКИ.

Христіанство появляется въ словенской землѣ еще до половинъ
ІХ вѣка, изъ нѣмецко-латинскаго источника; затѣмъ уже Меєодій
принесъ въ Паннонію славянскую литургію. Но литургія на народ-
номъ или племенномъ языкѣ сохранилась не надолго и должна была
наконецъ уступить латинской. Великая Моравія соединила славянскія
силы ненадолго. Съ послѣднихъ годовъ ІХ вѣка начались нападенія
Мадьяръ, и наконецъ въ 907 году битва при Пресбургѣ окончила су-
ществованіе Великой Моравіи. Въ половинѣ Х вѣка земля словенская
была отвоевана у Мадьяръ чешскимъ королемъ Болеславомъ (и въ
973 причислена, въ церковномъ отношеніи, къ основанному тогда
пражскому епископству); въ 999, Моравія и „Словенско“ завоеваны
были Болеславомъ Храбрымъ польскимъ, но по смерти его венгерскій
король Стефанъ отнялъ у короля польскаго Мечислава „Словенско",
которое съ тѣхъ поръ (1026—31) и донынѣ принадлежитъ Венгріи.
Исторія Словаковъ совпадаетъ далѣе съ исторіей венгерскаго государства.
Послѣдней тѣнью національной независимости Словаковъ было
время Матвья Тренканскаго, который по прекращеніи династіи Ар-
пада (въ 1301) неизвѣстнымъ образомъ овладѣлъ почти всѣми словен-
скими комitatами и независимо правилъ ими до 1312, когда былъ
разбитъ Карломъ-Робертомъ. Съ Матвѣемъ Тренканскимъ пали остатки
словенской самостоятельности; народное преданіе сохранило его имя
какъ послѣдняго представителя и защитника свободы (и православія);
Мадьяры привыкли называть словенскую землю просто „землею Мат-
вѣя“ (Mátyas földje).

При венгерскомъ господствѣ, отдѣльныя народности, составлявшія
Венгрію, сохраняли однако свою свободу. Знаменитѣйшій изъ древ-
нихъ устроителей Венгріи, король Стефанъ (святой) держался пра-
вила, что „государство съ однимъ языкомъ и одними нравами слабо
и хрупко“ ¹), и на этомъ основаніи принялъ для Венгріи народныя
учрежденія Славянъ, въ особенности жупное, комitatное устройство,
сохранившееся донынѣ; въ названіяхъ государственныхъ сановниковъ
Венгріи легко узнать ихъ древній славянскій источникъ ²). Народ-
ности были равноправны, и въ томъ числѣ Славяне, тѣмъ болѣе, что
родъ Арпадовичей вступалъ въ родственныя связи съ сосѣдними князь-
лами и былъ сильно проникнутъ славянской стихіей; словенскій на-
родъ имѣлъ свое княжество Нитранское, управлявшееся начальниками

¹) Знаменитыя слова, сказанныя имъ въ наставлѣеніе сыну: «Nam unius linguae, uniusque moris regnum imbecille et fragile est», и далѣе: «Grave enim tibi est hujus climatis tenere regnum, nisi imitator consuetudinis ante regnantium exstiteris regum. Quis Graecus regeret Latinos graecis moribus, aut quis Latinus regeret Graecos latinis moribus?»

2) Напр. «надворникъ»—мад. nádor (лат. навалинъ, comes palatii regii); «жу-
пань»—мад. ispán; «товарникъ»—мад. tárnok (латинно-мадьярское tavernicus regis);
и друг.

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1005

изъ королевскаго рода. Послѣ прекращенія Арпадовской династіи, эти отношенія не измѣнились, между прочимъ и потому, что на венгерскій престолъ входятіи и короли славянскіе, Чехи и Поляки. Съ другой стороны, встрѣча различныхъ народностей нейтрализовалась однимъ весьма существеннымъ обстоятельствомъ, именно офиціальнымъ господствомъ латинскаго языка. Языкъ побѣдителей, очевидно, трудно было организовать для новыхъ сложныхъ отношеній государственной жизни и образованности, и латынь, которая была языкомъ церкви и церковной школы, стала также языкомъ политическаго быта, законодательства, наконецъ даже языкомъ разговорнымъ. — Упадокъ обще- ственно-политическаго значенія народностей начался только при Габсбургахъ; наконецъ равноправность стала терпѣть явный ущербъ, и съ законами 1790 положено было начало тому исключительному первенству мадьярскаго народа и отождествленію государственно-венгерскаго съ національно-мадьярскимъ, — которое послужило источни- комъ упорной внутренней борьбы Венгріи въ новѣйшее время и при- чиной крайняго обѣдствія для словенской народности.

Связь Словаковъ съ Чехо-Мораванами, повидимому, не прерывалась. Однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ проявленій ея было въ серединѣ XV вѣка господство въ словенскихъ комитатахъ знаменитаго кондотьера Искры изъ Брандиса, и распространеніе здѣсь гуситства. Искра при- глашенъ былъ королевой Елизаветой въ 1439 для защиты правъ ея малолѣтняго сына Ладислава. Искра, передъ тѣмъ успешно воевав- шій противъ Турокъ съ своими гуситскими ротами, сталъ дѣйстви- тельно усерднымъ партизаномъ Ладислава, и въ борьбѣ съ его против- никами, съ Яномъ Гуніадомъ, потомъ съ Корвиномъ, въ теченіе около двадцати лѣтъ оставался властителемъ словенской земли. Въ то же время и позднѣе сподвижники Искры и словенскіе вельможи прави- лѣе или менѣе независимо разными краями „Словенска". Это гос- подство Искры историки объясняютъ именно славянскимъ характе- ромъ земли, гдѣ онъ утвердился, какъ вслѣдствіе того же характера словенскіе комитаты оказывали вліяніе на призывъ чешскихъ королей Ладислава и Людовика.

Ко временамъ Искры относится и утвержденіе гуситства. По мнѣ- нію словенскихъ историковъ, оно могло стать здѣсь прочно потому, что нашло для себя подготовленную почву—въ невымершемъ преда- ніи о старой народной церкви. Въ древности была здѣсь церковь славянская и она вѣроятно была уже сильно распространенa ко вре- менамъ св. Стефана; но рано началось и противодѣйствіе латинства. Историки венгерскіе ставятъ Стефану въ особую славу распространеніе „христіанства“; писатели чешско-словенскіе думаютъ, что, кромѣ обра-

1006

СЛОВАКИ.

щенія дѣйствительных язычниковъ, его дѣятельность заключалась въ томъ, что онъ обращалъ въ латинство христіанъ славянскаго обрида, которые въ древнихъ венгерскихъ памятникахъ обозначаются именемъ „pagani“ (какъ въ русскихъ памятникахъ наоборотъ: „поганая“ латынь). Но привязанность къ обряду славянскому была такъ велика, что борьба изъ-за него продолжалась во все теченіе Арпадовскаго періода; и хотя послѣ того онъ бѣльшей частью уступилъ латинству, но память народа сохранила нерасположеніе къ послѣднему. Гуситство освѣжило старыя воспоминанія и множество церковныхъ книгъ, внесенныхъ гуситами, возбудило въ Словакахъ стремленіе къ національной церкви ¹). — Первое знакомство Словаковъ съ гуситами относятъ еще къ 1425—30 годамъ. Во время господства Искры гуситскія роты его и призванные чешскіе колонисты осѣлись въ разныхъ мѣстностяхъ „Словенска“; съ войсками и переселенцами пришли чешскіе священники, и при указанныхъ условіяхъ и при близости языка и народности гуситство распространилось между самими Словаками. Гоненія на Чешскихъ и Моравскихъ Братьевъ, Бѣлогорская битва привели новыхъ эмигрантовъ, и въ концѣ-концовъ богослуженіе на чешскомъ языкѣ стало у Словаковъ почти всеобщимъ. Позднѣе, когда распространялась Лютерова реформація, она естественно распространилась у Словаковъ (сохранившихъ при этомъ чешское богослуженіе) не только въ простомъ народѣ, но и между дворянствомъ, которое, между прочимъ, разсчитывало и на матеріальную выгоду при конфискаціи церковныхъ имуществъ. У Мадъяръ въ то же время распространился кальвинизмъ. Католицизмъ, конечно, не легко сдавался: на первыхъ же шагахъ лютеранство было осуждено ²); не смутное положеніе Венгріи, завоеваніе бѣльшей доли ея (собственно мадъярскихъ комитатовъ) Турками (1541 — 1686) не давали католической реакціи разыграться во всей силѣ. Тѣмъ не менѣе реакція дѣйствовала такъ, что произвела возстаніе, въ которомъ политические интересы соединились съ религіозными. Вѣнскій миръ 1606, избирательный сеймъ въ Пресбургѣ 1608, миръ линцскій 1647, наконецъ Toleranz-Patent Юсифа II, и особенно законы 1790 положили конецъ религіозному преслѣдованію; протестантство было признано закономъ—хотя мелкія придирки католицизма и внутренній разладъ въ самомъ протестантствѣ не прекратились...

Несмотря на политическую равноправность народностей по старому венгерскому государственному праву, — на которой настаиваютъ славенскіе историки противъ венгерскихъ, — положеніе Словаковъ стано-

1) М. Д., въ Журн. Мин. 1868, авг., 606.

2) Lutherani comburantur, —постановленіе тѣхъ временъ, сохраненное въ Corpus Juris Hungarici.

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1007

вилось чѣмъ далѣе, тѣмъ тяжелѣе. Къ учрежденіямъ славянскимъ уже съ первыхъ вѣковъ венгерской исторіи присоединились учрежденія феодальныя, приведшія мало-по-малу къ полному порабощенію народной массы: народъ венгерскаго государства раздѣлился на два слоя, между которыми легла цѣлая пропасть — одинъ слой былъ, по латинской терминологіи, populus (аристократія и всѣ, пользовавшіеся правами дворянства; какъ у Поляковъ „народомъ“, націей была только шляхта), и misera contribuens plebs, представлявшая всю остальную массу населенія. Одинъ populus имѣлъ политическія права: на сеймахъ засѣдало высшее духовенство, магнаты, дворянство. Мѣщане вольныхъ королевскихъ городовъ въ чертѣ своего города пользовались тѣми правами, какія имѣлъ дворянинъ; но относительно „столицы“, комитата, такой городъ считался за одного дворанина; относительно всей страны, въ государственномъ сеймѣ, всѣ вольные города вмѣстѣ имѣли только одинъ голосъ. Народъ, не упомянутый populus, а народъ настоящій—обреченъ былъ нести на себѣ всѣ тягости: и личныя повинности къ землевладѣльцу, и государственныя подати, и воженную службу. Въ первое время подданные пользовались различными льготами, и ихъ положеніе было сносно; но мало-по-малу изъ ихъ подчиненности выросло представленіе, что земля есть собственность однихъ дворянъ ¹), на которой крестьяне только терпимы. Съ золотой буллы 1222 и до XVI вѣка не разъ повторялись законы о свободѣ переселенія крестьянъ—безъ сомнѣнія потому, что на дѣлѣ эта свобода была дворянствомъ нарушаема ²). Угнетеніе народа повело къ крестьянскому возстанію въ южной Венгріи, которое кончилось свирѣными казнями, истребленіемъ нѣсколькихъ десятковъ тысячъ крестьянъ и новымъ законодательствомъ (1514 г.): свобода переселенія была отмѣнена окончательно, крестьяне стали въ полной мѣрѣ крѣпостными, съ обычной потерей гражданскихъ правъ. Это общественное положеніе длилось до временъ Маріи-Терезіи, при которой введено, въ 1766, такъ называемое урбаріальное положеніе: оно опредѣляло по крайней мѣрѣ количество земли, которымъ пользуются крестьяне, и повинности, какими они за то обязаны помѣщикамъ. Сеймъ 1836 года составилъ на этомъ основаніи формальный уставъ объ отношеніяхъ помѣщиковъ и крестьянъ. При томъ и другомъ случаѣ словенское и русское населеніе были обдѣлены въ размѣрѣ земли, но не въ количествѣ обязательнаго труда.

Феодализмъ, прямо не касавшійся національныхъ отношеній, отразился однако и на нихъ самымъ рѣшительнымъ образомъ. Сословные

¹) Выраженіе: dominus terrestris уже въ законѣ 1405 г.

²) Въ XV вѣкѣ четыре раза самый законъ временно отмѣнялъ свободу переселенія, — каждый разъ на одинъ годъ.

1008

СЛОВАКИ.

интересы, т.-е. простыя матеріалыныя выгоды, какъ обыкновенно, сталі выше національныхъ; дворянство словенское отстало отъ своего народа, вошло въ венгерскій populus, т.-е. въ венгерское дворянство, а потомъ мало-по-малу пристало и къ мадъярской народности. Словенскій народъ не имѣлъ въ своемъ дворянствѣ ни представителей своихъ, ни защитниковъ. Когда, съ прошлаго вѣка, началась намѣренная мадъяризація, дворянство, за рѣдкими исключеніями, стало въ рядъ „мадъяроновъ“, и въ числѣ такихъ, напр., графъ Зай былъ однимъ изъ сильнѣйшихъ и злѣйшихъ преслѣдователей своей же народности.

Чтобы перейти къ новѣйшему времени, надо указать еще два обстоятельства, имѣвшія вліяніе на судьбу словенской народности: на католическую реакцію противъ протестантства, и начавшееся съ конца прошлаго столѣтія движеніе мадъярской народности.

Католическая реакція обнаружилась здѣсь еще съ XVI вѣка, особенно съ появлениемъ іезуитовъ. Самымъ энергическимъ представителемъ ея явился, въ коцѣ этого и въ первой половинѣ XVII вѣка Петръ Пазманъ (изъ кальвинистской семьи), ревностнѣйшій іезуитъ, архіепископъ Остригомскій. Онъ съ успѣхомъ возвращалъ въ католицизмъ магнатскія фамили; достигъ того, что императоръ издалъ указъ о возвращеніи католическому духовенству имѣній, захваченныхъ дворянствомъ въ эпоху реформаціи; основалъ въ Тернавѣ сначала школу для воспитанія дворянскихъ дѣтей, потомъ въ 1637 университетъ, гдѣ преподаваніе поручилъ іезуитамъ.

Первые усилихи ободили католиковъ, и они безъ церемоній принялись за католическую реставрацію; на насілія и протестанты отвѣчали насіліями, и религіозный вопросъ пгралъ не послѣднюю роль въ венгерскихъ революціяхъ XVII вѣка. Дворъ въ Вѣнѣ смотрѣлъ не безъ удовольствія на усиленіе католицизма, но разныя обстоятельства вынуждали къ осторожности. Въ 1681 имп. Леопольдъ долженъ былъ подтвердить свободу исповѣданій, хотя опять съ нѣкоторыми предпочтеніями въ пользу католицизма. Этотъ законъ дѣйствовалъ до Юсифа II...

Въ 1773, Марія-Терезія закрыла іезуитскій орденъ и изъ его имѣній основала университетскій и учебный фондъ (католическій университетъ изъ Тернавы переведенъ въ Пештъ); Юсифъ II закрылъ нѣсколько другихъ орденовъ, но преподаваніе въ католическихъ школахъ осталось въ рукахъ духовенства. „Toleranz-Patent“ Юсифа II и особенно законъ 1790 года ввели больѣ разумія и спокойныя отношенія исповѣданій; это было многозначительнымъ поворотомъ, но къ сожалѣнію, какъ мы замѣчали, внутренnie раздоры въ средѣ самого

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1009

протестантства опять отозвались обѣдственно на судьбѣ словенской народности.

Такимъ образомъ, многократное повтореніе законовъ о вѣротерпимости съ XVI вѣка показывало, что ея недоставало, и дѣйствительно католицизмъ отвоевалъ тогда многое у протестантства, и вмѣстѣ у народности. Во второй половинѣ XVIII вѣка положеніе словенскаго народа сравнительно улучшилось: урбаріальное положеніе облегчило судьбу крестьянъ; лютеранская часть населенія получила большую церковную автономію—въ этой части народа и оказалось потомъ наибольѣе живое національное движеніе...

Но съ конца XVIII вѣка у словенской народности явился новый, непримиримый и необузданный врагъ—мадьяризація.

Съ основанія государства, Мадьяры въ теченіе 800 лѣтъ жили среди другихъ національностей, ни разу не заявивъ притязанія на исключительное господство своей народности. Даже положительный законъ говорилъ о полномъ гражданскомъ равенствѣ племенъ (законы Матвѣя II, 1608—1609 г.). Однимъ изъ главныхъ основаній этого равенства было господство латинскаго языка, который, какъ выше замѣчено, съ древняго времени, по невозможности политическаго и образовательнаго господства полудикаго языка въ средѣ болѣе развитыхъ народовъ, принятъ былъ Мадьярами какъ языкъ церкви и сталъ потомъ обычнымъ языкомъ не только въ школѣ, но и въ законодательствѣ, судѣ, управленіи, на сеймахъ, а у высшихъ классовъ даже сдѣлался языкомъ разговорнымъ. Во время реформаціи мадьярскій языкъ началъ было входить въ церковную жизнь и печать, но католическая реакція опять дала перевѣсъ латыни. Рѣзкій поворотъ наступилъ съ теоретическо-либеральными и централистическими пла нами Юсифа II. Изданный имъ законъ требовалъ, чтобы въ теченіе трехѣ лѣтъ въ Венгріи во всѣхъ отправленіяхъ государственной жизни введенъ былъ нѣмецкій языкъ; комитаты протестовали противъ этой мѣры, изданной мимо сейма, и законъ, по трудности исполненія, вмѣстѣ съ другими нововведеніями (кромѣ патента о вѣротерпимости) былъ отмѣнен... Но это дало толчокъ мадьярскому національному возрожденію. На сеймѣ 1792 года преподаваніе мадьярскаго языка объявлено обязательнымъ для среднихъ и высшихъ школъ,— чтобы впослѣдствіи можно было набирать чиновниковъ изъ людей, знающихъ мадьярскій языкъ. Тревоги Наполеоновскихъ войнъ не давали развиться внутреннему движенію, но въ половинѣ 1820-хъ годовъ вопросъ поднялся снова. Онъ поставленъ былъ на сеймѣ знаменитымъ, тогда молодымъ, графомъ Ст. Сечени, національный патріотизмъ ко тораго произвель сильное впечатлѣніе и положилъ начало дальнѣйшимъ національнымъ стремленіямъ мадьярства: уже въ 1827 основ

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

64

1010

СЛОВАКИ.

вана была мадъярская академія, потомъ мадъярскій театръ, потомъ національные клубы... Вопросъ о мадъярскомъ языкѣ тотчасъ получилъ характеръ политическій. До сихъ поръ подъ „народомъ Венгріи“, который представлялся сеймомъ, понимались всѣ жители Венгріи безъ различія, пользующіеся политическими правами; но теперь, когда латинскій языкъ сейма и администраціи (національно-уравнивавшій или нейтрализовавшій племенныя различія) сталъ замѣняться мадъярскимъ и сеймъ домогался окончательно утвердить послѣдній какъ языкъ государственный, прежнее равенство нарушалось, и мадъярской національности присвоивалось исключительное первенство и господство.

Вскорѣ дѣйствительно явился рядъ законовъ, утверждадавшихъ это господство. Законы сеймовъ 1830, 1832—36, 1839—40 г. постепенно вводили мадъярскій языкъ въ управленіе, судъ, военныя и церковныя дѣла; сеймъ 1843—44 постановилъ введеніе преподаванія въ высшихъ и среднихъ школахъ на мадъярскомъ языкѣ; сеймъ 1848 распространилъ это правило и на школы народныя.

На первый взглядъ перемѣна казалась очень естественной и была бы совершенно естественна для земель собственно мадъярскихъ, какъ удаленіе страннаго остатка среднихъ вѣковъ, какъ замѣна мертваго языка живымъ; но сеймы, представлявшіе только привилегированныя сословія, рѣшали безъ народовъ, а народы были лишены существенного права: именно, народы не-мадъярскіе могли пользоваться защитой закона и общественнымъ правомъ, церковью и школой, лишь зная мадъярскій языкъ и, слѣдовательно, пользовались бы или не какъ граждане своего государства, а какъ Мадъяры. На практике это оказалось тотчасъ, когда суды и административныя учрежденія перестали принимать бумаги, писанныя не на мадъярскомъ языкѣ... Рѣзкое введеніе мадъярскаго языка въ школу и церковь нарушало права народностей самымъ существеннымъ и чувствительнымъ образомъ.

Понятно, что съ яснымъ обнаруженіемъ этихъ тенденцій тотчасъ явилось сопротивленіе не-мадъярскихъ народностей. Сербовъ, Хорватовъ, Словаковъ. Послѣдніе отнеслись къ дѣлу различно. Католики, особливо духовенство, склонялись къ мадъярству: языкъ чешскій, употребляемый протестантскими Словаками въ церкви, былъ въ ихъ глазахъ еретическимъ, гуситскимъ, словенскій слишкомъ необработаннымъ и низкимъ; притомъ мадъярство представляло и выгоды материальные. Иначе отнеслись протестанты, которые цѣлые вѣка держались чешскаго языка, какъ церковнаго, и не могли легко уступить своей народности. Открылась борьба между словенскими лютеранами и мадъярскими патріотами. Въ 1839 умеръ генеральный инспекторъ лютеранской словенской церкви; мадъяры успѣли, какъ говорятъ, вся-

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1011

кими неправдами провести на это мѣсто графа Зая, упомянутаго выше.
Зай былъ ревностнѣйшій мадьяроманъ, и его управленіе тотчасъ ото-
звалось пропагандой мадьярства въ церковныхъ дѣлахъ и преслѣдо-
ваніемъ патріотической чешско-словенской школы.

Мадьярское движение было довольно сложное. Съ одной стороны, оно носило идеи европейскаго либерализма: здѣсь оно становилось двишеніемъ оппозиціоннымъ и наконецъ революціоннымъ, направленнымъ противъ застарѣлаго лицемѣрнаго австрійскаго деспотизма; оно обнаруживало при этомъ большую энергію, которая получила признаніе и отъ славянскихъ писателей, даже самыхъ крайнихъ ¹), и тѣмъ болѣе прославлялось въ Европѣ—имя Кошута было такъ же популярно, какъ имя Гарибальди. Но, съ другой стороны, въ мадьярскомъ дви-
женіи была та національная исключительность, о которой мы гово-
рили: о ней въ Европѣ знали мало, или совсемъ не знали, и Мадьяры
остались геролми, а потомъ страдальцами за свободу. Ихъ противники
зачислены были въ лагерь ретроградный: вѣдь они защищали и мерт-
вый латинскій языкъ, и гнильную австрійскую монархію,—но они защи-
щали ихъ именно потому, что въ этихъ формахъ имъ представля-
лась единственная возможность національнаго существованія, а при
мадьярскомъ либерализмѣ, допускавшемъ только мадьярскую свободу,
ихъ національности могла предстоять только смерть. Австрія была для
нихъ хоть какой-нибудь клинъ противъ мадьярскаго клина.

По мадьярской теоріі,—въ которой чрезвычайно наглядно вырази-
лась вся труба непривлекательность національной нетерпимости,—
мадьярскія стремленія представляли дѣло цивилизаціи и гражданской
свободы; сопротивленіе имъ теорія представляла какъ обскурантизмъ
и косность. Такимъ образомъ, стремленіе Словаковъ оказалось нена-
вистнымъ для Мадьяръ вдвойнѣ — и какъ сопротивленіе къ полити-
ческой власти и какъ вражда къ либеральнымъ идеямъ. Въ этой не-
либеральной окраскѣ противо-мадьярское движение Сербо-Хорватовъ
и Словаковъ осталось въ большинствѣ европейскихъ изложеній этого
дѣла: славянское движение было ретроградное и „панславистическое“ ²).

Графъ Зай, какъ мы замѣтили, стремился ввести мадьяризмъ и

1) Ср. Гильбердинга, Собр. Сочин. т. II, стр. 115; см. также К. Adamek, Základy vývoje Maďárův. Pr., 1879.

2) Этого характера отношений не поняли даже такие просвѣщенные современные люди, какъ Герценц, конечно, по недостатку знания обстоятельствъ. Впослѣдствіи нѣкоторые славянофильскіе писатели недововали на то, что въ венгерскую войну 1849 года русское офицерство, какъ извѣстно, чрезвычайно симпатизировало Великіямъ: этотъ фактъ объясняется разными причинами,—во первыхъ, тѣми же основаніями, которые произвели изречение: Wegier, Polak—dwa bratanki etc.; во-вторыхъ тѣмъ, что наше офицерство не имѣло никакого понятія объ отношенияхъ этихъ симпатичныхъ Венгровъ къ единолеменникамъ офицеровъ; по—при этомъ незнаний—было съ другой стороны и понятное сочувствіе къ народу, боровшемуся за свою независимость противъ Австрии, которая у насъ не бывала популярна.

64*

1012

СЛОВАКИ.

въ церковную лютеранскую жизнь или сдѣлать послѣднюю путемъ для
распространенія мадьярства. Онъ разсчитывалъ достигнуть этого по-
средствомъ кальвинско-лютеранской уніи: такъ какъ мадьярскіе проте-
станты были въ особенности кальвинисты, а словенскіе—лютеране, то
унія должна была и здѣсь доставить формальное право для мадьяр-
скаго первенства. Предложенія объ уніи не встрѣтили у Словаковъ
сочувствія; на церковныхъ „конвентахъ“ происходили враждебныя
 столкновенія мадьярскаго и словенскаго патріотизма и церковности—
здѣсь встрѣчались предводители обѣхъ сторонъ, какъ Кошутъ и
Колларъ; граф. Зай открыто преслѣдовалъ словенскихъ профессоровъ
и патріотическія студентскія общества въ Пресбургѣ и Левочѣ.
Обращенія Словаковъ къ „королю“, т.-е. австрійскому императору, не
имѣли никакого успѣха. Въ сороковыхъ годахъ національная борьба
все болѣе и болѣе объостряется; мадьярство не останавливалось передъ
насилиями; словенскимъ дѣятелямъ пришлось испытать самыя наглыя
преслѣдованія. Между Мадьярами были, правда, просвѣщенные патріоты,
которые возмущались этими насилиями, какъ упомянутый графъ Се-
чени, какъ извѣстный историкъ Венгріи, графъ Майлатъ, — но ихъ
увѣщанія объ умѣренности, объ уваженіи къ чужой народности были
напрасны: ихъ не слушали. Возбужденіе росло, и кончилось мадьяр-
скимъ возстаніемъ 1848—49 года противъ Австрии, и возстаніемъ
Словаковъ противъ Мадьяръ ¹).

1) Событія тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ произвели цѣлую полемическую литературу. Укажемъ икѣкоторые ея факты — отчасти общіе съ упомянутой прежде полемической литературой по новоду «иллиризма».

— Венгерскіе журналы сороковыхъ годовъ: Társalkodó, Századunk, Pesti Hirlap (издание Копута), Athenaeum и пр.

— Schreiben des Grafen Carl Zay an die Professoren zu Leutschau. Leipzig. 1841 (противъ нисьма гр. Зай, напечатаннаго въ Társalkodó).

— Гр. Зай, Protestantismus, Magyarismus, Slawismus.... (отвѣть на предыдущее).

— Thomas Világosváry (Jan Pavel Tomášek), Der Sprachkampf in Ungarn. Agram, 1841.

— Ungarische Wirren und Zerwürfnisse. Leipzig, 1842. (Обѣ книжки противъ мадьяризма).

— Slawismus und Pseudomagyarismus. Leipzig. 1842 (противъ брошюры Зая).

— (Люд. Штуръ). Die Beschwerden und Klagen der Slaven in Ungarn über die gesetzwidrigen Uebergriffe der Magyaren. Vorgetragen von einem ungarischen Slaven. Leipzig. 1843.

— Graf Leo v. Thun, Die Stellung der Slowaken in Ungarn. Prag, 1843 (полемика съ Пульскимъ).

— Vierteljahrschrift aus und für Ungarn. Herausgegeben von Dr. Emrich Henszlmann. Leipzig. 1843, III тома (съ мадьярской стороны).

— Vertheidigung der Deutschen und Slawen in Ungarn, von C. Beda. Leipzig, 1843 (противъ Vierteljahrschrift).

— S. H.****, Apologie des ungrischen Slawismus. Leipzig. 1843.

— Ludw. Štúr, Das neunzehnte Jahrhundert und der Magyarismus. Wien, 1845.

— Der Magyarismus in Ungarn in rechtlicher, geschichtlicher und sprachlicher Hinsicht, etc. 2-te Aufl. Leipzig. 1848.

— M. M. Podża V. D. M., Der Slowak. Beiträge zur Beleuchtung der slawischen Früge in Ungarn. Prag. 1848 (съ любопытными историческими фактами).

— Словенскія сочиненія указываются въ текстѣ.

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1013

Венгерское возстановłe заставило и словенских патріотовъ выступить на открытую политическую борьбу: они приняли участие въ славянскомъ съѣздѣ въ Прагѣ, вошли въ сношенія съ Сербами и Хорватами, съ баномъ Елачичемъ и, наконецъ, собравши волонтеровъ, имѣли свою долю и въ военныхъ дѣйствіяхъ противъ Мадьяръ. Но 1848-й годъ принесъ и словенскому народу извѣстную долю свободы: феодализмъ и крѣпостное право были уничтожены; подданные получили гражданскія права; для литературы наступила свобода печати.

Какъ и всѣ Славяне, возставшіе противъ Венгровъ въ защиту Австріи, Словакі не выиграли ничего въ своемъ политическомъ положеніи относительно мадьярства. Десятилѣтіе реакціи послѣ усмиренія возстанія чужими, т.-е. русскими, руками сопровождалось упадкомъ движения, которое послужило и для самой Австріи; но тѣмъ временнемъ созрѣвали новые дѣятели словенскаго патріотизма. Въ 1860-хъ годахъ движение снова оживилось; въ 1861 основалась словенская „Матица“, обновилась литература и дѣятельность общественная,— но политически народность все еще остается беззащитной, и это обнаружилось, когда въ половинѣ 1870-хъ годовъ „Матица“, въ которой складывался центръ словенской народной образованности, была съ груымъ насиліемъ закрыта мадьярскими властями.

## Главныя событія словенской исторіи.

V вѣкъ по Р. Х.—Предполагаемый приходъ Словаковъ въ ихъ нынѣшнюю землю, по удаленіи Руговъ, Геруловъ и Геппдовъ.

830—Кназь Нитрапскій Прибина. Присоединеніе области Нитры къ Великой Моравіи.

860—Первое упоминаніе, въ грамотѣ, Словенской земли.

870—Меодій, архиепископъ Моравіи и Панноніи.

907—Нашествіе Мадьяръ. Паденіе Велпкой Моравіи; покореніе „Словенска“ Мадьярами.

955—Завоеваніе Словенской земли отъ Мадьяръ Болеславомъ чешскимъ.

973—Основаніе пражскаго архиепископства, къ которому принадлежала земля Словаковъ.

975—Крещеніе венгерскаго короля Гейзы І.

999—Завоеваніе Моравіи и „Словенска“ Болеславомъ Храбрымъ польскимъ.

1000—Коронованіе Стефана (св.) королемъ венгерскимъ и основаніе архиепископства Остригомскаго, къ которому присоединена значительная часть земли Словенской.

1026—Стефанъ завоевалъ отъ польскаго короля Мечислава „Словенско“, которое съ тѣхъ поръ принадлежитъ Венгріи.

1222—Король Андрей II: Bulla Aurea, основаніе государственного устройства Венгріи.

1301—Смерть Андрея III, послѣдняго изъ династіи Арпадовской.

1014

СЛОВАКИ.

1312—Пораженіе Матв'яїї Тренчанскаго Карлом'ї-Робертом'ї и окончательный политический упадок Словенской земли.

1440—1453; 1458—1462. Искра изъ Брандиса; гуситы и гуситство въ землѣ Словаковъ.

1513—Крестьянское возстановіе въ южной Венгрії.

1514—Усмиреніе возстановія и полное закрѣпощеніе крестьянъ.

1526—Сраженіе при Могачѣ. Венгрія раздѣлилась между Фердинандомъ І (начало Габсбургской династіи въ Венгріп), Юанномъ Запольскимъ и Турками.

1696—Карловицкій миръ. Окончательное возвращеніе венгерскихъ земель.

1705—11. Императоръ и король венгерскій Юосифъ І.

1712—40. Карль III (VI).

1740—80. Марія-Терезія.

1780—90. Юосфъ II.

1790—92. Леопольдъ II.

1792—Францъ І.

1804—Начало австрійской имперіі.

1835—Фердинандъ V.

1848—Францъ-Юосфъ.

Отъ древней исторической порц, отъ временъ славянскаго богослуженія, у Словаковъ не сохранилось никакого письменнаго остатка: по прелданію, славянскія церковныя книги сгорѣли при взятіи Нитры Матвѣемъ Тренчанскимъ 1). Старѣшшымъ памятникомъ словенскаго нарѣчія считаются церковныя пѣсни съ словенскими глоссами Вацлава Бзенецкаго, 1385 года 2). Развитіе чешской образованности въ XIV вѣкѣ, какъ надо полагать, привлекало и Словаковъ въ чешскія школы; по крайней мѣрѣ племенная связь несомнѣнно обнаружилась въ движенья гуситовъ въ словенскую землю. Приходъ ихъ составилъ эпоху въ религіозной и литературной жизни Словаковъ: съ гуситскими воинами и поселенцами пришли гуситскіе священники; между Словаками стало распространяться новое ученіе, и съ нимъ чешскія книги, которые были имъ очень понятны: у нихъ была потомъ также Кралицкая библія, канціоналы и религіозные трактаты. Чешскій языкъ сталъ съ тѣхъ поръ церковнымъ и книжнымъ языкомъ Словаковъ, и господство его продолжалось почти безраздѣльно до конца прошлаго и начала нынѣшняго столѣтія. У Словаковъ-протестантовъ чешскій языкъ есть и донынѣ языкъ библейскій, церковный; на немъ говорится проповѣдь; книги подобнаго рода печатаются до сихъ поръ даже съ стариннымъ правописаніемъ, у самихъ Чеховъ оставленнымъ.

1) Пич'чъ, въ Слав. Сборникъ, І, стр. 100, прим. По его словамъ, въ послѣднее время членами мадъярской академіи найдены нѣкоторые славянскія грамоты, но скриваются ими. Ср. Slovník Naučný, s. v. Slováci, стр. 583. Чешско-словенскія грамоты идутъ съ XV—XVI вѣка.

2) Slovník, тамъ же; Пречекъ, Rukověť, I, стр. 118.

СТАРЫЯ ВРЕМЕНА.

1015

Въ началѣ XVI вѣка, словенскіе протестанты приняли ученіе Лютера; Словаки отправлялись учиться въ Виттенбергъ, но богослуженіе на славянскомъ языкѣ сохранилось неизмѣнно. Гоненіе на Чешскихъ и Моравскихъ Братьевъ и окончательное паденіе протестантства въ Чехіи послѣ Бѣлогорской битвы привело въ Словенскую землю новыхъ эмигрантовъ: Чешскіе Братья приносили свои книги, свою протестантскую ревность, заводили школы—чешскій книжный языкъ распространялся еще болѣе.

Со введенія у Словаковъ чешскаго протестантства начинается и ихъ собственная книжная и образовательная дѣятельность. Съ XVI вѣка мы видимъ уже значительное число хорошихъ школъ: въ Рожнавѣ 1525 г., Бановцахъ 1527, Бардѣевѣ 1539, Левочѣ 1542, Штавницѣ 1560, Кежмаркѣ 1575, Зволенѣ 1576, Тренчинѣ 1582, Пряшевѣ 1594, Кошицахъ (Кашау) 1597 и проч. Это были не только народныя и среднія, но иногда и высшія школы, гдѣ бывали учителями извѣстные словенскіе писатели и ученые; учительство бывало обыкновенно приготовленіемъ къ занятію церковныхъ должностей, и учителя нерѣдко бывали люди съ высшимъ образованіемъ, полученными на родинѣ и за границей. Съ 1574 при главныхъ школахъ были заведены типографіи. Старѣйшія извѣстныя чешскія книги, напечатанныя у Словаковъ: Лютеровъ Катихизисъ, изданній въ Бардѣевѣ, 1581, и Катихизисъ Пруна въ Фраштакѣ, 1581 или 1583.

Такъ какъ школа получила начало отъ религіозной партіи, и образованность развивалась въ ея духѣ и назначалась для ея цѣлей, то естественно, что и литература, отсюда происшедшая, особенно въ ту пору религіознаго возбужденія, имѣла всего болѣе характеръ религіозный; и если прибавить къ этому, что многіе изъ словенскихъ писателей по обычаю времени и страны писали по-латыни, то не медрено, что эти вѣка, до второй половины XVIII столѣтія, представляютъ мало произведеній, любопытныхъ въ чисто литературномъ отношеніи. Обыкновенно, это — молитвенники, катихизисы, церковныя пѣсни, проповѣди и т. п. Притомъ время, XVI—XVII вѣкā, было страшно тяжелое: нападенія Турокъ, междоусобная война между Фердинандомъ и Юанномъ Запольскимъ, грозные законы противъ евангеликовъ мало способствовали дѣятельности литературной. Церковныя пѣсни, идущія съ тѣхъ временъ, проникнуты чувствомъ скорбнымъ, ищущимъ помощи и освобожденія. Авторами такихъ пѣсенъ въ XVI столѣтіи были: Янъ Сильванъ (ум. 1572); Юрій Вановскій, ректоръ Жилинской школы (ум. 1561); священникъ Янъ Таборскій (ум. около 1576), Янъ Пруно изъ Фраштака (ум. 1586) и другіе, пѣсни которыхъ, писанныя по-чешски, находятся въ евангелическихъ сборникахъ. Къ этому времени относятся и кѣоторыя пѣсни историче-

1016

СЛОВАК.

скія, напр. о Могачскомъ пораженіи, о Николаѣ Зринскомъ при осадѣ Сигета 1566, о Мураньскомъ зámкѣ и друг., но не столько народныя, сколько книжныя, какъ подобныя пѣсни у Чеховъ того времени, и писанныя опять по-чешски ¹). Въ XVII вѣкѣ времена были еще бо- лѣе тяжкія: внутренніе раздоры, междоусобія политическія, гоненія религіозныя не были благопріятны для успѣховъ просвѣщенія. Но мы видимъ еще нѣ сколькихъ писателей, составляющихъ послѣ дній от- прыскъ чешской гуситской литературы у Словаковъ. Такъ, кромѣ упомянутаго выше въ чешской литературѣ Лаврентія изъ-Нудожеръ, однимъ изъ лучшихъ духовныхъ поэтовъ той школы былъ здѣсь еван- гелическій проповѣдникъ Юрій Трановскій (1591—1637), родомъ собственно изъ Силезіи: его „Cithara Sanctorum neb žalmy a písně duchovní staré i nové“ и проч. (въ Липтовѣ, 1635) принята была какъ церковный канціоналъ не только у Словаковъ, но также у чешскихъ, моравскихъ и силезскихъ евангеликовъ и отчасти донынѣ осталась церковной книгой словенскихъ протестантовъ. Въ „Цитарѣ“ было нѣ сколько десятковъ пѣсень, переведенныхъ съ нѣ мецкаго, и 150 написанныхъ или исправленныхъ самимъ Трановскимъ. Послѣ Библіи, это была самая распространенная книга: съ 1635 г. она имѣла до двадцати изданій, постоянно размножавшихъ первый сбор- никъ. Ранѣе Трановскаго, какъ авторы церковныхъ пѣсень, известны: Эліашъ Лани (1570—1618), евангелическій суперинтендентъ, рев- ностно защищавшій свою церковь противъ Пазмана и іезуитовъ; позд- нѣ его Юахимъ Калинка (1602—1678, Рожумберскій, ум. въ изгнаніи въ Саксоніи) и друг. Стенанъ Пиларикъ (ум. 1678), „справца“ нѣ сколькихъ братствъ и потомъ старшина, испытавшій много преслѣ дованій за свою религію и всякихъ обѣдствій въ плѣну у Турокъ, между прочимъ описалъ въ стихахъ свои приключенія: „Sors Pilarikiana“ ²). Далѣе, Данійл Горчичка (Sínapius), еван- гелическій проповѣдникъ и плодовитый религіозно-поучительный пи- сатель второй половины XVII вѣка; въ 1673 изгнанный изъ отечества религіознымъ преслѣ дованіемъ, онъ провелъ десять лѣтъ въ Силезіи и Польшѣ, и первый у Словаковъ возьмѣлъ мысли о необходимости обработки своего языка, о великомъ славянскомъ племени, о необхо- димости хранить свою народность и т. д. Изъ его трудовъ особенно любопытенъ Neoforum Latino-Slovenicum, 1678, гдѣ находится ХХХ декурій словенскихъ народныхъ пословицъ, и предисловіе, гдѣ изло- жены его мысли о достоинствѣ славянской національности.

¹) Нѣкоторые сохранились въ рукописяхъ; другія известны только по заглавіямъ въ Канціоналахъ. См. Kollar. Nar. Zpiew., I.

²) Въ Жилинѣ, 1666; другое издание: «Ponaučné přihody» и проч., Богуслава Таблица, въ Скалицѣ, 1804.

СТАРЫЯ ВРЕМЕНА.

1017

Къ концу XVII вѣка дѣло образованности и литературы падаетъ
подъ неблагопріятными условиями политическими, и оживляется опять
съ начала XVIII вѣка, благодаря нѣсколькимъ ученымъ писателямъ,
посвятившимъ ему свои усилия. Таковъ былъ Матвѣй Бель (Belius.
1684—1749), одно изъ знаменитѣйшихъ лицъ въ исторіи словенской
образованности и вмѣстѣ „magnum decus Hungariae“. Онъ учился
сначала въ мѣстныхъ школахъ, потомъ въ Галле; вернувшись домой,
былъ ректоромъ сначала гимназіи въ Быстрицѣ, потомъ лицея въ
Пресбургѣ (и здѣсь же евангелическимъ проповѣдникомъ) и далъ
этимъ заведеніямъ великую славу. Это былъ большой ученный, знатокъ
въ латинскомъ, нѣмецкомъ, чешскомъ и мадьярскомъ языкахъ, и
главную славу пріобрѣлъ своими латинскими сочиненіями по исторіи
и географіи Венгріи ¹). Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ высоко цѣнилъ свой
чешско-словенскій языкъ, и главнѣйшимъ его трудомъ въ этомъ от-
ношеніи былъ пересмотръ Братской Библіи вмѣстѣ съ Дан. Керма-
номъ (изданія: въ Галле 1722, 1745, 1766); онъ перевелъ также зна-
менитую книгу Юанна Арндта „объ истинномъ христіанствѣ“ и пр.
Сотрудникъ его, Даніилъ Керманъ (Krman, 1663—1740), также
учился за границей и былъ суперинтендентомъ въ Штявницѣ: онъ
былъ латинскій писатель и чешско-словенскій стихотворецъ въ метри-
ческой формѣ. Какъ и Бель, онъ обращался къ славянскому прошлому
и указывалъ на племенное единство Славянъ ²). Онъ умеръ въ прес-
бургской тюрьмѣ послѣ 9-лѣтняго заключенія. Далѣе, въ ряду чешско-
словенскихъ патріотовъ и писателей долженъ быть названъ Самуилъ
Грушковицъ (род. въ концѣ XVII в., ум. 1748): онъ учился въ
Виттенбергѣ и былъ евангелическимъ проповѣдникомъ и суперинтен-
дентомъ; въ литературѣ заслугой его считается новое издание „Цитары“
Трановскаго, размноженной до 1000 пѣсенъ, между прочимъ напи-
санныхъ самимъ Грушковицомъ. Назовемъ наконецъ Павла Доле-
жала, дѣйствовавшаго въ половинѣ XVIII вѣка: онъ былъ авторомъ
нѣсколькихъ латинскихъ грамматическихъ сочиненій о чешскомъ языкѣ,
особенно Grammatica Slavico-bohemica, 1746, съ предисловіемъ Беля.
къ которой приложенъ и сборникъ словенскихъ пословицѣ; — и нѣ-
сколькихъ сочиненій по-чешски.

Указанная сейчасъ литературная дѣятельность можетъ считаться,
какъ мы замѣтили, продолженіемъ чешской гуситской и братской ли-
тературы;—она и говорила языкомъ послѣдней. Въ ней отражается

1) Hungariae antiquae et novae prodromus, Norimb. 1723. f9; Notitia Hungariae novae historico-geographica, 1735—42. 4 тома и начало 5-го, и проч. Кромѣ того, много учебниковъ для тогдашней латинской школы и религіозно-поучительныхъ книгъ.

2) Въ рукописи осталось между прочимъ сочиненіе Кермана: De Slavorum origine, dissertatio de ruderibus historiarum eruta.

1018

СЛОВАКИ.

также тогдашняя, особенно нѣмецкая, ученость, которую словенскіе
протестанты почерпали прямо въ нѣмецкихъ протестантскихъ универ-
ситетахъ; въ религіозности продолжается чешско-нѣмецкій шиэтизмъ.
То и другое во всякомъ случаѣ дѣйствовало благотворно, внушая выс-
шія нравственные требованія, которые словенскихъ писателей приво-
дили прямо къ народному самосознанію. Къ сожалѣнію, дѣятельность
ихъ была крайне отягощена политической слабостью словенскаго про-
тестантства: Бель, Керманъ, Грушковицъ и много другихъ должны
были испытать религіозное притѣсненіе. Поззія этого времени также
носить отпечатокъ времени: это—протестантское церковное стихотвор-
ство канціоналовъ и гезангбуховъ: религіозное чувство было безъ со-
мнѣнія искренне, но въ духовныхъ пѣсняхъ преобладалъ мистицизмъ,
пересказанный прозаическими стихами.

Къ концу XVIII вѣка положеніе вещей улучшилось. Литератур-
ная и ученая дѣятельность, какъ мы видѣли, совершалась почти
исключительно. Въ кругу протестантскаго духовенства, и для нея
открылось именно больше простора, когда наступила большая вѣро-
териимость, особенно заявленная патентомъ Юсифа II. Изъ числа уче-
ныхъ и духовныхъ писателей второй половины XVIII вѣка могутъ
быть названы: М. Голко (1719—1785), прилежный историкъ, оста-
вившій въ рукописи нѣсколько латинскихъ сочиненій, а также соби-
равшій народныя пѣсни, вошедшія послѣ въ сборникъ Коллара; сычъ его
также былъ ученый писатель, основатель Малогонтской библіотеки.
при которой составилось и ученое общество ¹). Ладиславъ Барто-
ломеидесъ (1754—1825), ректоръ школы, потомъ евангелическій про-
повѣдникъ, писавшій по-латыни, по-нѣмецки и по-чешско-словенски.
книги нравственного, учебнаго содержанія, особенно латинскія книги
по описанію Венгріи, составляющія важный источникъ. Михаилъ.
Янститорисъ Мошовскій (1733—1803), одинъ изъ ревностнѣйшихъ
дѣятелей словенскаго протестантства и образованія, авторъ проповѣ-
дей, духовныхъ пѣсенъ и пр. на чешско-словенскомъ языкѣ. Михаилъ,
Семіанъ (1741—1810), учившійся дома и въ нѣмецкихъ универси-
тетахъ Галле и Іены, проповѣдникъ и авторъ духовныхъ пѣсенъ,
краткой исторіи Венгріи; онъ сдѣлалъ также новое пересмотрѣнное
изданіе братской Библіи, 1787. Андрей Плахій (1755—1810), опять
проповѣдникъ, духовный стихотворецъ и также издатель научно-лите-
ратурнаго сборника Staré Noviny (въ Зволенѣ, 1785—86). Степанъ
Лешка (1757—1818), проповѣдникъ и суперинтендентъ, духовный и
свѣтскій стихотворецъ и словенскій патріотъ, который былъ уже въ

¹) Erudita societas Kis-Hontensis, издававшая сборникъ своихъ трудовъ: Solemnia Bibliothecae Kis-Hontensis, где было напечатано и нѣсколько чешско-словенскихъ сочиненій. Ср. Коллара, Nar. Zpiew., І, предисловіе.

ВАЧАЛО СЕПАРАТИЗМА.

1019

сношеніяхъ съ Добровскимъ, Юнгманномъ и другими дѣятелями чеш-
скаго возрожденія; между прочимъ, онъ составилъ сборникъ словъ,
занимствованныхъ Мадьярами изъ славянскаго и другихъ языковъ ¹).
Юрій Рибай (Ribay или Rybay, 1754—1812), еванг. проповѣдникъ,
учившійся въ Іенѣ и собравшій обширную чешско-словенскую библіо-
теку: онъ много работалъ надъ чешскимъ и словенскимъ языкомъ,
но работы его остались въ рукописяхъ.

Такимъ образомъ во второй половинѣ XVIII столѣтія къ прежнему,
почти только протестантско-піэтистическому содержанію все больше
присоединяются научные интересы—изученіе своей страны, исторія и
обращеніе къ обще-славянскому племенному корню. На этомъ пути
дѣятели словенскіе вѣрѣчаются и вступаютъ даже въ прямую, лич-
ную связь съ чешскимъ возрожденіемъ.

Но прежде чѣмъ перейти къ этимъ новымъ отношеніямъ, должно
упомянуть о другой сторонѣ литературной жизни у Словаковъ, именно
о дѣятельности Словаковъ католическихъ ²). То, чтó мы говорили до
сихъ поръ, было дѣломъ Словаковъ евангелическихъ и не относилось
къ католикамъ. У послѣднихъ явилась своя литература, разсчитанная
по инымъ образцамъ—католическаго ханжества. Въ Тернавѣ, средо-
точіи католической и іезуитской пропаганды, выходили книжки, какъ
„Серафимское сокровище“, „Золотой источникъ вѣчной жизни“ (въ
концѣ XVII в.) и т. п. Католическія книги стали отличаться отъ про-
тестантскихъ и по языку. Католики считали еретическимъ, „гусит-
скимъ“, тотъ чешскій языкъ, который вообще принимали тогда сло-
венскіе писатели-протестанты; поэтому католики рѣшили воспользо-
ваться для своихъ книгъ языкомъ мѣстнымъ ³). Началось произволь-
нымъ смѣшеніемъ чешскихъ и словенскихъ формъ и выраженій, а въ
началѣ XVIII стол. католическій Словакъ Александръ Мачай (Macsay)
издалѣ свои проповѣди уже на довольно чистомъ словенскомъ языкѣ ⁴).

¹) Elenchus vocabulorum Europeorum imprimis Slavicorum Magyarici usus. Пештъ, 1825.

2) Припомнимъ цифры Словаковъ по вѣроисповѣданіямъ. Шафарикъ считаетъ всѣхъ Словаковъ до 2.750,000, изъ которыхъ 1.950,000 католиковъ и до 800,000 протестантовъ. Чёрнигъ сокращаетъ (несправедливо) цѣлую цифру до 1.750,000. По «Статист. Таблицамъ» при Этногр. Картѣ Пет. Слав. Ком., всѣхъ Словаковъ до 2.220,000, изъ которыхъ до 1.580,000 католиковъ и 640,000 протестантовъ. Сасинкъ (Die Slovaken, 2-е изд., стр. 13) считаетъ всѣхъ Словаковъ въ 3 миллиона, изъ которыхъ 2½ силшоного населенія, но въ цифрахъ по вѣроисповѣданіямъ (стр. 23) какая-то странная ошибка.

3) Любопытно сравнить, что въ началѣ чешскаго возрожденія, уже въ нашемъ столѣтіи, чешскимъ патриотамъ приходилось ставить тотъ же вопросъ: Jazyk český husitsky-li? и давать на него объясненія. См. Записки Юнгманна, въ «Часописъ» 1871, стр. 273.

4) Chleby prvotin neb kázaní na nedele celého roku, vъ Тернавѣ, 1718. Объ языкѣ этихъ проповѣдей ср. Slovnik Naučný, s. v. Bernolak; Пичъ, въ Слав. Сборникъ, I, 119.

1020

СЛОВАКИ

Послѣ него опять продолжалась эта языковая путаница, которая должна была отдѣлить словенскихъ католиковъ отъ протестантовъ, и къ концу столѣтія это отдѣленіе стало уже опредѣленной сознательной тенденціей. Ее утвердили Юс. Игн. Байза (1754—1836), книжная дѣятельность котораго относится къ 1783—1820 годамъ ¹); Юрій Фандли (Juro Fandly), также католическій священникъ, писавшій проповѣди, историческія и хозяйственные книги и т. п. ²); но въ особенности Антонинъ Бернолакъ (1762—1813). Католическій священникъ, Бернолакъ написалъ на словенскомъ языкѣ лишь два-три сочиненія, но главнымъ образомъ имѣлъ вліяніе рядомъ трудовъ грамматическихъ ³), которже должны были формально опредѣлить словенскій языкъ католическихъ писателей. Онъ составилъ также обширный словенскій словарь, изданный уже послѣ его смерти. Способъ писанія, такимъ образомъ имъ установленный и получившій названіе бернолачины, одно время былъ очень распространенъ. Эти стремленія создать особый литературный языкъ встрѣтили вообще большую поддержку въ католическомъ духовенствѣ; грамматика Бернолака принята въ основаніе. Въ 1793 въ Тернавѣ составился литературный католическій кружокъ съ цѣлью изданія книгъ на новомъ языке, покупка которыхъ была обязательна для членовъ кружка. Въ противоположность ему образовался въ Пресбургѣ кружокъ протестантовъ, о которомъ скажемъ далѣе: впрочемъ, общество тернавское распалось еще до смерти Бернолака. Изъ числа католическихъ духовныхъ, шедшихъ путемъ Бернолака, могутъ быть названы: Войтѣхъ-Антонинъ Газда (ум. 1817), францисканскій проповѣдникъ, издавшій нѣсколько сборниковъ проповѣдей ⁴); каноникъ въ Остригомѣ Юрій Палковичъ (1763—1835), большой покровитель бернолакистовъ, издававшій ихъ книги и самъ сдѣлавшій переводъ Библіи по католическому тексту ⁵); Александръ Гуднай (de Rudna a Divék Uifalu, 1760—1831), съ 1819 князь-примасъ Венгріи, также покровительствовавшій словенской народности и писавшій проповѣди на словенскомъ языкѣ; при его содѣйствіи изданъ былъ важнѣйшій трудъ Бернолака, не напечатанный при

1) René mládenca príhodi a skušenosti, 1783; Slovenská dvojnásobná epigram-mata, 1794; Veselé učinky a rečení. 1795 и пр.

2) Důverná zmlouva mezi mnichom a diablom o prvních počátkách etc. rehol-ňickich, 1789; Z Jiřiho Papanka Historie gentis Slavicae vytah, 1793; Príhodné a svátečné kázne, 1795.

3) Dissertatio philologico-critica de literis Slavorum, Posonii, 1787 (и при ней Linguae slavicae per regnum Hungariae usitatae orthographia); Etymologia vocum slavicarum, 1791; Grammatica slavica, 1790, при которой сборникъ пословицъ, изъ Долежала и самимъ Б. собранныхъ.

4) Fructus maturi, t. j. zralé ovoce, 1796; Hortus florum, t. j. Zahrada kvetná, 1798, и пр.

5) Svaté pismo starého i nového zakona, podla obecného latinského, od sv. Rimsko-Katolickej cirkvi potvrdeného s prirovnáním gruntovného tekstu, vъ Острі-гомѣ I, 1829; II, 1833.

янъ голый.

1021

жизни автора—словенскій Словарь ¹). Но замѣчательнѣйшимъ католическимъ писателемъ, который считается уже славой цѣлаго народа, былъ Янъ Голый (Holly, 1785—1849). Онъ прошелъ духовную католическую школу и кончилъ курсъ богословія въ Тернавѣ; въ 1808 онъ сталъ священникомъ, и большую часть своей жизни, 1814—43, провелъ въ селѣ Мадуницахъ, на Вагѣ, гдѣ буквально на лонѣ природы, подъ огромнымъ дубомъ въ сосѣдней рощѣ, предавался своимъ мечтаніямъ и поэзіи. Рядъ его произведеній начинается небольшимъ сборникомъ переводовъ изъ классическихъ поэтовъ и переводомъ Виргиліевой Энеиды ²). Въ 1833 явилось его первое самостоятельное и главнѣйшее произведеніе—героическая поэма Святополкъ (Swatopluk, wít'azská Básén we dwanásti Spewoch). Въ 1835, слѣдовала героическая поэма въ шести пѣсняхъ Кирилю — Меодііада (Cirillo - Metodiada). Отдѣльныя стихотворенія Голаго являлись въ альманахѣ „Zora“, выходившемъ съ 1835 года. Въ 1841—42 вышло полное собраніе его сочиненій, изданное дѣйствовавшимъ тогда въ Пештѣ кружкомъ любителей ³); сюда вошелъ и метрическій „Katolickí Spěwník“, въ тоже время изданный и отдѣльно. Въ 1846 вышелъ другой его сборникъ духовныхъ пѣсень, риемованный. Въ 1863 году вышло собраніе избранныхъ сочиненій Голаго, сдѣланное I. Викториномъ и посвященное „памяти совершеннаго въ 1863 тысячелѣтняго празднества благополучнаго прихода Кирилла и Меодіія до земель Словенскихъ“ ⁴).

Янъ Голый, извѣстнѣйшее имя въ словенской поэзіи, есть одна изъ весьма характерныхъ личностей славянскаго возрожденія. Всю жизнь онъ провелъ въ тихой обстановкѣ своего скромнаго положенія въ сельской фарѣ; вышедши изъ среды народа, онъ никогда не покидалъ своего края; онъ не имѣлъ иного литературнаго образованія, кромѣ того, какое дала духовная схоластическая школа,—отсюда объяснется складъ его поэзіи. Его положеніе католическаго священника внушило ему духовныя пѣсни; но затѣмъ въ его поэзіи владычествуетъ чувство народности, сложившееся въ тотъ мечтательный національно-славянскій патріотизмъ, который мы указывали въ новѣйшей чешской литературѣ и высшимъ выраженіемъ которого была „Дочь Славы“. Для Голаго

¹) Slovar Slovenský, Česko-Latinsko-Německo-Uherský: seu Lexicon Slavicum Bohemico-Latino-Germanico-Ungaricum, auctore Ant. Bernolák nobili Pannonio Szlaniczensi, Budaе 1825—27, шесть томовъ.

2) Rozličné Básňe Hrdinské, Elegiacké a Lirické z Wirgilia, Teokrita, Homéra, Owidia, Tirtea a Horaca. Ternава, 1824; Wirgiliowa Eneida, Ternава, 1828—объ киги печатаны швабахомъ, какъ и слѣдующая поэма. Всѣ они изданны были на счетѣ «нѣкотораго любителя словенской литературы». Это былъ каноник Юрій Палковичъ.

3) Básňe Gana Hollébo. Widané od Spolku Milowňikow Reči a Literaturi Slo-wenskég. We štiroch zwazkoch. Пештъ, 1841—42. Съ біографіей писателя.

4) Jana Hollého Spisy básnické. So životopisom etc. Пештъ, 1863.

1022

СЛОВАКИ.

эта „Слава“, воображаемая мать всего Славянства, была почти реаль-
нымъ существомъ, а не романтической отвлечённостью; поэзія Голаго
не вышла изъ идеальнаго круга этой „Славы“ и почти исключительно
направлена именно къ первымъ вѣкамъ Славянства, которые вмѣстѣ
съ тѣмъ были первые вѣка его родины, единственные вѣка ея націо-
нальной самобытности. Свой край онъ считаетъ средоточіемъ Славян-
ства и своихъ земляковъ чистѣйшими его представителями. Онъ такъ
и остался въ этомъ кругѣ: современныя стремленія, заботы и страда-
нія Славянства для него какъ будто не существуютъ; его славянскій
патріотизмъ высказываеться, какъ у Коллара, въ воспоминаніяхъ, въ оли-
цетвореніи „Славы“—матери, плачущей надъ погибелью своихъ сы-
новъ. Таковъ именно, напр., „Plač Matky Slávy“: мать Слава скорбить
объ исчезновеніи ея многочисленныхъ дѣтищъ, которая не только
населяли земли Балтійскаго Поморья, гдѣ пожраны были Нѣмцами, но
(по нѣсколько проблематическому убѣжденію патріотическихъ архео-
логовъ того времени) населяли страну Рейна, Бельгію и Британію.
Мать Слава вспоминаетъ радостныя для нея времена этого обилія ея
сновъ и плачетъ объ ихъ послѣдующей судьбѣ, — но она знаетъ
причину этой судьбы: они погибли оттого, что были благодушны,
мирны, справедливы, что не любили браней и насилія ¹). Жизнь ста-
раго Славянства представлялась поэту какъ мирная идиллія; они были
утѣснены, потому-что ихъ враги были злые насильники... Это содер-
жаніе можетъ казаться слишкомъ простодупинымъ; но въ то время въ
западномъ Славянствѣ любили рисовать себѣ эту идиллію: вновь на-
чинавшаяся національная поэзія обращалась къ обществу, едва выро-
ставшему изъ непосредственности народной массы, и была этому обще-
ству понятна; въ этой наивной поэзіи слышалась искренняя любовь къ
своему народному, къ простотѣ и справедливости. Форма поэзіи Голаго

1) Než čo do tak hroznej ubohých zahružilo bídy?
Dobrota jich vlastná zábubu t'ahla na nich.
Ejblá tichý, krotký. mirný a vždycky pokojný
J všelikej prázný úhony vědli život.
Zrabali zem, pri vodách obchodné zdvíhali mesta,
Prichodźim ze svej strajali prace hody.
Nikdy na patrácé cudzim neslačivali statky,
Uspokojen každý vlasti sa darmi živil.
Neznali zbroj, l'udských ocel'ou nezbijali končin
Bezbožnými drahej mečmi ne l'ali krvi.
Prezpolné si mocou poddávat' nechceli krajny;
Len bez krivdy jatou vládali slušne zemou.
Ze vlastnéj l'udskú merajúci rovnoty rovnost'
Mysleli, jak dobre múť, tak dobre mnivať iných.
Mysleli, jestli ku ním spravedelnost', jestli porádný
Mír zadržá, že pokoj mat' sami vždycky budú.
A hľa to všetko čo jim k vel'kej malo pochvale slúžit',
Slúžilo k nešťast'u, slúžilo k bíde čirej...
(Изд. Викторина, стр. 373—374).

янъ голый.

1023

была плодомъ его образованія: воспитанный на классикахъ, онъ цѣли-
комъ взялъ форму классической эпопеи Гомера, Виргилія и Клоп-
штока: онъ писалъ свои поэмы въ „пѣсняхъ“, стихомъ его былъ гекза-
метръ и пентаметръ, и изрѣдка—другіе классические метры ¹). Но,
какъ ни искусственна и по формѣ запоздала была поззія Голаго, она
стала общественнымъ фактомъ какъ заявленіе общаго и мѣстнаго сла-
янскаго патріотизма: ее признали одинаково обѣ стороны словенскихъ
патріотовъ, католики и протестанты: Голый сталъ поэтомъ національ-
нымъ.

Возвратимся къ сторонѣ протестантской. Направленіе Бернолака
имѣло, какъ мы видѣли, черты специально-католическія: оно не при-
знавало для Словаковъ чешскаго литературнаго языка, съ которымъ
соединялись и продолжались преданія гуситства и протестантства.
Какъ съ католической стороны желали распространять Бернолаковъ
способъ писанія, такъ протестантскіе Словаки настаивали на сохра-
неніи чешскаго преданія. Образовались двѣ опредѣленныя партіи.
Протестанты опасались, что раздѣленіе литературное будетъ для обѣ-
ихъ сторонъ вреднымъ ослабленіемъ національнаго единства, и въ
свою очередь составили „общество чешско-словенской литературы и
языка“ въ Пресбургѣ, съ цѣлью сохраненія чистоты и единства чеш-
ско-словенскаго литературнаго языка и для изданія народныхъ книгъ.
Это было въ 1801: главными начинателями дѣла были Таблицъ, Га-
мальяръ, Бартоломеидесъ, Годра и другіе. Общество продержалось
недолго вслѣдствіе тогдашнихъ смутныхъ обстоятельствъ и также лич-
ныхъ раздоровъ, но результатомъ его усилій было основаніе каебды
чешско-словенскаго языка въ Пресбургскомъ лицеѣ, которая стала
потомъ опорой словенской литературы. Въ 1812, нѣсколько патріо-
товъ (тотъ же Таблицъ, Ловичъ, Рибай, Себерини) основали другое
литературное общество—„горныхъ городовъ“, съ прежними цѣлями;
оно также существовало недолго, издало нѣсколько книгъ и устроило
каебду чешско-словенскаго языка въ Штавницѣ (Schemnitz). Каебду
въ Пресбургѣ занялъ въ 1803 извѣстный потомъ дѣятель чешско-сло-
венской литературы (другой) Корій Палковичъ.

Вогуславъ Таблицъ (1769—1832), евангелическій проповѣдникъ,
учился въ мѣстныхъ школахъ, потомъ въ Иенѣ. Онъ былъ однимъ
изъ дѣятельнѣйшихъ писателей у Словаковъ на чешскомъ языке.
Кромѣ книжекъ нравоучительныхъ, церковныхъ и также практически
полезныхъ для народа, главными трудами его литературными были:

¹) Соотечественники поэта находятъ, что Гольд «превосходить Клопштока и по
содержанію своихъ стихотвореній, и по ихъ формѣ, приближались къ этимъ отношеній
къ Виргилію, инода и къ Гомеру» (Слав. Сборн., І, 138). Это сравненіе, доказывае-
мое далее сравненіями, конечно, странно сопоставляетъ вещи, въ колорѣхъ нѣтъ ничего
общаго кромѣ перенятой вишенности.

1024

СЛОВАКИ.

„Poezie“ (Вацовъ, 1806—12, четыре части) — собраніе стихотвореній; стихотворенія плохоія, но книга имѣет большую цѣну по своимъ приложеніямъ, заключающимъ свѣдѣнія о словенскихъ писателяхъ съ XVI в. до начала ХІХ стол. ¹); такую же историко-литературную важность имѣютъ „Slovenšti Versovci“ (Скалица, 1805, Вацовъ, 1809, 2 части), небольшой сборникъ изъ сочиненій старыхъ словенскихъ писателей. Впослѣдствіи Таблицъ издалъ также переводъ „Опыта о человѣкѣ“ Попа и „Поэтики“ Буало.

Таблицъ нашелъ мѣсто въ поэмѣ Коллара (Slavy Dcera, Lethe, сонетъ 48—49, по обцему счету сонеты 435—436): Колларъ осуждаетъ его, что, бывши человѣкомъ богатымъ, Таблицъ ничего не удѣлилъ для просвѣщенія своего народа. Въ комментаріяхъ къ своей поэмѣ Колларъ объясняетъ это осужденіе, и замѣчаетъ: „Таблицъ былъ великимъ любителемъ народа, но—и денегъ. Если кто, такъ онъ могъ оставить по себѣ вѣчную память у Словаковъ и Чеховъ“. Имѣнье Таблица перешло въ руки его мадьярскихъ родственниковъ; въ тѣхъ же рукахъ, говорятъ, погибла и общирная чешско-словенская библіотека Таблица (Ср. Гурбана, Pohladi, I, стр. 92—95).

Юрій Палковичъ (1769—1850; надо отличать его отъ каноника Палковича, названнаго выше), протестантскій Словакъ, учился въ мѣстныхъ школахъ, потомъ въ Iенѣ; вернувшись домой, занимался преподаваніемъ и въ 1803, какъ упомянуто, получилъ основанную въ Пресбургѣ каоведру чешско-словенскаго языка и литературы. Эту каоведру Палковичъ занималъ до 1837, когда передалъ ее на время Штуру,— и содѣйствовалъ немало распространенію славянскихъ изученій въ ту первую пору „Возрожденія“. Онъ писалъ очень много (между прочимъ поучительныхъ и практически-полезныхъ книгъ для народа) и былъ ревностнѣйшимъ защитникомъ чешскаго преданія,— до того, что упрямо спорилъ съ самими Чехами, отстаивая чистоту старо-чешскаго языка отъ всякихъ нововведеній, ее нарушавшихъ. Нормой для Палковича былъ языкъ Велеславина, и онъ вмѣстѣ съ Чехами Гнѣвковскимъ и Неѣдными вооружался противъ новой школы, вводившей новизны въ языкѣ и правописаніи,—особливо противъ Юнгманна. Впослѣдствіи однако Палковичъ соединился съ Чехами новой школы, чтобы возстать противъ стремленій основать отдѣльную словенскую литературу. Наиболѣе извѣстны слѣдующіе труды его: „Muza ze slovenských hor“ (Вацовъ, 1801), сборникъ стихотвореній; „Známost vlasti uherské“ (Пресбургъ, 1804, одна 1-я часть), въ стихахъ; въ 1812—18, онъ издавалъ „Týdenník“, небольшой популярный журналъ; въ 1832—1847 онъ издавалъ другой журналъ—„Tatranka,

¹) Paměti československých básniřův aneb veršovčův, kteří bud'to v uherské zemi se zrodili aneb aspoň v Uhřich živi byli.

ШАФАРИКЪ. КОЛЛАРЪ.

1025

spis pokračující rozličného obsahu, pro učené, přeučené i neučené",
гдѣ съ 1840 участвовали Штуръ и Гурбанъ. Въ 1808 году онъ издалъ
въ новомъ пересмотрѣ чешскую Библію. Наконецъ, очень важнымъ
трудомъ для своего времени былъ чешско-нѣмецко-латинскій словарь,
съ добавленіемъ моравскихъ и словенскихъ идіотизмовъ ¹).

Особенное возбужденіе народнаго чувства у Словаковъ произведено
было двумя писателями, которые, оба Словаки родомъ, стали тогда
сильнѣйшими дѣятелями въ области цѣлаго славянскаго Возрожденія.
Это были Колларъ и Шафарикъ. Словенскіе историки не безъ основанія
замѣчаютъ, что развитію этого общаго національнаго направленія
содѣйствовало у обоихъ вліяніе той чистоты и непосредственности,
съ какими славянская стихія хранилась въ ихъ родномъ плени.
Въ самомъ дѣлѣ, Словаки, съ древнѣйшихъ временъ потерявшіе
политическую независимость, оставались однако въ уединенномъ
положеніи, при которомъ, особенно въ горныхъ краяхъ, могло сохраниться
много свойствъ характера и быта нетронутыми чужеплеменнымъ
вліяніемъ, такъ сильно бьющимъ въ глаза особенно у Чеховъ.
Отсутствіе всякой мысли о возможности отдѣльного политическаго
бытія дѣлало то, что національное стремленіе словенскаго патріота
легко обращалось въ идеализированіе Славянства вообще: у нихъ не
было, какъ у другихъ племенъ, прошлаго, исторически памятнаго,
которое они могли бы разумно надѣяться возстановить, и весь пылъ
народнаго чувства, который у другихъ шелъ именно на это, у нихъ
обращался на патріотизмъ идеальный, на отечество все-славянское,
на панславизмъ—въ томъ или другомъ смыслѣ и объемѣ. Мы упоминали,
что у словенскихъ ученыхъ людей задолго до собственнаго начала
»Возрожденія“ возникали мысли этого свойства. Точно также
въ новѣйшее время самые характерные панслависты явились именно
у Словаковъ: Колларъ, котораго „Дочь Славы“, „Славянская Взаимность“
прогремѣли по всему славянскому міру, — какъ чуть ли не
единственнал, истинно все-славянскал, поэтическая реставрація національнаго
единства; Шафарикъ, который столь же все-славянскимъ
образомъ реставрировалъ славянскую древность, собралъ исторію славянской
литературы и сосчиталъ этнографически славянскія племена;—
таковъ же, нѣсколько позднѣе, былъ культурно-политическій и литературный
панславистъ ЛюDEVИТЪ ШТУРЪ, о которомъ скажемъ далѣе.

Ни Колларъ, ни Шафарикъ вообще не думали объ отдѣльной словенской литературѣ; тому и другому словенскій народъ казался только

¹) Böhmisch-deutsch-lateinisches Wörterbuch mit Beifügung der dem Slowaken und Mährer eigenen Ausdrücke und Redensarten. ßpara, 1820; Пресбургъ, 1821, 2 части.—Замѣтимъ еще нѣмецкую брошюру: Bestreitung der Neuerungen in der böhmischen Orthographie, 1830.

П.Т. СЛАВ. ЛИТЕР.

65

1026

СЛОВАКИ.

составной частью чешскаго племени. Шафарикъ, въ письмахъ къ
Коллару, 1821—23 г., не разъ высказывается противъ отдѣльности
словенскаго литературнаго языка отъ чешскаго ¹); онъ вспоминаетъ
о тѣсной связи Словаковъ съ Чехами по религіи и по языку во вре-
мена гуситства,—оттого-то евангелическіе Словаки до сихъ поръ дер-
жатся чешскаго языка, а католики отвергаютъ его ²); и онъ пред-
почитаетъ старыя связи. Отдѣльность словенской литературы не при-
ходила ему въ мысль потому уже, что онъ вообще весьма мрачно
смотрѣлъ на будущее своего родного племени ³). Тѣмъ не менѣе
труды Шафарика и Коллара содѣйствовали именно сепаратнымъ стре-
мленіямъ словенскихъ патріотовъ. Они подѣйствовали не только на
общее славянское чувство,—которое особенно возвуждала поэма Кол-
лара, но и на мѣстный словенскій патріотизмъ. Въ первое время у
самого Шафарика была мысль о большой особности своего племени.
Въ „Исторіи славянскихъ литературъ“ онъ посвятилъ особый отдѣлъ
исторіі, языку и литературѣ Словаковъ; ше требуя для нихъ особой лите-
ратуры, онъ требовалъ однако, чтобы въ общемъ съ Чехами литерату-
турномъ языкѣ дано было должное вниманіе особенностямъ словен-
скаго нарѣчія ⁴). Шафарику и Коллару принадлежитъ и главнѣйшая
заслуга въ первомъ изученіи словенской народности. Выше мы гово-
рили, что однимъ изъ первыхъ трудовъ Шафарика въ изученіи Сла-
вянства было изданіе словенскихъ пѣсенъ (1823—27), повторенное и
очень размноженное послѣ Колларомъ (1834—35).

Въ связи съ Шафарикомъ и Колларомъ действовавалъ Карлъ Куз-
мани (1806 — 1866), одинъ изъ самыхъ заслуженныхъ словенскихъ
патріотовъ. Учившись дома, потомъ въ итъмецкихъ университетахъ,
онъ былъ позднѣе профессоромъ евангелической теологіи въ вѣнскомъ
университетѣ и супер-интендентомъ Пресбургскаго округа и прини-
малъ ревностное участіе въ политическихъ дѣлахъ и литературѣ своего
народа. Онъ писалъ много для народа, и въ 1836—38 издавалъ, на
чешскомъ языкѣ, въ Баньской Быстрицѣ небольшой журналъ „Hronka“,

1) См. «Часописъ», 1873, стр. 121—132.

2) V XVI stol. byli i Čechové i Slováci naši zaroven novo-či pravověrci. Drahá to památka! Není li ku podivu, že i dnes Evang. Slováci češtiny se přidrží, kato-jičí jí zavrhují! Arciže ta kovaná čeština z XV a XVI století husitsko-evangelická jest. Тамъ же, стр. 389.

3) «Я не имѣю причины, — говоритъ онъ въ письмѣ 1824 г.—передъ вѣрными и искренними друзьями своими таиться съ тѣмъ, чтó явно стойтъ предъ моей мыслью и душой, т.е. что я не имѣю совсемъ мъ никакой надежды, чтобы между нашими угор-скими Словаками когда-нибудь было лучше Моему сердцу очень больно, что этого убѣжденія я не могу опровергнуть никакимъ разсужденіемъ: чтó ни привожу себѣ на мысль противъ него, все обращается на его подтвержденіе. — Если вы думаете иначе, то благо, благо вамъ; я, къ сожалѣнію, никогда не могу сравняться съ вами въ этомъ счастій» (Тамъ же, стр. 388).

4) См. предисловіе къ «Pjsně swětské», 1823, и Geschichte der slaw. Sprache und Literatur, стр. 389—390.

ЛИТЕРАТУРНЫЯ ОБЩЕСТВА.

1027

кдѣ, между прочимъ, въ первый разъ появилась статья Коллара о славянской литературной взаимности.

Въ тридцатыхъ годахъ, какъ мы выше упоминали, стало въ особенности усиливаться мадъярское національное движеніе, и параллельно съ нимъ возникаетъ народная реакція: какъ было въ это время у Сербо-Хорватовъ, такъ начиналось теперь особенное ожиданіе и въ словенской литературѣ. Національныя теоріі „возрожденія“ выполнѣ ему благопріятствовали. Словенскіе патріоты, предпринявъ защиту національныхъ правъ своего народа, въ концѣ-концовъ неудовольствовались чешскимъ славянствомъ своей литературы и стали настаивать на ея спеціально-словенскомъ характерѣ, — хотѣли быть не „Чехо-Словаками“, а именно и исключительно Словаками. Такимъ образомъ сепаратизмъ, заявленный ранѣе съ католической стороны, теперь былъ заявленъ по другимъ основаніямъ и протестантами.

Въ началѣ, протестантско-словенскіе патріоты держались еще на прежней чешско-словенской почвѣ, и только послѣ, когда самое движеніе стало бросать болѣе крѣпкіе корни въ обществѣ, они стали искать для него и формы чисто-народной, и пришли къ литературному сепаратизму.

Подъ вліяніемъ возбужденія, внесеннаго трудами Коллара и Шафарика, въ словенскомъ молодомъ поколѣніи сталъ развиваться интересъ къ изученію Славянства. Съ конца 1820-хъ годовъ при липеяхъ и гимназіяхъ образуются въ средѣ молодежи литературная общества; главнымъ было то, которое устроилось при славянской каеведѣ въ Пресбургѣ; другія были въ Левочѣ, Пряшевѣ, Кежмаркѣ и др. Это пресбургское общество оставило въ особенности слѣдъ въ развитіи словенской литературы. Члены общества, изъ академической молодежи, подъ руководствомъ Палковича не только сами занимались изученіемъ Славянства, но старались объ открытіи другихъ подобныхъ обществъ и поддерживали съ ними сношенія. Различія вѣрописовѣдняcia уже не дѣлили молодого поколѣнія патріотовъ.

Въ тоже время интересъ къ литературѣ собиралъ Словаковъ въ общества и внѣ школы. Таково было литературное общество, основанное въ 1834, въ Пештѣ, словенскимъ патріотомъ Мартиномъ Гамульякомъ (1789—1859) для разработки словенскаго языка и литературы. Цѣль общества вызвала большое сочувствіе въ католическомъ духовенствѣ; въ немъ приняли участіе даже епископы,—хотя предсѣдателемъ общества былъ протестантъ Колларъ. Общество въ десять лѣтъ существованія издало четыре тома альманаха „Зоря“ (1835, 1836, 1839, 1840), собраніе сочиненій Голаго, и друг. Участниками „Зори“ были Гольд, Гамульякъ, Годра, Желло и другие ¹). Прес-

¹) Послѣдній издалъ также отѣльно книжку своихъ стиховъ: Básnè od Ludowjta

65*

1028

СЛОВАКИ.

бургскіе студенты (Само Халупка, Люdevитъ Штуръ, М. Годжа, Гросманъ и др.) также издали собраніе своихъ стихотвореній: „Plody zboru učenců řeči českoslowenské Prešporskeho“, 1836, опять въ панславянскомъ духѣ Коллара.

Между тѣмъ, Мадъяры, которые вели тогда упорно свою собственную пропаганду, заподозрили словенское движение и въ 1837 наимѣстничество закрыло студентскія литературныя общества. Онѣ перестали существовать формально, но словенское юношество продолжало идти въ томъ же направленіи, руководимое ревностными патриотами. Въ Пресбургѣ, въ 1837, назначенъ помощникомъ къ Палковичу знаменитый потомъ Люdevитъ Штуръ, одинъ изъ главныхъ дѣятелей только-что закрытаго общества; когда онъ отправился въ 1838 въ Галле для дополненія своего ученаго образованія, его замѣнилъ на время, 1838—39, другой патріотъ Прав. Червенакъ; съ 1839, опять возвратился Штуръ. Въ Левочѣ дѣйствовалъ подобнымъ образомъ профессоръ Михаль Главачекъ, и др.

Беньяминъ-Православъ Червенакъ (1816—1842), учившійся дома, потомъ въ Галле, былъ однимъ изъ горячихъ приверженцевъ своей народности. Пзь его трудовъ изданы были: книжка о церковной истории, передѣlanная съ нѣмецкаго и дополненная церковной исторіей славянской (изд. безъ его имени, 1842), но въ особенности Zrcadlo Slowenska, на чешскомъ языке, изданное по его смерти М. Гурбаномъ (Чешъ, 1844), съ обширнымъ введеніемъ и біографіей Червенака. Въ рукопись осталась исторія Славянства, написанная имъ для пресбургскихъ лекцій. „Зерцало“ заключаетъ въ себѣ свѣдѣнія о древнѣйшей эпохѣ Словаковъ, о старой языческой миологіи, краткій обзоръ дальнѣйшей исторіи, замѣчанія о характерѣ Славянъ и въ частности Словаковъ, наконецъ о положеніи Словаковъ въ новѣшее время подъ мадъярскимъ гнетомъ. Въ этомъ послѣднемъ отдѣлѣ (стр. 98 — 126) есть любопытные факты, которые могутъ послужить историку Словаковъ для картины тогдашнихъ отношеній.

Въ 1840, участники литературнаго кружка въ Левочѣ издали, подъ руководствомъ Главачка, небольшой альманахъ, гдѣ собраны были образчики ихъ литературныхъ трудовъ (Gitřenka číli wýborněgší práce učenců Česko-Slovenských A. W. Lewočských): и на этотъ разъ стихи студентовъ были исполнены воззваніями о славянскомъ братствѣ, взаимности, о будущей славѣ. Мадъярскія газеты указывали здѣсь возбужденіе ненависти къ мадъярству и угрозу. Графъ Зай поднялъ официальный вопросъ, съ формальными обвиненіями противъ левочскихъ профессоровъ. Отсюда возникла цѣлая полемика, которая велась въ мадъярскихъ и нѣмецкихъ газетахъ и брошюрахъ; со стороны Слова-

Žella. Пештъ, 1842, — на чешскомъ языке. Это — главнымъ образомъ — повтореніе патріотическихъ и панславянскихъ темъ Коллара, иногда довольно удачное.

ПРЕСЛѣДОВАНИЯ.

1029

ковъ выступили въ ней особенно Чапловичъ, Штуръ, Годжа, Гурбанъ... Надъ Штуромъ въ 1843 назначено было слѣдствіе, и онъ былъ удавленъ съ каоведры. Словенскіе студенты хлопотали объ его возвращеніи, и когда ихъ старанія остались безуспѣшны, они покинули Пресбургъ и, переселившись въ Левочъ, снова собрались здѣсь въ литературный кружокъ; вскорѣ однако и онъ былъ закрытъ властями. Черезъ нѣсколько времени славянскіе студенты Пештскаго университета подали намѣстнику просьбу объ учрежденіи каоведры славянскихъ языковъ; просьба осталась, конечно, безъ исполненія, и надъ студентами, совершившими эту дерзость, начато было слѣдствіе.

Въ такихъ условіяхъ требовались особыя усилия для борьбы съ мадьярствомъ, и дѣятельность патріотовъ приняла въ особенности два направленія: съ одной стороны шла, насколько было возможно, открытая политическая борьба противъ мадьярскихъ притязаній, о которой мы выше говорили,—защита своего права у вѣнскаго правительства, оказавшагося безсильнымъ, въ нѣмецкой печати (брошюры Штура, Годжи и др.); борьба въ церковныхъ дѣлахъ—противъ предлагаемой гр. Заемъ уніи, и т. д.; и съ другой стороны, выросло окончательно стремленіе создать особую литературу на народномъ языке—словенскомъ.—Извѣстно, чѣмъ разразились, наконецъ, политическія и национальныя стремленія Мадьяръ. Словенскіе патріоты давно чувствовали, что дѣло идетъ къ революціонному столкновенію, и стали противъ мадьярскаго движенія: хотя лозунгомъ движенія мадьярскаго была „свобода“, и хотя сами Словаки успѣли ею отчасти воспользоваться (отмѣна крѣпостного права, свобода печати), — но вообще условіемъ „свободы“ ставилась мадьяризація. Словенскіе вожаки стали на столонѣ вѣнскаго правительства ¹), и когда вспыхнула венгерская революція, они сами—книжные люди, профессора, священники—стали во

1) Упомянутый Червенакъ писалъ еще въ 1842 году: «Говорятъ: «будьте Мадьярами, потому что только съ этимъ между нами процветятъ свобода и просвѣщеніе», или если сказать точнѣе, «только съ этимъ Венгрія можетъ отторгнуться отъ двора «австрійскаго и стать самобытнымъ и славнымъ въ Европѣ». Но изо всего ясно, что Мадьяры хотятъ этой свободы только для себя, потому что Словакамъ дѣлать что-нибудь подобное для себя не свободно... Но изъ всѣхъ этихъ толковъ ничего иного не вытекаетъ, какъ только то, что подобные ревнители желаютъ себѣ необузданности и такого положенія вещей, гдѣ бы надъ ними не было никакой власти и никто выслѣшій и сильный-шій не велѣ бы къ общественному порядку и повиновенію... Что это за друзья свободы и просвѣщенія, которые наришьѣръ такъ косятся на обработку словенскаго языка и словенскія книги, которые хотятъ на сильно соединить евангелическихъ Словаковъ съ кальвинистами и только такъ, чтобы они сначала помадьярились?—О бѣдняхъ, бѣдная та свобода, позорная и имени своего недостойная самобытность и жалкое просвѣщеніе, которая могутъ быть достигнуты только съ измѣной королевскому, по праву владѣющему дому, только съ лишеніемъ шести миллионовъ людей (т.-е. не-мадьярскихъ жителей Венгріи) ихъ прирожденныхъ правъ, даныхъ имъ отъ Бога, въ теченіе тысячъ лѣтъ не тронутыхъ королями и земской властью, и среди столькихъ смутъ, потрясеній и колебаній отечества заботливо до нынѣ сохраненныхъхъ!» (Zrcadlo, стр. 104—105).

1030

СЛОВАКИ.

главѣ вооруженнаго возстанія своего народа противъ Мадьяръ. — Къ этому нужно было готовить свой народъ, нужно было пробуждать самосознаніе въ массахъ, и чтобы говорить съ народомъ для него понятно, надо было говорить его языкомъ—здѣсь главное основаніе того сепаративнаго движенія, которое рѣзко заявилось у Словаковъ предъ 1848 г. и противъ котораго чешскіе писатели возстали, какъ противъ національной измѣны.

Не входя въ подробности этой политической борьбы, обратимся къ дѣятелямъ литературнымъ, которые, какъ сказано, были часто и руководящіе дѣятели политическіе.

На первомъ планѣ стоитъ имя Людевита Штура. Онъ родился въ 1815, въ Угровцахъ, въ Тренчанской столицѣ, въ семьѣ евангелической, учился въ раабской гимназіи, потомъ въ пресбургскомъ лицеѣ, гдѣ товарищами его были старшій братъ его Карлъ, впослѣдствіи также извѣстный, какъ словенскій патріотъ и писатель; Само Халупка, и гдѣ нѣсколько позднѣе учились Гурбанъ, Годжа и другие дѣятельныі словенскаго возрожденія. Пресбургскій лицей, какъ уже мы замѣчали, былъ главнымъ питомникомъ словенскаго литературнаго и патріотическаго движенія. Штуръ былъ натура пламенная и, подъ вліяніемъ сочиненій Шафарика и Коллара, сталъ однимъ изъ ревностнѣйшихъ участниковъ пресбургскаго академическаго кружка. Въ этомъ обществѣ, подъ руководствомъ Палковича, вице-президентомъ былъ сначала Само Халупка, потомъ Штуръ. Въ 1837 онъ сталъ по-мощникомъ Палковича на кафедрѣ, въ 1838 — 39 учился въ Галле, затѣмъ снова вернулся въ Пресбургъ. Онъ былъ душою студентскаго общества въ лицеѣ и пріобрѣлъ большое вліяніе на словенскую и сербскую молодежь, пробуждая въ ней народное чувство. Но его блестящая профессура была непродолжительна; въ 1843 онъ уже былъ вынужденъ оставить кафедру. Это окончательно обратило его къ литературѣ. Штуръ еще ранѣе принималъ участіе въ чешскихъ журналахъ, какъ „Květy“, „Vlastimil“, и въ словенскихъ изданіяхъ на чешскомъ языке, какъ „Hronka“, „Tatranka“. Теперь онъ издалъ въ Лейпцигѣ названныя выше книжки на нѣмецкомъ языке въ защиту правъ словенскаго народа противъ мадьярскихъ нападеній; принялъ дѣятельное участіе въ новомъ патріотическомъ обществѣ „Татринъ“, которое основалось въ 1844, подъ предсѣдательствомъ Годжи и поставило себѣ цѣлью содѣйствовать всѣми законными путями литературному и экономическому образованію словенскаго народа ¹). Общество искало себѣ покровительства въ вѣнскомъ правительствѣ, но от-

¹) О Татринѣ см. Гурбана, Pohladi, 1851, ч. II, стр. 54—58; Годжи, Dobrušo slovo Slovakom, 1847.

ЛЮДЕВИТЪ ШТУРЪ.

1031

ношенія были такъ запутаны и натянуты, что словенскіе патріоты съ
величайшимъ трудомъ могли повести свои патріотическія предпріятія.
Еще въ первыхъ сороковыхъ годахъ они хлопотали о разрѣшеніи сло-
венской газеты. До сихъ поръ словенскіе патріоты не имѣли никакого
органа, для защиты интересовъ своей народности: приходилось печа-
тать нѣмецкія брошюры въ Лейпцигѣ, писать въ Allgemeine Zeitung,
въ хорватскихъ газетахъ: но если этимъ путемъ можно было отчасти
отвѣтить противникамъ, то невозможно было ознакомить свой народъ
съ положеніемъ его дѣлъ. Газета на своемъ языке была необходима.
Штуръ добился наконецъ ея разрѣшенія, хотя съ разными ограни-
ченіями, и съ августа 1845, подъ его редакціей, стали выходить Slo-
venské národnje Novini, съ литературнымъ приложеніемъ „Orol Ta-
transki“. Когда газета была въ первый разъ задумана, Штуръ и его
друзья держались еще чешскаго книжнаго языка, но въ кружкѣ „Та-
трина“ уже вскорѣ поднять былъ вопросъ объ этомъ предметѣ, и па-
тріоты пришли къ убѣжденію въ необходимости писать языкомъ на-
роднымъ. „Словенскія Новины“ стали выходить на народномъ языке
причемъ Штуръ замѣнилъ прежнее терпавское нарѣчіе (отчасти не-
ремѣшанное съ чешскимъ) гораздо болѣе чистымъ словенскимъ нарѣ-
чіемъ своей родины, Тренчанской столицы. Годомъ раньше народный
языкъ принять былъ товарищемъ его Гурбаномъ въ альманахѣ „Nitra“
(2-й вып., 1844).

Принятіе народнаго языка отчасти сблизило Словаковъ евангели-
ковъ съ католической стороной: патріоты общихъ партій собирались
вмѣстѣ въ „Татринѣ“; поэтъ католическихъ Словаковъ, Голшій, дожи-
давшій свои послѣдніе годы, одобрялъ намѣренія кружка Штура и
благословилъ ихъ предпріятія. Но съ другой стороны принятіе народ-
наго языка повело къ враждебному разрѣну и въ средѣ самихъ Сло-
ваковъ, и съ чешской интеллигенціей. Нововведенію не сочувствовали,
во-первыхъ, очень многіе изъ католическихъ Словаковъ, которые стояли
за „бернолачину“ или предпочитали оставаться въ дружбѣ съ Мадь-
ярами; во-вторыхъ, къ нему враждебно отнеслись патріоты стараго
поколѣнія, державшіеся чешскихъ преданій и книжнаго языка; нако-
нецъ, чешская интеллигенція увидѣла здѣсь настоящую измѣну обще-
національному чехо-словенскому дѣлу. Штуру и его друзьямъ пришлось
вынести цѣлую бурю со стороны Чеховъ и ихъ союзниковъ словен-
скихъ, между которыми противъ Штура стали сами Колларъ и Ша-
фарикъ. Чтобы поддержать свое нововведеніе, Штуръ издалъ двѣ
книжки: „Nauka rečí slovenskej“ и „Nárečja Slovenskuo alebo potreba
pisanja v tomto nareči“ (Пресб. 1846). Чешскій Музей издалъ про-
тивъ Штура книгу, гдѣ въ осужденіе его собранъ былъ длинный рядъ

1032

СЛОВАКИ.

мин'ній и отзывовъ старыхъ и новыхъ писателей обоихъ племенъ въ
пользу литературнаго единства Чеховъ и Словаковъ ¹).

Изъ того, чтó мы говорили о положеніи Словаковъ, можно отчасти
видѣть, кто былъ правъ изъ обѣхъ сторонъ. Еще въ двадцатыхъ го-
дахъ Шафарикъ признавалъ необходимость дать въ чешскомъ книж-
номъ языкѣ у Словаковъ мѣсто чисто-словенскимъ особенностямъ, для
того, чтобы сдѣлать его болѣе доступнымъ для народа. Въ самомъ
дѣлѣ, чешскій языкъ не могъ служить для Словаковъ, и чѣмъ
далее, тѣмъ больше: онъ вошелъ къ Словакамъ какъ готовый языкъ
книжно-церковный во времена гуситства; но новый чешскій языкъ, —
когда чешскіе писатели принялись „обогащать“ его новыми словами
и оборотами, часто буквально переведенными съ нѣмецкаго и иногда
крайне искусственными, — становился непонятенъ для тѣхъ, кто зна-
комъ былъ съ старыми формами, въ предѣлахъ стараго содержанія.
Поэтому и Палковичъ могъ съ основаніемъ такъ ревностно защищать
литературныя преданія Велеславина противъ новыхъ чешскихъ писа-
телей. Колларъ пробовалъ вносить словенскія черты въ языкъ „До-
чери Славы“. Церковныя книги протестантскихъ Словаковъ сохранили
донынѣ даже неуклюжее правописаніе, принятое въ старину отъ Че-
ховъ. Чешскій языкъ могъ бы жить у Словаковъ, еслибы раньше онъ
нашелъ у нихъ почву внѣ чисто-книжной церковной области; но онъ не
былъ языкомъ общественно-официальной жизни, а скудныя школьныя
средства Словаковъ не дали ему возможности распространиться во всей
народной массѣ. Далѣе, Словаки католическіе, гораздо болѣе много-
численные, и совѣмъ чуждались чешскаго языка, какъ гуситскаго ²)...  
Между тѣмъ, для народной жизни Словаковъ наступали критическія
минуты; для защиты народнаго права нужно было привлечь самыя на-
родники массы, и было очень естественно, что теоретическія соображе-
нія о чешско-словенскомъ національномъ единствѣ уступили передъ
настоятельными требованілми времени и ближайшаго народнаго инте-
реса.

Наконецъ у самого Штура было болѣе широкое соображеніе. Его
не привлекало то чешско-словенское единство, о которомъ заботилась
чешская интеллигенція, потому что Штуръ уже тогда считалъ не-

¹) Hlasowé o potřebě jednoty spisowného jazyka pro Čechy, Moravány a Slo-
wáky. Praha, 1846, VIII и 240 стр. Здѣсь приведены отрывки Лаврентія изъ-Нудо-
жеръ, Амоса Коменскаго, Матвія Беля, Добровскаго, Таблица, Палацкаго, Юнгманна,
Шафарика, Юнаша Заборскаго, Коллара, Шемберы, Палковича, Сам. Ферленчика,
Павла Юзефи, Себерини и т. д., наконецъ разные сборные отрывки Словаковъ раз-
ныхъ краевъ. Подробное и обстоятельное изложение спорныхъ пунктовъ этого вопроса
находится у Пича, Слав. Сборникъ, II, стр. 101—122. Много любоштнаго полеми-
ческаго материала по этому предмету у Гурбана. «Pohladi».

²) На этотъ пунтъ приходилось наталкиваться и чешской литературѣ. Ср. въ
запискахъ Юнгманна статью: Jazyk český husitský-li? «Часопись» 1871, стр. 273;
о натянутой искусственности новаго чешскаго языка, тамъ же, стр. 274—275.

ЛЮДЕВИТЪ ШТУРЪ.

1033

обходимымъ стремиться къ единству несравненно болѣе обширному, т.-е. все-славянскому, къ которому должны были бы примкнуть равно-правно та и другая народность вмѣстѣ съ остальными; между тѣмъ единство чешско-словенское, совершилось бы (по мысли чешской интеллигенціи) только для усиленія Чеховъ, въ ущербъ Словакамъ, и, доставивши Чехамъ новый контингентъ въ нѣсколько милліоновъ словенскаго народа, побудило бы ихъ преувеличивать свои силы, утвердило бы ихъ въ частномъ провинціализмѣ и въ результатѣ повредило бы литературному единству все-славянскому, которое (по мыслямъ Штура) именно и должно бы стать общей цѣлью не только какъ идеалъ, но какъ средство спасенія...

Газета Штура, какъ говорятъ, произвела эпоху въ умственномъ и общественномъ развитіи Словаковъ; возростало народное сознаніе, стали основываться разныя полезныя предпріятія—общества трезвости, воз-дѣлыванія запущенныхъ земель, сберегательныя кассы и т. п. Между тѣмъ въ 1847, Штуръ былъ выбранъ депутатомъ на сеймъ отъ города Зволена и такимъ образомъ выступилъ на црямое политическое по-прище. Онъ энергически, какъ талантливый ораторъ, защищалъ права своего народа на бурномъ пресбургскомъ сеймѣ; но возбужденіе Ма-дъяръ уже вело дѣла къ открытому возстанію и положеніе Штура ста-новилось опасно: онъ оставилъ изданіе тазеты, мѣсто въ сеймѣ и бѣ-жалъ въ Вѣну, участвовалъ потомъ на славянскомъ сѣяздѣ въ Прагѣ, вступилъ въ сношенія съ Хорватами и Сербами, съ баномъ Елачичемъ, и снаряжалъ словенскихъ волонтеровъ въ Венгрію. Мадьяры оцѣнили его голову.

Послѣ 1849 Штуръ жилъ въ уединеніи, занимаясь воспитаніемъ дѣтей своего брата Карла (1811—1851, также словенскаго писателя и патріота) и литературными трудами: „Zpěvy a písně“ (Пресбургъ, 1853), и въ особенности извѣстная книжка, уже на чешскомъ языкѣ: „O narodních písních a pověstech plemen slovanských“ (Прага, 1853). Онъ работалъ надъ большимъ историческимъ трудомъ о Славянствѣ, который остался неконченнымъ. Онъ умеръ отъ раны, нанесенной себѣ по неосторожности на охотѣ, въ 1856. По смерти его остался еще за-мѣчательный трудъ, написанный по-нѣмецки въ 1852—53 и пред-ставляющій широкое и одушевленное изложеніе его теоріи панслав-визма; это сочиненіе издано было по-русски В. И. Ламанскимъ: „Славянство и міръ будущаго. Посланіе Славянамъ съ береговъ Дуная“ ¹). Эта теорія—новый любопытный фактъ панславянскихъ идей, которые

¹) Въ «Чтеніяхъ» Моск. Общ. 1867, ч. отдѣльно. Объ этомъ сочиненіи см. въ «Вѣстн. Европы», 1878, ноябрь, стр. 334 и слѣд.

1034

СЛОВАКИ.

въсказывались въ національномъ движениі Словаковъ, и очень близка къ теоріямъ русскаго славянофильства ¹).

Штуръ принадлежитъ къ замѣчасательнѣйшимъ дѣятелямъ цѣлаго славянскаго Возрожденія. Въ намяти своихъ соотечественниковъ онъ высоко почитается какъ наибольѣе заслуженный начинатель новѣшаго народнаго движения у Словаковъ. „Его научное образованіе, — говорить одинъ изъ современныхъ словенскихъ патріотовъ, — обширное знакомство съ славянскимъ міромъ, высоко-нравственная жизнь, его огненная, увлекательная рѣчь, однимъ словомъ, вся личность Людевита Штура до такой степени возвышала и увлекала молодежь, что смѣло можно сказать, все нынѣшнее національное пробужденіе Словаковъ есть почти безспорно дѣло Людевита Штура. Изъ молодежи Пресбургскаго устава, сколько было членовъ, столько образовалось апостоловъ Славянства. Нынѣ дѣйствующее поколѣніе—или товарищи, или ученики Штура, или ученики его учениковъ ²).

Достойнымъ сподвижникомъ Штура былъ Юсифъ-Милославъ Гурбанъ (род. 1817). Онъ учился въ пресбургскомъ лицеѣ, принимая ревностное участие въ студентскомъ обществѣ; на счетъ этого общества Гурбанъ странствовалъ въ 1839 по Чехіи и Моравіи съ литературными и патріотическими цѣлями, и послѣ описалъ свое путешествіе; въ 1840 онъ сталъ евангелическимъ священникомъ. Первой его книжкой было описание путешествія: „Cesta Slováka ku bratrům slovanským ná Moravě a v Čechách 1839“ (Пештъ, 1841); съ 1842 года онъ сталъ издавать альманахъ „Nitra“ (6 книгъ, 1842—1854, и 7-я, 1877), гдѣ ему самому принадлежитъ нѣсколько стихотвореній и повѣстей ³). Первая книжка „Нитры“ издала была на чешскомъ языкѣ, но со 2-й книги, 1844, Гурбанъ сталъ писать по-словенски—это было первое заявленіе Штуровой школы. Гурбанъ принималъ потомъ дѣятельное участие въ „Татринѣ“ и въ газетѣ Штура, и съ 1846 самъ сталъ издавать научно-литературный журналъ „Slovenskje Pohladi“ ⁴), во-

¹) Біографія Штура ожидалась отъ его друга и сподвижника Гурбана; но этотъ трудъ еще не появился.

Теперь можно указать: біографію Штура въ «Русской Бесѣдѣ» 1860, кн. І., смѣсь, стр. 51—60; Slovník Naučný, s. v.; К. А. Ёпě, Serbske gymnasijalne towar'sto w Budyšinje wot 1839 hač 1864, въ «Часописъ сербо-лужицкой матцы, 1865; Пичъ, въ Слав. Сорн. І.—ІІ. Мысли Штура о необходимости отдѣльного развитія словенской народности и литературы см. въ названныхъ его книжкахъ 1846 года, въ посмертномъ сочиненіи, изд. Ламанскимъ; онъ изложены также въ любопытномъ письмѣ Штура къ Погодину отъ 1846 г. («Письма къ Погодину изъ слав. земель», стр. 465—467).

²) М. Д., въ Курн. Минист. Нар. Пр. 1868, авг., стр. 619. Ср. еще, болѣе восторженный отзывъ Павлини-Тота, въ его «Бесѣдкахъ» (см. разсказы: Skola a život; Tri dni zo života Ludevita Stůrovho).

³) Въ чешскомъ журнальʻ Квěty 1844 были помѣшены его: «Svatoplukovci, anebo pád říše velkomoravské», и отдѣльно, Прага 1845.

⁴) Подробное заглавие: «Slov. Pohladi na vědi, uměňa a literatúru», часть І, выш. 1—5, v Skalici 1846, 1847, 1851; часть П, вып. 1—6 (съ 25 июля 1851), v

ГУРБАНЪ.

1035

обще чрезвычайно любопытный и важный, какъ выражение тогдашнего словенского движения и какъ материалъ для его исторіи. Эдѣсь между прочимъ помѣщена общирная статья самого Гурбана: „Slovensko a jeho život literárni“ (въ трехѣ вып. 1-й части), самое подробное изложение литературной исторіи Словаковъ, какое донынѣ есть. Въ тоже время онъ написалъ книгу объ уніи ¹) противъ упомянутыхъ стараній гр. Зая,—объясняя съ богословско-исторической точки зрѣнія различіе лютеранства отъ кальвинизма и доказывая невозможность ихъ уніи. Книга эта доставила автору докторство богословія отъ іенскаго университета и ожесточенную вражду и полемику со стороны Мадъяръ и ихъ партіи. Рядомъ съ литературной дѣятельностью Гурбанъ работалъ для практическаго образования своего народа; еще въ 1840 онъ завелъ въ своемъ приходѣ воскресную школу и распространялъ обще- ства трезвости. Вмѣстѣ съ литературными идеями Штура, Гурбанъ раздѣлялъ и его политические взгляды, въ событияхъ 1848—49 игралъ не менѣе замѣчательную роль и обнаружилъ даже еще болѣе неустранимой энергіи какъ народный ораторъ и предводитель. Когда Кол- ларъ и его друзья утомились борьбой, Гурбанъ со Штуромъ и Годжей стали во главѣ народа, въ средѣ котораго пріобрѣли сильное вліяніе смѣлой защитой его дѣла. Гурбанъ и его друзья вошли въ сношенія съ чешскими и сербо-хорватскими патріотами и организовали словен- ское возстаніе противъ Мадъяръ. Гурбанъ въ особенности пріобрѣлъ великую популярность между своими соотечественниками: это былъ въ истинномъ смыслѣ слова народный дѣятель, для которого народ- ный вопросъ былъ не отвлеченнымъ умствованіемъ и книжнымъ идеа- ломъ, а прямымъ дѣломъ; онъ былъ для своего народа и религіознымъ учителемъ, писателемъ, политическимъ бойцомъ и военнымъ предво- дителемъ. Послѣ треволненій революціоннаго времени Гурбанъ вер- нулся въ свой приходъ въ Глубокомъ, къ пасторской и писательской дѣятельности. Онъ продолжалъ „Pohladi“, альманахъ „Нитру“, издалъ въ 1855 учебную книжку евангелическаго богословія, въ 1861 опять дѣятельно вмѣшался въ поднявшійся тогда споръ о положеніи еван- гелической церкви ²). Изъ его работъ беллетристическихъ можно упо- мянуть историческую повѣсть: „Gottšalk“ (въ 7—8 № „Slovan. Besed“ 1861), „Piesne na teraz“ (Вѣна, 1861) и много стихотвореній въ чеш-

Skalici, 1851; часть III (съ измѣненнымъ заглавіемъ: «Slovenské Pohlady na litera- túru, umenie a život» въ еженедельныхъ выпускахъ), № 1—26, v Trnave, 1852; часть IV, № 1—9, v Trnave 1852.

1) Unia čili spojeni Lutheránů s Kalviny v Uhrách, vysvětlená etc., w Budině 1846, na чешскомъ языке.

2) Сюда относится книга: Církew Ewanjelicko-Lutheránská w její wnitřních ži- wlech a bojích na swětě se zlásťním ohledem na národ Slowenský w této církwi spasení swé hledající. W Skalici, 1861, 2 выпуска — на чешскомъ языке, старымъ правописаніемъ и шрифтомъ (швабахомъ).

1036

СЛОВАКИ.

скихъ и словенскихъ журналахъ и альманахахъ. Многія пѣсни Гурбана становились почти народными. Въ послѣднихъ (6 и 7) выпускахъ „Нитры“ Гурбанъ возвратился къ языку чешско-словенскому, чтō привлекло въ число его сотрудниковъ и чешскихъ поэтовъ, какъ Гейдукъ, Руд. Покорный и др. ¹). Съ 1864 онъ началъ издавать журналъ „Cirkewni Listy“, по дѣламъ евангелическо-лютеранской церкви, на обычномъ старо-чешскомъ языкѣ евангелической словенской церкви, съ старымъ правописаніемъ и швабахомъ въ печати.

Миханлъ-Милославъ Годжа (род. 1811), евангелическій проповѣдникъ, какъ Гурбанъ, вышелъ также изъ кружка Пресбургскаго лицея 1830-хъ годовъ и шелъ тѣмъ же путемъ, какъ названные сейчасъ патріоты. Священникъ съ 1837 года, онъ въ первыхъ 1840-хъ годахъ принялъ дѣятельное участіе въ словенскихъ церковныхъ дѣлахъ, въ основаніи „Татрина“ и вообще въ національномъ движеніи; въ 1848, онъ былъ въ числѣ ревностнѣйшихъ руководителей народа, на который производилъ сильное дѣйствіе своимъ одушевленнымъ словомъ. Первымъ литературнымъ трудомъ Годжи были народныя повѣсти, потомъ книжки по вопросу о словенскомъ литературномъ языке ²), который Годжа, между прочимъ, защищалъ отъ нападенія чешскихъ „Голо совъ“. По изданіи церковнаго патента 1859, Годжа опять велъ упорную борьбу съ мадъярской партіей по церковному вопросу.

Пробужденіе національнаго чувства, наблюдаемое у Словаковъ съ конца прошлаго вѣка и потомъ въ двадцатыхъ и тридцатыхъ годахъ, выразилось и въ литературѣ поэтической обиліемъ новыхъ явленій, которое указывало, какая нравственная сила заключается именно въ народномъ самосознаніи. Послѣ Голаго и особливо Коллара, пѣлый рядъ поэтовъ возникаетъ съ движеніемъ тридцатыхъ годовъ и въ связи съ кружкомъ пресбургскаго лицея, гдѣ Гурбанъ и Штуръ были также отчасти поэтами.

Въ ряду патріотическихъ поэтовъ этого второго поколѣя старѣйшимъ былъ Само (Самуилъ) Халупка (род. 1812). Семья его была приверженная къ народности и литературная: отецъ, Адамъ, евангелическій священникъ, писалъ стихотворенія; старшій братъ, Янъ, также священникъ, былъ драматическій писатель. Само еще въ гимназіи встрѣтилъ учителя, который рано познакомилъ его и съ чешско-словенской литературой, и съ исторіей Славянства, такъ что Само былъ уже приготовлен-

¹) „Нитра“, на языкѣ словенскомъ. называлась далѣе въ заглавіи: „Dar drahim krajanom, Slovenskim obetuvanim,“ на чешскомъ „Dar dceram a synum Slovenska, Moravy. Čech a Slezska obětovaný.“

²) Именно, латинская книжка: Epigenes Slovenicus. Liber primus. Tentamen orthographiae slovenicae. Въ Левочѣ 1847; Dobruo slovo Slovákom, ibid. 1847; Větin o Slovenčině, ibid. 1848, допечатанная по отмѣнѣ цензуры и потому съ прибавкой цензурныхъ исключеній.

САМО ХАЛУПКА. СЛАДКОВИЧЬ.

1037

нымъ читателемъ „Дочери Славы“. Въ пресбургскомъ лицеѣ Халупка
былъ руководителемъ между товарищами; затѣмъ онъ пожилъ въ Вѣнѣ,
гдѣ сблизился съ студентами другихъ славянскихъ народностей. Въ 1834
онъ сталъ священникомъ, а въ 1840 получилъ приходъ въ Горной
Леготѣ, гдѣ передъ нимъ сорокъ лѣтъ действовалъ его отецъ. Жизнь
въ горной глуши не помѣшала ему участвовать въ патриотическихъ
предпріятіяхъ; онъ одинъ изъ первыхъ поднялъ и вопросъ о новомъ
литературномъ языке. Стихотворенія Халупки появлялись еще съ со-
роковыхъ годовъ въ сборникахъ, журналахъ и альманахъ; онъ собраны
были уже позднѣе (Spevy Sama Chalúpky, въ Б. Быстрицѣ, 1868).
Это небольшія эпическія пьесы, баллады, и стихотворенія лирическія,
которыя ставятся на одномъ уровне съ произведеніями Эрбена и Че-
ляковскаго и въ действительности, быть можетъ, стоять еще выше
ихъ по силѣ и простотѣ, свободныя отъ романтической сантимен-
тальности чешскихъ поэтовъ; славянское чувство у Халупки, какъ
вообще у лучшихъ словенскихъ писателей, также гораздо болѣе есте-
ственно... У Халупки есть въ рукописи собраніе народныхъ сказокъ
и повѣрій, которымъ пользовалась Божена Нѣмцова, у него гостив-
шая. Онъ знакомъ съ другими славянскими литературами, изучалъ
славянскую древность и, напр., къ своимъ стихотвореніямъ прибавилъ
рядъ археологическихъ и историческихъ примѣчаній.

Андрей Сладковичъ (1820—72; родовое имя его Браксаторисъ)
былъ сынъ евангелическаго учителя, известнаго въ словенской лите-
ратурѣ исторіей своего города Крупины (1810); этотъ городъ былъ и
родиной Андрея. Семья была многолюдная и обѣдная: Андрей былъ
8-мъ изъ 14-ти дѣтей. Ученье шло среди крайней обѣдности, сначала
въ Штявницѣ, гдѣ Сладковичъ устроивалъ литературный кружокъ
съ національными цѣлями среди враждебныхъ столкновеній съ мадьяр-
скими студентами; въ 1840, онъ перешелъ въ лицей пресбургскій, и
отецъ могъ дать ему на дорогу только два бумажные гульдена. Здѣсь
опять оживленная дѣятельность въ кругу товарищей, подъ вліяніемъ
поэзіи Коллара и лекцій Штура. Въ 1842, Сладковичъ отправился
для изученія теологіи въ Галле, черезъ два года вернулся, жилъ уро-
ками, а въ 1847 получилъ евангелическій приходъ. Въ 1849 онъ
подвергся мадьярскому преслѣдованію, отъ котораго избавило его
только известіе о вступленіи русскаго войска. Вскорѣ онъ сталъ
однимъ изъ главныхъ людей народнаго движения въ своемъ краѣ.
Сладковичъ считается первостепеннымъ поэтомъ новѣшшей словенской
литературы. Первыя стихотворенія онъ печаталъ въ „Нитрѣ“ Гурбана,
еще бывши въ пресбургскомъ лицеѣ; но его слава начинается съ
поэмы „Марина“, изданной въ Пештѣ, 1846. Поэма внушена личной
исторіей несчастной любви: дѣвушка, которую онъ любилъ, вышла по

1038

СЛОВАКИ.

настоянію матери за другаго; къ этому мотиву присоединились вліянія „Дочери Славы“, — такъ что „Марина“ есть не только или не столько живое лицо, сколько идеализація любви, перенесенной въ высшую нравственную сферу, сливаемой съ религіознымъ чувствомъ и любовью къ своему народу; оттого поэма является слишкомъ аллегорической и отвлеченной, но несмотря на то, и несмотря на неровность стихотворной формы высоко цѣнится у чешско-словенскихъ критиковъ. Главное произведеніе Сладковича есть „Детванъ“ — нѣчто среднее между эпосомъ и идиллией ¹). Сюжетъ отнесенъ ко временамъ Матвѣя Корвина: герой, Мартинъ—уроженецъ Детвы, горнаго словенскаго края въ Сѣверной Венгрии, и въ немногосложную исторію любви этого горскаго селянина и его мирной жизни, прерванной насильственнымъ завербованіемъ въ королевское войско, вплетены картины горной природы, народнаго быта и характеровъ. Познакомиться съ „Детваномъ“ — говорятъ чешско-словенскіе критики — значитъ узнать Словаковъ; но замѣчаютъ, что чужого читателя удивить совершенно пассивный характеръ героя. „Иностраннымъ читателю, — говоритъ одинъ изъ этихъ критиковъ, — сюжетъ „Детвана“, конечно, кажется нѣсколько страннымъ, и Сладковичъ несомнѣнно могъ подъискать себѣ и другого рода героевъ изъ того времени, когда, подъ вліяніемъ Чеховъ, Словаки только-что пробудились къ національной жизни, — героевъ, которыхъ понять и которымъ сочувствовать было бы легче для иностранныго читателя; но онъ далъ намъ вѣрное изображеніе народнаго словенскаго характера, жизни и образа мыслей словенскаго простолюдина, жителя горъ, назначеніемъ котораго было — сдѣлаться храбрымъ воиномъ и проливать свою кровь за землю, которая не составляетъ для него отечества „... Гораздо слабѣе „Милица“ ²), изъ сербской жизни, въ байроновскомъ родѣ, и „Svätomartiniada, národni epos“ (Пештъ, 1861), описаніе политическаго сѣзда Словаковъ 1861, въ Турчанскомъ Св. Мартинѣ. Но поэтическія достоинства являются снова въ послѣдней поэмѣ „Gróf Mikulaš Subić Zrinsky“. Наконецъ, Сладковичу принадлежитъ много мелкихъ, иногда прекрасныхъ стихотвореній ³).

Оригинальнымъ лицомъ былъ поэт словенскій Янко Граль (род. около 1824). Онъ учился въ пресбургскомъ лицеѣ и поступилъ-было въ адвокатскую канцелярію въ Пештѣ, но подобныя занятія не под-

¹) Эта поэма явилась въ 5-мъ томикѣ «Нитры», 1853.

²) Въ альманахѣ «Конкордія», 1858.

³) Віографія Сладковича см. у Пича, Слав. Сборникъ, П, стр. 129—133, 204—206; Vit. Houdek, въ чешскомъ «Свѣтозорѣ» 1878, № 19—20. Ср. «Svátenie pamiatky slovenského básnika Andreja Sládkoviča (Braxatorisa) člena zakladateľa Matice Slovenskej etc. 7 aug. 1872. Turč. Sv. Mart. 1872.

Стихотворенія Сладковича были изданы Викториномъ: Spisy basnicke, v B. Bystrici, 1861. Новое изданіе — въ чешской «Народной библіотекѣ», Кобера.

ЯНКО КРАЛЬ. КАЛИНЧАКЪ.

1039

ходили къ его натурѣ живой и крайне своеобразной; въ 1848 году онъ замѣшался въ политическія волненія, проповѣдывалъ, какъ гово-
рять, коммунизмъ между словенскими поселянами, полагая этимъ пу-
темъ сильнѣе на нихъ подѣйствовать, собиралъ молодежь и готовилъ
возстаніе; схваченный Мадьярами, онъ былъ приговоренъ къ повѣше-
нію и спассся только заступничествомъ Елачича, но до 1849 г. про-
велъ въ пештской тюрьмѣ. Судя по разсказамъ, это былъ удивитель-
ный фантастъ: онъ велѣ бродячую жизнь, не могъ долго остаться въ
человѣческомъ жильѣ, проводилъ время въ уединеніи, въ Карпатскихъ
пустыняхъ, блуждалъ, говорятъ, до Бессарабіи—вмѣстѣ съ тѣмъ онъ
поражалъ своимъ талантомъ и обширными свѣдѣніями; у него не
бывало съ собой книгъ, но онъ хорошо владѣлъ французскимъ и
англійскимъ языкомъ, отлично зналъ Шекспира; пѣсня, написанная
имъ по-мадьярски, до сихъ поръ остается въ народѣ. Колларъ, Штуръ
и другіе писатели навѣщали его, когда узнавали, гдѣ онъ находится.
При этомъ образѣ жизни поэтическая дѣятельность Краля только
случайно достигала въ печать,—онъ обыкновенно самъ сжигалъ то, что
писалъ. Послѣ своихъ приключеній въ Венгрии, онъ считалъ небез-
опаснымъ тамъ оставаться и жилъ нѣ сколько мѣсяцевъ у однихъ дру-
зей на Моравѣ, но затѣмъ тайкомъ ушелъ отъ нихъ, и съ тѣхъ поръ
исчезъ безслѣдно. Его стихотворенія разбросаны въ моравскихъ и сло-
венскихъ изданіяхъ, между прочимъ въ „Нитрѣ“. Стихотворенія Краля,
какъ и Халупки, отличаются привлекательной простотой народнаго
склада и сквозящей въ нихъ любовью къ своему народу ¹).

Изъ словенскихъ новеллистовъ на первомъ планѣ стоить Янъ Ка-
линчакъ (1822—71). Сынъ евангелическаго священника, онъ учился
сначала въ Левочѣ, гдѣ тогда дѣйствовалъ упомянутый выше славян-
скій патріотъ Главачекъ, потомъ въ пресбургскомъ лицеѣ, при Штурѣ.
Здѣсь онъ занялся педагогической дѣятельностью. Въ 1843, онъ былъ
привлеченъ къ слѣдствію, начатому противъ Палковича, Штура, Фран-
цисци; затѣмъ, до 1845 учился въ Галле. Съ 1846 онъ былъ дирек-
торомъ гимназіи въ Модрѣ и въ Тешинѣ, и сталъ въ ряду главнѣй-
шихъ патріотовъ: его вліяніе простиралось и на оживленіе славян-
скаго элемента въ онѣ меченной Силезіи; чтобы помочь своему дѣлу,
онъ не усумнился отправиться въ Германію, чтобы искать помощи
для бѣдной учащейся евангелической молодежи у прускаго короля.
Неудивительно, что власти желали отъ него отдѣлаться, и въ 1866
ему дали отставку. Его томило прекращеніе его дѣятельности; посе-
лившись въ Турч. Св. Мартынѣ, онъ началъ съ марта 1870 издавать
журналъ „Orol, časopis pre zábavu a poučenie“, но уже въ слѣдую-

¹) Slovník Naučný, s. v.; Пичъ, Слав. Сборн., П, 128—129, 143—145; Гурбанъ,
въ «Нитрѣ», годъ VII, 1877, 364—365.

1040

СЛОВАКИ.

щемъ году умеръ. Въ самый день смерти Калинчака вышли его „Повѣсти“ (какъ 1-й выпускъ „Slovenského nar. Zabavnika“). Изданіе „Орла“ принялъ послѣ него его главный сотрудник Андрей Трухлый-Ситнянскій (Sytnianský).

Наконецъ, изъ людей того поколѣнія долженъ быть еще упомянутъ Самуилъ Томашикъ (род. 1813). Евангелическій священникъ съ 1833, и патріотъ, онъ писалъ въ „Позорникѣ“ Фейерпатаки, въ „Гронкѣ“ и „Татранскомъ Орлѣ“, былъ авторомъ очень любимыхъ пѣсенъ свѣтскихъ и народолюбивыхъ, былъ участникомъ въ новомъ евангелическомъ канціоналѣ и авторомъ повѣстей (появившихся въ „Соколѣ“ Паулини-Тота, о которомъ ниже). Ему принадлежитъ авторство знаменитой у Чеховъ пѣсни: Hej, Slované, которая явилась первоначально въ словенской формѣ ¹).

Событія 1848—49 годовъ не исполнили тѣхъ ожиданій, какія писали предводители Словаковъ. По усмиреніи венгерскаго возстановія, Словаки старались вступать на государственную службу, чтобы дать опору своей національности, и въ большей части „столицъ“ словенскій языкъ былъ введенъ какъ официальный; съ 1850, этотъ языкъ сталъ въ среднихъ школахъ впервые предметомъ преподаванія—небязательнымъ, а съ 1855 и обязательнымъ; въ нѣсколькихъ гимназіяхъ чисто словенскихъ, нѣкоторые предметы читались на чешскомъ языкѣ. Но какъ скоро дѣла вѣнскаго правительства поправились и оно перестало опасаться Мадъяръ, противъ которыхъ Словаки были оружіемъ, послѣдніе потеряли и немногія полученные выгоды; наиболѣе выдающіеся патріоты были переведены въ чисто мадъярскія мѣстно-

¹) Подлинный текстъ ея таковъ:

Hej Slovácil ešte naša slovenská reč žije,
Dokial' naše verné srdce za naš národ bije:
Žije, žije duch slovenský, bude žit' na veky;
Hrom a peklo, marné vaše proti nám sú vzteky!

Jazyka dar sveril nám Boh, Boh náš hromovládny,
Nesmie nam ho teda vyrvat' na tom svete žiadny!
I nechže je koľko l'udí, toľko čertov v svete,
Boh je s nami: kto proti nám, toho Parom zmetie.

Nech sa teda nad nami aj hrozná búra vznesie,
Skala puká, dub sa láme a zem nech sa trasie:
My stojíme stále, pevne, jako múry bradné;
Čierna zem pohltni toho, kto odstúpi zradne!

Эту и другія патріотическія словенскія пѣсни читатель можетъ найти въ сборничкѣ: Veniec národních piesní slovenských. Uvíl a výdal M. Ch. (Drahým bratom a sestrám slovenským, v samote i v družstvách rodoľubých venovaný). V B. Bystrici, 1862.

Старший брать назначилаго писателя Янъ-Павелъ (писавшийся по-чешски Томášek, род. 1802) держался съ Шафарикомъ и Колларомъ за единство литературнаго языка, но относился дружелюбно къ словенскимъ патріотическимъ предпріятіямъ новѣшаго времени и защищалъ, какъ нублицистъ, дѣло своихъ соотечественниковъ ебѣ Венгріи.

ОСНОВАНІЕ «МАТИЦЫ».

1041

сти. Между тѣмъ и политическое положеніе Мадьяръ перемѣнилось.
Въ 1860, 20 октября, мадьярскій языкъ сталъ въ Венгріи язикомъ
оффиціальнымъ. Когда власть вернулась въ руки Мадьяръ, они объ-
явили служившихъ въ словенскихъ „стобицахъ“ при Бахѣ „полити-
чески умершими“ и въ видѣ „эпураціи“ удалили ихъ отъ службы...

Послѣ того усиленнаго движенія, какое совершилось въ сороко-
выхъ годахъ, общая реакція, наступившая въ 1850-хъ годахъ, при-
вела и у Словаковъ периодъ застоя. „Десятилѣтіе 1850—60 годовъ, —
говоритъ словенскій историкъ ¹), — было по бѣльшей части и для Сло-
ваковъ десятилѣтіемъ полной, насильственно навязанной летаргіи. Но
это десятилѣтіе имѣло ту неопѣнимую заслугу, что дало созрѣть имѣв-
шимся юнымъ силамъ, и созрѣть политически, а политическая зрѣлость
въ Угріи есть необходимый и драгоцѣнный фактъ. Оно разбудило спя-
щія, нерѣшительныя силы и освободило ихъ отъ магическаго знамени
мадьярства; наконецъ, оно породило много новыхъ свѣжихъ, юноше-
скихъ силъ“.

Въ области литературы, замѣчательнѣйшимъ событиемъ слѣдующаго времени было основаніе словенской Матицы: этимъ учрежденіемъ обыкновенно сопровождалось у западнаго и южнаго Славянства оживленіе народности.

Въ 1861, 6—7 июля, въ Турчанскомъ Св. Мартынѣ произошло много-
людное народное словенское собраніе, съ цѣлью составить записку о
требованіяхъ словенскаго народа для представленія въ венгерскій
сеймъ. Требованія состояли въ сохраненіи народной особности Слова-
ковъ въ „словенскомъ околоѣ“ Верхней Венгріи, въ національной
равноправности и, слѣд., господствѣ словенскаго языка въ упомянутомъ
окольѣ въ жизни общественной, политической, въ церкви и школѣ.
Сеймъ и вліятельные Мадьяры (какъ Деакъ, Тисса, Этвешъ) взгля-
нули на дѣло съ большей или меньшей враждой, и патріоты рѣши-
лись доставить свою записку особой депутаціей къ императору-королю.
Депутація состоялась въ декабрѣ 1861, и во главѣ ея нашелъ воз-
можнымъ стать католическій епископъ Стефанъ Мойзесъ. Депутація
ничего не добилась, но самое собраніе подѣйствовало возбуждающимъ
образомъ на народный патріотизмъ. На томъ же собраніи положено
основать литературное общество подъ названіемъ Матицы; написанъ
былъ уставъ, выхлопотано высочайшее разрѣшеніе—съ разными огра-
ниченіями проекта, — и 4 августа 1863 въ томъ же Св. Мартынѣ
сошлось другое народное собраніе, на котором торжественно заявлено
было учрежденіе словенской Матицы. Предсѣдателемъ ея выбранъ
былъ епископъ Мойзесъ, распорядительнымъ вице-предсѣдателемъ—

¹) М. Д., въ Журн. Мин. 1868, августъ, 639.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

66

1042

СЛОВАКИ.

Кузмани, а почетнымъ и пожизненнымъ вице-предсѣдателемъ—Янъ Францисци; въ 1866, по смерти Кузмани, мѣсто его занялъ извѣстный писатель Вильямъ Паулини-Тотъ.

Самыми ревностными участниками этого дѣла были Францисци и Паулини-Тотъ. Янъ Францисци (Francisci, литературное имя Janko Rimavski; род. 1822)—нѣсколько младшій современникъ Штура, Гурбана, Годжи, и патріотъ той же школы. Онъ учился въ Левочѣ и Пресбургѣ, главныхъ пріютахъ тогдашняго патріотическаго движенія въ молодомъ поколѣніи. Это народное чувство пробудилось въ немъ рано; онъ со многими друзьями собиралъ народныя пѣсни, преданья, обычанъ; въ Пресбургѣ, его направленіе установилось, а вмѣстѣ съ тѣмъ начались мелкія и крупныя преслѣдованія. Къ этому времени относится его стихотвореніе „Mojim vrstovníkom“ (напечатанное въ Гурбановой „Нитрѣ“ 1844), посвященное двадцати товарищамъ, которые—послѣ устраненія Штура отъ пресбургской каеедры—въ суровую зиму ушли изъ Пресбурга въ Левочѣ. Францисци запрещены были и лекціи о словенскомъ языкѣ и литературѣ въ Левочѣ. Здѣсь онъ принялъ участие въ „Татринѣ“ и издалъ „Slovenskje povesti“ (словенскія сказки, 1845). Послѣ онъ изучалъ права, и началъ юридическую службу, когда вспыхнула революція 1848 года. Онъ поступилъ въ національную гвардію на своей родинѣ, но когда, вмѣстѣ съ Ст. Дакснеромъ и Мих. Бакулини, отказался идти противъ Сербовъ и Хорватовъ, а за ними отказались и словенскіе волонтеры, то Францисци и его друзья были приговорены къ висѣлицѣ; пораженіе Мадьяръ измѣнило ихъ казнь на тюрьму, изъ которой освободило ихъ вступление въ Пештъ Виндишгреца. Послѣ онъ вошелъ въ ряды словенскихъ волонтеровъ. По усмиреніи мадьярскаго возстанія, онъ возобновилъ службу въ администраціи и успѣлъ пріобрѣсти уваженіе самихъ Мадьяръ. Въ 1861 онъ началъ издавать „Pešt-budinske Vedomosti“, въ которыхъ ревностно защищалъ права своего народа, и въ томъ же году по его идеѣ состоялось то народное собраніе въ Турч. Св. Мартынѣ, о которомъ мы сейчасъ упоминали и гдѣ онъ былъ единогласно выбранъ предсѣдателемъ; другъ его Дакснеръ былъ составителемъ меморандума, принятаго этимъ собраніемъ, о требованіяхъ словенскаго народа.

Другимъ замѣчательнымъ дѣятелемъ отчасти той же школы былъ Виліамъ Паулини-Тотъ (Pauliny-Tóth, 1826—77). Его дѣдъ, отецъ, дядя были евангелическіе священники; рано потерявъ отца, онъ остался на рукахъ матери, пламенной патріотки, которая воспитывала мальчика чтеніемъ „Дочери Славы“; но проведши два года въ мадьярской школѣ (для изученія языка), Паулини подъ вліяніемъ своего учителя увлекся такъ мадьярскими поэтами, что когда вернулся къ

ПАУЛИНИ-ТОТЪ.

1043

матери, она ужаснулась, увидѣвши въ сынѣ готоваго Мадьяра. Нужно было исправить ошибку, и мать отдала его въ гимназію въ Модрѣ, которой завѣдывалъ Карлъ Штуръ, братъ Люdevита. Но вліяніе первой школы сохранилось надолго; его словенскіе друзья-патріоты съ сожалѣніемъ упоминаютъ объ его пристрастіи къ Мадьярамъ, объ его мнѣніи, что въ дурныхъ отношеніяхъ мадьярства къ славянству виноваты не настоящіе Мадьяры, а мадьяроны, ренегаты, славянскіе „отродильцы“. Только къ концу жизни Паулини, какъ говорятъ, убѣдился, что этого различія не существуетъ. Изъ гимназіи Паулини поступилъ въ пресбургскій лицей, гдѣ еще засталъ Люdevита Штура и былъ увлеченъ его личностью ¹); здѣсь онъ ознакомился со всѣмъ кругомъ словенскихъ патріотовъ, участвовалъ въ „Татринѣ“, странствовалъ по краю. Въ 1846, онъ отправился въ качествѣ воспитателя въ Сербію, но вскорѣ уже вернулся на „Словенско“. Волненія 1848 года отразились на Паулини очень бѣдственно: онъ жилъ въ Кремницѣ, среди мадьяроновъ, и арестованный по обвиненію въ соучастіи въ словенскомъ возстаніи (о которомъ на дѣлѣ не зналъ) долженъ былъ выбирать между висѣлицей и поступленіемъ въ гонведы. Онъ предпочтѣлъ послѣднее и участвовалъ въ нѣskолькихъ сраженіяхъ до пораженія Мадьяръ Елачичемъ; тогда Паулини остался въ Пештѣ, помогъ освобожденію Францисци, Дакснера и др., и перешелъ въ словенское ополченіе. По усмиреніи возстанія Паулини жилъ въ Пресбургѣ и работалъ въ „Pressburger Zeitung“, которая тогда велась въ духѣ безпристрастномъ и составляетъ достовѣрный источникъ для исторіи того времени (1849—51 г.). Въ 1850, онъ поступилъ на административную службу; въ 1853, по Баховской системѣ — угнетать однѣ народности другими, Паулини назначенъ былъ коммисаромъ въ чисто-мадьярскій Кечкеметъ, пробылъ тамъ до 1861 и внушилъ къ себѣ уваженіе Мадьяръ своимъ умѣреннымъ и законнымъ способомъ дѣйствій. Здѣсь онъ желілся на дочери одного изъ мѣстныхъ аристократовъ, отъ котораго пе-решло къ нему венгерское дворянство и прибавка къ фамиліи—Тотъ. Онъ все еще былъ привязанъ къ Мадьярамъ, но видѣлъ, что у мадьярства „растетъ гребень“, по выраженію его біографа Гурбана, и счелъ нужнымъ выступить снова за свое народное дѣло. Съ марта 1861, онъ сталъ издавать въ Пештѣ сатирическій листокъ „Černokňažnik“, еще относясь сочувственно къ новому мадьярскому движенію, но съ Свято-Мартынскаго собранія ему стало ясно, что это движеніе не обѣщаетъ добра его соотечественникамъ, и его сатира обратилась противъ мадьярства. Съ 1862 и до конца 1869, онъ рядомъ съ „Чернокнижникомъ“ велъ изданіе журнала „Соколъ“ и это изданіе

1) Выше упомянуты любящія воспоминанія о Штурѣ въ повѣстяхъ Паулини.

1044

СЛОВАКИ.

также пріобрѣло большую популярность. Паулини дѣятельно участвовалъ потомъ въ основаніи словенской Матицы и по смерти Кузмани, въ 1866, сталъ распорядительнымъ вице-президентомъ Матицы и редакторомъ ея „Лѣтописи“ ¹). Онъ участвовалъ далѣе въ церковныхъ дѣлахъ евангеликовъ, будучи избранъ „сеніоральнымъ дозорцей“ въ Нитранскомъ округѣ, работалъ въ школьномъ дѣлѣ и проч. Его литературная дѣятельность, отчасти нами указанная, была очень равнообразная: онъ былъ популярный поэтъ, очень любимый разсказчикъ, ученый публицистъ. Разсѣянные въ журналахъ и сборникахъ, его разсказы, съ патріотической и нравственной тенденціей, писаны вообще живо, съ мѣстнымъ колоритомъ ²).

Писатели, о которыхъ мы до сихъ поръ говорили, принадлежать евангелической части Словенскаго народа и были главнѣйшими представителями словенскаго литературнаго „сепаратизма", столь осуждаемаго Чехами. Изъ сказаннаго можно видѣть, кажется, что „сепаратизмъ“ былъ не случайной прихотью, а естественнымъ побужденіемъ, даже необходимостью, потому что въ критическія минуты перваго самосознанія, которая переживалъ словенскій народъ, должна была явиться потребность—говорить прямо къ своему народу, слѣд. на его языкѣ. Понятно, что именно лучшіе, наиболѣе талантливые и энергіческие люди были увлечены этимъ стремленіемъ. Понятно также, что когда ослабѣвалъ этотъ мотивъ, самые ревностные патріоты-писатели могли обращаться снова къ чешскому языку. Такъ, по-чешски издана была извѣстная книга Штура: „О славянскихъ народныхъ пѣсняхъ и сказках“; такъ, Гурбанъ послѣдніе два выпуска своей „Нитры“ (VI, VII) издавалъ уже на чешскомъ языкѣ. Но „сепаратизмъ“ все-таки продолжается.

Въ послѣднія десятилетія особенная дѣятельность обнаружилась и въ католическомъ лагерѣ. Относительно языка новый поворотъ прозвелъ названный нами прежде чешско-словенскій филологъ Мартинъ Гаттала. Первый „сепаратизмъ“, произведенный Бернолакомъ,—какъ выше сказано,—водилъ въ книгу терпавское нарѣчіе. Терпава была однимъ изъ главныхъ пунктовъ католическаго населенія и католического образованія; нарѣчіе, близкое къ чешскому, не считалось под-

¹) Letopis Matice Slovenskéj. Годъ 1. Bvila 1864; П, Турч. Св. Март. 1870; далѣе редакторомъ былъ Паулин: томъ III, въ Скалицѣ и Турч. Св.-Мартынѣ, 1867—74. Дальше Лѣтопись не выходила, потому что и Матица была закрыта.

²) Они собраны въ издаваніи: Besiedky, въ Скалицѣ, 1866—70, 4 части. Есть и перводни съ другихъ языковъ, и между прочимъ съ русскаго,— увы, изъ Θ. Булгарина. Стихотворенія собраны по смерти Паулини его дочерью: Básne Viliama Pauliny-Tótha. Sobrala jeho dcéra Maria. Turč. Sv. Martin, 1877.

ПИСАТЕЛИ КАТОЛИЧЕСКИЕ.

1045

линнымъ словенскимъ,—и потому въ новой постановкѣ книжнаго вопроса у Штура, на его мѣсто введено было нарѣчіе тренчинское. Годжа, снова разбирая вопросъ о чисто-словенскомъ языкѣ, рекомендовалъ нарѣчіе липтовское. Теперь Гаттала вводилъ еще новый элементъ—нарѣчіе зволенское; въ его трудахъ, начиная съ латинской Grammatica linguae Slovenicae, 1850, грамматически точно опредѣленъ словенскій языкъ съ его точки зрѣнія, и это опредѣленіе — теперь господствующее.

Въ ряду католическихъ дѣятелей особенно извѣстны Палярикъ, Викторинъ и Радлинскій. Янъ Палярикъ (псевдонимъ Бескидовъ, род. 1822), съ 1847 католическихъ священникъ, въ 1850 основалъ въ Штявницкѣ церковный журналъ „Cyrill a Method“, гдѣ настаивалъ на большей церковной свободѣ и на сохраненіи народныхъ интересовъ въ дѣлахъ церкви, подвергся за это осужденію своихъ властей, заключенію на мѣсяцѣ въ монастырской тюрьмѣ, и вынужденъ былъ къ отреченію отъ нѣкоторыхъ своихъ писаній. Переведенный въ 1851 въ Пештѣ, онъ отдалъ въ другія руки названный журналъ, и нѣ сколько лѣтъ велѣ здѣсь „Katolické Noviny“, гдѣ, между прочимъ, защищалъ право словенскаго литературнаго языка противъ приверженцевъ чешскаго. Особеннымъ отдѣломъ его литературныхъ трудовъ была дѣятельность его какъ писателя драматическаго—подъ упомянутымъ псевдонимомъ. Ему принадлежать комедіи: „Incognito“, „Drotár“, „Smierenie“, которые пользуются большой популярностью по вѣрному изображенію словенской жизни и удачному веденію драматическаго сюжета. Онъ считается настоящимъ начинателемъ словенскаго театра; съ 1858 являются у Словаковъ кружкій любителей и особенно любимы комедіи Палярика ¹). Онъ былъ также дѣятельнымъ участникомъ въ издаваніяхъ своего друга Викторина, и въ 1864 напечаталъ въ альманахъ его „Lipa“ свою теорію славянской взаимности. Приверженецъ племенныхъ автономій, онъ стойтъ за славянскій федерализмъ противъ централизаціи и абсолютизма; взгляды этого рода, выраженные имъ и прежде въ печати и въ св.-мартынскомъ собрании 1861, навлекли на него нападенія противной партіи, между прочимъ въ „Чернокнижникъ“ Паулини. Въ послѣдніе годы Палярикъ работалъ надъ элементарными книгами для католическихъ школъ ²).

Юсифъ Викторинъ (род. 1822) учился въ католическихъ школахъ, подъ вліяніемъ Палярика возшимѣлъ народный патріотизмъ, въ 1845 познакомился со Штуромъ и сталъ сотрудникомъ основанныхъ тогда „Словенскихъ Новинъ“. Это навлекло Викторину, какъ Паля-

¹) Dramat. Spisy. Пештъ 1870. Комедіи его давались съ успѣхомъ также на сербо-
хорватскомъ языкѣ.

²) Біографія въ «Научномъ Словникѣ».

1046

СЛОВАКИ.

рику, обвиненія въ „панславизмѣ“ и слѣдствіе, какія раньше были ведены противъ Штура въ Пресбургѣ. Тѣмъ не менѣе въ 1847 Викторинъ сдѣланъ былъ священникомъ; случилось, что ему достался католическій приходъ въ сосѣдствѣ съ Гурбаномъ, съ которымъ онъ и подружился. Это былъ опять поводъ къ обвиненіямъ съ мадьярской стороны, и въ 1848 Викторинъ попалъ въ тюрьму. Въ пятидесятыхъ годахъ, онъ присоединился къ той словенской партіи (Д. Лихардъ, Палярикъ, Радлинскій и др.), которая тогда подъ покровительствомъ министра графа Туна старалась опять о распространеніи чешскаго языка, противъ Гурбана и его партіи. Викторинъ принялъ дѣятельное участіе въ полемикѣ, который началась по этому предмету между газетами „Víden'ský Denník“ (органъ чешскихъ аристократовъ), „Pražské Noviny“ и „Slovan“ Гавличка съ одной стороны, и Гурбановыми „Pohladi“ съ другой. Въ 1858 Викторинъ издалъ альманахъ „Concordia“, гдѣ его статьи были написаны по-чешски, а Палярика—пословенски. Затѣмъ онъ издавалъ альманахъ „Lípa“ (три книги, 1860, 1862, 1864), гдѣ снова вернулся на сторону сепаратистовъ, къ досадѣ Чеховъ. Объ его словенской грамматикѣ упомянуто вышло. Викторинъ есть ревностный патріотъ, заботящійся вмѣстѣ о развитіи словенской литературы (онъ издавалъ сочиненія Яна Голаго, сочиненія Заборскаго) и о сохраненіи ея связей съ чешскою.

Мы называли уже Андрея Радлинскаго: это—писатель и журналистъ, по преимуществу церковный; онъ издавалъ въ разное время „Katolické Noviny pre dom i církev“, упомянутый журналъ „Cyrill i Method“ (съ приложеніемъ: Priatel' školy a literatury), проповѣди и т. п. Онъ былъ однимъ изъ ревностнѣйшихъ защитниковъ отдѣльности словенской литературы.

Выше мы упомянули Палярика и Паулини-Тота, какъ драматическихъ писателей. Еще ранѣе на этомъ поприщѣ явился рано умершій словенскій писатель Ник. Догнаный (Mikuláš Dohnány, ум. 1852), которому принадлежитъ драма „Podmaninovci“ (изд. въ Левочѣ, 1848). Но въ особенности плодовитый драматикъ есть старѣйшій, кажется, изъ словенскихъ писателей настоящаго времени, Юнашъ Заборскій (род. 1812). Его ученье, по недостатку матеріальныхъ средствъ, было трудное; но онъ рано почувствовалъ народно-патріотическую ревность и, раздраженный нападеніями ренегатовъ на народное дѣло, послалъ Коллару оду „Къ Словакамъ“ (Na Slovákov), которая и была напечатана въ издававшейся тогда „Зорѣ“ (1836). Потомъ онъ провелъ годъ въ Галле со Штуромъ, Червенакомъ и Гросманомъ. По возвращеніи домой, онъ издалъ „Вајку“ (въ Левочѣ, 1840). Подвергшись также обвиненіямъ въ панславизмѣ, испытавши, кромѣ того, матеріальные неудачи, онъ не устоялъ противъ убѣжденій—перейти въ католицизмъ.

ДЪЯТЕЛЬНОСТЬ МАТИЦЫ.

1047

Въ 1848 Мадьяры посадили его въ тюрьму по обвиненію въ замислѣ
возстанія; на дѣлѣ онъ не сочувствовалъ возстанію, не имѣя на него
никакой належды, такъ-что изъ-за этого Штуръ возымѣлъ къ нему
непримиримую вражду. Замѣтимъ, что передъ тѣмъ Заборскій подалъ
и свой „голосъ“ въ ту сборную книгу, которая издана была Чешскимъ
Музеемъ противъ литературныхъ нововведеній Штура. Въ 1851, онъ
издалъ сборникъ стихотвореній (Zěhry. Básně a dvě Řeči, Вѣна 1851,
куда вошли и црежнія басни); но они встрѣтили такой строгій, — и
не несправедливый — судъ М. Догнанаго и Калинчака въ журналѣ
Гурбана ¹), что Заборскій пересталъ писать. Онъ вернулся къ лите-
ратурѣ уже въ 1860-хъ годахъ съ длиннымъ рядомъ драмъ, уже словен-
скихъ: двѣ изъ нихъ напечатаны были, подъ псевдонимомъ Вояна Юси-
фовича, въ „Липѣ“ 1864; далѣе, Викторинъ издалъ его „Básne drama-
tické“ (Пештъ, 1865), потомъ его „Лжедимитриады“ (Lžedimitrijády
čili búrky Lžedimitrijovské v Rusku, Пештъ, 1866) или рядъ изъ де-
вяти драмъ, представляющихъ события междуцарствія отъ убійства
царевича Димитрія до первыхъ годовъ царствованія Михаила Рома-
нова. Наконецъ, семнадцать пьесъ издано было Паулини-Тотомъ въ
приложеніяхъ къ его журналу „Соколъ“ ²). Наконецъ Заборскій пи-
салъ разсказы, мелкія сатирическія статьи и т. п. Но главное дѣло
Заборскаго—его многочисленныя драмы: содержаніе ихъ вообще бе-
рется изъ старой словенской исторіи, и ему ставятъ въ особую заслугу,
что онъ, избѣгая обычныхъ любовныхъ темъ, старается о вѣрномъ
изображеніи событий — своимъ пьесамъ онъ предпосылаетъ историче-
скіе разсказы о предметѣ драмы, иногда очень длинные. Эта популя-
ризація исторіи и можетъ считаться ихъ главнымъ достоинствомъ для
литературы, небогатой подобнымъ чтеніемъ.

Основаніе словенской Матицы было новымъ оживленіемъ народ-
ности: Матица стала издавать свой ежегодникъ, „Letopis“; въ нее стали
собираться значительныя пожертвованія книгами, археологическими
предметами, деньгами. Въ „Лѣтописѣ“ (два выпуска въ годъ), печа-
тались статьи въ особенности по древностямъ, исторіи, топографіи,
народному быту „Словенска“; сотрудниками были безразлично писа-
тели обоихъ исповѣданій—такъ появлялись здѣсь: І. Л. Голуби, Фр.
Сасинекъ, П. З. Гостинскій, Сам. Томашикъ, Юнашъ Заборскій, Гур-
банъ, Само Халупка, Михалъ Годра, Дан. Лихардъ и др. Въ 1860—

¹) Slov. Pohladi, ч. І, 1851, стр. 185 — 198. Книжка Заборскаго написана на чешскомъ съ примѣсью словенскаго, такъ какъ онъ стоялъ за литературный союзъ съ Чехами; критики находили, что онъ только насилуетъ чешскій языкъ, за что и Чехи его не благодарятъ.

2) Новое издание: «Divadelné hry». V Skalici, 1870.

1048

СЛОВАКИ.

1870-хъ годахъ издавалось немало газетъ и журналовъ: Pešťbudinske vedomosti, Францисци, Мик. Ферьенчика, превратившіяся послѣ въ Na-rodnié Noviny, въ Турч. св. Мартынѣ; Orol, časopis pre zábavu a poučenie, Калинчака и Ситнянскаго; Obzor, хозяйственная газета Лихарда; Slovenske Noviny; Církevni Listy, Гурбана; Cyrill a Method, Радлив-скаго; Priateľ' ludu; и друг. Мадьярское правительство, для противо-дѣйствія этой патріотической литературѣ, сочло нужнымъ имѣть сло-венскій борганъ,—въ прежнее время такими были: „Krajan“, „Koruna“, „Vlastenec“, но они не могли удержаться; теперь эту роль исполняетъ политическая газета „Svornost“.

„Матица“ была единственнымъ средоточіемъ національно-литера-турныхъ интересовъ и все болѣе пріобрѣтала популярности въ этомъ смыслѣ. Но дни ея были уже сочтены. Въ 1874 Словакамъ пришлось испытать новое тяжкое гоненіе. Въ концѣ шестидесятыхъ годовъ они успѣли основать три словенскія гимназіи (одну—католическую, двѣ—протестантскія), которыя были надеждой національнаго движенія, по-тому что могли давать воспитаніе на родномъ языкѣ. Мадьярская партія достигла того, что эти гимназіи, какъ „панславистическія и опасныя мадьярскому государству“, были подвергнуты слѣдствію, и хотя оно не подтвердило обвиненій, всѣ три были закрыты; вслѣдъ затѣмъ подвергнута слѣдствію и „Матица“, и дѣятельность ея прекра-тилась. Ея собранія, библіотека были секвестрованы.

Это былъ, конечно, страшный ударъ для народности, которая, съ своими скромными средствами, собирала здѣсь свои національныя со-кровища и должна была терять отъ наглаго насилія... Словенская ли-тература представлялась „хаосомъ“ Гильфердингу въ концѣ пятиде-сятыхъ годовъ. Такое впечатлѣніе она можетъ снова произвести и теперь. Мѣстныя силы не имѣютъ защиты отъ мадьярства; славян-ская „взаимность“ по обыкновенію отсутствуетъ; ревностнѣйшіе па-тріоты, какъ Гурбанъ, оставляютъ словенскій языкъ для чешскаго.

Незадолго до закрытія, „Матица“ предприняла важное издание: Ар-хивъ старыхъ чешско-словенскихъ грамотъ и письменныхъ памятн-ковъ ¹), сборникъ народныхъ пѣсенъ. Редакторомъ первого изъ этихъ изданій былъ дѣятельный писатель и горячій патріотъ Франко-Вик-торъ, или Витязославъ, Сасинекъ (род. 1830). Родившись въ бѣд-ной семьѣ, онъ 16-ти лѣтѣ былъ уже послушникомъ-капуциномъ, въ 1853 сталъ священникомъ, преподавалъ церковные предметы въ раз-ныхъ католическихъ школахъ, въ 1863 получилъ разрѣшеніе выйти изъ ордена, и съ 1864 упомянутый епископъ Мойвесъ назначилъ его профес-соромъ догматики въ семинарію въ Баньской-Быстрицѣ и проповѣдни-

¹) Archiv starých česko-slovenských listín, písemností a dejepisných pôvodin pre dejepis a literatúru Slovákov. Turč. Sv. Martin. 1872—73, 2 вып.

САСИНЕКЪ. ВАЯНСКІЙ.

1049

комъ главнаго епискоцкаго храма Сасинекъ обнаружилъ чрезвычайную дѣятельность, принималъ участіе во всѣхъ патріотическихъ предпріятіяхъ, и напр. въ основаніи Пештъ-будинскихъ Вѣдомостей, въ основаніи „Матицы“, много писалъ, стихами и прозой, въ словенскія и не-словенскія изданія, составлялъ латинскіе учебники, духовные пѣсенники и проч. Наконецъ онъ явился главнымъ словенскимъ историкомъ: ему принадлежитъ нѣсколько сочиненій по исторіі словенской земли и Вентріи, и почти ни одна книжка лѣтописи „Матицы“ не обходилась безъ его археологической и исторической статьи ¹). Съ прекращеніемъ журнала Матицы, Сасинекъ предпринялъ свое изданіе, посвященное словенской исторіі, топографіи, археологіи и этнографіі ²).

Но и въ этомъ неопредѣленно-тяжеломъ положеніи теплится народный патріотизмъ. Въ нѣмецкой книжкѣ, выше названной, Сасинекъ разсказалъ и для не-словенской публики о грубыхъ насилияхъ противъ своей народности; патріоты питаютъ надежду на правоту своего дѣла. Друзья словенскаго народа встрѣтили съ великими сочувствіями новый признакъ жизни въ словенской литературѣ, книжку „Tatry a More“ (Turč. Sv. Martin, 1880), сборникъ лирическихъ и эпическихъ стихотвореній поэта новаго поколѣнія (псевдонима) Ваянскаго. Татры — родина поэта, море есть Адриатика, гдѣ онъ поѣстилъ края родственнаго Славянства. Въ стихотвореніяхъ Ваянскаго есть отголоски чешской романтической манеры, есть неровности, но много самобытнаго характера и поэтической оригинальности; національный патріотизмъ высказываеть рѣзкими чертами, особенно въ поэмѣ „Иродъ“ (Herodes), имя котораго дано національному врагу, Мадьяру. Чешскіе критики встрѣтили съ большими сочувствіями книжку Ваянскаго, но не могли удержаться отъ вопроса: „Неужели навсегда разорвана тѣсная связь, которая нѣкогда соединяла Чеховъ и Словаковъ въ одинъ могущественный народъ чешско-словенскій? Развѣ нельзя уже никогда возобновить это народное единство, и не было ли бы оно полезно вамъ и намъ, и цѣлому Славянству?“ ³).

Вопросъ усложняется новыми извѣстіями о начавшихся эмиграціяхъ Словаковъ въ Америку.

¹) Главная историческая сочиненія его слѣдующія:

— Dejiny drievnych národov na územi terajšieho Uhorska. V Skalici, 1867, съ картой; 2-е изд. Turč. Sv. M. 1878.

— Dejiny počiatkov terajšieho Uhorska, съ картой. V Skalici, 1868.

— Dejiny král'ovstva Uhorského. Часть I, домъ Ариадовскій, 1009 — 1300. V B. Bystrici, 1869. Часть 2, смѣшанныя династіи, 1300—1526. Turč. Sv. M. 1871—77.

²) Slovenský letopis pre historiu, topografiu, archaeologiu a ethnografiu. Первый годовой томъ или «рочникъ» вышелъ въ Скалницъ, 1876; 2-й—въ 1877.

³) См. Květy, 1880, январь, стр. 119—122. 128.

1050

ЧЕХО-СЛОВАКИ.

### III. Народная поэзия у Чеховъ, Мораванъ и Словаковъ.

Историческія свѣдѣнія о народной поэзіи Чеховъ, также Мораванъ и Словаковъ, за древнее время очень скудны. У старыхъ латинскихъ лѣтописцевъ, начиная съ Козьмы Пражскаго, въ нѣкоторыхъ произведеніяхъ старо-чешскихъ есть упоминанія о пѣніи пѣсенъ, но изъ этихъ упоминаній можно извлечь почти только голый фактъ существованія народной поэзіи, который можно было бы и безъ того предположить à priori. Основной вопросъ, который здѣсь представляется, состоитъ въ томъ: существовала ли у Чеховъ (въ историческія времена) поэзія эпическая? Обыкновенно привыкли думать, что эпика есть необходимый спутникъ древнихъ временъ, и у Чеховъ она была не только предположена, но и доказываема фактами, именно существованіемъ „Любушкина Суда“ и „Краледворской Рукописи“. Такимъ образомъ мы возвращаемся опять къ тому же вопросу.

Относительно этого пункта, мы можемъ достаточно опредѣлить настоящее положеніе вопроса, указавши два противоположныя ученыя мнѣнія. Одно представлено въ книгѣ Юс. и Гермен. Пречковъ, die Echtheit etc., гдѣ защищается эпосъ названныхъ памятниковъ и скудныя упоминанія древнихъ памятниковъ о народной поэзіи толкуются въ смислѣ существованія поэзіи эпической. Другое высказано Ягичемъ ¹), который (въ 1876), не отвергая прямо подлинности тѣхъ памятниковъ, но давая ясно понять свое крѣпкое въ этомъ сомнѣніе, отвергаетъ рѣшительно, чтобы по нимъ дозволительно было дѣлать какія-либо заключенія о существованіи эпики въ исторически извѣстной чешской древности, а перебравши лѣтописныя упоминанія о пѣсняхъ, не находитъ въ нихъ также никакого намека именно на эпосъ. Въ результатѣ своихъ очень доказательныхъ изслѣдованій, Ягичъ говоритъ: „Справедливо можно сомнѣваться, чтобы чешскій народъ въ XIII и XIV вѣкѣ имѣлъ иную народную поэзію, чѣмъ теперь. Я разумѣю

¹) Въ упомянутой «Gradja» etc., или въ русскомъ переводѣ въ Слав. Ежегодникъ Задерапцкаго за 1878 г.: «О славянской народной поэзіи», стр. 179—193.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

1051

разрядъ, характеръ и весь строй, а не содержаніе отдѣльныхъ пѣсепъ.
Содержаніе—какъ листья, которые осенью опадаютъ съ дерева, а
весною распускаются новые, но одинаковые съ прежними. Это можетъ
быть подтверждено по крайней мѣрѣ нѣ которыми небольшими дово-
дами. Въ рукописныхъ сборникахъ свѣтской, не народной, но искусственной лирики, есть еще кое-гдѣ пѣсня сплошь народная или распѣваемая какъ имитація народной... Почему мы думаемъ, что это
народныя пѣсни? Именно потому, что онѣ такъ удивительно сходны
съ нынѣшней народной лирикой. Слѣдовательно, въ пятьсотъ лѣтъ
чешскій народъ ни мало не измѣнилъ характера своей народной
лирики...“

Не приводя всей аргументаціі Ягича, замѣтимъ только, что она
до сихъ поръ не была опровергнута чешской критикой, а напро-
тивъ сомнѣнія въ древнемъ чешскомъ эпосѣ возрастаютъ.

Положительныя свидѣтельства о народныхъ лірническихъ пѣсняхъ
восходятъ до XIV вѣка. Въ рукописяхъ сохранилось очень много
если не цѣлыхъ пѣсепъ, то ихъ первыхъ словъ или стиховъ, — ради
ихъ каньа. Дѣло въ томъ, что составители пѣсенъ церковныхъ до-
вольно часто приспособили ихъ размѣръ къ напѣву народныхъ пѣ-
сенъ, въ то время общеизвѣстныхъ и любимыхъ: церковные стихо-
творцы безъ сомнѣнія ожидали, что ихъ пѣсни лучше будутъ удержи-
ваться въ памяти, когда будутъ пѣться по извѣстной мелодіи. Поэтому,
въ рукописныхъ, а потомъ печатныхъ, сборникахъ церковныхъ пѣ-
сенъ обыкновенно означалось, что пѣсня поется какъ такак-то народная
пѣсня, которая и указывалась первымъ стихомъ. Кромѣ размѣра, со-
хранился такимъ образомъ и напѣвѣ: въ однихъ канціоналахъ ука-
зывалось начало народной пѣсни, въ другихъ приписывалась мело-
дія нотами, въ третьихъ — то и другое рядомъ. Кромѣ канціона-
ловъ, есть другія записи, на пустыхъ листахъ и обложкахъ рукопи-
сей, какъ будто сдѣланныя для развлеченія отъ скучной работы —
напр. иногда въ тяжелыхъ латинскихъ трактатахъ, и т. п. На эти
свѣтскія или народныя пѣсни въ старыхъ рукописяхъ давно обра-
тили вниманіе чешскіе ученые, напр. Палацкій (въ „Часописѣ“ 1827),
потомъ Ганка, Юнгманнъ, Шафарикъ, Ганушъ, но съ наиболь-
шей полнотой эти свидѣтельства и ключки пѣсенъ собраны въ спе-
ціальныхъ работахъ Фейфалика и Юс. Иречка ¹).

1) Julius Feifalik, Altčechische Leiche, Lieder und Sprüche des XIV und XV. Jahrhunderts, въ Sitz.-berichte Běnской Академіи, т. XXXIX, стр. 627—743 (ср. также и другія изслѣдованія этого писателя о старо-чешской литературѣ). Здѣсь отмѣчено, для XIV—XV вѣка, 99 лірическихъ стихотвореній, въ большинствѣ книж- ныхъ, но есть также нѣ сколько видимо чисто народныхъ (ср. стр. 641—616), какими Фейфаликъ считаетъ особенно № XXI—XXVI своего собрания. Иречекъ, Zbytky českých písní národních ze XIV do XVIII věku, въ «Часописъ», 1879, стр. 44—59.

1052

ЧЕХО-С.ЮВАКИ.

Понятно, что скудость сохранившихся остатковъ не даетъ прочнаго
основанія заключать ни о степени древности, ни о степени произво-
дительности народной поэзіи у Чеховъ; эти остатки даютъ только
возможность судить объ ея складѣ въ данные эпохи. Понятно, что у
Чеховъ и за вѣка до этихъ свидѣтельствъ была своя народная пѣсня,
какъ естественное выраженіе личнаго чувства, религіозности, обряда;
очень вѣроятно, что еще въ древнія времена важныя историческія
события, волновавшія народъ, вызывали и пѣсню похвалы или осужде-
нія, — какъ масса пѣсенъ этого послѣдняго рода явилась въ гуситскую
эпоху и, несмотря на всѣ запрещенія, ходила по странѣ какъ отго-
лосокъ общественнаго и народнаго настроенія.— Но все это, особенно
въ старину, не попадало въ книгу: старые лѣтописцы были обыкно-
венно книжники. относившіеся съ большимъ или меньшимъ пренебре-
женіемъ къ подобнымъ проявленіямъ народной жизни; притомъ цер-
ковъ у Чеховъ, какъ и у Русскихъ, и вообще въ среднѣ вѣка, осуж-
дала народную поэзію или какъ слѣдъ язычества, чѣмъ она нерѣдко
и бывала, какъ забаву противную новой аскетической нравственности,
или прямо какъ вещь обсценную, чѣмъ пѣсня вѣроятно также вы-
вала на дѣлѣ ¹).

Рано начавшееся у Чеховъ иноземное, латино-нѣмецкое вліяніе
ввело въ образованныхъ кругахъ поэзію искусственную, которая снова
отдаляла на второй планъ самобытную народную. Людямъ образован-
нымъ поэзія народа не казалась достойной вниманія, и единственные
люди, которые ею интересовались, были тѣ, которые стояли между
двумя слоями, высшимъ сословіемъ и школой и — народомъ. Это были
школьники, „жаки“, „ваганты“, именно выходившіе изъ средняго и
низшаго класса и еще близкіе къ простому быту, его нравамъ и
поэзіи. Они и сами бывали авторами пѣсенокъ, которыхъ не мало запи-
сано въ старыхъ сборникахъ стиховъ любовныхъ, шутливыхъ, макаро-
ническихъ, и народныя пѣсни, уцѣлѣвшія изъ тѣхъ временъ, оказы-

Здѣсь собрано до 133 начальныхъ стиховъ, и отчасти цѣлыхъ пѣсенъ, по старымъ
сборникамъ, канцюваламъ и проч.

Прежніе труды по собиранію пѣсенныхъ остатковъ указали въ этихъ статьяхъ.
См. также Rukovět, II, 321; Vybor z liter. české, II, 639—646; Malý Vybor, стр.
93—99. Ср. еще пѣсню, не вошедшую въ эти собрания: Mistr Lepič, maudry hrnčír,
изъ рукописи XV в., у Шафарпка, Klasobráni. въ «Часописъ», 1848, II, стр.
271—272 (въ Собр. Сочин. текста этого нѣтъ).

¹) Отъ XV-го столѣтія Фейфалакъ (стр. 643, прим.) приводить любонытную ци-
тату изъ нензвѣстнаго автора, который негодовалъ напротивъ, что въ его время за-
прещались «хорошія народныя пѣсни» и не запрещалась развратныя: онъ осуждаетъ
людей, qui bonas vulgares caniones prohibent, que sunt ex lege dei, sanctis euan-
gelijs ac epistolis et prophetis et apostolicis dictis composite, Et non prohibent can-
tus meretricum qui ad lasciuiam et adulteria prouocant etc. Дѣло въ томъ, что въ
ХV столѣтіи церковь запрещала эти «хорошія пѣсни», составленныя по предметамъ
изъ Свящ. Писанія, для и:бъжаніл поводовъ къ ереси; но вѣроятно уже не обращала
вниманія на простыя пѣсни, въ числѣ которыхъ могли быть и харыктеризованныя
какъ cantus meretricum.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

1053

ваются особенно въ сборникахъ съ серьёзными учебными выписками
и т. п., между которыми записаны и веселыя пѣсни.

Что пѣсни, которые приводятся или упоминаются въ старыхъ сборникахъ, были дѣйствительно народныя, это заключаютъ по ихъ складу, по указаніямъ напѣва, который считается общеизвѣстнымъ, и наконецъ по сходству ихъ началъ съ пѣснями, донынѣ существующими у Чеховъ, Мораванъ и Словаковъ ¹).

Нельзя, разумѣется, утверждать, что это именно тѣ самыя нынѣшнія пѣсни, съ которыми онъ представляютъ сходство. Въ саміхъ старыхъ пѣсняхъ, при одинаковомъ началѣ является иногда двоякій или троякій размѣръ, т.-е. были значительные варіанты и въ то время; неудивительно, что размѣръ старыхъ пѣсенъ не всегда сходится съ размѣромъ новѣйшихъ. Можно только думать, что старая и новая чешская пѣсня были однородны по складу, что по крайней мѣрѣ отъ XIV вѣка это было одно дерево, на которомъ съ новой весной являлись новыя листья.

Сколько можно заключать по этимъ немногимъ остаткамъ цѣльныхъ пѣсенъ и начальныхъ стиховъ, то народная поэзія у Чеховъ уже съ XIV вѣка была, сравнительно съ другими славянскими илеменами, сильно модернизована. Это было бы очень естественно при тѣхъ встрѣчахъ съ вліяніями латино-нѣмецкими, которые издавна дѣйствовали въ чешской жизни и сглаживали ея древнія племенныя отличія. Такъ, въ Чехію рано уже проникала съ нѣмецкими нравами нѣмецкая придворная поэзія; при чешскомъ дворѣ бывали нѣмецкіе миннезингеры, joculators, и еще въ XII вѣкѣ упоминается joculator съ чешскимъ именемъ „Dobrěta“; являются упомянутые „ваганты“—они мало-помалу популяризовали искусственную поэзію, любовную и шутливую, которая наконецъ стала вторгаться въ область народной пѣсни.

¹) До сихъ поръ замѣчены слѣдующія сходства пѣсенъ:

— А kdybych já věděl, XVI вѣка (Юнтм. IV, № 201, стр. 139), съ новой моравской пѣсней у Сушила, № 200 (изд. 1860): A dybych já smutny vědżel.

— Dobrá noc, má milá, dobrá noc, vъ Кунвальдскомъ Канціоналѣ 1576, съ новой словенской у Коллара: Dobrú noc, ma duša! dobrú noc vinšujem (Nár. Zpiew. I, стр. 196).

— Elška milá, Eličko, XV вѣка (Feifalik, стр. 738), съ чешской у Эрбена, стр. 65 (изд. 1862—64).

— Na tom panskem poli, XVI вѣка, съ пѣсней у Эрбена, № 469; у Сушила, варіанты къ № 655 (стр. 786).

— Nic to nic, XVI в., съ пѣсней у Эрбена № 9 (стр. 515), у Сушила № 388.

— Pověděla Sibylla dale, XVI в., ср. у Коллара, Nár. Zpiew. II, стр. 457—458.

— Proč kalina v struze stojí, XVI вѣка, съ пѣсней у Эрбена (стр. 150 и 304), у Сушила (№ 433, стр. 321), у Крольмуса, Staročeské pověsti, zpěvy etc. (II, стр. 70, первой пагинации).

— Věj, větrčku z Dunaje, vъ Кунвальскомъ Канціоналѣ 1572 и др., съ моравской пѣсней у Сушила, № 622 (стр. 438).

— Vím-t' ja hájek zelený, XVІ вѣка, съ моравской пěсней у Сушила, № 837 (стр. 754).

1054

ЧЕХО-СЛОВАКИ.

Извѣстно, — между прочимъ по опыту нашей народной жизни, — что
поззія сельская, крѣпко держась преданія при обособленности, уеди-
ненности народнаго быта, довольно легко однако уступаетъ при встрѣчѣ
съ бытомъ городскимъ, передъ относительнымъ образованіемъ, передъ
новыми правами. Обиліе пѣсенъ искусственныхъ, сочиняемыхъ на слу-
чаи среди общественныхъ волненій XV—XVI вѣка, размноженіе „ваган-
товъ“, позволяютъ думать, что народная пѣсня у Чеховъ до сильной
степени была затронута вліяніями нѣмецкихъ нравовъ и искусствнаго
стихотворства; это отразилось и въ ея содержаніи, гдѣ уже нѣтъ той
природной непосредственности, какую мы встрѣчаемъ у племенъ, менѣе
тронутыхъ городской и иноземческой цивилизаціей, и въ формѣ, гдѣ
къ стиху вѣролатно уже рано приросла риema.

Новое и послѣдовательное вниманіе къ народной поэзіи относится
къ началу нынѣшняго столѣтія. Первый примѣръ такого рода нахо-
дятъ въ „Prvotinach“ Громадка въ 1814, гдѣ были указаны сербское
собраніе пѣсенъ Вука и русское Прача, и объяснялась необходимость
собиранія чешскихъ пѣсенъ. Затѣмъ въ 1817 сдѣлалось извѣстно, что
къ подобному собиранію приступаютъ у Словаковъ, и въ томъ же
журналѣ стали появляться словенскія пѣсни. Ганка попробовалъ издать
переводъ сербскихъ пѣсенъ, чтобы потомъ ознакомить своихъ сооте-
чественниковъ съ народной поэзіей другихъ славянскихъ племенъ, —
но предпріятіе не имѣло успѣха и не было продолжаемо. Наконецъ,
особенный интересъ къ предмету возбудило полюбленіе „Любушина
Суда“ и „Краледворской Рукописи“, и первый трудъ по народной поэ-
зіи, имѣвшій успѣхъ, была названная раньше книга Челяковскаго,
гдѣ кромѣ чешскихъ, моравскихъ и словенскихъ пѣсенъ, приведены
образчики народной поэзіи почти всѣхъ вѣтвей славянскихъ, съ чеш-
скимъ переводомъ ¹). Въ 1825 издано было уже значительное. хотя
мало исправное собраніе мелодій. Въ 1834, І. Лангеръ помѣстилъ
въ „Часописъ“ нѣсколько пѣсенъ, относящихся къ свадебнымъ и дру-
гимъ обычаямъ.

Еще къ старѣйшему поколѣнію чешскихъ патріотовъ принадле-
жалъ ревностный собиратель древностей, народныхъ обычаяевъ и по-
эзіи, Ваплавъ Крольмусъ (или Грольмусъ, 1787 — 1861). Выросши
подъ вліяніемъ первыхъ чешскихъ „властенцевъ“, особливо Юнгманна,
Крольмусъ еще во время студенчества странствовалъ по краю, изучая
старину и народность. Ставши священникомъ съ 1815, онъ жилъ въ
провинціальныхъ мѣстечкахъ, пріобрѣлъ вскорѣ большую популярность
въ народѣ даже между не-католиками; наконецъ вздумалъ перевести

¹) Slovanské národní pisně, 3 части. Прага, 1822—27. Выборка отсюда въ нѣ-
мецкомъ переводѣ: Slawische Volkslieder, von Jos. Wenzig. Halle, 1830.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

1055

католическую агенду на чешскій языкѣ и производить по ней бого-
служеніе у не-католиковъ. Это обстоятельство, и вообще его особен-
ная популярность навлекли ему не мало хлопотъ съ его властями,
которыя переводили его съ мѣста на мѣсто, наконецъ въ 1843 дали
ему отставку. Старость и болѣзненность не помѣшали ему принять
участіе въ національномъ движеніи 1848 года. Онъ много трудился
надъ археологіей, особенно надъ раскопками, и доставлѣ много древ-
ностей для Чешскаго Музея и частныхъ собраній, сообщая много ма-
теріала для книги Калины ¹). Въ этой археологіи онъ былъ крайне
ревностный изыскатель и — фантастъ: онъ съ увѣренностью говорилъ
о до-исторической древности, находилъ слѣды жертвъ Чернобогу, безъ
труда отыскивалъ и легко читалъ древне-чешскія руны и т. д. Мы
знали его въ концѣ пятидесятыхъ годовъ дряхлымъ старцемъ, кото-
рый однако оживлялся, когда заговаривалъ о любимой чешской ста-
ринѣ. Это былъ типъ стараго „властенца“. Научной критики у него
было очень мало, но этнографическія работы его имѣли въ свое время
немалую цѣну, хотя бы иногда какъ возбужденіе вопросовъ: въ чеш-
ской археологіи онъ не прочь говорить о Вишну и Шивѣ, о Черно-
богѣ и т. д., древнее Славянство представляется ему въ видѣ „Сла-
віи“, — но о современномъ народномъ бытѣ онъ даетъ не мало цѣн-
ныхъ указаній ²).

Классической книгой считается названное нами ранѣе собраніе
чешскихъ народныхъ пѣсень, К. Я. Эрбена: въ первый разъ сборникъ
его появился въ 1842—43; третье издание въ шестидесятыхъ годахъ ³).
Эрбенъ занимался и другой стороной народной поэзіи — сказкой; мы
назвали прежде его книжку, сюда относящуюся. На сказки и раньше
обращено было вниманіе: ихъ разсказывали и „обработывали“, напр.,
Якубъ Малый ⁴), Божена Нѣмцова, І. К. Тыль ⁵), и особенно І. К.
изъ-Радостова, издавшій въ пятидесятыхъ годахъ обширное издание
чешскихъ сказокъ ⁶). Къ сожалѣнію, очень часто читатель — а съ
нимъ и изслѣдователь — остается безъ указанія относительно того,
насколько собиратели держались подлиннаго народнаго разсказа, т.-е.

¹) Dr. M. Kalina von Jäthenstein, Böhmens heidnische Opferplätze, Gräber und Alterthümer. Prag, 1836.

²) Главный его трудъ: Staročeské pověsti, způsy, hry, obyčeje, slavnosti a napěvy ohledem na bájeslovi česko-slovanské, jež sebral V. S. Sumlork (его имя, прочитанное обратно), 13 выпусковъ или 3 части. Прага, 1845 — 1851; Poslední Božiště Cernoboha s runami na Skalsku v krají Boleslavském. Прага, 1857; —Agenda česká, Прага, 1848.

Ср. еще о немъ въ Томковомъ розысканіи о «Любушинѣ Судѣ».

³) Prostonárodní české písňe a říkadla. Прага, 1862—64, одинъ большой томъ.

⁴) Národní české pohadky a pověsti. Прага, 1838, и особенно: Sebrané báchorky a pověsti národní. Прага, 1845.

⁵) Drobnější povídky prostonárodní, vъ собраніяхъ его сочиненій.

⁶) Národní pohádky, 12 выпусковъ. Прага, 1856—58; 2-е издание, въ двухъ томикахъ, Прага, 1872.

1056

ЧЕХО-СЛОВАКИ.

сколько здѣсь чистаго этнографическаго матеріала и сколько литера-
турной обработки.

Въ началѣ семидесятыхъ годовъ въ Прагѣ составился кружокъ любителей народности, повидимому главнымъ образомъ изъ академической молодежи, подъ названіемъ „Славія“, который предпринялъ собраніе и изданіе произведеній народной словесности, и позднѣе русководился указаніями Гебауэра. Кругъ этихъ произведеній былъ такой же, какой намѣченъ былъ еще Крольмусомъ, и „Славія“ принимала правиломъ вносить въ свое собраніе только вещи неизданныя или новые варіанты ¹). Между прочимъ, по совѣту Гебауэра, издатели образили вниманіе на то, чтобы при записываніи народныхъ произведеній сохранить варіаціи мѣстныхъ говоровъ.

Для Моравіи главный и замѣчательнѣйшій собиратель есть Фран-
тишекъ Сушилъ (1804—1868). Родомъ Мораванъ, съ 1827 священ-
никъ, потомъ профессоръ теологіи въ Бёрнѣ, онъ былъ на Моравѣ
однимъ изъ первыхъ пробудителей народно-славянскаго патріотизма,
и долго послѣ главнѣйшимъ его представителемъ. Это былъ класси-
ческій ученый, богословъ, стихотворецъ и этнографъ, наконецъ рев-
ностный дѣятель въ обществѣ св. Кирилла и Меодія (Dědictví ss.
Cyrila i Methodeje), работавшемъ для народно-патріотической литера-
туры. Онъ издалъ антологію переводовъ изъ Овидія, Катулла, Про-
перція и Музея, 1861; очень цѣнимое сочиненіе о чешской просодіи,
1861; переводъ Новаго Завѣта съ древнѣйшихъ греческихъ текстовъ,
который считается однимъ изъ лучшихъ произведеній чешской бого-
словской литературы. Его собственные (духовныя) стихотворенія тя-
желы по формѣ, но проникнуты горячимъ патріотическимъ чувствомъ.
Онъ рано задумалъ собраніе народныхъ пѣсенъ, питая опасенія, что
чешскому племени грозить погибель, какъ Балтійскому Славянству; по-
тотъ его завлекли поэтическія красоты этихъ произведеній. Первый
сборникъ его вышелъ въ 1835—40 году; 2-е издание, 1860 года ²), счи-
тается въ ряду лучшихъ собраній славянскихъ пѣсенъ по обилю ма-
теріала, по точности издания, по богатству народныхъ мелодій ³).

Другой прилежный собиратель есть Бенешъ-Методъ Кульда (род.
1820). Родомъ также Мораванъ, Кульда учился въ бёрненской семи-

¹) Národní pohádky, písně, hry a obyčeje. Vydává pěči komise pro sbírání nár. pohadek etc. literární řečnícký spolek «Slavia» v Praze. 1-й отдѣль, 4 выпуска, Прага, 1873—75. 2-й отдѣль, съ болѣе подробнымъ заглавіемъ: Národní písně, pohádky, pověsti, řikadla, prísloví, pořekadla, obyčeje všeobecné a zejmena právní, 4 выпуска. Прага, 1877—78.

2) Moravské národni písně s nápěvy do textu vřadenými. V Brně, 1860, большой томъ въ 800 стр. текста въ два и три столбца, съ напіввомъ (нотамн) для каждой пісни.

³) Ср. о характерѣ дѣятельности католическаго духовенства и общества св. Кирилла и Меодія, у Гильфердинга, Собр. Сочин., П, 99—100.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

1057

наріи и образовался вообще подъ вліяніем Сушила; священникъ съ 1845, онъ также сталъ горячимъ ревнителемъ народнаго дѣла, учавствовалъ въ патріотическихъ предпріятіяхъ въ Моравіи и послѣ въ Чехіи, и въ обществѣ св. Кирилла и Меєодія; съ 1870 онъ сталъ вышеградскимъ каноникомъ въ Шрагѣ. Его литературная дѣятельность выразилась, во-первыхъ, въ религіозно-поучительныхъ книгахъ для народа—въ томъ католическомъ духѣ, который осуждается Гильфердингомъ, но достаточно объясняется тѣмъ, что католическое священство въ Моравіи составляло главную поддержку народнаго движения; во-вторыхъ, въ очень цѣнныхъ работахъ этнографическихъ. Его „Народныя сказки и повѣсти изъ околья Рожновскаго“, или такъ-называемой моравской Валахіи, вышли отдѣльной книжкой въ 1854; затѣмъ, въ 1870—1871, въ основавшемся тогда „Часописъ“ Моравской Матицы Кульда издалъ „Народныя повѣрья и обычаи“ того же округа. То и другое онъ соединилъ потомъ въ новомъ изданіи ¹). Моравская Валахія отличается, по словамъ Кульды, особенной чистотой чешско-моравской народности, и собиратель старался передать народныя сказанія во всей ихъ народной подлинности. Наконецъ, тому же этнографу принадлежитъ любопытное изображеніе чешской народной свадьбы съ ея обычалми, рѣчами, пѣснями и ихъ напѣвами ²).

Ранѣе Кульды собиралъ народныя сказанія моравскія и силезскія Матѣй Микшичекъ, въ сороковыхъ годахъ ³).

О первыхъ изученіяхъ народной поэзіи Словаковъ мы упоминали выше, говоря о трудахъ Шафарика и Коллара. Въ ту пору, у Словаковъ и у Чеховъ это были люди, наиболѣе живо чувствовавшіе народную поэзію и наиболѣе сознательно понимавшіе необходимость ея изученія. За сборникомъ пѣсенъ Шафарика, 1823—27, слѣдовало общирное двухъ-томное собраніе Коллара ⁴). Еще въ „Дочери Славы“ Колларъ прославлялъ богатство славянской пѣсни; въ объясненіяхъ къ своей поэмѣ онъ приводилъ рядъ свидѣтельствъ самихъ иноземцевъ объ этомъ поэтическомъ изобиліи ⁵). Изданіе пѣсенъ исполнено

1) Moravské národní pohádky, pověsti, obyčeje a pověry. 2 книжки. Прага, 1874—75. Въ предисловіи (1, стр. 14) Кульда съ удовольствіемъ вспоминаетъ сочувственный отказъ Гильфердинга о своемъ трудѣ.

2) Svadba v národě česko-slovanském či svadobní obyčeje, řeči, promluvy, připítky a 73 svadebních píši a napěvů etc. Vъ Оломуцѣ, 1862; 2-е изд. 1866; 3-e изд. 1875.

3) Sbírka pověstí moravských i slezských, 4 вып. Оломуцъ, 1843—45; 2-е изд. 1850;—Národní báchorky, 2 вып. Зноймъ, 1845;—Pohádky a povídky lidu moravského. V Brně 1847.

4) Národní Zpiewanky čili pjsně swětské Slowáků w Uhrách gak pospolitého lidu tak i wyšších stawů, sebrané od mnohých, w porádek uwedené, wyswětlenjmi opatřené a wydané od Jana Kollára. W Budnjě, 1834—35. До этихъ изданій пěско-словенскихъ пěсенъ напечатано было въ журналѣ Громадка, и въ сборникѣ славянскихъ пěсенъ Челяковскаго.

5) Въ предисловіи ко второму выпуску своихъ «Словенскихъ пѣсенъ» Шафарикъ

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

67

1058

ЧЕХО-СЛОВАКИ.

съ большимъ стараніемъ: оно чрезвычайно разнообразно, и это разнообразіе оттѣнено въ расположеніи матеріала; къ пѣснямъ прибавлено много историческихъ и этнографическихъ объясненій. Колларъ жаловался, что многіе его соотечественники встрѣтили его предпріятіе очень холодно, но въ тоже время оказывалось, что пѣсни обратили на себя вниманіе патріотовъ еще съ половины прошлаго столѣтія, и Колларъ могъ извлечь изъ старыхъ записей нѣсколько любопытныхъ памятниковъ старой поэзіи ¹).

Отмѣтимъ еще мало извѣстное, небольшое собраніе словенскихъ пѣсенъ, составленное Изм. Срезневскимъ еще ранѣе сборника Коллара, въ Харьковѣ, со словъ заходившихъ туда Словаковъ, мелкихъ торговцевъ ²).

Съ основаніемъ словенской Матиці предпринято было и новое собраніе произведій народной словесности ³), — которое, кажется, не продолжалось по закрытіи Матицы. Въ этомъ изданіи соблюдались особенности народнаго мѣстнаго языка.

Первое небольшое собраніе словенскихъ сказокъ сдѣлалъ въ соро-

также съ гордостью указываетъ удивительное распространеніе пѣсни у Словаковъ, которое составляетъ обще-славянскую черту и котораго не могли не замѣтить самые непріятели Славянства. Однъ Нѣмецъ, авторъ книги: Freymuthige Bemerkungen eines Ungars über sein Vaterland, Teutschland (1799) — говорить: «Необыкновенная любовь къ пѣнію составляетъ главную и прекрасную черту Славянъ. Весело ходить по полямъ во время жатвы: тогда все поетъ. Рѣдко можно встрѣтить, чтобы славлянская женщина молчала: она болтаетъ или поетъ. Въ нѣмецкихъ мѣстахъ, гдѣ служатъ славянскія дѣвушки, онъ всегда по утрамъ, набравши травы, толной возвращаются съ пѣснями. Славяне имъютъ въ этомъ рѣшительное пренúшество передъ Нѣмцами, которыхъ Райхардъ справедливо назвалъ безпѣсенными (sanglose) Нѣмцами».

Шафарікъ, приводить еще другое нѣмецкое свидѣтельство изъ Gemcinnütziger und erheiternder Hauskalender für das Oesterr. Kaiserthum auf das Jahr 1823, Wien, гдѣ описывается сборъ токайскаго винограда: «Замѣчательныййшую изъ групп прилежныхъ работниковъ представляютъ Венгры. Хотя также, какъ другие работники, они состоять изъ молодыхъ парней и дѣвушекъ, отъ нихъ чрезвычайно рѣдко усилишилъ народную пѣсню. Веселѣ идетъ сборъ винограда у Спишскихъ Нѣмцевъ. Но самая одушевленная жизнь поднимается между Словаками, которые сходять сюда съ горъ для собиранія винограда. Они не проводить минуты, не распѣвая своихъ пѣсенъ въ самыхъ разнообразныхъ мелодіяхъ. И словенскія народныя пѣсни дѣйствительно интересны, отчасти по ихъ особенной мелодіи, иногда чрезвычайно приятной и украшаемой гибкостью языка, отчасти по ихъ содержанію. Свои элегические пѣсни Словаки поютъ съ трогательнымъ чувствомъ, и только нѣкоторые веселыя пѣсни поютъ во весь голосъ. Большая часть ихъ пѣсенъ могла бы дать артисту много матеріала для превосходныхъшихъ вараній».

1) Шафарікъ отзвался потомъ о сборнике Коллара: «Это—богатый складъ пѣсенъ, хорошо расположенный, исправно напечатанный и снабженный необходимыми объясненіями, складъ, какимъ въ этихъ отнотеніяхъ едва ли можетъ похвалиться как-нибудь иная вѣтъ. Славянства. Что кромѣ пѣсенъ чисто народныхъ издатель принялъ въ свой сборникъ и нѣкоторая мышь, идущія отъ ученихъ слагателей и любимыя въ народѣ, это указано уже въ заглавіи и въ самой книжкѣ обширѣе объясняется и ограждается доказательствамъ». См. «Часописъ», 1838, или Sebrané Spisy, ИІ, 409.

2) Слованскій пѣсни Харьковъ, 1832 16°, 60 стран.

3) Sborník Slovenských národních piesni, povesti, príslovi, porekadiel, hádok, hier, obyčajov a povier. Словокъ 1, 1870; 1-й выпускъ 2-го связка, 1874, Turc Sv. Martin.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

1059

ковых годах названный нами ранѣе Францисци, подъ псевдонимомъ Римавскаго ¹). Другое собрание приняли въ концѣ пятидесятых годовъ Августъ-Гориславъ Шкультетый (Skultety) и Павелъ Добшинскій ²). Послѣдній началъ недавно изданіе новаго ряда словенскихъ сказокъ, не вошедшихъ въ первое собрание ³), отчасти съ сохраніемъ мѣстныхъ говоровъ.

По народной поэзіи чешскаго племени есть, какъ мы видѣли, немало сборниковъ и хорошихъ, но историческое изученіе ея до сихъ поръ весьма недостаточно, особенно съ той критической точки зрѣнія, которая выработывается въ новѣйшей этнографической наукѣ. Кромѣ упомянутыхъ частныхъ комментаріевъ къ пѣснямъ и преданіямъ, кромѣ отдѣльныхъ сторонъ, гдѣ изъ народной поэзіи брался матеріалъ для славянской миологіи (какъ въ изслѣдованіяхъ Шафарика, Эрбена, Гануша, русскихъ миологовъ), народная поэзія Чеховъ, Мораванъ и Словаковъ еще не была представлена въ цѣломъ историческомъ развитіи. Одна изъ первыхъ попытокъ общей характеристики сдѣлана была въ книгѣ О. М. Бодянскаго: „О народной поэзіи славянскихъ племенъ“ (Москва, 1837). Подобный общій трудъ представляетъ книга Люdevита Штура о народныхъ пѣсняхъ и сказкахъ славянскихъ племенъ ⁴): живо написанная, она даетъ только изображеніе самыхъ общихъ свойствъ народной славянской поэзіи, и лишь въ немногихъ словахъ указываетъ отличія ея у разныхъ племенъ (стр. 142—144).

Послѣ Штура не было, кажется, другого цѣльнаго труда ни о народной поэзіи славянской вообще, ни отдѣльно въ племени чешско-словенскомъ. Укажемъ нѣ сколько частныхъ работъ.

Словенскіе патріоты особенно дорожатъ своей народной поэзіей, но тѣ, которые хотѣли объяснить ея значеніе, понимали его всего чаще въ отвлеченномъ, нѣ сколько мистическомъ смыслѣ. Янко Римавскій видѣлъ въ сказкахъ проявленіе самобытнаго славянскаго духа и пророчества о славянской будущности. На основаніи сказокъ, другой писатель, Петоръ-Забой Келльнеръ-Гостинскій составилъ изложение „Veronauky Slovenskej“ ⁵). П. Добшинскій написалъ „Uvahy o slovenských povestiach“ (Turč. Sv. Martin, 1871), гдѣ на основаніи сказокъ выведена цѣлая народная философія, по рубрикамъ: báječnost povesti, bohoveda, svetoveda, človekoveda, pomery človeka, osud и проч., но

¹) Slovenské povesti. Usporjadau a vidau Janko Rimavski. V Levoči, 1845.

²) Pověsti prastarých бáječných časův. Slovenské pověsti. Vъ Рожнавъ и Штавницѣ, 1858-61, въ вынушковъ.

³) Prostonárodnie Slovenské povesti. Usporiadal a vydáva Pavol Dobšinský. Vzn. I, Turč. Sv. Martin, 1880 (маленькая книжка).

⁴) О нárodních písních a povětech plemen slovanských. Прига, 1853. Эта книга, раньше нами упомянутая, был и написана первоначально по-словенски и переведена на чешский Калинчакомъ. (Ср. Dobšinský, Uvahy etc., стр. 4).

⁵) Въ Великой Ревуцѣ, 1872.

67*

1060

ЧЕХО-СЛОВАКИ.

недостает первоначальной критической обработки и, напр., выдѣленія
собственно словенскихъ особенностей изъ общаго сказочнаго типа ¹).

У Чеховъ изученія народной поэзіи также рѣдки; но здѣсь мы
встрѣтимъ уже иные приемы изслѣдованія. Назовемъ въ особенности
книгу Соботки: Rostlinstvo a jeho význam v národníchъ пísních, pově-
stech, bájich, obřadech a pověrách slovanských. Příspěvek k slovanské
symbolice“ (Прага, 1879). Примусъ Соботка давно началъ свои изслѣ-
дованія о славянской символикѣ ²), и расширилъ ихъ до цѣлаго
трактата о растеніяхъ народной славянской поэзіи. Онъ взялъ въ
основу пѣсни и преданія всѣхъ славянскихъ племенъ и руководился
новыми изысканіями по миологіи и этнографіи, въ томъ числѣ и нѣ-
которыми русскими. Книга его представляетъ много любопытныхъ
сличеній. Недавно появилось начало дальнѣйшаго труда Соботки—о
царствѣ животныхъ въ народной поэзіи. Очень интересную тему взялъ
І. Дуновскій, въ статьѣ „ о пѣснѣ нѣмецкаго народа въ отношеніи
къ простонародной пѣснѣ славянской“ ³): цѣль его—разсмотрѣть, какъ
отражалось въ пѣснѣ взаимное вліяніе двухъ племенъ; какъ инозем-
ный сюжетъ видонизмѣнялся, принимая славянскую одежду, какъ вошли
въ славянскую пѣсню многіе чужіе элементы, иногда грубо нарушаю-
щіе славянскій характеръ, какъ въ земляхъ, уже в онѣмечен-
ныхъ, пробивается своеобразная струя первобытной славянской ста-
рины. Предметъ очень важенъ и заслуживалъ бы болѣе подробнаго
изслѣдованія. Затѣмъ, остается упомянуть, что отдѣльныя описанія
народнаго быта, частности народной поэзіи и т. п. разсѣяны въ жур-
налахъ, ученыхъ и популярныхъ ⁴).

Такимъ образомъ серьёзное изслѣдованіе чешской поэзіи едва на-
чинается. Штуръ, котораго книга еще остается авторитетной, опре-
дѣляя относительное значеніе народной поэзіи у славянскихъ племенъ,
на первомъ планѣ ставилъ поэзію старо-чешскую, затѣмъ малорусскую,
сербскую и наконецъ русскую. Какъ склонны сохранить это отношеніе
теперь, можно видѣть изъ мнѣній Ягича. Штуръ замѣчалъ только,

1) Укажемъ еще статьи въ «Лѣтописѣ» Словенской Матицы: Sasinek, Slovania a hudba, Ш—IV, вып. 1, стр. 14—20. Jan Bella, Myšlienky o vývine národnej hudby a slovenského spevu, Х, вып. 2, стр. 10—29.

2) Въ «Освѣтѣ», 1872.

3) Въ журналѣ «Квěty», 1879, кн. 7—12.

4) См. напр. въ «Часописъ» Моравской Матицы (до 1880, ХІ рочинковъ) статьи В. Брандля, Фр. Бартоша, Том. Шимберы и проч. Наконецъ, къ чешской народной поэзіи относятся различныя работы на нѣмецкомъ языке, какъ переводы изъ чеш-
скихъ пѣсень (Венціга), изъ сказокъ и преданій (Валладау, Венціга, Громанна), этно-
графическія сочиненія Иды фонъ-Дюрингсфельдъ и бар. Рейнсберга, и т. д.

Затѣтимъ еще сужденіе о чешской народной поэзіи въ книгѣ Хоецкаго, Czechja i Czechowie, I, 209—215. Любопытень замѣтъ о чешскихъ писателяхъ, которые, по мнѣнію Хоецкаго, почти всѣ—послѣдователи народной пѣсни, но всѣ рѣдко умѣютъ передать правдиво ея характеръ: «Był to wieśniak teatralny, piękniój wystrojony, ale mający w sobie tyle prawdy, ile się mogło jéj zmieścić na deskach sceny».

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

1061

что позднѣйшая чешская поэзія утратила прежнюю самобытность и
богатство.

Можно принять, что чешская поэзія,—насколько достигают теперь
историческія свидѣтельства и соображенія,—совсѣмъ не знала эпоса,
какимъ владѣютъ племя русское, сербское и болгарское; она была
исключительно лирическая, съ болѣе или менѣе обильнымъ элемен-
томъ обрядовой поэзіи, гдѣ и хранилась ея главная старина. Раннія
вліянія иноземныхъ нравовъ, городской жизни, школы стирали больше
и больше ея первобытно-славянскія черты, которые, какъ обыкно-
венно, сохранялись гораздо живѣе тамъ, куда упомянутыя вліянія не
проникали: такъ, этого первобытнаго больше въ пѣсняхъ Мораванъ и
Словаковъ. Повидимому гуситская эпоха могла бы дать матеріалъ для
новаго эпоса, какъ сильное національное движеніе: но это движеніе
было раздѣлено на двѣ стороны въ самомъ народѣ, не было цѣльнаго
общаго порыва, — какъ было, напр., въ козацкихъ войнахъ, создавшихъ
новый эпосъ малорусскій, да и вообще периодъ свѣжаго широкаго на-
роднаго творчества уже миновалъ.

Достаточно сравнить чешскія пѣсни, напр., обрядовыя, съ рус-
скими, чтобы увидѣть, что чешскія составляютъ гораздо новѣйшую фор-
мацію: въ нихъ несравненно слабѣе или вовсе отсутствуетъ тотъ ар-
хаическій элементъ, который представляетъ собою столько отголосковъ
древне-народныхъ нравственныхъ взглядовъ и поэтическаго чувства,
столько наивной глубины и неподдѣльныхъ красотъ. Поэтическая на-
клонность живетъ еще въ народѣ, но создаетъ пѣсни уже въ новой
обстановкѣ всего быта,—до того, что любящіе юноша и дѣвушка явля-
ются въ моравской пѣснѣ какъ „galan“ и „galanka“ (!); вмѣшательство
новизны въ содержаніи сопровождалось измѣненіемъ въ формѣ, напр.
дѣленіемъ на правильныя строфы, ри. Давно замѣчали, что подъ
вліяніями нѣмецкими и городскими чешская пѣсня неблагопріятно
измѣнилась и въ своемъ тонѣ... При всемъ томъ, народная пѣсня Че-
ховъ, Мораванъ и Словаковъ, гдѣ больше сбереглась ея старина, и
затѣмъ народныя сказки, преданья и повѣрья сохранили еще много
истинной поэзіи и оригинальнаго склада. Надо желать, чтобы націо-
нально-поэтическое и бытовое содержаніе всѣхъ этихъ произведеній
нашло, наконецъ, опытнаго историко-этнографическаго изслѣдователя.

# ГЛАВА ШЕСТАЯ.

## БАЛТИЙСКОЕ СЛАВЯНСТВО. — СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

Лужичане, или Сербы Лужицкіе, въ прусскомъ и саксонскомъ Ла-
узицѣ (Лужицахъ), какъ поморскіе Словинці и Кашубы на восточ-
номъ прусскомъ берегу Балтійскаго моря, составляютъ нынѣ неболь-
шой обломокъ нѣ когда обширнаго славянскаго населенія, покрывав-
шаго весь сѣверъ нынѣ шней Пруссіі, ограничиваясь на сѣверѣ Бал-
тійскимъ моремъ, на западѣ Эльбой (или даже переходъ Эльбу), на
востокѣ Чехіей и Польшей. Это Славянство, раздѣленное на нѣ сколько
крупныхъ и множество мелкихъ вѣтвей и называемое у новѣйшихъ
историковъ географически Балтійскимъ и Полабскимъ (т.-е. по-эльб-
скимъ), никогда не составляло одного національнаго и политическаго
цѣлаго. Когда оно явилось впервые въ поморскомъ Балтійскомъ краѣ
и по Эльбѣ, исторія не даетъ достовѣрныхъ указаній; но очень вѣ-
роятно предположеніе, что оно двигалось съ востока на западъ изъ
странъ по Вислѣ. Балтійское Славянство представляло три главныя
группы: край сѣверо-западный занимали Ободриты, на востокъ и югъ
отъ нихъ жили Лютичи или Вильцы, за Одеромъ — Поморяне. Сербы
Лужицкіе составляли родственную, но отдѣльную группу, которая от-
части имѣла и иную историческую судьбу.

По племеннымъ отличіямъ, собственно Балтійское Славянство при-
надлежало къ ляшской отрасли,— какъ еще Несторъ въ общемъ пле-
мени Ляховъ считаетъ, во-первыхъ, Полянъ (т.-е. Поляковъ собственно),
потомъ „другихъ Ляховъ“— Лютичей, Мазовшанъ и Поморянъ. Но въ
то время, какъ восточная половина ляшскаго племени объединилась
въ польское государство, половина западная осталась раздробленной,
не только не объединялась, но жила въ постоянномъ отчаянномъ раз-
дорѣ и тѣмъ приготовила свою гибель. Историческія преданія раз-
сказываютъ о природныхъ богатствахъ земель Балтійскаго Славянства,
о цвѣтущихъ торговыхъ городахъ Поморья, о предпріимчивости сла-

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЕЧАНИЯ.

1063

вянскихъ мореходовъ, торговцевъ и авантюристовъ; легенда изукра-
сила преданья о богатствахъ Волина; въ послѣднее время русскіе ис-
торики ищутъ здѣсь, въ странахъ Балтійскаго Славянства, ту смѣлую
и энергическую „Русь-Варяговъ“, которые должны были положить
краеугольный камень русскаго государства.

Но все это пошло прахомъ и погибло. Исторія Балтійскаго Славянства есть упорная трагическая борьба съ германскимъ племенемъ, съ Норманнами, Датчанами и Нѣмцами, тянувшаяся нѣсколько вѣковъ и кончившаяся паденіемъ Славянства. Опасность не соединила племенъ; были попытки общаго дѣйствія, но чаще вражда къ Нѣмцамъ шла рядомъ съ враждой междоусобной, и Нѣмцы находили помощь у одного племени противъ другого. Карлъ Великій велъ противъ нихъ систематическую войну; въ его войскѣ уже сражались Славяне противъ Славянъ. Борьба была теперь уже не только племенная, но и религіозная: христіанское германство стремится одолѣть Славянъ политически и вмѣстѣ ввести у нихъ христіанство. Бывали искренніе и самоотверженные проновѣдники христіанства, какъ знаменитый епископъ Оттонъ Бамбергскій, но чаще введеніе христіанства было слѣдствіемъ военного покоренія. Разладъ въ средѣ самого Славянства, мѣстная исключительность, неспособность къ общему дѣйствію только облетчали дѣло непріятеля; Датчане и Нѣмцы захватывали все больше славянской почвы, распоряжались славянскими княжествами, и во второй половинѣ XII вѣка Балтійское Славянство было или совсемъ корено Нѣмцами или стояло въ полной отъ нихъ зависимости.

Паденіе Балтійскаго Славянства постоянно изображалось новѣй-
шими славянскими историками, какъ печально-грандіозный, трагиче-
скій урокъ. Причина паденія лежала въ немъ самомъ: это — „безза-
ботность существованія, умственная малоподвижность, безпечность о
будущемъ. какое-то инстинктивное отвращеніе отъ далекаго разсчета,
отъ привычки осматриваться и взвѣшивать свое положеніе и идти
впередъ путемъ сознательныхъ дѣйствій къ твердо опредѣленной
цѣли; — такой историческій порокъ обусловилъ другіе: бытовую кон-
сервативность и застой, неумѣніе жертвовать частными интересами
общему благу, наклонность къ мелкой приходской враждѣ и раздору“ ¹).

Общій историческій смыслъ этихъ событий была встрѣча двухъ раз-
ныхъ ступеней историческаго развитія. Нѣмцы, съ принятіемъ христіан-
ства и римско-христіанской образованности, получили тѣмъ самымъ нрав-
ственный и умственный перевѣсъ; Славянство не могло противопоста-
вить ему равносильнаго содержанія и, покорившись этому перевѣсу,

¹) Котляревскій, Древности юрид. быта Балт. Славянъ. Прага 1874, стр. 59.
Ср. любоштныя замѣчанія о Балтійскомъ Славянствѣ Хомякова, въ письмахъ къ Гиль-
фердингу (въ «Р. Архивѣ» Бартенева).

1064

ВАЛТІЙСКОЕ СЛАВЯНСТВО.

подчинилось и его орудию—нѣмецкой національности. Раннее принятіе христіанства и образованіе государства у Чеховъ и Поляковъ остановило здѣсь и потокъ германизаціі.

Съ окончательной побѣдой Нѣмцевъ, на всемъ пространствѣ земель Балтійскихъ Славянъ начался периодъ быстраго онѣмеченія. Во-двореніе христіанства, которое само было уже слѣдствіемъ побѣды, устранило религіозные мотивы борьбы, такъ сильно дѣйствовавшіе въ Славянахъ языческихъ, и повело за собой нѣмецкую колонизацію, на-несшую послѣдній ударъ національному быту, а затѣмъ самому существованію Славянства.—Какъ только политическое господство принадлежало Нѣмцамъ, колонизація пошла быстрыми шагами. Страна, открытая въ тѣ вѣка множествомъ лѣсовъ и болотъ, имѣла много не-заселенныхъ мѣстъ; упорныя войны еще уменьшили населеніе; и когда въ новыхъ земляхъ розданы были земли нѣмецкому рыцарству, съ нимъ являлось и нѣмецкое населеніе. Въ ряды нѣмецкаго вассальнаго дво-рянства перешла прежде всего славянская шляхта; духовенство со-стояло исключительно изъ Нѣмцевъ; города, прежніе славянскіе и вновь построенные нѣмецкіе, наполнились нѣмецкимъ мѣщанствомъ, на нѣмецкихъ правахъ. Славяне остались поселянами. Съ этимъ даны были всѣ условія полнаго обиѣмеченія. „Славянскій простолюдинъ слышалъ въ городѣ, въ займѣ, въ церкви и школѣ, отъ своихъ учи-телей-священниковъ, наконецъ и отъ своихъ сожителей-крестьянъ только нѣмецкій говоръ. Нѣмецкій языкъ сталъ все больше и больше вліять на славянское нарѣчіе, которое, будучи достояніемъ одного только простого народа, не сдѣлалось литературнымъ языкомъ. Нѣ-мецкое вліяніе коснулось, во-первыхъ, формальной, лексикальной сто-роны славянскаго языка, который принялъ множество чужихъ словъ; дальше оно коснулось и матеріальной стороны языка, его граммати-ческаго и синтаксическаго строя, такъ что подъ конецъ славянскій языкъ представлялъ какую-то изувѣченную, безобразную массу, про-питанную насквозь нѣмецкимъ духомъ. На родномъ языкѣ говорили по большей части старики, а молодежь стала его забывать и предпо-читать языкъ своихъ господъ и учителей“ ¹).

Уже внуки знаменитаго Никлота, одного изъ послѣднихъ князей Балтійскаго Славянства, приняли нѣмецкій языкъ и обычаи и спо-собствовали усиленію нѣмецкаго элемента надъ славянскимъ. Княже-скіе роды, которые уцѣлѣли, вообще охотно онѣмечивались, писали латинскія и нѣмецкія грамоты, окружали себя по нѣмецкимъ обы-чаямъ придворными чиновниками и т. д. Послѣдній представитель княжескаго рода въ Ранѣ (Рюгенѣ) Выславъ, или Вышеславъ, въ на-

¹) Первьльфъ, Германизація и пр., стр. 18.

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЕЧАНИЯ.

1065

чалѣ XIV столѣтія, сталѣ даже нѣмецкимъ миннезинтеромъ. Князь Штетина. нѣкогда богатаго славянскаго города, Барнимъ, въ половинѣ XIII столѣтія былъ уже рѣшительнымъ сторонникомъ нѣмецкаго элемента и врагомъ своего племени; нѣмецкій поэтъ восхвалялъ его, какъ „кроткаго штетинскаго князя“. Здѣсь, напр., славянское происхожденіе княжескаго рода выразилось только тѣмъ единственнымъ признакомъ, что княжескій родъ продолжалъ употреблять славянскія имена — до самаго своего прекращенія, въ XVII столѣтіи.

Въ первое время послѣ покоренія, Славяне еще не исключались изъ общественнаго права, напр. могли принадлежать къ городскому сословію; но съ XV вѣка начинаются прямые исключение Славинъ изъ городскаго права и изъ важнѣйшихъ цеховъ. Позднѣе, Славянство уже прямо пренебрегается: славянское, „вендское“, происхожденіе лишаетъ правъ; „вендскій“ языкъ и обычай дѣлается предметомъ наисмѣшекъ. Славянскій народъ началъ таиться передъ чужимъ человѣкомъ, молодыя поколѣнія влеклись къ болѣе широкой жизни нѣмецкой, и народность вымирала.

Онѣмеченіе шло очень быстро. Начавшись съ XIII вѣка, оно въ главномъ уже покончилось въ XV столѣтіи, въ однихъ мѣстностяхъ раньше, въ другихъ позднѣе, по различнымъ мѣстнымъ условіямъ. Въ половинѣ XV вѣка уже очень немногіе Славяне вѣрѣчаются между Эльбой и Одеромъ; они удержались дольше въ области нижней Эльбы, въ юго-западной части Мекленбурга до начала XVI вѣка, а за Эльбой въ Люнебургѣ до начала XVIII; остатки Поморянъ, Кашубы и балтійские Словинцы, сохраняются до нашихъ дней...

Судьба Балтійскаго Славянства могла бы быть обойдена въ нашемъ изложеніи. Если есть намеки на существованіе у него письменности, то вѣроятно не было все-таки никакой литературы. Но съ другой стороны Балтійское Славянство можетъ найти мѣсто въ истории славянской культуры, по разнымъ основаніямъ. Во-первыхъ, какъ лявленіе отрицательное: это—руина, свидѣтельствующая о гибели цѣлаго племени, чисто славянскаго, нѣкогда сильнаго, но потомъ быстро истаявшаго. Процессъ исчезновенія видѣнѣ, но все-таки оно загадочно по быстротѣ, съ которой совершилось. Въ новѣйшее время славянскихъ патріотовъ постоянно тяжело поражала эта историческая судьба, въ которой они видѣли урокъ—остерегающій отъ внутренняго раздора между братьями; но не надо забыть другого урока, остерегающаго отъ безопасности о будущемъ и умственной малоподвижности. Во-вторыхъ — какъ предметъ, который въ послѣднія десятилѣтія возбудилъ особенное вниманіе славянской ученой литературы.

Балтійскому Славянству посвящена въ послѣднее время обильная литература историческихъ и филологическихъ изслѣдованій, реставри-

1066

БАЛТИЙСКОЕ СЛАВЯНСТВО.

рующихъ прошлое этой руины. Изысканія опираются прежде всего на латинскихъ хронистахъ, описывавшихъ борьбу Нѣмцевъ съ этими Славянами и обращеніе послѣднихъ въ христіанство; но кромѣ этихъ свѣдѣній можно возстановлять древнюю территорію славянскихъ князествъ по множеству славянскихъ географическихъ названій, сохраненныхъ даже въ гораздо позднѣйшихъ актахъ, а отчасти уцѣлѣвшихъ, въ болѣе или менѣе испорченной и обнѣмеченной формѣ, и до настоящей минуты; наконецъ, сохранились, хотя отрывочно, свидѣтельства объ языкѣ Балтійскихъ Славянъ, которые дали возможность раскрыть ихъ племенную принадлежность. Только отъ западной отрасли ихъ уцѣлѣли до нашего времени потомки, все-таки исчезающіе, въ Кашубахъ и Словинцахъ; отъ восточной и средней отрасли остались лишь немногіе обломки языка, случайно сбереженные.

Здѣсь, всего дольше славянскій элементъ удержался въ Люнебургѣ. Въ началѣ XVIII столѣтія только старики знали языкъ отцовъ. Въ Вустрѣвѣ (Островъ) въ послѣдній разъ богослуженіе исполнялось пославянски въ 1751. По свидѣтельству Потоцкаго и Аделунга ¹) славянскій языкъ вымеръ окончательно къ началу нашего столѣтія; но около 1826 нѣмецкій ученый Версебе (Wersbe) утверждаłъ, что въ его время были еще старики, знавшіе славянскій языкъ.

Впервые обращено было вниманіе на эти остатки народности и языка Балтійскаго Славянства, уже какъ на предметъ научнаго любопытства, знаменитымъ Лейбницомъ. По его желанію, пасторъ въ Люховѣ, Георгъ Митгофъ, послалъ ему въ 1691 нѣкоторыя свѣдѣнія объ этихъ Славянахъ съ небольшимъ собраніемъ словъ и молитвъ; онъ напечатаны были уже по смерти Лейбница Эккардомъ (Historia studii etymolog. Ганноверъ, 1711). Затѣмъ Юг. Пфеффингеръ въ Люнебургѣ собралъ въ 1698 нѣсколько сотъ словъ, „Отче нашъ“ и одну свадебную пѣсню на „вендскомъ“ языкѣ, которые также изданы у Эккарда. Но самый богатый сборникъ сдѣлалъ пасторъ въ Вустрѣвѣ Христіанъ Геннингъ (или Генигенъ), который давно уже собиралъ свѣдѣнія о славянскихъ жителяхъ своего прихода, записывая слова и фразы отъ крестьянина Яна Янишка (Janieschge); къ этому словарю онъ прибавилъ краткія свѣдѣнія о „Вендскомъ народѣ“ и особенно о люнебургскихъ Вендахъ, 1705. Послѣдующіе собиратели, какъ Янъ Парумъ Шульце (1698—1734), Домейеръ, пасторъ въ Данненбергѣ (въ 1743—45 г.) и другие, главнымъ образомъ пользовались указанными тремя предшественниками. Наконецъ заинтересовались остатками „Вендовъ“ новые славянскіе ученые: Добровскій (въ „Слованкѣ“), Челяковскій, который, какъ говорятъ, собралъ весь упомянутый ма-

¹) Voyage dans quelques parties de la Basse-Saxe, 1795; Mithridates, изд 1806, 1809—17.

ЕСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1067

теріалъ въ цѣльный словарь, но его работа, посланная 1830 г. въ Пе-
тербургъ, пропала; но въ особенности Гильфердингъ и Шлейхеръ,
которымъ привадлежать главные труды по реставраціи языка люпе-
бургскихъ Вендовъ или старыхъ Древантъ.

Наконецъ отмѣтимъ труды по исторіи Балтійскаго Славянства во-
обще. Они начаты были, особливо съ прошлаго вѣка, нѣмецкими уче-
ными, изучавшими свою мѣстную исторію, въ началѣ которой встрѣ-
чали Славянство. Мы указываемъ въ примѣчаніи обильный матеріалъ,
доставленный ихъ трудами, которые продолжаются усердно и понынѣ.
Въ новѣшей литературѣ славянской, начиная съ Шафарика (въ
его „Древностяхъ“), существуетъ уже цѣлый рядъ замѣчательныхъ
изслѣдованій о Балтійскомъ Славянствѣ, авторами которыхъ были
опять Гильфердингъ, далѣе А. Павинскій, А. Котляревскій, І.
Первольфъ и другіе ¹).

¹) Литература о Балт. Славянствѣ представляетъ обширную массу историческихъ источниковъ и новыхъ измѣсканій. Древнія свѣдѣнія находятся у латино-нѣмецкихъ и датскихъ лѣтонисцевъ и спеціальныхъ историковъ, каковы: Эйнгардъ, біографъ Карла В. и аналитѣ, ум. 840; Видукиндъ, пис. около 967—968; Титмаръ Мерзебургскій, ум. 1018; Адамъ Гременскій, пис. около 1075; монахъ Эбонъ, біографъ Оттона Бамберскаго, пис. около 1151; Гербордъ, около того же времени; Гельмолдъ, пис. въ 1172; Саксонъ Грамматикъ, пис. около 1181—1208 и пр.; далѣе въ старныхъ актахъ, которые собраны въ обширныхъ изданіяхъ, напр. Лейбница (Scriptores rerum Brunsw.). Фабрикіуса (Urkunden zur Geschichte der Fürst-ms Rügen), Гассельбаха и Козегартена (Codex Pomeraniae diplomaticus), Клемпина (Pommersches Urkundenbuch), Лангебекъ (Scriptores rerum Danicarum), Риделя (Riedel: Codex diplomat. Brandenburg.), Раумера (Regesta historica Brandenburg.), Зудендорфа (Urkundenbuch zur Gesch. der Herzöge v. Braunschweig und Lüneburg und ihrer Lande) и проч.

Многочисленны изслѣдованія по мѣстной исторіи являются еще съ прошлаго
вѣка и даже ранѣе въ трудахъ нѣмецкихъ ученыхъ, которые издавна усердно зани-
мались изученіемъ исторінъ своихъ земель, нѣ когда отвоеванныхъ у Балтійскаго Славян-
ства. Назовемъ, наир., Schwartz, Einleitung zur Geogr. der nord deutsch-slaw. Na-
tion. Greifswald 1745; —Lützow, Versuch einer pragm. Geschichte von Mecklenburg.
Berlin 1827 — 35; — Barthold, Geschichte von Rügen und Pommern. Hamburg,
1839—45, 4 тома;— Giesebrecht, Wendische Geschichten. Berlin, 1843, 3 тома;—
Wigger, Mecklenburgische Annalen bis zum Jahre 1066, Schwerin 1860; —наконецъ
рядъ болѣе спеціально-мѣстныхъ изслѣдованій, которые можемъ указать только ча-
стю. какъ: Fidicin, Die Territorien der Mark Brandenburg; Klöden, Entstehung
der Städte Berlin und Köln; Jacobi, Slaven- und Teutschthum in cultur- und
agrarhist. Studien, besonders aus Lüneburg und Altenburg; Hammerstein, Der
Eardengau; R. Andree, Wendische Wanderstudien, и пр. Нѣмецкие ученые обра-
тили вниманіе и на особенную этнографическую сторону предмета. Славянскія пле-
мена тѣхъ краевъ, потерявили языкъ, не потеряли волнигъ своихъ этнографическихъ
отличій и еще сохраняютъ ихъ въ челѣтахъ быта и преданіяхъ. Въ этомъ отноменіи пред-
метъ изслѣдовали: Hennings, Das hannoversche Wendland, Luchow, 1862), Sagen
und Erzählungen aus dem hann. Wendlande (Luchow, 1864); Köhler, Volksglaube
im Voigtlande; Ed. Ziehen, Wendische Weiden; Erzählungen aus dem wendischen
Volksleben (Frankf. 1854; Geschichten und Bilder aus dem wend. Volksleben (Han-
nover, 1874, 2 ч.).

Въ славянскихъ литературахъ, послѣ Шафарика («Древности»; Slov. Narodo-
pis, стр. 107—109) Балтійскимъ Славянствомъ занимались особенно русские ученые.
Изъ новыхъ трудовъ, по исторіи см.:

["1068", "СЕРВЫ ЛУЖИЦКИЕ.", "Возрожденіе маленькаго племени Лужицкихъ Сербовъ, въ саксон-\nской и прусской Лузаціи (Лужицы, Lausitz), представлѣетъ одинъ изъ\nлюбопытныхъ энциклопедіи современного славянскаго двишенія. Лужиц-\nкій народецъ, издавна покоренный и окруженный Нѣмцами, успѣлъ\nсохранить свою народность, и въ послѣднее время, преимущественно\nсъ 1830-хъ годовъ, посвятилъ ей такія патріотическія заботы, что пови-\nдимому обеспечилъ ея цѣлость, по крайней мѣрѣ заявилъ такъ рев-\nностно свою народность, какъ она еще никогда не заявляла себя въ\nсвое тысячелѣтнее рабство. Это возрожденіе началось также незави-\nсимо, какъ и въ другихъ народностяхъ, развилось изъ собственныхъ\nмѣстныхъ потребностей маленькаго племени, — но затѣмъ, когда ему\nуже положено было прочное основаніе въ его внутреннемъ сознаніи,\nоно примкнуло къ цѣлому славянскому двишенію и вступило на путь\nславянской „взаимности“. Представители славянскаго двишенія, уче-\nные разныхъ славянскихъ племенъ,— Палацкій, Мацѣевскій, Штуръ,\nМилутиновичъ, Срезневскій, Бодянскій (поздѣе Гильфердингъ, Ламан-\nскій и др.), — посѣтили новооткрывшееся поле національной жизни и,\nпередавши славянской публичности это новое двишеніе, помогли и са-\nмимъ Лужичанамъ найти ихъ національныя связи съ остальными на-", "— А. Гильфердингъ, Исторія Балтійскихъ Славянъ, т. І, М. 1855, и:вполнѣ\nвъ Собр. Сочин., т. IV, Спб. 1874.\n— А. Павинскій, Полабскіе Славяне, Спб. 1871.", "— А. Павинскій, Полабскіе Славяне, Спб. 1871.", "— Θ. Λ. Фортинскій, Титмаръ Мерзебургскій и его хроника. Спб. 1872.", "— А. Котляревскій, Древности права Балт. Славянъ, Прага, 1874; Книга о древностяхъ и исторіи Поморскихъ Славянъ въ ХІІ вѣкѣ. (Сказанія объ Оттонѣ Бамбергскомъ въ отношении славянской исторіи и древности). Прага, 1874. Ср. Zittwitz, Die drei Biographien Otto's von Bamberg, въ Forsch. zur deutschen Gesch. Gött. 1876. XVI.", "— И. Лебедевъ, Послѣдняя борьба Балт. Славянъ противъ онѣмеченія. Часть І. (борьба Оботритовъ и Лютичей противъ Генриха Льва и Вальдемара І). Часть П. «Обзоръ источниковъ исторіі Балт. Славянъ съ 1131 по 1170 годъ». М. 1876.", "— І. Первьофъ, Германизація Балт. Славянъ. Спб. 1876.", "По языку:", "— Бурмейстеръ, Ueber die Sprache früber in Mecklenburg wohnenden Obo-\ntriten-Wenden, переведено въ «Трудахъ Росс. Академіи», 1841, IV, стр. 1—52.", "— Воцель, Památky Lutických Slovanů, vъ «Часосписъ», 1849, т. II, 104—127.", "— Гильфердингъ, Памятники нарѣчія Залабскихъ Древлянъ и Глинянъ. Спб.\n1856.\n— Ганушъ, Zur Literatur und Geschichte der slaw. Sprachen in Deutschland,", "nam. der Sprache der ehemaligen Elbeslawen oder Polaben, vъ «Slaw. Bibliothek», Миклошіча, т. П, Вѣна. 1858. Подробный библиографическій обзоръ сборниковъ старого балтійскаго нарѣчія.\n— Dr. Pful, Pomniki Polobjan Słowjansčiny, vъ «Часосписъ» сербо-λουζικой Матиц, 1863, стр. 28—67, 69—138; 1864, 139—195, 199—241.", "— Водуянъ дѣ-Куртепъ, О древне-польскомъ язѣкѣ до XIV ст. Лейпцгъ, 1870.\n— Aug. Schleicher, Laut- und Formenlehre der polabischen Sprache. Спб.\n1871 («Журн. Мин. Нар. Просв.», 1873, 168; П, 424—446).\n— С. Микуцкій, Остатки языка полабскихъ Славянъ. Спб. 1871.", "", "", "Ср. также приведенныхъ выше свѣдѣнія объ остатѣвѣ Vorwärts-Sprache des Slavischen, der Polnischen, der Rumanischen, der Serbiischen, der Slověnskich, der Türkischen, der Uralischen, der Värstelischen, der Yiddish, der Yiddish, der Yiddish, der Yiddish

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1069

родами цѣлаго племени. Съ тѣхъ поръ забытое племя входитъ въ об-
щій счетъ славянской національности, и ученое славянское пилигрим-
ство въ своихъ странствіяхъ не забываетъ Будишина (Бауценъ), гдѣ
сосредоточивается образовательная дѣятельность маленькаго племени.

Нынѣшніе Лужичане составляютъ небольшой остатокъ Славянства,
населявшаго нѣкогда сѣверъ нынѣшней Германіи, но, какъ мы за-
мѣчали, и въ древнія времена были отдѣльной племенной варіаціей
относительно собственно Полабскихъ Славянъ ¹). Между Салой и Муль-
дой, между нынѣшнимъ Лейпцигомъ и Дрезденомъ къ сѣверу вѣро-
ятно до „Сербіцца“ (нынѣ Цербстъ) и южнѣе до Чешскихъ горъ, жили
Сербы, съ разными подраздѣленіями; отъ нихъ за Эльбой—Мильчане,
около Будишина; на сѣверъ отъ послѣднихъ, въ низменныхъ мѣстахъ—
Лужичане, и т. д. Эти славянскіе народцы извѣстны средневѣковымъ
писателямъ уже съ VI—VII столѣтія, а съ VIII—IX вѣка они упо
минаются подъ общимъ именемъ Вендовъ (Винидовъ, Венедовъ) или
Сербовъ (Сорбовъ, Сурбовъ) и подъ болѣе частными племенными на-
званьями. Впослѣдствіи имя Лужичанъ стало господствующимъ. Судя
по немногимъ историческимъ даннымъ, бытъ Лужицкихъ Сербовъ
представлялъ извѣстныя черты славянской патріархальной демократіі;
но отдѣльныя общины, по славянскому обыкновенію, жили особнякомъ,
безъ достаточной связи между собою. и отсутствіе единства открыло
дорогу нѣмецкому владычеству, которое уже со временъ Карла Ве-
ликаго намѣтило свою цѣль въ этихъ славянскихъ земляхъ. Начиная
съ тѣхъ поръ, эта часть Полабскихъ Славянъ мало-по-малу была по-
корена, сначала Сербы при Генрихѣ Птицеловѣ, потомъ Мильчане и
Лужичане при Оттонѣ: къ ХІ вѣку племенная самостоятельность ихъ
кончилась. Лужицкая земля еще долго потомъ была предметомъ фе-
одальныхъ споровъ и переходила изъ рукъ въ руки: доставалась марк-
графамъ Мейссенскимъ и Бранденбургскимъ, была подъ властью По-
ляковъ, долго (до самаго паденія Чехіи) принадлежала чешской ко-
ронѣ, —не спасавшей, впрочемъ, ея славянской народности отъ нѣмец-
каго угнетенія, — наконецъ вошла въ составъ Саксоніи, выдержала
ужасы трицати-лѣтней войны, раздѣлилась между Саксоніей и Прус-
сіей, которымъ теперь и принадлежатъ уцѣлѣвшія части лужицкаго
народа.

Нѣмецкое покореніе своими ближайшими слѣдствіями имѣло раб-

1) Приномнимы статистическія цифры. Лужичане, всего счетомъ до 136,000 дѣ-
лятся на два племени, Верхнихъ и Нижнихъ Лужичанъ, и принадлежатъ двумъ го-
сударствамъ п двумъ исповѣданіямъ. Верхнихъ Лужичанъ — 96,000, изъ которыхъ
52,000 въ Саксоніи, и 44,000 въ Пруссіи; они — протестанты, за исключіемъ 10,000
католиковъ. Нижнихъ Лужичанъ — до 40,000 протестантовъ, въ Пруссіи.

На стр. 16-й І-го тома въ цифрахъ по исповѣданіямъ описала, которая легко
исправляется по находящимся тамъ же другимъ цифрамъ.

1070

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

ство народа и постепенное уничтоженіе народности. Покоренная земля
раздѣлилась между феодальнымъ владѣльцемъ, рыцарями и церковью;
свободные сельскіе люди стали крестьянами, крѣпкими землѣ, лишены
были всякихъ правъ, обременены работами и податями, были безот-
вѣтной жертвой грабежей и насилия. Нѣсколько лучше было положе-
ніе тѣхъ, которые подчинены были непосредственно феодальному вла-
дѣтелю земли, —но общее положеніе края представляло картину ужас-
наго угнетенія и безправія. Вмѣстѣ съ паденіемъ народной свободы
началось паденіе самой народности: постоянные грабежи; выселеніе
Славянъ въ нѣмецкія земли, гдѣ они исчезали среди чужого населе-
нія (на Рейнѣ и Майнѣ, въ Баваріи и даже въ Голландіи); нѣмецкая
колонизація, занимавшая города и отнятыя земли; вліяніе церкви,
говорившей по-латыни и по-нѣмецки; наконецъ обыкновенное дѣйствіе
господства чужого племени,—всѣ эти обстоятельства больше и больше
подавляли славянскій элементъ, который жилъ только въ порабощен-
номъ сельскомъ населеніи и былъ для Нѣмцевъ предметомъ крайняго
презрѣнія. Взаимная вражда была такъ велика, что Саксонское Зер-
цало должно было постановить, чтобы „Сербъ противъ Нѣмца и об-
ратно не могъ свидѣтельствовать въ судѣ, такъ какъ извѣстно, что
каждая сторона, для вреда другой, готова подтвердить присягой вся-
кую неправду“. Въ ХІІ вѣкѣ сербскій языкъ еще удерживался въ
церковномъ употребленіи и въ судѣ, но къ XIV столѣтію нѣмецкая
народность была уже такъ сильна, что съ этого времени нѣмецкіе
князья начинаютъ изгонять сербскій языкъ изъ судовъ: въ 1427 г.
это сдѣлано было и въ Мейссенѣ, прежнемъ центрѣ сербскаго народа.
Ко временамъ реформаціи область лужицкаго населенія уже сильно
стѣснилась: Лужицкіе Сербы западнаго края были уже окончательно
онѣмечены, граница нѣмецкаго языка перепила на востокъ далеко за
Эльбу, и память о Славянахъ (какъ въ краяхъ нижней Эльбы, Одера,
и Поморья) осталась только въ собственныхъ именахъ мѣстностей.
Реформація отразилась нѣкоторымъ подъемомъ славянской народности,
но и послѣ нея лужицкій край продолжалъ съуживаться ¹).

Христіанство проникло въ лужицкій край, повидимому, съ двухъ
сторонъ. Проповѣдь нѣмецкаго католичества далеко не имѣла здѣсь
того свирѣпаго характера, съ какимъ она была приносима къ Славя-
намъ Балтійскимъ, и это обстоятельство объясняютъ тѣмъ, что Лужиц-
кіе Сербы были уже приготовлены къ христіанству проповѣдью, шед-
шею отъ православнаго Славянства черезъ Польшу и Чеховъ, и при-
томъ раньше покорились. Лужицкіе Сербы уже въ IX столѣтін были
въ связяхъ съ княжествомъ Велико-Моравскимъ, одно время даже

¹) Ср. карти, приложенные къ сочиненіямъ Богуславскаго и Рихарда Андреа, и добавки Горника, въ Слав. Сборникъ.

ІСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

1071

принадлежали къ нему (какъ въ послѣдствіи они были въ связяхъ съ
Чехами) — и потому думаютъ, что византійско-славянское христіанство
Кирилла и Меодія проникло и въ края лужицкіе. Преданье гово-
ритъ, что св. Константинъ приходилъ въ окрестности Згорѣльца (Gör-
litz) и тамъ, гдѣ теперь находится Гайнвальдъ, на мѣстѣ капища
поставилъ христіанскую церковь. До недавняго времени сохранялся
обычай благочестиваго пилигримства къ древнему кресту на горѣ
Яворницкой (Jauernik), въ день св. Вацлава, короля чешскаго, — жи-
тели-протестанты присоединялись къ католической процессіи, и мо-
ельщики пѣли молитву „Господи помилуй насъ“, быть можетъ, ту
самую, которая подъ именемъ молитвы св. Войтѣха („Hospodine, po-
miluj ny“) осталась у Чеховъ, какъ память древняго славянскаго бо-
гослуженія. Извѣстно, что у Лужичанъ, по правую сторону Эльбы,
лучше сохранявшихъ свою народность подъ политическимъ вліяніемъ
Чеховъ и Польши, славянскій языкъ въ церковномъ обученіи упо-
треблялся не только въ XI столѣтіи, при епископѣ мейссенскомъ Бе-
нонѣ (ум. 1106), но и въ XII и даже XIII столѣтяхъ, когда сербо-
лужицкій языкъ имѣлъ еще защитника въ епископѣ Брунонѣ, требо-
вавшемъ, чтобы священники хорошо знали сербскій языкъ ¹). Исто-
рики замѣчали и то обстоятельство, что тѣ изъ проповѣдниковъ хри-
стіанства у Балтійскихъ Славянъ, которые пользовались славянскимъ
языкомъ, какъ средствомъ, были изъ сосѣдства Лужицкихъ Сербовъ:
такъ еп. мерзебургскій Бозо (971) писалъ по-славянски; другой, Вер-
неръ (1101), велѣлъ изготовить себѣ книги на славянскомъ языкѣ;
епископъ альтенбургскій Бруно (1156), отправляясь обращать Обот-
ритовъ, имѣлъ съ собой готовыя славянскія проповѣди и читалъ ихъ
народу ²). Полагаютъ вирочемъ, что эти славянскія книги были на-
писаны едва-ли на собственно-сербскомъ языкѣ: по крайней мѣрѣ въ
лужицкомъ языкѣ находятъ слѣды вліянія языковъ старо-славянскаго
и чешскаго, замѣтные несмотря на все позднѣйшее вліяніе нѣмецкаго.
Исконное сходство нарѣчій могло сдѣлать чужія славянскія книги
доступными для Лужицкихъ Сербовъ, особенно при тѣхъ политиче-
скихъ связяхъ и сосѣдствѣ, которые соединяли ихъ съ Чехами. Что
чешскія книги въ болѣе позднюю эпоху среднихъ вѣковъ были въ ходу
у Лужичанъ, едва ли подлежитъ сомнѣнію ³).

¹) Bogusławski, стр. 187.

2) Срезневскій, Истор. очеркъ (см. далѣе), стр. 34.

3) По исторіі и эпографіі Лужичанъ см.:

— Шафарикъ, Древности, § 43—44.

— Gebhardi, Geschichte aller wendisch-slawischen Staaten. Halle, 1790, 4 t.

— Käuffer, Abriss der oberlaus. Geschichte, 3 t. Görlitz, 1803.

— Knauthen, Derer Oberlausitzen Serbenwenden Kirchengeschichte. Gör-
litz, 1767.

— Worbs, Geschichte d. Niederlausitz. Züllich, 1824, 2 t.

1072

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

Послѣ упомянутыхъ неясныхъ указаній о славянской письменности
у Лужичанъ, первыя попытки ввести сербо-лужицкій языкъ въ книгу

— Scheltz, Geschichte der Ober- und Nieder-Lausitz, Halle, 1847.

— Jenč, Powieść wo Serbskich kralach, wъ «Часописъ» сербо-лужицкой Ма-
тицѣ, 1849.

— W. Bogusławski, Rys dziejów serbo-lužickich. Petersburg, 1861.

— Slovník Naučný, s. v. Lužice, Srbové Lužičti.

— Engelhardt, Erdbeschreibung d. Mark Ober- und Nieder-Lausitz. 2 тома.
Dresden 1800.

— Jakub, Serbskie Horne Lužicy. Budyszyn, 1848.

— Rich. Andree, Wendische Wanderstudien. Zur Kunde der Lausitz und der
Sorbenwenden. Stuttgart, 1874. Съ этногр. картой. (Противъ него Горликъ, въ «Слав.
Сборникъ»).

— Tissot, Voyage aux pays annexés. Paris, 1876 (изложение и пѣкоторыя за-
мѣчанія въ журналѣ Lužičan, 1877).

По языкѣ:

— H. Seiler, Kurzgefasste Grammatik der sorben-wendischen Sprache nach
dem Budissiner Dialecte. Bud. 1830.

— I. P. Jordan, Gramm. der wendisch-serbischen Sprache in der Oberlausitz
(по системѣ Добровскаго). Prag, 1841.

— Fr. Schneider, Grammatik der wendischen Sprache katholischen Dialects.
Budissin, 1853.

— Smoljer' (по пѣменкому написанію Schmaler), Kleine Grammatik der ser-
bisch-wendischen Sprache in der Oberlausitz. Bautzen, 1852; Přeměnjenja serbskeje
ryče wot 13. do 16. lětstotetka, vъ журналѣ Lužičan, 1864, 5 вы. 24—26.

— Dr. E. T. Pful (по пѣм. написанію Pfuhl), Laut- und Formenlehre der ober-
lausitzisch-wendischen Sprache. Mit besonderer Rücksicht auf das Altslavische.
Bautzen, 1867.

— Е. Новиковъ, О важнѣйшихъ особенностяхъ лужицкихъ нарѣчій. Москва,
1849.

— Миклошичъ, въ «Сравнит. Грамматикѣ».

— Bose. Wendisch-deutsches Handwörterbuch nach d. oberlaus. Dial. Grim-
ma, 1840.

— Schmaler, Deutsch-wendisches Wörterbuch mit einer Darstellung der allg.
wendischen Rechtschreibung. Bautzen, 1843. (XXXIX. 150 стр.).

— J. G. Zwahr, Niederlausitz-wendisch-deutsches Handwörterbuch. Sprem-
berg, 1847 (ХІІ, 476 стр.).

— Pful, Serbski słownik. Pod sobuskutkowanjom Handrija Seilerja (fararja
we Łazu) a Mich. Hórnika (vikara w Budyšinje). W Budyšinje, 1857 — 1866 (8°.
1130 стр.). Serbskoněmski dźěl.

По литературѣ:

— И. Срезневскій, Историческій очеркъ сербо-лужицкой литературы, въ Журн.
Мин. Нар. Просв. 1844, май, стр. 26—66.

— Ієнчъ, Stawizny u проч. (Судьбы сербской рѣчи и народности), въ «Часо-
писѣ» сербо-луж. Матицы, 1849—54, и радъ другихъ историческихъ статей въ томъ
же изданіи.

— Гильфердингъ, Народное возрожденіе Сербовъ-Лужичанъ въ Саксоні (Р.
Бесѣда. 1856, І, смѣсь, стр. 1—35; Собр. Сочин., П, 19—49).

— Bogusławski, wъ указанномъ сочиненіи; о новѣйшихъ временахъ, какъ и
Гильфердингъ, пользуется разсказами Смолера.

— Fr. Doucha, O postupu národnosti Srbův Lužických, vъ «Часописѣ» чем-
скомъ, 1845.

— М. Горликъ. Reč a písemnictví lužických Srbův, vъ «Часописъ» чемскомъ,
1856; Listy Jana Kollára do Lužic, тамъ же, 1861; Entstehung und bisherige Thä-
tigkeit der Maćica Serbska, vъ Neues Laus. Magazin, t 39; Łużyczanie, vъ поль-
ской еженедельной газетѣ «Warta» vъ Познании, 1874, № 15 и слѣд.; Минувшее де-
сентыльтіе у Сербовъ-Лужичанъ, въ «Слав. Сборникъ», Спб. 1877, II, 85—99; нако-
нецъ рядъ мелкихъ историко-литературныхъ статей въ лужицкомъ «Часописѣ», годъ
VIII и съвѣдуючи.

— Н. Dučman, Pismowstwo katholskich Serbow. W Budyšinje, 1869. Очень
точная библиографія издатъ и биографический списокъ писателей. Продолженіе этого
труда въ «Часописѣ» сербо-лужицкой Матицы, 1873—74.

ВРЕМЕНА РЕФОРМАЦІИ.

1073

извѣстні только со временъ реформаціи. Гуситское движеніе Чеховъ не отразилось у Лужичанъ: болѣе образованная часть народа была уже нѣмецкаль, и въ этомъ качествѣ въ то время ревностно держалась католичества; сельское населеніе было слишкомъ подавлено и въ раз- гарѣ крестовыхъ походовъ противъ гуситизма и таборитскихъ воинствъ осталось безучастно. Напротивъ, реформація Лютера, какъ дѣло нѣ- мецкое, имѣла обширный успѣхъ во всей странѣ, отразившійся и на ея славянскомъ населеніи. Къ XVI столѣтію сербо-лужицкая народ- ность была уже въ крайнемъ упадкѣ, но стремленіе къ распространенію и утвержденію протестантства заставило теперь обратиться къ народному языку и дало начало первой литературной дѣятельности на лужицкомъ языкѣ, если можно назвать литературой нѣсколько духовно-учительныхъ книгъ по евангелическому исповѣданію, къ ком- торымъ присоединилось и нѣсколько подобныхъ попытокъ духовенства католическаго. Съ этого времени появляются письменные сборники переводовъ изъ св. Писанія, необходимыхъ молитвъ, легендъ, духов- ныхъ пѣсенъ и т. п., которые отъ священниковъ переходили къ на- роду. Есть извѣстіе, что въ началѣ XVI столѣтія былъ уже напеча- танъ сербо-лужицкій катихизисъ, но до сихъ поръ не встрѣтилось еще ни одного экземпляра этого изданія. Позднѣе, въ собраніяхъ переводныхъ духовныхъ пѣсенъ начали появляться и оригинальныя сербскія.

Старѣйшимъ значительнымъ памятникомъ сербо-лужицкаго языка является Новий Завѣтъ въ рукописи 1548 г. (въ Берлинской корол. библиотекѣ), переводчикомъ которого былъ Ник. Якубица (Mikla- wusch Jakubica). Переводъ сдѣланъ по Лютерову тексту съ прибавлен- ніемъ Вульгаты и притомъ подъ очень сильнымъ вліяніемъ чешскаго перевода, которое должно означать, безъ сомнѣнія, недостаточность тогдашнихъ литературныхъ средствъ языка лужицкаго. Языкъ пере- вода считали сначала верхне-лужицкимъ или же среднимъ діалектомъ между верхнимъ и нижнимъ; но по подробному изслѣдованію Лескина онъ оказывается нижне-лужицкимъ, не имѣющимъ сходства ни съ ка- кимъ изъ нынѣшнихъ мѣстныхъ говоровъ ¹). Затѣмъ первая извѣстная печатная книга есть небольшой канціоналъ съ нѣсколькими молит-

¹) Небольшой образчикъ этого Новаго Завѣта далъ сначала Іенчъ (Najstaršej serbskaj rukopisaj, въ «Часописъ», 1862), потомъ издано было посланіе Якова (Der Brief des Jakobus. In wendischer Uebersetzung aus der Berliner Handschrift von J. 1548 zum erstenmal mitgetheilt von Hermann Lotze, Leipzig. 1867, къ 150-лѣт- нему юбилею лужицкаго проповѣдническаго общества; всего текста стран. 16—23); наконецъ А. Лескинъ издалъ изъ этой рукописи евангеліе отъ Марка, въ «Ар- хивѣ» Лігіча, т. І, 1876, стр. 161—249, съ обстоятельнымъ изслѣдованіемъ языка. Замѣчаніе о переводчикѣ, стр. 202. В. Нерингъ, въ томъ же «Архивѣ», указываетъ еще одинъ старый нижне-лужицкій отрывокъ изъ первой половины XVI в. («Archiv», стр. 514).

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

63

1074

СЕРВЫ ЛУЖИЦКІЕ.

вами и катихизисомъ Лютера, изданный на нижне-лужицкомъ языкѣ евангелическимъ проповѣдникомъ Альбиномъ Моллеромъ, въ 1574. Въ 1610, Андрей Тареусъ (Tharaeus) издалъ вновь нижне-лужицкій катихизисъ подъ названіемъ: Enchiridion Vandalicum ¹). На верхне-лужицкомъ нарѣчіи первую книгу, малый Лютеровъ катихизисъ, издалъ уже въ 1597 священникъ Вячеславъ Ворѣхъ (Warichius). Затѣмъ въ 1627 священникъ Григорій Мартинъ напечаталъ переводъ семи покаянныхъ псалмовъ.—Это главное, чтó извѣстно отъ перваго періода лужицкой книжной дѣятельности. Замѣчаютъ, что обѣ эти книжки напечатаны были съ нѣмецкимъ текстомъ en regard, не только для нѣмецкихъ духовныхъ, но для приученія народа къ нѣмецкому языку. Но протестантизмъ расширился гораздо быстрѣе германизаціи, и это наконецъ заставило позаботиться о книгахъ на народномъ языкѣ для утвержденія народа въ вѣрѣ.

XVII вѣкъ ознаменованъ былъ новыми обѣдствіями народа и упა-
докъ народности продолжался; тридцати-лѣтняя война и весь ходъ
событій очень способствовали германизаціи; но въ концѣ этого столѣ-
тія потребности религіознаго обученія вызвали литературное движеніе,
замѣчательнѣйшимъ представителемъ которого былъ Михаилъ Бран-
цель (или, какъ называли его по-нѣмецки, Френцель, 1628—1706),
евангелическій проповѣдникъ въ Верхнихъ-Лужицахъ. Френцель въ
первый разъ широко понялъ народныя потребности и необходимость
возстановленія язька, и дѣятельно трудился надъ переводомъ св. пи-
санія: онъ перевелъ Новый Завѣтъ и нѣкоторыя части Ветхаго, при-
чемъ пользовался и чешскими и польскими текстами. Поддержанный
земскими чинами, онъ изготовилъ шрифтъ для лужицкихъ книгъ съ
ореографіей, заимствованной отъ Чеховъ, печаталъ церковно-поучи-
тельныя книжки для народа, въ 1670 издалъ первый отрывокъ сво-
ихъ переводовъ св. писанія, евангеліе отъ Матеѣя и Марка, въ 1693
Псалтірь, имѣвшій впослѣдствіи много изданій, и на старости до-
ждался полнаго изданія своего перевода Новаго Завѣта. Но свою
ореографію онъ потомъ оставилъ и принялъ другую, предложенную
пасторомъ Бирлингомъ въ книжкѣ: Didaskalia seu orthographia
vandalica, 1689. Эта послѣдня была дѣйствительно довольно ван-
дальская, именно грубо построенная по нѣмецкой, и она осталась до
послѣдняго времени ореографіей протестантовъ, дѣлившей ихъ отъ
католиковъ. Дѣятельность Френцеля дала ему великую славу у со-
отечественниковъ, и лужицкіе историки думаютъ, что если бы сдѣлано
было раньше то, чтобѣдлалъ Френцель, то гораздо большее число Лужи-
чанъ осталось бы при своемъ языкѣ. У Френцеля какъ будто уже были

¹) Описаніе единственного экземпляра его далъ Горникъ въ «Часописѣ», 1869; филологический разборъ Лескина въ «Архивѣ» Лгича, т. II, 126—129.

ФРЕНЦЕЛИ.

1075

предчувствія славянскаго возрожденія; въ этомъ смыслѣ любопытно письмо его; которое писалъ онъ къ Петру Великому, во время проѣзда царя черезъ Саксонію въ 1697, представляя ему свои переводы: Френцель съ особеннымъ чувствомъ указываетъ на тѣ связи родства, которыя соединяютъ его народъ съ другими Славянами и обширной Московіей ¹). Труды Френцеля не остались безъ продолжателей, и съ его времени заботы о религіозномъ образованіи народа постоянно вызываютъ новыхъ дѣятелей. Сынъ Михаила, Авраамъ Бранцель или Френцель (1656—1740), получивши образованіе въ виттенбергскомъ университетѣ, обратился къ историческому изученію своей земли и народа и написалъ обширное сочиненіе De originibus linguae Sorabicæ Libri IV (1693—96); другие труды его: De diis Slavorum et Soraborum in specie, De vocabulis propriis Sorabicis pagorum (по мѣстной географіи) были изданы въ Гофмановыхъ Scriptores rerum Lusaticarum (1719). Въ своемъ большомъ сочиненіи, онъ хотя потратилъ безъ пользы много труда на сравненіе славянскаго языка съ еврейскимъ, но обнаружилъ замѣчательныя для того времени археологическія свѣдѣнія и знаніе славянскихъ нарѣчій. Много другихъ латинскихъ его сочиненій, напр., „Сербо-лужицкій словарь“, „Верхне-лужицкая исторія“, „Естественная исторія верхне-лужицкая“, „Словарь нижне-лужицкій“, остаются въ рукописяхъ, которыми отчасти пользовались послѣдующіе историки. При всѣхъ слабыхъ сторонахъ тогдашней учености, труднѣ младшаго Френцеля замѣчательны по своему стремленію къ обще-славянскому изученію, и по тому вліянію, которое имѣли они въ свое время, обративши вниманіе на изученіе языка и народа. Онъ ожидалъ для своей народности лучшаго будущаго и прилежныхъ дѣятелей—quos linguæ Sorabicæ dulcedo ac necessitas mecum in sui amorem atque studium rapiet. Семья Френцелей дала еще двухъ ученыхъ писателей: Михаила Френцеля младшаго (1667—1752), котораго dissertatio de idolis Slavorum помѣщена въ томъ же Гофмановомъ сборникѣ; и Саломона-Богуслава, сына Михаила Френцеля младшаго (1701—1768). Эта дѣятельность лютеранъ побудила, кажется, и католиковъ позаботиться объ изученіи языка и книгахъ для народа. Первую грамматику составилъ іезуитъ Ксаверій-Яковъ Тицинъ (ум. 1693), котораго Principia linguæ vendicæ, quam aliqui vandalicam vocant, вышли въ 1679 въ Прагѣ. Затѣмъ, дѣятельнымъ писателемъ былъ Юрій-Гавштынъ Светликъ (1650—1729), который издавалъ церковныя книжки, по Вульгатѣ перевелъ цѣлую библію, оставшуюся въ рукописи, издалъ

¹) Письмо это по-лужицки и по-латыни напечатано у Срезневскаго, стр. 42—45, прим. О Френцелѣ см. Jenč, Mich. Frencel a jeho zasłužby wo serbske pismowstwo, въ «Часописъ» лужицкой Матицы, 1871, 73—92; M. Hórnik, Ryč a prawopis M. Frencela před runje 200 lětami, тамъ же, 1870, spр. 55—61.

68*

1076

СЕРВЫ ЛУЖИЦКИЕ.

первый, именно латинско-лужицкій словарь, 1721. Со времени Френцелей въ особенности появляется много трудовъ по лужицкой исторіи и языку, напр., верхне-лужицкія грамматики Маттеи и Шмуца, словари того же Шмуца и Светлика, нижне-лужицкая грамматика и словарь Фабриція и др., исторія обычаевъ Нижнихъ-Лужичанъ Тиверія (по-латыни и по-нижне-лужицки, въ рукоп.).

Съ XVIII вѣка увеличивается количество книгъ, посвященныхъ религіозному образованію народа, хотя цифра остается крайне скромной. Прежніе библіографы насчитывали до 1700 года только до 50 лужицкихъ книгъ, съ 1700 до 1800 около 200; если новые поиски и увеличили эту цифру, но и она приблизительно вѣрно опредѣляетъ численныя отношенія этой маленькой литературы. Въ XVIII вѣкѣ въ первый разъ напечатанъ былъ полный переводъ библіи: она переведена была на верхне-лужицкое нарѣчіе соединенными трудами священниковъ Яна Ланги, Матѣя Юкуша, Яна Бёмера и Яна Вавера: послѣ одиннадцатилѣтней работы, въ которой они сличали свой переводъ съ переводами польскимъ, чешскимъ и старо-славянскимъ, ихъ трудъ былъ напечатанъ въ 1728; это изданіе повторено было потомъ, съ небольшими измѣненіями, въ 1742, 1797, 1820, 1850, 1856; Новый завѣтъ печатался по переводу Френцеля.—Для Нижнихъ-Лужичанъ подобный трудъ предпринялъ евангелическій священникъ Богумилъ Фабриціусъ (1679—1741), другъ Авраама Френцеля, родомъ Полякъ, учившійся въ Гиссенѣ и Галле, потомъ суперъ-интендентъ въ Хотебзѣ (Котбусѣ), который издалъ по-нижне-лужицки малый Лютеровъ катихизисъ и переводъ Новаго Завѣта (1709). Трудъ Фабриція уже впослѣдствіи дополнилъ Фрицо, издавшій Ветхій Завѣтъ въ 1797. Цѣлая библія вышла въ 1824.

Кромѣ переводовъ св. Писанія, книжная поддержка народности состояла въ духовныхъ пѣсняхъ и проповѣди. Духовныя пѣсни (khyglusze, т.-е. kyrielejson) были сильно распространенны въ массѣ народа, и уже съ начала XVIII вѣка существовали въ значительномъ количествѣ, въ переводахъ Преторія, Аста, Маттеи и Вавера, и умножались съ каждымъ новымъ изданіемъ. Для католическихъ Сербовъ сборникъ подобныхъ церковныхъ пѣсенъ былъ сдѣланъ уже названнымъ выше Светликомъ; послѣ него писали церковныя и школьныя книги Киліанъ, Мерцинъ Голіанъ, Ганчка, Валда,—послѣдній составилъ самый обширный сборникъ церк. пѣсенъ: Spěwawa Jězusova Winca, 1787. На нижне-лужицкомъ духовныя пѣсни въ первый разъ изданы были Гауптманомъ, о которомъ далѣе.

Важнымъ средствомъ для поддержки народности и для нѣкоторого образованія массы служила проповѣдь. Она развилась, впрочемъ, довольно поздно и стала приобрѣтать вліяніе только со временъ Ми-

ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЪЕКЪ.

1077

хаила Френцеля, у котораго съ религіознымъ обученіемъ соединялось
въ ней и извѣстное патріотическое чувство. Между проповѣдниками
болѣе другихъ замѣчательны были, кромѣ Френцеля, пасторы: Пехъ,
Якобъ, Мёнъ, Богатскій, хотя вообще проповѣдники, подражая
нѣмецкимъ образцамъ, не отличались особенной оригинальностью и
чистотой языка. Проповѣдь оказывала, безъ сомнѣнія, большое вліяніе
на сохраненіе народности. Историки замѣчаютъ, что „ни одна сербо-
лужицкая область, гдѣ была постоянная проповѣдь на народномъ
языкѣ, не обнѣмечилась“ и что, напротивъ, приходы, не имѣвшіе про-
повѣди, теряли чувство народности и наконецъ обнѣмечивались ¹).

Успѣхамъ проповѣди на народномъ языке особенно благопріятствовало
учрежденіе лужицкой семинаріи (для католиковъ) въ Прагѣ и пропо-
вѣдническихъ обществъ, устроенныхъ лужицкими студентами бого-
словія при университетахъ въ Лейпцигѣ и Виттенбергѣ. Внѣшнія об-
стоятельства были крайне неблагопріятны для этого народнаго дви-
женія: пѣмецкія власти и духовенство, по старой нелюбви къ Сер-
бамъ, не хотѣли ничѣмъ помочь ему; но дѣло было сдѣлано скром-
ными средствами бѣдной молодежи и немногихъ частныхъ лицъ. Праж-
ская семинарія была открыта въ 1704 году: здѣсь подъ вліяніемъ
сильнѣйшаго родственнаго языка, готовились и готовятся до сихъ поръ
священники для небольшой горсти католическихъ Сербовъ. Пропо-
вѣдническія протестантскія общества открылись въ Лейпцигѣ 1716 и
Виттенбергѣ 1749: они должны были бороться съ множествомъ пре-
пятствій, бѣдность очень мѣшала сербскимъ поселянамъ посылать свою
молодежь въ университеты, общества иногда закрывались на нѣко-
торое время за неимѣніемъ людей; тѣмъ не менѣе онѣ очень под-
держали народную проповѣдь и вмѣстѣ съ ней самую народность ²).

Положеніе Нижнихъ-Лужичанъ было еще печальнѣе. Они лишены
были даже и такихъ средствъ, какія были у ихъ сосѣдей. Со вре-

1) Bogusławski, стр. 241.

2) О лейпцигскомъ обществѣ см. статью Іенча: Serbske předar'ske towar'stwo w Lipsku wot 1. 1716—1866, въ «Часонисѣ» лужицкой Матицц, 1867, стр. 465—540.

1078

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

менъ Богумила Фабриція до 1740 по-нижне-лужицки напечатаны были только двѣ-три книжки: прусскій король Фридрихъ-Вильгельмъ I не терпѣлъ! Лужичанъ и принималъ даже насильственные мѣры для ис-
требленія народности,—у Сербовъ, принадлежавшихъ Пруссіі, лужиц-
кій языкъ изгонялся изъ школъ и даже изъ церкви. Дѣло мало по-
правилось и послѣ, по смерти этого короля: книжки печатались
рѣдко, да и тѣ, какія писалъ, напр., пасторъ Вилль, родомъ Нѣмецъ,
видѣвшій необходимость книгъ для народа (въ 1746—1771 годахъ),
ограничивались катихизисомъ и нѣкоторыми переводами изъ св. писанія.
Названный выше Гауптманъ, родомъ тоже Нѣмецъ, сербскій проповѣд-
никъ въ Любнѣвѣ, составилъ по-нѣмецки первую нижне-лужицкую грам-
матику (Nieder-Lausitzsche Wendische Grammatica, 1761) и сборникъ-
духовныхъ пѣсенъ (Lubniowski szarski Sambuch, 1769, т.-е. сербскій
Gesangbuch), нынѣ впрочемъ уже неупотребительный. Послѣ Вилля
и Гауптмана, на этомъ нарѣчіи писали братья Фрицы, оба священ-
ники. Старшій изъ нихъ, Помагай-Богъ-Кристалюбъ (Gotthilf Christlieb)
Фрицо, издалъ съ 1774 лютеранскій катихизисъ и нѣсколько дру-
гихъ поучительныхъ книжекъ; другой, Янъ-Фридрихъ, докончилъ, какъ
мы выше замѣтили, Фабриціевы переводы св. Писанія, и достигъ
при этомъ значительнаго совершенства книжнаго языка... Но тѣмъ
все почти и ограничивалось, и если Верхніе Лужичане, имѣвшіе больше
средствъ защищать свою народность, терпѣли отъ германизаціи, то у
Нижнихъ она дѣйствовала несравненно сильнѣе: въ теченіи послѣд-
няго столѣтія (1750—1850) онѣмечилось до пятидесятіи церковныхъ
приходовъ.

Во второй половинѣ XVIII в., интересъ къ народности принесъ и
серьезные ученые труды, хотя латинскіе и нѣмецкіе,—напр. о цер-
ковной исторіи и литературѣ Верхнихъ-Лужичанъ Кнаутена (по-нѣм.),
объ ихъ обычаяхъ Горчанскаго, по обще-славянской археологіи
Верхне-Лужичанина д-ра Карла-Готтлоба Антона (1751—1818), уче-
наго человѣка и одного изъ первыхъ все-славянскихъ патріотовъ прош-
лаго вѣка ¹), который дѣятельно также собиралъ этнографическія
свѣдѣнія и едва-ли не первый обратилъ вниманіе на изученіе сербо-
лужицкихъ пѣсенъ,—его сборникъ послужилъ основаніемъ позднѣй-
шихъ собраній. Нѣмецкія и латинскія книги д-ра Антона, его совре-
менниковъ и предшественниковъ не служили прямо сербо-лужицкому
народу, но были несомнѣнно полезны, какъ теоретическое орудіе его
возрожденія, дѣлая заботу о народности болѣе сознательною и прочною.
Въ этомъ смыслѣ любопытны двѣ, рѣдкія теперь, книжки. Авторъ од-
ной изъ нихъ, Георгъ Кёрнеръ, пасторъ въ Бокау, доказываетъ важ-

1) О немъ см. Slovník Naučný, s. v.; *Lausitzisches Magazin*, 1843, стр. 193.

ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЪКЪ.

1079

igkeit сербскаго языка и пользу его для науки ¹): онъ говоритъ о при-
ходѣ Вендовъ въ Европу съ востока, о разныхъ вендскихъ народахъ,
о важности этого языка въ богословіи, исторіи, географіи, археологіи
и проч., и въ концѣ приводить библіографическія указанія о венд-
скихъ книгахъ съ XVI вѣка. Среди фантастической филологіи, въ
книжкѣ есть любопытныя замѣчанія. Другая, безымянная книжка:
Gedanken eines Ober-Lausitzer-Wenden über das Schicksal seiner Nazion
mit flüchtiger, doch unparteyischer Feder entworfen nebst Anmerkun-
gen ²), говоритъ въ защиту вендскаго народа съ точки зрѣнія „про-
свѣщенія“ прошлаго вѣка. Нѣкогда это былъ великій народъ; теперь
онъ немногочисленъ, потому что, побѣжденный, онъ мало-по-малу при-
нималъ обычаи и языкъ побѣдителей и сливался съ ними въ одинъ
народъ; легко заключить, что наконецъ и послѣдній остатокъ его пре-
вратитсяѣ вѣнѣ въ Нѣмцевъ,—но такъ было всегда на землѣ: мѣ-
няются „случайныя отличія и названія“, а люди неизмѣнно оста-
ются тѣмъ же, т--е., людьми, получившими бытіе отъ одного Бога;
поэтому разумный человѣкъ считаетъ каждогоъ человѣка своимъ со-
братомъ и уважаетъ человѣка всякаго племени, если онъ полезенъ
обществу и исполняетъ свои обязанности.

Но разсужденія такого рода мало улучшали положеніе лужицкаго
народа, и у патріотовъ, хотя немногихъ, не исчезла забота о сохра-
неніи „случайныхъ отличій“.

Съ наполеоновскими войнами положеніе сербо-лужицкаго народа
снова становилось крайне затруднительнымъ. Страна была опустошена
и тріумфъ Нѣмцевъ послѣ войнъ „за освобожденіе“ еще болѣе по-
давлялъ лужицкую народность: образованные Сербы отказывались отъ
нея; народъ былъ покинутъ, такъ что ему грозило, повидимому, близ-
кое уничтоженіе. Проповѣдническія общества закрылись снова, и вит-
тенбергское уже не возобновлялось... Но именно съ этого времени,
дававшаго такъ мало надеждъ, и начинается такое развитіе сербской
народности, какого она еще никогда не имѣла до тѣхъ поръ. Она
примыкаетъ потомъ къ славянскому возрожденію, которое сообщило
ей извѣстную нравственную самостоятельность и возбуждало къ но-
вымъ патріотическимъ усилиямъ. Въ началѣ столѣтія особенно должны
быть упомянуты пасторъ Юрій Мёнъ (Mjen, Möhn), который, желая
доказать гибкость своего роднаго языка, издалъ въ лужицкомъ пере-
водѣ нѣсколько отрывковъ Клопштоковой „Мессіады“, и Янъ Дейка,
сдѣлавшій первую попытку лужицкаго журнала, издавая въ 1809—12

¹) M. G. Körner, Philologisch-kritische Abhandlung von der Wendischen Sprache und ihrem Nutzen in den Wissenschaften, Leipzig. 1766 (посвящено членамъ лужицкаго проповѣдническаго общества въ Лейпцигъ къ его 50-ти-лѣтнему юбилею), 74 стран. 12°.

2) Anno 1782, Bautzen, 33 стр.

1080

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

ежемъсячно „Serbski powjedar' a kurier“. Послѣ Наполеоновскихъ войнъ, главнымъ представителемъ сербо-лужицкаго возрожденія былъ почтенный будшинскій пасторъ, Андрей Лювенскій (1790—1840). Будучи еще студентомъ въ Лейпцигѣ, Лювенскій возстановилъ проповѣдническое общество и старался дать своимъ товарищамъ болѣе широкое понятіе объ ихъ дѣлѣ, указывая имъ, хотя еще не вполне сознательно, на интересы народности: онъ объяснялъ имъ, что прêзираемый „вендскій“ языкъ принадлежитъ къ великому славянскому цѣлому, и приготовлялъ свое общество къ знакомству съ панславянскими теоріями народности. Начало было трудно, и Лювенскій часто терялъ надежду на возможность возрожденія, считалъ свое время послѣднимъ часомъ лужицкаго народа, но не переставалъ работать, сдѣлалъ новое издание Библіи, писалъ и печаталъ книжки религіознаго и нравственного содержанія, стихотворенія и духовныя пѣсни, историческіе разсказы и т. п., занимался лужицкой исторіей и этнографіей, собралъ большіе материалы для верхне-лужицкой грамматики и словаря. Защиту сербской народности раздѣлялъ съ нимъ его творишъ и другъ, д-ръ Фридрихъ-Адольфъ Клинъ (1792—1855), писавшій больше по-нѣмецки и стоявшій ревностно за народныя права сербскаго населенія. Клинъ былъ адвокатомъ, служилъ въ церковной и школьной администраціи, былъ членомъ земскаго сейма, и здѣсь его заступничеству на сеймѣ 1833—34 Лужичане обязаны сохраненіемъ народнаго языка въ школѣ, чтó было для нихъ важной побѣдой. По смерти Лювенскаго, Клинъ остался патріархомъ сербо-лужицкой народности; въ 1848—49 онъ былъ политическимъ руководителемъ Лужичанъ: они остались тогда рѣшительно на сторонѣ короля, который потомъ вознаградилъ ихъ расширеніемъ правъ ихъ народности. Клинъ помогъ потомъ основанію сербской Матицы въ 1847, былъ до своей смерти ея предсѣдателемъ 1). Переходную ступень къ новѣшшему сербо-лужицкому движению представляетъ дѣятельность Андрея Зейлера (1804—1872). Еще студентомъ богословія въ лейпцигскомъ университете онъ возобновилъ снова, послѣ Лювенскаго, лейпцигское общество подъ именемъ „Сорабіи“ и горячо проповѣдовалъ о служеніи своей народности. Въ 1826 онъ познакомился въ Лейпцигѣ съ Палацкимъ и Симой Милутиновичемъ, и ихъ вліяніе еще больше развило его собственныя стремленія. Еще въ университетѣ онъ задумалъ издавать рукописную газету, въ которой собирались труды устроенного имъ общества и его собственныя поэтическія по-

1) Въ «Часописъ» Матицы, 1848, имъ написана вводная статья, т. І, стр. 5—27. При 100-лѣтнемъ юбилѣ проповѣдническаго общества, Клинъ написалъ его исторію. У католиковъ одновременно съ Лювенскимъ издавалъ церковно-поучительныя книжки Тецелинъ Метъ.

["ЗЕЙЛЕРЪ. СМОЛЕРЪ.", "1081", "пытки; газета имѣла большой успѣхъ и ея переписанные экземп-\nляры ходили по всему лужицкому краю. Знакомство съ ино-слав-\nянскими дѣятелями побудило Зейлера къ изученію Славянства,—\nкоторое потомъ оказало такую пользу лужицкой литературѣ, — но\nвъ ту пору онъ оставался одинокъ и послѣ покинулъ эти занятія.\nНо его возбудили опять къ литературной дѣятельности стремле-\nнія нового поколѣнія, и Зейлеръ сталъ однимъ изъ ревностнѣйшихъ\nдѣятелей сербо-лужицкаго возрожденія, и въ особенности, какъ поэтъ,\nонъ занималъ первое мѣсто въ своей литературѣ; многія пѣсни его\nдавно стали народными—онъ писалъ пѣсни лирическія, басни, духов-\nныя и патріотическія стихотворенія, баллады (powiesće ze serbskeho\nkraje a luda) и проч. Онъ собиралъ народныя пословицы, принималъ\nучастіе въ составленіи словаря, и пр. ¹).", "Новый періодъ сербо-лужицкаго возрожденія открывается съ конца тридцатыхъ годовъ (1838), когда дѣятелями его явилось нѣсколько ревностныхъ патріотовъ, которые привлекли къ своимъ стремленіямъ и людей старшаго поколѣнія, какъ Зейлеръ и Клинъ, и стали заботиться не только о церковномъ обученіи народа, но вообще объ его образованіи, объ улучшеніи его положенія политическаго и общественнаго, и въ основу національнаго развитія впервые прочно положили связи и сочувствія все-славянскія.", "Замѣчательнѣйшій и популярнѣйшій изъ всѣхъ представителей лу-\nжицкаго возрожденія есть Янъ-Эрнестъ Смолеръ (по-нѣмецки Schma-\nler, род. 1817). Сынъ сельскаго учителя въ деревнѣ Лазѣ, Смолеръ,\nеще будучи только четырнадцати лѣтъ, ученикомъ будушинской гим-\nназіи, началъ пропагандировать между своими земляками въ гимна-\nзіи лужицкій языкъ, который они забывали для нѣмецкаго: свои\nвакаціи проводилъ онъ постоянно въ странствованіи по лужицкому\nкраю, изучилъ в;] й п] о] п] о] н] п] о] н] п] о] н]

1082

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

Verein), при котором должна была быть и Wendische Section; Смолеръ устроилъ это отдѣленіе и побудилъ самого Рёслера учиться пославянски; Пуркинье былъ выбранъ въ „протекторы“ этого кружкà. Въ 1839 лужицкая молодежь открыла новое ученое общество при будишинской гимназіи (societas slavica Budessina) ¹), главнымъ начинателемъ котораго былъ ревностный лужицкій патріотъ Мосакъ-Клосопольскій (по-нѣмецки Mosig von Aerenfeld, род. 1820). Посѣщеніе Штура еще болѣе воспламенило патріотические порывы сербской молодежи. Штуръ говорилъ имъ о всеславянскомъ братствѣ, напоминалъ объ ихъ старинѣ, возбуждалъ національную ревность ²). Затѣмъ пришло письмо отъ знаменитаго автора „Дочери Славы“ и потомъ цѣлый тюкъ книгъ чешскихъ, словенскихъ, сербо-хорватскихъ, которые положили основаніе славянской библіотеки при будишинской гимназіи. Въ лейпцигскій университетъ будишинскіе гимназисты вступали готовыми славистами, и здѣсь также основали славянское общество. Между тѣмъ Смолеръ продолжалъ свое изученіе лужицкой народности, и уже въ 1842 г. могъ приготовить вмѣстѣ съ Гауптомъ, секретаремъ згорѣльскаго (гёрлицкаго) ученаго общества, изданіе верхней нижне-лужицкихъ народныхъ пѣсенъ, исполненное со всѣми требованиями ученаго аппарата ³). Въ этомъ изданіи Смолеру помогъ жившій тамъ въ то время Срезневскій; въ изданіи принято было новое чешское правописаніе; Гауптъ, нѣмецъ, сообщилъ Смолеру находившееся у него собраніе нижне-лужицкихъ пѣсенъ и изготовилъ нѣмецкій переводъ текстовъ. Это изданіе, одно изъ лучшихъ въ славянской литературѣ, и новыя славянскія связи лужицкихъ патріотовъ привлекли на Лужицкихъ Сербовъ вниманіе славянской литературы и ихъ мѣсто въ славянскомъ возрожденіи было признано. Смолеръ обратился теперь къ другой задачѣ своей дѣятельности — распространить національное сознаніе въ самой народной массѣ; нужно было дать ей чте-ніе и средства извѣстнаго образованія.

За эту мысль взялся еще въ 1842 г. другой лужицкій патріотъ, извѣстный какъ писатель и журналистъ панславизма. Янъ-Петръ Іорданъ (род. 1818) учился въ пражской католической семинаріи и рано началъ свою публицистическую дѣятельность въ извѣстномъ тогда изданіи „Ost und West“. Одинъ изъ первыхъ у Лужичанъ онъ занимался

¹) Объ этомъ обществѣ Іенчъ: Serbske gymnasijalne towar'stwo w Budyšinje wot 1839 hač 1864. wъ «Часописъ» 1865.

²) Штуръ написалъ тогда статью о лужицкой народности, переведенную въ «Денницъ» Дубровскаго.

³) Pjesnički Hornych a Delnych Lužiskich Serbow, wudate wot Ł. Hawpta a J. E. Smolerja. Grymi 1842—43, 2 части, 4º. Къ пѣснямъ присоединены краткое историческое введение, свѣдѣнія географическія и статистическія, описаніе народнаго быта Лужичанъ, карта и другія приложенія.

СМОЛЕРЪ. ЮРДАНЪ.

1083

собираніемъ народныхъ пѣсенъ и указывалъ ихъ важность. Въ 40-хъ годахъ онъ много работалъ по славянскому вопросу въ нѣмецкой литературѣ. Въ это время, какъ мы раньше упоминали по поводу Чеховъ, Словаковъ и Сербо-Хорватовъ, въ Австрии шло сильное национальное броженіе; въ нѣмецкой, мадьярской, даже европейской публицистикѣ много говорилось объ опасностяхъ „панславизма", — и въ отпоръ врагамъ Славянства необходимо было отвѣчать въ нѣмецкой литературѣ. Таковъ былъ „Ost und West", такова публицистическая дѣятельность Воцеля, Палацкаго, Штура, Годжи, графовъ Матвѣя и Льва Туновъ; къ нимъ присоединились и лужицкіе патріоты, вошедшіе въ кругъ панславянскихъ сочувствій—упомянутый Клосопольскій и Юрданъ ¹). Послѣдній началъ издавать въ Лейпцигѣ „Slawische Jahrbücher" колорыя заключали много важныхъ славянскихъ извѣстій. Онъ занялъ потомъ каеєедру славянскихъ языковъ и литературы въ лейпцигскомъ университетѣ, но славянскій его патріотизмъ сдѣлалъ ему много враговъ въ нѣмецкой журналистикѣ, и когда въ 1848 Юрданъ сталъ открыто за интересы австрийскаго Славянства, его успѣли вытѣснить изъ университета. Онъ началъ издавать тогда нѣмецкую газету въ Прагѣ, былъ членомъ „Славянской Лицы", но по наступленіи реакціи покинулъ литературную дѣятельность.

Съ января 1842 Юрданъ началъ маленькую лужицкую газету „Jutnička“ (Заря, „Утренничка“); но изданіе не удалось, между прочимъ потому, что непривычныхъ читателей отталкивало новое (хотя упрощенное по чешскому образцу) правописаніе, которое Юрданъ предлагалъ сперва въ своей грамматикѣ 1841 г. Съ половины года издаваніе взялъ на себя Зейлеръ, съ дѣятельнымъ участіемъ Смолера. Новая газета, „Tydžen'ska Novina“ (Еженедѣльная газета) пошла лучше и въ первый разъ дала чтеніе сельскому населенію, на вкусы котораго была разсчитана. Съ этого времени лужицкая литература обеспечила себѣ вѣрный, хотя и немногочисленный кружокъ читателей. Добывши себѣ журналъ, лужицкіе патріоты задумали основать и Матицу, на подобіе другихъ славянскихъ учрежденій того же имени. При содѣйствіи упомянутаго Клина, Матица была дѣйствительно устроена и въ 1847 году утверждена саксонскимъ правительствомъ. Съ слѣдующаго года началъ выходить „Часописъ“ Матицы, посвященный изученію сербо-лужицкой исторіи, этнографіи и проч.; въ немъ появились имена новыхъ ревнителей народности, продолжавшихъ дѣло, начатое Зейлеромъ и Смолеромъ. Таковы — Вельянъ, филологъ и

¹) Первый есть авторъ вышедшей безымянно книжки: Slawen, Russen, Germanen, 1842; второй, между прочимъ, издалъ брошюру: Der zweifache Panslawismus. Mit Anmerkungen etc. Leipzig. 1847. Ср. письма Шафарика къ Погодину, II, 322 и друг.

1084

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

поэтъ д-ръ Пфуль, Іенчъ, Ростокъ, Дучманъ и др. Другая задача
Матицы состояла въ изданіи полезныхъ книгъ, преимущественно для
народнаго чтенія. Въ числѣ изданій Матицы особенно важны подроб-
ная статистика Верхнихъ сербскихъ Лужицъ, составленная Якубомъ,
и Верхне-лужицкій Словарь, составленный Пфулемъ при содѣйствіи
Зейлера и Горника.

Предпріятія сербскихъ патріотовъ нашли большое сочувствіе въ
народной массѣ, которая на національныхъ сербскихъ концертахъ, въ
цубличныхъ собраніяхъ Матицы, въ первый разъ видѣла открытое за-
явленіе своей народности. Люди стараго поколѣнія, не видѣвшіе прежде
ничего подобнаго, присоединились къ молодому поколѣнію, и какъ ни
были скромны средства бѣднаго лужицкаго населенія, предпріятія па-
тріотовъ имѣли успехъ, относительно, обширный. Въ этомъ настрое-
ніи засталъ Лужицкихъ Сербовъ 1848 годъ. Всеобщее потрясеніе такъ
или иначе не могло ихъ не коснуться. Съ одной стороны возбуждало
ихъ національное движеніе сосѣдняго австрійскаго Славянства; съ дру-
гой — на нихъ тяготѣли притязанія нѣмецкихъ демократовъ, вызы-
вавшія къ общественной и политической реформѣ, но отрицавшія ихъ
народность. Предводители Сербовъ ясно увидѣли, что ихъ маленькому
народу не предстояло никакой роли ни въ томъ, ни въ другомъ слу-
чаѣ, и поставили дѣло такъ, что въ результатѣ сербская народность
осталась внѣ политическихъ смутъ и выиграла. Общество „Матицы",
единственное общественное учрежденіе Лужичанъ, воспользовалось со-
бытіями и составило петицію, собравшую множество подписей, о томъ,
чтобы сербскій языкъ получилъ въ лужицкомъ краѣ тѣ же права,
какія имѣетъ нѣмецкій, именно въ школѣ, въ церкви, передъ вла-
стями и на судѣ. Сербская депутація обратилась съ своей петиціей
не въ палату, а къ министерству и королю; власти, пренебрегаемыя
страной, были польщены преданностью Сербовъ; въ дрезденскихъ со-
бытіяхъ только сербскій полкъ остался вѣренъ королю,— и потому
усердіе лужицкаго народа не было забыто. По возстановленіи порядка
саксонское правительство удовлетворило его петиціи и дало лужиц-
кому языку право—въ народной школѣ, въ церкви и въ судѣ. Точно
также держались сербскіе политики и въ спорахъ феодаловъ съ го-
родскими демократами, и принявъ сторону первыхъ, опять поддержали
свой частный интересъ и значительно поправили матеріальное поло-
женіе сельскаго населенія Лужичанъ.

Оффиціальное признаніе сербо-лужицкой народности въ Саксовіи,
вниманіе къ ней членовъ королевскаго семейства, ревность серб-
скихъ предводителей дали совершенно новую физіономію этой прежде
забытой и презираемой народности. Она явилась открыто на общест-
венную сцену; сербская книга стала необходимостью для сельскаго

СМОЛЕРЪ.

1085

жителя; нравственное освобожденіе отъ гнетущаго ига, мирно ула-
женныя отношенія съ феодальными землевладѣльцами, отразились на
улучшеніи матеріального быта—деревни богатѣли, и Лужичане стано-
вились лучшими сельскими хозяевами края; цѣнность земли въ ко-
роткое время увеличилась въ нѣсколько разъ. Выросло и число чи-
тателей; газета Смолера въ первые годы послѣ 1849 имѣла до 1200
подписчиковъ — весьма значительная цифра при 90,000 всего верхне-
лужицкаго населенія. Въ 1854 Смолеръ вздалъмъ издать впервые
сербо-лужицкій календарь; разошлось два изданія по 1,000 экземпля-
ровъ. „По этой пропорціи, — замѣчаетъ Гильфердингъ, — у насъ въ
Европейской Россіі мало бы было милліона экземпляровъ“.

Возвратимся къ дѣятельности Смолера. Онъ былъ неутомимъ въ
трудахъ, составлявшихъ первую необходимость литературы; онъ ра-
ботаетъ для газеты, составляетъ разговоры (1841), нѣмецко-сербской
словарь (1843), краткую грамматику (1850), переводить „Отголоски
русскихъ пѣсенъ“ Челяковскаго (1846), Краледворскую рукопись (1852).
Рядомъ шли интересы обще-славянскіе, когда въ 1846 Іорданъ пере-
далъ ему редакцію Slawische Jahrbücher. Въ 1848 Смолеръ пересе-
лился въ Будишинъ, принялъ отъ Зейлера редакцію газеты, получив-
шей теперь политическій отдѣлъ (съ 1853 она называлась Serbske
Nowiny), и велѣ ее до 1869. Кромѣ того, Смолеръ былъ нѣсколько
лѣтъ редакторомъ „Часописа“ Матицы, небольшого журнала „Lužičan“,
въ пятидесятыхъ годахъ велѣ новую серію Slavische Jahrbücher
(1852—58), потомъ Zeitschrift für slavische Literatur, Kunst und
Wissenschaft (1862—65) и Centralblatt für slavische Literatur und
Bibliographie (1865—68), опять соединяя свой народный патріотизмъ
съ широкими интересами обще-славянскими. Въ лужицкихъ изданіяхъ
онъ писалъ о старой исторіи, языкъ сербо-лужицкомъ и пр.; далѣе
перевелѣ на нѣмецкій языкъ нѣсколько сочиненій Гильфердинта ¹)...
Наконецъ, Смолеръ направилъ свои труды еще на новое дѣло, важ-
ность котораго не подлежитъ сомнѣнію. Въ 1863 онъ основалъ книго-
продавческую фирму Schmaler u. Pech, которая издавала сербо-лу-
жицкія книги и должна была положить основаніе обще-славянской
книжной торговлѣ. Компаньонъ Смолера, Янъ-Богувѣръ Пехъ (Pjech,
по-нѣм. Joh. Traugott Pech, род. 1838), учился въ будишинской гим-
назіи и лейпцигскомъ университетѣ, изучалъ славянскія нарѣчія, и
въ 1863—66 велѣ названную фирму съ Смолеромъ въ Будишинѣ

1) Укажемъ еще брошюры Смолера: Welches ist die Lehre des athanasianischen Symbolums von der dritten Person in der Gottheit etc. (по-нѣмецки и по-лужицки), 4°, 1864; Die slavischen Ortsnamen in der Oberlausitz (къ 300-лѣтнему юбилею будишинской гимназіи), 1867, 4°; Die Schmähschrift des Schmiedemeisters Stosch gegen die sprachwissenschaftlichen Wenden, beleuchtet vom Standpunkte der Wissenschaft und Wahrheit, 1865.

1086

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

(Бауценъ), въ 1870 переселился въ Лейпцигъ, не оставляя мысли о центральной славянской книжной торговлѣ ¹). Необходимость подобнаго центральнаго пункта не подлежить сомнѣнію, и если до сихъ поръ не исполнилось его прочное установленіе, это говоритъ только, какъ слабъ доселѣ въ славянскомъ мірѣ потребности взаимнаго литературнаго изученія. Въ своей народной литературѣ Пехъ работалъ какъ участникъ „Лужичанина“, и между прочимъ переводилъ на сербо-лужицкій языкъ сербскія пѣсни, разсказы изъ Тургенева, Гавличка, стихотворенія Шиллера, Воденштедта; наконецъ дѣйствуетъ въ нѣмецкой литературѣ.

Возрожденіе сербо-лужицкой народности не обошлось, конечно, безъ нападеній со стороны нѣмецкихъ ревнителей, и Смолеру, какъ главному представителю движенія, пришлось особенно испытать ихъ вражду. Однимъ изъ поводовъ было участіе двухъ или трехъ Лужичанъ, Смолера въ томъ числѣ, въ московскомъ сѣяздѣ славянскихъ гостей. Смолеръ являлся въ нѣмецкой печати какъ „Vertreter einer panslawistischen Agitation“, какъ „Vorkämpfer des mosk. Byzantinismus“ ²) и т. п. Если припомнить, что другие или тѣже нѣмецкіе ревнители считаютъ дѣло Лужичанъ рѣшеннымъ ³), — то злостныя нападенія, которые однако на нихъ дѣлаются съ нѣмецкой стороны, становятся похожи на мало назидательное зрѣлище борьбы „чорта съ младенцемъ“.

Одинъ изъ дѣятельнѣйшихъ лужицкихъ патріотовъ и писателей есть Михаилъ Горникъ (род. 1833, въ Верхнихъ Лужицахъ). Послѣ сельской школы онъ учился въ будишинской гимназіи, съ 1847 въ сербо-лужицкой семинаріи въ Прагѣ, и въ 1853—56 слушалъ въ университетѣ теологію, занимаясь въ тоже время славянскими нарѣчіями и преподавая въ семинаріи родной языкъ своимъ соотечественникамъ. Съ 1856 католическій священникъ, онъ былъ викаріемъ, потомъ капелланомъ въ Будишинѣ. Съ конца пятидесятыхъ годовъ и донынѣ онъ много работалъ по верхне-лужицкой литературѣ. Сначала онъ издавалъ ежемѣсячное прибавленіе къ „Сербскимъ Новинамъ“ Смолера, а въ 1860 началъ небольшой литературный журналъ „Lužičan“ Въ 1862 съ нѣсколькими католическими духовными онъ основалъ обще-

¹) Отмѣтимъ любопытныя для этого дѣла бротюрны Пеха, напечатанныя въ видѣ рукописи: Die Buchhandlung Schmaler und Pech in Leipzig (früher in Bautzen). Ihre Wirksamkeit und Stellung im slavischen Buchhandel, sowie die Bedingungen ihres fernerer Gedeihens. Leipzig. 1873; Die Nothwendigkeit der Errichtung einer Slavischen Buchhandlung in Leipzig. Das Programm derselben sowie die zu ihrem Betriebe erforderlichen Mittel. Leipzig., 1874. 4°.

²) Cp. Grenzboten, 1867, № 24, стр. 433—441 (Der Panslawismus in Bautzen); Allgem. Zeitung, 1867, № 206—207, Beilagen (Slavisches aus der Lausitz).

³) «Es handelt sich beim Untergange der wendischen Sprache in der Lausitz um keinen Kampf — dieser ist lange entschieden—und nur vom friedlichen Einschlafen kann die Rede sein; keinerlei nationale Gehässigkeit liegt hier vor» etc. Rich. Andree, Wend. Wanderstudien, Vorwort.

ГОРНИКЪ.

1087

ство Св. Кирилла и Меододія для изданія дешевихъ и полезныхъ книгъ для католическихъ Сербовъ; органомъ общества былъ „Katholski posol“, начатый съ 1863 опять подъ редакціей Горника. Для протестантовъ съ товѣже цѣлью Имишъ основалъ ewangelske knihowne towar'stwo— такъ какъ Матица по уставу не могла издавать конфессіональныхъ книгъ. Горникъ участвовалъ потомъ въ составленіи лужицкаго словаря, переводилъ поучительныя книжки, много писалъ въ „Часописѣ“ Матицы, особенно о лужицкой народности и старой письменности, и съ 1868 есть редакторъ „Часописа“, въ которомъ много его небольшихъ работъ по сербо-лужицкой исторіи и языку. Онъ писалъ также въ Neues Lausitzisches Magazin, и въ славянскіе журналы: чешскій „Часопис“, польскую „Варту“, русскій „Славянскій Сборникъ“, въ чешскій „Научный Словникъ“, корреспондировалъ въ чешскія газеты. Горникъ есть одинъ изъ лучшихъ знатоковъ своей народности и ея исторіи; онъ старается поддерживать ея нравственную связь съ большимъ славянскимъ міромъ, и, представитель католической доли Сербовъ, заботится объ улучшеніи католическихъ книгъ и объединеніи ихъ правоисанія съ протестантскимъ ¹).

„Часописъ“ Матицы издавался съ 1848 года подъ редакціей Смолера, съ 1854 Якуба Бука (род. 1825, педагогъ и потомъ придворный капелланъ въ Дрезденѣ), съ 1868 — М. Горника. Этотъ небольшой журналъ, котораго годовое изданіе составляетъ два выпуска, листовъ по пяти печатныхъ, есть главный органъ сербо-лужицкой литературы, гдѣ одинаково работаютъ протестанты и католики. Здѣсь помѣщали стихотворенія Зейлеръ; Вегля (Jan Radyserb), самый плодовитый и послѣ Зейлера наиболее цѣнный поэтъ; д-ръ Пфуль. Янъ изъ-Липы (Jan z Lipy) перевелъ изъ Шекспира шесть сонетовъ (въ „Часописѣ“, 1875, стр. 78—80) и трагедію „Юлій Цезарь“ ²), но послѣдняя, кажется, до сихъ поръ не издана за недостаткомъ издателя; статьи о языке Смолера, Бука, Пфуля ³), Горника, Кр. В. Брониша (о низкне-лужицкомъ языке); по исторіи и библіографіи—К. А.

¹) Выше приведены нѣкоторые его труды. Замѣтимъ еще статейки, любопытныя для исторіи сербо-лужицкой литературы: Staroserbske słowa w magdeburskim ruko-pisu 12 lětst., vъ «Часописъ», 1875, стр. 80—82; Serbska přisaha, pomnik ryče z třeććeje štwórze 15 lětst. (въ будинскомъ Stadtbuch), тамъ же, стр. 49—53; Jakub Ticinus a jeho ryčnica z l. 1679, тамъ же, 1879, стр. 9—17; добавки и варіанты въ народнымъ піснамъ, и проч.

Краткая біографія и подробный списокъ статьй Горника до 1869 г., у Дучима-Піismowstwo, стр. 56—62. Замѣтимъ еще, что Горникомъ составлена „Citanka“ изъ верхне-лужицкой литературы, Budyšin, 1863, съ пѣбнымішимъ лужицко-нѣмецкимъ словаремъ.

²) См. польскую газету «Wiek», 1876, № 263, въ фельетонѣ.

³) Но его «Нѣчто изъ славянской старины» въ «Часописѣ» 1878 и также 1879,— странная вещь по отсутствію всякаго научнаго пріема.

1088

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

Іенча ¹), Андрея Дучмана (род. 1836), Фидлера, Юл. Эд. Вьеляна. Наконецъ, въ „Часописъ“ помѣщались различныя произведенія народной поэзіи. Главнымъ сборникомъ остается упомянутое выше замѣчательное изданіе Гаунта и Смолера. Въ „Часописъ“ сообщали къ нему дополненія и варіанты Зейлеръ, Роля, Горникъ, Г. Іордань ²) и особенно Эрнестъ Мука ³); Зейлеръ и Букъ собирали пословицы; Г. Іордань—нижне-лужицкія народныя сказки (въ „Часописъ“ 1876, 1877, 1879).

Другое важное изданіе есть небольшой „Luzičan, časopis za zabawu a powučenje“ (съ 1860), редакторами котораго были Горникъ, Смолеръ, К. А. Фидлеръ (учитель семинаріи въ Будишнѣ), и нынѣ опять Смолеръ (печ. листъ въ двѣ недѣли). Тѣже писатели работаютъ въ „Лужичанинѣ“, гдѣ взамѣнъ историко-филологическихъ предметовъ преобладаетъ легкое чтеніе; ему приписываютъ поэтому большое вліяніе на выработку языка и возбужденіе въ своей публикѣ интереса къ литературѣ. Въ 1878, „Лужичанинъ“ не выходилъ, чтобы дать мѣсто новому изданію „Lipa Serbska“ органу „молодыхъ Лужичанъ“; это изданіе встрѣчено было радушно и могло считаться установившимся, и съ 1879 „Лужичанинъ“ появился снова.

Если къ названнымъ изданіямъ мы прибавимъ еще церковныя газеты: Missionski Possol, П. Рихтера (Рыхтаря), для протестантовъ, и Katholski Possol, М. Горника, для католиковъ (которыя печатались для сельскихъ читателей швабахомъ), то мы назовемъ всѣ верхнелужицкія периодическія изданія. Затѣмъ въ отдѣльныхъ изданіяхъ являются почти только школьныя книжки, катехизисы, молитвенники, духовныя пѣсни, наконецъ немногія книги историческія и повѣствовательныя, и пѣсни свѣтскія ⁴). Число книгъ очень скромное; размѣръ ихъ также; разсчитаны они на публику почти исключительно народную — но свою скромную задачу онѣ исполняютъ ⁵). Для поддержанія дѣла народности, сербо-лужицкая Матица приобрѣла въ Будишнѣ землю, на которой выстроится удобный для этого общества

¹) Выше упомянуты нѣкоторыя статьи Іенча. Ему принадлежитъ рядъ обиліографическихъ статей: Spisowarjo hornjolužiskich evangelskich Serbow, wot 1597 hač 1800, тамъ же 1b75, стр. 3—42; обзоръ сербской литер. за 1861—65 годы, тамъ же, 1866; обзоръ за годы 1866—70, тамъ же, 1870; о верхне-луж. протестантахъ, писавшихъ на другихъ языкахъ до 1800, тамъ же 1875; обзоръ сербо-луж. литературы за 1871—75 годы, тамъ же, 1876; Zemrjeći spisowarjo hornjolužiskich evangelskich Serbow wot 1800—1877, тамъ же, 1877; о литературѣ рукописной и проч.

²) Нижне-лужицкія пѣсни съ мотивами, 1874, стр. 65—98.

³) Въ «Часописъ» 1872, 1873, 1875—77, и въ отдѣльной книжкѣ: Delnjołužiske pěsnje. Zhromadził E. Muka. Будишнь 1877 (40 стр. 8°).

⁴) Назовемъ злѣсь также: Wěnc narodnych spěwow Hornjo- a Delnjo-luziskich Serbow s přewodom fortepiana, od К. А. Косора. Lud. 1868.

⁵) Подробности о новѣшаемъ положеніи сербо-лужицкой народности читатель найдеть въ статьѣ Горника, Слав. Сборп., П; также въ чешскомъ журналѣ Osvěta, 1871 (ст. К. Адамка) и 1879.

СОВРЕМЕННОЕ ПОЛОЖЕНІЕ.

1089

домъ и доходы съ него пойдутъ на пользу народнаго образованія и
литературы въ обѣихъ мужицкихъ земляхъ. Покупка осуществилась
благодаря помощи русскихъ друзей, которыхъ лично просилъ Смолеръ,
и мужицкіе патріоты ожидаютъ, чтобы помощь новыхъ друзей сербо-
люжицкаго народа помогла скорѣе довершить начатое дѣло.

То, что мы говорили до сихъ поръ о новѣйшемъ движеніи сербской
народности, относится особенно къ однимъ Верхнимъ-Лужичанамъ въ
Саксоніи. Часть Верхнихъ-Лужичанъ, принадлежащая Пруссіі, хотя
и не имѣть оффиціальныхъ выгодъ, пріобрѣтенныхъ земляками ихъ
въ Саксоніи, тѣмъ не менѣе участвовала въ ихъ успѣхахъ, раздѣляя
съ ними интересы народнаго образованія. Будишинъ оставался и для
нихъ нравственнымъ центромъ, къ которому они тяготѣли.

Не то было у Нижнихъ-Лужичанъ. Мы видѣли, что и прежде по-
ложеніе ихъ было гораздо хуже; забывая свое родство съ верхне-лу-
жицкими сосѣдями, на которыхъ они могли бы нѣсколько опираться,
не имѣя силы сопротивляться сильно наступавшей германизаціи, они
уже давно пришли въ такое состояніе, которое не обѣщало имъ бу-
дущаго. Еще въ недавнее время цѣлые приходы обнѣмечивались;
сельское населеніе, не находя подпоры въ образованномъ классѣ, мало-
по-малу забывало языкъ и старые обычаи и равнодушно смотрѣло на
постоянный упадокъ своей народности, на уменьшеніе ея численности.
Книги были рѣдки, верхне-люжицкія издания не находили здѣсь чи-
тателей, потому что народъ чуждался ихъ, хотя бы и могъ ихъ по-
нимать. Въ нынѣшнемъ столѣтіи явилось нѣсколько дѣятельныхъ
патріотовъ. Копфъ (ум. 1866), сельскій учитель, издалъ переводъ
духовныхъ пѣсенъ, особенно погребальныхъ (Serske spiwanske knigly)
и нѣсколько стихотвореній. Пасторъ Шиндлеръ (ум. 1841) въ на-
чалѣ столѣтія издалъ библейскую исторію, сборникъ проповѣдей, сдѣ-
лалъ новое изданіе цѣлой Библіи съ помощью прусскаго библейскаго
общества. І. Г. Цваръ составилъ сербско-нѣмецкій, очень неудовле-
творительный словарь (1847). При собрании народныхъ пѣсенъ по-
могали Смолеру Бронишъ, Постъ и Комеръ. Волненія 1848-49
внесли нѣкоторое движеніе и къ Нижнимъ-Лужичанамъ; но книжные ихъ
успѣхи донынѣ очень слабы. Въ 1848, пасторъ Новка началъ, по указ-
ніямъ юнкерской партіи, издавать для Нижнихъ-Лужичанъ журналъ
„Bramborski Serski Casnik“ (бранденбургскій — какъ отличаютъ себя
прусские Лужичане — сербскій журналъ), чтобы предохранить народъ
отъ демократическихъ вліяній; съ 1852 г. изданіе взялъ пасторъ
Панкъ, но журналъ велся и шелъ плохо, потому что редакторы
мало знали языкъ и вкусы народа, но по крайней мѣрѣ онъ от-
крылъ дорогу. Съ 1867 г. велѣ его учитель Швеля (Swjela), и онъ
сталъ нѣсколько разнообразнѣе. Другіе начали издавать популярныя

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

69

1090

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

книжки для народа. Въ 1849 году при гимназии въ Котбусѣ основа-
лось такое же общество патріотической молодежи, какъ въ Будиши-
нѣ; въ 1857 г. введено при названной гимназиі преподаваніе мужиц-
каго языка. Изъ новѣйшей литературы Нижнихъ-Лужичанъ можно ука-
зать лишь немногоое, и то имѣтъ развѣ филологическій интересъ.
Таковы Faedrusowe Basnicki, переведенные пасторомъ въ Любнѣвѣ,
Христ. Фр. Штемпелемъ (1823—1864) и изданныя Смолеромъ,
1854 г.; новое исправленное изданіе цѣлой Библіи, пастора Гаус-
сига (1868 г.), при содѣйствіи пасторовъ Тешнаря, Альбина,
Шадова, Брониша и Панка, на счетъ прусскаго библейскаго
общества. Въ послѣднее время и здѣсь стали являться школьныя
книги, катехизисы, церковныя пѣсни, духовныя сочиненія и т. п., въ
особенности трудами сейчасъ названнаго Тешнаря. Пасторы и сель-
скіе учителя и здѣсь единственные представители литературы; одни
пишутъ въ упомянутую нижне-лужицкую газету, другие помѣщаютъ
статьи, писання на своемъ языкѣ, въ верхне-лужицкомъ „Часописѣ“
и „Лужичанинѣ“

Въ средѣ самихъ Лужичанъ, судьба нижне-сербскаго края не воз-
буждаетъ большихъ надеждъ ¹).

Мы упоминали прежде, что нѣмецкая этнографическая литература обратила вниманіе на остатки славянскихъ народно-поэтическихъ пре-
даній въ краяхъ, уже онѣмеченныхъ. Такимъ же образомъ возбуж-
даютъ научный интересъ и народныя преданія Сербо-Лужичанъ. Въ
послѣднее время явилось два труда подобнаго рода, заслуживающіе
особенного вниманія. Во-первыхъ, книга Векенштедта ²) — богатое
собраніе преданій, сказокъ, суевѣрныхъ обычаяевъ, сдѣланное глав-
нымъ образомъ у Нижнихъ-Лужичанъ, отчасти у Верхнихъ, и также
у такихъ „Вендовъ“, которые говорять уже по-нѣмецки, но вполне
сохранили вендскія преданія. Во-вторыхъ, книга Шуленбурга ³):
это — опять преданія и разсказы Нижнихъ-Лужичанъ, записанныя въ
лѣсахъ Шпрее или Спревы, преимущественно въ мѣстечкѣ Бургѣ,
дилеттантомъ, который ув былъ прелестью этихъ разсказовъ и
хотя знакомъ былъ съ народнымъ языкомъ, но записывалъ преданія
въ нѣмецкомъ пересказѣ мѣстныхъ „Вендовъ“ (стр. XVIII).

1) Объ упадкѣ нижне-лужицкой народности см. наир. Lučižan, 1867, стр. 139 п слѣд.; ср. стихотворение М. Коспка: Nejmejšy słowjanski narod, vъ «Часописъ» 1878, стр. 143—148.

2) Wendische Sagen, Märchen und abergläubische Gebräuche. Gesammelt und nacherzählt von Edm. Veckenstedt. Graz, 1880. XVI p 499 стр.; vъ концѣ образ- чини мужицкихъ нарѣчій.

3) Wendische Volkssagen und Gebräuche aus dem Spreewald. Von Wilibald von Schuleuburg. Leipzig, 1880. XXIX и 312 стр. Въ концѣ примѣры нижне-лу- жицкаго нарѣчія.

СОВРЕМЕННОЕ. ПОЛОЖЕНІЕ.

1091

Укажемъ еще книгу извѣстнаго Тиссо, который заинтересовался Лужичанами для цѣлей политической полемики; и разсказы изъ вендской жизни: „Der Geiger Mickwausch. Erzählungen aus dem Wendischen“ (Norden, 1877), писательницы, которая назвала себя псевдопнимомъ Frieda Francesko (Ср. Łužičan, 1877, стр. 108—111).

Возрожденіе лужицкой народности представляетъ въ концѣ-концовъ одинъ изъ самыхъ удивительныхъ примѣровъ славянскаго движенія. Маленькому племени, составлявшему исключительно низшій классъ общества, лишенному всякихъ матеріальныхъ средствъ, издавна грозила совершенная германизація, — но общій потокъ національнаго движенія вынесъ и эту маленкую народность. Она всплыла снова на верхъ, съ попытками на особую литературу, даже на двѣ, и, какъ мы видѣли, въ короткое время успѣла достигнуть своей цѣли: литература возникла народнымъ сочувствіемъ и, повидимому, установилась прочно. Но здѣсь же всего яснѣе видна и обратная сторона маленькихъ литературъ: эта литература осуждена остаться элементарной, ограничиваться книжками для первоначального обученія и для простонароднаго чтенія. Немноголюдность самаго племени, и потому ограниченный внѣшній объемъ этой (и другой, подобной ей) литературы не даетъ возможности болѣе сильнаго развитія: ея научное содержание подавляется сосѣдствомъ нѣмецкой или, пожалуй, ино-славянской книги; ея поэзія стѣснена узкими предѣлами народности, для которой бы она предназначалась; наконецъ, вообще книга, выходящая за уровень элементарной и простонародной, не имѣетъ матеріальной возможности существованія, — ее некому покупать. Высшее образование и болѣе широкая поэзія предоставляются по необходимости чужому языку — будетъ ли это нѣмецкій или другое, болѣе сильное славянское нарѣчие. Литература обусловливается, слѣдовательно, элементарностью народнаго образованія: и въ такихъ условіяхъ славянскія народныя литературы были бы, очевидно, не въ состояніи подвигать впередъ цивилизаціи, какъ надѣялись панславистические романтики 1830—40-хъ годовъ. Но какая же судьба предстоитъ имъ, и имѣютъ ли эти мелкія литературы свой raison d'être? Безъ сомнѣнія, имѣютъ, потому уже, что онъ существуютъ, что удовлетворяютъ глубокой потребности — сохраненія народной личности; онъ дѣлаютъ затѣмъ го прекрасное дѣло, что сколько-нибудь проводятъ въ народъ знанія, даютъ нравственное учение на родномъ языке. Поязленіе болѣе широкихъ потребностей образованія будетъ и предѣломъ этой литературы, за которымъ она не въ состояніи дѣйствовать. Что же затѣмъ? Въ настоящемъ случаѣ, недавній опытъ можетъ дать ясныя указанія. Для людей равнодушныхъ близокъ выходъ въ нѣмецкую жизнь, тѣсно охватывающую Лужичанъ, отношеніями уственными и матеріальными.

Съ

1092

СЕРБЫ ЛУЖИЦКИЕ.

Для тѣхъ, кто дорожитъ національно-нравственнымъ достояніемъ своей народности, остается одинъ выходъ—примкнуть къ интересамъ обще-славянскимъ. Руководители народнаго дѣла не должны забывать того, что даетъ имъ образованность и политическая жизнь нѣмецкая, отъ которой она получили многія средства своего народнаго возрожденія,— но только на почвѣ славянской взаимности они найдутъ со- чувственный отзывъ для своего народнаго дѣла, и нравственный, и даже матеріальный. Это поняли руководители сербо-лужицкой народ- ности,—назовемъ Іордана, Смолера, Горника,—и были правы.

Дѣятели сербо-лужицкой литературы, въ небольшомъ размѣрѣ ихъ народности и при самыхъ скромныхъ средствахъ совершаютъ трудъ, заслуживающій всякаго уваженія. „Е pur si muove! — писалъ однажды Крашевскій, говоря о маленькой сербо-лужицкой литературѣ: — скло- нимъ голову передъ вими“.

Г.ЛАВА СЕДЬМАЯ.

ВОЗРОЖДЕНІЕ *).

Возрожденіе славянскихъ литературъ, которое было такимъ харак-
теристическимъ, и часто поразительнымъ, явленіемъ въ ихъ исторіи
съ конца прошлаго вѣка, произвело наконецъ фактъ, обратившій на
себя европейское вниманіе. По логическому развитію самаго понятія
частныя племенныя возрожденія въ дальнѣйшемъ ходѣ должны были
завершаться общимъ результатомъ, именно — идеальнымъ возрожде-
ніемъ цѣльной славянской національности, которое должно было вы-
разиться не только въ литературѣ и поэзіи, но и въ надіональной
образованности и политической жизни. Идея славянскаго союза или
объединенія дѣйствительно мелькала давно въ умахъ славянскихъ па-
тріотовъ; славянская солидарность обнаруживалась фактами; это было
замѣчено и посторонними наблюдателями — друзьями и врагами.

Было время, еще не очень давно, когда слово панславизмъ было
безпрестанно на языке не только славянскихъ и русскихъ политиковъ
и патріотовъ, но даже политиковъ европейскихъ. Панславизмъ пред-
ставлялся тогда новой силой, способной измѣнить политическій видъ
Европы; славянскіе патріоты считали эту силу почти уже готовой на-
чать новый периодъ европейской цивилизаціи взамѣнъ цивилизаціи
отживающаго Запада; русскіе славянофилы надѣались на такую пер-

*) Настоящая глава не есть заключеніе нашего цѣлаго труда, какъ было въ 1-мъ изданіи: намъ предстоитъ еще изложеніе русской литературы. Но трудъ нашъ закон-ченъ относительно западнаго и южнаго Славянства, и до извѣстной степени можетъ быть обобщенъ.—На послѣдующихъ страницахъ мы приводимъ въ извѣеченіи долю послѣдней главы 1-го изданія съ новыми дополнительными замѣчаніями. За послѣдня пятинадцать лѣтъ совершились въ славянскомъ мірѣ крупнѣе историческіе фактъ, пришли новая литературныя, общественныя и политическія проявленія и разъясненія славянскаго вопроса; но доля нашего прежняго изложенія можетъ быть повторена и теперь: хотя представленія нашего общества о славянскомъ вопросѣ значительно раз-вились съ шестидесятыхъ годовъ, но еще остается въ ходу много п такихъ миѣній, противъ которыхъ мы въ то время спорны. Нашъ взглядъ, въ сущности, остается тотъ же; но въ разныхъ подробностяхъ онъ большѣ опредѣлился.

1094

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

спективу еще больше, и полагали, что блестящая роль предоставлена именно русскому племени... Между тѣмъ и въ это время „панславизмъ“ былъ понятіемъ крайне неопредѣленнымъ, даже для тѣхъ, кто были самыми усердными его проповѣдниками. Въ одномъ былі, повнѣдимому, всѣ согласны: это—неминуемое будущее (болѣе или менѣе близкое) соединеніе Славянства въ одно великое цѣлое. Но какъ должно было оно совершиться, въ чемъ должна была заключаться сущность будущаго единства, у самихъ Славянъ мнѣнія крайне расходились. Одни полагали, что Славянство составить одинъ великій союзъ равно-правныхъ народностей; другіе (польскіе панслависты) ставили во главѣ этого союза Польшу; третьимъ казалось, что „славянскіе ручьи сольются въ русскомъ морѣ“, и что средоточіемъ славянскаго міра сдѣлается русская и православная Москва, и т. д. Словомъ, открылось обширное поприще для притязаній національнаго самолюбія; каждая крупная славянская національность разсчитывала составить себѣ славу въ этомъ будущемъ: Чехи ожидали, что они будутъ настоящими вожатаями будущаго Славянства. потому что считали себя передовыми людьми славянскаго движенія; польскіе панслависты (которыхъ, впрочемъ, было вообще немного) надѣялись вознаградить въ будущемъ союзѣ неудачи прежней исторіи; московскіе славянофилы разсчитывали на политическое могущество Россіи и надѣялись, что она возвратить на настоящій путь тѣ славянскіе народы, которые въ древности совратились съ него, вступивши въ связь съ „латинствомъ“, и т. п.

Съ другой стороны, панславизмъ съ 30-хъ и 40-хъ годовъ породилъ самыя разнообразныя мнѣнія въ Европѣ и особенно возвидить опасенія у Нѣмцевъ австрійскихъ. Такъ какъ въ панславизмѣ одинъ изъ главныхъ вопросовъ былъ вопросъ о самобытности Славянства, не только о культурномъ, но и политическомъ освобожденіи отъ нѣмецкаго господства, то для Нѣмцевъ панславизмъ сталъ предметомъ особенной ненависти. Вслѣдъ за ними и въ западной Европѣ многіе стали вѣрить, что панславизмъ можетъ грозить европейской цивилизаціи чѣмъ-то въ родѣ новаго монгольскаго нашествія. Преувеличивая силы еще недавно забытаго и пренебрегаемаго Славянства, въ Европѣ думали, что славянскіе народы могутъ примкнуть по первому знаку къ Россіи, которой такъ боялись въ Европѣ въ сороковыхъ годахъ, и затѣмъ пойдутъ густой массой на Европу. Начали даже думать о спасеніи Европы отъ катастрофы: Нѣмцы сильнѣе заговорили о нѣмецкомъ единствѣ; съ другой стороны, Венгри общѣяли быть оплотомъ Европы отъ славянскаго нашествія; нѣкоторые изъ писателей польской эмиграціи, не совсемъ послѣдовательно примыкая къ западноевропейскому либерализму, утверждали, что такая роль всего прилич-

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1095

нѣе Польшѣ, которал можетъ стать во главѣ славянскаго союза и от-
вратить его отъ Россіи...

Вопросъ о панславизмѣ составилъ цѣлую литературу, въ которой
высказывались или ожиданія панславизма, предвидѣлись и обсуждались
разныя возможности его развитія, или обдумывались средства остано-
вить его опасное распространеніе.

Въ чемъ заключалось настоящее, реальное значеніе дѣла, изъ ко-
тораго выводились подобныя надежды и тревоги?

Панславизмъ принадлежитъ къ числу самыхъ характеристикическихъ
проявленій національной идеи. На немъ ясно обнаружились и ея обоюд-
ныя свойства: панславизмъ соединялъ въ себѣ и примѣры надіо-
нальнаго управленія, способнаго дать нравственную энергію ослабѣв-
шему и запуганному обществу, и заблужденія и предразсудки, кото-
рые вредятъ самымъ существеннымъ его интересамъ, когда общество
выше всего ставить свою исключительную національность. Идеи объ-
единенія есть явленіе новое въ исторіи славянскихъ народностей.
Встрѣчались и ранѣе какъ неясный инстинктъ, она, въ своей сознатель-
ной формѣ, была результатомъ Возрожденія, съ конца прошедшаго
 столѣтія. Возрожденіе выразилось въ Славянствѣ появленіемъ новыхъ,
обновленіемъ старыхъ литературъ, стремленіемъ вывести народъ изъ
его нравственной апатіи, поднять образованіе, возстановить забывшіяся
національныя преданія—и въ началѣ было еще далеко отъ пансла-
визма. Но мысль о единствѣ все-славянскомъ, о возрожденіи націо-
нальной жизни въ цѣломъ составѣ племени, была весьма понятнымъ
резульатомъ этого частнаго движенія отдѣльныхъ народностей. Съ
одной стороны, первые успѣхи національныхъ стремленій давали пищу
для патріотическаго идеализма, который искалъ награды за вѣка ис-
пытаній. Съ другой стороны, панславизмъ становился практически
необходимымъ: идеи цѣлаго Славянства должна была подкрѣплять
стремленія отдѣльныхъ народностей, которая не могли не сознавать
своей слабости въ виду враговъ дикихъ, какъ Турки, и національныхъ
противниковъ, какими были Нѣмцы, Мадьяры, Итальянцы и пр. Въ
XVIII столѣтіи, политическое возвышеніе Россіи со временъ Нетра Ве-
ликаго несомнѣнно послужило однимъ изъ сильныхъ факторовъ сла-
янскаго Возрожденія. Въ XIX ст. это вліяніе было еще рѣшительнѣе.

Это сознаніе своей слабости, въ самомъ дѣлѣ, было такъ настоя-
тельно, что каждая отдѣльная народность необходимо должна была
искать себѣ опоры, нравственной и матеріальной. Онѣ стали поэтому
вспоминать о силахъ цѣлаго громаднаго племени, и въ большинствѣ
народностей панславянскія стремленія произошли именно изъ этого
источника, а не изъ другого. По мнѣнію ревностнѣйшихъ изъ пан-
славистовъ, чувство племенного единства жило искони въ славянскихъ

1096

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

народахъ и ожидало только благопріятной минуты, чтобы сказаться во всей своей силѣ, и объединеніе племени, раздѣленнаго несчастными случайностями прошедшаго, есть общій идеаль Славянства. Намъ кажется напротивъ, что идея о племенномъ единствѣ, какъ ее изображающі крайніе панслависты, была дѣломъ новѣйшаго времени. Она имѣла успехъ только какъ послѣднее средство общественной борьбы, въ особенности противъ иноземнаго угнетенія.

Славянскія народности стояли въ этомъ отношеніи весьма различно.

Панславянскія тенденціи всего меньше прививались у Поляковъ, почему ихъ не рѣдко обвиняютъ въ недостаткѣ славянскаго натріотизма; но дѣло объясняется проще тѣмъ, что даже при паденіи политической самостоятельности въ Полякахъ было столько національной гордости, или самообольшенія, что они не думали опасаться за свое національное бытіе; они были увѣрены, что имъ нѣтъ нужды прибѣгать для этого къ помощи цѣлаго славянскаго союза. У немногихъ польскихъ приверженцевъ панславизма онъ является всего чаще подкладкой для той же національной гордости: Польша могла пристать къ славянскому союзу, но только съ первенствующей ролью... Для другихъ Славянъ, западныхъ и южныхъ, дѣло стояло иначе. Если только имъ предстояла политическая будущность, они сознавали, что достиженіе ея невозможно для нихъ безъ чьего-нибудь заступничества, или безъ союза съ другими народами, находившимися въ такомъ же положеніи. Въ сороковыхъ годахъ, когда повидимому близилась политическая борьба за свое національное право, западно-славянскіе и въ частности хорватскіе и чешскіе публицисты значительнымъ тономъ указывали на „славянскаго исполина“, протянувшагося „отъ Камчатки до Адріатическаго моря“; участіе Россіи въ освобожденіи Сербіи въ началѣ столѣтія подтверждало надежду, что подобное вмѣшательство сильныхъ единоплеменниковъ можетъ помочь имъ и теперь. Но въ венгерской войнѣ Россія вступила въ союзъ не съ Славянствомъ, а собственно съ габсбургскимъ правительствомъ. Въ дѣлѣ православныхъ Сербовъ княжества руководящей мыслью была опять не панславянская идея, а сочувствія единовѣрія и частные политические разсчеты Россіи на Балканскомъ полуостровѣ.

У Чеховъ панславизмъ былъ особенно дѣломъ ученой теоріи и поэзіи. Мысль обще-славянскаго единства несомнѣнно оказывала въ ихъ литературѣ дѣйствіе, ободряющее въ борьбу противъ грозившей германизаціи; но Чехи имѣли достаточно историческаго знанія, чтобы не ожидать практическаго осуществленія панславизма. Дѣйствительно, въ событияхъ 1848-49 они разсчитывали только на солидарность австрійскаго Славянства въ чисто консервативномъ, относительно Габсбурговъ, смыслѣ; они не искали ни чего, какъ только сохраненія той

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1097

Австріи, которая вовсе не была своему Славянству особенно благо-
дѣтельна. Они были однако правы въ томъ отношеніи, что въ дан-
ныхъ условіяхъ Австрія была все-таки какой-нибудь гарантіей для ихъ
народности противъ чистаго германизма, а разсчитывать на отвлечен-
наго „славянскаго исполина“ на практикѣ было бы ребячествомъ.

У насъ панславизмъ имѣлъ мало успѣха: большинство тѣхъ, кто
вообще интересовался политическими вопросами, осталось ему совер-
шенно чуждо. Онъ усвоился только въ небольшомъ кружкѣ, который
съ тридцатыхъ годовъ сталъ говорить о славянскихъ народностяхъ, о
братствѣ, насъ съ ними соединяющемъ, и т. п. Но эта пропаганда
(въ рукахъ Погодина) не отличалась тактомъ, такъ что надъ ней на-
чали подшучивать, какъ надъ фантастической затѣей; мыслящая доля
общества занята была ближайшими вопросами русской жизни, какъ
интересы образованія, изученіе народнаго быта и исторіи, крѣ-
постной вопросъ. О національности, которая у западнаго Славян-
ства стояла на первомъ планѣ, общество могло не заботиться: она
стояла цѣлая и невредимая, и панславизмъ не имѣлъ корней въ на-
шемъ обществѣ тѣмъ болѣе, что „политика“ была для общества въ тѣ
времена вещью строго запрещенной, и потому дѣйствительно мало
развитой. Примѣръ строгости запрещенія мы указывали на исторіи
кружкѣ Костомарова,—взгляды которого даже не достигли тогда въ пе-
чать. На чемъ же панславизмъ здѣсь основывался? Главнѣйшимъ ос-
нованіемъ его былъ національный идеализмъ: мысль о томъ, что сла-
янскіе ручьи сольются въ русскомъ морѣ, была очень популярной
у нашихъ панславистовъ, хотя (кромѣ Погодина, и то излагавшаго ее
въ конфиденціальныхъ запискахъ для высшихъ властей) даже ее не
легко было открыто высказывать.

Что панславистическія заявленія 30-хъ и 40-хъ годовъ вызывались
всего болѣе именно внѣшними обстоятельствами, которые заставляли
искать откуда был ни было союза и помощи, а не принципіальными
племенными стремленіями, которые всегда жили въ народахъ по мнѣ-
нію славянскихъ романтиковъ (и слѣд. должны бы представлять проч-
ную, непремѣнную силу),—можно было видѣть изъ хронологическаго со-
впаденія наиболѣе настойчивыхъ заявленій съ политическими событиями
(въ 40-хъ годахъ), и еще болѣе изъ того, что заявленія братства и един-
ства были гораздо рѣже, чѣмъ проявленія крайняго партикуляризма, от-
чужденности, наконецъ настоящей, иногда ожесточенной вражды въ
практической жизни славянскихъ народовъ. Въ этой практической жизни
мы видимъ, къ сожалѣнію, цѣлый перекрестный огонь взаимныхъ анти-
патій. За немногими исключеніями, какъ, напр. историческія связи Рос-
сіи съ южнымъ Славянствомъ, основой которыхъ было единовѣріе, мы
встрѣчаемъ между славянскими племенами или отчужденность или враж-