ОТЪ ПЗДАТЕЛЯ

Переводъ съ Англійскаго 'Записокъ Княгини Е. Р. Дашковой
полученъ нами при слѣдующей отмѣткѣ:

Читатель этихъ "Записокъ" увидить изъ самаго сочиненія, какъ и когда
овѣ изданы въ свѣтѣ. Княгиня Дашкова посватила ихъ своему молодому
другу миссъ Упльмотъ, съ тѣмъ единственнымъ условіемъ, чтобъ напеча-
тать ихъ не прежде смерти автора. Но изданіе явилось въ Лондонѣ гораздо
позже,—только черезъ тридцать лѣтъ послѣ кончипы Дашковой, въ
1840 году.

Брадфордъ (издательшиза Записокъ и сестра миссъ Упльмотъ) объясняетъ
это обстоятельство личными отношеніями къ родственникамъ покойной Даш-
ковой. (см. Introduction, Memoires of Princess Dachkow). Она, конечно
не хотѣла оскорбить укоромъ ихъ памяти своего друга пли бросить на
нихъ тѣнь подозрѣнія въ глазахъ царскаго правительства. Цари не любятъ
истины даже въ прошедшемъ.

О достониствахъ этихъ Записокъ пѣтѣ нужды говорить. Русская офи-
ціяльная Исторія полная вольнаго п невольнаго обмана, слишкомъ далека
отъ того состоянія чтобъ пренебрегать голосомъ правды, гдѣ бы и кѣмъ бы
онъ ви былъ поданъ. Записки Дашковой, нѣтъ совѣнія, составляютъ ка-
поптальный памятникъ въ ряду нашихъ лѣтописей. Въ нихъ говоритъ ум-
ная и образованная женщина, врагъ Петра III и другъ Екатерины II; она
говоритъ о событияхъ въ которыхъ большего частію, была сама участницей

VI

или очевиднымъ свидѣтелемъ. Мы вѣримъ сей; ибо кто горячо пепавидить
своеvolную тиранію, тотъ горячо любить истину.

Остается прибавить, что полный переводъ этихъ записокъ уже давно былъ
исходимъ для нашей погоріи. Онъ по праву переходить ст. чужой почвы
на родную.
К. М.

И приступалъ къ изданию Записокъ К. Дашковой мы сочли
нужнымъ спросить миѣнія Г. Герцена, издателя Колокола
и Полярной Звѣзды,—онъ писать въ своемъ отвѣтѣ:

“Записки Княгини Дашковой особысь важны теперь, по-
слѣ напечатанія Записокъ Императрицы Екатерины II;:
Записки Императрицы вдругъ прерваны на полушразѣ
въ началѣ 1759, такъ невольно и ждешъ продолженія
...особенно разсказа о 1762 году. Первая часть Записокъ
Княгини Дашковой служить естественнымъ продолже-
ніемъ и комментаріемъ Записокъ Екатерины II. Собѣтія
продолжаются ст. тѣмъ же освѣщеніемъ у Дашковой, Ека-
теринą растетъ и преображается подъ перомъ ея почита-
тельныцы.

Что касается до самой Дашковой, и о ея Запискахъ миѣніе
мое о нихъ такъ недавно было сказано въ III Книжкѣ Поляр-
ной Звѣзды, что я прошу позволеніе его повторить.

“Очень бы мнѣ хотелось, писеть Миссъ Катринъ Уильмотъ
свобмъ роднымъ въ Ирландію изъ деревни Дашковой, чтобъ
вы могли взглянуть на самую Княгиню. Въ ней все, языкъ
и платье—все оригинально; чтобъ она пи дѣлала, она рѣши-
тельно пи на кого не похожа. Я не только не видывала
никогда такого существа, но и не слыхивала о такомъ. Она
учитъ каменщиковъ класть стѣпы, помогаетъ дѣлать дорожки,
ходить кормить коровъ, сочиняетъ музыку, писеть статьи
для печати, заетъ до конца церковный чинъ и поправляетъ
священника, если онъ не такъ молится, заетъ до конца

VII

театръ и поправляетъ своихъ домашнихъ актеровъ, когда они
собираются съ роли; она докторъ, антекарь, фельдшеръ, куз-
нецъ, плотникъ, судья, законникъ; она всякий день дѣлаетъ
самыя противуположные вещи на свѣтѣ, ведеть переписку
съ братомъ, занимающимъ одно изъ первыхъ мѣстъ въ
имперіи, съ учеными, съ литераторами, съ жидами, съ
своимъ сыномъ, со всѣми родственниками. Ея разговоръ,
увлекательный по своей простотѣ, доходить и погда до дѣтской
наивности. Она писколько не думая, говорить разомъ по
французки, по итальянски, по русски, по англійски, путая
всѣ языки вмѣстѣ.

“Она родилась быть министромъ или полководцемъ, ся
мѣсто во главѣ государства”.

Все это вѣрио, по Миссъ Ульямотъ забываетъ, что сверхъ
того Дашкова родилась женщиной и женщиной осталась
всю жизнь. Сторона сердца, пѣжности, преданности, была въ
ней необыкновенно развита. Для пась это особенно важно.
Дашковою русская женская личность, разбуженная Петров-
скимъ разгромомъ, выходить изъ своего загворничества,
заявлять свою способность и требуетъ участія въ дѣлѣ госу-
дарственномъ, въ пачѣ, въ преобразованіи Россіи—и смѣло
становиться рядомъ съ Екатериной.

Въ Дашковой чувствуется та самая сила, не совѣмъ устро-
ения, которая рвалась къ просторной жизни изъ подъ плесни
московскаго застоя, что то сильное, многосторопнее, дѣятель-
ное петровское, ломопосовское, но смягченное аристократи-
ческимъ воспитаніемъ и женственностью.

Екатерина II, дѣлая ее президентомъ Академіи, признала
политическое равенство обоихъ половъ, совершенно послѣдо-
вательное въ странѣ, препибавшей гражданскую правомѣр-
ность женщинъ, оставшихся на Западѣ прикрѣпленными къ
мужьямъ или въ вѣчномъ несовершенолѣтіи.

VIII

Въ Русской истории общей личностями, записки женщины, участвовавшей на первом планѣ въ переворотѣ 1762 года и видѣвшей возлѣ всѣ событія отъ смерти Елизаветы до т�язитскаго мира, чрезвычайно важны, тѣмъ больше, что мы очень мало знаемъ наше XVIII столѣтіе. Мы любимъ въ истории восходить гораздо дальше. Мы изъ за Варяговъ, Новгородцевъ, Кіевянъ не видимъ вчерашняго дня; зубчатыя Кремлевскія стѣны заслопяютъ намъ илоскія липіи Петропавловской крѣпости. Разбирая отчетливо царскія грамоты, мы мало знаемъ, что писалось на ломаномъ русскомъ языкѣ въ Петербургскихъ канцеляріяхъ, въ то время какъ подъ окнами Зимняго Дворца ревела дикая крамола и мятежъ, угрожая Сибирью и смертью его жителямъ и трою не получилъ еще ту силу и прочность, которую онъ пріобрѣлъ не больше какъ семдесять пять лѣтъ тому назадъ. Протививать исторію этихъ временъ, очень полезно и для правительства, чтобъ оно незабывалось, и для насъ, чтобъ мы не отчаявались.

Я желалъ бы хоть въ кратцѣ объяснить мою мысль.

Вся Европа, и что гораздо хуже всѣ Русскіе, принимаютъ императорскую власть въ ся современной формѣ, за такую несокрушимую всегдашность Русскаго быта, которая смѣется по праву надъ всѣми дерзновенными попытками и смѣло выдерживаетъ всякий натискъ, мощно и прочно уцѣнившись далеко развѣтвившимися корнями въ землю.

Императорская власть всѣмъ напротивъ, устоялась и окрѣпла весьма недавно. Она и теперь носить на себѣ слѣды своего революціоннаго начала; въ ней и до сихъ поръ перенутаны безъ всякаго порядка, какъ въ промежуточныхъ слояхъ земнаго шара, гранпѣ старины, наносные пески, осколки случайно захваченные сверху, всплывшіе снизу, мѣстами крѣпко слежавшіся, но несоединенные химически.

IX

Насъ вводять въ заблужденіе бармы Мономаха, трошь
цара Юанна Васильевича, Успенскій Соборъ—по развѣ
Наполеонъ не рядился въ мангію Карла Великаго и не надѣ
валъ на свою голову желѣзной короны въ Миланѣ?—Все
это поддѣлки въ родѣ Чатертона; почтепья черты старости
и минувшаго берутся въ займы для того, чтобы оружить
ковое—уваженіемъ и увѣрить въ его прочности, такъ сказать
въ его вѣковѣчности.

Русское императорство развилось изъ царской власти отвѣ-
томъ на сильную потребность иной жизни. Это военная и
гражданская диктатура гораздо больше сходная съ римскимъ
цезаризмомъ, пежели съ феодальной монархіей. Диктатура
можетъ быть очень сильна, поглощать въ себя всѣ власти; но
прочна она быть не можетъ. Она существуетъ до тѣхъ поръ,
пока обстоятельства ее вызвавшія останутся тѣже и пока она
сама вѣрина своему призванію.

Разумѣется встрѣчая при выходѣ съ парохода выпищен-
ную и выбѣленную лейбъ-твардію, безмолвную бюрократію,
песущихъся курьеры, неподвижныхъ часовыхъ, казаковъ съ
пагайками, полисейскихъ съ кумаками, полагорода въ мунди-
рахъ, полагорода дѣлающій фрунть и цѣлый городъ торопливо
спимающій шляпу, и подумавъ, что все это лишено всякой
самобытности и служить пальцами, хвостомъ, нопями и ког-
тями одногоъ человѣка, совмѣщающего въ себѣ всѣ виды
власти: помѣщика, паны, палача, родной матери и сер-
жанта—можетъ закружиться въ головѣ, сдѣлаться страшно,
можетъ придти желаніе самому снять шляпу и поклониться,
пока голова цѣла и вдвое того можетъ захотѣться сѣсть опять
на пароходъ и плыть куда нигде. Все это такъ, и все это
чувствовалъ (кромѣ послѣдняго) достопоченный вестфальскій
баронт Гакстгаузепъ.

B

X

Этотъ сурово-мрачный, подавляющий видъ грубой сплы,
приняло императорство особенно въ тридцатилѣе пиколаев-
скаго царствования; страшать было у него въ принципѣ.
Но тутъ невольно является вопросъ: Отъ чего же Николай
не могъ въ эти тридцать лѣгъ забыть "дурные четверть
часа," проведенные имъ при защитѣ Зимняго Дворца 14
Декабра 1825. Огъ чего, умирая, вспомнилъ онъ этотъ
день и за него благодарилъ гвардію?

Отъ того, что онъ попалъ сначала своего воцаренія, что
его тронъ только сплень сивой. Онъ ею одной и держался,
но чувствовалъ, что въ штыкахъ, что въ матеріальномъ гнетѣ
ничего нѣтъ прочнаго, и искалъ иныхъ опоръ. Опоры, на
которыя онъ обратилъ виняманіе были вѣри, рядомъ съ
Самодержавіемъ, онъ поставилъ Православіе и Народность.
Но это былъ протестъ противъ петровскаго направленія, ко-
тораго весь смыsal состоялъ въ секуляризаціи царской власти
и общеевропейскомъ образованіи. Николай становился въ
прямое противурѣчіе съ живымъ началомъ петровскаго им-
ператорства, а потому пичего нѣтъ удивительнаго, что пря-
мой результать его царствованія былъ глухой разрывъ между
нимъ и Россией. Еслибъ онъ прожилъ еще десять лѣтъ, его
тронъ развалился бы самъ собою; все перестало идти, все
повыло, стало сохнуть, отъ всего отлѣталъ духъ, безпорядки
администраціи достигли чудовищныхъ размѣровъ. Его
царствованіе была нелѣпость. Онъ попалъ, что идя по
направленію Александра, должно было неминуемо измѣнить
болѣе человѣческими формами — самодержавную власть, но
этого онъ не хотѣлъ, а воображалъ, что онъ настолько неза-
висимъ отъ петровскихъ началъ, что онъ можетъ быть Пе-
тромъ и безъ нихъ.

Ему бы удалось можетъ быть, еслибъ въ самомъ дѣлѣ, какъ

XI

думают московскіе старовѣры, переворотъ Петра былъ слѣд-
стремъ личной воли, геніальнаго капрона; но онъ вовсе не
былъ случайностью, а служилъ отвѣтомъ на инстинктивную
попробность Руси развернуть сви сілы. Какъ и паче можно
объяснить усиливъ его?

Государственное развитіе Россіи шло медленно и было очень
позднее, Русь жила на распашку и кой какъ собралась подго-
няемая Татарами въ иконописное, т. е. суздальски-византій-
ское Московское царство, формы его были неуклюжи и грубы,
все шло неловко, апатично. Царская власть негодна была
даже на защиту государства и въ 1612 году Россія была спа-
сена безъ царя. А между тѣмъ что то говорило, что то الوбо-
ряющее до сихъ поръ въ сердѣѣ каждаго изъ насъ, что подъ
обвѣтшалыми и тяжелыми платьями, бездна силъ и мощи.
Это что то и есть молодость, вѣра въ себя, сознаніе силы.

Крутой разрывъ со стариной оскорблялъ — но нравился,
народъ любилъ Петра І, онъ его перенесъ въ легенды и сказки.
Точно будто русскій человекъ догадался, что чего бы ни стоило
надо было переломить лѣнь и крѣпкимъ государственнымъ
строемъ стянуть нашу распутиennость. Безчеловѣчная дреси-
ровка Петра І и такихъ пресмиковъ его какъ Биронъ, разу-
мѣется поселяла ужасъ и отвращеніе, но все это переносили
за открывавшуюся ширь повой жизни. Такъ какъ во Франціи
перепосили терроръ.

Петровскій периодъ сразу сталъ народнѣе періода царей
московскихъ. Онъ глубоко взошелъ въ нашу исторію, въ наши
нравы, въ нашу плоть и кровь; въ немъ есть что то необы-
чайно родное намъ, юное; отвратительная примѣсь казармен-
вой дерзости и австрйскаго канцелярства, не составляютъ его
главной характеристики. Съ этимъ периодомъ связаны дорогія
намъ воспоминанія нашегоъ могучаго роста, нашей славы и

XII

наших обществ; он, скрежал свое слово и создал сильное государство. Народ любить успѣх и спу.

Когда Александр дистовал в Париж законы всей Европы одна сторона петровской идее была кончена. Что же потом? Воротиться опять за 1700 годъ и сочетать военный деспотизмъ съ отчуждающейся отъ всего человѣческаго царской властію. Этого хотѣлъ Николай, и больше никто.

Если народъ и ненавидить чуждое ему пѣмцкое правительство, вполшь заслужившее это, то изъ этого не слѣдуть, чтобы онъ любилъ московское царство, онъ его забылъ черезъ одно поколеніе и совершенно не знаетъ теперь.

Что мѣшало послѣ Петра I возвратиться къ една протекшимъ временамъ. Все петербургское устройство висло на ниткѣ. Цыныя и развратныя женщины, тупоумные принцы, едва умѣлись говорить по русски, Пѣмки и дѣти садились на престолъ, сходили съ престола; дворцемъ шла самая близкая дорога въ Сибирь и на каторжную работу; горсть витригантовъ и кондотьеровъ завѣдывала государствомъ. Въ проложеніи всей этой суматчицы, мы не вплиьемъ особеннаго желанія воротиться къ допетровскимъ временамъ. Напротивъ, то что постоянно остается во всѣхъ этихъ судорожныхъ перемѣпахъ, то что развивается вопреки ихъ и дастъ имъ рѣзкое единство, это именно петровская идея. Одна партія сбрасывать другую, пользоваясь пѣмъ, что новый порядокъ не обожился, по кто бы ни одолѣвалъ, до Петровскихъ основаній никто не касался, а всѣ принимали ихъ, Мензиковъ и Биронъ, Мтиныхъ и самые Долгорукіе — хотѣвшіе ограничить императорскую власть, не въ самомъ же дѣлѣ прежней боярской думой. (*)

* О которой КО нихъ тапкѣ живописно отрывался, говоря, что Бояре въ ней молчать, уставъ глаза свои въ браду для того, чтобы показать глубокомысліе.

XIII

— Елизавета и Екатерина II листать православию, листать народности для того, чтобъ овладѣть трономъ, но освѣшْсь на немъ, онъ продолжаютъ его путь. Екатерина II больше пежели кто будь.

Противувѣйствіе новому порядку дѣлъ послѣ его жестокаго водворенія, мы видимъ въ однихъ неправославныхъ раскольникахъ и въ страдательномъ неучастіи крестьянъ. Ворчливое упорство пѣсколькихъ стариковъ вичего не значить. Подавленная покорность всѣхъ “старовѣровъ” была признаніемъ своего безсилія. Еслибъ было что будь живое въ ихъ воззрѣніи, непремѣнно были бы попытки, положимъ неудачныя, невозможныя, но были бы. Всякія Анны Леопольдовны, Анны Юановны, Елизаветы Петровны и Екатерины Алексѣевны, находили людей отважныхъ и предавныхъ, подвергавшихся изъ за нихъ плахъ и каторгѣ; погибающее казачество и смятое подъ ноги дворянства крѣпостное состояние имѣло своего Пугачева, а Пугачевъ свои двѣсти тысячъ войска; Киргиз-Кайсаки откочевали къ Китаю; крымскіе Татары соединились съ Турками; Малороссія громко роптала, все окорбленное или придавленное императорствомъ заявило свой протестъ — старо-русская партія въ Россіи—никогда. У ней не было ни языка, ни преданныхъ людей, ни Полуботки, ни Мазепы!

И только полтораста лѣтъ послѣ Петра, она находить себѣ представителя и вождя и этотъ представитель и вождь — Николай. Еслибъ ему церковной нетерпимостью и народной исключительностію удалось пересоздать императорскую власть и замѣнить ся диктаторіальный характеръ чисто монархическімъ или царскимъ — это было бы несчастіе, но опо было невозможно. Едва Николай умеръ, Россія рвется снова на петровскую дорогу — и вовсе не въ завоевательномъ, не въ

XIV

союдатскомъ направленіи его, а въ развитіи внутреннихъ
матеріальныхъ и правственныхъ силъ.

Петръ I былъ одинъ изъ раншихъ дѣятелей великаго XVIII
столѣтія и дѣйствовалъ въ его духѣ, онъ былъ проникнутъ имъ
какъ Фридрихъ II, какъ Юсифъ II. Его революціонный реа-
лизмъ беретъ верхъ надъ его царскимъ достоинствомъ — онъ
десютъ а не монархъ.

Мы всѣ знаемъ, какъ Петръ ломалъ старое и какъ устрои-
валъ новое. Тяжелому, неподвижному византійскому чину,
онъ противупоставилъ трактирные правы, скучная грановитая
палата превратилась при немъ въ разгульный дворецъ; вмѣсто
законнаго престолонаслѣдія, онъ разъ предоставилъ императо-
ру право назначать кого хочется, другой разъ писалъ сенату,
чтобы онъ самъ избралъ достойнѣйшаго, если онъ погибнетъ
въ турецкомъ плѣву и за тѣмъ отнятую у роднаго сына корону
отдалъ горничной, которая переходя изъ рукъ въ руки дошла
до него. Онъ упразднилъ мѣсто святѣйшаго патріарха, запре-
тилъ мощамъ является, и утеръ до суха всѣхъ скорбящія слезы
чудотворныхъ иконъ. Въ странѣ упрямаго мѣстнѣчества онъ
посадилъ выше всѣхъ плебея Менщикова, водился съ ино-
странцами, даже съ арапами, напивался пьянъ съ матросами
и шкиперами, буянилъ на улицахъ, словомъ, оскорблялъ всѣ
сторовы прежней, чопорной русской жизни и важный царскій
формализмъ.

Онъ далъ тонъ, наслѣдники продолжали его, преувеличивая
и искажая; полѣeka послѣ него дится одна непрерывная
ортія вина, кровь разврата l'ultimo atto, какъ выразился
одинъ итальянскій писатель—d'una tragedia, representato
nel un Iupanar.

Какое тутъ православіе, какой тутъ монархически-рыцар-
ской принцѣпъ?

XV

Если во второй половинѣ царствованія Екатерины, траги-
ческой характеръ блѣднѣетъ, то локальъ остается тотъ же;
исторію Екатерины II нельзя читать при дамахъ. Мопархи-
чески растленный Версаль, съ удивленіемъ смотрѣлъ на без-
путство русскаго двора, такъ какъ на философскій либерализмъ
Екатерины II, потому что Версаль не понималъ, что основанія
императорской власти въ Россіи совсемъ не тѣ, на которыхъ
зиждится французская королевская власть.

Когда Александръ сказалъ въ Тильзитѣ Наполеону, что онъ
вовсе не согласенъ съ тѣмъ значеніемъ, которое онъ припи-
сываетъ наслѣдственности царской власти, Наполеонъ думалъ
что онъ его обманываетъ. Когда онъ говорилъ мадамъ Стааль,
что онъ только “счастливая случайность,” она это приняла
за фразу. А это была глубочайшая правда его.

Сердясь на трусость нѣмецкихъ государей, императоръ
Александръ говорилъ въ своей прокламаціи 22 Февраля 1813
ихъ подданнымъ: “Страхъ удерживаетъ ваши правительства,
не останавливайтесь на этомъ, если ваши государы подъ влі-
яйемъ молодушія и подобострастья ничего не сдѣлаютъ, тогда
долженъ раздаться голосъ подданныхъ и заставить государей,
которые вылекутъ свои народы въ рабство и несчастіе—вести
ихъ къ свободѣ и честі.”

Дѣю въ томъ, что Александръ еще понималъ церковскую
традицію своей власти, онъ былъ слишкомъ беззокъ къ первой
эпохѣ императорства, чтобъ представлять изъ себя гвардей-
скаго папу всѣхъ реакцій. Онъ даже съ явнымъ сомнѣніемъ
и нерѣшительностью прочелъ доносы Шервуда и Майбо-
роды.

Безъ сомнѣній и мыслей сѣлъ на его мѣсто Николай и
сдѣлялъ изъ своей власти машину, которая должна была вести
Россію вспять. Но императорство не сильно, какъ скоро оно

XVI

дѣтается консервативнымъ. Россия отрѣклась отъ всего чело-
вѣческаго, отъ попоя и воли, она шла въ нѣмецкую кабалу
только для того, чтобы выйдти изъ душнаго и тѣснаго состоя-
нія, которое ей было не подъ лѣта. Вести ее назадъ тѣми же
средствами невозможно.

Только и дучи впередъ къ цѣнямъ действительнымъ, только
способствуя больше и больше развитію народныхъ силъ при
общечеловѣческомъ образованіи и можетъ держаться импера-
торство. Масло, которымъ будутъ смазывать пароходы на
новыхъ желѣзныхъ дорогахъ, прочнѣе вѣнчаетъ на царство,
нежели елей Успѣнскаго Собора.

Вѣрно ли понята нами императорская власть, ярко и живо
показываютъ превосходныя Записки Дашковой.

Цѣль наша будетъ вполне достигнута, если бѣглый отчетъ
нашъ объ ихъ содержаніи, заставитъ читателей взять въ руки
самую книгу.

ПИСЬМО КНИГИИ ДАШКОВОЙ, ПОСВЯЩЕННОЕ
МИССЬ УПАЛЬМОТЬ.

Приступая к описанию своей жизни, я удовлетвораю вашему желанню, мой молодой и любезный друг. Нередь вами картина жизни безпокойной и бурной, пли точнее говоря, печальной и обремененной затапхивыми отъ міра тревогами сердца, которыхъ не могли побѣдить ни гордость, ни мужество. Въ этомъ отношеніи я могу пазвать себя мученикомъ принужденія; я говорю мученикомъ, потому что скрывать свои чувства и казаться въ ложномъ свѣтѣ, — всегда было противно и певы посемно — тяжело для моей природы.

Уже давно мои друзья и родственники требовали отъ меня тотъ трудъ, который теперь посвящаю вамъ. Я отклонила всѣ ихъ просьбы, но не могу отказать вамъ. И такъ примите исторію моей жизни, грустную исторію, изъ которой легко было бы составить увлекательный романъ. Она сь вашімь именемъ явится въ свѣтѣ. Я писала ее

1

2

безъ приготовлёнія, такъ какъ я говорю, и съ полной
откровенностью, усѣдавшей противъ всѣхъ горькихъ уро-
ковъ опыта. Правда, я прошла молчаніемъ или только
слегка коснулась тѣхъ душевыхъ потрясеній, которые
были с лѣствіемъ неблагодарности людей, обманувшихъ
мою беззграшную довѣренность имъ. Это единственные
факты, обойденные мной; одно воспоминаніе о нихъ еще
досегѣ приводить меня въ трепетъ.

Изъ моего рассказа будетъ видно, какъ опасно плыть
на одинъ кораблѣ съ “великими міра сего,” и какъ
придворная атмосфера душить развитие самыхъ энерги-
ческихъ натуръ; за всѣмъ тѣмъ, совѣсть, свободная отъ
упрека, можетъ дать намъ достаточно силъ, — чтобъ
обезоружить твердостью души свирѣпость тиранна и спокой-
но перенести самыя несправедливые гоненія. Здѣсь же
мы найдемъ примѣръ, какъ зависть и ея вѣрная подруга,
— клевета, преслѣдующа насъ на извѣстной степени славы.

Когда уже было миѣ шестьдесятъ лѣтъ, когда я вы-
несла много несчастій, больѣзней, жестокое изгнаніе и, въ
уединеніи, посвятила себя благу своихъ крестьянъ, мой
взоръ въ первый разъ обратился къ прошедшему; и я
увидѣла всю ложь и пристрастныя обвиненія, роспро-
страненныя вѣкоторыми французскими писателями противъ
Катерины большой; но съ тѣмъ вмѣстѣ, они не пощадили,
по дорогѣ своего злюсловія и ея друга, Катерину малень-
кую. Въ этихъ панфлетахъ ваша Дашкова очерпена всѣми
пороками, соьршенно чудzymи ея характеру; у однихъ
она является женщиной самаго преступнаго честолюбія, у
другихъ — грубой развратницей.

Послѣ этого легко понять, что самая иравственная жизнь,
проведенная большей частію вдали отъ свѣта, чему

3

не многіе умѣют дать пастоящую пѣну, тѣм меніше
завидовать ей, и эта жизнь не могла укрыться отъ пера
злопамѣреннаго панфлетиста. Хотя Екатерина II жалѣла
и искала средствъ противъ зла, внесеннаго во Францію
мистиками — и философами-самозванцами, хотя они боялись
могущества великой и страшной царцы; но, вѣроенно,
они думали отмстить за себя, съ озобленіем нападая на
женщину, не имѣвшую вліянія на правленіе и старались
отнять у нея то, что для нея всего дороже, — чистую
репутацію.

Такова впрочемъ, была моя горкая участь: когда судьба
лишила меня нашей образованной государыни, когда я не
могу больше пользоваться ея личнымъ расположеніямъ или
радоваться счастію страны, управляемой ею, враги ея прине-
сли меня на жертву ъдкой клеветы.

Но ковечно и это зло, какъ и все въ мірѣ, пройдеть.
По этому позвольте лучше поговорить съ вами, мой милый
и юный другъ, о томъ, что ближе къ намъ, — о нашей
взаимной и пѣжной дружьм; я не выразимо глубоко чувствую
вашу довѣренность ко мнѣ; и вы не могли лучше доказать ее,
какъ покинувъ семейство и родину, чтобъ посѣтить меня здѣсь
и утѣшить своимъ присутствіемъ старую женщину на
закатѣ дней ея, которая, справедливо, можешь похвалиться
однимъ достоинствомъ, что она не прожила ни одного
дня только для себя самой.

Нужно ли говорить о томъ, какъ дорого для мепы ваше
присутствіе; — какъ я уважаю и удивляюсь вашимъ та-
лантамъ, вашей скромности, вашей врожденной веселости,
соединенной съ чистыми побужденіями вашен жизни?
Нѣтъ надобности говорить и о томъ, какъ вы облегчили,
освѣжили мое существование. И гдѣ я возьму выраженій

## ГЛАВА І.

Я родилась въ Петербургѣ, въ 1744 г., около того времени, когда императрица Елисавета возвратилась изъ Москвы, послѣ своей коронации. Государыня восприняла меня отъ купели, а шлеманинкъ ея, великий князь, впослѣ джствія императоръ Петръ III, былъ моимъ крестнымъ отцомъ. Эту честь я могла бы приписать женитьѣ моего дяди, канцлера, на двоюродной сестрѣ Елисаветы по я больше обязана этимъ чувству дружбы ея къ моей матерп, которая во время прежняго царствования великолѣшко и, не льзя не прибавить, очень дельнато помогала великой княгинѣ деньгами; а она часто нуждалась въ нихъ, потому что сорила пхъ много, а получала мало.

Я имѣла несчастіе потерять свою мать, па второмъ году своего возраста; и узяла о ея прекрасныхъ качествахъ только отъ тѣхъ друзей и лицъ, которые съ чувствомъ признательности вспоминали о ней.

Во время этого событія я паходилась у своей бабушки, въ одной изъ ея богатыхъ деревень. Съ трудомъ опа разставалась со мной, когда я была по четвертому году, чтобъ отдать меня на воспитаніе въ менѣе ласкавыя руки. Впрочемъ, мой дядя канцлеръ, вырвалъ меня изъ теплыхъ

6

обязательной этой доброй старухи и сталъ воспитывать вмѣстѣ съ
своей единственной дочерью, потомъ графиней Строгоновой.
У насы были один учитель, один комнаты, одна одежда.
Всѣ впахывали обстоятельства, казалось, должны были образо-
вать изъ насъ совершенно одинаковые существа; и при всемъ
томъ, во всѣ периоды нашій жизни, между нами не было
ничего общаго: эту черту не мыслаемъ, между прочимъ, за-
мѣлить тѣмъ педагогамъ, которые обобщаютъ системы воспи-
танія и методически предписываютъ правила относительно
столѣ важнаго предмета, дослѣ, впрочемъ худо понятаго;
и, если принять во внимание разнообразіе и глубину этого
вопроса, то сѣва ли можно втиснуть его въ одну общую
теорию.

Я не стану распространяться о фамиліи своего отца.
Древность его и бастательныя заслуги монѣ предloxъ ставить
имя Коронцовыхъ на такомъ ведомомъ мѣстѣ, что моей родовой
гердости нечего больше желать въ этомъ отношении. Графъ
Романъ, отецъ мой, второй братъ канцлера, былъ человѣкъ
разгульный и, въ молодости лишился моей матери. Онъ мало
занимался своими дѣлами, и потому также охотно передалъ
меня дяди, какъ этотъ добрый родичъ, признательный къ
моей матери и любившій своего брата, съ удовольствіемъ
меня принялъ.

У меня были двѣ сестры, старшая Марья, послѣ замужества
графня Бутурлина, вторая Елисавета, въ послѣдствіи Полан-
ская; онъ скоро были замѣчены и пмператрицей и еще въ
дѣстѣѣ названы фрейлинами, жившими при дворѣ.
Александръ, мой старшій братъ, безотлучно находился съ
отцомъ, и я только его одного знала съ младенчества: мы
помѣли случай часто видѣться, и такимъ образомъ между
нами съ ранней поры возникла привязанность, которая съ
годами обратилась въ взаимное довѣріе и дружбу, до настоя-
щей минуты сохраненную. Мой младшій братъ, Семенъ,
жилъ въ деревни съ своимъ дѣлушкой и я рѣдко видѣла его,
даже по возвращеніи его въ городъ. Сестеръ своихъ я еще

7

рѣже встрѣчала. Останавливаемся на этихъ обстоятельствахъ, потому что они, въ нѣкоторомъ отношеніи, имѣли видыніе на мой характеръ.

Мой дядя ничего не щадилъ, чтобы дать намъ лучшихъ учителей; и, согласно съ тѣмъ временемъ, мы были воспитаны превосходно. Насъ учили четыремъ языками, и по —французскіи мы говорили свободно; государственный секретарь преподавалъ намъ пталіянскій языкъ, а Бехтеевъ давалъ уроки русскаго, какъ мы плохо ни занимались имъ. Въ танцахъ мы оказали большіе усѣхи, и нѣсколько умѣли рисовать.

Съ такими иретензіями и наружнымъ свѣтскимъ лоскомъ, кто могъ упрекнуть наше воспитаніе въ недостаткахъ? Но что было сцѣлано для образования характера и умственного развитія? Ровно иного, Дядя не имѣлъ времени, а тетка — ни способности, ни призвания.

Я по природѣ была гордой, и эта гордость соединялась съ какой-то необыкновенной чувствительностью и мягкостью сердца; потому, однимъ изъ пламенныхъ моихъ стремлений было желаніе быть любимой всеми, кто огружаłъ меня, и притомъ также искренно, какъ я любила ихъ. Это чувство, когда миѣ исполнилось три падать лѣть, до такой степени укоренилось во миѣ, что я, заискивая расположенія тѣхъ людей, которымъ мое юношеское и восторженное сердце было горячо предано, вообразила, что я не могу пайдти ни взаимного сочувствія, ни огвѣга на свою любовь: всѣлѣдствѣ этого я скоро разочаровалась и считала себя одинокимъ существомъ.

Въ такомъ странномъ пастроевіи духа, мое разочарованіе въ дружбу послужило на пользу моему воспитанію, по крайней мѣрѣ въ той мѣрѣ, въ какой это было необходимо развитію моего разсудка. Около этого времени я заболѣла корью; по силѣ указа изданиаго по этому случаю, было запрещено вское спошеніе съ дворомъ тѣхъ семействъ, которые страдали оспой, изъ опасенія заразить великаго

8

князя, Навла. Едва показались первые симптомы моей
болезни, меня послал, за семдесять верстъ отъ Петербурга,
въ деревню.

Во время этого служайного изгнанія, я находилась подъ
падзоромъ одной пѣмки, жены русскаго маюра. Эти люди,
одинаково холодные, не вызвали во мпѣ никакого юноше-
скаго расположенія къ себѣ. Я не питала къ нимъ ни
малѣшей симпатіи, и когда болѣзнь ослабила мое зрѣніе, я
лишилась послѣдняго утѣшенія—читать книги. Моя перво-
начальная рѣзвость и весомость уступили мѣсто глубокой
мелатоніи и мрочнымъ размышленіямъ о всемъ, что окру-
жало меня. Я сдѣлалась серьезной и мечтательной, рѣдко
говорящей, и никогда безъ предварителькно — обдуманнаго
пілана не удовлетворяла своей любознательности.

Кашь только я могла приняться за чтение, книги сдѣ-
лались предметомъ моей страсти. Байль, Монтескью,
Буало и Вольтеръ были любимыми авторами; съ этой
поры я стала чувствовать что время, проведенное въ
удочленіи, не всегда таготить нась, и если прежде я
пекала съ дѣлкомъ утвержденіемъ одобрения со стороны
другихъ, теперь я сосредоточилась въ самой себѣ и стала
разрабатывать тѣ умственные идейникъ, которые могутъ
поставить нась выше обстоятельствъ. Прежде, чѣмъ я
возвратилась въ Петербургъ, брать мой, Александръ,
отправился въ Паршъ; такъ я лишилась его нѣжнаго
вайнанія, и тѣмъ больше грустила, чѣмъ меньше встрѣ-
чала сознательія кругомъ себя. Впрочемъ, забываясь среди
книгъ или развѣлеченная музыкой, я горевала только тогда,
когда покидала свою комнату. Я иросклизала за чтениемъ
пногда цѣлыя почти, съ тѣмъ умственнымъ паприженіемъ,
послѣ которого слѣдовали безсопницы и на взглядъ казалась
до того болѣзнейшей, что мой почленный дада безпоко-
ился за мое здоровье, въ чемъ приняла участие и испе-
ратирала Елисавета. По приказанию ея, много разъ
посѣтилъ меня первый ея медикъ, Бургавъ; онъ съ осо-

9

бепненнымъ вниманіемъ запался мною и напрѣмь, что общее
здоровье еще не пожертвено, и больное мое состояние,
взбуждение опасения со стороны моихъ друзей, пропе-
ходило больше отъ правственного нерасположенія, чѣмъ
отъ физического разстройства. Всѣдствіе этого миѣнія,
стали осаждать меня тысячами вопросовъ, но я не приз-
памалась въ истины, да едва ли и сама могла понять ее;
по если бъ я и стумѣла объяснить, то скорѣи возбудила
бы упреки, чѣмъ симпатію и участіе къ себѣ. Говоря
объ особенностяхъ своего ума, я должна также упомянуть
о той гордости и раздражительности, которыя, не встрѣтывъ
осуществленія романтическихъ видовъ фантазій, за-
ставили меня искать этого возображаемаго страстія внутри
себя. Такимъ образомъ я рѣшилась танять свои чувства
и въ то время, когда мое и любилю
и виднымъ изнеможеніемъ, что я припиняла слабости
нервовъ и головнымъ боломъ, мой умъ постепенніо му-
жалъ среди своихъ ежедневныхъ грудовъ. Въ слѣдую-
шій годъ, перечитывая во вгорой разъ сотиненіе Гельвеція
“о разумѣ,” я была поражена мыслью, о которой упоми-
наю здѣсь погому, что она опраздалась передъ судомъ
болѣе зрѣлаго моего размышленія: вотъ это миѣніе: если
бы только произведеніе Гельвеція не сопровождалось вто-
рымъ томомъ, тѣбѣ развивается теорія болѣе примѣненная
къ припиненнымъ миѣніямъ и существующему порядку вещей,
его учению, въ послѣднихъ своихъ результахъ, разстро-
ило бы гармонію и связь образованныхъ обществъ.

Политика, съ самыхъ раннихъ дѣтъ, особенно интересо-
вала меня.* Всѣ иностранные, артисты, літераторы и

* Примѣчаніе миссъ Улььмотъ. Княгиня рассказывала миѣ, что еще въ
дѣлѣсь она иногда получала позволеніе отъ своего добраго дади—пересмогѣть
старыя дипломатистыка бумаги, пъ это доставляю ей величайшее удовольствіе.
А въ этомъ хламѣ было много очень любопытныхъ документовъ, изъ которыхъ
два особенно рѣзко напечатывались въ ся памяти—силѣе другихъ затронувъ
дѣлкое вOOбрикcенcе. Первый документъ, письмо отъ передкаго Шаха къ

2

10

посланики, посѣщавшіе домъ моего дяди, подвергались
пыткѣ отъ моей неугамопной любознательности. Я рас-
прашивала ихъ о чужихъ краяхъ, о формахъ правленій и
законовъ: и сравненія, выводимыя изъ отвѣтовъ, пробудили
во мнѣ горячее желаніе путешествовать. Но въ это время у
меня не доставало духа пуститься въ такое предприятіе;
между тѣмъ мрачныя предчувствія скорбп и горя, обыкно-
венные спутники нѣжныхъ темпераментовъ, рисовали
передъ мной все мое будущее, и я содрагалась при
созерцаніи тѣхъ золъ, съ которыми не въ сплахъ была бы
бороться. Шуваловъ, любовникъ Елисаветы, желавшій
прослыть за мецената своего времени, узнавъ, что я страстно
люблю читать книги, предложилъ мнѣ пользоваться всѣми
литературными новостями, которая постоянно высылались
ему пзѣ Франціи. Это одоленіе было источникомъ без-
конечной радости для меня, особенно, когда я, въ слѣдующій,
годъ, послѣ своего замужества, поселилась въ Москвѣ; въ
здѣшнихъ книжныхъ лавкахъ не многимъ было больше того,
что я уже перечитала и нѣкоторыя изъ этихъ сочиненій
имѣла въ своей собственной библиотекѣ, состоявшей почти

Екатеринѣ І, по случаю ея восшествія на престолѣ. Послѣ обычныхъ при-
вѣтствій, Шахъ выражался почти такъ: "И надѣюсь, моя благовозлюбленная
сестра, что Богъ не одарилъ тебя любовью къ крѣпкимъ напиткамъ; я, который
пишу тѣбѣ, и myself глаза, подобные рубинамъ, носъ, похожій на карбункулъ,
и огнемъ пылающія щеки; и всѣмъ этимъ обязанъ несчастной привычкѣ, отъ
которой я и день и ночь валяюсь на своейѣ бѣдной постелѣ." Позвѣстна на-
клюнность императрицы понимавъ водку сообщаетъ этому письму особенный
интересъ. Другой документъ открыаетъ слѣдующій фактъ, п я передаю его
собственнымъ ея словами. Русскій дворъ однажды (я забыла въ какое царство-
ваніе) послалъ посольство въ Китай поздравить его монарха, съ принятыемъ
короны; посланицкъ, принятый не совѣмъ ласково, поспѣшилъ возвратиться
домой, недовольный своей миссіей. Русское правительство, заблагоразсудивъ
не сознаваться въ китайскомъ неуважеліи къ своей политикѣ, отправило
другихъ — поблагодарить за леситый приемъ перваго посла и заключить
торговый трактатъ. Вотъ какой отвѣтъ былъ данъ китайскимъ владыкой:
"Вы очень странный народъ; чвавітесь приемомъ вашихъ пословъ. Развѣ
вы не слышали, что когда мы провѣжаемъ верхомъ по улицамъ, то пред-
упреждаемъ послѣдняго бродигу не смотрѣть на васъ."

11

изъ 900 томовъ; я употребила на эту коллекцію всѣ свои
карманныя деньги. Энциклопедія и диксіонеръ Мореры
были пріобрѣтены въ настоящемъ году; никогда и никакія,
самый изящныя и цѣнныя игрушки не доставляли мнѣ и
половины того удовольствія, которое я чувствовала прс
этомъ пріобрѣтеніи. Любовь моя къ брату Александру, во
время его путешествія, дала мнѣ случай завести съ нимъ
правильную переписку. Каждый мѣсяцъ, два раза я увѣ-
домляла его о всѣхъ новостяхъ придворныхъ, городскихъ и
военныхъ; этой корреспонденціи я обязана образованіемъ
своего слога, хотя и не могу судить о его достоинствахъ.

Впродолженіе Юля и Августа 1759 года, когда мой дядя,
тетка и двоюродный брать посѣтили государыню въ Цар-
скомъ селѣ, я одна осталась въ городѣ, потому, что не совѣмъ
хорошо себѣ чувствовала, притомъ мои литературныя занятія
и уединеніе больше и больше нравились мнѣ. За исключе-
ніемъ италіянской оперы, которую я слушала одинъ или два
раза, никогда не показывалась въ свѣтѣ; изъ частныхъ до-
мовъ, я посѣщала семейство князя Голицына, гдѣ любили меня
и жепа и мужъ—очень умный и уважаемый старикъ; потомъ
я бывала у Самариной, супруги одного изъ домашнихъ чи-
новниковъ моего дяди. Однажды вечеромъ Самарина при-
гласила меня къ себѣ; она была пездорова; я осталась у нея
ужинать, и потому отпустила свою карету, съ тѣмъ, чтобъ къ
одинадцати часамъ она воротилась и привезла мнѣ горнич-
ную дѣвушку проводить меня домой. Былъ чудесный лѣтній
вечеръ, когда карета пріѣхала за мной, и такъ какъ улица,
въ которой жила Самарина, была спокойная, то сестра ея
предложила проводить меня пѣшкомъ до конца этой улицы;
я охотно согласилась и приказала кучеру подождать меня
тамъ. Едва мы прошли въsysццтоко шаговъ, какъ передъ на-
ми очутилась высокая фигура, мелькнувшая изъ другой ули-
цы; воображеніе мое, подъ вліяніемъ луннаго свѣта превра-
тило это явление во что-то колоссальное. Я испугалась и
спросила свою спутницу, что такое это значить? — П въ пер-

12

вый разъ въ моей жизни, услышала имя князя
Дашкова. Онъ повидимому очень коротко былъ зна-
комъ съ семействомъ Самарской; между нами завязался раз-
говоръ; незнакомый князь случайно заговорилъ со мною, и
его вѣжливый и скромный тонъ расположили меня въ его
пользу. Въ этой печальной вспѣчѣ и взаимномъ, болѣе
чѣнъ благоприятномъ нашемъ впечатленіи, а видѣла особен-
ные слѣды провидѣнія, предназначившаго насъ другъ другу.
Знакомство заведенное такъ оригинально, было трудно под-
держать; и будь онъ начше и если бъ его пмя было когда-
нибудь упомянуто въ домѣ моего дяди, то вѣролтно, по одино-
му дѣлу, въ которомъ онъ былъ justamente замѣшанъ, во мнѣ
образовалось бы предубѣдіе противъ нашего союза. При
такихъ обстоятельствахъ, наша незвѣстность была общимъ
нашими другомъ, и положила основаніе постепенно возрас-
тавшей любви. Князь скоро почувствовалъ, что его счастіе
завಸить отъ нашего соединенія и какъ только получилъ мое
согласіе, немедленно попросилъ князя Голицына похопотать
за него у моего дяди и отца, но въ тоже время поручилъ
храпить тайну до тѣхъ поръ, пока онъ не получилъ благо-
словенія отъ своей матери, жившей въ Москвѣ.

Со стороны моихъ родственниковъ не было никакого воз-
раженія, и его мать, которая давно желала видѣть его жена-
тымъ и когда не успѣла соединить его съ дѣвушкой своего
собственного выбора, душевно одобрила планъ его и согла-
силась на нашъ бракъ.

Въ одинъ вечеръ, незадолго до отъѣзда моего жопѣха въ
Москву къ своей матери, Елисавета захала къ намъ ужинать
изъ итальянской оперы: его провожали только мой дядя и
Шуваловъ. По ея предварительному желанію, я на этотъ
разъ осталась дома, и князь Дашковъ находился со мной.
Вниманіе государыни къ намъ было очень обязательное;
впродолженіе этого вечера, отозвавъ насъ въ другую комнату,
она необыкновенно ласково, какъ крестная мать, сказала
намъ, что наша тайна ей извѣстна и что она желаетъ намъ

13

полнаго счастія. Она съ похвалой отзывалась объ уваженіи
князя къ его матери и, отпустив насъ въ общество, сказала
ему, что фельдмаршалу Бутурлину приказано уволить его въ
Москву. Доброта, нѣжное расположеніе и участіе государы-
ни въ нашей судьбѣ такъ глубоко тронули меня, что я не
могла скрыть своего волненія. Императрица, замѣтивъ это,
легонько ударила меня по плечу и поцѣловавъ въ щеку,
примолвила. ‘Оправься, мое милое дитя, ипаче ваши друзья
подумаютъ, что я выбрачила тебя.’ Никогда я не забуду
этой сцены, которая на-всегда привязала меня къ этой до-
бросердечной государынѣ.

Зимой также посетилъ и ужиналъ у насъ величій князь,
потомъ Пѣстрѣ III съ его супругой, впослѣдствіи Екатери-
ной II. Благодаря многимъ посетителямъ моего дѣли, я уже
была извѣстна великой княгинѣ какъ молодая дѣвушка, ко-
торая проводить почти все свое время за учениемъ, при чемъ,
разумѣется, было прибавлено много и другихъ лестныхъ от-
зывовъ. Уваженіе, которымъ она впослѣдствіи почтила
меня, было результатомъ этой дружеской предупредительно-
стя; я отвѣчала на него полнымъ энтузіазмомъ и преданно-
стью, которая потомъ бросила меня въ такую непредвидѣ-
пую смеру и имѣла больше пли меньше вліянія на всю мою
жизнь. Въ ту эпоху, о которой я говорю, навѣрное можно
сказать, что въ Россіи пельзя было пайды и двухъ женщины
которые бы, подобно Екатеринѣ и миѣ, серьезно занимались
чтеніемъ; отсюда, между прочимъ возродилась наша взаим-
ная привязанность, и такъ какъ великая княгія обладала
несотразимой прелостью, кому она хотѣла поправиться, то
летко представить, какъ она должна была увѣрить меня, пят-
паднатѣніисе и необыкновенно впечатлѣющее существо.

Впродолженіи этого памятнаго для меня вечера, великая
княгія почти исключительно говорила со мной и очаровала
меня своей бесѣдой. По высокому тону ея чувствъ и степени
собразованія не трудно было замѣтить женщину рѣдкихъ
дарованій, той счастливой природы, которая превзошла са-

14

мыя смѣлыя мои мечты. Вечеръ прошелъ быстро, но впе-
чатлѣніе его сохранилось навсегда и отразилось въ ряду
тѣхъ событий, о которыхъ я разскажу послѣ.

Когда Дашковъ возвратился изъ Москвы, онъ, не теряя ип
минуты, представился всему нашему семейству; но по причи-
нѣ болѣзни моей тетки, свадьба была отложена до Февраля.
Едва опа немпого оправилась, насъ обвиняли въ самомъ
искреннемъ кругу обизкихъ людей; и когда тетка совершен-
но выздоровѣла, мы уѣхали въ Москву.

Здѣсь новый міръ открылся передо мной, новыя связи,
новыя обстоятельства. Я говорила по русски очень дурно, и
свекровь моя на обѣду, не говорила ни на одномъ инострани-
комъ языкѣ. Родственники моего мужа были большей частью
люди стараго покрола, и хотя они любили меня, я однакоъ
замѣтила, что будь я больше Московitzкой, я правилась бы
имъ еще больше. Но этому я ревностно стала изучать оте-
чественный языкъ и такъ быстро успѣвала, что заслужила
всегоція рукоплесканія, со стороны моихъ родственниковъ;
я искренно уважала ихъ и тѣмъ пріобрѣла ихъ дружбу, кото-
рая не измѣнилась даже послѣ смерти моего мужа.

## ГЛАВА II.

Через годъ, послѣ моего замужества, 21 февраля у меня родилась дочь, а въ маѣ мы провожали свою свекровь въ ея имѣніе — Тронцкое. Книги и музыка были нашимъ непремѣннымъ удовольствіемъ; съ помощью ихъ время проходило легко. Въ июльѣ князь Дашковъ и я отправились въ его Орловское помѣстье, и отсюда возвратились въ Москву; когда его отпускъ кончался, мы написали моему отцу въ Петербургъ, прося его похлопотать о новой отстрочки.

Императрица Елисавета постарѣла и ослаѣла: куртизаны начали увиваться около наслѣдника. Это обстоятельство дало великому князю болѣе безусловный контроль, надъ преображеннымъ полкомъ, которымъ онъ командовалъ, и въ которомъ князь Дашковъ служилъ вторымъ капитаномъ. Поэтому просьба его объ увольненіи еще на пять мѣсяцевъ была представлена Петру; безпокойство князя, по случаю моей второй беременности, заставило его требовать новой отстрочки. Наслѣдникъ, прежде чѣмъ далъ позволеніе, покелалъ видѣть Дашкова въ Петербургѣ, можетъ быть за тѣмъ, чтобъ выразить ему свою особенную милость, какъ предполагалъ мой отецъ, и совѣтовать затю немедленно хлать. Я

16

безутѣлло грустила при этой разлукѣ, — миѣ было такъ тяжело подумать о ней, что я перестала наслаждаться своимъ обычнымъ счастіемъ даже въ присутствіи мужа. Здоровые мое стало плохо, и 8 января, когда князь оставилъ Москву, я заболѣла лихорадкой, сопровокдаемой припад-ками горячки. Это было слѣдствіемъ сильнаго нервическа-го раздраженія; но я скоро выздоровѣла, и это зависѣло, по моему мнѣнію отъ того, что я не хотѣла принимать лекарствъ. Черезъ пѣсколько дней я чувствовала только небольшую слабость. Часто я плакала и сеšíбъ не боялась наскушить мужу постоянными повтореніями о своей печали, я писала бы ему безпрерывно; по милое впинаніе его меньшой сестры къ моему зюровью избавило меня отъ этой опасной жертвы.

Коснувшись этахъ чувствъ и страшній, я должна за-мѣтить, что миѣ еще не было полныхъ семпадцати лѣтъ, и я въ первый разъ разставалась съ мужемъ, котораго я пламенно любила.

Великій князь принялъ Демковъ очень благословінно. Онъ участвовалъ въ зимнихъ прогулкахъ Петра въ Ора вієпбаумъ; къ сожалѣнію, эти разѣзты, гъ желѣокіе холода, подвергли міного мужа опасной пролудѣ, послѣдствія ко-торой моліе быть роковыми. Когда насташило время воз-вратиться въ Москву, онъ былъ еще болѣнъ; не желалъ, еднагожъ, разочаровывать нашихъ тревожныхъ окладаній, опъ покинулъ Петербургъ и скакалъ день и ночь, не выходя изъ кареты до самой Москвы. Подлѣзная къ городской заставѣ, опъ онять почувствовалъ сильное воспаленіе въ горлѣ; боясь испугать насъ своимъ появліемъ въ такомъ болѣ-зненномъ состояніи, и будучи ге въ сплахъ произнести ни одногоъ слова, опъ кое-какъ добрался до дома своей тетки, Повосильцовой, въ падежѣ сколько ибудь оправиться у пея. Тетка, увидѣвъ больного племянника, немедленно уло-жила его въ постель. Между тѣмъ явился докторъ; онъ совѣтовалъ не выпускать пациента изъ комнать; поэтому

17

тетка приказала задержать молчалий, съ той方式, чтобы
на следующее утро, если князю будет лучше, отпустить
его в дом матери, как будто съ нимъ ничего облегчнаго
не случилось.

Въ это самос время у насъ пропronила другая епепа,
о которой я доселѣ не могу вспоминать безъ сопровагла.

Свекровь моя и сестра ея, княгина Гагарина, помагавая миѣ при первыхъ родахъ, каждый вечеръ сбирали мыѣсъ съ акушеркой въ мою комнату и съ тему на часъ ожидали моего разрѣшения; при миѣ служила одна гор- ничка, гмупая дѣвочка монхъ лѣтъ; когда я вымыл изъ комнаты, она воспользовалась этими молчалишъ, и скороговорной сообщила миѣ о пріѣздѣ ктэя Дашнова въ Москву. Я вскрикнула; къ счастію, этого не слышали въ company молчали; между тѣмъ, върховная служанка продемонстрировала разсказывать миѣ, что они находили въ домѣ тетки и что дано страшное приказание молчать безъ зомъ.

Чтобы представить мон мухи въ лес минуту, не надо
забывать, что для меня разлука съ моими детьми мухами
была верхомъ неостація, тѣмь больше, что и легко уважа-
лась всѣмъ и съ трудомъ могла управлять своими чувствомъ,
живымъ и пылкимъ отъ природы, какъ я
ужъ объ этомъ созала. Впрочемъ я употребила късь усилія,
чтобы усилокончаться, и вошла въ свою комнату съ самымъ
хладнокровнымъ видомъ; убрившія княгину, что миѣ та
моего разрѣшения должна посledовать нозе, чѣмъ мы
думали, я уговорила ее, вмѣстѣ съ тѣткой улалітесь въ
свои покой отдохнуть; при чемъ товременно объщала
позвать ихъ, въ случае крайней надобности.

Всѣдъ за тѣмъ, я побѣжала къ обѣздѣ пумолала ее именемъ
неба проводить меня. Я и теперь не могу забыть этихъ
кровью палитныхъ глазъ, этого дикаго взгіда, которымъ она
оглянула меня. Старуха вполѣ была убѣждена, что я спя-
тила съ ума и на ся природомъ снеземскомъ паркіи начала
бесконечное укъяданіе: "пѣть; я не хочу отвѣчать передъ

3

18

Богомъ за убійство невинныхъ.” Не одни разъ я оставляла ее; —наконецъ, отчаявшись скончить, я сказала рѣшительно, что, если только не увижу князя свои собственными глазами, я не перелыву свопхъ сомнѣній о его несчастіи, и если она не согласится проводить меня къ тетки, никакая сила не удержитъ меня и я рѣшаюсь идти одна. Послѣ всего этого старуха сдалась; но когда я предложила ей идти пѣшкомъ, чтобы не возбудить подозрѣній шумомъ саней и лошадей, она снова оторопѣла; я представила ей всю опасность и ужасъ въ случаѣ открытия нашего предиріятія, и тѣмъ окончательно убѣдила ее. Бабка уступила и, при помощи одного старика, жившаго въ домѣ и читавшаго молитвы моей свекрови, свела меня съ лѣстницы; но едва мы переступили иѣсколько ступеней, какъ болѣ мои усилились; провожатые, перепугавшись, старались увести меня назадъ. Теперь я, въ свою очередь, была непреклонна и ухватилась за перила такъ, что ни сила, ни угроза не могли оторвать меня.

Наконецъ съ трудомъ мы сошли съ лѣстницы, и послѣ новыхъ мучительныхъ припадковъ, добреи до дома тетки.

Не знаю, какъ я поднялась по высокой лѣстницѣ, которая вела въ комнаты моего мужа. Одно помню, когда, при входѣ, я увидѣла его блѣднымъ пѣ лежавшимъ на постелѣ, я грянулась безъ чувства на полъ, и въ этомъ положеніи была принесена домой, на посилкахъ, лакеями Новосильцевой; къ счастію, это похождение осталось тайной для моей свекрови. Всѣдь за тѣмъ началась страданія родовъ; они привели меня въ чувство. Было однадцать часовъ почти; я послала за теткой и свекровью и, черезъ часъ, родила сына Михаила. Первымъ моимъ побужденіемъ было—извѣстить князя о благополучномъ исходѣ; незамѣтно для другихъ я прошептала горничной приказаніе отправить добраго старика съ этой радостной новостью.

Въ послѣдствіи я часто вздрагивала при воспоминаніи этого вечера, и той сцены, которую Дашковъ передалъ послѣ.

19

Когда я показалась съ своей разнохарактерной свитой въ его комнатѣ, онъ припялъ мечта за сповидѣніе но мечта скоро изчезла и глазамъ его представилась дѣйствительность, онъ увидѣлъ мечта упавшей на полъ. Развлеченный опасностью моего положенія, сегодняшій за открытіе тайны, онъ вскочилъ съ постели и хотѣлъ слѣдовать за мной домой; но тетка его, поднятая на ноги тревогой всего дома, немедленно явлась и съ слезами на глазахъ заклинала его пожалѣть свою жизнь, и послушаться ея совѣта. Состояніе его было ужасное до той минуты, пока не извѣстили его о моемъ спасеніи: тогда онъ перешелъ отъ необузданнаго горя къ необуздапной радости. Вспрыгнувъ съ постели онъ обнялъ моего посла, облюбызалъ его съ восторгомъ, танцую и плача поперемѣнно; князь бросилъ старинку кошелекъ съ золотомъ и приказалъ послать попа немедленно служить благодарственный молебень, на которомъ хотѣлъ самъ присутствовать; однимъ словомъ, во всемъ домѣ былъ торжественный праздникъ. Все было тихо до шести часовъ утра, это былъ обыкновенный часъ княгинской молитвы, и вдругъ почтовыя лошади подкатили съ Дашковомъ къ нашимъ дверямъ. Его мать, къ несчастію, не выходила; услышавъ стукъ экспажа, она бросилась встрѣтить сына на лѣстницѣ. Блѣдное лицо и подвязанное горло тотчасъ обличили его состояніе, и если онъ не заключилъ ее въ свои объятіяхъ, то пропозошла бы другая трагическая сцена. Мы такъ страстно любили его, что, эта самая любовь могла быть источникомъ домашняго несчастія: на этотъ разъ, такъ именно и случилось. Въ замѣшательствѣ, онъ провелъ свою мать вмѣсто ея комнаты въ мою, и наше свиданіе показалось ей вовсе не такъ восторжественнымъ, какъ слѣдовало ожидать. Успокоившись, она приказала сдѣлать постель для своего сына въ комнатѣ смѣжной съ мосей, и опасаясь за мое здоровье, запретила говорить намъ между собой. Эта предосторожность, конечно благоразумная, не нравилась миѣ: я хотѣла быть его кормилицей и ежеминутно, собственнымъ своимъ глазомъ сторожить за постепен-

20

йымъ его выздоровленіемъ; — любовь паходчива, и я при-
думала средства для нашихъ взапмныхъ сношеній. Каждымъ
моментомъ, свободнымъ отъ постороннаго наблюдения, мы
пользовались для коротенькой переписки, полной той пѣжно-
сти, которую болѣе холодные умы могли бы сочесть за
дѣтскую глупость, хотя я искренно пожалѣла бы о бездум-
ности этихъ критиковъ.

Сорокъ грустныхъ мѣть прошло со времени его потери,
которые я имѣла несчастіе пережить послѣ своего обожаемаго
супруга; и пи за какія блага міра, я не желала бы опустить
воспоминаніе о самомъ мелочномъ обстоятельствѣ изъ луч-
шихъ дней моей жизни. Годомъ для нашей секретной
коресponденціи мы употребили старую спидѣлу, которой
обязанность состояла въ томъ, чтобы спидѣть по ночахъ к
моей постели; съ полусонными глазами, едва дерзавшался па
ногахъ, она ковымала изъ одной кончаты въ другую. По
прошествіи трехъ дней, нашъ Меркурій, вѣроятно изл.
жилости къ монгъ глазамъ, обратился въ допосынка: тайны
была выдана нашей матеріи, которая прочла намъ при-
лечное наставеніе и грозила спрятать чернила и бумагу.
Къ счастію, мужъ мой скоро оправился, и получѣ по-
зволеніе спидѣть у моего позголовя, пока я выздоровѣивала.
Мы отмѣнили нашу поездку въ деревню, потому что
думали скоро отправиться въ Петербургъ. Назначенный
день для выбѣда много газъ откладывался, изъ узлѣнія
къ настоящимъ просьбамъ его матеріи. Наконецъ мы
поднялись, и прибыли въ Петербургъ 28 кіона день, то-
торому суждено было, черезъ двѣнадцать мѣсяцевъ, сдѣ-
латься замѣчательнымъ и славнымъ днемъ для моего
отечества.

Это путешествіе было для меня величайшимъ наслаж-
дениемъ. Я желала увидѣть своихъ родныхъ, которыхъ
образъ жизни совершенно отвѣчать монгъ националистамъ
и быть тѣмъ оценить отъ всего того, что оtruялъ меня
въ Москвѣ. Въ особенности миѣ пріятно было посътить

["21", "моего дядю, гдѣ образованное и истинно — свѣтское общество было предметомъ моего удивления, а великолѣшняя обстановка его дома, украшеннаго въ европейскомъ вкусѣ, давало ему полное право называться княжеской палатой. Когда мы въѣхали въ городъ, каждый предметъ доставлялъ миѣ новое удовольствіе. П etc. в etc. в etc. миѣ такъ хорошіе, милѣ и роскошеніе. Все было одушевлено жизнію моей собственной мысли; и истинктивно опустивъ окно кареты, я падѣилась встрѣтить въ каждомъ мимопрохожемъ друга или родственника и на всѣхъ емострѣ. I г. в etc. ст. в etc. г. etc. м. etc. г. etc. г. etc. г. etc. г. etc. г

22

Екатериной и поддержать ея дружеское расположение, въ котором я каждый день больше и больше убывдалась. Страждение мое отъ партии Петра в рѣшительное предпочтение его супруга было заштěчено, и онъ скоро далъ ми в почувствовать; однажды, отозвавъ меня въ сторону, онъ удивить меня своимъ замѣчаніемъ, вполѣ достойнымъ его нехитрой головы и простаго сердца; выражение этого замѣчанія такъ далеко было по духу своему отъ его обыкновеннаго разговора, что я долго не переставала изумляться пока не открыла то лицо, которое, на этьё разъ, правило его мозгомъ. "Дитя мое, скажъ онъ, вамъ обы не вѣшало поминить, что водить мѣлѣ соль съ честными дураками, подобными вашей сестрѣ и ми, гораздо безопаснѣе, чѣмъ съ тѣми великими умѣніями, которые выжмутъ изъ апельсина сокъ, а корни бросать подъ ногъ." Я пичего не поняла изъ этого намека, и съ полной навинOLEю отвѣтила ему, что тетка его, императрица совѣщать начае выражала своимъ желанія; —она совѣтовала платье дань равнаго почтенія, какъ великому князю, такъ п великой княгинѣ. Здѣсь я не могу не отдать справедливости моей сестрѣ, Елисаветѣ, которая хорошо знала различіе нашихъ характеровъ и не требовала отъ меня того рабочійшаго вниманія къ себѣ, на какое она получила право, по своему положенію, отъ остальной придворной толпы. Между тѣмъ, я увидѣла, что всегда избѣгать общественнаго круга паслѣдника было невозможно. Это общество никогда припинало видъ казармы, гдѣ табачный дымъ съ его Голдинскими генералами были любимымъ развлечениемъ Петра. Эти офицеры были большею частію капралы и сержанты Ирусской арміи, истиные дѣти нѣмецкихъ саножниковъ, самый пожилый осадокъ народныхъ слоевъ; и эта сволочь пивныхъ—генераловъ была по-плечу такого государ! Вечера, обыкновенно, окошивались, ужинами, шпирами, въ залѣ, увѣшанной сосновыми вѣтвями и носившей пѣвесцкое название, свойственное вкусу подобныхъ

23

украшений и модной фразеологии этого общества; разговоръ
прописывал на такомъ дикомъ полу-племенномъ языке, что
нъкоторое запаніе его совершенно было необходимо, тому къо
не хотѣлъ сдѣаться посемьшникомъ въ этой августейшей
сходкѣ.

Иогда великій князь перепослѣ свои праздники въ за-
городный домъ, недалеко отъ Ораніевбаума, гдѣ, по при-
чинѣ тѣсноты покоевъ, могло собираться не большое обще-
ство; здѣсь скучные вечера сокращались пупшемъ и чаемъ,
въ облакахъ тобачнаго дыма, за чудовищной игрой въ
Campis. Какой разпѣтной контрастъ во всемъ этомъ
былъ съ умнымъ, изящнымъ и благопристойнымъ обще-
ствомъ великой княгини. Подъ взяниемъ такой прелести, я
не могла ни на одну минуту колебаться въ выборѣ своей
партіи; и если я видѣла со стороны Екатерины постоянно
возраставшее расположеніе къ намъ, то ясно было и то, что
искренѣе мепа и моего мужа никто не былъ ей преданъ.

Государыня жила въ Петергофѣ, гдѣ было позволено ей
одинъ разъ въ недѣло видѣть своего сына, Навла. На воз-
вратномъ пути отсюда, она, обыкновенно, заѣзжала къ намъ
п увозила меня съ собой проводить вмѣстѣ остатокъ вечера.
Я получала отъ нея записи, если намъ что ннбудь мѣшало
видѣться лично; и такимъ образомъ завязалась между нами
искренняя и откровенная переписка, которая продолжалась
и послѣ, п за отсутствіемъ ся одушевляла и скрѣпила мою
задушевную привязанность Екатеринѣ; выше этой привя-
занности была одна любовь къ мужу и дѣтямъ.

Въ одиночку изъ собраній, данныхъ великимъ княземъ во
дворцѣ, гдѣ присутствовала и Екатерина, сидѣвшая на концѣ
стола, разговоръ упалъ на Челнщева, гвардейскаго юнкера,
котораго подозрѣвали въ любовныхъ связяхъ съ графиней
Гендриковой, племянницей Петра; наслѣдникъ, чрезъ мѣру
одушевленный винными парами, въ духѣ настоящаго прус-
скаго капрала, поклялся, что онъ, въ примѣрѣ другимъ офи-
церамъ, прикажетъ казній его за эту дерзкую любовь съ

21

парской родственницей. Между тѣмъ, какъ Голдинскіе
нарязлы его выражали минией глубокое уваженіе къ
велико-княжеской мудрости, я не пе могла удержаться отъ
замѣтанія, что рубить голову слишкомъ жестоко, что если-бы
и было доказано подозрѣніе, во вскомь-то случаѣ такое ужасное
показаніе превышаетъ мѣру преступленія. " Вы совер-
шенное дитя — сказалъ онъ — какъ это видно изъ вашихъ
словъ; паче вы знали бы, что отмѣнить смертию казнь—
зничить раз DEST AY, дать всякую непонорносіе и всевозможные
безпорядки." — "Но, государь, продолжала я, вы говорите
о такомъ предметѣ и такимъ тономъ, что все это должно
сплошно обеспокоить настоящее собрание; за исключеніемъ
этихъ потенциальныхъ генераловъ, почти всѣ, имѣющие честь
спѣть за вашимъ столомъ, жили въ то царствованіе, въ
которое не было и помину о смертной казни." "Ну
что-жъ, возразилъ великій князь, это еще ничего не доказ
зыватьъ, или лучше потому — то именно у насъ нѣть ни
порадка, ни дисциплины; но я повторяю, что вы дитя п
ничего не смысите въ этомъ дѣлѣ." За тѣмъ глубокое
молчаніе, и бесѣда — если только можно пазвать ее бесѣдой—
осталась за мной и Петромъ. "Ноложимъ, государь, что
вы правы; но нельзя же отрицать и того обстоятельства,
что ваша вѣнчевосная тетка еще живетъ и царствуетъ."
Езоры всѣхъ мгновенно обратились на меня; великій князь,
къ страстію моему, замолчалъ, высунувъ только языкъ, ко-
торый онъ обыкновенно показывалъ попамъ въ церкви ради
собственного развѣченія и когда былъ вообще не въ духѣ ;
что заставило меня сдержать дальнѣйшія возраженія. Такъ
какъ это происходило въ присутствіи многихъ гвардейскихъ
офицеровъ и корпусныхъ кадетовъ, которыми управлялъ
великій князь, то на другой день этотъ разговоръ молніей
разнесся по Петербургу, и пріобрѣлъ мнѣ огромную попу-
лярность, которой я впрочемъ не дорожила. Нестынѣй от-
зывъ великой княгини о москѣ спорѣ съ Петромъ утѣшилъ
меня; но я въ это время еще не попимала всей опасности —

25

говорить писту царямъ; согласимся, что они сами, можетъ быть, и простили бы это преступление, по его пикогда не простать куртизаны ихъ? Какъ бы то ни было, но это чисточное обстоятельство и еще нѣ сколько смѣлыхъ поступковъ, прюбрыли мнѣ въ общественномъ миѣніи ренутацію отважнаго и твердаго харальтера; тому же я обязана довѣренностью и энтузазмомъ, съ которымъ друзья Дашкова, твардейскіе офицеры, стали съ этой минуты смотрѣть на меня.

Между тѣмъ здоровье императрицы быстро разрушилось; не надѣливались, чтобъ она могла перескѣлить эту зиму. Я раздѣляла приспоробіе, которое чувствовали многие иль моихъ домашнихъ и въ особенности капцеръ, не потому только, что я любила государству, но я талѣе ясно видѣла, чего дотежна была ожидать Россия отъ наслѣдника, — человека, погружнаго въ самое темное невѣдство, беззаботнаго о счастіи его парода, гоговаго управлять съ однимъ желаніемъ, — передразинать Иранскаго цароля, котораго онъ величалъ въ кругу своихъ Голландскихъ товарищей не пичае какъ “король мой господинъ.”

Около половины девята было объявлено, что Елисавета не проживетъ нѣ сколькихъ десѣп. Я въ это время запемогла и лежала въ постели; по опасанься за участь великой княгини, въ случаѣ перемѣнъ царствования, рѣшилась действовать. 20 Декабря, въ полночь, я поднялась съ постели, завернулась въ телкую шубу и отправилась въ деревянный дворецъ, на Мойкѣ, гдѣ тогда жила Екатерина и прочіе члены царской семьи. Вышедъ изъ кареты, на нѣ коморомъ разстояніп отъ дворца, я прошла пѣшкомъ къ заднему крыльцу, чтобъ невидимкой юркинуть ебъ компаты великой княгини. Къ мое-му величайшему счастію, которое, можетъ быть, спасло меня отъ роковой ошибки въ пепѣзѣсномъ домѣ, я встрѣтила первую горничную, Катерину Пвановну. Такъ какъ она знала меня, то я попросила немедленно проводить меня въ компаты великой княгини. “Она въ постели,” сказала ста-

4

26

рушка. "Ничего, отвѣтала я, миѣ непременно надобно гово-
рить съ ней сей-часъ же." Служанка, которой была коротко
извѣстна моя преданность ея госпожѣ, не смогла на неуроч-
ный часъ, не противилась больше и провела меня въ спальню.
Екатерина знала, что я больна и потому не въ состояніи
выходить въ такой холодъ, и притомъ почью, да еще во
дворецъ; она едва повѣрила, когда доложили о миѣ. "Ради
Бога, закричала она, если это дѣйствительно Дашкова, ведите
се ко миѣ немедленно." Я нашла се въ постели, и прежде
чѣмъ успѣла раскрыть ротъ, "милая княгиня, сказала она
прежде чѣмъ вы объясните миѣ, что васъ побудило въ такое
необыкновенное время явиться сюда, отогрѣйтесь; вы рѣшп-
тельно препенрегаете своимъ здоровьемъ, которое такъ дорого
миѣ в Дашкову." За тѣмъ она пригласила меня въ свою
постель и завернувъ мон ноги въ одяло, позволила говорить.
"При настоящемъ порядкѣ вещей, сказала я, когда импера-
трица стоитъ на краю гроба, я не могу больше выносить
мысли о той неправдости, которая ожидаетъ васъ съ новымъ
событіемъ. Несмотрѣе ниѣ пикакихъ средствъ противъ грозя-
щей опасности, которая мрачной тучей впитать надъ вашей
головой? Во имя неба, довѣрьтесь мнѣ; я оправдаю вашу
довѣренность и докажу вамъ, что я боюсь, чѣмъ достойна ея.
Есть ли у васъ какой нибудь планъ, какая нибудь предосто-
рожность для вашего спасения? Благоволите ли вы дать
приказанія, и уполномочить меня распоряженіемъ?"

Великая княгина, заплакавъ, прижала мою руку къ своему
сердцу. "Я искренно, незыразимо благодарю васъ, моя
любезная книга; и съ полной откровенностью, по пистинѣ
объявляю вамъ, что я не имѣю пикакого плана, на къ чему
не стремлюсь и въ одно вѣрю, чтобы ни случилось, я все
выпесу великолушно. Поэтому поручаю себя провидѣнію,
и только на его помощь падѣюсь." "Въ такомъ случаѣ,
сказала я, ваши друзья должны дѣйствовать за васъ. Что
же касается до меня, я имѣю довольно силъ поставить ихъ
всѣхъ подъ ваше зпамя: и на какую жертву я не способна

["27", "для вас?" "Именем. Гога умоляю вас, книга, продолжала Екатерину, не подвергайте себя опасности, быть надеждой остановить непоправимое зло. Если вы взяла меня потерпели несчастie, я вчoco буду жалеть." "Все что я могу в什么都ую минуту сказать, — вKiryle, что я не скрываю ни одного шага вперед, который бы повредил вам; как бы ни была велика опасность, она вся упадеть на меня. Если моя слепая любовь к вам привела меня дальше к опасению, вы не будете его жертвой." Велкая книга, вдруг, продолжала бы и упрекнула меня в неопытности и юнопекомство энтузиазмом, но я, прервав, попаловала ея руку и увекрила, что быть надобности далее рисковать продолжением этого свиданья. Тогда она горячо обняла меня, и мы исколою минуту оставались въ объятіях друть у друга; наковенъ я встала съ постели и, оставивъ взволюванную Екатерину, поспѣшала съесть въ карету.", "По пріѣздѣ домой, я пашла книзя, только-что возвратившагося до краиности пзумленнаго отсутствіем своего инвалида; но когда я сообщила ему свою рѣшимость помочь Россіи спасеніем великой книги, онъ одобрѣл и рукоплескалъ моей энергіи, дружеской преданности, попросивъ только не подвергать здоровья опасности. Онъ провел этотъ вечер у моего отца; изъ разговора ихъ, переданнаго мнѣ Дашковымъ, при всей скромности моего отца, ясно было видно общее безпокойство по случаю близкой перемѣны: я совершенно была довольна этимъ извѣстіемъ, такъ что забыла и объ усталости, и соблѣзви, и отой опасности, которой подвергала себя."]

## ГЛАВА ІІ

Декабря 25, въ самый день рождества, императорца Елисавета скончалась; не смотря на обычное торжество праздника, Петербургъ встрѣтил это событие печально; на каждомъ лицѣ отразилось чувство унынія. Впрочемъ вѣ- которые увѣряютъ, что гвардія со всѣмъ наче чувствовала; она весело шла во дворецъ присягать повому государю. Дра гвардейскихъ полка, Семеновскій и Нэмайловскій, проходили подъ монти окнами; сколько я могла замѣтить, въ движениі ихъ не было видно на особенной торопливости, вп восторга; —это могъ подтвердить всякий житель города. Папротивъ, видъ солдатъ былъ угрюмый и несамодовольный; не радуѣ пробѣгалъ глухой, сдавленный ропотъ: если-бы мыѣ была непозвѣстна причина этой суматохи, я ни одну минуту не сомнѣвалась бы въ томъ, что Императорца умерла.

Я еще не входила изъ компать, а дада мой, канцлеръ, лежалъ больной въ постели; между тѣмъ, къ краинему нашему удивленію, на третій день своего воспѣствія на престолъ, императоръ поѣстилъ моего лядю, а ко мыѣ прислалъ посла, желая видѣть меня вечеромъ во дворцѣ. Я назвалась подъ предлогомъ неспоролья, такъ точно, какъ и на следующій день, когда приписеніе повторилось. Спустя

29

два или три дня, сестра увѣдомила меня, что государь сер-
дился на мон отказы и не хочет вѣрить справедливости
ихъ предлоговъ. Чтобы избѣжать непріятныхъ объяснений
и выговоровъ, которые могли повредить моему мужу, я
покорилась; піс, навѣтивъ своего отца и дядю, повѣхала въ
дворецъ. Императорца, о которой я слышала только отъ
камердипера, нигого не принимала. Пораженная настоя-
щимъ горемъ, она уединилась въ своихъ покояхъ, и покидала
ихъ только для исполнения религіознаго долга надъ тѣломъ
умершей Государыи.

Какъ только я появилась на глаза Императора, онъ сталъ
говорить со мной о предметѣ, безкомъ это сердцу и въ
такихъ выраженіяхъ, что нельзя было больше соприиться
на счетъ будущаго положенія Екатерины. Онъ говорилъ
шопотомъ, полупамеками, по ясно, что онъ пам'режеь былъ
липить ее тропа, и возвести на ея мѣсто Ролановну, то есть,
мою сестру. Такимъ образомъ бояснившись со мной, онъ
далъ ми вѣ сколько полезныхъ уроковъ. " Если вы, дружокъ
мой, сказали Петръ III, послушаетесь моего совѣта, то
дорожите нами немного побольше; придетъ время, когда вы
разсajațiєсь за всякое невиняміе, показанное вашей сестрѣ;
повѣрьте ми, я говорю ради вашей же пользы; вы не
пиначе можете устроить вашу карьеру въ свѣтѣ, какъ изучая
желанія и стараясь снискать расположение и покровитель-
ство ея."

Въ эту минуту невозможно было пичего дѣльного сказать,
и я притворилась, будто не поняла его и поспѣшила съеть
съ нимъ за игру въ Campis. Въ этой игрѣ каждый пичеть
пѣс сколько жизней; кто передвигаетъ, тотъ и выигрываетъ.
На каждый очокъ ставилось десять червонцевъ, сумма
слишкомъ цедра для моего кошелька, особенно когда
Императоръ проигрывалъ, онъ вмѣсто того, чтобъ отдать
свою жизнь, согласно съ правилами игры,ITAIAIIIAIIA
кармана императора,ресцаłъ его въ нульку, и съ помощью
этой уловки всегда оставался въ выигралѣ. Одна партія

30

кончилась, государь предложил другую, я отказалась. Онъ
настапвалъ, я не соглашалась; тогда онъ предложил держать
половину ставки противъ него; я и этого не хотѣла; на-
конецъ тономъ разсерженного ребенка (онъ считалъ меня не
выше того) рѣшительно сказала, что я не такъ богата, чтобъ
поддаваться обману; если-бы государь игралъ подобно дру-
гимъ, тогда еще можно было бы попробовать. Императоръ
дозорилино проглотилъ мое рѣзкое выражение и отдѣлался
обыкновеннымъ своимъ шутовствомъ; — послѣ этого я
умѣла. Обыкновенными участниками картежныхъ вечеровъ
Нетра III былъ двое Нарышкиныхъ, съ ихъ женами, Из-
майловъ, съ его супругой, Елисавета Дашкова, Мельгуповъ,
Гудовичъ и Анжеритъ, первый филегель-адъютантъ государя,
графши Брюсъ, и еще за-три изъ пени, забытыхъ мной. Они
всѣ съ удивленіемъ взглянули на меня, и тогда я вырвалась
изъ ихъ круга, они, подобно Голстинскимъ генераламъ въ
Ораніевабмѣ, въ одинъ голосъ произнесли: "Это есть, а
не женщина!"

Миѣ надо было проходить рядомъ кемвать, тѣх топились
другие придворные; я замѣтила страницу перемѣну въ
костюмахъ; это былъ вслошанный маскерадъ. Трудно было не
улыбнуться, когда я увидѣла князя Трубенкаго, старика по
крайней мѣрѣ, семдесати лѣтъ, вдругъ привлѣшаго вопн-
ственный видъ, и, въ первый разъ въ его жизни, затянутаго
въ полный мундъръ, перевязаннаго галунами подобно ба-
банду, обутаго въ ботфорты съ шпорами, какъ будто сей-часъ
готовились вступить въ отчаянный бой. Этотъ несчастны й
придворный адептъ, подобно очічнымъ бродягамъ, при-
творился хилымъ, убогимъ, теперь ради какого-то личнаго
разсчета, прикинулся страдающимъ подагрой, съ толстыми,
заплывшими ногами, но едва объявли, что петь Импе-
раторъ, онъ шарикомъ вскочилъ съ кушетки, вооруженный
съ ногъ до головы, и немедленно сталъ въ ряду Измайловцевъ,
которымъ онъ былъ назначенъ лейтенанть-полковникомъ,
наскучившимъ всѣмъ своими приказаніями. Это страшное

31

привидьние было пѣкогда храбрымъ военномъ,—обломкомъ
Четровской Эпохи!

Въ то время, когда проходило шутовство при дворѣ
новаго Императора, обычныя почести у троба покойной
Государыни или своей очередью. Тѣлю ея стояло шесть
недѣль; около него поперемѣнно дежурили статсъ—дамы;
императорца, какъ по чувству искренняго уваженія къ па-
мяти своей тетки и благодѣтельницы, такъ и по желанію
возбудить къ себѣ вничаніе со стороны общества, навѣщала
прахъ Елисаветы каждый день. Иначе велѣ себя Петр III;
онъ рѣдко заходилъ въ похоронную комнату, а если и бы-
валъ, то какъ будто для того, чтобъ показать всю пустоту
и презрѣніе къ своему собственному достоинству. Онъ
шесталъ и смѣялся съ дежурыми дамами, передразни-
валъ поповъ, и замѣчалъ недостатки въ дисциплини офи-
церовъ и даже простыхъ часовыхъ, недостатки въ одеждѣ,
въ повязкѣ галстуковъ, въ объемѣ буклей и въ покрой
мундировъ.

Между пностранными миццетрами, находившимися въ
то время въ Петербургѣ, очень немногие пользовались
авторитетомъ при дворѣ, не многіе также писали и рас-
положеніе къ Императору. За исключениемъ Прусскаго,
одинъ Английскій посланникъ, Кейтъ, былъ въ милости у
Честра III. Князь Дашковъ и я жили на самой короткой
погѣ съ этимъ почтепнымъ старымъ джентельменомъ; онъ
такъ нѣжно любопѣе меня, что я, какъ будто въ самомъ
дѣлѣ была его дочерью,— такъ онъ, обыкновенно, па-
зывалъ меня. Однажды, находясь въ его домѣ, гдѣ были
только мы и Книгина Голицына, Кейтъ заговоривъ объ
Императорѣ, замѣтилъ, что онъ началъ свое царствованіе
оскорбленіемъ парода и, вѣроятно, попытъ его общимъ
презрѣніемъ къ себѣ.

Между тѣмъ, государь пожелалъ узинать у моего дяди,
что было крайне цепніатно Старику, погому что онъ едва могъ
вставать съ постели; сестра моя, грачина Бурлина, князь

32

Дашковъ и я хотѣли присутствовать за столомъ. Им-
ператоръ пріѣхалъ около семи часовъ, и просидѣлъ въ
комнатѣ больпаго канцеляра до самого ужина, отъ котораго
онъ былъ уволенъ. Елисавета Дашкова, графшия Строго-
нова и я, чтобъ почтить ужинъ почетнаго госта, стояли за
стуломъ, или лучше бѣгли по комнатѣ, что было совер-
шенно во вкусѣ Петра I, не большаго любителя церемо-
ний. Миѣ случилось стоять за кресломъ государя въ то
время, когда онъ разговоривать съ Австрийскимъ послан-
никомъ, графомъ Мери. Рѣчь шла о томъ, какъ онъ
иѣкогда былъ посланъ своимъ отцомъ, (въ то время Петръ
еще жилъ въ Голегиніи, въ Килѣ) въ походъ прогивъ Бо-
гемцевъ, которыхъ онъ съ однимъ отрядомъ карабинеровъ
и иѣхоты немедленно обратилъ въ бѣгство. Во время
этого разказа, Австрийскій посланникъ, какъ я замѣгила,
часто красілъ и видимо смѣшался, не зная, какъ пони-
мать государя—что онъ разумѣеть подъ именемъ Богем-
цевъ,—буждающихъ цыганъ, живущихъ воровствомъ и
пророчествомъ или подданныхъ его Королевы; это замѣ-
шательство могло быть тѣмъ серьезнѣе, что недавно было
приказано вывесть русскія войска изъ Австрии,—приказаніе,
очевидно, вовсе не мнолюбиваго характера. Я наклонилась
къ Императору и тихо по-русски попросила его не раз-
сказывать такихъ исторій и постраннымъ милпестрамъ, потому
что, сказала я, если бъ въ Килѣ зашли кочующіе цыгане,
отецъ его, вѣрно, приказалъ бы выгнать ихъ, но не
Великаго Кназа, въ это время еще ребенка. "Вы дурочка,
отвѣчалъ государь, обернувшись ко мнѣ, и любите перечить
мнѣ." Петръ III, къ счастію моему, пилъ впна вдоволь
и позабылъ мое возраженіе на его исторію.

Одинъмъ вечеромъ, я была во дворцѣ; государь къ концу
своего любимаго разговора вѣчио о Прусскомъ королѣ,
громко подозвалъ къ сѣбѣ Волкова и заставилъ его под-
твердить, какъ они часто смѣялись падъ тѣмъ, что секретныя
распоряженія Елисаветы, отдаваемыя арміи въ Пруссію,

33

оставались безъ дѣйствія. Это открытие очень изумило все общество, бывшее съ государствомъ. Дѣю въ томъ, что Волковъ, главный секретарь верховнаго совѣта, въ заговорѣ съ великимъ княземъ, постоянно паралізировалъ силу этихъ распоряжений, передавая коніи ихъ Прусскому королю; секретарь имѣлъ еще настолько совѣгли, что крайне смѣшался при такомъ объясненіи и отъ каждого царскаго слова готовъ былъ повалиться со стула. Пмператоръ, однакожъ, не замѣтивъ общаго изумленіи и съ гордостью вспомнилъ о томъ, какъ онъ дружески служилъ откры- тому врагу своей страны.

Между новыми придворными измѣненіями, французская мода замѣнила русскій обычай — изako кланялись т. е. нагибать голову въ поясъ. Попытки старыхъ барынь пригивать колѣна, согласно съ нововведеніемъ, были вообще очень неудачны и смѣшны; пмператоръ находилъ въ этомъ особенное для себя удовольствіе; чтобъ посмѣваться, онъ довольно регулярно ходилъ въ придворную церковь, къ концу обѣзды, и здѣсь-то онъ имѣлъ слухай дать полную волю хохоту, смотри на грамасы и ужамки присягающихъ дамъ. Старуха Бутурлина, свекровь моей сестры, при- падежала къ чисту этихъ мученицъ; однажды, поминется мнѣ, онъ чуть-чуть не хлюпнулся на полъ; къ счастію, подерялъ ее кто-то въ добрыхъ людей.

Послѣ всѣхъ этихъ сцences, описаныхъ мной, легко вообразить, какъ государь заботился о своемъ сына и воспитаніи его. Старший Панипъ, бывшій паставникомъ молодаго князя, часто выражалъ желаніе, чтобъ государь обратилъ впинаніе на успешъ ученія его питомца своимъ личнымъ присут- ствіемъ на экзаменѣ; по пмператору пзвипкался подъ тѣмъ наивнымъ предлогомъ: "что опъ ничего не смыслить въ этихъ вещахъ." Впрочемъ, всѣдѣствіе усиленныхъ просьб двухъ его дядей, принцевъ Голетинскихъ, опъ рѣ- шился удовлетворить желанію Панипа, и великій князь былъ представіе ему. Когда испытаніе кончилось, государь

5

34

сказал громко своемъ дядямъ: "Господа, говоря между
пами, я думаю, что этот плютишка знаетъ эти предметы
лучше насъ." За тѣмъ, въ знамъ одобрѣнія онъ пожаловалъ
его капраломъ гвардіи; Панинъ возражалъ противъ такой
награды, объявленный, что она вскружить голову принца,
и дастъ ему поводъ думать, что онъ уже человѣкъ. Импера-
торъ, не сообразивъ этого на первый разъ, согласился отмѣ-
пить свое распоряжение, по посѣшеннѣ вознаградить настав-
ника чиномъ генерала отъ инфантеріи.

Чтобъ попать впопѣчѣ то впечатлѣnie, которое произвела
на Панина эта царская милость, надобно представить вели-
кую, бѣдно-болѣзньную фигуру, искавшую во всемъ удоб-
ства, жившую постоянно при дворѣ, чрезвычайно щепетной
пюю въ своей одеїдѣ, носившую роскошный парикъ съ
тремя распудренными и позади смотавшимися узлами, ко-
ротко, — образовую фигуру, напоминавшую стараго кур-
тизина времень Аудовика XIV. Капральскій топъ, — соста-
влявший преобладающій характер Петра III, былъ болѣе
всего непавешенъ Панину. Поэтому, когда на слѣдующій
день Мельгуновъ объявилъ ему эгу почесть, Панинъ рѣши-
тельно сказалъ, что если пѣть другихъ средствъ избѣжать этой
слишкомъ высокой для него награды, онъ рѣшается неме-
дленно объявлять въ Швейцарю. Императоръ съ необычайнымъ
удивленіемъ усилѣшалъ о такомъ отказѣ. "Я всегда думаю,
сказалъ онъ, что Панинъ человѣкъ умный," но неговорите
мнѣ больше о немъ" Впрочемъ государь уступилъ и на
этотъ разъ своему неудачному выбору, помпривъ дѣю на
томъ, что далъ Панину право на всѣ гражданскія отличія,
соединенные съ чиномъ генерала отъ инфантеріи.

Я должна упомянуть здѣсь о связи между княземъ
Дашковымъ и Паниными. Двое изъ нихъ были двоюродны-
ми братьями моей свекрови, т. е. по законамъ русскаго
родства, дядями моего мужа. Хотя у насъ это родство
считается далекимъ, за всѣмъ тѣмъ его припають въ ряду
многихъ поколѣній: въ пастолющемъ случаѣ, оно скрѣплялось

3.5

болѣе прочным пузами любви и благодарности. Старший брать, когда я еще была ребенкомъ, служилъ при иностранныхъ миссіяхъ; мое знакомство съ пимъ не задолго до революціи отнюдь не было короткимъ; но потомъ возникала между нами дружба, которая послужила предлѣгомъ клеветы для моихъ враговъ, которую не могла собесоружить даже всемъ известная, памятная любовь къ моему мужу. Этотъ достойно уважаемый старый дядя прослылъ моимъ любовникомъ, а некоторые называли его даже моимъ отцомъ; многие, желая спять съ меня первой позоръ, бросали тѣнь на репутанію моей матери. Если бы Напитъ не оказалъ нѣкоторыхъ действительныхъ услугъ моему мужу и дѣтямъ, я думаю, что послѣ всѣхъ этихъ снлетней, мы трудно было бы удержаться отъ непавлики къ нему, какъ къ впопынѣ, хотя и не заслуженному, этой чорной клеветы. Говоря откровенно, я находила гораздо больше удовольствія въ обществѣ младшаго Напина, генерала, котораго солдатская откровенность и мужество характера, совершенно согласовались съ искренностью моей природы; и пока жила первая жена его, которую я душевно любила, я видѣла въ немъ гораздо больше, чѣмъ министра..... Но довольно-о предметѣ, спишкомъ тягостнымъ для меня даже по сю пору.