— 38 —

принялся насъ угощать; но за то и мы его не щадили, и мо-
жемъ смѣло сказать, что дѣйствіе нашей артилеріи было для
него губительнѣе чѣмъ для насъ (*). Мы безпрестанно замѣ-
чали взрывы его ящиковъ: „это нашимъ единорогомъ“, гово-
рилъ то одинъ, то другой изъ моихъ артилеристовъ. Мой со-
сѣдъ, подпоручикъ Рославлевъ, командовавшій 9 и 10 мѣ ору-
діями, у котораго безпрестанно вырывало то человѣка, то ло-
шадь, принужденъ былъ измѣнить позицію, подвинувшись впе-
редъ и прикрывъ нижнюю часть орудій находившимся передъ
нимъ бугоркомъ. Наши солдаты были гораздо веселѣе подъ
этимъ сильнымъ огнемъ, чѣмъ въ резервѣ, гдѣ насъ даромъ
било. Я постоянно самъ наводилъ 12-е орудіе. Въ одинъ мо-
ментъ, когда бомбардиръ Курочкинъ посылалъ зарядъ, непрія-
тельское ядро ударило ему въ самую кисть руки. Эхъ, ру-
ченька моя, рученька“, вскрикнулъ онъ замахавши ею, а
стоявшій съ банникомъ, поднимая упавшій зарядъ и посы-
лая его въ дуло, обрызганное кровью, которое онъ обтеръ
своимъ рукавомъ: „жаль твою рученьку — отвѣтилъ онъ — а
вонъ, посмотри-ка, Усова-то и совсемъмѣ повалило, да онъ и
то ничего не говорить“. Я обернулся и увидѣлъ бѣднаго
Усова, лежащаго у хобота: онъ былъ убитъ вѣроятно тѣмъ же
ядромъ, которое оторвало руку у Курочкина. Жаль мнѣ, что я
забылъ имя бомбардира, вызвавшаго, несмотря на трагическій
поводъ къ тому, улыбку солдатъ. Командованіе нашею бата-
реею скоро перешло къ штабсъ-капитану Столыпину; непрія-
тельская граната сильно оконтузила капитана Гогеля, убивъ
подъ нимъ лошадь. Насъ прикрывалъ кирасирскій Его Вели-
чества полкъ; стоявши на флангѣ, я не могъ не замѣтить
онустошенія, которое дѣлали непріятельскія ядра въ рядахъ
этого прекраснаго полка. Ко мнѣ подъѣхалъ оттуда одинъ рот-
мистръ; его лошадь упрямилась перешагнуть черезъ тѣло не-
давно рухнувшагося съ своего коня дюжаго малоросса, сби-
таго ядромъ прямо въ грудь; онъ молодецки лежалъ съ раз-
махнутой рукой и отброшеннымъ своимъ палашемъ. „Такъ ли
же бьетъ у васъ?“ спросилъ меня ротмистръ. „Порядочно",
отвѣчалъ я; „да только мы дѣлаемъ дѣло, а больно глядѣть на
васъ; зачѣмъ вы не спуститесь нѣсколько пониже назадъ, по
этому склону; вы всегда успѣете намъ помочь, еслибъ наска-
кала на насъ кавалерія“. „Правда ваша“, сказалъ онъ, сдер-


(*) Chambray.

- 39 -

живая свою лошадь, которая мялась и пятилась отъ нашихъ громовыхъ выстрѣловъ, и, кажется, онъ передалъ это своему полковому командиру, потому что вскорѣ полкѣ отодвинулся отъ насъ.

Линія дыма на лѣвомъ флангѣ, нѣсколько ослабленная лѣсомъ, огибала его, и показывала намъ, что за этимъ лѣсомъ идетъ немаловажная борьба. Тамъ пролегала старая смоленская дорога. Само собою разумѣется, что Наполеонъ не выпустилъ изъ виду возможности обойти нашъ лѣвый флангъ, и мы туда часто поглядывали; но тамъ стоялъ корпусъ Тучкова, и всѣ усилія Понятовскаго разбились объ эту преграду. Хотя Тучковъ долго оставался съ одною только дивизіею, будучи принужденъ уступить другую на помощь князю Багратіону, и началъ ослабѣвать передъ напоромъ Понятовскаго, но Кутузовъ подкрѣпилъ его дивизіею Олсуфьева изъ корпуса Багговута. Тучковъ принудилъ Понятовскаго отступить (*), но самъ былъ смертельно раненъ, и Багговутъ заступилъ его мѣсто. Наполеонъ, узнавъ о неуспѣшіи Понятовскаго, сильно опасался въ продолженіе всей битвы, чтобы Тучковъ, освободясь отъ Понятовскаго, не зашелъ въ тылъ Нею и Мюрату.

Мы были въ одно время весьма непріятно удивлены нѣсколькими продольными непріятельскими выстрѣлами съ правой стороны нашей батареи. Причина тому была перегнувшаяся линія нашего лѣваго фланга, по взятіи французами семеновскихъ флешей, такъ что огонь французскихъ батарей, направленный на нашу центральную батарею, названною Раевскою, бывшую предметомъ возобновлявшихся усилій непріятеля овладѣть ею, началъ досягать до насъ; мы подвинулись поэтому впередъ; но вскорѣ увидѣли передъ собою ряды непріятельской кавалеріи. Это была кавалерія Латуръ-Мобура. Наполеонъ, временно утѣшенный взятіемъ семеновскихъ флешей, направилъ въ то время Мюрата съ кавалерійскими корпусами Нансути и Латуръ-Мобура порѣшить съ нами, и, съ Шевардинскаго редута, съ оживленіемъ восклицалъ: „ils y vont, ils y vont!“ Эта тяжелая туча, грозившая разгромомъ, разбилась о штыки кареевъ нашихъ гвардейскихъ полковъ Измайловскаго и Литовскаго, и была потомъ разгромлена нашими гвардей-

(*) *Segur. I. 401. „On lui annonce (à Napoléon) que le corps polonais revient, sans avoir pu exécuter son mouvement.”*

— 40 —

скими батареями Его Высочества и графа Аракчеева, и отчасти 1-ю легкою ротою. Наполеонъ мечталъ тогда конечно о Мареню и о Келлерманѣ, но онъ имѣлъ дѣло не съ австрійцами, и скоро послѣдовало разочарованіе: большая часть знаменитой его кавалеріи полегла на этомъ мѣстѣ и не могла уже потомъ поправиться. Кавалерійская атака была повторена и нашла ту же участь. Явившаяся теперь передъ нами кавалерія предприняла третью попытку; отброшенная опять кареями нашихъ гвардейскихъ полковъ, она обернула на насъ (*), и заслонивъ собою дѣйствіе своей артилеріі, дала возможность нашей батареѣ нѣсколько вздохнуть и оправиться. Тогда кирасирскій Его Величества полкъ двинулся для удержанія атаки. Нашъ батарейный командиръ Столыпинъ, увидѣвъ движеніе кирасировъ, взялъ на передки, рысью выѣхалъ нѣсколько впередъ и, перемѣнивъ фронтъ, ожидалъ приблеженія непріятеля безъ выстрѣла. Орудія были заряжены картечью; цѣль Столыпина состояла въ томъ, чтобы подпустить непріятеля на близкое разстояніе, сильнымъ огнемъ разстроить противника, и тѣмъ подготовить вѣрный успѣхъ нашимъ кирасирамъ. Непріятель смѣло шелъ малою рысью прямо на грозно ожидавшую его батарею; но въ то время, когда непріятельская кавалерія была не далѣе 150 саженей отъ батареи, на которой уже наносились пальники, кавалерія эта развернулась на двѣ стороны и показала скрытую за нею легкую конную батарею, снявшуюся уже съ передковъ. Одновременно съ обѣхъ сторонъ разразились выстрѣлы. Неминуемая сумятица не могла не произойти временно на батареѣ при столь близкой посылѣ картечи: нѣсколько людей и лошадей выбыло изъ строя; но, имѣя дѣло съ кавалеріею, у насъ уже были приготовлены картузы для слѣдующаго выстрѣла, и я успѣлъ еще послать картечь изъ моего флангового орудія. Это былъ мой послѣдній салютъ непріятелю.... я вдругъ почувствовалъ электрическое сотрясеніе, упалъ возлѣ орудія и увидѣлъ, что моя лѣвая нога раздроблена въ дребезги.... Я еще видѣлъ какъ наши кирасиры, бывшіе дотолѣ бездѣйствующими зрителями, понеслись въ атаку. Положеніе непріятельской батареи конечно было хуже нашей; выстрѣломъ одного изъ на-

(*) Засимъ я почти выписываю вѣрный разсказъ генерала Ратча о дѣйствіи нашей батареи, писанный по донесеніямъ, и частію со словъ очевидцевъ. „Артилерійскій Журналъ“ 1861 годъ, октябрь.

— 41 —

шихъ единороговъ, заряженнаго гранатою, взорванъ былъ
тамъ зарядный ящикъ; въ густомъ облакѣ дыма нельзя было
различить что тамъ происходило. Этимъ былъ прекращенъ
артиллерийскій поединокъ. Отвѣтныхъ выстрѣловъ съ непрія-
тельской батареи уже не было. Наша кавалерія, какъ я впо-
слѣдствіи узналъ, смяла непріятельскую и отбила изъ ея ше-
сти орудій, два. Въ это же время мой товарищъ, подпо-
ручикъ Ваксмутъ, былъ раненъ картечною пулею, которая
засѣла у него подъ правою лопаткою. Рана Ваксмута была
наскоро перевязана солдатами, и онъ до конца дѣла оста-
вался на батареѣ; а подъ Столыпинымъ убита его лихая
горская лошадь.

Я былъ уже подъ ножемъ почтеннаго штабъ-доктора Измай-
ловскаго полка Каменецкаго, на перевязочномъ пункте, когда
происходила опять ужасная рѣзня на центральной батареѣ
Раевскаго. Но я остановлюсь на время, чтобъ сказать нѣ-
сколько словъ о духѣ, который тогда оживлялъ нашихъ сол-
датъ. Мой добрый другъ и тогда начальникъ, Атанасій Столы-
пинъ, которому я послалъ сказать, что фланговыя орудія оста-
ются безъ офицера, подъѣхалъ ко мнѣ, и, погоревавъ надо
мною, послалъ отыскивать ратниковъ; но ихъ вблизи не на-
шлось. Меня понесли на шинели; мы встрѣтили подбитое
орудіе, влекомое на раненныхъ, хромыхъ лошадяхъ, и меня кое-
какъ уложили на него; при мнѣ остался поддерживавшій меня
бомбардиръ Козловъ. Медленно подвигались мы, провожаемые
ядрами; наконецъ достигли желаемаго мѣста возлѣ какого-
то сарая, передъ которымъ вся лужайка была занята сидѣвши-
ми и лежавшими раненными, терпѣливо ожидавшими, когда
дойдетъ до нихъ очередь. Доктора, съ засученными рукавами,
выпачканные кровью, подбѣгали то къ одному, то къ другому;
кучи отрѣзанныхъ членовъ лежали въ разныхъ мѣстахъ; меня
положили передъ Каменецкимъ, который тогда отнималъ руку
у гренадера, сидѣвшаго на камнѣ. Я обернулся къ Козлову:
„останься, мой другъ, при мнѣ, пока прибудутъ изъ обоза
мои люди“. „Я попршу, ваше благородіе“—отвѣчалъ онъ —
„чтобы здѣсь покамѣсть васъ поберегли, а мнѣ позвольте вер-
нуться на батарею: людей много бьетъ, всякій человѣкъ те-
перь тамъ нуженъ“. „Христосъ съ тобою, мой другъ“—сказалъ
я ему—„если я останусь живъ, ты не останешься безъ на-
грады“. И онъ получилъ георгіевскій крестъ.

- 42 -

Въ это время мой товарищъ, прапорщикъ Дивовъ, находив-
шійся при графѣ Кутайсовѣ, и посланный имъ съ какими-то
приказаніями, услышавъ отъ однихъ, что графъ раненъ, а
отъ другихъ, что онъ убитъ, отыскивалъ его вездѣ, и наткнулся
на меня въ ту минуту, какъ Каменецкій точилъ свой инстру-
ментъ, чтобъ приняться за меня. Дивовъ спросилъ меня: не мо-
жетъ ли онъ мнѣ чѣмъ помочь, и оказалъ мнѣ большую ус-
лугу; я попросилъ его, не можетъ ли онъ мнѣ достать льду и
положить въ ротъ, изсохшій отъ жару; къ удивленію моему,
онъ исполнилъ мое желаніе. Онъ же нашелъ и прислалъ мнѣ
двухъ моихъ людей. Даже и тутъ ядра тревожили иногда уси-
ленныя работы нашихъ медиковъ.

Возвратимся на батарею Раевскаго. Мы видѣли первый
штурмъ и какъ дорого французы поплатились за временное
завладѣние этою батареею; тутъ полегли лучшіе ихъ генералы.
Ихъ дивизіонные начальники смѣнялись одинъ другимъ. Ихъ
тридцатый полкъ былъ тутъ весь погребенъ, и вся дивизія Мо-
рана была почти истреблена. Вице-король Евгеній отчаянно
кидался отъ одной дивизіи къ другой, посылая адъютанта за адъю-
тантомъ къ Наполеону просить помощи. Блестящая кавалерійская
атака Уварова привела вдругъ въ смятеніе всю непріятельскую
армію, и отвлекла бѣшеныя усилія французовъ отъ нашего
лѣваго фланга (гдѣ русскіе, какъ говорить Сегюръ, образовали
себѣ съ третій разъ лѣвый флангъ передъ Неемъ и Мюратомъ),
равно какъ и отъ батареи Раевскаго. Эта агака, проникшая
до непріятельскихъ парковъ и обозовъ, совершенно смутила
Наполеона. Нельзя не жалѣть, что при этой атакѣ кавалерія
не имѣла при себѣ конной артиллеріи, что Кутузовъ скоро
удовольствовался произведенною во французской арміи трево-
гою и отозвалъ Уварова. Тутъ погибъ добрый другъ гвардей-
скихъ артиллеристовъ, кавалергардскій ротмистр Корсаковъ,
одаренный богатырскою силою, и котораго сабля долго прола-
гала себѣ широкую дорогу въ рядахъ непріятела; но картечь
пробила его латы. Эготъ маневръ могъ бы совершенно порѣ-
шить успѣхъ битвы въ нашу пользу. Только что кавалерія
наша, попавшая подъ спильный огонь артиллеріи, возвратилась
въ свою линію, начались опять одна за другой яростныя атаки
на курганную батарею Раевскаго. Межъ тѣмъ какъ вице-
король Евгеній велѣ свои колонны на приступъ, Колен-
куръ, принявъ начальство надъ кирасирами уже убитаго

- 43 -

Монбрена, обогнувъ батарею, проникъ въ нее съ тылу.
Онъ погибъ, а батарея была взята; но, окупленная огром-
ною потерею непріятеля. Здѣсь произошло тоже самое, что и
на лѣвомъ флангѣ: тутъ были Барклай, Милорадовичъ и Остер-
манъ подъ градомъ пуль. Первый, въ генеральскомъ мундирѣ,
со всѣми звѣздами и въ шлапѣ съ султаномъ—такъ и мы его
видѣли на лѣвомъ флангѣ—онъ являлся вездѣ въ важный мо-
ментъ. Перейдя черезъ лощину на гребень передъ Горками,
они выстроили новые ряды, новыя батареи, и „съ этихъ вто-
рыхъ высотъ“, говорить Сегюръ „начали громить передовыя
высоты, которыя намъ уступили. Вице-король долженъ былъ
прикрыть свои линіи, едва переводившія духъ (haletantes),
изнеможенные и растерзанныя, за обрушенными ретраншамен-
тами, поставя солдатъ на колѣни въ согбенномъ положеніи,
въ которомъ они оставались нѣсколько часовъ, удержанные
непріятелемъ, котораго они удерживали“. Нельзя не замѣтить,
при этомъ случаѣ, смѣлое дѣйствіе двухъ орудій гвардейской
конной артилеріи, подъ командою подпоручика барона Корфа:
эти два орудія удержали напоръ непріятельской колонны кор-
пуса Груши, подскакавъ на самую ближнюю дистанцію, и не
опасаясь, по завѣту Кутайсова, потерять свои орудія, нѣсколь-
ками картечными выстрѣлами отбросили колонну; такъ что
когда разсѣвался дымъ, вмѣсто грозно шедшей колонны, лежала
груда труповъ. „Ажъ черно да мокро“! вырвалось у солдатъ.
Также поступилъ Корфъ вскорѣ противъ кавалеріи и едва не
попался въ плѣнъ; его выручилъ дивизіонъ кавалергардовъ и
конной гвардіи (*).

Съ этой второй позиціи въ центрѣ (какъ и на лѣвомъ
флангѣ) мы не подались уже ни шагу назадъ.

Наполеонъ, передъ захожденіемъ солнца, хотѣлъ взглянуть
на первую позицію нашего лѣваго фланга, занятую французами,
но и тамъ онъ нашелъ поле сраженія еще не вполне въ своей
власти; русскія адра и даже пули не переставали его оспари-
вать, и онъ скоро удалился.

Послѣдніе выстрѣлы подъ Бородиномъ, уже въ темнотѣ,
были сдѣланы по непріятелю нашимъ штабсъ-капитаномъ Лады-
ганымъ, приведшимъ вторично 6 орудій первой легкой роты,
и примкнувшимъ къ Финляндскому полку, когда этотъ полкъ
уже въ деватомъ часу вечера отразилъ непріятельскую пѣхоту.

(*) Ратчъ. „Артилерійскій Журнал“ 1861 годъ, октябрь.

— 44 —

Наполеонъ, возвращаясь раздосадованный отъ Семеновскихъ высотъ, позвалъ маршала Мортье и приказалъ подвинуть туда молодую гвардію, но отнюдь не переходить за оврагъ, который отдѣлялъ нашу вторую позицію. Онъ прибавилъ, что поручаетъ ему удержать поле сраженія (т. е. передовую часть); что онъ только этого желаетъ, и чтобъ онъ сдѣлалъ все, что можетъ, для выполненія этого, и ничею болѣе. Потомъ Наполеонъ скоро воротилъ Мортье, чтобъ спросить: хорошо ли онъ его понялъ, предписывая ему отнюдь не завлзывать дѣла, и главное, удержать поле сраженія. Черезъ часъ послѣ того, онъ опять повторилъ ему тоже приказаніе: ни въ какомъ случае не подвигаться и не отступать. Это словѣ находившагося при Наполеонъ Сегюра. Но даже и это робкое желаніе Наполеона не было выполнено. Ночная атака Платова опять смутила всю армію, отступившую къ Колоцкому монастырю. Смятеніе достигло до ставки Наполеона, такъ что его старая гвардія стала въ ружье, „се qui, après une victoire, parut un affront“, прибавляетъ Сегюръ. Конечно, слово „victoire“ послѣ всего, имъ сказаннаго, есть не иное что какъ сарказмъ. Мы ночевали даже на нашихъ первыхъ позиціяхъ въ Семеновскомъ и на батарейѣ Раевскаго. Поручикъ Карабьинъ батарейной роты графа Аракчеева, покрытый контузіями, одинъ изъ офицеровъ этой роты, оставшійся на ногахъ съ 4 орудіями изъ 12, былъ послѣдній артилеристъ, оставившій, на разсвѣтѣ 27-го августа, бородинское поле, проведя безопасно ночь у Семеновской. На него навхалъ казачій разъездъ (а не французы), который объявилъ ему объ отступленіи нашей арміи къ Можайску.

Исторія уже занесла бородинскій день въ число славныхъ дней Россіи, и не даромъ нашъ государь, путешествуя инкогнитво въ чужихъ краяхъ, принимаетъ титулъ графа Бородинскаго.

Громкій пѣвецъ во странѣ русскихъ воиновъ исчислилъ только приблизительно блестящую фалангу русскихъ полководцевъ нашей знаменитой отечественной войны; но онъ забылъ Барклая, и получилъ справедливый упрекъ отъ Пушкина, который воздвигъ полководцу истинный памятникъ свопми великолѣпными стихами (*). Могутъ ли когда умереть въ памяти Россіянъ, вмѣстѣ съ Румянцовыми и Суворовыми, имена Кутузова, Багратіона, Барклая, Милорадовича, Бенигсена, Витген-(*). „Полководецъ“.

— 45 —

штейна, Дохтурова, Раевскаго, Остермана, Коновницына, Платова, Тормасова, Палена, Воронцова, Васильчикова, трехъ Тучковыхъ, Ермолова, Кутайсова, Паскевича, Невъровскаго, Вагговута. Исчисляемъ только главныхъ дѣятелей войны 1812 года: это только такія имена, которыя уже залегли въ памяти каждого офицера. Сколько же такихъ генераловъ какъ: Кульневъ, Дороховъ, Илловайскій, Уваровъ, Бороздинъ, Капцевичъ, Шевичъ, Шаховской, Олсуфьевъ, Сенъ-При, Яшвиль, Козенъ, Довре, Левенштернъ, Лихачевъ, Кретовъ, Дука, баронъ Корфъ, Костенецкій, Орловъ-Денисовъ, князь Голицынъ, графъ Строгоновъ, Щербатовъ, Крейцъ, Миллеръ-Закомельскій, Сабанѣевъ; такихъ штабъ-офицеровъ главнаго штаба, полковыхъ и батарейныхъ командировъ какъ: Дибичъ, Манахтинъ, Ровенъ, Потемкинъ, Храповицкій, Удомъ, Бистромъ, Крыжановскій, Вазилевичъ, Таубе, Ладыгинъ, Столынинъ, Захаровъ, Раль, Богуславскій, Шульманъ, Дитриксъ, Нилусъ, Башмаковъ, Никитинъ, Воейковъ, Мелиссино, Мадатовъ; партизаны: Фигнеръ, Давыдовъ, Сеславинъ, Кудашевъ. Пишу не развертывая росписанія армій, и называю тѣхъ, которыхъ я зналъ или видѣлъ. И можно ли не причесть къ этой геройской фалангѣ знаменитое имя графа Ростопчина, которому, можетъ быть, Москва воздвигнетъ памятникъ, какъ своему крестному отцу — крещенья огненною, изъ котораго она вышла славнѣе, чѣмъ была. Не могу здѣсь не припомнить, какъ черезъ девять лѣтъ послѣ пожара Москвы я встрѣтилъ графа Ростопчина въ Парижѣ; онъ пригласилъ меня однажды послѣ обѣдаѣхать съ нимъ въ большую оперу. Мы скоро замѣтили, что многіе лорнеты изъ партера были обращаемы на его ложу. Въ антрактѣ послѣ 1-го дѣйствія постучались къ намъ и подали ему листокъ бумаги, на которомъ было написано слѣдующее четверостишіе, не вполне точно мною запомненное:

Rostopschin.... dans son ardent courage
Aima mieux brûler Moscou, que de nous recevoir;
Nous sommes plus polis, chacun de nous, je gage,
Brûle du désir de le voir. (*)

Нельзя не пожелать, чтобы столь же искусное и живописное перо, какимъ владѣетъ графъ Толстой, передало новому поколѣнію Русскихъ въ истинномъ свѣтѣ ихъ славное былое, которое бы слилось съ ихъ настоящію славою. Мы уже ска-
(*) И это происходило послѣ того, какъ онъ написалъ свою странную брошюру: „La vérité sur l'incendie de Moscou". Никто ему въ томъ не поврѣилт.

— 46 —

зали, чтъ главы 33, 34 и 35 романа графа Толстаго представляютъ, въ общемъ объемь, върную картину бородинской битвы, но это картина безвпьствующихъ лицъ (ибо, конечно, гг. Безуховъ и Болконскій не суть таковыя); у него все дѣлается незидимою силою, силою случая; что едва ли согласно съ тѣмъ высокимъ назначеніемъ, которое дано Богомъ человѣку въ здѣшнемъ мірѣ. Если нѣтъ дѣятелей, то нѣтъ и исторіи: всѣ доблести тонутъ въ пучинѣ забвенія, и всякое одушевленіе подражать этимъ доблестямъ исчезаетъ.

Я перейду нѣсколько за тотъ предѣлъ, на которомъ остается четвертый томъ романа графа Толстаго, —по общей связи съ предметомъ.

„Quelle journée, quelle journée!“ восклицалъ Наполеонъ, по свидѣтельству его камердинера, въ тревожномъ бреду, ночью на 27-е число, безпрестанно переворачиваясь на постелѣ въ своей ставкѣ. И подлинно: потеря обѣихъ армій была огромная и трудно опредѣлить, какая изъ нихъ была болѣе разстроена. У Наполеона оставалось 20,000 гвардіи, но и у насъ многіе полки праваго фланга не были введены въ дѣло. У французовъ была вся артилерія въ дѣлѣ, тогда какъ у насъ нѣсколько ротъ артиллеріи было нетронутыхъ. Французская армія, по свидѣтельству самихъ французовъ, была frappée de stupeur, а наша, по свидѣтельству тѣхъ же самыхъ французовъ, представляла еще армію трозиню (*). Не можемъ не повторить, что если бы ночная атака нашихъ казаковъ была поддержана регулярною кавалеріею и частію конной артилеріі, то послѣдствія могли бы обратить законченную битву въ побѣду; но физическое истощеніе — не одного Кутузова — превозмогло принятую имъ сначала рѣшимость. Тоже самое затѣвали Мюратъ и Ней съ меньшимъ вѣроятіемъ въ успѣхѣ, по причинѣ упадка духа ихъ арміи, и тѣже причины ихъ остановили (**).

Данилевскій, находившійся при Кутузовѣ, сохранилъ намъ приказъ его Дохтурову (который заступилъ мѣсто князя Баг-

(*) Г. Липранди, участникъ въ бородинской битвѣ, въ своемъ замѣчательномъ трудѣ: „Кому и въ какой степени принадлежитъ честь бородинскаго онъ“ дѣлаетъ выводъ выписками вскъ почитально изъ иностранныхъ писателей въ нашу пользу.

(**) Начальникъ французской артилеріі Дарибосьеръ доносилъ, что въ этогъ день выпущено 60,000 пушечныхъ заидовъ и 1,400,000 патроновъ, что составляетъ 100 пушечныхъ и 2,300 ружейныхъ выстреловъ въ минуту.

— 47 —

ратіона), диктованный въ пятомъ часу пополудни при взрывѣ лопавшихся вокругъ него гранатъ, въ дополненіе къ посланному уже съ Раевскимъ словесному приказанію: „Я изъ всѣхъ движеній непріятельскихъ вижу, что онъ не менѣе насъ ослабѣлъ въ сіе сраженіе, и потому, завязавши уже дѣло съ нимъ, рѣшился я сегодня всѣ войска устроить въ порядкѣ, снабдивъ артилерію новыми зарядами, завтра возобновить сраженіе“.... и только уже по личномъ свиданіи съ Дохтуровымъ, въ одиннадцатомъ часу вечера, взвѣся понесенные въ этотъ день огромныя потери, рѣшилъ отступленіе. Увидѣвъ Дохтурова, который такъ достойно замѣстилъ Багратіона и отстоялъ нашъ лѣвый флангъ, Кутузовъ сказалъ ему: „Поди ко мнѣ, мой георой, и обними меня. Чѣмъ государь можетъ вознаградить тебя?" Несмстря на преклонность лѣтъ своихъ, Кутузовъ съ самаго начала битвы до конца, какъ капитанъ корабля на палубѣ, съ высотъ, прилежащихъ къ Горкамъ, слѣдилъ за всѣми фазисами битвы, непоколебимо выслушивая всѣ привозимыя ему донесенія, какъ хорошія, такъ и дурныя, за которыми, когда требовала необходимость, дѣлались имъ немедленно распоряженія. Такимъ образомъ, въ одно время, оставивъ свою скамейку, онъ сѣлъ на лошадь и, находясь подъ выстрѣлами, велѣлъ Милорадовичу съ пѣхотнымъ корпусомъ графа Остермана и съ кавалерійскимъ Корфа идти на подкрѣпленіе центра, когда непріятель штурмовалъ батарею Раевскаго. Онъ же направилъ кавалерійскую атаку Уварова и Платова; онъ же прогналъ Вольцогена, котораго къ нему послалъ Барклай отнюдь не съ тѣмъ, чтобы сказать, что сраженіе прошрано. а что войска лѣваго фланга находятся въ большомъ изнеможеніи и разстройствѣ (in grösster Erschöpfung und Zerrüttung). Кутузовъ умѣлъ цѣнить геройскую храбрость Барклая, и конечно не оскорбилъ бы его; но онъ ненавидѣлъ Вольцогена, который принадлежалъ школѣ той арміи, съ которой Кутузовъ долго имѣлъ дѣло и которая не умѣетъ сражаться коль скоро не занимаетъ *eine starke Position*. Отсюда Кутузовъ, хотя онъ и жевалѣ жареную курицу, послалъ своего адъютанта Граббе объѣхать ряды войскъ и сказать имъ, чтобы они готовились сражаться на другой день, тутъ же заставилъ Кайсарова написать таковой же приказъ по арміи, и не растерялся такъ, какъ его противникъ, геніяльный Наполеонъ, который ви на что не рѣшался. А графъ Толстой, рисуя князя

— 48 —

Кутузова подъ Бородиномъ, говорить о немъ тоже самое, что сказалъ о князѣ Багратіонѣ подъ Шенграбеномъ: „онъ не дѣлалъ никакихъ распоряженій, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему“.

Оставляемъ нашимъ читателямъ заглянуть въ сочиненія о войнѣ 1812 года, если они, какъ говорить самъ графъ Толстой, захотятъ убѣдиться и вникнуть въ сущность дѣла, обсудить тѣ три будто бы, которые онъ приводить о выборѣ позиціи для нашей арміи къ принятію сраженія, и что наша позиція подъ Бородиномъ „не есть почему-нибудь позиція болѣе чѣмъ всякое другое мѣсто въ Российской Имперіи, на которое, гадая, можно бъ было указать булавкой на картѣ“.

Когда я былъ раненъ, это было уже въ третьемъ часу, повозки для раненыхъ все еще были въ изобиліи: я видѣлъ цѣлые ряды телѣгъ, устланныхъ соломою. Нѣкоторые изъ тяжело-раненныхъ тутъ же умирали и тутъ же предавались землѣ, и трогательно было видѣть заботу, съ которойю раненные-же солдаты и ратники ломали сучки кусковъ и, связывая ихъ накрестъ, ставили на могилу. Одинъ изъ французскихъ повѣствователей той эпохи, замѣтивъ эти могилы, говоритъ, что наша армія отступала къ Москвѣ въ такомъ порядке, что ни одного колеса не было нами оставлено на пути.

Моя телѣга въѣхала въ длинный рядъ другихъ телѣгъ, тянувшихся съ ноги на ногу къ Можайску. Въ ушахъ моихъ во все время пути, хотя мы былы уже далеко отъ поля сраженія, все еще раздавался пушечный громъ и слышался сниспѣ ядеръ; мы прибыли въ сумерки къ Можайску; улицы были запруженны подводами. По особенному счастію, мои люди увидали возлѣ одного дома людей моихъ товарищей, раненныхъ прежде меня, тутъ остановились мою телѣгу и меня внесли въ комнату „Кто это еще?“ сказалъ слабый голосъ лежавшаго на соломенной постilkѣ, — и я узналъ моего друга, полковника Таубе. Меня положили возлѣ него. „Хотя бы насъ, старицковъ“, прошепталъ онъ, протягивая мнѣ руку. У него была отнята нога выше колѣна. Въ приподнявшемся по другую сторону узналъ я под поручика Баранова, у которого разроблена была рука осколкомъ гранаты. Недолго мы могли бесѣдовать; мы всѣ былъ въ жару, всѣмъ намъ нужно было успокоеніе, которымъ мы недолго могли пользоваться; насъ торопили отправить изъ Можайска, и на зарѣ мы уже выѣхали. Благодаря Таубе, меня

- 49 -

положили вмѣстѣ съ нимъ въ лазаретную карету, иначе меня
повезли бы, по моему чину, опять въ телѣгѣ. „Не спасла меня
твоя сабля“, говорилъ мнѣ Таубе, „да и тебя твой ятаганѣ“.
Отраденъ былъ мнѣ этотъ путь при такомъ товарищѣ. При
въѣздѣ въ Москву, насъ обступилъ народъ; женщины бросали
намъ деньги въ карету, и мы съ трудомъ могли ихъ убѣдить, что
деньги намъ не нужны, тѣмъ болѣе, что тяжелые пятаки могли
насъ зашибить. Барановъ, который не отставалъ отъ насъ,
предлагалъ намъ остановиться въ домѣ его отца. сенатора. У
Таубе былъ въ Москвѣ какой-то родственникъ, а я согласился
на предложеніе Баранова. Таубе завезъ меня къ нему и тутъ мы
разстались съ нимъ на вѣки. Онъ отправился, какъ я узналъ
послѣ, въ Ярославль, гдѣ вскорѣ умеръ. Гостепріимный домъ
Баранова былъ совершенно пустъ: мы пробыли здѣсь два
дня; трудно было имѣть медицинскія пособія. И меня перевезли,
по тяжести раны, въ Голицынскую больницу. Тутъ прислала
узнать обо мнѣ, не выѣхавшая еще изъ Москвы моя добрая
знакомая Дарья Николаевна Лопухина, племянница княгини
В. В. Голицыной, у которой я жилъ въ Петербургѣ. Не знаю,
какъ она провѣдала обо мнѣ; она предлагала взять меня съ со-
бою и писала, что будетъ ожидать меня за Ярославскою за-
ставою; при ней были двѣ дочери; но я не могъ рѣшиться обре-
менить ее собою. На другой день явился ко мнѣ въ больницу
какой-то крестьянинъ, и подалъ мнѣ адресованную на мое имя
записку, писанную карандашемъ; эта записка была отъ моего
друга, штабсъ-капитана Ладыгина, слѣдующаго содержанія: „Пи-
шу тѣбѣ, мой другъ, на пушкѣ; мы оставляемъ Москву; непріятель
вступаетъ за нами; спасайся если можешь и заяви товарищамъ“.
Больно легли мнѣ на сердце слова: „мы оставляемъ Москву!...“ но
истина являлась во всей наготѣ. При мнѣ были мои два чело-
вѣка и одна больничная женщина; я немедленно послалъ обо-
ихъ людей отыскивать какой-нибудь экипажъ и лошадей; къ
вечеру нашли какую-то бричку, но лошадей еще не было.

Прошла ночь, страшное пожарное зарево освѣщало ком-
нату, люди мои исчезли, а потомъ и женщина; я былъ
весь день одинъ. На другой день вошелъ въ комнату ка-
валеристъ: это былъ уже французскій мародеръ; онъ на-
чалъ шарить по всей комнатѣ, подошелъ ко мнѣ, безжалостно
раскрылъ меня, шарилъ подъ подушками и подъ тюфякомъ.
и ушелъ пробормотавъ: „il n'a donc rien!“ —въ другія комна-

— 50 —

ты. Черезъ вѣсколько часовъ послѣ вошелъ старый солдатъ и также приблизился ко мнѣ: „Vous êtes un russe?“ „Oui, je le suis.“—„Vous paraissez bien souffrir?“ Я молчалъ. „N'avez vous pas besoin de quelque chose?“. —„Je meurs de soif“. Онъ вышелъ, появилась и женщина; онъ принесъ какие-то бѣлые бисквиты и воды, обмочилъ ихъ въ водѣ, далъ мнѣ самъ напиться, подалъ бисквитъ, и, пожавъ дружелюбно руку, сказалъ: „cette dame vous aidera“. Я узналъ отъ этой женщины, что все, что было въ домѣ, попряталось или разбѣжалось отъ мародеровъ; о людяхъ моихъ не было ни слуху, ни духу.

Слѣдующій день былъ уже не таковъ: французы обрадовались, найдя уцѣлѣвшій отъ пожара госпиталь съ нужнѣйшими принадлежностями. Въ мою комнату вошелъ со свитою нѣкто почternыхъ уже лѣтъ, въ генеральскомъ мундирѣ, остриженный спереди, какъ стриглись прежде наши кучера, прямо подъ гребенку, но со спущенными до плечъ волосами. Это былъ баронъ Ларрей, знаменитый генералъ-штабъ-докторъ Наполеона, находившійся при арміи со времени итальянской и египетской кампаній. Онъ подошелъ прямо ко мнѣ. Вотъ нашъ разговоръ: „De quelle arme êtes vous, monsieur?“ — „Officier de l'artillerie de la garde“. —„C'est à la grande bataille, que vous avez été blessé?“ „Oui, général“. —„Quand est ce qu'on vous a levé le premier appareil?—„On ne m'a pas touché depuis“. —„Comment! depuis la grande bataille?“—„Oui, général“. Онъ пожалъ плечами и обернувшись сказалъ что-то стоящему возлѣ него доктору, взялъ стулъ, сѣлъ подлѣ моей кровати и началъ распрашивать окружающихъ о положеніи, въ какомъ найденъ госпиталь. Минутъ черезъ десять внесли ящикъ съ инструментами, тазы, рукомойники, бинты, корпю и проч. Ларрей всталъ, сбросилъ съ себя свой мундиръ, засучилъ рукава, и, приблѣжась ко мнѣ, сказалъ: „Allons, jeune homme, je vais m'occuper de vous“. Около получаса провозился онъ со мною и вѣсколько помучилъ меня—на ранѣ былъ уже антоновъ огонь—самъ перевязалъ меня, и, передавая помогавшему ему доктору, сказалъ: „M-r Beaufils, vous me repondrez de la vie de ce jeune homme!“ Я былъ тронутъ до глубины души, и высказалъ все, что могъ нѣжнаго этому великодушному человѣку. Недаромъ Наполеонъ прозвалъ его: *le vertueux Larrey*. Докторъ Beaufils, которому я былъ порученъ Ларреемъ, былъ уже человѣкъ лѣтъ подъ сорокъ, плѣшивый, самой доброй наружности и

— 51 —

весьма живой во всѣхъ своихъ пріемахъ. Еще черезъ день
пріѣхалъ посѣтить госпиталь графъ Лористонъ, бывшій у насъ
посломъ въ Петербургѣ, и котораго я такъ недавно видѣлъ въ
кругу нашего столичнаго общества; онъ помѣстился послѣ по-
жара, поглотившаго Москву, въ уцѣлѣвшемъ роскошномъ домѣ
графини Орловой-Чесменской близъ нашего голицынскаго го-
спиталя. Онъ оказалъ мнѣ самое теплое участіе, заявилъ,
чтобъ я относился къ нему во всемъ, что будетъ мнѣ нуж-
но, и объщалъ присылать навѣдываться обо мнѣ, что и
исполнилъ; а въ тотъ же день прислалъ мнѣ миску съ бульо-
номъ. Вскорѣ кровати моей комнаты пачали наполняться.
Первый, котораго принесли, былъ адъютантъ Барклая, Клингеръ,
у котораго была отнята нога выше колѣна: онъ былъ въ бреду;
за нимъ принесли Тимофеева, капитана одного изъ егерскихъ
полковъ арміи князя Багратіона, прострѣленнаго насквозь;
потомъ поручика Обольянинова, баталіоннаго адъютанта Прео-
браженскаго полка; затѣмъ маіора орденскаго кирасирскаго
полка Вульфа; у обоихъ было отнято по ногѣ. Вульфу дѣлалъ
операцію баронъ Ларрей. До этой поры сюда помѣщали однихъ
русскихъ. Въ слѣдующій день поступилъ къ намъ адъютантъ
французскаго дивизіоннаго кавалерійскаго генерала Пажоля,
драгунскій капитанъ d'Aubanton, тяжело раненый осколкомъ гра-
наты въ бокъ и въ руку. Мы съ нимъ скоро обмѣнялись съ
нашихъ кроватей дружелюбными словами; это былъ человѣкъ
серьезный, котораго бесѣда была не пустословная. Межъ тѣмъ
всѣ комнаты госпиталя переполнились ранеными. Такимъ обра-
зомъ наша судьба казалась на это время нѣсколько обезпе-
ченною среди терзаемыхъ со всѣхъ сторонъ грабителями остат-
ковъ обгорѣлой Москвы. Наконецъ явились ко мнѣ мои два
человѣка совершенно оборванные, но обрадованные, что нашли
меня живымъ; они разсказали мнѣ, что французы отняли у
нихъ все мое имущество, даже мое окровавленное подъ Боро-
диномъ платье, и что ихъ заставляли всѣ эти дни, какъ лошадей,
таскать грабимыя вещи, держа ночью подъ карауломъ. Изъ всего,
что я имѣлъ, у меня остался только находившійся на моей груди
маленькій образокъ Божіей Матери, которымъ меня благословила
въ походъ благотворительная Д. Н. Лопухина, и который меня и до-
селѣ не оставляетъ. Я узналъ впослѣдствіи, что она едва ускакала
отъ французскихъ разъездовъ, ожидая меня у Ярославской за-
ставы. Такія дѣла не изглаживаются изъ памяти сердца. Бѣдный

— 52 —

Клингеръ, не выходившій изъ бреда, поминая часто о геор-
гіевскомъ крестѣ, который онъ, конечно, заслужилъ, скоро про-
стился съ нами на вѣкъ, и его вынесли отъ насъ на простынѣ.

Графъ Лористонъ не забылъ меня: дня черезъ два по-
слѣ его посвѣщенія, пріѣхалъ ко мнѣ отъ его имени, и,
вѣроятно навѣщавшій своихъ раненыхъ товарищей, молодой
офицеръ, его однофамилецъ и родственникъ, одинъ изъ ор-
динарцевъ Наполеона. Несмотря на мою сердечную благо-
дарность, графу Лористону, я признаюсь съ какою-то злоб-
ною радостію услышалъ отъ него: „Moscou n'existe plus
pour nous — tout est dévoré par les flammes“ (pour vous,
хотѣлось мнѣ сказать ему, mais pas pour nous), и что Напо-
леонъ долженъ былъ на нѣкоторое время оставить ce brasier
и переѣхать изъ Кремля за городъ. Онъ же разсказывалъ мнѣ
(какъ офицеру гвардейской артиллеріи), что, объѣзжая съ Напо-
леономъ поле сраженія, они нашли одного изъ офицеровъ на-
шей гвардейской артиллеріи безъ объѣхъ ногъ, замертво остав-
леннаго: я призналъ тотчасъ въ этомъ офицерѣ несчастваго
Ковалевскаго, объ участи котораго я зналъ отъ Ладыгина, по-
свѣтившаго насъ когда мы были въ домѣ Баранова. Теперь я
узналъ, что опъ былъ перевезенъ съ французскими ранены-
ми въ Колоцкій монастырь, гдѣ конечно и умеръ. Освѣдом-
ляясь о положеніи, въ которомъ находились наши дѣла, мой
собесѣдникъ, не опасаясь нескромности съ моей стороны, по
причинѣ положенія, въ которомъ я находился, сообщилъ мнѣ
очень важное известіе: „je ne puis vous rien dire de votre
armée, car nous ne savons pas ce qu'elle est devenue, et nous
sommes à sa recherche.“ Онъ мнѣ даже довольно подробно раз-
сказалъ, какъ Мюратъ, въ продолженіе трехъ дней, думая слѣ-
дить нашу армію, давно уже имѣлъ передъ собою только нѣ-
сколько сотенъ казаковъ, которые на ночь разводили бивуач-
ные огни на далекое пространство, яко бы принадлежавшее
большой арміи, что въ одно прекрасное утро, самые эти
казаки передъ нимъ исчезли,— и онъ остался одинъ передъ пу-
стымъ полемъ.... „La piste de l'ennemi est perdue!“ сказалъ
Наполеонъ во всеуслышаніе.

Задуманное знаменитое фланговое движение Кутузова съ
рязанской дороги на калужскую, до приведенія его въ испол-
неніе, хранилось только въ головѣ Кутузова, и только со вто-
раго перехода по рязанской дорогѣ, когда французы уже убѣ-

— 53 —

дились, что онъ идетъ на Коломну, онъ подъ строгою тайною
открылъ однимъ корпуснымъ командирамъ (которые долго не
понимали этого движенія) весь свой планъ. Дойдя до Боров-
скаго перевоза, у Москвы-рѣки, Кутузовъ быстро повернулъ
со всею арміею по проселочной дорогѣ къ Подольску, къ
ночи вышелъ форсированнымъ маршемъ на большую тульскую
дорогу, и расположился у Подольска. Темная ночь освѣщалась
по всему небосклону заревомъ пылающей Москвы: это зрѣ-
лище краснорѣчивѣе всякихъ воззваній закаляло въ сердцахъ
солдатъ мщеніе. Тутъ армія имѣла дневку, и на другую ночь
та же Москва продолжала ей свѣтить своимъ пожаромъ. 7-го
сентября армія довершила свое планговое движеніе, ступивъ,
у Красной Пахры, на старую калужскую дорогу. Надобно за-
мѣтить, что когда Кутузовъ сошелъ съ рязанской дороги, онъ
велѣлъ аріергарду Милорадовича пробыть еще день на рязан-
ской дорогѣ, а потомъ, оставя вмѣсто себя на этой дорогѣ два
казачьихъ полка Ефремова, самому своротить по проселочной
дорогѣ, паралельной той, по которой слѣдовала армія. При
всѣхъ пересѣкаемыхъ Милорадовичемъ дорогахъ, онъ оставлялъ
отряды съ приказаніемъ, еслибъ съ ними встрѣтился непрія-
тель, не слѣдовать за общимъ движеніемъ арміи, дабы не обли-
чить онаго, а отступать по той дорогѣ, на которой былъ по-
ставленъ отрядъ; между тѣмъ, полковникъ Ефремовъ велъ Мю-
рата по рязанской дорогѣ до самыхъ Бронницъ, гдѣ и послѣ-
довало разочарованіе этого вѣщеноснаго наѣздника.

Геніяльный Пушкинъ прекрасно сказалъ, что одинъ только
Кутузовъ (при томъ довѣріи, которое имѣла къ нему Россія)
могъ отдать Москву непріятелю и стать въ бездѣйствіи на
равнинахъ Тарутинскихъ, усыпляя Наполеона на пожарищѣ
Москвы и выжидая роковой минуты. Эта роковая минута уже
настала.... Мы знали о посылкѣ Лористона къ Кутузову съ
мирными предложеніями, но сердца наши знали и помнили
слова манифеста, что нашъ мечъ не войдетъ въ ножны, доколѣ
хотя одинъ непріятельскій солдатъ будетъ оставаться на почвѣ
русской.

Намъ даже говорили о возможности возвратить насъ въ
нашу армію, если мы для проформы дадимъ росписку, что въ
продолженіе кампаніи не поступимъ опять въ ряды; не знаю,
было ли это намъ сказано по распоряженію высшаго началь-
ства, или для нашегоъ утѣшенія, но никто изъ насъ не согла-

5

— 54 —

сился на эту проформу. Мнѣ сказали, что обо мнѣ справлялись изъ нашей арміи. Я узналъ впослѣдствіи, что я этимъ обязанъ Алексѣю Петровичу Ермолову, по просьбѣ моего брата, только что выпущенного изъ пажескаго корпуса офицеромъ въ л.-гв. егерскій полкъ. Между тѣмъ я былъ неожиданно удивленъ появленіемъ въ одинъ день передъ собою крестьянина Дмитрія Семенова, помѣстья моихъ родителей Рязанской губерніи села Екимца, который вызвался проникнуть въ Москву и доставить имъ извѣстіе обо мнѣ. Неописанно утѣшенный, я написалъ съ нимъ вѣсколько строкъ, которые прошли чрезъ французскую цензуру и благополучно достигли до моихъ обрадованныхъ родителей.

Слухи о выступленіи французовъ начали распространяться. Уже богѣе недѣли не посѣщалъ мения адъютантъ графа Лористона. Французскій капитанъ d'Aubanton, только что начинавшій поправляться, внезапно простился съ нами и заявилъ, что кавалерійская дивизія его генерала выступаетъ; наконецъ и добрый докторъ Beaufils, послѣ утренней перевязки, просилъ насъ записать въ его альбомъ наши имена, и вслѣдъ за тѣмъ прямо объяявилъ намъ, что вся армія на другой день оставляетъ Москву. При прощаніи онъ не мало смутилъ насъ словами: „je regrette, que tous mes soins près de vous seront peut-être perdus!“ Мы хотѣли, чтобъ онъ разъяснилъ намъ эти слова, но онъ, взволнованный обнялъ насъ, и, не сказавъ болѣе ни слова, быстро удалился. Разгадка была та, что Наполеонъ, выступая изъ Москвы, велѣлъ маршалу Мортье остаться въ ней еще вѣсколько дней съ двумя дивизіями молодой гвардіи, и оставить Москву не иначе, какъ взорвавши Кремль и предавъ пламени остатки города!... Эта гнусная, звѣрская злоба отбросила Наполеона въ скрижаляхъ исторіи далеко изъ разряда великихъ людей, и уже этимъ самымъ онъ призналъ побѣду за Россию.

Тишина, окружавшая нашъ отдаленный кварталъ, Калужскій, внезапно замѣнилась неумолкающимъ шумомъ обозовъ; наконецъ 7-го октября, рано по утру, началось движение войскъ. Изъ построившихся рядовъ итальянской гвардіи, противъ самыхъ воротъ нашей Голицынской больницы, вѣсколько офицеровъ, въ ожиданіи прибытія Наполеона, зашли къ намъ въ комнаты проститься съ нѣкоторыми изъ своихъ товарищей раненыхъ; съ однимъ изъ этихъ офицеровъ, подошедшимъ къ моей

— 55 —

кровати, я имѣлъ случай обмѣняться нѣсколькими словами. Онъ
мнѣ сказалъ: „Vous êtes plus heureux en restant ici, voyez...,“ и
съ этимъ словомъ поднялъ одну ногу и показалъ мнѣ протоп-
танную подошву своего сапога: „voici dans quel état nous
allons guerroyer“. Это не помѣшало однако несчастнымъ ита-
ліянцамъ выдержать отчаянный бой подъ Малоярославцемъ,
гдѣ они почти всѣ полегли. Зрѣлище бѣдственно отступавшей
непріятельской арміи радостно волновало наши сердца; я про-
силъ придвинуть мою кровать ближе къ окну; вся улица была
покрыта войсками, и не болѣе какъ черезъ полчаса команд-
ные возгласы возвѣстили приближеніе Наполеона. Окруженный
свitoю, онъ остановился противъ нашего госпиталя, и, какъ
бы осмотрѣвшись, сталъ въ самыхъ воротахъ и началъ про-
пускать мимо себя взводы полковъ. Хотя мнѣ указывали на
него, но я и безъ того не могъ бы не узнать его по ориги-
нальному типу, коротко уже мнѣ извѣстному. Рапенные фран-
цузы дали мнѣ бинокль, однако я, съ необыкновеннымъ злымъ
равнодушіемъ взглянувъ раза два, возвратилъ бинокль, видя и
безъ того довольно хорошо. Наполеонъ раза два слѣзалъ съ лоша-
ди и опять садился на нее. Нельзя было не замѣтить, что войска
нехотя бормотали, а не кричали ему: „Vive l'Empereur!“
Это зрѣлище продолжалось болѣе часа, и я, недождавшись конца,
улегся въ своей постелѣ, какъ бы упрекая себя за излишнее
вниманіе къ этому лицу.

Долго однако не прекращался шумъ на нашей улицѣ.
Около полудня растворились двери сосѣдней съ нами палаты,
и цѣлая процессія французовъ въ халатахъ и на костыляхъ,
кто только могъ сойти съ кровати, явилась передъ нами. Одинъ
изъ нихъ вышелъ вперед и сказалъ намъ: „Messieurs, jusqu'à
présent vous étiez nos prisonniers; nous allons bientôt devenir
les vôtres. Vous n'avez pas sans doute, messieurs, à vous
plaindre du traitement, que vous avez essuyé; permettez nous
d'espérer la même chose de votre part". Хотя мы не были
еще совершенно увѣрены, что мы вышли изъ плѣна, но по-
спѣшили ихъ успокоить, прося ихъ сказать намъ, когда дѣй-
ствительно мы будемъ свободны, что они и обѣщали сдѣлать.
Прошло почти три дня: ни мы, ни французы не знали, въ
чьихъ рукахъ мы находимся. Мародеры шмыгали повсюду,— и
даже поджигатели,— какъ мы узнали послѣ; но сами французы,

— 56 —

которые только были нѣсколько въ силахъ, охраняли госпitorаль съ помощью нѣкоторыхъ госпитальныхъ людей.

Въ ночь съ 10-го на 11-е октября мы были пробуждены страшнымъ громомъ; оконныя стекла въ сосѣдней комнатѣ посыпались... Это былъ взрывъ Кремля... Взрывы повторились еще нѣсколько разъ. Сонъ уже оставилъ насъ на всю ночь... мы не знали, что насъ самихъ ожидаетъ. Словà добро Beaufils'я невольно приходили намъ на умъ. Французы продолжали, какъ могли, стеречь нашу больницу отъ поджигателей. Наконецъ по утру французскіе раненые офицеры извѣстили насъ, что наши казаки показались въ Москвѣ, и повторили намъ свою просьбу; мы предложили имъ, будучи недвижимы на нашихъ кроватяхъ, принести намъ свои дѣнныя вещи и деньги, и положить ихъ къ намъ подъ тюфяки и подъ подушки, что они и сдѣлали. Дѣйствительно, часа черезъ три вошелъ къ намъ казацкій урядникъ съ нѣсколькими казаками; радость наша была неописанная. Мы нѣсколько разъ жарко съ ними обнялись. Эго были казаки Плловайскаго; они стерегли выходъ французской арміи близь Калужской заставы и явились вслѣдъ за ними. Мы заявили, что въ сосѣдней палатѣ лежать раненые французы, что мы были болѣе мѣсяца у нихъ въ плѣну, что они насъ лечили и сберегли, что за это нельзя уже ихъ обижать, что лежачаго не бьютъ и тому подобное... Урядникъ слушалъ меня, закинувъ руки за спину. „Это все правда, ваше благородіе, да посмотрите-ка, что они, душегубцы, надѣлали! истинно поганцы, ваше благородіе!“— „Такъ, такъ ребята, да все-таки храбрый русскій солдатъ лежачаго не бьетъ, и мы отъ васъ требуемъ—не обижать!“— „Да слушаемъ, ваше благородіе, слушаемъ!“ и направились въ растворенные къ французамъ двери. Сколько можно мнѣ было видѣть, казаки проходили мимо кроватей, косясь на прптаившихъ духъ французовъ. Нѣсколько времени было тихо, но вдругъ послышался шумъ и явился къ намъ взволненный, въ распахнутомъ халатѣ, офицеръ: „Messieurs, messieurs, on m'a été mon sabre d'honneur! de grâce, de grâce!...“ Мы насили его вразумилп, что, будучи плѣннымъ, онъ не можетъ сохранять при себѣ оружія, что если онъ дорожилъ своей саблею, то зачѣмъ-же онъ намъ не отдалъ ее подъ сохраненіе вмѣстѣ съ другими вещами; что съ нашей стороны было бы весьма неловко требовать возврата того, чего не слѣ-

— 57 —

дуетъ возвращать и притомъ отъ войска иррегулярнаго...
Вскорѣ прибыли сотникъ и одинъ штабъ-офицеръ, весьма обхо-
дительный. Мы ему объяснили всѣ обстоятельства; онъ за-
нялся составленіемъ списка плѣннымъ французамъ, и при немъ
мы выдали имъ по рукамъ всѣ принадлежавшія имъ вещи и
деньги, также по запискѣ. Онъ зналъ нѣсколько по-француз-
ски и успокоилъ въ ихъ судьбѣ какъ ихъ самихъ, такъ и насъ.

На другой день я совѣщался съ моимъ товарищемъ Оболья-
ниновымъ (наши кровати были смежны) о томъ, что намъ дѣ-
лать съ собою. Я ему сказалъ, что у моихъ родителей есть
подмосковное помѣстье въ 75 верстахъ отъ Москвы, за Дмит-
ровымъ, и предлагалъѣ хать туда, а онъ мнѣ заявилъ, что
имѣніе его дяди находится только въ 50 верстахъ отъ Москвы,
по Клинской дорогѣ, и что тамъ есть больница и апте-
ка. Мы рѣшились отправиться туда. Вульфъ и Тимофеевъ
остались въ Москвѣ. Не знаю, кто и какъ снарядилъ насъ; у
насъ не было ни у кого ни денегъ, ни платья; люди наши
достали какую-то ветхую бричку и привели какого-то му-
жичка съ тремя исхудалыми лошаденками; приискивали платья
и ничего не находили; наконецъ добыли гдѣ-то женскіе, и при
томъ ваточные, салопы, что было истинною находкою. Въ та-
кихъ костюмахъ, обернувшись вмѣсто плащей фланелевыми
одѣялами, мы, помолясь, двинулись съ Обольяниновымъ въ путь.

Нельзя вообразить себѣ тѣ ужасныя картины, которые
развертывались передъ нами по мѣрѣ того, какъ мы подвига-
лись отъ Калужскихъ воротъ къ Москвѣ-рѣкѣ. Одинъ только
нашъ кварталъ отъ Калужской заставы до Калужскихъ воротъ
уцѣлѣлъ отъ пожара (но не совсемъ отъ грабежа), и конечно,
благодаря графу Лористону, занимавшему, какъ мы сказали,
домъ графини Орловой. Такимъ образомъ былъ пощаженъ Дон-
ской монастырь. Все, что видно было передъ нами, сколько могъ
обнять глазъ, было чернѣ; высокія трубы домовъ торчали изъ
грудъ развалинъ; полизанные пламенемъ дома, закопченныя
снизу до верху высокія церкви были какъ бы подернуты кре-
помъ и лики святыхъ, написанные на ихъ стѣнахъ, прогля-
дывали съ своими золотыми вѣнцами изъ-за черныхъ полосъ
дыма; нѣсколько труповъ людскихъ и лошадиныхъ были раз-
бросаны по сторонамъ. Замоскворѣчье было намъ мало зна-
комо; но тяжкое впечатленіе такого зрѣлища навело на всѣхъ
насъ глубокое молчаніе, и, проѣзжая мимо поруганныхъ свя-

6

— 58 —

тыхъ церквей, мы творили крестное знаменіе. Въ нѣкоторыхъ церквахъ, нѣсколько уцѣлѣвшихъ, двери были раскрыты настежь, и груды хлама и разныхъ снадобій и мебели наполняли ихъ. Но какъ выразить то чувство, которое объяло насъ при видѣ Кремла! Когда мы въѣхали на Каменный мостъ, картина разрушенія представилась намъ во всемъ ужасѣ.... Мы всплеснули руками Иванъ Великій безъ креста, какъ-бы съ разможенною золотою главою, стоялъ одинокъ, не какъ храмъ, а какъ столбъ, потому что вся его великолѣпная боковая пристройка, съ двумя куполами и съ огромными колоколами, была взорвана и лежала въ грудѣ. Когда мы проѣзжали ближе, то видѣли съ набережной, у подошвы его, тамъ, гдѣ онъ соединался съ пристройкою, глубокую продольную трещину. Башня съ Боровицкими воротами была взорвана; средина кремлевской стѣны также, и мы едва могли пробраться среди грудъ развалинъ. Грановитая палата, пожранная пламенемъ, стояла безъ крыши, съ законопѣлыми стѣнами и съ полосами дыма, выходящими изъ окопъ. На куполахъ соборовъ многіе листы были оторваны. Огибая Кремль, по дорогѣ къ Василію Блаженному, мы увидѣли, что угловая башня со стѣною были взорваны. Спасскія ворота съ башнею уцѣлѣли. Башня Никольскихъ воротъ, отъ верха вплоть до образнаго кіота, наискось, была обрушена, но самый кіотъ съ образомъ Николая Чудогворца, и даже со стекломъ—что мы ясно видѣли—остались невредимы. Угловая стѣна, примыкавшая къ этой башнѣ, и арсеналъ, обращенный къ бульвару, что теперь Кремлевскій садъ, были взорваны....

Съ тѣми же чувствами, какъ Неемія послѣ пѣлна вавилон-скаго объѣзжалъ вокругъ обрушенныхъ стѣнъ Іерусалима, мы обозрѣвали обрушенныя стѣны Кремля.

Наполеонъ хотѣлъ бы всю мѣстность ненавистной ему Мощвы, сдѣлавшуюся гробницею его славы, вспахать и посыпать солью, какъ сдѣлалъ Адріанъ съ Іерусалимомъ, и изгадить ея памя съ лица земли; но Іерусалимъ остался святынею міра, а обновленная новымъ блескомъ Москва осталась святынею Россіи.

Павловскъ.

8-го сентября 1868 года.