156]

РОМАНЫ.

Базаровъ только плечами пожалъ.

— Нѣтъ! говорилъ онъ на слѣдующій день Аркадію,— уѣду отсюда завтра. Скучно; работать хочется, а здѣсь нельзя. Отправлюсь опять къ вамъ въ деревню; я же тамъ всѣ свои препараты оставилъ. У васъ, по крайней мѣрѣ, запереться можно. А тó здѣсь отецъ мнѣ твердить: „мой кабпнетъ къ твоимъ услугамъ—никто тебя мѣшать не будеть“, а самъ отъ меня ни на шагъ. Да и совѣстно какъ то отъ него запираться. Ну и мать тоже. Я слышу, какъ она вздыхаетъ за стѣной, а выйдешь къ ней—и сказать ей нечего.

— Очень она огорчится, промолвилъ Аркадій, — да и онъ тоже.

— Я къ нимъ еще вернусь.

— Когда?

— Да вотъ какъ въ Петербургъ поѣду.

— Мнѣ твою мать особенно жалко.

— Что такъ? Ягодами, чтò ли, она тебя угодила?

Аркадій опустилъ глаза.—Ты матери своей не знаешь, Евгеній. Она не только отличная женщина, она очень умна, право. Сегодня утромъ она со мной съ полчаса безсѣдовала, и такъ дѣльно, интересно.

— Вѣрно обо мнѣ все распространялась?

— Не о тебе одномъ была рѣчь.

— Можетъ-быть; тебя со стороны виднѣй. Но можетъ женщина получасовую бесѣду поддержать, это ужъ знакъ хорошій. А я все-таки уѣду.

— Тебѣ не легко будетъ сообщить имъ это известіе. Они все разсуждаютъ о томъ, чтó мы черезъ двѣ недѣли дѣлать будемъ.

— Не легко. Чортъ меня дернулъ сегодня подразнить отца: онъ на дняхъ велѣлъ высѣчь одного своего оброч- паго мужка—и очень хорошо сдѣлалъ; да, да, не гляди на меня съ такимъ ужасомъ,—очень хорошо сдѣлалъ, по-

отцы и дѣти.

[157]

тому что воръ и пьяница онъ страшнѣйшій; только отецъ никакъ не ожидалъ, что я объ этомъ, какъ говорится, извѣстенъ сталъ. Онъ очень сконфузился, а теперь мнѣ придется въ добавокъ его огорчить... Ничего! До свадьбы закиветъ!

Базаровъ сказалъ: „ничего!“ но цѣлый день прошелъ, прежде чѣмъ онъ рѣшился увѣдомить Василія Ивановича о своемъ намѣреніи. Наконецъ, уже прощаясь съ нимъ въ кабинетѣ, онъ проговорилъ съ натянутымъ зѣвкомъ:

— Да.... чуть было не забылъ тебя сказать... Вели-ка завтра нашихъ лошадей къ Оедоту выслать на подставу.

Василій Ивановичъ изумился. — Развѣ г-нъ Кирсановъ отъ насъ уѣзжаетъ?

— Да; и я съ нимъ уѣзжаю.

Василій Ивановичъ перевернулся на мѣстѣ. — Ты уѣзжаешь?

— Да.... мнѣ нужно. Распорядись, пожалуйста, на счетъ лошадей.

— Хорошо.... залепеталъ старикъ: — на подставу.... хорошо.... только.... только.... Какъ же это?

— Мнѣ нужно сѣздить къ нему на короткое время. Я потомъ опять сюда вернусь.

— Да! На короткое время.... Хорошо.—Василій Ивановичъ вынулъ платокъ п., сморкаясь, наклонился чуть не до земли. — Что жъ? это.... все будетъ. Я было думалъ, что ты у насъ.... подольше. Три дня.... Это, это, послѣ трехъ лѣтъ, маловато; маловато, Евгеній!

— Да я жъ тебя говорю, что я скоро вернусь. Мне необходимо.

— Необходимо.... Что жъ? Прежде всего надо долгъ исполнять.... Такъ выслать лошадей? Хорошо. Мы, конечно, съ Арпной этого не ожидали. Она вотъ цвѣтовъ выпросила у сосѣдки, хотѣла комнату тебя убрать. (Василій Ивановичъ уже не упомянулъ о томъ, что каждое

158]

РОМАНЫ.

утро, чуть свѣтъ, стоя о босу ногу въ туфляхъ, онъ совѣ-
щался съ Тимоѣепчемъ и, доставая дрожащими пальцами
одну изорванную ассигнацію за другою, поручалъ ему
разныя закунки, особенно налегая на сѣстные припасы
и на красное вино, которое можно было замѣ-
тить, очень понравилось молодымъ людямъ). Главное —
свобода; —это мое правило.... не надо стѣснять.... не....

Онъ вдругъ умолкъ и направился къ дверп.

— Мы скоро увидимся, отецъ, право.

Но Василій Ивановичъ, не оборачиваясь, только рукой
махнулъ и вышелъ. Возвратясь въ спальню, онъ засталъ
свою жену въ постели пі началъ молиться шопотомъ, что-
бы ея не разбудить. Однако она проснулась. — Это ты,
Василій Ивановичъ? спросила она.

— Я, матушка!

— Ты отъ Енюши? Знаешь ли, я боюсь: покойно ли ему
спать на диванѣ? Я Анфисушкѣ велѣла положить ему твой
походный матрасикъ и новыя подушки; я бы нашъ пухо-
викъ ему дала, да онъ, помнится, не любить мягко спать.

— Ничего, матушка, не безпокойся. Ему хорошо. Гос-
поди, помилуй насъ грѣшныхъ, продолгалъ онъ вполго-
лоса свою молитву. Василій Ивановичъ пожалѣлъ свою
старушку; онъ не захотѣлъ сказать ей на ночь, какое го-
ре ее ожидало.

Базаровъ съ Аркадіемъ уѣхали на другой день. Съ утра
уже все приуныло въ домѣ; у Анфисушки посуда изъ рукъ
валилась; даже Оедька недоумѣвалъ, и кончилъ тѣмъ, что
снялъ сапоги. Василій Ивановичъ суетился больше чѣмъ
когда-либо: онъ видимо храбрился, громко говорилъ и сту-
чалъ ногами, но лицо его осунулось, и взгляды постоянно
скопзили мимо сына. Арина Власьевна тихо плакала; она
совсѣмъ бы растерялась и не совладѣла бы съ собой, если
бы мужъ рано утромъ цѣлые два часа ея не уговаривалъ.
Когда же Базаровъ, послѣ неоднократныхъ обѣщаній вер-

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[159]

нуться никакъ не позже мѣсяца, вырвался наконецъ изъ
удерживавшихъ его объятій, и сѣлъ въ тарантасъ; когда
лошади тронулись, и колокольчикъ зазвенѣлъ, и колеса
заверѣлись,—и вотъ уже глядѣть вслѣдъ было незачѣмъ,
и пыль улеглась, и Тимоѣепчѣ, весь сгорбленный и ша-
таясь на ходу, поплелся назадъ въ свою каморку; когда
старички остались одни въ своемъ, тоже какъ будто вне-
занно съежившемся и подряхлѣвшемъ домѣ: Василій Ива-
новичъ, еще за нѣсколько мгновеній молодцовато махав-
шій платкомъ на крыльцѣ, онустился на стулъ и уронилъ
голову на грудь. „Бросилъ, бросилъ насть“, залепеталъ
онъ,—„бросилъ; скучно ему стало сѣ нами. Одинъ, какъ
перстъ теперь, одинъ!“ повторилъ онъ нѣсколько разъ, и
каждый разъ выносиłъ впередъ свою руку съ отдѣленнымъ
указательнымъ пальцемъ. Тогда Арина Власьевна прибѣп-
зилась къ нему и, прислонивъ свою сѣдую голову къ его
сѣдой головѣ, сказала: „Чтó дѣлать, Вася! Сынъ—отрѣзан-
ный ломоть. Онъ, чтó соколь: захотѣлъ—прилетѣлъ, захо-
тѣлъ—улетѣлъ; а мы съ тобой какъ опенки на дуплѣ, си-
димъ рядкомъ, и ни сѣ мѣста. Только я останусь для тебя
навѣкъ непзѣнно, какъ и ты для меня“.

Василій Пвановичъ принялъ отъ лица руки и обнялъ
свою жену, свою подругу, такъ крѣпко, какъ и въ моло-
дости ея не обнималъ: она утѣшила его въ его печали.

XXII.

Молча, лишь изрѣдка мѣняясь незначительными слова-
ми, доѣхали наши пріятели до Өедота. Базаровъ былъ не
совсѣмъ собою доволенъ. Аркадій былъ недоволенъ имъ.
Къ тому же онъ чувствовалъ на сердцѣ ту безпричинную
грусть, которая знакома только однимъ очень молодымъ
людямъ. Кучеръ перепрягъ лошадей и, взобравшись на
козлы, спросилъ: направо, аль налѣво?

160]

РОМАНЫ.

Аркадій дрогнулъ. Дорога напрабо вела въ городъ, а
оттуда домой; дорога налѣво вела къ Одинцовой.

Онъ взглянулъ на Базарова.

— Евгеній, спросилъ онъ, — налѣво?

Базаровъ отвернулся. — Это чтò за глупость? пробормо-
таль онъ.

— Я знаю, что глупость, отвѣтилъ Аркадій.... Да что за обѣда? Развѣ намъ въ первый разъ?

Базаровъ надвпнулъ картузъ себѣ на лобъ. — Кáкъ зна-
ешь, проговорилъ онъ наконецъ.

— Пошелъ налѣво, крикнулъ Аркадій.

Тарантасъ покатилъ въ направленіи къ Нпкольскому.
Но рѣшившись на глупость, пріятели еще упорнѣе преж-
няго молчали, и даже казались сердитыми.

Уже потому, кӑкъ ихъ встрѣтилъ дворецкій на крыльцовъ
Одинцовскаго дома, пріятели могли догадаться, что они
поступили необлагоразумно, поддавшись внезапно пришед-
шей имъ фантазіи. Ихъ очевидно не ожидали. Они проси-
дѣли довольно долго и съ довольно-глупыми физіономіями
въ гостиной. Одинцова вышла къ нимъ наконецъ. Она при-
вѣтствовала ихъ съ обыкновенною своей любезностью, но
удивилась ихъ скорому возвращенію и, сколько можно
было судить по медительности ея движеньі и рѣчей, не
спшкомъ ему обрадовалась. Они поспѣшши объявить,
что захалі только по дорогѣ, и часа черезъ четыре от-
правятся дальше, въ городъ. Она ограничилась легкимъ
восклицаніемъ, попросила Аркадія поклониться отцу отъ
ся имени, и послала за своею теткой. Княжна явилась вся
заспанная, чтоб придавало еще болѣе злобы выраженію ея
сморщеннаго, стараго лица. Катѣ нездоровилось, она не
выходила изъ своей комнаты. Аркадій вдругъ почувствов-
валъ, что онъ по крайней мѣрѣ столько же желалъ видѣть
Катю, сколько и самое Анну Сергѣевну. Четыре часа
прошло въ незначительныхъ толкахъ о томъ, о семъ; Анна

ОТЦЫ И ДЭТП.

[161]

Сергѣевна и слушала и говорила безъ улыбки. Только при самомъ прощаніи прежнее дружелюбіе какъ будто шевельнулось въ ея душѣ.

— На меня теперь нашла хандра, сказала она,—но вы не обращайте на это вниманія и пріѣзжайте опять, я вамъ это обопмъ говорю, черезъ нѣ сколько времени.

И Базаровъ, и Аркадій, отвѣтили ей безмолвнымъ поклономъ, съли въ экипажъ и, уже нигдѣ не останавливаясь, отправились домой, въ Марыно, куда и прибыли благополучно на слѣ дующій день вечеромъ. Въ продолженіе всей дороги ни тотъ, ни другой не упомянулъ даже имени Одинцовой; Базаровъ, въ особенности, почти не раскрывалъ рта, и все глядѣ ль въ сторону, прочь отъ дороги, съ какимъ-то ожесточеннымъ напряженіемъ.

Въ Марынѣ имъ всѣ чрезвычайно обрадовалась. Продолжительное отсутствіе сына начинало безпокоить Николая Петровича; онъ вскрикнулъ, заболталъ ногами и подпрыгнулъ на диванѣ, когда ОЕНПЧКА вбѣжала къ нему съ сіяющими глазами и объявила о пріѣздѣ „молодыхъ господѣ“; самъ Павелъ Петровичъ почувствовалъ нѣ которое пріятное волненіе и снисходительно улыбалось, потрясая руки возвратившихся странниковъ. Пошли толки, разспросы; говорилъ больше Аркадій, особенно за ужиномъ, который продолжался далеко за полночь. Николай Петровичъ велѣлъ подать нѣ сколько бутылокъ портера, только что привезенного изъ Москвы, и самъ раскутился до того, что щеки у него сдѣ лались малиновыя, и онъ все смѣялся какимъ-то не то дѣ тскимъ, не то нервическимъ смѣхомъ. Всеобщее одушевленіе распространилось и на прислугу. Дуняша обрала изъ дѣ п и впередъ какъ угорѣ лая, и то и дѣ ло хлопала дверями; а Петръ даже въ третьемъ часу ночи все еще пытался сыграть на гитарѣ вальсъ-казакъ. Струны звалобно и пріятно звучали въ неподвижномъ воздухѣ; но за исключеніемъ небольшой первоначаль-

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

11

162]

РОМАНЫ.

ной фіоритуры ничего не выходило у образованного камер-
динера: природа отказалася ему въ музыкальной способно-
сти, какъ и во всѣхъ другихъ.

А между тѣмъ жизни не спишкомъ красиво складывалась въ Марлинѣ, и обѣдному Николаю Петровичу приходилось плохо. Хлопоты по фермѣ росли съ каждымъ днемъ—хлопоты безотрадныя, безтолковыя. Возня съ нашими работниками становилась невыносимою. Одни требовали расчета или прибавки, другіе уходили, забравши задатокъ; лошади заболѣвали; збруя горѣла какъ на огнѣ; работы исполнялись небрежно: выписанная изъ Москвы молотильная машина оказалась негодною по своей тяже-
сти; другую съ первого разу испортили; половина скот-
наго двора сгорѣла, оттого что слѣпая старуха изъ дво-
ровыхъ въ вѣтряную погоду пошла съ головешкой окури-
вать свою корову... правда, по увѣренію той же стару-
хи, вся обѣда прошошла оттого, что барину вз düşалось
заводить какіе-то небывалые сыры и молочные скопы.
Управляющій вдругъ обѣщился и даже началъ толстѣть,
какъ толстѣеть всякий русскій человѣкъ, попавшій на
„вольные хлѣба“ Завидя издали Николая Петровича, опѣ,
чтобы заявить свое рвеніе, бросалъ щепкой въ пробѣгав-
шаго мимо поросенка или грозился полунагому мальчиш-
кѣ, а впрочемъ больше все спалъ. Посаженные на оброкъ
мультики не взносили денегъ въ срокъ, крали лѣстъ: почти
каждую ночь сторожа ловили, а иногда съ бою забирали
крестьянскихъ лошадей на лугахъ „фермы“. Николай Пет-
ровичъ опредѣлилъ было денежный штрафъ за потраву,
но дѣло обыкновенно кончалось тѣмъ, что, постоявъ день
или два на господскомъ кормѣ, лошади возвращались къ
своимъ владѣльцамъ. Къ довершенію всего, мужики на-
чали между собою ссориться: братья требовали раздѣла,
жены ихъ не могли улкиться въ одномъ домѣ; внезапно
закупала драка, и все вдругъ поднималось на ноги, какъ

ОТЦЫ И ДЭТП.

[163]

по командѣ, все собѣгалось передъ крылечко конторы, тѣз-
ло къ барину, часто съ избитыми рожами, въ пьяномъ видѣ,
и требовало суда и расправы; возникалъ шумъ, вопль, ба-
бій хныкающій визгъ въ переменку съ мужскою бранью.
Нужно было разбирать враждующія стороны, кричать са-
мому до хрипоты, зная напередъ, что къ правильному рѣ-
шенію все-таки придти невозможно. Не хватало рукъ для
жатвы: сосѣдній однодворецъ, съ самымъ благообразнымъ
лицомъ, порядился доставить скнецовъ по два рубля съ
десятины, и надулъ самымъ безсовѣстнымъ образомомъ; свои
бабы заламывали цѣны неслыханныя, а хлѣбъ между тѣмъ
осыпался, а тутъ съ косьбой не совладѣли, а тутъ Опе-
кунскій Совѣтъ грозится и требуетъ немедленной и без-
недопмочной уплаты процентовъ....

— Силъ моихъ пѣтъ! не разъ съ отчаяніемъ восклицалъ Николай Петровичъ. — Самому драться невозможно, по-сылать за становымъ — не позволяютъ принципы, а безъ страха паказанія ничего не подѣлаешь!

— Du calme, du calme, замѣчалъ на это Павелъ Пет-
ровичъ, а самъ мурлыкалъ, хмурился и подергивалъ усы.

Базаровъ держался въ отдаленіи отъ этихъ „дрязговъ",
да ему, какъ гостю, не приходилось и вмѣшиваться въ чу-
зкія дѣла. На другой день послѣ пріѣзда въ Марьино, онъ
принялся за свопхъ лягушекъ, за пифузоріп, за химиче-
скіе составы, и все возился съ ними. Аркадій, напротивъ,
почелъ своему обязанностію если не помогать отцу, то по
крайней мѣрѣ показать видъ. что онъ готовъ ему помочь.
Онъ терпѣливо его выслушивалъ и однажды подалъ какой-
то совѣтъ, не для того чтобы ему послѣдовали, а чтобы
заявить свое участіе. Хозяйничанье не возбуждало въ
немъ отвращенія: онъ даже съ удовольствіемъ мечталъ объ
агрономической дѣятельности, но у него въ ту пору дру-
гія мысли зароплись въ головѣ. Аркадій, къ собственному
изумленію, безпрестанно думалъ о Никольскомъ; прежде

*

164]

РОМАНЫ.

онъ бы только плечами пожалъ, если-бы кто-нибудь ска-
залъ ему, что онъ можетъ соскучиться подъ однимъ кро-
вомъ съ Базаровымъ, и еще подъ какимъ! — подъ родитель-
скимъ кровомъ; а ему точно было скучно, и тянуло его
воиъ. Онъ издумалъ гулять до усталости, но и это не по-
могло. Разговаривая однажды съ отцомъ, онъ узналъ, что
у Николая Петровича находилось нѣсколько писемъ, до-
вольно интересныхъ, писанныхъ нѣ когда матерью. Один-
цовой въ покойной его женѣ, и не отсталъ отъ него до
тѣхъ поръ, пока не получилъ этихъ писемъ, за которыми
Николай Петровичъ принужденъ былъ рыться въ двадцати
различныхъ ящикахъ и сундукахъ. Вступивъ въ обладаніе
этими полустлѣвшими бумажками, Аркадій какъ будто
успокоился, точно онъ увидѣлъ передъ собою цѣль, къ
которой ему слѣдовало идти. „Я вамъ это обоимъ гово-
рю“, безпрестанно шепталъ онъ, — сама прибавила! „По-
ѣду, поѣду, чортъ возьми!“ Но онъ вспомнилъ послѣднее
посѣщеніе, холодный пріемъ и прежнюю неловкость, и
робость овладѣwaла имъ. „Авось“ молодости, тайное же-
ланіе извѣдать свое счастіе, испытать свои силы въ оди-
ночку, безъ чьего бы то ни было покровительства — одолѣ-
ли наконецъ. Десяти дней не прошло со времени его воз-
вращенія въ Марьино, какъ уже онъ опять, подъ предло-
гомъ изученія механизма воскресныхъ школъ, скакалъ въ
городъ, а оттуда въ Никольское. Безпрерывно погоняя
ямщика, несся онъ туда, какъ молодой офицеръ на сра-
женье: и страшно ему было, и весело, нетерпѣніе его ду-
шило. „Главное — не надо думать“, твердѣлъ онъ самому
себѣ. Имщикъ ему попался лихой; онъ останавливался пе-
редъ каждымъ кабакомъ, приговаривая: „чкнуть?“ или:
„аль чкнуть?“ но за то, чкнутши, не жалѣлъ лошадей.
Вотъ, наконецъ, пока... выsoкая крыша знакомаго
дома... „Чтó я дѣлаю?“ мелькнуло вдругъ въ головѣ Ар-
кадія. „Да, вѣдь не вернуться же!“ Тройка дружно мча-

ОТЦЫ И ДЭТИ.

[165]

лась; ямщикъ гикалъ и свисталъ. Вотъ уже мостикъ за-
гремѣлъ подъ конпытами и колесами, вотъ уже падвину-
лась аллея стриженныхъ елокъ.... Розовое женское платье
мелькнуло въ темной зелени, молодое лицо выглянуло
изъ-подъ легкой бахромы зонтика.... Онъ узналъ Катю, и
она его узнала. Аркадій приказалъ ямщику остановить
разскакавшихся лошадей, выпрыгнулъ изъ экипажа и по-
дошелъ къ ней. „Это вы!“ промолвила она, и понемнож-
ку вся покраснѣла: „пойдемте къ сестрѣ, она тутъ въ са-
ду; ей будетъ пріятно васъ видѣть“.

Катя повела Аркадія въ садъ. Встрѣча съ нею показа-
лась ему особенно счастливымъ предзнаменованіемъ; онъ
обрадовался ей, словно родной. Все такъ отлично устрои-
лось: ни дворецкаго, ни доклада. На поворотѣ дорожки
онъ увидѣлъ Анну Сергѣевну. Она стояла къ нему спи-
ной. Услышавъ шаги, она тихонько обернулась.

Аркадій смутился было снова, но первыя слова, ею
произнесенныея, успокоили его тотчась. „Здравствуйте,
бѣглецъ!“ проговорила она своимъ ровнымъ, ласковымъ
голосомъ, и пошла къ нему на встрѣчу, улыбаясь и щу-
рясь отъ солнца и вѣтра: „гдѣ ты его нашла, Катя?“

— Я вамъ, Анна Сергѣевна. началъ онъ, — привезъ
нѣчто такое, чего вы никакъ не окидаете...

— Вы себя привезли; это лучше всего.

XXIII.

Проводивъ Аркадія съ насмѣшливымъ сожалѣніемъ и
давъ ему понять, что онъ нисколько не обманывается на
счетъ настоящей цѣли его поѣздки, Базаровъ уединился
окончательно: на него нашла лихорадка работы. Съ Пав-
ломъ Петровичемъ онъ уже не спорилъ, тѣмъ болѣе, что
тотъ въ его присутствіи принималъ черезчуръ арпстократи-
ческій видъ и выражалъ свои мнѣнія болѣе звуками, чѣмъ

166]

РОМАНЫ.

словами. Только однажды Павелъ Петровичъ пустился
было въ состязаніе съ ними илистомъ по поводу моднаго въ
то время вопроса о правахъ остейскихъ дворянъ, но
самъ вдругъ остановился, промолвивъ съ холодною вѣж-
ливостью: — впрочемъ, мы другъ друга понять не можемъ;
я, по крайней мѣрѣ, не имѣю чести васъ понимать.

— Еще бы! воскликнулъ Базаровъ.—Человѣкъ все въ
состояніи понять — и какъ трепещетъ эфиръ, и чтѣ на
солцѣ пропроходитъ; а какъ другой человѣкъ можетъ ина-
че сморкаться, чѣмъ онъ самъ сморкается, этого онъ по-
нять не въ состояніи.

— Что, это остроумно? проговорилъ вопросительно Па-
велъ Петровичъ, и отошелъ въ сторону.

Впрочемъ, онъ иногда просилъ позволенія присутство-
вать при опытахъ Базарова, а разъ даже приблизилъ свое
раздушенное и вымытое отличнымъ снадобъемъ лицо къ
микроскопу, для того чтобы посмотретьѣ, какъ прозрачная
инфузорія глотала зеленую пылинку и хлопотливо пере-
скевывала ее какими-то очень проворными кулачками, на-
ходившимися у ней въ горлѣ. Гораздо чаще своего брата
посѣщалъ Базарова Николай Петровичъ; онъ бы каждый
день приходилъ, какъ онъ выражался, „учиться“, если бы
хлопоты по хозяйству не отвлекали его. Онъ не стѣснялъ
молодого естествоиспытателя: садился гдѣ нибудь въ уго-
локъ комнаты и глядѣлъ внимательно, пзрѣдка позволяя
себѣ осторожный вопросъ. Во время обѣдовъ и ужиновъ,
онъ старался направлять рѣчь на физику, геологію или
химію, такъ какъ всѣ другіе предметы, даже хозяйствен-
ные, не говоря уже о политическихъ, могли повесті если
не къ столкновеніямъ, то ко взаимному неудовольствію.
Николай Петровичъ догадывался, что ненависть его брата
къ Базарову нисколько не уменьшилась. Неважный случай,
между многими другими, подтвердилъ его догадки. Холера
стала появляться кое-гдѣ по окрестностямъ и даже „вы-

отцы и дѣти.

[167]

дернула“ двухъ людей изъ самого Марьина. Ночью съ
Павломъ Петровичемъ случился довольно сильный припа-
докъ. Онъ промучился до утра, но не прибѣгъ къ искус-
ству Базарова — и увидѣвшись съ нимъ на слѣдующій
день, на его вопросъ: „зачѣмъ онъ не послалъ за нимъ“?—
отвѣчалъ, весь еще блѣдный, но уже тщательно разчесан-
ный и выбрій: — „вѣдь вы, помнится, сами говорили,
что не вѣрите въ медицину?“ Такъ проходилъ дни. База-
ровъ работалъ упорно и угрюмо.... а между тѣмъ въ домѣ
Николая Петровича находилось существо, съ которымъ
онъ не то чтобы отводилъ душу, а охотно бесѣдовалъ....
Это существо была ОЕНПЧКА.

Онъ встрѣчался съ ней большею частью по утрамъ рано,
въ саду или на дворѣ; въ комнату къ ней онъ не захаживалъ,
и она всего разъ подошла къ его двери, чтобы спросить
его—купать ли ей Митю или нѣтъ? Она не только довѣ-
рялась ему, не только его не боялась, она при немъ дер-
жалась волнѣе и развязѣе, чѣмъ при самомъ Николаѣ
Петровичѣ. Трудно сказать, отчего это происходило; мо-
жетъ быть оттого, что она безсознательно чувствовала въ
Базаровѣ отсутствіе всего дворянскаго, всего того высшаго,
чтo и привлекаетъ, и пугаетъ. Въ ея глазахъ онъ и док-
торъ былъ отличный, и человѣкъ простой. Не стѣсняясь
его присутствіемъ, она возилась съ своимъ ребенкомъ, и
однажды, когда у ней вдругъ закружилась и заболѣла го-
лова — изъ его рукъ приняла ложку лекарства. При Ни-
колаѣ Петровичѣ она какъ будто чуждалась Базарова: она
это дѣлала не изъ хитрости, а изъ какого-то чувства при-
личія. Павла Петровича она боялась больше чѣмъ когда-
либо; онъ съ нѣкоторыхъ поръ сталъ наблюдать за нею, и
неожиданно появлялся, словно изъ земли выросłъ за ея
спиной въ своемъ сютѣ, съ неподвижнымъ зоркимъ ли-
цомъ и руками въ карманахъ. — „Такъ тебя холодомъ и
обдасть“, жаловалась ОЕНПЧКА Дуняшѣ, а та въ отвѣтъ ей

168]

РОМАНЫ.

вздыхала и думала о другомъ „безчувственномъ“ человекѣ. Базаровъ, самъ того не полозрѣвая, сѣдался жестокимъ мираномъ ея души.

Өнечкѣ правился Базаровъ; но и она ему нравилась. Даже лицо его измѣнялось, когда онъ съ ней разговаривать: оно пришлось выраженніе ясное, почти доброе, и къ обычной его небрежности примѣшивалась какая-то шутливая внимательность. Оеничка хорошѣла съ каждымъ дилемъ. Бываетъ эпоха въ жизни молодыхъ женщинъ, когда онъ вдругъ начинаютъ расцвѣтать и распускаться, какъ лѣтнія розы; такая эпоха наступила для Оенички. Все къ тому способствовало, даже юльскій эпои, который стоялъ тогда. Одѣтая въ легкое, обѣлое платье, она сама казалась обѣлѣе и легче: загаръ не приставалъ къ ней, а жарá, отъ которой она не могла уберечься, слегка румянила ея щеки да уши, и вѣшая тихую лѣнь во все ея тѣло, отражалась дремотною томностью въ ея хорошенькихъ глазкахъ. Она почти не могла работать; руки у ней такъ и скользили на колѣни. Она едва ходила, и все охала да жаловалась съ забавнымъ безсплѣемъ.

— Ты бы чаще купалась, говорилъ ей Николай Петровичъ. Онъ устроилъ большую, полотномъ покрытую, купальню въ томъ изъ своихъ прудовъ, который еще несогвѣмъ ушелъ.

— Охъ, Николай Петровичъ! Да пока до пруда дойдешь—умрешь, и назадъ пойдешь—умрешь. Вѣдь тѣнито въ саду нѣту.

— Это точно, что тѣни нѣту, отвѣчалъ Николай Петровичъ, и потиралъ себѣ брови.

Однажды, часу въ седьмомъ утра. Базаровъ, возвращаясь съ протuguки, засталъ въ давно-отцвѣтшей, но еще густой и зеленой спреневой бесѣдкѣ Оеничку. Она спѣла на скамейкѣ, накинувъ по обыкновенію обѣлый платокъ на

отцы и деди.

[169]

голову; подлѣ нея лежалъ цѣлый пукъ еще мокрыхъ отъ
росы красныхъ и бѣлыхъ розъ. Онъ поздоровался съ нею.

— А! Евгеній Васильичъ! проговорила она, и припод-
няла немного край платка, чтобы взглянуть на него, при-
чемъ ея рука обнажилась до локтя.

— Что вы это тутъ дѣлаете? промолвилъ Базаровъ, са-
дясь возлѣ нея.—Букетъ вяжете?

— Да; на столъ къ завтраку. Николай Петровичъ это
любитъ.

— Но до завтрака еще далеко. Экая пропасть цвѣтовъ!

— Я ихъ теперь нарвала, а то станетъ жарко, и выйд-
ти нельзя. Только теперь и дышешь. Совсѣмъ я разслабѣ-
ла отъ этого жару. Ужъ я боюсь, не заболѣю ли я?

— Это что за фантазія! Дайте-ка вашъ пульсъ пощу-
пать. Базаровъ взялъ ея руку, отыскалъ ровно бившуюся
жилку, и даже не сталъ считать ея ударовъ. — Сто лѣтъ
проживете, промолвилъ онъ, выпуская ея руку.

— Ахъ, сохрани Богъ! воскликнула она.

— А что? Развѣ вамъ не хочется долго пожить?

— Да вѣдь сто лѣтъ! У насъ бабушка была восьмиде-
сяти-пяти лѣтъ—такъ ужъ что же это была за мученица!
Черная, глухая, горбатая, все кашляла; себѣ только въ
тягость. Какая ужъ это жизнь!

— Такъ лучше быть молодою?

— А то какъ же?

— Да чѣмъ же оно лучше? Скажите мнѣ!

— Какъ чѣмъ? Да вотъ я теперь, молодая, все могу
сдѣлать, — и пойду, и приду, и принесу, и никого мнѣ
просить не нужно.... Чего лучше?

— А вотъ мнѣ все равно: молодъ ли я или старъ.

— Какъ это вы говорите—все равно? это невозможно,
чтобы вы говорите.

— Да вы самъ посудите. Өедосья Николаевна, на что
мнѣ моя молодость? Живу я одинъ, бобылемъ....

170]

РОМАНЫ.

— Это отъ васъ всегда зависить.

— То-то что не отъ меня! Хоть бы кто-нибудь надо мною сжалился.

Өнечка сбоку посмотрела на Базарока, но ничего не сказала.—Это что у васъ за книга? Спросила она, погодя немного.

— Эта-то? Это учёная книга, мудреная.

— А вы все учитесь? II не скучно вамъ? Вы ужъ и такъ, я чай, все знаете.

— Видно не все. Попробуйте-ка вы прочесть немного.

— Да я ничего тутъ не пойму. Она у васъ русская? спросила Оеничка, принимая въ об'ї руки тяжело переплетенный томъ.—Какая толстая!

— Русская.

— Все равно, я ничего не пойму.

— Да я и не съ тѣмъ, чтобы вы появили. Мне хочется посмотреть на васъ, какъ вы читать будете. У васъ когда вы читаете, кончикъ носика очень мило двигается.

Өнечка, которая принялась было разбирать вполголо- са попавшуюся ей статью „о креозотѣ“, засмѣялась и бро- сила книгу.... она скользнула со скамейки на землю.

— Я люблю тоже, когда вы смѣетесь, промолвилъ Ба- заровъ.

— Полноте!

— Я люблю, когда вы говорите. Точно ручеекъ жур- читъ.

Өнечка отворотила голову. — Какой вы! промолвила она, перебирая пальцами по цвѣтамъ. — II что вамъ ме- ня слушать? Вы съ такими умными дамами разговоръ имѣли.

— Эхъ, Федосья Николаевна! повѣрьте мнѣ: всѣ умныя дамы на свѣтѣ не стоять вашего локотка.

— Ну, вотъ еще что выдумали! шеннула Оеничка, и поджала руки.

отцы и деви.

[171]

Базаровъ поднялъ съ земли книгу. — Это лекарская книга, зачѣмъ вы ее бросаете?

— Лекарская? повторила Овеничка, и повернулась к нему. — А знаете чтó? Вѣдь съ тѣхъ поръ, какъ вы мнѣ тѣ канельки дали, помините? Ужъ какъ Митя спить хорошо! И ужъ и не придумаю, какъ мнѣ васъ благодарить; такой вы добрый, право.

— А по настоящему надо лекарямъ платить, замѣтилъ съ усмѣшкой Базаровъ. — Лекаря, вы сами знаете, люди корыстные.

Овеничка подняла на Базарова свои глаза, казвашіеся еще темнѣе отъ бѣловатаго отблеска, падавшаго на верхнюю часть ея лица. Она не знала — шутить ли онъ, или нѣтъ.

— Если вамъ угодно, мы съ удовольствіемъ.... Надо будетъ у Николая Петровича спросить....

— Да вы думаете, я денегъ хочу? перебилъ ее Базаровъ. — Нѣтъ, мнѣ отъ васъ не деньги нужны.

— Что же? проговорила Овеничка.

— Что? повторилъ Базаровъ. — Угадайте.

— Что я за отгадчица!

— Такъ я вамъ скажу; мнѣ нужно.... одну изъ этихъ розъ.

Овеничка опять засмѣялась и даже руками всплеснула, до того ей показалось забавнымъ желаніе Базарова. Она смѣялась, и въ то же время чувствовала себя польщенною. Базаровъ пристально смотрѣлъ на нес.

— Извольте, извольте, промолвила она наконецъ, и, нагнувшись къ скамейкѣ, принялась перебирать розы. — Какую вамъ, красную или бѣлую?

— Красную, и не с.лишкомъ большую.

Она выпрямилась. — Вотъ возьмите, сказала она, но тотчасъ же отдернула протянутую руку, и закусивъ губы, глянула на входъ бесѣдки, потомъ приникла ухомъ.

172]

РОМАНЫ.

— Что такое? спросилъ Базаровъ. — Николай Петровичъ?

— Нѣтъ.... Они въ поле уѣхали.... да я и не боюсь ихъ.... а вотъ Павелъ Петровичъ.... Мнѣ показалось....

— Что?

— Мнѣ показалось, что они тутъ ходятъ. Нѣтъ.... ни-кого нѣтъ. Возьмите.—Өнечка отдала Базарову розу.

— Съ какой стати вы Павла Петровича боитесь?

— Они меня все пугаютъ. Говорить — не говорятъ, а такъ смотрятъ мудрено. Да вѣдь и вы его не любите. Помните, прежде вы все съ нимъ спорили. Я и не знаю, о чемъ у васъ споръ идетъ, а вижу, что вы его и такъ вертите, и такъ....

Өнечка показала рукамъ какъ, по ея мнѣнію, Базаровъ вертѣлъ Павла Петровича.

Базаровъ у.любнулся. — А если онъ меня побѣждать сталъ, спросилъ онъ,—вы бы за меня заступились?

— Гдѣ жъ мнѣ за васъ заступаться? да нѣтъ, съ вами не сладишь.

— Вы думаете? А я знаю руку. которая захочетъ, и пальцемъ меняшибетъ.

— Какая такая рука?

— А вы, небось, не знаете? Понюхайте, какъ славно пахнетъ роза, чтобвы мнѣ дали.

Өнечка вытянула шейку и приблизила лицо къ цвѣтку.... Платокъ скатился съ ея головы на плеча; показалась мягкая масса черныхъ, блестящихъ, слегка растрепанныхъ волосъ.

— Постойте, я хочу понюхать съ вами, промолвилъ Базаровъ, нагнулся, и крѣпко поцѣловалъ ее въ раскрытия губъ.

Она дрогнула, уперлась обѣми руками въ его грудь, но уперлась слабо, и онъ могъ возобновить и продлить свой поцѣлуй.

отцы и дѣти.

[173]

Сухой кашель раздался за спренями. Оеничка мгновенно отодвинулась на другой конецъ скамейки. Павелъ Петровичъ показался, слегка поклонился и, проговорилъ съ какою-то злобною уныльностью: „вы здѣсь“—удалился. Оеничка тотчасъ подобрала всѣ розы и вышла вонъ изъ бе- сѣдки. „Грѣшно вамъ, Евгеній Васильевичъ“, шепнула она, уходя. Неподдѣльный упрекъ слышался въ ея шо- потѣ.

Базаровъ вспомнилъ другую недавнюю сцену, и совѣстно ему стало, и презрительно досадно. Но онъ тотчасъ же встряхнулъ головой, иронически поздравилъ себя „съ формальнымъ поступленіемъ въ селадоны“, и отправился къ себѣ въ комнату.

А Павелъ Петровичъ вышелъ изъ саду, и медленно шагая, добрался до лѣса. Онъ остался тамъ довольно долго, и когда онъ вернулся къ завтраку, Николай Петровичъ заботливо спросилъ у него, здоровъ ли онъ? до того лицо его потемнѣло.

— Ты знаешь, я иногда страдаю разлитіемъ желчи, спокойно отвѣчалъ ему Павелъ Петровичъ.

## XXIV.

Часа два спустя, онъ стучался въ дверь къ Базарову.

— Я долженъ извиниться, что мѣшаю вамъ въ вашихъ ученыхъ занятіяхъ, началъ онъ, усаживаясь на стулѣ у окна и опираясь обѣими руками на красивую трость съ набалдашникомъ изъ слоновой кости (онъ обыкновенно хаживалъ безъ трости), — но я принужденъ просить васъ удѣлить мнѣ пять минутъ вашего времени.... не болѣе.

— Все мое время къ вашимъ услугамъ, отвѣтилъ Базаровъ, у котораго что-то пробѣжало по лицу, какъ только Павелъ Петровичъ переступилъ порогъ двери.

174]

РОМАНЫ.

— Съ меня пяти минутъ довольно. Я пришелъ предло-
жить вамъ одинъ вопросъ.

— Вопросъ? О чемъ это?

— А вотъ извольте выслушать. Въ началѣ вашего пре-
быванія въ домѣ моего брата, когда я еще не отказывалъ
себѣ въ удовольствіи бесѣдовать съ вами, мнѣ случалось
слышать ваши сужденія о многихъ предметахъ; но, сколько
мнѣ помнится, ни между нами, ни въ моемъ присутствіи,
рѣчь никогда не заходила о поединкахъ, о дуэли вообще.
Позвольте узнать, какое ваше мнѣніе объ этомъ предметѣ?

Базаровъ, который всталъ было на встрѣчу Павлу Петро-
вичу, присѣлъ на край стола и скрестиłъ руки.

— Вотъ мое мнѣніе, сказалъ онъ: — съ теоретической
точки зрѣнія дуэль — нелѣпость; ну, а съ практической
точки зрѣнія — это дѣло другое.

— То-есть, вы хотите сказать, если я только васъ по-
нялъ, что какое бы ни было ваше теоретическое воззрѣніе
на дуэль, на практикѣ вы бы не позволили оскорбить себя,
не потребовавъ удовлетворенія?

— Вы отгадали мою мысль.

— Очень хорошо-съ. Мнѣ очень пріятно это слышать
отъ васъ. Ваши слова выводятъ меня изъ неизвѣстности....

— Пisz nerššimosti, хотите вы сказать.

— Это все равно-съ: я выражаюсь такъ, чтобы меня
поняли; я... не семинарская крыса. Ваши слова избав-
ляютъ меня отъ нѣкоторой печальной необходимости. Я
рѣшился драться съ вами.

Базаровъ вытаращилъ глаза. — Со мной?

— Непремѣнно съ вами.

— Да за что? помилуйте.

— Я бы могъ объяснить вамъ причину, началъ Павелъ
Петровичъ. — Но я предпочитаю умолчать о ней. Вы на
мой вкусл. здѣсь лишній; я васъ терпѣть не могу, я васъ
презпраю, и если вамъ этого недовольно....

отцы и дѣти.

[175]

Глаза Павла Петровича засверкали... Они вспыхнули и у Базарова.

— Очень хорошо-съ, проговорилъ онъ. — Да, пинѣйшихъ объясненій не нужно. Вамъ пришла фантазія испытать на мнѣ свой рыцарскій духъ. Я бы могъ отказать вамъ въ этомъ удовольствіи, да ужъ куда ни шло!

— Чувствительно вамъ обязанъ, отвѣтилъ Павелъ Петровичъ, — и могу теперь надѣяться, что вы примете мой вызовъ, не заставивъ меня прпѣгнуть къ паспѣственнымъ мѣрамъ.

— То-есть, говоря безъ алистиорій, къ этой палкѣ? Хладнокровно замѣтилъ Базаровъ. — Это совершенно справедливо. Вамъ нисколько не нужно оскорблять меня. Оно же и не совсемъ безопасно. Вы можете остаться джентльменомъ... Принимаю вашъ вызовъ тоже по джентльменски.

— Прекрасно, промолвилъ Павелъ Петровичъ, и поставилъ трость въ уголъ. — Мы сейчасъ скажемъ нѣ сколько словъ объ условіяхъ нашей души; но я сперва желалъ бы узнать, считаете ли вы нужнымъ прпѣгнуть къ формальности небольшой ссоры, которая могла бы служить предлогомъ моему вызову?

— Нѣ тъ, лучше безъ формальностей.

— Я самъ такъ думаю. Полагаю также неумѣстнымъ вникать въ настоящія причины нашегоъ столкновенія. Мы другъ друга терпѣть не можемъ. Чего больше?

— Чего же больше? повторилъ пронически Базаровъ.

— Что же касается до самыхъ условій поединка, то такъ какъ у насъ секундантовъ не будетъ. — Ибо гдѣ жъ ихъ взять?

— Пменно, гдѣ ихъ взять?

— То я имѣю честь предложить вамъ слѣдующее: драться завтра рано, положимъ, въ шесть часовъ, за рощей, на пистолетахъ; барьеръ въ десяти шагахъ....

176]

РОМАНЫ.

— Въ десяти шагахъ? это такъ; мы на это разстояніе ненавидимъ другъ друга.

— Можно и восемь, замѣтить Павелъ Петровичъ.

— Можно: отчего же!

— Стрѣлять два раза: а на всякій случай каждому положить себѣ въ карманъ письмецо, въ которомъ онъ самъ обвинить себя въ своей кончинѣ.

— Вотъ съ этимъ я несовѣмъ согласенъ, промолвилъ Базаровъ.—Немножко на французскій романъ сбивается, неправдоподобно что-то.

— Быть можетъ. Однако согласитесь, что непріятно подвергнуться подозрѣнію въ убійствѣ?

— Соглашаюсь. Но есть средство избѣгнуть этого грустнаго нареканія. Секундантовъ у насъ не будетъ, но можетъ быть свидѣтель.

— Кто именно, позвольте узнать?

— Да Петръ.

— Какой Петръ?

— Камердинеръ вашего брата. Онъ человекъ къ стоящій на высотѣ современного образованія, и исполнить свою роль со всѣмъ необходимымъ въ подобныхъ случаяхъ милѣе.

— Мнѣ кажется, вы шутите, милостивый государь.

— Нисколько. Обсудивши мое предложеніе, вы убѣдитесь, что оно исполнено здраваго смысла и простоты. Шила въ мѣшкѣ не утаишь, а Петра я берусь подготовить надлежащимъ образомъ и привести на мѣсто побоища.

— Вы продолжаете шутить, пропуснетъ, вставая со ступа, Павелъ Петровичъ.—Но послѣ любезной готовности, оказанной вамъ, я не пmingю права быть на васъ въ претензіи.... Или такъ, все устроено.... Кстати, пистолетовъ у васъ нѣтъ?

ОТЦЫ И ДЭТП.

[177]

— Откуда будутъ у меня пистолеты, Павелъ Петровичъ?
Я не воинъ.

— Въ такомъ случае предлагаю вамъ мои. Вы можете быть увѣрены, что вотъ уже пять лѣтъ какъ я не стрѣлялъ изъ нихъ.

— Это очень утѣшительное позвѣстіе.

Павелъ Петровичъ досталъ свою трость... — За симъ, милостивый государь, мнѣ остается только благодарить васъ и возвратить васъ вашимъ занятіямъ. Честь пмѣю кланяться.

— До пріятнаго свиданія, милостивый государь мой, промолвилъ Базаровъ, провожая гостя.

Павелъ Петровичъ вышелъ, а Базаровъ постоялъ передъ дверью и вдругъ воскликнулъ: „Фу ты, чортъ! какъ красиво, и какъ глупо! Экую мы комедію отломалъ! Ученыя собаки такъ на заднихъ лапахъ танцуютъ. А отказать было невозможно; вѣдь онъ меня, чего добраго, ударилъ бы, и тогда... (Базаровъ побтѣднѣлъ при одной этой мысли; вся его гордость такъ и поднялась на дыбы.) Тогда пришлось бы задушить его, какъ котенка“ Онъ возвратился къ своему микроскопу, но сердце у него распевелилось, и спокойствіе, необходимое для наблюденій, исчезло. „Онъ насъ увидѣлъ сегодня“, думалъ онъ, „но неужели жъ это онъ за брата такъ вступиліся? Да и что за важность, поцѣлуй? Тутъ что-нибудь другое есть. Ба! да не влюбленъ-ли онъ самъ? Разумѣется, влюбленъ: это ясно какъ день. Какой переплетъ, подумаешь!... Скверно!“ рѣшилъ онъ наконецъ: — „скверно, съ какой стороны ни посмотрі. Во-первыхъ, надо будетъ подставлять любъ, и во всякомъ случае уѣхать; а тутъ Аркадій... и эта божья коровка, Николай Петровичъ. Скверно. скверно“.

День прошелъ какъ-то особенно тихо и вяло. Овенички словно на свѣтѣ не бывало: она спидѣла въ своей комнаткѣ, какъ мышенокъ въ норкѣ. Николай Петровичъ имѣлѣ видъ

И. С. ТУРГЕНЕВЬ.—ТОМЪ И.

12

178]

РОМАНЫ.

озабоченный. Ему донесли, что въ его пшеницѣ, на кото-
рую онъ особенно надѣлся, показалась головня. Павелъ
Петровичъ подавлялъ всѣхъ, даже Прокофьича, своёю ле-
дениящею вѣжливостью. Базаровъ началъ-было письмо къ
отцу, да разорвалъ его и бросилъ подъ столъ. „Умру",
подумалъ онъ, „узнаютъ: да я не умру. Нѣтъ, я еще дол-
го на свѣтѣ маячить буду". Онъ велѣлъ Петру придти къ
нему на слѣдующій день чуть свѣтъ, для важнаго дѣла;
Петръ вообразилъ, что онъ хочетъ взять его съ собой въ
Петербургъ. Базаровъ легъ поздно. и всю ночь его мучили
безпорядочные сны.... Одинцова кружилась передъ нимъ,
она же была его мать, за ней ходила кошечка съ черными
усиками, и эта кошечка была Оевичка: а Павелъ Петро-
вичъ представлялся ему большимъ лѣсомъ, съ которымъ
онъ все-таки долженъ былъ драться. Петръ разбудилъ
его въ четыре часа; онъ тотчасъ одѣлся и вышелъ съ нимъ.

Утро было славное, свѣжее; маленькія, пестрыя тучки
стояли барашками на блѣдно-ясной лазури; мелкая роса
высыпала на листьяхъ и травахъ, блистала серебромъ на
паутинкахъ; влажная, темная земля, кавалось, еще хра-
нила румяный слѣдъ зари; со всего неба сыпались пѣсни
жаворонковъ. Базаровъ дошелъ до рощи, присѣлъ въ тѣ-
ни на опушку, и только тогда открылъ Петру, какой онъ
ждалъ отъ него услуги. Образованный лакей перепугался
на-смерть; но Базаровъ успокоилъ его увѣреніемъ, что
ему другого нечего будетъ дѣлать, какъ только стоять въ
отдаленіи да глядѣть, и что отвѣтственности онъ не под-
вергается никакой. — „А между тѣмъ“, прибавилъ онъ,
„подумай, какая предстоитъ тебя важная роль!" Петръ
развелъ руками, потупился, и весь зеленый, прислонился
къ березѣ.

Дорога изъ Марьина огнебала лѣсокъ: легкая пыль ле-
жала на ней, еще не тронутая со вчерашняго дня ни ко-
лесомъ, ни ногою. Базаровъ невольно посматривалъ вдоль

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[179

той дороги, рвалъ и кусалъ траву, а самъ все твердилъ
про себя: „Экая глупость!“ Утренній холодокъ заставилъ
его раза два вздрогнуть.... Петръ уныло взглянулъ на не-
го, но Базаровъ только усмѣхнулся: онъ не трусилъ.

Раздался тонотъ конскихъ ногъ по дорогѣ.... Мужикъ показался изъ-за деревьевъ. Онъ гналъ двухъ спутанныхъ лошадей поредъ собою и, проходя мимо Базарова, посмотрѣлъ на него какъ-то странно, не ломая шапки, чтобудимо смутило Петра, какъ недоброе предзнаменованіе.
„Вотъ этотъ тоже рано всталъ“, подумалъ Базаровъ, „да по крайней мѣрѣ за дѣломъ, а мы?“....

— Кажись, они идутъ-съ, шеннулъ вдругъ Петръ.

Базаровъ поднялъ голову и увидалъ Павла Петровича.
Одѣтый въ легкій клѣтчатый пиджакъ и бѣлые, какъ снѣгъ,
панталоны, онъ быстро шелъ по дорогѣ; подъ мышкой онъ
несъ ящикъ, завернутый въ зеленое сукно.

— Извините, я, кажется, заставилъ васъ ждать, промолвилъ онъ, кланяясь сперва Базарову, потомъ Петру, въ которомъ онъ въ это мгновеніе уважалъ нѣчто въ родѣ секунданта. — Я не хотѣлъ будить моего камердинера.

— Ничего-съ, отвѣтилъ Базаровъ, „мы сами только-что пришли.

— А! тѣмъ лучше! — Павелъ Петровичъ оглянулся кругомъ. — Никого не видать, никто не помѣшаетъ.... Мы можемъ приступить?

— Приступимъ.

— Новыхъ объясненій вы, я полагаю, не требуете?

— Не требую.

— Угодно вамъ заряжать? спросилъ Павелъ Петровичъ,
вынимая изъ ящика пистолеты.

— Нѣтъ; заряжайте вы, а я шаги отмѣривать стану.
Ноги у меня длиннѣе, прибавилъ Базаровъ съ усмѣшкой. —
Разъ, два, три....

*

180]

РОМАНЫ.

— Евгеній Васильевичъ, съ трудомъ пролепеталъ Петръ (онъ дрожалъ, какъ въ лихорадкѣ), воля ваша, я отойду.

— Четыре... пять... Отойди, братецъ, отойди: можешь даже за дерево стать и уши заткнуть, только глазъ не закрывай; а повалится кто, бѣги подымать. Шесть... семь... восемь... —Базаровъ остановился. — Довольно? промолвилъ онъ, обращаясь къ Павлу Петровичу; — или еще два шага накинуть?

— Какъ угодно, проговорилъ тотъ, заколачивая вторую пулю.

— Ну, накинемъ еще два шага. — Базаровъ провелъ носкомъ сапога черту по землѣ. — Вотъ и барьеръ. А кстати: на сколько шаговъ каждому изъ насъ отъ барьеру отойдти? Это тоже важный вопросъ. Вчера объ этомъ не было дискуссіи.

— Я полагаю, на десять, отвѣтилъ Павелъ Петровичъ, подавая Базарову оба пистолета. — Соблаговолите выбрать.

— Соблаговоляю. А согласитесь, Павелъ Петровичъ, что поединокъ нашъ необычаенъ до смѣшного. Вы посмотрите только на физіономію нашего секунданта.

— Вамъ все желательно шутить, отвѣтилъ Павелъ Петровичъ. — Я не отрицаю странности нашего поединка, но я считаю долгомъ предупредить васъ, что я намѣренъ праться серіозно. A bon entendeur, salut!

— О! я не сомнѣваюсь въ томъ, что мы рѣшились испытывать другъ друга; но почему же не посмѣяться и не соединить utile dulci? Такъ-то: вы мнѣ по-французски, а я вамъ по-латыни.

— Я буду драться серіозно, повторилъ Павелъ Петровичъ, и отправился на свое мѣсто. Базаровъ стъ своей стороны отсчитать десять шаговъ отъ барьера и останोлся.

— Вы готовы? спросилъ Павелъ Петровичъ.

— Совершенно.

отцы и дѣти.

[181]

— Можемъ сходиться.

Базаровъ тихонько двинулся впередъ, и Павелъ Петровичъ пошелъ на него, заложивъ лѣвую руку въ карманъ и постепенно поднимая дуло пистолета... „Онъ мнѣ принямо въ носъ цѣлить“, подумалъ Базаровъ, „и какъ щурится старательно, разбойникъ! Однако это непріятное ощущение. Стану смотрѣть на цѣдочку его часовъ...“ Что-то рѣзко зыкнуло около самаго уха Базарова, и въ тоже мгновенье раздался выстрѣлъ.— „Слышалъ, стало быть ничего“, успѣло мелькнуть въ его головѣ. Онъ ступилъ еще разъ и, не цѣясь, подавилъ пружинку.

Павелъ Петровичъ дрогнулъ слегка и хватился рукою за ляжку. — Струйка крови потекла по его бѣлымъ панталонамъ.

Базаровъ бросилъ пистолетъ въ сторону и приблизился къ своему противнику. — Вы ранены? промолвилъ онъ.

— Вы имѣли право подозвать меня къ барьеру, проговорилъ Павелъ Петровичъ, — а это пустяки. По условію, каждый имѣетъ еще по одному выстрѣлу.

— Ну, извините, это до другого раза, отвѣчалъ Базаровъ и обхватилъ Павла Петровича, который начиналъ блѣднѣть. — Теперь я уже не дуэлистъ, а докторъ, и прежде всего долженъ осмотрѣть вашу рану. Петръ! поди сюда, Петръ! куда ты спрятался?

— Все это вздоръ... Я не нуждаюсь ни въ чьей помощи, промолвилъ съ разстановкой Павелъ Петровичъ, и... надо... опять... — Онъ хотѣлъ было дернуть себя за усъ, но рука его ослабѣла, глаза закатились, и онъ лишился чувствъ.

— Вотъ новость! Обморокъ! Съ чего бы! невольно воскликнулъ Базаровъ, опуская Павла Петровича на траву. — Посмотримъ, что за штука? — Онъ вынулъ платокъ, отеръ кровь, пощупалъ вокругъ раны... „Кость цѣла“, бормоталъ онъ сквозь зубы. — „Пуля прошла неглубоко“

182]

РОМАНЫ.

насквозь, одинъ мускуль, vastus externus, задѣть. Хоть
пляши черезъ три недѣли!... А, обморокъ! Охъ, ужъ эти
мнѣ нервные люди! Вишь, кожа-то какая тонкая".

Убиты-съ? прошелестилъ за его спиной трепетный го-
лось Петра.

Базаровъ оглянулся.—Ступай за водой поскорѣе. бра-
тецъ, а онъ насъ съ тобой еще переживетъ.

Но усовершенствованный слуга, казалось, не понималъ
его словъ и не двигался съ мѣста. Павелъ Петровичъ мед-
ленно открылъ глаза. „Кончается!“ шепнулъ Петръ и на-
чалъ креститься.

— Вы правы.... Экая гупая физіономія! проговорилъ
съ насильственною улыбкой раненый дкентльменъ.

— Да ступай же за водой, чортъ! крикнулъ Базаровъ.

— Не нужно.... Это былъ минутный vertige.... Помо-
гите мнѣ сѣсть.... вотъ такъ.... Эту царапину стоптъ
только чѣмъ небудь прихватить, и я дойду домой пѣш-
комъ, а не то можно дрожки за мной прислать. Дуэль,
если вамъ угодно, не возобновляется. Вы поступили бла-
городно.... сегодня, сегодня—замѣьте.

— О прошломъ вспоминать незачѣмъ, возразилъ База-
ровъ,—а что касается до будущаго, то о немъ тоже не
стоптъ голову ломать, потому что я намѣренъ немедленно
улизнуть. Дайте, я вамъ перевяжу теперь ногу: рана
ваша — не опасная, а все лучше остановить кровь. Но
сперва необходимо этого смертнаго привести въ чувство.

Базаровъ встряхнулъ Петра за воротъ и послалъ его за
дрожками.

— Смотри, брата не испугай, сказалъ ему Павелъ Пе-
тровичъ,—не вздумай ему докладывать.

Петръ помчался: а пока онъ бѣгалъ за дрожками, оба
противника сидѣли на земѣ и молчали. Павелъ Петро-
вичъ старался не глядѣть на Базарова; помприться съ
нимъ онъ все-таки не хотѣлъ; онъ стыдился своей занос-

отцы и дѣти.

[183]

чивости, своей неудачи, стыдился всего затѣяннаго пьѣ
дѣла, хотя и чувствовалъ, что болѣе благопріятнымъ об-
разомъ оно кончиться не могло. „Не будетъ по крайней
мѣрѣ здѣсь торчать“, успокоивалъ онъ себя: „и на томъ
спасибо“ Молчаніе длилось, тяжелое и неловкое. Обоимъ
было не хорошо. Каждый изъ нихъ сознавалъ, что другой
его понимаетъ. Друзьямъ это сознаніе пріятно, и весьма
непріятно недругамъ, особенно когда нельзя ни объяс-
ниться, не разойдись.

— Не тую ли я завязалъ вамъ ногу? спросилъ нако-
нецъ Базаровъ.

— Нѣтъ, ничего, прекрасно, отвѣчалъ Павелъ Петро-
вичъ и, погодя немного, прибавилъ: — брата не обма-
нешь, надо будетъ сказать ему, что мы повздорили пять--six политики.

— Очень хорошо, промолвилъ Базаровъ.—Вы можете сказать, что я бранилъ всѣхъ англомановъ.

— И прекрасно. Какъ вы полагаете, чтѣ думаетъ те-
перѣ о насъ этотъ человѣкъ? продолжалъ Павелъ Петро-
вичъ, указывая на того самаго мужика, который за нѣ-
сколько минутъ до дуэли прогналъ мином Базарова спутан-
ныхъ лошадей и, возвращаясь назадъ по дорогѣ, „забо-
чилъ“ и снялъ шапку при видѣ „господъ“.

— Кто лѣ его знаетъ! отвѣтилъ Базаровъ: — всего вѣ-
роятнѣе, что ничего не думаетъ. — Русскій мужикъ — это
тотъ самый таинственный незнакомецъ, о которомъ нѣког-
да такъ много толковала госпожа Раткійффъ. Кто его пой-
метъ! Онъ самъ себя не понимаетъ.

— А! вотъ вы какъ! началъ было Павелъ Петровичъ,
и вдругъ воскликнулъ: — посмотрите, чтѣ вашъ глупецъ
Петръ надѣлалъ! Вѣдь братъ сюда скажетъ!

Базаровъ обернулся и увидѣлъ блѣдное лицо Николая
Петровича, сидѣвшаго на дрожкахъ. Онъ соскочилъ съ
нихъ, прежде нежелѣ онѣ остановился, и бросился къ

184]

РОМАНЫ.

брату. — Что это значитъ? проговорилъ онъ взволнован-
нымъ голосомъ: — Евгеній Васильичъ, помилуйте, что это
такое?

— Ничего, отвѣчалъ Павель Петровичъ, — напрасно
тебя потребовали. Мы немножко повздорили съ господи-
номъ Базаровымъ, и я за это немножко поплатился.

— Да изъ-за чего все вышло, ради Бога?

— Какъ тебя сказать? Господинъ Базаровъ непочти-
тельно отозвался о сэръ Робертѣ Пилѣ. Спѣшу приба-
вить, что во всемъ этомъ виноватъ одинъ я, а господинъ
Базаровъ вельмѣ себя绝лично. Я его вызвалѣ.

— Да у тебя кровь, помилуй!

— А ты полагалъ, у меня вода въ жилахъ? Но мнѣ
это кровопусканіе даже полезно. Не правда ли, докторъ?
Помоги мнѣ сѣсть на дрожки, и не предавайся меланхо-
лии. Завтра я буду здоровъ. Вотъ такъ; прекрасно. Тро-
гай, кучеръ.

Николай Петровичъ пошелъ за дрожками: Базаровъ
остался-было назад....

— Я долженъ васъ просить заняться братомъ, сказалъ
ему Николай Петровичъ, — пока намъ изъ города приве-
зутъ другого врача.

Базаровъ молча наклонилъ голову.

Часъ спустя, Павель Петровичъ уже лежалъ въ посте-
лѣ съ искусно забинтованною ногой. Весь домъ переполо-
шился: Овеничкѣ сдѣлалось дурно. Николай Петровичъ
втихомолку ломалъ себѣ руки, а Павелъ Петровичъ смѣ-
ялся, шутилъ, особенно съ Базаровымъ; надѣлѣ тонкую
батистовую рубашку, щегольскую утреннюю курточку и
феску, не позволилъ опускать шторы оконъ, и забавно
жаловался на необходимость воздержаться отъ пищи.

Къ ночи съ нимъ однако сдѣлался жаръ: голова у него
заболѣла. Явился докторъ изъ города. (Николай Петро-
вичъ не послушался брата, да и самъ Базаровъ этого не

отцы и деди.

[185]

желалъ; онъ цѣлый день сидѣлъ у себя въ комнатѣ, весь
желтый и злой, и только на самое короткое время забѣ-
галъ къ большому; раза два ему случилось встрѣтиться съ
Өеничкой, но она съ ужасомъ отъ него отскакивала).
Новый докторъ посовѣтовалъ прохладительныя питья, а
вирочемъ подтвердилъ увѣренія Базарова, что опасности
не предвидится никакой. Николай Петровичъ сказалъ ему,
что братъ самъ себя поранилъ по неосторожности, на
чтo докторъ отвѣчалъ: „гм“! — но получивъ тутъ же въ
руку 25 рублей серебромъ, промолвилъ: „Скажите! это
часто случается, точно“.

Никто въ домѣ не ложился и не раздѣвался. Николай
Петровичъ то-и-дѣло входилъ на цыпочкахъ къ брату, и
на цыпочкахъ выходилъ отъ него: тотъ забывался, слегка
охалъ, говорилъ ему по-французски: „couchez-vous“ — и
просилъ пить. Николай Петровичъ заставилъ разъ Өенич-
ку поднести ему стаканъ лимонаду; Павелъ Петровичъ
посмотрѣлъ на нее пристально, и выпилъ стаканъ до дна.
Къ утру жартъ немного усилился, показался легкій бредъ.
Сперва Павелъ Петровичъ произносилъ несвязныя слова;
потомъ онъ вдругъ открылъ глаза и, увидавъ возлѣ своей
постели брата, заботливо наклонившагося надъ нимъ, про-
молвилъ:—А не правда ли, Николай, въ Өеничкѣ есть что-
то общее съ Нелли?

— Съ какою Нелли, Паша?

— Какъ это ты спрашиваешь? Съ княгинею Р....
Особенно въ верхней части лица. C'est de la même famille.

Николай Петровичъ ничего не отвѣчалъ, а самъ про се-
бя подивился живучести старыхъ чувствъ въ человѣкѣ.
„Вотъ когда всплыло“, подумалъ онъ.

— Ахъ, какъ я люблю это пустое существо! просто-
налъ Павелъ Петровичъ, тоскиво закидывая руки за го-
лову. — Я не потерплю. чтобы какой-нибудь наглецъ по-

186]

РОМАНЫ.

смѣлъ коснуться.... лепеталъ онъ нѣсколько мгновеній
спустя.

Николай Петровичъ только вздохнулъ; онъ и не подо-
зрѣвалъ, къ кому относились эти слова.

Базаровъ явился къ нему на другой день, часовъ въ во-
семь. Онъ успѣлъ уже уложиться и выпустить на волю
всѣхъ своихъ лягушекъ, насѣкомыхъ и птицъ.

— Вы пришли со мной проститься? проговорилъ Николай Петровичъ, поднимаясь ему на встрѣчу.

— Точно такъ-съ.

— Я васъ понимаю, и одобряю васъ вполне. Мой обѣд-
ный братъ, конечно, виноватъ: за то онъ и наказанъ. Онъ
мнѣ самъ сказалъ, что поставилъ васъ въ невозможность
иначе дѣйствовать. Я вѣрю, что вамъ нельзя было избѣг-
нуть этого поединка, который.... который до нѣкоторой
степени объясняется однимъ лишь постояннымъ антаго-
низмомъ вашихъ взаимныхъ воззрѣній. (Николай Петро-
вичъ путался въ своихъ словахъ). Мой братъ—человѣкъ
прежняго закала, вспыльчивый и упрямый.... Слава Богу,
что еще такъ кончилось. Я принялъ всѣ нужныя мѣры къ
избѣжанію огласки....

— Я вамъ оставлю свой адресъ на случай, если вый-
детъ исторія, замѣтилъ небрежно Базаровъ.

— Я надѣюсь, что никакой исторіи не выйдетъ, Евге-
ній Васильичъ.... Мне очень жаль, что ваше пребываніе
въ моемъ домѣ получило такое.... такой конецъ. Мне это
тѣмъ огорчительнѣе, что Аркадій....

— Я, должно быть, съ нимъ увижусь, возразилъ База-
ровъ, въ которомъ всякаго рода „объясненія“ и „изъ-
явленія“ постоянно возбуждали нетерпѣливое чувство: —
въ противномъ случае, прошу васъ поклониться ему отъ
меня и принять выраженіе моего сожалѣнія.

— И я прошу.... отвѣтилъ съ поклономъ Николай Пет-
ровичъ. Но Базаровъ не дождался конца его фразы и вы-
шелъ.

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[187]

Узнавъ объ отъѣздѣ Базарова, Павелъ Петровичъ пожелалъ его видѣть и пожалъ ему руку. Но Базаровъ и тутъ остался холоденъ какъ ледѣ: онъ понималъ, что Павлу Петровичу хотелось повеликодушничать. Съ Өеничкой ему не удалось проститься: онъ только переглянулся съ нею изъ окна. Ея лицо показалось ему печальнымъ. „Пропадетъ, пожалуй!“ сказалъ онъ про себя... „Ну, выдерется какъ нибудь!“—За то Петръ расчувствовался до того, что плакалъ у него на плечѣ, пока Базаровъ не охладилъ его вопросъ: „Не на мокромъ ли мѣстѣ у него глаза?“ а Дуняша принуждена была убѣжать въ рощу, чтобы скрыть свое волненіе. Виновникъ всего этого горя взобрался на телѣгу, закурилъ сигару, и когда на четвертой верстѣ, при поворотѣ дороги, въ послѣдній разъ предстала его глазамъ развернутая въ одну линію Кирсановская усадьба съ своимъ новымъ господскимъ домомъ, онъ только сплюнулъ, и пробормотавъ: „барчуки проклятые“, плотнѣ завернулся въ шинел.

Павлу Петровичу скоро полегчило; но въ постели пришлось ему пролежать около недѣли. Онъ переносилъ свой, какъ онъ выражался, пленно довольно терпѣливо, только ужъ очень возился съ туалетомъ и все приказывалъ курить одеколономъ. Николай Петровичъ читалъ ему журналы; Өеничка ему прислуживала попрежнему, приносила бульонъ, лимонадъ, яйца въ смятку, чай: но тайный ужасъ овладѣвать ею каждый разъ, когда она входила въ его комнату. Неожиданный поступокъ Павла Петровича запугалъ всѣхъ людей въ домѣ, а ее больше всѣхъ: одинъ Прокофьпчъ не смутился и толковалъ, что и въ его время господа дирывались, „только благородные господа между собою, а этакихъ прощалыгъ они бы за грубость на комюнкѣ отодрать величи“.

Совѣсть почти не упрекала Өеничку: но мысль о настоящей причинѣ ссоры мучила ее по временамъ; да и Павелъ

188]

РОМАНЫ.

Петровичъ глядѣлъ на нее такъ странно.... такъ, что она, да-
же обернувшись къ нему спиною, чувствовала на себѣ его
глаза. Она похудѣла отъ непрестанной внутренней трево-
ги и, какъ водится, стала еще милѣй.

Однажды—дѣло было утромъ — Павелъ Петровичъ хо-
рошо себя чувствовалъ и перешелъ съ постели на диванъ,
а Николай Петровичъ, освѣдомившись объ его здоровьи,
отлучился на гумно. Оценика принесла чашку чаю и, по-
ставивъ ее на столикъ, хотѣла было удалиться. Павелъ
Петровичъ ее удержалъ.

— Куда вы такъ спѣшите, Оедосья Николаевна, на-
чалъ онъ,— развѣ у васъ дѣло есть?

— Нѣтъ-съ..... Нужно тамъ чай разливать.

— Дуняша это безъ васъ сдѣлаетъ; посидите немнож-
ко съ больнымъ человекомъ. Кстати, мнѣ нужно погово-
рить съ вами.

Оценика молча присѣла на край кресла.

— Послушайте, промолвилъ Павелъ Петровичъ, и по-
дергалъ свои усы,— я давно хотѣлъ у васъ спросить: вы
какъ будто меня боитесь?

— Я-съ?....

— Да. вы. Вы на меня никогда не смотрите, точно у
васъ совѣсть не чиста.

Оценика покрасилась, но взглянула на Павла Петрови-
ча. Онъ показался ей какимъ-то страннымъ, и сердце у
ней тихонько задрожало.

— Вѣдь у васъ совѣсть чиста? спросилъ онъ ее.

— Отчего же ей не быть чистою? шепнула она.

— Мало ли отчего! Впрочемъ, передъ кѣмъ можете вы
быть виноватою? Передо мной? Это не вѣроятно. Передъ
другами лицами здѣсь въ домѣ? Это тоже дѣло несбыточ-
ное. Развѣ передъ братомъ? Но вѣдь вы его любите?

отцы и дѣти.

[189]

— Люблю.

— Всей душой, всѣмъ сердцемъ?

— Я Николая Петровича всѣмъ сердцемъ люблю.

— Право? Посмотрите-ка на меня, Өеничка (онъ въ первый разъ такъ называю ее...) Вы знаете — большой грѣхъ лгать!

— Я не лгу, Павелъ, Петровичъ. Мнѣ Николая Петровича не любить, да послѣ этого мнѣ и жить не надо.

— И ни на кого вы его не промѣняете?

— На кого жъ могу я его промѣнять?

— Мало ли на кого! Да вотъ хоть бы на этого господа, что отсюда уѣхалъ.

Өеничка встала. — Господи Боже мой, Павелъ Петровичъ, за что вы меня мучите? Что я вамъ сдѣлала? Какъ это можно такое говорить?....

— Өеничка, промолвилъ печальнымъ голосомъ Павелъ Петровичъ: вѣдь я видѣлъ....

— Что вы видѣли-съ?

— Да тамъ.... въ бесѣдкѣ.

Өеничка зардѣлась вся до волосъ и до ушей. — А чѣмъ же я тутъ виновата? произнесла она съ трудомъ.

Павелъ Петровичъ приподнялся. — Вы не виноваты? Нѣтъ? Нисколько?

— Я Николая Петровича одного на свѣтѣ люблю, и вѣкъ любить буду! проговорила съ внезапною сплой Өеничка, между тѣмъ какъ рыданья такъ и поднимали ея горло:—а что вы видѣли, такъ я на страшномъ судѣ скажу, что вины моей въ томъ нѣтъ, и не было, и ужъ лучше мнѣ умереть сейчасъ, коли меня въ такомъ дѣлѣ подозрѣвать могутъ, что я передъ моимъ благодарѣтелемъ, Николаемъ Петровичемъ....

Но тутъ голосъ измѣниłѣ ей, и въ тоже время она почувствовала, что Павелъ Петровичъ ухватился и стиснулъ ея руку.... Она посмотрѣла на него, и такъ и окаменѣ-

190]

РОМАНЫ.

ла. Онъ сталъ еще блѣднѣе прежняго; глаза его блистали,
и чтó всего было удивительнѣе, тяжелая, одинокая слеза
катилась по его щекѣ.

— Оеничка! сказалъ онъ какимъ-то чуднымъ шопо-
томъ: — любите, любите моего брата! Онъ такой добрый,
хорошій человѣкъ! Не измѣняйте ему ни для кого на свѣ-
тѣ, не слушайте ничьихъ рѣчей! Подумайте, чтó можетъ
быть ужаснѣе, какъ любить и не быть любимымъ! Не по-
кидайте никогда моего бѣднаго Николая!

Глаза высохли у Оенички, и страхъ ея прошелъ, — до
того велико было ея изумленіе. Но чтó стало съ ней,
когда Павелъ Петровичъ, самъ Павелъ Петровичъ при-
жалъ ея руку къ своимъ губамъ, и такъ и приникъ къ
ней, не цѣлуя ея и только изрѣдка судорожно вздыхая....

„Господи“, подумала она, „ужъ не припадокъ ли съ
нимъ“?....

А въ это мгновеніе цѣлая погибшая жизнь въ немъ
трепетала.

Лѣстница заскрипѣла подъ быстрыми шагами.... Онъ
оттолкнулъ ее отъ себя прочь, и откинулся головой на
подушку. Дверь растворилась, — и веселый, свѣхій, ру-
мяный, появился Николай Петровичъ. Митя, такой же
свѣжій и румяный, какъ и отецъ, подпрыгивалъ въ одной
рубашечкѣ на его груди, цѣпляясь голыми ножками за
большія пуговицы его деревенскаго пальто.

Оеничка такъ и бросилась къ нему и, обвивъ руками
и его, и сына, припала головой къ его плечу. Николай
Петровичъ удивился: Оеничка, застѣнчивая и скромная,
никогда не ласкалась къ нему въ присутствіи третьяго
лица.

— Что съ тобой? промолвилъ онъ и, глянувъ на брата,
передалъ ей Митю. — Ты не хуже себя чувствуешь? спро-
силъ онъ, подходя къ Павлу Петровичу.

отцы и деди.

[191]

Тотъ уткнулъ лицо въ батистовый платокъ. — Нѣтъ.... такъ.... ничего.... Напротивъ, мнѣ гораздо лучше.

— Ты напрасно поспѣшилъ перейдти на диванъ. Ты куда? прибавилъ Николай Петровичъ, оборачиваясь къ Өнинскѣ; но та уже захлопнула за собою дверь.—Я было принесъ показать тебя моего богатыря; онъ соскучился по своемъ дядѣ. Зачѣмъ это она унесла его? Однако, что съ тобой? Произошло у васъ тутъ что нибудь, что ли?

— Братъ! торжественно проговорилъ Павелъ Петровичъ.

Николай Петровичъ дрогнулъ. Ему стало жутко, онъ самъ не понималъ—почему.

— Братъ, повторилъ Павелъ Петровичъ, — дай мнѣ слово исполнить одну мою просьбу.

— Какую просьбу? Говори.

— Она очень важна; отъ нея, по моимъ понятіямъ, за виситъ все счастье твоей жизни. Я все это время много размышлялъ о томъ, что я хочу теперь сказать тебя.... Братъ, исполни обязанность твою, обязанность честнаго и благороднаго человѣка, прекрати соблазнъ и дурной при- мѣръ, который подается тобою, лучшимъ изъ людей!

— Что ты хочешь сказать, Павелъ?

— Женись на Өеничкѣ.... Она тебя любитъ; она—мать твоего сына.

Николай Петровичъ отступилъ на шагъ и всплеснулъ руками.—Ты это говоришь, Павелъ? ты, котораго я счи- талъ всегда самымъ непреклоннымъ противникомъ подоб- ныхъ браковъ! Ты это говоришь! Но развѣ ты не знаешь, что единственно изъ уваженія къ тебя я не исполнилъ того, что ты такъ справедливо назвалъ моимъ долгомъ!

— Напрасно якъ ты уважалъ меня въ этомъ случаѣ, возразилъ съ унылою упюкою Павелъ Петровичъ.—Я на- чинаю думать, что Базаровъ былъ правъ, когда упрекалъ меня въ арпстократизмѣ. Нѣтъ, милый братъ, полно намъ ломаться и думать о свѣтѣ: мы люди уже старые и смир-

192]

РОМАНЫ.

ные; пора намъ отложить въ сторону всякую суету. Имен-
но, какъ ты говоришь, станемъ исполнять нашъ долгъ; и
посмотри, мы еще и счастье получимъ въ придачу.

Николай Петровичъ бросился обнимать своего брата.

— Ты мнѣ окончательно открылъ глаза! воскликнулъ
онъ. Я не даромъ всегда утверждалъ, что ты самый доб-
рый и умный человѣкъ въ мірѣ; а теперь я вижу, что ты
такой же благоразумный, какъ и великодушный.

— Тише, тише, перебилъ его Павелъ Петровичъ. — Не
развереди ногу твоего благоразумнаго брата, который подъ
пятьдесятъ лѣтъ дрался на дуэли, какъ прапорщикъ. Итакъ,
это дѣло рѣшеное: Оеничка будетъ моею.... belle-soeur.

— Дорогой мой Павелъ! Но что скажетъ Аркадій?

— Аркадій? онъ восторжествуетъ, помилуй! Бракъ не
въ его принсипахъ, за то чувство равенства будетъ въ
немъ польщено. Да и дѣйствительно, чтó за касты au dix-
neuvième siècle?

— Ахъ, Павелъ, Павелъ! дай мнѣ еще разъ тебя поцѣ-
ловать. Не бойся, я осторожно.

Братья обнялись.

— Какъ ты полагаешь, не объявить ли ей твое намѣре-
ніе теперь же? спросилъ Павелъ Петровичъ.

— Къ чему спѣшить? возразилъ Николай Петровичъ. —
Развѣ у васъ былъ разговоръ?

— Разговоръ у насъ? Quelle idée!

— Ну, и прекрасно. Прежде всего выздоравливаю, а
это отъ насъ не уйдетъ, надо подумать хорошенько, соо-
образить....

— Но вѣдь ты рѣшился?

— Конечно рѣшился, и благодарю тебя отъ души. Я теперь тебя оставлю; тебя надо отдохнуть; всякое волненіе тебя вредно.... Но мы еще потолкуемъ. Засни, душа моя, и дай Богъ тебя здоровья!

„За чтó онъ меня такъ благодарить?“ подумалъ Павелъ

облѣзны.

[193]

Петровичъ, оставшись одинъ. „Какъ будто это не отъ него
зависѣло! А я, какъ только онъ женится, уѣду куда-ни-
будь подальше, въ Дрезденъ или во Флоренцію, п буду
тамъ жить, пока околью“.

Павелъ Петровичъ помочилъ себѣ лобъ одеколономъ и
закрылъ глаза. Освѣщенная яркимъ дневнымъ свѣтомъ,
его красивая, исхудалая голова лежала на обѣлой подуш-
кѣ, какъ голова мертвеца.... Да онъ и былъ мертвецъ.

XXV.

Въ Нпкольскомъ, въ саду, въ тѣни высокаго ясеня, сн-
дѣшь на дерновой скамейкѣ Катя съ Аркадіемъ; на землѣ,
возлѣ нихъ, помѣстилась Фифи, придавъ своему длинному
тѣлу тотъ изящный поворотъ, который у охотниковъ слы-
ветъ „русачьей полежкой“. И Аркадій, и Катя молчали;
онъ держалъ въ рукахъ полураскрытую книгу, а она вы-
бирала изъ корзинки оставшіяся въ ней крошки обѣлаго
хлѣба, и бросала ихъ небольшой семейкѣ ворообьевъ, ко-
торые, съ свойственной имъ труслѣвою дерзостью, пры-
гали и чтиралиш у самыхъ ея ногъ. Слабый вѣтеръ, ше-
веля въ листьяхъ ясеня, тихонько двигалъ взадъ и впередъ,
и по темной дорожкѣ, и по желтой спинѣ Фифи, блѣдно-
золотыя нятна свѣта; ровная тѣнь обливала Аркадія п
Катю; только изрѣдка въ ея волосахъ закигалась яркая
полоска. Они молчали оба; но именно въ томъ, какъ они
молчали, какъ они сидѣли рядомъ, сказывалось довѣрчшвое
сольшеніе: каждый изъ нихъ какъ будто и не думалъ о
своемъ сосѣдѣ, а втайне радовался его блзости. П лица
ихъ измѣнились съ тѣхъ поръ, какъ мы ихъ видѣли въ
послѣдній разъ: Аркадій кавался спокойнѣе, Катя ожив-
леннѣе, смѣлѣй.

— Не находитe ли вы, началъ Аркадій, что ясень по-
русски очень хорошо названъ: ни одно дерево такъ легко
и ясно не сквозить на воздухѣ, какъ онъ.

И. С. ТУРГЕПЕВЪ.—ТОМЪ П.

13

194]

РОМАНЫ.

Катя подняла глаза кверху и промолвила: „да“, а Ар-
кадій подумалъ: „вотъ эта не упрекаетъ меня за то, что
я красиво выражаюсь“.

— Я не люблю Гейне, заговорила Катя, указывая гла-
зами на книгу, которую Аркадій держалъ въ рукахъ: —
ни когда онъ смѣется, ни когда онъ плачетъ: я его люблю,
когда онъ задумчивъ и груститъ.

— А мнѣ нравится, когда онъ смѣется, замѣтилъ Ар-
кадій.

— Это въ васъ еще старые слѣды вашего сатириче-
скаго направленія... (Старые слѣды! подумалъ Аркадій—
если объ Базаровъ это слышалъ!) Погодите, мы васъ пере-
дѣ лаемъ.

— Кто меня передѣ лаетъ? Вы?

— Кто? — сестра; Порфирій Платонович, съ которымъ
вы уже не ссоритесь; тетушка, которую вы третьяго дня
проводили въ церковь.

— Не могъ же я отказаться! А чтó касается до Анны
Сергѣевны, она сама, вы помните, во многомъ соглашалась
съ Евгеніемъ.

— Сестра находилась тогда подъ его вліяніемъ, такъ же
какъ и вы.

— Какъ и я! Развѣ вы замѣчаете, что я уже освободил-
ся изъ-подъ его вліянія?

Катя промолчала.

— Я знаю, продолжалъ Аркадій, — онъ вамъ никогда
не нравился.

— Я не могу судить о немъ.

— Знаете ли чтó, Катерина Сергѣевна? Всякій разъ,
когда я слышу этотъ отвѣтъ, я ему не вѣрю... Нѣтъ та-
кого человѣка, о которомъ каждый изъ насъ не могъ бы
судить! Это просто отговорка.

— Ну, такъ я вамъ скажу, что онъ... не то, что мнѣ

ОТЦЫ И ДЭТП.

[195

не правится, а я чувствую, что и онъ мнѣ чужой, и я ему
чужая.... да и вы ему чужой.

— Это почему?

— Какъ вамъ сказать.... Онъ хищный, а мы съ вамъ
ручные.

— И я ручной?

Катя кинула головой.

Аркадій почесалъ у себя за ухомъ.— Послушайте, Ка-
терина Сергѣевна: вѣдь это въ сущности обидно.

— Развѣ вы хотѣли бы быть хищнымъ?

— Хищнымъ пѣтъ, но сильнымъ, энергическимъ.

— Этого не пльзя хотѣть.... Вотъ вашъ пріятель этого и
не хочетъ, а въ немъ это есть.

— Гм! Такъ вы полагаете, что онъ имѣлъ большое влія-
ніе на Анну Сергѣевну?

— Да. Но надъ ней никто долго взять верхъ не можетъ,
прибавила Катя вполголоса.

— Почему вы это думаете?

— Она очень горда.... я не то хотѣла сказать.... она
очень дорожитъ своею независимостью.

— Кто же ею не дорожитъ? спросилъ Аркадій, а у са-
мого въ умѣ мелькнуло: „на что она?“ „На что она?“
мелькнуло и у Кати. Молодымъ людямъ, которые часто и
дружелюбно сходятся, безпрестанно приходятъ одинъ и тѣ
же мыс.ш.

Аркадій улыбнулся и, слегка придвинувшись къ Катѣ,
промолвилъ шопотомъ: —Сознайтесь, что вы немножко ея
Бонтесь.

— Кого?

— Ея, значительно повторилъ Аркадій.

— А вы? въ свою очередь спросила Катя.

— И я; замѣьте, я сказалъ: и я.

Катя погрозила ему пальцемъ. — Это меня удивляетъ,
начала она: — никогда сестра такъ не была расположена

*

196]

РОМАНЫ.

къ вамъ, какъ именно теперь; гораздо больше, чѣмъ въ
первый вашъ прѣздѣ.

— Вотъ какъ!

— А вы этого не замѣтили? Васъ это не радуетъ?

Аркадій задумался.

— Чѣмъ я могъ васлужить благоволеніе Анны Сергѣев-
ны? Ужъ не тѣмъ ли, что привезъ ей письма вашей ма-
тушки?

— II этимъ, и другія есть причины, которыхъ я не
скажу.

— Это почему?

— Не скажу.

— О! я знаю: вы очень упрямы.

— Упряма.

— II наблюдательны.

Катя посмотрѣла съ боку на Аркадія. — Можетъ быть;
васъ это сердитъ? О чемъ вы думаете?

— Я думаю о томъ, откуда могла прийти вамъ эта на-
блюдательность, которая действительно есть въ васъ. Вы
такъ пугливы, недовѣрчивы; всѣхъ чуждаетесь....

— Я много жила одна; поневолѣ размышлять станешь.
Но развѣ я всѣхъ чуждаюсь?

Аркадій бросилъ признательный взглядъ на Катю.

— Все это прекрасно, продолжалъ онъ, — но люди въ
вашемъ положеніи, я хочу сказать съ вашимъ состояні-
емъ, рѣдко владѣютъ этимъ даромъ; до нихъ, какъ до ца-
рей, пистинѣ трудно дойдти.

— Да вѣдь я не богатая.

Аркадій изумился и не сразу понялъ Катю. „И въ са-
момъ дѣлѣ, имѣніе-то все сестрино!“ пришло ему въ го-
лову; эта мысль ему не ошла непріятна. — Какъ вы это
хорошо сказали! промолвилъ онъ.

— А что?

— Сказали хорошо; просто, не стыдясь и не рисуясь.

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

197

Кстати: я воображаю, въ чувствѣ человека, который знаетъ и говоритъ, что онъ бѣденъ, должно быть что-то особенное, какое-то своего рода тщеславіе.

— Я ничего этого не испытала, по милости сестры; я упомянула о своемъ состояніи только потому, что къ слову пришлось.

— Такъ: по сознайтесь, что и въ васъ есть частица того тщеславія, о которомъ я сейчасъ говорилъ.

— Напримѣръ?

— Напримѣръ, вѣдь вы—извините мой копросъ. — вы бы не пошли замужъ за богатаго человека?

— Еслиъ я его очень любила.... Нѣтъ, кажется, и тогда бы не пошла.

— А! вотъ видите! воскликнулъ Аркадій и, погодя не- много, прибавилъ: —а отчего бы вы за него не пошли?

— Оттого, что и въ пѣснь про неровнюшку поется.

— Вы, можетъ-быть, хотите властовать н.ш....

— О, нѣтъ! къ чему это? Напротивъ, я готова покояться; только неравенство тяжело. А уважать себя и покояться, это я понимаю; это счастье; но подчиненное существованіе.... Нѣтъ, довольно и такъ.

— Довольно и такъ, повторилъ за Катей Аркадій. — Да, да, продолжалъ онъ: — вы не даромъ одной крови съ Анной Сергѣевной; вы такъ же самостоятельны, какъ она; по вы болѣе скрытны. Вы, я увѣренъ, ни за что первая не выскажете своего чувства, какъ бы оно ни было спльно и свято....

— Да какъ же наче? спросила Катя.

— Вы одинаково умны; у васъ столько же, ес.ш не больше, характера, какъ у ней....

— Не сравнивайте меня съ сестрой, пожалуйста, поспѣшно перебила Катя, — это для меня с.шкомъ невыгодно. Вы какъ будто забыли, что сестра и красавица, и умница. и.... вамъ въ особенности, Аркадій Николанчъ,

198]

РОМАНЫ.

не слѣдовало бы говорить такія слова, и еще съ такимъ
серіознымъ лицомъ.

— Что значитъ это: вамъ въ особенности, — и изъ чего
вы заключаете, что я шучу?

— Конечно, вы шутите.

— Вы думаете? А чтоб, если я убежденъ въ томъ, что я
говорю? Если я нахожу, что я еще не довольно сильно
выразился?

— Я васъ не понимаю.

— Въ самомъ дѣлѣ? Ну теперь я вижу: я, точно, слишкомъ превозносиł вашу наблюдательность.

— Какъ?

Аркадій ищего не отвѣтилъ и отвернулся, а Катя оты-
скала въ корзинкѣ еще нѣсколько крошекъ и начала бро-
сать ихъ воробьямъ; по взмахъ ея рукъ былъ слишкомъ
силенъ, и они улетали прочь, не успѣвши клюнуть.

— Катерина Сергѣевна! заговорилъ вдругъ Аркадій: —
вамъ это, вѣроятно, все равно; по знайте, что я васъ не
только на вашу сестру, — ни на кого въ сѣтѣ не про-
мѣняю.

Онъ всталъ и быстро удалился, какъ бы испугавшись
словъ, сорвавшихся у него съ языка.

А Катя уронила обѣ рукъ вмѣстѣ съ корзинкой на ко-
лѣни, и наклонивъ голову, долго смотрѣла вслѣдъ Арка-
дію. Понемногу, алая краска чуть-чуть выступила на ея
щелѣ; но губы не улыбались, и темные глаза выражали
недоумѣніе и какое-то другое, пока еще безымянное чув-
ство.

— Ты одна? раздался возник нея голосъ Лапы Сергѣев-
пы.—Кажется, ты пошла въ садъ съ Аркадіемъ.

Катя, не спѣша, перевела свои глаза на сестру (изящ-
но, даже изысканно одѣтая, она стояла на дорожкѣ и
кончикомъ раскрытаго зонтика шевелила уши Фифи), и не
спѣша промолвила: — Я одна.

отцы и дѣти.

[199

— Я это впяку, отвѣчала та со смѣхомъ: — онъ стало быть ушелъ къ себѣ.

— Да.

— Вы вмѣстѣ читали?

— Да.

Алина Сергѣевна взяла Катю за подбородокъ и приподняла ея лицо.

— Вы не поссорились, надѣюсь?

— Нѣтъ, сказала Катя, и тихо отвела сестрину руку.

— Какъ ты торжественно отвѣчаешь! Я думала найдти его здѣсь, и предложить ему пойдти гулять со мною. Онъ самъ меня все проспить объ этомъ. Тебѣ изъ города привезли ботинки, поди примѣрь ихъ: я уже вчера замѣтила, что твои прежнія совѣмъ износились. Вообще, ты не довольно этимъ занимаешься, а у тебя еще такія прелестныя ножки! П руки твои хороши... только великіи; такъ надо пожками брать. Но ты у меня не кокетка.

Алина Сергѣевна отправилась дальше по дорожкѣ, слегка шумя своиць краспымъ платьемъ; Катя поднялась со скамейки, и взявъ съ собою Гейне, ушла тоже — только не примѣрять ботинки.

«Прелестныя ножки», думала она, медленно и легко входя по раскаленнымъ отъ солнца каменнымъ ступенямъ террасы: — прелестныя ножки, говорите вы... Ну, онъ и будетъ у нпхъ.

Но ей тотчасъ стало стыдно, п она проворно побѣжала вверхъ.

Аркадій пошелъ по корридору къ себѣ въ комнату; дворецкій нагналъ его и доложилъ, что у него спидитъ господинъ Базаровъ.

— Евгеній! пробормоталъ почти съ испугомъ Аркадій: - давно ли онъ пріѣхалъ?

— Сю минуту пожаловали, и приказали о себѣ Аннѣ

200]

РОМАНЫ.

Сергѣевнѣ не докладывать, а прямо къ вамъ себя приказали провести.

„Ужъ не несчастье ли какое у васъ дома“, подумалъ Аркадій и, торопиво взбѣжавъ по лѣстницѣ, разомъ отворилъ дверь. Видъ Базарова тотчасъ его успокоилъ, хо-тя болѣе опытный глазъ, вѣроятно, открылъ бы въ энергической попрежнему, но осунувшейся фигурѣ неждан-наго гостя признаки внутренняго волненія. Съ пыльною шинелью на плечахъ, съ картузомъ на головѣ, спѣлъ онъ на оконницѣ; онъ не поднялся и тогда, когда Арка-дій бросился съ шумными восклицаніями къ нему на шею.

— Вотъ неожиданно! Какими судьбами! твердилъ онъ, суетясь по комнатѣ, какъ человекъ, который и самъ во-ображаетъ, и желаетъ показать, что радуется. — Вѣдь у насъ все въ домѣ благополучно, всѣ здоровы, не правда ли?

— Все у васъ благополучно, по не всѣ здоровы, прого-ворилъ Базаровъ. А ты не тараторь, вели принести мнѣ квасу, присядь и слушай, чтó я тебѣ сообщу въ немногихъ, но, надѣюсь, довольно сильныхъ выраженныхъ.

Аркадій притихъ, а Базаровъ разсказалъ ему свою ду-эль съ Павломъ Петровичемъ. Аркадій очень удивился и даже опечалился; но не почелъ нужнымъ это выказать; онъ только спросилъ, дѣйствительно ли неопасна рана его дяди? и, получивъ отвѣтъ, что она — самая интересная, только не въ медицинскомъ отношеніи, — принужденно улыбнулся, а на сердцѣ ему и жутко сдѣалось, и какъ-то стыдно. Базаровъ какъ будто его понялъ.

— Да, брать, промолвилъ онъ, — вотъ что значитъ съ феодалами пожить. Самъ въ феодалы попадешь и въ ры-царскихъ турнирахъ участвовать будешь. Ну-съ, вотъ я и отправился къ „отцамъ“, такъ заключилъ Базаровъ, — и на дорогѣ завернулъ сюда... чтобы все это передать, ска-залъ бы я, если я не почиталъ безполезную ложь—глу-

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[201]

постью. Нѣтъ, я завернулъ сюда — чортъ знаетъ зачѣмъ. Видишь ли, человѣку иногда полезно взять себя за хохолъ, да выдернуть себя вонъ, какъ рѣдкку изъ гряды; это я确认верилъ на дняхъ.... Но мнѣ захотѣлось взглянуть еще разъ на то, съ чѣмъ я разстался, на ту гряду, где я сидѣлъ.

— Я надѣюсь, что эти слова ко мнѣ не относятся, возразилъ съ волпеніемъ Аркадій, — я надѣюсь, что ты не думашь разстаться со мной.

Базаровъ пристально, почти пронзительно, взглянулъ на него.

— Будто это такъ огорчитъ тебя? Мне сдается, что ты уже разстался со мною. Ты такой свѣженькій да чистень-кій.... должно быть твои дѣла съ Анной Сергѣевной идутъ отлично.

— Какія мои дѣла съ Анной Сергѣевной?

— Да развѣ ты не для нея сюда приѣхалъ изъ города, птенчикъ? Кстати, какъ тамъ подвизаются воскресныя школы? Развѣ ты не влюбленъ въ нее? Пли уже тобѣ пришла пора скромничать?

— Евгеній, ты знаешь, я всегда былъ откровененъ съ тобою; могу тебя увѣрить, божусь тобѣ, что ты ошибашься.

— Гм! Новое слово, замѣтилъ вполголоса Базаровъ.— Но тобѣ не для чего горячиться, мнѣ вѣдь это совершенно все равно. Романтикъ сказалъ бы: я чувствую, что наши дороги начинаютъ расходиться, а я просто говорю, что мы другъ другу приѣлись.

— Евгеній....

— Душа моя, это не бѣда; то ли еще на свѣтѣ приѣдается! А теперь я думаю, не проститься ли намъ? Съ тѣхъ поръ, какъ я здѣсь, я препакостно себя чувствую, точно начитался писемъ Гоголя къ калужской губернаторшѣ. Кстати жъ, я не велѣлъ откладывать лошадей.

202]

РОМАНЫ.

— Помилуй, это невозможно!

— А почему?

— Я уже не говорю о себе; но это будет въ высшей степени невѣжливо передъ Анной Сергѣевной, которая непремѣнно пожелаетъ тебя видѣть.

— Ну, въ этомъ ты ошибаешься.

— А я, напротивъ, увѣренъ, что я правъ, возразилъ Аркадій. — II къ чему ты притворяешься? Ужъ коли на то пошло, развѣ ты самъ не для нея сюда пріѣхалъ?

— Это, можетъ-быть, и справедливо, но ты все-таки ошибаешься.

Но Аркадій былъ правъ. Анна Сергѣевна пожелала по-
видаться съ Базаровымъ, и пригласила его къ себѣ черезъ
дворецкаго. Базаровъ переодѣлся, прежде чѣмъ пошелъ
къ ней: оказалось, что онъ уложилъ свое новое платье
такъ, что оно было у него подъ рукою.

Одинцова его приняла не въ той комнатѣ, гдѣ онъ такъ
неожиданно объяснился ей въ любви, а въ гостпной. Она
любезно протянула ему кончики пальцевъ, но лицо ея вы
ражало невольное напряженіе.

— Анна Сергѣевна, поторопился сказать Базаровъ,—
прежде всего я долженъ васъ успокоить. Передъ вами
смертный, который самъ давно опомнился, и надѣется,
что и другіе забыли его глупости. Я уѣзжаю надолго, и
согласитесь, хоть я и не мягкое существо, но мнѣ было бы
невесело унести съ собою мысль, что вы вспоминаете обо
мнѣ съ отвращеніемъ.

Анна Сергѣевна глубоко вздохнула, какъ человѣкъ,
только-что взобравшійся на высокую гору, и лицо ея ожи-
вилось улыбкой. Она вторично протянула Базарову руку,
и отвѣчала на его пожатіе.

— Кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ, сказала она,—тѣмъ болѣе что, говоря по совѣсти, и я согрѣшила тогда, если не кокетствомъ, такъ чѣмъ-то другимъ. Одно

отцы и дѣти.

[203]

слово: будемте пріятелямъ попрежнему. То былъ сонъ,
не правда ли? А кто же сны помнить?

— Кто ихъ помнить? Да притомъ любовь... вѣдь это
чувство напускное.

— Въ самомъ дѣлѣ? Мне очень пріятно это слышать.

Такъ выражалась Анна Сергѣевна, и такъ выражался
Базаровъ; они оба думали, что говорили правду. Была ли
правда, полная правда, въ ихъ словахъ? Они сами этого
не знали, а авторъ и подавно. Но бессѣда у нихъ завязанъ
лась такая, какъ будто они совершенно повѣрили другъ
другу.

Анна Сергѣевна спросила, между прочимъ, Базарова,
что онъ дѣлалъ у Кирсановыхъ? Онъ чуть-было не раз-
сказалъ ей о своей дуэли съ Павломъ Петровичемъ, но
удержался при мысли, какъ бы она не подумала, что онъ
интересничаетъ, и отвѣчалъ ей, что онъ все это время ра-
боталъ.

— А я, промолвила Анна Сергѣевна, — сперва ханд-
рила, Богъ знаетъ отчего, даже за границу собиралась,
вообразите!... Потомъ это прошло, вашъ пріятель, Арка-
дий Николапчъ, пріѣхалъ, и я опять попала въ свою ко-
лею, въ свою настоящую роль.

— Въ какую это роль, позвольте узнать?

— Роль тетки, наставницы, матери, какъ хотите назо-
вите. Кстати, знаете ли, что я прежде хорошенько не по-
нимала вашей тѣсной дружбы съ Аркадіемъ Николапчемъ:
я находила его довольно незначительнымъ. Но теперь я
его лучше узнала, и убѣдилась, что онъ уменъ.... А глав-
ное, онъ молодъ, молодъ.... не то, чтó мы съ вами, Евге-
ній Васильичъ.

— Онъ все такъ же робѣетъ въ вашемъ присутствіи?
спросилъ Базаровъ.

— А развѣ... начала было Анна Сергѣевна и, поду-
мавъ немного, прибавила: — теперь онъ довѣрчивѣе сталъ,

204]

РОМАНЫ.

говорить со мною. Прежде онъ избѣгалъ меня. Впрочемъ, и я не пскала его общества. Они большіе пріятели съ Катей. — Базарову стало досадно. — „Не можетъ женщина не хитрить!“ подумалъ онъ. — Вы говорите, онъ избѣгалъ васъ, произнесъ онъ съ холодною усмѣшкой, — но, вѣроятно, для васъ не осталось тайной, что онъ былъ въ васъ влюбленъ?

— Какъ? и онъ? сорвалось у Анны Сергѣевны.

— И онъ, повторилъ Базаровъ съ смиреннымъ поклономъ. — Неужели вы этого не знали, и я вамъ сказать новость?

Анна Сергѣевна опустила глаза. — Вы ошпбаетесь, Евгений Васильичъ.

— Не думаю. Но можетъ-быть, мнѣ не слѣдовало упоминать объ этомъ. „А ты впередъ не хитри“, прибавилъ онъ про себя.

— Отчего не упоминать? Но я полагаю, что вы и тутъ придаете слишкомъ большое значеніе мгновенному впечатлѣнію. Я начинаю подозрѣвать, что вы склонны къ увеличеннію.

— Не будемте лучше говорить объ этомъ, Анна Сергѣевна.

— Отчего же? возразила она, а сама перевела разговоръ на другую дорогу. Ей все-таки было неловко съ Базаровымъ, хотя она и ему сказала, и сама себя увѣрила, что все позабыто. Мѣняясь съ нимъ самыми простыми рѣчами, даже шутя съ нимъ, она чувствовала легкое стѣсненіе страха. Такъ люди на пароходѣ, въ морѣ, разговорываютъ и смѣются беззаботно, ни-дать, ни-взять, какъ на твердой земѣ; но случь мальчшая остановка, появься мальчайшій признакъ чего-нибудь необычайнаго, и тотчасъ же на всѣхъ лицахъ выступить выраженіе особенной тревоги, свидѣтельствующее о постоянномъ сознании постоянной опасности.

отцы и дѣти.

[205]

Бесѣда Анны Сергѣевны съ Базаровымъ продолжалась недолго. Она начала задумываться, отвѣчать разсѣянно, и предложила ему наконецъ перейдти въ залу, гдѣ онъ нашли князьку и Катю. „А гдѣ же Аркадій Николанчъ?“ спросила хозяйка и, узнавъ, что онъ не показывался уже бОЛѣе часа, послала за пимь. Его не скоро нашли: онъ забрался въ самую глушь сада, и опершись подбородкомъ на скрещенныя руки, сидѣлъ погруженный въ думы. Онѣ были глубоки и важны, эти думы, но не печальны. Онъ зналъ, что Анна Сергѣевна сидитъ наединѣ съ Базаровымъ, и ревности онъ не чувствовалъ, какъ бывало; напротивъ, лицо его тихо свѣтлѣло; казалось, онъ и дпвилися чему-то, и радовался, и рѣшался на что-то.

XXVI.

Покойный Одинцовъ не любилъ нововведеній, но допускалъ „нѣкоторую пгру облагороженнаго вкуса“, и вслѣдствіе этого воздвигнули у себя въ саду, между теплицей и прудомъ, строеніе въ родѣ греческаго портика изъ русскаго кирпича. На задней, глухой стѣнѣ этого портика, пли галереп, были вдѣланы шесть нишъ для статуй, которыя Одинцовъ собирался выписать изъ-за гранцы. Эти статуи долженствовали изображать собою: Уединеніе, Молчаніе, Размышленіе, Меланхолію, Стыдливость и Чувствительность. Одну изъ нихъ, богиню Молчанія, съ пальцемъ на губахъ, привезли было и поставили; но ей въ тотъ же день дворовые мальчишки отбили носъ, и хотя сосѣдній штукатуръ брался придѣлать ей носъ „вдвое лучше прекняго“, однако Одинцовъ велѣлъ ее принять, и она очутилась въ углу молютильнаго сарая, гдѣ стояла долгіе годы, возбуждая сусевѣрный ужасъ бабъ. Передняя сторона портика давно заросла густымъ кустарникомъ: одни капители колони were виднѣлись надъ сплошною

206]

РОМАНЫ.

зеленью. Въ самомъ портикѣ, даже въ полдень, было прохладно. Анна Сергѣевна не любила посѣщать это мѣсто съ тѣхъ поръ, какъ увидала тамъ уста; но Катя часто приходила садиться на большую каменную скамью, устроенную подъ одною изъ нишъ. Окруженная свѣжестью и тѣнью, она читала, работала, или предавалась тому ощущенію полной тишины, которое, вѣроятно, знакомо каждому, и прелесть котораго состоитъ въ едва-сознательномъ, нѣмотствующемъ подкарауливаньи широкой жизненной волны, непрерывно катящейся и кругомъ насъ, и въ насть самихъ.

На другой день по приѣздѣ Базарова, Катя сидѣла на своей любимой скамьѣ, и рядомъ съ нею сидѣлъ опять Аркадій. Онъ упросилъ ее пойдти съ нимъ въ „портикъ“.

До завтрака оставалось около часа; росистое утро уже смѣнялось горячимъ днемъ. Лицо Аркадія сохраняло вчерашнее выраженіе, Катя имѣла видъ озабоченный. Сестра ея, тотчасъ послѣ чаю, позвала ее къ себѣ въ кабинетъ и, предварительно приласкавъ ее, чтó всегда немного пугало Катю, посовѣтовала ей быть осторожнѣй въ своемъ поведеніи съ Аркадіемъ, а особенно избѣгать уединенныхъ бесѣдъ съ нимъ, будто-бы замѣченныхъ и теткой, и всѣмъ домомъ. Кромѣ того, уже наканунѣ вечеромъ, Анна Сергѣевна была не въ духѣ; да и сама Катя чувствовала смущеніе, точно сознавала вину за собою. Уступая просьбѣ Аркадія, она себѣ сказала, что это въ послѣдній разъ.

— Катерина Сергѣевна, заговорилъ онъ съ какою-то застѣнчивою развязностью, — съ тѣхъ поръ, какъ я имѣю счастье жить въ одномъ домѣ въ вами, я обо многомъ съ вами бесѣдовалъ, а между тѣмъ есть одинъ очень важный для меня.... вопросъ, до которого я еще не касался. Вы замѣтили вчера, что меня здѣсь передѣлали, прибавилъ онъ, и ловя, и избѣгая вопросительно устремленный на него взоръ Кати. — Дѣйствительно, я во многомъ измѣ-

отцы и дѣти.

[207]

нился, и это вы знаете лучше всякаго другого, — вы, кО-
торой я, въ сущности, и обязанъ этою перемѣпой.

— Я?.... Мнѣ?.... проговорила Катя.

— Я теперь уже не тотъ заносчивый мальчикъ, какимъ я сюда пріѣхалъ, продолжалъ Аркадій, — не даромъ же мнѣ и минуцъ двадцать-третій годъ; я попрежнему же-лаю быть полезнымъ, желаю посвятить всѣ мои силы исти-нѣ; но я уже не тамъ пищу свои идеалы, гдѣ искалъ ихъ прежде; они представляются мнѣ.... гораздо ближе. До сихъ поръ я не понималъ себя, я задавалъ себѣ задачи, которыя мнѣ не по силамъ.... Глаза мои недавно раскры-лись, благодаря одному чувству.... Я выражаюсь не со-всѣмъ ясно, но я надѣюсь, что вы меня поймете....

Катя ничего не отвѣчала, но перестала глядѣть на Ар-
кадія.

— Я полагаю, заговорилъ онъ снова, уже бОЛЬЕ взвол-
нованнымъ голосомъ, а зябликъ надъ пимъ въ листвѣ бе-
резы беззаботно распѣвалъ свою пѣсенку, — я полагаю,
что обязанность всякаго честнаго человѣка быть вполнѣ
откровеннымъ съ тѣми.... съ тѣми людьми, которые...
сювомъ, съ близкими ему людьми, а потому я.... я на-
мѣренъ....

Но тутъ краснорѣчіе измѣнило Аркадію; онъ сбился,
замялся и принужденъ было немного помолчать; Катя все
не поднимала глазъ. Казалось, она и не понимала, къ че-
му онъ это все ведетъ, и ядала чего-то.

— Я предвижу, что удивлю васъ, началъ Аркадій, сно-
ва собравшись съ силами — тѣмъ болѣе, что это чувство
относится кѣкоторымъ образомъ.... нѣкоторымъ образомъ,
замѣтьте,—до васъ. Вы меня, помнится, вчера упрекну-
ли въ недостаткѣ серіозности, продолжалъ Аркадій, съ
видомъ человѣка, который вошелъ въ болото, чувствуетъ
что съ каждымъ шагомъ погружается больше и больше, и
все-таки спѣшитъ впередъ, въ надеждѣ поскорѣе пере-

208

РОМАНЫ.

браться: — этотъ упрекъ часто направляется... падаетъ... на молодыхъ людей, даже когда они перестаютъ его служивать; и если бы во мнѣ было больше самоуверенности... („Да помоги же мнѣ, помоги!“ съ отчаяніемъ думалъ Аркадій, но Катя попрежнему не поворачивала головы). Если бы я могъ надѣяться...

— Если бы я могла быть увѣрена въ томъ, что вы говорите, раздался въ это мгновеніе ясный голосъ Анны Сергѣевны.

Аркадій тотчасъ умолкъ, а Катя поблѣднѣла. Мимо самыхъ кустовъ, заслонявшихъ портикъ, пролегала дорожка. Анна Сергѣевна шла по ней въ сопровожденіи Базарова. Катя съ Аркадіемъ не могли ихъ видѣть, но слышали каждое слово, шелестъ платья, самое дыханіе. Они сдѣлали нѣсколько шаговъ и какъ нарочно остановились прямо передъ портикомъ.

— Вотъ видите ли, продолжала Анна Сергѣевна, — мы стъ вамъ ошþблись; мы оба уже не первой молодости, особенно я; мы покили, устали; мы оба, къ чему церемонить-ся? — умны: спачала мы заинтересовали другъ друга, любопытство было возбуждено... а потомъ...

— А потомъ я выдохся, подхватилъ Базаровъ.

— Вы знаете, что не это было причипною нашей размольки. Но какъ бы то ни было, мы не нуждались другъ въ другъ, вотъ главное; въ насъ слишкомъ много было... какъ бы это сказать... однороднаго. Мы это не сразу поняли. Напротивъ, Аркадій...

— Вы въ немъ нуждаетесь? спросилъ Базаровъ.

— Полноте, Евгеній Васильевичъ. Вы говорите, что онъ неравнодушенъ ко мнѣ, и мнѣ самой всегда казалось, что я ему нравлюсь. Я знаю, что я гожусь ему въ тетки, но я не хочу скрывать отъ васъ, что я стала чаще думать о немъ. Въ этомъ молодомъ и свѣжемъ чувствѣ есть какая-то прелесть...

отцы и деди.

[209]

— Слово обаяніе употребительshipе въ подобныхъ служахъ, перебилъ Базаровъ; кипѣніе желчи слышалось въ его спокойномъ, но глухомъ голосѣ.—Аркадій что-то секретничалъ вчера со мною, и не говорилъ ни о васъ, ни о вашей сестрѣ.... Это симптомъ важный.

— Онъ съ Катей совсѣмъ какъ братъ, промолвила Анна Сергѣевна,—и это мнѣ въ немъ нравится, хотя, можетъ быть, мнѣ бы и не слѣдовало позволять такую близость между ними.

— Это въ васъ говоритъ.... сестра? произнесъ протяжно Базаровъ.

— Разумѣется.... но чтó же мы стоимъ? Пойдемте. Качой странный разговоръ у насъ, не правда ли? И могла ли я ожидать, что буду говорить такъ съ вами? Вы знаете, что я васъ боюсь.... и въ то же время я вамъ довѣряю, потому что въ сущности вы очень добры.

— Вопервыхъ, я вовсе не добръ; а вовторыхъ, я потерялъ для васъ всякое значеніе, и вы мнѣ говорите, что я добръ.... Это все равно, что класть вѣнокъ изъ цвѣтовъ на голову мертвеца.

— Евгеній Васильичъ, мы не властны.... начала было Анна Сергѣевна; но вѣтеръ налетѣлъ, защумѣлъ листами и унесъ ея слова.—Вѣдь вы свободны, произнесъ, немного погодя, Базаровъ. Больше ничего нельзя было разобрать; шаги удалились.... все затихло.

Аркадій обратился къ Катѣ. Она сидѣла въ томъ же положеніи, только еще ниже опустила голову.

— Катерина Сергѣевна, проговорилъ онъ дрожащимъ голосомъ и стиснувъ руки:—я люблю васъ навѣкъ и безвозвратно, и никого не люблю кромѣ васъ. Я хотѣлъ вамъ это сказать, узнать ваше мнѣніе и просить вашей руки, потому что я и не богатъ, и чувствую, что готовъ на всѣ жертвы.... Вы не отвѣчаете? Вы мнѣ не вѣрите? Вы думаете, что я говорю легкомысленно? Но вспомните эти

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

14

210]

РОМАНЫ.

послѣдніе дни! Неужели вы давно не убѣдились, что все другое—поймите меня—все, все другое давно исчезло безъ слѣда? Посмотрите на меня, скажите мнѣ одно слово.... Я люблю.... я люблю васъ.... повѣрьте же мнѣ!

Катя взглянула на Аркадія важнымъ и свѣтлымъ взгля-
домъ и, послѣ долгаго раздумья, едва упомявшись, про-
молвила: —Да.

Аркадій вскочилъ со скамьи.—Да! Вы скажали: да, Ка-
терина Сергѣевна! Что значитъ это слово? Тó ли, что я
васъ люблю, что вы мнѣ вѣрите.... Или.... или.... я не
смѣю докончить....

— Да, повторила Катя, и въ этотъ разъ онъ ее понялъ.
Онъ схватилъ ея большія прекрасныя руки и, задыхаясь
отъ восторга, прижалъ ихъ къ своему сердцу. Онъ едва
стоялъ на ногахъ и только твердилъ: „Катя, Катя....“, а
она какъ-то невинно заплакала, сама тихо смѣясь своимъ
слезамъ. Кто не видалъ такихъ слезъ въ глазахъ любимаго
существа, тотъ еще не испыталъ, до какой степени, зами-
рая весь отъ благодарности и отъ стыда, можетъ быть
счастливъ на землѣ человѣкъ.

На слѣдующій день, рано поутру, Анна Сергѣевна ве-
лѣла позвать Базарова къ себѣ въ кабинетѣ, и съ принуж-
деннымъ смѣхомъ подала ему сложенный листокъ почтовой
бумаги. Это было письмо отъ Аркадія: онъ въ немъ про-
силъ руки ея сестры.

Базаровъ быстро пробѣжалъ письмо, и сдѣлалъ усилие
надъ собою, чтобы не выказать злораднаго чувства, кото-
рое мгновенно вспыхнуло у него въ груди.

— Вотъ какъ, проговорилъ онъ,—а вы, кажется, не да-
лѣе какъ вчера полагали, что онъ любить Катерину Сер-
гѣевну братскою любовью. Что же вы намѣрены теперь
сдѣлать?

— Что вы мнѣ посовѣтуете? спросила Анна Сергѣевна,
продолжая смѣяться.

ОТЦЫ И ДЭТИ.

[211]

— Да я полагаю, отвѣтилъ Базаровъ тоже со смѣхомъ, хотя ему вовсе не было весело и несколько не хотѣлось смѣяться, такъ же какъ и ей: — я полагаю, слѣдуетъ благословить молодыхъ людей. Партія во всѣхъ отношеніяхъ хорошая; состояніе у Кирсанова изрядное, онъ одинъ сынъ у отца, да и отецъ добрый малый, прекословить не будетъ.

Одинцова прошлась по комнатѣ. Ея лицо поперемѣнно краснѣло и блѣднѣло.

— Вы думаете? промолвила она. Что жъ? я не вижу препятствій.... Я рада за Катю.... и за Аркадія Николаевича. Разумѣется, я подожду отвѣта отца. Я его самого къ нему пошлю. Но вотъ и выходитъ, что я была права вчера, когда я говорила вамъ, что мы оба уже старые люди.... Какъ это я ничего не видала? Это меня удивляетъ!

Анна Сергѣевна опять засмѣялась, и тотчасъ же отворотилась.

— Нынѣшняя молодежь больно хитра стала, замѣтилъ Базаровъ, и тоже засмѣялся. — Прощайте, заговорилъ онъ опять, послѣ небольшого молчанія. — Желаю вамъ окончить это дѣло самымъ пріятнымъ образомъ; а я издали порадуюсь.

Одинцова быстро повернулась къ нему.

— Развѣ вы убѣжаете? Отчего же вамъ теперь не остаться? Останьтесь.... съ вами говорить весело.... точно по краю пропасти ходишь. Сперва робѣешь, а потомъ откуда смѣлость возьмется. Останьтесь.

— Спасибо за предложеніе, Анна Сергѣевна, и за лестное мнѣніе о моихъ разговорныхъ талантахъ. Но я нахожу, что я ужъ и такъ слишкомъ долго вращался въ чуждой для меня сферѣ. Летучія рыбы нѣкоторое время могутъ подережаться на воздухѣ, но вскорѣ должны шлепнуться въ воду; позвольте же и мнѣ плюхнуть въ мою стихію.

*

212]

РОМАНЫ.

Одинцова посмотрѣла на Базарова. Горькая усмѣшка
подергивала его блѣдное лицо. „Этотъ меня любилъ!“ по-
думала она — и жалко ей стало его, и съ участіемъ про-
тянула она ему руку.

Но и онъ ее понялъ. — Нѣтъ! сказалъ онъ, и отсту-
пилъ на шагъ назадъ. — Человѣкъ я обѣдный, но мило-
стыни еще до сихъ поръ не принималъ. Прощайте-съ, и
будьте здоровы.

— Я убѣждена, что мы не въ послѣдній разъ видимся,
произнесла Анна Сергѣевна съ невольнымъ движеніемъ.

— Чего на свѣтѣ не бываетъ! отвѣтилъ Базаровъ, по-
клонился и вышелъ.

— Такъ ты задумалъ гнѣздо себѣ свить? говорилъ онъ
въ тотъ же день Аркадію, укладывая на корточкахъ свой
чемоданъ.—Что жъ? дѣло хорошее. Только напрасно ты
лукавилъ. Я ждалъ отъ тебя совсѣмъ другой дирекціи.
Пли, можетъ-быть, это тебя самого огорошило?

— Я, точно, этого не ожидалъ, когда разставался съ
тобою, отвѣтилъ Аркадій; —но зачѣмъ ты самъ лукавишь
и говоришь: „дѣло хорошее“, точно мнѣ неизвѣстно твое
мнѣніе о бракѣ?

— Эхъ, другъ любезный, проговорилъ Базаровъ: — какъ
ты выражаешься! Видишь, чтó я дѣлаю: въ чемоданѣ ока-
залось пустое мѣсто, и я кладу туда сѣно; такъ и въ жиз-
ненномъ нашемъ чемоданѣ: чѣмъ бы его ни набили, лишь
бы пустоты не было. Не обижайся, пожалуйста: ты вѣдь
вѣроятно помнишь, какого я всегда былъ мнѣнія о Кате-
ринѣ Сергѣевнѣ. Иная барышня только отъ того и слы-
ветъ умною, что умно вздыхаетъ; а твоя за себя постоитъ,
да и такъ постоитъ, что и тебя въ руки заберетъ,—ну, да
это такъ и слѣдуетъ.—Онъ захлопнулъ крышку и припод-
нялся съ полу.—А теперь повторяю тебя на прощаньѣ....
нотому что обманываться нечего: —мы прощаемся на其所-
да, и ты самъ это чувствуешь.... ты поступилъ умно; для

ОТЦЫ И ДѣТЫ.

[213]

нашей горькой, терпкой, бобыльной жизни ты не созданъ.
Въ тебе нѣтъ ни дерзости, ни злости, а есть молодая смѣ-
лость да молодой задоръ; для нашего дѣла это не годится.
Вашъ брать, дворянинъ, дальше благороднаго смиренія
или благороднаго кипѣнія дойдти не можетъ, а это пустя-
ки. Вы, напримѣръ, не деретесь—и ужъ воображаете себя
молодцами,—а мы драться хотимъ. Да что! Наша пыль
тебѣ глаза выѣстъ, наша грязь тебя замараетъ, да ты и не
доросъ до насъ, ты невольно любуешься собою, тебя пріят-
но самого себя бранить; а намъ это скучно—намъ другихъ
подавай! намъ другихъ ломать надо! Ты славный малый;
но ты все-таки мякенькій, либеральный баричь, — э бола-
му, какъ выражается мой родитель.

— Ты навсегда прощаешься со мною, Евгеній? печаль-
но промолвилъ Аркадій: — и у тебя нѣтъ другихъ словъ
для меня?

Базаровъ почесалъ у себя въ затылкѣ. — Есть, Арка-
дій, есть у меня другія слова, только я ихъ не выскажу,
потому что это романтизмъ,—это значитъ: разсыропиться.
А ты поскорѣе жениться; да своимъ гнѣздомъ обзаведись,
да надѣлай дѣтей побольше. Умницы они будутъ уже по-
тому, что вō время они родятся, не то что мы съ тобой.
Эге! я вижу, лошади готовы. Пора! Со всѣми я простил-
ся.... Ну что жъ? обняться, что ли?

Аркадій бросился на шею къ своему бывшему настав-
нику и другу, и слезы такъ и брызнули у него изъ глазъ.

— Что значитъ молодость! произнесъ спокойно База-
ровъ.—Да я на Катерину Сергѣевну надѣюсь. Посмотри,
какъ живо она тебя утѣшить!

— Прощай, брать! сказалъ онъ Аркадію, уже взобрав-
шись на телѣгу, и указавъ на пару галокъ, сидѣвшихъ
рядышкомъ на крышѣ конюшни, прибавилъ: — Вотъ
тебѣ! — изучай!

— Это что значитъ? спросилъ Аркадій.

214]

РОМАНЫ.

— Какъ? Развѣ ты такъ плохъ въ естественной исторіи
или забылъ, что галка самая почтенная, семейная птица?
Тебѣ примѣръ!... Прощайте, синьйоръ! .

Телѣта задребезжала и покатилась.

Базаровъ сказалъ правду. Разговаривая вечеромъ съ
Катей, Аркадій совершенно позабылъ о своемъ настав-
никѣ. Онъ уже начиналъ подчиняться ей, и Катя это чув-
ствовала, и не удивлялась. Онъ долженъ былъ на слѣдую-
щій деньѣ хать въ Марьино, къ Николаю Петровичу. Анна
Сергѣевна не хотѣла стѣснять молодыхъ людей, и только
для приличія не оставляла ихъ слишкомъ долго на единѣ.
Она великодушно удалила отъ нихъ князя, которую из-
вѣстіе о предстоявшемъ бракѣ привело въ слезливую
ярость. Сначала Анна Сергѣевна боялась, какъ бы зрѣли-
ще ихъ счастія не показалось ей самой немного тягост-
нымъ; но вышло совершенно напротивъ: это зрѣлище не
только не отягощало ее, оно ее занимало, оно ее умилило
наконецъ. Анна Сергѣевна этому и обрадовалась, и опеча-
лилась. „Видно правъ Базаровъ“, подумала она: „лю-
бопытство, одно любопытство, и любовь къ покою, и
этоизмѣ....“

— Дѣти, промолвила она громко: — чтó, любовь чув-
ство напускное?

Но ни Катя, ни Аркадій ея даже не поняли. Они ея
дичились; невольно подслушанный разговоръ не выходилъ
у нихъ изъ головы. Впрочемъ Анна Сергѣевна скоро ус-
покоила ихъ; и это было ей нетрудно: она успокоилась
сама.

XXVII.

Старики Базаровы тѣмъ больше обрадовались внезап-
ному пріѣзду сына, чѣмъ меньше они его ожидали. Арина
Власьевна до того переполошилась и избѣгалась по дому.

отцы и дѣти.

[215]

что Василій Ивановичъ сравнилъ ее съ „куропатицей“: куцый хвостикъ ея коротенькой кофточки дѣйствительно придавалъ ей нѣчто птичье. А самъ онъ только мычалъ да покусывалъ сбоку янтарчикъ своего чубука, да прихвативъ шею пальцами, вертѣлъ головою, точно пробовалъ, хорошо ли она у него привинчена, и вдругъ разѣвалъ широкій ротъ и хохотать безо всякаго шума.

— Я къ тебе на цѣлыхъ шесть недѣль пріѣхалъ, старина, сказалъ ему Базаровъ: — я работать хочу, такъ ты ужъ, пожалуйста, не мѣшай мнѣ.

— Физіопомію мою забудешь, вотъ какъ я тебе мѣшать буду! отвѣчалъ Василій Ивановичъ.

Онъ сдержалъ свое обѣщаніе. Помѣстивъ сына попрежнему въ кабинетъ, онъ только-что не прятался отъ него, и жену свою удерживалъ отъ всякихъ лишнихъ изъявленій нѣжности. „Мы, матушка моя“, говорилъ онъ ей, — „въ первый пріѣздъ Енюшки ему надоѣдали маленько: теперь надо быть умнѣй“. Арина Власьевна соглашалась съ мужемъ, но немногоъ отъ этого выигрывала, потому что видѣла сына только за столомъ и окончательно боялась съ нимъ заговаривать. „Енюшенька!“ бывало скажетъ она,—а тотъ еще не успѣетъ оглянуться, какъ ужъ она перебираетъ шпурками ридикюля и лепечетъ: „ничего, ничего, я такъ“, а потомъ отправится къ Василію Ивановичу, и говоритъ ему, подперши щеку: „какъ бы, голубчикъ, узнать: чего Енюша желаетъ сегодня къ обѣду, щей или борщу?“ — „Да что жъ ты у него сама не спросила?“ — „А надоѣмъ!“ Впрочемъ, Базаровъ скоро самъ пересталъ запираться: лихорадка работы съ него скочила, и замѣнилась тосклшвою скуккой и глухимъ безпокойствомъ. Странная усталость замѣчалась во всѣхъ его двишеніяхъ; даже походка его, твердая и стремительно смѣлая, измѣнилась. Онъ пересталъ гулять въ одиночку и началъ пскать общества; пилъ чай въ гостиной, бро-

216]

РОМАНЫ.

дилъ по огороду съ Василіемъ Ивановичемъ и курилъ съ нимъ „въ молчанку“; освѣдомился однажды объ отцѣ Алексѣй. Василій Ивановичъ сперва обрадовался этой пе- ремѣнѣ, но радость его была непродолжительна. „Енюша меня сокрушаетъ“, жаловался онъ втихомолку женѣ; „онъ не тò что недоволенъ или сердитъ, это бы еще ничего; онъ огорченъ, онъ грустенъ—вотъ чтò ужасно. Все мол- читъ, хоть бы побранилъ насъ съ тобою; худѣетъ, цвѣтъ лица такой нехорошій“. — „Господи, Господи!“ шептала старушка: „надѣла бы я ему ладонку на шею, да вѣдь онъ не позволитъ“. Василій Ивановичъ нѣсколько разъ пы- тался самымъ осторожнымъ образомъ разспросить Базаро- ва объ его работѣ, объ его здоровѣ, объ Аркадіѣ.... Но Базаровъ отвѣчалъ ему нехотя и небрежно и, однажды, замѣтивъ, что отецъ въ разговорѣ понемножку подо что-то подбирается, съ досадой сказалъ ему: „Что ты все около меня словно на цыпочкахъ ходишь? Эта манера еще хуже прежней“. — „Ну, ну, ну, я ничего!“ поспѣшно отвѣчалъ бѣдный Василій Ивановичъ. Такъ же безплодны остались его политическіе намеки. Заговоривъ, однажды, по пово- ду близкаго освобожденія крестьянъ, о прогрессѣ, онъ надѣялся возбудить сочувствіе своего сына; но тотъ равно- душно промолвилъ: „Вчера я прохожу мимо забора и слы- шу, здѣшніе крестьянскіе мальчики, вмѣсто какой-нибудь старой пѣсни, горланятъ: *Время върное приходитъ, серд- це чувствуетъ любовь.... вотъ тебя и прогрессъ*“

Иногда Базаровъ отправлялся на деревню и, подтру- нивая по обыкновенію, вступалъ въ бесѣду къ какимъ- нибудь мужикомъ. „Ну“, говорилъ онъ ему, „пзлагай мнѣ свои воззрѣнія на жизнь, братецъ: вѣдь въ васъ, говорятъ, вся сила и будущность Россіи, отъ васъ начнется новая эпоха въ исторіи,—вы намъ дадите и языкъ настоящій, и законы“. Мужикъ либо не отвѣчалъ ничего, либо произ- носилъ слова въ родѣ слѣдующихъ: „А мы могимъ.... то-

отцы и дѣти.

[217]

же, потому значить... какой положенъ у насъ, примѣрно, придѣлъ — „Ты мнѣ растолкуй, что такое есть вашъ мір?" перебивалъ его Базаровъ: „и тотъ ли это самый міръ, что на трехъ рыбахъ стоитъ?"

— Это, батюшка, земля стоитъ на трехъ рыбахъ, успокоительно, съ натріархально-добродушною пѣвучестью объяснялъ мужикъ, — а противъ нашего, то-есть, міру, извѣстно, господская воля; потому вы наши отцы. А чѣмъ строже баринъ взыщетъ, тѣмъ милѣе мужику.

Выслушавъ подобную рѣчь, Базаровъ однажды презрительно пожалъ плечами и отвернулся, а мужикъ побрелъ во свояси.

— О чемъ толковалъ? спросилъ у него другой мужикъ среднихъ лѣтъ и угрюмаго вида, издали, съ порога своей избы, присутствовавшій при бесѣдѣ его съ Базаровымъ. — О недоимкѣ, что-ль?

— Какое о недоимкѣ, братецъ ты мой! отвѣчалъ первый мужикъ, и въ голосѣ его уже не было слѣда патріархальной пѣвучести, а напротивъ, слышалась какая-то небрежная суровость: — такъ, болталъ коё-что; языкъ почесать захотѣлось. Извѣстно, баринъ; развѣ онъ что понимаетъ?

— Гдѣ понять! отвѣчалъ другой мужикъ и, тряхнувъ шапками и осунувъ кушаки, оба они принялись разсуждать о своихъ дѣлахъ и нуждахъ. Увы! презрительно пожимавшій плечомъ, умѣвшій говорить съ мужиками Базаровъ (какъ хвалился онъ въ спорѣ съ Павломъ Петровичемъ), этотъ самоувѣренный Базаровъ и не подозрѣвалъ, что онъ въ ихъ глазахъ былъ все-таки чѣмъ-то въ родѣ шута гороховаго...

Впрочемъ, онъ нашелъ, наконецъ, себѣ занятіе. Однажды, въ его присутствіи, Василій Пвановичъ перевязывалъ мужику раненую ногу, но руки тряслись у старика, и онъ не могъ справиться съ бинтами; сынъ ему помогъ,

218]

РОМАНЫ.

И СЪ ТѣХЪ ПОРЪ СТАЛЪ УЧАСТВОВАТЬ ВЪ ЕГО ПРАКТИКѣ, НЕ
ПЕРЕСТАВАЯ ВЪ ТО ЖЕ ВРЕМЯ ПОДСМѣВАВСЯ И НАДЪ СРЕД-
СТВАМИ, КОТОРЫЯ САМЪ ЖЕ СОВѣТОВАЛЪ, И НАДЪ ОТЦОМЪ, КО-
ТОРЫЙ ТОТЧАСЪ ЖЕ ПУСКАЛЪ ИХЪ ВЪ ХОДЪ. НО НАСМѣШКИ
БАЗАРОВА НИСКОЛЬКО НЕ СМУЩАЛИ ВАСИЛІЯ ИВАНОВИЧА; ОНЪ
ДАЖЕ УТѣШАЛИ ЕГО. ПРИдержИВАЯ СВОЙ ЗАСАЛЕННЫЙ ШЛАФ-
РОКЪ ДВУМЯ ПАЛЬЦАМИ НА ЖЕЛУДКѣ И ПОКУРИВАЯ ТРУБОЧКУ,
ОНЪ СЪ НАСЛАЖДЕНІЕМЪ СЛУШАЛЪ БАЗАРОВА, И ЧѣМЪ БОЛЬШЕ
ЗЛОСТИ БЫЛО ВЪ ЕГО ВЫХОДКАХЪ, ТѣМЪ ДОБРОДУШНѣ ХОХО-
ТАЛЪ, ВЫКАЗЫВАЯ ВСѣ СВОИ ЧЕРНЫЕ ЗУБЫ ДО ЕДИНАГО, ЕГО
ОСЧАСТЛИВЕННЫЙ ОТЕЦЪ. ОНЪ ДАЖЕ ПОВТОРЯЛЪ ЭТИ, ИНОГДА
ТУПЫЯ ИЛИ БЕЗСМЫСЛЕННЫЯ, ВЫХОДКИ И, НАПРИМѣРЪ, ВЪ ТЕ-
ЧЕНІИ НѣСКОЛЬКИХЪ ДНЕЙ, НИ КЪ-СЕЛУ, НИ КЪ-ГОРОДУ, ВСЕ
ТВЕРДИЛЪ: „НУ, ЭТО ДѣЛО ДЕВЯТОЕ!“ ПОТОМУ ТОЛЬКО, ЧТО
СЫНЪ ЕГО, УЗНАВЪ, ЧТО ОНЪ ХОДИЛЪ КЪ ЗАУТРЕНІИ, УПОТРЕ-
БИЛЪ ЭТО ЭВЫРАГЕНІЕ. „СЛАВА БогУ! ПЕРЕСТАЛЪ ХАНДРІТЬ!“
ШЕПТАЛЪ ОНЪ СВОЕЙ СУПРУГКѣ: „КАКЪ ОТДѣЛАЛЪ МЕНЯ СЕГО-
ДНЯ, ЧУДО!“ ЗА ТО МЫСЛЬ, ЧТО ОНЪ ИМѣЕТЪ ТАКОГО ПОМОЩ-
НИКА, ПРИВОДИЛА ЕГО ВЪ ВОСТОРГЪ, НАПОЛНЯЛА ЕГО ГОР-
ДОСТЬЮ. „ДА, ДА“, ГОВОРИЛЪ ОНЪ КАКОЙ-НИБУДЬ БАБѣ ВЪ
МУЖСКОМЪ АРМАККѣ И РОГАТОЙ КИЧККѣ, ЕРУЧАЯ ЕЙ СТКЛЯНКУ
ГУЯРДОВОЙ ВОДЫ ИЛИ БАНКУ БЪЛЕННОЙ МАЗИ, „ТЫ, ГОЛУ-
БУШКА, ДОЛЖНА ЕЖЕМИНУТНО БОГА БЛАГОДАРІТЬ ЗА ТО, ЧТО
СЫНЪ МОЙ У МЕНЯ ГОСТИТЪ: ПО САМОЙ НАУЧНОЙ И НОВѣЙШЕЙ
МЕТОДѣ ТЕБЯ ЛЕЧАТЪ ТЕПЕРЬ, ПОНИМАЕШЬ ЛИ ТЫ ЭТО? ИМПЕ-
РАТОРЪ ФРАНЦУЗОВЪ, НАПОЛЕОНЪ, И ТОТЪ НЕ ИМЕТЪ ЛУЧША-
ГО ВРАЧА“. А БАБА, КОТОРАЯ ПРИХОДИЛА ЖАЛОВАТЬСЯ, ЧТО
ЕЕ „НА КОЛОТИКИ ПОДНЯЛО“ (ЗИНАЧЕНІЯ ЭТИХЪ СЛОВЪ ОНА,
ВПРОЧЕМЪ, САМА РАСТОЛКОВАТЬ НЕ УМѣЛА), ТОЛЬКО КЛАНЯЛАСЬ
И ЛѣЗЛА ЗА ПАЗУХУ, ГДѣ У НЕЙ ЛЕЖАЛИ ЧЕТЫРЕ ЯЙЦА, ЗАВЕР-
НУТЫЯ ВЪ КОНЕЦЪ ПОЛОТЕНЦА.

БАЗАРОВЪ РАЗЪ ДАЖЕ ВЫРВАЛЪ ЗУБЪ У ЗАБЗЛЯГО РАЗНОЩИ-
КА СЪ КРАСНЫМЪ ТОВАРОМЪ, И, ХОТЯ ЭТОТЪ ЗУБЪ ПРИНАДЛЕ-
ЖАЛЪ КЪ ЧИСЛУ ОБЫКНОВЕННЫХЪ, ОДАКО ВАСИЛІЙ ИВАНО-

отцы и дѣти.

[219]

вичъ сохранилъ его какъ рѣдкость и, показывая его отцу Алексейю, безпрестанно повторялъ:

— Вы посмотрите, что за корни! Этакая сила у Евгения! Краснорядецъ такъ на воздухъ и поднялся... Мнѣ кажется, дубъ, и тотъ бы вылетѣлъ вонъ!...

— Похвально! промолвилъ наконецъ отецъ Алексей, не зная, что отвѣчать и какъ отдѣлаться отъ пришедшаго въ экстазъ старица.

Однажды мужчокъ сосѣдней деревни привезъ къ Василю Ивановичу своего брата, больного тифомъ. Лежа ничкомъ на связѣ соломы, несчастный умиралъ; темныя пятна покрывали его тѣло, онъ давно потерялъ сознаніе. Василій Ивановичъ пзѣявилъ сожалѣніе о томъ, что никто раньше не вз düşалъ обратиться къ помощи медицины, и объявилъ, что спасенія нѣтъ. Дѣйствительно, мужчокъ не довезъ своего брата до дома: онъ такъ и умеръ въ телѣгѣ.

Дня три спустя, Базаровъ вошелъ къ отцу въ комнату, и спросилъ, нѣтъ ли у него адскаго камня?

— Есть; на что тебѣ?

— Нужно... ранку прижечь.

— Кому?

— Себѣ.

— Какъ, себѣ! Зачѣмъ же это? Какая это ранка? Гдѣ она?

— Вотъ тутъ, на пальцѣ. Я сегодня ёздалъ въ деревню, знаешь, откуда тифознаго мужика привозилли. Они почему-то вскрывать его собирались, а я давно въ этомъ не упражнялся.

— Ну?

— Ну, вотъ я и попросилъ уѣзного врача: ну, и попрѣзался.

Василій Ивановичъ вдругъ поблѣднѣлъ весь и, ни слова не говоря, бросился въ кабинетъ, откуда тотчасъ же вер-

220]

РОМАПЫ.

нулся съ кусочкомъ адскаго камня въ рукѣ. Базаровъ хотѣлъ было взять его и уйдти.

— Ради самого Бога, промолвилъ Василій Ивановичъ: — позволь мнѣ это сдѣлать самому.

Базаровъ усмѣхнулся. — Экой ты охотникъ до практики!

— Не шути, пожалуйста. Покажи свой палецъ. Ранка-то не велика. Не больно?

— Напирай сильнѣе, не бойся.

Василій Ивановичъ остановился. — Какъ ты полагаешь, Евгеній, не лучше ли намъ прижечь желѣзомъ?

— Это бы раньше надо сдѣлать; а теперь, по настоящему, и адскій камень ненуженъ. Если я заразился, такъ ужъ теперь поздно.

— Какъ... поздно... едва могъ произнести Василій Ивановичъ.

— Еще бы! съ тѣхъ поръ четыре часа прошло слишкомъ.

Василій Ивановичъ еще немного прижегъ ранку. — Да развѣ у уѣзднаго лекаря не было адскаго камня?

— Не было.

— Какъ же это, Боже мой! Врачъ — и не имѣетъ такой необходимой вещи!

— Ты бы посмотрѣлъ на его ланцеты, промолвилъ Базаровъ, и вышелъ вонъ.

До самаго вечера и въ теченіе всего слѣдующаго дня Василій Ивановичъ придирался ковсѣмъ возможнымъ предлогамъ, чтобы входить въ комнату сына, и хотя онъ не только не упоминалъ объ его ранѣ, но даже старался говорить о самыхъ постороннихъ предметахъ, однако онъ такъ настойчиво заглядывалъ ему въ глаза и такъ тревожжно наблюдалъ за нимъ, что Базаровъ потерялъ терпѣніе и погрозился уѣхать. Василій Ивановичъ далъ ему слово не безпокоиться, тѣмъ болѣе, что и Арина Влась-

ОТЦЫ И ДЪТИ.

[221]

евна, отъ которой онъ, разумѣется, все скрылъ, начинала
приставать къ нему, зачѣмъ онъ не спитъ и чтó съ нимъ
такое подѣялось? Цѣлыхъ два дня онъ крѣпился, хотя
видъ сына, на котором онъ все посматривалъ украдкой,
ему очень не нравился... но на третій день за обѣдомъ
не выдержалъ. Базаровъ сидѣлъ потупившись и не ка-
сался ни до одного блюда.

— Отчего ты не was, Евгеній? спросилъ онъ, придавъ
своему лицу самое беззаботное выраженіе.—Кушанье, ка-
жется, хорошо сготовлено.

— Не хочется, такъ и не бѣмъ.

— У тебя аппетиту нѣту? А голова? прибавилъ онъ
робкимъ голосомъ: — болитъ?

— Болитъ. Отчего ей не болѣть?

Арина Власьевна выпрямилась и насторожилась.

— Не разсердись, пожалуйста, Евгеній, продолжалъ Василій Ивановичъ,—но не позволишь ли ты мнѣ пульсъ у тебя пощупать?

Базаровъ приподнялся.—Я, и не щупая, скажу тебя,
что у меня жаръ.

— И ознобъ былъ?

— Былъ и ознобъ. Пойду, прилягу; а вы мнѣ пришли-
те липоваго чаю. Простудился, должно-быть.

— То-то я слышала, ты сегодня ночью кашлялъ, про-
молвила Арина Власьевна.

— Простудился, повторилъ Базаровъ и удалился.

Арина Власьевна занялась приготовленіемъ чаю изъ
линоваго цвѣту, а Василій Ивановичъ вошелъ въ сосѣд-
нюю комнату и молча схватилъ себя за волосы.

Базаровъ уже не вставалъ въ тотъ день, и всю ночь
провелъ въ тяжелой, полузабывчивой дремотѣ. Часу въ
первомъ утра онъ, съ усиліемъ раскрывъ глаза, увпѣдѣлъ
надъ собою при свѣтѣ лампадки блѣдное лицо отца, и ве-
тѣлѣ ему уйдти; тотъ повиновался, но тотчасъ же вер-

222]

РОМАНЫ.

нулся на цыпочках и, до половины заслонившись двер-
цами шкапа, неотвратимо глядѣлъ на своего сына. Ари-
на Власьевна тоже не ложилась и, чуть отворивъ дверь
кабинета, то и дѣло подходила послушать „какъ дышетъ
Енюша“ и посмотрѣть на Василія Ивановича. Она могла
видѣть одну его неподвижную, сгорбленную спину, но и
это ей доставляло нѣкоторое облегченіе. Утромъ Базаровъ
попытался встать; голова у него закружилась, кровь по-
шла носомъ; онъ легъ опять. Василій Ивановичъ молча
ему прислуживалъ; Арина Власьевна вошла къ нему и
спросила его, какъ онъ себя чувствуетъ. Онъ отвѣчалъ:
„лучше“, и повернулся къ стѣнѣ. Василій Ивановичъ за-
махалъ на скену обѣими руками; она закусила губу, что-бы
не заплакать, и вышла вонъ. Все въ домѣ вдругъ словно
потемнѣло; всѣ лица вытянулись, сдѣлалась странная ти-
шина; со двора унесли на деревню какого-то горластаго
пѣтуха, который долго не могъ понять, зачѣмъ съ нимъ
такъ поступають. Базаровъ продолжалъ лежать, уткнув-
шись въ стѣну. Василій Ивановичъ пытался обращаться
къ нему съ разными вопросами, но они утомляли Базаро-
ва, и старикъ замеръ въ своихъ креслахъ, только изрѣдка
хрустя пальцами. Онъ отправлялся на нѣсколько мгнове-
ній въ садъ, стоялъ тамъ какъ истуканъ, словно поражен-
ный несказаннымъ изумленіемъ (выраженіе изумленія во-
обще не сходило у него съ лица) и возвращался снова къ
сыну, стараясь избѣгать разспросовъ жены. Она наконецъ
схватила его за руку, и судорожно, почти съ угрозой про-
молвила: „да чтó съ нимъ?“ Тутъ онъ спохватился и при-
нудилъ себя улыбнуться ей въ отвѣтъ; но, къ собственно-
му ужасу, вмѣсто улыбки у него откуда-то взялся смѣхъ.
За докторомъ онъ послалъ съ утра. Онъ почелъ нужнымъ
предувѣдомить объ этомъ сына, чтобы тотъ какъ нибудь
не разсердился.

отцы и дѣти.

[223]

Базаровъ вдругъ повернулся на диванѣ, пристально и тупо посмотрѣлъ на отца, и попросилъ напиться.

Василій Ивановичъ подалъ ему воды, и кстати пощу-
палъ его лобъ. Онъ такъ и пылалъ.

— Старина, началъ Базаровъ сиплымъ и медленнымъ голосомъ, — дѣло мое дрянное. Я зараженъ, и черезъ нѣ- сколько дней ты меня хоронить будешь.

Василій Пвановичъ пошатнулся, словно кто по ногамъ
его ударилъ.

— Евгеній! пролепеталъ онъ: что ты это!.... Богъ съ тобою! Ты простудился....

— Полно, не спѣша перебилъ его Базаровъ. — Врачу непозволительно такъ говорить. Всѣ признаки зараженія, ты самъ знаешь.

— Гдѣ же признаки... зараженія, Евгеній?... помилуй!

— А это чтоб' промолвилъ Базаровъ, и приподнявъ ру-
кавъ рубашки, показалъ отцу выступившія словѣщія, крас-
ныя пятна.

Василій Пвановичъ дрогнулъ и похолодѣлъ отъ стра-
ха. — Положимъ, сказалъ онъ наконецъ, — положимъ...
если... если даже чтонибудь въ родѣ... зараженія...

— Піэмі, подсказалъ сынъ.

— Ну да... въ род... эпидемі....

— Піэмі, сурово и отчетливо повторилъ Базаровъ: —
аль ужъ позабылъ свои тетрадки?

— Ну да, да, какъ тебя угодно.... А все-таки мы тебя вылечимъ!

— Ну, это дудки. Но не въ томъ дѣло. Я не ожидалъ,
что такъ скоро умру; это случайность, очень, по правдѣ
сказать, непріятная. Вы оба съ матерью должны теперь
воспользоваться тѣмъ, что въ васъ религія сильна; вотъ
вамъ случай поставить ее на пробу. — Онъ отпилъ еще
немного воды: — А я хочу попросить тебя объ одной ве-
щи.... пока еще моя голова въ моей власти. Завтра или

224]

РОМАНЫ.

послѣ завтра мозгъ мой, ты знаешь, въ отставку подастъ.
Я и теперь не совсем увѣренъ, ясно ли я выражаюсь.
Пока я лежалъ, мнѣ все казалось, что вокругъ меня крас-
ныя собаки бѣгали, а ты надо мной стойку дѣлалъ, какъ
надъ тетеревомъ. Точно я пьяный. Ты хорошо меня по-
нимаешь?

— Помилуй, Евгеній, ты говоришь совершенно какъ
с.ѣдуетъ.

— Тѣмъ лучше; ты мнѣ сказалъ, ты послалъ за докто-
ромъ.... Этимъ ты себя потѣшилъ.... потѣшь и меня:
пошли ты нарочнаго....

— Къ Аркадію Николанчу, подхватилъ старикъ.

— Кто такой Аркадій Николанчъ? проговорилъ База-
ровъ, какъ бы въ раздумьям.... —Ахъ, да! птенецъ этотъ!
Нѣтъ, ты его не трогай: онъ теперь въ галки попалъ. Не
удивляйся, это еще не бредъ. А ты пошли нарочнаго къ
Одинцовой, Аннѣ Сергѣевнѣ, тутъ есть такая помѣщи-
ца.... Знаешь? (Василій Ивановичъ кивнулъ головой.) Ев-
геній, молъ, Базаровъ, кланяться велѣлъ и велѣлъ ска-
зать, что умираетъ. Ты это исполнишь?

— Исполню.... Только возможное ли это дѣло, чтобы
ты умеръ, ты, Евгеній.... Самъ посуди! Гдѣ жъ послѣ
этого будетъ справедливость?

— Этого я не знаю; а только ты нарочнаго пошли.

— Сюю минуту пошло, и самъ письмо напшу.

— Нѣтъ, зачѣмъ; скажи, что кланяться велѣлъ, больше
ничего не нужно. А теперь я опять къ монмѣ собакамъ.
Странно! хочу остановить мысль на смерти, и ничего не
выходитъ. Вижу какое-то пятно.... и больше ничего.

Онъ опять тяжело повернулся къ стѣнѣ; а Василій Ива-
новичъ вышелъ изъ кабинета и, добравшись до жениной
спальни, такъ и рухнулся на колѣни передъ образами.

— Молись, Арина, молись! простоналъ онъ: — нашъ
сынъ умираеть.

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[225]

Докторъ, тотъ самый уѣздный лекарь, у котораго не нашлось адскаго камня, пріѣхалъ и, осмотрѣвъ больного, посовѣтовалъ держаться методы выжидающей, и тутъ же сказалъ нѣсколько словъ о возможности выздоровленія.

— А вамъ случалось видѣть, что люди въ моемъ положеніи не отправляются въ Елисейскія? спросилъ Базаровъ и, внезапно схвативъ за ножку тяжелый столъ, стоявший возлѣ дивана, потрясъ его и сдвинулъ съ мѣста.

— Сила-то, сила, промолвилъ онъ, вся еще тутъ, а надо умирать!... Старикъ, тотъ по крайней мѣрѣ успѣлъ отвыкнуть отъ жизни, а я.... Да, поди, посробуй отрицать смерть. Она тебя отрицаетъ, и баста! Кто тамъ плачетъ? прибавилъ онъ, погодя немного.—Мать? Бѣдная! Кого-то она будетъ кормить теперь свои удивительнымъ борщемъ? А ты, Василій Иванычъ, тоже кажется, нюнишь? Ну, коли христіанство не помогаетъ, будь философомъ, стонкомъ, что-ли! Вѣдь ты хвастался, что ты философъ?

— Какой я философъ! завопилъ Василій Ивановичъ, и слезы такъ и закапали по его щекамъ.

Базарову становилось хуже съ каждымъ часомъ; бо- лѣзнь приняла быстрый ходъ, что обыкновенно случается при хирургическихъ отравахъ. Онъ еще не потерялъ па- мяти и понималъ, что ему говорили; онъ еще боролся. „Не хочу бредить“, шепталъ онъ, сжимая кулаки,—„что за вздоръ!“ И тутъ же говорилъ: „Ну, изъ восьми вычесть десять, сколько выйдетъ?“ — Василій Ивановичъ ходилъ, какъ помѣшанный, предлагалъ то одно средство, то другое, и только и дѣлалъ, что покрывалъ сыну ноги. „Обер- нуть въ холодныя простыни.... рвотное.... горчишники къ желудку.... кровопусканіе“, говорилъ онъ съ напряже- ніемъ. Докторъ, котораго онъ умолилъ остаться, ему под- дакивалъ, поплѣ больного лимонадомъ, а для себя проспль то трубочки, то „укрѣпляющего-согрѣвающего“, то-есть водки. Арина Власьевна сидѣла на низенькой скамеечкѣ

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ II.

15

226]

РОМАНЫ.

возьмѣ двери, и только по временамъ уходила молиться;
нѣ сколько дней тому назадъ туалетное зеркальце выскольз-
нуло у ней изъ рукъ и разбплось, а это она всегда считала
худымъ преднамепованіемъ; сама Анфисушка ничего не
умѣла сказать ей. Тимофеичъ отправился къ Одинцовой.

Ночь была нехороша для Базарова.... Жестокій жаръ
его мучилъ. Къ утру ему полегчило. Онъ попросилъ, чтобъ
Арина Власьевна его прichесала, подѣловалъ у ней руку,
и выпилъ глотка два чаю. Васплій Ивановичъ оживился
немного.

— Слава Богу! твердилъ онъ; — наступилъ кризисъ....
пришелъ кризисъ.

— Эка, подумаешь! промолвилъ Базаровъ: — слово-то
что значить! Нашелъ его, сказалъ: „кризисъ“, и утѣшень.
Удивительное дѣло, какъ человѣкъ еще вѣрить въ слова.
Скажутъ ему, напримѣръ, дурака и не прибьютъ, онъ
опечалится; назовутъ его умницей и денегъ ему не да-
дутъ—онъ почувствуетъ удовольствіе.

Эта маленькая рѣчь Базарова, напомнившая его преж-
нія „выходки“, привела Василія Ивановича въ умиленіе.

— Браво! прекрасно сказано, прекрасно! воскликнулъ
онъ, показывая видъ, что бьетъ въ ладоши.

Базаровъ печально усмѣхнулся.

— Такъ какъ же по твоему, промолвилъ, онъ, — кри-
зисъ прошелъ или наступилъ?

— Тебѣ лучше, вотъ чтоб я вижу, вотъ чтоб меня ра-
дуетъ, отвѣчалъ Василій Пвановичъ.

— Ну, и прекрасно; радоваться всегда не худо. А къ
той, помнишь? послалъ?

— Послалъ, какъ же.

Перемѣна къ лучшему продолжалась недолго. Приступы болѣзни возобновились. Василій Пвановичъ сидѣлъ подлѣ Базарова. Казалось, какая-то особенная мука терзала старика. Онъ нѣ сколько разъ собирался говорить—и не могъ.

отцы и дѣти.

[227]

— Евгеній! произнесъ онъ наконецъ: — сынъ мой, до-
рогой мой, милый сынъ!

Это необычайное возваніе подѣйствоваю на Базарова.... Онъ повернулъ немного голову и, видимо стараясь вы- биться изъ-подъ времени давившаго его забытья, произ- несъ: —Чтò, мой отецъ?

— Евгеній, продолжалъ Василій Ивановичъ, и опу-
стился на колѣни передъ Базаровымъ, хотя тотъ не рас-
крывалъ глазъ и не могъ его видѣть. — Евгеній, тебѣ те-
перь лучше; ты, Богъ дастъ, выздоровѣешь; но восполь-
зуйся этимъ временемъ, утѣшь насъ съ матерью, исполни
долгъ христіанина! Каково-то мнѣ это тебѣ говорить, это
ужасно; но еще ужаснѣе.... вѣдь на вѣкъ, Евгеній.... ты
подумай, каково-то....

Голосъ старика перервался, а по лицу его сына, хотя онъ и продолжалъ лежать съ закрытыми глазами, прополезло что-то-то странное.—Я не отказываюсь, если это можетъ васъ утѣшить, промолвилъ онъ наконецъ; но мнѣ кажется, спѣшить еще не къ чему Ты самъ говоришь, что мнѣ лучше.

— Лучше, Евгеній, лучше; но кто знаетъ, вѣдь это все въ Божьей волѣ, а исполинивши долгъ....

— Нѣтъ, я подожду, перебилъ Базаровъ. — Я согла-
сенъ съ тобою, что наступилъ кризисъ. А если мы съ то-
бой ошиблись, чтó жтъ! вѣдь и безпамятныхъ причащаютъ.

— Помилуй, Евгеній....

— Я подожду. А теперь я хочу спать. Не мѣшай мнѣ.

П онъ положилъ голову на прежнее мѣсто.

Старикъ поднялся, сѣлъ на кресло и, взявшись за под-
бородокъ, сталъ кусать себѣ пальцы....

Стукъ рессорнаго экипажа, тотъ стукъ, который такъ
особенно замѣтенъ въ деревенской глушки, внезапно пора-
зилъ его слухъ. Ближе, близке катились легкія колеса; вотъ
уже послышалось фырканье лошадей.... Василій Ивано-

*

230]

РОМАНЫ.

— Анна Сергѣевна такъ была добра, началъ Васильй
Пвановичъ....

— Отецъ, оставь насть.—Анна Сергѣевна, вы позволяе-
те? Кажется, теперь....

Онъ указалъ головою на свое распростертое безсильное
тѣло.

Васильй Пвановичъ вышелъ.

— Ну, спаспобо, повторилъ Базаровъ.—Это по-царски.
Говорятъ, цари тоже посвящаютъ умирающихъ.

— Евгеній Васильичъ, я надѣюсь....

— Эхъ, Анна Сергѣевна, станемъ говорить правду. Со
мной кончено. Попалъ подъ колесо. И выходитъ, что не-
чего было думать о будущемъ. Старая шутка смерть, а
каждому вновь. До сихъ поръ не трушу.... а тамъ при-
детъ безпамятство, и фюшить! (Онъ слабо махнулъ рукой.)
Ну, чтомъ мнѣ вамъ сказать.... я любилъ васъ! это и
прежде не пимло нпкакого смысла, а теперь подавно. Лю-
бовь—форма, а моя собственная форма уже разлагается.
Скажу я лучше, что — какая вы славная! П теперь вотъ
вы стоите, такая красивая:...

Анна Сергѣевна невольно содрогнулась.

— Ничего, не тревожьтесь.... сядьте тамъ... Не подхо-
дите ко мнѣ: вѣдь моя болѣзнь заразительная.

Анна Сергѣевна быстро перешла комнату и сѣла на
кресло возлѣ дивана, на котором лежалъ Базаровъ.

— Великодушная! шепнулъ онъ.—Охъ, какъ близко, и
какая молодая, свѣжая, чистая.... въ этой гадкой комна-
тѣ!... Ну, прощайте! живите долго, это лучше всего, и
пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, чтобезоб-
разное зрѣлище: червякъ нолураздавленный, а еще топор-
щится. И вѣдь тоже думалъ: обломаю дѣлъ много, не умру,
куда! задача есть, вѣдь я гигантъ! А теперь вся задача
гиганта—какъ бы умереть пришлось, хотя никому до это-
го дѣла иѣтъ.... Все равно: вплять хвостомъ не стану.

отцы и деди.

[229]

Базаровъ вдругъ раскрылъ глаза.—Чтó ты скажалъ?

— Я говорю, что Анна Сергѣевна Одинцова здѣсь, и
привезла къ тебе сего господину доктора.

Базаровъ повелъ вокругъ себя глазами.—Она здѣсь...
я хочу ее видѣть.

— Ты ее увидишь, Евгеній; по сперва надо碧ю побесѣ-
довать съ господиномъ докторомъ. Я имъ разскажу всю
исторію болѣзни, такъ какъ Сидоръ Сидорычъ уѣхалъ
(такъ звали уѣзднаго врача), и мы сдѣлаемъ маленькую
консультацію.

Базаровъ взглянулъ на нѣмца.—Ну, бесѣдуйте скорѣе,
только не полатыни, я вѣдь понимаю, чтò значить: jam
moritur.

— Der Herr scheint des Deutschen mächtig zu sein, na-
чалъ новый пптомецъ Эскулана, обращаясь къ Василію
Ивановичу.

— Пхъ.... габе.... Говорите укъ лучше по-русски, про-
молвилъ старикъ.

— А, а! такъ это фотъ какъ это... Пошалуй....
II консультація началась.

Полчаса спустя Анна Сергѣевна, въ сопровожденіи Ва-
силія Ивановича, вошла въ кабинетъ. Докторъ успѣлъ
шепнуть ей, что нечего и думать о выздоровленіи больного.

Она взглянула на Базарова.... и остановилась у двери,
до того поразлило ее это воспаленное и въ то же время
мертвенное лицо съ устремленными на нее мутными глаза-
ми. Она просто испугалась какимъ-то холоднымъ и томи-
тельнымъ испугомъ; мысль, что она не то бы почувствова-
ла, если-бы точно его любила—мгновенно сверкнула у ней
въ головѣ.

— Спасибо, усиленно заговорилъ онъ.—Я этого не ожи-
талъ. Это доброе дѣло. Вотъ мы еще разъ и увидѣлись,
какъ вы обѣщали.

232

РОМАНЫ.

УЛКАСА МГНОВЕННО ОТРАЗПЛОСЬ НА ПОМЕРТВЕЛОМУ ЛИЦЕ. Когда же наконецъ онъ испустилъ послѣдній вздохъ и въ домѣ поднялось всеобщее стенаніе, Василіемъ Пвановичемъ обуяло внезапное изступленіе. „Я говорилъ, что я возропщу“, хрипло кричать онъ, съ пылающимъ, перекошеннымъ лицомъ, потрясая въ воздухѣ кулакомъ, какъ бы грозя кому-то: „и возропщу, возропщу!“ Но Арина Власьевна, вся въ слезахъ, повисла у него на шеѣ, и оба вмѣстѣ пали лицъ. — „Такъ“, разсказывала потомъ въ людской Анфисушка, „рядышкомъ и понурили свои головки, словно овечки въ полдень....“

НО ПОЛУДЕННЫЙ ЗНОЙ ПРОХОДИТЪ, И НАСТАЕТЪ ВЕЧЕРЪ И НОЧЬ, А ТАМЪ И ВОЗВРАЩЕНІЕ ВЪ ТИХОЕ УБѣЖИЩЕ. ГДӨ СЛАДКО СПИТСЯ ПИЗМУЧЕННЫМЪ И УСТАЛЫМЪ....

XXVIII.

ПРОШЛО ШЕСТЬ МѣСЯЦЕВЪ. СТОЯЛА БѣЛАЯ ЗИМА СЪ ИКСЕТОКОЮ ТИШИНОЙ БЕЗОБЛАЧНЫХЪ МЕРОЗОВЪ, ПЛОТНЫМЪ, СКРИПУЧИМЪ СНѣГОМЪ, РОЗОВЫМЪ ИНЕЕМЪ НА ДЕРЕВЬЯХЪ, БЛѣДНОИЗУМРУДНЫМЪ НЕБОМЪ. ШАПКАМИ ДЫМА НАДЪ ТРУБАМИ, КЛУБАМИ ПАРА ИЗЪ МГНОВЕННО РАСКРЫТЫХЪ ДВЕРЕЙ, СВѣЖИМИ. СЛОВНО УКУШЕННЫМИ ЛИЦАМИ ЛЮДЕЙ, И ХЛОПОТЛИВЫМЪ БѣГОМЪ ПРОДРОГИХЪ ЛОШАДОКЪ. ЯНВАРСКИЙ ДЕНЬ УЗЕЬ ПРИБЛЯГАЛСЯ КЪ КОНЦУ; ВЕЧЕРНИЙ ХОЛОДЬ ЕЩЕ СИЛЬНѣЕ СТИСКИВАЛЪ НЕДВИЖИМЫЙ ВОЗДУХЪ, И БЫСТРО ГАСЛА КРОВАВАЯ ЗАРЯ. ВЪ ОКНАХЪ МАРЬИНСКАГО ДОМА ЗАЖИГАЛОСЬ ОГНИ; ПРОКОФЬИЧЪ, ВЪ ЧЕРНОМЪ ФРАКѣ И БѣЛЫХЪ ПЕРЧАТКАХЪ, СЪ ОСОБЕННОЮ ТОРЖЕСТВЕННОСТІЮ ПАКРЫВАЛЪ СТОЛЬ НА СЕМЬ ПРИБОРОВЪ. НЕДѣПО ТОМУ НАЗАДЪ, ВЪ НЕБОЛЬШОЙ ПРИХОДСКОЙ ЦЕРКВИ, ТИХО И ПОЧТИ БЕЗЪ СВИДѣТЕЛЕЙ, СОСТОЯЛОСЬ ДЕБѣСВАДЬБЫ: АРКАДІЯ СЪ КАТЕЙ, ПИ НИКОЛАЯ ПЕТРОВИЧА СЪ ОЕНИЧКОЙ: А ВЪ САМЫЙ ТОТЪ ДЕНЬ НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧЪ ДАВАЛЪ ПРОЩАЛЬНЫЙ ОБЕДЬ СКОЕМУ БРАТУ, КОТОРЫЙ ОТИРАВЛЯЛСЯ ПО

отцы и дѣти.

[231]

Базаровъ умолкъ и сталъ ощупывать рукой свой стаканъ. Анна Сергѣевна подала ему напиться, не снимая перчатокъ и боязливо дыша.

— Меня вы забудете, началъ онъ опять, — мертвый живому не товарищъ. Отецъ вамъ будетъ говорить, что вотъ, молъ, какого человѣка Россія теряетъ.... Это чепуха, но не разувѣряйте старика. Чѣмъ бы дитя ни тѣшилось..., вы знаете. II мать приласкайте. Вѣдь такихъ людей, какъ они, въ вашемъ большомъ свѣтѣ днемъ съ огнемъ не сыскать.... Я нуженъ Россіи... Нѣтъ, видно, не нуженъ. Да и кто нуженъ? Сапожникъ нуженъ, портной нуженъ, мясникъ.... мясо продаетъ.... мясникъ.... постойте, я путаюсь.... Тутъ есть лѣсъ....

Базаровъ положилъ руку на лобъ.

Анна Сергѣевна наклонилась къ нему. — Евгеній Васильичъ, я здѣсь....

Онъ разомъ принялъ руку и приподнялся.—Прощайте, проговорилъ онъ съ внезапной силой, и глаза его блеснули послѣднимъ блескомъ.—Прощайте.... Послушайте.... вѣдь я васъ не поцѣловалъ тогда.... Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснетъ....

Анна Сергѣевна приложилась губами къ его лбу.

— II довольно! промолвиłѣ онъ, и опустился на подушку.—Теперь.... темнота....

Анна Сергѣевна тпхо вышла.—Что? спросилъ ее шопотомъ Василій Ивановичъ.

— Онъ заснулъ, отвѣчала она чуть спышно.

Базарову уже не суждено было просыпаться. Къ вечеру онъ впалъ въ совершенное безпамятство, а на слѣдующій день умеръ. Отецъ Алексій совершилъ надъ нимъ обряды религіи. Когда его соборовался, когда святое муро коснулось его груди, одинъ глазъ его раскрылся и, казалось, при видѣ священника въ облаченіи, дымящагося кадила, свѣчъ передъ образомъ, что-то похожее на содроганіе

234]

РОМАНЫ.

тебя обнять, пожелать тебя всего хорошаго, и вернись къ намъ поскорѣе!

Павель Петровичъ облюбился со всѣми, не исключая, разумѣется, Митп: у Өенички онъ сверхъ того поцѣло-валъ руку, которую та еще не умѣла подавать какъ с.лѣ-дуетъ, п, выпивая вторично-налитый бокалъ, промолвилъ съ глубокимъ вздохомъ: „Будьте счастливы, друзья мои! Farewell!“ — Этотъ англійскій хвостикъ прошелъ незамѣ-ченнымъ; но всѣ были тронуты.

„Въ память Базарова“, шепнула Катя на ухо своему мужу, и чокнулась съ нимъ. Аркадій въ отвѣтъ пожалъ ей крѣпко руку, но не рѣшился громко предложить этотъ тостъ.

Казалось бы, конецъ? Но, быть-можетъ, кто-нибудь изъ читателей пожелаетъ узнать, чтò дѣлаетъ теперь, именно теперь, каждое изъ выведенныхъ нами лицъ. Мы готовы удовлетворить его.

Анна Сергѣевна недавно вышла замужъ, не по любви, но по убѣжденію, за одного изъ будущихъ русскихъ дѣя-телей, человѣка очень умнаго, законника, съ крѣпкимъ практическимъ смысломъ, твердою волей и замѣчатель-нымъ даромъ слова, — человѣка еще молодого, добраго и холоднаго какъ ледъ. Они живутъ въ большомъ ладу другъ съ другомъ, и дождievся, пожалуй, до счастья... пожа-луй, до любви. Княжна К....ая умерла, забытая въ самый день смерти. Кирсановы, отецъ съ сыномъ, поселились въ Марьинѣ. Дѣла ихъ начинаютъ поправляться. Аркадій сдѣлался рьянымъ хозяиномъ, и „ферма“ уже приноситъ довольно значительный доходъ. Николай Петровичъ по-палъ въ мировые посредники и трудится изо всѣхъ силъ; онъ безпрестанно разъѣзжаетъ по своему участку; произ-носитъ длинныя рѣчи (онъ придерживается того мнѣнія, что мужчковъ надо „вразумлять“, то-есть, частымъ по-втореніемъ однихъ и тѣхъ же словъ доводить ихъ до исто-

отцы и дѣти.

[233]

дѣламъ въ Москву. Анна Сергѣевна уѣхала туда же тот-
часъ послѣ свадьбы, щедро надѣливъ молодыхъ.

Ровно въ три часа всѣ собрались къ столу. Митю помѣ-
стили тутъ же; у него уже появилась нянюшка въ гла-
зетовомъ кокошникѣ. Павелъ Петровичъ возсѣдалъ между
Катей и Оеничкой: „мужья“ пристропились возлѣ своихъ
женъ. Знакомцы наши измѣнились въ послѣднее время:
всѣ какъ будто похорошѣли и возмужали; одинъ Павелъ
Петровичъ похудѣлъ, чтобѣ, впрочемъ, придавало еще боль-
ше изящества и гранценьиорства его выразительнымъ чер-
тамъ.... Да и Оеничка стала другая. Въ свѣжемъ шелком-
вомъ платьѣ, съ широкою бархатною наколкой на воло-
сахъ, съ золотою цѣпочкой на шеѣ, она сидѣла почти-
тельно-неподвижно, почтительно къ самой себѣ, ко всему,
что ее окружало, и такъ улыбалась, какъ будто хотѣла
сказать: „вы меня извините, я не виновата“. П не она
одна — другіе всѣ улыбались, и тоже какъ будто извиня-
лись; всѣмъ было немножко неловко, немножко грустно,
и въ сущности очень хорошо. Каждый прислуживалъ дру-
гому съ забавною предупредительностію, точно всѣ согла-
сились разыграть какую-то простодушную комедію. Катя
была спокойнѣе всѣхъ: она довѣрчиво посматривала во-
кругъ себя, и можно было замѣтить, что Николай Петро-
вичъ успѣлъ уже полюбить ее безъ памяти. Передъ кон-
цомъ обѣда онъ всталъ и, взявъ бокалъ въ руки, обратился
къ Павлу Петровичу.

— Ты насъ покидаешь.... ты насъ покидаешь, милый
братъ, началъ онъ:—конечно не надолго; но все же я не
могу не выразить тебя, что я.... что мы.... сколь я....
сколь мы.... Вотъ въ томъ-то и обѣда, что мы не умѣемъ
говорить спичи! Аркадій, скажи ты.

— Нѣтъ, папаша, я не приготовлялся.

— А я хорошо приготовился! Просто, братъ, позволь

236]

РОМАНЫ.

фильскихъ воззрѣшій: извѣстно, что въ высшемъ свѣтѣ это считается *très distingué*. Онъ ничего русскаго не читаетъ, но на письменномъ столѣ у него находится серебряная пепельница въ видѣ мужицкаго ланитя. Наши туристы очень за нимъ волочатся. Матвѣй Пльпчъ Колязинъ, находящійся во временной оппозиціи, величаво посѣтилъ его, проѣзжая на богемскія воды; а туземцы, съ которымъ онъ, впрочемъ, видитсямало, чуть не благоговѣютъ передъ нимъ. Получить билетъ въ придворную капеллу, въ театръ и т. д. никто не можетъ такъ легко и скоро, какъ *der Herr Baron von Kirsanoff*. Онъ все дѣляетъ добро, сколько можетъ; онъ все еще шумитъ понемножку: не даромъ же былъ онъ нѣкогда львомъ; — но жить ему тяжело.... тяжелѣй, чѣмъ онъ самъ подозрѣваетъ.... Стоптѣ взглянуть на него въ русской церкви, когда, прислонясь въ сторонѣ къ стѣнѣ, онъ задумывается и долго не шевелится, горько стиснувъ губы, потомъ вдругъ опомнится и начнетъ почти незамѣтно креститься....

И Кукшина попала за границу. Она теперь въ Гейдельбергъ и изучаетъ уже не естественныя науки, но архитектуру, въ которой, по ея словамъ, она открыла новые законы. Она попрежнему якшается съ студентами, особенно съ молодыми русскими физиками и химиками, которыми наполненъ Гейдельбергъ, и которые, удивляя на первыхъ порахъ навныхъ нѣмецкихъ профессоровъ своимъ трезвымъ взглядомъ на вещи, впослѣдствіи удивляютъ тѣхъ же самыхъ профессоровъ своимъ совершеннымъ бездѣйствіемъ и абсолютною лѣнью. Съ такими-то двумя-тремя химиками, не умѣющими отличить кислорода отъ азота, но исполненными отрицанія и самоувалянія, да съ великимъ Елисѣвичемъ, Ситниковъ, тоже готовящійся быть великимъ, толчется въ Петербургъ и, по его увѣреніямъ, продолжаетъ „дѣло“ Базарова. Говорятъ, его кто-то недавно побилъ, но онъ въ долгу не остался: въ одной темной ста-

отцы и дѣти.

[235]

мы), и все-таки, говоря правду, не удовлетворяетъ волни
ни дворянъ образованныхъ, говорящихъ то съ шкомъ,
то съ меланхоліей, о манципаціи (произнося анъ въ ностъ),
ни необразованныхъ дворянъ, безцеремонно бранящихъ
„евту мунципацію“. И для тѣхъ, и для другихъ онъ слишкомъ
мягокъ. У Катерины Сергѣевны родился сынъ Коля,
а Митя уже бѣгаетъ молодцомъ и болтаетъ рѣчisto. Θε-
ничка, Θедосья Николаевна, послѣ мужа и Мити никого
такъ не обожаетъ, какъ свою невѣстку, и когда та садится
за фортепіано, рада цѣлый день не отходить отъ нея. Упо-
мянемъ кстати о Петрѣ. Онъ совсемѣ окоченѣлъ отъ глу-
пости и важности, произноситъ всѣ е какъ ю: тюнюрь,
обюзняюнъ, но тоже женился и взялъ порядочное прида-
ное за своюю невѣстой, дочерью городскаго огородника,
которая отказалася двумъ хорошимъ женихамъ, только по-
тому, что у нихъ часовъ не было: а у Петра не только
были часы—у него были лаковые полусапожки.

Въ Дрезденѣ, на Брюлевской террасѣ, между двумя и
четырьмя часамп, въ самое фешен ебельное время для про-
гули, вы можете встрѣтить человѣка лѣтъ около пятиде-
сяти, уже совсемъ сѣдого и какъ бы страдающаго подаг-
рой, но еще красиваго, изящно одѣтаго и съ тѣмъ особен-
нымъ отпечаткомъ, который дается человѣку однимъ лишь
долгимъ пребываніемъ въ высшихъ слояхъ общества. Это
Павелъ Петровичъ. Онъ уѣхалъ изъ Москвы за границу
для поправленія здоровья, и остался на жительство въ
Дрезденѣ, гдѣ знается больше съ англичанами и съ про-
ѣзжими русскими. Съ англичанами онъ держится просто,
почти скромно, но не безъ достоинства; они находятъ его
немного скучнымъ, но уважаютъ въ немъ совершеннаго
джентльмена „a perfect gentleman“. Съ русскими онъ раз-
вязѣе, даетъ волю своей желчи, трунитъ надъ самимъ со-
бой и надъ ними: но все это выходитъ у него очень мило,
и небрежно, и прилично. Онъ придерживается славяно-

отцы и дѣти.

[237]

тейкѣ, тиснутой въ одномъ темномъ журнальцѣ, онъ на-
мекнулъ, что побившій его—трусъ. Онъ называетъ это
проніей. Отецъ имъ помыкаетъ попрежнему, а жена счи-
таетъ его дурачкомъ.... и литераторомъ.

Есть небольшое сельское кладбище, въ одномъ изъ от-
даленныхъ уголковъ Россіи. Какъ почти всѣ наши клад-
бища, оно являетъ видъ печальный: окружавшія его кана-
вы давно заросли; сѣрые деревянные кресты поникли и
гніютъ подъ своими когда-то крашенными крышами, камен-
ныя плиты всѣ сдвинуты, словно кто ихъ подталкиваетъ
снизу; два три ощипанныхъ деревца едва даютъ скудную
тѣнь; овцы безвозбранно бродятъ по могиламъ... Но между
ними есть одна, до которой не касается человѣкъ, которую
не топчетъ животное: однѣ птицы садятся на нее и поютъ
на зарѣ. Желѣзная ограда ее окружаетъ; двѣ молодыя елки
посажены по обоимъ ея концамъ: Евгеній Базаровъ по-
хороненъ въ этой могилѣ. Къ ней, изъ недалекой деревуш-
ки, часто приходятъ два уже дряхлые старичка—мужъ съ
женою. Поддерживая другъ друга, идутъ они отяжелѣв-
шею походкой; приблизятся къ оградѣ, припадутъ и ста-
нутъ на колѣни, и долго, и горько плачутъ, и долго, и
внимательно смотрятъ на нѣмой камень, подъ которымъ
лежить ихъ сынъ; помѣняются короткимъ словомъ, пыль
смахнутъ съ камня, да вѣтку елки поправятъ, и снова мо-
лятся, и не могутъ покинуть это мѣсто, откуда пмъ какъ
будто ближе до ихъ сына, до воспоминаній о нёмъ.... Не-
ужели ихъ молитвы, ихъ слезы безплодны? Неужели лю-
бовь, святая, преданная любовь не всесильна? О, нѣтъ!
Какое бы страстное, грѣшное, бунтующее сердце ни скры-
лось въ могилѣ, цвѣты, растущіе на ней, безмятежно гля-
дятъ на насъ своими невинными глазами: не объ одномъ
вѣчномъ спокойствіи говорятъ намъ они, о томъ великомъ
спокойствіи „равнодушной“ природы; они говорятъ также
о вѣчномъ примиреніи и о жизни безконечной....

242]

РОМАНЫ.

голубой платокъ охватывалъ его тонкую шею, измятая сом-номенная шляпа валялась въ травѣ возлѣ него.

Въ сравненіи съ нимъ его товарищъ казался старикомъ, и никто бы не подумалъ, глядя на его угловатую фигуру, что и онъ наслаждается, что и ему хорошо. Онъ лежалъ неловко; его большая, кверху шпрокая, книзу заострен-ная голова неловко сидѣла на длинной шеѣ; неловкость сказывалась въ самомъ положеніи его рукъ, его туловища, плотно охваченнаго короткимъ чернымъ сюручкомъ, его длинныхъ ногъ съ поднятыми колѣями, подобныхъ зад-нимъ ножкамъ стрекозы. Со всѣмъ тѣмъ, нельзя было не признать въ немъ хорошо воспитаннаго человѣка; отпеча-токъ „порядочности“ замѣчался во всемъ его неуклюжемъ существѣ, и лицо его, некрасивое и даже нѣсколько смѣш-ное, выражало привычку мыслить и доброту. Зваш его Андреемъ Петровичемъ Берсеневымъ; его товарищъ, бѣло-курый молодой человѣкъ, прозвывался Шубинымъ, Павломъ Яковличемъ.

— Отчего ты не лежишь, какъ я, на груди? началъ Шубинъ. Такъ гораздо лучше. Особенно когда поднимешь ноги и стучишь каблуками дружку о дружку — вотъ такъ. Трава подъ носомъ: надобѣсть глазѣть на пейзажъ — смотри на какую-нибудь пузатую козявку, какъ она ползетъ по былинкѣ, или на муравья, какъ онъ суетится. Право, такъ лучше. А то ты принялъ теперь какую-то псевдо-класси-ческую позу, ни дать, ни взять, танцовища въ балетѣ. когда она облокачивается на картонный утесъ. Ты вспом-ни, что ты теперь имѣешь полное право отдыхать. Шутка сказать: вышелъ третьимъ кандидатомъ! Отдохните, сэръ; перестаньте напрягаться, раскиньте свои члены!

Шубинъ произнесъ всю эту рѣчь въ носъ, полу-лѣниво, полу-шутливо (балованныя дѣти говорятъ такъ съ друзьями дома, которые привозятъ имъ конфекты), и, не дождавшись отвѣта, продолжалъ:

I.

Въ тѣшіи высокой лініи, на берегу Москвы-рѣки, недалеко отъ Купцова, въ одинъ изъ самыхъ жаркихъ лѣтнихъ дней 1853 года, лежали на травѣ два молодыхъ человѣка. Одинъ на видъ лѣтъ двадцати-трехъ, высокаго роста, черномазый, съ острымъ и немного кривымъ носомъ, высокимъ лобомъ и сдержанною улыбкой на широкихъ губахъ, лежалъ на спинѣ и задумчиво глядѣлъ вдаль, слегка прищуривъ свои небольшие сѣрые глазки; другой лежалъ на груди, подперевъ обѣими руками кудрявую бѣлокурую голову, и толке глядѣлъ куда-то вдаль. Онъ былъ тремя годами старше своего товарища, но казался гораздо моложе; усы его едва пробились и на подбородкѣ вился легкій пухъ. Было что-то дѣтски-миловидное, что-то привлекательно-пизящное въ мелкихъ чертахъ его свѣтлаго, круглаго лица, въ его сладкихъ, карихъ глазахъ, красныхъ, выпуклыхъ губахъ и облыхъ ручкахъ. Все въ немъ дышало счастливою веселостью здоровья, дышало молодостью — безпечностью, самонадѣянностью, избалованностью, прелестью молодости. Онъ и погодилъ глазами, и улыбался, и подпиралъ голову. Какъ это дѣлаютъ мальчики, которые знаютъ, что на нихъ охотно заглядываются. На немъ было просторное обѣло пальто въ родѣ блузы;

П. С. ТУРГЕПЕВЪ.— ТОМЪ П.

16

["244]", "РОМАНЫ.", "ковъ, на антикп, да и разоблѣ свою чепуху. Ты указывашешь мнѣ на природу и говоришь: „И тутъ красота“. Конечно, во всемъ красота, даже и въ твоемъ носѣ красота, да за всякою красотой не угоняешься. Старики — тѣ за ней и не гонялись; она сама сходила въ ихъ созданию, откуда—Богъ вѣсть, съ неба, что-ли. Имъ весь міръ принадлежалъ; намъ такъ широко распространяться не приходится: коротки рукп. Мы закпдываемъ удочку на одной точечкѣ, да и караулпмъ. Клюнетъ, браво! а не клюпеть....", "Шубинъ высунулъ языкъ.", "— Постой, постой, возразилъ Берсеневъ. Это парадоксъ. Если ты не будешь сочувствовать красотѣ, любить ее всюду, гдѣ бы ты ее ни встрѣтпль, такъ она тебя въ твоемъ искусствѣ не дастся. Если прекрасный видъ, прекрасная музыка ничего не говорятъ твоей душѣ, я хочу сказать, если ты имъ не сочувствуешь....", "— Эхъ, ты, сочувственникъ! брякнулъ Шубинъ п самъ засмѣялся новоизобрѣтенному слову, а Бpppnepnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnpnp

НАКАНУНЬ.

[243]

— Меня больше всего поражаетъ въ муравьяхъ, жу-
кахъ и другихъ господахъ насѣкомыхъ ихъ удивительная
серіозность; бѣгаютъ взадъ и впередъ съ такими важными
физіономіями, точно и ихъ жизнь чтоб-то значить! Поми-
луйте, человѣкъ, царь созданья, существо высшее, на
нихъ вспрауетъ, а имъ и дѣла до него нѣтъ: еще, пожалуй,
иной комаръ сядетъ на носъ царю созданія и станетъ упо-
треблять его себѣ въ пищу. Это обидно. А съ другой сто-
роны, чѣмъ ихъ жизнь хуже нашей жизни? И отчего же
имъ не важничать, если мы позволяемъ себѣ важничать?
Ну-ка, философъ, разрѣши мнѣ эту задачу! Что:ъ ты
молчить? А?

— Что... проговорить, встрепенувшись, Берсеневъ.

— Что! повторить Шубинъ. Твой другъ предлагаетъ пе-
редъ тобою глубокія мысли, а ты его не слушаешь.

— Я любовался видомъ. Посмотри, какъ эти поля го-
рячо блестятъ на солнцѣ! (Берсеневъ немного пришепе-
тывалъ).

— Важный пущенъ кōлеръ, промолвилъ Шубинъ. —
Одно слово, натура!

Берсеневъ покачалъ головой.

— Тебѣ бы еще больше меня слѣдовало восхищаться
всѣмъ этимъ. Это по твоей части: ты артистъ.

— Нѣтъ-съ; это не по моей части-съ, возразилъ Шу-
бинъ, и надѣлъ шляну на затылокъ.—Я мясникъ-съ; мое
дѣло — мясо, мясо лѣпить. плечи, ноги, руки, а тутъ и
формы нѣтъ, законченности нѣтъ, разѣхалось во всѣ сто-
роны.... Пойди, поймай!

— Да вѣдь и тутъ красота, замѣтилъ Берсеневъ. —
Кстати, кончилъ ты свой барельефъ?

— Какой?

— Ребенка съ козломъ.

— Къ чорту! къ чорту! къ чорту! воскликнулъ на рас-
пѣвъ Шубинъ. — Посмотрѣлъ на настоящихъ, на стари-

*

246]

РОМАНЫ.

и на грусть. Онъ недавно переселился за городъ послѣ
долгой и трудной работы, отнимавшей у него по нѣсколь-
ку часовъ въ день. Бездѣйствіе, нѣга и чистота воздуха,
сознаніе достигнутой цѣли, прихотливый и небрежный
разговоръ съ пріятелемъ, внезапно-вызванный образъ мин-
лаго существа, всѣ эти разнородныя, и въ то же время
почему-то сходныя впечатлѣнія слились въ немъ въ одно
общее чувство, которое успокоивало его, и волновало,
и обезсилывало... Онъ былъ очень нервическій молодой
человѣкъ.

Подъ липой было прохладно и спокойно; залетавшія въ
кругъ ея тѣни мухи и пчелы, казалось, жужжали тише;
чистая мелкая трава изумруднаго цвѣта, безъ золотыхъ
отливовъ, не колыхалась; высокіе стебельки стояли непод-
вижно, какъ очарованные; какъ мертвые, висѣли малень-
кіе гроздья желтыхъ цвѣтовъ на нижнихъ вѣткахъ липы.
Сладкій запахъ съ каждымъ дыханіемъ втѣснялся въ са-
мую глубь груди, но грудь имъ охотно дышала. Вдали, за
рѣкой, до небосклона все сверкало, все горѣло: пзрѣдка
пробѣгалъ тамъ вѣтерокъ и дробилъ и успиливалъ сверка-
ніе; лучистый паръ колебался надъ землей. Птицъ не вы-
ло слышно: онъ не поютъ въ часы зноя; но кузнечки
трещали повсемѣстно, и пріятно было слушать этотъ го-
рячій звукъ жизни, спидя въ прохладѣ, на покой: онъ клю-
нилъ ко сну и будилъ мечтанія.

— Замѣтилъ ли ты, началъ вдругъ Берсеневъ, помогая
своей рѣчи движеніями рукъ, — какое странное чувство
возбуждаетъ въ насъ природа? Все въ ней такъ полно,
такъ ясно, я хочу сказать, такъ удовлетворено собою, и
мы это понимаемъ п любуемся этимъ, и въ тоже время она,
по крайней мѣрѣ во мнѣ, всегда возбуждаетъ какое-то без-
покойство, какую-то тревогу, даже грусть. Что это зна-
читъ? Спільѣ ли сознаемъ мы передъ нею, передъ ея ли-
цомъ, всю нашу неполноту, нашу неясность, и же намъ

НАКАНУНЬ.

[245]

но, а сидить. Глазятъ другъ на друга, такъ глупо.... Даже противно смотрѣть. Вотъ поди ты! Какимъ семей-ствомъ Богъ благословилъ этого человѣка: нѣтъ, подай ему Августину Христіановну! Я ничего не знаю гнуснѣе ея утиной физіономіи! На дняхъ я вылѣпилъ ея каррикатуру, въ дантановскомъ вкусѣ. Очень вышло недурно. Я тебя покажу.

— А Елены Николаевны бюстъ, спросилъ Берсеневъ,— подвигается?

— Нѣтъ, братъ, не подвигается. Отъ этого лица можно въ отчаяніе придти. Посмотришь, линіи чистыя, строія, прямыя; кажется, не трудно схватить сходство. Не тутъ-то было.... Не дается, какъ кладъ въ руки. Замѣтилъ ты, какъ она слушаетъ? Ни одна черта не тронется, только выражение взгляда безпрестанно мѣняется, а отъ него мѣняется вся фигура. Что тутъ прикажешь дѣлать скульптору, да еще плохому? Удивительное существо.... странное существо, прибавилъ онъ послѣ короткаго молчанія.

— Да; она удивительная дѣвушка, повторилъ за нимъ Берсеневъ.

— А дочь Николая Артемьевича Стахова! Вотъ послѣ этого и разсуждай о крови, о породѣ. И вѣдь забавно то, что она точно его дочь, похожа на него, и на мать похожа, на Анну Васильевну. Я Анну Васильевну уважаю отъ всего сердца, она же моя благодѣтельница; но вѣдь она курица. Откуда же взялась эта душа у Елены? Кто залегъ этотъ огонь? Вотъ опять тебя задача, философъ!

Но „философъ“ по прежнему ничего не отвѣчалъ. Берсеневъ, вообще, не грѣшилъ многоглаголаніемъ, и когда говорилъ, выражался неловко, съ запинками, безъ нужды разводя руками; а въ этотъ разъ какая-то особенная тишина нашла на его душу, тишина, похожая на усталость

248]

РОМАНЫ.

— Ну да, это само собой разумѣется: душа не яблоко: ея не раздѣлisse. Коли ты полюбилъ, ты и правъ. А я не думалъ глумиться. У меня на сердѣ теперь такая нѣжность, такъ оно смягчено... Я хотѣлъ только объяснить, почему природа, по твоему, такъ на насъ дѣйствуетъ. Поэтому, что она будитъ въ насъ потребность любви, и не въ силахъ удовлетворить ее. Она насъ тихо гонить въ другія, скивыя объятія, а мы ея не понимаемъ и чего-то иждемъ отъ нея самой. Ахъ, Андрей, Андрей, прекрасно это солнце, это небо, все, все вокругъ насъ прекрасно, а ты грустишь; но если въ это мгновеніе ты держалъ въ своей рукѣ руку любимой женщины, если эта рука и вся эта женщина были твои, если бы ты даже глядѣлъ ея глазами, чувствовалъ не своимъ, одинокимъ, а ея чувствовомъ,—не грусть, Андрей, не тревогу возбуждала бы въ тебя природа, и не сталъ бы ты замѣчать ея красоты; она бы сама радовалась и пѣла, она бы вторила твоему гимну, потому что ты въ нее, въ нѣмую, вложилъ бы тогда языкъ!

Шубинъ вскочилъ на ноги и прошелся раза два взадъ и впередъ, а Берсеневъ наклонилъ голову, и лицо его покрылось слабой краской.

— Я не совсемъ согласенъ съ тобою, началъ онъ: — не всегда природа намекаетъ намъ на... любовь. (Онъ не сразу произнесъ это слово.) Она также грозитъ намъ; она напоминаетъ о страшныхъ... да, о недоступныхъ тайнахъ. Не она ли должна поглотить насъ, не безпрестанно ли она поглощаетъ насъ? Въ ней и жизнь, и смерть; и смерть въ ней также громко говоритъ, какъ и жизнь.

— И въ любви жизнь и смерть, перебилъ Шубинъ.

— А потомъ, продолжалъ Берсеневъ,—когда я, напримѣръ, стою весной, въ лѣсу, въ зеленой чащѣ, когда мнѣ чудятся романтическіе звуки Оберонова рѣга (Берсеневу стало немножко совѣстно, когда онъ выговорилъ эти слова)—развѣ и это....

НАКАНУНЬ.

[247]

мало того удовлетворенія, какимъ она довольствуется, а другого, то-есть я хочу сказать, того, чего намъ нужно, у нея нѣтъ?

— Гмъ, возразилъ Шубинъ, — я тебе скажу, Андрей Петровичъ, отчего все это происходить. Ты описалъ ощущенія одинокаго человѣка, который не живетъ, а только смотритъ, да много. Чего смотрѣть? Живи самъ и будешь молодцомъ. Сколько ты ни стучись природѣ въ дверь, не отозвется она понятнымъ словомъ, потому что она нѣмая. Будетъ звучать и ныть, какъ струна, а пѣсни отъ нея не жди. Живая душа — та отозвется, и по преимуществу женская душа. А потому, благородный другъ мой, совѣтую тебя запастись подругой сердца, и всѣ твои тоскливы ощущенія тотчасъ исчезнутъ. Вотъ что намъ „нужно“, какъ ты говоришь. Вѣдь эта тревога, эта грусть, вѣдь это, просто, своего рода голодъ. Дай желудку настоящую пищу, и все тотчасъ придетъ въ порядокъ. Займи свое мѣсто въ пространствѣ, будь тѣломъ, братецъ ты мой. Да и чтоб такое, къ чему природа? Ты послушай самъ: любовь..., какое спильное, горячее слово! Природа..., какое холодное, школьное выраженіе! А потому (Шубинъ запѣлъ): „Да здравствуетъ Марья Петровна!“ или нѣтъ, прибавилъ онъ, не Марья Петровна, пу дать все равно! Ву ме компрене.

Берсеневъ приподнялся и оперся подбородкомъ на сложенные руки.— Зачѣмъ насмѣшка, проговорилъ онъ, не глядя на своего товарища, — зачѣмъ глумленіе? Да, ты правъ: любовь — великое слово, великое чувство.... Но о какой любви говоришь ты?

Шубинъ тоже приподнялся.—О какой любви? О какой угодно, лишь бы она была на лицо. Признаюсь тебе, по моему, вовсе нѣтъ различныхъ родовъ любви. Коли ты приобилъ....

— Отъ всей души — подхватилъ Берсеневъ.

250]

РОМАНЫ.

— И любовь соединяющее слово; но не та любовь, которой ты теперь жаждешь: не любовь—наслаждение, любовь—жертва.

Шубинъ нахмурился.

— Это хорошо для нѣмцевъ; я хочу любить для себя; я хочу быть нумеромъ первымъ.

— Нумеромъ первымъ, повторилъ Берсеневъ.—А мнѣ кажется, поставить себя нумеромъ вторымъ—все назначеніе нашей жизни.

— Если всѣ такъ будутъ поступать, какъ ты совѣтующешь, промолилъ съ жалобною гримасой Шубинъ, — никто на землѣ не будетъѣсть ананасовъ: всѣ другимъ ихъ предоставлять будутъ.

— Значить, ананасы не нужны; а впрочемъ не бойся: всегда найдутся любители даже хлѣбъ отъ чужого рта отнимать.

Оба пріятеля помолчали.

— Я надняхъ опять встрѣтилъ Инсарова, началъ Берсеневъ: — я пригласилъ его къ себѣ; я непремѣнно хочу познакомить его съ тобой..., и съ Стаховыми.

— Какой это Инсаровъ? Ахъ да, этотъ сербъ и ш болгаръ, о которомъ ты мнѣ говорилъ? Патріотъ этотъ? Ужъ не онъ ли внушилъ тебя всѣ эти флософическія мысли?

— Можетъ быть.

— Необыкновенный онъ индивидуумъ, что ли?

— Да.

— Умный? Даровитый?

— Умный?... Даровитый? не знаю, не думаю.

— Нѣтъ? Что же въ немъ замѣчательнаго?

— Вотъ увидишь. А теперь, я думаю, намъ пора идти.— Анна Васильевна насть, чай, дождается. Который-то часть?

— Третій. Пойдемъ. Какъ душно! Этотъ разговоръ во мнѣ всю кровь важетъ. И у тебя была минута.... я не даромъ артистъ: я на все замѣтливъ. Признайся, занимаетъ тебя женщина?...

НАКАНУПЬ.

[249]

— Жакда любви, жажда счастія, больше ничего! подхватил Шубинъ. — Знаю и я эти звуки, знаю и я то утомленіе и ожиданіе, которые находят на душу подъ сѣнью лѣса, въ его нѣдрахъ, или вечеромъ, въ открытыхъ поляхъ, когда заходитъ солнце и рѣка дымится за кустами. Но и отъ лѣса, и отъ рѣки, и отъ земли, и отъ неба, отъ всякаго облачка, отъ всякой травки я буду, я хочу счастьія, я во всемъ чую его приблизеніе, слышу его призывъ. „Мой бог! — богъ свѣтлый и веселый!“ Я было такъ началъ одно стихотвореніе; сознайся: славный первый стихъ, да второго никакъ подобрать не могъ. Счастья! счастья! пока жизнь не прошла, пока всѣ наши члены въ нашей власти, пока мы идемъ не подъ гору, а въ гору! Чортъ возьми! продолжалъ Шубинъ съ внесеннымъ порывомъ,— мы молоды, не уроды, не глупы: мы завоюемъ себѣ счастіе!

Онъ встряхнулъ кудрями и самоувѣренно, почти съ вызовомъ, глянулъ вверхъ, на небо. Берсеневъ поднялъ на него глаза.

— Будто нѣтъ ничего выше счастья? проговорилъ онъ тихо.

— А напримѣръ? спросилъ Шубинъ и остановился.

— Да вотъ, напримѣръ, мы съ тобой, какъ ты говоришь, молоды, мы хорошіе люди, положимъ; каждый изъ насъ желаетъ для себя счастья.... Но такое ли это слово: „счастье“, которое соединило, воспламенило бы насъ обоихъ, заставило бы насъ подать другъ другу руки? Не эгонистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?

— А ты знаешь такія слова, которые соединяютъ?

— Да; и ихъ не мало; и ты ихъ знаешь.

— Ну-ка? какія это слова?

— Да хоть бы искусство,— такъ какъ ты художникъ,— родина, наука, свобода, справедливость.

— А любовь? спросилъ Шубинъ.

252]

РОМАНЫ.

— Ты поѣдешь въ Италію, проговорилъ Берсеневъ, не
оборачиваясь къ нему, — и ничего не сдѣлаешь. Будешь
все только крыльями размахивать и не полетишь. Знаемъ
мы васъ!

— Ставассеръ полетѣлъ же... И не онъ одинъ. А не
полечу,—значитъ, я шингунъ морской, безъ крыльевъ.
Миѣ душно здѣсь, въ Италію хочу, продолжалъ Шубинъ.—
тамъ солнце, тамъ красота....

Молодая дѣвушка, въ широкой соломенной шляпѣ, съ
розовымъ зонтикомъ на плечѣ, показалась въ это мгнове-
ніе на троинкѣ, по которой шли пріятели.

— Но чтó я вилку? И здѣсь къ намъ на встрѣчу идетъ
красота! Привѣтъ смиреннаго художника очаровательной
Зоѣ! крикнулъ издругъ Шубинъ, театрально размахнувъ
шляпой.

Молодая дѣвушка, къ которой относилось это воскли-
цаніе, остановилась, погрозила ему пальцемъ и, допустивъ
до себя обоихъ пріятелей, проговорила звонкимъ голос-
комъ и чуть-чуть картавя:

— Что же вы это, господа, обѣдать не идете? Столѣ на-
крыть.

— Что я слышу? заговорилъ, вследснувъ руками, Шу-
бинъ.—Неужели вы, восхитительная Зоя, въ такую жару
рѣшились идти наст. отыскивать? Такъ ли я долженъ по-
нять смыслъ вашей рѣчи? Скажите, неужели? Или нѣтъ,
лучше не произносите этого слова: раскаяніе убѣеть меня
мгновенно.

— Ахъ, перестаньте, Павелъ Яковлевичъ, возразила,
не безъ досады, дѣвушка:—отчего вы никогда не говорите
со мной серіозно? Я разсержусь, прибавила она съ кокет-
ливой узлымкой, и надула губки.

— Вы не разсердитесь на меня, идеальная Зоя Ники-
тишина; вы не захотите повергнуть меня въ мрачную безд-

НАКАНУНЬ.

[251]

Шубинъ хотѣлъ заглянуть въ лицо Берсеневу, но онъ
отвернулся и вышелъ изъ-подъ линъ. Шубинъ отправился
всѣдъ за нимъ, развашсто-графіозно переступая своими
маленькими ножками. Берсеневъ двигался неуклюже, вы-
соко поднималъ на ходу плечи, вытягивалъ шею; а все-
таки онъ казался болѣе порядочнымъ человѣкомъ, чѣмъ
Шубинъ, болѣе джентльменомъ, сказали бы мы, еслибъ
это слово не было у настъ такъ опошлено.

## II.

Молодые люди спустились къ Москвѣ-рѣкѣ и пошли
вдоль ея берега. Отъ воды вѣяло свѣжестью, и тихій плескъ
небольших волны ласкалъ слухъ.

— Я бы опять выкупался, заговорилъ Шубинъ, — да
боюсь опоздать. Посмотри на рѣку: она словно насъ ма-
нитъ. Древніе греки въ ней признали бы нимфу. Но мы
не греки, о, нимфа! мы—толстоколкіе скины.

— У насъ есть русалки, замѣтилъ Берсеневъ.

— Поди ты съ своими русалками! На что мнѣ, ваятелю;
эти пscадія запутанной, холодной фантазіи, эти образы,
рожденные въ духотѣ избы, во мракѣ зимнихъ ночей? Мнѣ
нужно свѣта, простора.... Когда же, Боже мой, поѣду я
въ Италію? Когда....

— То-есть, ты хочешь сказать, въ Малороссію?

— Стыдно тебѣ, Андрей Петровичъ, упрекать меня въ
необдуманной глупости, въ которой я, и безъ того, горько
раскаяваюсь. Ну да. я поступилъ какъ дуракъ: добрѣй-
шая Анна Васильевна дала мнѣ денегъ на поѣздку въ
Италію, а я отправился къ хохламъ, ѣсть галушки, и....

— Не договаривай, пожалуйста, перебилъ Берсеневъ.

— П все-таки я скажу, что эти деньги не были пстра-
чены даромъ. Я увидалъ тамъ такие типы, особенно жен-
скіе.... Конечно, я знаю: внѣ Италіи нѣтъ спасенія!

254]

ГОМАНЫ.

зпачительнаго имѣнія. У нея были родственники очень богатые и очень бѣдные: бѣдные по отцу, богатые по матери: сенаторъ Волгинъ, князья Чикурасовы. Князь Ардаліонъ Чикурасовъ, пазначенный къ ней опекуномъ, помѣстилъ ее въ лучшій московскій пансіонъ, а по выходѣ ея изъ пансіона. взялъ ее къ себѣ въ домъ. Онъ скопилъ открыто и давалъ взимой балы. Будущій мужъ Анны Васильевны, Николай Артемьевичъ Стаховъ, завоевалъ ее на одномъ изъ этихъ баловъ, гдѣ она была въ „прелестномъ розовомъ платьѣ съ куафюрой изъ маленькихъ розъ“. Она берегла эту куафюру.... Николай Артемьевичъ Стаховъ, сынъ отставного капитана, раненаго въ двѣнадцатомъ году и получившаго доходное мѣсто въ Петербургѣ. Шестнадцати лѣть поступилъ въ юнкерскую школу и вышелъ въ гвардію. Онъ былъ красивъ собою, хорошо сложенъ и считался едва ли не лучшимъ кавалеромъ на вечеринкахъ средней руки, которые посвящалъ преимущественно: въ большой свѣтѣ ему не было дороги. Съ молоду его занимали двѣ мечты: попасть въ флигель-адъютанты и выгодно жениться; съ первою мечтой онъ скоро разстался, но тѣмъ крѣпче держался за вторую. Всѣдствіе этого, онъ каждую зиму вздилъ въ Москву. Николай Артемьевичъ порядочно говорилъ по-французски и слылъ философомъ, потому что не кутилъ. Будучи только прапорщикомъ, онъ уже пообить настойчиво поспорить, напримѣръ, о томъ, можно ли человѣку въ теченіе всей своей жизни объѣздить весь земной шаръ, можно ли ему знать, чтō происходить на днѣ морскомъ — и всегда держался того мнѣнія, что—нельзя.

Николаю Артемьевичу мпнуло двадцать пять лѣтъ, когда онъ „подцѣпилъ“ Анну Васильевну: онъ вышелъ въ отставку поѣхалъ въ деревню хозяйнѣчать. Деревенское житье ему скоро надоѣло, имѣніе же было оброчное; онъ поселился въ Москвѣ, въ домѣ жены. Въ молодости онъ

НАКАНУНЪ.

[253]

ну изступлением отчаянія. А серіозно говорить я не умѣю, потому что я не серіозный человекъ.

Дѣвушка пожала плечомъ и обратилась къ Берсеневу.

— Вотъ опъ всегда такъ: обходится со мной какъ сть ребенкомъ; а миъ улътъ восемнадцать лѣтъ минуло. Я уже большая.

— О, Болѣе! простональъ Шубинъ и закатилъ глаза подъ лобъ; а Берсеневъ усмѣхнулся молча.

Дѣвушка топнула пожкой.

— Павелъ Яковлевичъ! Я разсержусь! Hélène пошла было со мною, продолжала она—да осталась въ саду. Ее жара испутала, но я не боюсь жары. Пойдемте.

Она отправилась впередъ по тропинкѣ, слегка раскачивая свой тонкій станъ при каждомъ шагѣ и откидывая хоршенькою ручкой, одѣтой въ черную митенку, мяткіе, длинные юконы отъ лица.

Пріятели пошли за нею (Шубинъ то безмолвно прикinnалъ руки къ сердцу, то поднималъ ихъ выше головы) п, нѣсколько мгновеній спустя, очутились передъ одною изъ многочисленныхъ дачъ, окружающихъ Кунцово. Небольшой деревянный домикъ съ мезониномъ, выкрашенный розовою краской, стоялъ посреди сада и какъ-то напвно выглядывалъ изъ-за зелени деревьевъ. Зоя первая отворила катинку, бѣхала въ садъ и закричала: „привела скитальцевъ!“ Молодая дѣвушка съ о.ѣднымъ и выразительнымъ лицомъ поднялась со скамейки близъ дорожки, а на порогѣ дома показалась дама въ липовомъ шелковомъ платьѣ п, поднявъ вышитый батистовый платокъ надъ головой для защиты отъ солнца, улыбнулась томно и вяло.

Ш.

Анна Васильевна Стахова, урожденная Шубина, семи лѣтъ осталась круглой спротою и насѣдницей довольно

256]

РОМАНИ.

стоятельство, оправдывая свое знакомство съ Августиной Христиановной. Невърность мужа очень огорчала Анну Васильевну: особенно больно ей было то, что онъ однажды обманомъ подарилъ своей пѣмкѣ пару сѣрыхъ лошадей съ ея, Анны Васильевны, собственнаго завода. Въ глаза она его никогда не упрекала, по украдкой жаловалась на него поочередно всѣмъ въ домѣ, даже дочери. Анна Васильевна не любила выбѣзжать; ей было пріятно, когда у ней спѣлъ гость и разсказывалъ что-нибудь; въ одиночечьё она тотчасъ занемогала. Сердце у ней было очень любящее и мягкое: якінь ее скоро перемолола.

Павелъ Яковлевичъ Шубинъ доводился ей троюроднымъ племянникомъ. Отецъ его служилъ въ Москвѣ. Братья его поступили въ кадетскіе корпуса; онъ былъ самый младшій, любимецъ матери, нѣжнаго тѣлосложенія: онъ остался дома. Его назначали въ университетъ, и съ трудомъ поддерживали въ гимназіи. Съ раннихъ лѣтъ началъ онъ оказывать пакопішность къ ваянію; тяжеловѣсный сенаторъ Волгинъ умендалъ однажды одну его статуэтку у его тетки (ему было тогда лѣтъ шестнадцать) и объявилъ, что намѣренъ покровительствовать юному таланту. Внезапная смерть отца Шубина чуть-было не измѣнила всей будущности молодого человѣка. Сенаторъ, покровитель талантовъ, подарилъ ему гипсовый бюстъ Гомера — и только; но Анна Васильевна помогла ему деньгами, и онъ, съ грѣхомъ пополамъ, девятнадцати лѣтъ поступилъ въ университетъ, на медицинскій факультетъ. Павелъ не чувствовалъ никакого расположенія къ медицинѣ, но, по существовавшему въ то время штату студентовъ, ши въ кайкой другой факультетъ поступить было невозможно; притомъ онъ надѣлся поучиться анатоміи. Но онъ не учился анатоміи; на второй курсъ онъ не перешелъ п, дождавшись экзамена, вышелъ изъ университета съ тѣмъ, чтобы посвятиться исключительно своему призванію. Онъ

НАКАНУНЬ.

[255]

ни въ какія игры не игралъ, а тутъ пристрастился къ ло-
то, а когда запретили лото, къ ералашу. Дома онъ ску-
чалъ: сошелся со вдовой нѣмецкаго происхожденія и про-
водилъ у ней почти все время. На лѣто 53-го года онъ не
переѣхалъ въ Кунцово: онъ остался въ Москвѣ, будто бы
для того, чтобы пользоваться минеральными водами; въ
сущности, ему не хотѣлось разстаться съ своею вдовой.
Впрочемъ онъ и стъ ней разговаривалъ мало, а также боль-
ше спорилъ о томъ, можно ли предвидѣть погоду и т. д.
Разъ кто-то назвалъ его frondeur; это названіе очень ему
понравилось. „Да“, думалъ онъ, самодовольно опуская
углы губъ и покачиваясь, „меня удовлетворить не легко:
меня не падуешь“. Фрондерство Николая Артемьевича со-
стояло въ томъ, что онъ услышить, напримѣръ, слово:
нервы, и скажетъ: „а что такое нервы“? или кто-нибудь
упомянетъ при немъ объ успѣхахъ астрономіи, а онъ ска-
жетъ: „а вы върите въ астрономію?“ Когда же онъ хотѣлъ
окончательно сравнить противника, онъ говорилъ: „все это
однѣ фразы“. Должно сознаться, что многимъ лицамъ та-
кого рода возраженія казалось (и до спхъ поръ кажутся)
неопровержимыми; но Николай Артемьевичъ никакъ не
подозрѣвалъ того, что Августина Христіановна въ пись-
махъ къ своей кузинѣ, Феодолиндѣ Петербургіусъ, назы-
вала его: Mein Pinselchen.

Жена Николая Артемьевича, Анна Васильевна, была
маленькая и худенькая женщина съ тонкими чертами ли
ца, склонная къ волненію и грусти. Въ пансіонѣ она за-
пималась музыкой и читала романы, потомъ все это бро-
спила: стала рядиться, и это оставила; занялась было вос-
питаніемъ дочери, и тутъ ослабѣла и передала ее на руки
къ гувернанткѣ: кончилось тѣмъ, что она только и дѣлала,
что грустила и тихо волновалась. Рожденіе Елены Нико-
лаевны разстроило ея здоровье, и она уже не могла болѣе
пмѣть дѣтей: Николай Артемьевичъ намекалъ на это об-

258]

РОМАНЫ.

рѣшительно не знала, о чемъ ей говорить съ Зоей, когда
ей случалось остаться съ ней наединѣ.

Обѣдъ продолжался довольно долго: Берсеневъ разговорилъ съ Еленой объ университетской жизни, о свопхъ намъреніяхъ и надеждахъ; Шубинъ прислушивался, и молчалъ, Єль съ преувеличенною жадностію, изрѣдка бро- сая комически унылые взоры на Зою, которая отвѣчала ему все тою же флегматической упѣкой. Послѣ обѣда Елена съ Берсеневымъ и Шубинымъ отправились въ садъ; Зоя посмотрѣла имъ вслѣдъ и, слегка пожавъ плечикомъ, сѣла за фортепіано. Анна Васильевна проговорила-было: „отчего же вы не идете тоже гулять?“ по, не дождавшись отвѣта, прибавила: „сыграйте мнѣ что ибудь такое груст- ное....“

— La dernière pensée de Weber? спросила Зоя.

— Ахъ, да, Вебера, промолвила Анна Васильевна, опу-
стилась въ кресла, и слеза навернулась на ея рѣсницу.

Между тѣмъ Елена повела обоихъ пріятелей въ бесѣд-
ку изъ акацій, съ деревяннымъ столикомъ по серединѣ и
скамейками вокругъ. Шубинъ оглянулся, подпрыгнулъ
нѣсколько разъ и, промолвивъ шопотомъ: „подождите!",
сѣгалъ къ себѣ въ комнату, принесъ кусокъ глины и на-
чалъ лѣпить фигуру Зон, покачивая головой, бормоча и
посмѣиваясь.

— Опять старыя шутки, произнесла Елена, взглянувъ
на его работу, и обратилась къ Берсеневу, съ которымъ
продолжала разговоръ, начатый за обѣдомъ.

— Старыя шутки! посторилъ Шубинъ. — Предметъ-то
больно непрестимый! Сегодня особенно она меня изъ тер-
пѣнія выводитъ.

— Это почему? спросила Елена. — Подумаешь, вы гово-
рите о какой-нибудь злой, непріятной старухѣ. Хорошень-
кая, молоденькая дѣвочка....

— Конечно, перебилъ Шубинъ. — она хорошенькая,

НАКАНУНИЕ.

[257]

трудился усердно, но урывками; скитался по окрестностямъ Москвы, лѣпилъ и рисовалъ портреты крестьянскихъ дѣвокъ, сходился съ разными лицами, молодыми и старыми, высокаго и низкаго полета, италіянскими формовщиками и русскими художниками, слышать не хотѣлъ объ академіи и не признавать ни одного профессора. Талантомъ онъ обладалъ положительнымъ: его начали знать по Москвѣ. Мать его, парилка родомъ, хорошей фамилии, добрая и умная женщина, выучила его по-французски, хлопотала и заботилась о немъ денно и нощно, гордилась имъ и, умирая еще въ молодыхъ лѣтахъ отъ чахотки, упросила Анну Васильевну взять его къ себѣ на руки. Ему тогда уже пошелъ двадцать-первый годъ. Анна Васильевна исполнила ея послѣднее желаніе: онъ занималъ небольшую комнатку во флигелѣ дачи.

IV.

— Пойдемте же кушать, пойдемте, проговорила жалостнымъ голосомъ хозяйка, и всѣ отправились въ столовую. — Сядьте подлѣ меня, Zoé, промолвила Анна Васильевна, а ты, Hélène, займи гостя, а ты, Paul, пожалуйста, не шали и не дразни Zoé. У меня голова болитъ сегодня.

Шубинъ опять возвелъ глаза къ небу; Zoé отвѣтила ему полу-улыбкой. Эта Zoé, иши говоря точнѣе, Зоя Никитинша Мюллеръ, была миленькая, немного косенькая русская нѣмочка съ раздвоеннымъ на концѣ носкомъ и красными крошечными губками, бѣлокурая, пухленькая. Она очень не дурно пѣла русскіе романсы, чистенько разыгрывала на фортепіано разныя, то веселенькія, то чувствительныя штучки; одѣвалась со вкусомъ, но какъ-то по дѣтски и уже слишкомъ опрятно. Анна Васильевна взяла ее въ компаньонки къ своей дочери и почти постоянно держала ее при себѣ. Елена на это не жаловалась: она

П. С. ТУРГЕНЕВЪ. — ТОМТ. ІІ

17

260]

РОМАНЫ.

дамъ Тимофея Николаевича.... Одна мысль о подобной дѣятельности наполняетъ меня радостью и смущеніемъ, да.... смущеніемъ, котораго.... которое происходитъ отъ союнія моихъ малыхъ силъ. Покойный батюшка благо-словилъ меня на это дѣло.... Я никогда не забуду его послѣднихъ словъ.

— Вашъ батюшка скончался нынѣшнею зимой?

— Да, Елена Николаевна, въ февралѣ.

— Говорятъ, продолжала Елена,—онъ оставилъ замѣ-
чательное сочиненіе въ рукописи; правда ли это?

— Да, оставилъ. Это былъ чудесный человѣкъ. Вы бы полюбили его, Елена Николаевна.

— Я въ этомъ увѣрена. А какое содержаніе этого со-
чиненія?

— Содержаніе этого сочиненія, Елена Николаевна, пе-
редать вамъ въ немногихъ словахъ нѣсколько трудно. Мой
отецъ былъ человѣкъ ученый, шеллингіанецъ, онъ упо-
треблялъ выраженія не всегда ясныя....

— Андрей Петровичъ, перебила его Елена,—извините
мое невѣжество, что такое значитъ: шеллингіанецъ?

Берсеневъ слегка улыбнулся.

— Шеллингіанецъ, это значитъ послѣдователь Шел-
линга, нѣмецкаго философа, а въ чемъ состояло ученіе
Шеллинга....

— Андрей Петровичъ! воскликнулъ вдругъ Шубинъ:—
ради самого Бога! Ужъ не хочешь ли ты прочесть Еленѣ
Николаевнѣ лекцію о Шеллингѣ? Пощади!

— Вовсе не лекцію, пробормоталъ Берсеневъ и покра-
сѣлъ,— я хотѣлъ....

— А почему жъ бы и не лекцію, подхватила Елена. —
Намъ съ вами лекціи очень нужны, Павелъ Яковлевичъ.

Шубинъ уставился на нее, и вдругъ захохоталъ.

— Чему же вы смѣетесь? спросила она холодно и по-
чти рѣзко.