— 204 —

Въ день ангела Зиновій Алексѣичъ со всей семьей съѣздилъ на Рогожское, отстоялъ тамъ часы, отслушалъ заказной канонъ Преподобному и, раздавъ по всѣмъ палатамъ щедрую милостыню, побывалъ въ кельѣ у матушки Пульхеріи и вдоволь наслушался красноглаголихъ рѣчей знаменитой по всему старообрядству старой, престарой игуменьи. Татьяна Андревна съ дочерьми отъ Пульхеріи домой поѣхала, а именинникъ по какому-то дѣлу въ Городъ отправился, объщавшись къ обѣду воротиться. Подошла обѣденная пора, а хозяина нѣтъ. Захлопоталась Татьяна Андревна: не пересидѣла бы, сохрани Богъ, кулебяка, не переварилась бы осетрина, не перекипѣла бы рыбная селянка.... А время идетъ да идетъ, доброй хозяюшкѣ жутко ужь становится, чуть не до слезъ дѣло дошло.... «Каждый годъ, думаетъ она, къ имениному пирогу изъ-за тысячи верстъ пріѣзжалъ, а теперь въ одномъ городу, да ровно сгибъ-пропалъ.... Не случилось ли ужь чего?... Лошади не разбили ль?... Не захворалъ ли вдругъ»? Обливается тоской сердце Татьяны Андревны, а смущенные не меньше матери дочери давно всѣ окна проглядѣли — не Ёдетъ ли тятенька изъ Города.

— Ёдетъ!... радостно вскрикнула наконецъ Наташа и бросилась встрѣчать отца.

Татьяна Андревна три раза набожно перекрестилась, глядя на иконы, и спокойной походкой къ дверямъ пошла.

— Съ какимъ-то гостемъ, молвила Лизавета Зиновьевна, еще не отходившая отъ окошка.

Въ самомъ дѣлѣ, въ щегольскихъ парныхъ орѣховаго дерева саняхъ, рядомъ съ Зиновьемъ Алексѣичемъ сидѣлъ кто-то закутанный въ ильковую шубу и дорогую соболью шапку.

«Съ кѣмъ бы это?» размышляла Татьяна Андревна, проворно подходя къ окну, мимо котораго заворачивали

— 205 —

на дворъ сани. «Ужъ не изъ нашихъ ли, не изъ воль-
скихъ?... Да шубы-то такой во всемъ Вольскѣ нѣтъ».

— Можетъ изъ московскихъ кто-нибудь, замѣтила
Лиза.

— Привезетъ ли онъ кого изъ здѣшнихъ на именины,
когда пиры да гостины отложены? Такъ не водится, мол-
вила Татьяна Андревна.

Вошелъ въ прихожую Зиновій Алексѣчъ. Наташа
быстро подскочила къ отцу, свяла съ него шапку и по-
висла у него на шеѣ, цѣлуя заиндѣвѣвшую отъ мороза
родительскую бороду.

— Заждались мы тебя! Чуть-чуть не поплакали. Ду-
мали, не случилось ли ужъ чего съ тобой, говорила она,
весело улыбаясь и снимая съ отца шубу.

— И впрямь, батька, гдѣ это ты запропастился? стоя
въ дверяхъ залы, сказала Татьяна Андревна. — Какъ это
тебѣ, Алексѣичъ, не стыдно мучить насъ?... Чего, чего,
дожидаючись тебя, мы ни надумали!... А кулебяка-то,
поди-чать, перегорѣла, да и рыба-то въ селянкѣ думать
надо перепрѣла.

— Запоздалъ маненько, молвилъ Зиновій Алексѣичъ.

— Како тутъ маненько? возразила Татьяна Андрев-
на. — Погляди на часы-то. Битыхъ два часа тебя под-
жидали, а ему про насъ и думушки нѣтъ.... А еще име-
нинникъ!... Постылый ты этакой! съ напускною досадой
промолвила Татьяна Андревна, отворачиваясь отъ мужа.

— Ну, простите Христа ради. Ни впредь, ни послѣ
не буду, ласково потрепавъ хозяйку по плечу, сказалъ
Зиновій Алексѣичъ. — Что дѣлать?... Линія такая вышла!
За то и дѣльце сварганили.... Ну, да вѣдь соловья бас-
нями не кормятъ, а ты, Андревнушка, спроворь-ко намъ
поскорѣе закусочку: водочки поставь да мадерцы, икорки
зернистой, да грибочковъ, да груздочковъ, да рыжичковъ,

— 206 —

да смотри огурчиковъ солененькихъ не забудь. А за обѣ-
домъ извольте поздравлять меня холодненькимъ — значить
шампанское, чтобъ было подано... А этого молодца при-
знала? сказалъ Зиновій Алексѣичъ, указывая на выхо-
дившаго изъ передней молодаго человѣка.

— Не могу признать, пристально глядя на гостя и слегка разводя руками, молвила Татьяна Андревна.

— Вотъ оно каково!... шутилъ Зиновій Алексѣичъ. —
Вотъ оно чтò значитъ въ Москву-то забраться!... Своихъ
не узнаешь!... Нашихъ палестинъ выходецъ, Волжанинъ
сынъ, ¹) Саратовецъ, да еще намъ никакъ и сродни ма-
ленько приходится!

Тутъ Татьяна Андревна совсемѣмъ ужъ растерялась.
Сложивъ руки на груди и умильно поглядывая на моло-
даго человѣка, сказала ему:

— Ни зà чтò на свѣтѣ старымъ моимъ глазамъ не признать васъ, батюшка... Скажите, сдѣлайте милость, какъ вы намъ родня-то?

Молодой человекъ былъ смущенъ не меньше Татьяны
Андревны. Мнетъ соболью свою шапку, а самъ крас-
нѣетъ.... Не спалъ, не грезилъ и вдругъ очутился се-
редь красавицъ, какихъ сроду не видывалъ, да онъ же
еще свои люди, родня.

— Θедора Меркулыча помнишь? спросилъ у жены
Зиновій Алексѣичъ.

— Какъ же, батька, не помнить Θедора Меркулыча?
Двоюроднымъ братцемъ матушкѣ покойницѣ доводился,
отвѣчала Татьяна Андревна.

— Такъ это его сынокъ Никита Θедорычъ, сказалъ
Зиновій Алексѣичъ.

¹) Волжанинъ или Волжанинг сынъ — такъ зовутъ уроженцевъ По-
волжья, особенно среднаго и низоварго.

— 207 —

— Микитушка! радостно вскликнула Татьяна Андревна. — Родной ты мой!... Да какъ же ты выросъ, глубчикъ, какимъ молодцомъ сталъ!... Я вѣдь тебя еще махонькимъ видала, вотъ этакимъ, прибавила она, поднявъ руку надъ поломъ не больше аршина. — Ни за что бы не узнать!... Ахъ ты, Микитушка, Микитушка!

И съ любовной лаской принялась со щеки на щеку лобзать новоявлённаго сродника.

— Ну чтò какъ у тебя домашнє-то? съ родственнымъ участьемъ спрашивала Татьяна Андревна.

— Батюшка лѣтній еще годъ померъ, тихо промолвилъ Никита Өедорычъ.

— Слышали, родной, слышали... Пали и къ намъ вѣсти объ его кончинѣ, говорила Татьяна Андревна. — Мы все какъ слѣдуетъ справили, по родственному: имечко святое твоего родителя въ синодикъ записали, читалка въ нашей моленной на ряду съ другими сродниками пominаетъ его... И въ Вольскѣ при часовнѣ годовая была по немъ заказана, и на Иргизѣ заказывали и на Керженцѣ и здѣсь на Рогожскомъ. Какъ слѣдуетъ помянули Өедора Меркулыча, дай Господи ему царство небесное три раза истово перекрестясь прибавила Татьяна Андревна.

Межъ тѣмъ въ гостинной на особый столикъ закуску поставили, и Зиновій Алексѣччѣ, взявъ гостя подъ руку, подвелъ къ ней и молвилъ:

— Покойникамъ вѣчный покой, а живымъ — хлѣбъ да соль. Милости просимъ, Никита Өедорычъ!... Водочки-то! Икорки, балычка!

— Дома-то, слыхали мы, мало живешь!... продолжала разспросы свои Татьяна Андревна. — Все больше, слышь, въ разъѣздахъ.

— Такое ужъ наше дѣло, отвѣчалъ Меркуловъ. —

— 208 —

Вѣдь я одинъ, какъ перстъ, ни за мной, ни передо мной
нѣтъ никого, всѣ батюшкины дѣла на однихъ моихъ пле-
чахъ остались. Съ ранней весны въ Астрахани прожи-
ваю, по веснѣ на взморье, на ватагахъ, лѣтомъ къ Ма-
карью; а зиму больше здѣсь, да въ Петербургѣ.

— Въ Питерѣ-то чтò у тебя за дѣла? Не хлѣбомъ,
батька, торгуешь? спросила Татьяна Андревна.

— По нынѣшнимъ обстоятельствамъ нашему брату
чѣмъ ни торгуй, безъ Питера невозможно, отвѣтилъ Ни-
кита Өедорычъ. — Ежели дома на Волгѣ вѣкъ свой си-
дѣть, не то, чтобы нажить что-нибудь, а и то, чтò послѣ ба-
тюшки покойника осталось, не увидишь, какъ все уплыветъ.

— Это такъ, это вѣрно, подтвердилъ Зиновій Але-
ксѣичъ. — До какого дѣла ни коснись — безъ Питера
нельзя, а безъ Москвы да безъ Макарья — тѣмъ паче.

— Нынѣшняя коммерція не то, что въ старые годы,
Татьяна Андревна, прибавилъ Никита Өедорычъ, обтира-
ясь салфеткой послѣ закуски.

И хотѣлъ было подробнѣе о томъ разговориться, но
Татьяна Андревна тутъ на него прикрикнула:

— Да что я тебѣ за Татьяна Андревна такая да-
лась?... Опомнись, батька, перекрести лобъ-отъ!... Твоему
родителю внучатной сестрой доводилась, значитъ я тебѣ
тетка, а не Татьяна Андревна!... А это тебѣ дядюшка
Зиновѣй Алексѣичъ, а это сестрица — Лизавета Зиновь-
евна да Наташа — до Натальи-то Зиновьевны она еще
не доросла. Ты у меня и не смѣй иначе звать, какъ меня
тетушкой, его дядюшкой, ихъ сестрицами.... На чтò это
похоже?... Люди свои, сродники, а межь собой ровно бы
чужіе разговариваютъ!... Басурмане что ли мы? Такъ и
тѣ родню почитаютъ.... Ты у меня и думать не смѣй по
имени по отчеству насъ величать.... Слышишь!...

За столомъ Меркуловъ по приказу Татьяны Ан-

— 209 —

древны называлъ ее тетушкой, назвалъ было Зиновья Алексѣича по имени и отчеству, такъ и тотъ на него вскинулся:

— Развѣ я не теткинъ мужъ? сказалъ. — Коль она тебѣ тетка, я значитъ тебѣ дядя. Такъ-то, сударь!

Сталъ Никита Өедорычъ и Доронина «дядюшкой» называть, но дѣвицъ сестрицами называть какъ-то не посмѣлъ, отъ того мало и разговаривалъ съ ними. А хотѣлось бы поговорить и сестрицами назвать....

Послѣ обѣда именинникъ пошелъ на часокъ отдохнуть, а гость домой сталъ собираться, но тетушка его не пустила.

— Куда это ты, Микитушка? говорила она. — Посумерничай, батька, у насъ, покалякаемъ; встанетъ Зиновій Алексѣичъ, чайку попьемъ, да еще покалякаемъ до ужина-то. Отведи до конца дядины-то именины, гості у насъ дѣд ночи.

И остался племянникъ у дяди до полночи, говорилъ съ нимъ о дѣлахъ своихъ и намѣреньяхъ, разговорился и съ «сестрицами», хоть ни той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмѣлился. И хотѣлось бы, и бояться, бы кажется нечего, да тѣхъ словъ не можетъ онъ вымолвить; языкъ-отъ ровно за порогомъ оставилъ.

А ёхавши домой, всю дорогу про ласковыхъ, пригожихъ сестрицъ продумалъ; особенно старшая вспоминалась ему. Вплоть до зари, больше половины ночи продумалъ про нее Никитушка; всталъ поутру — а на умѣ онять та же сестрица.

Сердце сердцу вѣсть подаетъ. И у Лизы новый братецъ съ мыслей не сходить.... Каждое слово его она вспоминаетъ и каждому слову дивится, думая, отчего это она до сихъ поръ ни отъ кого такихъ разумныхъ словъ не слыхивала....

На горахъ. I.

14

— 210 —

Пришел ея чась.

А Наташа ничего. Братецъ за дверь, она про него
и забыла. Ея чась еще не пробилъ.

Черезъ какую-нибудь недѣлю Меркуловъ у Дорони-
ныхъ совсемѣ своимъ человѣкомъ сталъ. Какъ роднаго
сына холила и лелѣяла «Микитушку» Татьяна Андревна,
за совсемъ у него приглядывала, обо всемъ печаловалась,
каждый день отъ него допытывалась: гдѣ былъ вчера,
чтo дѣлалъ, кого видѣлъ, ходилъ ли въ субботу въ баню,
въ воскресенье за часы на Рогожское аль къ кому изъ
знакомыхъ въ моленну, не оскоромился ль грѣхомъ въ
середу аль въ пятницу, не воруютъ ли у него на квар-
тирѣ сахаръ, не подмѣниваютъ ли въ портомойнѣ ¹) бѣлье, не надо ль чего заштопать, нѣтъ ли прорѣшки
на шубѣ аль на другой одěжѣ какой. Покажется Татьянѣ
Андревнѣ, что у Микитушки глаза мутны аль въ лицѣ
поблѣднѣлъ, тoтчасъ зачнутся разспросы: не болитъ ли
головка, лихоманка не напала ли, не съѣлъ ли чего
лишняго, не застудилъ ли себя. За разспросами совѣты
пойдутъ: напиться на ночь той либо другой травки, при-
мочить голову уксусомъ, приложить горчишникъ. Взгруст-
нется Никитѣ Өедорычу аль раздумье на него напа-
детъ, опять тетушкины разспросы: не случилось въ дѣ-
лахъ изъяну, не гребтитъ ли срочный вексель, не обчель
ли его кто-нибудь, не обидѣлъ ли словомъ али дѣломъ.

Иной разъ Никитѣ Өедорычу докучны бывали «те-
тушкины» заботы, но онъ и виду не показывалъ, что онъ
ему надоѣли. Зналъ, что радушное о дѣлахъ его безпо-
койство Татьяны Андревны, усердныя вкругъ него хло-

¹) Прачешное заведеніе.

— 211 —

поты идутъ отъ безкорыстной любви, отъ родственнаго
чувства, хоть на самомъ-то дѣлѣ какой ужъ онъ былъ
ей сродникъ? Въ седьмомъ колѣнѣ доводился, а Лизѣ съ
Наташей — въ восьмомъ. Въ Сибири, на Сѣверѣ и въ
широкихъ степяхъ Заволжскихъ, кто живетъ за полто-
раста, за двѣсти верстъ, тотъ ближній сосѣдъ, а родство
свойство и кумовство считается тамъ чуть не до двадца-
таго колѣна. Седьма вода на киселѣ, десята водіна на
квасинѣ и всякая съ боку припёка изъ роду изъ пле-
мени не выкидается. Даже тотъ, кто на свадьбѣ въ по-
ѣзжанахъ былъ, вѣкъ свой новобрачнымъ кумомъ, а ихъ
родителямъ сватомъ причитается. Хранить родство, по-
могать по силѣ возможности сродникамъ, по тѣмъ мѣ-
стамъ считается великой добродѣтелью, а на того, кто
удаляется отъ родныхъ, близкихъ ли, дальнíchъ ли, смо-
трятъ, какъ на недобраго человѣка. Зиновій Алексѣичъ
и Татьяна Андревна свято хранили завѣты прадѣдовъ и,
заботясь о Меркуловѣ, забывали дальность свойства: изъ
роду изъ племени не выкинешь, говорили они, къ тому жь
Микитушка сиротинка — ни отца нѣтъ, ни матери, ни
брата, ни сестры; къ тому жь человѣкъ онъ завѣзжій —
какъ же не обласкать его, какъ не приголубить, какъ
не призрѣть въ тепломъ, родномъ, семейномъ кружкѣ?
«Богъ счастье отниметъ, кто родню на чужбинѣ поки-
нетъ», говаривала Татьяна Андревна.

Никита Өедорычъ матери не помнилъ. Въ пеленкахъ
остался послѣ нея. Рось на попеченьи нянекъ да ма-
мокъ. Родитель его въ людяхъ человѣкъ душевный, ве-
селый, добродушный, обходительный, ко всякому радушный
и ласковый, въ стѣнахъ своего дома бывалъ всегда угрюмъ,
суровъ и своеобыченъ. Изъ домашнихъ на него никто

14*

— 212 —

угодить не могъ — вѣчно ворчитъ, вѣчно чѣмъ нибудь недоволенъ и гнѣвенъ. А ежели разсердится, а сердился онъ почти ежечасно — изъязвитъ бывало словами чело- вѣка. Рукамъ воли не давалъ, но подначальные говари- вали: «невпримѣръ бы легче было, ежели бы хозяинъ за всяко просто въ усъ да въ рыло.... А то пилитъ-пи- литъ, ругается надъ тобой, ругается — не видно ни конца, ни краю.... А вѣдь ругается-то какъ: каждое словечко больнѣй плети-треххвостки»! И рѣдкіе работники по- долгу у Меркулова уживались, хоть платилъ онъ имъ хорошо, а поилъ, кормилъ невпримѣръ лучше чѣмъ другіе хозяева.

По смерти жены, то одну, то другую сродницу звалъ хозяйствовать да за сыномъ приглядывать — больше по- лугода ни одна не уживалась. Чужихъ сталъ звать, боль- шія награды давалъ — тѣ и мѣсяца не выдерживали. Вы- рось Микитушка на рукахъ двухъ нянекъ, безотвѣтныхъ старушекъ; за душевный подвитъ онѣ себѣ поставили претерпѣть всѣ невзгоды и ругательства хозяина ради «маленькаго птенчика, ради сироты, ни въ чемъ непо- виннаго». Канонница изъ Иргиза, чтò при моленной жила, тоже рѣшила себя на смиренномудрое долготерпѣніе въ домѣ Өедора Меркулыча, но сдѣлала это не изъ любви ко птенчику сироткѣ, а за то, что ругатель-хозяинъ въ обитель ея такія суммы отваливалъ, что игуменья и со- борныя старицы бывало строго-нàстрого наказываютъ канонницѣ: «вся претерпи, всяко озлобленіе любовію по- крой, а Меркуловскаго дома покинуть не моги, велія бо изъ него благостыня неоскудно истекаетъ на нашу чест- ную обитель». Канонница Микитушку читать-писать выу- чила; нянькамъ и за то спасибо, что ребенокъ выросъ ни кривымъ, ни хромымъ, ни горбатымъ какимъ. Лѣтъ десять было ужъ Микитушкѣ, какъ родитель его, наску-

— 213 —

чивъ одинокой жизнью, и тѣмъ, что въ его богатомъ домѣ
безъ бабы пустымъ пахло, безъ прямой хозяйки все лѣзло
врознь — вз düşалъ жениться на бѣдной молоденькой дѣ-
вушкѣ. Была она мѣщанская дочь; отецъ ея чеботарилъ.
Видалъ ее Θεδωρъ Меркулычъ каждое лѣто, когда бы-
вало, пробудясь отъ послѣобѣденнаго сна, прохлаждался
онъ сидя за чаемъ въ гулянкѣ ¹), чтò стояла вскрай его.
сада, рядомъ съ садишкомъ чеботаря. Видалъ онъ ее
еще тогда, какъ дѣвчонкой-чупахой, до пояса подымя
подолъ бѣгала она по саду, собирая опавшія дули и
яблоки, видалъ и подросткомъ, когда въ огородѣ овощь
полола, видалъ и бѣднò въ ситцевый сарафанчикъ одѣ-
тою дѣвушкой, какъ, ходя вечеркомъ по вишеннику, ти-
хонько распѣвала она тоскливыя пѣсенки. Влюбился ста-
рый брюзга, слова съ дѣвушкой не перемолвя, послалъ
онъ за чеботаремъ и, много съ нимъ не говоря, съ пер-
ваго слова объявилъ ему, что хочетъ зятемъ ему учи-
ниться. Чеботарь отъ нежданнаго счастья бѣлугой заре-
вѣлъ и въ ноги поклонился Θεδωρу Меркулычу. На дру-
гой день сѣдовласый женихъ, все еще не видавшись съ
невѣстой, поѣхалъ къ бѣглому попу, чтò проживалъ при
Злобинской часовнѣ.

— Такъ и такъ, отче святый, жениться хочу.

— Не старенько ли твое дѣло, Θεδωρъ Маркулычъ?
спросилъ у него попъ.

— Помоложе тебя буду, а живешь же съ попадьей,
да дѣтей еще плодишь, отвѣтилъ сурово женихъ. — Не
гляди на меня, что волосомъ бѣлъ, то знай, что я крѣ-
постью цѣлъ. Году не минетъ — крестить позову.

— Охъ, чадо, чадо! Что мнѣ съ тобой дѣлать-то?
вздохнулъ бѣглый попъ, покачивая головой и умильно

¹) Бесѣдка.

— 214 —

глайдя на Өедора Меркулыча. — Началить тебя — не по-
слушашь, усовѣстить — ухомъ не поведешь, отъ писанія
святыхъ отецъ сказать тебе — слушать не захочешь,
плюнешь да прочь пойдешь... Что мнѣ съ тобой дѣ-
лать-то, старче Божій?

— Чего дѣлать? усмѣхнулся Өедоръ Меркулычъ. —
Бери деньги да вѣнчай — вотъ и все твое дѣло.

— Охъ, охъ, охъ!... Грѣхи наши, грѣхи тяжкіе! взды-
халъ попъ попрежнему. — О душѣ-то надо бы подумать,
Өедоръ Меркулычъ. Вѣдь не мало пожито, не мало и
грѣховъ-то накоплено... Каяться бы тебя да грѣхи опла-
кивать, а не жениться!

— Не на духъ къ тебя, батька, пришелъ, законный
бракъ повѣнчать требую, вспыхнулъ Меркуловъ. — Ты
лясы-балясы мнѣ не точи, а сказывай: когда хать въ
часовню и сколько возьмешь за труды?...

— Охъ, охъ, охъ! вздыхалъ попъ и, видя, что сѣ-
даго жениха не возьмешь ни мытьемъ, ни катаньемъ,
спросилъ: — Съ кѣмъ же бракомъ сочетаться есть твое
произволеніе?

Женихъ назвалъ невѣсту.

— Ахъ, Өедоръ Меркулычъ, Өедоръ Меркулычъ!...
покачивая головой, сказалъ нà это попъ. — Да вѣдь ей
только-что семнадцатый годокъ пошелъ, а тебя вѣдь
седьмой десятокъ въ доходѣ. Какая жь она тебя пара?...
Вѣдь она передъ тобой цыпленокъ.

— Цыпленокъ! съ самодовольствіемъ молвилъ Өедоръ
Меркулычъ. — Что жь изъ того?... Всякъ человѣкъ до
цыплятинки-то охотникъ!... Ты не охотникъ развѣ, отче
святый?... А?...

— Охъ, грѣхи, грѣхи! глубоко вздыхая, молвилъ попъ
и зная, что упрямаго Өедора Меркулыча въ семи сту-
пахъ не утолчешь, да при томъ разсчитывая и на бла-

— 215 —

гостыню, какой можетъ-быть еще съ роду не видывалъ, назначилъ день свадьбы.

Женился Өедоръ Меркулычъ. Десятилѣтній Мики-
тушка на отцовской свадьбѣ благословенный образъ въ
часовню возилъ и во все время обряда глазъ съ мачихи
не спускалъ. Самъ не зналъ отъ чего, но съ перваго
взгляда на нее не взлюбила невинная отроческая душа
его розовой, пышно сіяющей молодостью красавицы, сто-
явшей передъ налоемъ рядомъ съ сѣдовласымъ его роди-
телемъ. Сердце вѣщунъ — и добро оно чуетъ и зло,
особливо въ молодыхъ годахъ.

Въ русскихъ семьяхъ хитрая молодая жена зачастую
подбираетъ къ рукамъ мужа старика, вертитъ имъ, какъ
себѣ хочетъ, и живетъ онъ у нея во смиреньи и послу-
шаньи, до самаго смертнаго часа. Такъ и съ Өедоромъ
Меркулычемъ случилось! семнадцатилѣтняя жонка, на-
слушавшись совѣтовъ матери и другихъ родственницъ,
сумѣла вконецъ заполонить семидесятилѣтняго мужа.
Өедоръ Меркулычъ не выходилъ изъ ея воли: чтó ни
вздумала, чего бы ни захотѣла «свѣтъ душа Паранюшка»
у него, тòтчасъ вынь да положь. И сталъ бѣдный цыпле-
нокъ царить въ богатомъ домѣ, все подъ ноготокъ свой
подвела Прасковья Ильинишна, всѣмъ распоряжалась по
властному своему хотѣнью. Заспѣсивлась передъ сверст-
ницами-подругами, загордилась передъ давними знако-
мыми, зачванилась передъ близкими и дальними сродни-
ками. Живучи у родителей, и въ великіе праздники слад-
каго куса не знавшая, подчасъ голодавшая и холодав-
шая, — много злобы и зависти накопила Прасковья Ильи-
нишна въ своемъ дѣвичьемъ сердцѣ, а когда начала во-
рочать тысячами, стала ровно каменная, заледенѣла.
Опричь денегъ ни къ чему сердце у ней не лежало. И
родныхъ своихъ по скорости чуждаться стала, не забо-

— 216 —

тили ее неизбывные ихъ недостатки; двухъ лѣтъ не
прошло послѣ свадьбы, какъ отецъ съ матерью, брать
и сестры отвернулись отъ разбогатѣвшей Параши, хоть,
выдавая ее за богача, и много надеждъ возлагали, упо-
вая, что будетъ она родителямъ подъ старость помощница,
а бѣднымъ братьямъ да сестрамъ всегдашняя пособница.
Ото всѣхъ отшатнулась, на всѣхъ подула холодкомъ и,
ласкаясь къ старому и полному немощей мужу, страстно
его увѣряла, всѣми клятвами заклинаясь, что кромѣ его
нѣтъ у нея ничего завѣтнаго, что даже отецъ съ ма-
терью стали остудой для нея. Вѣрилъ старый и души не
чаялъ въ молодой женѣ.

Духъ алчности и злобы совсѣмъ осѣтилъ ее. Мужу
только угождала, и то изъ корысти, день и ночь помы-
шляя какъ бы добиться, чтобъ старый, отходя сего свѣта,
ей все имѣніе отдалъ. Своихъ дѣтей не родилось, пасы-
нокъ поперекъ дороги стоялъ, и оттого возненавидѣла
она беззащитнаго мальчика.... Тюрьмы да каторги опа-
сясь, со свѣту сжить Никитушку не рѣшалась, за то
вздумала сбыть его изъ дому, не вертѣлся бы онъ на
отцовскихъ глазахъ. Выростившихъ его нянекъ со двора
долой согнала; иргизскую канонницу, чтó грамотѣ его
обучила, смѣнила старой, злой, бранчивой керженской
читалкой. Не съ кѣмъ стало словечка перемолвить Ни-
китушкѣ; отца видалъ онъ рѣдко, а отъ мачихи да отъ
прислуги только бранныя рѣчи слыхалъ и каждый день
терпѣлъ обиды: и щипки, и рывки, и цѣлыя потасовки.
Любилъ его только сѣрый Волчокъ, старая цѣпная со-
бака, и того мачиха извести велѣла. А изъ дома выходу
Никитушкѣ не было и къ нему изъ сверстниковъ никто
не хаживалъ. Росъ мальчикъ въ полномъ одиночествѣ.

Болѣзнуя о забитомъ Никитушкѣ, други пріятели Өе-
дора Меркулыча на бесѣдахъ ему совѣтовали, отдалъ бы

— 217 —

онъ сына въ ученье въ Москву либо въ Питеръ. Узнавши
о томъ, Прасковья Ильинишна день и ночь стала доку-
чать старому, чтобы отправилъ онъ въ ученье Никитушку.
Слушать не хотѣлъ Меркуловъ друзей-пріятелей, но Пра-
сковья Ильинишна на своемъ поставила. Правду посло-
вица говоритъ: ночная кукушка денную перекукуетъ. Рѣ-
шилъ Өедоръ Меркулычъ отправить сына въ Питеръ, от-
дать его тамъ въ Коммерческое Училище, а отучится —
на контору куда-нибудь; пущай дескать къ дѣламъ пріу-
чается. Выйдетъ человѣкомъ, слава Богу, свихнется —
значитъ, была на то воля Божія. И послали Никитушку
при отцовскомъ рыбномъ обозѣ въ Москву, а оттоль въ
Питеръ переправили, и тамъ съ грѣхомъ пополамъ въ
училище пристроили. Веселà и радошна стала Прасковья
Ильинишна, лѣтъ на десятокъ помолодѣлъ Өедоръ Мерку-
лычъ отъ любовныхъ ласкъ молодой жены. А дѣтушекъ
у Прасковьи Ильинишнѣ нѣтъ, какъ нѣтъ, не шлетъ ихъ
Господь.

Хотъ живи не живи, а годы возьмутъ свое — ослабъ,
одряхлѣлъ Өедоръ Меркулычъ, и совсем захилѣлъ, когда
ему за половину восьмаго десятка перевалило. А Пра-
сковья Ильинишна тогда во всю красу вступила. Живой
живаго ищетъ, молодость живетъ молодымъ. И грустно
и тошно стало ей жить со старикомъ. Съ тоски да съ
печали слюбилась она съ молодымъ пригожимъ прикащи-
комъ. По зимамъ и въ темныя ночки осеннія, когда Мер-
куловъ въ отлучкахъ бывалъ, видалась она съ полюбовни-
комъ въ уютной спаленкѣ, до вторыхъ пѣтуховъ съ нимъ
просиживала возлѣ изразцовой печки на теплой лежа-
ночкѣ, а лѣтомъ миловалась съ нимъ въ зеленомъ саду,
въ частомъ вишеньѣ, орѣшеньѣ, и весело надъ посты-
лымъ мужемъ посмѣивалась. И не день, не мѣсяцъ моло-

— 218 —

дая жена стараго мужа обманывала, любилась она со
дружкомъ два годочка.

Разъ передъ Троицей Өедору Меркулычу прихворну-
лось; гостилъ на пиру на бесѣдѣ, покушалъ ботвинья да
жирной кулебяки, грибковъ въ сметанѣ сковородку дру-
гую уплелъ, да жаренаго поросеночка съ гречневой ка-
шей. Только-что воротился домой, какъ его схватило —
сейчасъ за попомъ. Въ сѣняхъ Прасковья Ильинишна
попа перехватила, обѣщала ему сколько-то тысячъ, уго-
ворилъ бы больнаго написать духовную въ ея пользу.
Попъ такъ и сдѣлалъ, и едва успѣлъ Өедоръ Меркулычъ
подписать завѣщанье, какъ канонница стала у него въ
изголовьяхъ и стала читать канонъ на исходъ души. Подъ
вечеръ больной забылся и всѣ, кто при немъ были, одинъ
по другому изъ душной горницы вышли. Только-что за-
брезжило, Өедоръ Меркулычъ проснулся, и всталъ съ
постели, какъ вэрпанный. Оглядѣлся, видитъ передъ на-
лоемъ, растянувшись на полу, вся въ поту спитъ мерт-
вымъ сномъ канонница.... Душно, жажда мучитъ старика.
Обулъ Өедоръ Меркулычъ ичеги, 1) накинулъ на плечи
легонькій халатъ и вышелъ тихонько въ садъ прохла-
диться.

А въ тѣ поры «хмѣлевыя ночки» стояли — по людямъ
ходилъ веселый Яръ и сладкимъ разымчивымъ дыханьемъ
палилъ въ нихъ кровь молодую. Разутѣшенная мужиной
духовной, Прасковья Ильинишна тихонько прошла въ ви-
шенье съ милымъ дружкомъ повидаться. Радостно было
свиданье, вѣселы рѣчи про то, какъ заживутъ они те-
перь въ любви и довольствѣ. Шепотомъ бесѣду вели, но
старый подслушалъ. Колъ подъ руку ему попался и далъ
онъ волю ярости и гнѣву. Прикащикъ черезъ заборъ, а

1) Сафьянные спальные сапоги татарской работы.

— 219 —

Прасковья Ильинишна съ разбитой головой едва доползла до горницы. Дня черезъ два въ пышныхъ хоромахъ Меркулова гробъ стоялъ....

Схоронивъ жену и замявъ дѣло о внезапной ея смерти,  
Өедоръ Меркулычъ самъ захворалъ ужъ не въ шутку.  
Чувствуя близость смерти, велѣлъ онъ къ сыну писать,  
ѣхалъ бы какъ можно скорѣй закрывать глаза родителю.  
Никита Өедорычъ поѣздкой поспѣшилъ, но отца въ жи-  
выхъ не засталъ. Каждый уголокъ въ родительскомъ домѣ,  
каждый столъ, каждый стуль напоминалъ ему горькую  
жизнь: каждодневныя обиды мачихи да суровыя рѣчи отца.  
Въ городѣ никого онъ не зналъ, для всѣхъ тамошнихъ  
былъ чужимъ человѣкомъ.... Справляя поминки, сзывалъ  
все старообрядство, но по сердцу никому не пришелся.  
Тараторили съ досадой матушки да бабушки молодыхъ  
невѣстъ: «по всему бы женихъ хорошъ — и пригожъ и  
уменъ и богатъ, да въ вѣрѣ не твердъ: ходить по-мод-  
ному, проклятый табачище курить, въ посты дерзаетъ на  
скоромное, и даже водить дружбу съ колонистами, зна-  
читъ сообщается со еретики». Пытались старики молодаго  
человѣка усовѣщевать, но онъ на ихъ уговоры только  
улыбался. И промчалась про Никиту Өедорыча по всему  
поволжскому старообрядству молва недобрая: совсѣмъ де  
погибъ человѣкъ.

Не знававшій ласки материнской, Никита Өедорычъ
и въ Петербургѣ не зналъ женскаго общества. Приня-
тый съ лаской, съ участьемъ и безкорыстной родствен-
ной любовью у Дорониныхъ, онъ почувствовалъ, что на-
шелъ то, чего не зналъ, но чего давно искала душа его.
Все семейство Зиновья Алексѣича, особенно мать съ до-
черьми произвели на него какое-то таинственное оба-
ніе, и того отраднаго чувства, чтō испытывалъ онъ, нахо-
дясь въ ихъ кругу, онъ не промѣнялъ бы теперь ни на

— 220 —

чтó на свѣтѣ.... Каждый день бывая у Дорониныхъ и
каждый разъ вынося изъ дома ихъ чувство чистоты, добра
и свѣжести, сознавалъ онъ, что и самъ дѣлается лучше
и добрѣе. Татьяна Андревна на первыхъ же порахъ
стала его понемножку журить за нетвердость въ старой
вѣрѣ и за открытое пренебреженье дѣдовскихъ обычаевъ.
И онъ, только улыбавшійся на попреки саратовскихъ
стариковъ, тôtчасъ послушался доброй «тетушки»: и по-
сты сталъ держать, и при людяхъ табакъ пересталъ ку-
рить, и одёжу сталъ носить постепеннѣе.

Полюбилъ Никита Өедорычъ «сестрицъ» своихъ, но
любовь къ той и къ другой была разная. Младшую лю-
билъ, какъ братъ сестру, а къ Лизаветѣ Зиновьевѣ съ
самаго начала иное чувство въ немъ зародилось и раз-
гаралось съ каждымъ днемъ, съ каждымъ свиданьемъ. Съ
Наташей былъ онъ шутливъ и веселъ, иной разъ, бывало,
какъ маленькій мальчикъ съ нею рѣзвится, но съ Лиза-
ветой Зиновьевной обращался сдержанно и, какъ ни бли-
зокъ былъ въ семействѣ, робѣлъ нередъ ней. И она тоже
дичилась его, и ей какъ-то стыдно бывало, когда Никита
Өедорычъ съ ней заговаривалъ. Потомъ мало-по-малу при-
выкла, и хорошенькій «братецъ» не сталъ выходить изъ
мыслей «сестрицы». Великимъ Постомъ Доронины стали
домой сряжаться, а Никитѣ Өедорычу надо было въ Астра-
хань ѣхать на ватаги; тутъ онъ рѣшился намекнуть
Татьянѣ Андревнѣ, что Лизавета Зиновьевна крѣпко ему
полюбилась.... «Тетушка» ни «да» ни «нѣтъ» ему не
сказала, стала съ мужемъ совѣтоваться Зиновій Але-
ксѣнчѣ былъ не прочь отъ такого зятька, поусомнился
только можно ль будетъ ихъ повѣнчать — братъ вѣдь съ
сестрой. Татьяна Андревна въ Кормчую заглянула и на-
шла, что браки воспрещаются только до седьмаго колѣна;
посчиталл— Лиза Никитушкѣ въ восьмомъ приходится.

— 221 —

Спросили ее, по мысли ль ей названной братецъ, — ни слова она не отвѣтила, но припавъ къ материну плечу залилась слезами. Въ то самое время въ передней послышался голосъ Меркулова. Лиза отерла глаза, и лицо ея разцвѣло радостью, засіяло счастьемъ.

Рѣшили свадьбу сыграть по осени, передъ Филипповками; къ тому времени и женихъ и нареченный его тесть покончатъ дѣла, чтобы пировать на свободѣ да на просторѣ. А до тѣхъ поръ, былъ положенъ уговоръ никумъ про сватовство не поминать — поменьше бы толковъ да пересудовъ было.

Передъ отъѣздомъ на Низовье услыхалъ Никита Өедорычъ отъ знакомыхъ ему краснорядцевъ, что по зимѣ много тюленя для фабрикъ потребуется. Вспомнилось тутъ Меркулову, какъ иные не очень богатые люди отъ рыбнаго товара въ короткое время дѣлались милліонщиками. Тотъ всего судака вó время закупилъ и продалъ его по высокой цѣнѣ у Макарья, другой икру въ свои руки до послѣдняго пуда забралъ и ставилъ потомъ на нее цѣны какія вздумалось. Отчего жь и ему тюленя не скупить и не продать на ярманкѣ по высокой цѣнѣ. Надѣясь на счастье-таланъ нареченной своей невѣсты, рѣшился онъ пустить на-авось весь наличный капиталъ, а потомъ весь барышъ, сколько ни выручитъ его, подарить новобрачной женѣ. Осторожный въ дѣлахъ Зиновій Алексѣичъ уговаривалъ его больше половины денегъ на удачу не бросать; счастье-де вольная пташка, садится только тамъ, гдѣ захочетъ.... Не внималъ Меркуловъ словамъ нареченаго тестя, но съ одного слова Лизаветы Зиновьевны на все согласился.

— 222 —

## ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Проводя Доронина и высчитавъ, сколько придется получить барышей отъ закупки Меркуловскаго тюленя, Марко Данилычъ пошелъ было къ Дунѣ, но пришелъ другой ранній гость, Дмитрій Петровичъ Веденѣевъ. Разсчитавъ, что услуга, оказанная наканунѣ этимъ гостемъ, принесетъ на плохой конецъ полсотню тысячъ, Марко Данилычъ сталъ къ нему еще ласковѣй, еще привѣтливѣе. Явился на столѣ самоваръ и пошло угощенье дорогаго гостя рѣдкостнымъ лянсиномъ фу-чу-фу. Самоквасовъ вскорѣ подошелъ, познакомился съ Веденѣевымъ и зачалась бесѣда втроемъ за чайничаньемъ.

— Ну чтó?... Новенькаго чего нѣтъ ли на ярманкѣ? спросилъ Смолокуровъ у Петра Степаныча.

— Кажись, ничего особеннаго, отвѣчалъ Самоквасовъ.... Останный караванъ съ желѣзомъ пришелъ, выгружаютъ теперь на Пески. Съ краснымъ товаромъ, надо полагать, чуть ли не покончили.

— Что больно рано? удивился Смолокуровъ.

— Линія такая вышла, молвилъ Самоквасовъ, ставя на столъ допитой стаканъ и отирая фуляровымъ платкомъ потъ, обильно выступившій на лицѣ его.

— Кто сказывалъ? спрашивалъ Марко Данилычъ.

— Про краснорядцевъ?... Никто не говорилъ, а надо полагать, что расторговались, сказалъ Самоквасовъ. — Въ семи трактирахъ вечоръ кантовали: ¹) ивановскіе у Барбатенка да у Веренинова, московскіе у Бубнова да у Ермолаева, а самые первые воротилы — у Никиты Его-

¹) Кантовать — весело пировать на какихъ-нибудь радостяхъ.

— 223 —

рова. И надо полагать, дѣла завершили ладно, съ хоро-
шими должно-быть остались барышами.

— А чтò?

— Спрыски-то ужь больно хороши были, молвилъ
Петръ Степановичъ. — До того слышь кантовали, что иные
до извощика четверней ъхали. И шуму было достаточно —
дошли до того, что хоть гору на лыки драть.

— Барыши, значитъ сказалъ Марко Данилычъ. — А вотъ у насъ съ Дмитріем Петровичемъ рыбкѣ-до сей поры съ баржей сойти не охота. Ни цѣнъ, ни дѣлъ — хоть чтò хошь дѣлай.

— Наше дѣло, Марко Данилычъ, еще не опоздано,
замѣтилъ Веденѣевъ. — Оно всегда подъ самый конецъ
ярманки рѣшается. Не нами началось, не нами и кон-
чится.

— Да такъ-то оно, такъ, промолвилъ Смолокуровъ. —
Однако ужь пора бы и зачинать помаленьку, а у насъ и
разговоровъ про цѣны еще не было. Сами видѣли вче-
рась какой толкъ вышелъ.... Особливо этотъ быкъ кру-
торогій Онисимъ Самойлычъ ... Чѣмъ бы въ согласье всту-
пать, онъ ужь со своими подвохами. Да ужь и одурачили
же вы его!... Долго не забудетъ. А нішто!... Не чванься,
черезъ мѣру не важничай!... На чтò это похоже?... При-
ступу къ человѣку не стало, ровно воевода какой — ку-
рицѣ не тетка, свинѣ не сестра!

— А вы погодите, слегка усмѣхнулся Веденѣевъ. —
Орошинъ не изъ таковскихъ, чтобъ обиды спускать. Помя-
ните мое слово, "что ярманка еще не покончится, а онъ
удеретъ какую-нибудь штуку.

— Богъ не выдастъ — свинья не съѣстъ, равнодушно
промолвилъ Марко Данилычъ. — А у васъ, Дмитрий Петро-
вичъ, развѣ есть съ нимъ дѣла либо разсчеты какіе?

— Слава Богу, никакихъ нѣтъ, отвѣтилъ Веденѣевъ.

— 224 —

— Такъ вамъ и опасаться нечего, сказалъ Марко Данилычъ.

— Я не про себя, про всѣхъ говорю, молвилъ Дмитрій Петровичъ.

— Ну, со всѣми-то ему не справиться! возразилъ Смолокуровъ. — Хоть шея у него и толста, а супротивъ общества не бойсь и она сломится.

— Да, сказалъ Веденѣевъ, — сломилась бы, ежели бъ промежъ насъ миръ да совѣтъ были, ежели бы у насъ всѣ собща дѣла-то дѣлали. А то чтò у насъ?... Какое согласіе?... Только и норовятъ, чтобы врозь да поперекъ, да нельзя ли другу-пріятелю ножку подставить....

— Ну, ужъ будто и всѣ? слегка поморщась промолвилъ Марко Данилычъ.

— Конечно не всѣ, отвѣтилъ Веденѣевъ. А и то сказать, всякъ до поры только до времени. Вотъ хотъ Сусалина взять Степана Өедорыча. Вечоръ, какъ ушелъ изъ трактира Орошинъ, вѣдь больше всѣхъ надъ нимъ издѣвался, да про дѣла его разсказывалъ. А сегодня захожу я порану въ рыбный трактиръ, колоши вечоръ позабылъ— глядь, а Степанъ Өедорычъ въ уголку съ Орошинымъ, чаи распиваютъ, шепчутся—по всему видно что какое-то дѣло затѣваютъ. Народу-то въ трактирѣ никого еще не было, такъ буфетчикъ сказывалъ, что они на безлюдьи счеты потребовали и долго считали да костями стучали, а говорили все шепотомъ.

— Мудренаго нѣтъ, замѣтилъ Смолокуровъ — У Орошина Сусалинскихъ векселей довольно....

— То-то и есть, Марко Данилычъ, молвилъ Веденѣевъ. — Векселя!... И поди вѣдь чай скупленые?

— Пожалуй что и скупленные, барабаня по столу пальцами, сказалъ Марко Данилычъ.

— И на другаго и на третьяго рыбника, пожалуй,

— 225 —

такихъ векселей не мало у Онисима Самойлыча, про-
должалъ Веденѣевъ. — А его векселей ни у кого нѣтъ.
Отъ того у него и сила, отъ того по рыбной части онъ
и воротитъ, какъ въ голову ему забредетъ.

— Нельзя-же безъ векселей, нахмурясь промолвилъ Марко Данилычъ. — На векселяхъ вся коммерція зиждется.... Какъ безъ векселей?... Въ чужихъ краяхъ, сказываютъ, у Нѣмцевъ, аль у другихъ тамъ какихъ народовъ, вся торговля, слышь, на векселяхъ идеть.

— Это такъ, согласился Веденѣевъ, — за то тамъ по векселямъ-то совсемѣмъ другіе порядки, чѣмъ у насъ.... У насъ бы только скупить побольше чьихъ-нибудь векселей, да прижать голубчика, чтобъ пикнуть не смѣлъ. А по банкамъ такъ любятъ у насъ бронзовыми орудовать.

— Какими это бронзовыми? спросилъ у Веденѣева Петръ Степанычъ, удаленный дядей отъ торговыхъ дѣлъ и потому не имѣвшій никакого понятія о кредитѣ.

— А вотъ къ примѣру сказать, уговорились бы мы съ вами тысячъ по двадцати даромъ получить, сталъ говорить Веденѣевъ. — У меня наличныхъ полтины нѣтъ, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у васъ то же. Вотъ и пишемъ мы другъ нà дружку векселя, каждый тысячъ по двадцати, а не то и больше. И ежели въ банкахъ по знакомству съ директорами имѣемъ мы доверie, такъ вы подъ мой вексель деньги получаете, а я подъ вашъ. Вотъ у насъ съ вами гроша не было, а вдругъ стало по двадцати тысячъ.

— Да вѣдь это, по моему, просто надувательство, молвилъ удивленный Самоквасовъ. — На чтò же это похоже?... Какъ же это такъ?... Вдругъ у меня нѣтъ ни копѣйки — и я двадцать тысячъ ни за чтò, ни про чтò получаю?... Да это ни съ чѣмъ несообразно.... Ну, а какъ сроки выйдутъ?

На горахъ. І.

15

— 226 —

— Заплàтите, сказалъ Веденѣевъ.

— А ежели нечѣмъ?

— Несостоятельнымъ объявитесь, съ усѣшкой мол-
вилъ Дмитрій Петровичъ. — Только на этотъ конецъ на-
добно не на двадцать тысячъ, а сколь можно побольше
и въ банкахъ и у купцовъ окредитоваться. Потомъ все
какъ по маслу пойдетъ — администрація тамъ, али кон-
курсъ.... Хорошее-то платьеце припрячьте тогда подальше,
дерюжку надѣньте, ходите пѣшечкомъ, на нищету встрѣч-
ному и поперечному жалуйтесь, иной разъ на много-
людствѣ не мѣшаетъ и Христа-ради на пропитаніе у
кого нибудь попросить.... Конечно вашъ домъ, движимость,
которая на виду осталась, продадутъ, банки да креди-
торы по скольку-нибудь копѣкъ за рубль получатъ.... А
какъ только кончилось ваше дѣло, припрятанный-то ка-
питалъ при васъ, а долгу ни копейки. Опять пускай-
тесь тогда въ коммерцію, и опять лѣтъ черезъ пятокъ
бронзовыхъ векселей побольше надавайте.... Разика три
обанкуртитесь, непремѣнно будете въ милліонѣ.

Только плечами пожалъ Петръ Степанычъ, а Марко
Данилычъ сильно нахмурившись молвилъ:

— На то кредитъ.... Безъ кредиту шагу нельзя сту-
пить, на немъ вся коммерція зиждется.... Деньги, чтó?
Деньги что вода въ плесу — одинъ годъ мелко, а въ
другой дна не достанешь, омутъ. Какъ вода съ мѣста на
мѣсто переливается, такъ и деньги — на то коммерція!
Конечно, тутъ самое главное дѣло: «не зѣвай».... Умѣй
значитъ работать, умѣй и концы хоронить.

— Пословица-то, Марко Данилычъ, кажется не такъ
говорится, прищуривъ одинъ глазъ, замѣтилъ Веденѣевъ.

— Какъ же по вашему? спросилъ Смолокуровъ.

— Умѣй воровать, умѣй и концы хоронить, сказалъ
Дмитрій Петровичъ.

— 227 —

— Молоденьки еще, сударь, про такія важнѣйшія,
можно сказать, дѣла такимъ родомъ толковать, насупив-
шись кинулъ сердитое слово Марко Данилычъ и даже въ
сторону отворотился отъ дорогаго гостя.

— А какой я вамъ смѣхъ разскажу, Марко Дани-
лычъ, вступился Самоквасовъ, замѣтивъ, что и у новаго
его знакомца брови тоже ножмурились: — долго ль до
грѣха, свары бы не вышло.

— Что такое? сухо спросилъ Смолокуровъ.

— У Серг'я Филиппыча у Орѣхова, слышали я ду-
маю, баржа съ рыбой подъ Чебоксарами затонула, на-
чалъ разсказывать Петръ Степанычъ. — И рветъ и мечетъ,
подступиться къ нему невозможно, ко всякому придирается,
шумитъ, что голикъ, и кто ему на глаза ни попалъ, вся-
каго ругаетъ на чемъ свѣтъ стоитъ.

— Заругаешься, какъ баржа съ товаромъ затонетъ.... Не орѣховъ горстка, сумрачно молвилъ Марко Данилычъ.

— Я не про то, слушайте какой смѣхъ-отъ изъ
этого вышелъ, перебилъ Самоквасовъ. — Матушку Таифу
знаете?

— Какую тамъ еще Таифу? спросилъ Смолокуровъ.

— Комаровскую. Казначея у матери Манеөы, отвѣ-
чалъ Самоквасовъ. — Въ Петровъ день, какъ мы съ вами
тамъ гостили, ея дома не было, въ Питеръ слышь зѣдила.

— Ну, знаю, молвилъ Марко Данилычъ. — Только
смѣху-то покамѣстъ не вижу.

— Зашелъ я намедни въ лавку къ Панкову, къ Ер-
молаю Васильчу, изъ Саратова, можетъ тоже знаете, про-
должалъ Петръ Степанычъ, — пріятель мой у него въ при-
кащикахъ служитъ. На верхъ въ палатку прошли мы съ
нимъ, а тамъ Орѣховъ сидитъ да изо всей мочи ругается.
Мы ничего, слушаемъ, никакого супротивнаго слова не гово-
римъ, пусть его тѣшится. Вдругъ шасть въ палатку мать

15-

— 228 —

Таифа со сборной книжкой. Не успѣла она начálъ пожить, не успѣла Ермолаю Васильчу поклониться, какъ вскинется на нее Сергъй Филиппычъ да съ кулаками. «Вы, кричитъ изо всей мочи, какой ради причины Бога-то плохо молили?... Ахъ, вы чернохвостницы, кричитъ, этакія!... Деньги берете, а Богу молитесь кое-какъ!... Я вамъ задамъ!» Мать Таифа кланяется ему чуть не въ землю, а онъ пуще да пуще. — «Лѣтось, кричитъ, пятьдесятъ цѣлковыхъ вамъ пожаловалъ и вы молились тогда какъ слѣдуетъ: на судакѣ я тогда по полтинѣ съ пуда взялъ барыша.... Сто рублевъ тебѣ чернохвостницѣ далъ, честью просилъ, чтобъ и на нынѣшній годъ по больше барыша вымолили.... А вы, раздуй васъ горой, чтō сдѣлали? Цѣлая баржа вѣдь у меня съ судакомъ за-тонула!... Развѣ этакъ молятся?... А?... Даромъ деньги хотите брать?... Такъ нѣтъ, шалишь чернохвостница, ша-лишь, анаөемская твоя душа!... Подавай назадъ сто руб-левъ!... Подавай, не то къ губернатору пойду!» Мы такъ и покатились со смѣху.

— Чему же смѣяться-то тутъ? холодно промолвилъ Марко Данилычъ. — Не лиха бѣда отъ такого несчастья и совсѣмъ съ ума своротить.... Шутка сказать, цѣла баржа судака!... На плохой конецъ двадцать тысячъ убытку.

— Да матери тутъ при чемъ же? спросилъ Самоква-совъ. — Онѣ-то чѣмъ виноваты?... Неужто въ самомъ дѣлѣ Орѣховскій судакъ отъ того затонулъ, что въ Комаровѣ плохо молились?

— Значитъ вѣру въ силу молитвы имѣетъ, молвилъ Марко Данилычъ. — Сказано: по вѣрѣ вашей будетъ вамъ. Вотъ ему и досадно теперича на матерей.... Что жъ тутъ такого?... До кого ни доведись!... Надъ кѣмъ-нибудь надо же сердце сорвать!

— 229 —

— Чёмъ же у нихъ кончилось? спросилъ во все время Самоквасовскаго разсказа насмѣшливо улыбавшійся Веденѣевъ.

— Насилу ноги унесла мать Таифа, отвѣтилъ Петръ Степанычъ. — Такъ съ кулаками и лѣзетъ на нее. Маленько бы еще, искровенилъ бы кажется.

— Послѣ того нагналъ я Таифу, послѣ недолгаго молчанья продолжалъ Самоквасовъ, обращаясь къ Марку Данилычу. — Про знакомыхъ разспрашивалъ. Матушка Манеова домовъ въ ихнемъ городкѣ накупила — переселяться туда желаетъ.

— Да, ихне дѣло, говорятъ, плоховато, сказалъ Смокуловкуровъ. — Намедни у меня была рѣчь про скиты съ самыми вѣрнѣйшими людьми. Сказываютъ, не устоять имъ ны въ какомъ разѣ, безпремѣянно слышь всѣ порѣшать и всѣхъ черницъ и бѣлицъ по разнымъ мѣстамъ разошлють. Супротивъ такого рѣшенья, никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старухъ!... Хоть бы дожить-то дали имъ на старыхъ мѣстахъ....

Опять немножко помолчали. Петръ Степанычъ съ ви-
домъ сожалѣнья сказалъ:

— Въ большомъ горѣ матушка-то Манеова теперь.
Таифа говорить, не знаютъ, перенесетъ ли даже его...

— Легко ль перенести такое горе, особенно такой немощной старицы, съ участьемъ отозвался Марко Данилычъ. — Съ самыхъ молодыхъ лѣтъ жила себѣ на единомъ мѣстѣ въ спокойствѣ, въ довольствѣ, и вдругъ нежданно — негаданно ровно громомъ надъ ней бѣда разразилась... Ступай долой съ насиженнаго мѣста!... Ломай домà, рушь часовню, все хозяйство рѣшай, все заведенье, чтò долгими годами и многими трудами наполено!... Съ кѣмъ вѣкъ изжила, тѣ по сторонамъ расходись, живи съ ними врозь и напередъ знай, что въ

— 230 —

здѣшнемъ свѣтѣ ни съ кѣмъ изъ нихъ не увидишься!...
Горько, куда какъ горько старицѣ!

— Не въ томъ ея горе, Марко Данилычъ, сказалъ на то Петръ Степанычъ. — Къ выбopкѣ изъ скитовъ мать Манеова давно приготовилась, задолго она знала, что этой бѣды имъ не избыть. И домà для того въ городѣ приторговала, и ежели не забыли, она тогда въ Петровъ-отъ день, какъ мы у нея гостили, на ихнемъ соборѣ другихъ игуменій и старицъ соглашала, чтобъ заранѣе къ выгонкѣ готовились... Нѣтъ, это хоть и горе ей, да горе жданное, вѣдомое, напредкъ знаемое. А вотъ какъ нежданная-то бѣда приключилась, такъ ей стало не въ примѣръ горчѣе.

— Что ль такое случилось? спросилъ Марко Данилычъ.

— Племянницу-то ея помните? Патапа Максимыча дочку? Жирная такая да сонливая... Когда мы у Манеовы съ вами гостили, она тоже съ отцомъ тамъ была.

— Какъ не помнить? отвѣтилъ Марко Данилычъ. — Давно знаю ее, съ Дуней вмѣстѣ обучались.

— Замужъ вышла, молвилъ Петръ Степанычъ.

И такъ онъ сказалъ это слово, какъ будто сегодня только узналъ про имъ же состряпанное дѣльце.

— Какое же тутъ горе Манеофѣ?... удивился Марко Данилычъ. — Не въ черницы же она ее къ себѣ прочила.

— Прочить въ черницы точно не прочила, сказалъ Петръ Степанычъ. — Я вѣдь каждый годъ въ Комаровѣ бываю, случалось тамъ недѣли по три, по четыре жить, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели бъ матушкѣ Манеофѣ и захотѣлось пночество надѣть на племянницу, не посмѣла бы. Патапъ-отъ Максимычъ не пожалѣлъ бы сестры по плоти, весь бы Комаровъ вверхъ дномъ повернулъ.

— 231 —

— Такъ чего же ради горевать матушкѣ, что пле-
мянницу замужъ выдали? спросилъ Марко Данилычъ.

— Въ томъ-то и дѣло, что ея не выдавали.... Ухо-
домъ!... Умчали!... а умчали-то изъ Манеоиной обители.

Говоритъ, а самъ хоть бы митнулъ лишній разокъ,
точно не его дѣло.

— Ай, ай, ай!.. Какъ же это не доглядѣла матушка!...
У нея завсегда такой строгой порядокъ ведется. Какъ
же это она такого маху дала?... качая головой, говорилъ
Марко Данилычъ.

— Самой-то не было дома, въ Шарпанъ соборовать
ѣздила. Выкрали безъ нея... отвѣтилъ Самоквасовъ. —
И теперь за какой срамъ стало матушкѣ Манеоѣ, что
изъ ея обители дѣвица замужъ собѣжала, да еще и вѣн-
чалась-то въ великороссійской!... Со стыда да съ горя
слегла даже, завѣряетъ Танфа.

— Вотъ чать взбѣленился Чапуринъ-отъ!... сказалъ
Марко Данилычъ.

— Радехонекъ. Такіе слышь пиры задавалъ на ра-
достяхъ, что чудо. По мысли зять-то пришелся, отвѣчалъ
Петръ Степанычъ.

— Да кто таковъ? съ любопытствомъ спросилъ Смо-
локуровъ.

— Знакомый вамъ человѣкъ, отвѣтилъ Самоквасовъ. —
Помните, тогда у матушки Манеоы начетчикъ былъ изъ
Москвы, съ Рогожскаго на Керженецъ присылали его
по какому-то архіерейскому дѣлу.

— «Искушеніе»-то? весело спросилъ Марко Да-
нилычъ.

— Онъ самый!...

— Ха, ха, ха, ха! на всю квартиру расхохотался
Смолокуровъ. — Да что жь это вы съ нами дѣлаете, Петръ
Степанычъ? Обѣщали смѣхъ разсказать, да съ полчаса

— 232 —

мучали, пока не сказали... Нарочно что лп на кончикъ его сберегали!... А нечего сказать, утѣшили!... Какъ же теперь «искушеніе-то»? Какъ онъ къ своему архіерею съ молодой-то женой глаза покажетъ... Въ діакониссы что ли ее?... Ахъ, онъ шутъ полосатый!... Штуку-то какую выкинулъ!... Дарья Сергѣвна! Дунюшка!... Подъте-ка сюда—одолжу!... Угораздило же его!... Ха, ха, ха!...

Вошла Дарья Сергѣвна съ Дуней. Марко Данилычъ разсказывалъ имъ про женитьбу Василья Борисыча. Но не замѣтно было сочувствія къ его смѣху ни въ Дарьѣ Сергѣвнѣ, ни въ Дунѣ. Дарья Сергѣвна Василья Борисыча не знала, не видывала, даже никогда про него не слышала. Ей только жалко было Манеоу, что такой срамъ у нея въ обители случился. Дуня тоже не смѣялась.... Увидавъ Петра Степаныча, она вспыхнула вся, потупила глазки, а потомъ видно понадобилось ей что-то и она быстро ушла въ свою горницу.

На прощаньѣ съ гостями Марко Данилычъ, весело улыбаясь, сказалъ Самоквасову:

— А чтò же, Петръ Степанычъ, какъ у насъ будетъ насчетъ гулянокъ? Больно хочется мнѣ Дунюшку повеселить да кстати и Зиновья Алексѣича дочекъ.... Помнится, какой-то добрый человекъ похлопотать на счетъ этого вызывался....

— Въ театръ имѣли сегодня намѣреніе?.. весело отвѣчалъ обрадованный Самоквасовъ. — Я симъ же моментомъ за билетами.

— Нѣтъ, Петръ Степанычъ, насчетъ театра надо будетъ маленечко обождать, сказалъ Марко Данилычъ. — Вечоръ совѣтовались мы объ этомъ съ Зиновьемъ Алексѣичемъ и съ Татьяной Андревной — положили оставить до

— 233 —

розговѣнья.... Успенье-то всего черезъ недѣлю. Все-таки,
знаете, лучше будетъ, ладнѣе. Нынѣшній-отъ постъ боль-
шой вѣдь, на ряду съ Великимъ поставленъ, все одно,
что Первая да Страстная. Грѣшить, такъ ужь грѣшить
въ мясоѣдъ.... Все-таки меньше отвѣту будетъ на томъ
свѣтѣ. — И обращаясь къ Веденѣеву, примолвилъ: — правду
аль нѣтъ говорю я, Дмитрій Петровичъ?

— Оно каждому какъ по его разсужденью, уклон-
чиво отвѣтилъ Дмитрій Петровичъ. — Впрочемъ и то ска-
зать, театръ не убѣжить, побывать въ немъ завсегда бу-
детъ можно.

— Мы вотъ чтó сдѣлаемъ, сказалъ Марко Данилычъ. —
До розговѣнья по Окѣ да по Волгѣ станемъ кататься. У
меня же косныя теперь даромъ въ караванѣ стоять.

— И раскрасное дѣло, кудрями тряхнувъ, весело
молвилъ и даже пальцами прищелкнулъ удалой Петръ
Степанычъ. — Когда же?

— Да хоть сегодня же, только что жаръ свалить,
сказалъ Смолокуровъ. — Сейчасъ пошлю, сготовили бы
косную, а мало — такъ двѣ.

— Записочку-съ! протягивая руку, молвилъ Петръ
Степанычъ Марку Данилычу.

— Какую?

— Къ караванному къ вашему — отпустилъ бы кос-
ныхъ, сколько мнѣ понадобится. Остальное наше дѣло.
Объ остальномъ просимъ покорно не безпокоиться. Красны
рубахи да шляпы съ лентами есть?

— Есть на двѣнадцать гребцовъ, отвѣчалъ Марко
Данилычъ.

— А павлиньи перушки тоже водятся? спросилъ Петръ
Степанычъ.

— Перушки у насъ не водятся, сказалъ Марко Дани-
лычъ.

— 234 —

— Слушаемъ-съ, отозвался Самоквасовъ. Все будетъ въ должной исправности-съ.

— Быть дѣлу такъ, молвилъ Марко Данилычъ, отходя къ столу, гдѣ лежали разныя бумаги, конторскія книги и перья съ чернильницей.

Написавъ записку Василью Өадѣеву, Марко Данилычъ отдалъ ее Самоквасову, и примолвилъ:

— Ваше дѣло, сударь, молодое. А у молодаго въ рукахъ все спорится да яглится ¹) не то, что у насъ стариковъ. Похлопочите, сударь Петръ Степанычъ, пожалуста, оченно останемся вами благодарны и я и Зиновій Алексѣичъ. Часика бы въ три собрались мы на Гребновской, да и махнули бы оттоль куда вздумается — по Волгѣ такъ по Волгѣ, по Окѣ такъ по Окѣ.... А на водѣ ужъ будьте вы нашимъ капитаномъ. Какъ капитанъ на пароходѣ, такъ и вы у насъ на косной будете.... Изъ вашей воли значитъ не долженъ никто выступать.... Идетъ что ли, Петръ Степанычъ? примолвилъ Смолокуровъ, дружелюбно протягивая руку Самоквасову.

— Принимаемъ-съ, съ веселой усмѣшкой отвѣтилъ Петръ Степанычъ. — Значитъ изъ моей воли никто не смѣй выходить. Это очень прекрасно!... Что кому велю, тотъ значитъ то и дѣлай.

— Да ты этакъ пожалуй всѣхъ перетопишь! засмѣялся Марко Данилычъ. — «Полѣзай молъ всѣ въ воду»... Нечего тутъ будетъ дѣлать! По неволѣ полѣзешь! .

— Безумныхъ приказовъ отъ насъ, Марко Данилычъ, не ждите. На счетъ эвтаго извольте оставаться спокойны. А куда ж стать и гдѣ кататься, это съ вашего позво-

¹) Яглиться — поволжское слово, употребляемое отъ Нижнаго до Астрахани, значить — двигаться, шевелиться, сгибаться, а говоря о дѣлѣ какомъ — спориться, ладиться, клеиться.

— 235 —

ленья, дѣло не ваше.... Тутъ ужъ мнѣ поперечить никто не моги.

— Только послушай его, трепля по плечу Петра Степаныча, ласково молвилъ Марко Данилычъ. — А вы, Дмитрий Петровичъ, пожалуете къ намъ за компанію? Ми-lости просимъ.

Веденѣевъ благодарилъ Марка Данилыча и напросился, чтобъ и ему было дозволено сообща съ Петромъ Степанычемъ устраивать гулянье и быть на косной, если не капитаномъ, такъ хоть кашеваромъ.

— Что жъ вы намъ кашу варить будете? шутливо спросилъ у него Марко Данилычъ.

— Кашу ли, другое ли что, это ужъ мнѣ предоставьте, улыбаясь отвѣтилъ Дмитрий Петровичъ.

— Кашу-то вмѣстѣ сваримъ, сказалъ Самоквасовъ. — За симъ счастливо оставаться, примолвилъ онъ обращаясь къ Смолокурову. — Часика въ три этакъ значитъ припожалуете?

— Ладно, ладно, говорилъ Марко Данилычъ. — Эхъ, молодость, молодость!... Такъ и закипѣла.... Глядя, на васъ, други, и свою молодость воспомянешь.... Спасибо вамъ, голубчики!

Разстались, и Самоквасовъ съ Веденѣевымъ поѣхали прямо на Гребновскую.

## ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Солнце стояло еще высоко, когда разубранная, разукрашенная косная отвалила отъ пристани. Впереди лодки, на носу, сидятъ восемь ловкихъ, умѣлыхъ гребцовъ въ красныхъ кумачевыхъ рубахахъ и въ позярковыхъ шляпахъ съ подхватцомъ, убранныхъ лентами и павлиными

— 236 —

перьями. Все удосужили Самоквасовъ съ Веденѣевымъ. Дружно и мѣрно сильныя руки гребцовъ разсѣкаютъ длинными веслами воду, и легкая косная быстро летитъ мимо стай коломенокъ и гусянокъ ¹), чтó стоятъ на якорѣ вдоль береговъ. Съ гребцами шесть человѣкъ пѣсенниковъ; взялъ ихъ Самоквасовъ нà вечеръ изъ московскаго хора, пѣвшаго въ одномъ изъ лучшихъ трактировъ. Всѣ пѣвцы одѣты одинаково, въ голубыя канаусовыя рубахи косоворотки, обшитыя серебрянымъ позументомъ, всѣ въ шляпахъ кашникахъ, перевитыхъ цвѣточными кутáсами! ²) Середи косной, вплоть до самой кормы стоитъ на желѣзныхъ прутьяхъ парусный наметъ ³) для защиты отъ солнца, а днище лодки устлано взятыми на прокатъ у кавказскаго Армянина персидскими коврами; на скамьи, что ставлены вдоль бортовъ, положены мягкіе матрацы, крытые краснымъ таганскимъ сукномъ ⁴) съ золотымъ позументомъ. Таково краснó разубралъ Петръ Степанычъ косную съ помощью новаго своего знакомца Веденѣева.

Еще до отвала, когда гости поддѣхали къ пристани Марко Данилычъ не узналъ косной. Съ довольнымъ, веселымъ видомъ тôtчасъ онъ сталъ журить молодыхъ людей.

— Что это вы вздумали? Это на что? Эхъ, грозы-то

¹) Коломянка—барка отъ пятнадцати до двадцати саженъ длины, поднимаетъ отъ семи до двѣнадцати тысячъ пудовъ груза. Гусянка—крытая барка съ четвероугольною палубой, свѣшенною къ кормѣ и къ носу (не какъ у тихвинки или шитика, у тѣхъ палубы округлыя), въ длину бываетъ до двадцати саженъ и грузу поднимаетъ пудовъ тысячъ по десяти и больше.

²) Цвѣточный кутасъ—гирлянда изъ цвѣтовъ, плетеница, длинный вѣнокъ.

³) Тентъ.

⁴) Цвѣтныя сукна, выдѣлываемыя на фабрикѣ Понятовскаго при селѣ Таганѣ (Каневскаго уѣзда Кіевской губерніи), извѣстны въ ярманочной горговѣ подъ именемъ таланскихъ.

— 237 —

на васъ нѣтъ! Какъ это вамъ не стыдно, Петръ Степанычъ, въ такой изъянъ входить? Не могли развѣ мы показаться въ простой косной? Глядика-сь чего тутъ понадѣлали!... Ахъ, господа, господа! Бить-то васъ некому!

Сіялъ радостью Петръ Степанычъ, слушая попреки Смолокуровскіе и по лицу замѣчая, что Дунѣ нравится разубранная на славу косная.

— Уговоръ помните, Марко Данилычъ? молвилъ Самоквасовъ.

— Какой еще уговоръ?

— А вѣдь я говорилъ вамъ, чтобы мнѣ никто не мѣшалъ и ни въ чемъ бы со мною не спорилъ.... Забыли?

— Да могло ль придти въ голову, что вы эдакъ деньгами швырять станете? Вѣдь за все зá это на плохой копецъ ста полтора либо два надо было заплатить!... Ежели бъ мы съ Зиновѣемъ Алексѣичемъ знали это напередъ, неужто бы согласилисьѣ хать съ вами кататься?

— Поздно теперь разсуждать, молвилъ Петръ Степанычъ. — Милости просимъ въ косную.

Разсѣлись по скамьямъ: Марко Данилычъ съ Дуней, Доронинъ съ женой и съ объѣими дочерьми. Петръ Степанычъ послѣдній въ лодку вошелъ и, отстранивъ рукой кормщика, молодецки сталъ у руля.

— Уговоръ помните, Марко Данилычъ? спросилъ онъ у Смолокурова.

— Какой еще?

— А давича, вотъ при Дмитріѣ Петровичѣ говорили, чтобъ мнѣ на косной быть за капитана и слушаться меня во всемъ.

— Ну такъ чтó же?

— Нѣтъ, это я такъ только сказалъ.... Кѣ слову значитъ пришлось.... молвилъ Петръ Степанычъ и молодецки крикнулъ:

— 238 —

— Эй вы гребцы-молодцы! Чуръ не звать!... И покерпувъ рулемъ, сталъ отваливать.

Косная слегка покачнулась и двинулась.

— Права греби, лѣва табань! ¹) громкимъ голосомъ крикнулъ Петръ Степанычъ, по его велѣнью гребцы заработали и косная, прошлѣвъ между тѣсно разставленными судами, выплыла на вольную воду. ²)

— Молись Богу, православные! снимая шапку, крикнулъ Петръ Степанычъ.

Разомъ гребцы поставили двѣнадцать веселъ торчкомъ къ небу и, снявъ шляпы, но не вставая со скамей, принялись креститься. И другіе бывшіе въ косной обнажили головы и сидя крестились.

— Дай Богъ добрый часъ! молвилъ Марко Данилычъ, кончивъ молитву.

— Весла! Оба греби! Дружнѣе, ребята, дружнѣй! кричалъ Самоквасовъ.

Быстро косная вылетѣла на стержень ³) и понеслась въ верхъ по рѣкѣ. Высятся слѣва крутыя, высокія горы красноватой опоки, на вѣнцѣ ихъ слышатся барабаны, виднѣются кучки солдаты. Тамъ лагерь — учене идетъ.... Подъ горой пышетъ парами и кидаетъ къ верху черные клубы дыма паровая мукомольня, за ней версты на полторы вдоль по подолу тянется длинный рядъ высокихъ деревянныхъ соляныхъ амбаровъ, дальше пошла гора, густо поросшая орѣшникомъ, мелкимъ берзникомъ и кучерявымъ ⁴) дубнякомъ.... Направо вдоль луговаго

¹) Табанить, тавинить, нерѣдко таланить — грести весломъ назадъ. Гребля съ одного бока впередъ, а съ другаго назадъ употребляется при заворотахъ лодки.

²) На которой нѣтъ ни судовъ, ни лодокъ.

³) Фарватеръ.

⁴) Кочерявый, коряжистый — суковатый, гривоствольный кустар-

— 239 —

берега тянутся длинныя подгородныя слободы, чуть не сплошь слившіяся въ одну населенную мѣстность. Красиво и затѣйливо онѣ обстроены — дома все большіе, двухъярусные, съ раскрашенными ставнями, со свѣтелками на верху, съ балкончиками передъ ними. Чуть не у каждого дома на воротахъ либо на балкончикѣ стоитъ раскрашенная маленькая расшива, изрѣдка пароходикъ. Изъ слободъ и со всего лѣваго берега несется нескончаемый, нестройный людской гомонъ ¹), слышится скрипъ телегъ, ржанье лошадей, блеянье пригнанныхъ на убой барановъ, тяжелые удары кузнечныхъ молотовъ, кующихъ гвоздь и скобы въ артельныхъ шиповкахъ ²), звонкій лязгъ перевозимаго на роспускахъ ³) къ стальнымъ заводамъ полосоваго желѣза, веселые крики и всплески купальщиковъ, отдаленные свистки пароходовъ. — Все сливается въ одинъ, никакимъ словомъ невыразимый потокъ разнородныхъ звуковъ.

Летить косная, а на ближнихъ и дальнейхъ судахъ перекликаются развалившіеся на палубахъ подъ солнопекомъ бурлаки, издалека доносятся то заунывные звуки родимой пѣсни, то удалой камаринскій нàiигрышъ ⁴) второй Сизовской гармоники ⁵). Всюду ключомъ кипитъ

никъ. Кочерявый дубъ вырастаетъ отъ корней срубленнаго, но не выкорчеваннаго (вырытаго съ корнемъ) лѣса. Онъ годатся только на дрова.

¹) Гомонъ—громкій, нестройный шумъ отъ множества человѣческихъ голосовъ, въ которомъ за отдаленностью или за сильнымъ крикомъ нельзя распознать ни единаго слова.

²) Въ такъ-называемыхъ шиповкахъ кують гвоздь и скобы для судовъ. Работа большей частью артельная У каждаго наковальня и желѣзо свои, а уголь общій.

³) Роспуски — станокъ, дроги для перевозки клади.

⁴) Наигрышь — старинное слово, въ кіевскихъ былинахъ употребляемое — голосъ пѣсни, напѣвъ.

⁵) Гармоники изобрѣтены не болѣе пятидесятіи лѣтъ тому назадъ ту-

— 240 —

жизнь промышленная, и на водѣ и на сушѣ. А тамъ,
дальше вверхъ по рѣкѣ, другъ за дружкой медленно, за
то споро, двигаются кладнушки съ покатыми шире бор-
товъ палубамп, плоскодонные уемистые дощаники, ¹)
крытые округлою палубой шитики, на ходу легче тѣхъ
судовъ нѣтъ никакой посудины ²). Тянутся суденышки
не какъ по Волгѣ — тамъ ихъ тянутъ бурлаки, здѣсь
лошади тащутъ рѣчныя суда. Идутъ себѣ шажкомъ по
бичевнику крѣпкія, доброѣзжія обвенки ³) и тянутъ судно
снастью привязанною къ дереву ⁴). На Волгѣ сдѣлать
того невозможно — таковы у ней берега.

Несется косная по тихому лону широкой рѣки, водà
что зеркало, только и струится за рулемъ, только и пѣ-
нится что веслами. Стихъ городской и ярманочный шумъ,
настала тишь, въ свѣжемъ прохладномъ воздухѣ не ко-
лыхнетъ. Петръ Степанычъ передалъ руль кормщику и

лякомъ Сизовымъ. Онѣ давно уже совсемъ вытѣснили старинную нашу
балалайку. Гармоникъ, исключительно тульской работы, на одной Ма-
карьевской ярманкѣ продается каждый годъ до 250.000 штукъ. Сорты
гармоникъ: патитонная въ 10 копьекъ, семитонная въ 20 к., рѣдкая
отъ 25 до 30 к.; вторная отъ 35 до 45 к., двухсторонняя отъ 50 до
65 к.. дѣтскій свистъ отъ 50 до 90 к.. трехвторная отъ 1 р. 30 к. до
1 р. 80 к., десятинная отъ 2 до 3 р. Высшіе сорта есть по 5 и по
6 рублей.

¹) Кладнушка небольшое плоскодонное судно, длинной саженъ въ
шесть. Дощаникъ—съ палубой не надъ всѣмъ судномъ, а только
надъ серединой—гребное, а въ слушаѣ благоприятной погоды и па-
русное. Шитикъ—мелкое судно, крытое округлою палубой. Шитикъ
и дощаникъ поднимаютъ до тысячи пудовъ грузу. Кладнушка тысячъ
до двухъ.

2) Посуда, посудина — всякое парусное судно на Волгѣ кромѣ лодокъ.

³) Обвенки — крѣпкія малорослыя лошади, первоначально разведенные на рѣкѣ Обвѣ (Пермской губерніи) Петромъ Великимъ. Ихъ также называютъ вятками.

⁴) Дерево — мачта на судне; снасть — не очень толстый канатъ.

— 241 —

перешелъ къ носу лодки. Шепнулъ что-то пѣсенникамъ,
и тотчасъ залился переливчатыми, какъ бы дрожащими
гъвуками кларнетъ, къ нему присталъ высокій теноръ за-
пѣвалы, пѣсенники подхватили и надъ широкой рѣкой
раздалась громкая пѣсня:

Ужъ вы горы ль мои горы, круты горы да высокія,
Ничего-то на васъ, горы, не повыросло;
Выросталъ на васъ единъ только ракитовъ кустъ,
Разцвѣталъ на васъ единъ только лазоревъ цвѣтъ.
Какъ на томъ ли на кусту младъ сизой орелъ сидитъ,
Во когтяхъ держитъ орелъ черна ворона.
Онъ и бить его не бьетъ, только спрашиваетъ:
·Гдѣ ты воровъ побывалъ, что ты черный повидалъ?
— А я былъ побывалъ во Саратовскихъ степяхъ.
А я видѣлъ повидалъ чудо дивное...
Растетъ тамо не ракитовъ кустъ,
Цвѣтетъ тамо не лазоревъ цвѣтъ,
Какъ растетъ ли порастаетъ тамъ ковыль-трава,
А на той ковыль-травѣ....

— Шабашъ! крикнулъ Самоквасовъ.... Не хотѣлъ онъ, чтобъ пѣсенники продолжали старинную пѣсню про то, какъ на лежавшее въ степи тѣло бѣлое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай молъ подумаетъ Авдотья Марковна, что про иное диво чудное въ пѣснѣ пѣлося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумаетъ.

— Что не далъ допѣть? спросилъ у Самоквасова Марко Данилычъ. — Пѣсня годная.

— Очень заунывна, молvilъ Петръ Степанычъ. —
Катай ребята веселую!... крикнулъ онъ пѣсенникамъ.

Залилась веселая пѣсня:

Ахъ ты бралка, ты бражка моя!
Дорога бражка подсыченная!
Что на рѣчке ль бражку смачивали,
На палатяхъ разсолаживали,

НА ГОРАХЪ. І.

16

— 242 —

Да на эту ль бражку нѣту питуховъ,
Нѣтъ удалыхъ добрыхъ молодцовъ у насъ.

П подъ пѣсенку о бражкѣ Петръ Степанычъ съ Ве-
денѣевымъ изъ серебряной раззолоченной братины пошли
разливать по стаканамъ «волжскій квасокъ». Такъ зо-
вется на Волгѣ питье изъ замороженнаго шампанскаго
съ сокомъ персиковъ, абрикосовъ и ананасовъ.

Стали гостей «кваскомъ» обносить. Марко Данилычъ съ Зиновьемъ Алексѣичемъ опять стали журить молодыхъ людей.

— Бога не боитесь вы, что вздумали!... Сами что ль деньги-то дѣлаете, аль онъ къ вамъ съ неба váлятся!... Безшабашные вы, безумные!

Однако взяли по стаканчику и съ удовольствіемъ вы-
пили во славу Божію, потомъ повторили, и еще повторпили.

Вышло такъ, что, обойдя старшихъ, въ одну и ту же минуту Петръ Степанычъ поднесъ стакапъ Дунѣ Смолокуровой, а Дмитрий Петровичъ — Натальѣ Зиновьевнѣ. Палючими глазами глядятъ оба на красавицъ.

Багрецомъ бѣлоснѣжное нѣжное личико Дуни подер-
нулось, когда вскинула она глазами на пышущаго здо-
ровьемъ, отвагой и весельемъ, опершись въ бокъ лѣвой
рукой стоявшаго передъ ней со стаканомъ Самоквасова.
Хочетъ что-то сказать и не сможетъ.

— Пожалуйте-съ! говоритъ ей Петръ Степанычъ. —
Сдѣлайте такое ваше одолженіе!

А самъ ногъ подъ собой не слышитъ. Такъ бы вотъ
и кинулся, такъ бы и расцѣловалъ пурпуровыя губки,
нѣжныя ланиты, сверкающіе чуднымъ блескомъ глаза.

Молчитъ Дуня. Сгорѣла вся.

— Не задерживайте-съ!... Покорно прошу! шепчетъ
наклонясь къ ней Петръ Степанычъ.

— 243 —

У Дуни слеза даже навернулась. Не знаетъ куда ей
дѣваться.

— Что жь ты, Дунюшка, не берешь? весело молвилъ
ей Марко Данилычъ. — Возвьми, голубка, не чинись, съ
этого питья не охмѣлѣешь. Возвьми стаканчикъ, не за-
держивай капитана. Онъ вѣдь теперь надъ нами человѣкъ
властный. Что прикажетъ, то и дѣлай — на то онъ и
капитанъ.

Дрожащей рукой взялась Дуня за стаканъ и чуть не
расплескала его. Едва переводя отъ волненія духъ, опу-
стила она подернутые непрошенной слезою глаза.

Дорониныхъ Дмитрій Петровичъ прежде не зналъ;
впервые увидалъ ихъ на пристани. Когда разсаживались
въ косной по скамьямъ досталось ему мѣсто прямо про-
тивъ Наташи... Взглянулъ и не смогъ отвести очей отъ
ея красоты. Много красавицъ видалъ до того, но ни въ
одной казалось ему теперь и тѣни не было той прелести
чтo пышно сіяла въ лучезарныхъ очахъ и во всемъ ми-
ломъ образѣ дѣвушки... Не видѣлъ онъ величаваго на-
горнаго берега, не любовался яркими цвѣтными перели-
вами вечерняго неба, не глядѣлъ на дивную игру сол-
нечныхъ лучей на желтоватомъ лонѣ широкой, многовод-
ной рѣки... И величіе неба, и прелесть водной равнины,
и всю земную красу затмила въ его глазахъ краса дѣ-
вичья!... Облокотясь о бортъ, и чуть-чуть склонясь строй-
нымъ станомъ, Наташа дó локтя обнажила бѣлоснѣжную
руку, опустила ее въ воду и съ дѣтской простотой улы-
баясь, любовалась на струйки, чтo игриво эмѣлились вокругъ
ея блѣднорозовой ладони. Слегка со скамьи приподняв-
шись, Веденѣевъ хочетъ взглянуть, чтo тамъ за бортомъ
она затѣваетъ... Наташа замѣтила его движенье и съ
свѣтлой улыбкой такъ на него посмотрѣла, что ему по-
казалось будто небо раскрылось и стали видимы красоты

16*

— 244 —

горняго рая.... Хочетъ что-то сказать ей, вымолвить слова не можетъ.... Тутъ подозвалъ его Самоквасовъ на подмогу себѣ разливать по стаканамъ волжскій квасокъ.... Подавая Наташѣ стаканъ, Веденѣевъ опять-таки словъ доискаться не могъ, не могъ придумать, чтó бы такое ей молвить. Горячею кровью обливается и сладостно трепещетъ его сердце.... Когда же, принимая стаканъ, Наташа съ младенческой улыбкой бросила на него ясный, привѣтливый взоръ, тихо сіявшій чистотой непорочной души, Веденѣевъ совсѣмъ обомлѣлъ.... А словъ все-таки придумать не можетъ.... Самъ на себя не можетъ надивиться— смѣлъ и игривъ онъ въ послѣднее время среди женщинъ бывалъ, такъ и сыпáлъ передъ ними рѣчами любезными, веселилъ ихъ шутками и затѣйными разговорами, а теперь же слова промолвить не можетъ. Какая-то застѣнчивость крѣпко связала языкъ....

Не укрылось это отъ «капитана». Подошелъ онъ къ запѣвалѣ, шепнулъ ему что-то и отошелъ къ кормѣ. Запѣвало въ свою очередь пошептался съ пѣсенниками и глядя на Самоквасова ждалъ.

— Гей!... Пѣвцы молодцы!... Развеселенькую!... крикнулъ Петръ Степанычъ.

Грянула живая, бойкая пѣсня:

Здравствуй, свѣтикъ мой Наташа,
Здравствуй ягодка моя!
Я принесъ тебя подарокъ,
Подарочекъ дорогой.
Подарочекъ дорогой:
Съ руки перстень золотой,
На бѣлую грудь цѣпочку,
На шеюшку жемчужокъ.
Ты гори. гори цѣпочка,
Разгорайся жемчужокъ!
Ты люби меня, Наташа,
Люби маленькой дружокъ!

— 245 —

Не догадываясь, что пѣсня поется по заказу Петра Степаныча, Веденѣевъ еще больше смутился при первыхъ словахъ ея. И украдкой не смѣетъ взглянуть на Наталью Зиновьевну. А она веселая, игривая, киваетъ сестрѣ головкой и съ дѣтской простотой говоритъ:

— Лиза, вѣдь это моя пѣсенка, мнѣ поютъ ее.

Лизавета Зиновьевна только улыбнулась, оправила на сестрѣ взвившійся кисейный рукавъ, но въ отвѣтъ ни-чего не промолвила.

— Говорить: «сказка — складка, а пѣсня — быль», усмѣхнулся, вслушавшись въ Наташины слова, Марко Данилычъ. — Пожалуй скоро и въ самомъ дѣлѣ сбудется, про чтó въ пѣснѣ поется. Такъ али нѣтъ, Татьяна Андревна?...

— Все во власти Господней, улыбаясь тихонько, проговорила ему Татьяна Андревна.

Наташа смѣялась и весело на всѣхъ посматривала. А Дмитрий Петровичъ — хоть въ воду, такъ въ пору.

Солнце все ниже и ниже, косная все дальше и дальше по темной глади рѣчной. Медленно тускнутъ лучи днев-наго свѣтила, полупрозрачныя тѣни багряно-желтыхъ облаковъ темно-лиловыми пятнами стелятся по зеркаль-ной водной поверхности, а высокая зеленая слуда ¹) на-горнаго берега, отражаясь въ прибрежныхъ струяхъ, ка-жется нескончаемой, ровно смоль черной полосою. Подъ слудой пышутъ огнемъ и брызжутъ снопами разсыпча-тыхъ огненныхъ искръ высокія трубы стальнаго завода, напротивъ его на луговомъ, таловомъ ²) берегу тамъ и

¹) Слуда — высокій, бугристый поросшій лѣсомъ берегъ большей рѣки.

²) Поросшій тальникомъ, то-есть кустарной ивой, вербой, *salix amigdalina*, иначе лоза, шелюга.

— 246 —

эямъ разгораются ради скуднаго ужина костры коново-
довъ. ¹) По рѣкѣ вдоль и поперекъ, тихо, чуть слышно
разъѣзжаютъ въ маленькихъ ботникахъ ловцы-удальцы, ²)
раскидывая на ночь шашковыя снасти для стерляжьяго
лова. ³) Вотъ по слудѣ желтой ленточкой вьется середь
низкорослаго чапыжника ⁴) дорожка къ вѣнцу горы, къ
Ровнеди, гдѣ гордо высится роща полуторасталѣтнихъ,
густолиственныхъ дубовъ. Послѣдній бѣдный остатокъ
дремучихъ дубовыхъ лѣсовъ, когда-то сплошь покрывав-
шихъ нагорный берегъ Оки. Отъ Ровнеди какъ бы от-
щепилась скала, и нависла надъ рѣкой. Она тоже по-
росла дубами, и внизу вся проточена прорытыми для
ломки алебастра пещерами. То мѣсто «Островомъ» зо-
вется. Красивъ, величавъ видъ на эти мѣста съ водной
равнины Оки. Шуми, шуми зеленая дуброва, зеленѣйте
дубы, предками холенные, возращенные! Пока живъ я,
не коснется топоръ древнихъ стволовъ вашихъ! Шуми
лѣсъ, зеленѣй родная дуброва ⁵)!

На косной межь тѣмъ широкой рукой идет уго-
щенье. Въ ожиданьи правила къ ближайшей ловецкой
ватагѣ, чая не пили. Подносы съ мороженымъ, конфе-
тами и «волжскимъ кваскомъ» Петръ Степанычъ и Дми-
трій Петровичъ то и дѣло гостямъ подносили. Доволенъ-

¹) Коноводами зовутся на Окѣ бурлаки на судахъ, которые тянутся лошадьми.

²) На Волѣ и въ устьяхъ Оки рыболововъ зовутъ ловцами, а не рыбаками. Рыбакъ — это торговецъ рыбой.

³) Черная или шашковая снасть — длинная веревка (хребтина), которую опускаютъ на дно; къ ней на веревочкахъ прикрѣплены желѣзные крючки (кованцы). Каждый крючокъ держится въ водѣ отъ хребтины вверхъ посредствомъ шашки (поллавка) изъ деревянной чурки, держащейся въ верхнихъ слояхъ воды.

⁴) Чапыжникъ — частый, едва проходимый, кустарникъ.

⁵) Ровнедь и Островъ входятъ въ составъ владѣній автора.

— 247 —

предоволенъ былъ Марко Данилычъ, видя, какъ его че-
ствуютъ; не ворчитъ больше за лишнюю трату денегъ...
«Добрые парни, думаетъ онъ, умны и разумны, одинъ
другаго лучше.» II Дуня, и судьба ея при этомъ забрели
на мысли почтеннаго рыбника. «Чтó жь, думаетъ онъ,
дочь — чужое сокровище, расти ее, береги, учи разуму,
а потомъ рано ли, поздно ли въ чужи люди отдай!...»

А дѣвицы расшутились, красныя развеселились — мо-
жетъ-быть отъ «волжскаго кваску». Живо и рѣзво заго-
ворила съ подругами молчаливая Дуня, весело смѣялась,
радостно щебетала нѣжная Наташа, всегда думчивая
мало говорливая Лизавета Зиновьевна будто забыла ден-
нонощную заботу о тяжкой разлукѣ съ женихомъ — рас-
шутилась и она. Татьяна Андревна 'по-свобому благоду-
шествовала; она осыпала теплыми, задушевными ласками
Самоквасова съ Веденѣевымъ, то журила ихъ за лишніе
расходы, то похваливала, что умѣютъ старшимъ уважить.
А Марко Данилычъ съ Зиновьемъ Алексѣичемъ межъ
собой повели разговоры, пошла у нихъ бесѣда про тор-
говыя дѣла. Объ Меркуловскомъ тюленѣ ни полслова.
То разумѣетъ Марко Данилычъ: братъ братомъ, а свѣты
денежки хоть въ одномъ мѣстѣ у Царя дѣланы, а межъ
собой не родня. Дружба, родство — дѣло святое, торгі
да промыслы — дѣло иное.

И Ровнедь минули, и Щербинскую гору, чтó такъ
недавно еще красовалась вѣковыми дубовыми рощами,
попавшими подъ тоноръ промышленника, либо расхищен-
ными людомъ, охочимъ до чужаго добра. Рѣка заворо-
тила вправо; высокій, чернѣющій чапыжникомъ нагорный
берегъ какъ бы исполинской подковой огибалъ рѣку и
темной полосой отражался на ея зеркальной поверхно-
сти. Солнце еще не сѣло, но ужъ потонуло въ тучахъ
пыли, громадными клубами носившейся надъ ярманкой.

— 248 —

Въ воздухѣ засвѣжѣло; Татьяна Андревна и дѣвицы прыкутались.

— Не назадъ ли? обратился Марко Данилычъ къ Самоквасову.

— Я капитанъ, воля моя; по-моему рано еще ворочаться, подхватилъ Петръ Степанычъ.

И крикнулъ гребцамъ:

— Живѣй, живѣе ребята! Глубже весло окунай, сильнѣй работай — платы набавлю!

Дружно гребцы приударили, косная быстрѣй полетѣла

Марко Данилычъ съ Зиновьемъ Алексѣичемъ продолжали бесѣду о торговыхъ дѣлахъ. Объ векселяхъ зашла рѣчь.

— Ни на что стало непохоже, заговорилъ Смолокуровъ. — Векселя у тебя, а должникъ и ухомъ не ведетъ. Возись съ нимъ, хлопочи по судамъ. Не на дѣлю трать время, а на взысканья. А взыскивать станешь — пять копѣекъ за рубль. А отъ чего? Страху не стало, страху нѣтъ никакого... Конкурсы, администраціи?... Одна только повадка!... Отъ Нѣмцевъ что ли такую выдумку къ намъ занесли, только не по плечу она намъ скроена да спита.... А ты вотъ какъ сдѣлай: вышелъ векселю срокъ, разговоровъ не размножай, а животи продавай: ¹) не хватаетъ, самъ иди въ кабалу, жену, дѣтей закабали. Такъ бывало въ стары годы, при благочестивыхъ царяхъ, при патриархахъ.... Не то Сибирь — заселяй ее должниками, люди тамъ нужны.... А теперь что это такое? Мощенникамъ житье, а честному купцу только убытки.... А вонъ зачали еще толковать, чтобъ и яму порушить, должника неисправнаго въ тюрьму бы не сажать! Да что жь послѣ этого будетъ? Какъ липочку всѣхъ обдерутъ. Что жь послѣ этого будетъ значить вексель. Одна

¹) Имѣніе.

— 249 —

пустая бумага. Такъ али нѣтъ говорю, Зиновей Алексѣичъ?

— Оно пожалуй бы что и такъ, Марко Данилычъ, отозвался Доронинъ. — Только ужъ это не больно ли жестоко будетъ? Легко сказать, въ кабалу! Да еще женъ, и дѣтей!

— Уложенó такъ царемъ Алексіемъ Михайловичемъ, когда еще онъ во благочестіи пребывалъ, благословлено святѣйшимъ Іосифомъ патріархомъ и всѣмъ освященнымъ соборомъ. Чего тебя еще?... Значитъ Святымъ Духомъ кабала-то уставлена, а не заморскими выходцами, горячился Марко Данилычъ. — Читывалъ ли ты Уложеніе да «новоуказныя статьи»? Прочитай коли не знаешь.

— Знаю я ихъ, Марко Данилычъ, читывалъ тоже когда-то, отвѣтилъ Доронинъ. — Хорошо ихъ знаю. Такъ ты и то не забудь, тогда было время, а теперь другое.

— Что жь по-твоему? Іосифъ-отъ патріархъ безъ ума что ли подписомъ своимъ тѣ правила утверждалъ? вспыхнувъ досадой на противорѣчіе пріятеля, возвысилъ голосъ Марко Данилычъ. — Не грѣши, Зиновей Алексѣичъ, то памятуй, что праздное слово на страшномъ сúдищѣ взыщется. Вѣдь это прямо сказать богохульство. Такъ али нѣтъ?

— Какое же тутъ богохульство? съ живостью возразилъ Зиновій Алексѣичъ. — Годъ на годъ, вѣкъ на вѣкъ не подходятъ. Всякому времени довѣретъ злоба его. Тогда надо было кабалу, теперь другое дѣло. Тогда кабала была дѣломъ благословеннымъ, теперь не то.

— Времена мимо идутъ, слово же Господне не мимо идетъ, тяжело вздохнувъ и нахмурясь молвилъ Марко Данилычъ.

— Такъ Господнее слово, а не человѣческое, слегка улыбнувшись, замѣтилъ Зиновій Алексѣичъ.

— А святые-то отцы на чтó? Каково по-твоему

— 250 —

ихнее-то слово? сумрачно спросилъ у него Марко Да-
нилычъ.

— Непреложно, отвѣтилъ Доронинъ.

— А Юсифа патріарха выкинешь развѣ изъ святыхъ-
то? задорно спросилъ Смолокуровъ.

— Святъ ли онъ, не святъ ли, Господь его вѣдаетъ,
знаемъ только, что во святыхъ онъ не прославленъ, молвилъ
Зиновій Алексѣичь. — Да и то сказать, кажись бы не дѣло
ему по торговлѣ да кабаламъ судить. Дѣло его духовное!

— Богохульникъ ты, одно слово, что богохульникъ!...
воскликнулъ Марко Данилычъ. Какъ можно на святѣй-
шаго патріарха такія хулы возносить....

— Никто на счетъ кабалы съ тобой согласенъ не бу-
детъ.... немножко помолчавши, сказалъ Зиновій Алексѣичъ.

— Ой ли? съ усмѣшкой сказалъ Смолокуровъ. — Дмит-
трій Петровичъ! А Дмитрій Петровичъ!

Но Дмитрій Петровичъ не слышитъ, заглядѣлся онъ
на Наташу, и заслушался словъ ея въ разговорѣ съ се-
строй да съ Дуней. Тронулъ его Смолокуровъ за плечо и
сказалъ:

— Человѣкъ вы ученый, разрѣшите-ка нашъ споръ
съ Зиновьемъ Алексѣичемъ. Какъ по-вашему, надо по
векселямъ долги строже взыскивать, аль не надо?

— То-есть какъ это? спросилъ, не понимая въ чемъ
дѣло, Дмитрій Петровичъ.

— Ну вотъ къ примѣру сказать про Красилова, Якова
Дмитрича. Слыхали про его обстоятельства?

— Не платитъ, говорятъ, молвилъ Веденѣевъ.

— Объявился несостоятельнымъ: вчера объ этомъ я
письмо получилъ. Моихъ тысячи тутъ за три сѣло, про-
должалъ Марко Данилычъ. — Администрацію назначатъ
либо конкурсъ. Ну и получай пять копѣктъ за рубль. А
я говорю: ежели ты не заплатилъ долгу до послѣдней

— 251 —

копѣйки, иди въ кабалу и жену, въ кабалу, и дѣтей, за-
работали бы долгъ.... Вѣрно ли говорю?

— Нѣтъ, Марко Данилычъ, отвѣчалъ Веденѣевъ. —
По-моему не такъ....

— А какъ же? вскликнулъ Смолокуровъ. — Благоче-
стивыми царями такъ уставлено, патріархомъ благосло-
влено....

— Двѣсти лѣтъ назадъ можно было въ кабалу отда-
вать, а теперь нельзя, сказалъ Дмитрій Петровичъ. —
Господень законъ только вѣченъ, а людскіе законы вре-
менные, потому они и мѣняются.

— Ладно, хорошо, молвилъ Смолокуровъ. А какъ по-
вашему, Евангеліе вѣчно?...

— Вѣчно, отвѣтилъ Веденѣевъ.

— А помните ль, чтò тамъ на счетъ должниковъ-то
писано? подхватилъ Марко Данилычъ. — Привели долж-
ника къ царю, долговъ на немъ было много, а рас-
платиться нечѣмъ. И велѣлъ царь продать его, и жену
его, и дѣтей, и все, чтò имѣлъ. Христовы словеса, Дмит-
рій Петровичъ?

— Такъ вѣдь это въ прпчтѣ сказано, возразилъ Дмит-
рій Петровичъ. — А въ повелѣніи Христовомъ, въ мо-
литвѣ Господней чтò сказано? «И остави намъ долги наши,
яко же и мы оставляемъ должникомъ нашимъ.»

— Увертки не хватки, Дмитрий Петровичъ, молвилъ
съ досадой Марко Данилычъ.

— По-моему никакихъ бы взысканій по векселямъ не
дѣлать, сказалъ Веденѣевъ. — Коли деньги даете, такъ
знайте кому. Вѣрьте только надежному человеку.

— Вотъ еще что! хмуря лобъ, усмѣхнулся Смолоку-
ровъ. — Значитъ послѣ этого векселю и вѣры нѣтъ ни-
какой?

— То-то и есть, Марко Данилычъ, подхватилъ Веде-

— 252 —

нѣвъ,— что у насъ не по-людски ведется: вѣримъ мы не
человѣку, а ключку бумаги. Вѣра-то въ человѣка изсякла;
такъ не на совѣсть, а на судъ да на яму надежду воз-
лагаемъ. Отъ того и банкротства.

— А ежели въ человѣкѣ совѣсти-то нѣтъ? возразилъ
Смолокуровъ.

— Такому не вѣрьте.

— Да кто ему въ душу-то влѣзетъ? съ жаромъ мол-
вилъ Марко Данилычъ.

— Кого хорошо не знаете, того не кредитуйте, отвѣ-
чалъ Веденѣевъ.

— Значитъ и векселей не надо? насмѣшливо спросилъ
Марко Данилычъ.

— Вексель нуженъ, отвѣтилъ Дмитрій Петровичъ,—
но только для памяти. И для счетовъ онъ необходимъ.

— Пропадали у васъ деньги въ долгахъ?

— Богъ милостивъ, копѣйки пока еще не пропало,
отвѣтилъ Дмитрій Петровичъ.

— То-то и есть, оттого вы такъ и говорите. А вотъ
какъ огрѣютъ васъ разикаа три, четыре, такъ не бойсь
другую пѣсню запоете.

— Не запою, увѣренно' отвѣчалъ Веденѣевъ.

Ничего не сказалъ на то Марко Данилычъ и обер-
нулся назадъ, будто разсматривать темнѣвшую больше и
больше съ каждой минутой дальн.

Петръ Степанычъ сталъ на корму; гребцы сильнѣй
пріударили въ весла. Чайкой несется косная мимо низины
подъ горнымъ кряжомъ, ровно на крыльяхъ летитъ она
мимо дикаго, кустарникомъ заросшаго ущелья, мимо длин-
наго, высокаго откоса Теплой горы. Миновать ту гору,
Самоквасовъ взялъ «право руля» ¹); и косная, плавно по-

¹) «Право руля», «Льво руля» волжскія выраженія. Взять право

— 253 —

вернувши влѣво, тихо пристала у берега. Тамъ ярко го-
рѣлъ и весело потрескивалъ огромный костеръ, а по
песчаному прибрежью разостланы были ковры и на нихъ
разставлена столовая и чайная посуда. Самоквасовъ съ
Дмитріемъ Петровичемъ напередъ въ особой косной по-
слали туда все нужное для гулянья. Выйдя изъ косной,
Марко Данилычъ опять забрюжжалъ: зачѣмъ молодежь
такъ безтолково транжиритъ деньги. Петръ Степанычъ
съ Веденѣевымъ ему на то ни слова не отвѣчали.

Подбѣжали къ косной трое бойкихъ ловцовъ, всѣ трое
одѣты по-праздничному — въ новыхъ ситцевыхъ рубахахъ,
въ черныхъ плисовыхъ штанахъ, съ картузами на бекрень.
Петръ Степанычъ напередъ откупилъ у нихъ вечерній
уловъ въ шашковыхъ снастяхъ. По песку былъ раскинутъ
неводъ изъ бутальной дѣли ¹), изготовили его ловцы на
случай, если купцы вздумаютъ не только рыбу ловить, но
на бѣль тони закидывать ²). Одаль рашній и бутала
лежали ³). Тоже на всякій случай ловцы ихъ припасли

Слова два молвилъ ловцамъ Самоквасовъ, и они, мо-
лодецки прыгнувъ въ легкой бутникъ ⁴), стрѣлой поле-
тѣли на стержень. За ними въ угонъ понеслась и косная.

руля значитъ поворотить дышло руля вправо, тогда лодка или судно
поворотить влѣво.

1) Бутальна дѣль — двойная рыболовная сѣть Снаружи рыжъ,
то-есть самая рѣдкая сѣть, по четверти аршина въ каждой ячеѣ; вну-
три ея другая сѣть, частая. Дѣлью называется всякая сѣть.

2) На Волгѣ и низовыхъ Оки у ловцовъ рыбой зовется только
остеровая порода, остальное бѣль или частикъ.

3) Рашня то же чтò раковица — снаряд для ловли раковъ — сѣт-
чатый кошель на обручѣ. Ботало шестъ съ дощечкой или съ дере-
вяннымъ стаканомъ на концѣ; этимъ орудиемъ «ботаютъ» воду, то-
есть бьютъ обо дно и мутатъ ее для загона рыбы или раковъ въ сѣти
или въ рашню.

⁴) Ботникъ легкая, маленькая рыбачья лодка, не больше какъ на трехъ человѣкъ.

— 254 —

Ставъ на срединѣ рѣки, одинъ ловецъ захватилъ конецъ
хребтины и межъ тѣмъ какъ товарищъ его спускаясь
внизъ по рѣкѣ возлѣ опущенной снасти, весломъ рабо-
талѣ потпхоньку, онъ вытягивалъ ее понемногу въ бот-
никъ, а третій ловецъ снималъ съ крюковъ стерлядей,
когда онѣ попадались. Косная слѣдила за ними. Равно-
душно глядѣлъ на стерляжью ловлю Марко Данилычъ—
ему, владѣльцу обширныхъ рыбныхъ ватагъ на волжскомъ
низовѣ, здѣшняя ловля казалась дѣломъ пустяшнымъ.
«Вотъ еслибы пуда въ три осетра вытянули, онъ гово-
рилъ, либо бѣлугу, тогда бы дѣло иное, а это что?
Плевое дѣло, одно баловство.» Зато съ веселымъ вни-
маньемъ слѣдили за хребтиной дѣвицы, не видавшія, ни-
когда рыбной ловитвы. Каждый разъ, когда ловецъ снималъ
задѣтую за бокъ стерлядку, громко онѣ съ радости вскри-
кивали, брали рѣбину въ руки, любуясь ею, пока не попа-
далъ крюкъ съ новой стерлядкой. Не одну снасть вытащили,
а каждая ста на четыре крючка была, но поймали только
штукъ двадцать пять небольшихъ стерлядей, три были
покругнѣе, а въ одной отъ глаза до пера аршинъ съ
вершкомъ, мѣрная ¹) значить. Уловъ не богатый, зато всѣ
довольны, а больше всего были довольны ловцы, взявши
за снасти чуть не вчетверо больше, чѣмъ бы выручили
они отъ продажи рыбы на Мытномъ дворѣ ²).

Къ берегу пристали, на коврахъ усѣлись; Татьяна
Андревна стала хозяйничать вкругъ самовара; Марко
Данилычъ съ Зиновьемъ Алексѣичемъ за стаканами лян-
сина продолжали споръ о весцеляхъ; Дуня немножко раз-
говорилась съ Самоквасовымъ, Дмитрий Петровичъ осмѣ-

¹) Мѣрными на средней Волгѣ зовутъ стерлядей въ аршинъ и
болѣе; отъ трехъ четвертей до аршина зовется полумѣрною.

²) Такъ называется рынокъ.

— 255 —

лѣлъ передъ рѣзвой, веселой Наташей. Одна Лизавета Зиновьевна, задумавшись, молча сидѣла возлѣ матери, дѣла жениховы съ ума у нея не сходили. Молчала Татьяна Андревна, изрѣдка глубоко вздыхая; тѣ жь не-веселыя думы бродили на мысляхъ у ней. А небо межъ тѣмъ тускнѣй становилось, солнце зашло и вдали надъ желтосѣрымъ туманомъ ярманочной пыли широко раскинулись алыя и малиново-золотистыя полосы вечерней зари, а рѣчной плесъ весь подернулся широкими лентами синими, голубыми, лиловыми. Вдали край небосклона за- сверкалъ тысячами искрѣ; это зажглись огни въ фона- ряхъ, это огни заблистали въ неизчетныхъ зданіяхъ яр- манки.

— Неводкомъ не будетъ ли въ угоду вашей милости
обѣлячка половить? снимая картузъ и нагибаясь передъ
Самоквасовымъ, спросилъ старшій ловецъ. По всемъ его
рѣчамъ и по всемъ пріемамъ видно было, что онъ изъ
бывалыхъ, обхожденію въ трактирахъ обучился.

— Закидывай, отвѣтилъ ему Петръ Степанычъ, и, не
внимая ворчаньямъ Смолокурова, самъ принялся хлопотать
векругъ невода вмѣстѣ съ ловцами.

Проверно подвели къ берегу новую лодку, уложили
въ нее двухсотсаженный неводъ, и возлѣ ковра, гдѣ рас-
пивали чаи Смолокуровы съ Доронными, въ землю пят-
ной колъ ¹) вколотили. Прикрѣпивъ къ нему мертвый
кодѣлъ, тихо, веслами чуть касаясь воды, полегоньку по-
плыли ловцы поперекъ рѣки, выметывая изъ лодки пятнобе
крыло невода. Доплывъ до стержня, поворотили они вдоль
по теченью, выкинули мотню п, продолжая выметывать

¹) Пятнымъ коломъ (отъ пята) называется колъ, къ чему привязы-
вается конецъ невода, съ котораго начинаютъ его закидывать.

— 256 —

ходовое крыло поворотили къ берегу, причали и на ру-
кахъ вынесли ходовой кодолъ ¹).

— Маленько бы погодить вытаскивать-то, ваше сте-
пенство, молвилъ ловецъ Самоквасову. — Тѣмъ временемъ
порачить не желаете ли?

— Валяй, сказалъ Петръ Стенанычъ и ловцы приня-
лись за раковъ.

Босикомъ, штаны засучивъ выше колѣна, бойко ловцы
похватавши рашни и боталы, бросились съ ними на по-
крытую водою отмель. Одни воду толкутъ и мутатъ ее
загоняя раковъ, другіе рашні разставляютъ. Набѣжали
мальчишки, сами охотой потѣзли въ рѣку и безо всякихъ
снарядовъ принялись руками раковъ таскать изъ норъ,
нарытыхъ въ берегу подъ водою. Вынулъ ловецъ первую
рашню — тихо возилось тамъ десятка полтора крупныхъ
и мелкихъ раковъ.

— Вотъ они! молвилъ ловецъ, опрастывая рашню у
ногъ Самоквасова и потомъ, взявши за усъ самаго круп-
наго рака, приподнялъ его кверху и молвилъ: — Вотъ
такъ мастеровой, скоро его не признаешь: по ножницамъ
швецъ, по щетинѣ чеботарь ²). Два рога да не быкъ,
шесть ногъ да безъ копытъ!

Черезъ четверть часа не одна уже сотня раковъ была
наловлена.

— Будетъ, молвилъ ловцамъ Самоквасовъ. — Тащите-ка

¹) Пятное крыло — та половина невода, съ которой начинается его выкидка въ воду, затѣмъ слѣдуетъ мотня — середка невода; это кошель изъ самой частой и крѣпкой дѣли (сѣтѣ), въ которой при вытаскивании невода остается наловленная рыба. Крыло невода по другую сторону мотни называется ходовымъ Кодоль — веревка, на которую навязанъ неводъ; одинъ конецъ ея, привязываемый къ колу, называется мертвымъ ила глухимъ, противоположный ходовымъ.

²) Ножницы — клешни, щетина — усы.

— 257 —

неводъ теперь молодцы. Посмотримъ, чѣмъ Богъ благо-
словилъ нашу ловлю.

Уговариваютъ ловцы повременить, чтобъ бѣли набра-
лось побольше, но ужь темно становилось, и Самоквасовъ
велѣлъ имъ тотчасъ за неводъ приняться.

Схвативъ концы кодоловъ, ловцы потянули на берегъ
неводъ. Минутъ черезъ десять мотня подошла; ее вытя-
нули на песокъ; тамъ трепетало съ десятокъ краснопе-
рыхъ окуней, небольшой съ блѣдно-розовымъ брюшкомъ
лещъ, двѣ юркія щуки, четыре налима, десятка два ершей,
да штукъ пятьдесятъ серебристой плотвы. Уловъ неза-
видный. Кромѣ того были въ мотнѣ пара раковъ да одна
лягушка....

— Говорилъ, что надо подождать, почесывая затылокъ,
будто съ обиженнымъ видомъ молвилъ старшой изъ ло-
вецкой артели. — Что это за тоня! Развѣ такія бываютъ!
Только званье одно....

— Ничего, всей рыбы въ Окѣ не выловишь. Съ насъ
и этой довольно, молвилъ Петръ Степанычъ. — А вотъ
что молодцы. Про васъ, про здѣшнихъ ловцовъ по всему
нашему царству идетъ слава, что супротивъ васъ ухи
никому не сварить. Состряпайте-ка намъ получше ушицу.
Лучку, перчику мы съ собой захватили, взяли-было мы и
кастрюли, да мнѣ сказывали, что изъ вашего котелка уха
въ тысячу разъ вкуснѣе выходитъ. Такъ ужь вы поста-
райтесь! Всю мелкоту вали на приваръ. Жаль, что ершей-
то больно немного поймали.

— Ничего, ваше степенство, плотвой, окунями доба-
вимъ, да вотъ еще у насъ два налима. Наваръ будетъ
знатный — за первый сортъ, отвѣтилъ ловецъ. — А щука
да лещъ въ уху не годять, ¹), прибавилъ онъ.

¹) То-есть — не годятся.

На горахъ. І.

17

— 258 —

— Щукъ дарю, кушай ихъ на здоровье, а леща мы зажаримъ, молвилъ Петръ Степанычъ. — А какъ ты думаешь?... Для навару-то раковъ въ котелокъ не пустить ли?

— Зачѣмъ поганить уху? крикнулъ съ ковра Марко Данилычъ. — Ракъ вѣдь погань, водяной сверчокъ, христіанамъ ъсть его не показано. Вы бы ужь и лягушку-то тоже въ уху положили!

— Всѣ раковъ ъдятъ, молвилъ Петръ Степанычъ.

— Мало ль чего! Татары и кобылятину жрутъ, господа зайцевъ ъдятъ да похваливаютъ, Вотяки съ Чувашами и житничками ¹) не брезгаютъ. Такъ имъ законъ не писанъ, а мы люди крещеные, отъ мерзости намъ вкушать не подобаетъ. Нѣтъ ужь, Петръ Степанычъ, пожалуста не паскудь ухи.

— Да оно и не годить раковъ-то класть, молвилъ ловецъ, — не будетъ отъ нихъ никакого навару.

— Ну, такъ ладно, сказалъ Самоквасовъ. — Живѣй, ребята, берись за стряпню.

Ловцы проворно вычистили бѣль и подвѣспли котелокъ надъ маленькимъ, нарочно для стряпни разведеннымъ костромъ. Всю бѣль свалили въ котелокъ и потомъ принялись стерлядей потрошить.

— Дмитрий Петровичъ, вамъ досталось на нынѣшній день быть въ кашеварахъ. Давайте-ка жарить леща, сказалъ Веденѣеву Петръ Степанычъ, и оба тотчасъ принялись за работу.

— А хорошо вѣдь на вольномъ-то воздухѣ въ таку пору середь друзей-пріятелей доброй ушицы похлѣбать, молвилъ Зиновей Алексѣичъ, обращаясь къ Марку Данилычу.

¹, Житнички — хлѣбныя мыши, чтò водятся въ житницахъ.

— 259 —

— Ничего, дѣло не плохое, отвѣчалъ Смолокуровъ. — Тутъ главное дѣло — охота. Закажи ты въ любой гости-ницѣ стерляжью уху хоть въ сорокъ рублевъ, ни пріят-ности, ни вкуса такого не будетъ. Главное дѣло охота.... Вотъ бы теперь мы сидимъ здѣсь на бережку, — продолжалъ благодушествовать Смолокуровъ, — сидимъ въ своей компаніи и семейства наши при насъ — тихо, пріятно всѣмъ.... Чего же еще?

И маленько помолчавъ, наклонился къ Зиновью Але-ксѣчу и тихо промолвилъ:

— А ты приходи-ка завтра пораньше ко мнѣ, а не то я къ тебе зайду. Съ тюленемъ-бы надо покончить. Время тянуть нечего.

— Ладно, приду, также тихо отвѣтилъ Доронинъ. — А сегодня я съ нарочнымъ письмо послалъ къ Мерку-лову, обо всемъ ему подробно отписалъ. На пароходъ посадилъ съ тѣмъ письмомъ молодца. Въ двѣ недѣли обернется. Завтра потолкуемъ, а дѣлу конецъ, когда от-вѣтъ получу. Лучше какъ хозяйско согласье въ рукахъ — спокойнѣе....

— Напрасно, насупившись прошепталъ Смолоку-ровъ. — Какъ ему, сидя въ Царицынѣ, знать здѣшни дѣла макарьевски? Смотри, другъ, не завалялось бы у насъ.... Теперь-то я согласень, а черезъ два, либо черезъ три дня ежели какая линія подойдетъ, можетъ-статься и от-кажусь.... Дѣло коммерческое. Самъ не хуже меня разу-мѣешь.

— Конечно, это доподлинно такъ! Супротивъ этого сказать нечего, вполголоса отозвался Доронинъ. — Только вѣдь самъ ты знаешь, что въ рыбномъ дѣлѣ я на синь-порохъ ничего не разумѣю. По хлѣбной части дѣло подойди, маху не дамъ и совѣтоваться не стану ни съ кѣмъ, своимъ разсудкомъ оборудую. Потому что хлѣбный

17*

— 260 —

торгъ знаю вдоль и поперекъ. А по незнаемому дѣлу какъ
зря поступить? Безъ хозяйскаго то-есть приказу?... Самъ
посуди. Чужой вѣдь онъ человѣкъ отъ. Значитъ, ежели
что не такъ, въ отвѣтѣ передъ нимъ будешь.

— Да вѣдь у тебя довѣренность? съ досадой тихонько
молвилъ Марко Данилычъ, и нахмурясь засверкалъ гла-
зами.

— Что ж изъ того, что довѣренность при мнѣ, сказ-
залъ Зиновій Алексѣичъ. — Дать-то онъ мнѣ ее далъ, и
по той довѣренности могъ бы я съ тобой хоть сейчасъ
по рукамъ, да боюсь, послѣ бы отъ Меркулова не было
нареканья... Самъ понимаешь, что дѣло мое въ этомъ
разѣ самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мнѣ
тогда будетъ на Меркулова-то глаза поднять?... Пойми,
это, Марко Данилычъ. Будь онъ мнѣ свой человѣкъ, то-
гда бы еще туда-сюда; свои-молъ люди сочтемся, а вѣдь
онъ чужой человѣкъ.

— Ой ли? лукаво усмѣхнувшись, громко сказалъ Марко
Данилычъ. — Такъ-таки совсѣмъ и чужой? прибавилъ онъ
ударивъ по плечу пріятеля.

— Разумѣется чужой, немножко смутившись отвѣтиль
Зиновій Алексѣичъ. — Причитается племянникомъ, срод-
никомъ зовется, да какая жь въ самомъ-то дѣлѣ родня?
Седьмая водина на квасинѣ, на одномъ солнышкѣ онучки
сушили.

— Ладно, ладно, съ лукавой усмѣшкой трепля по
плечу, Зиновья Алексѣича сказалъ Марко Данилычъ. —
Такъ совсѣмъ чужой?

Доронинъ не сразу отвѣтиль, а Татьяна Андревна
dаже совсѣмъ обомлѣла. Уставшь на Смолокурова зоркій,
пристальный взоръ, она думала: «Неужто спровѣдалъ?
Отъ кого же это?... Неужели Никитушка кому пробол-

— 261 —

тался?» А Лизавета Зиновьевна, хоть солнце и сѣло, а распустила зонтикъ и закрыла нмъ смущенное лицо.

— Сказано тебѣ, какая родня, сказалъ Зиновій Алексѣичъ пристававніему Марку Данилычу. — Такой родни до Москвы не перевѣшаешь. А что человѣкъ онъ хорошій, то вѣрно, за то и люблю его и сколько смогу, ему порадѣю.

— Не хитри, дружище! молвилъ Смолокуровъ, погрозивъ пальцѣвъ.

— Чего хитрить-то мнѣ? Для чего? сказалъ Зиновей Алексѣичъ. — Да и ты чудногой, право, повелъ рѣчью про дѣла, а свелъ на родство. Рѣшительно тебѣ сказываю, раньше двухъ недѣль прямаго отвѣта тебѣ не дамъ. Хочешь жди, хочешь не жди, какъ знаешь, а на меня, напередъ тебѣ говорю, не погнѣвайся.

— Да ты не ори, шепотомъ молвилъ Марко Данилычъ, озираясь на Веденѣева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мнѣ лучше, изъ рыбниковъ съ кѣмъ не показалъ ли? Не наплели ли они тебѣ чего? Такъ ты, другъ любезный, не всякаго слушай. Изъ нашегоъ брата тоже много таковыхъ, что ему сказать да не соврать — какъ то бы и зазорно. И такихъ не малое число, и въ каждомъ дѣлѣ, какое ни доведись, любятъ они помутить. Ты съ ними пожалуста не растабарывай. Повѣрь мнѣ, они же послѣ надъ тобой будутъ смѣяться.

Такъ говорилъ едва слышно Марко Данилычъ, а Доронинъ слушалъ его и молчалъ. И тутъ вспало ему въ голову: «Съ чего это онъ такъ торопится и ни съ кѣмъ про тюленя говорить не велить! Ужъ нѣтъ ли тутъ какого подвоха?»

— Такъ смотри же ты у меня, Зиновей Алексѣичъ, прималчивай покамѣстъ, послѣ недолгаго молчанья сталъ опять ему шептать Марко Данилычъ. — Двѣ недѣли куда-

— 262 —

ни шли, можно обождать. Только ужь сдѣлай милость ни съ кѣмъ про это дѣло и языка не распускай. Вотъ тебя передъ Богомъ, все дѣло перепортишь и мнѣ и Меркулову. Повѣрь слову. И этому не моги говорить, прибавилъ онъ, указывая глазами на отвернувшаго въ сторону Веденѣева. — Ты его не знаешь, а мы давно вѣдаемъ — птичка мала да ноготокъ востеръ.... А въ головѣ-то вѣтеръ еще ходить. Въ дѣлѣ недавно, а какихъ ужь дѣловъ успѣлъ натворить. Пуще всего его берегись, его словамъ изъ нашихъ рыбниковъ никто не вѣритъ. Какъ узналъ про какое дѣло, тотчасъ норовить помутить его, а не то и разстроить.

— Что же мнѣ съ нимъ говорить? Съ какой стати? отвѣтилъ Зиновій Алексѣевичъ.

— Уха сейчасъ готова, крикнулъ Самоквасовъ. — Дмитрій Петровичъ, вы вѣдь у насъ за кашевара, готовьте чашки да ложки скорѣе.

Веденѣевъ на особомъ въ сторонѣ разостланномъ коврикѣ проворно разставилъ привезенную изъ города закуску: графинчики съ разными водками, стерляжьей икры жестянку, балыкъ донской, провѣсную елабужскую бѣлорыбицу, отварные въ уксусѣ грибы, вятскіе рыжечки, керженскіе груздочки.

— Экъ что наставили, покачивая головой, сказалъ Дмитрію Петровичу Смолокуровъ. — Да этого, сударь, десатерымъ не съѣсть. Напрасно, право напрасно такъ исхарчились. Зналъ бы, ни за что бы въ свѣтѣ не поѣхалъ съ вами кататься.

Однако подошелъ къ закускѣ и, наливъ четыре рюмки взялъ одну, другую подалъ Зиновью Алексѣичу, примолвивъ:

— Хватимъ по одной, разогрѣемся, свѣженько отъ воды-то стало.... А вы, Дмитрій Петровичъ, вы, сударь

— 263 —

Петръ Степанычъ. Безъ васъ и пить не станемъ, прини-
майтесь за рюмочки.

Выпили хорошо, закусили того лучше. Потомъ разсѣ-
лись въ кружокъ на большомъ коврѣ. Снявъ съ козловъ
висѣвший надъ огнемъ котелокъ, ловецъ поставилъ его
возлѣ. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкамъ. Уха
была на видъ не казиста; сваривъ бѣль, ловецъ не про-
цѣдилъ навара, отъ того и вышла мутна, за то такъ
вкусна, что даже Марко Данилычъ, все время съ усмѣш-
кой пренебреженья глядѣвший на убогую ловлю, причмок-
нулъ отъ удовольствія и молвилъ:

— Уха знатная-то!

— Безподобная, подтвердилъ Зиновёй Алексѣичъ, а
Татьяна Андревна, радушно обращаясь къ кашеварамъ,
сказала, что отъ роду такой чудесной ухи не ёдала.

Послѣ ухи появились на коврѣ бутылки съ разными
винами и блюдо съ толстыми звѣньями заливной осетрины.
Рыба прекрасная, заготовка еще лучше, по всему видно,
что отъ Никиты Егорова.

— Осетрина первый сортъ, рѣдкостная, похвалилъ ее
Смолокуровъ, — а ёсть ее пожалуй грѣшно.

— Отчего жь это, Марко Данилычъ? спросилъ Веде-
нѣевъ.

— А водяныхъ-то сверчковъ на кой прахъ вокругъ
напихали? сказалъ Смолокуровъ, указывая на раковыя
шейки, что съ другими приправами разложены были вкругъ
сочныхъ звѣньевъ осетрины.

— Откинь коль не въ угоду, молвилъ Зиновій Але-
ксѣичъ, — а рыба сготовлена такъ, что ни у тебя, ни у
меня такъ во вѣкъ не состряпаютъ.

Марко Данилычъ въ раздумьѣ только головой пока-
чалъ, но осетрина такъ лакомо глядѣла на него, что не
могъ онъ стерпѣть, навалилъ себѣ тарелку до верха.

— 264 —

Ужинъ, какъ водится, кончился «холодненькимъ», нельзя ужь безъ того. Двѣ бѣлоголовыя бутылки опо-рожнили.

Малиновые переливы вечерней зари, сливаясь съ яс-нымъ темносинимъ небосклономъ, съ каждой минутой тем-нѣли. Ярко сверкаютъ въ высотѣ поднебесной звѣзды и дрожатъ онѣ на плесу, отражаясь въ тихой водѣ; почер-нѣлъ нагорный берегъ, стѣной поднимаясь надъ водою; ярчѣй разгорѣлись костры коноводовъ и пламенные столбы изъ трубъ стальнаго завода, а вдали виднѣется ярманка, вся залитая огнями. То и дѣло надъ нею вспы-хиваетъ то бѣлое, то алое, то зеленое зарево потѣш-ныхъ огней, что жгутъ на лугахъ, гдѣ гулянья устроены.

— Пора и по домамъ, съ мѣста поднявшись, сказала Татьяна Андревна. — Ишь до коей поры загостились.

И помолясь на востокъ, стала она потенлѣй одѣваться и укутывать дочерей своихъ и Дуню.

— Пора, пора, подтвердили и Марко Данилычъ, и Зиновій Алексѣичъ. Заторопились отѣздомъ.

Щедро награжденные молодыми людьми ловцы и де-ревенскіе ребятишки громкими криками провожали уѣз-жавшихъ, прося ихъ жаловать почаще, и только-что дви-нулась по рѣкѣ косная стали высоко метать горящія го-ловни, оглашая вечернюю тишь громкимъ радостнымъ крикомъ.

А пѣвцы на косной дружно гранули громкую пѣсню, и далеко она разнеслась по сонной рѣкѣ.

Полночь была недалеко, когда воротились съ катанья. Всѣ остались довольны, но каждый свою думу привезъ, у всякаго своя забота была на душѣ.

Доронинъ былъ встревоженъ неумѣстными приста-

— 265 —

ваньми Марка Данилыча. «Что это ему на разумъ пришло? И для чего онъ такъ громко заговорилъ про это родство, а про дѣло велъ рѣчь шепоткомъ? Не такой онъ человѣкъ, чтобы зря что-нибудь сдѣлать, попусту слова онъ не вымолвить. Значитъ къ чему-нибудь да повелъ же онъ такія рѣчи».

И долго, чуть не до самаго свѣту, совѣтовался онъ съ Татьяной Андревной, разсказавъ ей, что говорилъ ему Марко Данилычъ. Придумать оба не могли, чтобы это значило, и не давали вѣры тому, что сказано было про Веденѣева. Обоимъ Доронинымъ Дмитрий Петровичъ очень понравился. Татьяна Андревна находила въ немъ много сходства съ милымъ, любезнымъ Никитушкой.

Пала кручина há сердце Лизаветы Зиновьевны, не добро подумала она о Маркѣ Данилычѣ. Насмѣхаться ли хочетъ, аль бѣду какую готовить Никитушкѣ? Не взлюбила его, перваго человѣка въ жизни своей она не взлюбила.

Оставшись вдвоемъ съ сестрой, стала она раздѣваться. Наташа все у столика сидѣла, облокотясь на него и положа на ладонь горѣвшую щеку.

— Что сидишь, не раздѣваешься? спросила у ней Лиза. — Поздно ужъ, спать пора.

Не вдругъ отвѣтила Наташа. Подумавъ немного, быстро подняла она головку и, поглядѣвъ на сестру загорѣвшимися небывалымъ дотолѣ блескомъ очами, сказала:

— А вѣдь онъ славный!

— Кто? спросила Лиза.

— Да онъ.

— Кто онъ?

— Дмитрий Петровичъ.

Взглянула Лиза на сестру и улыбнулась.

— 266 —

— Такой пригоженькій, такой хорошенькій, веселый такой! продолжала Наташа.

— А ты раздѣвайся-ка съ Богомъ да ложись спать, сказала улыбаясь Лиза.

Пришла и Наташѣ пора.

Марко Данилычъ, съ Дуней простясь, долго сидѣлъ надъ бумагами, проклиная въ душѣ Зиновья Алексѣича. Шутка сказать, тюлень изъ рукъ выскользалъ, на плохой конецъ сорокъ тысячъ убытку. Хоть не то, что убытокъ, а развѣ не все едино, что почти держать въ рукахъ такія деньги, а въ карманъ ихъ не положить. Это вѣдь что въ сказкахъ говорится: «по усу текло, а въ ротъ не попало». Какъ же не досадовать, какъ не проклинать друга-приятеля, что пошелъ было на удочку да вильнулъ хвостомъ. Долго думалъ, долго на счетахъ выкладывалъ, наконецъ, ровно чѣмъ озаренный, быстро съ мѣста вскочилъ, прошелся разъ десятокъ взадъ и впередъ по комнатѣ и сѣлъ письмо писать.

Писалъ онъ къ знакомому царицынскому купцу Володерову, писалъ, что скоро мимо Царицына изъ Астрахани пойдетъ его баржа съ тюленемъ, — такой баржи вовсе у него и не бывало, — то и просилъ остановить ее: дальше въ верхъ не пускать, потому де что отъ провоза до Макарья будутъ однѣ лишь напрасныя издержки. Тюлень, писалъ онъ, въ цѣнѣ съ каждымъ днемъ падаетъ, ежели кому и за рубль съ гривной придется продать, такъ долженъ это за большое счастье сочесть. И много такого писалъ, зная, что знакомый его непремѣнно разскажетъ о томъ Меркулову, и полагая, что въ Царицынѣ нѣтъ никакого Веденѣева, никто изъ Питера коммерческихъ писемъ не получаетъ. Тотъ разсчетъ былъ у Марка Данилыча, что какъ скоро Меркуловъ узнаетъ про

— 267 —

неслыханный упадокъ цѣнъ, тотчасъ отпишетъ Доронину,
продавалъ бы его за какую ни дадутъ цѣну.

Написалъ, запечаталъ, чтобы заптра по утру послать
съ письмомъ нарочнаго въ Царицынъ. Придетъ сутками
позже Доронинскаго письма. Авось дѣло обладится.

И успокоилась душа Марка Данилыча; радостный,
благодушный пошелъ онъ себѣ на спокой. Проходя мимо
Дуниной горницы, тихонько отворилъ дверь поглядѣть на
свою ненаглядную. Видить: стоптъ на молитвѣ.

— Молись, голубушка! И меня помяни во святыхъ
молитвахъ твоихъ. Ты вѣдь еще ангелъ непорочный. Отъ
тебя молитва до Бога доходна.... Молись, Христосъ съ
тобой.... Такъ подумалъ Марко Данилычъ и неслышно
притворивъ дверь пошелъ въ свою спальню. Тихъ, безмя-
теженъ былъ сонъ плутоватаго рыбника.

Грустна, молчалива Дуня домой воротилась. Завѣла
незнаемая прежде кручина побѣдное ея сердце. Испуга-
лась Дарья Сергѣвна, взглянувъ на блѣдное лицо и го-
рѣвшія необычнымъ блескомъ очи своей любимицы.

— Охъ ужъ эти мнѣ затѣи! говорила она. — Охъ
ужъ эти выдумщики! Статочно ль дѣло по ночамъ въ
лодкѣ кататься! Теперь и въ полѣ-то опасно, для того
что росистыя ночи пошли, а они вдругъ но воду.... Ра-
зумъ-отъ гдѣ?... Не диви молодымъ, пожилые-то что? Вода
вѣдь теперь холодна, давно ужъ олень копытомъ въ ней
ступилъ. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку.
Гляди-ка какая стала — въ лицѣ ни кровинки. Самоваръ
поскорѣе поставлю, липоваго цвѣту заварю. Напейся на
ночь-то.

— Да у меня, тетенька, ничего не болитъ, я совсемъ
здорова, молвила Дуня тревожно суетившейся вкругъ нея
Дарьѣ Сергѣвнѣ.

— Здорова!... Много ты знаешь!... Хорошо здоровье,

— 268 —

нечего сказать, отвѣчала Дарья Сергѣвна. — Погляди-ка въ зеркало, погляди на себя, на что похожа стала.

И не слушая рѣчей Дуни, вышла изъ комнаты, ве-
лѣла поставить самоваръ и, заваривъ липоваго цвѣта съ
малиной, напоила свою любимицу и, укутавъ ее въ шубу,
положила въ постель.

«Пропотѣетъ, авось хворь то сниметъ», сказала сама
про себя Дарья Сергѣвна и, замѣтивъ, что Дуня закрывъ
глаза успокоилась, отошла тихонько отъ ея постели, и
прочтя молитвы на сонъ грядущихъ, неслышными шагами
отошла за ширмы, гдѣ стояла ея кровать.

Дуня не спала. Закрывъ глаза, все про катанье вспо-
минала и ровно живой возставалъ передъ ней удалой
добрый молодецъ, веселый, пригожій красавчикъ. То и
дѣло въ ушахъ ея раздавались звуки его голоса.

— Не брежу ли я? Въ самомъ дѣлѣ не схватила ли меня лихоманка? подумала Дуня.

Но эта дума такъ же скоро промчалась, какъ скоро
налетѣла. А сонъ нейдетъ, на минуточку не можетъ
Дуня забыться. На мысляхъ все онъ да онъ, а сердце
такъ и стучитъ, такъ его и щемитъ.

И приходитъ на память ей бесѣда, что вела она съ
Груней передъ отъѣздомъ изъ Комарова.

Отъ слова до слова вспоминаетъ она добрыя слова
ея: «если кто тебя по мысли придется и вздумаешь ты
за него замужъ идти — не давай тѣмъ мыслямъ въ себѣ
укрѣпляться, стань на молитву и Богу усерднѣй молись».

Замужъ! подумала Дуня. Замужъ!... Да какъ же это?...

Подошла къ столику, вынула изъ него завѣтную свою
коробочку, вынула изъ нея колечко, отцомъ подаренное,
когда минуло ей восемнадцать годковъ. Сидитъ, глядитъ
на него, а сама родительскія слова вспоминаетъ:

«Слушай, Дуня: ни мать твою, ни меня родители вѣн-

— 269 —

цомъ не неволили. И я тебя неволить не стану. Даю тебе кольцо обручальное, отдай его волей тому, кто любится»...

И слезы закапали на колечко. «Да развѣ можетъ это статься? Думаетъ Дуня. Господи, Господи! что жь это со мной»?

А сердце такъ и стучитъ, кровь молодая такъ и кипитъ ключомъ.

«Стань на молитву и Богу усерднѣй молись»! опять приходятъ ей на память слова доброй Груни. «Стань на молитву, молись, молись со слезами, сотворилъ бы Господь надъ тобой святую волю Свою».

«Стану, стану молиться»... думаетъ Дуня. «Но что жь это будетъ?... Какъ это будетъ?... Бѣдная, бѣдная я»...

И разметалась въ постелѣ. Высоко поднимается бѣлоснѣжная грудь, заревомѣ пышутъ ланиты, глаза разгорѣлись, вся какъ въ огнѣ.

Опять приходить на память Груни слова:

«И ежели послѣ молитвы станетъ у тебя на душѣ легко и спокойно, прими это, Дуня, за волю Господню, иди тогда безо всякаго сомнѣнья за того чловѣка».

И потихоньку, не услыхала бы Дарья Сергѣвна, стала она на молитву. Умною молитвой молилась, не уставной. Въ одной сорочкѣ, озаренная дрожавшимъ свѣтомъ догоравшей лампады, держа въ рукахъ завѣтное колечко, долго лежала она лицъ передъ святыней. Съ горячими, изъ глубины непорочной души идущими слезами долго молилась она, сотворилъ бы Господь надъ нею волю Свою, указалъ бы ей, слѣдъ ли ей полюбить всѣмъ сердцемъ и всею душою раба Божія Петра и найдетъ ли она счастье въ томъ человѣкѣ.

Кончивъ молитву, стала Дуня середь горницы и судорожно закрыла лицо руками. Отдернула ихъ — душа

— 270 —

спокойна, сердце не мутится, такъ ей хорошо, такъ ра-
достно, и отрадно.

— Благословляетъ Богъ! подумала, взглянувъ на иконы,
и слезы потокомъ хлынули изъ очей ел.

— Боже, милостивъ буди ко ммѣ! шептала она.

И веселымъ взоромъ обведя комнату, тихо улеглась
въ одинокую постельку. Тихъ, безмятеженъ былъ сонъ ел.

А куда дѣвались молодцы, чтò устроили катанье на
славу? Показалось имъ еще рано, къ Никитѣ Егорычу
завернули и тамъ за бутылкой холодненькаго по душѣ
межь собой разговаривали. Другъ другу по мысли при-
шлись. А когда добрались до постелей, долго не спалось
ни тому, ни другому. Одинъ про Дунюшку думалъ, дру-
гой про Наташу.

## ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Велйка Пречиста пришла, ¹) день Госпожинъ. Изъ
края въ край по всей православной Руси гудятъ торже-
ственно колокола, по всей сельщипѣ-деревенщинѣ, по
захолустьямъ нашей земли съ ранняго утрá и старъ и
младъ надѣваютъ лучшую одежду и молитвой начинаютъ
праздникъ. Въ половинѣ августа рабочая страда самая
тяжелая: два поля надо убрать, да третье засѣять; но
въ день Госпожинъ ни одинъ человѣкъ за работу не при-
мется, нельзя; Велйка Пречиста на другой годъ не дастъ
урожаю. Оттого церкви, обыкновенно пустыя въ лѣтніе
праздники, въ тотъ день полнехоньки народомъ, а въ
раскольничьихъ моленныхъ домахъ чуть не всю ночь на-

¹) Августа 15 Велика Пречиста (Успеніе Богородицы), а сентября 8 (Рождество Богородицы) — Мала Пречиста.

— 271 —

пролетъ всенощныя поютъ да часы читаютъ. На Горахъ
по дальнимъ отъ городовъ захолустьямъ справляютъ въ
тотъ день «дожинки», старорусскій обычай, теперь всюду
забытый почти. Если къ Успеньеву дню успѣютъ дожать
яровое, тогда праздникъ вдвое, тогда бываетъ «снопъ
имянинникъ» и празднуются «дожинки» — древній русскій
обычай, теперь почти повсемѣстно забытый. Сжавъ яръ
безъ остатка, оставляютъ наканунѣ дожинокъ рученьку
овсяныхъ колосьевъ не сжатою «волотку на боротку» ¹),
а послѣдне сжатый снопъ одѣваютъ въ нарядный сара-
фанъ, украшаютъ его монистами и лентами, на верху-
шку надѣваютъ кокошникъ и водятъ вокругъ его хоро-
воды. Это и есть «снопъ имянинникъ». Однѣ жнеи пѣсни
поютъ имяниннику въ честь, другія катаются съ боку
на бокъ по сжатому полю, а сами приговариваютъ:
жнивка, жнивка, отдай мою силку на пестъ, на мѣшокъ,
на колотило, на молотило да на новое веретено. Въ са-
мый день дожинокъ послѣ объдни идутъ бывало съ ве-
селыми пѣснями на широкій дворъ помѣщичій, высоко
держа надъ головами имянинный снопъ. У каждой жнеи
въ рукѣ обвитый соломой серпѣ. Снопъ имянинный вно-
сили въ комнаты, ставили его въ передній уголъ подъ
образа и на томъ мѣстѣ красовался онъ до перваго вос-
кресенья. Снявъ въ этотъ день его со стола и снявъ съ него
украшенія, берегли до Покрова, тогда дѣлили его, и каж-
дый хозяинъ примѣшивалъ доставшуюся ему долю къ
корму скота, чтобы онъ всю зиму добрѣлъ да здоровѣлъ.
А когда жнецы и жнеп съ обвитыми серпами и со сно-
помъ имянинникомъ подходили къ помѣщичьему дому, хо-

¹) *Волотъ* — великанъ, сказочный богатырь. Кости допотопныхъ животныхъ считаются костями волотовъ. Волоты почитаются въ нѣ- которыхъ мѣстахъ покровителями земледѣлія.

— 272 —

зянъ съ хозяйкой и со всей своей семьей выходили на
встрѣчу дорогому гостю за ворота и, трижды перекре-
стясь, низкими поклонами «хлѣбушку встрѣчали», приго-
варивая: «жнен молодыя, серпы золотые — милости про-
симъ откушать, новаго хлѣбца порушать». А на широ-
кихъ дворахъ ужь столы стоять, а вокругъ нихъ пере-
метныя скамьи, либо доски положенныя на чураки, ка-
душки и боченки. Обнесутъ разсѣвшійся народъ чаркой-
другой и ломтями хлѣба, испеченнаго изъ новой ржи,
потомъ подадутъ солонины съ квасомъ и огурцами, щи
съ бараниной либо со свининой, пироги съ творогомъ и
кашу съ масломъ, а передъ каждымъ кушаньемъ браги
да пива пей сколько хочешь. Въ концѣ «дежень» пода-
вали, непремѣнное кушанье на «дожинкахъ» — кислое
молоко съ толокномъ. Послѣ обѣда до самой вечерней
зари за околицей, либо возлѣ гуменъ, а иной разъ и на
барскомъ дворѣ молодежь водить хороводы и подъ су-
мракъ наступающей ночи громко распѣваютъ:

Закатилось красно сознышко
За зéленъ виноградъ,
Цвѣлуемся, милуемся,
Кто кому радъ.

На тѣхъ хороводахъ долго загуливаться нельзя — чѣмъ
свѣтъ иди на страду, на работу, гни спину до ночи.

Расходятся мирно и тихо по избамъ и тамъ въ пер-
вый разъ послѣ лѣта вздуваютъ огни. Теперь барскіе
дожинные столы перевелись, но у зажиточныхъ кресть-
янъ на Успеньевъ день наемнымъ жнеямъ и жнецамъ
ставятъ еще сытный обѣдъ съ виномъ, съ пивомъ и не-
премѣнно съ деженемъ, а послѣ обѣда гдѣ-нибудь за
околицей до поздней ночи молодежь водить хороводы,
либо, разсѣвшись по зеленому выгону, поетъ пѣсни и
взапуски щелкаетъ свѣжіе, только-что созрѣвшіе орѣхи.

— 273 —

По большимъ и малымъ городамъ, по фабричнымъ и промысловымъ селеньямъ Велйка Пречиста честно и свѣтло празднуется, но тамъ и въ заводѣ нѣтъ ни дожинныхъ столовъ, ни обрядныхъ хороводовъ, за то къ вечеру харчевни да кабаки полнехоньки, а гдѣ торжокъ либо ярманка, тамъ отъ пьяной гульбы, отъ зычнаго крику и несвязныхъ пѣсень, — кто во что гораздъ, до полночи гамъ и содомъ стоять, далекъ равносясь по окрестностямъ. То праздничанье не русское.

По многимъ монастырямъ въ тотъ день большія собранья бываютъ. Изъ дальнихъ и ближнихъ мѣстъ богомольцы тысячами стекаются въ Печерскую лавру къ кіевскимъ угодникамъ, въ Саровскую пустынь, къ Троицѣ Сердію и на Карпаты — въ Почаевъ. Много ярманокъ въ тотъ день бываетъ: и въ Харьковѣ, и въ Калачѣ, и за Ураломъ, и на Крестовскомъ полѣ, чтобѣ возлѣ Ивановскаго, ¹) и по разнымъ другимъ городамъ и селеньямъ. Но нигдѣ такъ не кипитъ народная жизнь, никуда такъ много русскаго люда въ тотъ день не стекается какъ къ Макарью. — На Успеньевъ день тамъ самый сильный разгаръ ярманки. Утро молитвѣ дань — въ соборѣ четыре обѣдни одну за другой служатъ, и все время церковь также переполнена богомольцами, во многихъ лавкахъ поютъ молебны Успенью и святому Макарію. Армянская церковь также переполнена богомольцами, даже бугоръ, гдѣ стоитъ она, цѣлое утро усѣянъ пми ради храмоваго праздника и торжественнаго освященія винограда. По молитвѣ наступаетъ обычное неустанное движенье по всей ярманкѣ, разряженныя толпы снують около Главнаго Дома, по бульвару, по рядамъ. Биржа полнехонька, даже ступени ея желѣзнаго зданія усѣяны тѣсной, сплош-

¹) Шадринскаго уѣзда, Пермской губерніи.
НА ГОРАХЪ. І.

18

— 274 —

ной толпой народа; въ трактирахъ вереницы ловкихъ
половыхъ едва успѣваютъ разносить кушанья, — празд-
никъ большой да къ тому жь и розговѣнье. Минўлъ
часъ обѣда и загремѣла музыка, по трактирамъ запѣли
хоры московскихъ пѣсенниковъ родныя пѣсни; бѣшено
заголосили и завизжали Цыгане, на разные лады повели
заморскія пѣсни Шведки, Тирольки и разодѣтыя въ пухъ
и прахъ арфистки, щедро разсыпая заманчивыя улыбки
каждому «гостю», особенно восточнымъ человѣкамъ. Во-
кругъ самокатовъ чуть не съ самой обѣдни раздаются
роговая музыка, хриплые голоса подгулявшихъ споза-
ранокъ пѣвуновъ, нестройные звуки дешевыхъ оркестровъ;
пищатъ шарманки, дерутъ уши пронзительные звуки во-
лынокъ, шумъ, крикъ, музыка, пѣсни, но веселья, заду-
шевнаго веселья не видится. Такъ чествуютъ у Макарья
день Госпожинъ, а вечеромъ кончаютъ его театрами, ри-
станьями въ циркахъ, пьянымъ разгуломъ и дикимъ бе-
зобразіемъ въ увеселительныхъ заведеньяхъ особаго рода.

У степенныхъ людей стараго закала Успеньевъ день
иными собраньями отличается. Въ кипучемъ водоворотѣ
ярманочной жизни тѣ собранья не замѣтны тому, кто
мало знакомъ съ мѣстными обычаами.

Когда торговали на Желтѣхъ пескахъ у Стараго Ма-
карья, ярманка кончалась раньше; въ первыхъ числахъ
августа купцы ужъ по домамъ разѣзжались, концомъ
торга считался праздникъ перваго Спаса ¹). Въ тотъ
день, послѣ обычнаго крестнаго хода на воду, купцы по
лавкамъ служили благодарные молебны за окончаніе дѣлъ
и раздавали при этомъ щедрую милостыню. Верстъ изъ-за

¹) Августа 1-го. Въ 1816 году 16 августа, Макарьевская ярманка сгорѣла до тла (послѣ чего и переведена въ Нижній); тогда на ней не было уже ни единаго человѣка и ни единаго тюка съ товарами.

— 275 —

полутораста и больше пѣшкомъ сходилась къ тому дню нищая братія, водой изъ-за трехъ и четырехъ сотъ верстъ проплывала она. Цѣлыми лодками, цѣлыми дощаниками приплывала. И тѣмъ лодкамъ, и дощаникамъ было имя «Христовы кораблики».

Плывутъ бывало нищіе по Волгѣ, плывутъ, громо-
гласно распѣвая про Алексѣя Божія человѣка, про страш-
ный судъ и про то, какъ «жили да были два братца
родные, два братца два Лазаря; одна матушка ихъ по-
родила да не одно счастье Господь имъ послалъ». Да-
леко по широкому раздолью разносятся бывало заунывные
голоса, доносятся они и до прибрежныхъ селъ и дере-
вень. И отъ каждаго села, отъ каждой деревни выплы-
ваютъ ко «Христову кораблику» лодочки съ христолюб-
цами, п подаютъ тѣ христолюбцы «Христовымъ кора-
бельщикамъ» доброхотное даяніе — хлѣба короваи, бо-
ченки квасу, печеныя яйцы, малину, смородину, не то
новины, отрѣзокъ, либо восковую свѣчу къ иконѣ пре-
подобнаго Макарія. Деньгами подавали рѣдко, но иной
разъ какой-нибудь богатѣй раскошелится, и пошлетъ на
Христовъ корабль ставѣшокъ ¹) мѣдныхъ грошей да ко-
пѣкъ, молили бы Бога о спасеньи души его. Хвораетъ
ли кто у него, труситъ ли онъ затѣяннаго не больно на-
дежнаго дѣла — непремѣнно пошлетъ деньги на каждый
Христовъ корабликъ, когда плыветъ онъ мимо его жи-
лища. И щедры же бывали подаянья на пути и на яр-
манкѣ; нищіе собирались артелями, и особые дощаники
нанимали на двѣ путины, туда и обратно, должно-быть
выгодно бывало имъ. Теперь и въ заводяхъ этого нѣтъ,
не плаваютъ больше по Волгѣ Христовы кораблики, не
видать на ея широкомъ раздольѣ Христовыхъ корабель-

¹) Деревянная точенная чашка.

18*

— 276 —

Щиковъ — только искрами, дымомъ и паромъ дышащіе пароходы летаютъ по ней. По лону могучей рѣки, вмѣсто унылыхъ напѣвовъ про Лазаря, вмѣсто удалыхъ пѣсень про батьку атамана Стеньку Разина, вмѣсто бурлацкаго стона про дубинушку, слышится теперь лишь одинъ несмолкаемый шумъ воды подъ колесами, да рѣзкіе свистки пароходовъ.

Стародавній, дѣдами, прадѣдами уставленный обычай раздавать милостыню подъ конецъ ярманки и на новомъ мѣстѣ ея сохранился. Но въ Нижнемъ ярманка чуть не съ каждымъ годомъ запаздываетъ, отъ того запоздала и раздача. Не по старинѣ теперь творятъ дѣло Божіе, даютъ не на первый Спасъ, а на день Госпожинъ. Дающихъ рука не оскудѣла, но просящихъ стало меньше, чѣмъ у Стараго Макарья. Не плетутся теперь на ярманку по пыльнымъ дорогамъ пѣвучія артели слѣпцовъ и каликъ перехожихъ, не плывутъ по Волгѣ Христовы корабельщики, не сидятъ на мостахъ съ деревянными чашками въ рукахъ слѣпые и увѣчные, не поютъ они про Асафа царевича, — за то голосистыхъ Нѣмокъ что, Цыганокъ, шарманщиковъ!

Таясь отъ взоровъ полиціи, успенская раздача подаяній еще не вывелась. Лишь осторожнѣе стали и просящіе и дающіе, но въ урочный часъ Божье дѣло по укромнымъ мѣстамъ безъ помѣхи творится.

Не расхаживаютъ, какъ бывало на Желтѣхъ пескахъ, по торговымъ рядамъ вереницы нищей братіи и толпы сборщиковъ на церковное строение, но отъ того не оскудѣла рука сердобольныхъ гостей макарьевскихъ.... Небольшими кучками въ день Госпожинъ собираются нищіе по лугамъ и по выгонамъ и молча стоять съ головами непокрытыми. Съ книжками въ рукахъ сходятся туда же и сборщики на церковное строение. Крестясь и поминалъ

— 277 —

родителей, доброхотные датели въ строгомъ молчаньи
творятъ Христову заповѣдь; также крестясь и также без-
молвно принимаютъ пхъ подаянія голодные и холодные,
немущіе и увѣчные, и тѣ сборщики, чтò Божьему дѣлу
отдали трудъ свой и все свое время.

И раскольничьи сборщики на день Госпожинъ къ
Макарью собираются. Сибирь — золотое дно, Уралъ — по-
крышка серебряная, тихій Донъ Ивановичъ, станицы
Кубанскія, слободы Стародубскія, дальнее Поморье, ближ-
ній Кёрженецъ и славное кладбище Рогожское высылаютъ
сюда къ Успеньеву дню сборщицъ и сборщиковъ. И тѣ
люди не нищіе, не убогіе; привитаютъ они въ палаткахъ
богатыхъ купцовъ, либо въ укромныхъ покойчикахъ по-
стоялыхъ дворовъ, что содержатся ихъ одновѣрцами. Не
грошами, не гривными, а крупными суммами подаютъ
имъ христолюбцы милостыню; а въ день Госпожинъ сбор-
щики и сборщицы все-таки блюдутъ стародавній обычай: съ
книжками за пазухой чуть свѣтъ сходятся они на урочныхъ
мѣстахъ и ждутъ прихода благодѣтелей. И не коснятъ
благодѣтели исполнить извѣчный, предками уставленный
обрядъ милосердія. Затѣмъ въ палаткахъ богатыхъ рев-
нителей древляго благочестія, и въ лавкахъ, гдѣ ведется
торговля иконами, старыми книгами и лѣстовками, схо-
дятся собравшіеся съ разныхъ концовъ Россіи староо-
брядцы, передаютъ другъ другу свои новости, личныя
невзгоды, общія опасенья и подконецъ вступаютъ въ
нескончаемые, ипъ къ чему однако никогда не ведущіе
споры о догматахъ вѣры, въ родѣ того: съ какой лѣстов-
кой надо стоять на молитвѣ — съ кожаной али съ хол-
щевой. Такъ у Макарья проводятъ раскольники день Гос-
пожинъ.

Въ обширной, изъ нѣсколькихъ комнатъ палаткѣ, надъ

— 278 —

собственной лавкой въ Лубянках¹) помѣщался московскій богачъ Сырохватовъ. Ревнитель австрійскихъ поповъ и ихъ архієреевъ, любилъ онъ надо всѣмъ верховодить, вездѣ любилъ быть первымъ, поклоны и почетъ любилъ ото всѣхъ принимать. Чтò было у него на душѣ, какихъ мыслей на счетъ вѣры Илья Авксентьичъ держался, дѣло закрытое, но всѣ знали и самъ онъ того не скрывалъ, что въ правилахъ и соблюденьи обрядовъ былъ онъ слабенекъ. «Славу міра возлюбилъ, говорили про него строгіе поборники старообрядства, возлагаетъ онъ надежду на князи и на сыны человѣческіе, въ нихъ же нѣсть спасенія, водится съ ними изъ-за почестей и ради того небрежетъ о храненіі отеческихъ преданій». Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерія на то бывало говаривала: «былъ бы въ вѣрѣ твердъ, да былъ бы всегдашнимъ нашимъ заступникомъ предъ сильными внѣшняго міра, и всѣ согрѣшенія его вольныя и невольныя яже словомъ и яже дѣломъ на свою душу беру». И дѣйствительно, Сырохватовъ при каждомъ случаѣ являлся ходатаемъ за своихъ одновѣрцевъ передъ властями и въ самомъ дѣлѣ о прощеніи его грѣховъ усердно молились по многимъ часовнямъ и кельямъ.

Развалившись въ мягкихъ, обитыхъ малиновымъ бархатомъ креслахъ, послѣ плотнаго обѣда и доброй выпивки отдыхаетъ Илья Авксентьичъ. Возвѣ него стоитъ столикъ, а на немъ стаканъ чаю и пачка заклеенныхъ пакетовъ. Сидитъ Сырохватовъ, слушаетъ разговоры гостей, а самъ пальцами барабанить по пакетамъ. А самъ ни словечка.

На стульяхъ, на креслахъ, на длинномъ турецкомъ

¹) Лубянками зовутъ каменные корпуса лавокъ, преимущественно съ краснымъ товаромъ, построенные между Обводнымъ каналомъ и шоссе. Зовутъ ихъ также Ивановскими (по фабричному селу Пванову).

— 279 —

диванѣ десять скитскихъ матерей съ черными платамп
на головахъ, да пятеро пожилыхъ степенныхъ купцовъ
сидятъ. Въ смежной комнатѣ краснощекій толстый при-
кащикъ хозяйпичаетъ за ведернымъ самоваромъ, то и
дѣло отирая платкомъ потъ, обильно выступавшій на гро-
мадной его лысинѣ.

Матери были недальнія, все Керженскія да Чернора-
менскія, изъ Комарова, изъ Улангера, изъ Оленева. Отъ
матери Манеөы да изъ Шарпана не было ни одной.
Пришли старицы къ щедрому благодѣтелю съ великимъ
горемъ своимъ: сѣ дня наѣ день ожидаютъ онѣ за Волгу
петербургскаго генерала, значитъ скоро будетъ скитамъ
конецъ положенъ, скоро настанетъ паденіе славнаго Кер-
женца, скоро настанетъ мерзость запустѣнія на мѣстѣ
святѣ. Молча слушаетъ Илья Авксеньичъ жалобы и плачъ
черноризицъ на бѣдность и нужды, чтō ихъ впереди ожи-
даютъ, но равнодушно глядить на слезные токи, чтō обильно
текутъ по блѣднымъ ланитамъ скорбныхъ матерей. Мол-
читъ, а самъ по пакетикамъ нальцами постукиваетъ.

— Хоть бы нашъ скитъ къ примѣру взять, плачется
величавая, смуглая, сухощавая мать Маргарита Оленев-
ская, игуменья знаменитой обители Анфисы Колычевой.—
У насъ въ Оленевѣ большихъ и малыхъ обителей восьм-
надцать, да сорокъ сиротскихъ домовъ. Старицъ да бѣ-
лицъ будетъ за тысячу, это однѣхъ «лицевыхъ», которы
значитъ по паспортамъ проживаютъ; потаенныхъ еще
сотни двѣ наберется. Жили мы благодаря первѣе Бога,
а по Немъ христолюбивыхъ благодѣтелей тихо и безмя-
тежно; всѣмъ удоволены, заботъ мірскихъ не знавали,
одна у всѣхъ была забота, Бога молить за своихъ бла-
годѣтелей и о всемірной тишинѣ. А теперь съ котомками
по чужимъ сторонамъ намъ брести доводится, Христо-
вымъ именемъ подъ оконьемъ питаться! Въ Комаровѣ та-

— 280 —

кое жь число наберется; въ Улангерѣ положить хоть на
половину, а по всѣмъ скитамъ съ сиротами нашей се-
стры тысячи за три наберется. Какъ намъ будетъ жить
на чужой сторонѣ съ чужими людьми незнакомыми?
Особливо старушкамъ въ преклонныхъ годахъ. Великое
горе, несчастная доля всѣмъ намъ предстоитъ! А какъ
того горя избыть, сами не знаемъ. Одно упованіе на
Царицу Небесную да на нашихъ благодѣителей, что не
забываютъ нища, стара и убога. А ежель и они забвенью
насъ предадутъ, погибнемъ аки червь.

— Да вѣдь слышно, матушка, что васъ по своимъ
мѣстамъ разошлють, на родину значитъ. Какіе ни на есть
сродники вѣдь тоже у каждой найдутся, они не оставятъ
родныхъ, сказалъ высокій, сѣдой, сановитый ивановскій
фабрикантъ Старожиловъ.

— Ахъ, Артемій Захарычъ, Артемій Захарычъ! Ка-
кая родина, какіе сродники! возразила ему мать Марга-
рита. — У насъ по всему Керженцу изстари такое заве-
денье бывало, чтобы дальнимъ уроженкамъ въ ближніе
къ намъ города и волости переписываться, поближе бы
пачпорта было выправлять. И зачастую бываетъ, что въ
томъ городѣ али волости не токмà сродниковъ, и знако-
мыхъ-то нѣтъ никого. А которы хоть и остались припи-
саны къ родинѣ, кого онъ тамъ найдутъ? Вѣдь каждая
почесть съ измальства живетъ въ обители, иная можетъ-
быть лѣтъ пятьдесятъ на родинѣ-то и не бывала, срод-
ники-то у ней примерли, а которые вновь народились, тѣ
все одно что чужіе.

— Пожалуй что и такъ, подумавъ маленько, согласился
Старожиловъ и смолкъ.

— Иванычъ! кликнулъ хозяинъ.

Вошелъ тучный, лысый прикащикъ, что за самова-
ромъ сидѣлъ. Илья Авксентьичъ подманилъ его пальцемъ;

— 281 —

прикащикъ наклонился¹ и хозяинъ пошепталъ ему что-то на ухо.

— Слушаю-съ, тихо молвилъ прикащикъ, взялъ со стола пакеты и унесъ ихъ.

— А опять теперь на счетъ строенія, скорбно заговорила мать Юдиова Улангерская. — Сломаютъ и все пропадетъ ни за денежку. Кому лѣсъ продавать и другое прочее, что отъ часовень да келій останется? Мужикамъ не надо, у нихъ у каждаго свой хорошій домъ. Такъ задаромъ и погніетъ все добро наше, такъ и разорятся вѣками насиленныя наши гнѣздышки. И помыслить-то тяжко!... Вспадетъ на умъ, такъ сердце кровью обольется.... А съ нами что станетѣся, какъ придетъ часъ разоренья? Хоть бы прибралъ заранѣ Христосъ Царь Небесный, не видать бы намъ бѣды неизбывной.

Подъ это слово прикащикъ вошелъ и подалъ Ильѣ Авксентьичу пакеты. Тотъ положилъ ихъ на столикъ и попрежнему, слова не молвя, сталъ по нимъ барабанить.

— На свозъ бы кому продали, въ отвѣтъ Юдиова, тихо, чуть слышно промолвилъ приземистый сѣденькій, рябоватый, съ болѣзненно слезящимися глазками, московскій купецъ Порохонинъ.

Былъ человѣкъ онъ богатый, на Кяхтѣ торговлю съ Китайцами велъ, не одна тысяча цибиковъ у него на Сибирской ¹) съ чаемъ стояла. а въ Панскомъ гуртовомъ — горы плисовъ, масловыхъ да мезерицкихъ суконъ ради мѣны съ Китаемъ лежали.

— Продать-то кому, милосердый благодѣтель Никифоръ Васильичъ? Покупщиковъ-то гдѣ взять? молвила ему мать Юдиова. — Окольнымъ мужикамъ, говорю вамъ,

¹) Сибирская пристань на Волгѣ возлѣ Макарьевской ярманки, тамъ громадные склады кяхтинскихъ чаевъ.

— 282 —

не надо, да п денег у них таких нѣтъ, чтобы все
искупить. А далёко везти — кто повезет? Вотъ здѣсь въ
городу и много стройки идетъ; да кто повезет сюда за
сотню безъ малаго верстъ? Провозъ-отъ дороже лѣса
станетъ. Нѣтъ ужъ, гноить надо будетъ дѣвать больше
некуда. Хорошо еще тѣмъ скитамъ, что поблизости нашего
городка стоятъ, тамъ еще можно пожалуй сбыть, хоть
тоже съ большими убытками.

— Да, слезовое ваше дѣло, горько вздыхая, съ участьемъ
промолвилъ Никифоръ Васильичъ.

— Поистинѣ слезовое, согласился и Старожиловъ.

Стали высказывать матерямъ свое участье и другие
гости: здоровенный, ростомъ въ косую сажень, непомѣр-
ной силищы, Яковъ Панкратьичъ Столѣтовъ, Тулякъ,
пріѣхавшій съ самоварами, подсвѣчниками, паникадилами
и другимъ скобянымъ товаромъ; приземистый, худенький,
сѣдой старичокъ изъ Коломны Петръ Андреянычъ Суши-
линъ — восемь баржъ съ хлѣбомъ у него на Софронов-
ской ¹) было, и толстый казанскій купчипа съ длинной,
широкой во всю богатырскую грудь сѣдой бородой, опто-
вый торговецъ сафьяномъ Дмитрий Иванычъ Насѣкинъ.
Ласковыми рѣчами стараются они хоть сколько-нибудь
облегчить горе злополучныхъ старицъ; одинъ хозяинъ ни
слова.

— Жили мы жили, не знали ни бѣдъ, ни напастей,
на каждомъ словѣ судорожно всхлишывая, стала говорить
мать Таисёя комаровская, игуменья обители Боярки-
ныхъ. — Тихо мы жизнь провождали въ трудахъ и мо-
литвахъ, зла никому не творили, а во дни озлобленій на

¹) Софроновская пристань на городской сторонѣ, на самомъ устьѣ Оки, противъ ярманки. Тамъ становятся караваны съ зерновымъ хлѣбомъ.

— 283 —

Господа печаль возверзали, молясь за обидящихъ и творящихъ напасти. А нынѣ Богу попущающу, врагу же дѣйствующу, презѣльная буря воздвигается на безмятежное наше жительство. Гдѣ голову преклонимъ, какъ жизненный путь свой докончимъ?... Въ горѣ, въ бѣдахъ, въ горькихъ великихъ напастяхъ!...

И зарыдавъ закрыла руками лицо. Другія матери тоже заплакали. Купцы утѣшаютъ ихъ, но Сырохватовъ, какъ и прежде, ни слова, молчитъ себѣ да пальцами постукиваетъ по пакетамъ.

— Иванычъ! крикнулъ онъ.

Опять вошелъ толстый прикащикъ, опять что-то шепнулъ ему хозяинъ и опять тотъ, взявши пакеты, изъ комнаты вонъ вышелъ.

Мать Тансёя межь тѣмъ жалобы свои продолжала:

— Красота-то гдѣ будетъ церковная? Вѣдь безъ малаго двѣсти годовъ сіяла она въ нашихъ часовняхъ, двѣсти годовъ творились въ нихъ молитвы по древнему чину за всѣхъ христіанъ православныхъ.... II того лишиться должны!... Распудится наше словесное стадо, смолкнетъ пѣніе за вся человѣки и къ тому не обновится.... Древнее молчаніе настанетъ.... Въ вертепахъ и пропастяхъ земныхъ за имя Христово придется намъ укрываться....

Вошелъ прикащикъ и, положивъ на столикъ пакеты, тотчасъ удалился. Ни слова, ни взгляда хозяинъ ему. Стучитъ попрежнему пальцами по новымъ пакетамъ.

Долго еще Тансёя жалобилась съ плачемъ на скитскія напасти. Всталъ наконецъ съ мѣста Илья Авксентьичъ и взявши пакеты сказалъ матерямъ.

— Вамъ, матери, надо теперь, поди у другихъ христіанъ побывать, да и мнѣ не досужно. Вотъ вамъ покамѣстъ. И набожно перекрестясь подалъ каждой старицѣ по пакету. — Передъ окончаньемъ ярманки приходите

— 284 —

прощаться, я отъѣзжаю двадцать седьмаго, побывайте на-канунѣ отъѣзда, тогда мнѣ свободнѣе будетъ.

Въ ноги поклонились матери благодѣтелю, а потомъ сотворили началъ на отходъ свой.

— Къ намъ, честныя матери, милости просимъ, молвилъ Петръ Андреичъ Сушилинъ. — На хлѣбный каранъ на Софроновской пристани пожалуйте. Въ третьей баржѣ отъ нижняго края проживанье имѣемъ. Всякий дорогу уйдетъ, спросите только Сушилина. Не оставьте своимъ посѣщеньемъ, сдѣлайте милость.

— Благодаримъ покорно за ваше наставление, отвѣчала за всѣхъ Маргарита Оленевская, и всѣ старицы поклонились Сушилину великимъ обычаемъ.

— И меня не забудьте, примолвилъ Старожиловъ. — Мы отсель недалече, всего черезъ лавку.

— Не преминемъ, благодѣтель Артемій Захарычъ, безотмѣнно побываемъ, сказала мать Маргарита.

И передъ Старожиловымъ сотворили матери уставное метаніе.

— Насъ-то, матушки, не обойдите, насъ не оставьте своимъ посѣщеньемъ, молвилъ старикъ Порохонинъ. — Въ Панскомъ гуртовомъ по второй линіи. Знаете?

— Какъ не знать, Никифоръ Васильичъ, сказала Маргарита. — Старинные благодѣтели, никогда не оставляли насъ убогихъ великими своими милостями. Благодаримъ васъ покорно.

И ему сотворили метаніе.

— И къ намъ въ лавку милости просимъ, пробасилъ купецъ-исполинъ Яковъ Панкратьичъ Столѣтовъ. — Возлѣфлаговъ, на самомъ шоссе въ Скобяномъ ряду. Не оставьте!...

И его благодарить мать Маргарита Оленевская, и

— 285 —

ему всѣ матери творятъ метанія. Съ тѣмъ и вышли онъ
вонъ изъ палатки.

За матерями одинъ по другому пошли и купцы;
остался одинъ Тулякъ-богатырь Яковъ Панкратьичъ Сто-
лѣтовъ.

Сойдя съ лѣстницы, встрѣтилъ Сушилинъ Сырохватов-
скаго прикащика.

— За чѣмъ это ты, Петръ Иванычъ, пакетцы-то мѣ-
нялъ? спросилъ онъ у него, поглаживая свою жиденькую
сѣденькую бородку.

— Надо полагать очень ужь разжалобили хозяина-то.
Съ первоначалу велѣлъ въ каждый пакетъ по радужной
положить, потомъ по двѣсти велѣлъ, а подъ конецъ раз-
говора по триста.

— Ишь ты! молвилъ хлѣбный торговецъ. — По три-
ста!... Вонъ оно какъ!

И задумавшись пошелъ вонъ изъ лавки.

— А что, Яша? Дернемъ? спросилъ Илья Авксентьичъ
у Столѣтова, когда они остались одинъ на одинъ.

— Пожалуй! равнодушно пробасилъ Столѣтовъ.

— Къ Бубнову что ли? Къ Цыганкамъ?

— Ладно.

— А съ полночи закатимся?

— Пожалуй.

— Къ Кузнецову, аль къ Затыкевичу?

— Куда повезешь, туда и поѣду.

— Да тебе можетъ не охота?

— Эка выдумалъ! Одѣвайся-ка лучше, чѣмъ пустяки
городить.

И закатились приятели до свѣту.

— 286 —

## ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

На другой день Великой Пречистой третьему Спасу празднуютъ. Праздникъ тоже честной, хоть и поменьше Успеньева дня. По мѣстамъ тотъ праздникъ кануномъ осени овутъ; на него, говорятъ, ласточкамъ третій, послѣдній отлетъ на зимовку за теплое море; на тотъ день, говорятъ, врачъ Демидъ ¹) на деревьяхъ ліству желтитъ. Сборщикамъ и сборщицамъ третій Спасъ кстати; знаютъ издавна они, что по праздникамъ благодѣтели бываютъ добрѣй, подаютъ щедрѣе.

Мать Таисея, обойдя приглашавшихъ ее наканунѣ купцовъ, у послѣдняго была у Столѣтова. Выходя отъ него, повстрѣчалась съ Таифой, казначеей Манеоиной обители. Обрадовалісь другъ дружкѣ, стали въ сторонкѣ отъ шумной йзды и зачали одна другую разспрашивать, какъ идутъ дѣла. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается. Та отвѣчала, что идетъ на Гребновскую пристань къ Марку Данилычу Смолокурову.

Съ того года, какъ Марко Данилычъ отдалъ Дуню въ Манеоину обитель на воспитанье, Таифа бывала у него каждую арманку, въ караванѣ. Думала и теперь, что онъ попрежнему тамъ на одной изъ баржей проживаетъ.

— Пойдемъ вмѣстѣ, молвила ей Таисея. — И я собиралась поклониться Марку Данилычу, да не знаю, гдѣ отыскать его.

— Пожалуй пойдемъ, согласилась Таифа, и старицы побрели по сыпучимъ наметаннымъ у берега Оки пескамъ къ Гребновской пристани.

¹) Августа 16-го празднуютъ св. врачу Дюмиду.

— 287 —

Тамъ не скоро добились, въ коемъ мѣстѣ стоитъ ка-
раванъ Смолокуровскій. По берегу кучками сидѣли ра-
бочіе съ рыбныхъ баржей разныхъ хозяевъ, хлѣбая изъ
уемистыхъ ставцовъ квасъ съ лукомъ, огурцами и съ
краденой рыбною сушью. На спросъ старицъ ни слова
они не сказали: некогда, молъ, — рты наработѣ; одинъ
только паренекъ другихъ помоложе, жуя изъ всей силы
ложкой имъ указалъ на Оку. Спросили старицы у тор-
говокъ, что сидѣли въ шалашикахъ за прилавками, уста-
вленными вареными рубцами, гороховымъ киселемъ, сту-
денью и жареной картошкой. Торговки сказали, что не
знаютъ какой такой Смолокуровъ и на свѣтѣ-то есть.
У ломовыхъ ¹), что съ длиннымъ рядомъ роспусковъ
стояли вдоль берега, спросили инокини; тѣ только голо-
вой потряхиваютъ — не знаемъ дескать такого. Совсѣмъ
выбились изъ силъ, ходя по сыпучему песку, наконецъ
какой-то добрый человѣкъ показалъ имъ на баржи, что
стояли далеко отъ берега, чуть не на самомъ стер-
жнѣ рѣки.

Притомились матери, приустали, чуть не битый часъ
бродючи по глубокому песку, раскаленному солнопекомъ.
Рады были онѣ радехоньки, когда порядивъ паренька
свезти ихъ на задній караванъ, усѣлись въ его ботни-
чокъ, залитый на половину водою. Подплывъ къ крайней
баржѣ Смолокуровскаго каравана, видятъ матери у борта
стоитъ и уплетаетъ одинъ за другимъ толстые арбузные
ломти долговязый, незнакомый имъ человѣкъ. Въ пропи-
танномъ жиромъ нанковомъ длиннополомъ сюртукѣ, съ
сережкой въ ухѣ, съ грязнымъ бумажнымъ платкомъ на
шеѣ, стало-быть не ихняго поля ягода, не ихняго со-
гласу, по всѣмъ примѣтамъ, никоніанецъ. Ревнитель

¹) Извощиковъ.

— 288 —

древляго благочестія плата на шею не намотаетъ, и серьги
въ ухо не вдѣнетъ....

Обратилась къ нему Таифа съ вопросомъ:

— Господинъ честной, это Марка Данилыча кара-
ванъ? Смолокурова?

А господинъ честной, ровно ничего не видитъ и ни-
чего не слышитъ, уплетаетъ себѣ арбузъ, да зернышки
въ воду выплевываетъ.

— Это, молъ, Смолокуровскія баржи, али гдѣ въ
иномъ мѣстѣ стоять? немножко погодя опять спросила
его Таифа.

Головой лишь кивнулъ и только когда покончилъ съ
арбузомъ, грубо отвѣтилъ:

— Здѣсь Смолокуровскій караванъ.

— Марка бы Данилыча намъ повидать.

— А нá што вамъ его? облокотясь ò бортъ руками
и свѣсивъ голову спросилъ долговязый. — Ежели по ка-
кому дѣлу, такъ нашу честь прежде спросите. Мы зна-
читъ здѣсь главнымъ, потому что весь караванъ на от-
четѣ у Василья Θадѣнча, у насъ, это значитъ.

— Намъ бы самого хозяина. До него самого есть
дѣльце, отвѣчала на то мать Таифа.

— Этого никакъ невозможно, сказалъ ломаясь Васи-
лій Θадѣевъ. — Самого хозяина вамъ въ караванѣ ви-
дѣть ни въ какомъ разѣ нельзя. А ежели у васъ какая
есть къ нему проспість, такъ проспіть милости ко мнѣ
въ казенку; мы всякое дѣло можемъ въ наилучшемъ видѣ
обдѣлать. — Потому что мы самый главный прикащикъ и
весь караванъ на нашемъ отчетѣ.

— Да нѣтъ, намъ бы самого Марка Данилыча, на-
стаивала Таифа. — Наше дѣло не торговое.

— А какое жъ ваше дѣло? вытянувъ шею съ любо-
пытствомъ спросилъ Василій Θадѣевъ. — Объясните мнѣ

— 289 —

вашу просимость, а я совѣтъ могу подать, какъ вамъ подойти къ Марку Данилычу. Вѣдь съ нимъ говорить-то надо умѣючи.

— Да мы не впервые, давно его знаемъ, умѣемъ какъ говорить, молвила Таифа.

— Да вы изъ какѣхъ мыстъ будете? спросилъ Василій Өадѣевъ.

— Изъ-за Волги, родной, изъ Комарова, отвѣтила Таисея.

— Та-а-акъ-съ, протянулъ Василій Өадѣевъ.—Изъ-за Волги, изъ Комарова.... Не слыхивалъ про такой.... Это городъ что ли какой, Комаровъ-отъ?

— Монастырь старообрядскій, объяснила Таифа.

— Та-а-акъ! По нашему значить расколпничій скитъ? Что жь вы тамъ попіте что ли? Вѣдь у васъ слышь тамъ дѣвки да бабы за поповъ служать? глумился надъ матерями Василій Өадѣевъ.

Онъ промолчали, смолкъ и Өадѣевъ. Немножко сегодня зѣвнулъ онъ во весь ротъ, громогласно прокашлялся и молча сталъ приглядываться къ чему-то на берегу.

— Такъ какъ же бы намъ, Василій Өадѣепчъ, Марка-то Данилыча повидать? заискивающимъ голосомъ спросила Таифа. — Сдѣлайте милость, скажите, дома онъ или отъѣхалъ куда съ каравана?

— Этого знать я не могу, нёхотя отвѣтилъ приказикъ и снова зѣвнулъ.

— Да на которой баржѣ онъ проживаетъ? приставала Таифа.

Промычалъ что-то подъ-носъ себѣ Василій Өадѣевъ. Матери не разслыхали.

— Что изволили сказать? переспросила Таифа.

Злобно откинулся отъ борта Василій Өадѣевъ, и злобно крикнулъ на нихъ:

НА ГОРАХЪ. І.

19

— 290 —

— Убирайтесь, покамѣстъ цѣлы!... Убирайтесь, го-
ворю вамъ, не то велю шестами по вашему ботничишку....
Искупаетесь тогда у меня!

-- Да чтó это ты, батько, сердитый какой? возвысила
голосъ Таифа. — Не къ тебѣ пріѣхали, а къ хозяину,
тебя честью просимъ.

— Сказано убирайтесь!... во всю мочь закричалъ Фа-
дѣевъ. — И говорить не хочу съ вами, чортовы угодницы!

И плюнулъ въ ботникъ, а затѣмъ быстро прошелъ
въ свою казенку.

— Поѣзжай, паренекъ, вдоль каравана, авось до-
бьемся толку, молвила Таифа, и ботникъ поплылъ внизъ
по рѣкѣ.

На крайней баржѣ у самой кормы сидѣлъ на ро-
гожкѣ плечистый рабочій. Лапоть онъ плелъ, а рядомъ
съ нимъ сидѣлъ грамотной подростокъ Софронко, держа
стрепанный ключокъ какой-то кніжьи. Съ трудомъ раз-
бирая слова, читалъ онъ вслухъ про святыя мѣста,
да про Аөонскую Гору. Разлегшись по палубѣ, ширóко
раскинувши ноги и подпирая ладонями бороды, съ деся-
токъ бурлаковъ жарили спины на солнопекѣ и прислу-
шивались къ чтенію Софронки.

— На которой баржѣ Марко Данилычъ живетъ? спро-
сила Таифа, поровнявшись съ ними.

— Ни на коей не живетъ онъ, матушка, положивъ
лапоть, добродушно отвѣтилъ дядя Архипъ. — Въ городу
проживаетъ, въ гостиницѣ.

— Какъ такъ? удивилась Таифа. — Да онъ доселѣ
кажду ярманку живалъ въ караванѣ.

— Дочку привезъ, сказалъ дядя Архипъ, — съ дочкой
слышь прибылъ. Какъ же ей здѣсь проживать съ нашимъ
братомъ бурлákомъ въ такой грази, да въ воницѣ? Для
того и нанялъ въ гостиницѣ хорошу хватеру.

— 291 —

Обрадовались матери. Любили онъ добрую, нѣжную
Дуню.

— А въ какой же гостиницѣ онъ присталъ? спросила
Таифа.

Не сумѣлъ дядя Архипъ путемъ о томъ разсказать,
не умѣли и другіе бурлаки, что теперь, повскакавъ съ
палубы, столпились вдоль борта разглядывать старицъ.
Только и узнали матери, что живетъ Смолокуровъ на
Нижнемъ Базарѣ, а въ какой гостиницѣ, Господь его
знаетъ.

Пошли онъ на Нижній Базаръ. По дорогѣ купили
по душистой дынѣ, да по десятку румяныхъ персиковъ
на поклонъ Дунюшкѣ, опричь поясковъ, шитой шелками
покрышки на столъ и другихъ скитскихъ рукодѣлій.
Опытная въ обительскомъ хозяйствѣ Таифа знала, что
скупой самъ по себѣ Марко Данилычъ за всякую ласку
дочери не пожалѣетъ ничего. Добрались онъ наконецъ
до его квартиры.

Радушно встрѣтилъ Смолокуровъ старую знакомую,
мать Таифу. Узнавъ, что она ужь съ недѣлю живетъ у
Макарья, попѣнялъ ей, что до сей поры у него не по-
бывала, попрекнулъ даже, что видно-де у ней на ярманкѣ
и безъ него знакомыхъ много. И мать Таисею ласково
принялъ.

Про Дуню спросила Таифа и про Дарью Сергѣвну

— Обѣ здѣсь со мной, отвѣчалъ Смолокуровъ. — Чу-
точку ихъ не захватили, въ гости пошли не надолго. Съ
женой, да съ дочерьми приѣхалъ сюда пріятель мой До-
ронинъ, Зиновёй Алексѣичь, хлѣбомъ торгуетъ.

— Довольно знаемъ и Зиновья Алексѣича и Татьяну
Андревну, и дѣвицъ ихнихъ, отвѣчала Таифа. Не разъ
у нихъ гащивала, какъ они еще на мельницѣ жили.

— Къ нимъ вотъ и пошли мои, молвилъ Марко Да-

19*

— 292 —

нилычъ. — Дѣвицы-то подруги Дунюшкѣ, одна ровесница, другая годкомъ постарше. Вмѣстѣ-то имъ, знаете, охотнѣе. Каждый день либо моя у нихъ, либо онѣ у насъ. Молодое дѣло, нельзя.

— Извѣстно, согласилась Таифа. Выросла поди Дунюшка-то, похорошѣла? прибавила мать казначея, умильно поглядывая на Марка Данилыча.

— Какъ матушка не вырости, года такіе. Старое-то старится, молодое растетъ, съ лаской молвилъ въ отвѣтъ Смолокуровъ. А мы и у васъ маленько погостили на старомъ Дунюшкиномъ пепелищѣ.... Васъ-то, матушка, только не захватили.

— Ужъ какъ я жалѣла, какъ жалѣла, Марко Данилычъ, что не привелъ меня Господь васъ съ Дунюшкой-то съ вашей, въ обители видѣть.... Дѣла-то вѣдь у насъ знаете какія....

— Знаю, матушка, все знаю, отвѣтилъ съ участьемъ Марко Данилычъ. — Изъ Питера-то не привезли ли чего утѣшительнаго? Тамъ-то какъ смотрятъ на ваше дѣло?

— Дѣло наше, Марко Данилычъ, какъ есть совсемъ пропащее, съ глубокимъ вздохомъ отвѣчала Таифа и слезы сверкнули на ея скорбныхъ глазахъ. — Выгонки не избыть никакими судьбами.... Разорятъ нашъ Кёрже-нецъ безпремѣнно, бревнышка не останется отъ обительей. II ровно буйнымъ вѣтромъ разнесетъ всѣхъ насъ по лицу земли. Горькая доля, Марко Данилычъ, самая горькая....

И громко зарыдала. Мать Таисея, глядя на Таифу, тоже заплакала.

— Не покинетъ Господь Своей милостью васъ, утѣшаетъ матерей Марко Данилычъ. — Не плакать, Богу надо молиться, на Него возложить упованье.

— Кто жъ у насъ и прибѣжище какъ не Господь

— 293 —

Царь Небесный? утирая слезы, сказала Таифа. На Него да на Заступницу нашу Пресвятую Богородицу все упованіе возлагаемъ.

— Стало все и будетъ по хорошему, молвилъ Марко Данилычъ. — На Бога, матушка, положишься, такъ не обложишься. Господь-отъ вѣдь все къ лучшему строить, стало-быть плакать да убиваться вамъ тутъ еще нечего. Можетъ еще лучше будетъ вамъ.

— Куда ужь лучше, Марко Данилычъ! О лучшемъ-то нечего и помышлять, сказала Таифа. — Хоть бы въ вѣрѣ-то Господь сохранилъ, а то вонъ вѣдь какія напасти у насъ пошли: въ единовѣрческую многіе хотятъ....

— Полноте, матушка, вскликнулъ Смолокуровъ.

— Не лгу, благодѣтель, горячо сказала Таифа. — Есть хромыя души, чтò паче Бога, и отеческой вѣры возлюбили широкое, пространное житіе, мало помышляя о вѣчномъ спасеніи. Осиновскія матери къ единовѣрью склоняются, и въ Керженскомъ скиту самъ отецъ Тарасій началъ прихрамывать.

— Не можетъ того быть, матушка, рѣшительно сказалъ Марко Данилычъ. — Въ жизнь не повѣрю....

— И мы, благодѣтель не давали вѣры, да вотъ на правду стало походить, молвила Таифа.

— Съ чего жь это они? спросилъ Смолокуровъ

— Славы міра должно быть восхотѣли, тѣснаго пути не желаютъ, пространнымъ шествовать хотятъ.

— А куда пространный-то путь приведетъ ихъ? качавъ головой, воскликнулъ Марко Данилычъ.

— То не невѣдомо имъ, благодѣтель, съ грустью сказала Таифа. — Люди они умные, слову Божію наученные начетчики великіе.

— Ахъ, дѣла, дѣла!... Какія дѣла-то у васъ дѣются въ недоумѣніи качая головой, говорилъ Смолокуровъ.

— 294 —

— Да, батюшка, Марко Данилычъ, дожили мы до слезовыхъ дней, отвѣчала Таифа. — Думано ли, гадано ли было?... Какіе бы кажется столпы благочестія были? Адаманты! А вотъ что вышло. Истину глаголетъ Писаніе: «Нѣсть правды подъ небесами».

И замолчали. И не малое время въ кручинной думѣ сидѣли.

— Какъ матушка Манеова поживаетъ? спросилъ конецъ Марко Данилычъ.

— Плохо, благодѣтель, очень даже плохо! пригорялись жалобно отвѣтила мать Таифа. — У всѣхъ насъ горе, а у ней вдвое.... Слышали можетъ про непріятности, что послѣ вашего посѣщенья у насъ случились?

— Какія, матушка? спросилъ Марко Данилычъ.

— Про племяненку-то про нашу любезную, про толстуху-то нашу, Прасковью Патаповну, нѣшто не слышали? спросила Таифа.

— Замужъ вышла, сказалъ Марко Данилычъ.

— Головушку съ плечѣ снесла матушкѣ! со слезами стала говорить Таифа. Во гробъ ее уложила!... Вотъ чѣмъ заплатила за любовь ея, и за всѣ попеченія. Души въ племянникахъ матушка не чаяла, и что же теперь? Одна горе принесла — преставилась, другая всю обитель осрамила, позоръ навела и на матушку.... Потерпи ей Господи за такое озлобленіе.... И одно за другимъ: Марья Гавриловна безъ бытности матушки сбѣжала, потомъ родная племянница замужъ уходомъ ушла!... Слава-то вѣдь какая пойдетъ теперь про нашу обитель! Никогда такихъ безчиній въ ней не бывало, а теперь и вдовы, и дѣвицы замужъ сбѣгаютъ, да еще вѣнчаются по-никоніански.... А тутъ еще горестныя-то наши обстоятельства, да еще отпаденіе отъ вѣры въ Осинкахъ и въ Керженскомъ!... Тутъ, батюшка Марко Данилычъ, и не съ та-

— 295 —

кимъ здоровьемъ, какъ матушкино, до смертнаго часа не
долго, а она вѣдь у насъ на Пасхѣ-то все едино, что
изъ мертвыхъ возстала.... Выдался годикъ, такой годикъ,
что подай только Господи крѣпости да терпѣнья!

— Патапъ-отъ Максимычъ, слышь, ничего. Не больно
гнѣвился на дочку, а зятька говорятъ возлюбилъ, сказалъ
Марко Данилычъ.

— Что Патапъ Максимычъ! съ горечью молвила Та-
ифа. — Ему бы только самому было хорошо, о другихъ
онъ и думать забылъ. Балагурить бы ему только да
смѣхъ разводить!... Ежель ему женихъ по мысли прихо-
дился и дочку онъ за него замужъ хотѣлъ выдать, ну и
вѣнчалъ бы какъ слѣдуетъ, честью. А то на-ка чтò ус-
троили! Изъ обители выхватили дѣвицу.... Сраму-то что
теперь! Соблазну-то! Почитали бъ вы, чтò Гусевы пишутъ
изъ Москвы, да Мартыновы, а они вѣдь наши первые
по всей Москвѣ благодѣтели. Къ вамъ, пишутъ, мы по
духовному дѣлу посланника послали, а вы его сосватали
да женили.... Иноческое ли это дѣло, свахами вамъ
быть? — пишутъ... Каково это сносить, благодѣтель?...
Сами посудите, Марко Данилычъ. Какъ еще переносить
наша матушка такія непріятности!

— Да какъ же это въ самомъ дѣлѣ жениться-то его
угораздило? Поглядѣлъ я тогда на него, воды кажись не
замутитъ, сказалъ Марко Данилычъ.

— А песь его знаетъ, проклятика, какъ его окаян-
наго угораздило! вскликнула въ сердцахъ Таифа. — Из-
вѣстно, что безъ вражьей силы тутъ не обошлось. Вы-
бралъ окаянный себѣ нечистый сосудъ въ томъ прокля-
тикѣ.... Колдунья одна есть, возлѣ нашегоъ скита прожи-
ваетъ. Не разъ она была приличена въ волхвованіи.
Марья Гавриловна къ ней же по утреннимъ зарямъ тайно
хаживала, а потомъ вотъ и сбѣжала.... Кто знаетъ? Мо-

— 296 —

жетъ п Параша съ любезнымъ своимъ къ ней же бѣги-
вала?... Не иначе надо думать, что колдунья на зло на-
шей матушкѣ бѣсовскою силой все это дѣло оборудовала.
Такое у насъ разсужденіе держатъ, и сама я такъ пони-
маю. Сжечь бы ее еретицу поганую и со всѣмъ бы до-
момъ ея. Угодное бы Господу то дѣло было. Вѣдь это
хуже чумы. Хуже чумы, благодѣтель.

— Чего бы, мнѣ кажется, много-то объ этомъ забо-
титься матушкѣ Манеоѣ? послѣ недолгаго молчанья ска-
залъ Марко Данилычъ. — Ежели бы еще черница сбѣ-
жала, али канонница, ну такъ еще пожалуй. А то вѣдь
мірская дѣвица, гостья. Никакого, по моему, тутъ и сраму-
то нѣтъ ни матушкѣ, ни обители.

— Какъ же нѣтъ сраму, Марко Данилычъ? съ горяч-
ностью перебила его Таифа. — Сохранить значитъ дѣвицу
не сумѣли, приглядѣть не могли за ней. Развѣ это не
стыдъ, развѣ не срамъ? А опять же этотъ Василій Бо-
рисычъ, изсохнуть бы ему.... Какую остуду у московскихъ
навелъ на насъ! Теперь вѣдь по всему христіанству про
насъ худая слава пронеслась. Вотъ скажутъ, на Кер-
женцѣ-то канія дѣла дѣлаются! Рогожскихъ пословъ въ
великороссійской вѣнчаютъ!... Какого еще больше сраму,
Марко Данилычъ?... Помилуйте! А по нашимъ-то скитамъ?
Нешто нѣтъ у насъ завистницъ, особливо по тѣмъ оби-
телямъ, гдѣ вольненько живутъ? Матушка-то Манеоа, сами
знаете, старица строгая и надъ другими обителями дер-
житъ верхъ. За непорядки бывало началитъ, самихъ игу-
меній.... А теперь?... Чего, чего теперь онѣ ни плетутъ
на насъ!... Волосъ даже вянетъ....

— Все бы не слѣдъ матушкѣ убиваться, сказалъ
Марко Данилычъ. — Кто довольно ее знаетъ, тотъ худа-
бъ ней не помыслитъ, а ежели непутные языки болтаютъ,
плюнуть на нихъ да и вся недолга.

— 297 —

— Хорошо такъ вамъ говорить, Марко Данилычъ, съ горячностью молвила Таифа. — А изъ Москвы-то, изъ Москвы-то что пишутъ?... И здѣсь къ кому ни зайдешь, тòтчасъ съ перваго же слова про эту окаянную свадьбу разспросы начинаются.... И смѣются всѣ. «Какъ это вы, спрашиваютъ, рогожскаго-то посла ссватали?...» Легко ль это слушать, благодѣтель, легко ли терпѣть! Нѣтъ, Марко Данилычъ, великá наша печаль. Это.... это....

И горько заплакавъ, Таифа замолчала.

— Жаль мнѣ матушку. — Оченно жалко, помолчавъ недолго, молвилъ Марко Данилычъ.

Не смѣялся онъ теперь, какъ въ то время, когда Самоквасовъ впервые разсказывалъ ему про свадьбу Василья Борисыча. Жалко ему стало Манеөы, и Таифу жаль; онъ вѣдь такъ пеклись о Дунюшкѣ, такъ много любятъ ее.

— А у насъ-то въ обители, Марко Данилычъ, какое дѣло сдѣлалось, начала въ свою очередь жалобиться мать Таисея. — Помните, какъ на Петровъ-отъ день гостили вы у насъ въ Комаровѣ, Самоквасовъ Петръ Степанычъ, да Панковскій прикащикъ Семенъ Петровичъ были у насъ?

— Помню, сказалъ Марко Данилычъ.

— Въ обители у насъ приставали, продолжала Таисея.

— Помню.

— Послѣ вашего отъѣзда еще съ недѣлю прогостили. И вдругъ Петръ Степанычъ ни съ того, ни съ сего срядился вдругъ и уѣхалъ.

— Здѣсь онъ теперь, замѣтилъ Марко Данилычъ.

— Вотъ видите, сказала Таисея. — И Семенъ Петровичъ тоже уѣхалъ, оба даже не простившись. Очень было это тогда намъ обидно, кажется ничего худаго отъ насъ

— 298 —

не видали, рады мы были имъ всей душой, и вдругъ не
простившись.... Хорошо ли это съ ихъ стороны?

— Не хорошо, сказалъ Смолокуровъ. — Люди моло-
дые, вѣтеръ въ головѣ....

— Да какъ же это не простясь-то? Помилуйте! Какъ
же это возможно? Нешто такъ дѣлается?

— Не дѣлается, матушка, не дѣлается, отвѣтилъ
Марко Данилычъ и вдругъ, чтобъ какъ-нибудь отвязаться
отъ разсказовъ Таисеи, сказалъ: — Что жь это я? Хорошъ
хозяинъ! Столько времени толкуемъ, а нѣтъ чтобы чай-
комъ попотчивать дорогихъ гóстей.... Вотъ что значитъ
безъ хозяекъ-то.

— Напрасно безпокоитесь Марко Данилычъ, сейчасъ
отъ чаю, отирия глаза молвила Таифа.

— Сберп-ка, намъ любезный человекъ, поскорѣе са-
моварчикъ, приказалъ Смолокуровъ влетѣвшему на зво-
нокъ корридорному.

— Сею секундой-съ, быстро отвѣтилъ тотъ и вихремъ
полетѣлъ назадъ.

— Право напрасно безпокоитесь благодѣтель, говорили
старицы, но за чаемъ замолкли.

Когда Марко Данилычъ распивалъ лянсинъ съ мате-
рями, бойко вошелъ развеселый Петръ Степанычъ. Здо-
роваясь съ хозяиномъ, взглянулъ на старицъ.... «Батюшки
свѣты! Мать Таисея! Вотъ встрѣча-то! И Таифа тутъ же.
Ну, думаетъ себѣ Петръ Степанычъ, какъ онѣ про
свадьбу-то разнюхали, да про все Марку Данилычу раз-
сказали!... Пропадай тогда моя головушка долой!» И ве-
селый видъ его смутился. «Не прогналъ бы, не запре-
тилъ бы дочери знаться со мной», думалъ онъ про себя.

Однако притворяясь спокойнымъ, съ улыбкой обратился
онъ къ Таисеѣ:

— Вотъ ужъ не думалъ, не гадалъ съ вами встрѣ-

— 299 —

титься, матушка. Какъ ваше спасеніе? ') Всѣ ли у васъ здоровы?

— Слава Богу, поколь Господь грѣхамъ терпить, молвила Таисея, и тотчасъ же попрекнула Петра Степаныча. — А вы тогда на недѣлю отъ насъ поѣхали, да такъ и не бывали.

— Дѣла, такія подошли, матушка, озабоченно отвѣчалъ Самоквасовъ. — Въ Москвѣ былъ, въ Питеръѣ здилъ, теперь вотъ здѣсь третью недѣлю живу. Нонѣшнимъ годомъ не знаю въ другорядь-то и попаду ли я къ вамъ.

— А въ будущемъ-то не къ кому пожалуй будетъ и пріѣхать, грустно промолвила мать Таисея.

— Какъ не къ кому? Опять къ вамъ же. Авось не прогоните? сказалъ Самоквасовъ.

— Самихъ-то насъ къ тому времени разгонятъ на всѣ четыре стороны, тихо промолвила мать Таисея. — Пріѣдешь въ Комаровъ, анъ нѣтъ Комарова. Пожалѣешь чать тогда?

— Э, матушка, страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ, сказалъ Самоквасовъ. — Поживете еще, а мы у васъ попостимъ, какъ прежде бывало.

— Хорошо бы такъ, сударикъ мой, только этому не бывать.... Послѣдніе дни доживаемъ....

— Полно вамъ, матушка, вѣрнаго-то покамѣстъ еще никто не знаетъ, говорилъ Самоквасовъ.

— Какъ же нѣтъ вѣрнаго? возразила мать Таисея. Генералъ ъдетъ изъ Питера, строгій, настрóгій. Какъ только наѣдетъ, тôtчасъ намъ и вызгонка.

— Пріѣдетъ, уѣдетъ, за нимъ другой пріѣдетъ да

¹) Иноковъ и инокинь не спрашиваютъ о здоровьѣ, а всегда о спасеніи.

— 300 —

уѣдетъ, а тамъ и третій и четвертый. Бывали вѣдь и
прежде не разъ такія дѣла.

— Нѣтъ, Петръ Степанычъ, понапрасну не утѣшай.
Дѣло наше кончено, и нѣтъ ему возвороту, сказала мать
Таисея и смолкла.

Пока Самоквасовъ разговаривалъ съ Таисеей, Марко
Данилычъ велъ съ Таифой рѣчи про Дунюшку. Разгово-
рясь про наряды, чтò накупилъ ей на ярманкѣ, похва-
лился дорогой шубой на чернобурыхъ лисицахъ. Таифѣ
захотѣлось взглянуть на шубу, и Смолокуровъ повелъ ее
въ другую комнату, оставивъ Таисею съ Петромъ Степа-
нычемъ продолжать надоѣвшія ему хныканья о скитскомъ
разореньи.

— Ну, какъ поживали безъ меня, матушка? обратился
Самоквасовъ къ Тапсеѣ.

— Охъ, житье наше! со вздохомъ отвѣчала она. —
Такія дѣла были, что просто бѣда. На Казанскую, только-
что слѣхалъ ты со двора, п Семенъ-отъ Петровичъ про-
палъ.

— Да вѣдь онъ со мной поѣхалъ, подхватилъ Само-
квасовъ, зорко глядя на мать Таисею.

— Съ тобой? .. А вѣдь мы думали.... Да какъ же это
съ тобой? Ты вѣдь одинъ на три что ли дня поѣхалъ. И
не простился даже путемъ, сама до воротъ тебя прово-
жала.... Я вѣдь помню хорошо, говорила мать Таисея.

— Къ Жженищымъ заходилъ Сеня прощаться, а я
заторопился, нисколько не смущаясь сказалъ Самоква-
совъ. — Отъ васъ повернулъ было я къ Жжениной оби-
тели, а Сеня на встрѣчу, я его въ тележку да и айда-
пошелъ! Мы такъ завсегда.... На живую руку.

— Вотъ оно чтò! сказала Таисея. — Такъ это ты его
умчалъ. А я-таки на него погнѣвалась, посерчала. Ду-
маю, какъ же это такъ? Гостилъ, гостилъ, рады ему были

— 301 —

ото всей души, всячески старались угодить, а онъ хоть
бы плюнулъ.

— Моя вина, матушка, простите ради Христа! мол-
вилъ на то Самоквасовъ. — Дѣло-то больно спѣшное вышло
тогда. Сеня и то всю дорогу твердилъ, какъ ему было
совѣстно не простившись уѣхать. Я въ отвѣтѣ, матушка,
Сеня тутъ не при чемъ.

— Ну Господь съ тобой, ласково сказала мать Таи-
сея и понизивъ голосъ примолвила: — А ты только-что
уѣхалъ, бѣда-то какая у насъ въ Комаровѣ стряаслась!

— Что такое? озабоченно спросилъ Самоквасовъ.

— Помнишь, матушка Манеова тогда въ Шарпанъ
уѣхала, а Василья-то Борисыча ко мнѣ перевела на время
отлучки. Онъ въ тотъ самый день и пропади у насъ, а
тутъ невѣдомо какіе люди Прасковью Патаповну умча-
ли.... Слышимъ послѣ, а это онъ ее выкралъ, да у попа
Сушилы и побрачился.

— Слышалъ я кой-что на счетъ этого, въ Москвѣ
сказывали мнѣ, сказалъ Петръ Степанычъ.—Родители-то
вѣдь слышно простили и зятя приняли въ домъ.

— Вѣрно, сударь мой, вѣрно, подтвердила мать Таи-
сея. — А вышло на повѣрку, что все это дѣло самого
Патапа Максимыча. Напередъ у него все было слажено....

— Полноте, матушка! возразилъ удивленный Петръ
Степанычъ. — Зачѣмъ же бы ему послѣ того свадьбу
уходомъ справлять?

— Экой недогадливый, усмѣхнулась мать Таисея.—
Будто не можетъ и понять?... А помнишь мои рѣчи, чтò
говорила я тебя на черствыя твои именины?

— Какія, матушка? Что-то не припомню, отвѣтилъ
Самоквасовъ.

— Про Дунюшко-то, про Авдотью-то Марковну, шеп-
нула она ему на ухо. — Забылъ небось?

— 302 —

Смутился маленько, но не выдалъ себя Самоквасовъ.

— Что жь? спросилъ онъ игуменью.

— А то, что ежели мои рѣчи походить на правду,
такъ стану я Марку Данилычу совѣтовать, вѣнчалъ бы
тебя въ великороссійской.

— Своихъ-то поповъ развѣ у насъ нѣтъ? съ улыбкой
возразилъ Самоквасовъ.

— А чтобы вѣнецъ-отъ у тебя на головѣ покрѣпче
держался. Вотъ для чего.

— Не понимаю, матушка, не знаю къ чему ваши
рѣчи, сказалъ Самоквасовъ.

— А къ тому мои рѣчи, что всѣ вы нонѣ стали вѣ-
трогоны, молвила мать Таисея. — Иной женится, да какъ
надоѣстъ жена, онъ ее и броситъ, да и женится на дру-
гой. Много бывало такихъ. Ежели нашъ попъ вѣнчалъ,
какъ доказать ей, что она вѣнчанна жена? Въ какія книги
бракъ-отъ записанъ? А какъ въ великороссійской повѣн-
чались, такъ ужь тутъ, братъ, шалишь, тутъ не бросишь
жены, что истопку ¹) съ ноги. Понялъ?

— Понять-то понялъ, а все таки придумать не могу,
что за надобность Патапу Максимычу была уходомъ до-
чернюю свадьбу играть, молвилъ Самоквасовъ.

— Честью дочь отдавать да у церковнаго попа вѣн-
чать ему нельзя, внушительно сказала мать Таисея. —
По торговымъ дѣламъ остуду могъ бы принять. Разо-
риться пожалуй могъ бы!... А какъ уходомъ-то свадьба
свѣнчана, такъ онъ передъ учествомъ не въ отвѣтѣ. По-
нялъ?

— Вотъ оно чтó! молвилъ Петръ Степанычъ. А самъ
думаетъ: «Ай да матери! Этого бы намъ съ Сеней въ
годъ не выдумать.» Таифа вспала ему на умъ — толкуетъ

¹) Истоптанный лапоть.

— 303 —

она тамъ съ Маркомъ Данилычемъ, да вдругъ какъ брякнетъ что нибудь про ту свадьбу... Потому и спросилъ Таисею, какихъ мыслей о томъ матушка Манеова.

— Такихъ же, какъ и я всё, отвѣтила Таисея. — Сначала-то въ недоумѣньи была, и на того думала и на другаго; чего грѣха таить, мекала и на тебя, и какъ пріѣхала изъ Питера Таифа, такъ все это дѣло и распутала какъ по ниточкамъ. А потомъ и самъ Патапъ Максимычъ сказывалъ, что давно Василья Борисыча въ зятья себѣ прочилъ

«Эка умница какая мать-то Таифа! подумалъ Петръ Степанычъ. Надо будетъ купить ей ковровый платокъ.»

— Стало-быть матушка Манеова теперь успокоилась? Не убивается, какъ давича говорила мать Таифа? мало погодя спросилъ Самоквасовъ.

— Какъ же это не убиваться, сударь ты мой, какъ ей не убиваться? отвѣчала Таисея. — Вѣдь ославилась обитель-то. То вдова сбѣжитъ, то дѣвку выкрадутъ!... Конечно все это было, когда матушка въ отлучкѣ находилась, да вѣдь станутъ ли... о томъ разсуждать?... Очень убиваетъ это матушку Манеову. А тутъ еще и Фленушка-то у нея.

— А что такое? быстро спросилъ Петръ Степанычъ.

— Господь ее знаетъ, что такое съ ней приключилось: сначала постричься хотѣла, потомъ руки на себя наложить, тоска съ чего-то на нее напала, а теперь грѣшнымъ дѣломъ испивать зачала.

— Славная шубка, славная! говорила Таифа, выходя въ это время изъ Дуниной комнаты съ Маркомъ Данилычемъ. — Отродясь такой еще не видывала. Да и все приданство безподобное.

Петръ Степанычъ наскоро простился съ Маркомъ Данилычемъ.