ОТЪ ИЗДАТЕЛЯ.

Предпринятое нами въ 1882 году и законченное въ началѣ текущаго года, новое (по счету четвертое) изданіе сочиненій Константина Николаевича Батюшкова, съ по-дробною біографіей поэта, написанною Л. Н. Майковымъ, и съ обширными историко-литературными примѣчаніями, составленными имъ же и Вл. Ив. Саитовымъ, — удостои-лось вниманія любителей отечественнаго слова. Много со-чувственныхъ заявленій получили мы отъ лицъ и учрежде-ній, коимъ дороги интересы нашей образованности; но вмѣстѣ съ тѣмъ дошли до насъ сѣтованія о томъ, что изданіе наше по своей цѣнности не доступно большинству читателей. Желая почтить еще разъ память близкаго намъ человѣка и притомъ сдѣлать его произведенія обще-доступными, мы предприняли настоящее, пятое изданіе его сочиненій, въ одномъ томѣ. Въ это изданіе внесено почти все имъ написанное, за исключеніемъ нѣсколькихъ мелкихъ стихотвореній и прозаическихъ статей, большею частью относящихся къ раннему періоду его литературной дѣятельности, а также тѣхъ изъ его писемъ, которыя не имѣютъ общаго интереса. Помѣщенная при настоящемъ изданіи біографія поэта составляетъ извлеченіе изъ со-чиненія Л. Н. Майкова о жизни и сочиненіяхъ К. Н. Ба-тюшкова.

Содержание.

<table><tr><td>() жизни и сочиненияхъ К. Н. Батюшкова.</td><td>СТРАН.</td><td>ІХ</td></tr></table>

Стихотворенія,

<table><tr><td>Къ друзьямъ</td><td>1</td></tr><tr><td>I. Элегія (изъ Парни)</td><td>3</td></tr><tr><td>II. Пастухъ п соловей (басня)</td><td>5</td></tr><tr><td>III. Н. Н. Гнѣдичу (Только дружба объщаетъ...)</td><td>6</td></tr><tr><td>IV. Н. И. Гнѣдичу (Нерву теперь молчанья узы...)</td><td>8</td></tr><tr><td>V. Выздоровленіе</td><td>10</td></tr><tr><td>VI. Отвѣтъ Н. И. Гнѣдичу</td><td>11</td></tr><tr><td>VII. Стихи Е. С. Семеновой.</td><td>12</td></tr><tr><td>VIII. Тибуллова элегія III-я (изъ III-й книги).</td><td>13</td></tr><tr><td>IX. Эпитафія</td><td>14</td></tr><tr><td>✓X. Воспоминанія 1807 года</td><td>15</td></tr><tr><td>XI. Къ Н. А. Петину.</td><td>18</td></tr><tr><td>✓XII. Привидѣніе (изъ Парни)</td><td>20</td></tr><tr><td>XIII. Тибуллова элегія Х-я изъ I-й книги</td><td>22</td></tr><tr><td>XIV. Южный страхъ (подражаніе Парни)</td><td>25</td></tr><tr><td>XV. Отвѣздъ</td><td>26</td></tr><tr><td>XVI. Изъ антологіи</td><td>27</td></tr><tr><td>XVII. Источникъ (изъ Парни).</td><td>28</td></tr><tr><td>XVIII. На смерть Лауры (изъ Петрарки)</td><td>29</td></tr><tr><td>XIX. Вечеръ (подражаніе Петраркѣ)</td><td>30</td></tr><tr><td>XX. Радость (подражаніе Касти)</td><td>32</td></tr><tr><td>XXI. Счастливецъ (подражаніе Касти).</td><td>34</td></tr><tr><td>XXII. Отрывокъ изъ элегіи.</td><td>36</td></tr><tr><td>XXIII. Посланіе графу М. Ю. Велеурскому</td><td>38</td></tr><tr><td>XXIV. Сонъ вопновъ (изъ поэмы Парни: Isnel et Aslèga)</td><td>40</td></tr><tr><td>XXV. Мадагаскарская пѣсня (изъ Парни)</td><td>41</td></tr><tr><td>XXVI. Надпись къ портрету Н</td><td>42</td></tr><tr><td>XXVII. Мои пенаты (посланіе къ Жуковскому и Вяземскому).</td><td>43</td></tr><tr><td>XXVIII. На смерть супруги Ө. Ө. Кокошкина.</td><td>53</td></tr></table>

VIII

Избранныя письма.

<table><thead><tr><th></th><th>СТРАН.</th></tr></thead><tbody><tr><td>I. Къ роднымъ (1812—1814).</td><td>123</td></tr><tr><td>II. Къ Н. Н. Гнѣдичу (1807—1821)</td><td>427</td></tr><tr><td>III. Къ А. Н. Оленину (1807—1819)</td><td>513</td></tr><tr><td>IV. Къ князю П. А. Вяземскому (1811—1818)</td><td>525</td></tr><tr><td>V. Къ В. А. Жуковскому (1810—1819)</td><td>546</td></tr><tr><td>VI. Къ Е. Г. Пушкиной (1813—1814)</td><td>572</td></tr><tr><td>VII. Къ Д. В. Дашкову (1812—1814).</td><td>579</td></tr><tr><td>VIII. Къ Д. П. Сѣверину (1814).</td><td>587</td></tr><tr><td>IX. Къ г-жѣ Петиной (1814)</td><td>595</td></tr><tr><td>X. Къ А. Н. Тургеневу (1814—1819)</td><td>597</td></tr><tr><td>XI. Е. О. Муравьевой (1815—1818).</td><td>609</td></tr><tr><td>XII. Къ В. А. Пушкину (1817)</td><td>616</td></tr><tr><td>XIII. Къ С. С. Уварову (1819)</td><td>618</td></tr><tr><td>Указатель личныхъ именъ въ сочиненіяхъ Батюшкова.</td><td>623</td></tr></tbody></table>

О ЖИЗНИ И СОЧИНЕНИЯХ К. Н. БАТЮШКОВА.

Константинъ Николаевичъ Батюшковъ родился въ Вологодѣ 18-го мая 1787 года. Онъ происходилъ изъ стариннаго дворянскаго рода и былъ сынъ помѣщика Новгородской, Вологодской и Ярославской губерній Николая Львовпча Батюшкова, служившаго сперва въ военной, а потомъ въ гражданской службѣ. Николай Львовпчъ былъ женатъ дважды: Константинъ Николаевичъ былъ послѣднимъ изъ дѣтей его отъ перваго брака—съ Александрою Григорьевною Бердяевою. Единственный ея сынъ, онъ почти не зналъ своей матерп: въ послѣдніе годы жопзни она находилась въ душевной болѣзни и скончалась въ то время, когда ревенку не было еще и восьми лѣтъ отъ роду.

Дѣтскіе годы свои Константинъ Николаевичъ провелъ въ родовомъ помѣстѣ своего отца, сельцѣ Даниловскомъ (Устюженскаго уѣзда, Новгородской губерніп), еще въ ХІІ вѣкѣ пожалованномъ одному изъ его предковъ. Здѣсь онъ получилъ первоначальное образованіе подъ руководствомъ своихъ старшихъ сестеръ. Затѣмъ онъ былъ помѣщенъ въ Петербургѣ въ пансіонъ, содержавшійся Французомъ Ос. П. Жакино. Это былъ опытный педагогъ, умѣвшій внушить своимъ ученикамъ уваженіе къ себѣ и любовь къ образованію. Курсъ учебныхъ предметовъ въ его пансіонѣ былъ довольно разнообразенъ и преподавался большею частью на французскомъ языке. Пробывъ въ пансіонѣ Жакино около четырехъ лѣтъ, Батюшковъ, не извѣстно по какимъ причинамъ, былъ переведень въ другой пансіонъ, который содержалъ учитель морскаго корпуса Ив. Ант. Триполи. Въ его заведеніи учебный курсъ былъ едва ли полнѣе, чѣмъ въ пансіонѣ Жакино; за то Батюшковъ и пробывъ здѣсь не болѣе двухъ лѣтъ; въ это время онъ между прочимъ познакомился съ пталіанскимъ языкомъ, занятія которымъ не покидалъ и впослѣдствіп.

X

Еще съ отроческихъ лѣтъ Батюшковъ пополнялъ пробѣлы школьнаго учебнія обширнымъ и разнообразнымъ чтеніемъ; въ особенности близко познакомился онъ съ французскою литературой XVII и XVIII вѣковъ.

Батюшковъ оставилъ пансіонъ 16-ти лѣтъ. Его первые шаги на самостоятельномъ жизненномъ попришѣ были направлены однимъ изъ самыхъ замѣчательныхъ людей своего времени, родственникомъ и пріятелемъ отца его Михаиломъ Искитичемъ Муравьевымъ, человѣкомъ высокой души и большаго образованія, бывшимъ наставникомъ велпкаго князя Александра Павловича, а съ его воцареніемъ занявшимъ должность попечителя Московскаго университета и товарища министра народнаго просвѣщенія. Вліяніе Муравьева на Батюшкова выразилось главнымъ образомъ въ томъ, что Константинъ Николаевичъ занялся латинскимъ языкомъ (который не преподавался въ пансіонахъ Жакино и Триполи) и познакомился съ поэзіей классической древности; изъ латинскихъ поэтовъ полюбилъ онъ въ особенности Горація и Тибулла. Въ домѣ Муравьева, где собирались лучшіе писатели того времени, развилась въ Батюшковѣ любовь къ словесности. Но комѣ того, общеніе съ Муравьевымъ и пребываніе въ его семействѣ воспитали Константина Николаевича и въ нравственномъ отношеніи: онъ выпесъ отсюда твердыя, ясно сознанныя правила честности, благородства и любви къ ближнему.

Служебная карьера Батюшкова также началась при ближайшемъ соѣдѣйствінѣ его почтеннаго родственника: въ 1802 году Батюшковъ былъ опредѣленъ на службу въ канцелярію Муравьева письмоводителемъ по Московскому университету. Впрочемъ эта служба мало привлекала молодаго человѣка. Его интересы сосредоточивались въ области литературы, чему способствовалъ и составъ его сослуживцевъ, между которыми было нѣсколько молодыхъ писателей, а именно: Ив. П. Шнинъ, Дм. Ив. Языковъ, Н. П. Гнѣдичъ; этотъ послѣдній вскорѣ сталъ близкимъ другомъ Константина Николаевича.

Еще будучи въ пансіонѣ Триполи, Батюшковъ сдѣлалъ переводъ на французскій языкъ слова, произнесенного митрополитомъ Платономъ по случаю коронованія императора Александра, и этотъ первый литературный опытъ его былъ тогда же напечатанъ. Къ 1802 году относятся первыя стихотворныя попытки Константина Николаевича; изъ числа ихъ въ Элегіи «Мечта» уже обнаруживаются проблески большаго дарованія: юный поэтъ успѣлъ придать своей піесѣ тотъ характеръ меланхоліи, который началъ въ то время господствовать въ литературѣ. Элегія эта навсегда

XI

осталась любимымъ произведеніемъ Батюшкова, и онъ неоднократно пе-
редѣлывалъ ее; послѣдняя передѣлка относится къ 1817 году, когда та-
лантъ его достигъ уже полнаго развитія. Если элегія «Мечта» отличается
меланхолическимъ характеромъ, то другія раннія стихотворенія Батюшкова
свидѣтельствуютъ о томъ, что молодая жизнь его текла мирно и пріятно.
Мало отдаваясь службѣ, онъ охотнѣе дѣлилъ свое время между лите-
ратурными занятіями и свѣтскими разblеченіями. Успѣхи словесности
возбуждали въ немъ живѣйшій интерес, и еще въ то время онъ былъ
однимъ изъ горячихъ поклонниковъ Озерова, восхищался прозою Карам-
зина, негодовалъ на литературное старовѣрство Шишкова и посмѣивался
надъ бездарными писателями, которымъ покровительствовалъ авторъ
книги «О старомъ и новомъ слогѣ». Большое вліяніе на Батюшкова
оказало также его сближеніе съ низвѣстнымъ любителемъ литературы,
искусства и древностей Алексѣемъ Николаевичемъ Оленинымъ; въ его
гостепріимномъ домѣ молодой человѣкъ встрѣчался со многими писате-
лями стараго и новаго поколѣнія, а бесѣды съ самимъ хозяиномъ
были для него такою же школою изящнаго вкуса, какъ и общеніе съ
М. Н. Муравьевымъ.

Въ концѣ 1806 года, по случаю второй нашей войны съ Наполео-
номъ, былъ объявленъ манифестъ объ ополченіи; Оленинъ принималъ
близкое участіе въ образованіи милиции и взялъ Батюшкова на службу
въ свою канцелярию. Но это было для молодаго человѣка только ша-
гомъ для перехода въ военную службу, въ которую онъ рѣшился опре-
дѣлиться, увлекаемый общимъ взрывомъ патріотическаго воодушевленія.
22-го февраля 1807 года онъ былъ назначенъ сотеннымъ начальникомъ
въ Петербургскій милиціонный баталіонъ и вслѣдъ затѣмъ выступилъ въ
походъ къ прусской границѣ, предупредивъ своего отца трогательнымъ
письмомъ о своемъ рѣшеніи стать въ ряды защитниковъ отечества.

Поэтъ нашъ былъ участникомъ въ двухъ сраженіяхъ съ Францц-
зами—подъ Гутштадтомъ и подъ Гейльсбергомъ, и въ этой послѣдней
битвѣ былъ раненъ въ ногу на вылетъ. Его перевезли въ Ригу, гдѣ
онъ нашелъ гостепріимство въ домъ богатаго негоціанта Мюгеля. Пре-
бываніе здѣсь Батюшкова связано съ однимъ важнымъ обстоятельствомъ
его жизни: онъ горячо полюбилъ молодую дѣвушку, дочь своего хо-
зяина, и встрѣтилъ взаимность съ ея стороны; любовь эта однако не
увѣнчалась бракомъ, по всей вѣроиности, вслѣдствіе несогласія Николая
Львовича, но оставила глубокій слѣдъ въ душѣ поэта.

XII

Батюшковъ рѣшилъ продолжать военную службу и по окончаніи войны: онъ былъ переведенъ въ гвардейскій егерскій полкъ. Въ составѣ этого полка онъ въ 1808 и 1809 годахъ участвовалъ въ войнѣ со Швеціей. Въ крупныхъ военныхъ дѣлахъ онъ однако не былъ и находился только въ славномъ зимнемъ походѣ на Аляндскіе острова. Продолжительныя стоянки въ глухпхъ городкахъ Финляндіи нагнали упыніе на душу молодаго поэта. Тѣмъ не менѣе пребываніе въ этомъ краю осталось не безъ вліянія на его молодое дарованіе; картины финляндской природы произвели на него сильное впечатлѣніе; онъ представлялись его фантазіи мрачнымъ фономъ, на котором рисовались грандіозныя фигуры Оссіановыхъ героевъ. Результатомъ этихъ впечатлѣній была первая прозанческая статья Константина Николаевича—«Отрывокъ изъ писемъ русскаго офицера о Финляндіи».

По окончаніи Финляндской кампаніи Батюшковъ получилъ отпускъ и лѣтомъ 1809 года уѣхалъ въ деревню, въ доставшееся ему отъ матери совмѣстно съ сестрами сельцо Хантоново (Череповскаго уѣзда, Новгородской губерніи). Однако, привыкнувъ къ обществу образованныхъ людей столицы, Батюшковъ скоро соскучился въ кругу своихъ провинціальныхъ сосѣдей; онъ былъ добрымъ помѣщикомъ, но хозяйствомъ не занимался и даже не любилъ его. Между тѣмъ воспоминаніе о любви, оставшейся не удовлетворенною, не покидало поэта. Такимъ образомъ, деревенское уединеніе стало для него тягостнымъ. Главнымъ, почти единственнымъ его занятіемъ въ Хантоновѣ была по прежнему литература. Батюшковъ зачитывался Гораціемъ и Тибулломъ, Вольтеромъ и Парни, котораго особенно любилъ. Подъ вліяніемъ этихъ писателей онъ обратился къ такъ называемой въ старину «легкой поэзіи», къ антологическому роду. Кромѣ того, онъ переводилъ отрывки изъ Тассова «Освобожденнаго Иерусалима» и написать шуточное стихотвореніе «Видѣніе на берегахъ Леты», въ которомъ осмѣялъ бездарныхъ писателей старой школы, преимущественно Шишковскаго лагеря. Списокъ этой сатиры, посланный Батюшковымъ къ Гнѣдичу въ Петербургъ, пошелъ здѣсь по рукамъ, и насмѣшки остроумнаго поэта нажили ему много литературныхъ враговъ.

Въ концѣ 1809 года Константинъ Николаевичъ получилъ письмо отъ вдовы М. И. Муравьева, Екатерины Өедоровны, съ настоящимъ приглашеніемъ посѣтить ее въ Москвѣ, куда она переселилась по смерти мужа. Это приглашеніе было слишкомъ соблазнительно для скучавшаго молодаго человѣка, и онъ рѣшился ему послѣдовать.

XIII

Въ Москвѣ Батюшковъ встрѣтился со своимъ сослуживцемъ и близ-
кимъ пріятелемъ П. А. Петинымъ, съ которымъ совершилъ Прусскую
и Финляндскую кампаніи, и пріобрѣлъ много новыхъ знакомствъ среди
людей, жившихъ главнымъ образомъ литературными интересами, а именно:
съ Н. М. Карамзинымъ, М. Тр. Каченовскимъ, В. Л. Пушкинымъ, кня-
земъ П. Андр. Вяземскимъ и В. Андр. Жуковскимъ. Тѣсная дружба вскорѣ
связала нашегоъ поэта съ двумя послѣдними и уже не прерывалась въ
теченіе всей его жизни. Дружба эта окончательно опредѣлила литератур-
ныя сямпатіи Константина Николаевича, и прежде склонявшіяся на
сторону новой литературной школы.

Весною 1810 года Батюшковъ получилъ отставку изъ полка, а на
лѣто возвратился въ Хантоново. Здѣсь опять началось для него тоскливое
одиночество, едва скрашиваемое краткими періодами поэтическаго вдохно-
венія. Въ особенности тревожила его мысль объ устройствѣ своей будущно-
сти. Ему очень не хотѣлось пожертвовать своюю независимостью, а между
тѣмъ ограниченность его средствъ, при неумѣніи вести хозяйство и уве-
личивать доходы съ имѣнья, заставляла его думать о поступленіи снева
на службу. Въ этомъ раздумьи прошло еще нѣ сколько мѣсяцевъ.

Въ началѣ 1811 года Батюшковъ снова отправился въ Москву, чтобъ
освѣжиться отъ томившихъ его заботъ въ обществѣ тамошнихъ своихъ
друзей. На этотъ разъ кругъ его московскихъ знакомыхъ еще болѣе
расширился; въ числѣ ихъ самымъ пріятнымъ для нашегоъ поэта было
знакомство съ одною умною и образованною дамой, Еленой Григорьев-
ною Пушкиной. Памятникомъ ихъ дружбы остается слѣдующій неболь-
шой отрывокъ, въ которомъ Елена Григорьевна набросала прекрасную
его характеристку: «Батюшковъ былъ небольшаго роста; у него были
высокія плечи, впалая грудь, русые волосы, выющіеся отъ природы,
голубые глаза и томный взоръ. Оттѣнокъ меланхоліи во всѣхъ чертахъ
его лица соотвѣтствовалъ его блѣдности и мягкости его голоса, и это
придавало всей его физіономіи какое-то неуловимое выраженіе. Онъ обла-
далъ поэтическимъ воображеніемъ; еще болѣе поэзіи было въ его душѣ.
Онъ былъ энтузіасть всего прекраснаго. Всѣ добродѣтели казались ему
достижимыми. Дружба была его кумиромъ, безкорыстіе и честность —
отличительными чертами его характера. Когда онъ говорилъ, черты лица
его и движенія оживлялись, вдохновеніе свѣтилось въ его глазахъ.
Свободная, изящная и чистая рѣчь придавала большую прелесть его бе-
сѣдѣ. Увлекаясь своимъ воображеніемъ, онъ часто развивалъ софизмы

XIV

и, если не всегда успѣвалъ убѣдить, то все же не возбуждалъ раздравенія въ собесѣдникѣ, потому что глубоко прочувствованное увлеченіе всегда звѣнпѣльно само по сель и располагаетъ къ снисхожденію. Я любила его бесѣду и еще болѣе любила его молчаніе. Сколько разъ находила я удовольствіе въ томъ, чтобъ угадывать и мимолетную мысль его, и чувство, наполнявшее его душу въ то время, когда онъ казался погруженнымъ въ молчаніе. Рѣдко ошибалась я въ этихъ случаяхъ. Тайное сочувствіе открывало моему сердцу все то, чтò происходило въ его душѣ. Это сочувствіе установило между нами короткость съ первыхъ днейъ нашего знакомства»... Елена Григорьевна сохранила дружбу къ Константину Николаевичу навсегда и имѣла горькое утѣшепіе заботиться о немъ даже въ дни его тяжкой болѣзни, наполнившей собою вторую половину его жизни.

На лѣто 1811 года Константинъ Николаевичъ опять возвратился въ деревню, прожилъ здѣсь до начала слѣдующаго года и наконецъ, въ началѣ 1812, рѣшился ъхать въ Петербургъ искать счастіи. На этотъ разъ попытки молодаго поэта оказаллись не безплодными: благодаря содѣйствію Ал. Н. Оленина, онъ получилъ мѣсто помощника хранителя манускриптовъ въ Императорской Публичной Библиотекѣ и такимъ образомъ сдѣлался сослуживцемъ такихъ людей, какъ С. С. Уваровъ, Цв. Андр. Крыловъ и старый его пріятель Гнѣдичъ. Переселеніе въ Петербургъ, разумѣется, опять повлекло за собою новыя знакомства: такъ, Батюшковъ познакомился съ пзвѣстнымъ поэтомъ Цв. Цв. Дмитриевымъ, тогдашнимъ министромъ юстиціи, сблизился съ молодымъ поборниками литературныхъ реформъ Карамзина — Дм. Н. Блудовымъ и Дм. В. Дашковымъ, возобновлѣ пріятельскія отношенія къ Ал Цв. Тургеневу и т. д. Однако симпатіи поэта по прежнему влекли его къ московскимъ друзьямъ, п онъ велѣ дѣятельную переписку съ Жуковскимъ и Вяземскимъ, обмѣниваясь съ ними мыслями и сообщая имъ хронику петербургской литературной жизни. Эти письма Константина Николаевича, точно так- же, какъ и письма его изъ деревни и Москвы къ Гнѣдичу, чрезвычайно любопытны по откровенному выраженію мнѣній нашего поэта о современной ему словесности; вводя насъ въ интимный кругъ тогдашнихъ литературныхъ дѣятелей, они составляютъ драгоцѣнный матеріалъ для знакомства съ умственнымъ движеніемъ образованнаго русскаго общества въ периодъ борьбы пишковистовъ и карамзинистовъ.

Въ Петербургъ застали Батюшкова грозныя событія великой борьбы

XV

съ Наполеономъ. Какъ въ 1807 году патріотическое воодушевленіе увекло
его въ военную службу, такъ и теперь онъ не хотѣлъ остаться безучаст-
нымъ зрителемъ наступавшихъ событий. Еще въ июлѣ мѣсяцъ 1812 года
онъ, по примѣру Буковскаго и Вяземскаго, порывался вступить въ ряды
русскаго войска, но болѣзнь и стѣсненияя матеріальные обстоятельства
помѣшали ему исполнить это намѣреніе. Между тѣмъ онъ получилъ
извѣстіе, что жившая въ Москвѣ Ек. Θ. Муравьева находится въ тре-
вогѣ по случаю приближенія непріятельской арміи. Батюшковъ поспѣ-
шилъ къ ней на помощь и затѣмъ вмѣстѣ съ нею поѣхалъ въ Нижній-
Новгородъ, куда бѣжали многіе Москвичи. Здѣсь, въ обществѣ Карам-
зина, Шв. М. Муравьева-Апостола и С. Н. Глинки, Батюшкову при-
шлось прожить до февраля 1813 года; бесѣды съ этими патріотами въ
пору тяжкихъ испытаній и пробужденія народнаго духа имѣли рѣшитель-
ное вліяніе на образъ мыслей Батюшкова. Прежде онъ былъ космополи-
томъ и преклонялся предъ блестящею цивилизаціей западной Европы. Вар-
варства, сопровождавшія нашествіе Наполеона, пожаръ Москвы, потрясеніе
народнаго благосостоянія и общее воодушевленіе Россіи заставилъ его по-
думать о томъ, что не все хорошо, чтò даетъ намъ Западъ, и что много
свѣжихъ, здоровыхъ силъ таится въ русскомъ народѣ, много добра скры-
вается въ его прошломъ, и что великія судьбы ожидаютъ Россию въ буду-
щемъ. Подъ вліяніемъ такихъ мыслей въ Константинѣ Николаевичѣ еще
упорѣе проявилось желаніе поступить въ военную службу. Генералъ Ал. Н.
Бахметевъ, раненый подъ Бородинымъ и пріѣхавшій въ Нижній-Новго-
родъ для лѣченія, предложилъ поęту занять должность адъюнтанą при
немъ. Батюшковъ, разумѣется, согласился; но болѣзнь Бахметева затя-
нулась: онъ не могъ отправиться въ дѣйствующую армію и потому от-
пустилъ Константинą Николаевича, спабдивъ его рекомендательнымъ
письмомъ къ извѣстному генералу Н. Н. Раевскому.

Въ февралѣ 1813 года Батюшковъ прибылъ въ Петербургъ, но только
въ июлѣ могъ отправиться въ слѣдъ за русскою арміей, уже сражавшеюся
съ французскими войсками въ Германіі. Въ Дрезденѣ Константинъ Ни-
колаевичъ нагналъ Н. Н. Раевскаго, который и зачислилъ его въ свой
штабъ. Вскорѣ Батюшковъ пріобрѣлъ его расположеніе, оставался при
Раевскомъ въ теченіе всей кампаніи 1813 и 1814 годовъ и неоднократно
бывалъ, вмѣстѣ съ нимъ, въ бою; между прочимъ, онъ участвовалъ
въ знаменитой битвѣ подъ Лейпцигомъ, въ которой былъ раненъ
Раевскій и убитъ одинъ изъ самыхъ близкихъ друзей нашегоъ поэта,

XVI

Четинъ. Въ свитѣ своего генерала Батюшковъ вступилъ въ Парижъ 19-го марта 1814 года.

Пребываніе въ Германіи и Франціи оказалось большое влияние на общее художественное развитіе нашего поэта. Въ Германіи онъ научился цѣнить нѣмецкую литературу въ произведеніяхъ Шиллера. Во Франціи, не смотря на враждебное чувство къ Французамъ, вызванное современными событиями, онъ не могъ не оцѣнить по достоинству высокаго развитія французской культуры. Онъ любовался кипучею жизнью столпцы Франціи, посещалъ парижскіе театры и музеи, присутствовалъ между прочимъ въ томъ знаменитомъ засѣданіи Французской академіи, гдѣ былъ императоръ Александръ, и гдѣ Вильменъ говорилъ ему привѣтствіе и читалъ при немъ отрывки изъ своего сочиненія о критикѣ. Художественныя сокровища Парижа привлекли къ себѣ особенное вниманіе Батюшкова, тѣмъ болѣе, что въ то время въ Луврѣ сосредоточивались знаменитыя произведенія искусства, не только накопленныя Французскими королями въ теченіе многихъ столѣтій, но и вновь вывезенные Наполеономъ изъ другихъ столицъ въ качествѣ военной добычи.

Изъ Парижа Батюшковъ черезъ Англію и Швецію возвратился въ Петербургъ лѣтомъ 1814 года. Плодомъ этого путешествія были между прочимъ два извѣстныя его стихотворенія: «Тѣнь друга» и «На развалинахъ замка въ Швеціи» и прозаическая статья «Поѣздка въ замокъ Сирей». Въ Парижѣ онъ написалъ также, по словамъ князя Вя земскаго, «прекрасное четверостище, въ которомъ, обращались къ императору Александру, говорилъ, что послѣ окончанія славной войны, освободившей Европу, призванъ онъ Провидѣніемъ довершить славу свою и обезсмертить свое царствованіе освобожденіемъ Русскаго народа». Къ сожалѣнію, стихи эти не сохранились. Многочисленныя и прекрасныя пьсьма, которые Батюшковъ писалъ друзьямъ во время своего пребыванія за Гранццей, свидѣтельствуютъ о томъ высокомъ воодушевленіи, съ которымъ онъ совершалъ славный походъ, и о тѣхъ живыхъ впечатлѣніяхъ, которые онъ вынесъ изъ своего непосредственнаго соприкосновенія съ зрѣлою образованностью западной Европы въ главныхъ ея центрахъ.

По пріѣздѣ Батюшкова въ Петербургъ, ему представилась возможность принять участіе въ торжественномъ пріемѣ, встрѣтившемъ побѣдоноснаго монарха при его возвращеніи въ отчество. Устройство этого празднества въ Павловскѣ возложено было императорцей Маріей Єеодоровной на

XVII

Юр. Ал. Нелединскаго-Мелецкаго, а послѣдній поручилъ Батюшкову сочиненіе хоровъ и лирическихъ сценъ, которыя предполагалось исполнить по прибытіи государя въ Павловскъ. Императрица Марія Феодоровна осталась довольна трудами поэта и пожаловала ему брилліантовый перстень, который онъ немедленно отослалъ своей младшей сестрѣ.

Батюшковъ прожилъ въ Петербургѣ около полугода, и эта эпоха была знаменательнымъ временемъ его жизни во многихъ отношеніяхъ. Рѣзгій переломъ, обнаружившійся въ образѣ его мыслей, долженъ былъ отразиться и на его литературной дѣятельности. Онъ желалъ дать своему творчеству болѣе строгій характеръ, въ соотвѣтствіи съ новыми потребностями внутренняго развитія Россіи, которое — думалъ онъ — должно послѣдовать послѣ заміренія Европы. Желая, съ своей стороны, послужить успѣхамъ русскаго просвѣщенія, Батюшковъ приemannъ на себя изданіе «Эмиліевыхъ писемъ», одного изъ лучшихъ произведеній столь уважаемаго имъ погойнаго М. Н. Муравьева. Изданію этому онъ предпослалъ характеристику автора, какъ писателя и человѣка, и радовался, что С. С. Уваровъ, тогдашній попечитель С.-Петербургскаго учебнаго округа, предписалъ распространеніе этой книги въ учебныхъ заведеніяхъ. Въ другой, тогда же написанной статьѣ Батюшкова «Прогулка въ Академію художествъ» мы находимъ замѣчательную оцѣнку тогдашняго состоянія русскаго искусства и горячія пожеланія объ его развитіи. Подобно Оленину, Муравьеву-Апостолу и Уварову, Батюшковъ думалъ, что основою русскаго просвѣщенія должно быть прочное наследеніе гуманнаго, классическаго образованія среди русскаго юношества.

Съ другой стороны, пребываніе Батюшкова въ Петербургѣ въ 1814 году связано съ пробужденіемъ въ сердцѣ нашегоъ поэта серьезнаго чувства къ одной молодой дѣвушкѣ, жившей въ домѣ Олениныхъ, Аннѣ Федоровѣ Фурманѣ, знакомство съ которой относится еще къ періоду до послѣдней кампаніи. Но роковымъ образомъ любовь нашегоъ поэта не встрѣтила желанной взаимности: онъ долженъ былъ отказаться отъ мысли о бракѣ, въ которомъ надѣялся найдти счастіе. тяжкія душевныя страданія Константина Николаевича разрѣшились нервнымъ разстройствомъ, и только по прошествіи мѣсяца, благодаря нѣжному уходу Ек. Ф. Муравьевой, онъ поправился и въ концѣ января 1815 года уѣхалъ въ Хантоново.

Кратковременное пребываніе Батюшкова въ деревнѣ, при чемъ онъ посѣтилъ отца, не способствовало его душевному успокоенію. Между

XVII

тѣмь дѣла службы вызвали его изъ Хантонова: онъ долженъ былъ отправиться въ Каменецъ-Подольскъ, къ своему непосредственному начальнику генералу Бахметеву. Жизнь въ Каменцѣ также не могла залѣчить сердечную рану поэта. Какъ мы видимъ изъ прекрасныхъ стихотвореній, написанныхъ имъ въ этотъ периодъ ¹), онъ все еще терзался своимъ горемь; письма изъ Петербурга только раздражали его напоминаніямъ о пережитомъ разочарованіи. Спасаясь отъ тяжелыхъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ сладостныхъ воспоминаній, Батюшковъ ушелъ въ себя п искалъ спасенія въ религіозномъ чувствѣ, до тѣхъ поръ дремавшемъ въ глубинѣ его сердца. Это настроеніе духа поэта выразилось въ стихотвореніи «Надежда», въ которомъ міровоззрѣніе Батюшкова сближается съ возвышеннымъ религіознымъ направленіемъ Куковскаго. Къ счастію, переписка съ этимъ благороднымъ другомъ и его нравственное вліяніе ободрили упавшій духъ Батюшкова и возвратили его къ поэзіи, отъ которой енъ готовъ былъ отказаться вмѣстѣ съ утратой надежды на сочувствіе любимой женщины. Тѣмъ не менѣе, Батюшковъ чувствовалъ себя въ Каменцѣ удаленнымъ отъ всѣхъ людей, близкихъ ему по образу мыслей и интересамъ, и потому рѣшился оставить и этотъ городъ, и самую службу: въ началѣ 1816 года онъ былъ уже въ Москве.

На этотъ разъ, живя въ древней столицѣ, Батюшковъ уже не увлекался свѣтским удовольствіями и мирно проводилъ время въ кругу немногоич- сленныхъ друзей. Кромѣ измѣнишвагося настроенія поэта, этому спо- собствовало и состояніе его здоровья, заставлявшее его большую часть времени сидѣть дома. Въ апрѣлѣ 1816 года Батюшковъ получилъ, наконецъ, отставку, и въ декабрѣ уѣхалъ въ Хантоново, гдѣ и про- жилъ до осени 1817 года. Въ бытность свою въ Москвѣ, и затѣмъ въ деревнѣ, Батюшковъ много занимался литературой. Въ 1816 году имъ написаны двѣ замѣчательныя статьи въ прозѣ: «Вечеръ у Канте- мира» и «Рѣчь о легкой поэзіи»; въ первой онъ проводитъ параллель между просвѣщеніемъ западной Европы и Россіи и защищаетъ права своего отечества на самостоятельное духовное развитіе; во второй онъ высказываетъ свой взглядъ на тотъ родъ поэзіи, который составлялъ его лучшую славу, то-есть, на область интимной лирики. Поэтническое творчество Батюшкова въ это время достигло поры полной зрѣлости:

¹) «Таврида», «Разлука», «Пробужденіе», «Воспоминанія».

XIX

къ 1816 и 1817 годамъ относятся, между прочимъ, его превосходныя стихотворенія «Пѣснь Гаральда Смѣлаго», «Гезіюдъ и Омиръ соперники» и «Умирающій Тассъ». Піецы эти составляютъ образцы такъ называемой исторической элегіи, а послѣдняя имѣетъ вмѣстѣ съ тѣмъ ближайшее отношеніе къ внутренней жизни самого поэта. Батюшковъ издавна любилъ Тасса и въ его несчастной судьбѣ находилъ сходство съ печальными обстоятельствами своей собственной жизни. Влагая въ уста умирающаго Тасса горькія воспоминанія о прошломъ, въ котором онъ былъ:

Отъ самой юности пгралищемъ людей,

и съ тѣхъ поръ,

добыча злой судьбыны,

Всѣ горести узналъ, всю бѣдность бытія,

Батюшковъ высказывалъ свои собственные сѣтованія на счастіе жизни, въ которомъ онъ обманулся такъ жестоко и вынесъ изъ своего опыта один горькія разочарованія; такимъ образомъ, умирающій Тассъ является воплощенніемъ усталой души самого нашего поэта, обращающей къ Провидѣнію свои послѣднія упованія.

Еще передъ отъѣздомъ изъ Москвы, Батюшковъ получилъ отъ одного изъ старыхъ своихъ друзей, Гнѣдича, предложеніе поздать собраніе своихъ сочиненій. Живя въ деревнѣ, Константинъ Николаевичъ усердно занимался подготовленіемъ матеріаловъ для этого сборника, который Гнѣдичъ began his writing for the Petersburg Review. «Опыты въ стихахъ и прозвѣ» Константина Батюшкова вышли въ свѣтъ осенью 1817 года, и къ этому же времени самъ поэтъ пріѣхалъ въ Петербургъ. Здѣсь онъ нашелъ въ сборъ почти всѣхъ своихъ друзей—Жуковскаго, Тургеневыхъ, Блудова, Уварова, Дашкова, и они поспѣшили ввести его въ свой литературный кружокъ «Арзамасъ», членомъ которого, подъ именемъ Ахилла, Батюшковъ считался еще съ 1815 года. Арзамасцы въ это время готовились къ изданию журнала; ихъ намѣреніе встрѣтило полное сочувствіе со стороны нашегоъ поэта; для задуманнаго издания была написана Уваровымъ статья «О греческой антологіи», для которой Батюшковъ сдѣлалъ переводъ нѣсколькихъ піесть; цереводы эти составляютъ одно изъ лучшихъ его произведеній. Арзамасскій журналъ однако не состоялся, и статья Уварова, вмѣстѣ со стихами Батюшкова, была издана отѣльною книжкой только въ 1820 году. Уваровъ въ это время вообще

XX

обнаружилъ большое внимание и сочувствие къ Батюшкову; ему, между прочимъ, принадлежитъ лучшая изъ критическихъ статей, вызванныхъ въ периодической печати появленіемъ сборника сочиненій Батюшкова; она помѣщена въ издававшейся въ 1817 году въ Петербургѣ французской газетѣ Le Conservateur impartial.

Въ числѣ членовъ Арзамаса Батюшковъ нашелъ и молодаго Ал. С. Пушкина: восемнадцатилѣтній юноша, онъ уже тогда выдавался своимъ геніальнымъ дарованіемъ, и Константинъ Николаевичъ одинъ изъ первыхъ онѣнилъ его; въ свою очередь и Пушкинъ, нерѣдко подражавшій Батюшкову въ свопхъ раннихъ стихотвореніяхъ, ставилъ его очень высоко и признавалъ себя его ученпкомъ. Много лѣтъ спустя, Ал. С. Пушкинъ, говоря о своемъ стихотвореніп «муза», выразился слѣдующими знаменательными словами: «Я его люблю: оно отзывается стихами Батюшкова».

Во время своего пребыванія въ Петербургѣ зимою 1817—1818 годовъ Батюшковъ началъ усиленно хлопотать о поступлѣніи въ дипломатическую службу. Въ июльѣ 1818 года онъ подалъ составленное Жуковскимъ прошеніе на Высочайшее имя и, поручивъ свою судьбу своимъ друзьямъ, въ особенности Ал. Пав. Тургеневу, самъ тѣмъ временемъ поѣхалъ въ Одессу; путешествіе на югъ Россіи Батюшковъ уже давно собирался совершить, чтобы поправить свое разстроенное здоровье морскимъ купаньями. Онъ остался доволенъ своею поѣздкой на берега Чернаго моря, которые пробудили въ немъ классическія воспоминанія. Но самыя купанья помогали ему мало, и онъ уже собирался переѣхать въ Крымъ, когда получилъ письмо Ал. Пав. Тургенева, извѣщавшее о его пазначеніи на службу въ Неаполь. Батюшковъ поспѣшилъ на сѣверъ, простился съ родными и друзьями и въ ноябрѣ 1818 года уѣхалъ въ Италію.

Пребываніе поэта въ Италіи продолжалось до мая 1821 года, при чемъ Батюшковъ жилъ преимущественно въ Неаполѣ и Римѣ. Какъ видно изъ писемъ Константинъ Николаевича, повсюду его занимали главнымъ образомъ историческія воспоминанія; онъ съ увеніемъ изучалъ древности и художественные памятники Италіи и, какъ самъ говорить, «зналъ напсусть всѣ камни Помпен». Въ Римѣ онъ посѣщалъ кругъ молодыхъ русскихъ художниковъ, посланныхъ въ Италію на счетъ нашей Академіи. Присмотрѣвшись къ ихъ быту, онъ, въ письмѣ къ Оленину, высказалъ даже нѣсколько замѣчаній о томъ, какъ бы лучше устроить въ Римѣ положеніе академическихъ пексіонеровъ.

XXI

Здоровье нашего поэта не поправлялось однако и подъ италіянскимъ небомъ; скука одиночества, отсутствіе извѣстій изъ Россіи, тоска по ро-
динѣ, все это нагоняло на него хандру, отозвавшуюся главнымъ образомъ
на его творческихъ способностяхъ. По его собственному сознанію, онъ
почувствовалъ, что вовсе не можетъ писать стихи. Ко всему этому
присоединились еще непріятности по службѣ, вслѣдствіе которыхъ Ба-
тюшковъ оставилъ Неаполь и причислился къ нашей миссіи при пап-
скомъ дворѣ, подъ начальство А. Я. Италинскаго, который принялъ
теплое участіе въ судьбѣ поэта. По представленію Италинскаго, въ апрѣ-
лѣ 1821 года Батюшкову было разрѣшено отправиться въ безсрочный
отпускъ, которымъ онъ и воспользовался для поѣздки въ Теплицъ
на воды.

Уже въ это время въ поступкахъ поэта стала обнаруживаться нѣ-
которая странность, предвѣстница тяжелаго недуга, впослѣдствіи окон-
чательно помрачившаго его умъ. Причины этой болѣзни разными ли-
цами объяснялись различно; врачъ, долго пользовавшій Батюшкова, ви-
дѣлъ ихъ, съ одной стороны, въ наслѣдственномъ предрасположеніи его
къ помѣшательству, съ другой—въ собственномъ душевномъ складѣ поэта,
въ которомъ воображеніе рѣшительно господствовало надъ другими ду-
шевными способностями.

Осенью 1821 года Батюшковъ въ Дрезденѣ свидѣлся съ Жуков-
скимъ, который нашелъ его въ удрученномъ состояніи духа и старался
ободрить его своими дружескими увѣщаніями. Но попытки эти были
тщетны: Батюшковъ дичился людей и говорилъ, что рѣшилъ оконча-
тельно бросить поезію. Жуковскій успѣлъ однако записать съ его словъ
стихотвореніе «Изреченіе Мелхиседека», въ которомъ ярко выражается
мрачное настроеніе, овладѣвшее душою нашего поэта. Проведя зиму
1821—1822 годовъ въ Дрезденѣ, Батюшковъ возвратился въ Петер-
бургъ и затѣмъ отправился въ Крымъ и на Кавказъ. Онъ провелъ
зиму въ Симферополѣ, и тутъ его душевный недугъ окончательно при-
нялъ рѣзкую форму. Съ большими усиліями удалось довезти больнаго
до Петербурга и сдать его на попеченіе Ек. Θ. Муравьевой. Пріѣхала
изъ деревни и сестра поэта, Александра Николаевна, чтобъ ухаживать
за больнымъ братомъ. Но Константинъ Николаевичъ не хотѣлъ видѣть
близкихъ и въ самыхъ преданныхъ ему людяхъ предполагалъ своихъ
враговъ и гонителей. Одинажды посѣтилъ его князь Вяземскій и, желая
развлечь его, спросилъ: не написалъ ли онъ чего новаго? «Чтò писать

XXII

мнѣ и чтò говорить о стихахъ моихъ!» отвѣчалъ Батюшковъ. — «ПО-
хожъ на человѣка, который не дошелъ до цѣли своей, а несъ онъ
на головѣ красивый сосудъ, чѣмъ-то наполненный. Сосудъ сорвался
съ головы, упалъ и разбился въ дребезги. Поди, узнай теперь, чтò въ
немъ было»

Въ 1824 году рѣшено было отправить Батюшкова въ Саксонію въ
мѣстечко Зонненштейнѣ, гдѣ находилось лѣчебное заведеніе для душевно-
больныхъ доктора Пиница. Здѣсь Константинъ Николаевичъ пробылъ че-
тыре года. Въ Зонненштейнѣ навѣщали его сестра Александра Николаевна,
Ел. Гр. Пушкина и Жуковскій. Но мало по малу выяснилось, что болѣзнь
его неполѣчима. Поэтому больной былъ порученъ попеченіямъ доктора
Антона Дитриха, который въ 1828 году доставилъ его въ Москву. Тамъ
прожилъ Батюшковъ до 1833 года, когда родные перевезли его въ
Вологду, въ семью его племянника Гр. Абр. Гревенса. Съ теченіемъ
времени острая форма болѣзни Константина Николаевича миновала: онъ
сталъ покоенъ, но полное сознаніе уже не возвращалось къ нему, и до
самой смерти своей онъ прожилъ въ отчужденіи отъ того міра высшихъ
интересовъ и творчества, для которого былъ рожденъ. Пенсія, дарован-
ная ему пилераторомъ Николаемъ, не прекращалась до конца его жизни.
Батюшковъ скончался въ Вологѣ 7-го июля 1855 года и погребенъ въ
Спасо-Прилуцкомъ монастырѣ, въ пяти верстахъ отъ этого города.

Въ заключеніе настоящаго очерка приводимъ характеристику нашего
поэта, принадлежащую перу его біографа, Л. Н. Майкова:

«Батюшковъ пережилъ большую часть своихъ сверстниковъ на по-
прищѣ словесности; но остановленный въ своемъ развитіи тяжкимъ
недугомъ, онъ прекратилъ литературную дѣятельность раньше всѣхъ
тѣхъ, съ кѣмъ вмѣстѣ началъ ее. Въ тридцатичетырехлѣтній периодъ
его душевной болѣзни русская литература совершенно преобразилась;
первые дѣйствительные успѣхи того славнаго генія, которому она обя-
зана этимъ переворотомъ, совпадаютъ съ концомъ творческой жизни
Батюшкова. Въ этомъ случайномъ совпаденіи есть однако тѣсная вну-
тренняя связь: Батюшковъ былъ ближайшимъ предшественникомъ Пуш-
кпна въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ. Совершенство Пушкинскаго стиха
было подготовлено мастерскимъ стихомъ Батюшкова. Скажемъ болѣе:
не ровняя дарованія обопѣхъ поэтовъ, нельзя не признать нѣкоторыхъ
общихъ чертъ въ характерѣ ихъ творчества. «Пушкинъ» — говорятъ
намъ—«внесъ въ наше образованіе начало художественное, начало чис-

XXIII

той поэзіи... Пушкинъ... впервые въ исторіи нашего умственнаго
образованія коснулся того, чтō составляетъ основу жизніп, коснулся
индивидуальнаго, личнаго существованія. Русское слово, въ лицѣ Пуш-
кина, нашло путь къ жизни и пріобрѣло способность выражать дѣй-
ствительность въ ея внутреннихъ источникахъ. До него поэзія была
дѣломъ школы; послѣ него она стала дѣломъ жизни, ея обществен-
нымъ сознаніемъ» Но еще до Пушкина Жуковскій и Батюшковъ вы-
ходили уже на тотъ путь, по которому такъ побѣдоносно прошелъ онъ.
Оба они также стремились освободить нашу поэзію отъ вліянія школы,
и оба не безъ успѣха. Вспомнимъ, что нѣкоторые мотивы поэзіи Жу-
ковскаго, его романтическій идеализмъ увлекали читателей довольно
долго даже и въ Пушкинскій періодъ. Но Жуковскій въ своемъ твор-
чествѣ былъ менѣе самостоятеленъ, чѣмъ Батюшковъ: міросозерцаніе
Жуковскаго, очень рано сложившееся, очень опредѣленное въ своемъ
содержаніи, слишкомъ отзывалось своимъ происхожденіемъ съ чужой
почвы. У Батюшкова нѣтъ такой цѣльности міросозерцанія; въ немъ,
въ извѣстную пору, видѣнъ кругой поворотъ поэтической мысли; но
самое это развитіе свидѣтельствуетъ о большей самобытности и боль-
шей силѣ его таланта. Батюшковъ, какъ позже Пушкинъ, стремился
найдти основу для своего творчества въ дѣйствительности, въ непо-
средственномъ кругѣ своихъ впечатлѣній. Свойство его таланта было
исключительно лирическое, и въ этомъ заключается и слабость его, и
сила: слабость — потому, что лирическимъ отношеніемъ къ дѣйстви-
тельности не исчерпывается возсозданіе жизни въ поэзіи; сила — по-
тому что въ сферѣ лирики онъ сумѣлъ коснуться самыхъ глубокихъ,
самыхъ чувствительныхъ струнъ сердца; сила его таланта сказалась
и въ его объективности: поэтъ, раскрывшій намъ тайну своего раз-
очарованія въ элегіяхъ 1815 года и въ «Умирающемъ Тассѣ», могъ
въ то же время проникнуться свѣтлымъ міросозерцаніемъ древности и
написать «Вакханку» и подражанія греческой антологіи.

«Говорятъ, что поэзія Батюшкова «почти лишена содержанія», и что она «безлична въ смыслѣ народности». Поэтъ нашъ, конечно, не задавался намѣреніемъ развивать въ своихъ стихахъ какіе-нибудь философскіе тезисы; но отрицать присутствіе живой мысли въ его произведеніяхъ не справедливо: если въ писахъ молодой поры онъ не идетъ далѣе выраженія ходачихъ въ его время понятій гораціанскаго эпикurenзма, то въ стихотвореніяхъ своего зрѣлаго періода изображаетъ стра-

XXIV

данія своей надломленной жизнью души: обманувшія его мечты о счастіп
вызвали его горькое разочарованіе, и это тяжелое душевное состояніе,
это сознаніе разлада между идеаломъ и действительностью, впервые
сказалось въ русской поэзіи — въ стихахъ Батюшкова. Въ молодости
онъ обнаруживалъ въкоторую наклонность къ сатпрѣ; но онъ отка-
зался отъ нея, когда талантъ его освободился отъ подражательности, и
конечно, былъ правъ: сознательно ограничивъ предѣлы своего твор-
чества, онъ создалъ лучшія свои произведенія. Горе художнику, кото-
рый лицетъ мотивовъ для своихъ произведеній въ своей души и своего
внутренняго настроенія!

«Упрекъ въ недостаткѣ народности можетъ быть обращенъ къ Ба-
тюшкову не въ большей мѣрѣ, чѣмъ къ другимъ современнымъ ему
поэтамъ: попытки Куковскаго затронуть народные мотивы имѣютъ
чисто вѣншій характеръ, и можетъ быть, Батюшковъ сознательно
воздерживался отъ соблазна ступить на этотъ скользкій путь; русскія
бытовыя черты чрезвычайно рѣдки въ его поэзіи; напомнимъ, однако,
очень удачный — и смѣлый для своего времени — образъ «калѣки-
воина» въ посланіи «Мои Пенаты». За то непосредственное хранилище
народности, русскій языкъ, является въ его рукахъ послушнымъ уже
орудіемъ: искусство владѣть имъ никому изъ современниковъ, комрѣ
Крылова, не было доступно въ такой мѣрѣ, какъ Батюшкову, и только
послѣ него доведено было до высшей степени совершенства Пушкинымъ
и Грибоѣдовымъ. Упоминаемъ имя автора «Горя отъ ума» потому, что
до него только сказка Батюшкова «Странствователь и домосѣдъ», вмѣ-
стѣ съ баснями Крылова, можетъ быть приведена въ образецъ простой
поэтической рѣчи. Другаго характера поэтический слогъ и языкъ — въ
элегіяхъ, посланіяхъ и антологическихъ піесахъ Батюшкова — подготов
вилъ способъ выраженія въ подобныхъ стихотвореніяхъ Пушкина.

«Какъ въ действительной жизни Батюшковъ обнаружилъ способ-
ность только къ поэтическому творчеству, такъ и въ искусствѣ онъ
былъ чистымъ художникомъ. Онъ не хотѣлъ знать за собою никакого
другаго призванія, а за искусствомъ не признавалъ практическихъ цѣ-
лей, но ясно понималъ его высокое, облагороживающее, и потому по-
лезное значеніе. Сознательность поэтического творчества составляетъ
его отличительную черту. И въ этомъ отношеніи Батюшковъ стоялъ
впереди большинства литературныхъ дѣятелей своего времени и былъ
ближе, чѣмъ къ нимъ, къ слѣдующему поколѣнію писателей.

XXV

«Такимъ образомъ, и въ разработкѣ внешней поэтической формы,
и въ дѣлѣ внутренняго развитія поэтическаго творчества, и наконецъ,
въ отношеніяхъ поэзіи къ обществу художественная дѣятельность Ба-
тюшкова представляетъ счастливые начатки того, чтò получило полное
осуществленіе въ дѣятельности геніального Пушкина; потому-то Пуш-
кинъ и признавалъ такъ открыто свое духовное родство съ Батюшко-
вымъ. Великій преемникъ заслонилъ собою даровитаго предшественника;
но Батюшковъ не можетъ быть забытъ въ исторіи русской художе-
ственной словесности. При блескѣ солнца меркнетъ блѣдная луна; но
въ Божьемъ мірѣ всему есть свой частъ и свое мѣсто».

Къ друзьямъ.

Вотъ списокъ мой стиховъ,
Который дружеству быть можетъ драгоцѣненъ.
Я добрымъ геніемъ увѣренъ,
Что въ семъ дедалѣ риөмъ и словъ
Недостаетъ искусства,
Но дружество найдетъ мои въ замѣну чувства,
Исторію моихъ страстей,
Ума и сердца заблужденья,
Заботы, суеты, печали прежнихъ дней
И легкокрылы наслажденья,—
Какъ въ жизни падалъ, какъ вставалъ,
Какъ вовсе умиралъ для свѣта,
Какъ снова мой челнокъ фортунѣ повѣрялъ...
И словомъ—весь журналъ
Здѣсь дружество найдетъ безпечнаго поэта,
Найдетъ и молвитъ такъ:
«Нашъ другъ былъ часто легковѣрентъ,
«Былъ вѣтренъ въ Паосѣ, на Пиндѣ былъ чудакъ,

1

1807.

5

1807.

II.

Пастухъ и Соловей.

Васня.

Владиславу Александровичу Озерову.

Любимецъ строгой Мельпомены,
Прости усердный стихъ безвѣстному пѣвцу!
Не лавры къ твоему вѣнцу,
Рукою дерзкою сплетены,
Я въ даръ тебя принесъ. Къ чему мой олиміамъ
Творцу Димитрия, кому безсмертны музы.
Сложивъ признательности узы.
Открыли славы храмъ?
А храмъ сей затворенъ для всѣхъ зопловъ строгихъ,
Богатыхъ завистью, талантами убогихъ.
Ахъ, сели и теперь они своей рукой
Посмѣютъ къ твоему творенью прикасаться,
А ты, нашъ Эвриридъ, чтобъ позабыть ихъ рой,
Захочешь съ музами разстаться
И болѣ не писать,
Тогда прошу тебя разсказъ мой прочитать.

Пастухъ, задумавшись въ ночи безмолвной мая.
Съ высокаго холма вокругъ себя смотрѣть,
Какъ мѣсяцъ въ тишинѣ великолѣпно шелъ,
Лучомъ серебрянымъ долины освѣщая,

б

1807.

Какъ въ рощахъ липовыхъ чуть легкимъ вѣтеркомъ
Листы колеблемы шептали,

И свѣтлые ручьи, почивъ съ природой сномъ.

Едва межь береговъ струей своей мелькали.

Изъ рощи соловей

Долины оглашалъ гармоніей своей,

И эхо пѣснь его холмамъ передавало.

Все душу пастуха задумчиво пѣняло,

Какъ вдругъ пѣвецъ любви на вѣтвяхъ замолчалъ.

Напрасно нашъ пастухъ просилъ о пѣсняхъ новыхъ.

Нечальный соловей вздохнувъ ему сказалъ:

«Не долго въ рощахъ сихъ дубовыхъ

«Я радость воспѣвалъ!

«Пройдеть и пѣть охота,

«Когда съ состѣдняго болота

«. Я гушки кваканьемъ какъ бы на зло глушать;

«Пусть эта тварь поетъ, а соловьи молчатъ!»

«Ной, нѣжный соловей», пастухъ сказалъ Орфею.—

«Для нихъ ушей я не имѣю.

«Ты пѣмъ молчаньемъ пѣть охоту придаешь:

«Кто будетъ слушать ихъ. когда ты запоешь?»

III.

Къ Н. И. Гнѣдичу

Только дружба объщаетъ

Мнѣ безсмертія вѣнокъ;

Онъ примѣтно увядаетъ,

Какъ отъ зноя васпіскъ.

Мнѣ оставить ли для славы

Скромную стезю забавы?

8

1808.

1808.

IV.

Н. І. Гнѣдичу.

Прерву теперь молчанья узы
Для друга сердца моего.
Давно ты отъ лѣнивой музы
Давно не слышалъ ничего.
И можно ль пѣть моей цѣвницѣ
Въ пустынѣ дикой и пустой.
Куда никакъ нельзя царицѣ
Поэзіи придти младой!
И мнѣ ли пѣть подъ гнетомъ рока.
Когда меня судьба жестока
Лишила друга и родин?...
Пусть хладныя сердца одни
Средь моря обѣдствій засыпаютъ
И взоръ спокойно обращаютъ
На гробы ближнихъ и друзей,
На смерть, на клевету жестоку,
Ползущу низкою зміей,
Чтобъ рану нанести жестоку
И непорочности самой.
Но мнѣ ль съ чувствительной душой
Быть въ мірѣ золъ спокойной жертвой
И клеветы, и разныхъ бѣдъ?...
Увы, я знаю, что сей свѣтъ

1808.

9

Могилой созданъ намъ отверстой,
Куда падетъ, сраженъ косой,
И царь съ вѣнчанною главой,
И пастырь, и монахъ, и воинъ!
Ужели я одинъ достоинъ
И вѣчно жить, и быть блаженъ?
Увы, здѣсь всякъ отягощенъ
Ярмомъ печалей и цѣпями,
Которыхъ намъ по смерть руками,
Столь слабыми, нельзя сложить!
Но можно ль ихъ, мой другъ, влачить
Безъ слезъ, не сокрушась душевно?
Скорѣе моремъ льзя безбѣдно
На валкой ладіѣ проплыть,
Когда Борей разширитъ крилья,
Безъ вѣтрилъ, снастей и кормилъ
И къ небу взоръ не обратить.
Я плачу, другъ мой, здѣсь съ тобою,
А время молніей летитъ.
Ужь мѣсяцъ свѣтлый надо мною
Спокойно въ озеро глядить;
Все спитъ подъ кровомъ майской нощи.
Едва ли водопадъ шумить,
Безмолвенъ долъ, вздремали рощи,
Въ которыхъ лучъ луны скользитъ
Сквозь вѣтви, на землю склоненны,
И я, Морфеемъ удрученный,
Прерву цѣвницы скорбный гласъ
И, можетъ, въ полуночный часъ
Тебя въ мечтѣ, мой другъ, познаю
И разъ еще облобызаю...

1809.

11

VI.

Отвѣтъ Н. И. Гнѣдичу.

Твой другъ тебя на вѣкъ отнынѣ
Съ рукою сердце отдаетъ:
Онъ отслужилъ слѣпой богинѣ,
Безплодныхъ матери суетъ.
Увы, мой другъ, я въ дни младые
Цирцеямъ также отслужилъ,
Въ карманы заглянулъ пустые,
Покинулъ миртъ и мечъ сложилъ.
Нускай, кто честолюбьемъ боленъ,
Бросаетъ съ Марсомъ огнь и громъ;
Но я—безвѣстностью доволенъ
Въ Сабинскомъ домикѣ моемъ!
Тамъ глишяны свои ненаты
Подъ сѣнью дружней съединимъ,
Поставимъ брашны не богаты,
А дни мечтой позолотимъ.
И если къ намъ любовь заглянетъ
Въ пріютъ, гдѣ дружбы храмъ святой,
Увы, твой другъ не перестанетъ
Еще ей жертвовать собой!
Какъ гость, весельемъ пресыщенный,
Роскошный покидаетъ пиръ,
Такъ я, любовью упоенный,
Покину равнодушно міръ.

12

1809.

VII.

Стихи Е. С. СЕМЕНОВОЙ.

E in sì bel corpo più cara venia.

Тассъ, У-я пиѣсь Освобожденнаго Горусалима.

Я видѣлъ красоту, достойную вѣнца,
Дочь добродѣтельну, печальну Антигону,
Опору слабую несчастнаго слѣпца;
Я видѣлъ, я внималъ ея сердечну стону—
И въ рубицѣ простомъ почтенной нищеты
Узналъ богиню красоты.

Я видѣлъ, я позналъ ее въ Мопнѣ страстной.
Средь сонма древнихъ бардъ, средь копій и мечей:
Ея гласъ сладостный достигъ души моей,
Ея взоръ пламенный, всегда съ душой согласной,
Я видѣлъ—и позналъ небесныя черты
Богини красоты.

О. дарованіе, одно другимъ вѣнчанно! ¹)
Я видѣлъ Ксенію, стенящу предо мной:
.любовь и строгій долгъ владѣютъ вдругъ княжной;
Боренье всѣхъ страстей, въ ней къ ужасу сліянно.
Я видѣлъ, чувствовалъ душевной полнотой—
И счастливъ сей мечтой!

Я видѣлъ... и хвалить не смѣлъ въ восторгѣ страстномъ.
Но нынѣ, истиной священной вдохновенъ,
Скажу: красотъ соборъ въ ней явно съединень.
Душа небесная во образѣ прекрасномъ
И сердца добраго всѣ рѣдкія черты,
Безъ коихъ ничего и прелесть красоты.

¹) Дарованіе поэта и актрисы.

1809.

13

VIII.

ТИБУЛЛОВА ЭЛЕГІЯ ІІІ-Я.

Изв. Ш-й книги.

Напрасно осыпалъ я жертвенникъ цвѣтами,
Напрасно өиміамъ курилъ предъ алтарями,
Напрасно!... Деліп еще съ Тибулломъ нѣтъ!
Безсмертны, слышали вы скромный мой обѣтъ?
Молилъ ли васъ когда о почестяхъ и златѣ,
Желалъ ли обитать во мраморной палатѣ?
Къ чему мнѣ пажитей обширная земля,
Златыми класами вѣнчанныя поля
И стадо кобылицъ, рабами охраненно?...
О бѣдности молилъ, съ тобою раздѣленной,
Молилъ, чтобъ смерть меня застала при тебѣ,
Хоть нища, но съ тобой!... Къ чему желать себѣ
Богатства Азіи или воловъ дебелыхъ!
Ужели болѣе мы дней сочтемъ веселыхъ
Въ садахъ и въ храминахъ, гдѣ дивный рядъ столобовъ
Изсѣченъ хитростью наемныхъ пришлецовъ,
Гдѣ все одинъ порфиръ Тенера и Кариста,
Помосты мраморны и урны злата чиста,
.Луга пространные, гдѣ сплою трудовъ
.Легла священна тѣнь отъ кедровыхъ лѣсовъ?
Къ чему эритрскія жемчужины безцѣнны
И руна тирскія, багрянцемъ напоенны?
Въ богатствѣ ль счастіе? Въ немъ призракъ, тщетный видъ.
Мудрецъ отъ ларъ своихъ за златомъ не обѣжитъ,
Колѣнъ предъ случаемъ во вѣкѣ не преклоняетъ
И въ хижинѣ своей съ фортуной обитастъ.

14

1809.

И бѣдность, Делія, мнѣ радостна съ тобой!
Тотъ кровъ соломенный, Тибуллу золотой,
Подъ коимъ сопряженъ любовію съ тобою,
Сто кратъ благословенъ!... Но ели предо мною
Безсмертные вѣсовъ судьбы не преклонятъ,
Уѣшитъ ли тогда сей Римъ, сей пышиль градъ?
Ахъ, нѣтъ! И золото блестящаго Нактола,
И громкой славы шумъ, и самый блескъ престола
Безъ Деліи—ничто, а съ ней и куща—храмъ.
Безвѣстность, нищета завидны небесамъ!

О, дочь Сатурнова, услышь мос моленье,
И ты, любови мать! Когда же Паркъ суждене,
Когда суровыхъ сестръ противно вретено,
И Деліей владѣть Тибуллу не дано,
Пускай теперь сойду во области Илутона,
Гдѣ блата топкія и воды Ахерона
Шпрокой цѣнію вкругъ ада облежатъ,
Гдѣ безпробуднымъ сномъ печальны тѣни спятъ.

## IX.

### ПИТАФІЯ.

Не нужны надписи для камня моего,
Скажите просто здѣсь: онъ былъ и нѣтъ его!

1809.

15

X.

ВОСПОМИНАНЯ 1807 ГОДА.

Мечты, повсюду вы меня сопровождали
И мрачной жизни путь цвѣтами устилали!
Какъ сладко я мечталъ на Гейльсбергскихъ поляхъ,
Когда весь станъ дремалъ въ покоѣ,
И ратникъ, опершись на копіе стальное,
Въ усталости почилъ! Луна на небесахъ
Во всемъ величіи блистала
И низкій мой шалашъ сквозь вѣтви освѣщала.
Аль свѣтлый чуть струя лѣнивую катилъ
И въ зеркальныхъ водахъ являлъ весь станъ и рощи;
Едва дымился огнѣ въ часы туманной ноци
Блазъ кущи ратника, который сномъ почилъ.
О, Гейльсбергски поля, о, холмы возвышепны,
Гдѣ столько разъ въ ночи, луною освѣщенный,
Я, въ думу погруженъ, о родинѣ мечталъ!
О, Гейльсбергски поля, въ то время я не зналъ,
Что трупы ратниковъ уселютъ ваши нивы,
Что мѣдной челюстью громъ грянетъ съихъ холмовъ.
Что я, мечтатель вашъ счастливый,
На смерть летя противъ враговъ,
Рукой закрывъ тяжелу руру,
Едва ли на зарѣ сей жизни не увяну!
И буря дней моихъ изчезла, какъ мечта...
Осталось мрачно вспоминанье....

Между протекшаго есть вѣчная черта:
Насъ сближить съ нимъ одно мечтанье.
Да оживлю теперь я въ памяти своей

16

1809.

Сію ужасную минуту,
Когда, болѣзнь вкушая люту
И видя сто смертей,
Боялся умереть не въ родинѣ моей!
Но небо, внявъ моимъ моленіямъ усерднымъ,
Взглянуло окомъ милосердымъ:
Я, Нѣманъ переплывъ, узрѣлъ желанный край
И, землю лобызавъ съ слезами,
Сказалъ: Блаженъ стократъ, кто съ сельскими богами,
Спокойный домосѣдъ, земной вкушаетъ рай
И, шага не ступя за хилкину убогу,
Къ себѣ богиню быстроногу
Въ молитвахъ не зоветъ!
Не слѣпъ ко славѣ онъ любовью,
Не жертвуетъ своимъ спокойствіемъ и кровью,
Могилу зрить свою и тихо смерти ждеть.

Семейство мирное, уже ль тебя забуду
И дружбѣ и любви неблагодаренъ буду!
Ахъ, мнѣ ли позабыть гостепріимный кровъ,
Въ сѣни домашнихъ гдѣ боговъ
Усердный эскуланъ божественной наукой
Исторгъ изъ-подъ косы и дивно изцѣлилъ
Меня, борющагось уже съ смертельной мукой!
Ужели я тебя, красавица, забылъ,
Тебя, которую я зрѣлъ передъ собою,
Какъ утѣшителя, какъ ангела добра!
Ты, Геба юная, лилейною рукою
Сосудъ мнѣ подала: «Пей здравье и любовь!»
Тогда, казалося, сама природа вновь
Со мною воскресала
И новой зеленью вѣнчала
Долины, холмы и лѣса.
Я помню утро то, какъ слабою рукою

1809.

17

Склонясь на костыли, поддержанный тобою,
Я въ первый разъ узрѣлъ цвѣты и древеса...
Какое счастіе съ весной воскреснуть ясной!
(Въ глазахъ любви еще прелестнѣе весна).
Я, восхищенъ природой красной,
Сказалъ Эмиліи: «Ты видишь, какъ она,
«Расторгнувъ зимній мразь, съ весною оживаетъ,
«Съ ручьемъ шумитъ въ лугахъ и съ розой разцвѣтается;
«Что бъ было безъ весны?... Подобно такъ и я
«На утрѣ дней моихъ увялъ бы безъ тебя!»
Тутъ, грудь кропя горячими слезами,
Соединивъ уста съ устами,
Всю чашу радости мы выпили до дна.

Увы, изчезло все, какъ прелесть сладка сна!
Куда дѣвалися восторгъ, лобызанья
И вы, таинственны во тьмѣ ночной свиданья,
Гдѣ, заключа ее въ объятіяхъ моихъ,
Я не завидывалъ судьбѣ боговъ самихъ!...
Теперь я, съ нею разлученный,
Считаю скукой дни, цѣнь горестей влачу.
Воспоминанія, лишь вами окриленный,
Къ ней мыслію лечу,
И въ часъ туманной полуночи
Мечтой обвороженны очи,
Какъ призракъ, красоту въ одежѣ легкой зрять,
Ея и станъ, и взглядъ;
Я къ ней объятія въ восторгѣ простираю....
И тѣнь лишь обнимаю.

2

18

1810.

1810.

XI.

Къ Й. А. ПЕТИНУ.

О, любимецъ бога бранн,
Мой товарищъ на войнѣ!
Я платилъ съ тобою дани
Богу славы не однѣ:
Ты на киверѣ почтенномъ
Лавры съ миртомъ сочеталъ,
Я въ углу уединенномъ
Незабудки собиралъ.
Помнишь ли, питомецъ славы,
Иденсальми страшну ночь?
Не люблю такой забавы,
Молвилъ я,—и съ музой прочь!
Между тѣмъ какъ ты штыками
Пведовъ за лѣсъ провожалъ.
Я геройскими руками...
Укинъ вамъ приготовлялъ.
Счастливъ ты, шалунъ любезный,
И въ Цитерской сторонѣ;
Я же, всюду безполезный —
И въ любви, и на войнѣ,
Время жизни въ скуки трачу
За крилатый счастья мигъ,

1810.

Ночь зѣваю, утромъ плачу
Объ утратѣ сновъ моихъ.
Тщетны слезы! Мне готова
Цѣпь, сотканна изъ суетъ;
Отъ родительскаго крова
Я опять на морѣ бѣдъ.
Мой челнокъ любовь слѣная
Правитъ дѣтскою рукой,
Между тѣмъ какъ лѣнь зѣваю
На кормѣ сидитъ со мной.
Можетъ быть, какъ быстра младость
Убѣжитъ отъ насъ бѣгомъ,
Я возьмусь за умъ, да радость
Уживется ли съ умомъ?
Ахъ, почти же мы заранѣ,
Другъ любезный, унывать?
Вся судьба моя въ стаканѣ!
Станемъ пить и воспѣвать:
Счастливъ, счастливъ, кто цвѣтами
Дин любови украшалъ,
Пѣлъ съ безпечными друзьями,
А о счастіи мечталъ!
Счастливъ опъ, и втрое болѣ
Всѣхъ вельможей и царей!
Такъ давай, въ безвѣстной долѣ,
Чужды рабства и цѣней,
Кое-какъ тянуть жизнь нашу,
Часто съ горемъ пополамъ,
Наливать полнѣе чашу
И смѣяться дуракамъ!

26

22

1810.

XIII.

Тибуллова элегия Х-я изъ Й-й книги

Вольный переводъ.

Кто первый изострилъ желѣзный мечъ и стрѣлы?
Жестокій, онъ изгналъ въ безвѣстные предѣлы
Миръ сладостный и въ адъ открылъ обширный луть!
По опѣ виновень ли, что мы на ближнихъ грудь
За золото, за прахъ желѣзо устремляемъ,
А не чудовищей имъ дикихъ поражаемъ?
Когда на пиршествахъ стоялъ сосудъ святой
Изъ буковой коры межь утвари простой,
И столъ былъ отягченъ избыткомъ сельскихъ брашень.
Тогда не знали мы щитовъ и твердыхъ башень.
И настырь близъ овецъ спокойно засыпалъ,
Тогда бы дни мои я радостьми считалъ,
Тогда бъ не чувствовалъ невольно трепетанья
При гласѣ бранныхъ трубъ! О, тщетное мечтанье!
Я съ Марсомъ на войнѣ: быть можетъ, лукъ тугой
Натянутъ на меня пернатою стрѣлой....
О, боги, сей ударъ вы мимо пронесите,
Вы, лары отчески, отъ гнели спасите,
И вы, хранившіе меня въ тѣни своей,
Въ безопасности златой отъ колыбельныхъ дней,
Не постыдитеся, что ликъ боговъ священный,
Изсѣченный изъ пня и пылью покровенный,
Въ жилищѣ праотцевъ уединенъ стоитъ!
Не знали смертные ни злобы, ни обидъ,
Ни клятвъ нарушенныхъ, ни почестей, ни злата,
Когда священный ликъ домашняго пената

1810.

23

Еще скудельный былъ на пепелищѣ ихъ!
Онъ благодатенъ намъ, когда изъ чашъ простыхъ
Мы учинимъ предъ нимъ обильны возліянья,
Иль на чело его, въ знакъ мирнаго вѣнчанья,
Возложимъ мы вѣнки изъ миртовъ и лилей;
Онъ благодатенъ намъ, сей мирный богъ полей,
Когда на празднествахъ, въ дни майскіе весны.
Съ толпою чадъ своихъ оратай престарѣлый
Опрѣсноки ему священны принесетъ,
А дѣвы красныя — изъ улья чистый медъ.
Спасите жь вы меня, отеческіе боги,
Отъ коній, отъ мечей! Вамъ даръ несу убогій —
Кошницу полную Церериныхъ даровъ,
А въ жертву — сей овенъ, краса моихъ луговъ.
Я самъ, увѣнчанный и въ ризы облеченный,
Явлюсь на утріе предъ вашъ олтарѣ священный.
Пускай — скажу — въ поляхъ неистовый герой,
Обрызганъ кровію, выигрываетъ бой,
А мнѣ — пусть благости сей буду я достоинъ!—
О подвигахъ своихъ разскажетъ древній воинъ,
Товарищъ юности, и сидя за столомъ,
Мнѣ лагерь начертитъ веселыхъ чашъ виномъ.
Почто же вызывать намъ смерть изъ царства тѣли,
Когда въ подземный домъ вездѣ равны ступени?
Она, какъ тать въ ночи, невидимой стопой,
Но быстро гонится и всюду за тобой
И низведетъ тебя въ тѣ мрачные вертепы,
Гдѣ лаетъ адскій песъ, гдѣ фуріи свирѣпы
И кормчій въ челнокѣ на Стиксовыхъ водахъ.
Тамъ тѣней блѣдный полкъ толнится на брегахъ,
Власы обожжены, и вналы ихъ ланиты!...
Хвала, хвала тебя, оратай домовитый!
Твой вечерѣетъ вѣкъ средь счастливой семьи;
Ты самъ въ тѣни дубравъ насешь стада свои;

24

1810.

Супруга между тёмъ трапезу учреждаетъ,
Для омовенья ногъ сосуды нагрѣваетъ
Съ кристальною водой. О, боги, еслибъ я
Узрѣлъ еще мон родительски поля!
У свѣтлаго огня, съ подругою младою,
Я бъ юность вспомянулъ за чашей круговою
И был, и дѣла давно протекшихъ дней!
Сынъ неба, свѣтлый Миръ, ты самъ среди полей
Вола дебелаго ярмомъ отягощашь.
Ты благодать свою на нивы проливаешь
И въ отческій сосудъ, наслѣді сыновъ,
Ліешь багряный сокъ изъ Вакховыхъ даровъ!
Въ дни мира острый плугъ и заступъ намъ свинцены.
А мечъ, кровавый мечъ и шлемы оперены
Сныдасть рѣкавчина безмолвно на стѣнахъ.
Оратай изъ лѣсу тамъ йдетъ на волахъ
Съ женою и съ дѣтьми, виномъ развеселенный.
Дни мира, вы любви пigrивой драгоцѣнны!
Подъ знаменемъ ея воюемъ съ красотой.
Ты плачешь, Ливія? Но побѣдитель твой,
Смотри, у ногъ твоихъ колѣна преклоняеть.
Любовь коварная украдкой подступаетъ,
И вотъ ужь среди васъ размолвившихъ сидить.
Пусть молния боговъ безцадно поразить
Того, кто красоту обидѣлъ на сраженьи!
Но счастливъ, если могъ въ минутномъ изступленьи
Вѣнокъ на волосахъ каштановыхъ измять
И полсъ невзначай у дѣвы развязать!
Счастливъ, три кратъ счастливъ, когда твои угрозы
Исторги изъ очей любви безцѣнны слезы!
А ты, взлѣянный межь коней и мечей,
Егги, кровавый Марсъ, отъ нашихъ алтарей!

1810.

XIV.

Ложный страхъ.

Подражание Парни.

Помнишь ли, мой другъ бездѣнный,
Какъ съ амурами тишкомъ,
Мракомъ ночи окруженный.
Я къ тебя прокрался въ домъ?
Помнишь ли, о, другъ мой нѣжной,
Какъ дрожащая рука
Отъ побѣды непзѣжной
Защищалась, но слегка?
Слышенъ шумъ: ты испугалась,
Свѣтъ блеснулъ и въ мигъ погасъ,
Ты къ груди моей прижалась.
Чуть дыша... Блаженный часть!
Ты пугалась, я смѣялся.
«Намъ ли вѣдать, Хлоя, страхъ!
«Гименей за все ручался,
«И Амуры на часахъ.
«Все въ безмолвіи глубокомъ,
«Все почило сладкимъ сномъ,
«Дремлетъ Аргусъ томнымъ окомъ
«Нодъ Морфеевымъ крыломъ!»
Рано утренія розы
Запылали въ небесахъ...
Но любви бездѣнны слезы.
Но улыбка на устахъ,
Томно персей волнованье
Подъ прозрачнымъ полотномъ,

28

1810.

А стада не отдамъ
На жертвоприношенце.
Скажите: что за честь,
Когда не волкъ его, Алкидъ изволитъ съюсть?

## XVII.
### Источникъ.

Изъ Парни.

Буря умолкла, и въ ясной лазури
(Солнце явилось на западѣ намъ;
Мутный источникъ, слѣдъ яростной бури,
Съ ревомъ и шумомъ бѣжитъ по полямъ.
Зафна, приближься! Для дѣвы невинной
Нальмы подъ тѣнью здѣсь роза цвѣтетъ;
Надая съ камня, источникъ пустынной
Съ ревомъ и съ пѣной сквозь дебри течетъ.

Дебри ты, Зафна, собой озарила,
Сладко съ тобою въ пустынныхъ краяхъ!
Пѣсни любови ты мнѣ повторила,
Вѣтеръ унесъ ихъ на тихихъ крылахъ.
Голосъ твой, Зафна, какъ утра дыханье,
Сладостно шепчетъ, несясь по цвѣтамъ.
Тише, источникъ, прерви волнованье,
Съ ревомъ и съ пѣной стремясь по полямъ!

Голосъ твой, Зафна, въ душѣ отозвался;
Вижу улыбку и радость въ очахъ!
Дѣва любви, я къ тебе прикасался,
Съ медомъ пилъ розы на влажныхъ устахъ!

30

1810.

Сокровище души, покой и радость съ нимъ!
А ты, земля, во вѣкъ корысть не возвращала,
И мертвый нѣмъ лежитъ подъ камнемъ гробовымъ!
Все тщетно предъ тобой—и власть, и волхвованья...
Таковъ судьбы завѣтъ!... Почему жь мнѣ дoltъ жить?
Увы, чтобъ повторять въ часъ полючи рыданья
И слезы вѣчныя на хладный камень лить!
Какъ сладко, жизнь, твое для смертныхъ обольщенце!
Я въ будущемъ мое блаженство основалъ,
Тамъ пристань видлъ я, покой и утѣшенье
И все съ лаурою въ минуту потерялъ!

XIX.

ВЕЧЕРЪ.

Подражание Петра кѣ, canzone IV.

Въ тотъ часъ, какъ солнца лучъ потухнетъ за горою,
Слонясь на посохъ свой дрожащею рукою,
Пастушка, дрихлая отъ бремени годовъ,
Сиглшить, сиглшить съ полей подъ отдаленный кровъ
И тамъ, пришедъ къ огню, среди лачуги дымной
Вкушаетъ трапезу съ семьей гостепріимной,
Вкушаетъ сладкій сонъ, замѣну горькихъ слезъ!
А я, какъ солнца лучъ потухнетъ среди небесъ.
Одинъ въ изгнаніи, одинъ съ моей тоскою,
Бесѣдую въ ночи съ задумчивой луною!

Когда вечерній лучъ потухнетъ средь морей,
И ночь, угрюмая владычица тѣней,

1810.

31

Сойдет съ высокихъ горъ съ отрадной тишиною,
Оратай острый плугъ увозитъ за собою
И, медленной стоной идя подъ отчій кровъ,
Поетъ простую пѣснь въ забвенье всѣхъ трудовъ,
Въ тѣни домашнихъ ларъ, и всюду сынъ послушный
Съ отцомъ и матерью вкушаетъ пиръ радушный.
Онъ счастливъ... Я одинъ тоской усыновленъ,
Грущу и день, и ночь среди безмолвныхъ стѣнъ!

Лишь мѣсяцъ сквозь туманъ багряный ликъ уставить
Въ недвижныя моря, пастухъ поля оставить,
Простится съ нивами, съ дубравой и ручьемъ
И гибкою лозой стада погонить въ домъ.
Игралище вѣтровъ среди пучины пѣнной,
И ты, рыбарь, спѣшишь на брегъ уединенной!
Тамъ, сѣти преклонить ко утлой ладії,
(Вотъ все отъ грозныхъ бурь убѣжище твое!)
При блескѣ молніи, при шумѣ непогоды
Заснулъ... И счастливъ ты, угруюмый сынъ природы!

Но се блѣднѣетъ тамъ багряный небосклонъ,
И медленной стоной идутъ волы въ загонъ
Съ холмовъ и пажитей, туманомъ орошенныхъ.
О, пѣснопѣній мать, въ вертенахъ удаленныхъ,
Въ изгнаныя горестномъ утѣха дней моихъ,
О, лира, возбуди брищаньемъ струнъ златыхъ
И холмы снящіе, и кипарисны рощи,
Гдѣ я, печали сынъ, среди глубокой ноци,
Объятый трепетомъ, склонился на гранитъ...
И надо мною тѣнь Лауры пролетить!

34

1810.

XXI.

СЧАСТЛИВЕЦЪ.

Подражание Кахти.

Сынчины? Мчится колесница
Тамъ по звонкой мостовой;
Правитъ сильная десница
Коней сребряной образой.

Ихъ коыта бьютъ о камень,
Искры сышются струей,
Пышетъ дымъ, и черный пламень
Излетаетъ изъ ноздрей.

Ръзьбой дивною и златомъ
Колесница вся горитъ;
На коврѣ ея богатомъ
Кто жь, Лизета, кто сидитъ?

Иременщикъ, вельможъ любимецъ,
Что на откунъ городъ взялъ...
Ахъ, давно ли онъ у крылецъ
Пыль смиренно обметалъ!

Вотъ онъ съ нами поравнялся
И едва кивнулъ главой,
Вотъ ужъ молнией промчался,
Пыль оставя за собой.

Добрый путь! Пока ледъетъ
Въ колыбели счастье васъ!
Поздно ль, рано ль, но приспѣетъ
И невзгоды страшный часъ.

1810.

Ахъ, Лизета, лъзя ль прельщаться
И теперь его судьбой?
Не ему счастливымъ зваться
Съ развращенною душой!

Тамъ, гдѣ хитростью искусства
Розы въ зиму разцвѣли,
Тамъ, гдѣ все плѣняетъ чувства,
Дань морей и дань земли,

Мраморъ дивный изъ Пароса
И кораллы на стѣнахъ,
Тамъ, гдѣ въ роскоши Паоса
На узорчатыхъ коврахъ

Счастья шаткаго любимецъ
Съ нимфами забвенье пьетъ,
Тамъ же слезы сей счастливецъ
Отъ людей украдкой льетъ.

Блѣденъ, ночью Крезъ несчастный
Шепчетъ тихо, чтобъ жена
Не вняла сей гласъ ужасный:
«Мнѣ погибель суждена!»

Сердце наше—кладезь мрачной:
Тихъ, нокоенъ сверху видъ,
Но спустись ко дну... Ужасно!
Крокодилъ на немъ лежитъ!

Душъ великихъ сладострастье,
Совѣсть, зоркій стражъ сердецъ,
Безъ тебя ничтожно счастье,
Гибель—злато и вѣнецъ!

3:

38

1811.

1811.

XXIII.

ПОСЛАНІЕ ГРАФУ М. Ю. БЕЛЕУРСКОМУ

О, ты, владѣющій гитарой трубадура,
Ораты голосомъ и прелестью Амура,
Воспомни, милый графъ, счастливы времена,
Когда насъ—юношей—увидѣла Двина.
Когда, отвоевавъ подъ знаменемъ Белюны,
Подъ знаменемъ любви я началъ воевать
И новый регламентъ и новые законы
Въ глазахъ прелестницы читать!
Заря весны моей! Тебя какъ не бывало!
По сердце въ той странѣ съ любовью отдыхало,
Гдѣ я узналъ тебя, мой нѣжный трубадуръ!
Обѣтованный край, гдѣ вѣтреный Амуру
Прелестнымъ личкомъ любезный полѣ даруетъ,
Подъ дымкой на груди лилен образуетъ,
Какими бъ и у насъ гордилась красота,
Вѣшаетъ томный огнь и въ очи, и въ уста,
А въ сердце юное—любви прямое чувство.
Счастливыя мѣста, гдѣ нравиться искусство
Не нужно для мужей,
Сидящихъ съ трубками вокругъ угольныхъ огней
За сыромъ выписнымъ, за Гамбургскимъ журналомъ,

1811.

39

Межь тёмъ какъ жены ихъ, смѣясь подъ опахаломъ,
«Июблю, люблю тебя!» пришельцу говорить

И руку жмутъ ему коварными нерстами!

О, мой любезный другъ, отдай, отдай назадъ

Зарю прошедшихъ дней, и съ прежними бѣдами,

Съ любовью и войной!

Или, волшебникъ мой,

Одушеви мое музыкой пѣснопѣнье,

Вдохни огонь любви въ холодныя слова,

Еще отдай стихамъ потеряны права

И камни приводить въ движенье,

И горы, и лѣса!

Тогда я съ сильфами взлечу на небеса

И тихо, какъ призракъ, какъ лучъ отъ неба ясный,

Спущусь на берега пологіе Двицы

Съ твоей гитарой сладкогласной,

Коснусь волшебныя струны,

Коснусь—и нимфы горъ при мѣсячномъ сіянѣ,

Какъ тѣни легкія въ прозрачномъ одѣяни,

Съ сильванами сойдутъ, услышать гоْлость мой.

Нады робкія, всплывая надъ водой,

Вослищутъ бѣлыми руками.

И майскій вѣтерокъ, проснувшись на цвѣтахъ.

Въ прохладныхъ рощахъ и садахъ

Новѣетъ тихими крилами.

Съ очей прелестныхъ дѣвъ онъ свѣетъ тонкій сонъ.

Отгонитъ легки сновидѣнья

И тихимъ шонотомъ имъ скажетъ: «Это онъ!

«Вы слышите его знакомы пѣснопѣнья!»

40

1811.

XXIV.

Сонъ воиновъ.

Изъ поэмы Парни: Исцель и Аслега, пѣснь 3-я.

Битва кончилась; ратники пietютъ вокругъ зажженныхъ дубовъ.

...По вскорѣ пламень потухаетъ,
И гаснетъ пепелъ черныхъ пней,
И томный сонъ отягощаетъ
Лежащихъ воевъ средь полей.
Сомкнулись очи, но призраки
Тревожатъ краткій ихъ покой:
Иный лѣсовъ проходить мраки,
Звѣрей голодныхъ слышитъ вой;
Иный на лодкѣ легкой рѣетъ
Среди кипящихъ въ морѣ волнъ,—
Весломъ десница не владѣетъ,
И гибнетъ въ безднѣ бренный чолнѣ;
Иный мѣста узрѣлъ знакомы,
Мѣста отчизны, милый край,
Ужь слышитъ псовъ домашнихъ лай
И зритъ отцовъ поля и домы
И нѣжныхъ чадъ своихъ... Мечты!
Проснулся въ безднѣ темноты!
Иный чудовище сражаетъ:
Безплодно мечъ его сверкаетъ,
Махнулъ еще—его рука,
Подъята вверхъ, окостенѣла,
Бѣжать хотѣлъ—его нога
Дрожитъ, недвижима, замлѣла;
Встаетъ, и палъ! Иный плывётъ
Поверхъ прозрачныхъ, тихихъ водъ
И пѣнитъ волны подъ рукою;

46

1811.

Мнѣ шепчетъ: «Я твоя,
«Твоя, мой другъ сердечной!»
Блаженъ, въ стѣни безпечной
Кто мплою своей,
Подъ кровомъ отъ ненастья,
На ложѣ сладострастья
До утреннихъ лучей
Спокойно обладаетъ,
Спокойно засыпаетъ
Блажь друга сладкимъ спомъ!

Уже потухли звѣзды
Въ сіяніи дневномъ,
И пташки теплы гнѣзды,
Что свпты надъ окномъ,
Щебеча покидаютъ
И нѣгу отрясаютъ
Со крымышекъ свопхъ;
Зефиръ листы колышеть,
И все любовью дышетъ
Среди полей моихъ;
Все съ утромъ оживаетъ,
А яла почиваетъ
На ложѣ пзъ цвѣтовъ.
И вѣтеръ тиховѣйной
Съ груди ся лилейной
Сдулъ дымчатый покровъ,
И въ локоны златые
Двѣ розы молодыя
Съ нарциссами выпелись;
Сквозь тонкія преграды
Нога, ища прохлады,
Скользитъ по ложу внизъ...
Я Лилы пью дыханье

I.

ОТРЫВОКЪ

изъ писемъ русскаго офицера

О ФИНЛЯНДІИ.

Я видѣлъ страну, близкую къ полюсу, содѣднюю Гиперборей-
скому морю, гдѣ природа бѣдна и угрюма, гдѣ солнце грѣетъ
постоянно — только въ течении двухъ мѣсяцевъ, но гдѣ, также
какъ въ странахъ, благословенныхъ природою, люди могутъ па-
ходить счастіе. Я видѣлъ Финляндію отъ береговъ Кюмены до
шумной Млии въ бурное военное время и спѣшу сообщить тебя
глубокія впечатлѣнія, оставшіяся въ душѣ мосей при видѣ новой
земли, дикой, но прелестной и въ дикости своей. Здѣсь новсюду
земля кажетъ видъ опустошенія и безплодія, новсюду мрачна и
угрюма ¹). Здѣсь лѣто продолжается не болѣе шести педѣль,
бури и неногоды царствуютъ въ течении девяти мѣсяцевъ, осень
ужасная, и самая весна перѣдко принимаетъ видъ мрачной осени;
куда ни обратишь взоры, вездѣ, вездѣ встрѣчаешь или воды,
или камни. Здѣсь глубокія, длиншія озера омываютъ вожами утесы
гранитные, на которыхъ вѣтеръ съ шумомъ качаетъ сосновыя

1) Особенно въ старой Финляндіи.

190

1809.

рощи; тамъ цѣлыя развалины древших гранитных горъ, обру-
шенныхъ подземнымъ огнемъ или разлитіемъ океана. Въ концѣ
апрѣля начинается весна; снѣгъ таетъ посѣшно, и источники,
образовашьे имъ на горахъ, съ шумомъ и съ пѣною шизверга-
ются въ озера, которые, посредствомъ явнаго или подземнаго
соединія съ Ботническимъ заливомъ, пессутъ ему обильную дасть
снѣга. Если озеро тихо, то высокіе, пирамидальные утесы, по
берегамъ стоящіе, начертываются длишными полосами въ зер-
калѣ водъ. На шихъ-то хищныя итицы вьютъ свои гнѣзда и, по
древнему преданію Скацинавовъ, въ часы насмурнаго вечера
вызываютъ крикомъ своимъ бурю изъ тайной глубины нецеръ.
Вѣтеръ повѣлѣ съ сѣвера, и поверхность сошаго озера пробуди-
лась, какъ отъ спа!.. Видишь ли, какъ она пѣнится? Слышишь ли, съ
какимъ глухимъ и протяжнымъ шумомъ разбивается о грашитныя,
цеподвижныя скалы, которые пѣсколько вѣковъ презираютъ по-
рывъ бурь и ярость волшій? (сосѣдніе лѣса повторютъ голосъ
бури, и вся природа является въ ужасномъ разстройствѣ. Сіи
страшныя явленія напоминаютъ мнѣ мрачную миологію Скаці-
навовъ, которымъ божество являлось почти всегда въ гнѣвѣ,
карающимъ слабое человѣчество.

. Уѣса финлядскіе непроходимы; они растутъ на камняхъ. Вѣч-
ное безмолвіе, вѣчный мракъ въ нихъ обитаетъ. Деревья, сокру-
шенныя временемъ или дуновеніемъ бури, заграждаютъ нуть
предпріимчивому охотнику. Въ сей ужасной и безплодной пу-
стьѣ, въ сихъ пространныхъ вертенахъ путникъ слившій только
рѣзкій крикъ плотоядной итицы, завыванія волка, ищущаго до-
бычи, паденіе скалы, низвергнутой рукою всесокрушающаго вре-
мени, или ревъ источника, образованнаго снѣгомъ, который стрѣ-
лою протекаетъ по каменному дну между скалъ гранитныхъ, бы-
стро превозмогаетъ всѣ препятствія и увлекаетъ въ теченіи сво-
емъ деревья и огромные камни. Вокругъ его пустыня и безмолвіе!
Посмотри далѣе: огнь небесный или неутомимая рука пахара
зажгли сей борь; опаленныя сосны, исторгнутыя изъ утрыбы зем-
ной съ глубокими корнями, обожженныя скалы, дымъ, восходящій

1809.

191

густымъ, чернымъ облакомъ отъ сего огнища, все это образуетъ картину столь дикую, столь мрачную, что путешественникъ невольно содрогается и спѣшитъ отдохнуть взорами или на ближнемъ озерѣ, которое величественно дремлетъ въ отлогихъ берегахъ свопхъ, или на зеленой полянѣ, гдѣ волѣ жуетъ сочную и густую траву, орошешную водами источника.

Капіе народы населыли въ древности землю сію? Гдѣ признаки ихъ бытія? Гдѣ слѣды ихъ? Время все изгладило, или сіи сыны дикихъ лѣсовъ не озпаменовали себя никакимъ подвигомъ, и источія, начертавшая малѣйшія события странъ полудешныхъ и восточныхъ, молчитъ о пародахъ Сѣвера. Но существовали народы сіи, угрюмые, непобѣдимые сыны первобытной природы, или изгнанники изъ странъ счастливѣйшихъ ¹): они населяли сіи пещеры, питались млекомъ звѣрей и полагали предѣломъ блаженства удачу на охотѣ или побѣду падъ врагомъ. изъ черепа котораго—страшное воспоминаніе!—пиди кровь и славили свое могущество. Когда зима покрываła рѣки льдами, сышала иней и спѣга, тогда дикія чада лѣсовъ выходили изъ логовицей своихъ и пролагали нуть по морамъ Гиперборейскимъ къ новымъ пустынямъ, къ новымъ лѣсамъ. Вооруженные скирою и налицей, они идутъ войной на стада пустынныхъ чудовинъ; ихъ мчатъ быстрые олени; ихъ несутъ лыжи по равнинамъ спѣжнымъ; они сражаются, побѣждаютъ и учреждаютъ кровавую транезу! Томимые голодомъ, нудою, исполненные мужества, рѣшимости, презирая равно и смерть, и жизнь, не знаютъ опасности; въ звѣрскомъ изступлении наполняютъ крикомъ лѣса, и эхо повторяетъ гласъ ихъ въ пространной пустынѣ. Но сіи пустыни, сіи вертены, сіи непроходимые лѣса въ среднихъ вѣкахъ повторяли голосъ скальда. И здѣсь поззія разсыпала цвѣты свои: она смачила нравы, укротила звѣрство и утѣшила страждущее человѣчество своихни волшебными исками о богахъ, о герояхъ, о лучшемъ мірѣ и о прекрасной

¹) Рупы, которые я видѣлъ въ Финляндіи и потомъ въ Швеціи, принадлежать къ поздѣйшимъ вѣкамъ. До сихъ поръ историки не могутъ утвердительно сказать, кто были первые обитатели Финляндіи.

192

1809.

будущей жизни. Разлись племена народовъ собрались воедино, составили селенія на берегахъ сего залива. Мало по малу и самая природа пришла другой видъ, не столь суровый и дикій.

Можетъ быть, на сей скалѣ, осѣпшей соснами, у подошвы которой дыханіе зефира колеблетъ губокія воды залива, можетъ быть, на сей скалѣ воздвигнутъ былъ храмъ Одена. Здѣсь поэтъ любитъ мечтать о временахъ протекшихъ и погружаться мыслями въ оные вѣки варварства, великодушія и славы; здѣсь съ удовольствіемъ взираетъ онъ на волы морскія, пѣкогда струимыя кораблями Одена. Артура и Гаральда, на сей мрачный горизонтъ, по которому посились тѣни почившихъ витязей, на сіи камни, остатки сѣдой древности, на конъхъ виды таинственные знаки, рукою непозвѣстною начертанные. Здѣсь, погруженный въ сладкую задумчивость.

Въ полночный часъ
Онъ слышить скальда гласъ
Прерывистый и томный.
Зрить: юноши безмолвны,
Склоняся на циты, стоять кругомъ, костровъ,
Зажженныхъ въ полѣ брани;
И древній царь пѣвцовъ
Простеръ на арфу длани,
Молиму указъ, гдѣ вождь героевъ спить:
«Чья тѣнь, чья тѣнь», гласитъ
Въ священномъ изетуленьи.
«Тамъ съ дѣвами плыветь въ туманныхъ облакахъ?»
«Сѣ ты, младый Несель, инолеменныхъ страхъ,
«Съ славой падшій на сраженьи!
«Миръ, миръ тебя, герой!
«Твоей сѣперюю стальной
«Пришельцы гордые побиты...
«Но ты днесъ палъ на грудахъ тѣлъ.
«Отъ тучи вражьихъ стрѣлъ
«Паль витязь знаменитый!

«И се... ужъ надъ тобой посланницы небесны,
«Валкирии прелестны,
«На бѣпахъ, какъ снѣта Біармін, коняхъ,
«Съ златыми коньями въ рукахъ,
«Въ безмолвіи спустились,
«Коснулись до зѣницъ копьемъ своимъ, и вновь
«Глаза твои открылись;

194

1809.

пней падаетъ въ видѣ густаго облака: деревья, при первомъ утрепшемъ морозѣ, блестаютъ радуюю, отражая солнечные лучи тысячью приятныхъ цвѣтовъ. Но солнце, кажется, съ улгасомъ взираетъ на опустошёнія зимы: едва явится и уже погружено въ багровый туманъ, предвѣстникъ сильной стужи. Мѣсяцъ въ течении всей ночи изливается серебряные лучи свои и образуетъ круги на чистой лазури небесной, по которой изрѣдка пролетаютъ блестящіе метеоры. Ии малѣшее дуповеніе вѣтра не колеблется деревъ, обледышныхъ инеемъ: они кажутся очарованными въ повомъ своемъ видѣ. Нечальное, по приятное зрѣшніе сія необыкновенная тинина и въ воздухѣ, и на землѣ! Повсюду безмолвіе! Робкая лапь торопко пробирается въ чашу, отряская съ роговъ своихъ оледенѣлый иней; стадо тетеревей дремлетъ въ глубокой тининѣ лѣса, и всякий шагъ страшника слышенъ въ сильной пустынѣ.

Но и здѣсь природа улыбается (веселою, по краткою улыбкою). Когда сильна растали отъ теплаго лѣтняго вѣтра и яркихъ лучей солнца, когда воды съ шумомъ утекли въ моря, образовавъ въ течении своемъ тысячи ручьевъ, тысячи водопадовъ, тогда природа примѣтно выходитъ изъ тягостнаго и продолжительного усыпленія. Вдругъ озимыя поля одѣваются зеленымъ бархатомъ, луга—душистыми цвѣтами. Ходъ растительной силы примѣтенъ. Сегодня все мертво, завтра все цвѣтетъ, все благоухаетъ. Народныя басни всегда имѣютъ основаніемъ пистину. Древніе Скандианы полагали, что Оденъ, сей великій чародѣй, чуткимъ ухомъ своимъ слышитъ, какъ весною прозябаютъ травы. Конечно, быстрое, почти невѣроятное ихъ возрастаніе подало поводъ къ сему вымыслу. Иѣтніе дни и ночи здѣсь особенно приятны. Дию предшествуетъ обильная роса. Солнце, едва почившее за горизонтомъ, является во всемъ велѣлѣніи на концѣ озера, позлащенаго внезапу румяными лучами. Пустышья птицы радостно сотрясаютъ съ крыльевъ своихъ сонѣ и нѣгу; рѣзвыя обѣли выбѣгаютъ изъ мрачныхъ сосновыхъ лѣсовъ подъ тѣнь березокъ, растущихъ на отлогомъ берегѣ. Все тихо, все

1809.

195

торжественно въ сей первобытной природѣ! Большія рыбы пле-
щутъ среди озера златыми чешуями, между тѣмъ какъ мелкіе
жители влажной стихіи играютъ стадами у подошвы скалъ или
близъ песчанаго берега. Вечеръ тихъ и прохладень. Солнечные
лучи медленно умираютъ на гранитныхъ скалахъ, которыхъ
цвѣтъ измѣняется безпрестанно. Тысячи насѣкомыхъ (минутные
жители сихъ прелестныхъ пустынь) то плаваютъ на поверхности
озера, то кружатся надъ камышемъ и наклоненными ивами.

Стада дикихъ утокъ и крикливыхъ журавлей летятъ въ сосѣд-
нее болото, и важные лебеди торжественнымъ плаваніемъ при-
вѣтствуютъ вечернее солище. Оно погружается въ безднѣ Бот-
ническаго залива, и сумракъ, вмѣстѣ съ безмолвіемъ, воцарился
въ пустынѣ... Но какой предметъ для кисти живописца — ратный
станъ, расположенный на сихъ скалахъ, когда лучи мѣсяца про-
ливаются на утружденныхъ ратниковъ и скользятъ по блестя-
щему металлу ружей, сложешныхъ въ пирамиды! Какой пред-
метъ для живописи и сіи великие огни, здѣсь и тамъ раскла-
денные, вокругъ которыхъ воины толсятся въ часы холодной
почи! Этотъ лѣсъ, хранившій безмолвіе, можетъ быть, отъ со-
здашія міра, вдругъ оживляется при внезанномъ пришествіи пол-
ковъ. Войско расположилось; все приходитъ въ двилкеніе: пуки
зажженной соломы, перепосимые съ одного мѣста на другое,
пылающіе костры хвороста, древшіе пши и часто цѣлые деревья,
внезапно зажженшыя, отъ которыхъ густой дымъ клубится и
восходитъ до небесъ, однимъ словомъ, движешіе ратныхъ сна-
рядовъ, риканіе и топотъ коней, блескъ оружія и смѣшанные
голоса воиновъ, и звуки барабана и конной трубы, все это пред-
ставляетъ зрѣлище новое и разительное! Вскорѣ гласы умолка-
ютъ, огонь пылающихъ костровъ потухаетъ, ратники прочли, и
прежнее безмолвіе водворилось; изрѣдка прерываемо оно шу-
момъ горнаго водопада или протяжными откликами часовыхъ,
расположенныхъ на ближнихъ вышинахъ противъ лагеря непрі-
ятельскаго; мѣсяцъ, склоняясь къ своему западу, освѣщаетъ уже
безмолвный станъ.

13*

196

1809.

Теперь всѣкій шагъ въ Филиалдіи ознаменованъ прописѣ-
ствіями, которыхъ воспоминаніе и сладостно, и прискорѣшно. Здѣсь
мы побѣдили, но цѣлые рады храбрыхъ легли, и вотъ ихъ мо-
гли! Тамъ упорный непріятель выбитъ изъ укрѣпленій, про-
гнанъ; но эти уедищевые кресты, вдоль песчанаго берега или
вдоль дороги водруженные, этотъ радъ могилъ Русскихъ въ
странахъ чуждыхъ, отдаленныхъ отъ родины, кажется, говорить
мимоудиншему вонку: и гела ожидаетъ побѣда—п смерть! Здѣсь
на каждомъ шагу встрѣчаемъ мы или оставляемую батарею, или
древшій замокъ съ готическими острыми башнями, которые воз-
буждаютъ воспоминаніе о древнихъ рыщарахъ, или передовый
непріятельскій лагерь, или мостъ, передо выжженный, или ону-
стѣлую деревню. Повсюду слѣды побѣдъ нашихъ или слѣды вѣ-
ковъ, давно протекшихъ, нагубные слѣды войны и разрушенія!
Иногда лагерь располагается на отлогихъ берегахъ озера, гдѣ
до сихъ поръ снокойный рыбакъ бросалъ свои мрежи; иногда
видимъ рвы, батареи, укрѣпленія и весь спарядъ вошскій безъ
мирной кущи селища. Разительная противуположность!...

## II.

## Прогулка по Москвѣ.

Ты желаешь отъ меня описанія Москвы, любезнѣйшій другъ, вещи совершенно невозможной (для меня, разумѣется) по двумъ весьма важнымъ причинамъ. Первое — потому, что я це въ силахъ удовлетворить твоему любопытству за неимѣніемъ доста- точныхъ свѣдѣній историческихъ и пр. и пр., которые необходимо нужны; ибо здѣсь на всякомъ шагу мы встрѣчаемъ памятники вѣковъ протекшихъ, по сіи памятники безмолвны для невѣжды, а я притворяться ученымъ не умѣю. Вторая причина — лѣшность, причина весьма важная! Итакъ, мимоходомъ, странствуя изъ дома въ домъ, съ гулянья на гулянье, съ ужина на ужинъ, я панику иѣсколько замѣчашій о городѣ и о нара- вахъ жителей, не соблюдая ни связи, ни порядку, и ты про- чтешь опыя съ удовольствіемъ: они напомнять тебя о добромъ пріятелѣ,

Который посреди разсѣяній столицы
Тихонько замѣчалъ характеры и лицы
Забавныхъ Москвичей;
Который съ годъ зѣвалъ на балахъ богачей,
Зѣвалъ въ концертѣ и въ собраньѣ,
Зѣвалъ на сказкѣ, на гуляньѣ,
Вездѣ равно зѣвалъ,
По дружбы и тебя нигдѣ не забывать.

198

1812.

Теперь, на досугѣ, не хочешь ли со мною прогулаться въ Кремль? Дорогою я невольно воскликать буду на каждомъ шагу: это—полнопискій городъ, построенный великанами; башня на башѣ, стѣна на стѣнѣ, дворецъ возлѣ дворца! Странное сѣшанье древняго и повѣншаго зодчества, пинцеты и богатства, правовъ европейскихъ съ правами и обычаями восточными! Дившое, непостижимое слѣшне суетности, тщеславія и истишной славы и великолѣпія, повѣкества и просвѣщенія, любilkости и варварства! Не удивляйся, мой другъ: Москва есть вывѣска или живая картина нашего отечества. Посмотри: здѣсь, противъ зубчатыхъ башенъ древняго Китай-города, стоптъ прелестный домъ самой повѣншей италіанской архитектуры; въ этотъ монастырь, построенный при царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ, входитъ какой-то человекъ въ длиншомъ кафтанѣ, съ окладистою бородою, а тамъ къ булевару кто-то пробирается въ модномъ фракѣ; и я, видя отпечатки древнихъ и новыхъ временъ, воспоминаю прошедшее; сравнивая оное съ настоящимъ, тихонько говорю про себя: Петру Великій много сдѣлалъ и ничего не кончилъ.

Войдемъ теперь въ Кремль. Направо, палѣво мы увидимъ величественныя зданія, съ блестящими куполами, съ высокими башнями, и все это обнесено твердою стѣною. Здѣсь все дышетъ древностію, все напоминаетъ о царяхъ, о патріархахъ, о важныхъ происшествіяхъ; здѣсь каждое мѣсто ознаменовано нечатью вѣковъ протекшихъ. Здѣсь все противное тому, чтоб мы видимъ на Кузнецкомъ мѣсту. на Тверской, на булеварѣ и пр. Тамъ книжныя французскія лавки, модные магазины, которыхъ уродливыя вывѣски заслоняютъ цѣлые домы, часовые мастера, погреба и, словомъ, всѣ спаряды моды и роскоши. Въ Кремль все тихо, все имѣетъ какой-то важный и спокойный видъ; на Кузнецкомъ мосту все въ движении:

Корнеты, чепчики, мужья и сундуки.

А здѣсь одни монахи, богомольцы, должностные люди и цѣсколько часовыхъ. Хочешь ли видѣть единственную картину?

1812.

199

Когда вечернее солище во всемъ великолѣпіи склоняется за Во-
робьевы горы, то войди въ Кремль и сядь на высокую деревянную лѣстницу.
Вся папорама Москвы за рѣкою! Направо
Каменный мостъ, па которомъ безпрестанно волнуются толпы
проходящихъ; далѣе—Голицынская болыница, прекрасное зданіе
дома графини Орловой съ тѣнистыми садами, и накопецъ, Васильев-
скій огромный замокъ, примыкающій къ Воробьевымъ горамъ,
которыя величественно довершаютъ сію картину. Чудесное смѣ-
шеніе зелени съ домами, цвѣтущихъ садовъ съ высокими зам-
ками древнихъ бояръ, чудесная противуположность видовъ го-
родскихъ съ сельскими видами. Однимъ словомъ, здѣсь представ-
ляется взорамъ картина, достойная величайшей въ мірѣ столицы,
построенной величайшимъ народомъ на пріятельствіемѣ мѣстѣ. Тотъ,
кто, стоя въ Кремль и холодными глазами смотрѣвъ на испо-
лишскія башни, на древніе монастыри, на величественное Замо-
скворѣчье, не гордился своимъ отечествомъ и не благословилъ
Россіи, для того (и я скажу это смѣло) чуждо все великое, ибо
онъ былъ жалостно ограбленъ природою при самомъ его рожд-
ніи; тотъ поѣзжай въ Гермашію и живи и умирай въ малень-
комъ городѣ. подъ тѣнью приходской колоколѣни, съ мирными
Германцами, которые, углубясь въ мелкіе политическіе рас-
четы, протянули руки и выли для принятія оковъ гнуснѣйшаго
рабства.

Но солнце медленно сокрывается за рощами. Взглянемъ еще
на Кремль, котораго золотые куполы и шпицы колоколенъ ярко
отражаютъ блисташіе зари вечерней. Шумъ городской зами-
раетъ вмѣстѣ съ замирающимъ днемъ. Кругомъ насъ все тихо;
изрѣдка пройдетъ человѣкъ. Здѣсь нищій отдыхаетъ на Крас-
помъ крыльцѣ, положивъ голову на котомку; онъ отдыхаетъ без-
нечко у подножія палатъ царскихъ, не зная даже, кому онъ нѣ-
когда припадлежали; теперь встаетъ и медленно входитъ въ мо-
настырь. гдѣ раздается мрачное нѣніе ишоковъ, и гдѣ цѣлыми
рядами стоятъ гробы великихъ князей и царей Русскихъ, нѣ-
когда обитавшихъ въ близкихъ палатахъ. Печальный образъ

200

1812.

славы человеческой!... Но мы не станем ждать восклицань
вмѣстѣ съ модными писателями, которые проводят цѣпья почи
на гробахъ и обидное человѣчество путают привидѣшьями, ду-
хами. страшнымъ судомъ, а больше всего свопмъ слогомъ: мы не
предадимся мрачнымъ разсуждениямъ о брешности вещей, кото-
рыя позволено дѣлать всемкому въ пыщѣшнемъ вѣкѣ мелан-
холіи; а пойдемъ потихоньку на Кузнецкій мостъ, где все въ
движении, все сищшить, а куда? — посмотримъ.

Эта большая дѣдовская карета, запряженная шестью ча-
лыми тощами клятами, остановилась у дверей модной лавки.
Вотъ изъ нея вылѣзаетъ пожилая женщина въ большомъ ченцѣ,
мадамъ, конечно француженка. И три молодыя дѣвушки. Онѣ
входятъ въ лавку—и мы за ними. «Дайте намъ головныхъ убо-
ровъ, покажите намъ эти шляшки, да по христианской совѣсти,
госпожа мадамъ!» И торговка, окиснувъ взорами своихъ гостей,
узпаетъ, что они изъ стени, продаетъ имъ ледалую старину
вдвоем. втрое дороже обыкновеннаго. Старушка сердится и по-
куаетъ.

Зайдемъ оттуда въ конфектный магазинъ, где Кидъ или
Гаскопецъ Гоя продаетъ мороженое и всякия сласти. Здѣсь мы
видимъ большое стечение московскихъ франтовъ въ лакирован-
ныхъ саногахъ. въ широкихъ ашглійскихъ фракахъ и въ очкахъ,
и безъ очковъ, и растерапшихъ и прichteапшихъ. Этотъ, ко-
нечно, Англичанинъ: онъ, разница ротъ, смотритъ на восковую
кулу. Нѣтъ, онъ Русакъ и родился въ (издалѣ. Ну, такъ
этотъ Французъ: онъ картавить и говорить съ хозяйкой о
знакомомъ ей чревовѣщателѣ, который въ прошломъ годѣ за-
бавилъ веселычаковъ парижскихъ. Нѣтъ, это старый франть.
который не зажалъ далѣе Макарья и, промотавъ родовое имѣніе,
паживаетъ новое картами. Ну, такъ это Нѣмецъ, этотъ бѣдный
высокій мужчина, который вошелъ съ прекрасною дамою? Ошибся!
И онъ Русскій, а только молодость провелъ въ Германіи. Но
крайней мѣрѣ жена его иностранка: она на силу говорить по
русски. Еще разъ ошибся! Она Русская, любезный другъ, ро-

1810.

201

дилась въ приходъ Неопалимой Купины и кончить жизнь свою
на святой Руси. Отчего же они всѣ хотятъ прослыть инострани-
цами, картавятъ и кривляются, отчего?... Я на это буду отвѣ-
чать послѣ, а теперь прошу замѣтить этого пожилого человѣка
въ шпорахъ. Онъ изобрѣлъ прошлаго года новыя подковы для
своихъ рысаковъ, дрожки о двухъ колесахъ и карету безъ ко-
зелъ. Онъ живетъ на конюшнѣ, завтракаетъ съ любимымъ бѣ-
гупомъ и Ђздилъ нарочно въ Лоцдонъ, чтобъ посовѣтоваться съ
извѣстнымъ коноваломъ о болѣзни своей англійской кобылы.

Вздохнемъ, любезный другъ, отъ глубины сердца и скажемъ
съ Аріостомъ;

Дурачья, смертныхъ родъ! Въ лунѣ разсудокъ твой.

Теперь мы видимъ передъ собою иностранныя клижныя лавки.
Ихъ множество, и ни одной нельзя назвать богатою въ срав-
неніи съ петербургскими. Книги дороги, хорошихъ мало, древ-
нихъ писателей почти вовсе нѣтъ, по за то есть мадамъ Яка-
лись и мадамъ Севинье, два катихизиса молодыхъ дѣвушекъ и
цѣлыя груды французскихъ романовъ: достойное чтение тупаго
невѣжества, безсмыслія и разврата. Множество книгъ мисти-
ческихъ, назидательныхъ, казуистскихъ и пр., писашныхъ раз-
стріямъ-попами (si-devant soit disant jésuites) на чердакахъ па-
рижскихъ, въ позлу добрыхъ женщинъ. Ихъ безпрестанно рас-
купаютъ и въ Москвѣ, ибо наши модницы не уступаютъ нариж-
скимъ въ благочестіи и съ жадностю читаютъ глупыя и скучныя
проновѣди, лишь бы только онъ были панисаны на языке медо-
точиваго Фенелопа, сладостнаго друга почтенной дѣвицы Гюнъ.
Но мы, разговаривая, пришли въ городъ. Какое стечение народа,
какое разнообразіе! Это совершенный базаръ восточный! Здѣсь
мы видимъ Грека, Татарина, Турка въ чалмѣ и въ туфляхъ;
тамъ—сухаго Француза въ башнякахъ, искусно перескакивающаго
съ камня на камень, тутъ—важнаго Нерсіанина, тамъ — ямщика,
который бранится съ торговкою, здѣсь—бѣднаго селянина, кото-
рый устремился оба глаза на великолѣпный цугъ, между тѣмъ

202

1812.

какъ его товарищъ разсматриваетъ пародныя картины и пойбуется ихъ замысловатыми надписями. Вотъ и цѣлый рядъ русскихъ книжныхъ лавокъ; ишья весьма обѣды. Къто не бывалъ въ Москвѣ, тотъ не знаетъ, что можно торговать книгами точно такъ, какъ рыбой, мѣхами, овощами и пр., безъ всякихъ свѣдѣній въ словесности; тотъ не знаетъ, что здѣсь есть фабрика переводовъ, фабрика журналовъ и фабрика романовъ, и что книжные торгами покупаютъ ученый товаръ, то-есть, переводы и сочиненія, на вѣсъ, приговаривая обѣднымъ авторамъ: не качество, а количество, не слогъ, а число листовъ! Я боюсь заглянуть въ лавку, ибо къ стыду нашему думаю, что ни у одногоъ парода пѣтъ и никогда не бывало столь безобразной словесности. Къ счастию, многія книги здѣсь въ Москвѣ родится и здѣсь умираютъ, или по крайней мѣрѣ на ближайшихъ ярмаркахъ. Теперь мы выходимъ на Тверской булеваръ, который составляетъ часть обширнаго вала. Вотъ жалкое гульбиче для обширнаго и многолюднаго города, какова Москва, но стечение парода, прекрасныя утра апрѣльскія и тихіе вечера майскіе привлекаютъ сюда толпы праздныхъ жителей. Хорошій тошъ, мода требуютъ пожертвованій: и франтъ, и кокетка, и старая вѣстовица, и жирный откущикъ сскаутъ въ первомъ часу утра съ дальнíchъ кощовъ Москвы на Тверской булеваръ. Какіе страшные наряды, какія лица! Здѣсь вы видите приѣзжаго изъ Молдавіи офицера, вука этой придворной ветхой красавицы, насѣдника этого подагрика, которые не могутъ палюбоваться его нестрымъ мундиромъ и незинными шалостями. Тутъ вы видите провинціального щегола, который приѣхалъ перепимать моды и который, кажется, пожираетъ глазами счастливца, прискакавшаго на почтовыхъ съ береговъ Секваны—въ голубыхъ папталопахъ и въ широкомъ безобразномъ фракѣ. Здѣсь красавица ведетъ за собою толпу обожателей; тамъ старая генеральша болтаетъ съ своей сожденою, а возлѣ ихъ—откущикъ, тяжелый и задумчивый, который твердо увѣренъ въ томъ, что Богъ создалъ одну половину рода человѣческаго для винокуренія, а другую для пьяшства, идетъ мед-

1812.

203

меншыми шагами съ прекрасною женою и съ карломъ. Универ-
ситетскій профессоръ въ епанчѣ, которая бы могла сдѣлать честь
покойному Кратесу, пробирается домой или на пыльную каоедру.
Шалушъ напѣваетъ водевили и травитъ прохожихъ своимъ пу-
делемъ, между тѣмъ какъ записной стихотворецъ читаетъ эпи-
грамму и ожидаетъ похвалы или приглашения на обѣдъ. Вотъ
гулянѣе, которое я посѣщалъ всякий день, и почти всегда съ
новымъ удовольствіемъ. Совершенная свобода ходить взадъ и
впередъ съ кѣмъ случится, великое стеченіе людей знакомыхъ и
незпакомыхъ имѣли всегда особенную прелесть для лѣпивцевъ,
для праздныхъ и для тѣхъ, которые любятъ замѣчать физіономіи.
А я изъ числа первыхъ и послѣднихъ. Прибавлю къ этому: на
гулянѣе пріѣзжаютъ одни, чтобъ отдыхать отъ заботъ, другіе—
ходить и дышать свѣжимъ воздухомъ; женщины пріѣзжаютъ
собирать похвалы, мужчины — удивляться, и лица всѣхъ почти
спокойны. Здѣсь страсти засыпаютъ; люди становятся людьми;
одно самолюбіе не дремлетъ: оно всегда на часахъ, по и оно
имѣетъ здѣсь привлекательный видъ, и оно заставляетъ улыб-
нуться стараго игрока гораздо привѣтливѣе, нежели за карточ-
нымъ столомъ. Наконецъ, на гулянь всѣ кажутся счастливыми,
и это меня радуетъ какъ ребенка, ибо я никогда не любилъ
скучныхъ и заботливыхъ лицъ.

Теперь мы опять вышли на улицу. Взгляни направо, потомъ
палѣво и дѣлай самъ замѣчанія, ибо увидишь вдругъ всю Москву
со всѣми ея противуположностями.

Вотъ большая карета, которую на силу тянетъ четверия: въ
ней чудотворный образъ, передъ пимъ монахъ съ большою свѣ-
чей. Вотъ стариншая Москва и остатокъ древняго обряда пра-
родителей!

Посторонись! Этотъ ландо насъ задавитъ: въ немъ сидить ще-
голь и красавица; лошади, лакей, кучера, все въ послѣднемъ
вкусѣ. Вотъ и новая Москва, повѣйшіе обычаи!

Взгляни сюда, счастливецъ! Возлѣ огромныхъ чертоговъ вотъ
хиклина, жалкая обитель пищеты и болѣзней. Здѣсь цѣлое се-

204

1812.

меюство, изнуренное пуждами, толоюмъ и стужей: дѣти полу-
нагія, мать за прашицей, отецъ, старый заслуженный офицеръ
въ изорвашномъ маюрскомъ камзолѣ, починиваетъ старые баш-
маки и ветхій плащъ, затѣмъ, чтобъ по утру можно было выйдти
на улицу просить у прохожихъ кусокъ хлѣба, а оттуда про-
браться къ человѣкобоживому лѣкарю, который посѣщаетъ его
болѣную дочь. Вотъ Москва, большой городъ, жилище роскоши
и пинцеты!

Но здѣсь предъ нами огромныя палаты съ высокими мра-
морными столбами, съ большимъ подлѣздомъ. Этотъ домъ от-
крытъ для вскапаго, кто можетъ сказать роскошному Амфи-
тріону:

Joignez un peu votre inutilité
A ce fardeau de mon oisiveté.

Хозяинъ цѣлый день зѣваетъ у камина, между тѣмъ какъ
вокругъ его все въ дивленіи: роговая музыка гресmitъ на хо-
рахъ, вся челядь въ гадунахъ, и роскошь опрокинула на столъ
полный рогъ изобилія. Въ этомъ человѣкѣ всѣ страсти изчезли;
его сердце, его умъ и душа изпосилились и обветшали. Самое са-
молюбіе его оставило. Онъ, конечно, великій философъ, если со-
вершенное равнодуміе посреди образовавшаго общества можно
назвать мудростію. Онъ окружень ластателями, иностранными и
шарлатанами, которыхъ онъ презираетъ отъ всей души, по безъ
нихъ обойтиться не можетъ. Его тупоуміе невѣрятно. Поль-
зуясь всѣми выгодами знатнаго состоянія, которымъ онъ оба-
занъ предкамъ своимъ, онъ даже не знаетъ, въ какихъ губер-
ніяхъ паходятся его деревни; за то знаетъ по нальцамъ всѣ по-
дробности двора Людовика XIV по запискамъ Сепѣ-Симона, не-
речтетъ всѣхъ любовницъ его и регента. одну посѣгѣ другой, и
назоветъ всѣ парилскія улицы. Его домъ можно назвать го-
стиницей праздности, шума и новостей, посреди которыхъ хо-
зяинъ осужденъ на вѣчную слуку и вѣчное бездѣйствіе. Вотъ
слѣдствіе роскоши и праздности въ сей обширѣйшей изъ сто-
лицъ. Въ семъ маломъ мірѣ!

1812.

205

Я думаю, что ни одинъ городъ не имѣетъ ниже малѣйшаго сходства съ Москвою. Она являетъ рѣдкія противуположности въ строеніяхъ и правахъ жителей. Здѣсь роскошь и нищета, изобиліе и крайняя бѣдность, набожность и невѣріе, постоянство дѣдовскихъ временъ и вѣтрешность неимовѣрная, какъ враждебныя стихіи, въ вѣчномъ несогласіи и составляютъ сіе чудное, безобразное, исполніское цѣлое, которое мы знаемъ подъ общимъ именемъ: Москва. Но праздность есть пѣчто общее, исключительно принадлежащее сему городу; она болѣе всего привѣтна въ какомъ-то безпокойномъ любопытствѣ жителей, которые безпрестанно ищутъ новаго разсѣянія. Въ Москвѣ отдыхаютъ, въ другихъ городахъ трудятся менѣе или болѣе, и потому-то въ Москвѣ знаютъ скуку со всѣми ея мученіямъ. Здѣсь хватятся гостепріимствомъ, но — между нами — чтò значитъ это слово? Часто—любопытство. Въ другихъ городахъ васъ узнаютъ съ хорошей стороны и приглашаютъ павсегда; въ Москвѣ сперва пригласить, а послѣ узнаютъ. Музыка прошлой зимы вскружила всѣмъ головы; вся Москва пѣла: я думаю отъ скуки. Нышѣ вся Москва танцуетъ—отъ скуки. Здѣсь всѣ влюблены или стараются влюбляться: я бьюсь объ закладъ, что это дѣлается отъ скуки. Молодыя женщины играютъ на театрѣ, а старухи бездатъ по монастыямъ—отъ скуки, и это всякому извѣстно. Качусь, который стоилъ столько издержекъ, родился отъ скуки. Однимъ словомъ, здѣсь скуку можно назвать великою пружинюю: она поясняетъ много странныхъ обстоятельствъ. Для жителей московскихъ необходимо пужны новыя гулянья, новыя праздники, новыя зрѣлища и новыя лица. Здѣсь славная актриса Жоржъ принята была съ восторгомъ и скоро наскучила большому свѣту. Сюю холодность къ дарованию издатель Русскаго Вѣстника готовъ принисать къ патріотизму; онъ весьма грубо ошибается.

Москва есть большой провинція, который городъ, единственный, несравненный: ибо что значитъ имя столицы безъ двора? Москва идетъ сама собою къ образованію, ибо на нее почти никакія об-

206

1812.

стоятельства вліянія не імѣютъ. Здѣсь всякий можетъ дура-
читься какъ хочетъ, жить и умереть чудакомъ. Самый Лондонъ
обѣдѣе Москвы по части правственныхъ каррикатуръ. Какое
обширшое поле для комическихъ авторовъ, и какъ они мало
чувствуютъ цѣну собственной пенстонцимой руды! Надобно еще
замѣтить, что здѣсь семейственная жизнь, которую можно на-
звать хранительницею правовъ, придаетъ какое-то добродушіе
и откровенность всѣмъ поступкамъ. Это замѣтилъ мигѣ Англича-
нишъ-путешествникъ, который называлъ Москву прелестнѣй-
нимъ городомъ въ мірѣ и прощался съ нею со слезами.

Но время летить, и почти часъ обѣда приходитъ. Мы опо-
здали зайдти въ этотъ домъ, котораго паружность вовсе не при-
влекательна. Здѣсь большой дворъ, завалешенный соромъ и дро-
вами; позади огородъ съ простыми овощами, а подъ домомъ
большой подъездъ съ перилами, какъ водилось у нашихъ дѣ-
довъ. Войдя въ домъ, мы могли бы увидать въ прихожей слугѣ
оборваныхъ, грубыхъ и пьяныхъ, которые отъ утра доofi
играютъ въ карты. Комнаты безъ обоевъ, стулья безъ поду-
шекъ, на одной стѣнѣ большие портреты въ ростѣ царей Рус-
скихъ, а напротивъ — Юдью, держащая окровавленную голову
Олоферна падъ большимъ серебрянымъ блюдомъ, и обнаженная
Клеопатра съ большой зміею: чудесныя произведения кисти до-
машняго маляра. Сквозь окна мы можемъ видѣть пакрытый
столъ, на котором стоятъ щи, каша въ горшкахъ, грибы и
бутылки съ квасомъ. Хозяинъ въ тулупѣ, хозяина въ салонѣ;
по правую сторону приходскій попъ, приходскій учитель и шутъ,
а по лѣвую — толпа дѣтей, старуха-колдунья, мадамъ и гувер-
перъ изъ Нѣмцевъ. О, это домъ стараго Москвича, богомоль-
наго князя, который помнитъ страхъ Божій и воеводство. Пой-
демъ далѣе. Вотъ маленькій деревянный домъ, съ палисадин-
комъ, съ чистымъ дворомъ, обсаженнымъ сиренями, акаціями и
цвѣтами. У дверей насъ встрѣчаетъ учтивый слуга не въ бога-
той ливреѣ, но въ простомъ опрятномъ фракѣ. Мы спрашиваемъ
хозяина: Войдите! Комнаты чисты, стѣны расписаны искусной

1812.

207

кистію, а подъ ногами богатые ковры и полъ лакированный. Зеркала, свѣтильники, кресла, диваны, все прелестно и, кажется, отдѣлано самимъ богомъ вкуса. Здѣсь и общество совершенно противно тому, которое мы видѣли въ сосѣднемъ домѣ. Здѣсь обитаетъ привѣтливость, пристойность и людскость. Хозяйка зоветъ насъ къ столу: мы сядемъ гдѣ хотимъ. безъ принужденія, и можетъ быть, развеселешный старымъ виномъ, я скажу, только не въ слухъ:

Налейте мнѣ еще шампанскаго стаканъ:

Я—сердцемъ Славянинъ, желудкомъ галломанъ!

Вотъ ударило шесть часовъ: мы можемъ идти въ театръ. Я скажу тебя, что я видѣлъ въ Петербургѣ дурныхъ актеровъ, слышалъ на сценѣ нестройные крики, провишціальное нарѣчіе, видѣлъ кривлянія, подлые жесты и самые дурные навыки; видѣлъ, что актеръ не умѣлъ и не хотѣлъ понимать своей роли, читалъ въ глазахъ его самое глубокое певѣжество; одnimъ словомъ, я видѣлъ русскую комедію, русскую трагедію и оперу; видѣлъ и сказалъ: Можетъ ли что быть хуже этого? Теперь, побывавъ въ московскомъ театрѣ, могу смѣло отвѣчать самому себѣ: Можетъ и есть хуже! Здѣсь опера не хороша, комедія еще хуже, а трагедія и еще хуже комедіи. Но французскіе актеры не лучше русскихъ. Я видѣлъ Тезея, которому мнѣ хо-тѣлось сказать: Братецъ, вычисти мнѣ саноги! Я бьюсь объ за-кладъ, что онъ былъ честный артистъ décrotteur и, постененно переходя изъ состоянія въ состояніе, сдѣлался паконецъ акте-ромъ вопреки уму и природѣ и теперь весьма спокойно тиранить стихи Ивана Расина въ бѣлокаменной Москвѣ. Я видѣлъ Иппо-лита, сего дикаго Скиоа, которому въ уста безсмертный авторъ Федры вложилъ прекраснѣйшіе стихи, я видѣлъ сего гордаго Ипполита въ самомъ жалкомъ положеніи: черные его волосы, ко-торые до сихъ поръ, падая по высокому стройному челу, вились кудрями, подобно кудрямъ Аполлона Бельведерскаго, сіпъ волосы порыжѣли; чистые пламенные глаза его сдѣлались отъ времени свинцовыми. Конечно, нашъ Скноь немного поразвратился. Ноги

208

1812.

и руки жалкимъ образомъ высохли и пожелтѣли. Голосъ звонкій, чистый, голосъ действенника Ипполита, сдѣлался вялѣ, тяжелѣ и совершено охрипѣ. Однимъ словомъ, Ипполитъ Распновъ или Эврипповъ превратился въ обѣдаго Фарка, Француза, который жилетъ на Кузнецкомъ мосту въ магазинѣ духовъ и помадѣ.

Запавѣсь поднимается. Ты можешь повѣрить мои замѣчанія или, лучше, не дождавшись конца французской трагедіи, воспоминаваться прекраснымъ майскимъ вечеромъ на Ирѣсѣ.

Пруды украшаютъ городъ и дѣлаютъ прелестное гуляние. Тамъ собираются тѣ, которые не имѣютъ подмосковныхъ, и гуляютъ до ночи. Посмотри, какъ эти мосты и рѣшетки красивы. Каль, что берега, украшенные столы миловидными домами и зеленымъ лугомъ, не довольно широки. Большое стечение экзистенція со всѣхъ концовъ обширнаго города, пѣвчіе и роговая музька дѣлаютъ сіе гулянче однимъ изъ пріятельствъ. Эдѣсь тѣ же люди, что на булварѣ, по съ большею свободою. Какое множество прелестныхъ женщинъ! Москву по истины можно назвать Цитерою. Посмотри! Этой малютки четырнадцать лѣтъ, и она такъ невинно улыбается! Но вотъ идетъ красавица: се всѣ знаютъ подъ симъ названіемъ, теперь она первая по городу. За ней толпа, а мужъ, снокойно зѣвая позади, говоритъ о Турецкой войне и о травлѣ медвѣдей. Супруга его уропила перчатку, и молодой человѣкъ се поднялъ. Каль, что этого не видалъ старый болтунъ Н..., отставной полковникъ, который промышляетъ новостями. Носторонитесь, посторонитесь! Дайте дорогу кумѣ-болтунѣ-снорщикѣ, пожилой бригадиршѣ. Жарко нарумяненной, пабѣленной и закуташенной въ черную мантилью. Посторонитесь вы, господа, и вы, молодыя дѣвушки! Она—вашъ Аргусъ цеусынный, ваша совѣсть. Все знаетъ, все замѣчаетъ и завтра же поѣдѣгъ разсказывать по монастырямъ, что такая-то наступила на ногу такому-то, что этотъ поблѣднѣлъ, говоря съ той, а та на канунѣ поссорилась съ мужемъ, потому что сегодня, разговаривая съ его братомъ, разгорѣлась какъ роза... Какой это чудакъ, закутанный въ шубу, въ бархатныхъ сапогахъ и въ собольей шапкѣ? За

1812.

209

пимъ идетъ слуга съ термометромъ. О, это человѣкъ, который
болѣе полувѣка какъ все простужается! Замѣтимъ этихъ щего-
лей; они такъ заняты собою! Одинъ въ цвѣтномъ платочкѣ съ
букетомъ цвѣтовъ, съ лордомъ, такъ ижно улыбается, и въ
улыбкѣ его видѣнъ слѣдъ труда. Другой молчитъ, завсегда мол-
читъ: онъ умѣетъ одѣваться, ерошить волосы, а говорить не
мастеръ. Тамъ, вдали на лавкѣ, сидитъ красавица полупоблеклая.
Она вздохнула еще разъ... о томъ, что ея мѣсто заступила но-
вая, которая идетъ мимо ея и гордо улыбается. Постой, пре-
лестница! Еще двѣ весны, и ты въ свою очередь будешь сидѣть
одна на лавкѣ: ты идешь, и время за тобою... Куда спѣшить
этотъ пожилой холостякъ? Онъ задыхается отъ жиру, и потъ съ
него катится ручьями. Онъ спѣшить въ англійскій клубъ про-
бовать новаго повара и заморскій портеръ. А этотъ гусаръ о
чемъ призадумался, опершись на свою саблю? О, причина важ-
ная! Вчера онъ былъ одинъ во всей Москѣ, — теперь явился
другой гусаръ, во сто разъ милѣе и любезнѣе: по крайней мѣрѣ
такъ говорятъ въ домѣ княгини Н., которая по произволенію
раздаетъ умъ и любезность—и его бѣднаго забыла! Но кто это
болтаетъ палкою въ прудѣ съ большимъ успѣхомъ, ибо на него
посмотрѣли двѣ миноидунція старухи, двѣ столѣтнія Парки? О,
не мѣшайте ему! Это тотъ важный, глубокомысленный человѣкъ,
который мутилѣ въ дѣлахъ государственныхъ и теперь пузыритъ
воду. Вотъ два чудака: одинъ изъ нихъ бранитъ погоду, а время
очень хорошо; другой бранитъ людей, а люди все тѣ же; и оба
бранятъ правительство, которое въ нихъ нужды не имѣть и,
что всего досаднѣе, не заботится о ихъ рѣчахъ. Оба они не-
довольные. Они очень жалки! Одинъ имѣетъ сто тысячъ доходу,
и желудокъ его варить не можетъ. Другой прожился на фейер-
веркахъ и назвываетъ людей неблагодарными за то, что они не
собираются въ его садъ, въ глубокую полючь. Но кто этотъ
пожилой человѣкъ, высокій и бѣдный, какъ покойный капитанъ
Хишъ-Хима? (Старый щеголь, великій мастеръ дѣлать визиты,
который на погребеніяхъ и на свадьбахъ является какъ тѣнь,

14

210

1812.

какъ памятникъ временъ Екатериншскихъ: опъ человѣкъ празд-
ший, говорунъ скучный, побо лгать не умѣетъ за недостаткомъ
воображенія, а молчать не можетъ за недостаткомъ мысленной
силы.

Это гульбще имѣетъ великое сходство съ Полями Елисей-
скими. Здѣсь мы видимъ тѣни великихъ людей, которые, отыгравъ
важныя роли въ свѣтѣ, запросто прогуливаются въ Москвѣ.
Многіе изъ нихъ пережили свою славу. Eheu, fugaces!..

Но заря потухаетъ. Всѣ разъѣхались. Прости, до будущей
прогулки.

III.

Путешествіе въ замокъ Сирей.

Письмо изъ Франціи къ Д. В. Дашкову.

Изъ деревни Болонь, лежащей близъ города Шомона, я по-
скакалъ верхомъ въ Сонкуръ, гдѣ ожидали меня баронъ де-Да-
масъ и г. Писаревъ, съ которыми на канунѣ уговорился я по-
сѣтить замокъ Сирей и поклониться тѣнямъ Вольтера и его
пріительницы. Въ окрестностяхъ Сирея назначены были квартиры
нашему отряду; полки тянулись по дорогѣ, и мы ихъ определи
въ ближайшемъ селеніи. Сначала погода намъ вовсе не благопріят-
ствовала: холодный и рѣзкій вѣтеръ наносилъ снѣгъ и дождь;
наконецъ небо проясилось, и солнце освѣтило прекрасныя до-
лицы, рощи и горы. Мы проѣхали чрезъ мѣстечко Виньори,
гдѣ замѣтили развала рьста древняго замка на высокомъ
утесѣ, который господствуетъ надъ селеніемъ и близъ лежащими
домами:

Ein bethürmtes Schloss, voll Majestät,
Auf des Berges Felsenstirn erhöht!

«Кому принадлежитъ этотъ замокъ?» спросилъ я у старика,
спящаго на порогѣ сельскаго домика, тѣсно примыкающаго къ
развалинамъ. «Какой-то старой дворянкѣ», отвѣчалъ онъ, при-
поднявъ красный колпакъ, старый, изпошенный, и который, ко-
нечно, игралъ большую роль въ бурные годы революціи. Это
замѣчаніе я сдѣлалъ мимоходомъ и продолжалъ вопросы. «Когда

14*

212

1814.

построенъ замокъ?» «Во время Шампанскихъ графовъ, сказы-
валъ мпѣ покойный дѣдъ ¹). Храбрые рыцари искали здѣсь
убѣжища отъ народныхъ возмущеній и укрепили замокъ баш-
нями, рвами, палисадами. Время и революція все разрушили.
Здѣсь не одна была революція, господинъ офицеръ, не одна ре-
волюція! Я на вѣку моемъ пережилъ одну; тяжелыя времена...
не лучше нынѣшнихъ! Посадили дерево вольности... я самъ имѣлъ
честь садить его вотъ тамъ, на зеленомъ лугу... Разорили храмы
Божіи... У меня рука не подымалась на злос!.. Но чѣмъ же это
все кончилось? Дерево срубили, и надписи на паперти церковной:
вольность, братство или смерть мѣломъ забѣлили. Чего я не
пасмотрѣлся въ жизни? И непріятелей на родинѣ моей увидѣлъ,
и съ офицеромъ казачьимъ теперь разговариваю! Чудеса, по со-
вѣсти чудеса!» «Ты разорился отъ войны, добрый старшекѣ?»
«Много пострадалъ, а обѣдные собыди еще болѣе. Мы всѣ желаемъ
мира». «О, мы знаемъ это, по императору вашъ не желастъ».
«Прямой Корсиканецъ! Знаете ли, что онъ объявилъ намъ?» Здѣсь
старокъ покачалъ головою, посмотрѣлъ на меня пристально и, ко-
печно отъ робости, заикнулся. «Говори, говори!» «Охотно, если при-
кажете. Императоръ» — это было сказано важнымъ и торжествен-
нымъ голосомъ — «императоръ объявилъ намъ, что онъ не хочетъ

¹) Французы и теперь мало заботятся о древнихъ памятникахъ. Развалины, временемъ сдѣланныя, ничего въ сравненіи съ опустошеніями революціи: бурныя времена прошли, но невѣжество или корыстолюбіе самое варварское пережили и революцію. Одинъ путешественникъ, который недавно объѣхалъ всю полуденную Францію, увѣралъ меня, что цѣлые замки продаются на свозъ, и такимъ образомъ вдруго уничтожаются драгоцѣнные исторческіе памятники. Напрасно правительство хотѣло остановить сіи святотатства; ничто не помогало, ибо для нынѣшнихъ Французовъ ничего нѣтъ ни священнаго, ни святаго — денегъ, разумѣется. Какая разница съ Нѣмцами! Въ Германіи вы узнаете отъ крестья нина множество исторческikhъ подробностей о малѣшемъ остатке древняго замка или готической церкви. Всѣ рейнскія развалины описаны съ возможной истори-ческою точностію учеными путешественниками и художниками, и сіи описанія вы нерѣдко увидите въ хижинѣ рыбака или земледѣльца. Притомъ же Нѣмцы издавна любятъ все сохранять, а Французы—разрушать: уѣрный знакъ, съ одной стороны, добраго сердца, уваженія къ законамъ. къ нравамъ и обычаямъ пред-ковъ, а съ другой стороны—легкомыслія, суетности и жестокаго презрѣнія ко всему, что не можетъ насытить корыстолюбія, отца пороковъ.

1814.

213

трактовать о мирѣ съ плѣнными, ибо онъ почитаетъ васъ въ
плѣну. Онъ парочно завелъ васъ сюда, чтобы истребить до по-
сѣдняго человѣка: это была военная хитрость, понимаете ли?...
военная хитрость, не что иное... Но вы смѣetесь... И намъ это
смѣшно показалось, такъ смѣшно, что мы префекта, прѣхавшаго
сюда съ этимъ объявленіемъ, камнями и грязью закидали. Il s'en
souviendra! По вамъ пора догопять товарищей. Добрый путь,
господинъ офицеръ!»

Размышляя о странномъ характерѣ Французовъ, которые
смѣются и плачутъ, рѣжутъ ближнихъ, какъ разбойниковъ, и даютъ
себя рѣзать, какъ агнцы, я догналъ моихъ товарищей.

Часъ отъ часу дорога становилась пріятнѣе: холмы, одѣтые
виноградникомъ и плодоносными деревьями, между коими мель-
кали пріятные сельскіе домики, напоминали намъ Саксонію, бла-
гословенныя долины Дрездена, мѣста очаровательныя! Разгова-
ривая съ товарищами и любуясь красотою видовъ, мы непри-
мѣтно проѣхали нѣсколько миль; каждый замокъ, каждое мѣстечко
мы припимали за Сирей и смѣялись своей ошибкѣ. Наконецъ,
новорота вправо съ большой дороги, вдоль по рѣчкѣ Блезъ, мы
увидѣли жилище славной пимфы Сирейской, которой одно имя
рождаетъ столько пріятныхъ воспоминаній...

Во ста шагахъ отъ селенія возвышается замокъ на высокомъ
уступѣ; кругомъ рощи и кустарники. Все просто, по природа
все украсила.

Къ замку примыкаетъ англійскій садъ и нѣсколько тѣнистыхъ
алей. Къ которымъ никогда не прикасались ножницы, даже въ
тѣ времена, когда безжалостный Ленотръ остригалъ боскеты
версальскіе, когда послѣдній провинціальный дворянинъ разсажи-
валъ по шнуру смирешныя акаціи и овощи въ своемъ огородѣ.
Вольтеръ, говоря о замкѣ Сирейскомъ, описывая красоты его
окрестностей—кажется, въ письмѣ къ королю Прусскому,—при-
бавляетъ:

Trop d'art me révolte et m'ennuie:
J'aime mieux ces vastes forêts!

214

1814

Эти лѣса и пошынѣ украшаютъ Сирей своею дикостью. Замокъ
сохранилъ древнюю наружность; можно отмечить повыя при-
стройки и балконы. Они припадлежатъ къ Вольтерову времени.
На крутой кровѣ (à la mansarde) я замѣтилъ пѣкоторыя укра-
шения и высокія продолговатыя трубы, обложеныя лѣшными
изображеніями, похожія на трубы замка Pont-sur-Seine, припад-
лежащаго Летиціи, матери Наполеона. Мы вошли въ Сирей и
удивились обширеннымъ заламъ, убраннымъ въ новѣшнемъ вкусѣ.
Наружность того не обещала.

Замокъ припадлежитъ г-жѣ де-Семіанѣ, женщинѣ весла
умной, нѣкогда прекрасной. Ошь былъ разграбленъ въ революціо,
и послѣ того времени все строение возобновлено¹). Къ сожалѣнію,
мы нашли мало слѣдовъ прежней обладательницы и ея славнаго
друга, который, какъ говорить Лебрючъ, утомилъ стогласную
Славу.

Въ столовой пѣсколько картишъ, изображающихъ звѣрей и
охоту. Эта живопись, довольно пріятная, существовала уже при
маркизѣ, и мы смотрѣли на нее съ большимъ удовольствіемъ.
Пройдя пѣсколько покоевъ, въ правомъ флигелѣ замка намъ отво-
рили дверь въ залу Вольтерову.

Здѣсь мы нашли большой мраморный камипъ, тотъ самый,
который согрѣвалъ Вольтера, нѣсколько новыхъ мебелей: кла-
висинъ, маленькій органъ и два комода. Окны до полу. Двѣ
круглены стекляншыя двери въ садъ; одна изъ нихъ украшена пад-
писями, на камня высѣчеными. На фронтонѣ мы прочитали Вир-
гиліевъ стихъ: Deus nobis haec otia fecit, изъ первой эклоги; на
косякѣ пѣсколько стиховъ изъ Нопе, котораго Вольтеръ всегда
любилъ, и наконецъ:

Asile des beaux-arts, solitude où mon coeur
Est toujours occupé dans une paix profonde,
C'est vous qui donnez le bonheur
Que promettait en vain le monde --

¹) По отступлению Русскихъ Сирей былъ снова разграбленъ Французами за то именно, что русские варвары его пощадили.

1814.

215

стихи, написанные Вольтеромъ въ счастливую минуту наслаждения душевнаго, въ глазахъ божественной Эмилии, единственной женщины, которую онъ любилъ наравнѣ со славою, которой онъ былъ обязанъ всѣмъ, и которая достойно гордилась дружбою творца Заиры ¹). Изъ оконъ сей залы видны ближнія деревни и два ряда холмовъ, заключающихъ прелестную долину, по которой изливается рѣчка Блезъ. Въ глубокомъ молчаніи и я, и товарищи долго любовались пріятнымъ видомъ отдаленныхъ горъ, на которыхъ потухали лучи вечерняго солнца. Можетъ быть, совершенная тишина, царствующая вокругъ замка, печальное спокойствіе зимняго вечера, зелень, кое-гдѣ одѣтая снѣгомъ, высокія сосны и древніе кедры, осеняющіе балконъ густыми, наклоненными вѣтвями и едва колеблемые дыханіемъ вечерняго вѣтра, наконецъ сладкія воспоминанія о жителяхъ Сирея, которыхъ имена принадлежатъ исторіи, которыхъ имена отъ дѣтства намъ были драгоцѣнны, погрузили насъ въ тихую задумчивость.

«Здѣсь фернейскій мудрецъ»—такъ воскликнулъ г. Р-нъ, житель Сирея, прервавъ наше молчаніе,—«здѣсь славнѣйшій мужъ своего вѣка, чудесный, единственный, который, какъ говорятъ, вырѣзывалъ на мѣди для потомства ²), который все зналъ, все сказалъ ³), который имѣлъ доброе, рѣдкое сердце, умъ гибкій, обширный, блестящій, способный на все, и наконецъ, характеръ вовсе не сообразный ни съ умомъ его, ни съ сердцемъ,—здѣсь онъ жилъ, сей Протей ума человѣческаго; здѣсь во цвѣтѣ лѣтѣ своихъ наслаждался онъ уединеніемъ и свободою, которымъ зналъ цѣну, и долго не покидалъ ихъ для коронованной сирены, для

¹) Напрасно мы искали въ саду мраморнаго Амура, который нѣкогда стоялъ подъ балкономъ, съ надписью изъ Антологіи: Qui, que tu sois, voici ton maître, и пр., которую перевелъ г. Дмитриемъ:

Кто бъ ни былъ ты, пади предъ нимъ:
Былъ, есть пль будетъ онъ владыкою твоимъ!

2) Qui gravait pour la postérité—выраженіе Наллисота, если не ошибаюсь.

3) Qui a tout dit: Шатобріанъ, говоря о Вольтерѣ.

216

1814.

рукоцесканій и для прихожей г-жи Помпадуръ. Страшный чело-
вѣкъ! Онъ многое предвидѣлъ. многое предсказалъ въ политикѣ;
но могъ ли онъ предвидѣть, что, сколько десятковъ лѣтъ
спустя, вы придете въ замокъ Эмилии съ оружіемъ въ рукахъ,
съ толпою жителей береговъ Волги и людей, whoщихъ воды сн-
бирскія, и что тамъ, гдѣ маркиза прекрасною рукою повивала
макъ. розы и лилен, кормила голубей ячменемъ, вотъ у этой
самой голубятнѣ. что тамъ, гдѣ она любила отдыхать подъ
тѣнью древнихъ кедровъ, у входа въ Заприну аллею ¹). гдѣ
Вольтеръ у ногъ ея въ восторгѣ читалъ первые стихи безсмерт-
ной трагедіи и искалъ похвалъ и одобренія въ голубыхъ глазахъ
своей Урашіи, въ божественной ея улыбкѣ. — тамъ, милостивые
государи, тамъ вы разставите часовъхъ съ ужасными усами.
гренадеръ и казаковъ, которые приводятъ въ трепетъ всю Фран-
цію?...»

Мы засмѣялись словамъ г. Р-па, и онъ продолжалъ, понизывъ
немного свой голосъ:

«Здѣсь долгое время былъ счастливъ Вольтеръ въ объятіяхъ
музъ и попечительной дружбы. Тамъ, гдѣ я обитаю, земной
рай, писалъ онъ къ пріятелю своему Теріо. Не мудрено! Пред-
ставьте себѣ лучшее общество. ученыйшихъ людей во Франціи,
придворныхъ, остроумныхъ поэтовъ, такихъ, напримѣръ, какъ
Сент-Ламберъ, который умѣлъ соединять любезность съ глубо-
кими свѣдѣшіями, философію съ людскостію, и въ кругу такихъ
людей маркизу, которая умѣла все одушевить своимъ присут-
ствіемъ. всему давала непзялснимую прелесть, — и вы будете
имѣть понятіе о земномъ раѣ Вольтера. Она—чудо во Франціи,
говорилъ Вольтеръ ²). Умъ необыкновенный, лице прекрасное,
душа ангела. откровенность ребенка и ученость глубокая, все
было очаровательно въ этой волшебницѣ! Она, вопреки г-жѣ

¹) И до спхъ поръ одна аллея называется Заприною. Тамъ сочинялъ Вольтеръ свою трагедію.

2) «Madame du Châtelet sera comptée au rang des choses qu'il faut voir en France, parmi celles, qu'on y regrettera toujours», писалъ Вольтеръ къ Кейзерлину.

1814.

217

Жаплисть, вопреки журналисту Жоффруа и всёмъ врагамъ философии, была достойна и пламешной любви Сепъ-Ламбера, и дружбы Вольтера, и славы вѣка своего. Здѣсь маркиза кончила жизни свою на лонѣ дружества. Всѣ жители плакали о ней, какъ о пѣжной, попечительной матери. У бѣдныхъ память въ сердцѣ: они еще благословляли прахъ ея, когда литераторы наши начали возмущать его спокойствіе клеветами и постыднымъ ру-gательствомъ. Но Вольтеръ былъ неутѣшенъ. Вы помните его письмо, въ которомъ онъ изъ Баръ-Сюръ-Оба увѣдомляетъ о болѣзни и потомъ о смерти маркизы. Безпорадокъ этого письма доказывалъ его глубокую горесть. И могъ ли онъ не сожалѣть объ утратѣ единственной женщины, о которой и вы, иностранцы, непріятели, говорите съ любовію, съ уважениемъ?»

Нашъ учтивый путеводитель продолжалъ бы болѣе рѣчь свою, если бы не позвали къ обѣду.

Столовая была украшена русскими знаменами... Но мы утѣшили пугливыя тѣни Сирейской нимфы и ея друга, прочитавъ пѣсколько стиховъ изъ Альзиры.

Такимъ образомъ примирились мы съ пенатами замка, и съ нѣкоторою гордостью, простительной вошамъ, въ тѣхъ покояхъ. Гдѣ Вольтеръ написалъ лучшіе свои стихи, мы читали съ восхищениемъ оды нѣвца Фелицы и безсмертнаго Ломоносова, въ которыхъ вдохновенные лирики славятъ чудесное величіе Россіи. Любовь къ отечеству сыновъ ея и славу меча русскаго.

C'est du Nord aujourd'hui que nous vient la lumière.

Отъ сѣвера теперь сіяетъ свѣтъ наукъ.

Обѣдъ продолжался долго. Вечеръ засталъ насъ, какъ героевъ древняго Омера, съ чашею въ рукахъ и въ сладкихъ разговарахъ, основавшихъ на откровенности сердечной, извѣстныхъ болѣе добродушнымъ вошамъ, нежели вамъ, жителямъ столицы и ближайшаго большаго свѣта.

Но мы еще воспользовались сумерками: обошіи нижнее жилье замка, гдѣ живетъ г-жа де-Семіанъ; осмотрѣли ея библіотеку,

218

1814.

прекрасный и строгий выборъ лучшихъ писателей, составляющихъ
любимое чтение сей умной женщины, достойной племянницы г-жды
Ю-Шатле: любезность, умъ и красота наслѣдственны въ этомъ
семействѣ. Есть другая библіотека въ нижнемъ этажѣ; она ка-
жется, предоставлена гостямъ. Древнее собраніе книгъ, важное
по многимъ отпошениямъ, совершенно распичено въ революцію.
Вольтеровыхъ книгъ и не было въ замкѣ со времени его отъ-
ѣзда: по смерти маркизы онъ увезъ съ собою книги, ему при-
падлежавшія, и пѣкоторыя рукописи. «Надобно ѣхать въ Фер-
ней», говорилъ г. Р-нъ; — «тамъ, можетъ быть, находится сіи
драгоцѣнности». «Надобно ѣхать въ Петербургъ», замѣтилъ спра-
ведливо г. Нисаревъ,—«въ Эрмитажѣ и рукописи, и библіотека
фернейскія».

Стужа увеличилась съ наступлениемъ ночи. Въ Вольтеровой
галереѣ мы развели большой огонь, который не могъ насъ со-
грѣть совершенно. Передъ нами на столѣ лежали всѣ Вольте-
ровы сочиненія, и мы читали съ большимъ удовольствіемъ пѣ-
которыя мѣста его переписки, въ которыхъ онъ говоритъ о г-жѣ
дю-Шатле. Въ шумѣ военномъ пріятно отдохнуть мыслями на
предметѣ, столь любви достойномъ. Глубокая ночь застала насъ
въ разговорахъ о протекшемъ вѣкѣ, о великой Екатеринѣ, луч-
шемъ его украшеніи, о ссорѣ короля Прусскаго съ своимъ ка-
мергеромъ и пр., у того самаго камина, на томъ самомъ мѣстѣ,
гдѣ Вольтеръ сочинилъ свои посланія къ славнымъ современ-
никамъ и тѣ безсмертные стихи, для которыхъ единственно про-
ститъ его нами с справедливо раздраженное потомство. Г. Ни-
саревъ былъ въ восхищении. Наконецъ, падобно было разстаться
и думать о постелѣ. Мнѣ отвели комнату въ верхнемъ жильѣ,
весьма покойную, но гдѣ съ трудомъ можно было развести огонь.
Старый ключникъ объявилъ мнѣ, что въ этомъ покойѣ обыкно-
венно живетъ г. Монтескіу, родственникъ хозяйки, весьма ум-
ный и благосклонный человекъ, и что онъ, ключникъ, радуется
тому что, мнѣ досталась его спалыны. «Vous avez l'air d'un bon
enfant, mon officier», продолжалъ онъ, дружелюбно ударивъ меня

1814.

219

по плечу. Прекрасно; но отъ его учтивостей комната ми̇ль не показалась теплѣе. Во всю ночь я раскладывалъ огонь, про-клиналъ французскіе камины и только на разсвѣтѣ заснулъ желѣз-нымъ сномъ, позабывъ и Вольтера, и маркизу, и войну, и всю Францію.

Проснувшись довольно поздно, подхожу къ окну и съ горе-стью смотрю на окресность, покрытую снѣгомъ.

Я не могу изъяснить того чувства, съ которымъ, стоя у окна, высчитывалъ я всѣ перемѣны, случившіяся въ замкѣ. Сердце мое сжалось. Все, что было пріятно моимъ взорамъ на канунѣ, и луга, и рощи, и рѣчка, близъ текущая по долинѣ ме-жду веселыхъ холмовъ, украшенныхъ садами, виноградникомъ и сельскими хижинами. Все нахмурилось, все уныло. Вѣтеръ шу-митъ въ кедровой рощѣ, въ темной аллѣ. Заириной и клубить-сухіе листья вокругъ цвѣтниковъ, истоптанныхъ лошадьми и обезображеныхъ снѣгомъ и грязью. Въ замкѣ, напротивъ того, тишина глубокая. Въ каминѣ пылаютъ два дубовые корня и при-глашаютъ меня къ огню. На столѣ лежатъ письма Вольтеровы, изъ сего замка писаныя. Въ нихъ все напоминаетъ о временахъ прошедшихъ, о людяхъ, которые всѣ изчезли съ лица земнаго съ своими страстями, съ предразсудками, съ надеждами и съ пе-чалами, неразлучными спутницами обѣднаго человѣчества. Къ чему столько шуму, столько безпокойства? Къ чему эта жажда славы и почестей? спрашиваю себя, и страшусь найдти отвѣтъ въ соб-ственшомъ моемъ сердцѣ.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ.

Въ вечеру я простился съ товарищами, какъ будто предчув-ствуя, что ихъ долго, долго не увижу. Печаленъ.

Come navigante
Ch'a detto a dolci amici addio.

На дворѣ ожидалъ меня казакъ съ верховою лошадью. «Позд-но мы пустились въ путь!» сказалъ онъ, какъ мертвецъ въ

220

1814.

балладѣ. «Что нужды?» отвѣчалъ я... — «дорога позвѣстна». При-
томъ же...

Вотъ п мѣсяцъ величавой
Веталь надъ тихою дубравой.

Топотъ конскихъ ногъ раздался по мостовой обшниako двора.
Мы удалились отъ замка... Между тѣмъ ночь становилась темиже
и темиже. Съ трудомъ находилc мы дорогу, пробирались по высо-
кимъ горамъ дремучимъ лѣсомъ въ виду древняго замка Вишьори,
гдѣ Австрійцы расположились биваками, посреди лошадей и высо-
кихъ пуръ. въ различныхъ положеніяхъ, достойныхъ кисти Ор-
ловскаго. Одинc спокойно спали на соломѣ, которая начинаяла за-
гораться; другіе распѣвали тирольскія и богемскія пѣси вокругъ
пылающаго пня, который осыпалъ ихъ искрами при малѣйшемъ
дуповешіи вѣтра; другіе оборачивали вертелъ съ большою частью
барана, въ окиданіи товарищей, которые толпились вокругъ марки-
танта, разливающаго имъ вино и водку. Одѣяніе и лица ихъ еще
страшнѣ казались, освѣщенныя пламенемъ бивака, и паномпинали миѣ
Валленштейновъ лагерь, описанный Шиллеромъ, или сбировъ Саль-
ватора Розы. Изъ Вишьори мы поворотили вправо по дорогѣ,
проложеннойъ по лѣсу. Поднялась страшная буря: конь мой отъ
страху остававливался, ибо вдали раздавался вой волжовъ, на
который собаки въ ближнихъ селеніяхъ отвѣчали протяжнымъ
лаемъ...

Вотъ, скажете вы, — прекрасное предисловіе къ рыцарскому
похождению! Бога ради, сбейся съ пути своего, избавь какую-
нибудь красавицу отъ разбойниковъ или заѣзжай въ древній за-
мокъ. Хозяинъ его, старый дворянишъ, роялистъ, если тебя угодно,
приметъ тебя какъ страшика, угостить въ залѣ трубадуровъ, укра-
шенной фамильными гербами, ржавыми панцырями, мечами и
шлемами; хозяина осынетъ тебя ласками, станетъ разспрашивать
о родинѣ твоей, будетъ выхвалять дочь свою, прелестную, том-
ную Агпесу, которая, потупя глаза, покраснѣетъ какъ роза, а за
десертомъ, въ угожденіе родителямъ. запоетъ древній романcь о
древнемъ рыцарѣ, который въ бурную ночь нашелъ пристанище

1814.

221

у цевѣрныхъ... и проч. и проч. и проч. Напрасно, милый другъ!
Со мной ничего подобнаго не случилось. Не стану слѣдовать по-
хвальной привычкой путешественниковъ, не стану украшать истину
вымыслами, а скажу просто, что, не желая почевать на дорогѣ
съ волками, я пришпорилъ моего копя и благополучно возвра-
тился въ деревню Болонь, откуда пину эти строки въ сладост-
ной падежѣ, что онъ напомнить вамъ о странствующемъ прія-
тельѣ. Сказалъ походъ; вдали слышны выстрѣлы. Простите!

26-го февраля 1814 года.

IV.

Письмо къ И. М. Муравьеву-Апостолу

о сочиненіяхъ М. Н. Муравьева.

Перечитывая снова рукописи и сочиненія М. Н. Муравьева (издашныя по его кончинѣ. Москва. 1810), я осмѣлился сдѣлать шѣсколько замѣчаній. Двѣ причины были моимъ побужденіемъ. Вамъ будетъ пріятно, м. г., бесѣдовать со мною о незабвешомъ мужѣ, котораго утрата была столь горестна для сердца вашего. Все тѣспѣе и тѣспѣе связывало васъ съ нокойнымъ вашимъ родственникомъ. Самая дружба питалась, возвеличивалась взаимною любовію къ музамъ, единственнымъ утѣшительницамъ сей буршой жизни. Она украсила дни цвѣтущей молодости вашей и позднимъ лѣтамъ приготовила сладостныя воспоминанія. Конечно, каждый стихъ, каждое слово Виргилія напоминаетъ вамъ о незабвешомъ другѣ вашемъ, ибо съ пимъ вы читали древнихъ, съ пимъ наслаждались прекрасными вымыслами чувствительнаго поэта Мантуп. глубокимъ смысломъ и гармоніей Горація, величественными картинами Тасса, Мильтона и неизъяснимою прелѣстью стенаній Петрарка, однимъ словомъ — всѣми солировинцами древней и повѣйшей словесности.

Вторую причину, побудившую меня говорить о сочиненіяхъ
г. Муравьева, могу смѣло отнести на счетъ пользы обществен-

1814.

223

ной. Въ 1810 году г. Карамзинъ взялъ на себя пріятный трудъ быть издателемъ оныхъ, не смотря на важныя свои занятія по части исторіи, ибо онъ любилъ въ покойномъ авторѣ не одно искусство писать, соединенное съ обширною ученостію, но душу, прекрасную его душу. Говоря о писателѣ въ краткомъ преди-
словіи, опъ заключаетъ слѣдующими словами: «Страсть его къ учешію равнялась въ немъ только со страстію къ добродѣтели». Прекрасныя слова, и совершенно справедливыя! Къто зналъ сего мужа въ гражданской и семейственной его жизни, тотъ могъ легко угадывать самыя тайныя помышленія его души. Они кло-
нились къ пользѣ общественной, къ любви изящнаго во всѣхъ родахъ и особенно къ успѣхамъ отечественной словесности. Онъ любилъ отечество и славу его, какъ Цицеронъ любилъ Римъ; онъ любилъ добродѣтель, какъ пламенный ея любовникъ, и всегда, во всѣхъ случаяхъ жизни, остался вѣренъ своей благородной страсти.

Послѣ долгаго отсутствія возвращаясь въ отчизну и съ но-
вымъ удовольствіемъ принимаясь за русскія книги, я пскалъ во
всѣхъ журналахъ выгоднаго или строгаго приговора сочиненіямъ
г. Муравьева. Четыре года прошло со времени ихъ изданія въ
свѣтъ, и никто, ни одинъ изъ журналистовъ не упоминаетъ объ
нихъ ¹). Чему принисать сіе молчаніе? Дѣни гг. редакторовъ и
холодности читателей къ книгамъ полезнымъ, которыхъ появленіе
столь рѣдко на горизонѣ нашей словестности. Нѣкоторые изъ
гг. журналистовъ нашихъ поставляютъ себѣ долгомъ говорить
только о томъ, что подѣйствовало на чернь нашей публіки. Они
захвалять по одному предубѣжденію юный, возникающий талантъ
или въ одномъ словѣ напишутъ ему страшный и несправедливый
приговоръ. Ихъ лѣность сбираетъ плоды съ одного невѣжества.

¹) Въ прошломъ 1813 году г. Гнѣдичъ упомянулъ о сочиненіяхъ г. Муравьева, говоря о лучшихъ нашихъ прозаписческихъ писателяхъ въ Разсужденіи о при-
чинахъ, замедляющихъ успѣхи нашей словесности. Мы съ увѣольствіемъ
услышали, что е. пр. г. попечитель С.-Петербургскаго учебнаго округа предпи-
салъ чтение сочиненій г. Муравьева въ училщахъ сего округа.

224

1814.

Къ несчастію, опи во многомъ похожи на нашихъ актеровъ, ком-
торые, играя для партера, забываютъ, что въ ложахъ присут-
ствуютъ строгіе судьи искусства.

Я пронущу другую причину хладнокровія и малаго любо-
пытства нашей публики къ отечественнымъ книгамъ. Онъ про-
исходятъ отъ исключительной любви къ французской словесно-
сти, и эта любовь непрѣчима. Она выдержала всѣ возможные
испытанія и времени, и политическихъ обстоятельствъ. Все было
сказано на сей счетъ; всѣ укоризны, всѣ пасмѣшки Талли и
людей просвѣщенныхъ остались безъ пользы, безъ вниманія ¹).
Но я твердо увѣренъ, что есть благоразумные читатели, кото-
рые, желая находить въ чтепіи пріятность, соединенную съ
пользою, и будучи недовольны нашею литературою, столь бѣд-
ною въ пѣкоторыхъ отношеніяхъ, часто съ горестію прибѣгаютъ
къ инострашной. Такого рода люди—ихъ число ограничено—ра-
дуются появлению хорошей книги и перечитываютъ ее съ удо-
вольствіемъ. Для нихъ я спѣшу сдѣлать пѣкоторыя замѣчанія
на сочиненія г. Муравьева вообще и паномянуть имъ о соб-
ственномъ ихъ богатствѣ.

Собраніе сихъ сочиненій (издашныхъ въ Москвѣ 1810) со-
ставлено изъ отѣдныхъ піесть, которые, какъ говорить г. Ка-

¹) БурыЙ и славный 1812 годъ миновался, и любовь къ отечеству, страсть благородная, не ослѣпляегъ насъ на счетъ французской словесности. Просвѣщенный Россіянинъ будетъ всегда уважать писателей. Лудовикова вѣка: не сѣверъ есть родина Омаровъ. Наши вони, спасители Европы отъ новаго Аттилъ, потушили пламенникъ брани въ отечествѣ Расина и Мольера и на другой день по вступленіи въ Парижъ, къ общему удивленію его жителей, рукоилескали величественнымъ стихамъ французской Мельпомены на собственномъ ея театрѣ. Но исключительная страсть къ какой-либо словесности можетъ быть вредна усіхамъ просвѣщенія. Пстина неоспоримая, которѣ г. Уваровъ, въ письмѣ къ г. Капнисту, изложилъ столь бластящимъ образомъ: «Безъ основательныхъ познаній и долговременныхъ трудовъ въ древней словесности», говоритъ почтенный защитникъ Омера и экзаметровъ, — «ни какая нѣйшая существовать не можетъ; безъ тѣснаго знакомства съ другими нѣйшими мы не въ состояніи обнять все поле человѣческаго ума, обширное и балестательное поле, на которомъ всѣ предубѣженія должны бы умирать и всѣ ненависти гаснуть».

1814.

225

рамзинъ, былн написаны авторомъ для чтенія великихъ князей. Онъ имѣлъ счастіе преподавать имъ паставленія въ россійскомъ языке, въ правственности и словесности ¹).

Желая начертать въ юной памяти историческія лица знаменитыхъ мужей, а особливо великихъ князей и царей Русскихъ, авторъ, подобно Фонтепелю, заставляетъ разговаривать ихъ тѣн въ царствѣ мертвыхъ. Но французскій писатель гонялся единственно за остроуміемъ: дѣйствующія лица въ его разговарахъ разрѣшаютъ какую-нибудь истину блестящими словами; они, кажется намъ, любуются сами тѣмъ, чтò сказали. Подъ неромъ Фонтепеля перѣдко древніе герои преображаются въ при дворныхъ Лудовикова времени и напоминаютъ намъ живо учтивыхъ настуховъ того же автора, которымъ не достаетъ парика, манжетъ и красныхъ каблуковъ, чтобы шаркать въ королевской передней. Какъ замѣчаетъ Вольтеръ — не помню въ которомъ мѣстѣ. Здѣсь совершенно тому противное: всякое лицо говоритъ приличнымъ ему языкомъ, и авторъ знакомитъ насъ, какъ будто невольно, съ Рюрикомъ, съ Карломъ Великимъ, съ Кантемиромъ, съ Гораціемъ и пр. Онъ, какъ Фонтепель, разрѣшаетъ въ маленькой драмѣ своей какую-нибудь истину или политическую, или нравственную, по жертвуетъ ей ничтожными выгодами остроумія и, если смѣю сказать, скрывается за дѣйствующее лицо. Напримѣръ, желая сказать, что истинское богоночитаніе не разлучно съ человѣколюбіемъ, онъ заставляетъ разговаривать Игоря и Ольгу, которая была жестокою по добродѣтели и дѣйствовала по ложнымъ понятіямъ воспитанія и народныхъ правовъ. Въ другомъ разговорѣ онъ выводитъ на сцену Карла Великаго и Владиміра, имѣя въ виду слѣдующее предложеніе: «Слава добрыхъ государей никогда не погибаетъ, и безпристрастный гласъ исторіи, отдѣляя отъ нихъ пѣкоторыя легкія песовершенства человѣчества, представляетъ добродѣтели ихъ для подражанія потомству». И такъ далѣе.

¹) Пынѣ благополучно царствующему государю императору и цесаревичу великому князю Константину Павловичу.

15

226

1814

Сіи разговоры и Письма обитателя предмѣстія могутъ
замѣшить въ рукахъ паставниковъ лучшія произведения ишостран-
ныхъ писателей. Въ нихъ моральныя истины изложены съ та-
кою ясностію, съ такимъ добродушіемъ, облечены въ столь пріят-
цыя формы слога, что самая разборчивая критика увѣнчасть
ихъ похвалами. Насъ лучше удостовѣрить примѣры. Возьмемъ
ихъ на удачу изъ Писемъ. Сочинитель, удаленный отъ городскаго
шума, въ пріятномъ сельскомъ убѣжденцѣ, на берегахъ свѣтлаго
ручья, по которымъ разбросано пѣсколько кустовъ орѣнника,
нишетъ къ своему пріятелю о различныхъ предметахъ, его окру-
жающихъ, веселится сельскими картинами, мирнымъ счастіемъ
полей и человѣкомъ, обитающимъ посреди чудесъ первобытной
природы. Часто облако задумчивости освящаетъ его душу; часто
углубляется онъ въ самого себя и извлекаетъ истины, всегда
утѣшительныя, изъ собственшаго своего сердца. Тихая, простая, по
веселая философія, перазлучая подруга прекрасной, образован-
ной души, исполненной любви и доброжеланія ко всему человѣ-
честву, съ непизьяснимой прелестью дыншетъ въ сихъ письмахъ.
«Ни какое неприятное воспоминаніе не отравляетъ моего уедипе-
нія»—(здѣсь видна вся душа автора).—«Чувствую сердце мое
способнымъ къ добродѣтели. Оно біется съ сладостною чувстви-
тельностію при единомъ помышленіи о какомъ-нибудь дѣлѣ благ-
оготворительности и великодушія. Имѣю благородную падежу,
что, будучи поставленъ между добродѣтели и несчастія, изберу
лучше смерть, пежели злодѣство. И кто въ свѣтѣ счастливѣе
смертиаго, который справедливымъ образомъ можетъ чтить са-
мого себя?» Прекрасныя, золотыя строки! Кто, кто не желалъ
бы писать ихъ въ из～піяшіи сердечномъ? — Нотомъ, описавъ
сладостныя занятія любителя музъ въ тихомъ кабинетѣ, нашъ
авторъ прибавляетъ: «И послѣ того есть еще люди, которые
ишутъ благополучія въ разсѣяніяхъ, въ многолюдствѣ, далеко
отъ домашнихъ боговъ своихъ!.. Какое счастіе отереть слезы
невишно страждущаго, оказать услугу маломощному, облегчить
ависимость подчиненныхъ? Но что я скажу о дружбѣ? Чувство-

1814.

227

вать себя въ другомъ, разумѣть другъ друга столь искренно,
столь скоро, при единомъ словѣ, при единомъ взорѣ? Кто назы-
ваетъ дружбу, называетъ добродѣтель». Сіи строки, и многія
другія, наноминаютъ намъ Монтаня, тамъ, гдѣ онъ, предаваясь
счастливому изліянію своего сердца, говорилъ о незабвенномъ
своемъ Лабоесѣ» ¹).

Тошъ пшыхъ писемъ важнѣе, но нравственная цѣль всегда
одинакова. Признаюсь вамъ, м. г., я не могу удержаться отъ
удовольствія выписывать; притомъ это едиственный и лучшій
способъ показать красоты сочиненія и дать ясное понятіе объ
авторѣ. «Тихій вечеръ оканчивалъ знойный день. Солнце, вели-
чественшѣе и медленнѣе на концѣ пути своего, поколłoся за мгно-
веніе передъ закатомъ на крайшихъ горахъ горизонта, а я про-
гуливался на крутомъ берегу Волги съ добродѣтельнымъ дру-
гомъ юности моей. кроткимъ моимъ наставникомъ... Власы главы
его бѣлѣли уже отъ хлада старости; весна жизни моей не раз-
цвѣла еще совершенно. Мы касались оба противоположныхъ
крайностей вѣка. Но дружба его и опытность сокращали раз-
стояніе, которое раздѣляло насъ, и часто, позабываясь, мылѣ я
видѣть въ немъ старшаго и благоразумнѣйшаго товарища. Бу-
дучи важнѣе обыкновеннаго въ тотъ вечеръ, онъ говорилъ мнѣ:
«Сынъ мой!» (симъ именемъ любви одолженъ я былъ нѣжности
сердца его и послушанію моего). «Озирая холмы сіи, одѣваемые
небесною лазурью, поля, жатвы и напояющія ихъ струи, не чув-
ствуешь ли въ сердцѣ благополучія? Чудеса природы не довольны ли
для счастія человѣка? Но одно худое дѣло, котораго сознаніе оскорб-
ляетъ сердце, можетъ разрушить прелесть наслажденія. Велико-
лѣніе и вся красота природы вкушаются только невиннымъ серд-
цемъ... Одно счастіе — добродѣтель, одно несчастіе — порокъ. И всѣ
вечера твои будутъ такъ тихи, ясны. какъ нынѣшній. Спокойная
совѣсть творитъ и природу спокойною». Слова его глубоко про-
шикли въ душу мою, и я повергся съ умпленіемъ въ объятія старца».

¹) Si on me presse de dire, pourquoi je l'aimais je sens que cela ne se peut exprimer qu'en répondant: parceque c'était lui, parceque c'était moi (Монтаня).

15*

228

1814.

Другие отрывки принадлежать къ высшему роду словесности. Между ими повѣсть Оскольдъ, въ которой авторъ изображаетъ походъ сѣверныхъ народовъ на Царьградъ, блистаетъ красотами. Здѣсь мы видимъ толпы дикихъ воиновъ, которыхъ какъ будто невидимая сила влечетъ къ роскошной столицѣ Восточной империи. Мы переносимся во времена глубокой древности, въ стени и дремучіе лѣса полуобитаемой Россіи, то на буршыя волны Варялскаго моря, покрытыя судами отважныхъ плавателей, то въ непроходимыя снѣжныя пустыні Біарміи, освѣщенныя холоднымъ солнцемъ, то въ роскошное царство Михаила, гдѣ «игры, удивительныя ристалища занимаютъ ежедневно праздность безчисленнаго народа... Счастливъ, кто видѣлъ все сіе единочды въ жизни! Сладостное воспоминаніе распространится на остальное теченіе дней его и облегчитъ ему бремя непавистной стариости». Авторъ съ обыкновеннымъ искусствомъ говоритъ о Труворѣ и Сипеусѣ, сохраняя всю приличность историческую, выводитъ честолюбиваго Вадима, котораго «взоры изображаютъ... столько же упрековъ Новгородцамъ, сколько строгости воинской», и возбуждаетъ въ памяти нашей цѣпь великихъ отечественныхъ воспоминаний. Сила изобрѣтенія блистаетъ въ изчисленіи Оскольдовыхъ ратниковъ. Они отличены рѣзкими чертами одинъ отъ другаго; они живутъ, дѣйствуютъ передъ вами: «Но кто можетъ назвать имени безчисленнаго воинства? Таковы тучи першатыхъ, панолняющихъ воздухъ крикомъ, когда, почувствовавъ приходъ зимы, оставляютъ крутые берега Русскаго моря, не помятуя любви и прекрасныхъ дней, коньи тамъ насладились онѣ лѣтомъ; удивленный путешественникъ забываетъ дорогу свою, на нихъ взирая, и унываетъ въ сердцѣ, видя себя оставляемаго свирѣпости мразовъ и буйныхъ вѣтровъ». Вы видите предъ полками сонмъ вдохновенныхъ скальдовъ съ златыми арфами: «Нетерпѣливый, бодрый отличается между ими юный Славянишъ, который на влажныхъ берегахъ моря и на краю земли почувствовалъ вдохновеніе скальда, оставилъ сѣти и парусы, способы скучнаго пропитанія,... и воспѣлъ соотчичамъ своимъ неслыхашныя пѣсни

1814.

229

о браняхъ и герояхъ». Этотъ юный скальдъ папоминаетъ намъ Ломоносова. Конечно, его имѣлъ въ виду нашъ авторъ, и здѣсь, сохраня всю приличность разсказа, представилъ намъ въ блистительномъ видѣ отца русскаго стихотворства, сего чудеснаго мужа, котораго не только дарованія поэтическія, непмовѣрные успѣхи и труды въ искусствахъ и наукахъ, но самая жизнь, исполненныя поэзіи,— если смѣю употребить сіе выраженіе—заслуживаетъ вниманія позднѣйшаго потомства! ¹)

Искусство, неразлучное съ глубокимъ позпаніемъ исторіи, болѣе всего блистается въ описаніи правовъ сѣверныхъ племенъ. Авторъ Оскольда краткими словами умѣетъ возбудить вниманіе читателя и перенести его на сцену тогдашняго міра, который знакомъ ему, какъ Омеру древняя Троада. Замѣтимъ еще, что эпоха, избранная имъ для поэтическаго повѣствованія, соединяетъ всѣ возможныя выгоды и доказываетъ его вѣрный вкусъ и обширныя свѣдѣнія. Дѣйствіе происходитъ въ Россіи во времена отдалешныя, которые поэту столь удобно украшать вымыслами и цвѣтами творческаго воображенія. Оскольдъ, товарищъ Руриковъ, поклоняется Одену, сему кровавому божеству Скандинавовъ, которыхъ и жизнь, и суевѣрія озпаменованы были мрачною поэзіею. Спутники Оскольдовы имѣютъ, или могутъ имѣть, свои преданія, какъ Славяне имѣютъ свою вѣру, и отъ сего рождается пріятное разнообразіе, истинная принадлежность эпопеи. Въ пѣкоторомъ отдаленіи мы видимъ Царыградъ, жилище роскоши и нѣги, колыбель христіанской религіи, куда кочующіе народы Сѣвера вторгались съ мечемъ и пламенемъ для похищенія земныхъ сокровищъ и нерѣдко возвращались съ святымъ знаменіемъ вѣры въ свои непостоянныя становища. Туда устремлены воины (Оскольда и любопытство читателя... Къ сожалѣнію, сія повѣсть не кончена: она есть начало большаго творенія, которое, безъ сомпѣнія, имѣлъ въ виду нашъ авторъ; но государственные занятія отклонили его отъ словесности. При концѣ жизни своей

¹) Мы приглашаемъ прочитать въ Онытахъ исторіи, словесности и нравоученія г. Муравьева прекрасную статью о заслугахъ Ломоносова въ наукахъ.

230

1814.

онъ рѣдко бесѣдовалъ съ музами, удѣляя нѣсколько свободныхъ минутъ на чтеніе древнихъ въ подлишикъ, и особенно третесскихъ историковъ, ему отъ дѣтства любезныхъ.

Историческіе отрывки г. Муравьева заслуживаютъ особенное внимание, и мы смѣло увѣрить можемъ, опираясь на мышніе учепѣйшихъ мужей по этой части, что на русскомъ языке едва ли находится что-нибудь подобное Краткому начертанію россійской истории, панечаташкому въ первый разъ въ 1810 году. И статьямъ подъ названіемъ: Разсѣянцы черты изъ землесописанія россійскаго и Соединеніе удѣльныхъ князей въ единое государство. Онъ начертаны перомъ ученаго, политика и философа. Вотъ рѣдкое явленіе въ нашей словесности, ибо наши писатели не всегда соединяли въ себѣ качества, понятныя историку — философію и критику. Мы надѣемся, что ученые люди, занимающіеся отечественною исторіею, сообщать читающей публикѣ свои замѣчанія о сихъ безцѣнныхъ отрывкахъ, а наставники включатъ ихъ въ малое число книгъ, посвященныхъ чтенію юпошества. Исторія наша, исторія народа, совершенно отличнаго отъ другихъ по гражданскому положенію, по цравамъ и обычаямъ, исторія народа, сильнаго и воинственаго отъ самой его колыбели и пыщѣ удивившаго неимовѣрными подвигами всю Европу, должна быть любимымъ нашимъ чтениемъ отъ самаго дѣтства. «Мы ходимъ», говоритъ краснорѣчивый авторъ землеописанія русскаго, — «мы ходимъ по землѣ, обагрѣнной кровію предковъ нашихъ и прославленной отважными предпріятіями и подвигами князей и полководцевъ, которые только для того освѣнены глубокою пощію забвенія, что не имѣли достойныхъ провозвѣстниковъ славы своей. Да настанетъ нѣкогда время пристрастія къ отечественнымъ происшествіямъ, ко своимъ героямъ, ко цравамъ и добродѣтелямъ, которые суть природныя произрастенія нашего отечества» ¹).

¹) Любители исторіи и словесности ожидаютъ съ нетерпѣніемъ полной исторіи русской того писателя, который показалъ намъ истинные образцы русской прозы и въ трудолюбивомъ молчаніи болѣе десяти лѣтъ приготовляетъ своему

1814.

231

Мы должны упомянуть о философическихъ и нравственныхъ произведенияхъ нашего автора. Здѣсь болѣе, пежели гдѣ-нибудь, видна его душа и горячія впечатлѣнія его сердца. Къ нему можно примѣнить то, чтò Шиллеръ сказалъ о Матиссонѣ: «Тѣсное обращеніе съ природою и съ классическими образцами напитало его духъ, очистило его вкусъ и сохранило его нравственную грацію; пламешная и чистѣйшая любовь къ человѣчеству одушевляетъ его произведенія, и всѣ явленія природы отражаются въ душѣ его со всѣми оттѣнками, какъ въ тихомъ зеркалѣ воды». Здѣсь находимъ мы самого автора, вступаемъ съ нимъ въ тѣсное знакомство. Искусство человѣческое можетъ всему подражать, кроме движеньі добраго сердца. Вотъ истинный оригинальность нашего автора! Онъ часто, какъ будто противъ воли своей, обнажаетъ прекрасную душу и рѣдкую чувствительность, и болѣе всего въ отрывкѣ подъ названіемъ: Просвѣщеніе и роскошь, гдѣ, описывая странный характеръ Руссо, онъ готовъ съ нимъ предаться сладостной мечтательности; въ статьѣ о Блаженствѣ, гдѣ онъ, опредѣляя счастіе, увѣлекается своимъ воображеніемъ и отдыхаетъ въ тиши сельской, на лошѣ природы, ему всегда любезной. Вы можете читать его во всякое время — и въ шумѣ дѣятельной жизни, и въ тиши уединенія; его слова подобны словамъ стараго друга, который, въ откровенности сердечной, говоря о себѣ, напоминаетъ вамъ собственную вашу жизнь, ваши страсти, печали, падежды и наслажденія. Онъ сообщаетъ вамъ тишину и ясность своей души и оставляетъ въ намяти продолжительное воспоминаніе своей бесѣды. Однимъ словомъ, самое бремя печалей и заботъ — я заищиваю его выраженіе — отпадаетъ по его утѣшенному гласу.

Въ Забавахъ воображенія, говоря о томъ государственного человѣка, который первый въ Россіи ознаменовалъ дни свои покровительствомъ отечественныхъ музъ, котораго имя должно быть драгоцѣнно позднесму потомству, ибо перейдетъ къ

отечеству новое уповѣствіе, новую славу. Его твореніе будетъ имѣть непосредственное влияніе на умы и болѣе всего на словесность.

232

1814.

нему съ именами Домоносова и Державина, говоря о Шува-
ловѣ, сочинитель продолжаетъ: «Пріятно вспоминать государ-
ственнаго человѣка, который былъ чувствителенъ къ прелестямъ
письменъ и художествъ и посреди сіяшія знатности и понеченій
правленія удостовѣвалъ взорами своими просвѣщеніе, какъ лю-
бимецъ Августовъ, или Кольбертъ, давалъ покровительство изнащ-
нымъ умамъ или призывалъ дарованія изъ другихъ земель».
Конечно, иныя черты можно применить къ нашему автору, ко-
тораго память столь любезна и художникамъ, и ученымъ. Онъ
посѣщалъ ихъ кабинеты, ихъ мастерскія; они искали въ немъ
покровителя и часто находили понечительнаго друга. Имя его и
до сихъ поръ почтенные члены Московскаго университета про-
износять со слезами живѣйшей благодарности. Незабвенное има
для сердецъ благородныхъ! Оно паноминаетъ отечеству всѣ гра-
жданскія добродѣтели.

«Все то, что способствуетъ къ доставлению вкусу болѣе то-
кости и разборчивости», прибавляетъ сочинитель въ статьѣ о
Забавахъ воображенія, изъ которой я выписываю сіи
строки,— «все то, что приводить въ совершенство чувствоваліе
красоты въ искусствахъ или письменахъ, отводить часъ въ то же
самое время отъ грубыхъ излишествъ страстей, отъ непстовыхъ
воспаленій гpiва, жестокости, корыстовобія и прочихъ подлыхъ
наслажденій. Кто восхищается красотами поэмы или расположе-
ніемъ картины, пе въ состояніи полагать благополучія своего въ
несчастіи другихъ. Въ шумныхъ сборищахъ безпутства или въ
искаліи подлой корысти. Нежное сердце и просвѣщенный разумъ
услаждаются возвышенными чувствованиями дружбы, великодушія
и благотворительности». Давно сказано было, что слогъ есть зер-
кало души, и относительно къ нашему автору это совершенно
справедливо. Слогъ его можно уподобить слогу Фепелона. Та же
чистота и точность выраженій, стройность мыслей, то же сердеч-
ное, убѣдительное краснорѣчіе. Образованный въ училищѣ древ-
нихъ, его слогъ сохранилъ на себѣ ихъ печать неизгладимую—
простоту, важность и приличіе.

1814.

233

Я не сдѣлаю ни одного замѣчанія на ногрѣшности. Пускай другіе ищутъ ошибокъ грамматическихъ, галлицизмовъ и пр.

Мы предоставимъ себѣ сладостное удовольствіе хвалить то, что достойно похвалъ и самой разборчивой критики, которая въ словесности нашей большѣ приноситъ пользы, указывая на красоты, пежели порицая недостатки ядовитымъ перомъ своимъ, и часто несправедливымъ.

Вамъ извѣстно, м. г., что я многимъ обязашъ покойному автору; но благодарность меня не ослѣняетъ. Я опирался на судъ людей просвѣщенныхъ, знатоковъ въ нашей словесности, отдавая должную справедливость тому, что заслуживаетъ похвалы, и назову себя совершенно счастливымъ, если могъ быть хотя слабымъ, но вѣрнымъ отголоскомъ ихъ мыслей и суждений о томъ человѣкѣ, котораго намять будетъ谁 драгоцѣина до позднихъ дней жизни и украсить ихъ горестнымъ и вмѣстѣ сладкимъ воспоминаніемъ протекшаго.

Должомъ поставляю уномянуты, здѣсь о стихотворныхъ его произведёніяхъ. Многія изъ нихъ напечатаны были безъ имени сочинителя въ разныхъ журналахъ, и въ послѣдній разъ въ Собраніи русскихъ стихотвореній, изданныхъ г. Куковскимъ, который взялъ на себя трудъ, пересмотрѣвъ нѣсколько рукописей автора, приготовить ихъ для нечати, особенно то, что не входило въ плащъ книги, изданный въ Москве въ 1810 году. Конечно, любители словесности ожидаютъ съ петрішѣшіемъ третейей части сочиненій г. Муравьева, которая будетъ состоять изъ его стихотвореній. И желательно, м г., чтобы вы сдѣлали нѣсколько замѣчаній на жизнь автора: опа любопытна пе только для любителя словесности, но и для каждого друга добродѣ tell. Истинному напріюту приятно узнать нѣкоторые обстоятельства жизни гражданина, приспешаго поззу отечеству безпрерывшими трудами и перомъ своимъ: мы будемъ помнить сыновъ Россіи, проплавившихъ отечество на полѣ брани: исторія вписываетъ уже имена ихъ въ свои скрипкали; но должны ли мы забывать и тѣхъ согражданъ, которые, употребія всю жизнь свою для пользы ца-

234

1814.

шей, отличились гражданскими добродѣтельами и рѣдкими талан-
тами? Древшіе, чувствительные ко всему прекрасному, ко всему
полезному, имѣли два вѣпца: одинъ для воина, другой для гра-
ждашина. Плутархъ, описывая жизнь великихъ полководцевъ, царей
и законодателей, помѣстили между ими Гезіода и Пицдара. Мы
желаемъ отъ всей души, чтобъ вы исполнили падежу нашу. За-
мѣчанія ваши на жизнь г. Муравьева могутъ служить предисло-
віемъ къ третьей части полнаго собрания его сочиненій.

Стихотворенія г. Муравьева, безъ сомнѣнія, будутъ стоять на
раду съ лучшими его произведеніями въ прозѣ. Въ нихъ то же
достоиство: философія, которой источнилъ чувствительное и добросое
сердце; выборъ мыслей, образовавшихъ прилагаемымъ чтеніемъ
древнихъ; стройность и чистота слога. Вотъ и сколько примѣровъ
изъ посланія къ нокойшому И. Н. Тургеневу, достойному прія-
тению автора, котораго онъ любилъ и уважалъ отъ самой юности.
Наклонности и страсти друзей были одинаковы: добродѣтель и
памешая любовь къ музамъ. Онъ занечалѣли ихъ священный
союзъ, который могла разрушить единая смерть. Посмотримъ,
какъ авторъ, описывая въ своемъ посланіи дѣятельнаго мудреца,
добраго отца семейства, истиннаго патріота, любителя порядка и
счастія ближнихъ, описывая себя и друга своего:

Любовью истины, любовью красоты
Неполнѣзухъ его, украшены мечты.
Искусства, васъ къ себѣ онъ въ помощь призываетъ,
Отъ заветніисебя онъ въ вашу сѣнь скрываетъ!
Безъ гордости великъ и важнѣ безъ чиновъ,
На пользу общую всегда, вездѣ готовъ,
Онъ святочтить родства священные союзъ,
И чтобъ свободнымъ быть, приемлетъ легкі узы:
Внимательный супругъ и любящій отецъ,
Онъ властью обленъ по выбору сердца,
Счастливъ, что можетъ быть семейства благодѣтель:
Что нужды—домъ тому иль цѣлый міръ свидѣтель!
Таковъ Омилій Павль, равно достоинъ хваль,
Какъ жилъ въ семьѣ своей, иль какъ при Ганнахъ палъ.

Прекрасное пачертаніе добродѣятельнаго и дѣятельнаго мудреца!
Прекрасный и счастливый примѣръ! – Далѣе продолжаетъ поэтъ:

1814.

235

Служить отечеству — верховный душъ объѣтъ.
Нашъ долгъ — туда спѣшить, куда оно зовѣтъ.
Но если въ множествѣ ревнивей къ славѣ
Мнѣ должно уступить, уже ли буду въ правѣ
Пренебрежною заслугой досаждать?
Мнѣ только что — служить, отчизнѣ — награждать.
Над трещію сотъ праздныхъ мѣстъ спартанскаго совѣта
Народъ ни на одно не избралъ Педарета.
«Хвала богамъ», сказалъ, «народа не виня,
«Есть триста человѣкъ достойнѣе меня».

Здѣсь каждая мысль можетъ служить правиломъ честному гражданину. И какая утѣшительная мудрость, какое сладостное изліяне чистой и праведной души! Скажемъ болѣе съ однимъ изъ лучшихъ нашихъ писателей: Счастливъ тотъ, кто молѣ жить, какъ писать, и писать, какъ жилѣ!

Ножемымъ можно быть, не бывши знамениты:
Срѣтать счастіе и по тропинкамъ скрытымъ.
Сей старецъ, кого Виргилій воспѣвалъ,
Что близъ Тарента макъ и розы полнѣлъ
И, въ поздню ночь подъ кровъ склонился домашній,
Столи обременялъ не купленными браши,
Онъ счастье въ хилки, конечно, находилъ
И пышныхъ богачей душой превосходилъ!

Тотъ истишшо свободенъ, куда бы онъ ни былъ брошенъ Фор-
туною, куда бы онъ ни былъ поставленъ людьми—управлять ими
или повиловаться, сіять въ вѣнцѣ или скрывать себя въ пустынѣ;
тотъ истишшо счастливъ, говоритъ нашъ поэтъ вслѣдъ за Го-
раціемъ,—

Кто счастья въ крайностяхъ всегда съ собою скойдень,
Въ сіяніи не гордъ, въ унадѣ не уныть,
Въ сѣбѣ самомъ свое достоинство сокрыть;
Владыка чувствъ своихъ, ихъ бурь усмиряетъ
И скуку житія ученьемъ украшаетъ.

Въ другомъ посланіи, въ которомъ авторъ болѣе предастся игрѣ своего воображенія, мы находимъ блестящее изображеніе Вольтера,

Сего чудеснаго, столѣтняго шалбера,
По превосходетву мудреца,
Который говорилъ прекрасными стихами,
И в которому стихи въ уста входили сами...

236

1814.

Въ его привѣтствіяхъ не видѣнъ трудъ пѣшища —
Учтвовать тонкаго маркиза!
Замѣтьте, что маркизъ не могъ воспѣть бы Гиза,
Не могъ бы начертать шестидесети лѣть
Въ Китаѣ страннаго Чингиза,
Потомъ унизить свой трагический полетъ
Къ маркизу де-Виллетъ,
И во власахъ сѣдняхъ бренчать еще на лирѣ
Младыя шалоети нѣр растворять въ сатирѣ
(Свой лицемѣрный словъ,
Иль философствовать съ величествомъ о мірѣ,
О Міроздателѣ,— Вольтеръ все это могъ!
И славну старость вель онъ съ завистью у ногъ
Превыше хвалъ и порицаній,
Въ Парижѣ сколько восклицаній,
Когда явился онъ къ принятію вѣнца!
Великіе умы, красавцы, велиможі,
Придворныхъ легкій рой изъ королевской ложи
Плескали долго въ честь безсмертнаго творца;
За ними вся толпа плескала безъ конца.
Такой-то нравится намъ въ обществѣ творецъ,
Который изжилъ бы во свѣтѣ лѣта юны
И седлался мудрецъ
Волненными фортупы,
Открывшими ему излучины сердецъ.

Къ несчастію, говорить поэтъ,— трудно быть свѣтскимъ чело-
вѣкомъ и писателемъ. Одинъ вредить другому:

Условія общества — для мылящаго цѣні!
А тотъ, кто въ обществѣ свой выдержалъ искусъ,
Звѣваетъ въ обхожденьи музъ.
Въ наукѣ нравиться учу я основанья,
Но, старый ученикъ, не знаю ни аза,
И не задремется со мной лоза,
Которой общество чинить увѣщеванья.
Межь тѣмъ замедлены успѣхи дарованья,
Что льстился въ юности имѣть.
Замедлены?.. Я выражаюсь мало!
Пхъ уничтожено въ душѣ моей начало;
Прелесна лѣнь поставила мнѣ сѣть,
Изъ коей я не выду.
Не бывъ Ринальдомъ, я нашелъ свою Арміду
И въ лѣни сладостной забылъ искусство пѣть.
Поэтомъ трудно быть, а легче офицеромъ:
Съ Доратомъ я успѣлъ сравниться въ томъ,
Что онъ, какъ я, былъ мушкетеромъ.

1814.

237

Часто въ стихахъ нашего поэта видна сладкая задумчивость, истинный призракъ чувствительной и нѣжной души; часто, подобно Тибуллу и Горацію, сожалѣетъ онъ объ утратѣ ющости, объ утратѣ пламешныхъ восторговъ любви и безпредѣльныхъ желалій юнаго сердца, исполненнаго жизни и силы. Въ стихотвореніи подъ названіемъ Къ Музе, обращаясь къ тайной подругѣ души своей, онъ дѣлаетъ нѣжные упреки:

Ты утро дней моихъ прилежнѣй посѣщала:
Ночто жь печальная распространилась мгла
Н ясный полдень мой своей покрыла тѣнью?
Нѣ лаировъ по слѣдамъ твонить не соберу
Н въ пѣсняхъ не прейду къ другому поколѣнью,
Нли я весь умру?

Нѣтъ, мы падѣемся, что сердце человѣческое безсмертно. Всѣ пламенные отпечатки его въ счастливыхъ стихахъ поэта побѣждаютъ и самое время. Музы сохранятъ въ своей памяти пѣсни своего любимца, и имя его перейдетъ къ другому поколѣнію съ именами, съ священными именами мужей добродѣтельныхъ. Музы, взирая на преждевременную его могилу, восклицаютъ съ поэтому Маштуи:

...Manibus date lilia plenis
Purpureos spargam flores...

(С.-Петербургъ. 1814 г.)

V.

Прогулка въ академію художествъ.

Письмо стараго московскаго жителя къ пріятелю въ деревню его II.

Ты требуешь отъ мена, мой старый другъ, продолжешь мо-
ихъ прогулокъ по Петербургу. Новиннуюсь тобѣ.

На этотъ разъ я буду говорить объ академіи художествъ,
которая, послѣ двадцатилетнаго нашего отсутствія изъ Петер-
бурга, столько перемişлилась...

«Говори, говори объ академіи художествъ!»—такъ воскликшешь
ты, начишая чтеніе моего болтливаго письма.—«Мы издавна люб-
били живопись и стульютуру, и въ твоемъ маленькомъ домикѣ
на Ирѣсѣ (котораго теперь и слѣдовъ не осталось!) мы часто
заводили жаркіе споры о головѣ Аполюна Бельведерскаго, о
мизинѣ Гебы славнаго Каповы, о копѣ Нетра Великаго, о кисти
Рафаеля, Корредкіо, даже самого Сальватора Розы, Мурілло,
Койпеля и пр. Такъ, я во многомъ съ тобой соглашался, а ты
ши въ чемъ со мною, а еще мешѣе съ добрымъ живописцемъ
Ализовымъ, съ товарищемъ славнаго Лосенкова, который часто
смѣшилъ и сердцію насъ своимъ упразмствомъ и добродушіемъ.
Мы спорили; время летѣло въ пріятныхъ разговорахъ. Счаст-
ливое, невозвратное время! Ножаръ Москвы поглотилъ и домикъ
твой со всеми дуршыми картиками и эстампами, которые ты

1814.

239

покупалъ за бездѣбокъ у торгашей на аукціонахъ, а въ Нѣмец-
кой слободѣ — у отставныхъ странчихъ; онъ поглотилъ маленькую
Венеру, въ которой ты находилъ шѣчто божественное, и бюстъ
Вольтеровъ съ отбитымъ посомъ, и маленькаго Амура съ факе-
ломъ, и бронзового фавша, котораго Ализовъ открылѣ... будто
бы на развалинахъ какой-то бани близъ Неаполя, и которымъ
онъ приводилъ въ восхищеніе и тебя, и меня, и всѣхъ знато-
ковъ нашего квартала. Пожаръ, немилосердый пожаръ поглотилъ
даже акаціеву бесѣдку съ грасивыми скамейками, съ дубовымъ
столомъ, на которомъ мы, разливая чай, любовались прелестными
видами: Москвой-рѣкою, которая пзвивается по луту вокругъ
стѣнъ и высокихъ башенъ Дѣвичьяго монастыря. Васильевскимъ,
Воробьевыми горами съ тѣнистыми рощами и закатомъ вечер-
няго солнца. Пожаръ поглотилъ наше убѣжище. Но въ памяти
мосей осталось восноминаніе твоей любви къ изяницымъ художе-
ствамъ и охоты снорить, которая, конечно, укротилась отъ вре-
мени, а бОлѣ всего отъ политическихъ обстоятельствъ. Итакъ,
говори объ академіи художествъ, о произведеніяхъ нашихъ ар-
тистовъ: я буду слушать съ удовольствіемъ. Всяка новость изъ
столицы пріятна пустынину, который и на старости лѣтъ еще
плиаменно любитъ отечество, успѣхи и славу согражданъ».

Вотъ что ты скажешь, развернувъ мое письмо. Я начну мой
разсказъ спачала, какъ начиваетъ обыкновенно болтливая ста-
рость. Слушай!

Вчерашней день по утру, сидя у окна моего съ Винкелпя-
номъ въ рукѣ, я предался сладостному мечтанію, въ которомъ
тебѣ не могу дать совершенно отчета; книга и читанное мною
было совершенно забыто. Номпю только, что, взглянувъ на Неву,
покрытую судами, взглянувъ на великолѣиную набережную, на
которую, благодаря привычкѣ, жители петербургскіе смотрятъ
холоднымъ окомъ, любуясь безчисленнымъ народомъ, который
волновался подъ монми окнами, синтъ чудеснымъ смѣшениемъ
всѣхъ пацій, въ которомъ я отличалъ Англичанъ и Азіатцовъ,
Чрашповъ и Калмыковъ, Русскихъ и Фишновъ, я сдѣлалъ себѣ

240

1814.

СЛАГДУЮЩИЙ вопросъ: чтò было на этомъ мѣстѣ до построенія
Нетербурга? Можетъ быть, сословная роща, сырой, дремучій
боръ или тонкое болото, поросшее мхомъ и брусникою; ближе
къ берегу — лачуга рыбака, кругомъ которой развѣшены были
мережи, невода и весь грубый спарядъ студиаго промысла. Сюда,
можетъ быть, съ трудомъ пробирался охотникъ, какой-нибудь
длинновласый Фиштъ.

За ланью быстрой и рогатой,
Прицѣлясь къ ней стрѣлой пернатой.

Здѣсь все было безмолвно. Рѣдко человѣческій голосъ про-
буждалъ молчаніе пустыни дикой, мрачной; а пынѣ?.. Я взгля-
нулъ невольно на Троицкій мостъ, потомъ на хлакину великаго
монарха, къ которой по справедливости можно примѣнить из-
вѣстный стихъ:

Souvent un faible gland récéle un chêne immense!

И воображеніе мое представило мнѣ Петра, который въ пер-
вый разъ обозрѣвалъ берега дикой Невы. Пынѣ столь прекрас-
ные! Изъ крѣпости Нюсканцъ еще гремѣли шведскія пушки;
устѣе Невы еще было покрыто непріятелемъ, и частые ружей-
ные выстрѣлы раздавались по болотнымъ берегамъ, когда вели-
кая мысль родилась въ умѣ великаго человѣка. «Здѣсь будетъ
городъ». сказалъ онъ,—«чудо свѣта. Сюда призову всѣ художе-
ства, всѣ искусства. Здѣсь художества, искусства, гражданскія
установленія и законы побѣдятъ самую природу». Сказалъ — и
Нетербургъ возникъ изъ дикаго болота.

Съ какимъ удовольствіемъ я воображалъ себѣ монарха, обо-
зрѣваюцаго начальныя работы: здѣсь валъ крѣпости, тамъ ма-
газины, фабрики, адмиралтейство. Въ окиданіи объѣдни въ празд-
ничный день или въ день торжества побѣды, государь часто
спкивалъ на новомъ валѣ съ планомъ города въ рукахъ, про-
тивъ крѣпостныхъ воротъ, украшенныхъ извяшіемъ апостола
Петра изъ грубаго дерева. Именемъ святаго долженъ былъ па-
зваться городъ, и на жестяной доскѣ, прибитой подъ его из-
важніемъ. изображался славный въ лѣтонисяхъ міра 1703 годъ

1814.

241

римскими цифрами. На ближнемъ бастіонѣ развѣвался желтый
флагъ съ большимъ чернымъ орломъ, который заключалъ въ
когтяхъ своихъ четыре моря, подвластныя Россіи. Здѣсь тол-
нились вокругъ монарха иностранные корабельщики. матросы,
художники, ученые, полководцы, войны; межь пими, простой
рождениемъ, великій умомъ, любимецъ царскій Меншиковъ, ве-
ликодушный Долгорукій, храбрый и дѣятельный Шереметевъ и
вся фаланга героевъ, которые создали съ Петромъ величіе Рус-
скаго царства....

Такимъ образомъ, погруженный въ мое мечтаніе, я не при-
мѣтилъ, что двери комнаты отворились, и сышъ моего стараго
приятеля Н., молодой, весьма искусный художникъ, привѣтство-
валъ меня съ добрымъ утромъ. «Я пришелъ нарочно за вамп»,
сказалъ онъ;—«сегодня академія художествъ открыта для лю-
бопытныхъ, и я готовъ быть вашимъ путеводителемъ, вашимъ
чичероне, если угодно! Вы увидите много хорошаго, полюбуе-
тесь нѣ которыми пропзведеніями русскаго рѣзца и кисти; о дру-
гихъ теперь ни слова. Посмотрите», продолжалъ онъ, открывая
окно,— «какое прекрасное время! Весь городъ гуляетъ, и мы съ
толпой гуляющихъ непримѣтнымъ образомъ пройдемъ въ ака-
демію».

«Съ удовольствіемъ», отвѣчалъ я молодому человеку; —
«около двадцати лѣтъ я не видалъ академіи, и какъ здѣсь все
идетъ исполнскими шагами къ совершенству, то надѣюсь, что
и художества приведутъ меня въ приятное изумленіе. Вотъ мой
мой посохъ, моя шляна! Пойдемъ!»

И въ самомъ дѣлѣ время было прекрасное: ни малѣйшій вѣ-
терокъ не струилъ поверхности величественной, первой рѣки
въ мірѣ, и я привѣтствовалъ мысленно богиню Невы словами
поэта:

Обтекай спокойно, плавно,
Горделивая Нева,
Государей зданье славно
И тѣнисты острова.

16

242

1814.

Великолѣшня зданія, позлащешныя утренимъ солнцемъ, ярко
отраկались въ чистомъ зеркальѣ Невы, и мы оба единогласно
воскликнули: «Какой городъ, какая рѣка!»

«Единственный городъ!» повторилъ молодой человѣкъ. —
«Сколько предметовъ для кисти художника! Умѣй только выби-
рать. И какъ жаль, что мои товарищи мало пользуются соб-
ственнымъ богатствомъ; живописцы перспективы охотнѣе ши-
шутъ виды изъ Италіи и другихъ земель, пежели сіи очарова-
тельные предметы. Я часто съ горестію смотрѣть, какъ въ
трескучіе морозы они трудятся надъ пламешнымъ небомъ Неа-
поля, трапецтъ свое воображеніе и часто — взоры наши. Пей-
закъ должень быть портретъ. Если онъ не совершено похожій
на природу, то что въ немъ? Надобно разестаться съ Петербур-
гомъ», продолжалъ онъ. — «Надобно разестаться на пѣкоторое
время, надобно видѣть древнія столицы: ветхій Нарикъ, закон-
ченный Лондопъ, чтобъ почувствовать цѣну Петербурга. Смо-
трите, какое единство, какъ всей части отвѣчаютъ цѣлому, какая
красота зданій, какой вкусъ, и въ цѣломъ какое разнообразіе,
прописанное отъ смѣшанія воды со зданіями! Взгляните на
рѣшетку. Истинѣ сада, которая отражается зеленью высокихъ
лишъ, вязовъ и дубовъ! Какая легкость и стройность въ ся ри-
сунѣ! Я видѣлъ славную рѣшетку. Тюльерійскаго замка, отяг-
ченную, раздавленную, такъ сказать, украшеніями —никами, кас-
ками, трофеями. Она безобразна въ сравненіи съ этой».

Этүзіазмъ, съ которымъ говорилъ молодой художникъ, мы
весьма поправился. Я позалѣ у него руку и сказалъ ему: «Изъ
тебя будетъ художникъ!» Не знаю, позалѣ ли онъ мои проро-
ческія слова, но, посмотрѣвъ на меня съ улыбкою удовольствія,
продолжалъ: «Взгляните теперь на набережную, на сіи огром-
ные дворцы — одинъ другаго величественѣ, на сіи домы —
одинъ другаго красивѣе! Посмотрите на Васильевскій островъ,
образующій треугольникъ, украшенный биржею, ростральными
колоншами и гранитною набережною, съ прекрасными спусками
и лѣстницами къ водѣ. Какъ величественна и красива эта часть

1814.

243

города! Вотъ произведеніе, достойное покойнаго Томона, сего неутомимаго иностраннымъ, который посвятилъ намъ свои дарований и столько способствовалъ къ украшенію сѣверной Пальмиры. Теперь отъ биржи съ какимъ удовольствіемъ взоръ мой слѣдуетъ вдоль береговъ и теряется въ тумашномъ отдаленіи между двухъ набережныхъ, единственныхъ въ мірѣ!»

«Такъ, мой другъ», воскликнулъ я, — «сполько чудесъ мы видимъ передъ собою, и чудесъ, создашныхъ въ столѣ короткое время, въ столѣтіе, въ одно столѣтіе! Хвала и честь великому основателю сего города, хвала и честь его пресмикамъ, которые довершили едва начатое имъ—среди войś, внутреннихъ и вышнихъ раздоровъ! Хвала и честь Александру, который болѣе всѣхъ, въ течении своего царствования, украсилъ столицу Сѣвера! И въ какія времена? Когда бремя и участь цѣлой Европы лежали на его сердцѣ, когда врагъ поглощалъ землю Русскую, когда мечь и пламень безумца пожиралъ то, чтò созидали вѣки!»

Разговаривая такимъ образомъ, мы подходили къ адмираlesству. Номию, скажешь ты.—номию эту безобразную дамную фабрику, окруженную подъемными мостами, рвами глубокими, по не чистыми, заваленными досками и бревнами. Остановься, почтенный мой пріятель! Кто не былъ двадцать летъ въ Петербургѣ, тотъ его, конечно, не узнаетъ. Тотъ увидитъ новый городъ, новыхъ людей, новые обычаны, новые правы. Вотъ чтò я повторю тѣ ежедневно въ моихъ запискахъ. И здѣсь то же превращеніе. Адмираlesство, перестроенное Захаровымъ, превратилось въ прекрасное зданіе и составляетъ теперь украшеніе города. Прихотливые знатоки недовольны старымъ шпицомъ, который не соотвѣтствуетъ, по словамъ ихъ, новой колоннадѣ, по за то колоннада и новые павльоны или отдѣльные флигели прелестны. Вокругъ сего зданія расположено сей прекрасный бульваръ, обсаженный липами, которые всѣ принялись и защищаютъ отъ солнечныхъ лучей. Прелестное, единственное гульбище, съ котораго можно видѣть все, чтò Петербургъ имѣть величе-

16*

241

1814.

ственнаго и прекраснаго: Неву. Зимній дворець, великою, вищими доми Дворцовой площади, образующей полукруглие. Невскій проектъ, Исакіевскую площадь, концогвардейскій манежъ, который паноминаетъ Партенонъ, прелестное строение г. Гваренги, сенатъ, документъ Петра І и спова Неву съ ея пабережными.

Я хотѣлъ отдохнуть, и мы сѣли на одну изъ лавокъ бульвара. Площадь была покрыта каретами, бульваръ—гуляющими. Между тѣмъ какъ я разсматривалъ знакомыя и пезнакомыя лица, нѣто, человѣкъ пожилой и хворой, присѣлъ на лавку возлѣ мена. Черты его мнѣ были знакомы, но время изгладило изъ мосей памяти его имя. Знакомый пезнакомецъ глядѣлъ на меня пристально, лицу, двѣ, три... и наконецъ я узпалъ въ немъ (Старожилова. «Какъ ты перемѣнилось!» воскликнули мы оба, глядя пристально друти на друга. «Какъ все перемѣнилось съ тѣхъ поръ, какъ я тебя видѣлъ здѣсь!» прибавилъ Старожиловъ съ тяжелымъ вздохомъ, отъ которого морщины на его лбу сдѣлались еще глубже. Я не стану тебя говорить о вопросахъ, которые мы дѣлали въ запуски другъ другу: можешь ихъ легко угадать; скажу только, что нашъ старый знакомый, узнавъ намѣреніе наше посѣтить академію, взглянулъ на часы и сказалъ мнѣ: «Теперь еще рано; къ тремъ часамъ я могу посѣть въ клубъ, гдѣ я должокъ пробовать новое вино и сказать мое мнѣніе на счетъ важнаго постановленія въ клубѣ, о которомъ я размышлялъ цѣлое утро». Важность, съ которой онъ говорилъ, заставила насъ улыбнуться. Къ счастію, Старожиловъ того не примѣтилъ и продолжалъ: «Прогулка мнѣ будетъ полезна, ибо сегодня солнце грѣетъ, какъ лѣтомъ. Я побреду съ вами въ академію вовсе не изъ любопытства; тамъ пичего хорошаго пѣтъ. Я давно недоволенъ нашими художниками во всѣхъ родахъ, но мнѣ нужно разсѣяніе, единственно разсѣяніе!» прибавилъ онъ, кашляя безпрестанно.

Между тѣмъ какъ мы идемъ медленными шагами въ академію, соображаясь съ походкою подагрика, я скажу тебя ми-моходомъ, что Старожиловъ, котораго мы знали въ молодости

1814.

245

нашей столь блестящаго, столь веселаго, столь разсѣяннаго,
нынѣ сдѣлался брюзгою, недовольнымъ, однимъ словомъ—совер-
шеннымъ образцомъ стараго холостаго человѣка. Ты помнишь,
что въ молодости онъ имѣлъ живой умъ, нѣкоторыя познанія и
большой навыкъ въ свѣтѣ. Нынѣ цвѣтъ ума его завялъ, прежняя
живость изчезла, познанія, не усовершенныя безпрестанными
трудами, изгладились или превратились въ закоренѣлые пред-
разсудки, и все остроуміе его погибло, какъ блестящій фейер-
веркъ. Конечно, разсудокъ забылъ шепнуть ему: «Старайся быть
полезенъ обществу! Недѣятельная жизнь, говоритъ мудрецъ хе-
ронейскій, — разслабляетъ тѣло и душу. Стоячая вода гпіетъ;
способности человѣка въ бездѣйствіи увядаютъ, и за молодостію
невидимо крадется время:

Прійдутъ, прийдутъ часы тѣ скучны,
Когда твои ланиты тучны
Престанутъ граціи трепать!

Тогда общество справедливою холодностію отмститъ тебе за то,
что ты былъ его безплоднымъ членомъ».

Старожиловъ, прожившій вертопрахомъ до нѣкотораго вре-
мени, проснулся въ сорокъ лѣтъ старикомъ, съ подагрою, съ
пулуразстроеннымъ имѣніемъ, безъ друга, безъ привязанностей
сердечныхъ, которыя составляютъ и мученіе, и сладость жизни;
онъ проснулся съ душевною пустотою, которая превратилась въ
эгоизмъ и мелочное самолюбіе. Ему все наскучило, онъ всѣмъ
недоволенъ: въ его время и лучше веселились, и лучше гово-
рили, и лучше писали. Трагедіи Княжнина, по его мнѣнію, лучше
трагедій Озерова; басни Сумарокова предпочитаетъ онъ баснямъ
Крылова, игру Сахаровой — игрѣ Семеновой и такъ далѣе. «Какъ
скучна пынѣшняя жизнь!» говоритъ онъ; и этому повѣрить можно.
Зачѣмъ, спрашиваю я,—зачѣмъ постоянно десять лѣтъ является
онъ въ клубѣ? Чтобы слушать, изобрѣтать или распускать го-
родскія вѣсти или газетпыя тайны, чтобы бранить нещадно все
новое и прославлять любезную старину, отобѣдать и заснуть за
чашкою кофе, при стукѣ шаровъ и при единообразномъ счетѣ

246

1814.

маркёра, который, пасчитавъ 48. непавистнымъ числомъ напо-
минаетъ ему его лѣта. Сопный садится онъ въ карету и сдва
просыпается въ театрѣ при первомъ ударѣ смычка.

Разговаривая съ нимъ о старинѣ, которую я выхвалялъ изъ
списхожденія, мы приближались къ академіи.

Я долго любовался симъ зданіемъ, достойшымъ Екатерины,
покровительцы павкъ и художествъ. Здѣсь на каждомъ шагу
просвѣщенный патріотъ долженъ благословлять намять монар-
хини, которая не столько завоевашіями, сколько полезными заве-
дениями, заслуживаетъ отъ признательнаго потомства пмя великой
и мудрой. (Сколько полезныхъ людей приобрѣло общество чрезъ
академію художествъ! Рѣдкое заведеніе у пасъ въ Россіи при-
несло столько пользы. Но чему приñисать это? Постоянному и
мудрому плану, которому слѣдуетъ съ давняго времени начальство,
и достойному выбору велиможъ дѣятельныхъ и просвѣщенныхъ
на мѣсто президентское. Я старъ уже; по при мысли о полез-
номъ дѣлѣ или учрежденіп для общества чувствую, что сердце
мое бьется живѣе, какъ у юноши, который не утратить еще
прелестной способности чувствовать красоту истинно полезнаго
и предается первому движению благородной души своей. Вступая
на лѣстницу, я готовъ былъ хвалить съ жаромъ монархини и
нѣкоторыхъ велиможъ, покровителей отечественныхъ музъ; по
докучный (Старожиловъ воскликнулъ, съ трудомъ переводя духъ
и отдыхая на первыхъ ступеняхъ: «Боже мой, какая крутая
лѣстница, и какъ опа узка. и какъ безобразна! И къ чему эта
Венера съ амазонками? Я никогда не былъ охотникъ до гинсовъ;
лучше ищего или все: вотъ мое правило. Здѣсь падлежало бы
поставить что-нибудь свое, произведешіе нашихъ художниковъ»,
и пр. и пр.

Толпа у дверей не позволила ему окончить своего критиче-
скаго замѣчанія, и мы остановились весьма кстати у двухъ пре-
веникихъ сатировъ, называемыхъ Теламонами или Атлантами
(мужескія каріатиды). «Вотъ украшепіе довольно странное», за-
мѣтилъ молодой художникъ, — «и которое повѣшіе художники

1814.

247

употребляли часто не кстати, а болѣе всего въ Парижѣ. Женскія
каріатиды еще безобразнѣе мужескихъ. Можно ли видѣть безъ
отвращенія прекрасную женщину, страдающую подъ тягостнымъ
бременемъ и съ необыкновеннымъ усилиемъ во всѣхъ членахъ и
мускулахъ поддерживающую цѣлое зданіе или огромную часть
онаго? Одно жестокое сердце можетъ любить такого рода из-
ображенія, и за тѣмъ-то, можетъ быть, французскіе артисты,
тайпо угождая вкусу Наполеона, ставили каріатиды вездѣ, гдѣ
только можно было. Въ нѣкоторыхъ его замкахъ каждую дверь
поддерживаютъ двѣ страдалицы. Въ самомъ музеумѣ ихъ мно-
жество. Здѣсь же сіи каріатиды приличны, ибо могутъ служить
образцами любопытнымъ молодымъ художникамъ».

Мы вошли въ ротонду, установленную гипсовыми слѣпками
съ антиковъ. «Вотъ консулъ Бальбусъ!» сказалъ мнѣ нашъ пут-
никъ, указывая на большаго всадника.—«Подлинникъ статуи най-
денъ въ Геркуланумѣ».

«Но эта лошадь вовсе не красива», замѣтилъ Старожиловъ
молодому артисту, качая головою.

«Вы правы», отвѣчалъ онъ.—«Конь не весьма статенъ, коро-
токъ, высокъ на ногахъ, шея толстая, голова съ выпуклыми
щеками, поворотъ ушей непрятный. То же самое замѣтите въ
другой залѣ у славнаго коня Марка Аврелія. Художники но-
вѣнніе съ большинъ искусствомъ изображаютъ коней. У насъ
передъ глазами Фальконетово произведеніе, сей чудесный конь,
живой, пламенный, статный и столь смѣло поставленный, что
одинъ иностранный, пораженный смѣлостію мысли, сказалъ мнѣ,
указывая на коня Фальконетова: онъ смететъ, какъ Россия! Но
я не смѣю мыслить вслухъ о конѣ Бальбуса, боясь, чтобы меня
не подслушали нѣкоторые упрямые любители древности. Вы себѣ
представить не можете, чтѣ теряетъ въ ихъ мѣнѣніи молодой
художникъ, свободно мыслящій о нѣкоторыхъ условныхъ красо-
тахъ въ изящныхъ художествахъ... Пойдемте далѣе».

Мы вошли въ другую залу, гдѣ находятся слѣпки съ непо-
дражаемыхъ произведенийъ рѣзца у Грековъ и Римлянъ: прекрас-

248

1814.

пое настёдіе древпости, драгоцёшные остатки, которые яспѣе
всѣхъ историковъ свидѣтельствуютъ о просвѣщеніи древнихъ;
въ нихъ-то искусство есть, такъ сказать, отголосокъ глубокихъ
познаній природы, страстей и человѣческаго сердца. Какое пистин-
ное богатство, какое разнообразіе! Здѣсь вы видите Геркулеса
Фарнезскаго, образецъ сплы душевной и тѣлесной. Вотъ уми-
рающій боецъ иш варваръ, вотъ комическій поэтъ и безподоб-
ный фавицъ! Здѣсь прекрасныя группы: Наокоонъ съ дѣтьми —
драматическое твореніе рѣзца неправѣстнаго! Вотъ Арія и Петусъ,
и семейство несчастной Ніобы! Здѣсь вы видите Венеру, образ-
зецъ всего красивѣйшаго, однимъ словомъ — Венеру Медицисъ.
Вотъ цѣлый рядъ колоссальныхъ бюстовъ Юпитера Олимпійскаго.

Кто маніемъ бровей колеблѣтъ неба сводъ,

Юпоны, Менсцлая, Аякса, Кесаря и пр. И цаконецъ—я спраши-
ваю себя—отъ чего сердце мое забилось сильнѣе?

Наполнилъ грудь восторгъ священный,
Благоговѣйный обнялъ страхъ,
Приятный ужасъ потаенный
Течетъ во всѣхъ монхъ костяхъ;
Въ весельи сердце утопаетъ,
Какъ будто Бога ощущаетъ,
Присутствующаго со мной!..
Я вижу, вижу Аполлона
Въ тотъ мигъ, какъ онъ сразилъ Пионна
Божественной своей стрѣлой!
Зубчата молнія сверкаетъ,
Звенить въ рукъ спущенный лукъ—
Ужасная эмія зіяетъ
И въ мигъ своей испускаетъ духъ.

Вотъ сей божественный Аполлонъ, прекрасный богъ стихо-
творцевъ! Взирая на сіе чудесное произведение искусства, я вспо-
минаю слова Винкельмана: «Я забываю вселенную», говоритъ
онъ.—«взирая на Аполлона; я самъ принимаю благороднѣйшую
осанку, чтобы достойнѣе созерцать его». Имѣя столь прекраснаго
бога покровителемъ, мудрепо ли—спрашиваю васъ—мудрено ли,
что одинъ изъ нашихъ поэтовъ воскликнулъ однажды въ при-
падкѣ піитической гордости:

Я съ возвышенною вездѣ жожу главой!

1814.

249

«Вотъ наши сокровища!» сказалъ художникъ Н., указывая на Аполлона и другіе антики.—«Вотъ источникъ нашихъ дарований, нашихъ познаній, истинное богатство нашей академіи, богатство, на котором основаны всѣ успѣхи бывшихъ, нынѣшнихъ и будущихъ воспитанниковъ! Отнимите у насъ это драгоцѣшное собраніе и скажите, какіе бы мы сдѣлали успѣхи въ живописи и въ ваяніи? Надобно желать, чтобъ оно еще было удвоено, утроено. Здѣсь многаго недостаетъ; но то, чтобъ есть, прекрасно: ибо слѣпки вѣрны и могутъ удовлетворить самаго строгаго наблюдателя древности».

Пройдя двѣ небольшія залы, мы увидѣли толпу зрителей передъ большою картиною. Вотъ новая картина г. Егорова! Одинъ пмя сего почтеннаго академика возбуждаетъ твое любопытство... Итакъ, я перескажу отъ слова до слова сужденіе о его новой картинѣ, то-есть, то, чтобъ я слушалъ въ глубокомъ молчаніи.

«Подойдемте поближе», сказалъ Старожиловъ, надѣвая съ комическою важностію очки свои.—«Я пемшаго наслышался объ этомъ художникѣ».

Художникъ изобразилъ истязаніе Христа въ темницѣ. Четыре фигуры выше человѣческаго роста: главная изъ нихъ, Спаситель, передъ каменнымъ столпомъ, съ связанными назадъ руками, и три мучителя, изъ которыхъ одинъ прикрѣпляетъ веревку къ столпу, другой снимаетъ ризы, покрывающія Искупителя, и въ одной рукѣ держитъ пукъ розогъ; третій воинъ, кажется, дѣлаетъ упреки Божественному Страдальцу; но рѣшительно опредѣлить намѣреніе артиста весьма трудно, хотя онъ и старался дать сильное выраженіе лицу воина—можетъ быть, для противуположности съ фигурюю Христа.

«Посмотрите», сказалъ намъ молодой художникъ,—«какъ туловище Христа нарисовано правильно, просто и благородно. Кажется, что глубокій вздохъ готовъ вырываться изъ подъятой груди его».

«Но лицо не соотвѣтствуетъ красотѣ всего тѣла», возразилъ Старожиловъ;—«признайтесь сами, что глаза его слишкомъ велики; въ нихъ нѣтъ ничего божественнаго».

250

1814.

«Я съ вам не совсем согласен: положеніе головы прекрасно, и въ лицѣ вы видите спільное выраженіе страданія, горести и покорности волѣ Отца Небеснаго».

«Къ сожалѣнію, эта фигура напоминаетъ изображеніе Христа у другихъ живописцевъ, и я напрасно ищу во всей картины оригинальности, чего-то поваго, необыкновеннаго, однимъ словомъ—своей мысли, а не чужой».

«Вы правы, хотя не совершенно: этотъ предметъ былъ написанъ иť сколько разъ. Но какая въ томъ нужда? Рубенсъ и Пуссенъ каждый писали его по своему, и если картина Егорова уступаетъ Пуссеневой, то конечно, выше картины Рубенсовой...»

«Какъ, что нужды? Пуссенъ и Рубенсъ писали истязаніе Христово: тѣмъ я стролѣ буду суду судить художника, тѣмъ я буду прихотливѣе. Еслибъ какой-нибудь, впрочемъ и весьма искусный живописецъ вз düşалъ написать картину Преображенія, я сказалъ бы ему: конечно, вы не видали картины Рафаеловой? Еслибъ поэтъ вз düşалъ написать намъ ИFIGЕНІЮ въ Авлидѣ, я сказалъ бы ему: ее написалъ Распѣкъ прежде тебя, и такъ далѣе».

«Но признайтесь, по крайней мѣрѣ, что мучитель, прикрѣпленію чій веревку, которою связаны руки Христа, написанъ прекрасно, правильно и можетъ назваться образцомъ рисунка. Онъ ясно доказываетъ, сколько г. Егоровъ силенъ въ рисункѣ, сколько ему извѣстна ему апатомія человѣческаго тѣла. Вотъ оригинальность нашегоъ живописца!»

«Я что все справедливо; но къ чему усилие сего человѣка? Чтобы затянуть узелъ? Я вижу, что живописецъ хотѣлъ написать академическую фигуру и написалъ ее прекрасно; но я не одни хъ побѣдныхъ трудностейъ ищу въ картинѣ. Я ищу въ пей бо-лѣе: я ищу въ пей иши для ума, для сердца; желаю, чтобъ она сѣдлала на меня спільное впечатленіе, чтобъ она оставила въ сердцѣ моемъ продолжительное воспоминаніе, подобно прекрасному драматическому представлению, если изображаетъ предметъ важный, трогательный. Къ тому же согласитесь, что другой мучитель поставленъ дурно. А вонътъ?... Онъ вовсе лишний, онъ пи

1814

251

на кого не глядитъ, хотя глаза его отверзты пеобыкновешнымъ образомъ... Къ чему—спрашиваю васъ—на примскомъ воинѣ шлемъ съ змѣемъ, и почему въ темницѣ Христовой лежитъ желѣзная рукавица? Ихъ начали употреблять десять вѣковъ или болѣе послѣ Рождества Христова; не значитъ ли это»...

«Конечно такъ!» сказалъ Старожилову какой-то незнакомецъ, который долго вслушивался въ разговоръ (мы приняли его за художника),—«конечно такъ! Если художники наши будутъ болѣе читать и разсматривать прилежнѣе книги, въ которыхъ представлены обряды, одежды и вооруженіе древнихъ, то подобныхъ анахронизмовъ дѣлать не будутъ»

«Но признайтесь, государь мой, признайтесь, отложа всякое пристрастіе, что это картина обещаетъ дальнѣйшіе усилийи. Если обстоятельства, которые часто не благопріятствовали нашимъ артистамъ, если обстоятельства позволятъ ея живописцу заниматься постоянно сочиненіемъ большихъ картинъ, то можно ожидать, что онъ, утвердясь въ выборѣ, въ употребленіи и согласованіи красокъ и познакомясь со многими механическими премами (тайны, которые долженъ угадывать художникъ въ живописномъ дѣлѣ), при твердой, правильной и красивой его рисовѣ, при изобрѣтательномъ и благоразумномъ даровашіи, со временемъ не уступитъ лучшимъ живописцамъ италіанской, французской и испанской школы».

Будучи отъ природы списходительнѣе и любя паслаждаться всѣмъ прекраснымъ, я съ большимъ удовольствіемъ смотрѣлъ на картину г. Егорова и сказалъ мысленно: «Вотъ художникъ, который приноситъ честь академіи, и которымъ мы, Русскіе, можемъ справедливо гордиться».

Въ слѣдующихъ компатахъ продолжались выставки, и по большей части молодыхъ воспиташниковъ академіи. Я смотрѣлъ съ любопытствомъ на ландшафтъ, изображающій видъ окрестностей Шафгаузепа и хижину, въ которой государь императоръ съ великою чистинею Екатериною Павловною угодщы новымъ Филемоюмъ и Бавкидою. Вдали видно падение

252

1814.

Рейна, не всьема удачно написанное. Въ той же самой ком-
натѣ проектъ на соборную церковь и два проекта для мо-
цумента изъ отнятыхъ у непріятеля пушекъ: оба не соотвѣт-
ствуютъ прекрасной и высокой мысли. Вотъ празднованіе
Насхи въ Парижѣ Александромъ и его побѣдоносными войсками.
Какой предметъ для натріота! Съ какимъ чистѣйшимъ удоволь-
ствіемъ смотрѣлъ я на эту картину! Толны парода и войска
представлены ясно; но я замѣтилъ, что цвѣтъ неба и облаковъ
холоденъ и тяжелъ.

Мпожество зрителей всякаго званія толлились передъ большою
картиною, изображающею Христа съ учениками и блудницею.
Одни хвалили съ жаромъ, другіе осуждали. De gustibus non est
disputandum! «Видно, что живописецъ», сказалъ памъ молодой
нашъ путеводитель,—«живописецъ, скупой на искусство и вкусъ,
не пощадилъ полотна, розовой и голубой краски».

«И времени», прибавилъ Старожиловъ.

«Вы видите здѣсь и другую картину: Венеру розовую на
голубомъ полѣ, съ голубками и съ Купидономъ—пеудачное под-
ражаніе Тиціану или китайскимъ картинамъ безъ тѣней; Венеру,
которая не имѣетъ ни малѣйшаго сходства съ Венерою Омера,
Овидія или Лукреція, но живымъ образомъ напоминаетъ памъ
каргую-нибудь богиню изъ шуточной поэмы Майкова или изъ
Эпсиды, вывороченной на изнанку. Вы видите тамъ, на
другой стѣнѣ, тріумфъ государя, на подобіе Рубенса. Теперь
взгляните на этого больнаго старика съ факеломъ, подражаніе
Кирару де-ла Нотте, и признайтесь, что эти живописцы въ
своемъ подражашніORIGINALISATION
Опи-то могутъ назваться со
временемъ основателями новой италіанской школы, la scuola
Pietroborghese, и затмить своею чудесною кистію славу своихъ
соотечественниковъ, славу Рафаеля, Кореджіо, Тиціана, Альбана
и проч.».

Пускай глаза наши, ослѣленные яркими красками сихъ жи-
вописей, на которыхъ Нютонъ могъ бы открыть всѣ преломленія
луча солнечнаго, пускай глаза наши отдохнутъ на произведеніи

1814.

253

г. Есакова. Вотъ его рѣзные камни: одинъ изображаетъ Геркулеса, бросающаго Юласа въ море, другой—Кіевлянина, переплывшаго Диѣпръ. Большая твердость въ рисункѣ! Пожелаемъ искусному художнику болѣе навыка, безъ котораго нѣтъ легкости и свободы въ отдѣлкѣ мелкихъ частей. Смѣлости у него довольно, а знаний?.. «Вѣкъ живи, вѣкъ учись», сказалъ Старожиловъ. — «Согласитесь однакоже», шепнулъ онъ молодому художнику, — «согласитесь, что, кромѣ картины Егорова, мы ни-чего еще не видѣли совершеннаго или близкаго къ совершенству».

«Можетъ быть!» отвѣчалъ онъ;—«но прошу васъ взглянуть на рисунокъ Уткина. Этотъ превосходный рисунокъ, какъ вы видите, изображаетъ святую фамилию съ Гвидо Рени. Другой рисунокъ — портретъ князя Александра Борисовича Куракина и съ него гравированный портретъ сего вельможи».

«Вотъ истинное искусство!» сказалъ Старожиловъ, измѣняя своему прекрасному правилу: Nil admirari. — «Г. Уткинъ, извѣстный и уважаемый въ Парижѣ, можетъ стать на ряду съ лучшими граверами въ Европѣ. Конечно, и въ отечествѣ своемъ найдетъ онъ людей просвѣщенныхъ, достойныхъ цѣнителей его рѣдкаго таланта!»

Но съ какимъ удовольствіемъ смотрѣли мы на портреты г. Кипренскаго, любимаго живописца нашей публики! Правильная и необыкновенная пріятность въ его рисункѣ, свѣжесть, согласіе и живость красокъ, все доказываетъ его дарованіе, умъ и вкусъ нѣжный, образованный ¹).

¹) Въ собрании портретовъ г. Кипренскаго, по важности предмета и по отдѣлкѣ, занимаютъ первое мѣсто два портрета великихъ князей Николая Павловича и Михаила Павловича; голова старика съ свѣдою бородою, или образецъ для апостольской головы; имъ же гравированный портретъ и весьма схожій славнаго актера Дмитревскаго, и рисованный чернымъ карандашемъ—Фигнера славнаго согласитая нашей арміи, о которомъ можно сказать, что Тассъ говорилъ о Вафринѣ:

... per dritto sentier tra regie porte
Trapassa, ed or dimanda, ed or risponde.
A dimande a risposte astute e pronte
Accoppia baldanzosa audace fronte.

254

1814.

Старожиловъ, къ удивлѣю нашему, пѣшія смастерскою его кистью и, открывъ въ своей памяти два итальянскіе стиха, сказалъ ихъ съ необыкновеннойъ живостію:

Manca il parlar: di vivo altro non chiedi:
Nè manca questo ancor, s'a gli occhi credi.

«Видите ли», продолжалъ онъ, — «видите ли, какъ обращаются наши живописцы? Скажите, чтобъ былъ г. Кипренскій, еслиъ онъ не былъ въ Парижъ, если бы»...

«Онъ не былъ еще въ Парижѣ, ни въ Римѣ», отвѣчалъ ему художникъ.

«Ото удивительно. удивительно!» повторилъ Старожиловъ.

«Почему? Развѣ нѣтъ образцовъ и здѣсь для портретнаго живописца? Развѣ Эрмитажъ закрытъ для любопытнаго, а особенно для художника? Развѣ не позволяется художнику списывать тамъ портреты съ Вандика, нейзажисту учиться падѣ богатымъ собраниемъ картины единственныхъ въ своемъ родѣ?

Di qua di là sollecito s'aggira
Per le vie, per le piazze e per le tende.
I guerrier' i de-trier' l'arme rimira;
L'arti e gli ordini osserva, e i nomi apprende.
Nè di ciò pago, a maggior' cose aspira:
Spia gli occulti disegni, e parte intende.
Tanto s'avvolge, e così destro e piano...

То-есть: «Прямымъ путемъ проходитъ чрезъ врата царскіе. Дѣлаетъ вопросы, дастъ отвѣты; хитрымъ вопросамъ и быстрымъ отвѣтамиъ соответствуетъ его смѣлое и гордое чело. Туда и сюда проходитъ торопливыми шагами, чрезъ пути и илюзади между шатровъ непріятельскихъ. Осматривая рядъ воиновъ, коней и оружіе, замѣчаетъ порядокъ, искусство воиновъ; познаетъ ихъ имена. Сего не довольно: онъ стремится къ высшей цѣли: проникаетъ въ тайные замыслы и хитрыя намѣренія враговъ».

Нашъ Фигнеръ старцемъ въ станъ враговъ
Цдетъ во мракѣ ночи:
Какъ тѣнь, прокрался вкругъ шатровъ:
Все зрѣли быстры очи.
И станъ еще въ глубокомъ снѣ,
День свѣтлый не проглянулъ,
А онъ—ужь витязь на конѣ,
Уже съ дружиной грянулъ...

Жуковскій.

1814.

255

Или вы думаете, что нуженъ непремѣшно воздухъ римскій для
артиста, для любителя древности, что ему нужно долговременное
пребываніе въ Парижѣ? Въ Парижѣ! Согласенъ! Но сколько
дарованій погибло въ этой столицѣ? Разсѣяwere, всѣ прелести
свѣта не только препятствовали развитію дарованія, по губли
его на вѣки».

«Вотъ московскіе виды», сказалъ молодой художникъ, указывая на картины, изображающія Камешный мостъ, Кремль и пр. съ большою истинною и искусствомъ.

Какія воспоминанія для московскаго жителя! Разсматривая
живопись, я погрузился въ сладостное мечтаніе и готовъ былъ
воскликнуть почти то же, что Эней у Гелена, въ долинахъ Хао-
нейскихъ, гдѣ все чудеснымъ образомъ напоминало изгнашику
его священную Трою, рощи, луга и источники родыны пезаб-
вешной ¹); я готовъ былъ сказать моимъ товарищамъ:

Что матушки Москвы и краше, и милѣе?

Но Старокилловъ разсѣялъ воспоминаніе о древней бѣлока-
менной столицѣ громкимъ и безпрерывнымъ смѣхомъ, разema-
тривая чудесныя мозанки, въ той же комнатѣ выставленны. Я
взглянулъ на нихъ съ сегодняшніемъ, пожалъ плечами и пошелъ
въ другую комнату. гдѣ окидалъ насъ портретъ покойнаго графа
А. С. Строганова, писанный г. Варпскомъ. Вокругъ него мы
пашли толпу зрителей: одни хвалили смѣлось кисти; отдѣлку
пластья, бѣлаго глазета и весь рисунокъ картины; другіе, па-
противъ того, утверждали, что краски вообще тусклы, отдѣла
груба, нетцательна и пр. и пр. и пр.; а я восхищался удиви-
тельнымъ сходствомъ лица.

«Такъ, это онъ, точно онъ!» сказалъ какой-то пожилой чело-
вѣкъ нашему путеводителю. — «Эта прекрасная картина г. Вар-

¹) Procedo, et parvam Troiam, simulataque magnis Pergama et arentem Xanthi cognomine rivum. Adgnosco Scaeeaeque amplector limina portae, et pr.

Aencid. liber III

256

1814.

пека возбуждаетъ въ мой памяти тысячу горестныхъ и сладкихъ воспоминаній! Она жило представляетъ лицо нокойнаго графа, сего просвѣщешаго покровителя и друга наукъ и художествъ, велиможу, котораго мы будемъ всегда оплакивать, какъ дѣти — нѣжнаго и понечительнаго отца. Полезные совѣты, лестное одобрение зпатока, рѣдкое добродушіе, истинный признакъ великой и прекрасной души, желаніе быть полезнымъ калдому изъ насъ, пламенная, ко просвѣщешая любовь къ отечеству, любовь ко всему, чтò можетъ возвысить его славу и сіяніе, вотъ чѣмъ отличился почтенный президентъ нашей академіи, вотъ чтò мы будемъ воспоминать со слезами вѣчной признательности, и чтò искусная кисть г. Варнека столь живо напоминаетъ всѣмъ академикамъ, которые имѣли счастіе пользоваться покровительствомъ любезнѣйшаго и добрѣйшаго изъ людей! Черты, незабвешыя черты нашего мецената будутъ намъ всегда драгоцѣнны!

Художникъ говорилъ съ большимъ жаромъ, и слезы навернулись на его глазахъ. Я былъ выѣ себя отъ радости, ибо я раздѣлялъ волю его чувства. Самъ Старожиловъ былъ тронутъ и долго стоялъ въ молчаніи предъ почтешымъ ликомъ почтеннаго старца, престарѣлаго Нестора искусствъ, истиншаго образца людей государственныхъ, велиможи, который доказалъ краснорѣчивымъ примѣромъ цѣлой жизни, что вышній сань заимствуетъ прочное сіяніе не отъ богатства и почестей наружныхъ, но отъ истиншаго, неотъемлемаго достоинства души, ума и сердца.

Долго сладкое впечатлѣніе оставалось въ моей душѣ, и я, занятый разговоромъ почтешаго художника, прошелъ безъ вниманія мимо пѣкоторыхъ картишъ, ученической работы, иностранныхъ, которые на сей разъ какъ будто нарочно согласились уступить безспорно преимущество нашимъ художникамъ, выставя безобразныя и уродливыя произведенія своей кисти. Мы остановились у подножія Актеона (изобрѣтенія г. Мартоса), большой статуи, отлитой для графа Н. П. Румянцева г. Екимовымъ: прекрасное произведение русскихъ художниковъ! «Замѣьте, сказалъ намъ служливый путеводитель нашъ, — «замѣьте», что литейное

1814.

257

искусство сдѣлало большой шагъ въ Россіи подъ руководствомъ
г. Екимова» ¹).

Картина г. Куртели «Спарташецъ при Фермопилахъ» при-
влекла наше вниманіе. Прекрасный юноша, сразившийся за сво-
боду Греціи, умираетъ одинъ, безъ помощи, безъ друга, въ
мѣстахъ пустынныхъ. Кровавый долгъ Спартѣ отдалъ, оружіе
избито, кровь пролита ручьми изъ ранъ глубокихъ и смертель-
ныхъ, и послѣднія минуты убѣгающей жизни принадлежатъ ему:
послѣдніе взоры, исполненные страданія и любви, устремлены на
медальонъ, изображающій черты ему любезныя. «Вотъ прекрас-
ная мысль», сказалъ я моимъ товарищамъ,— «и выраженная мат-
стерскою кистію». Но они замѣтили, и справедливо, что въ фи-
турѣ нѣтъ ни соразмѣрности, ни согласія. «Это тувовище не-
большаго фавна, приставленное къ ногамъ Боргезскаго борца»,
сказалъ молодой художникъ; — «конечно, много истины въ выра-
жении лица и мертвешности другихъ членовъ; по признаюсь вамъ,
я неохотно смотрю на подобныя сему изображенія. И можно ли
смотрѣть сокойно на картины Давида и школы, имъ образован-
ной, которая напоминаетъ намъ одни ужасы революціи: терзаніе
умирающихъ пасиельственшою смертію, оцѣпеньіе глазъ, трене-
щія, поблѣднѣлые уста, глубокія рашы, судороги, однимъ сло-
вомъ—ужасную побѣду смерти надъ жизнію? Согласенъ съ вами,
что это представлено съ большою живостію; но эта самая истина
отвратительна, какъ пѣкоторыя истины, изъ природы почерпнутыя,
которыя не могутъ быть пришиты въ картишѣ, въ статуѣ, въ
поемѣ и на театру».

Разговаривая такимъ образомъ, мы оставили академію. Если
мое письмо не наскучило пустышику, то я сообщу тебе продолж-

¹) Оглитая г. Екимовымъ фигура Актеона, по разобраніи формы, не была ни определена, ни отчеканена; но отлитіе оной такъ совершенно, что по отбитіи путцевъ, чрезъ которые течетъ въ форму растопленный металлъ, осталось только всю фигуру пройти пескомъ, для того-ей дать общий цвѣтъ. Хвала г. Екимову, особливо за удачное во всѣхъ частяхъ отлитіе колоссальныхъ статуй для Казанскаго собора, также конченныхъ безъ чеканки!

17

258

1814.

ЖЕХТЕВАЯ ПРОГУЛКА И РАЗГОВОРА О ХУДОЖЕСТВАХЪ. Прости до первой ночти.

NN.

P. S. На третій день мосей прогулки въ академію я кончил мое письмо къ тебе и готовъ былъ его запечатать, какъ вдругъ миѣ пришла на умъ следующая мысль: Если кто-нибудь прочитаетъ то, чтò я соать притемлю въ откровенной бесѣдѣ?... «Что пужды», отвѣчалъ молодой художникъ Н., которому я прочиталъ мое письмо,—«что пужды? Развѣ вы обидѣли кого-нибудь изъ художниковъ, достойныхъ уваженія? Выставя картину для глазъ цѣлаго города, развѣ художникъ не подвергаетъ себя похвалѣ и критикѣ добровольно? Одинъ маларъ гтѣвается за суждение знатока или любителя; истинный талантъ не страшится критики; напротивъ того, онъ любить ее, онъ уважаетъ ее, какъ истинную, единственную путеводительницу къ совершенству. Знаете, что убиваетъ дароватіе, особливо если оно досталось въ удѣльѣ человѣку безъ твердаго характера? Хладнокровіе общества: оно ужасівѣ всего! Какія сокровища могутъ замѣнить лестное одобрение людей чувствительныхъ къ прелестямъ искусствъ! Одинъ богатый певѣжда заказалъ картину моему приятелю; картина была написана, и художникъ получилъ кучу золота... Новѣрите ли, онъ былъ въ отчалшіи. Ты недоволенъ платою? спросилъ я.—О штѣтъ, я награждешь слишкомъ щедро!—Что же огорчаетъ тебя?—Ахъ, любезный другъ, моя картина досталась певѣждѣ и стшіетъ въ его кабинетѣ: что миѣ въ золотѣ безъ славы! — Въ Нарикѣ художники знаютъ свою выгоду. Они живутъ въ тѣсной связи съ писателями, которые за нихъ сражаются съ журналистами, съ знатоками и любителями и проливаютъ за нихъ источники черниль. Двѣ, три недѣли, часто мѣсяцъ зашиваютъ они публику послѣ перваго выставленія картинъ». «Это все справедливо; но я могъ ошибаться». «Что пужды, если безъ намѣренія!» «Но я употребилъ въ моемъ письмѣ новые выражения, напримѣръ: механическій приемъ (въ живописномъ дѣлѣ), желая изъяснить то, чтò Французы называютъ

1814.

259

le faire, и боюсь»... «Нускай другие переведутъ лучше, исправьке; у насъ еще не было своего Мешга, который открылъ бы памъ тайны своего искусства и къ искусству живописи присоединилъ другое, столь же трудное, искусство изъяснить свои мысли. У насъ не было Вишкельмана... Но запечатайте, запечатайте письмо: его пикто не прочитаетъ!» повторилъ художникъ съ хитрою улыбкою. И его слова успокоили меня, хотя не совершено. Признаюсь тебе, любезный другъ, я боюсь огорчить нашихъ художниковъ, которые перѣдко до того простираютъ ревность къ своей славѣ, что малѣйшую критику, самую умѣршую, самую осторожную, почитаютъ личнымъ оскорблешіемъ.

17*

VI.

НѣЧТО О ПОЭТѣ

И поэзіи

Поэзія, сей пламень небесный, который менѣе или больше
входить въ составъ души человѣческой, сіе сочетаніе воображе-
нія, чувствительности, мечтательности, поэзія нерѣдко составлять
и муку, и услажденіе людей, единоственно для нея созданныхъ.
«Вдохновеніемъ генія тревожится поэтъ», сказалъ извѣстный
стихотворецъ. Это совершенно справедливо. Есть ми處ды дѣя-
тельной чувствительности; ихъ испытали люди съ пистиннымъ да-
рованіемъ; ихъ-то должно любить на лету живописцу, музыканту
и больше всѣхъ поэту,— ибо онъ рѣдко, преходящіи и зависѣть
часто отъ здоровья, отъ времени, отъ выйянія вынужныхъ пред-
метовъ, которыми по произволу мы управлять не въ силахъ.
Но въ минуту вдохновенія, въ сладостную минуту очарованія
поэтическаго, я никогда не взялъ бы пера моего, если бы на-
шелъ сердце снособное чувствовать то, чтò я чувствую,
если бы могъ передать ему всѣ тайныя помышленія, всю свѣ-
жество моего мечтанія и заставить въ немъ тренетать тѣ же
струны, которые издали голосъ въ моемъ сердцѣ. Гдѣ сыскать
сердце, готовое раздѣлить съ нами всѣ чувства и опущенія
наши? Нѣтъ его съ нами, и мы прибѣгаемъ къ искусству вы-

1815.

261

ракать мысли свои—въ сладостной надеждѣ, что есть на землѣ
сердца добрыя, умы образованные, дія которыхъ сильное и благ-
городное чувство, счастливое выраженіе, прекрасный стихъ и
страница живой, краснорѣчивой прозы суть сокровища пистин-
ныя... «Они не могутъ читать въ моемъ сердцѣ, но прочитаютъ
книгу мою», говорилъ Монтань, и въ самыя бурныя времена Фран-
ціи, при звукѣ оружія, при заревѣ костровъ, зажженныхъ сус-
вѣріемъ, писалъ Опыты свои и, бесѣдуя съ добрыми сердцами
всѣхъ вѣковъ, забывалъ недостойныхъ современниковъ.

Нѣкто сравнивалъ душу поэта въ минуту вдохновенія съ
растопшеннымъ въ гориллѣ металломъ: въ сильномъ и постоян-
номъ пламени онъ долго остается въ первобытномъ положеніи,
долго недвижимымъ; но раскалѣный рдѣется, закшаетъ и клюко-
четъ, сиятьй съ огня—въ одну минуту успокоивается и упадаетъ.
Вотъ прекрасное изображеніе поэта, котораго вся жизнь должна
приготовлять нѣсколько плодотворныхъ минутъ; всѣ предметы,
всѣ чувства, все зримое и незримое должно распалять его душу
и медленно приближать сіи ясныя минуты дѣятельности, въ ко-
торыя столь легко изображать всю исторію нашихъ впечатлѣній,
чувствъ и страстей. Плодотворная минута поэзіи, ты быстро
изчезаешь, но оставляешь вѣчные слѣды у людей, владѣющихъ
языкомъ боговъ!

Люди, счастливо рожденные, которыхъ природа щедро на-
дѣлала памятію, воображеніемъ, огненнымъ сердцемъ и великимъ
разсудкомъ, умѣющими давать вѣриное паправленіе и памяти, и
воображенію,—сіи люди, имѣть, безъ сомнѣнія, даръ выра-
жаться, прелестный даръ, лучшее достояніе человѣка, ибо посред-
ствомъ его онъ оставляетъ вѣришіе слѣды въ обществѣ и
имѣть на него сильное вліяніе. Безъ него ге было бы ничего
продолжительнаго, вѣрнаго, определнаго, и то, чтō мы назы-
ваемъ безсмертіемъ на землѣ, не могло бы существовать. Вѣки
мелькаютъ, памятники рукъ человѣческихъ разрушаются, изust-
ныя преданія измѣняются, изчезаютъ; по Омерѣ и книги свя-
щения говорятъ о протекшемъ. На нихъ основана опытность

262

1815.

человѣческая. Вѣчные кладези, откуда мы почерпаем истины
утѣшительныя или печальныя, чтò даеть вам сию прочность?
Искусство письма и другое, важнѣйшее, искусство выражения.

Сей даръ выражать и чувства, и мысли свои давно подчиненъ строгой наукѣ. Онъ подлежить постояннымъ правиламъ, пропстекшимъ отъ опытности и наблюдения. Но самое изученіе правилъ, безпрестанное и упорное наблюденіе изящныхъ образцовъ, недостаточны. Надобно, чтобы вся жизнь, всѣ тайны мышленія, всѣ пристрастія клонились къ одному предмету, и сей предметъ долженъ быть искусство: поэзія—осмѣлось сказать— требуетъ всего человѣка.

Я желаю—пускай назовутъ страшнымъ мое желаніе! — желаю, чтобы поэту предшествали особенный образъ жизни, піитическую діятику, однимъ словомъ—чтобы сдѣлали науку изъ жизни стихотворца. Эта наука была бы для многихъ едва ли не полезѣе всѣхъ Аристотелевыхъ правилъ, по которымъ научаемся избѣгать ошибокъ, но какъ творить піятие—никогда не научимся!

Первое правило сей науки должно быть: живи какъ пишешь, и пиши какъ живешь; talis hominibus fuit oratio, qualis vita. Иначе всѣ отголоски лиры твоей будутъ фальшивы. Къ чему произвела тебя природа? Чтò влючила въ сердце твое? Чѣмъ пѣтняется воображеніе—часто противъ вои твоей? При чтеніи какого писателя трепеталъ твой геній съ непзятымою радождествію, и гластъ, громкій гластъ твоей піитической совѣсти воскликалъ: Проснись, и ты поэтъ! При чтеніи творцовъ эпическихъ? Итакъ, удались отъ общества, окружли себя природою: въ типѣ сельской, посреди грубыхъ, не испорченныхъ нравовъ читай исторію временъ протекшихъ, поучаются въ печальныхъ лѣтописяхъ міра, узнавай человѣка и страсти его, но исполнись любви и благоволенія ко всему человѣчеству: да будутъ мысли твои важны и величественны, движенія души твоей нѣжны и страстны, но всегда покорены разсудку, спокойному властелину ихъ. Этого мало! Эпическому стихотворцу надобно все испытать, обѣ фортуны: подобно Тассу—любить и страдать всѣмъ сердцемъ, подобно Камоонсу—сражаться за отечество, обтекать всѣ страны,

1815.

263

вопрошать всѣ народы дикіе и просвѣщенные, вопрошать всѣ
памятники искусства, всю природу, которая говоритъ всегда
краснорѣчиво и внятно уму возвышенному, обогащенному опы-
тами, воспоминаніями; однимъ словомъ—надобно, забывъ всѣ
ничтожныя выгоды жизни и самолюбія, пожертвовать всѣмъ
славѣ и тогда только погрузиться (не съ дерзостію кичливаго
ума, по съ рѣшимостію человѣка, носящаго въ груди своей
внутреннее сознаніе собственной силы), тогда только погрузиться
въ бурное и пространное море эпопен...

Жить въ обществѣ, носить на себѣ тяжелое ярмо должностей, часто ниттожныхъ и суетныхъ, и хотѣть согласовать выгоды самолюбія съ желаніемъ славы есть требованіе истинно суетное. Что образъ жизни дѣйствуетъ сильно и постоянно на талантъ, въ томъ и пѣть сомпѣнія. Примѣръ тому—Французы: ихъ словесность, столь богатая во всѣхъ родахъ, не имѣетъ ни эпопен, ни исторіи. Ихъ пищатели по большей части жили по-среди шумнаго города, носреди всѣхъ обольщеній двора и праздности, а исторія и эпопея требуютъ вниманія постояннаго и сей важности, и сей душевной силы, которую общество, не только что отнимаетъ у человѣка разсѣяннаго, но упречтѣаетъ совершенно. «Хотите ли быть краснорѣчивыми пищателями?» говоритъ краснорѣчивая женщина нашего времени,—«будьте добродѣтельны и свободны, почитайте предметъ любви вашей, пищите безсмертія въ любви, Божества въ природѣ; освятите душу, какъ освящаютъ храмъ, и ангелъ возвышенныхъ мыслей предстанетъ вамъ во всемъ велелѣніи!» Прелестныя строки, исполненныя пистины, васъ разсѣянные умы или не поймутъ, или прочитаютъ съ гордымъ презрѣніемъ.

Взглянемъ на жизнь иѣкоторыхъ стихотворцевъ, которыхъ
имена столь любезны сердцу нашему. Горацій, Катуллъ и Ови-
дій такъ жили, какъ пищали. Тибуллъ не обманывалъ ни себя,
ни другихъ, говоря покровителю своему Мессалѣ, что его не
образуютъ ни тріумфы, ни пышный Римъ, но спокойствіе полей,
здоровый воздухъ лѣсовъ, мягкіе луга, родимый ручеекъ и эта

264

1815.

хижина съ простымъ соломеннымъ кровомъ, ветхая хижина, въ которой Делія оплідасть его съ распунченными власами по высокой груди. Петрарка точно стоять оперинсья на скалу Вокнозскую, погруженный въ глубокую задумчивость, когда вылетали изъ устьі его гармоніческіе стихи:

sott' un gran sasso
In una chiusa valle, ond' esce Sorga,
Si sta: nè chi lo scorga
V'è, se no Amor, che mai nol lascia un passo;
E Immagine d'una che lo strugge.

(Частливый Шолль мечталъ подъ ветхими и тѣнствыми древами Фонтенейскаго убѣжина; тамъ сожалѣть онъ объ утратѣ юности, объ утратѣ невѣрыхъ наслажденій любви. Богдановичъ жилъ въ мірѣ (фантазіи, имъ созданномъ, когда рука его рисовала плашћительное изображеніе Душеньки ¹). Деракавинъ на дикихъ берегахъ (Супы, орошенный княщю ея пѣною, воспѣвалъ водопадъ и Бога въ прорѣческомъ изступленіи. И въ наши времена, ботѣ обильныя славою, нежели благопріятныя музамъ, Гуковскій, оторванный Бемююю отъ милыхъ полей своихъ, Гуковскій, одаренный пламеннымъ воображеніемъ и рѣдкою сносясْдостію передавать другимъ глубокія ощущенія души сильной и благородной, въ сталѣ вошновъ, при громѣ пушекъ, при заврѣнѣ пылающей столицы писалъ вдохновенные стихи, исполненные огня, движенья и спы.

Если образъ жизни имѣть столь сильное вѣяніе на произведеніе поза, то воспитаніе действуетъ на него еще сильнѣе. Ничто не можетъ изгладить изъ памяти сердца нашегоъ первыхъ, сладостныхъ впечатлѣній юности. Время украшаетъ ихъ и даетъ имъ восхитительную прелѣсть. Въ среднемъ возрастѣ зримые предметы слабо врѣзываются въ памяти, и душа, утомленная

¹) Богдановичъ жилъ въ совершенномъ уединеніи. У него были два товарища, достойные добродушнаго Лафонтена: котъ и пѣтухъ. Объ нихъ онъ говорилъ, какъ о друзьяхъ своихъ, разсказывалъ чудеса, безпоконлся объ ихъ здоровьѣ и долго оплакивалъ ихъ кончину.

1815.

265

онцущеніями, пренебрегаетъ ими: ее занимаютъ одинъ страсти. Въ преклонныхъ лѣтахъ человѣкъ не пріобрѣтаетъ, и последнимъ его сокровищемъ остается то единственно, чѣмъ онъ запасъ себя въ молодости. Такимъ образомъ природа соединяетъ вечеръ съ утромъ жизни, какъ вечерняя заря сливается съ утреннею въ долгіе дни лѣта подъ нашимъ сѣвернымъ небомъ.

Если первыя впечатлѣнія столы сильны въ сердцѣ каждаго человѣка, если не изглаживаются во все теченіе его жизни, то тѣмъ болѣе они должны быть сильны и сохранять неувя-
даемую свѣжесть въ душѣ писателя, одареннаго глубокою
чувствительностію:

У тѣшно вепоминать подъ старость дѣтеки лѣты,
Забавы, рѣзвоности, различные предметы,
Которые тогда увеселяли насъ!

Если бы мы знали подробно обстоятельства жизни великихъ
писателей, то безъ сомнѣнія, могли бы найти въ ихъ творе-
ніяхъ слѣды первыхъ, всегда сильныхъ онцущеній. Сердце
имѣтъ свою особенную память. Руссо помнилъ начало пѣсни,
которую ему напѣвала его добродушная тетка. Молодой Аріостъ,
въ бытность свою во Флоренціи, влюбился въ прелестную жен-
щину; онъ часто посѣщалъ ее, цѣлые часы въ глубокомъ без-
молвіи проспекивалъ, любуясь красавицею, которая вышивала по
серебру пурпурнымъ шелкомъ; впечатлѣніе прелестныхъ рукъ
навсегда осталось въ памяти любовника, и столѣ сильно, что
вносядствіи времени, разсказывая битву Мандрикара съ злопо-
лучнымъ Сербиномъ, онъ сравниваетъ алую кровь, текущую
изъ глубокой раны юноши, съ пурпурными начертаніями, ко-
торыя вышивала по серебру бѣлосѣжная рука изабвенной
Флорентинки. Нѣжныя сердца помнятъ тѣ мѣста въ Виргиліи,
гдѣ поетъ говорить о своей милой Мантуй: стихи римскаго
Омера исполнены воспоминаній о юности; они исполнены сихъ
глубокихъ, неизгладимыхъ впечатлѣній, которые погружаютъ
читателя въ сладкую задумчивость, паноминая ему его собствен-
ную жизнь и ясную зарю молодости.

266

1815.

Климатъ, видъ неба, воды и земли, все действуетъ на душу поэта, отверзтую дія впечатлійній. Мы видимъ въ пѣсняхъ сѣверныхъ скальдовъ и эрскихъ бардовъ нѣчто суровое, мрачное, дикое и всегда мечтательное, напоминающее и насмурное небо сѣвера, и туманы морскіе, и всю природу, скудную дарами жизни, но всегда величественную, прелестную и въ ужасахъ. Мы видимъ непзгладимый отнечатокъ климата въ стихотворцахъ полуденныхъ — нѣкоторую пѣгу, роскошь воображенія, свѣжесть чувствъ и ясность мыслей. напоминающія и небо, и всю благотворную природу странъ южныхъ, гдѣ человѣкъ наслаждается двойною жизнію въ сравненіи съ нами, гдѣ все пِштаетъ и нѣжитъ его чувства, гдѣ все говорить его воображенію. Напрасно уроженецъ Сицилии или Неаполя желалъ бы состязаться въ пѣсняхъ своихъ сѣ бардомъ Морвена и описывать, подобно ему, мрачную природу сѣвера; напрасно сѣверный поэтъ желалъ бы изображать роскошныя долины, прохладныя нещеры, плодоносныя рощи, тихіе заливы и небо Сицилии, высокое, прозрачное и вѣчно ясное. Одинъ Тассъ, рожденный подъ раскаленнымъ солнцемъ Неаполя, могъ описать столь вѣрными и свѣжими красками ужасную засуху, гибельную для крестовыхъ воиновъ. По сему описанию, говорить учѣный Икенгею,—можно узнать полуденнаго жителя, который неоднократно подвергался смертному вліянію вѣтровъ африканскихъ, неоднократно изнемогалъ подъ бременемъ зноя. У насъ Ломоносовъ, рожденный на берегу шумнаго моря, воспитанный въ трудахъ промысла, сопряженнаго съ опасностью, сей удивительный человѣкъ, въ первыхъ лѣтахъ юношества былъ сильно пораженъ явленіями природы: солнцемъ, которое въ должайшіе дни лѣта, дошедъ до края горизонта, снова возстаетъ и снова течетъ по тверді небесной; сѣвернымъ сіяніемъ, которое въ полуночномъ краю замѣняетъ солнце и проливаетъ холодный и дрожащій свѣтъ на природу, спящую подъ глубокими снѣгами; Ломоносовъ съ какимъ-то особеннымъ удовольствіемъ описываетъ сіні явленія природы, величественныя и прекрасныя, и повторяетъ ихъ въ великолѣнныхъ стихахъ своихъ:

1815.

267

Закрылись крайніе пучиною лѣса,
Лишь съ моремъ видны вкругъ сліяны небеса...
. . . Сквозь воздухъ въ югѣ чистый
Открылись два холма и берега лѣсисты.
Межь ними кораблямъ въ заливъ отверзся входъ,
Убѣжище пловцамъ отъ безпокойныхъ водъ,
Гдѣ въ мокрыхъ берегахъ крутясь печальна Уна
Медлительно течетъ въ объятія Нептуна...
Достигло дневное до полночи свѣтило,
Но въ глубинѣ ліца горящаго не скрыло;
Какъ пламенна гора, казалось межь валовъ
И простирало блескъ багровый изъ-за льдовъ.
Среди пречудныя при ясномъ солнцѣ ночи
Верхи златыхъ зыбей пловцамъ сверкаютъ въ очи.

Мы не остановимся на красотѣ стиховъ. Здѣсь всѣ выра-
женія великолѣпны: горящее лицо солнца, противуположное хлад-
нымъ водамъ океана, солнце, остановившееся на горизонѣ и,
добно пламенной горѣ, простирающее блескъ изъ-за льдовъ,
суть первоклассныя красоты охапительной поэзіи. Два послѣдніе
стиха, заключающіе картину, восхитительны:

Но мы замѣтимъ, что поэтъ не могъ бы написать ихъ, если
бы онъ не былъ свидѣтелемъ сего чудеснаго явленія, которое
поразило огненное воображеніе вдохновеннаго отрока и оставило
въ немъ глубокое, непзгладимое впечатленіе.

VII.

НѣЧТО О МОРАЛИ,

основанной на философіи и религіи.

Есть необыкновенная эпоха в жизни: штыре рапѣе, другіе
позже испытали мученіе и сладость, сей особенно свойственныя.
Я хочу говорить о томъ времени, въ которое человѣкъ посред-
ствомъ опыта и страстей участіе новое правственное суще-
ствованіе, когда разодравъ завѣсу сомѣній, онъ открываетъ
новое поприще, становится на новый рубежъ. озрасти съ него
протекшее и будущее, сравниваетъ одно съ другимъ и рѣшается
протекать остальное поприще жизни съ свѣтланьникомъ вѣры или
мудрості, оставаяя за собою предразсудки легкомыслія, сустыны
надежды и толпу блистящихъ призраковъ юности.

Скоро и невозвратно изчезасть юность, это время, въ кото-
рое человѣкъ, по счастливому выражению Кантемира. еще но-
вый житель міра сего, съ любопытствомъ обращаетъ взоры
на природу. на общество и требуетъ однихъ сильныхъ ощуще-
ній; онъ съ жаждою нѣ處 тогда въ источникъ жизни, и что-
не можетъ утошить сей жажды: нѣть границы наслажденіямъ.
нѣтъ мѣры требованіямъ души, новой, исполненной силы и не
ослабенной ни опытності, ни трудами жизни. Тогда все дѣ-
лается страстію, и самое чтеніе. Счастливъ тотъ, кто найдетъ

1815.

269

наставника опытного въ оное опасное время, наставника, коего
понечительная рука отключить отъ порочного и сустяго; счаст-
ливъ тотъ еще болѣе, кого сердце спасаетъ отъ заблужденій раз-
судка. Ибо въ юности сердце есть лучшая порука за разсудокъ.
Одна опытность дастъ разсудку и спу, и дѣятельность. Во время
юности и огненныхъ страстей каждая книга увлекаетъ, каждая
система принимается за пистину, и читатель, не руководимый
разумомъ, подобно гражданину въ бурныя времена безначалія,
переходить то на одну, то на другую сторону. Сомнѣnie не су-
ществуетъ и не можетъ существовать, ибо оно уже есть слѣд-
ствіе сравненія, для которого пужны понятія, цѣлый запасъ вос-
поминаній. Тѣ моралисты, которые говорить сердцу, одному
сердцу, тѣ политики, которые нападаютъ софизмами на всѣ пред-
разсудки безъ изъятія и поражаютъ зло стрѣлами сатиры или
палиццю желѣзнаго человѣка ¹), не взирая ни на лица, ни на
условія и законы общества, суть самые опасливіе. Блескъ остро-
умія изчезасть; одно убѣдительное краснорѣчіе страстей, или воз-
буждающее ихъ, оставляетъ въ сердцѣ сіи глубокіе слѣды, часто
непознанные ²).

Но время чтенія изчезаетъ, ибо пресыщенное любопытство
утомляется. За симъ слѣдуетъ непосредственная эпоха сомнѣній.
Сомнѣnie мучительно; оно есть необыкновенное состояніе души
и продолжительно не бывасть. Надобно рѣшиться мыслящему
человѣку принять свѣтильникъ мудрости (той или другой школы);
надобно запастись мудростію человѣческою или небесными утѣ-
шеніями — ибо онъ видить, онъ чувствуетъ, что для самой огра-
шенной дѣятельности въ обществѣ надлекать имѣть и нѣсколько
стоянныхъ правственныхъ истинъ въ опору своей слабости.
Къ несчастію, — или къ счастію, можетъ быть, ибо кто извѣдалъ

¹) Смотри мечтанія Мерсье подъ названіемъ: L'An 2440.

²) Вотъ почему чтеніе Волтера менѣе развертило умовъ, нежели пламенныя мечтанія и блестящіе софизмы Руссо: одинъ говорить безпрестанно уму, другой — сердцу; одинъ угождаетъ суегности и скоро утомляетъ остроуміемъ, другой никогда не можетъ наскучить, ибо всегда илѣняетъ, всегда убѣждаетъ или трогаетъ: онъ во сто разъ опаснѣе.

270

1815.

всѣ пути Промысла? — мы живемъ въ нечальномъ выйке, въ ком-
торомъ человѣческая мудрость недостаточна для обыкновеннаго
круга деятельности самаго простаго гражданства; ибо какая муд-
рость можетъ утѣшить несчастнаго въ синячевныя времена,
и какое благородное сердце, чувствительное и доброе, станеть
довоцтвоваться сухими правилами философіи или захочеть ис-
катъ грубыхъ земныхъ наслажденій посреди ужасныхъ разва-
лишъ столицъ, посреди развалашъ, еще ужасныхъ шпехъ, всеобщаго
порядка и посреди страданій всего человѣчества, во всемъ про-
свѣщенномъ мірѣ? Какая мудрость въ силахъ дать постоянныя
мысли гражданству, когда зло торжествуетъ надъ непостоянно и
правотою? Какъ мудрости не обманутыя въ своихъ математи-
ческихъ расчетахъ (ибо всякая мудрость человѣческая основана
на расчетахъ), когда всѣ ея замыслы сами себя уничтожаютъ?
Къ чему прибѣгаетъ умъ, требующій онопы? По какимъ посто-
анlyмъ правиламъ или расколамъ древней или новой философіи,
по какой системѣ расположить свои поступки, связанные столь
тѣсно съ ходомъ идей политическихъ — превратныхъ и шаткихъ?
И чтò успокоить его? Какіе свѣтскіе мораліцы впушать сю
падежду, сіе мужество и постоянство для настоящаго времени
столь печальнаго, для будущаго столь грознаго? — Ни одинъ,
смѣло отвѣчаю, — ибо вся мудрость человѣческая припадлежить
вѣку, обстоятельствамъ. Она подобна тѣмъ иѣжнымъ растеніямъ,
которыя прозябаютъ, цвѣтутъ и украшаются плодами подъ при-
роднымъ небомъ, но въ землѣ чуждой; окруженыя несвойствен-
ными растеніями, при вѣяніи малѣйшаго вѣтерка, скудѣютъ
листьями и вянутъ безпрестанно. Слабость человѣческая не из-
лѣчима вопреки столкамъ, и всѣ произведенія ума его носять
отпечатокъ оной. Признàемся, что смертному нужна мораль, осно-
ванная на небесномъ Откровеніи, ибо она единственно можетъ
быть полезна во всѣ времена и при всѣхъ случаяхъ: она есть
щитъ и копье добраго человѣка, которые не рокавѣютъ отъ
времени.

И къ чему всѣ опыты мудрости человѣческой? Къ чему со-

1815.

271

вѣты и наблюдения зоркаго разума? Достаточны ли они для чело-
вѣчества вообще, и для человѣка частно, во время его стран-
ствованія по бурному морю жизни? Къ чему, напримѣръ, сель-
скому житию вся мудрость и опытность Дюкю? Къ чему тон-
кія замѣчанія Ларошфуко, котораго кинга, по словамъ и самихъ
свѣтскихъ людей, сушитъ сердце? Къ чему всѣ эти пистины, осно-
ванныя на ложныхъ понятіяхъ? Ибо для мудрецовъ сихъ и дружба,
и любовь, и чувство сына къ отцу, и пѣкинѣшее чувство ма-
теріи къ своему рождению, одинъмъ словомъ—благодарность, без-
корыстіе и все, чтò человѣчество имѣть драгоцѣннаго, прекрас-
наго, великаго, всѣ позвыرونѣ души, всѣ нѣвольныя дви-
женія и тайны пожертвованія благороднаго сердца, все есть
слѣдствіе корысти.

Другіе свѣтскіе моралисты повторяли однѣ и тѣ же мысли
или (напримѣръ, Гельвецій) давали имъ обширнѣйшее распро-
страненіе, но вѣчно ложное ¹). Они опечалили человѣчество, они
ограбили его, сіи дерзкіе и суетные умы, побѣ что говорили
они?—Будь счастливъ по нашимъ правиламъ.—Согласенъ,
слѣдую имъ слѣпо; по я все недоволенъ и судьбою, и серд-
цемъ своимъ. Что же миѣ остается?—Терпѣніе, отвѣчали они,
и отсылали нась къ стопкамъ.

Вотъ въ чемъ совершенно заключается вся нравственная
теорія новѣшіхъ мечтательей, которую опровергъ другой мечта-
тель ²), отступникъ отъ вѣры, отступникъ отъ философіи. Ни
слова въ утѣшеніе, побѣ гдѣ обрѣсти его?—Въ совѣсти! кричали
они.—Согласенъ; но кто утѣшить эту мать, прижавшую къ
груди своей трепетнаго младенца, обгущую изъ столицы, объ-
этой пламенемъ? Къ то утѣшить этого отца, супруга, который
подъ развалинами дома своего оставляетъ все, чтò имѣлъ, и дѣтей,
и жену, и всѣ блага жизни, всѣ падежды свои? Здѣсь совѣсть

¹) Число понятій моральныхъ и политическихъ, говоритъ Ансільюнъ,—весьма ограничено; вообще мало понятій въ обращеніи. Каждое поколѣніе выбираетъ мо- нету или, лучше сказать, перемѣняетъ только штемпель, а металлъ все тотъ же.

²) Руссо.

272

1815.

будеть существо отрицательное. Она будет спокойна у невын-
паго страдальца, по слезы его промьются на прахъ разрушен-
паго счастія; взоры его обратятся къ небу; тамъ найдеть онъ
отвѣтъ на вопросы отчаяншаго сердца, или онъ погибеть: здѣсь
пѣтъ середины.

Стопческая система ложна, ибо мораль ся основана на од-
номъ умствованіи, на одномъ отрицаніи; она ложна потому, что
безпрестанно враждуетъ съ нѣжнѣйшими обязанностями семей-
ственными, которые основаны на любви, на благоволеніи. Пусть
будеть она лучшая изъ древнѣйшихъ системъ, ибо она впушаетъ
человѣку твердость, мужество, постоянство, безъ которыхъ пѣтъ
добродѣтelt, ибо она указуетъ смертному высокую цѣль и Бога
на концѣ поприща жизни, проведенной въ правдѣ, въ трудахъ,
въ отрицаніи самого себя, по сердцу она ищего не сказываетъ.
Всѣ моральныя истины должны менѣе или болѣе къ нему от-
носиться, какъ радіусы къ своему центру, ибо сердце есть источ-
никъ страстей, пружина моральнаго двигенія. Умъ долженъ имъ
управлять; но и самый умъ (у людей счастливо рожденныхъ) любить отдавать ему отчетъ, и сей отчетъ ума сердцу есть то,
чтo мы осмѣлимся назвать лучшимъ и нѣжнѣйшимъ цвѣтомъ
совѣсти ¹).

Есть другой родъ моралистовъ: они принадлежать къ школѣ
Эпикуровой. (Новѣшнe тѣ, которые не руководствовались исти-
нами Откровенія и повторяли только сказанія древнихъ) ²). Фран-

¹) Вотъ въ чемъ заключали все ученіе стоики: «Есть Богъ, слѣдственно, Онъ создалъ человѣка. Онъ создалъ его для себя, создалъ таковымъ, чтобы онъ содѣ-
лался правосуднымъ и счастливымъ на землѣ; слѣдственно, человѣкъ мо-
жетъ познать истину и можетъ посредствомъ мудрости своей возвыситься до
Бога, который есть верховное благо». Мы приглашаемъ прочитать опроверженіе
Монтаня системы Эпиктетовой и Паскалово опроверженіе Монтаня и Эпиктета:
христіанскій мудрецъ сравниваетъ обѣ системы, заставляетъ бороться Монтаня
съ Эпиктетомъ и обоихъ поражаетъ необормымыми доядами.

2) Во всемъ, говоритъ Монтань (если не ошибаюсь), — мы влѣстемся по слѣ-
дамъ древнихъ, какъ малыя дѣти за школьнымъ учителемъ на гулянѣ. Въ не-
давнемъ времени въ Германіи воскресили всю мечтательную философію Платона
подъ друглѣмъ именемъ.

1815.

273

цузскіе писатели осьмагонадесять вѣка большею частію расположили мораль свою по учению сего мудреца; они желали распостранить ея вліяніе на всѣ состоянія, на всѣ случаи жизни, могутъ постигнуть человѣка въ обществѣ. Система Эпikuрова заключается въ слѣдующемъ предложеніи: «Человѣкъ не можетъ возвыситься до Существа Верховнаго; его паклонности безпрестанно против方式进行ъ закону: онъ влечется невольно къ видимымъ благамъ и пiteть въ нихъ благополучія, даже въ вещахъ самыхъ гнусныхъихъ. Итакъ, все не вѣрио: истинное благо подлежить сомнѣнію, и это ведетъ насъ къ познанію, что не можно имѣть постояннаго правла для нравовъ, ни точности въ наукахъ». Монтанъ, великій защитник сего, представляетъ намъ стопческую добродѣтель въ видѣ ужаснаго пугалища, а свою науку называетъ игривою, чистосердечною, простою и проч. Слѣду тому, что сей нравится, говорить онъ,— играетъ она необрекно сть дурыми и счастными случаями жизни, покойется сладостно на лонѣ праздности, откуда показываетъ людямъ путь къ истинному на землѣ благополучію. Невѣдѣніе и нелюбовыство, восклицаетъ онъ, — вотъ два мягкія изголовья для головы счастливо образованной!

Убѣженная въ сей истинѣ, толпа философовъ эпикурейцевъ, отъ Монтаны до самыхъ бурныхъ дней революціи, повторала человѣку: Наслаждайся! Вся природа — твоя: она предлагаетъ тебе всѣ сладости свои, всѣ упенія уму, сердцу, воображенію, чувствамъ; все, кромѣ надежды будущаго, все—твое, минутное, но вѣрное!

По гдѣ же сіи сладости, сіи наслажденія безпрерывныя, сіи дни безоблачные, сіи часы и минуты, сотканные усердною Паркою изъ ильнѣйшаго шелка, изъ злата и розъ сладострастія? Гдѣ они, спрашиваютъ счастливый въ тинѣ страстей своихъ?—Гдѣ и что такое эти наслажденія, убѣгающія, обманчивыя, непостоянныя, отравленныя слабостію души и тѣла, помраченныя воспоминаніемъ или грустнымъ предвидѣніемъ будущаго? Къ чему

18

274

1815.

ведутъ эти суетныя познанія ума, науки и опытность, трудомъ
пріобрѣтенныхъя?

Нѣтъ отвѣта, и не можетъ быть!

Заглянемъ въ самое сердце человѣка просвѣщеннаго и счаст-
ливаго по понятіямъ міра. Напримѣръ, кто былъ просвѣщеннѣе
и счастливѣе Горація, и кто страдалъ подобно ему? Природа
летѣла его, какъ любимое дитя свое. Мы знаемъ его жизнь.
Судьба, испытавшая его въ юности, осыпала всѣми дарами и
славы, и богатства въ зрѣлыя лѣта. Дружество Августа и Ме-
цената, наслажденія роскошнаго двора, общее уваженіе къ ве-
ликому таланту, здоровье не измѣняющее, друзья, любимые сердцу
и уму и въ вѣрности подобные благосклонной фортуны, прелест-
ницы женщины, готовыя увѣнчать миртами любимца монархова и
музъ и—что всего лучше — мудрость, удовлетворенная для
всѣхъ случаіностей счастія, мудрость, которая открыла золотую
середину во всѣхъ вещахъ, истинный философскій камень: чего
бы не доставало? Но счастливецъ, при всѣхъ дарахъ фортуны,
при всей философіи, скучать, ибо сердце человѣческое имѣетъ
нѣкоторый избытокъ чувствъ, который не рѣдко бываетъ источ-
никомъ живѣйшихъ терзаній. Наслажденіе насъ съѣдаетъ, гово-
ритъ Монтань,— сердце скоро пресыщается. «Юноша, напмаюцій
фалериское, дай горѣкаго!» восклищаетъ Катуллъ, увѣнчанный
розами, пресыщенный на ширшествѣ:

Minister vetuli puer Falerni
Inger mi calices amariores.

Такъ создано сердце человѣческое, и не безъ причины: въ
самомъ высочайшемъ білеженствѣ, у источника наслажденій оно
обрѣтаетъ горечь. И это испыталъ Горацій. Нигдѣ не могъ онъ
найти спокойствія: ни въ влажномъ Тибурѣ, ни въ цвѣтушемъ
убѣжищѣ Мецената, ни въ градѣ, ни въ объятіяхъ любовницы,
ни въ самыхъ наслажденіяхъ ума и той философіи, которую
украсилъ онъ неуважаемыми цвѣтами своего воображенія,— ибо
ссли науки и поэзія услаждаютъ и нѣ сколько часовъ въ жизни, то
не оставляютъ ли онъ въ душѣ какой-то пустоты, которая охла-

1815.

275

ЖДАСТЬ НАСЪ КЪ ВИДИМЫМЪ ПРЕДМЕТАМЪ И НАБРАСЫВАЕТЪ НА ПРИРОДУ
И ОБЩЕСТВО ПЕЧАЛЬную ТЪНЬ? ¹)

ГДЪ ЖЕ ИСТИННОЕ БЛАЖЕНСТВО? УВИДИМЪ ДАЛЪЕ.

МЫ ИСПЫТАЛИ, ЧТО ЭПИКУРЕЙЦЫ НЕ ОБРѣЛИ ЕГО ЗА ЧАШЕЮ НА-
СЛАЖДЕНІЯ, НИ СТОПКИ ВЪ БЕЗСТРАСТІИ И ВЪ НЕПРЕКЛЮШНОЙ СУРОВОСТИ
НРАВОВЪ (ПБО ЧЕЛОВѣКЪ СОЗДАНЪ ЛЮБПТЬ). НИКТО НЕ НАШЕЛЪ БЛА-
ЖЕНСТВА: НИ УМЫЙ, НИ СИЛЬНЫЙ, НИ БОГАТЫЙ ВЪ ЧЕРТОГАХЪ, НИ
БЪДНЫЙ ВЪ ХИЛЛИНѣ СВОЕЙ, ПБО И ТОТЪ, КТО БЛИСТАЕТЪ ВЪ ПУР-
ПУРѣ, И ТОТЪ, КТО ТАПЛЪ ВСЮ ЖИЗНЬ СВОЮ ВЪ УБОГОМЪ ШАЛАШЪ,
ГОВОРИТЬ ГОРАЦІЙ,—НЕ МОГУТЪ НАЗВАВСЯСЯ СЧАСТЛИВЫМИ.

ГДЪ ЖЕ ЭТО СОВЕРШЕННОЕ БЛАГОПОЛУЧІЕ, КОТОРАГО ТРЕБУЕТЪ
СЕРДЦЕ, КАКЪ ТЪЛО—ПИЩИ? ОНО НИГДЪ НЕ НАХОДИТСЯ ВПОЛНИѣ, ОТВЪ-
ЧАЕТЪ ОПЫТНОСТЬ ВСЪХЪ ВРЕМЕНЪ И ВСЪХЪ НАРОДОВЪ. ЧЕЛОВѣКЪ
ЕСТЬ СТРАННИКЪ НА ЗЕМЛѣ, ГОВОРИТЬ СВЯТЫЙ МУЖЪ; —ЧУЖДЫ ЕМУ
ГРАДЫ, ЧУЖДЫ ВЕСІ, ЧУЖДЫ НИВЫ И ДУБРАВЫ: ГРОБЪ—ЕГО ЖИШ-
ЩЕ ВО ВЪКЪ. ВОТЪ ПОЧЕМУ ВСЪ СИСТЕМЫ И ДРЕВНИХЪ, И НОВЫЙШИХЪ
НЕДОСТАТОЧНЫ! ОНЪ ВЕДУТЪ ЧЕЛОВѣКА КЪ БЛАЖЕНСТВУ ЗЕМНЫМЪ
ПУТЕМЪ И НИКОГДА НЕ ДОВОДЯТЪ; СИСТЕМАТИКИ ЗАБЫВАЮТЪ, ЧТО ЧЕ-
ЛОВѣКЪ, СЕЙ ЦАРЬ, ЛИШЕННЫЙ ВѣНЦА, БРОШЕНЪ СЮДА НЕ ДЛЯ СЧАСТІЯ
МИПУТНАГО; ОНЪ ЗАБЫВАЮТЪ О ЕГО ВЫСОКОМЪ НАЗИЧЕНІИ, О КОТО-
РОМЪ ВѣРА, ОДНА СВЯТАЯ ВѣРА ЕМУ НАПОМІНАЕТЪ. ОНА ПОДАЕТЪ
ЕМУ РУКУ ВЪ САМЫХЪ ПРОПАСТАХЪ, ИЗРЫТЫХЪ СРАСТАМИ ИЛИ НЕ-
ПРИЯЗНЕНИМЪ РОКОМЪ; ОНА ИЗВОДИТЬ ЕГО НЕВРЕДИМО ИЗЪ ТРЕВОЛ-
ПЕННІЙ ЖИЗНИ И НИКОГДА НЕ ОБМАНЫВАЕТЪ, ПБО ОНА ПЕРЕНОСИТЬ ВЪ
ВЪЧНОСТЬ ВСЪ НАДЛЕЖДЫ И ВСЕ БЛАЖЕНСТВО ЧЕЛОВѣКА. ЛУЧШІЕ ИЗЪ

¹) «ВЪ Египтѣ я зналъ жреца, который, истощивъ всю жизнь свою на позна-
ніе начала и конца вещей міра сего, сказалъ мнѣ съ глубокимъ вздохомъ: «Горе
тому, кто захочетъ снять покрывало съ лица природы: горе тому, для кого уже
не существуетъ то очарованіе, которое предразсудки и нужды навели на пред-
меты міра! Вскорѣ душа его, поблеклая и томная, въ самой жизни найдетъ ни-
чтожество, ужаснѣйшее изъ всѣхъ наказаній»... При сихъ словахъ слезы навер-
нулись на глазахъ, и онъ сокрылся въ густотѣ лѣса» Путешествіе младшаго
Анахарсіпа.

ЭТО ТЯГОСТНОЕ СОСТОЯНІЕ ДУШИ НЕРѣДКО БЫВАЕТЪ ИЗВѣСТНО ЛЮДІМЪ ДОБЫМЪ И
ОБРАЗОВАННЫМЪ. ЧТО ИЗБАВИТЬ ИХЪ ОТЪ СЕГО МУЧЕНІЯ? —РЕЛИГІЯ.

18*

276

1815.

древейших писателей прибывались къ симъ вѣчнымъ истинамъ, которые Святое Откровение явилось намъ въ полномъ сияшіи.

И горе тому, кто отвращаетъ взоры свои! Со собственное сердце его пакалетъ: чѣмъ оно чувствительнѣе, чѣмъ благороднѣе, тѣмъ болѣе и сильнѣе будутъ его терзанія, ибо ни дары счастія, ни бlesкъ славы, ни любовь, ни дружество, ничто не удовлетворить его волѣ. Въ новейшія времена Руссо, одаренный великимъ геніемъ, тому явный и краснорѣчивый примѣръ. Онъ погдѣ не обрѣгалъ благополучія, ибо всю жизнь писалъ его не ташь, гдѣ наделало. Слава училилась ему бременемъ, люди и общество— непавлиствими, ибо онъ оскорбилъ ихъ неограниченною гордостью. Любовь земная не могла насытить его жаднаго сердца; самая дружба его терзала. Оскорбленный, растерзанный всѣми страстями, онъ покидалъ общество, требовалъ счастія въ объятіяхъ природы, вопрошалъ безмолвные лѣса, скитался при шумѣ клубящихся водопадовъ, въ часы румянаго утра и прохладнаго вечера, но не могъ успокоить своего сердца. Въ обществѣ напрасно облекается онъ въ мантію столковъ, напрасно подражаетъ имъ въ твердости: собственное сердце ему измѣняетъ. Одна религія могла уѣшить и уснокочить страдальца; онъ зналъ, онъ чувствовалъ эту истину и, жертва неплѣчливой гордости, отклонялъ безпрестанно главу свою отъ легкаго и спасительнаго ярма. Краснорѣчивый защитник истины (когда истина не противорѣчила его страстямъ), пламенный обожатель и жрецъ добродѣтей, посреди величайшихъ заблужденій своихъ какъ часто измѣнялъ онъ и добродѣтей, и истины! Кто соорудилъ имъ великолѣйей ишіе алтари, и кто оскорбилъ ихъ болѣе въ точеніи жизни своей и дѣломъ, и словомъ? Кто заблуждался болѣе въ лабиринтѣ жизни, неся свѣтильницъ мудрости человѣческой въ рукѣ своей? Ибо свѣтильникъ сей недостаточенъ; одинъ лучъ вѣры, слабый лучъ, по постоянный, показываетъ намъ вѣриѣ путь къ истиной цѣли, нежели полное сияніе ума и воображенія.

Покланяться добродѣтей и измѣнять сей, быть почитателемъ истины и не обрѣтать ся—вотъ плачевный удѣлъ нравственности,

1815.

277

которая не опирается на якорь вѣры. Один заблужденіе рождаетъ
другое. Руссо началъ софизмами, кончилъ ужасною книгою; онъ
ножелалъ оправдаться передъ людьми, какъ передъ Богомъ, со
всею искренностью человѣка глубоко растроганнаго, но гордаго въ
самомъ униженіи, тогда, когда надлекало исповѣдывать тайны еди-
ному Верховному Существу, не съ гордостью мудреца, который уко-
ряетъ природу въ своихъ слабостяхъ, но съ смиреніемъ христіанина.
Одинъ Богъ можетъ требовать отъ насъ подобной исповѣди; люди
не достойны оной. И что же? Оправдывая себя, онъ оскорбилъ
и дружество, и любовь, и родство и все, чтò человѣчество имѣть
священного, завѣтнаго для души благородной; онъ оскорбилъ
тѣни своихъ друзей, давно забытыхъ согражданами, оскорбилъ
ихъ самымъ несправедливымъ приговоромъ по невѣдѣнию, ибо
пистина на землѣ одному Богу позвѣстна. Къто требовалъ у него
сихъ признаній, сей страшной повѣсти цѣлой жизни? Не люди,
а гордость его. Какое право имѣлъ онъ повѣдать міру о слабостяхъ
женщины, которой дружество, столь пѣжное, столь безкорыстное,
услѣдло юность и уснокопло тревожимое сердце мечтателя? Такъ
человѣкъ, рожденный для добродѣтіи, училѣ страшное преступ-
леніе, неслыханное доселѣ, и это преступленіе родила мудрость
человѣческая!... Десятилетній отрокъ, который помнитъ свой ка-
тихизсѣь, можетъ уничтить его въ этомъ преступленіи. Боже ве-
ликій, чтò же такое умъ человѣческій въ полной силѣ, въ совер-
шенномъ сіяніи, исполненный опытности и науки? Что такое всѣ
наши познанія, опытность и самыя правила нравственности безъ
вѣры, безъ сего путеводителя и зоркаго, и строгаго, и снисхо-
дительнаго? ¹)

¹) Безъ смѣха и жалости нельзя читать признаній женевскаго мечтателя. Я не стану выписывать тѣхъ мѣстъ изъ книги его, которые могутъ оскорбить нравственность самую свѣтскую, самую снисходительную: ихъ множество. Но одно мѣсто меня забавлялѣтъ больѣ другихъ, когда я воображаю себѣ защитника правъ человѣчества и философіи, столь лакомаго въ молодости своей. У г. Мабли, въ Понѣ, если не ошибаюсь, исправляя должность учителя и наставника, онъ любى объдыхать въ своей комнатѣ и пить вино, заѣдая пирожками: тутъ нѣтъ еще большаго зла; но вино было краденое... Дѣло сдѣлано! говорить философъ — malheu-

278

1815.

Вѣра и правственность, на ней основанная, всего пужливе писателю. Закаленные въ ея свѣтильникѣ, мысли его становится постоянныѣ, важныѣ, сильныѣ, краснорѣчие убѣдительныѣ; воображеніе при свѣтѣ ея не заблуждается въ лабиринтѣ создания; людьбовь и нѣжное благоволеніе къ человѣеству дадутъ прелесть его малѣшему выраженію, и писатель поддержитъ достоинство человѣка на высочайшей степени. Какое бы поприще онъ и протекалъ съ своимъ музею, онъ не упизитъ ея, не оскорбить ея стыдливости и въ намятіи людей оставитъ пріятныя воспоминанія, благословенія и слезы благодарности: лучшая награда таланту.

Невѣріе само себя разрушаетъ, говоритъ краснорѣчивый Квинтилианъ нашихъ времени, который зналъ всю слабость гордыхъ волюнодумцевъ, ибо онъ всю молодость свою провелъ въ станѣ непріятельскомъ.—Одна вѣра сознасть мораль незыблимую. Священное Писание, продолжаетъ онъ,— есть храняще всѣхъ истинъ и разрушаетъ всѣ затрудненія. Вѣра имѣетъ ключъ отъ сего хранилища, замкнутаго для коварнаго любошітства; вѣратаетъ въ немъ свѣтъ спасительный. Невѣріе приносить въ него собственные мраки, которые бываютъ тѣмъ густѣе, чѣмъ они произвольныіе. Чтобы быть вынѣе другихъ людей, оно становится на высоты, окруженыя пропастями. Оттуда взоръ его, смутный и блуждающій, смѣнчиваетъ всѣ предметы. Невѣріе мыслить обладать ординарнымъ окомъ и ничего не различаетъ. Не случалось ли вамъ путешествовать при первыхъ лучахъ дешницы путемъ, проложеннымъ по высокимъ горамъ, когда пары, отъ земли восходящіе, простираютъ со всѣхъ сторонъ туманную за-

reusement je n'ai jamais pu boire sans manger... mais aussi quand j'avais une fois ma chère petite brioche, et que, bien enfermé dans ma chambre, j'allais trouver ma bouteille au fond d'une armoire, quelles bonnes petites buvettes je faisais là tout seul, en lisant quelques pages de roman!» Можно ли удержаться отъ смѣха? Гдѣ тутъ достоинство человѣка и мудреца? О слогѣ и слова. Въ такомъ случае слогъ есть вѣрное выраженіе души. И этотъ человѣкъ имѣлъ столько любезныхъ качествъ, столько небесныхъ дарованій! И этотъ человѣкъ чувствовалъ всю прелесть религіи и благодѣтельное влияние оной на общество и на челоѣ ѣка частнаго! Чего недоставало ему? Постоянаго убѣжденія, менѣе гордости и страстей, болѣе разсудительности и смиренія.

1815.

279

въсу, скрывающую горизонтъ, гдѣ изображается множество ме-
чтательныхъ предметовъ, отъ смѣшенія свѣта со тьмою пропхо-
дящихъ? По мѣрѣ того, какъ вы сходите съ высотъ, сіе облако
земное рѣдѣетъ, разсѣвается; вы проникаете чрезъ него и нахо-
дите на себѣ малые слѣды влаги, скоро изсыхающей. Тогда от-
крывается и разширяется предъ вамъ необлемлемый горизонтъ:
вы видите близъ лежащія горы, жатвы и стада, ихъ покрываю-
щія, селенія человѣческія и холмы, надъ ними возвышенные; вся
природа вамъ отдана снова: вотъ проблема невѣрія и вѣры. Сой-
дите съ сихъ высотъ невѣрія, гдѣ вы ходите около пропастей
незмѣримыхъ, гдѣ взоръ вашъ встрѣчаетъ один призраки; сой-
дите, говорю вамъ; призванные и поддержанные смиренной вѣ-
рою, идите прямо къ спмѣ облакамъ, обманчивымъ, восходящимъ
отъ земли (они скрываютъ отъ васъ истину и являютъ одни об-
манчивые образы); сойдите и пройдите сквозь сію ничтожную
преграду паровъ и призраковъ; она устунить вамъ безъ со profits
вленія; она изчезнетъ, и ваши взоры обрѣтутъ необлемлемую
перспективу истинъ, всѣ утѣшенія сего земнаго жилища и горѣ
лазурь небесную.

Но для настѣ изчезли всѣ призраки мудрости человѣческой.
Къ счастію нашему мы живемъ въ такія времена, въ которые
невозможно колебаться человѣку мыслящему; стоять только взгля-
нуть на прошествія міра и потомъ углубиться въ собственное
сердце, чтобы твердо убѣдиться во всѣхъ истинахъ вѣры. Весь
запасъ остроумія, всѣ доводы ума, логики и учености книжной
истощены передъ нами; мы видѣли зло, созданное надменными
мудрецами, добра не видали. Счастливые обитатели обшрибѣй-
шаго края, мы не участвовали въ заблужденіяхъ племенъ про-
свѣщенныхъ: мы издали взирали на громы и молніи невѣрія,
раздробляющіе и тронъ царя, и алтарь истиннаго Бога; мы взи-
рали съ ужасомъ на плоды нечестиваго вольнодумства, на воль-
ность, водрузившую свое знамя посреди окровавленныхъ труповъ,
на человѣчество упрежденное и оскорбленное въ священныишихъ
правахъ своихъ; съ ужасомъ и съ горестію мы взирали на успѣхи

280

1815.

нечестивыхъ легіоновъ, на Москву, дымаяцюся въ развала-
нахъ свопхъ; но мы не теряли надежды на Бога, и опміять
усердія курілися нетщетно въ кадильницѣ вѣры, и слезы, и мо-
ленія нетщетно проливались передъ Небомъ: мы восторжество-
вали. Оборотъ единочный, безпримѣрный въ лѣтонсяхъ міра!
. легіоны непобѣдныхъ затрепетали въ свою очередь. Копье
и сабли, окропленныя святою водою на берегахъ тихаго Дона,
засверкалѣ въ обители нечестія, въ виду храмовъ разсудка, брат-
ства и вольности, безбожіемъ сооруженныхъ, и знамія Москвы,
вѣры и чести водружено на мѣстѣ величайшаго преступленія
противъ Бога и человѣчества! ¹)

Faut-il encore, faut-il vous rapeler le cours

Des prodiges sans nombre accomplis en nos jours?

Должно ли приводить на память послѣднія чудеса, новыя по-
кушенія злобы и невѣрія и сіяющее торжество невинности, чело-
вѣколюбія и религіи? Сколько уроковъ уму! Сердце въ нихъ
нужды не имѣтьъ.

Съ зарею наступающаго мира, котораго мы видимъ сладост-
ное мерцаніе на горизонѣ политическому, просвѣщеніе сдѣласть
новые шаги въ отечествѣ нашемъ: снова процвѣтуть промыш-
ленность, искусства и науки, и всѣ сладостныя надежды суб-
дутся; у насъ, можетъ быть, родятся философы, политики и мо-
рамысты и, подобно свѣтильникамъ эдинбургскому, долгомъ по-
ставятъ основать учение на истинахъ Евангелія, кроткихъ, по-
стоянныхъ и незыблемыхъ, достойныхъ великаго народа, насе-
ляющаго страну необозримую, достойныхъ великаго человѣка,
имъ управляющаго!

Нѣтъ въ мірѣ царства такъ пространна,
Гдѣ бъ можно столь добра творить ²).

¹) Назадъ тому и нѣ сколько лѣ тъ Шатобріанъ сказалъ: «Храбрость безъ вѣ ры ничтожна»; — «посмотримъ, чтѣ сдѣ лаютъ наши вольнодумцы противъ козаковъ грубыхъ, не просвѣщенныхъ, но спѣ лыхъ вѣ рою къ Богу?.. Всѣ журналисты вступились за честь оскорбленной великой націи (la grande nation), но предсказаніе сбылось.

²) Державинъ.

VIII.

О лучшихъ свойствахъ сердца.

Масьё, воспитанникъ Спкаровъ, на вопросъ: чтò есть благо-
дарность, отвѣчалъ: память сердца. Прекрасный отвѣтъ, который
сще болѣе дѣлаетъ чести сердцу, пежели уму глухонѣмаго фи-
лософа. Эта память сердца есть лучшая добродѣтель человѣка
и не столь рѣдка, какъ полагаютъ иѣкоторые строгіе наблода-
тели. Человѣкъ добръ по природѣ, кричалъ женевскій мизантропъ,
и клеветалъ общество, слѣдственно, клеветалъ человѣка, ибо онъ
созданъ жить въ обществѣ, какъ муравей, какъ пчела: всѣ его
добродѣтели относительны къ ближнему и отвлеченно отъ онаго
существовать не могутъ, какъ рука, отдѣленная отъ тѣла. Че-
ловѣкъ есть созданіе злое, говорятъ другие моралисты, и приво-
дятъ множество свидѣтельствъ о развратѣ и злобѣ сердца нашего;
но я не вѣрю имъ и не могу вѣрить, чтобы общество похо-
дило на скопище свирѣныхъ звѣрей. Живутъ ли тигры вмѣстѣ,
строятъ ли города? Нѣтъ! Ясное доказательство, что злоба не
связываетъ, но разлучаетъ. Кто живетъ въ обществѣ? Не злоб-
ныя созданія: голубь, муравей, бобръ, умный слонъ, и каждое
пзъ сихъ созданій имѣетъ какое-нибудь качество, которое укра-
шаетъ человѣка и есть одно изъ незыблемыхъ основаній обще-
жительности.

Первый нашъ долгъ—благодарность къ Творцу. Но для
полненія его надобно начать съ людей. Провидѣнію угодно

282

1815.

было связать чрезъ общество всѣ наши отношенія къ Небу.
Быть виновникомъ бытія не есть достописство передъ Богомъ и
людьми; но принять младенца изъ рукъ матери въ минуту его
рожденія, отъ колыбели до зрѣлыхъ летъ служить ему защитою
и опорою, передать ему въ настѣдіе имя, званіе, сокровища.
землю, праотцами воздѣланную.—вотъ обязанность отца. Благо-
дарность есть обязанность дѣтей. На подобныхъ взаимныхъ обя-
занностяхъ основано все благосостояніе общества. Всѣ основа-
нія его суть добро, и чѣмъ болѣе добра, тѣмъ тверже его
основаніе, ибо одно добро имѣть здѣсь прочность и постоян-
ность. Зло есть насилиственное состояние. Надъ шумомъ ли бури,
или при сладостномъ сіяніи солнца зрѣютъ нивы? Какъ сила
людorодія имѣть свое основаніе въ теплотѣ, такъ сила гра-
жданственности основана на добрѣ.

Многіе умы наблюдали человѣка въ одномъ тѣсномъ кругу,
въ которомъ дѣйствовали сами. Ларошфуко, остроумнѣйшій изъ
писателей остроумнаго вѣка, основалъ мораль свою на подоб-
ныхъ наблюденіяхъ. Но я спрашиваю: если бы натурописятатель
глазѣть на муравья во время его странствованія за бытикою
или за зерномъ, наблюдалъ его ссоры съ товарищами, а за-
быть заглянуть въ огромное гниздо, гдѣ все имѣть видъ по-
рядка, стройности, гдѣ всѣ части относятся совершенно одна къ
другой и составлять прекрасное цѣлое, то какое произнесъ бы
онъ сужденіе о трудолюбивомъ настѣкомомъ? Вотъ чтò сдѣлалъ
Ларошфуко, говоря о человѣкѣ и наблюдая за имъ въ прихо-
жей Тюльерійскаго замка. Но прихожая не есть вселенная, и
человѣкъ придворный не есть лучшій изъ людей.

Впрочемъ, меня никто не увѣрить, чтобы чувство благодар-
ности было стѣдствіемъ нашего эгопизма, и я не могу ностигнуть
добродѣ tell, основанной на исключительной любви къ самому
себѣ. Напротивъ того, добродѣтель есть пожертвованіе добро-
вольное какой-нибудь выгоды, она есть отреченіе отъ самаго
себя. Есть добродѣ telli, уму принадлежащія, другія—сердцу;
благодарность, лучшая изъ нашихъ добродѣ teller или, вѣрить,

1815.

283

отголосокъ многихъ душевыхъ качествъ, принадлежитъ сердцу. «Ты миѣ сдѣлалъ добро, слѣдовательно, я тебя люблю». Такъ говоритъ благородное сердце. Эгопстъ иначе: «Ты миѣ сдѣлалъ добро; но будешь ли миѣ дѣлать добро и в? Добро, тобою сдѣланное, не требуетъ ли пожертвованій съ моей стороны?» Вотъ слова эгопста; они совершенно противны благодарности, которая тѣмъ прелестиѣ, тѣмъ святѣ, чѣмъ менѣ разсуждаетъ, чѣмъ менѣ торгуется съ пользою личною и болѣе предается одному сердечному движенію.

Сердца, одаренные глубокою или раздражительною чувствительностью, часто не знаютъ средины; для нихъ все есть зло или добро: видятъ совершенный порядокъ въ обществѣ, или отсутствіе онаго, скорѣе—послѣднее. Чувствительный человекъ, страдавшій въ теченіе всей жизни, дѣлается наконецъ мизантропомъ и убѣгаетъ въ дремучіе лѣса отъ взоровъ людей неблагодарныхъ. Тамъ возноситъ онъ клеветы на все человѣчество, оскорбившее его сердце, и въ гибѣвѣ своемъ забываетъ, что онъ самъ есть человекъ, то-есть, созданіе слабое, доброе, злое и неразсудительное, лучь Божества, заключенный въ прахѣ, существо, порабощенное всѣмъ стихіямъ, всѣмъ измѣненіямъ правственнымъ и физическимъ. Но пусть мизантропъ приведетъ себя на память всю жизнь свою отъ колыбельныхъ дней до той страшной эпохи, когда сердце его воскликнуло въ гибѣ: «Человѣкъ золъ, и люди подобны тиграмъ!» Пусть приведетъ онъ на память и младенчество, и юношество, и зрѣлый возрастъ, въ которомъ воля и разсудокъ начинали заглушать голосъ страстей! Пусть онъ спросить себя: «Или я не нашелъ добрыхъ и честныхъ людей въ теченіе цѣлой жизни, или я лучше и добрѣе всѣхъ людей, имѣю всѣ добродѣтели и всѣ качества, и чуждъ страстей, и чуждъ всего низкаго и порочнаго?»—«Нѣть», скажетъ ему разсудокъ и о他会ть,—«и ты человекъ, и ты заплатилъ человѣчеству дань пороковъ, слабости и страстей; ты не ангелъ, ты и не чудовище».

284

1815.

Опытъ и разсудокъ показываютъ намъ рѣдкія добродѣтіе, и часто въ сердцѣ порочномъ наблюдатель чудесъ нравственныхъ съ непзялишкою радостію открывать яркіе души душевной доблести: великолѣшіе, состраданіе, презрѣніе къ корысти и тысячу прелестныхъ качествъ, которые примираютъ его съ порочнымъ и съ Небомъ, создавшимъ человѣка не для однихъ преступленийъ.

Кто изъ насъ, отлока всѣ предразсудки и всѣ предубѣкдения, не сосчитаетъ нѣсколько примѣрныхъ людей, уѣшившихъ собою человѣчество? Не станемъ пскать героевъ добродѣтіи въ исторіи; попадемъ ихъ вокругъ себя, и найдемъ, конечно! Курцій бросился въ пропасть, но Римъ на него смотрѣлъ. Леонидъ обрекаетъ себя смерти, но все отечество (и какое отечество? (Спарта!) объ немъ въ страхѣ и надеждѣ. Долгорукій раздираетъ роковую бумагу въ присутствіи разгнѣванного монарха; но опъ совершаетъ подвигъ свой въ сенатѣ, оруженный величинами людьми, достойными его и перваго владыки въ мірѣ. Прекрасные подвиги, достойные подражанія и слезъ удивленія, недоступныхъ, сладостныхъ, божественныхъ слезъ! Теперь спрашиваю: если мы удивляемся великимъ дѣламъ на великомъ поприщѣ, если вѣруемъ добродѣтіи, твердости душевной, безcolorыстію въ великихъ обстоятельствахъ, то почему не вѣровать имъ въ малыхъ? Добродѣтель подъ судомъ не есть ли добродѣтель? Бѣдный, который дѣлится посѣдними крохами съ пинцемъ, сестра милосердія, въ душѣю болѣицѣ стоящая съ судомъ врачеванія при ложѣ врага ея отечества, смѣлый и человѣколюбивый врачъ, испытующій свое искусство и терпѣніе въ дальней хижинѣ дровосѣка, безъ свидѣителей своего добраго дѣла, кромѣ одного въ небесахъ и другаго въ груди своей,— всѣ эти люди, обреченные забвенію, не суть ли добродѣтные люди? И тотъ, кто безпристрастною рукою начертываетъ имена ихъ въ кингѣ судебъ, не напишетъ ли ихъ на ряду съ именами Говарда, Ласъ-Казаса, Еропкина и другихъ людей, которыхъ добродѣтель и человѣчество называютъ своими. Монтань замѣ-

1815.

285

ты сравнеливо, что лучше подвиги храбрости теряются в неправдности; один похищает знамя: имя его гремит в рядах, но сотни неустраиных погибли перед ним и кругомъ его... Перепесите сей порядокъ в міръ правственный. Лась-Казась спасает любезныхъ своихъ Американцевъ от рабства: онъ безсмертень; бѣдный миссіонеръ въ снѣгахъ канадскихъ бродить изъ шалаша въ шалашъ, изъ стени въ стень; окруженный смертію, проповѣдуетъ Бога и утѣшаетъ страждущихъ: какихъ? семью дикаго или изгнаника, живущаго на неправѣстномъ берегу безъимянной рѣки или озера: сей смиренный войнъ Христа не есть ли великій человѣкъ въ полномъ правственномъ смыслѣ?.. Но къ чему намъ переноситься въ дальнія страны? Здѣсь, кругомъ насъ, кто не испыталъ, что есть добрые люди, что въ обществѣ есть добродѣтели рѣдкія посреди страстей, посреди разврата и роскоши: одно зле сердце можетъ въ нихъ сомкнаться, одно жестокое сердце не находило сердца и нежныхъ.

И въ странахъ отдаленныхъ, и въ дѣряхъ, незнакомыхъ взорамъ человѣка, родятся цвѣты: на дикихъ берегахъ Амура, среди мховъ и болотъ выходитъ прелестный цвѣтокъ, до нихъ поръ неправѣстный любопытному испытателю природы; медленно распускается онъ подъ кроткимъ вѣяніемъ лѣтняго вѣтерка; наконецъ, украшеніе пустыни, цвѣтокъ увѣдаетъ.

Въ пустынѣю вѣдухъ теряя запахъ своей!

Но сѣмена его, падая на землю, разцвѣтаютъ съ первою весною въ новой красотѣ, въ новомъ убранствѣ. Вотъ истинная эмблема сей добродѣтіи, неправѣстной человѣкамъ, по не терянной для человѣчества, пбо ничто доброе здѣсь не теряется, подобно какъ ни одна библика въ природѣ: все имѣтъ свою цѣль, свое назначеніе, все принадлежить къ вѣчному и прoстранному чертежу и входитъ въ составъ цѣлаго въ нравственномъ мірѣ. Въ роскошномъ Парижѣ, въ многолюдномъ Лондонѣ и Некипѣ та же самая сумма или то же количество добра и

286

1815.

зла по мѣрѣ пространства, какое п въ юртахъ кочующихъ на-
родовъ Сибри и.ш въ землянкахъ Лапланцевъ. Добродѣтельный
старецъ (Мальзеръ) защищаетъ монарха, покинутаго друзьям,
родственникам, дворянствомъ, цѣлымъ народомъ; онъ защи-
щаетъ его подъ лезвѣемъ мечей, при проклятии озлобленныхъ
тирановъ. но въ виду вселенной и, такъ сказать, въ присут-
ствіи потомства. Въ ту же самую минуту—сдѣляемъ сіе пред-
положеніе—, Лапланецъ пробѣгаетъ на лыкахъ необъятное про-
странство въ трескучій морозъ, посреди улекающей выоги: зачѣмъ?
Чтобы принести иѣсколько пищи обѣдному семейству друга сво-
его, уѣшить больную вдовицу и спасти отъ явной смерти груд-
наго младенца. Мальзеръ и Лапланецъ равны передъ Тѣмъ.
Кто ихъ создалъ, равны передъ лицомъ добродѣтель и право-
судія небеснаго: оба жертвуютъ жизнію для добраго дѣла.

IX.

Аріость і Тассь.

Ученіе італіянскаго языка пмѣетъ особенную прелесть. Языкъ гибкій, звучный, сладостный, языкъ, воспитанный подъ счастливымъ небомъ Рима, Неаполя и Сициліи, среди бурь политическихъ и потомъ при блестящемъ дворѣ Медицисовъ, языкъ, образованный великими писателями, лучшими поэтами, мужами учеными, политиками глубокомысленными, — этотъ языкъ сдѣлался способнымъ принимать всѣ виды и всѣ формы. Онъ пмѣетъ характеръ, отличный отъ другихъ новѣйшихъ нарѣчій и коренныхъ языковъ, въ которыхъ менѣе или больше примѣтна суро-вость, глухіе или дикіе звукі, медленность въ выговорѣ и нѣчто принадлежащее Сѣверу.

Великіе писатели образуютъ языкъ; они даютъ ему нѣкоторое направленіе, они оставляютъ на немъ непзгладимую пе-чать своего генія; но обратно, языкъ пмѣетъ вліяніе на писа-телей. Трудность выражать свободно нѣкоторыя дѣйствія при-роды, всѣ оттѣнки ея, всѣ измѣненія, останавливаетъ нерѣдко перо искусное и опытное. Аріостъ, напримѣрь, выражается сво-бодно, описываетъ вѣрно все, чтò и п видить (а взоръ сего чу-деснаго Протея обнимаетъ все мірозданіе); онъ описываетъ сель-скую природу съ удавительною точностію, благовонные луга и рощи, прохладные ключи и пещеры полуденной Франціи, лѣса,

288

1815.

гдѣ Медоръ, утомленный иѣгою, почваетъ ка сладостному лошѣ
Анжелики, роскошные чертоги Алицины, гдѣ волшебница сіяетъ
между нимфами (si come è bello il sol più d'egni stella!); все
живеть, все дышетъ подъ его перомъ. Перехода изъ топа въ
тонъ, отъ картины къ картинѣ, онъ изображаетъ звукъ оружія,
трескъ щитовъ, свистъ пращей, преломленіе копій, петерпѣшь-
вость коней, жаждущихъ болѣ, сиднѣоборство рыцарей и неимо-
вѣрные подвига мужества и храбрости илі брань стихій и при-
роду, всѣгда прелестную, даже въ самыхъ ужасахъ (bello è
l'oratore)! Онъ разсказываетъ, и разсказываетъ его имѣть живость
необыкновенную. Всѣ выраженія его вѣрны и съ строгою точ-
ностію прозы передаютъ читателю блестящія мысли поэта. Онъ
шутитъ, и шутки его, легкія, веселыя, игривыя и часто не-
злюбныя, растворены аттическимъ остроуміемъ. Часто онъ пре-
дается двинѣенію души своей и удивляетъ васъ, какъ ораторъ,
порывами и сплою мужественнаго краснорѣчія. Онъ трогаетъ.
убѣждаетъ, онъ невольно исторгаетъ у васъ слезы; самъ пла-
четъ съ вами и смѣется надъ вами и надъ собою, или увѣ-
каетъ васъ въ міръ неизвѣстный, созданный его музою, застав-
ляетъ странствовать изъ края въ край, подчиняться на воздухѣ;
онъ вступаетъ съ вами въ царство луны, гдѣ находитъ все
утраченное подъ луною и все, чтò мы видимъ на земноводномъ
шарѣ, но все въ новомъ, премѣнномъ видѣ; снова спускается
на землю и снова описываетъ знакомыя страны и человѣка, и
страсти его. Вы безъ малѣйшаго усилия слѣдуете за чаро-
дѣемъ, вы удивляється поэту и въ сладостному восторгѣ вос-
каmezte: Какой умъ, какое дарованіе! А я прибавлю: Какой
языкъ!

Такъ, одинъ языкъ италіянскій (изъ новѣйшихъ—разумѣется),
столь обычный, столь живой и гибкій, столь свободный въ сло-
восочиненіи, въ выговорѣ, въ ходѣ своемъ, одинъ онъ въ со-
стояніи былъ выражать всѣ игривыя мечты и вымыслы Аріо-
ста, и какъ еще? въ тѣснѣйшихъ узахъ стихотворства (Аріостъ
писалъ октавами). Но перенесите этого чародѣя въ другой вѣкъ,

1815.

289

менѣе свободный въ мысляхъ ¹), бОЛЬЕ порабощенный правиламъ
сочиненія, основаннымъ на опытности и размышленіи, дайте ему
языкъ съвершаго народа, какой заблагоразсудите, англійскій или
нѣмецкій, напримѣръ, и я твердо увѣрентъ, что пѣвецъ Орланда
не въ силахъ будетъ изображать природу такъ, какъ онъ по-
стигалъ ее и какъ описалъ въ своей поэмѣ, ибо—еще повторю—
поэма его заключаетъ въ себе все видимое твореніе и всѣ стра-
сти человѣческія: это—Иліада и Одиссея, однимъ словомъ—
природа, порабощенная жезлу волшебшка Аріоста ²).

Но счастливому языку Италіи, богатѣйшему наслѣдику древ-
няго латинскаго, упрекаютъ въ излишней изпѣжености? Этотъ
упрекъ совершенно несправедливъ и доказывастъ одно невѣже-
ство; знатоки могутъ указать на множество мѣстъ въ Тассѣ,
въ Аріостѣ, въ самомъ нѣжномъ поэтѣ Валлакіузскомъ и въ дру-
гихъ писателяхъ, менѣе или бОЛЬЕ славныхъ, множество стиховъ,
въ которыхъ сильныя и величественные мысли выражены въ
звукахъ сильныхъ и совершенно сообразныхъ съ оными, гдѣ
языкъ есть прямое выраженіе души мужественной, исполненной
любви къ отечеству и свободѣ. Не одно «Chiama gli abitator»
найдете въ Тассѣ; множество другихъ мѣстъ доказываютъ силу
поэта и языка. Сколько описаній бываетъ въ поэмѣ Торквато! И
мы смѣло сказать молкемъ, что сіи картины не уступаютъ или
рѣдко пике картинъ Виргилія. Онѣ часто напоминаютъ намъ
самого Омера...

¹) Аріостъ писалъ, что хотѣлъ, противъ напъ. Онъ смѣялся на съ подложной
хартіей, которою императоръ Константинъ уступаетъ викарию св. Петра Римъ и
потомственное правленіе, и кипа его напечатана въ Римѣ con licenzia de superiori.

²) Напрасно будутъ мнѣ указывать на англійскихъ и нѣмецкихъ писателей,
подражавшихъ Аріосту. Я отдаю полную справедливость Виланду, остроумному
пошу и зиждителю новаго языка въ своемъ отечествѣ; но скажу, и должно со мною
согласиться, что въ Оберопѣ менѣе вещей, нежели въ Орландѣ; языкъ не
столь полонъ и заставляетъ всегда чего-нибудь желать; поэтъ не договариваетъ,
и весьма часто. Позвольте сдѣлать слѣдующій вопросъ: если бы Виландъ писалъ
въ Италіи во время Аріоста, то какой видъ получила бы его поэма? Языкъ у
стихотворца то же, что крылья у птицы, что матеріалъ у ваятеля, что краски
у живописца.

19

392

1817.

Я прежде мало писать отъ лени, теперь отъ болезни, и
мпръ ушамъ! Сенъ-Ламберъ совѣтуетъ экзаменовать себя по исп-
теченіи нѣкотораго времени: прекрасный способъ, лучшее сред-
ство уничтожить нѣкоторую часть своего самолюбія! Самый уче-
нѣйшій человѣкъ безъ книгъ, безъ пособій знаетъ мало и не
твердо. Знаніе профессоровъ науки есть знаніе или искусство
пользоваться чужими свѣдѣніями.

Въ прекрасныхъ садахъ Швенцина, и потомъ въ трактирѣ
мѣстномъ, я видѣлъ въ первый разъ Ланского и Ушакова. Ге-
пералы оба, и оба убиты въ 1814 году подъ Лаономъ, если
не ошибалось. Блюхера видѣлъ въ первый разъ во Франкфуртѣ
на Майнѣ, потомъ въ сраженіи подъ Бризнемъ, Клейста — въ
Богеміи и подъ Лейпцигомъ часто, Цитена — въ Ноллендорфѣ
часто, Шварценберга — вездѣ. Славнаго Воронцова я видѣлъ въ
окрестностяхъ Парижа.

«Быть весьма умнымъ, весьма свѣдущимъ, не въ нашей
состошь волѣ; быть же героемъ въ дѣлѣ зависпѣть отъ каждаго.
Кто же не захочетъ быть героемъ?» Такъ говоритъ Воронцовъ
въ приказѣ 12-й дивизіи 1815. Но я здѣсь въ тишинѣ думаю,
и конечно, не ошибалось, что эти слова можно приложить и къ
дарованію — вотъ какъ: не въ нашей волѣ имѣть дарованія, ча-
сто не въ нашей волѣ развить и тѣ, которые намъ дала при-
рода. но быть честными въ нашей волѣ: ergo! Но быть доб-
рымъ въ нашей волѣ: ergo! Но быть снисходительнымъ, велико-
душнымъ, постояннымъ въ нашей волѣ: ergo!

Карамзни мѣ говорил однажды: «Человѣкъ созданъ тру-
диться, работать и наслаждаться. Онъ всѣхъ тварей живунѣе,
онъ все перепести можетъ. Для него и нѣтъ совершеннаго лише-
нія. совершеннаго бѣдствія: я по крайней мѣрѣ не знаю... кромѣ
безславія», прибавилъ онъ, подумавъ немного.

Можетъ быть, лучшій призракъ мудрости есть кротость,
«тихій нравъ въ крови», какъ говорить Державинъ.

Славу Богу, еще можно жить и наслаждаться жизнію: про-
гулка въ полѣ не скучна; это я сегодня съ радостію испыталъ.

1817.

393

Съ какой стороны ни разсматривай человека и себя въ обществѣ, найдешь, что снисхожденіе должно быть первою добродѣтелю. Снисхожденіе въ рѣчахъ, въ поступкахъ, въ мысляхъ, оно-то даетъ эту прелесть доброты, которая едва ли не любезнѣе всего на свѣтѣ. Паморщить лобъ и взять Ювеналову дубину не такъ-то трудно, но шутить съ жизнію, какъ Горацій, вотъ истинный камень философіи. Снисхожденіе должно иметь границы: брань пороку, прощеніе слабости! Разсудокъ отмечитъ порокъ отъ слабости. Надобно быть снисходительнымъ и къ себѣ: сдѣлалъ дурно сегодня, не унывай—теперь упалъ, завтра встанешь. Не валяйся только въ грязи. Мемнонъ хотелъ быть совершенно добродѣтельнымъ и очутился безъ глаза. Александръ убилъ Клита и загладилъ преступленіе свое великим дѣлами. Несчастія, болѣзни часто лишаютъ насъ снисхожденія или благоволенія, но должно стараться вырвать ихъ изъ рукъ несчастія и въчно таить въ сердцѣ.

## Paul et Virginie.

«Paul lui disait: «Lorsque je suis fatigué, ta vue me délasse. Quand, du haut de la montagne, je t'aperçois au fond de ce vallon, tu me parais au milieu de nos vergers, comme un bouton de rose... Quoique je te perde de vue à travers les arbres, je n'ai pas besoin de te voir pour te retrouver: quelque chose de toi que je ne puis dire, reste pour moi dans l'air où tu passes, sur l'herbe ou tu t'assieds... Dis-moi par quel charme tu as pu m'enchanter? Est-ce par ton esprit? Mais nos mères en ont plus que nous deux. Est-ce par tes caresses? Mais elles m'embrassent plus souvent que toi. Je crois que c'est par ta bonté!... Tiens, ma bienaimée, prends cette branche fleurie de citronnier que j'ai cueillie dans la forêt; tu la mettras la nuit près de ton lit. Mange ce rayon de miel, je l'ai pris pour toi au haut d'un rocher. Mais auparavant repose-toi sur mon sein, et je serai délassé»...

394

1817.

« Virginie lui répondait: «O. mon frère, les rayons du soleil au matin, au haut de ces rochers, me donnent moins de joie que ta présence... Tu me demandes pourquoi tu m'aimes; mais tout ce qui a été élevé ensemble, s'aime. Vois nos oiseaux: élevés dans les mêmes nids, ils s'aiment comme nous: ils sont toujours ensemble comme nous. Écoute comme ils s'appellent et se répondent d'un arbre à un autre; de même, quand l'écho me fait entendre les airs que tu joues sur ta flûte.... j'en répète les paroles au fond de ce vallon... Je prie Dieu tous les jours pour ma mère, pour la tienne, pour toi, pour nos pauvres serviteurs; mais quand je prononce ton nom, il me semble que ma dévotion augmente. Je demande si instamment à Dieu qu'il ne t'arrive pas de mal! Pourquoi vas-tu si loin et si haut me chercher des fruits et des fleurs? N'en avons nous pas assez dans le jardin! Comme te voila fatigué! Tu es tout en nage». Et avec son petit mouchoir blanc, elle lui essuyait le front et les joues, et elle lui donnait plusieurs baisers»...

* * *

«Il est certain», говорил Шато́рианъ, — «que le charme de Paul et Virginie consiste en une certaine morale mélancolique, qui brille dans l'ouvrage, et qu'on pourrait comparer à cet éclat uniforme que la lune répand sur une solitude parée de fleurs... Cette églogue n'est si touchante, que parce qu'elle représente deux familles chrétiennes exilées, vivant sous les yeux du Seigneur, entre sa parole dans la Bible et ses ouvrages dans le désert. Joignez-y l'indigence et ces infortunes de l'âme dont la religion est le seul remède, et vous aurez tout le sujet du poème. Les personnages sont aussi simples que l'intrigue: ce sont deux beaux enfants, dont on aperçoit le berceau et la tombe, deux fidèles esclaves et deux pieuses maîtresses. Ces honnêtes gens ont un historien digne de leur vie: un vieillard demeuré seul dans la montagne, et qui survit à ce qu'il aima, raconte à un voyageur les malheurs de ses amis, sur les débris de leurs cabanes...

* * *

1815.

395

Въ 1814 г., въ бытность мою въ Парижъ, я жилъ у Д. и сдѣлался болѣнъ. Послалъ въ блажайшую библіотеку за книгами. Приносять Paul et Virginie, которую я читалъ уже несколько разъ, читалъ и зашывался слезами, и какія слезы! Самыя пріятны йшія, чисты йшія! Послѣ шума военнаго, послѣ ядеръ и грома, послѣ страшнаго зрѣнія разрушенія и, наконецъ, послѣ всей роскоши и прелести новаго Вавилона, которые я успѣлъ уже вкусить до пресыщенія, чтеніе этой книги облегчило мое сердце и пришлило съ міромъ. Авторъ оной, Bernardin de St.-Pierre, умеръ не задолго передъ нами. Онъ много странствовалъ, служилъ въ Россіи офицеромъ и, видно, былъ несчастливъ. Мечтатель, подобный Руссо. Его философія — бредъ, въ которомъ сіяетъ воображеніе и всегда видно доброс и чувствительное сердце.

Выслушайте меня, Бога ради! Я намекну вамъ только, какимъ образомъ можно составить книгу пріятную и полезную. Удивляюсь, что ни одинъ изъ нашихъ литераторовъ не принялся за подобный трудъ. Вотъ планъ en grand:

Говорить объ одной русской словесности, не начиная съ гledынныхъ япцъ, не излагая новыхъ теорій, но говоритъ просто, какъ можно пріятнѣе и яснѣе для людей свѣтскихъ, и предполагая, что читатели имѣютъ обширные свѣдѣнія въ иностранной литературѣ, но своей собственной не знаютъ; показать имъ ея рожденіе, ходъ, сходство и разницу ея отъ другихъ литературъ, всѣ эпохи ея и, наконецъ, довести до временъ нашихъ Дайте форму, какую вздумаете, но вотъ изложеніе матерій:

1) О славенскомъ языке. Онять не начинать отъ Сима. Хама и Іафета, а съ Иаблип, которую мы, по привычке, зовемъ славенскою. О русскомъ языке.

2) О языке во времена нѣкоторыхъ книзей и царей. Влияние (пагубное) Татаръ.

3) О языке во времена Петра I. Проповѣдники. Переводы иностранныхъ книгъ по изменному указу.

396

1817.

4) Тредьяковской и его товарищи. Путешественники и ученые.

5) и 6). Кантемиръ — статья интересная. Академія наукъ. Ученые иностранцы. Борьба старыхъ правовъ съ новыми, стараго языка съ новымъ. Влияние искусствъ, наукъ, роскоши, двора и женщинъ на языкъ и литературу.

7) Юмоносовъ.

8) Сумароковъ.

9) Современные имъ писатели.

10) Фонъ-Визинъ. Образование прозы.

11) Болтинъ, Елагинъ, историки, переводчики.

12) Обозрѣніе журналовъ. Влияние ихъ. Участіе Екатерины въ издании Собѣдника. Придворный театръ. Господствованіе французской словесности и вольтериализмъ. Келаніе воскресить старинный языкъ русскій. Несообразности.

13) Петровъ. Майковъ.

14) Державинъ:

Онъ памятник себѣ воздвигъ чудесный, вѣчный.

15) Подражатели его. Взглядъ на словесность вообще. Успѣхъ. Недостатки.

16) Богдановичъ. Влияние его.

17) Херасковъ. Проза его и стихи.

18) Карамзинъ. Ходъ его. Влияние на языкъ вообще.

19) Андріевъ. Характеръ его дарованія, красивость и точность. Онъ то же дѣлаетъ у насъ, чтō Буало или Нопе у себя.

20) Подражатели ихъ.

21) Княжнинъ. Взглядъ на театръ вообще. Княжнина комедія и трагедія. Можетъ быть, критикъ и конституція не позволяютъ намъ имѣть своего національнаго театра.

22) Озеровъ.

23) Хемницеръ. Крыловъ. Жуковскій.

24) Муравьевъ. Книги его изданы недавно; онъ первый говорилъ о морали. Онъ выше своего времени и духомъ, и свѣдѣніями.

1817.

397

25) Бобровъ. Мерзляковъ. Востоковъ. Воейковъ. Переводы Кострова и Гнѣдича. Пушкинъ. Вяземскій. Сумароковъ, Пан-кратій. Нелединскій. Взглядъ на изданіе Куковскаго и потомъ Кавелина. Замѣчаніе на письма Й. М. изъ Нижняго.

26) Шишковъ. Его мѣнія. Онъ правъ, онъ виновать. Его противники: Макаровъ, Дашковъ, Никольской.

27) Обозрѣніе словесности съ тѣхъ поръ, какъ Карамзинъ оставилъ Вѣстникъ. Труды Каченовскаго.

28) Статьи интересны о нѣкоторыхъ писателяхъ, какъ-то: Радищевъ, Пнинт, Беницкій, Колычевъ.

Словесность надлежитъ раздѣлить на эпохи: 1) Ломоносова; 11) Фонъ-Визина; 111) Державина; IV) Карамзина; V) до временъ нашихъ. Сіи эпохи должны быть ясными точками. Потомъ, не должно изъ виду упускать дѣйствіе иностранныхъ языковъ на нашъ языкъ. Переводы учёныхъ съ греческаго и латинскаго. Что занял мы у Французовъ, и какое дѣйствіе имѣли переводы романовъ Волытера и проч.

Новикова труды. Вліяніе новорожденной пѣмцкой словесности и отчасти англійской. Въ чемъ мы успѣли? Почему лирическій родъ процвѣталъ и долженъ погаснуть? Что всего свойственѣе Русскимъ? Богатство и бѣдность языка. Можетъ ли процвѣтать языкъ безъ (философіи и почему можетъ. но не долго? Вліяніе церковнаго языка на гражданскій и гражданскаго на духовное краснорѣчіе. Всѣ сіи вопросы требуютъ яснаго разрѣшенія и должны быть размѣщены по приличнымъ мѣстамъ.

Должно представить картину правовъ при Петрѣ, Елисаветѣ и Екатеринѣ: до Ломоносова, при немъ, при Державинѣ, при Карамзинѣ. Пустословить на каоедѣ по слѣдамъ Баттѣ и Буттервека легко, но какая польза? Здѣсь надобно говорить дѣло просто, свободно, пріятно.

398

1817.

Мысли о литературѣ.

«Tout vouloir est d'un fou», сказалъ Вольтеръ, который самъ
ногрѣшить, желая усилѣть во всѣхъ родахъ словесности: гра-
ницы есть уму. и даже величайшему. Можетъ ли одинъ чело-
вѣкъ написать басни .Лафонтеновы, Шекспирова Отелло, Молье-
рова Мизантропа и д'Аламбертово предисловіе къ Энцикло-
педи? Нѣтъ, конечно. Зачѣмъ же Вольтеръ... по Богъ съ пимъ!

Не надобно любителю изящнаго отставать отъ словесности.
Тѣ, которые не читали Виланда, Гёте, Шиллера, Миллера и
даже Канта, похожи на деревенскихъ старухъ, которые не
знаютъ, что мы взяли Парижъ, и что Москва соленѣна — до
сихъ поръ сомнѣваются. Не надобно вдаваться въ другую край-
ность. Не надобно безпрестанно слоняться изъ одной литературы
въ другую или заниматься одною древностію. И тѣ, и другие
шалѣютъ, какъ говорить мой чистосердечный Кантемиръ о
сытомъ и мотѣ. Есть середина.

Какая пучина! Англичане, Нѣмцы. Италіянцы, Португальцы,
Гишланцы, Французы, восточные, подуденные народы и вѣчные
древние! Кто обниметъ все твореніе ума человѣческаго и зачѣмъ?
Крыловъ ничего не читаетъ. грѣмъ Всемірнаго Путешествен-
ника, расходной книги и календаря, а его будутъ читать и
внуки наши. Талантъ не любоытентъ; умъ жаденъ къ новости,
по чтò въ умѣ безъ таланта, скажите, Бога ради! И талантъ
ссть умъ, правда, но умъ сосредоточенный.

Каждый языкъ имѣетъ свое словотеченіе, свою гармонію, и
странно бы было Русскому или Италіянцу, или Англичанну
написать для французскаго уха, и на оборотъ. Гармонія, мужес-
ственная гармонія не всегда прибѣгаетъ къ плавности. Я не
знаю плавнѣе этихъ стиховъ:

На свѣтлоголубомъ земѣрѣ

Златая плавала луна и пр.

и оды Соловей Державина. Но какая гармонія въ Водопадѣ
и въ одѣ на смерть Мещерскаго:

Глаголъ временъ, металла звонъ!

1817.

399

Данте—великій поэтъ: онъ говоритъ памяти, уху, глазамъ, разсудку, воображенію, сердцу. Есть писатели, у которыхъ слогъ теменъ; у иныхъ мутепъ: мутенъ, когда слова не на мѣстѣ; теменъ, когда слова не выражаютъ мысли, или мысли не ясны отъ недостатка точности и натуральной логики. Можно быть глубокомысленнымъ и не темнымъ, и должно быть яснымъ, всегда яснымъ для людей образованныхъ и для великихъ душъ.

Ученость сушить умъ, разсѣяніе—сердце.

Театральныя издержки въ Греціп были столь велики, что представленіе одной трагедіи Софокла и Эврипида стопло государству болѣе, нежели война съ Персами, говорить Плутархъ. Мы платимъ актерамъ по двѣсти, по триста рублей, лучшему тысячи двѣ въ годъ. Наши декораціи не стоятъ ничего. За то... у насъ и трагики, и комики, и зрители!

## Какъ надлежитъ писать исторію?

Изъ Лукіана сокращено.

Александръ кинулъ въ Гидаспъ исторію Аристовула, который приписывалъ ему чудесныя дѣянія. «Я изъ милости», прибавилъ завоеватель, — «не велю его самого бросить въ воду!»

Нѣкоторые историки думаютъ понравиться государю уничиеніемъ его непріятелей: но Ахиллесъ не былъ бы столь великъ безъ Гектора. Другіе нападаютъ на народоправителя непріятельскаго, какъ будто его хотятъ низложить перомъ своимъ. Иный наполняетъ свою исторію маленьким подробностями и словами военнаго искусства. какъ воинъ или работникъ, который нѣкогда трудился въ лагерѣ; пion истощаетъ свое краснорѣчіе на описаніе одѣянія или оружія генерала или какого-нибудь лѣса. Но если надлежитъ описывать великіе подвиги, то мы не находимъ словъ: пion чудеснаго, неслыханныхъ ранъ, смертей и проч. Иный употребляетъ прекрасныя и величественные фразы, на подобіе поэтовъ, и вдругъ падаетъ, начиная употреблять нпзкія

400

1817.

выраженія. Это человѣкъ. у котораго на правой ногѣ богатый
полусаногъ, а на лѣвой сандаліе. Другой описываетъ тицательно
и пространно малыя вещи и слегка великія.

Вотъ главные пороки, и вотъ главныя его хорошія свойства:
Два главнѣйшія суть: здравый смыслъ въ дѣлахъ свѣтскихъ и
приятное выраженіе. Первое есть даръ неба, другое приобрѣсть
можно безперестаннымъ чтеніемъ древнихъ и безперестанными
трудами.

Надобно историку видѣть армію, воиновъ въ боевошь по-
рядкѣ, знать, что есть крыло, фронтъ, баталионы, воинскія орудія
и пр., и чтобы онъ не во всемъ на чужіе глаза полагался. Но
болѣе всего онъ долженъ быть свободенъ: ни страшиться, ни
надѣяться; неприступенъ къ подаркамъ и наградамъ, никому не
списходителенъ; судія справедливый и равнодушный, безъ отече-
ства и безъ властелина. Пусть повѣствуетъ онъ о вещахъ, какъ
онъ были безъ прикрасъ и нарядовъ, ибо онъ не поэтъ, а раз-
сказчикъ, и потому... за свое повѣствованіе, нравится ли оно
или не нравится. Одинъ словомъ, онъ долженъ жертвовать
одной истинѣ и не имѣть передъ глазами надежды въ жизни
сей. но желать приобрѣсть уваженіе всего потомства. Да подра-
жаетъ онъ сему зодчему египетскаго Фара, который начерталъ
на алебастрѣ имя царя, поручившаго ему дѣло, а ниже, на
камѣ. свое имя. Онъ зналъ, что алебастрѣ не устоитъ отъ вре-
мени, а имя его будетъ вѣчно существовать на камнѣ.

Александръ повторялъ: «О. почти не могу я возвратиться
на землю черезъ триста или четыреста лѣтъ, чтобы уsiшать.
что обо мнѣ говорить!»

Не должно бѣгать за пышнымъ слогомъ. Пускай смыслъ
будетъ тѣсно замкнутъ въ словахъ, чтобы смыслъ и дѣльность
были повсюду, но чтобы выраженіе было ясно и подобно раз-
говору подей образованныхъ. Историкъ долженъ имѣть въ умѣ
своемъ одну свободу и истину: въ слогѣ его ясность и точность
должны быть главною цѣлью. Короче, его должны всѣ пони-
мать, et que les savans le louent. Онъ заслужитъ си похвалы,

1817.

401

если будет употреблять выражение ни слишком изысканныя, ни через чуръ обыкновенные.

Онъ должен имѣть въ мысляхъ нѣчто свойственное поэту, особенно, когда случится ему описывать битвы, войска, другъ на друга устремленныя, корабли, готовые къ бою. Тогда-то нужно ему сіе дыханіе поэтическое, дабы вздуть паруса и заволновать море... Но все-таки его выражение не должно возноситься отъ земли, не бѣгать за гармоніей и не драть ушей!...

Надобно осторожно избирать матеріалы, занимствовать их уписателей чуждыхъ ненависти или работѣствія. Сдѣлавъ обильный запасъ матеріаловъ хорошихъ, надобно все сшить и составить курсъ историческій, но сухой и строгій, сначала одну основу, потомъ мало по малу наводить тѣло и краски. Надобно чтобы историкъ, подобно Юнитеру Гомерову, обращалъ взоры повсюду и зналъ, чтò дѣлается и въ своей сторонѣ, и въ не-пріятельской. Онъ долженъ быть подобенъ зеркалу чистому и безъ пятенъ, которое принпаетъ предметы, какъ они суть, как-торое только что искренно изображаетъ присутственное, sans se mettre en peine de quelle nature est ce qu'il dit, mais de quelle manière il le doit dire.

Повѣствованіе его не должно быть разшито. Вещи должны не только что слѣдовать одна за другою, но тѣсно быть сплочены между собой. Надобно имѣть искусство не растягивать описанія; примѣръ тому Гомеръ: онъ могъ бы намъ представить прекрасныя, и великодушие прошелъ мимо их. Но не думай, чтобы Фуккидъ былъ растянутъ въ описаніп язвы: подумай о важности того, чтò онъ описываетъ! Онъ убѣгаетъ вещей, по вещи сами ложатся подъ перо.

## Ломоносовъ.

Вотъ прекрасное мѣсто изъ Слова его о химіи. Онъ говоритъ, что «математики по нѣкоторымъ известнымъ количествамъ непривѣстныхъ дознаются» и проч. Подобно и химики, по нѣко-

26

402

1817.

торымъ признакамъ угадывають другіе и проч. «Когда отъ любви безпокоящійся женихъ желаетъ познать прямо склонность своей къ себе невѣсты, тогда разговаривая съ нею, примѣчастъ въ лицѣ перемѣны цвѣту. очей обращеніе и рѣчей порядокъ. Наблюдаетъ ея дружества, обходительства и увеселенія; выспрашиваетъ рабынь, которые ей при возбужденіи, при наридахъ, при выѣздахъ и при домашнихъ упражненіяхъ служать, и такъ по всему тому точно увѣряется о подлинномъ сердца ея состояніи. Равнымъ образомъ прекрасныя натуры рачительный любитель, желая испытать толь глубоко сокровенное состояніе первоначальныхъ частицъ, тѣла составляющихъ, долженъ высматривать всѣ оныхъ свойства и перемѣны, а особливо тѣлѣ.ntonorya показываетъ ближайшая ся служительница и наперница и въ самые внутренніе чертоги входъ имѣющая — химія: и когда она раздѣленныя и разсѣянныя частицы изъ растворовъ въ твердые части соединяетъ и показываетъ разныя въ нихъ фигуры. выспрашиваетъ у осторожной и догадливой геометріи; когда твердыя тѣла на яйцкія, яйцкія на твердыя перемѣняетъ и разныхъ родовъ матеріи раздѣлять и соединяетъ; совѣтовать съ точною и замысловатою механикою: и когда чрезъ слитіе яйцкихъ матерій разные цвѣты производить, вывѣдывать чрезъ проницательную оптику».

Здѣсь удивляюсь. первое. красотѣ и точности сравненія, второе — порядку всѣхъ мыслей и потому всѣхъ членовъ періода, третіе — точности и причічію эпитетовъ: все показываетъ, что.юмоносовъ писалъ отъ избытка познаній. Въ самомъ изобиліи словъ онъ сохраняетъ какую-то особенную строгую точность въ языкѣ совершенно новомъ. Каждый эпитет есть плодъ размышеній или отголосокъ мыслей: догадливая геометрія, точная и замысловатая механика, проницательная оптика. Но вотъ другое мѣсто: здѣсь надобно удивляться изобилію языка. Какая рѣка обширная краснорѣчія!

«Изследованію первоначальныхъ частицъ, тѣла составляю-
пихъ. слѣдуетъ изысканіе причинъ взаимнаго союза. которымъ

1817.

403

онъ въ составленіи тѣлъ сопрягаются, и отъ котораго вся раз-
ность твердости и жидкости, жестокости и мягкости, гибкости
и ломкости проходитъ. Все сіе чрезъ чтò способнѣе испытать
можно, какъ чрезъ химію? Она только едина то въ огнѣ ихъ
умягчаетъ и паки скрѣпляетъ; то, раздѣлливъ, на воздухъ под-
нимаетъ и обратно изъ него собираетъ; то водою разводить и,
въ ней же сгустивъ, крѣпко соединяетъ; то, въ ъдкихъ водкахъ
растворая, твердую материю въ жидкую, жидкую въ пыль и
пыль въ каменную твердость обращаетъ».

Подражатели Ломоносова полагаютъ, что его краснорѣчіе за-
ключается въ долготѣ періодовъ, въ изобліи словъ и въ знании
языка славенскаго. Нѣтъ, оно проистекаетъ изъ души. напитан-
ной чтеніемъ древнихъ, безпрестаннымъ размышленіемъ о на-
укахъ и созерцаніемъ чудесъ природы. его первой наставницы.
Да здраствуетъ нашъ Михайло, рыбакъ холмогорскій! Es lebe
hoch!

Слово о химіи, по моему мнѣнію, есть лучшее его произ-
веденіе во всѣхъ отношеніяхъ. Онъ кончилъ его прекрасно, жи-
вымъ ораторскимъ движениемъ обращаясь къ Петру:

«Блаженны тѣ очи, которые божественнаго сего мужа на
земли видѣли! Блаженны и треблаженны тѣ, которые потъ и
кровь свою съ нимъ, за него и за отечество проливали, и ко-
торыхъ онъ за вѣрную службу въ главу и въ очи цѣловалъ
помазанными своими устами!»

Описаніе землетрясеній удивительно въ Словѣ о рождени
металювѣ:

«Страшное и насилиственное оное въ натурѣ явленіе показывается четырьми образы. Первое, когда дрожитъ земля частыми и мелкими ударами и трещатъ стѣны зданій, но безъ великой опасности. Второе, когда надувшись встаетъ къ верху и обратно перепандикулярнымъ движениемъ опускается. Зданія для одинакаго положенія нарочито безопасны. Третіе, поверхности земной на подобіе волнъ колебаніе бываетъ весьма бѣдственно; ибо отворенные хляби на зыблющіяся зданія и на блѣднѣю-

26*

404

1817.

щихъ людей зіяютъ и часто пожираютъ. Наконецъ, четвертое. когда по горизонтальной плоскости вся трясенія сила устремляется; тогда земля изъ подстроеній якобы похищается, и оныя подобно какъ на воздухѣ висящія оставляетъ и, разрушивъ союзъ оплотовъ, опровергаетъ. Разныя сіи земли трясенія не всегда по одному раздѣльно бываютъ; но дрожаніе съ сильными стрѣляніями часто соединяется. Между тѣмъ предваряютъ и въ то жъ время бываютъ подземныя стенанія, урчанія. иногда человѣческому крику и оружному треску подобныя звучанія. Протекаютъ изъ нѣдра земли источники и новыя воды, рѣкамъ подобныя; дымъ, пепелъ, пламень, совокупно сливдуя, умиряютъ ужасъ смертныхъ».

Ораторъ заключаетъ Слово похвалюю Россіи и Емпсаветы: здѣсь истощаетъ всю сладость языка и можетъ по истинѣ называться льстецомъ слуха. Онъ нарочно собрастъ всѣ пріятные образы и звуки: «И по славныхъ надъ сопостатамъ твоими побѣдахъ, разрушій по земной поверхности воды и тѣми ужасный внутрь ея огонь обуздавшій стропитель міра укротитъ пламень войны дождемъ благодати и міръ свой умиритъ твоимъ мироискательнымъ воинствомъ».

Онъ съ намѣреніемъ, опсавъ бури природы, кончилъ рѣчь свою тихо, плавно и торжественно, какъ искусствый музыкантъ великолѣпную сонату.

René.

«Je recherchai surtout dans mes voyages les artistes et ces hommes divins qui chantent les dieux sur la lyre et la félicité des peuples qui honorent les loix, la religion et les tombeaux... Leur vie est à la fois naïve et sublime: ils célèbrent les dieux avec une bouche d'or, et sont les plus simples des hommes; ils causent comme des immortels ou comme de petits enfants; ils expliquent les lois de l'univers et ne peuvent comprendre les affaires les plus

1817.

405

innocentes de la vie; ils ont des idées merveilleuses de la mort,
et meurent sans s'en apercevoir, comme des nouveau-nés».

Это все можно приложить к Державину, к сему великому
генію, все отъ слова до слова.

Недавно я имѣлъ случай познакомиться съ страннымъ чело-
вѣкомъ, какихъ много! Вотъ нѣкоторыя черты его характера
и жизни.

Ему около тридцати лѣтъ. Онъ то здоровъ, очень здоғовъ,
то боленъ, при смерти боленъ. Сегодня безпеченъ, вѣтрень какъ
дитя; посмотришь завтра—ударился въ мысли, въ религію и
сталъ мрачнѣе инока. Лицо у него точно доброе, какъ сердце,
но столь же непостоянно. Онъ тонокъ, сухъ, блѣдень, какъ по-
лотно. Онъ перенесъ три войны и на бивакахъ былъ здоровъ,
въ покоѣ—умиралъ! Въ походѣ онъ никогда не унывалъ и
всегда готовъ былъ жертвовать жизнію съ чудесною безпечно-
стію, которой самъ удивлялся; въ мирѣ для него все тягостно,
и малѣйшая обязанность, какого бы рода ни было, есть свин-
цовое бремя. Когда долгъ призываетъ къ чему-нибудь, онъ
исполняетъ великолушно, точно такъ, какъ въ болѣзни прини-
маетъ ревень, не поморщившись. Но чтò въ этомъ хорошаго?
Къ чему служить это? Онъ мало вещей или обязанностей счи-
таетъ за долгъ, ибо его маленькая голова любитъ философство-
вать, но такъ криво, такъ косо, что это вредитъ ему безпрес-
станно. Онъ служилъ въ военной служѣ и въ гражданской:
въ первой очень усердно и очень неудачно; во второй удачно и
очень не усердно. Объ службы ему надоѣли, ибо, по истинѣ,
онъ не охотникъ до чиновъ и крестовъ. А плакалъ, когда его
обошли чиномъ и не дали креста. Какъ растолкуютъ это? Онъ
всѣпьльчпвъ какъ собака и кротокъ какъ овечка. Въ немъ два
человѣка: одинъ—добрѣ, простѣ, веселѣ, услужливѣ, богобояз-
ливѣ, откровененъ до излишества, щедрѣ, трезвѣ, милѣ; другой
человѣкъ—не думайте, чтобы я увеличивалъ его дурныя каче-
ства, право нѣтъ, и вы увидите сами почему—другой чело-

406

1817.

въкъ—злой, коварный, завист.швый, жадный, иногда корыстов.любивый, но рѣдко, мрачный, угрюмый, прихотливый, недовольный, мстительный, лукавый, сластолюбивый до излишества, непостоянный въ любви и честолюбивый во всѣхъ родахъ честолюбія. Этотъ человекъ, то-есть, черный, прямой уродъ. Оба человѣка живутъ въ одномъ тѣлѣ. Какъ это? Не знаю; знаю только, что у нашего чудака профиль дурнаго человѣка, а посмотришь въ глаза, такъ найдешь добраго: надобно только смотрѣть пристально и долго. За это едннественно я люблю его! Горе, кто знаетъ его съ профили! Послушайте далѣе: Онъ имѣть иѣкоторые таланты и не имѣть никакого. Ни въ чемъ не успѣхъ, а пишѣть очень часто. Умъ его очень дипнѣмъ и очень узокъ. Терпѣніе его, отъ болѣзни ли, или отъ другой причины, очень слабо: выпманіе разсѣянно, память вялая и притуплена чтеніемъ: посудите сами, какъ успѣть ему въ чемъ-нибудь? Въ обществѣ онъ иногда очень милѣ, иногда очень праивыся какимъ-то особеннымъ манеромъ, тогда, какъ приносилъ въ него доброту сердечную, безпечность и снисходительность къ людямъ; но какъ сталъ приносить самолюбіе, уваженіе къ себѣ, упрямство и душу усталую, то всѣ увидѣли въ немъ человѣка мосто съ профили. Онъ иногда удивительно краснорѣчивъ: умѣсть войти, сказать; иногда тупъ, косноязычнѣ, заставѣчивъ. Онъ жилъ въ адѣ; онъ быть на Олимпѣ. Это пристыно въ немъ. Онъ благословенъ, онъ проклять какимъ-то гениемъ. Три дни думаетъ о добрѣ, желаетъ сдѣлать доброе дѣлѣв другъ недостанетъ терпѣнія, на четвертый онъ сдѣлается золѣ, неблагодаренъ: тогда не смотрите на профиль его! Онъ умѣеть говорить очень колко; пишѣть иногда очень остро на счетъ ближняго, но тотъ человекъ, то-есть, добрый, любить людей и горестно плачетъ надъ эпиграммами чернаго человѣка. Бѣлый человекъ спасаетъ чернаго слезами передъ Творцомъ, слезами живаго раскаянія и добрыми поступками передъ людьми. Дурной человекъ все портить и всему мѣшастъ: онъ падменить сатаны, а бѣлый не уступаетъ въ добротѣ ангелу-хранителю. Какимъ

1817.

407

страннымъ образомъ здѣсь два составляютъ одно, зло такъ тѣсно связано съ добромъ и отличено столь рѣзкими чертами? Откуда этотъ человѣкъ, или эти человѣки, бѣлый и черный, составляющій нашего знакомца? Но продолжимъ его изображеніе.

Онъ—который пѣз нихъ, бѣлый или черный? — онъ или они оба любятъ славу. Черный все любитъ, даже готовъ стать на колѣни и Христа ради просить, чтобы его похвалили: такъ онъ суетень; другой, напротивъ того, любитъ славу, какъ любилъ ее. Юмоносовъ, и удивляется чорному нахалу. У бѣлаго совѣсть чувствительна, у другаго—мѣдный лобъ. Бѣлый обожаетъ друзей и готовъ для нихъ въ огонь; черный не дастъ и ногтей обстричъ для дружества, такъ онъ любитъ себя пламенно. Но въ дружествѣ, когда дѣло идетъ о дружествѣ, черному нѣтъ мѣста: бѣлый на стражѣ! Въ любви... но не кончимъ изображеніе, оно и гнусно, и прелестно! Все, чтò ни скажешь хорошаго на счетъ бѣлаго, черный пришшетъ себѣ. Заключимъ: эти два человѣка, или сей одинъ человѣкъ, живетъ теперь въ деревнѣ и пишетъ свой портретъ перомъ по бумагѣ. Пожелаемъ ему добрайо ашândитта: онъ идетъ объѣдать.

Это я! Догадались ли теперь?

## Что есть интереснаго въ Tito Lucrezio Caro.

### Libro primo.

Niuna cosa generarsi del Nulla; ma tutte esser fatte da principi certi.—Niuna cosa annientarsi; ma esservi alcuni corpi eterni, ne' quali tutte si dissolvono.—Perciò non doversi negare i primi corpi, per non poterli vedere; essendovi nelle cose molti altri corpi, li quali parimente vedersi non possono.—Oltre i corpi esser nelle cose il Vacuo.—Niente altro esser nella Natura delle cose, che il vacuo, ed i corpi; tutt'altro esser congiunto a loro, o pur loro evento.—Que' corpi, che sono principi delle cose, esser solidi, ed eterni.—Aver errato Eraclito, e quelli, che pensarono il foco essere il solo principio di tutte le cose: come pur quelli, che stimarono

408

1817.

qualunque degli Elementi esser la materia del tutto. — Non meno
ingannarsi coloro, che credono, come Empedocle, generarsi tutte le
cose di più elementi, o di tutti. — Non poter consistere le cose di
parti consimili secondo l'opinione d'Anassagora. — Essere in tutte le
parti spazio infinito; e moversi sempre in esso corpi infiniti. — Non
darsi mezzo del tutto, al quale inclinino tutte le cose, come alcuni
credettero.

Libro 1. 2. 3. 4. 5. 6.

2.... I primi corpi moversi con grandissima celerità. — Tutti i
corpi per sua natura discendere... — I primi corpi esser privi d'ogni
colo-re. — I primi corpi esser privi di tutte l'altre qualità sensibili. —
Questo Mondo, e simili altri, nello spazio infinito essere stati ge-
nerati, non dagli Dei, ma dal concorso casuale de' primi corpi, e
dover perire: e quindi essere già vecchio questo Mondo.

3. L'Animo esser parte certa dell'uomo.—L'Animo, e l'Anima formare di se medesimi una natura. L'Animo però essere il dominante.—L'Animo, e l'Anima esser di natura corporea...—La natura dell'Animo non essere semplice, ma costare di quattro diverse nature...—Il Corpo, e l'Animo esser talmente congiunti, che uno non possa sussistere, nè sentire senza l'altro...—E nativo, e mortale esser l'Animo.—La morte non appartener punto a noi, e non doversi temere.

4. Fisica, &&&... In che modo e d'onde sia causato il sonno:
e de' sogni.

5. Quelli, che credono, che la Terra, il Mare, il Cielo la
Luna, il Sole, e le altre parti del Mondo siano mortali, non cre-
dere, che gli Dei siano mortali; poichè tali cose non son Dei...—
Il Mondo non essere stato dagli Dei creato per gli Uomini.—Che
il Mondo sia nato, e che sia per morire...—Il Sole, la Luna e le
altre Stelle esser di quella grandezza, che ci pajono...—Essere
stati creati dalla Terra recente molti mostri, il quali non poterono
crescere: Ed essere periti molti generi d'Animali...—La vita de'
primi Uomini essere stata a primo asprissima, ed ingrata di tutte
le cose: ma poi esser divenuta a poco a poco più molle...

1817.

409

6. Del Tuono. — Del Folgore, &&&... De i Fuochi d'Etna. — Della Peste degli Ateniesi.

Интересно сравнить Лукреція съ Сенекою, тамъ гдѣ онъ объясняетъ понятія его вѣка о физикѣ и морали, сходство и несходство обѣхъ системъ. И заключить чтеніе Цицерономъ, который пользовался всѣми свѣдѣніями и жилъ въ обѣхъ школахъ.

## Grandeur et décadence des Romains.

### Монтескъе.

«Ce qui gâte presque toutes les affaires, c'est qu'ordinerement ceux qui les entreprennent, outre la réussite principale, cherchent encore de certains petits succès particuliers, qui flattent leur amour-propre, et les rendent contens d'eux».

Важная истина, которую можно приложить къ дѣламъ го-сударя и послѣдняго человѣка въ имперіи. Тѣ, которые любятъ жаловаться на свои неудачи, должны затвердить сіи строки. Но кто бы подумалъ, что Цицеронъ грѣшилъ противъ сего правила! Цицеронъ!

«Je crois que si Caton s'était réservé pour la république, il aurait donné aux choses tout un autre tour. Cicéron, avec des parties admirables pour un second rôle, était incapable du premier: il avait un beau génie, mais une ame souvent commune. L'accessoire, chez Cicéron, c'était la vertu; chez Caton, c'était la gloire. Cicéron se voyait toujours le premier; Caton s'oubliait toujours: celui-ci voulait sauver la république pour elle-même, celui-là pour s'en venter. Je pourrais continuer le paralèlle, en disant que, quand Caton prévoyait, Cicéron craignait: que là où Caton espérait, Cicéron se confiait; que le premier voyait toujours les choses de sang-froid, l'autre à travers cent petites passions».

Вотъ интересная статья:

«Voici, en un mot, l'histoire des Romains» qui eurent une suite continuelle de prospérités &...

410

1817.

«Ils vainquirent tous les peuples par leurs maximes: mais lorsqu'ils y furent parvenus, leur république ne put subsister: il fallut changer de gouvernement: et des maximes contraires aux premières, employées dans ce gouvernement nouveau, firent tomber leur grandeur.

«Ce n'est pas la fortune que domine le monde: on peut le demander aux Romains, qui eurent une suite continuelle de prospérités quand ils se gouvernèrent sur un certain plan, et une suite non interrompue de revers lorsqu'ils se conduisirent sur un autre. Il y a des causes générales, soit morales, soit physiques, qui agissent dans chaque monarchie, l'élèvent, la maintiennent, ou la précipitent; tous les accidens sont soumis à ces causes; et, si le hazard d'une bataille, c'est-à-dire, une cause particulière, a ruiné un état, il y avait une cause générale qui faisait que cet état devait périr par une seule bataille: en un mot, l'allure principale entraîne avec elle tous les accidens particuliers».

Вотъ чтò Монтескье пишетъ о своихъ соотечественникахъ. Здѣсь надо бно замѣтить двѣ вещи. Нервос—чистосердечіе, съ какимъ онъ говоритъ о нихъ, второе—точность, которую онъ сохраняетъ, выписывая слова Никиты (Nicétas), историка греческаго. Эта грубость слога очень оригинальна посреди слога высокаго:

«Au travers des invectives d'Andronic Comnène contre nous, on voit dans le fond que, chez une nation étrangère, nous ne nous contraignons point, et que nous avions pour lors les défauts qu'on nous reproche aujourd'hui. Un comte français alla se mettre sur le trône de l'empereur: le comte Baudouin le tira par le bras, et lui dit: «Vous devez savoir que quand on est dans un pays, il en faut suivre les usages». «Vraiment, voilà un beau paysan, répondit-il, de s'asseoir ici, tandis que tant de capitaines sont debout!»

(сень-ламберъ (или Ларошефуко) рѣшительно сказалъ, что мы вылетѣчиваемся отъ всѣхъ недостатковъ, если имѣемъ на то добрую волю, но слабость характера неполѣчима. Полно, вѣ-

1817.

411

рить ли этому? Вниманіе есть удивительный рычаг въ мо-
рали. Оно дѣтасть чудеса. Вниманіе можетъ даровать пѣкото-
рое послѣдованіе, пѣкоторый порядокъ въ поступкахъ нашихъ,
пѣкоторое равновѣсіе мыслямъ и дѣламъ, и мы уже вылѣчены
отъ половины слабости. Часто лучшія свойства сердца назы-
ваются слабостію людьми непрозорливыми. Съ перваго взгляду
Сократъ казался слабымъ человѣкомъ; его Ксантина дѣлала
изъ него чтò хотѣла и проливала на его священную голову
помон изъ окна своего. «Послѣ бурь бываетъ дождь», повто-
рялъ мудрецъ, отряхая съ себя воду. Но какую надобно имѣть
твердость души, чтобы сказать сіи слова безъ гнѣва, съ крото-
стію и съ этой пронією, исполненною человѣколюбія, съ этой
усмѣшкою, которой Сократъ далъ имя свое! Отъ слабаго чело-
вѣка требуется двое добродѣтели. Ибо, какъ говорить сѣдой
Державинъ,—

Какъ бѣдный часовой, тотъ жалокъ,
Который вѣчно на часахъ!

Слабому человѣку необходимо надобно держать въ уздѣ не
только порочныя страсти, но даже самыя благороднѣйшія. Одинъ
поступокъ твердости даетъ спу учить другой подобный. Ничто
не даетъ такой силы уму, сердцу, душѣ, какъ безперестанная
честность. Честность есть прямая линія: она ближе къ истинѣ,
нележи кривыя. Какъ легко развратиться въ обществѣ, по за
то какая честь выдержать всѣ его отравы и прелести, не по-
кидая копья! Великая душа находить, отверзастъ себѣ повсюду
славное и въ безвѣстности поприще: нѣтъ такого мѣста, гдѣ
бы не можно было воевать съ собою и одерживать побѣды надъ
самымъ собою. Повинуемся судьѣ не слѣпой, а зрячей, ибо она
есть не что иное, какъ воля Творца нашего. Онъ простить сла-
бость нашу: въ Немъ сила наша, а не въ самомъ человѣкѣ,
какъ говорить стоики.

Въ арміи встрѣчаешь много карикатуръ, но подобной Крос-
сару не всякому удастся встрѣтить.

412

1817.

Мы дрались подъ Гайерсбергомъ, въ горахъ у Тенилица. Раевскій стоялъ въ дефилѣ; пулли свистали. Является къ намъ офицеръ въ свитскомъ мундирѣ, весь въ крестахъ, и въ нетыщѣ Марія-Терезія. Конь его въ поту, у него самого пѣна у рта, и потъ съ него градомъ сыплется, глаза горятъ, какъ угли. и толстая нагайка гуляетъ безперестанно съ праваго плеча на лѣвое. «Bonjour, mon général!» «Ah, bonjour, Crossard!» И слово за слово, вилку—мой Кроссаръ вынимаетъ толстую тетрадь. Отгадайте чтò? Планъ будущей кампаніи, проектъ, бредъ, однимъ словомъ. Онъ хочетъ читать ее. толковать—гдѣ? Подъ пулями, въ горячемъ дѣлѣ. Раевскій оттолкнулъ его и отворотился. Но Кроссаръ любилъ Раевскаго, какъ любовникъ. Гдѣ генералъ решется, тамъ и Кроссаръ съ нагайкой и совѣтами. Подъ Лейпцигомъ онъ насъ не покидалъ. Дѣло было ужасное, и Кроссаръ утопалъ въ удовольствіи. Онъ вертѣлся, какъ бѣлка на колесѣ, около генерала. Лошадь его упрямилась. Подъѣзжасть ко мнѣ: «Camarade, rendez-moi un service éclatant». «Что вамъ угодно?» «Rossez mon cheval, je vous prie. Là! Bon! Encore un coup, mais frappez fort». Я и товарищи сѣкли его лошадь безъ якалости подъ пулями и картечью; всадникъ на ней прыгалъ безперестанно, въ пыли, въ поту, въ треугольной шляхѣ оборванной, и красный, какъ ракъ. Онъ, Австріецъ, въ 1812 году перебѣжалъ къ намъ. Онъ бросилъ нерчатку Наполеону. Онъ дышетъ только въ войнѣ, любовникъ иламенныі пуль и выстрѣловъ.

## Сенека.

Слава есть тѣнь добродѣтели. Она слѣдуетъ за непо. даже противъ воли ея; но подобно какъ тѣнь то предшествуетъ тѣламъ, то за ними слѣдуетъ. такъ и слава иногда идетъ передъ нами открыто, иногда по стопамъ нашимъ. и если зависть принуждаетъ ее скрыться, то она является въ свое время и болѣе, и величественнѣе...

1817.

413

Сколько людей, получивших известность по смерти своей, и которых слава выросла. Такъ сказать, изъ могли! Вы видите, съ какимъ уважениемъ говорятъ объ Эппкуру и ученые, и невѣжды, и что же? Онъ былъ неправѣстенъ въ Аопнахъ и жилъ въ окрестностяхъ столицы аттической, какъ простой градскданинъ. Переживъ Метродора, онъ говорить въ письмѣ, воспоминая о дружбѣ, соединявшей его съ симъ мудреномъ, что между наслажденій жизни долженъ считать и то, что Эппкуру и Метродоръ жили въ неправѣстности, что даже имена ихъ не были знакомы Греціи.

«C'est être né pour peu de monde, que de regarder, comme tout son siecle, le peuple qui vit en même temps que nous. Il surviendra des milliers d'années et de peuples; c'est vers eux qu'il faut étendre vos regards...

«L'hypocrisie sert peu; la teinte légère d'un enduit extérieur n'en impose qu'à peu de gens. La vérité, de quelque côté qu'on la regarde, est toujours la même. La fausseté n'a pas de consistance; le mensonge est transparent; avec de l'attention on peut voir au travers».

## Мон.

Читаю Сенкку. Онъ очень остроумно называетъ Эппкура, проповѣдующаго науку сладострастія, мужчиною въ женскомъ платьѣ. Не можно ли сказать то же о Сенкѣ. угодникѣ Нерона. но на оборотъ? Впрочемъ, читая его письма, можно съ нимъ примириться; можно рѣшительно сказать, что онъ имѣлъ великую, прекрасную душу и умъ необыкновенно проницательный. Онъ обнималъ всѣ свѣдѣнія современниковъ, и кинга его, какъ исторія ума человѣческаго во времена Нерона, всѣма интересна. Онъ удивительный мастеръ завострить мысль самую обыкновенную и въ этомъ похожъ болѣе на новѣшаго писателя, нежели на древняяго. Я и въ переводахъ вижу, что Цицеронъ никогда не прибѣгалъ къ симъ побочнымъ средствамъ.

414

1817.

Какъ же разница межъ пимъ и Сенекою долажна быть чувствительна для тѣхъ, которые пимъютъ счастіе считать въ подчиненкѣ обонхъ авторовъ!

«Apprenez ici un mot de Mecène, une vérité que la torture des grandeurs arracha de sa bouche. La hauteur même nous expose à la foudre. Ce passage est tiré du livre intitulé Pro-méthée, il veut dire: attonita habet summa. Y-a-t'il grandeur au monde qui autorise une telle ivresse de style! Sans doute, Mecène avait du génie: il eut servi de modèle à nos orateurs, si la pro-spérité ne lui eût été sa force, et, pour ainsi dire, sa virilité. Tel sera votre sort, si vous ne pliez dès-a-présent les voiles, pour regagner le rivage moins tard que lui.. Dans le monde, vous aurez des convives choisis par un nomenclateur dans la foule qui vous fait la cour. Quelle folie de chercher des amis dans un vestibule, de les éprouver dans un festin! Le plus grand malheur du riche, est de se croire aimé des gens qu'il n'aime pas: assiégé de ses biens, préoccupé de leur excellence, il regarde les bienfaits comme un moyen sûr d'acquérir des amis. Souvent on haît à proportion qu'on reçoit: prêtez une petite somme, vous aurez un débiteur; une plus grande vous fait un ennemi. Quoi, les bienfaits n'engendrent pas l'amitié? Ils le peuvent, si le discernement les dirige, si on les place au lieu de semer» (Traduction de Lagrange).

Но вотъ мѣсто прелестное пзъ главы: «объ истинной славѣ философа»: «Vous voulez de la célèbrité! L'étude ne vous en laissera pas manquer. Ecoutez Epicure; il écrivait à Idoménée: il vou-lait rappeler d'une vie de parade, à la gloire solide et vraie, ce ministre d'un despote inflexible, alors occupé des plus grandes affai-res: «Si la gloire vous touche, lui dit-il, mes lettres vous feront plus connaître que tous ces biens que vous recherchez, et qu'on recherche en vous». N'a-t-il pas dit la vérité? Qui connaîtrait maintenant cet Idoménée, si Epicure n'eût conservé son nom dans ces lettres? Ces grands, ces satrapes, ce roi même dont l'éclat rejaillissait sur Idoménée, nous sont tous inconnus, un oubli pro-fond a effacé jusqu'à leurs moindres traces. Les Epítres de Cicé-

1817.

415

ron ne laisseront point périr la mémoire d'Atticus: en vaint il
aurait eu pour gendre Agrippa, pour descendans Tibère et Brutus.
Parmi ces noms illustres le sien ne serait pas cité, si le prince
des orateurs ne l'eût mis en évidence. Ainsi le torrent des siècles
viendra fondre sur nos têtes: quelques génies surnageront, sans doute,
mais l'oubli finira par les engloutir tôt ou tard; au moins aupa-
ravant ils auront su se débattre et se soutenir quelque tems».
Чтò Сенека прибавляет потом, прекрасно: это вырвалось изъ
сердца. Пророчество своей собственной славы въ устахъ вели-
каго человѣка не оскорбительно; напротивъ того, оно есть по-
вое свидѣтельство, новое доказательство любви его къ славѣ,
то-есть, къ тому, чтò ни есть лучшаго, чистый-шаго, изящный-
шаго, величественнаго, богественнаго на земномъ шарѣ. «La
promesse d'Epicure à Idoménée, j'ose la faire à mon cher Lucilius.
J'ai aussi quelques droits sur les races futures, je puis sauver
quelques noms avec le mien, et partager avec un ami mon immor-
talité. Virgile a promis et assuré une gloire immortelle à deux he-
ros. «Heureux, dit-il, tous deux, si mes vers ont quelque pouvoir,
jamais le temps n'effacera votre mémoire, tant que les descendans
d'Enée occuperont l'inébranlable rocher du Capitole; tant que Rome
conservera son empire» &&&:

Fortunati ambo...

Тассъ подражалъ этому движенію.

У Гнѣдича есть прекрасное и самое лучшее качество: онъ
съ ребяческимъ простодушіемъ любитъ искать красоты въ томъ,
чтò считаетъ; это самый лучшій способъ съ пользою считать,
обогащать себя, наслаждаться. Онъ мало считаетъ, но хорошо.
И горе тому, кто раскрываетъ книгу съ тѣмъ, чтобы хватать
ногрѣшности, прятать ихъ и при случае закричать: «Ноймаль!
Смотрите! Какова глуность!» Простодушіе и снисхождіе есть
признакъ головы, образованной для искусствъ. И впрямъ. мало
такихъ произведенийъ пера, живопись. искусствъ вообще, въ ко-
торыхъ бы ничего занять было не возможно; иногда погрѣш-

416

1817.

пости самыя наставительны. Съ одной стороны, и ученикъ опрокинетъ однимъ махомъ руки всѣ зданія Шекспира и Державина; съ другой стороны, основанія ихъ вѣчны. Станемъ наслаждаться прекраснымъ, болѣе хвалить и менѣе осуждать! Слова Спасителя о пищихъ духомъ, наслѣдующихъ царствомъ бесbesнымъ, можно примѣнить и къ области словесности.

Вспоминаю: Дмитриевъ разсказывалъ мнѣ слѣдующій анекдотъ о Державинѣ, который очень любопытенъ для наблюдателі. Когда вышелъ Анахарсисъ Бартелеми, то Державинъ просилъ неотступно Дмитриева и Петрова («Агатонъ» Карамзина) достать ему эту книгу. Промыслили и нѣмецкій переводъ. Державинъ его продержалъ день, два, три, недѣлю и болѣе. «Прочитали ли вы?» «Нѣтъ еще». Приходить черезъ мѣсяцъ, требуютъ книгу. «Возьмите. вотъ она!» И выямъ, она лежала на столѣ, но вся въ пыли, въ пудрѣ. «Какъ понравился вамъ Анахарсистъ? Я чую, вы въ восхищеніи», спрашивали Дмитриевъ и Петровъ. «Я, вноватъ, не прочиталъ ея. Началъ и не могъ кончить... отъ скуки». У друзей опустились руки. Они поглядывали другъ на друга и не знали, вѣрить ли ушамъ своимъ. Но вотъ чтò всего удивительнѣе: Державина зовутъ на объѣдъ—не йдетъ; на ужинъ, на балъ—не поспѣлъ и отговорился болѣзнію. Дмитриевъ, приглашенный въ тѣ же самые дома, узнаетъ о болѣзни Г. Р. и спѣшить навѣстить его и застанетъ растрепаннаго, въ шлафрокѣ, съ книгою въ рукахъ. «Вы не здоровы?» «Нѣтъ», отвѣчалъ стихотворецъ, разсѣявшись,—«я залѣнился, и эта книжка меня удержала дома; не могъ разстаться съ нею!» Отгадайте, какая это была книга? Ну, Пиндаръ, Анакреонъ, или проповѣдь Платонова, или что-нибудь новое о политикѣ? Совсѣмъ не то. Сокольничій уставъ, при царѣ Алексѣй Михайловичѣ изданный!

Послѣ того позволено сказать: чтò можетъ быть страннѣе и упрямѣе головы великаго человѣка! Этотъ анекдотъ меня поразилъ и плѣнилъ, разсказанный Дмитриевымъ. который говорить, какъ пишетъ. и пишетъ, также сладостно, остро и краснорѣчиво, какъ говорить.

1817.

417

Въ миръ надобно стряхнуть съ себя прахъ воинскій у ал-
таря музъ и пожертвовать граціямъ.

Всѣ почти безъ исключенія всѣ гишпанскіе стихотворцы
были воины, и что всего удивительнѣе, посреди варварской войны
Карла V, посреди опустошеній, пожаровъ Европы и костровъ
инквизиціи они воспѣвали... эклоги. Нѣжныя мысли, страстныя
мечтанія и любовь какъ-то сливаются очень натурально съ шум-
ною, мятежною, дѣятельною жизнію война. Гораціі бросилъ
щитъ свой при Флиппахъ. Тибумъ былъ воинъ. Парни служилъ
адъютантомъ. Сервантесъ потерялъ руку при . лепантѣ.

Время все разрушаетъ, и опустошенія его быстры, но кос-
нуться человѣка, освѣщенаго мудростію, не дерзаетъ. Ничто
ему вредить не можетъ. Годы не изгладятъ, не ослабитъ его
славы, и вѣкъ будущій, и всѣ грядущіе вѣки умножатъ, утвер-
дятъ уваженіе къ мудрому (Сенека).

«C'est une chose immense que la sagesse; il lui faut un grand em-
placement: le ciel et la terre, le passé, l'avenir, le périsnable et l'éternel,
le temps en un mot, sont les objets dont elle s'occupe» (Sénéque).

Изъ Лонгина.

Что лучше, совершенная ли посредственность безъ высокаго,
или высокое съ нѣкоторыми несовершенствами? Сравнение Димо-
сѣена съ Гиперидомъ.

«Если судить о достоинствѣ писателей по числу, а не по
качеству ихъ красотъ, то Гиперидъ, безъ сомнѣнія, долженъ
быть предпочтетъ Димосѣену. Ибо онъ больше его какъ гар-
моніи, такъ и другихъ ораторскихъ совершенствъ имѣетъ, и
потомъ въ превосходномъ степени, подобно атлету. называемому
Пентатломъ, который хотя на всѣхъ сраженіяхъ другими атле-
тами побѣждается, однако превосходитъ всѣхъ тѣхъ, кон подобно
ему занимаются всѣми нятыю подвигами. Ибо Гиперидъ подра-
жалъ всѣмъ Димосѣеновымъ красотамъ, комѣ сочиненія словъ;
сверхъ того, онъ присвоплъ себѣ совершенства и пріятности

27

418

1817.

Изіёвы, смягчается, гдѣ потребна простота и откровенность. И не говорить вездѣ, какъ Димосоенъ. съ единогласіемъ. живо-писуетъ правы съ какою-то умѣренною и пріятною сладостію; его вѣжливость безподобна. насмѣшкі — самыя тонкія и благо-родныя; удивительное искусство въ употребленіи проніпъ; шутки его благопристойны и не вынуждены, какъ то бываетъ у худыхъ подражателей аттическому слогу. но изъ самаго предмета родятся. Съ какимъ искусствомъ отражаетъ онъ дѣлаемыя ему возраженія! Сколько въ немъ забавнаго и комическаго! И все сіе растворено такимъ скромнымъ острословіемъ, все приправлено такою неприужденною пріятностью! Сверхъ того, онъ рожденъ къ возбужденію жалости, обиленъ въ баснословныхъ повѣстованіяхъ, гибокъ въ отступленіяхъ и переходахъ къ своему предмету, когда ему вздумается, — что видѣты можно изъ его отступленія о Латонѣ. Execrable, и прописанного красотѣ стпхотворческихъ. Его надгробное слово съ такою пышностью написано, что я не знаю, можетъ ли кто другой такъ написать.

«Что жь касается до Димосоена, онъ не умѣетъ такъ хорошо изображать правы; не обиленъ, не гибокъ. не способень къ пышности и лишенъ всѣхъ почти вышесказанныхъ совершенствъ. Притомъ, когда усиливается быть забавнымъ и шутливымъ, то, не возбуждая въ другихъ смѣха, самъ лишь смѣшаннымъ дѣлается. И чѣмъ больше старается приближиться къ пріятности, тѣмъ дальше отъ нея отходить. Однако какъ, по мнѣнію моему, Глишеридовы красоты, коихъ въ немъ весьма великое множество, не имѣютъ въ себѣ ничего величественнаго и родинлы изъ сердца, не согрѣтаго жаромъ вдохновенія,—то посему онѣ вялы и оставляютъ въ слушателѣ какую-то пустоту; ибо кто при чтеніи Глишерида приходитъ въ восторгъ? Напротивъ, Димосоенъ, совокупшь въ себѣ всѣ качества оратора, по истинѣ рожденнаго къ высокому, и усоверша наукою сей тонъ величія. Сіи одушевленныя страсти, сію плодовитость, ловкость, оборотливость, быстроту и, что всего важнѣе, жаръ и силу. Къ коимъ никто еще не могъ приближиться, всѣми сими качествами, сими

1817.

419

отъ Бога полученными дарами, коихъ никакъ нельзя назвать человѣческими, побѣждаетъ всѣхъ вѣковъ ораторовъ и, къ уни- женію тѣхъ совершенствъ, которыхъ онъ не имѣтьъ, ослѣпляетъ ихъ своими молніями и оглушаетъ громами. И подлинно, легче смотрѣть открытыми глазами на ниспадающіе съ неба перуны, нежели не быть тронуту и поражену сильными, повсюду пы- лающими въ его твореніяхъ страстями».

## О Платонѣ и Лизії.

«Что жь касается до Платона и Лизія, между ними есть еще, какъ сказано мною, другая разность. Ибо Платонъ превосходитъ Лизія не токмо величествомъ, но и множествомъ красотъ своихъ. Сверхъ сего, Лизій больше изобилуетъ пороками, нежели сколько, въ сравненіи съ Платономъ, лишенъ красотъ. Зачѣмъ же сіи божественные писатели старались только о высокомъ въ своихъ сочиненіяхъ, а точность и во всемъ исправность присп- рали? Кромѣ многаго, причиною сему и то, что природа—(слу- шайте со вниманіемъ, писатели, это мѣсто очень интересно во всѣхъ отношеніяхъ!) — не сочла человѣка за низкое и презрѣн- ное животное, но, даровавъ ему жизнь, вывела его въ свѣтъ, какъ бы на великое позорище, дабы онъ былъ зрителемъ всего на немъ происходящаго и подвигникомъ, жаждущимъ славы, и для того при самомъ рождении вдяла въ душу его неодолимую страсть ко всему великому и божественному. Отсюда происхо- дить, что для обширности ума человѣческаго не довольно цѣлаго міра; мысли наши часто прелетаютъ предѣлы, все сотворенное окапчивающіе. Почему, если кто со всѣхъ сторонъ обозрить жизнь нашу и примѣтить, сколько величественное и превосход- ное во всѣхъ вещахъ имѣть препмущества предъ блистатель- нымъ и прекраснымъ, тотъ вдругъ увидить, къ чему человѣкъ рождень. По таковому врожденному побужденію мы не маленькимъ рѣчкамъ удивляемся, хотя бы онъ были чисты, прозрачны и годны къ нашему употребленію, но Нику, Дунаю, Рейну, а еще го-

27*

420

1817.

раздо больше Океану. Равнымъ образомъ не удивляемся огоньку, нами зажIVENному, какъ бы онъ ни былъ ясенъ, но изумляемся свѣтлами небесными, не смотря на то, что они часто помрачаются, и ищего не находимъ удивительнѣе оныхъ жерлъ. Эгъны, которая часто изъ нѣдръ своихъ извергаетъ камни, скалы, иногда изливаетъ сѣрныя рѣки и огненные потоки. Изъ всего сего слѣдуетъ, что полезное людямъ и даже нужное мы легко пріобрѣтаемъ, а величественному и чрезвычайному только удивляемся».

Переводъ Мартынова, который вообще ясенъ, чистъ, точенъ и довольно красивъ. Онъ обогатилъ имъ нашу словесность, столь обѣдную переводами классиковъ. Я благодаренъ ему: онъ доставилъ мнѣ нѣсколько пріятныхъ минутъ въ еднообразной скукѣ деревенской.

Еще одна странность Державина. Когда появились его оды, то появились и критики. Чѣмъ больше хвалителей, тѣмъ больше и враговъ; это дѣло обыкновенное. Между прочими г. Ненлюевъ отзывался о Державинѣ съ презрѣніемъ, не только отрицалъ ему въ талантѣ, но утверждалъ рѣшительно, что Державинъ, котораго онъ лично не зналъ, долженъ быть величайшій невѣжда, человѣкъ тупой и тому подобное. Пересказываютъ Державину: онъ всныхнулъ. На другой день поэтъ отправляется къ г. Ненлюеву. «Не удивляйтесь, что меня видите. Вы меня бранили, какъ поэта; прошу васъ, познакомьтесь со мною, можетъ быть, найдете во мнѣ хорошую сторону, найдете, что я не такъ глупъ, не такой невѣжда, какъ полагаете; можетъ быть, смѣю ласкать себя надеждою, и полюбите меня». Представьте себѣ удивленіе хозяина! Онъ и жена приглашаютъ Гавриила Романовича обѣдать, подчиняютъ. угощаютъ, не знаютъ, что сказать ему, гдѣ посадить его. Державинъ продолжаетъѣ зѣдить въ домъ и остается навсегда знакомымъ, даже пріятелемъ ¹).

¹) На внутренней сторонѣ нижней доски переплета записной книжки отмѣчено:

¹) И принять въ общество любителей словесности Московское 1817; весною того же года — въ Казанское; въ Арзамасъ—1816, подъ именемъ Ахилла сына, Пелеева.

I. Къ роднымъ.

1.—27-го октября 1812 г. Нижний-Новгородъ. Любезный батюшка! ¹) Вы, конечно, изволите безпокопиться обо мнѣ во время моего путешествія въ Москву, изъ которой я благополучно пріѣхалъ въ Нижний-Новгородъ, гдѣ съ нетерпѣніемъ ожидаю писемъ вашихъ. Отсюда я отправляюсь или въ деревню, или въ Петербургъ, не медля по полученіи денегъ, ибо здѣсь дѣлать ничего. Городъ малъ и весь наводненъ Москвою. Печальныя времена! Но мы, любезный батюшка, какъ граждане и какъ люди, вѣрующіе въ Бога, надежды не должны терять. Зла много, поря частныхъ людей несчетна, цѣлыя семейства разорены, но все еще не потеряно: у насъ есть миллионы людей и желѣзо. Никто не желаетъ мпра. Всѣ желаютъ войны, истребленія враговъ. Я совершенно спокоенъ на счетъ васъ, любезный батюшка: вашъ край въ безопасности. Итакъ, поручая себя въ милости ваши, цѣлую руки ваши и, прося родительскаго благословенія, остаюсь по смерть преданный вамъ сыпѣ Конст. Батюшк.

2.—10-го ноября 1813 г. Веймаръ. Нѣсколько разъ принимался я писать къ тебе, любезный другъ и сестра ²), но все напрасно, потому что мы был въ безпрестанномъ движении отъ Теплица къ Лейпшику, гдѣ было жестокое сраженіе, и потомъ

¹) Николай Львовичъ Батюшковъ.

²) Александра Николаевна Батюшкова, вторая сестра поэта, дѣвица.

424

Письма: І. Къ роднымъ.

отъ .лейпцика къ Веймару. Генералъ Раевскій былъ раненъ
очень тяжело подъ .лейпцикомъ, но теперь, слава Богу, ему по-
лучше, и я надѣюсь, что въ скоромъ времени онъ будетъ совер-
шенно здоровъ. Меня Богъ помиловалъ: ни я, ни лошадь моя
не были ни разу задѣты среди самаго спільнаго огня, въ кото-
ромъ когда-либо въ жизни моей я находился. Но во время .лейп-
цикскаго сраженія я потерялъ добраго пріятеля Петина. Онъ
убитъ пулею на повалъ. и сія потеря меня до сихъ поръ раз-
стропываетъ. Мы теперь въ Веймарѣ, богѣе трехъ недѣль живемъ
праздно, между тѣмъ какъ генералъ лѣчился. Здѣсь были обѣ
великія княгинь—Марія Павловна и Екатерина Павловна, и мы
обимѣтъ имѣли счастіе представляться. Главная квартира въ
Франкфуртѣ на Майнѣ, куда и мы скоро поѣдемъ. Конечно,
любезный другъ, ты не будешь требовать отъ меня описанія
всего похода, который я тебя разскажу у кампши, когда возвра-
цусь благополучно къ вамъ, любезные друзья, что не такъ-то
скоро будетъ! Французы разбопты, но міръ еще не близокъ, а
до тѣхъ поръ я не могу оставить службы. Что касается до меня
лично, любезный другъ, то я ежедневно благодарю Провидѣніе:
первое—за то, что оно меня сохраняетъ дія тебя, второе — за
то, что я служу при генералѣ, который дѣляетъ честь русскому
войску, котораго уважаетъ государь и всѣ подчиненные любятъ.
Онъ ко мнѣ всегда равно благосклоненъ и представилъ меня за
первыя два дѣла къ Владимирѣ съ бантомъ. за .лейпцикъ къ
Аннѣ на шею. Если получу сіи знаки отличія, то буду съ из-
быткомъ награжденъ; если и не получу ихъ, то мнѣ будетъ
утѣшно вспоминать, что я находился при храбромъ Раевскомъ
и заслужить его вниманіе. Онъ недавно пропизденъ въ гене-
ралъ-аншефы. Будь же спокойна на мой счетъ, мільшій другъ.
Провидѣніе — нашъ покровитель. Оно спасало насъ отъ бѣдъ и
злополучій, оно насъ научило терпѣнію, оно и теперь насъ не
покинетъ: ни тебя, ни милую Вареньку ¹), которой отъ всей души

¹) Варвара Николаевна Батюшкова, младшая четвертая сестра поэта, впо-
слѣдствіи за мужемъ за Аркадіемъ Аполлоновичемъ Соколовымъ.

Письма: І. Къ роднымъ.

425

Желаю доброго мужа. Не унускай случая сдѣлать ея счастіе и
обрадуй меня при возвращеніи въ отчизну. Обними милую Ли-
завету Николаевну и малютокъ ея. Поблагодари брата ¹) за его
дружбу и скажа ему, что среди шуму военнаго, среди безпо-
койной жизни, всегда и вездѣ я благодарилъ Бога за то, что
бѣдная Лиза имѣетъ въ немъ защитника. И вы также, милые
друзья мои. Что скажу о дѣлахъ домашнихъ? Ни слова. Оброкъ,
если будетъ, поберегите для моего возврата: тогда я буду имѣть
въ немъ большую нужду, а теперь пробиваюсь кое-какъ жало-
ваньемъ. Деньги пересылать въ армію весьма затруднительно. Я
весь обносился бѣльемъ. Приготовь мнѣ дюжину рубашекъ до-
машняго тонкаго полотна съ батистомъ, 12 паръ илатковъ, по-
болѣе простынь, чулокъ и проч., и если можно, щегольской ха-
латъ на ватѣ, въ которомъ я буду отдыхать отъ трудовъ воен-
ныхъ. Но это все для возвращенія. Что дѣлаетъ домъ нашъ?
Если новаго не начали строить, то построй для меня (фигель,
но опрятный, а работниковъ возьми въ деревняхъ моихъ. Обей
бумажками и убери по возможности. Это все для тебя приго-
дится. Теперь надобно вамъ сдѣлать строгій выговоръ. Со дня
моего отѣзда ни одного письма отъ васъ не имѣю и даже не
смѣю думать о вашемъ молчаніи. Конечно, письма потерялись
или не дошли. Знаешь ли мою новую страсть? Иѣмецкій языкъ.
Я нынѣ, живучи въ Германіи, выучился говорить по иѣмецки и
читаю все нѣмецкія книги; не удивляйся тому. Веймаръ есть
отчизна Гете, сочинителя Вертера, славнаго Шиллера и Ви-
ланда; здѣсь прекрасная облюötека, театръ и англійскій садъ,
въ которомъ часто гуляю, ибо снігу здѣсь почти нѣтъ во всю
зиму, а на Рейнѣ еще менѣе. Жаль, что у меня мало денегъ;
здѣсь всѣ товары, какъ-то: ситцы, сукно и проч., дешевы, но
кунить не на что и нельзя везти. Говорить, что Никита ²) здѣсь
въ арміи. Дай Богъ. чтобъ онъ былъ живъ и здоровъ и утѣ-

¹) Павелъ Алексѣевичъ Шипловъ, мужъ трегьей сестры поэта, Елизаветы Николаевны.

²) Никита Михайловичъ Муравьевъ.

426

Письма: І. Къ роднымъ.

шалъ мать свою и сдѣлался достойнымъ сыномъ достойнѣйшаго изъ людей. Еще разъ обнимаю тебя и сестеръ, и брата и прошу любить и помнить вашего друга. Константинъ.

Кончилъ 15-го ноября.

3.—(Апрѣль — май 1814 г. Парижъ). Любезный батюшка! Благодаря Всевышнему, мы кончили войну побѣдами въ Парижѣ, откуда я пису къ вамъ. Я не стану разсказывать вамъ, любезный батюшка, всѣхъ походовъ и сраженій нашихъ, предо-ставляя сіе первому свиданню, которое, надѣюсь, будетъ въ скоромъ времени, ибо я уже получилъ отправленіе въ Петер-бургъ. Если обстоятельства позволятъ, то я поѣду моремъ черезъ Англию, но къ концу юля надѣюсь рѣшительно быть въ Пе-тербургѣ. Теперь, желая обрадовать родительское сердце ваше, скажу вамъ, что я, славу Богу, здоровъ и молитвами вашими изъ всѣхъ опасностей вышелъ невредимъ. Получилъ Анну, два раза представленъ къ Владиміру и къ переводу въ гвардію, чтò будетъ мнѣ весьма выгодно и для штатской службы, если я принуждень буду оставить военную.

Вотъ, любезный батюшка, что могу сказать теперь о себѣ. Газеты увѣдомили васъ о подвигахъ нашихъ: они неимовѣрны. Мы вступили въ Парижъ, какъ избавители. Какъ герои. Я имѣлъ счастіе быть свидѣテлемъ въѣзда государева и не могу описать вамъ этой величественной и трогательной картины. Такимъ образомъ русскіе воины награждены за всѣ труды, и сія на-града лестнѣе всѣхъ.

Я теперь покойно живу въ Парижѣ и разсматриваю все, что онъ имѣетъ рѣдкаго, удивительнаго. Наполеонъ оставилъ вездѣ слѣды свои. Здѣсь на всякомъ шагу мы видимъ памятники, воздвигнутые ему въ честь, и смѣясь вспоминаемъ, что герой теперь заключенъ на маленькій островъ. На дняхъ я имѣлъ счастіе видѣть королевскую фамилию, которая заставитъ себя любить. Мѣсто тирана заступили добрые и честные люди. Вы читали иль несколько описаній Парижа; вы знаете, что Парижъ

Письма: II. Къ Н. И. Гнѣдичу.

427

есть удивительный городъ; но я смѣю увѣряю васъ, что Нетербургъ гораздо красивѣе Парижа, что здѣсь хотя кшматъ и теплѣе, но не лучше кіевскаго, однимъ словомъ—что я не желалъ бы провести мой вѣкъ въ столицѣ французской, а во Франціи еще и менѣе того.

Теперь, любезный батюшка, вы не будете требовать отъ меня подробнаго разсказа всѣмъ походамъ и трудамъ, перенесеннымъ нами во Франціи. Сія война можетъ только сравниться съ русскою. Но мы теперь покойны, и всѣ трудности, и все горе забыто на вѣкъ.

Я ожидаю нетерпѣшво счастливаго времени, когда увижу и обниму васъ. Мысленно обнимаю милаго братца и сестрицу и цѣлую родительскія руки ваши, прошу вашего благословенія и молитвъ вашихъ; онѣ меня поддерживали въ опасностяхъ; онѣ меня не оставятъ и на возвратномъ пути моемъ въ отечество. Вашъ преданный сынъ Константинъ Батюшковъ.

## II. Къ Н. И. Гнѣдичу.

1. —19-го марта (1807 г.) Рига. Я получилъ, любезный Николай, твое письмо и порадовался душевно о томъ, что ты меня не позабылъ и любишь, какъ прежде. Ты знаешь, что я чудакъ и не люблю въ глаза льстить; но теперь разлука даетъ мигъ право сказать тебе, что одинъ у меня другъ, и истина сія запечатлѣна въ моемъ сердѣ на вѣкъ. Доказательство тому, что я тебя люблю, какъ брата, есть то, что къ тебе пишу, одолѣвъ и самую лѣнь, и болѣзнь. Я въ Ригѣ остался за болѣзнію на нѣсколько дней, хотя уже полкъ и очень впереди. Но теперь легче, и поѣду завтра на курьерскихъ догонять другину. Пиши ко мигъ, а письма отсылай къ сестрѣ Александру чрезъ купца Ивана Алексѣева. Одинъ утѣшенье—говорить съ тобою, хотя на бумагѣ. Да пиши не на листѣ, а на трехъ, не въ одинъ присѣстъ, а во многіе. Вское слово

428

Письма: II. Къ Н. П. Гнѣдичу.

дя меня дорого въ раздукѣ. Вы. центербургскіе баловни, и не чувствуете цѣны писемъ. Закоснѣли въ грязи. Я теперь въ Ригѣ, царствѣ табака и чудаковъ: Нѣмцевъ пначе называть и не можно. Если меня любишь, то выполни мою просьбу: принеси на жертву какую-нибудь трагедію Шиллера. Я Нѣмцевъ боїве еще возненавидѣль: ни души, ни ума у этихъ тварей нѣтъ. Но Богъ съ ними! Поговоримъ лучше о другомъ. Мнѣ очень нравится военное ремесло. Что будетъ впередъ, Богъ вѣсть. Брани меня, а я штатскую службу ненавилку, чернила надошь; а стихи все люблю, хотя они меня не любить. И вопроски тебя буду у тебя просить стиховъ. Поклонись Меценату-Капшисту. Да скажи ему, что я не только Тасса съ собою не взять, но даже нѣтъ ни одногоъ占有SHIP. А сраженіе оmenу вѣрию мѣрою отца Тредіаковскаго и прямо буду безсмертѣнъ.

Вообрази себѣ меня ѣдущаго на рыжакѣ по чистымъ полямъ, и я счастливо всѣхъ королей, ибо дорогою читаю Тасса или что подобное. Случалось, что разкричишься и съ словомъ:

О. доблесть дивная, о, подвиги геройски!

прямо на бокъ и съ лошади долой. Но это не бѣда! Лучше унасть съ Буцефала, нежели падать. подобно Боброву, съ Негаса.

Вотъ тебя стихи:

По чести мудрено въ саняхъ или верхомъ,
Когда кричать: «маршъ, маршъ, слушай» кругомъ,
Посеать къ тебя, мой другъ, посланья...
Нѣтъ, музы, убоясь со мной свиданья,
Частенько въ Петербургъ пль Богъ знаетъ куда
Изволили сокрыться,
А мнѣ безъ нихъ бѣда!
Кто волкомъ выть привыкъ, тому не разучиться
По волчьи и ходить, и лаять завсегда.
Частенько, погрузясь въ священную думу.
Не слыша барабановъ шуму
И крику рѣзкаго осанистыхъ стрѣлковъ,
Я крылья придаю моей ужасной клячѣ
П — прямо на Парнассъ! Пли иначе,
Не говоря красивыхъ словъ,
Очутится предъ мной печальная картина:

Письма: II. Къ Н. И. Гнѣдичу.

429

Гдѣ вѣтръ со всемъ сторонъ въ разбиты окны дуетъ,
И гдѣ любовницу нахмурясь котъ цѣлуетъ,
Тамъ Финна бѣднаго сума
Съ усталыхъ плечъ валится;
Несчастный къ уголку садится
П, слезы утеревъ раздраннымъ рукавомъ,
Догладываетъ хлѣбъ мякинной и голодной...
Несчастный сынъ страны холодной,
Онъ съ голодомъ, войной и Русскими знакомъ!

Вотъ тебя стихи!

Государь только откушалъ въ Ригѣ и поѣхалъ далѣе. Здѣш-
няя уморительная нѣмецкая гвардія встрѣчала его верхомъ. Я
этого не видалъ, но видѣлъ сихъ героевъ. Они занимаютъ гаупт-
вахты по всему городу. Карикатуры, какихъ и Брейткопфъ самъ
нарисовать не можетъ! Я, увидя ихъ, чуть не умеръ со смѣху.
Одѣты очень богато и важничаютъ... Уроды!

Поклонись отъ меня Караулову и попроси, чтобъ писалъ.
Лаптевичъ, если не умеръ отъ недуговъ, то вѣрно также что-
нибудь намараетъ. Скажи этимъ с—амъ, что я ихъ люблю, хотя
они ни м. ч. не стоять оба.

Что ты дѣлаешь на Исакіевской площади? Да миръ ниспу-
стится на твою сѣнь! Да съ мпромъ пребудутъ твои лары и
пенаты, и всѣ домашніе боги, и вся утварь, отъ Гомера до
у—ка! Да томная твоя Мальвина, подобно облаку утреннему,
ежечасно кропитъ помостъ храма твсего чистѣйшею росою (т. е.
...тъ), и да ты самъ, бардъ именитый, піеши чай спокойно съ
твоей подругою и обо мнѣ, странникѣ, мыслію въ часы вечерней
священной меланхоліи печально веселитеся и проч.

Постарайся самъ увидѣть сестрицъ и попросить, чтобъ чаще
ко мнѣ писали. Да и ты меня не забывай. Что твой Гомеръ?
Что Костровъ? Что греческій языкъ? Напиши мнѣ объ этомъ.
Также пграютъ ли Донскаго? Что противная партія? Что Озе-
ровъ? Что Капнислъ? Это знать очень интересно.

Мы идемъ, какъ говорятъ, прямо лбомъ на Французовъ. Дай
Богъ поскорѣе! Хоть походъ и веселъ, но тяжелъ, особливо въ
моей должности. Какъ собака на всѣ стороны рвусь.

430

Письма: П. Къ Н. П. Гибдичу.

Пожалуйста, не забывай меня и люби, какъ друга. Ни время,
ни разстояніе, ни разлука не загладятъ въ душѣ моей чувства
дружбы. которое буду къ тебе питать. Можетъ быть, нашелъ
или найдешь людей, которые будутъ краснѣе говорить, но въ рно
не найдешь никого, кто бы такъ любилъ тебя, какъ я. Прощай.
Кланяйся своей подругѣ и всѣмъ знакомымъ. Теперь спать хо-
чется. Ужиналъ мало: 10 ящцъ, да курицу скушать изволилъ.

Константинъ Батюшковъ.

2.—(юнь 1807 г. Рига). Любезный другъ! Я живъ. Ка-
кимъ образомъ — Богу известно. Раненъ тяжело въ ногу на
вылетъ пулею въ верхнюю часть ляшки и въ задъ. Рана глу-
биною въ 2 четверти, но не опасна, пбо кость, какъ говорятъ,
не тронута, а какъ? — опять не знаю. Я въ Ригѣ. Что могъ
вытерпѣть дорогою, лежа на телегѣ, того и понять не могу.
Нашъ баталіонъ сильно потерпѣлъ. Всѣ офицеры ранены, одинъ
убить. Стрѣлки были удпвительно храбры, даже до остервенѣ-
нія. Кто бы это могъ думать? Но Богъ съ ними и съ войной!
Что ты ко мнѣ не пишешь? Забылъ, братъ, меня совѣстимъ, а я
тебя всегда любилъ; ни время, ни труды. ни биваки тебя не
изгладили изъ моей памяти. Ипши, Николай, только не огорчай
меня дурнымя извѣстіями. У меня, какъ у модной дамы, нервы
стали раздражительны. Крови какъ изъ быка вышло. Послѣ
трудовъ, голода, ужасной боли (и притомъ ни гроша денег)
пріѣзжаю я въ Ригу, и что жь? Меня принимаютъ въ прекрас-
ныхъ покояхъ, кормятъ, понятъ изъ прекрасныхъ рукъ: я на ро-
захъ! Благодарность не велитъ писать. Довольно, я счастливъ и
не желаю Питера. Говорятъ мон эскуланы, что цѣлый годъ
буду хромать. Признаюсь, что на костыляхъ я крайне забавень.
Хрущовъ поѣхалъ домой; онъ легко задѣтъ. Ахъ. Николай война
даетъ цѣну вещамъ! Сколько разъ, измоченный дождемъ, голода-
ный, на сырой землѣ, я завидовалъ хорошей постели, а те-
перь — не сытому хвалить обѣдъ! Я пью изъ чаши радостей

Письма: П. Къ Н. П. Гнѣдичу.

431

и наслаждаюсь. Пришли, братъ, своихъ стиховъ ради своей
дружбы; надѣюсь, что не откажешь: я оживу. Да если можно
какую-нибудь русскую новую книгу въ стихахъ, да Капниста.
На колѣняхъ прошу тебя, ты бездѣлицу за это заплатишь.

Адресуй прямо въ Ригу. Пріѣзжай ко мнѣ, Николай, на три
дня, и мы бы вмѣстѣ въ Питеръ, когда мое здоровье позво-
лить. Я бы тебя могъ прислать и денегъ на дорогу. Городъ
прекрасный. И мы бы съ тобою обнялись. А? Подумай, да сдѣлай!
Усталъ марать. Прощай, ожидаю отвѣта на цѣлой дести.

Вмѣсто имени:

432

Письма: II. Къ Н. П. Гитдичу.

3.—19-го сентября 1809 г. (ДЕРЕВНЯ). Я радуюсь, что письмо мое тебя утѣшило. Могло ли пропазвсть иное дѣйствіе на сердце, способное раздѣлять въ полнотѣ чувство дружества? Могъ ли бы я тебя любить, еслибъ душа твоя не отзывалась согласно на голосъ моей дружбы? Чѣмъ болѣе живу, тѣмъ болѣе люблю тебя; всѣ даже маловажныя пропшествія связываютъ тѣнѣе союзъ дружества. Оно ростетъ съ годами, ибо мы гораздо болѣе привязаны другъ къ другу теперь, нежели назадъ тому годъ и болѣе. Любовь совѣмъ не такъ: эта горячка любви, эти восторги, упояющіе душу, изчезають. Гдѣ истинная любовь? Нѣтъ ея! Я върю одной вzdыхательной, петраркизму, то-есть, живущей въ душѣ поэтовъ, и болѣе пиракой. Въ дружбѣ моей дес-визъ—истина и снисхожденіе. Истину должно говорить другу. но столѣ же осторожно, какъ и самолюбивой женщинѣ; снисходи-тельному должно быть всегда. Гради сего послѣдняго пункта и въ силу этого условія, я могу болтать до устали,—не правда ли?

Я твоей загадки не понимаю, да и не сжуось понять. Ты хочешь заняться Гомеромъ, и совѣтую. Разстанься, удалісь отъ писателей. Повѣрь мнѣ, это нужно. Я знаю этихъ людей: они вблизи гораздо болѣе завидуютъ. Хорошо съ ними водиться тому, кто пщетъ одной извѣстности, а не славы. Ты въ пер-вой не имѣешь нужды, а последнюю ничѣмъ пріобрѣсть нельзя, какъ трудами. Позволишь ли дать совѣтъ? Перечитывая твой пере-водъ, я болѣе и болѣе убѣждаюсь въ томъ, что излишній славянизмъ не нуженъ, а тебя будетъ и пагубенъ. Стихи твои, и это за-бывать тебя никогда не должно, будутъ читать женщины, а съ ними худо говорить непонятнымъ языкомъ. Притомъ, кажется, что славянскіе слова и обороты вовсе не нужны въ иныхъ мѣ-стахъ: ты самъ это чувствовалъ. Но и здѣсь соблюсти сере-дину—подвигъ во истину трудный! Кто хочетъ писать, чтобъ быть читаннымъ, тотъ пиши внятно, какъ Капнистъ, вѣрнѣй-шій образецъ въ слогѣ, я не говорю — переводчику Иліады. Повѣрь мнѣ, что еслибъ Костровъ жилъ въ свѣтѣ, то не осмѣ-лился бы написать лицѣ для колесницѣ, а свѣтѣ или еще зна-

Письма: II Къ Н. И. Гибдичу.

433

чительнѣе слово—urbanité—не послѣдняя для тебя выхода; и я думаю, что вечеръ, проведенный у Самариной или съ умными людьми, наставитъ болѣе въ искусствѣ писать, нежели чтеніе нашихъ варваровъ. Я слогъ ихъ сравниваю съ рѣкой, въ кото- рую нельзя погрузиться, не омочивъ себя. Мне кажется, что гораздо полезнѣе чтеніе Библіи, нежели всѣхъ нашихъ акаде- мическихъ сочиненій, ибо въ первой есть поэзія, а Кондилякъ сказалъ: «On peut raisonner sans s'éclairer, mais on ne peut pas remuer mon âme d'une manière nouvelle ou agréable, qu'aussitôt je ne sente le beau». Вотъ препмущество стихотворнаго языка. Я не знаю, поймешь ли меня, но мнѣ кажется, что лучше про- честь страницу стихотворной прозы изъ Маровы Посадницы, нежели Шишкова холодныя творенія.

Подумай, можетъ быть, я сказалъ правду. Какъ мнѣ Бениц- каго жаль! Я читалъ нынѣ Умнаго и дурака въ Таліи. Онъ какъ предвидѣлъ конецъ свой. Все, чтò ни написано, сильно, даже ужасно, слишкомъ сильно напитано желчью. Кивъ ли то онъ?

Увѣдомь меня, какъ Семенова приняла рѣчь мою за Архія? Я теперь перевожу отъ скуки Тибулла въ стихи, Тасса въ прозу и перемарываю старые грѣхи. Много прибавилъ п, что важнѣе—все переписать. Я бы послалъ тебя что-нибудь, но берегу до случая, когда могу все отправить вмѣстѣ; хочу ве- лѣть переписать конці три. Если время будетъ, то пришлю и съ этимъ письмомъ. Въ Цвѣтникѣ и губить нечего. Отправь кресты, Бога ради, отправь. Я, можетъ быть, пойду вскорѣ въ Москву. Хорошо бы и тебя туда заглянуть, а? Какая Аглая у Самариной? Не Шаликова ли журнала обчесавшаяся муза? Агличанка не сдѣлала ли развязку романа немного поспѣшно? Каль, что я не успѣлъ для нея застрѣлиться холостымъ выстрѣ- ломъ. Напрасно говоришь, что я пишу на какого-то издателя Лукницкаго. Я этихъ ословъ плетьми сѣчь не хочу. Пришли книги, объ которыхъ писалъ прежде, да ниши побогѣе объ ду- рачествахъ. Если ты зналъ, какъ мнѣ скучно! Я теперь-то чувствую, что дарованію нужно побужденіе и ободреніе; обѣда,

25

434

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу

если самолюбіе заснетъ, а у меня вздремало. Я становлюсь въ тягость себѣ и ни къ чему не способенъ. Не знаю, въ прокъ ли то раннія несчастія и опытность. Бѣда. Когда разсудка не прибавятъ, а сердце высушать. Я пилъ горести, пью и буду пить. Сегодня читалъ я, что Богъ сотворилъ человѣка, и размылилъ (смотрі Мопсеевы книги въ началѣ). И впрямь, гдѣ счастіе? Я его иногда нахожу въ краткихъ напряженіяхъ души и тѣла, ибо тѣло отъ души разлучать не должно, по тѣмъ болѣе отъ напряженія органы изнемогаютъ, и горесть тутъ какъ тутъ. Книги. Бога ради, пришли: Нѣтникъ, Державина и Араматическій Вѣстникъ.

4.—(Кончено и послѣно 1-го ноября 1809 г. Деревня). Г-жа Севинье, любезная, прекрасная Севинье говоритъ, что если она прожила только девѣсти лѣтъ, не болѣе, то сдѣлалась бы совершенно женщиною. Если я проживу еще десать лѣтъ, то сойду съ ума. Право. жить скучно: ничто не утѣшаетъ. Время летить то скоро, то тихо: зла болѣе, нежели добра; глупости болѣе, нежели ума; да что и въ умѣ?... Въ домѣ у меня такъ тихо; собака дремлетъ у ногъ моихъ. глядя на огонь въ печки; сестра въ другихъ комнатахъ перечитываетъ, я думаю, старая письма... Я сто разъ бралъ книгу. и книга падала изъ рукъ. Мне грустно, не скучно, а чувствую что-то необыкновенное, какую-то душевную пустоту... Что дѣлать? Развѣ поговорить съ тобою?

Я подумалъ о томъ, что писалъ къ тебе въ послѣднемъ письмѣ, и невольно засмѣлся. Какъ иногда человѣкъ бываетъ глушѣ!

1-е дурачество: я сравнялъ себя съ Дмитриевымъ, назначилъ себя мѣсто ступенью ниже его!... Бога ради, не напечатай этого! Да и не читай никому!... 2-е дурачество: говорилъ тебя о какой-то миссіи... Не во сиѣ ли я?... Надѣюсь, что ты это все прочитаешь хладнокровно, пожмешь плечами, положишь въ ящикъ, замкнешь, и дѣлу квитъ. Но кто, мой другъ. всегда бываю въ полномъ разумѣ! И что это разумѣ? Что онъ такое? Не сынъ ли, не брать ли. лучше сказать, тѣла нашегоъ? Право, что плели

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

435

метафизики — похоже на наутину. гдѣ мы. обѣдныя мухи, увя-
заемъ то ного, то крыломъ. тогда какъ можемъ благополучно
и мимо, то-есть, и не разсуждать объ этомъ. Послушай Вла-
сьевны въ Сбитеньщикѣ:

Өадей. Власьевна, отчего коли спишь, хотя глаза зажмурены, а видишь? Власьевна. Это не видишь, а думаешь.

Өадей. А что такое думать?
Власьевна. Я и сама не знаю.

Я и самъ не знаю — безподобное слово! И впрямь, что мы знаемъ? Ничего. Вотъ какъ мысли мои улетаютъ одна отъ другой. Говорилъ объ одномъ. окончилъ другимъ. Не мудрено, мой другъ. Въ этой безмолнной типинѣ голова не голова. Однакоъь обстоятельства не позволяютъ выходить. Я бы могъ, правда, хаться, напримѣръ, въ Вологду, но чтò тамъ дѣлаты? Здѣсь я по крайней мѣрѣ наединѣ съ сестрой Александрою (Варенька гостить у сестры), по крайней мѣрѣ съ книгамп, въ тихой пріятной горинцѣ, и я иногда веселъ, веселъ, какъ царь. Недавно читалъ Державина: Описаніе Потемкинскаго праздника. Тишина, безмолвіе ночи, спильное устремленіе мыслей, пораженное воображеніе, все это произвело чудесное дѣйствіе. Я вдругъ увидѣлъ передъ собою людей, толпу людей, свѣчки, апельсины, бриліанты, царицу, Потемкина, рыбъ, и Богъ знаетъ чего не увидѣлъ: такъ былъ пораженъ мною прочитаннымъ. Внѣ себя побѣжалъ къ сестрѣ... «Что съ тобой?»... Оно, они!... «Перекрестись, голубчикъ!»... Тутъ-то я наслу опомнился. Но это описаніе спильно врѣзалось въ мою память. Какіе стихи! Прочитай, прочитай, Бога ради, со вниманіемъ: нпчѣмъ, никогда я такъ пораженъ не былъ!

Я надѣюсь, что ты уменъ и не прочиталъ моего послѣдняго
письма Аннѣ Петровнѣ ¹). Но если ты совершенно, но симпатіи
со мной, потерялъ разсудокъ? Хорошо, что ей, а не другому. ибо

Molti consigli delle donne sono
Meglio improvviso che a pensarsi usciti;

¹) Квашнина-Самарина.

28*

436

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдпѣ.

Chè questo è speciale, e proprio dono
Fra tanti, e tanti lor dal ciel largiti.

Ariosto.

Если не поймешь, хотя не трудно понять твоей высокопар-
ной латыни, то бѣды нѣтъ. Я писалъ къ Капнисту — нѣтъ
отвѣта; писалъ къ Алексѣю Николаевичу ¹) — нѣтъ отвѣта; нынѣ
писалъ къ Ниловымъ — сердце говорить будетъ отвѣтъ. Кры-
ловъ родился чудакомъ. Но этотъ человѣкъ загадка, и великая!...
Играть и не проигрываться, скупость умѣть соединить слѣ даро-
ваніями и рѣдкими, ибо есшьбъ онъ болѣе трудился, болѣе за-
щимался... Но я боюсь разсуждать, чтобъ опять не завраться.
Гоняются ли за тобой утренніе шмеш? Мнѣ приста чудная
мысль. Еслибъ, когда я у тебя жилъ, по утру пришелъ юноша
къ Милому Генію, и тебя бы не было на ту пору дома, то
я такъ бы отбралъ голубчика... «Не вы ли тотъ великій духъ,
который сочинилъ эпиграфію на смерть статскаго совѣтника?» Я
отвѣчаю: «Я!»... «Позвольте мнѣ, пораженному явными чертами
генія, простираться, если возможно, до вашей заниматель-
ности»... Я отвѣчаю все за тебя, какъ Скотининъ на пере-
кличкѣ: «Я!» «Вотъ, милостивый государь, моя трагедія... Кто
болѣе вашего, кто справедливѣе васъ оцѣнитъ слабый, мерцаю-
щій лучъ неопытнаго генія?...» «Я!» Тутъ онъ мнѣ начинаетъ
читать; читаетъ, а я зѣваю. Наконецъ, есть всему конецъ, и
трагедіямъ также: ты входишь... и я указываю на переводчика
Гомера и Танкреда.

Вотъ канва, по которой вышить можно чтò хочешь. Я не
знаю, какъ у тебя достаетъ терпѣнія слушать этотъ весь вздоръ?
Но не слушать, наживешь враговъ такихъ, которые тебя свѣ-
чой станутъ жечь... Кстати спрошу тебя: чтò Шаховской напи-
салъ хорошаго? Вотъ еще чудакъ не изъ послѣднихъ. Какъ онъ
меня выхвалялъ въ глаза! Такъ что стыдно было за него. Какъ
онъ меня. Я чай, бранитъ за глаза! Такъ что стыдно за него.
Честь Кодру-Лихареву! Не стыдно дѣлаться Панаромъ-воде-

¹) Оленинъ.

Письма: II. Къ Н. И. Гнѣдичу.

437

вильщикомъ? Въ его лѣта, дворянину, съ состояніемъ! Онъ точно
съ дарованіями: это меня бѣспѣтъ. Измайловъ плететъ, а не пи-
шетъ. Безъ смака вовсе. Однакожь его проза вообще хороша
и чиста. Что Бенцкій? Продлите ему, боги, вѣку! Но онъ уже
успѣлъ написать много хорошаго...

Пусть митомъ догорить
Его блестящая лампада;
Въ послѣдній часъ его безсмертѣе озарить:
Безсмертѣе—пылкихъ душъ надежда и награда!

Я еще могу писать стихи, пишу кое-какъ. Но къ чести своей
могу сказать, что пишу не наче, какъ когда ядъ неа-
маніи подѣйствуетъ, а не во всякое время. Я болѣнъ этой бо-
лѣзныю, какъ «Рилоктетъ раною, то-есть, временемъ. Что у васъ
новаго въ Питерѣ? Что дѣлаетъ Полозовъ? Онъ не пишетъ ни
слова. Что Катенинъ нанизываетъ на конецъ строкъ? Я въ его
лѣта низалъ не риомы, а что-то покрасивѣе, а нынѣ... пятьде-
сятъ мнѣ било... а нынѣ, а нынѣ...

А нынѣ мнѣ Эротъ сказалъ:
«Бѣдняга, много ты писалъ
«Безъ устали перомъ гушинымъ.
«Смотри, завяло какъ оно!
«Не долго притупить одно!
Вотъ нà, пиши теперь куриннымъ».

Пишу, да не пишетъ, а все гнется.

Красавицъ я пѣвалъ довольно
И такъ, и сякъ, на всякий ладъ,
Да нынѣ что-то не въ попадъ.
Хочу запѣть—анъ, пѣть ужъ больно.
«Что ты, голубчикъ, такъ охрINF?»
Къ гортани мой языкъ прилипъ.

Вотъ мой отвѣтъ. Можно ли такъ состарѣться въ 22 года!
Непозволительно!

Какъ тебѣ поправилось Видѣніе? Можешь сжечь, если не
годится. Этакіе стихи слишкомъ легко писать, и чести большой
не приносятъ. Инымъ больно досталось. Бобровъ вѣрно тебя
разсмѣшить. Онъ тутъ у мѣста. Славеновила вычеркни, да и
все, какъ говорю, можешь предать огню и мечу.

438

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдчу

Къ кому здѣсь припѣгнуть музъ? Я съ тѣхъ поръ, какъ съ тобою разстался, никому даже и полустишія, не только своего, но и чужаго не прочиталъ? (ъ какими людьми живу?...

Deux nobles campagnards, grands lecteurs de romans,
Qui m'ont dit tout Cyrus dans leurs longs complimens...

Вотъ мои сосѣди! Прошу веселиться!

Нѣтъ, не возможно читать русской исторіи хладнокровно, то-есть, съ разсужденіемъ. Я сто разъ принимался: все напрасно. Она дѣлается интересною только со временъ Петра Великаго. Подпись, подивимся мелкимъ людямъ, которые роются въ этой пыли. Читай римскую, читай греческую исторію, и сердце чувствуетъ, и разумъ находитъ пищу. Читай исторію среднихъ вѣковъ, читай басни. ложь, невѣжество нашихъ праотцевъ, читай набѣги Половцевъ, Татаръ, Литвы и проч., и если книга не вынадетъ изъ рукъ твоихъ, то я скажу: или ты великий, или мелкий человекъ. Нѣтъ середины! Великий, ибо видишь, чувствуешь то. чего я не вижу; мелкий, ибо занимаешься пустяками. Канъ-Какъ говоришь... «Car ne vous laissez pas éblouir par ceux qui disent, que l'histoire la plus intéressante pour chacun est celle de son pays. Cela n'est pas vrai. Il y a des pays dont l'histoire ne peut pas même être lue, à moins qu'on ne soit imbécile ou négociateur». Какая пистина! Да Нисареву до этого дѣла пѣтъ. Онъ пишетъ себѣ, что такой-то царь, такой-то князь игралъ на скомонѣхъ. былъ лицомъ бѣлъ, сѣкъ рынду батогами и пр.! Есть ли тутъ малѣйшее дарованіе? Не трудъ ли это, достойный Тредіаковскаго... п академіи наградою?... Притомъ отъ одного слова русское, некстати употребленнаго, у меня сердце не на мѣстѣ... (Скажу тебя еще, что я читалъ отъ великаго досуга и метафизику. Многое не понялъ, а что понялъ, тѣмъ недоволенъ. Напримѣръ, сочинитель Системы Приноды похожъ на живо-писца, который всѣ краски смѣшалъ въ одно и послѣ, кажется, говорить: «Отлич. коль можешь, бѣлое отъ чернаго, красное отъ спняго!» Наука тщетная и пустая! Это Дедаловъ лабиринтъ, въ которомъ быть надобно, но не иначе, какъ съ нитью, т.:—есть.

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

439

съ разсудкомъ. Якаль, что эта нить тонка и гнила. Сейчас же самый сочинитель въ концѣ книги, разрушивъ все. смѣшавъ все, призываеть природу и дѣлаетъ ее всему началомъ. Итакъ, любезный другъ, не возможно никому отвергнуть и не познать какое-либо начало; назови его, какъ хочешь, все одно; но оно существуетъ. то-есть. существуетъ Богъ. А отъ сего все заключить можно. Я знаю твои мысли, ты знаешь мон. и потому можноходомъ это тебя сказалъ.

Не знаю, читаешь ли ты Анахарспса? Божественная книга. Не вынускай ея изъ рукъ, ибо она не только быть можетъ путеводителемъ къ храму древности или изящнаго, но исполнена здравой философіей.

У меня мало книгъ, потому-то я одну и ту же перечитываю много разъ, потому-то, какъ скупой или любовникъ. говорю объ нихъ съ удовольствіемъ. зная, что тебя этимъ наскучить не можно.

Писаревъ еще нашисаль что-то, именно: Правила для актеровъ. Я изъ рецензіи вижу, что это вздоръ, даже въ эпиграфѣ ошибка противъ языка, непростительная члену академіи. Меня убиваетъ самолюбіе этихъ людей. Если они хотя языкомъ задумались, еслиь хотя умѣлъ цѣнить дарованія чулкія... Но что я говорю? На это надобенъ умѣ. а у нихъ этого-то и недостаетъ.

Еще два слова: любить отечество должно. Кто не любить его, тотъ извергъ. Но можно ли любить невѣжество? Можно ли любить нравы, обычан, отъ которыхъ мы отдалены вѣками и, что еще болѣе, цѣлымъ вѣкомъ просвѣщенія? Зачѣмъ же эти усердные маратеи выхваляютъ все старое? Я умѣю разрѣшить эту задачу. знаю, что и ты умѣешь.—итакъ, ии слова. Но повѣрь мнѣ, что эти патріоты, жаркіе декламаторы, не любить пали не умѣютъ любить Русской земли. Имѣю право сказать это, и всякий пусть скажетъ, кто добровольно хотѣлъ принести жизнь на жертву отечеству... Да дѣло не о томъ: Глиńка называетъ Вѣстникъ свой Русскимъ. какъ будто шишетъ въ Китай для миссіонеровъ или пекинскаго архимандрита. Другіе, а ихъ ты-

440

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

сячи, жужжакатъ, нашептываютъ: русское, русское, русское... а я потерялъ вовсе терпѣніе!

Я посмѣлся твоему толкованію любви. Бокось, чтобъ ты не учредилъ судъ любви, который существовалъ въ Провансѣ. къ концѣ одиннадцатаго столѣтія. Тамъ эти полезныя задачи разрѣшали всѣнecки и все по латынѣ. Красавицы слушали съ удовольствіемъ ученыхъ трубадуровъ, которые такъ хитро умѣли угадывать тайные сглыбъ ихъ сердцѣ. Но насъ никто слушать не (будетъ: такъ останемся всякій въ своемъ расколѣ. Притомъ же всякій любитъ какъ умѣетъ, ибо страсть любви есть Протей. Она принимаетъ разные виды. соображаясь съ сердцемъ любовника. Любои есть... но

Je me sauve à la nage, et j'aborde où je luis.

Прощай, до свиданія. Конст. Бат.

5.—(Средина февраля 1810 г. Москва). Я шишу тебя, любящый другъ, въ скучномъ расположеніи. (Съ тѣхъ поръ, какъ я въ Москвѣ. не былъ еще ни на одномъ балѣ. Сегодня ужасный маскерадъ у г. Грибовѣдова, вся Москва будетъ, а у меня будетъ нокойно пролежить на столѣкѣ, ибо я не пойду. Ты на Муравьева вооружаетесь. Загляни еще въ его оду и увидишь прекрасные стихи. напримѣръ: «Солошъ а дѣдовска одна». Впрочемъ, если уступаю оду, то не уступаю дочери. Она... повѣришь ли, готова у меня не на мѣстѣ. Я не влюблень, а еслибъ еще.... Ну, да полно! Знаешь ты, я изъ семьи Скотининыхъ: чтo въ голову застанешь, такъ тутъ и спидитъ. Радищевъ шишешь къ тебе. Онъ милъ, какъ ангелъ. Носылаю тебя, мой другъ, малинкую шеску, которую взялъ у Парни, то-есть, завоевалъ. Идея оригинальная. Кажется, переводомъ не испортилъ, впрочемъ ты судья! Въ ней какое-то особливое и что-то мистическое, а proposito. Я гулялъ по бульвару и вилку карету; въ каретѣ барыня и баринъ, на барынѣ салопъ, на баринѣ шуба, и на мѣсто галстуха желтая шаль. «Стой!» И карета «стой». Пезетъ изъ колымаги баринъ.

Письма: II. Къ Н. И. Гиѣдичу.

441

Замѣть, я былъ съ маленькимъ Муравьевымъ. Кто же лѣзетъ?
Карамзинъ! Тутъ я былъ ясно убѣжденъ, что онъ не пасту-
шекъ, а взрослый малый. худой, блѣдный какъ тѣнь. Онъ меня
очень зоветъ къ себѣ; я буду еще на этой недѣль и опишу тебѣ
все, чтò увпжу и услышу.

Благодарю тебя за обѣщаніе писать къ Гагарину. Богъ по-
можетъ, а пока я горе мыкаю. Право, жаловаться боюсь, а
умираю то отъ новыхъ ѣдкихъ огорченій, то отъ какого-то без-
дѣйствія душевнаго, отъ какой-то ни къ чему непривязанности.
Я здѣсь очень уединенъ. Въ карты вовсе не играю. Вижу стѣны
да людей. Москва есть море для меня; ни одного дома, кромѣ
своего, ни одного угла, гдѣ бы я могъ отвести душу душой.
Петинъ одинъ меня утѣшаетъ: истинно добрый малый. Я съ нимъ
болтаю, сидя у камина, и время кое-какъ утекаетъ. Нѣтъ, я
вовсе не для свѣта сотворенъ премудрымъ Діемъ! Эти условія,
проклятыя приличности, эта сустность, этотъ холодъ и къ даро-
ванію, и къ уму, это уравненіе сына Фебова съ сыномъ от-
купщика или выб....мѣ счастія, это меня бываетъ! Новѣришь ли?
Я вовсе сталъ не тотъ, чтò былъ назадъ три года. «Не столько
я благополученъ» и не столько злополученъ. Годы унесли счастіе.
этотъ минутный восторгъ, эту молиню; унесли, правда; но они
же унесли безразсудіе, но они научили людямъ давать цѣну
пистинную. Нацѣлуй Семенову за меня, какъ Иксіонъ сквозь об-
лако Юнону. И то хорошо! Лучше безплодной мечты. Пиши
скорѣе. Я на первой недѣль поста хочу хвать въ Тверь. Но сперва
отниши, какъ взяться за Гагарина, какъ и чтò дѣлать? К. Б.

Прочитай Парни Самариной. Это въ ея родѣ: любовь ми-
стико-платоническая.

6.—17-го (марта 1810 г. Москва). Любезный мой Ни-
колай! Впноватъ передъ тобою не я, а болѣзнь моя, которая
мѣшала мнѣ къ тебе писать, милый другъ мой. Я не шутя
былъ очень боленъ нервическимъ припадкомъ въ головѣ. Стран-
ная болѣзнь! Лѣкаря называютъ ее: *le tic douloureux* или болѣз-

442

Письма: П. Къ Н. П. Гиѣдичу.

непное бієніе въ вискахъ, упаси Богъ отъ этакаго мученья, упаси Богъ! Вотъ почему я не былъ и въ Твери, даже и вовсе отдумалъ. Что-то все не клепится. Однако же благодарю истинно твоей дѣятельной дружьей или лучше—ни слова. Положи руку на сердце, вотъ лучшая награда, когда служишь другу.

Итакъ, я и въ Тверь не поѣхалъ! Что дѣлать! Знать таковы судьбы! Однако же Тасса моего хочу послать туда прямо къ Гагаршпу. Что будетъ, того не миновать. Знаю, что самому бы лучше, да нельзя. Впрочемъ, я такой вѣры, что счастіе въ пору и невзначай приходится, и что всѣ разсчеты бываютъ никогда ничтожны.

Спасибо за Иліаду. Я ее читалъ Куковскому, который предпочитаетъ переводъ твой Кострову. И я самъ его же мнѣ-нія. Нѣкоторыя замѣчанія, сдѣланныя мною, сообщу на первой почѣ. Новѣрь мнѣ, мой другъ, что Куковскій—истинно съ даро-ваніемъ, милъ и любезенъ, п. добрѣ. У него сердце на ладони. Ты говоришь объ умѣ? И это есть, повѣрь мнѣ. Я съ нимъ вижусь часто и всегда съ новымъ удовольствіемъ. Кстати, скажу тебя, что я бываю у Карамзинą и приятъ у него, кажется, на хорошей ногѣ; всѣхъ замѣчаній, сдѣланныхъ мною, не сообщу. а скажу тебя, что я видѣлъ автора Маровы упоен-наго, избалованнаго безпрестаннымъ куреніемъ. и болѣе ни слова.

Я кончу письмо. почта ъдетъ. Прощай. Чудно, что Ермо-лаева итъ до сихъ поръ. К. Б.

2.—(Октябрь-ноябрь 1810 г. Деревня). Я вижу, любезный другъ. что съ тобою нужна логика и діалектика самая тонкая, и для того боюсь. чтобъ ты не прицѣпился снова къ моимъ словамъ. Ты мнѣ упрекаешь лѣнностью! Ты, который лежишь отъ утра до ночи ишь дѣлаешь одно только, чтò тебѣ пріятно, ты, кото-рому желудокъ дороже и самой славы. ты, который пишешь къ другу своему одни отвѣты лаконическіе на длиныя его письма. однимъ словомъ. ты. Гиѣдичь, — между тѣмъ какъ я. несчастный (ни слова не хочу прибавить). между тѣмъ какъ я

Письма: II. Къ Н. И. Гиѣдичу.

443

сижу одинъ въ четырехъ стѣнахъ, въ самомъ скучномъ уединеніи, въ такой тишинѣ, что каждое біепіе маятніка карманныхъ часовъ повторяется ясно и звучно въ моемъ услышаніи, между тѣмъ какъ и надежды не имѣю отсюда выѣхать! Нѣтъ, лучше пожелай мнѣ той твердости духа, которой я часто не имѣю, будучи (вина боговъ!) чувствителенъ къ огорченіямъ, а радостей, клянусь тебѣ небомъ, давно не знаю. Вотъ мос. положеніе. Я люблю тебя, а кого люблю, того не огорчаю дальнымъ и безплоднымъ разсказомъ, да и къ чему тебѣ плакать? У тебя и безъ того боятъ глаза, и на мои длинныя рѣсницы часто, очень часто навертываются слезы, которыя никто, кромѣ Бога, не видить.

Чтò миѣ дѣлать? Чтò начать? Я хочу отписаться снова къ Оленину; онъ мнѣ пусть откажетъ; его отказъ легче снести. нежели другаго, оттого что я его люблю, оттого что ему многимъ. очень многимъ одоленіем! И еще разъ, и въ послѣдній, буду проситься въ чужіе края. На это у меня сто причинъ. А у васъ въ Питерѣ служить не намѣренъ. И на это есть миллионъ причинъ сильныхъ, важныхъ.

Повѣришь ли? Я здѣсь живу 4 мѣсяца, и въ эти четыре мѣсяца почти никто не выѣзжалъ. Отчего? Я вз düşалъ, что мнѣ надобно писать въ прозѣ, если я хочу быть полезенъ по службѣ, и давай писать—и нашкалъ груды, и еще бы писалъ. несчастный! Пі я могъ думать, что у насъ дарованіе безъ интригъ, безъ ползанья, безъ какой-то разсчетливости можетъ быть полезно! И я могъ еще дѣлать на воздухѣ замки и ловить дымъ! Нынѣ, бросивъ все, я читаю Монганя, который иныхъ учитъ жить, а другихъ ждать смерти. А ты миѣ совѣтуешь переводить Тасса—въ этомъ состояніи? Я не знаю, но и этотъ Тассъ меня огорчаетъ. Послушаемъ Гагарна, въ похвальномъ его словѣ Колардо: «Son âme (l'âme de Colardeau) semblait se ranimer un moment pour la gloire et la reconnaissance, mais ce dernier rayon allait bientôt s'éteindre dans la tombe... Il avait traduit quelques chants du Tasse. Y avait-il une fatalité attachée à ce nom?» Я

444

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

згаю цѣну твоимъ похваламъ и знаю то, что дружба не можетъ
тебя ослѣпить до того, чтобъ хвалить дурное. По знаю и то,
что мой Тазъ или Тассъ не такъ хорошъ, какъ думаешь. Но
если онъ и хорошъ, то какая мнѣ отъ него польза? Лучше ли
пойдутъ мои дѣла (о которыхъ мнѣ не только говорить, но и
слышать гадко), болѣе и ли менѣе я буду счастливъ? Или мы
живемъ въ вѣкѣ Людовика. Въ которомъ для славы можно было
претерпѣть несчастіе, можно было страдать и забывать свое
страданіе?

Къ несчастію, я не враль и не геній и для того прошу
тебя оставить моего Тасса въ покой, котораго я вѣрно бы
сжегъ, ссамъ зналъ, что у меня одного онъ находится. Впро-
чемъ, я радъ, что тебя понравились мои стихи въ Вѣстникѣ.
Они давно были написаны: это очень видно.

Сказать ли тебя анекдотъ? Ник. Наз. Муравьевъ, человѣкъ
очень честный, и про котораго я вѣрно не скажу ничего худаго,
ибо онъ этого не стоитъ, наконецъ, Николай Назарьевичъ, не-
году на меня за то, что я не хотелъ ничего писать въ кан-
целяріи (мнѣ было 17 летъ), сказалъ это покойному Михаилу
Никитичу ¹), а чтобы подтвердить на дѣлѣ слова свои и доказать,
что я лѣнивецъ, принесъ ему мое посланіе къ тебя, у котораго
были въ заглавіи стихи изъ Парни всѣмъ извѣстные:

Le ciel, qui voulait mon bonheur
Avait mis au fond de mon cœur
La paresse et l'insouciance—и проч.

Чтò сдѣлалъ Михаилъ Никитичъ? Засмѣялся и оставилъ стихи
у себя. Quid rides? Fabula de te narratur! Вотъ и твоя история.
П впрямь, чтò значитъ моя лѣнь? Лѣнь человѣка, который цѣ-
лыя ночи просиживаетъ за книгами, пишетъ, читаетъ и ли раз-
суждаетъ! Нѣтъ, говорилъ Мирабо. а Мирабо зналъ, чтò гово-
рілъ,—ссамъ я строилъ мельницы, пивоварни, продавалъ, обма-
нывалъ и исповѣдывалъ, то вѣрно бъ прослылъ честнымъ и
притомъ дѣятельнымъ человѣкомъ. Не думай. чтобы я Мирабо

¹) Муравьевъ.

Письма: П. Къ Н. И. Гиѣдичу.

445

слова взяль за правило: я его читать назад тому два года и
привожу изъ памяти. Впрочемъ, у меня покон довольно теплы,
для общества есть три собаки, аппетитъ изрядный и на мѣсто
термометра серебряный рубль, который остался отъ шведскаго
похода: съ этимъ не умрешь съ голову, а если сойдешь съ ума,
то это бездѣлка! Ахъ, обстоятельства, обстоятельства, вы дѣ-
лаете великихъ людей!

Но я не хочу походить на старую даму, а ты не докторъ,
слѣдственно, и полно говорить о себѣ. Львова вышла замужъ
за Львова. Я этого все не понимаю! Леонидъ ¹) ко мнѣ пишешь
очень забавно, а объ этомъ ни слова. Да помилуй, у Федора
Петровича 10 человѣкъ дѣтей! Чудеса! Мое письмо очень скучно,
затѣмъ-то я прилагаю у сего письмо князя Вяземскаго, которое
тебя вѣрно насмѣшитъ. Но пришли его обратно, ибо оно мнѣ
нужно. О Жуковскомъ ничего не знаю. Я съ нимъ жилъ три
недѣли у Карамзина и на другой или третій день уѣхалъ въ
деревню. Онъ въ Бѣлевѣ, вѣрно боленъ и пишешь. Пришли
что-нибудь въ Вѣстникъ, а къ нему писать буду. Да еще тебѣ
Ушекъ. Миръ праху Бенцкаго! Былъ умень. да умертъ! А тебѣ
не стыдно ли не написать ни строчки въ его похвалу, не сти-
хами, а прозою? Зачѣмъ не извѣстить людей, что жилъ нѣкто
Бенцкій и написалъ На другой день? Зачѣмъ не помѣстить
это біографическое извѣстіе не въ журналъ фабриканта Измаїй-
лова, а въ Вѣстникъ? Пробудься. Брутъ! Что такое намараль
еще Шихматовъ? Я читалъ Каченовскаго рецензію въ журналѣ.
а его посы не видалъ, да и видѣть не хочу. Попроси Измаїй-
лова, чтобъ онъ мнѣ прислалъ Цвѣтникъ: я его не получалъ
съ абрѣля или мазъ. а онъ хорошъ для деревни. Пришли, сжалься,
какихъ-нибудь книгъ и еще бумаги почтовой, рублей на иять:
написать не на чемъ. Прощай.

Что я за написатель писемъ! И что писать къ Баранову, и
какая тутъ поэтика? Охъ. вы люди! Или у меня ни ума, ни
ражудка нѣтъ, а вы перемудрили, ученые! Чѣмъ ты занятъ?

¹) Леонидъ Николаевичъ Львовъ.

446

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдлчу.

Переводишь ли Гомера? А я его нынѣ перечитываю и завидую тебя, завидую тому, что у тебя есть вѣчная пища! Бога ради пиши поболѣе объ Иванѣ Матвѣевичѣ ¹), чтò онъ дѣлаетъ, и какъ? Я этого человѣка люблю, потому что онъ, кажется, меня любить. Вяземскаго письмо очень забавно. Не правда ли? Поклонись Полозову и скажи ему отъ меня: Богъ съ вами! Поклонись Самариной: я душой свѣтлѣю, когда ее вспоминаю. А Нпловы неблагодарные. Не видишь ли Петина? Вотъ добрый другъ!

8. — (Конецъ апреля 1811 г. Москва). Виновать передъ тобой, милый мой Николай, что замедлилъ отвѣтомъ, но этому была законная причина. Мне хотелось послать тебя сочиненія Михаила Нпкитича, и этого не могу до сихъ поръ сдѣлать, потому что университетъ, спѣша потихоньку, задерживаетъ экземпляры. Ты можешь быть увѣрень, что я тотчасъ по полученіи книгъ оныя тебя вышло. Но Собрание стихотвореній Нуковскаго ты можешь купить въ Питерѣ: у меня теперь нѣтъ нишнихъ денегъ, вотъ почему тебя и не посылаю; въ слѣдующихъ томахъ, которыхъ уже я видѣлъ корректуру, помѣщенъ Перуанецъ, твое посланіе ко мнѣ и переводъ изъ Потерянаго рая точно въ такомъ видѣ, какъ были напечатаны и прежде.

Ты удивляешься, что Нуковскій, будучи со мной знакомъ, ничего моего не помѣстилъ. Я его люблю, какъ и прежде, потому что онъ пьетъ большія дарованія, умъ и самую добрую, благородную душу. Въ первомъ томѣ помѣщена одна пьсня къ Мальвинѣ, нѣ когда напечатанная въ Лицеѣ у Мартынова, и которую я вовсе забылъ. Во второмъ и третьемъ нѣтъ ничего, да и быть не можеть, потому что я ни басенъ, ни сказокъ, ни одъ никогда не писывалъ. Въ четвертомъ будетъ моя элегія изъ Тпбулла, а въ пятомъ Мечта, (которую я снова всю передѣлалъ и мирты послалъ къ чорту), Воспоминанія, Счастливецъ и другія бездѣлки.

²) Муральевъ-Апостолъ.

Письма: II. Къ Н. П. Гнѣдичу.

447

Но чтò могу сказать тебѣ о моемъ пріязѣ въ Питеръ? Когда увижусь съ тобой? Когда возобновло прежніе споры? Когда, сидя за трубкою у чайнаго столика, станемъ мы шить воображеніе мечтами, а красноокую твою Мальвину крошками сухарей? Когда пожму твою руку и скажу: другъ мой, десять лѣтъ какъ тебя знаю, въ эти десять лѣтъ много воды уплыло, многое перемѣнилось, мы не столь счастливы, какъ были, ибо потеряли и свѣжесть чувствъ, и сердца наши, способны къ любви, ретивыя сердца наши до дыръ истаскали; но въ эти десять лѣтъ мы узнали на опытѣ, что дружба можетъ существовать въ этомъ земноводномъ, подлунномъ мірѣ, въ которомъ много зла и мало добра; мы узнали, что счастіе неразлучно съ благороднымъ сердцемъ, съ доброю совѣстью, съ просвѣщеннымъ умомъ, узнали, и... п... и... слава Богу!

Державинъ написалъ письмо къ Тургеневу, въ которомъ онъ разбранилъ Куковскаго и осрамилъ себя. Онъ сердится за то, что его сочиненія перепечатываютъ, и между прочимъ говорить, что Куковскій его ограбилъ, ибо его книги не расходятся, а Куковскій на счетѣ денегъ такая же живая про рѣха, какъ ты и какъ я. Вотъ люди! Поди, узнай ихъ! А какъ станутъ говорить о благородствѣ, о чувствахъ, о любви къ ближнему. Такъ хоть бы кому!

Кстати объ изданіи Куковскаго. Скажу тебѣ, что его здѣсь бранятъ безъ милосердія. Но согласясь со мною: если выбрать истинно хорошее, то нельзя собрать и одного тома. Если хо тѣть дать понятіе о состояніи нашей словесности, то какъ дѣ лать иначе? Печатать и Шаликова, и Долгорукова, и другихъ. Впрочемъ, эти книги суть истинный подарокъ любителямъ свѣт скимъ и намъ, писателямъ, какъ для справокъ, такъ и для чт енія. Лучшая сатира на Шишкова, какую кто-либо могъ сдѣ лать, находится въ этомъ собраніи, то-есть, его стихи, его соб ственные стихи, которые ниже всего посредственнаго.

Посылаю тебѣ стихи князя Виземскаго на Шаликова, кото рый хотелъ быть въ Парижъ. Они очень остры и забавны.

445

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

Въ этомъ родѣ у насъ ничего нѣтъ смѣшнѣе ¹). Пиши ко мнѣ
почаще и не забывай, что я тебя люблю и въ прозѣ, и въ сти-
хахъ. Бат.

Опиши мнѣ засѣданіе лицея. Говорятъ, у васъ чудеса за
чудесами. Голицынъ написалъ книгу о русской словесности и
разбранилъ Карамзинą и Шишкова. Вотъ истинный бѣсъ пѣ ни-
кого видно не бываетъ. Другой Голицынъ сочинилъ русскую
книгу для постниковъ.

P. S. Не удивляйся тому, что на той страницѣ комил-
ментъ мнѣ написанъ не моей рукой. Это писалъ князь Вязем-
скій, который пришелъ, выхватилъ у меня письмо и намаралъ
то, чтò видишь. Михайла Никитича сочиненія я тебя посылаю:
они готовы, и съ портрестомъ.

9. 29-го мая (1811 г.). Фили, на Москвѣ-рѣкѣ, отъ го-
роду въ 4-хъ верстахъ. Дача у Катерины Өедоровны. Я пишу
тебѣ изъ подмосковной, куда переѣхали наши, и гдѣ я оста-
нусь. конечно, не долго. Въ Петербургъ буду и нѣтъ. Буду,
если получу деньги, въ противномъ случае — къ себѣ въ де-
ревню. Крайне жалѣю, любезный Николай, что Полозовъ набре-
дилъ, а я поступилъ истинно осторожно, не писавъ объ этомъ
ни слова къ Алексію Николаевичу. Но растолкуй мнѣ: отчего
это не случилось? Что помѣшало. и потеряна ли вовсе надежда?
Я на тебя сердить: пишешь о томъ, о семъ, а о себѣ ни слова,
а ты не знаешь, что... что... я тебя люблю. Не согласенъ въ
разсужденіи Шишкова. Ты говоришь, что онъ уменъ. Богъ съ
нимъ! Нные смѣялись, читая его слово, говоренное въ Бесѣдѣ,
а я плакалъ. Вотъ образецъ нашегоъ жалкаго просвѣщенія! Ни
мыслей, ни ума, ни соли, ни языка. ни гармоніи въ періодахъ:
une stérile abondance de mots, и все тутъ. а о ходѣ и планѣ не
скалу ни слова. Это академическая рѣчь? Гдѣ мы?... Далѣе:
человѣку, желающему преподавать съ ученою важностію законы

¹) Приписка князя П. А. Вяземскаго: «Кромѣ однакожь Леты вашей, милостивый государь Константинъ Николаевичъ».

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

449

вкуса, этому человѣку переводить съ италіянскаго Крѣпость,
сочиненіе какого-нибудь макаронщика, сочиненіе, достойное
Острова Любви, и наконецъ, подшсать свое имя!... Нѣтъ, это
ни мало не смѣшно, а жалко. Послѣ этого твой умніца напеча-
талъ съ великими похвалами Станевича казанью, въ которой
нѣтъ ни смысла, ниже языка... И этотъ человѣкъ, и эти люди
бранятъ Карамзина за мелкія ошибки и строки, написанныя въ
его молодости, но въ которыхъ дышетъ дарованіе! И эти люди
хотятъ сдѣлать революцію въ словесности не образцовыми про-
изведеніями, нѣтъ, а системою новою, глупою! И я чтобъ ихъ
хвалилъ!... Но подожди; и у насъ будетъ бесѣда: Кутузовъ,
Мерзлковъ, Каченовскій, Антонскій со всѣмъ причетомъ мо-
сковскихъ профессоровъ, которые, какъ извѣстно, по скромности

(Il est facile, il est beau pourtant
D'être modeste lorsque l'on est grand)

скрываютъ имена свои отъ прозор.швой публики, ничего не пи-
шутъ и шисать не въ состояніи, но все бранятъ и, не имѣя
понятія о Исторіи Карамзина, бранятъ ее безъ пощады. Лож-
ные пророки! Всѣ эти господа составятъ общество à l'instar
петербургскаго. Планъ ужъ готовъ. Ты говоришь. что въ Москвѣ
нѣтъ людей! А Карамзинъ, а Нелединскій?... У послѣдняго я
недавно объѣдалъ и просидѣлъ до 9 часовъ вечера. Онъ читалъ
свои стихи — время летѣло! Счастливый Шолю и Анакреонъ
нашего времени, Нелединскій лѣнивъ не потому, что лѣнь стп-
хотворна, а потому, что лѣность—его душа. Нѣга древнихъ,
эта милая небрежность, дышетъ ¹) въ его стихахъ. Онъ много
перевелъ изъ Пирона, но какъ перевелъ! Превзошелъ его! Что
нужды до рода, я удивляюсь дарованію.

Теперь посылаю тебя Пушкина сатиру, которую прочитай
Алексью Николаевичу. Объ этомъ меня просилъ Пушкинъ. Стихи
прекрасны. Вообще ходъ піесы и характеры выдержаны отъ
начала до конца.

¹) Галлицихъ, не показывай Шишкову! Б.

450

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

«Панкратьевна, садись! Цѣлуй меня, Варюшка!
«Дай пуншу! Пей, дьячекъ!»... П началась пирушка!

Вотъ стихи! Какая быстрота! Какое движение! И это написала вялая муза Василия Львовпча! Здѣсь острики говорятъ, что онъ исполненъ своего предмета, il est plein de son sujet. то-есть.... Какъ бы то ни было, въ этой сатирѣ много поэзіи. Хочешь ли того, чтò Мармонтель называетъ въ свой поэтикѣ délicatesse?

Свѣтъ въ черепкѣ погасъ, и ближокъ былъ сундукъ...

Это прелестно; но это все не понравится гг. бесѣдчикамъ, которые отговорить:

Но къ чорту умъ и вкуетъ! Пишите въ добрый часъ!

Прощай, мой другъ! На долго ли — не знаю. Прощай! Я тебя люблю. Еще разъ прощай! Конст. Б.

Пванъ Матвѣевичъ Муравьевъ проситъ у меня стиховъ для прочтения въ Бесѣдѣ. Напиши мнѣ на отрѣзъ, посылать или нѣтъ. А?

10.—(Получено въ Петербургѣ 20-го поля 1811 г. Чепереповецъ). Любезный Николай, я шишу къ тебе изъ моей деревни, куда пріѣхалъ третьяго дни. На долго ли—не знаю. Но теперь решительно сказать могу, что отсюда я болѣе не поѣду въ Москву, которая мнѣ очень наскучила. Въ последнее время я пустился въ большой свѣтъ: видѣлъ все, что есть лучшаго, избраннаго, блестящаго; видѣлъ и ничего не увидѣлъ, ибо вертѣлся отъ утра до ночи, искалъ чего-то и ничего не находилъ. Любезный другъ, не суди меня слишкомъ строго: не всякій воленъ дѣлать то, чтò хочетъ. Я бы давно былъ въ Питерѣ, еслибъ на то была возможность; теперь же, учредивъ нѣкоторые дѣла, непремѣнно вырвусь изъ объятій скучной лѣни и праздности. душевной и тѣлесной, и явлюсь къ тебе когда-нибудь въ видѣ стариннаго твоего друга, прижму тебя такъ сильно, что ты меня узнаешь по этому порыву. Однимъ словомъ, я рѣшился хать въ Питеръ на службу царскую. Теперь вопросъ:

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

451

буду ли счастливъ, получу ли мѣсто, что миг будет покровительствовать? Признаюсь тебе, я желалъ бы имѣть мѣсто при Елиблютекѣ, но не имѣю никакого права на оное. Я приѣду. мой любезный Николай, приѣду, и дай Богъ, чтобы ты не раскаялся о томъ, что меня вызвалъ изъ Москвы. Ты говоришь, что люди, всё безъ псключенія, не могутъ назваться ниже добрыми, ниже умными. О, я это давно знаю на опыте! Но чтò изъ этого сктуетъ? Что люди на насъ похожи: итакъ. Богъ съ ними! Но люди—люди! И я на вѣку моемъ былъ обманутъ, но я попользовался благотвореніемъ однихъ, дружбою, однимъ благовомъ—всѣми чувствами сердечной привязанности, которые заставляютъ дорожить жизнію.

Ты правъ: сатира Пушкина есть произведеніе изящное, оригинальное, а онъ самъ еще оригинальное своей сатиры. Яземскій, общій нашъ пріятель, говоритъ про него, что онъ такъ глупъ, что собственныхъ своихъ стиховъ не понимаетъ. Онъ глупъ и остеръ, золь и доbroдущенъ, веселъ и тяжелъ, однимъ словомъ, Пушкинъ есть живая антитеза. Скажи мнѣ, какъ примутъ его стихи ликеане? Что мнѣ сказать о московскомъ нантеонѣ? У насъ съ тобою одна участь, мой милый другъ: меня предлагали въ члены, и нѣкіи мужи отказали. Признаюсь тебе, я желалъ бы быть членомъ какого-нибудь общества, затѣмъ что это пробудило бы мою лѣность, ужасную лѣность, которою я и самъ начинаю гишаться. Но ни московскіе, ни штерскіе собратія не могутъ имѣть сильнаго влиянія на мой духъ: и тѣ, и другие вялы, и тѣ. И другіе слѣпотствуютъ во мглѣ.

Я радъ тому, что ты бываешь у Строганова. Впрочемъ, cela ne mène à rien такого человека, каковъ ты и я. Les gens riches sont des gueux à qui l'on fait l'aumône — не тѣмъ, такъ другимъ образомъ, не деньгами, такъ умомъ, любезностью, веселостію; наконецъ, они скупы на все. Флимоновъ—точно добрый малый. Что онъ заклился въ столицѣ? У него жена милая женщина и ожидаетъ его съ першійемъ. Пушкинъ будетъ въ Петербургъ; возобнови съ нимъ знакомство: онъ тебя любитъ.

29*

452

Посьма: П. Къ Н. П. Гнѣдичу.

Я постараюсь быть и самъ въ скоромъ времени. Я тѣбѣ пичмѣю не писалъ о гимнѣ Венерѣ. Твои стихи мнѣ понравились, они имѣютъ сладость, которая прилична Венерѣ Филиометѣ; но мѣра мнѣ не правится: это перебитый шестистопный стихъ. Гекзаметрѣ, какимъ писалъ Мерзляковъ, Тредіаковскій въ Тилемахидѣ, имѣетъ безлѣе сладости и правильности. Зефиры тиховѣйны—прекрасно.

Чтò ты дѣлаешь съ своимъ Гомеромъ? Пришли мнѣ что-нибудь. Я здѣсь на досугѣ и радъ буду читать и перечитывать. Я ничего не дамъ въ лицей. Богъ съ нимъ! Кажется мнѣ, я сдѣлаю осторожно, ибо меня у васъ въ Питерѣ не любятъ. Въ Москвѣ былъ Маринъ, стихотворецъ-офицеръ, который читалъ намъ: 1-е) сатиру, 2-е) сатиру, 3-е) Меропу, 4-е) посланія. Я съ нимъ ужиналъ часто у Вяземскаго. Онъ не пьетъ шампанскаго, а пишетъ стихи. Радищевъ все толстѣеть. Карусель былъ очень богатъ и довольно непинтересенъ.

Еще разъ: пришли мнѣ своего Гомера, а я привезу его съ собою. Съ будущей почтой пришлю тебя письмо подлинѣе и пришлю мою элегію изъ Тибула. Ты мнѣ скажешь свое мнѣніе. Что дѣлаетъ Филиппъ? Я ему пришлю непремѣнно что-нибудь—скажи ему, а теперь истинно ему помочь не въ состояніи. Напрасно онъ меня не послушалъ и не пріѣхалъ въ Москву. Прощай, любезный другъ, пришли мнѣ какихъ-нибудь книгъ или новостей. Пришли вторую часть Бесѣды, чѣмъ меня много одолелишь. Vale et potemus! К. Б.

11.—(Августъ 1811 г. Череповецъ). Болѣе двухъ мѣсяцевъ, любезный другъ, какъ не получаю отъ тебя ни строки. Что значитъ твое молчаніе? Ты боленъ? Но Полозовъ не дремлетъ: онъ иногда за тебя пишетъ. Что съ тобою сдѣалось? Я бы долженъ начать съ упрековъ, но ихъ въ сторону. Конечно, за быть друга своего въ деревнѣ, не писать къ нему ни строчки, тогда какъ онъ всего болѣе имѣетъ нужду въ письмахъ—что я говорю? — въ одной строчки стъ своего Гомера, есть дѣло безсовѣстное. Но еще разъ, Богъ съ тобою!

Письма: Н. К. Н. П. Гнѣдичу.

453

Я теперь спжу одинъ въ моемъ домикѣ, скученъ и грустень. И буду сидѣть до осени, можетъ быть, до зимы, то-есть, пока не соберу тысячи четыре денегъ, pour faire tête à la fortune, и тогда полечу къ тебе на крыльяхъ надежды. которые теперь немного полиняли.

Чтò ни говори, любезный другъ, а я имѣю маленькую философію, маленькую опытность, маленькій умъ, маленькое сердечишко и весьма маленькій кошелѣкъ. Я покоряюсь обстоятельствамъ, пливву противъ воды, но до сихъ поръ, стъ помощію моего добраго генія, ни весла, ни руля не покинулъ. Я часто унываю духомъ. но не совсемъ, а это оправдываетъ мое маленькое... mon infiniment petit (вспомни Декарта), которое стоптъ уваженія честныхъ людей. Я заврался, но ты меня понимаешь, чтò тебя дѣлаетъ большую честь. Я заврался, но знаешь ли отчего? Оттого, что пустился въ философію. Это со мной обыкновенно бываетъ по осени.

Я читаю теперь Сень-Ламберта и бываю доволent, какъ ребенокъ. Сень-Ламбертъ — добрый человекъ; стъ нимъ весело бесѣдовать, по крайней мѣрѣ лучше, неже ни съ Натобріаномъ. который — признаюсь тебя — прошлаго года зачернилъ мнѣ во-ображеніе духами, Мильтоновыми бѣсами, адомъ и Богъ вѣсть чѣмъ. Онъ къ моей лихорадкѣ прибавилъ своей похондріи и. можетъ быть, испортилъ и голову, и слогъ мой: я уже готовъ былъ писать поэму въ прозѣ, трагедію въ прозѣ, мадригалы въ прозѣ, эпиграммы въ прозѣ. въ прозѣ поэтической. Не читай Натобріана!

Но чтò дѣлаютъ ваши Славяне? Бываешь ли ты во ниру во Бестѣдѣ? Нынѣ осень на дворѣ, и пчелы собираются въ улей, и въ вашемъ улѣ дымъ коромысломъ. Однѣ читаетъ: другой говоритъ: изрядно; третій хвастаетъ: четвертый хвалитъ себя и Пишкова, пбо Пишковъ воплотился. Чтò дѣлаетъ Орфей Ор (фенчѣ? ¹) Что дѣлаетъ Паховской? Что дѣлаютъ всё, и въ этомъ числѣ Бунина. стъ которой я помнился? Она написала О сча-

¹) Державинъ.

454

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

стіп. Предметъ обильный и важный, сашкомъ важный для дамы. Въ ея поэмѣ нѣтъ философіи (а предметъ философійскій), нѣтъ связи въ планѣ, много чего нѣтъ, но за то есть прекрасные стихи. Прочитай конецъ третьей писи, описаніе сельскаго жителя. Это все прелестно. Стихи текутъ сами собою, картина въ цѣломъ выдержана, и краски живы и нѣжны. Позвольте мнѣ, милостивая государыня, иметь счастье попѣловать вашу ручку! Клянусь Фебомъ и Шишковымъ, что вы имеете дарованіе!

Я ничего не пину, все бросилъ. Стихи къ чорту! Это не бѣда: но вотъ что бѣда, мой другъ: вмѣстѣ съ способностью писать я потерялъ способность наслаждаться, становлюсь скученъ и лѣнивъ, даже немного мизантропъ. Часто, сложка руки, гляжу передъ собою и не вижу ничего, а смотрю, а на что смотрю? На муху, которая летаетъ туда и сюда. Я—мечтатель? О, совсемъ нѣтъ! Я скучаю и, подобно тебе, часто, очень часто говорю: люди всей большіе скоты, и азъ есмь человѣкъ.... окончи самъ фразу. Гдѣ счастье? Гдѣ наслажденіе? Гдѣ покой? Гдѣ чистое сердечное сладострастіе, въ которомъ сердце мое любило погружаться? Все, все улетѣло, изчезло вмѣстѣ съ нѣснями Полю, съ сладостными мечтаніями Тибулла и милаго Грессета, съ воздушными гуріями Анакреона. Все изчезло! И вотъ передо мной лежить на столѣ третій томъ Esprit de l'histoire, par Ferrand, который доказываетъ, что люди рѣщутъ другъ друга за тѣмъ, чтобъ основывать государства, а государства сами собою разрушаются отъ времени, и люди опять должны себя рѣзать и будутъ рѣзать, и изъ народнаго правленія всегда родится монархическое, и монархій нѣтъ вѣчныхъ, и республики несчастіе монархій, и вездѣ злю, а наука политики есть наука утѣшительная, поучительная, назидательная, и исторіи должно учиться и размышлять..., и еще Богъ знаетъ что такое! Я закрываю книгу. Пусть читаюсъ сіи кровавые экстракты тѣ, у которыхъ нѣтъ ни сердца, ни души.

Теперь берусь за Локка. Онъ говорить мнѣ: для счастія

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

45 5

своего пищи, пищи истины. Но гдѣ она? Былъ ли онъ самъ
меня счастливѣе? Гоббесъ боялся чертей, а самъ писалъ противъ
безтѣлесныхъ тварей. Такъ, мой Николай, науки не могутъ пи-
тать сердца. Онѣ развлекаютъ его на время, какъ игрушки го-
лодныхъ дѣтей, а сердце все проситъ любви: она — его пища,
его блаженство; и мое блаженство — ты знаешь это — улетѣло
на крыльяхъ мечты. Есть ли у меня желанія? Есть ли надежда?
Я часто себя спрашиваю, и отвѣчаю: нѣтъ!

Вотъ длинная казанья. Но о чемъ говорить? Здѣсь новостей
нѣтъ и не бывало. Новости у васъ; итакъ, пришли мнѣ ихъ
ноболѣе, но самыхъ пріятныхъ, самыхъ веселыхъ: пначе я тобѣ
разшевело всю мою ппохондрію. Прочитай мое письмо за чаемъ,
прочитай наединѣ, вздохни, улыбнись и скажи: я люблю его по
прежнему. Прости. мой любезный Николай, пиши почаще и
пришли мнѣ что-нибудь почитать. Нѣтъ ли Крылова? Я и без-
дѣлкѣ буду радъ, а за Крылова скажу спасибо. Константинъ
Батюшковъ. Въ Череповецъ.

12.—7-го ноября (1811 г. Деревня). Я получилъ, любез-
ный Николай, твое меланхолическое письмо, твои меланхолическіе
стихи и твой турецкій табакъ и всѣмъ тремя весьма довольнѣ.
Такъ, любезный мой другъ, я живу въ деревнѣ, и въ какой-
деревнѣ! Гдѣ ни души христіанской нѣтъ.—Но зачѣмъ живешь
ты въ деревнѣ? Ты влюбленъ? Въ кого, смѣю васъ спросить?
Въ скуку? Долженъ ли я кляться и Стиксомъ, и всѣми боже-
ствами, что я здѣсь живу по неволѣ. Да, по неволѣ! Я имѣю
обязанности, имѣю сестеръ; къ тому же столько хлюпотъ дома-
шнихъ, столько неудовольствій, что вопреки здравому разсудку,
вопреки себѣ и людямъ долженъ особиться, какъ говорить сія-
тельный морякъ и піита Шихматовъ. Если же позволятъ обстоя-
тельства, то буду въ Питеръ, буду съ тобою и буду счастливъ,
хотя и не надолго. Вся моя надежда на Оленина; я знаю его
на опытѣ, знаю, что онъ готовъ служить всякому, а меня онъ,
кажется, и любить; но чтò онъ для меня въ силахъ сдѣлать?

456

Письма: П. Къ Н. П. Гнѣдичу.

Дать мнѣ мѣсто. Какое? Нѣтъ. Я не такъ дешево продамъ сво-
боду, милую свободу, которая составляетъ все мое богатство.
Тысяча рублей жалованья для меня не важны: я и безъ хло-
потъ могу достать болѣе. трудась около крестьянъ или около
книжныхъ лавокъ. Называй меня чѣмъ хочешь, мечтателемъ,
сумасшедшимъ и хуже еще, а я все буду напивать свое: ди-
пломатика! Я готовъѣхать въ Америку, въ Стокгольмъ, въ
Псепанію, куда хочешь. только туда. гдѣ могу быть полезен,
а служить у министровъ или въ канцеляріяхъ между челяди,
ханжей и подъячихъ не буду; нѣтъ, твой другъ не сотворенъ

Раставщикомъ кавыкъ и строчныхъ препинаній.

(Онъ былъ икогда солдатомъ, хотя и весьма миролюбивымъ; онъ
пюхалъ порохъ. хотя и не геройскимъ носомъ; но какъ бы то
ни было, онъ вездѣ и всегда помнилъ своего Горація и неза-
висимость предпочтетъ всему, кромѣ благодарности, кромѣ ея
свитыхъ обязанностей, пбо онъ не можетъ откушиться отъ нея
краснорѣчіемъ, какъ этотъ чудакъ, который родился въ Кеневѣ
и умеръ въ Эрменонвилѣ, какъ Иванъ-Икаль! Что же касается
до любви, то она улетѣла, измѣнница, и никогда не заглянетъ
къ человѣку, который началъ разсуждать и мыслить, который
разочаровалъ и людьми, и несчастіями, который на женщинъ
смотритъ, какъ на куколъ, одаренныхъ языкомъ и еще языч-
комъ, и болѣе и пичѣмъ. Я ихъ узналъ, мой другъ: у нихъ въ
сердцѣ ледъ, а въ головахъ дымъ. Мало, хотя и есть такія, мало
путныхъ.

Я тибуллю, это правда, но такъ, по воспоминаніямъ. не пначе.
Вотъ и вся моя писовѣдь. Я не влюбленъ.

Я клялся болѣ не любить
П клятвы вѣрно не нарушу:
Велишь мнѣ правду говорить?
И я уже не много трушу.

Я влюбленъ самъ въ себя. Я сдѣлался или хочу сдѣлаться
совершеннымъ янькою, то-есть, эгоптомъ. Пожелай мнѣ счаст-
ливаго успѣха. Спасибо за описание мопхъ успѣховъ. Къ нимъ

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

457

нельзя быть нечувствительнымъ; они суть мечта, но всегда прі-
ятная для сердца. Называй славу, какъ хочешь, а слава есть
волшебница весьма волшебная.

Мечта понравилась, но конечно, не всѣмъ. Этотъ родъ сти-
ховъ не можно назвать общимъ. Притомъ же въ ней много
ошибокъ, а плану вовсе нѣтъ. Куковскій ее называетъ арлеки-
помъ, весьма мышымъ: я съ нимъ согласенъ. Она напечатана съ
поправками, но я ее и еще разъ переправилъ. Увидишь самъ
каково.

Посылаю и тебя твои стихи. Я замѣтилъ кое-что и намек-
нулъ поправки. Есть прекрасныя мѣста. Конецъ очень хорошо,
и вся піеса хороша, только должно почистить.

Это почистить напоминаетъ мнѣ анекдотъ, который я слы-
шалъ отъ Карамзина. Покойникъ Херасковъ, сей водяной Го-
меръ, любилъ давать совѣты молодымъ стихотворцамъ и, про-
щаясь съ ними. всегда говорилъ, приподнявъ колпакъ: «Чистите.
ради Бога, чистите, чистите! Въ этомъ вся и сила. Чистите! О,
чистите, какъ можно болѣе чистите, сударь! Чистите, чистите,
чистите!» Начало поправь:

Ты будешь чело мое мрачить бременя.

Бременя—мнѣ не нравится; и этотъ стихъ холоденъ, ибо дѣло
не о челѣ, а о сердцѣ, о душѣ, о сердечныхъ чувствахъ. Есть
ошибки противъ мыры, отъ того что ты короткія слова ставишь
вмѣстѣ съ долгими: отъ этого родится негладкость. Исправь и
это. И ради Бога пришли мнѣ эту піесу. Она мнѣ по сердцу и
очень хорошо написана. Прибавь еще la mélancolie de Laharpe,
вотъ она и будетъ кстати въ описаніи сладостной мечты. Под-
ракай смѣло. Здѣсь она personnifiée. Всѣ стихи прекрасны и до-
стойны перевода. Боже мой, чѣмъ Капнистъ занимается? Добро
бы свое выдумывалъ! А то старыя бредни выпускаетъ на свѣтъ,
бредни дураковъ Шведовъ, упсальскихъ профессоровъ. бредни
Бальи астронома, бредни этимологистовъ, которымъ насмѣялся
Вольтеръ до сыта, бредни людей сумасшедшихъ, бредни безпо-
лезныя, которыея не питають ни ума. ни сердца. бредни головы

458

Письма: П. Къ Н. П. Гнѣдичу.

ажъ гуде! Не лучше ли было заниматься критикой русской исторіи или словесности, изоблченіемъ Шишкова, начертаніемъ жизни Ломоносова, жизни, которую можно написать столь хорошо перу краснорѣчивому? О. жалкій умъ человѣческій! Прости!

13.—27-го ноября—3-го декабря 1811 г. (Деревня). Сію минуту получилъ я твое письмо и сію минуту отвѣчаю, пока сердце мое не заснуло, пока я могу еще на тебя сердиться. Высочай и отвѣчай!

Если я говорилъ, что независимости, свобода и все, что тебя угодно, подобное свободѣ и независимости, суть блага, суть добро, то изъ этого не слѣдуетъ выводить, что Батюшковъ скодить съ ума и читаетъ своего Горація, Балдуса, Скриверіуса и Матаназія съ Метафрастикомъ, печатнаго и рукописаннаго въ Lipsia или въ Лейденѣ, или гдѣ тебя угодно. А изъ этого слѣдуетъ именно то, что Батюшковъ, живучи одинъ въ скучной деревни, гдѣ, благодаря судьбѣ, онъ, кромѣ своего Якова да пары кобелей, никого не видитъ, не сапшитъ и не увидитъ, и не услышитъ; Батюшковъ не хочетъ и не долженъ, зная себя столько, сколько человѣкъ себя можетъ знать, не долженъ, говорю я, промѣнять своего мѣста на мѣсто канцлера, архіерея или камергера; ибо теперь Батюшковъ, такъ какъ ты его видишь, скучаетъ и имѣетъ право скучать, ибо въ 25 лѣтъ погребать себя никому непріятно. Но тогда, перемѣня свое мѣсто на другое, несвойственное, неприличное, господить Батюшковъ бытъ бы вдвое несчастнѣе и, что всего хуже, вдвое глупѣе, несноснѣе для себя, для другихъ и для самого Гнѣдича. Еще разъ, и да будетъ это въ послѣдній, разувѣрить себя на мой счетъ и не дѣлай заключеній, вредныхъ дружбѣ, оскорбительныхъ моему сердцу, ибо я всегда думалъ и думаю, что мечтатели, если и могутъ имѣть пламенную голову, сильное воображеніе, умъ, все, что тебя угодно, за то не имѣютъ души, и въ сердцѣ ихъ холодно. Какъ теперь на дворѣ; а я чувствую, мой другъ, что у меня есть сердце всякій разъ, когда попышляю о тебе и о людяхъ, мнѣ побезныхъ. Еще разъ повтори

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдчу.

459

себѣ, что Батюшковъ приѣхалъ бы въ Петербургъ, еслибъ его
дѣла не задерживали въ деревнѣ, еслибъ имѣлъ въ карманѣ болнѣе
денегъ, нежели имѣетъ, еслибъ зналъ, что получить мѣсто и
выгодное, и спокойное—да, спокойное, гдѣ бы онъ могъ ничего
не дѣлать и не кланяться подъячимъ, людямъ ничтожнымъ, —
онъ бы приѣхалъ; а если не йдетъ, то это значитъ то, что судьба
не позволяетъ... и проч. Но нѣтъ, ты свое бредшь и всегда,
что хуже всего, не своей головой, ибо у тебя умъ великъ или
малъ, но благодаря Бога, здоровъ, а бываетъ боленъ тогда только,
когда страсть или другіе умы, умищи и умишки сведутъ съ
пистиннаго пути. Ихъ сужденіемъ я не дорожу, ихъ совѣтовъ не
хочу, ихъ сожалѣнія не требую, ибо они для меня... только что
забавны: но тебѣ, мой другъ, тебя стыдно меня обижать за-
ключеніями странными и оскорбительными. Если я тебя не от-
крывалъ моихъ чудесныхъ обстоятельствъ, то это истинно потому,
что ты мнѣ пособить не можешь: въ слезахъ твоихъ я нужды
не имѣю, но въ утѣшеніи имѣю нужду. Мы други, и я смѣю
тебя назвать такъ, мы други не съ тѣмъ, чтобы плакать вмѣстѣ,
когда одинъ за тысячу миріаметровъ отъ другаго, не съ тѣмъ.
чтобы писать обоюдно плачевныя элегіи или обыкновенщину, но
съ тѣмъ—и это ты на опытѣ доказываешь, когда не заразишься
постороннимъ чадомъ,—съ тѣмъ, говорю я, чтобы мѣняться чув-
ствами, умами, душами, чтобы проходить вмѣстѣ чрезъ бездны
жизни, ведомые славою и опираясь на якорь надежды. При имени
славы ты вѣрно не засмѣешься; а если засмѣешься, то загляни въ
свое собственное сердце. Я писалъ о независимости въ стихахъ, о сво-
бодѣ въ стихахъ; на судьбу мою никому, кромѣ тебя, не жаловался, и
то въ прозѣ; а служить изъ тысячи рублейъ жалованья титулярнымъ
совѣтникомъ, служить и готовиться къ экзамену, подобно Митро-
фану, твердя «Азъ же есмь червь, а не человѣкъ... поношеніе
человѣковъ», повторять зады и набивать себѣ голову римскимъ
кодексомъ, поэтическихми подробностямъ изъ Зябловскаго, аксіо-
мами изъ Эвклида, служить писцомъ, скрибомъ въ столицѣ. гдѣ
можно пить, гдѣ я пилъ изъ чаши наслажденій и горестей ра-

460

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

дость и печаль, по всегда оставался на моемъ мѣстѣ, — иѣтъ, нѣтъ, это все свыше меня и свыше тебя!

Чтò ты дѣлалъ въ жизни своей? Кому ты продалъ свою свободу? Никому. И я это докажу тебе въ двухъ словахъ. Въ департаментѣ ты могъ получить бодѣе, нежели получешь нынѣ. Служа въ пыли и прахѣ, перешисывая, выписывая, письсывая кругомъ цѣлыя дести, кланяясь на лѣво, а потомъ на право, ходя ужомъ и жабой, ты былъ бы теперь человѣкъ, но ты не хотѣлъ потерять свободы и предпочелъ деньгамъ пищету и Гомера. Въ департаментѣ ты бы могъ быть коллективомъ совѣтникомъ, получить крестъ, пенсионъ. все, что угодно, потому что у тебя есть умъ и способности, но ты не хотѣлъ потерять не зависимости и остался бы типулярнымъ совѣтникомъ до скончанія вѣка, еслибъ не рука благодѣятельнаго генія, не рука великой княгини дала тебе чинъ и пенсионъ, званіе честнаго человѣка и кусокъ насущнаго хлѣба. Чѣмъ же ты хвастаешь передо мною? Какой-то опытностію! Гнѣдичь, Гнѣдичь! Эту опытность— къ несчастію моему—и я пріобрѣлъ, эту опытность, и скучную, и едва ли не пустую. Я привыкъ смотрѣть на людей и на вещи съ надлежащей точки: меня тому научили и годы, и люди, и несчастія. Les malheurs m'ont mis au rang des sages, говорить мудрецъ. Я не филосовъ, но по крайней мѣрѣ имѣю драхму разсудка, а я враль въ твихъ глазахъ. потому что мелю вздоръ на рюмахъ, враль. потому что говорю то, что мыслю, враль, потому что тебя въ томъ увѣрили умные люди, которые мастера давать совѣты, когда ихъ не просятъ, мастера сожалѣть и злословить. Пріятель нашъ Беницкій, который имѣлъ умъ и сердце, сказалъ:

> Вездѣ встрѣчаются быки
> И—поученья.

Ты помнишь эту басını? И онъ сказалъ правду! Но дѣло не о томъ: мнѣ обидно, любезный другъ, не столько душѣ моей, ибо она всегда согласна съ твоей, сколько моему самолюбію,— обидно то, что ты разговариваешь со мною точно такъ, какъ съ

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

461

ребенкомъ или постникомъ, который отъ измocжденія плоти ви-
дить духовъ, des anges violets, слышитъ, подобно Пиоагору, пѣніе
и гармоническіе гласы планетъ небесныхъ, а не видить, не слы-
шить того, что его окружаетъ. Брось, кинь навсегда эту при-
вычку! Другъ твой не сумасшедшій, не мечтатель, но чудакъ
(la faute en est aux dieux qui m'ont fait si drôle), но чудакъ съ
разсудкомъ. Я говорю о путешествіи: ты пожимаешь плечами.
Но я тебя въ свою очередь спрошу: Батюшковъ былъ въ Пруссіи,
потомъ въ Швеціи; онъ былъ тамъ самъ, но своей охотѣ, тогда,
когда все ему препятствовало; почему жь Батюшкову не быть
въ Италіи? «Это смѣшно», говорилъ мнѣ Барановъ въ бытность
мою въ Москвѣ. Смѣшно? А я докажу, что пѣтъ! Если Фортуну
можно умплостить, если въ сильномъ желаніи тѣется искра
исполненія, если я буду здоровъ и живъ, то я могу быть
при миссіи, гдѣ могу быть полезенъ. И еще скажу тебя,
что когда бы обстоятельства позволяли, и курсъ денежный уни-
зился, то Батюшковъ былъ бы на свои деньги въ чужихъ кра-
яхъ, куда онъ хочетъ хять за тѣмъ, чтобъ наслаждаться жизнію,
учиться, зѣвать; но это все одни если, и то правда, но если
сбыточныя. А если небо упадетъ, говоритъ пословица, то пере-
пелокъ передавитъ, если... если...

Но ты сбираешься въ Москву? Зачѣмъ? Подумай хорошенько!
А для меня не оставайся въ Питерѣ, хоть твой отѣздъ и бу-
детъ мнѣ непріятенъ и весьма непріятенъ. Сю минуту принесли
мнѣ денегъ. Если еще столько, да еще столько, то я поѣду въ
Питеръ; прибавь къ тому еще одно если... Что же до Москвы
касается, то я ее люблю, какъ душу; но тамъ — вотъ тебя и
мой совѣтъ — онъ похожъ на совѣтъ того Гасконца, который
говорилъ архитекторамъ парижскимъ: «Cadedis, messieurs, если
вы будете строить мостъ (le Pont-Neuf) вдоль рѣки, то никогда
не успѣете, а я вамъ совѣтую строить поперекъ», — мой совѣтъ:
имѣть больше денегъ; въ Москвѣ все дорого; нужна, необходима
карета четверней и проч., тогда будешь человѣкъ! А безъ того
не буди: мой другъ; дождись меня, дождись моихъ замѣчаній на

462

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдчку.

Гомера и на твою бѣдную голову; дождись моихъ мараній и Арі-
оста, который теперь почвиваетъ весьма спокойно. Но нѣтъ, поза-
жай въ Москву, если требуетъ долгъ и твоя польза, но ради
Бога не связывайся съ вралями: они мнѣ надоѣші пуще всего.

Еще одно замѣчаніе на твое письмо: «Я имѣю неотъемлем-
мую свободу судить, чтò мнѣ прилично и не прилично, и дѣй-
ствовать такимъ образомъ». Эту фразу подари Каченовскому:
онъ тебя поблагодарить. Онъ, имѣя не-отъ-ем-ле-му-ю свободу
судить, изволить забавляться на счетъ Мольера. Вольтера и
всѣхъ умныхъ Французовъ весьма забавнымъ и глунымъ обра-
зомъ. Тамъ гдѣ онъ не умнічаетъ. онъ сносенъ; тамъ, гдѣ онъ
начнетъ умнічать. онъ дѣ лается педантомъ, совершенною онтою.
Но дѣ ло не о томъ: по силѣ неотъемлемой свободы мыслить и
замѣчать, и дѣйствовать, пиши ко мнѣ почаще, не отговарива-
ясь ни лѣ нью, ни дѣ лами, пи болѣзнію. Твихъ писемъ я дожи-
даюсь съ нетерпѣніемъ: это единственное средство съ тобою го-
ворить, и было бы слишкомъ безчеловѣчно лишать меня твоей
бесѣ ды за лѣ нью, за дѣ лами и за болѣзнію.

Не видалъ ли ты Пушкина? Онъ написалъ посланіе къ
Дашкову, Измайловъ — басни, сказки, видѣнія и проч., а ты
мнѣ этого не присылаешь. Еще повторю тебѣ: пиши поболѣе,
пиши о себѣ, о другихъ; но мнѣ не надобно такихъ истинъ,
какова эта: «Я живу въ Петербургѣ, ты живешь въ деревнѣ
по свободнымъ обязанностямъ». Что я живу въ деревнѣ, это я
знаю; что ты въ Петербургѣ, и это чувствую; но что значатъ
свободныя обязанности? «О, логика, нѣсть безъ тебя спасенія!»
говоритъ Синекдохосъ. Замѣть, что ты это сказалъ весьма
серьезно.

Открылась ли Бесѣда? Что дѣ лаютъ ваши пѣ тухи? Зачѣмъ
хочешь нечатать въ Бесѣды? По крайней мѣ рѣ я не совѣтую:
надобно имѣть характеръ и золота въ навозъ не бросать, истинно
въ навозъ, ибо, кромѣ Горація Муравьева и Крылова басенъ,
тамъ ничего путнаго я не видѣлъ. Львова стихи похожи на
Шалкова и напоминаютъ мнѣ Le ruisseau amant de la

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

463

prairie. сонетъ Фонтенелевъ. надъ которымъ со смѣху надсѣ-
дался Волтеръ. Ни слогу, ни мыслей, ни стиховъ! Все пло-
щадное, влѣое! У Шишкова мысли жидкія, а слогъ черствый.
А Штаневичъ? Бездна премудрости! Совершенный Шатобріанъ,
но безъ ума, безъ воображенія! Нѣтъ, я имъ слуга покорный!
Вѣстникъ Европы худъ или хорошъ, а все лучше ихъ ма-
раній. Не печатай въ Безѣдѣ, не стыди себя! Бога ради поправь
стихи въ Уныніи по моимъ замѣчаніямъ, и все будетъ прелестно.

Ни утро веселостью, ни день красотам
Не радуютъ чувства его; онъ умеръ душой и проч.

Прекрасно! Замѣть, что послѣ цезуры въ этомъ размѣрѣ стиховъ надобно. чтобъ ударенія быши весьма вѣрны: безъ того все будетъ дурно.

Но очи отверзтыя зрятъ одръ токмо хладный....
Какъ съ блѣдныхъ ланитъ его слезъ токи струясь....
Равно удаляющась ¹) въ тѣнь дебрей безмолвныхъ....

Згѣсь ударенія глухи. и потому стихи неплавны. скачутъ,
непріятны. Послѣ цезуры должно ставить длинныя слова, и стихи
будутъ илавнѣе, напримѣръ:

При дввахъ ласкаючихъ, въ безѣдѣ съ друзьями,
как по крайней мѣрѣ, чтобъ слоги были илавны и одни другаго
не сѣдали, и потому стихъ вышеписанный:

Какъ съ блѣдныхъ ланитъ его слезъ токи струясь
не такъ худъ, хотя слова и короткія послѣ цезуры, а все лучше
поставить одно длинное. Впрочемъ, все хорошо. И стихи изъ ла-
гарпа прекрасны. Еще разъ переправь, не полѣнись, а мои за-
мѣчанія справедливы.

Пришли мнѣ замѣчанія на Мечту: я ожидаю ихъ съ нетер-
пѣніемъ, ибо импю въ нихъ нужду.

Ноября 27-го дня 1811 г.

Всѣ писатели, начиная отъ Арристотеля до Каченовскаго, без-
престанно твердono: Наблюдайте точность въ словахъ, точность.

¹) Я не люблю этихъ глухихъ усѣкновеній. Еслиь удаляясь, то было бы лучше... Вотъ безѣдны, но важныя для уха. Б.

464

Письма: Н. Къ Н. П. Гуѣдчу.

точность, точность! Не пишите на мѣсто домъ — громтъ, на
мѣсто печь — мечь и такъ далѣе. А ты, любезный Николай,
пишешь не краснѣя, что мнѣ скоро тридцать лѣтъ. Ошибся,
ошибся, ошибся шестью годами, ибо 24 ни на какомъ языке
не составляютъ 30. Гдѣ же точность? Я, съ моей стороны не
упущу изъ рукъ эти шесть лѣтъ и, подобно Александру Ма-
кедонскому, надѣлаю много чудесъ въ обширномъ полѣ... нашей
словесности. Я въ теченіе этихъ шести лѣтъ прочитаю всего
Аріоста, переведу изъ него нѣсколько страницъ и, въ заключеніе,
ровно въ тридцать лѣтъ. скажу вмѣстѣ съ моимъ поэтомъ:

Se a perder s'a la liberté, non stimo
Il piu ricco capel, ch'in Roma sia,

ибо и въ тридцать лѣтъ я буду тотъ же, что теперь, то-есть,
лѣнтяй, шалунъ, чудакъ, безпечный баловень, маратель стиховъ,
но не читатель ихъ; буду тотъ же Батюшковъ, который любитъ
друзей своихъ, вноется отъ скуки, играетъ въ карты отъ
нечего дѣлать, дурачится какъ повѣса, задумывается какъ датскій
щенокъ, спорить со всеми, но ни съ кѣмъ не дерется, пена-
видить Славянъ и мученка Коффруа. тибуллитъ на досугѣ и
учится древней географіи, затѣмъ, чтобы не позабыть, что Римъ
на Теверѣ, который течетъ отъ сѣвера къ югу; и въ тридцать
лѣтъ онъ будетъ все тотъ же, съ тою только разницею, что онъ
называетъ тебя другомъ десять лѣтъ, а тогда къ этимъ десяти
прибавитъ еще пять, но больше любить тебя, больше чувствовать
къ тебе и дружества, и привязанности, кажется, дѣло несбыточ-
ное. Прощай!

(5-го декабря 1811 г.).

Вотъ длинное письмо скажешь ты! Не удивляйся! Завтра ты
именинникъ, и надобно тебя поздравить: вотъ зачѣмъ я еще дол-
женъ прибавить цѣлый лѣстъ. Итакъ, поздравляю тебя, мой ми-
лый другъ, будь счастливъ, веселъ, уменъ, люби меня, стихи и
вино, вино — отраду нашу, по словамъ твоего предшествен-
ника Кострова. Но что ты всегда будешь любить стихи, вино и
меня, твоего друга...

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

465

Сей старецъ, что всегда летаетъ,
Всегда приходитъ, отъѣзжаетъ,
Вездѣ живетъ — и здѣсь и тамъ,
Съ собою водитъ дни и вѣки,
Сѣднеетъ горы, сушить рѣки
И нову жизнь даетъ мірамъ,
Сей старецъ, смертныхъ злое бремя,
Желанный всѣми, страшный всѣмъ,
Крылатый, легкій, словомъ — время,
Да будетъ въ дружествѣ твоемъ
Всегда порукой неизмѣнной
И, пробѣгая глупый свѣтъ,
На дружбы жертвенникъ священный
Любовь и счастье занесетъ!

Вотъ мое желаніе: оно одинаково и въ прозѣ, и въ стихахъ. Я
тебѣ позволяю въ мои именны написать ко мнѣ столько же сти-
ховъ и вышить за мое здоровье бутылку... воды, такъ какъ я это
торжественно сдѣлаю завтра при двухъ благородныхъ свидѣтеляхъ,
при двухъ друзьяхъ моихъ, при двухъ... курчавыхъ собакахъ.

Я вчера получилъ собраніе стиховъ Куковскаго. Какъ мои
стихи—Воспоминаніе исковеркано! Иные стихи пропущены, и
риомы торчатъ одинъ! Впрочемъ, я этимъ изданіемъ доволенъ.
доволенъ твоимъ Перувіанцомъ, доволенъ Воейковымъ — По-
сланіемъ о благородствѣ, доволенъ Пушкинымъ, доволенъ
Кантемиромъ и Петровымъ, а дряни все-таки цѣлое море! Отга-
дайте, на что я начинаю сердиться? На что? На русскій языкъ
и на нашихъ писателей. которые съ нимъ немилосердно посту-
паютъ. И языкъ-то по себѣ плоховатъ, грубенскъ. пахнетъ та-
тарщиной. Что за ы? Что за ш? Что за ш, шій, щій, при,
тры? О, варвары! А писатели? Но Богъ съ ними! Извини, что
я сердусь на русскій народъ и на его нарѣчіе. Я сію минуту
читалъ Аріоста, дышалъ чистымъ воздухомъ Флоренціи, наслаж-
дался музыкальными звуками авзонійскаго языка и говорилъ съ
тѣнями Данта. Тасса и сладостнаго Петрарка. изъ устъ котораго
что слово, то блаженство. Прощай!

Альцеста и Поликсена Мерзлякова прекрасны. Это ему дѣ-
лаетъ честь. Есть мѣста прелестныя и невольно исторгаютъ слезы.

На канунѣ твоихъ именинѣ.

30

466

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

14.—29-го (декабря 1811 г. Деревня). Eheu, fugaces время,
мой милый Николай. а твой Овидій все еще въ своихъ Томахъ,
заваленъ кингами и снѣгомъ! Когда же онъ будетъ въ Питеръ.
и того не знаетъ. а знаетъ то, что ты его забылъ и не пишешь
къ нему ни строки. лѣнишься. бездѣствуешь. (Право. бравис-
симо, Батюшковъ! И ты выдумалъ слово: бездѣствуешь! Без—
дѣй—ству—ешь... каково? То-есть. дѣствуешь безъ, то-есть.
какъ будто не дѣствуешь. Понимаете ли? Лишенъ дѣствія,
ослабенъ, изнеможенъ. олѣнивень, чуждѣ заботъ, находится въ
пинерціи, недвижимъ. ниже головою, ниже перстами и потому
бездѣствень, не пишетъ къ своему другу и спитъ). Теперь вы
понимаете. что не писать ко мнѣ, или писать рѣдко, есть то
же... что бездѣствовать. Я, напротивъ того, перевелъ вчерась
листа три изъ Аріоста, посягнулъ на него въ первый разъ
въ моей жизни и—признаюсь тебе—съ вожделѣннѣйшимъ чув-
ствами. . . . . его музу (какова Акадія???) Шутки въ сторону:
я теперь въ дунѣ съ моимъ поэтомъ, въ дунѣ и пишу прекрасные
стихи. Прочитай 34-ю пѣснь Орланда и меня тамъ увидишь.
Если лѣнь и бездѣствіе (здѣсь они оціщетворены) не вырвуть
пера изъ рукъ моихъ, если я буду въ бодромъ и веселомъ духѣ,
если... то ты увидишь цѣлую пѣснь изъ Аріоста, котораго еще
никто не переводилъ стихами, который умѣетъ соединять эпі-
ческій тонъ съ шутливымъ, забавное съ важнымъ, легкое съ
глубокомысленнымъ, тѣни съ свѣтомъ, который умѣетъ васъ
растрогать даже до слезъ, самъ съ вами плачетъ и сѣтуетъ и
въ одну минуту и надъ вами, и надъ собою смѣется. Возьмите
душу Виргилія, воображеніе Тасса, умъ Гомера, остроуміе Воль-
тера, добродушіе. Яфоітена, гибкость Овидія: вотъ Аріость! И
Батюшковъ, сидя въ своемъ углу, съ головной болью, съ крас-
ными отъ чтенія глазами, съ длинной трубкой, Батюшковъ, окру-
женный скучными предметами. не имѣющей ничего въ свѣтѣ,
кромѣ твоей дружбы. Батюшковъ взъ переводить Аріоста!

Увы. мы носимъ всѣ дурачества оковы,
И всѣ терять готовы

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

467

Разсудокъ, бренный даръ Небеснаго Отца!
Тотъ губитъ умъ въ любви, средь нѣги и забавы,
Тотъ рисвая въ поляхъ за дымомъ ратной славы,
Тотъ ползая въ имен предъ спільнымъ богачомъ,
Тотъ по морю летя за тирскимъ багряцомъ,
Тотъ золота пскавъ въ алхиміи чудесной,
Тотъ плавая умомъ во области небесной,
Тотъ съ кистію въ рукахъ, тотъ съ млатомъ иль съ рѣзцомъ.
Астрономы въ звѣздахъ, софисты за словами,
А жалкіе пѣвцы за жалкими стихами:
Дурачься смертныхъ родъ, въ лунѣ разсудокъ твой!
(Аріостъ, пѣснь XXXIV).

Вотъ тебя обращикъ и моего дурачества: стихи изъ Аріоста.
Впрочемъ, засмѣйся въ глаза тому, кто скажетъ тебя, что въ
моемъ переводѣ далеко отступлено отъ подлинника. Аріоста одинъ
только Шишковъ въ состояніи переводить слово въ слово, строка
въ строку, око за око, зубъ за зубъ, какъ говоритъ Евангелие.
Я пропускалъ индѣ цѣлымп октавами и мон резоны шепну тебя
на ухо, когда увилилась съ тобою. А теперь скажу мимоходомъ,
что у нашего Аріоста св. Юаннъ приводить Астольра къ пат-
ріархамъ, которые обѣдаютъ съ ними райскими людами, кормятъ
лошадь рыцаря овсомъ! Астольфъ съ апостоломъ садится въ
колесницу, въ ту самую, которая была послана за пр.рокомъ
Ильей. Св. Юаннъ апостолъ говоритъ Астольфу, что онъ любить
писателей, потому что и самъ былъ того же ремесла. Это все
мило и весьма забавно у стихотворца, потому что онъ объ этомъ
говорить не тѣмъ тономъ, какимъ говаривалъ Волтеръ въ своей
Дѣвки: но съ удивительнымъ, однимъ словомъ — съ Лафонте-
новымъ добродушіемъ, весьма серьезно, иногда съ жаромъ. иногда
улыбаясь однимъ глазомъ; но у насъ это вовсе не годится, а
если мигъ не вѣришь, то загляни въ цензурный комитетъ. Не-
реводить ли?

Я читалъ много прекраснаго въ Вѣстникѣ. Минопова стихи
изъ Томсона и переводъ Горація Beatus ille дѣлаютъ ему много
чести. Въ немъ будетъ путь: онъ рачитъ о слогѣ, выбираетъ
слова, не гоняется за славенизмами и, какъ видно, боится чи-
тателя. Добрый знакъ! Разсужденіе Каченовскаго о проповѣд-

30

Письма: П. Къ Н. П. Гиѣдичу.

469

быть одинъ самъ съ собою. Нѣтъ. я никогда такъ грустенъ и скученъ не бывалъ! Чего мнѣ недостаетъ? Не знаю. Меня любятъ не только люди, съ которыми живу, но даже и Москвич. Здѣсь Карамзины, Пушкины. здѣсь Архаровы, Апраксыны, одинъмъ словомъ, вся Москва; но здѣсь для меня душевнаго спокойствія нѣтъ и, конечно, не будетъ. Ужасныя пропизшествія нашего временп, пропизшествія, случившіяся какъ нарочно передъ моими газами, зло, разпизвееся по лицу земли во всѣхъ видахъ, на всѣхъ людей, такъ меня поразило, что я на силу могу собраться съ мыслями и часто спрашиваю себя: гдѣ я? что я? Не думай, любезный другъ, чтобы я по старому предался моему воображенію, нѣтъ, я вижу, разсуждаю и страдаю.

Отъ Твери до Москвы и отъ Москвы до Нижняго я видѣлъ, видѣлъ цѣлыя семейства всѣхъ состояній, всѣхъ возрастовъ въ самомъ жалкомъ положеніи; я видѣлъ то, чего ни въ Пруссіи, ни въ Швеціи видѣть не могъ: переселеніе цѣлыхъ губерній! Видѣлъ нищету, отчаяніе, пожары, голодъ, всѣ ужасы войны и съ трепетомъ взпиралъ на землю, на небо и на себя. Нѣтъ, я сlichtкомъ живо чувствую раны, нанесенные любезному нашему отечеству. чтобъ минуту быть покойнымъ. Ужасные поступки Вандаловъ или Французовъ въ Москвѣ и въ ея окрестностяхъ, поступки, безпримѣрные и въ самой истории. вовсе разстропили мою маленькую (философію и поссорили меня съ человѣчествомъ. Ахъ, мой мятый, любезный другъ, зачѣмъ мы не живемъ въ счастливѣшія времена! Зачѣмъ мы не отжили прежде общей погибши! Но оставимъ эту непостощымую материю и поговоримъ о дѣлѣ.

Если Блудовъ еще не уѣхалъ, то съѣзди къ нему отъ меня и, пожелавъ ему всякаго счастія отъ моего имени,—ибо я его любно и уважаю какъ человѣка добраго, честнаго и умнаго. трпѣ рѣдкія качества въ наше время.— попроси его, чтобъ онъ тебя вручилъ книгу съ моими стихами или кошю съ нихъ, колорую ты оставшь у себя до счастливѣшихъ временѣ. Если небесами суждено тебя пережить меня, то ты будешь имѣть

470

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

право на мое маранье: оно по крайней мѣрѣ будетъ драгоцѣнно
для тебя, ибо напомнить тебе о человѣкѣ, который любить тебя
десять лѣтъ, какъ друга, какъ брата. Намъ не худо дѣлать за-
вѣщанія, особенно мнѣ. Попроси Блудова, чтобы онъ меня не
забывалъ въ каменномъ Стокгольмѣ; скажи ему, что добрые люди

Caelum, non animum mutant, qui trans mare currunt,

что гдѣ бы онъ ни былъ, нигдѣ, ни въ какой землѣ, не найдетъ столько добрыхъ людей, сколько въ нашемъ отечествѣ. Съверину пожелай отъ меня счастливаго пути и скажи ему, что я ему завидую отъ всей души. Узнай и увѣдомь меня, куда поѣхать добрый мой знакомецъ Салтыковъ, котораго ты у меня видалъ? Ноклонись Тургеневу: я его люблю какъ душу, и Крихарева обними. Какъ я жалѣю о тебе, любезный другъ! Зная твою душу и сердце, наклонное къ задумчивости, зная по опыту, что одному трудно переносить горе и бѣдствія, всѣ кій разъ съ новымъ и съ живымъ соболѣзнованіемъ помышляю о тебе, о твоемъ одиночествѣ. Когда мы увидимся? И что за свиданіе! Вездѣ плачъ и слезы! Объ Олениныхъ я и думать не могу безъ содраганія. Ихъ потеря невозвратима, го Петръ ¹) будетъ живъ и, кажется мнѣ, совершенно здоровъ. Дай Богъ! По крайней мѣрѣ и это утѣшеніе. Я люблю и почитаю Оленина болѣе, нежели когда-нибудь. Напомни сбо мнѣ Крылову и Ермолаеву. Что сдѣлалось съ Библіотекою? Ходишь ли ты въ нее по прежнему?

Если было время и охота, я описалъ бы тебя нашъ го-
родъ. чудный и прелестный по своему положенію, чудный по
имѣщенію Москвы. Здѣсь все необыкновенно. Это обломок огром-
ный, стопшы. При имени Москвы, при одномъ названіи нашей
доброй, гостепріимной, бѣлокаменной Москвы, сердце мое тре-
пещетъ, и тысяча воск минаній, одно другаго горестнѣе, вол-
нутются въ моей головѣ. Мценія, мценія! Варвары, Вандалы!
И этотъ народъ извергъ въ осмѣлился говорить о свободѣ, о фи-
лософіи, о человѣколюбіи! И мы до того были ослѣплены, что
подражали имъ, какъ обезьяны! Хорошо и они намъ заплатили!

¹) Петръ Алексѣевичъ Оленинъ, сынъ Алексѣя Николаевича.

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

471

Можно умереть съ досады при одномъ разсказѣ о ихъ непisto-
выхъ поступкахъ. Но я еще не хочу умпрать, итакъ, ни слова.
Но скажу тебя мимоходомъ, что Алексей Николаевич совершен-
но правъ; онъ говорилъ назадъ тому три года, что нѣтъ наро-
да, нѣтъ людей, подобныхъ этимъ уродамъ, что всѣ ихъ книги
достойны костра, а я прибавлю: ихъ головы—глишотины.

Я началъ это письмо назадъ тому шесть дней и не могъ
кончить. Пріѣхалъ Вильямъ съ твопмъ письмомъ, на которое я
и духу отвѣчать не имѣю, кромѣ восклицанія: О, слава Богу,
что ты здоровъ! Оленинъ тебя обрадуетъ: ему гораздо лучше,
память его слаба. но отъ слабости тѣлесной, то-есть, всего тѣла,
а не отъ мозгу, хотя ударъ и былъ въ голову. Но п это со
временемъ пройдетъ, безъ всякаго сомнѣнія. Приласкай его и
за меня. Онъ весьма добрый малый и можетъ быть утѣшеніемъ
свопхъ родителей. Теперь, какъ опасность миноваласъ, можно
сказать, что Петръ пріѣхалъ издалече, то-есть, изъ царства
мертвыхъ.

Я получилъ деньги изъ деревни, но писемъ не имѣю: вотъ
почему еще не могу рѣшиться ни на что. Завтра ожидаю пи-
семъ и отправлюсь въ Петербургъ, или въ армію, да въ армію,
гдѣ проведу всю зиму. Судьба—располагать мною, тебя—меня
любить во всѣхъ состояніяхъ и, если можно, извнять передъ
здравымъ разсудкомъ, но не передъ дружествомъ. Извинять меня
передъ Алексемъ Николаевичемъ не должно: онъ знаетъ лучше
другаго цѣнить людей, которые изъ доброй воли подвергаютъ
себя пулямъ, и конечно, на меня не разсердится, что я оставлю
Имѣютоку; а если и выйду въ отставку по окончаніи кампаніи
(чтo я сдѣлаю непремѣнно), то не лишитъ меня и тогда своего
покровительства. Бога ради, увѣдомь меня, получивши онъ мон
письма; у доброй и почтенной Лизаветы Марковны ¹) поцѣлуй ручку.
Но я еще не совѣмъ рѣшился хать въ армію: ожидаю писемъ.
Муравьевъ тебя велѣлъ обнить. Тебѣ кланяется Флимоновъ:
онъ правитель кампеляріи у графа Толстаго. Ермолаеву и Кры-


¹) Супруга А. Н. Оленина.

472

Письма: Н. Къ Н. П. Гуѣдичу.

лову поклонись попише. Пошли къ моему дядѣ Батюшкову спросить о его здоровьѣ и сказать ему отъ меня поклонъ. и что я здоровъ, живу въ Нижнемъ. Пошли къ князю Трубецкому, чтò служитъ у Амитрієва. и попроси его отдать тебя 40 рублей. которые онъ мнѣ долженъ; прибавь еще своихъ 60 и отдай сто за квартиру, гдѣ я жилъ, а мебели возьми къ себѣ иш отдай пхъ Кихареву, если у тебя мѣста нѣть. Бога ради, сдѣлай это не замедля. На кушанье мальчку я тебя пришло по первой ночѣ. Бога ради, спроси у Блудова мою тетрадь и мои книги, а если онъ въ Пвеции, то нашши къ нему и туда черезъ Кихарева, который, будучи знакомъ съ иностранной коллегіей, перешлетъ твое письмо. Поклонись отъ меня Абраму Ильичу ¹) и узнай, здоровъ ли Гриша? ²) Съѣзди его посмотрѣть и самъ. Кихарева поцѣлуй въ лобъ и въ правое печо, да посовѣтуй умереть отъ объятенія: смерть во истину славная въ то время. какъ всѣ умираютъ съ голову! Уписсъ многотерпящій кланяется Мальвицѣ: онъ нашелъ здѣсь Калиніу и превратился въ свинью, пначе—онъ очень поглушѣлъ.

Не забудь моей просьбы о квартирѣ и о Блудовѣ и шши. ни мало не замедля, въ Нижній; твое письмо меня застанешь, но адресуй его на имя Катерины Оедоровны на всякиі случай. Когда Сѣверинъ отправится въ Луцтанію?

16.—(Сынтябрь—октябрь 1813 г. Тенищъ). Надобно имѣть желѣзную голову и всевозможную добрую волю, чтобъ писать теперь въ моемъ положеніи къ тебя, мильй другъ. Послѣ путешествія самаго безпокойнаго и скучнаго на Вильну, Варшаву, потомъ Силезію, Бригъ и Глацъ, прибылъ я въ прекрасный городъ Прагу, гдѣ нашелъ князя Гагарпна весьма кстати. по дорогой проѣхавъ всѣ деньги,—а мнѣ прогоновъ дано было только до Рейхенбаха,—находился я въ горестномъ положеніи. Князь Гагаринъ помогъ мнѣ самымъ великодушнымъ

¹) Гревенсъ, мужъ старшей сестры поэта.

²) Григорій Абрамовичъ Гревенсъ.

Письма: П. Къ Н. П. Гнѣдичу.

473

образомъ, за что я ему буду вѣчно благодаренъ. Онъ предлю-
жилъ мнѣ до 100 червонныхъ, я взялъ 30 и кое-какъ доплылъ
до главной квартиры подъ Дрезденъ, гдѣ сдалъ мои денечи
псиравно. Наконецъ явился я къ главнокомандующему и былъ
отъ него отправленъ къ генералу Раевскому. Онъ меня при-
нялъ ласково и велѣлъ остаться при себѣ; я нахожусь теперь
при его особѣ и въ сраженіяхъ отправляю должность адъю-
танта. Успѣлъ быть въ двухъ дѣлахъ: въ авангардномъ сра-
женіи подъ Доной, въ виду Дрездена, гдѣ чуть не попалъ въ
плѣнъ, наскакавъ нечаянно на французскую кавалерію, но Богъ
помпливалъ; потомъ близъ Теплица въ сильной переналѣ. Гово-
рятъ, что я представленъ къ Владиміру, но объ этомъ еще ни
слова не говори, пока не получу. Не знаю, заслужилъ ли я
этотъ крестъ, но знаю то, что заслужить награжденіе при храб-
ромъ Раевскомъ лестно и пріятно. Отгадай, кого я здѣсь нашелъ?
Старыхъ пріятелей: Бориса Княжина, Писарева и добраго,
честнаго и храбраго Дамаса. Они всѣ въ 3-мъ гренадерскомъ
корпусѣ, которымъ командуетъ генералъ Раевскій, и я ихъ
всякій день вижу. Писаревъ не перемѣнился. Все веселъ по
старому и храбръ по старому. Генералъ меня посылалъ къ нему
сл. приказаніемъ во время сраженія, и я любовался, глядя на него.
Скажу тебя въ добавокъ, что мы въ безпрестанномъ движеніи,
по теперь остановились лагеремъ въ виду Теплица, на полѣ
славы и побѣды, усѣянномъ трупами жалкихъ Французовъ, жал-
кихъ потому, что на нихъ только кожа да кости. Какая разница
нашъ лагеры! Нельзя равнодушно смотрѣть на три сильные на-
рода, которые соединились въ первый разъ для славнаго дѣла.
въ виду свопхъ государей, и какихъ государей! Нашъ импера-
торъ и король Прусскій перѣдко бываютъ подъ пулями и ядрами.
Я самъ имѣлъ счастіе видѣть великаго князя подъ ружейными
выстрѣлами. Таковые примѣры могутъ одушевить мертвое войско,
а наша армія дышетъ славою. Прусскіи чудеса дѣлаютъ. Однимъ
словомъ, ни труды, ни грязь, ни дороговизна, ни малое здоровье
не заставляютъ меня жалѣть о Петербургѣ, и я вѣчно буду

474

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

благодаренъ Бахметеву за то, что онъ мнѣ доставилъ случай儿 бытѣ
здѣсь. Обними за меня Дашкова и попроси его меня не забы-
вать. Поклонись бѣсу Иихареву, Никольскому и всѣмъ добрымъ
друзьямъ и пріятелямъ. Тургеневу напомни обо мнѣ: онъ часто
забываетъ. Николаю и Сергѣю ¹) поклонъ.

12.—(30-го октября 1813 г. Веймаръ). Отъ тебя, отъ родныхъ, отъ друзей ни строки не получилъ я со дня моего отъѣзда изъ Россіи. Нѣтъ, а не могу и думать, чт'o вы меня забылъ. Письма пропадаютъ или еще не дошли, что всего вѣроятнѣе, по слѣдующимъ причинамъ: съ самаго Теплица мы въ сраженіи, а теперь главная квартира отъ насъ миль за 20. Я начну мой разсказъ по порядку, какъ слѣдуетъ. Слушай и заглядывай на карту.

Оставя Богемію, мы вошли въ Саксонію черезъ Маріен-
бергъ, Тшопау, Хемницъ, прекрасный городъ, гдѣ прохладда-
лись нѣсколько часовъ, какъ Аннибалъ въ Кануѣ; потомъ оста-
новились въ Борнѣ. Непріятель шелъ прямой дорогой къ Лейп-
цу, и мы туда подвинулись. Кавалерія дралась до насъ за
день. Наконецъ 4-го числа въ 9 часовъ утра началось жаркое
дѣло. Съ самаго утра я былъ на конѣ. Генералъ осматривалъ
посты и выстрѣлы фланкеровъ изъ любопытства, разѣзжалъ
нѣсколько часовъ сряду подъ ядрами, подъ пулими въ прусской
цѣши, и я былъ невольнымъ свидѣテлемъ ужаснѣшаго сраженія.
Въ полдень одна гренадерская дивизія послана на лѣвый флангъ.
Раевскій принялъ команду. Огонь ужасный! Ядра и гранаты
сыпались, какъ градъ. Иныя минуты наноминали Бородино.
Часу въ 3-мѣ начали свистать пули. Мы находились противъ
густой цѣши непріятеля, и я снова имѣлъ счастіе быть свидѣ-
телемъ храбрости нашихъ гренадеровъ. Самъ Раевскій въ вос-
хищеніи отъ Писарева, и я признаюсь тебя, что хладнокровнѣе
и веселѣе его никого въ дѣлѣ не видалъ. Хвала его товари-


¹) Николай и Сергѣй Ивановичи Тургеневы, младшие братья вышеупомяну-
таго Александра.

Письма: П. Къ Н. П. Гнѣдичу.

475

щамъ Дамасу и Левину, и другимъ! У Писарева прострѣлена
шляпа и двѣ сильныя контузии въ ногу; не смотря на это, онъ
остался въ дѣлѣ до конца. Признаюсь тебе, что для меня были
ужасныя минуты, особливо тѣ, когда генералъ посылалъ меня
съ приказаніями то въ ту, то въ другую сторону, то къ Прус-
сакамъ, то къ Австрийкамъ, и я разѣзжалъ одинъ по грудамъ
тѣль убитыхъ и умирающихъ. Не подумай, чтобъ это была ри-
торическая фигура. Ужаснѣе сего поля сраженія я въ жизни
моей не видалъ и долго не увищу. При концѣ дня генералъ
сказалъ мнѣ: «Я раненъ, я раненъ!» и съ этимъ словомъ на-
клюнился на лошадь. Я осмотрѣлъ грудь и ужаснулся, увидя
кровь. Я почищаю, я люблю Раевскаго. Ишшиться его — это
ужасно! И въ какую минуту! Я поскакалъ за лѣкаремъ. Въ
ближней деревнѣ его перевязали и нашли — чудное дѣло! — что
пуля, ударомъ пробивъ шинель на клеенкѣ и мундирѣ, не могла
пронзить фуфайки на ваткѣ. Не менѣе того рана глубока, и
кровь безпрестанно струилась. Мы возвратились на квартипру и
отдохнули. 5-го числа, вопреки совѣтовъ доктора, генералъ сѣлъ
на коня и поѣхалъ по батареи. Этотъ день въ лагерѣ было
спокойно. Все поле сраженія удержано нами и усѣяно мертвыми
тѣлами. Ужасный и незабвенный для меня день! Первый гвар-
дейскій егерь сказалъ мнѣ, что Петинъ убитъ. Петинъ, добрый,
милый товарищъ трехъ походовъ, истинный другъ, прекрасный
молодой человѣкъ, скажу больѣ: рѣдкій юноша. Эта вѣсть меня
разстропла совершенно и на долго. На лѣвой рукѣ отъ батарей,
вдали была кирка. Тамъ погребенъ Петинъ, тамъ поклонился я
свѣжей могилѣ и просилъ со слезами настора, чтобъ онъ побе-
регъ црахъ моего товарища. Мать его умретъ съ тоски. 6-го
числа Французы отступили къ Лейцику. Генералъ съ утра
былъ на конѣ, но на сей разъ онъ былъ счастливѣе. Ядра сви-
стали надъ головой, и все мимо. Дѣло часъ отъ часу станови-
лось жарчѣе. Колонны наши подвигались торжественно къ го-
роду. По всему можно было угадать разстройство и нерѣши-
мость Наполеоновскихъ войскъ. Какая ужасная и великолѣшная

476

Письма: П. Къ Н. П. Гиѣдичу.

картина! Вдари Лейщикъ съ высокими башнями, кругомъ его гремятъ три спльныя арміи: Шварценберга, гдѣ находились мы. Бенигсена—на право, а за Лейщикомъ—наслѣднаго принца. И всѣ три арміи, какъ одушевленныя предчувствіемъ победы, въ чудесномъ устройствѣ, тѣснили непріятеля къ Лейцику. Они былъ окружены, разбитъ. объжалъ. Ты знаешь послѣдствія сихъ сраженій. Мы победили совершенно.

И Русскій въ полѣ сталъ, хватя и славя Бога!

7-го числа поутру рано генералъ послалъ меня въ Берна-
дотову армію навѣдаться о сынѣ. Я объѣхалъ весь Лейщикъ
кругомъ и видѣлъ всѣ военные ужасы. Еще свѣжее поле сра-
женія, и какое поле! Слишкомъ на иятнадцать версть кругомъ,
на каждомъ шагу грудами лежали трупы человѣковъ, убитыя
лошади, разбитые ящики и лафеты. Кучи ядеръ и гренадъ и
вопли умирающихъ.

Ce sont là jeux de prince.

Въ эту поѣздку со мной былъ странный случай. Я йхалъ съ казакомъ. какъ обыкновенно. Миновавъ нашу армію и прим- кнувъ къ Бениксоновой, я пустила далѣе—къ принцу. Вотъ подъѣзжаю къ деревнѣ (Бениксонова армія уже кончилась): проѣзжаю деревню, лѣсь и вилку и йсколкво батальоновъ пѣхоты; ружья сомкнуты въ козлы, кругомъ огни. Мне показалось, что это Пруссаки; я—къ нимъ. «Гдѣ проѣхать въ шведскую армію?» «Не знаю», отвѣчалъ мнѣ офицеръ во французскомъ мундирѣ,— «здѣсь вы не проѣдете». «Но какое это войско?» спросилъ я, показавъ на окружающихъ меня солдатъ, которые вокругъ меня толпились и пожирали глазами незнакомца. «Мы—Саксонцы». «Саксонцы!» Боже мой! Саксонцы, подумалъ я, бѣднѣя, какъ нѣкто надъ святцамъ, такъ я захалъ самъ въ плѣнѣ! И. не говоря ни слова, поворотилъ коня назадъ. размышляя: если по- скачу, то они дадутъ по мнѣ залипъ, и тогда прощай. Гиѣдичъ!

И птички для меня въ послѣднее пропѣли.

Нѣтъ лучше шагомъ,—авось они меня примутъ за Баварца.
за Итаіянца, хуже — за Француза. если хотятъ, только не за

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

477

Русскаго. Сказано—сдѣлано. «Что съ вашимъ благородіемъ сдѣлалось, какъ платъ поблѣднѣли», сказалъ мнѣ мой казакъ, — «ужли это непріятель?» «Молчи, уродъ!» отвѣчалъ я ему на ухо. Отвѣхалъ иль сколько шаговъ и встрѣтилъ австрійскаго офицера. «Ради всѣхъ моравскихъ, семигорскихъ, богемскихъ, венгерскихъ и кроатскихъ чудотворцевъ, скажите мнѣ, что это за войско, какіе Саксонцы, гдѣ я, и куда вы ёдете?»... «Бассамтарата тарара!» вскричалъ мой Венгръ. «Это Саксы, что вчера передались съ пушками и съ конями». Я отдохнулъ. Какъ гора съ плечѣ! Воротился назадъ, пожелалъ новымъ товарищамъ доброе утро и хохоталъ съ пушки во все горло, разсказывая мою ошибку и запивая ихъ водкою мой страхъ и отчаянія. Въ этотъ день, объѣхавъ кругомъ со всѣхъ сторонъ многоученный и многостраданный лейщикъ, я не успѣлъ въ немъ побывать ни на минуту, не успѣлъ взглянуть на жилище Тургеневыхъ и, погоняя лошадь то шпорой, то хлыстомъ, дотащился до генерала, который все слѣдовалъ за войскомъ, не желая никакъ разстаться съ своими гренадерами, которые его обожаютъ. Подъѣзкая къ Наумбургу, ему сдѣлалось хуже, на другой день еще хуже: къ ранѣ присоединилась горячка. Боль успѣлась, и онъ остановился въ деревни, ненодалеко маленькаго городка Камбурга, гдѣ лежалъ семь дней. Я былъ въ отчаяніи и умпралъ со скуки въ скучной деревни. Наконецъ, мы перенесли генерала въ Веймаръ, и ему стало легче, хотя рана и не думаетъ заживать. Кости безпрестанно отдѣляются, но лѣкарь говоритъ, что онъ будетъ здоровъ. Дай Богъ! Этотъ человѣкъ нуженъ для отечества. Слушай далѣе!

Мы теперь въ Веймарѣ дней съ десять; живемъ покойно, но скучно. Общества нѣтъ. Нѣмцы любятъ Русскихъ, только не мой хозяинъ, который меня отравляетъ ежедневно дурнымъ супомъ и вареными яблоками. Поэтому помочь не возможно; ни у меня, ни у товарищей нѣтъ ни копьей денегъ, въ ожиданіи жалованья. Въ отчизнѣ Гёте, Виланда и другихъ ученыхъ я скитаюсь, какъ Скиотъ. Бываю въ театрѣ изрѣдка. Зала недурна,

478

Письма: П. Къ Н. П. Глыбку.

но было освящена. Въ ней играют комедии. драмы. оперы и
трагедии, последния — очень недурно. къ моему удивлению. Донъ-
Карлосъ мнѣ очень понравился, и я примирился съ Шиллеромъ.
Характеръ Донъ-Карлоса и королевы прекрасны. О комедии и
оперѣ ни слова. Драмы играются рѣдко. по причинѣ дороговизны
кофея и съѣстныхъ припасовъ; побо ты поминши, что всякая
драма начинается завтракомъ въ первомъ действіи и кончится
ужиномъ. Здѣсь лучше всего мнѣ правится дворецъ герцога и
английскій садъ, въ которомъ я часто гуляю, не смотря на дур-
ную погоду. Здѣсь Гете мечталъ о Вертерѣ, о нѣжной Шар-
лотѣ; здѣсь Виландъ обдумывалъ планъ Оберона и леталъ
мыслю въ области воображенія; подъ сими вязами и кипарисами
великіе творцы Германіи любили отдыхать отъ трудовъ своихъ;
подъ сими вязами наши офицеры обѣгаютъ теперь за двѣками.
Всему есть время. Гете я видѣлъ мелькомъ въ театрѣ. Ты
знаешь мою новую страсть къ итъмерской литературѣ. Я схожу
съ ума на Россовой Лупзѣ; надобно читать ее въ оригинальѣ
и здѣсь, въ Германіи. Книги вообще дороги. особливо для насъ,
бѣдняковъ, хотя здѣсь фабрика книгъ. Третьяго дня пріѣхала
въ Веймаръ великая княгиня Марья Павловна. Я былъ ей пред-
ставленъ съ малымъ числомъ русскихъ офицеровъ, здѣсь нахо-
дящихся. Она со всеми говорила и очаровала насъ своемъ при-
вѣтливостію, и къ общему удивлению — на русскомъ языкѣ, на
которомъ она изъясняется лучше, нежели наши великолѣпныя
нетербургскія дамы.

Вчера прибыла сюда великая княгиня Екатерина Павловна, и мы были ей представлены. Мое имя, не знаю почему, извѣстно ея высочеству, и я имѣлъ счастіе говорить съ нею о сегерскомъ полку, въ которомъ она всѣхъ офицеровъ помнить. Князь Гагаринъ насъ представлялъ. Я ему обрадовался какъ знакомому и провель съ нимъ утро у Раевскаго. Въ свободное ему время постараюсь съ нимъ увидѣться и поговорить о тебе и о нетербургскихъ знакомыхъ.

Вотъ, мой другъ. И сколько строкъ изъ мосей Одиссеи, ко-

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

479

торая скучна и непріятна въ иное время, въ другое—довольно забавна. Когда придетъ желанный миръ. и мы снова засядемъ съ тобою у камина, раскуримъ наши трубки, нальемъ по чашкѣ чаю (а онъ теперь намъ въ диковину) и станемъ разсказывать о томъ. о семъ, и не безъ шума? Тогда-то буду я подобенъ Улиссу, видѣвшему страны отдаленные и народы чуждые, но я буду еще плодовитѣе царя Итаксаго и не пропущу ни одного приключенія, ни одного обѣда, ни одного дурнаго ночлега: я все перескажу! Въ ожиданіи сего счастливаго времени, для отдыха. Щдимъ мы въ Эрфуртъ любоваться бомбардированіемъ города Пруссаками, храбрыми Пруссаками, пьемъ жидкій кофе съ жидкимъ молокомъ, обѣдаемъ въ трактирѣ по праздникамъ, перевязываемъ генерала ежедневно, ходимъ зѣвать одинъ къ другому, бранимся и споримъ о фуражѣ, зѣваемъ. глядя на проходящихъ мимо солдатъ и плѣнныхъ Французовъ, и щупаемъ кухарокъ отъ скуки. День тащится за днемъ, время проходитъ, и часъ свиданія рано ли, поздно ли настанетъ.

Я представленъ къ Аннѣ за послѣднія дѣла и къ Влади-
міру—за первыя. Получу ли ихъ—Богъ знаетъ, а если получу,
то буду награжденъ съ избыткомъ. Вотъ все, что имѣю сказать
о себѣ интереснаго. Напомни обо мнѣ Лизаветѣ Марковѣ и
Алексію Николаевичу и всѣмъ его дѣтямъ, и домашнимъ. Не
забудь поклониться Тургепевымъ, Дашкову. Крылову, Ихареву,
Ермолаеву и всѣмъ, кто обо мнѣ еще помнить. Еще иѣ сколько
словъ: Муромцовъ далъ мнѣ письма для пересылки ихъ въ Пе-
тербургъ: одно изъ нихъ—шемемоносному Ихареву. Они оба
состарѣлись у меня въ записной книжкѣ. Отправь это письмо къ
сестрѣ и адресуй мнѣ отвѣтъ прямо на имя его высокопревос-
ходительства Николая Николаевича Раевскаго, для врученія Ба-
тюнкову, ибо я надѣюсь, что ты мнѣ будешь писать обо всемъ
обстоятельно; я требую этого отъ твоей дружбы. Дай себя еще
разъ обнять и пожелать тебя мира душевнаго, счастливыхъ
гекзаметровъ и счастливаго успѣха въ любви къ прелестнѣйшей
изъ женщинѣ, которой ты, конечно, достопинъ.

420

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

Р. Ѕ. Я надъюсь, что ты не напечаташь моего письма въ Вѣстникѣ пали въ Сынѣ Отечества, по примѣру друзей, которые въ перепискѣ съ военными; а эти военные на досутѣ выхваляютъ своихъ генераловъ, ихъ великіе подвиги и пр. и пр. и пр., или, по примѣру Писарева, который извѣщаетъ публику о своихъ дѣлахъ сухимъ слогомъ. Но я все ему прощаю за его примѣрную неустрашимость. А не могу простить нашимъ журналістамъ ихъ вранья, отъ котораго я боленъ сдѣлался здѣсь въ Веймарѣ. Гагаринъ мигѣ подарилъ нѣсколько нумеровъ Сына Отечества и Вѣстника Европы. Одинъ другаго лучше!

Замѣть, что мое письмо было написано назадъ тому ст. не-
дѣлю, но я не имѣлъ времени его кончить.

Пришли мигъ нѣсколько страницъ изъ Гомера, если ты не-
ревелъ что-нибудь новое, но только гекзаметрами. Нѣмцы меня
къ имъ совершенно пріучили. Скажи Крылову, что ему стыдно
пѣниться: и въ арміи его басни всѣ читаютъ наизусть. Я часто
ихъ слышалъ на бивкахъ съ новымъ удовольствіемъ. Вамъ на-
добно пріучать насъ къ языку русскому, вамъ должно прослав-
лять наші подвиги, и между тѣмъ какъ наши воины срываютъ
пальмы побѣды, вамъ надобно приготовлять имъ чистѣйшее удо-
вольствіе ума и сердца. Конечно, и у насъ есть отличныя да-
рованія; великій Хвостовъ, малѣклій и большой Львовы, Гера-
ковъ, Шаликовъ, Грузинцовъ, Впсковатовъ и пр., но я ими все
что-то не очень доволенъ. Впрочемъ, на всѣ вкусы не угодишь:
одному—одно, другому—другое.

Дай Поллукеу коней, дай Кастору бойцовъ!

Между тѣмъ прости, до свиданія, дай себя обнять. Еще разъ
поклонись Дашкову. Отправь письмо къ батюшкѣ съ письмомъ
къ сестрѣ; она его перешлетъ.

18.—16-го—28-го гennaря 1814 г. Département du Haut-
Rhin или Старая Альзасъ, у кръности Вѣфора, деревня FONTAINE,
на канунѣ новаго года, то-есть, 31-го декабря СТАРАГО стиля.
Итакъ, мой милый другъ, мы перешли за Рейнъ, мы во Фран-

Письма: П. Къ Н. И. Гиѣдичу.

481

ціи. Вотъ какъ это случилось: въ виду Базеля и горъ, его
окружающихъ, въ виду крѣпости Гюнинга мы построили мостъ,
отслужили молебенъ со всѣмъ корпусомъ гренадеръ, закричали
ура! и перешли за Рейнъ. Я нѣсколько разъ оборачивался на-
задъ и дружественно прощался съ Германіей, которую мы остав-
ляли, можетъ быть, и на долго, съ жадностію смотрѣлъ на
предметы, меня окружающіе, и нѣсколько разъ повторялъ съ
товарищами: наконецъ, мы во Франціи! Эти слова: мы во Фран-
ціи — возбуждаютъ въ моей головѣ тысячу мыслей, которыхъ
результатъ есть тотъ, что я горжусь моей родиной въ землѣ ея
безразсудныхъ враговъ. Въ этой сторонѣ Альзаса жители гово-
рятъ по французски. Вообрази себѣ ихъ удивленіе. Они думали,
по невѣжеству—разумѣется, что Русскіе ихъ будутъ жечь, гра-
бить, рѣзать, а Русскіе, напротивъ того, соблюдаютъ строгій
порядокъ и обращаются съ ними ласково и дружелюбно. За то
и они угощаютъ насъ, какъ можно лучше. Мой хозяинъ, жена
его, дѣти подчиваютъ виномъ, салатомъ, яблоками и часто го-
ворятъ, трепля по плечу: «Vous êtes de braves gens, messieurs?»
Хозяйка, старуха лѣтъ шестидесяти, спрашивала меня въ день
моего прибытія: «Mais les Russes, monsieur, sont-ils chrétiens
comme nous autres?» Этотъ вопросъ можно сдѣлать имъ, но я
промолчалъ. Впрочемъ, я не могу надивиться ихъ живости, ско-
рымъ и умнымъ отвѣтамъ, скажу болѣе—ихъ учтивости и доб-
родушію. Надобно видѣть, съ какимъ любопытствомъ они смо-
трятъ на нашихъ гренадеръ, а особливо на казаковъ, какъ за-
мѣчаютъ ихъ малѣйшія движения, ихъ разговоры. Все такъ.
любезный другъ, но сердце не лежитъ у меня къ этой сторонѣ:
революція, всемірная война, пожаръ Москвы и опустошенія Рос-
сіи меня навсегда поссорили съ отчизной Генриха IV, вешкаго
Расина и Монтаня.

Въ послѣдній разъ я писалъ къ тебе изъ Веймара, гдѣ лѣ-
чился мой генералъ. Изъ Веймара мы поѣхали на Франкфуртъ,
Мангеймъ, Карлсругэ, Фрейбургъ и Базель. Я видѣлъ Швабію,
садъ Германіи, къ несчастію—зимой; видѣлъ въ Гейдельбергѣ

31

482

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

славныя развалины имперскаго замка, въ Швеции — оча-
ровательный садъ; видѣлъ вездѣ промышленность. землю изо-
билоную, краспвую, часто находилъ добрыхъ людей. но не могъ
наслаждаться монмъ путешествіемъ, ибо мы ёхали по почтѣ и
весьма скоро. Однимъ словомъ, большую часть Германіи я ви-
дылъ во снѣ. Но не во снѣ, а на яву нашелъ въ Фрейбургѣ.
гдѣ была главная квартира императоровъ, Николая Тургенева,
съ которымъ провелъ нѣсколько пріятныхъ дней. Теперь мы
стопмъ въ окрестностяхъ Бельфора или Бефора, значительной
крѣності, которую содержимъ въ блокадѣ, ожидая повелѣнія
идти впередъ.

Я получилъ твои письма, на которые отвѣчать тебе обстоя-
тельно не могу; только скажу тебя, что я на тебя прогнѣ-
вался за то, что меня называешь баловилемъ. Я—баловень? Но
чей? Конечно, не фортуны, которая меня ничѣмъ не утѣшала,
кромѣ дружбы, и за то ей благодаренъ. Многое оставляю на
сердѣ, которое и тебя, мой любезный Николай, не совсемъ из-
вѣстно; скажу тебя только, что я всегда былъ игрою быстро-
ногои фортуны или, лучше сказать, моей пустой головы, въ
которой могутъ помѣститься всевозможныя человѣческія дура-
чества, начиная отъ риемъ и кончая самолюбіемъ.

До сихъ поръ я доволенъ монмъ состояніемъ и не промѣняю
его на другое. Мой генераль меня любить, я его уважаю, какъ
героя и какъ добрѣйшаго изъ людей. Если буду живъ и буду
служить, то буду награждень, конечно, но я не почестей, не
крестовъ желаю:

Нокою, мой Каппнѣстъ,окою,

котораго не нашелъ Гораційъ въ прохладномъ Тибурѣ, и ты на
кожаномъ диванѣ съ своей Мальвиной. Чего тебя недостаетъ?

Если я усилію написать къ сестрамъ, то не пронущу случая.
Пришли мнѣ Анпенскій крестъ, хорошей работы и хорошаго
золота, съ лентою, небольшой величины; если не найдешь кра-
сиваго, то закажи, не пожалѣй денегъ. Ты ихъ получишь отъ
сестры, которую увѣдомь. Если мнѣ денегъ не посылали, то и

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

483

не надобно. До сихъ поръ я жилъ однимъ жалованьемъ и не очень пуждался; лошади есть и хорошія, стѣдственно, и надобностей большихъ нѣтъ. Еще купи Владимірскій крестъ: я къ нему представленъ за Теплицъ и, можетъ быть, получу. Здѣсь этого не сышешь, а при генералѣ неловко не носить крестовъ. Не забудь и георгіевскихъ лентъ для медали. Болѣе просить не о чемъ.

Поблагодари Алексѣя Николаевича за пересылку писемъ. Поцѣлуй ручку у Лизаветы Марковны. Напиши мнѣ хоть два слова о Петрѣ, и что у нихъ дѣлается въ домѣ. Что дѣлаеть Катерина Федоровна? Съ самаго отѣзда отъ нея не имѣю извѣстія. Обними за меня Дашкова и Кихарева: шлемъ на главѣ его и вѣтеръ въ головѣ. Что дѣлаетъ Иванъ Матвѣевичъ и Иванъ Андреевичъ?¹) Еще разъ поздравляю тебя съ наступленіемъ новаго года, при концѣ котораго желаю сидѣть съ тобою у камина, въ виду Гомера, твоего пената, и болтать безпечно о прошедшемъ. Надѣюсь, что ты сохранишь меня въ своей настяти и въ сердцѣ. Кромѣ тебя, любезный другъ, и сестры Александры Николаевны, я много людей имѣю близкихъ къ моему сердцу. но вы оба еще ближе.

Кончая мое маранье, я силку въ теплой избѣ и курю табакъ. На дворѣ матерь и снѣгу по колѣно: это напоминаетъ Россію и иѣсколько пріятныхъ минутъ въ моей жизни. Передо мною русскій чай, который наливаетъ Яковъ.

Замѣчаніе: Яковъ еще сталъ глупѣе и безтолковѣе отъ рейнвейна и киршвассера, которыми опшается. О, матушка Россія! Когда увидимъ тебя?

Rendez moi nos frimas!

Мы еще сдѣлали нѣсколько переходовъ и стоимъ около
Лангрѣ.

19.—27-го марта 1814 г.. JOUSSI-SUR-SEINE. Въ окрестностяхъ Парижа. Я получилъ твое дашное посланіе, мой добрый

¹) Крыловъ.

31*

484

Письма: П. Къ Н. И. Гибдичу.

и любезный Николай, на походъ оть Арсиса къ Меaux. И письму,
и Оленину очень обрадовался. Оленинъ, слава Богу, здоровъ, а
ты меня, мой милый товарищъ, не забываешь! Теперь выслушай
мой похождения по порядку. О военныхъ и политическихъ чудес-
сахъ я буду говорить мимоходомъ: на то есть газеты; я буду
говорить съ тобой о себѣ, пока не устанетъ рука моя.

Я былъ въ Сире. въ замкѣ славной маркизы дю-Шатле, въ
гостяхъ у Дамаса и Писарева. Писаревъ жилъ въ той самой
комнатѣ, гдѣ проказникъ фернейскій писалъ Альзиру и пр.
Вообрази себѣ его восхищеніе! Но и въ Сире революція изгла-
дила всѣ слѣды пребыванія маркизы и Вольтера, кромѣ нѣкото-
рыхъ надписей на дверяхъ большой галерей; напримѣръ: Asile
des beaux-arts и пр. существуютъ до сихъ поръ; амура изъ ан-
тологіи нѣтъ давно. Въ залѣ, гдѣ мы обѣдали, висѣш знамена
нашихъ гренадеръ, и мы по русски привѣтствовали тѣни спрей-
ской нимфы и ея любовника, то-есть, большимъ стаканомъ вина.

Въ корпусную квартиру я возвратился поздно; тамъ узналъ я
новое назначение Раевскаго. Онъ долженъ былъ немедленно
въ Pont-sur-Seine и принять команду у Витгенштейна. Мы про-
ѣхали черезъ Шомонъ на Троа. По дорогѣ скучной и разоренной
на каждомъ шагѣ встрѣчали развалины и мертвыя тѣла. Замѣть.
что отъ Нанжиса къ Троа и далѣе я проѣзжалъ четыре раза,
если не болѣе. Наконецъ, въ Pont-sur-Seine, гдѣ замокъ премудрой
. Летиціи. матери всадника Робеспіера, генералъ принялъ начальство
над арміей Витгенштейна. Прощай вовсе, покой! На другой
день мы дрались между Нанжисомъ и Провинсъ. На третій,
с.ѣдуя общему движению, отступили и опять по дорогѣ къ Троа.
Оттуда пошли на Арсисъ, гдѣ было сраженіе жестокое, но не-
продолжительное, послѣ котораго Наполеонъ пропалъ со всей ар-
міей. Онъ пошелъ отрѣзывать намъ дорогу отъ Швейцаріи, а
мы, пожелавъ ему добраго пути, двинулись на Парижъ всѣми
силами отъ города Витри. На пути мы встрѣтили нѣсколько
корпусовъ. прикрывавшихъ столицу, и подъ Fer-Champenoise ихъ
проглотили. Зрѣлище чудесное! Вообрази себѣ тучу кавалеріи,

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

485

которая съ обѣхъ сторонъ на чистомъ полѣ врѣзывается въ пѣ-
хоту, а пѣхота густой колонной, скорыми шагами, отступаетъ
безъ выстрѣловъ, пуская изрѣдка батальный огонь. Подъ вечеръ
сдѣлалась травля Французовъ. Пушки, знамена, генералы, все
досталось побѣдителю. Но и здѣсь Французы дрались, какъ львы.
Въ Трипорѣ мы переправились черезъ Марну, прошли черезъ
Меaux, большой городъ, и очутились въ окрестностяхъ Парижа,
передъ лѣсомъ Bondy, гдѣ встрѣтили непріятеля. Лѣсъ былъ очи-
щенъ артиллеріей и стрѣлками въ нѣсколько часовъ, и мы ноче-
вали въ Noisy передъ столицей. Съ утромъ началось дѣло. Наша
армія заняла Romainville, о которомъ, кажется, упоминаетъ Де-
лиль, и Montreuil, прекрасную деревню, въ виду самой столицы.
Съ высоты Монтреля я увидѣлъ Паражъ, покрытый густымъ
туманомъ, безконечный рядъ зданій, надъ которыми господствуетъ
Notre-Dame съ высокими башнями. Признаюсь, сердце затрепе-
тало отъ радости! Сколько воспоминаній! Здѣсь ворота Трона,
вгѣво Венсенъ, тамъ высоты Монмартра, куда устремлено дви-
женіе нашихъ войскъ. Но ружейная пальба часъ отъ часу ста-
новилась сильнѣе и сильнѣе. Мы подвигались впередъ съ боль-
шимъ урономъ черезъ Баньолетъ къ Бельвилю, предмѣстію Па-
рижа. Всѣ высоты заняты артиллеріею; еще минута, и Парижъ
засыпанъ ядрами! Желать ли сего? Французы выслали офицера
съ переговорами, и пушки замолчали. Раненые русскіе офицеры
проходили мимо насъ и поздравляли съ побѣдою. «Слава Богу!
Мы увидѣли Парижъ съ шпагою въ рукахъ! Мы отмстили за
Москву!» повторяли солдаты, перевязывая раны свои. Мы оста-
вили высоту L'Epine; солнце было на закатѣ, по той сторонѣ
Парижа; кругомъ раздавалось ура побѣдителей и на правой
сторонѣ нѣсколько пушечныхъ ударовъ, которые черезъ нѣсколько
минутъ замолчали. Мы еще разъ взглянули на столицу Франціи,
проѣзжая черезъ Монтрель, и возвратились въ Noisy отдыхать,
только не на розахъ: деревня была разорена.

На другой день поутру генералъ поѣхалъ къ государю въ
Bondy. Тамъ мы нашли посольство de la bonne ville de Paris;

486

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдчку.

всѣдъ за нимъ великолѣпный герцогъ Виченцскій. Переговоры
кончились. И государь, король Прусскій, Шварценбергъ, Барклай,
съ многочисленною свитою, посакали въ Нарикъ. По облѣмъ
сторонамъ дороги стояла гвардія. Ура гремѣло со всѣхъ сто-
рой. Чувство. съ которымъ побѣдители възѣзжали въ Нарикъ,
непцѣянімо.

Наконецъ, мы въ Нарикъ. Теперь вообрази себѣ море на-
рода на улицахъ. Окна, заборы, кровли, деревья бульвара, все,
все покрыто людьми обоихъ половъ. Все машетъ руками, кивастъ
головой. Все въ конвульзіи, все кричить: «Vive Alexandre,
vivent les Russes! Vive Guillaume, vive Tempereur d'Autriche!
Vive Louis, vive le roi, vive la paix!» Кричить, нѣтъ, воетъ.
реветъ. «Montrez nous le beau, le magnanime Alexandre!» «Mes-
sieurs, le voilà en habit vert, avec le roi de Prusse». «Vous êtes
bien obligant, mon officier», и держа меня за стрема, кричить:
«Vive Alexandre, à bas le tyran!» «Ah. qu'ils sont beaux, ces
Russes! Mais, monsieur, on vous prendrait pour un Français».
«Много чести, милостивый государь, я право этого не стою!»
«Mais c'est que vous n'avez pas d'accent», и послѣ того: «Vive
Alexandre, vivent les Russes, les héros du Nord!»

Государь. среди волнъ народа, остановился у полей Емсей-
скихъ. Мимо его прошли войска въ совершенномъ устройствѣ.
Народъ былъ въ восхищеніи. а мой казакъ, кивая головою, го-
ворилъ ми: «Ваше благородіе. они съ ума сошли». «Давно!»
отвѣчалъ я, помирая со смѣху. Но у меня голова закружилась
отъ шуму. Я сошелъ съ лошади. и народъ обстушілъ и меня, и
лошадь, началъ разсматривать и меня, и лошадь. Въ числѣ на-
рода были и порядочные люди. и прекрасныя женщины, которые
въ зануски дѣлали ми странные вопросы: отчего у меня облю-
курые волосы, отчего они длились? «Въ Нарикъ ихъ носять
короче. Артистъ Dulong васъ обстрижетъ по модѣ». «И такъ
хорошо», говорили женщины. «Носмотри, у него кольцо на
рукѣ. Видно и въ Россиі носять кольца. Мундиръ очень простъ!
C'est le bon genre! Какая длина лошадь! Степная, вѣрно степ-

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

487

пая, cheval du désert! Носторонитесь господа, артиллерія! Какія
дшиныя пушки, длиниѣе нашихъ. Ah, bon Dieu, quel Calmok!»
И послѣ того: «Vive le roi, la paix! Mais avenez, mon officier,
que Paris est bien beau?» «Какіе у него быльные воюсы!» «Отъ
снѣгу», сказалъ старикъ, пожимая плечами. Не знаю, отъ тепла
или отъ снѣгу, подумалъ я; но вы, друзья мон, давно разсори-
лись съ здравымъ разсудкомъ.

Замѣть, что въ толпѣ были лица ужасныя, физіономіи страш-
ныя, которые живо напоминаютъ Маратовъ и Дантоновъ, въ
лохмотьяхъ, въ болыхъ хлѣ. колпакахъ и шляпахъ, и возлѣ нихъ
прекрасныя дѣти, прелестнѣйшія женщины.

Мы поворотили влѣво къ place Vandôme, гдѣ толпа часъ отъ
часу становилась сильнѣе. На этой площади поставленъ мону-
ментъ большой арміи. Славная Троянова колонна! Я ее уви-
дѣлъ въ первый разъ, и въ какую минуту! Народъ, окруживъ
ее со всѣхъ сторонъ, кричалъ безпрестанно: «A bas le tyran!»
Одинъ смѣльчакъ взлѣзъ наверхъ и надѣлъ веревку на ноги На-
полеона, котораго бронзовая статуя вѣнчаетъ столбъ. «Надѣнь
на шею тирану», кричалъ народъ. «Зачѣмъ вы это дѣлаете?»
«Высоко залѣзъ!» отвѣчали мнѣ. «Хорошо, прекрасно! Теперь
тяните внизъ: мы его въ дребезги разобьемъ, а барельефы оста-
нутся. Мы кровью ихъ купили, кровью гренадеръ нашихъ. Пусть
ими любуются потомки наши!» Но въ первый день не могли
сломать мѣднаго Наполеона: мы поставили часоваго у колонны.
На доскѣ внизу я прочиталъ: Napolio, Imp. Aug. monumentum
п проч. Суета суетъ! Суета, мой другъ! Изъ рукъ его вышали
и мечъ, и побѣда! И та самая чернь, которая привѣтствовала
побѣдителя на сей площади, та же самая чернь и вѣтренная, и
неблагодарная, часто неблагодарная, накинула веревку на голову
Napolio Imp. Aug., и тотъ самый непстовый, который кричалъ
пѣсколько лѣтъ назадъ тому: «Задавите королю кишками поповъ»,
тотъ самый непстовый кричштъ теперь: «Русскіе, спасители наши,
дайте намъ Бурбоновъ! Низложите тирана! Что намъ въ побѣ-
дахъ? Торговлю, торговлю!»

488

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

О, чудесный народъ парижскій, народъ, достойный сожалѣнія
и смѣха! Отъ шума у меня голова кружилась безпрестанно:
что же будетъ въ Нале-рояль, гдѣ ожидаетъ меня обѣдъ и то-
варищи? Мимо Французскаго театра пробрался я къ Нале-рояль,
въ средоточіе шума, бѣганія, дѣвокъ, новостей, роскоши, пtcцеты,
разврата. Къто не видѣлъ Нале-рояль, тотъ не можетъ имѣть о
немъ понятія. Въ лучшемъ кофейномъ домѣ или вѣриѣе, ресто-
рации. у славнаго Very, мы были устрицы и запивали ихъ шам-
панскимъ за здравіе нашего государя, добраго царя нашего.
Отдохнувъ немного, мы обошли лавки и кофейные дома, подзе-
мелья, шинки, жаровни каштановъ и проч. Ночь меня застала
посреди Нале-рояля. Теперь новыя явленія: нимфы радости, ко-
торыхъ безстыдство превышаетъ все. Не офицеры за ними бѣ-
гали, а онѣ за офицерами. Это продолжалось до полупочи, при
шумѣ народной толны, при звукѣ рюмокѣ въ ближайшихъ кофейныхъ
домахъ и при звукѣ арфѣ и скрышокъ.... Все кружилось. пока
Свѣтъ въ черепкѣ погасъ, и близокъ сталъ сундукъ.

О. Пушкинъ, Пушкинъ!

Въ день приѣзда моего я ночевалъ въ Hôtel de Suède и за-
сунłъ мертвымъ сномъ, какимъ снятъ послѣ безпрестанныхъ
маршей и сраженій. На другой день по утру увидѣлъ снова
Парижъ или риды улицъ, покрытыхъ безчисленнымъ народомъ,
по отчеста себѣ ни въ чемъ отдать не могу. Необыкновенная
усталость послѣ трудовъ военныхъ, о которыхъ вы, сидни, и
понятія не имѣете, тому причшною. Скажу тебя, что я видѣлъ
Сену съ ея шпрокими и, по большей части, безобразными мо-
стами; видѣлъ Тюльери, Триумфальныя врата. Иувръ, Notre-Dame
и множество улицъ, и только, ибо всего на всего я пробылъ въ
Парижѣ только 20 часовъ, изъ которыхъ надобно вычесть ночь.
Я видѣлъ Парижъ сквозь сонъ или во снѣ. Н бо не сонъ ли мы
видѣли по совѣстни? Не во снѣ ли и теперь слышимъ, что На-
полеонъ отказался отъ короны, что онъ бѣжить и пр. и пр. и пр.?
Мудрено, мудрено жить на свѣтѣ. милый другъ! Но въ закю-
ченіе скажу тебя, что мы прошли съ корпусомъ черезъ Аустер-

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

489

лицкій мостъ, мимо Jardin des plantes, въ заставу des Deux Moulins по дорогѣ Bois de Boulogne, гдѣ стоптъ лагеремъ полинявшій императоръ съ остатками неустрашимыхъ, и остановились въ замкѣ Jouissy, принадлежащемъ почетному парижскому жителю. Этотъ замокъ на берегу Сены, окруженъ садами и принадлежалъ нѣкогда любовницѣ Людовика XIV. Еще до сихъ поръ видны остатки и слѣды древняго великолѣпія. Съ террасы, примыкающей къ дому, видна Сена. Пріятные луга и рощи, и загородные дворцы маршаловъ Наполеона, которые мало по малу, одинъ за другимъ, возвращаются въ Парижъ, кто инкогнито, а кто и съ цѣлымъ корпусомъ. Новости, произшествія важнѣйшія тѣсятся одно за другимъ. Я часто, какъ Фома нѣвѣрный, щупаю голову и спрашиваю: Боже мой, я ли это? Удивляюсь часто бездѣлкѣ и вскорѣ не удивлюсь важнѣйшему произшествію. Еще вчера мы встрѣтили и проводили въ Парижъ корпусъ Мармона и съ артиллеріей, и ст. кавалеріей, и съ орлами! Всѣ ожидаютъ мира. Дай Богъ! Мы всѣ желаемъ того. Выстрѣлы надоѣли, а болѣе всего плачъ и жалобы несчастныхъ жителей, которые вовсе разорены по большимъ дорогамъ.

Остался пепль одинъ въ наслѣдство сиротѣ.

Завтра я отправлюсь въ Парижъ, если получу деньги, и прибавлю нѣсколько строкъ къ письму. Всего болѣе желаю увидѣть театръ и славнаго Тальма, который, какъ говорить Шатобріанъ, училъ Наполеона, какъ сидѣть на тронѣ съ приличною важностію императору великаго народа. La grande nation! Le grand homme! Le grand siècle! Все пустыя слова, мой другъ, которыми пугали насъ наши гувернеры.

20.—10-го поля (1815 г.). Каменецъ-Подольский. Языкъ до Кіева доведетъ, а изъ Кіева не такъ далеко до Волыни, а съ Волыни на Подоль и паконецъ въ Каменецъ, откуда я пишу къ тѣбѣ, мой милый другъ,

Съ усталой отъ заботь и праздности душою,

490

Письма: П. Къ Н. П. Гнільчу.

которую ни труды, ни перемѣна мыста. ни перемѣна заботъ не
могутъ выплѣчить отъ скуки, весьма изווинительной,:: п:о: про-
:халъ черезъ Москву около трехъ тысячъ верстъ. если не болѣе,
зачѣмъ? &Чтобъ отдаліться отъ друзей. Паконецъ я здѣсь, къ
удивленію моего генерала. который принимъ меня весьма лас-
ково. меня и другаго адъютанта, Давыдова. котораго полиція
московская выгнала изъ Москвы, какъ меня—петербургская. Но
Каменецъ и безъ насъ существовалъ. Я это предвидѣлъ, пред-
чувствовалъ. Теперь я не имѣю скорой или беззкой надежды
увидѣться съ тобою и выцарапать тебя последній твой глазъ,
который дальновидимѣ моихъ обоихъ, за то, что ты меня вовсе
забылъ: ни слова ни писалъ въ деревню, гдѣ я находился между
страха и надежды, по въ совершенной неправѣстности, куда
хать, зачѣмъ и какъ. гдѣ былъ очень боленъ. откуда я поѣ-
халъ съ лихорадкою, которая меня и здѣсь не покидаетъ, и
здѣсь, въ отчизнѣ зефировъ и цвѣтовъ, Якідовъ и старыхъ
польскихъ усовъ. Итакъ, до случая удаляю надежду, до времени
покоряюсь святому Провидѣнію, которое бросаетъ меня изъ края
въ край, меня, маленькаго Улисса или Телемака, который умо-
ліетъ тебя, божественнаго Демодока, писать къ нему почаще,
ибо, право, жизнь не жизнь безъ друзей. Укъ я ни слова не
говорю о томъ, что ты ко мнѣ не писалъ о моихъ дѣлахъ.
Право, не хорошо меня мучить, меня, измученнаго. И что у
тебя за лѣность? Пишешь къ каждому пономарю въ Малорос-
сіи, а не пишешь къ другу который тебя любить, конечно,
болѣе, нежели кто-нибудь на свѣтѣ: и ты это знаешь. Пиши
ко мнѣ хотя для того, что я въ отчизнѣ голушекъ, варенни-
ковъ, воловъ, мазанокъ, усовъ и чуповъ. Вотъ мое право, если
другія всѣ утрачены для твоего сердца, которое, отъ посто-
янно спокойной жизни и отъ разсчетовъ твоего ума. превра-
тится въ камень, чего не дай Богъ и для меня. И для словес-
ности, которая на тебя считаетъ, ибо тогда музы отвратить
лицо свое отъ твоего лица, и ты будешь засѣдать въ Бесѣдъ
и скука съ тобою одесную, а Славяне — ошую. Но этого не

Письма: П. Къ Н. П. Гнѣдичу.

491

будетъ. Пиши, люби меня и люби посильнѣе; право, я нужду
имью въ твоей дружбе; пли друзья намъ только мыль бываютъ
вблизи и въ счастіи? Прости!

Если вы меня всѣ забыли, то-есть. Гнѣдичъ и Николай
Ивановичъ, то я умру новымъ родомъ смерти: тридцать верстъ
отъ насъ карантинъ; выпрошу позволеніе отправиться туда, за-
чумью, и поминай какъ звали! Но я думаю, что обыкновенная
чума не дѣьствуетъ на тѣхъ, къ которымъ привита чума сти-
хотворная. Вотъ новая бѣда! Сдѣлай одолженіе, милый другъ,
пиши ко мнѣ, проси Катерину Федоровну, чтобы и она писала.
Почта отходить точно: мнѣ болѣе писать не можно.

21.—Четвергъ (начало сентября 1816 г. Москва). Письмо твое, первое съ разѣяннымъ превосходительствомъ, второе съ Федоромъ Федоровичемъ, я получилъ, милый другъ. Кокошкинъ вручилъ мнѣ отрывокъ изъ Иліады, которымъ займусь немедленно. Я прочиталъ его: кажется, поправлять нечего, развѣ бездѣлки. Когда будетъ чтеніе у насъ—не знаю; я боленъ и лежу въ постелѣ. Черезъ силу Бзку по солнцу верхомъ и конца не вылку моему невольному пребыванію въ Москвѣ. Напрасно ты думаешь, что я отказываюсь отъ твоего предложенія, пимѣя въ виду болѣе. Конечно, въ теченіе двухъ или трехъ лѣтъ могу сбыть все изданіе и выручить капиталъ на капиталъ. но пимѣть хлопоты, безпрестанно торговаться съ книгопродавцами, жить для корректуры въ столицѣ мнѣ не возможно. Итакъ, на твое предложеніе отвѣчаю со всѣмъ чистосердечіемъ, что оно мнѣ пріятно по многимъ причинамъ, и если ты на мои кондиции согласишься, то и дѣло по рукамъ. Вотъ онѣ: За двѣ книги, столицкою пли числомъ страницъ съ сочиненія М. Н. Муравьева, я прошу двѣ тысячи рублей. Тысячу рублей прислать мнѣ немедленно. У меня томъ прозы готовъ, переписанъ и перепленченъ. Приступить къ печати, не ожидая стиховъ. Томъ стиховъ неносредственно за симъ печатать. Если ты согласишься на мое условіе, то я все вею переписывать и доставлю въ началѣ ок-

492

Письма: П. Къ Н. П. Гвѣдичку.

тября. Имъ займусь сильно и многое исправлю. Лету не пе-
чатать; за то будутъ новыя піесы. какъ то: Ромео и Юлия. и
другія бездѣлыки. Другую тысячу заплатить мнѣ шесть мѣся-
цевъ по напечатаніи втораго тома. Это тебя не разстропить и
мнѣ будетъ выгодно. Я берусь доставить заглавный виньсть
для обоихъ томовъ. Печатать отнюдь не по подшескѣ: я на это
никакъ не соглашусь. Могу поручиться, что здѣсь въ Москвѣ
въ первый годъ книгопродавцы возьмутъ 300 иш 400 экзем-
пляровъ. По крайней мѣрѣ увѣряетъ Каченовскій. Въ Петер-
бургѣ столько же выйдетъ въ два года. Я могъ бы печатать
здѣсь. Мнѣ даютъ деньги на бумагу, но не хочется одолжаться
и жить въ Москвѣ. Дѣла требуютъ моего присутствія въ до-
ревнѣ, одна ботѣзнь удерживаетъ. Андрієвъ уговаривалъ про-
дать здѣшнимъ книгопродавцамъ, но я боюсь ихъ, какъ огня.
Они изуродуютъ издание и на мѣсто завода, напечатаютъ два.
какъ обыкновенно.

Томъ прозы будетъ интересенъ. Первая піеса: рѣчь, гово-
ренная мною въ московскомъ собрании о словесности. Вторая:
Вечеръ у Антіона Кантемира, то-есть, разговоръ его съ
Монтескье, гдѣ я послѣдняго немного поцапалъ. О Данте,
Петраркѣ, Тассѣ, Аріостѣ. Финляндія. Похвала сну. О
морали. О сочиненіяхъ Муравьева. Письмо объ акаде-
міи, перенаправленное (надобно спросить у Оленны, можно ли его
печатать? Канва его. а шелки мон). Замокъ Сирей. О го-
спожѣ дю-Шатле. О поэтѣ. О Ломоносовѣ характерѣ
личномъ, и проч., и проч.

Стихи раздѣляю на книги: 1-я—чегіи, 2-я—смѣсь, романсы,
посланія, эпиграммы и проч. Я подписываю имя, слѣдственно,
постараюсь сдѣлать лучше, все, что могу! Титулъ: Опыты въ
стихахъ и прозѣ К. Б. Если издатель захочешь сдѣлать пре-
дисловіе илъ замѣчанія, то можетъ, подписавъ имя свое. Одинъ
словомъ, надѣюсь, что моя книга будетъ книга, если не пре-
красная, то не совершенно бездѣльная. Дай мнѣ рѣшительный
отвѣтъ. Пришли всю тысячу. Мнѣ деньги очень нужны. Я бо-

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдчу.

493

ленъ и проexistinge на лѣкарствѣ. Если ты понесешь убытокъ, то я отвѣчаю. Но этого предполагать не можно. На печать полагаю двѣ тысячи; этого достаточно; мнѣ двѣ тысячи, итого четыре. Двѣ части продавать по десяти рублей, итого за тысячу экземпляровъ десять тысячъ р. На комиссію положимъ двѣ тысячи: следственно, четыре очистятся. Вотъ чтò мнѣ говорилъ Каченовскій, печататель чужихъ сочиненій. Онъ мнѣ и самъ предлагалъ свои услуги, но я отказался, и главное — потому, что ты по дружбѣ это лучше сдѣлаешь, и потому, что въ Москвѣ уродуютъ книги. Мне ты учинишь одолженіе. Безъ тебя не рѣшусь печатать. Ты знаешь мою лѣнь и нерѣшимость. Но прошу только печатать безъ шуму и грому. Обѣ книги вдругъ выпустить. Куковскому хвалителю повредилъ. Гречь объявить въ Сынѣ Отечества, Каченовскій—здѣсь. Я ручаюсь за него: вымолвить доброе словечко. Богъ поможетъ: и я авторъ! Книги раскупятъ, а тамъ—пусть критикуютъ.

Дай же рѣшительный отвѣтъ, то-есть, скажи: мнѣ не на-
добно, или скажи: пришли томъ прозы, а я вышло деньги къ
концу сентября. Вотъ на что прошу отвѣчать немедленно. По-
совѣтуйся съ знающими людьми. Мне сдѣлаешь истинное одол-
женіе, истинное, говорю: избавишь отъ хлопотъ и подаришь
мнѣ двѣ тысячи. Окидаю: да или нѣтъ. Но ни слова въ моемъ
условіи не перемѣню: я обдумалъ все на досугѣ. Согласенъ ли?
Прости, будь здоровъ, ниши экзаметры и не вѣрь никому. Тебя
сбиваютъ съ пути. Переведи нѣсколько отрывковъ изъ Одиссеи.
Тамъ можешь блеснуть экзаметромъ. Удивляюсь, что ты за нее не
возьмешься давно. Что нужды, что не сряду. Пиши и люби
меня.

Ивановъ умеръ. Онъ настрадался. Каль его больно!

Еще прошу: никому ни провозглашай, что я намѣренъ пе-
чатать, и начавъ печатать, молчи, пока все не выдетъ. Уткнѣ
вѣрно не откажется отъ виньетовъ. Я ихъ тебя представлю,
когда все будетъ готово. Берусь за это самъ, на свой счетъ и
отчетъ.

491

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

22.—28-го п 29-го октября (1816 г. Москва). Столько и столько надобно писать къ тебе, милый другъ, что я право не знаю, съ чего начать. С. П. Муравьевъ былъ здѣсь. Онъ скажетъ тебя, что Писолить ¹) оставался у меня на рукахъ, сдѣлался болent. выздоровѣлъ. Я ходилъ за нимъ въ болѣзнѣ, время пролетало, я ничего не дѣлалъ. Виноватъ ли я? Конечно пѣтъ. Послѣшу вознаградить утраченное время. Начинаю отвѣчать на письмо твое:

> О другъ мой, сколь важна услуга мнѣ твоя,
> Лишь чувствовать могу, сказать не въ силахъ я!

Получилъ деньги. Грекъ мнѣ вручилъ. Киріелейсонт! При семъ провождаю условіе. Копія мнѣ не нужна. Кантемира пришло черезъ недѣль. Эта статья довольно дипна. Для Нутешествія въ Сирей не будетъ нужна статья о Шатле. Право довольно. Если могу сладить съ Данте, и если нужно будетъ, вышло. Книга будетъ толста, если не напечатаешь большой форматъ отъ чего Боже избави! Надобно дамскую книжку: менѣе и потолѣе. Начни, Бога ради, печатать прозою. Дай мнѣ время справиться со стихами. Ихъ будетъ менѣе, чѣмъ прозы, но за то ихъ и печатать рѣже. Вѣрь мнѣ, что я тенѣрь не на розахъ. Бьюсь, какъ рыба объ ледъ. съ чумаки хлопотами и свои забываю. Стихамъ не могу сказать: Vade sed incultus. Надобно кое-что поправить. Кстати о поправкахъ. Въ прозѣ исправь энитетъ: славный Мерзляковъ; напиши знаменитый, если хочешь, или добрый. Статью Домоносова характеръ печатай по Вѣстнику кромѣ мѣста о Шуваловѣ, которое печатай по рукописи. Все исправляй, какъ хочешь, не перешсываясь со мною. Это слишкомъ затруднительно и безполезно.

Сегодня получилъ Танкреда. Благодарю отъ всей души! Примусь за него и когда-нибудь возвращу тебя съ замѣчаніями. Переводъ въ иныхъ мѣстахъ превосходенъ. Я это и прежде тебя говорилъ. Портретъ прелестенъ. Кокошкину вручилъ эк-

¹) Писолить Ивановичъ Муравьевъ-Апостолъ, братъ вышеупомянутаго Сергѣя.

598

Письма: Х. Къ А. П. Тургеневу.

Этп стпхи такъ спутаны, что въ нихъ и смыслъ теряется;
притомъ замѣтьте: тѣнь наклонившихся престоловъ царскихъ,
въ которую. какъ въ неприступную сѣнь, отъ бѣдствій и бурь
стекаются народы. Что это значитъ? Поправляй, поправляй, лѣ-
нивецъ!

И первый лилей тронъ у Галловъ надъ главами
Разгрянулся въ куски и вспыхнулъ, какъ волканъ.

Тронъ разгрянулся надъ главой Галловъ, и какъ? въ
куски. И чтò же? Вспыхнулъ, какъ волканъ! Не хорошо! По-
томъ: великанъ, который

Взорами на міръ ужасно засверкалъ,—
каррикатура и ничего не значитъ. Бонапарте надобно лучше и
спільѣ характеризовать.

Я не замѣчу:

На народы двпнулъ рабетва плѣнъ.

Если это выражение не вѣрно, то по крайней мѣрѣ имѣть силу
и живость.

Тамъ все, и самъ Христовъ алтарь, кричало: брань!
Тамъ все изъ-подъ бича къ стопамъ тирана дань
На полъзу буйственнымъ мечтамъ принесть спѣшило.

Мы закричимъ: Куковскій, поправь и эти три стиха! Пер-
вый дуренъ, а другіе не хороши.

И мздой свою постель страданье выкупало
надобно поправить.

П юность ихъ (дѣтей) какъ на могилѣ цвѣтъ...

На могилѣ—ничего не значить. Не лучше ли:

П юность ихъ была минутный жизни цвѣтъ.
П хитростью подрытъ, измѣной потрясенъ,
Добный громани, за трономъ надалъ тронъ,
П скоро, сдавленный губителя стопою,
Угасшій пепелъ ихъ покрылся мертвой мглою.

Я не стану дѣлать замѣчаній, онъ самъ догадается: мое
дѣло обратить вниманіе на слабыя мѣста.

Рати, спѣшащія раздробить еще пріютъ свободы.
Прютъ свободы раздробить! Какія ошибки! Но какъ легко ихъ

Письма: Х. Къ. А. И. Тургеневу.

599

поправить этому варвару Жуковскому! Впрочемъ, не худо бы
сжать и все описаніе бѣдствій до стиха:

За сей могилою и пр.

Чѣмъ короче, тѣмъ сильнѣе.

Какъ ни слова не сказать о философахъ, которые приго-
товили зло! За то, сколько прекрасныхъ, божественныхъ сти-
ховъ! Но я не стану хвалить. Критика нужнѣе.

Въ толпѣ прекрасныхъ стиховъ я долженъ замѣтить сей
темный:

Пусть облечетъ во власть святой обрядъ вѣнчанья.

Вторая половина вся црелестна, и рука не подымется дѣ-
лать замѣчанія. Здѣсь Жуковскій превзошелъ себя: его стихи—
вѣрьте мнѣ! —безсмертные.

Cet oracle est plus sûr.

Если вы хотите сдѣлать великолѣпное изданіе, то вотъ мой
совѣтъ: просите Алексѣя Николаевича нарисовать какую-нибудь
мысль, а въ концѣ всего приличнѣе—его медаль на клятву всѣхъ
состояній. Батюшковъ.

2.—12-го поля (1818 г.). Одесса. Письмо ваше я получилъ
въ Одессѣ или въ русской Италіи, почтеннѣйшій изъ людей п
изъ человѣковъ. Все, чтò вы дѣлаете, прекрасно, и молю Прo-
видѣніе, да увѣнчаетъ успѣхомъ благія начинанія. Напишите,
свисните въ пору, п я очучусь у васъ, отъ береговъ Чернаго
моря на берегахъ Невы, ибо во всякомъ случаѣ долженъ буду
возвратиться къ намъ: одной благодарности сердечной для того
достаточно. Кромѣ отправленія (въ случаѣ удачи), мнѣ нужны
будутъ наставленія и совѣты Сѣверина. Не шутка — надо не отправиться изъ родины! Надобно мнѣ и свои дѣла устроить,
да и съ Жуковскимъ поспорить кой о чемъ. Отсюда я отправ-
люсь въ Крымъ на сихъ дняхъ, если купанье въ морѣ недоста-
точнымъ окажется. Но вы смѣло адресуйте письма ваши на
мое имя въ Одессу, въ канцелярію графа Ланжерона. Прави-
тель оной—мнѣ знакомый человѣкъ и отправить немедленно, а

600

Письма: Х. Къ А. И. Тургеневу.

если надпишите на пакетѣ нужное, то и еще скорѣ отпра-
вить. Въ Крыму все любопытно. Здѣсь недавно я бродить по
развалинамъ Ольвій: сколько воспоминаній! Если успешно, то
отнишу сіи священные остатки. сю могилу города, и покажу
вамъ въ Петербургѣ. Je ne vous ferai pas grace d'une ligne.
Я срисовалъ все, чтò могъ и успешно. Якаго, что нашъ
Карамзинъ не былъ въ этомъ краю. Какая для него шиця!
Можно гулять съ мѣстомъ на мѣсто съ однимъ Геродотомъ въ
рукахъ. Я невѣжда. И мнѣ весело. Что же должны чувство-
вать люди ученые на землѣ классической! Угадываю ихъ на-
слажденія.

Одесса — пріятный городъ. Море здѣсь какъ море и не-
много пріятіре ледяного залива Финскаго. Здѣсь найдете всѣ
націи и всего болѣе соотечественниковъ Тасса и Серра-Каніріола.
Азіятцевъ множество. Театръ лучше московскаго и едва ли не
лучше петербургскаго. Здѣсь княгиня Эншанда ¹), у которой я про-
сидѣлъ утро. Здѣсь Гуржеевъ; его еще не видѣлъ, но увижу:
послушать его въ Одессѣ любопытно. Яль, что пѣтъ здѣсь
Николая Ивановича ²) pour le mettre en train. Но жара здѣсь, го-
ворятъ, несносная отъ полудня до самаго вечера. Я не могу
пожаловаться и часто, какъ Горацій, гуляю по солнцу; особенно
люблю sulla placida marina la fresc'aura respirar, и Сень-При, у
котораго живу, не можетъ падивиться способности моей гулять
во всякое время — и утромъ, и въ зной, и ночью. Впрочемъ,
нынѣшній годъ хуже прошлаго. И торговля скопскою пшевицею
идетъ плохо. Въ Италіи урожай. И всѣ здѣсь илачутъ: вотъ
какъ трудно Провидѣнію угодить на всѣхъ! А мы, поэты, хо-
тимъ всѣмъ и каждому понравиться, мы всѣ, начиная отъ Хво-
стова до Куковскаго, котораго обнимаю отъ всего сердца. Онъ
давнымѣ давно у васъ и съ вами: завидую ему и вамъ. Пду
утѣшиться въ Cantatrice Villane, которыхъ музыка прелестна.
Завтра примусь за чтеніе и купанье.

¹) Княгиня Зенаида Александровна Волконская.

2) Тургеневъ.

601

Простите, будьте здоровы, веселы и счастливы. Братцу вашему мое усерднѣйшес почтеніе. Благодарю его за извѣщеніе, очень благодарю! Весь вашъ и навсегда К. Б.

3.—30-го поля 1818 г. Одесса. Вчера получил я ваше письмо, почтеннѣйшій Александръ Ивановичъ, письмо печальное и пріятное. На канунѣ услышалъ я о потерѣ нашего Сѣверина и, признаюсь вамъ, содрогнулся. Потомъ не хотѣлъ вѣрить: письмо ваше подтвердило печальное извѣстіе. Сѣверинъ очень несчастны. Яналѣю о почтенномъ Стурдзѣ, и особливо о матери! Все это семейство ходитъ по терпамъ, и я не могу безъ горестнаго чувства вспомнить о Сѣверинѣ и объ его худомъ здоровѣ. Яклаю ему твердости душевной. О себѣ скажу вамъ, что я уже занесъ было одну ногу въ Крымъ, послѣ завтра хотѣлъ отправиться въ Козловъ: письмо ваше остановило меня. Итакъ, судьба моя рѣшена, благодаря вамъ! Я увѣренъ, что вы счастливѣе меня, сдѣлавъ доброе дѣло. Для васъ это праздникъ, подарокъ Провидѣнія. Я благодарю Его не за Италію, но за другу вашу: быть вамъ обязаннымъ пріятно и сладостно. И это подарокъ Провидѣнія, которое начнаетъ быть ко мнѣ благосклоннѣе. На счетъ вашъ и больше, и лучше говорилъ я сію минуту съ человѣкомъ, который понималъ меня, графомъ Сень-При. На бумагѣ всего не напишешь, а если напишешь все, то будетъ дурно. По при первомъ свиданіи обниму васъ крѣпко на крѣпко. Оно будетъ скоро: сердце влечетъ меня въ Петербургъ. Долженъ увидѣть васъ, виновница моего путешествія, увидѣть Катерину Оедоровну, которую почитаю моимъ Провидѣніемъ на землѣ. Напрасно усомнилась она въ моемъ цріѣздѣ. Какъ могу рѣшиться на дальній путь и долгую разлуку съ отечествомъ!... Странно сказать, а до сихъ поръ не чувствую большаго облегченія отъ купанья. Кстати о купаньѣ. Между тѣмъ какъ дружество пеклось о судьбѣ моей, я чуть не избавилъ его отъ хлопотъ: купавшись, чуть не потонуль въ морѣ,—такъ зашель далеко и неосторожно во время сильной бури! Великое количество

602

соленой воды, которую проглотилъ при потопленіи моемъ, раз-
строило мою грудь. Три дня страдалъ. Теперь логче: голосъ
дружбы вылѣчилъ меня совершенно. Поклонъ Куковскому! Знаетъ
ли онъ стихи Мейстера, оду его на побѣду Россіи? Послѣднія
строки прелестны, и благодарность къ Россіи въ устахъ ино-
странца—дѣло, конечно, необыкновенное, тѣмъ болѣе, что стихи
хороши. Вотъ они, если не знаете; вотъ они, если и знаете
ихъ: хорошее можно всегда повторять.

Et toi, puissant pays, terre heureuse et chérie,
Asyle favorable et nouvelle patrie
Que m'accordent les dieux!
Profite des bienfaits que leur main te dispose,
Et jouis du bonheur sous la douce influence
D'un règne glorieux!
J'aime tes habitans, tes fleurs et tes rivages,
Et l'air que j'y réspire, et de tes bois sauvages
L'immense profondeur.
Je vais, je vais rentrer dans ces retraites sombres
Et, plein d'un doux transport, méditer sous leurs ombres
Ta gloire et mon bonheur!

И я утѣшаюсь мыслію, что изъ сихъ голыхъ степей, опа-
ленныхъ солнцемъ, увижу сосны Петербурга, прелестную Неву
и васъ съ Жуковскимъ; съ послѣднимъ бесѣдую, то-есть, пере-
читываю. Карамзина не вышускалъ изъ рукъ. Здѣсь было очень
жарко, и италіянская опера прекрасная, слѣдственно, мнѣ было
не худо.

К. —3-го августа (1818 г.). Одесса. Въ письмѣ вашемъ
требуете вы, чтобы я сказалъ мое мнѣніе о лицеѣ. Скажу вамъ
по совѣсти: лицей есть лучшее украшеніе Одессы, точно такъ
какъ Одесса—лучшій городъ послѣ столицъ. Я видѣлъ дѣтей въ
классахъ, за столомъ, видѣлъ ихъ спальни и не могъ налюбо-
ваться порядкомъ, чистотою. Въ первый разъ видѣлъ я дѣтей,
учащихся по новой методѣ, подъ руководствомъ молодаго чело-
вѣка, недавно пріѣхавшаго изъ Парижа. Николь увѣряетъ, что
метода сія полезна. Но его собственная метода преподаванія
латинскаго языка удивительна. Въ шесть мѣсяцевъ дѣти сдѣлали

603

успѣхи невроятные, дѣти, до сего едва умѣвшія читать по русски! Вообще метода преподаванія языковъ, основанная на сорокалетней опытности, должна быть совершенна. Въ вышнихъ классахъ есть воспитанники отличные; но сіи, по большей части, уже были приготовлены домашнимъ воспитаніемъ. Не стану хваливать Николя: вы его знаете; я видѣлъ его мало, но смотрѣлъ на него съ тѣмъ почтеніемъ, которое невольно вселяетъ чело- вѣкъ, посѣдѣвшій въ добрѣ и трудахъ. Онъ безпрестанно на стражѣ: живетъ съ дѣтьми, обѣдаетъ съ ними; больница ихъ возлѣ его спальни. Я говорилъ съ родственниками дѣтей: всѣ просвѣщенные и добрые люди относятся о немъ съ благодар- ностію. Спросите у княгини С. Г. Волконской: ея дѣти тамъ, а голосъ матери всегда краснорѣчивъ и силенъ, и справедливъ, прибавляю. Я видѣлъ нѣкоторыхъ родственниковъ въ Москвѣ и привезъ ихъ письма къ дѣтямъ. Всѣ хвалили лицей и благода- рили за него правительство и Провидѣніе; и для нихъ, по пере- пискѣ дѣтей, успѣхи ихъ были очевидны. Но аббатъ, слышу стороною и судя по письму вашему, имѣетъ недоброжелателей. Не удивляюсь ни мало: добро даромъ не дѣлается. Лицей имѣетъ внутреннихъ и внѣшнихъ враговъ. Но за то, въ защиту — общественное мнѣніе или по крайней мѣрѣ доброе мнѣніе лю- дей просвѣщенныхъ. Все, чтò узнаю касательно лицея, сообщу вамъ изустно при первомъ свиданіи; теперь не могу удержаться и не сказать вамъ, что первое впечатлѣніе было мнѣ пріятно. Вы сами съ удовольствіемъ увидѣли бы дѣтей степныхъ, го- ворящихъ по латыни. готовящихъ себя въ пользу государства, здѣсь, въ землѣ новой и едва вышедшей изъ пеленъ. Самое имя Ришелье, благодѣтеля сего края, пріятно слуху истиннаго па- тріота и должно быть счастливымъ знаменованіемъ для сего училища. Дай Богъ, чтобы министерство просвѣщенія поддер- жало лучшее свое произведеніе и дало бы ему способы усовер- шенствоваться. Но произведеніе сіе дышетъ аббатомъ. Надобно быть здѣсь, чтобы удостовѣриться въ истинѣ моихъ словъ. Безъ страсти и безъ предразсудка объявилъ вамъ мое мнѣніе, осно-

604

ванное на внутреннемъ убѣжденіи, что лицею надобно пожелать здравія и долгоденствія для пользы и славы Россіи, для пользы и славы вашего министерства. Неполнилъ долгъ мой: сказать, что зналъ и какъ умѣлъ.

Не спрашиваю у васъ извѣстій о Съвернѣ, ибо не дождусь отвѣта. Страшусь за него: онъ — съ твердою душою, но здоровьемъ не герой, а надобно и здоровье, чтобы перенесть несчастіе. Я знаю это по опыту. Къ графу Капо д'Истріи писать буду изъ Петербурга; сообщу вамъ письмо мое. Ночюнитесь усердно всѣмъ нашимъ и не забывайте Батюшкова. Не забудете: ибо человѣкъ всегда съ удовольствіемъ вспоминаетъ о тѣхъ, которымъ былъ полезенъ. Обнимаю васъ и Буковскаго, отъ всего сердца обнимаю. Простите!

Окпдаю сегодняшней почты, которая, можетъ быть, принесетъ ми указъ объ опредѣленіи и письмо ваше, почтенный и любезный Александръ Ивановичъ. Получа ихъ, отправлюсь незленно въ Петербургъ, черезъ Москву. Надьюсь быть у васъ къ 1-му сентября, а если запоздаю, то по крайней мѣрѣ къ 10-му. Ми совѣтуютъ отправиться отсюда: выиграю чрезъ то около 300 червонцевъ, увижу Грецію и прямо могу очутиться въ Неваполь. Но за то не увижу васъ и не прощусь съ Катеринą (Оедоровною! Итакъ, ождаю вашего рѣшительнаго письма чтобы идти за подорожною. Между тѣмъ купаюсь въ морѣ, читаю повести Геродота о Черномъ морѣ и смотрю италіянскую оперу.

5.—(10-го сентября 1818 г. Москва). Письмо ваше отъ 3-го сентября получилъ сегодня. то-есть, 10-го. Благодарю васъ за увѣдомленіе, очень благодарю. Когда появится въ газетахъ? Приготовлю все. Я къ вамъ явлюсь къ концу сего мѣсяца, неся въ маленькомъ сердцѣ моемъ много признательности къ вамъ, доброму человѣку. Не въ Неваполь жить, а вамъ быть признательнымъ: вотъ мое сладострастіе. Скажите Вяземскому и еще другое сладострастіе: сдѣлаться достойнымъ дружбы достойныхъ людей.

Я знаю Италію, не побывавъ въ ней. Тамъ не найду сча-

Письма: Х. Къ А. И. ТУРГЕНЕВУ.

605

стія: его нигдѣ нѣтъ; увѣренъ даже, что буду грустить о снѣ-
гахъ родины и о людяхъ мнѣ драгоцѣнныхъ. Ни зрѣлища чу-
десной природы, ни чудеса искусства, ни величественные воспо-
минанія не замѣнять для меня васъ и тѣхъ, кого привыкъ
любить. Привыкъ! Разумѣете меня? Но первое условіе—жить,
а здѣсь холодно, и я умираю ежедневно. Вотъ почему желалъ
Италіи и желаю. Умереть на батарѣе—прекрасно; но въ трид-
цать лѣтъ умереть въ постели—ужасно, и право мнѣ что-то не
хочется. И потому-то спѣшу къ вамъ, чтобъ отъ васъ въ ок-
тябрѣ отравиться въ Вѣну. Надѣюсь, что мнѣ позволятъѣ хать
pian-pianino.

Въ ожиданіи лучшаго, слушать буду сегодня переводъ Мер-
злякова, у котораго много пламенныхъ стиховъ и другаго про-
чаго. Ни слова не скажу о переводѣ, напечатанномъ въ Сынѣ
Отечества. Я согласенъ съ мнѣніемъ Греча, изложеннымъ въ
точкахъ. Поздравляю академію: пружорочно! «Часть открытыхъ
пухлыхъ грудей!... Но хотя взору преграждать путь, однако
не можетъ остановить страстной мысли».... Страстная мысль—
хорошо, но далѣе: «Мысль дерзаетъ сквозь чистоту одежды
прокладываться въ укутанныя части»... Харчевенный слогъ!
. Я полнокъ! И какое мѣсто въ Тассѣ чудесное! Здѣсь-то Тассѣ
именно великъ слогомъ, ибо Армида его не достойна эпопей:
кокетка, развратная прелестница, но слогъ, ее укутавшій,
дасть ей прелесть непцузасшитую. Что же она въ русскомъ пере-
водѣ? Молчу, молчу, но право, иногда свопмъ голосомъ скажешься.
Воейковъ пишетъ гекзаметры безъ мѣры, Гуковскій (!?!?!?)—
пятистопные стихи безъ рюмъ, онъ, который очаровалъ нашъ
слухъ и душу, и сердце... Послѣ того мудрено ли, что въ ака-
деміи такъ переводятъ?

Читалъ и вылазку или набѣгъ Каченовскаго, набѣгъ на
вкусть, на умъ, на славу. Не гнѣвайтесь: Каченовскій дѣлаетъ
свой долгъ, Карамзштъ—свой. Онъ пишетъ 9-ю часть Исторіи.
Вотъ лучшій, краснорѣчивѣйшій отвѣтъ! Но Каченовскому я
отнѣлъ чтò думалъ: Того ли мы ожидали отъ васть? Критики,

606

благоразумной критики, не пищи для Англійскаго клуба и мо-
сковскихъ кружковъ. Укажите на ошібки Карамзина, уличите
его, укажите на мѣста сомнительныя, взвѣсьте все сочиненіе
на вѣсахъ разсудка. Хвалите отъ души все прекрасное, все ве-
личественное, безъ восклицаній, но какъ человекъ глубоко тро-
нутый. А вы чтò дѣлаете? Нѣтъ, вы не любите ни его славы,
ни своей собственной, ни славы отечества... И мало писателей
любятъ ее! Мы всѣ любимъ себя, свои стихи и прозу; за то и
насъ не любятъ. Но я люблю васъ, любя свои стихи: вотъ мое
достоинство. Обнимаю васъ. вашегоъ почтеннаго братца, за ко-
торымъ гнался по Москвѣ въ день его выбѣда и не усилѣ
обнять. Обнимаю, обнимаю Гуковскаго, котораго браню и люблю,
люблю и браню. Мерзлякову сегодня покажу письмо ваше. Бога
ради, отвѣчайте мнѣ немедленно: «пріѣзжай». Адресъ мой: въ
Череповцѣ, Новгородской губерніи. Намъренъ послѣ завтра туда
отправиться, и если получу письмо ваше, то немедленно пущусь
въ Петербургъ. Будьте здоровы и счастливы и не читайте ху-
дой прозы и худыхъ стиховъ, комб моихъ, разумѣется.

Бога ради отыщите мнѣ Келера. Николай Пвановичъ не могъ
найти его безъ васъ, какъ ни старался. Келеръ мнѣ нужень.
Я съ ума схожу на Ольвіи. Сверчокъ ¹) чтò дѣлаетъ? Кончилъ
ли свою поэму? Не худо бы его запереть въ Геттиngenъ и кор-
мить года три молочнымъ супомъ и логикою. Изъ него ничего
не будетъ путнаго, если онъ самъ не захочетъ; потомство не
отличитъ его отъ двухъ однофамильцевъ, если онъ забудетъ,
что для поэта и человѣка должно быть потомство. Князь А. Н.
Голицынъ московскій промоталъ двадцать тысячъ душъ въ шесть
мѣсяцевъ. Какъ не великъ талантъ Сверчка, онъ его промотаетъ,
если... Но да спасутъ его музы и молитвы наши! Напомните
обо мнѣ Карамзиннымъ и усердно особенно поклонитесь Катеринѣ
Андреевнѣ. Везуей гостинецъ: пусть угадаетъ какой! Что дѣлаетъ
Виземскій? Вы о немъ ни слова не промолили. Два письма
вручите ГнѣдICHУ и Катеринѣ Өедоровнѣ.

¹) А. С. Пушкинъ.

607

6.—24-го МАРТА 1819 Г. НЕАПОЛЬ. Точно такъ, какъ Ти-
верій, котораго островъ предъ моимъ окномъ, не зналъ съ чего
начать посланіе свое къ сенату,— такъ я, въ волненіи различ-
ныхъ чувствъ, посреди заботъ и разсѣянія, посреди визитовъ
и счетовъ, при безпрерывномъ крикѣ народа, покрывающаго
набережную, при звукѣ цѣней преступниковъ, при пѣніи полп-
шинелей, лазароновъ и прачекъ, не знаю, не умѣю, съ чего на-
чать вамъ мое письмо. Примѣръ Тиверія соблазнителенъ! Начну
строгимъ выговоромъ. Какъ можно забывать насъ, бѣдныхъ
странниковъ? Обѣщали писать и вы, и всѣ друзья, и никто не
сдержалъ даннаго слова. Долженъ полагать, что вы меня за-
были. За то и вы не въ правѣ требовать отъ меня длиннаго
посланія: некогда. Завтра йду въ Террачину, а сегодня надобно
объѣхать весь городъ, который длине и неопрятенъ.

Каждый день народъ волнами притекаетъ въ обширный те-
атръ восх�шаться музыкой Россини и усладительнымъ пѣніемъ
своихъ сиренъ, между тѣмъ какъ Везувій, нашъ сосѣдъ, готов-
ится къ изверженію; говорятъ, въ Портичи и въ окрестныхъ
мѣстахъ колодцы начинаютъ высыхать: знакъ, по словамъ на-
блюдателей, что вулканъ станетъ работать. Прелестная земля!
Здѣсь бываютъ землетрясенія, наводненія, изверженіе Везувія,
съ горящей лавой и съ пепломъ; здѣсь бываютъ притомъ по-
жары, повальныя болѣзни, горячка. Цѣлыя горы скрываются и
горы выходятъ изъ моря; другія вдругъ превращаются въ огне-
дышащія. Здѣсь отъ болотъ или испареній земли волканической
воздухъ заражается и рождаетъ заразу: люди умираютъ, какъ
мухи. Но за то здѣсь солнце вѣчное, пламенное, луна тихая и
кроткая, и самый воздухъ, въ которомъ таится смерть, благо-
воненъ и сладокъ! Все пѣнетъ свою выгодную сторону; Плиній
погибаетъ подъ пепломъ, племянникъ описываетъ смерть дядюшки.
На пеплѣ вырастаетъ славный виноградъ и сочные овощи...

Не дали мнѣ кончить начатаго письма. Сію минуту воро-
тился изъ Гаэты, гдѣ разстался съ великимъ княземъ ¹); съ нимъ

¹) Великій князь Михаилъ Павловичъ.

608

было разставаться грустно, какъ съ Россіею. Мы его здѣсь ви-
дѣли ежедневно, окруженнаго свопми; мы къ нему привыкли и
сохранимъ навсегда въ памяти нашей его ласки и добродѣла-
тельство, мы, то-есть, двое или трое Русскихъ во всемъ Неа-
полѣ! Мон товарищи знаютъ весь городъ. Я никого не знаю и
брожу по улицамъ, какъ въ лѣсу. Къ досадѣ моей, всѣ поки-
даютъ теперь Неаполь и спѣшать въ Римъ: графъ де-Бре,
Серра-Капріола и всѣ Англичане, мон знакомые. Въ бытность
великаго князя познакомился съ Лагарномъ, который бодръ тѣ-
ломъ и духомъ. Онъ всходилъ на Везувій безъ помощи провод-
ника и, къ стыду нашему, опередилъ молодежь. Обращеніе его
столько же просто, сколько умъ тонокъ; онъ много знаетъ, ибо
все помнить. Здѣсь я познакомился съ Капечче-Латро, архиепи-
скопомъ Тарентскимъ, ученымъ мужемъ и почтеннымъ, который
пѣкогда игралъ важную роль въ королевствѣ, который и безъ
чиновъ, и безъ мѣста внушаетъ уваженіе и любовь: у него со-
браніе книгъ, медалей и картинъ. Скажите Уварову, чтобы
онъ мнѣ доставилъ экземпляръ своихъ опытовъ о тайнствахъ
элевзинскихъ для сего почтеннаго старца: они будутъ въ хоро-
шихъ рукахъ. А мнѣ, милостивый государь, пришлите чего-ни-
будь русскаго: новостей книжныхъ, стиховъ и прозы. Стыдно
Жуковскому, если онъ меня забудетъ. Здѣсь я часто говорилъ
о немъ съ графомъ де-Бре, который Неаполь покидаетъ со сле-
зами на газахъ: такія прелести имѣетъ сей городъ! О Неаполѣ
говоритъ Тассъ въ письмѣ къ какому-то кардиналу, что Неаполь
ничего, комрѣ любезнаго и веселаго, не производитъ. Не всегда
весело! Не могу привыкнуть къ шуму на улицѣ, къ уединенію
въ комнатѣ. Днемъ весело бродить по набережной, освященной
померанцами въ цвѣту, но въ вечеру не худо посидѣть съ дру-
ьями у добраго огня и говорить все, что на сердцѣ. Въ нѣко-
торыя лѣта это можетъ быть нуждою для образованнаго, мы-
слящаго существа. Какъ бы то ни было, надобно ко всему при-
выкать. Напомните обо мнѣ Карамзинымъ. Скажите имъ, что
въ Бані мы всноминали ихъ съ графомъ де-Бре посреди розъ

Письма: ХІ. Къ Е. Ө. МУРАВЬЕВОЙ.

609

и развалинъ. На прелестнѣйшемъ берегу, окруженный тысячами воспоминаній, я буду писать къ нимъ при первомъ удобномъ случаѣ. Просите Пушкина, именемъ Аріоста, выслать мнѣ свою поэму, исполненную красотъ и надежды, если онъ возлюбить славу паче разсѣянія. Карамзинъ говорилъ рѣчь въ Академіи; не пропляшетъ ли чего-нибудь и Свѣтлана? ¹) Что она поетъ теперь и на какой ладъ? Я получилъ отъ Дашкова письмо, въ которомъ онъ вздыхаетъ объ отечествѣ. Будьте же счастливы тамъ, друзья мои, и вѣрьте, что васъ люблю, люблю и буду любить. Для свадьбы принцессы и для приѣзда императора ²) готовятся здѣсь балы, праздники, гулянья. Здѣсь весна въ полномѣ цвѣтѣ: миндальное дерево покрыто цвѣтами, розы отshipътаютъ, и апель-синны зрѣлые надаютъ съ вѣтвей на землю, усѣянную цвѣтами; но я принимаю слабое участіе въ пирахъ людей и природы: живу съ книгами и думаю о васъ.

## ХІ. Къ Е. Ө. Муравьевой.

1.—11-го августа 1815 г. Каменецъ. Вчерашняя почта была счастлива для меня. Я получилъ ваши письма отъ 6-го и 15-го июня, письмо отъ сестрицы и паконецъ отъ Гнѣдича. Всѣ, слава Богу. здоровы, и мое безпокойство изчезло. Но никогда въ жизни моей я столько не страшился и не мучился въ безвѣстности. Слишкомъ два мѣсяца прошли, что ни отъ васъ, почтения и milая тетушка, ни отъ сестрицъ не было писемъ. Два мѣсяца—два вѣка. Я хотѣлъ даже послать нарочиаго въ деревню. Генералъ предложилъ мнѣ на то унтеръ-офицера. Къ счастію, эта почта привезла мнѣ пріятнѣйшія извѣстія и избавила меня отъ убытка. Теперь я спокоенъ. Веселъ ли? Это не ваше дѣло, мое. Сто разъ цѣлую ручки ваши, milая те-

¹) В. А. Жуковскій.

²) Императоръ Австрійскій Францъ II.

39

610

тушка, за извѣстіе о Никитѣ. Онъ, конечно, въ Парижѣ и на-
слаждается плодами искусствъ. Вы сами желали, чтобы онъ уви-
дѣлъ этотъ городъ; вотъ случай прекрасный увидѣть его во
время пребыванія государя и быть при немъ. Такія мысли мо-
гутъ отчасти облегчить ваше безпокойство, а надежда на Про-
мыселъ, который видимымъ образомъ покровительствуетъ сла-
бымъ и невиннымъ отъ мала до велика, лучшею опорою вашею.
Не мало я безпокоялся и за Никиту ¹). Вы себѣ представить не
можете, какъ я его люблю и уважаю. Конечно, сбудутся мои
падежды: изъ него будетъ человѣкъ, достойный своихъ роди-
телей. Въ такихъ людяхъ имѣетъ нужду общество. (ъ раде-
стію я воображаю минуту вашего свиданія и желалъ бы уско-
рить ее цѣною моей жизни, которая только вами и дышетъ.
Новые совѣты ваши и заботы о печальномъ странствователѣ
меня тронули до слезъ. Я не достоинъ ихъ, и еще бы болѣе
былъ не достоинъ, еслибъ убытился вашею синисходительной ло-
гикою. Вы меня критикуете жестоко и вездѣ видите противу-
рѣчія. Виноватъ ли я, если мой разсудокъ воюетъ съ моимъ
сердцемъ? Но дѣло о разсудкѣ: я правъ совершенно. Ни отсут-
ствіе, ни время меня не измѣнили. Если Всевышній не отниметъ
отъ меня руки Своей, то я все буду мыслить по старому, не
пожертвую никѣмъ для собственныхъ выгодъ и остаюсь при
старомъ моемъ письмѣ. Если Михайло Никитичъ любилъ меня,
какъ ребенка, если онъ поручалъ меня вамъ, то онъ же не
требуетъ ли отъ меня еще строже пожертвованій? Нѣтъ, не
пожертвованій, но исполненія моего долга, по всей силѣ! Шестью
тысячами жить не возможно въ столицѣ. Если бы и возможно
было, то я не могу и долженъ огорчить батюшку и навлечь
на себя его гнѣвъ. Я знаю, что онъ будетъ противиться моему
пам'ренію. Но и это въ сторону: важнѣйшее препятствіе въ
томъ, что я не долженъ жертвовать тѣмъ, чтò миѣ всего до-
роже. Я не стою ея, не могу сдѣлать ее счастливою съ моимъ
характеромъ и съ маленькимъ состояніемъ. Это—такая истина,

¹) Никита Михайловичъ Муравьевъ, старшій сынъ М. Н. и Е. Ө. Муравьевыхъ.

Письма: ХІ. Къ Е. О. МУРАВЧЕВОЙ.

611

которую ни вы, ни что на свѣтѣ не побѣдить, конечно. Всѣ
обстоятельства противъ меня. Я долженъ покориться безъ роп-
танія волѣ святой Бога, которая меня испытуетъ. Не любить я
не въ силахъ. И послѣднія строки ваши меня огорчили. Это
путешествіе мнѣ не нравится, милая тетушка. Я желалѣ бы
видѣть или знать, что она ¹) въ Петербургѣ, съ добрыми людьми
и близко васъ. Простите мнѣ мою суетную горесть. Съ вами,
единственная женщина на свѣтѣ, съ вами только я чистосерде-
чень, но и вамъ я боюсь открыть мое сердце. Право, очень
грустно! Жить безъ надежды еще можно, но видѣть кругомъ
себя одинъ слезы, видѣть, что все милое и драгоцѣнное сердцу
страдаетъ, это—жестокое мученіе, которое и вы испытывали:
вы любили! Я долженъ бы отвѣчать съ нѣкоторымъ порядкомъ
на ваше письмо, но лучшій отвѣтъ—мое первое, которое я пи-
салъ изъ деревни. Теперь скажу только то, чтò вы сами знаете,
что не имѣть отвращенія и любить—большая разница. Кто лю-
битъ, тотъ гордъ. Что касается до службы, до выгодъ ея, то
Богъ съ ними, съ ней! Для чего я буду теперь искать чиновъ,
которыхъ я не уважаю, и денегъ, которые меня не сдѣлаютъ
счастливымъ? А искать чины и деньги для жены, которую люб-
бишь? Начать жить подъ одною кровлею въ нищетѣ, безъ на-
дежды?.. Нѣтъ, не соглашусь на это, и согласился бы, еслибъ я
только на себѣ основалъ мои наслажденія! Жертвовать собою
позволено, жертвовать другими могутъ одни злыя сердца. Оста-
вимъ это на произволъ судьбы. Яизны не вѣчность, къ счастію
нашему, и терпѣнію есть конецъ. Не знаю, будетъ ли конецъ
моей разлукъ съ вами. Я чувствую нужду быть при васъ и
иногда отдаль бы все, чтò имѣю, за нѣсколько минутъ, за нѣ-
сколько словъ вашихъ. Вовсе не знаю, чтò со мною будетъ. Ни
одного плана въ головѣ; живу день за день и говорю себѣ: я
дѣлаю, чтò легко. Если это не утѣшаетъ, то поддерживаетъ
по крайней мѣрѣ. Меня здѣсь ничто не удерживаетъ: могу
ѣхать, куда хочу, и остаться на мѣстѣ. Такъ цѣлые дни про-

¹) Анна Өедоровна Фурмань.

39*

612

Письма: ХІ. Кь. Е. Ө. Муравьевой.

ходить, безъ книгъ, безъ общества. У васъ наче: теперь (Сашенька ¹) занимаетъ васъ и мысль о Никитѣ. Радуюсь, что вы на дачѣ, что Куковскій возьмется кончить начатое дѣло, и благодарю васъ за Эмиліевы письма. Мнѣ больше не надобно экземпляровъ: и тѣ книги, которые съ собой пмѣю, мнѣ въ тягость; занимаютъ много мѣста, и считаю рѣдко; все перечитать, что было со мною, а здѣсь ничего нельзя сыскать, кроме календаря. Я познакомился съ губернаторомъ, графомъ Сень-Престомъ: онъ человекъ честный и добрый, какъ мнѣ кажется. У него есть и книги: постараюсь воспользоваться. Разсѣянія никакого! Мы живемъ въ крѣности, окружены горами и Книдами. Вотъ шесть педѣль, что я здѣсь, а ни одного слова ни съ одной женщиной не говорилъ. Вы можете судить, какое общество въ Каменецѣ. Кромѣ совѣтниковъ съ женами и съ дѣтями, кромѣ должностныхъ людей и стряпчихъ, двухъ или трехъ гарнизонныхъ полковниковъ, безмолвныхъ офицеровъ и цѣлой толны Кидовъ,—ни души. Есть театръ; посудите, каковъ онъ долженъ быть: когда идетъ дождь, то зрители вынимаютъ зонтики; вѣтеръ свищетъ во всѣхъ углахъ и съ прекрасными пьянями актерами и скрипкою оркестра производитъ гармонію особеннаго рода. Все играютъ трагедіи dans le grand style, рѣдко оперы. Вотъ вамъ Каменецъ, въ которомъ я снку и думаю о васъ, милая и любезная тетушка. Всѣ мои радости и удовольствія въ воснominanii. Настоящее скучно, будущее Богу извѣстно, а протекшее—наше. Простите, любите меня хотя не много. Сашеньку обнимаю отъ всей души. Къ Николаю Ивановичу ²) писать буду. Бога ради напомните Алексью Николаевичу ³) обо мнѣ. Я желалъ бы рѣшиться на что-нибудь и рѣшусь, конечно, въ сентябрѣ, не дождавшись перевода въ гвардію, которое награжденіе я оставлю для получения моимъ внукамъ.

¹) Александръ Михайловичъ Муравьевъ, второй сяпъ М. Н. и Е. Ө. Муравьевыхъ.

²) Гиѣдичъ.

³) Оленинъ.

Письма: ХІ. Къ. Е. Ө. МУРАВЬЕВОЙ.

613

если буду иметь. Я исполнилъ мой долгъ во всей силѣ слова,
теперь имѣю право выбирать, чтò хочу: итакъ—отставку. Про-
стите еще разъ, цѣлую ручки ваши. Константинъ.

2.—6-го августа (1816 г. Москва). Благодарю васъ за от-
дачу денегъ. Но не забудьте: кромѣ того, есть другой долгъ,
и надобно внести проценты: сколько, по совѣсти не знаю. Боюсь
просрочить. Прикажите справиться. Бога ради, и успокойте меня.
Я все еще въ Москвѣ, цѣлый мѣсяцъ пролежалъ въ постелѣ.
Теперь лучше, но все слабъ; можу на силу и кашляю, и нога
болить. Нилова и Самарина у меня были и очень меня обрадо-
вали. Вяземскій уѣхалъ. Но здѣсь у меня много такъ называе-
мыхъ пріятелей, которые не забываютъ больнаго. Вы видите,
что я не совершенно жалокъ, а что голова моя здорова, то
скажу рѣшительно. И вотъ доказательство: все, чтò вы знаете,
чтò сами открыли, чтò я вамъ шсалъ. и чтò вы писали про
нѣкоторую особу ¹), прошу васъ забыть, какъ сонъ. Я три года
мучился, долгъ исполнилъ и теперь хочу быть совершенно сво-
бодень. Письма мои сожгите, чтобы и слѣдовъ не осталось: прошу
васъ объ этомъ. Съ вашими то же сдѣлаю, тамъ, гдѣ говорите
о ней. Теперь дѣло кончено. Я даю вамъ честное слово, что я
вели себя въ этомъ дѣлѣ какъ честный человекъ, и совѣсть мнѣ
ни въ чемъ не упрекаетъ. Разсудокъ упрекаетъ въ страсти и
въ потерянномъ времени. Не себѣ, а Богу обязанъ, что онъ
спасъ меня изъ пропасти. Когда-нибудь поговоримъ объ этомъ:
зимою, можетъ быть. Приготовьте мнѣ комнату на зиму. Если
Москва не привлечетъ меня, то я буду у васъ. Теперь, кромѣ
васъ, ничего въ Петербургѣ не имѣю. Если Оленины за что-
нибудь въ претензіи на меня, то они не правы. Не думаю, чтобы
та особа меня любила; а если что-нибудь и было похожее, то
я, конечно, забытъ скоро: прошло два года. Вотъ все, чтò могу
сказать о себѣ. Еще разъ, желаю съ вамъ увидѣться: при васъ
только отдыхаю сердцемъ. Вы знаете, какъ мнѣ Петербургъ.

¹) Анна Өедоровна Фурманъ

614

Письма: ХІ. Къ Е. Ө. Муравьевой.

противвенъ. Но для будущаго и плановъ не имѣю. Если бы она
возможность имѣть мѣсто при миссіи в Италіи, то я могу бы
на это пуститься: впрочемъ, воля Божія! Въ Петербургѣ жить
не хочу и не буду.

Къ брату ¹) писать буду на будущей почтѣ. Я такъ еще слабъ,
что малѣйшее успѣе мнѣ вредно, а Скюдери запрещаетъ. Ни-
колаю Ивановичу мой душевный поклонъ. Я виноватъ передъ
нимъ: роздалъ его билеты и не могу собрать денегъ: все въ
разныхъ рукахъ. и всѣ разъѣхались по дачамъ. Но я ручаюсь
за эти деньги. Только что будетъ легче, соберу ихъ.

Пишите сюда; я еще недѣли три проспіку дома. Теперь мнѣ
сноснѣе, спіжу за книгами, весь въ книгахъ. Простите, цѣлую
ручку вашу. Если можно достать англійской (ланенш, то пришлите
мнѣ: пужный сдѣлаете подарокъ, аршинъ 6.

3.—13-го июня (1818 г. Москва). Признаюсь въ моей слабости: письмо ваше и Александра Ивановича меня обрадовало. Онъ пишетъ такъ сладко, что я склонился всѣмъ сердцемъ, написалъ письмо къ государю и отправилъ: онъ, конечно, читалъ вамъ его. Не нахожу словъ благодарить его. Чѣмъ заслужилъ я стараніе друзей моихъ—не знаю. Но знаю, что я люблю ихъ: они меня примирили съ жизнію. Жуковскій совѣтовалъ остаться и ожидать здѣсь отвѣта, на что я не согласился, ибо здоровье мое есть главное мое попеченіе. Еслибы это дѣло не удалось, и я пропустилъ лѣтніе дни, единственное время для купанья въ морѣ! Но если вы напишете: пріѣзжай, то я все брошу и прилечу изъ Одесы въ шесть дней. Иванъ Матвѣевичъ ²) уже тамъ и ожидаетъ меня. Пишите ко мнѣ, Бога ради, и адревуйте прямо въ канцелярію его сіятельства графа Ланжерона. Черезъ двѣ или три недѣли желаю получить рѣшеніе судьбы моей, ибо если иначего не успѣемъ, то я совершу мое путешествіе по Крыму и стану отыскивать древности. Мое намѣреніе

¹) Никита Михайловичъ Муравьевъ.

²) Муравьевъ-Ашостолъ.

Письма: ХІ. Къ Е. Θ. Μυραβηβовой.

615

непоколебимо. Одна Италія можетъ оторвать меня отъ Тавриды. Ибо она согласнѣе съ моимъ выгодами во всѣхъ отношеніяхъ: и для карману, и для здоровья, и для честолюбія. Прочитайте то, чтò я писалъ къ Тургеневу, и если найдете чтò пустое, то уничтожьте. Тургеневъ лучше моего знаетъ чтò мнѣ выгодно и нужно. Съ Жуковскимъ я говорилъ о себѣ; онъ вамъ перескажетъ мои слова. Впрочемъ, поручаю себя вамъ во всемъ. Кредитивъ адресуйте въ Одессу золотомъ, то-есть, червонцами, чѣмъ меня очень обяжете. Можетъ быть, не воспользуюсь онымъ, если будутъ деньги. Судьбу маленькаго брата ¹) рѣшилъ: Петръ Михайловичъ ²) нашелъ пансіонъ, по видимому, изрядный. Къ осени его привезутъ. Попросите отъ себя, любезная тетушка, Дружинина, чтобъ онъ не оставилъ брата: ваши слова дѣйствительнѣе моихъ. Онъ привыкъ уважать васъ. Милаго Сашу цѣлую. Если Гейденъ у васъ и возьмется за его воспитаніе, то можно васъ поздравить. Съ Эвенсомъ не могли сладить. Онъ нерѣштеленъ, но я все-таки сожалѣть не перестаю. Эвенсъ — рѣдкій человѣкъ, и Ипполить ³) прекрасный молодой человѣкъ; его сообщество могло бы быть полезно брату по многимъ отношеніямъ, въ чемъ Никита согласенъ со мною. Не успѣете ли со временемъ перетянуть его къ себѣ? Иванъ Матвѣевичъ долженъ вамъ уступить его совершенно.

Оленинымъ мой душевный поклонъ. Карамзинымъ скажите, что я искалъ ихъ слѣдовъ въ Москвѣ, и каждый шагъ здѣсь напоминаетъ мнѣ о нихъ. Гнѣдичь возвратится въ Петербургъ. Онъ веселъ и какъ ни въ чемъ не бывалъ; радуюсь этому душевно: въ 35 лѣтъ о пустякахъ стыдно сокрушаться. Простите, любезная тетушка. Поручаю вамъ благодарить Тургенева: вы краснорѣчивѣе меня. Скажите ему все, чтò чувствуетъ мое сердце. исполненное къ нему чистѣйшей благодарности. Если увидитесь съ Уваровымъ, то напомните обо мнѣ и скажите, что изъ Одесы буду шпать.

¹) Помпей Николаевичъ Батюшковъ.

2) Дружининъ.

³) Ипполить Ивановичъ Муравьевъ-Апостолъ.

616

Письма: М.І. Къ В. Л. Пушкину.

XII. Къ В. Л. Пушкину.

(Первая половина марта 1817 г. Деревня). Не виноватъ, не виноватъ нисколько передъ милымъ и почтеннымъ старостою, хотя и кажусь нѣсколько виновнымъ! Странствовалъ. пріѣхалъ домой и опять немедленно пустился странствовать; вотъ почему и не писалъ къ тебе, мплый староста:

...кибитка—не Парнассь!

Она тебя скажетъ, если спросишь ее: могъ ли я писать, око-
стенѣлый отъ холода. Теперь дома и пишу. Письмо начинается
благодарностію за дружество твое; оно у меня все въ сердцѣ.

И какъ, скажите, не любить
Того, кто насъ любить умѣетъ,
Для дружества лишь хочетъ жить
И языкомъ боговъ до старости владѣетъ!

До старости? Не сердись; это для стиха вставка! Мне музы
и опытность шепчутъ на ухо:

Тотъ вѣчно молодъ, кто поеть
Любовь, вино, Эрота,
И розы сладострастья жнетъ
Въ веселихъ цвѣтникахъ Буфлера и Марота.
Пускай грозить ему подальра, кашель злой
И свора злыхъ заимодавцевъ:
Онъ все трудятся день деньской
Для области книгопродавцевъ.
«Умеретъ, забытъ!» Повѣрьте, нѣтъ!
Потомство все узнаетъ:
Чѣмъ жилъ и какъ, и гдѣ поэтъ,
Какъ умеръ, прахъ его гдѣ мирно истлѣваетъ.
И слава, вѣрьте мнѣ, сназетъ.
Нзъ алчныхъ челюстей забвенья
И въ храмъ безсмертія внесетъ
Его и жизнь, и сочиненья.

Ваш сочиненія принадлежать славѣ: въ этомъ никто не
сомнѣвается:

Ты злаго Гашнара убилъ однимъ стихомъ
И пѣлъ на лирѣ пимѣ, Эротомъ вдохновенный.

Письма: XIII. Къ С. С. УВАРОВУ.

619

знаетъ коротко, какъ я, тотъ васъ любить. Сколько причинъ
желать вамъ успѣха въ добромъ, въ святомъ дѣлѣ! И какъ не
желать отъ искренняго сердца успѣховъ просвѣщенію Россіи,
то-есть, половинѣ обитаемаго міра, которая безъ просвѣщенія не
можетъ быть ни долго славна, ни долго счастлива. Ибо счастіе
и слава не въ варварствѣ вопреки нѣкоторымъ слѣпымъ умамъ,
фабрикантамъ фразъ и звѣздочетамъ. Такіе вольные слѣпцы во-
дятся не у насъ однихъ, но повсюду. Напрасно наука ихъ кор-
мить, одѣваетъ, защищаетъ отъ зла гражданскаго и отъ зла
физическаго, они свое поютъ и будутъ пѣть; ихъ не просвѣ-
тишь, не освѣтишь и не вылѣчишь. Благодаря Бога, не пми
держится свѣтъ, и дѣла идутъ своимъ чередомъ. Добрый успѣ-
ваетъ дѣлать добро, и вы—тому примѣръ. За то вамъ Прови-
дѣніе и посылаетъ счастіе. Ибо я называю счастіемъ возмож-
ность основать университетъ въ столицѣ Петра. Помните ли
 сколько разъ я желалъ этого, и сколько разъ говорилъ объ
этомъ? Желаніе мое сбылось совершенно, тѣмъ болѣе. Что это
дѣлается чрезъ васъ. Я не видалъ проекта, но читалъ рѣчь вашу
во французскомъ журналѣ, читалъ съ истиннымъ удовольствіемъ.
Безъ сомнѣнія, расширяя кругъ ученія, вы расширяете и кругъ
просвѣщенія; чрезъ десять лѣтъ мы благословимъ труды и имя
ваше, ибо чрезъ десять лѣтъ зрѣетъ и образуется поколѣніе.
Новое въ Россіи почти всегда бываетъ лучше стараго, на пере-
коръ Горацію: мы не совсѣмъ хороши, но едва ли не лучше
отцевъ нашихъ, а дѣти. можетъ быть, достойнѣе будутъ насъ.
Если не современники, то по крайней мѣрѣ дѣти, внуки отда-
дутъ вамъ должную справедливость. Мужайтесь! Славно быть
блюстителемъ просвѣщенія на обширнѣйшемъ поприщѣ въ мірѣ,
въ столицѣ, на которую Европа смотритъ внимательными очами,
въ городѣ, гдѣ жилъ Эйлеръ, Шуваловъ, Ломоносовъ, Муравьевъ.
Желаю вамъ успѣха и надѣюсь блюстательнаго; желаю, чтобы
университетъ вашъ сдѣлался образцомъ для другихъ, вянущихъ
безпрестанно, и которые мало по малу заростаютъ осокою, по-
добно храму Аонидъ, который я видѣлъ здѣсь недавно посреди

620

Письма: ЛIII. Къ С. С. УВАРОВУ.

другихъ развалилъ. Я должень бы говорить вамъ о томъ, чтo дѣлается здѣсь по части просвѣщенія; къ несчастію, мало знаю Неаполь: болѣзнь меня удерживастъ дома и здѣсь не покидает! Здѣсь была вручена его высочеству Михаилу Павловичу картина состоянія учебныхъ заведеній въ королевствѣ Обѣхъ Сицилии, бумага любопытная—для васъ по крайней мѣрѣ, и которую вамъ, надѣюсь, не откажется показать великій князь. Когда лучше и подробіѣ узнаю Неаполь, тогда увѣдомлю васъ, какъ идеть здѣсь университетъ, нѣкогда знаменитый, и учение вообще. Но могу смѣло сказать, что искусства пошли назадъ, и даже самая музыка. Огромный, величественный Сашъ-Карло—говорятъ знакоміе—гробъ хорошей музыки. Здѣсь и дурную, и хорошую начинаю слушать съ нѣкоторымъ хладнокровіемъ. Сіе хладнокровіе мы распространяемъ на все и научаемся старѣться безъ славы и безъ наслажденій въ землѣ славы и чудесь. Какая земля! ВЫрѣте, она выше всѣхъ описаній—для того, кто любитъ исторію, природу и поэзію; для того даже, кто жаденъ къ грубымъ, чувственнымъ наслажденіямъ, земля сія—рай небесный. Но умъ, требующій пищи въ настоящемъ, умъ дѣятельный, здѣсь скоро завянетъ и погибнетъ; сердце, живущее дружбой, замрѣть. Общество безлюдно, пусто. Найдете дома такие, какъ въ Нарихѣ, у иностранцевъ, по живости, любезности французской не требуйте. Едва, едва найдешь человѣка, съ которымъ обмѣняешься мыслими. Отъ Европы мы отдѣлены морями и стѣною китайскою. Мѣе Stael сказала справедливо, что въ Террачинѣ считится Европа. Въ среднемъ классѣ есть много умныхъ людей, особенно между адвокатами, ученныхъ, но они безъ каоедры нѣмы. Иностранные не любить, и можетъ быть, справедливо. Въ общество я заглядываю, какъ въ маскерадъ: живу дома, съ книгами; посѣщаю Номнею и берега залива — наставительные, какъ книги; страшусь только забыть русскую грамоту, и потому не теряю надежды быть со временемъ членомъ академіи, вы догадаетесь какой. Кстати объ академіи: поздравляю любителей поэзіи, с.ѣдственно. И васъ съ прекрасными стихами Гку-

Нисьма: XIII. Къ С. С. УВАРОВУ.

621

ковскаго на смерть королевы ¹). Они сильны, исполнены чувствительности, одним словом — достойны сей славной женщины, столь рано у насъ похищенной. достойны Куковскаго и могут стать на ряду съ его лучшими произведеніями. Но — воля его! — можно пожелать болѣе изобрѣтенія и менѣе повтореній его же собственных стиховъ. Какъ бы то ни было, поздравляю его, обнимаю и радуюсь его новому успеху. Напомите обо мнѣ милостивой государынѣ Катеринѣ Алексѣевнѣ ²), которую я никогда не забуду. Побу уважаю отъ всего сердца, отъ всей души. Она всегда была ко мнѣ благосклонна, за то и я сколько ей признателенъ. И васъ, почтеннѣйшій Сергѣй Семенович, ношу въ моемъ сердѣ со всемъ, чтò я оставилъ любезнаго въ отечествѣ, которое, знаетъ Провидѣніе, когда увидку! Я кемаю вамъ счастія и семейству вашему: да музы спасутъ васъ и его отъ бѣдъ и горестей житейскихъ, музы, однѣ богини, которые пережили весь Олимпъ и которые никогда не состарѣются, пока живъ умъ человѣческій. Онѣ присутствуютъ въ домѣ вашемъ, съ вам, въ васъ. Ихъ молю, да сохранятъ васъ для друзей, для Россіи, если будете всегда трудиться для блага ея, для Россіи, слѣдственно, для всего человѣчества, часто опечalamаго глупостію и злодѣствомъ. Нѣ сколько строкъ вашихъ докажутъ, что вы меня не забыли: буду ожидать ихъ съ нетерпѣніемъ. Пришлите ихъ съ тѣмъ, чтò написали новаго послѣ моего отсутствія, и съ книгою о Елейзпѣ, которую я обещалъ архіерею Капече-Латро, мужу учченому, учтивому и достойному вашей дружбы. Кончу, побо нѣтъ болѣе мѣста. Весь листъ писалъ кругомъ. Норучаю себя вашему дружеству и поручаю кланяться всемъ друзьямъ и знакомымъ. К. Б.

У насъ были праздники, гулянья, балы. Теперь всѣ разъѣзжаются. Завтра йдетъ, къ сожалѣнію моему, графъ Головкинъ.

¹) Королева Виртембергская Екатерина Павловна.

²) Супруга Сергѣя Семеновича Уварова, рожденная графиня Разумовская.