Княжна тараканова.

37

— Все готово! — отвѣтилъ, вставая и почтительно кланяясь, Орловъ.
Общество двинулось къ морю.

Мужчины и дамы спустились на берегъ. Графъ Алексей Григорьевичъ былъ особенно почителенъ къ княжнѣ. Онъ накинулъ ей на плечи шаль, взялъ изъ рукъ слуги ея зонтикъ и, развернувъ его надъ нею, шелъ рядомъ съ ней, осыпая ее нѣжностными признаніями. Стоявшіе у берега зрители, любуясь его генеральскимъ, темно-зеленымъ, съ красными отворотами, раззолоченнымъ мундиромъ и величественною осанкой, кричали виватъ и шептали: вотъ парочка! Всѣ усѣлись въ поданные шлюпки и катера; съ княжной въ раззолоченный, по-царски убранный катеръ, помѣстились адмиральша Грейгъ и консульша Дикъ; графъ сѣлъ съ адмираломъ, а мы, свитскіе—съ слугами княжны.

Катера направились къ флотилі. Эскадра встрѣтила насъ съ особою пышностью: вездѣ были флаги, офицеры на палубахъ стояли въ парадныхъ мундирахъ, матросы на мачтахъ и реяхъ. На всѣхъ судахъ заиграла приятная музыка. Волны слегка колыхались. Дальній берегъ былъ усѣянъ любопытствующими.

Съ адмиральскаго корабля „Трехъ Іерарховъ“ спустили разукрашенное кресло и въ немъ подняли съ катера княжну, а за нею и прочихъ дамъ. Мы взошли по трапу.

Едва дамы вступили на бортъ, со всѣхъ сторонъ раздалось дружное ура и загремѣла пушечная пальба. Зрѣлище было торжественное. Народъ, покрывавшій улицы и набережную, въ радости махалъ шляпами и платками. Всѣ ждали, что Орловъ и здѣсь произведетъ маневры, съ сожженіемъ, для примѣра, негодаго корабля. Множество зрительныхъ трубъ было на насъ направлено съ берега. Десятки шлюпокъ, съ публикой, стали отчаливать и подходили къ судамъ.

На кораблѣ „Трехъ Іерарховъ“ была особая суета. Адмиральская прислуга возилась съ угощеніемъ, нося на палубу вина, сласти и плоды. Подчивали и насъ. Въ каютъ-кампаніи начались танцы. Молодежь съ дамами усердно танцовала контредансъ и котильонъ. Адмиральша и консульша особенно ухаживали за княжной.

Вскорѣ дамъ пригласили въ особую каюту. За ними, разговаривая другъ съ другомъ, сошли туда же графъ и адмиралъ. Послѣдній былъ какъ-бы не по себѣ и нѣсколько сумраченъ.

— Будутъ вѣнчать графа и княжну,— сказалъ кто-то изъ офицеровъ вполголоса товарищу.

Я обомлѣлъ.

— Почему же здѣсь? — спросилъ тотъ, кому это было сказано: — что за таинственность и поспѣшность?

— Русской церкви нѣтъ ближе; адмиралъ уступилъ корабельную,— княжна потомъ и пріѣхала въ Ливорно и на этотъ корабль.

38

Княжна тараканова.

Спустя нѣкоторое время, по особому зову, подъ палубу спустились кое-кто изъ свитскихъ, въ томъ числѣ и молча переглянувшіеся, оба грека нашей службы, пронырливые и ловкіе Рибасъ и Христенекъ. Мнѣ при этомъ почему-то вспомнились загадочные слова графа Рибасу — „попъ и риза“. Духовенства на кораблѣ между тѣмъ не было видно.

Палуба нѣсколько эпостѣла. Офицеры ходили, весело бесѣдуя и наводя лорнеты на публику въ шлюпкахъ. Музыка на кормѣ играла веселый маршъ, потомъ арію изъ какой-то оперы.

Подъ палубой, между тѣмъ, произошло нѣчто, донынѣ въ точности неизвѣстное. Одни послѣ утверждали, что за угощеніемъ была только вновь открыто провозглашена помолька графа и княжны и всѣ при этомъ торжественно пили за здравіе жениха и невѣсты. Другіе чуть не клят-венно утверждали, будто въ особой каютѣ, для вида и въ исполненіе слова, даннаго князѣнѣ, совершилось самое вѣнчаніе ея и графа, и что роли іерея и дьякона при этомъ кощунственно играли, переряженные въ церковныя флотскія одежды, Христенекъ и Рибасъ; первый былъ дьякономъ, а второй попомъ.

Но я забѣгаю впередъ. Надо возвратиться на палубу „Трехъ Іерар-ховъ“.

Нѣтъ силъ, сердце надрывается и перо падаетъ изъ рукъ при мысли о томъ, чтó я здѣсь вскорѣ увидѣлъ. И гдѣ бы я ни былъ, останусь ли чудомъ Господнимъ живъ, или погибну въ безднахъ волнъ, воспоминаніе объ этомъ не умретъ во мнѣ до послѣдняго вздоха.

Палуба оживилась. Всѣ, бывшіе въ каютѣ, снова взошли на палубу, размѣстились говорливыми кучками по бортамъ и на рубкѣ. Слышались остроты, смѣхъ. Слуги разносили прохладительное и вино.

Княжна сидѣла у борта. Поднимался вѣтеръ, свѣжѣло. Она зна-комъ головы ласково подозвала меня къ себѣ. Я ей помогъ надѣть мантилью.

— Въ вѣкъ не забуду! — шептала она, съ восторженною, облаженною улыбкой, горячо пожимая мнѣ руку: — вы сдержали слово; сонъ сбывает-ся, я буду скоро въ Россіи, а тамъ... отчего не надѣяться? провоз-гласятъ и будущую царицу Елизавету Вторую... Вѣкъ чудесъ! чѣмъ была, давно ли, сама нынѣшняя императрица?

Меня поразили эти слова. Я промолчалъ, смущенный безумнымъ бредомъ ослѣпленной женщины.

Съ „Трехъ Іерарховъ“ въ это время дали знакъ особымъ флагомъ. Раздались новые пушечные салюты. Загремѣло ура. На всѣхъ корабляхъ опять заиграли оркестры.

Эскадра начала маневры.

Восхищенная общимъ вниманіемъ будущихъ подданныхъ, княжна,

Княжна тараканова.

39

облокотясь о бортъ, стояла въ пріятной задумчивости, слѣдя взглядомъ за сигнальными дымами выстрѣловъ и за начавшимся движениемъ колаблей. Касть теперь вижу ее, въ голубой бархатной мантильѣ, въ черной соломенной шляпкѣ и съ бѣлымъ зонтикомъ въ рукѣ.

Забылся при этомъ и я, разсуждая: „Да, дѣло сдѣлано! графъ нашелъ подругу жизни, съумѣетъ ее наставить и, вразумивъ, поспѣшить съ нею къ стопамъ милосердной императрицы“.

XV.

— Ваши шпаги, господа! — раздался вдругъ по близости отъ меня громкій, настойчивый голосъ.

Я оглянулся.

Капитанъ гвардіи Литвиновъ обращался поочередно къ адъютантамъ и къ прочей свитѣ графа, отбирая у всѣхъ шпаги. Вооруженные матросы наполнили всю палубу. Адмирала Грейга, его жены и консульши уже здѣсь не было. Я въ изумленіи, вслѣдъ за другими, также подалъ капитану шпагу.

Княжна, заслышавъ бряцанье ружей и говоръ, быстро обернулась. Ея лицо было блѣдно. Она мигомъ все поняла.

— Что это значитъ? — спросила она по-французски.

— По именному повелѣнію ея императорскаго величества, вы арестованы! — отвѣтилъ ей на томъ же языкѣ капитанъ.

— Насиліе? — вскрикнула княжна: — на помощь!... сюда!

Она бросилась къ трапу, протискиваясь слабыми руками сквозьdekнутый, военный строй. Загорѣлыя, хмурыя лица матросовъ удивленно и молча смотрѣли на нее.

Литвиновъ заступилъ ей дорогу.

— Нельзя, — сказалъ онъ: — успокойтесь.

— Въроломство! Проклятіе! — бѣшено проговорила она: — такъ поступать съ женщиной, съ прирожденной вашей княжной! слышите ли? — дайте дорогу, — кричала она солдатамъ по-французски: — гдѣ графъ Орловъ? позвовите, ведите его... вы отвѣтите за все!

— Графъ, по приказанію государыни и адмирала, также задержанъ. — отвѣтилъ ей, вѣжливо кланяясь, Литвиновъ: — онъ арестованъ, какъ и вы...

Княжна громко вскрикнула, отступила... Ея гаснущій взоръ замѣтилъ меня въ сторонѣ. Онъ съ укоризной, какъ ножъ, скользнулъ по моему сердцу, какъ-бы говоря: „ты виновникъ, ты погубилъ меня“... Она пошатнулась и упала безъ чувствъ.

Матросы снесли ее въ каюту.

40

Княжна тараканова.

Прислуга княжны, кромѣ горничной, оставленной при ней, была также арестована и, подъ строгимъ надзоромъ, перевезена на другой корабль.

Потрясенный до глубины души всѣмъ, чтō произошло на моихъ гла-
захъ, я внѣ себя опомнился въ какой-то, полутемной, корабельной ко-
моркѣ. Поднялъ голову и вижу, что взаперти со мной, подъ карауломъ,
сидитъ и самъ главный предатель Христенекъ. Это меня непомѣрно удивило.
Мой товарищъ сидѣлъ, впрочемъ, спокойно. Развалясь и дойдая что-то
прихваченное изъ сластей, онъ изрѣдка взглядывалъ на нашу затворен-
ную дверь.

— Удивляётесь? — спросилъ онъ меня: — не правда ли, вѣдь чудеса?

— Да, есть чему подивиться, — отвѣтилъ я, на-силу одолѣвая къ нему отвращеніе.

— Иначе было нельзя, — сказалъ онъ.

— Почему?

— Только приманка брака и соблазнила эту искательницу приклю-
ченій.

— Но для чего было играть чувствами, сердцемъ! — проговорилъ я,
не стерпѣвъ.

— Иначе ее не заманили бы на флотъ.

— Были другие способы, — возразилъ я: — мнѣ извѣстно, графъ клят-
венно признавался ей въ любви, а ставъ его женою, она и безъ того,
охотно, довѣрилась бы нашей эскадрѣ.

— Эхъ, любезный Концовъ, простота! — проговорилъ, съ улыбкой,
грекъ: —ужели, извините, ранѣе не угадали? Да въ то именно время,
когда графъ игралъ съ княжной въ самые нѣжные амуры, я, подъ его
диктантъ и отъ его имени, писалъ государынѣ, что здѣсь, для уловле-
нія этой авантюреры, рѣшились на все, — хоть, безъ дальнѣйшихъ словъ,
камень ей на шею да въ омутъ.

— Что же вы и впрямь ее не утопили? — смѣло воскликнулъ я, не
помня, чтò говорю: — это не въ примѣръ было бы лучше для обманутой,
несчастной, чахоточной...

— Проживетъ еще, — сказалъ Христенекъ: — повелѣно схватить ловко,
безъ шума; въ точности и исполнили.

Я съ негодованіемъ слушалъ эти холодныя, жесткія слова. Издѣва-
тельство наглаго грека выводило меня изъ себя.

— Ну, полно, другъ, — произнесъ Христенекъ: — успокойте рыцар-
скія свои чувства, все пустяки! Въ наше время, помните, главное — от-
вага и въ самой дерзости умная и ловкая острота. Ты успѣлъ, — могучъ
и богатъ; не успѣлъ, — бѣдность или того хуже — Сибирь. Вставайте-ка
лучше; развѣ не видите? пора...

Княжна тараҡанова.

41

Поднявъ голову, я увидѣлъ, что наша коморка уже отперта и за дверью, улыбаясь, гурьбой стояли, подгулявшіе и веселые, прочіе моряки.

Меня и грека позвали въ капитанскую. Тамъ красовалась батарея винъ; дымились трубки, кипѣлъ пуншъ. Насъ заставили выпить и отпустили на берегъ. Графъ, какъ я узналъ, въ это время былъ съ адмираломъ у консула. Тамъ они обсуждали свои дальнѣйшія дѣйствія.

Насталъ вечеръ. Улицы Ливорно шумѣли негодующею, взволнованно толпой. Русскіе жались по квартирамъ. Я безсознательно схватилъ шляпу и плащъ, прошелъ окольными переулками за городъ и оттуда на взморье.

XVI.

Я упалъ на берегъ. Боже, какая казнь! Слезы меня душили. Я ненавидѣлъ, проклиналъ весь міръ. — „Какъ! мыслилъ я: совершилось такое безбожное, вошіющее дѣло! и я во всемъ этомъ былъ соучастникъ, пособникъ?“ — Я дрожалъ отъ негодованія и бѣшенства, съ ужасомъ вспоминалъ и перебирая въ умѣ всѣ возмутительныя подробности и ме- лочи, весь адскій разсчетъ и предательство того, кому я былъ такъ преданъ и кто не постыдился играть священнѣйшимъ чувствомъ — лю- бовью. Мнѣ представлялась въ эти минуты бѣдная, всѣми обманутая, убитая горемъ, женщина. Я ее вообразилъ себѣ душевно-истерзанною, въ тюрьмѣ, можетъ быть въ цѣпляхъ, подъ охраной грубыхъ солдатъ. — „И въ какое время это сдѣлалось? — мыслилъ я: когда такъ нежданно все ей улыбалось, исполнялись всѣ ея золотыя, несбыточныя грезы и мечты. Она, тайная дочь бывшей императрицы, увидѣла наконецъ у своихъ ногъ перваго сановника новой государыни. Съ флота неслись привѣтственные клики, пальба. Что она должна была чувствовать, что пережить?“

Изъ-подъ скалы, гдѣ я лежалъ, мнѣ былъ видѣнъ закатъ солнца, золотившаго послѣднимъ блескомъ холмы, верхи городскихъ церквей и чуть видныя въ морѣ очертанія кораблей.

„Позоръ, позоръ!“ — шепталъ я себѣ: „графъ Орловъ навѣкъ запят- налъ себя новымъ, еще болѣе чернымъ дѣломъ. Ни чесменскіе, ни дру- гіе лавры не укроютъ его отнынѣ передъ людскимъ и божьимъ судомъ. А съ нимъ по заслугѣ отвѣтимъ и всѣ мы, его пособники въ этомъ поступкѣ“.

Отчаянье и скорбь во мнѣ были такъ сильны, что я готовъ былъ лишить себя жизни.

„Нѣтъ, кайся, всю жизнь кайся!“ — твердилъ во мнѣ внутренній го- лосъ: „ищи искупить свой тяжкій грѣхъ.“

42

Княжна тараҡанова.

Съ адмиральскаго корабля прозвучалъ пушечный выстрѣлъ. Съ про-
чихъ, болѣе близкихъ судовъ, послышались звуки заревой музыки. Тамъ
молились. Море одѣвалось сумракомъ. У брандвахты и по берегу зажи-
гались сторожевые огни.

Я всталъ и, еле двигая ноги, побрелъ въ городъ. Тамъ меня ожи-
далъ ординарецъ графа. Я пошелъ за нимъ.

— Ну, Концовъ, признайся, удивленъ? — спросилъ, встрѣтивъ меня,
Алексей Григорьевичъ.

Рѣчь отказывалась мнѣ служить. Да и чтò я могъ ему отвѣтить?
Этотъ, надѣленный всѣми благами жизни, богатырь, этотъ лихачъ и
умница, осыпанный почестями сановникъ, еще недавно мой кумиръ, былъ
теперь мнѣ противенъ и невыносимъ.

— Ты думаешь, я не помню, забылъ? — продолжалъ онъ, какъ-бы
избѣгая на меня глядѣть: — вѣдь главнѣйше я тебя во всемъ обязанъ...
Не будь тебя и ея вѣры въ твое участіе, не такъ бы легко сдалась
пташка...

Слова графа добивали меня. Я стоялъ ошеломленный, растерян-
ный.

— Можетъ быть, тебя неизвѣстно,— какъ-бы въ утѣшеніе мнѣ сказалъ
графъ: — успокойся... изъ Петербурга, на счетъ этой дерзкой, вскленав-
шей на себя несбыточное имя и природу, пришелъ несомнѣнный при-
казъ: схватить и доставить её туда, во что бы то ни стало. Теперь по-
нялъ?

Я въ смущеніи продолжалъ молчать.

— Самозванка въ нашихъ рукахъ,— закончилъ графъ: — воля монаршая
соблюдена и арестантку въ скорости повезутъ на сѣверъ. Будетъ не-
мало розысковъ, докопаются до главныхъ корней... Это дѣло не однихъ
чужихъ рукъ; замѣшанъ кое-кто и изъ нашихъ вояжировъ. Въ бумагахъ
этой лгуньи оказались весьма знакомые почерки...

„Ты радуешься, будутъ новые аресты, розыски!" подумалъ я: „а
что самъ-то ты сдѣлалъ, безжалостный, каменный человѣкъ?"

— Что же ты молчишь? — спросилъ графъ.

— Городъ волнуется,— отвѣтилъ я: — сходбища, крики, угрозы. Бере-
гитесь, графъ,— прибавилъ я, непреодолѣвая отвращенія къ нему: — это
не Россія... пырнутъ, какъ разъ.

— А ты вотъ что, милый,— нахмурился графъ: — кто тронетъ тебя
или кого другого изъ нашихъ и станетъ грозить, укажи только на
море... семьсотъ пушекъ, братецъ, прямо оттуда глядять! Махну имъ,
будетъ здѣсь гладко и чисто. Такъ всякому и скажи! а я ихъ не
боюсь...

„Хвастунъ!“ — подумалъ я, холодѣя отъ злобы, и ушелъ отъ графа
молча, даже не поклонившись ему.

Княжна тараҡанова.

43

XVII.

Прошло еще нѣсколько тяжелыхъ, невыносимыхъ дней. Ливорны
дѣйствительно шумѣли и стали грозить открытымъ насиліемъ. Негоду-
ющая чернь съ утра до ночи стояла передъ дворомъ графа, изрѣдка
кидая въ ворота и камнями. Графа охранялъ сильный отрядъ матросовъ.
Подки, наполненныея дамами и знатными горожанами, то-и-дѣло отпыл-
вали изъ гавани. Онъ сновали вкругъ нашихъ кораблей, ожидая, не
увидятъ ли гдѣ въ окно несчастную плѣнницу?

Меня посылали на „Трехъ Іерарховъ“. Графъ поручалъ отвезти
туда письмо и пачку французскихъ книгъ. Послѣ я узналъ, что это
была посылка княжнѣ. Возвращаясь въ городъ, я вдругъ услышалъ
крикъ, оглянулся съ лодки и замеръ: въ открытомъ окнѣ „Трехъ Іерар-
ховъ“ виднѣлось припавшее къ рѣшеткѣ, блѣдное лицо и чья-то рука
мнѣ махала платкомъ. Я также подалъ знакъ рукой. Былъ ли онъ, въ
плескѣ волнѣ, замѣченъ съ корабля, не знаю.

Матросы усердно ложились на весла. Съ моря дулъ свѣжій вѣтеръ.
Лодка быстро неслась, ныряя по расходившимся волнамъ.

Прошелъ слухъ, что эскадра надняхъ снимается. Куда было ея
назначеніе, никто не зналъ. Я собрался развѣдать, останусь ли при
штабѣ графа, и только-что взялся за шляпу, въ комнату кто-то вошелъ.
Оглянулся—у порога стояла черная фигура. Я разглядѣлъ въ ней рус-
скую незнакомку церкви Санта-Марія. Примятый и запыленный нарядъ
показывалъ, что она недавно съ дороги.

— Узнали? — спросила она, откидывая съ головы уваль, причемъ ея
золотистые, кудрявые волосы оказались еще болѣе сѣды.

— Что вамъ угодно? — спросилъ я.

— Такъ-то вы ручались и увѣряли? — произнесла она, подступая
ко мнѣ: — гдѣ же ваши увѣренія, что вы честный человѣкъ?

— Выслушайте меня... я невиноватъ, — началъ я.

— Изверги, злодѣи! — вскрикнула она: — устроили западню, заманили,
сгубили бѣдную и думаютъ, что это такъ имъ пройдетъ. Вы покойны?
ошибаетесь — часъ расплаты близокъ, онъ настанетъ...

Она такъ приступала ко мнѣ, что я подался въ уголъ, къ открытому
окну. Окно было въ нижнемъ ярусѣ дома и выходило въ садъ. Я обра-
довался, примѣтивъ, что въ саду въ это время не было никого. Шумъ
могъ привлечь любопытныхъ и повредилъ бы незнакомкѣ, которой по-
сѣщеніе мнѣ было непонятно и разубѣдить которую, какъ мнѣ каза-
лось, было трудно.

44

Княжна тараканова.

— Вы невиноваты? — спросила она: — невиноваты?

— Да, я дѣйствовалъ честно! — вы увидите, я докажу...

— Отвѣчайте... вы совѣтовали князне й хать? убѣждали ее?

— Убѣждалъ...

— Говорили ей о возможности брака съ Орловымъ? Не прибѣгайте къ уверткамъ, слышите ли, мнѣ нуженъ прямой отвѣтъ! — твердила эта женщина, въ крайнемъ волненіи и вся трясясь.

— Бракъ мнѣ былъ заявленъ самимъ графомъ, онъ клятвенно увѣрялъ.

— А, вѣроломные предатели! смерть тебѣ! — неистово вскрикнула незнакомка, взмахнувъ при этомъ рукой.

Я не успѣлъ отшатнуться. Въ упоръ грянулъ выстрѣлъ. Клубъ дыма заслонилъ мнѣ лицо. Я рванулся, схватилъ безумную за руку. Она, съ искаженнымъ отъ гнѣва лицомъ, отбиваясь, выстрѣлила еще разъ и къ счастью также неудачно. Отнявъ у нея пистолетъ, я выкинулъ его въ садъ. Сбѣжалась прислуга, стали стучать въ дверь прихожей. Я бросился туда и, черезъ силу поборая волненіе, сказалъ, что разряжалъ въ окно пистолетъ и что не произошло ничего опаснаго. Меня оставили, недовѣрчиво поглядывая на меня.

Замкнувъ дверь прихожей, я возвратился къ незнакомкѣ. Я былъ въ неописанномъ состояніи. — „Ахъ, ахъ!“ твердилъ я: „чтò вы сдѣлали, на чтò рѣшились! и за что, за что?“ — Гостья, припавъ къ столу головой, въ безпамятствѣ рыдала. Я прошелся по комнатѣ и невольно взглянулъ въ зеркало: на мнѣ не было лица, я себя не узналъ.

— Слушайте-же, — проговорилъ я, наконецъ, гостьѣ, неперестававшей плакать: — вы должны знать, что я самъ сталъ жертвой возмутительнаго обмана.

...И я началъ разсказъ.

— Вы видите, — сказалъ я, кончивъ: — Господь смиловался, я живъ...
Объяснитесь же и вы...

Незнакомка долго не могла выговорить слова. Давъ ей напиться, я предложилъ ей выйти въ садъ. Здѣсь къ ней возвратилась рѣчь. Раза два она несмѣло взглядывала на меня, какъ — бы моля о снисхожденіи, наконецъ также заговорила.

— Моя история болѣе печальна, — сказалъ она, со слезами, когда мы прошли нѣсколько дорожекъ и сѣли: — но я такъ передъ вами виновата, такъ, — прибавила она, закрывъ лицо руками: — вы никогда не простите меня.

— Успокойтесь, — произнесъ я, мало-по-малу придя въ себя: — я готовъ, я забуду... все отъ Бога... все въ его власти...

Незнакомка обратила ко мнѣ блѣдное, убитое лицо, схватила меня за руку и опять зарыдала.

КИЯЖНА ТАРАКАНОВА.

45

— Вы такъ великодушны,— прошептала она:—слышали ли о судьбѣ Мировича?

— Слышалъ.

— Я—виновница его покушенія... Я его бывшая невѣста, Поликсена Пчелкина.

Я остолбенѣлъ.. Всѣ подробности дѣла Мировича, слышанныя мною десять лѣтъ назадъ отъ покойной бабушки, встали въ моей памяти. Нагнувшись къ гостѣ, я взялъ ея руку, стрѣлявшую въ меня, и съ чувствомъ ее пожалъ.

— Говорите, говорите,— произнесъ я.

— Въ Россіи оставаться мнѣ было нельзя, продолжала она, какъ-то странно, скороговоркой:— десять лѣтъ я скиталась въ разныхъ мѣстахъ, была въ монастыряхъ на Волыни и въ Литвѣ, служила больнымъ и немощнымъ. Будучи годъ назадъ опять за Волгой, я первая получила неясныя свѣдѣнія о княжнѣ Таракановой, принцессѣ Азовской и Владимірской. Меня къ ней вызвали таинственныя, мнѣ самой неизвѣстныя лица. Вы поймете, какъ я къ ней стремилась... Я искала съ нею встрѣчи. Снабженная отъ тѣхъ лицъ средствами, я познакомилась съ княжною сперва въ перепискѣ, потомъ лично въ Рагузѣ и увѣровала въ нее. О, какъ я желала ей счастья, искупленія прошлаго! Я ее охранила, учила родному языку, исторіи, снабжала ее совѣтами. Я слѣдила за нею, съ ея выѣзда изъ Рагузы до Рима, писала ей, заклинала остерегаться, убѣжденная, что ей предназначенъ высокій удѣлъ. Остальное вы знаете... Каковъ же былъ мой ужасъ, когда я узнала о ея арестѣ?.. Я останусь въ Ливорно, буду ждать... О, ее освободятъ, отобьютъ ливорны... Скажите, чтò вы думаете о ней? убѣждены ли вы, что она не самозванка, а дѣйствительно дочь императрицы Елизаветы?

— Не могу этого ни утверждать, ни отрицать.

— Я же въ томъ убѣждена, срослась съ этою мыслью и не разстанусь съ ней.

Пчелкина встала, набросила на голову вуаль, глядя мнѣ въ глаза, крѣпко сжала мнѣ руку, еще что-то хотѣла сказать и, пошатываясь, вышла.

— Добрый вы, мягкій!.. до лучшихъ временъ!—проговорила она, оглянувшись въ калитѣ сада.

Я еще разъ или два видѣлъ эту загадочную особу, навѣстивъ ее, по условію, въ небольшой австеріи, подъ вывѣской лиліи, у монастыря урсулинокъ, гдѣ она пріютилась. У нея была надежда, что княжну могутъ спасти въ Англіи или въ Голландіи, куда должна была зайти по пути наша эскадра.—„Она... гонимая—ниспослана возродить отечество!“ —твердила Поликсена, когда я съ ней разстался: „и я вѣрю, она не погибнетъ, ее избавятъ, спасутъ“.

46

Княжна тараканова.

Въ ночь на двадцать шестое февраля, нашей эскадрѣ, подъ флагомъ
контръ-адмирала Грейга, нежданно было велѣно сняться съ якоря и
плыть на западъ. Христенкъ, съ донесеніями графа императрицѣ, по-
ѣхалъ сухимъ путемъ. Ему было велѣно явиться въ Москву, гдѣ въ то
время, послѣ казни Пугачева, государыня проживала со всѣмъ дворомъ.

Графъ Алексей Григорьевичъ одновременно оставилъ Ливорно. До-
лѣе пребывать здѣсь ему было небезопасно. Раздраженные его поступ-
комъ, сыны пылкой и нѣкогда вольной Италіи такъ враждебно подъ
конецъ къ нему относились, что графъ, несмотря на дежурный при немъ
караулъ, почти не выѣзжалъ изъ дому и, боясь отравы, сидѣлъ на одномъ
хлѣбѣ и молокѣ.

Я отправился нѣсколько позднѣе. Мнѣ какъ-бы особымъ велѣніемъ
рока было приказано возвратиться на особо снаряженномъ фрегатѣ „Сѣ-
верный Орелъ“. На этотъ фрегатъ взяли больныхъ и немощныхъ изъ
команды и, между прочимъ, собранныя съ такимъ трудомъ, въ грече-
скихъ и турецкихъ городахъ, вещи графа,—картины, статуи, мебель,
бронзы и иныя рѣдкости. То были плоды графскихъ побѣдъ и его усерд-
ныхъ, въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ, приватныхъ собираній. Я увидѣлъ
при этомъ и презенты, полученные графомъ отъ княжны, въ томъ числѣ
и ея столь схожій съ императрицей Елизаветой портретъ.

Судьбы Божіи неисповѣдимы. Мы выправили бумаги, кончили сна-
ряженіе, подняли паруса и поплыли. Но едва „Сѣверный Орел“, нагру-
женный богатствомъ графа, вышелъ изъ гавани, насъ встрѣтила стра-
шная буря. Не могъ я сказать фрегату: „Цезаря везешь!“ Долго мы
носились по морю, отброшенные сперва къ Алжиру, потомъ къ Испаніи.
За Гибралтаромъ у насъ сорвало объ мачты и всѣ паруса, а вскорѣ мы
потеряли и руль.

Болѣе недѣли насъ влекло теченіемъ и легкимъ вѣтромъ вдоль
африканскихъ береговъ, къ юго-западу. Всѣ пали духомъ, молились. На
десятые сутки, со вчерашняго дня, вѣтеръ окончательно затихъ. Я пишу...
Но можно ли ожидать спасенія въ такомъ видѣ? Фрегатъ, какъ истерзан-
ный въ битвѣ, безжизненный трупъ, плыветъ туда, куда его несутъ
волны.

Еще минулъ безнадежный и тягостный день. Близится снова страш-
ная, непроглядная ночь. Громоздятся тучи; опять налетаетъ вѣтеръ, по-
шелъ дождь. Берега Африки исчезли, насъ уноситъ прямо на западъ.
Волны хлещутъ о бортъ, перекатывались чрезъ опустѣвшую, разоренную
палубу. Течь въ трюмѣ увеличилась. Измученные матросы едва откачи-
ваютъ воду. Пушки брошены за бортъ. Мы по ночамъ стрѣляемъ изъ
мушкетовъ, тщетно взывая о помощи. Въ морѣ никого не видно. Насъ,

Княжна тараҡанова.

47

погибающихъ, никто не слышитъ. Трагическая, страшная судьба. Ги-
бель на одинокомъ кораблѣ, безъ разсвѣта, безъ надеждъ, съ военною
добычою полководца.

Гдѣ же конецъ? У какихъ скалъ или подводныхъ камней, намъ
суждено разбиться, пойти ко дну? Отплата за дѣянія другихъ. Роковая
ноша графа Орлова неугодна Богу.

...Три часа ночи. Моя исповѣдь кончена. Бутыль готова. Допишу, и, если не будетъ спасенія, брошу ее въ море.

Еще слово... Я хотѣлъ сообщить Ирёнъ — послѣднее напутствіе,
послѣдній завѣтъ... Ей надо знать... Боже, что это? ужели конецъ?
Страшный трескъ. Фрегатъ обо что-то ударился, содрогнулся... Крики...
Бѣгу къ командѣ. Его святая воля"...

Бутыль была брошена за бортъ, со вложенною въ нее тетрадью и
запиской. Послѣдняя была на французскомъ языкѣ: „Кому попадется
эта рукопись, прошу отправить ее въ Ливорно, на имя русской, госпожи
Пчелкиной, а если ее не разыщутъ, то въ Россию, въ Черниговъ, брига-
диру Льву Ракитину, для передачи его дочери, Иринѣ Ракитиной.
Мая 15—17, 1775 г. Лейтенантъ русскаго флота, Павелъ Концовъ“.

Княжна тараканова.

1775—76 гг.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЪСТЬ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

АЛЕКСЕВСКИЙ РАВЕЛИНЪ.

XVIII.

Лѣто 1775 года императрица Екатерина проводила въ окрестностяхъ Москвы, сперва въ старинномъ селѣ Коломенскомъ, потомъ въ купленномъ у князя Кантемира селѣ Черная-Грязь. Послѣднее, въ честь новой хозяйки, было названо Царицынымъ и современемъ, по ея мысли, должно было занять мѣсто подмосковнаго Царскаго села.

У опушки густого лѣса, среди прорубленныхъ вѣковѣчныхъ кленовъ и дубовъ, былъ наскоро выстроенъ двухъ-этажный, деревянный дворецъ, съ кое-какими службами, скотнымъ и птичьимъ дворами.

Изъ оконъ новаго дворца императрица любовалась рядомъ обширныхъ, глубокихъ прудовъ, окруженныхъ лѣсистыми холмами. На неоглядныхъ скошенныхъ лугахъ копошились бѣлыя рубахи косцовъ и красныя и синія понёвы гребжицъ. За этими лугами виднѣлись другие, еще нетронутые косой, цвѣтущіе луга. Далѣе чернѣли свѣжераспаханныя нивы, упирались въ новые зеленые холмы и луга. И все это золотилось и согрѣвалось безоблачнымъ, вешнимъ солнцемъ.

Здѣсь жилось просто и привольно. Въ наскоро приноровленныя, весь день раскрытыя окна—несся запахъ сѣна и лѣсной древесины. Въ нихъ налетали съ рѣки ласточки, съ луговъ стрекозы и мотыльки.

Свита съ утра разсыпалась по лѣсу, собирала цвѣты и грибы, ловила въ прудахъ рыбу, каталась по окрестнымъ полямъ.

Екатерина, тѣмъ временемъ, въ бѣломъ пудромантелѣ и въ чепцѣ— на запросто причесанныхъ волосахъ, сидя въ верхней рабочей горенкѣ,

Княжна тараканова.

49

писала наброски указовъ и письма къ парижскому философу и публи-
цисту барону Гримму.

Она ему жаловалась, что ея слуги не даютъ ей болѣе двухъ перьевъ
въ день, какъ какъ имъ извѣстно, что она не можетъ равнодушно ви-
дѣть ключка чистой бумаги и хорошо очипнённаго пера, чтобъ не при-
сѣсть и не поддаться бѣсу бумагомаранія.

И въ то время, когда цѣлый міръ ломалъ голову надъ политикой
русской императрицы: чтó именно она предприметъ относительно раз-
громленной ею Турціи? или повторялъ запоздалыя вѣсті объ укрощен-
номъ заволжскомъ бунтѣ, о недавней казни Пугачева и о захваченной
въ Ливорно таинственной княжнѣ Таракановой,—Екатерина съ удоволь-
ствіемъ описывала Гримму своихъ комнатныхъ собакеъ.

Этихъ собакъ при дворѣ звали: сэръ Томъ Андерсонъ, а его су-
пругу, во второмъ бракѣ, лади Мими или герцогиня Андерсонъ. Онъ бы-
ли такія крохотныя, косматыя, съ тоненьками умными мордочками и
γιπругими, уморительно, въ видѣ метелокъ, подстриженными хвостами. У
сабачекъ были свои особые. мягкіе тюфячки и шелковыя одѣяла, стё-
ганныя на ватѣ рукой самой императрицы.

Екатерина описывала Гримму, какъ она съ сэромъ Томомъ любить
сидѣть у окна и какъ Томъ, разглядывая окрестности, опирается лапой
о подоконникъ, волнуется, ворчитъ и лаетъ на лошадей, тянущихъ бар-
ку у берега рѣки. Виды однообразны, но красивы. И сэръ Томъ съ
удовольствіемъ глядитъ на холмы и лѣса, и на тихіе, тонущіе въ даль-
ней зелени, сады и усадьбы, за которыми, въ голубой дали, чуть вид-
нѣются верхи московскихъ колоколень. Сельская дичь и глушь по ду-
шѣ сэру Андерсону и его супругѣ. Они ими любуются, забывъ столичный
шумъ и блескъ, и неохотно, лишь поздно ночью, идутъ подъ свое теп-
лое, стёганное одѣяло.

Хозяйки также нравятся эти глухія, русскія деревушки, лѣса и
поля.

„Я люблю нераспаханныя, новыя страны!“ —писала Екатерина Грим-
му: —„и по совѣсти чувствую, что я годна только тамъ, гдѣ не все еще
обѣлано и искажено“.

XIX.

Свѣжій воздухъ подмосковныхъ окрестностей иногда туманился. На-
бѣгали тучки, сверкала молнія, погромыхивала гроза. При дворѣ были
свои невзгоды.

Немало заботы Екатеринѣ иричинило разбирательство дѣла Пуга-
чева. Онъ, передъ казнью, всѣхъ изумлялъ твердою надеждой, что его

г. и. данилевскій, т. и.

4

50

Княжна тараканова.

помилують и не казнятъ. „Негодяй не отличается большимъ смысломъ... онъ надѣется!“ — писала государыня, по прочтеніи послѣднихъ дохросовъ самозванца: „природа человѣческая неисповѣдима“.

Пугачева четвертовали въ январѣ.

Въ половинѣ мая Екатеринѣ донесли о прибытіи въ Кронштадтъ эскадры Грейта, съ княжной Таракановой. Переписку съ Орловымъ о самозванѣ императрица послала петербургскому главнокомандующему, князю Голицыну, и отдала ему приказъ: „Снявъ тайно съ кораблей доставленныхъ вояжировъ, учините имъ строгій допросъ“.

Князь Александръ Михайловичъ Голицынъ, разбитый нѣкогда Фридрихомъ Великимъ и впослѣдствіи, за войну съ турками, произведенный въ фельдмаршалы, былъ важный съ виду, но добродушный, скромный, правдивый и чуждый дворскихъ происковъ человѣкъ. Его всѣ искренно любили и уважали.

Двадцать четвертаго мая онъ призвалъ преображенскаго офицера Толстого, взялъ съ него клятву молчанія и приказалъ ему отправиться въ Кронштадтъ, принять тамъ арестанту, которую ему укажутъ, и бережно сдать ее оберкоменданту Петропавловской крѣпости, Андрею Гавриловичу Чернышеву.

Толстой исполнилъ порученіе; ночью на двадцать пятое мая, въ особо-оснащенной яхтѣ, онъ проѣхалъ въ Неву, тихо подплылъ къ крѣпости и сдалъ плѣнницу. Ее сперва помѣстили наскоро въ комнаты подъ комендантскою квартирою, потомъ въ Алексѣевскій равелинъ. Секретарь Голицына, Ушаковъ, уже приготовилъ о ней подробныя выдержки изъ бу-магъ, присланныхъ государыней.

Ушаковъ былъ проворный, вертлявый пузанъ, вѣчно пыхтѣвшій и, съ улыбкой лукавыхъ, зоркихъ глазъ, повторявшій: „Ахъ, голубчики, столько дѣла, столько! изъ чести одной служу князю... давно пора въ абшидѣ, измучился“.

Князь Голицынъ обдумывалъ выдержки, составленныя Ушаковымъ; приготовилъ по нимъ рядъ точныхъ вопросовъ и доказательныхъ статей и съ напускою, важною осанкою, такъ нешедшею къ его добродушнымъ чертамъ, явился въ казематъ плѣнницы. Его смущали вѣсти, что на пути, въ Англіи, арестанта чуть не убѣжала, что въ Плиумутѣ она вдругъ бросилась за бортъ корабля въ какую-то, очевидно ожидавшую ее шлюпку, и что ее едва удалось снова, среди ея воплей и стоновъ, водворить на кораблѣ. Князь боялся, какъ-бы и здѣсь кто-либо не вздумалъ ее освобождать.

Пспуганная, смущенная нежданною, грозною обстановкой, плѣнница не отвергала, что ее звали и даже считали всероссійской великою княжной; мало того, ею прямо и сразу было заявлено, что она действительно и сама, соображая свое дѣтство и прошлое, силою вещей при-

Княжна тараканова.

51

выкла себя считать тёмъ лицомъ, о которомъ говорили найденные у нея будто бы завѣщаніе императора Петра I въ пользу бывшей императрицы Елизаветы и завѣщаніе Елизаветы въ пользу ея дочери.

Въ Москву былъ посланъ списокъ съ этого допроса. Екатерину возмутила дерзость плѣнницы, особенно приложенное къ допросу письмо на имя государыни, скрѣпленное подписью „Elizabeth“.

— Voilà une fiefée 'canaille! — вскричала Екатерина, прочтя и скомкавъ это письмо.

Въ кабинетѣ императрицы въ то время находился Потемкинъ.

— О комъ· изволите говорить? — спросилъ онъ.

— Все о той же, батюшка, объ итальянской побродяжкѣ.

Потемкинъ, искренно жалѣвшій Тараканову, по двумъ причинамъ, какъ женщину и какъ добычу ненавистнаго ему Орлова, началъ было ее защищать. Екатерина молча подала ему пачку новыхъ, французскихъ и нѣмецкихъ газетъ, сказавъ, пусть онъ лучше посмотреть, чтіо о ней самой плетутъ по поводу схваченной самозванки, и тотъ, сопя носомъ, съ досадой уставилъ свои близорукіе глаза.

— Ну, что? — спросила Екатерина, кончивъ разборъ и просмотръ бумагъ.

— Непостижимо... сколько сплетней! трудно сказать окончательное мнѣние.

— А мнѣ все ясно,— сказала Екатерина: — лгунья — тотъ же подставленный намъ, во второмъ изданіи, маркизъ Пугачевъ. Согласись, князь, какъ бы мы ни жалѣли этой жертвы, быть можетъ, чужихъ интригъ, нельзя къ ней относиться снисходительно.

Голицыну въ Петербургъ были посланы новыя наставленія. Ему было велѣно: „убавить тону этой авантюрьёрѣ“, тѣмъ болѣе, что „по извѣщенію англійскаго посла, арестантка, по всей видимости, была не принцесса, а дочь одного трактирщика изъ Праги“.

Плѣнницѣ передали это сообщеніе посла. Она вышла изъ терпѣнія.

— Если бы я знала, кто меня такъ поносить, — вскрикнула она, съ дрожью и бранью: — я тому выцапанала бы глаза!

„Боже! да что же это?“ — съ ужасомъ спрашивала она себя, подъ натискомъ страшныхъ, грозно ложившихся на нее стѣсненій: — „я прежде такъ слѣпо, такъ горячо вѣрила въ себя, въ свое происхоженіе и назначеніе. Неужели они правы? неужели придется, подъ давленіемъ этихъ безобразныхъ, отканываемыхъ ими, уликъ, отказаться отъ своихъ убѣжденій, надеждъ? Нѣтъ, этого не будетъ! Я все превозмогу, устою!“

Съ цѣлью „побавить тона“ съ арестованною стали поступать значительно строже; лишили ее на время услугъ ея горничной и другихъ удобствъ, стали ей давать болѣе скромную, даже скудную пищу. Это не помогло. Ни просьбы, ни угрозы лишить ее собственной одежды, свѣта

4*

52

Княжна тараҡанова.

и одѣть въ острожное платѣе, не вынудили у плѣнницы раскаянія, а тѣмъ болѣе желаемаго сознанія, что она обманщица, а не княжна.

— Я не самозванка, слышите ли? — съ бѣшенымъ негодованіемъ твердила она Голицыну: — вы, князь, а я слабая женщина... именемъ милосерднаго Бога умоляю, не мучьте, сжальтесь надо мной.

Князь забылъ свое порученіе, началъ ее утѣшать.

— Я беременна, — проговорила, плача, арестантка: — погибну не одна... Отошлите меня, куда знаете, къ самоѣдамъ, опять въ сибирские льды, въ монастырь... но, клянусь, я ни въ чемъ неповинна...

Голицынъ собрался съ мыслями.

— Кто отецъ ожидаемаго вами дитяти? — спросилъ онъ.

— Графъ Алексей Орловъ.

— Новая неправда, — сказалъ Голицынъ: — и къ чему она? Не стыдно ли такъ отвѣчать довѣренному лицу государыни, старику?

— Я говорю правду, какъ передъ Богомъ! — отвѣтила, рыдая, плѣнница: — свидѣтели тому адмиралъ, офицеры, весь флотъ...

Изумленный Голицынъ прекратилъ разспросъ и о новомъ сознаніи арестантки донесъ въ тотъ же день въ Москву.

— Негодная, дерзкая тварь! — вскрикнула Екатерина, прочтя это сообщеніе Потемкину: — чѣмъ изворачивается новое изданіе выставленнаго намъ поляками Пугачева! нагло клевещетъ на другихъ.

— Но если тутъ не безъ истины? — произнесъ Потемкинъ: слабую, довѣрчивую женщину такъ легко увлечь, обмануть.

— О, быть не можетъ! — возразила Екатерина: впрочемъ, графъ Алексей Григорьевичъ скоро будетъ сюда, — онъ объяснитъ намъ подробнѣе объ этой, имъ арестованной лже-Елизаветѣ... А вы, князь, въ рыцарской защитѣ женщинъ, не забывайте главнаго — спокойствія государства. Мало мы съ вами пережили въ недавній бунтъ?

Потемкинъ замолчалъ.

Орлова ждали со дня на день. Онъ спѣшилъ изъ Италіи къ торжеству празднованія турецкаго мира. Голицыну, тѣмъ временемъ, было послано приказаніе: отнять у арестантки изъшнее, неположенное въ тюрьмѣ платѣе и, удаливъ ея горничную, приставить къ ней, для безсмѣннаго надзора, двухъ надежныхъ часовъхъ.

XX.

Упорство плѣнницы было Екатеринѣ непонятно и выводило ее изъ себя.

„Какъ! — разсуждала она: — сломлена Турція, Пугачевъ пойманъ, со-

КИЖНА ТАРАКАНОВА.

53

знался и всенародно казнёнъ... а эта хворая, еле-дышащая женщина, эта искательница приключеній... ни въ чемъ не сознается и грозить мнѣ, изъ глухого подземелья, изъ норы?"

Потемкинъ, знатъ отъ Христенека подробности ареста княжны, мрачно дулся и молчалъ. Екатерина относила это къ припадку его обычной хандры.

Вскорѣ и другіе изъ ближнихъ императрицы узнали, какимъ образомъ Орловъ заманилъ и предалъ указанное ему лицо, и сообщили объ этомъ государынѣ черезъ ея камеръ-юнгферу Перекусихну. Екатерина сперва не повѣрила этимъ слухамъ и даже рѣзко выговорила это своей камеристкѣ. Секретный рапортъ прямого, неподкунаго Голицына о положеніи и признаніи арестанткиѣ в-&mdash;полнѣ подтвердилъ сообщеніе при-&mdash;дворныхъ. Женское сердце Екатерины возмутилось.—"Не Радзивиллъ!" —сказала она при этомъ:—"тому грозила конфискація громадныхъ имѣній, а онъ не выдалъ преданной женщины!"

„Предатель по природѣ!" шевельнулось въ умѣ Екатерины, при мысляхъ объ усѣлѣ Орлова: „на все готовъ и не стѣсняется ничѣмъ... не задумается, если будетъ въ его видахъ, и на другое!"—Вспомнились Екатеринѣ при этомъ давнія строки: „Матушка-царица, прости, не думали, не тада-п..."

— Не даромъ его зовутъ палачомъ!—презрительно прошептала Екатерина:—пересолилъ, скажетъ, изъ усердія... Впрочемъ, приѣдетъ,— надо поправить дѣло... Эта потерянная—безъ роду и племени—игрушка въ рукахъ злонамѣренныхъ; у него она будетъ безсильна... А ей, прода-вавшей въ Прагѣ пиво, чѣмъ не пара русскій сановникъ и графъ?

Сельскіе, тихіе виды Царицына и Коломенскаго стали тяготить* Екатерину. Иѣса, пруды, ласточки и мотыльки не давали ей прежняго покоя и отрадныхъ сновъ.

Императрица неожиданно и запросто поѣхала въ Москву.

Тамъ, въ Китай-городѣ, она посѣтила архивъ коллегіи иностран-ныхъ дѣлъ, куда передъ тѣмъ, по ея приказанію, были присланы на просмотрѣ нѣкоторыхъ важныхъ бумаги. Начальникомъ архива въ то время состоялъ знаменитый авторъ „Опыта новой исторіі Россіи" и „Описанія Сибирскаго Царства", бывшій издатель академическихъ „Ежемѣсячныхъ сочиненій", путешественникъ и русскій исторіографъ, академикъ Мил-леръ. Ему тогда было за семьдесятъ лѣтъ. Императрица, сама усердно занимаясь исторіей, знала его и не разъ съ нимъ бесѣдовала о его ра-ботахъ и исторіи вообще. Она его застала на квартирѣ, при архивѣ, надъ грудой старинныхъ, московскихъ свитковъ.

Миллеръ былъ большой любитель цвѣтовъ и птицъ. Невысокія, свѣтлыя комнаты его казенной квартиры были увѣшаны кълѣтками дроз-довъ, снигирей и прочей пернатой братіи, оглушившей Екатерину разно-

54

Княжна тараканова.

образными свистами и чиликаньями. Стеклянная дверь изъ кабинета хозяина вела въ особую, уставленную кустами въ кадкахъ, свѣтелку, гдѣ при раскрытыхъ окнахъ, завѣшенныхъ сѣтью, часть птицъ летала на свободѣ. Запахъ розъ и геліотроповъ наполнялъ чистыя, укромныя горенки. Военные полы блестѣли, какъ зеркало. Миллеръ работалъ у стола, передъ стеклянною дверью въ птичникъ. Государыня вошла не-замѣтно, остановивъ засуетившуюся прислугу.

— Я къ вамъ, Герардъ Өедоровичъ, съ просьбой,— сказала, войдя, Екатерина.

Миллеръ вскочилъ, извиняясь за домашній нарядъ.

— Приказывайте, ваше величество,— произнесъ онъ, застегиваясь и отыскивая глазами куда-то, какъ ему казалось, упавшія очки.

Императрица сѣла, попросила сѣсть и его. Разговорились.

— Правда ли,—начала она, послѣ нѣсколькихъ любезностей и раз-спросовъ о здоровѣ хозяина и его семьи:—правда ли... говорятъ, вы имѣете данные, и вполне убѣждены, что на московскомъ престолѣ царствовалъ не самозванецъ Тришка Отрепьевъ, а настоящій царевичъ Димитрій? Вы говорили о томъ... англійскому путешественнику Коксу.

Добродушный, съ виду нѣсколько разсѣянный и постоянно углубленный въ свои изысканія Миллеръ былъ крайне озадаченъ этимъ вопросомъ государыни.—„Откуда она это узнала?" мыслилъ онъ: „ужели проговорился Коксъ?“

— Объяснимся, я облегчу нашу бесѣду,— продолжала Екатерина:— вы обладаете изумительною памятью; притомъ вы такъ прозорливы въ чтеніи и сличеніи лѣтописей; скажите откровенно и смѣло ваше мнѣніе... Мы одни—васъ никто не слышитъ... Правда ли, что доводы къ обвиненію самозванца вообще слабы, даже, будто бы ничтожны?

Миллеръ задумался. Его взъерошенные на вискахъ, сѣдне волосы странно торчали. Добрыя умныя губы, передъ пріѣздомъ государыни собравшія полупогасшій, янтарный чубукъ, безсознательно шевелились.

— Правда,—несмѣло отвѣтилъ онъ:—но это, простите, мое личное мнѣніе, не болѣе...

— Если такъ, то почему же не огласить вамъ столь важнаго сужденія?

— Ваше величество,— проговорилъ Миллеръ, растерянно оглядываясь и подбирая на себя, упорно сползавшія, складки камзола:— я прочелъ розыскъ Василія Шуйскаго въ Угличѣ. Онъ производилъ слѣдствіе, по порученію Годунова, и имѣлъ разсчетъ угодить Борису, привезя ему показанія лишь тѣхъ, кто утверждалъ сказки объ убіеніи истиннаго царевича; другие, непріятные для Годунова, слѣды онъ, очевидно, скрылъ.

— Какіе?— спросила Екатерина.

— Что погибъ другой, а мнимо-убитый скрылся. Вспомните, вѣдь

Княжна тараҡанова.

55

этотъ слѣдователь Шуйскій потомъ самъ же всенародно призналъ царевичемъ возвратившагося Димитрія.

— Доводъ естроумный,— сказала Екатерина:—не даромъ генералъ Потемкинъ, большой любитель исторіи, совѣтуетъ все это напечатать, если вы въ томъ убѣждены.

— Извините, ваше величество,— проговорилъ Миллеръ:—воля монархини—важный указатель; но есть другая, болѣе высшая власть—Россія... Я лютеранинъ, а тѣло признаннаго Димитрія покоится въ кремлевскомъ соборѣ... Что сталось бы съ моими изысканіями, чтò сталось бы и со мной, среди вашего народа, если бы я дерзнулъ доказывать, что на московскомъ престолѣ былъ не Гришка Отрепьевъ, а настоящій царевичъ Димитрій?

XXI.

Слова Миллера смутили Екатерину.— „Откровенно, — подумала она: — такъ и подобаетъ философу“.

— Хорошо,— произнесла императрица:—не будемъ тревожить мертвыхъ; поговоримъ о живыхъ. Генералъ Потемкинъ, надѣюсь, вамъ доставилъ списокъ съ допроса и показаній наглой претендентки, о поимѣкѣ которой вы, вѣроятно, уже слышали.

— Доставилъ,— отвѣтилъ Миллеръ, вспомнивъ, наконецъ, что очки, которыя онъ продолжалъ искать глазами, были у него на лбу, и удивляясь, какъ онъ объ этомъ забылъ.

— Что вы скажете объ этой достойной сестрѣ маркиза Пугачева?— спросила Екатерина.

Миллеръ увидѣлъ въ это мтновеніе, за стеклянною дверью, какъ вѣчно-ссорившаяся съ другими птицами канарейка влетѣла въ чужое гнѣздо и хозяева послѣдняго, съ тревогой и пискомъ, летая вокругъ нея, старались ее оттуда выпроводить. Занималъ его также больной, съ забинтованною ногою, дроздъ.

— Принцесса, если она русская,— произнес Миллеръ, краснѣя за свою робость и разсѣянность:—очевидно плохо училась русской исторіи; вотъ главное, чтоб я могу сказать, прочтя ея бумаги... впрочемъ, въ этомъ болнѣе виноваты ея учителя...

— Такъ вы полагаете, что въ ея сказкѣ есть доля истины?—спросила Екатерина:—допускаете, что у императрицы Елизаветы могла быть дочь, подобная этой и скрытая отъ всѣхъ?

Миллеръ хотѣлъ сказать: „О, да, разумѣется, что же тутъ невѣрятнаго?“ Но онъ вспомнилъ о таинственномъ юношѣ, Алексѣѣ Шкуринѣ, который въ то время путешествовалъ въ чужихъ краяхъ, и, смутясь, неподвижно уставился глазами въ дверь птичника.

56

Княжна тараҡанова.

— Что же вы не отвѣчаете? — улыбнулась Екатерина: — тутъ уже ваше лютеранство нинричемъ...

— Все возможно, ваше величество, — произнесъ Миллеръ, качая сѣдою, курчавою головой: — разсказываютъ разное, есть безъ сомнѣнія, и достовѣрное.

— Но послушайте... не странно ли? — произнесла Екатерина: — покойный Разумовскій былъ добрый человѣкъ, притомъ, хотя тайно, состоялъ въ законномъ бракѣ съ Елизаветой... Изъ-за чего же такое забвеніе природы, безсердечный отказъ отъ родной дочери?

— То былъ одинъ вѣкъ, теперь другой, — сказалъ Миллеръ: — нравы измѣняются; и если новые Шуйскіе-Шуваловы, — столько лѣтъ подъ рядъ могли держать въ одиночномъ заключеніи, взаперти, вреднаго имъ принца Іоанна, объявленнаго въ дѣтствѣ императоромъ, — что-же удивительнаго, если, изъ той же жажды вліянія и власти, они на краю свѣта на всякій случай припрятали и другого младенца, эту несчастную княжну?

— Но вы, Герардъ Федоровичъ, забываете главное — мать! какъ могла это снести императрица? У нея, нельзя этого отрицать, было доброе сердце... притомъ здѣсь дѣло шло не о чуждомъ дитяти, какъ Иванушка, а о родной, забытой дочери.

— Дѣло простое, — отвѣтилъ Миллеръ: — ни Елизавета, ни Разумовскій тутъ, если хотите, нинричемъ: интрига дѣйствовала на государыню, не на мать... Ей, безъ сомнѣнія, были представлены важные резоны и она согласилась. Тайную дочь спрятали, услали на югъ, потомъ за Уралъ. Въ бумагахъ княжны говорится о ядѣ, о бѣгствѣ изъ Сибири въ Персію, потомъ въ Германію и Францію... Шуйскіе нашихъ дней повторили старую трагедію: охраняя будто бы государыню, они готовили, между тѣмъ, появленіе, на всякій случай, нового, ими же спасеннаго выходца съ того свѣта.

Екатеринѣ вспомнился въ одномъ изъ писемъ Орлова намекъ о русскомъ вояжирѣ, а именно объ Иванѣ Шуваловѣ, который въ то время еще находился въ чужихъ краяхъ.

— Съ вами не наговоришься, — сказала, вставая, Екатерина: — ваша память тотъ же неоцѣненный архивъ; а русская история, не правда ли, какъ и сама Россия, любопытная и непочатая страна. Хороши наши нивы, бѣда только отъ множества сорныхъ травъ. Кстати... я все любуюсь вашими цвѣтами и птицами. Пріѣзжайте въ Царицыно. Гриммѣ мнѣ прислалъ семью прехорошенькихъ какаду. Одинъ все кричитъ: où est la vérité?..

Отмѣнно милостиво поблагодаривъ Миллера, императрица возвратилась въ Царицыно. Вскорѣ туда явился побѣдитель при Чесмѣ, Орловѣ.

Алексѣй Григорьевичъ не узналъ двора. Съ новыми лицами были

Княжна тараҡанова.

57

новые порядки. Графъ не сразу удостоился видѣть государыню. Ему сказали, что ея величество слегка недомогаетъ.

Орловъ смутился. Опытный въ дворскихъ нравахъ человѣкъ, онъ почуялъ немилость, бѣду. Надо было поправить дѣло. Алексей Григорьевичъ не безъ робости обратился къ нѣкоторымъ изъ приближенныхъ и рѣшился искать аудіенціи у новаго свѣтила, Потемкина. Ихъ свиданіе было вѣжливо, но не радушно. Далеко было до прежней, дружеской близости и простоты. Проговорили за полночь, но гость чувствовалъ, что ему было сказано немногое.—„Ныньче все безъ мѣры, черезъ край!“—произнесъ, по поводу чего-то и мимоходомъ, Потемкинъ. Задумался объ этихъ словахъ Орловъ: „черезъ край! вѣдь и онъ хватилъ не въ мѣру...“

Наутро онъ былъ приглашенъ къ государынѣ, которую засталъ за купаньемъ собакъ. Мистеръ Томъ Андерсонъ уже былъ вынутъ изъ ванночки, вытертъ и грѣлся, въ чепчикѣ, подъ одѣяломъ. Миссисъ Мимй, его супруга, еще находилась въ ваннѣ. Екатерина сидѣла, держа наготовѣ другой чепчикъ и одѣяло. Перекусихина, въ передникѣ, съ засученными за локти рукавами, усердно терла собаку губкой съ мыломъ. Намоченная, и вся бѣлая отъ пѣны, Мимй, завидя огромнаго, глазастаго, незнакомаго ей гостя,—неистово разлаялась изъ-подъ руки камеръ-юнгферы.

— Съ воды и къ водѣ,—шутливо произнесла Екатерина:—добро покаловать. Сейчасъ будемъ готовы.

Одѣвъ въ чепчикъ и уложивъ въ постель Мимй, государыня вытерла руки, произнесла: — какъ видите, о друзьяхъ первая забота! — сѣла и, указавъ Орлову стулъ, начала его разспрашивать о вояжѣ, объ Италіи и о турецкихъ дѣлахъ.

— А вы, батюшка Алексейй 1'ригорьевичъ, пересолили,—сказала она, доставъ табакерку и медленно нюхая изъ нея.

— Въ чемъ, ваше величество?

— А въ препорученномъ,—улыбнулась, шутливо грозя, Екатерина.

Орловъ видѣлъ улыбку, но въ самой шуткѣ государыни примѣтилъ недобрую, знакомую ему черту: круглый и плотный подбородокъ Екатерины слегка вздрагивалъ.

— Что же, матушка-государыня, чѣмъ я прогнѣвилъ?—спросилъ онъ, заикаясь.

— Да какъ же, сударь... ужъ право черезъ-чуръ,—продолжала Екатерина, нюхая изъ полураскрытой табакерки.

Орловъ ребячески растерялся. Его глаза трусливо забѣгали.

— Вѣдь плѣнница-то наша,—произнесла государыня: слышали ли вы? скоро самъ-другъ...

Богатырь и силачъ Орловъ не зналъ, куда дѣться отъ замѣшатель-

58

Княжна тараҡанова.

ства.— „Пропалъ, окончательно погибъ!“ думалъ онъ, мысленно уже видя свое паденіе и позоръ: „помяни, господи, царя Давида...“

— Дѣло впрочемъ можно еще поправить,—проговорила Екатерина:— вамъ бы йхать въ Питеръ да свидѣться съ плѣнницей; къ торжеству мира возвратились бы женихомъ.

Орловъ, сморщившись, опустился на колѣно, поцѣловалъ протянутую ему руку и молча вышелъ. За порогомъ онъ оправился.

— Ну, что, какъ государыня? что изволила говорить? — спрашивали его ближніе изъ придворныхъ.

— Удостоенъ особаго приглашенія на торжество мира, — отвѣтилъ графъ: йду пока въ Петербургъ, устроить дѣла брата.

Алексей Григорьевичъ старался смотрѣть самоуверенно и гордо...

Орловъ понялъ, что ему нечего было медлить; государыня очевидно не шутила.

Подъ предлогомъ свиданія съ удаленнымъ братомъ, онъ собрался и вскорѣ выѣхалъ въ Петербургъ.

## XXII.

Изнуренная долгимъ морскимъ путемъ и заключеніемъ, плѣнница влачила въ крѣпости тяжелые дни. Острый, съ кровохарканьемъ и лихорадкой, кашель перешелъ въ быстротечную чахотку.

Частыя появліяны и допросы фельдмаршала Голицына приводили княжну въ неописанный гнѣвъ.

— Какое право имѣютъ такъ поступать со мной? — повелительно спрашивала она: — какой поводъ я подала къ такому обращенію?

— Предписаніе свыше, монаршій приказъ! — отвѣчалъ, пыхтя и перевирая французскія слова, секретарь Ушаковъ.

Въ качествѣ письмоводителя наряженной комиссіи, онъ завѣдывалъ особыми суммами, назначенными для этой цѣли и потому, жалуясь на утомленіе, кучу дѣла и даже на боль въ поясницѣ, съ умысломъ тянулъ справки, плодилъ новыя доказательныя статьи и переписку о ней, и вообще водилъ за носъ добраяка Голицына, — собираясь на сбереженія отъ содержанія арестантки прикупить новый домикъ къ бывшему у него на Гороховой, собственному двору.

Таракановой, между прочимъ, были предъявлены найденныея въ ея бумагахъ, подложныя завѣщанія.

— Что вы скажете о нихъ? — спросилъ ее Голицынъ.

— Клянусь всемогущимъ Богомъ и вѣчною мукой, — отвѣчала арестантка: — не я составляла эти несчастныя бумаги; мнѣ ихъ сообщили.

— Но вы ихъ собственноручно списали?

Княжна тараҡанова.

59

— Можетъ быть, это меня занимало.

— Такъ вы не хотите признаться, объявить истины?

— Мнѣ не въ чемъ признаваться. Я жила на свободѣ, никому не вредила; меня предали, схватили обманомъ.

Голицынъ терялъ терпѣніе.—„Вотъ бѣсомъ надѣлили!" мыслилъ онъ: „открывай тайны съ такимъ камнемъ!" Князь вздыхалъ и почер- сывалъ себѣ переносицу.

— Да вы, ваше сіятельство, упомнили,—шепнулъ однажды при до- просѣ услужливый Ушаковъ:—вамъ руки развязаны,—послѣдній-то указъ... въ немъ говорится о высшей строгости, о розыскѣ съ пристрастіемъ.

„А и въ самомъ дѣлѣ!" смекнулъ растерявшійся князь, вообще не- охотникъ до крутыхъ и жесткихъ мѣръ: „опробовать развѣ? хуже не бу- детъ!"

— Именемъ ея величества,—строго объявилъ фельдмаршалъ комен- данту, въ присутствіи плѣнницкъ:—въ виду ея запирательства—отобрать у нея все, кромѣ необходимой одежды и постели, слышите ли, все... книги, прочія тамъ вещи,—а, если и тутъ не одумается,— держать ее на пищѣ прочихъ арестантовъ.

Распоряженіе князя было исполнено. Привыкшей къ нѣгѣ и роско- ши, избалованной, хворой женщинѣ стали носить черный хлѣбъ, сол- датскія кашу и щи. Она, голодная, по часамъ просиживала надъ дерев-янною миской, не притрогиваясь къ ней и обливаясь слезами. На пути въ Россію, у береговъ Голландіи, гдѣ эскадра запасалась провизіей, арестантка случайно узнала изъ попавшаго къ ней въ каюту газетнаго листка все прошлое Орлова и съ содроганіемъ, съ бѣшенствомъ, кляла себя за то, калькъ могла она довѣриться такому человѣку. Но явилось еще худшее горе. Въ комнату арестантки, смѣняясь по очереди, съ нѣ- котораго времени, день и ночь становились двое часовыхъ. Это приво- дило арестантку въ неистовство.

— Покайтесь,—убѣждалъ, навѣщая ее, Голицынъ:—мнѣ жаль васъ, иначе вамъ не ждать помилованья.

— Всякія мученія, самую смерть, господинъ фельдмаршалъ, все я приму,— отвѣтила плѣнница:—но вы ошибаетесь... ничто не принудитъ меня отречься отъ моихъ показаній.

— Подумайте...

— Богъ свидѣтель... мои страданія падутъ на головы мучителей.

— Одумается, ваше сіятельство!—шепталъ, роясь при этомъ въ бу- магахъ, Ушаковъ:—еще опытъ и изволите увидѣть...

Опытъ былъ произведенъ. Онъ состоялъ въ грубой сермягѣмъ, смѣни- шей на плечахъ княжны ея ночной, венеціянскій, шелковый пеньюаръ.

„Великій Боже! Ты свидѣтель моихъ помысловъ!“ молилась арестант- ка: „чтō мнѣ дѣлать, какъ быть? Я прежде слѣпо вѣрила въ свое

60

Княжна тараҡанова.

прошлое; оно мнѣ казалось такимъ обычнымъ. я привыкла къ нему, къ мыслямъ о немъ. Ни измѣна того изверга, ни арестъ не измѣнили моихъ убѣждений. Ихъ не поколеблеть и эта страшная, желѣзная, добивавущая меня, тюрьма. Смерь близится. Матерь Божія, младенецъ Иисусподъ кто подкрѣпитъ, вразумить и спасетъ меня... отъ этого ужаса, отъ этой тюрьмы?"

Въ концѣ юня, въ холодный и дождливый вечеръ, въ Петропавловскую крѣпость подъѣхала наемная карета, съ опущенными занавѣсками. Изъ нея, у комендантскаго крыльца, вышелъ графъ Алексей Григорьевичъ Орловъ. Черезъ полчаса онъ и оберъ-комендантъ крѣпости Андрей Гавриловичъ Чернышевъ направились въ Алексѣевскій равелинъ.

— Плоха, — сказалъ по пути оберъ-комендантъ: — ужъ такъ-то плоха; особенно съ этой сыростью; вчера, ваше сіятельство, молила дать ей собственную одежду и книги, — уважили...

Часовыхъ изъ комнаты княжны вызвали. Туда, безъ провожатыхъ, вошелъ Орловъ. Чернышевъ остался за дверью.

Въ вечернемъ полумракѣ графъ съ трудомъ разглядѣлъ невысокую, съ двумя въ углубленіи окнами, комнату. Въ рамахъ были темныя желѣзныя рѣшетки. У простѣнка, между окнами, стояли два стула и небольшой столъ, на столѣ лежали книги, кое-какія вещи, и прикрытая полотенцемъ миска съ нетронутою ъдой. Вправо была расположена ширина. За ширилою стояли столикъ съ графиномъ воды, стаканомъ и чашкой, и, подъ ситцевымъ пологомъ, желѣзная кровать.

На кровати, въ обѣломъ капотѣ и обѣломъ чепцѣ лежала, прикрытая голубою, поношеннаго бархата шубкой, блѣдная, казалось, мертвая женщина.

Орловъ былъ пораженъ страшною худобой этой, еще недавно нышной, обворожительной красавицы. Ему вспомнилась Италія, нѣжныя письма, страстныя ухаживанья, поѣздка въ Ливорно, пиръ на корабѣ и переродѣтые въ старенькія церковныя ризы Рибасъ и Христенскъ. „И зачѣмъ я тогда разнѣгралъ эту комедію съ вѣнцомъ?“ думалъ онъ: „она вѣдь уже была на корабѣ, въ моихъ руках!“ Въ его мысляхъ жинь изобразился устроенный имъ арестъ княжны. Онъ вспомнилъ елъ крики на палубѣ и черезъ день посылку къ ней черезъ Концова письма, на нѣмецкомъ языкѣ, съ жалобою на свое собственное, мнимое горе и съ клятвами въ преданности до троба и любви. „Ахъ, въ какомъ мы несчастьѣ, — писалъ онъ ей тогда, подобравая льстивыя слова: — оба мы арестованы, въ цѣпляхъ; но всемогущій Богъ не оставитъ насъ. Ввѣримся ему. Какъ только получу свободу, буду васъ искать по всему свѣту и найду, чтобы васъ охранять и вамъ вѣчно служить“. — „И я ее нашелъ,

Княжна тараканова.

61

вотъ она! " мыслилъ въ невольномъ содроганіи Орловъ, стоя у порога.
Онъ тихо ступилъ къ ширмѣ.

Плѣнница, на шорохъ, открыла глаза, вглядѣлась въ вошедшаго и
приподнялась. Прядь свѣтло-русыхъ, нѣкогда-пышныхъ волосъ, выбилась
изъ-подъ чепца, полузакрыввъ искаженное болѣзнью и гнѣвомъ лицо.

— Вы?.. вы?.. въ этой комнатѣ... у меня! — вскрикнула княжна,
узнавъ вошедшаго и простирая передъ собою рукъ, точно отгоняя
страшный, безобразный призракъ.

Орловъ стоялъ неподвижно.

XXIII.

Слова рвались съ языка плѣнницы и безсцѣльно замирали.

Отшатнувшись на кровати къ стѣнѣ, она сверкающими глазами по-
жирала Орлова, съ испугомъ глядѣвшаго на нее.

— Мы обвинчаны, не правда ли? ха-ха! вѣдь мы жена и мужъ? —
заговорила она, страшнымъ кашлемъ поборая презрительное негодованіе:
—гдѣ же вы были столько времени? вы клялись, я васъ ждала.

— Послушайте, — тихо сказалъ Орловъ: — не будемъ вспоминать
прошлаго, продолжать комедію. Вы давно, безъ сомнѣнія, поняли, что
я вѣрный рабъ моей государыни и что я только исполнялъ ея пове-
лѣнія.

— Злодѣство, обманъ! — вскрикнула арестантка: — никогда не по-
вѣрю... слышите ли, никогда могучая русская императрица не прибѣгнетъ
къ такому вѣроломству.

— Клянусь, это былъ ея приказъ...

— Не вѣрю, предатель, — обѣщено кричала плѣнница, потрясая ку-
лаками: — Екатерина могла предписать все, требовать выдачи, сжечь
городъ, гдѣ меня укрывали, арестовать силой... но не это... ты, нако-
нецъ, могъ меня поразить кинжаломъ, отравить... яды тебѣ извѣстны...
но чтò сдѣлалъ ты? чтò?

— Минуту терпѣнія, умоляю, — произнесъ, оглядываясь, Орловъ: —
отвѣьте мнѣ одно слово, только одно... и вы будете, клянусь, немед-
ленно освобождены.

— Что еще придумалъ, извергъ, говори? — произнесла княжна, одо-
лѣвая себя и съ дрожью кутаясь въ голубую, знакомую графу, бархатную
мантилью.

— Васъ спрашивали столько времени и съ такимъ настоящіемъ, —
началъ Орловъ, подыскивая въ своемъ голосѣ нѣжные, убѣдительные
звуки: — скажите, мы теперь наединѣ... насъ видитъ и слышитъ одинъ
Богъ.

62

Княжна тараҡанова.

— Gran Dio! — рванулась и опять сѣла на кровати арестантка: — онъ
призываетъ имя Божье! — прибавила она, поднявъ глаза на образъ Спаса,
висѣвшій на стѣнѣ, у ея изголовья: — онъ! да ты навѣрное устроилъ и
всѣ эти мученія, всю медленную казнь! а у васъ еще хвалились, что
отмѣнена пытка. Царица этого навѣрное не знаетъ, — ты и тутъ ее про-
велъ.

— Успокойтесь... скажите, кто вы? — продолжалъ Орловъ: — откройте
мнѣ. Я умолю государыню; она окажетъ мнѣ и вамъ милость, васъ
освободитъ...

— Diavolo! онъ спрашиваетъ, кто я? — проговорила, задыхаясь отъ
прилива нового бѣшенства, княжна: — да развѣ ты не видишь, что я
кончила со свѣтомъ, умираю? зачѣмъ это тебѣ?

Она неистово закашлялась, упала головой къ стѣнѣ и смолкла. —
„Вотъ умретъ, не выговоритъ“, — думалъ, стоя близъ нея, Орловъ.

— Въ богатствѣ и счастьѣ, — произнесла, прия въ себя плѣнница: —
въ униженіи и въ тюрьмѣ, я твержу одно... и ты это знаешь... Я — дочь
твоей byлой царицы! — гордо сказала она, поднимаясь: — слышишь ли,
ничтожный, подлый рабъ, я прирожденная ваша великая княжна...

Смѣлая мысль вдругъ осѣнила Орлова... — „Эхъ, бѣда ли?“ подумалъ
онъ: „проживетъ недолго, разомъ угожу объѣимъ“.

Онъ опустился на одно колѣно, схватилъ искудалую, блѣдную руку
плѣнницы и горячо припалъ къ ней губами.

— Ваше высочество! — проговорилъ онъ: — Элизъ! простите, клянусь,
я глубоко виноватъ... такъ было велѣно... я самъ находился подъ аре-
стомъ, теперь только освобожденъ...

Плѣнница молча глядѣла на него большими, удивленными глазами,
прижимая ко рту окровавленный кашлемъ платокъ.

— Умоляю, — насъ поистинѣ, торжественно обвѣнчаютъ, — продолжалъ Орловъ: — станьте моею женой... Все тогда, ваше высочество, дорогая моя... Элизъ!.. знатность, мое богатство, преданность и вѣчныя услуги...

— Вонъ, извергъ, вонъ! — крикнула, вскакивая арестантка: — этой
руки искали принцы, короли... не тебѣ ея касаться, — заклейменный
предатель, палачъ!

„Не стѣсняется, однако!“ — подумалъ оберъ-комендантъ Чернышевъ,
слышавшій изъ-за двери крупную французскую брань и проклятія аре-
станти: „уйти по-здорову; графъ еще сообразитъ, что были свидѣтели,
впломится въ амбицію, отомститъ!“ Комендантъ ушелъ.

Тюремщикъ, стоявшій съ ключами въ корридорѣ и также слышавшій
непонятные ему, гнѣвные крики, топанье ногами и даже, какъ ему по-
казалось, швыряние въ гостя какими-то вещами, тоже отошелъ и при-
жался въ уголъ, разсуждая: „мамзюлька видно проситъ лучшихъ харчей,

Княжна тараҡанова.

63

да должно не по артикулу, — серчаетъ на генерала... ох-хо! куда ей, сухопарой... все щи, да щи, вчера только дали молока"...

Бѣшеные крики непрерывались. Зазвенѣло брошенное объ полъ что-то стеклянное.

Дверь каземата быстро распахнулась. Изъ нея вышелъ Орловъ, робко пригибаясь подъ несоразмѣрной съ его ростомъ перекладиной. Лицо его было краснобагровое. Онъ на минуту замедлился въ корридорѣ, оглядываясь и какъ-бы собираясь съ мыслями.

Нащупавъ подъ мышкой треуголъ, графъ дрожащей рукой оправилъ прическу и фалды кафтана, бодро и лихо выпрямился, молча вышелъ, сѣлъ подъ проливнымъ дождемъ въ карету и крикнулъ кучеру: „къ генералъ-прокурору!“

По мѣрѣ удаленія отъ крѣпости, Орловъ болѣе обдумывалъ только что происшедшее свиданіе. — „Змѣя, однако, сущая змѣя!“ — шепталъ онъ, поглядывая изъ кареты по улицамъ; — „какъ жалила!“

Онъ сдержанно и съ полнымъ самообладаніемъ вошелъ къ князю. Александру Алексѣевичу Вяземскому. Былъ уже вечеръ; горѣли свѣчи. Орловъ чувствовалъ нѣкоторую дрожь въ тѣлѣ и потиралъ руки.

— Прошу садится, — сказалъ генералъ-прокуроръ: — что? озябли?

— Да, князь, холодновато.

Вяземскій приказалъ подать ликеру. Принесли красивый графинъ и корзинку съ инбирными бисквитами.

— Откушайте, графъ... Ну, что наша самозванка? — произнесъ генералъ-прокуроръ, оставляя бумаги, въ которыхъ рылся.

— Дерзка до невѣроятія, упорствуетъ, — отвѣтилъ графъ Алексѣй Григорьевичъ, находя рюмку густой душистой влаги и поднося ее къ носу, потомъ къ губамъ.

— Еще-бы! — проговорилъ князь: — дешево не хочетъ уступать своихъ мнимыхъ титуловъ и правъ.

— Много уже съ нею возьтесь; нужны бы иныя мѣры, — сказалъ Орловъ.

— Какія же, батенька, мѣры? она при послѣднихъ дняхъ... не при- душить же ее.

— А почему бы и нѣтъ? — какъ-бы про себя произнесъ Орловъ, опуская бисквитъ въ новую рюмку ликера: — жалѣть такихъ!

Генералъ-прокуроръ, изъ-за зеленаго абажура, прикрывавшаго свѣчи, искоса взглянулъ на гостя.

— И ты, Алексѣй Григорьевичъ, это не шутя... посовѣтовалъ бы? — спросилъ онъ.

— Для блага отечества и какъ исты патріотъ... не только посовѣтовалъ бы, очень бы одобрилъ! — отвѣтилъ Орловъ, прохаживаясь и покѣвывая сладкій, таявшій во рту бисквитъ.

64

Княжна тараканова.

„Mais c'est un assassin dans l'âme!“ — подумалъ съ виду суровый и обыкновенно насупленный, верховный судья, съ ужасомъ прислушиваясь къ мягкому шарканью Орлова по ковру: „c'est en lui comme une mauvaise habitude“.

Орловъ, вынувъ лорнетъ и покусывая новый ломоть инбирнаго бисквита, разсмотривалъ на стѣнѣ изображеніе Психеи съ Амуромъ.

— Откуда эта картина? — спросилъ онъ.

— Государыня пожаловала... Вы же, графъ, когда изволите обратно въ Москву?

— Завтра рано, и не замедлю передать о новомъ запирательствѣ наглой лгуньи.

Вяземскій пошевелилъ кустоватыми бровями.

— А вамъ извѣстно показаніе арестантки на вашъ счетъ? — пробурчалъ онъ, роясь въ бумагахъ. У Орлова изъ рукъ выпалъ недовѣденный бисквитъ.

— Да, представьте, вѣдь это изъ рукъ вонъ! — отвѣтилъ графъ: — преданность, вѣрность и честь, ничто не пощажено... И чтò поразительно, князь... втюрилась въ меня бѣсъ-баба, да введя такую небылицу, — отъ меня же еще ныньче, проходимка, упорно требовала признанія брака съ ней.

— Не могу не удивиться, — произнесъ Вяземскій: — эти переодѣванья съ ризами, извините... и для чего это напрасное кощунство? Охъ, отда-dите, батюшка-графъ, отвѣтъ Богу... мнѣ бы весь вѣкъ это снилось...

Орловъ хотѣлъ отшутиться, попытался еще что-то сказать; но молчаніе хмураго, медвѣдеобразнаго генералъ-прокурора ему показывало что его дворскій кредитъ былъ давно на исходѣ и что самъ онъ, несмотря на прошлыя услуги, какъ уже никому ненужный, старый хламъ, могъ желать одного, — оставленія его на полномъ покоѣ.

„Лѣтопись заканчивается! очевидно, скоро буду на самомъ днѣ рѣки!“ — подумалъ Орловъ, оставляя Вяземскаго: „въ люкъ куда-нибудь спустятъ, въ Москву или еще куда подалѣе. Состарѣлись мы, вышли изъ моды; надо новымъ дать путь“.

Онъ такъ былъ смущенъ премомъ генералъ-прокурора, что утромъ слѣдующаго дня отслужилъ молебенъ — въ церкви Всѣхъ-скорбящихъ-радости, а передъ отъѣздомъ въ Москву даже гадалъ у какой-то армянки на Литейной.

XXIV.

Миръ съ Турціей былъ торжественно отпразднованъ въ Москвѣ три-мадцатаго июля.

Княжна тараҡанова.

65

При этомъ всномнили Голицына и прислали ему въ Петербургъ, за
очищевіе Молдавіи отъ турокъ, брилліантовую шпагу. Орловъ получилъ
похвальную грамоту, столовый богатый сервисъ, императорскую дачу
близъ Петербурга и прозваніе Чесменскаго.

„Сданъ въ архивъ, окончательно сданъ!“ — мыслилъ при этомъ Алек-
сѣй Григорьевичъ. Въ Петербургъ, вслѣдъ за дворомъ, его уже дѣйст-
вительно не пустили. Съ тѣхъ поръ ему было указано мѣстожительство
въ Москвѣ, въ числѣ другихъ, поселившихся тамъ, первыхъ пособниковъ
императрицы.

Отрадно и безмятежно, казалось, потекли съ этого времени дни Чес-
менскаго на вольномъ московскомъ покойѣ. Домочадцы графа, между тѣмъ,
подмѣчали, что порой на него находили припадки нешуточной острой
хандры, что онъ нерѣдко совершенно невзначай служилъ то панихиды,
то молебны съ акабистами, прибѣгалъ къ гадальщикамъ-цыганамъ, и
втихомолку брюзжалъ, какъ-бы жалуясь на измѣнницу, нѣкогда такъ
его баловавшую судьбу.

ѣхалъ ли графъ Алексанѣй, въ морозный, яскый вечеръ, по улицѣ,
изъ-подъ осыпанной инеемъ шапки вглядываясь въ прохожихъ и въ
мѣрный бѣгъ своего легконогаго рысака, его мысли уносились къ инымъ,
теплымъ небесамъ, къ голубымъ прибрежьямъ Мореи и Адріатики, къ
мраморнымъ венеціанскимъ и римскимъ дворцамъ.

Моросилъ ли мелкій осенній дождь и была чудная охота по черно-
тропу, графъ въ окрестностяхъ Отрады или Нескучнаго, поднявъ въ
березовомъ срубѣ матерого бѣляка и, спуская на него любимыхъ борзыхъ,
бѣщено скакалъ за нимъ на кабардинцѣ, но мгновенно останавливался.
Дождь продолжалъ шелестѣть въ мокромъ березникѣ, конь шлепалъ по
лужамъ и глинѣ, а графъ думалъ о другомъ, о далекой, той же Италіи,
о Римѣ, Ливорно и о сманенной, погубленной имъ Таракановой.

„Гдѣ она и что сталоось съ небо? — разсуждалъ онъ: — жива ли послѣ
родовъ, тамъ ли еще, или её куда вновь упрятали?“

Съ паденіемъ фавора брата, князя Григорія, графъ Алексейі Чесмен-
скій такъ быстро отдалился отъ двора, что не только положительно не
зналъ, но и не смѣлъ допытываться о дальнѣйшей судьбѣ соблазненной
имъ и похищенной красавицы.

Осенью того же года, въ Москвѣ кѣмъ-то былъ пущенъ слухъ, будто
изъ Петербурга въ Новоспасскій женскій монастырь привезли нѣкую
таинственную, важную особу, что ее здѣсь постригли и, давъ ей имя
Доси, помѣстили въ особой, никому недоступной кельѣ. Москвичи
тихомолкомъ шушукали, что инокиня Досиего — незаконная дочь покой-
ной царицы Нлизаветы и ея мужа, въ тайномъ бракѣ, Разумовскаго.

Г. П. ДАНИЕЛВСКИЙ, Г. Н.

5

66

Княжна тараканова,

Чтò перечувствовалъ, при этихъ толкахъ, графъ Алексъй, о томъ
знали только его собственные помыслы.—„Она, она!“ говорилъ онъ себѣ,
въ волненіи, не зная, что его жертва, княжна Тараканова, попрежнему
безнадежно томится въ той же крѣпости: „некому быть, какъ не ей;
отреклась отъ всего, покорилась, приняла пòстригъ...

Мысли о новоприбывшей плънницѣ не покидали графа. Онѣ такъ
его смущали, что онъ сталъ даже избѣгать ђзды по улицѣ, гдѣ былъ
Новоспасскій монастырь, а когда не могъ его миновать и ђхалъ возлѣ,
то отворачивался отъ его оконъ.—„Предатель, убійца!“—раздавалось въ
его ушахъ, при воспоминаніи о послѣдней встрѣчѣ съ княжной въ крѣ-
пости. И онъ мучительно перебиралъ въ умѣ это свиданіе, когда она
осыпала его проклятіями, топая на него, плюя ему въ лицо и бѣшено
швыряя въ него, чѣмъ попало.

Чесменскій вздумалъ-было однажды разговориться о ней съ москов-
скимъ главнокомандующимъ, княземъ Волконскимъ, захвавшимъ къ нему
за-просто—полюбоваться его конюшнями и лошадьми. Они возвратились
съ прогулки на конскій дворъ и сидѣли за вечернимъ чаемъ. Графъ-
хозяинъ началъ издалека о заграничныхъ и родныхъ въстяхъ и толкахъ,
и будто мимоходомъ освѣдомился, что за особа, которую, по слухамъ,
привезли въ Новоспасскій монастырь?

— Да вы, графъ, куда это клоните? — вдругъ перебилъ его князь
Михаилъ Никитичъ.

— А чтò? — спросилъ озадаченный Чесменскій.

— Ничего, — отвѣтилъ Волконскій, отвернувшись и какъ-бы разсѣян-
но глядя въ окно: — вспомнилась, видите ли, одна прошлогодняя, питер-
ская оказія о дворѣ...

— Какая оказія? удостойте, батюшка-князь! — съ улыбкой и покло-
номъ, произнесъ графъ: — вѣдь я недавній вашъ гость и многаго не
знаю изъ новыхъ, столь любопытныхъ и нынѣ намъ недоступныхъ двор-
скихъ палестинъ.

— Изводьте, — началъ Волконскій, покашливая и попрежнему глядя
въ окно: — дѣло, если хотите, не важное, а скорѣе забавное... Генералъ-
маіоршу Кожину знаете?.. Марья Дмитревна... бойкая такая, красивая
и говорунья?

— Какъ не знать! часто ее видѣлъ до отъѣзда въ чужіе края.

— Ну-съ, сболтнула она, говорятъ, гдѣ-то, будто бы такіе-то, положимъ, Аболёшевы тамъ, или не помню кто, рѣшили покровительствовать новому счастливцу, Петру Мордвинову... тоже, вѣрно, знаете?

Орловъ молча кивнулъ головой.

— Покровительствовать... Ну, понимаете, чтобъ подставить ногу...

— Кому? — спросилъ Орловъ.

— Да будто самому, батюшка, Григорію Александровичу Потемкину.

Княжна тараҡанова.

67

— И чтò же?

— А вотъ что,— проговорилъ главнокомандующий: — въ собственные покой немедленно былъ позванъ Степанъ Цвановичъ Шешковскій и ему сказано. — Ђзжай, батюшка, сию минуту въ маскарадъ и найди тамъ генеральну Кожину; а, найдя, возьми ее въ тайную экспедицію, слегка тамъ на память тѣлесно отстегай и потомъ, туда же, въ маскарадъ, оную барыньку съ благопристойностью и доставь обратно.

— И Шешковскій? — спросилъ Орловъ.

— Взялъ барыньку, исправно посѣкъ и опять, какъ велѣно, доста-
вилъ въ маскарадъ; а она, чтобы не замѣтили бывшаго съ нею случая,
промолчала и преписравно кончила всѣ танцы, на кои была звана, всѣ
до одного — и менуэтъ, и монимаску, и котильонъ...

Орловъ понялъ горечь намѣка и съ тѣхъ поръ о Досиеѣ болѣе не
разспрашивалъ.

Не радовали графа и бесѣды съ его управляющимъ, Терентьичемъ:
Кабановымъ, наѣзжавшимъ въ Нескучное изъ Хрѣноваго. Терентьичѣ
былъ изъ грамотныхъ крѣпостныхъ и являлся одѣтый по модѣ, въ
„перлѣневый“ кафтанъ и камзолъ, въ „просметальные“ башмаки стъ
оловянными пряжками, въ манжеты и съ чернымъ шелковымъ кошель-
комъ на пучкѣ пудреной косы.

Графъ наливалъ ему чарку заморскаго, дорогого вина, говоря: „Попре-
буй, братецъ, не вино... я тебе человѣчьяго вѣку рюмочку налилъ...“

Терентьичъ отказывался.

— Полно, милый! — угощалъ графъ: — ужли забылъ поговорку, — день мой, вѣкъ мой? Веселись, въ томъ только и счастье... да, увы, не для всѣхъ...

— Вѣрно, батюшка-графъ! — говорилъ Кабановъ, выпивая предлагаю-
мую чарку: — мы что? рабы... Но вамъ ли воздыхать, не жить въ сла-
дости-холѣ, въ собственныхъ, распрекрасныхъ вотчинахъ? Мѣста въ нихъ
сухія и веселыя, поля скатистыя, хлѣбородныя, воды ключевыя, лѣсовъ
и рощъ тьма, крестьяне всѣ хлѣбопашцы, не бобыли, благодарятъ вашей
милости. Вы же, сударь, что-то какъ-бы скучны, а слыхомъ-слыхатъ,
иногда даже сумнительны.

— Сумнительствъ и подозрѣніевъ, братецъ, на вѣку не обраться! —
отвѣчалъ графъ: — вотъ ты прошлую осень писалъ за море, хвалилъ
всходы и каковъ былъ ростъ всякаго злака; а чтò вышло? Сказано: не
пó рости, а пó зерни.

— Вѣрно говорить изволите,—отвѣчалъ, вздыхая, Терентьичъ.

— Вотъ хоть бы и о прочихъ дѣлахъ,— продолжалъ графъ: — много
у меня всякаго разъѣзду и ко мнѣ приѣзду: а вѣришь ли, ничего, какъ
прежде, не знаю. Ыылъ Филя въ силѣ, всѣ въ други къ нему валили...
а теперь...

5*

68

Княжна тараканова.

Графъ смолкалъ и задумывался.

„Ишь-ты, — мыслилъ, глядя на него, Кабановъ: — при этакой силѣ и богатствѣ — обходить“.

— Да, братецъ, — говорилъ Орловъ: — тяжкія пришли времена, разомъ попалъ промежъ двухъ жернововъ; служба кончена, болѣе въ ней не нуждаются, а дома... скука...

— Золото, графъ, огнемъ искушается, — отвѣчалъ Терентьичъ: — человѣкъ напастями. И не вспыхнуть дровамъ безъ подтопки... а я вамъ подтопочку могу подыскать...

— Какую?

— Женитесь, ваше сіятельство.

— Ну, это ты, Кабановъ, ври другимъ, а не мнѣ! — отвѣчалъ Чесменскій, вспоминая недавній совѣтъ о томъ же предметѣ Концова.

XXV.

Судьба Таракановой, между тѣмъ, не улучшилась. Московскія празднесства въ честь мира съ Турціей заставили о ней на нѣкоторое время позабыть. Послѣ ихъ окончанія, ей предложили новыя обвинительныя статьи и новые вопросные пункты. Былъ призванъ и напущенъ на нее самъ Шешковскій. Допросы усилились. Добиваемая болѣзнью и нравственными мухами, въ тяжелой, непривычной обстановкѣ и въ присутствіи безсмѣнныхъ часовъ, она съ каждымъ днемъ чахла и таяла. Были часы, когда ждали ея немедленной кончины.

Послѣ одного изъ такихъ дней, арестантка схватила перд и набросала письмо императрицѣ.

„Исторгаясь изъ объятій смерти, — писала она: — молю у вашихъ ногъ. Спрашиваютъ, кто я? Но развѣ фактъ рожденія можетъ для кого-либо считаться преступленіемъ? Днемъ и ночью въ моей комнатѣ мужчины. Мои страденія таковы, что вся природа во мнѣ содрогается. Отказавъ въ вашемъ милосердіи, вы откажете не мнѣ одной...

Императрица досадовала, что еще не могла оставить Москвы и лично видѣть плѣнницу, которая вызывала къ себѣ то сильный ея гнѣвъ, то искреннее, невольное, тайное сожалѣніе.

Въ августѣ фельдмаршалъ Голицынъ опять посѣтилъ плѣнницу.

— Вы выдавали себя персіанкой, потомъ родомъ изъ Аравіи, черкесьменкой, наконецъ, нашемъ княжной, — сказалъ онъ ей: — увѣряли, что знаете восточные языки; мы давали ваши письмена прочесть свѣдущимъ людямъ, — они въ нихъ ничего не поняли. Неужели, простите, и это обманъ?

Княжна тараканова.

69

— Какъ это все глупо! — съ презрительной усмѣшкой и сильно закашливаясь, отвѣтила Тараканова: — развѣ персы или арабы учатъ своихъ женщинъ грамотѣ? Я въ дѣтствѣ кое-чему выучилась тамъ сама. И почему должно вѣрить не мнѣ, а вашимъ чтецамъ?

Голицыну стало жаль долѣ, по пунктамъ, составленнымъ Ушаковымъ, разспрашивать эту бѣдную, еле-дышавшую женщину.

— Послушайте, — сказалъ онъ, смигивая слезы и какъ-бы вспомнивъ нѣчто, болѣе важное и настоящее: — не до споровъ теперь... ваши силы падаютъ... Мнѣ не разрѣшено, — но я велю васъ перевести въ другое, болѣе просторное помѣщеніе, давать вамъ пищу съ комендант-ской кухни... Не желаете ли духовника, чтобы... понимаете... всѣ мы во власти Божьей... чтобы приготовиться...

— Къ смерти, не правда ли? — перебила, качнувъ головой, плѣнница.

— Да — отвѣтилъ Голицынъ.

— Пришлите... вижу сама, пора...

— Кого желаете? — спросилъ, нагнувшись къ ней, князь: — католика, протестанта или нашей грекороссійской вѣры?

— Я русская, — проговорила арестантка: — пришлите русскаго, православнаго.

„Итакъ, кончено! — мыслила она въ слѣдующую, какъ и прежнія, безсонную ночь: — мракъ безъ разсвѣта, ужасъ безъ конца. Смерть... вотъ она, близится, скоро... быть можетъ завтра... а они не утомились, допрашиваютъ...

Плѣнница привстала, облокотилась объ изголовье кровати.

„Но кто-же я наконецъ?" — спросила она себя, устремляя глаза на образъ Спаса: „ужели трудно дать себѣ отчетъ даже въ эти, послѣднія, быть можетъ, минуты? Ужели, если я не та, за какую себя считала, я не сознаюсь въ томъ? изъ-за чего? изъ чувства ли омерзѣнія къ нимъ, или изъ-за непомѣрнаго гнѣва и мести опозоренной ими, раздавленной женщины?"

И она старалась усиленно припомнить свое прошлое, допытываясь въ немъ мельчайшихъ подробностей.

Ей представилась ея недавняя, веселая, роскошная жизнь, рядъ успѣховъ, выѣзды, пріемы, вечера. Придворные, дипломаты, графы, владѣятельные князья, — сколько было поклонниковъ! — мыслила она: — изъ-за чего-нибудь они ухаживали-же за мною, предлагали мнѣ свое сердце и достояніе, искали моей руки... За красоту, за умѣнье нравиться, за умѣ? Но есть много красивыхъ и умныхъ, болѣе меня ловкихъ женщинъ; почему же князь Лимбургскій не безумствовалъ съ ними, не отдавалъ имъ, какъ мнѣ, своихъ земель и зámковъ, не водворялъ ихъ въ подаренныхъ владѣніяхъ? Почему именно ко мнѣ льнули всѣ эти Радзивиллы и По-

70

Княжна тараҡанова.

тоққие, почему искалъ со мною встрѣчи могучій фаворитъ бывшаго рус-
скаго двора, Шуваловъ? Изъ-за чего меня окружали высокимъ, почти
благоговѣйнымъ почтеніемъ, жадно разспрашивали о прошломъ? Да, я
отмѣчена Промысломъ, избрана къ чему-то особому, мнѣ самой непонят-
ному"...

„Дѣтство! — въ немъ одномъ разгадка! " — шептала плѣнница, хватаясь за отдаленнѣйшія, первыя свои воспоминанія: — „въ немъ одномъ доказательства! "

Но это дѣтство было смутно и непонятно ей самой. Ей припомина-
лась глухая деревушка, гдѣ-то на югѣ, въ пустынѣ, большія, тѣнистыя
деревья надъ невысокимъ жильемъ, огородъ, за нимъ — зеленыя, безбреж-
ныя поля. Добрая, ласковая старуха ее кормила, одѣвала. Далѣе —
переѣздъ, на мягко-колыхавшейся, набитой душистымъ сѣномъ, подводѣ,
жолгій веселый путь черезъ новыя, неоглядныя поля, рѣки, горы и
лѣса.

„Да кто же я, кто? " — въ отчаяніи вскрикивала арестантка, рыдая и
колотя себя въ обезумѣвшую, отупѣлую голову: — „имъ нужны доказа-
тельства!.. Но гдѣ они? и что я могу прибавить къ сказанному? Какъ
могу отдѣлить правду отъ навѣяннаго жизнью вымысла? Можетъ ли, на-
конецъ, заброшенное, слабое, безпомощное дитя знать о томъ, что отъ
него современемъ грозно потребуютъ отвѣта даже о самомъ его рождě-
ніи? Судъ надо мною насильный, неправый. И не мнѣ помогать въ
разубѣжденіи моихъ притѣснителей. Пусть позорять, путаютъ, ловятъ,
добиваютъ меня. Не я виновна въ моемъ имени, въ моемъ рожденіи...
Я — единственный, живой свидѣтель своего прошлаго; другихъ свидѣте-
лей у нихъ нѣтъ. Что-же они злобствуютъ? У Господа немало чудесъ.
Ужели онъ, въ возмездіе слабой, угнетаемой, не явить чуда, не распах-
нетъ двери этого гроба-мѣшка, этой каменной, злодѣйской тюрьмы?.. "

XXVI.

Миновали теплые осенніе дни. Насталъ дождливый, суровый ноябрь.
Отецъ Петръ Андреевъ, старшій священникъ казанскаго собора, былъ
образованный, начитанный и еще нестарый человѣкъ. Онъ осенью
1775 года ожидалъ изъ Чернигова дочь брата, свою крестницу, Варю.
Варя выѣхала въ Петербургъ съ другою, ей знакомою дѣвушкой, имѣв-
шей надежду лично подать просьбу государынѣ по какому-то важному
дѣлу.

Домишко отца Петра, съ антресолями и съ крыльцомъ на улицу,
стоялъ въ мѣщанской слободкѣ, сзади казанскаго собора и бокомъ ко
двору гетмана Разумовскаго. Дубы и липы обширнаго гетманскаго сада

Княжна тараҡанова.

71

укрывали его черепичную крышку, простирая густыя, теперь безлистыя вѣтви и надъ крошечнымъ поповскимъ дворомъ.

Овдовѣвъ нѣсколько лѣтъ назадъ, бездѣтный отецъ Петръ жилъ настоящимъ отшельникомъ. Его ворота были постоянно на запорѣ. Огромный цѣпной песъ, Полканъ, на малѣйшую тревогу за калиткой, поднималъ нескончаемый, громкій лай. Рѣдкіе посѣтители, внѣ церковныхъ требъ, имѣвшіе дѣло къ священнику, входили къ нему съ уличнаго крыльца, бывшаго также все время назаперти.

Письмо племянницы обрадовало отца Петра. Въ немъ онъ прочиталъ и нѣчто необычное. Варя писала, что сосѣдняя съ ихъ хуторомъ барышня, незадолго передъ тѣмъ, получила изъ-за границы, отъ неизвѣстнаго лица, при письмѣ на ея имя, пачку исписанныхъ листковъ, найденную гдѣ-то въ выброшенной моремъ, засмоленной бутыли. — „Милый крестный и дорогой дядюшка, простите глупому уму, — писала дядѣ Варя:— прочли мы съ этою барышней тѣ бумаги и рѣшили ёхать и ёдемъ; а къ кому было, какъ не къ вамъ, направить сироту? Годъ назадъ она схоронила родителя, а въ присланныхъ листкахъ описано про персону такой важности, что и сказать о томъ—надо подумать. Сперва барышня полагала отправить ту присылку въ Москву, прямо ея величеству, да порѣшили мы съ-проста иначе; вы, крестный, дяденька, знаете про всякія дѣла, всюду вхожи и вездѣ вамъ вниманіе и почетъ; какъ присовѣтуете, тому и быть. А имя барышни Ирина Львовна, а прозвищемъ дочка бригадира Ракитина“.

„Вѣтрогонки, вертухи! — заботливо качая головой, мыслилъ священникъ, по прочтеніи письма: — экъ, сороки, обладили какое дѣло... затѣли изъ Чернигова въ Питеръ, со мною совѣтоваться... нашли съ кѣмъ“!..

Каждый вечеръ, въ сумерки, отецъ Петръ, не зажигая свѣчи, любилъ за-просто, въ домашнемъ подрясникѣ, прохаживаться по гладкому, холщевому половику, простлАНному вдоль комнатъ, отъ передней въ пріемную, до спальни, и обратно. Онъ въ это время подходилъ къ горшкамъ граній и другихъ цвѣтовъ, стоявшихъ по окнамъ, ощипывалъ на нихъ сухіе листья и сорную травку, перекладывалъ книги на столахъ, посматривалъ на клѣтку со спящимъ скворцомъ, на кіотъ съ образами и на теплившуюся лампадку, и все думалъ-думалъ: когда, наконецъ, ожидятся его горницы? когда явятся вертуньи?

Гостьи подъѣхали.

Домъ священника ожилъ и посвѣтлѣлъ. Веселая и разбитная крестница Варюша засѣпала дядю вѣстями о родинѣ, о знакомыхъ и о пудевыхъ приключеніяхъ. Слушая ее, отецъ Петръ думалъ: „Давно ли ее привозили сюда, невзрачною, курносою, молчаливою и дикой дѣвочкой? А теперь,— какъ она жива, мила и умна! Да и ея спутница... вотъ ужъ

72

Княжна тараканова.

писаная красавица! что-за густыя, черныя косы, что за глаза! И въ другомъ родѣ, чѣмъ Варя, — задумчива, сдержанна, строга и горда!

Послѣ первыхъ, радостныхъ разспросовъ и возгласовъ, дядя ушелъ на очередь ко всенощной, а гостьи наскоро устроились на вышке, собрали узелки, сходили съ кухаркой въ баню и, возвратясь, расположились у растопленнаго камелька. Отецъ Петръ засталъ ихъ красными, въ видѣ вареныхъ раковъ, съ повязанными головами и за чаемъ. Разговорились и просидѣли далеко за полночь.

— А гдѣ же, государыни мои, привезенное вами? — спросилъ, отходя ко сну, отецъ Петръ: — дѣло любопытное и для меня... въ чемъ суть?

Дѣвушки порылись въ укладкахъ и узелкахъ, достали и подали ему свертокъ, съ надписью: „Дневникъ лейтенанта Концова“.

XXVII.

Отецъ. Петръ спустился въ спальню, задернулъ оконныя занавѣски, поставилъ свѣчу у изголовья, прилегъ, не раздѣваясь, на постель, развернулъ смятую тетрадь синей, заграничной, почтовой бумаги, съ золотымъ обрѣзомъ, и началъ читать.

Онъ не спалъ до утра.

Исторія княжны Таракановой, принцессы Владимірской, извѣстная отцу Петру по немногимъ, сбивчивымъ слухамъ, раскрылась передъ нимъ съ неожиданными подробностями.

„Такъ вотъ что это, вотъ о комъ здѣсь рѣчь!“ думалъ онъ, съ первыхъ строкъ, о загадочной княжнѣ, то отрываясь отъ чтенія и лежа, съ закрытыми глазами, то опять принимаясь за рукопись: „и гдѣ теперь эта бѣдная, такъ коварно похищенная женщина?“ — спрашивалъ онъ себя, дойдя до ливорнской исторіи: — „гдѣ она влачитъ дни? и спасся ли, живъ ли самъ писавшій эти строки?“

Сгорѣла одна свѣча, догорала и другая. Отецъ Петръ дочиталъ тетрадь, погасилъ щипцами мигавшій огарокъ, прошелъ въ другія комнаты и сталъ бродить изъ угла въ уголъ по половику. Начиналъ чуть брежить разсвѣтъ. — „Ахъ, событія! ахъ, горестное сплетеніе дѣлъ! — шепталъ священникъ: — страдалица! помоги ей Господь!“ — Проснулся въ клѣткѣ скворецъ и, видя столь необычное хожденіе хозяина, странно, пугливо чокнулъ. — „Еще всѣхъ разбудишь!“ рѣшилъ отецъ Петръ. Онъ на цыпочкахъ возвратился въ спальню, прилегъ и снова началъ обсуждать прочтенное. Его мысли перенеслись въ прошлое царствованіе, въ море тайныхъ и явныхъ, ему, какъ и другимъ, извѣстныхъ событий. Священникъ заснулъ. Его разбудилъ благовѣстъ къ заутрени. Сквозь занавѣски свѣтило блѣдное, туманное утро. Отецъ Петръ заперъ въ

Княжна тараҡанова.

73

столъ рукопись, пошелъ въ церковь, отправилъ службу и возвратился чернымъ ходомъ, черезъ кухню. Завидя крестницу, съ уютогомъ, у лѣсенки на вышку, онъ ее остановилъ знакомъ.

— А скажи, Варя — произнесъ онъ вполголоса: — этотъ-то писавшій дневникъ? Концовъ, что ли... видно, ей женихъ?..

Варя послюнила палецъ, тронула имъ объ уютгъ, — тотъ зашипѣлъ.

— Сватался, — отвѣтила она, помахивая уютогомъ.

— Ну, и что же?

— Ирина Львовна ничего... отецъ отказалъ.

— Стало, разошлось дѣло?

— Вѣстимо.

— А теперь?

— Что на это сказать? сирота она, и рада бы, можетъ... на своей, вѣдь, теперь волѣ... да гдѣ онъ?

— Корабль видно потонулъ? — произнесъ отецъ Петръ.

— Гдѣ про то дознаться въ нашей глуши! Вамъ бы, дяденька, прозвѣдать у моряковъ; не одни люди, погибли и графскія богатства... Гдѣ нибудь, да есть же слѣдъ...

— Кто твоей товаркѣ выслалъ эти листки?

— Богъ его вѣдаетъ. Съ почты привезли повѣстку, Ариша и получила. На посылкѣ была надпись — Ракитиной, тамъ-то, а въ запискѣ на французскомъ языке сказано, что рукопись найдена рыбаками въ бутыли, гдѣ-то на морскомъ берегу. Въ Ракитиномъ Ирина ныньче одна изъ всей родни осталась, какъ перстъ, ей и доставили посылку...

Священникъ, не подавая о томъ вида ни крестницѣ, ни гостьѣ, пустился въ усердныя развѣдки. Его старанія были неуспѣшны.

Въ морской коллегіи оказалась только справка, что фрегатъ „Сѣверный Орел“, на которомъ везли изъ Италіи больныхъ и отсталыхъ флотской команды и собственные вещи графа Орлова, дѣйствительно былъ унесенъ бурей въ атлантическій океанъ, что его видѣли нѣкоторое время за Гибралтаромъ, у африканскихъ береговъ, невдали отъ Танжера, и что, очевидно, онъ разбился и утонулъ гдѣ-либо у азорскихъ или Канарскихъ острововъ. О судьбѣ же лейтенанта Концова и даже о томъ, ѳхалъ ли онъ именно на этомъ кораблѣ и спассся ли при этомъ онъ или кто другой, не могло быть и справки, такъ какъ, повидимому, весь экипажъ утонулъ. Бывшій же начальникъ эскадры Орловъ и ея ближайшій командиръ Грейгъ въ то время находились въ Москвѣ, а еще спрашивать было некого. Въ иностранныхъ газетахъ проскольнула только кѣмъ-то пущенная вѣсть, будто какіе-то моряки видѣли въ океанѣ разбитый корабль, безъ команды, несшійся далѣе на западъ къ Мадерѣ и Азорскимъ островамъ. Подойти къ нему и его осмотрѣть не допустилъ сильный штормъ.

74

Княжна тараҡанова.

„Жаль барынку“, мыслилъ священникъ, глядя на Ракитину: „экал умница, да степенная! богата, молода... Вотъ бы парочка тому-то, претерпѣвшему, спаси его Господь!.. Нѣтъ, видно и онъ погибъ съ другими, былъ бы живъ, отозвался бы на родину, товарищамъ по службѣ или роднымъ...“

Онъ улучилъ однажды свободный часъ и разговорился съ Ириной.

— Скажите, барышня,— произнесъ священникъ:—я слышалъ отъ племянницы о вашей печали; васъ очевидно съ разсчетомъ развели враги, подставили вамъ другого жениха. Какъ это случилось? почему пренебрегли Концовымъ?

— Сама не понимаю,— отвѣтила Ирина:—мой покойный отецъ былъ расположенъ къ Павлу Евстафьичу, ласкалъ его, принималъ, какъ добраго сосѣда, почти какъ родного. А ужъ я-то его любила, мыслью о немъ только и жила.

— И что-же? какъ разошлось?

— Не спрашивайте,— произнесла Ирина, склонивъ голову на руки:— это такое горе, такое... Мы видались, переписывались, были встрѣчи... я ему клялась искренно, мы только ждали минуты все сказать, открыть отцу...

Ракитина смолкла.

—Ужасно вспомнить,— продолжала она: отецъ, надо полагать, получилъ какое-нибудь указаніе, Концова могли ему чѣмъ-нибудь опорочить, — могли на него наклеветать... Вдругъ,—это было вечеромъ,— вижу, за прягаютъ лошадей.—Куда? спрашиваю. Отецъ молчитъ; выносясь вещи, поклажу. У насъ гостилъ родственникъ изъ Петербурга; мы втроемъ сѣли въ карету.—Куда мы?— спрашиваю отца.—Да вотъ, недалеко, про катимся,— пошутилъ онъ. А шутка вышла такая, что мы безъ остановки, на почтовыхъ проѣхали въ другое имѣніе, за тысячу верстъ. Ни писать, ни иначе дать вѣсть Концову мнѣ долгое время не удавалось, за мной слѣдили. И уже, когда отецъ тяжело заболѣлъ въ томъ имѣніи, я отцу все высказала, молила его не губить меня, позволить извѣстить Концова. Онъ горько заплакалъ и сказалъ:—прости, Ариша, тебя и меня, вижу, жестоко обошли.—Да кто? кто?— спрашиваю:—ужли тотъ родной искалъ моей руки?—Не руки,— денегъ искалъ, да боялся, что Концовъ, оберегая насъ, помѣшаетъ ему. Онъ наскочилъ на его письмо къ тебе, наговозилъ на Концова и склонилъ меня, стараго, увезти тебя. Прости, Аринушка, прости; Богъ покаралъ и его, недобраго; взялъ онъ у меня въ займы, да въ Москвѣ проигрался въ карты и застрѣлился,— оставилъ письмо... вонъ оно, читай; надняхъ его переслали мнѣ.— Отецъ не долго потомъ жилъ. Я возвратилась въ Ракитовку; Концова уже не за стала тамъ; умерла и его бабка. Я писала въ Петербургъ, куда онъ выѣхалъ, писала и въ чужіе края, на флотѣ; —но тогда была война, письма къ нему, очевидно, не доходили. Потомъ его плѣнъ въ Турціи... потомъ... вотъ моя судьба.

Княжна тараҡанова.

75

— Молитесь, добрая моя, молитесь, — произнесъ священникъ: — горька ваша доля... Тутъ одно спасеніе и защита — Господь.

Прошло еще нѣ сколько дней. Ракитина безъ устали собирала справки, хлопотала, но все безуспѣшно.

— Что же, Ирина Львовна,— сказалъ однажды отецъ Петръ своей гостьѣ: — Здите вы, вижу, все напрасно — то въ одно, то въ другое мѣсто, справлятесь, тревожитесь... Государыня, слышно, будетъ еще не скоро. Написали бы къ начальству Павла Евстафьевича, въ Москву... не знаетъ ли чего хоть бы графъ Орловъ?

— Покорно благодарствую, батюшка! — отвѣтила, съ поклономъ, Ракитина: — помолитесь, не узнаемъ ли чего о томъ кораблѣ безъ команды? не прибило ли его куда-нибудь и не спасся ли на немъ хотя никто-нибудь, въ томъ числѣ и Концовъ... Вчера вотъ графъ Панинъ обещалъ развѣдать, черезъ иностранную коллегію, въ Испаніи и на Мадерѣ; Фонъ-Визинъ, писатель, тоже вызвался... не будетъ ли вѣсти, обожду еще, а то пора бы и домой, — да какъ йхать, безъ успѣха. Этотъ корабль, этотъ призракъ все у меня передъ глазами...

XXVIII.

Вечеромъ перваго декабря, 1775 года, была особенно ненастная и дождливая погода. Снѣгъ, выпавшій съ утра, растаялъ. Вездѣ стояли лужи. Экипажи и рѣдкіе пѣшеходы уныло шлепали по водѣ. Была буря. Она ревѣла надъ домомъ священника, стуча ставнями и раскачивая у забора огромныя деревья въ смежномъ, гетманскомъ саду. Нева вздулась. Всѣ ждали наводненія. Съ крѣпости изрѣдка раздавались глухіе, пушечные выстрѣлы.

Отецъ Петръ сидѣлъ сумрачный на вышкѣ у барышень. Разговоръ, подъ вой и ревѣ вѣтра, не клеился и часто смолкалъ. Варя гадала на картахъ; Ирина, съ строгимъ и недовольнымъ лицомъ, разсказывала, какія алчныя піявки всѣ эти секретари въ иностранной коллегіи. переводчики и даже писцы; несмотря на приказъ и личное внимание графа Панина, они все еще не снеслись, съ кѣмъ надо, въ Испаніи и на островахъ, составляли проекты бумагъ, переписывали ихъ, переводили и вновь переписывали, лишь бы тянуть.

— Да вы бы смазочку... чрезъ прислугу, или какъ, — сказалъ священникъ.

— Давали и прямо въ руки, — отвѣтила Варя за подругу.

Та съ укоризной на нее взглянула.

— Охъ, ужъ эти волостели-радѣтели! — произнесъ отецъ Петръ: — пора бы изъ Москвыъ обратно государынѣ; плохо безъ нея.

76

К НЯЖНА ТАРАКАНОВА.

Дождь наискось хлесталъ въ окна, какъ градъ. Измокшій и озяб-
шій сторожевой пёсъ забрался въ кануру, свернулся калачомъ и молчалъ,
какъ-бы сознавая, что, при такой бурѣ и пушечныхъ выстрѣлахъ,
всѣмъ, разумѣется, не до него.

Вдругъ, послѣ одного изъ выстрѣловъ съ крѣпости, пёсъ отрывисто
и особенно злобно залаялъ. Сквозь гулъ вѣтра, послышался стукъ въ
калитку. Дѣвушки вздрогнули.

— Аксинья спитъ,— сказалъ отецъ Петръ о кухарѣ:—кому-то вид-
но нужно... съ крыльца не дозвонились.

— Я, дяденька, отворю,— сказала Варя.

— Ну, ужъ, по твоей храбрости, лучше сиди.

Священникъ, спустясь со свѣчой въ сѣни, отперъ уличную дверь.
Вошелъ нѣ сколько смокшій на крыльцѣ, въ треуголѣ и при шпагѣ,
невысокій, толстый человекѣ, съ краснымъ лицомъ.

— Секретарь главнокомандующаго, Ушаковъ! — сказалъ онъ, встря-
хиваясь:—имѣю къ вашему высокопреподобію секретное дѣло.

Священникъ струхнулъ. Ему вспомнились бумаги, привезенные Ра-
китиной. Онъ заперъ дверь, пригласилъ незнакомца въ кабинетъ, за-
жегъ другую свѣчу и, указавъ гостю стулъ, сѣлъ, готовясь слушать.

— Проповѣди-съ Массильона? — произнесъ Ушаковъ, потирая око-
ченѣлныя руки и присматриваясь къ книгѣ знаменитыхъ „Sermons",
лежавшихъ у отца Петра на столѣ:—изволите хорошо знать по-фран-
цузски?

— Маракую, — отвѣтилъ священникъ, мысля: „чтo ему въ самомъ
дѣлѣ до меня и въ такой поздній часъ?“

— Вѣроятно, батюшка, изволите знать и по-нѣмецки? — спросилъ
Ушаковъ: — а естати, можетъ быть, и по-итальянски?

— По-нѣмецки тоже обучался; итальянскій же близокъ къ латин-
скому.

— Слѣдовательно, — продолжалъ гость: — хоть нѣ сколько и говорите
на этихъ языкахъ?

„Вотъ явился прецёторъ, экзаменовать!“ подумалъ священникъ.

— Могу-съ,— отвѣтилъ онъ.

— Странны, не правда ли, отецъ Петръ, такие вопросы, особенно
ночью? — произнесъ гость: — вѣдь согласитесь, странны?

— Да, таки-поздненько, — отвѣтилъ, зѣвнувъ и смотря на него, свя-
щенникъ.

Ушаковъ переложилъ ногу на ногу, вскинулъ глаза на стѣну, уви-
дѣлъ въ рамкѣ за стекломъ портретъ опальнаго архіереля, Арсенія Ма-
цѣевича, и подумалъ: „Вотъ что! сочувственникъ этому вралю... надо
быть настойчивѣе, рѣзче!“

— Ну, не буду длить, вотъ что-съ, — объявилъ онъ: — его сіятельству,

Княжна тараҡанова.

77

господину главнокомандующему, благоугодно, чтобъ ваше высокопреподобіе, взявъ нужныя святости, тотчасъ и безъ всякаго отлагательства, потрудились отправиться со мной въ одно мѣсто... Тамъ иностранка-съ... грекороссійской вѣры...

— Въ чемъ же дѣло?

— Нужно совершеніе двухъ таинствъ.

— Какихъ именно?

— А вамъ, извините, зачѣмъ знать? развѣ нужно заранѣе? — возрастилъ Ушаковъ: — тутъ не должно быть колебаній, повелѣніе свыше.

— Необходимо приготовиться, — сказалъ священникъ: — чтò именно ранѣе?

— Сперва крещеніе, потомъ исповѣдь, съ причастіемъ, — отвѣтилъ Ушаковъ.

— И теперь же, ночью?

— Такъ точно-съ, карета готова.

— Позволите взять причетника?

— Велѣно, слышите ли, безъ свидѣителей.

— Куда же это, смѣю спросить?

— Отвѣтить не могу. Изволите увидѣть послѣ, а теперь одно—безпродлительно и въ полномъ секретѣ! — заключилъ Ушаковъ, кланяясь какъ-то кверху, хотя, въ знакъ просьбы, обѣими руками прижимая къ груди обрызганный дождемъ треуголъ.

— Могу объявить домашнимъ, успокоить ихъ?

Ушаковъ, зажмурясь, отрицательно замахалъ головой.

Священникъ взялъ крестъ и книгі, крикнулъ на вышку: — „Варенька, запри дверь“! — и, когда племянница спустилась въ сѣни, карета, гремя, уже катилась по улицѣ. Подъѣхавъ къ церковной оградѣ, отецъ Петръ разбудилъ привратника, вошелъ въ церковь и взялъ дароносицу.

XXIX.

Путники остановились у дома главнокомандующаго Голицына. Князю доложили о прибытіи священника. Тотъ его пригласилъ въ спальню, гдѣ уже былъ въ халатѣ.

— Извините, батюшка, — сказалъ, наскоро одѣваясь, главнокомандующій: — дѣло важное, воля высшаго начальства... Я сперва долженъ взять съ васъ клятвенное обѣщаніе, что вы вѣчно будете молчать о слышанномъ и видѣнномъ въ предстоящемъ дѣлѣ. Клянетесь ли?

— Какъ приносящій безкровную жертву, — отвѣчалъ отецъ Петръ: — я буду въренѣ монархинѣ и безъ клятвенныхъ словъ.

78

К НЯЖНА ТАРАКАНОВА.

Голицынъ было-замялся, но не настаивалъ: Онъ сообщилъ священ-
нику свѣдѣнія, добытыя о плѣнницѣ.

— Знали-ль вы о ней что-нибудь прежде? — спросилъ князь.

— Кое-что дошло по мольѣ...

— Извѣстно ли вамъ, что она теперь въ Петербургѣ?

— Впервые слышу.

Голицынъ сообщилъ о тревогѣ государыни, объ иностранныхъ вра-
ждебныхъ партіяхъ, о поддѣльныхъ завѣщаніяхъ.

— Докторъ болѣе не ручается за ея жизнь,—прибавилъ фельдмар-
шалъ:—не только дни, часы ея сочтены.

Отецъ Петръ перекрестился.

— Она желаетъ приготовиться,— продолжалъ князь, подбирая слова:—
не мнѣ васъ учить. Вы, какъ добрый пастырь, доведете ее, вѣроятно,
до полнаго раскаянія и сознанія, кто она, и если обманно звалась при-
нятымъ именемъ, то узнаете, кто ее тому научилъ... исполните ли?

Священникъ медлилъ отвѣтомъ.

— Даете ли слово помочь правосудію?

— Долгъ пастыря и свои обязанности знаю,— покашливая, сухо отвѣ-
тилъ отецъ Петръ.

— Можете йхать,— сказалъ кланяясь князь:— васъ проводятъ, куда
нужно; а меня простите за тревогу въ такое время.

Карета, съ священникомъ и Ушаковымъ, направилась къ крѣпости.
У дома оберъ-коменданта они примѣтили другой экипажъ. Духовника
ввели въ особую комнату. Тамъ его встрѣтилъ генералъ-прокуроръ князь
Вяземскій. Рядомъ стояли рослый, бравый и румянолицый оберъ-комендантъ
крѣпости Чернышевъ, и разряженная, еще моложавая жена послѣдняго.

— Готово ли все? — спросилъ Вяземскій, оглядываясь.

— Готово, — отвѣтила, несмѣло присѣдая, въ шуршавшихъ фиж-
менахъ, оберъ-комендантша.

— Милости просимъ,— обратился князь Вяземскій къ священнику.

Всѣ вошли въ сœсѣднюю комнату. Тамъ уже горѣли въ высокихъ
поставцахъ свѣчи; между ними стояла купель, и какая-то, въ мѣщан-
ской шубейкѣ, женщина держала что-то завернутое въ бѣлое.

— Приступайте батюшка,— сказалъ Вяземскій, указывая на купель
и на то, что держала женщина.

Отецъ Петръ надѣлъ ризу, взялъ поданное Чернышевымъ кадило,
раскрылъ книгу и началъ крещеніе. Воспріемниками были разряжен-
ная, метавшая жеманные взгляды, оберъ-комендантша и самъ генералъ-
прокуроръ. Имя новорожденному дали Александръ. Обрядъ былъ кон-
ченъ. Оберъ-комендантша все металась, съ ребенкомъ въ рукахъ, гла-
зами и плечами усиливаясь обратить вниманіе князя на себя и на свое
шуршавшее платѣ.

Княжна тараҡанова.

79

— Чье дитя? — спросилъ вполголоса священникъ, почтительно склоная крестъ къ подошедшему восприемному отцу.

Вяземскій, недоумѣвая, взглянулъ на него.

— Какъ записать въ книгу? — спросилъ отецъ Петръ: — кто родители?

— Да развѣ это непремѣнно нужно? — недовольно спросилъ генералъ-прокуроръ.

— Какъ повелите... По долгу обряда... мало-ли что въ будущемъ... мы должны.

— Запишите, — сказалъ князь Вяземскій: Александръ Алексѣевъ сынъ, Чесменскій.

Священникъ молча, вздрагивавшей рукой, занесъ это имя въ книгу крещаемыхъ.

— А теперь другая треба... вотъ вашъ вожатый! — сказалъ со вздохомъ князь Вяземскій, указывая духовнику на вытянувшагося во фронтъ оберъ-коменданта: — надѣюсь, все исполнится, какъ повелѣно.

Съ этими словами онъ вышелъ и уѣхалъ.

Отецъ Петръ, съ дароносицей у груди, пошелъ за Чернышевымъ. Его сердце сильно забилось, когда они, черезъ внутренній мостикъ, вступили въ особый, со всѣхъ сторонъ огражденный дворъ. Онъ понялъ, что это былъ роковой Алексѣевскій равелинъ...

Чернышевъ и его спутникъ взошли на невысокое крыльцо и длиннымъ, полуосвѣщеннымъ корридоромъ приблизились къ небольшой двери. „Она здѣсь“ — шепнуло сердце священнику. За дверью оказалась невысокая опрятная комната. Часовыхъ уже тамъ не было. Свѣча у кровати, слабо озаряла, изъ-за особой тафтяной заставки, остальную часть комнаты. Воздухъ былъ спертый, съ легкою примѣсьо запаха лѣкарствъ и какъ-бы ладона. Священникъ оглядѣлся и молча ступилъ за ширму.

Больная неподвижно лежала на кровати, но была въ памяти.

Она, медленно вглядываясь въ вошедшаго, узнала, по его одеждѣ, священника и, тихо вздохнувъ, протянула ему руку.

— Очень, очень рада, святой отецъ! — проговорила она по-французски: — понимаете меня? можетъ быть вамъ доступнѣе нѣмецкій языкъ?

— Oui, oui, comme il vous plait! — неумѣло выговаривая, отвѣтилъ отецъ Петръ, вздрогнувъ отъ этого грудного, разбитаго голоса.

— Я готова, спрашивайте, — проговорила арестантка: — помолитесь за меня...

XXX.

Священникъ бережно положилъ на столъ дароносицу, присѣлъ на стулъ у кровати, оправилъ густую гриву своихъ волосъ и, разглядѣвъ образокъ у изголовья больной, тихо нагнулся къ ней.

80

Княжна тараҡанова.

— Ваше имя? — спросил онъ.

— Princesse Elisabeth...

— Заклинаю васъ, говорите правду,— продолжал отецъ Петръ, подбирая французскія слова: — кто ваши родители и гдѣ вы родились?

— Клянусь всѣмъ, святымъ Богомъ клянусь, не знаю! — отвѣтила, глухо кашляя, плѣнница: — чтоб передавала другимъ, въ томъ была сама убѣждена.

На новые вопросы, чуть слышно, упавшимъ голосомъ, она еще кое-что добавила о своемъ дѣствѣ, коснулась юга Россіи, деревушки, гдѣ жила, Сибири, бѣтства въ Персію и пребыванія въ Европѣ.

— Вы христіанка? — спросилъ священникъ.

— Я крещена по грекороссійскому обряду и потому считаю себя православною, хотя донынѣ, вслѣдствіе многихъ причинъ, была лишена счастья исповѣди и святого причастія... Я много грѣшила; искавши выхода изъ своего тяжелаго положенія, сближалась съ людьми, которые меня только обманывали... О, какъ я вамъ благодарна за посѣщеніе!

— У васъ найдены списки съ духовныхъ завѣщаній... отъ кого вы ихъ получили и кѣмъ, откройте мнѣ и Господу силъ, составленъ вашъ манифестъ къ русской эскадрѣ?

— Все это, уже готовое, мнѣ прислано отъ неизвѣстнаго лица,— проговорила больная: — тайные друзья меня жалѣли... старались возвратить мои утерянныя права.

„Что-же это?“ — раздумывалъ, слушая ее, изумленный духовникъ:
— „все тотъ же обманъ или правда? и если обманъ, то въ такое мгновеніе!“

— Вы на краю могилы, — произнесъ онъ дрогнувшимъ голосомъ: — тѣлѣнъ и вѣчность... покайтесь... между нами одинъ свидѣтель — Господь.

Исповѣдница боролась съ собой. Ея грудь тяжело дышала. Рука судорожно стискивала у рта платокъ.

— Въ ожиданіи божьяго праведнаго суда и близкой кончины, — сказала она, обратя угасавшій взглядъ на стѣну къ образку: — увѣряю и клянусь, все, чтоб я сообщила вамъ и другимъ — истина... Болѣе не знаю ничего...

— Но вѣдь это невозможно,— возразилъ съ чувствомъ отецъ Петръ:
— то, чтоб вы передаете, такъ мало вѣроятно.

Больная, какъ-бы отъ невыносимаго страданія, закрыла глаза. Слезы покатились по ея блѣднымъ, страшно-исхудалымъ щекамъ.

— Кто были ваши соучастники? — спросилъ, помедливъ, священникъ.

— О, никакихъ! пощадите... и если я, слабая, гонимая, безъ средствъ...

Княжна не договорила. Снова страшно закашлявшись, она вдругъ приподнялась, ухватилась за грудь, за кровать и въ безпамятствѣ упала. Обморокъ длился нѣсколько минутъ. Отецъ Петръ, думая, что она умиряется, набожно шепталъ молитву.

Княжна тараҡанова.

81

Больная очнулась.

Успокойтесь, придите въ себя,— сказалъ священникъ, видя, что ей лучше.

— Не могу болѣе, оставьте, уйдите! — проговорила больная: — въ другой разъ... дайте отдохнуть...

— Вашего сына сейчасъ окрестили,— объявилъ, желая ее ободрить, священникъ: — поздравляю. Господь милосердъ, еще будете жить... для него...

Чуть замѣтная улыбка скользнула по сжатымъ, запекшимся губамъ арестанты. Глаза смутно глядѣли въ сторону, вверхъ, куда-то мимо этой комнаты, крѣпости, мимо всего окружающего, далеко...

Отецъ Петръ осѣнилъ больную крестомъ, еще постоялъ надъ нею, взялъ дароносицу и, отложивъ таинство причастія, вышелъ.

— Ну, что? — спросилъ его въ корридорѣ оберъ-комендантъ: — исполнѣдали, пріобщили?

Священникъ, склонивъ голову, молча поклонился оберъ-коменданту, сѣлъ въ карету и уѣхалъ изъ равелина.

Утромъ второго декабря, его опять пригласили со святыми дарами къ крѣпости. Арестанткѣ стало хуже.

— Одумайтесь, дочь моя, облегчите душу покаянніемъ,— увѣщевалъ священникъ: — заклинаю васъ Богомъ, будущею жизнью!

— Я грѣшна,— отвѣтила, уже не кашляя и какъ-то странно успокоясь, умирающая: — съ юныхъ дней я гнѣвила Бога и считаю себя ве- ликою, нераскаянною грѣшницей.

— Разрѣшаю твои прегрѣшенія, дочь моя,— произнесъ, искренно молясь и крестя ее, священникъ: — но твоє самозванство, вина передъ государыней, сообщники?

— Я русская великая княжна! я дочь покойной императрицы! — съ усиліемъ прошептала коснѣющими устами плѣнница.

Священникъ нагнулся къ ней, думая приступить къ причастію. Арестованная была неподвижна, какъ-бы бездыханна.

XXXI.

Отецъ Петръ въ сильномъ смущеніи возвратился домой.

„Да ужъ и впрямь самозванка ли она? " — мыслилъ онъ: „все можетъ утверждать человѣкъ, изъ личныхъ выгодъ; но умирающій... при по- слѣднемъ вздохѣ... и послѣ такихъ лишеній, почти пытки!.. Что если она неповинна, не обманщица? Помнить дѣтство, твердить одно... Вѣдь она здѣсь, и въ самомъ дѣлѣ, пока единственный свой свидѣтель. Ея ли вина, если ея доказательства шатки, даже ничтожны?“

Г. и. Данилевский. Т. II.

6

82

Княжна тараҡанова.

Священникъ вошел къ себѣ въ кабинетъ. Дѣвушекъ, какъ онъ уз-
налъ, не было дома, онъ растопилъ печь, заперъ дверь, вынулъ днев-
никъ Концова, снова посмотрѣлъ рукопись, вложилъ ее въ чистый листъ
бумаги, перевязалъ его шнуркомъ и запечаталъ, надписавъ на оболочкѣ:
„Вкрыть послѣ моей смерти“. Этотъ свертокъ онъ положилъ на дно
сундука, гдѣ хранились его другія сокровенные бумаги и рукописи, и,
едва замкнулъ сундукъ, въ дверь постучались.

— Кто тамъ?

— Свои.

Вошла племянница, за нею стояла Ракитина.

— Что это, дяденька, съ вами? — спросила, вглядываясь въ священ-
ника, Варя: — вы встревожены, другой день куда-то Ђздите... Гдѣ были?..

Ирина смотрѣла также вопросительно. „Ужъ не получены-ли какія
вѣсти для меня?“ — мыслила она.

— Дѣло постороннее, не по вашей части! и вы меня, Ирина Льво-
вна, великодушно простите, — обратился священникъ къ Ракитиной: —
времена смутныя... привезенную вами рукопись опасно держать въ до-
мѣ... вы собираетесь уѣхать, но и въ деревнѣ не безопасно... ужъ изви-
ните старику...

Ирина поблѣднѣла.

— Разные ходять слухи, не учинили бы розыска, — продолжалъ отецъ
Петръ: — пеняйте, сударыня, на меня, только я ваши листки...

— Гдѣ тетрадь? неужели сожгли? — вскрикнула Ракитина, взгляды-
вая на растопленную печь.

Отецъ Петръ молча поклонился.

Ирина всплеснула руками.

— Боже,—проговорила она, не сдержавъ хлынувшихъ слезъ:—было
послѣднее утѣшеніе, послѣдняя память и та погибла. Съ чѣмъ уѣду?

Варя съ укоромъ взглянула на дядю.

— Послѣ, дорогая барышня, современемъ все узнаете, теперь луч-
ше молчать, — сказалъ рѣшительно отецъ Петръ: — пути Божіи неиспо-
вѣдимы, врагъ же сѣтъ незнаемое... молитесь, памятуя Господа,— онъ
воздасть.

Священника не оставили въ покоѣ. Въ тотъ же день его снова при-
глазили къ главнокомандующему.

— Дознались-ли вы чего-либо отъ арестованной? — спросилъ Голи-
цынъ.

— Простите, ваше сіятельство,— отвѣтилъ отецъ Петръ: — тайна ис-
повѣди... не могу...

Голицынъ смѣшался. — „Какія порученія!“ — подумалъ онъ, краснѣя:

Княжна тараҡаңова.

83

— „и все эти совѣтники... Орлову не сидится; плететъ видно мутьянъ въ Москвѣ, а ты спрашивай“...

— Но, батюшка, на это воля свыше,— сказалъ Голицынъ.

— Не могу, ваше сіятельство, противъ совѣсти.

Голицынъ шевелилъ губами, не находя выхода изъ затрудненія.

— Да кто-же, наконецъ, она?—произнесъ онъ, стараясь придать се-
бѣ грозное, рѣшительное выраженіе:—вѣдь это, батюшка, государствен-
ное, глубокой важности дѣло... Согласитесь, я долженъ-же донести, взы-
щется... вѣдь отвѣтчикъ за спокойствіе и за все—я... я одинъ...

— Одно могу доложить вашему княжескому сіятельству,— прогово-
вилъ священникъ:— пока живъ, сдержу клятвенное слово, потребованное
вами.

Фельдмаршалъ насторожилъ уши.

— Никому не пророню узнаннаго на духу, — продолжалъ отецъ
Петръ: — вы сами взяли съ меня объѣтъ молчанія; но я могу сообщить
вамъ, князь, лишь мою собственную догадку. Много объ арестованной
выдумано, приплетено... А чтò, если...

— Говорите, говорите,— сказалъ фельдмаршалъ.

— Что, если арестованная неповинна ни въ чемъ!—произнесъ свя-
щенникъ:—вѣдь тогда, за что-же она все это терпитъ?

Если бы громъ, въ это мгновеніе, разразился надъ фельдмаршаломъ
онъ менѣе озадачилъ бы его.

— Вы хотите сказать, что она не имѣла сообщниковъ, не злоумыш-
ляла?—проговорилъ онъ:—да вѣдь если, сударь, такъ, то она и не са-
мозванка, понимаете-ли, а прирожденная, настоящая наша княжна...
Неужели возможно это, хотя на мигъ, допустить?

Отецъ Петръ, склонясь головой на рясу, молчалъ.

— Вы ошибаетесь! сонъ и бредъ!—вскричалъ фельдмаршалъ, хвата-
ясь за звонокъ:—лошадей!—сказалъ онъ вошедшему ординарцу:—самъ
попытаюсь, еще не утеряно время! погляжу.

XXXII.

„Охъ, и я грѣшникъ въ указаніяхъ о ней!“ — мыслилъ Голицынъ,
ѣдучи въ крѣпость:— „поддавался въ выводахъ другимъ, торопился безъ
толку, льстилъ догадкамъ и соображеніямъ другихъ!“

Нева поверхъ льда была еще затоплена остатками бывшаго нака-
нунѣ наводненія. Карета Голицына съ трудомъ пробиралась между не-
замерзшихъ лужъ.

Оберъ-коменданта онъ не засталъ дома. Тотъ съ ночи находился
въ равелинѣ. У крыльца вертѣлся, съ бумагами, Ушаковъ. Онъ подо-

6*

84

Княжна тараканова.

шелъ къ князю и началъ-было: —такъ какъ вашему сіятельству небезъ-
извѣстно, расходы на оную персону...

— Ведите меня къ арестанткѣ, — сказалъ князь дежурному по ка-
раулу, обернувъ спину къ Ушакову: — чѣмъ занимаются! что больная?
въ памяти еще?

— Кончается, — отвѣтилъ дежурный.

Голицынъ перекрестился. У входа въ равелинъ, его встрѣтилъ оберъ-
комендантъ Чернышевъ.

Князь не узналъ его. Бравый, молодцоватый фронтовикъ-служака,
Чернышевъ, несмущавшійся на своей должности ничѣмъ, былъ взвол-
нованъ и сильно блѣдень.

— Бѣдная,— прошепталъ фельдмаршалъ, идя съ Чернышевымъ: —
ужели умреть?.. былъ докторъ?

— Неотлучно при ней, съ вечера,— отвѣтилъ Чернышевъ: — недавно
началась агонія... бредитъ...

— О чемъ бредъ? говорите! — опять всполошился князь, склоняя го-
лову къ Чернышеву: — были вы у нея, слышали? бредъ о чемъ?

— Заходилъ нѣсколько разъ, — отвѣтилъ оберъ-комендантъ: твер-
дитъ непонятныя слова — слышатся между ними: Орловъ... принцесса...
mio caro, gran Dio...

— Ребенокъ? — спросилъ, смигивая слезы, князь.

— Живъ, ваше сіятельство, — на рукахъ кормилки... супруга... жена-съ
хорошую нашла.

— Заботьтесь, сударь, чтобъ все было, понимаете, чтобъ все! — вну-
шительно и строго проговорилъ фельдмаршалъ, подыскивая въ голосѣ
вѣскіе, начальническіе звуки: — по-христіански, слышите ли,...
И на случай, здѣсь же... въ тайности, понимаете ли, и безъ огласки...
вѣдь человѣкъ тоже, страдалица.

Князь еще хотѣлъ что-то сказать и всхлипнулъ. Горло ему схватили
слезы. Онъ качнулъ головой, оправился и, по возможности бодрясь,
твердо вышелъ на крыльцо. Здѣсь онъ взглянулъ на хмурое сѣрое не-
бо, заволоченное обрывками облаковъ.

Надъ равелиномъ, въ вихрѣ падавшаго снѣга, безпорядочно вились
галки. Полусорванные смолкшею, двухдневною бурей, желѣзные листы
уныло скрипѣли на веткой крышѣ. Фельдмаршалъ, кутаясь въ соболій
воротникъ, сѣлъ въ карету и крикнулъ: домой. — „Въ прежнія наводне-
нія, — разсуждалъ онъ: не разъ заливало казематы; теперь Господь по-
миловалъ ее, бѣдную“.

„Да, по всей видимости, — мысленно прибавилъ онъ себѣ: — не-
счастная — игралище чужихъ, темныхъ страстей. Самозванка ли, трудно
рѣшить. Такъ ея величеству и отпишу... ея смерть падетъ не на наши
головы“...

Княжна тараканова.

85

Карета быстро неслась по свѣжему, падавшему снѣгу, обгоняя обо-
зы съ дровами и сѣномъ, щегольскіе экипажи и одинокихъ пѣшеходовъ,
озабоченно шагавшихъ сквозь снѣжную завирүху.

Мелькали тѣ же дома и церкви, тѣ же мосты и вывѣски, къ кото-
рымъ старый князь, съ хлопотливою, дѣловою озабоченностью началь-
ника сѣверной резиденціи, приглядывался столько лѣтъ. Вотъ и домъ
полиціи, у Зеленаго моста, на Невскомъ, и собственная квартира фельд-
маршала. Тяжело было на его душѣ.

„А что, если она и впрять не самозванка?“ — вдругъ подумалъ
фельдмаршалъ, завидѣвъ у моста на Мойкѣ, мѣсто бывшаго Елизавети-
на зимняго дворца и далѣе, по Невскому, Аничковы палаты Разумов-
скаго.

Голицыну вспомнилось прошлое царствованіе, тогдашніе сильные лю-
ди, связи, его собственные молодые годы и все, чтò унеслось съ тѣми
невозвратными годами и людьми.

Вечеромъ четвертаго декабря, 1775 года, княжна Тараканова, dame d'Azow, Али Эметé и принцесса Владимірская — скончалась. Ея послѣднихъ минутъ не видѣлъ никто. Къ ней вошли, — она лежала тихо, будто заснула. Неприкрытые тусклые зрачки были устремлены къ образку Спаса.

На слѣдующій день сторожившіе ее, гарнизонные инвалиды Петро-
павловской крѣпости вырубили, при помощи ломовъ и кирокъ, на вну-
треннемъ, обсаженномъ липками, дворикѣ Алексѣевскаго равелина, глу-
бокую яму и, тайно отъ всѣхъ, зарыли въ ней тѣло умершей, закидавъ
ее мерзлою землей. Инвалидный вахтеръ Антипычѣ самъ отъ себя по-
садилъ надъ этой могилой березку... Прислугу арестанты, горничную
Мешѣде и шляхтича Чарномскаго, по довольномъ опросѣ и взятіи съ
нихъ клятвы о вѣчномъ молчаніи, отпустили въ чужіе края...

Отецъ Петръ провѣдалъ о кончинѣ арестанты по слезамъ и нѣ-
которымъ намекамъ кумы-оберъ-комендантши. Онъ сказалъ себѣ: „уз-
ницы тымъ, долгою нощію связаны, успокоилъ вы Господѣ!“ и безъ
огласки отслужилъ у себя въ церкви панихиду по усопшей, рабѣ Божі-
ей Елизаветѣ, причемъ, на проскомидіи, въ поминъ ея души, вынулъ
частичку изъ просфоры.

— По комъ это, крестный, вы служили панихиду? — спросила свя-
щенника Варя, увидѣвъ у него на столѣ эту просфору.

— Неизвѣстная тебя особа, многострадальная!

— Да кто она?

— Азъ рабѣ и сынь рабыни твоея, — отвѣтилъ загадочно отецъ

86

Княжна тараканова.

Петръ:—всѣ мы подъ властью божьей, мудрые и простые, рабы и цари... сокровенная притчей изящетъ и въ гданіи притчей поживетъ!..

Фельдмаршалъ Голицынъ долго обдумывалъ, какъ сообщить импера-
трицѣ о кончинѣ Таракановой. Онъ взялъ перо, написалъ нѣ сколько
строкъ, перечеркнулъ ихъ и опять сталъ соображать.

— „Э, была не была!“ — сказалъ онъ себѣ: „съ мертвой не взыщет-
ся, а всѣмъ будетъ оправданіе...“

Князь выбралъ новый чистый листъ бумаги, обмакнулъ перо въ чер-
нильницу и, тщательно выводя слова неяснаго, старческаго почерка,
написалъ: „Всклепавшая на себя извѣстное вашему величеству непод-
ходящее имя и природу, сего четвертаго декабря, умерла нераскаянной
грѣшницей, ни въ чемъ не созналась и не выдала никого“.

„А кто изъ высшихъ провѣдаетъ о ней и станетъ лишнее бол-
тать“ — мысленно добавилъ Голицынъ, кончивъ это письмо: — „можно
пустить слухъ, что ее залило наводненіемъ... Кстати же, такъ стрѣляли
съ крѣпости и разгулялась-было Нева...“

Такъ и сложилась легенда о потопленіи Таракановой.

Пробившись безъ успѣха, еще нѣкоторое время, по присутственнымъ
мѣстамъ, Ирина Львовна Ракитина убѣдилась въ безнадежности своего
дѣла и уѣхала съ Варей обратно на родину. Въ Москвѣ она пыталась
лично подать прошеніе императрицѣ. Это было въ томъ же декабрѣ
1775 года, наканунѣ возвращенія Екатерины въ Петербургъ. Прошеніе
Прины было благосклонно принято, но въ суетѣ придворныхъ сборовъ,
очевидно, гдѣ-нибудь затерялось и потомъ о немъ забыли. По немъ не
послѣдовало никакого рѣшенія и отвѣта. Хотѣла Ирина въ Москвѣ на-
вѣстить графа Орлова,—ей это отсовѣтовали.

Возвратясь въ Петербургъ, императрица подробнѣе разспросила Го-
лицына о кончинѣ узницы и, какъ старикъ ни старался смягчить свой
разсказъ, поняла, какая драма постигла ослѣпленную жертву чужихъ
видовъ.—„Пересолили, князь, и мы съ тобой!“ — сказала Екатерина:—
„отчего ты не былъ откровеннѣе со мной?“

„Я кругомъ виновата“, — рѣшила Ирина, послѣ мучительныхъ
сомнѣній и раздумья: — „черезъ меня Концовъ бросилъ родину, черезъ
меня впалъ въ отчаянье, пытался помочь той несчастной и погибъ. Мне
искупить его судьбу, мне вымолить у Бога прощеніе всѣмъ грѣховнымъ
въ этомъ дѣлѣ. Я одинока, нечего болѣе въ мірѣ ждать.“

Княжна тараҡанова.

87

Ракитина въ 1776 году оставила свое помѣстье на руки стараго от-
цовскаго слуги. Въ сопровожденіи Вари, помолвленной въ томъ году
за учителя, московской семинаріи, она уѣхала въ небольшой женскій
монастырь, бывшій невдали отъ Кіева, и поступила туда послушницей,
въ надеждѣ вскорѣ принять окончательный пōстригъ. Сколько Варя ни
разубѣждала ее, со слезами и заклинаніями, Ирина, надѣвъ рясу и
клубкъ, твердила одно: „я виновата, мнѣ молиться за него и вѣчно
страдать“.

XXXIII.

Мольбы однако не шли на мысли Ирины.

Прошло пять лѣтъ. Въ маѣ 1780 года, Ракитина снова посѣтила
Петербургъ. Ея пріятельница Варя была замужемъ въ Москвѣ. Дядя
Вари, отецъ Петръ, состоялъ попрежнему священникомъ Казанской
церкви. Ирина его навѣстила. Онъ ей очень обрадовался, сталъ ее раз-
спрашивать.

— Неужели все еще ждете, надѣветесь, что вашъ женихъ живъ? — спросилъ онъ: — столько лѣтъ напрасно тревожитесь; былъ бы живъ, неужели не отозвался бы какъ-нибудь, не говорю вамъ,— знакомымъ, роднымъ?

— Не говорите, батюшка,— возразила Ирина, отирая слезы; — все
отдамъ, всѣмъ пожертвую...

— Но это, сударыня моя, даже грѣшно... испытываете Провидѣніе,
язычески гадаете.

— Что же мнѣ дѣлать? — произнесла Ирина: — вижу тяжелые, точно пророческіе сны... Одинъ, особенно, — ахъ, сонъ!.. недавно снилось, да подъ рядъ нѣсколько ночей...

Ирина смолкла.

— Что снилось? говорите, откройтесь.

— Снилось, будто онъ подошелъ къ моему изголовью такой же, какъ я его видѣла у насъ въ деревнѣ, въ послѣдній разъ,— статный, красивый, добрый и говорить: я живъ, Аринушка; я тамъ, гдѣ шумить вѣчное море... смотрю на тебя утро и вечеръ съ берега, жду, авось меня найдешь, освободишь... Ахъ, научите, гдѣ искать, кого просить? Государыню снова просить не рѣшаюсь...

— Думалъ я о васъ,— сказалъ отецъ Петръ: — здѣсь некому, кромѣ одного лица... А это лицо—государь цесаревичъ, Павелъ Петровичъ... Онъ, гроссмейстеръ, покровитель ордена мальтійскихъ рыцарей, одинъ можетъ. Лучшаго пособника, коли онъ только снизойдетъ къ вамъ, въ вашемъ дѣлѣ не найти... Тутъ все: и умъ, направленный къ благому

88

Княжна тараканова.

и таинственному, и связи съ могучими и знатными филантропами. А доброта? а рыцарская честность? Это не Тиверій, какъ о немъ говорятъ враги, а будущій благодѣтельный Титъ...

— Да, я слышала, — отвѣтила Ирина.

— Слышали? такъ поѣзжайте же къ нему на мызу, ищите аудіенціі.

Священникъ снабдилъ Ирину нужными наставленіями и совѣтами, далъ ей письмо къ своей крестницѣ, кастеляншѣ дворца цесаревича. Ракитина наняла кибитку и, черезъ Царское село, отправилась на собственную мызу великаго князя, Паульслустъ, впослѣдствіи Павловскъ.

Кастелянша приняла Ракитину весьма радушно. Она, пріютивъ ее у себя, показала ей диковинки великокняжескаго сада и парка, домики Крикъ и Кракъ, хижину Пустынника, гроты, пруды и перекидные мосты.

Было условлено, что Ирина сперва все изложить ближней фрейлинѣ цесаревны, недавней смолянкѣ, Катеринѣ Ивановнѣ Нелидовой.

— Когда же къ Катерипѣ Ивановнѣ? — спрашивала Ирина, ожидалъ объщаннаго ей свиданія.

— Занята она, надо подождать; на клавикордахъ все любимую пьесу цесаревича, какой-то гимнъ изучаетъ для концерта.

Ирина шла однажды съ своей хозяйкой по парку. Вдругъ изъ-за девьевъ имъ на-встрѣчу показалась бѣлокурая дама, въ голубомъ, безъ физменовъ, шелковомъ платѣ.

— Кто это? — спросила Ирина.

— Цесаревна, — отвѣтила чуть слышно, низко склоняясь, кастелянша.

Ракитина обмерла. Двадцатидвухлѣтняя, стройная, нѣсколько склонная къ полнотѣ, красавица, великая княгиня Марія Еедоровна прошла мимо Ирины, близорукими, нѣсколько смущенными глазами съ удивленіемъ оглядѣвъ ея монашескій нарядъ. За цесаревной, съ сверткомъ нотъ и скрипкой подъ мышкой, шелъ худой и высокій, рябоватый мужчина, въ темномъ кафтанѣ и треуголѣ.

— А это кто? — спросила Ракитина, когда они прошли.

— Паззіелло, — отвѣтила кастелянша: — учитель музыки ея высочества.

Ирина съ восхищеніемъ разглядѣла рѣдкую красоту цесаревны, нѣжный румянецъ ея лица и какіе-то алые и синіе цвѣты въ ея роскошныхъ, бѣлокурыхъ волосахъ, вправленные, для сохраненія свѣжести, въ особыя, крохотныя, стеклянныя бутылочки съ водой.

Поодаль за цесаревной слѣдовали двѣ фрейлины. Одна изъ нихъ, невысокая, худенькая и подвижная брюнетка, поразила Ирину блескомъ черныхъ, сыпавшихъ искры, живыхъ глазъ. Она весело болтала съ сопутницей. То была Нелидова. Мило прищурясь, сдѣлавшей ей книксенъ, толстой кастеляншѣ, она ей сказала съ ласковой улыбкой: „Все некогда

КИЯЖНА ТАРАКАНОВА.

89

было, Анна Романовна—все гимнъ... завтра утромъ“... — „Итакъ, завтра!“—подумала Ирина, восторженнымъ взоромъ провожая чудныхъ, нарядныхъ фей, такъ нежданно мелькнувшихъ передъ нею въ паркѣ.

Въ назначенный часъ Анна Романовна провела Ирину во фрейлинскій флигель, бывшій рядомъ съ гауптвахтой, и усадила ее въ небольшой прiемной.

— Катерина Ивановна, видно, еще во дворцѣ, у великой княгини,— сказала она:—подождемъ, голубушка, здѣсь; скиньте вашъ клобучокъ... жарко.

— Ничего, побуду и такъ...

Комната была украшена вазами, блюдами на этажеркахъ и медалью-
нами, вправленными въ стѣны.

— Это все работа великой княгини,— произнесла кастелянша:—взгля-
ните, матушка, что за мастерица, какъ рисуетъ по фарфору... А вонъ
въ черномъ шкафчикѣ работа изъ кости; сама рѣжетъ на кампяхъ, ту-
шуетъ по золоту ландшафты, точитъ на станкѣ. А какъ любитъ Кате-
рину Ивановну, и все ей даритъ. Это вотъ ею вышитая подушка. Смо-
трите, какая роза, а это миртъ; что за тонкость узора, красокъ. Точно
нарисовано.

Ирина не отзывалась.

— Что молчите, милая? о чемъ думаете?

— Роза и миртъ,— произнесла, вздохнувъ, Ирина:—жизнь и смерть...
Чѣмъ-то кончатся мои поиски и надежды?

Изъ комнатъ Нелидовой въ это время донеслись звуки клавесина.
Нѣжный, звонкій, отлично-выработанный голосъ пѣлъ, подъ эти звуки,
торжественный и грустный гимнъ изъ оперы Глюка „Ифигенія въ Тав-
ридѣ“.

— Ну, Арина Львовна, уйдемъ,— сказала кастелянша:—видно, опоз-
дали; Катерина Ивановна за музыкой, а въ это время никто ее не без-
покоитъ. Того и гляди, у нея теперь и великая княгиня.

Ирина, давъ знакъ спутницѣ, чтобъ та нѣсколько обождала, съ за-
миранiемъ сердца, дослушала знакомый ей, молящій гимнъ Ифигеніи.
Она сама когда-то въ деревнѣ пѣла его Концову.

„О, если бы я такъ могла ихъ просить! Но когда это будетъ? У
нихъ свои заботы, имъ некогда!“—подумала она, чувствуя, какъ ее ду-
шили слезы.

— Идемъ, идемъ,— торопила Анна Романовна.

Гостьи тихо вышли въ сѣни, на крыльцо, обогнули фрейлинскiй фли-
гель и направились въ садъ. Калитка хлопнула.

— Куда же вы это? — раздался надъ ихъ головами веселый окликъ.

Онъ подняли глаза. Изъ раствореннаго окна на нихъ глядѣла ра-
душно улыбащаяся, черноглазая Нелидова.

90

Княжна тараканова.

— Зайдите, я совершенно свободна, — сказала она: — пѣла въ ожиданіи васъ, зайдите.

Гостьи возвратились.

Кастелянша представила Ракитину. Нелидова привѣтливо усадила
ее рядомъ съ собой.

— Такъ молоды и уже въ печальномъ уборѣ! — произнесла она: —
говорите, не стѣсняясь, слушаю.

Ирина, начавъ о Концовѣ, перешла къ разсказу о плѣнѣ и заточеніи
Таракановой. Съ каждымъ ея словомъ, съ каждою подробностью не-
чального событія, оживленное и обыкновенно-веселое лицо Нелидовой
становилось пасмурнѣй и строже.

„Боже, какія тайны, какая драма! — мыслила она, содрогаясь: — „и
все это произошло въ наши дни! точно мрачныя, средневѣковыя вре-
мена, и никто этого не знаетъ“.

— Благодарю васъ, мамзель Ирénъ, — сказала Катерина Ивановна,
выслушавъ Ракитину: — очень вамъ признательна за разсказъ. Если по-
зволите, я все сообщу ихъ высочествамъ... И я убѣждена, что государь
цесаревиччъ, этотъ правдивый, этотъ рыцарь, ангелъ доброты и чести...
все для васъ сдѣлаетъ. Но кого онъ долженъ просить?

— Какъ кого? — удивилась Ирина.

— Видите ли, какъ бы вамъ сказать? — произнесла Нелидова: — го-
сударь-наслѣдникъ не мѣшается въ дѣла правленія; онъ можетъ только
ходатайствовать, просить... отъ кого зависитъ ваше дѣло?

— Князь Потемкинъ могъ бы, — отвѣтила Ирина, вспомнивъ настав-
ленія отца Петра: этому сановнику легко предписать посламъ и консу-
ламъ. Лейтенантъ Концовъ, быть можетъ, снова гдѣ-нибудь въ плѣну,
у мавровъ, негровъ, на островахъ атлантическихъ дикарей.

— Вы долго здѣсь пробудете? — спросила Нелидова.

— Мать-игуменья обители, гдѣ я живу, давно отзываетъ, ждетъ.
Мои поиски всѣ осуждаютъ, именуютъ грѣхомъ.

— Какъ же и куда вамъ дать знать?

Ирина назвала обитель и задумалась, взглянувъ на подушку, выши-
тую великою княгиней.

— Я такъ изстрадалась и столько ждала, — проговорила она, подав-
ляя слезы: — не пишите мнѣ ничего, ни слова! а вотъ что... вложите въ
пакетъ... если удача — розу, неудача — миртовый листокъ.

Нелидова обняла Ирину.

— Все сдѣлаю, все, — ласково сказала она: — попрошу великую кня-
гиню, государя-цесаревича. Вамъ нечего здѣсь ждать. Поѣзжайте, милая,
хорошая. Что узнаю, вамъ сообщу.

КИЯЖНА ТАРАКАНОВА.

91

XXXIV.

Вѣстей не приходило. Наступилъ 1781 годъ.

Съ удаленіемъ князя Григорія Орлова и съ паденіемъ вліянія воспитателя цесаревича, Панина, новые совѣтники императрицы Екатерины, съ цѣлью устранить отъ нея вліяніе сына, Павла Петровича, подали ей мысль отправить цесаревича и его супругу, для ознакомленія съ чужими странами, въ долгій заграничный вояжъ. Ирина съ трепетомъ узнала объ этомъ въ монастырѣ изъ писемъ Вари.

Ихъ высочества оставили окрестности Петербурга 19 сентября 1781 года. Въ половинѣ октября, подъ именемъ графа и графини Сѣверныхъ, они въ украинскомъ городѣ Васильковѣ проѣхали русскую границу съ Польшей. Здѣсь фрейлину Нелидову ожидала, подъѣхавшая наканунѣ по кіевскому тракту, нѣкая молодая, въ черной монашеской рясѣ, особа. Она была введена въ помѣщеніе Катерины Ивановны. Туда же, черезъ садъ, какъ-бы невзначай, пока перепрягали лошадей. вошли графъ и графиня Сѣверные. Они здѣсь оставались нѣсколько минутъ и вышли—графъ сильно облѣдный, графиня—въ слезахъ.—"Бѣдная Пенелопа!" — сказалъ Павелъ Нелидовой, садясь въ экипажъ и глядя на виднѣвшуюся, сквозь деревья, темную фигуру Прины.

Бесѣда Катерины Ивановны съ незнакомкой, по отѣздѣ высокихъ путниковъ, длилась такъ долго, что фрейлинскій экипажъ по маршруту запоздалъ и долженъ былъ догонять великоскняжескій поѣздъ вскачь.

— Роза, роза!.. не миртъ! — загадочно для всѣхъ, крикнула незнакомкѣ Нелидова, по-французски, маша ей, какъ-бы въ ободреніе, изъ кареты платкомъ.

„Дѣйствительно, плачущая Пенелопа!“ — подумала Катерина Ивановна, уѣзжая и видя издали на пригорѣ неподвижную, темную фигуру Ирины.

Заграничный, годовой вояжъ графа и графини Сѣверныхъ былъ очень разнообразенъ. Они объѣхали Германію и встрѣтили новый 1783 годъ въ Венеціи.

Восьмого января, 1783 года, великій князь Павелъ Петровичъ, въ живописномъ итальянскомъ плащѣ „табарро“, а великая княгиня въ нарядной венеціанской мантильѣ и въ „цендадѣ“ посѣтили утромъ картинную галлерею и зàмокъ дожей, а вечеромъ театръ „порока Са-муила“, гдѣ для высокихъ гостей давали ихъ любимую оперу „Ифиге-нія въ Тавридѣ“. Самъ знаменитый маэстро-композиторъ Глюкъ управ-лялъ оркестромъ.

Послѣ оперы, публика повалила на площадь Св. Марка. Тамъ въ честь высокихъ путешественниковъ, былъ устроенъ импровизированный,

92

Княжна тараканова.

народный маскарадъ. Площадь кипѣла разнообразно, оживленною
толпой. Всѣ замѣтили, что графъ Сѣверный, проводивъ супругу изъ
театра въ приготовленный для них палаццо, гулялъ по площади въ
маскѣ, въ сторонѣ отъ другихъ, бесѣдуя съ какимъ-то высокимъ, тоже
въ маскѣ, иностранцемъ, который ему былъ представленъ въ тотъ ве-
черъ Глюкомъ, въ театральной ложѣ.

Свѣтилъ яркій полный мѣсяцъ, горѣли разноцвѣтные огни. Шумъ
и говоръ пестрой толны не развлекалъ собесѣдниковъ.

— Кто это? — спросила одна дама своего мужа, указывая, какъ вни-
мательно слушалъ графъ Сѣверный шедшаго рядомъ съ нимъ незна-
комца.

— Да развѣ ты не узнаешь? другъ Глюка, нашъ знаменитый магъ
и вызыватель духовъ...

Павелъ былъ взволнованъ и не въ духѣ. Онъ хотѣлъ подшутить
надъ незнакомцемъ, но вспомнилъ одно обстоятельство, и невольно сму-
тился.

— Вы — чародѣй, живущій, по вашимъ словамъ, несчетное число
лѣтъ,— произнесъ онъ любезно, хотя съ нескрываемою усмѣшкой въ го-
лосѣ: — вы, какъ увѣрляютъ, имѣете общеніе не только со всѣми живу-
щими, но и съ загробной жизнью. Это, безъ сомнѣнія, шутка съ вашей
стороны, и я, разумѣется, этому не вѣрю! — прибавилъ онъ, стараясь
быть любезнымъ: — смѣшно вѣрить сказкамъ... Но есть сказки и сказки,
поймите меня... Хотѣлось бы васъ спросить объ одномъ явленіи...

— Приказывайте, слушаю, — отвѣтилъ незнакомецъ.

— Напримѣръ... и это опять только, безъ сомнѣнія, разговоръ
кстати,— продолжалъ графъ Сѣверный: — меня всегда занимали вопросы
высшей жизни, непонятныя вмѣшательства въ нашу духовную область
сверхъестественныхъ силъ. Мне бы хотѣлось... я бы васъ просилъ, —
разъ мы встрѣтились такъ нежданно, — объяснить мнѣ одну загадочную
вещь, странную встрѣчу...

— Къ вашимъ услугамъ, — отвѣтилъ, вѣжливо кланяясь, незнакомецъ.

Его собесѣдникъ молча прошелъ нѣсколько шаговъ.

Павелъ боролся съ собой, стараясь въ чемъ-то поймать кудесника и
въ то же время заглушая въ себѣ нѣчто тяжелое и томительное, чтб,
очевидно, составляло одно изъ его тайныхъ мученій. Приподнявъ маску,
онъ отеръ лобъ.

— Я видѣлъ духа,— проговорилъ онъ нерѣшительно, въ-силу сдер-
живая волненіе: — видѣлъ тѣнь для меня священную...

Незнакомецъ опять слегка поклонился, идя рядомъ съ Павломъ,
который своротилъ съ площади къ полуосвѣщенной набережной.

Княжна тараҡанова.

93

— Однажды, это было в Петербургѣ, — началъ графъ Сѣверный.

И онъ передалъ собесѣднику извѣстный, незадолго передъ тѣмъ,
кѣмъ-то уже оглашенный въ чужихъ краяхъ разсказъ о видѣнной имѣ
тѣни предка: кāкъ онъ въ лунную ночь шелъ съ адъютантомъ по улицѣ
и какъ вдругъ почувствовалъ, что слѣва, между ими и стѣной дома,
молча двигалась какая-то рослая, въ плащѣ и старомодномъ треуголѣ,
фигура,—какъ онъ ощущалъ эту фигуру, по ледяному холоду, охватив-
шему его лѣвый бокъ, и съ какимъ страхомъ слѣдилъ за шагами при-
зрака, стучавшими о плиты тротуара, подобно камню, стучащему о ка-
мень. Незримый адъютанту, призракъ обратилъ къ Павлу грустный и
укорительный голосъ: „Павелъ, бѣдный Павелъ, бѣдный князь! Неосо-
бенно привязывайся къ міру: ты недолго будешь въ немъ. Бойся уко-
ровъ совѣсти, живи по законамъ правды... Ты въ жизни“...

— Тѣнь не договорила,— заключилъ графъ Сѣверный: — я не пони-
малъ, кто это; но поднялъ глаза и обмеръ — передо мной, ярко-освѣщен-
ный луннымъ блескомъ, стоялъ во весь ростъ мой прадѣдъ, Петръ Ве-
ликій. Я сразу узналъ его ласковый, дышавшій любовью ко мнѣ, взглядѣ;
хотѣлъ его спросить... онъ исчезъ, а я стоялъ, прислонясь къ пустой,
холодной стѣнѣ...

Проговоривъ это, Павелъ снова снялъ маску и отеръ платкомъ ли-
цо; оно было смущено и блѣдно. Передъ его глазами какъ-бы еще сто-
ялъ дорогой, опечаленный призракъ.

XXXV.

— Какъ думаете, синьоръ? — спросилъ, помолчавъ, графъ Сѣверный:
— была ли это грёза, или я дѣйствительно видѣлъ въ то время тѣнь
моего прадѣда?

— Это былъ онъ,— отвѣтилъ собесѣдникъ.

— Что же значили его слова? и почему онъ ихъ не договорилъ?

— Вы хотите это знать?

— Да.

— Ему помѣшали.

— Кто? — спросилъ Павелъ, продолжая идти по опустѣлой набережной.

— Призракъ исчезъ при моемъ приближеніи, — отвѣтилъ собесѣд-
никъ: — я въ то время шелъ отъ вашего банкира Сатерланда; вы меня
не замѣтили, но я видѣлъ васъ обоихъ и невольно спугнулъ великую тѣнь.

Графъ Сѣверный остановился. Ему было смѣшно и досадно явное
шарлатанство мага и вмѣстѣ хотѣлось еще нѣчто отъ него узнать.

— Вы шутите,— произнесъ онъ:— развѣ вы посѣщали Петербургъ?
что-то объ этомъ не слышалъ.

94

Княжна тараҡанова.

— Имълъ удовольствіе... но на короткое время... меня тогда приняли недружелюбно. Какъ иностранецъ и любознательный человекъ, я ожидалъ вниманія; но вашъ первый министръ обидѣлъ меня, предложивъ мнѣ удалиться. Я взялъ отъ банкира свои деньги и въ ту же ночь выѣхалъ.

„Шутъ, скоморохъ!“ презрительно усмѣхнувшись, подумалъ графъ Сѣверный: „какія басни плететъ!“

— Приношу извиненіе за грубость нашего министра,— съ изысканной вѣжливостью сказалъ онъ, чуть касаясь рукой шляпы:—но что, объясните, значатъ недосказанныя слова тѣни?

— Лучше о нихъ не спрашивайте,— отвѣтилъ незнакомецъ:—есть вещи... лучше не допытывать о нихъ нѣмой судьбы...

Въ это время съ большого канала донеслись звуки лютни. Кто-то на гондолѣ пѣлъ. Павелъ прислушался: то былъ его любимый гимнъ. Онъ вспомнилъ мызу Паульслустъ, музыкальныя утра Нелидовой и ея предстательство за Ракитину.

— Хорошо,— сказалъ онъ:—пусть такъ; правду скажетъ будущее. Но у меня къ вамъ еще просьба... Особа, которой я хотѣлъ бы искренно, во что бы то ни стало, услужить, желаетъ знать одну вещь.

— Очень радъ,— произнесъ собесѣдникъ:—чѣмъ могу еще служить вашему высочеству?

— Одна особа,— продолжалъ графъ Сѣверный:—просила меня развѣдать здѣсь въ Италіи, въ Испаніи, вообще у моряковъ, живъ ли одинъ флотскій? Онъ былъ на кораблѣ, который пять лѣтъ назадъ погибъ безъ слѣда.

— Русскій корабль?

— Да.

— Былъ унесенъ и разбитъ бурей въ океанѣ, невдали отъ Африки?

— Да.

— Сѣверный Орелъ?

— Онъ самый... вы почему знаете?

— На то меня зовутъ чародѣемъ.

— Говорите же скорѣе, спассся ли, живъ ли этотъ морякъ?—нетерпѣливо произнесъ графъ Сѣверный.

Собесѣдники стояли у края набережной. Волны, серебрясь, тихо плескали о каменныя ступени. Вдали, окутанный сумерками, колыхался темный, съ подвязанными парусами, очеркъ корабля.

— Завтра на этой шхунѣ,— сказалъ собесѣдникъ Павла:—я покидаю Венецію. Но прежде, чѣмъ уйти въ море и отвѣтить на новый вашъ вопросъ, мнѣ бы хотѣлось, простите, знать... будетъ ли графъ Сѣверный, взойдя на престолѣ, болѣе ко мнѣ снисходителенъ, чѣмъ министры его родительницы? Позволить ли онъ мнѣ, въ то время, снова навѣстить его страну, каковъ бы ни былъ отвѣтъ мой о морякѣ?

Княжна тараҡанова.

95

Нервное волненіе, охватившее Павла при разсказѣ о встрѣчѣ съ
тѣнью прадѣда, нѣсколько улеглось. Онъ начиналъ болѣе собою владѣть.
Вопросъ собесѣдника привелъ его въ негодованіе. „Наглецъ и дерзкій
пролазъ!“ — подумалъ онъ, съ приливомъ подозрительности и гнѣва: —
„каково нахальство и какой далъ оборотъ разговору! базарный акробатъ,
шарлатанъ!...“

Павелъ едва сдерживалъ себя, комкая въ рукахъ снятую перчатку.

— За будущее трудно ручаться, по вашимъ же словамъ, — сказалъ онъ, нѣсколько одумавшись: — впрочемъ, я убѣжденъ, что въ новый прі-  
ѣздъ вы въ Россіі во всякомъ случаѣ найдете болѣе вѣжливый и до-  
стойный чужестранца приемъ.

Собесѣдникъ отвѣсилъ низкій поклонъ.

— Итакъ, вамъ хочется знать о судьбѣ моряка? — произнесъ онъ.

— Да, — отвѣтилъ Павелъ, готовясь опять услышать что-либо фигляр-  
ское, иносказательное, нустое.

— Пошлите особѣ, ожидающей вашегоъ извѣстія,—проговорилъ италья-
нецъ: — миртовую вѣтвь...

— Какъ? чтò вы сказали? повторите! — вскрикнулъ Павелъ: — миртъ,
миртъ? такъ онъ погибъ?

— Морякъ спасся на обломкѣ корабля у острова Тенерифъ и нѣко-
торое время жилъ среди бѣдныхъ прибрежныхъ монаховъ.

— А теперь? говорите же, молю васъ...

— Годъ спустя, его убили пираты, грабившие прибрежныя села и монастырь, гдѣ онъ жилъ.

— Откуда вы все это знаете?

— Я также, въ то время, жилъ на Тенерифѣ, — отвѣтилъ собесѣдникъ: — списывалъ въ монастырскомъ архивѣ одну, нужную мнѣ, древнюю латинскую рукопись.

„Да что же это наконецъ? фокусникъ онъ или дѣйствительно все-
сильный магъ?“ въ мучительномъ сомнѣніи, раздумывалъ Павелъ: „по
виду — ловкій отгадчикъ, смѣлый шарлатанъ, не болѣе... Но откуда все
это сокровенное, — берега Африки, имя погибшаго корабля... и эта услов-
ленная, роковая, миртовая вѣтвь? Неужели выдала Катерина Ивановна?
Но онъ её не видѣлъ; она нездорова, все время не выходитъ изъ ком-
натъ, никого не принимаетъ и нигдѣ не была“...

Павелъ еще хотѣлъ что-то сказать и не находилъ словъ. Надъ взморьемъ, гдѣ виднѣлась шхуна, уже начинался разсвѣтъ.

— Я провожу ваше высочество до палаццо,— сказалъ, искательно и
какъ-то низменно-мѣщански изгибаясь, собесѣдникъ: — дозволите-ли?

Павелъ чуть взглянулъ на мишурно-балаганный, ставшій жалкимъ
въ лучахъ разсвѣта, бархатный съ блестками, нарядъ мага и, снявъ

96

Княжна тараканова.

маску, не говоря болѣе ни слова, угрюмо и величаво, пошел назад по опустѣлой набережной.

„Бѣдная, плачущая Пенелопа! бѣдная красавица Ирénъ!“ — мыслил онъ: „не разъяснили ей мучительной загадки министры, рыцари и послы; пошлемъ ей миртовую вѣтвь итальянскаго скомороха и вызывателя духовъ“.

XXXVI.

Прошло еще пятнадцать лѣтъ... 1796-й годъ приближался къ концу.

Были первые мѣсяцы царствованія императора Павла.

Въ Петербургѣ радостно толковали объ освобожденіи изъ крѣпости знаменитаго Новикова и о возвратѣ изъ Сибири Радищева.

Императоръ, съ августѣйшего супругой и нѣкоторыми лицами свиты, посѣтилъ соборъ Петропавловской крѣпости. Полиціймейстеръ Архаровъ предложилъ государю взглянуть на главное зданіе Алексѣевскаго раве- лина, гдѣ въ то время кончались неотложныя исправленія. Одинъ изъ казематовъ привлекъ особое вниманіе высокихъ посѣтителей.

— Здѣсь содержался кто-нибудь изъ итальянцевъ? — спросилъ государь коменданта.

— Никакъ нѣтъ-съ, ваше величество, раскольники.

— Но какъ же, смотрите,— указалъ государь на окно: — вотъ надпись на стеклѣ алмазомъ—о, Dio mio!

Архаровъ и комендантъ озабоченно склонились къ оконной рамѣ. Комендантъ, впрочемъ, былъ новый, не успѣлъ еще ознакомиться съ преданіями о прошломъ крѣпости.

— Любопытно было бы узнать,— произнесла государыня Марія Федо- ровна: — почеркъ женскій. Бѣдналъ кто бы это былъ?

— Не Тараканова ли? — сказалَا бывшая здѣсь Нелидова: — помните ли, ваше величество, несчастье съ морякомъ Концовымъ и ту дѣвушку изъ Малороссіи?

Тараканова въ то время утонула,— сказалَا кто-то: — ее здѣсь залило наводненіемъ.

Всѣ на это замѣчаніе промолчали. Одна императрица Марія Федо- ровна, взглянувъ на Нелидову и указавъ ей въ окно на одиноко-разрос- шуюся, среди глухого сада равелина, бѣлую березу, шепнула: „вотъ ея могила! помните? но гдѣ тѣ записки о ней?“

Государь очевидно слышалъ это замѣчаніе. Садясь въ коляску, онъ сказалъ Архарову: „Надо, во что бы то ни стало, это разузнать; здѣсь совершено прискорбное дѣло... Были смутныя времена: покушеніе Ми-

Княжна тараканова.

97

ровича, бунтъ Пугачова, потомъ эта... эта несчастная... Я видѣлъ слезы матушки... она до своей кончины не могла себѣ простить, что допустила допрашивать арестованную, въ свое отсутствіе изъ Петербурга".

Полиція начала розыски. Гдѣ-то въ богадѣльнѣ нашли престарѣлаго слѣпого инвалида Антипыча, двадцать лѣтъ назадъ служившаго столожемъ въ крѣпости. Инвалидъ указалъ на какого-то огородника, а этотъ на дьячка Казанской церкви, видѣвшаго когда-то, при переборкѣ церковныхъ дѣлъ, у покойнаго протоіерея, отца Петра, сундукъ съ бумагами и въ немъ нѣкій важный, особо хранившійся пакетъ.

Бросились искать семью отца Петра. Прямого потомства у него не оказалось. Нашли его внучку, дочь его племянницы Варвары, женусенатскаго писца. Ее навѣстилъ самъ Архаровъ, но также ничего не достibился. Куда дѣлся сундукъ съ бумагами отца Петра и былъ ли онъ, съ другою рухлядью, по его смерти, отосланъ племянницѣ въ Москву, или иному кому, никто этого не зналъ.

Дѣло объяснилось впослѣдствіи, въ глубинѣ Украйны, въ уединенномъ и бѣдномъ монастырѣ, гдѣ нѣкогда поселилась Ирина и гдѣ она, принявъ окончательный постригъ, тихо скончалась въ престарѣлыхъ годахъ, горячо молясь за погибшаго въ морѣ жениха, раба божьяго Павла.

Въ числѣ немногихъ вещей покойной, нашли пачку бумагъ, съ надписью—„отъ отца Петра“ — и между ними засохшую миртовую вѣтвь, при письмѣ одной важной особы. Бумаги у игуменьи выпросилъ на-время и зачиталъ любитель старины, сосѣдъ, кончившій впослѣдствіи жизнь въ чужихъ краяхъ.

Графъ Алексѣй Григорьевичъ Орловъ-Чесменскій женился, въ годъ путешествія въ чужіе края графа и графини Сѣверныхъ. Его побочный сынъ отъ таинственной княжны Таракановой, Александръ Чесменскій, умеръ, въ чинѣ бригадира, въ концѣ прошлаго вѣка.

Переживъ императрицу Екатерину и императора Павла, графъ Алексѣй Григорьевичъ оставилъ послѣ себя единственную, умершую безбрачной, дочь, извѣстную графиню Анну Алексѣевну, и скончался въ Москвѣ въ царствованіе императора Александра І, наканунѣ Рождества, въ 1807 году.

Преслѣдовали ли его, при кончинѣ, угрызенія совѣсти, за его поступокъ съ Таракановой, или въ крѣпкую душу графа Алехана до конца жизни не западало. укоровъ совѣсти, неизвѣстно.

Г. И. ДАНИЛЕВСКИЙ. Т. II.

7

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

(1768—1775 г.).

ПОВѣСТЬ.

„Нѣтъ болѣе Сѣчи Запорожской, въ еа
политическомъ уродствѣ, а будетъ мѣсто и
жилище поетоянныхъ и отечеству, наравнѣ
съ другими, полезныхъ жителей.

Маньчжествъ и ишператрицы Екатерины, 1775 г

I.

Пушкарня.

Незадолго до новаго, 1768 года, въ войсковомъ станѣ, или столицѣ
Запорожской Сѣчи, въ Кōшѣ—на рѣкѣ Подпольной, у Днѣпра, состоялся
приговоръ войсковаго суда надъ двумя новобранцами.

Это были, такъ называемые „молодики“—родъ пажей или послуш-
никовъ-„новиціятовъ“, этого своеобразнаго, монашески-рыцарскаго брат-
ства, болѣе двухъ вѣковъ охранявшаго южно-украинскіе предѣлы.

Ихъ до поры, „до великовозрастія“, держали, какъ подростковъ,
вдали отъ Сѣчи, на хозяйствѣ подвластныхъ Запорожью хуторовъ. Те-
перь имъ, по „довольномъ искус“ у мѣстныхъ властей, дозволили—по
казацкой волѣ—записаться въ любой изъ тридцати-восьми куреней или
полковъ Коша.

Они записались и вскорѣ попали въ обѣду. Посланные со старымъ
„кѣхаремъ“ за покупкой водки для войсна въ славяносербскую или ека-
терининскую провинцію, въ винокуренные заводы Хорвата и Зорича,
они загуляли, пропили на пути, съ черными и желтыми гусарами, вой-
сковую казну и были, подъ конвоемъ, присланы бахмутскимъ полковни-
комъ обратно въ Кошъ.

Когда виновныхъ привели передъ войсковой судъ, коренастый, плот-
ный, невысокаго роста, кошевой атаманъ, Петръ Иванычъ Калнѣшъ, по
тогдашней шляхетной модѣ, именовавшій себя Калнышѣвскимъ, взгля-
нувъ на нихъ, сказалъ:

7*

100

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

— Вотъ этихъ молокососовъ — до рѣшенія — въ пушкӑрню; а стараго дурня кухаря еще и въ колодку, чтобъ не давалъ воли глупымъ молодикамъ!

Пушкӑрней называлась войсковая тюрьма. Старый, свихнувшійся кухарь, Худобай, не разъ въ ней сидѣлъ за разныя провинности передъ куреннымъ братствомъ, за несвѣжую рыбу и солонину, за плохо изготовленный борщъ или кулишъ. Новобранцы, Дорожъ Недоля и поповичъ Аминадӑвъ Односумъ, насупивъ брови, особенно не въ духѣ заковылали пятками по пути въ смежный съ Кошемъ, новосѣченскій ретраншементъ.

— Да часовыхъ поставить поглазатѣе! — прибавилъ кошевой, вслѣдъ за уходившими: — не проворонили бы забѣсованныхъ гультяевъ.

— Вотъ, чортъ пузатый, отѣлся! — толковали въ тотъ же день о Калнышѣ въ титарёвскомъ куренѣ: — не такимъ тихоней принималъ будаву.

— Забралъ, ироловъ сынъ, въ ланы все войско и вертитъ имъ, какъ хочетъ, — сказалъ товарищъ заключенныхъ, третій молодикъ, Акимъ Шпакъ, прибывшій изъ зимбвника Барвёнковой-Стѣнки: — чтобъ съ того, что онъ, кормленный кабанъ, молится, церкви строитъ, да святости шлетъ ко гробу Господню и по монастырямъ? на чей, спросить бы, счетъ?

— Да и слыхано ли, видано ли? — толковали недовольные арестомъ кухаря титаревцы: — разсылаетъ повѣстки, требуетъ, чтобы запорожцы-молодцы пахали землю, сѣяли жито... Развѣ то казацкое дѣло? развѣ въ такую пору мѣнять копья и сабли на плуги?

— Лярво, хляпитӳра! пёсъ — пёсье и думаетъ, — заключилъ, злобно плюнувъ и щипля подросшій усъ, Акимъ Шпакъ.

Ему было жаль заключенныхъ товарищей. Съ ними онъ учился въ кіевской бурсѣ; съ ними же, три года назадъ, онъ сюда и бѣжалъ.

Памятно было Акиму время, когда, послѣ бѣгства изъ бурсы, онъ прибылъ изъ орельской палӑнки съ фуражнымъ обозомъ въ Кошѣ, въ самый день послѣдняго избранія Калнышёвскаго.

Нынѣ вельможный кошевой, — безмолвный, недвижный и чуть помнившій себя подъ бременемъ нового высокаго выбора, — стоялъ тогда, въ новогоднюю оттѣпель, среди этой же самой площади, гдѣ теперь судили Односума и Недолю. Тысячи голосовъ кричали: „Хотимъ, хотимъ! пануй надъ нами! дай тебѣ, Боже, лебединый вѣкъ и журавлиный крикъ!“ А бывшіе вблизи, съ бѣлыми усами и чубами, старики, сами когда-то властное старшинство, набравъ изъ-подъ ногъ растоптанной казацкими сапогами грязи, клали ее горстьми на обнаженную, покорную голову вновь избраннаго. И грязь текла по лицу и усамъ ясновельможнаго, чтобы всему свѣту было вѣдомо, что все вокругъ прахъ и тѣнъ, кромѣ вольностей, никѣмъ непобѣжденнаго и никому непокорнаго, единаго и вѣчно-славнаго войска запорожскаго, низоваро.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

101

Все тогда волновало и восхищало молодыя души бѣжавшихъ въ
Сѣчу украинцевъ.

Въ кошевой церкви, при возглашеніи Евангелія, всѣ молившіеся ка-
заки, какъ одинъ, молча выхватывали изъ ноженъ до половины сабли,
какъ-бы клянясь защищать до послѣдней капли крови — вѣру отцовъ,
волю казачества и все достояніе матери-Сѣчи.

Памятны были новобранцамъ разсказы куренныхъ, угощавшихъ ихъ
однокорытниковъ, о недавней, прошлой славѣ запорожцевѣ: какъ храбрые
сѣромáхи осаждали Каменецъ и Балту, какъ спускались въ утлыхъ чел-
нахъ въ Черное море, обжитали крылья Измаилу, закуривали трубки Си-
нопомъ и Трапезунтомъ и давали нюхать пороху самому Царьграду.

Теперь было иное, отзывалось не тѣмъ.

Запорожцы имѣли свою метеорологію. Четыре вѣтра, съ четырехъ краевъ свѣта, у нихъ носили свои названія: турокъ, нѣмецъ, ляхъ и москаль.

Теперь дуло съ сѣвера. Тянулъ вѣтеръ-москаль.

Завзятые сѣчевики сумрачно косились на вышку новосѣченскаго
ретраншемента, гдѣ, за насъпью и частоколомъ, незадолго передъ тѣмъ.
въ кошевой крѣпостцѣ, какъ-бы для охраны Сѣчи, поселился русскій
комендантъ Норовъ.

— Сѣла московская болячка въ самую запорожскую печенку,—гово-
рили недовольные между войсковой старшиной:—изъ той вонъ бѣсовой
московской норы идутъ всѣ наши новыя перемѣны...

Русское вліяніе замѣтно росло въ Сѣчи. Московскій вѣтеръ, несшій
вѣянія новой, незнакомой здѣсь цивилизаціи, сильно продувалъ запорож-
скіе тайники. А тутъ еще дала себя знать студёная зима 1768 года.
„Быть москалямъ къ намъ въ гости“, толковали старые сѣчевики:—„бо
передъ ними всегда лютый морозъ приходитъ въ степи“.

— Сами старшины виноваты! не къ добру, что ни годъ. они ђздятъ
въ столицы! — разсуждала на рождественскія святки лихая, забубённая
казацкая голѣтьба, бывшая противъ друга Россіи, строгаго и письмен-
наго кошевого.—Чтō съ того, что кацӑны-москали шлютъ теперь жало-
ванье Кошу, по полтинѣ на казака, да по пятьдесятъ пудовъ пороху и
свинцу на войско? Были безъ того жалованья, была воля, не знали ни
проторей, съ нашедшими сербами, да волохами, за наши земли, ни вся-
кихъ за дѣдовскія права и вольности обидъ и волокить. Прежде нашко-
дить, проворуется съ дуру какой казакъ,—сама рӑда съ нимъ справля-
лась; теперь насъ судятъ не судьи, а христопродавцы, да лихвенники-
писаря, и шлютъ въ пограничные русскія крѣпости, а тѣ въ Сибирь.

— И надняхъ ссылаютъ,—сказалъ при этомъ братъ кухаря:—а за
что? дурень Худобай не умѣлъ остановить подростковъ, напился съ ними
до забвенія и пропилъ войсковыя деньги, ну, и вернулъ бы,—у него ужъ,

102

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

навѣрное, гдѣ-нибудь зарыто; а другіе треклятыхъ сербовъ проучили
добре кіями, да кое-что у нихъ пограбили и пожгли, чтобъ мордатые
черти смирно сидѣли съ боку запорожскихъ хуторовъ.

— Когда ссылаютъ? — спросилъ, лежавшій возлѣ на нарахъ, Шпакъ.

— Въ самый новый годъ, послѣ рады, — отвѣтилъ братъ кухаря: —
держать сердечныхъ въ колодкахъ, связанныхъ, какъ разбойниковъ, по
рукамъ и по ногамъ.

— Не по правдѣ, хлопцы, живетъ наше панство, — отозвались другие
титаревцы, — проучить надо собакъ.

— Да такъ проучить, — проговорилъ, поднимаясь, Шпакъ, — чтобъ
заказали дѣтямъ и внукамъ, нечистые злодѣяки, московскіе кормлен-
ные псы...

— Ой, хлопче, берегись, — замѣтилъ, молча до тѣхъ поръ сосавшій
трубку, куренный атаманъ — попередъ батька на шибеницу не собыця;
урвутъ тебя, Якиме, когда-нибудь за такія рѣчи языкà...

— Ну, ты лучше бы не откликался, — возразилъ Шпакъ: — отъѣлся,
какъ тѣ кабаны, оттого и держишь ихъ руку.

Куренный только покачалъ головой и сплюнулъ. Онъ самъ въ тайнѣ
раздѣлялъ мысли своего полка.

На третій день рождественскихъ святокъ, Акимъ Шпакъ, съ дру-
гими титаревцами, занималъ караулы у кошевыхъ воротъ, при пушкар-
ной башни и у входа въ ретраншементъ.

Былъ сильный холодъ. Срывалась метель. Часовые забрались въ пуш-
карную сторожку.

— Ну, да и скука-жъ, — толковали молодые казаки, — не святки, точно
великій постъ. Въ Сѣчи сусьмо, будто насъ побили турки. Куда дѣлись
прежнія попойки, музыка, плясь? Не сходилъ бы кто-нибудь за горѣлкой
до жидовъ?

Шпакъ вызвался, прошелъ на „крамной базаръ“, разбудилъ шинкаря,
принесъ подъ полой здоровенную „кухву“ водки и напоилъ товарищей.
Онъ поднесъ добрую долю и ключарю, спавшему въ нижнихъ сѣняхъ
пушкарной башни.

— Пусти, дядя, поговорить съ кумомъ, — сказалъ онъ.

— А кто твой кумъ? — спросилъ охмѣлѣвшій стражъ.

— Тамъ мала еще дѣтина, поповичъ, Аминадавъ, а по нашему
школьному, Авва Односумъ. Я кусокъ бы свѣжаго хлѣба ему отнесъ.

— Ну, хлѣба можно, — отвѣтилъ ключарь: — давно уже, бѣдолàги,
сидятъ на однихъ сухаряхъ; только самъ я, хлопче, тебя проведу.

Шпакъ сходилъ въ курень, вынесъ оттуда торбу съ харчами и пере-
далъ Односуму, съ хлѣбомъ, — веревку и топоръ.

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

103

Шпакъ и Односумъ въ бурсѣ были друзьями, но вѣчно спорили изъ-за
первенства въ силѣ. Неуклюжій, вялый съ виду и голенастый Шпакъ
былъ головою выше юркаго, тощаго и драчливаго гуляки Аминадава.
Товарищи ихъ часто натравляли другъ на друга; они схватывались, но
борьба кончалась ничѣмъ: либо Шпакъ упадетъ вмѣстѣ съ Односумомъ,
либо Односумъ увернется отъ его увѣсистаго кулака и спрячется, опро-
кинувъ по пути Акима ловко подставленною ногою. Огромнаго Шпака
въ Запорожьи прозвали „малютой“, щедушнаго Авву—„махиной“. —
Шпакъ рѣтился, во что бы то ни стало, освободить пріятеля.

Арестанты отбили другъ другу колодки и цѣпи, пробрали въ печкѣ
дыру, вылѣзли трубой на башенную крышу и по веревкѣ спустились за
ограду крѣпости, на базарѣ.

Все было хорошо. Но лютый холодъ въ проломанную печь раз-
будилъ остальныхъ колодниковъ, небывшихъ въ уговорѣ. Тѣ всполоши-
лись, въ-попыхахъ бросились сами спасаться и подняли на ноги погоню.
„Держи, лови, шибенники бѣгутъ!“ раздались голоса въ потьмахъ.

Загудѣлъ набатный колоколъ. Бросились пѣшіе, поскакали верховые.
Однихъ бѣглецовъ переловили въ предмѣстьи, другихъ подъ окрестными
стогами. Добѣбышъ утромъ заперъ ихъ и снова всѣхъ заковалъ въ желѣз-
ные кандалы. Односумъ успѣлъ на радости гдѣ-то сильно выпить, и его
заперли пьянаго.

— Кто принесъ веревку и топоръ? — допытывался судья у ключаря
я часовыхъ. Тѣ, спасая собственныя головы, не выдали виновника, въ
сущности, дѣлавшаго доброе дѣло: однимъ товарищамъ онъ давалъ сред-
ство къ побѣгу, а другихъ такъ угостилъ, что у нихъ и на слѣдующій
день звенѣли въ головѣ шмели.

Настало утро новаго года.

Какъ улей сердитыхъ, роящихся пчелъ, по которому нечаянно уда-
рили, загудѣлъ и вылетѣлъ изъ куреней на площадь Кошъ. Жужжа и
тревожно снуя, у входовъ въ писарскую канцелярю и въ обмазанный
глиной, крытый соломой курень кошевого, толпились рабочія пчелы и
трутни—рядовые казаки и вся войсковая старшина. Войско разсуждало
вполголоса. Сѣчевое начальство глядѣло опасливо и держалось въ сторонѣ.

Передъ обѣдней, по обычаю, вынесли хоругви, иконы и кресты. На-
стоятель запорожскихъ церквей, архимандритъ Владимиръ Сокальскій,
прочелъ молитву, окропилъ всѣхъ святою водою; четыре полевыя пушки
грянули съ колокольни салютъ. Казаки стали въ „майданъ“, т.-е. въ
войсковой кругъ.

Начальство вынесло и положило на столъ, подъ распущеннымъ боль-
шимъ знаменемъ, войсковые клейноды, почетные знаки: кошевой—бу-

104

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ

лаву, судья—печать, писарь—чернильницу и счетныя книги, довышъ—барабанныя палки, куренные атаманы—свои перначи.

По обычая каждаго новаго года, кошевой и прочія власти, поклонившись и поблагодарив войско, заявили просьбу объ увольненіи ихъ отъ должностей.

На кошевомъ былъ бархатный, жалованный изъ Петербурга, красный съ вылетами кафтанъ и золотой поясъ. Снявъ шапку, онъ сталъ говорить. Въ нѣсколько напыщенномъ словѣ, по тогдашней модѣ, усначенномъ церковно-книжными реченіями, упоминались нарочитыя „нужды и резонты войска“ и „самоважныя, отъ пограничностей и прочихъ обиходовъ, неотложныя и прегорькія обстоятельства“.

— Атаманы, старшина и вы, все товариство, наши головы! — говорить кошевой: — разсмотрите вотъ эти книги, принесенный нами отчетъ о приходѣ и расходѣ войскового „скарба“. Такожде обсудите и весь „компут“, — куренные реестры; бо въ куреняхъ съ осени стало немало новаго народа... люди все молодые, что не нюхали еще пороху... и кāкъ съ ними войско „подозволитъ“ быть и вѣдаться?..

Не успѣли казаки одуматься и дать отвѣтъ, ближніе куренные и старики—„рукъ кошевого“—крикнули: „Довольны, не снимать счетовъ! оставайтесь и этотъ годъ на мѣстахъ!..“

Кошевой поглонился на всѣ стороны, поблагодарилъ войско за дозвіе и честь, взялъ снова со стола булаву, надѣлъ шапку, крякнулъ, поднялъ голову и продолжалъ:

— А чтò, господа отоманство и вы, братчики, будемъ дѣлать вотъ на счетъ чего?... Изъ Петербурга пишутъ, что наше войско можетъ опять, не ныньче—завтра, понадобиться,—подъ турчина собираются. Какъ думаете? чѣмъ рѣшить войско?

Старшины стали шептаться. Остальной кругъ, потупа головы, молчалъ.

— Мы прошлой осенью, по обѣщанію, ходили въ Кіевъ на поклоненіе святымъ,—заговорилъ снова Калнышевскій: — послали также патріарху, въ Ерусалимъ, золоченые три дискоса, лжицу, потиръ и съ каменьями звѣзду... Пусть угодники Божьи молятся за насъ...

— Охъ,—охъ! — набожно вздохнувъ, отозвался на это кто-то изъ круга: — помилуй насъ, Господи, помилуй!

Въ дальнейхъ казацкихъ рядахъ поднимался явственный ропотъ. Титаревцы, толкнувъ впередъ куреннаго и окруживъ Шнака, шумѣли, съ глухой злобой встрѣчая каждое слово кошевого.

— Отцы, межигорскіе монахи,— говорилъ кошевой: — держать нашъ соборъ и всю церковную святыню въ должномъ, статѣчномъ урядѣ; и надо сказать—ихъ иноческое пристойное житіе и немалыя войску прислуги— всякой хвалы достойны. Казалось бы, — и оному резонты явны для каждогоъ, — съ помощью Божьей и при вашей, всѣмъ вѣдомой, хра-

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

105

брости и послушаніи, безъ лишнихъ шумовъ и безчинствъ—наша вѣра укрѣпилась бы межъ агарянскими кочевйсками...

— Гбди! довольно! —сорвался вдругъ чей-то голосъ изъ титаревскаго куреня.

Всѣ смутились, переглянулись.

## II.

### Акимъ Шпакъ.

Кошевой продолжалъ, не шевельнувшись, обращая то вправо, то влѣво умные, гордо-спокойные глаза: Притомъ же, извѣстно стало эхомъ, —что, если не согласимся, —силой насъ заставятъ. И лучше жить въ дружбѣ съ единокровными. Какъ разсудить войско, а наше мнѣніе,—вы худостей и безчинія не потерпите и оной отпискѣ должный дадите отвѣтъ...

— Гбди! будетъ вамъ мудровать и нами вертѣть! —раздался громче тотъ же голосъ Шпака.

Этотъ откликъ подхватили десятки, сотни другихъ.

— Долой Калныша! долой стараго пса! — кричали въ титаревскомъ куренѣ: —клади назадъ булаву, клади, сякой-такой сынъ...

— Шесть лѣтъ назадъ сидѣлъ, опять усѣлся, чортовъ вѣредъ! — подхватили въ левушковскомъ.

— Въ шею Глобу, Калныша и Головатаго! судить ихъ, корменныхъ быковъ! въ пушкарню, въ кандалы!

Куренные атаманы бросились-было уговаривать войско, но были мигомъ смяты и оттѣснены. Верхъ одержала нелюбившая кошевого голытьба и молодежь съ новоприбывшими молодиками во главѣ. Старшина была разогнана саблями. Возставшіе бросились къ сѣчевой тюрьмѣ, освободили колодниковъ и ударили въ набатъ, но въ суетѣ не догадались запереть крѣпостныхъ воротъ.

Короткій, скоро померкшій зимній день не далъ разыграться бунту недовольныхъ. Куренное начальство и старики стали уговаривать молодежь. Калнышевскій, переодѣвшись въ монашескую рясу, бѣжалъ, когда стемнѣло, въ кущевскіе зимовники, подъ защиту вѣрной ему кодацкой крѣпостцы. Спустя нѣсколько дней, большинство возставшихъ одумалось. Черезъ недѣлю-другую, все пошло попрежнему. Атаманы послали просять „язновельможнаго“ прибыть вновь „до Коша“.

Калнышевскій возвратился. Онъ молчалъ, не смѣлъ вспоминать прошлаго. Виновники вспышки, однако, понимали, что можетъ придти пора, когда о нихъ вспомнятъ.

106

ПОСЛЁДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Часть недовольныхъ, въ полсотни человѣкъ, съ первымъ тепломъ, и вскрытіемъ Днѣпра, разбрелась изъ Коша. Нѣкоторые снустились внизъ, разсѣялись по Ингулу и Бугу, гдѣ скоплялись въ глухихъ пастѣкахъ, рыболовняхъ и оврагахъ. Кое-гдѣ въ маѣ и въ іюнѣ того года стали пошаливать. Бѣглые запорожцы жгли пограничныя польскія деревушки, угоняли стада и подплывали къ приморскимъ, турецкимъ городкамъ.

Калнышевскій смотрѣлъ сквозь пальцы на эти проказы забубенныхъ гультяёвъ. „Съ глазъ долой—съ рукъ долой“, думалъ онъ. И хотя нѣ- сколько лѣтъ назадъ самъ Калнышевскій ходилъ съ полкомъ къ тому же Бугу и выбилъ изъ тамошнихъ камышей засѣвшихъ на островѣ, съ пушками, бродячихъ грабителей „гайдамакъ“,—теперь онъ сидѣлъ спокойно, отписывая сосѣднимъ комендантамъ и губернаторамъ: „Дѣствительно, шалятъ и буйствуютъ хлопцы-сукачі; но то не запорожцы, а больные гайдамакі; мы ихъ не посылали, ихъ не знаемъ и съ оными „самосбройцами“ „не причемъ“.

Между ушедшими къ Бугу запорожцами были новобранцы Акимъ Шпакъ и поповичъ Аминадавъ Односумъ. Дbruшъ Недоля пошелъ съ другой ватагой къ Брацлаву, гдѣ скоро о немъ пропалъ всякій слѣдъ.

Односумъ и Шпакъ примкнули къ гайдамакамъ, скоплявшимся въ Бобринецкихъ лѣсахъ. Эта ватага замышляла нѣчто смѣлое противъ границъ, бывшаго подъ Польшей, кіевскаго воеводства, для чего сносилась съ другими собиравшимися по Кадымѣ и Синюхѣ. Здѣсь произносились имена польскихъ городовъ и мѣстечекъ: Звенигородки, Богуслава, Лисянки, Смѣлой и Канева.

Въ бобринецкой ватагѣ ждали только прибытія беззавѣтнаго рубаки и „затяжца“—вождя недавнихъ гайдамацкихъ набѣговъ, Максима Желѣзняка. Послушникъ межигорскаго монастыря, потомъ запорожецъ пушкарской команды, Максимъ, уйдя въ пѣхоту, т.-е. въ бродяги, жилъ нѣкоторое время въ лѣсахъ въ Чигиринскомъ уѣздѣ, обизъ лебединской обители.

Говорили, что Желѣзнякъ не съ пустыми руками: будто у него полномочіе отъ кошевого и даже разрѣшительная „золотая грамота“ свыше. Лебединскій игуменъ, по слухамъ, далъ открытый „вѣрючій листъ“ — письменное благословеніе ему и его ватагѣ на истребленіе ляховъ и евреевъ.

Региментарь пограничныхъ, украинской партіи, польскихъ войскъ, графъ Браницкій, принималъ свои мѣры. Онъ сносился съ комендан-тами смежныхъ съ Запорожьемъ польскихъ мѣстечекъ и крѣпостей, осматривалъ и ободрялъ выставленныя помѣщиками милиіі, снабжалъ ихъ военными припасами, офицерами и—вообще держалъ ухо востро.

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

107

Шпакъ командовалъ частью ватаги Желѣзняка.

— Берегись теперь, вражій ляхъ, — а чтó-бъ ты ни дѣлалъ, не убережешься, пропадешь ни за курячью душу,— сказалъ Односуму Шпакъ, стоя съ нимъ въ пикетѣ, на лѣсистомъ взгорьи у Буга, гдѣ гайдамаки вторя сутки въ скрытности ждали прибытія посланцевъ отъ главнаго вождя: — прощайте, шляхетные, несвычайные кормы, напōи и разбои! Напьетесь своей крови, погубители замученнаго вами украинскаго ва-шего подданства!

— Gutta cavat lapidem,— капля пробиваетъ камень, — сказалъ лю-бившій латинскія присловья Односумъ.

— Тутъ, друже, не капля, — произнесъ Шпакъ: — они держали въ кандалахъ отца игумена Мельхиседека, замуробывали ему окна, а пять уніятскихъ поповъ его связали и хотѣли бить батогами, да онъ ушелъ съ русскимъ купцомъ. А чтó съ народомъ дѣлаютъ ляхи? разоряютъ храмы, разгоняютъ похороны и свадьбы, ломаютъ церковную утварь, швыряютъ на жидовскія крыши поломанные кресты и выбрасываютъ изъ гробовъ нашихъ покойниковъ... А жиды? — качаютъ казацкихъ дѣтей въ бочкахъ, набитыхъ гвоздями, и послѣ мажутъ ихъ кровью глаза сво-имъ дѣтямъ... Каты—по-катски примутъ и расплату за свои дѣла,— за-ключилъ Акимъ.

Шпака трудно было теперь узнать. Односумъ, прия недѣлю назадъ съ Синюхи, чтобъ провѣдать товарища, съ которымъ не видѣлся болѣе мѣсяца, не вѣрилъ своимъ глазамъ. Куда дѣлась неуклюжесть и вялость движеній Акима? Онъ былъ не тотъ.

Длинныя, голенастыя ноги парня ступали быстро и легко. Дебелый, съ широкой грудью, станъ выпрямился. Небольшая, сухая, точно птичья, голова, съ горбатымъ, тонкимъ носомъ, сторожко поворачивалась на костлявыхъ плечахъ. Гладко-выбритый, голый съ чубомъ, черепъ былъ прикрытъ новою, здоровенною, сѣрыхъ смушекъ, шапкой. Сбоку бѣлой свитки болталась кривая въ потертыхъ ножнахъ „шаблюка“; черезъ плечо, на веревку, висѣлъ добрый самопалъ. Чопорно и цѣпко, „репьёмъ“, сидѣлъ Шпакъ на рыжемъ, отбитомъ у ногайцевъ, жеребчикѣ. И никто бы не сказалъ, что онъ недавно былъ въ бурсѣ, ходилъ въ длинномъ балахонѣ и изучалъ Овидія.

— Гдѣ ты добылъ такой уборъ? — спросилъ, любуясь имъ, Односумъ: — eccce ego Democratis, eccce veniat Heraclitus... Вотъ поглядѣлъ бы теперь на тебя Антошка Головатый, чтo со своимъ дядей, надо полагать, въ это время строчитъ универсалы о нашей поимкѣ...

Антонъ Головатый былъ также товарищемъ Шпака по побѣгу изъ кіевской бурсы.

Шпакъ медленно взглянулъ съ пригорка на забугскую, синѣвшую въ отблескѣ вечера, степь и ничего Односуму не отвѣтилъ. Ему, какъ бы

108

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

въ зеркалѣ, какъ на-яву, тамъ—за надрѣчными холмами—представилось его недавнее прошлое: казачій, съ огородомъ, выселокъ, кладбище, дупластая верба, сиротскіе горькіе годы, Кіевъ, ученье, монахи, грѣзы и толки о славной Сѣчѣ, плаванье по Днѣпру пойманнаго „дуба“ и дальній зимовникъ Барвénкова-Стѣнка, гдѣ Акимъ провелъ первые годы въ Запорожьи...

Невдали отъ лебединскаго, или мотрónинскаго, кіевской епархіи, монастыря, въ Чигиринскомъ уѣздѣ, близъ рѣки Туріи, въ казацкомъ хуторѣ, жилъ старый попъ Зосима. Бездѣтный, семидесятилѣтній вдовацѣ имѣлъ одну утѣху—въ пчелахъ и пѣвчихъ птицахъ. Въ лѣто, когда плохо роились и брали взятку пчелы, онъ обращался къ дудочкамъ и сѣткамъ, выслѣживалъ, ловилъ и разводилъ въ клѣткахъ перепеловъ, удодовъ, скворцовъ и дроздовъ. Голуби тучами вились надъ его дворомъ, укрывая его бѣлую, подъ соломой, мазанку, чуть видную въ зелени церковнаго сада.

Однажды, весной, пономарь сказалъ Зосимѣ:

— Батюшка! у насъ въ липахъ, за кладбищемъ, вывелись шпачки...

Попъ особенно любилъ пѣніе скворцовъ и потому съ радости не почуялъ подъ собой ногъ.

— Ну, братику, — отвѣтилъ онъ пономарю: — смотри же, чтобъ ни одна дѣтина со слободы не пронюхала и не побывала въ садку...

Зосима отыскалъ въ гущинѣ линовой заросли скворечье гнѣздо, заплелъ, спуталъ вокругъ него вѣтви и сталъ поджидать, когда желтые мягкие носы, торчавшіе изъ гнѣзда потемнѣютъ и окрѣпнутъ, и когда у крикливыхъ обжоръ подростутъ крылья.

Пропла недѣля, другая. Зосима терпѣливо выждалъ, рано дю свѣта прошелъ въ еще темный, чуть пробуждавшійся садъ,—скворечихи ужъ не было въ гнѣздѣ,—забралъ въ торбу „шпачковъ“—и, едва миновалъ садъ, слышитъ сзади его, у кладбища, отзывается какой-то странный пискъ. Онъ туда — межъ могильныхъ крестовъ, подъ дупластой, развѣсистой вербой, лежитъ въ бѣдныхъ опоркахъ ребенокъ. Его, очевидно, положилъ сюда кто-нибудь съ прохожей дороги, изъ-за плетня.

Постоялъ надъ ребенкомъ Зосима, подумалъ и рѣшилъ: „Забралъ я съ гнѣзда пташекъ, стану ихъ кормить—будь-же и ты шпачкомъ“. Попъ окрестиłъ найденыша, давъ ему имя богопріимца Акима. Слобода назвала Акима Шпакомъ. Такъ онъ прожилъ у Зосимы до восьми лѣтъ.

Передъ кончиной, почуявъ близкую смерть, попъ выпустиłъ изъ окна на волю всѣхъ своихъ птицъ, а приемыша отдалъ сосѣду-куму, казаку той слободы, прося его соблюсти мальчика и довести до возраста лѣтъ и до ума. Кумъ былъ кузнецъ, сильно выпивалъ. Запрегъ онъ

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

109

дикаго, росшаго на просвирахъ и поповскихъ пирогахъ, подкидыша во
всѣ работы. Трезвый, онъ только ворчалъ на парнишку, попрекая
дармоѣдствомъ; а пьяный—заставлялъ его, дни на-пролетъ, стоять у
жаркаго горна, раздувать мѣхъ и бить молотомъ. У домашнихъ кузнеца
Шпакъ не выходилъ изъ тычковъ и побоевъ.

Кузнецъ какъ-то говѣлъ въ лебединскомъ монастырѣ. Игуменъ,
Мельхиседекъ Яворскій, попросилъ его подковать ему обительскую чет-
верню. Кузнецъ уважилъ просьбу знаменитаго игумена. Онъ съ молото-
бойцемъ привелъ подкованныхъ лошадей, получилъ, кромѣ платы, добрую
фляту старой горѣлки, осушилъ ее въ рощѣ, за монастыремъ, да тамъ
и „далъ дуба“. Сироту Шпака взялъ къ себѣ на-время Мельхиседекъ.
А когда украинская митрополія оповѣстила подвластное духовенство о
доставкѣ въ Кіевъ въ пѣвчіе добрыхъ и „пристойныхъ голосовъ“, лебе-
динскій игуменъ отослалъ туда съ другими и двѣнадцатилѣтняго, за-
мѣченнаго на ихъ клиросѣ, Шпака. Въ Кіевѣ его помѣстили въ бурсу.
Нѣжный, пѣвучій голосъ Акима, съ лѣтами, точно треснулъ, разбился,
сталъ грубъ и для „нужностей“ епископскаго клира вовсе неподходящъ.
Его забыли въ бурсѣ и въ митрополіи, а всѣдѣствѣ того пересталъ о
немъ заботиться и обманувшійся въ надеждѣ на него, самъ усердный
къ вѣрѣ и смѣлый въ житейскихъ соплетеніяхъ, Мельхиседекъ.

Такъ прошло шесть лѣтъ. Ученье Шпаку не далось. Латинской
мудрости онъ не полюбилъ, уроки рѣдко зналъ, а больше сонно и тупо
глядѣлъ съ лавки на велерѣчивыхъ „прецёпторовъ“, потирия широкой
ладонью ладонь, жмуря глаза, покачиваясь и думая вовсе не о томъ, о
чемъ говорилось съ каоведры. Били его за то нещадно. Замараетъ онъ
ненавистный греческій букварь—кіи; проспитъ заутреню—тоже; уйдетъ
въ праздникъ побродить по городу и, забравшись гдѣ-нибудь въ окрестную,
пахучую лѣсную глушь, не вернется въ срокъ къ ночи—опять и опять
въ задворокъ и добрые кіи. Восемнадцатилѣтняго, рослаго школяра
взяла одурь. Сперва ему еще помогалъ въ латини Аминадавъ Односумъ;
но потомъ Шпакъ совершенно бросилъ книги, сталъ рубить и таскать
въ классы дрова, топить печи, помогать кухарямъ и конюхамъ и ждалъ
съ замираніемъ праздника, чтобы хоть на часъ вырваться за городъ.

Разъ бродилъ Акимъ въ предмѣстѣ Подола и зашелъ къ дальнимъ
огородамъ, у Днѣпра.

Близился вечеръ. Сломивъ вербовую вѣтку, онъ безсознательно
хлесталъ ею по землѣ и себя по ногамъ, лѣниво двигаясь по пыльной
улицѣ. Вдругъ слышитъ окликъ и веселый, раскатистый смѣхъ. Поднялъ
голову, видитъ—за плетнемъ, среди огорода, у колодца, невысокая, лѣтъ
шестнадцати, дѣвушка, въ украинскомъ мѣщанскомъ нарядѣ. Прикрывъ
отъ солнца глаза, она глядѣла на него и качалась отъ смѣха.

— Что тебя? чего скалишь зубы — спросилъ съ досадой Шпакъ.

110

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ

— Я зову его, зову, — проговорила, смѣясь, дѣвушка: — а онъ, какъ быкъ, опустилъ рога, не слышитъ, только пыль мететъ шароварами: шамъ-шамъ...

— Гей, отёпкая дочка! — сказалъ строго бурсакъ: — стыдно цѣнлять прохожихъ. Что тѣбѣ?

— Да я коромысло уронила въ криницу; дивчàта ушли... Помоги, коли ты добрый, достань!

Шпакъ перелѣзъ черезъ плетень, заглянулъ въ колодезь и покачалъ головой.

— Что, глубоко? — спросила быстроглазая мѣщанка: — а бошься, — пана Рудзя позову.

— Какого пана Рудзя?

— Я у польскаго пана живу въ наймичкахъ, — вонъ, возлѣ той каплицы, на горѣ, — смотрю за его панночкой,—а Рудзь его родичъ... да красивый, проворный, — лукаво прибавила дѣвушка: — что ни скажешь, — „сейчасъ“, говорить, „Харитина!“ — и сдѣлаетъ.

— Чтобы твои недовѣрки-шляхтичи поздыхали; — сказалъ съ сердцемъ Шпакъ: — ты, дивчино, нашей вѣры, а служишь имъ; — ихъ и проси...

— Голубчикъ-школярикъ, я, дүрная, пошутила. Достань...

Шпакъ скинулъ съ себя шапку и бурсацкій, длиннополый кафтанъ. Перенеся ногу за срубъ и цѣпляясь за его звенья, онъ опустился въ колодезь, нагнулся и досталъ коромысло; но скользнулъ съ мокрыхъ бревенъ и оборвался въ воду. Паденіе было такъ неожиданно, а бурсакъ такъ смѣшно взмахнулъ длинными ногами, что мѣщанка, не утерпѣвъ, разразилась еще большимъ хохотомъ. Онъ, мокрый, вылѣзъ и подалъ ей коромысло. Харитина, съ закрытыми отъ слезъ глазами, сидя на корточкахъ, причитывала:

— Ой, лѣечко, вотъ выкупался! точно сѣрый гусакъ, такъ и шлепнулъ! ой-ой, мӑтинко! а я думала,— когда онъ шелъ, когда шелъ... что не школяръ, а запорожецъ-казакъ... Спасибо, братику, ой, лѣечко, спасибо!..

Она встала, набрала въ ведра воды, подхватила ихъ и, изгибаясь съ коромысломъ, зачастила босыми, рѣзвыми ногами по горной тропѣ.

Съ той поры Шпакъ болѣе не видѣлъ мѣщанки, хоть иногда съ досадой ее вспоминалъ. — „За запорожца, стрекоза, приняла! хорошъ запорожецъ!“ думалъ онъ, не зная, говорила ли она правду, или издѣвалась: „а добрая дѣвка,— да смѣшлива, лысый дѣдъ побилъ бы ея батька!“ — Раза два Акимъ пробовалъ заходить къ тѣмъ огородамъ, стоялъ противъ знакомаго колодца и глялѣлъ на гору, куда, къ польской каплицѣ, ушла въ тотъ вечеръ съ ведрами мѣщанка. У криницы толпились другія дѣвушки. Той не было видно.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

111

Однажды только, но уже въ другомъ мѣстѣ, изъ чьего-то большу-
щаго, шедшаго во всю улицу, сада, онъ заслышалъ пѣсни дѣвушекъ,
собиравшихъ спѣлыя випни. Изъ гущины деревъ, съ верхнихъ вѣтокъ,
ему послышался какъ-бы знакомый, веселый окликъ. Черезъ заборъ на
него полетѣла горсть ягодъ; дѣвушки запѣли: „Запорожецъ, запорожецъ
—зоветъ меня на морозецъ!“ — Пѣсню прервалъ общій взрывъ смѣха, и
голоса смолкли. Сколько ни приглядывался Акимъ сквозь плетень, —ни-
чего не увидѣлъ въ зелени сада... „Можетъ, она, а можетъ, и не она“
—сказалъ онъ себѣ, возвращаясь въ бурсу: „ишь, каторжная! выпачкала
вишнями кафтанъ... Всѣ онѣ такія... Будетъ теперь отъ префекта урокъ“.

Еще нѣкоторое время вспоминалъ Акимъ сухощавое, съ веселыми
глазами, лицо, крупныя алыя маковины въ русыхъ косахъ, густыя, чер-
ныя брови и длинныя рѣсницы. „Приняла за казака!“ — не могъ онъ
успокоиться, — „сказано, дурень, мала дѣтина! Такіе ли бываютъ запо-
рожцы? и попасть ли ужъ мнѣ когда-нибудь въ заколдованное Дикое
Поле, гдѣ рыпари-молодцы и Сѣчь? А почему бы и нѣтъ?..

Болѣе и болѣе сталъ задумываться Шпакъ о завѣтной, сказочной
вольнице, бывшей гдѣ-то тамъ, вдали, внизъ по Днѣпру. Онъ забылъ
въ этихъ грёзахъ и веселые глаза, и маковины, черныя брови и длин-
ныя рѣсницы. Къ нему примкнули три другихъ школяра: Односумъ, Не-
доля и племянникъ кошевого судьи, Головатый. Они шатались однажды
по Кіеву, думали и надумали смѣлое дѣло.

Была въ полномъ разгарѣ весна.

Ледъ унесло. Съ звонкими, радостными криками и оханьемъ летѣли
съ теплыхъ странъ надъ Крещатикомъ дикіе гуси, чайки, журавли.
Бурсаки увидѣли несшійся по рѣкѣ чей-то, сорванный половодьемъ,
долбленый „дубъ“, переняли его на рыбацкомъ челнѣ и втянули въ ка-
мышъ. А ночью, взявъ по краюхѣ хлѣба и сбросивъ бурсацкіе балахоны,
сѣли къ весламъ и пустились, вслѣдъ за вешними, шумящими водами,
къ вольному Дикому Полю, внизъ по Днѣпру.

ШШШ

Дикое Поле.

Со времени ухода изъ бурсы прошло пять лѣтъ.

Дикое Поле такъ же широко и роскошно, только воля на немъ стала
бродить изъ угла въ уголъ, какъ гонимая, скорбная вдова. Придя изъ
бурсы, бѣглецы бросили и Сѣчь. Все вокругъ нихъ къ чему-то готови-
лось, собиралось, смутно ожидая новыхъ, идущихъ откуда-то перемѣнъ.

Двухсотлѣтнія запорожскія владѣнія занимали тогда всю нынѣшнюю
Екатеринославскую, большую часть Херсонской губерніи и часть войска

112

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Донскаго. И въ то время, какъ западъ Европы обставлялъ свои границы башнями и готическими зӑмками, ненавистники грамоты и брачной жизни, запорожскіе „характерники“ и „гультяи“ обозначали межи своихъ степей чуть видимыми примѣтами: отъ Волчьей балки до балки Камышевой, отъ Грабленной-могилы до Палёнаго-Дуба, отъ кургановъ Три-Брата до Савўръ-могилы, Песчанаго Лога и Лисьихъ-Терновъ. Бѣглецы отъ всякой власти и семействъ, сюда шли, по знакомой, стародавней дорогѣ всякихъ сиротъ,—православные выходцы украинскихъ, польскихъ и русскихъ земель. Ихъ жалили мошки, прожорливыя мухи, оводы и отравленныя иглы назойливыхъ днѣпровскихъ комаровъ. Они шли сюда по солнцу и звѣздамъ, не сбиваясь съ завѣтной вольной троны, которую и донынѣ знаютъ и помнятъ, какъ говорится, всѣ Иваны-непомнящіе и Домны-бездомныя.

Дикіе днѣпровскіе „лугарй“ были похожи на птицъ, кладущихъ яйца въ чужія гнѣзда. Случайно забредя въ смежную Гетманщину, либо въ украинскіе посёлки Польши, они тамъ иногда женились; но вскорѣ оставляли женъ и дѣтей и снова шли, сиротскимъ „чернымъ шляхомъ“, въ Сѣчѣ, къ безшабашной, знакомой „сѣрдѣ“.

„Не строй свѣтлицы на границѣ“, говорила запорожская пословица: „казакъ, куда захочетъ, скаетъ, никто за нимъ не плачетъ“. Пѣсня прибавляла: „его смоетъ дождь, расчешетъ тернѣ, а высушитъ вѣтеръ“.

Двадцать-восемь лѣтъ назадъ, а именно въ 1740 году, запорожскія земли, считавшіяся на бумагѣ какъ-бы въ подданствѣ Турціи, отошли по бѣлградскому миру къ Россіи. Но ни прежней турецкой, ни новой русской власти Сѣчѣ, въ сущности, никогда не признавала. Да и какъ было ей признать? Кто бралъ и кто могъ отдать этотъ вольный, никому непокорный край? Старозаймочными степями, лугами и рѣками запорожцы, по черкасской обікности и волѣ, владѣли испоконъ-вѣковъ, не нуждались ни въ чемъ и ни въ комъ.

Рыбы въ рѣкахъ было гибель; птицы и всякаго звѣря въ полевыхъ тернахъ и байракахъ — тоже. Днѣпромъ въ Подпольную, къ Кошу, снизу приходили турецкіе „тумбасы“ и греческія „кочермы“ съ сукнами, оружіемъ, пряностями, посудой, виномъ и всякими товарами. Въ зимовникахъ содержались табуны лошадей, въ полтысячи и болѣе головъ, такія же стада рогатаго скота и десятки тысячъ простыхъ овецъ. А черноземная пахотѣ изъ-подъ чяжелаго запорожскаго плуга выходила такая, что о ней говорили: „выросло бы дитя, когда бы въ нее посадили“.

Не хотѣли запорожцы знать ни посторонняго вмѣшательства въ ихъ дѣла, ни, тѣмъ паче, посторонней власти и подданства. Они вѣрили прелданью, будто царь Петръ, послѣ Полтавской баталіи, гдѣ они вздумалибыло поддержать Мазепу, убѣдился въ ихъ истинной вѣрѣ и дружбе, и

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

113

зарылъ въ Савўръ-могилу камень, съ надписью: „Проклятъ, проклятъ, кто разорить вѣрную миѣ Сѣчь и отберетъ запорожскія земли“.

Боязнь пустить въ степь женщинъ, обabиться — была такъ сильна у запорожцевъ, что родная мать подвергалась бы казни, если бы вздумала явиться въ Сѣчь для свиданія съ сыномъ. Воинственные иноки, запорожцы считали себя охранителями правой дѣдовской вѣры. Кошь былъ ихъ монастыремъ, днѣровская степь—командоріей.

Спускались въ море противъ турокъ и оставалась тамъ по недѣлямъ, въ своихъ челнахъ, съ убогимъ запасомъ прѣсной воды и сухарей, запорожцы нѣсколько лѣтъ возили съ собой гробъ знаменитаго коншевого, Ивана Сѣрка, убѣжденные, что съ такой помогой имъ не будетъ неудачи. И общий кровавый „палъ“, дымясь, шелъ по мусульманскимъ прибрежьямъ вслѣдъ за этимъ гробомъ.

Не меньше терпѣли и польскія, сосѣднія съ Сѣчью, земли. Запорожцы, запасалась въ украинскихъ селахъ хлѣбомъ и прочими харчами и угоняя татарскіе и польскіе конскіе табуны, съ набѣга жгли католическіе костелы и монастыри, грабили шляхетскіе замки и усадьбы и бросали въ огонь живьемъ связанныхъ монаховъ и ксендзовъ. Совершивъ грабежъ и расплату съ ляхами, они снова исчезали, какъ дымъ, и точно проваливались въ землю. Завзятый рубака, Дорошенко, призвавъ въ мощь турокъ, осадилъ п взялъ польскій городъ Каменецъ. Онъ велѣлъ пѣть, бывшимъ съ нимъ въ походѣ, монахамъ акаеистъ и умиленную пѣснь „о, всепѣтая Мати!“ и, въ знакъ гнушательства враждебною, латинскою вѣрой, въѣхалъ въ покоренный городъ пьяный, о бокъ. съ пашой и топча конемъ вынесенные ему навстрѣчу иконы и прочую церковную католическую утварь.

А въ то время, какъ „регимэнтаръ“ коронныхъ польскихъ, украинской партіи, войскъ и всѣ смежные съ Сѣчью начальники помѣстныхъ милипій принимали мѣры противъ новыхъ запорожскихъ затѣй, мѣстные богатые паны и шляхта мало давали вѣры слухамъ о сборѣ запорожцевъ. Не тѣмъ въ то время была занята польская республика. Ей было не до Дикаго-Поля, не до днѣровскихъ лугарей.

То была пора барской конфедераціи, союза магнатовъ, съ февраля того года открыто возстающихъ противъ послѣдняго польскаго короля, изъ незнатнаго рода Понятовскихъ, по гербу Ціолекъ. Недовольная знать — „малоконтенци“ — Радзивилы, Любомирскіе, Браницкіе, Щенсный-Потоцкій и Венцеславъ Ржевўскій, подняли знамя бунта противъ ненавистнаго имъ, поставленнаго Петербургомъ, короля и вывели въ поле на его войска толпы крѣпостной своей челяди и мелкаго, безземельнаго шляхетства, жившаго на ихъ хлѣбахъ. На своихъ знаменахъ они имѣли изображеніе Богородицы, а на мундирахъ, какъ рыцари-крестоносцы—вышитые кресты; ихъ воинскій возгласъ былъ: „свобода и вѣра!“

г. п. данилевскій, т. п.

8

114

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

До нихъ, въ особенности въ смежныя съ Запорожьемъ села и го-
рода Потоцкаго, въ Тарговицу на Синюхѣ, въ Умань и въ Могилевъ
на Днѣстрѣ, давно доходили вѣсти, что въ чигиринскомъ и ближнихъ
повѣтахъ неладно, и что искры въ порохъ давно стараются метать изъ
лебединскаго и другихъ украинскихъ монастырей.

Поляки черезъ евреевъ провѣдали, что мотронинскій игуменъ, Мель-
хиседекъ Яворскій, изъ ненависти къ уніятскому духовенству, давно
тайно и явно побуждаетъ чигиринцевъ и прочую окрестную чернь воз-
стать противъ старостъ и самой польской короны. Мѣстные шляхтичи
провѣдали, что Мельхиседекъ нерѣдко передерживалъ въ монастырскомъ
лѣсу, уже прославленнаго непреклонностью отваги и мести, гайдамака,
— уроженца бобринецкаго зимовника, на рѣчкѣ Громоклей, бывшаго
пушкаря запорожскаго тимошевскаго куреня. Знали, что этотъ смѣль-
чакъ носить имя Максима Желѣзняка; говорили, что изъ обители Мель-
хиседека онъ тайно Ђздилъ въ Сѣчь и будто, исхлопотавъ отъ кошевого
ордеръ на сборъ своихъ ватагъ, формируетъ ихъ для вторженія въ
кіевское и брацлавское воеводства, подъ титломъ авангарда „запорож-
скихъ низовыхъ силѣ“.

— То глупство, гаłганы! и ничего съ той голи не будетъ! — раз-
суждали въ своихъ замкахъ надменные паны: — кто ведетъ пьяныхъ
грубіяновъ? такой же гнусный бродяга, какъ и вся эта запорожская
сволочь... Причина ихъ нападенія понятна. Это вѣчная исторія возста-
нія низшихъ на высшихъ, дикихъ на просвѣщенныхъ. Они враги вся-
кой власти, какъ волки — всегдашніе враги овечьяго стада. Кнутъ-и
веревку на безпорточную чернь, — вотъ имъ награда. Пули и сабли не
стоять столь великіе злодѣи, въ дерзкомъ кощунствѣ именующіе себя
рыцарями. Кто составляетъ эту пьяную голь? все лѣнивое, глупое и
безнравственное. Jesus - Maria! Поднимаютъ бунты, во имя свободы и
вѣры, — а вся ихъ глупая вѣра — либо ересь, либо внѣшнее, несмы-
сленное богомолье. Польша погибнетъ, если не успѣетъ истребить съ
лица земли пресловутой Сѣчи, которая вся-то состоитъ изъ соломенныхъ
жалкихъ лачугъ, защищаемыхъ пьяными хамами. Запорожцы грабятъ
польскія церкви, разоряютъ наши кладбища, выбрасываютъ изъ могилъ
мертвыхъ и носятъ, издѣвались, одежды покойниковъ. Гдѣ же наши вой-
ска, гдѣ отпоръ? Гүнсвоты, трусы, дождемся съ ними новаго татарскаго
лихолѣья... А выйди навстрѣчу оборванныхъ бунтовщиковъ одинъ храб-
рый регулярный полкъ, — злодѣи разсѣются, какъ стадо куръ отъ на-
лета орла. Поганцы! песья кровь! Вода въ Днѣпрѣ потечетъ отъ стыда
назадъ, если этимъ босоногимъ безштанникамъ удастся, при глупости
нашихъ властей, поколебать спокойствіе Посполитой Рѣчи!.. И развѣ у
насъ король? Онъ покровительствуетъ нѣженкамъ. петимѣтрамъ, а тѣ,
—лишь бы имъ сидѣть покойно, да получать свои оклады, — готовы

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

115

забыть свой гоноръ, свои гербы и, якшаясь съ мужичьемъ, вѣрить въ дружбу и честь запорожскихъ свинонасовъ...

Такъ толковали польскіе магнаты.

Тѣмъ временемъ прошли новыя вѣсти, будто страшный Желѣзнякъ переправился, съ братчиками-молодцами, за Ингулъ, миновалъ Мертвыя-воды и, поднимаясь къ верховьямъ Буга, уже вошелъ въ границы брац-лавскаго воеводства.

Желѣзнякъ действительно, въ юнѣ 1768 года, вступилъ съ гайда-маками въ предѣлы Посполитой Рѣчи. Дикое-Поле отозвалось на стонъ угнетенныхъ единовѣрцевъ, и надолго о томъ осталась кровавая память въ смежныхъ польскихъ окраинахъ.

Въ нѣсколько недѣль смѣлый запорожскій „гультей“ взволновалъ и бывшее подъ Польшей кіевское воеводство, часть нынѣшней Кіевской губерніи. Рѣки огня потекли по Кодымѣ, Синюхѣ и Гнилому Тикачу.

Высокій ростомъ, съ русыми усами и чубомъ, голубоглазый и еще молодой, Желѣзнякъ ласково обходился съ товарищами, въ походѣ сы-палъ забористою сѣчевою бранью и веселыми поговорками. „Точно дьякъ поетъ акаэисты“,—говорили о немъ братчики.

Когда Максимъ сидѣлъ на корточкахъ у костра, куря трубку, глядя въ неясную, тихую даль окрестныхъ польскихъ степей, или въ полудре-мотѣ слушая на привалѣ розсказни окружающихъ, — его можно было принять за простого, случайно встрѣченаго прохожаго, за робкаго увальня-пахаря или пастуха. — „Мы такъ себѣ, не скорѣнько, да ум-ненько“—говорилъ онъ, останавливаясь на отдыхѣ...

Но когда Максимъ оживлялся и, вставая, дѣлалъ распоряженія, — сомнѣніе исчезало: то былъ Желѣзнякъ...

Въ его большихъ, спокойныхъ глазахъ зажигалась могучая, неукро-тимая воля и безстрашное, суровое мужество.

Много видѣвшій, смѣтливый и грамотный, бывшій лебединскій по-слушникъ и сѣчевой артиллеристъ-пушкарь, торговецъ водкою въ Оча-ковѣ, степной бродяга и рыболовъ, онъ рѣдко могъ усидѣть на мѣстѣ. Прискучивъ отцовскимъ домомъ, потомъ запорожской вольницей, онъ было рѣшилъ схоронить на-вѣкъ буйныя силы, „поработать Богу“—кон-чить жизнь въ монастырѣ. Но подоспѣло благословеніе,—вѣрчій листъ, —Мельхиседека. Какъ изъ бродятъ, отъ разбоя, онъ обратился къ мо-литвамъ и посту, такъ отъ послушанія и замаливанія грѣховъ онъ опять пошелъ „въ пѣхоту“, то-есть „въ бродяги“. Золотая грамота игумена окончательно смутила и взволновала порывистую, безпокойную душу Мак-сима. Его сердце сильно забилось. Въ крѣнкой думѣ живьемъ воскресъ огненный образъ Богдана Хмѣльницкаго...

8*

116

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Дикій украинскій коршунъ встрепенулся, глянулъ къ польскимъ границамъ, расправилъ крылья и выпустилъ когти.

— А чтоб, дѣтки, еще не пашете? — спрашивалъ Желѣзнякъ, дѣучи украинскими селами. Польши, впереди своей ватаги, на буланомъ, росломъ жеребцѣ, отнятомъ у какого-то пана.

— Нѣтъ, дядько Максиме, еще рано... сѣно только косимъ.

— А мы уже начали, — говорилъ, кланяясь встрѣчнымъ, веселый и смѣлый запорожскій гультей: — бейте, братцы, рѣжьте недовѣрковъ! Будете въ раю...

Желѣзнякъ разорилъ и сжегъ пятьдесятъ помѣщичныхъ усадебъ и замковъ, взялъ приступомъ укрѣпленные города Каневъ и Богуславъ, покушался штурмовать даже сильно укрѣпленное селеніе Станислава Любомирскаго, Вѣлую-Церковь, и въ началѣ юни повернулъ своихъ „сѣров-mахъ“ на помѣстный городъ Щенсаго-Потоцкаго, Умань.

— Дѣтки мои, голубята! — говорилъ Желѣзнякъ, ободряя своихъ молодцовъ: — не даромъ я былъ послушникомъ въ монастырѣ, молилъ у Бога побѣду; пустили мы палъ налѣво и направо; будутъ помнить ляхи; но за дымомъ селъ не было видно главнаго волчьяго гнѣзда. А это гнѣздо — маёнтки Потоцкаго. Увидимъ Умань, увидимъ ея башни, рвы и окопы, а возлѣ города — двѣ высокія черныя могилы, надъ костями казненныхъ нашихъ братьевъ гайдамаковъ, половленныхъ и побитыхъ, въ недавніе годы, уманскимъ губернаторомъ. Его направляли противъ насъ проклятые завистники — уніятскіе попы. Мы ему о томъ вспомнимъ. Надѣвали мы сѣдло на лисянскаго губернатора, Кучевскаго, и Єздили на немъ верхомъ; то же будетъ съ уманскимъ. Знайте, что въ Умани двѣ тысячи отборныхъ рубакъ на конѣ, немало и пѣшаго гарнизона, тридцать пушекъ, вдоволь всякаго другого оружія, харчъ и разряженный до бѣса летіонъ пановъ-конфедератовъ. Конными командуетъ полковникъ Обухъ; окопы и стѣны чинитъ старый вояка, Шафранскій; а губернаторомъ въ Умани — любимецъ графа Потоцкаго, смоленскій подстолій, Рафаилъ Младановичъ... Ну, да развѣ у того Рафаила выростутъ крылья архангела, чтобъ онъ отъ насъ убѣжалъ... Какъ о томъ думаете, братья-молодцы?

— Далеко недоляшку до ангельскаго чина! — отвѣтилъ, бывшій на совѣтѣ у атамана, Шпакъ: — а чтобъ спокойнѣе идти — можно-бъ, полагаю, попробовать въ ихней милиции; не всѣ-жъ казаки имъ вѣрны. Ихъ сотникъ Иванъ Гонта — нашей вѣры и добрый, говорятъ, казакъ...

— Дѣло сказалъ Акимъ! — продолжалъ Желѣзнякъ: — и о томъ ужъ мною давно подумано. А Умань, помните, голубята, не Каневъ и не Богуславъ, гдѣ и хорошаго пива не нашли у поганыхъ жидовъ, — пили кислятину. Съ Умани графъ Станиславъ кладетъ въ свой шелковый карманъ полтора милліона карбованцевъ въ годъ дохода.

— Что-жъ, и мы пошьемъ себѣ шелковые карманы, — сказалъ Одно-

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

117

сумъ—а-бы, дядько Макссіме, не сплоховала милиція, встрѣтила насъ по вѣрѣ: не то паны, какъ разъ, изъ нашихъ шкуръ накроятъ своимъ псарямъ новыхъ арапниковъ да деревійкъ.

— Не накроятъ, руки коротки! — произнесъ Желѣзнякъ: — а впрочемъ, хлопче, бери коня, ъзжай впередъ къ Мельхиседеку, потомъ мотронин- скимъ лѣсомъ пѣшій. Мы сносились съ Гонтою. Только онъ все вер- титъ хвостомъ. Распытай, надумался ли онъ, и гдѣ намъ ждать его самого или его гонцовъ? Когда я жилъ на островѣ Тясмина, мы сходи- лись съ отцомъ Мельхиседекомъ въ оврагѣ Холодномъ. Хорошее мѣсто... трущоба страшенная! Можетъ, тебѣ опасливо, то бери съ собой и Шпака; онъ выросъ у отца игумена, и если не забылъ монастырскихъ батоговъ, то вспомнить тамъ всѣ свиныя дорожки...

— Били и тебя, дядько Максиме, какъ ты былъ дитиной! — съ не- довольствомъ отвѣтилъ Шпакъ: — били всякаго. По свинымъ дорожкамъ я дойду, куда ни пошлешь. А лучше послушай меня и вызови самого Гонту. Онъ пьяница, но не дурень; я вдоволь его узналъ, когда онъ ша- тался по чигиринскимъ базарамъ и шинкамъ...

Совѣтъ Акима былъ принятъ. Гости съ Дикаго-Поля рѣшили, не подходя къ Умани, выждать Гонту въ Соколовцѣ. Сюда вскорѣ тайно пріѣхалъ уманскій казакъ, украинецъ Дзюба. Онъ сообщилъ Желѣзняку о положеніи Умани, звалъ его туда скорѣе и пророчилъ ему несомнѣн- ный успѣхъ.

IV.

Младановичъ.

Въ Умани и особенно въ домѣ тамошняго губернатора, Рафаила Младановича, не чаяли еще близкой бѣды.

Мѣры осторожности, по приказу владѣльца Умани, Потоцкаго, были приняты своевременно. Ровъ вокругъ замка былъ углубленъ, высокій и толстый дубовый частоколъ исправленъ, пушки встащены на валъ и снаб- жены припасами. Горожане, видя бравую осанку коннаго и пѣшаго гар- низона, питали увѣренность, что все кончится благополучно.

Дурнымъ признакомъ было лишь одно: въ концѣ мая, ни съ того, ни съ сего, вдругъ закопошились и, какъ тараканы, задолго почуявшіе по- жаръ, одинъ за другимъ, незамѣтно изъ предмѣстьевъ ушли нѣсколько десятковъ дальновидныхъ и быстроногихъ еврейскихъ обывателей,—за- житочные ремесленники, торговцы мелочью и окрестные корчмарй. Сверхъ того въ улицахъ города, или „Стараго мѣста“, чтоб ни день, стали по- являться гости изъ сосѣднихъ и дальныхъ деревень—помѣщики, неслу-

118

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

жилая шляхта, экономы, поссессоры. На вопросъ:—зачѣмъ пріѣхали?— они отвѣчали—по дѣламъ въ судѣ, за покупками. Но за ними, подъ защиту уманской цитадели, тянулись въ рыдванахъ и калѣшахъ ихъ семьи. Скоро постоянные и дома знакомцевъ такъ переполнились въ „Старомъ мястѣ“, что вновь прибывавшіе начали ютиться въ формалтахъ, по мужичьимъ хатамъ, и у оставшихся, повѣсившихъ носы, жидовъ.

— А все-таки мы не боимся хлопонъ и вотъ какъ ихъ проучимъ!— говорилъ губернаторъ, муштруя на площади и ободряя уманскій гарнизонъ;—мало того, что не поддадимся псамъ,—пусть галганы идутъ подъ нашу картечь! Разомъ дадимъ имъ изъ бойницъ отпоръ, да за-одно ужъ отсалютуемъ и помолвку дочки... Нечего откладывать; гонца въ Кіевъ!

— Браво, панъ Рафаилъ! виватъ!—кричали, хлопанъ въ ладоши, офицеры вольнаго шляхетнаго регимента.

И дѣйствительно, Младановичъ рѣшилъ оповѣстить жениха старшей своей дочери, Фелиціи, что ждетъ его на торжественный сговоръ и обрученіе къ восьмому юня.

Въ губернаторскомъ зámкѣ поднялась возня и суета. Шныряли копьюхи и повара. Мыли экипажи для цуга къ парадной обѣднѣ, чистили и гоняли на кордѣ застоявшихся, упряжныхъ жеребцовъ. Къ погребамъ пана Рафаила изъ подгородныхъ дачъ его принципала, Потоцкаго, потянулись клѣти съ живностью, бочки напитковъ, кули съ мукой и всякими припасами. Въ поварнѣ готовили посуду; въ боковомъ флигелѣ съигрывались скрипки, флейты и валторны. Въ старомъ саду, съ трехъ сторонъ окружавшемъ зámокъ, стриглись деревья и кусты, чистились и посыпались пескомъ дорожки; на смежной Лысой горѣ, за рѣчкой Уманской, въ зелени деревъ, ставили транспарантъ, съ буквами Ф. и Р., а садовыя бесѣдки, даже теплица, приспособлялись для дневного и ночного отдыха ожидаемыхъ гостей.

Младановичъ, вирочемъ, храбрился больше изъ дворянскаго незапятнаннаго гонора, для виду. Въ глубинѣ души панъ Рафаилъ не могъ не сознавать всей важности ожидаемыхъ событий.

Питомецъ братій іезуитовъ, онъ, благодаря ихъ ученію и своимъ пятидесятіи годамъ, отлично видѣлъ и сознавалъ общую распущенную мѣстной шляхты, военныхъ и штатскихъ властей. Лѣнивый, тучный и мягкій сердцемъ, въ старобытномъ, краковской моды, кунтушѣ, съ рыжими усами и съ такимъ же чубомъ на подбритой жирной головѣ, онъ не стѣснялся въ домашнемъ кругу возставать противъ пустоты и мотовства современныхъ модниковъ, противъ нескончаемыхъ ихъ попоекъ, охотничьихъ разъездовъ и поклоненія развратной чужеземщинѣ.

Съ Младановичемъ жили—его престарѣлая мать, жена, двѣ незамужнихъ сестры и пятеро дѣтей, двѣ на возрастѣ дочери, Фелиція и Венроника, и три малолѣтнихъ сына. Гостили у него вѣкоторые родичи, въ

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

119

томъ числѣ дядя жены, полковникъ Горжевскій. Воспитанница сакрамён-
токъ. потомъ монастыря визитокъ губернаторша, — какъ и младшая ея
лоловка, коммисарша Вендзинская, — была одного нрава съ мужемъ:
домосѣдка, богомольна, тиха и чужда соблазновъ модъ.

Старшая, тридцатилѣтняя сестра Младановича, обывателька веселой
и шумной Варшавы, нѣкоторое время учившая его дочерей, была иныхъ
наклонностей: любила выѣзды, танцы, пріемы, званые вечера. Въ городѣ
цанну Вánду звали „верховōдицей“. И дѣйствительно, владѣя добрякомъ-
братомъ и его женой, она была властною хозяйкой въ ихъ домѣ.

Сирота-воспитанникъ ковельскаго старосты, Яблоновскаго, Млада-
новичъ, по протекціи послѣдняго, получилъ мѣсто губернатора въ Умани
и коммисара прочихъ украинскихъ помѣстьевъ Потоцкаго. Въ Умань
онъ пріѣхалъ, когда его Фелиціи было восемь, а Вероникъ семь лѣтъ.
Дѣвочекъ учили быть набожными, работящими, добрыми. Въ ту пору
еще немногія панěнки знали грамотѣ. Младановичъ самъ сперва училъ
своихъ дѣтей чтенію, писанію и счетамъ. Съ его словъ любимица отца,
Вероника, выдерживала на память молитвы, жизнь святыхъ и краткую
хронику польскихъ королей. Она не разъ плакала, слыша, какъ мыши
съѣли сказочного Попѣла. Позже отецъ заставлялъ ее учить изъ еже-
дневнаго политическаго календаря списки владѣтельныхъ особъ. Европы,
свѣдѣнія о гербахъ и чинахъ польскихъ и литовскихъ магнатовъ, по
каждому воеводству и повѣту. Губернаторскій казакъ-почтарь, ежене-
дѣльно привозившій изъ Винницы варшавскую газету „Люсцины“, осо-
бенно смущалъ Веронику. Ей приходилось по цѣлымъ часамъ читать
отцу скучнѣйшія новыя извѣстія о въѣздѣ и выѣздѣ изъ Варшавы раз-
ныхъ знатныхъ лицъ, объ ихъ помолвкахъ, бракахъ, родинахъ, крести-
нахъ и похоронахъ. Послѣ отца, Веронику нѣкоторое время учила тѣтка
Ванда. Хелмскій епископъ Рило, пріѣхавшій въ Умань съ цѣлой семи-
наріей, для посвященія полутораста ксендзовъ въ новозаложенные укра-
инскія церкви, замѣтно оживилъ и возобновилъ этотъ городъ. Ксендзъ
Костецкій выстроилъ, на иждивеніе графа, монастырь, костелъ и школу.
Учредилось нѣсколько ярмарокъ, въ томъ числѣ двухнедѣльная Свенто-
Янская. Вокругъ огромной, деревянной ратуши, бойко торговали сукнами,
шелками, рыбой, икрой, винами и прочей бакалеей туземные евреи и за-
ѣзжіе греческіе и армянскіе купцы. Окрестная, позажиточнѣе, шляхта
также настроила въ Умани домовъ. Появились модн; стали наѣзжать на
базары и ярмарки ремонтеры королевской кавалеріи, бродячіе актеры
фокусники, пѣвцы. Иногда семья губернатора юдила къ Потоцкому въ
Кіевъ, гдѣ гостила по мѣсяцамъ. Тамъ за старшей дочерью Младано-
вича, Фелиціей, охотницей до музыки и танцевь, сталъ ухаживать ихъ
варшавскій родичъ, Витковскій. По его совѣту, Младановичъ взялъ къ
дочерямъ француженку-гувернантку. Француженка охотнѣе занималась

120

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

съ Фелиціей; Вероника, по-прежнему, проводила время съ няней-украинкой, взявшей на руки ея маленькаго брата, Павла. При первыхъ слухахъ о гайдамакахъ, губернаторъ стянулъ къ Умани всю украинскую милицію, до двухъ тысячъ человѣкъ.

Болѣе стененная, замкнутая Вероника, чутко слѣдя за всѣмъ, чтó видѣла и слышала, недовѣрчиво смотрѣла на охранителей города, уманныхъ козаковъ. Ее пугалъ ихъ неотесанный, хохлацкій видъ, когда, въ долгополыхъ жёлтыхъ кунтушахъ, такихъ же шапкахъ, съ черной барашковой оторочкой, и въ голубыхъ шароварахъ, эти мужики, съ коьями и ружьями на плечахъ и съ пистолетами за краснымъ широкимъ поясомъ, распѣвая свои дикія пѣсни, шли мимо замка съ маневровъ отъ Грековойса. Вероника боязливо косилась и на ихъ страшнаго сотника, Ивана Гонту, уроженца села Росушекъ, хотя онъ не только говорилъ, но и умѣлъ писать по-польски, а съ тѣхъ поръ какъ его „нобилитовáли“ шляхтичемъ, даже подходилъ къ ручкѣ паненокъ и, наѣзжая изъ своей вотчины, говорилъ Вероникѣ: „Что вы не пожалуете, панночка, ко мнѣ въ Орадовку? какіе тамъ сады и какъ поютъ птўшки!“ Разъ онъ даже ей привезъ въ клѣткѣ изъ пожалованной ему графомъ Орадовки соловья. Вероника краснѣла и блѣднѣла, не преодолѣвая отвращенія къ неотесанному сотнику, отъ котораго пахло чеснокомъ и у котораго было такое хмурое, загорѣлое лицо, большой носъ, страшенные усы и черные, зорко глядѣвшіе глаза.

Съ весны того года, къ отцу Вероники стали особенно учащать знатные, озабоченные гости, графскіе офиціялы, посессоры; они тайно съ нимъ о чемъ-то совѣтовались, шептались, очевидно, дѣлали негласныя распоряженія. „Это они о Гонтѣ и его хохлахъ!“—говорила себѣ Вероника, съ трепетомъ приглядываясь и прислушиваясь, какъ ночь въ огромный складъ при кордегардіи свозились изъ Винницы и Проскурова сѣдла, ружья, боченки съ порохомъ и прочіе припаски. Прошелъ смутный слухъ о какомъ-то Желѣзнякѣ, о данномъ ему благословеніи отъ игумена мотронинскаго монастыря и о томъ, что, взбунтовавъ хлоповъ въ Смиłянщинѣ, имѣніяхъ князя Яна Любомирскаго, гайдамаки стали близиться къ Уманщинѣ.

Мысль о празднованіи помолки племянницы, въ ожиданіи набѣга гайдамаковъ, подсказала Младановичу его сестра, Ванда. Онъ ей поручилъ и приведеніе этой счастливой затѣи въ исполненіе.—„Циръ подниметъ духъ города“,—разсуждалъ онъ: „гарнизонъ пожелаетъ отличиться, и запорожская голь будетъ прогнана“.

Съ часа, когда гонецъ улетѣлъ къ жениху въ Кіевъ, панна Ванда не знала покоя.

Подобравъ на булавки съ боковъ и сзади свой голубой шлейфъ и засучивъ по локти красивыя, полныя руки, она, въ бѣломъ передникѣ,

ПОСЛЯДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

121

не уставала ходить то въ кухню, то въ погребъ, въ людскую и на огородъ.
Ея золотисто-рыжіе, безъ пудры, высоко-взбитые волосы мелькали то здѣсь,
то тамъ, среди добродушно и ласково глядѣшей на нее шляхетной и
простой украинской прислуги пана губернатора. Панну Ванду любили всѣ.

А въ то время, какъ сестра губернатора суетилась, судила и рядила
съ главнымъ кухаремъ, съ кастеляншей, ключницей, француженкой-гу-
вернанткой племянницъ, и съ няньками племянниковъ,—панъ Рафаилъ,
разсѣянно выслушавъ ежедневный докладъ инженера Шафранскаго, ухо-
дилъ въ опочивальню и тамъ запирался со своимъ духовникомъ и дру-
гомъ, базиліянцемъ-уніятомъ Клеофасомъ.

Опочивальня была вмѣстѣ рабочимъ кабинетомъ и молельней Мла-
дановича. Здѣсь, въ углу, надъ аналоемъ, висѣла украшенная лентами,
завѣтная, дѣдовская потемнѣлая икона Остробрамской Божьей Матери.
Передъ, ней на серебряной цѣпочкѣ, горѣла большая неугасимая лам-
пада. На аналоѣ, съ молитвенной ступенью, лежали—канонъ Спасителю,
страстная свѣча и вѣнокъ изъ полузасохшихъ цвѣтовъ, освященный въ
праздникъ Тѣла Христова. Надъ постелью висѣли—другая и икона, Бо-
рунской Божьей Матери, разные амулеты отъ римской куріи, кропило изъ
душистыхъ стеблей исопа, курительная смолка и „рémезово гнѣздо“ изъ
пуха, въ видѣ рукавички,—магическое средство отъ дурного глаза, ли-
хорадки и отъ злодѣйской руки.

— Плохи наши дѣла, пришло крутое, лютое время! — сказалъ Мла-
дановичъ, запершись съ отцомъ Клеофасомъ, наканунѣ ожидаемой по-
молвки, и трижды цѣлуя ленту остробрамской иконы, всякій разъ при-
томъ вспоминая о ранахъ Спасителя: —ждемъ нашествія новыхъ гунновъ
и аллановъ; какъ-то еще справимся съ пьяною, кровожадною чернью?
А, между тѣмъ, улыбайся трусамъ, весело встрѣчай будущаго вселю-
безнѣйшаго зятя!..

— Cui honor, cui decus, cui vectigal! — произнесъ со вздохомъ па-
теръ: — кому честь, кому слава, кому дань...

— Это правда, — ubi officium, ibi beneficium, — гдѣ долгъ, тамъ и заслуга! — отвѣтилъ ученымъ присловьемъ Младановичъ, зажигая въ ручной кадильницѣ ладонъ и не допуская, чтобъ утѣшавшій его плѣшивый, толстый монахъ и въ такія минуты забывалъ, что самъ панъ Рафаилъ въ достаточной мѣрѣ проходилъ латинскую премудрость: — и не столько я скорблю о смутной, бунтовской порѣ, какъ о генеральномъ поврежденіи и паденіи нравовъ.

— Приходитъ міру конецъ! — сказалъ патеръ, отсчитывая четки: —
вездѣ шатанье, тульня, языческія оргіи; голосу духовныхъ не внимаютъ.
Дѣвы, ожидавшія жениха, идутъ на общій гибельный, Валтассаровъ пирѣ!..

— Э, панъ Клеофасъ! дѣвы, пиръ... То, прошу извиненія, не такъ! —
перебилъ съ улыбкой губернаторъ, обнося въ углахъ спальни дымившуюся

122

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

кадильницу: — я самъ былъ всегда не прочь повеселиться и дать хмеля и звона добрымъ молодымъ друзьямъ. Я самъ въ юности былъ завзятый плясунъ и волокита, и даже — скажу по секрету — дрался съ однимъ рубакой на поединкѣ, за восхитительный съ нѣкоей литвинкой полонёзъ. Но на все мѣсто и часъ, это — главное... Какъ бы, — извините святой отецъ, — не ваши коллеги, уніятскіе попы, что съ попами схизматиковъ на ножахъ — за приходы и сборы съ мірянъ, то не было бы этихъ кроявыхъ распрей двухъ родственныхъ плементъ... Они всему виной...

— Эхъ-эхъ — горе не въ томъ, — продолжалъ, помолчавъ, Младановичъ: — моя сестра и будущій зять, точно слѣпые, не видятъ главнаго: порчи старыхъ нашихъ обычаевъ; осуждаютъ ихъ и видятъ спасеніе въ одной, подбитой иноземнымъ вѣтромъ, новизнѣ. Я говорилъ и говорю: въ старину дворянство такъ не бездѣльничало и не лѣнилось, и такъ не буйствовали студенты школъ. Царство наше — зданіе безъ крыши, подверженное всѣмъ вѣтрамъ... Надутые, продажные магнаты въ старину были менѣе высокомѣрны съ низшими братьями и такъ не лакействовали передъ унижающимъ насъ варшавскимъ дворомъ. Они строятъ новые роскошные зàмки, убираютъ ихъ иноземнымъ фарфоромъ, бронзой и саженными зеркалами; а крѣпости наши не вооружены, валятся, и дѣтей своихъ они учатъ не иначе, какъ въ Парижѣ, чтобъ тѣ внослѣдствіи отвергали вѣру, честь и самую науку отцевъ. Мой названный зять говоритъ, будто Польша — одичалая, звѣрская страна, и что въ ней нечѣмъ похвалиться передъ ученою Европой...

— А Коперникъ? его забыли! — возразилъ тихо вздохнувъ, Клеофасъ.

— О! я мосце-пану Витковскому не разъ указывалъ на Коперника, — продолжалъ Младановичъ: — не беретъ! Въ напыщенномъ, высокомѣрномъ увлеченіи парижскими крикунами, панъ Рудзь мнѣ хвастиливо отвѣтилъ „все монахи у васъ, да попы; другихъ нѣтъ! и Коперникъ былъ не болѣе, какъ каноникомъ въ Фрауэнбургѣ, а потому подъ конецъ и струсилъ, — отнесъ всѣ свои дивныя открытія къ небывшимъ указаніямъ древнихъ“.

— Женихъ панской дочери — еще глупая молодая голова! — отвѣтилъ Клеофасъ, набожно взглянувъ къ потолку: — а потому и заносчивъ... Позвольте, однако, васпанъ, отклониться въ сторону... Что слышно о гайдамацкомъ наѣздѣ, и какъ ведетъ себя нашъ милиціонный сотникъ, Гонта?

— Добрый мужикъ, послушный, смирный; у меня въ винокурнѣ срубилъ новый амбаръ; пустяки, все про него врутъ...

— Ну, не врутъ, — перебилъ съ оглядкой Клеофасъ: — жиды изъ формтадта передавали нашимъ отцамъ-базиліянамъ, что украинская чернь эти дни вдругъ какъ-то подняла голову; шепчутся, шныряютъ въ околь-

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

123

ные лѣса; а ихъ коноводъ, Гонта, будто въ объѣздѣ своихъ пикетовъ, побывалъ ночью и въ Соколовцѣ.

— Ну, что-жъ, что въ Соколовцѣ?.. Имѣніе пана Собанскаго; хороншій и разумный панъ,— отвѣтилъ губернаторъ.

— А его подданные—все хохлы; тамъ, слышно, въ скорости будетъ привалъ злодѣевъ. И какъ бы не прозѣвали съ этимъ новымъ Мазепой... Гонта съ виду простъ, тихъ и даже будто дурковать; ходить въ сермягѣ и полой утираетъ носъ; а какъ передастся Желѣзняку, — не тѣмъ отпразднеется у пана помолька дочери.

— Свиньи они, только корыто не для нихъ приготовлено!—сказалъ, вѣря и не вѣря своимъ словамъ, Младановичъ.

Въ дверь губернаторской спальни кто-то торопливо постучалъ. Вошла блѣдная, взволнованная пани-губернаторша. Глаза ел были заплаканы.

— Вы здѣсь мирно бесѣуете, — сказала она, омочивъ по пути пальцы въ святой кропильницѣ и ими набожно тронувъ свои глаза и грудь:—а тамъ такія вѣсти, такія! Мотронинскій игуменъ Мельхиседецъ выдалъ гайдамакамъ золотую грамоту на убійства; ее писалъ архиерейскій писарь Молдаванъ... Мужики дышать местью, точатъ ножи, усылаютъ женъ и дѣтей, будто на работы, по деревнямъ.

— Ну, и пусть усылаютъ, — меньше бунтовской сволочи.

Не успѣла жена Младановича возразить, въ спальню ворвалась его сестра. Ея глаза горѣли негодованіемъ: платье и волосы были въ безпорядкѣ. Въ рукахъ она вертѣла какое-то письмо.

— Вы заперлись, читаете каноны, накурили ладономъ, какъ въ костѣлѣ, — произнесла, сдерживая плачъ, панна Ванда: — а въ Умани предатели. Вотъ письмо отъ Птӑшека. Гонта измѣнилъ и готовится перейти къ гайдамакамъ.

— Не перейдетъ, — храбро сказалъ губернаторъ, взглядывая на остробрамскую икону.

— Какъ? мужику, хаму, гӑлгану, псяюхъ ты повѣришь болѣе, чѣмъ другу семьи, и когда о томъ давно твердитъ весь городъ?

— Да я еще вчера вызывалъ его и всѣхъ ихъ старшинъ, уговаривалъ, стращалъ и заставилъ цѣловать крестъ на вѣрность графу и намъ.

— На площади, со звономъ! — крикнула Ванда: — при всѣхъ хоругвяхъ и колоколахъ пусть присягнетъ хохлацкій пёсъ! — бѣшено продолжала раскраснѣвшаяся, со сбившимися локонами, Ванда: — тогда только, какъ гнусный схизматикъ присягнетъ на евангеліи и крестѣ при всѣхъ, при нашихъ и ихнемъ попахъ только тогда я и вся Умань повѣримъ, что ты, пане-братецъ, не жалкая трусливая улитка, не бабья тряпка, а рыцарь, вояка и рыцарей вождь!

124

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Младановичъ вздохнулъ и почесалъ за ухомъ.

— Быть, пожалуй, по-твоему и тутъ, — сказалъ онъ и обратился къ патеру Клеофасу: — оповѣсти, святой отче, на-завтра наше и ихъ духовенство. Учинимъ публичную присягу Гонты...

— Она, какъ всемъ бабы, горяча и подъ-часъ несдержанна на языке, — прибавилъ Младановичъ, когда сестра и жена ушли: — но я люблю такихъ, начиненныхъ порохомъ и стружками. Опять недурно придумала. Только замѣчаешь? вольнодумка, а вспомнила о евангеліи и крестѣ не хуже насъ.

Патеръ, въ свой чередъ, взявъ кадильницу, началъ читать канонъ. Младановичъ склонилъ колѣни къ аналою.

Публичная присяга Гонты на вѣрность городу и его помѣщику, графу Потоцкому, торжественно совершилась на городской площади, седьмого юня.

Вся Умань собралась въ „Старое място“. Заборы и камышевыя кровли были заняты народомъ. Въ раскрытыхъ окнахъ и на балконахъ помѣщалась знать. Самъ базиліянскій ректоръ, уніятъ Ираклій Костецкій, вынесъ изъ собора всемъ святости, разставилъ въ кругу войска хорутви, кресты и, съ зажженными свѣчами, на шестахъ, фонари. Церемонія совершалась въ присутствіи двухъ другихъ уніятскихъ поповъ, передъ церковью св. Михаила. Костецкій прочелъ заранѣе составленную присягу.

— Клянешься ли на этомъ святомъ писаніи,— громко спросилъ онъ Гонту: — вѣрно служить своему пану-графу и защищать его добро?

Съ губернаторскаго и сосѣднихъ балконовъ навели на Гонту зрительныя трубки и старались не проронить, чтоб отвѣтить украинскій милиціонный сотникъ.

— Отвѣчай! — прибавилъ Костецкій.

— Клянусь, — негромко отвѣтилъ Гонта, искоса глянувъ на увѣшанный коврами губернаторскій балконъ.

— А клянешься ли, панъ-сотникъ, за себя и за свое войско также вѣрно слушаться и поставленныхъ графомъ чиновниковъ?

Гонта переступилъ съ ноги на ногу. По его смуглому, хмурому лицу пробѣжала судорога. Онъ опять взглянулъ къ балкону, гдѣ сидѣлъ губернаторъ и вся его семья, и отвѣтилъ: — Клянусь.

— Цѣлуй теперь книгу и крестъ! — сказалъ попъ.

Гонта перекрестился и поцѣловалъ не только крестъ и евангеліе, но и руку ксендза. Погода стояла свѣтлая. Гремѣли колокола; церковныя и войсковыя хоругви чуть вѣяли въ тепломъ, безоблачномъ воздухѣ. Нарядныя пани и панпочки, обмахиваясь опахалами, посмѣивались, остря съ кавалерами надъ поношенною сѣрой свитой и запыленными, дегтяр-

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЕЦЫ.

125

ными чоботами загорѣлаго и неуклюжаго казака, приносившаго передъ ними присягу.

— Волкъ и волчье думалъ, — сказала Ванда, уходя съ балкона: — а теперь поневолѣ станетъ овцой.

Умань успокоилась. Общее довѣріе къ властямъ возстановилось. Изъ сосѣднихъ и дальнíchъ мѣстечекъ и селъ въ городъ столпилось столько бѣглыхъ помѣщиковъ, поссессоровъ, экономовъ, ключниковъ и прочей мелкой шляхты, что у горожанъ, а вскорѣ и въ форштадтѣ, ужъ не было имъ мѣста.

Бѣглецы, числомъ до шести тысячъ, со своими семьями и пожитками, стали близъ Умани таборомъ, подъ открытымъ небомъ, у Грекова-лѣса.

Желѣзнякъ взялъ и истребилъ лучшія помѣстья князя Любомирскаго, Смѣлу, Жаботинъ и Лисянку. Его ватага, подкрѣплясь новымъ подошед-шимъ отрядомъ, двинулась по уманской дорогѣ. Въ Лисянкѣ онъ повѣ-силъ у дверей костела рядомъ поляка, еврея и собаку, съ надписью: „жидъ, ляхъ и собака — вѣра одинака“.

— Ты, братику, — сказалъ Односуму въ ночь на восьмое июня Шпакъ, сойдясь съ нимъ по условію у корчмы возлѣ Соколовца, послѣ ихъ отдѣльныхъ развѣдокъ къ Грекову-лѣсу: — ты, видно, въ сорочкѣ родился.

— Почему? — спросилъ Аминадавъ.

— Какъ наши брали Лисянку, ты успѣлъ уже помочить саблю въ крови недовѣрковъ, сажалъ на копье ихъ дѣтей и волочилъ конемъ по полу ихъ бабъ. А я чѣмъ не заслужилъ у Бога? свихнулъ на походѣ ногу и пролежалъ, какъ гнилой пень, въ обозѣ... И въ Звенигородкѣ не удалось; все на развѣдкахъ...

— Погоди, дьяче, — отвѣтилъ, поправляя трубку, Аминадавъ: — закуримъ и твое кадило. Не пришлось побить ляховъ, за то ты у насъ изъ первыхъ... при боку самого куренного...

Шпакъ покосился на товарища, недоумѣвая, смѣется ли тотъ надъ нимъ и не слѣдуетъ ли, пока не пріѣхали въ гуртъ, посчитать ему бока?

Односумъ, не замѣтивъ его взгляда, продолжалъ курить. Смерклось, когда они подошли къ Соколовцу. „Надо-бы, надо-бы поколотить чортова сына!“ — думалъ Шпакъ: — „не проучишь — зазнается“. У околицы ды-мились костры обоза. Слышались пѣсни, трѣньканье торбановъ, звонъ бубенъ, смѣхъ. Какой-то всадникъ стремглавъ скакалъ отъ поселка.

— А что? вы чужие будете, или свои — спросилъ онъ, качаясь на сѣдѣ.

— Ну, ну, съ дороги, пыная харя! — отвѣтилъ, проходя мимо его и замахнувшись на него саблей, Шпакъ.

126

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

V.
Помолвка.

Рѣшительная и торжественная присяга Гонты такъ успокоила уман-
скаго губернатора, что онъ, незадумавшись, выслалъ, подъ предводитель-
ствомъ полковника Обуха, весь „сомнительный“ отрядъ крестьянской
милиціи прямо навстрѣчу гайдамаковъ. Ходилъ уже смутный, слухъ, что
Желѣзнякъ взялъ недалекую Звенигородку; но, по несомнѣннымъ разсче-
тамъ, онъ далѣе Соколовца идти не могъ, такъ какъ его въ томъ мѣстѣ
стерегли регулярные стрѣлки.

— Завтра помолвка, завтра и свадьба, коли поспѣетъ женихъ! —
рѣшилъ расходившійся Младановичъ: — чтó откладывать? одна музыка,
однѣ пляски, одинъ и расходъ.

— Браво! виватъ пану Рафаилу, салютъ! — кричали, подгулявъ на
дѣвичникѣ, губернаторскіе гости: — одна сабля для мазурки, одни каблуки
на краковыкъ! Второй полонезъ, пани Фёля, со мною! Край платья
панёнки за милость цѣлуемъ!

Настало восьмое юня.

Изъ табора окрестной шляхты, стоявшей у Грекова-лѣса, видѣли
рано на зарѣ клубы пыли и слышали скрипъ послѣднихъ колесъ въ
обозъ милици, выступавшей съ Гонтой въ ту ночь противъ Келѣзняка.

Съ восходомъ солнца въ Умань прикатилъ женихъ губернаторской
дочки, панъ Рудольфъ Витковскій.

Послѣ обѣдни въ соборномъ костелѣ было парадное обрученіе. Послѣ
вечерни былъ назначенъ вѣнецъ, обѣдъ въ честь новобрачныхъ и балъ
до утра, на садовой полянѣ, при факелахъ и смоляныхъ бочкахъ, подъ
навѣсомъ столѣтнихъ яворовъ и липъ.

Обрученье было вспрыснуто еще обильнѣе, чѣмъ дѣвичникъ. Под-
кутившіе шляхтичи приступили къ отцу.

— Какъ тамъ оно еще будетъ, когда молодые поженятся, — сказали
они: — а теперь весело; зови, вельможный панъ, жениха и невѣсту —
полно имъ амурничать по садовымъ затишьямъ! — до гурта ихъ, и вели
играть музыкъ. Посмотримъ, не забылъ ли кто дѣдовскаго вертуна?

Младановичъ подалъ музыкъ знакъ. Одной рукой крутя рыжій усъ,
а другой ударивъ по саблѣ, висѣвшей у широкаго златолитаго пояса,
на желтомъ шелковомъ кунтушѣ, онъ первый съ панной Вандой, а
потомъ съ чонорной, говорившей по-французски, женой инженера Ша-
франскаго, открылъ полонезъ. Курчавый рыжій чубъ пана Рафаила бойко
помахивалъ на раскраснѣвшейся, бритой его маковѣ, когда онъ, искоса
поглядывая на даму, гордымъ гусемъ выступалъ впереди танцующихъ
паръ.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

127

За полонезомъ грянулъ краковякъ, далѣе—мазурка.

— А женихъ-то, женихъ что то за красивый хлопецъ! — шептали дамы кавалерамъ, лихо отплясывавшимъ, съ кривыми саблями, краковякъ.

— Панъ Рудзь былъ въ Парижѣ, съ делегаціей короля и, очевидно, вывезъ оттуда богатый гардеробъ! — сказала пани Шафранская пріятель-ницѣ: — обѣ руки пана въ перчаткахъ, а въ ушахъ, какъ у насъ, по серьѣ. Настоящій шевалье, петиметръ...

— Нѣтъ, коханая пани, вотъ я диво слышалъ! — сообщилъ своей дамѣ сонерникъ Витковскаго, румяный, до упаду танцовавшій, уланъ Ленартъ: — панъ Рудольфъ, для охраны нѣжныхъ рукъ, поситъ въ холодъ соболью муфту, а теперь завивался у парикмахера въ Кіевѣ, и, чтобъ не испортить прически, прикатилъ на почтовыхъ вѣ чепцѣ...

Дама отъ смѣха закрылась вѣеромъ.

Дѣйствительно, щеголь женихъ, какъ видѣли губернаторскіе слуги, выскочилъ изъ экипажа въ модномъ мужскомъ чепцѣ, réseau à la Biron, придуманномъ для охраненія въ пути и ночью затѣйливыхъ причесокъ тѣхъ временъ.

По желанію родителей и публики, невѣста съ женихомъ стала сконфуженно среди залы и, подъ звуки скрипокъ и флейтъ, игравшихъ съ хоръ, протанцовала съ Витковскимъ рѣдкій еще въ тѣхъ мѣстахъ гавотъ à la reine. Франпуженка-губернантка, учившая Фелицію этому танцу, вся вспыхнувъ, забилась за дворню, глазѣвшую изъ коридора въ залу, и чуть не упала въ обморокъ, пока Феля отработала стройными, гибкими ножками всѣ трудныя фигуры и, въ томъ числѣ, pas de rigodon.

Гости были въ восторгѣ. Общіе танцы возобновились съ новою живостью. — „Краковякъ!“ — кричали одни музыкантамъ. Обертась! — командовали другіе. Слуги разносили сласти и прохладительные напитки. Близился вечеръ. Женихъ и невѣста ушли одѣваться къ вѣнцу.

Въ залѣ, сосѣдней съ танцовальной, готовили обѣденный столъ. Звенѣла посуда, ставились цвѣты и вина, и сдержанно-властно отдавала приказанія, разряженная въ пухъ и прахъ, счастливая общимъ весельемъ, хозяйская сестра.

Невѣста сидѣла передъ зеркаломъ. Ее одѣли въ бѣлое атласное платье, съ бѣлымъ покрываломъ и такимъ же вѣнкомъ.

— Она чистый ангелъ! — сказала семнадцатилѣтняя, худенькая, младшая ея сестра, Вероника, когда ей показали убранную Фелицію.

— Цридетъ пора, душечка-панночка, — отвѣтила ей чернобровая служанка-украинка: — надѣнете и вы такой же нарядъ. Видѣла я ныньче сонъ! ой лѣлечко, что за сонъ...

— Какой же сонъ ты видѣла, Харитина?

— Ой, панночка, лучше и не спрашивайте, — то вѣрно съ дуру, вѣдь я дүрная и все думаю про свои мѣста...

128

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

— Да говори же, говори!

— Будто сестру вашу хоронятъ... а вы съ крыльями, и воронъ гонится за вами...

Веронку, съ братьями, кликнули въ залу. Туда вышелъ, въ вѣнчальномъ уборѣ, Витковскій. На немъ былъ шелковый, цвѣта васильковъ, французскій кафтанъ; изъ-подъ кафтана виднѣлись бѣлы до колѣнъ, муаръ-антикъ, панталоны. Поверхъ блѣдно-розовыхъ чулковъ были надѣты вторые, сквозные и тонкіе, какъ паутина. Блестящіе, изъ лаковой кожи, башмаки были съ красными каблуками. Въ лѣвой рукѣ женихъ держалъ трость съ золотымъ набалдашникомъ; въ правой—батистовый, раздушенный, съ блондами и гербомъ самого пана Рудзя, платокъ. Сбоку висѣла шпага. Волосы Витковскаго были присыпаны пудрой, съ серебряными и золотыми блестками. Шаферъ съ правой стороны держалъ наготовѣ алый плащъ Витковскаго, на бѣломъ тафтяномъ подбѣ; шаферъ съ лѣвой—перчатки, бомбоньерку съ леденцами и флаконъ духовъ.

— Спасибо вамъ, дорогіе гости, спасибо! — сказалъ женихъ, счастливыми глазами окидывая окружавшихъ его шляхтичей: — отпираемъ свадѣбу, а тамъ и ко мнѣ въ Плетешки...

— Куда въ Плетешки? Эге-ге! рано еще, не вполнѣ зятующа! — произнесъ, осовѣлый отъ радости, Младановичъ, таща за собою чью-то взъерошенную и смущенную образину: — надо сперва здѣсь позабавиться вдоволь. Вотъ, мосци-паны, накрыли и уличили этого, стоящаго передъ вами, пустобрѣха и клеветника. Надо-бъ ему, по старинѣ, пока еще не вышла сюда невѣста, чтобъ его простили, отлѣяться... Какъ думаете?

— Знатно сказано! придумалъ панъ! отлѣяться! — крикнула шляхта: — въ чемъ, однако, дѣло?

— А вотъ въ чемъ — объявилъ Младановичъ: — пока мы тутъ вescелились, этотъ панъ, нашего пана-графа подписарь, донынѣ, вирочемъ, почтенный и неуличенный пи въ чемъ, пустилъ въ городѣ слухъ, будто наша-милиция—что бы вы думали? — сдалась гайдамакамъ, и будто злодѣи идутъ теперь на насъ общими силами!..

— Ну? ну? — несовѣтмъ смѣло откликнулись нѣкоторые изъ гостей.

— Такъ вотъ, мосци-паны, чтобъ провѣрить эти вѣсти, я посылалъ верхового за Грековъ-лѣсъ, оказалась єущая брехня. Гонта стоитъ на пути къ Соколовцамъ, бережетъ дорогу; а гайдамаки, видно, струсили, повернули на Богополь...

— Такъ ты брехать? Отлѣяться! — крикнули офицеры.

— Отлѣяться!.. подхватила шляхта и губернаторскіе домочадцы.

— Ну, панъ подписарчій,— объявилъ Младановичъ: — становись на четвереньки и полѣзай подъ столъ!

Виновникъ счастливо-отвергнутой вѣсти хорошо зналъ дѣдовскіе

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

129

обычаи. А потому безпрекословно подобралъ фалды кафтана, подлѣзъ подъ столъ и, со слезами стыда и обиды, трижды оттуда пролаялъ пособачьи, подъ дружный, громкій хохотъ гостей.

— Брехня съ тебя теперь снята! — сказалъ, отирая слезы, Младановичъ: —иди же и, помни, не всякому слуху вѣрь.

Губернаторъ говорилъ одно, а думалъ другое. Онъ утромъ того дня получилъ письмо отъ графа Потоцкаго, гдѣ его хозяинъ и повелитель писалъ ему—быть осторожнѣе съ казацкою милиціей, не оскорблять самолюбія Гонты и, буде нужно, войти съ нимъ въ переговоры о разныхъ льготахъ для хлоповъ и для самого Гонты. Младановичъ спряталъ это письмо, мысля: „Вотъ глупство! еще съ хамами любезничать!“ — Теперь это письмо сильно его тревожило...

Не успѣлъ подписарь выдти, изъ костёла дали знать, что все готово и ждутъ новобрачныхъ. Шаферы пошли встрѣчать невѣсту. Она показалась изъ уборной. По бокамъ ея шли мать, тётка Ванда и сестра Вероника; впереди, съ остробрамской иконой, маленькій братъ.

— А не выпить ли, мосци-паны, еще,—спросилъ Младановичъ: — чтобъ дорога молодымъ была скатертью?

— На хорошіе вопросы пану низкій поклонъ! — отвѣтили, кланяясь, поѣзжане.

Подали флягу. У крыльца ржали, запряженныя цугомъ, лошади, хлопали бичи.

— Эхъ, да гдѣ-жъ ты у чорта парилась, моя золоталъ? — вскрикнулъ, весь красный отъ волненія и счастья, Младановичъ, самъ откупоривая и разливая толстобокую, замшившуюся флягу „ченчибельной“: — теперь, пока, такъ выпьемъ, а вечеромъ, по вѣнцѣ, — подъ салюты изъ пушекъ...

И вдругъ гдѣ-то прогремѣлъ и потрясъ окна отдаленный пушечный выстрѣлъ.

— Перепились до времени, подурѣли бѣсовы пушкари! — крикнулъ губернаторъ: — ей, Берко, Самуся! бѣгите и передайте въ окопахъ, чтобъ подождали до захода солнца, — тогда извѣщу, — пусть жарятъ вволю...

Но раздался второй, столъ же громкій и ужъ, повидимому, болѣе близкій выстрѣлъ.

Чтобѣ же это? Всѣ бросились къ двери, на крыльце.

За воротами была суета. Въ переполохѣ, по площади и сосѣднимъ улицамъ, метались женщины; кричали и бѣгали, подобравъ рубашонки, дѣти; куда-то глядѣли слуги. Отъ форміатада скакалъ верховой. Онъ ми новалъ мостъ черезъ крѣпостной ровъ и, приближаясь къ сámку, еще издали махалъ руками. То былъ длинный и кривой на одинъ глазъ, державшій винную лавку, еврей.

— Ой, вай-миръ, разбойники, харцызы! гевӑлтъ! — крикнулъ онъ

Г. П. ДАНИЕЛВСКИЙ. Т. Н.

9

130

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

блѣдный, съ искаженнымъ отъ страха лицомъ: — ворвались въ слободку, рѣжутъ, убиваютъ, жгутъ...

— Какіе разбойники? о комъ говоришь? — спросилъ, изъ толпы разряженныхъ бальныхъ гостей, губернаторъ.

— Гонта! измѣнникъ и злодѣй, Гонта передался, съ своимъ полкомъ, гайдамакамъ, и теперь пропали наши и ваши головы!

— Ну, до нашихъ еще далеко! запирать ворота, мосты! — крикнулъ, обнажая шпагу, женихъ: — пани и паненки, по комнатамъ! а вы, мосценцы, военные и невоенные, съ дозволенія пана Рафаила, за мушкеты и сабли, въ оконы, за мной.

Витковскій одушевилъ гарнизонъ. Офицеры и шляхта, кто въ чемъ былъ, схватились за оружіе, бросились къ частоколу и рвамъ. Младановичъ съ Шафранскимъ взошли на башню. Глядя въ зрительную трубку, Шафранскій примѣтилъ сперва, у Грекова-лѣса, уманскій полкъ Обуха. „Сталъ наперерѣзъ злодѣямъ!“ — сказалъ онъ радостно. — Но потомъ онъ разглядѣлъ, что съ уманцами рядомъ пришла другая, незнаемая орда, въ разныхъ одеждахъ и странномъ вооруженіи; что ея вожаки сошли съ коней и дружески бесѣдуютъ. Шафранскій сбѣжалъ съ башни, крича: „Запирайте ворота! наводите пушки! злодѣи соединились!.“

Зарево пожара поднялось за формадтомъ Туркомъ. Горѣлъ подгодородный хуторъ. Столбъ чернаго дыма сталъ заслонять вечерѣющее небо. Свадебный хмель быстро вылетѣлъ изъ головъ растерянныхъ защитниковъ Умани.

Подковникъ Обухъ, встрѣтясь съ гайдамаками, не преградилъ имъ пути, такъ какъ немедленно бѣжалъ отъ своей милиции. Желѣзнякъ, тайно снесясь съ Гонтой черезъ Односума и Шпака, узналъ, что хитрый „нобилитованный“ титуломъ шляхтича и панскимъ хуторомъ, недавній крѣпостной хлопъ графа Потоцкаго, намѣревался, до открытаго соединенія съ нимъ, выторговать себѣ и своей старшинѣ кое-какія выгоды. Желѣзнякъ отвѣтилъ ему, что согласенъ на все.

Гонта и Желѣзнякъ сошлись въ полѣ, подъ Соколовцемъ.

— Ну, что, братику Иване? сдаѣшься? — спросилъ Желѣзнякъ, когда Гонта, отдѣлясь съ стариками отъ отряда, слѣзъ съ коня и пѣшій, съ кнутомъ въ рукѣ, вышелъ ему навстрѣчу.

— Какъ же мнѣ, пано-ве-молодцы, нашу Умань разорять? — отвѣтилъ тыкалъ въ землю кнутовищемъ, нобилитованный хлопъ: — и какъ намъ поднимать руку на своего пана-графа?

— А вотъ что, братику, — нашелся Желѣзнякъ: — ты только послушай; какъ возьмемъ Умань, а за нею Кіевъ, то не будетъ больше ни твоего графа, ни другихъ пановъ. Побѣдить славное запорожское войско, — ты получишь въ подданство всю уманскую волость и, на мѣсто графа

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

131

Потоцкаго,—титло русскаго воеводы; твоей же старшинѣ Кошъ отдастъ
Смѣлу, Богуславъ и прочія здѣшнія мăетности и города. Согласенъ?

— А вы? — спросилъ Гонта, обратясь къ своимъ: — что скажете?

— Мы, дядько Пване, во всемъ, что рѣшишь, твои согласники! — отвѣтили милиціонеры: — осточертѣли намъ тѣ ляхи да жиды, чтобъ имъ не легко сгадалось!

— Ну, а вы-жъ, пане Максиме, чѣмъ тогда будете? — спросилъ Гонта, взглянувъ ца Желѣзняка: — чи полковникомъ, чи що?

Запорожецъ усмѣхнулся.

— Вотъ, прости Боже, дурень, — отвѣтилъ онъ, крутя усы: — да я-жъ буду украинскимъ гетманомъ, какъ, во вѣки блаженной и присной памяти, нашъ батько Богданъ Хмельницкій.

— Такъ сгода ляхамъ? — спросилъ, понурясь въ землю, Гонта.

— Сгода.

— И жидовъ не миловать?

— Глупо и спрашивать,—огвѣтилъ Желѣзнякъ:—довольно напились они нашей крови; попщемъ въ ихъ закуткахъ серебра, шелку и золотыхъ цехиновъ.

Въ отрядѣ гайдамаковъ было до тысячи пѣшихъ и конныхъ, въ томъ числѣ полторы сотни бѣглыхъ запорожцевъ. Кромѣ ружей и пикъ, они имѣли нѣсколько пушекъ, отбитыхъ въ Каневѣ, Лисянкѣ и другихъ, взятыхъ ими, городахъ. Сдавшійся региментъ Гонты добавилъ къ ихъ силѣ двѣ тысячи пѣшихъ милиціонеровъ, съ полковымъ и сотенными значками и съ десятью полевыми пушками.

Соединенный отрядъ украинцевъ бросился на Умань. Передовая сотня, съ Гонтой во главѣ, ворвалась въ шляхетскій таборъ, подъ Грековымъ-лѣсомъ, перерѣзала тамъ поляковъ и жидовъ и зажгла ближніе хутора.

Желѣзнякъ повелъ остальныея силы къ форміату Турку. Гонта отрядилъ своихъ, черезъ рѣчку Уманку, въ обходъ предмѣстья Бабанки.

— Выручай, кохӑный друже, — сказалъ, отирая слезы, Младановичъ архитектору Шафранскому: — не жаль мнѣ ни себя, ни семьи, съ невѣнчанной невѣстой; жаль нашей польской гибнущей чести и славы. Возьмутъ насъ мужики, не уважутъ ни пола, ни возраста, ни нашей дѣдовской святыни.

Ксендзъ Костецкій ударилъ въ набатъ...

VI.

Уманская рѣзня.

А старый городъ стойко держался восьмого, девятаго и десятаго юня.

Архитекторъ Шафранскій командовалъ артиллеріей, Витковскій и Ленартъ—гарнизономъ крѣпости и замка. Главные караулы у воротъ и

9*

132

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

мостовыхъ окоповъ занималъ „компутъ панцырной хоругви“—дворяне. Сбѣжавшіеся въ „Старое място“, чернь и евреи носили въ бойницы пищу и питье, подавали пѣхотѣ и пушкарямъ боевые снаряды.

Къ вечеру десятаго июня, гарнизонъ стараго города и замка началъ терпѣть нужду въ водѣ. За нею надо было, подъ выстрѣлами осаждающихъ, украдкой отправляться за двѣ версты къ ручью Каменѣ; вода же въ рѣчкѣ Уманкѣ была болотная, гнилая и пропитанная трупами, брошенными по приказу осаждающихъ.

— Охъ, душечка няня! — говорила младшая дочь губернатора, Вероника, со страхомъ прислушиваясь къ пальбѣ: — какъ кричатъ разбойники! какъ стрѣляютъ! придутъ и всѣхъ насъ заберутъ въ полонъ.

— Стрѣляютъ и въ темнотѣ, — только не бойтесь, панночка-сердце, — отвѣчала украинка-няня (думая межъ тѣмъ: „хорошо, какъ только заберутъ!") — рвы и насыпи новые, ворота подперты бревнами, а на окопахъ все молодцы стрѣлки, и самъ, съ дѣдовскою кривой саблей, панъ Рудзь.

— Охъ, ласточка няня! не помилуютъ они насъ! — отвѣчала со следами Вероника: — отецъ говорилъ, что когда графские отряды не успѣвали догнать и разбить гайдамаковъ, то наказывали за нихъ неповинныхъ мужиковъ. Били ихъ кнутомъ за пріемъ одновѣрцевъ, рѣзали имъ подколѣнки, а многихъ казнили.

— Молитесь, панночка, Богу! — утѣшала няня: — мой отецъ также наказанъ въ Балтѣ, а дѣдъ казненъ въ Каневѣ. Богъ проститъ погубителей и поможетъ вамъ и всему вашему дому, а-бы стало пороху, да въ колодцѣ на площади и въ саду воды.

Вспоминались въ эту ночь Вероникѣ прошлые годы родной семьи.

Предчувствія ея сбылись. „Боже, Боже! чтó будетъ съ нами?“ — мысленно повторяла она теперь, содрогаясь отъ выстрѣловъ, гремѣвшихъ въ ночной темнотѣ: — отчего отецъ не послушалъ совѣта друзей, не отдалъ головы этого Гонты въ руки палача?“

Между окоповъ, въ высокомъ частоколѣ, окружавшемъ старый городъ, было двое воротъ. У главныхъ, со стороны села Бабанки, стояли двѣ мортиры. Гарнизонъ изъ шестисотъ пѣхотинцевъ охранилъ насыпи, рвы и входы въ городъ. Губернаторскій замокъ на возвышенности стараго города былъ окруженъ особымъ палисадомъ. Его охраняли шестьдесятъ гарнизонныхъ инвалидовъ. Четыре деревянные башенки были на четырехъ бастіонахъ, по угламъ этого палисада. Съ однойъ изъ башень теперь распоряжался архитекторъ Шафранскій. Онъ нѣ когда служилъ въ войскѣ Фридриха-Второго и въ Умань попалъ случайно, для межеванія земель новопоставленнымъ ксендзамъ.

Замѣтивъ въ старомъ городѣ недостатокъ воды, Шафранскій, въ ожиданіи гайдамаковъ, посовѣтовалъ копать у ратуши колодезь. Выко-

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

133

пали аршинъ сто, воды показалось мало. Съ началомъ осады, бросились рыть второй колодезь въ зámковомъ саду, и также безуспѣшно.

— Не станетъ воды, будемъ пить волошскія вина и вишневки! ихъ не мало здѣсь въ погребахъ! — шутилъ блѣдный, томимый жаждой и зноемъ, Рудольфъ Витковскій, обходя по рвамъ и насыпямъ усталыхъ, день и ночь незнавшихъ покоя и сна, защитниковъ города. Наконецъ, и онъ выбился изъ силъ. Воспитанный на Деколліонѣ французскими губернерами и плохо говорившій на родномъ, польскомъ языкѣ, онъ сталъ обращаться то къ заправлявшему пушкарями Шафранскому, то къ молившимся въ костёлахъ базильянамъ и бернардинамъ.

— Продамъ алмазы матери и отцовскую вотчину,— говорилъ панъ Рудзь, смѣнившій на старую безрукавку голубой свадебный кафтанъ: — дамъ по сту талеровъ тѣмъ, кто отобьетъ приступъ и погонитъ прочь казацкую орду, а по тысячѣ золотыхъ — за головы Гонты и Желѣзняка...

Онъ снялъ съ пальца брильянтовый перстень, подарокъ бабки, и отнесъ его къ алтарю Богородицы, прося базильянскихъ монаховъ молиться за его невѣсту. По часамъ лёжа крестомъ на плитахъ костёла, онъ объ руку съ невѣстой ходилъ и въ еврейскую синагогу, далъ раввину кошелекъ, полный дукатовъ, и просилъ молиться Еговѣ о спасеніи осаждейной Умани, ея обывателей и гостей.

Самъ губернаторъ сталъ на-подобіе малаго дитяти. Плохой знатокъ военного ремесла, онъ заперся съ отцомъ Клеофасомъ въ спальнѣ, обѣсился амулетами, на лобъ повязалъ полинявшую алую ленту съ остробрамской иконы, на руку надѣлъ рэмезово-гнѣздо, жёгъ ладонъ и, слушая молитвы патера, не вставалъ со ступеней аналоя.

Подозрѣваемые изъ украинскихъ хлоповъ содержались при городской тюрьмѣ. Пользуясь общей суетой, эти колодники разбили свои цѣпи, умертвили сторожей и, уйдя черезъ частоколъ, передались Гонтѣ.

Жена Младановича, его младшая сестра, дѣти и дворня — всѣ поктеряли головы, бродили какъ тѣни по зámку и саду, прислушиваясь къ крикамъ и брани осаждающихъ, ломая руки и забывая о пищѣ и снѣ.

Бодрствовала одна старшая сестра губернатора, Ванда.

Когда въ городѣ замѣтили страшную убыль воды, она сняла съ себя дорогіе наряды, одѣлась въ черное, пошла въ костёлѣ, отрѣзала свою роскошно-золотистую косу и положила ее къ подножію иконы Сердце-Иисуса. Надѣвъ затѣмъ конфедератку, она взяла со стѣны брата турецкій ятаганъ и явилась у мостового окопа.

— Еще Польша не сгинѣла! еще она не казацкая кляча! — сказала Ванда стрѣлкамъ: — цѣльтесь лучше! добрая пуля пробьетъ голову хлопа, какъ бы ни была крѣпка бунтовская кость.

Евреямъ также роздали оружіе. Часть изъ нихъ усердно стрѣляла черезъ окопы, отъ непривычки подпаливая себѣ бороды и пейсы.

134

ПОСЛЪДНІЕ ЗАНОРОЖЦЫ.

— Ой, Боже-жъ нашъ, Боже! — вopили въ перерополненной синагогѣ остальные евреи, прикладывая бledныя, изуродованныя отъ страха лица къ священнымъ свиткамъ: —охъ, вай-вай! Желѣзнякъ злодѣй, какъ пришелъ, набросалъ въ рѣку падали, а вчера и вовсе отвелъ воду. Ни въ колодцахъ, ни въ протокѣ съ утра ни капли; всю вычерпали, съ грязью. Остался губернаторскій прудъ, и тотъ скоро выберутъ.

Односумъ былъ хорунжимъ въ передовомъ гайдамацкомъ отрядѣ Швачки. Акимъ Шпакъ состоялъ сбоку куренного Сеньки, прозвищемъ Неживого. Сѣдоусый, опытный Неживой оцѣнилъ стойкій и сдержанный правъ своего помощника; призвавъ его, по соединеніи съ Гонтой у Звенигородки, онъ далъ ему беречь „батовню“, то-есть обозъ награбленной добычи, гдѣ были и три пушки, отбитыя у ляховъ въ Каневѣ, и въ томъ числѣ долгоносямѣдная пушка, прозванная въ казацкомъ таборѣ „цаплей“.

— Береги мнѣ, хлопче, эту панянку,—сказалъ Акиму куренной:— она, чтоби цапнетъ, все, каторжная, проклюетъ своимъ бѣсовымъ носомъ.

Гайдамаки, въ ночь съ десятаго июня, насыпали отъ предмѣстья Турка высокій холмъ, втащили туда „цаплю“ и стали изъ нея палить въ частоколъ и въ городскія зданія калеными ядрами. Одно угодило въ колокольню главнаго костёла, другое пробило потолокъ въ трапезной бернардиновъ.

Кое-гдѣ въ городѣ вспыхнулъ пожаръ. Тушить его было нечѣмъ, Вечеромъ ксендзъ Костецкій и соборный викарій устроили торжественную, вокругъ костёловъ и площади, процессію. Народъ, съ плачемъ и воплями, слѣдовалъ за крестами, обтянутыми въ черный флёръ.

Гайдамаки, съ полудня одиннадцатаго июня, какъ-бы впали въ раздумье. Ихъ стрѣлки, проникшіе въ ближніе овраги и огороды, перестали оттуда сыпать пулями: очевидно, ушли обратно. Ни „цапля“, ни другія пушки не отзывались изъ окрестныхъ хуторовъ. Лагерь подъ Грековымъ смолкъ. Не было слышно ни брани изъ-за частокола, ни вызововъ и смѣха, ни угрозъ.

— Върно, у проклятыхъ схизматиковъ какой-нибудь на-завтра праздникъ,— сказалъ, отрадно вздохнувъ, Шафранскій.

— Они теперь моютъ свои поганыя лица и руки, надѣваютъ чистыя рубахи и твердятъ свои еретическія молитвы! — прибавила, взошедшая съ братомъ на башню, Ванда: — не худо-бы, панъ-губернаторъ, къ ночи заготовить коней и бочки, сдѣлать вылазку и набрать у злодѣевъ за мостомъ воды.

— Нѣтъ, сестра,— отвѣтилъ Вандѣ Младановичъ: — надо сперва получше дознаться, въ чемъ дѣло; отрядимъ къ нимъ, будто для переговоровъ, ловкаго человѣка.

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

135

За мостъ, къ гайдамакамъ, былъ высланъ, съ бѣлымъ платкомъ
на палкѣ, самъ длинный, какъ палка, еврей-корчмárь, первый привезшій
въ зámокъ извѣстіе о вторженіі казаковъ.

Губернаторъ и Шафранскій снова навели съ башни въ лагерь „пер-
спективу“, то-есть зрительную трубку. Въ вечернихъ лучахъ, бившихъ
туда наисось изъ-за лѣса, они вскорѣ увидѣли бѣднаго израильтянина
новѣшенаго вверхъ ногами на придорожной вербѣ.

Въ то же время, справа и слѣва, за формтадтами, поднялись сплош-
ные клубы пыли; очевидно, гайдамаки, готовясь на штурмъ, обходили
городъ съ боковъ и въ тылъ.

Младановичъ вызвалъ изъ окоповъ главныхъ защитниковъ города.
Нӑскоро устроили военный совѣтъ. Онъ собрался въ столовой зӑмка, гдѣ
еще такъ недавно плясали и пили „ченчильную“ и гдѣ, при общемъ,
веселомъ хохотѣ, долженъ былъ „отлӑяться, будто-бы уличенный во лжи,
магистратскій подписарь.

— Ваше мнѣніе? — спросилъ Младановичъ Шафранскаго.

— Порохъ и прочіе припасы на исходѣ, — уныло отвѣтилъ архитек-
торъ: — воды... — послѣдняя лужа вычерпана и выпита. Не дай Богъ новаго
ночного пожара — погоритъ весь вашъ городъ хуже мышей въ копнѣ.

— Такъ чтобѣ же панъ предлагаетъ? — спросилъ губернаторъ.

Шафранскій медлилъ отвѣтомъ.

— Защищаться! — вскрикнулъ, схватясь за саблю, Витковскій: — кто за мной?

— До послѣдней капли крови! — подхватили голоса офицеровъ: — еще Польша живетъ и духъ ея не погасъ...

— Оно точно, — отвѣтилъ Шафранскій: — дѣло не совсемъ плохо, .
хать гнусные хлопы, немало и нашихъ, къ стыду отечества, передались
врагамъ за эти дни... Возьмутъ мостъ и первые окопы, можно запереться
въ зámкѣ; графъ, можетъ быть, прослышалъ о нашей бѣдѣ и выслалъ
изъ Могилева помощь. Нѣтъ воды въ колодцахъ,—за ночь набѣжитъ.

— Нѣтъ, васпанъ-архитекторъ, и вы, мосци-паны, мои пособники, друзья и гости! — сказалъ Младановичъ: — взойдетъ солнце, снова начнетъ дневное пекло, не хватитъ воды на тысячи ртовъ. Мое мнѣніе, скажу прямо,—не мѣшкая, сдаться на милость и честь побѣдителей...

— Хороша честь у разбойниковъ, псовъ! — вскрикнулъ Витковскій:
— я не участникъ рѣшенія пана... Смотрите, не раскаляться бы, да бу-
детъ поздно.

Витковскій оставилъ совѣтъ.

— Самъ выѣду и условлюсь съ ихъ довудцемъ! — рѣшилъ Младановичъ.

— Вызовите Гонту для переговора,—сказалъ Шафранскій:—а я на-
цѣлю пушку и, не подпустивъ его къ пану, положу на мѣстѣ.

136

ПОСЛЪ ДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

— Нѣтъ, нѣтъ,—отвѣтилъ Младановичъ:—безъ хитростей, на ми-
лость и честь...

Ему подвели коня; онъ велѣлъ отпереть ворота и, съ бѣлымъ зна-
менемъ, въ конвоѣ дворянъ; выѣхалъ за окопы. Мѣщане впереди несли
хлѣбъ-соль Гонтѣ. Средній отрядъ атакующихъ остановился въ полѣ, за
формадомъ. У моста произошла встрѣча Младановича съ Гонтой и Же-
лѣзнякомъ.

— Такъ ты, вельможный ляше, видѣлъ, какъ гуляли мои молодцы
подъ Грековымъ, и теперь, со всею твоею худойой, сдаешься на нашу
ласку и честь? — спросилъ, сурово поглядывая съ сѣдла на губернатора,
Желѣзнякъ.

— Сдаюсь, пане-полковникъ,— отвѣтилъ губернаторъ побѣлѣвшими
губами.

— Нѣтъ, бери выше,— по вашему генералѣ! — перебилъ Желѣзнякъ:
—а сдача, такъ и сдача... Ты судилъ насъ по магдебургскому закону,
мы разсудимъ по своему... Хлѣпцы, какъ думаете?

— Всё однако, согласны,— рѣшили ближніе атаманы и есаулы: —а
горѣлка будетъ?

— Будетъ,— отвѣтилъ, стараясь улыбнуться, Младановичъ: —а вы,
пане Гонта,— васъ графъ столько жаловалъ — еще болѣе пожалуетъ, —
спасите городъ и насъ...

Гонта, отвернувшись, молча поѣхалъ прочь.

Желѣзнякъ махнулъ рукой.

Таборъ, гремя саблями и пушечными лафетами, двинулся къ мосту.

Младановичъ, оставая часть конвоя, посакалъ обратно въ городъ.
Узнавъ, что его жена, сестры и дѣти молятся въ костелѣ, онъ вбѣжалъ
туда, со словами:

— Я только-что отъ воротъ, говорилъ съ Гонтой и Желѣзнякомъ;
отдадимся Богу; видно, надо умирать.

Снявъ съ шеи ладонку съ иконками, онъ роздалъ ихъ каждому
изъ дѣтей: — Это, дѣти, помните, все, что могу вамъ дать; ихъ носилъ мой
прадѣдъ.

Цлачъ и стоны огласили своды костёла.

Переднія сотни гайдамаковъ подошли въ это время къ городскимъ
воротамъ. Въ сумеркахъ съ края площади обозначилась ярко-освѣщенная
внутри синагога.

Желѣзнякъ остановилъ коня.

— Какъ? безъ креста? на дорогѣ жиды? — крикнулъ онъ нольскимъ
офицерамъ: — не можу къ вамъ такъ войти. А-нуте, братцы! пора начи-
нать дѣло!.. Шпаченко! гдѣ твоя „цапля?“ выдвигай сюда; пусть хоть
разъ клюнетъ иродово отродье.

Офицеры молчали въ страхѣ. Шпакъ нацѣлилъ пушку, приложилъ

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

137

ФИТИЛЬ. Грянулъ выстрѣлъ; ядро въ упоръ ударило въ переполненную
народомъ синагогу. Евреи выскочили, съ воплемъ неся на головахъ пер-
гаментные, священные свитки пятикнижія, Сеферъ-Тора. Ихъ канторы
съ хоромъ пѣли покаянный гимнъ: „Господи, сущій въ небесахъ! прійми
души мучениковъ! Святой завѣтъ, закройся рубищемъ, пепломъ“...

— Еще, еще! — командовалъ, прислушиваясь къ ихъ пѣнію, Желѣз-
някъ: — слышите? ревутъ христопродавцы... Въ самую середину!

— Можетъ, панъ оказалъ бы ласку, — рѣшился заступиться красивый уланъ Ленартъ, соперникъ Витковскаго: — они, бѣдные, молятся.

— Какому богу? Шпаченко, прибавь.

Раздались два новыхъ выстрѣла. Разбитая деревянная синагога за-
трещала; часть ея рухнула. Здѣсь, подъ развалинами, погибъ старый
проповѣдникъ Балъ-Даршолъ, купцы Макерь, Брейла и многіе другіе.

— Такъ! — кричалъ Желѣзнякъ: — музыку теперь... Гдѣ торбанъ,
скрипки?

Выскочилъ изъ толны, невысокаго роста, сильно выпившій казакъ.

— А ну, Онісиме! чтобъ чертямъ стопнило и весело было идти! —
скомандовалъ, закуривая трубку, Желѣзнякъ.

Торбанистъ грянулъ „журавля“. Скрипки подхватили. Сотни ногъ,
весело взбивая пыль, задвигались по темной площади.

— Бѣгутъ, бѣгутъ! — сказалъ кто-то, указывая на развалины си-
нагоги.

Раздались ружейные выстрѣлы. Казаки пристрѣливали уцѣлѣвшихъ
подъ обломками евреевъ.

— Что-то не видно, батько атамане! заряды даромъ тратимъ! — про-
изнесъ Односумъ: — не засвѣтить ли свѣчку?

— И то, хлопче, дѣло! — отвѣтилъ Желѣзнякъ: — свѣти! не подси-
дѣли-бъ ляхи; кстати и трубка погасла.

Оносумъ выкресалъ огня, сорвалъ съ ближней крыши пукъ соломы,
зажёгъ его помахалъ имъ и воткнулъ его въ ветхій навѣсъ первой лав-
чонки. Опустѣлый базаръ вспыхнулъ, освѣтивъ ближніе улицы и пере-
улки.

— А! въ окнахъ замка забѣгали огоньки, — сказалъ куренной Швачка:
— солоно стало ляхамъ; не повернуть ли, пане Максиме, „цапли“ и туда?

— Нѣтъ, съ панами справимся и безъ пушекъ, — отвѣтилъ Желѣз-
някъ: — да и что даромъ разбивачъ такія хоромы! можетъ, сгодится и намъ
самимъ подъ жильё. Готовь, пане Гонта, на добычу свои фуры; а тебѣ,
Шпаченко, оставаться при обозѣ. Миловать мы и вся прочая старшина
обѣщали пана-губернатора, съ слугами, а не его панское добро. Что,
хлопцы, чуяли?

— Чуяли.

— Теперь за мной.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

239

аттаки, крѣпость Килію. Булгаковъ и Мансуровъ на Кубани разбили на-
голову и взяли въ плѣнъ, со всею свитой, лагеремъ и множествомъ пу-
шекъ, турецкаго сераскира, Батталъ-пашу. Но главное, на чтó указывалъ
Суворовъ, взятіе Измаила и дальнѣйшее шествіе за Дунай, оставалось
безъ исполненія. Недовольство въ войскѣ было всеобщее.

— „Для чего-жъ мы не беремъ другихъ, болѣе сильныхъ крѣпостей,
не идемъ на Царыградъ? — роптали въ арміи и на судахъ: — изъ-за чего
томимся въ гирлахъ и по болотнымъ пустырямъ, болѣемъ и мремъ не
въ битвахъ, а отъ молдавскихъ лихорадокъ? Долго ли намъ кормить
своей кровью турецкихъ комаровъ и слушать не громъ орудій, а ква-
канье лягушекъ? Гдѣ ноши сōколы; Румянцевъ, Суворовъ? Отчего мол-
читъ Потемкинъ? Онъ обабился, или турки подсыпали ему дурману!“
Стали кое-гдѣ толковать ужъ и объ измѣнѣ, о подкупѣ...

Все это зналъ свѣтлѣйшій, и оставался въ упорномъ, мирномъ де-
фансивѣ. Курьеры попрежнему пересылались отъ него къ государынѣ
и обратно. Придворные трактаменты стали благосклоннѣе. Но князь, по-
видимому, былъ погруженъ въ прежнее безучастіе ко всему, въ недѣятель-
ность, а кольми паче въ лютую хандру. Кто-то прислалъ ему рѣдкое
кіевское изданіе „Книга хваленій, сирѣчь Псалтырь“, и онъ погрузился
въ сличеніе его текста съ прежними тисненіями.

„Яссы—Капуя Свѣтлѣйшаго,—язвили его столичные и наши лагер-
ные дармоядцы-остряки: —опустился князь Григорій Александрычъ, одрях-
лѣлѣ не по лѣтамъ, нравственно угасъ, въ напыщенности и сибарит-
ствѣ своего двора. Видна птица по полету. Не бывать кукушкѣ сōколомъ.
И пора давно освѣжить, поднять духъ арміи инымъ вождемъ. Пѣсня
Таврическаго спѣта“...

Больше всѣхъ судачили и шипѣли о князѣ иностранные вояжёры
и эмигранты, имъ обласканные и, въ надеждѣ легкихъ тріумфовъ, кишмя-
кишѣвшіе при главной квартирѣ. Въ ожиданіи отличекъ, снявъ мун-
диры и надѣвъ фраки, они исправно плясали на молдаванскихъ балахъ и
редутахъ и безъ устали чесали языки.

— Измаилъ, государіи мои, не Килія и не Тульча, — отвѣчалъ По-
темкинъ этимъ критиканамъ: — локальное положеніе вовсе иное. За его
твердынями сорокъ-тысячъ отборнаго войска, припасовъ на годъ и самъ
сераскиръ Аудузлу-паша. Хоть цапанье намъ и не противно, но упаси
Богъ тратить людей; я не кожедиратель-людоѣдъ... тысячи лягутъ даромъ.
Всѣ вы привыкли къ театральнымъ, легкимъ эффектамъ... Опера-буффа,
въ ущербѣ строгимъ, старымъ концертамъ, всѣхъ перековеркала...

— Такъ чтó-жъ дѣлать? — кипятились залетные гости.

— А вотъ чтó. Война надоѣла Турціи; авось и мы, какъ это ни
прискорбно, кончимъ съ подобающимъ достоинствомъ — дипломатіей...

Ропотъ и гнѣвъ дешеваго политиканства на свѣтлѣйшаго росли.

240

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Взоры и слухъ мерзились видѣннымъ и слышаннымъ на его счетъ. Всѣ
ожидали его смѣны. Онъ, между тѣмъ, ускромивъ остервененное зло-
рѣчіемъ сердце и брося псалтырь, затѣялъ новое и небывалое по при-
чудамъ празднество.

Невдали отъ ясскаго лагеря, Потемкинъ повелѣлъ, яко бы для ге-
неральнаго „ревю“—соорудить въ полѣ подземную палату. Убралъ ее ко-
лоннами, бархатомъ, шелками и бронзой, а вокругъ поставилъ два полка
съ барабанами, ружьями и батареей изъ ста пушекъ. И когда свѣтлѣйшій,
за „Ужиной“, вышелъ съ гостьми изъ землянки и, поднявъ кубокъ вина,
далъ знакъ, что пьетъ въ честь гостей, барабанщики ударили тревогу,
ружья подняли батальный огонь, а за ними и пушки огласили окольность
далеко-слышными оглушительными залпами.

Такъ развлекалъ Потемкинъ умы легковѣрныхъ пересудчиковъ и не-
чаявшихъ, чтоб между тѣмъ, онъ готовилъ и чѣмъ соображалъ поучтив-
ствовать россійскимъ врагамъ.

Около того же времени я получилъ нерадостныя вѣсти отъ роди-
телей. Ненасытный и алчный оберъ-прокуроръ перваго департамента се-
ната, отецъ Зубова, пользуясь своимъ положеніемъ, занимался покупкой на
барыши выгодныхъ тяжелыхъ дѣлъ. Узнавъ, что сосѣднее съ его В**—ой
вотчиной наше помѣстье описано къ продажѣ съ аукціона, онъ внесъ,
куда слѣдуетъ, свои деньги и, противъ всякихъ правъ и законовъ, выку-
пилъ это имѣніе безъ публичныхъ торговъ. Гражданская палата, а за
ней и намѣстническое правленіе выдали графу вводный листъ, а моимъ
родителямъ предложили изъ помѣстья выѣхать въ кратчайшій срокъ.
Отместка за мою исторію съ его сыномъ сказывалась здѣсь ясно. Намъ
грозило полное разореніе.

Я вспомнилъ обѣщаніе помощи свѣтлѣйшаго и рѣшилъ при случаѣ
просить отпуска въ Яссы. Въ войскѣ, между тѣмъ, пронеслась вѣсть,
что турки, видя наше бездѣйствіе, сами составили новыя калькуляціи и
замыслили перейти въ наступленіе на нашъ авангардъ, бывшій подъ ко-
мандою Кутузова.

VII.

Было начало октября. Стояла теплая, сухая, только этимъ благо-
словеннымъ краямъ свойственная, въ такую пору погода.

Отрядъ генералъ маіора Михаила Иларіоновича Голенищева-Куту-
зова охранялъ линію Днѣстра, отъ Бендеръ до Аккермана. Очаковъ
ужъ прославилъ имя этого генерала. Здѣсь, два года назадъ, онъ былъ
раненъ въ голову, причемъ пуля, войдя въ високъ вылетѣла въ за-
тылокъ.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

241

Кутузовъ получилъ повелѣніе передвинуться къ югу. Разбивъ два турецкихъ передовыхъ табора, онъ направился къ гирламъ, близъ кото-
рыхъ и расположилъ свой отрядъ. Подъ его началомъ было нѣсколько
генерадерскихъ и егерскихъ полковъ, двѣ тысячи донскихъ и запорожскихъ
казаковъ и часть флотиліи, при коей состояли—я и Ловцовъ. Флотилія
находилась подъ охраной казаковъ, занимавшихъ аванпостами холмистый
берегъ у молдаванской деревушки Петёшти.

Этимъ движеніемъ Кутузова завершились, впрочемъ, наши тогдашнія
дѣйствія. Турки, запершись въ Измаилѣ, молчали и насъ не тревожили.
Опять настала однообразная скука, тщетныя ожиданія наступленій и
общее невѣдѣнье и тишина.

Близилась осень, съ ея дождями, холодами, а тамъ и зима. Зная
настроеніе главной квартиры, всѣ убѣдились, что кампанія этого года
кончилась, и на досугѣ толковали о томъ, гдѣ и кāкъ придется „обдरкать-
ся“ на вінтеръ-квартиры.

Нельзя сказать, чтобъ мы утопали въ роскошахъ; но мы и не жало-
вались на судьбу. Роптали одни господа замотайлова-десятка. Въ отрядѣ,
по мысли свѣтлѣйшаго, подвезли нѣсколько сотъ ногайскихъ войлочныхъ
палатокъ. Солдаты окопали ихъ канавками, обсыпали снизу землей и
обставили свѣжимъ камышомъ, натасканнымъ иззъ гирловыхъ зӑводей и
озеръ. Жилось, повторяю, не ахти-какъ. Темные вечера коротались бе-
сѣдами за чугуннымъ чайникомъ, пѣснями съ гитарой, пунпемъ, а иногда
и картами въ макао. Болѣе играли въ казацкомъ корпусѣ Платова, имѣв-
шаго повсегда изрядный запасъ цымлянскаго. Съ возвышенности, на ко-
торой стоялъ лагерь пѣхоты, были видны прибрежные, глинистые холмы,
поросшіе ивами и кустами, плӑвни и нѣсколько извивовъ Дуная.

Несмотря на строгія запрещенія, егеря, что-ни-день, отъ скуки
пробирались въ одиночку и по нѣскольку человѣкъ къ запорожскимъ
пикетамъ, къ рѣкѣ, ловя рыбу, собирая сушникъ для костровъ, а иногда
рѣшалась и охотиться съ ружьемъ. Особенно соблазнялъ солдатъ неви-
данный, вечерній перелетъ тамошней дичи. Проберется егерёкъ передъ
вечеромъ изъ лагеря, станетъ въ гущинѣ камышей, у Дуная, и хлопаетъ
иззъ мушкета, слѣдя по свисту крыльевъ за птицами, летящими на воду съ
просяныхъ и кукурузныхъ полей. Смотришь, позднѣе въ сумерки и та-
щится къ ротному котлу, искусанный комарами и увѣшанный отъѣв-
шимися на привольѣ утками и куликами.

Не однихъ солдатъ соблазнялъ этотъ перелетъ. Охотились и офи-
церы, въ томъ числѣ и Ловцовъ. На него нашелъ въ этомъ какой-то
особенный стихъ. Я ему нѣсколько разъ и въ подробностяхъ передавалъ
о моемъ приключеніи съ Пашутой. Моя исповѣдь произвела на него
сильное впечатлѣніе. Онъ то-и-дѣло вспоминалъ о моемъ разсказѣ и обра-
щался ко мнѣ съ вопросами о дальнѣйшихъ моихъ намѣреніяхъ. „Я

Г. П. ДАНИЛЕВСОВІЙ, Т. ІІ.

16

242

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

забылъ о нанесенной мнѣ обидѣ, — говорилъ я съ горечью: — и не хочу о томъ болѣе думать ".— „Нѣтъ, не повѣрю, — отвѣчалъ онъ: — будешь думать ".— „Почему? "— „Потому... ну, да чтò! увидишь; — она навѣрно пошла въ монастырь "... — „Изъ-за чего? "— „Вспомни мое слово: сердце чуетъ "...

Разсказы о родинѣ не покидали нашихъ бесѣдъ. Въ сходствіе того, бывало, сидимъ на палубѣ или подъ войлочнымъ шатромъ у казаковъ, куримъ, поглядывая на рѣку и на тихое, звѣздное небо, и толкуемъ о корпусѣ, о Питерѣ и о близкихъ. Письма съ родины доходили рѣдко и каждое нами обсуждалось до мелочей. Въ одномъ изъ домашнихъ писемъ обмолвились, наконецъ, и объ Ажигиныхъ. Матушка получила вѣсти о нихъ отъ какой-то знакомой, жившей по сосѣдству съ Горками. Строго осудивъ вѣтренную Пашуту и даже дважды обозвавъ ее въ письмѣ ко мнѣ низкою, бездушною „поганкой“ и „сквернавкой“, матушка прибавляла, что перстъ Господень, очевидно, спасъ меня: отвергнутая измѣнница затихла, какъ вѣтромъ ее слуло, никуда не кажется, ходить въ черномъ и, по слухамъ, собирается на долгій отѣздъ прочь отъ своихъ краевъ. „И ты, Саввушка, — прибавила мнѣ мать, — не даромъ у меня въ сорочке рожденъ: избавился отъ такой ранней истомы, да засухи, и теперь воленъ, какъ вѣтеръ. Пріѣзжай-ка, милѣ-дружокъ, въ здоровы и благополучіи въ нашу Бехтѣевку, — авось ее еще отстоимъ! мы тебя вотъ какую принцессу прютышемъ“.

— А чтоб, Савватій? не я говорилъ? — произнесъ, выслушавъ эти строки, Ловцовъ: — удаляется, потрясена... чудное созданіе! Твоя родительница, извини, неправа: и я въ жизнь ужъ теперь не повѣрю, чтобъ Ажигина тебя измѣнила.

— Кáкъ не повѣришь? а все, чтоб случилось?

— Убей Богъ, душа говоритъ, — кипятился Ловцовъ: — не по комъ-иномъ Ажигина и черное носить, какъ по тебя...

— А Зубовъ съ родичемъ?

— Не говори ты мнѣ о нихъ. Вѣрь, ее отуманили, обманули. Невытная, пылкая дѣвушка; мысли разыгрались, опять же эти книги,— ну, и замутилась. Она-ль одна сочла себя въ заточеньи, жертвой, и рвалась изъ-подъ крыла матери на обѣдовый ухарскій подвигъ? Такъ вотъ ее и вижу. Ты не подоспѣлъ изъ командировки, тебя нѣтъ,— а у ней ужъ весь планъ готовъ: замаскирована, гдѣ-жъ рыцарь? какъ-бы матери сюрпризъ? а тебя нѣтъ...

— Хорошъ подвигъ, — осерчалъ я: — тебя слушая, надо счесть виновникомъ себя.

— У нихъ, у дѣвочекъ, вѣдь это все иначе,— продолжалъ Ловцовъ: — ахъ, какъ же ты не понимаешь? Тамъ своя логика и свои тонкости... Да и всякъ юноша... Ну, хоть бы наши гардемарины или юнкера...

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

243

Вспомни, разбери, какъ гонялись за оперными и балетными дѣвками!
Развѣ не однѣ шалости, не одна прыткая, безшабашная дурь? вѣдь тѣ
же годы, та же кровь... Вспомни нашихъ и въ Аккерманѣ; поколотили
жида и готовы были на его жидовкѣ жениться, ну, немедленно, въ ми-
нуту, въ секунду и тутъ же, среди разбитыхъ бутылокъ, недовденной
мамалѣги и оторопѣлыхъ молдаванъ... Не такъ развѣ было? не такъ?

Бѣдовый былъ этотъ Ловцовъ; общественный, добрѣйшій, милѣйшій товарищъ, но скорый и вспыльчивый, какъ порохъ. Отъ близорукости онъ еще въ корпусѣ носилъ очки. И чуть покосится черезъ нихъ,—шел и уши въ краскѣ, ничего не помнитъ: въ жерло пушки, въ огонь готовъ влетѣть.

Его рѣчи, пылкая защита Пашуты и острая, томящая скука без-
дѣйствія измучили меня. Я сталъ видѣть не иначо, какъ тяжелые, стран-
ные сны. Все манило меня къ дѣлу, къ подъятію подвига, который бы
расшевелилъ и оживилъ общій застой. Одна мысль начинала меня за-
нимать, и я предавался ей во всѣ свободные часы, для чего отлагалъ
пока и поѣздку въ Яссы, съ цѣлью хлопотать о спасеніи имѣнія отца.

Дни между тѣмъ стояли тѣ же чудные, почти лѣтніе. Ни облачка,
тихо и ясно, какъ въ маѣ. Только предвѣстники осеннихъ невзгодъ —
бѣлыми паутинки—летѣли и медленно стлались по травамъ и камышамъ.

Разъ мы лежали съ Ловцовымъ у берега въ казацкомъ шалашѣ. Въ
лагерѣ, за ближнимъ холмомъ, пробили вечернюю зорю: барабаны и трубы
смолкли; затихли въ обозѣ кузечные молоты, у котловъ пѣсни, звуки
балалаекъ и торбановъ. Одинъ за другимъ погасли по взгорью костры.
Совсѣмъ стемнѣло. Ловцовъ съ утра былъ въ возбужденномъ, нервиче-
скомъ состояніи.

— На твоемъ мѣстѣ я бросилъ бы все,— сказалъ онъ мнѣ вдругъ:—
и уѣхалъ бы къ ней...

— Къ кому?

— Къ Ажигиной.

— Ты смѣешься надо мной? — произнесъ я, подъ настроеніемъ мысли,
о которой не переставалъ думать.

Онъ вскочилъ, проворно сталъ надѣвать плащъ.

— Слушай,— произнесъ онъ:—если я шучу, пусть мнѣ не дожить
до утра.

Тутъ онъ взялъ ружье, мѣшокъ съ зарядами и вышелъ изъ шалаша.

— Куда ты? — спросилъ я.

— Къ острову, въ секретѣ. Казаки Михайлѣ Ларіонычу рыбы рѣ-
шили половить.

— Ну, не стыдно-ли такъ попусту рисковать? — сказалъ я въ досадѣ:—
почемъ знаешь, что турки не пронюхали и васъ не стерегутъ?

— Пустое,— отвѣтилъ голосъ Ловцова ужъ за шалашомъ въ тем-

16*

244

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

нотѣ: —мѣста перемѣнныя, и лазутчики доносятъ, что турокъ не видать на тридцать верстъ кругомъ. А къ твоей-то, къ перлу, къ цвѣтку... ужъ какъ хочешь, братъ... ахъ, жизнь наша треклятая...

Конца рѣчи его я не разслышалъ; но его слова перевернули вверхъ дномъ мою сдержанность, замкнутость. Я догналъ его на берегу.

— Слушай, — сказалъ я: —вмѣсто того чтобы, тратить попусту силы, напрасно подвергать гибели другихъ и себя, выполнимъ дѣло, недающее мнѣ спокойствія и сна.

— Какое? какое?..

— Подговоримъ запорожцевъ: —они достанутъ у некрасовцевъ простые челны, переодѣнемся рыбаками и проберемся вверхъ по рѣкѣ.

— Зачѣмъ? — спросилъ Ловцовъ.

— За островомъ, противъ Измаила стянулся на зимнюю стоянку весь турецкій гребной флотъ...

— Ну, ну?

— А далѣе, что Богъ дастъ...

Ловцовъ горячо пожалъ мнѣ руку. Я передалъ ему свой планъ въ подробностяхъ и въ слѣдующую ночь мы явились на условное свиданіе. Невдали отъ берега насъ ожидали запорожцы. Я объяснилъ имъ, какъ приступить и выполнить дѣло. Они слушали молча, понуря чубатыя головы.

— Князь-гетманъ оттого, можетъ, и сидитъ, какъ рѣдька въ огородѣ,— произнесъ одинъ изъ сѣчевиковъ, когда я кончилъ; — что никто ему не снялъ на бумажку измаильскихъ шанцевъ... Мы уже пытались, да не выгорѣло... Авось, его превелѣбіе пошевелить бровями и дастъ добрымъ людямъ размять отерплыя руки и ноги въ бою съ нехристями.

— Готово? — спросилъ я.

— Готово.

Запорожцы сошли къ Дунаю, вытащили изъ камышей заранѣе принятанныя лодки, всѣ — въ томъ числѣ и мы съ Ловцовымъ — переодѣлись въ рубахи и шапки гирловыхъ молдаванъ, спрятали въ голенища ножи, и уложили на дно сѣти, мушкеты, и кое-какую провизію. Колиикратно ни вспоминаю то время, ясно и живыми образами является оно передо мной.

Ночь была тихая, мглистая. Даже съ вечера трудно было разглядѣть окрестные, подернутые туманомъ берега. Теперь, тотчасъ же за отмелью, начиналась непроглядная тьма. Дунай, будто дыша, плескался о края отмели, катя быстрыя, темныя волны. То тамъ, то здѣсь зарождались и вновь пропадали какие-то странные, отрывистые звуки. Мерещился парусъ. Кудастая коряга, сорвавшись съ песчанаго бугра, какъ нѣкое живое чудище, плыла серединой рѣки. Плескъ рыбы, шелестъ ночныхъ птицъ — кидали невольно каждогоъ въ холодъ и трепетъ. Запорожцы сѣли въ лодки, мы за ними, всѣ перекрестились и налегли на весла.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

245

Не буду разсказывать въ подробностяхъ о нашемъ предпиріятіи, хотя
считаю за нужное передать о нѣкоторыхъ мелочахъ. Мы плыли всю ночь,
день стояли гдѣ-то въ заливѣ, въ кустахъ, и еще проплыли ночь. Огни
разводить не смѣли. Идосталось же намъ отъ мошекъ и комаровъ; не
помогали и сѣтки, намазанныя дегтемъ. Руки и лица наши вздулись, за-
пеклись кровью. Особенно жалко было видѣть Ловцовъ. Мы изъ предо-
сторожности обрѣзали себѣ короче волосы, а онъ, близорукій, нетерпѣли-
вый, не взялъ и очковъ. Мы старались не говорить межъ собой. Онъ
же ничего не могъ разглядѣть и поминутно спрашивалъ, гдѣ мы и не
видно ли турецкихъ разъездовъ.

Въ одномъ мѣстѣ, во вторую ночь, послышался у берега шелестъ.
Лодки въ темнотѣ плыли дефилеей небольшихъ островковъ.

— Что это? — тихо вскрикнулъ Ловцовъ, хватаясь за мушкетъ.

— Брось, пане, рушницу, — сказалъ ему братъ куреннаго атамана,
Чепига: — то не вдроги.

— Кто-жъ это?

— А повидишь.

Справа яснѣй раздался мѣрный, тихій плескъ веселъ. Всѣ притаили
дыханіе. Изъ колыхавшейся, густой осоки, медленно выплыло что-то длин-
ное, черное. Еще минута. Востроносный, ходкій челнѣ съ-размаха влетѣлъ
между казацкихъ лодокъ.

— Здоровы были, братья по Христу,— проговорилъ голосъ съ челна.

— И вы, братья молодцы, будьте здоровы.

— Харько? — спросилъ Чепига.

— Онъ самый.

По челну зашлепали кожаные, безъ подошвъ, чувяки. Здоровенный,
плечистый некрасовецъ обрисовался у кормы; съ нимъ рядомъ не то
болгаринъ, не то грекъ.

— Проведешь? — спросилъ Чепига.

— Проведу,— отвѣтилъ, просовывая бороду, некрасовецъ.

— Да можетъ, опять какъ тогда?

— Ну, не напились бы, братцы, ракіи, была бы наша кочерма. Не
боитесь?

— Кошевой звелѣлъ,— гордо объяснилъ другой запорожецъ, Понама-
ренко-пушкарь: — а чтоб' велѣно кошемъ, того ослушаться не можно.

Некрасовецъ помялся плечами, взглянулъ на своего сопутника.

— А какъ поймаютъ, да на колъ, либо кожу съ живого сдерутъ? —
спросилъ онъ.

— Ну, пой про то вашимъ бабамъ да дѣвкамъ,— презрительно вста-
вилъ третій запорожецъ, Бурлай: — а кожа на то она и есть, чтоб' ее,
когда можно, сдирали... Да чорта лысаго сдерутъ. Ты же, братъ, коли
договариваться, веди; а не то, лучше и не срамись. Сколько?

246

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Некрасовецъ условился, передалъ дукаты сопутнику, тотъ сѣлъ къ
весламъ, и челны потянулись далѣе по рѣкѣ. Товарищъ некрасовца го-
ворилъ по-русски.

Въ воздухѣ похолодѣло; къ концу же ночи поднялся такой туманъ,
что лодку отъ лодки трудно было разглядѣть, и онъ держались кучей.
Въ сырой, побурѣвшей мглѣ сталъ надвигаться то одинъ берегъ, то другой.

— Ну, братцы, кидай теперь сѣти, да греби лѣвѣй, ——тихо оклик-
нулъ вожакъ: —не наткнуться бы на ихъ суда. Тутъ вправо за косой и
Измаилѣ.

Сѣти были брошены. Весла чуть шевелились. Вожакъ не ошибся...

Въ побѣлѣвшемъ туманѣ, какъ въ облакѣ, противъ передней лодки
обрисовалась громада двухпалубнаго, съ пушками, корабля. Паруса убра-
ны; у кормы ходить въ чалмѣ часовой. Не успѣли его миновать, возлѣ—
другой, такой же, выше—чуть видный—третій. Съ послѣдняго кто-то
громко и сердито крикнулъ.

— Что это? — спросилъ я некрасовца.

— Ругаются, прочь велять! хать! палками грозятся отдуть.

Лодки стали огибать островъ противъ Измаила. Близились густая
ивы, по тотъ бокъ пролива—лѣсистый, въ оврагахъ, холмѣ. Поднимался
свѣжій утренникъ. Туманъ заклубился. Кое-гдѣ его полосы раздвинулись:
изъ-подъ нихъ обозначились бѣлыя стѣны, башни, ломаныя линіи земля-
ныхъ баттарей, и въ двѣ шеренги передъ крѣпостью—весь парусный и
гребной турецкій флотъ.

Сильно забились наши сердца, когда изъ-за острова мы сосчитали
суда, пушки на нихъ и на крѣпости. „Ну, ваше благородіе,— обратился
ко мнѣ Чепига: — бери карандашъ да бумажку, наноси все на планчикъ“.
Я на спинѣ запорожца набросалъ въ записную книжку очеркъ крѣпости
и сталъ перечислять суда. Оглянулся—нѣтъ лодки некрасовца, какъ въ
воду канулъ. „Струсили, видно, собаки,— сказалі сѣчевики: —да мы и
безъ нихъ вернемся“. Утро загоралось во всей краскъ: синій Дунай засвер-
калъ зеркаломъ, крѣпость ожила; раздались голоса вдоль берега, засно-
вали ялики, гдѣ-то послышался барабанъ, заиграли турецкія трубы.

— Что-жъ, ребята? — спросилъ я, понявъ исчезновеніе лоцмана: — не
отдаваться-жъ въ полонъ живымъ?

— Не отдаваться. Взяли, перевертни, деньги, да видно, чортовы
головы, насъ и продали.

— Выводи лодки къ берегу,— сказалъ я, кончивъ набросокъ:—
тамъ камышами, и въ лѣсъ.

— Въ гущинѣ батька лысаго найдутъ, — прибавилъ Чепига: —
сперва вмѣстѣ, а заслышимъ погоню, въ разсыпную.

— Хлѣба осталось? — спросилъ я.

— Осталось.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

247

— Ну, кого Богъ спасетъ, авось и до своихъ доберемся.

Втянувъ лодки къ заливу, мы съ ружьями бросились на берегъ. Почва шла болотомъ, потомъ въ гору, кустами. Сплошной безлистый лѣсъ сомкнулся вругъ насъ. Сначала намъ мерешилась погоня. Мы ускоряли шаги, чуть переводили дыханіе. Но вскорѣ все стихло. Въ подень мы отдохнули, закусили—воды только не добыли—и передъ вечеромъ подошли къ окраинѣ лѣса, окаймленнаго голымъ, песчанымъ пустыремъ. Далѣе опять начинался сплошной лѣсъ. Чтобы насъ не открыли, было рѣшено пройти этотъ пустырь ночью.

Чуть смерклось, мы раздѣлились. Одни, безъ препонъ, направились къ берегу, въ надеждѣ поискать лодокъ, другіе — прямо долиной. У всѣхъ была надежда, что по ручью, протекавшему въ долинѣ, должны оказаться болгарскіе поселки. „Если насъ не скроютъ, то хоть накормятъ, укажутъ путь“, — толковали мы, пробираясь по мяткому, обѣлому песку. Учредивъ сей маршъ, мы шли долго. Начинался разсвѣтъ.

Вдругъ что-то прозвучало. Окрестность будто охнула. Мы замерли. То былъ выстрѣлъ, за нимъ раздался другой. „Это наши“ — смутно пронеслось у каждогоъ въ мысляхъ.

— Что-жъ, братцы, — сказалъ я: — ужли пропадать товарищамъ? Вѣрно ихъ открыли; надо попытаться имъ помочь.

— За мной! — крикнулъ Ловцовъ.

Мы взвели курки, направились къ берегу. Песокъ смѣнился трясиной. Ноги вязли въ болотной травѣ. И вотъ мы добѣжали. Сталъ видѣнъ берегъ. Вода забѣлѣла межъ кустовъ.

— Здѣсь, юратцы, здѣсь! — заслышавъ голоса, не утерпѣли и крикнулъ Ловцовъ.

Подъ ивами что-то шелохнулось. Сверкнулъ огонь, грянулъ протяжный, ружейный выстрѣлъ. Мы сквозь дымъ бросились къ камышамъ. Тамъ, отталкиваясь баграми, въ двухъ душегубкахъ, отчаливали отъ берега ушедшіе впередъ наши товарищи. Мы добрались къ нимъ, по поясъ въ водѣ. Лодки поплыли изъ залива. Съ середины рѣки обозначился оставленный нами берегъ.

Подъ ивой, какъ теперь помню, стоялъ здоровенный, толстый турчинъ, въ красной курткѣ и съ обнаженной бритой головой. Онъ наводилъ мушкетъ на лодку и изрѣдка по насъ стрѣлялъ. Поодаль отъ него, нагнувшись къ землѣ, возился надъ чѣмъ-то другой турчинъ. Между ними, на пригоркѣ, неподвижно бѣлѣло что-то навзничь распластанное; ближе къ берегу еще двое безъ движенія. Мы оглянулись другъ на друга, перекрестились.

Живѣ-ли остался Ловцовъ, или погибъ съ другими, попавшими подъ выстрѣлы турокъ, о томъ мы узнали несколько.

Скрывшись отъ новой погони въ островахъ, мы поплыли, съ зака-

248

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

томъ солнца, далѣе, и черезъ сутки, измученные, еле-живые отъ голода,
дотащились къ нашимъ аванпостамъ. Вѣсть о нашемъ поискѣ разнес-
лась по лагерю. Всѣ хвалили отвагу развѣдчиковъ и оплакивали погиб-
шаго Ловцова. Кутузовъ призвалъ меня, слегка попенялъ и даже при-
грозилъ арестомъ, но кончилъ тѣмъ, что черезъ два дня мнѣ же пору-
чилъ препроводить въ Яссы запорожцевъ, бывшихъ на поискѣ, и лично
передать свѣтлѣйшему набросанный мною очеркъ Измаила и стоявшей
тамъ флотиліи.

Никогда я не забуду ощущеній, съ которыми вновь подтѣзжалъ
изъ лагеря къ Яссамъ. Мысль о потерѣ Ловцова не давала мнѣ покоя,
мучила меня. — „Я виновать въ его гибели, — говорилъ я себѣ: — за-
чѣмъ было его брать? Я зналъ его пылкость, несдержанность; притомъ
же онъ близорукъ,—нарвался прямо на пулю... Боже, Боже! За чтó
такія испытанія?" Я отдалъ все, чтó имѣлъ, всѣ свои вещи, деньги,
даже подарокъ матери—часы, лишь бы узнали о немъ. Всѣ розыски
были тщетны.

Передовая телѣга, везшая меня, чуть двигалась въ ночной тиши.
Другія съ запорожцами поостали. Небо ярко горѣло звѣздами. Вотъ
Медвѣдица, золотой снопъ Стожара. Я съ замираніемъ сердца вспоми-
налъ, какъ любовался этими-жъ звѣздами въ корпусѣ, съ Ловцовымъ.
Сколько ожило въ памяти съ ними: экзамены, выпускъ, первые на
службу шаги, Пашута и первая любовь. Живо представлялись мнѣ дни
у бабушки, поѣздки въ усадьбу Горокъ, корпусныя письма, приѣздъ
Ольги Аркадьевны, столкновеніе въ театрѣ и разсказъ попадьи. Боже!
зачѣмъ не состоялся поединокъ? И зачѣмъ здѣсь, въ Турціи, погибъ
онъ, неповинный ни въ чемъ, а я живъ, не убитъ? Она бы узнала,
оцѣнила бы меня... Вотъ преданность, вотъ любовь! — прошептала бы
она, прочтя мое имя въ реляціи: онъ не вынесъ, ушелъ на поприще
славы и палъ героемъ... Ужли-жъ и въ конецъ отвернулася, отъ насъ
слава? Ужли никуда мы не двинемся, не предпримемъ ничего, и правы
запорожцы, что свѣтлѣйшій, какъ рѣдька въ огородѣ, засѣлъ по шею
въ сомнѣніяхъ и вѣчнихъ колебаніяхъ? Нѣтъ, я везу ему точный сни-
мокъ Измаила и флота. Пригодились корпусные уроки фортификаціи.
Онъ взглянетъ и, нѣтъ сомнѣнія, объявитьъ походъ.

VIII.

Я присутствовалъ при аудіенціи князя Григорія Александровича
запорожцамъ.

Потемкинъ вышелъ къ нимъ съ гордой осанкой, въ богатомъ гет-
манскомъ кафтанѣ, въ лентахъ и орденахъ. Войсковой судья черномор-

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

249

ской казачьей команды, охранявшей квартиру главнокомандующаго, умный, смѣтливый и „письменный“ Антонъ Головатый, былъ назначенъ Попо-
вымъ представить князю прибывшихъ удальцовъ. Тѣ, какъ были нá-
скоро отправлены изъ лагеря въ дорогу, стояли отрепанные, въ порван-
ныхъ рубахахъ и свитахъ, иные даже босикомъ. Свѣтлѣйшій принялъ
ихъ за нищихъ.

— А гдѣ-жъ твои храбрые молодцы? — спросилъ онъ, оглянувшись
на Головатаго.

— Да это-жъ, ваше превелѣбѣ, они и есть, — отвѣтилъ съ покло-
номъ войсковой судья.

— Неужели начальство покупилось получше снабдить ихъ въ дорогу?

— А чтобѣ нужно, батько ты нашъ, хоть бы казаку? — отвѣтили за-
порожцы: — роспытались мы у кōша, кошевой сказалъ: идите съ до-
брымъ человѣкомъ; ну, мы и пошли, а ихъ благородіе и списали план-
чикъ.

Потемкинъ взглянулъ на меня. Я ему подалъ рисунокъ. Онъ оче-
видно меня не призналъ, — такъ я загорѣлъ и огрубѣлъ за это время.

— Теперь, княже, нѣтъ ужъ онаски, — сказалъ Чепніга: — турчи-
нова фортеція какъ на ладони. Звеліте, ваше высокопревелѣбіе, и побей,
Боже, насъ и нашихъ дѣтей, коли не заберемъ измаильскаго пашу, со
всѣми его пашенятами.

Потемкинъ вскользь поглядѣлъ на рисунокъ, опустилъ его въ кар-
манъ и, покачавъ головой на щелей-штабныхъ, стоявшихъ здѣсь же
въ сторонѣ, — „не вамъ, дескать, чета“ — объявилъ производство нѣко-
торыхъ изъ запорожцевъ, въ томъ числѣ и Чепнігу, офицерами. Всей
партіи казаковъ, бывшихъ въ поискѣ, князь повелѣлъ выдать новое,
полное, по ихъ обычаямъ, платье и по сту червонцевъ. Деньги и платье
запорожцы, впрочемъ, къ слову сказать, пропили меньше чѣмъ въ трое
сутокъ и не выбѣзжая изъ Яссъ, и отретировались обратно, какъ при-
ѣхали, въ loхмотьяхъ. Радостямъ ихъ не было конца. „Походъ, походъ!“
толковали они, распѣвая свои заунывныя, боевыя пѣсни. Вышло однако
иначе.

Мнѣ, какъ главѣ развѣдчиковъ, свѣтлѣйшій назначилъ особый приемъ.

— Думаешь, буду хвалить? — спросилъ онъ, вынувъ изъ баула и
вновь разсматривая привезенный мною рисунокъ: — отличились вы, флот-
скіе, одинъ даже чуть-ли не погибъ. Но ни къ чему, братецъ, все это,
ни къ чему, — прибавилъ, нахмурясь, Потемкинъ: — не въ томъ дѣло...

Я онѣмѣлъ отъ этой неожиданности.

— Согласись, — продолжалъ онъ, — ты свѣжій человѣкъ, и въ Гат-
чинѣ проходилъ достойную, почетную школу. Я говорилъ всѣмъ, дока-
зывалъ. Мы заморимъ турокъ осадой, заставимъ сдаться, возьмемъ, да-
лѣе, рядъ другихъ крѣпостей; а намъ... охъ, чтобъ, сударь, и говорить! —

250

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

объявлять вдруг — баста, ни на пядень! — и пропадутъ задаромъ всѣ труды, вся кровь, вся честь...

— Кто же скажетъ, ваша свѣтлость? — осмѣлился я спросить.

— Есть такіе, — произнесъ онъ загадочно.

Порывшись въ бумагахъ, Потемкинъ отложилъ одну изъ нихъ и прикрылъ ее бронзовой накладкой.

— Отважный подвигъ твой и этихъ смѣльчаковъ, — продолжалъ князь: — изобличаетъ въ васъ достойныхъ всякой похвалы слугъ. Я тебя давеча не призналъ. По твоему отличію и квалитету, о тебе ужъ репортовано выше. Но это все, братецъ, ни къ чему. Вы рветесь, ты особенно; это понятно и дѣлаетъ тебя честь. Я тебя не забылъ: памятую твой вызовъ, принять и выполнить такую комиссію, въ коей бы видна была твоя персональная послуга. Готовъ-ли ты, Бехтѣевъ, сдержать слово? Нынѣ найдется дѣло и для тебя...

— Приказывайте, располагайте жизнью моей, мной! — воскликнулъ я въ радости.

Князь позвонилъ. Вошелъ Поповъ.

— Гдѣ Бауэръ? — спросилъ Потемкинъ.

Секретарь удивился вопросу.

— Гдѣ, въ какомъ мѣстѣ ныньче Бауэръ? — нетерпѣливо заступалъ князь по столу пальцами.

— Проѣхалъ Буда-Пештъ, можетъ и Вѣну.

— Французскій языкъ знаешь? — обратился ко мнѣ Григорій Александровичѣ.

— Съ измальства, въ домѣ родительскомъ, и опять же въ корпусѣ обученъ.

— А ну, прочитай, вотъ, Бехтѣевъ, — сказалъ онъ, протянувъ мнѣ книгу... — Недурно! разскажи теперь, попробуй, прочтенное своими словами... Слышишь, Василій Степанычъ, видно на Якокондѣ зубы проѣлѣ, какъ и мы съ тобой... Пѣвуна, всякаго петимѣтра, за поясъ заткнетъ. Ну, изготовь же, по этой матеріи, бумаги и все, что нужно. Въ командировку, сударь, ныньче-жъ въ ночь выбѣдѣпъ.

— Куда, ваша свѣтлость? — спросилъ Поповъ, вглядываясь въ поданный ему, мелко-исписанный каракулями свѣтлѣйшаго, листокъ.

— Ахъ, батюшки, куда! извѣстно, въ догонку Бауэра, въ Парижъ... Наговорили болтуны,—почти безъ каблуковъ... А оказывается чуть не въ полтора вершка. Прасковья Андреевна, сударь, вычитала въ „Вольномъ Корреспондентѣ“ — обратился ко мнѣ Потемкинѣ: — что при платьѣ а-ля-бѣль-пуль дамы ныньче опять носятъ и башмаки съ высокими, выгibными каблуками. Каблуки, именно каблуки; безъ нихъ ни шагу... Такъ готовься, братецъ, поѣдешь въ подмогу Бауэру. Умъ хорошо, два лучше. Хлопочите... помогите угодить фрěушкиной супругѣ.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

251

Поповъ сдѣлалъ мнѣ знакъ уходить. Князь меня остановилъ.

— Передъ отравкой зайди сюда, — сказалъ онъ, — получишь еще лично отъ меня цидулку къ королевскому башмачнику, — какъ бишь его?.. Они разрушили Бастилію, грозятъ самому трону, религіи, а дес-потъ — мода — не даетъ имъ покоя, властуетъ ими, какъ дѣтьми... Всѣмъ россійскимъ мотамъ велѣно выѣхать изъ Парижа; Бауэру и тебѣ — исключеніе. Ты рвался изъ усердія бить турокъ; поусердствуй пока иначе, — барынѣ постарайся угодить. А чтоб выгоднѣй въ жизни — это, братъ, еще бабушка навдое сказала. Послѣ самъ увидишь и поймешь...

Удивило меня, а потомъ и разобидѣло это рѣшеніе. „Какъ? офи-церу покупать башмаки для какой-то Прасковьи Андреевны? Супруга фрѣрушки! да мнѣ-то какое дѣло? Выкидывалъ штукі свѣтлѣйшій, и къ нимъ ужъ привыкли, — но такой, да еще съ носившимъ мундиръ гатчинскихъ батальоновъ,— я не ожидалъ“.

Повѣлся носъ, въ досадѣ на всѣхъ и все, я возвратился въ „кафантъ“, гдѣ нанялъ комнату. Офицеры бросились меня поздравлять.

-- Отмѣнный, завидный случай, вѣрная тропа къ отличіямъ.

— Да въ чемъ же дѣло? — спрашивалъ я.

— Какъ въ чемъ? неужто не знаешь? Во всемъ городѣ и въ ла-герѣ только и говору, что о новой причудѣ Таврическаго. И кому-жъ выпало на долю ее совершить? Ближнему, любимому адъютанту князя, Бауэру, и тебѣ, Бехтѣевъ... Оба какъ-бы въ одинъ рангъ поставлены... Такія порученія не забываются. Любимый предметъ, властительница сердца, жена двоюроднаго братца свѣтлѣйшаго... Радуйся, да скорѣ-хонько отъѣзжай, а то какъ бы еще князь не раздумалъ. Съ нимъ это бываетъ.

Получилъ я отъ скупляги-Попова подорожную на фельдъегерскихъ, прогоны и щедрое пособіе на подъёмъ, а въ прощальной аудієнціи отъ князя нѣсколько приватныхъ писемъ, и въ томъ числѣ небольшой пакетъ, съ надписью: „Распечатать черезъ недѣлю, по прибытіи на мѣсто“.

На другой день я отправился въ столицу Франціи. Завистники штабные провожали меня вѣжливо и искательно; но я видѣлъ ихъ дву-смысленные улыбки и слышалъ ихъ шопотъ: „фельдъегерь по башмач-ной части; не вывезли батальоны, вывезутъ, выгибные каблуки“.

Въ Парижѣ, съ появленіемъ странныхъ коммисіонеровъ, поднялась буярь толковъ и всякихъ пересудъ. Я засталъ Бауэра внѣ себя отъ бѣготни по магазейнамъ, въ вознѣ съ башмачниками и поставщиками модныхъ вещей. Онъ выбивался изъ силъ, хлопоча лично и черезъ под-ходящихъ агентовъ въ приисканіи, по привезенной мѣркѣ, башмаковъ,

252

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

съ отдѣлкой изъ первевъ, или а-ля-бѣль-пуль. „Des souliers pour madame la princesse Potemkine!“ — тараторили на всѣ лады словоохотливые французы. Въсти о новоприбывшихъ курьерахъ главнокомандующаго дунайской арміи понеслись всюду, выросли въ чудовищные размѣры.

Отчаяннымъ и вѣтреннымъ парижанамъ такая фанфàра была на
руку. Столица перваго въ Европѣ народа была польщена прихотью мо-
гучаго русскаго велиможи. И тамъ, гдѣ уже второй годъ царили яко-
бинцы, гдѣ во имя правъ человѣка были уничтожены церкви, монастыри
и всякія внѣшнія отличія, гдѣ духовенство присягнуло народу и закону,
гдѣ выходили газеты Лустало „Революціи Парижа“ и Марата „Другъ
народа“, и толпа валила смотрѣть на празднество федераціи на Марсо-
вомъ полѣ и на политическую трагедію Козефа Шенье „Карлъ Де-
вытый“ — тамъ всѣ заговорили о русскомъ фельдмаршалѣ, удостоившемъ
командировать своего адъютанта въ столицу великаго народа, за по-
купкой изобрѣтенныхъ этимъ народомъ башмаковъ. Уличные крикуны,
съ портретами Мирабо, Бальи и Лафайэта, вынесли на продажу изобра-
женія Потемкина. Газеты приводили десятки анекдотовъ изъ его жизни,
увѣряя, что князь въ Яссахъ посаженъ своей возлюбленной на хлѣбѣ и
на воду, и что она его не выпуститъ, пока фельдмаршалъ не добудетъ
ей желаемой обновки. Въ окнахъ книжныхъ магазиновъ явился печатный,
съ каррикатурами, памфлетъ, гдѣ былъ изображенъ султанъ, подающий
на колѣняхъ фавориткѣ князя собственную обувь. Нѣкій же догадливый
содержатель театра и музыкальный композиторъ написалъ даже по сему
случаю преострый, съ куплетами, водевиль, подъ именемъ: „Бѣдствія
Сѣвернаго Рыцаря“, на представленія котораго публика повалила, какъ
на нѣкое диво. Мы сами съ Бауэромъ инкогнито были на томъ пред-
ставленіи и хохотали отъ души надъ пьесой, гдѣ остроумно изображали
насъ самихъ.

А въ то время, какъ парижане занимались водевидемъ и всей этой
исторіей нового чудачества свѣтлѣйшаго, контора россійскаго банкира
Сатерлӑнда отсчитала передъ нѣкоей, еще недавно-высокочтимой и ти-
тулованной красавицей, обитателькой Сенжерменскаго форштадта, по век-
селю князя, шестьдесятъ-тысячъ ливровъ золотомъ.

Дѣло въ томъ, что пришелъ указанный срокъ. Я распечаталъ
особо мнѣ врученный пакетъ, нашелъ вексель и краткую инструкцію
относительно банкира и оной дамы. Обсудивъ съ Бауэромъ, какъ испол-
нить указанное, мы раздѣлили роли. Онъ тайно доставилъ запечатанное
письмо князя дамѣ, я—вексель и ордеръ свѣтлѣйшаго банкиру.

Впослѣдствіи объяснилось, что названной красавицѣ было предло-
жено ловкой рукой выбрать изъ бюро страстно влюбленнаго въ нее,
вновь назначеннаго французскаго министра иностранныхъ дѣлъ, Деле-
сара, нужныя для князя дипломатическія тайныя бумаги. Золотой ключъ

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

253

отперъ дверь къ податливости корыстной сильфиды и придалъ ей крылья
бабочки и благонотребную рѣшимость льва. Она слетала, куда слѣдуетъ,
изловилась и возложенную на нее порученность спроворила отмѣнно
успѣшно. Копіи съ нужныхъ бумагъ намъ были переданы, въ переплетѣ
вновь вышедшаго кодекса „Правъ человѣка“—а подлинники бумагъ
положены на прежнее мѣсто.

Тутъ я съ Бауэромъ простился. Онъ остался укладывать въ картоны
и сундуки вороха бархатныхъ, шелковыхъ, сафьянныхъ и всякихъ баш-
маковъ, и расплачиваться съ лавочниками и мастерами. Я же навѣстилъ
двухъ первыхъ въ Парижѣ медикусовъ, аки-бы для совѣта о больныхъ
глазахъ, бережно упаковалъ въ сумку книгу „Правъ человѣка", и пу-
стилъ слухъ, что ѣду для консультаціи съ врачами еще въ Италію.
Черезъ Миланъ и Триестъ, я прибылъ въ Вѣну, дождался тамъ Баузра
и, одновременно съ нимъ и съ его модною поклажей, явился обратно
въ Яссы, въ концѣ ноября.

Содержаніе доставленныхъ документовъ оставалось долгое время для
всѣхъ тайной. По смерти же князя, при разборѣ его бумагъ Поповымъ
и Бауэромъ, оказалось, что то была копія съ секретнаго отказа фран-
цузскаго кабинета первому министру англійскаго короля Георга Третьяго.
Наперекоръ стоявшей за насъ оппозиціи безсмертнаго Фокса и его друзей,
Портланда и Девоншира, коварный и скрытный Питтъ предлагалъ, для
возбужденія английской нижней каморы и въ видахъ отвлеченія фран-
цузскихъ умовъ отъ возраставшей парижской неурядицы, заключить обо-
ронительный и наступательный договоръ Англіи съ Франціей, съ цѣлію
принудить русскихъ къ остановкѣ войны противъ Турціи. Франція отка-
зала. Прочія державы, подъ вліяніемъ Англіи, были до того въ великой
фермантаціи; намъ грозили войной съ Пруссіей, даже Австрія клонила
нашъ кабинетъ къ принятію негоцій мира съ Турціей—одна отдален-
ная Гишпанія была спокойна... И вдругъ руки наши развязались...

Получивъ такое свѣдѣніе, Потемкинъ увидѣлъ, что дѣло Восточной
Системы сласено.

— Василій Степанычъ,—крикнулъ онъ Попову, пробѣжавъ подан-
ныя ему бумаги: — балъ назавтра, танцы и балетъ, съ фейерверкомъ...
Молодцы, господа!—обратился онъ къ Бауэру и ко мнѣ:—Прасковья
Андреевна сама оцѣнитъ ваше усердіе и поблагодарить.

Бауэра онъ кликнулъ въ кабинетъ, а подойдя ко мнѣ, опустилъ
руку въ карманъ и запѣлъ по церковному „Кресту твоему поклоняемся,
Владыко!" Онъ хотѣлъ нацѣпить мнѣ въ петлицу орденъ; я его оста-
новилъ.

— Иной награды, коли стою,—осмѣлился я произнесть.

— Какой?—всего проси: заслужилъ.

Я передалъ о захватѣ отцомъ Зубовыхъ имѣнія моихъ родителей.

254

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

— И грабителей проучимъ, и отъ креста не уйдешь, — сказалъ
свѣтлѣйшій—возвращайся къ арміи и решпектуй отъ меня Михайлѣ
Ларивонычу; мысли ваши на-дняхъ будутъ утѣшены...

IX.

Едва я возвратился къ колоннѣ Кутузова, гдѣ меня тѣмъ временемъ
причислили къ егерскому полку, пришла вѣсть, что нашей гребной фло-
тили, взявшей Тульчу и Исакчу, удалось прервать сообщеніе Измаила
съ незанятымъ нами, правымъ берегомъ Дуная. Множество запорож-
скихъ чаекъ и заготовленныхъ въ Севастополѣ шкунѣ, дупельшлюпокъ,
полайрѣ, ботовъ и галерѣ вошли гирлами въ рѣку, подтянулись къ за-
нятымъ нами крѣпостцамъ. Пользуясь этимъ, свѣтлѣйшій предписалъ
командиру корпуса, Гудовичу, занять дессантомъ островъ противъ Изма-
ила, устроить тамъ въ тайности кегель-баттарею и, начавъ обстрѣливаніе
самой фортеціи, подойти къ ней съ суши и отъ рѣки, и попытаться
взять ее осадой. Стало извѣстно, что въ Стамбулѣ опять усилилась партія
войны; муфти, стоявшій съ матерью султана и сералемъ за мирѣ, былъ
смѣненъ. Порта напрягала послѣдніе рессурсы, съ цѣлью выбить насъ
изъ занятыхъ ея владѣній.

Обложеніе Измаила началось, по этому плану, 21-го ноября. Войско
вздохнуло отрадно.

Но гдѣ было изнуренному непогодой, болѣзнями, бездорожьемъ и
всекими лишеніями, двадцати-восьми-тысячному отряду, половину коего
составили казаки, мѣряться съ грозной фортецей, снабженной въ обилии
съѣстными, огнестрѣльными и прочими припасами, въ которой, за непри-
ступными земляными и каменными твердынями, сидѣлъ съ сорока-тысяч-
нымъ, отборнымъ и свѣжимъ войскомъ, самъ сераскиръ Мегметъ-Ауду-
злу-паша? Первый пылъ арміи, обрадованной приступомъ къ дѣйствіямъ,
прошелъ. Начались сомнѣнія, колебанія. Позднее-жъ время года, непре-
станные проливные дожди, холодъ, грязь и болѣзни въ войскѣ еще болѣе
усилили общий упадокъ духа. Черезъ недѣлю по начатіи осады, Гудо-
вичъ созвалъ военный совѣтъ, для обсужденія вопроса: продолжать ли
предпріятіе, или ретироваться на винтеръ-квартиры? Генералы, послѣ
недолгихъ колебаній, рѣшили—отступить.

Мы двинулись по убійственнымъ дорогамъ, затопленнымъ дождями
и разбитымъ нашими же обозами, въ обходъ болотъ, у озеръ Кугурлея и
Ялтуха. Было предписано идти къ Рени и Галацу, гдѣ, вопреки общему
мнѣнію и къ удивленію всѣхъ, сидѣлъ въ то время, какъ-бы нарочно
забытый и всѣми оставленный, любимецъ арміи и всего русскаго народа,
безсмертный Суворовъ...

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

255

Былъ сквернѣйшій, холодный и сырой вечеръ второго декабря 1790 года.

Колонна Кутузова, гдѣ мнѣ дали въ команду роту фузилеровъ, шла цѣлыя сутки, но сдѣлала, по лѣсистымъ топямъ и оврагамъ, не болѣе пятнадцати-двадцати верстъ, каждый часъ, каждый мигъ ожида, что вотъ растворятся ворота Измаила и въ нашемъ тылу раздадутся грозные крики преслѣдующихъ турокъ. Авангарду скомандовали привалъ. Какъ установили обозь и разложили по мокрому песку костры.

Налетавшій мелкій, какъ сквозь сито, дождь то-и-дѣло тушилъ елестлѣвшій бурынѣ, сучья и кукурузные стебли. Обмокніе, прозябшіе солдаты толпились у ротныхъ котловъ. Офицерство забралось къ чайникамъ, въ наскоро разбитыя палатки. Сумерки сгущались. Я не могъ обогрѣть у слабаго огня продрогнувшихъ, окоченѣлыхъ членовъ, и сталъ, разминась, прохаживаться между палатками.

Влѣво отъ авангарда виднѣлась темная полоса озера; вправо — рядъ пустынныхъ бугровъ, кое-гдѣ поросшихъ мелкимъ кустарникомъ. Ноги скользили въ жидкой, расползавшейся во всѣ стороны грязи. То здѣсь, то тамъ въ сумеркахъ, подъ шуршаніе и назойливый пискъ зарядившаго на всю ночь дождя, слышался говоръ солдатъ.

— То-же егарями зовутся, круподѣры, — толковалъ кто-то подъ навьюченной фурой недовольнымъ, старымъ басомъ: — двадцать лѣтъ въ полевой, да въ гварнизонѣ шесть, и опять взяли, — служи. А какова нонѣ муниція? Одинъ шонполъ на двухъ... Были каски: зимой — холодно, въ дождь — въ загривокъ, какъ изъ трубы...

— За то нонѣ кивера, — перебилъ говорившаго молодой, веселый голосъ: — ахъ, братцы, ну, чисто ощипанный кочетъ; спереди — хохолъ, сзади — лопасть; въ зимушку опять будешь безъ щекъ и ушей.

— Нѣтъ, ты, дядя, уважь — когда жалованье? — спросилъ третій голосъ изъ-за палатки, скосившейся надъ лужей: — двѣ трети его и въ глаза не видѣли. Отъ кукурузы, да отъ треклятаго папушонъ животы подвело. Сѣна конямъ не даютъ; можно, молѣ, и на подножномъ... А подножный чтѣнъ нынѣче грязюка, завтра снѣгъ.

— Хорошъ тоже хоть бы самъ-отъ, — продолжалъ первый критиканъ, очевидно о Гудовичѣ: — подъ Киліей ни разу его, какъ есть, и не видѣли на брешь-баттарѣ; все изъ лезерва, даже въ туманъ, въ подзорную трубку глазѣлъ.

— Да! ты вотъ лобъ подставляй, — отозвался кто-то, прокашлявшись, отъ коновязи: — а они и къ параду въ объ-дни не выходятъ. То-ли, братцы, Ликсандра Васильичъ...

— Суворовъ?

— Ну, да... Это—хоть бы въ очаковскую зиму. Стоимъ мы, братцы... ахъ, въ жисть, то-есть!.. ну, какъ есть!..

356

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Дождь будто пересталъ. Я набилъ трубку у костра, закурилъ; слышу,
толкуетъ въ сторонъ кучка отставшихъ артиллеристовъ.

— Хучь бы тебя выгода какая, ли лагерь взяли, — провизіи, ли городъ — серебра, золота. Портки въ дырьяхъ, сапожишковъ и званія нѣтъ.

— За то, Евсѣичъ, у свѣтлѣйшаго, видѣлъ ли, двѣсти гранодеровъ холопами; выросъ дубиной, хорошо подалъ тарелку за фриштыкомъ, ну, онъ-те сейчасъ и въ офицеры.

— Для виду только?

— Какой для виду! Портного за кафтанъ — въ подпрапорные, молдаванчинка-серебренника — въ корнеты, булочника пожаловалъ въ подпоручики. Лошадей у него болѣе двухъ сотъ, и всѣ, братцы, кормятся на счетѣ кирасирскаго и драгунскаго полковъ. А подрядчики грабятъ! вотъ антихристы... Зашелъ это я къ Семенъ-Митричу, разутъ, совсемъ ознобѣли щиколки; послѣдняя подошва въ лужѣ у моста осталась. А онъ жретъ мамалыгу, смѣется: ты, говорить, въ припрыжку...

— Ахъ, жизнь! ахъ, горе! И нѣтъ на нихъ, людойдовъ, суда-расправы.

— Австріякъ, сказываютъ, своихъ вѣшалъ. Вотъ бы нашимъ-то...

— Держи карманъ, на нашихъ толстошеевъ видно веревка еще не сплетена.

Духъ тогдашняго армейскаго критиканства мнѣ былъ не въ новость. Но то, чтоб привелось услышать въ дни нашей ретирады, смутило меня сверхъ мѣры. Я возвратился въ палатку, прилегъ на влажныхъ снопахъ, гдѣ ужъ расположились трое другихъ офицеровъ, и завернулся въ шинель.

Лагерь смолкалъ. Пригорокъ, на котором стояла наша палатка, былъ въ передней линіи авангарда. Внизу виднѣлись лужи узкаго проселка, ведшаго къ мосту, черезъ ближній ручей. Съ вечера долго слышались съ той стороны крики погонщиковъ-молдаванъ, тащившихъ на волахъ, черезъ дырявые мостовые горбыли, отставшія пушки какой-то баттареи.

Изъ-подъ обвисшей, намокшей парусины было видно, какъ надъ окраиной долины бѣжали низкія, бурыя, клочковатыя облака.

— Господи! хоть-бы ужъ замиреніе, — сказалъ въ отвѣтъ высокому, широкоплечему майору Неклюдову, лежавшій возлѣ меня, больной лихорадкой, молоденькій, вѣчно-жалующійся и разочарованный въ ожиданияхъ прапорщикъ Гуськовъ: — въ два мѣсяца хотѣли Константинополь взять! по недѣлямъ рубахи не мѣняешь, отъ карпетовъ осталась какая-то корпія; накинулъ барабанщикъ изъ стараго кивера подметку, — а она, анаема, какъ окунь, опятьѣсть просить, эту хлябь такъ и всасываетъ...

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

257

— Ну, миленькій, все простишь, какъ у тебя это убѣжденіе, что тебя не тронетъ ни штыкъ, пи пуля, — возразилъ ему, весело вскидываясь изъ-подъ шинели и садясь въ потьмахъ палатки, Неклюдовъ: — мнѣ, господа, цыганка въ Яссахъ гадала, что я кончу походъ не токма живъ, даже не раненъ.

— Избѣгнешь раны, какъ разъ! — сердито кашляя, произнесъ большой Гуськовъ: — у нихъ штуцера Цельнера и Гамерлѣ, пистолеты Лазаря Лазарйни. Съ нашими только осрамишься. Вонъ и Ловцовъ былъ увѣренъ...

— Да вѣдь онъ живъ?

— Хороша жизнь въ Измаилѣ, въ плѣну... Когда-то еще храбрый Россъ надумаетъ и придетъ его избавить...

Долго я слушалъ, притворяясь, что заснулъ. У самого все было промочено до костей. Стыдъ за себя и за другихъ тѣснилъ мысли. Боже, хоть бы изъ-за угла шальная какая пулля! Крупныя капли изрѣдка мѣрно надали, сквозь дыряя парусины, то на руки, то на лицо. Сонъ сталъ одолѣвать, но я пробуждался, взглѣдывалъ въ щель двери, прислушивался къ звукамъ ночи. Что-то шлѣпало по грязи, вѣтеръ шаталъ палатку, шелестилъ травами и камышомъ. Чӑвкали фурштатскія клячи; жалобно завывала гдѣ-то полковая собакенка. Вправо, на чуть видномъ пригоркѣ, свѣтился фонарь у ставки Кутузова.

Вдругъ я вскочилъ. За шею побѣжала накопившаяся надъ заплатанной парусиной холодная, дождевая вода. Въ то же время, влѣво отъ моста, послышалось топанье конскихъ копытъ. — „Чтò бы это было? — подумалъ я: — откуда явиться конницѣ? ужъ не янычары ли пробрались въ обходъ?“

Накинувъ наскоро шинель, я вышелъ изъ палатки. Дождь пересталъ. Къ пригорку, брызгая по лужамъ, пробирались гуськомъ всадники. Въ начинавшемся блѣдномъ развѣтѣ я разглядѣлъ казачьи шапки и пики.

— Чья колонна? — спросилъ, завидѣвъ меня, передній, останавливая у взгорья поджараго, тяжело дышавшаго впалыми ребрами, горбоносаго кабардинца.

— Шестая, Кутузова,— отвѣтилъ я, видя, что часовой у вѣзда въ лагерь вытянулся передъ всадникомъ во фронтъ.

— Какія части? — продолжалъ тотъ.

— Три батальона егерей, два гренадеровъ и сотня бугскихъ стрѣлковъ. За ними ночуетъ отрядъ Самойлова и часть артиллеріи Мекноба..

Говоря это, я приблизился и разглядѣлъ всадника. То былъ худой, подвижной, съ маленькимъ личикомъ старикъ; длинные сѣдые локоны выбивались изъ-подъ его намокшаго треугола. Сѣрая, подпоясанная ремнемъ старенькая шинель была черная отъ дождя. Комки жидкой грязи облинали высокіе сапоги, обвислыя фалды и руку, въ которой была нагайка.

Г. Н. ДАНИЕЛВЕСКИЙ. Т. Н.

17

258

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

— Офицеръ? — крикливымъ, добрымъ голосомъ спросилъ старикъ, склонивъ ко мнѣ обвѣтренное и чуть видное отъ брызгъ грязи лицо:— ну, ваше благородіе, уважь, веди насъ къ Михайлѣ Ларивонычу. Старый знакомый... Что смотришь? Гонцы, голубчикъ, — съ повелѣніемъ, изъ главной квартиры,—гонцы... пристойная знатности, помилуй Богъ!

— Позвольте узнать, съ кѣмъ имѣю честь?

— Цымлянской станицы старшина, Фролъ Терентьевъ Балаболкинъ.

Я, какъ подобаетъ, отдалъ честь прибывшему и повелъ его къ ставкѣ Кутузова. Спутники старика двинулись слѣдомъ, съ удивленными лицами, оглядывая меня и какъ-бы межъ собой перемигиваясь.

— Такъ вы, сударики, на попятный? отступать? — насмѣшливо допрашивалъ, обдергиваясь и оправляясь въ сѣдлѣ, именовавшій себя Балаболкинымъ.

— Развѣ мы? — отвѣтилъ я: — мало ли чего хотѣлось бы? велѣно, нечего разсуждать.

— Гости хорошіе и вѣсти такія-жъ, optimissime! — проговорилъ и прищелкнулъ пальцами старикъ:—не крикнетъ трижды петелъ, отречешьсь отъ принятыхъ рѣшеній: а ты, козырѣ! ишь, всталъ раньше всѣхъ... молодецъ!

Меня что-то какъ-бы подталкивало и подмывало. Самъ не понимая,— почему, я точно на крыльяхъ летѣлъ. Странное, сладкое чувство всего меня наполняло.

Среди луга, отдѣлявшаго два взгорья, была широкая водомоина. Рыжій кабардинецъ старика заупрямился. Я подобралъ плащъ, шагнулъ въ воду, взялъ коня подъ уздцы и перевелъ черезъ колдобину.

— Эхъ, важно! такъ, такъ! — ободрялъ всадникъ, видя, какъ я шлепаю ботфортами по водѣ:—да ты въ водѣ, какъ дома... ужъ не изъ моряковъ ли?

Я отвѣтилъ, что изъ моряковъ.

— Покинулъ Рибаса? и хорошо сдѣлалъ... Ротой командуешь? молодецъ! штыкъ, онъ лучше, братъ, всякой лодки дойдетъ...

Мы добрались до палатки отряднаго командира. Кутузовъ былъ ужъ на ногахъ. Деньщики возились у распакованной фуры, ставили самоваръ. Толстенькій, румяный и невыспавшійся адъютантъ, Кнохъ, что-то съ недовольнымъ видомъ писалъ подъ диктовку Михаила Ларіоныча, на барабанѣ. Самъ Кутузовъ сидѣлъ на опрокинутомъ ведёркѣ; полковой фельдшеръ, въ фартухѣ, выбрилъ ему правую щеку и подновлялъ мыло на лѣвой.

Не успѣлъ я, съ рукой у шляпы, отрепортовавъ генералу о прибытии изъ главной квартиры такого-то гонца, — всадники, пробравшись между фуръ, тоже наспѣли къ палаткѣ. Передовой вскочилъ на земь, бодро встряхнулся, бросилъ поводья ближнему изъ казаковъ и мелкимъ, бойкимъ розвальцемъ двинулся прямо къ генералу.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

259

— Хорошъ Балабónкинъ!.. батюшка графъ Александръ Васильичъ! — вскрикнулъ Кутузовъ, отстранивъ фельдшера и вставая навстрѣчу гостя.

— Ура! — весело произнесъ, оглядывая всѣхъ и махая мокрой шля-пой, гость: — такимъ богатырямъ да отступать? назадъ! обратно, съ похо-домъ...

„Генералъ-аншефъ Суворовъ! ужли онъ? откуда?“ — послышались голоса вблизи меня. Я обмеръ въ радости и удивленіи.

Суворовъ и Кутузовъ дружески обнялись.

— Вы, сударь, съ вами Гудовичъ, Голицынъ, Мекнобъ и Рибасъ, всѣ, — продолжалъ Суворовъ, не выпуская изъ перепачканной, худой и красной своей руки полныхъ, бѣлыхъ пальцевъ Кутузова: — всѣ части отнынѣ становятся подъ мою верховную команду. — (Кутузовъ, моргнувъ зрячимъ глазомъ, почтительно приставилъ ко лбу пальцы свободной руки). — А потому, батюшка, ординарцевъ сюда, штабныхъ, вѣстовихъ, трубача! снимать лагерь. Да-съ... Мѣшкать нечего... Пріятно будетъ невѣрнымъ, фуй, вотъ какъ приятно-съ! — какъ пилюля полынная... Ныньче же къ вечеру на прежнія позиціи къ Измаилу; а завтра... помилуй Богъ!.. увидимъ, какъ поступить.

Кутузовъ оглянулъся на адъютанта. Суворовъ придержалъ его за руку.

— Повелѣно, — произнесъ онъ: — взойдя тутъ, сызнова ложиро-ваться, во что ни стало... а потомъ... Ну, да увидимъ, батюшка... уви-димъ, сударики мои... А, впрочемъ, вотъ тебя, Михайло Ларіонычъ, и на бумагѣ...

Тутъ Александръ Васильичъ отстегнулъ лапканъ кафтанა, вынулъ отсырѣвшій, порыжѣлый пакетъ, вручилъ его Кутузову, и оба они, давалъ другъ другу дорогу, съ аттенціей и молча, вошли въ палатку.

„Суворовъ, Суворовъ!“ — понеслась радостная вѣсть по лагерю. Все ожило, задвигалось. „Какой приказъ? наступленіе? голубчики вы мои, дождались—таки праздника!“ — Одна мысль, что Суворовъ въ авангардѣ, переродила общее настроеніе. Все рвалось впередъ. — „А эти сёрбины, босняки, болгарчики—сущіе хохлы, нашъ братъ“ — толковали ликующіе солдаты, недавно еще ругавшіе за разныя прижимки одноплеменниковъ: „какъ есть свои и крестятся по нашему и все... И отчего матушка-царица ихъ не заберетъ совсемъ у турка?“ — Какъ нарочно, перемѣ-нилась и погода. Тучи подобрались, стали расходиться. Выглянула полоса чистаго синяго неба. Начало подмораживать. Лагерь копошился, снимая палатки, вьюча и запрягалъ фуры.

Въ полдень Суворовъ вышелъ изъ ставки Кутузова, тоже выбритый, въ синей шерстяной фуфайкѣ и въ чистомъ бѣломъ колпакѣ.

17*

260

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

— Не видать что-то моихъ сòколовъ,— сказалъ онъ, щурясь про-
тивъ солнца: — ужъ и ждала-жъ, ждáла свово друга молодá...

— Не это ли, ваше сіятельство? — осмѣлился я указать за ручей.

Отъ моста на лугъ по-взводно въѣзжалъ конный отрядъ. За кава-
леристами тянулись, блестя штыками и бляхами шляпъ, шеренги фана-
горійскаго, вездѣ слѣдовавшаго за любимымъ вождемъ, егерскаго полка.

— Спасибо! вторал послуга... Быть тебѣ въ моихъ ординарцахъ,— сказалъ, взглянувъ на Кутузова и быстро на одной ногѣ обратясь ко мнѣ, Суворовъ: — дай имъ знать, что, молъ, дядюшка тутъ: щи, — каша — готовы. Тащи ихъ къ котламъ... Понялъ! Штыкъ, внезапность, быстрота... вотъ наши вожди—не отставай и ты.

Я поспѣшилъ на встрѣчу подходившаго отряда. Но какъ забилось мое серце, когда я узналъ, что въ тотъ же день меня причислили къ штабу Суворова. Я расположился при главной, походной квартирѣ, и нока живъ, не забуду того, чтó я тутъ испыталъ и чему сдѣлался оче- виднымъ и глубоко-тронутымъ свидѣテлемъ.

Ранней утренней зарей, третьяго декабря, бывшій отрядъ Гудовича, обратясь вспять, какъ снѣгъ на голову, вновь появился передъ твердыми Измаила. Колебаній, безнадежности не было и слѣда. Малодушные порицатели смолкли. Духъ героя зажегъ бодростью и рвеніемъ робкія, упавшія сердца.

Въ войскѣ такъ объясняли это событіе: на донесеніе Гудовича о крайней невозможности взять Измаилъ, Потемкинъ, отъ 25 ноября, изъ Бендеръ, прислалъ отвѣтъ: „Вижу пространственныя ваши толкованія, а не вижу вреда непріятелю", — и тогда же послалъ въ Галацъ приказъ Суворову: „Вести штурмованіе и, буде окажется можно, взять Измаилъ". — Суворова въ этомъ письмѣ свѣтлѣйшій назвалъ „милостивымъ другомъ", а себя „вѣрнѣйшимъ слугой". Отвѣтъ Суворова князю состоялъ въ двухъ строкахъ: „Получа повелѣніе, отправился къ Измаилу. Боже! даруй намъ помощь свою".

Потемкинъ между тѣмъ вскорѣ впалъ въ новыя сомнѣнія. Получивъ извѣстіе, что Гудовичъ ужъ отступилъ, онъ послалъ въ догонку Суворову, отъ 29 ноября, новый ордеръ: „Извѣстясь о ретирадѣ корпуса Гудовича, предоставляю вашему сіятельству поступить тутъ по лучшему усмотрѣнію,— продолженіемъ ли предпріятій на Измаилъ, или его оставлениемъ. Вы на мѣстѣ, и руки у васъ развязаны". Но Суворовъ рѣшилъ болѣе не поддаваться такимъ шатаніямъ. Онъ по-своему объяснилъ новый приказъ главнокомандующаго.— „Воля отступать и не отступать" — сказалъ онъ, прочтя бумагу: „слѣдовательно, отступать не приказано". Въ такомъ смыслѣ, положа все на мѣрѣ, и повелъ дальнѣйшія приготовленія.

Войско, двинувшись, расположилось полукружіемъ въ трехъ верстахъ отъ Измаила, занявъ почти двадцать верстъ вдоль берега Дуная. Установи-

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

261

лась ясная, морозная погода. Вѣтеръ и стужа увеличились. Стали грѣтъся
ракіей и пуншами изъ моднаго рижскаго бальзама. Суворовъ повелѣлъ под-
держивать день и ночь костры. Приготовивъ лѣстницы и фашины, онъ обу-
чалъ по ночамъ войска дѣйствовать ими; осматривалъ съ инженерами
удобныя мѣстности и отряжалъ вылазки, а чтобъ турки предполагали
возобновленіе правильной осады, диспонировалъ и возвелъ рядъ баттарей,
чуть не въ полсотнѣ саженъ отъ бастіоновъ Измаила, откуда намъ и
стали отвѣчать непрерывнымъ ожесточеннымъ огнемъ. Наши наводчики,
направляя орудія, дули въ замерзшіе кулаки и, пуская снаряды, пригова-
ривали: „ишь, бабушка Терентьевна, какъ сморкается! ну-ка, уважь
еще, уважь“...

Громадныхъ размѣровъ фортеція, по обширности своей названная
турками „орду-калеси“, то-есть—сборъ войскъ, занимала въ окружности
десять верстъ. Съ Дуная ее окружали каменные стѣны; съ суши—земля-
ной валъ, въ четыре сажени вышиной, со рвомъ еще глубже. Въ ней
было до трехсотъ пушекъ и сорока-тысячный гарнизонъ, на половину
изъ отчаянныхъ спаговъ, зейбековъ и янычаръ.

Седьмого декабря, 1790 года, генералъ-аншефъ Суворовъ послалъ
сераскиру Мегмету-Аудузлу-пашѣ, „всѣмъ почтеннымъ султанамъ“ и
прочимъ пашамъ прокламацію съ требованіемъ, безъ напраснаго кровопро-
литія,—сдать крѣпость, дабы могли быть пощажены отъ раздраженного
воинства женщины, младенцы и другіе неповинные. Гордый сераскиръ,
отказавшійся незадолго отъ принятія визирскаго достоинства, отвѣчалъ
черезъ парламентера: „Скорѣе Дунай остановится въ своемъ теченіи и
небо упадетъ на землю, нежели сдастся гяўрамъ Измаилль“.

X.

-- Сами захотѣли, ну, попробуютъ! — сказалъ Суворовъ, огненнымъ
и радостнымъ взоромъ пробѣжавъ переводъ хвастливаго отвѣта паши.

Узнавъ, что сераскира, въ его рѣшимости, поддерживали нѣкоторые
изъ пашей и между прочимъ братъ крымскато хана, Капланъ-Гирей,
бывшій въ Измаилѣ съ шестью молодыми сыновьями, Суворовъ увѣдомилъ
Аудузлу, „что если тотъ въ двадцать-четыре часа не выставить бѣлаго
флага, то крѣпость будетъ взята приступомъ, и гарнизонъ ея содѣлает-
ся жертвой ожесточенныхъ воиновъ“. Сераскиръ, въ отвѣтъ на новое
увѣдомленіе графа, удвоилъ канонаду съ крѣпостныхъ окоповъ.

А къ вечеру примчался отъ свѣтлѣйшаго новый гонецъ. Страшась
неудачей омрачить себя и славу ввѣренныхъ ему войскъ, Потемкинъ
окончательно отмѣнилъ посланныя передъ тѣмъ распоряженія и пред-
писывалъ Суворову „не отваживаться на приступъ, если онъ не совер-

262

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

шенно увѣренъ въ успѣхѣ".—Суворовъ отвѣтилъ князю:—"Мое намъtere-
ніе непремѣнно. Два раза было россійское войско у воротъ Измаила,—
стыдно будетъ, если въ третій оно отступитъ, не войдя въ него".

Ночью девятаго декабря былъ созванъ окончательный военный со-
вѣтъ.

Всѣ первенствующіе въ арміи генералы, подъ разными предлогами,
на это совѣщаніе почему-то не удостоили явиться. Дѣло рѣшилось три-
надцатью второстепенными командирами. Бригадиръ Матвѣй Платовъ,
будучи, какъ младшій изъ всѣхъ, спрошенъ въ началѣ, первый подписалъ
резолюцію: штурмовать. За нимъ Орловъ, Самойловъ, Кутузовъ; а далѣе
и всѣ, колебавшіеся и приходившіе въ отчаяніе, положили рѣшеніе:
„Приступить къ штурму неотлагательно. И посему ужъ нѣтъ надобности
относиться къ его свѣтлости. Обращеніе осады въ блокаду исполнять не
должно. Отступленіе предосудительно“.

Узнавъ рѣшеніе, Суворовъ вбѣжалъ въ засѣданіе совѣта, всѣхъ пе-
рецѣловалъ и объявилъ: „Одинъ день Богу молиться, другой учиться;
въ третій — Боже Господи! въ знатные попадемъ—славная смерть или
побѣда“.

Утромъ десятаго декабря была открыта рѣдкая, слабая, съ переры-
вами, пальба съ флота и съ батарей на сушѣ и на острову, дабы обма-
нуть турокъ мнимымъ недостаткомъ у насъ пороха и прочихъ снарядовъ.
Къ вечеру канонада стихла.

Ночь съ десятаго на одиннадцатое декабря была послѣдней передъ
грознымъ приступомъ, который прогремѣлъ во всемъ свѣтѣ и воспѣтъ
безсмертнымъ Бѣйрономъ. Съ вечера сильный, безъ вѣтра, морозъ скрѣ-
пилъ окольныя болота и дорожную грязь. Наступили сумерки. Войско
готовилось молча и набожно къ битвѣ, гдѣ столько тысячъ храбрыхъ
ожидала лютая, безжалостная смерть.

Меня позвали въ землянку Суворова, вырытую въ передовой части
нашихъ позицій. Это была просторная, безъ оконъ, укрытая сучьями и
кукурузными снопами, перегороженная на-двое яма, съ печуркой и дымни-
комъ въ стѣнѣ, и съ камышевымъ щитомъ вмѣсто двери. Освѣщалась
она свѣчками, вставленными въ пустыя бутылки.

Сутуловатый, черномазый полтавецъ Бондарчукъ, тогдашній граф-
скій деньщикъ, высунувшись съ лоханкой изъ-за перегородки, гдѣ стоя-
ла походная, складная кровать главнокомандующаго, сказалъ мнѣ,
„Звелѣли, добрòдію, обождать“. По этотъ бокъ перегородки, безпечно и
мирно, точно гдѣ-нибудь на родинѣ, въ Гатчинѣ или Чухломѣ, потреб-
скивали въ печѣ откуда-то добытыя сухія полѣнца. Пахло дымкомъ и
столь любимымъ графскимъ прысканьемъ, смѣсью мяты, шалфея и калѣ-
фера. Воображеніе переносило въ русскую баню, а въ опочивальнѣ графа
кстати слышались нѣкіе пріятные вздохи, оханье и какъ-бы плесканье.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

263

— Еще, голубчикъ хохликъ! Ну-ка, Бондарчукъ! Ой, Господи! да важно какъ, еще! — восклицалъ Александръ Васильевичъ, очевидно подставляя подъ лоханку деньщика то лицо, то затылокъ, то плечи.

— Удивляешься? — спросилъ онъ вдругъ, выйдя закутанный въ простыню: — часочекъ рекреаціи! съ Покрова, братъ, головы не мылъ: натро же, знаешь, какое дѣло...

Графъ вытерся, опросталъ голову, сѣлъ на какой-то обрубокъ и протянулъ къ печку худыя, волосатыя, тоже вымытыя ноги, на которые деньщикъ сталъ натягивать шерстяныя стоптанныя онучки, вмѣсто чулковъ, и сапоги. Все тѣло графа, впалыя плечи и узкая, плоская грудь, поражали слабостью и худорьбой. Онъ, подъ вліяніемъ пріятной печной теплоты, смолкъ и сталъ слегка вздрѣмывать.

„И этому щедушному старику предстоитъ завтра такое страшное, отвѣтственное дѣло“, — подумалъ я.

— Пуговочку... ниже... охъ, что же это? — проговорилъ въ полуснѣ Суворовъ и вдругъ весело раскрылъ глаза: молода была — янычаръ была, стара стала, — баба стала... Бехтѣевъ, ты тутъ? Слушай, ты не лживка и не лѣнивка! скажи, да по правдѣ, любишь Питерѣ?.. То-то, гдѣ его любить! Близко къ нѣмцамъ... Оттого и многія тамъ пакости. Всюду, охъ, проникаетъ питерскій воздухъ... Прислони, братецъ, дверь въ сѣняхъ плотнѣе,— такъ-то... Оно спокойнѣе. Не то, какъ бы опять изъ Яссъ не запахло Питеромъ. Критика, политика, вернунфты! сохрани и помилуй отъ нихъ Богъ, помилуй...

Бѣлье и рейтузы были надѣты. Деньщикъ, вытянувшись, давно стоялъ съ камзоломъ и сюпёрвестомъ въ рукахъ. Но графъ медлилъ подниматься отъ печки. Я тоже молча ожидалъ приказаній. Наверху, за двернымъ щитомъ, слышался сдержаный шопотъ, толпились адъютанты и прочіе штабные.

— Воскресъ убитый Топаль-паша, хромой паша! воскресъ, — проговорилъ, глядя въ печку, Суворовъ! — такъ меня, сударь, прозвали түрки за хромоту и совсѣмъ-было схоронили подъ Бендерами... Да ожилъ на страхъ изувѣрамъ и завтра явится, какъ Божья кара. Самъ Петръ Александрычъ, не то что, самъ Задунайскій меня лично цѣнилъ и одобрялъ. У Вобана, сударь, у Тюрення и Монтекүкули учились мы, вонъ съ Бондарчукбомъ, военной премудрости и всякому артикулу. Мы не антишамбристы, не блюдолизы, хоть и вандалы, дикари. Солдаты любятъ насъ, друзья славятъ, враги бранятъ... Ну-ка, Прохоръ Иванычъ, другую прежде фуфаечку поверхъ этой; оно теплѣй. Да пуговочку... шлифная пряжка намедни лопнула, досталъ ли иголку, ниточки, зашить? досталъ? ну, молодецъ. А ты, Бехтѣевъ, — вотъ зачѣмъ я тебя позвалъ: отыщи въ чемоданъ баульчикъ такой, походную аптечку. Матушка-царица, Екатерина Алексѣевна, снарядила ее сама, своими ручками, и прислала мнѣ

264

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

послѣ Очакова, во-вѣки съ ней не разстаюсь. Такъ ты приладъ на плечо
и завтра вози за мной. Сердцезритель-Господь чертитъ каждому путь...
Можетъ кому и пособимъ...

Хилый, сморщенный старицъ, кряхтя, поднялся со скамьи, надѣлъ
камзолъ, объвязалъ шею чистымъ батистовымъ платкомъ, изрядненко при-
бралъ свой гарбейтель-косичку, зачесалъ сзади на лобъ часть жидкихъ,
сѣдныхъ волосъ и подвернулъ ихъ завитушкой-хохолкомъ, одѣлся въ синій
съ золотомъ кафтанъ, со звѣздами, пристегнулъ шпагу, прошелся по
землянкѣ — и куда дѣлась сонливость и хилость. „Туалетъ солдата таковъ—
всталъ и готовъ! — сказалъ Суворовъ: — честь и хвала князю Потемкину,
поубавилъ кукольныхъ занятій у войска... но все еще немало осталось!"
Графъ покрылся шляпой съ бѣлымъ плюмажемъ, расправился, обернулся, —
я его не узналъ. Три ночи неспавшій въ переговорахъ съ турками,
шестидесятилѣтній старицъ, измученный душевной, никому незримой
борьбой, и страдавшій ревмáтиками раненой ноги, глядѣлъ бодрымъ,
выносливымъ, свѣжимъ и молодымъ. — „Фазаны тутъ?“ спросилъ Суворовъ
Прошку. — „Тутъ“, отвѣтилъ деньщикъ. Такъ графъ называлъ нарядныхъ
штабныхъ. „Ну, теперь выкинетъ штуку,— подумалъ я, вспоминая выходки
графа: — выскочитъ, крикнетъ пѣтухомъ, чтобы разбудить дремлющій
станъ“...

— Господа, по мѣстамъ! — сказалъ Суворовъ серьезно, торопливо
взбираясь изъ землянки и направляясь къ большому сосѣднему костру.
Графъ позвалъ назначенныхъ заранѣе начальниковъ, кое-кого изъ офи-
церства, и сѣлъ у огня, дожидаться условнаго знака. Штурмъ, какъ всѣ
знали, былъ предположенъ до разсвѣта, по выпускѣ трехъ, съ промежут-
ками, сигнальныхъ ракетъ.

Войско для взятія крѣпости было раздѣлено на три отряда, — въ
каждомъ по три колонны. Правымъ крыломъ, или первымъ отрядомъ,
командовалъ двоюродный братъ свѣтлѣйшаго, мужъ Прасковьи Андреев-
ны Потемкиной, генералъ-поручикъ Потемкинъ; второе, или лѣвое крыло
было поручено шляманнику князя Таврическаго, генералъ-поручику Самой-
лову; третьимъ, отъ рѣки, командовалъ контрѣ-адмиралъ Рибасъ. Начальни-
ками подчиненныхъ имъ колоннъ были генералъ-маіоры: Львовъ, Мекнобъ,
Ласси, Безбородко, Кутузовъ, Арсеньевъ; бригадиры: Платовъ, Орловъ,
Марковъ и атаманъ запорожцевъ Чепіга.

Костры шестой колонны, Кутузова, бывшей въ отрядѣ Самойлова,
свѣтились красивыми правильными рядами слѣва, по холмамъ и спускамъ
въ лощину, подходившую здѣсь къ самой рѣкѣ.

Суворовъ, полулежа на примерзлой травѣ и кутаясь въ бурку, отда-
валъ послѣдням приказанія. Рѣзкій, пропизывавшій холодомъ и сыростью
вѣтеръ, дувшій съ вечера, затихъ. Въ отблескѣ графскаго костра рисо-
валось нѣсколько старыхъ и молодыхъ фигуръ, почтительно стоявшихъ

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

265

возлѣ Александра Васильича. Въ сторонѣ, у смежныхъ огней, слышалась
французская, бойкая, самоуверенная рѣчь. Между говорившими я узналъ
прибывшихъ въ эти дни нѣкоторыхъ изъ агентовъ иностранныхъ дворовъ
и наспѣвшихъ изъ ясской главной квартиры партикулярныхъ вояжеровъ и
волонтеровъ. На коврѣ, бокомъ къ огню, сидѣлъ бѣлокурый и сильно
близорукій, съ пріятной важной осанкой, сынъ извѣстнаго принца Де-
Линя. Съ нимъ оживленно спорилъ, сидя на корточкахъ, въ бархатномъ
кофейномъ кафтанѣ, въ кружевныхъ маншетахъ и огромномъ жаббѣ, верт-
лявый и толстенький, съ острымъ носомъ, эмигрантъ, герцогъ Фронсакъ—
впослѣдствіи извѣстный на югѣ Россіи, герцогъ Ришельё. Поодаль отъ
нихъ, въ кругу обступившихъ его артиллерійскихъ офицеровъ, прислонясь
къ пушечному лафету, полулежалъ на кучкѣ соломы другой эмигрантъ,
суровый и блѣдный, болѣвшій лихорадкой и зубами и съ подвязанной
щекой, графъ Ланжеронъ.

-- Все это вѣрно, все это такъ, — говорилъ онъ съ разстановкой
на родномъ языке, закрывая отъ боли глаза: — но мнѣ, въ концѣ-концовѣ,
непонятна эта безконечная война; столько погибнетъ жизней, прольется
крови. И все кажется даромъ, врядъ-ли одолѣемъ эту страшную машину
смерти. Всѣ европейскіе авторитеты сходятся въ томъ, что Измаилъ
положительно неприступенъ для штурма...

— А мы все-таки его возьмемъ и двинемся съ тріумфомъ къ
Константинополю? — съ вызывающей усмѣшкой сказалъ, глядя на фран-
цзуа, невысокій, рыжеватый, съ веснушками на лицѣ, пѣхотный маіоръ.

-- Какъ, безъ союза съ другими? — спросилъ, морщась и хватаясь
за щеку, Ланжеронъ.

— Съ нами Суворовъ, кто противъ насъ? — отвѣтилъ нѣсколько
напыщенно маіоръ: — притомъ же...

— Нѣтъ, вы скажите, гдѣ ваши союзники? — рѣзко его перебилъ
эмигрантъ: — ихъ у Россіи нѣтъ и быть не можетъ... Оставляя страданія
другимъ странамъ, допуская, извините, безбожниковъ подрывать древніе
троны, вѣру...

Я пошелъ къ другому костру.

— Безумныя, несыбычныя затѣи, и притомъ — столько риску! —
произнесъ въ сторонѣ, за лафетомъ, другой, какъ-бы знакомый мнѣ
голосъ, отъ котораго я невольно вздрогнулъ. Говорившаго мнѣ не было
видно за окружавшими его...

„Неужли онъ? мой заклятый врагъ? — пронеслось у меня въ головѣ:
— графъ Валерьянъ Зубовъ! какими судьбами? За легкими отличіями,
или на помѣху славнаго предпріятія присланъ изъ столицы? Но какъ
могъ, какъ рѣшился его допустить сюда Потемкинъ?“ Я хотѣлъ подойти,
взглянуть ближе, не ошибся ли, какъ въ то время меня кликнули къ
Суворову. Я нашелъ его въ ту минуту, когда онъ, бесѣдуя съ ко-

266

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

мандиромъ казаковъ, Платовымъ, говорилъ ему, не стѣсняясь близостью иностранныхъ вояжёровъ: „Каждый французъ, батюшка Матвѣй Иванычъ, по природѣ танцмейстеръ; вся сила у него въ ногахъ, а не въ головѣ“...

— Бехтѣевъ—сказалъ, завидя меня, графъ:—съѣзди къ Михайлѣ Ларіонычу; пригасилъ бы онъ костры; туманитъ,—недолго до разсвѣта... пусть думаютъ турки, что мы заснули... А въ туманѣ, при огняхъ, команды не проглядѣли-бъ сигналовъ.

Я вскочилъ на рѣдкогриваго, донского мерина, на которомѣ зѣдилъ въ тѣ дни, пробрался между пѣхотой и пушками и направился къ передовой цѣпи шестой колонны. Сторожкій, сильно тряскій конь, забирая рыси и натягивая поводья въѣхалъ на лѣсистый бугоръ, про-скакалъ вдоль казачьей цѣпи и бережно, между залегшихъ секретовъ, сталъ спускаться въ оврагъ, за которымъ виднѣлись огни отряда Ку-тузова.

„О, люди! — разсуждалъ я, пробираясь каменистымъ, темнымъ дномъ оврага:—онъ, могучій, на верху почестей и силы, онъ, свѣтлѣйшій, для котораго, по его же словамъ, одинъ токмо законъ и одна въ жизни цѣль, — слава и честь обожаемой монархини, — могъ такъ потеряться и упасть духомъ! Знаетъ Зубовыхъ, знаетъ все ихъ ничтожество, зло и зависть къ себѣ, и уступаетъ, заискиваетъ въ нихъ. Однимъ дуновеніемъ, словомъ—пожелай только, явьсь хоть на мигъ обратно въ столицу, и онъ развѣялъ бы весь ихъ жалкій, бездарный комплотъ,— а онъ по-коряется, льстить и насланному брату кровнаго, смертельнаго врага оказываетъ почтеніе и решпектъ, видимо отряжаетъ его къ столь свя-щенному, важному дѣлу. И этотъ мальчишка, питерскій шалбёрникъ и шарекунъ, его же столь подло критиканитъ. Ну, свѣтлѣйшій... еще понятно—дипломатъ; но Суворовъ? онъ какъ согласился? Или и этотъ стойкій, крѣпкій столпъ погнулся передъ дуновеніемъ нелюбимаго имъ питерскаго вѣтра?“

Я нашелъ Кутузова, отдалъ ему приказъ главнокомандующаго. Онъ ласково выслушалъ мое порученіе, простился и, перекрестивъ меня, сказалъ: „Ну, съ Богомъ! все будетъ выполнено; а жаль, что ты не у меня,—ну, да авось свидимся“. Когда же я обратился вспять, онъ подошелъ ко мнѣ, склонился къ сѣдлу, и спросилъ вполголоса: „А что, Бехтѣевъ, графъ-то Валерьянъ Александровичъ при особѣ Александра Васильича, или получилъ особую команду?“ На мой отвѣтъ, что я ничего въ томъ не знаю, Кутузовъ прибавилъ съ аттенціей: „Уважь, братецъ, передай его сіятельству, графу Валерьяну, мое высокопочитаніе и желаніе отъ былого знакомца всѣхъ отмѣннѣйшихъ симъ утромъ тріумфовъ“...

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

267

Пока я возвращался къ позиціи главнокомандующаго, костры вдоль всего фронта погасли одинъ за другимъ. Настала общая, торжественная тишина. Она длилась недолго.

Въ три часа взлетѣла первая сигнальная ракета,— всё взялись за оружіе. Въ четыре—другая, ряды построились. Въ пять—взвилась третья и, бороздя туманъ, глухо взорвалась въ высотѣ. Все войско осѣнило себя крестнымъ знаменіемъ и молча, съ Суворовымъ впереди, двинулось къ незримымъ въ ночной тымѣ окопамъ и бастіонамъ Измаила.

Конница расположилась на пушечный выстрѣлъ отъ крѣпости. Казаки, назначенные для перваго натиска, взяли пики на перевѣсъ. Ни одна лошадь не ржала. Пушки, съ обверченными соломой колесами, безъ звука занявъ указанныя мѣста, снялись съ передковъ. Въ ихъ интервалы, медленнымъ густымъ строемъ, стала продвигаться пѣхота. Суворовъ, окруженный штабомъ, появлялся то здѣсь, то тамъ, ободряя подходившіе полки, наставляя офицеровъ и перебрасываясь шутками съ солдатами.

— Немогузнайки, вѣжливки, краснословки могутъ оставаться въ резервѣ—говорилъ онъ: — недомолвики, намѣки и безтолковки на подмогу къ нимъ поступятъ,— а мы, братцы, впередъ...

— Пилаву, ребятушки, турецкихъ орѣховъ вонъ тамъ вамъ припасъ! — говорилъ онъ, указывая на выдвигавшіяся изъ темноты очертанія крѣпости.

— Ишшо рано, ваше сіятельство! — отвѣчали изъ ближнихъ рядовъ.

— Врешь, кострома,— шутилъ графъ своимъ бойкимъ, лапидарнымъ слогомъ: — голодномуѣсть, усталому на коврикъ сѣсть, а бѣдномуѣ дукатовъ не счесть!

„Го-го-го!“ любовно и радостно отвѣчалъ сдержанный смѣхъ по солдатскимъ, уходившимъ въ потѣмки рядамъ.

Войско безъ выстрѣла подошло и построилось въ ста саженяхъ отъ крѣпости. Суворовъ началъ-было рѣчь къ ближайшимъ: „Храбрые воины! дважды мы подступали, въ третій побѣдимъ... да махнулъ рукой—ну, молъ, ихъ, красныя слова—и, только прибавивъ Платову: „такъ постарайся же, голубчикъ Матвѣй Иванычъ!“ далъ знакъ начинать. На ближнемъ бастіонѣ замѣтили русскихъ. Тамъ поднялась суета, раздались крики „алла!“ — имъ отвѣтили громкимъ „ура!“ Грянули первые, нестройные ружейные и пушечные выстрѣлы. Мигъ,— и земля кругомъ застонала отъ залповъ освѣтившихся въ пороховомъ дыму холмовъ и баттарей.

Съ первымъ щелканьемъ картечи, брызнувшей по нашимъ рядамъ, егеря и казаки, таща лѣстницы, бросились къ стѣнамъ. Глубокій ровъ, до половины залитый болотистой, вонючей водой, остановилъ передовую шеренгу. Залпы съ бастіона освѣщали площадь и ровъ, гдѣ произошло

268

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

это замедленіе. Суворовъ ужъ подтянулъ поводья кабардинца, хотѣлъ помчаться туда.

„Охотники, за мной!“ громко крикнулъ кто-то впереди замявшихся. Смотрю: размахивая новенькой, незадолго выписанной изъ Пешта шляпой, побѣжалъ ко рву мой недавній сожитель по палаткѣ, секундъ-маіоръ Неклюдовъ, которому гадала цыганка. „Прочь лѣстницы, — грудью, братцы, ура!“ Онъ первый вскочилъ въ ровъ, ближніе за нимъ. Вонъ они ужъ на той сторонѣ. Втыкая копья и штыки въ насыпь, аттакующія шеренги стали взбираться на валъ. Егеря внизу осыпáли выстрѣлами амбразуры редута. Въ отблескѣ нашихъ свѣтящихся бомбъ и турецкихъ рвавшихся ракетъ было видно, какъ мокрый испачканный тиной Неклюдовъ быстро карабкался по откосу бастіона. Ворвавшись въ редутъ, онъ охриплымъ голосомъ вскрикнулъ: „съ Богомъ, соколики! наша взяла!“ воткнулъ надъ стѣной полковое знамя и упалъ навзничъ. Новенькая треуголка скатилась по эскарпу редута; онъ раненъ на-вылетъ въ грудь изъ ближней турецкой баттареи.

Въ шесть часовъ утра взошла на валъ вторая колонна Ласси. Первая Львова и третья Мекноба должны были ее подкрѣпить, но опоздали: Мекнобъ и Ласси одновременно и тяжело были ранены, впереди своихъ полковъ. Ласси могъ еще командовать. Съ прострѣленной рукой, онъ повелъ далѣе свой отрядъ и штыками взялъ нѣсколько баттарей за Хотинскими воротами.

На лѣвомъ флангѣ было хуже. Кутузовъ пробился сквозь уличные завалы, сквозь картечь и ятаганы янычаръ, предводимыхъ братомъ крымскаго хана. Онъ овладѣлъ ужъ главнымъ редутомъ, господствовавшимъ надъ этой частью города. Но сильный отрядъ спаговъ, поддержанный артиллеріей и полкомъ тѣлохранителей сераскира, съ растущеннымъ зеленымъ знаменемъ, зашелъ ему въ тылъ и сталъ охватывать какъ Кутузова, такъ и сосѣднюю колонну, бывшую подъ начальствомъ раненаго въ ту минуту Безбородко.

Побѣда ускользала изъ рукъ наступавшихъ героевъ. Осыпаемые гранатами, бомбами и пулями, солдаты замялись, стали отступать. Въ это время былъ убитъ пулей командиръ пѣхотнаго полоцкаго полка, Япункскій.

Молодой, русый, въ свѣтло-синей ряскѣ, священникъ этого полка вскочилъ на разбитый брустверъ, поднялъ крестъ и крикнулъ: „Чтo вы, братья? ранили вашего хождя? съ Богомъ, за мной! — вотъ вашъ командиръ!“... Онъ бросился въ улицу; ближнія роты за нимъ; но опять бѣгутъ въ разсыпную назадъ. Полоса дыма разсѣялась. Легли сотни. Синяя ряса священника виднѣлась въ грудѣ окровавленныхъ тѣлѣ.

Въ это время къ Суворову подскакалъ знакомый мнѣ адъютантъ

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

269

Кутузова, Кнохъ. „Дальше нѣтъ силъ наступать; просить подкерѣпленій“... Онъ не докончилъ реляціи. Осколокъ лопнувшей вблизи гранаты ранилъ его въ плечо.

— Бехтѣвъ, аптечку сюда, аптечку! — крикнулъ, обращаясь ко мнѣ, Суворовъ: — костоѣда на пальцы треклятымъ изувѣрамъ! да вотъ чтоб... поѣзжай-ка къ Кутузову и скажи: нѣтъ отступленія! я жалую его комендантомъ Измаила и ужъ послалъ курьера съ вѣстью о взлѣти крѣпости...

„Благослови насъ Богъ!“ отвѣтилъ на переданное мною Кутузовъ.

Онъ потребовалъ къ себѣ сосѣдній херсонскій полкъ и, едва тотъ къ нему направился, скомандовалъ новый отчаянный натискъ, опрокинулъ янычаръ и тѣлохранителей сераскира и на ихъ плечахъ, кладя черезъ ручьи и каналы портативные мосты, ворвался въ пылавшій со всѣхъ концовъ городъ. Я не могъ двинуться обратно. Меня стиснули и повлекли наступавшіе далѣе и далѣе батальоны.

Невдали, съ оглушающимъ трескомъ и гуломъ, взлетѣлъ на возвухъ пороховой подвалъ, взорванный турками подъ оставленнымъ ими бастіономъ. У моста горѣла мечеть, изъ оконъ и дверей которой гремѣли выстрѣлы засѣвшей тамъ горсти турокъ. Въ концѣ улицы поднимался громадный, черный столбъ дыма отъ заженной нашими калеными ядрами главной казармы.

Меня съ лошадью прижали къ мостовой оградѣ, трещавшей подъ натискомъ проходившихъ частей. Съ криками: „ну-ка, его! такъ-то, жарь!“ — и стрѣляя на пути черезъ мостъ, валила пѣхота, за ней артиллерія, казаки и опять егеря. Картаўльные единороги и дальнобойныя, кугоровскія пушки снимались съ передковъ, пѣшіе разступались, и картечъ съ визгомъ хлестала по пустѣвшимъ, дымившимся улицамъ. Сзади черезъ головы летѣли снаряды изъ казацкихъ мортиръ. Еще взрывъ и еще пожаръ. Подъ Суворовымъ было убито двѣ лошади. Въ восемь часовъ утра онъ сѣлъ на третью и, при звукахъ трубъ, съ полками: свято-николаевскимъ, фанагорійскимъ, малороссійскимъ гренадерскимъ и петербургскимъ, прошелъ всѣ предмѣстья Измаила.

Началась перестрѣлка и страшная, безпощадная рѣзня, на штыкахъ и ятаганахъ, въ улицахъ пылавшаго со всѣхъ концовъ города.

Цѣлыя роты янычаръ и эскадроны спаговъ бросали оружіе и, ставъ на колѣни, протягивали руки, съ искаженными отъ страха лицами, моля о пощадѣ: „аманъ, аманъ!“ — Суворовъ ъхалъ молча, нахмуря брови, не глядя на нихъ и какъ-бы думая: „сами захотѣли“ — про буйте! „... Остервенѣлые солдаты штыками, саблями и прикладами, безъ сожалѣнія клали въ лужи крови тысячи поздно-сдававшихся бойцовъ.

270

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

XI.

Я почиталъ мою миссію къ Кутузову оконченной. Его храбрый
отрядъ выбилъ турокъ съ указанныхъ фортовъ и вошелъ въ ближайшія
улицы. Я подъѣхалъ къ нему, съ цѣлію узнать, чтó онъ прикажетъ
дополнить къ рапорту главнокомандующему? Михайлу Ларіоныча я
засталъ у какого-то сада. Прислонясь къ корявому, дуплистому орѣшнику,
онъ жадно пилъ добытую въ сосѣднемъ колодцѣ воду. Мундиръ на
немъ былъ разстегнутъ, обрызганъ грязью и кровью; коса распеллась;
руки и лицо въ пороховой копоти.

— Вонъ, за тѣмъ огородомъ, видишь? — объяснялъ онъ, переводя
духъ, отъѣзжавшему Гуськову: — бери взводъ, роту... не одолѣешь, дай
знать Платову...

Не успѣлъ онъ кончить, откуда-то съ страшнымъ, сверлящимъ
гуломъ и визгомъ, налетѣлъ тяжелый снарядъ. Что это было, граната,
бомба или ядро? Перемахнувъ черезъ садъ, колодезь и наши головы,
снарядъ обо что-то хлопнулъ и, незамѣченный глазу, унесся далѣе.
Лошадь Гуськова взвилась. Смотрю, онъ поблѣднѣлъ, сталъ склоняться
съ сѣдла. Изъ обнаженнаго снарядомъ, бѣлаго колѣна хлесталъ струей
кровавый фонтанъ. Мы бросились къ раненому.

— Бехтѣевъ! — крикнулъ Кутузовъ: — въ арсеналѣ, — видишь, двѣ башни? — наши плѣнные... Турки ихъ рѣжутъ... Бери бугцевъ — вонъ за огородомъ... не опоздать бы, голубчикъ... именемъ моимъ...

Я посакалъ къ указанному мѣсту. Что передумалось въ тѣ мгновенія, трудно изобразить. Не скажу, чтобъ я не дорожилъ собственной жизнью; но мнѣ мучительно было мыслитъ, что меня убьютъ на пути и я не достигну цѣли. Свистѣвшія вправо и влѣво пули, разрывавшіяся здѣсь и тамъ гранаты я считалъ направленными именно въ меня. „Какъ? мнѣ не удастся оказать помощи? Эти несчастные, и между ними, — моложетъ быть, — измученный голодомъ, цѣпями Ловцовъ“...

Я шпорилъ лошадь. Миновавъ одинъ переулокъ, другой, я достигъ
огорода. Невысокій, рыжеватый и толстенькій маіоръ, тотъ самый, чтó
спорилъ съ Ланжерономъ объ исходѣ войны, только-что собралъ раз-
сѣянную межъ обгорѣлыхъ избушекъ и деревъ роту бугцевъ и, съ ото-
рванной фалдой, поднявъ шпагу въ обмотанной чѣмь-то, окровавленной
рукѣ, сталъ выводить солдатъ въ опустѣлую, застилавшуюся дымомъ улицу.

— Извергъ ты рода человѣческаго, — кричалъ маіоръ, съ выпячен-
ными на веснушечномъ лицѣ, сердитыми глазами, обращаясь къ плечис-
тому, длинному, сконфуженно и робко шагавшему черезъ грядки, фельд-
фебелю: — турчанка въ шароварахъ ему, изволите видѣть, понадобилась!
Бабъ имъ, треклятымъ иродамъ, давайте! сласти всякия, перины, чубуки!
А ты прежде, распробестія, службу, а тогда и въ задворки...

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

271

Подскакавъ къ маюру, я передалъ ордеръ Кутузова.

— Что-жъ, берите,—бѣшено крикнулъ онъ въ досадѣ и на меня: —
матушкины, тетушкины отлички! все съ налету-съ! — продолжалъ онъ,
озираясь на ходу: —ты вѣрой-правдой, а у тебя изъ-подъ носа...

Столбъ дыма и земляныхъ комьевъ, какъ исполинскій косматый
кустъ, вдругъ съ трескомъ выросъ между грядокъ. Осколками разорвав-
шейся бомбы были за-мертво скошены и сердитый, въ веснушкахъ, ру-
гавшійся маіоръ, и длинноногій, сконфуженный фельдфебель. Офицеровъ
въ ротѣ больше не было. „Стройся, сомкнись! — скомандовалъ я, слѣзая
съ лошади: — лѣвое плечо впередъ, черезъ плутонгъ, скорымъ шагомъ...
маршъ!“ — Я повелъ роту къ арсеналу.

Любовь къ жизни, страхъ за жизнь, съ новой, еще больше силой
загорѣлись во мнѣ. — „Нѣтъ, меня не убьютъ и не ранятъ!“ думалъ я,
шагая улицей, загроможденной обломками разрушенныхъ и гудѣвшихъ
въ заревѣ пожара зданій, трупами враговъ и своихъ.

Гдѣ-то вправо трещала раскатистая, частая перестрѣлка мушкетовъ;
ближе, за клубами дыма, летѣвшаго поперекъ улицы, слышалась турецкая
команда и настигающія волны близкаго, русскаго ура. Команда и крики
смолкли; очевидно, дѣло пошло на штыки.

Рота, предводимая мной, вышла на опустѣлую, обставленную камен-
ными зданіями, площадь. Въ глубинѣ ея виднѣлся съ двумя башнями,
обнесенный сквозной оградой, арсеналъ. На столбахъ и выступахъ огра-
ды висѣли трупы казненныхъ. Среди площади дорогалъ костеръ, и надъ
нимъ на копьяхъ торчали обгорѣлые, безъ носовъ и ушей, живьемъ за-
мученные плѣнники. Одинъ изъ страдальцевъ еще двигался. — „Видите,
братцы? вотъ каковы изверги!“ — крикнулъ я. — Не выдадимъ, выручимъ
остальныхъ — подхватили егеря.

Я раздѣлилъ роту на двѣ части. Одну выстроилъ подъ прикрытіемъ
мечети, другую послалъ въ обходъ арсенальной ограды. Надо было прой-
ти площадь, на которую съ незанятаго русскими берегового редута, съ
нашимъ появленіемъ, стали ложиться снаряды. Резервъ двинулся въ пе-
реулокъ. Остальныхъ я повелъ дворомъ, прилегавшимъ къ арсеналу. На
площади послышался конскій топотъ. За рѣшеткой показалась кучка на-
шихъ всадниковъ, скакавшихъ въ направленіе къ редуту. Впереди ихъ
мнѣ бросился въ глаза, на небольшой караковой лошадкѣ, въ блестя-
щемъ мундирѣ, гвардейскій офицеръ. — „Ужли опять онъ? — подумалъ я,
пораженный встрѣчей.

— Опоздали графчики, — проговорилъ возлѣ, меня лѣвый фланговый; — наши и пить туркѣ не дадутъ...

Я оглянулся. Со двора было видно, какъ на зеленые откосы рѣч-
ного редута, точно муравьи, посыпались, поднимаясь выше и выше, са-
мойловскіе егеря. Злое чувство еще злѣ сказалось во мнѣ къ обидчику,

272

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

нежелавшему дать мнѣ сатисфакціи.—„И вотъ, въ то время,— подумалъ я:—когда эта горсть храбрыхъ, не щадя себя, стремится исхитить отъ лютой гибели мучимыхъ братьевъ, — онъ спокойно гарцуетъ, поспѣшая къ лаврамъ, добываемымъ чужими руками. Ему бы, фанфарону, въ ломберъ теперь играть... Ловцовъ, другъ мой! — прибавилъ я мысленно, взглядывая на окна арсенала: — предчувствуешь ли ты, кому суждено тебя спасти?“

Толпа зейбековъ, засѣвъ въ окнахъ и на башенныхъ крышахъ, стала осыпать насъ выстрѣлами. Мы ворвались въ арсенальный дворъ. У воротъ лежалъ, съ отрубленными руками, старикъ монахъ, захваченный при послѣднемъ отступленіи Гудовича. На крыльцѣ валялась обезглавленная болгарка-маркитантка. Возлѣ былъ брошенъ, надвое разсѣченный, обнаженный ребенокъ. А въ двухъ шагахъ отъ него, на угляхъ, въ чугунномъ горшкѣ варился пилавъ съ бараниной и кипѣлъ въ котелѣ кофей.

Видъ истерзанныхъ мучениковъ остервѣнилъ солдатъ. Неслыша команды, они бросились къ внутреннимъ входамъ. Поражаемые пулями, надали, стремились встать, и опять опускались. По нимъ, напирая другъ на друга, бѣжали задніе ряды. „Но кто же изъ нихъ убьетъ меня?“— думалось мнѣ при видѣ свирѣпныхъ, бородатыхъ лицъ, въ чалмахъ и фескахъ, выглядывавшихъ то здѣсь, то тамъ, и въ упоръ стрѣлявшихъ изъза прикрытія:—„чей выстрѣлъ, чья пуля сразить меня и навѣкъ остановить мое, такъ бьющееся, сердце?“

Въ узкія окна правой башни повалилъ дымъ. Изнутри ясно слышались русскіе вопли—„горимъ, горимъ!“—„Наши! касатики!“ гаркнули солдаты:—„лѣстницу, рѣшетки ломать!“ — Егеря потащили отъ сарая камія-то жерди.

— Въ крайнее лѣвое цѣлься, бей на выстрѣлѣ! — закричалъ я, бросившись къ тѣмѣ, которые стрѣляли изъ-за крылечнаго навѣса. Я думалъ этими выстрѣлами прикрыть ладившихъ и поднимавшихъ къ башнѣ лѣстницу.

Но мои мысли странно и рѣзко вдругъ прервались. Поднятая со шпагой, правая рука безсильно повисла. Въ глазахъ все завертѣлось и спуталось: жерди, солдаты, клубы дыма, повалившаго изъ окна, обезглавленная болгарка на крыльцѣ и разрубленный надвое, курчавый, обнаженный ребенокъ.

Я, какъ помню, пробѣжалъ нѣсколько шаговъ и, съ жаждой воздуха, побѣды, жизни и общаго счастья, ухватаясь за сдавленную и вдругъ какъ-то страшно переставшую дышать грудь, безсильно и жалко, будто тотъ же ребенокъ, упалъ на чьи-то протянутыя, въ продыравленныхъ и стоптанныхъ сапогахъ, ноги. Мнѣ почудилось, а можетъ быть я впослѣдствіи о томъ слышалъ отъ другихъ и принялъ это за дѣйствительность:

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЬ.

273

дворъ арсенала огласился громкимъ, перекатистымъ „ура. Изъ-за баш-
ни гудѣлъ топотъ быстрыхъ, подобѣгающихъ ногъ. „Мой резервъ“—по-
думалъ я, замирая въ сладкомъ забытьи.

Догадка моя оправдалась. Турки были сломлены и всѣ до одного
переколоты. Плѣнныхъ спасли.

Не стану разсказывать, какъ я былъ поднятъ и доставленъ на
берегъ, на перевязочный пунктъ. Своимъ спасеніемъ я былъ обязанъ
морякамъ Рибаса, въявшимъ городъ со стороны рѣки.

— Ну, какъ чувствуешь себя? — спросилъ меня кто-то въ лазарет-
номъ шалашѣ, едва я очнулся отъ лихорадочнаго бреда.

Онъ, другъ и товарищъ дѣтства, Ловцовъ, былъ передо мной. Я не
вѣрилъ себѣ отъ радости, хотѣлъ говорить, но меня остановили. Гѣкарь,
перевязавшій раздробленную въ локтѣ мою руку, сильно опасался, отъ
чрезмѣрной потери крови, за исходъ моего лѣченія.

Раненыхъ некуда было дѣвать. Видъ ихъ страданій разрывалъ душу.
У одного былъ наискось разсѣченъ черепъ, мозгъ выглядывалъ изъ-подъ
окровавленныхъ, русыхъ волосъ. У другого осколкомъ гранаты была про-
стрѣлена грудь: въ отверстіе раны было видно трепетавшее, блѣдно-ро-
зовое легкое. Хорошенькому, темноволосому адъютанту Мекноба, который
въ Иссахъ п.лѣнялъ всѣхъ, танцую съ молдавскими красавицами чардӑшъ,
отняли по колѣно ногу. Душный запахъ крови наполнялъ, открытый съ
съ двухъ концовъ, оперативный шалашъ.

— Одначе держались и турки! — объяснилъ за мной Ловцову вы-
бившійся изъ силъ лѣкарь: — Капланъ-Гирей вывелъ пятиерыхъ сыновъ:
всѣхъ ихъ доканали платовскіе казаки; онъ послѣдній свалился на тру-
пы дѣтей... Тѣло сераскира насилу распознали въ грудѣ крошенаго мяса.

— А сколько всѣхъ турокъ убито? — спросилъ лѣкарь подъѣхавшаго
штабнаго.

— Убито больше двадцати-трехъ тысячъ; въ томъ числѣ насчитано
шестъдесятъ пашей... Взято двѣсти-пятьдесятъ пушекъ и до четырехъ-
сотъ знаменъ.

— Кто же тебя освободилъ? — успѣлъ я спросить, ужъ, вечеромъ въ
больницѣ, Ловцова: — какъ это было? Ну, объясни, кто взломалъ дверь,
кто вошелъ первый?.. ты знаешь, вѣдь... судьба...

Онъ медлилъ отвѣтомъ.

— Да не стѣснялся... я велъ, охъ знаю... и все-таки...

Онъ склонился къ моему изголовью, оправилъ мнѣ волосы, постель.
Исхудалое, блѣдное, обросшее бородой его лицо было сумрачно, важно.
Въ глазахъ виднѣлись слезы.

Г. П. ДАНИЕЛЕВСКИЙ Т. Н.

18

274

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

— Спасъ насъ Тотъ, — сказалъ онъ: — Кто и тебѣ дастъ спасеніе. Онъ одинъ... Ему одному...

— Да о чемъ ты?

— Помнишь, въ ту ночь, въ лагерѣ — въ палаткѣ, — прошепталъ Ловцовъ, пригинаясь ко мнѣ: — припомни, я говорилъ тебѣ, ручался... Ахъ, Савватій, все время въ страданіяхъ, въ плѣну, я думалъ... Ее обманули, она неповинна ни въ чемъ.

Я горячо пожалъ руку Ловцову. Отвѣчать не имѣлъ силы. Тысячи терзаній подступали къ сердцу, и я искренно жалѣлъ, что не былъ въ тотъ день убитъ наповалъ.

— Что дѣлать съ городомъ? — спросили Суворова, по взятіи Измаила.

— Дѣло прискорбное и — помилуй! Богъ! — моему сердцу зѣло противное, — отвѣтилъ онъ: — но должна быть острастка извергамъ въ роды родовъ... Отдать его во власть, на двадцать-четыре часа. въ полное распоряжение арміи...

Добычи было захвачено солдатами въ Измаилѣ больше, чѣмъ на два милліона. Солдаты носили въ обозъ жемчугъ рукавицами. Во многихъ русскихъ селахъ долго потомъ встрѣчались арабчики-червонцы, персидские ковры и шелки.

Графъ Александръ Васильевичъ послалъ фельдмаршалу въ Яссы рапортъ о штурмѣ: „Россійскія знамена на стѣнахъ Измаила". Государынѣ онъ отправилъ особое донесеніе: „Гордый Измаилъ палъ къ стопамъ вашего величества".

Наутро въ Измаилѣ, въ церкви греческаго монастыря св. Йоанна, пѣлся благодарственный молебенъ. Умершій отъ раны, генералъ Мекнобъ былъ похороненъ рядомъ съ убитыми Вейсманомъ и Рибоньеромъ.

Шесть дней очищали городъ отъ труповъ и обломковъ сгорѣвшихъ и разрушенныхъ канонадою зданій. Раненыхъ размѣстили въ двухъ уцѣлѣвшихъ кварталахъ. Былъ пиръ на кораблѣ у Рибаса. Гремѣлъ гимнъ „Славься симъ, Екатерина". Салютовали пушки.

Спустя недѣлю, генералитетъ и прочее начальство пировали въ квартире Павла Сергѣевича Потемкина. Здѣсь Суворовъ узналъ отъ племянника свѣтлѣйшаго о сдержанныхъ, хотя и благосклонныхъ на его счетъ выраженныхъ въ реляціи Таврическаго императрицѣ о штурмѣ Измаила. Болѣе-жѣ всего его обидѣло то, что рѣшили далѣе къ Стамбулу не идти и что князь послалъ съ донесеніемъ въ Петербургъ не кого-либо изъ дѣйствительно заслужившихъ эту порученность, а брата своего соперника, графа Валерьяна Зубова. Суворовъ, по обычаю, смолчалъ, но выразилъ свой достойный гнѣвъ инымъ, присущимъ ему способомъ

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

275

— Шутъ, блюдолизъ, двуличка, виляйка — напустился онъ вдругъ на своего слугу, Бондарчку, служившаго за обѣдомъ у Павла Сергѣеви-ча:—дистракція, субординація! подаешь не по чинамъ. Высока лѣствица воинскаго чиноначалія! Съ нихъ начинай, — указалъ онъ на сидѣвшихъ въ концѣ стола оберъ-офицеровъ: — имъ и карты въ руки, а мы съ тобой здѣсь капральство, послѣдніе...

Вставъ изъ-за стола, Суворовъ отдалъ генераламъ послѣднія распо-
риженія, велѣлъ опять привести себѣ простую казацкую лошадь, велѣлъ
Бондарчку вздуть свою походную кадильничку и окурить себя ладономъ,
надѣлъ бараній тулупъ, и верхомъ, въ сопровожденіі слуги, отправился
обратно въ Галацъ, куда его фанагорійцы шли на зимнія квартиры. Въ
лазаретахъ развивались повальные горячки. Больныхъ стали вывозить въ
сосѣдніе города. Я этого ужъ не помнилъ, такъ какъ заболѣлъ изъ
первыхъ. Между офицерствомъ тогда пошла по рукамъ и читалась тай-
комъ въ палаткахъ сатира острослова, Павла Дмитриевича Циціянова:
„Бесѣда россійскихъ солдатъ въ царствѣ мертвыхъ“ Здѣсь въ разгово-
рѣ убитыхъ на войнѣ солдатъ, Двужильнаго и Статнаго, была изложена
весьма ъдкая критика на бывшій штурмъ и на Потемкина.

Встрѣча побѣдителя Измаила съ фельдмаршаломъ произошла въ
концѣ декабря, того же 1790 года. О ней мнѣ впослѣдствіи передалъ
Бауэръ.

Желая пристойными почестями салютовать подчиненнаго себѣ вождя, Потемкинъ рѣшилъ принять къ тому подобающія мѣры. Онъ послалъ въ Галацъ фельдъегеря, съ приглашеніемъ Суворову, буде онъ кончилъ должное, по времени года, расквартированіе войскъ, явиться къ нему въ Яссы.

Въ ожиданіи именитаго гостя, князь Григорій Александровичъ рас-
порядился изготовить, для мужской и дамской части своей свиты, па-
радный обѣдъ, съ нѣвчими и съ вечернимъ, нарочито-приспособленнымъ,
балетнымъ спектаклемъ; городъ же велѣлъ украсить флагами, иллюми-
націей и тріумфальными изъ декорацій воротами.

Разставая отъ въѣзда въ Яссы и вплоть до своей квартиры нарочныхъ
махальныхъ, Потёмкинъ препоручилъ адъютанту Бауэру доложить, лишь
только генералъ-аншефъ покажется на улицахъ города. Тотъ засѣлъ въ
залѣ, откуда дорога была видна на версту.

Суворовъ между тѣмъ спуталъ всѣ эти затѣи и предположенія. Его
ждали въ приличномъ его званію и лѣтамъ, рессорномъ калѣшѣ, а онъ
прибылъ на парѣ фурлейтскихъ, и притомъ ночью, въ рогожаной, аки бы
поповской долгушѣ. Упряжь была въ шорахъ, но веревочнал. На за-
пяткахъ сидѣлъ, въ польскомъ жупанѣ, съ вылетами, престарѣлый инва-

18*

276

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

лидъ, на козлахъ кучеръ, въ широкополой молдаванской шляпѣ и въ
овчинномъ, до пятъ, балахонѣ. Рано утромъ изъ самобѣднѣйшаго арнаут-
скаго квартала генералъ-аншефъ тѣмъ же цугомъ двинулся къ разу-
крашенной резиденціи свѣтлѣйшаго.

Смѣтливый Бауэръ угадалъ ожидаемаго гостя, какъ по странной
формѣ ковылявшей, рогожаной долтуши, такъ и по необычному хло-
панью въ княжескихъ воротахъ кучерского, длиннаго бича. Онъ преду-
предилъ фельдмаршала.

Князь Григорій Александровичъ бросился изъ комнатъ на парадное
крыльцо, но не успѣлъ сойти и съ первыхъ ступеней, какъ увидѣлъ
ужъ передъ собой Суворова.

— Чѣмъ я могу, сердечно-чтимый мой другъ, Александръ Ва-
сильичъ,— сказалъ онъ въ искреннемъ волненіи, обнимая графа:—чѣмъ
долженъ наградить васъ за ваши заслуги?

— Другъ, другъ? — заспѣшилъ, взбѣгая съ оглядкой на крыльцо и
закашливалъся, Суворовъ:—нѣтъ, ваша свѣтлость! что-же, помилуйте-съ...
Я не купецъ и не пріѣхалъ съ вами торговаться... Не идти далѣе?
прочь Стамбулъ? ну, и шабашъ... А окромя Бога и моей всемилости-
вѣйшей монархини никто наградить меня не можетъ, никто...

Князь измѣнился въ лицѣ. Отступя, онъ сказалъ только: „Отъ тебя ли слышу?“ — но видя, что гость молчитъ, обернулся и молча пошелъ въ залу. Тамъ Суворовъ вручилъ ему формальный о ходѣ дѣлъ рапортъ. Свѣтлѣйшій не взглянулъ въ бумагу.

— Публика верхняго парламента не одобрить? министерія въ суетѣ
и колеблется дальше идти? — спросилъ, гордо выпрямляясь и зажмуривъ
глаза Суворовъ: — мужайтесь, князь... Не придворные навѣты... вашъ
геній... Исторія помянетъ вѣчнымъ признаніемъ ваши труды...

Фельдмаршалъ, не слыша его, глядѣлъ въ окно. Сдѣлавъ по залѣ
нѣ сколько неровныхъ, колеблющихся шаговъ, Потѣмкинъ и Суворовъ
молча разстались и болѣе въ жизни не видѣлись.

Въ январѣ слѣдующаго, 1791 года, графъ Суворовъ, по зову импера-
трицы, явился въ Петербургъ. Государыня приняла его, среди первыхъ
лицъ двора, отмѣнно внимательно и пригласила его къ столу...

— Гдѣ желаешь, батюшка-графъ, быть намѣстникомъ? — спросила
Екатерина, за тостомъ въ честь его побѣдъ, поставя здѣсь же въ лавро-
вомъ вѣнкѣ выписанный изъ Англіи бюстъ нашего политическаго по-
собника, оратора Фокса.

— И, матушка-царица, — отвѣтилъ, склоня голову, графъ: — ты
слишкомъ любишь своихъ подданныхъ, чтобъ наказать мною какую-либо
провинцію. Я чудакъ, мальчишка, Алкивіадъ! знаю тысячу гримасъ,
проказъ... Родился отъ мушкета, дай и кончить жизнь солдатомъ.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

277

Потёмкинъ, разгнѣвавшись въ Яссахъ на Суворова, ужъ болѣе ему не прощалъ. Самый вызовъ побѣдителя Измаила въ столицу ему не нравился. Онъ высказался противъ пожалованія Суворову фельдмаршальскаго жезла и предоставилъ ему, за славный подвигъ, только чинъ подполковника преображенскаго полка.

Въ февралѣ свѣтлѣйшій также поѣхалъ въ Петербургъ, какъ выражался, съ цѣлью вырвать больной юбѣ.

Въ концѣ аппѣля онъ устроилъ для императорскаго дома свой значенитый пиръ въ Конногвардейскомъ, впослѣдствіи Таврическомъ дворцѣ, гдѣ, въ торжество покоренія Измаильской крѣности, предполагалось представить государынѣ плѣнныхъ пашей. Присутствіе въ столицѣ главнаго виновника достигнутой побѣды стѣсняло князя. За три дня до этого праздника, Екатерина, будто невзначай, сказала, на вечернемѣ собраніи въ эрмитажѣ, Суворову:

— Я васъ, батюшка, Александръ Васильичъ, препозирную въ Финляндію, для осмотра и укрепленія тамошнихъ границъ. Что скажете на это?

Суворовъ молча припалъ къ рукѣ императрицы, у коей отъ невольной алтерпііи красныя пятна выступили на щекахъ. Возвратившись домой, онъ послалъ за почтовыми, сѣлъ въ телѣжку, доскакалъ въ одну ночь до Выборга и утромъ оттуда послалъ съ курьеромъ государынѣ письмо: „Жду повелѣній твоихъ, матушка!“

Тамъ—до времени—графа и оставили.

## XII.

Четырехлѣтняя, предпринятая съ толикими надеждами и силами, война съ Турціей завершилась почти ничѣмъ. Поддержанная Англіей, Голландіей и Пруссией, опасавшимися возрастанія Россіи, Оттоманская Порта отвергла мирныя условія русскихъ и рѣшилась продолжать войну. Репнинъ, оставленный на Дунаѣ Потёмкинымъ, 27-го июля 1791 года разбилъ визиря наголову подъ Мачиномъ. Черезъ три дня послѣ этой побѣды, онъ заключилъ окончательный съ Турціей миръ. Австрійскій императоръ подписалъ съ Портой мирный договоръ позднѣе, въ августѣ, въ Систовѣ.

Россія потеряла много людей и денегъ, а гора родила мышь: мы остались при томъ же, чѣмъ начали.—„La guerre est une vilaine chose, monsieur!“ — писала Екатерина Вольтеру о турецкой войнѣ.

Недолго затѣмъ здравствовалъ свѣтлѣйшій. Рубежъ исполнскаго шествія къ славѣ былъ имъ пройденъ. Онъ не могъ легко пережить разбитыхъ въ дребезги гордыхъ мечтаній своихъ и обожаемой монархини.

278

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Новая восточная система, великая мысль возстановленія древней Визан-
тійской имперіі должны были кануть съ того времени въ рѣку забвенія.
Молва язвила его, будто онъ стремился длить войну, съ цѣлью освободить
Молдавію и Валахію и, снявъ съ нихъ турецкое ярмо, сдѣлаться съ
своимъ потомствомъ ихъ всевластнымъ и независимымъ отъ Россіі госпо-
даремъ.

Изъ Петербурга Потёмкинъ выѣхалъ раздраженный и убитый духомъ,
тѣмъ болѣе, что не успѣлъ сломить и грознаго ему возрастанія партіи
Зубовыхъ. Передъ выѣздомъ онъ занимался разными примѣтами, толко-
валъ предчувствіяя, сны. Прибывъ въ Яссы, князь заболѣлъ молдавской,
злою лихорадкой и ужѣ болѣе не поправлялся. Онъ вспоминалъ столичные
пиры, жалѣя, что не вдоволь ими насытился, такъ какъ вдругъ полу-
чилъ странное убѣжденіе, что доживаетъ послѣдніе дни.

Случился притомъ весьма печальный, имѣвшій на князя неотразимое
вліяніе, казусь. Въ августѣ, въ Галацѣ скончался покровительствуемый
имъ генералъ, братъ сунруги цесаревича, принцъ Виртембергскій. На
отпѣваніи принца, Потемкинъ вышелъ изъ церкви—туча тучей. Боль-
ной и утомленный давкой и духотой, онъ въ разсѣянности, вмѣсто сво-
ихъ дрожекъ, сѣлъ на траурныя, гробовыя дроги, поданныя для покой-
ника. Воображеніе его было этимъ такъ потрясено, что онъ лишился
сна и сталъ на себя не похожъ. Постоянна! взволнованность и несо-
блюденіе діэты вызвали нервическую горячку. Князь рвался къ своей
любимой Новороссіі...

Подписавъ дрожащей рукой инструкціи Самойлову, онъ въ сопро-
вожденіи своей племянницы, молодой графини Браницкой, и правителя
канцелярии Попова, выѣхалъ чуть живой въ Николаевъ. Въ сорока вер-
стахъ отъ Яссъ, онъ почувствовалъ приближеніе кончины.

Было теплое, тихое осеннее утро.

Свѣтлѣйшій сталъ безмѣрно метаться и тревожиться. Со словами:
„Теперь некуда большеѣхать... Стойте! хочу умереть въ полѣ!“ — онъ
велѣлъ вынести себя изъ кареты. На травѣ, изъ казацкихъ дротиковъ
и ковровъ устроили шатёръ, возлѣ наскоро разостлали бѣлый, фельд-
маршальскій плащъ князя. Онъ обратилъ взоръ на безоблачное небо,
обнялъ подаренный государыней походный образокъ Спаса, проговорилъ:
„прости, милосердная мать-государыня!“ и тихо скончался на рукахъ
плачущей красавицы, графини Браницкой.

Узнавъ о смерти свѣтлѣйшаго, Суворовъ прослелілся и сказалъ: „Се
человѣкъ—образъ мірской суеты! помилуй Богъ!.. бѣги отъ него, мудрый!
А что до нашихъ замысловъ о Турціи, не мы исполнимъ высокую за-
дачу, наши внуки, правнуки“...

Съ другими больными и ранеными на штурмѣ Измаила меня пре-
проводили, въ концѣ декабря 1790 г., въ Галацъ. Я пришелъ въ полное

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

279

сознаніе и сталъ оправляться лишь въ началѣ февраля. Подживленіе раздробленной руки, задержанное горячкой, пошло успѣшнѣе съ весеннимъ воздухомъ и тепломъ.

Квартировалъ я въ небольшомъ уютномъ домикѣ, невдали отъ опустѣлой квартиры Суворова. Дунай освободился отъ льда. Наступилъ мартъ. Кто выздоровливалъ, спѣшилъ на почтовыхъ и по рѣкѣ на родину, откуда такъ рѣдко въ то время доходили вѣсти. Я давно не имѣлъ писемъ отъ матери.

Пользуясь разрѣшеніемъ прогулокъ на воздухѣ, я пробирался, съ забинтованной рукой, на берегъ, садился у пристани и, въ ожиданіи срочныхъ австрийскихъ судовъ, весьма неакуратно развозившихъ почту, по цѣлымъ часамъ глядѣлъ въ синюю даль, думая о родинѣ и обо всемъ чтѣ я въ ней оставилъ.

Однажды, — это было передъ вечеромъ, — тщетно прождавъ или проглядѣвъ почтовый парусть, — я пришелъ утомленный на квартиру, велѣлъ поставить самоваръ, стлѣ у окна въ кресло и заснулъ. Мнѣ грезилась Гатчина, отпускавшій меня великій князь-цесаревичъ, мать, совѣтовавшая забыть измѣнницу, усадьба Горокъ, Ажигины. Долго ли спалъ я, не знаю, только почувствовадъ, что меня будятъ. Открылъ глаза, передо мною деньщикъ Якүшъ, изъ родныхъ владимірцевъ.

— Что тебѣ? — спросилъ я, неясно различая въ примеркшей комнатѣ его лицо.

— Ваше благородіе спрашиваютъ, — какъ-то странно озираясь и вполголоса отвѣтилъ, обыкновенно невыносимо басившій Якүшъ.

— Кто?.. да говори же, ахъ! чтѣ тамъ?

— Письмо-съ, — проговорилъ онъ, подавая пакетъ.

„Ужъ не хватилъ ли черезъ край, съ хозяйкой, ракіи?“ — подумалъ я. „Отъ родителей!“ — добавилъ я въ мысляхъ, вскрывая пакетъ: „наконецъ-то, послѣ столь долгихъ ожиданій. Здоровы-ль они, дорогіе, и знаютъ ли, что мы скоро увидимся, что моему пребыванію на Дунаѣ вотъ-вотъ конецъ?“

Поднеся письмо къ окну, еще освѣщенному лучами заката, я сталъ его читать, протеръ глаза, опять взглянулъ въ бумагу и чуть её не выронилъ.

Письмо было за подписью оберкамердинера его высочества, Ивана Павловича Кутайсова; но, разумѣется, сочинено не имъ, а кѣмъ либо изъ приближенныхъ къ государю-цесаревичу сановниковъ. Во всякомъ же случаѣ по его слогу прошлось перо и болѣе высокой особы.

Такъ въ то время писывались цидулы не къ одному изъ осчастливленныхъ службой при великомъ князѣ Павлѣ Петровичѣ. Вотъ его копія.

— „Господинъ, его высочества гатчинскихъ морскихъ батальоновъ,

280

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

бывшій мичманъ, Бехтѣевъ! Вы и вдали отъ насъ, въ походахъ и въ
битвахъ съ невѣрными, паче-жъ всего прочаго, при славномъ штурмо-
ваніи измаильской, сильной фортеціи, гдѣ притомъ тяжело и ранены,—
не уронили чести знамени, коему служите. Оправдавъ во всемъ, какъ
подобаетъ достойному россійскому гражданину, возлагавшіяся на васъ
велѣнія начальства и надежды всѣхъ, знающихъ вашъ нравственный
квалитетъ, вы не пошли по стопамъ хлѣбоядцевъ, токмо вертящихся на
пирушкахъ и въ контратанцахъ, и тѣмъ дали прежнему вашему бли-
жайшему командиру пріятный долгъ,—утруждать о васъ вселюбезнѣй-
шую нашу и свято-чтимую всѣми государыню, родительницу его высо
чества. Генераль-аншефъ, графъ Суворовъ, благосклонно поддержалъ о
васъ аттестацію. А посему, спѣшу тебя, старый знакомецъ, обрадовать:
вы вчера произведены, не въ примѣръ прочимъ, въ секундѣ-маіоры и
получили анкенскій третей ступени крестъ, а сегодня назначены, съ
соизволенія и по мысли графа Александра Васильча,—буде ваше
здоровье то дозволитъ и въ томъ изъявите довольство,—командиромъ
второго батальона бутскихъ стрѣлковъ, съ коими вы столь мужественно
отбили въ оной фортеціи россійскихъ, военнаго и статскаго званій, плѣн-
никовъ. А теперь скажу тобѣ конфиденціально и нѣкую приватную
просьбу. Государь-наслѣдникъ и великая княгиня, его супруга, навели
точныя и несомнѣнныя справки о поступившей пепиньеркой въ воспита-
тельный, для круглыхъ сиротъ домъ, вашей знакомкѣ, достойной дѣвицѣ
изъ дворянъ, Прасковьѣ Львовнѣ Ажігиной. Великая княгиня узнала ея
рѣдкій, чистый нравъ и высокія добродѣтели. Госпожа Ажігина ни передъ
Богомъ, ни передъ тобой ни въ чемъ неповинна. Случай съ нею былъ
особливо-фатальный и противъ ея воли. Прости ее, какъ она сама, столько
претерпѣвъ, простила въ душѣ своего оскорбителя. Забудь все и да не
зайдетъ солце въ гнѣвѣ твоемъ. Господинъ секундѣ-маіоръ и кавалеръ
Бехтѣевъ! Двѣ нѣкія, высокаго ранга, вѣдомыя вамъ персоны просятъ
васъ принять пропозицію сватовъ и не отказать въ рукѣ бывшей ва-
шей невѣстѣ. Господь да благословитъ ее и тебя, голубчикъ, на многія
лѣта и долгое счастье. За симъ есьмь, впрочемъ, всепокорный и от-
мѣнно-готовый ко услугамъ вамъ, Иванъ Кутайсовъ. Гатчина, марта
второго, 1791 года".—Приписка:—„А подателемъ сего, угадаешь ли,
кто вызвался бытъ?"

— Гдѣ? гдѣ?—вскрикнулъ я, не помня себя и опрометью бросаясь
къ двери.

Въ стемнѣвшей, тѣсной горенкѣ что-то въ дорожной, темной и смя-
той надеждѣ прошумѣло отъ порога и съ воплемъ повисло у меня на груди.
Я обхватилъ, прижалъ исхудалую, безмолвную гостью, привлекъ къ
окну дорогое, заплаканное лицо, силясь прочести на немъ мою радость,
счастье...

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

281

— Прости меня, Саввушка,—проговорила, обнимая меня, Пашута:—
я тебя никогда, никогда не переставала любить.

Свадьбу мы сыграли въ маѣ, въ Горкахъ, куда мнѣ дали полугодо-
вой, для поправленія здоровья, отпускъ. Туда приѣхали и мои родители.
Великій князь Павелъ Петровичъ прислалъ въ презентъ новобрачной
чайный, севрскаго фарфора, сервизъ, а мнѣ въ миніаторѣ весьма схожій,
на слоновой кости, свой портретъ. Отецъ, благодаря заступничеству По-
тёмкина, успѣлъ окончательно спасти наше имѣніе отъ захвата стараго
графа Зубова, и былъ въ отмѣнномъ духѣ. На свадебномъ балѣ онъ
танцовалъ гавötѣ съ моей тѣщей. Мать, узнавъ невѣстку, охотно съ ней
примирилась, а съ моей тѣщей дружески сыграла шесть партій въ макао
и въ модный тогда гаммónъ. Послѣ бала сожгли фейерверкъ въ саду у
грота надъ прудомъ. Веселье было на цѣлый уѣздѣ.

Во время иллюминации, Пашута взяла меня подъ руку и, непримѣтно
для прочихъ, провела верхними аллеями къ дому, гдѣ на цвѣточной
площадкѣ я въ памятную, тяжелую ночь, дѣучи на Дунай, обломалъ и
выдернулъ посаженный нами когда-то дубокъ.

— Вотъ онъ,— сказала Пашута, подведя меня, межъ сиреневыхъ и
розовыхъ кустовъ, къ срединѣ площадки—онъ цѣлъ! Я нашла его тогда
утромъ, вновь посадила и выростила моими слезами и молитвами о тѣ...

Прошло девять лѣтъ. Я былъ вполне счастливъ съ Пашутой. Какая
это была жена и мать, и какъ я ее любилъ!

Въ послѣдній годъ царствованія незабвеннаго для меня, рыцарски-
возвышеннаго и столь мало оцѣненнаго современнымъ міромъ, императора
Павла, я былъ произведенъ въ премьер-маіоры и вскорѣ назначенъ ко-
мандиромъ фанагорійскаго полка. Покоритель Измаила ужъ отошелъ въ
вѣчность.

Какъ истый Россіянинъ, я рѣшилъ поклониться праху безсмертнаго,
всемѣстнаго побѣдителя и кстати отвезти изъ Бендеръ въ кадеты въ
съверную столицу, гдѣ такъ давно не былъ, старшаго восьмилѣтняго
моего сына, Сергѣя, на память коему, впослѣдствіи, я озаботился стать
сочинителемъ и сей гисторіи. Соверша оную поѣздку, я мнилъ самую
близость моего жизненнаго разрушенія содѣлать безмятежною и мирною.

Былъ мартъ 1801 года. Прибывъ въ Петербургъ я осмѣлился искать
счастія представиться императору Павлу, для чего и записался въ пріе-
мной графа Ивана Павловича Кутайсова. Петербургъ сталъ неузнаваемъ.
Вмѣсто пышности—простота, вмѣсто веселья, картъ, попоекъ — служба,
суровость, дисциплина, тишина. Новыя лица властвовали, новыя партіи
складывались...

282

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Государь не замедлилъ назначить мнѣ аудіенцію. Это было въ не-
давно-отстроенномъ, Михайловскомъ дворцѣ. Я не узналъ Павла Пет-
ровича. Куда дѣлся свѣтлый, какъ-бы открытый взоръ, нѣ когда стре-
мившійся къ Дунаю, вслѣдъ за суворовскими орлами? Куда дѣлась легкая,
статная походка и этотъ въ бархатномъ колетѣ всадникъ, скакавшій на
своемъ бѣломъ Помпónѣ по мирнымъ татчинскимъ садамъ? Передо мной
былъ озабоченный, въ суровыхъ морщинахъ и примѣтно посѣдѣвшій отъ
раннихъ, немолчныхъ тревогъ, вѣнчанный дѣлецъ.

— Полковникъ Бехтѣевъ! очень радъ! — сказалъ императоръ, при-
вѣтливо поднимаясь на вѣрчу мнѣ отъ груды бумагъ: — радъ видѣть ста-
раго гатчинца. Ну, какъ живешь, чтō семейство, жена?

Тутъ усталые, когда-то живые и ясные глаза Павла Петровича за-
свѣтились знакомою, мягкой улыбкой.

— Ты счастливѣе меня, — проговорилъ онъ, выслушавъ мои отвѣты
на рядъ быстрыхъ, отрывистыхъ вопросовъ.

Послѣ нѣ которыхъ воспоминаній о Гатчинѣ и о суворовскихъ по-
ходахъ въ Италію и Францію, государь задумался, тревожно прошелся
по комнатѣ, и, пристально взглянувъ на меня, произнёсъ:

— Бехтѣевъ! я знаю о твоей поѣздкѣ въ Парижъ.

Я почтительно склонился.

— Ты дѣльный, исполнительный человекъ. Понадобшься мнѣ. Не
забуду тебя, пришлю за тобой.

Тѣмъ первое свиданіе кончилось. Дня черезъ два за мной явился
курьеръ. Тотъ же благосклонный пріемъ и то же обнадеженіе высокой
милостью. Покончивъ чтеніе какой-то присланной отъ канцлера бумаги,
государь подошелъ къ окну, взглянулъ на Лѣтній садъ, виднѣвшійся
изъ дворца, и по нѣ которой паузѣ изволилъ промолвить, что посылаетъ
съ повелѣніемъ къ наказному атаману войска Донскаго, Орлову, съ
изготовленными дополнительными планами и маршрутами къ Инду и
Гангесу...

Я ушамъ своимъ не вѣрилъ. Величіе и смѣлость рѣшеннаго, почти
легендарнаго предиріятія ошеломили, подавили меня. Глубоко тронутый
довѣріемъ и новою милостью монарха, я возвратился на ....... "

Здѣсь „Записки Бехтѣева“ прекращаются. Конец рукописи былъ,
очевидно впослѣдствіи, кѣмъ-то оторванъ и, сколько о томъ ни старались,
не найденъ нигдѣ.

Посѣтивъ В**ю губернію я освѣдомился о помѣстьи, принадлежав-
шемъ въ прошломъ вѣкѣ роду Ажигиныхъ. Деревня Горки существуетъ
и донынѣ и находится во владѣніи Петра Сергѣича Бехтѣева, внука
автора здѣсь приведенныхъ мемуаровъ.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

283

Еще бодрый, румяный, съ сѣдыми усами и съ такою же окладистой
бородой, шестидесятилѣтній старикъ, Петръ Сергѣччѣ, узнавъ цѣль мо-
его заѣзда, принялъ меня очень радушно. Я попалъ въ Горкахъ на се-
менный праздникъ, а именно на день рожденія семилѣтней внучки хо-
зяина, Фленушки.

Виновница праздника была очевидно любимицей всей семьи. По-
знакомясь со мной, она подвела меня къ двумъ фамильнымъ портретамъ,
изображавшимъ красивую, въ напудренной, высокой прическѣ, сухощавую
даму, и добродушнаго, полнаго, съ краснымъ отложнымъ воротомъ и од-
нимъ эполетомъ, мужчину.

— Это моя прабабушка, а вотъ ея мужъ! — сказалَا быстроглазая,
коротко-остриженная и живая Фленушка, взглядывая соку, какое впе-
чатлѣніе произведутъ на меня ея слова: — прадѣдушка былъ добрый, а
она... злюка.

— Почему? — удивился я,

— Она... ахъ, нѣтъ! то не она, а другая прабабушка! та бросила
жениха и не любила кошекъ... а вы любите?

— Этотъ ребенокъ такъ все замѣчаетъ и ничего не боится! — по-
спѣшила ми объяснить, отводя меня, мать Фленушки: — представьте, не-
давно я призвала управляющего и говорю — выкосите въ саду на полянахъ
траву; тамъ много ящерицъ, Флена увидите и еще неугугается. А она
тутъ же запустила руку въ фартукъ и мнѣ въ отвѣтъ: помилуйте, мама,
у меня ужъ два дня вотъ живая ящерица въ карманѣ и я ее кормлю
сахаромтъ.

— Сущая, кажется Пашута, — сказалъ я.

— Кто это?

— Да ея прабабушка, — отвѣтилъ я, разглядывая портретъ напудрен-
ной дамы.

Семья Бехтелевыхъ, какъ и весь этотъ, точно забытый временемъ
уголъ, была очень симпатична и своеобразна. Каменный, старинный домъ
съ цвѣтными изразцами печей, съ семилѣровыми часами, съ отдѣланной
въ бронзу мебелью и венеціанскими, въ стеклянныхъ рамахъ зеркалами,
такъ и вѣялъ прошлымъ вѣкомъ. Говорили о начавшейся войнѣ съ турками,
о переходѣ Дуная и Балканъ. Сынъ хозяина, отецъ Фленушки, былъ въ
дѣйствующей арміи, писалъ о Тырновѣ, о Шибкѣ. О немъ говорили
сдержанно, робко. Извѣстій отъ него давно уже не было. На мой во-
просъ, какъ кончилъ жизнь Савватій Пльиччѣ ми отвѣтили, что онъ былъ
убить подъ Бородинымъ. Его сынъ Сергѣй, отецъ нынѣшняго владѣяńца
Горокъ, служилъ въ двадцатыхъ годахъ во флотѣ и умеръ въ Италіи,
раненый въ Наваринскомъ бою.

Существованія привезенныхъ мной записокъ никто не подозрѣвалъ.
Пхъ чтеніе было устроено въ портретной, въ кругу всей семьи. Я и

284

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

невѣстка Петра Сергѣича, бывшая смолянка, читали вслухъ по-очереди.
Старинные портреты, работы Тишбейна, Левицкаго и ихъ учениковъ, какъ
живые, привѣтливо глядѣли изъ потемнѣвшихъ, фигурныхъ рамъ.

Послѣ первыхъ главъ рукописи, Фленушка засуетилась, сбѣгала куда-
то и, принеся свѣжій дубовый листокъ, молча положила его передо мной.
Выслушавъ конецъ записокъ, она принесла фарфоровую, разрисованную
чашку.

— Я не знала прабабушки, — сказала она: — какая она добрая! теперь я никогда, никогда...

— Не бросишь жениха? — спросилъ внучку, съ густымъ, просто-
душнымъ смѣхомъ, дѣдъ: — а вотъ ты лучше покажи гостю Дунюшкинъ
сундукъ...

Дѣвочка молча прижалась къ матери.

Дунюшка полвѣка сряду была слугой въ этомъ домѣ и въ ея сундукѣ,
оставшемся, десять лѣтъ назадъ, послѣ ея смерти, хранились между
разнымъ хламомъ семейныя бумаги Бехтѣевыхъ, связки писемъ, лѣчеб-
ники, травники и пр. Флена любила рыться въ кладовой въ этомъ сун-
дукѣ, разобрать документы котораго хозяева все откладывали.

Въ тотъ же вечеръ вся семья собралась къ чаю на цвѣточную пло-
щадку, подъ дубомъ. На чайный столъ былъ поставленъ жалованный,
съ пастушками и амурами, севрскій сервизъ. Толковали о Потёмкинѣ,
Суворовѣ, о Екатеринѣ и Павлѣ.

Освѣщенный яркимъ лѣтнимъ багрецомъ на маковѣ и сбоку отъ
пруда, столѣтній, снизу стемнѣвшій дубъ, далеко простиралъ свои вѣтви
надъ поминавшей давніе, заøyтые годы семьей.

(1876 г.).

СЕМЕЙНАЯ СТАРИНА.

РАЗСКАЗЫ.

I.

Прабабушка.

Прабабушка моя Анна Петровна Данилевская, въ дѣвичествѣ Плот-
никова, была фрейлиной великой княгини, впослѣдствіи императрицы
Екатерины Великой, и умерла на восьмидесятомъ году жизни, болѣе
пятидесятіи лѣтъ безвыѣздно проведя въ родовомъ, степномъ селѣ мужа
на Донцѣ. Она была небольшого роста, съ нѣжнымъ, бѣлымъ, въ тон-
кихъ морщинкахъ, какъ у эрмитажной старушки Дённера, лицомъ, и съ
большими карими ласковыми глазами. Въ молодости она играла на кла-
весинѣ, была изъ первыхъ въ придворныхъ веселостяхъ прошлаго вѣка
и, любя цвѣты, зачитывалась романовъ Жанлисъ и повѣстей Мармонтеля.
Въ зрѣлыхъ же лѣтахъ, перевезенная въ деревню мужа, она была стро-
гою хозяйкой и постоянно носила черное платье съ небольшимъ шлей-
фомъ, а подъ чепчикомъ, изъ собственныхъ сѣдыхъ косъ, на гребенкѣ,
высокій шиньонъ, который крестьяне тѣхъ годовъ считали колтуномъ.
Въ годы силы и здоровья, распутывая дѣла мужа, она съ черешневою
тростью выѣзжала въ поле, на длинныхъ самодѣлковыхъ дрожкахъ, шу-
мѣла на работниковъ, вела приходорасходныя книги, щепила деревья,
рылась въ грядахъ сада, и еще незадолго до смерти, весною и лѣтомъ,
чуть не каждую недѣлю ходила пѣшкомъ версты за двѣ отъ деревен-
ской усадьбы, въ лѣсъ, къ ключу превосходной родниковой воды, чопорно
провожаемая двумя гайдуками изъ дворовой челяди, одѣтыми въ простыя,
сѣрыя свиты и съ палками въ рукахъ. „Это мои камеръ-пажи!“ шутила
подвижная не по лѣтамъ старушка, съ пришпиленнымъ шлейфомъ, про-

286

ПРАБАВУШКА.

бирались полями къ роднику, черпала серебрянымъ стаканчикомъ воды,
отдыхала у картиннаго взгорья, поросшаго ракитами, надъ озеромъ, гдѣ
бабы, громко горланя пѣсни, бѣлили холсты, и на возвратномъ пути успѣ-
вала еще нарвать пучки лѣсныхъ и полевыхъ цвѣтовъ: голубыхъ про-
лѣсковъ, т.-е. подснѣжниковъ, тюльпановъ и дикорастущаго алаго горошка.

Подъ конецъ дней, теряя болѣе и болѣе силы, прабабушка Анна Петров-
на рѣдко уже покидала опочивальню во флигелѣ, рядомъ съ большимъ до-
момъ сына. Здѣсь, среди цвѣтовъ и клѣтокъ съ дроздами, да желтощекими
жаворонками, прабабушка постоянно сидѣла на постели, въ бѣлоснѣжномъ
высокомъ чепцѣ, всѣмъ и каждому ласково и привѣтливо улыбались.

Сюда къ утреннему кофею, и къ цѣлованію прабабушкиныхъ ру-
чекъ, вымытыхъ въ той же ключевой водѣ, по докладу сѣдого парик-
махера Гаврюшки, носившаго на босу ногу башмаки и въ нихъ для
прохлады соломенныя стельки, являлась всѣ огромная, давно угасшая
семья: сынъ ея Иванушка, т.-е. мой шестидесятилѣтній дѣдушка, Иванъ
Яковлевичъ, памятный въ семействѣ тѣмъ, что чинъ прапорщика гвар-
діи онъ получилъ еще въ колыбели и далѣе этого чина по службѣ не
шелъ, потому что никогда не покидалъ деревни и тихо здѣсь состарился,
среди хозяйства, исарни и втихомолку волокитства за сельскими краса-
вицами. За ними шли внуки, т.-е. мой отецъ, дяди, тётки и всѣ осталь-
ная мелюзга правнучекъ и правнуковъ. Старушка кланялась, по тогдаш-
нему придворному обычаяю, полукругомъ, т.-е. разомъ всѣмъ, потирая руки
и приговаривая: „всѣ-ли вы въ добромъ здоровьи?“ Поздоровавшись съ
матерью, дѣдушка молча отходилъ въ сторону и, потирая холоковъ сѣ-
дыхъ волосъ, какъ я помню, пришпиленныхъ особою гребеночкой на
лысомъ лбу, со вздохомъ садился къ окошку. О чемъ вздыхалъ дѣдушка?
Болѣе, вѣроятно, отъ скуки. Также молча, съ реверансами, садились по
стульямъ, вдоль стѣнъ опочивальни, и остальные; слушали комплименты
старушки, отвѣчали на ея вопросы, пили кофей и, дѣлая новые реверан-
сы, также церемонно расходились по своимъ аппартаментамъ и угламъ.

Казалось, вотъ рай земной; а дѣла, между тѣмъ, были здѣсь очень
плохи. Дѣдушка, тихо вздыхавшій въ присутствіи матери, на сторонѣ
любилъ покомпанствовать. Продасть хлѣбъ, либо шерсть, и сейчасъ балъ.
Отпросившись у матушки-сударыни въ отѣзжія поля, онъ исчезаль
иногда по мѣсяцамъ. Вслѣдъ за нимъ, съ охоты наваливали ближніе и
дальніе знакомцы. Экипажи наполняли дворъ. Окна большого дома освѣща-
лись. Домашний оркестръ гремѣлъ съ хоръ. Свои пѣвчіе вторили ему изъ
столовой. Пушки стрѣляли на дворѣ. Веселыя пары носились въ экоссезѣ
и котільйонѣ. Иной разъ и прабабушка Анна Петровна, въ такіе дни,
оставляла опочивальню, надѣвала парадный бѣлый робронъ, выходила
изъ флигелька, крытаго камышомъ, являлась въ домъ Пванушки, въ
высокую залу, увѣшанную портретами предковъ, и играла въ бостонъ,

ПРАВАВУШКА.

287

либо, подъ музыку Сарти, церемонно и важно шла съ кѣмъ-либо изъ
гостей посановитѣе въ польскій.

Отѣзжія поля и пиры окончательно разорили состояніе Иванушки.
Доходило до того, что въ зимніе вечера, скучая недостаткомъ гостей,
онъ высылалъ верховыхъ на ближніе и дальніе проселки и, кто-бы тамъ
ни ёхалъ, всякаго чуть не насильно принуждали сворачивать въ гости
въ его усадьбу. А между тѣмъ зачастую слуги, носившіе при гостяхъ
фраки, безъ гостей понедѣльно сидѣли на кашицѣ. Прабабушка не знала
положенія дѣлъ Иванушки и умерла, считая его хорошимъ хозяиномъ.
Дѣдушка утѣшилъ ее особенно тѣмъ, что лѣтъ за тридцать до ея кон-
чины, въ видахъ впрочемъ размноженія дичи, засѣялъ сосной болѣе
пятисотъ десятинъ сыпучихъ песковъ по берегу Донца, и весь этотъ
боръ принялся и выросъ на удивленіе, за чтò дѣдушкѣ былъ пожалованъ
орденъ Владиміра.

На такое чудо, исполненное крѣпостными работниками, съѣзжались
смотрѣть многія важныя особы, губернаторъ, архіерей, профессора сосѣд-
няго университета, а потомъ и самъ графъ Аракчеевъ, по близости съ
помѣстьемъ прабабушки также дѣлавшій чудеса, а именно: вводившій
тогда между свободными изюмскими и чугуевскими слободскими казаками
такъ-называемыя военныея поселенія. Прабабушка сама была не прочь
еще въ недавнія времена подеспотствовать, причемъ Иванушка, съ вѣдома
ея, ковалъ въ кандалы тѣхъ дѣвокъ и парней, которые на селѣ по ея
выбору не желали въ обычные сроки вѣнчаться. Но она не одобрила ни
графа Аракчеева, ни тѣхъ мѣръ, которыми онъ вводилъ близъ нея эти
поселенія. „Пріѣхалъ онъ, ма-шеръ, представьте“,—передавала она по
секрету мелкой сосѣдкѣ, ъздившей къ ней по праздникамъ съ поклономъ:
„пріѣхалъ, живодёръ, выстроилъ подъ Чугуевымъ цѣлую слободу, навалилъ
розогъ, а въ сторонѣ велѣлъ на всякій случай припасти нѣсколько готовыхъ
гробовъ, и сталъ это сѣчь непокорныхъ. Одни сѣкутъ, а другие
своимъ тутъ же и могилы роютъ! Сѣкъ онъ этакъ мужиковъ, сѣкъ и
бабъ. Одна бабенка со страху-то, монъ-кёръ, вырвалась изъ-подъ розогъ,
да въ безпамятствѣ къ гробамъ-то... А графъ и крикнулъ: не бойся,
красавица, выбирай любой; какой хочешь дамъ на погребеніе! Этакой
мужикъ капральщина! Никакой тонкости! Такіе-ли душегубы въ наши
дни власть имѣли? Невѣжда-азіатъ! Хоть и графъ, да еще и Александр-
дровскій кавалеръ“.

И когда графъ Аракчеевъ съ адъютантами и командирами ново-
испеченныхъ южныхъ поселеній, нежданный и непрошенный налетѣлъ
въ тихій Пришибъ, помѣстье прабабушки, съ желаніемъ во-очію освѣдо-
мититься, какъ это одинъ человѣкъ могъ засѣять болѣе пятисотъ десятинъ
сосною, прабабушка Анна Петровна, оказывая властямъ должный реш-
пектъ, разрѣшила сыну Иванушкѣ показать и разсказать его сіятельству,

П'ЯБ'АВ'УШ'КА.

288

царскому фавориту, все, что нужно; но не преминула перекреститься и плюнуть, увидѣвъ изъ окна опочивальни угловатую и грубую фигуру надутаго „азіата“, вылѣзавшаго изъ высокой, запыленной поселенской брички, а при случаѣ даже дала ему и почувствовать немалую долю своего негодованія и пренебреженія.

Обѣдъ приготовили для графа на славу; порѣзали много откормленной живности; но лакеи не первому ему подносили кушанья. А когда графъ Аракчеевъ, сбившись въ хронологіи какого-то столичного придворнаго событія, о коемъ онъ повѣствовалъ предъ затянутыми до апоплексіи въ мундиры адъюантами, заспорилъ со старушкою на счетъ времени и, положивъ въ тарелку началое стегно каплуна, спросилъ ее: „да позволь ужъ, мать-сударынька, узнать, какой же тебѣ годокъ?“—пomerкшіе глаза старушки сверкнули, она затрясла оборками чепца, и бѣ лыми какъ мѣлъ губами отвѣчала: „во-первыхъ, графъ, я тебѣ не маты и не сударынька, а статсъ-фрейлина моей покойной царицы Екатерины Алексѣевны, и ты будь къ хозяйкамъ поделикатнѣе; а во-вторыхъ, этакія ужасти! въ наше время изрядные нравомъ кавалеры о годахъ дамъ не спрашивали...“ Сказавъ это, прабабушка встала изъ-за стола, ни на кого не смотря, кивнула головой вправо и влѣво и, подавъ руку оторопѣлому Иванушкѣ, молча и съ достоинствомъ удалилась во-свояси.

Произошелъ величайшій переполохъ и замѣшательство. Графъ Аракчеевъ съ недовѣденнымъ кускомъ каплуна, вскочилъ, не доискавшись хозяевъ, крикнулъ экинажъ и уѣхалъ въ Чугуевъ, гдѣ вновь въ окрестностяхъ посыпались шпипрутены и раздались плачъ и вой бабъ, дѣтей и стариковъ. И когда въ Петербургѣ, прослышавъ объ этомъ событіи, шутники-друзья его спрашивали, что за исторія случилась съ нимъ въ гостяхъ у бѣдовой старушки на Украйнѣ, графъ Аракчеевъ ворчалъ и говорилъ: „да что, отцы мои! Какъ ей не быть предерзкой, коли самъ тамошній губернаторъ, ёздивъ на ревизію по губерніи, засталъ, что у порога этой якобинки стоялъ на колѣняхъ, въ наказаніе за какой-то промахъ по хозяйству, ея пятидесятитѣтній сынъ, настоящій владѣецъ имѣнія, притомъ чиномъ лейбъ-гвардіи прапорщикъ и его величества кавалеръ!“

— Что это у васъ за перстенѣкъ на рукѣ? — спрашивали иной разъ Анну Петровну любопытные внучата.

— Завѣтный перстенѣкъ, дѣтушки, завѣтный! И съ нимъ связана цѣлая авантюра въ нашей фамили...

— Какая такая авантюра?

— Преотмѣнная! Фамилия наша, соколики мои, начинается съ первымъ заселеніемъ Донца и всей этой окольной степи...

ПРАВАВУШКА.

289

— Разскажите, миленькая бабушка, разскажите, какъ заселились эти
мѣста и чтò это за случай съ перстенькомъ?

Въ длинные осенніе и зимніе вечеря, полулежа на постелѣ подъ сте-
ганымъ изъ коричневаго атласа одѣяломъ, и облокотившись о высоко-
сложенныея, общитыя кружевомъ подушки, либо въ мерлушковой шубкѣ,
примостившись, бочкомъ на расшатанной, треногой скамеечкѣ, предъ
угасавшею печкой, и разматывая на прялкѣ нити козьей шерсти, малень-
кая сморщенная старушка не разъ передавала все то, чтò слышала отъ
мужа и еще отъ покойной свекрови о заселеніи края, къ пустынямъ ко-
тораго, шесть вѣковъ назадъ, обращался пѣвецъ Слова о полку Игоря,
восклицая: „О, Донче! Ты лелѣялъ князя на серебряныхъ берегахъ,
стлалъ ему зелену траву, подъ сѣнію дубравъ...“

— „Берега нашего Донца, соколики мои, — разсказывала прабабушка: —
да ке въ ту пору, какъ я сюда переѣхала молодеженкою изъ Питера,
были еще во всей, можно сказать, невиданной красѣ. Народу еще было
мало, звѣрья много. По лѣсамъ рыскали дикіе кабаны; отъ лисицѣ, бы-
вало, не удержишь ни куръ, ни индюшекъ; а волки заходили даже въ
сѣни, какъ ударитъ иной разъ, на нѣсколько дѣнъ, зимняя вьюга, да за
ужиномъ запахнетъ бараниной. Татары и нагайцы, скажу вамъ, шмыгали
сюда и при мнѣ. Да и родила я мила-дружка Иванушку какъ разъ въ
то время, когда по тотъ бокъ Донца, отъ татарскаго набѣга, вдругъ
зажглись по сторожевымъ курганамъ костры, а я, тяжелая, безъ маво
Якова Евстафьича, съ перепуга сѣла на коня, поскакала къ бригадиршѣ
въ Чугуевъ, да на дорогѣ, у андреевскаго попа въ пчельникѣ, и матерью
стала... Но это все ничего. Не то сказываютъ о временахъ мужнина
дѣда. Въ тѣ поры здѣсь была сущая пустыня: мѣловыя горы, вѣковѣчные
темные лѣса, тихія въ большущихъ камышахъ воды, да некошенныя
степи, безъ жилья и безъ единой людской троны. Забрелъ человѣкъ, кричи
съ холма въ лѣсныя провалья, сколько силъ хватитъ, никто не отзовется.
Только иволги, хохотвы, да орлы по буграмъ перекликаются. Звѣрь и
птица свою тогда смертію умирали. Такъ было до послѣднихъ почти
годовъ царя Алексѣя. Тутъ польскіе паны больно ужъ потѣсили каза-
ковъ за Днѣпромъ: пожгли ихнія церкви, мельницы, винокурни и хутора:
тѣ и двинулись сюда.

„Былъ, сказываютъ, тихій весенній вечеръ. По сю сторону Донца,
на крутизнѣ, показался верхомъ на заморенномъ конѣ чубатый гетманецъ.
ѣхалъ онъ-атъ горемычный безъ дороги, пустыньками, да озерками и
какъ нѣкая тѣнь вечерняя появился, дѣтушки, изъ-за косогора, съ пи-
щалью, да съ котомкой за плечами, голодный, захудалый, обошенный и
уже изъ себя не молодъ. Спасался онъ отъ вражьяго погрома. Миновалъ

г. п. ДАНИЕВСКИЙ, Т. II.

19

290

ПРАВАВУШКА.

одно лѣсное затишье, другое. Слѣзъ съ коня, напоилъ его въ ключѣ, самъ перекрестился, напился, поднялся опять на пригорокъ, окинулъ глазомъ. Божью, тихую да уютную пустыню, и сердце у него замерло. Что прохлады кругомъ, въ дремучихъ лѣсахъ! Что птичьихъ криковъ внизу, по голубымъ затонамъ, да озерамъ! Что медвяного запаху отъ доцѣвѣтнихъ въ ту пору дикихъ грушъ и яблонь, и чтó гудѣнія отъ пчелы и всякаго жука, комара и мухи! Упалъ казакъ на қолѣни на траву и сказалъ: „быть тутъ поселку! И лучше мнѣ осѣсть у тебя, мать-пустыня, въ сосѣдствѣ съ кабаномъ, да съ волчицей, чѣмъ пропадать какъ спу отъ польскихъ кнутовъ!“ Это, други мои, и былъ первый здѣшній осадчій, а вашъ пращуръ, казакъ-подолянинъ изъ-за Днѣпра, Данило Даниловичъ. Что сказалъ осадчій, то и сдѣлалъ: осѣлъ поселкомъ тутъ въ то же лѣто. И какъ напуганная пташка бросаетъ опасныя стороны и прилетаетъ вить гнѣздо въ такомъ тайникѣ, гдѣ ее и вашими глазами, дѣтушки, не увидишь; такъ и Данило перевелъ сюда, въ вѣковѣчную глушь, свою старуху и дѣтокъ, и въ скрытности лѣсной, у озера, межъ отрогами холмовъ, вырылъ землянку и срубилъ курень. За Данилой, по его зову: „на Донецъ, на Донецъ! на волюшку!“ бѣжали сюда его сожди. Вырубили лѣсную поляну, выкопали корни. Въ тростники спустили челнокъ. У воды застучалъ о кладку бабій валекъ. Крикнулъ пѣтухъ; загудѣла въ ульяхъ наловленная тутъ же, въ лѣсныхъ дуплахъ, рѣзвая, дикая, степная пчела. Трудно было первымъ поселенцамъ на Донцѣ! Бабы обносились, дѣти напугались звѣрья, сѣрыхъ ужей, да золоторогихъ змѣекъ; всѣ намучились, и старъ, и младъ. По ночамъ боялись свѣтъ зажигать. Сторожа, какъ бѣлки, прятались по верхамъ деревъ. Хлѣбъ сперва сѣяли возлѣ самаго жилья, да и жилье часто разбивали по хлѣбу. Всѣ голодали, на сухаряхъ сидѣли по мѣсяцамъ. Но зацвѣли опять лѣса. Данило, съ криками: „на Донецъ, братцы, на Донецъ!“ еще перезвалъ товарищей. Вокругъ перваго куреня поднялись, точно грибочки изъ земли, другіе курени. Данилу выбрали сотникомъ.

„Прошли года; изъ куреней въ лѣсу стала слободка, Великое Село, съ окопомъ, бойницами, мельницей и съ такою маленькою деревянною церковкой, что не вся въ ней слободка помѣщалась, а многіе слушали служеніе снаружи, по двору и подъ деревьями. Не вдали-же отъ крѣпостцы Данило сталъ заводить хуторъ, чтó нынѣ Прішибъ. Одна бѣда: не могъ онъ, други мои, перезвать изъ-за-Днѣпра своего названнаго брата и кума, казака Ивана Жука. Сперва прослышалъ онъ, что Жукъ былъ убитъ въ схваткѣ съ поляками; потомъ, что онъ живъ, и что его видѣли въ извозѣ за солью; а потомъ и слухъ о немъ затихъ. Сотня Данилы тою порой обстроилась и богатѣла хлѣбомъ, оружіемъ и всякимъ добромъ. Но не помогли ей ни рвы, ни частоколы, ни пушки. Нагрянули: дѣтушки мои, на нашъ Донецъ поганые татары. Саранчею разъ вечеромъ,

ПРАБАБУШКА.

291

подъ самый Юрьевъ день, откуда ни возьмись налетѣли и вдругъ это устлали всю нашу окольность, а ночью зачали, бормоча и гикая, переправляться въ бродъ по сю сторону Донца. На кого ни наткнутся, сейчасъ его на пику, либо на арканъ. Страхъ напалъ на слободу. Данило Даниловичъ незадолго передъ тѣмъ отправилъ жену и малыхъ дѣтей въ повозкѣ на богомолье въ Хорошевъ монастырь, и за нихъ не боялся; онъ боялся за сотенную казну. А казна-то была у него въ боченкѣ, въ подвалѣ. Выстроилъ онъ сотню подъ ружьемъ, заперъ ворота частокола, разставилъ часовыхъ, велѣлъ съ окопа пушкарямъ палить по броду, сдалъ на время команду другому; а самъ, какъ стемнѣло, сбросилъ свиту, взвалилъ боченокъ съ дукатами и талерами на плечи, да тайкомъ и отнесъ его въ камыши, въ родниковый колодезь, невдалекѣ отъ сотеннаго пчельника. Только-что опустилъ въ воду боченокъ, смотритъ по тотъ бокъ колодца, въ камышахъ, стоитъ и глядитъ на него изъ кустовъ, точно привидѣніе, весь бѣлый, другой, незнакомый, человѣкъ. Онъ такъ и обомлѣлъ.—„Видѣлъ?“ спросилъ Данило.—„Видѣлъ!“ отвѣтилъ и тотъ.—„Ну, коли меня убьютъ, а ты упѣлѣешь, дай знать тутъ въ сотню, гдѣ ея казна“. Сказалъ и пошелъ кустами, — а сзади его точно летѣло въ воздухѣ, и послѣ самъ онъ дивился, какъ онъ оставилъ казну на глазахъ невѣдомаго человѣка. Татары разбили крѣпостцу, сожгли половину куреней, липовый теремокъ на хуторѣ сотника ограбили, угнали стада и самого сотника долго пытали, гдѣ сотенная казна и чуть не замучили до смерти. Данилу взяли въ плѣнѣ и увели на арканѣ въ неволю въ Крымъ, а потомъ на Кубань. И когда Данило, года чрезъ четыре, подкопавши тайникъ, на хозяйскомъ жеребцѣ бѣжалъ изъ плѣна, явился опять среди своихъ на Донецъ, и кинулся къ колодцу, боченка тамъ не было. Народу тоже поубавилось. И долго сотня не могла поправиться послѣ татарскаго погрома.

— „Что же, прадѣдушка такъ и не нашелъ боченка!“ — спросила нетерпѣливая правнучка.

— „Постой, пострѣлъ, все узнать успѣешь!“

„Такъ прошли еще года два. И вотъ милые, мои, скажу вамъ, разъ Данило стоялъ на пригорѣкѣ, невдалекѣ отъ остатковъ погорѣлой крѣпостцы, и говорилъ заѣзжему полковому писарю: „вотъ, ваша милость, уже чрезъ нашъ поселокъ и чумаки стали ходить!“ А тѣмъ часомъ, дѣйствительно, промежъ деревьевъ, показался чумацкій обозъ, шедшій изъ-за Донца мимо ихъ окопа. Времена стали другія; о татарахъ было почти неслышно, и край уже кругомъ заселился, по Торцу, по Самарѣ, по Орели и по Берекѣ. Когда обозъ приблизился къ пригорку, съ передняго воза всталъ чумакъ-хозяинъ, подошелъ къ Данилѣ и писарю и спросилъ: „а кто у васъ тутъ сотникъ Данило, чтò поставилъ этотъ поселокъ и такъ долго былъ въ басурманскомъ плѣну?“ Получивъ отвѣтъ,

19*

292

ПРАВАВУШКА.

покачалъ головой и сказалъ: „да какъ же ты, друже, побѣлѣлъ! Совсѣмъ
старый сталъ! Не узнаешь видно и ты меня: я Жукъ, твой названный
братъ и кумъ! Ђхалъ я мимо, вершинами Донца. Слухъ о тебѣ далеко
пошелъ, я и завернулъ къ тебѣ на подмогу. Довольно ужъ и мнѣ
мотаться по свѣту. Коли приметъ меня твоя братія, и я съ моими
хлонцами тутъ же сяду. А кто вашу казну подглядѣлъ и тайно взялъ
изъ колодца, я тоже слышалъ. Подобралъ ее и перенесъ въ другое
мѣсто бѣглый пушкарь изъ Цареборисова. Да не удалось ему ею пожи-
виться. Онъ недавно умеръ отъ осыпъ и на духу все показалъ попу.
А я отъ народа узналъ. Посылай за казною; она у начальства на
руках“. Данило поклонился куму въ ноги. Сбѣжались казаки; со-
ставили совѣтъ; Данило обо всемъ отписалъ царю и воеводѣ. II долго
обозъ того чумака, дѣтушки мои, стоялъ на выгодѣ у Пришиба, а сотня
веселилась и поила всю чумацкую братію. Казна отыскалась. А къ осени,
сударики мои, чумакъ дѣйствительно привелъ къ Данилѣ ватагу дру-
гихъ земляковъ, поклонился сотнѣ, и сотня отвела подъ жилье, подъ
скотъ и подъ хлѣбъ чумаку и его братіи честь своихъ земель, десятинъ
сотѣ нѣсколько, межами отъ кургана до кургана и отъ дуба до дуба.
Въ сотенной слободѣ прибавилась цѣлая новая улица, и ее прозвали
по имени того чумака, Жуками.

„Такъ прошло еще время, и сотникъ Данило сталъ подумывать о
томъ, чтò сталось съ его сынишкой Евсташей, котораго царь Петръ,
во время его полоннаго терпѣнья, взялъ въ Питеръ и помѣстилъ тамъ
въ добрую науку къ нѣкоему ученому прецептору. Другіе сыновья
Данилы росли дома на свободѣ. Евстафію-жъ пошелъ уже двадцатый
годокъ, и отецъ къ нему въ новую царскую столицу Санкт-Питеръ
упросилъ съѣздить бывалаго въ Нарвскомъ походѣ и далѣе, тоже
простого казака-сосѣда, Кирюшку Горличку. А старикъ Горличка тутъ
черезъ рѣку также занялъ землицу и сидѣлъ хуторомъ. Отписалъ роди-
тель въ Питеръ письмо, требуя сына домой къ себѣ на помощь, и
послалъ ему три рубля на лакомство, харчей и пару коней съ повозкою
на дорогу. Кирюшка пріѣхалъ въ Питеръ, сталъ отыскивать по казар-
мамъ да по товарищамъ сосѣдскаго сына и узналъ о немъ недобрыя
вѣсти. Былъ тогда въ Питерѣ, возлѣ самого царя Петра Алексѣевича,
ближнимъ ко двору, князь Юрій Трубецкой, а у этого князя Юрья
была на сторонѣ фаворитка изъ нѣмокъ, и отъ этой фаворитки дочка
Марьюшка, молоденькая, тихая и изъ себя красавица; звалась, впрочемъ,
не Юрьевной, а по мужу матери — Алексєвной. Жила она съ маткой
всегда по близости двора; дворъ въ городѣ и онѣ въ городѣ, дворъ на
дачѣ и онѣ тутъ же, въ закрытности гдѣ-нибудь на дачѣ. Вышелъ-атъ
Евстафій Даниловичъ изъ школы отъ прецептора молодецъ-молодцомъ,
румянъ да пригожъ, рослый и чернобровый, хотя стыдливъ и робокъ.

ПРАВАВУШКА.

293

Сталъ сержантомъ гвардіи на царскомъ жалованьи, и нерѣдко попадалъ на караулы къ самымъ царскимъ, не то что къ околонымъ дворскимъ хоромамъ. Тутъ онъ и узналъ, въ тайномъ спрятѣ, княжью Марьюшку и полюбилъ ее пуще свѣту; полюбила Евстафья и Марюшка. Видѣлись они урывками на вечеринкахъ; танцовали вмѣстѣ менуэтъ, видѣлись наединѣ въ екатерингофскихъ да василеостровскихъ садахъ и рощахъ. Долго ли, нѣтъ ли, сударики вы мои, любились Евстафій да Марья, только неконецъ и скажи ея матка князю Юрю: что такъ молѣ и такъ, нѣкто сотничій сынъ, изъ Изюмской слободской провинціи, государевъ сержантъ, Евстафій Даниловичъ, сватается за ихъ дочку Марюшку, что онъ поистинѣ отмѣннаго нрава, самъ молодецъ, добрыхъ родителевъ, и что есть у его казака-отца немало мāетностей, садовъ, лошадей, овецъ, одѣжи и всякаго добра. Осерчалъ гордый князь Юрій, выразился дурно не только о Евстафіѣ, но и объ его родителѣ: обозвалъ обоихъ хохлацкимъ мужичьемъ и дегтярниками и запретилъ даже пускать его къ порогу своихъ хоромъ, грозя отодрать его батогами, коли узрить по безости Марья. Приняты были, должно статься, тутъ же мѣры круенькія. Княжескіе лакеи припасли въ передней, по барскому велѣнію, пукъ розогъ; а ночью, у оконъ Марюшки, ходили сторожа и разъ, заслышавъ въ потъмахъ безъ сада чей-то конскій топотъ, подняли на княжеской дачѣ такую пальбу изъ мушкетовъ, что съ барышней сѣлался отъ страху припадокъ, и ее насилу къ утру отходили. Евстафій съ горя отчалилъ, вышелъ въ отставку и пропалъ у всѣхъ изъ виду. А Марьюшка чахла-чахла и кончила тоже, ангелы мои, совсемъ плохо... Пошла Марюшка съ каммермедхеной своей на рѣку Волынку на дачѣ купаться. Лѣто было жаркое, и вся царская женская свита въ тѣ поры въ Екатерингофѣ нанерерывъ въ водѣ бултыхалась. Только матка Марюшки ждать-пождать, нѣту дочки и каммермедхены. Нослали ихъ искать, но слуги на берегу рѣчки, представьте, нашли только зеленое голландское шелковое платьице Марья, шитые золотомъ бархатные туфельки, сорочку да платочекъ, да смердьи обноски этой недогляды-каммермедхены. Значитъ, объ дѣвки порѣшили жизнь кончить и пошли на дно какъ камепіки. Приволокли невода и лодку, царева хозяйка матросовъ съ острововъ нагнала, искали утопленницъ и не нашли. Порѣшили, что теченіемъ унесло ихъ въ море.

— „Чтожъ, и вправду утонула Марюшка?“ — спросила опять нетерпячая правнучка.

— „Ахъ, монъ-кёръ! да сиди ты егоза, все узнаешь!“

„Ударился о землю князь Юрій, немало плакалъ съ фавориткой; долго служили они панихиды, справляли поминки и угощали нищихъ. На это-то, весьма ужасное и притомъ поистинѣ мерзкое горе-злосчастье и наѣхалъ, представьте, посланный отца, Кирюшка Горличка. Узналъ

294

ПРАВАВУШКА.

онъ про все, Евсташи тоже не отысалъ и долго не рѣшался къ сотнику не то что обратно ѣхать, а даже и писать. Ходилъ онъ, ходилъ по Питеру, да ужъ какіе-то господа, ѣдучи въ Кіевъ на бого-молье, довезли его и высадили на пограничной украинской линіи въ Бѣлгородѣ.

„Такъ протянулось, други вы мои, время до войны со шведами и до самой Полтавской баталіи... Первыя слободки пустили отъ рѣки въ стень, какъ корни на вешней грядкѣ, другія слободки и хутора. Сотникъ же Данило, надо вамъ, миленькіе, доложить, жилъ со своими сукцеден-тами и съ товарищами все тутъ же на излюбленныхъ придонецкихъ мѣ-стахъ, все въ той же занятой, по черкасской обыкности, долинѣ, въ крѣпостцѣ и въ миломъ сердцу сотенномъ Пришибѣ, какъ прошла мол-ва, что на выручку арміи подъ Полтаву, съ юга отъ Азова, спѣшить со свитой черезъ тѣ окольности самъ царь Петръ Алексѣевичъ, а впереди себя послалъ отряды свѣжихъ войскъ. Ахти мнѣ! всполошились поселен-цы. Какъ царя встрѣчать! Двадцать седьмого маю, какъ теперь помню, сказывалъ мужу свѣкоръ, царь выѣхалъ изъ Азова степью на Бахмутѣ, Изюмъ и Зміевѣ; въ Изюмѣ онъ изволилъ кушать, справлять день сво-его рожденія и ночевать у г. Шидловскаго,—а второго юня былъ уже въ Харьковѣ. Отстоялъ тамъ ясный соколъ-атъ нашъ, въ праздникъ Вознесенія, позднюю объѣдню, прочелъ всенародно, какъ есть среди со-борнаго храма, апостола, осмотрѣлъ городъ и крѣпость, бурсака какого-то по-латынски сиросилъ, съ бабами на базарѣ побалагурилъ, чье-то дитя бралъ на руки, ласкалъ. Въ тотъ же день его величество отъѣхалъ къ Полтавѣ и двадцать-седьмого юня, на Самсонія, разбилъ шведовъ. И стало-быть, коли второго юня царь Петръ Алексѣевичъ былъ въ Харь-ковѣ, то перваго юня былъ онъ въ гостяхъ у сваво вѣрнаго изюмскаго сотника Данилы. Стоялъ тутъ въ Пришибѣ все еще старый липовый те-ремокъ, однимъ-одинъ у рѣки. Только вишенье, лѣсеное орѣшье, да яб-лони возлѣ него разрослись, послѣ татарскаго погрома. А кругомъ въ разсыпку по зеленой полянѣ, возлѣ крѣпостцы и на хуторѣ, стояли соло-менные казачьи курени, сарайчикъ, мельницы, да маленькая въ лѣсу церковка. Наканунѣ, отъ сосѣдней слободки Балаклен, показалось вой-ско и, не доходя Пришиба, стало лагеремъ. А на вечерней зарѣ заку-рилась съ той стороны пыль, показались скачущіе, въ зеленыхъ кафта-нахъ, рейтары, потомъ одинъ экипажъ, другой и третій, и все размале-ванные, четверками рыдваны, да берлины. Это была царская свита. А впереди на парѣ ямскихъ, въ пыли, такъ что его трудно было и раз-смотрѣть, показался какъ есть въ простой некрашенной одноколкѣ самъ царь и съ нимъ рядомъ изюмскій полковникъ, женатый на дочери сот-ника Варварѣ Даниловнѣ, Михайло Константиновичъ Донецъ-Захаржев-скій. Царь у него рано пообѣдалъ въ Изюмѣ и сказалъ: „въ Пришибѣ

ПРАВАВУШКА.

295

остановлюсь; сдѣлаю муштру тамошней сотнѣ, да зайду на пироги къ
старику-сотнику, поблагодарить его за вѣрную службу, за постановку
поселка и фортеціи и за его полонное терпѣнье! " А поверхъ мѣловыхъ
прибрежій Донца отъ Изюма до Прийшиба, гдѣ ёхалъ царь, опять, дѣтуш-
ки мои, полнымъ цвѣтомъ цвѣли некошенныя поля, жаворонки залива-
лись, дрофы да стрепеты перелетали; снизу же отъ Донца-рѣки и отъ
озеръ доносились, словно райскіе, запахи всякіе, да звонкіе крики дикихъ
гусей, журавлей и лебедей. И нѣсколько разъ онъ, ясный соколъ-атъ
нашъ, останавливался и заставлялъ ординарцевъ да генераловъ свиты
рвать пучки цвѣтовъ. "Часть поднесемъ въ презентъ хозяйкѣ въ При-
шйбѣ, а остальное пошлемъ на пробу въ Шитеръ, въ гофъ-аптеку; нѣтъ
ли тутъ какихъ хорошихъ цѣлебныхъ зеліевт? " И царская свита, мор-
щась отъ жары да пыли, рвала тѣ самые цвѣты, которые и я вамъ,
дѣтушки, старая бабка Ашенька, рву иной разъ и донынѣ. Сотня въ
строю, на коняхъ, въ оружіи и съ пушкой встрѣтила царя, отдала ему
честь, выпалила салютъ, крикнула виватъ и поскакала за нимъ сперва
къ крѣпости, а потомъ и къ сотниковой усадьбѣ. Царь, потиная пояс-
ницу, весь въ пыли и сильно загорѣлый, въ шелковомъ синемъ каф-
танѣ, слѣзъ съ повозки, снялъ шляпу, утерся это платочкомъ, прямо
такъ на всѣхъ поглядѣлъ, поклонился и сермяжной братіи, ступилъ
на старенькое крыльцо, такъ что половицы заскрипѣли и столбики
дрогнули, и шагнулъ въ свѣтлицу, гдѣ уже въ прохладѣ стояла съ
хлѣбомъ-солью старая сотничиха Анна, былъ накрытъ столъ и за-
куска приготовлена. "А! воеводиха! отвоевалась отъ татаръ! Ну,
Данило Даниловичъ, слѣзай-ка и ты съ коня, да веди къ себѣ въ гости! "
Вошелъ онъ, ясный соколъ, въ теремъ, озираясь на глиняный полъ, да
на бѣлыя мазаныя стѣны, и сѣлъ за этотъ вотъ самый, чтō стоить у
окна, крашеный бѣлый столъ, съ размалеванными на немъ, какъ видите
и теперь, тарелками, ножами и солонкою. "А кто это у васъ? " спро-
силъ царь хозяевъ, отряхая съ камзола пыль и увидавъ тутъ же въ
комнатѣ красивую, но худенькую молодую бабенку, въ шелковомъ ко-
рабликѣ поверхъ русыхъ волосъ, которая, какъ видно, была на сносѣ.
Не собрались старики отвѣчать, съ низкимъ поклономъ, его величеству,
что это, молъ, ихъ невѣстшка, какъ въ горницу стала подваливать
царская свита и всѣ ближнія креатуры его величества. А со свитой во-
шелъ и князь Юрій Трубецкой. "Ай! батюшка-князь! " вскрикнула не
своимъ гласомъ сотникова невѣстка, увидавъ князя; пошатнулась, да тутъ
же на порогѣ, словно вотъ помертвѣла, и грохнулась ѳ-земь. Царь ки-
нулся къ ней, поглядѣлъ это сердито кругомъ, ухватилъ князя Юры
за руку и крикнулъ: "говори мнѣ; Юрій, сущую правду! " А князю не до того,
упалъ передъ дочкой на колѣни, плачетъ, дрожитъ, цѣлуетъ ся руки и
говоритъ только: "покойница, ваше величество, покойница! " Промолвила

296

ПРАВАВУШКА.

тутъ старая сотничиха Анна: „казни насъ, царь-батюшка, только все выслушай!“ и тутъ же передала государю, милые вы мои, какъ было все это дѣло: какъ за ея сына, Евсташу, не давалъ князь Юрій Марьюшку, какъ вышла дѣвка на рѣку Волынку, раздѣлась и бросилась въ воду, какъ-бы утопилась. А на другомъ берегу, сударики вы мои, въ камышахъ ее ждала подговоренная нѣкая надежная бабка-голландка, съ другимъ бѣльемъ и платьемъ. Марьюшка и служанка выплыли, вновь одѣлись; а по близости, въ березахъ, стоялъ и самъ суженый, съ повозкой и съ добрыми конями; посадилъ ненаглядную Марьюшку съ собою, да и умчалъ ее къ отцу въ украинскія придонецкія мѣста. Здѣсь они по>vѣнчались, да съ тѣхъ поръ тутъ и проживали у его родителевъ. А что отца-князя о себѣ два года Марья Алексѣвна не оповѣщала, такъ потому что боялась его княжескаго, да и вашего, молѣ, царскаго гнѣва! „Клади, князь Юрій, гнѣвъ на милость!“ рѣшилъ царь. Князь послушался. Робкій Евстафій, вообразите, забѣжалъ тѣмъ временемъ со страху въ вишни. Его отыскали; князь молодыхъ тутъ же благословилъ. И когда царь сѣлъ опять за столъ, выпилъ рюмку запеканки и сказалъ: „горѣко“—Евстафья и Марьюшку, предъ персоною самого царя, заставили поцѣловаться, а изъ сотницкаго подвала выкатили бочку меду, и пиръ пошелъ такой, что послѣ обѣда царь велѣлъ отпречь лошадей, завурилъ трубку, разстегнулся и сказалъ: „ну, минъ-герръ-сотникъ, теперь ужъ угощай!“ сѣлъ съ генералитетомъ за пуншъ и остался тутъ компанствовать до разсвѣта. И каково-же? Царь пираетъ съ подданными, а съ надворья, въ окна вся слободка глядѣть сбѣжалася. Да и была къ тому веселью другая причина. Марья Алексѣвна ужъ больно видно испугалась нежданной встрѣчи съ отцомъ, да къ ночи, нѣсколько ранѣе срока, и родила царю новаго подданнаго, старшаго брата, сударики, мужа маво, Якова Евстафьевича. Свадебный пиръ смѣнился къ полночи крестинами. Царь велѣлъ отпереть и освѣтить церковь и самъ, ставя свѣчи и подтягивая каноны хмельному попу, былъ за крестнаго отца у новорожденнаго. Откуда взялъ тутъ царь пару небольшихъ колоколовъ, можетъ съ собою въ другія мѣста везъ, только послѣ крестинъ и говоритъ: „плохи у тебя, Данило Даниловичъ, колокола; глухи что-то голосомъ; никто за лѣсомъ и не услышитъ, что тутъ у васъ служеніе! я тебя другіе повѣшу!“ и самъ, вообразите, стащилъ ихъ на колокольню. Они и донынѣ у насъ висятъ въ Пришибѣ... Уѣзжая-жъ до восхода солнца далѣе въ Харьковъ, зашелъ къ родильницѣ и сказалъ ей: „прощай кума, Машенька, да роди больше мнѣ такихъ крикуновъ; и дай я тебя на прощанье поцѣлую; только извини, чеснокомъ закусилъ вашу пеканку“! Надѣлъ Марьюшкѣ аметистовый вотъ этотъ самый перстенёкъ съ своего мизинца, подарилъ ей пучокъ нарванныхъ дорогою полевыхъ цвѣтовъ, посадилъ у крыльца въ саду жолудь и уѣхалъ... Такъ вотъ вамъ исторія перстня.

ПРАВАВУШКА.

297

„Да вотъ еще что, мои дѣтушки... Совсѣмъ стара стала, забыла! Ужъ въ какое время, вечеромъ ли засвѣтло, послѣ ли обѣда, али ночью при мѣсяцѣ, только прослышалъ его величество, что между сотниковымъ хуторомъ и крѣпостцой въ лѣсу есть по близости озеро Лебяжье, и на немъ, для рыбной ловли, устроенъ такой небольшой катеръ. Что же вы думаете? Велѣлъ себя везти туда, потащилъ съ собой сотника и весь генералитетъ и проѣхался раза три по озеру; ставилъ паруса, заставлялъ стрѣлять изъ мушкетовъ съ катера, въ честь новорожденнаго, и всѣхъ благодарилъ, начальство и казаковъ. Старый Данило тоже подгуглялъ и только все кланялся, а при отѣздѣ царя, какъ упалъ ему въ ноги, такъ насилилъ его подняли.

„Послѣ Полтавской баталіи государь прислалъ сотнику изъ Бату-
рина пару шлёнскихъ овецъ на заводъ, а изъ Питера въ скорости и
крѣпостную грамоту на владѣніе, какъ бы вы думали чѣмъ?—десятью
тысячами десятинъ изъ числа сотенной земли, не только съ казачьими
дворами, но, какъ потомъ объявилось, и съ самими казаками... Да, дѣ-
тушки мои! Данило потомъ подпалъ подъ гнѣвъ царя, былъ взятъ по
доносу въ Питеръ, въ розыскную канцелярію князя Юсупова и тамъ въ
крѣпости, хотя и оправдался, въ скорости умеръ. Во власть же и въ
подданство его сукцедентовъ, по царской грамотѣ, да по Божьей ми-
лости, попали не только свои братья-казаки, но и названный его кумъ
Иванъ Жукъ, съ товарищами, принятые сотней, и сосѣдъ его Кирюшка
Горличка, со всѣми домочадцами. Люди, разумѣется, все были темные,
какъ есть мужички. Да и самъ сотникъ Данило, несмотря на рангѣ,
какъ жилъ, такъ и умеръ еще по простотѣ. Евстафій же Даниловичъ,
по смерти отца, подобрѣлъ, зажилъ припѣваючи, на всю губу; шелковый
красный кафтанъ сталъ носить и парикъ съ буклями; отъ царскихъ же
овецъ повелъ огромныя стада. А, владѣя крестьянами, онъ потомъ по-
лучилъ и дворянство. При пресвѣтлой царицѣ Аннѣ Ивановѣ, госпо-
динъ лейбъ-гвардіи майоръ Хрущовъ производилъ тутъ первую ревизію.
Тогда Евстафій Даниловичъ былъ уже изюмскимъ полковникомъ, съ
Минихомъ въ Крымъ ходилъ—и за нимъ по ревизіи записали навѣки
всѣхъ жильцовъ его придонецкихъ земель. И хотя у Евстафья и Марьи
Алексѣвны дѣти померли и, окромѣ сына Якова, не осталось въ живыхъ
дѣтей, но и Яковъ Евстафьевичъ-атъ мой вышелъ тоже изъ себя, предъ
всѣмъ своимъ родомъ, мужчина уважительный и средостепенный, стро-
таго нрава хозяинъ и подданнымъ своимъ не потатчикъ! Его не учили
такъ, какъ его родителя; но онъ умеръ, по милости Божьей и матушки
царицы, какъ подобаетъ столбовому дворяннину: въ чести, въ богатствѣ
и въ холѣ; мнѣ приказалъ быть во всемъ хозяйкою до смерти иѣздилъ
изъ Харькова въ Питеръ по дѣламъ, не то, что мелкія нонѣшнія сошки,
а восьмерикомъ, въ желтомъ этакомъ рыдванѣ, съ двумя фалеторами и

298

ПРАБАВУШКА.

съ двумя же лакеями. Одна бѣда: не удалось ему, моему дружку, до
конца жизни быть въ дворскомъ фаворѣ и случаѣ. Гордъ былъ, от-
того не дошелъ... А изъ царскаго жолудя выросъ, какъ видите, въ на-
шемъ саду большущій дубъ. Когда Иванушка вѣнчался, мы подъ этимъ
дубомъ уже дессерты кушали и венгерское пили... И пока дубъ этотъ
будетъ въ цѣлости рости, нашему богатству и родовому гонору, дѣтушки
мои, вѣрьте мнѣ, не переставать, а цвѣсти въ знатности, въ силѣ и въ
славѣ во вѣки..."

Прабабушка Анна Петровна, на этотъ разъ, говоря о своемъ мужѣ,
покривила душой. Не столько ее огорчалъ графъ Аракчеевъ, заколачивая
палками, по сосѣдству съ ней, потомковъ первыхъ населителей Донца,
не хотѣвшихъ обращаться огуломъ въ уланъ и въ драгуновъ, сколько
втайнѣ огорчалъ ее этотъ самый милъ-дружокъ, Яковъ Евстафьевичъ,
съ нею вмѣстѣ полѣка спокойно державшій часть этихъ. населителей
въ самомъ строгомъ крѣпостномъ состояніи. Взялъ онъ Анну Петровну
небогатою фрейлиной, изъ-за связей, отъ царицына петербургскаго двора,
будучи подъ тридцать лѣтъ. Болѣзненный меланхоликъ, онъ былъ коры-
столюбивъ и скрытенъ, рѣдко съ кѣмъ видѣлся, постоянно ворчалъ и
сердился, велъ безконечныя тяжбы съ сосѣдями и, еще задолго до отъ-
ѣзжихъ полей и пировъ избалованнаго имъ и не особенно любимаго сына
Иванушки, умудрился этими и процессами и стекляннымъ, въ убытокъ ве-
деннымъ заводомъ, сильно разстроить огромныя, пожалованныя Данилъ
помѣстья и, между прочимъ, наполовину истребилъ у себя обширные,
вѣковѣчные, придонецкіе лѣса. До женитьбы онъ былъ слабъ, какъ послѣ
и сынокъ, въ отношеніи красавицъ, и не разъ даже открыто, черезъ
слугъ своей молодечни, отбиралъ на время женъ у мужей. А обвѣнчав-
шись, жену держалъ въ ежовыхъ рукавицахъ и, кромѣ книгъ, да про-
гулокъ со слугами пѣшкомъ и верхомъ, не давалъ ей отъ ревности ни-
какого развлеченія. Онъ умеръ въ чахоткѣ, завѣщавъ женѣ, отъ не-
преодолимаго страха смерти, построить большой каменный храмъ. Пра-
бабушка никому на него не жаловалась. Но ея затаенные укоризны по-
койному милу-дружку Якову Евстафьевичу сказались сами собой. Послѣ
нея остались любимыя ею книги, романы прошлыхъ, забытыхъ временъ:
Лолота и Фанфанъ, или приключенія двухъ младенцевъ, оставленныхъ
на необитаемомъ острову; мальчикъ, нагрывающій разныя штуки коло-
кольчикомъ; Алексисъ или домикъ въ лѣсу, и похожденія Жильблаза-
де-Сантилланы. Вездѣ въ этихъ книгахъ были подчеркнуты слова, въ
родѣ: „о, странное и горестное непостоянство вещей! о, удивительная
измѣна и разность сердца человѣческаго!“ или: „кроткому духу нравится
рѣзвое журчаніе ручейковъ и густая тѣнь рощей, а особенно тогда, когда

ПРАВАВУШКА.

299

я, о люди, схоронилъ свое сердце далеко, далеко!" Сбоку этихъ строкъ
рукою прабабушки написано: „увы, какъ это вѣрно“.

Умерла прабабушка Анна Петровна спокойно, сознательно и рѣшительно. У нея давно былъ припасенъ самый нарядъ на смерть: новое черное гродетуровое платье, безъ шлейфа; бѣлая буфмуслиновая косынка на плечи; черный тюлевый чепецъ и бѣлый батистовый платочекъ, для подвязанія въ гробу нижней, при жизни ослабѣвшей челюсти. Почувствовавъ приближеніе кончины, она призвала отца Авдія, попа новой каменной церкви (а попъ былъ маленькій, худенькій, бѣдный, но сварливый, задорный и себѣ на умѣ) и долго съ нимъ уговаривалась о подробностяхъ собственныхъ похоронъ: о мѣстѣ погребенія, чтобы могила въ фамильномъ склепѣ не затекла водой съ сосѣднихъ бугровъ; о томъ, кого звать на отпѣваніе и кого не звать, изъ крупныхъ и мелкихъ знакомцевъ; быть ли постороннему духовенству и сосѣднимъ пѣвчимъ, и наконецъ о платѣ ему, попу, за погребеніе и за поминальный сорокоустъ. Попъ просилъ за послѣднюю статью пятьдесятъ рублей ассигнаціями, увѣряя, что дѣроги стали свѣчи, ладонъ, вино и мука; а прабабушка давала двадцать-пять; сошлись на сорока. Покончивъ съ попомъ, она позвала сына Иванушку и его ученую и всѣми любимую супругу; объявила имъ, на чемъ порѣшила съ упорнымъ попомъ, и прибавила: „смотрите же, дѣтушки, больше ему, кутейнику, не давайте; Авдіевой попадейкѣ, пожалуй, прибавьте десять ульевъ. Она меня больную развлекала... Да положите въ гробъ со мной царскій перстень и пучокъ ландышей, али иныхъ цвѣтовъ. Царскій Марьюшкинъ пучокъ, кажись, затеряли, какъ иконы мыли. Да теперь легко собрать свѣженькихъ! слышу изъ комнаты, по зарямъ, птицы летятъ изъ-за моря; въ воздухѣ точно вотъ молодымъ виномъ пахнетъ; значитъ, степь и лѣса расцвѣтаются!“

Незадолго до смерти, Анна Петровна сказала сыну: „хочу посмотретьъ какъ ты управляешься по хозяйству!“ и объявила, что желаетъ, во что бы то ни стало, взглянуть на табунъ лошадей, кормившійся на зимовлѣ, за Донцомъ, въ ея хуторѣ, на рѣкѣ Богатой. Иванъ Яковлевичъ безпрекословно рѣшилъ выполнить волю матери и, какъ ни трудно было, въ начинавшуюся распутицу, гнать рѣзвый и дикій табунъ во сто лошадей, его благополучно привели къ Донцу и чрезъ самый Донецъ, по сильно таявшему и посинѣлому льду. Но едва съ громкимъ ржаніемъ передовые рослые жеребцы, а потомъ и весь красивый табунъ выдѣлился изъ весенняго тумана и ступилъ на рѣченку, по которой расположень Прішибѣ, ледъ подломился, и всѣ лошади, за исключеніемъ одного невзрачнаго пѣгаго мерина, потонули. Иванъ Яковлевичѣ, бывшій при этой переправѣ, заплакалъ и воротился домой, повторяя: „это даромъ не пройдетъ; видно, матушкѣ жить недолго!“ Потопленіе табуна однако отъ старушки скрыли.

300

ПРАВАВУШКА.

Съ той поры прабабушка стала забываться и умерла, передъ вечеромъ, незадолго до вешняго Николы. Въ гробу она лежала маленькая, сухенькая и легенькая, совсѣмъ дитя, а не та властительная и важная помѣщица, изъ питерскихъ статсъ-фрейлинъ, къ которой весь уѣздъ въ оны дни съѣзжался на поклонъ. И хотя она умерла такъ тихо, что не скоро о томъ въ постоянно-суетливомъ дворѣ сына и спохватились; но горничная, стриженая Ульянка, неотходившая въ послѣднія недѣли отъ ея порога, передавала впослѣдствіи на кухнѣ, что старая барыня не разъ предъ смертью по ночамъ вскакивала на постелѣ, въ тоскѣ и въ горести, ломала руки, требовала зеркало, смотрѣлась въ него, чесала гребнемъ сѣдые всключенные волосы и съ блуждающими глазами тихо и съ отчаяніемъ про себя воскликала, какъ-бы зовя кого-либо изъ давно умершихъ, далекихъ друзей: „ахъ, Пашковъ, Пашковъ! милъ, сердечный дружокъ, гдѣ ты, гдѣ ты?“

Яковъ Евстафьевичъ, мужъ прабабушки, фамиліи Пашкова не носилъ, и какая драма крылась въ этихъ предсмертныхъ воскликаніяхъ Анны Петровны, осталось, вѣроятно, навсегда неразъясненнымъ, такъ какъ дневникъ ея невѣстки, который та, по преданію, вела, донынѣ пока въ семейныхъ бумагахъ не отысканъ. Полагаютъ, что лакей Абрамка употребилъ его на обвертываніе свѣчей. Царскій перстень также затеряли-было, и потому въ кирпичномъ склепѣ, надъ гробомъ старушки, оставили окошечко, которое долго пугало робкихъ прихожанъ и куда потомъ ея внуки дѣйствительно бросили этотъ перстень, найдя его въ закладѣ у сосѣдняго жида.

У меня хранится отличный портретъ масляными красками Анны Петровны, съ портретами ея сына и невѣстки.

Вслѣдъ за смертью прабабушки, въ Прішибъ и въ остальные слободы ея сына налетѣли, въ зеленыхъ вицѣ-мундирахъ, приказные, все описали за безнутное мотовство владѣльца, оцѣнили и оповѣстили къ продажѣ съ молотка. И хотя не все въ конецъ было продано съ публичнаго торга, но родъ Данилы съ тѣхъ поръ сильно объѣдѣлъ и разсѣялся. Въ проданномъ лѣсу, на мѣстѣ крѣпостцы, недавній владѣецъ выстроилъ сахарный заводъ, и въ его огромную, далеко видную красную трубу буквально вылетѣлъ весь лѣсъ, какъ засѣянный дѣдушкой для дичи, такъ и выросшій послѣ стекляннаго завода прадѣдушки.

Одинъ могучій дубъ, полтораста лѣтъ назадъ посаженный предъ домомъ давно несуществующей хуторской усадьбы сотника, стоитъ и теперь свѣжъ и крѣпокъ, на тридцать шаговъ кругомъ простирая, въ заглошшемъ и одичаломъ саду забытаго помѣстья, темныя и густыя вѣтви. Вблизи отъ него, у обветшалой каменной церкви, недавно пріютилась крестьянская волостная школа. Дѣти вновь получившихъ волю поселянъ, рѣзвою гурьбой, съ удочками и съ книжками, пробираются изъ школы,

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

301

чрезъ рвы и плетни новыхъ усадьбъ, къ рѣкѣ, и иной разъ причутся
отъ дождя и солнца подъ дубомъ. Между ихъ кличками уже не слышно
прозвищъ ни Жука, ни Горлички. У нихъ нѣтъ прошедшаго, но для
нихъ слагается новое будущее. Отцы ихъ пашутъ и сѣютъ теперь уже
не на сотника Данилу и не на его внуковъ и правнуковъ, а на новаго
хозяина, на сосѣднюю чугунку. Врѣзалась она недавно, снося старые,
хутора, сады и усадьбы, въ окрестныя мѣста и, что ни день выкрики-
ваетъ: „пшеницы, ребята, пшеницы! а за нее вотъ вамъ деньги, а съ
ними будетъ вамъ и вашимъ дѣтямъ и та воля, которой вы тутъ такъ
долго искали!“

Прабабушку Анну Петровну въ окрестности всѣ забыли. Случайно о
ней напомнило, не такъ давно, одно обстоятельство.

Въ хозяйственныхъ книгахъ прадѣдушки, найденныхъ между старин-
ными нотами и театральными костюмами въ сундукѣ одной умершей,
совершенно бѣдной старушки, отысканъ рукописный календарь-дневникъ,
когда прадѣдушка въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ вратцѣ вписывалъ разныя
достопримѣчательности своего давно забытаго домашняго обихода. Про-
тивъ февраля 1768 года въ этомъ калеңдарѣ написано: „подарилъ Ашень-
кѣ безподобной яхонтъ и часы отъ Леника. Иванушка и учитель его,
Григорѣвской, любовалися“. Противъ юля 1770 отмѣчено: „бѣжалъ садов-
никъ Максимка Жукъ и поваръ Лука Горличка бѣжалъ-же; смутно и
у сосѣдей, братецъ капитанъ-исправника, господинъ маеоръ, слышно,
умеръ отъ руки своихъ людей“. Противъ августа 1775 года стоитъ
отмѣтка: „бѣжала дѣвка Нешка, и я за нее попалъ у Ашеньки въ суспицію“. А
противъ марта 1780 года написано: „укрощалъ Ашеньку, дважды
запирая на три сутки въ банѣ за придирки и за скуку. Женское жеман-
ство тѣмъ исправляется“.

(1871 г.)

## II.
### Тѣнь прадѣда.

(Лейбъ-кампанецъ).

Въ рукописномъ календарѣ-дневникѣ моего прадѣда, Якова Евстафьяча
Данилевскаго, подъ 1776 годомъ, уцѣлѣла замѣтка: „13-го юня, въ
понедѣльникъ, заложилъ я хуторъ азовской губерніи, на рѣчкѣ Богатой“.
Подъ 1778 годомъ, тамъ же прибавлено: „июля 24-го, во вторникъ, въ
полночь пріѣхали въ хуторъ на Богатую — я, Ашенька, Иванушка и
учитель Григорѣвской. Тогда во оныхъ пустошахъ селяне бѣжали, а
сосѣду моему по тому хутору, лейбъ-кампанцу ея величества покойныя

302

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

императрицы Елисаветъ Петровны, г. Увакину, по его впрочемъ ква-
литету и по бездѣльнымъ и противнымъ онаго же поступкамъ, его
подданными тогда же содѣянъ столь неподобной и ужести наводящій
афронтъ, что хотя бы я на свѣтѣ не былъ,—твиль моя да скажетъ о
томъ потомству..."

Яковъ Евстафьичъ очутился сосѣдомъ лейбъ-кампанца Увакина
вслѣдствіе того обстоятельства, что пожелалъ, въ рѣдкій часъ фавора
къ моей прабабкѣ Аннѣ Петровнѣ, сдѣлать ей отмѣный презентъ. А
именно, подъ вліяніемъ недавнихъ преданій о заселеніи этого края, онъ
задумалъ сперва населить, а потомъ сюрпризомъ за нею укрѣпить плодо-
родную дикую степь въ 7,000 десятинъ, купленную имъ съ торговъ,
за четыре тысячи рублей ассигнаціями, отъ генерала Штоффельна. Земля
же эта находилась въ тогдашней Азовской, нынѣ Екатеринославской
губерніи, между рѣчекъ Богатой, Богатѣнки и Лозовой, и болѣе чѣмъ
въ ста верстахъ отъ Пришиба, родового помѣстья прадѣда.

Затѣявъ населить для жены хуторъ, Яковъ Евстафьичъ изъ сыро-
мятины соорудилъ кожаную калмыцкую кибитку, взялъ съ собой изъ
Пришиба крѣпостныхъ рабочихъ и купленнаго передъ тѣмъ въ Москвѣ
у Архарова приказчика Михайлу Портянѣго, перваго развѣдчика и до-
глядчика выбранной степени, и, въ ожиданіи купленныхъ гдѣ-то подъ
Тулой крестьянъ, переѣхалъ готовить для переселенцевъ избы, сараи
для скота и водопой.

Постройка зданій, по тогдашнимъ затрудненіямъ въ добычѣ при-
пасовъ, запоздала. Сверхъ того, при переводѣ купленныхъ крестьянъ
въ началѣ случились тоже какія-то непредвидѣнныя преграды. А потому
въ первыя два лѣта, по покупкѣ земли, Яковъ Евстафьичъ, несмотря
на слабое здоровье, по временамъ наѣзжая на Богатую и проживая въ
калмыцкой кибиткѣ, разбитой у опушки круглаго степного лѣска, сильно
скучалъ.

Вѣчно озабоченный хозяйствомъ обширныхъ имѣній и тяжбами съ
казной и съ сосѣдями, Яковъ Евстафьичъ хотя безпрестанно ѣздилъ то
въ губернскій городъ, то въ столицы, и съ виду былъ угрюмъ, но
ничего онъ такъ не любилъ какъ сидѣнья дома, въ зеленомъ шелковомъ
халатѣ на бѣлыхъ мерлушкахъ, да слушанья разсказовъ Ашеньки, на
которую онъ, впрочемъ, дома то-и-дѣло ворчалъ. А тутъ, вмѣсто лѣс-
ныхъ береговъ Донца и густонаселеннаго Пришиба, дикопорожняя и
глухая степь.

Яковъ Евстафьичъ любилъ, когда въ комнатѣ, гдѣ онъ спитъ,
водятся сверчки. И если они иной разъ оттуда исчезали, онъ отряжалъ
Ашеньку къ кому-либо изъ сосѣдей. Анна Петровна останется въ гостяхъ

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

303

ночевать, разстелетъ на полъ простыню, станетъ водить шпилькой по зубьямъ коснаго гребня, подманить тѣмъ изъ-за печки и изъ щелей нѣсколько сверчковъ и привезетъ ихъ въ коробочкѣ мужу. А иногда и самъ Яковъ Евстафьичъ наловитъ пѣвуновъ у кого-нибудь изъ дво-ровыхъ и напуститъ къ себѣ въ опочивальню. И по цѣлымъ вечерамъ, особенно зимой, сидитъ, бывало, у окошка и слушаетъ, приготовая: „эка хорошая музыка! Точно скрипачи! Лихо сладились! Семь человѣкъ сегодня пѣло.“ Приказчикъ Портяной зналъ обычай барина и, разбивъ кибитку у лѣсного круглячка, въ первое же лѣто и прежде всего то сухарями, то кашей привадилъ туда цѣлую пѣвческую капеллу разно-образнѣйшихъ полевыхъ сверчковъ, которымъ въ окрестной травѣ вто-рили тысячи товарищей.

Во второе лѣто Яковъ Евстафьичъ сталъ брать въ побывку на Богатую учителя Иванушки, Григоревскаго. Это былъ рослый и худой бурсакъ, вѣчно потѣвшій, робкій и молчаливый, разъ въ мѣсяцѣ акку-ратно напивавшійся мертвецки и ходившій въ длиннополой нанковой парѣ яркожелтаго цвѣта, такъ что издали казался большою канарейкой. Яковъ Евстафьичъ любилъ съ нимъ поспорить о философіи и о тайнахъ природы, такъ какъ Федоръ Степановичъ былъ только мистикъ, а Яковъ Евстафьичъ къ тому же еще и масонъ, изъ извѣстной ложи Елагина, землякъ и однокашникъ по кадетскому корпусу извѣстнаго Мировича. За учителемъ водилась еще одна странность, доставлявшая много ве-селости Якову Евстафьичу. Изъ бурсы учитель вынесъ привычку самъ себѣ мыть не только бѣлье, но и платье. Какъ заносить, бывало, то и другое, выждетъ время и шмыгнетъ въ садъ къ пруду, либо на донецкія озера въ лѣсъ. Сниметъ платье и бѣлье, осмотрить все, отстегнетъ изъ-подъ лацкана запасную иглу, заштопаетъ чтó надо, да тутъ же и вымоетъ, какъ слѣдуетъ, и развѣсить сушиться по кустамъ, а самъ разляжется въ прохладныхъ струяхъ на пескѣ и думаетъ: „Вотъ кабы сюда еще да бутылочку токайскаго! либо пивца!“ Яковъ Евстафьичъ подглядѣлъ его нагишомъ за такими упражненіями и съ тѣхъ поръ не могъ на него смотрѣть безъ смѣха.

Учитель приѣхалъ на Богатую не одинъ. Онъ привезъ съ собою и любимаго Якова Евстафьича ручного журавля, по имени генеральсъ-адъютанта. Нѣсколько лѣтъ этотъ журавль жилъ въ Пришибѣ и такъ привыкъ къ людскому обиходу и суетѣ, что зимой не выходилъ изъ птични, а лѣтомъ, съ прочими домашними пернатыми, весь день гордою поступью шагалъ по двору, клюя всякую всячину и воюя за помои съ собаками и свиньями. За то осенью, когда по небу тянулись вереницы его дикихъ товарищей, сѣрый журка по цѣлымъ днямъ стоялъ заду-мавшись и затѣмъ вдругъ начиналъ ногами и крылями выдѣлывать неистовые и уморительные прыжки. Но какъ генеральсъ-адъютантъ ни

304

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

старался подняться въ воздухъ, его манило снова назадъ къ землѣ, въ знакомый дворъ, и, обогнувъ садъ и выгонъ, онъ кругами опускался опять либо на крышу кухни, либо на погребъ и, какъ-бы для развлечения, усердно принимался долбить носомъ какую-нибудь кухонную дрянь или бабье тряпье. „Что, братъ, журка, не полетишь?“ подтрунивалъ надъ нимъ Яковъ Евстафьичъ, стоя на крыльцовъ и вспоминая собственные молодые годы, дружбу съ Мировичемъ и службу въ пѣхотномъ Псковскомъ полку: „видно не до товарищей теперь, дурачина! привыкъ, обабился, вотъ и сиди!“

Но едва учитель привезъ журавля на Богатую, на другой же день около вечера, заслыша въ камышахъ гортанные оклики привольной и дикой стан товарищей, генеральсъ-адъютантъ исполнился тревогой, пересталъ йсть, а на утренней зарѣ какъ-то особенно пѣвуче и жалобно затурликалъ, взмылъ и улетѣлъ безъ возврата...

Скука на Богатой окончательно стала задать Якова Евстафьича, особенно къ концу второй осени, когда вчерень поспѣли жилья для переселенцевъ и, расчистивъ подъ горой три самородные ключа, онъ занялся пахотью и поспѣвомъ подъ зябъ. Ничто не помогало: ни еженедѣльныя каракульки сына, ни ласковыя цидулки къ милу-дружку отъ самой Ашеньки, „что-де пора вамъ, свѣтикъ, возвратиться и ужъ не полонила-ль вашего сердца какал-нибудь захожая степнячка?“—„Гм! донынѣ глупал баба ревнуетъ!“ подумалъ Яковъ Евстафьичъ, почесывая въ затылѣ. Даже не веселили его поспѣвшія господскія горницы, а наконецъ и большой табунъ лошадей, съ восемью жеребцами, въ тотъ годъ переведенный сюда съ луговъ изъ Пришиба.

И вотъ, чтобы развлечь барина, приказчикъ Портяной однажды сказалъ ему:

— Что, ваша милость? Послушайте-ка вы мои рабскія рѣчи. Сѣсть-то поселкомъ мы сѣли, строимъ жилья, нарыли колодезей и насѣяли хлѣба до вешняго теплаго дня. А сосѣдей-то и не почествовали. Не купи двора, купи сосѣда! Съ сосѣдомъ жить въ миру, все къ добру.

— Такъ, такъ, Михайлушка. Да кто же тутъ у насъ, скажи ты мнѣ, стоющіе сосѣди?

— А хоть бы и г. Увакинъ, лейбъ-кампанецъ. Я ужъ вамъ не одновá про него докладывалъ. Онъ въ Питерѣ служилъ, и сами, чай, извовили слыхать, тётку нонѣшней царицы, покойную царицу Лизаветъ Петровну, съ товарищами посадилъ на царство... Онъ это сѣзжалъ куда-то, а нонѣ съ Покрова опять тутъ объявился съ своемъ владѣніи.

— Ой ли? Далече ли его зимовникъ и отъ кого ты про него узналъ?

— Верстахъ въ пятнадцати сидитъ, внизъ по Лозовой, промежъ трехъ яровъ, коли слышали. Чуніхинскій попъ про него сказывалъ. Баринъ ужъ старый, начетчикъ такой и пребѣдовый. Всѣ его тутъ боятся, особ-

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

305

ливо-жъ женскій полъ. И коли ваша милость пожелаете его узрѣть, на-
доть поосторожнѣе; какъ бы не изобидѣлъ... Гордости великой человѣкъ,
хоть и изъ простыхъ рядовыхъ,—извините,—въ столбовые выпелъ...

Якова Евстафьича, впрочемъ, трудно было испугать кѣмъ бы то ни было. Онъ и обыска и спроса по дѣлу Мировича не испугался, когда къ нему въ имѣніе налетѣлъ самъ намѣстникъ, тутъ-же, впрочемъ спасовав-шій передъ его женой, извѣстной самой государынѣ. А потому, недолго думал, онъ сперва отписалъ къ Увакину вѣжливое письмо, увѣряя его въ дружбѣ и въ уваженіи, а затѣмъ снарядилъ и послалъ къ нему учи-теля Григорѣвскаго, съ порученіемъ просить его „лейбъ-кампанское благо-родіе“ къ себѣ на побывку въ гости. Семинаристъ отъ сосѣда былъ при-везенъ подъ такимъ сильнымъ подозрѣніемъ въ презнатной выпивкѣ, что прежде всего надо было уложить его спать. А потомъ отъ него узнали слѣдующее: „я де, Увакинъ, тоже старъ и хотя былъ дѣйствительно когда-то рядовымъ, но ко мнѣ нонѣ ёздятъ не токма знатные дворяне, а и генералы, да и самъ г-нъ азовскій губернаторъ неоднова-де явлился ко мнѣ на рандевѣ и какъ-слѣдъ отдавалъ решектъ по всей, то-есть, подобающей аттенціи! Инъ пусть же господинъ поручикъ Яковъ Астафьичъ самъ первый ко мнѣ пожалуетъ!“ — „Фанфаронъ!“ — фыркнулъ на это Яковъ Евстафьичъ. Однакоже, дѣлать нечего, перегодя, велѣлъ за-пречь четверню воронопѣгихъ и, передъ возвращеніемъ въ Пришибъ, самъ съѣздилъ съ решпектомъ на рандеву къ сосѣду лейбъ-кампанну: „побалую его, пса: можетъ, когда и пригодится. Вонъ тятенька мой, Евстафій Даниловичъ, веселилъ на бандурѣ князя Никиту Юріича Тру-бецкого и за то полкъ изюмскій получилъ въ команду!“

Было свѣтлое, съ легкимъ морозцемъ, октябрьское утро. Калина Сав-
вичъ Увакинъ встрѣтилъ Якова Евстафьича на завалинкѣ бѣлаго глиня-
наго домика, гдѣ онъ, въ волчьемъ тулупѣ и въ рысей шапкѣ, грѣлся
на солнцѣ и изъ кувшина просомъ кормилъ голубей, и сперва показался
гостю такимъ сгорбленнымъ и невзрачнымъ старикашкой.

— Милостивѣшему патрону и сосѣду привѣтъ! — искательно заявилъ
о себѣ, вылѣзая изъ коляски, Яковъ Евстафьичъ.

— Прошу и меня нижайшаго жаловать; вашъ слуга! — съ аттенціей
принялъ гостя и хозяинъ: — спасибо, что навѣстили меня, Калину! Собачья
старость вотъ пришла. Вишенье развожу, птичекъ кормлю, да вѣдомости
про нонѣшнія времена читаю. Не могу не благословлять Господа, что
до-днесъ, по волѣ ея величества, моей покойной императрицы Лизаветъ
Петровны (тутъ Увакинъ всталъ и снялъ шапку), тридцать-пять лѣтъ на
сокоѣ состою и довольствѣ, въ пречестномъ потомственномъ рассейскомъ
дворянствѣ помѣщикомъ...

г. п. ДАНИЛЕВСКИЙ. Т. Н.

20

306

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

Гость и хозяинъ церемонно обнялись и присѣли на завалинкѣ.

Шестидесятилѣтній, медвѣдеобразный, съ бѣлыми кустоватыми бро-
вями, почти безъ усовъ, и еще желѣзнаго здоровья, старикъ Увакинъ,
родомъ изъ новгородскихъ поповскихъ дѣтей, какъ всталъ, говоря о Ели-
заветѣ Петровнѣ, да выпрямился, то оказался великаномъ срѣвнительно
съ тщедушнымъ, лысенькимъ, слабымъ и невысокимъ гостемъ. Крупный
и красный ностъ. Калины Саввича показывалъ, что онъ полюбилъ украин-
скую терновку и часто прикладывался къ ея бутылямъ, -укромно гля-
дѣвшимъ наружу чуть не изъ каждого его окна. А громкія побранки,
съ которыми онъ раза два прикрикнулъ на вѣрнаго слугу, горбатаго
Васильця, распоряжаясь приемомъ гостя, говорили, что лейбъ-кампанецъ
спозаранку уже былъ на второмъ взводѣ. Отсыпавъ другъ другу съ три
короба изысканныхъ привѣтствій и комплиментовъ, новые знакомцы пере-
шли въ вишневую куртину, гдѣ въ ту пору подсаживались новыя де-
ревца, а оттуда въ горницу, и здѣсь Увакинъ началъ бесѣду о прошломъ
и, главное, о великой перемѣнѣ приснопамятнаго 1741 года.

— Не тѣ нонѣ времена, Яковъ Астафьевичъ, не тѣ! То ли были дви,
милостивый патронъ мой, какъ мы матушку красавицу нашу, Лизаветъ
Петровну, становили на царство! А напаче и особливо, сказала она,
лейбъ-гвардіи нашей полковъ по прошенію престолъ родителя нашего
мы воспріять изволили... А? Слышите? И гдѣ у людей уши и память?
Такъ, именно этими словами она о насъ и прорекла всему свѣту въ
манифестѣ! Нашиче же и особливо!.. Всему царству сказала!.. Да вѣдь
этихъ словъ, отцы родные, не стереть вамъ и не вырубить во вѣки. Вотъ
онъ, вотъ манифестъ! читайте! — потащилъ онъ гостя къ стѣнѣ, на кото-
рой подъ стекломъ висѣлъ сѣрый, въ большой листъ, манифестъ 25-го
ноября 1741 года.

Яковъ Евстафьевичъ, видя волненіе Увакина, заговорилъ-было о хозяй-
ствѣ и о своей семѣ, о томъ, что вотъ и онъ небезъизвѣстенъ двору,
что царь Петръ Первый былъ въ гостяхъ у его дѣда, и родного его
брата крестиłъ на походѣ, а что по матери онъ сродни знатному роду
Никиты Юріича Трубецкого.

Не тутъ-то было. Увакинъ ушелъ въ спальню, воротился оттуда съ трубками кнастеру, одну подалъ гостю, а другую самъ закурилъ, и на вопросъ, какъ же онъ попалъ въ столь счастливый случай, началъ:

— Дѣло было, коли хотите знать, милостивый патронъ мой, таково.
Спали наши преображенцы въ свѣтлицахъ своихъ на Литейной. Ночь
была—ухъ! — какова морозная. Я былъ на часахъ, и только-что вышелъ
изъ караульни, слышу скрипъ полозьевъ; летятъ шибко, но безъ шуму,
трое саней по Литейной перспективѣ, да прямо-то къ нашей сѣзжей
избѣ; на ея мѣстѣ послѣ Спасъ Преображенія царица поставила. Изъ
первыхъ саней выходитъ сама царевна Лизаветъ Петровна, съ дохтуромъ

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

307

Лестокомъ, а за кучера у нея графъ Воронцовъ; изъ другихъ с:ней вы-
шли кое-кто изъ вельможъ, и гранодеры у нихъ на запяткахъ. Въ рукахъ
у царевны крестъ, черезъ плечо кавалерія, въ лисьей шубѣ, а сама сер-
дечная такъ и дрожитъ, зубъ на зубъ не попадетъ, не то отъ мороза,
не то отъ страха. Барабанщикъ ударилъ-было тревогу; только дохтуръ
кинулся къ нему и пропоролъ кожу на барабанѣ. Я бросился въ казармы,
а ужъ здѣсь и вся наша рота бѣжитъ. „Чтó, ребята?“ крикнула тутъ
яснымъ такимъ да смѣлымъ голосомъ царевна: „знаете ли вы, кто я?“—
„Знаемъ, матушка, знаемъ!“ — „Готовы ли идти за мной и готовы ли
дочку самого царя Петра Перваго на престолъ возвратить!“ — „Готовы
жизнь положить! Давно тебя ждали!“ — „Или вамъ, скажите, лучше быть
подъ годовалымъ ребенкомъ, да подъ нѣмцами?“ — „Смерть молокососу!
Нѣмцамъ смерть!“ загалдѣла вся рота: „будеть имъ надъ Рассей командо-
вать!“ — „Никого, солдатушки, не убивайте, прошу я васъ; а лучше за
мной въ тихости маршируйте; мы и такъ съ ними и съ ихъ партизанами
справимся!“ сказала царевна, а изъ-подъ шапочки русыя косы выбились;
рослая, да статная такая. „Лебёдка ты наша!“ гаркнула опять рота и давай у
ней крестъ цѣловать. Ружья зарядили, штыки завинтили, да за нею тихо по
морозцу прямо въ Зимній Дворецъ. Кое-кого по пути отрядили супротивныхъ
министровъ брать подъ караулъ... Мнѣ же съ товарищами, Кокорюки-
нымъ, Клюевымъ, Першуткинымъ и другими, пришлось брать подъ
арестъ самого младенца-императора. И никогда я того не забуду, мило-
стивый государь мой! Бѣжали это мы во дворецъ, да прямо къ нему
въ спаленьку, нѣмецкую няньку связали возлѣ, въ сосѣдней горницѣ. А
здѣсь у него-то, смотримъ, колыбель подъ занавѣ сочками, лампадка
предъ кіотомъ. Я хотѣ въ солдаты за увѣчье купца попалъ, но все же
самъ былъ изъ церковниковъ и маленько, знаете, тутъ было-позамялся,
да опомнился и кинулся далѣе. У колыбели вскочила вся въ золотѣ и
красивая такая мамка-нѣмка, ломитъ руки, лопочетъ по ихнему и, ниже
мертвый отъ страху, во всѣ глаза глядитъ, что это мы, солдатѣ, вско-
чили такъ безъ указу, гремя ружьями и въ шапкахъ. Я съ Клюевымъ
прямо къ колыбели; отдернули положокъ, пообождали чуточку и взяли
на руки младенца... Онъ съ перепугу такъ и залился. А изъ дворца,
слышимъ, товарищи ужъ шумно снослѣ на рукахъ самоё регентшу
Анну Леопольдовну, и кричитъ принцесса черезъ всѣ царскіе аппарта-
менты: „Иванушка! сынъ мой, названный императоръ! гдѣ ты?“ Отвезли
регентшу съ мужемъ въ домъ царевны, а потомъ въ крѣпость; импера-
тора-жъ, младенца Ивана, Лизаветъ Петровна взяла къ себѣ въ сани...
Проводили мы этакъ бережно царевну опять въ ея дворъ, гдѣ прислуга
подъ замкомъ оставалася. А здѣсь ужъ и всѣ новые фавориты налицо.
И видѣлъ я, какъ старые фавориты набѣгали и предъ новыми на ко-
лѣнкахъ въ сенаторскихъ мундирахъ ползали, и тѣ надъ ними громко

30*

308

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

смѣялись, били въ ладоши и грозились: „чтоб, молъ, нѣмецкая сволочь, измѣнники? теперь оробѣли?“ А на улицѣ всю ночь говоръ, крики „витьать“, сходятся и строятся полки, столичная знать въ саняхъ, въ переходку, подъѣзжаетъ, народъ валитъ и костры горятъ отъ дворца вплоть до Невской перспективы... Лизаветъ Петровна тутъ опять вышла къ генералитету, въ шелковой дымчатой робѣ, на болѣшихъ фижменахъ, объявилась самодержицей и сказала: „съ нами Богъ! Забываю старымъ старое, только служите вѣрою по новому!“ Наутро по воеводствамъ посакали курьеры, столица присягнула и вышелъ манифестъ. Простого народа попамъ къ присягѣ звать не велѣно. Всѣ возликовали. А ужъ о нашей братіи, гранодерахъ, и говорить нечего“. — „Ну, сосѣдушка, — перебилъ Яковъ Евстафѣевичъ,—извините, только слышно, что ваша рота вела себя не очень-то по приличію...“ — „Оно точно, милостивый патронъ мой, спервоначала солдаты наши маленько побуянили. Бросились по кабакамъ. Не обошлось безъ драки, буйства и непокорства шквадроннымъ властямъ. Кое-кому изъ знатныхъ помяли и бока. Въ энту же ночь спьяну немало растеряли по улицамъ шапокъ, сумокъ и всякой аммунициі, а кто и ружье. Да и какъ было не пображничать! Самые знатные бояре намъ въ ту пору въ поясъ кланялись... Въ разъясненіе же милосердыхъ сентиментовъ ед. величества, скажу еще слово... Она и царевной добротой прослыла и по простотѣ въ гвардіи крестила, не токма у начальства, но и у солдатъ, и на именины къ нашимъ солдаткамъ хаживала. Въ первую-жъ годовщину вшествія, Лизаветъ Петровна объявила такія милости намъ, учрежденной своей лейбъ-кампаніи: поручиковъ роты произвела въ генералѣ-лейтенанты, прапорщиковъ въ полковники, барабанщиковъ въ сержанты и всѣхъ, какъ есть, двѣсти-пятьдесятъ-восемь рядовыхъ въ потомственные дворяне... А про капитанское мѣсто въ той ротѣ объявила: „его мы совозваемъ сами содержать и оною ротой командовать!“ И подарила намъ, солдатамъ, матушка-царица, въ Пошехонской волости отписныя помѣстья ссылнаго князя Меншикова, на каждаго рядового по двадцать-девять душѣ; повелѣла всѣхъ насъ вписать въ столбовыя книги и сама апробовала и утвердила каждому гербъ, съ гранатами и съ дворянскимъ шлемомъ, а поверхъ его съ лейбъ-кампанскаю шапкой. Вотъ онъ тоже виситъ на стѣнѣ... Но и другіе прислужники царевны были награждены, какъ слѣдуетъ, не токма что вельможи: комнатные слуги, Скворцовъ и Лялинѣ, пожалованы деревнями и дворянствомъ, а метердѣтель Фуксъ въ вѣдомостяхъ зурядъ переписанъ въ бригады. И стали на вѣчную память по Россіи новые дворяне: Увакины, Кокорюкины, Мухлынины, Першуткины, Клюевы и другіе... И никто намъ, жалованнымъ, не указъ!

— Какъ же вы, Калина Саввичъ, попали сюда изъ Пошехонья въ Украйну, на Лозовію? — перебилъ опять Увакина Яковъ Евстафѣевичъ.

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

309

— Сманилъ меня сюда, скажу вамъ, генералъ Штоффельнъ, у коего
и вы землицу съ торговъ купили. Былъ у насъ съ нимъ за картами
разговоръ; я съ его совѣта и выпросилъ себѣ чрезъ питерскихъ мило-
стивцевъ обмѣнъ грунтовъ и перевелъ сюда своихъ подданныхъ.

— Давно?

— Годовъ ужъ съ двадцать. Да чтó! Мѣста тутошнія и хороши;
только неладно здѣсь нонѣ жить въ степени, хоть и сказывали затѣйники,
что здѣшніе берега кисельные, а рѣки медомъ текутъ...

— Чѣмъ же неладно тутъ жить?

— Не тотъ нонѣ штиль и не тѣ времена. Статское искусство верхъ
взяло, а военное теперича въ забросѣ. Прожектисты въ гору пошли, и
всѣ, кто былъ допрежде 'сего въ авантажѣ, вездѣ стали забыты. А въ
Питеръ намъ, знатному шляхетству, видно и не показываться. Дѣлā
тамъ теперича, милостивый патронъ мой, рѣшаются не по закону, а по
партикулярнымъ страстямъ. Да вотъ... подавалъ я, примѣромъ, туда
черезъ одного благодѣтеля нѣкоторое нужное письмо и къ оному пункты.
Что-жъ? Ничего какъ есть, никакой резолюціи до сего дня не добился...

— Какіе же это вы подавали пункты?

— Доношеніе, государь мой, доношеніе на одного, здѣшняго не-
потребнаго озорника, и сказать къ слову,—извините,—моего-жъ сосѣда...

— Чтo же онъ сдѣлалъ за провинность?

— Изъ злой дурости выпустилъ на теперешнюю царицу, на матерь-
то нашу, Екатерину Алексѣевну, преострой и преподлой пашквиль...

Яковъ Евстафьичъ даже поблѣднѣлъ и, сказавъ: „съ нами крестная
сила!“ спросилъ:

— Какой пашквиль?

— Увѣряетъ, представьте, не стѣсняясь долгомъ присяги, якобы
новому нашему, въ семъ году затѣянному, городу Екатеринославу быдто
не сдобровать... Бабьи-де города не стоять! И какое-де нонѣ житье за
бабою, коли женской полъ опять царствомъ завладѣлъ и своимъ фаво-
ритамъ отдалъ насъ всѣхъ подъ суверенство. А? каковъ? И такихъ
фармазоновъ-вольнодумцевъ терпятъ?

— А кто сей пашквилянтъ, осмѣлось спросить? — перебилъ Яковъ
Евстафьичъ, не безъ тревоги, подвигаясь къ двери и поглядывая, гдѣ
его коляска.

— Кому же имъ и быть, какъ не гулякѣ и не картежнику, одно-
дворцу Фролкѣ Рындину? Ну! да пусть ужъ теперича всякая мелкота
сильна и чинна стала. Только я ему дурость-то и обиды его пособью.
У меня случай есть въ новомъ фаворитѣ Зоричѣ. И ужъ коли понѣшніе
потентаты не изведутъ его, злого паскудника, такъ я самъ, за его ка-
чествы, на него лихъ пойду и силой покорю подъ нози сего супостата...
Такъ-то, милостивецъ мой и сосѣдъ! силою... И вѣрь ты моемуamen-

310

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

кампанскому слову... Говорю я это и тебя, и всякому не на вътеръ; кто моихъ властей не уважилъ, я того за рога. Послѣдніе дни, видно, приходятъ, и все тутъ!..

Непонравился лейбъ-кампанецъ Якову Евстафьичу, и онъ уѣхалъ отъ него, повторяя про себя: „фанфаронъ, какъ есть, и знать презастывливый хвастунъ!“

Похвальбу свою лейбъ-кампанецъ, однако вскорѣ выполнилъ дѣйствительно.

Только поссорился Увакинъ съ Рындинымъ, какъ оказалось послѣ, не за преострый пашквиль на „новое бабье царство“, а по другой причинѣ, и кровавая развязка этой ссоры надолго взволновала тихія мѣста по Богатой.

Настала весна 1778 года.

Яковъ Евстафьичъ въ этомъ году прибылъ въ хуторъ на Богатую ранѣе, такъ какъ сюда, въ концѣ апрѣля, ожидали прихода купленныхъ подъ Тулой крестьянъ. Получивъ письмо отъ повѣреннаго, что первый отрядъ переселенцевъ уже двинулся, прадѣдъ мой, оставая калмыцкую кибитку, помѣстился въ новомъ барскомъ домикѣ, выстроенномъ тутъ-же' на взгорѣ, надъ Богатой.

Это была въ полнѣмъ смыслѣ дѣвственная роскошная степь, каскими девяносто лѣтъ назадъ еще обладала тогдашняя Азовская губернія. Плугъ еще рѣдко взрывалъ ея тучную почву, а стада мериносовъ мало тощали ея дикіе цвѣты. Близъ новаго поселка не было почти никакихъ дорогъ, кромѣ стариннаго чумацкаго тракта на Бахмутъ, проходившаго оттуда въ нѣсколькихъ верстахъ. На хуторѣ стало оживленнѣе. По ночамъ въ окна барскаго домика долетало звонкое ржаніе восьми жеребцовъ, CORPORАЦИЯ ВЕСТКОВЫХ ОБЩАНИЙ. ПОПАСАХ ЧАСАХ ОБРАЗОВАНИЯ НА КОММУНКАРНОМУ МАРГИЧСКУМУ ПОВОДОМУ, А ПО МАРГИЧСКУМУ ОБРАЗОВАНИЮ НА КОММУНКАРНОМУ МАРГИЧСКУМУ ПОВОДОМУ, И НА КОММУНКАРНОМУ МАРГИЧСКУМУ ПОВОДОМУ. ДОЛОСА БОГАТОЙ, У ОДНОГО ИЗЪ ПЛЕСОВЪ КОТОРЫЙ НА САМОРОДНЫХЪ КЛЮЧАХЪ, РАСПОЛОЖИЛСЯ НОВЫЙ ХУТОРЪ, ОТЛИЧАЛАСЬ ОСОБОЮ, ЧИСТОЮ СТЕПНОЮ КРАСОТОЙ. ОДИНЪ БЕРЕГЪ РѣКИ УПИРАЛСЯ ВЪ ВЫСОКИЙ ЗЕЛЕНЫЙ ГОРБЪ, ИЗРѣЗАННЫЙ КРАСНОГЛИНИСТЫМЫ ПРОВАЛЬМИ И ОБРЫВАМИ. Противоположный берегъ представлялъ гладкую, какъ скатерть, сперва зеленую, а потомъ синѣющую равнину, надъ которой вдали, въ жаркій день, точно струи водъ, откуда-то протягивались и играли волнистыя марева, а въ облакахъ кружили орлы, заставляя недавно закрѣпошенныхъ украинцевъ, работниковъ прадѣда, со вздохомъ слѣдить за ихъ вольнымъ полетомъ и задумываться надъ недалекимъ временемъ, когда ихъ отцы и дѣды такими же орлами носились надъ этими пустырями.

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

311

Девятидесятній сынъ Якова Евстафьича, мой дѣдъ Иванъ Яковлевичъ, ходившій еще въ курточкѣ и воротничкахъ и взятый теперь отцомъ на Богатую, ясно помнилъ эту весну и приходъ перваго отряда переселенцевъ, и любилъ объ этомъ впослѣдствіи разсказывать.

Къ началу мая были готовы всѣ избы и другія строенія для крестьянъ. Невдалекѣ же отъ небольшого домика, потомъ обращеннаго въ кухню, стали строить изъ навезеннаго, сплавного днѣпровскаго лѣса большой личный господскій домъ, а возлѣ, на утѣху сударынѣ Анпѣ Петровнѣ, разбили и насадили садъ.

Иванушкѣ теперь была предоставлена полная свобода. И въ то время, какъ учитель бесѣдовалъ съ Яковомъ Евстафьичемъ или читалъ „Утренній Свѣтъ“ Новикова, Иванушка съ приказчикомъ Портянымъ, страстнымъ охотникомъ, урывался съ ружьемъ, съ дудочкой или съ сѣтью въ степь, или съ удочкой и съ острогой къ синимъ плёсамъ рѣки.

Въ лѣсномъ круглячкѣ, у котораго вначалѣ была разбита кибитка прадѣда, Иванушка намѣтилъ старый высокій дубъ, а на его вершинѣ орлиное гнѣздо. Сперва онъ, тайкомъ и безъ провожатаго бѣгалъ туда слѣдить за жизнью и кормленіемъ еще безпёрыхъ орлять, а потомъ сталъ просить Портяного добыть ему и выносить для охоты орленка. Долго отнѣкивался приказчикъ: „и зачѣмъ вамъ, батюшка-барчёнохъ, мучить вольную Божью тварь!“ Наконецъ, уступая настояніямъ барчёна и не безъ опасности быть заклеваннымъ освирѣпѣлою орлицей, Портяной взялъ ружье и ножъ и, выглядѣвъ передвечерній отлетъ старыхъ орловъ на добычу, полѣзъ къ гнѣзду. Долго Иванушка стоялъ внизу, замирая отъ волненія, ломая руки и прислушиваясь, какъ въ тишинѣ лѣска, подъ руками и ногами Михайлы, трещали вѣтви дуба и сыпался мелкій сушникъ. Но вотъ Портяной добрался до орлиного гнѣзда и затихъ.

— Что, Михайлушка? — внѣ себя сиросилъ снизу мальчикъ: — сколько ихъ? да говори же!

Михайло молчалъ.

— Ни одного! — крикнулъ онъ со смѣхомъ: — проворонили! Всѣ разлетѣлись... Вонъ желтоносые попархиваютъ по верхамъ! За то, погодите, молчите! — опять отозвался сверху дуба Михайло: — слышите пѣсни? это наши переселенцы подходятъ. Отсюда видно ихъ какъ на ладони: много, много телѣгъ, идутъ и пѣшо; пыль клубомъ, дѣтей несутъ на рукахъ и пѣсни поютъ... Красныя панёвы, бѣлыя полстяныя шапки... Такъ и есть: наша арава! Пойдемте, барчукъ, имъ навстрѣчу...

И приказчикъ съ Иванушкой бѣгомъ пустились по полю.

Когда Иванушка подбѣжалъ къ передовой толпѣ переселенцевъ и тѣ узнали, кто онъ такой, старики и парни стали брать его на руки, ласкать и приговаривать: „соколъ ты нашъ! надёжа наша и покровъ!“ а бабы наложили ему за пазуху дудочекъ и глиняныхъ дѣтскихъ игру-

312

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

шекъ. А кто-то барчёнку подарилъ пойманнаго дорогой, мохнатаго и
жирнаго сурка. Не доходя съ полверсты до усадьбы, переселенцы разбили
таборъ поставили возы кругомъ, загнали туда скотъ и лошадей, разло-
жили костры и отрядили къ барину стариковъ.

— Что ребята, притомилися? Милости прошу на хлѣбъ, на соль и на послушаніе! — сказалъ Яковъ Евстафьичъ, выйдя къ нимъ въ сумерки на крыльце: — жильё вамъ слажено, хлѣбъ посѣянъ, земли и воды вдоволь! Дѣдъ мой, коли слышали, Данила Даниловичъ, населилъ два лѣсныхъ помѣстья; а я вотъ, съ Богомъ, населяю степное! Будете чливы да радѣтельны, подарю васъ въ награду женѣ моей Аннѣ Петровнѣ. — Портяной! угости ихъ и распоряжайся...

Мужики поклонились, понурили головы и пошли. И съ утра таборъ сталъ размѣщаться по отведеннымъ ему дворамъ. Дня черезъ три, съ поля, и опять подъ вечеръ, чуткій слухъ Портянѣто заслышалъ новыя пѣсни и скрипъ телѣгъ. Подошелъ и разбилъ костры другой отрядъ переселенцевъ. Къ концу же мая населился весь хуторъ; красныя панёвы и бѣлыя полстяныя шапки замелькали по полю, по рѣкѣ и по вновь окопаннымъ огородамъ, засверкали въ травѣ косы, зачернѣла новая пахотѣ; а по свѣже-натоптанной, широкой улицѣ посёлка, загремѣли звонкія пѣсни дѣвокъ и парней, не прекращаясь отъ сумерекъ вплоть до криковъ раннихъ, навезенныхъ изъ-подъ Тулы, пѣтуховъ.

Такъ населился новый хуторъ прадѣда на Богатой.

Въ то же лѣто Яковъ Евстафьичъ рѣшился показать женѣ этотъ
посёлокъ и прибылъ сюда, какъ сказано въ его дневникѣ, 24 юля, въ
полночь, вмѣстѣ съ нею, съ Иванушкой и съ учителемъ.

Это былъ вторникъ. А въ четвергъ онъ объѣздилъ съ Ашенькой
поля, луга и всѣ границы имѣнія, показалъ ей свѣже-накошенные стога
сѣна, конны новаго жита и поспѣвавшій клинъ великолѣпной пшеницы-
бѣлотурки, и только-что усѣлся съ семей за борщъ съ дикой уткой и
за пироги съ перепелами, какъ подъѣхалъ гость, Калина Саввичъ Ува-
кинъ.

На этотъ разъ лейбъ-кампанецъ, узнавъ, что сосѣдъ прибылъ не
одинъ, а съ женой, да еще съ былою фрейлиной настоящей императ-
рицы,—явился въ полной старинной преображенской формѣ, въ зеленомъ
кафтанѣ, въ ноясной портуне съ сумкой, въ шарфѣ черезъ плечо, съ
откладнымъ воротникомъ, въ нѣсколько поѣденной молью треугольной
лейбъ-кампанской шанкѣ, въ штиблетахъ и въ башмакахъ. Рѣдкіе сѣ-
дые усы старица были нафабрены и вздернуты къ вискамъ, а въ рукѣ
его была офицерская трость—эспонтонъ.

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

313

Хозяйка, бывшая запросто въ распашонкѣ, но имѣвшая обычай стро-
го придерживаться приличій свѣта, ушла и явилась за столѣ въ бѣломъ
матерчатомъ робронѣ, съ фалбарами, не забывъ налѣнить на щеки нѣ-
сколько мушекъ, и, представленная мужемъ гостю, сдѣлала церемонный,
по всѣмъ правиламъ моды, поклонъ.

— Гдѣ изволили, матушка, сшить эту робу? — началъ послѣ первыхъ привѣтствій, съ учтивствомъ былого щеголя, снимая огромныя перчатки, Увакинъ.

— Къ генеральшѣ Херасковой въ Харьковъ посылала! — зардѣвшись, отвѣтила Анна Петровна.

— Знатный вашъ городокъ Харьковъ, коли такія модныя швеи за-
велися. А почему дали за фалбары?

— Восемь рублевъ.

— Отмѣнно сшиты и къ лицу. Особенно сіи фестоны на лифѣ и сіи же отмѣнные на плечахъ буфики.

— За учтивствы благодарю! — сказалъ и налилъ гостю наливки Яковъ Евстафьичъ.

Разговоръ перешелъ на хозяйство.

Увакинъ, между прочимъ, доложилъ, что у нихъ въ околоткѣ чтó
ни день, становится все хуже и хуже. Передалъ шопотомъ и озираясь,
что вездѣ стали отъ злыхъ навѣтчиковъ бѣжать крестьяне и что у него
также сбѣжали, недѣлю назадъ, семь лучшихъ подданныхъ, и хотя трехъ
изъ нихъ онъ лично поймалъ на воскресномъ базарѣ въ Барвенковой,
заковалъ въ кандалы, привезъ обратно и посадилъ ихъ въ погребъ, но
четверо остальныхъ все-таки безъ вѣсти пропали.

— Жаль ослушниковъ. Знатные были работники. И одна только теперь надежда у меня, матушка-сударыня, это мой вѣрный Василёцъ! — прибавилъ Увакинъ: — все добро мое у него на рукахъ. И теперь вотъ, примѣромъ, я къ вамъ уѣхалъ, а онъ, я ужъ знаю, спустилъ собакъ и съ ружьемъ будетъ рабъ кругомъ усадьбы ходить, пока не обращусь вспять... Что дѣлать? Я вдовый, жениться, полагаю, поздно, хоть и скучно какъ-то одному, а все-таки жаль своего добра!

— Кого же вы боитесь, Калина Саввичъ? — спросила Анна Петровна, читавшая энциклопедистовъ, Гольбаха и Дюмарсе, и нелюбившая старческихъ жалобъ на новизну: — вы, можно сказать, имперію спасли, а тутъ неспокойны и сумнительны.

— Ничего я, матушка, не сумнителенъ! Только мало-ли злыхъ лю-
дей! Фармазоновъ все болѣе и болѣе разводится. Вотъ хоть бы и со-
сѣдъ мой, Рындинъ... Ну, да я ли до него не доберусь...

— Ахъ, всѣ-то вы, мужчины, погляжу я, неважны таковы! — усмѣх-
нулась Анна Петровна: — сваритесь и грозитесь, а ничуть это не славно!
Лучше бы жили въ миру. И какіе тутъ у насъ фармазоны?

314

ТЪНЪ ПРАДЪДА.

— И то правда, Калина Саввичт! — подтвердил хозяинъ: — бросьте вы этого Рындина, да разскажите намъ лучше, чтò нового?

— Вотъ, — началъ Увакинъ: — какъ намедни гнался я за моими бѣглецами, прочиталъ я, доложу, у капитанъ-исправника листъ вѣдомости цетербургской, и въ этой вѣдомости прописано, якобы на Невской перш- пективѣ нѣкій щеголь-гусаръ Волокитинъ раздавилъ рысаками одну про- стую бабу, и потомъ якобы у насъ скоро опять быть войнѣ...

— Довольно съ насъ погрома и Емельки Пугачова, да хоть бы и походовъ Задунайскаго! — проворчалъ Яковъ Евстафьичъ: — повысосали съ насъ денежекъ! Пора бы намъ ужъ и отдохнуть...

— И еще въ той же вѣдомости, — продолжалъ Увакинъ: — изъ амштер- дамскихъ курантовъ прописываютъ, якобы у французскаго короля при дворѣ представляли преотмѣнное итальянское дѣйствіе, именуемое паш- тораль, а потомъ его величество забавлялся машкарадой.

— Что вы мнѣ, Калина Саввичъ, все про французскаго короля, да про его машкараду! — съ досадой перебилъ и закашлялся Яковъ Евстафь- ичъ: — ваши же, вить, милостивцы Шуваловы у насъ эту французскую дурость въ общую моду ввели. Я, судары, въ перепискѣ съ Трубецкими... Дай-ка, Иванушка, письмо отъ князя Сергія, чтоб мы привезли съ собою.

— Что же пишетъ князь Сергій?

— А вотъ прислушайте... „А у его-де сіятельства, у бывшаго гет- мана Разумовскаго, давали презнатную комедію La foire de Hiziv; та- кожде были у него оперы, и на тѣхъ операхъ дѣвки и итальянки и ка- стратрѣ пѣли съ музыкой...“ Вотъ вамъ и бывшій гетманъ всея Украйны! кастратовъ слушаетъ! Тьфу! А еще римскими доблестями величаются. То ли дѣло здѣсь у насъ, на Украйнѣ, по простотѣ! Не такъ ли, Калина Саввичъ?

Увакинъ задумался и вздохнулъ.

— Мѣста, повторяю, здѣшнія хороши! — отвѣтилъ онъ: — слова нѣтъ! Только, милостивый патронъ мой, повторяю вамъ, мало все-таки защиты намъ здѣсь отъ озорниковъ... Того и гляди тебя изобидятъ!

„Ну, тебя обидишь!“ подумалъ Яковъ Евстафьичъ: „найдется такой человѣкъ!“

Послѣ обѣда гость и хозяинъ соснули, потомъ опять угощались на- ливкой и сластями. А вечеромъ Яковъ Евстафьичъ велѣлъ пригнать ко двору табунъ на показъ сосѣду.

— Смотрите вы у меня,— повелительно сказалъ при этомъ Увакинъ табунщикамъ Якова Евстафьича! — межи вамъ указаны, а хобдите вы инова и по моимъ владѣніямъ. Ой, берегитесь; лютъ я, Калина, за свое доброе! Разъ пригрожу, два, а тамъ и стрѣлить по васъ изъ винтовки стану, какъ наскочу, либо батогами до полужива задеру...“

„Не стѣсняется его лейбъ-кампанское благородіе!“ подумалъ, вспых-

ТЪНЬ ПРАДЪДА.

315

нувъ отъ досады, Яковъ Евстафѣчъ: „Сущій волкъ, волкомъ и умретъ. Ну, да посмотримъ! И я тебя изловлю; овцы твои на водопой ко мнѣ на луга, слышно, перебѣгаютъ. Только я стрѣлять тебя не стану, а свяжу своими молодцами, да прямо въ судъ, хоть ты и чванишься, что царство спасъ“.

Послѣ ужина хозяева заговорились съ гостемъ за полночь. Увакинъ собирался въ новооснованный Екатеринославъ, и Анна Петровна надавала ему порученій по дому: купить чаю, сахару, вина. Но едва собесѣдники разошлись по горницамъ и заснули, какъ отъ двора Увакина прискакалъ на взмыленномъ конѣ чуть живой отъ страха Василецъ и объявилъ въ окошко разбуженному Калинѣ Саввичу, что на его усадьбу въ эту самую ночь напалъ съ незнаемыми людьми Рындинъ и насильно выкралъ и увезъ къ себѣ во дворъ его рабыню, молодую и весьма краивую ключницу Улиту.

Вѣшенству старика не было предѣловъ. Онъ выскочилъ на крыльцо въ одномъ бѣльѣ и прежде всего ухватилъ за горло и чуть не задавилъ вѣстника.

— Коня! ——заревѣлъ онъ: ——коня! Какъ? Меня обидѣть? Гдѣ же были другие молодцы? Гдѣ были собаки? Ты, вражій сынъ, выдалъ и живъ? Меня, жалованнаго-то?..

И какъ буря понесся онъ сперва къ себѣ на хуторъ, побудилъ и созвавъ удѣлѣвшихъ пошехонцевъ, далъ имъ самопалы и топоры, посадилъ ихъ верхами на коней и съ разсвѣтомъ поскакалъ къ усадьбѣ Рындина. Однодворца, разумѣется, дома не засталъ, перевязалъ его небольшую дворню и съ четырехъ концовъ зажегъ его дворъ, овечьи загоны и хлѣбный токъ.

Вѣтеръ раздулъ пожаръ, а Увакинъ до поздняго вечера, рыча какъ дикій вепрь, ходилъ и бѣгалъ кругомъ, подкладывая огонь тамъ, гдѣ плохо горѣло. На другое утро онъ опять явился сюда съ плугами и съ боронами, перепахалъ испепеленное дворище, изъ собственныхъ рукъ засѣялъ его гречихой и, заборонивъ пашню, отѣхалъ во-свояси.

— Пусть песій сынъ помнитъ меня, лейбъ-кампанца, до вѣка...

Песій сынъ, однако, тоже не дремалъ.

Онъ подалъ на Увакина въ судъ челобитную, отрекаясь отъ похищенія Улиты, якобы волей отошедшей къ нему, и отыскивая съ обидчика тысячу рублей за убытки отъ поджога и за обиду.

Явилась полиція. Начался окрестный допросъ. Яковъ Евстафѣчъ, втайне радуясь грозѣ надъ самовластнымъ сосѣдомъ, который изъ-за личной ссоры выдавалъ въ доносъ Рындина за франмасона, тѣмъ не менѣе навѣстилъ его, съ участіемъ сталъ совѣтовать ему помириться съ Рындинымъ и даже отпустилъ къ нему, для писанія отвѣтовъ, учителя Иванушки.

Но не таковъ былъ Калина Саввичъ, чтобы мириться со есякой мелкотой.

316

ТЪНЪ ПРАДЪДА.

Вслѣдъ за началомъ розыска, видя, что безуспѣшно бросаетъ чиновникамъ послѣдніе рубли, Увакинъ черезъ Васильця провѣдалъ, что Рындинъ съ его рабыней-бѣглянкой скрывается у попа, въ слободѣ Чунинхиной, и рѣшился расплатиться съ нимъ до-чиста.

Подъѣхалъ въ сумерки верхомъ къ попову огороду, залегъ въ канпустникѣ, у садового плетня, выждалъ, да собственноручно изъ винтовки, въ присутствіи похитителя, наповалъ и убилъ Улиту...

Слѣдствіе возгорѣлось съ новой силой. Власти переполошились. Дали знать и знакомцу Увакина, губернатору, спрашивая, какъ быть съ такимъ казусомъ со стороны столь важной особы, обитавшей въ ихъ губерніи?

Но ни суду, ни губернатору не удалось изречь своего приговора надъ Увакинымъ.

Улита была женой одного изъ тѣхъ бѣглецовъ, которыхъ Калина Саввичъ незадолго изловилъ и, несмотря на передряги по слѣдствію, продолжалъ держать въ кандалахъ въ подвалѣ.

Затворники отбили кандалы, вырвались ночью изъ подвала, взяли еще кое-кого изъ своихъ, вѣрнаго Васильця утопили въ колодцѣ, а лейбъкампанца, у котораго въ то время ночевалъ и опять сильно подгулялъ учитель дѣда, Григоревскій, стащили съ постели и сказали: „ну, господине, теперь и съ тобой разсчетъ!“

И какъ Увакинъ ни молилъ ихъ и ни кланялся имъ въ ноги, вынимая изъ сундука какія-то бумаги, крича о помощи въ окно и объщая всѣхъ выпустить на волю, отдать имъ все добро и отъѣхать въ невѣдомыя земли, поехонцы вытащили его изъ комнатъ и, въ полной лейбъкампанской формѣ, повѣсили его на любимой и имъ же нѣкогда посаженной грушѣ, а сами, связавъ полумертваго отъ страха семинариста, разбѣжались.

И хотя, по словамъ дневника прадѣдушки, „сей неподобный афронтъ“ отъ подданныхъ былъ содѣянъ лейбъ-кампанцу „по его же квалитету и по бездѣльнымъ и противнымъ онаго-жъ поступкамъ“, тѣмъ не менѣе Яковъ Евстафичъ, вспоминая ли собственные волокитныя прегрѣшенія, или въ самомъ дѣлѣ жалѣя сосѣда, тогда же разлюбилъ новый хуторъ на Богатой и болѣе въ немъ никогда не бывалъ.

А за полчаса де кончины, умирая отъ чахотки и удивляясь, что не видитъ свѣчи и не слышитъ болѣе любимыхъ сверчковъ, понялъ, что приходитъ смерть, не безъ чувства простился съ женой и съ восемнадцатилѣтнимъ сыномъ, первую выслалъ изъ комнаты, а второму сказалъ слѣдующее: „Берегись ложныхъ друзей и тяжѣ, а такожде смѣлыхъ прожектистовъ, охотниковъ до дворскихъ и всякихъ перемѣнъ. Красивыхъ же женщинъ берегись и удалайся пуще всего... Ихъ алльянцъ не радость, а пагуба, тлѣнъ и запустѣніе души!“

(1872 г.).

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

317

### III.
Дѣдовъ лѣсъ.

Мой дѣдъ Иванъ Яковлевичъ Данилевскій посѣялъ... тысячу десятинъ лѣса.

Не правда-ли, кàкъ это странно слышать въ нашъ попримуществу „лѣсостребительный“ вѣкъ? Вспомнимъ сжиганіе лѣсовъ желѣзными дорогами и пароходами, которыхъ по однойъ Волгѣ ходить болѣе пятисотъ; вспомнимъ рубку „березокъ“ по всей Россіі въ Троицынѣ день.

Люди предпріимчивые, люди съ сильной волей и дѣловымъ умѣніемъ,—при всякихъ новѣйшихъ приспособленіяхъ, съ паровыми плугами, рядовыми сѣялками и при своихъ и акціонерныхъ капиталахъ,— стали бы въ затрудненіе передъ задачей — посѣять и выростить тысячу лѣсныхъ десятинъ.

Много и въ послѣдніе годы толковали о „лѣсоразведеніи“, „древонасажденіи“ и „обводненіи“ южныхъ степей. Ученые геологи и ботаники, по древеснымъ остаткамъ въ курганахъ и на днѣ рѣкъ и озерѣ, доказывали, что—нынѣ пустынныя, лишенныя рощъ и дубравъ — Украйна и Новороссія, въ незапамятныя времена были покрыты лѣсными породами, гдѣ заброшенный въ стени путникъ могъ паходить убѣжище отъ пеоподылы. Писались доклады, вызовы, проекты и уставы; командировались свѣдущіе чиновники и лѣсники; составлялись общества и продавались паи. Но пи „лѣсоразведенія“ и „древонасажденія“, ни „обводненія“ степей до сихъ поръ не оказалось и слѣда. А въ глубинѣ слободской Украйны, въ Зміевскомъ небогатомъ селѣ Прішійѣ, проживалъ незнаемый свѣтомъ хуторянинъ, мой дѣдъ, который семьдесятъ-пять лѣтъ назадъ, безъ машинъ, безъ своихъ и чужихъ вспомогательныхъ капиталовъ, взялъ да и засѣялъ лѣсомъ тысячу десятинъ никуда негодныхъ, песчаныхъ земель на Донцѣ.

Объ этомъ свидѣтельствуютъ какъ офиціальные, печатные источники, такъ и семейная, устная старина.

Во-первыхъ—свидѣтельства офиціальные.

Въ рѣчи извѣстнаго харьковскаго ученаго, профессора ботаники, В. М. Черняева — „О разведеніи украинскихъ лѣсовъ“, изданной въ 1857 году, сказано слѣдующее: „Покойный профессоръ ботаники, незабвенный мой наставникъ, Ф. А. Делавинь, въ 1817 году, въ рѣчи, произнесенной въ торжественномъ собрании харьковскаго университета, упоминаетъ объ одномъ замѣчательномъ случаѣ удачнаго лѣсоразведенія на сыпучихъ нескахъ.

318

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

— „Я знаю—говоритъ онъ — одного помъщика, скромность котораго заставляетъ меня умолчать о его имени. Когда я проѣзжалъ по его землямъ, лѣтъ 15 тому назадъ (1802 г.), — я нашелъ песчаную равнину, десятинъ въ пятьсотъ. Но кàкъ я удивился, увидѣвъ недавно ту же равнину, превращенную въ прекрасный сосновый лѣсъ! Ахъ, почему такихъ людей немногоъ? Почему имя сего мужа не достигло подножія трона?“

— „Въ 1844 году, — продолжаетъ профессоръ В. М. Черняевъ, — имѣлъ я удовольствіе видѣть уже не пятьсотъ десятинъ, а болѣе тысячи, и быть въ домѣ, построенномъ дѣтьми изъ лѣса, который за полвѣка посѣянъ ихъ отцомъ. Чрезъ ходатайство начальника губерніи, Иванъ Яковлевичъ Данилевскій, помъщикъ Зміевскаго уѣзда, награжденъ, за столь благодѣительный и поучительный примѣръ, орденомъ св. Владиміра“.

Такъ говорить офиціальные печатныя данные; такъ свидѣтельствуютъ почтенные профессора. И сообщеніе ихъ въ точности вѣрно: съятель зміевскаго лѣса былъ дѣйствительно примѣрной скромности человѣкъ. Какъ всѣ люди, чѣмъ-нибудь истинно послужившіе родной землѣ, онъ и умеръ, не подозрѣвалъ, что совершилъ какой-либо подвигъ и этимъ былъ кому-нибудь полезенъ.

Мой дѣдъ, какъ свидѣтельствуетъ его формулярный списокъ, родился въ 1769 году. Въ 1791 г., съ небольшимъ двадцати лѣтъ, зачисленный въ службу лейбъ-гвардіи въ преображенскій полкъ, онъ въ теченіи пяти лѣтъ былъ произведенъ въ фурьеры, подпрапорщики, каптенармусы и сержанты гвардіи; а въ 1796 году, незадолго до смерти императрицы Екатерины, уволенъ, по прошенію, въ отставку. Надо, впрочемъ, поясить, что какъ это поступленіе въ полкъ, такъ и прохожденіе въ немъ службы, равно и полученіе чиновъ, по тогдашнимъ обычаямъ, совершались при постоянномъ и полномъ отсутствіи служившаго изъ полка.

Мой дѣдъ никогда не былъ ни въ Петербургѣ, ни въ Москвѣ, и не видѣлъ въ глаза не только гвардіи, но и своего преображенскаго полка.

Формулярный списокъ прибавляетъ, что въ 1804 году Иванъ Яковлевичъ исполнялъ, по выборамъ дворянства, должность зміевскаго „комиссара“ для сбора денегъ, пожертвованныхъ дворяпами съ ихъ имѣній на учрежденіе харьковскаго университета“. Не будетъ лишнимъ вспоминать нынѣшнему молодому поколѣнію южныхъ землевладѣльцевъ, что наши дѣды на этотъ предметъ пожертвовали и до копѣйки собрали въ тѣ годы болѣе полумилліона рублей.

Въ 1819 году послѣдовало награжденіе Ивана Яковлевича орденомъ св. Владиміра, какъ сказано о томъ въ грамотѣ, „за отличные труды и усердіе, къ общей пользѣ оказанные, въ разведеніи лѣса на пустыхъ, песчаныхъ мѣстахъ“.

Избранный старостой имъ построенной въ 1810 году, въ родовомъ селѣ, каменной церкви, мой дѣдъ несъ эту обязанность до конца жизни.

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

319

Онъ умеръ шестидесяти-четырехъ лѣтъ, въ 1833 году, среди посѣян-
наго имъ лѣса, въ небольшомъ, въ три комнаты, домикѣ, у Курбатов-
скаго ключевого пруда.

Оффиціальные и письменныя данные на этомъ кончаются.

Устная семейная старина щедрѣе...

Отецъ Ивана Яковлевича воспитывался въ шляхетскомъ кадетскомъ корпусѣ, гдѣ былъ соученикомъ извѣстнаго, по Шлиссельбургской катакстрофѣ, Мировича. Служа въ пѣхотѣ, онъ женился на дочери выборгскаго коменданта Плотниковой, занимавшей въ то время должность каммермедхенъ при дворѣ императрицы Екатерины. Угрюмый мистикъ и масонъ, отецъ Ивана Яковлевича умеръ отъ чахотки, когда сыну исполнилось восемнадцать лѣтъ. Сынъ получилъ домашнее воспитаніе.

Любимецъ и единственная отрада матери, Иванъ Яковлевичъ со дня своего рожденія и по ея кончину, въ теченіи почти шестидесяти лѣтъ, не разлучался съ родительницей. Въ его дѣствѣ она его няньчила и сама учила не только грамотѣ, но и верховой ѳздѣ и стрѣльбѣ изъ ружья. Подъ ея руководствомъ онъ сталъ хозяйничать, съ ея-же выбора и согласія, въ послѣднемъ году прошлаго столѣтія, женился.

Новый, ХІХ-й вѣкъ засталъ Ивана Яковлевича на тридцать-првомъ году жизни. Прекрасно образованная, и даже, какъ тогда говорили о ея пансіонскомъ воспитаніи, „ученая“—его жена, моя бабка, Анна Васильевна была изъ семьи Рославлевыхъ, стяжавшихъ громкую извѣстность своимъ пособіемъ при возведеніи императрицы Екатерины. Второй на престолъ. Живая, чувствительная и подвижнаго нрава, Анна Васильевна съ трудомъ выносила застѣнчивый, тяжелый на подъемъ и нерѣшительный нравъ мужа. Воля доброй, умной свекрови въ этой семьѣ была законъ. Робкій и мнительный съ посторонними, съ дѣства замкнутый, бука и домосѣдъ, Иванъ Яковлевичъ до женитьбы увлекался лишь двумя предметами—охотой и музыкой. Хозяйствомъ онъ занимался мало. Имѣніемъ завѣдывали, подъ надзоромъ матери, приказчики. А кāкъ они занимались хозяйствомъ, можно было видѣть въ концѣ села, у кабака, особенно въ праздники, когда одного изъ нихъ оттуда велъ въ хату кумъ, а другого провожала смазливая дочка, крестница матери Ивана Яковлевича.

Днемъ Иванъ Яковлевичъ бродилъ по стени и по Донцу съ ружьемъ; по вечерамъ тѣшилъ матушку игрою на скрипкѣ или на клавесинахъ. Тѣхъ же обычаевъ онъ вздумалъ держаться, и ставъ молодожёномъ.

Анна Васильевна терпѣла-терпѣла деревенскую скуку, и рѣшилась, наконецъ, ласково и стороной намекнуть мужу о губернскомъ городѣ Харьковѣ, что тамъ дескать всякия веселости, театры, выѣзды, танцовые вечера.

320

Дѣдовѣ лѣсѣ.

Долго,— почуявъ въ чемъ дѣло,— кряхтѣлъ и робко улыбался молодой, неподатливый и неповоротливый мужъ. Не хотѣлось ему оставить деревенскаго теплаго угла, нажитыхъ привычекъ, охоты съ любимымъ ружьемъ „калиновкой“, бесѣдъ съ матерью и стёганнаго на ватѣ, мяткаго шелковаго архалука. Да и сидѣла въ немъ, съ недавнихъ поръ, какаюто внутрення смутная дума. Онъ всё охалъ, брался за грудь и бока, жаловался на нездоровье. Жена незамѣтно, однако, пересилила.

Потолковавъ съ „сударыней-матушкой“ и продавъ сосѣднимъ купцамъ кое-какіе сельскіе запасы, Иванъ Яковлевичъ рѣшилъ провести часть зимы 1801 года въ Харьковѣ. Онъ послалъ нанять квартиру у тамошняго своего знакомца, доктора Вырубова; но медлилъ и медлилъ съ отѣздомъ, или, какъ бабушка думала о томъ впослѣдствіи, „мямлилъ-мямлилъ“ и отправился туда ужъ на рождественскихъ святкахъ, въ февралѣ.

— Вы довольны, зѣльхенъ! — спросилъ дѣдѣ, такъ называвшій въ нѣжные часы жену.

— Какъ же, гёрцхенъ, не довольна!.. Увидимъ свѣтъ, освѣжимся...

Побывали молодожёны у городскихъ властей и у губернскаго предводителя; выстояли архіерейскую службу въ монастырѣ; посѣтили театръ и какую-то панораму, обжились, устроились и сами стали принимать знакомцевъ и родныхъ.

Иванъ Яковлевичъ справилъ себѣ модный нарядъ; сталъ выѣзжать въ голубомъ фракѣ, съ бронзовыми пуговицами, и въ крахмаленомъ жабо; но часто шептался съ докторомъ, квартирнымъ хозяиномъ. Зная мнительность некрѣпкаго здоровьемъ мужа, Анна Васильевна всё собиралась спросить Вырубова, въ чемъ дѣло, и стѣснялась, какъ бы не огорчить этимъ мужа. Харьковъ, между тѣмъ, огласился печальнымъ событіемъ.

Въ началѣ великаго поста прихожане старой Вознесенской церкви, заслышавъ звонъ пономаря, стали собираться къ заутренѣ. Двѣ старухи замѣтили на стѣнѣ деревянной колокольни бумажку, прибитую у входа на паперть. Одна изъ старухъ, грамотнал купчиха Слатинá, сосѣдка по квартирѣ дѣда, преднолагая, что это было призваніе къ пожертвованію, стала вслухъ читать написанное... Бумага оказалась острымъ и сильно дерзкимъ пасквилемъ на одно высокое лицо.

Вознесенскій протопопъ, отецъ Василій Фотіевъ, проходя мимо къ службѣ, взглянулъ на „бунтовскую грамотку“ — сорвалъ её и тотчасъ заявилъ о ней полиціи. Въ тотъ же день онъ былъ отрѣшенъ отъ должности и взать подъ арестъ. Старуху Слатину къ ночи умчали съ фельдъегеремъ въ Петербургъ. И хотя всё знали, что ни Фотіевъ, ни Слатинá какъ ни въ чемъ здѣсь неповинные, будутъ, по всей вѣрополтности, вскорѣ освобождены, тѣмъ не менѣе всѣмъ городомъ овладѣла паника.

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

321

А тутъ еще какой-то проѣзжій изъ столицы чиновникъ сообщилъ новое известіе, въ особенности поразившее моего дѣда. Завернувъ по пути къ пріятелю архимандриту, этотъ петербургскій житель подъ секретомъ разсказалъ, что однофамилецъ и дальній родичъ моего дѣда, тоже Иванъ Данилевскій, былъ въ ту зиму схваченъ полиціей гдѣ-то въ Курской или Пензенской губерніи, и также какъ Слатина, отвезенъ въ Петербургъ.

Разсказчикъ, впрочемъ, прибавилъ, что арестъ для этого обвиняемаго окончился благополучно. Когда арестанта ввели въ кабинетъ императора Павла, государь съ негодованіемъ показалъ ему какой-то рисунокъ со стихами и спросилъ: „Это ты меня изобразилъ въ такомъ привлекательномъ видѣ?“—„Государь! — проговорилъ черезъ силу, упавъ на колѣни, арестованный:— я не только пашквилей на обожаемыхъ моихъ монарховъ, но даже и писемъ къ роднымъ дѣтямъ писать не могу... третій годъ рука въ параличѣ“...

Было произведено новое дознаніе; настоящій виновникъ дерзкой сатиры былъ найденъ и уличенъ. Ивану Данилевскому императора Павелъ, по словамъ разсказчика, пожаловалъ, за напрасныя тревоги и страхъ, дорогой перстень, далъ мѣсто въ ассигнаціонномъ банкѣ, на поправку разстроенныхъ дѣлъ, записалъ ему обширную вотчину и, наконецъ, по просьбѣ оправданнаго, въ память этого событія съ нимъ въ Михайловскомъ дворцѣ, гдѣ тогда жилъ государь Павелъ Петровичъ, прибавилъ къ его фамиліі слово—„Михайловскій“. Съ той поры и стали на Руси Михайловскіе-Данилевскіе.

Анна Васильевна всячески старалась успокоить мужа, встревоженнаго этимъ разсказомъ.

— Ну, видите, видите,—говорила она:—какой добрый и справедливый монархъ!.. Не права ли я? Не только наградилъ невинно-подозрѣваемаго, но еще передъ нимъ на разводѣ принесъ извиненіе.

— Нѣтъ, нѣтъ! надо уѣзжать! — твердилъ дѣдъ:—и тотъ Иванъ, и я Иванъ, и оба Данилевскіе. Мало-ли что можетъ произойти... Поздальше отъ города,—болѣе спасенія и тишины.

— Но что же произойдетъ?

— А вонъ квартальный поручикъ вчера пять разъ за день мимо насъ прошелъ и все поглядывалъ на окна... Вѣрь, что ужъ не даромъ...

— Да его квартира здѣсь на улицѣ.

— А зачѣмъ на наши окна смотрѣлъ?

Въ Харьковъ, незадолго передъ тѣмъ, пріѣхалъ извѣстный фокусникъ Манчини. Онъ пустилъ афиши, въ которыхъ извѣщалъ, что публика увидитъ у него отмѣнно-дивныя вещи: ращеніе въ четверть часа изъ сѣмянъ цвѣтущихъ розъ, глотаніе зажжѣнной пакли и оживленіе обез-

г. п. Данилевскій, т. п.

21

322

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

главленныхъ передъ зрителями голубей. Городъ спѣшилъ въ заманчивый
балаганъ.

— Собирайся, сейчасъ ѣдемъ! — сказалъ Иванъ Яковлевичъ, торо-
пливо, съ блѣднымъ лицомъ, входя къ женѣ съ утренней прогулки.

— Къ Манчини? развѣ сегодня?

— Нѣтъ, сударыня, — въ деревню, домой...

— Какъ? чтo случилось? А ты же обѣщалъ завтра съ Вырубовыми
къ фокуснику?..

— Не до заморскихъ ныньче штукъ; — мрачно отвѣтилъ дѣдъ: —
слышала, мой другъ, чтó грозитъ Харькову? Представь,— прибавилъ
онъ съ боязливою оглядкой: — присланъ, говорятъ, секретный приказъ...
Если въ трое сутокъ не найдутъ виновника вывѣшенной у колокольни
сатиры, то въ Харьковъ войдетъ чугуевскій казачій полкъ и подожжетъ
съ конца въ конецъ всѣ улицы; и когда городъ сгоритъ, его мѣсто
снашутъ, засьютъ, и поставятъ у дороги столбъ, съ надписью: „Здѣсь
былъ городъ Харьковъ“.

— Что вы, что вы, Иванъ Яковлевичъ! всякому слуху вѣрите! —
возразила, сама поблѣднѣвъ, Анна Васильевна: — помяните мое слово:
никакихъ подобныхъ вандалъствъ въ нашъ просвѣщенный вѣкъ быть
не можетъ... Сколько разъ я вамъ говорила, по поводу такихъ политиче-
скихъ пересудъ, что все это ђабскія выдумки! Будемъ надѣяться на
Бога; а нашъ Харьковъ, вѣрьте, останется цѣлъ и невредимъ.

Слова нѣжной, любящей, вѣрившей въ „просвѣщеніе вѣка“ бабушки,
на самомъ дѣлѣ, оправдались.

Утромъ слѣдующаго дня, когда архіерей, губернаторъ, и прочія
высшія городскія власти выходили отъ вечерни изъ собора, — къ паперти
подскакалъ, въ волчей шубѣ, засыпанный снѣгомъ, фельдъегерь. Онъ,
еще стоя въ бѣшено-мчавшихся саняхъ, скинулъ шапку и, ею махая,
крикнулъ охрипшимъ голосомъ: „Счастье имъю поздравить съ восшествіемъ
на престолъ императора Александра! царство небесное императору
Павлу!“

Эта вѣстъ съ быстротою молніи облетѣла Харьковъ.

— А все-таки, зéльхенъ, уѣдемъ въ деревню! — сказалъ, выслушавъ
новость, дѣдъ женъ.

— Почему, гéрцхенъ? развѣ не видите, какъ, по моему предсказанію,
все счастливо кончилось?! — отвѣтила жена: — городъ'ликуетъ; съ близкой
пасхой будутъ новыя празднества, веселье, балы.

— Въ своемъ гнѣздѣ и веселѣе, и лучше.

— Но мы многимъ еще визитовъ, какъ слѣдуетъ, не отплатили,—
настаивала жена—родные обидятся; у многихъ назначены вскорѣ вечера,
а такою роднёй, гéрценька, какъ у васъ, не слѣдуетъ пренебрегать...
Донецъ-Захаржевскіе, Краснокутскіе, Двигубскіе, князь Трубецкой, Ми-

ДВДОВЪ ЛВСЪ.

323

лорадовичъ, Пестичи, графъ Петръ Михайлычъ Апраксинъ, Булацёль-
богачъ...

— Еще, сударыня, нѣтъ-ли кого на примѣтѣ? А я скажу, — рѣшилъ дѣдъ: — скупимъ что надо, да скорѣй во-свояси. Знаешь пословицы: своя хатка—родна матка?.. на своей нечи все красное лѣто... Дома и стѣны помогаютъ; и мышь въ новку тащитъ корку... Вотъ и я, скажу вамъ, къ своей „калиновкѣ“ пріобрѣлъ ныньче новый, съ пороховницей, ягдташъ...

„Калиновка“, долго хранившаяся въ нашей семьѣ, была любимымъ ружьемъ дѣда. Онъ изъ нея, по преданію, подъ шестьдесятъ лѣтъ, не давалъ промаха по волкамъ, и убивалъ на лету ласточекъ.

— А кстати, — прибавилъ дѣдъ женѣ: — Поздравляю и съ новымъ егеремъ, Антипкой... Сегодня съ нимъ встрѣтился! Завзятый стрѣлокъ... И онъ поѣдетъ съ нами.

Новаго егеря Иванъ Яковлевичъ нанялъ случайно. Дѣдъ вошелъ въ польскую лавочку, гдѣ торговалъ приборъ на ружье. Здѣсь онъ увидѣлъ здоровеннаго, сухопараго, сильно обвѣреннаго и съ примороженнымъ носомъ верзилу, покупавшаго дробь и картечъ на старенькую, перевязанную веревкой, винтовку. Разговорились. Антипъ оказался странствующимъ торговцемъ-охотникомъ.

— Откуда пришелъ?

— Изъ брянскихъ лѣсовъ.

— Какова тамъ охота?

— Другой нѣтъ на всемъ свѣтѣ.

Дѣдъ еще поговорилъ, осмотрѣлъ винтовку Антипа, спросилъ, какъ и у кого онъ охотился въ брянскихъ лѣсахъ, и предложилъ ему съѣздить съ собою за городъ, попробовать въ цѣль „калиновку“.

— Вотъ такъ бисова ковьнѣка! хоть-бы и кошевому! — сказалъ Антип, протирия глаза, когда дѣдъ на пробѣ всадилъ на сто шаговъ пулю въ пулю: — Я бы съ такимъ ружьемъ жилъ какъ съ жинкою, и ходилъ-бы за нимъ какъ за родною дѣтиной.

„Эге! ковьнѣка! и вспомнилъ кошевого!“ — подумалъ, покоясь на Антипа, дѣдъ: — „персона очевидно не пустячная; ужъ не изъ бывшихъ ли, нынѣ шатающихся по міру, славныхъ сѣчевиковъ?“

Антипъ Легкоступъ дѣйствительно былъ изъ закрытаго двадцать-
пять лѣтъ передъ тѣмъ Запорожья. Гдѣ онъ былъ со времени памятнаго
„руйнованія сѣчи“ — никто не зналъ. Уходилъ-ли онъ съ прочимъ „то-
варйствомъ“ въ Туречину, да соскучился и самъ возвратился, или первое
время прятался гдѣ-нибудь въ глухихъ степяхъ, да по морскимъ рыбо-
ловнямъ въ Новороссіи, — преданіе о томъ умалчиваетъ. Въ послѣднія
же шесть-семь лѣтъ Антипъ шлялся, стрѣляя и сбывая дичь помѣщикамъ
и въ города, по бѣлгородскимъ и брянскимъ лѣсамъ. Пріѣхавъ въ нашъ

21*

324

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

Пришибъ съ обозомъ дѣда, онъ прожилъ у него около десяти лѣтъ, исчезая впрочемъ, по временамъ, на годъ и болѣе.

— Куда-же ты, Антипъ? — спрашивалъ его въ такихъ случаяхъ дѣдъ.

— А къ морю, пáне, въ Тилигулъ... Появилась птица отайка и птица усой.

— Да не брешешь ли ты? — говорилъ дѣдъ: — что это за отайка и усой? никто про такихъ птицъ не слыхивалъ: а въ Тилигулъ вашъ братъ вѣчно шёлъ, когда было скучно и хотѣлось просто уйти на всѣ четыре стороны...

— Ни, пàне, ей-же то Богу, — до моря, въ Тилигулъ, — отвѣчалъ, собираясь въ дорогу, Антипъ: — такая птица явилась, нельзя...

Дѣдъ оказывалъ полное довѣріе новому егерю, поручилъ ему всѣ свои ружья и весь охотничий арсеналъ. Антипъ проживалъ въ саду, въ пустой банѣ. Иванъ Яковлевичъ почасту его навѣщалъ.

Что вы все шепчетесь съ лѣкаремъ? — спросила какъ-то бабушка мужа, когда они вновь обжились въ селѣ и къ нимъ сталъ навѣзать въ гости сосѣдній полковой врачъ.

— То такое, — отвѣтилъ таинственно и растерянно дѣдъ: — что вамъ, Анна Васильевна, какъ дамѣ, можетъ и не подъ силу. Не жен-скаго резона матерія, извините... Когда-нибудь и скажу... А впрочемъ, можетъ быть, и пустяки.

Бабушка была довольна новою утѣхою мужа. Съ Антипомъ дѣдъ охотился какъ у себя, такъ и въ сосѣдскихъ поляхъ. Онъ узналъ его ближе, полюбилъ за сумрачный, нѣсколько дикій, но прямой и стойкій нравъ, и сообщилъ ему нѣкій завѣтный, сладкій замысель, созрѣвшій на днѣ его робкой, несообщительной души. Это было во вторую весну пребыванія Антина у дѣда, въ 1802 году.

— Знаешь ли, Антипъ, чтò я затѣялъ? — сказалъ однажды дѣдъ егерю: — и не только затѣялъ, твердо рѣшилъ, и хочу о томъ переговорить съ матушкой.

— Не знаю, пане; и какъ намъ можно знать всѣ панскія мысли?

— Хочу у матушки проситься съ тобою въ отѣзжее поле, въ брянскіе лѣса...

— Ну, и съ Богомъ, пàне Иване! Тамъ такія мѣста, такія, и столько всякой дичи,—только помогай Богъ въ дорогу!..

— Да, помогай Богъ! — произнесъ, почесывая переносье, дѣдъ: — а какъ матушка не пуститъ?

— Да почему-же?

— Потому, я все хворый, все мнѣ не по себѣ...

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

325

— А оттого, паночку, и не по себе, что много дома сидите. Вонъ
и у меня, на что ноги, — лошадиныя; а ужъ мозоли стали сходить на
вшихъ, спасибо, хорошихъ хлѣбахъ...

— Ну, такъ я попытаюсь, — только ты, Антипъ, до времени молчи...
Будешь молчать?

— Буду.

Воспитаніе дѣда прошло подъ вліяніемъ мѣстныхъ религіозныхъ и
бытовыхъ преданій. Онъ росъ подъ кровомъ сельской, сказочной стари-
ны. Женскій міръ, совѣты, ласки и руководство любящей матери, въ те-
ченіи долгой ея жизни, положили на дѣда свой нѣсколько фантастическій
отпечатокъ.

Въ то время не только въ поселянскихъ, но и въ дворянскихъ семь-
яхъ всецѣло царили особыя космическія понятія о мірѣ, небѣ и землѣ.

Небо тогда неоспоримо еще считалось синей кровлей великановъ—
„одноглазцевъ“, бабы которыхъ на нее съ вечера кладутъ свои веретена
и валькій. Облака—это студень, и его пробовалъ въ бурю какой-то пастухъ.
Солнце—человѣкъ съ огненными волосами. Одинъ панъ заблудился на
охотѣ, попалъ на небо, гдѣ солнце спитъ, и еслибъ не вѣтеръ, губатый
солнцевъ братъ, этотъ панъ сгорѣлъ-бы, какъ снопъ. Передъ концомъ
свѣта солнце спустится къ землѣ и уже не зайдетъ; тогда загорятся
озера, колодцы, и рѣки потекутъ краснымъ огнемъ. На лунѣ по ночамъ—
Адамовы сныновья,— Каинъ держитъ на вилахъ убитаго Авеля. Затмѣніе—
это св. Юрій ставитъ на мѣсяцъ заслонку. На Срѣтеніе—встрѣча и борь-
ба семейной жены, зимы, и тулящей дѣвки, лѣта. Звѣзды—свѣчи въ ру-
кахъ ангеловъ, сидящихъ на ступеняхъ божьяго трона; и эти свѣчи—
души людей, праведно живущихъ—яркія, грѣшниковъ—тусклыя, мерцаю-
щія. Едва родится человѣкъ, Богъ зажигаетъ свѣчку и даетъ ее анге-
лу. Сколько звѣздъ, столько и людей; падучія—это души покойниковъ.
Млечный путь—дорога въ Иерусалимъ. Громъ—архангелъ Михаилъ охо-
тится съ ружьемъ на утокъ и прочую дичь. Роса—слезы великомучицы
Варвары, которая ходить по тощимъ, засыхающимъ нивамъ и плачетъ о
бѣдныхъ людяхъ. Радуга—ея коромысло, и по ней втягиваются въ тучи,
кромѣ рѣчныхъ водъ, маленькія рыбки и лягушки, потомъ падаю-
щія на землю. Морозъ—дряхлый, сѣдой старикъ, весь въ сосулькахъ.
Вѣтеръ—Касьянъ вѣтродуй, мордатый, губатый и усатый, прикованный
гдѣ-то къ стѣнѣ. Проснется, шевельнетъ однимъ усомъ — вѣтеръ, дру-
гимъ—буря.

Тогда—въ дѣдово время—вѣрили, что волы, лошади и всякій скотъ,
въ ночь подъ Рождество, говорятъ межъ собой по-человѣчи; что лету-
чая мышь стала съ крыльями оттого, что сѣла на Пасху „свячѣнаго“;

326

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

что чайка—неутѣшная вдова, ставшая птицей отъ непрерывного плача надъ могилой мужа, и что воробьи, за указаніе евреямъ воскресшаго Спасителя, до конца вѣка будутъ повторять свой предательскій крикъ: „живъ, живъ!“

Егерь Антипъ внесъ немало новыхъ таинственныхъ преданій и откровеній въ умственную жизнь дѣда. Онъ даже помѣщеніе въ банѣ избралъ вслѣдствіе особыхъ соображеній. Жить на охотномъ дворѣ онъ не захотѣлъ.

— Со псами, пáне, извините, нечисто! — сказалъ онъ:—боюсь не блохъ, а того, что бываютъ всякіе псы.

— Какіе-жъ бываютъ псы?

— Душа иного человѣка за плохія дѣла переходитъ, по смерти, въ собаку,—отвѣчалъ егерь:—оттого бываютъ „песьи-головцы“ и „вовкулákки“—ихъ сразу и не различишь,—они ночью сердце сосутъ.

— Я вамъ, пáне, найду и добуду „рémезево гнёздо“, — говорилъ одинъ разъ Антипъ, бродя въ камышахъ по Донцу и тамъ въ травѣ подглядывая птичьи сѣдала.

— Какое-же это гнёздо?—спросилъ Иванъ Яковлевичъ.

— Отъ лихорадки лѣчитъ и отъ дурного глаза. Такая махонькая, тихая птушка есть: въ зелени ее и не видать.

Отъ подносимой чарки водки Легкоступъ отворачивался, увѣряя, что съ давней поры, по зароку, не пьетъ. Сельскій шинокъ онъ обходилъ какъ-то мрачно, окольными тропинками, говоря, что это сидитъ за горѣлкой, тотъ не выкрикнетъ на приманку ни волка, ни лисицы. Поселяне дичились его и не щадили насмѣшками. Онъ отругивался отъ нихъ забористо и на особый ладъ. „Ярво ты, хлянитӳро!—кричалъ онъ, выйдя изъ себя:—чтобъ ты сдурѣлъ и вѣялся, какъ вѣтеръ! Чтобы тебя позавертáло! Чтобы ты съ дымомъ пошелъ!..“

„Запорожецъ! какъ есть, запорожецъ!“ — думалъ дѣдъ, любуясь шагавшимъ по улицѣ, въ сермягѣ, на босу ногу, стрѣлкомъ—„такъ ругались сѣчевики, наѣзжавшіе къ отцу въ былые годы“.

Собираясь на охоту и ладя барину нужные припасы. Антипъ напѣвалъ одну и тү-же заунывную, протяжную пѣсню, гдѣ слышались слова: Черное море, турки и братья сѣромахи, славные молодцы. Иногда же онъ ласково, нѣжно причитывалъ, будто молился: „Вы зóри-зорникцы, три сестрицы! займите тотъ кубокъ, что Іисусъ руки мылъ... Ночь темнá, темнинá! замыкаешь ты церкви и хаты, монастыри и царскіи палаты... замкни звѣрю уши и глаза, чтобы я подошелъ и не промахнулся“.

На охотничьихъ привалахъ Антипъ безъ умолку разсказывалъ, чтó видѣлъ и слышалъ на своемъ вѣку.

— Я, пáне, одинъ разъ сподобился встрѣтить святого Юрья, — по-вѣдалъ какъ-то Антипъ.

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

327

— Гдѣ-жъ ты его встрѣтилъ?

— Да тамъ же, куда собираетесь, въ тѣхъ лѣсахъ.

— Какъ же это было?

— Иду я вотъ съ этимъ самымъ мушкетомъ,—сказалъ Легкоступъ, беря ружье въ жилистыя, точно сверченныя изъ канатовъ руки:—ночь была темная, въ позднюю осень. Поглядѣлъ, а вдали, въ гущинѣ девьевъ, перебѣгаютъ огоньки; точно кто со свѣчами ходилъ и чего-нибудь искалъ по травѣ. Я прилегъ въ кусты, выждалъ; вижу, св. Юрій идетъ,—какъ есть въ латахъ, въ желѣзной шапкѣ и съ большущимъ самопаломъ черезъ плечо; а за нимъ, понуря мордь и махая хвостами,—вереница волковъ... ихъ-то глаза и свѣтились...

— Да какъ-же это за Юріемъ волки?

— Онъ волчій пастухъ,—отвѣтилъ Антипъ.

— Своими глазами видѣлъ?

— Своими.

— Да, любопытны ваши брянскіе лѣса, и я, чтоб задумалъ, сдѣлаю,— сказалъ прохаживая по банной горенкѣ, дѣдѣ.

— Много дивъ, еще больше дичи,—произнесъ Легкоступъ:—только знайте, пане-Иване, вся она заговорена. Много тамъ чертей...

— Откуда-же они, когда тамъ святой Юрій?

— То не его дѣло. А извѣстно—лѣсъ, вѣковѣчныя дебри; опять же воздухъ свободный; ну, всякая нечисть и водится,—лѣсовикъ, оврӑжники, болотнӑники, камьшники; гдѣ какой изъ чертей захочетъ, тамъ себѣ и живетъ: есть и лѣсныя бабы,—полнолунницы, чтоздѣ звѣзды крадутъ; есть дѣвки щекотницы,—попадешься къ нимъ, защекочутъ до смерти. Эхъ, пане, вотъ-бы сюда, на Донецъ, да такіе дремучіе лѣса!..

— Я и самъ давно думаю,—отвѣтилъ Иванъ Яковлевичъ: засѣять бы, въ самомъ дѣлѣ, вотъ хоть всѣ эти песчаные кучугӳры, да бугры...

— То-то птушекъ-бы прибыло!—обрадовался Антипъ—дикіе голуби-вятютни, сойки, сѣрый и черный дроздъ, вальдшнепы, шпаки.

— Я полагаю, съ лѣсомъ завелись бы и всякия лѣсныя травы!—произнесъ дѣдъ, какъ-то раздумчиво, загадочно и несмѣло взглядывая на егеря.

— Еще-бы!—продолжалъ Легкоступъ:—въ тѣни выползетъ тебя не только всякая подземная былинка, всякій божій злакъ, а покажется, пожалуй, и „дѣдъ-моркунъ“.

— Это кто?—спросилъ, поднявъ брови, Иванъ Яковлевичъ.

— Кладъ такой... Иной, пане, кладъ выбѣжитъ и катится ночью по дорогѣ бѣлою овцою или чернымъ лохматымъ пѣтухомъ; его и не узнаешь. А другой вышелъ и станетъ въ кустахъ старымъ, засморканнымъ нищимъ, въ дерюгѣ, съ котомкой и съ клюкой; горбатый онъ, поганый, ну—плюнуть; а кто ему утретъ, извините, сонли—глядь и разсыплется

328

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

золотомъ. Разныя дива бываютъ. Опять-же, пáне, слышно, что при концѣ вѣка такие будутъ махонькіе люди, что дюжина ихъ въ печкѣ станетъ горохъ молотить...

— Ну, то при концѣ свѣта,—перебилъ Иванъ Яковлевичъ:—А сказки ты мнѣ лучше, Антипъ, вотъ что... Есть тамъ въ лѣсахъ, гдѣ ты былъ... жабникъ, жабья трава? А кое-гдѣ зовутъ ее также чистотѣломъ, и отъ нея, какъ сказываютъ, очищается тѣло человѣка... Есть такая трава? Ты ее видѣлъ?

— Жабникъ? какъ не быть! — отвѣтилъ Легкоступъ:—всякая трава, пáне-Иване, выростетъ подъ деревомъ, абы лѣсъ былъ... А ужъ лѣса тамъ, говорю вамъ, вотъ лѣса! Безъ начала и конца...

Задумался дѣдъ пуще прежняго и окончательно рѣшилъ не откладывать дѣла.

Наступилъ 1802 годъ. Весной въ этомъ году у Ивана Яковлевича родился сынъ Петръ, мой отецъ. По совѣту своей матери, дѣдъ вѣдилъ въ мартѣ—на богомолье въ Святогорскій монастырь, гдѣ служилъ молебенъ о здравіи родильницы и новорожденнаго. Возвратясь оттуда, Иванъ Яковлевичъ передалъ матери просьбу отпустить его на богомолье въ Бѣлгородъ, а кстати и поохотиться въ Брянскій уѣздъ.

— Съ кѣмъ-же я отпущу васъ, Иванъ Яковлевичъ, въ столь льда ній вояжъ? — сказала за вечернимъ чаемъ на балконѣ, въ кругу цвѣту щихъ яблонь, Анна Петровна:—Кучеръ Яшка мнѣ нуженъ, для поѣздокъ въ поле и къ знакомцамъ; кучеръ Сашка для вашей жены,—на случай послать за докторомъ или за чѣмъ-нибудь.

— Я, матушка, поѣхалъ-бы съ егеремъ Антипомъ,—сказалъ несмѣло сынъ:—мы бы запрягли кибитку онъ правилъ бы тройкой, и мы благополучно сдѣлаемъ этотъ вояжъ.

— А какъ вы подстрѣлите себя, Иванушка, на охотѣ? — возразила слѣдуя давнему обычаяю, Анна Петровна трицати-трехъ-лѣтнему сынъ.

— Не подстрѣлю, матушка,—отвѣтилъ, цѣлuya руку матери, сынъ:—ружье въ пути у меня никогда не заряжено.

— Отпустите его, ma bonne mège,— произнесла сидѣвшая здѣсь же, на балконѣ, еще блѣдная, бабушка Анна Васильевна:—онъ зимой почти не охотился, а теперь такая дивная погода... все въ цвѣту и какъ тепло.

Прабабка оправила на себѣ обѣлый, въ кружевахъ, высокій чепецъ, строго взглянула на вечерѣющее, тихое небо, на освѣщенныя верхушки осыпанныхъ цвѣтомъ яблонь и грушъ, и сказала со вздохомъ:

— Будете въ Бѣлгородѣ,—тамъ у обители, гдѣ покоятся мощи пресвященнаго Юсафа, знатный садъ,—добудьте мнѣ сáженцевъ яблони „добрый крестьянинъ“. Плоды съ нея отмѣнные и ихъ очень выхвалялъ покойный бригадиръ Пашковъ...

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

329

Сердце дѣда радостно забилось. Всякій разъ, — а это было не такъ часто, — когда праъабоқа вспоминала бригадира Нашкова, въ дальней завѣтной молодости въ нее влюбленнаго, — все шло, какъ по писанному, на ладъ. Поѣздка въ Бѣлгородъ и далѣе была рѣшена.

Стоялъ ясный, безвѣтренный апрѣль. Рогожанная кибитка, нагруженная всякой всячиной, двинулась по „чернотропу“ въ путь. Антипъ возсѣдалъ на козлахъ. Дѣдъ, въ стеганомъ, шелковомъ архалукѣ и въ лисьей шубкѣ, сидѣлъ среди ружей и складней съ провизіей въ кибиткѣ.

Побывали въ Бѣлгородѣ, отстояли въ монастырѣ службу. приторговали и отправили на особой, нанятой подводѣ саѣнцевъ „добраго крестьянина“ изъ Юсафовой обители, и выѣхали на дорогу къ Брянску.

Бесѣда въ пути не прерывалась. Идутъ лошади шагомъ на мѣловую гору.—"Легкоступъ разсказываетъ о лѣсахъ; идутъ подъ гору.—Дѣдъ опять его осыпаетъ разпросами."

— Ты говорилъ, Антипъ, что въ брянскихъ лѣсахъ не всегда было спокойно?

— Теперь тихо, а въ старые годы ихъ обходили далеко.

— Что-жъ тамъ было прежде?

— Въ нихъ, пане, жилъ въ старину соловей-разбойникъ, да его побѣдилъ Илья-Мурорецъ.

— Какъ-же онъ его побѣдилъ?

— Прослышалъ о чуѣдищѣ и поѣхалъ по топкимъ болотамъ, трясинамъ и по калйновымъ мостамъ, въ самую гущину, гдѣ на двѣнадцати дубахъ сидѣлъ гнѣздомъ этотъ самый разбойникъ. Не пропускалъ соловейко ни коннаго, ни пѣшаго—"убивалъ всѣхъ на повалъ, и не оружіемъ, а молодецкимъ, разбойнымъ посвистомъ... Завидѣлъ соловейко Илью, засвистѣлъ,—пыль столомъ поднялась, и посыпались ворохомъ сбить свинстомъ листья и сучья съ деревъ... Да загудѣла каленá-стрѣла, разбойникъ съ дуба повалился...

Въ такихъ разсказахъ степняки проѣхали нѣсколько сутокъ, миновали песчаныя прибрежья только-что опавшей отъ половодья Десны и привзились къ сплошнымъ сосновымъ и чернымъ раменными пухамъ. Простиравшись въ то время беззъ Брянска, по окраинамъ Орловской губерніи.

Усталость одолѣла дѣда. Онъ уже не выглядывалъ изъ кибитки и крѣпко спалъ, когда ночь колеса заступали и запрыгали по кряковистымъ, сосновымъ кореньямъ, выступавшимъ на пути изъ песчаныхъ бугровъ. Легкоступъ привезъ барина въ сторожку давняго своего пріятеля,— тоже охотника — лѣсникъ, богатаго пōлопінскаго „смолокура“ Надвина. Дѣдъ отказался отъ закуски, легъ на сѣно и проспалъ, какъ убитый, до утра.

330

ДЪДОВЪ, ЛЪСЪ.

Выйдя утромъ изъ сторожки, стоявшей у озера надъ холмомъ, дѣдъ не взвидѣлъ свѣта отъ радости. Громадныя, двухсотъ-и-трехсотѣтнія со- сны, ели, дубъ, ольха, береза и клѣнъ простирали свои вершины надъ темнымъ, суглинистымъ и супесчанымъ доломъ. У озера ладились барки для сплава лѣса. За озеромъ дымились черныя, закопѣлыя смолокўрни.

А когда степняки дѣдъ и Антинъ, подкрѣпившись пищей у лѣсника, двинулись на-легкѣ, съ ружьями, въ чащу стараго болотнаго бора, когда ихъ встрѣтили и оглушили всякіе птичьи свисты, стоны и крики, и дѣдъ, звонко стрѣляя изъ длинной „калйновки“, наполнилъ дичью свою ягдташъ, потомъ торбу Легкоступа и привѣсилъ еще къ своему и его поясамъ нѣсколько десятковъ сизыхъ вѣтютней, носатыхъ вальдшнеповъ, утокъ и дроздовъ,—по пути къ сторожкѣ дѣдъ остановился. Восхищенный мощью и роскошью лѣса, обиліемъ и запахомъ древесныхъ породъ, о которыхъ въ обнаженной, пустынной степени не имѣютъ и понятія, дѣдъ скинулъ шапку, отеръ разгорѣвшійся лобъ и лицо и, глядя на окружавшую его лѣсную чащу, сказалъ Легкоступу:

— Антинъ, знаешь-ли ты, что были въ древнемъ Египтѣ цари-фараоны, а у насъ императоръ, Великій Петръ?

— О Петрѣ—какъ не слышать, а о фараонахъ читаютъ въ святыхъ книгахъ.

— Ну, Антинъ, фараоны соорудили среди сыпучихъ песковъ пира- миды, а царь Петръ выстроилъ на невскихъ трясинахъ столицу Петер- бургъ. Тысячи конныхъ и пѣшихъ работниковъ трудились по ихъ волѣ надъ этимъ. Вотъ бы намъ съ тобой... посѣять на Донцѣ такой лѣсъ...

— Намъ, пáне, и не нужно такого дорогого кóшта.

— Какъ не нужно?

— Дайте мнѣ, пáне, только подводъ, да выпросите у сударыни-матушки десятокъ плуговъ, и я вамъ лѣсъ посѣю.

— Шутишь?—сказалъ дѣдъ.

— Не пучу, тогда повидите сами! Только надъ плугами чтобъ былъ не приказный Касьянъ Криворучка,—лярво, хляпитýра ему, сучему, въ родню! —а пусть либо десятникъ Петръ Багацкій, либо ключникъ Брит- венко Сергъй...

Погостилъ и поохотился въ волю дѣдъ въ смолокуровской, пólбин- ской пушѣ, прокатился по озеру на дегтярный заводъ къ самому Нáд- вину, собралъ нужныя справки, засушилъ, въ презентъ матери, подборъ дикихъ брянскихъ цвѣтовъ и отправился во-свояси.

Съ той поры Иванъ Яковлевичъ точно преобразился. Куда дѣлись его вялость, мнительность и верѣшительность! Онъ сталъ неузнаваемъ.

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

331

Легкоступу дали сперва три, потомъ пять юловыхъ подводъ. Онъ съ ними нѣсколько разъ ѣздилъ въ брянскій уѣздъ за сосновыми шишками. Когда шишки привезли и выбили изъ нихъ сѣмена, Иванъ Яковлевичъ выпросилъ у матери плуги, отдалъ ихъ подъ надзоръ Бритвенка и Багацкаго, и тѣ стали пахать песчаные кучугўры и бугры близъ Донца. Въ проложенные борозды Легкоступъ съ рабочими сажалъ свѣженарѣзанные колышки вербы, и шёлюга красной лозы; а между ними разбрасывалъ, подъ борону, сосновыя сѣмена.

Люди дивились: „Нашъ панъ сдурѣлъ... вмѣсто ржи и пшеницы, сѣетъ сосновыя шишки?“

А дѣдъ безъ устали сѣялъ и сѣялъ. Онъ вошелъ въ переписку съ заводчикомъ Надвинымъ и его сосѣдями, высылалъ имъ, въ обмѣнъ на боровыя шишки, возы тяжеловѣсной пшеницы гирки и бѣлотўрки. Съ новой весной онъ опять принялся за дѣло, оконалъ кучугўры рвами, поставилъ избы для сторожей и заказалъ туда всякому путь-дорогу. Боже упаси, если, бывало, Иванъ Яковлевичъ, ѣдучи къ своимъ сѣянцамъ, встрѣтитъ возлѣ нихъ на тропинкѣ коннаго или пѣшаго... Подбайрай скорѣе полы и бѣги лучше безъ оглядки, что есть духу! Обругаетъ поносными словами, а не то задрожитъ и ухватится за ружье: „какъ смѣлъ топтать заповѣдную палестину?“

Прошелъ годъ. Тычинки вербъ и лозы окинулись листьями, пустили вѣтки. Еще годъ,—между ихъ рядами то здѣсь, то тамъ зазеленѣли чуть видныя по песку кудрявыя грядки крохотной, игольчатой травы: то были молодыя сосенки...

Спустя три года, сосны стали по поясъ человѣка; въ пять лѣтъ выросли дѣду по плечо. Задержанный отъ разноса, песокъ началъ крѣпнуть. Дѣдъ сѣялъ и сѣялъ...

На седьмомъ году первые посвѣвные участки поднялись выше человѣка; на десятомъ половина молодого бора ужъ давала широкую, прохладную тѣнь...

А подъ смолистыми деревцами, въ перегноѣ травъ и падающихъ сосновыхъ иголѣ, образовался дёрнѣ, поползла цѣпкая песочная осока,— сагех аренага,—явился верескъ, раскинулись и дружно зазеленѣли прочія лѣсныя травы.

Дѣдъ былъ внѣ себя отъ радости. Мать и жена любовались его трудами. Онъ не покидалъ завѣтнаго дѣла, отдавалъ ему всѣ свободные часы. Дѣло увѣнчалось успѣхомъ.

Съ первыхъ же лѣтъ въ молодомъ бору явились лисицы, а къ зимѣ туда стали набѣгать цѣлые уймы зайцевъ и куропатокъ. Антипъ выслѣдилъ два волчихъ выводка. Были приглашены сосѣди, и охота началась на славу.

332

ДВДОВЪ ЛВСЪ.

Поселяне, насмѣшливо и подозрительно встрѣтившіе первыя хлопоты дѣда, болѣе ужъ не говорили; — „вотъ одурѣлъ панъ, вмѣсто хлѣба сѣетъ сосновыя шишки!“ — Теперь было не то. Крестьянинъ оцѣнилъ доброе дѣло: сельскія пашни болѣе не заносились со смежныхъ бугровъ песками. — Ишь, вѣдѣнъ! хлѣба столько лѣтъ не продавалъ, — говорили поселяне: — а за то, чтò вышло! лѣсъ какъ лѣсъ, точно и всегда тутъ росъ.

Стали даже толковать, что и впрямь дѣдъ волшебникъ. Одна баба, Морозіха, увѣряла, что видѣла разъ какъ панъ вечеромъ стоялъ у сосны; онъ былъ по сю сторону дерева, а то вдругъ сталъ — точно на крыльяхъ перелетѣлъ — по другую, и въ оба раза стоялъ, какъ вкопанный, не двигался, точно на облачъ...

Видъ съ дѣдова крыльца, изъ Прішиба, на молодой боръ былъ привлекательный. По зарямъ, лѣтомъ, были слышны въ домѣ всѣ лѣсные птичьи крики. На селѣ, впрочемъ, толковали: — Развѣ то однѣ птицы голосуютъ? тамъ теперь немало и тѣхъ пѣвновъ, чтò къ ночи не слѣдъ и называть...“

— Что-жъ тамъ еще за пѣвны? — спрашивали бабы мужей.

— Не даромъ тотъ чортовъ запорожецъ осѣдлалъ пана, — отвѣчали мужья: — добра изъ этого не выйдетъ. Поростетъ, поростетъ лѣсъ, да и провалится, съ самымъ тѣмъ бѣсовымъ, запорожскимъ сѣяльникомъ, покроется весь водою, какъ озеро. Не къ добру тотъ, чортовъ сучавъ, и водки не пьетъ, и въ кабакъ никогда не заглянетъ, чтобъ поговорить съ добрымъ человѣкомъ.

Однажды, въ концѣ юня, дѣдъ охотился въ новомъ лѣсу съ Антипомъ.

— Ты говорилъ о жабьей травѣ, — сказалъ Пванъ Яковлевичъ: — помнишь? а ну-ка, поищи; не выросла ли она за эти годы?

— Давно, пане, и отчего не вспомнили? вотъ она, — отвѣтилъ Легкоступъ, нырнувъ въ гущину сосенъ и неся оттуда молодые стебли чистотѣла.

Дѣдъ радостно перевелъ духъ, долго смотрѣлъ на траву и, робко потрогивая себя за поясъ и грудь, перекрестился.

— Ну, слава Богу и спасибо, Антипе, тебѣ! — произнесъ онъ: — можетъ быть теперь еще проживу лишніе годы на свѣтѣ.

— Что вы говорите, пане? Развѣ у васъ какая, не приведи Богъ, хвороба?

— Такая хвороба, такая, что коли и это зелье не поможетъ, придется въ скорости помирать.

Антипъ удивленно глядѣлъ въ смущенное, понуренное лицо дѣда.

— Ну, теперь ступай ты съ кучеромъ домой, — сказалъ дѣдъ: — доплети ту перепелиную сѣтку, чтò я далъ; скоро будетъ нужна; а барынѣ

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

333

скажи, чтобъ не ждали съ обѣдомъ. Пропасть куропатокъ,—два выводка вонъ въ томъ мѣстѣ сейчасъ видѣлъ—поохочусь самъ. А ты съ кучеромъ выѣзжай къ опушкѣ, какъ смеркнется, и жди...

Легкоступъ и кучеръ, переглянувшись и покачавъ головами, поѣхали изъ лѣса.

Дѣдъ между тѣмъ пошелъ въ чащу дерѣвъ, отыскалъ полану, гдѣ болѣе разросся жабникъ, прилёгъ среди его зелени подъ сосной, положилъ съ боку ружье, и, какъ впослѣдствіи разсказывалъ, въ неотвязной, гнетущей мысли, закрылъ глаза...

„Сегодня Ивана Купала“—разсуждалъ онъ:—„травы въ самомъ соку и цвѣту... Теперь-то она, проклятая, несытая, и падка на свой настоящій харчъ“.

Долго ли такъ лежалъ Иванъ Яковлевичъ, онъ того не помнилъ, такъ какъ крѣпко заснулъ. Солнце закатилось, окрашивая игольчатыя гребни разросшихся вправо и влѣво сосенъ. Птичьи крики смолкли. Надъ прохладными полянами точно незримый дыяконъ прошелъ, съ дымящимся душистымъ кадиломъ...

Сумерки въ лѣсу сгустились. Дѣдъ очнулся и вскочилъ. Въ волненіи, ощупывая грудь и животъ, онъ взглянулъ себѣ подъ ноги, бережно обошелъ дерево и опять себя потрогалъ.

— Слава Господу милосердному! — прошепталъ дѣдъ, поднимая съ травы ружье и отрадно вдыхая смолистый воздухъ: — чудо, настоящее чудо содѣялось! Вонъ и дорожку по травѣ оставила... не давитъ больше подъ ложечкой, не шевелится треклятая, не томить и не ползётъ... Домой, скорѣе домой! Завтра молебенъ и всей слободѣ обѣдъ...

Подъ лѣсной опушкой, въ отблескѣ зари, онъ разглядѣлъ на степномъ просторѣ знакомыя дроги и сидѣвшаго на нихъ Антипа.

— Ну что, пáне,—настрѣляли?—спросилъ, подозрительно его осматривая, Легкоступъ.

Дѣдъ отозвалъ егери въ сторону.

— Такого застрѣлилъ, такого—началъ онъ, въ силу сдерживая волненіе:—слушай, Антипе, да никому, смотри, до срока не сказывай!.. Надо осмотрѣться, вызывать. Насъяллъ я лѣсу, какъ видишь, дѣти и внуки всномянутъ. Выростетъ сосновая пúща, покроетъ всѣ остальные пески. И охотимся здѣсь мы съ тобой, ну, и все... А мнѣ сподобилось, скажу тебе, еще и вылѣчиться...

— Чѣмъ? — спросилъ Легкоступъ, безсознательно обнажая чубатую голову.

— У меня, Антипе,—сказалъ дѣдъ: — жáба сидѣла въ животѣ; десять лѣтъ каторжная сидѣла и двигалась... А какъ легъ я и заслышала она поблизу свой настоящій жабій харчъ, такъ треклятая совсемъ сразу изъ меня и выскочила... Я видѣлъ и ея слѣдъ по травѣ..,

334

Дѣдовъ лѣсъ.

Легкоступъ въ тотъ же день не вытерпѣлъ и на радости, что вы-
лѣчилъ пана, завернулъ передъ ужиномъ въ кабакъ, котораго онъ по
зароку такъ всегда избѣгалъ. Тамъ было веселое сборище: у Багацкаго
родился сынъ Иванъ (донынѣ живущій), и отецъ угощалъ сосѣдей. Къ
сосѣдямъ примкнули другие. Антипъ много пилъ, выставилъ водки и
остальнымъ пирующимъ. Кто-то задѣлъ его насмѣшкой:—„Пришла-таки
попадья къ просвирнѣ“. Началась ссора. Услышавъ кличку „бродяга-
гайдамákъ“, Легкоступъ вскочилъ и далъ тумака подгулявшему обидчику.
За послѣдняго вступились товарищи. Легкоступъ нашелъ помощь въ
Багацкомъ и его кумовьхъ. Поднялась общая свалка. Прижатый къ
углу съ защитниками, Антипъ выскочилъ въ сѣни. На него навалились
пѣлой оравой у крыльца. Видя нападеніе не по силѣ, онъ засучилъ
рукавъ, быстро нагнулся къ голенищу и выхватилъ оттуда короткій,
широкій ножъ...

Тутъ только, когда разгорѣвшийся, въ порванной одежѣ, Легко-
ступъ, размахивая ножемъ, проложилъ себѣ дорогу сквозь разсвирѣпѣв-
шую, кричавшую толпу, и медленно, безъ оглядки, какъ травимый не-
опытными псами, старый матерой волкъ, пошелъ по улицѣ,—всѣ опо-
мились, рѣшивъ въ одинъ голосъ:—„Да, это характерникъ, запорожецъ;
видно по всему...“

Во дворъ къ дѣду Легкоступъ болѣе не заходилъ. Совѣстно ли ему
стало, что не выдержалъ на счетъ водки, или вновь пришла пора пу-
ститься въ странствіе, только онъ взялъ въ банѣ свой мушкетъ, оста-
вилъ на столѣ доплетённую въ тотъ день перепелиную сѣть, и на раз-
свѣтѣ, какъ видѣли пастухи, вышелъ за село. Съ той поры Антипъ въ
нашихъ мѣстахъ никогда уже не показывался.

О дѣдовомъ лѣсѣ вскорѣ заговорили не только въ уѣздѣ, но и въ
губерніи. Разныя почтенныя лица, въ томъ числѣ и члены харьковскаго
университета, губернаторы и вводившій военныея чугуевскія поселенія,
графъ Аракчеевъ приѣзжали взглянуть на невиданное чудо, на засѣян-
ныя дѣдомъ тысячу десятинъ бора. Иванъ Яковлевичъ терялся, робѣлъ
и не зналъ, какъ принимать благосклонные отзывы приѣзжихъ.

Дѣдъ былъ радъ за свой лѣсъ, радъ за трудное, съ прилежаніемъ
и любовью конченное дѣло. Охотясь же въ бору на зайцевъ, или под-
жидая въ лѣсной землянкѣ на приваду волковъ, онъ вспоминалъ Антипа,
вздыхалъ и думалъ про себя:—„Хоть биться объ закладъ, онъ дѣйстви-
тельно былъ характерникъ и навѣрное знался съ бѣсомъ! оттого ему
все и удавалось“.

Въ 1818 году, нежданно получивъ за лѣсъ монаршую милость отъ
императора Александра І, дѣдъ рѣшилъ отправить двухъ своихъ сыновей,
моего отца и дядю, на воспитаніе въ дворянскій полкъ, въ Петербургъ.

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

335

Вручал юношамъ прогонны, онъ далъ шестнадцати-лѣтнему моему отцу письмо къ графу Аракчееву и сказалъ:

— Ты, Петя, еще молодъ; старайтесь съ братомъ учиться; блюдите чистоту нрава, а паче всего не забывайте дворянскаго гонора и оказывайте должный решпектъ властямъ. Всходствіе послѣдняго резона, вотъ вамъ цидулка къ графу Алексію Андреевичу. Отвезите ее по адресу и решпектуйте графу мое достодолжное почтеніе. Поступайте какъ въ школѣ, такъ и далѣе въ жизни, согласно его указаніямъ и совѣтамъ. Раскаиваться, государи мои, не будете, пріобрѣтая столь могу-чаго милостивца! Онъ, коли успѣшно заищете, двинетъ васъ и въ клас-сахъ и далѣе въ министеріяхъ... Желаю обоимъ возвратиться вспять министрами..."

Письмо Аракчееву было отвезено. Графъ принялъ юныхъ недорослей украинскаго знакомца отмѣнно сухо, хотя объщалъ имъ покровительство, и пригласилъ изрѣдка его навѣщать. Въ одинъ изъ праздниковъ, когда застѣнчивые кадеты очутились передъ всемогущимъ графомъ, Аракчеевъ сталъ ихъ разспрашивать, благополучна-ли попрежнему роща ихъ отца?— Разсказъ кадетовъ о диковинной рощѣ графъ заставлялъ ихъ потомъ повторять чуть не каждому изъ своихъ гостей. „И представьте, —госу-дари мои,— говорилъ при этомъ графъ гостямъ: —такое дѣло и исполнилъ одинъ, одинъ сократилъ на-время хлѣбные посѣвы, экономничалъ и соорудилъ такое дѣло... Самъ я, самъ оное видѣлъ и донынѣ о подра-женіи тому другими, хоть-бы казной, не приложу ума!..“

Графъ пригласилъ юношей не пропускать праздниковъ. А тутъ еще оказалось, что украинскіе гости въ родительскомъ домѣ были обу-чены музыкѣ: отецъ игралъ на флейтѣ, дядя на віолончели. Доморощен-ный петербургскій Неронъ, въ тѣсномъ домашнемъ кругу, почти въ секретѣ, не отказывалъ себѣ въ удовольствіи — позабавиться мелодіями Ромберга и Сárти. Ихъ ему разыгрывала на клавесинѣ какая-то, изрѣдка, въ праздничные вечера, приходившая къ нему пожилал горбатая род-ственница. Графъ Аракчеевъ снисходительно относился къ музыкальнымъ упражненіямъ кадетовъ.

Мечты дѣда о судьбѣ дѣтей, казалось, были близки къ осуществле-нію. Такой сильный человѣкъ, самъ, можно сказать, „рыкающій левъ“ оказывалъ — кому-же? — его дѣтямъ — персональное благоволеніе.

Украинская природа, однако, взяла свое. Среди холоднаго, затяну-таго въ мундиры, вымуштрованнаго, шагавшаго на площадяхъ Петер-бурга, сыновья дѣда впали въ неисходное уныніе. Тоска по родинѣ заѣла ихъ съ перваго же года. Въ то же время шли слухи о новыхъ и новыхъ подвитахъ „рыкающего льва“. Слухи проникали и въ дворянскій полкъ...

Віолончель и флейта были брошены. Музыкальныя услуги въ домѣ

336

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

графа стали, какъ отписывали кадеты, ограничиваться лишь аккуратной, еженедѣльной по воскресеньямъ настройкой клавесина, который, къ слову сказать, вовсе не былъ разстроенъ, такъ какъ горбатая родственница графа куда-то однажды стушевалась, и клавесина никто ужъ безъ нея не касался.

Министрами дѣдовы сыновья вспять не возвратились.

Подавъ безъ воли отца прошеніе о переводѣ ихъ на службу на родину, они были зачислены юнкерами въ ольвопольскій уланскій полкъ и въ 1819 г. уѣхали къ мѣсту назначенія, въ уманское военное поселеніе.

Дѣдъ, скучая по дѣтямъ и въ ожиданіи ихъ производства въ офицеры, подписался на „Московскія Вѣдомости“.

Однажды, — это было лѣтомъ 1821 года, — долго не получалось вѣстей изъ Умани. Въ то время въ нашихъ мѣстахъ былъ еще старый обычай полученія почты изъ городовъ черезъ общихъ для цѣлаго околотка „пѣшихъ почтарей“. Бродячій“, или, по мѣстному выраженію „мандррованный“ почтарь, Архипъ Гүня, — онъ же по просту „Ман, дрѣка“ — разносиłł тогда изъ Зміева письма, газеты и почтовыя вѣстки по Донцу и окрестнымъ рѣкамъ верстъ на пятьдесятъ. Гүня былъ коренастый, плотный старикъ шестидесяти-пяти лѣтъ. Его курчавая сѣдая голова, жилистыя, босыя ноги, мѣшокъ съ почтой за плечами и длинный грушевой костыль въ рукѣ были извѣстны всѣмъ.

— Да гдѣ-жъ Мандрѣка? — не видѣлъ ли кто Мандрѣки? — дочыывалъ прислугу дѣдъ, теряя терпѣніе, что давно не было извѣстій отъ дѣтей.

— Гдѣ нибудь занялся работой, — отвѣчала ключница Ульяшка: — у лиманскаго протопопа полная клуня хлѣба: ну, вѣрно, и сталъ по пути помолотиться...

— А, чтобъ его мухи сѣли, какъ долго его нѣтъ! — говорилъ съ досадой дѣдъ: — Петя писалъ, что ихъ представили; должно быть, давно ужъ пропечатано въ вѣдомостяхъ.

Гүня, сверхъ почтарской обязанности, еще портнѣжилъ, умѣлъ безъ станка подковать лошадь и былъ хорошимъ печникомъ. Разнося почту, онъ по дорогѣ не отказывался за могарычъ исполнять и разныя другія послуги: кому нужно сшить жилетку, или починить тулупъ, — сдѣлаетъ; гдѣ надо поправить печку, — поправитъ, вычиститъ и смажетъ глиной трубы; а нужно хорошему человѣку, въ рабочую, горячую пору, помолотить, — то и здѣсь не откажетъ.

— Куда тебѣ, Архипъ, въ такіе годы, все пѣшкомъ, да пѣшкомъ? ноги отобьешь! — скажетъ ему бывало знакомецъ: — лучше стань, возьми цѣпъ и сбей какую конпу; а я тебя водочкой, варёниками угощу.

ДЪДОВЪ ЛЪСЪ.

337

Положить Г'юня почтарскій мѣшокъ, съ столичными газетами, пись-
мами, книжками журналовъ и прочей ношей, подъ скамью, или на гол-
бикъ хлѣбнаго сарая, возьметъ цѣпъ и молотитъ сутки, двое, а иногда
и болѣе.

— Что-жъ ты такъ опоздалъ? — спросятъ Г'юню нетерпѣливые изъ
хуторянъ: — двѣ недѣли не приносилъ вѣдомостей. Мы все ждали,
ждали...

— Оттого не приносилъ, что ничего путнаго и не было! — отвѣ-
чаетъ, вытряхивая мѣшокъ, почтарь: — глядите сами...

— Ты же почему знаешь?

— Отецъ Иванъ Вересовичъ въ Андреевкѣ говорилъ. А вотъ въ
Зміевѣ такъ было диво; да и въ Харьковѣ какой случился пожаръ...

П начнетъ разсказывать. Почтовны новости въ то время такъ зани-
мали скучающихъ сельчанъ, что на нихъ накидывались живо и вспо-
минали о доставителѣ ихъ, когда и слѣдъ его простылъ.

Въ iюнѣ 1821 года, послѣ долгаго, долгаго промежутка, въ улицѣ
Пришиба показались, наконецъ, знакомыя, сгорбленныя плечи Мандрīки,
его сѣдая, вихрастая голова и длинный костыль. Дѣдѣ завидѣлъ его съ
крыльца, прабабка допустила его къ рукѣ.

Г'юня высыпалъ передъ господами изъ мѣшка принесенную почту.
Тутъ были пачки вѣдомостей, выписанныя изъ Москвы, отъ Кольчугина,
романъ „Анахарсисъ“, книжка какого-то альманаха и нѣсколько писемъ.

Иванъ Яковлевичъ обратился къ письмамъ.

„Дражайшій и милый родитель!“ — писалъ дѣду изъ Умани его сынъ Петръ. — „Мы сего двадцатаго мая произведены въ кореты...“ (Дѣдъ снялъ шапку и перекрестился). „Начальство насъ жалуетъ, цѣнитьъ и объщаетъ намъ на побывку къ вамъ продолжительный отпускъ... Въ Умани весело; много наѣхало на ярмарку хорошенькихъ дѣвицъ; вечера, танцы, прогулки. А надняхъ, мон père, мы были сильно обрадованы. Нашъ ремонтеръ притласилъ насъ посмотрѣть и ноторговать, приведенныхъ на торгъ изъ Молдавіи, турецкихъ лошадей. Хозяинъ одного табуна, турокъ, показался намъ будто знакомымъ: въ чалмѣ и во всемъ турецкомъ уборѣ, а точно не турчинъ. Ужъ мы такъ къ нему и сняхъ; отворачивается, молчитъ и не сознается. Да ужъ вечеромъ, когда продалъ весь табунъ, подвязалъ кошель къ поясу, сѣлъ на коня, отозвалъ насъ въ сторону и произнесъ: „Кланяйтесь, панычі, своему тятеньку; никогда не забуду его хлѣба-соли и вашихъ вольныхъ, на Донцѣ, краевъ. Въ Турчинѣ, однако, не въ примѣръ лучше, — не требуютъ пачпортовъ, не обижаютъ и не тѣснятъ. Долго искалъ я сюда дороги. Теперь живу за Дунаемъ, у своихъ братьевъ-запорожцевъ, въ

Г. П. ДАНИЛЕВСВИЙ. Т. Н.

22

338

БАВУШКИНЪ РАЙ.

Буткальскомъ округъ, куда они ушли. Вѣры не перемѣнилъ, а торгую на всѣ концы. Ёдучи сюда, наряжаюсь... Когда-нибудь все узнаете... " — Онъ не договорилъ, завидѣвъ городничаго, стегнулъ лошадь и ускакалъ. Это, дражайшій тятенька, былъ вашъ егерь, Антипъ Легкоступъ. И если онъ вновь окажется здѣсь на ярмаркахъ, мы его разспросимъ, какъ въ былые годы запорожцы ушли въ Туречину, и вамъ, notre très cher père, o томъ не замедлимъ въ точности сообщить".

(1878 г.).

IV.

Фабушкинъ рай.

Моя бабушка, Анна Васильевна Данилевская, рожденная Рославлева, была совершенно противоположностью своему мужу, Ивану Яковлевичу. Моложе его, она пережила его нѣсколькими годами и умерла, какъ и онъ, безъ малаго шестидесяти четырехъ лѣтъ.

Дѣдушка Иванъ Яковлевичъ былъ небольшого роста, плечистый, сѣдой, совершенно лысый, съ мясистымъ носомъ и черными, вялыми, лукавыми глазками. Отъ природы лѣнивый и мѣшковатый, онъ подъ старость совершенно осунулся, ходилъ въ сѣрой, охотничьей курткѣ; въ широкихъ нанковыхъ панталонахъ, подпоясанныхъ ремнемъ, и въ высокихъ съ кисточками сапогахъ. Бѣлье у него, впрочемъ, благодаря бабушкѣ, было всегда тонкое и безукоризненно чистое.

Бабушка Анна Васильевна была высокая, худая и блѣдная, съ быстрыми умными глазами, прямымъ вострымъ носомъ, и, не взирая на преклонные годы, стройная и не по лѣтамъ проворная и дѣятельная. Въ праздники она ходила въ черномъ левантиновомъ, въ будни въ не-измѣнномъ бѣломъ каленкоровомъ платьѣ. На ея сѣдныхъ волосахъ всегда красовался чистый кисейный чепецъ; на шеѣ легкой волной былъ наброшень бѣлый, запущенный подъ платье, платочекъ. Къ этому, въ холодные дни, иногда прибавлялась—сѣрая фланелевая фуфайка дѣдушки, или его халатъ, крытый синимъ демикотономъ, на бѣлыхъ мерлушковыхъ смушкахъ. По хозяйству Анна Васильевна ходила въ мужскихъ сапогахъ, а въ гости по сосѣдству ёздила въ телѣжкѣ, причемъ любила надѣвать старую дѣдушкину ополченскую шинель и его теплый съ наушниками картузъ.—"Спартанка!" говорили, глядя на нее въ такомъ нарядѣ, сосѣди. И бабушка дѣйствительно была спартанка.

У Анны Васильевны не было своей постоянной комнаты. Одну недѣлю она спала въ зеленой гостиной, другую въ портретной, иногда перекочевывала въ угольную, или въ библіотеку, „Долги мучатъ, безсонницей страдаетъ!" шестали о ней сосѣдки. Бабушка любила читать.