При составліні этихъ очерковъ первыхъ впечатлѣній
и молодыхъ годовъ Пушкина, мы имѣли въ виду допол-
нить наши «Матеріалы для біографіи А. С. Пушкина»,
опубликованные въ 1855 г., тѣми фактами и соображе-
ніями, которыя тогда не могли войти въ составъ ихъ, а
затѣмъ сообщить, по мѣрѣ нашихъ силъ, ключъ къ по-
ниманію характера поэта и нравственныхъ основъ его
жизни. Несмотря на все, чтó появилось съ 1855 г. въ
повременныхъ изданіяхъ нашихъ для пополненія біогра-
фіи поэта, на множество анекдотовъ о немъ, разсказан-
ныхъ очевидцами и собирателями литературныхъ преда-
ній, на значительное количество писемъ и другихъ доку-
ментовъ, отъ него исходившихъ или до него касающихся;
несмотря даже на попытки монографій, посвященныхъ
изображенію нѣкоторыхъ отдѣльныхъ эпохъ его развиг-
тія, —личность поэта все-таки остается смутной и неопре-
дѣленной, какъ была и до появленія этихъ работъ и кол-
лекцій. Характеристика поэта, какъ человѣка и замѣча-

VI]

А. С. ПУШКИНЪ.

тельнаго типа своего времени, не только не подвинулась
впередъ съ эпохи его неожиданной смерти въ 1837 году,
но еще спуталась, благодаря тенденціозности однихъ тол-
ковъ о немъ и одпостороннему панегирическому тону
другихъ. Въ виду близкаго открытія памятника, которымъ
Россія намѣревается почтить заслуги Пушкина дѣлу вос-
питанія благородной мысли и изящнаго чувства въ оте-
чествѣ, на совѣсти каждаго, имѣющаго возможность по-
яснить нѣкоторыя черты его нравственной физіономіи и
тѣмъ способствовать установленію твердыхъ очертаній для
будущаго его облика—лежить обязанность сказать свое
посильное слово, какъ бы маловажно оно ни было. Пс-
полненнію этой обязанности мы и посвятили нашъ очередь
перваго, Александровскаго періода Пушкинской жизни,—
періода, который положилъ основаніе всему дальнѣйшему
развитію его идей и направленія. Если намъ удастся
одинаково устранить два противоположныхъ воззрѣнія на
Пушкина, существующія донынѣ въ большинствѣ нашего
общества, изъ которыхъ одно представляетъ его себѣ
прототипомъ демонической натуры, не признававшей ни-
чего святого на землѣ, кромѣ своихъ личныхъ или ав-
торскихъ интересовъ, а другое, наоборотъ, цѣликомъ пе-
реносить на него самого всю нѣжность, свѣжесть и за-
душевность его лирическихъ произведеній, считая чело-
вѣка и поэта за одно и то же духовное лицо,—то цѣль
очерка будетъ в. Прибавимъ въ заклю-

ПРЕДИСЛОВІЕ.

[VII

ченіе, что мы положили себѣ правиломъ не повторять въ
немъ фактовъ и подробностей, однажды напечатанныхъ,
такъ какъ полагаемъ, что русской публикѣ должно быть
извѣстно все сообщенное ей объ одномъ изъ замѣчатель-
нѣйшихъ ея соотечественниковъ. Въ крайнемъ случаѣ, гдѣ
мы были приведены ходомъ разсказа къ такому повто-
ренію, мы указываемъ на источники, откуда почерпнули
извѣстіе. Такому же воздержанію отъ повтореній мы под-
чинили себя и при изложеніи литературныхъ мнѣній,
явленій и журнальныхъ споровъ той эпохи.

Издавая нынѣ наши очерки отдѣльной книгой, мы не
можемъ, однако, не сказать нѣсколько словъ о той части
современной намъ журналистики, которая, при первомъ
появленіи нашего труда отдѣльными статьями на страни-
цахъ «Вѣстника Европы», устами своихъ публицистовъ
выразила мнѣніе, что трудомъ нашимъ оскорбляется па-
мять поэта и понижается его личность. Конечно, мы не
имѣемъ права ставить въ вину подобнымъ публицистамъ
того, что они не распознали нашихъ намѣреній и не
могли усмотрѣть въ первой попытѣ правдиво отнестись
къ характеру и жизни поэта — настоящей ея цѣли, а
именно, поставить это великое имя внѣ и выше смут-
ныхъ толковъ его недоброжелателей, а также и непри-
званныхъ его судей, которыхъ у него еще много и до-

VIII]

А. С. ПУШКИН.

селѣ. Все это уже не зависѣло отъ воли самихъ крити-
ковъ нашего труда. Но есть черта въ ихъ полемикѣ, ко-
торую мы никакъ не можемъ пропустить безъ вниманія.
По всему смыслу ихъ возраженій и обвиненій необхо-
димо заключить, что, въ ихъ мысли, образы замѣчатель-
ныхъ людей русской земли должны быть создаваемы на
какихъ-то особыхъ основаніяхъ, а не на истинѣ и не-
опровержимыхъ фактахъ. Мы протестуемъ всѣми нашими
силами противъ этого растлѣвающаго ученія, и думаемъ,
основываясь на успѣхахъ общественнаго нашего развитія,
что такое ученіе мало найдетъ себѣ послѣдователей въ
средѣ читающей нашей публики, въ какой бы скрытной
или наружно-благовидной формѣ ей ни предлагалось.

П. А.

I.

ДО ЛИЦЕЯ.

1799—1811.

Двѣ фамиліи: Ганнибалы и Пушкины. — Легендарная біографія Абрама Ганнибала. — Записки его сына Петра. — Связи, воспитаніе и настроеніе Пушкиных. — Дѣтство поэта. — Проектъ собственныхъ его записокъ о своемъ дѣтствѣ и пребываніи въ лицеѣ.

Не надо быть рьянымъ поклонникомъ ученія о неотrazимомъ дѣйствіи физіологическихъ и нравственныхъ свойствъ родоначальниковъ семей на все ихъ потомство, чтобы вѣрить въ возможность фамильной передачи нѣкоторыхъ крупныхъ психическихъ особенностей со стороны отца и матери своей ближайшей отрасли. Нѣкоторое изученіе характера и натуры А. С. Пушкина неизбѣжно приводить къ заключенію, что въ основѣ ихъ лежатъ унаслѣдованныя черты и отличія двухъ родовъ — Ганнибаловыхъ и Пушкиныхъ, только значительно переработанныя и облагороженные ихъ знаменитымъ потомкомъ. Любопытно, поэтому, присмотрѣться

ПУШКИНЪ.

1

2]

А. С. ПУШКИНЪ.

ближе къ двумъ элементамъ, которые, такъ сказать, вошли въ составъ нравственного существования А. С. Пушкина и частію опредѣлили его.

Нѣтъ никакой надобности для этого повторять здѣсь еще разъ факты и свѣдѣнія о семействѣ будущаго поэта, собранные и опубликованные прежде. Отсылая по этому предмету читателей къ нашимъ «Матеріаламъ» и къ позднѣйшимъ сборникамъ, мы ограничиваемся въ настоящемъ случаѣ только задачей обрисовать нѣсколько полнѣе, чѣмъ было сдѣлано доселѣ, два своеобразныхъ фамильныхъ типа, которые дали жизнь поэту и сообщили ему первый психологіческій матеріалъ, развившійся потомъ въ замѣчательную личность съ другимъ выраженіемъ и съ новыми, нензимѣримо высшими нравственными стремленіями и задатками: одинъ изъ этихъ типовъ былъ коренной русскій и дворянскій, тотъ самый, который возникъ въ средѣ помѣщиковъ прошлаго столѣтія, еще помнившихъ эпоху Петра I-го (представителями его были Ганнибаловы), а другой—полу-русскій и полу-французскій, который образовался къ концу царствованія Екатерины II-й и хорошими представителями королаго можно считать Пушкиныхъ съ отцомъ поэта, Сергѣемъ Львовичемъ, во главѣ.

Дѣти знаменитаго негра Абрама Петровича, родоначальника фамиліи Ганнибаловыхъ, не отстали, какъ извѣстно, въ чинахъ отъ своего отца: такъ, Иванъ Абрамовичъ, болѣе всѣхъ ихъ дѣльный и отличившійся на службѣ, былъ генералъ-поручикомъ, а братъ его, Петръ, носилъ названіе генералъ-аншефа отъ артиллеріи. Совсѣмъ тѣмъ можно полагать, что образованіе ихъ нисколько не превышало уровня общаго домашняго воспитанія, получаемаго тогда всѣми

ГЛАВА І.

[3]

дворянскими недорослями. Они имѣли передъ ними одно
tолько преимущество: отецъ ихъ, прошедшій черезъ руки
Петра І-го и побывавшій за- границей, сообщилъ имъ, вѣ-
роятно, ту часть математическихъ познаній, которою самъ
обладалъ. Этого одного уже достаточно было для устроенія
имъ хорошей карьеры: они жили въ то время, когда, по
свидѣтельству записокъ почтеннаго секундъ-майора Данилова,
даже простое знаніе русской грамоты, дѣлавшее человѣка
снособнымъ на занятіе учительскаго мѣста, могло освободить
его отъ торговой казни за уголовное преступленіе и пе-
ревести съ площади прямо въ школу. Вообще, не слѣдуетъ
забывать, что многое послѣ Петра І-го творилось у насъ
скорѣ черезъ посредство вдохновенія, энтузіазма и рѣши-
мости, чѣмъ черезъ посредство знанія и опытности. Что-то
въ родѣ «благороднаго риска» присутствовало всюду, и,
благодаря политическому состоянію Европы, замыслы и пла-
ны, подсказываемые этимъ «рискомъ», часто вѣнчались пол-
нымъ успѣхомъ. Если можно было командовать флотомъ и
одерживать морскія побѣды, въ родѣ Чесменской, безъ опы-
та и основательныхъ свѣдѣній въ мореплаваніи, то нѣтъ
причины полагать, что строитель Херсона, генералъ-пору-
чикъ Иванъ Ганнибалъ, воспѣтый Пушкинымъ, былъ чудо
своего вѣка и отличался солиднымъ образованіемъ и высо-
кимъ государственнымъ умомъ. По крайней мѣрѣ брать его,
упомянутый выше генералъ-аншефъ отъ артиллеріи, Петръ
Ганнибалъ, получившій съ нимъ одинаковое воспитаніе, ока-
зывается въ сущности очень простымъ, почти безграмотнымъ
человѣкомъ, какъ увидимъ ниже изъ собственноручной его
записки.

Да и самъ родоначальникъ фамиліи, сдѣлавшійся, бла-

1*

4]

А. С. ПУШКИНЪ.

годаря нашему поэту, почти-что историческимъ лицомъ, негръ-
Абрамъ Ганнибалъ, при ближайшемъ разсмотрѣніи, являет-
ся совѣтъ не тѣмъ блестящимъ человѣкомъ, какимъ пред-
ставилъ его Пушкинъ въ образцовомъ своемъ романѣ
«Арапъ Петра Великаго». По этому поэтическому свидѣ-
тельству, арапъ отдался вліянію двора французскаго
регента Филиппа Орлеанскаго, къ которому былъ посланъ-
для окончанія образованія, перенявъ у тогдашней француз-
ской аристократіи ея пріемы, внѣшнее достоинство и тонъ
самоуваженія въ самой служебной и всякой другой подчи-
ненности. Точныя изслѣдованія академика П. П. Пекар-
скаго, который въ своемъ капитальномъ трудѣ «Наука и
литература при Петрѣ Великомъ» приводитъ письмо Ган-
нибала изъ Парижа въ Петербургъ, показали, что Абрамъ
Петровичъ просто записался во французскую инженерную
школу, жилъ въ крайней бѣдности, сдѣлалъ походъ въ
Испанію и радъ былъ возвратиться на родину. Это—далеко
отъ шумнаго, свѣтскаго и привольнаго существованія воен-
ныхъ придворныхъ двора регента, которые, поэтому, и не
могли сообщить ему лоска своей образованности. Конечно,
съ типомъ арапа, представленнымъ А. С. Пушкинымъ, весь-
ма мало вяжется слѣдующая черта, имъ же приводимая
изъ жизни Абрама Петровича. Укрытый, послѣ самоволь-
наго бѣгства со службы, близъ Ревеля, арапъ нашъ про-
велъ десять лѣтъ въ постоянномъ трепетѣ за себя и вздра-
гивая при всякомъ звукѣ почтоваго колокольчика, напоми-
навшаго ему роковую курьерскую телѣжку,—что осталось
у него на всю жизнь, по замѣчанію того же біографа.
Даже сотоварищество его съ незнатной молодежью Фран-
ціи не могло измѣнить его абиссинскую, мягкую, трусливую,

ГЛАВА І.

[5]

но вмѣстѣ вспыльчивую природу. Она вполне сберегла всѣ свои родовыя особенности, а въ томъ числѣ и наклонность къ невообразимой, необдуманной рѣшимости, къ тому, чтó французы называютъ «un coup de tête»- Черта эта замѣчалась потомъ у многихъ ближайшихъ его потомковъ и замѣняла у нихъ настоящее мужество и нравственную выдержку.

Мы сейчасъ упомянули о бѣгствѣ со службы: легенда о жизни негра Абрама Петровича передаетъ это извѣстіе въ слѣдующемъ видѣ. Послѣ смерти Петра І-го, всесильный Меншиковъ (1727) удалилъ его отъ двора, давъ ему командировку въ Сибирь, которую онъ самовольно покинулъ, но возвращенный съ дороги, три года пробылъ арестантомъ въ гор. Томскѣ. Долгорукіе, которыхъ онъ былъ сторонникомъ, вѣроятно по ненависти къ Меншикову, не спѣшили, однако же, его возстановленіемъ и, какъ кажется, по одной причинѣ со свергнутымъ ими временщикомъ: и они, какъ Меншиковъ, не любили сбитьцать съ Петромъ II-мъ людей, близко знавшихъ его великаго дѣда. Со всѣмъ тѣмъ къ концу своего владычества, Долгорукіе, оставивъ его въ Сибирь, назначили майоромъ въ тобольскій гарнизонъ. Ганнибалъ этимъ не удовольствовался, конечно, и прибѣгъ къ обычному своему средству: онъ вторично убѣжалъ со службы, и на этотъ разъ благополучно добравшись до С.-Петербурга (1730), явился прямо къ Миниху. Это уже совпадало со страшной эпохой бироновщины. Пушкинъ замѣчаетъ, что хотя Минихъ былъ и не робкаго десятка человѣкъ, но испугался за своеобычнаго майора. Онъ его скрылъ, какъ сказали, близъ Ревеля, а въ 1833 г. выхлопоталъ ему отставку, въ которой Ганнибалъ и состоялъ до 1740 г.,

6]

А. С. ПУШКИНЪ.

постоянно ожидая преслѣдованій и гибели, какъ замѣтили
прежде. Въ этомъ году Минихъ, сдѣлавшись главою государства, въ свою очередь, при правительницѣ, не позабылъ о бѣгломъ майорѣ, которому, вѣроятно, особенно покровительствовалъ за инженерныя познанія, столь имъ цѣнимыя, и принялъ его снова на службу, давъ ему мѣсто подполковника артиллеріи въ ревельскомъ гарнизонѣ. Съ восшествіемъ на престолъ Елисаветы, знавшей его еще мальчикомъ у отца, судьба Ганнибала достигла высшаго своего апогея, давно желанныхъ почестей и богатства. Не есть ли это карьера простодушнаго, взбалмошнаго, но счастливаго авантюриста? Всѣ эти качества не исключаютъ и замѣчательныхъ способностей къ чистымъ наукамъ, какія должно признать за Абрамомъ Петровичемъ ¹).

Въ числѣ бумагъ, оставшихся послѣ А. С. Пушкина,
есть нѣсколько выписокъ изъ рукописной нѣмецкой біографіи
его прадѣда, о которой онъ упоминаетъ въ своихъ замѣт-
кахъ о немъ, разсѣянныхъ по его сочиненіямъ. Самыя за-
мѣтки эти основаны большею частью именно на этихъ вы-
пискахъ съ прибавленіемъ нѣсколькихъ фамильныхъ преданій,
но есть между выписками и такія, которыхъ поэтъ не упо-

¹) Послѣ краткой, но обстоятельной и дѣльной монографіи А. П. Ганнибала, составленной М. Н. Лонгиновымъ и помѣщенной въ „Русскомъ Архивѣ“ 1864 г., № 2-й, всѣ данные для жизнеописанія знаменитаго арапа, кажется, исчерпаны. М. Н. Лонгиновъ имѣлъ подъ руками и формуляръ Абрама Петровича. Нѣкоторые догадки и заключенія, вызванныя показаніямъ этого формуляра, отчасти подтверждаются, отчасти дополняются дальнѣйшимъ нашимъ разсказомъ, но общій характеръ біографіи знаменитаго негра остается, несмотря на эти оффициальные данные, все еще съ оттѣнкомъ легенды и преданія и признаковъ полной исторической правды врядь ли когда-либо и получитъ.

Глава І.

[7]

требилъ въ дѣло, по причинамъ намъ неизвѣстнымъ. Какъ
ни мало ихъ число, но въ общемъ разсказѣ Пушки-
на о своемъ предкѣ онѣ заслуживаютъ получить свое мѣ-
сто, какъ и тѣ, которые имъ уже были приняты и обра-
ботаны — достовѣрность ихъ совершенно одинакова. Такимъ
образомъ, напримѣръ, Пушкинъ полагаетъ, что имя Ганнибала
дано Абраму Петровичу Петромъ I, и тѣмъ противорѣчитъ нѣ-
мецкому біографу, который утверждаетъ наоборотъ, что сама
фамилія абиссинскихъ князьковъ, изъ которой вышелъ Ганни-
балъ, возложила на себя это громкое имя въ память кароаген-
скаго Аннибала, отъ котораго горделиво вела свое проис-
хожденіе. Трудно теперь объяснить себѣ, почему Пушкинъ
предпочелъ первую версію второй. По тому же нѣмецкому
свидѣтельству, абиссинскіе князьки составили въ прошломъ
столѣтіи союзъ съ цѣлію сопротивленія туркамъ, были раз-
биты ими на-голову, и Абрамъ попалъ, вмѣстѣ съ другими
цѣтьми, аманатомъ въ Константинополь. Свидѣтельству этому
не противорѣчитъ и другой документъ: просьба, поданная
самимъ Абрамомъ Петровичемъ въ 1742 г., въ сенатъ о
снабженіи его рода надлежащимъ гербомъ. Она, будучи
чисто формальнаго содержанія, не заключаетъ въ себѣ ни-
чего особенно любопытнаго, кромѣ начала, гдѣ проситель
говоритъ о себѣ, не безъ тайной гордости, чего родился
«во владѣніи отца моего, въ городѣ Лагонѣ, который (sić)
и, кромѣ того, имѣлъ еще подъ собою два города». Онъ
прибавлетъ далѣе, словно не желая или стыдясь упоминать
о своемъ пребываніи въ константинопольскомъ сералѣ: «выѣ-
халъ въ Россію при графѣ Савѣ Владиславовичѣ волею
свою въ малыхъ лѣтахъ». Кромѣ попытки сберечь честь
фамиліи, въ этомъ показаніи есть еще и благонамѣренная

8]

А. С. ПУШКИНЪ.

служебная ложь, посредством которой истецъ старается обойти непріятныя или щекотливыя воспоминанія для своего начальства, ибо сынъ Абрама Петровича, уже упомянутый Петръ Ганнибалъ, въ другомъ документѣ, который сейчасъ увидимъ, замѣчаетъ просто о своемъ отцѣ: «выкрадень изъ константинопольскаго двора», — что согласнѣе съ исторіей. Цѣль этого страннаго воровства заключалась, по мнѣнію нѣмецкаго біографа, въ томъ, что великій преобразователь Россіи хотѣлъ показать своимъ русскимъ, что образованность можетъ быть доступна всѣмъ человѣческимъ породамъ, и въ новомъ русскомъ государствѣ, имъ устроеннымъ, открыть каждому человѣку безъ различія происхожденій путь къ отличіямъ. Объясненіе нѣсколько натянутое и фальшиво глубокомысленное, ибо пріобрѣтеніе разными способами арапчиковъ и другихъ иношлеменныхъ экземпляровъ выходило изъ желанія придать новому петербургскому двору видъ пышности, а уже геній Петра І, забывая о первоначальной цѣли такого пріобрѣтенія, принимался за развитіе способностей, какъ только ихъ находилъ въ человѣкѣ, и давалъ ему потомъ поприще, собственное и силѣ и объему ¹). Кромѣ этихъ подроб-

¹) Замѣчаніе это подтверждается еще и тѣмъ, что множество арапчиковъ было выписываемо и прежде и послѣ Абрама Петровича изъ того же Константинополя ко двору и частным лицами. Многіе изъ нихъ в назывались Абрамами — именемъ, какъ будто уже усвоеннымъ этимъ несчастнымъ дѣтямъ. Академикъ Пекарскій упоминаетъ о служителеѣ арапѣ Абрамѣ, отданномъ Петромъ І въ обученіе въ школу при Александро-невскомъ монастырѣ, гдѣ онъ проходилъ букварь. Это было въ 1725 г., когда нашъ Абрамъ Петровичъ уже возвратился въ Россию изъ Франціи и произведенъ въ гвардіи-поручики. Въ «Русскомъ Архивѣ» 1867 г. помѣщено еще извѣстіе о высылкѣ П. А. Толстымъ изъ Константинополя къ вице-канцлеру гр. Головкину трехъ другихъ арапчиковъ въ подарокъ, причемъ одинъ тоже назывался Абрамомъ.

ГЛАВА І.

[9

ностей, выпущенныхъ Пушкинымъ, много еще и другихъ, касающихся до Ганнибала и сбереженныхъ имъ въ извѣстномъ его собраніи анекдотовъ (Table talks—«Росказни за столомъ).» не пущены имъ въ дѣло. Всѣ они имѣютъ характеръ семейныхъ преданій. Такъ, Пушкинъ разсказываетъ, что Абрамъ Ганнибалъ, состоя при Петрѣ, переписывалъ у него, между прочимъ, то, чтобѣ ночью, въ темнотѣ — приводимъ слова поэта — «вѣчно трудящійся духъ царя чертилъ несвязно на аспидной» доскѣ. Онъ самъ училъ его математикѣ и языкамъ ¹). Абрамъ Петровичъ добивался потомъ княжескаго титула и оставилъ свои хлопоты только по совѣту старшаго сына своего Ивана, говорившаго, что для княжескаго титула надо и княжеское пмѣніе.

Сводя въ одинъ краткій разсказъ изысканія русскихъ біографовъ, показанія нѣмецкаго біографа и семейныя преданія, какъ они были записаны А. С. Пушкинымъ, судьба Абрама Ганнибала въ послѣдніе годы царствованія Петра Великаго и затѣмъ въ царствованія четырехъ его преемниковъ представляется въ слѣдующемъ видѣ. Два года (съ 1723) Ганнибалъ прослужилъ въ чинѣ поручика бомбардирской роты л.-гв. преображенскаго полка, куда помѣщенъ былъ, по возвращеніи изъ Франціи, своимъ благодѣлемъ,

¹) Рѣшаемся привести здѣсь еще анекдотъ изъ «Росказней», касающійся Ганнибала, и убѣждены, что онъ не покажется страннымъ въ печати. Пушкинъ записываетъ: «Однажды маленькій арапъ (въ рукописи зачеркнуто Ганнибалъ), сопровождавшій Петра I-го въ его прогулкѣ, остановился за нѣкоторой нуждой и вдругъ закричалъ въ пснугѣ: «Государь, Государь! Изъ меня кишка лѣзетъ». Петръ подошелъ къ нему и, увидя въ чемъ дѣло, сказалъ.—Врешь; это не кишка, а глиста,—и выдернулъ глисту своимъ пальцами. Анекдотъ довольно не чистъ, но рпсуетъ обычай Петра».

10]

А. С. ПУШКИНЪ.

а по смерти Петра І-го, завѣщавшаго Абраму Петровичу
2000 дукатовъ и поручившаго его дочери своей — Елиса-
ветѣ, Ганнибалъ былъ опредѣленъ учителем математики къ
Петру II-му: таково сказаніе нѣмецкаго біографа, принятое
и Пушкинымъ. Объ удаленіи арапа изъ Петербурга, о дву-
кратномъ бѣгствѣ его изъ Сибири и о появленіи его у
Миниха было уже сказано. Къ послѣдней подробности нѣ-
мецкій біографъ прибавляетъ, что Минихъ скрылъ его на
первыхъ порахъ въ перновскомъ гарнизонѣ, давъ ему зва-
ніе инженеръ-майора, а какъ никому не приходило въ го-
лову искать его въ Лифляндіи, то, пользовясь тишиной, Аб-
рамъ Петровичъ женился (во второй разъ) на нѣмкѣ-люте-
ранкѣ, Христинѣ Матвѣевнѣ Шебергъ, дождался отставки
въ 1733 г., купилъ на деньги, сбереженные отъ петров-
скаго наслѣдства, имѣніе близъ Ревеля (мызу Корикула), и
тамъ поселился на цѣлыхъ 7 лѣтъ. Къ этимъ даннымъ:
А. С. Пушкинъ, на основаніи семейныхъ преданій, прибав-
ляетъ, что эта Христина Матвѣевна обходилась очень не-
церемонно со своимъ супругомъ, не хотѣла называть третьяго
сына Януарія настоящимъ его именемъ, труднымъ для ея не-
мѣцкаго произношенія, и перекрестила его въ Осипа (это былъ
отецъ Надежды Осиповны Ганнибалъ — матери Пушкина),
причемъ еще отзывалась о сожителѣ своемъ слѣдующимъ
образомъ: «шерне чортъ дѣлаетъ мнѣ шорна репятъ и даетъ
имъ шертовскъ имя» («Росказни»). Анекдотъ показываетъ,
между прочимъ, и тонъ, господствовавшій въ этомъ семей-
ствѣ. Съ воцареніемъ Елисаветы Петровны звѣзда Ганни-
бала высоко поднялась на горизонтѣ. Особенно важенъ былъ
для него 1742 годъ: онъ произведенъ былъ тогда въ ге-
нералы-майоры, назначенъ ревельскимъ оберъ-комендантомъ, и

ГЛАВА І.

[11]

впервые при рожденіи сына Петра императрица пожаловала ему 500 душъ въ Псковской губерніи, Опочецкаго уѣзда, въ Михайловской губѣ, гдѣ расплодившіеся его потомки еще недавно носили въ народѣ собирательное имя «ганнибаловщины». Самъ Абрамъ Петровичъ прикупилъ въ Ингерманландіи, въ 55-ти верстахъ отъ Петербурга, мызу Суйду, впослѣдствіи доставшуюся знаменитому Ивану Абрамовичу, гдѣ и похороненъ. Старикъ умеръ 93 лѣтъ, оставивъ 7 человѣкъ дѣтей и болѣе 1400 душъ имѣнія. Онъ еще засталъ воцареніе Екатерины П. Нужно прибавить, что въ послѣднее время, будучи уже генералъ-аншефомъ и александровскимъ кавалеромъ, Ганнибалъ носилъ званіе «директора каналовъ Петровскаго, Кронштадтскаго и Ладожскаго». Чѣмъ ознаменовалось директорство это, и не было ли оно только почетнымъ титуломъ—неизвѣстно. Вотъ и вся біографія первого Ганнибала, въ которой миотическія сказанія далеко еще не отдѣлены отъ историческаго основанія, да врядъ ли и могутъ быть отѣнены: такъ они срослись другъ съ другомъ.

Изъ дѣтей этого вельможи-арапа, одинъ, именно генералъ-аншефъ отъ артиллеріи, Петръ Ганнибалъ, дожилъ до 1822-го года. Его-то именно и видѣлъ Пушкинъ, когда въ 1817 году пріѣхалъ въ Михайловское съ семействомъ прямо изъ лицея. Забавно, что водка, которою старый арапъ подчивалъ тогда нашегоъ поэта, была собственнаго издѣлія хозяина: оттуда и удовольствіе его при видѣ, какъ молодой родственникъ умѣлъ оцѣнить ее и какъ развязно съ нею справлялся. Генералъ-отъ-артиллеріи, по свидѣтельству слуги его, Михаила Ивановича Калашникова, котораго мы еще знали, занимался на покой перегономъ водокъ и на-

12]

А. С. ПУШКИНЪ.

стоекъ и занимался безъ устали, со страстію. Молодой крѣ-
постной человѣкъ былъ его помощникомъ въ этомъ дѣлѣ,
но, кромѣ того, имѣлъ еще и другую должность. Обученный
чрезъ посредство какого-то нѣмца искусству разыгрывать рус-
скіе пѣсенные и плясовые мотивы на гусляхъ, онъ погру-
жалъ вечеромъ стараго арапа въ слезы или приводилъ въ
азартъ своею музыкой, а днемъ помогалъ ему возводить на-
стойки въ извѣстный градусъ крѣпости, причемъ разъ они
сожгли свою дистилляцію, вздумавъ дѣлать въ ней нововве-
денія, по проекту самого Петра Абрамовича. Слуга попла-
тился за чужой неудачный опытъ собственной спиной, да
и вообще, прибавлялъ почтенный старикъ Михаилъ Ивано-
вичъ, — когда бывали сердиты Ганнибалы, всѣ безъ ис-
ключенія, то людей у нихъ выносили на простыняхъ.
Смыслъ этого крѣпостного термина достаточно понятенъ и
безъ комментаріевъ. Не мѣшаетъ замѣтить, что Петръ Абра-
мовичъ долгое время состоялъ подъ судомъ за растрату ка-
кихъ-то артиллерійскихъ снарядовъ и освобожденъ былъ
отъ него только вліяніемъ своего брата, Ивана.

Вѣроятно, по просьбѣ своего внучатнаго племянника, А.
С. Пушкина, этотъ генералъ-отъ-артиллеріи уступилъ ему
листокъ своихъ записокъ, начатыхъ гораздо ранѣе авторомъ—
въ чинѣ еще артиллеріи полковника. Этотъ листокъ, сохранен-
ный Пушкинымъ въ своихъ бумагахъ, и служитъ нечальнымъ
образчикомъ тѣхъ познаній въ русской грамотѣ и той спо-
собности къ логическому мышленію вообще, какими обла-
далъ генералъ-отъ-артиллеріи и родной братъ историческаго
лица, Ивана Абрамовича Ганнибала. Вотъ этотъ листокъ,
списанный нами, безъ малѣйшаго измѣненія въ слогѣ и орѣо-
графіи: «Отецъ мой служилъ въ россійской службе происхо-

ГЛАВА І.

[13]

дилъ во оной чинами и удостоился Генераломъ аншефскаго
чина орденовъ святыи Анны и Александра Невскаго,
былъ негеръ, отецъ его былъ знатнаго происхожденія то
есть владѣтельнымъ княземъ и взятъ вомонаты отецъ мой
константинопольскаго двора изъ онаго выкраденъ и ото-
сланъ къ государю Петру Первому, детей после себя оста-
вилъ Ивана—Генералъ Поручика—Петра артиллеріи пол-
ковника — Юсифа морской артиллеріі второго рапга капи-
тана — Исаака—морской артиллеріі 3 ранга капитана; доче-
рей Елизавету, которая была за Пушкинымъ вдовою, Анну,
коя была за Генералъ Маіоромъ Неѣловымъ, Софья за Рот-
кирхомъ. Братья сестры и зятья волею Божею все вроди
и чада помре; остался я одинъ, я и старшій въ роде Га-
нибаловъ; теперь начну писать о собственномъ рожденіи,
происходящимъ въ чинахъ и приключеніяхъ. Родился я въ
1742 году Юля 21 число по полуночи въ городе Ревеле
гдѣ отецъ мой въ ономъ городе былъ Оберъ-Комендантомъ;
воспріемники были за очно вѣчно достойна Императрица
Елизаветъ Петровна достойной памяти съ Петромъ Треть-
имъ — вто же время пожаловано отцу моему 500 Псков-
ской Губерніи». Здѣсь и обрывается, къ сожалѣнію, записка,
не исполнивъ объщанія повѣствовать о приключеніяхъ.

Что касается до третьяго сына (дѣда Пушкина по ма-
тери) Януарія или Осипа Ганнибала, то это былъ сорви-
голова и ужасъ семьи. Впрочемъ, первыя основы математи-
ческаго образованія и ему доставили, разумѣется, при по-
кровительствѣ брата Ивана Абрамовича, званіе «морской
артиллеріи капитана второго ранга», но онъ уже, кажется,
не признавалъ для себя обязательными никакія гражданскія
установленія и порядки. Было уже говорено прежде о томъ,

14]

А. С. ПУШКИНЪ.

какъ отъ живой жены онъ обвѣнчался съ дѣвушкой, кото-
рую обманулъ самымъ наглымъ образомъ, но эта продѣлка
обошлась ему весьма дешево: по приказанію императрицы
Елисаветы, разденный съ обѣими своими женами, онъ былъ
сосланъ только на жительство въ свое имѣніе, с. Михай-
ловское, гдѣ и могъ предаться обычнымъ сельскимъ
наслажденіямъ помѣщиковъ того времени. Первой и закон-
ной его женѣ, извѣстной бабкѣ Пушкина, Марьѣ Алекс-
сѣевнѣ, выдѣлена была при этомъ часть изъ его другого
имѣнія, именно сельцо Кобрино (Петербург., губ.), гдѣ она
вмѣстѣ съ дочерью, будущею матерью поэта, и жила срав-
нительно въ обѣдности, подъ охраненіемъ своего шурина,
сосѣда, помѣщика Суйды и опекуна, Ивана Абрамовича Ган-
нибала.

Нужда и горе развили въ Марьѣ Алексѣевнѣ практи-
ческій умъ, хозяйственную снаровку и способность понимать
предметы въ ихъ отношеніяхъ къ дѣйствительной и вседнев-
ной жизни. Простота, ясность и мѣткость ея рѣчи, впослѣд-
ствіи такъ восхищавшія Пушкина и друга его, Дельвига,
обусловливались отчасти и ограниченнымъ кругомъ понятій,
въ которомъ вращалась Марья Алексѣевна и чрезъ кото-
рый смотрѣла на остальной міръ. Преданіе изображаетъ
намъ ее, какъ настоящую домостроительницу, по образцу,
существовавшему еще очень недавно. Дѣвичья ея, слышали
мы, постоянно была набита дворовыми и крестьянскими ма-
лолѣтками, которые, подъ неусыпнымъ ея бдѣніемъ, испол-
няли разнообразные уроки, всегда хорошо разсчитанные по
силамъ и способностямъ каждой дѣвочки и каждаго маль-
чика. Отсюда восходила она очень просто до управленія
взрослыми людьми и до хозяйственныхъ распоряженій по

Глава 1.

[15]

имѣнію, наблюдая точно также, чтобы ни одна сила не пропадала даромъ и т. д. Въ этой сферѣ выростала дочь ея, Надежда Основна—балованное дитя, окруженное съ малолѣтства угодливостью, потворствомъ и лестью окружающихъ, что сообщило нраву молодой красивой креолки, какъ ее потомъ называли въ свѣтѣ, тотъ оттѣнокъ вспыльчивости, упорства и канризнаго властолюбія, который замѣчали въ ней позднѣе и принимали за твердость характера. Женъ ея—скромный, разсѣянный и застѣнчивый гвардейскій офицеръ, Сергѣй Львовичъ Пушкинъ, умѣлъ плѣнить прежде всего Ивана Абрамовича Ганнибала, который, рѣшаясь выдать за него свою бойкую крестницу, примолвилъ: «онъ не очень богатъ, но очень образованъ». Преданія о фамиліи Ганнибаловъ на этомъ и кончаются. Мы покидаемъ ее для того, чтобы заняться ея антиподомъ, полной, совершенной ея противоположностью, именно фамиліей Пушкиныхъ.

Не мудрено, что чесменскій воинъ, герой Наварина и проч., принялъ Сергѣя Львовича Пушкина за очень развитого человѣка. Будущій племянникъ долженъ былъ внушить ему уваженіе, какъ представитель новаго поколѣнія, успѣвшаго развиться на другихъ основаніяхъ, чѣмъ тѣ, которые существовали еще въ его собственной, патріархальной, полудикой и полуграмотной семьѣ.

Сергѣй Львовичъ и братъ его, столь извѣстный Василий Пушкинъ, получили полное французское воспитаніе, писали стихи, знали много умныхъ изреченій и острыхъ словъ изъ стараго и новаго періода французской литературы, и сами могли бойко размышлять о серьёзныхъ вещахъ съ го-лоса французскихъ энциклопедистовъ, послѣдняго прочитан-наго романа или гдѣ-нибудь перехваченнаго сужденія. Ни-

16]

А. С. ПУШКИНЪ.

кто больше ихъ не ревновалъ и не хлопоталъ о русской
образованности, подъ которой они разумѣли много разнооб-
разныхъ предметовъ: сближеніе съ аристократическими кру-
гами нашего общества и поддѣлку подъ ихъ образъ жизни,
составленіе важныхъ связей, перенятіе послѣднихъ париж-
скихъ модъ, поддержку литературныхъ знакомствъ и добы-
ваніе черезъ ихъ посредство слуховъ и новинокъ для не-
умолкаемыхъ бесѣдъ, для умноженія шума и говора столицы.

Къ числу необходимостей своего положенія причисляли они
и ухаживаніе за всякой своей и иностранной знаменитостью
и проч. Домъ Сергѣя Львовича въ Москвѣ дѣйствительно
посѣщаемъ былъ членами того блестящаго литературнаго
круга, который въ началѣ столѣтія образовался тамъ около
Карамзина; въ числѣ друзей и знакомыхъ дома встрѣчаются
самыя почетныя имена того времени—Жуковскій, А. Тур-
геневъ, Дмитриевъ и проч., вмѣстѣ съ именами заѣзжихъ
эмигрантовъ, туристовъ, артистовъ. То же было и у дру-
гого брата. Разумѣется, внѣшнія формы ихъ жизни при
этомъ уже во многомъ разошлись со старыми, первобытными
обычаями дворянскаго существованія. Сергѣй Львовичъ, на-
примѣръ, терпѣть не могъ деревни, если она не была ви-
доизмѣненіемъ или продолженіемъ городской жизни, и ни
разу не посѣтилъ иныхъ наслѣдственныхъ своихъ имѣній,
какъ, нанримѣръ, Болдина (Нижегородской губ.), въ чемъ
его упрекали родные и еще упрекаютъ доселѣ біографы;
но это отвращеніе отъ сельскаго уединенія помогло отцу
нашего поэта, по крайней мѣрѣ, освободиться отъ наклон-
ностей, замашекъ и привычекъ тогдашняго помѣщичьяго
быта. Безспорно, это былъ своего рода прогрессъ, но, къ
сожалѣнію, по крайней своей ничтожности и ограниченности,

ГЛАВА І.

[17]

онъ мало измѣняль всѣ другія нравственныя стороны чело-
вѣка и ничего не измѣняль въ положеніи людей, зависѣв-
шихъ отъ нашихъ утонченныхъ землевладѣльцевъ. Когда,
гораздо позднѣе, для спасенія Болдина посланъ былъ туда
дѣльный управляющій, то онъ просто бѣжалъ изъ имѣнія,
при видѣ страшнаго разоренія крестьянъ, въ которое они
были погружены безпечностью и образованными стремле-
ніями помѣщика. Форма прогресса была не менѣе ориги-
нальна и у Василія Львовича, но здѣсь нѣтъ надобности
описывать ее, такъ какъ біографія автора «Опаснаго Со-
сѣда» до насъ не касается.

Вообще, слѣдуетъ замѣтить, что у обоихъ братьевъ не
было и времени для своихъ собственныхъ дѣлъ: они зани-
мались только чужими. Люди, страстно искавшіе всю свою
жизнь гостиныхъ и эффектныхъ бесѣдъ, переносившіе удач-
ное бонмó, передъ ними сказанное, изъ дома въ домъ, и, съ
своей стороны, сами занятые, для потѣхи другихъ, тѣмъ,
что французы называютъ дѣланіемъ ума, faire de l'esprit,—
такіе люди уже, конечно, не имѣли ни времени, ни возмож-
ности устроить свое существованіе на прочныхъ основаніяхъ.
Вотъ почему вся ихъ жизнь, проведенная въ бѣготнѣ за
высшимъ свѣтомъ и модными формами существованія, въ
толкотнѣ между людьми и въ пересудахъ слышаннаго и ви-
дѣннаго, оставила ихъ подъ-конецъ матеріально и умственно
разбитыми и несостоятельными.

А между тѣмъ, Василій Львовичъ, принятый въ «Ар-
замасѣ» послѣ шутовской церемоніи, устроенной В. А. Жу-
ковскимъ нарочно для него, какъ замѣчаетъ Ф. Ф. Вигель,
считался вліятельнымъ литераторомъ, а послѣ своего «Опас-


пушкинъ.

2

18]

А. С. ПУШКИН'.

наго Сосѣда» достигъ даже нѣкотораго рода знаменитости ¹). Онъ заслуживалъ благодарности литераторовъ за неослабное свое хлопотаніе около нихъ и около русской литературы вообще, въ теченіи добрыхъ 25-ти лѣтъ. Онъ уже едва двигался отъ подагры въ 1830 г., но, сохраняя свою важную осанку, за которой скрывалось у него такъ много добродушія, легковѣрія и безпечности, продолжалъ толковать о журналахъ, и разъ въ одномъ изъ сильнѣйшихъ пароксизмовъ болѣзни нашелъ минуту сказать окружающимъ: «Какъ скучны статьи Катенина объ испанской литературѣ»! (въ «Литературной Газетѣ», 1830 г.) ²). Самая смерть его, послѣдовавшая въ тотъ же годъ, имѣла одинаковый характеръ съ его жизнію. Намъ разсказывалъ одинъ изъ близкихъ его знакомыхъ, что разъ, утромъ, больной старикъ поднялся съ постели, добрался до шкаповъ огромной своей библиотеки, гдѣ книги стояли въ три ряда, заслоняя другъ друга, отыскалъ тамъ Беранже, и съ этой ношей перешелъ на диванъ залы. Тутъ принялся онъ перелистывать любимаго своего поэта, вздохнувъ тяжело и умеръ надъ

¹) Князь Шаховской, противникъ «Арзамаса», какъ извѣстно, задѣтый въ «Опасномъ Сосѣдѣ», довольно забавно говорилъ про автора его: «Ну, не несчастіе ли мое? Человѣкъ въ первый разъ, отродясь, сказалъ остроту—и то на мой счетъ». Впрочемъ, принадлежность «Опаснаго Сосѣда» исключительно одному Василію Львовичу подвергалась тогда сильному сомнѣнію. Говорили, что поэма исправлена, сообща кружкомъ друзей, въ числѣ которыхъ былъ и всегдашній покровитель В. Пушкина, В. А. Жуковскій. Ему приписывали и стихъ: «Прямой талантъ вездѣ защитниковъ найдетъ», направленный противъ кн. Шаховского и такъ много смѣшившій партію анти-шишковскую

²) См. анекдотъ, разсказанный г. Бартеневымъ въ «Отеч. Запискахъ» 1853, № 11. Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ, случившійся при этомъ въ комнатѣ, шепнулъ окружающимъ: господа; «Уйдемъ отсюда, пусть это будетъ послѣднимъ его словомъ».

ГЛАВА І.

[19

французскимъ пѣсенникомъ. Сергѣй Львовичъ скончался го-
раздо позднѣе. Закатъ его представлялъ нѣчто въ родѣ
правильнаго, логическаго вывода изъ всей предшествовав-
шей его жизни. Уже въ глубокой старости, овдовѣлый, по-
терявшій знаменитаго сына и наполовину разоренный, онъ
влюбился въ ребенка, дѣвушку лѣтъ 16-ти, сосѣдку свою
по Михайловскому (Александру Ивановну Осипову) и пред-
лагалъ ей свою руку. Почтенному старцу пришлось пере-
жить у дверей гроба всѣ волненія юношеской и безнадеж-
ной страсти, начиная съ пламенныхъ посланій на француз-
скомъ языкѣ и робкихъ угожденій предмету поклоненія, до
покорныхъ жалобъ на судьбу и горькихъ слезъ отчаянія.
Онъ еще мечталъ о бракѣ, второй молодости, медовомъ мѣ-
сяцѣ и проч.

Какъ ни забавно можетъ показаться это чахлое подо-
біе эпохи Лудовика ХV на русской почвѣ, но оно имѣло
и свою очень серьёзную сторону. Благодаря праздности,
внѣшнему существованію людей и пустому волненію ихъ, оно
еще вело неизбѣжно къ разстройству и уничтоженію состоя-
нія. Дѣйствительно, только при относительно громадныхъ
средствахъ можно было безнаказанно тѣшиться жизнію на
манеръ философствующихъ маркизовъ и дюковъ прошлаго
вѣка. Тамъ же, напротивъ, гдѣ крѣпостничья неразсчетли-
вость въ соединеніи съ невообразимымъ отвращеніемъ къ
какому-либо занятію одни могли бы потрясти даже солид-
ное состояніе—тамъ поддѣлка подъ развязную эпоху Лу-
довика ХV-го сопровождалась довольно печальными и вмѣстѣ
комическими нослѣдствіями. Извѣстно, что Сергѣй Льво-
вичъ, изъ желанія развязать себѣ рукиѣѣ, передалъ
все управленіе домомъ супругѣ своей, Надеждѣ Осиповѣ,

2*

20]

А. С. ПУШКИНЪ.

которая не менѣе его обожала свѣтъ и веселое общество,
а въ управленіе домомъ внесла только свою вспыльчивость,
да рѣзкіе, частые переходы отъ гнѣва и кропотливой взы-
скательности къ полному равнодушію и апатіи относительно
всего происходящаго вокругъ. Это уже лежало въ самой ея
природѣ. Вотъ почему нѣтъ никакой возможности сомнѣ-
ваться въ истинѣ нижеслѣдующихъ строкъ, которыми одинъ
весьма умный наблюдатель описываетъ намъ домъ Пушки-
ныхъ, когда они, въ 1814 году, переѣхали окончательно
на жительство въ Петербургъ изъ Москвы: «Домъ ихъ,
—говоритъ онъ, — всегда былъ на-изнанку: въ одной комнатѣ
богатая старинная мебель, въ другой—пустыя стѣны или
соломенный стулъ; многочисленная, но оборванная и пьяная
дворня съ баснословной неопрятностью; ветхіе рыдваны съ
тощими клячами и вѣчный недостатокъ во всемъ, начиная
отъ денегъ до послѣдняго стакана». Вотъ съ чѣмъ могла
уживаться претензія на образованность, и это еще при
весьма достаточныхъ средствахъ: Пушкины владѣли тогда
всѣми своими наслѣдственными и очень немаловажными
имѣніями. Надо прибавить, что они никогда уже и не вы-
ходили изъ положенія, описаннаго выше. Впрочемъ, и то
слѣдуетъ сказать: одинъ ли ихъ домъ представлялъ тогда
хаотическое смѣшеніе крайностей и совмѣстное существова-
ніе признаковъ развитія съ крупными чертами доморощен-
ныхъ нравовъ, одинъ ли ихъ внутренній бытъ отличался
помѣсью европейства и терпимости къ нелѣпому деревенскому
обычаю?.. Вспомнимъ одно любопытное свидѣтельство по
этому предмету, кажется, разъ уже и указанное въ нашей
литературѣ. Извѣстный германскій патріотъ и писатель Е. М.
Арнтъ, сопровождавшій барона Штейна въ его поѣздкѣ въ

ГЛАВА І.

[21]

Петербургъ (1812), разсказываетъ въ своихъ запискахъ
объ этомъ времени поучительный анекдотъ изъ сношеній
прусскаго реформатора съ петербургской знатью. Баронъ
Штейнъ очень любилъ одну весьма умную и благородную
женщину изъ нашего высшаго круга (графиню О., урожден-
ную Стр. ¹), которая, съ своей стороны, дорожила каж-
дымъ словомъ знаменитаго министра. Разговорившись од-
нажды о лихоимствѣ тогдашнихъ нашихъ провіантскихъ чи-
новниковъ, которые даже умѣли сдѣлаться помѣхой русскому
оружію и повредить русской политикѣ вообще, баронъ
Штейнъ привелъ почти въ слезы свою слушательницу, ука-
завъ съ укоромъ на собственный ея домъ, наполненный вос-
нитанниками и воспитанницами, въ числѣ которыхъ были
и калмыченки: «Какого нравственнаго чувства, — замѣтилъ
строгій баронъ, — хотите вы отъ собственныхъ дѣтей, когда
они живутъ въ обществѣ лицъ съ разнородными привыч-
ками, различныхъ сословій, различныхъ половъ и возра-
стовъ до юношескаго включительно? Гдѣ тутъ можетъ раз-
виться и сохраниться въ надлежащей чистотѣ чувство по-
рядка, обязанностей, долга?» (Выдержка изъ «Meine Wan-
derungen mit dem Freiherr Stein», Е. М. Арнта, въ при-
ложеніяхъ къ «Allgemeine Zeitung», № 204, 1858 г.).

Возвратимся, однакоже, назадъ къ прерванному біогра-
фическому разсказу.

Черезъ годъ послѣ брака съ Надеждой Осиповной, Сер-

¹) Мужъ графини, В. В. Ор., прожившій потомъ много лѣтъ за-гра-
ницей, имѣетъ въ нашей литературѣ нѣкоторую известность, какъ
нереводчикъ басенъ Крылова и другихъ русскихъ произведеній на
французскій языкъ.

22]

А. С. ПУШКИНЪ.

ГЁЙ ЛЬВОВИЧЪ, по заведенному тогда порядку, сталъ помышлять объ отставкѣ и переѣздкѣ въ Москву. Тотчасъ послѣ рожденія дочери Ольги (1798), онъ привелъ въ исполненіе свой планъ: покинулъ семеновскій полкъ и уѣхалъ въ Москву на покой. Здѣсь первымъ дѣломъ семейства было завестись подмосковной, какъ необходимымъ условіемъ порядочной столичной жизни. Бабушка поэта, Марья Алексѣева, промѣняла свое Кобрино, близъ Петербурга, на село Захарово, близъ Москвы, которое тоже, въ свою очередь, было продано, когда Пушкины задумали переселиться снова въ Петербургъ. Вплоть до нашествія французовъ они жили поперемѣнно, то въ Москвѣ, то въ новой деревнѣ, и въ теченіе этого именно времени успѣлъ развернуться и обнаружиться характеръ второго ихъ ребенка, сына Александра, рожденнаго въ 1799 г., который такъ мало былъ похожъ на все, чего они могли ожидать отъ своего семейства, что весьма скоро сдѣлался для нихъ загадкой. Изъ соединенія двухъ разнородныхъ фамилій и двухъ противоположныхъ нравственныхъ типовъ возникла натура до того своеобычная, независимая, уступчивая и энергичная въ одно время, что она сперва изумила, а потомъ и ужаснула, какъ увидимъ ниже, своихъ родителей.

Послѣ всего сказаннаго нами, кажется, нѣтъ надобности распространяться о томъ, что при воспитаніи подобной натуры и подобнаго характера не только не было употреблено въ дѣло какого-либо опредѣленнаго правила или обдуманной системы, но даже и простого здраваго смысла. Подробности о дѣтскихъ годахъ Александра Пушкина, приведенные въ нашихъ «Матеріалахъ» 1855 г. со словъ его родныхъ, очень любопытны; но они ничего не говорятъ о на-

ГЛАВА І.

[23]

чалахъ и основаніяхъ, принятыхъ въ семействѣ относительно воспитанія новаго его поколѣнія, и не говорятъ потому, что ихъ, кажется, вовсе и не было. Да откуда и было имъ взяться при постороннихъ и внѣшнихъ интересахъ, поглощавшихъ все вниманіе какъ отца, такъ и матери этого семейства, при гувернёрахъ и гувернанткахъ съ различными взглядами и характерами, при вліяніи каждого, кто захотѣлъ, на дѣтей, растерянныхъ въ этомъ множествѣ руководителей. Въ программѣ автобіографическихъ записокъ, къ сожалѣнію, несостоявшихся или уничтоженныхъ поэтомъ, встрѣчаются лаконическія слова его: «Первыя непріятности — гувернантки. Мои непріятныя воспоминанія. — Кат. П. и Ан. Ив. — Нестерпимое состояніе». Для того, чтобы въ позднѣйшіе годы жизни такъ настойчиво отмѣчать непріятности первыхъ лѣтъ, даже три раза повторять почти одну и ту же мысль и фразу, надо было глубоко испытать въ свое время горечь и оскорбленіе окружающей среды. Біографическій смыслъ этихъ замѣтокъ для насъ теперь потерянъ, да мы и не старались отыскать ключа къ нему. Нѣ сколько маловажныхъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, фактовъ дозамней или учебной жизни, которые онъ могъ бы открыть, не очень нужны намъ для того, чтобы отчетливо представить себѣ теперь обстоятельства, сопровождавшія дѣтство поэта.

Часто случается, что всѣ врожденныя, темныя и свѣтлыя силы характера долго спятъ въ душѣ ребенка и не показываются на свѣтѣ до тѣхъ поръ, пока ихъ не пребудитъ къ жизни какое-либо обстоятельство. Нѣтъ никакой причины полагать, что такое рѣшающее событие всегда должно быть очень серьёзнаго, потрясающего свойства; на-

24]

А. С. ПУШКИНЪ.

противъ, въ большей части случаевъ, оно, по маловажности
своей, проскользаетъ едва замѣченное тѣми, которые были
его свидѣтелями. Случается такъ, что роль такихъ про-
буждающихъ толчковъ играетъ для ребенка легкая, испытан-
ная имъ, напраслина, пустая, но незаслуженная обида, на-
конецъ, патетическій разсказъ, неожиданно попавшійся ему
въ руки и сильно поразившій его воображеніе и т. д.
Чѣмъ-то въ родѣ подобнаго толчка ознаменовались и дѣт-
скіе годы А. Пушкина. Искрой, внезапно оживившей его
природу и раскрывшей разнородные нравственные элементы,
таившіеся въ ней, была тутъ, какъ намъ кажется, библіо-
тека С. Л. Пушкина. Молодой Пушкинъ росъ до 9-ти
лѣтъ тяжелымъ, флегматическимъ, неповоротливымъ маль-
чикомъ (какая разница съ энергіей, подвижностью и неу-
тиміостью позднѣйшихъ его годовъ!). Первое искусственное
и нездоровое возбужденіе ума и страстей должно отнести
насчетъ, такъ-называемыхъ, публичныхъ jeux d'esprit, ко-
торыя были въ большомъ ходу у его воспитателей, да и
вообще считались тогда хорошимъ педагогическимъ прие-
момъ, а второе слѣдуетъ возложить на распорядки почтен-
наго Сергѣя Львовича, позволявшаго дѣтямъ присутствовать
при приемѣ гостей и быть постоянными слушателями всѣхъ
разговоровъ своего кабинета, только подъ условіемъ мол-
чанія и невмѣшательства въ бесѣду. Молодой Пушкинъ
бросился со страстью къ французской фамильной библіотекѣ
дома. Библіотека могла быть также и средствомъ для него
уйти отъ семейныхъ огорченій, да она же еще и соотвѣт-
ствовала тогда его лѣнивой физической природѣ, требовав-
шей покоя. Мальчика предоставилиѣнѣ его страсти, какъ
и слѣдовало ожидать отъ семейства съ сильнымъ «литера-

ГЛАВА І.

[25]

турнымъ» оттѣнкомъ, и, разумѣется, не замѣтили корен-
ного перелома, который неожиданно совершился, благодаря
этому обстоятельству, въ физической и нравственной при-
родѣ его.

Можно догадываться о составѣ библіотеки какъ по ха-
рактеру Сергѣя Львовича, такъ и вообще по характеру
библіотекъ того времени. Болѣе, чѣмъ вѣроятно, что кни-
гохранилище Пушкиныхъ состояло изъ французскихъ эро-
тическихъ писателей XVIII-го вѣка, изъ философскихъ
трактатовъ сенсуальной школы, изъ Вольтера, Руссо, Гель-
веція и самыхъ крайнихъ ихъ толкователей. Зная это, мы
можемъ уже опредѣлить и самую сущность перелома, совер-
шившагося въ молодомъ Пушкинѣ. Прежде всего оказалось,
что постоянное умственное, мозговое раздраженіе ускорило
обновленіе и измѣненіе его организма, уже подготовленное
годами. Затѣмъ, параллельно съ неустаннымъ чтеніемъ, раз-
вился настоящій отроческій его нравъ, тотъ самый, кото-
рый нѣсколько позднѣе видѣли лицейскіе товарищи и учи-
тели молодого человѣка, оставившіе и свои замѣтки о
немъ ¹). Библіотека отца оплодотворила зародыши раннихъ
и пламенныхъ страстей, существовавшіе въ крови и въ при-
родѣ молодого человѣка, раздвинула его понятія и пред-
ставленія далеко за границу возраста, который онъ пере-
живалъ, снабдила его тайными цѣлями и воззрѣніями, ко-
торыхъ никто въ немъ не предполагалъ и, наконецъ,—что
всего важнѣе—мало-по-малу воспитало великое самоува-

¹) Поразительные ихъ отзывы о моральной сторонѣ его воспитанія и преждевременномъ развитіи его ума и всѣхъ способностей увидимъ ниже.

26]

А. С. ПУШКИНЪ.

женіе, не допускающее власти надъ собой и не признающее
ея законности ни въ какомъ видѣ, ни подъ какимъ пред-
логомъ. Какъ тогда отнеслись къ этимъ новымъ проявле-
ніямъ его личности домашніе, наемные и ненаемные его
пѣстуны, чтó происходило между нимъ и воспитателями его
—мы, конечно, не знаемъ. Можно полагать, однакоже,
безъ особеннаго риска, что они были ниже предстоявшей
имъ задачи успокоенія, объясненія и направленія этихъ
первыхъ порывовъ освобождающейся мысли. Надо сказать,
что все броженіе страстей не исключало у молодого Пуш-
кина нѣкотораго рода застѣнчивости и даже робости при
людяхъ, о чемъ свидѣтельствуютъ многіе старые друзья
этого дома. Извѣстно, что застѣнчивость и робость часто
бываютъ примѣтами высокаго понятія человѣка о самомъ
себѣ. Въ первыхъ столкновеніяхъ съ возникающимъ характе-
ромъ и нарождающимся образомъ мыслей, гувернёры и
гувернантки, конечно, не могли играть очень благотворной
роли для такого сложнаго характера, какимъ уже являлся
молодой Пушкинъ. Они свели всю свою задачу на то, что-
бы добиться отъ него наружнаго повиновенія, и встрѣтили
совсѣмъ неожиданное сопротивленіе, которое устояло и пе-
редъ попытками побороть волю мальчика развитіемъ такъ-
называемой начальнической строгости. Всѣ настойчивыя или
вспыльчивыя требованія самихъ родителей приводили къ
одному и тому же результату,— яростному отпору. Молодое
сердце, оскорбляемое ими и уже способное къ враждѣ и не-
нависти, начинало не скрывать своихъ чувствъ. Такъ какъ
ближайшая причина этого непонятнаго явленія оставалась
все-таки неизвѣстной воспитателямъ, то объясненіе его од-
ной жестокостью чувства и врожденнымъ упорствомъ ребен-

ГЛАВА І.

[27]

ка само собой напрашивалось на умъ. Отъ этого уже не-
далеко было придти подъ конецъ къ заключенію о несчаст-
ной, извращенной природѣ мальчика, и послѣ сожалѣнія и
негодованія достичь, наконецъ, отвращенія и ужаса. Такъ
оно, если не ошибаемся, въ самомъ дѣлѣ и случилось.

Ограничиваемся этимъ краткимъ очередкомъ семейныхъ
дѣлъ Пушкина, который мы и предприняли только для того,
чтобы дать читателю правдивое понятіе о первоначальномъ
воспитаніи поэта. Послѣ всего въ немъ сказаннаго уже
становится понятнымъ единогласное свидѣтельство знавшихъ
дѣла семьи, что когда, въ 1811 году, пришло время мо-
лодому Пушкину ѳхать въ Петербургъ для поступленія въ
лицей, онъ покинулъ отеческій кровъ безъ малѣйшаго со-
жалѣнія, если исключимъ дружескую горесть по сестрѣ, ко-
торую онъ всегда любилъ. Это подтверждаетъ и другъ по-
эта—И. И. Пущинъ. Будущій лицеистъ нашъ ничего не
оставлялъ дома, и домъ, провожал его въ другую столицу,
ничего не ожидалъ отъ него. Любопытно, что разрывъ съ
семействомъ у Пушкина продолжался до 1815 года, когда
успѣхи его въ литературныхъ упражненіяхъ понудили тще-
славнаго родителя его сдѣлать первый шагъ къ прими-
ренію.

Заканчиваемъ эту главу сообщеніемъ дополненія къ
программѣ Пушкина для будущихъ несостоявшихся запи-
сокъ о годахъ своего дѣтства и пребыванія въ лицѣ. Про-
грамма безъ этого дополненія была уже напечатана въ на-
шихъ «Матеріалахъ» для біографіи А. С. П. (1855 г.).
Если бы программа была осуществлена поэтомъ, то, конечно,
мы имѣли бы въ литературѣ поучительную картину нра-
вовъ эпохи и изображеніе главныхъ ея личностей, послѣ

28]

А. С. ПУШКИНЪ.

которой трудъ разъясненія дѣла значительно былъ бы об-
легченъ для біографа. Вотъ это дополненіе:

1811.

„Философскія мысли.—Мартпнизмъ.—Мы прогоняемъ Пилецкаго“.

1812. 1813. 1814.

„Государыня въ Сар. Селѣ.—Графъ Кочубей.—Смерть Малинов-
скаго.—Безначаліе“.

1815.

„Пзвѣстіе о взятіи Парижа.—Пріѣздъ матери.—Пріѣздъ отца.—Стихи etc.—Отношеніе къ товарищамъ.—Мое тщеславіе“.

Мы скоро будемъ говорить о философскихъ мысляхъ
въ лицѣ и объ исторіи иллюмината Пилецкаго, а теперь
сдѣляемъ поясненіе одного мѣста въ прежде напечатанной
«программѣ», оставшагося неразъясненнымъ, какъ и многія
другія ея мѣста. Въ немъ Пушкинъ отмѣчаетъ слѣдующее:
«Юсуповъ садъ, землетрясеніе. Няня...» О землетрясеніи въ
Москвѣ было уже говорено прежде, а Юсуповъ садъ свя-
зывается съ анекдотомъ изъ жизни Пушкина, когда онъ
былъ еще годовымъ ребенкомъ. Няня его встрѣтилась на
прогулкѣ съ государемъ Павломъ Петровичемъ и не успѣ-
ла снять шапочку или картузъ съ дитяти. Государь по-
дошелъ къ нянѣ, разбранилъ за нерасторопность и самъ
снялъ картузъ съ ребенка, чтó и заставило говорить Пушки-
на впослѣдствіи, что сношенія его со дворомъ начались
еще при императорѣ Павлѣ.

II.

ЛИЦЕЙ.

1811—1817.

Воспитатели. — Характеръ преподаванія и воспитанія. — Что такое
была свобода въ лицеѣ? — Литература въ его стѣнахъ. — Выпускъ
лицеистовъ.

Старому царскосельскому лицею посчастлиилось у нась
особенно, какъ въ публикѣ, такъ въ литературѣ. Благодаря по-
мѣщенію лицея въ загородномъ дворцѣ государя, разобщенію съ
столицей, которое поставлено было ему даже въ законъ, а также
и слухамъ объ исключительныхъ заботахъ правительства, по-
священныхъ ему,—въ обществѣ нашемъ возникло весьма
высокое понятіе о новомъ учебномъ заведеніи, а первый
выпускъ его воспитанниковъ, представившій образцы полу-
чаемаго тамъ свѣтскаго и литературнаго образованія, еще укрѣ-
пилъ вѣру въ его значеніи. О литературѣ и публицистикѣ нашей
и говорить нечего. Съ самаго возникновенія училища и дō
послѣдняго времени, онѣ относились къ нему болѣе чѣмъ
сочувственно и почти такъ, какъ можно относиться къ со-

30]

А. С. ПУШКИНЪ.

бытію первой важности для дѣла русскаго образованія. Тор-
жество открытія лицея въ присутствіи всего двора и зна-
менитѣйшихъ сановниковъ государства описывалось нѣсколько
разъ, также точно, какъ и торжество перваго выпуска ли-
цеистовъ, и описывалось съ искреннимъ увемъ и вели-
кой подробностію. Мало того, порядки лицея, а также и
жизнь первыхъ учениковъ въ стѣнахъ его удостоились весь-
ма обширнаго, даже кропотливаго описанія въ любопытныхъ
статьяхъ В. П. Гаевскаго и въ спеціальномъ сборникѣ
«Памятной книжкѣ Александровскаго Лицея на 1856—57
г.». Вмѣстѣ съ замѣтками бывшихъ его воспитанниковъ—
М. А. Корфа, Ив. Ив. Пущина и др., труды эти представ-
ляютъ намъ полную исторію привилегированнаго заведенія,—
исторію, которой только могутъ позавидовать всѣ другія
наши школы, менѣе осчастливленныя вниманіемъ своихъ со-
отечественниковъ. Понятно, что мы не будемъ повторять
факты и подробности этой хорошо всѣмъ знакомой исторіи,
а только прибавимъ къ ней нѣсколько соображеній, которыя,
можетъ статься, помогутъ уяснить нѣкоторыя наиболѣе суще-
ственныя черты ея.

Нѣтъ никакого сомнѣнія, что съ лицеемъ, при основа-
ніи его, связывались надежды создать образцовое заведеніе,
которое съ одной стороны могло бы стоять вровень съ на-
полеоновскими Lycées и англійскими College той эпохи, а
съ другой—дать образецъ дѣятельности чисто русской, на-
ціональной педагогіи. На это весьма ясно намекаетъ са-
мый уставъ заведенія. Чѣмъ другимъ, какъ не надеждой
достиженія подобной цѣли объясняется и мысль подчинить
лицей прямому, непосредственному наблюдению министра на-
роднаго просвѣщенія, который получалъ вмѣстѣ съ донесе-

ГЛАВА II.

[31

ніями объ общемъ ходѣ образованія въ Россіи подробныя
свѣдѣнія о способностяхъ, характерѣ и степени прилежанія
каждаго изъ учениковъ лицея. Министръ, графъ А. К.
Разумовскій, на первыхъ порахъ былъ, по отношенію къ
лицею, въ одно и то же время министромъ, инспекторомъ
классовъ заведенія и гувернёромъ его: онъ клалъ разо-
люцін также точно по важнымъ вопросамъ преподаванія,
возникавшимъ въ училищѣ, какъ и по шалостямъ и
проступкамъ населявшей его молодежи. Группа учителей,
выбранная въ руководители ея—Н. А. Кошанскій, А. П.
Куницынъ, Л. И. Карцовъ, И. К. Кайдановъ, потомъ А.
И. Галичъ и др.—тоже свидѣтельствуетъ объ усилияхъ снаб-
дить заведеніе лучшими представителями русской науки того
времени. Трое изъ вышеупомянутыхъ лицъ были лучшими
воспитанниками стараго педагогическаго института ¹), преоб-
разованнаго, какъ извѣстно, въ с.-петербургскій университетъ
въ 1819 году, и конечно, можно сказать безъ всякаго пре-
увеличенія, что всѣ эти лица должны были считаться пере-
довыми людьми эпохи на учебномъ поприщѣ. Ни за ними,
ни около нихъ мы не видимъ, въ 1811 году, ни одного
русскаго имени, которое бы имѣло болѣе правъ на званіе
образцового преподавателя, чѣмъ эти, тогда еще молодыя
имена. Такимъ образомъ, все было, повидимому, предусмотрѣ-
но и намѣчено какъ въ уставѣ, такъ и въ приложеніи устава и
осуществленіи его для того, чтобъ дать лицею значеніе соперника
лучшихъ учебныхъ заведеній Европы. Уже въ отчетѣ за первый
годъ существованія лицея, конференція его гордилась способами
обученія, ею усвоеными, «гдѣ каждая истина,—говорила

¹) Проф. Куницынъ, Кайдановъ и Карцовъ были посланы отъ него за-границу, для окончательнаго своего образованія.

32]

А. С. ПУШКИНЪ.

она,—математическаго, историческаго или нравственнаго содержанія, предлагалась воспитанникамъ такъ, чтобъ возбудить самодѣятельность ихъ ума и жажду дальнѣйшаго познанія, а все пышное, высокопарное, школьное совершенно удаляемо было отъ ихъ понятія и слуха» (Отчетъ конференціи за 1811—12 годъ, у Гаевскаго, въ «Современникѣ» 1853 года). Позволительно, однакоже, думать, на основаніи вѣрныхъ свидѣтельствъ, что конференція въ этомъ случаѣ болѣе изображала собственный идеалъ преподаванія, чѣмъ дѣйствительность. Такъ какъ жизнь вообще никогда не даетъ болѣе того, чтобъ въ ней заранѣе подготовлено, и во всѣ самыя пышныя формы помѣщаетъ только то, чѣмъ въ данную минуту можетъ сама располагать, то и здѣсь жизнь эта повела лицей совѣмъ не по мысли основателей и не по идеаламъ ихъ, а сообразно своей сущности, по собственному своему образу и подобію. Она-то и обманула всѣ преждевременные надежды создать примѣрное педагогическое заведеніе въ 1811 году на русской почвѣ.

Было бы излишне говорить здѣсь о личномъ характерѣ этихъ профессоровъ и системахъ преподаванія, усвоенныхъ ими: источники, приведенные выше, говорить объ этомъ достаточно, и сообщенія ихъ по этому предмету, конечно, ни сколько не страдаютъ льстивостію, привлекательностію и эффектомъ своихъ красокъ. Особенно М. А. Корфъ, весьма компетентный судья дѣла, очень строго относится къ ходу образованія, существовавшаго въ лицеѣ. Здѣсь достаточно будетъ вспомнить, что, по крайней мѣрѣ, о трехъ изъ поименованныхъ выше педагоговъ біографу совѣмъ и не приходится говорить, если онъ имѣетъ въ виду ихъ способы преподаванія. Секретаръ конференціи и профессоръ Кошан-

ГЛАВА II.

[33]

скій. читавшій древніе языки и словесность русскую, еще
поправлялъ сначала упражненія воспитанниковъ въ слогѣ и
бесѣдовалъ съ ними о великихъ образцахъ древности съ
любовію и увлекательностію, пріобрѣтшими ему вниманіе и
расположеніе слушателей, но не выдержалъ до конца: со
второго курса онъ покинулъ преподаваніе, заболѣвъ, какъ
мы слышали, болѣзнью, отысканною Гоголемъ у всѣхъ умныхъ
русскихъ людей вообще. Математикъ Карцовъ, тоже приняв-
шійся сначала очень горячо за дѣло, вскорѣ остылъ къ
нему, и такъ какъ онъ былъ отъ природы юмористомъ и весьма
остроумнымъ человѣкомъ, то и проводилъ классное время не
въ чтеніи математическихъ лекцій, къ которымъ никакого
сочувствія въ лицеѣ не оказывалось, а въ разсказахъ и
выслушиваніи лицейскихъ анекдотовъ, которые онъ под-
правлялъ своими замѣчаніями. Добродушный и слабый Га-
личъ, замѣстившій Кошанскаго въ преподаваніи, пошелъ еще
далѣе относительно угожденія вкусамъ своихъ учениковъ,
которые совпадали и съ его собственными. Онъ, какъ извѣ-
стно, допускалъ устройство тайныхъ студенческихъ пиру-
шекъ въ той самой комнатѣ, которая ему отводилась въ
зданіи лицея на случай его пріѣзда къ своей каθεδρѣ фи-
лософіи. Выше всѣхъ ихъ стоялъ, конечно, профессоръ ло-
гики и нравственныхъ наукъ А. И. Куницынъ, какъ по
достоинству своихъ убѣжденій, такъ и по прямотѣ характера.
чуждавшагося служебныхъ исканій и искавшаго жизненной
опоры въ самомъ себѣ. Великолѣпныя поэтическія обраще-
нія Пушкина къ нему и благодарное воспоминаніе всѣхъ
другихъ его лицейскихъ слушателей достались профессору
за то, что при самомъ началѣ курса онъ сообщалъ первыя
основанія психологіи собравшимся тогда вокругъ него дѣ-

пушкинъ.

3