— 21 —

ровъ гостей, въ числѣ которыхъ было много людей, тоже совершенно для меня новыхъ, часто заставляли меня задумываться; для думанья же я имѣлъ довольно свободнаго времени. Я разсуждалъ обо всемъ съ Евсенчемъ; но онъ даже не могъ понять, о чемъ я говорю, чтожелаю узнать и о чемъ спрашиваю; онъ частехонько говорилъ мнѣ: «Да что это тебя, соколикъ, за охота узнавать: отчего, да почему, да на что? Этого и старикъ не знаютъ, а ты еще дитя. Такъ Богу угодно — вотъ и все. Пойдемъ-ка лучше посмотримъ картинки.»

Въ этомъ родѣ живь, съ мелкими измѣненіями, продолжалась слишкомъ два мѣсяца, и, не смотря на великолѣпный домъ, какимъ опѣ мнѣ казался тогда, на разрисованныя стѣны, которые нравились мнѣ больше картинъ и на которые я не переставалъ любоваться; не смотря на старыи и новыя пѣсни, которые часто и очень хорошо пѣвала вмѣстѣ съ другими Прасковья Ивановна и которые я слушалъ всегда съ нас. лаждепіемъ; не смотря на множество новыхъ книгъ, читанныхъ мною съ увѣеченіемъ, — эта жизнь мнѣ очень надоѣла. Я нетерпѣливо желалъ воротиться изъ шумнаго Чурасова въ тихое Багрово, въ обѣдный нашъ домъ; я даже соскучился по бабушкѣ и тетушкѣ. Но главною причиною скуки, ясно и тогда мною понимаемою, было то, что я мало проводилъ времени наединѣ съ матерью. Я уже привыкъ къ чистосердечному излѣянію всѣхъ моихъ мыслей и чувствъ въ ея горячее материнское сердце, привыкъ повѣрять свои впечатлѣнія ея разумнымъ судомъ, привыкъ слышать ея живыя рѣчи и находить въ нихъ необъяснімое удовольствіе. Въ Чурасовѣ безпрестанно намъ мѣшали Миницкіе и особенно Александра Ивановна: они даже отвлекали отъ меня вниманіе матери — и много новыхъ вопросовъ, сомнѣній и предположеній, безпрестанно возникавшихъ во мнѣ отъ новыхъ людей и предметовъ, оставались безъ окончательнаго рѣшенія, разъясненія, опроверженія ишь утвержденія: это постоянно безпокопло меня. Сестрицу я любилъ часъ отъ часу горячѣе; ея дружба очень утѣшала меня, но я былъ старше, болѣе развитъ и могъ только сообщать ей свои мысли, а не совѣтоваться съ ней. Несознаемою мною тогда причиною скуки вѣролатно было лишеніе полной свободы. Я зналъ только:

— 22 —

одинъ кабинетъ; мнѣ не позволяли оставаться долго въ дѣтской у братца, котораго я начиналъ очень любить, потому что у него были прекрасные черные глазки, и котораго, Богъ знаетъ за что, называла Прасковья Ивановна чернушкой. Кромѣ же кабинета и дѣтской, только на короткое время, непремѣнно съ Евсенемъ, позволяли мнѣ побѣгать въ столовой. Прасковьи Ивановны я не понималъ, вѣрилъ на слово, что она добрая, но постоянно былъ недоволенъ ея обращеніемъ со мной, съ моей сестрой и братцемъ, котораго она одинъ разъ приказала было высѣть за то, что онъ громко плачалъ; хорошо, что маменька не послушалась. Итакъ, весьма естественно, что я очень обрадовался, когда стали поговаривать объ отѣздѣ. Видно, Прасковья Ивановна очень полюбила мою мать, потому что нѣсколько разъ откладывала нашъ отѣздь. «Ну, что тебя тамъ дѣлать, въ этой мурьѣ? говорила она. — Свекровь по тебе не стоскуется, а золовки и пождавно. Я тебя ничѣмъ не стѣсняю, а на людяхъ веселѣе.» — Мать и не спорила; но отецъ мой тихо, но въ то же время настолительно дождывалъ своей тетушкѣ, что долѣе оставаться нельзя, что уже три почты нѣтъ писемъ изъ Багрова отъ сестры Татьяны Степановны, что матушка слаба здоровьемъ, хозяйствомъ заниматься не можетъ, что она послѣ покойника батюшки стала совѣмъ другая и очень скучаетъ. Онъ прибавлять, что молотьба и поставка хлѣба идетъ очень плохо и что ему нечѣмъ будетъ жить. Прасковья Ивановна отвѣчала, что это «враки» — и не пособляла моему отцу ни одной копьейкой. Наконецъ, мы собрались совѣмъ, и хозяйка согласилась отпустить насъ, взявъ честное слово съ моего отца и матери, что мы непремѣнно приѣдемъ въ исходѣ лѣта и продаживемъ всю осень. «Да, Софья Николаевна, говорила она. — Ты еще не видала моего Чурасова; его надо видѣть лѣтомъ, когда всѣ деревья будутъ покрыты плодами и когда заиграютъ всѣ мои двадцать родниковъ. Приѣзжай же непремѣнно. Если мужъ не поѣдеть, приѣзжай одна съ реблинсками, хоть я до нихъ и не охотница; а всего бы лучше чернушку, меньшаго сынка, оставить у бабушки; пусть онъ реветъ тамъ въ волю. Если не прийдете — осержусь.» Отецъ и мать обещали непремѣнно приѣхать. Сверхъ всякаго ожиданія, бабушка Прасковья Ивановна подарила мнѣ нѣсколько книтъ, а именно:

— 23 —

«Кадмъ и Гармонія», «Полидоръ, сынъ Кадма и Гармоніи», «Нума, или процѣтающій Римъ», «Мои бездѣлки» и «Аониды» — и этимъ подаркомъ много примирила меня съ собой. Мы уѣхали на другой день рожденья моего отца, то-есть 22-го февраля. Мы возвращались опять тою же дорогой, черезъ Старое Багрово и Вишенки. Кромѣ нѣсколькихъ дней простоя въ этихъ деревняхъ, мы ѣхали слишкомъ восемь дней. Такой тягостной, мучительной дороги я до сихъ поръ и не испытывалъ. Снѣгъ были страшные и — ежедневный буранъ: дороги иногда и слѣдочка не было, и въ нѣкоторыхъ мѣстахъ не могли мы обойдись безъ проводниковъ. Въ восьмой день мы пріѣхали ночевать въ Неклюдово къ Кальпинскимъ, гдѣ узнали, что бабушка и тетушка здоровы. На другой день поутру, напившись чаю, мы пустились въ путь, и часа черезъ два я увидѣлъ съ горы, уже милое мѣнѣ. Багрово.

— 24 —

Багрово послѣ Чурасова.

Багрово было очень печально зимою, а послѣ Чурасова должно было показаться матери моей еще печальнѣе. Расположенное въ лощинѣ между горами, съ трехъ сторонъ окруженное тощю, голой уремой, а съ четвертой — голою горою, заваленное сугробами снѣгъ, изъ которыхъ торчали соломенные крыши крестьянскихъ избѣ, — Багрово прозвело ужасно-тяжелое впечатленіе на мою мать. Но отецъ и даже я съ радостью его увидѣл. Отецъ провелъ въ немъ свое дѣтство, я начиналъ проводить. Въ самомъ дѣлѣ, въ сравненіи съ богатымъ Чурасовымъ, похожимъ на городъ, это были какія-то зимнія юрты кочующаго народа. Въ Чурасовѣ крестьянскія избы, крытыя дранью, съ большими окнами, столѣи какъ-то высоко и весело; вокругъ нихъ

— 24 —

и на улицѣ снѣгъ казался мелокъ: такъ все было уѣзжено и укатано; господскій дворъ вычищенъ, выметень, и дорога у подъезда усыпана пескомъ; около двухъ каменныхъ церквей также все было прибрано. Въ Багровѣ же крестьянскіе дворы такъ занесло, что къ каждому надо было выпопать проѣздѣ; господскій дворъ, по своей обширности, еще болѣ смотрѣлъ какой-то пустыней; сугробы казались еще выше, и по верхушкамъ ихъ, какъ по горамъ, проложены были уединенные тропинки въ кухню и людскія избы. Все было тихо, глухо, пусто. Строенія, утонувъ въ снѣгу, представлялись низенькими, не похожими на прежнихъ себя. Я самъ не могу надивиться, какъ все это не казалось мнѣ мрачнымъ и грустнымъ... Сурка съ товарищами встрѣтилъ насъ на дворѣ веселымъ, привѣтнымъ лаемъ; двѣ дѣвчонки выскочили посмотрѣть, на кого лаютъ собаки, и опрометью бросились назадъ въ дѣвичью; тетушка выбѣжала на крыльцо и очень намѣ обрадовалась, а бабушка — еще больше: изъ мутныхъ, безцвѣтныхъ и какъ - будто потухшихъ глазъ ея катились крупныя слезы. Она благодарила отца и особенно мать, цѣловала у ней руки и сказала, что «не ждала насъ, знам по письмамъ, какъ Прасковья Ивановна полюбила Софью Николаевну и какъ будетъ уговаривать осталось, и зная, что Прасковьѣ Ивановѣ нельзя не уважить.» Тутъ я почувствовалъ всю цѣну твердости добродушнаго моего отца, съ которою не могла сладить богатая тётка, отдававшая ему все свое мiliйное имѣніе и привыкшал, чтобы каждое ея желаніе исполнялось. Къ большому огорчевію матери, мы нашли цѣлую половину дома холодною. Богъ знаетъ изъ какой экономіи, бабушка, не ожидавшая нашегоъ возвращенія ранѣе послѣдняго пути, не приказала топить именно наши комнаты. Дѣлать было нечего: мы всѣ помѣстились въ тетушкиной комнатѣ, а тетушка перешла къ бабушкѣ. Черезъ три дня порядокъ возстановился и мы поселились на прежнихъ нашихъ мѣстахъ.

Обогащенный новыми книгами и новыми впечатлѣніями, которые сдѣлались явственѣе въ тишинѣ уединенія и ненарушимой свободы, только послѣ чурасовской жизни исполнило цѣненной мною, я безпрестанно разговаривалъ и о томъ и о другомъ съ своей матерью, и съ удовольствіемъ замѣчалъ,

— 25 —

что я стал старше и умнѣе, потому что мать и другіе говорили, разсуждали со мной уже о томъ, о чемъ прежде и говорить не хотѣли. Жизнь наша потекла правильно и однобразно. Морозы стояли еще сильные и меня долго не пускали гулять, даже не пустили собрать къ Пантелею Григорьичу и Серг'єевиѣ; но огецъ мой немедленно повидался съ своимъ слѣднимъ повѣреннымъ, и я съ любопытствомъ слушалъ ихъ разговоры. Отецъ разсказывалъ подробно о своей повѣздкѣ въ Лукояновъ, о сдѣлкахъ съ уѣзднымъ судомъ, о подачѣ просьбы и объщаніяхъ судьи рѣшить дѣло непремѣнно въ нашу пользу; но Пантелей Григорьичъ усмѣхался и, положа обѣ руки на свою высокую трость, говорилъ, что вѣрить судьѣ не слѣдуетъ, что онъ будетъ мирвовить тутошнему помѣщику и что безъ правительствующаго сената не обойдется; что когда придетъ время, онъ сочинить просьбу, и тогда понадобится ёхать кому-нибудь въ Москву и хлопотать тамъ у секретаря и оберъ-секретаря, которыхъ онъ зналъ еще протоколистами. «Но будьте благопадежны, государь мой, Алекс'ей Степанович, сказалъ въ заключеніе Пантелей Григорьевичъ. Дѣло наше законное, проиграть его нельзя, а могутъ только затянуть рѣшеніе.» Отецъ не могъ вдругъ повѣрить, что Лукояновскій судьа его обманетъ, и самъ, улыбаясь, говорилъ: «Хорошо, Пантелей Григорьичъ, посмотримъ, какъ рѣшится дѣло въ уѣздномъ судѣ.» Предсказаніе слѣднаго повѣреннаго опредѣдались впослѣдствіи съ буквальюю точностью.

Погода становилась мягче. Пришла масляница. Мы съ сестрицей катались въ санахъ, и въ первый разъ въ жизни видѣли, какъ крестьянскіе и дворовые мальчики и дѣвочки смѣло катались съ высокой горы отъ гумна, на подмороженныхъ конькахъ и лединкахъ. Я чувствовалъ, что у меня не хватило бы храбрости на такую потѣху; но мнѣ весело было смотрѣть на шумное веселье катающихся; многіе опрокидывались вверхъ ногами, другие налетали на нихъ и сами кувыркались; громкій хохотъ оглашалъ окрестныя снѣжники ноля и горы, слегка пригрѣваемыя солнечными лучами. У насъ съ сестрицей была свол, Өедоромъ и Евсеицемъ сдѣланная горка передъ окнами спальной; съ нея я не боялся кататься вмѣстѣ съ моей подругой, но вдвоемъ не такъ было весело, какъ

— 26 —

въ шумномъ множествѣ дѣтей, собравшихся съ цѣлой деверни, — куда насъ не пускали.

Эта масляница памятна для меня тѣмъ, что къ намъ пріѣзжали въ гости сосѣди, никогда у насъ не бывавшіе: Палагей Ардаліоновна Рожнова, съ сыномъ Митенькой; она сама была претолстая и не очень старая женщина, сынъ же ея — уродъ по своей толщинѣ; а потому особенно было смѣшно, что мать называла его Митенькой. Впрочемъ, гости эти возбудили мое и общее любопытство не одной своей толщиной, а прчиною своего посѣщенія. Палагей Ардаліоновна хотѣла женить своего сына, и они пріѣзжали смочѣть невѣсту, то-есть тетушку мою Татьяну Степановну. Для такого важнаго событія вызвали заранѣе другую тетушку, Александру Степановну. Мать моя принимала въ этомъ хѣлѣ живое участіе и очень желала, чтобы Татьяна Степановна вышла замужъ. Прежде, горячѣе всѣхъ желала этого бабушка: но въ настоящую минуту она такъ опустилась, что уже не было у ней горячихъ желаній. Вотъ какъ происходило это посѣщеніе: въ назначенный день, часовъ въ 10 утра, все въ домѣ было готово для цѣріема гостей: комнаты выместены, вымыты и особенно прибраны; деревенскіе лакеи, ходившіе кое въ чемъ, пріодѣты и приглажены, а также и вся дѣвичья; тетушка разряжена въ лучшее свое платье; даже бабушку одѣли въ шелковый шушунъ и юбку и повязали шелковымъ платкомъ, вмѣсто бѣлой и грязной какой-то тряпицы, которою она повязывалась сверхъ волосника и которую едва ли перемѣняла со смерти дѣдушки. Однимъ словомъ, домъ принялъ по возможности нарядный видъ, какъ — будто въ большой праздникъ. Только мать и мы остались въ обыкновенномъ своемъ платьѣ. Наконецъ, раздался крикъ: «ѣдуть, ѣдуть!» Бабушку посѣшно перевели подъ рукъ въ гостиную, потому что она уже плохо ходила: отецъ, мать и тетушка также отправились туда; а мы съ сестрицей и даже съ братцемъ, разумѣется съ лядькой, нянькой, кормилицей и со всею дѣвичьей, заняли окна въ тетушкиной и бабушкиной горницахъ, чтобы видѣть, какъ подъѣдутъ гости и какъ станутъ вылѣзать изъ повозокъ. Тутъ въ самомъ дѣлѣ было чего посмотрѣть! Сначала подъѣхала кожаная книтка, изъ которой не безъ труда вытащили двое дюжихъ рожновскихъ

— 27 —

лакеевъ свою толстую барыню и ввели на крыльцо, гдѣ она и остановилась; потомъ подъѣхали необыкновеннойой величины розвальни, въ которыхъ глубоко сидѣло что-то похожее на небольшую калмыцкую кнобитку, или копну сѣна. Тутъ уже двухъ лакеевъ было недостаточно. Къ нимъ присоединился нашъ Оедоръ, тетушккинъ приданый Николай, а также Мазанъ и Танайченокъ. Соединенными силами выгрузили они жениха и встащили на крыльцо: когда же гости вошли въ лакейскую раздѣваться, то вся дѣвчья бросилась опрометью въ корридоръ и буфетъ, чтобы видѣть, какъ женихъ съ матерью стануть проходить черезъ залу въ гостиную. Параша отперла дверь изъ бабушкиной горницы въ лакейскую, обыкновенно запертую на крючокъ, растворила ее немного, и мы видѣли, какъ маменька и сынокъ освобождались отъ зимняго платы и теплыхъ платковъ. Надо сказать правду, что это была диковинная пара! Я не могъ вытереть и громко сказать Евсепчу: «Ахъ, это Мавлютка!» Но Евсепчъ зажалъ мнѣ ротъ, една удерживаясь отъ смѣха. Въ дверяхъ залы встрѣтилъ гостей мой отецъ; послѣ многихъ взаимныхъ поклоновъ, рекомендацій и обниманій, онъ повелъ ихъ въ гостиную. Всѣ окружающие насъ удивлялись дородству жениха, а Евсепчъ, сказавъ: «эка буря! посыпѣе будетъ Мавлютки», повелъ насъ въ наши комнаты.

Слова: женихъ, невѣста, сватанье и свадьба были мнѣ давно изъвѣстны и давно объяснены матерью настолько, насколько я могъ и долженъ былъ понимать ихъ, такъ сказать, внѣшній смыслъ. Прилагая тогда мои понятія къ настоящему случаю, я говорилъ Парашѣ и Евсепчу: «Какъ же тетенькѣ выйдти замужъ за Рожнова? Къена должна помогать мужу; она такая сухонькая, а онъ такой толстый; она его не подниметъ, если онъ упадеть.» Параша, смѣясь, отвѣчала мнѣ вопросомъ: «Да зачѣмъ же ему падать?» —Но у меня было гостово неопровержимое доказательство: я возразилъ, что «самъ видѣлъ, какъ одинъ разъ отецъ упалъ, а маменька его подняла и ему помогла встать». — Впослѣдствіи, когда мои слова сдѣлались извѣстны всѣмъ тетушкамъ, онъ заставляли меня повторять ихъ (всегда безъ матери), и такъ хохотали, что приводили меня въ совершенное изумленіе.

Когда насъ съ сестрицей позвали объѣдать, всѣ сидѣли уже

— 28 —

за столомъ. Слава Богу, мы только поклонились гостямъ, а
то я боялся, что они будутъ насъ обнимать и какъ-нибудь
ладушать. Цѣлый объѣдь я не спускалъ глазъ съ жениха:
онъ такъ ълъ, что страшно было смотрѣть. Я замѣтилъ, что
у всѣхъ невольно обращались глаза на его тарелку. Маменька
его тоже кушала исправно, но успѣвала говорить и хвалить
своего сынка. По ея словамъ, онъ былъ самый смирный и
добрый человекъ, который и мухи не обидить; въ то же время
прекрасный хозяинъ, самъ ъздить въ поле, все разумѣть и
за всѣмъ смотрить, и что одна у него есть утѣха — борзыя
собачки. Она жаловалась только на его слабое здоровье и го-
ворила, что такъ бережетъ его, что спать калеть у себя въ
опочивальнѣ; она прибавила, съ какими-то гrimасами на лицѣ,
что «Митенька будетъ совсемъ здоровъ. когда женится, и что
если Богъ дастъ ему судьбу, то не безсчастна будетъ его по-
ловина». Произнося послѣднія слова, она бросила вырази-
тельные взгляды на тетушку Татьяну Степановну, которая
краснѣла и потупила глаза и лицо въ тарелку. Послѣ объѣда,
за которымъ женихъ, видно, черезчуръ покушать, онъ тот-
часъ началъ дремать. Мать извинила его привычкой огнѣхать
послѣ объѣда; но видя, что онъ того и гляди повалится и за-
хранить, велѣла заложить лошадей и, разсыпаясь въ разныхъ
извиненіяхъ, намекахъ и любезностяхъ, увезла своего слабаго
здоровьемъ Митеньку. Когда уѣхали госги, много было шу-
токъ и смѣху, и тетушка объявила, что ни за что въ свѣтѣ
не пойдетъ за такого урода и увальня, чему я былъ радъ.
Жениху дали знать стороною о нерасположеніи невѣсты — и
дальнѣйшаго формальнаго сватовства не было.

— 63 —

— 29 —

Первая весна въ деревнѣ.

В серединѣ Великаго поста, именно на середокрестной недѣлѣ, наступила сильная оттепель. Снѣгъ быстро началъ таять и вездѣ покачалась вода. Приближеніе весны въ деревнѣ производило на меня необыкновенное, раздражающее впечатлѣніе. Я чувствовалъ, никогда неиспытанное мною, особаго рода волненіе. Много содѣйствовали тому разговоры съ отцомъ и Евсенемъ, которые радовалась веснѣ, какъ охотники, какъ люди, выросшіе въ деревнѣ истрастно любившіе природу, хотя сами того хорошенько не понимали, не опредѣляли себѣ, и сказанныхъ сейчасъ мною словъ никогда не употребляли. Находя во мнѣ живое сочувствіе, они съ увеніемъ предавались удовольствію разсказывать мнѣ: какъ сначала обatterъ горы, какъ поѣгутъ съ нихъ ручьи, какъ спустятъ прудъ, разолется полая вода, пойдетъ вверхъ по полямъ рыба, какъ начнутъ ловить ее вятелями и мордами; какъ приметить лѣтнюю птица, запоютъ жаворонки, проснутся сурки и начнутъ свистать, сидя на заднихъ лапкахъ по своимъ сурчинамъ; какъ зазеленѣютъ луга, одѣнется лѣсъ, кусты, и залыются, защелкаютъ въ нихъ соловьи.... Простыя, но горячія слова западали мнѣ глубоко въ душу, потрясали какія-то невѣдомыл струны и пробуждали какія-то неизвѣстныя, томительныя и сладкія чувства. Только намъ троимъ, отцу, мнѣ и Евсенцу, было не грустно и не скучно смотрѣть на почернѣвшія крыши и стѣны строеній и голые сучьи деревъ, на мокрень и слѣкоть, на грязные сугробы снѣга, на лужи мутной воды, на сѣрое небо, на туманъ сыраго воздуха, на снѣгъ и дождь, то вмѣстѣ, то поперемѣнно падавшіе изъ потемнѣв-

— 30 —

шихъ низкихъ облаковъ.—Заключенный въ домѣ, потому что въ мокрую потоду меня и на крыльцо не выпускали, я тѣмъ не менѣе слѣдилъ за каждымъ шагомъ весны. Въ каждой комнатѣ, чуть не въ каждомъ окнѣ, были у меня замѣчены особенные предметы или мѣста, по которымъ я производилъ мои наблюдения: изъ новой горшки, то-есть изъ нашей спальни, съ одной стороны виднѣлась Челявская гора, оголявшая постепенно свой крутой и круглый взлобокъ, съ другой — часть рѣки давно растаявшаго Бугуруслана, съ противоположнымъ берегомъ; изъ гостиной чернѣлись проталины на Кудринской горѣ, особенно около круглаго родниковаго озера, въ которомъ мочили коношки; изъ залы стекленѣласы лужа воды, подтоплявшая грачевую рощу; изъ бабушкиной и тетушкиной горшки видно было гумно на высокой горѣ и множество сурчинъ по ней, которые съ каждымъ днемъ освобождались отъ снѣга. Шире, динѣе становились грязные проталины, полнѣе наливалось озеро въ рощѣ, и, проходя сквозь заборъ, уже показывалась вода между капустныхъ грядъ въ нашемъ городѣ. Все замѣчалось мною точно и внимательно. И каждый шатъ весны торжествовался, какъ победа! Съ утра до вечера обгали я изъ комнаты въ комнату, становясь на свои наблюдательныя сторожевые мѣста. Чтеніе, письмо, игры съ сестрой, даже разговоры съ матерью — все вылетѣли у меня изъ головы. О томъ, чего не могъ видѣть своими глазами, получалъ я безпрестанныя извѣстія отъ отца, Евсеіча. Изъ дѣвичьей и лакейской: «Прудь посинѣлъ и надулся, тѣзить по немъ опасно, мужикъ съ возомъ провалился, подпруда подошла подъ водяныя колеса, молотить уже нельзя, пора спускать воду: Антошкинъ оврагъ ночью прошель, да и Мордовскій напружился и почернѣлъ, скоро—никуда нельзя будетъ прошать; дорожки начали проваливаться, въ кухню не пройдешь, Мазанъ провалился съ миской щей и щи пролилъ. Мостки снесло, вода залила подскую баню, — вотъ что спышалъ я безпрестанно, и неравнодушно принимались всѣ такія извѣстія. Грачи давно расхаживали по двору и начали вить гнѣзда въ грачевой рощѣ. Скворцы и жаворонки тоже прислетѣли; и вотъ стала появляться настоящая итица, дичь, по выраженню охотниковъ. Отецъ съ восхищеніемъ разсказывать ми, что видѣлъ лебедей, такъ высоко летѣвшихъ, что онъ

— 31 —

едва могъ разглядѣть ихъ, и что гуси потянулись больными станицами. Евсеичъ видѣлъ нырковъ и кряковныхъ утокъ, опустившихся на прудъ, видѣлъ дикихъ голубей не гумнамъ, дроздовъ и пиголицъ около родниковъ... Сколько волненій, сколько шумной радости! Вода сильно прибыла. Немедленно спустили прудъ — и безъ меня. Погода была слишкомъ дурна, и я не смѣлъ даже проситься. Разсказы отца отчасти удовлетворили моему любопытству. — Съ каждымъ днемъ извѣстія становились чаще, важнѣе, возмутительнѣе! Наконецъ Евсеичъ съ азартомъ объявилъ, что «всякая птица валомъ валить, безъ перемежки!» Переполнилась мѣра моего терпѣнья. Невозможно стало для меня все это смышать и не видѣть, и съ помощью отца, слезъ и горячихъ убѣжденій, выпросить я позволеніе у матери, одѣвшись тепло, потому что думъ сырой и пронзительный вѣтеръ, — посидѣть на крылечкѣ, выходившемъ въ садъ, прямо надъ Бугурусланомъ. Внутренняя дверь еще не была откунорена; Евсеичъ обнестъ меня кругомъ дома на рукахъ, потому что везѣ была вода и грязь. — Въ самомъ дѣлѣ, то происходило въ воздухѣ, на землѣ и на водѣ, чего представить себѣ нельзя, не видавши, и чего увидѣть теперь уже невозможно въ тѣхъ мѣстахъ, о которыхъ я говорю, потому что вѣтъ такого множества прилетной дичи. — Рѣка выступила изъ береговъ, подняла урему на обѣхъ сторонахъ и, захвативъ половину нашего сада, сiviлась съ озеромъ градчевой рощи. Всѣ берега полоевъ были усыпаны всякаго рода дичью; множество утокъ плавало по водѣ между верхушками заточенныхъ кустовъ, а между тѣмъ безпрестанно проносились большія и малыя стан разной прилетной птицы: однѣ летѣли высоко, не останавливаясь, а другія — низко, часто опускаясь на землю; однѣ стан садились, другія поднимались, третыи перелетывали съ мѣста на мѣсто: крикъ, пискъ, свистъ наполнялъ воздухъ. Не знали, какая это летить или ходить птица, какое ея достоинство, какая изъ нихъ пищить или севистить, — я былъ пораженъ, обезумѣнъ такимъ зрѣлищемъ. Отецъ и Евсеичъ, которые стояли возлѣ мени, сами находились въ большомъ волненіи. Они указывали другъ другу на птицу, называли ее по имени, отгадывая часто по голосу, потому что только ближайю можно было различить и узнать по перу. «Шилохвостя, шилохвостя-то сколько! говорилъ торо-

— 32 —

пливо Евсепчъ.—Эки стан! А кряковыхъ-то! батюшки, видимо-
певидимо!» — «А слышишь ли, подхватывалъ мой отецъ, —
вѣдь это степняги, кронштены заливаются! Только больно
высоко. А вотъ сивки играютъ надъ озимыми, точно туча!...
Веретенниковъ-то сколько! а турухтановъ-то — я уже и не
видывалъ такихъ стай!» — Я слушалъ, смотрѣлъ, и тогда ничего
не понималъ, чтò вокругъ меня происходило: только сердце
то замирало, то стучало какъ молоткомъ; но зато послѣ все
представлялось, даже теперь представляется мнѣ ясно и отче-
тливо, доставляло и доставляетъ незъяснимое наслажденіе!...
и все это понятно вполѣ только однимъ охотникамъ! Я и въ
ребячествѣ былъ уже въ душѣ охотникъ, и потому можно
судить, чтò я чувствовалъ, когда воротился въ домъ! Я казался,
я долженъ былъ казаться какимъ-то полоумнымъ, помѣшан-
нымъ; глаза у меня были дикіе, я ничего не видѣлъ, ничего
не слышалъ, чтò со мной говорилъ. Я держался за руку отца,
пристально смотрѣлъ ему въ глаза и сънимъ только моть
говорить, и только о томъ, чтò мы сейчасъ видѣли. Мать
сердилась и грозила, что не будетъ пускать меня, если я не
образумлюсь и не выброшу сейчасъ изъ головы утокъ и кули-
ковъ. Боже мой, да развѣ можно было это сдѣлать!... Вдругъ
грянулъ выстрѣлъ подъ самыми окнами, я бросился къ окошку
и увидѣлъ дымокъ, расходящійся въ воздухѣ, стоящаго съ
ружьемъ Филиппа (старый сокольникъ) и пуделя Тритона
(котораго всѣ звали «Трентонъ»), который, держа во рту за
крылышко какую-то итицу, выходилъ изъ воды на берегъ.
Скоро Филиппъ пришелъ съ своей добычей: это былъ кря-
ковный селезень, какъ мнѣ сказали. до того красивый перомъ.
что я долго любовался имъ, разсматривая его бархатную зеле-
ную голову и шею, багряный зобъ и темпозеленыя косочки
въ хвостѣ.

Мало-по-малу привыкъ я къ наступившей веснѣ и къ ея
разнообразнымъ явленіемъ, всегда новымъ, потрясающимъ и
восхитительнымъ; говорю: привыкъ, въ томъ смыслѣ, что уже
не приходилъ отъ нихъ въ изступленіе. Погода становилась
теплая, мать безъ затрудненія пускала меня на крылечко и
позволила бѣгать по высохшимъ мѣстамъ; даже сестрицу отпу-
скала со мной. Всякій день кто-нибудь изъ охотниковъ уби-
валъ то утку, то кулика, а Мазанъ застрѣлилъ даже дикаго

— 33 —

гусь и принесъ къ отцу съ большимъ торжествомъ, разсказывая подробно, какъ онъ подкрался камышами, въ водѣ по горло, къ двумъ гусламъ, плававшимъ на материѣ пруда, какъ прицѣлился въ одного изъ нихъ, и заключилъ разсказъ словами: «какъ ударилъ, такъ и не ворохнулся!» Всякий день также сталъ приносить старый грамотей Мысенчѣ разную крупную рыбу: щукъ, изей, головлей, линей и окуней. Я любилъ тогда рыбу больше, чѣмъ птицъ, потому что знать и любилъ рыбную ловлю. то-есть уженье; каждого большаго линя, язя птиг головя воображалъ я на удочку, представляя себе, какъ бы онъ сталъ биться и метаться и какъ было бы весело вытащить его на берегъ.

Не смотря однако же на всѣ предосторожности, я как-то простудился, получилъ насморкъ и кашель и, къ великому моему горю, долженъ оставаться заключеннымъ въ комнатахъ, которые казались мнѣ самою скучною тюрьмою, о какой я только читывалъ въ своихъ книжкахъ; а какъ я очень волновался разсказами Евсенча, то ему запретили доносить мнѣ о разныхъ новостяхъ, которые весна безпрестанно приносила съ собой; къ тому же мать почти не отходила отъ меня. Она сама была не совсемъ здорова. Въ первый день напала на меня тоска, увеличившая мое лихорадочное состояніе, но потомъ я сталъ спокойнѣе, и цѣлые дни игралъ, а иногда читалъ книгу съ сестрицей, безпрестанно подобѣгая хоть на минуту къ окнамъ, изъ которыхъ видѣнъ былъ весь разливъ нолой воды, затопившей огородъ и половину сада. Можно было даже разглядѣть и птицу, но мнѣ не позволялі долго стоять у окошка. Скорому выздоровленію моему мѣшала безсонница, которая, Богъ знаетъ отчего, на меня напала. Это разстроивало сонь моей матери, которая хорошо спала только съ вечера. По совѣту тетушки, для нашегоъ усынленія, позвали одинъ разъ ключницу Палагею, которая была великая мастерица сказывать сказки, и которую даже покойный дѣбушка любилъ слушать. Мать и прежде знала объ этомъ; но она не любила ни сказокъ, ни сказочницъ, и теперь не охотно согласилась. Пришла Палагея, не молодая, но еще белая, румяная и дородная женщина, помолилась Богу, подошла къ ручкѣ, вздохнула нѣсколько разъ, но своей привычкѣ, вслѣдіи разъ приговаривая: «Господи, помній насъ грѣшныхъ», сѣла

АКСАКОВЪ. 2.

3

— 34 —

у печки, подгорюнилась одной рукой и начала говорить, немного на-распѣвъ: «въ нѣкіимъ царствѣ, въ нѣкіимъ государствѣ»... Это вышла сказка подъ названіемъ: «Аленькій цвѣточекъ» *) . Нужно ли говорить, что я не заснулъ до окончапія сказки, что, напротивъ, я не спалъ долго обыкновенного? Сказка до того возбудила мое любопытство и воображеніе, до того увлекла меня, что могла бы вылѣчить отъ сонливости, а не отъ безсонницы. Мать заснула сейчасъ; но, проснувшись черезъ нѣсколько часовъ и узнавъ, что я еще не засыпалъ, она выслала Палагею, которая разговаривала со мной объ «Аленькомъ цвѣточекъ», и сказыванье сказокъ на ночь прекратилось очень надолго. Это запрещеніе могло бы сильно огорчить меня, если бы мать не позволила Палагеѣ сказывать иногда мнѣ сказки въ продолженіе дня. На другой же день выслушалъ я въ другой разъ повѣсть объ «Аленькомъ цвѣточекѣ». Съ этихъ поръ, до самаго моего выздоровленія, тоесть до середины Страстной недѣли, Палагея ежедневно разсказывала мнѣ какую-нибудь изъ своихъ многочисленныхъ сказокъ. Болѣе другихъ помню я «Царь-дѣвицу», «Иванушку-дурачка», «Жаръ-птицу» и «Змѣя-Горынича». Сказки такъ меня занимали, что я менѣе тосковалъ о вольномъ воздухѣ, не такъ рвался къ оживающей природѣ. Къ разлившейся водѣ, къ разнообразному царству прилетѣвшей птицы. Въ Страстную субботу мы уже гуляли съ сестрицей по высохшему двору. Въ этотъ день мой отецъ, тетушка Татьяна Степановна и тетушка Александра Степановна, которая на то время у насъ гостила, уѣхали ночевать въ Неклюдово, чтобы встрѣтить тамъ въ храмѣ Божіемъ Святое Христово

*) Эту сказку, которую слышалъ я въ продолженіе нѣболькихъ годовъ не одинъ десятокъ разъ, потому что она мнѣ очень нравилась, — вносядѣствіи училъ я наизусть и самъ сказывать ее, со всеми прибаутками, ужинками, оханьемъ и вздыханьемъ Палагеи. Я такъ хорошо ее передразнивалъ, что всѣ домашніе хохотали, слушая меня. Разумѣется, потому я забылъ свой разсказъ; но теперь, возстановляя давно-прошедшее въ моей памяти, я неожиданно напкнулся на груду обломковъ этой сказки; много словъ и выражений ожило для меня, и я попытался вспомнить ее. Странное сочетаніе восточнаго вымысла, восточной постройки и многихъ очевидно переводныхъ выраженій съ пріемами, образами и народною патсю рѣчью, слѣдомъ прикосновенія разныхъ сказочниковъ и сказочницъ, — показались мнѣ стояющими вниманіем.

Примѣч. молодаго Багрова.

Чтобы не прерывать разсказка о дѣлѣ, эта сказка помнѣется въ при- ложеніи.

С. А.

— 35 —

Воскресенье. Проѣхать было очень трудно, потому что полая
вода хотя и пошла на убыль, но все еще высоко стояла; они
пробрались по плотинѣ въ крестьяпскихъ телѣгахъ и съ пол-
версты ѣхали полями; вода хватала выше колесныхъ ступницъ,
и мнѣ сказывали провожавшіе ихъ верховые, что тетушка
Татьяна Степановна боялась и громко кричала, а тетушка
Александра Степановна смѣялась. Я слышалъ, какъ Параша
тихо сказала Евсенчу: «эта чего испугается!» — и дивился те-
тушкиной храбрости. Съ четверга на Страстной начали кра-
сить яйца: въ красномъ и синемъ сандалѣ, въ серпухѣ и
луковыхъ перьяхъ; яйца выходили красныя, синія, желтыя,
бѣдно-розоваго и рыжеватаго цвѣта. Мы съ сестрицей съ
большимъ удовольствіемъ присутствовали при этомъ крашеніѣ.
Но мать умѣла мастерски красить яйца въ мраморный цвѣть
разными лоскутками и шемаханскимъ шелкомъ. Сверхъ того,
она съ необыкновеннымъ искусствомъ, простымъ перочиннымъ
ножичкомъ, высаковала на красныхъ яйцахъ чудесные узоры,
цвѣты и слова: «Христосъ воскресь». Она всѣмъ приготовила
по такому япчку, и только я одинъ видѣлъ, какъ она надъ
этимъ трудилась. Моеlichto было лучше всѣхъ и на немъ
было написано: «Христосъ воскресь, милый другъ Сере-
женька!» Матери было очень грустно, что она не услышить
заутрени Свѣтлаго Христова Воскресенья, и она удивлялась,
что бабушка такъ равнодушно переносила это лишенье; но
бабушкѣ, которая бывала очень богомольна, какъ-то ни до
чего не было дѣла.

Я заснулъ въ обыкновенное время; но вдругъ отчего-то
ночью проснулся: комната была ярко освѣщена, кивотъ съ обра-
зами растворенъ, передъ каждымъ образомъ, въ золоченой ризѣ,
тенилась восковаяс вѣча, а мать, стоя на колѣняхъ, впол-
голоса читала молитвенникъ, шакала и молилась. Я самъ по-
чувствовать непреодолимое желаніе помолиться вмѣстѣ съ ма-
менькой и попросилъ ее объ этомъ. Мать удивилась моему
голосу и даже смутилась; но позволила мнѣ встать. Я про-
ворно вскочилъ съ постели, сталъ на колѣни и началъ мо-
литься съ извѣстнымъ мнѣ до тѣхъ поръ особаго рода оду-
шевлепіемъ; но мать уже не становилась на колѣни и скоро
сказала: «будеть, ложись спать». Я прочелъ на лицѣ ея, услышалъ въ голосѣ, что помѣшалъ ей молиться. Я изъ всѣхъ

3*

— 36 —

силъ старался поскорѣе заснуть, но не скоро утихло дѣтское
мое волненіе и непостижимое для меня чувство умиленія. На-
конецъ, мать, помолясь, погасила свѣчки и легла на свою по-
стель. Яркій свѣтъ потухъ, теллилась только тусклая лампада:
не знаю, кто изъ насъ заснулъ прежде. Къ большой моей до-
садѣ, я проснулся довольно поздно: мать была совсем одѣта;
она обняла меня и, похристосовавшись заранѣе приготовлен-
нымъ яичкомъ, ушла къ бабушкѣ. Вошелъ Евсенчъ, также
похристосовался со мной, далъ мнѣ желтое яичко и сказалъ:
«Эхъ, соколикъ, проспалъ! Вѣдь я говорилъ тебя, что надо
посмотрѣть, какъ солнышко на восходѣ играетъ и радуется
Христову Воскресенью.» — Мнѣ самому было очень досадно:
я поспѣшилъ одѣться, заглянулъ къ сестрицѣ и братцу, пере-
цѣловалъ ихъ и побѣжалъ въ тетушкину комнату, изъ которой
видно было солнце, и хотя оно уже стояло высоко, принялся
смотрѣть на него сквозь мон кулаки. Мнѣ показалось, что
солнышко какъ будто прыгаетъ, и я громко закричалъ: «Сол-
нышко играетъ! Евсенчъ правду сказать.» Мать вышла ко мнѣ
изъ бабушкиной горницы, улыбнулась моему восторгу и по-
вела меня христосоваться къ бабушкѣ. Она сидѣла въ шел-
ковомъ платкѣ и шушунѣ, на дѣдушкиныхъ креслахъ: мнѣ по-
казалось, что она еще больѣе опустилась и постарѣла въ сво-
емъ праздничномъ платѣ. Бабушка не хотѣла разгавливаться
до полученья пѣтой пасхи и кулича, но мать сказала, что
будетъ пить чай со сливками, и увела меня съ собою.

Отецъ съ тетушками воротился еще до полдень, когда
насъ съ сестрицей только-что выпустили погумять. Назарѣ
проѣхали они лучше, потому что воды въ ночь много убыло;
они привезли съ собой пѣтыя пасхи, куличи, крутыя яйца и
четверговую соль. Въ залѣ былъ уже накрытъ столъ: мы всѣ
собрались туда и разговѣлись. Правду сказать, настоящимъ-то
образомъ разгавливались бабушка, тетушки и отецъ: мать по-
стничала одну Страстную недѣлю (да она уже пила и чай со
сливками), а мы съ сестрицей — только постѣдніе три дня;
но за то намъ было голоднѣе всѣхъ, потому что намъ не да-
вали обыкновенной постной пищи, а питались мы ухою изъ
окуней, медомъ и чаемъ съ хлѣбомъ. Для прислуhy была особ-
बाई पास्था न कुल्या. Всें двор्ना собралाे व्षे लकेयस्तु न
संज्ञा; म्ये परेभ्युसोवाइ सो व्षम्यमिं; कैद्यो पुत्तिष्ठा पो

— 37 —

кусочку кулича и пасхи и по два красных яйца, каждый
крестился и потом начал кушать. Я замѣтил, что нашъ
куличъ былъ гораздо обѣфе того, какимъ разгавливались дво-
ровые люди, и громко спросилъ: «Отчего Евсеевичъ и другие
кушаютъ не такой же обѣй куличъ, какъ мы?» Александра
Степановна съ живостью и досадой отвѣчала мнѣ: «вотъ еще
выдумалъ! Дѣять и похуже.» Я хотѣлъ было сдѣлать другой
вопросъ, но мать сказала мнѣ: «Это не твое дѣло.» — Черезъ
часъ послѣ разгавливанья пасхою и куличомъ, приказалъ по-
давать обѣдь, а мнѣ съ сестрицей позволили еще побѣгать
по двору, потому что день былъ очень теплый, даже жаркій.
Дворовые мальчики и дѣвочки, нѣсколько принаряженные,
инные хоть тѣмъ, что были въ обѣных рубашках, почище
умытые и съ приглаженными волосами, — всѣ весело обѣгали
и начали уже катать яйца, какъ вдругъ общее вниманіе при-
влечено было двумя какими-то пѣшеходами, которые, сопѣдя
съ Кудринской горы, шли въ бродъ по водѣ, прямо чрезъ
затопленную урему. Въ одну минуту собѣжалась вся дворня,
и вскорѣ узнали въ этихъ пѣшеходахъ стараго мельника, Бол-
туненка, и дворового молодаго человека. Василья Петрова,
возвращающихся отъ обѣдни изъ того же села Неклюдова.
По безразсудному намѣренію пробраться поломп къ лѣтней
кухнѣ, которая соединялась высокими мостками съ высокимъ
берегомъ нашего двора, всѣ угадали, что они были пьяны.
Очевидно, что они хотѣли пѣбжать длиннаго обхода на мель-
ничную плотину. Конечно, вола уже такъ собыла, что въ обмк-
новенныхъ мѣстахъ доставала не выше колѣна, но за то во
всѣхъ ямахъ, канавахъ и старйцахъ, которые въ лѣтнее время
высыхали и которые окружали кухню, глубина была еще зна-
чительна. Сейчасъ начались опасенія, что эти люди могутъ
утонуть, попавъ въ глубокое мѣсто, что могло бы случиться
и съ трезвыми людьми; дали знать отцу. Онъ пришелъ, уви-
дѣлъ опасность и приказалъ какъ можно скорѣе заложить ло-
шадь въ роспуски и привезти лодку съ мельницы, на которой
было бы не трудно перевезти на берегъ этихъ безумцевъ.
Болтуненокъ и Васька рыжій (какъ его обыкновенно звали),
распѣвая громко пѣсни, то сходясь вмѣстѣ, то расходясь врозь,
потому что одинъ хотѣлъ идти на лѣво, а другой—направо,—
подвигался впередъ: голоса ихъ становились ясственно слышны.

— 38 —

Вся толпа дворовыхъ, къ которымъ безпрестанно присоединялись крестьянскіе парни и дѣвки, принимала самое живое участіе: шумѣла, смѣалась и спорила между собой. Одни говорили, что бѣды никакой не будетъ, что только выкупаются, что холодная вода вызогинтъ хмѣль, что вездѣ мелько, что только около кухни въ старйцѣ будетъ по горло, но что они мастера плавать; а другіе утверждали, что, стоя на берегу, хорошо растабарывать, что глубокихъ мѣстъ много, а въ старйцѣ и съ руками уйдешь; что одежда на нихъ намокла, что этакъ и трезвый не выплыветъ, а пьяные нойдутъ какъ ключъ когну. Забывая, что хотя слышны были голоса, а словъ разобрать невозможно, всѣ принялись кричать и давать совѣты, махая изо всей мочи руками: «лѣвѣе, правѣе, сюда, туда, не туда» и проч. Междѣ тѣмъ пѣшегоны, попавъ нѣсколько разъ въ воду по поноя, а иногда и глубже, въ самомъ дѣлѣ какъ будто отрезвились, перестали пѣть и кричать и молча шли прямо впередъ. Вдругъ почему-то они перемѣнили направленіе и стали подаваться влѣво, гдѣ текла скрытая подъ водою, такъ называемая новенькая, глубокая тогда, канавка, коротую можно только было различить по быстротѣ теченія. Вся толпа подняла громкій крикъ, котораго нельзя было не слышать, но на который не обратили никакого вниманія, а можетъ-быть и сочли одобрительнымъ знакомъ, несчастные пѣшегоны. Подойда близко къ канавѣ, они остановились, что-то говорили, махали руками, и видно было, что Васильій указывалъ въ другую сторону. Наступила мертвая тишина: точно всѣ старались влушаться, что они говорить... Слава Богу, они пошли внизъ по канавкѣ, по по самому ея краю. Въ эту минуту прискакалъ съ лодкой молодой мельникъ, сынъ стараго Болтуненка. Лодку подвезли къ берегу, спустили на воду: молодой мельникъ замахалъ весломъ, перебилъ материкъ Бугуруслана, внялъ въ старйцу, какъ вдругъ старый Болтуненокъ нesчезъ подъ водою... Страшный воиль раздался вокругъ меня и вдругъ затихъ: всѣ догадались, что старый Болтуненокъ остался и попалъ въ канаву; всѣ ожидали, что онъ вынырнетъ, всплыветъ на верхъ, канавка была узенькая и сейчасъ можно было попасть на берегъ. ... но никто не показывался на водѣ. Ужасъ овладѣть всѣми. Многіе начали креститься, а другіе тихо шеняли: «пропаль, утонуть»; женщины приня-

— 39 —

лись илакать навзрыдъ. Насъ увели въ домъ. Я такъ бытъ испутанъ, пораженъ всѣмъ видѣннымъ мною, что ничего не мотъ разсказать матери и тетушкамъ, которые принялись меня разспрашивать: «что такое случилось?» Евсенчъ же съ Парашей только впустили насъ въ комнату, а сами опять убѣжали. Въ цѣломъ домъ не было ни одной души изъ прислуhi. Впрочемъ мать, бабушка и тетушки знали, что пьяные люди идуть въ бродъ по полюмъ, а какъ я наконецъ сказать слышанный мною слова, что старый Болтуненокъ «пропалъ, утонулъ», то несчастное событиеissevнѣ и для нихъ объяснилось. Тетушки сами пошли узнать подробности этого несчастія и прислать къ намъ кого-нибудь. Вскорѣ прибѣжала глухая бабушка и Груша и сестрицына нянька Параша. Онѣ сказали намъ, что стараго мельника не могутъ найдти, что много народа съ шестами и баграми переѣхало и перебралось кое-какъ черезъ сутіцу, и что теперь хоть и найдуть утопленника, да ужъ онъ давно захлебнулся. «Больно жалко смотрѣть, прибавила Параша, на ребять и на хворую жену стараго мельника, а ужъ ему такъ на роду написано.»

Всѣ были очень огорчены, и свѣтлый веселый праздникъ вдругъ сдѣлался печалень. Что же происходило со мной, — трудно разсказать. Хотя я много читалъ и еще больше слышалъ, что люди то-и-дѣло умираютъ, знатъ, что всѣ умрутъ, знатъ, что въ сраженіяхъ солдаты погибаютъ, тысѣлчами, очень живо помнилъ смерть дѣтушки, случившуюся возлѣ меня, въ другои комнатѣ того же дома: но смерть мельника Болтуненка, который передъ моими глазами шелъ, пѣть, говорилъ и вдругъ пропалъ навсегда, — прозвела на меня особенное, гораздо спльшѣшее впечатлѣніе. И утонуть въ капавѣ показалось мнѣ гораздо страшнѣе, чѣмъ погибнуть при какомъ-нибудь кораблекрушеніи на безпредѣльныхъ моряхъ, на бездонной губинѣ (о кораблекрушеніяхъ я много читалъ). На меня напалъ безотчетный страхъ, что каждую минуту можетъ случиться какое-нибудь подобное неожиданное несчастье съ отцомъ, съ матерью и сө всѣми нами. — Мало-по-малу возвращалась наша прислуга. У всѣхъ былъ одинъ отѣть: «не нашли Болтуненка». — Давно уже прошло обычное время для обѣда, которыйѣ былетъ ранѣе въ день розговѣнья. Наконецъ, накрыли столъ, подали кушать и поселили за моимъ отцомъ. Онъ при-

— 40 —

мель огорченный и разстроенный. Онъ съ дѣтскихъ лѣть сво-
ихъ зналъ стараго мельника Болтуненка и очень его любилъ.
Обѣдъ прошелъ грустно, и какъ только встали изъ-за стола,
отецъ опять ушелъ. До самаго вечера пскали тѣло несчаст-
наго мельника. Утомленные, передрогшіе отъ мокрети и го-
людные люди, не успѣвшіе даже хорошенько разговѣться, воз-
врацались уже домой, какъ вдругъ крикъ молодаго Болту-
венка: «нашелъ!» заставилъ всѣхъ воротиться. Сынъ зацѣнилъ
багромъ за зинунъ утонувшаго отца и, при помощи другихъ,
съ большимъ усиліемъ, вытащилъ его трупъ. Оказалось, что
утонувшій какъ-то попалъ подъ оголившійся корень старой
ольхи, растущей на берегу не новой канавки, а глубокой
старйцы, огнавшей островъ, куда снесло тѣло быстротою воды.
Какъ скоро вѣсть объ этомъ событіи дошла до насъ, опять
на нѣсколько времени опустѣлъ нашъ домъ: всѣ собѣгали по-
смотрѣть утонленника и всѣ воротились съ такими страшными
и подробными разсказами, что я не спалъ почти всю ночь.
воображая себѣ стараго мельника, дрожа и обливаясь холод-
нымъ пòтомъ. Но я имѣлъ твердость одолѣть мой ужасъ и
не будить отца и матери. Прошла мучительная ночь, стало
свѣтло, и на солнечномъ восходѣ затихло, улеглось мое воспа-
ленное воображеніе; я сладко заснулъ.

Погода перемѣнилась, и остальные дни Святой педѣли
были дождливы и холодны. Дождя выпало такъ много, что
сбывавшая полая вода, подкрѣпленная дождями и, такъ назы-
ваемою, земляною водою, вновь поднялась и, простоявъ
на прежней высотѣ одинъ сутки, — вдругъ с�ла. Въ то же
время также вдругъ наступила и лѣтняя теплота, что бываетъ
часто въ апрѣлѣ. Въ концѣ Оминой недѣли началась та
чудная пора, не всегда являющаяся дружно, когда природа,
пробудясь отъ сна, пачнетъ жить полною, молодою, тороп-
ливою жизнью; когда все переходитъ въ волненіе, въ движеніе,
въ звукъ, въ цѣть, въ запахъ. Ничего тогда не понимая,
не разбирая, не оцѣнивая, никакими именами не называя. Я
самъ ночулять въ себѣ новую жизнь, сдѣлался частью при-
роды, и только въ зрѣломъ возрастѣ сознательно оцѣнилъ всю
его очаровательную прелесть, всю поэтическую красоту. Тогда
я узнать то, о чемъ догадывался, о чемъ мечтать, встрѣчая
весну въ Уфѣ, въ городскомъ домѣ, въ дранимь саду или

— 41 —

на грязной улицкѣ. Въ Сергѣевку я пріѣхалъ уже поздно и засталъ только конецъ весны, когда природа достигла полнаго развитія и полнаго великолѣнія; безпрестаннаго измѣненія и движенія впередъ — уже не было.

Горестное событие, смерть стараго мельщика, скоро было забыто мной, подавлено, вытѣснено новыми, могучими впечатлѣніями. Умъ и душа стали чѣмъ-то полны, какое-то дѣло легко на плечи, озабочивало меня, какое-то стремленіе овладѣло мной, хотя въ действительности я ничѣмъ не занимался, никогда не стремился, не читалъ и не писалъ. Но до чтенія ш, до письма ли было тутъ, когда душисты черемухи зацвѣтають, когда пучекъ на березахъ лопается, когда черные кусты смородины опушаются обѣловатымъ пухомъ распускающихся сморщенныхъ листочковъ, когда всѣ скаты горъ покрываются подсѣжными тюльпанами, называемыми сонъ, ліловаго, голубаго, желтоватаго и бѣлаго цвѣта, когда полѣзутъ везде въ изъ земли, свернутыя въ трубочки, травы и завернутыя въ нихъ головки цвѣтовъ; когда жаворонки, съ утра до вечеря, висятъ въ воздухѣ надъ самымъ дворомъ, разсыпаясь въ своихъ журчащихъ, однообразныхъ, замирающихъ въ небѣ пѣсняхъ, которые хватали меня за сердце, которыхъ я заслушивался до слезъ; когда Божьи коровки и всѣ букашки выбирають на Божій свѣтъ, крашивныя и желтыя баобочки замелькаютъ, шмели и пчелы зажужжать; когда въ водѣ движеніе, на землѣ шумъ, въ воздухѣ трепетъ, когда и лучь солнца дрожить, пробиваясь сквозь влажную атмосферу, полную жизненныхъ начал.... А сколько было мнѣ дѣла, сколько заботъ! Каждый день надо было раза два побывать въ рощѣ и освѣдомиться, какъ сидить на яйцахъ грачи; надо было послушать ихъ довучныхъ криковъ; надо было посмотрѣть, какъ развертываются листья на сиреняхъ и какъ выпускаютъ онѣ сизыя кисти будущихъ цѣтовъ; какъ поселяются зорки и малиновки въ смородинныхъ и барбарисовыхъ кустахъ; какъ муравьиныя кучи ожили, зашевелились; какъ муравьи показались сначала понемногу, а потомъ высыпали наружу въ безчисленномъ множествѣ и принялись за свои работы; какъ ла-сточки начали мелькать и нырять подъ крыши строеній въ старыя свои гнѣзда; какъ клюхтала насѣдка, оберегая крошечныхъ циплятокъ, и какъ коршуны кружились, плавали надъ

— 42 —

ними... О, много было дѣла и заботы мѣш! Я уже не обѣгаль по двору, не каталъ яницъ, не качался на качеляхъ съ стрицей, не игралъ съ Суркой, а ходилъ и чаще стоялъ на одномъ мѣстѣ, будто не веселый и безпокойный, ходилъ, глядѣлъ и молчалъ противъ моего обыкновенія. Обѣгилъ и загорѣлъ я, какъ цыганъ. Сестрица смѣалась надо мной. Ев-сичъ не могъ надивиться, что я не гуляю, какъ снѣдуетъ. не играю, не прошусь на мельницу, а все хожу и стою на однихъ и тѣхъ же мѣстахъ. «Ну, чего, соколикъ, ты не ви-далъ тутъ?» говорилъ онъ. Мать также не понимала моего состоянія и съ досадою на меня смотрѣла; отецъ сочувствова-валъ мнѣ больше. Онъ ходилъ со мной поглядывать за птич-ками въ саловыхъ кустахъ и разсказывать, что онѣ завпваютъ ужъ гнѣзда. Онъ ходилъ со мной и въ грачевую рощу и очень сердился на грачей, что они сушать вершины березы, ломая вѣтки для устройства своихъ уродливыхъ гнѣздъ, даже грозился раззорить ихъ. Какъ былъ отецъ доволенъ, увидѣлъ въ первый разъ медulinцу! Онъ научилъ меня легонько выдер-гивать лиловые цвѣтки и сосать обѣные, сладкіе ихъ корешки! И какъ онъ еще болѣе обрадовался, услыша издали, также въ первый разъ, пѣніе варакушки. «Ну, Сережа, сказалъ онъ мнѣ: теперь всѣ птички начнуть пѣть: варакушка первая за-пѣвасть. А вотъ, когда одѣнутся кусты, то запоютъ наши соловьи, и еще веселѣ будетъ въ Багровѣ!»

Наконецъ, пришло и это время: зазеленѣла трава, рас-пустились деревья, одѣлись кусты, запѣли соловьи — и пѣли не уставая, и день и ночь. Днемъ ихъ пѣніе не производило на меня особеннаго влечетѣнія; я даже говорилъ, что за-воронки поютъ не хуже; но поздно вечеромъ и впѣно, когда все вокругъ меня утихало, при свѣтѣ потухающей зарин. при блескѣ звѣздѣ, соловьиное пѣление приводило меня въ вол-неніе, въ восторгъ и сначала мѣшало спать. Соловьевѣ было такъ много, и соловьи они, казалось, подлетали такъ обнзко къ дому, что, при закрытыхъ ставняхъ окнахъ, свисты, раскаты и щелканіе ихъ съ двухъ сторонъ прывалились съ спою въ нашу закупоренную спальную, потому что она уклюмъ выходила на загибавшуюся рѣку, примо въ кусты, полные соловьевъ. Мать посылала ночь пугать ихъ. И тутъ только повѣрилъ я слов-вамъ тетушки, что соловьи не давали ей спать. Я не знаю,

— 43 —

исполнились ли слова отца, стало ли веселѣе въ Багровѣ? Вообще я не умѣю сказать: было ли мнѣ тогда весело? Знаю только, что воспоминаніе объ этомъ времени, во всю мою жизнь, раздливало тихую радость въ душѣ моей.

Накопецъ, я сталъ спокойнѣе,astravѣлся, попривыкъ къ окружающимъ меня явленіямъ или, вѣрнѣе сказать, чудесамъ природы, которая, достигнувъ полнаго своего великолѣнія, сама какъ-будто успокоилась. Я сталъ заниматься иногда играми и книгами, сталъ больше спидѣль и говорить съ матерью, и съ радостью увидѣлъ, что она была тѣмъ довольна. «Ну, теперь ты, кажется, очнулся, сказала она мнѣ, лаская и цѣлуя меня въ голову,— а вѣдь ты былъ точно помѣшанный. Ты ни въ чемъ не принималъ участія, ты забылъ, что у тебя есть мать.» И слезы показались у нея на глазахъ. Въ самое сердце укололъ меня этотъ упрекъ. Я уже смутно чувствовалъ какое-то безнокойство совѣсти; вдругъ точно нелена спала съ моихъ глазъ. Конечно, я не забылъ, что у меня была мать, но я не часто думалъ о ней. Я не спрашивалъ и не зналъ, въ какомъ положеніи было ея слабое здоровье. Я не дѣлился съ ней въ это время, какъ бывало всегда, моими чувствами и помышленіями, и мной овладѣю угрызеніе совѣсти и раскаянія; я жестоко обвинялъ себя, просилъ прощенья у матери и общалъ, что этого никогда не будетъ. Мне казалось, что съ этихъ поръ я стану любить ее еще сильнѣе. Мне казалось, что я до сихъ поръ не понималъ, не зналъ ей всей цѣны, что я не достоинъ матери, которая нѣ сколько разъ спасла мнѣ жизнь, жертвуя своею. Я дошелъ до мысли, что я дурной, неблагодарный сынъ, котораго всѣ должны презирать. По песчастію, мать не всегда умѣла или не всегда была способна воздерживать горячность, крайность моихъ увлеченій; она сама тѣмъ же страдала, и когда мои чувства были согласны съ ея собственными чувствами, она не охлаждала, а возбуждала меня страстными порывами своей души. Такъ часто бывало гораздо въ позднѣйшее время, и такъ именно было въ то время, которое я описываю. Подстрекая другъ друга, мы съ матерью предались пламеннымъ излѣяніямъ взаимнаго раскаянія и восторженной любви; между нами исчезло разстояніе лѣтъ и отношеній, мы оба изступленно плакали и громко рыдали. Я раскаивался, что

— 44 —

мало любить мать; она — что мало цѣнила такого сына и
оскорбила его упрекомъ... Въ самую эгу минуту вошел
отецъ. Взглянувъ на насъ, онъ такъ перепутался, что пооблѣд-
нѣлъ: онъ всегда блѣднѣлъ, а не краснѣлъ отъ всякаго вну-
тренняго движения. «Что съ вами сдѣлалось?» спросилъ онъ
встревоженнымъ голосомъ. Мать молчала; по я принялся съ
жаромъ разсказывать все. Онъ смотрѣлъ на меня сначала сть
удивленіемъ, а потомъ съ сожалѣніемъ. Когда я кончилъ, онъ
сказалъ: «Охота вамъ мучить себя понапрасну изъ пустя-
ковъ и разстроивать свое здоровье. Ты еще ребенокъ, а ма-
тери это грѣхъ.» Ушатомъ холодной воды обилъ меня отецъ.
Но мать горячо заступилась за наши чувства и сказала много
оскорбительнаго и несправедливаго моему доброму отцу. Увы!
несправедливость оскорбленія я понялъ уже въ зрѣлыхъ го-
дахъ, а тогда я повѣрилъ, что мать говорить совершенную
пинину и что у моего отца мало чувствъ, что онъ не умѣетъ
такъ любить, какъ мы съ маменькой любимъ. Разумѣется, че-
резъ нѣсколько днейъ совсемъ утихло мое волненіе, успокои-
лась совѣсть, исчезло убѣжденіе, что я дурной мальчикъ и
дурной сыпъ. Сердце мое онять раскрылось впечатлѣніямъ
природы: но я долго предавался имъ съ нѣкоторымъ опасен-
іемъ; горячность же къ матери росла уже постоянно. Не
смотря на мой дѣтскій возрастъ, я сдѣлался ен другомъ, по-
вѣреннымъ, и узналъ много такого, чего не могъ понять, что
понимать превратно и чего мнѣ знать не с.гѣдовало...

Между тѣмъ, какъ только сшила полая вода п рѣка при-
шла въ свою лѣтнюю межень, даже прежде, чѣмъ вода со-
вершенно прояснилась: всѣ дворовые начали уже удить. Я
сказалъ: всѣ, потому что тогда удилъ всякий, кто могъ дер-
жать въ рукѣ удилище, даже нѣкоторыя старухи, ибо только
въ эту пору, то-есть, съ весны, стъ цвѣта черемухи до окон-
чанія цвѣта калины, чудесно брала крупная рыба, язин, го-
ловли и лини. Стоило собрать пораньше утромъ на одинъ
часъ, чтобы принести, по крайней мѣрѣ, пару большихъ язен,
унустѣвъ столько же или больше, и вотъ, у цѣлаго семейства
была уха, жареное или пирогъ. Егсенчѣ уже давно удилъ и,
разсказывая мнѣ свои подвиги, обыкновенно говорилъ: «Эхъ,
соколикъ, еще не твое уженье. Теперь еще везть мокро и
грязно, а вотъ недѣльки черезъ двѣ солнышко землю про-

— 45 —

грѣбѣтъ, земля повысохнетъ: къ тѣмъ порамъ я тѣбѣ и удочки приготовлю.»

Пришла пора и моего уженья, какъ предсказывалъ Евсеинцъ. Тенлая погода, простоявъ нѣсколько дней, на Θομиной недѣль еще разъ перемѣнилась на сырую и холодную, что, однакожъ, ничему не мѣшало зеленѣть, расти и цвѣсти. Потомъ опять наступило тенiture время и сѣдалось уже постояннымъ. Солнце пригрѣло землю, высушило грязь и тину. Евсеинцъ приготовилъ мнѣ три удочки: маленькую, среднюю и побольше, но не такую большую, какія употреблялись для крупной рыбы; такую я и сдержать бы не могъ. Отецъ, который на разу еще не ходилъ удить, можетъ-быть потому, что матери это было непріятно, пошелъ со мною и повелѣ меня на прудъ, который былъ спущенъ. Въ спущенномъ прудѣ удить и ловить рыбѣ запрещалось, а на рѣкѣ позволялось вездѣ и всѣмъ. Я видѣлъ, что мой отецъ собирался удить съ большой охотой. «Ну, что теперь дѣлать, Сережа, на рѣкѣ? говорил онъ мигъ, дорогой на мельницу, идя такъ скоро, что я едва поспѣвалъ за нимъ. Кивацкій прудъ пронесло и его не скоро запрудять; рыбѣ теперь въ саду мало. А вотъ у насъ на пруду вся рука свалилась въ материкъ, въ трубу, и должна славно брать. Ты еще въ первый разъ будешь удить въ Бугурусланѣ; пожалуй, послѣ Сергѣевки, тѣбѣ покажется, что въ Багровѣ клюетъ хуже.» Я увѣрилъ, что въ Багровѣ все лучше. Въ прошломъ лѣтѣ я не бралъ въ руки удочки, и хотѣ настоящая весна такъ сильно подѣйствовала на меня новыми и чудными своими явленіями — прилетомъ птицы и возрожденіемъ къ жизни всей природы. Что я почти забываю объ уженьѣ, но тогда уже успокоенный отъ волненій, пресыщенный, такъ сказать, тревожными впечатлѣніями, я вспомнилъ и обратился съ новымъ жаромъ къ страстно-любимой мною охотѣ и чѣмъ лиже подходилъ я къ пруду, тѣмъ нетерпѣливѣе хотѣлось мнѣ закинуть удочку. Спущенный пруд грустно изумилъ меня. Обширное пространство, затопляемое обыкновенно водою, представляло теперь голое, нечистое, неровное дно, состоящее изъ тины и грязи, пстрескавшейся отъ солнца, но еще не высохшей внутри; вездѣ галялись жерди, сучьи и коряги, или торчали колы, воткнутые прошлąго года для вятелей. Прежде все это было затоплено и пред-

— 46 —

ставляло севтлое, гладкое зеркало воды, лежащее въ зеленых
рамахъ и проросшее зеленымъ камышомъ. Молодые его по-
бѣги еще были непримѣтны, а старыя гривы сухаго камыша,
не скошеннаго въ прошедшую осень, непріятно желѣли ме-
кду зеленѣющихъ краевъ прудового разлива и, волнуемые
вѣтромъ, еще непріятнѣе, какъ-то безжизненно шумѣли. На-
добно прибавить, что отъ высыхающей тины и рыбы, погиб-
шей въ камышахъ, пахло очень дурно. Но скоро прошло не-
пріятное впечатленіе. Выбравъ мѣста посусше, неподалеку отъ
кауза, стали мы удить, — и оправдались слова отца:
безпрестанно брали окуни, крупная плотва, средней величины
язи и большіе лини. Крупная рыба попадалась все отцу, а
пногда и Евсенчу, потому что удили на большія удочки и на-
саживали большіе куски, а я удилъ на маленьку удочку, и
у меня безпрестанно брала плотва, если Евсенчъ насаживалъ
миѣ крючокъ хлѣбомъ, или окуни, если удочка насаживалась
червякомъ. Я никогда не видѣлъ, чтобъ отецъ мой такъ го-
рячился, и у меня мелькнула мысль, отчего онъ не ходить
удить всякій день? Евсенчъ же, горячившійся всегда и прежде,
самъ говорилъ, что не помнить себя въ такомъ азартѣ!
Азартъ этотъ еще увеличился, когда отецъ вытащилъ огром-
наго окуня и еще огромнѣйшаго линя, а у Евсенча сорва-
лась какая-то большая рыба и вдобавокъ шука оторвала удочку.
Онъ такъ смѣшно хлопалъ себя по ногамъ ладонями и такъ
жаловался на свое несчастье, что отецъ смѣялся, а за нимъ
и я. Впрочемъ, шука точно также и у отца перекуспила лесу.
Мнѣ тоже захотѣлось выудить что-нибудь покругнѣе, и хотя
Евсенчъ увѣрялъ, что мнѣ хорошей рыбы не вытащить, но
я упросилъ его дать мнѣ удочку побольше и также насадить
большой кусокъ. Онъ исполнилъ мою просьбу, но успѣха не
бло, а вышло еще хуже, потому что перестала попадаться
и мелкая рыба. Минѣ стало какъ-то скучно и захотѣлось до-
мой; но отецъ и Евсенчъ и не думали возвращаться, и, ко-
нечно, безъ меня остались бы на пруду до самаго обѣда. Со-
бирались въ обратный путь и свертывая удочки, Евсенчъ скаж-
алъ: «Что бы вамъ, Алексей Степанычъ, забраться сюда на
зарѣ? Вѣдь это какой бы клѣвъ-то былъ!» Отецъ отвѣчать
съ нѣкоторою досадой: «Ну, какъ мнѣ потру?...» — «Вотъ
эти и стъ ружьемъ не похотились ни разу, а вѣдь въ старше

— 47 —

годы хаживалл.» — Отецъ молчалъ. Я очень замѣтилъ слова Евсеича, а равно и то, что отецъ возвращается какъ-то невесель.

Пойманная рыба едва помѣщалась въ двухъ ведрахъ. Мы принесли ее прямо къ бабушкѣ и тетушкѣ Татьянѣ Степановнѣ и, только-что пріѣхавшей, тетушкѣ Аксиньѣ Степановнѣ (Александра же Степановна давно уѣхала въ свою Каратаевку). Онъ неравнодушно приняли нашъ ують; онъ ахали, разглядывали и хвалили рыбу, которую очень любили кушать, а Татьяна Степановна— удить; но мать махнула рукой и не стала смотрѣть на нашу добычу, говоря, что отъ нея воняетъ сыростью и гнилью; она даже увѣряла, что и отъ меня съ отцомъ пахнетъ прудовою тиной, чтò, можетъ-быть, и въ самомъ дѣлѣ было такъ.

Оставшись наединъ съ матерью, я спросилъ ее: «Очего отецъ не ходить удить, хотя очень любить ужесть? Очего онъ ни разу не бралъ ружья въ руки, а стрѣлять объ такъ-быть охотникъ, о чемъ самъ разсказывать мнѣ?» Матери моей были непріятны мои вопросы. Она отвѣчала, что никто не запрещаетъ ему ни стрѣлять, ни удить; но ебъ то же время презрительно отозвалась объ этихъ охотахъ, особенно объ ужесть, называя его забавою людей праздныхъ и пустыхъ, не имѣющихъ лучшаго дѣла, забавою, приличною только для сктскому возрасту, и мнѣ немножко стало стыдно, что я такъ люблю удить. Я начиналъ уже считать себя выходящимъ изъ ребячьяго возраста: чтеніе книгъ, разговоры съ матерью о предметахъ недѣлскихъ, ея довѣренности ко мнѣ, ея слова, питавшія мое самолюбіе: «ты уже не маленькій, ты все понимаешь; какъ ты объ этомъ думаешь, другъ мой?» и тому подобныя выражения, которыми мать, въ порывахъ нѣжности, уравнивала наши возрасты, обманывая самоё себя,— эти слова возгордили меня, и я началъ высокая посматривать на окружающихъ меня людей. Впрочемъ, недолго стыдился я моей страстной охоты къ ужестью. На третій день мнѣ такъ уже захотѣлось удить, что и, прикрываясь своимъ дѣтскимъ возрастомъ, отъ которого, однако, въ ныхъ случаях отказывался, выпросился у матери на прудъ поудить съ отцомъ, когда съ одинимъ Евсеичемъ меня бы не отпустилъ. И имѣлъ весьма важную причину не откладывать ужесть на

— 48 —

пруду: отецъ сказалъ мнѣ, что черезъ два дня его запрудить, или, какъ выражались тогда, займутъ займку. Евсеинчъ съ отцомъ взяли свои мѣры, чтобы щуки не отгрызали крючковъ: они навязали ихъ на поводки изъ проволоки или струны, которыхъ щуки не могли перекусить, не смотря на свои острые зубы. Общія наши надежды и ожиданія не были обмануты. Мы наудили много рыбы, и въ томъ числѣ отецъ ноймать четырехъ щукъ, а Евсеинчъ двухъ.

Заимка пруда, или, лучше сказать, последствіе заньки, потому что на прудъ меня мать не пустила, — также представило мнѣ много новаго, никогда мною невиданнаго. Какъ скоро завалили вешнякъ, и теченіе воды мало-по-малу прекратилось, — рѣка ниже плотины совѣтмъ обмѣтła, и кромѣ глубокихъ ямъ, называемыхъ омутами, Бугурусланъ побѣжалъ маленькимъ ручейкомъ. По всему протяженію рѣки, до самаго Кивацкаго пруда, также спущеннаго, вездѣ стоять родъ, и старый и малый, съ бреднями, вятелями и недютками, перегораживая ими рѣку. Какъ скоро рыба послышала, что вода пошла на убыль, она начала скатываться внизъ, оставаясь иногда въ самыхъ глубокихъ мѣстахъ и, разумѣется, попадая въ разставленныя снасти. Мы съ Евсеичемъ стояли на самомъ высокомъ берегу Бугуруслана, откуда далеко было видно и вверхъ и внизъ, и смотрѣли на эту торопливую и суматошную ловлю рыбы, сопровождаемую крикомъ деревенскихъ бабъ, мальчишекъ и дѣвчонокъ: послѣднія употребляли дѣя ловли рыбы связанныя юбки и рѣшета, даже хватали добычу руками, вытаскивал иногда порядочныхъ плотницъ и язиковъ изъ-подъ корягъ и изъ рачьихъ норъ, куда во вское время особенно любятъ забиваться некрупные налины. которые также попадались. Раки пресмѣшно корячились и позяли по обмѣнному дну и очень больно щипали за го-ляя ноги и руки бродившихъ по водѣ и грязи людей, отъ чего нерѣдко раздавался пронзительный визгъ мальчишекъ и особенно дѣвчонокъ.

Бугурусланъ былъ хотя не широкъ, по очень обstrь, глубокъ и омут淨ъ; вода еще была жирна, по выраженію мельниковъ, и прудъ къ вечеру сталъ наполняться, а въ ночь уже пошла вода въ каузъ; на другой день поутру замолола мельница, и нашъ Бугурусланъ сдѣлался опять прежнею глуб

— 49 —

бокою, многоводной рѣкой. Меня очень огорчало, что я не видѣлъ, какъ занимали занмку, а разсказы отца еще больве подстрекали мою досаду и усиливали мое огорченіе. Я не преминулъ попросить у матери объясненія, почему она меня не пустила, и получилъ въ отвѣтъ, что «несего мнѣ дѣлать въ толпѣ мужиковъ и не для чего слушать ихъ грубыя и непристойныя шутки, прибаутки и брань между собою». Отецъ напрасно увѣрялъ, что ничего такого не было и не бываетъ, что никто не бранился; но что веселаго крику и шуму было много... Не могъ я не вѣрить матери, но отцу хотѣлось больше вѣрить.

Какъ только провела земля, — начались полевыя работы, то-есть посѣвъ яроваго хлѣба, и отецъ сталь вѣдить всякий день на пашню. Всякий день я просился съ нимъ, и только одинъ разъ отпустила меня мать. По моей усильной просьбе отецъ согласился-было взять съ собой ружье, потому что въ поляхъ водилось множество полевой дичи; но мать начала говорить, что она боится, какъ бы ружье не выстрѣлило и меня не убило, а потому отецъ, хотя увѣрялъ, что ружье лежало бы на дрогахъ незаряженное, оставилъ его дома. Я замѣтилъ, что ему самому хотѣлось взять ружье; я же очень горячо этого желалъ, а потому поѣхалъ нѣсколько огорчен-ъй. Видъ весеннихъ полей скоро привлекъ мое вниманіе, и радостное чувство, уничтоживъ непріятное, овладѣло моей ду-шой. Поднимаясь отъ гумна на гору, я увидѣлъ, что всѣ долочки весело зеленѣли сочною травой, а гривы или кулиги дикаго персика, которые тянулись по скатамъ крутыхъ хол-мовъ, были ослышаны розовыми цвѣточками, издававшими силь-ный ароматическій запахъ. На горахъ зацвѣтала вишня и дикая акація или чилизникъ. Жаворонки такъ и разсыпались пѣснями вверху; иногда проносились крикъ журавлей, вдали заливались звонкими трелями кронштепъ, слышался хрипленый го雖ъ кречетокъ, стрепета поднимались съ дороги и тутъ же садились. Не одинъ разъ отецъ говорилъ: «Жалко, что нѣтъ съ нами ружья». Это былъ особый птичій міръ, совсемъ не похожій на тотъ, который подъ горою населилъ воды и бо-лота, — и онъ показался мнѣ еще прекраснѣе. Тутъ только, на горѣ, почувствовалъ я неизмѣримую разность между атмо-сферами внизу и вверху! Тамъ пахло стоячою водой, тяже-

АКСАКОВЪ, 2.

4

— 50 —

лою сиропцю, а здѣсь воздухъ былъ сухъ, ароматенъ и легокъ; тутъ только я почувствовалъ справедливость жалобъ матери на низкое мѣсто въ Багровѣ. Вскорѣ зачернѣлись полюсы вспаханной земли, и, подъѣхавъ, я увидѣлъ, что крестьянинъ, уже не молодой, мѣрно и бодро ходить взадъ и впередъ по десятинѣ, разсѣвая вокругъ себя хлѣбныя сѣмева, которые доставалъ онъ изъ лукошка, висящаго у него черезъ плечо. Поздали за нимъ шли три крестьянина за сохами; запрыженныя въ нихъ лошади казались мелки и слабы, но онѣ не останавливались и безъ напряженного усилия, взрывали сожинками черноземную почву, разсыпая рыхлую землю направо и палѣво, разумѣется не новь, а мякоть, какъ называлась тамъ нѣсколько разъ паханная земля; за ними тащились три бороны съ железными зубьями, запряженныя такими же лошадками; ими управляли мальчики. Не смотря на утро и еще весеннюю свѣжесть, всѣ люди были въ однѣхъ рубашках. И весь этотъ, повидимому, тяжелый трудъ производился легко, бодро и весело. Глядя на эти правильно и непрерывно действоваліся фигуры людей и лошадей, я забылъ окружающую меня красоту весенняго утра. Важность и святость труда, которыхъ я не могъ тогда вінолѣ ни понять, ни оцѣнить, однако глубоко поразили меня. Отецъ пошелъ на вспаханную, но еще не заборонованную десятину, сталъ что-то мѣрять своей палочкой и считать; а я, оглянувшись вокругъ себя и увидя, что въ разныхъ мѣстахъ много людей и лошадей десятались такъ же мѣрно и въ такомъ же порядке не зная о чемъ. Отецъ, воротясь ко мнѣ и найдя меня въ томъ же положеніи, спросилъ: «Что ты, Сережа?» И отвѣчалъ множествомъ вопросовъ о работающихъ крестьянахъ и мальчикахъ, на которые отецъ отвѣчалъ мнѣ удовлетворительно и подробно. Слова его запали мнѣ въ сердце. Я сравнивалъ себя съ крестьянскими мальчиками, которые цѣлый день, отъ восхода до заката солнечнаго, бродили взадъ и впередъ, какъ по песку, по рыхлымъ десятинамъ, которые кушали хлѣбъ да воду, — и мнѣ стало совѣстно, стыдно, и рѣшился я просить отца и мать, чтобы меня заставили бороновать землю. Полныи такихъ мыслей, воротился я домой и принялся передавать матери мои влечетѣнія и

— 51 —

желаніе работать. Она смѣялась, а я горячился; наконецъ она съ важностью сказала мнѣ: «Выкинь этотъ вздоръ изъ головы. Пашня и бороньба — не твое дѣло. Впрочемъ, если хочешь попробовать, — я позволяю.» Черезъ нѣсколько вре- мени дѣйствительно мнѣ позволили попробовать бороновать землю. Оказалось, что я никуда не годень: не умѣю ходить по вспаханной землѣ, не умѣю держать вожжи и править лошадью, не умѣю заставить ее слушаться. Крестьянскій маль- чикъ шелъ рядомъ со мной и смѣялся. Мнѣ было стыдно и досадно, и я никогда уже не поминать объ этомъ.

Именно въ эту пору житья моего въ Багровѣ я мало проводилъ времени съ моей милой сестрицей и какъ будто отдалился отъ нея; но это нисколько не значило, чтобъ я сталъ меньше ее любить. Причиною этого временнаго отда- ленія были мои новыя забавы, которые она, какъ дѣвочка, не могла раздѣлять со мной; и потомъ — мое приблизеніе къ матери. Говоря со мной, какъ съ другомъ, мать всегда высылала мою сестрицу и запрещала мнѣ разсказывать ей наши откровенные разговоры. Она не такъ горячо любила ее, какъ меня, и мнѣе ласкала. Я былъ любимецъ, фаво- ритьѣ, какъ многіе называли меня, и, слѣдовательно, балован- ное дитя. Я долго оставался такимъ; но это никогда не мнѣ- шало горячей привязанности между мной и остальными брать- ями и сестрами. Бабушка же и тетушка ко мнѣ не очень благово-или, а сестрицу мою любили; онѣ напѣвали ей въ уши, что она не любимая дочь, что мать глядитъ мнѣ въ глаза и дѣлаетъ все, что мнѣ угодно, что «братецъ — все, а она — иначего»; по всѣ такія вредныя винушенія не про- низводили никакого впечатлѣнія на любящее сердце моей сер- стры, и никакое чувство зависти или негодованія и на одну минуту никогда не омрачало свѣтлую доброту ея прекрасной души.

Мать по-прежнему не входила въ домашнее хозяйство, а всѣмъ распоряжалась бабушка, или, лучше сказать, тетушка; мать заказывала только кушанья для себя и для насъ; но въ то же время было слышно и замѣтно, что она настоящал госпожа въ домѣ и что все дѣлается пли сдѣлается, если она захочетъ, по ея волѣ. Не смотря на мой ребячій возрастъ, я понималъ, что моей матери всѣ егъ домѣ боялись, а не

4*

— 52 —

любили (кромѣ Евсепча и Параши), хотя мать никому и грубаго слова не говаривала. Эту мудреную загадку тогда рано было мнѣ разгадывать!

По просухѣ перебывали у насъ въ гостяхъ всё сосѣди, большею частью родные намъ. Пріѣзжали тогда и Чичаговы, только безъ старушки Мертваго; разумѣется, мать была имъ очень рада и большую часть времени проводила въ открыwnыхъ и задушевныхъ разговорахъ надинѣ съ Катераной Борисовной, даже меня высыпала. Я мелькомъ вслушался раза два въ ея слова и догадался, что она жаловалась на свое положеніе, что она была недовольна своей жизнью въ Багровѣ: эта мысль постоянно смущала и огорчала меня.

Петръ Иванычъ Чичаговъ, такъ же какъ моя мать, не зналъ и не любилъ домашняго и полеваго хозяйства. Всѣмъ занималась его тёща и жена. Онъ читалъ, писалъ, рисовалъ, чертилъ и охотился съ ружьемъ. Зная, что у насъ много водится дичи, онъ привезъ съ собой и ружье и собаку, и вся-кій день ходилъ стрѣлать въ нашихъ болотахъ, около нижняго и верхняго пруда, гдѣ жило множество бекасовъ, всякихъ куликовъ и куличковъ, болотныхъ курочекъ и коростелей. Одинъ разъ и отецъ ходилъ съ нимъ на охоту; они принесли полные ягдташи дичи. Петръ Иванычъ все подсмѣивался надъ моимъ отцомъ, говоря, что «Алексіи Степанычъ большой эко-номъ на порохъ и дробь, что онъ любить итичу покруг-нѣе да поближе, что бекасы ему не по вкусу, а вотъ уточки или болотные кулички, — такъ это его дѣло: тутъ мясца побольше.» Отецъ мой отшучивался, признаваясь, что онъ точно мелкую итицу не мастеръ стрѣлять — не привыкъ, и что Петръ Иванычъ, конечно, убилъ пары четыре бекасовъ, но за то много посѣять въ болотахъ дробь, которая на будущій годъ уродится... Петръ Иванычъ громко смѣялся своимъ особеннымъ звучнымъ смѣхомъ, про который мать говорила, что Петръ Иванычъ и смѣется умно. Онъ удивлялъ иногда нѣсколько времени на разговоры со мной. Обыкновенно это бывало постѣ охоты, когда онъ, переводѣвшись въ сухое платье и бѣлье, садился на диванъ въ гостиной и закуривалъ свою большую пѣнковую трубку. «Ну, Сережа, такъ начинать онъ свой разговоръ, — какъ поживають старикашки Сумароковъ, Хера-сковъ и особенно .Юмопосовъ? Что подѣлываетъ Карамзинъ»

— 53 —

съ братіей новыхъ стихотворцевъ? — Это значило, чтобъ я
начиналъ читать напзусть заученные мною стихи этихъ писа-
телей. Петръ Иванычъ надъ всѣми подсмѣчивался, даже надъ
.ломоносовымъ, котораго впрочемъ очень уважалъ. Горячо
хвалилъ Державина п въ то же время подшучивалъ надъ
нимъ; одного только Дмптріева хвалилъ, хотя не горячо, но
безусловно: къ сожалѣнію, я почти не зналъ ни того, ни дру-
гаго. Мое восторженное чтеніе и п. п декламація, какъ онъ
называлъ, очень его забавлѣла. Единые nestedы чтецы стиховъ.
которыхъ я слыхалъ, были мои дяди Зубины. Александръ
Николаичъ особенно любилъ передразнивать московскихъ тра-
гическихъ актеровъ — и, подражая такой каррикатурной декла-
маціи, образовалъ я мое чтеніе! Легко понять, что оно, сопро-
вождаемое неумѣстною горячностью и уродливыми жестами,
было очень забавно. Тѣмъ не менѣе я вспоминаю съ искрен-
нимъ удовольствіемъ и благодарностью объ этихъ часахъ моего
дѣтства, которые проводилъ я съ Петромъ Иванычемъ Чича-
говымъ. Этотъ необыкновенно умный и талантливый человекъ
стоялъ незмѣримо выше окружающего его общества. Остро-
умныя шутки его западали въ мой дѣтскій умъ и вѣрятно
приготовляли меня къ болѣе вѣрному пониманію тогдашнихъ
писателей.

Впослѣдствіи, когда я уже былъ студентомъ, а потомъ пе-
тербургскимъ чиновникомъ, пріѣзжавшимъ въ отпускъ, я всегда
снишелъ повидаться съ Чичаговымъ: прочесть ему все, что
явилось нового въ литературѣ, и подѣлиться съ нимъ моими
впечатлѣніями, молодыми взглядами и убѣжденіями. Его судъ
часто былъ вѣренъ и всегда остроуменъ. Съ особенною жи-
востью припоминаю я, что уже не задолго до его смерти,
очень больному, прочелъ я ему стихи на Державина и
Карамзина, не знаю кѣмъ написанные, едвали не Шатровымъ.
Перваго куплета помню только половину.

Перлово-сизыхъ облаковъ.

Иль давъ толчекъ въ Кавказъ ногами,

И вихро-бурыми крылами,

Разсѣкини воздухъ, прилети;

Хвостомъ сребро-злато-махровымъ

Иль радужно-гнѣдо-багровымъ

Слѣды пурпурны замети.

—

— 54 —

Но вдругъ картина премѣнилась,
Услышалъ стонъ я голубка;
У Лизы слезка покатилась
Изъ лѣваго ея глазка.
Катилась по щекѣ, катилась,
На щечкѣ въ ямкѣ поселилась,
Какъ будто въ лужицѣ вода.
Не такъ то было въ стары вѣки:
На слезы скупы человѣки,
Но люди были ли тогда?
Когда... дѣвушкѣ случалось
Въ разлукѣ съ мыльнымъ другомъ быть,
То должно ей о немъ, казалось,
Ручьями слезы горьки лить.
Но нынче слезы дорогія

Сравнялся-ль древнія простыя
Съ алмазной нынѣшней слезой?

Забывъ свою болѣзнь и часто возвращающіеся мучитель-
ные ея припадки, Чичаговъ, слушая мое чтеніе, смѣялся са-
мымъ веселымъ смѣхомъ, повторяя пѣкоторые стихи или вы-
раженія. «Ну, другъ мой, сказалъ онъ мнѣ потомъ съ жи-
вымъ и яснымъ взгідомъ, — ты меня такъ утѣшилъ, что те-
перь мнѣ не надо и пріема опіума.» Во время страданій,
превышающихъ силы человѣческія, онъ употреблялъ опіумъ
въ маленькихъ пріемахъ.

Наступило жаркое лѣто. Клевѣ крупной рыбы прекратился. Уженье мое ограничилось ловлею на булавочные крючки лошковъ, пискарей и маленькихъ плотичекъ, по мелкимъ безопаснымъ мѣстамъ, начиная отъ дома, вверхъ по рѣкѣ Бугуруслану, до такъ называемыхъ Антошкиныхъ мостковъ, построенныхъ кресцѣяниномъ Антономъ противъ своего двора; далѣе рѣка была поглубже, и мы туда безъ отца не ходили. Меня отпускали съ Евсенемъ всѣкій день или поутру, и ни вечеромъ, часа на два. Около самаго дома древесной тѣни не было, и потому мы, вмѣстѣ съ сестрицей, ходили гулять, сидѣть и читать книжку въ грачевую рощу или на островъ, который я любилъ съ каждымъ днемъ болѣе. Въ самомъ дѣлѣ тамъ было очень хорошо: берега были обсажены березами, которые разростались, широко раскинулись и давали густую тѣнь; липовая аллея нерескакала островъ по серединѣ; она была тѣсно насажена и подъ небо вѣчно былъ сумракъ и прохлада; она служила деннымъ убѣжищемъ для ночныхъ бабочекъ, собираніемъ которыхъ, черезъ нѣсколько лѣтъ, я сталъ

— 55 —

очень горячо заниматься. На островъ нерѣдко съ нами ха-
живала тетушка Татьяна Степановна. Сидя подъ освѣжитель-
ною тѣнью, на берегу широко и рѣзво текущей рѣки, иногда
съ удочкой въ рукѣ, охотно слушала она мое чтеніе; прино-
спла иногда свой «Пѣсennпкъ», читала сама или заставляла
меня читать, и какъ ни были нелѣпы и уродливы эти пѣсни,
принадлежавшія Сумарокову съ братіей, но чатались и слу-
шались онѣ съ искреннимъ сочувствіемъ и удовольствіемъ.
До спѣх поръ помню напзусть охотничью пѣсню Сумаро-
кова *)

Мы такъ нахвалили матери моей прохладу тѣнистаго
острова въ полдневный зной, что она рѣшилась одинъ разъ
пойдти съ нами. Сначала ей понравилось и она приказала
принести большую кожу, чтобы спѣть на ней на берегу рѣки,
потому что никогда не садилась прямо на большую траву. го-
воря, что отъ нея сыро, что въ ней множество насѣкомыхъ,
которыя сейчасъ напоззутъ на человѣка. Принесли кожу и
даже кожаныя подушки. Мы всѣ усѣлись на нихъ, но, я не
знаю почему, только такое осторожное, искусственное обра-
щеніе съ природой расхолодило меня и мнѣ совсемъ не было
такъ весело, какъ всегда бывало одному съ сестрицей или те-
тушкой. Мать равнодушно смотрѣла на зеленые липы и бе-
резы, на текущую вокругъ насъ воду; стукъ толчен. шумъ
мельницы, долестившій иногда явственно до насъ, когда подни-
мался вѣтерокъ, по временамъ затихавшій, казался ей одно-
образнымъ и скучнымъ; сырой запахъ отъ пруда, котораго
никто изъ насъ не замѣчать, находила она противнымъ и,
посидѣлъ съ часъ, она ушла домой въ свою душную спальную,
раскаленную солнечными лучами. Мы остались одни; унесли
кожу и подушки, и острѣвъ получили дѣя меня свою преж-
нюю очаровательную прелесть. — Тетушка любила дѣлать над-
писи на облой и гладкой кожѣ березъ и даже вырѣзывала
иногда пожичкомъ или накалывала толстой булавкой разные

*) Цѣсна III. Она начинается такъ:

Не пастухъ въ свирѣль играеть,
Сидя при рѣчныхъ струяхъ;
Не пастухъ оведѣ сгонятъ
На прекрасныхъ сихъ лугахъ, и проч.

— 56 —

стишки изъ своего пѣсенника. Я, разумѣется, охотно подразжалъ ей. На этотъ разъ она вырѣзала, что такого-то года, мѣсяца и числа «Софья Николаевна посѣтила островъ».

Изрѣдка йзжалъ я съ отцомъ въ поле на разныя работы: видѣлъ, какъ полютъ яровые хлѣба: овсы, полы и пшеницы; видѣлъ, какъ крестьянскія бабы и дѣвки, безпрестанно нагибаясь, выдерживаютъ сорныя трáвы и, набравъ ихъ на лѣвукъ руку цѣлую охапку, бережно ступая, выносять на межи, бросять и снова идутъ полотѣ. Работа довольно тяжелая и скучная, потому что успѣхъ труда не замѣтенъ.—Наконецъ пришло время сѣнокоса. Его начали за недѣлю до Петрова дня. Эта работа, одна изъ всѣхъ крестьянскихъ полевыхъ работъ, которой я до тѣхъ поръ еще не видывалъ, понравилась мнѣ больше всѣхъ. Въ прекрасный лѣтній день, когда солнечные лучи давно уже поглотили ночью свѣжесть, подъѣзжали мы съ отцомъ къ такъ называемому «Потаенному кōлку», состоящему по большой части изъ молодыхъ и уже довольно толстыхъ, какъ сосна прямыхъ, линъ,—кōлку, давно заповѣданному и сберегаемому съ особенною строгостью. Лишь только поднялись мы къ лѣсу изъ оврага, сталъ долетать до моего слуха глухой необыкновенный шумъ: то какой-то отрывистый и мѣрный порохъ, на мгновенье перемежающійся и вновь возникающий, то какое-то звонкое металлическое шарканье. Я сейчасъ спросилъ: «что это такое?» — «А вотъ увидишь!» отвѣчалъ отецъ, улыбаясь. Но за порослью молодаго и частаго осинника ничего не было видно; когда же мы обогнули его,— чудное зрѣлище поразило мои глаза. Человѣкъ сорокъ крестьянъ косили, выстроясь въ одну линію, какъ по ниткѣ: ярко блестя на солнцѣ, взлетали косы, и стройными рядами пожилась зрѣзанная густая трава. Пройдя длинный рядъ, вдругъ косцы остановились и принялись чѣмъ-то точить свои косы, несело перебрасываясь между собою шутливыми рѣчами, какъ можно было догадываться по громкому смѣху: разслышать словъ было еще певозможно. Металлическіе звуки пропеходили отъ точенья косъ деревянными лопаточками, обмазанными глиною съ несколько, о чемъ я узналъ послѣ. — Когда мы подъѣхали близко и отецъ мой сказалъ обыкновенное приѣтствіе: «Богъ помочь» или «Богъ на помощь!» громкое:— «Благодарствуйте, батюшка Алексій Степанычъ!» огласило

— 57 —

поляну, отозвалось въ оврагъ, — и снова крестьяне продолжали широко, ловко, легко и свободно размахивать косами! Въ этой работе было что-то доброе, веселое, такъ что я не вдруг повѣрилъ, когда мнѣ сказали, что она тоже очень тяжела. Какой легкій воздухъ, какой чудесный занахъ разноился отъ близкаго лѣса и скошенной еще рано утромъ травы, изобловавшей множествомъ душистыхъ цвѣтовъ, которые отъ знойнаго солнца уже начинали вянуть и издавать особенный пріятный ароматческій запахъ! Нетронутая трава стояла стѣной, въ поясъ вышиною, и крестьяне говорили: «Что за трава! медвѣдь медвѣдемъ!» *) По зеленымъ высокимъ рядамъ скошенной травы уже ходили галки и вороны, налетѣвшия изъ лѣса, где паходились ихъ гнѣзда. Мне сказали, что они подобираютъ разныхъ букашекъ, козявокъ и червячковъ, которые прежде скрывались въ густой травѣ, а теперь бѣгали на виду по опрокинутымъ стеблямъ растеній и по обнаженной землѣ. Подойдя поближе, я своими глазами удостовѣрился, что это совершенная правда. Сверхъ того я замѣтилъ, что птица клевала и ягоды. Въ травѣ клубника еще была зелена, за-то необыкновенно крупна; на открытыхъ же мѣстахъ она уже поспѣвала. Изъ скошенныхъ рядовъ мы съ отцомъ набрали по большой кисти такихъ ягодъ, изъ которыхъ иные попадались крупnie обыкновеннаго орѣха; многія изъ нихъ, хотя еще не покраснѣли, но были уже мягки и вкусны.

Мне такъ было весело на сѣнокосѣ, что не хотелось даже хять домой, хотя отецъ уже звалъ меня. Изъ лѣснаго оврага, на днѣ котораго, тихо журча, бѣжалъ маленькій родинчокъ, неслось ворковапье ликихъ голубей или горлинокъ, слышался также кошачій крикъ и заунывный стонъ иволги; звукъ эти были такъ различны, противоположны, что я долго не хотелъ вѣрить, что это кричить одна и та же миловидная желтенькая птичка. Изрѣдка раздавались пронзительный трубный голосъ желны... Вдругъ кончикъ вылетѣлъ на поляну, высоко взвился и, кружась надъ косцами, которые вынугивали

*) Я никогда не умѣлъ удовлетворительно объяснить себѣ этого выраженія, употребляемаго также, когда говорилось о густомъ, высокомъ несжатомъ хлѣбѣ: какъ тутъ пришелъ медвѣд! Я думалъ, что словомъ медвѣдь выражалась сила, то есть илотина, вышина и вообще добротность травы или хлѣба. С. 1.

— 58 —

ногда изъ травы маленьких птичек, сторожил ихъ появленіе и падалъ на нихъ, какъ молнія изъ облаковъ. Его быстрота и ловкость были такъ увлекательны, а участіе къ общей птичкой такъ живо, что крестьяне привѣтствовали громкими криками и удальство ловца, и проворство птички всякій разъ, когда она успѣвала упасть въ траву или скрыться въ лѣсу. Евсеичъ особенно горлчился, также сопровождая одобрительным п восклицаніями чудную быстроту этой красивой и рѣзвой хищной птицы. Долго копчикъ потѣшалъ всѣхъ проворнымъ, хотя безуспѣшнымъ преслѣдованіемъ своей добычи, но, наконецъ, поймалъ птичку и, держа ее въ когтяхъ, полетѣлъ въ лѣсъ. «А, попалась обѣдняга! Подцѣпилъ, понесъ въ гнѣздо дѣтей кормить!» раздавались голоса косцовъ, прерываемые и заглушаемые иногда шарканьемъ кось и шорохомъ рядами падающей травы. — Отецъ въ другой разъ сказалъ, чю нора ѣхать, и мы поѣхали. Веселая картина сѣнокоса не выходила изъ моей головы во всю дорогу; но, воротясь дамой, я уже не бросился къ матери, чтобы разсказать ей о новыхъ моихъ впечатлѣніяхъ. Опыты научили меня, что мать не любить разсказовъ о полевыхъ крестьянскихъ работахъ, о которыхъ она знала только по наслышкѣ; а если и видѣла, то какъ-нибудь мелькомъ или издалі. Я поспѣшилъ разсказать все милой своей сестрицѣ, потомъ Парашѣ, а потомъ и тетушкѣ съ бабушкой. Тетушка п бабушка много разъ видали косьбу и всю уборку сѣна п, разумѣется, знали это дѣло гораздо короче и лучше меня. Онѣ не могли надивиться только, чему я такъ радъ. Тетушка однако прибавила: «Да оно смотрѣть точно пріятно, да косить-то больно тяжело въ такую жару.» Эти слова заставили меня задуматься.

Милая моля сестрица, не раздѣлявшая со мной нѣкоторыхъ моихъ лѣтнихъ удовольствій, была за то вѣрною моею подругой и помощницей въ собираніи травъ и цвѣтовъ, въ наблюденияхъ за гнѣздами маленькихъ птичекъ, которыхъ много водилось въ старыхъ смородинныхъ и барбарисовыхъ кустахъ, въ собираніи червячковъ, бабочекъ и разныхъ букашекъ. Врожденную охоту къ этому роду занятій и наблюдений, и вообще къ натуральной исторіи, возроди и во мнѣ книжки «Дѣтскаго Чтенія». Замѣтивъ гнѣздо какой-нибудь птичку, всего чаще зорьки или горихвостки, мы всякій день

— 59 —

ходили смотрѣть, какъ мать сидить на ящахъ; иногда, по
неосторожности, мы спутивали ее съ гнѣзда, и тогда, бес-
режно раздвинувъ колючія вѣтви барбариса или кружовника,
разглядывали, какъ лежать въ гнѣздѣ маленькія, мѣленькія,
пестренькія яички. Случалось иногда, что мать, наскучивъ
нашимъ любопытствомъ, бросала гнѣздо; тогда мы, увидя, что
уже исколько дней итички въ гнѣздѣ нѣть и что она не
покрикиваетъ и не вертится около насть, какъ то всегда бы-
вало,— доставали яички, или даже все гнѣздо, и уносили къ
себѣ въ комнату, считая, что мы законные втадѣльцы жи-
лища, оставленнаго матерью. Когда же итичка благополучно,
не смотря на наши помѣхи, высживала свои яички, и мы
вдругъ находили вмѣсто нихъ голенькихъ дѣтеншей съ жа-
лобнымъ, тихимъ пискомъ, безпрестанно разѣвающихъ огром-
ные рты; видѣли, какъ мать прилетала и кормила ихъ муш-
ками и червячками... Боже мой, какая была у насъ радость!
Мы не переставали слѣдить, какъ маленькія итички росли,
перились и паконецъ покидали свое гнѣздо. — Сорванныя
травы и цвѣты мы раскладывали и сушили въ книгахъ, на
что преимущественно употреблялись: «Римская история Рол-
лена» и «Домашний лечебник Бухана; а чтобы листы въ кни-
гахъ не портились отъ сырости и не раскрашивались раз-
ными красками, мы клали цвѣты между листочками писчей
бумаги. Свѣтящіеся червячки прельщали насъ своимъ фосфо-
рическимъ блескомъ (о фосфорическомъ блескѣ я знаю также
изъ Дѣтскаго Членія»); мы ловили ихъ и держали въ ящи-
кахъ или бумажныхъ коробочкахъ, положивъ туда разныхъ
травъ и цвѣтовъ; то же дѣлали мы со всемиими червяками,
у которыхъ было 16 ножекъ. Свѣтляки не долго жили и
почти всегда на другой же день теряли способность разли-
вать по временамъ свой плѣнительный блескъ, которымъ мы
любовались въ темной комнатѣ. Другіе червячки жили долго
и превращались иногда, къ великой нашей радости, въ хри-
золиды или куколки. Это происходило слѣдующимъ поряд-
комъ: червячки голые, посредствомъ клейкой слизи, привѣши-
вали, точно приклеивали себя хвостикомъ къ крышкѣ или
стѣнкѣ ящика, а червячки мохнатые, завернувшись въ листья
и замотавшись въ тонкія, бѣлыя и прозрачныя ниточки или
шелковинки, ложились въ нихъ, какъ въ кроватку. По про-

— 60 —

шествіні пзвѣстнаго, но весьма не равнаго времени, сваливалась, какъ сухая шелуха, наружил кожа съ гладкаго или мохнатаго червя — и висѣла или лежала куколка: висѣла угловатая, съ рожками, узорчато-сѣрая, бланжевая, даже золотистая хризолида; а лежала всегда темнаго цвѣта, настоящая, крошечная, точно спеленатая куколка. Я зналъ, что изъ первыхъ вислыхъ хризолидъ должны были вывестись денныя бабочки, а изъ вторыхъ, лежачихъ — ночныя; но какъ въ то время я еще не умѣлъ ходить за этимъ дѣломъ, то превращенія хризолидъ въ бабочки у насъ не было, да и быть не могло, потому что мы ихъ безпрестанно смотрѣли, даже трогали, чтобъ узнать, живы ли онъ? У насъ вывелась только одна, найденная мною гдѣ-то подъ застрѣхой, вся золотистая куколка; изъ нея вышла самая обыкновенная крапивная бабочка, — но радость была необыкновенная!...

Наконецъ поспѣла полевая клубника и ее начали приносить уже не чашками и бураками, но ведрами. Бабушка, было, сидить на крыльцовъ и принимаетъ клубнику отъ дворовыхъ и крестьянскихъ женщинъ. Рѣдко она хвалила ягоды, а все ворчала и бранилась. Мать очень любила и дорожила полевою клубникой. Она считала ее полезною для своего здоровья и употребляла какъ лѣкарство по нѣскольку разъ въ день, такъ что въ это время малоѣла обыкновенной пищи. Намъ съ сестрой тоже позволяли кушать клубники, сколько угодно. Кромѣ всѣхъ другихъ хозяйственныхъ потребностей, изъ клубникими приготовляли клубничную воду, вкусомъ съ когорой впчето сравниться не можетъ.

Въ лѣтніе знойные дни протягивали по сему двору, отъ кладовыхъ амборовъ до погреба и отъ конюшенъ до столярной, длинныя веревки, поддерживаемыя въ разныхъ мѣстахъ рогульками изъ лутошекъ. На эти веревки вывѣшивали для просушки и сбереженія отъ моли разныя платья мужскія и женскія, шубы, шерстяные платки, теплыя одѣла, сукна и проч. Я очень любилъ все это разсматривать. И тогда уже висѣло тамъ много такого платья, котораго болѣе не носил, синтаго изъ такого сукна или матеріи, какихъ болѣе не продавали, какъ мнѣ сказывали. Одинъ разъ, брода между этими разноцвѣтными, иногда золотомъ и серебромъ вышитыми, качающимися отъ вѣтра, висячими стѣнами и пшермами, за-

— 61 —

брелъ я нечаянно къ тетушкину амбару, выстроенному почти
середи двора, передъ ея окнами; ея дѣвушка, толстая. бѣлая
и румяная Матрена, посаженная на крылечкѣ для караула,
крѣпко спала, не смотря на то, что солнце пекло ей прямо
въ лицо; около нея висѣло на сошкахъ и лежало по крыльцу
множество широкихъ и тонкихъ полотенъ и холстовъ, столо-
ваго бѣлья, мѣховъ, шелковыхъ матерій, платьевъ и т. и.
Разсмотрѣвъ все внимательно, я замѣтилъ, что нѣкоторыя по-
лотна были желѣты. Любоытство заставило меня войдти въ
амбаръ. Кромѣ отворенныхъ пустыхъ сундуковъ и привѣшен-
ныхъ къ потолку мѣшковъ, на полкахъ, которые тянулись
по стѣнамъ въ два ряда, стояло великое множество всякой
всячины: фаянсовой и стеклянной посуды, чайниковъ, молоч-
никовъ, чайныхъ чашекъ, лаковыхъ подносовъ, ларчиковъ,
ящиковъ, даже бутылокъ съ новыми пробками; въ одномъ
утлу лежалъ громадный пуховикъ или, лучше сказать, мѣшокъ
съ пухомъ; въ другомъ стояла большая новая кадушка, по-
крытая бѣлымъ холстомъ; изъ любоытства я поднялъ холстъ
и съ удивленіемъ увидѣлъ, что кадушка почти полна коло-
тымъ сахаромъ. Въ самое это время я услышалъ близко го-
лоса Параши и сестрицы, которые ходили между развѣшен-
ными платьями, искали и кликали меня. Я поспѣшилъ къ
нимъ на встрѣчу и, собѣгая съ крылечка, разбудилъ Матрену,
которая ужасно испугалась, увидя меня выбѣгающего изъ
амбара. «Что это, сударь, вы тамъ дѣлали? сказала она съ
сердцемъ. Тамъ совсемъ не ваше мѣсто. Теперь тетушка на
меня будетъ гнѣваться. Онъ никому не позволяютъ ходить въ
свой амбаръ.» Я отвѣчалъ, что не знать этого, и сейчасъ же
скажу тетеньку, и попрошу у нея позволеніе все хорошенько
разглядѣть. Но Матрена перепугалась еще больше, бросилась
ко мнѣ, начала цѣловать мои руки и просить, чтобъ я не
сказывалъ тетушку, что былъ въ ея амбарѣ. Побѣжденный ея
ласками и просьбами, я обещалъ молчать; но передо мной
стояла уже Параша, держа сестрицу за руку, и лукаво улы-
балась. Опа слышала все и, когда мы отошли подальше отъ
амбара, опа принялась меня разспрашивать, чтò я тамъ ви-
джѣлъ. Разумѣется, я разсказалъ съ большою точностью и
подробностью. Параша слушала неравнодушно, и когда дѣло
дошло до колотаго сахару, то она вспыхнула и заговорила:

— 62 —

«Вотъ не диви, мы, рабы, припрячемъ какой-нибудь лоскутокъ или утащимъ кусочекъ сахарку; а вотъ благородныя-то барышни что дѣлаютъ, столбовыя-то дворянки? Да вѣдь все, что вы ни видѣли въ амбарѣ, все это тетушка натаскала у покойнаго дѣлушки, а бабушка-то ей потакала. Вишь какой себѣ муравейникъ въ приданое сгоношила! Сахаръ-то лѣтъ двадцать крадетъ да копитъ. Поди чай у нея и чаю и кофею мѣшки висятъ?...» Вдругъ Параша опомнилась и точно такъ же, какъ недавно Матрена, принялась цѣловать меня и мои руки, просить, молить, чтобъ я ничего не сказывалъ маменькѣ, что она говорила про тетушку. Она напомнила мнѣ, какой перенесла гнѣвъ отъ моей матери за подобныя слова объ тетушкахъ; она принялась плакать и говорила, что теперь надърное сошлютъ ее въ Старое Багрово, да и съ мужемъ покалуй разлучатъ, если Софья Николаевна узнаетъ объ ея глу- ныхъ рѣчахъ. «Пукавый меня попуталь, продолжала она, ути- рая слезы; за сердце взяло: жалко васъ стало! Я давно слы- шала объ этихъ дѣлахъ, да не вѣрила, а теперь сами видѣли... Ну, пропала я совсѣмъ!» вскрикнула она, вновь заливаясь слезами. Я увѣрилъ ее, что ничего не стану говорить ма- менькѣ, но Параша тогда только успокоилась, когда заста- вила меня побожиться, что не скажу ни одного слова. «Вотъ моя умница, сказала она, обнимая и цѣлуя мою сестрцу.— она ужь ничего не скажетъ на свою няню.» Сестрца молча обнимала ее. Я побожился, то-есть сказалъ: «ей Богу» въ первый разъ въ моей жизни, хотя часто слыхалъ, какъ другіе легко произносять эти слова. У дивляюсь, какъ могла угово- рить меня Параша и довесть до божы, которую мать моя строго осуждала!

Намѣреніе мое не подводить подъ гнѣвъ Парашу — осталось твердымъ. Я очень хорошо помнилъ, въ какую обѣду ввелъ было ее прошлаго года и какъ я потомъ расканивался, — но утанить всего я не могъ. Я немедленно разсказалъ матери обо всемъ, что видѣлъ въ тетушкиномъ амбарѣ, объ пепурѣ Матрены и объ ея просьбѣ ничего не сказывать тетушкѣ. Я скрылъ только слова Параши. Мать спачала улыбнулась, но потомъ строго сказала мнѣ: «Ты винновать, что зашелъ туда, куда безъ позволенія ты ходить не долженъ, и въ наказаніе за свою инцу ты долженъ теперь сопрѣтать, то-есть утанить отъ

— 63 —

своей тетушки, что былъ въ ея амбарѣ, а не то она прибьетъ Матрешу.» Слово «прибьетъ» меня смутило; я не могъ себѣ представить, чтобы тетушка, которой жалко было комара раздавить, могла бить Матрешу. Я, конечно, попросилъ бы объясненія, если-бы не былъ взволнанъ угрызеніемъ совѣсти, что я уже солгаль, утанѣлъ отъ матери все, въ чемъ просвѣтила меня Параша. Цѣлый день я чувствовалъ себя какъ-то неловко; къ тетушкѣ даже и не подходилъ, да и съ матерью оставался мало, а все гулялъ съ сестрицей или читалъ книжку. Къ вечеру однако я придумалъ себѣ вотъ какое оправданіе: если маменька сама сказала мнѣ, что я долженъ утанить отъ тетушки, что входилъ въ ея амбаръ, для того, чтобы она не побила Матрешу, то я долженъ утанить отъ матери сюва Параши, для того, чтобы она не услала ее въ Старое Багрово. Я совершенно успокоился и весело легъ спать.

Лѣто стояло жаркое и грозное. Чуть не всякій день шли дожди, сонровождаемые молниuki и такими громовыми ударами, что весь домъ дрожалъ. Бабушка затепливалa свѣчки передъ образами и молилась; а тетушка, боявшаяся грома, зарывалась въ свою огромную перину и пуховыя подушки. Я по-радочно труслилъ, хотя много читалъ, что не должно бояться грома; но какъ же не бояться того, чтo убываетъ до смерти? Слухи о разныхъ несчастныхъ случаяхъ безпрестанно до меня доходили. Послѣ грозы, быстро пролетавшей, такъ было хорошо и свѣжо, такъ легко на сердцѣ, что я приходилъ въ восторженность, состояніе, чувствовалъ какую-то безумную радость, какое-то шумное веселье. Всѣ удивлялись и спрашивали меня о причинѣ; я самъ не понималъ ее, а потому и объяснить не могъ. Встѣдствіе такихъ частыхъ, хотя непродолжительныхъ перемокъ, необыкновенно много появилось грязь. Слухъ о груздахъ, которыхъ уродилось въ Потаенномъ колкѣ мостѣ-мостомъ, какъ выражался старый пчелякъ, жившій въ лѣсу съ свопми пчелами,— взволнавалъ тетушку и моего отца, которые очень любили брать грязь и особенно ломать грузди. Въ тотъ же день, сейчасъ послѣ обѣда, онъ рѣшились отправиться въ лѣсъ, въ сонровожденіи цѣлой дѣвичьей и многихъ дворовыхъ женщинъ. Мне очень было не-пріятно, что въ продолженіе всего обѣда мать насмѣхалась надъ охотой брать грязь, и особенно надъ моимъ отцомъ,

— 64 —

который для этой поѣздки отложилъ до завтра какое-то нуж-
ное по хозяйству дѣло. Я подумалъ, что мать ни за что
меня не отпуститъ, и такъ, только для пробы, спросилъ весьма
нетвердымъ голосомъ: «Не позволите ли, маменька, и мнѣ
поѣхать за груздями?» Къ удивленію моему, мать сейчасъ
согласилась и выразительнымъ голосомъ сказала мнѣ: «Только
съ тѣмъ, чтобъ ты въ лѣсу ни на шагъ не отставалъ отъ
отца, а то, пожалуй, какъ займутся груздями, то тебя поте-
ряють.» Обрадованный неожиданнымъ позволеніемъ, я отвѣ-
чалъ, что ни на одну минуточку не отлучусь отъ отца. Отецъ
нѣсколько смутился и, какъ мнѣ показалось, даже покра-
снѣлъ. Сейчасъ послѣ обѣда начались торопливые сборы. У
крыльца уже столи двое длинныхъ дрогъ и телѣга. Всѣ за-
пасились кузовьми, лукошками и плетеными корзинками изъ
пвовыхъ прутьевъ. На длиныя роспуски и телѣгу насѣло
столько народу, сколько могло помѣститься, а нѣкоторые
пошли пѣшкомъ впередъ. Мать съ бабушкой сидѣли на
крыльцѣ, и мы поѣхали въ совершенной тишинѣ; всѣ мол-
чали, но только сѣхали со двора, какъ на всѣхъ экспажахъ
начался веселый говоръ, превратившійся потомъ въ громкую
болтовню и хохотъ; когда же отвѣхали отъ дому съ версту,
дѣвушки и женщины запѣли пѣсни, и сама тетушка имъ под-
тягивала. Всѣ были необыкновенно шутливы и веселы, и мнѣ
самому стало очень весело. Я мало слыхалъ пѣсень, и онѣ
привели меня въ восхишеніе, которое до сихъ поръ свѣжо
въ моей памяти. Румяная Матреша имѣла чудесный голосъ
и была запѣвалой. Послѣ извѣстнаго приключенія въ те-
тушкиномъ амбарѣ, удостовѣрившись въ моей скромности, она
при всякомъ удобномъ случаѣ осыпала меня ласками и на-
зывала «умницей» и «милымъ бариномъ». Когда мы подъ-
ѣхали къ лѣсу, я подбѣжалъ къ Матрешѣ и, похваливъ ея
прекрасный голосъ, спросилъ: «Отчего она никогда не поеть
въ дѣвичьей?» Она наклонилась и шен мнѣ на ухо: «Ма-
тушка ваша не любить слушать нашихъ деревенскихъ пѣ-
сень.» Она поцѣловала меня и убѣжала въ лѣсъ. Я очень
пожалѣлъ о томъ, потому что пѣсня и голосъ Матреши за-
ронились мнѣ въ душу. Скоро всѣ разбрелись по лѣсу въ
разныя стороны и скрылись изъ виду. Лѣсъ точно ожилъ:
везде начали раздаваться разныя веселыя воскликанія, ауканье,

— 63 —

звонкій смѣхъ и одиночные голоса многихъ пѣсентъ: пѣсни
Матреши были громче и лучше всѣхъ, и я долго различалъ
ея удаляющійся голосъ. Евсенцъ, тетушка и мой отецъ, отъ
котораго я не отставалъ ни на пядь, ходили по молодому
лѣсу, неподалеку другъ отъ друга. Тетушка первая нашла
слой груздей. Она вышла на маленькую полянку, остановив
лась и сказала: «Здѣсь неремѣнно должны быть грузди; такъ
и пахнетъ груздями» — и вдругъ закричала: «Ахъ, я наступила на нихъ!» Мы съ отцомъ хотѣли подойти къ ней, но она не допустила насъ близко, говоря, что это ея грузди, что она нашла ихъ, и что пусть мы ищемъ другой слой. Я видѣлъ, какъ она стала на колѣни и, шупная руками землю подъ листьями папоротника, выпинала оттуда грузди и клала въ свою корзинку. Скоро и мы съ отцомъ нашли гниэдо груздей; мы такъ же принялись ощупывать ихъ руками и бережно вынимать изъ-подъ пелены прошлогоднихъ полустгившихъ листьевъ, поросшихъ всякими лѣсными трѣвами и цвѣтами. Отецъ мой съ жаромъ охотника занимался этимъ дѣломъ и особенно любовался молодыми груздями, говоря мнѣ: «Посмотри, Сережа, какіе маленькие груздочки! Осторожно сни май ихъ, — они хрупки и ломки. Посмотри: точно пухомъ снизу-то обросли, и какъ пахнутъ!» Въ самомъ дѣлѣ молоденькіе груздочки были какъ-то очень миловидны и издавали острый запахъ. — Наконецъ, побродивъ по лѣсу часа два, мы наполнили свои корзинки одними молодыми груздями. Мы ношили назадъ къ тому мѣсту, гдѣ оставили лошадей, а Евсеничъ принялся громко кричать: «Пора домой! Собирайтесь всѣ къ лошадямъ!» Нѣкоторые голоса ему откликались. Мы не вдругъ нашли свои дроги или роспуски, и еще долѣе бы ихъ проискали, если бы не заслышали издали фырканья и храпѣнья лошадей. Крѣпко привязанные къ молодымъ дубкамъ, добрые кони наши терпѣли страшную пытку отъ нападенія овода, то-есть мухъ, слѣпней и строки; послѣдняя особенно кусается очень больно, потому что выбираетъ для своего кусанья мѣста на животномъ, не защищенныя волосами. Бѣдныя лопади, искусанныя въ кровь, безпрестанно трясли головами и гри вами, обмахивались хвостами и били коштами въ землю, при водя въ сотрясенье все свое тѣло, чтобы сколько-нибудь ото гнать своихъ мучителей. Форрейторъ, хавшій кучеромъ на

АКСАКОВЪ, 2.

5

— 66 —

телѣгѣ, парочно оставленный обмахивать коней, для чего ему была срѣзана длиннал зеленая вѣтка, спалъ преснопокойно подъ тѣнью дерева. Отецъ побранилъ его, а Евсеичъ погрозилъ, что скажетъ старому кучеру Трофиму, и что тотъ ему даромъ не спустить. Многія горничныя дѣвки, съ лукомками полными груздей, скоро къ намъ присоединились, а нѣкоторыя видно зашли далеко. Мы не стали ихъ дожидаться и поѣхали домой. Матреша была въ числѣ воротившихся, и потому я просилъ посадить ее на наши дроги. Она помѣстилась на заняткахъ съ своимъ кузовомъ, и дорогой спѣла намъ еще нѣсколько пѣсентъ, которые слушалъ я съ большимъ удовольствіемъ. — Мы воротились къ самому чаю. Баブушка сидѣла на крыльѣгѣ, и мы поставили передъ ней наши корзины и кузовья Евсенча и Матрены, полные груздей. Баブушка вообще очень любила грибы, а грузди съ особенности: она любила кушать ихъ жареные въ сметанѣ, отварные въ разсолѣ, а всего болѣе соленые. Она долго, съ дѣтскою радостью, разбирала грузди, откладывая маленькіе къ маленькимъ, средніе къ среднимъ, а большіе къ большимъ. Баブушка имѣла странный вкуст: она охотница была кушать въ смятку несвѣтлія лица, а грибы любила старые и червевые и, найдя въ кузовѣ Матрещи пожелтѣлые трухлявые грузди, она сейчасъ же посала ихъ изжарить на сковородѣ.

Я побѣжалъ къ матери въ спальню, гдѣ она сидѣла съ сестрицей и братцемъ, занимаясь кройкою какого-то бѣлья для насъ. Я разсказалъ ей подробно о нашемъ путешествіи, о томъ, что я не отходилъ отъ отца, о томъ, какъ понравились мнѣ пѣсни и голосъ Матрещи и какъ всемъ было ве-село; но я не сказалъ ни слова о томъ, чтò Матреша говорила мнѣ на ухо. Я сдѣлалъ это безъ всякихъ предварительныхъ соображеній, точно кто шепнулъ мнѣ. чтобъ я не говорилъ; но послѣ я задумался, и долго думалъ о своемъ поступкѣ, сначала съ грустью и раскаяніемъ, а потомъ успокоился и даже увѣрилъ себя, что маменька огорчилась бы словами Матрещи и что мнѣ такъ и должно было поступить. Я очень хорошо замѣтилъ, что мать и безъ того была недовольна моими разсказами. Странно, что по какому-то инстинкту я это представíaть. Весь этотъ вечеръ и на другой день мать была печальнѣе обыкновеннаго, и я, самъ не знал по-

— 67 —

чему, считалъ себя какъ будто въ чемъ-то виноватымъ. Я грустилъ и чувствовалъ внутреннее безпокойство. Забывая или, лучше сказать, жертвуя своими удовольствіями и охотами, я проводилъ съ матерью болѣе времени, былъ нѣжнѣе обыкновеннаго. Мать замѣчала эту перемѣну и, не входя въ объясненія, сама была со мною еще ласковѣе и нѣжнѣе. Когда же мнѣ казалось, что мать становилась спокойнѣе и даже ве-селѣе, — я съ жадностью бросался къ своимъ удочкамъ, ястребамъ и голубямъ. Такъ шло время до самаго отъѣзда.

Я давно зналъ, что мы въ началѣ августа поѣдемъ въ Чурасово къ Прасковьѣ Ивановнѣ, которая непремѣнно хотѣла, чтобы мать увидѣла въ полномъ блескѣ великолѣйный, семидесятинный чурасовскій садъ, заключавшій въ себѣ необятное количество яблонь самыхъ рѣдкихъ сортовъ, вишенъ, грушъ и даже бергамотъ. Отцу моему очень не хотѣлось уѣхать изъ Багрова въ самую дѣловую пору. Только съ недѣлю, какъ начали жать розь, а между тѣмъ уже подопѣлъ ржаной сѣвъ, который тамъ всегда начинался около 25-го июля. Онъ самъ видѣлъ, что послѣ дѣлушки полевыя работы пошли хуже, и хотѣлъ поправить ихъ собственнымъ надзоромъ. Бабушка тоже роптала на нашъ отѣздъ и говорила: «Проказница, право, Прасковья Ивановна! Призбжай смотрѣть ея сады, а свое хозяйство брось! На меня, Алеша, не надѣйся; я больно плоха становлюсь, да и не смыслю. Я съ новымъ твоимъ старостой и говорить не стану: больно рѣчистъ.» Все это мой отецъ понималъ очень хорошо; но ослушаться Прасковьи Ивановны и не исполнить объщанія — было невозможно. Отецъ хотѣлъ только оттянуть подалѣе время отъѣзда, вмѣсто 1-го августа ѣхать 10-го, основываясь на томъ, что все лѣто были дожди и что яблоки поспѣютъ только къ Успеньеву дню. Вдругъ получилъ онъ письмо отъ Михайлушки, извѣстнаго повѣреннаго и любимца Прасковьи Ивановны, который писалъ, что, по тяжѣному дѣлу съ Богда новыми, отцу моему надобно приѣхать немедленно въ Спм-обрскъ и что Прасковья Ивановна приказываетъ ему поспорѣе собраться и Софью Николаевну проситъ поторопиться. Всѣ хозяйственные разсчеты были оставлены, и мы стали поспѣшно собираться въ путь. Бабушка очень неохотно, хотя уже безпрекословно, отпускала насъ и взяла съ отца слово,

5*

— 68 —

что мы къ Покрову воротимся домой. Мнѣ также жалко было
разставаться съ Багровымъ и со всеми его удовольствіями,
съ удочкой, съ ястребами, которыми только-что начинали тра-
вить, а всего болѣе — съ мохноногими и двуххохлыми голу-
бями, которыхъ двѣ пары недавно подарилъ мнѣ Иванъ
Петровичъ Куроѣдовъ, богатый сосѣдъ тетушки Аксиньи Сте-
пановны, сватавшійся къ ея дочери, очень красивой дѣвушкѣ.
но еще слишкомъ молодой. Тетушка Аксинья Степановна
была радехонька такому зятю, но, по молодости невѣсты (ей
было ровно 15 лѣтъ), отложила совершеніе этого дѣла на
годъ. Женихъ былъ большой охотникъ до голубей и, желая
приласкаться къ тетушкинымъ роднымъ, неожиданно сѣhelаль
мнѣ этотъ драгоцѣнный подарокъ. Всѣ говорили, и отецъ и
Евсепчѣ, что такихъ голубей сродясь не видывали. Отецъ
приказалъ сѣhelать мнѣ голубятню или огромную клѣтку, при-
ставленную къ задней стѣнѣ конюшни, и обтянуть ее старою
сѣтью; клѣтка находилась беззехонько отъ передняго крыльца,
и я безпрестанно къ ней бѣгалъ, чтобы посмотреть—довольно
ли корму у моихъ голубей и есть ли вода въ корытцѣ, чтобы
взглянуть на нихъ и послушать ихъ воркованье. Одна пара
уже сидѣла на яицахъ. Каково же было мнѣ со всемъ этимъ
разставаться? Милой моей сестрицѣ также не хотѣлосьѣ хать
въ Чурасово. Но я видѣлъ, что мать собиралась очень охотно.
Чтобы не такъ было скучно бабушкѣ безъ насъ, пригласили
къ ней Елизавету Степановну съ обѣими дочерьми, которая
общала пріѣхать и прожить до нашего возвращенія, чему
отецъ очень обрадовался. Въ нѣсколько дней сборы были кон-
чены, и 2-го августа, послѣ утренняго чаю, распростившись
съ бабушкой и тетушкой и оставивъ на ихъ попеченіе ма-
ленькаго братца, котораго Прасковья Ивановна не велѣла
привозить, мы отправились въ дорогу въ той же, знакомой
читателямъ аглицкой мурзахановской каретѣ и. разумѣется.
на своихъ лошадяхъ.

— 103 —

— 69 —

Лѣтняя поѣздка въ Чурасово.

ОВНО черезъ три года представлялся мнѣ случай снова
пытать впечатлѣніе дальней лѣтней дороги. Три года
для восьми лѣтняго возраста значить очень много, и
можно было бы ожидать, что я гораздо живѣе, сознательнѣе,
разумнѣе почувствую красоты разнообразной, живописной при-
роды тѣхъ мѣстностей, по которымъ намъ должно было про-
ѣзжать. Но вышло не совсемъ такъ. Три года тому назадъ,
уѣзжая изъ Уфы въ Багрово, изъ города въ деревню, я точно
вырывался изъ тюрьмы на волю. На каждомъ шагу ожидали
меня новые, невиданные мною предметы и явленія въ при-
родѣ; самое Багрово, по разсказамъ отца, представлялось
мнѣ какимъ-то очаровательнымъ мѣстомъ, похожимъ на тѣ
волшебные «Счастливые острова», которые открывалъ Васко
де-Гама въ своемъ мореплаваніи, о которыхъ читалъ я въ
«Дѣтскомъ Чтеніи». Въ настоящую же минуту я оставлялъ
Багрово, которое уже успѣлъ страстно полюбить, оставлялъ
всѣ мои охоты — и йхалъ въ непріятное мнѣ Чурасово, гдѣ
ожидали меня тѣ же двѣ комнаты въ богатомъ, но чужомъ
домѣ, которые прежде мы занимали, и тѣ же вѣчные гости.
Садъ съ яблоками, которыхъ мнѣ и йсть не давали, меня ве
привлекалъ; ни уженья, ни ястребовъ, ни голубей, ни свободы
вездѣ ходить, вездѣ гулять и все говорить, что захочется; вдо-
бавокъ ко всему, я очень зналъ, что мать не будетъ зани-
маться и разговаривать со мною такъ, какъ въ Багровѣ, по-
тому что ей будетъ некогда, потому что она или будетъ си-
дѣть въ гостиной, на балконѣ, или будетъ гулять въ саду
съ бабушкой и съ гостями, или къ ней станутъ приходить

— 70 —

гости; слово «гости» начало дѣлаться мнѣ противнымъ... Такія мысли бродили у меня въ головѣ, и я печально сидѣлъ рядомъ съ сестрицей, прижавшись въ уголъ кареты. Отецъ также былъ печалень; ему такъ же, какъ и мнѣ, жалко было покинуть Багрово, и еще болѣе грустно ему было разстаться съ матерью, моей бабушкой, которая очень хизнула въ послѣднее время, какъ всѣ замѣчали, и которую онъ очень горячо любилъ. Но мол мать была довольна, что уѣхала изъ Багрова; она не любила его и всегда говорила, что всѣ ея болѣзни происходятъ отъ низкаго и сыраго мѣстоположенія этой деревни. Послѣ довольно долгаго молчанія, мать обратилась ко мнѣ и сказала: «Что ты забился въ уголъ, Сережа? Ничего не говоришь и въ окошко не смотришь?» Я отвѣчалъ, что мнѣ жалко Багрова,— и высказалъ все, что у меня было на душѣ. Мать старалась меня увѣрить, что Чурасово гораздо лучше Багрова, что тамъ сухой и здоровый воздухъ, что хотя нѣтъ гнилаго пруда, но за то множество чудесныхъ родниковъ, которые бьютъ изъ горы и бѣгутъ по камешкамъ: что въ Чурасовѣ такой садъ, что его въ три дня не исходишь, что въ немъ нѣсколько тысяч яблонь, покрытыхъ спѣлыми румяными яблоками, что какія тамъ оранжерен, персики, груши, какое множество цвѣтовъ, отъ которыхъ прекрасно пахнетъ, и что, наконецъ, тамъ есть еще много книгъ, которыхъ я не читалъ. Все это мать говорила съ жаромъ и съ увѣлченіемъ, и все это въ то же время было совершенно справедливо. И я не могъ сказать противъ ея похвалъ ни одного слова; мой умъ былъ совершенно побѣжденъ, но сердце не соглашалось, и когда мать спросила меня: «Не прагда ли, что въ Чурасовѣ будетъ лучше?», — я ту-жь минуту отвѣчалъ, что люблю больше Багрово, и что тамъ веселѣе. Мать улыбнулась и сказала: «Ты еще мать, и ничего комь Багрова не видывалъ, а когда поживешь лѣтомъ въ Чурасовѣ, такъ заговоришь другое.» Я отвѣчалъ, что всегда буду то же говорить. «Ты еще глупъ», возразила мнѣ мать съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ. Мнѣ стало еще грустнѣе. Подъ впіяніемъ такихъ-то мыслей и чувствъ продолжалась наша дорога.

Хотя я уже ёздилъ одинъ разъ въ Чурасово, но мѣстность всего пути была мнѣ совершенно незвѣстна. Во-первыхъ потому, что тогда стояла зима, а зимой подъ сугро-

— 71 —

бами снѣга ничего не увидишь и не замѣтишь, а во-вторыхъ потому, что лѣтняя дорога отчасти шла по другимъ, болѣе степнымъ мѣстамъ. Въ первый же день мы ночевали возлѣ татарской деревни «Байтуганъ», на берегу полноводной и очень рыбной рѣки «Сокъ». Разумѣется, подъ каретой были подвязаны четыре удочки съ удилищами; мы съ отцомъ и Евсеичемъ успѣли поудить и выудили много прекрасныхъ окуней, что нѣсколько успокоило наше общее грустное сознаніе духа. На другой или на третій день, хорошенько не помню, пріѣхали мы поутру въ огромную слободу пахотныхъ солдатъ, называемую «Краснымъ поселеніемъ», расположенную на рѣкѣ «Кондурчѣ», которая была немного меньше «Сока», но такъ же красива, омутиста и рыбна. Съѣхавъ съ дороги, мы остановились кормить у самаго моста. Эта кормежка мнѣ очень памятна, потому что ею какъ-то всѣ были довольны. Мы съ отцомъ уже покорились своей судьбѣ и переставали тосковать о Багровѣ. Мать, которой, безъ сомнѣнія, наскучили наши печальныя лица, очень этому обрадовалась и старалась еще болѣе развеселить насъ; сама предложила намъ пойдти удить на мельницу, которая находилась въ нѣсколькихъ десяткахъ шаговъ, такъ что шумъ воды, надающей съ мельничныхъ колесъ, и даже гуденье жернововъ раздавались въ ушахъ и заставляли насъ говорить громче обыкновеннаго. Не успѣли мы выпрячь лошадей, какъ прибѣжали крестьянскіе мальчики «Краснаго поселенія» и принесли намъ множество крупныхъ раковъ, которые::: обильно водились въ небольшихъ озерахъ по «Кондурчѣ». Для насъ съ отцомъ, кромѣ вкуснаго блюда, раки пмѣли особенную цѣну: мы запаслись ими для уженья — и не понапрасну. Отецъ и Евсеичъ выудили на раковыя сырыя шейки, въ самое короткое время, очень много и очень крупной рыбы, особенно окуней и небольшихъ жериховъ, которые брали безпрестанно въ глубокой ямѣ подъ вешнякомъ, около свай и кауза. Къ прискорбію моему, я не мотъ участвовать въ такого рода уженьѣ: оно было мнѣ еще не по лѣтамъ, а на маленькую свою удочку таскалъ я маленькихъ рыбокъ на мелькомъ, безопасномъ мѣстѣ, сидя на плотинѣ. Когда мы весело возвращались съ богатою добычей, милая сестрица выбѣжала ко мнѣ навстрѣчу съ радостнымъ крикомъ и съ полоска-

— 72 —

тельною чашкой спѣлой ежевики, которую набрала она (то-
есть Парата) по кустамъ мелкой уремы, растущей около
живописной Кондурчи. Мать чувствовала себя здоровою и
была необыкновенно весела, даже шутлива. Въ тѣни кареты
накрыли намъ столъ, составленный изъ досокъ, утвержден-
ныхъ на двухъ отрубкахъ дерева; принесли скамеекъ съ мель-
ницы, и у насъ устроился такой объѣдъ, котораго вкуснѣе и
веселѣе, какъ мнѣ казалось тогда, не можетъ быть на свѣтѣ.
Когда моя мать была здорова и весела, то всѣ около нея
дѣлались веселы; это я замѣчалъ уже и прежде. За этимъ
обѣдомъ я совершенно забылъ объ оставленномъ Багровѣ и
примирился съ ожидающимъ меня Чурасовымъ. Я былъ увѣ-
ренъ, что и мой отецъ чувствовалъ точно то же, потому что
лицо его, какъ мнѣ казалось, стало гораздо веселѣе; даже
сестрица моя, которая немножко боялась матери, на этотъ
разъ также рѣзвилась и болтала, какъ иногда безъ нея.—
На слѣдующій день поутру мы пріѣхали въ Вишенки. Зпмой
я ничего не замѣтилъ, но лѣтомъ увидѣлъ, что это было са-
мое скучное степное мѣсто. Пересыхающая во многихъ мѣ-
стахъ, рѣчка «Берля», запруженная навозною плотиной, безъ
чего лѣтомъ не осталось бы и капли воды, загнившая, по-
крытая какою-то пѣной, была очень некрасива, къ тому же
берега ея был завалены цѣлыми горами навоза, надъ кото-
рыми тянулись ряды крестьянскихъ избъ; кое-гдѣ торчалъ
высокія коромысла колодцевъ; но вода и въ нихъ была мутна
и солодковата. Для питья воду доставали довольно далеко изъ
маленькаго родничка. И по всему этому плоскому мѣсту не
только деревьевъ, даже зеленаго кустика не было, на кото-
ромъ могъ бы отдохнуть глазъ. Только въ нижнемъ огородѣ:
стояли двѣ огромные ветлы. Впрочемъ селеніе считалось очень
богатымъ, чему лучшимъ доказательствомъ служили гумна. пол-
ныя копень стараго хлѣба, многочисленныя стада коровъ и
овецъ и такіе же табуны отличныхъ лошадей. Все это мы
увидѣли своими глазами, когда на солнечномъ закатѣ были
притянены господскія и крестьянскія стада. Страшная пыль
долго стояла надъ деревней, и мычанье коровъ и блѣянье
овецъ долго раздавалось въ вечернемъ воздухѣ. Отецъ мой
сказалъ, что еще большая полюсна разнаго скота почує
въ полѣ. Онъ съ восхищеніемъ говорилъ о хлѣбородной

— 73 —

вишенской землѣ, состоящей въ иныхъ мѣстахъ изъ трех-  
аршиннаго чернозема. Вечеромъ, говоря со старостой, отецъ  
мой сказалъ: «Все у васъ хорошо, да воды только нѣтъ.  
Ошибся дядя Михайла Максимычъ, что не поселилъ деревню  
версты три пониже: тамъ въ Берлѣ воды уже много, да и  
мельница была бы у васъ въ деревнѣ.» Но староста съ по-  
клюномъ доложилъ, что ошибки тутъ не было. «Все вышло  
отъ нашей глупости, батюшка Алексей Степанычъ. Хоча я  
еще и былъ махонькой, когда насъ со старины сюда пере-  
селили, а помню, что не токма у насъ на деревнѣ, да и за  
пять верстъ выше, въ Берлинскихъ вершинахъ, воды было  
много, и по всей рѣчкѣ росъ лѣсъ; а старинки наши, да и  
мы за ними, лѣсъ-то весь повырубили, роднички затоптала  
скотинка, вода-то и пересохла. Вотъ и «Медвѣжий врагъ»—  
вѣдь какой былъ лѣсъ! и тотъ вывели; остался одинъ моло-  
дежникъ — и оглобли не вырубишь. Нончи за то и маемся,  
тонимъ соломой, а на лучину и на крестьянскія подѣлки по-  
купаемъ лѣсъ въ Грязнухѣ.» Отецъ мой очень сожалѣлъ объ  
этомъ и тутъ же приказалъ, чтобы «Медвѣжий врагъ» былъ  
строго зановѣданъ, о чемъ хотелъ немедленно доложить Пра-  
сковѣ Пвановѣ и обещалъ приспать особое отъ нея при-  
казаніе.

Флигель, въ которомъ мы остановились, былъ точно такъ  
же прибранъ къ приѣзду управляющего, какъ и прошлаго  
года. Точно такъ же рыцарь грозно смотрѣлъ изъ-подъ за-  
брала своего шлема съ картины, висѣвшей въ той комнатѣ,  
гдѣ мы спали. На другой картинѣ такъ же лежали синія  
виноградныя кисти въ корзинѣ, разрѣзанный красный арбузъ  
съ черными сѣмечками на блюдѣ и наливныя яблоки на та-  
релкѣ. Но я замѣтилъ перемѣну въ себѣ: картины, которые  
мнѣ такъ понравились въ первый нашъ приѣздъ, показались  
мнѣ не такъ хороши.

Послѣ обѣда отецъ мой ёздиłѣ осматривать хлѣбныя поля;
здѣсь уже кончилось ржаное жнитво, потому что хлѣбъ въ
Вишенкахъ поспѣваетъ двумя недѣлями ранѣе; за то здѣсь
только-что начинали сѣять господскую рожь, а въ Багровѣ
отсѣвались. Здѣсь уже съ недѣлю какъ принялись жать яро-
вые: пшеницы и полбы. Поля были очень удалены, на ка-

— 74 —

комъ-то наемномъ участкѣ въ «Орловской стени» *). Мать не пустила меня, да и отецъ не хотелъ взять, опасаясь, что я слишкомъ утомлюсь.

На другой день, выйхавъ не такъ рано, мы кормили на перевозѣ черезъ чудесную, хотя не слишкомъ широкую рѣку «Черемшанъ», въ богатомъ селѣ Никольскомъ, принадлежавшемъ помѣщику Дурасову. Не перебзжая на другую сторону рѣки, едва мы успѣли расположиться на песчаномъ берегу, отвязали удочки, достали червей и, по разсказамъ мальчишекъ, удившихъ около парома, хотѣли было идти на какое-то диковинное мѣсто, «гдѣ рыба такъ и хватаетъ, даже бедутъ стерлядь», какъ явился парадно-одѣтый лакей отъ Дурасова съ покорнѣйшею просьбою откушать у него и съ низвѣщенiemъ, что сейчасъ прийдетъ за нами коляска. Дурасовъ былъ извѣстный богачъ, славился хлѣбосольствомъ и жилъ великолѣпно; прошлаго года онъ познакомился съ нами въ Чурасовѣ у Прасковьи Ивановны. Отецъ и мать сочли неучтивостью отказаться и общали приѣхать. Боже мой? Какой это былъ для меня ударъ, и вовсе неожиданный! Менькнула было надежда, что насъ съ сестрицей не возьмутъ; но мать сказала, что боится близости глубокой рѣчи, боится, чтобы я не подбѣжалъ къ берегу и не упалъ въ воду, а какъ сестрица моя къ рѣкѣ не пойдетъ, то приказала ей остаться. А мнѣ переродѣться въ лучшее платье и отправиться въ гости. Скоро приѣхала щегольская коляска, заложенная четверкой, съ форрейторомъ и съ двумя лакоми. Мы съ отцомъ довольно скоро переродились; мать, устронъ себѣ уборную въ лубочномъ балаганѣ, гдѣ жил перевощики, одѣвалась долго и вышла такою нарядною, какою я очень давно ее не видѣлъ. Какъ она была хороша, какъ все ей шло къ лицу! Перебирая въ памяти всѣхъ мнѣ извѣстныхъ молодыхъ женщинъ, я опять рѣшилъ, что нѣтъ въ свѣтѣ никого лучше моей матери.

По серединѣ большой площади, съ двухъ боковъ застроенной порядками крестьянскихъ избѣ, стояла каменная цер-

*) Название «Орловской стени» носила соцідственная съ Вышенками земля. Отдаваемая впайously отъ казны, но прежде принадлежавшая графу Орлову. С. А.

— 75 —

ковь, по тогдашнему новѣйшей архитектуры. Каменный двух-
этажный домъ, соединяющийся сквозными колоннадами съ
франгелями, составлялъ одну сторону четырех-угольнаго двора
съ круглыми башнями по угламъ. Всѣ надворные строенія
служили какъ бы стѣнами этому двору; безконечный старый
садъ, съ прудами и рѣчкою, примыкалъ къ нему съ одного
обку; главный фасадъ дома выходилъ на рѣку Черемшанъ.
Я причего подобнаго не видывалъ, а потому былъ очень пора-
жень и сейчасъ приложилъ къ действительности, жившія въ
моей цамяти, описанія рыцарскихъ замковъ или загородныхъ
дворцовъ англійскихъ лордовъ, читанныя мною въ книгахъ.
Любопытство мое возбудилось, воображеніе разыгралось, и я
началъ уже на все смотрѣть съ ожиданіемъ чего-нибудь не-
обыкновеннаго. Мы въѣхали на широкій четвероугольный
дворъ, посреди которого былъ устроенъ мраморный фонтанъ
и солнечные часы: они были окружены широкими красивыми
цвѣтниками съ песчаными дорожками. Великолѣнное крыльцо
съ фонарями, вазами и статуями, и еще великолѣнѣйшая
пѣстница, по серединѣ устлавная ковромъ, обставленный
оранжерейными деревьями и цвѣтами,—превзошли мои ожи-
данія, и я изъ дворца англійскаго лорда перелетѣлъ въ оча-
ровательный замокъ «Шехеразады». Въ залѣ встрѣтилъ насъ
хозяинъ самаго простаго вида, невысокій ростомъ и немоло-
дой уже человѣкъ. Послѣ обыкновенныхъ учтивостей, онъ
подалъ руку моей матери и повелъ ее въ гостиную. Обитая
бархатомъ или штофомъ мебель изъ краснаго дерева съ брон-
зою, разные диковинные столовые часы, то въ орюхѣ льва,
то въ головѣ человѣка, картинны въ раззолоченныхъ рамахъ—
все было такъ богато, такъ роскошно, что чурасовское вели-
колѣніе могло назваться объдностью въ сравненіи съ николь-
скимъ дворцомъ. При первыхъ разспросахъ, узнавъ, что мать
оставила мою сестрицу на мѣстѣ нашей кормежки, госте-
пріимный хозяинъ сталъ упрашивать мою мать послать за
ней коляску; мать долго не соглашалась, но принуждена
была уступить убѣдительнымъ и настоящимъ его прось-
бамъ. Между тѣмъ Дурасовъ предложилъ намъ посмотреть
его садъ, оранжереи и теплицы. Не трудно было догадаться,
что хозяинъ очень любилъ показывать и хвастаться своимъ
домомъ, садомъ и всѣми заведеніями; онъ прямо говорилъ,

— 76 —

что у него въ Никольскомъ все отличное, а у другихъ дрянь.
«Да, у меня и свиньи такія есть, какихъ здѣсь не видывали;
я ихъ привезъ въ горницѣ на колесахъ изъ Англии. У нихъ
теперь особый домъ. Хотите посмотреть? Онъ здѣсь неда-
леко. Я всякий день раза по два у нихъ бываю.» Отецъ съ
матерью согласились, и мы пошли. Въ самомъ дѣлѣ, въ глу-
хой сторонѣ сада стоялъ красивый домикъ. Въ передней
комнатѣ жилъ скотникъ и скотница, а въ двухъ большихъ
комнатахъ жили двѣ чудовищные свиньи, каждая величиною
съ небольшую корову. Хозяинъ ласкалъ ихъ и называлъ ка-
кими-то именами. Онъ особенно обращалъ наше внимание на
ихъ уши, говоря: «Посмотрите на уши, точно печные за-
слоны!» — Подивившись на свиней, которые мня не понра-
вились, а показались страшными, пошли мы по теплицамъ и
оранжереямъ: диковинныхъ цвѣтовъ, растеній, винограду и
плодовъ было великое множество. Хозяинъ поспѣшилъ намъ
сказать, что это фрукты поздней пристановки, и что ранней—
всѣ давно сошли. Туда Параша привела мою милую сестрицу,
которая, издалі увидѣвъ насъ, прибѣжала къ намъ обѣгомъ, а
Параша проворно воротилась. Дурасовъ рвалъ безъ разбора
всякіе цвѣты и плоды и столько надавалъ намъ, что некуда
было дѣвать ихъ. Онъ очень обласкалъ мою сестрицу, кото-
рая была удивительно какъ смѣла и мила, называлъ ее кра-
савцей и своей невѣстой.... Это напомнило миѣ давно прес-
шедшія исторіи съ Волковымъ; и хотя я съ нѣкоторою гор-
достью думалъ, что былъ тогда глупенькимъ дитятей, и теперь
понималъ, что семилѣтняя дѣвочка не можетъ быть невѣстой
сорокалѣтняго мужчины; но слово невѣста все-таки непріятно
щекотало мое ухо. Только-что воротились мы въ гостиную
и сѣли отдохнуть, потому что много ходили, какъ вошелъ
человѣкъ богато одѣтый, точно нашъ уфимскій губернаторъ,
пі доложилъ, что кушанье поставлено. Я сейчасъ спросилъ
тихонько мать: «Кто это?», и она успѣла шепнуть миѣ, что
это главный офиціантъ. Я въ первый разъ услышалъ это
слово, совершенно не понималъ его, и оно нисколько не
рѣшало моего вопроса. Дурасовъ одну руку подаль матери
моей, а другою повелъ мою сестрицу. Пройдя нѣсколько
комнатъ, одна другой богаче, мы вошли въ огромную, вели-
колѣпную и очень высокую залу, такъ высокую, что вверху

— 77 —

находился другой рядъ оконъ. Небольшой круглый столъ былъ убранъ роскошно: посрединѣ стояло прекрасное дерево съ цвѣтами и плодами; граненый хрусталь, серебро и золото осяглись мон глаза. Сестрицу мою хозяинъ посадилъ возлѣ себя и велѣлъ принести для нея выпитую подушку. Только что подали стерляжью уху, которой заранѣе хвалился хозяинъ, говоря, что лучше черемшанскихъ стерлядей нѣтъ во всей Россіи, какъ вдругъ задняя стѣна залы зашевелилась, поднялась вверхъ, и громъ музыки поразилъ мон уши! Передо мною открылось возвышеніе, на котором сидѣло множество людей, державшихъ въ рукахъ непозвѣстные мнѣ инструменты.

Я не слыхивалъ ничего, комѣ скрипки, на которой кое-какъ игрывалъ дядя, лакейской балалайки и мордовской волынки.

Я былъ подавленъ изумленіемъ, уничтоженъ. Держа ложку въ рукѣ, я превратился самъ въ статую и смотрѣлъ, разиня ротъ и выпуча глаза, на эту кучу людей, то-есть на оркестрѣ, где всѣ проворно двигали руками взадъ и впередъ. Дули ртами, и откуда вылетали чудные, восхитительные волшебные звуки, то какъ будто замиравшіе, то превращавшіеся въ ревъ бури и даже громовые удары.... Хозяинъ, замѣти мое изумленіе, былъ очень доволенъ и громко хохоталъ, напоминая мнѣ, что уха простынетъ. Но я и не думалъ объѣдѣ. Матери моей было непріятно мое смущеніе, пли, лучше сказать, мое изумленіе, и она шепнула мнѣ, чтобы я пересталъ смотрѣть на музыкантовъ, аѣлъ.... Трудно было мнѣ внолѣ повиноваться! Черпая ложкой уху, я безпрестанно залядывался на оркестръ музыкантовъ и безпрестанно облиговался. Дурасовъ еще громче хохоталъ, отецъ улыбался, а мать краснѣла и сердилась. Сестрица мон сначала также была удивлена, но потомъ сейчасъ успокоилась, принялась кушать и смѣялась, глядя на меня. Немного стѣлъ я диковинной ухи и сдалъ почти полную тарелку. Музыка прекратилась. Всѣ хвалили пекущество музыкантовъ. Я принялся было усердно ѣсть какое-то блюдо, котораго я никогда прежде не ълѣ, какъ вдругъ на возвышеніи показались двѣ дѣвицы, въ прекрасныхъ бѣлыхъ платьяхъ, съ голыми руками и шеей, всѣ въ завитыхъ локонахъ; держа въ рукахъ какіе-то листы бумаги, онѣ подошли къ самому краю возвышенія, низко присѣли (я отвѣчалъ имъ поклономъ) и принялись

— 78 —

пѣть. Мой поклонъ вызвалъ новый хохотъ у Дурасова и новую краску на лицо матери. Но пѣвіе меня не увлекло: слова были мнѣ не понятны, а напѣвы еще менѣе. Я вспомнилъ пѣсни нашихъ горничныхъ дѣвушекъ и рѣшилъ, что Матреша поетъ гораздо лучше. Вслѣдствіе такого рѣшенія, я сталъ заниматься кушаньемъ и до конца обѣда уже не привлекъ на себя вниманія хозяина. Прежнимъ порядкомъ воротились мы въ гостиную. Послѣ кофе Дурасовъ предложилъ-было намъ катанье на лодкѣ, съ роговою музыкой, по Черемшану, приговаривая, что «такихъ роговъ ни у кого пѣтъ»; но отецъ съ матерью не согласились, извинялась тѣмь, что имъ необходимо завтра рано поутру переправиться черезъ Волгу. Дурасовъ не сталъ долѣе удерживать; очень ласково простился съ нами, разцѣловалъ мою сестрицу и проводилъ насъ до коляски, которая была нагружена цвѣтами, плодами и двумя огромными свертками конфектъ.

Воротясь, мы поспѣшили переодѣться и пустились въ дальнѣйшій путь. Во всю дорогу, почти до самой ночевки, я не переставалъ допрашивать отца, и особенно мать. обо всемъ слышанномъ и видѣнномъ мною въ этотъ день. Отвѣты вели къ новымъ вопросамъ, и объясненія требовали новыхъ объясненій. Наконецъ, я такъ надобѣлъ матери, что она велѣла мнѣ болѣе не разспрашивать ее объ Никольскомъ. Я обратился къ отцу и вполголоса продолжалъ говорить съ нимъ о томъ же, сообщая при случаѣ и мои собственныя замѣчанія и догадки. Вполнѣ неразрѣшенными вопросами остались: отчего вода изъ фонтана оила вверхъ? отчего солнечные часы показываютъ время, какъ они устроены, и что такое значить возвышеніе, на которомъ сидѣли музыканты? Когда же я спросилъ, кто такія эти красавицы-барышни, которые пѣли, отецъ отвѣчалъ мнѣ, что это были крѣпостныя горничныя дѣвушки Дурасова, выученныея пѣнію въ Москвѣ. Что же онъ такое пѣли и на какомъ языке—этого не знали мой отецъ и матѣ. Когда рѣчь дошла до хозяина, то мать вмѣшалась въ нашъ разговоръ и сказала, что онъ человекъ добрый, недальний, необразованный и въ то же время самый тщеславный; что снѣ, увидѣвъ въ Москвѣ и Петербургѣ, какъ живутъ роскошно и пышно знатные богачи, захотѣлъ и самъ такъ же жить, а какъ устронить ничего не умѣлъ, то и нанять себѣ

— 79 —

разныхъ мастеровъ, нѣмцевъ и французовъ, но увидѣвъ, что
дѣло не ладится, пріискалъ какого-то промотавшагося госпо-
дина, чуть ли не князя, дія того, чтобъ онъ завелъ въ его
Никольскомъ все на барскую ногу; что Дурасовъ очень бо-
гатъ и не щадитъ денегъ на свои затѣи; что нѣсколько разъ
въ годъ онъ даетъ такие праздники, на которые съѣзжается
къ нему вся губернія. Мать пожурила меня, зачѣмъ я былъ
такъ смѣшонъ, когда услышалъ музыку: «Ты точно былъ
крестьянскій мальчикъ, который съ роду ничего не видывалъ,
кромѣ своей избы, и котораго привели въ господскій домъ.»
Я отвѣчалъ, что я точно съ роду ничего подобнаго не видывалъ,
и потому и былъ такъ удивленъ. Мать возразила, что
не на itself показывать своего удивленія; а я спросилъ, для
чего не надобно его показывать. «Для того, что это было
смѣшно, а мнѣ стыдно за тебя», сказала мать. У меня вертѣ-
лось на умѣ и на языкѣ новое возраженіе въ видѣ вопроса,
по я замѣтилъ, что мать сердится, и замолчалъ; мы же въ
это самое время пріѣхали на почевку въ деревню «Красный
Яръ», въ двѣнадцати верстахъ отъ Симбирска и въ десяти
отъ переправы черезъ Волгу. Мы должны были поспѣть на
перевозъ на солнечномъ восходѣ, чтобы перееправиться черезъ
рѣку въ тихое время, потому что каждый день, какъ только
солнышко обогрѣветъ, разъигрывался сильный вѣтеръ.

Проснувшись рано поутру, я увидѣлъ, что наша карета
отпряжена и стоить на отлогомъ песчаномъ берегу. Сол-
нышко только-что взошло. Было очень прохладно, и даже
въ каретѣ пахло какой-то особенной свѣжею сыростью, кото-
рая чувствуется только на песчаныхъ берегахъ большихъ рѣкъ.
Это совсемъ не то, что сырость отъ прудовъ или болотъ,
всегда имѣющая непріятный запахъ. Двухверстная, быстро те-
кущая ширина Волги поразила меня, и я съ ужасомъ смот-
рѣлъ на это пространство, которое надобно памъ переплывать.
Насъ одѣли потенѣе и посадили на опровилутую лодку. По
берегамъ тянулись, какъ узоры, слѣды собѣжавшихъ волни, и
можно было видѣть, какъ хлестали и куда доставали онъ во
время бури. Это были гладкіи окраины изъ крупнаго песка
и мелкой гальки. Стаи мартышекъ съ крикомъ вились надъ
водой, падая иногда на нее и ныряя, чтобы поймать какую-
нибудь рыбку. Симбирскъ съ своими церквами и каменными

— 80 —

губернаторскими домомъ, на высокой горѣ, покрытой сплош-
ными плодовитыми садами, представлялъ великолѣпный видъ;
но я мало обращалъ на него вниманія. Около меня кипѣла
шумная суматоха. На перевозѣ ночевало много народа, и уже
одна большая завозня, биткомъ набитая лошадьми и телѣгами
съ приподнятыми передками и торчащими вверхъ оглоблями,—
чернѣлась на серединѣ Волги, а другая торопливо грузилась,
чтобы воспользоваться благополучнымъ временемъ. Пе-
ревощиковъ изъ деревни «Часовни», лежащей на берегу, на-
бѣжало множество, предлагая намъ свои услуги. У нихъ былъ
какой-то староста, который говорилъ моему отцу, чтобъ онъ
не всѣмъ вѣрилъ, и что многіе изъ нихъ вовсе не перево-
щики, и чтобы мы положились во всемъ на него. Нагрузи-
лась до последней возможности и другая завозня, отвязали
причалы, оттолкнулись отъ пристани и тихо пошли на ше-
стахъ вверхъ по рѣкѣ, держась около берега. Подвели третью
завозню, самую лучшую и прочную, какъ увѣряли, поставили
нашу карету, кнопку и всѣхъ девять лошадей. Не привык-
шіе къ подобнымъ переправамъ, добрые наши кони храпѣли
и фыркали; привязать ихъ къ каретѣ или перекладинамъ, ко-
торыми съ двухъ сторонъ загораживали завозню, было невоз-
можно, и каждую пару держали за поводья наши кучера и
люди: съ нами остались только Евсеичъ да Параша. Никому
изъ постороннихъ не позволили грузиться, и вотъ тронулась
и наша завозня, и тихо пошла вверхъ, также на шестахъ.

«Взводись выше, молодцы! кричалъ съ берега староста; — надо убить прямо на перевозъ.» Не равнодушно смотрѣлъ я на эту картину и со страхомъ замѣчалъ, что вѣтерокъ, который сначала едва тянулъ съ восхода, становился сильнѣе, и что поверхность Волги безпрестанно мѣняла свой цвѣтъ, то темнѣла, то свѣтлѣла — и крупная рябь безконечными поло-
сами бороздила ея мутную воду. Проверно подали большую косную лодку, шестеро гребцовъ сѣли въ вёсла, самъ старо-
ста или хозяинъ сталъ у кормоваго весла. Насъ подхватили
подъ руки, перевели и перенесли въ это легкое судно; мы
разсѣлись по лавочкамъ на самой его серединѣ, оттолкнулись,
и лодка, скользнувъ по водѣ, тихо поплыла, сначала также
вверхъ; но проплывъ саженей сто, хозяинъ громко сказать:
«Шапки долой! призывай Бога на помощь!» Всѣ и онъ самъ

— 81 —

сняли шапки и перекрестились; лодка на минуту пріостановилась. «Съ Богомъ, на перебой, работайте, молодцы», проговорилъ кормщикъ, и налегши обѣими руками и всѣмъ тѣломъ на рукоятку тяжелаго кормового весла, опустя ее до самаго дна кормы, и такимъ образомъ поднявъ нижній конецъ, онъ перекинулъ весло на другую сторону и повернулъ пось лодки понерекъ Волги. Гребцы дружно легли въ весла. И мы быстро понеслись. Страхъ давно уже овладѣть мною; но я боролся съ нимъ и скрывалъ, сколько могъ; когда же берегъ сталъ уходить изъ глазъ моихъ, когда мы попали на стрежень рѣки, и страшная громада воды, вертящейся кругами, стремительно текущей съ непреодолимою силою, обхватила со всѣхъ сторонъ и понесла внизъ, какъ щенку, нашу косную лодочку,— я не могъ долѣе выдерживать, закричалъ, заплакалъ и спряталъ свое лицо на груди матери. Глядя на меня, заплакала и сестрица. Отецъ смѣялся, называл меня трусишкой; а мать, которая и въ бурю не боялась воды, сердилась и доказывала мнѣ, что нѣтъ ни мать-йшей причины бояться. Пролежавъ нѣ сколько времени съ закрытыми глазами и понимая, что это стыдно, я сталъ понемногу открывать глаза, и съ радостью замѣтилъ, что гора съ Симбирскомъ приближалась къ намъ. Сестріца уже успокоилась и весело болтала. Страхъ мой началъ проходить; подпивая же къ берегу, я развеселился, что всегда со мной бывало постѣ ка-кого-нибудь страха. Мы вышли на кругой берегъ и сѣли на толстыя брёвна, какихъ тамъ много лежало. Завозня съ нашей каретой плыла еще по серединѣ Волги; маханье веслами казалось издали ребячьей игрушкой и повинимому нисколько завозни къ намъ не приближало. Вѣтеръ успеливался, карета нарусила, и всѣ утверждали, что нашихъ порядочно снесетъ внизъ. Около насъ, по крутому скату, были построены лубочныя лавочки, въ которыхъ продавали калачи, пряники, квась и великое множество яблокъ. Мать, которая очень ихъ любила, пошла сама покупать, но нашла, что яблоки продавались не совсемъ спѣлыми, и сказала, что это все падаль; кое-какъ однако нашла она съ десятокъ спѣлыхъ, и выбравъ одно яблоко, очень сладкое, разрѣзала его, очистила и дала намъ съ сестріцей по половинѣ. Я вообще мало дѣлать сырыхъ плодовъ, и яблоко показалось мнѣ очень вкуснымъ. Въ

АКСАКОВЪ, 2.

6

— 82 —

ожиданій завозни, отець мой, особенно любившій рыбу, по-
ѣхалъ на рыбачьей лодкѣ къ прорѣзамъ и привезъ цѣлую
связку нанизанныхъ на лычко стерлядей, чтобы въ Симбирскѣ
сварить изъ нихъ уху. Я и не думалъ проситься съ отцомъ:
меня бы, конечно, не пустили, да я и самъ боялся маленькой
лодочки, но за то я съ большимъ удовольствіемъ разсмотрѣлъ
стерлядокъ; жпыхъ мнѣ еще не удавалось видѣть и я выпро-
силъ позволеніе поддержать ихъ по крайней мѣрѣ въ рукахъ. Въ
близкайшей церкви раздался благовѣстъ, и колокольный звонъ,
котораго я давно не слыхалъ и какъ-то даже мало замѣчалъ
въ Уфѣ, поразилъ мое ухо и очень пріятно отозвался у меня
въ душѣ. Наконецъ, и наша завозня, съ каретой и лошадьми,
которую точно нѣсколько снесло, причалила къ пристани;
экипажи выгрузили и стали запрягать лошадей; отецъ распła-
тился за перевозъ, и мы пошли пѣшкомъ на гору. Симбир-
ская гора или, лучше сказать, подъемъ на Симбирскую гору.
высокую, кругую и косогористую, былъ тогда такимъ тяже-
лымъ дѣломъ, что даже въ сухое время считали его болѣе
затруднительнымъ, чѣмъ самую переправу черезъ Волгу; во
время же грязи, для тяжелаго экипажа это было препятствіе,
къ преодолѣнію которого требовались непмовѣрныя усилия;
это былъ подвигъ, даже не безопасный. По счастью, погода
стола сухая. Когда мы взошли на первый взлобокъ горы,
карета догнала насъ: чтобъ остановился какъ-нибудь на ко-
согорѣ и дать вздохнуть лошадямъ, надобно было подтормо-
зить оба колеса и подложить подъ нихъ камни или полѣнья,
которыми мы запаслись: безъ того карета стала бы катиться
пазадъ. Потомъ всѣ взошли, пѣшкомъ же, на другую крутизну,
на которой также кое-какъ остановились карету. Мать устала
и не могла болѣе идти, и потому со мной и съ моей сестри-
цей сѣла въ экипажъ, а всѣ прочіе пошли пѣшкомъ. Крѣп-
кія и сильныя наши лошади были всѣ въ мысѣ и такъ тя-
жело дышали, что мнѣ жалко было на нихъ смотрѣть. Та-
кимъ образомъ, останавливаясь нѣсколько разъ на каждомъ
удобномъ мѣстѣ, подпялись мы благополучно на эту исполн-
скую гору *). У бабушки Прасковыи Пвановны былъ свой

*) Впослѣдствіи этотъ вѣздъ понемногу срывали, и онъ годъ отъ году ста-
новился положе и летче; но только передъ устроили его окончательно, то есть
сдѣлали вполнѣ удобнымъ, спокойнымъ и безопаснымъ.
С. А.

— 83 —

домъ въ Симбирскѣ, въ который она однако не въѣзжала. Мы остановились въ немъ. Домъ былъ по тогдашнему прекрасный, хорошо убранъ и увѣшанъ картинами, до которыхъ покойный Михайло Максимычъ, какъ видно, былъ большой охотникъ. Еслибъ я не видѣлъ Никольскаго, то и этотъ домъ показался бы мнѣ богатымъ и роскошнымъ; но послѣ никольскаго дворца я нашелъ его не стоющимъ вниманія. — Отецъ съ матерью ни съ кѣмъ въ Симбирскѣ не видѣлись; выкорили только лошадей да поѣли стерляжьей ухи, которая показалась мнѣ лучше, чѣмъ въ Никольскомъ, потому-что той я почити не ѣлъ, да и вкуса ея не замѣтилъ: до того ли мнѣ было?... Часа въ два мы доѣхали изъ Симбирска въ Чурасово, и на другой день около полдень туда пріѣхали.

Прасковья Ивановна давно ожидала насъ и чрезвычайно намъ обрадовалась; особенно она ласкала мою мать и говорила ей: «Я знаю, Софья Николаевна, что еслибъ не ты, то Алексей не собрался бы подняться изъ Багрова въ дѣловую пору; да чай и Арина Васильевна не пускала. Ну, теперь покажу я тебя свой садъ во всей его красотѣ. Яблоки только что поспѣли, а иныя еще поспѣваютъ. Какъ нарочно, урожай отличный. Посмотрю я, какая ты охотница до яблокъ?» Мать съ искреннею радостью обнимала привѣтливую хозяйку и говорила, что еслибъ отъ нея зависѣло, то она не выѣхала бы изъ Чурасова. Александра Ивановна Ковригина также очень обрадовалась намъ и сейчасъ послала сказать Минцкимъ, что мы пріѣхали. Гостей на этотъ разъ никого не было, но скоро ожидали многихъ. Прасковья Ивановна, не давъ намъ опомниться и отдохнуть послѣ дороги, сейчасъ повела въ свой садъ. Въ самомъ дѣлѣ садъ былъ великолѣпень: яблони, въ безчисленномъ количествѣ обремененные всеми возможными породами сѣлыхъ и поспѣвающихъ яблокъ, блиставшихъ яркими красками, гнулись подъ ихъ тяжестью; подъ многія вѣтви были подставлены подпорки, а нѣкоторыя были привязаны къ стволу дерева, безъ чего онѣ бы сломились отъ множества плодовъ. Сильные родники били изъ горы по всему скату и падали по уступамъ натуральными каскадами, журчали, пѣнились и потомъ текли прозрачными, красивыми ручейками, освѣжалъ воздухъ и оживляя мѣстность. Прасковья Ивановна была неутомимый ходокъ; она водила насъ до са-

6*

— 84 —

маго обѣда то къ любимымъ родникамъ, то къ любимымъ яблонямъ, съ которыхъ сама снимала, какой-то длинною рогулькою, лучшія спѣльны яблоки и потчивала насъ. Мать въ самомъ дѣлѣ была большая охотница до яблокъ и ѣла ихъ такъ много, что хозяйка наконецъ перестала потчивать, говоря: «Ты этакъ пожалуй обѣдать не станешь.» Старый буфетчикъ Иванушка уже два раза приходилъ съ докладомъ, что кушанье простынетъ. Мы не исходили и половины сада, но должны были воротиться. Мы прямо прошли въ столовую и сѣли за обѣдъ. Въ первый разъ случилось, что и насъ съ сестрицей въ Чурасовѣ посадили за одинъ столъ съ большими. Съ этихъ поръ мы уже всегда обѣдали вмѣстѣ, чѣмъ мать была особенно довольна. Прасковья Ивановна была такъ весела, такъ разговорчива, проста и пряма въ своихъ рѣчахъ, такъ добродушно смѣялась, такъ ласково на насъ смотрѣла, что я полюбилъ ее гораздо больше прежняго. Она показалась мнѣ совсемъ другою женщиной. Какъ будто я въ первый разъ ее увидѣлъ. Мы по-прежнему заняли кабинетъ и дѣтскую, то есть, бывшую спальню, но уже не были стѣснены постояннымъ силѣньемъ въ своихъ комнатахъ, и стали иногда ходить и обѣтать вездѣ; вѣроятно отсутствіе гостей было этому привлеченной, но впослѣдствіи и при гостяхъ продолжалось то же. На другой день приѣхали изъ своей «Подлѣзной» Миницкіе, которыхъ никто не считалъ за гостей. Они встрѣтились съ моимъ отцомъ и матерью, какъ искренніе друзья. Точно такъ, какъ и вчера, мы всѣ вмѣстѣ съ Миницкими, до самаго обѣда, осматривали остальную половину сада, осмотрѣли также оранжереп и грунтовые саран; по Прасковья Ивановна до нихъ была не большая охотница. Она любила все растущее привольно, на открытомъ, свѣжемъ воздухѣ, а все добытое такимъ трудомъ. Все искусственное ей не нравилось; она только терпѣла оранжереп и тенищы, и то единственно потому, что онъ были уже заведены прежде. Въ чурасовскомъ саду всего болѣе нравились мнѣ родники, въ которыхъ я находилъ, между камешками, множество такъ называемыхъ чортовыхъ пальцевъ необыкновенной величины; у меня составилось ихъ такое собраніе. Что не помѣщалось на одномъ окошкѣ. Впрочемъ, это удовольствіе скоро мнѣ наскучило, а яблонный садъ — еще болѣе, и я сталъ съ грустью

— 85 —

вспоминать о Багровѣ, гдѣ въ это время绝чно клевали
окуни и гдѣ охотники всякий день травили ястребами мно-
жество перепелокъ. Гораздо больше удовольствія доставляли
мнѣ книги, которые я читалъ съ большею свободою, чѣмъ
прежде. Тутъ прочелъ я нѣсколько романовъ, какъ-то: «Век-
фильдскій священникъ», «Гербертъ, или прощай богатство».
Особенно понравилась мнѣ своею таинственностью «Желѣзнал
маска»: интересъ увеличивался тѣмъ, что это была не вы-
думка, а истинное происшествіе, какъ увѣрялъ сочинитель.

Отецъ мой, побывавъ въ Старомъ Багровѣ, уѣхалъ хло-
потать по дѣламъ въ Симбирскъ и Лукояповъ. Онъ оставался
тамъ опять гораздо болѣе назначеннаго времени, чѣмъ мать
очень огорчалась.

Между тѣмъ опять начали начэжать гости въ Чурасово
и опять началась та же жизнь, какъ и въ прошломъ году.
Въ этотъ разъ я узналъ и разглядѣлъ эту жизнь поближе,
потому что мы съ сестрицей всегда обѣдали вмѣстѣ съ то-
стями и гораздо чаще бывали въ гостиной и диванной. Въ
гостиной обыкновенно играли въ карты люди пожилые и болѣе
молчали, занимаясь игрою; а въ диванной сидѣли всѣ неиграю-
щіе, по большой части молодые; въ ней было всегда шумѣе и
веселѣе, даже пѣли иногда романсы и русскія пѣсни. До сихъ
поръ осталось у меня въ памяти нѣсколько куплетовъ пѣсенки
князя Хованскаго, которую очень любила пѣть сама Пра-
сковья Ивановна. Вотъ эти куплеты:

Пастухи бѣгутъ ко стаду.
Всякъ съ подружкою своей;
Мнѣ твердить лишь то въ досаду:
Нѣтъ, здѣсь нѣтъ твоихъ друзей.

На поля зефиры мчатся
И опять летятъ съ полей;
Шумомъ ихъ слова твердятся:
Нѣтъ, здѣсь нѣтъ твоихъ друзей.

Травка, бынѣе, цвѣточскъ,
Желты классы, видъ полей,
Всякий мнѣ твердить листочекъ:
Нѣтъ, здѣсь нѣтъ твоихъ друзей.

Такъ, ихъ нѣтъ со мной, конечно,
Нѣтъ друзей души моей!
Я мученіе сердечно
Безъ моихъ терпію друзей.

— 86 —

И эти об'єдныя вирши (напечатанныя кажется въ «Аони-
дахъ») не только въ п'їніи, гдѣ мелодія и голосъ п'ївца или
п'ївицы придаютъ достоинство и плохимъ словамъ, но даже
въ чтеніи производили на меня живое и грустное впечат-
лѣніе. Я выучилъ ихъ наизусть и читалъ съ большимъ увле-
ченіемъ; окружающіе хвалили меня. Мать сказала объ этомъ
Прасковьѣ Ивановѣ, и она очень была довольна, что мнѣ
такъ нравится любимая ея п'єсня. Она заставила меня про-
честь ее вслухъ при гостяхъ въ диванной и очень меня хва-
лила. Съ этихъ поръ я сталъ пользоваться ея особенною
благосклонностью.

Чурасовская лакейская и дѣвчья, по-прежнему или даже
болѣе, возбуждали опасенія моей матери, и она заранѣе взяла
всѣ м'їры, чтобы предохранить меня отъ вредныхъ впечат-
лѣній. Она строго приказала мнѣ ни съ кѣмъ не разгова-
ривать, не вслушиваться въ рѣчи лакеевъ и даже не смотрѣть
на ихъ неприличное между собой обращеніе. Евсеичу и Па-
рашѣ было приказано отдалять насъ отъ чурасовской при-
слуги. Но исполненіе такихъ приказаній трудно, и никогда
нельзя на него полагаться. Ушей не заткнешь и глазъ не
зажмуришь, а услыхавъ или увидавъ кое-что новое и любо-
пытное,—захочешь услышать или увидѣть продолженіе. Самая
строгость запрещенія подстрекала любопытство, и я довольно
обращалъ вниманіе на многое, чего мнѣ не надо было ни
слышать, ни видѣть. Опасаясь, чтобы не вышло какихъ-нибудь
непріятныхъ исторій, сходныхъ съ исторіей Параши, а глав-
ное, опасаясь, что мать будетъ брать меня, я не все раз-
сказывалъ ей, оправдывая себя тѣмъ, что она сама позволила
мнѣ не сказывать тетушкѣ Татьянѣ Степановѣ о моемъ по-
сѣщеніи ея заповѣднаго амбара. Дѣти необыкновенно памят-
ливы, и часто неосторожно сказанное при нихъ слово слу-
жить имъ поощреніемъ къ такого рода поступкамъ, которыхъ
они не сдѣлали бы, не услыхавъ этого ободрительнаго слова.

Я всегда предпочиталъ дѣтскому обществу общество лю-
дей взрослыхъ, но въ Чурасовѣ оно какъ-то меня не удовле-
творяло. Сидя въ диванной и внимательно слушая, о чемъ
говорили, чему такъ громко смѣялись, я не могъ понять,
какъ не скучно было говорить о такихъ пустякахъ. Ничто
не возбуждало моего сочувствія, и всѣ разсказы разныхъ анек-

— 87 —

дотовъ о сосѣдяхъ, видно очень смѣшные, потому что всѣ
смѣялись, — казались мнѣ незанимательными и незабавными.
Я пробовалъ даже сидѣть въ гостиной подлѣ играющихъ въ
карты; но и тамъ мнѣ было скучно, потому что я не пони-
малъ игры, не понималъ словъ и не понималъ споровъ играю-
щихъ, которые иногда довольно горячились. Любимыми гос-
тями Прасковь Ивановны были: Александръ Михайлычъ Ка-
рамзинъ и Никита Никитичъ Философовъ, женатый на его
сестрѣ. Карамзина всѣ называли богатыремъ, и въ самомъ
дѣлѣ рѣдко можно было встрѣтить человека такого крѣцкаго,
могучаго сложенія. Онъ былъ высокъ ростомъ, необыкновенно
широкъ въ плечахъ, довольно толстъ и въ то же время очень
строенъ; грудь выдавалась у него впередъ колесомъ, какъ го-
ворится; нравъ имѣлъ онъ горячій и веселый; нерѣдко показ-
зывалъ онъ свою богатырскую силу, играя двухпудовыми ги-
рами, какъ легкими шариками. Одинъ разъ, въ припадкѣ ве-
селости, схватилъ онъ толстую и высокую Дарью Васильевну
и началъ метать ею, какъ ружьемъ, солдатскій артикуль. От-
чанный крикъ испуганной старухи, у которой свалился пла-
токъ и волосникъ съ головы и сѣдня косы растрепаллись по
плечамъ. поднялъ изъ-за картъ всѣхъ гостей, и долго общий
хохотъ раздавался по всему дому; но мнѣ жалко было бѣд-
ной Дарьи Васильевны, хотя я и думалъ въ то же время о
томъ, какой бы чудесный рыцарь вышелъ изъ Карамзина,
еслибы надѣть на него латы и шлемъ и дать ему въ руки
щитъ и копье. Н. Н. Философовъ былъ небольшаго роста, но
очень живъ и ловокъ. Языкъ его называли бритвой; онъ шу-
тилъ безпрестанно, и я часто слыхалъ выражение, что онъ
«мертваго разсмѣшить». Но повторяю, что все это какъ-то
мало меня занимало, и я обратился къ дѣтскому обществу
милой моей сестрицы, отъ которой сначала удалялся. Ей
было не скучно въ это время, потому что въ Чурасовѣ по-
столю гостили двѣ дочери Миницкихъ, съ которыми она
очень подружилась. Старшая изъ нихъ А. П. была мнѣ ро-
весница и такъ же, какъ я, очень любила читать книги.
Она привезла съ собой тетрадку стихотвореній князя Ив.
М. Долгорукова. Она очень любила его стихи и предпочи-
тала всѣмъ другимъ стихамъ, которые слышала отъ меня.
Я горячо вступался за своихъ, извѣстныхъ мнѣ стихотвор-

— 89 —

хвалу лунѣ, а я—окончательные четыре стиха, въ которыхъ
вполнѣ выражается любезность князя Долгорукова:

> „Впередъ не спорь, да будь умнѣе
> И знай, пустан голова,
> Что вслкой логикѣ сильнѣе
> Любезной женщины слова“.

Изъ такого чтенія выходило что-то драматическое. Я
много и усердно хлопоталъ, передавая мои литературныя
убѣжденія, наконецъ довелъ свою противницу до нѣкоторой
уступки; она защищала кн. Долгорукова его же стихомъ и
говорила на-распѣвъ звучнымъ голосомъ своимъ, не забо-
тясь о мѣрѣ:

„Все такъ, да Долгорукой мнѣ милѣй!“

Долгое отсутствіе моего отца, сильно огорчавшее мою мать,
заставило Прасковью Ивановну послать къ нему на помощь
своего главнаго управляющаго Михайлушку, который въ то
же время считался въ Симбирской губерніи первымъ повѣ-
реннымъ, ходокомъ по тяжебнымъ дѣламъ: онъ былъ лучшій
ученикъ нашего слѣпаго Пантелея. Не говоря ни слова моей
матери, Прасковья Ивановна написала письмецо къ моему
отцу и приказала ему сейчасъ пріѣхать. Отецъ мой немед-
ленно исполнилъ приказаніе и, оставя вмѣсто себя Михай-
лушку, пріѣхалъ въ Чурасово. Мать обрадовалась, но радость
ея очень уменьшилась, когда она узнала, что отецъ пріѣхалъ
по приказанію тетушки. Я слышалъ кое-какіе объ этомъ
непріятные разговоры. Черезъ нѣсколько дней, при мнѣ, мой
отецъ сказалъ Прасковьѣ Ивановѣй: «Я исполнилъ, тетушка,
вашу волю; но если я оставлю дѣло безъ моего надзора, то
я его проиграть.» Прасковьѣ Ивановна отвѣчала, что это все
вздоръ, и что Михайлушка побольше смыслить въ дѣлахъ.
Отецъ мой остался, но весьма неохотно. Предсказаніе его
сбылось: недѣли черезъ двѣ Михайлушка воротился и объя-
вилъ, что дѣло рѣшено въ пользову Богдановыхъ. Отецъ мой
пришелъ въ отчалніе, и всѣ увѣренія Михайлушки, что это
ничего не значить, что дѣло окончательно должно рѣшиться
въ сенатѣ (это говорилъ и написъ Пантелей), что тратиться
въ низкихъ судебныхъ мѣстахъ — напрасный убытокъ, потому

— 90 —

что, въ случаѣ выгоднаго для насъ рѣшенія, противная сгорона взяла бы дѣло на апелляцію и перенесла бы его въ сенатъ, и что теперь это самое слѣдуетъ сдѣлать намъ,— нисколько не успокоивали моего отца. Прасковья Ивановна и мать соглашались съ Михайлушкой, и мой отецъ долженъ былъ замолчать. Михайлушкѣ поручено было немедленно выхлопотать копію съ рѣшенія дѣла, потому что прошеніе въ сенатъ долженъ былъ сочинить повѣренный, Пантелей Григоровичъ, въ Багровѣ.

Между тѣмъ наступалъ конецъ сентября и отецъ долго жилъ Прасковьѣ Ивановѣ, что намъ пораѣ хать, что къ Покрову онъ обѣщалъ воротиться домой, что матушка все неудорова и становится слаба; но хозяйка наша не хотѣла и слышать о нашемъ отѣздѣ. «Все пустое, говорила она,— матушка твоя совсемъ не слаба, и ей съ дочками не скучно, да и внучекъ ей оставленъ на утѣшеніе. Я отпущу васъ къ вашему празднику, къ Знаменью.» Отецъ мой докладывалъ, что до Знаменья, то-есть до 27-го ноября, еще слишкомъ два мѣсяца и что въ половинѣ ноября всегда становится зимній нуть, а мы приѣхали въ каретѣ. Прасковья Ивановна признала такое возраженіе справедливымъ и сказала: «Ну, такъ и быть, отпускаю васъ къ Михайlinу дню.» Какъ ни хотѣлось моему отцу исполнить обѣщаніе, данное матери, горячо имъ любимой, какъ ни хотѣлось ему въ Багрово, въ свой домъ, въ свое хозяйство, въ свой деревенскій образъ жизни, къ деревенскимъ своимъ занятіямъ и удовольствіямъ. но мысль оставшаться Прасковьи Ивановны не входила ему въ голову. Онъ повиновался, какъ и всегда. Я бысь огорченъ не меньше отца. Съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе надедала мнѣ эта городская жизнь въ деревнѣ, даже мать скорѣе желала воротиться въ противное ей Багрово, потому что тамъ оставался маленькій братецъ мой, которому пошелъ уже третій годъ. Отецъ очень грустилъ и даже пакалъ. П. Н. Миницкій и А. Н. Ковригина, какъ самые близкие люди къ Прасковьѣ Ивановѣ, рѣшились попробовать упросить ее, чтобъ она насъ отпустила, или, по крайней мѣрѣ, хоть одного моего отца. Но Прасковья Ивановна приняла такое ходатаніство съ большимъ неудовольствіемъ и сказала: «Алексія я пожалуй бы отпустила, да это огорчить Софью Николавну; а я такъ ее люблю, что не хочу

— 91 —

съ ней скоро разстаться и не хочу ее огорчить.» Дѣлать было нечего. Отложили мысль объ отъѣздѣ, попринудили себя, и веселая чурасовская жизнь потекла по-прежнему. Пришел Покровъ. Проснувшись довольно рано поутру, я увидѣлъ, что отецъ мой сидить на постели и вздыхаетъ. Я спросилъ его о причинѣ, и онъ, вставъ потихоньку, чтобы не разбудить мою мать, подошелъ ко мнѣ, сѣлъ на диванъ, на котором я обыкновенно спалъ, и сказалъ въ полголоса: «Я ужъ давно не сплю. Я видѣлъ дурной сонъ, Сережа. Вѣрно матушка очень больна.» Слезы показались у него на глазахъ. Мнѣ стало такъ жаль обѣдного моего отца, что я началъ его обнимать и самъ готовъ былъ заплакать. Въ самую эту мигуту проснулась мать и очень удивилась, увидя, что мы съ отцомъ обнимаемся. Она подумала, не захворалъ ли я; но отецъ разсказалъ ей, въ чемъ состояло дѣло, разсказалъ также и свой сонъ, только такъ тихо, что я ни одного слова не слыхалъ. Мать старалась его успокоить и говорила, что онъ видѣлъ сонъ страшный, а не дурной, и что «праздничный сонъ до обѣда». Эти слова запали въ мой умъ, и я принялся разсуждать: «Какже это маменька всегда говорила, что глупо вѣрить снамъ и что всѣ толкованія ихъ — совершенный вздоръ, а теперь сама сказала, что отецъ видѣлъ страшный, а не дурной сонъ! Стало бываютъ сны дурные? Стало праздничный сонъ сбывается до обѣда? Сегодня большой праздникъ. Вотъ увидимъ, что случится до обѣда.» Кажется, мать успѣла успокоить моего отца, потому что послѣ они разговаривали весело. Вскорѣ всѣ встали, начали одѣваться и потомъ пошли къ обѣднѣ. Прасковья Ивановна была уже въ церкви. Мало-по-малу собрались всѣ гости и домашніе: началась служба; священникъ и дьяконъ были въ новыхъ золотыхъ ризахъ. Пра-сковья Ивановна пѣла, стоя у клироса, вмѣстѣ съ своими пѣвчими. По окончаніи обѣдни всѣ поздравили ее съ празд-никомъ и весело возвратились въ домъ, кто пѣшкомъ, кто въ дрожкахъ и линейкахъ, потому что накрапывалъ дождь. Въ гостиной насъ ожидать чай и кофе. Вдругъ вошелъ чело-вѣкъ, подалъ моему отцу письмо и сказалъ, что его дривезъ нарочный изъ Багрова Отецъ мой поблѣднѣлъ, руки у него затряслись; онъ съ трудомъ распечаталъ конвертъ, прочелъ первыя строки, зарыдалъ, опустилъ письмо на колѣни и ска-

— 92 —

салъ: «Матушка отчаленно больна.» Всѣ очень встревожились; но мать и я были особенно поражены, потому что всномнили сонъ. Не дочитывая письма, отецъ обратился къ Прасковьѣ Ивановѣ и твердымъ голосомъ сказалъ: «Какъ вамъ угодно, тетушка, а мы сегодня же ёдемъ; если вы не пустите Софью Николавну, то я поѣду одинъ, на перекладныхъ, въ телѣгѣ.» Прасковья Ивановна, сама очень встревоженная, торопливо сказала: «Поѣзжайте всѣ, я васъ не держу.» Отецъ ту же минуту вышелъ, чтобы распорядиться къ немедленному отъѣзду. Письмо дочитали: тетушка Татьяна Степановна писала: «Поспѣшите, братецъ, своимъ пріѣздомъ. Матушка отчаленно больна. Третій день въ жару и безъ памяти. Послали за священникомъ. Я къ вамъ посылаю нарочнаго, моего Николая. Приказала ему и день и ночь ёхать на перемѣнныхъ. Матушка, какъ ономнится на минутку, то все спрашивать васъ.» Въ концѣ была приспска, что священникъ пріѣхалъ, исповѣдывалъ больную глухою исповѣдью и пріобещалъ запасными дарами, и говорить, что она очень трудна. Видно было, что Прасковью Ивановну сильно взволновало и огорчило это извѣстіе. Она не пустила моего отца къ Покрову въ Багрово безъ всякой основательной причины, и конечно очень въ томъ раскапывалась. Печально и строго было ея лицо, брови сдвинуты. Она долго молчала; молчали и всѣ. Потомъ, сказавъ: «Боже сохрани и помилуй, если онъ не застанетъ матери!» встала и ушла въ свою спальню. Страхъ и жалость боролись въ моей душѣ. Мень жалко было бабушку и еще болѣе жалко моего отца. Но скоро сусевѣрный страхъ взялъ верхъ, овладѣлъ всѣми моими чувствами. Къ Покрову отецъ обещалъ пріѣхать, въ Покровъ видѣлъ дурной сонъ. И въ тотъ же день, черезъ нѣсколько часовъ — до обѣда сонъ исполнился. Что же это значитъ? Можно ли поспѣтъ этого не вѣрить снамъ? Не Богъ ли посылаетъ ихъ? И я долго вѣрилъ имъ, хотя, правду сказать, мои спы никогда не сбывались.

Мать пошла укладываться, и къ обѣду было все уложено. Подали кушать. Прасковья Ивановна напередъ senta въ намъ въ кабинетъ. Она была уже спокойна и твердымъ голосомъ уговаривала моего отца не сокрушаться заранѣе, а положиться во всемъ на милость Божію. «Я надѣюсь, между прочимъ сказала она,—что Господь не накажетъ такъ строго

— 93 —

меня грѣшную за мою неумышленную вину. Надѣюсь, что ты застанешь Арину Васильевну живою, и что въ день Покрова Божіей Матери, то-есть сегодня, она почувствуетъ облегченіе отъ болѣзни.» Отецъ мой какъ будто нѣсколько ободрился отъ ея словъ. Прасковья Ивановна взяла за руки моего отца и мать и повела ихъ въ залу, гдѣ ожидало насъ множество гостей, съѣхавшихся къ празднику. Она посадила насъ всѣхъ около себя и особенно занималась нами. Покуда мы обѣдали, карета была подана къ крыльцу. Послѣ стола, выйивъ кофею, безъ чего Прасковья Ивановна не хотѣла насъ отнустить, она первая встала и, помолясь Богу, скажала: «Прощайте, друзья мои. Благодарю Алексія Степаныча за исполненіе моего желанія и за послушаніе. А тебя, Софья Николавна, за твою родственную любовь и дружбу. Кажется, и мы съ тобой другъ друга не разлюбимъ. Пришлите ко мнѣ нарочнаго съ извѣстіемъ объ Аринѣ Васильевнѣ»...

Черезъ нѣсколько минутъ мы уже wereали небольшой рысью и по грязной дорогѣ. Осенній мелкій дождь съ вѣтромъ такъ и рубиль въ поднятое окно, подѣ котораго я сидѣлъ, и водяные потоки, нагоняя и перегоняя другъ друга, невольно наблюдаемые мною, безпрестанно текли во всю длину стекла. Не успѣлъ я опомниться, какъ уже начало становиться темно, и сумерки, какъ мнѣ казалось, гораздо ранѣе обыкновеннаго, обхватили нашу карету. Чуть-чуть свѣтлѣла красноватая полоса тамъ, гдѣ сѣло солнышко. У насъ была совершенная тишина; никто не говорилъ ни одного слова.

— 82 —

— 94 —

## Осенняя дорога въ Багрово.

На другой день, часовъ въ десять утра, въѣхали мы въ Симбирскъ. Погода стояла самая неблагопріятная: по временамъ шелъ мелкій, осенній дождь и постоянно дулъ страшный вѣтеръ. Мы остановились въ томъ же домѣ, вы-kормили лошадей и сейчасъ поѣхали на перевозъ. Спускъ съ Симбирской горы представлялъ теперь несравненно болѣе труд-ностей, чѣмъ подъемъ на нее: гора ослизла, тормоза не дер-жали и карета катилась бокомъ по косогору. Оставаться въ экипажѣ было опасно, и мы, не смотря на грязь и дождь, должны были идти пѣшкомъ. Волга... страшно вообразить, что такое была Волга! Она вся превратилась въ водяные бугры, которые ходили взадъ и впередъ, желтые и бурые около песчаныхъ отмелей, и черные по серединѣ рѣки; она билась, кипѣла, металась во всѣ стороны и точно стонала; волны без-престанно хлестали въ берегъ, взбѣгая на него болѣе чѣмъ на сажень. По всему водяному пространству, особенно по-среди Волги, играли бѣлянки: такъ называются всплески воды, когда гребни валовъ достигнувъ крайней высоты, вдругъ обрушиваются и разсыпаются въ брызги и бѣлую пѣну. Невыразимый ужасъ объявля мою душу, и одна мысль пыть но этому страшному пути—леденила мою кровь и почти лишала меня сознанія. На берегу сказали намъ, что теперь перевозъ нѣтъ, и что всѣ перевопкики разошлись.—Кто въ кабакъ, кто въ харчевню. Но отецъ мой немедленно хотѣлъѣ хать и по-слалъ отыскать перевощиковъ; сейчасъ явилось нѣсколько чел-ловѣкъ и сказали, что надо часокъ погодить, что передъ сол-нечнымъ закатомъ вѣтеръ постихнетъ, и что тогда можно бу-

— 95 —

детъ благополучно доставить насъ на ту сторону. Между тѣмъ,
въ ожиданіи этого благополучнаго часа, стали грузиться. Онять
выбрали лучшую и новую завозню, поставилн нашу карету,
кибитку и всѣхъ лошадей. Вѣтеръ въ самомъ дѣлѣ сталъ,
какъ будто, утихать. Замѣтили, что съ той стороны отвалила
завозня, и наша проворно отчалила отъ пристани и пошла
на шестахъ вверхъ около берега, намѣреваясь взвеститься какъ
можно выше. Съ нами остались Параша и Евсенчъ. Приго-
товили и для насъ большую косную лодку. Явился знакомый
намъ хозяинъ, или перевощичй староста, какъ его иногда на-
зывали; онъ самъ хотѣлъ править кормовымъ весломъ и ото-
бралъ отличныхъ шестерыхъ гребцовъ, но предложилъ по-
дождать еще съ полчасика. Слава Богу, что онъ сдѣлалъ
намъ это предложеніе, потому что вѣтеръ, утихнувъ на нѣ-
сколько минутъ, разыгрался пуще прежняго, и пуще преж-
няго закипѣла Волга, и сами перевощики сказали, что «оно,
конечно, доставить можно, да будетъ маленько страховито;
водка станетъ нырять и, пожалуй, господа напугаются». Тутъ
я точно очнулся отъ какого-то оцѣпенья и со слезами при-
нялся просить и молить, чтобы сегодня не ѣздить. Въ пер-
вый разъ я видѣлъ, что отецъ сердился на меня и говорилъ,
что я «дрянь, трусишка!» «Ну, посмотрі на сестру, продолжалъ онъ,
— вѣдь тебя стыдно! Она — дѣвочка, а не плачетъ
и не просить, чтобъ остались.» Сестрица моя точно не пла-
кала. Но когда спросили ее: «Ты не боишься? хочешь ѣхать?»
она отвѣчала, что боится и ѣхать не хочетъ. Мать, видя, что
я весь дрожу отъ страха, стала уговаривать отца остановиться до
утра. Отецъ все не соглашался. Перевощики молча смотрѣли
на насъ нѣсколько времени; наконецъ, хозяинъ сказалъ: «Али
до утра, ваше благородіе? На зарѣ безпременно вѣтеръ за-
тихнетъ, и мы васъ мигомъ доставимъ. Погодка точно разы-
гралась и вашу завозню больно далеко спесетъ. Вопъ она
только-что пошла на перебой, а ужъ теперь ниже пристани.
Версты дѣ снесетъ. Придется имъ заночевать у Гусской
луки *) и завтра наврѣдъ имъ добиться до пристани прежде
васъ.» Эти слова порѣшили дѣло. Но теперь возникъ вопросы:
гдѣ ночевать, на чемъ спать и что ѣсть? Платье, подушки,

*) Гусинская лукою назывался длинный заливъ позади пестаной косы. С. А.

— 96 —

постели, съёмстные припасы — все было отправлено на ту сто-
рону, а утренней заря надо дожидаться часовъ двѣнадцать.
Хозяинъ вывелъ насъ изъ затрудненія: онъ предложилъ намъ
свою квартиру, которую нанималъ для себя и работниковъ
на самомъ берегу, а что-нибудь пожсть обещать достать намъ
изъ харчевни. Мы съ благодарностью воспользовались его
предложеніемъ; дождь порядочно уже насъ вымочилъ, и мы
съ радостью вошли въ теплую избу, которую всю намъ усту-
нили. Чаю въ харчевнѣ пельзя было достать, но и тутъ по-
могъ намъ хозяинъ: подъ горою, недалеко отъ насъ, жилъ
знакомый ему купецъ; онъ пошелъ къ нему съ Евсеичемъ,
и черезъ часъ мы уже пили чай съ калачами, который былъ
приятенъ и весьма полезенъ всѣмъ намъ; но ужинать никто
изъ насъ не хотелъ, и мы очень рано улеглись кое-какъ по
лавкамъ на сухомъ сѣнѣ.

Чуть брежжилось, когда насъ разбудили; даже одѣваться
было темно. Боже мой, какъ намъ съ сестрицей не хотелось
вставать! Изъ теплаго гнѣздышка идти на сырой и холод-
ный осенній воздухъ, на самомъ разсвѣтѣ, когда особенно
сладко сится, да еще прямо на лодку!... Но отецъ безпре-
станно торопилъ, и мы, одѣвшись, почти бѣгомъ побѣжали
на пристань: красная заря горѣла сквозь сѣрое небо и пред-
вѣщала сильный вѣтеръ. Дождя не было, но нельзя сказать,
чтобы было тихо: рѣзкій вѣтерокъ уже упорно тянулъ и крун-
ною рябью подергивалъ водяную поверхность. Гребцы, держа
въ рукахъ вёсла, сидѣли на своихъ мѣстахъ. Хозяинъ по-
сѣшно перевелъ насъ по доскамъ на лодку и усадилъ въ
ней по лавкамъ на самой серединѣ. Страхъ сжималъ мос-
сердце, и я сидѣлъ. Какъ говорится, ни живъ, ни мертвъ.
Мы не долго вводились вверхъ и скоро пошли на перебой.
Гребцы работали съ необыкновеннымъ усиліемъ, лодка летѣла;
но сдва мы, достигнувъ середины Волги, вышли изъ-подъ
защиты горы, — подулъ сильный вѣтеръ, страшный волны
встрѣтили насъ, и лодка начала то подыматься носомъ кверху.
то опускаться кормою внизъ; я вскрикнулъ, бросился къ ма-
тери, прижался къ ней и зажмурилъ глаза. Я открылъ пихъ
тогда, когда усилѣлъ, что до берега недалеко. Точно, бе-
регъ былъ уже близокъ, но въ лодкѣ происходила суматоха,
которой я съ закрытыми глазами до тѣхъ поръ не замѣчать,

— 97 —

и нашъ кормщикъ казался очень озабоченнымъ и даже испу-
ганнымъ. Гребли только четверо, а двое гребцовъ выливали
воду, одинъ какимъ-то длиннымъ ковшомъ, а другой—шля-
пой. Вода въ лодкѣ выступила уже сквозь полъ и подмочила
намъ ноги, а въ кормѣ было ее очень много. Я не
понялъ важность происшествія и очень удивился, когда отецъ,
высадивъ насъ всѣхъ на берегъ, накинулся съ бранью на хо-
зяина гребцовъ. «Ахъ ты разбойникъ, говорилъ мой отецъ,—
какъ могъ ты подать намъ худую лодку! Вѣдь ты насъ едва
не утонилъ! Да знаешь-ли ты, что я тебя сейчасъ отправлю
къ симбирскому городничему?» Вѣдный нашъ кормщикъ, стояя
безъ шляпы и посчтительно кланялась, говорилъ: «Помилуйте,
ваше благородіе, развѣ я этому дѣлу радъ, развѣ мнѣ свой
животъ надоѣлъ? Вѣдь и я потонулъ бы вмѣстѣ съ вами.
Грѣхъ такой вышелъ. Хотѣлъ поусердствовать вамъ, самую
лучшую посуду далъ, новую; только большимъ господамъ ее
дають. Всего разъ десять была въ дѣлѣ. Съ Успеньева дня
ее и не трогали. Воды не было ни капли, какъ мы поѣхали.
Ума не приложу, отчего такая бѣда случилась. Я, вѣстимо,
безъ вины виновать. Помилосердуйте, простите, заставьте за
себя въкъ Бога молить... и онъ повалился въ ноги моему
отцу. Ему сейчасъ велѣли встать и сказали, что прощають
его вину и жаловаться не будутъ.—Завозни нашей съ каре-
той еще у пристани не было: предсказаніе нашего хозяина-
кормщика собылось изъ слова въ слово. Она медленно подви-
галась на шестахъ съ низу и находилась еще отъ насъ не
менѣе версты, какъ говорили перевощики. Отцу моему захо-
тѣлось узнать, отчего потекла наша лодка; ее вытащили на
берегъ, обернули вверхъ дномъ и нашли, что у самой кормы
она проломлена чѣмъ-то острымъ; дыра была пальца въ два
шириною. Какъ это случилось, никто объяснить не могъ.
Долго толковали перевощики п, наконецъ, порѣшили, что это
кто-нибудь со зла проломилъ желѣзнымъ ломомъ. Отверстіе
было довольно высоко надъ водою, и въ тихую погоду можно
было плавать на лодкѣ безопасно, но гребни высокихъ валовъ
попадали въ дыру. Еслиъ не доглядѣли и не принялись
во-время выливать воду, лодка наполнилась бы ею, сѣла глубже.
и тогда гибель была незобѣжна. Тутъ только я понялъ, какой
опасности мы подвергались, и боязнь, отвращеніе отъ пере-

АКСАКОВЪ, 2.

7

— 98 —

правъ черезъ большія рѣки прочно поселилась въ моей душѣ. Наконецъ приплыла наша завозня; она точно ночевала у Гусиной луки, на мели, кое-какъ привязавшись къ воткнутымъ въ песокъ шестамъ. Люди наши разсказывали, что натерпѣлись такого страху, какого съ роду не видывали, что не спали всю ночь и пробились съ голодными лошадьми, которые не стояли на мѣстѣ и нѣсколько разъ едва не опрокинули завозню. Насъ ожидала новая остановка и погеря времени: надо было заѣхать въ деревню «Часовню», стоящую на самомъ берегу Волги, и выкормить лошадей, которые около сутокъ ничего не āли. Нельзя было узнать моего отца. Всегда тихій и спокойный, онъ рвался съ досады, что столько времени пропадало даромъ и безпрестанно сердился. Мать признѣдена была его уговаривать и успокаивать, чтò всегда бывало дѣлывалъ отецъ съ нею, и я съ любопытствомъ способѣлъ на эту перемѣну. Мать говорила очень долго и такъ хорошо, какъ и въ книжкахъ не пишуть. Между прочимъ, она сказала ему, что безразсудно сердиться на Волгу и бурю, что такія препятствія не зависąть отъ волш человѣческой, и что грѣшно роптать на нихъ, потому что ихъ посылаетъ Богъ, что, напротивъ, мы должны благодарить его за спасеніе нашей жизни.... Но я не умѣю такъ разсказать, какъ она говорила. Наконецъ, мало-по-малу отецъ мой успокоился, хотя все оставался очень грустенъ. Выкормивъ лошадей, мы пустились въ дальнѣйшій путь. Мы не жалѣли своихъ добрыхъ коней, и въ девѣ упряжки, то-есть въ два переѣзда, проѣхали почти 90 верстъ, и на другой день, въ обѣдъ, были уже въ Вишеникахъ. Простоявъ часа четыре, мы опять пустились въ дорогу и ночевали въ деревни, называемой «Одинъ дворъ». Судьба захотѣла испытать терпѣнье моего отца. Когда душа его рвалась въ Багрово, къ умирающей матери, препятствія выросли на каждомъ шагу. Все путешествіе наше было самое неудачное, утомительное, печальное. Послѣ постояннаго ненастья, отъ котораго размокла черпоземная почва. Сначала образовалась страшная грязь, такъ что мы съ трудомъ стали уѣзжать 50 верстъ въ день; потомъ вдругъ стѣалось холодно, и, поднявшись на зарѣ, чтобъ выбраться поранѣе изъ грязнаго «Одного двора», мы увидѣли, что грязь замерзла, и что земля слегка покрыта снегомъ. Сначала отецъ не встревожился

— 99 —

этимъ и говорилъ, что лошадямъ будетъ легче, потому что подмерзло; мы же съ сестрицей радовались, глядя на опрятную бѣлизну полей; но снѣгъ продолжалъ идти часъ отъ часу сильнѣе и къ вечеру выпалъ слишкомъ въ полторы четверти; бѣзда сдѣлалась ужасно тяжела, и мы едва тащились шагомъ, потому что мокрый снѣгъ прилипалъ къ колесамъ и даже тормозилъ ихъ. Такъ бѣхали мы цѣлый слѣдующій день и проѣхали только 30 верстъ. Къ вечеру пошелъ дождь, снѣгъ почти растаялъ, и хотя дорога стала еще грязнѣе, но все лошадямъ было легче. Тутъ явилась новая бѣда: мать захворала, и такъ сильно, что, отъѣхавъ 25 верстъ, мы принуждены были остановиться и простоять болѣе сутокъ. Какъ было грустно мнѣ и моей милой сестрицѣ! Мы жили въ грязной чувашской избѣ. Мать лежала подъ пологомъ, отецъ съ Парашей безпрестанно подавали ей какія-то лѣкарства; а мы, сидя въ другомъ утлу, перешептывались вполголоса между собой и молились Богу, чтобы Онъ послалъ маменькѣ облегченіе.

Только на седьмой день, довольно рано утромъ, добрались мы до Неклюдова, и подъѣхали къ крыльну очень странно построенного дома Кальпинскихъ, всего въ двадцати верстахъ отъ Багрова. Мы съ сестрицей никогда тамъ не бывали, да и теперь бы отецъ не заѣхалъ, но такъ пришлось, что надобно было выкормить усталыхъ лошадей. Хозяйка встрѣтила мою мать въ сѣняхъ и ушла съ нею въ домъ, а отецъ выседалъ меня и сестру изъ кареты и повелъ за руку. Въ залѣ встрѣтилъ насъ И. Н. Кальпинскій; отецъ, здороваясь съ нимъ, поспѣшно спросилъ: «А что матушка?» — «Развѣ вы не знаете?» — возразилъ хозяинъ. — «Вотъ другая недѣля, какъ ничего не знаемъ», — отвѣчалъ отецъ. — «Приказала долго жить, преспокойно сказалъ Кальпинскій, — скончалась въ самый Покровъ.» Боже мой, что сдѣлалось съ моимъ отцомъ! Онъ всплеснулъ руками, тихо промолвилъ: «Въ Покровъ», поблѣднѣлъ, весь задрожалъ, и конечно бы упалъ, если бы Кальпинскій не подхватилъ его и не посадилъ на стуль. Между тѣмъ матери въ гостиной успѣли уже сказать о кончинѣ бабушки; она выбѣжала къ намъ на встрѣчу, и, увидя моего отца въ такомъ положеніи, ужасно испугалась и бросилась помогать ему. Принесли холодной воды, вспрыснули ему лицо, облили голову, отецъ пришелъ въ себя, и ручьи слезъ поли-

7*

— 100 —

лись по его блѣдному лицу. Ему дали выпить стаканъ холод-
ной воды, и Кальпинскій увелъ его къ себѣ въ кабинетѣ,
гдѣ отецъ мой плакалъ навзрыдъ болѣе часу, какъ маленькое
дитя, повторяя только иногда: «Богъ судья тетушкѣ! на ея
душѣ этотъ грѣхъ!» Между тѣмъ вокругъ него шли уже го-
рячіе разсказы и даже споры между моими двоюродными те-
тушками, Кальпинской и Лупеневской, которал на этотъ разъ
гостила у своей сестрицы. Съ мельчайшими подробностями
разсказывали онъ, какъ умирала, какъ томилась моя бѣдная
баюшка; какъ понапрасну звала къ себѣ своего сына; какъ
на третій день, именно въ день похоронъ, выпалъ такой снѣгъ,
что не было возможности провезти тѣло покойницы въ Неклю-
дово, гдѣ и могила была для нея вырыта, и какъ принуж-
дены были похоронить ее въ Мордовскомъ Бугурусланѣ, въ
семи верстахъ отъ Багрова. «Вотъ Богъ-то все по своему
дѣлаетъ, говорила Флена Ивановна Лупеневская; — покойный
дядюшка Стенанъ Михайлычъ, царство ему небесное, не жа-
ловалъ нашего Неклюдова, и слышать не хотѣлъ, чтобъ его
у насъ похоронили, а косточки его лежатъ возлѣ нашей
церкви. Тетушка же такъ насъ любила, какъ родныхъ доче-
рей, и всей душенькой желала и приказывала, чтобъ полу-
жить ее въ Неклюдовѣ, рядомъ съ Стенаномъ Михайлычемъ,
а пришлось лечь въ Мордовскомъ Бугурусланѣ у отца Ва-
силья.» Катерина же Ивановна Кальпинская прибавляла
вполголеса, какъ будто про-себи: «Такъ ужъ сами не захо-
тѣли. Все генеральша. И провезти было можно, и подождать
было можно, снѣгъ-то всего лежалъ один сутки.» Но Флена
Ивановна, вслушавшись, возразила: «По-лю, матушка-сестрица,
что ты грѣшилъ на Елизавету Стенановну и на всѣхъ! Про-
ѣзду не было ни на саняхъ, ни на колесахъ. Вѣдь мы и сами
повѣхали на похороны, да отъ Бахметевки воротились, вѣдь на
Саврушѣ-то мостъ спесло; а ждать тоже было нельзя; да и
снѣгъ-то можетъ и не сошель-би. Нѣтъ, сестрица, не грѣши;
ужъ такъ было угодно Богу; а вотъ братецъ-то не засталъ Арины
Васильевны, такъ это жалко.» Такими-то утěшительными разго-
ворами успокоивали хозяйки огорченного сына! Наконецъ,
сёстры заспорили и подняли крикъ. Мать упросила всѣхъ
оставить моего отца одного. Даже насъ вышла и сама съ
нимъ осталась. Послѣ она сказала мнѣ, что отецъ долго еще

— 101 —

плакалъ и, наконецъ, заснулъ у ней на груди. У Катерины Ивановны Кальпинской было три дочери и одинъ сынъ, еще маленькій. Мы ихъ совѣтмъ не знали. Они сначала дичились насъ, но потомъ стали очень ласковы, и показались намъ предобрымш; они старались насъ утѣшить, потому что мы съ сестрицей плакали о бабушкѣ, а я еще болѣе плакалъ о моемъ отцѣ, котораго мнѣ было такъ жаль, что я и пересказать не могу. Насъ потчивали чаемъ и завтракомъ; хотѣли было потчивать моего отца и мать, но я заглянулъ къ нимъ въ дверь, мать махнула мнѣ рукой, и я упросилъ, чтобы къ нимъ не входили. Часа черезъ два вышла къ намъ мать и сказала: «Слава Богу, теперь Алексей Степаныч спокойнѣе, только хочетъ поскорѣе хѣать.» Но лошадямъ надо было хорошоко отдохнуть и выкормиться, а потому мы пробыли еще часа два и даже пообѣдали: отецъ не выходилъ за столъ и ничего не ёлъ. Послѣ обѣда мы распростились съ хозяевами и тотчасъ поѣхали. Всю остальную дорогу я смотрѣлъ на лицо моего отца. На немъ выражалась глубокая, неутѣшная скорбь, и я тутъ же подумалъ: что онъ болѣе любилъ свою мать, чѣмъ отца; хотя онъ очень плакалъ при смерти дѣдушки, но такой печали у него на лицѣ я не замѣчалъ. Мать старалась заговаривать съ нимъ и принуждала отвѣчать на ея вопросы. Она съ большимъ чувствомъ и нѣжностью вспоминала о покойной бабушкѣ, и говорила моему отцу. «Ты можешь утѣшаться тѣмъ, что былъ всегда къ матери самымъ почтительнымъ сыномъ, никогда не огорчалъ ее и всегда свято исполнялъ всѣ ея желанія. Она прожила дія жещины долгій вѣкъ (ей было 74 года); она послѣ смерти Степана Михайлыча ни въ чемъ не находила утѣшенья, и сама желала скорѣе умереть.» Отецъ мой отвѣчалъ, пропивая уже тихія слезы, что это все правда, и что онъ бы не сокрушался такъ, еслиъ только получилъ отъ нея послѣднее благословеніе, еслиъ она при немъ закрыла свои глаза. «Тетушка всему причпной, съ горячностью сказалъ мой отецъ. — Зачѣмъ она меня не пустила? Изъ каприза»............ Мать прервала его и начала просить, чтобъ онъ не сердился и не винилъ Прасковью Ивановну, которая и сама ужасно огорчена, хотя и скрывала свои чувства, которая не могла предвидѣть такого несчастія. «Правда, правда, сказалъ мой отецъ.

— 102 —

со вздохомъ; — видно ужъ такъ угодно Богу», снова залился
слезами и обнялъ мою мать. Мы съ сестрицей во все время
пакали потихоньку и даже Параша утирала свои глаза. Въ
разговорахъ такого рода прошла вся дорога отъ Неклюдова
до Багрова, и я удивился, какъ мы скоро доѣхали. Карета
съ громомъ въѣхала на мостъ черезъ Бугурусланъ, и тутъ
только я догадался, что мы такъ близко отъ нашего милаго
Багрова. Эта мысль на ту минуту разсѣяла мое печальное
расположеніе духа, и я бросился къ окошку, чтобъ посмот-
рѣть на нашъ широкій прудъ. Боже мой, какъ показался
онъ мнѣ печалень! Дулъ жестокій вѣтеръ, мутные валы ходили
по всему пруду. такъ что напоминали мнѣ Волгу; мутное
небо отражалось въ нихъ; камышіи высохли, пожелѣли, волны
и вѣтеръ трепали ихъ во всѣ стороны, и они глухо и
грустно шумѣли. Зеленые берега, зеленыя деревья — все про-
паю. Деревья, берега, мельница и крестьянскія избы — все
было мокро, черно и грязно. На дворѣ радостнымъ лаемъ
встрѣтили насъ Сурка и Трезоръ (лягавая собака, которую
я тоже очень любилъ); я не успѣлъ имъ обрадоваться, какъ
увидѣлъ, что на крыльцѣ уже стояли двое дядей, Ерлыкинъ
и Каратаевъ и всѣ четыре тетушки; онѣ привѣтствовали насъ
громкимъ вытьемъ, какое уже слышалъ я на дѣдушкиныхъ по-
хоронахъ. Нашу карету увидѣли издали, когда она начала спу-
скаться съ горш, а потому не только тетушки и дяди, но вся
дворня и множество крестьянъ и крестьянокъ толпою собра-
лись у крыльца.

— 102 —

— 103 —

Жизнь въ Багровѣ послѣ кончины
бабушки.

Можно сеѣ вообразить, сколько тутъ было слезъ, ры-
давій, причитаній, обниманія и цѣюванья! Мать со
мной и сестрицей скоро вошла въ домъ, а отецъ долго
не приходилъ; онъ со всѣми поздоровался и со всѣми пла-
калъ. Наконецъ, собрались въ гостиную, куда привели и
милаго моего братца, который очень обрадовался намъ съ
сестрицей. Въ короткое время нашей разлуки онъ вырось,
очень похорошѣлъ и сталъ лучше говорить. Двоюродныя се-
стры наши, Ерлыкпны, также были тамъ. Мы увидѣлись съ
ними съ удовольствіемъ, но онѣ обошлись съ нами холодно.
Цѣлый вечеръ провели въ печальныхъ разсказахъ о болѣзни
и смерти бабушки. У ней было предчувствіе, что она болѣе
не увидить своего сына, и она, даже еще здоровая, посто-
янно объ этомъ говорила; когда же сдѣлалась больна, то уже
не сомнѣвалась въ болзкой смерти и сказала: «Не видать
мнѣ Алешп!» Впрочемъ, причина болѣзни была случайная и
кажется отъ жирной и не свѣжей пищи, которую бабушка
любила. Передъ кончиной она не отдала никакихъ особен-
ныхъ приказаній, но поручила тегушкѣ Аксиньѣ Степановнѣ,
какъ старшей, просить моего отца и мать, чтобъ они не оста-
вили Танюшу, и сверхъ того приказала сказать моей матери,
что она передъ ней виновата и просить у ней прощенья.
Все это Аксинья Степановна высказала при всѣхъ, къ изум-
ленію и неудовольствію своихъ сестеръ. Послѣ я узналъ, что

— 104 —

онъ употребляли всѣ средства и просьбы, и даже угрозы, чтобы заставить Акспиню Степановну не говорить такихъ, по мнѣнію ихъ, для покойницы унизительныхъ словъ, но та не послушалась и даже сказала при нихъ самихъ. Мать отвѣчала: «Я отъ всей души прощаю, если матушка (царство ей небесное!) была противъ меня въ чемъ-нибудь несправедлива. Я и сама была виновата передъ ней и очень сокрушалась. что не могла испросить у ней прощения. Но надѣюсь, что она, по добротѣ своей, простила меня.» Послѣ этого долго шли разговоры о томъ, что бабушка къ Покрову просила насъ пріѣхать и въ Покровъ скончалась, что отецъ мой именно въ Покровъ видѣлъ страшный и дурной сонъ, и въ Покровъ же получилъ извѣстіе о болѣзни своей матери. Всѣ эти разговоры я слушалъ съ необыкновеннымъ вниманіемъ. Припоминая наше первое пребываніе въ Батровѣ и нѣкоторыхъ слова, вырывавшіяся у моей матери, тогда же мною замѣченныя, я старался составить себѣ сколько-нибудь ясное и опредѣленное понятіе: въ чемъ могла быть виновата бабушка передъ моею матерью, и въ чемъ была виновата мать передъ нею? Вѣрованіе же мое въ предчувствіе и въ пророческіе сны получило отъ этихъ разговоровъ сильное подкрепленіе.

На другой день, рано поутру, отецъ мой вмѣстѣ съ тетушкой Татьяной Степановной уѣхалъ въ Мордовскій Бугурусланъ. Хотя на следующій день, девятый посѣгъ кончины бабушки, всѣ собиралисьѣ хать туда, чтобы слушать заупокойную обѣдню и отслужить панихиду; но отецъ мой такъ нетерпѣливо желалъ изглянуть на могилу матери и поплакать надъ ней, что не захотѣлъ добидаться цѣлая сутки. Онъ воротился еще задолго до обѣда, бѣдный и разстроенный, и тетушка Татьяна Степановна разсказывала, что мой отецъ. какъ скоро завидѣлъ могилу своей матери, то бросился къ пей, какъ изстушенный, обнѣлъ руками сырую землю, «да такъ и замеръ». Напуталъ меня братецъ, — продолжала она; — я подумала, что онъ умеръ, и начала кричать; прибѣхалъ отецъ Василій съ попадейей, и мы всѣ трое насилу стащили его и почти безчувственнаго привели въ избу къ попу; насилу-то онъ пришелъ въ себя и началъ плакать; потомъ, слава Богу, успокоился и мы отслужили панихиду. Обѣдню я заказала, и какъ мы завтра приѣдемъ, такъ и уда-

— 105 —

рятъ въ колоколь.» — Я опять подумалъ, что отецъ гораздо горячѣе любилъ свою мать, чѣмъ своего отца.

Въ тотъ же день послали нарочнаго къ Прасковьѣ Ивановѣ. Мать написала большое письмо къ ней, которое прочла вслухъ моему отцу: онъ только приписалъ нѣсколько строкъ. И тогда показалось миѣ, что письмо написано удивительно хорошо; но тогда я не могъ понять и оцѣнить его достоинствъ. Послѣ я имѣлъ это письмо въ своихъ рукахъ и былъ пораженъ изумительнымъ тактомъ и даже искусствомъ, съ какимъ оно было написано: въ немъ заключалось совершенно вѣрное описание кончины бабушки и сокрушенія моего отца, но въ то же время все было разсказано съ такою нѣжною пощадой и мяткостью, что оно могло скорѣе успокоить, чѣмъ растравить горесть Прасковьи Ивановны, которую извѣстіе о смерти бабушки до нашего пріѣзда должно было сильно поразить.

Въ девятый день, въ день обычнаго поминовенія по усопшимъ, рано утромъ. всѣ, кромѣ насъ троихъ дѣгей и двоюродныхъ сестеръ, отправились въ Мордовскій Бугурусланъ. Отправились также и Кальпинская съ Лупеневской, пріѣхавшія наканунѣ. Мать хотѣла взять и меня, но я былъ нездоровъ, да и погода стояла сырая и холодная; я чувствовалъ небольшой жаръ и головную боль. Вѣроятно, я простудился, потому-что бѣгалъ нѣсколько разъ смотрѣть мопхъ голубей и ястребовъ, пущенныхъ въ зиму. На просторѣ я заглянулъ въ бабушкину горницу и нашелъ ее точно такою же, пустою и печальною, какою я видѣлъ ее послѣ кончины дѣдушки. Тотъ же Мысеньчѣ и тотъ же Васька Рыжій читали псалтырь по усопшей. Я хотѣлъ было также почитать псалтырь, но не прочелъ и страницы. — каждое слово болѣзненно отдавалось мнѣ въ голову. Къ обѣду всѣ воротились и привезли съ собой попа съ попадьей, накрыли большой столъ въ залѣ, уставили его множествомъ кушаньевъ; потомъ подали разныхъ блишностей и также аппетитно всѣ кушали (разумѣется, кромѣ отца и матери), крестясь и поминая бабушку, какъ это дѣлали послѣ смерти дѣдушки. Я почти ничего не ſлѣ, потому-что разнемогался, даже дремалъ; помню только, что мать не захотѣла съесть на первое мѣсто хозяйки и сказала, что «покуда сестрица Татьяна Степановна не выйдетъ замужъ» — она будетъ

— 106 —

всегда хозяйкой у меня въ домъ.» Помню также, что оба
мои дяди, и даже Кальпинская съ Лупеневской, много пили
чива и наливокъ и къ концу обѣда были очень навеселѣ.
— Вставъ изъ-за стола, я прилегъ на капапе, заснулъ — я уже
ничего не помню, какъ меня перенесли на постель. Я про-
лежалъ въ жару и въ забытьѣ трое сутокъ. Опомнившись,
я сначала подумалъ, что проснулся послѣ долгаго сна. Мать
спѣла подлѣ меня блѣдная, желтая и худая; но какое счастіе
выразилось на ея лицѣ, когда она удостовѣрилась, что я не
брежу, что жаръ совершенно изъ меня вышелъ! Какія ра-
достныя слезы потекли по ея щекамъ! Какъ она на меня
смотрѣла, какъ цѣловала мои руки!... Но я съ удивленіемъ
принималъ ея ласки; я еще болѣе удивился, замѣтивъ, что
голова и руки мои были чѣмъ-то обвязаны, что у меня бо-
лить грудь, затылокъ и икры на ногахъ. Я хотѣлъ было,
постать съ постели, но не имѣлъ силь приподняться... Туть
только мать разсказала мнѣ, что я былъ боленъ, что я ле-
жалъ въ горячкѣ, что къ головѣ и рукамъ моимъ привязанъ
черный хлѣбъ съ уксусомъ и толчеными мозжевеловыми яго-
дами, что на затылѣ и на груди у меня поставлены шиан-
скія мушки, а къ икрамъ горчичники... Можетъ быть, все
это было не нужно, а можетъ быть именно дружное дѣйствіе
всѣхъ этихъ карствъ перервало горячку такъ скоро. Ни-
чего нѣтъ пріятѣе выздоровленья послѣ трудной болѣзни,
особенно когда видишь, какую радость производитъ оно во
всѣхъ окружающихъ. Пришешь отецъ, сестрица съ братцемъ,
всѣ улыбались, всѣ обнимали и цѣловали меня, а мать —
бросилась на колѣни передъ кивотомъ съ образами, молилась
и плакала. Я сейчасъ вспомнилъ, что маменька никогда при
другихъ не молится, и подумалъ, что же это значитъ? Сердце
сказало мнѣ причину.... Но мать уже перестала молиться и
обратила все свое внимание, всю себя на попеченіе и заботы
обо мнѣ. Опасаясь, чтобы разговоры и присутствіе другихъ
меня не позволили, она не позволила никому долго у меня
оставаться. Я въ самомъ дѣлѣ былъ такъ слабъ, что утомился
и скоро заснулъ. Это уже былъ сонъ настоящій, возстанови-
тель силъ, и черезъ нѣсколько часовъ я проснулся гораздо
бодрѣе и крѣиче. Туть уже пришли ко мнѣ и тетушки Аксинья
и Татьяна Степановны, очень обрадованныя, что мнѣ лучше,

— 107 —

а потомъ пришёлъ Евсеичъ, который даже плакалъ отъ ра-
дости. Оть него я узналъ, что всѣ гости и родные на другой
же день моей болѣзни разѣхались; одна только добрѣйшал
моя крестная мать Аксинья Степановна, видя въ мучительной
тревогѣ и страхѣ моихъ родителей, осталась въ Багровѣ,
чтобы при случаѣ въ чемъ-нибудь помочь имъ, тогда какъ ея
собственные дѣти, оставшіяся дома, были не очень здоровы.
Мать горячо пѣнила ея добрую любящую душу и благодарила
ее, какъ умѣла. Видя, что мнѣ гораздо лучше, что я выздо-
равливаю, она упросила Аксинью Степановну уѣхать немед-
ленно домой.

Выздоровленіе мое тянулось съ недѣляю; но мнѣ довольно
было этихъ дней, чтобы понять и почувствовать материнскую
любовь во всей ея силѣ. Я, конечно, и прежде зналъ, видѣлъ
на каждомъ шагу, какъ любить меня мать; я наслышался и
даже помнилъ, будто сквозь сонъ, какъ она ходила за мной,
когда я былъ маленькій и такой больной, что каждую минуту
ждали моей смерти; я зналъ, что неусынныя заботы матери
спасли мнѣ жизнь, но воспоминанія и разсказы не то, что
настоящее, дѣйствительно сейчасъ происходящее дѣло. Обыкно-
венная жизнь, когда я былъ здоровъ, когда никакая опасность
мнѣ не угрожала, не вызывала такъ ярко наружу, лежащаго
въ глубинѣ души, безпредѣльнаго чувства материнской любви.
Я нѣсколько лѣтъ сряду не былъ боленъ, и вдругъ, въ глуши,
въ деревнѣ, безъ всякой докторской помощи, въ жару и бреду
увидѣла мать своего первенца, любимца души своей... Поня-
тенъ испытанный ею мучительный страхъ, понятенъ и восторгъ,
когда опасность миновала. Я уже сталъ постарше и былъ
способенъ понять этотъ восторгъ, понять любовь матери. Эта
недѣля много вразумила меня, много развила, и моя привя-
занность къ матери, болѣе сознательнал, выросла гораздо выше
моихъ лѣтъ. Съ этихъ поръ, во все остальное время пребы-
ванія нашегоъ въ Багровѣ, я безпрестанно былъ съ нею, чему
способовала и осенняя ненастная погода. Разумѣется, поло-
вина времени проходила въ чтеніи вслухъ; иногда мать читала
мнѣ сама и читала такъ хорошо, что я слушалъ за новое —
извѣстное мнѣ давно, слушалъ съ особеннымъ наслажденіемъ
и находилъ такія достоинства въ прочитанныхъ матерью стра-
ницахъ, какихъ прежде не замѣчалъ.

— 108 —

Между тѣмъ еще прежде моего совершеннаго выздоров-
ленія воротился нарочный, посланный съ письмомъ къ ба-
бушкѣ Прасковьѣ Ивановѣ. Онъ привезъ отъ нея, хотя не
собственноручную грамотку, потому что Прасковья Ивановна
писала съ большимъ трудомъ, но продиктованное ею длинное
письмо. Я говорю длинное, относительно тѣхъ писемъ, кото-
рыя диктовались ею или были написаны отъ ея имени, и
состояли обыкновенно изъ нѣсколькихъ строчекъ. Прасковья
Ивановнаędѣнѣ оцѣнила, или, лучше сказать, почувствовала
письмо моей матери. Она благодарила за него въ спільныхъ
и горлчихъ выраженіяхъ, часто называя мою мать своимъ
другомъ. Она очень огорчилась, что бабушка Арина Васильевна
скончалась безъ насть, и обвиняла себя за то, что удержала
моего отца, просила у него прощенья и просила его не со-
крушаться, а покориться волѣ Божьей. «Еслибъ не боялась
надѣлать вамъ много хлопотъ, — писала она, — сама бы при-
ѣхала къ вамъ по первому снѣту, чтобы раздѣлить съ вами это
грустное время. У васъ вѣдь, я думаю, тоска смертная; посто-
роннихъ ни души, не съ кѣмъ слова промолвить, а сами вы
только скуку да хандру другъ на друга наводите. Вотъ бы было
хорошо всѣмъ вамъ, съ дѣтьми и съ Танюшей, приѣхать на
всю зиму въ Чурасово. Подумайте-ка объ этомъ. И я бы объ
васъ не стала безпокоиться и скучать бы не стала безъ Софьи
Николавны», и проч. и проч. — Приглашеніе Прасковья
Ивановны приїхать къ ней, сказанное между словъ, было
сочтено такъ, за мимолетную мысль, мелькнувшую у ней въ
головѣ, но не имѣющую прочнаго основанія. Отецъ мой ска-
залъ: «Вотъ еще что придумала тетушка! Цѣлый вѣкъ жить
въ дорогѣ да въ гостяхъ; да этакъ и отъ дому отстанешь.»
Тетушка Татьяна Степановна прибавила, что куда ей, дере-
венщинѣ, соваться въ такой богатый и модный домъ, съ утра
до вечера набитый гостями, и что у ней теперь не веселье
на умѣ. Даже мать сказала: «Какъ же можно зимою тащиться
намъ съ тремя маленькими дѣтьми.» Согласно такимъ выз-
вамъ, было написано письмо къ Прасковьѣ Ивановѣ и
отправлено на первой почтѣ. Предложеніе ея было предано
забвенію.

Отецъ мой цѣлые дни проводилъ сначала въ разговорахъ
съ слѣпнымъ повреженнымъ Пантелеемъ; потомъ принялся пи-

— 109 —

сать, потомъ слушать, что сочинить Пантелей Григоричч
(читалъ ученикъ его Хоревъ) и наконецъ, въ свою очередь,
читать Пантелею Григориччу свое, написанное имъ самимъ.
Дѣло состояло въ томъ, что они сочиняли вмѣстѣ просьбу въ
сенатъ по богдановскому дѣлу. Я слыхалъ верѣдко споры
между ними, и довольно горячіе, въ которыхъ слѣдой по-
вѣренный всегда оставался побѣдителемъ, самымъ почтитель-
нымъ и скромнымъ. Говорили, что онъ всѣ законы знаетъ
назусть, и я этому вѣрилъ, потому что самъ слыхалъ, какъ
онъ, бывало, начнетъ приводить указы, ихъ годы, числа,
пункты, параграфы, самая выраженія, — и такъ бойко, какъ
будто разогнутая книга лежала передъ его, не слѣными, а
зрячими глазами. Собственная рѣчь Пантелея была совершенно
книжная, и онъ выражался самыми отборными словами, говоря
о самыхъ обыкновенныхъ предметахъ. Къ отцу моему, напри-
мѣрѣ, онъ всегда обращался такъ: «соблаговолите, государь мой
Алексей Стенановичъ» и т. д. Дактовалъ онъ очень скоро
и горячо, причемъ дѣталъ движенія головой и руками. Я
прокрадывался иногда въ его горницу такъ тихо, что онъ не
слыхалъ, и подолгу стоялъ тамъ, прислоняясь къ печкѣ: Пан-
телей Григоричч сидѣлъ съ ногами на высокой лежанки,
куря коротенькую трубку, которую безпрестанно самъ вычи-
щалъ, набивалъ, вырубалъ огня на трутъ и закуривалъ. Онъ
говорилъ громко, съ одушевленіемъ, и проворный писецъ
Иванъ Хоревъ (Большакъ по прозванью), давно находившійся
постоянно при немъ, едва поспѣвалъ писать и повторять
вслухъ нѣсколько послѣднихъ словъ, имъ написанныхъ. Я съ
благоговѣніемъ смотрѣть на этого слѣца, дивясь его великому
уму и памяти, замѣнявшимъ ему глаза.

Проводя почти все свое время неразлучно съ матерью,
потому что я и писалъ и читалъ гдѣ ея отдельной горницѣ,
гдѣ обыкновенно и спалъ, — тамъ стояла моя кроватка и тамъ
былъ мой домъ. — я менѣе играю съ сестрицей, рѣже ви-
дѣлся съ ней. И уже сказалъ, что мать не была къ ней такъ
ласкова и нѣжна, какъ ко мнѣ, а потому сестрѣственно, что и
сестрица не была и не могла быть съ ней нѣжна и ласкова,
даже нѣсколько робѣла и смущалась въ ея присутствіи. Мать
не высылала ее изъ своей спальни, но сестрицѣ было тамъ
какъ-то не свободно, не ловко — и она непримѣтно уходила

— 110 —

при первомъ удобномъ случаѣ; а мать говорила: «Эта дѣвочка
совсѣмъ не имѣть ко мнѣ привязанности. Такъ и смотрить,
какъ бы уйдти отъ меня къ своей няни». — Мнѣ самому такъ
казалось тогда, и я грустно молчалъ, не умѣя оправдать
сестрицу, и самъ думалъ, что она мало любить маменьку. Въ
самомъ же дѣлѣ, какъ послѣ оказалось, она всегда любила
свою мать гораздо горячѣе и глубже, чѣмъ я.

Поведеніе тетушки Татьяны Степановны и. и, лучше ска-
зать, держанье себя съ другими вдругъ перемѣнилось; по
крайней мѣрѣ она казалась уже совершенно не такою, какою
была прежде. Изъ дѣвушки довольно веселой и живой, дер-
жавшей себя въ домѣ весьма свободно и самостоятельно, какъ
самѣе будетъ барышнѣ-хозяйкѣ, она вдругъ сдѣлалась печальна,
тиха, робка и до того USEUчлива, особенно передъ матерью,
что матери это было непріятно. Мать сказала одинъ разъ
моему отцу: «Алексей Степанычъ, посовѣтуй пожалуйста своей
сестрицѣ, чтобы она не кидалась мнѣ такъ обслуживать, какъ
горничная дѣвка. Мнѣ совѣстно принимать отъ нея такія
услуги, и вообще это мнѣ противно.» Но отецъ мой совсѣмъ
наче смотрѣлъ на это дѣло. «Помилуй, матушка, — возра-
зилъ онъ: я ничего противнаго въ этомъ не вижу. Сестра
привыкла уважать и обслуживать старшему въ домѣ. Такъ услу-
живала она покойнику-батюшкѣ, потомъ покойницѣ-матушкѣ,
а теперь обслуживаетъ тѣбѣ, потому что ты хозяйка и гос-
пожа въ Багровѣ.» Мать не стала спорить; но черезъ нѣ-
 сколько дней, при мнѣ, когда тетушка кинулась подать ей
скамеечку подъ ноги, мать вдругъ ее остановила очень твердо:
«Прошу васъ, сестрица, никогда этого не дѣлать, если не
хочите разсердить меня. Кстати, я давно собираюсь погово-
рить съ вами откровенно о теперешнемъ нашемъ положеніи;
садьте, пожалуйста. ко мнѣ на постель и выслушайте меня
внимательно. Многое вамъ будетъ непріятно, но я стану го-
ворить не для ссоры, а для того, чтобы у насъ на бѣдное
время не было причинъ къ неудовольствіямъ. Я хочу, чтобы
вы не ошибались на мой счетъ, не думали, что я ничего не
знаю и не понимаю. Нѣтъ. Я очень хорошо знаю, что сестры
ваші, кромѣ Аксиньи Степановны, меня не любили, клеве-
тали на меня покойнику-батюшкѣ и желали сдѣлать мнѣ всякое
зло. Покойница-матушка вѣрила имъ во всемъ, на все смо-

— 111 —

трѣла ихъ глазами и по слабости своей даже не смѣла имъ
противиться; вы — также; но вамъ простительно: если родная
мать была на сторонѣ старшихъ сестеръ, то гдѣ же вамъ, мень-
шой дочери, пойдти противъ нихъ? — вы съ малыхъ лѣтъ при-
выкли вѣрить и повиноваться имъ. Я не хочу притворяться,
я не люблю вашихъ сестеръ и помню ихъ обиды; но местить
имъ никогда не буду. Вамъ же я давно все простила и все
непріятное забыла. Васъ увѣрилъ, что я злодѣйка ваша, и
вы иногда вѣрили, хоть сердце у васъ доброе; я нанротивъ
желаю вамъ добра и докажу это на дѣлѣ. Вы знаете харак-
теръ вашего брата: по своей мѣшкотности и привычкѣ все
откладывать до завтра, онъ долго не собрался бы устроить
ваше состояние, то-есть укрепить въ судѣ за вами крестьянъ
и перевести ихъ на вашу землю, которая также хотя стор-
гована, но еще не куплена. Если я только замолчу, то онъ
ничего не сдѣлаетъ, пожалуй, до тѣхъ самыхъ поръ, покуда
вы не выйдете замужъ; а какъ неустройство вашего состоянія
можетъ помѣшать вашему замужеству и линить васъ хоро-
шаго жениха, то я даю вамъ слово, что въ продолженіе ны-
нѣшняго же года все будетъ сдѣлано. Я не отстану отъ
Алексѣя Степаныча, покуда онъ не выполнитъ возь своихъ
родителей и не сдержить своего общанія. Тогда, имѣя свой
собственный уголъ, если вы захотите жить со мной, то сдѣ-
лаете это уже добровольно, по вашему желанію. Я же сл
моей стороны очень буду рада, если вы останетесь у насъ.
Я не люблю домашняго хозяйства и буду благодарна вамъ,
сели вы будете имъ заниматься по-прежнему. Но я требую,
чтобы вы не вскакивали передо мной, не услуживали мнѣ,
чтобы вы держали себя со мной, какъ равная мнѣ, однимъ
словомъ, какъ вы держали себя при жизни Арчины Василь-
евны. Согласны ли вы?» — Татьяна Степановна давно разли-
ьалась въ слезахъ и нѣсколько разъ хотѣла было броситься
обнимать «матушку-сестрицу», а можетъ быть поклониться
въ ноги, по мать всякій разъ останавливала ее рукой. Ра-
зумѣется, Татьяна Степановна охотно на все согласилась и
пе находила словъ благодарить мою мать за ея «великія ми-
лости и благодѣянія». — Она прибавила, что «все добро, остав-
шееся послѣ покойницы-матушки, собрано, переписано ею и
будеть представлено сестрицѣ». — Мать съ горячностью воз-

— 112 —

разила: «И вы думаете, что я захочу воспользоваться каким-нибудь вещами или п.атьями послѣ покойницы свекрови, когда у ней осталась незамужняя родная дочь?... Вотъ какъ вы меня мало знаете. Миѣ ничего не надобно; я и видѣть этого не хочу; это все ваше.» За симъ послѣдовала новая и очень горячалъ благодарность отъ Татьяны Степановны.—Тогда только вполѣ объяснилось для меня положеніе матери, въ которомъ жила она въ семействѣ моего отца. Припомнивъ все, слышанное мною въ разное время отъ Параши, и вырывавшіся иногда слова у матери во время горячихъ разговоровъ съ отцомъ, я составилъ себѣ довольно ясное понятіе о свойствахъ людей, съ которыми она жила. Можно себѣ представить, какимъ высшимъ существомъ являлась мнѣ моя мать! Я начинать смотрѣть на нее съ благоговѣніемъ, гордился ею и любилъ съ каждымъ днемъ болѣе.

Вдругъ, вовсе неожиданно, привезли намъ съ почты письмо отъ бабушки Прасковьи Ивановны, и къ общему удивленію, вдвое длиннѣе перваго! Прасковья Ивановна подробно высчитывала причины, по которымъ намъ не слѣдуетъ оставаться эту зиму въ Багровѣ, и уже требовала настоятельно, чтобы мы послѣ шести недѣль переѣхали къ ней въ Чурасово, а Великимъ постомъ воротились бы домой. Письмо состояло изъ такихъ нѣжныхъ просьбъ и въ то же время изъ такихъ положительныхъ приказаній, что всѣ, хотя ни слова не сказали, но почувствовали невозможность имъ противиться. Къ Татьянѣ Степановнѣ было приложено особое письмецо, самое ласковое и уобѣдительное. Прасковья Ивановна писала, что приготовить ей прекрасную, совершенно отдѣльную компаніу, въ которой жила Дарья Васильевна, теперь переведенная уже во флигель; что Татьяна Степановна будетъ жить супокойно, что никто къ ней ходить не будетъ, и что она можетъ приходить къ хозяйке и къ намъ только тогда, когда сама захочетъ. По прочтеніи обоихъ писемъ нѣ сколько времени всѣ молчали и, казалось, всѣ были недовольны. Наконецъ отецъ мой прервалъ молчаніе и первый заговорилъ: «Какъ же тутъ быть, Софья Николавна? Какъ же намъ не исполнить желанія тетушки? Вѣдь настоящихъ причинъ къ отказу нѣть. Вѣдь тетушка прогнѣвается.» Мать отвечала, что она сама не заеть, какъ тутъ быть, и что ее затруд-

— 113 —

неть только перевозка дѣтей въ зимнюю пору. «А что ты скажешь, Танюша?» — спросить мой отецъ. Татьяна Степановна не задумавшись отвѣчала, что ни за что не пойдеть: что она въ Чурасовѣ съ тоски умретъ и что «не хочетъ удалиться такъ скоро и такъ далеко отъ миглы своей матушки.» — «Где же ты будешь жить? — продолжалъ мой отецъ. — Неужели останешься одна въ Багровѣ?» — Тетушка задумалась и потомъ отвѣчала, что она перепадетъ къ сестрицѣ Александрѣ Степановѣ, и что каждый мѣсяцъ вмѣстѣ съ ней будетъ приѣзжать молиться и служить паннихиды на молитвѣ матери. — Поговоря такимъ образомъ и ничего не рѣшивъ положительно, всё разошлись.

Я догадался однако, что мы непременно поѣдемъ, и был огорченъ больше всѣхъ. Какъ нарочно, за нѣсколько дней до получения письма, я узначалъ новое деревенское удовольствіе, которое мнѣ очень полюбилось: Евсенчѣ выучилъ меня крыть лучкомъ птичекъ; въ нашемъ саду и огородѣ было ихъ очень много. Маленькій снѣжокъ покрывалъ уже землю; Евсенчѣ расчистилъ точокъ и положилъ на него приваду изъ хлѣбной мякивы и ухвостнаго коноплянаго сѣмени. Голодныя птички очень обрадовалась корму, котораго доставать имъ было трудно. И дня въ три привыкли летать на приваду. Тогда Евсенчѣ поставилъ позади точку лучокъ, обтянутый сѣткой, привязалъ къ нему веревочку и протянулъ ее сквозь смородинный кустъ, за которымъ легко было пританиться одному челюству, или даже двоимъ. Когда птички привыкли къ лучку, стали смѣло возмѣтъ него садиться и клевать зёрна, Евсенчѣ привелъ меня осторожно къ кусту, сквозь голыя вѣтки котораго было видно все, что дѣлается на точке. — «Наклонись, соколикъ, и нишни, шонотомъ говорить Евсенчѣ, присвѣвъ на корточки. — Вотъ какъ налетятъ птички получше, — а теперь сидять всё обѣски да чечотки, — тогда ты возьми за веревочку, да и дерни. Птичекъ-то всѣхъ и накроетъ лучкомъ, а мы съ тобой хорошенькихъ-то выберемъ, да въ клѣточки и посадимъ.» Я готовъ былъ все исполнить; черезъ нѣсколько времени Евсенчѣ скажалъ мнѣ: «Ну, бери веревочку; дергай!» Дрожа отъ радостнаго нетерпѣнія, я дернулъ изо всей мочи, и мы, выскочивъ изъ-за куста, прибѣжали къ лучку. Я дернулъ неудачно, слишкомъ сильно, такъ что лучокъ сорвался съ мѣста однимъ

АКСАКОВЪ. 2.

8

— 114 —

краемъ и покрылъ только половину точкà; по все-таки нѣ-
сколько птичекъ былось подъ сѣткой, и мы, взявъ пару щеглать,
чижика и обѣльнякаго обѣсочка, побѣжали домой съ своей до-
бычей. Евсенчъ обѣжалъ такъ же, какъ и я. И вотъ чѣмъ
былъ неоцѣненный человекъ Ефремъ Евсенчъ: онъ во вслойкой
охотѣ горлчился не меньше меня!... Я скоро выучился крыть
хорошо; а какъ мнѣ жалко было выпускать пойманныхъ пти-
чекъ, то я, кромѣ кнѣтокъ, насажалъ ихъ множество въ пу-
стюн садокъ, обтянутый сѣткою, паходившійся въ нѣсколькихъ
саженияхъ отъ крыльца, гдѣ лѣтомъ жили мои голуби, зимо-
вавшіе теперь по дворовымъ избамъ, въ подпечкахъ. У меня
сидѣли въ садкѣ обѣные, голубые и зеленые обѣски или синицы,
щеглята, чижи, овсянки и чечотки. Я поставилъ имъ водо-
погку, а когда вода замерзала, то клалъ снѣту; поставилъ
дѣбъ небольшія березки, на которыхъ птички сидѣли и ноче-
вали, и навалилъ на полъ всякаго корма. Смотрѣть въ этотъ
садокъ, любоваться живыми и быстрыми двенѣгніями мило-
венныхъ птичекъ и набнодать, какъ онъ будать, пьютъ и ссо-
рятся между собой,— было для меня истиннымъ наслажде-
ніемъ. Иногда, не довольно тепло одѣтый, я не чувствовалъ
холода наступающаго нолобя и готовъ былъ цѣлый день про-
стоять, прислонивъ лицо къ опушенной инеемъ сѣткой, ес. п. бъ
мать не присылала за мною, или Евсенчъ не уводилъ на-
сильно въ горницу.

На другой же день послѣ получения письма отъ Ира-
сковаи Ивановны, вършито переговоривъ обо всемъ наединѣ.
отецъ и мать объявили рѣшительное намѣреніе брать въ Чу-
расово немедленно, какъ только ляжетъ зимній путь. Въ тотъ
же день отданы были приказанія всѣмъ кому с. п. дуетъ, чтобы
сео было готово и чтобы сами готовились въ дорогу. Отѣ здъ
нашъ зависѣлъ отъ времени, когда станетъ Волга, о чемъ
должны были немедленно уведомить насъ изъ Вишенокъ.
Татьяна Степановна осталась твердою въ своемъ намѣренік не
брать въ Чурасово и жить до нашего возвращенія у сестры
своей Александры Степановны. Мать не уговаривала тетушку
брать съ нами и при мнѣ с. лазала отцу, что сестры будеть
тамъ несвободно и скучно. Въ тотъ же день написалъ Але-
ксандрѣ Степановѣ обл. этомъ р. вешіи. Татьяну Степановну
смутило только одно: какъ ей разестаться съ стономъ амба-

— 115 —

ромъ, то есть, со всѣмъ тѣмъ, чѣмъ онъ былъ нагружень. Она высказала свои опасенія отцу, говоря, что боится, какъ бы безъ господъ въ ночное время не подюмали амбара и не украли бы все ея добро, которое она «сгоношила сначала по милости покойнаго батюшки и матушки, а потомъ по милости братца и сестрицы». Она просила у моего отца лошадей, чтобы хоть кое-что получше заблаговременно перевезти въ Караатаевку. Отецъ считалъ это ненужнымъ, но согласился на убѣдительныя просьбы своей сестры. Я послѣ слышалъ, какъ нерешетывались Евсепчъ съ Парашей и смѣялись потихоньку надъ страхомъ моей тетки.

Снѣтъ выпадалъ постепенно почти каждую ночь, и каждое утро была отличная пороша. Отецъ очень любилъ обходить съ ружьемъ по слѣду русаковъ и охотился иногда за ними: но къ сожалѣнію онъ не бралъ меня съ собою, говоря, что для меня это будетъ утомительно и что я буду ему мѣшать. За то, чтобы утѣшить меня, онъ приказалъ Танайченку верхомъ объѣхать русака и взялъ меня съ собою, чтобы при мнѣ поймать зайца тенетами. Часа за два до обѣда мы съ отцомъ въ санкахъ приѣхали въ верховью пруда. «Вонъ гдѣ лежить русакъ, Сережа!» — сказалъ мой отецъ, — и указалъ на гриву желтаго камыша, проросшую кустами и примыкавшую къ крутя. «Русакъ побѣжить въ гору, и потому все это мѣсто обметано тенетами. Видишь ихъ, какъ они вислѣть на кустикахъ? Ну, смотри же, что будутъ дѣлать.» Народу было съ нами человѣкъ двадцать; одни зашли сзади, а другие съ боковъ, и такимъ образомъ подвигаясь впередъ полукругомъ, принялись шумѣть, кричать и хлестать холудинами по камышу. Въ одну минуту вылетѣлъ русакъ, какъ стрѣла покатилъ въ гору, ударился въ тенета, вынесъ ихъ впередъ на седь съ сажень, увязалъ голову и ланки, запутался и завертелся въ сѣтку. Люди кричали и обѣжали со всѣхъ ногъ къ попавшему зайцу, я также кричалъ во всю мочь и бѣжалъ изо всѣхъ силъ. Что за красавецъ былъ этотъ старый матерой русакъ! Черные кончики ушей, черный хвостикъ, желтоватая грудь и переднія ноги, и пестрый въ завиткахъ ремень по спинѣ!... Я задыхался отъ восторга, самъ не понимая его причины!...

И отъ всего этого надобно было уѣхать, чтобы жить цѣ-

8

— 116 —

лую зиму въ непріятномъ мнѣ Чурасовѣ, гдѣ не нравились
мнѣ многіе изъ постоянныхъ гостей, гдѣ должно избѣтать
встрѣчи съ тамошней противной прислугой и гдѣ всетаки надо
будетъ сидѣть, по большей части, въ извѣстныхъ нашихъ,
уже опостылѣвшихъ мнѣ, комнатахъ: да и съ матерью при-
дется гораздо рѣже быть вмѣстѣ. Милой моей сестрицѣ также
не хотѣлосьѣ хать въ Чурасово, хотя собственно для нея та-
мошнее житье представляло уже ту выгоду, что мы съ нею
бывали тамъ почти неразлучны, а она такъ нѣжно любила
меня. что въ моемъ присутствіи всегда была совершенно до-
вольна и очень весела.

Прошло сорокъ дней и пришло время поминокъ по ба-
бушкѣ, называемыхъ въ народѣ «сорочиннамъ». Не смотря на
то, что не было ни телѣжнаго, ни саннаго пути, потому что
снѣгу мало лежало на дорогѣ, превратившейся въ мерзляя
кочки грязни, родные наканунѣ съѣхались въ Багрово. 9-го
ноября поутру всѣ, кромѣ наслѣ, маленькихъ дѣтей,ѣздили
въ Мордовскій Бугурусланъ, слушали заупокойную обѣдню и
отслужили паннихіду на могилѣ бабушки. Потомъ воротились,
кушали чай и кофе, потомъ былъ объѣдъ, за которымъ про-
исходило все точно то же, чтò я уже разсказывалъ не одинъ
разъ: гости нили, ѣли, плакали, поминали и — разъѣхались.

Вотъ уже выпалъ довольно глубокій снѣгъ и пошли спиль-
ные морозы, которые начали поступивать въ стѣны нашего
дома, и уже Александра Степановна пріѣхала за Татьяной
Степановной. Наконецъ, получили извѣстіе, что Волга стала,
и что чрезъ нее потянулись обозы. Назначили день отѣзда;
подвезли къ крыльцу возокъ, въ которомъ должны были по-
мѣститься: я, сестрица съ Парашей и братецъ съ своей быв-
шей кормилицей Матреной, которая, переставъ его кормить,
поступила къ нему въ няньки. Подвезли и книтку для отца
и матери, настряпали въ дорогу разнаго кушанья, уложились,
и 21-го ноября заскрипѣли, завизжали полозья и мы трону-
лись въ путь. Мы съ матерью терпѣть не могли этого скрипа.
Я плакалъ, сидя въ возкѣ. Тетушка Татьяна Степановна
должна была въ тотъ же день уѣхать съ Александрой Сте-
пановной въ Каратаевку.

Переѣздъ изъ Багрова въ Чурасово совершился благопо-
лучно и скоро. Первый зимний путь, если снѣгъ выпалъ

— 117 —

ровно, при тихой погодѣ, если онъ достаточно покрываетъ
всѣ неровности дороги и въ то же время такъ умѣренно
глубокъ, что не мѣшаетъ ђздить тройками въ рядъ,— обываетъ
у насъ на Руси великолѣпно хорошъ. Именно таковъ онъ
былъ тогда. Мы ёхали такъ скоро на своихъ лошадяхъ, какъ
никогда не ёзжали. Скрипъ полозьевъ былъ мало слышень
отъ скорости ђзды и мелкости снѣга, и мы съ матерью во
всю дорогу почти не чувствовали противной тошноты. Въ
Вишенкахъ мы только покормили лошадей. Отецъ, разумѣется,
повидался со старостой, обо всемъ разспросилъ и все запи-
салъ, чтобы доложить Прасковьѣ Ивановѣ. Зимній видъ
Никольскаго замка или дворца напомнилъ мнѣ великолѣпное
угощеніе гостепріимнаго хозяина, и хотя тому прошло только
нѣсколько мѣсяцевъ, но мнѣ казалось уже смѣшнымъ мое
тогдашнее изумленіе и увѣлеченіе... Помѣщика Дурасова не
было въ Никольскомъ. Мы остановились у одного зажиточ-
наго крестьянина. Отецъ мой любилъ всегда разговаривать
съ хозяевами домовъ, въ которыхъ мы кормили или ночевали,
а я любилъ слушать ихъ разговоры. Мать иногда скучала
ими; но въ этотъ разъ попался намъ хозяинъ — необыкно-
венно умный мужикъ, который своими разсказами о баринѣ
всѣхъ насъ очень занялъ и очень смѣшилъ мою мать. Онъ
какъ-будто хвалилъ своего господина и въ то же время вы-
ставлялъ его въ самомъ смѣшномъ видѣ. Рѣчь зашла о ве-
ликолѣпныхъ свиньяхъ, изъ которыхъ одна умерла. «То-то
горе-то у насъ было, говорилъ хозяинъ: — чушка-то что ни
лучшая сдохла. Баринъ у насъ, дай ему Богъ много лѣть
здравствовать, добрый, милословный, до всякаго скота жалосли-
вый, такъ печаловался, что уѣхалъ изъ Никольскаго; ужъ и
мы ему не взмишились. Оно и точно такъ: насъ-то у него
много, а чушекъ-то всего было двѣ, и тѣ изъ-за моря, а мы
доморощина. А добрый баринъ; ужъ сказать нельзя какой-
добрый, да и затѣйникъ! У насъ на выѣздѣ изъ села было
два колодца, вода преотмѣнная, родпковая, холодная. Му-
жики, выѣзжая въ поле, завсегда ею пользовались. Такъ онъ
приказалъ надъ каждымъ колодцемъ по деревянной дѣвѣкѣ по-
ставить, какъ есть одѣтыя въ кумашные сарафаны, подпо-
лясаны золотымъ возументомъ, только босыя; одной ногой
стоитъ на колодцѣ, а другую подняла, ровно прыгнуть хо-

— 118 —

четъ. Ну, всикъ, кто ни Ёдетъ, и конный и пѣшій, остано-
вится и заглядится. Только крестьяне-то воду изъ колодцевъ
брать перестали: говорятъ, что не пригоже.» Словоохотливый
хозяинъ долго и много говорилъ въ этомъ родѣ; многаго я
не понималъ, но магъ говорила, что все было очень умно и
зло. Впрочемъ, и того, чтò я понялъ, было достаточно для
меня; я вывелъ заключеніе и сдѣлалъ новое открытие: кресть-
янинъ насмѣхался надъ бариномъ, а я привыкъ думать, что
крестьяне смотрѣть на своихъ господъ съ благоговѣніемъ и
всѣ ихъ поступки и слова считаютъ разумными. Я рѣшился
обратить особенное вниманіе на всѣ разговоры Евсепча съ
Парашей и замѣчать, не смѣются ли и они надъ нами, го-
воря намъ въ глаза разныя похвалы и цѣлуя наши ручки?...
Я сообщилъ мое намѣреніе матери. Она улѣюнулась и ска-
зала: «Зачѣмъ тебе это знать? Параша, особенно Евсепчѣ,
служатъ намъ усердно, а чтò про насъ думаютъ—я и знать
не хочу.» Но мнѣ было любопытно узнать и я не оставилѣ
своего намѣренія.

На другой день переѣхали мы по гладкому, какъ зеркало,
льду страшную для меня Волгу. Она даже и въ этомъ видѣ
меня пугала. Въ этотъ годъ Волга стала очень чисто, наголо.
какъ говорится. Снѣгу было мало, снѣжныхъ бурановъ тоже,
а потому мало шло по рѣкѣ льдинъ и такъ называемаго
сала, то есть снѣга, пропитаннаго водою. Одни морозы сков-
вали поверхность рѣки, и сквозь прозрачный ледъ было видно,
какъ бѣжить води, какъ она завертывается кругами и какъ
скачутъ иногда по ней бѣлые пузыри *). Признаюсь, я не
могъ смотрѣть безъ содроганія изъ моего окошечка на это
страшное движение огромной водяной глуbyны, по которой
сакаки наши лошади. Вдругъ увидѣлъ я въ сторонѣ, неда-
леко отъ наѣзженной дороги, что-то похожее на длинную
прорубь, которая дымилась. Я пришелъ въ изумленіе и упро-
сить Парашу посмотрѣть и растолковать мнѣ. Параша взгля-
нула и со смѣхомъ сказала: «Это полынья. Тутъ вода не
мерзнетъ. Это Волга дышетъ, отъ того и паръ валить; а
чтобъ ночью кто-нибудь не ввалился, по краямъ хворость

*) Рѣдко бываетъ, чтобы большая рѣка становилась безъ снѣга. Я один разъ только видѣлъ Волгу въ такомъ видѣ, въ какомъ описываетъ ее молодой Багровъ.

С. А.

— 119 —

пакиданъ.» Какъ ни любопытна была для меня эта новость, но я думалъ только объ одномъ: что мы, того и гляди, про-валимся и нырнемъ подъ ледь. Страхъ одобѣть меня, и я прибѣгнулъ къ обыкновенному моему усококонльному сред-ству, то-есть зажмурилъ глаза и открыть ихъ уже на другомъ берегу Волги.

Въ Симбирскѣ получили мы извѣстіе, что Прасковья Ивановна не совсѣмъ здорова ижеть — не дождется насъ. На другой день, въ пятыя сутки по выѣздѣ изъ Багрова, въ самый полдень засвѣтились передъ нами четыре креста чура-совскихъ церквей и колоколенъ.

Прасковья Ивановна такъ намъ обрадовалась, что я и пересказать не умѣю. Она забыла свое пездоровье и не вышла, а выбѣжала даже въ лакейскую. Я никогда не видывалъ у нея такого воселаго лица! Она крѣпко и долго обнимала моего отца и особенно мать; даже наль всѣхъ церкволовала, чего никогда не дѣлывала, а всегда только давала цѣловать намъ руку. «А, и чернушка здѣсь! говорила она, смились. Да какъ похорошѣть! Откуда взялся у него такой носъ? Ну здравствуйте, заволжскіе помѣщики! Какъ пожинають ваши друзья и сосѣди, Мордва и Чуваши? Милости прошу, друзья мон! А Татьяны нѣтъ! Одичала и уперлась. Вѣрно уѣхала въ Каратаевку? Ну, вотъ какъ каратаевскій баринъ подъ пья-ную руку ее поколотить, такъ она и пожалѣеть, что не при-ѣхала въ Чурасово. Ну, славу Богу, наслѣу васъ дождалась. Нойдемте прямо въ гостиную.» Въ залѣ и гостиной встрѣ-тили насъ неизмѣнные гости.

Мы опять размѣстились по знакомымъ намъ угламъ и опять зажили прежнею жизнью. Только Прасковья Ивановна стала несравненно ласковѣе и добре, какъ мнѣ казалось. Для всѣхъ было очевидно, что она горячо привязалась къ моей матери и ко всѣмъ намъ. Она не знала, какъ угостить наль и чѣмъ унотчивать. Но въ то же время я замѣтилъ, что Дарья Васильевна и Александра Ивановна Ковригина не такъ намъ обрадовались, какъ въ прежніе приѣзды. Въ мужской и женской прислугѣ еще было замѣтиѣе, что они просто намъ не рады. Я сообщилъ мое замѣчаніе матери, но она отвѣчала мнѣ, что это совершенный издоръ, и что мнѣ даже не слѣ-туетъ этого замѣчать. Я однако не удовольствовался такимъ

— 120 —

объясненіемъ и повторилъ мое замѣчаніе Евсеічу въ присут-
ствіи Параши, и онъ сказалъ мнѣ: «Да, видно надоѣли.
Больно часто стали тѣдить.» Параша прибавила: «Другихъ
гостей здѣсь не боятся, а васъ опасаются, чтобы вы Пра-
сковѣ Ивановѣ чего-вибудь не пересказали.» Я внутренно
уѣдился, что это совершенно справедливо, и что мать не
хотѣла сказать мнѣ правды.

Миницкіе не замедлили приѣхать и привезти съ собою двухъ старшихъ дочерей. Мы съ сестрицей любили ихъ, очень пимъ обрадовались, и у насъ опять составились и прежніи игры, и прежнія чтенія. Съ утра до вечера мы были нераз- лучны съ сестрой, потому что всѣ комнатныя наши занятія и забавы были у насъ общія.

Что касается до вреднаго вліянія чурасовской лакейской
и дѣвчей, то мать могла быть на этотъ счетъ совершенно
снокойна: всѣ какъ будто сговорились избѣгать насъ и пичего
при насъ не говорить. Даже Иванушка буфетчикъ пересталъ
при насъ подходить къ Евсеічу и болтать съ нимъ, какъ
бывало прежде, и Евсеінь, добродушно смѣясь, однажды ска-
залъ мнѣ: «Вотъ такъ-то лучше! Стали насъ побаиваться!»

Прасковья Ивановна вскорѣ совершенно выздоровѣла отъ
небольшой простуды. Рождество Христово было у ней храмо-
вой праздникъ въ ея новой, самою ею выстроенной церкви,
и она праздновала этотъ день со всевозможною деревенскою
пышностью. Гостей нахало столько, что въ обоихъ флиге-
ляхъ негдѣ было помѣщаться; иными которые мелкопомѣстные и
безсемейные сосѣди жили даже по крестьянскимъ избамъ. Всѣ
говорили, что никогда не бывало такого съѣзда. какъ въ
этотъ годъ. Я этого не утверждаю, но знаю, что въ этотъ
разъ еще болѣе надоѣли мнѣ гости. Отца съ матерью я почти
не видѣлъ, и только дружба съ милой моей сестрицей, выро-
ставшая не по днямъ, а по часамъ, утѣшала меня въ этомъ
скучномъ и какъ-то тяжеломъ для насъ Чурасовѣ. Сестра
становилась уже монимъ настоящимъ другомъ, съ которымъ
могъ я дѣлиться всѣми моними детскими чувствами и мыслями.
Такъ прошелъ декабрь и наступилъ новый годъ, который я
встрѣтилъ съ какимъ-то особеннымъ чувствомъ и ожиданіемъ.
Вдругъ, на другой день мать говорить мнѣ: Сережа, хочешь
ѣхать со мной въ Казань? Мы Едемъ туда съ отцомъ на двѣ

— 121 —

недѣли.» Я обрадовался выѣзду изъ Чурасова и отвѣчалъ, что очень хочу. «Ну, такъ собирайся.» Я объщалъ собраться въ полчаса, но вдругъ всноминѣлъ о сестрицѣ и спросить: «А сестрица поѣдетъ съ нами?» Мать отвѣчала, что она останется въ Чурасовѣ. Это меня огорчило. Когда же я сказалъ сестрицѣ о моемъ отъезде, она принялась горько плакать. Хотя я былъ горячо привязанъ къ матери и не привыкъ разставаться съ нею, но горесть сестрицы такъ глубоко меня пострисла, что я не задумавшись побѣжалъ къ матери и сталъ ее просить оставить меня въ Чурасовѣ. Мать удивилась, узнавъ причину такой быстрой перемѣны, обняла меня, поцѣловала; но сказала, что ни подъ какимъ видомъ не оставить, что мы провѣзимъ всего девѣ недѣли и что сестрица скоро перестанетъ плакать. Я печально воротился въ дѣтскую. Бѣдная моя сестрица плакала навзрыдъ. Ей предстояло новое горе: мать брала съ собой Парашу, а сестрицу мою Прасковья Ивановна переводила жить къ себе въ спальню и поручила за нею ходить своей любимой горничной, Акулинѣ Борисовѣ, женщинѣ очень скромной и заботливой.

Неожиданную поѣздку въ Казань устроила сама Прасковья Ивановна. Мать еще прежде не одинъ разъ говорила, что она хотѣла бы побывать въ Казани и помолиться тамошнимъ чудотворцамъ; что она не видывала мощей, и очень бы желала къ нимъ приложиться; что ей хотѣлось бы посмотреть и послушать архіерейской службы. Прасковья Ивановна, казалось, и не замѣтила этихъ словъ. Когда стало приближаться Крещеніе, которое было въ то же время днемъ рожденія моей матери, то мать сказала одинъ разъ, разговаривая съ Александрой Ивановной, въ присутствіи Прасковьи Ивановны, которая играла съ монимъ отцомъ въ пикетъ, что очень бы желала на шестое число куда-нибудь уѣхать, хоть къ Старое Багрово. «Я терпѣть не могу дня своего рождения, прибавила мать; а у васъ будетъ куча гостей; принимать отъ нихъ поздравленія и желанія всякаго благополучія и всѣхъ благъ земныхъ — это для меня наказанье Божіе.» Вдругъ Прасковья Ивановна обратилась къ матери моей и сказала: «Послушай, Софья Николавна, чтія я вздумала. Тебѣ хотелось помолиться казанскимъ чудотворцамъ, ты не любишь дня своего рождения (я и сама не люблю моего)—чего же лучше?