304

хожусь, и если не изведетъ меня оттуда десница ваша, то въ скорости буду
даже на днѣ оной! за что они меня рѣжутъ?

И онъ неожиданно подбѣжалъ къ окну и, отворивъ его, неистовымъ го-
лосомъ закричалъ: — Православные! рѣжутъ!

Мавра Кузьмовна поблѣднѣла. Спена эта видимо ее безпокоила съ са-
маго начала; но при такомъ неожиданномъ окончаніи она до такой степени
смутилась, что какъ будто бы совершенно позабыла обо мнѣ.

— Ахъ ты, Господи! Вотъ ужъ шестую недѣлю такъ-то съ нимъ ма-
емся! инъ искать ужъ другого! — повторяла она про себя: — одною этою водкой
всю келью испоганилъ, антихристъ ты этакой!

И, уцѣпившись за полы его кафтана, она тянула его отъ окна. Во время
этой суматохи, изъ-за перегородки шмыгнули двѣ фигуры: одна мужская, въ
вицмундирномъ фракѣ, другая женская, въ нѣмецкомъ платьѣ. Мавра Кузь-
мовна продолжала нѣкоторое время барахтаться съ Михеичемъ, но онъ при-
смирѣлъ такъ же неожиданно, какъ и пришелъ въ экстазъ, и обратился къ
намъ уже съ веселымъ лицомъ.

— Ну, полноте, полноте, Мавра Кузьмовна, — сказалъ онъ, съ улыбкою
глядя на хозяйку, которая вся тряслась: — я ничего... я такъ только покру-
жился маленько, чтобъ знали его высокоблагородіе, каковъ я человѣкъ есть,
потому какъ могу въ вашемъ домѣ всякое неистовство учинить, и ни отъ кого
ни въ чемъ мнѣ запрету быть невозможно... по той причинѣ, что могу я вамъ
въ глаза всѣмъ наплевать, и безъ меня вся ваша механика погибѣ.

Старуха была ни жива, ни мертва; она и тряслась, и охала, и кланя-
лась ему почти въ ноги, и въ то же время охотно вырвала бы ему поганый
его языкъ, который готовъ былъ, того и гляди, выдать какую-то важную
тайну. Мое положеніе также дѣлалось изъ-рукъ-вонъ неловкимъ; я не могъ
не предъявить своего посредничества уже по тому одному, что присутствіе Ми-
хеича рѣшительно мѣшало мнѣ приступить къ дѣлу.

— Что ты за человѣкъ и по какому случаю находишься здѣсь? — спро-
силъ я снова Михеича: — отвѣчай!

Онъ улыбнулся и поглядѣлъ на Мавру Кузьмовну, которая съ пытли-
вымъ безпокойствомъ смотрѣла ему въ глаза.

— А хочешь разскажу? — сказалъ онъ.

Прошло нѣсколько минутъ томительнаго ожиданія.

— Ну, не трясись! такъ ужъ и быть, не сажу! только завтра смотри
у меня! перевертываться живѣй! теперь ужъ всего два денька и погулять-то
осталось! Прощай, старуха! припасай водки! И, взявши картузъ, онъ тутъ
же въ комнатѣ надѣлъ его на голову и побрелъ, пошатываясь, къ двери. Мавра
Кузьмовна вздохнула свободнѣе и начала креститься.

— А хорошъ буду архіерей? — спросилъ онъ, останавливаясь въ дверяхъ
и растопыривъ руки фертомъ.

Мавра Кузьмовна снова заохала!

— Ну, ну, добро, не трясись! — Прощенья просимъ, ваше высокоблаго-
родіе! какъ буду архіереемъ, безотмѣнно отпущу вамъ вольная и невольная...

— Что жъ это за человѣкъ! — спросилъ я Мавру Кузьмовну, когда онъ
вышелъ.

305

Она уже оправилась отъ страха, который нагнала-было на нее выходка Михеича, и стояла передо мной довольно спокойно.

— Не пожалуете ли водочки? — сказала она, не отвѣчая на мой вопросъ:
—али, можетъ, винограднаго... или чайку угодно?

— Хитришь ты со мной, Мавра Кузьмовна.

— Зачѣмъ, кажется, мнѣ съ тобой хитрить, баринѣ? Кажется, хитрить
мнѣ съ тобой не надо... да просимъ милости откушать... Аннушка! Аннушка!

— Отчего жъ ты не хочешь сказать, чтò за человѣкъ этотъ Михеичъ?

— Да чтò сказать-то, ваше благородіе? такъ, праздношатающій, пья-
ница... его и оттолѣва-то ужъ выгнали... гдѣ ему настоящее мнѣсто есть. Хо-
дить по домамъ да водку пьетъ... это хоть у кого въ городѣ спросите...

— Зачѣмъ же ты его къ себѣ въ домъ пускаешь?

— А коли не пустишь! Сами, чай, видѣли, каковъ онъ есть человѣкъ...
не пусти, такъ пожалуй, и гнѣздо-то наше огнемъ разорить. Да выкушайте
хоть винограднаго-то!

Въ это время вошла Аннушка, дѣвка лѣтъ двадцати-пяти, шумя вели-
кимъ множествомъ туго-накрахмаленныхъ юбокъ; на ней было ситцевое платье
декольте, а на рукахъ перчатки, у которыхъ пальцы на половину обрѣзаны.
Дѣвка, какъ всё вообще русскія мѣщанки, воспитанныя на пуховикахъ и чаѣ,
отличалась съ виду тою дряблою тучностью, которая почему-то напоминаетъ
о китовомъ жирѣ; лицо у нея было, что называется, форменное: мясистое,
круглое, шлоское, мягкое, сильно избѣленное и съ крѣпко-приглаженными
волосами, намазанными мусатовскою помадой.

— Вы меня, тетонька, кликали? — спросила она, потупляя глаза и произ-
нося слова въ ность.

— Подь, подь сюда, умница, — сказала Мавра Кузьмовна, которой лицо
расцѣло при видѣ этого жирнаго, бѣлаго выкормка. — Вотъ, батюшка, какую
красавицу выростила... племянница мнѣ будетъ.

— Ахъ, тетонька, вы меня завсегда въ конфузію приводите! — прогово-
рила дѣвица, какъ будто нёхотя, подвигаясь впередъ.

— Подь, чего стыдиться-то! подь, касатка — баринъ добрый! Мы здѣсь,
ваше благородіе, въ дикости живемъ, окромѣ приказныхъ да пьянаго народу
никого не видимъ... Было и наше времячко! тоже съ людьми важивались; на-
родъ все чистый, капитальный йзживалъ... ну, и мы, глядя на нихъ, обхожденіе
перенимали... Попроси, умница, его благородіе чайкомъ!

— Я чаю не буду пить, Мавра Кузьмовна; теперь ужъ поздно, да и
дѣло мнѣ есть до тебя.

— Чтой-то, батюшка, ужъ будто дѣло горитъ! дѣло дѣломъ, а чай
чаемъ; выкушай, родимый.

— Ужъ сдѣлайте такое ваше одолженіе, господинъ графъ! — пролепетала
Аннушка, складывая губы на манеръ сердца: — мы завсегда съ пріѣзжими
учтивыми кавалерами компанію имѣть готовы, по той самой причинѣ, что и
сами обхожденіемъ заимствоваться очень желаемъ...

— Просимъ выкушать! — настаивала, съ своей стороны, Кузьмовна: — у
меня, сударь, и генералы чай кушивали... Тоже, чай, знаете генерала Горегля-
дова, Ардальона Михайлыча — ну, пріятель мнѣ былъ. Пріѣдетъ, бывало, въ

М. Е. САЛТЫКОВ. Г. І.

20

306

скиты, царство ему небесное — „ну, говорить, Кузьмовна, хоть келью мы у тебя и станемъ ужотка зорить, а чаю выпить можно "... Да гдѣ же у тебя же-нихъ-отъ дѣвался, Аннушка? ты бы, небось, позвала его сюда: все бы ба-рину-то поповаднѣе было.

— А у васъ въ домѣ и свадьба? — спросилъ я.

— Какъ же, сударь; тоже за благороднаго Аннушку выдаю: больно ужъ смиренъ парень-отъ... да позови же Алексъя-то Иваныча.

— Они, тетонька, въ присутствіе пошли; сказываютъ, дѣловъ очень много.

— Какъ же ты отдаешь племянницу за чиновника? вѣдь онъ не дозволитъ ей въ старыхъ-то обычаяхъ оставаться.

— И, батюшка! объ насъ только слава этта идетъ, будто мы кому ни-на-есть претимъ... какие тутъ старые обычаи! она вотъ и теперича въ нѣмецкомъ платьѣ ходить... Да выкушай же чайку-то, господинъ чиновникъ!

Нечего дѣлать, я долженъ былъ согласиться выпить чаю среди бѣла дня.

— Однако, признайся, Кузьмовна, — сказалъ я, когда Аннушка вышла: — знала ты, что я сегодня у тебя буду?

Мавра Кузьмовна пристально взглянула на меня, и какъ будто призат-думалась.

— Почему же я тако дѣло знать могу? — сказала она немного погодя.

— Однако, вспомни: можетъ быть и знала.

— Нѣтъ, ваше благородіе, намъ въ мнѣніяхъ нашихъ начальниковъ произойти невозможно... Да хоша бы я и могла знать, такъ, значитъ, никакой для себя пользы изъ этого не угадала, почему какъ ваше благородіе сами видѣли, въ какихъ меня дѣлахъ застали.

— Это-то меня и удивляетъ, что ты знала, что я долженъ у тебя быть, и не приготовилась...

— Кабы знать, отчего бы не приготовиться.

— А къ кому же вчера вечеромъ шалдежскій Атанасій пріѣзжалъ?

Она посмотрѣла на меня съ такимъ наивнымъ изумленіемъ, что я не могъ не расхохотаться. Она тоже улыбнулась.

— Какой же это такой Атанасій? Кажется, я никакого Атанасья словно и не знаю.

— Полно, старуха, вѣдь Атанасій-то у исправника въ арестантской сидитъ; онъ ужъ сознался.

— Нѣтъ, батюшка, ваше благородіе, ужъ коли на то пошло, такъ я истинно никакого Атанасья не знаю... Можетъ, злые люди на меня сплетки плетутъ, потому какъ мое дѣло одинокое, а я ни въ какихъ дѣлахъ причинна не состою... Посѣщенію твоему мы, конечно, очень ради, однако за какимъ ты дѣломъ къ намъ пріѣхалъ, объ эвтомъ мы неизвѣстны... Такъ-то, сударь!

— Мнѣ нужно бы кой объ чемъ спросить тебя.

— Спрашивай, сударь, спрашивай, я завсегда готова. Извѣстно, ваше дѣло спрашивать, а наше отвѣчать. Только объ чемъ же ты спрашивать-то будешь?

— Да нужно мнѣ кой объ чемъ узнать... Изволишь ты видѣть, много ужъ вашего стада здѣсь прибываетъ...

307

— Кто же это прибываетъ... кажется, мы всѣ старые: мы, сударь, ни-кого вѣдь неволить ни къ себѣ, ни отъ себя не можемъ... Да что жъ ты ко мнѣ-то, сударь? Вѣдь тутъ, кажется, и мужчины есть — вонъ хоть бы Иванъ Мелентычъ...

— Да вѣдь ты, Мавра Кузьмовна, въ скитахъ живала, начальницей была.

— Оно, конечно, живала... игуменьей тоже прозвивали... Ну, что жъ, спрашивай, сударь, я отвѣчать тебе могу.

— Нѣтъ, объ этомъ надо ладкомъ поговорить — приходи какъ-нибудь ко мнѣ, а теперь некогда, другія дѣла есть... А чтò, Кузьмовна, кабы ты эти дѣла-то оставила? — прибавилъ я какъ будто стороною.

— Какія же это дѣла, сударь? — спросила она съ наивнымъ изумлениемъ.

— Ну, да извѣстно какія: расколъ. За тобой бы, поди, вся здѣшняя сторона старину бы оставила.

— Чтой-то, будто я этому дѣлу причинна стала? Кажется, и до меня люди были, и послѣ меня будутъ... чай, у всякаго свой умъ есть.

— А славно было бы...

— Нѣтъ ужъ, сударь, этотъ разговоръ нужно оставить, — сказала она серьезно.

— Да вѣдь я жалѣючи тебя говорю, старуха.

— Оно такъ... можетъ, и добрый ты баринъ, да объ этомъ раковаривать намъ ужъ не приходится, потому какъ, значитъ, слова занапрасно терять будемъ... а вотъ поразсказать кàкъ и чтò — это дѣло возможное...

III.

Я воротился домой, предварительно условившись съ Маврой Кузьмовой насчетъ „новаго свиданія“. Но загадочное лицо Михеича мучило меня, и я непремѣнно хотѣлъ объяснить себѣ его. Въ это самое время вошелъ ко мнѣ Маслобойниковъ, но вошелъ на цыпочкахъ, и, предварительно засвидѣтельствованія мнѣ почтенія, заглянулъ въ замочную скважину двери, ведущей въ комнату, въ которой помѣщались хозяева.

— Изволили видѣть? — спросилъ онъ меня шопотомъ.

— Кого?

— А Михеича-съ?

— Да; скажите, пожалуйста, чтò это за человѣкъ такой?

— Нашъ-съ... ужъ шесть недѣль въ предметѣ имѣемъ-съ... только говорить-то здѣсь неудобно-съ... хозяева-съ...

И онъ снова на цыпочкахъ перешелъ черезъ всю комнату къ враждебной двери, отворилъ ее и посмотрѣлъ. Оказалось, что сосѣдняя комната пуста.

— Осмѣлось доложить вашему высокоблагородію, — началъ онъ, воротившись на прежнее мѣсто: — что намъ всѣ ихніе прожекты въ самой подробности завсегда извѣстны, потому что мы отъ этихъ ихнихъ прожектовъ, можно

20*

303

сказать, все наше пропитаніе имѣемъ. Теперіча главный у нихъ сюжетъ въ томъ состоятъ, чтобы какъ можно попа себѣ добыть. Бѣглыхъ не наверты-вается, старые повымерли — вотъ-съ они и иставаютъ. Прошелъ ныньче слухъ, будто бы у нихъ и архіереи завелись; звѣдятъ якобы эти архіереи скрытно по всѣмъ мѣстамъ, гдѣ этотъ развратъ коренится: сказываютъ, что и къ намъ посулилъ быть. По здѣшнему мѣсту, всему ихнему дѣлу голова эта самая Мавра Кузьмовна, которую вы давеча видѣть изволили. Жила она прежде въ скитахъ и была въ которомъ-то изъ нихъ чуть ли не настоятельницей оби-тели. Баба подлинно умная, и всѣмъ этимъ стадомъ вертитъ какъ ей желается. Въ недавнее время, съ тѣхъ поръ, какъ скиты эти разогнали, принисалась она сюда въ мѣканки и завела здѣсь свою фабрику. Только смѣю доложить, что если эти скиты не будутъ опять въ скоромъ времени сформированы, такъ можно поручиться, что и весь этотъ край разврата не минуетъ, по той при-чинѣ, что эти „матери“ по всѣмъ деревнямъ, можно сказать, какъ вороны разлетѣлись и всюду падаль клюютъ-съ. Въ прежнее время, какъ онъ всѣ въ одномъ гнѣздѣ каркали, оно, конечно, пейзажъ былъ непригожъ, да по крайности всѣ на виду и на счету были. Пріѣдетъ, бывало, къ нимъ съ яр-марки купина какой-—первое дѣло, что благодарности все-таки не минеть (эта у насъ статья, какъ калачъ, каждый годъ бывала), да и въ книжку-то, бывало, для памяти его запишемъ: ну, и пойдетъ онъ на замѣчаніе по вся дни живота. А ныньче всѣмъ и надзору за ними не можетъ быть, потому что вездѣ они, во всякомъ мѣстѣ, словно черви расползлись. Только и про-питываешься, что частными случаями... тамъ, слышишь, книжки проявились, тамъ ночнымъ временемъ для своихъ дѣловъ соберутся, въ другомъ мѣстѣ бракъ совершили гнуснымъ манеромъ, безъ повѣнчанія — ну, и дѣйствуешь, смотря по силѣ-возможности.

Говоря это, Маслобойниковъ смотрѣлъ мнѣ въ глаза какъ-то особенно искательно, какъ будто усиливаясь утадать, какое впечатлѣніе производить на меня его слова. Очевидно, онъ желалъ повеселить меня, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, оставлялъ у себя, на всякій случай, въ запасѣ оговорку: „помилуйте-дескать, ваше высокоблагородіе, я только къ слову пошутить желалъ“.

— Такъ вотъ-съ эта Мавра Кузьмовна,— продолжалъ онъ,— и задумала учредить здѣсь свою енархію. Скитовъ ей, пожалуй, не жалко, потому что въ ту пору хоть и была она въ уваженьи, да все какъ-то на народѣ ея не видать было; тамъ, чтò ни выдетъ, бывало все-таки больше не къ ней, а ко всѣмъ скитамъ сообща относять, ну, а теперь она дѣйствуетъ сама собой, и у всѣхъ, значить, персонально на виду. Я даже думаю, ваше высокоблагородіе, что сол-временемъ изъ нея отличный полицейскій сыщикъ выдетъ. Этихъ примѣровъ видали по нашему мѣсту очень довольно, потому какъ и народишко этотъ дрянной, и дозволь ты ему только свои барыши наблюдать, такъ онъ, пожа-луй, и Христа-то продать готовъ, не токма-что своего брата—самые то-есть алтынники. Скажу къ слову хошь про себя. Познакомился я этта съ матерью Варсонофіей — тоже преехидная баба и въ скитахъ большимъ поктеньемъ поль-зовалась. Было какъ-то у меня до нея небольшое дѣло касательно совраще-нія, только очень ужъ она ловка, на мякину никакъ не поддѣнешь. Вотъ-съ я и надумалъ: если нельзя ее по-христіански облупить, такъ, по крайности,

309

хошь бы на будущее время отъ нея польза была. Окончивши спросы, подхожу
это къ ней.

— А чтo, говорю, мать, вѣдь мы съ тобой, кажется, другъ дружку
понимать можемъ?

— Можемъ, говорить.

— Тебѣ-молъ будетъ, чай, сподручнѣе, какъ ни отъ кого въ твоей
промышленности помѣшательства не будетъ?

— Это точно, что сподручнѣе.

— Ну, а мнѣ, говорю, сподручнѣе, коли у меня по вашей части дѣ-
ловъ больше будетъ... понимаеть?

— Понимаю, говорить, только ужъ не будетъ ли это очень зазорно,
да и другіе-то чтобъ не запримѣтили, что ты будто одну меня въ покой остав-
ляешь?

— На этотъ счетъ, говорю, будь безъ суммѣнія, потому что мы и у
тебя примѣрныя тревоги дѣлать будемъ... ладно, что ли?

— Право, говорить, не знаю: какъ-то ужъ очень оно зазорно буд-
детъ...

„А черезъ два дня и дала, сударь, знать, что у нихъ на селѣ у такого-
то мужичка „странникъ“ остановился...

„Вотъ-съ эта же самая Варсонофія увѣдомила меня, мѣсяца съ два тому
назадъ, что къ Маврѣ Кузьмовнѣ какой-то купчина московскій участіллъ
ѣздить, и что свиданья у нихъ бываютъ на дому у ней, Варсонофіи, въ селѣ
версты за три отсюда. Хорошо-съ. Далъ я имъ время снохаться, войти, такъ ска-
зать, во вкусь, да, выбравши этакъ ночку потемнѣе, и отправился самолично въ
это самое село. Вѣрьте совѣсти, ваше высокоблагородіе, что собственными ногами
весь вояжъ сдѣлалъ, даромъ что дѣло было зимнее. И чего я, сударь, шомши
дорогой, не передумать! Первое дѣло, что никто ей, этой Варсонофіи, въ душу
не лазилъ: стало быть, дѣло возможное, что она и продасть; второе дѣло, что
весь я, какъ есть, въ одномъ нагольномъ тудупчишкѣ, и поша взялъ съ собою
пистолетъ, однако употребить его невозможно, потому какъ убійство совершать
закономъ запрещается, а я не токмо что на каторгу, а и на покаянье идти
не желаю; третье дѣло, стало быть, думаю, они меня, примѣрно, какъ тухлое
ліцо раздавить тамъ могутъ вгорячахъ-то... Однако, перекреспившись, не на-
задъ, а впередъ-съ пошелъ. А тамъ у Варсонофіи мнѣ и мѣстечко такое было
приготовлено, около печки, такъ чтобы только стать было можно, а дышать
ужъ какъ Богъ помилуетъ. Однихъ таракановъ, ваше высокоблагородіе, та-
кое тамъ множество увидѣлъ, что даже удивительно, какъ они живого меня
не съѣли. Часовъ этакъ, по нашему, около одиннадцати приходитъ это купецъ,
а слѣдомъ за нимъ и Мавра Кузьмовна и еще человѣкъ съ ней, этотъ самый
Михеичъ, котораго вы видѣть изволили“.

— А не знаете ли вы, какъ купца звали? — спросилъ я.

— По фамиліи не могу знать-съ, а величили его тутъ Михайломъ
Трофимычемъ. (Скажу здѣсь мимоходомъ, что я доискивался нѣкоего Ми-
хайла Трофимыча Тебенькова, который, давши, по сношенію моему съ NN
полиціей, недостаточное показаніе, неизвѣстно куда потомъ скрылся. Можно
себѣ представить мое радостное изумленіе при словахъ Маслобойникова.)

310

— Продолжайте, продолжайте! — сказалъ я Маслобойникову.

» — Только пришли они это, поздоровались.

— Ну вотъ, говорить Мавра Кузьмовна: — и еще новобранца привела, и въ грамотѣ дооболенъ, и съ книгами обращеніе имѣть можетъ, и по крюкамъ знасть, и демественному обучался — молодецъ на всѣ руки: какого еще къ чорту попа желать надоть!

— Въ семинаріи до реторики досяталъ, — вступился тутъ Михеичъ: — и еслибы не воля родителей, которые уже въ престарѣлыхъ лѣтахъ обрѣтаются, то вѣроятія достойно, что былъ бы теперь человѣкъ...

— Да чѣмъ же ты и теперь не человѣкъ, братецъ? — сказалъ купецъ: — во всѣхъ статьяхъ...

— Это точно что человѣкъ, но не смѣю скрыть предъ лицомъ столь почтенной особы, что имѣю единую слабость...

— Водку, что ли, пить любишь?

— Справедливо сказать изволили... Но нынѣ, будучи просвѣщень истиннымъ свѣтомъ и насыщень паче меда словесами моей благодѣтельницей Мавры Кузьмовны, желаю вступить подъ ваше высокое покровительство... Ибо не имѣю я пристанища, гдѣ приклонить главу мою, и босъ, и нагъ влачу свое существованіе гдѣ ночь, гдѣ день, а болѣе въ питейныхъ домахъ, гдѣ, въ качествѣ свидѣтеля, снискиваю себѣ малую мзду.

— А какъ же насчетъ водки-то, молодецъ? — спросилъ купецъ: — вѣдь это малодушество, чай, бросить придется?

— Объ этомъ предметѣ у насъ съ моей благодѣтельницей такой уговоръ былъ: чтобъ быть мнѣ въ теченіе шести недѣль всѣмъ довольну, на ихнемъ коштѣ, да и въ водкѣ-бѣ отказу мнѣ не было, потому какъ, имѣя въ предметѣ столь великій подвигъ, я и въ силахъ своихъ долженъ укрепленъ быть.

— Да ты ужъ и ныньче, кажется, на ногахъ-то не больно твердъ, молодецъ?

— По милости благодѣтельницы, точно что въ горлѣ будто промочилъ маленько...

— Да заодно и самъ ужъ промокъ, — прибавила весело Мавра Кузьмовна. — Такъ вотъ, отцы вы наши, какъ я объ нашемъ дѣлѣ радѣю, какихъ вамъ слугъ добываю, что изъ-за рюмки сивухи, а ужъ не изъ чего другого, радъ жизнь потерять.

— Это точно что готовъ по первому повелѣнію... да вотъ, отцы вы наши, денегъ бы триста рублей надо...

— Ужъ и триста! вотъ мать Магдалина (Мавра Кузьмовна) по двугривенничку выдавать будетъ“.

— Нѣтъ ужъ, честной господинъ, по двугривенничку обидно будетъ.

— Такъ ты говори дѣло, а то триста рублей!“

„И условились они тутъ на полтораста рублей: половину впередъ отдать, а половину по совершеніи.

— А вы еще ладите, чтобъ быть здѣсь архіерею! — сказала Кузьмовна. — Мать Варсонофія! сводитко молодца-то въ свѣтелку, а мы здѣсь втроемъ по душѣ потолкуемъ“.

311

„Михеича дѣйствительно вели, и остались они втроемъ. Тутъ я всего, ваше высокоблагородіе, наслушался, да и объ архіереѣ-то, признаться, в первой узналъ. Зналъ я, что они, съ позволенія сказать, развратники, ну, а этого и во снѣ не чаялъ. И кто жъ архіерей-то! Андрюшка Прорвинъ, здѣшній, ваше высокоблагородіе, мѣщанинъ, по питейной части служилъ и сколько даже разъ я его за мошенничества стегалъ, а у нихъ вотъ пастырь-съ! Даже смѣху достойно, какъ они очки-то втираютъ!

— Позвольте, однакожъ, — прервалъ я: — по какой же причинѣ они выбрали себѣ такого бездѣльника? неужели у нихъ получше людей нѣтъ?

— Какъ не быть-съ! вотъ хоть бы здѣсь купецъ есть, Иванъ Мелентьевъ прозвивается — ну, этотъ точно что человѣкъ, однако, видимо, ему не рука — по той причинѣ, что этому архіерею, будь онъ хошь семи пядей во лбу, годикъ, много два поцарствовать, а потомъ, извѣстно, въ тюрьмѣ же гнить придется. Да и для нихъ-то самихъ, пожалуй, черезъ два-то года комысть въ немъ невелика, потому какъ онъ свою накость уже исполнить, поповъ имъ наставить, такъ они и сами его хошь съ руками выдадутъ. Никто хорошій-то на такой карьеръ и не соблазняется. Только вотъ-съ купецъ-отъ, объявивши Маврѣ Кузьмовнѣ, что такого-то они архіерея для себя добыли, все, знаете, настаиваетъ, чтобъ жить ему въ здѣшнемъ мѣстѣ.

„— Здѣсь, говорить, нашего христіянства вся колыбель состоитъ, такъ и пастырю быть тутъ пригоже“.

„Ну, а Кузьмовна тоже свой разсчетъ въ головѣ держитъ: „—Не дѣло, говорить, вы, отцы, затѣваете“.

„— Помилуйте, матушка Мавра Кузьмовна, да почему же вамъ теперича этотъ сюжетъ понерекъ сталъ-съ?

„— А потому понерекъ, что для насъ, старинныхъ вашихъ радѣелей, этакъ-ту, пожалуй, и обидно будетъ.

„— Почему жъ обидно-съ? Будьте удостовѣрены, матушка, что мы насчетъ содержаніевъ не постоимъ-съ, потому какъ мы собственно для христіянства тутъ разсужденіе имѣемъ, и очень хорошо понимаемъ, какія ваши въ этомъ предметѣ заслуги состоять.

„— Вы вотъ тамотка все насчетъ христіянства заботу имѣете... А ты сперва разскажи, чѣмъ оно теперь то, по твоему, нехорошо, христіанство-то?

„— Да какъ же-съ, матушка! извѣстно, овцы безъ „просвѣщенія“ ходить-съ; оно даже и со стороны зазорно!

„— А какого имъ ляду „просвѣщенія“! ты вотъ говоришь „просвѣщеніе“, а они, пожалуй, и пріобыкли безъ „просвѣщенія“-то, такъ имъ оно, поди, и за ересь еще покажется.

„— Помилуйте, какъ же это возможно? Да ужъ одно то во вниманіе примите, что служба какая будетъ! На одни украшенія сколько тысячъ пошло-съ, лепири золотыя, и все одно къ одному-съ...

„— Такъ-то, такъ... ну, и пущай къ намъ въ побывку ђздить: это точно что худого тутъ нѣтъ. Только оставаться ему здѣсь не слѣдъ, и вотъ тебя мое послѣднее слово, что не бывать этому, какова я на этомъ мѣстѣ жива состояю.

„— Да въ чемъ же вы сомнѣваться изволите, Мавра Кузьмовна?

312

— Господи! жили-жили, радѣли-радѣли, и нутка, ступай теперь вонъ, говорятъ! Да вы, отцы, жирны, что ли, ужъ больно стали, что тамъ сбѣсились! Теперича хоть и я: стара, стара, а все же утроба, чай, ѣсть про- ситъ! я вѣдь, почтенный, ужъ не молоденькая постичать-то! А то, подитка, Андрюшкѣ свое мѣсто уступи! вѣдь извѣстно, не станетъ онъ задаромъ бур- кулами-то вертѣть, почнетъ тоже къ себѣ народъ залучать, такъ мы-то при чемъ будемъ?

„Сталь-было онъ ее еще уговаривать, однако старуха укрѣпилась. Сколь ни говорилъ, объѣщалъ даже капиталъ въ ланбартъ положить, ничѣмъ не пронялъ. Твердитъ себѣ одно: „не хочу да не хочу!“ — „Я, говорить, не за тѣмъ вѣкъ изжила, чтобъ подъ конецъ жизни въ панѣвщицы произойти; мнѣ, говорить, окромя твоего капиталу, тоже величанье лестно; а какой же я буду человѣкъ за твоимъ за Андрюшкой? — просто послѣдній человѣкъ!“ На томъ и порѣшили, что быть въ здѣшнемъ мѣстѣ Андрюшкѣ только наѣздомъ и ни во что, безъ согласія Мавры Кузьмовны, не вступаться. И диво бы они такъ не рѣшили: куецъ-отъ зналъ, что эта ехидная Маврушка такую власть надъ этой яичницей имѣетъ, что стойтъ ей только слово въ народъ кинуть, такъ, пожалуй, и Андрюшку-то въ колья примутъ-съ.

„Тутъ я узналъ, что долженъ онъ быть сюда черезъ шесть недѣль, и что къ этому времени Мавра Кузьмовна и людей такихъ должна пріискать, чтобы грамотны были... Вѣрьте Богу, ваше высокоблагородіе, что когда они ушли, я въ силу великую отдохнуть даже могъ. Прибѣжалъ домой, и въ ту же минуту послалъ секретно за Михеичемъ; привели мнѣ его, чтіо называется, мертвецки.

— А чтіо, говорю, рыло ты пьяное, тоже въ попы хочешь?

„Какъ ни былъ онъ пьянъ, однако тутъ отрезвѣлъ и уставилъ на меня сонные глаза.

„— Ну, говорю, у меня цыцѣ! пей и блажи сколько душъ угодно, а изъ-подъ моей власти не выходить! слышишь? Какъ выдетъ у васъ что-нибудь новенкое, а пуще всего дастъ свой духъ Андрюшка—живымъ манеромъ ко мнѣ!

„Палъ онъ мнѣ, сударь, въ ноги и поклялся родителями обо всемъ мнѣ вѣсть подавать. И точно-съ, съ этихъ поръ кажную ночь я ужъ знаю, объ чемъ у нихъ днемъ сюжетъ былъ... долженъ быть онъ здѣсь, то-есть Андрюшка-съ, по моему, разсчету, не завтра, такъ послѣ-завтрева къ ночи безпремѣнно-съ“.

„И диковинное это дѣло, ваше высокоблагородіе: человѣкъ я, кажется, къ этимъ дѣламъ пріобыкшій, всякаго, чтіо называется, пороху нанюхался, даже самые побои принималъ — а теперь вотъ, словно новичокъ какой, весь куражъ потерялъ-съ. Въ груди будто тѣснота, спину ломитъ, даже губы сохнутъ-съ... И чѣмъ ближе подступаетъ время, тѣмъ все больше и больше будто естество въ тѣбѣ все вверхъ поднимается. Точно тѣ времена воротились, какъ, бывало, около Глафиры Николавниной юбки прохаживался. Ходишь, знаете, бывало, задѣнешь только, такъ словно ознобъ всего прошибетъ... Даже во снѣ вижу, какъ я ихъ всѣхъ накрою, какъ они, знаете, собрались и свѣчи горятъ-съ“...

— Ну, а если не удастся накрыть? — спросилъ я.

Маслобойниковъ испутался и даже поблѣднѣлъ.

313

— Помилуй Богъ, ваше высокоблагородіе, какъ же этому быть воз-
можно!.. да у меня даже теперь поясница отнялась отъ однихъ вашихъ словъ.

— А какъ же вы предполагаете распорядиться, если вамъ это дѣло
удастся?

Маслобойниковъ вздохнулъ и задумался.

— Придется по начальству представить, — сказалъ онъ угріюмо и опять задумался.

— Вѣдь они, ваше высокоблагородіе, — продолжалъ онъ, — многихъ
тысячъ не пожалѣли бы, только чтобъ это дѣло какъ-ни-на-есть покрыть;
а отъ начальства какую отраду, кромѣ огорченья, получишь, сами изволите
знать! Да скрыть-то нельзя-съ! потому что, кто его знаетъ? можетъ, онъ и
въ другомъ мѣстѣ попадется, такъ и тебя за-одно ужъ оговоритъ, а нашъ
брать полицейскій тоже свинья не послѣдняя: не размыслитъ того, что това-
рища на поруганье предавать не слѣдуетъ — ломить себѣ на бумагу все, чтο
ни сбрешутъ ему на допросѣ! ну и не раздѣлаешься съ нимъ, пожалуй, въ ту
пору... Нѣтъ, видно, ужъ по начальству придется.

Сказавъ это, Маслобойниковъ впалъ въ какое-то меланхолически-санти-
ментальное настроение духа, глаза уставилъ въ землю, руками началъ „ту-
жить“, и все дальнѣйшее произносиłъ тоненькимъ головнымъ теноромъ:

— И добро бы доподлинно не служили! А то, кажется, какой еще
службы желать! Намеднись, его высокородіе говоритъ: „ты, говоритъ, ха-
панцы свои наблюдай, да помни тоже, какова совѣсть есть!“ Будто мы ужъ
и „совѣсти“ не знаемъ-ст! Сами, чай, изволите знать, про какую ихъ высо-
кородіе „совѣсть“ пominаютъ-ст! такъ мы завсегда по мѣрѣ силы-возмож-
ности и себя наблюдали, да и начальниковъ безъ призрѣнія не оставляли...
Однако, сверхъ силъ тяготы носить тоже невозможно-съ.

IV.

На другой день вечеромъ все было уже готово; недоставало только дe-
путата, ратмана Половникова, который, заслышавъ о предстоящемъ депу-
татствѣ, съ утра сбѣжалъ изъ дома и незвѣстно куда скрылся.

Время, предшествующее началу слѣдствія, самое тягостное для слѣдо-
вателя. Если планъ слѣдствія хорошо составленъ, вопросы обдуманы, то не-
терпѣніе слѣдователя ростетъ, можно сказать, съ каждою минутой. Всѣ мы-
слящія силы его до такой степени поглощены предметомъ слѣдствія, что самая
малѣйшая помѣха выводитъ его изъ себя и заставляетъ горячиться и дѣлать
тысячу промаховъ въ то самое время, когда всего нужнѣе хладнокровіе и
разсчетъ.

Я ходилъ по комнатѣ и, признаюсь откровенно, неоднократно-таки по-
сылалъ куда слѣдуетъ Половникова и всѣхъ этихъ депутатовъ, которые какъ
будто для того только созданы, чтобы на каждомъ шагу создавать для слѣдо-
вателя препятствія. Я вообще люблю дѣла дѣлать безпрепятственно, потому
что оно какъ-то ловче, прохладнѣе распоряжаться на просторѣ. Шумъ у
дверей прервалъ мои размышленія; я оглянулся и увидалъ полицейскаго сол-

314

дата, который держалъ за веревочку человѣка съ бородой, одѣтаго въ рус-
скій кафтанѣ. У человѣка въ рукахъ была печать, которую онъ какъ-то
ожесточенно мäßъ пальцами.

— Привелъ, ваше благородіе, — сказалъ полицейскій.

— Что это за человѣкъ?

— Мѣщанинъ Половниковъ, ваше благородіе.

— Гдѣ ты пропадалъ? нѣтъ, ты скажи, гдѣ ты пропадалъ? — закричалъ я, вдругъ почувствовавъ въ сердцѣ новый приливъ гнѣва и нетерпѣнія, при видѣ этого господина, который свою медленностью могъ порвать всю нить соображеній, обуревавшихъ мою голову.

Половниковъ мялся на одномъ мѣстѣ и продолжалъ вертѣть печать въ
рукахъ.

— На чердакѣ, за старымъ хламомъ спрятавшись, нашли, ваше благо-
родіе! пытались мы съ нимъ маяться-то! — продолжалъ солдатъ.

— Ваше благородіе... ваше превосходительство... ваше сіятельство!.. помилуйте, сударь, не погубите!

Говоря это, Половниковъ то-и-дѣло протягивалъ руку съ печатью и по-
томъ снова ее отдегривалъ.

— Секлетарь-съ, ваше благородіе... они противъ меня злобу питають... потому какъ я человѣкъ бѣдный-съ и поклониться мнѣ нечѣмъ-съ... по той причинѣ я и обществомъ выбранъ, что въ недоимщикахъ былъ: семья очень ужъ угнетаетъ, такъ общество и присудило: по крайности-молѣ онъ хотя службу отбудетъ...

— Такъ что жъ секлетарь-то?

— Да вотъ все наряжаетъ-съ; а у меня, ваше благородіе, семья есть, тоже работишка-съ, ложечки ковыряю, а онъ все наряжаетъ: я, говорить, тебя въ разоренье произведу... Господи! что жъ это такое съ нами будетъ!

— Что жъ у тебя въ рукахъ-то?

— Да тамга, ваше благородіе, тамга, неученый вѣдь я, сударь, такъ вотъ прикладываю, гдѣ господа укажутъ.

— Посмотри, пришла ли Кузьмовна? — сказалъ я полицейскому.

— Ваше благородіе! — обратился ко мнѣ Половниковъ, когда поли-
цейскій вышелъ: — другие господа бываютъ добрые...

— А что?

— Да вотъ, кабы была ваша милость меня отпустить, такъ я бы,
вмѣсто себя, тамгу-то свою здѣсь оставилъ.

— А вотъ посмотримъ, какъ Кузьмовна скажетъ.

Въ это время вошла Мавра Кузьмовна. Она не обнаруживала ни въ лицѣ, ни въ фигурѣ своей ни малѣйшаго признака смущенія. Напротивъ того, очень спокойно перекрестилась стариннымъ обычаемъ и поклонилась мнѣ какъ-то сухо и чванно, а на Половникова не обратила даже ни малѣйшаго вниманія, хотя онъ нѣсколько разъ сряду поклонился ей.

— Вотъ ратманъ-то просить, чтобъ я отпустилъ его, — сказалъ я.

— Что жъ сударь, это ваше ужъ дѣло; коли безъ свидѣтелей спра-
шивать хотите, такъ отчего же и не отпустить? — отвѣчала Мавра Кузьмовна:
— а кажется, въ законѣ этого не написано, чтобъ безъ свидѣтелей спрашивать.

315

— Ну, нечего дѣлать; садись, Половниковъ.

— Помилуйте, матушка Мавра Кузьмовна! — взмолился Половниковъ: — что жъ, значитъ, я передъ господиномъ чиновникомъ могу?.. если бы я тенеріча сказать что-нибудь отъ себя возможность имѣль, такъ и то, значитъ, меня бы въ шею отсюда вытолкали, потому какъ мое дѣло молчать, а не говорить... разсудите же вы, матушка, за что жъ я, не будучи, можно сказать, вашему дѣлу причиненъ, изъ-за него свою жизнь терять должонъ?.. вѣдь я, все одно, тамгу свою господину чиновнику оставлю.

— Какъ знать-то? можетъ, его благородію и притязаніе заблагоразсудится объявить? — сказала Мавра Кузьмовна, насильственно улыбаясь: — а впрочемъ, мы люди подчиненные!

— Да вѣдь я съ тобой просто, по душѣ поговорить желаю, — сказалъ я.

— А чтò жъ, сударь, и по душѣ говорить будемъ, все лишній человекъ не помѣха... Да и что ему сдѣлается — не сахарный!

— Помилосердуйте, матушка!

Но Мавра Кузьмовна, по какому-то кацризу, осталась непреклонно и только улыбалась на мольбы Половникова, хотя ей очень хорошо было извѣстно, что печать Половникова имѣла здѣсь точно то же значеніе, какъ самъ онъ.

— Такъ-то вотъ, ваше благородіе, ъдма насъ ъдятъ эти шельмы? — сказалъ Половниковъ, злобно запахивая свой азямъ: — цѣлую зиму, почитай, чиновники изъ городу не выѣзжали, все по ихней милости!.. анаемы! — прибавилъ онъ, огрызалсь въ ту сторону, гдѣ стояла Мавра Кузьмовна: — ну, да ладно же!

V.

— Такъ ты думаешь, что прежде вамъ лучше житье было? — спросилъ я Мавру Кузьмовну, когда замѣтилъ, что она достаточно обручена.

Кузьмовна сидѣла передо мной, нѣсколько наклонившись, и разсказывала тихимъ, но вятнымъ голосомъ, размахивая нерѣдко одною рукой, между тѣмъ какъ другою кòмкала носовой платокъ.

— Когда же сравнить можно! да ты послушай, сударь, въ моей одной обители чтò дѣвокъ было, и все отъ богатыхъ отцовъ, рѣдкокая такъ-то съ улицы придетъ. Всякая, значитъ, и съ собой по возможности принесетъ, да и по времени тоже присылаютъ. Ну, и всё эти деньги старшимъ матерямъ шли... такъ какъ же сравнивать-то можно! Теперь мы чтò? вдовы беззащитныя; живемъ гдѣ ночь, гдѣ день; кабы старыхъ крохъ не было, такъ и пропитаться-то бы не знаю чѣмъ. Купцы-то, бывало, съ ярмонки въ скиты приѣдутъ, такъ ровно разахаются, какъ оно благочинно у насъ тамъ было — ну, тоже вслѣй по силѣ-возможности и жертву приносиł; а нынѣче въ нашу сторону нé по что и ўздать; развѣ другой на „святая“ мѣста поглядѣть полюбопытствуетъ, прослезится да и уѣдетъ... такъ-то, сударь!

— И ученыя дѣвки бывали?

— Какъ же, сударь, по церковному-то всѣ ужъ умѣли, а были и такія

316

начетчицы, что послушать, бывало, любо; я вотъ и сама смолоду-то куда востра на грамоту была... Господа тоже большіе къ намъ въ скиты посмот-рѣть на нашъ обиходъ звживали.

— Ты, чай, грамотѣ-то и теперь знаешь?

— Какъ не знать: могу мало; что жъ бы я была за настоящительницą, кабы грамотѣ не могла?

— А что, развѣ прежде васъ не тревожили?

— Бывало, сударь, бывало всякое. Да прежніе-то больше на деньги падки были; ну, а какъ деньгами довольны, такъ и тревоги намъ нѣтъ. Былъ у насъ, сударь, исправникъ—молода я еще въ ту пору была—Петромъ Михайлычемъ прозывался, такъ это точно что озорникъ былъ; пріѣдетъ, бывало, въ скитъ-отъ въ карандасѣ, пьяной-распьяной: „ну, говорить, мать Лександра (игуменья наша была), собирай, говоритъ, дѣвокъ поедрінѣе, я, говорить, кататься желаю“. Ну, и соберутъ этта дѣвокъ, а онъ ихъ велить запрягчи, кого въ корню, кого на выносъ, да такъ-ту и проклажается по скитамъ. Такъ вотъ, сударь, какъ заслышишь, бывало, что Петръ Михайлычъ пріѣхалъ, такъ отъ страху даже вся издрожишься, зароешься гдѣ-нибудь въ сѣно да и лежишь такъ, доколѣ онъ не выѣдетъ совсемъ изъ скита. Ну, этотъ точно обидчикъ былъ; давай ему и того, и сего, даже изъ полей нашихъ четвертую часть отдѣлилъ: „то, говоритъ, ваше, а эта часть моя; вы, говоритъ, и посѣйте, и сожните, и обмолотите, и ко мнѣ въ городъ привезите“. Или вотъ придетъ въ келью къ матери-игуменѣ, напьется пьянъ да и заставить дѣвокъ плясать да пѣсни пѣть... ну, и пляшутъ — не чтѣ станешь дѣлать-то! Однако, даже и этотъ трогать насъ не трогалъ, а только озорство свое соблюдетъ да и уѣдетъ... Ну, а прочіе были, тоже человѣчество понимали: пріѣдутъ, бывало, оберутъ деньги, и не показываются до времени. Одно для насъ, сударь, тяжеленько бывало: больно ужъ часто начальниковъ намъ мѣняли; не успѣетъ еще одинъ накорыстоваться довольно, глядишь, его ужъ и смѣнили —ну, и стараются за одинъ разъ свою выгоду соблюсти.

— Да ты-то какъ въ скиты попала?

— А я, сударь, отъ родителей, въ Москвѣ, еще маленька осталась; ну, братья тоже были, торговлю имѣли: думали-думали, куда со мной дѣваться, и рѣшили въ скиты свезти. Конечно, они тутъ свои разсчеты держали, чтобы меня какъ-ни-на-есть отъ наслѣдства оттереть; ну, да по крайности, хоть душъ моей добро сдѣлали — и на томъ спасибо!

— А живы они и теперь?

— Какъ не живы — живутъ; только одинъ-отъ, на старости лѣтъ, будто отступился, сталъ вино пить, табакъ курить; „я, говоритъ, звѣриному образу подражать не желаю, а желаю, говоритъ, съ хорошими господами за-всегда компанію имѣть“; а другой тоже прощенья пріѣзжалъ ко мнѣ сюда про-сить, и часть мою, чтѣ мнѣ слѣдовало, выдалъ, да вотъ и племянницу свою подариłъ... я, сударь, не изъ какихъ-чибудь...

— Кому жъ тебя въ скитахъ-то отдали?

— Игуменьѣ, сударь, матери Лександрѣ; тоже вѣдь хошь и обидѣли меня братья, а безприданницей пустить не захотѣли, тнычу рублевъ бумаж-ками матушкѣ отдали. Жила я у ней въ послушаньи съ десятаго годка и до

317

самой ихъ кончины: строгая была мать. Довольно сказать, что въ колодки
нашу сестру запирала, на цѣнѣ саживала, и не за что-нибудь, сударь, такое,
чтобы ужъ зазорно было, а просто или поклонъ не по чину сдѣлала, или стар-
шимъ уваженья не отдала. Совсѣмъ другое это время было. Теперича хошь и
это сказать: пріѣдутъ, бывало, купцы съ ярмонки: въ другихъ скитахъ по-
смотришь, самыя старшія матери встрѣчать ихъ бѣгутъ, да и игуменья-то съ
ними, ровно онѣ голодныя, а мать Александра скоро ли еще выдетъ, а и вы-
детъ, такъ именно можно сказать, что игуменья вышла: изъ себя высокая да ши-
рокал, голосъ рѣзкой. Ну, купцамъ-то это и любо: этакую, говорятъ, мать и не
уважить невозможно, потому какъ она и себя соблюдаетъ строго. И въ обхож-
деньи тоже сноровку имѣла: съ богатымъ человѣкомъ и поговоритъ ласково,
и угощенье сдѣлаетъ, съ среднимъ обойдется попроще, а съ бѣднымъ и
разговаривать, пожалуй, не станетъ: эти мужики да мѣщанишки только.
стоять, бывало, да издальки на нее крестятся... Привередлива она тоже была,
покойница, особливо подъ конецъ житія: платокъ это или четки тамъ—подлѣ
кажется, лежатъ, а она сама ни въ свѣтѣ руки за ними не подыметъ, все
Маврушка подай; натерпѣлась-таки я съ ней. Бывало, даже молиться начнетъ,
такъ и то и нагни ты ее, и подними ты ее, а она только знаетъ командуетъ.
Или вотъ гулять выдетъ: на крылечкѣ маленчко постоить, ручки скламши,
посмотрить на насъ, какъ мы въ горѣлки бѣгаемъ, да и домой. Ни за что въ
свѣтѣ даже шагу не сдѣлаетъ. Такъ другія-то матери при ней и языка раз-
вязать не смѣли, а только глядятъ, бывало, на нее да усмѣхаются, потому что
она тоже любила, чтобъ у ней всѣ некручинно смотрѣли. И прожила она,
сударь, такимъ родомъ лѣтъ за сотню, и хоша подъ конецъ жизни очень ужъ
стара была, даже ноги едва волочила, а строгость свою всю соблюдала, такъ
что я и въ сорокъ-то лѣтъ ел словно маленькая страшилась.

— Ишь анаема кака! — сказалъ Половниковъ, но Мавра Кузьмовна не
только не удостоила его отвѣтомъ, но даже и не взглянула на него.

— Кого же послѣ нея игуменьей сдѣлали?

— Дай Богъ ей здоровья, сама меня еще при жизни назначила, а дру-
гія матери тоже попротивиться этому не захотѣли: такъ я и оставалась до
самаго конца, то-есть до разоренья... только плохое, сударь, было мое настоя-
тельство...

— Да за что же эту Александру такъ любили, коли она была такая
строгая?

— А какъ же, сударь, не любить-то? Ну, хошь бы ты, сударь, чело-
вѣкъ подначальный — развѣх возможно тѣбѣ своихъ начальниковъ не любить?
Первое дѣло, что у нея вездѣ свой глазъ былъ: стало быть, тутъ не только
разговору, да и мысли ни единой скрыть было невозможно. Были, примѣрно,
и между нами такія сестры, которые обо всемъ ей вѣсть подавали. Шушу-
кали тоже ей въ уши-то: такая-то, молъ, Дорофея такими-то зазорными слов-
вами твою милость обозвала; такая-то Иринарха то-то сказала. Ну, а ста-
руха тоже была властная, съ амбиціей, перекоровъ не любила, и хочь, по на-
чалу, и не дастъ виду, что ей всякое слово извѣстно, однако, при первой воз-
можности, возместить безпремѣнно: иная вина и легкая, а у ней идетъ за тя-
желую; иной сестрѣ слѣдовало бы, за вину, сто поклоновъ назначить, а она

318

на цѣпь посадить да два дня не бьши держить... Ну, оно не любить-то и невозможно. А второе было дѣло, что мы все наше пропитанье, можно сказать, черезъ нее получали, потому что ни въ одномъ скиту столько милостыни не было, какъ въ нашемъ: и деньгами, и припасомъ—всѣмъ изобильны бывали. А тягости намъ не что было: только одну наружность соблюсти; такъ изъ-за этого много разговаривать не приходилось, потому что и сами-то мы не Богъ знаетъ какіе дворяне. Пища бывала завсегда въ лучшемъ видѣ, труда немного, такъ за зиму-то иныя матери такъ, бывало, отъѣдятся, что даже смотрѣть зазорно.

— Да купцамъ-то почему эта Александра такъ по нраву пришлась, что они ей больше другихъ милостыню подавали?

— А какъ же, ваше благородіе,—вступился Половниковъ: —кто же, какъ не мать Александра, ихнія блудныя дѣла обдѣлывала! Дѣвка тамъ у нихъ согрѣшитъ—куда дѣвать? въ скитъ къ Александрѣ подъ началъ отдать; жену мужъ возненавидитъ — тоже въ скиты везетъ; даже такіе бывали случаи, что купцы и большихъ сыновей, подъ видомъ убогонькихъ, къ этой Александрѣ важивали. Это, ваше благородіе, такая ужъ у нихъ матерія была, чтобъ погубленіемъ душъ человѣческихъ заниматься... Вотъ и то опять: увидятъ, который изъ нашегоъ брата совѣстью шатается—ну, и привлекаютъ...

— Ужъ и тебя не привлекали ли? — спросила его Мавра Кузьмовна, оглядывая его съ головы до ногъ.

— А то не привлекали небось?.. Въ ту пору, годовъ этакъ съ десятокъ будетъ, былъ я, ваше благородіе, помоложе, къ хмельному тоже приверженность большую имѣлъ, потому какъ жена кажный годъ все таскаетъ да таскаетъ... ну, стало быть, не въ моготу пришлось, а христіянства въ насъ мало, и сталъ я съ печали въ винѣ забываться... Такъ тоже приходила изъ ихняго скита одна гадина: „подь-молъ, Филатъ Θинагеich, къ намъ въ вѣру, пшеничный хлѣбъ будешь“ вѣсть“. Какъ только Богъ тогда спасъ! Да и ты вѣдь сплетница извѣстна! — прибавилъ онъ, обращалсь къ Маврѣ Кузьмовѣ: — изъ-за твоихъ сплетенъ сиди тутъ, слушай твои росказни!

— Неужто и въ правду къ вамъ въ скиты дѣвокъ въ неволю отдавали?

— Какая, сударь, неволя! онъ, сударь, чай и теперь еще съ похмелья не проспался.

— Да, съ похмелья! а Варсонофью-то небось позабыла? кажется, на послѣднихъ временахъ это было, при твоемъ честнѣмъ игуменствѣ... позабыть-то бы еще рановато!

Сказавши это, Половниковъ даже повернулся на мѣстѣ: до такой степени кинѣла въ немъ досада на Кузьмовну за то, что она не отпустила его.

— Вы ея, ваше благородіе, не слушайте! — обратился онъ ко мнѣ: — она все вретъ... А ты разскажи-ка про Варсонофью-то, какъ ты ее ублажала!

Я сталъ прислушиваться, потому что здѣсь именно выступалъ на сцену главный предметъ моихъ поисковъ. Я боялся даже взглянуть на Кузьмовну, потому что взглядъ мой могъ выразить невольное любопытство и вмѣстѣ съ тѣмъ заставить ее сдѣлаться осторожнѣе.

— А что жъ Варсонофіл? — сказала Мавра Кузьмовна совершенно спокойно: — какъ пришла къ намъ, такъ отъ насъ и ушла Варсонофія.

319

— Нѣтъ, ты разскажи-ка барину, какъ она пришла-то къ вамъ, то-есть къ тебе въ обитель; вотъ что разскажи.

— Что жъ, пришла! извѣстно, пришла какъ приходить: родитель привезъ, свою охотой привезъ... да ты чтò больно вступаешься? тутъ, чай, господинъ чиновникъ разговариваетъ, а не ты съ суконнымъ своимъ съ рыломъ.

— Ну, а какъ, въ самомъ дѣлѣ, зачѣмъ привезъ къ вамъ отецъ Варсонофію? — спросилъ, я старался сколько возможно смягчить говѣсть.

Мавра Кузьмовна посмотрѣла на меня какъ-то сомнительно, однакожъ, видя, что передо мною нѣтъ чернильнаго припаса, и что самъ я сижу совершенно невинно, усокоилась.

— А чтò, баринъ, коли по истинной правдѣ сказать, — начала она: — такъ это точно, что она не своей охотой у насъ жила. Лѣтъ съ пятокъ назадъ — была ужъ я въ ту пору игуменьей — пріѣзжаетъ къ намъ по осени знакомый кунецъ изъ Москвы. Время было самое ненастное, глухое, а пріѣзжаетъ онъ ночью и требуетъ меня настоятельно. Стало быть, думаю, ужъ больно ве-лика нужда, коли въ такую пору себя безпокоить Михайло Трофимычъ. И точно; вышла я это къ нему, а онъ не далъ мнѣ даже поздороваться, прямо въ ноги. „Али чтò у васъ, Михайло Трофимычъ, случилось?“ говорю. А онъ стоитъ это передо мной блѣдный, ровно самъ не свой. „Помоги, говоритъ, мать Магдалина (въ „чинѣ“-то я Магдалиной прозывалась); съ еретикомъ, говорить, Варька-то моя связалась, съ приказнымъ“. — „Что жъ, говорю, развѣ ужъ больно худо дѣло?“ — „Да такъ-то, говоритъ, худо, что черезъ недѣлю, много черезъ двѣ, разрѣшенью быть надо; ты, говоритъ, подумай, матушка, одно только дѣтище было, да и то въ крапиву пошло!“ А самъ, знаешь, говоритъ это, датакъ-то, сердечный, льется-разливается. „Про кого, говоритъ, яденьги-то кошилъ!..“ Ну, это точно, что мы тогда съ нимъ условіе сдѣлали, чтобы она у меня подъ началомъ выпросталась... Такъ вѣдь на это онъ, сударь, и родитель, чтобы своимъ дѣтищемъ располагаться какъ ему угодно: въ чемъ же я могу ему тутъ препятствіе сдѣлать?

— Такъ онъ навсегда ее въ скиты отдалъ?

— На житье, сударь, на житье... точно, что старикъ онъ суровый, не-преклонный; я, говоритъ, теперича и на глазахъ-то ее держать не хочу, и если, говоритъ, пропадетъ она, такъ жалѣть не объ чемъ...

— И поди, чай, — прервалъ Половниковъ: — сдѣлавши такое доброе дѣло, сталъ на молитву, выпустилъ рубаху, опояску ниже пупа спустилъ... и правъ, думаетъ... Ну, а робенка-то куда вы дѣвали? ты говори да досказывай! — продолжалъ онъ, обращаясь къ Кузьмовѣ.

— Что жъ робенокъ? — отвѣчала Кузьмовна совершенно равнодушно: — робенокъ мертвенькій родился: тутъ его и схоронили — это точно.

— Да, какъ придушить человѣка, оно точно что мертвенькій будетъ.

Мавра Кузьмовна позеленѣла; она никакъ не разсчитывала ни на вмѣшательство Половникова, ни на то, что разговоръ приметъ столь непріятный для нея оборотъ.

— Ваше благородіе! — сказала она, вставая со стула и вся дрожа отъ злости: — прикажите этому несу молчать!

320

Но Половниковъ разгорячился и со своей стороны всталъ со стула и началъ наступать на нее.

— Нѣтъ, ты зачѣмъ же его благородіе обманываешь? нѣтъ, ты скажи, какъ ты Варьку-то тиранила, какъ ты въ послушанье-то ее приводила! ты вотъ чтò разскажи, а не то, какія у васъ тамъ благочинія въ скитахъ были! эти благочинія-то намъ вотъ какъ извѣстны! а какъ ты била-то Варьку, какъ вы, скитницы смиренныя, младенцевъ выдавливаете, какъ въ городѣ распутство заводите, какъ вы съ Александрой-то въ ту пору купеческаго сына помѣшаннымъ сдѣлали — вотъ чтò ты разскажи!

— Тетонька! пожалуйте-ка сюда! — раздался въ это самое время изъ нередней голосъ племянницы, съ которой я познакомился еще вчера утромъ.

— Можно, ваше благородіе? — спросила Кузьмовна голосомъ, въ которомъ слышалось сильное волненіе.

Я отпустилъ ее, и между тѣмъ поспѣшно отворилъ дверь въ сойдную комнату, изъ которой вышла другая женщина, высокая, блѣдная, но очень еще красивая. Я поставилъ ее въ уголъ комнаты такъ, чтобы Кузьмовна не могла ее съ перваго раза замѣтить. Въ то же самое время я перенесъ съ окна чернильницу и всѣ нужныя по дѣлу бумаги.

VI.

— Не можно ли мнѣ домой отлучиться, ваше благородіе? — сказала Кузьмовна, входя въ комнату.

Она была сильно взволнована и тряслась всѣмъ тѣломъ.

— Развѣ что-нибудь случилось? — спросилъ я.

— Да что случиться-то! вотъ дѣвка сказываетъ, что Иванъ Демьянычъ въ дому шаритъ — только чудо, право!.. Отпустите, сударь! по крайности, хошь бы посмотрѣла, какъ гнѣздо-то мое разоряютъ.

— Нѣтъ, Кузьмовна, теперь домой не время идти: ты отвѣчать должна.

— Въ чемъ же я отвѣчать буду? Я, сударь, тебя нанередъ говорю, что ничего не знаю.

— Посмотримъ. Какъ тебя зовутъ?

— А какъ зовутъ — Маврой зовутъ.

Я сдѣлалъ здѣсь обычные вопросы, которыми начинается всякий до-詢-просъ.

— Знаешь ли ты Варвару Михайлову Тебенькову, она же скитница Варсонофія?

— Да ты какъ же, сударь, это спрашиваешь: просто, что ли, или записать хочешь?

— Ты видишь, что я первый твой отвѣтъ (объ имени и т. д.) записалъ: стало быть, это не разговоръ, а слѣдствіе.

— Такъ, сударь... Не припомню, сударь, чтой-то я никакой Варвары Михайловой, не припомню...

И она дѣлала видъ, какъ будто старалась припомнить.

321

— Можетъ быть, Варсонофію припомнишь?

Она снова задумалась.

— Ну, и Варсонофіи никакой не припомню; можетъ быть и была у насъ Варсонофія, да ужъ, право, не знаю, про какую ты спрашиваешь... Была у насъ Варсонофія кривая, была Варсонофія горбуша, а Тебеньковой Варсонофіи что-то и не было.

— А Тебенькова Михайла Трофимыча, московскаго купца, знаешь?

— Н... не знаю... какой же это такой Трофимъ Тебеньковъ? что-то и не слыхала я про такого...

— Не Трофимъ, а Михайло Трофимовъ Тебеньковъ... знаешь ты его, или нѣтъ?

— Нѣтъ, сударь, не знаю я Тебенькова...

— А грамотѣ умѣешь?

— Какая, сударь, у насъ грамота! печать церковную читать коё-какъ еще могу... да и то нонѣ глазами ослабла. Намеднись вотъ Петръ Васильевичъ канунчикъ прочитать просилъ, такъ и то, сударь, не могла: даже Дарья Семеновна, хозяйка ихняя, удивилась — вотъ, сударь, какова наша грамота... Это хошь у кого хотите спросите.

— А писать не умѣешь?

— Не умѣю, сударь, не стану лгать: не умѣю; даже молода была, никогда писать не могла.

— Слушай.

## ПО МОЛИТВѣ.

„Ангельскаго житія подражательницѣ, горняго Іерусалима ревнитель-„ницѣ, добродѣAMILей небесныхъ поборницѣ, дѣственныя чистоты охранитель-„ницѣ, матушкѣ и. Магдалинѣ, азтъ, грѣшный рабъ вашъ Михаилъ земно„ кланяюсь, здравія и всякаго благополучія желаю; какъ вы тамъ, матушка,„ въ своей честной обители, благополучно ли проживаете?.. А что вы, ма-„тушка, насчетъ Варвары пишете, такъ вы на ея злоправное прекословіе не„ глядите, а стригите ее какъ вамъ пожелается. Я свои капиталы распоря-„дилъ; богатство наше, матушка, тѣнное, надо тоже и о душѣ подумать,„ чтобъ было съ чѣмъ предъ Создателя представить. Ныньче же мы большое „для христіянства дѣло затѣваемъ, однако пока ничего объ немъ не нишу,„ потому что и извѣстнаго ничего еще нѣтъ. Такъ вы бы на нее, матушка,„ не смотрѣли, а внушали бы ей, что на родителей надѣяться нечего, потому„ какъ сама себя соблюсти не умѣла, стало быть и надѣяться не на кого. И„ еще вы пишете, что и за косу ее привязывали и другими средствіями нача-„лили, и все якобы проку отъ этого нѣтъ... Такъ вы бы ее еще, матушка,„ маленько, яко мать, повымучили, а буде, какова пора ни мѣра, и за тѣмъ„ противничать станетъ, въ холоднемъ бы чуланѣ заперли, доколѣ не восчув-„ствуется, или и иную мѣру одумали. А мнѣ съ Варварой дѣваться некуда,„ по той причинѣ, что я и въ сердцѣ своемъ положинъ остальное время живота„ своего посвятить богоугоднымъ дѣламъ. Даже и объ томъ помышляю, чтобы,„ на старости лѣтъ, совсѣмъ отъ мірскія прелести удалиться, и сказывали

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

21

322

„мнѣ, будто для того въ закамской сторонѣ и мѣста удобныя обрѣтаются, и „живутъ въ нихъ старцы великіе постники и подражатели; такъ вы бы, ма- „тушка, отъ странниковъ, въ ваши мѣста приходящихъ, объ томъ узнавали, „гдѣ тѣхъ великихъ старцевъ сыскать, и мнѣ бы потомъ отписали. А у насъ „на Москвѣ горше прежняя; старецъ нѣкій изъ далекихъ странъ сюда при- „ходилъ и сказывалъ: видѣли въ египетской странѣ звѣзду необычную—красна „яко кровь и хвостъ великъ. И тамошній египетскій салтанъ съ звѣздочеты „зѣло таковому чуду дивляхуся... Ужъ и подлинно, не быть ли въ скорости „второму пришествію! увы намъ, беззаконнымъ! Матушкамъ: Манефѣ, Евфа- „ли, Уалентинѣ, нижайше кланяюсь: напрасно вы, матушки, себя безпо- „коите, гостинцы намъ высылать; помолитесь за насъ грѣшныхъ, а мы вамъ „завсегда, по силѣ-помощи, всѣмъ служить рады.

„Рабъ вашъ смиренный
„Михаилъ Тебеньковъ“.

— Къ тебе это писано?

— Какое же это письмо? Чтой-то будто я ни отъ кого такихъ писемъ не получивала!

— Да ты говори прямо: къ тебе или не къ тебе это письмо писано?

— А кто жъ его, сударь, знаетъ: вѣдь писать никому не запрещается —можетъ кому и вздумалось написать, только я ничего этого не получивала, и объ чемъ тамъ сказано, не знаю...

— Такъ и записать прикажешь?

— Такъ, батюшка, и запиши. Это точно, что не знаю, не стану на себя лгать. Да и обычая у насъ такого не бывало, чтобъ переписываться: мы, батюшка, старухи старыя, слѣпенькія, намъ въ пору божественные книжки читать, а не то чтобъ переписываться.

— Ну, слушай же еще.

ПО МОЛИТВѣ.

„Доброжелателю нашему, добродѣтелями яко смарагдъ изукрашенному, „батюшка Михайло Трофимычъ, азъ смиренная и. Магдалина со всѣми на- „шими матушками нижайше кланяюсь, спаси васъ Богъ, а паче всего пріум- „ножь нетлѣнныя богатства души вашей... А чтоб вы намъ про дѣвицу Вар- „вару пишете, такъ объ ней много безпокоиться не извольте: ужъ она не Вар- „вара, а и. Варсонофія, смирилась и стричь себя допустила. Много было у „насъ съ ней въ этомъ разговору; все прежняя прелестная жизнь смущала, да „я, положившись на ваше родительское благословеніе, стала ее усіленно къ „богоугодному дѣлу нудить, а если бы не то, такъ и въ жизнь бы, кажется, „не дозволила: такого твердаго нраву дѣвица. Насчетъ того дѣла, про ко- „торое вы секретно пишете, и у насъ прошли-было слухи, и мы очень этому „возрадовались, а сестры-старухи даже прослезились всѣ, что древнее бла- „гочестіе не токмо не изведется, но паче соліца возсіять должно. Спаси васъ „Господи за ваши труды, почтеннѣйшій мужъ Михайло Трофимычъ; мы, чтоб

323

» можемъ, съ своей стороны на общую пользу готовы, только сами знаете, ста-
» рухи сироты чтò въ такомъ великомъ дѣлѣ могутъ, кромѣ молитвъ? А когда
» вы, батюшка, одумаете отъ прелести мірской уклониться, такъ прежде не
» худо бы вамъ въ нашемъ скиту погостить, около дочки вашей; наши ста-
» рушки за вами походили бы и вашу старость бы успокоили. Всѣ онѣ ни-
» жайше вамъ, нашему благодѣтелю, кланяются, и всѣ, благодаря Бога, блага-
» гополучны, только престарѣлач мать Палинарія недѣлю тому назадъ пре-
» ставилась, такъ многія старушки сильно объ ней растужились. Посыляемъ
» вамъ, батюшка, нашей работы ложечекъ: примите, и насъ, сирыхъ скитницъ,
» не оставьте. Доброжелательница ваша

„и. Магдалина“.

— Ты писала это письмо?

— Нѣтъ, батюшка, какое такое письмо. я и не знаю... вѣрно какой-
нибудь ворогъ на меня эту напраслину взводить, а я, сударь, вотъ чтò тебѣ
скажу, что я и писать-то не учена... да ужъ нельзя ли, ваше благородіе, до
завтрева спросы-то покинуть? больно мнѣ что-то неможетесь, а завтра, можетъ,
и припомню чтò.

— Такъ ты рѣшительно утверждаешь, что никакой Варсонофіи или
Варвары Тебеньковой не знаешь?

— Не знаю, батюшка, не знаю.

— Вспомни, однакожъ, что не далѣе, какъ за полчаса передъ этимъ,
ты сама подробно разсказала всю исторію этихъ отношеній къ Тебенькову и
созналась, что Варвара точно жила у тебя въ обители.

— Не знаю, сударь, можетъ, съ испугу и точно я чтò солгала, а те-
нерь даже просто, чтò и говорила-то, позабыла... вотъ я тебѣ какъ, сударь,
скажу...

— Господинъ ратманъ, вы можете засвидѣтельствовать, что Кузьмовна
созналась въ томъ, что она знаетъ Тебенькову?

— Да помилуй, сударь, развѣ ты судомъ меня спрашивалъ? вѣдь тотъ
разговоръ у насъ по душѣ былъ.

— Здравствуйте, матушка Мавра Кузьмовна, — сказала въ это самое
время Варвара Тебенькова, подошедшая, по знаку моему, къ допрашиваемой.

Еслибы въ эту минуту слетѣлъ огонь съ неба, то и онъ не поразилъ бы
Мавры Кузьмовны въ такой степени, какъ слабый и тихій голосъ Тебенько-
вой. Кузьмовна растерялась и какъ будто совсемъмь ослабла; первымъ ея дви-
женіемъ было перекреститься, вторымъ — опуститься на стоявшій вблизи стулъ.
Казалось, впечатлѣніе было полное, подавляющее; Кузьмовна задыхалась, сто-
нала и безпрестанно крестилась. Я ожидалъ, что вотъ-вотъ вырвется у нея
признаніе. Однако, минуты черезъ двѣ, немного успокоилась, встала и не
только не созналась, но продолжала запираться еще съ большимъ ожесточеніемъ.

— Пазвините ваше благородіе, — сказала она голосомъ еще неуспокоив-
шимися: — очень ужъ я испужалась... словно изъ земли незнакомый человѣкъ
выросъ... Да кто жъ ты такая, голубушка, что я словно не припомню тебя?
— продолжала она, обращаясь къ Тебеньковой.

— Чтой-то. матушка, будто ужъ смиренной Варсонофіи не припомните? чай, не день и не два съ вами жили.

21*

324

— Какая же ты, голубушка, Варсонофія? была у насъ горбуша Варсонофія, такъ неужто ты та самая и есть?

— Вишь, какъ пришло ей узломъ, вишь какую чушь городить начала! Память, что ли, у те отшибло, старая, что Варвару не узнаешь? — сказалъ Половниковъ.

— Куда, чай, узнать? — отозвалась Варвара съ горечью: — мы люди темные, подначальные; поколь въ глазахъ, дотоль насъ и знаютъ... А всомните, можетъ, матушка, какъ вы меня въ холоднемъ чуланѣ безъ пищи держивали, за косы таскивали... али вамъ не въ диковину такія-то дѣла, али много за вамъ этого водилось, что и на памяти ничего не удержалось?..

— Повтори свое показаніе, — сказалъ я.

VII.

— Осталась я послѣ мамыньки по восьмому годку; родитель нашъ не больно чтобы меня очень любилъ, а такъ даже можно сказать, что съ самыхъ дѣтскихъ лѣтъ, кромѣ бранныхъ словъ, ласки отъ нихъ я не видывала. Должно полагать, что на мамыньку они неудовольствіе питали, потому что и меня часто ею попрекали, что будто бы я какъ не ихняя дочь, а какого-то приказнаго. По этой самой причинѣ родитель нашъ меня съ собой и не держалъ, а соблюдалъ больше на кухнѣ съ рабочими людьми. Родитель нашъ человѣкъ сурочный, словно какъ даже безъ души совсемъмь...

— Вотъ какъ ныньче о родителяхъ-то говорять, — отозвалась Кузьмовна, язвительно улыбаясь.

— Конечно, ихнія добродѣтіи вамъ больше извѣстны, матушка, потому какъ ихнее къ вамъ большое пристрастіе было, особливо насчетъ Манефы Ивановны...

— Еще и Манефу Ивановну какую-то приплела... ну, и плети, плети свои сплетки, голубушка!

— Въ дѣвочкахъ я точно что больно шустра была, ваше благородіе. Извѣстно, безъ призору, какъ крапива у забора росла, такъ и норовишь, было, озорство какое-ни-на-есть сдѣлать. Добру учить было некому, а и начнѣть, бывало, родитель учить, такъ все больше со зломъ: за волосы притаскаетъ, либо такъ прибьетъ, а не то такъ и прищемить норовить... какъ еще жива осталась... Вотъ матушка Мавра Кузьмовна сказывала вамъ, будто родитель нашъ плакался, какъ меня въ скиты привезъ, такъ это они напрасно сказали. Родитель нашъ такое сердце въ себѣ имѣютъ, что даже чтò такое есть слезы не знаютъ... А если и въ самъ-дѣлѣ плакали, такъ это потому, что по обычаямъ въ такомъ дѣлѣ слезы слѣдуютъ, а безъ слезъ люди осудятъ. Была у насъ сусѣдка, старуха старая, такъ она только одна и жалѣла меня, даже до господина надзирателя доходила съ жалобой, какъ родитель со мной обходится, только господинъ надзиратель у родителя закусилъ и сказалъ, что начальство въ эти дѣла не входитъ. Такъ старуха-то, бывало, только дивится, какъ это я жива состою: вотъ какое житье было...

Тебенъкова закручинилась и утирала концомъ платка, которымъ повя-

325

зана была ея голова, катившіяся изъ глазъ слезы. Кузьмовна, напротивъ, стояла совершенно безстрастно, сложивши руки и изрѣдка улыбаясь.

— Конечно, сударь, можетъ мамынька и провинилась передъ родителемъ,— продолжала Тебенькова, всхлипывая: — такъ я въ этомъ виноватою не состою, и коли имъ было такъ тошно на меня смотрѣть, такъ почему жъ они меня къ дяденькѣ Павлу Иванычу не отдали, а безпремѣнно захотѣли въ своемъ домѣ тиранить? А дяденька сколько разъ ихъ объ этомъ просили, какъ братъ почитая память покойной ихней сестры, однако родитель не согласились ихней просьбы уважить, потому что именно хотѣли они меня своею рукой загубить, да и дяденькѣ Павлу Иванычу прямо такъ и сказали, что-молъ я ее изъ своихъ рукъ до смерти доведу...

Половниковъ вздохнулъ.

— Вотъ они каковы всѣ! — сказалъ онъ: — по наряду, гдѣ написано плакать, во всякое время плакать готовы, а христіянскую душу загубить ничего не значить.

— Что дѣлать! каковы уродились, таковы и есть, не посѣтуй, родимый! — замѣтила иронически Кузьмовна: — у тебя бы поучиться, да ты, вишь, только ложечки ковырять умѣешь, а нѣмца наймовать силы нѣтутка.

— Жила я такимъ родомъ до шестнадцати годковъ. Родитель нашъ и прежде каждый годъ съ ярмонки въ скиты вѣзживалъ, такъ у него завсегда съ матерями дружба велась. Только по одинъ годъ пріѣзжаетъ онъ изъ скитовъ ужъ не одинъ, а съ Манефой Ивановной — она будто замѣсто экономки къ намъ въ домъ взята была. Какая она ужъ экономка была, этого я доложить вашему благородію не умѣю...

— Будто ужъ и не умѣешь? — прервала Кузьмовна.

— А ты почему знаешь, что умѣешь? — спросилъ я.

— Да вѣдь и по виду, сударь, различить можно, что дѣвка гулящая, — сказала она.

— Только стало мнѣ жить при ней полегче. Начала она меня въ скиты сговаривать: ну, я поначалу-то было въ охотку соглашалась, да потомъ и другіе тоже тутъ люди нашлись: „полно, говорятъ, дура, тебя хотятъ отъ наслѣдства оттереть, а ты и ротъ разинула“ . Ну, я и уперлась. Родитель было-прогнѣвался, сталъ обзывать непристойно, убить посулилъ, однако Манефа Ивановна ихъ усовѣстили. Онъ у себя въ головѣ тоже свой разсчетъ держали. Ходилъ въ это время мимо нашего дому...

Тебенькова поту herself and покраснѣла Нѣсколько секундъ стояла она такимъ образомъ, не говоря ни слова, но потомъ оправилась, и продолжала свой разсказъ тѣмъ мягко-застѣнчивымъ голосомъ, въ которомъ слышались слезы молодой и неиспорченной еще души.

— Ходилъ въ это время мимо нашего дому молодой баринъ. Жили мы въ ту пору на Никольской, въ проулѣкъ, ну, и ходилъ онъ мимо насъ въ свое присутствіе каждый день... Да это нужно ли, ваше благородіе?

— Ничего, продолжай.

— Только больно ужъ полюбился мнѣ этотъ баринъ. Дѣвчонка я была молодая, не балованная, а онъ себя казалъ такой смирный да тихонькій. Идетъ, бывало, мимо самыхъ окошекъ, а самъ въ землю глядить, даже на окошко-то

326

глаза поднять не смѣетъ. Одѣтъ, бывало, чистенько, изъ лица блѣдный, глазки большенькіе, и все пѣсенку про себя мурлычитъ. Поначалу хаживалъ онъ только утромъ, въ присутствіе и назадъ, а потомъ началъ и вечеромъ учащать. И столько я любила смотрѣть, какъ онъ, бывало, идетъ по улицѣ, что даже издалъки завидишь, такъ словно въ груди у тебя похолодѣетъ.

Тебенькова задумалась, нѣсколько минутъ крѣпилась и потомъ вдругъ горько и сосредоточенно зарыдала.

— Ничего, матушка, Богъ дастъ, соединитесь съ своимъ предметомъ! — замѣтилъ, въ видѣ утѣшенія, Половниковъ.

— Только разъ, сижу я это вечеромъ подъ окошкомъ, и вижу, что идетъ мой баринъ милый. Поравнялся онъ съ моимъ окошечкомъ да и сталъ тутотка; говорить ничего не говоритъ, а словно замѣшался... Я тоже сижу, будто въ пяльцахъ работаю, а сама даже ничего не вижу, только дрожу вся. Вотъ онъ постоянъ-постоялъ и пошелъ, однако, своею дорогой, не сказавши слова. А мнѣ и не вдомѣкъ, что въ этой же горницѣ Манефа Ивановна сидѣли, и все за нами выслѣживали; только тогда и догадалась, какъ онъ заговорили со мной. — „А что говоритъ, Варвара Михайловна, или вамъ господинъ приказный по ндраву пришелъ?“ Только я испужалась, даже дыханье у меня захватило. — „Нѣтъ, говорю, никакого приказнаго я не знаю“. — „Ну, полноте же, моя голубушка, отъ меня скрываться вамъ нечего; я, говоритъ, давно за вами примѣчаю, и хотя въ иночествѣ нахожусь, однако слабость человѣческую понимать могу; такъ вы, говорить, лучше во всемъ мнѣ откройтесь—можетъ, за одно какъ-нибудь и устроимся“. Ну, я тоже на это ей говорю: „коли вы ужъ такъ, говорю, Манефа Ивановна, такъ я передъ вами скрыться не могу: давно ужъ я въ Митрія Филипыча очень влюблена“. Ну и точно-съ, на другой это день родителя нашего дома не было, идетъ Митрій Филипычъ мимо, а Манефа Ивановна въ окошко глядить. „Позвольте, говорить, васъ просить, господинъ приказный, не угодно ли побесѣдовать“. Онъ и вошелъ; натурально, угощенье тутъ подали. „Вѣрно, говоритъ Манефа-то Ивановна: — вамъ наши горницы полюбились, что очень часто мимо насъ ходите“. Ну, онъ точно сознался, что влюбленъ. „А коли такъ, опять говоритъ Манефа Ивановна: — я вамъ препятствія дѣлать не стану“. И оставила насъ вдвоемъ. Только что у насъ тутъ съ нимъ было, доподлинно сказать вашему благородію не могу, потому какъ я даже разсудка своего ровно какъ лишилась. Больно ужъ онъ меня любилъ; сталъ это меня обнимать да пѣловать: „Варенька, говоритъ, жизнь вы моя, очень я по васъ сокрушаюсь“. А самъ это, знаете, все ласкается да пѣлуетъ. Однако я поначалу виду не подавала! „мужчины, говорю, всѣ обманщики, и вы тоже обманете“. Ну, и все такое...

— Да хошь бы ты покороче, что ли, разсказывала, — прервала Мавра Кузьмовна съ худо скрытою досадой.

— Прикажете, что ли? — спросила меня Тебенькова.

— Разумѣется, продолжай.

— Такимъ родомъ пробыли мы съ полгода мѣста, и хоша и былъ у насъ разговоръ, чтобы наше дѣло законнымъ порядкомъ покончить, однако Манефа Ивановна отговорила родителя этимъ безпокоить, а присовѣтовала до времени обождать. Только въ полгода времени можно много и хорошаго, и ху-

327

дого дѣла сдѣлать; стало быть, выходитъ, что я не сильна была свою жен-
скую слабость произойти и...

Тебенькова опять вспыхнула и потупилась.

— Что жъ, чай, тоже забеременѣла, скитница! — замѣтила Кузьмовна:
— такое хорошее дѣло и не въ мѣсяцѣ сдѣлать можно!

— Ваше благородіе? прикажите мнѣ одной говорить! — сказала Тебенькова.

— Замолчи, Кузьмовна, твоя рѣчь впереди.

— Вотъ какъ этакое-то дѣло со мной сдѣлалось, и стали мы присту-
пать къ Манефѣ Ивановѣ, чтобы передъ родителемъ открыться. А чтò, гово-
ритъ, развѣ ужъ къ концу дѣло пришло?" И замѣсто того, чтобъ передъ ро-
дителемъ меня заступить и осторожненько ему разсказать, что вотъ господинъ
хорошій и поправить свой грѣхъ желаетъ, она все, сударь, противъ стыда и
совѣсти сдѣлала. Сама меня, можно сказать, въ грѣхъ ввела, да и сама же
съ руками родителю и выдала. Сталь онъ допрашивать меня, чтò и какъ, и
столько я, сударь, въ то время побоевъ и ругательства приняла, что, кажется,
не помни я завсегда, что христянская во мнѣ душа есть, такъ именно смертію
умереть слѣдовало. Порѣшили они на томъ, чтобъ въ скиты меня на всю жизнь
погребсти. Ну, наше дѣло дѣтское: что надъ нами родители захотѣть сдѣлать,
то и сдѣлаютъ, потому какъ мы и словъ противъ нихъ не имѣемъ. Меня хошь за
вину въ скиты сослали, а то вотъ у Мавры Кузьмовны въ обители купеческая
дочка Арина Яковлевна жила, такъ та просто молодой мачихѣ не по нраву
пришлась, ну и свезли въ скиты. Вотъ тоже и Филатъ Өинагеичъ вашему
благородію истинную правду про купеческаго сына разсказывалъ, котораго
родители малоумнымъ захотѣли сдѣлать; нашей власти тутъ нѣтъ: чего ста-
рики захотятъ, то мы и исполнять должны.

— Какую-то тамъ еще Арину Яковлевну принцела — только чудо, право! — замѣтила Мавра Кузьмовна, улыбалась и покачивая головой.

— Видно, старые грѣхи гвоздемъ выходить, Мавра Кузьмовна! откуда слезъ ни брать, а стало быть плакать приходится, — сказалъ Половниковъ.

— Въ скитахъ чего ужъ со мной не дѣлали! Вотъ эта самая Мавра
Кузьмовна надо мною тѣшилась: и въ холодній-то чуланъ запирала, и голодомъ
морила, и на цѣнь саживала. Думаю я такъ, что онъ съ Манефой Ивановной
извести меня захотѣли, чтобъ я, значитъ, померла, и имъ послѣ того
родительскій капиталъ весь получить. Только, видно, Богъ не попустилъ до
этого; хошь и больно я отъ ихнихъ побоевъ захворала, однако разрѣшилась
благополучно младенцемъ...

— Куда жъ младенца-то дѣвали?

— А сказывали, что на деревню къ мужичку въ сыновья отдали, да послѣ будто бы померъ, — отвѣчала Тебенькова, но потомъ, обратившись къ Кузьмовѣ, какъ будто внезапная мысль озарила ея голову, прибавила: — нѣтъ, ты скажи, куда ты Мишутку-то дѣвала?

Кузьмовна все такъ же улыбалась, а изрѣдка даже пожимала плечами.

— Нѣтъ, ты скажи, однако! — приставала къ ней Тебенькова: — вѣдь ты, можетъ, его въ помойную яму выкинула — у васъ въ обители на это мода была...

328

— Отвѣчай же, Кузьмовна! — сказалъ я.

— Да чтò же я, сударь, скажу, когда ужъ я показала разъ, что и ея-то совсѣмъ не знаю?.. объ какомъ она Мишуткѣ еще спрашиваетъ? право, чудо!

— Ну, слушай же.

„18** года марта... дня, нижеименованныя лица, бывъ спрошены, по „расколу и прикосновенности, безъ присяги, показали:

„1) Михайломъ зовутъ меня, сыномъ Трофимовымъ, по прозванію Те-„беньковъ, отъ роду имѣю лѣтъ, должно полагать, шестьдесятъ, а доподлинно „сказать не умѣю; вѣры настоящей, самой истинной, „старой“; у исповѣди „и св. причастія былъ лѣтъ восемь тому назадъ, а въ какомъ селѣ и у какого „священника не упомню, потому какъ пріѣхали мы въ то село ночью, и ночью „же изъ него выѣхали: помню только, что село большое, и указалъ намъ туда „дорогу какой-то мужичокъ деревенскій; онъ же и про священника сказы-„валъ. Подъ судомъ бывалъ ли не знаю, а по слѣдствіямъ тоже волочили, „безъ этого не бываетъ; объ штрафахъ тоже сказать не умѣю; развѣ что въ „консисторію гоняли, такъ это точно бывало. Дочь моя Варвара точно ушла „отъ меня въ скиты своею охотой и съ моего благословенія, и жила тамъ въ „обители у игуменьи Магдалины, которая нынѣ мѣщанкой въ городѣ С*** „приписана и зовется Маврой Кузьмовной. Чтобы она напредь того была „беременна, того я не знаю, и гдѣ она теперь находится, также не умѣю ска-„зать, потому что съ тѣхъ поръ, какъ скиты разогнали, никакихъ извѣстій „оттуда не имѣю. Манефа Ивановна, старушка, точно у меня живетъ, однако „не въ любовницахъ, а въ домоправительницахъ. Что покажалъ по сущей „справедливости, и пр.“

„2) Манефа Ивановна Загуменникова, отъ роду имѣю тридцать лѣтъ; „состою по расколу и жила въ скитахъ, въ обители у игуменьи Магдалины, „гдѣ пострижена въ иноческій образъ подъ именемъ Маремьяны. Варвара „Тебенькова, дочь моего хозяина, точно ушла отъ родителя моего въ скиты, „гдѣ и жила въ той же самой Магдалининой обители, но про беременность „ея ничего не знаю. Какая причина заставила ее идти въ скиты, сказать не „умѣю, потому какъ хотя я въ то время и жила у Михайла Трофимыча въ „ключахъ, однако въ ихнія дѣла не вступалась, и любовницей у хозяина „моего тоже не бывала, и съ чего это взято, мнѣ неизвѣстно. Что покажавъ „справедливо и пр.“

„3) Лжеинокини Иринарха, Дорофея, Павлина, Аполинарія и другія, „нынѣ мѣщанки разныхъ городовъ, бывъ спрошены, каждая порознь, пока-„зали, что означенная Варвара Тебенькова прибыла въ ихъ скиты, въ Маг-„далинину обитель, ночью, и въ скоромъ времени родила мальчика, но куда „дѣвала его настоятельница, того онѣ не знаютъ. Онѣ же сознались, что „Магдалина дѣйствительно вынуждала Тебенькову различными истязаніями „остричья, чтò послѣдняя, наконецъ, и исполнила, и даже какъ будто при-„мирилась съ настоятельницей, почему, не за долгое время до разогнанія „ихъ изъ скитовъ, была даже послана въ разныя мѣста за сборомъ мило-„стыни“.

— Изъ всѣхъ этихъ показаній ясно, во-первыхъ, что ты напрасно запираешься въ знакомствѣ съ Тебеньковымъ и въ укрывательствѣ дочери

329

его; во-вторыхъ, что Варвара Тебенькова дѣствительно родила въ твоей обители, и сынъ ея неизвѣстно куда пропалъ... Куда дѣвала ты этого сына?

— Что жъ, сударь, вся ваша власть: хочь въ желѣзы меня куйте, хочь бейте, хочь въ куски рѣжьте — я вся тутъ! — отвѣчала Кузьмовна по прежнему съ безстрастiemъ, въ которомъ даже проглядывало еще болѣе рѣшимости.

— Приходится прочитать тебѣ и еще документецъ.

## ПО МОЛИТВѣ.

„Почтеннѣйшему благодѣтелю Михайлѣ Трофимычу азъ грѣшная и. „Магдалина земно кланяюсь. Дочка ваша на вчерашнюю ночь распросталась „благополучно сынкомъ, и я насчетъ его поступила по вашему желанію, а „Варварѣ Михайловнѣ матушки сказали, что отдали его въ деревню въ сыны „къ мужичку, и она очень довольно объ этомъ тужила, что при ней его не „оставили. Послѣ можно будетъ сказать, что онъ померъ, и вы бы, нашъ бла- „годѣтель, были въ томъ безъ сомнѣнія, что это дѣло въ тайности останется, „и никто объ томъ, кромѣ матушки Меропеи, не знаетъ...“

— Позвать сюда Меропею! — сказалъ я полицейскому, и потомъ, обращаясь къ Кузьмовнѣ, прибавилъ: — ну, чтобъ жъ ты на это скажешь?

— А чтобъ сказать? чтобъ прежде говорила, тò и теперь скажу: не знаю я ничего; хочь чтобъ хотите со мной дѣлайте, а чего не знаю, такъ не знаю.

— Ишь, скаредъ какой! — замѣтилъ Половниковъ, терявшій терпѣніе: — такъ тебя и послушаешь, незнайка!

— Такъ видно и взнавредду Мишутку-то въ яму свалили! — сказала Тебенькова, всхлишывая, и потомъ, обращаясь къ Кузьмовнѣ, прибавила: — чорътъ ты этакой, чо-ортъ!

— Продолжай свое показаніе, — сказалъ я.

— Да чего больше сказывать-то! жила я, сударь, въ этой обители еще года съ два, ну, конечно, и нопріобыкла малость, да и вижу, что супротивничествомъ ничего не возьмешь — покорилась тоже. Стали меня „стрічься“ нудить, ну, и остриглась, изъ Варвары Варсонофіей сдѣлалась: не чтобъ станешь дѣлать. Въ послѣднее время даже милостыню собирать довѣрили, только не въ Москву пустили, а къ сибирскимъ сторонамъ...

— Какъ же тебя такую молоденькую отпустили?

— Да по ихнему, сударь, что моложе, то лучше: купцы больше денегъ даютъ. Ужъ, конечно, тутъ больше грѣхъ одинъ, да по скитскому правилу то и хорошо, чтобъ грѣхъ, потому что, „не согрѣшивши возмечтаешь, не согрѣшивши не покаешься, а не покаявшись не спасешься“. Вотъ я и ходила такимъ родомъ мѣсяцевъ съ семь, покуда до Камы не дошла; тамъ, сударь, городъ есть такой, въ которомъ радѣителей нашихъ великое множество проживаетъ. Стала я оттуда писать въ скиты, что пачпорту срокъ вышелъ. а тутъ, замѣсто пачпорта-то, вѣсть пришла, что и скиты всѣ разогнали...

— Ваше высокоблагородіе! извольте сюда пожаловать! — кликнулъ показавшійся въ дверяхъ полицейскій.

Я вышелъ.

330

— Въ ихнемъ домъ господинъ исправникъ съ понятыми —архіерей изложили, сейчас сюда будутъ-съ!

— А Меропей?

— Мерошка въ безчувствіи-съ.

VIII.

Въ эту самую минуту на улицѣ послышался шумъ. Я поспѣшилъ въ слѣдственную комнату и подошелъ къ окну. Передъ станціоннымъ домомъ медленно подвигалась процессія съ зажженными фонарями (было уже около 10 часовъ); цѣкая толпа народа сопровождала ее. Тутъ слышались и вопли старухъ, и просто вздохи, и даже ругательства; изрѣдка только раздавался въ воздухѣ сиплый и нахальный смѣхъ, отъ котораго подиралъ по кожѣ морозъ. Впереди всѣхъ, приплясывая, шелъ Михеичъ и горланилъ пѣсню.

— Господи! что такое съ нами будетъ? — бормотала ветхая старушонка, ковыляя мимо окна и размахивая руками.

— А то, матушка, будетъ, что, видно, умирать наше время пришло! — отвѣчалъ какой-то старицкъ, стоявшій у воротъ, и, вздрогнувъ всѣмъ тѣломъ, прибавилъ: — Ишь ты, Господи!

— Прочь съ дороги! — кричалъ Михеичъ, который, повидимому, распоряжался всей процессіей: — эй, вы! стойте тутъ, на дворѣ, покедова я его высокоблагородію доложу.

— Соколовъ привели, ваше высокоблагородіе! — сказалъ онъ, входя въ мою комнату: — такихъ соколовъ, что самъ Иванъ Демьянычъ, можно сказать, угорѣлъ. А! Маремьяна старица, обо всемъ мірѣ печальница! — продолжалъ онъ, обращаясь къ Маврѣ Кузьмовнѣ: — каково, сударушка, поживаешь? Ну, мы, нече сказать, благодаря Богу живемъ, хлѣбъ жуемъ, а потроха-то твои тоже повычистили! да и сокола твоего въ золотую клѣтку посадили... фю!

Я взглянулъ на Мавру Кузьмовну; она была совершенно уничтожена; лицо помертѣло и все тѣло тряслось будто въ лихорадкѣ; но за всѣмъ тѣмъ ни малѣйшаго стояна не вырвалось изъ груди ея; видно было только, что она физически ослабла, вслѣдствіе чего, не будучи въ состояніи стоять, опустилась на стулъ и, подпершись обѣими руками, съ напряженнымъ вниманіемъ смотрѣла на дверь, ожидая чего-то. Привѣтствіе Михеича не коснулось слуха ея. Очевидно, ей было не до него и его циническихъ выходокъ, что всѣ ея мысли, всѣ чувства были сосредоточены на этой драмѣ, которой послѣдній актъ такъ неожиданно разрѣшился безъ всякаго участія съ ея стороны.

— А именно, ваше высокоблагородіе, понялъ я теперь, что мнѣ въ полицейской службѣ настоящее мѣсто состоить! — продолжалъ между тѣмъ Михеичъ: — именно, въ самой, можно сказать, тонкой чистотѣ всю штуку обращали... Ваше высокоблагородіе! не соблаговолите ли, въ счетъ будущей городы и для поощренія къ будущимъ таковымъ же подвигамъ, по крайности, стаканъ водки поднести? Сего числа, имѣя въ виду принятіе священническаго сана, даже ни единыя росинки чрезъ гортань не пропущалъ.

331

— Имѣю честь поздравить ваше высокоблагородіе съ крестничкомъ! — сказалъ Маслобойниковъ, входя въ комнату: — кончили все благополучно-съ. Даже со всѣми онёрами изловили-съ. И тотъ самый здѣсь, про котораго изводили спрашивать... Прикажете позвать-съ?

Лицо Маслобойникова сіяло; онъ маль губами гораздо болѣе прежняго, и въ голосѣ его слышались визгливые, перекатистые тоны, непремѣнно являющіеся у человѣка, котораго сердце до того переполнено радостію, что начинаетъ тамъ какъ будто саднить. Мнѣ даже показалось, что онъ изъ дому Мавры Кузьмовны сбѣгалъ къ себѣ на квартиру и припомадился по случаю столь великаго торжества, потому что волосы у него не торчали вихрами, какъ обыкновенно, а были тщательно приглажены.

— Стало быть, этотъ кунецъ и былъ Тебеньковъ? — спросилъ я.

— Такъ и родитель нашъ тутъ же схваченъ... Господи помилуй! — вскричала Тебенькова.

— Точно такъ-съ, моя красавица! и ему тоже беркуръ сказали, а въ скоромъ времени скажемъ: мусь е алѣ призѣд! — отвѣчалъ Маслобойниковъ, притопывая ногой и какъ-то подло и масляно подмигивая мнѣ однимъ глазомъ. — А чтѣ, Мавра Кузьмовна, напрасно, видно, безпокоиться изволили, что Андрюшка у васъ жить будетъ? этакимъ большимъ людямъ, въ нашей глухой сторонѣ, по нашимъ проселкамъ не жительство: передъ ними большая дорога, сибирская. Эй, Андрюшка! поди сюда, поди, любезный!

Вошелъ мужчина лѣтъ сорока, небольшого роста, съ лицомъ весьма благообразнымъ и украшеннымъ небольшою русою бородкой. Одѣтъ онъ былъ въ длинный сюртукъ, въ родѣ тѣхъ, какие носять въ великороссійскихъ городахъ мѣщане, занимающіеся прикащичествомъ, и въ особенности по питейной части; волоса обстрижены были въ кружокъ, и вообще, ни по чему нельзя было замѣтить въ немъ ничего обличающего священный имъ санѣ.

— Вотъ-съ, имѣемъ честь рекомендовать — крестничекъ! каковъ телецъ упитанный! Ну, сказывай же его высокоблагородію, какъ ты въ архіереи попалъ?

Но Андрюшка молчалъ и безъ малѣйшаго смущенія лсно смотрѣлъ въ глаза Маслобойникову.

— Ну, что жъ ты, сударь, не отвѣчаяшь? а ты не стыдись! вѣдь тебя, сударь, и заставить можно разговаривать-то!

Андрюшка, попрежнему, молчалъ упорно.

— Вотъ-съ, сколь жестокъ человѣкъ сдѣлаться можетъ! — обратился ко мнѣ Маслобойниковъ: — вѣрите ли, ваше высокоблагородіе, полчаса я его усовѣщевалъ, даже рукъ для него не пожалѣлъ-съ, и однакожъ ни одного слова добиться не могъ.

— Ваше благородіе! да ушли ты и исправника-то! вѣдь зазорно! — вступилась Кузьмовна, вставая со стула и подходя ко мнѣ.

Я самъ начиналъ сознавать, что Маслобойниковъ зашелъ слишкомъ далеко, и далъ ему понять, что было бы не лишнее оставить меня одного.

— Здравствуйте, батюшка Андрей Ларивонычъ, — сказала Мавра Кузьмовна, когда мы остались одни, кланяясь Ларивонову до земли: — видно, не на радость свидѣлись!

332

И крупныя слезы полились ручьями изъ глазъ ея.

— Здравствуйте, сударыня Мавра Кузьмовна! — отвѣчалъ онъ тихимъ, но твердымъ голосомъ: — много мы, видно, съ вами пожили; пора и на покой, въ лоно Предвѣчнаго Христа и Спаса нашего, иже первый подъялъ смерть за человѣки.

— Прости и ты мнѣ, Варвара Михайловна! много я передъ тобой сорѣшила! — продолжала Кузьмовна, склоняясь передъ Тебеньковой: — ну, видно, нечего дѣлать, растопило у меня сердце... ваше благородіе! записывай ужъ инъ поскорѣй!

Съ своей стороны, Тебенькова тоже повалилась въ ноги къ Маврѣ Кузьмовѣ, и за глухими ея рыданіями нельзя было даже разобрать ея словъ.

— Позовите сюда Тебенькова! — сказалъ я, чтобъ кончить поскорѣе эту сцену, который тяготила меня.

Вошелъ Тебеньковъ. То былъ высокій и съ виду очень почтенный ста- рикъ, съ окладистою бородой и суровымъ выраженіемъ въ лицѣ. При видѣ его, Варвара быстро поднялась и задрожала всѣмъ тѣломъ.

— А! ну, здравствуй, доченька! давно ли своихъ родителей продавать научилась? — сказалъ Тебеньковъ, улыбаясь холодно, но не безъ горечи: — здравствуй и ты, Кузьмовна; пришли, видно, наши часы... Что жъ, ваше благ- городіе, если спросить желаете, такъ спрашивайте, а насчетъ того, чтобы нашу чувствительность растревожить, такъ это лишнее будетъ — такъ-то-съ...

— Нѣтъ, ты прости ее, батюшка Михайло Трофимычъ! — вступилась Мавра Кузьмовна: — она тоже вѣдь невольнымъ дѣломъ...

— Богъ ее проститъ, матушка, а мы прощать не можемъ, потому какъ это Божье дѣло, а не наше...

— Батюшка! — вскрикнула Варвара, почти безъ чувствъ падая къ нотамъ его и обнимая ихъ.

Тебеньковъ задумался и посмотрѣлъ на нее; я даже замѣтилъ, что въ его холодныхъ, суровыхъ глазахъ блеснулъ на минуту лучъ нѣжности. Но это чувство, освѣтившее внезапно его существо, столь же внезапно уступило мѣсто прежней суровости.

— Нѣтъ, доченька, — сказалъ онъ, вздохнувши и махнувъ рукой: — намъ теперича объ эвтомъ разговаривать нечего; живи съ Богомъ да не по- минай насъ лихомъ, потому какъ мы здѣшняго свѣта ужъ не жильцы... Что жъ, ваше благородіе, спрашивать, что ли, будете, или прямикомъ на казенную фатеру прикажете?

И тутъ началось у меня слѣдствіе...

333

Первый шагъ.

Передо мною стоялъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-пяти, въ пота-
сканномъ вицмундирѣ. Физіономія его не представляла ничего особенно замѣ-
чательнаго; это была одна изъ тѣхъ тусклыхъ, преждевременно пораженныхъ
геморроемъ физіономій, какія довольно часто встрѣчаются въ чиновническомъ
мірѣ. Взоръ его былъ мутенъ и какъ-то болѣзненно сосредоточенъ, чтō не
мѣшало, впрочемъ, мнѣ, какъ наблюдателю, подмѣтить въ немъ чтō-то въ
родѣ робкаго поползновенія на мольбу, но такую мольбу, которая замѣчается
въ глазахъ барана, кротко испускающаго духъ подъ ножомъ мясника. Моло-
дой человѣкъ попался и попался весьма замѣчательнымъ образомъ, со всѣми
онёрами, какъ выражаются въ провинціи. Онъ сочинилъ фальшивый указъ,
съ цѣлью получить, за неисполненіе его, приличное вознагражденіе, но не
соблюлъ при томъ никакихъ предосторожностей, которыя поставили бы его
поступокъ внѣ законныхъ преслѣдованій и привели его къ тихому приста-
нищу, выражающемуся въ офиціальной формѣ словами: „а за неотысканіемъ
виновнаго въ сочиненіи фальшиваго указа, обстоятельство сіе предать волѣ
Божіей, а дѣло кончить и сдать въ архивъ“. Напротивъ того, тутъ было
все, чтō могло служить къ уликѣ преступника: и поличное, и соучастники, и
обдуманный планъ, и свидѣтели; однимъ словомъ, обвиняемый какъ бы на-
рочно все такимъ образомъ устроилъ, чтобъ отрѣзать себѣ всякій путь къ спа-
сенію.

Положеніе слѣдователя, вообще говоря, очень тяжелое положеніе. Разу-
мьется, оно далеко не можетъ сравниваться ни съ положеніемъ фельдмар-
шала во время военной кампаніи, ни даже съ положеніемъ гарнизоннаго пра-
порщика во время осады Севастополя; но личный взглядъ слѣдователя можетъ
придать всякому мало-мальски важному дѣлу интересъ, не изъятый своего
рода тревожныхъ ощущеній. Бываютъ, конечно, слѣдователи, которые смот-
рятъ на свои обязанности съ тѣмъ же спокойствіемъ, съ какимъ смотрятъ на
процессъ пищеваренія, дыханія и тому подобныя фаталистическія отправленія
своего организма; но до такого олимническаго равнодушія не всякій можетъ
дойти. Иногда случается, что въ голову нахлынутъ тысячи самыхъ разнооб-
разныхъ и даже едва ли противозаконныхъ соображеній и рѣшительно мѣ-
шаютъ вышеозначенному спокойствію. Шевельнется, напримѣръ, ни съ того,
ни съ сего, въ сердцѣ совѣсть, взбунтуется слѣдомъ за нею разсудокъ, кото-
рый начнетъ, цѣлымъ рядомъ самыхъ строгихъ силлогизмовъ, доказывать,
какъ дважды-два-четыре, что будь слѣдователь самъ на мѣстѣ обвиняемаго,
то... и такъ далѣе. Ну, и раскиснешь совсемѣмъ...

А если слѣдствіе предстоитъ серьёзное и запутанное, сколько самыхъ
разнородныхъ ощущеній тѣнится въ сердцѣ, какъ тонко дѣлается чутье,
какъ настораживаются всѣ чувства! Въ воздухѣ пахнетъ преступленіемъ;
міазмы его не даютъ дышать свободно, руки осязаютъ преступленіе, слухъ
безпрестанно оскорбляется пестройными звуками вакханаліі преступленія.
Вамъ чудится преступленіе въ пищѣ, которую вы вкушаете, и въ водѣ, ко-

334

торую вы пьете. Слѣдователь перестаетъ на время быть человѣкомъ и при-
нимаетъ всѣ свойства безплотнаго существа: способность улетучиваться, про-
никать и проникаться и т. д. И сколько страха, сколько ожиданій борется
въ одно и то же время въ его сердцѣ! Поймаю или не поймаю? спрашиваетъ
себя слѣдователь каждую минуту своего существованія, и видимо истаеваетъ
на медленномъ огнѣ отчаянья и надежды. Если же присовокупить къ этому,
съ одной стороны, ожидаемыя впереди почести, начальственную признатель-
ность и, главное, репутацію отлично-хитрато чиновника, въ случаѣ удачнаго
ловленія, и, съ другой стороны, позоръ и поношеніе, репутацію „мямли“ и
„колпака“, въ случаѣ ловленія неудачнаго, то безъ труда сдѣлаются понят-
ными тѣ бурныя чувства, которыхъ театромъ становится сердце мало-мальски
самолюбиваго слѣдователя.

Что касается до меня лично, то преступленіе производитъ на мою душу
подавляющее дѣйствіе. Я вообще человѣкъ нрава мягкаго и скромнаго, спо-
койствіе своей души ставлю выше всего и ненавижу, когда какое-нибудь
обстоятельство назойливо тревожить мою совѣсть. То ли дѣло сидѣть себѣ
дома, пообѣдать въ пріятномъ обществѣ и, закуривъ отличную сигару, бесѣ-
довать „разумно“ съ пріятелями о предметахъ, вызывающихъ на размышле-
ніе — хоть бы о томъ, какъ трудны бываютъ обязанности слѣдователя? Но
когда мнѣ, волею или неволею, приходится облечь себя въ броню слѣдователя
(а это, къ истинному моему прискорбію, случается довольно часто), то, со-
знаюсь откровенно, я дѣлаюсь немного идеалистомъ. Всѣ эти великолѣпныя
соображенія объ олимпическомъ равнодушіи, о путахъ, которыми благоразумный
слѣдователь обязанъ окружать обвиняемаго, неизвѣстно куда испаряются, и я
остаюсь одинъ-на-одинъ съ своею совѣстью, одинъ-на-одинъ съ нѣкоторымъ
знакомымъ мнѣ господиномъ, носящимъ имя Щедрина и забывающимъ даже
о чинѣ надворнаго совѣтника, украшающемъ его безукоризненный формуляръ.
Странная вещь! когда я имѣю дѣло съ преступникомъ, кара составляетъ для
меня предметъ второстепенной важности, и главное, къ чему я стремлюсь —
это пробужденіе въ преступникѣ сознанія нарушеннаго долга, нарушенной
правды.

„Mais c'est incroyable! vous divaguez, mon cher!“ слышится мнѣ
отвсюду голосъ его превосходительства, который, несмотря на мои идеали-
стические наклонности, очень меня любить, потому что я говорю по-французски
и довольно удачно полькирую съ его дочерью. И однакожь, несмотря на воскли-
цаніе его превосходительства, результаты моего идеальнаго обращенія съ об-
виненными субъектомъ оказывались иногда поразительные. Случалось, что
законѣный преступникъ вдругъ зальется слезами и начнетъ рыдать, но такъ
болѣзненно, сосредоточенно, что и мнѣ все сердце изорветъ своими рыданіями...

Иной, судя по моимъ дѣйствіямъ и по тѣмъ усилиямъ, которые я упо-
требляю, чтобъ овладѣть довѣріемъ обвиняемаго, подумаетъ, что я въ нѣко-
торомъ родѣ крошечный Макіавель, а между тѣмъ я дѣйствительно только
идеалистъ и больше ничего. Если я простъ и ласковъ, то это потому, что при-
родѣ не заблагоразсудилось надѣлить меня ничѣмъ „внушающимъ“ или, такъ
сказать, юнитеровскимъ; если я вижу человѣка въ самомъ преступникѣ, то
это потому, что мысль о томъ, что я самъ человѣкъ, никакъ не хочетъ поки-

335

нуть мою ограниченную голову. Однимъ словомъ, я каюсь, я прошу прощенія: я идеалистъ, я человѣкъ негодный, непрактическій, но не рѣжьте меня за это на куски, потому что я въ состояніи этимъ обидѣться.

И меня, дѣйствительно, никто не бьетъ и не рѣжетъ. Только его превосходительство изрѣдка назоветъ „размазней“ или „мямлей“, и то единственно по чувствамъ отеческаго участія къ моей служебной карьерѣ. Когда дѣло зайдетъ уже слишкомъ далеко, когда я начинаю черезъ-чурт „мямлить“, его превосходительство призываетъ меня къ себѣ.

—Ты, любезный другъ, не проповѣдуй, — говоритъ онъ мнѣ такимъ голосомъ, который тщетно усиливается сдѣлать строгимъ: — это, братецъ, безнравственно, потому что тебя, чиновника, ставить въ какія-то панибратскія отношенія съ какою-нибудь канальей — фи!.. А ты проникнись, ты исполни все, чтō нужно по формѣ — ну, и жамкни его, чтобъ не забывалъ онъ, что между нимъ и тобою общаго только одна случайность, что онъ — каналья, а ты — чиновникъ...

— Слушаю-съ, — отвѣчаю я обыкновенно на такое отеческое наставленіе, и все-таки не могу отстать отъ несчастной привычки симпатизировать...

Иногда эта добродѣтельная наклонность вознаграждается самымъ обиднымъ образомъ. Трудишься, трудишься иной разъ, выбиваешься изъ силъ, симпатизируя и стараясь что-нибудь вывѣдать изъ преступника—разумѣется, pour son propre bien — и достигнешь только того, что обвиняемый, не безъ горькой ироніи, къ тебе же обращается съ слѣдующими простыми словами:

— Да что жъ ты не бьешь меня, ваше благородіе?.. а ты бей!.. молже, и скажу что-нибудь...

Признаюсь откровенно, слова эти всегда производили на меня дѣйствіе обуха, внезапно и со всемю силой упавшаго на мою голову. Я чувствую во всемъ моемъ существѣ какое-то страшное озлобленіе противъ преступника, я начинаю сознавать, что вотъ-вотъ наступаетъ минута, когда эмпирикъ возьметъ верхъ надъ идеалистомъ, и нойдутъ въ дѣло кулаки, сіи истинные и нелицемерные помощники во всѣхъ случаяхъ, касающихся человѣческаго сердца. И много мнѣ нужно бываетъ силы воли, чтобы держать руки по швамъ.

Съ другой стороны, случалось мнѣ нерѣдко достигать и такихъ резуль-
татовъ, что, разговаривая и убѣждая, зарапортуешься до того, что начнешь
увѣрять обвиненнаго, что я тутъ ничего, что я тутъ такъ, что я совѣмъ неви-
новатъ въ томъ, что мнѣ, а не другому поручили слѣдствіе, что я, собственно
говоря, его другъ, а не гонитель, что если... и остановишься только въ то
время, когда увидишь вытаращенные на тебя глаза преступника, несколько
не сомнѣвающагося, что слѣдователь—или хитрѣйшая бестія въ подлунной,
или окончательно спятилъ съ ума.

Все это я счелъ долгомъ доложить вамъ, благосклонный читатель, за-
тѣмъ, чтобы показать, какъ трудно и щекотливо бываетъ положеніе слѣдо-
вателя, а отчасти и затѣмъ, чтобы вы могли видѣть, какой я милый молодой
человѣкъ. А затѣмъ приступаю къ самому разсказу.

336

„Я сын приказнаго. Родитель мой умеръ, состоя на дѣствительной службѣ и доститнувъ, на пятьдесятъ-седьмомъ году отъ рожденія, чина губернскаго секретаря. Чины въ ту пору очень тую шли, да и подсудности разныя препятствовали повышеніямъ. Родитель женился рано, жалованье получалъ малое, и въ скоромъ времени имѣлъ цѣлую оханку дѣтей, изъ которыхъ я былъ самый младшій. Въ нашемъ кругу такое ужъ это обыкновеніе, что приказные рано женятся: извѣстное дѣло, мы не то, что большіе господа: намъ беречь нечего. Мы думаемъ: коли насъ самихъ Царь Небесный пропиталъ, такъ и дѣтей нашихъ безъ хлѣба не оставить. Да и то опять, что у нашегоъ брата столько новѣчче дочерей, да сестеръ, да свояченицъ развелось—надо же и ихъ къ мѣсту пристроить—вотъ и заманиваетъ тебя всякій въ сѣти. Отъ бѣдности или просто съ горя, только отецъ мой запивалъ шибко: случалось ли намъ видѣть его въ мѣсяцѣ разъ или два тверѣзны, доподлинно сказать не могу.

„Ростетъ нашъ братъ, можно сказать, какъ крапива ростетъ около забора: поколь солнышко грѣтъ—ну, и ладно; а не пригрѣтъ—худая трава изъ поля вонъ. Росъ и я такимъ же порядкомъ лѣтъ до двѣнадцати, а какъ и чтобъ—хоть что хошь, не припомню. Помню только, что отца иногда на ночь въ безчувствіи домой изъ кабака приводили, и что матушка—царство ей небесное! —горько на судьбу плакалась. Былъ у отца милостивецъ, человѣкъ въ си.гъ: поэтому только и не выгоняли его изъ службы. Этотъ же самый милостивецъ и меня призрѣлъ, и какъ только сталъ я приходить въ разумъ, опредѣлилъ на службу подъ свое начальство.

„Примѣровъ хорошихъ передъ собой видимъ мы мало. Много народа служить и пьянаго, совѣсмъ отчаяннаго, много и такого, что взятку за самое обыкновенное дѣло считаютъ. Стало быть, подражать тутъ некому. А житье наше, осмѣлось вамъ доложить, самое незавидное: какъ есть узникъ. Придешь въ присутствіе часовъ съ восьми, сидишь до двухъ; сходишь куда-ни-на-есть перекусить, а въ пять часовъ опять въ присутствіе; и сиди до одиннадцати. Выходитъ, въ сутки проработаешь этакъ не меньше двѣнадцати часовъ и все нагнувшись... Какъ кончится день, въ глазахъ рабитъ, грудь ломить, голова идетъ кругомъ—ну, и выходишь изъ присутствія, словно пьяный шатаешься. Лѣтомъ всего тяжелѣе бываетъ. Иной разъ, сходилъ бы за городъ, посмотрѣлъ бы, чтобъ такая за зелень въ лугахъ называется, грудь хоть бы расхаталъ на вольномъ воздухѣ — и вотъ нѣтъ да и нѣтъ! Смотришь иногда: ѣдуть началники, или другіе господа на большихъ долгушахъ, ѣдутъ съ самоварами, съ корзинами, и позавидуешь... Или вотъ возвращаешься ночью домой изъ присутствія рѣчнымъ берегомъ, а на той сторонѣ туманы стелются, огонь-ки горять, паромъ по рѣкѣ бѣжить, сонная рыба въ водѣ заполощется, и все таянъ звонко и чутко отдается въ воздухѣ, ну и остановившисься тутъ съ бу-магамъ на бережку, и самому тѣбѣ куда-то шибко хочется.

„Выходить, что нашъ братъ приказный, какъ выйдетъ изъ своей копуры, такъ ему словно дико и тѣсно вездѣ, ровно не про него и свѣтѣ стоитъ. Другому все равно: вѣтерокъ шумить, трава ли по полю стелется, птица ли поетъ, а приказному все это будто въ диковину, потому какъ онъ, окромѣ своего присутствія да кабака, ничего на свѣтѣ не знаетъ.

337

„Взятокъ я не бралъ, вина тоже не зналъ. По лѣтамъ моимъ, интересныхъ дѣлъ въ завѣдываньи у меня не бывало, а къ вину тоже наклонности никогда не имѣлъ, да и жалованье у насъ самое маленькое.

„Невеселая эта жизнь, а привыкаешь и къ ней. Иногда случается, что совсемъ даже ничего другого не хочется, потому что днемъ домой придешь— думаешь, что черезъ три часа опять въ присутствіе идти нужно; вечеромъ придешь—думаешь, какъ бы выспаться, да утромъ ранехонько опять въ присутствіе идти. Выходитъ, что въ головѣ у тебя ничего, кромѣ присутствія, нѣтъ. Придетъ это воскресенье, такъ день-то такой длинный-раздлинный тебя покажется; сидишь-сидашь руки склавши, словно одурь тебя возьметъ. По той причинѣ, что мы ни къ какому другому дѣлу способности въ себѣ не имѣмъ: все намъ кажется, что оно ровно не такъ, не по формѣ глядитъ — ну, и тоскуешь до понедѣльника. По этой же самой причинѣ, сколь понимать могу, и пьянства между приказными много бываетъ; потому какъ въ воскресенье ему дѣвать себя некуда—вотъ онъ и закурилъ, глядишь.

„Сапоги насъ очень одолѣли, ваше высокоблагородіе! Народъ мы не брезгливый, не нѣженный. Для насъ бы все одно и въ лаптишкахъ собѣтать —а тутъ опять начальство не велить, требуетъ, чтобъ ты завсегда въ своемъ видѣ былъ. Вотъ хошь бы судья у насъ былъ, такъ тотъ прямо тебя говорить: „миѣ, говорить, наплевать, какъ ты тамъ деньги на платье себѣ достаешь, а только чтобъ былъ ты всегда въ своемъ видѣ“. Ну, и изворачиваешься какъ-нибудь въ ущербъ брюху, потому что въ долгъ нашему брату не вѣрять, а взятки взять негдѣ. Иногда, знаете, придешь домой, и все раздумываешь, нѣтъ ли гдѣ-нибудь сорвать что ни-на-есть, съ тѣмъ и уснешь. И какую, кажется, осторожность соблюдаешь! Идешь, да объ томъ только и думаешь, чтобъ какъ-нибудь въ грязь не попасть, или на камень не наступить, а все никакъ не убережешься. Большимъ господамъ оно, конечно, смѣшно показывается, что вотъ приказный съ камешка на камешекъ словно воръ пробирается: имъ это намѣсто забавы. Потому что имъ неизвѣстно, что тутъ жизнь человѣческал, можно сказать, совершается: износи я сегодня сапоги, завтра, можетъ быть, и ѣсть миѣ нечего будетъ.

„Смотришь иногда, какъ мужикъ въ базарный день по площади шагаетъ —и горя ему мало! Идетъ-себѣ, не думаетъ: только въ лужѣ сапоги пополощетъ и правъ. А все оттого, что положеніе у него на свѣтѣ есть, что онъ человѣкъ какъ человѣкъ: собой располагать, значитъ, можетъ! А ты вотъ словно отребье человѣческое: ни объ чемъ другомъ и помышленія не имѣй, какъ только объ томъ, какъ бы на сапогахъ дырьевъ не сдѣлать. Ужъ на что сторожъ въ судѣ —и тому житье противъ нашего не въ примѣрѣ лучше; первое дѣло, жалованье онъ получаетъ не меньше, да еще квартиру въ стороньковской имѣть, а второе дѣло, никто съ него ничего не требуетъ...

„Родитель мой получилъ жалованье малое, да и я развѣ немногимъ противъ него больше. Сначала посадили меня на цѣлковый въ мѣсяцѣ, да и то еще, сказываютъ, много. Иные на первыхъ порахъ и совсемъ ничего не получаютъ. Какъ я въ ту пору жилъ — этого и объяснить даже вашему высоко-благородію не умѣю. Конечно, еслибъ не помнилъ я завсегда, что христіянинъ называюсь, такъ, кажется, и не снести бы ни въ жизнь этой нужды. Эти

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

22

338

семь мѣсяцев словно во снѣ у меня прошли, словно я въ лиходадкѣ или въ другой несносной болѣзни вылежалъ. Матушка у меня вскорѣ номерла, а отецъ не то чтобы мнѣ помочь, а еще у меня норовить, бывало, денегъ выматнить. И встрѣчался-то я съ нимъ мало; развѣ что идешь домой изъ присутствія, и видишь, что въ грязи на дорогѣ родитель въ безчувствіи валяется. Однако, послѣ семи мѣсяцевлось мнѣ ужъ тошно. Собрался я съ духомъ, пошелъ къ начальнику, доложилъ ему, что такъ и такъ, не только въ приличномъ видѣ себя содержать, но и пропитаться досыта способовъ не имѣю. Начальникъ былъ у меня человѣкъ добрый, посмотрѣлъ на меня, словно въ первый разъ увидѣлъ, не сказалъ ни слова, а въ слѣдующій мѣсяцѣ и назначилъ пять цѣлковыхъ. За то я за этого начальника и до сей поры Бога молю.

„Въ томъ судѣ, гдѣ я служилъ, не мало-таки бывало случаевъ, чтобы пользоваться. Просители бываютъ: одинъ желаетъ, чтобы просьбуцу ему написали, другой—чтобы секретарю объ немъ доложили, и за всякую послугу презентуютъ по силѣ-возможности. Иной смышленный писецъ такимъ манеромъ полтинникъ въ одно утро выработаетъ, ну, и можно ему безъ нужды проложить. А я никакъ не могъ къ эвтому дѣлу приспособиться: робокъ я, что ли, или сноровки нѣтъ, только двугривенные какъ-то нейдутъ въ мой карманъ. Въ другихъ судахъ кружки такія бываютъ, что всякій проситель туда приношеніе свое класть долженъ: это заведеніе очень хорошее. Потому какъ тутъ никому не завидно, и всякій свою часть зараньше знаетъ. Однако, для меня и пяти цѣлковыхъ было бы предовольно, и не попутай меня лукавый, такъ, кажется, и желать больше не надо. Жизнь въ нашемъ городѣ очень ужъ дел SHEBA. Объ ину пору, особливо зимой, пудъ говядины только двадцать копьекъ стойтъ; конечно, говядина арестантская — такъ она и называется — однако все-таки жить можно. За квартиру съ ѣдой и съ мытьемъ платилъ я хозяйкѣ два съ полтиной въ мѣсяцѣ; разумѣется, бламанже не давали, а сытъ, впрочемъ, бывалъ завсегда. Полтора рубля въ мѣсяцѣ откладывалъ на платье и на саноги, а рубль оставался на прихоти... Жить можно.

„Въ судѣ у насъ служба хорошая, только запахъ иногда несноснѣйшій, особливо въ канцелярской каморѣ. Комнатка маленькая, а набется туда приказныхъ да просителей — видимо-невидимо. Иной съ похмелья, винищемъ отъ него несетъ, даже сердце воротить: такъ нехорошо! Выдешь оттуда на вольный воздухъ, такъ словно въ тюрьмѣ цѣлый годъ высидѣлъ: глаза отъ свѣта рѣжетъ, голова кружится, даже руки-ноги дрожатъ. Служать всякіе люди, а больше пьяница или озорникъ. Бываютъ и хорошіе люди, только имъ не родъ, да и недолговѣчны они: сейчасъ какую-ни-на-есть каверзу сочинять или такіе подконы подведутъ, что безпремѣнно погибнуть слѣдуетъ.

„Для примѣра доложу хошь объ одномъ засѣдателѣ. Служилъ онъ у насъ, и былъ человѣкъ честный и непьющій. Самъ губернаторъ его такимъ зналъ, да затѣмъ и въ судъ опредѣлилъ, будто замѣсто своихъ глазъ. Стало быть, и сила на его сторонѣ была, а все-таки долго не выдержалъ: угомонили такъ, что въ силу великую и дѣло-то затушили. Дѣло это очень любопытное. Случилась въ нашемъ уѣздѣ лѣсная порубка; ну, разумѣется, слѣдствіе. Порубка была важная, и назначили цѣлую комиссію, а презусомъ въ нее этого засѣдателя. Подходили къ нему со всѣхъ сторонъ: и на деньги, и на вели-

339

чанье пробовали — нейдетъ да и все тутъ. Видятъ парни, что кругомъ попа-
лись, а надо какъ-нибудь дѣло направить. Вотъ и задумали они предсѣда-
теля такимъ манеромъ опакостить, чтобъ ему слѣдователемъ оставаться было
невозможно. Прочіе члены были всѣ на ихъ сторонѣ; приговорили они къ
себѣ еще одного мужика богатаго и выкинули собца преехиднѣйшую штуку.
ѣдетъ какъ-то Петръ Гаврилычъ, засѣдатель-то, мимо села, въ которомъ жилъ
тотъ мужикъ; время было вечернее, чай пить надо; онъ и заѣхалъ къ мужику,
а съ нимъ и вся комиссія. Только тотъ очень радъ, не знаетъ, какъ уго-
стить, чѣмъ употчивать дорогихъ гостей; достаетъ онъ бутылку шинучаго и
подаетъ чиновникамъ въ золотыхъ стаканчикахъ. Выпили они; напились и
чаю; только депутатъ тутъ одинъ былъ: все около Петра Гаврилыча лабзится;
и душкой-то его называетъ; и христіянскою-то добродѣтелью — цѣловатese
даже лѣзетъ. Петръ Гаврилычъ и поддался; самъ сталъ съ ними дружелюб-
ничать, да обниматься, а депутатъ, не будь простъ, возьми да и сунь ему,
во время обниманья, изъ своего рукава въ задній карманъ одинъ стаканчикъ.
Хорошо. Сидятъ они, жуируютъ; только какъ надо ужъ имъ собираться, вхо-
дить хозяинъ и объявляетъ, что у него одинъ стаканчикъ пропалъ. Гости
переглянулись между собой, а Петръ Гаврилычъ, по горячности своей, даже
вспылили.

» — Что жъ, говорить, развѣ ты насъ, чтò ли, подозрѣваешь, подлецъ ты этакой?

» — Васъ не васъ, — отвѣчаетъ хозяинъ: — а воля ваша, стаканчика, кромѣ вашихъ благородій, украсти некому.

» — А и точно, — подхватилъ тутъ тотъ самый депутатъ, который все обнимался да цѣловался съ Петромъ Гаврилычемъ: — и точно я будто видѣлъ, какъ Петръ Гаврилычъ въ карманѣ чтой-то хоронилъ.

» Стали его тутъ, ваше высокоблагородіе, обыскивать, и, разумѣется, ста-
канъ въ заднемъ карманѣ сискался. Тутъ же составили актъ, а на другой день
пошло отъ всей комиссіі донесеніе, что такъ, молѣ, и такъ, считаютъ себѣ за
безчестіе производить дѣло съ воромъ и мошенникомъ. Ну, разумѣется, устра-
нили.

» Такъ вотъ какие иногда подконы бываютъ, что и сильный человѣкъ не выдержить и предусмотрѣть ничего не можетъ.

» Начальники были у меня всякие. Иной и такъ себя держалъ, что и себя не забываетъ, и совѣсть тоже знаетъ; а другой только объ себѣ объ одномъ и думаетъ, какъ бы то-есть свою потребность во всемъ удовлетворить. Вотъ теперь у насъ исправникъ Иванъ Демьянычъ, Живоглотомъ прозвается, такъ этотъ, пожалуй, фальшивую бумажку подкинуть готовъ, только бы дѣло ему затѣять да ограбить кого-ни-на-есть. А былъ до него и другого сорта исправникъ, тотъ самый, который мнѣ жалованье прибавилъ — этотъ только и пользы имѣлъ, что съ откупа, да и то потому, что откупъ — откупъ и есть: съ него не взять нельзя.

» А иногда и такие бывали, что никакого то-есть дѣла не понимаетъ:
весь земскій судъ съ ногъ собеть, бѣгаетъ, кричитъ, а дѣло все-таки ни на
пядѣ впередъ не подвигается. Съ этакимъ служить хуже вего, потому что у
него просто никакого понятія нѣтъ. Вотъ хоть бы Михайло Трофимычтъ: „я

22*

340

васъ“, да „я васъ“ — только, бывало, и слышишь отъ него, а ни научить, ни наставить ничему не можетъ, даже объяснить не въ силахъ, чего ему желается. Пришла къ намъ, однажды, въ судъ дѣвка. Еще было ли ей двѣнадцать лѣтъ, какъ пришлось ей давать какое-то свидѣтельское показаніе при слѣдствій. Обробѣла, что ли, дѣвочка, или просто изъ-за своей глупости, только показала она совсемъмъ не то, чтіо по дѣлу слѣдуетъ, и достаточно въ этомъ изобличена. Слѣдствіе это, должно полагать, очень важное было, потому что тѣмъ временемъ, пока дѣло шло, дѣвочкѣ стукнуло ужъ осьмнадцать лѣтъ, и присваталъ ее за себя человѣкъ хорошій. На ту пору какъ быть и рѣшенье вышло такого рода, что дѣвочку, по малолѣствію ея, за фальшивое показаніе, подвергнуть наказанію розгами семью ударами. Пришла дѣвка въ судъ, воетъ голосомъ; и раздѣваться-то ей не хочется, да и женихъ отказывается: „не хочу, говорить, сѣченую за себя брать“. Извѣстно, къ Михайльѣ Трофимычу: нельзя ли, молъ, явить божескую милость, отъ стыда избавить. Михайло Трофимычъ—человѣкъ онъ, нечего сказать, сердечный—сталъ на дыбы, зарычалъ на всю канцелярію: „и такіе-то вы, и сякіе-то“ — точно мы и въ самомъ дѣлѣ тутъ виноваты. Твердить одно: представить въ губернское правленіе, да и все тутъ.

„— Да помилуйте, Михайло Трофимычъ,— говоритъ ему секретарь:— съ чѣмъ же это сообразно-съ? вѣдь насъ за такое неподлежательное представление оштрафуютъ.

„Такъ куда! затоналъ ногами и слышать никакихъ резоновъ не хочетъ! И точно, представили. Расписалъ онъ это самымъ наижалостнѣйшимъ образомъ: и про женитьбу-то упомянулъ, и про стыдъ дѣвическій, и про лѣта молодая, неошытныя—все тутъ было; только въ настоящую точку, въ ту самую, въ которую смервоначала бить слѣдовало, попасть забылъ: не упомянулъ, что приговоръ на предметъ двѣнадцатилѣтней, а не осьмнадцатилѣтней дѣвки написанъ. Ну, и вышло точно такъ, какъ секретарь сказывалъ. Дѣвку велѣли высѣчъ, а суду, за обременѣніе начальства вопросами, не представляющими никакой важности, сдѣлали строгое замѣчаніе, съ внушеніемъ, дабы впредь посторонними и до дѣла не относящимися предметами не увлекался, а посту-палъ бы на точномъ основаніи законовъ. Даже самъ Михайло Трофимычъ изумился, какъ оно тамъ складно было написано.

„Другой бы—не Михайло Трофимычъ, а примѣрно хотѣ Живоглотъ— это дѣло тихимъ манеромъ бы сдѣлалъ: дѣвку-то бы не высѣкъ, а начальству бы донесъ, что высѣкъ. А Михайло Трофимычъ все, знаете, хочетъ вверхъ дномъ перевернуть. Ужъ сколько его сами родители этой дѣвочки просили, чтобъ онъ изъ себя не выходилъ, такъ нѣтъ! Еще счастье дѣвки, что на ту пору Михайла Трофимыча въ окружные отъ насъ переманили, а къ намъ Живоглота прислали. Этотъ какъ посмотрѣлъ на дѣло, такъ даже обругалъ Михайла Трофимыча: „Экая, говоритъ, этотъ Сертуковъ слякоть!“ Разумѣется, дѣвку не высѣкли; только на этотъ разъ ужъ безъ приношенія не обошлось.

„Такъ вотъ каково наше житье-бытье. Разумѣется, и у насъ не безъ того, чтобъ иногда не поразвлечься: тоже собираемся другъ у дружки, да нельзя сказать, чтобъ весело на этихъ собраніяхъ было. Первое дѣло, что

341

всѣ мы другъ дружку ужъ больно близко знаемъ; второе дѣло, что новаго ничего почесть не случается, слѣдственно, говорить не объ чемъ; а третье дѣло, капиталовъ у насъ никакихъ нѣтъ, а потому и угощеньевъ не водится. Васъ вотъ, ваше высокоблагородіе, оно, можетъ, и разсемѣшить, какъ разсказать вамъ, какимъ манеромъ лекарь нашъ, въ холеру, мужичковъ съ однимъ сифономъ лечить вѣздилъ, да по двугривенному съ души отступного бралъ, а насъ оно и не смѣшить, потому какъ мы къ эвтому дѣлу ужъ сызмальства привычны. Во грѣхѣ, говорятъ, человѣкъ рождень, ну, и мы, значить, въ кляузѣ рождены, кляузой повиты, съ кляузой и въ гробъ пойдемъ. Значить, для нашегоъ брата, что разговоромъ заниматься, что изъ пустого въ порожнее переливать—все одинъ сюжетъ. Пожалуй, иной и начнетъ разсказывать чтο ни-на-есть, однако, кромѣ „таперича“ да „тово“, ничего изъ него по времени и не вышибешь, потому какъ у него и въ головѣ ничего другого не обрѣтается. Вотъ мы, значитъ, посидимъ-посидимъ, помолчимъ-помолчимъ, да и разойдемся по домамъ, будто и Богъ знаетъ какое веселье у насъ было.

„Думывалъ я иногда будто самъ про себя, чтο бы изъ меня вышло, еслибъ я былъ, примѣрно, богатъ или въ чинахъ большихъ. И однако, бьешься иной разъ цѣлую ночь думавши, а все ничего не выдумаешь. Не лѣзетъ это въ голову никакое воображеніе, да и все тутъ. Окромѣ нового вицмундира, да развѣ чаю въ трактирѣ напиться — ничего другого не сообразишь. Иное время даже зло тебя разберетъ, что вотъ и хотѣнья-то никакого у тебя нѣтъ; однако, какъ придетъ зло, такъ и уйдетъ, потому что и самъ скорѣе во снѣ и въ трудахъ забыться стараешься.

„И за всѣмъ тѣмъ ухитрился-таки я жениться. Видно ужъ это въ судьбахъ такъ записано, что человѣку изъ мученья въ мученье произойти нужно, чтобы какимъ ни-на-есть концомъ рѣшиться. Какъ посужу я теперь, и причины-то никакой жениться не было, потому что нравиться она мнѣ не нравилась, а такъ, баловство одно.

„Жилъ на одномъ со мной дворѣ приказный отставной, такая ли горькая пьяница, что и Госноди упаси. Жена у него померла, а семья осталась послѣ нея большая и все маль-мала меньше: старше всѣхъ была дочь, да и той врядъ ли больше семнадцати лѣтъ было. Пронитать ему семью было нечѣмъ, потому что если и строчилъ онъ кому просьбы или ябеды, такъ деньги получалъ за это самыя малыя, да и тѣ почесть безъ остачи въ кабакѣ пронавивалъ. Одно слово, въ отчаянности жилъ. Ужъ на что бывалъ я въ нуждѣ и скорби, а этакой нужды и я не видывалъ: въ домѣ иной день даже корки черствой не увидишь. А сбирать ходить имъ тоже не приводилось, потому что каковы-ни-на-есть, а все же оберъ-офицерскія дѣти. Приведутъ, бывало, самого старика изъ кабака почти мертваго, такъ онъ просится ночью, а на другой день и сидитъ на крылечкѣ, ровно мутный весь, ни однимъ суставомъ не шевелить. Кажется, кабы оставили его, онъ такъ бы и закоченѣлъ тутъ не тѣми: тоска, знаете, на него такая находила, что смотрѣть даже невозможно. Поглядятъ-поглядятъ домашніе, что онъ такимъ манеромъ и часъ, и другой, и третій сидитъ, себя не понимаючи—ну, и сведутъ опять въ кабакъ, чтобы, по крайности, хошь душа въ немъ показалась. Тамъ и отойдетъ за шкаликомъ.

343

„ Ну, и точно, снграли мы свадъбу какъ слѣдуетъ. Прекословить на-
чальнику я не осмѣлился, всѣхъ приказныхъ позвалъ, даже самъ пріѣхалъ.
Только по этому случаю и угощенье нужно было такое сдѣлать, чтобъ не
стыдно гостямъ было — и вышло, ваше высокоблагородіе, такъ, что не только
изъ двадцати-то рублей ничего намъ не осталось, а и самъ еще я сдѣлался
рублей съ пятиокѣ одолженнымъ.

„Стали мы жить всѣ собща, и нече сказать, на Дуню пожаловаться
грѣхъ было. Бабеночка она оказалась смирная, работящая, хоть куда. Одни
бы мы безъ нужды прожили, да вотъ семья-то ея больно насъ одолѣвала, да
и родитель Петръ Петровичъ тоже много безпокойствія дѣлалъ. Ну, и то
опять: покуда жена съ хозяйствомъ возится, прибираетъ, обмываетъ да стря-
паетъ, работать-то и некогда. Вмѣсто пяти-то рублей, выходить, что и трехъ
словно мы не насчитали, и дошло у насъ до того, что йсть нечего стало. Это,
ваше высокоблагородіе, даже не всякому понять возможно, какъ это ничего-
таки йсть въ домѣ нѣтъ, а между тѣмъ это истинная правда. И дошли мы
до этой истинной правды очень скоро: не дальше какъ за другую половину
мѣсяца перевалились. Другой подумаетъ, что мы сами этому дѣлу причинны,
что вотъ, дескать, крапивное сѣмя, на первыхъ порахъ пожуировать захотѣлъ,
облѣнился, обабился — такъ и того не было! Просто само собой такъ подо-
шло. Пыталъ я раздумывать, какимъ бы манеромъ дѣлу этому пособить, однако
ничего не выдумалъ. Вы, сударь, извольте это понять, какъ оно прискорбно
въ такое положеніе попасть черезъ три недѣли послѣ женитьбы. Тутъ бы,
кажется, и пожить-то въ спокойствіи, а у насъ хлѣба нѣтъ.

„Однажды иду я изъ присутствія и думаю про себя: „Господи! не сгу-
билъ я ничьей души, не воръ я, не скверnosловъ, служу, кажется, свое дѣло
исполняю — и вотъ одолжаюсь помереть съ голода“ . Иду я это, рѣка тутъ
близко: кажется, махнуть только, и объдать не нужно будетъ никогда, да вотъ
силы никакой нѣту; надежда не надежда, а просто, какъ бы сказать, боюсь
да и все тутъ, а чего боюсь, и самъ не понимаю. Шелъ я мимо кабака: тамъ
тятенька Петръ Петровичъ присутствуетъ; увидѣлъ меня, въ окошко манить. Я
было-призадумался, да потомъ вижу, что ждать-то, видно, нечего, перекрестился
и пошелъ. Тятенька просьбу или актъ тамъ какой-то сочиняли; нужно было
имъ свидѣтеля—ну, и попалъ я во свидѣтели за четвертакъ. Это бы еще ни-
чего, пожалуй, да вотъ что нехорошо: получивши четвертакъ, я на гривен-
никъ выпилъ и тятеньку угостилъ. Только съ не привычки, что ли, у меня
словно всѣ кости съ перваго же шкалика пересиbreло, и пошелъ я домой ровно
самъ не свой.

„Вино, ваше высокоблагородіе, тѣмъ нехорошо, что разъ его выпьешь,
такъ и въ другой разъ непремѣнно выпить надо, а остановиться никакъ не-
возможно, потому что оно словно кругомъ тебя окружить.

„Курилъ я такимъ родомъ съ мѣсяцъ-больше; только и трезвъ былъ,
покуда утромъ на службѣ сидишь. Жена, извѣстно, убиваться стала; пошли
тутъ покоры да попреки.

„Въ это самое время производилось у насъ въ судѣ дѣло. То-есть дѣло
это и Богъ знаетъ когда началось, потому что оно, коли такъ разсудить, и
не дѣло совсемъ, а просто надзоръ полицейскій. Надзоръ этотъ такая, сударь,

344

вещь, что насчетъ его, можно сказать, всѣ полицейские десятки годовъ продовольствуются. Жилъ въ нашемъ уѣздѣ мужикъ, и промышлялъ онъ, ваше высокоблагородіе, „учительскимъ“ ремесломъ, или по-просту сказать, становыми книгами торговалъ и былъ у прочихъ крестьянъ замѣсто какъ отца духовнаго. Мужикъ онъ былъ богатый, и уличить его, слѣдовательно, никакимъ образомъ было нельзя, потому что отвѣтъ у него завсегда былъ на ассигнаціяхъ. Исправникъ нашъ былъ съ нимъ первѣйшій другъ и пріятель: ходили даже слухи, что и въ торговлѣ мужика часть Живоглотскаго капитала имѣется.

„Сику я, однажды, въ судѣ, занимаюсь; только подходитъ ко мнѣ нашъ столоначальникъ Коревиковъ и отзываетъ меня въ сторону.

— Хочешь, говорить, хорошій кушъ получить?

„Ну, конечно, хорошаго куша для че не получить!

— Ну, такъ, говорить, слушай. Знаешь Селѣфонта Гаврилова?

— Какъ не знать!

„Слѣдственно, знаешь ты и то, что онъ подъ надзоромъ находится, и хоша ему все съ рукъ сходить, однако, онъ ежечасно пребываетъ въ надеждѣ, что возьмутъ его въ тюрьму. Вотъ и удумали мы съ Иваномъ Кирилычемъ (тоже столоначальникъ былъ), чтобы его то-есть постращать... Только намъ вдвоемъ это дѣло соорудить невозможно: первое, потому, что онъ насъ обоихъ довольно знаетъ; а второе, потому, что тутъ Иванъ-Демьянычевымъ (Живоглотовымъ) именемъ дѣйствовать нельзя — не повѣритъ; а надо ли, нѣтъ ли дѣйствовать намъ ужъ отъ имени губернскаго начальства...

— Да я-то при чемъ тутъ буду?

„А вотъ слушай. Удумали мы это такимъ манеромъ, что тебя въ уѣздѣ никто не знаетъ, ну, и быть тебѣ, стало быть замѣсто губернскаго чиновника... Мы и указъ такой напишемъ, чтобъ ему то-есть предъявить. А чтобъ ему сумнѣнья насчетъ тебя не было, такъ и солдата такого приговорили, который будетъ при тебѣ вмѣсто разсылнаго... Только ты смотри, не обмани насъ! это дѣло на чести дѣлай: чтобъ дастъ, все чтобъ поровну!

„И точно; меня же заставили написать и указъ, и дали мнѣ его въ руки. А въ указѣ только и изображено было: „Слушали: Рапортъ черноборскаго „земскаго исправника Маремьянкина отъ 12 ноября 18... года, за № 6713, „и справку. Приказали. Велѣть ему, Маремьянкину, для дальнѣйшихъ дѣйствій, ожидать чиновника особыхъ порученій Сабуневича, а вамъ, господину „Сабуневичу, предписать, немедленно прибывъ въ село Березино, чтобъ на „Новомъ (Черноборскаго уѣзда), и изловивъ тамъ онаго совратителя Сели-„фонта Гаврилова Щелкоперова, произвести о всѣхъ означенныхъ обстоя-„тельствахъ наистрожайшее слѣдствіе, подвергнувъ, буде встрѣтится надоб-„ность, самого Щелкоперова тюремному заключенію“.

„Подъ вечеромъ пришелъ ко мнѣ тотъ самый солдатъ, котораго они рекомендовали, и лошадей тройку привелъ.

— А что, говорю я, служба! какъ бы не прорваться намъ на эвтомъ дѣлъ!

— Ничего, говоритъ, ваше благородіе! и не въ такихъ передѣлахъ бывали! только вы посмѣлѣе наступайте.

„Пріѣхали мы въ село поздно, когда тамъ ужъ и спать полегли. Остано-

345

вились, какъ слѣдуетъ, у овиновъ, чтобъ по деревнѣ слуху не было, и вышли изъ саней. Подходимъ къ дому Щелконеровскому, а тамъ и огня нигдѣ нѣтъ; начали стучаться, такъ насилу голосъ изъ избы подали.

— Кто тамъ? — кричитъ изъ окна работница.

— Отворйя калитку, — говорить солдатъ: — видишь, губернаторскій чиновникъ за хозяиномъ пріѣхалъ.

„Засвѣтили въ домъ огня, и вижу я съ улицы-то, какъ они по горни-
цамъ забѣгали: извѣстно, прибрать что-ни-на-есть надо. Хозяинъ же былъ на
этотъ счетъ ужъ нашустренъ и зналъ, за какою причиной, въ ночной пору,
чиновникъ наѣхалъ. Морили они насъ на морозѣ съ четверть часа; наконецъ,
вышелъ къ намъ самъ хозяинъ.

— Добро пожаловать, говорить, гости дорогіе! добро пожаловать;
давненько-таки насъ посѣщать не изволили.

„И самъ, знаете, смѣется, точно и взаправду ему смѣшно, а я ужъ вижу, что такъ бы, кажется, и перегрызъ онъ горло, еслибъ только власть его была. Да мнѣ, впрочемъ, чтобъ пожалуй, внутрѣ-то у себя хоть какъ хочешь кипятись! Потому что самъ хочь и мыши у тебя на сердцѣ скребутъ, а по наружности-то все свою музыку пой!

— Ты Щелконеровъ? — спрашиваю я, какъ мы вошли въ горницу.

— Я, говорить, Щелконеровъ. Да вы вѣрно, ваше благородіе, въ первый разъ наши мѣста осчастливили, что меня не признаете?

— Да, говорю, въ первый разъ; я-молъ губернскій!

— Такъ-съ; а не позволите ли поспрошать вашу милость, за какимъ
то-есть предметомъ въ нашу сторону изволили пожаловать?

— А вотъ вели поначалу водки да закусить подай, а потомъ и будемъ толковать.

„Выпилъ я и закусилъ. Хозяинъ, вижу, ходить весь нахмуренный и ужъ больно ему, должно быть, не втерпёжъ приходится, потому что только и дѣла дѣлаетъ, что изъ горницы выходить и онять въ горницу придетъ.

— А не до насъ ли, говорить, ваше благородіе, касательство имѣть изволите?

— А чтоб'?

— Да такъ-съ; если ужъ до насъ, такъ нечѣмъ вамъ понапрасну себя безпокоить, не будетъ ли такая ваша милость, лучше заразъ объявить, какое ваше на этотъ счетъ желаніе...

„Да желаніе мое будетъ большое, потому что и касательство у меня немалое.

— А какъ, напримѣръ-съ?

— Да хоша бы тебя въ острогъ посадить.

„Онъ смѣшался, даже помертвѣлъ весь и словно осина затрясся.

— Да, говорить, это точно касательство немалое... И документы, чай, у вашего благородія насчетъ этого есть?.. Вы меня, старика, не обезсудьте, что я въ этомъ дѣлѣ сумнѣніе имѣю: дѣло-то оно такое, что къ намъ словно очень ужъ близко подходить, да и Иванъ Демьянычъ ничего насъ о такой напасти не предувѣдомляли...

„Я подалъ ему бумагу; онъ раза съ три прочелъ ее.

346

— Больно ужъ мудрено что-то новьче пишутъ, — сказалъ онъ, кладя бумагу на столъ: — слушали — ровно ничего не слушали, а приказали — ровно съ колокольни слетѣли. Что жъ это, ваше благородіе, съ нами такое будетъ?

— А вотъ поговоримъ, какъ Богъ по душѣ положить.

— Да объ чемъ же ты слѣдствіе-то производить будешь? Вѣдь тутъ ничего не сказано.

— Это ужъ мое дѣло, — говорю я: — ты только сказывай, согласенъ ли ты въ острогъ идти?

— Что жъ, видно ужъ Господу Богу такъ угодно; откупаться мнѣ, воля ваша, нечѣмъ; почему какъ и денегъ брать откуда не знаемъ. Эта штука, надзоръ, самая хитрая, это точно! Платишь этта платишь — инъ и вирянь отъ своихъ дѣловъ отставать приходится. А ты, ваше благородіе, много ли получить желаешь?

— Да сотъ съ пятокъ больше получить слѣдуетъ.

— Онъ почесался.

— Ну ужъ штука! говорить: платимъ, кажется, и Ивану Демьянычу, платимъ и въ станъ; нѣтъ даже той собаки, которой бы платить не приходилось —ну, и мало!

„Говорить онъ это, а самъ опять на бумагу смотрить, словно разстаться ему съ нею жаль.

— Да чтоб, говорить, развѣ у васъ новьче другой совѣтникъ, что надпись словно тутъ другая?

— Нѣтъ, говорю, совѣтникъ тотъ же, да это указъ-отъ не подлинный, а кошія...

„Только сказалъ я это, должно быть, неестественно, потому что онъ вдругъ сомнѣваться началъ.

— Какъ, говорить, кошія? тутъ вотъ и скрѣнны всѣ налицо, а нигдѣ кошіи не значится.

„Да и смотрить самъ мнѣ въ глаза, а я сижу — чего ужъ! ни живъ, ни мертвъ.

— А вѣдь ты мошенникъ! говорить.

„Палъ я тутъ на колѣни, просилъ простить; сказывалъ и про участь свою горькую; однако, нѣтъ. Взяли они меня и съ солдатомъ, да на тѣхъ же лошадяхъ и отправили къ Ивану Демьянычу.

Дорога.

(ВМѣСТО ЭПИЛОГА.)

Я вѣду. Лошади быстро несутся по нервому снѣгу; колокольчикъ почти не звенить, а словно жужжитъ отъ быстроты движенія; сплошное облако серебристой пыли подымается отъ взбрасываемаго лошадиными кошытами снѣга, закрывая собою и сани, и пассажировъ, и самыхъ лошадей... Красивая картина! Да, это точно, что картина красива, однако не для путника, который

347

имѣетъ несчастіе въ ней фигурировать. Эта снѣжная пыль, которая со сто-
роны кажется серебристымъ облакомъ, влечетъ за собою большія неудобства.
Во-первыхъ, она слѣнить и рѣжетъ путнику глаза; во-вторыхъ, совершенно
лишаетъ его удовольствія открыть ротъ, что для многихъ составляетъ существенную потребность; въ-третьихъ, вообще содержить человѣка въ какомъ-то
насильственномъ заключеніи, не доволяя ему ни распахнуться, ни высмор-
катъ носъ... Господи! да скоро ли же станція?

ѣду я и думаю, что на этой станціи у смотрителя жена, должно быть,
хорошенькал. Почему я это думаю, не могу объяснить и самъ, но что онъ
женать и что жена у него хорошенькал, это такъ для меня несомнѣнно, какъ
будто бы я видѣлъ ее гдѣ-то своими глазами. А смотритель непремѣнно дол-
женъ быть почтенный старикъ, у котораго жена не столько жена, сколько родъ
дочери, взятой для украшенія его одинокаго существованія.

— Гриша! ромъ у насъ взять съ собою? — восклицаю я, обуреваемый
какою-то канальскою идеей.

— А когда же мы безъ рому ъздимъ? — отвѣчалъ Гриша, огрызаясь отъ
холода.

— И чай есть? — спрашиваю я Гришу не безъ тайнаго намѣренія по-
бѣсить его; но онъ только жмется на облучкѣ и не считаетъ даже за нужное
отвѣчать.

Между тѣмъ снускаются на землю сумерки, и сверху начинаетъ падать
снѣгъ. Снѣгъ этотъ таетъ на моемъ лицѣ и образуетъ водные потоки, которые самымъ непрятнымъ образомъ ползутъ мнѣ за галстухъ. Сверхъ того, съ
нѣкотораго времени начинаются ухабы, которые окончательно разстраиваютъ
мой дорожный туалетъ.

— Стой! — кричу я ямщику и привстаю въ саняхъ, чтобы покрѣнче за-
нахнуться: — отчего тутъ столько ухабовъ пошло?

— Да вотъ черти съ хлѣбомъ въ Богородско тянутся, всю дорогу съ
первоута исковеркали! — отвѣчаетъ ямщикъ и, злобно грозя кнутомъ тянуще-
муся мимо насъ обозу, прибавляетъ: — счастливъ вашъ Богъ, шельмы вы экіе,
что баринъ остановиться велѣлъ: насыпалъ бы я вамъ въ шею горячихъ!

Но я уже закутался; колокольчикъ опять звенить, лошади опять мчатся,
кидая ногами цѣлые глыбы снѣга... Господи! да скоро ли же станція?

„Отчего же, однако, онъ назвалъ ихъ шельмами, — думаю я, — и чѣмъ они
провинились передъ нимъ, что хлѣбъ въ Богородское безутъ?“ Вопросъ этотъ
сильно меня интересуетъ, и я вообще нахожу, что ямщикъ поступилъ крайнене
неосновательно, обругавъ мужиковъ. — Почему же онъ обругалъ ихъ? — спра-
шиваю я себя: — можетъ быть, думаетъ, что вотъ въ ямщики отъ начальства
пожалованъ, такъ ужъ, стало быть, въ нѣкоторомъ смыслѣ чиновникъ, а если
чиновникъ, то высшій организмъ, а если высшій организмъ, то имѣтьъ полное
право отводить рукою все, чтіо ему попадется на дорогѣ: „ступай-дескать,
mon cher, ты въ канаву; ты развѣ не видишь, mon cher, что тутъ въ нѣко-
торомъ смыслѣ элефантъ ъдетъ“. И такъ все это тихо, вѣжливымъ манеромъ...
Но скажите, однакожъ, на милость, отчего мужикъ, простѣйшій мужикъ, такъ
легко претворяется въ чиновника? Оттого ли, что чиновнику веселѣе жить
на свѣтѣ? Или оттого, что прежде сотворенъ былъ чиновникъ, а потомъ уже

348

человѣкъ, и по этой причинъ самый инстинктъ, или, лучше сказать, естество
заставляетъ человѣка тяготѣть въ чиновника?

That is the question! сказалъ Гамлетъ, а Гамлетъ былъ отличный чело-
вѣкъ, и не поладилъ съ людьми потому только, что былъ слишкомъ страст-
ный сторонникъ правды... вотъ хоть бы какъ Перегоренскій *). Хорошій
былъ человѣкъ Гамлетъ, а закололъ же его Лазртъ! Такъ и тебя заколютъ,
другъ Перегоренскій, и кто же заколетъ! тотъ самый злодѣй, котораго ты
называлъ рабомъ лукавымъ и прелюбодѣйнымъ въ просьбѣ, адресованной на
имя его превосходительства, господина начальника губерніи.

И опять-таки вѣдь, это точно нельзя! нельзя, мой любезный! нельзя
употреблять такія выраженія! Скажи ты это помягче, выразись, такъ сказать,
бокомъ, ну, тогда дѣло другое! а то—злодѣй блудодѣйный! нельзя, братецъ,
этого, нельзя!

И я самъ чувствую, что лицо у меня принимаетъ напряженно-убѣждаю-
щее выраженіе, и даже руки расходятся врозь. И внезално въ умѣ моемъ
проносится просьба, и такъ отчетливо, такъ ясно проносится!..

„Сего числа, въ десятомъ часу вечера, — пишетъ нѣкій истязуемый субъ-
„ектъ: — пришедъ въ занимаемую мною въ городѣ Черноборскѣ квартиру,
„крестьянинъ села Лекминскаго Иванъ Савельевъ Бунчуковъ, и будучи онъ
„мнѣ одоленнымъ двадцать рублей серебромъ, стали мы разговаривать о раз-
„ныхъ предметахъ, какъ приличествуетъ въ мирномъ и образованномъ обще-
„ствѣ, безз всякой азартности и шума. Посреди сего занятія, ворвался
„въ мою квартиру съ шумомъ и азартностью городничій Желваковъ, и меня
„себя быть въ непристойномъ мѣстѣ (почему онъ сіе возмнилъ — неизвѣстно),
„вскричалъ: — А чтò вы тутъ дѣлаете...? **) На чтò я съ умѣренностью и
„улыбкой отвѣчалъ: — Занимаемся бесѣдою, какъ прилично кроткимъ гражда-
„намъ. Но господинъ Желваковъ, не внявъ словамъ моимъ, вновь повто-
„рилъ...*** ) и обозвалъ меня при этомъ ябедникомъ, давая тѣмъ чувствовать,
„якобы я для Ивана Савельева ябеду сочиняю.— А хоша бы и точно я писалъ
„жалобу для Ивана Савельева? — возразилъ я, не теряя присутствія духа, но съ
„прежнею кротостью. Тогда господинъ Желваковъ, разстегнувъ на себѣ, дабы
„не стѣсняться въ движеніяхъ, мундиръ, началъ Ивана Савельева бить изъ сво-
„ихъ рукъ, окровянивъ при этомъ ему все лицо, и, исполнивъ сію прихотъ, ска-
„залъ мнѣ: — А до тебя я доберусь еще... ты... ****), — и уѣхалъ на именин-
ний балъ къ стряпчему. А дабы не претерпѣвать мнѣ и на будущее время
„подобныхъ со стороны господина городничаго наѣздовъ, оскорбляющихъ
„честь гражданина... Ваше превосходительство! воззрите на стоны несчаст-
„ного отца, глаза котораго полны слезъ отъ нанесенного господиномъ Жел-
„ваковымъ оскорбленія (и самъ не вижу, чтò пишу), и оправдайте симъ репу-
„тацію благодѣятельнаго генія, которую весь обширный Кругогорскій край съ
„превеликимъ удовольствіемъ вамъ приподносить“.

— Отчего же, братецъ, ты не пишешь вотъ такимъ образомъ? — говорю

*) См. „Прошлыя времена“, разсказъ третій, и „Въ острогѣ“, посѣщеніе второе.

**) Точки въ подлинникѣ.

***) Точки въ подлинникѣ.

****) Точки въ подлинникѣ.

349

я Перегоренскому: — у тебя, братецъ, печень болитъ — вотъ чтò! а ты лечись, мон cher, лечись!

— Сторонись! — кричитъ на встрѣчу пьяный голосъ.

— Самъ сторонись! — отвѣчаетъ мой ямщикъ: — не видишь, пошта ѣдетъ!

— Сторонись! — повторяетъ тотъ же голосъ, какъ-то взвизгивая: — сторонись! убью!

— Что такое? чтò такое? — спрашиваю я, очнувшись.

— Да вотъ писарь волостной ѣдетъ, ваше благородіе, да ишь, шельма, какъ реветъ съ пьяныхъ-то глазъ!

— Что жъ ты не сторониться? — кричу я ямщику встрѣчной повозки.

— А какъ тутъ сторониться будешь? вишь, писарь пьяный за руки держить!

Вышелъ я изъ повозки и вижу: точно, человѣкъ стоитъ на колѣнкахъ въ повозкѣ и держитъ ямщика за руки.

— Что же ты это дѣлаешь, пьяница? — спрашиваю я, подходя къ повозкѣ.

— Ёху-ѣду не свищу, а наѣду не спущу! — отвѣчаетъ писарь сиплымъ отъ перепоя голосомъ: — сторонись!

— Послушай, Иванъ Гарасимычъ, — вступается мой ямщикъ: — чиновникъ вѣдь ѣдетъ!.. нехорошо, Иванъ Гарасимычъ! ты надъ своими куражься, любезный другъ, а чиновникъ, хошь какъ хошь, все онъ тебѣ чиновникъ...

— Чиновникъ? а чтò мнѣ чиновникъ! я здѣсь главный! я здѣсь чтò хочу... сторонись!

— Сторонись! — говорю и я своему ямщику, скрѣпя сердце.

— Ахъ вы! — восклицаетъ невольно Гриша, взглядывая на меня съ какимъ-то сожалѣніемъ.

И я дѣйствительно сконфуженъ; я чувствую себя совершенно уничтоженными, и между тѣмъ какъ въ ушахъ моихъ снова начинаетъ раздаваться скрипъ полозьевъ, мнѣ все мерещится: чтò подумаетъ ямщикъ? и какъ это народъ такую волю взялъ?

И вотъ опять передо мною дорога — дорога съ ея березовыми аллеями, съ ея раскинутыми по сторонамъ равнинами, Богъ вѣсть куда тянущимися. Какъ пріятно смотрятъ эти аллеи лѣтомъ, какъ роскошно цвѣтутъ и зеленѣютъ за ними равнины! А теперь сучья на березахъ поникли и оцѣпѣнѣли; ни вѣтеръ, ни стаи тетеревовъ, съ шумомъ опускающіяся на нихъ, не въ состояніи разбудить ихъ. Равнины тоже не дышутъ; гдѣ-гдѣ всколышется круговымъ вѣтромъ покрывающій ихъ бѣлый саванъ, и кажется утомленному путнику, что вотъ-вотъ встанетъ мертвецъ изъ-подъ савана... Грустно.

А грустно потому, что кругомъ все такъ тихо, такъ мертво, что невольно и самому припадаетъ какое-то страстное желаніе умереть...

Я оставляю Кругогорскъ окончательно: предо мною растворяются двери новой жизни, той полной жизни, о которой я мечталъ, къ которой устремлялся всѣми силами души своей... И между тѣмъ внутри меня совершается странное явленіе! Я слышу, я чувствую, что какое-то неизъяснимое, тайное горе сосетъ мое сердце; я чувствую это, и припадаю головой къ кибиткѣ, а

350

слезы, невольные слезы такъ и бѣгутъ, такъ и льются изъ глазъ. Неизвѣстно почему, неизвѣстно откуда, въ ушахъ моихъ раздаются звуки анданте пасторальной сонаты Бетговена... Я огорченъ, я подавленъ и уничтоженъ, я положительно не знаю, куда дѣватся отъ снѣдающей меня тоски... Всѣ темныя торести, всѣ утраченныя надежды, всѣ душевые недуги, все, чтò такъ болѣзненно назрѣвало въ моемъ сердѣ, все это мгновенно встаетъ передо мною... Мнѣ кажется, что меня тяжело оскорбили, что внезапно погибло все, чтò я любилъ, чѣмъ былъ счастливъ, что я неожиданно очутился одинъ, отторгнутый отъ всего живого... — Ужели я въ Кругогорскѣ оставилъ часть самого себя? — спрашиваю я себя мысленно. Но текущія по щекамъ слезы, но вырывающіеся изъ груди вздохи краснорѣчивѣ словъ отвѣчаютъ на этотъ вопросъ. Да! не могъ же я жить даромъ столько лѣтъ, не могъ же не оставить послѣ себя никакого слѣда! Потому что и безсознательная былинка, и та не живетъ даромъ, и та своею жизнью, хоть незамѣтно, но непремѣнно воздѣйствуетъ на окружающую природу... ужели же я ниже, ничтожнѣ этой былинки?

Или, быть можетъ, въ слезахъ этихъ высказывается сожалѣніе о напрасно прожитыхъ лучшихъ годахъ моей жизни? Быть можетъ, ржавчина привычки до того пронизала мое сердце, что я боюсь, я трушу перемѣны жизни, которая предстоитъ мнѣ? И въ самомъ дѣлѣ, чтò ждетъ меня впереди? новая борьбы, новая хлопоты, новая искательства! а я такъ усталъ ужъ, такъ разбитъ жизнью, какъ разбита почтовая лошадь ежечасноюѣздою по каменистой твердой дорогѣ!

И не то чтобъ я въ самомъ дѣлѣ много жилъ, много извѣдалъ, много выстрадалъ... нѣтъ, я чувствую, что въ этомъ отношеніи я еще свѣжъ и непороченъ, какъ дѣвственница, и между тѣмъ сознаю, что душа моя дѣйственно огрубѣла, а въ сердѣ царствуетъ преступная вялость. „Ужели же я погибну, не живши?“ спрашиваю я себя, и вдругъ чувствую нестерпимый привливъ крови въ жилахъ. Мнѣ хочется бѣжать-бѣжать, кричать-кричать, кричать... Но вмѣстѣ съ тѣмъ, я, какъ выздоровливающій больной, ощушаю, что мнѣ сильный моцюнъ еще не по силамъ, что одно желаніе моцюна порождаетъ уже разслабленіе и усталость во всѣхъ моихъ членахъ. Почему же я усталъ, однакожъ?

— Оттого, вѣроятно, что не было давно практики, — отвѣчаетъ какой-то недоброжелательный голосъ.

Но отъ недостатка ли практики, или отъ другой какой причины, только я чувствую, что вѣки мои отяжелѣваютъ отъ сна, что видимый міръ покрывается для меня дымкою.

Какая-то странная, безконечная процессія открывается передо мною, и дикая, нестройная музыка поражаетъ мои уши. Я вглядываюсь пристальнѣе въ лица, участвующія въ процессіи... Ба! да, кажется, я имѣлъ удовольствіе гдѣ-то видѣть ихъ, гдѣ-то жить съ ними! кажется, все это примадонны и солисты кругогорскіе.

И точно, впереди всѣхъ выступаетъ князь Левъ Михайлычъ, подъ руку съ княжной Анной Львовной; но какъ одряхлѣли, какъ постарѣли они! У князя на лицѣ та же пріятная улыбка, съ которой онъ истолковывалъ князь тайныя пружины бюрократическаго устройства, но на ней лежитъ ужъ какой-

351

то грустный оттѣнокъ.—Les temps sont bien changés! —говорить онъ, по-
никая головой. Очевидно, что, говоря это, князь думаетъ о какихъ-то новыхъ
требованіяхъ, передъ которыми ощущаетъ себя несостоятельнымъ. За нимъ
снѣшить, съменя ногами, Порфирій Петровичъ, тоже съ лицомъ, озабочен-
нымъ горькимъ сомнѣниемъ насчетъ прочности безгрѣшныхъ доходовъ, кото-
рыхъ онъ съ такою натугой добивался. За ними слѣдуютъ: Фейеръ, съ своей
Каролинхенъ, Иванъ Петровичъ, подъ-руку съ засѣдателемъ Томилкинымъ,
Ижбурдинъ, Крестовоздвиженскій, Пересѣчкинъ, Бобровъ, Гирбасовъ, Жив-
новскій, и вся эта компанія странниковъ моря житейскаго, съ которою чита-
тель познакомился на страницахъ настоящихъ очерковъ... Позади всѣхъ бре-
детъ въ одиночествѣ бѣдная Аринушка, безустанно помахивая клюкою... Бѣд-
ная Аринушка! отдохнули ли твои ноженьки? Дошла ли ты до Іерусалима
горняго, пролила ли печаль у свѣтлаго престола Спасова?..

На всѣхъ лицахъ написана забота и испугъ; всѣ чего-то ждутъ, чего-то
тренещутъ.

— Порфирій Петровичъ! куда же вы такъ поспѣшаете? — спрашиваю я.

Но онъ только машетъ рукою, какъ бы давая мнѣ знать: „до тебя ли
мнѣ теперь! видишь, какая бѣда надъ нами стряслась!“ — и иродолжаетъ свой
чуть.

„Что это значить?“ — спрашиваю я себя.

— Неужели вы ничего не слыхали? — говорить мнѣ мой добрый прія-
тель Буеракинъ, внезапно отдѣляясь отъ толпы: — а еще считаетесь образцо-
вымъ чиновникомъ!

— Нѣтъ, я не слыхалъ, не знаю...

— Развѣ вы не видите, развѣ не понимаете, что передъ глазами ва-
шими проходитъ похоронная процессія?

— Но кого же хоронятъ? кого же хоронятъ? — спрашиваю я, томимый какимъ-то тоскливымъ предчувствіемъ.

— „Прошлыя времена“ хоронятъ! — отвѣчаетъ Буеракинъ торжественно,
но въ голосѣ его слышится та же болѣзненная, праздная иронія, которая и
прежде такъ непріятно дѣйствовала на мои нервы...

I. — Гегемонієвъ.

Молодой колледжскій регистраторъ Потанчиковъ получилъ мѣсто стано-
вого пристава. Произошло это радостное въ лѣтописяхъ русской администраціи
событіе слѣдующимъ необычайнымъ образомъ.

Однажды, одѣвшись чистенько, явился онъ на дежурство къ его превосхо-
дительству, генералу Зубатову. Генералъ, кромѣ другихъ добродѣтелей имѣв-
шій даръ съ перваго взгляда угадывать людей, угадалъ и Потанчикова. Про-
ходя мимо юнаго колледскаго регистратора, онъ окинулъ его быстрымъ и про-
ницательнымъ взоромъ, и тутъ же вполголоса сказалъ сопровождавшему его
вице-губернатору:

— А какъ вы думаете... этотъ молодой человѣкъ... вѣдь изъ него можетъ
выдти молодецъ становой?

— Мо... мо... — промычалъ было вице-губернаторъ, желая, вѣроятно,
высказать, что Потанчиковъ молодъ, нп на первомъ же слогѣ запнулся, вспо-
мнивъ, что ему отъ начальства строго-на-строго было наказано всего болѣе о
томъ пещись, чтобъ съ губернаторомъ жить въ ладу.

— А стань-ко, любезный, ближе къ свѣту! — продолжалъ его превос-
ходительство, обращаясь къ Потанчикову.

Потанчиковъ повиновался. Генералъ, заложивъ руки за спину, снова оки-
нулъ его испытующимъ взглядомъ, и, произведя довольно подробный наружный
осмотръ, видимо остался доволенъ своею способностью угадывать людей.

— Гм... да, въ этомъ прокъ будетъ! — проговорилъ онъ: — я, знаете,
все эту реформу въ исполненіе привесть хочу... чтобъ этихъ законопротив-
ныхъ физіономій у меня не было... А ты желаешь въ становые, мой милый?

Потанчиковъ сначала помертвѣлъ, потомъ застыдился, потомъ опять
помертвѣлъ. Горло у него пополамъ перехватило, и одна нога, неизвѣстно
отчего, начала присвѣдать.

— Ну, хорошо, хорошо... вижу! — сказалъ генералъ, любуясь смуще-
ніемъ молодого человѣка и, обращаясь къ вице-губернатору, прибавилъ: —
такъ потрудитесь сдѣлать распоряженіе.

23*

356

Въ этотъ же достопамятный день, вечеромъ, новоиспеченный становой соорудилъ въ трактирѣ такую попойку, послѣ которой выборные люди отъ всѣхъ отдѣленій губернскаго правленія слонялись цѣлую недѣлю, словно влюбленные.

Тутъ были всѣ, отъ которыхъ болѣе или менѣе зависѣли будущія судьбы Потанчикова. Былъ и несокрушимый въ пунштӑхъ Псалмопѣвцевъ, и цѣлому мудренный Матоїй Скорбященскій, были Подгоняйчиковъ и Трясучкинъ, было двое Воскресенскихъ, трое Богоявленскихъ и проч.

— Просто, братъ, волшебная панорама! — ораторствовалъ Потанчиковъ, повѣствуя объ утреннемъ происшествіи: — показываетъ-это, показываетъ... какъ только пережилъ!

— Да, братъ, изъ простыхъ рыбарей! — благодушно замѣтилъ Матоїй Скорбященскій.

— Ужъ и не говори! думалъ жизнь, по обычаю предковъ, въ званіи нисца скончать...

— А теперь вотъ будешь вселенную перомъ уловлять! — прервалъ, вздохнувъ, одинъ изъ Богоявленскихъ.

— Нѣтъ, это чтò! это все пустое! — скороговоркой вступился Трясучкинъ: — а ты возьми: станище-то, станище-то какой! сплавы, братъ, конокрады, раскольники... вотъ ты чтò вообрази!

— Да, при умѣ статьи хорошія! — отозвался Псалмопѣвцевъ.

— Ты больше натискомъ... натискомъ больше дѣйствуй!

— Да въ губернію чаще навѣдывайся...

— Да ребятишекъ нашихъ не забывай...

— Ты, братъ, не оскорбись, коли иной разъ по моему столу тебѣ замѣчаніе будетъ... Я, братъ, тебѣ другъ — ты это знай! — изъяснялся Скорбященскій.

— Безъ замѣчанія иной разъ нельзя...

— Безъ замѣчаній какъ же можно!

— Иной разъ, братъ, самъ губернаторъ тово... да чтò тутъ говорить! отстоимъ!

— Такъ ты больше натискомъ... натискомъ больше дѣйствуй! — повторилъ Трясучкинъ.

— А по моему, такъ прежде всего къ Зиновею Захарычу сходить слѣдуетъ, — отозвался Псалмопѣвцевъ.

— Сходи, братъ! не человѣкъ, а душа!

— Сходить отчего не сходить! сходить можно! — отвѣчалъ Потанчиковъ, улыбаясь всѣмъ лицомъ отъ полноты внутренняго счастья.

— Нѣтъ, ты не говори: „сходить можно!“ — наставительно замѣтилъ Псалмопѣвцевъ: — потому ты еще не понимаешь! Ты думаешь, въ чемъ существо веществъ состоитъ? Напримѣръ, назовемъ хоть часы, или вотъ стаканъ... ты развѣ понимаешь?

— Да, братъ, именно надо у Зиновея Захарыча поучиться! надо!

— Или возьмемъ примѣромъ хоть то: развѣ ты можешь угадать, какое тебя впереди поношеніе ожидаетъ? — Спрашиваю тебя, можешь ли угадать?

357

— Да я, Разумникъ Семенычъ, схожу-съ... я, Разумникъ Семенычъ, еще пунштику прикажу-съ...

— Можно. А Зиновей Захарычъ всему тебя научитъ и весь тебѣ кругъ дѣйствія совершить. Такъ ты къ нему сходи, да не легковѣрно, а со страномъ и трепетомъ приступи! Всомни ты это мое слово: въ отчаянности утѣшеніе найдешь, преткновенія разсѣешь и побѣдишь, въ дѣлахъ откровеніе получишь, коли заповѣдь его твердо хранить будешь!

Вѣрный данному слову, Потанчиковъ дѣйствительно отправился на другой день къ Зиповею Захарычу.

Зиновей Захарычъ былъ выгнанный изъ службы подъячій, видомъ худенькій, маленькій, весь изъѣдченный желѣчью. Встарину величили его весельчакомъ, и дѣйствительно онъ былъ всегда веселъ, но веселъ по своему, съ какимъ-то мрачнымъ оттѣнкомъ, какъ будто радовался и увеселялся собственно тѣмъ, что удачно лишилъ жизни своего ближняго. Вся фигура его была каверзна и безобразна, и до такой степени представляла собой образецъ ломаной линіи, что, при распространившихся въ послѣднее время понятіяхъ о линіи кривой, онъ не могъ быть терпимъ на служѣ даже въ земскомъ судѣ, гдѣ, какъ извѣстно, находится самое мѣсторожденіе ломаной линіи. Поэтому, Зиновей Захарычъ долженъ былъ кончить земное свое странствіе, подобно фіалкѣ, въ тѣніи того широковѣтистаго древа, которое въ просторѣчіи именуется кляузой и ябедой.

— Отъ тебя, любезный, и на подчиненныхъ уныніе! — сказалъ ему генералъ Зубатовъ, первый изъ русскихъ администраторовъ, который серьезно потребовалъ, чтобъ чиновники имѣли манеру благородную и видъ, при исполненіи обязанностей, безстрастный: — нѣтъ, ты подай, непремѣнно подай въ отставку!

Но общественное мнѣніе рѣшительно приняло сторону Гегемоніева. Разсказывали истинныя происшествія о томъ, какъ гнуснаго вида офицеры оказывались впослѣдствіи прекрасными полковыми командирами и даже геніальными военачальниками. Говорили о премудрости Провидѣнія, которое одному даетъ въ удѣлъ красоту, другому богатство, третьему острый умъ, а четвертому ничего. Прорицали, что никакое несправедливое дѣйствіе не останется безъ возмездія въ будущемъ, и вообще на генерала негодовали, а Гегемоніева восхваляли. А все-таки Зиновей Захарычъ долженъ былъ повиноваться персту указующему...

Но въ особенности неслись къ Гегемоніеву сердца канцеляристовъ всѣхъ возможныхъ родовъ и видовъ. Они любили, въ часы досуга, внимать разсказамъ этого новаго Улисса и выслушивали ихъ въ веселіи сердца своего. И слава, которою пользовался Зиновей Захарычъ въ этомъ отношеніи, была имъ заслужена. Никто, конечно, не могъ подать столь благого совѣта, никто не могъ такъ утѣшить, обнадежить и умудрить, какъ дѣлалъ это Гегемоніевъ. Гонимые судьбой возвращались отъ него бодрыми, недугующіе — исцѣленными, печальные — радостными, слѣные — прозрѣвшими, безнадежные — утѣшенными и просвѣтленными.

358

На бѣду Потанчикова, хозяйка квартиры, въ которой жилъ Гегемоніевъ, объявила ему, что Зиновей Захарычъ со вчерашняго дня слегъ въ постель и въ настоящую минуту находится чуть ли не при смерти.

— Въ подпитіи, конечно-съ? — робко замѣтилъ Потанчиковъ.

Но хозяйка положительно завѣрила, что баринъ цѣлыя сутки маковой росинки въ ротъ не бралъ и умираетъ безъ всякой аллегоріі. Потанчиковъ уже хотѣлъ удалиться, какъ изъ сосѣдней комнаты послышался дребезжащій голосъ самого Гегемоніева, призывавшій хозяйку.

— Пожалуйте! — сказала она, возвращаясь чрезъ минуту къ Потанчикову.

— Больны, Зиновей Захарычъ? — спросилъ Потанчиковъ, садясь у изголовья Гегемоніева.

— Да... перепустилъ, видно... на именинахъ третьяго дня у Разумника Семеныча былъ... ну, и поплясалъ тоже...

— Это пройдетъ, Зиновей Захарычъ; отъ радости худо не бываетъ-съ.

— Да, въ наше время, это точно, что люди отъ веселья не хварывали, а ныньче, братъ, и радость-то словно не на пользу: вездѣ ровино тёмнеть какая обстоитъ... Ты зачѣмъ?

— А вотъ-съ, становымъ на всю жизнь осчастливили... желательно было бы отъ васъ позаимствоваться-съ...

— Спасибо, спасибо тебя, что меня, старика, вспомнилъ. Это точно, что я напутствовать могу, потому я произошелъ... я много, братъ, въ жизни произошелъ! Плохо вотъ только мнѣ; даже словно душитъ въ груди... однако-ничего, попробую...

„— Вертоградъ этотъ, — началъ Гегемоніевъ, по временамъ прерывал разсказъ свой удушливымъ кашлемъ: — вертоградъ, о которомъ мы будемъ бесѣдовать, весьма необыкновенный. Въ самое короткое время, съ небольшимъ въ какихъ-нибудь сто лѣтъ, разросся, пріумножился и изукрасился онъ пресетственно.

„Говоришь ты мнѣ: „становымъ на всю жизнь осчастливленъ“, а знаешь ли, что есть „становой“? Думаешь ты, можетъ быть, чтостановой есть Потанчиковъ, есть Овчинниковъ, есть Преображенскій? А я тебя скажу, что все это одна только видимость, что и Потанчиковъ, и Овчинниковъ тутъ только на прикладъ даны, въ существѣ же веществъ становой есть, ни мало ни много, невещественныхъ отношеній вещественное изображеніе... шутка!

„Скажу я тебя по этому самому случаю аллегорію.

„Въ младныхъ моихъ лѣтахъ, хаживалъ я, сударь, въ школу, и не малотаки розгачей и мученическихъ вѣнцовъ, просвѣщенія ради, принялъ. И сказывали намъ тогда, какъ въ старые годы отцы наши варяговъ изъ-за моря призывали, и какъ варяги порядокъ у насъ производили, и не обошлось тутъ безъ того, чтобъ гости хозяевъ легонько не постегали.

„И всему этому я, по невинности своей, въ ту пору вѣрилъ, и все это вышла, однакожъ, одна новѣйшаго произведенія аллегорія. Разберемъ это дѣло по пунктамъ.

359

„Ну, скажи ты мнѣ на милость, зачѣмъ было отцамъ нашимъ изъ-за
моря варяговъ призвивать, когда у насъ и свои завсегда наличо? И скажи
ты мнѣ еще, какимъ бы родомъ этой варяги, еслибы это не была аллегорія,
могли и доселѣ все въ томъ же видѣ остаться, безъ всякихъ въ нравахъ и
обычахъ перемѣнѣ? Это пунктъ первый.

„Второй пунктъ: „земля наша велика и обильна“... Если бы это не
былъ вымыселъ, развѣ могъ бы лѣтописецъ такимъ образомъ выразиться!
Развѣ не было ему извѣстно, что, за тысячу-то лѣть, всю матушку Русь на
одну ладонку посадить, а другою прикрыть было можно? Что-жъ это значитъ?
не то ли, что нѣкто, взирая на нынѣшнее пространство Россіи, увлекся вос-
торженностью своей до того, что даже забылъ, что пишетъ о временахъ давно
прошедшихъ? Ясно?

„Третій пунктъ: „а порядку въ ней нѣтъ“... Что сей сонъ значитъ? А
значитъ это, что вообще порядку нѣтъ и не можетъ быть, пока три брата въ
надлежащую ясность дѣла не приведутъ. Стало быть: „приходите князить и
володѣть нами“... Ну, и пришли. Пришли, сударь, три брата: первый-то
братъ капитанъ-исправникъ, второй-то братъ стрянчій, а третій братецъ, ма-
ленькій да востренькій, — самъ мусье окружной!

„Они же бояхуся звѣринаго ихъ обычая и нрава“... Это значитъ, что
точно спервоначалу было имъ будто робостно, а послѣ, однако, ничего сжи-
лись да начали володѣть и взаправду!

„Ну-съ, сударь мой, пришли, значитъ, три брата, а какъ земля наша
велика и обильна, то и выходитъ, что имъ втроемъ управляться въ этомъ изо-
биліи стало совсемъхъ неспособно. И пошли у нихъ братцы меньшіе, примѣрно
хоть ты или я: чѣмъ больше порядку, тѣмъ больше братцевъ, и до того, су-
дарь, дошло, что, кромѣ порядка, ничего у хозяевъ-то и не осталось. Гдѣ
было жито—тамъ порядокъ; гдѣ худоба всякая была—тамъ порядокъ; гдѣ
даже рощицы росли—и тамъ завелся порядокъ. И стало, сударь мой, хозяе-
вамъ куда какъ радостно: земля, говоритъ, наша хоть и не изобильна, да по-
рядокъ въ ней есть.. резонъ!

„Вотъ и выходитъ, что вся эта исторія одно инословіе изображаетъ, и
если примѣрно тебя опредѣляютъ теперь въ становые, то ты такъ и знай,
что ты тотъ самый Труворъ и есть, о которомъ сказано, что для порядку
призванъ.

„А порядокъ что-то такое? А порядокъ есть такое всѣхъ частей верто-
града сего соотвѣтствіе, въ силу котораго всякому дѣйству человѣческому
свой небуйственный ходъ зараньше опредѣляется. А небуйственность что? А
небуйственность есть такое качество, въ силу котораго ты, человѣкъ простой,
шагу безъ того сдѣлать не можешь, чтобъ *перметте* не сказать. Въ этомъ-то
*перметте* и заключается вся сущность и сила, такъ какъ оно простираетъ
свое домогательство ко всѣмъ дѣйствіямъ человѣческимъ безъ изъятія. И такъ
какъ обладатели его мы, три брата: Рюрикъ, Синеусъ и Труворъ, то и выхо-
дить, что жизнь человѣческая вся въ нашихъ рукахъ совершается.

„Въ былыя времена, когда я къ служебнымъ сладостямъ еще пріобещень
былъ, дѣйствовали мы на этомъ полѣ очень удачно. Главное тутъ—вообра-
женіе имѣть, чтобъ оно тебя на всякій часъ пишу для дѣйствія доставляло.

360

Воображаю я, напримѣръ, что ты фальшивую монету дѣлаешь; воображаю я это не потому, чтобъ ты въ самомъ дѣлѣ монету дѣлалъ, а просто потому, что воображеніе у меня есть, и никто для него предѣла не заказалъ. Хорошо. Вотъ беру я бѣлый листъ бумаги и изображаю на немъ тако: „по дошедшимъ слухамъ, имѣется подозрѣніе, что такой-то Потанчиковъ занимается якобы дѣланіемъ фальшивой монеты. Подтверждаются эти слухи частью необыкновеннымъ образомъ жизни, который ведетъ Потанчиковъ (ибо въ домѣ его по ночамъ весьма часто усматривается выходящій какъ бы изъ подполяя тусклый свѣтъ), частью чрезвычайнымъ появленіемъ въ сей мѣстности фальшивыхъ денегъ, преимущественно же тѣмъ, что жена Потанчикова, будучи такого-то числа на базарѣ, купила бѣличій салопъ, причемъ похвалялась, говоря: скоро и не такой еще куплю! А потому и т. д.“ Все это, сударь мой, это я себѣ вообразилъ, и никакого огня, ни фальшивыхъ денегъ не бывало. Однако, тебѣ, Потанчикову, отъ этого не легче. Призываю я меньшого своего братца, который хоть и весь въ меня, а считается будто твоимъ депутатомъ, и идемъ мы вмѣстѣ къ тебѣ съ обыскомъ. Супруга у тебя стонетъ, ребятушки зѣвалять, собаки на дворѣ воютъ... ну, и одаряешь ты, сударь, насъ по силѣ-возможности: только, молѣ, отвляжитесь, ради Христа!

„Ты, дружище, пойми это, что въ тебѣ и начадо, и средина, и конецъ человѣческаго существованія заключается. Ты, сударь, истинную вѣру охраняешь, ты уваженіе къ властямъ посѣваешь, ты здравіе, благоденствіе и продовольствіе всюду распространяешь, ты отъ глада и града, отъ труса и наводненія, отъ мора и повѣтрія сирыхъ и безпомощныхъ освобождаешь! И все ты одинъ становой приставъ Никаноръ Перегриновъ Потанчиковъ, у котораго подъ началомъ единый писецъ состоитъ, да десятка два-три сотскихъ! Мало того: потребуется начальству итицу Финикъ сыскать — ты и итицу ссыщешь! потребуется статистику сочинить—ты и статистику сочинишь! Ты всѣми добродѣтелями и науками отъ Бога награжденъ долженъ быть; ты и хозяинъ добрый, и сыщикъ злохитрый, и химикъ изрядный, и статистикъ урожденный! А такъ какъ ты всего этого, по ограниченности природы человѣческой, исполнить не въ силахъ и такъ какъ про эту твою ограниченность и начальству, яко изъ человѣковъ же состоящему, не безъизвѣстно, то какое изъ сего прямое слѣдствіе истекать должно? А то слѣдствіе, что ты если не дѣло дѣлать, такъ, по крайности, выгоды свои долженъ соблюсти!

„Это тебѣ философія, а вотъ и практика. Прежде всего помнить ты долженъ, что всякая статья должна, по силѣ-возможности, сокъ дать, чтобъ жажду твою утолить и гладнаго тебя накормить. По началу оно будто робостно, а по времени въ такой вкусъ и азартъ войдешь, что словно вотъ соловей: поешь и самъ себя даже не чувствуешь... Пробовалъ я тоже и зарокъ на себя класть: буду-молъ сидѣть смирно, — такъ нѣтъ, никогда больше двухъ сутокъ воздержаться не могъ! Потому, во-первыхъ, что я своему тѣлу развѣ врагъ? А во-вторыхъ, и потому, что есть, сударь, въ нашемъ ремеслѣ притягательная сила, противъ которой, хоть будь ты семи нядей во лбу, не устоишь! И томитъ тебя, и душитъ, и подымаетъ всего... покуда свой натуральный кругъ дѣйствія не совершишь!

„Одно нашего брата губить — это питіе безмѣрное. Залѣзешь-это въ

361

трушобу, театровъ нѣтъ, баловъ не имѣется, и пошелъ курить! Слоняешься иной разъ по дорогамъ и въ слякоть, и въ стыть; и въ глаза-то тебя хлещетъ, и сквозь-то тебя пронимаетъ, —ну, и воскликнешь: жажду! Иной разъ сутки цѣлые слова путемъ не вымолвишь; все или молчишь, или рѣгаешься — ничего для души нѣтъ!.. Другіе, женившись, думаютъ себя соблюсти, такъ слушай ты меня: не вѣрь тѣмъ, кто тебя этимъ предметомъ соблазнять будетъ! Нашъ братъ, опричникъ, на все долженъ быть готовъ: и въ болотѣ увязнуть, и отъ меча погибнуть, и отъ пламени огненнаго сгорѣть. Стало быть, зачѣмъ тутъ жена? За тѣмъ развѣ, чтобъ руки тебя связать да трусостью сердце твое обуть? Ты пойми это, что въ нашемъ ремеслѣ ты осторожностью да выжида- ніемъ ничего не возьмешь; а ты коли хочешь пользу имѣть, такъ жестъ у тебя долженъ быть вольный, широкій, чтобъ и вдоль забиралъ, и попе- рекъ захватывалъ, да и вглубь, и высь и рвалъ, и металъ... Зачѣмъ тутъ жена?

„А все-таки надо правду сказать: хоть ты бойся, хоть не бойся, а какъ придется концы съ концами сводить, въ результатѣ все ничего и очень мало выходитъ... Вотъ и я, напримѣръ... я ли, кажется, не поревновалъ, а все подъ старость голову приклонить негдѣ! Хоть и сказалъ въ ту пору его пре- восходительство, хлопнувши меня по животу, что тутъ, молъ, все курочки да гусочки хапанные сидятъ, а вѣдь, коли по совѣсти-то сказать, какія же это курочки? Наши, братъ, курочки русскія: худенькія, маленькія да жидень- кія — въ силу ими насытиться. Вотъ тѣхъ бы индюшекъ попробовать, кото- рыя къ его превосходительству на столѣ отъ откупщика подаются, ну, тогда точно: вышли бы мы и тѣломъ побѣлѣе, и ростомъ поавантажнѣе... Такъ вотъ и смекай ты, какъ въ свѣтѣ жить, безпечальну быть!

„Однако, сытымъ быть можно. Главное, мнѣніе надо въ себѣ побѣдить, кичливость плотскую смиренному дрію духовному покорить, а пуще всего подъ судъ не попадать, потому что въ уголовную хоть и однажды попадешь, однако послѣ того всю жизнь будешь счастливъ, все равно какъ бы на затылкѣ тебя кожу вырѣзали, или на лбу клеймо напечатали. А нашъ братъ какъ дорвется до теплаго мѣстечка, такъ не то чтобъ смѣлостью, а больше озорствомъ дѣй- ствуетъ: я-ста, да мы-ста, — ну и разбросаетъ все зря: того ему не надо, то для него презрительно... А ты, коли хочешь невредимычъ быть, все бери, ничѣмъ не брезгуй, да не плюй въ бороду-то, не плюй! а пуще ее погладь, потому что и жизнь-то твоя вся въ бородѣ заключается.

„И еще: его сивущество іерусалимскаго князя Полугарова паче звѣздъ уважай. Помни: онъ по всей землѣ, всѣхъ кабаковъ, выставокъ всерадостный обладатель и повелитель... кто жѣ ему равенъ?

„Итакъ, сударь, ты отъ меня напутствованъ. Иди же ты съ миромъ и не сомнѣвайся... А меня оставь... потому что я умирать хочу!“

362

## II.—Зубатовъ.

Генералъ Зубатовъ, Богъ ему судья, не очень-таки долюбливалъ меня.
„У васъ, говорить бывало, слишкомъ голова горяча, милостивый государь,
—вы діалектикъ, милостивый государь, предаетесь!.. служба требуетъ дѣла,
а не соображеній, милостивый государь!.. она требуетъ фактовъ, фактовъ и
фактовъ!“

И все этакъ строгимъ манеромъ.

И держалъ онъ меня, по случаю діалектики, въ великомъ загонѣ; пройти,
бывало, по улицѣ совѣстно; словно и заборы-то улыбаются и шепчутъ тебя
всѣдь: діалектикъ, діалектикъ, діалектикъ!

А подъ діалектикомъ разумѣлъ Семенъ Семенычъ отчасти такого чело-
вѣка, который перомъ побаловать любить, отчасти такого, который на какой-
нибудь офиціальный вопросъ осмѣливается откликнуться: „не могу знать",
а отчасти и такого, который не бѣжитъ, сломя голову, на всякій рожонъ, на
который ему указываютъ.

Къ балующимъ перомъ Семенъ Семенычъ адресовался обыкновенно слѣ-
дующимъ образомъ:

— Что вы мнѣ, милостивый государь, тамъ разсказываете? Какія вы тамъ нашли еще препятствія? Развѣ вамъ велѣно вникать въ препятствія? Развѣ васъ объ этомъ спрашиваютъ? Я, милостивый государь, тридцать-пять лѣтъ служу, и благодареніе Богу, никогда никакихъ препятствій не видалъ!

— Помилуйте, ваше превосходительство, вѣдь это все равно, что на
камнѣ рожь сѣять...

— Ну, что жъ-сь!.. и посѣемъ-сь!..

— Да вѣдь рожь-то не выростетъ!

— Выростетъ-сь! а не выростетъ, такъ будемъ камень сѣчь-сь!

— А она и отъ этого не выростетъ!

— И опять будемъ сѣчь-сь! намъ до этого дѣла нѣтъ, чтіо можно и
чтіо нельзя... а мы будемъ сѣчь-сь!

Къ „немогузнайкамъ“ Семенъ Семенычъ обращался такъ:

— Что вы мнѣ тамъ доносите и два, и три? вы должны сказать мнѣ
прямо: или два или три... служба не терпить этой неопредѣленности...

— Осмѣлись доложить вашему превосходительству, что...

— Знаю я это, милостивый государь, очень знаю... но вѣдь мнѣ нужны не „или“ ваши, а настоящая цифра, потому что я эту цифру долженъ въ вѣдомости показать, и итогъ... да, и итогъ, государь, подвесть!.. въ какую же силу я ваше „или“ тутъ сосчитаю?...

Но всего болѣе антипатиченъ былъ для него третій сортъ діалектировъ.

— Я вамъ приказалъ, сударь... почему вы не исполнили? — говорилъ
онъ имъ, принимая самые суровые тоны.

— Такъ и такъ, ваше превосходительство, я былъ на мѣстѣ и убѣ-
дился, что указываемый вами рожонъ совсемъ не рожонъ...

— А развѣ объ этомъ васъ спрашивали? а знаете ли вы, милостивый
государь, что за подобныя разсужденія въ военное время разстрѣливаютъ?

363

И такъ далѣе, въ томъ же тонѣ и духѣ. Однимъ словомъ, генералъ лю-
билъ, чтобъ чиновникъ смотрѣлъ у него весело, не разсуждалъ и тѣмъ менѣе
противорѣчилъ, не сомнѣвался, не провидѣлъ и на ногу былъ легокъ.

И вдругъ, въ одно прекрасное утро, онъ задумался. Долго онъ думалъ
и сначала, повидимому, скорѣлъ и вздыхалъ, но, наконецъ, пріятная улыбка
озарила уста его.

— А что жъ, — сказалъ онъ: — въ самомъ дѣлѣ! надо же и имъ дать вздохнуть... трудненько оно будетъ... правда... а впрочемъ, что за вздоръ — не боги же горшки обжигали!

Въ этотъ же день я былъ приглашенъ къ его превосходительству и
удивленъ слѣдующею рѣчью:

— Вотъ, любезный другъ, — сказалъ онъ мнѣ ласково: — оказывается теперь, что мы съ вами до сихъ поръ спали, то-есть не то чтобъ совсемъ спали, а такъ, знаете, скользили по поверхности... составляли тамъ вѣдомости... наблюдали, чтобъ входящія и исходящія не были закапаны... Выходить, что все это было ненужно... д-да!

— Д-да! — повторилъ я въ изумленіи.

— Выходитъ, что отъ этого у насъ и торговля не развивается... и фабрикъ нѣтъ... и богатство народное... тово...

Я видѣлъ по его лицу, какъ всё эти непривычные выраженія мучительно зарождались въ его головѣ и еще мучительнѣе сходили съ языка.

— Выходитъ, намъ надо теперіча заняться настоящимъ дѣломъ! — сказалъ онъ рѣшительно.

— Слушаю-съ, ваше превосходительство!

— Да; теперь это нужно... теперь вотъ и Европа на насъ посматри-
ваетъ... ну, да и время совсемъ мѣе не то! вѣдь, въ самомъ дѣлѣ, какъ поду-
маешь, что значитъ время-то!

Генералъ улыбнулся и началъ загонять ногою въ уголъ валявшуюся на
полу бумажку.

— Вотъ хоть бы вчера,— продолжалъ онъ: — вѣдь какъ казалось все
гладко, все прекрасно... плыли мы, можно сказать, по океану, и воды даже
подъ собой не слышали... а ныньче...

— Отчего же, однако, вашему превосходительству кажется, что ныньче
все измѣнилось?

— Да нѣтъ! неужто жъ вы этого не чувствуете? вѣдь пора же, пора намъ, наконецъ, сбросить съ себя это скиество!.. надо же и намъ когда-нибудь стать въ уровень съ Европой... вѣдь этакъ мы того дождемся, что насъ помѣстятъ въ число пастушескихъ народовъ!.. И дождались бы!

Глаза Семена Семеныча сверкнули гнѣвомъ.

— Развѣ ваше превосходительство получили какія-нибудь извѣстія изъ
Петербурга? — спросилъ я робко.

— Нѣтъ, вы меня не понимаете! Я просто убѣдился, что не можетъ
это такъ оставаться, и потому на первый разъ призывалъ ужъ ныньче част-
наго пристава Рогулю, и сказалъ ему, чтобъ онъ отнюдь не смѣлъ волю ру-
камъ давать... потому что вѣдь это, наконецъ, нельзя же: все въ рыло да въ
рыло!

364

При этихъ словахъ я вспомнилъ, что дѣйствительно Рогуля еще утромъ
приѣзжалъ ко мнѣ весь встревоженный и объявилъ, что его превосходитель-
ство находится въ восторженномъ состояніи.

— А что? — спросилъ я?

— Да помилуйте, — отвѣчалъ онъ: — чуть свѣтѣ меня поднялъ... я думалъ, что какое-нибудь упущеніе или пожаръ... скачу, и что же-съ? „я, говорить, за тѣмъ тебя призвалъ, чтобъ напомнить, чтобъ ты не дрался, а дѣйствовалъ кротостью и собственнымъ примѣромъ; если жъ ты будешь драться, такъ я тебя, подлеца, самого такимъ образомъ откатаю, что ты три дня садиться не будешь...“ посудите сами, ваше высокоблагородіе!

Въ ту минуту я не разобралъ хорошенько этого обстоятельства и даже
утѣшилъ Рогулю, что, должно быть, его превосходительству во свѣ что-ни-
будь нехорошее привидѣлось; но теперь... теперь я самъ начиналъ догады-
ваться, что тутъ дѣйствительно есть какой-то пунктикъ, который не далѣе,
какъ въ прошедшую ночь зародился въ головѣ его превосходительства, но
къ утру вырость и распространился въ ширь съ погибельюю быстротой.

— Я и прежде всегда утверждалъ, — ораторствовалъ, между тѣмъ, его превосходительство: — что ненужно слишкомъ натягивать струны... потому что, вы понимаете, мы, наконецъ, отупѣли съ этимъ натягиваніемъ.

Семенъ Семенычъ взглянулъ на меня, какъ бы вызывая на размышленія;
но я стоялъ, сконфуженный и подавленный; мой носъ инстинктивно нюхалъ
въ воздухѣ, глаза сами собой устремлялись на барометрѣ, какъ бы ища опоры
для объясненія этой внезапной перемѣны.

— Такъ вы, пожалуйста, займитесь, — продолжалъ генералъ: — надо намъ... того... идти рядомъ съ вѣкомъ...

— Что же прикажете, ваше превосходительство?

— Ну, да вы меня понимаете... я бы хотѣлъ, чтобъ этакъ того... ножевкое что-нибудь... Знаете ли что? — прибавилъ онъ весело, какъ бы озаренный внезапной мыслью: — устроимте-ка здѣсь биржу!

— То-есть, какъ же биржу?

— Ну да, биржу... какъ въ Петербургѣ или вотъ въ Москвѣ... Теперь у насъ все это въ младенчествѣ... они всѣ сдѣлки свои въ трактирѣ за парой чая дѣлаютъ... Ну, а если мы заведемъ биржу, торговля-то, знаете ли, какъ двинется впередъ!..

— А если купцы на биржу не станутъ ходить?

— Надобно, mon cher, на первое время сдѣлать для нихъ обязатель-
нымъ, чтобъ ходили... потому что иначе какія же могутъ быть у насъ усо-
вершенствованія?

— Это точно, ваше превосходительство!

— Ну, такъ вы, стало быть, займетесь этимъ?.. Кстати! Анна Ивановна жалуется мнѣ, что васъ давно не видать у насъ... такъ приходите сегодня обѣдать... запросто!

Само собою разумѣется, что я не позабылъ о приглашеніи, и ровно въ
три часа былъ въ гостиной Зубатовыхъ.

Но, къ величайшему моему удивлению, я нашелъ Анну Ивановну въ столъ
же восторженномъ настроеніи духа, какъ и Семена Семеныча. Въ то время,

365

какъ я вошелъ въ гостиную, она вела оживленную бесѣду съ товарищемъ предсѣдателя уголовной палаты Семіоновичемъ.

— Согласитесь, однакожъ, со мной, что тутъ еще многое остается сдѣлать,— говорила она: — мсье Щедринъ! вы, я надѣюсь, поддержите меня...

— Но позвольте, Анна Ивановна, — вступился Семіоновичъ: — вы напрасно думаете, что я принадлежу къ числу отсталыхъ. Я полагаю, что намъ слѣдуетъ только объясниться, и всѣ недоразумѣнія устранятся сами собою...

— C'est inoui ce que nous avons souffert! — продолжала Анна Ивановна, обращаясь ко мнѣ: — изумительно даже, какъ могли мы дышать!

Кроткая Annette! чтò съ тобой сдѣлалось! чтò съ тобой сдѣлалось! подумалъ я, переходя отъ изумленія къ совершенному остолбенѣнію: — ты, которая до сихъ поръ позволяла себѣ думать только о наслажденіяхъ предстоящей минуты, ты, которая смотрѣла на жизнь, какъ на рядъ милыхъ и граціозныхъ сценъ, въ родѣ пословицъ Альфреда Мюссе, ты ожесточена, ты говоришь о какой-то духотѣ, о какихъ-то прошедшихъ с траданіяхъ... Боже!

— Вотъ это-то именно и есть единственный пунктъ, насчетъ котораго я нѣ сколько расхожусь съ вами, Анна Ивановна, — возразилъ, между тѣмъ, Семіоновичъ: — я нахожу, что страданіе самая лучшая школа жизни... Недаромъ великій поэтъ сказалъ:

> Но не хочу, о, други! умирать,
> Я жить хочу, чтобъ мыслить и страдать...

Стало быть, страданіе не совѣсмъ-то дурная вещь... стало быть, въ страданіи возможно даже своего рода наслажденіе, которое высоко цѣнится знатоками!..

— Не знаю; быть можетъ, я не принадлежу къ числу знатоковъ, но, признаюсь вамъ, я не охотница до страданія... Мнѣ кажется такъ пріятно, такъ легко, когда меня никто не безпокоитъ, si l'on me laisse jouir en paix de mon existence... n'est-ce pas, мсье Щедринъ?

— Нѣ тъ сопмѣнья, что жить спокойно гораздо пріятнѣе, нежели пользоваться тревогами, — отвѣчалъ я.

— Но я и не утверждаю, что страданіе должно быть нормальнымъ состояніемъ человѣка, — возразилъ Семіоновичъ: — я говорю только, что страданіе — школа, и надѣюсь, что самое это слово доказываетъ, что здѣсь идетъ о немъ рѣчь, какъ о мѣрѣ, про которую говоритъ поэтъ:

> Вѣдь въ наши дни спасительно страданье...

— Я надѣюсь, что мы съ честью выйдемъ изъ этой школы, — сказала Анна Ивановна: — хотя, признаюсь вамъ, въ первый разъ это будетъ ужасно трудно... nous sommes encore si peu habitués de jouir des bienfaits de la civilisation... Я сегодня утромъ говорила съ мужемъ: это ужасъ сколько надобно сдѣлать... il faut faire ceci et cela... вездѣ, куда ни обернитесь, вездѣ надобно снова начинать...

— Да, это такъ, — отвѣчалъ Семіоновичъ задумчиво: — не знаю... я какъ-то опасаюсь... мнѣ кажется... que nous n'avons pas assez de forces... que nous succombrons à la tâche, en un mot!

— О, это опасеніе совершенно напрасное! puisque au fond le peuple

366

russe est avant tout un grand peuple... C'est une justice que l'Europe
entière se plait à lui rendre...

— А! здравствуйте! о чемъ это вы такъ горячо тутъ спорите? — прервалъ Семенъ Семенычъ, входя въ это время въ гостиную и подавая поочередно всѣмъ намъ руку, чего прежде никогда съ нимъ не случалось.

— Продолженіе давешняго разговора, ваше превосходительство, —
отвѣчалъ я.

— А! это любопытно!

— Вотъ мѣсе Семіоновичъ находитъ, что мы недостаточно созрѣли,—
отозвалась Анна Ивановна.

— То-есть, для чего? — спросилъ генералъ.

Анна Ивановна затруднилась; она была увѣрена, qu'il s'agit d'une
très bonne chose, но какъ называется эта chose, не знала. А впрочемъ, что
мудренаго: можетъ быть, такъ она и называется... chose! Семіоновичъ, одна-
кожъ, вывелъ ее изъ изъ затрудненія.

— Мы не поняли другъ друга, Анна Ивановна! — сказалъ онъ нѣсколько
обженнымъ тономъ: — мое воспитаніе... мое прошедшее, наконецъ... все это
достаточно говоритъ въ мою пользу... Повѣрьте, я не принадлежу къ числу
отсталыхъ!

— Ну да, Ну да! — сказалъ Семенъ Семенычъ: — ныньче ужъ оно и не
ко времени!

— Я говорю только, что наше перерожденіе достанется намъ не безъ
труда!

— О, насчетъ этого я совершенно съ бами согласенъ... я, напримѣръ,
придумалъ теперь одну штучку. Конечно, это будетъ очень полезно... однако,
и за всѣмъ тѣмъ не могу поручиться, чтобъ она принялась такъ, какъ было
бы желательно!

— Позволено ли будетъ узнать, ваше превосходительство, въ чемъ за-
ключается ваше намѣреніе, — спросилъ Семіоновичъ.

— Такъ... я хочу... биржу здѣсь устроить! — отвѣчалъ генералъ, съ
тою поспѣшностью и вмѣстѣ усилиемъ, которыми всегда сопровождается желат-
ніе высказаться какъ-нибудь понебрежнѣе. При этомъ онъ, неизвѣстно отъ
какихъ причинъ, застыдился и покраснѣлъ.

— Vous n'avez pas l'idée, comme ils nous trompent, ces marchands!
— вступилась Анна Ивановна: — а тогда мы будемъ все на биржѣ покупать.

— Ты мнѣ, мамаша, на биржѣ новую курточку купишь! — пролепеталъ
маленькій сынокъ Анны Ивановны, прислушавшись къ разговору.

— Извините меня, Анна Ивановна,— замѣтилъ Семіоновичъ, пользоваясь
случаемъ, чтобъ отмстить генеральнѣ за предположеніе о его отсталости: —
но, мнѣ кажется, что вы не совсѣмъ вѣрно смотрите на значеніе биржи...

— Ну да, Ну да, — сказалъ генералъ, снисходительно улыбаясь: — эти
дамы только и думаютъ что о нарядахъ... Онѣ даже на переворотъ готовы
смотрѣть съ точки зрѣнія тряпокъ... ха-ха!

— А впрочемъ мысль Анны Ивановны объ устроеніи такого магазина,
который представлялъ бы всѣ ручательства относительно добросовѣстности и
дешевизны, тоже весьма счастливая мысль, — возразилъ Семіоновичъ, спѣша

367

на помощь подломившейся на льду либерализма генеральшъ, и такимъ образомъ умѣряя язвительность великодушіемъ.

— Mais... n'est-ce pas? — сказала Анна Ивановна, отдыхая.

Извѣстіе, что готово кушать, прекратило на время разговоръ, но за обѣдомъ онъ возобновился съ новою силою. И генералъ, и генеральша такъ увлекательно доказывали необходимость оставить рутину и идти новыми, непозвѣданными доселѣ путями, что даже суровый Семіоновичъ согласился qu'au fait il y a quelqne chose à faire. Я и самъ чувствовалъ, что въ воздухѣ была разлита какая-то непривычная теплота, что по временамъ моего обонянія касались живительные ароматы, что кровь съ усиленною быстротой приливала къ головѣ и сердцу...

Но не могу не сознаться, что все это происходило какъ будто во снѣ, и что самые звуки говорившихъ кругомъ меня голосовъ ложились въ мой слухъ какъ-то смутно, неопределенно.

— Прежде всего надо позаботиться о торговлѣ, — говорилъ генералъ: — потому что торговля — это нервъ...

— Да... и желѣзныя дороги, — сказалъ Семіоновичъ: — вотъ гдѣ для насъ предметъ первой важности! пространство насъ одолѣваетъ, ваше превосходительство, наша собственная карта насъ давить!

— Ну, съ этимъ какъ-нибудь справимся, съ Божьей помощью! — разсудилъ генералъ.

— Однакожъ... это ужасно... сколько приходится сдѣлать! — задумчиво продолжалъ Семіоновичъ, внезапно всѣмъ тѣломъ вздрогнувъ.

— Еще бы! — замѣтила генеральша.

— Вы забыли еще о грамотности, — отозвался генералъ и, обращаясь ко мнѣ, присовокупилъ: — Кстати, чтобъ не забыть! не худо бы намъ съ вами и насчетъ этого что-нибудь... знаете, въ такомъ же родѣ...

— Позвольте, однакожъ, ваше превосходительство, — возразилъ Семіоновичъ: — мнѣ кажется, что грамотность... я думаю, что для этого у насъ еще почва недостаточно, такъ сказать, взрыхлена?

— Да, признаюсь вамъ, я и самъ такъ думалъ прежде... но теперь... я скорѣе склоняюсь въ пользу того мнѣнія, что тутъ совсѣмъ никакой почвы не надобно.

— Однакожъ, ваше превосходительство, спеціалисты на основаніи достовѣрныхъ фактовъ утверждаютъ, что на пятьсотъ грамотѣевъ двѣсти непремѣнно оказываются негодяями... Какъ хотите, а эта пропорція...

— Мамаша! я не хочу учиться... я не хочу сдѣлаться негодяйкой! — неожиданно закричалъ сынокъ Семена Семеныча.

— Полно, душечка. это о мужичкахъ говорить! — утѣшала его Анна Ивановна.

— Коли хотите, и я въ душѣ съ вами согласенъ, — продолжалъ, между тѣмъ, Семенъ Семенычъ: — но...

Генералъ развелъ руками, какъ будто хотѣлъ сказать: que voulez-vous que je fasse!

Много и еще было говорено разныхъ умныхъ рѣчей. и всякій разъ, когда кому-либо изъ собесѣдниковъ приходила счастливая мысль, генералъ

368

обращался ко мнѣ, и говорилъ: „Кстати, чтобъ не забыть! не мѣшаетъ и на это обратить серьезное внимание!“

Читателю, быть можетъ, страннымъ и невроподобнымъ покажется, что большая часть моихъ героевъ словно во снѣ или въ туманѣ дѣйствуютъ. Въ справедливости этого замѣчанія долженъ сознаться я и самъ; но что же мнѣ дѣлать, если таково вообще свойство всѣхъ умирающихъ людей? Отъ умирающего нельзя требовать ни послѣдовательности въ сужденіяхъ, ни даже совершенно округленныхъ периодовъ для выраженія послѣднихъ; всѣ ихъ мысли, всѣ ихъ чувства представляются въ видѣ какихъ-то ключковъ, въ видѣ ничѣмъ не связанныхъ отрывковъ, въ которыхъ мысль и чувство являются въ состояніи почти эмбріоническомъ. Къ сожалѣнію, я долженъ сказать здѣсь, что міръ полонъ такого рода умирающихъ; между ними очень мало злыхъ и очень много недальновидныхъ. Вообще я убѣжденъ, что на свѣтѣ злые люди встрѣчаются лишь случайно; въ существѣ, они тѣ же добряки, только кожу у нихъ судьба-индѣйка стянула, рыло перекосила и губы помазала желчью. Да и то, по большей части, отъ своей собственной глупости люди дѣлаются злыми, потому что умный человѣкъ сразу пойметъ, что злиться не изъ чего да и не расчетъ. Что же касается до недальновидныхъ людей, то это точно, что ходятъ въ народѣ слухи, будто ихъ не мало по бѣлу свѣту шатается; однако, не могу скрыть, что я очень рѣдко встрѣчалъ такихъ, которые бы откровенно признавали себя дураками. Напротивъ того, обыкновенно случается такъ, что, напримѣръ, Петръ Иванычъ, встрѣтивши друга своего, Ивана Петровича, и поговоривъ съ нимъ немного, уже восклицаетъ мысленно: „Господи! да какъ же глупъ Иванъ Петровичъ!.. неужто онъ этого не знаетъ!“ А Иванъ Петровичъ въ это самое время въ свою очередь тоже мысленно восклицаетъ: „Господи! да какъ же глупъ Петръ Иванычъ... неужто онъ этого не знаетъ!“ И выходить тутъ въ нѣкоторомъ смыслѣ таинственно-духовный маскарадъ. Но, прося у читателя извиненія за такое отступленіе, спѣшу продолжать разсказъ мой.

На другой день я получилъ отъ Семена Семеныча записку. Очевидно, мысль о новомъ характерѣ в, который должна была принять его дѣятельность, до такой степени жгла его, что онъ не могъ выносить даже малѣйшую медленность въ этомъ отношеніи. Казалось, онъ въ одну минуту хотѣлъ благодѣтельствовать всѣхъ и каждогоъ и преисянить край плодами цивилизаціи. Въ запискѣ было изображено:

„Виды и предположенія:

„1) Биржа. Правильность торговли. Огромные запросы и такъ далѣе. Развить.

„2) Грамотность. Смягченіе нравовъ. Уменьшеніе преступленій. Облегченіе обязанностей полнѣй и т. д. Развить.

„3) Пути сообщенія, а буде можно, то и желѣзныя дороги. Сколько среднимъ числомъ провозится ежегодно товаровъ до Н. пристань? Развить.

„4) Фабрики и заводы. Польза отъ нихъ. Средства къ достиженію сего: поощренія и награды. (Извѣстно, что русскіе купцы и т. д.) Развить.

„Весьма обязете, ежели все сіе исполните въ возможно непродолжительномъ времени“.

369

Прочитавъ эту записку, я струсиłъ. Съ одной стороны, меня, конечно, соблазняла красивая сторона предпріятія; съ другой, я не могъ не испугаться его огромности. Но напрасны были мои опасенія. Генералъ былъ такъ добровѣстенъ, что счелъ необходимымъ, предварительно принятія рѣшительныхъ мѣр относительно развитія торговли и промышленности, посовѣтоваться объ этомъ съ почетнѣйшими лицами торгующаго сословія. Эта добровѣстность испортила, однакожъ, все дѣло. При первомъ намекѣ на возможность учрежденія биржи, купцы попадали въ обморокъ, несмотря на то, что всѣ они были тѣлосложенія необыкновенно крѣпкаго и съ честью выдерживали самые побои.

— Что-о? — сказалъ Семенъ Семенычъ грозно: — стало быть, вы сопровождающіеся задумали?

— Помилуйте, ваша милость, ужъ очень это будетъ для насъ обидно, — отвѣчалъ одинъ изъ купцовъ, прежде всѣхъ очнувшійся: — нельзя ли замѣсто биржи-то просто чѣмъ-ни-на-есть обложить насъ на общенолезное устройство?

— Что-о? ты что за выскочка? и какъ ты смѣешь за всѣхъ говорить?.. Николай Иванычъ, запишите его фамилию!

Между торговцами воцарилось молчаніе; передняя шеренга держала руки по швамъ.

— Такъ вотъ, друзья мои, — продолжалъ Семенъ Семенычъ: — вы слышали мои слова, знаете мои желанія... остается, слѣдовательно, изыскать средства къ приведенію ихъ въ исполненіе... Конечно, нѣкоторые изъ васъ, какъ видно, еще не понимаютъ намѣреній, которые клонятся единственно къ вашей же пользѣ, но само собой разумѣется, что это не должно останавливать меня въ моихъ предположеніяхъ, ни васъ въ содѣйствіи къ выполненію ихъ.

Сказавъ это, Семенъ Семенычъ удалился, и долгъ справедливости заставляетъ меня сказать, что онъ не только не дрался въ этомъ случаѣ, но даже и за бороду никого не вытрась.

Но дѣло не удалось. Купцы, оставленные на произволѣ судебъ, безъ кормила и весла, объявили, что для нихъ затѣя Семена Семеныча слишкомъ обидна, чтобъ они рѣшились сами на себя руку наложить.

— Ну, что, какъ наше дѣло? — спросилъ меня генералъ, когда я, послѣ продолжительного совѣщанія съ обществомъ, явился къ нему съ отчетомъ.

— Не соглашаются, ваше превосходительство!

— Гм...

Глубоко опечаленный генералъ сталъ лицомъ къ окну и долго безмолвствовалъ. По временамъ, до слуха моего долетали звуки, несомнѣнно доказвавшіе, что его превосходительство барабанилъ въ это время пальцами по стеклу.

— Напрасно, ваше превосходительство, совѣщались съ ними, — сказалъ я, старая желаніемъ утѣшить Семена Семеныча: — эти вещи надо дѣлать секретно отъ нихъ, такъ чтобъ они не опомнились...

Семенъ Семенычъ повернулся ко мнѣ и съ чувствомъ пожалъ мнѣ руку.

— Вы правы, — сказалъ онъ взволнованнымъ голосомъ.

М. Я. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

24

370

— Они, ваше превосходительство, своей пользы понимать не могутъ, — продолжалъ я, увлекаясь преданностью къ особѣ моего начальника.

— Вы правы, — повторилъ генералъ.

— Такого рода предположенія всего удобнѣе приводить въ исполненіе посредствомъ полиціі, — снова началъ я.

— Вы правы... да, къ несчастію, вы совершенно правы!

— Если они не понимаютъ своихъ выгодъ, то весьма естественно, что нужно дѣлать имъ добро противъ ихъ желанія...

— Это совершенно справедливо... но... Къ сожалѣнію, я долженъ сказать вамъ, mon cher, что время ныньче такое... велѣно все кротостью да благоразумными мѣрами распорядительности... Ахъ, другъ мой, ремесло администратора становится слишкомъ тяжело, и если бы я не любилъ мое отечество (Семенъ Семенычъ махнулъ рукой)... давно бы пора на покой старныя кости сложить!..

— Прикажете продолжать, настаивать? — спросилъ я.

— Нѣтъ, ужъ зачѣмъ... оставимте ихъ въ покой... пусть дѣлаютъ какъ знаютъ!.. Горько, Николай Иванычъ!

Разговоръ на этотъ разъ прекратился, но не прекратилась благонамѣренная дѣятельность Семена Семеныча. Проекты слѣдовали за проектами, и въ нашей маленькой канцелярии закипѣла непривычная и небывалая дотолѣ жизнь.

Но увы! ни проектъ о распространеніи грамотности, ни проектъ о пuthяхъ сообщенія — ничто не удавалось, несмотря на таинственность и тишину, среди которыхъ они вырабатывались. Проекты эти похожи были на тѣ объявленія о новоизобрѣтенныхъ средствахъ противъ моли и клоповъ, которые (т.-е. средства) такъ удачно дѣйствуютъ на бумагѣ, въ дѣйствительности же безсильны убить самаго тощаго и изможденаго клопа.

Семенъ Семенычъ сдѣлался скученъ. Уныло ходилъ онъ цѣлые дни по кабинету, заложивъ руки за спину и грустно покачивая головой. Съ ужасомъ сознавалъ онъ, что мѣсяцъ тому назадъ онъ былъ совершенно бодръ и дѣлтеленъ, былъ распорядителенъ и исполнителенъ въ одно и то же время, однимъ словомъ, способенъ и достоинъ, а теперь... теперь, когда наступило, повидимому, „благораствореніе воздуховъ и изобилѣе плодовъ земныхъ“, онъ вдругъ, безъ всякой видимой причины, оказывается чуть-чуть не злостнымъ банкротомъ... ужасно! Все, что онъ ни придумаетъ, звучитъ пусто, словно лукошко, у котораго вышибли дно; все, за что онъ ни возьмется, отзывается мертвечиной. И ему внезапно стало такъ тошно и несносно жить на свѣтѣ, что не мила казалась Анна Ивановна, не радовалъ милый сынокъ Сережа, а меня не могъ онъ даже видѣть безъ нѣкотораго озлобленія, потому что я являлся хотя и неумышленнымъ, но тѣмъ не менѣе горькимъ и постояннымъ свидѣテлемъ его неудачъ.

Однажды утромъ я получилъ отъ Анны Ивановны приглашеніе пожаловать къ ней какъ можно скорѣе. Я засталъ ее заплаканною и разстроенною.

— Вы не знаете, какое насъ поститло несчастіе, — сказала она: — Simon! бѣдный Simon!

— Что такое, Анна Ивановна? — спросилъ я встревоженный.

371

— Ah, mais voyez plutôt vous-même, cher Николай Иваныч!

Съ этимъ словомъ, она отворила дверь въ кабинетъ Семена Семеныча, и
странное зрѣлище представилось глазамъ нашимъ. Семенъ Семенычъ сидѣлъ
за письменнымъ столомъ и чертилъ на бумагѣ чудовищный пароходъ; волосы
его были растрепаны, въ глазахъ блуждалъ дикій огонь.

Я тотчасъ же понялъ ужасную истину: нѣтъ сомнѣнія... генералъ ли-
шился разсудка!

— А! — воскликнулъ онъ, увидѣвъ меня: — ну, теперь, кажется, они
не отвертятся отъ меня... я все обдумалъ!

— Simon! усикойся, другъ мой! — убѣждала Анна Ивановна.

Семенъ Семенычъ сдѣлалъ рукой движеніе, какъ будто хотѣлъ отогнать
докучную муху.

— Я надѣюсь, что начальство оцѣнитъ труды мои, — сказалъ онъ съ
какой-то блаженной улыбкой: — скоро будетъ Святая, и тогда...

Онъ показалъ на лѣвую сторону груди.

— Это несомнѣнно, ваше превосходительство; въ настоящее время вамъ
больше всего нуженъ отдыхъ, — замѣтилъ я.

— Убѣдите, убѣдите его, Николай Иванычъ! — умоляла Анна Ива-
новна: — Simon! тебе слѣдуетъ почивать!

Генералъ снова сдѣлалъ движеніе рукой.

— А не правда ли, что я много на свою долю потрудился? — сказалъ
онъ: — вы, Николай Иванычъ, видѣли, вы можете засвидѣтельствовать передъ
всѣми, что я именно былъ неусыпнѣй!

Анна Ивановна всхлипывала; Семенъ Семенычъ, глядя на нее, тоже не
выдержалъ и залился цѣлымъ потокомъ слезъ. Положеніе мое было весьма тяжко.

— Друзья мои! — сказалъ генералъ, рыдая: — я умираю! Я умираю, по-
тому что много трудился! Еслибъ я меньше заботился, а больше гулялъ,
меньше вникалъ и больше кушалъ, я остался бы живъ!

III.—Прієздъ ревизора.

I.

Въ 18** году, декабря 9 числа, статскій совѣтникъ Фурначевъ полу-
чилъ изъ С.-Петербургаг, отъ благоприятеля своего, столоначальника NN де-
партамента, письмо слѣдующаго содержанія:

„Милостивый Государь!

„Семенъ Семенычъ!

„Поспѣшаю почтеннѣйше извѣстить васъ, что въ непродолжительномъ
времени имѣетъ быть къ вамъ на губернію статскій совѣтникъ Максимъ Өе-
доровичъ Голынцевъ. Будетъ у васъ подъ предлогомъ освидѣтельствованія
богоугодныхъ заведеній, въ дѣйствительности же для доскональныхъ разу-
знаній о нравственномъ состояніи служащихъ въ вашей губерніи чиновни-

24*

372

ковъ. Качества Максима Өедоровича таковк: словоохотливъ и добросерде-
ченъ; любить женскій полъ и тонкое вино; выпивши, откровененъ и шутливъ
безъ мѣры; въ особенности уважаетъ людей, которые говорятъ по-французски,
хотя бы то были даже молокососы; въ карты играетъ, но насчетъ рукъ и
такъ далѣе —ни-ни! За симъ, ввѣря себя и свое семейство вашему неоставле-
нію, прошу васъ принять увѣреніе въ совершенномъ почтеніи уважающаго васъ

Филиппа Вертявкина.

„Р. Ѕ. Милостивой государынъ Настасьѣ Ивановнѣ отъ меня, отъ жены
и отъ всѣхъ дѣтей нижайшее почтеніе.

„NB. Еще любить Г., чтобъ его называли „вашимъ превосходитель-
ствомъ“. Чуть не забылъ“.

— Однако, это скверно! — говоритъ статскій совѣтникъ Фурначевъ,
прочитавши письмо: — чтобъ такое значило: „насчетъ рукъ ни-ни“? Вѣдь
это выходитъ, что онъ... ни-ни!

Семенъ Семенычъ въ волненіи ходить по комнатѣ и, наконецъ, кричить
въ дверь: — Настасья Ивановна! Настасья Ивановна!

Входить Настасья Ивановна, облаченная въ глубокій неглиже.

Глаза ея нѣ сколько ощухли, и вообще выраженіе лица сердито, потому
что она только-что часокъ-другой соснула. Семенъ Семенычъ посмотрѣлъ на
ея измятое лицо и съ досадою плюнулъ.

— Опять ты спала! — сказалъ онъ, глядя на нее съ глубокимъ омерзѣ-
ніемъ: — хоть бы ты въ зеркало, сударыня, посмотрѣла, на чтобъ ты сдѣлалась
похожа! И откуда только сонъ у тебя берется!

— Если вы только за тѣмъ меня позвали, чтобъ ругаться, такъ напрасно
трудились!

Настасья Ивановна хочетъ удалиться.

— Да постой, постой же, сударыня! — получилъ я сегодня письмо...
ѣдетъ къ намъ ревизоръ... и, какъ видно, неблагонамѣренный... потому что
тово... ни-ни...

Семенъ Семенычъ топчется на мѣстѣ и не знаетъ, какъ выразиться. Онъ
убѣжденъ, что ревизоръ человѣкъ неблагонамѣренный, но почему-то не умѣ-
етъ сформулировать основаній, на которыхъ зиждется это ўбѣжденіе.

— Такъ вы тово... попріодѣньтесь немного! — продолжаетъ онъ, совѣмъ
спутавшись.

— Вотъ какъ вы испугались, что ужъ и Богъ знаетъ чтоб говорите! —
замѣчаетъ Настасья Ивановна, читая письмо Вертявкина: — точно ужъ и
пріѣхалъ вашъ ревизоръ! Однако, я по всему вижу, что онъ долженъ быть
очень милый человѣкъ, этотъ ревизоръ, потому что любить дамское общество...

— Да, только не наше съ вами... эй, человѣкъ! лошадь!

Семенъ Семенычъ отправляется къ генералу Голубовицкому и застанетъ
его въ большомъ безнокойствѣ. До свѣдѣнія его превосходительства дошло,
что одинъ изъ важнѣйшихъ въ городѣ чиновниковъ, будучи на собственномъ
своемъ говорѣ, происходившемъ по случаю предстоящаго бракосочетанія его
съ дочерью потомственнаго почетнаго гражданина Хрептюгина, внезапно вско-

373

чилъ изъ-за стола и началъ бить стекла въ окнахъ бѣломраморнаго зала на-
реченнаго теста.

— Ты это что, ваше высокородіе, дѣлаешь? — спросилъ его изумленный
хозяинъ. „А вотъ я такимъ манеромъ всѣхъ противляющихся мнѣ сокрушаю!“
— отвѣчалъ женихъ, и съ этими словами вышелъ изъ дома.

Встревоженный генералъ большими шагами ходитъ по комнатѣ. Онъ
справедливо разсуждаетъ, что если высшіе сановники, эти, такъ сказать, ад-
министративные дупельшненны, въ порывахъ горячности допускаютъ себя до
подобнаго малодушества, то какимъ же образомъ должны поступать зуйки,
поручейники, кулички и прочая мелкая болотная дичь?

— А мы еще какъ радовались за Павла Тимофеича, что они такую пре-
красную партію дѣлаютъ! — замѣчаетъ стояній въ углу маленькій чиновни-
чекъ, занимающій должность довѣреннаго лица при особѣ его превосходи-
тельства.

— Что жъ, пьянъ что-ли онъ былъ?

— Должно быть, не безъ того-съ, ваше превосходительство; они, смѣю
вамъ доложить, довольно-таки этому привержены... только все больше въ оди-
ночествѣ занимаются-съ и велять себя въ этихъ случаяхъ запирать... Ну, а
тутъ и при народѣ случилось...

Генералъ продолжаетъ ходить и волноваться.

— И еще случай есть, ваше превосходительство, — робко говоритъ
чиновникъ.

— Ну, чтò тамъ еще?

— Въ Песчанолѣсьи стряпчій съ городничимъ-съ... тоже на именинахъ
дѣло было-съ...

— Нельзя ли докладывать скорѣе, безъ мазань!

— И стряпчій городничему животъ укусилъ-съ! — оканчиваетъ скоро-
говоркой чиновникъ.

— Господинъ Фурначевъ пріѣхали, — докладываетъ лакей.

— Ну, этого зачѣмъ еще чортъ принесъ! — восклицаетъ взволнованный
генералъ: — просить!

Семенъ Семенычъ входитъ и улыбается. Съ одной стороны, онъ очень
радъ видѣть его превосходительство въ добромъ здоровьи, съ другой стороны
ему весьма прискорбно, что имѣть сообщить извѣстіе, котораго послѣдствій
никто, даже самый проницательный человѣкъ, предугадать не въ силахъ.

— Да чтò же такое? неужто еще кто-нибудь подрался? — спрашиваетъ
генералъ.

— Никакъ нѣтъ-съ, ваше превосходительство, но наша губернія... впро-
чемъ, можетъ быть, это и къ лучшему-съ...

— Да говорите же! что вы душу-то мнѣ тянете!

— Ревизоръ, ваше превосходительство, ревизоръ къ намъ въ скоромъ времени прибыть долженъ!

При словѣ „ревизоръ“ съ генераломъ едва не дѣлается дурно.

— Кто сказалъ „ревизоръ“? какой ревизоръ? откуда ревизоръ? — спра-
шиваетъ онъ, вдругъ весь всныххнувъ и уже застегивая машинально пальто
на всѣ путовицы.

374

— Успокойтесь, ваше превосходительство! — продолжаеть Семенъ Семеновичъ:
— ревизоръ, сказываютъ, охотникъ больше до дамскаго общества...

— Гм... отъ кого же вы получили это известіе?

— Есть въ Петербургѣ одинъ облагодѣтельствованный мною столоначальникъ-съ...

— Это непріятно! это тѣмъ болѣе непріятно, что тутъ же разомъ случились двѣ пасквильныя исторіи... Скажите, пожалуйста, вы были у Хрептюгина въ то время, какъ Павелъ Тимофеевичъ стекла билъ?

— Какъ же-съ; я былъ въ числѣ приглашенныхъ...

— Что же такое съ нимъ сдѣлалось? Вотъ чего я понять не могу!

— Съ Павломъ Тимофеевичемъ это не рѣдко бываетъ, ваше превосходительство! только онъ до сихъ поръ умѣлъ это скрнѣть-съ. Сидѣли мы цѣлый вечеръ, и все какъ будто ничего; и онъ тоже тутъ былъ — ну, и тоже ничего-съ... Только за ужиномъ,—должно быть, не присмотрѣли за нимъ, — вотъ онъ сначала хереску-съ, потомъ мадерцы-съ, да вдругъ и всталъ изъ-за стола: „музыканты! комаринскую!“ говоритъ. Я, видѣвши, что онъ ужъ внѣ себя, подозвалъ Хрептюгина, и говорю ему: „вѣдь Павла-то Тимофеица надобно убратъ!“ Не успѣлъ я это сказать, какъ ужъ и пошелъ по залѣ набатъ-съ... Впрочемъ, это еще, ваше превосходительство, уладится: Павелъ Тимофеевичъ ужъ объяснился съ нареченнымъ тестемъ...

— Ну, а слышали вы другую исторію — это еще почище будетъ: въ Песчанолѣсь стряпчій городничему животъ прокусилъ!

— Ахъ, страмъ какой!

— Разскажи-ка, братецъ, разскажи! — обращается генералъ къ довѣренному чиновнику: — нечего сказать, хорошъ сюрпризъ для ревизора будетъ!

— Были они, — начинаетъ чиновникъ, — на именинномъ вечерѣ; только и началъ стряпчій хвастаться: „я, говоритъ здѣсь все могу сдѣлать!“ Ну, городничему это будто обидно показалось; онъ возьми да и ударь стряпчаго по лицу: „чтo-то, молъ, ты противъ этого сдѣлаешь!“ А стряпчій, какъ ростомъ противъ городничаго не вышелъ, вцѣпился ему зубами въ животъ-съ...

— Ахъ, страмъ какой! — повторяетъ господинъ Фурначевъ.

— И вотъ, послѣ этого милости просимъ тутъ пользу какую-нибудь для края принести! — говоритъ генералъ, разводя руками.

II.

Вѣсть объ ожидаемомъ пріѣздѣ ревизора мгновенно разнеслась по городу. У тѣхъ изъ чиновниковъ, у которыхъ всякое душевное волненіе выражается трясеніемъ поджилокъ, таковое совершилось благополучно. Городъ ожился, но это оживленіе было какое-то бездушное, похожее на ту суету, которая начинается во всякомъ губернскомъ городѣ съ утра каждого высокочоржественного праздника и продолжается ни болѣе, ни менѣе, какъ до известнаго, судьбой опредѣленнаго срока. Петръ Борисычъ Лепехинъ, охотникъ поиграть въ двухкопѣечный преферансъ, внезапно всомнилъ, что высшее начальство непоощрительно смотритъ на такое невинное препровожденіе вре-

375

мени и призадумался. Онъ почелъ долгомъ немедленно справиться объ этомъ въ Сводѣ Законовъ, и хотя ничего похожаго на угрозу тамъ не нашелъ, но на всякій случай, пришедши вечеромъ въ клубъ, не только самъ не торопился составить партію, но даже отказался на-отрѣзъ отъ карточки, которую предлагалъ ему Порфирій Петровичт.

Өедоръ Герасимычъ Крестовоздвиженскій, пришедши въ присутствіе, потребалъ медленно къ себѣ какія-то четыре дѣла („знаете: тѣ дѣла, по которымъ...“), и, обнюхавши ихъ, вдругъ пришелъ въ восторженность, замахалъ руками и закричалъ: „завтра же! сегодня же! катать ихъ! подъ судъ ихъ!“

Иванъ Павлычъ Вологжанинъ неутомимо началъ разъѣзжать по всѣмъ знакомымъ и собирать полезныя свѣдѣнія о житьѣ-бытьѣ кругогорскихъ обычателей, дабы, въ случаѣ надобности, преподнесъ этотъ букетъ господину ревизору и чрезъ то заявить свою дѣятельность и преданность.

Въ будку, которая, съ самой постройки своей, никогда не видала буточника и оставлена была безъ стеколъ, поставили перваго и вставили посѣднія.

Пожарныхъ лошадей выкормили какъ индѣекъ Ивана Ивановича *).

Словомъ, всякій готовился къ принятію ревизора по своему. Только частный приставъ Рогуля оказалъ при этомъ твердость духа, достойную лучшей участи. Когда ему сказали, что будетъ, дескать, ревизоръ, и не мѣшало бы, по этому случаю, поболѣе бодрствовать и поменьше спать, то онъ только поковырялъ въ носу, испилъ квасу, до котораго былъ большой охотникъ, и молвилъ:

— Знаемъ мы этихъ ревизоровъ! — не первый годъ на свѣтѣ живемъ!

Но самая хлопотливая и трудная часть дѣятельности вышла на долю генеральши Голубовицкой. Она кстати вспомнила, что бѣдные города Кругогорска что-то давно не получали никакого пособія, и что такое благодѣтельное дѣло всего приличнѣе могло быть устроено въ глазахъ ревизора. Поэтому, на совѣтѣ, составленномъ изъ лицъ приближенныхъ и извѣстныхъ своей прелюбidade, было рѣшено: немедленно устроить благородный спектакль, а если окажется возможнымъ, то и живыя картины.

— Помилуйте, Дарья Михайловна! какія же могутъ быть у насъ живыя картины! вы посмотрите на нашихъ дамъ! — возражаетъ старинный нашъ знакомый, Леонидъ Сергѣичъ Разбитной **).

Но Дарья Михайловна, которая имѣетъ весьма развитой станъ и вообще удачно сложена, настаиваетъ на необходимости живыхъ картинъ. Выборъ остававливается на четырехъ картинахъ: „Рахиль, утоляющая жажду Іакова“, „Любимая одалиска“, „Молодой Грекъ съ ружьемъ“, „Донъ-Жуанъ и Гайдѣ“.

— Я могу взять на себя фигуру Іакова! — говоритъ молодой товарищъ предсѣдателя уголовной палаты, Семіоновичъ, и поспѣшно прибавляетъ: — а если угодно, то и Донъ-Жуана...

Дарья Михайловна въ недоумѣніи. Семіоновичъ, безъ сомнѣнія, очень

*) См. „Вечера на хуторѣ“ Гоголя: „Иванъ Өедоровичъ Шпонька“ и т. д.

**) О Разбитномъ можно справиться въ „Губернскихъ Очерках“, ч. 3-я: Прохасили.

376

достойный молодой человѣкъ, и отлично знаетъ уголовные законы, но, во-пер-
выхъ, онъ имѣетъ привычку постоянно издавать носомъ какой-то непріятный
свистъ, а во-вторыхъ, и фигура у него какая-то странная, угловатая... очень
будетъ нехорошо! — Дарьѣ Михайловнѣ хотѣлось бы отдать эти двѣ фигуры
учителю гимназіи Линкину, который имѣетъ и всѣ нужныя для того качества,
и къ которому она чувствуетъ родъ тихой дружбы.

— Вы, мсьё Семіоновичъ, будете слишкомъ утомлены спектаклемъ, —
говорила она.

— Это ничего, — отвѣчалъ Семіоновичъ: — я работаю скоро и легко...

— Ну, Гайдé, Одалиска и Рахиль — объ этихъ фигурахъ нечего и го-
ворить! — вступается кругленький помѣщикъ Загржемовичъ: — эти фигуры
по праву принадлежать Дарьѣ Михайловнѣ; но кому отдать Ламбро?

— Архиваріусу губернскаго правленія! — предлагаетъ Разбитной.

— Вы всегда съ вашими шутками, мсьё Разбитной! — говорить Дарья
Михайловна: — messieurs, кто желаетъ взять на себѣ Ламбро?

— Я бы охотно ее взялъ, — вступается Семіоновичъ, но у меня Донъ-
Жуанъ!

— Такъ вы Донъ-Жуана уступите... хоть мсьё Линкину?

— Признаюсь вамъ, для меня положеніе Донъ-Жуана больше симпа-
тично... тутъ есть страсть, есть жизнь...

— Зато Ламбро можетъ одѣться въ красный плащъ, — замѣчаетъ весьма
основательно Разбитной, — и тутъ можетъ быть великолѣпно effet de lumière.

— Итакъ Донъ-Жуанъ — мсьё Линкинъ, Ламбро — мсьё Семіоно-
вичъ, — говорить Загржемовичъ: — но здѣсь возникаетъ вопросъ, на счетъ
какихъ суммъ сдѣлать костюмъ для Донъ-Жуана, потому что мсьё Линкинъ
не имѣетъ даже достаточно бѣлья, чтобы ежедневно пользоваться чистою
рубашкой?

— Можно какъ-нибудь изъ благотворительныхъ суммъ, — отвѣчаетъ
Дарья Михайловна.

— Да кстати бы ужъ и рубашку ему чистую есшить, — прибавляетъ
Разбитной, которому досадно, что Донъ-Жуаномъ будетъ не онъ, а Линкинъ.

— Вы опять съ вашими шутками! — сухо замѣчаетъ Дарья Михайловна.

— Ну-съ, хорошо-съ; эта статья устроена; теперь кто же будетъ „Мо-
лодой Грекъ съ ружьемъ“?

Молодого Грека должна взять на себя особа женскаго пола — это несо-
минѣно; ружье можно достать изъ гарнизоннаго батальона — съ этой стороны
тоже нѣтъ препятствія. Но кто же изъ кругогорскихъ дамъ согласится изо-
бразить фигуру, которая, въ нѣкоторомъ смыслѣ, дѣлаетъ ущербъ обще-
ственной нравственности? Первое благо, которымъ долженъ обладать молодой
Грекъ, заключается въ большомъ и остромъ носѣ — кто изъ дамъ таковымъ
обладаетътъ? — Судили-судили, и, наконецъ, гласъ народный указалъ на кол-
лежскую ассесоршу Катерину Осиповну Неміолковскую, которая, имѣя точь-
въ-точь требуемый носъ, охотно согласится облачиться и въ противоесте-
ственный мужской костюмъ. Постановлено: отправить завтрашній день къ Ка-
теринѣ Осиповнѣ депутацію и усерднѣйше просить ее пожертвовать собой
на пользу общую.

378

— Господа! господа! — возглашает Загрежембовичъ: — какъ режиссеръ, я долженъ васъ остановить, потому что не рѣшенъ еще одинъ важный пунктъ: кто будетъ суфлеромъ?

— Мамаса! — говорить старшій сынокъ Дарьи Михайловны: — я хочу быть суфьемъ.

— Нѣтъ, душечка, ты будешь казачкомъ.

— Я узъ бый казачкомъ, я хочу быть суфьемъ?

— Ну, полно, душечка, ты будешь шоколадъ подавать!

— Я, господа, предлагаю выбрать суфлера изъ учениковъ гимназіи: имъ часто приходится суфлировать другъ другу!

— Великолѣпная мысль! вы золотой человѣкъ, Алоизій Целестинычъ.

— L’incident est vidé! — восклицаетъ Разбитной.

Всѣ уходять, и Семіоновичъ, заранѣе предвкушая доставшуюся ему роль и искрививши судорожно ротъ, декламируетъ на лѣстницѣ: „и къ горю моего званія, я долженъ сказать, что я и обижаться не въ правѣ, пока у насъ будутъ взяточки“. Въ швейцарской онъ уже полонъ негодованія: „надо крикнуть на всю Россію, — провозглашаетъ онъ: — что пришла пора, и она дѣйствительно пришла — искоренить зло съ корнями“, и вмѣстѣ съ тѣмъ дѣлаетъ рукою жестъ, какъ будто дѣйствительно копается ею въ землѣ.

По всему видно, что Семіоновичу пришлась очень кстати роль Надимова. Онъ человѣкъ молодой и горячій, и потому надѣется помѣстить въ этой роли, какъ въ ломбардѣ, весь внутренній жаръ, безпредметно накипѣвшій въ его груди.

Что касается до Разбитного, то онъ хотя тоже не совсемъ равнодушенъ къ ожидающимъ его впереди сценическимъ тревогамъ, но выражаетъ свои чувства нѣсколько иначе, а именно: на каждой площадкѣ лѣстницы производить по одному въ высшей степени козлообразному антраша и отправляется откушать рюмку водки къ доброй знакомой своей, Вѣрѣ Готлибовнѣ Пройминой.

### III.

Наступилъ, наконецъ, и день первой репетиціи. Въ провинціи, благородные спектакли всегда составляютъ эпоху и на долгое время оставляютъ за собой отрадныя воспоминанія. Особливо любятъ ихъ дамы, для которыхъ эпоха спектакля какъ-то фаталистически совпадаетъ съ порою возрожденія и любви. Статистическія изслѣдованія съ послѣднею очевидностью доказываютъ, что потребность въ благородныхъ спектакляхъ обнаруживается преимущественно послѣ десятаго декабря, то-есть въ то время, когда солнце, какъ извѣстно, поворачивается на лѣто. Хотя на дворѣ и гвоздятъ еще крещенскіе морозы, но въ теплыхъ гостиныхъ уже чувствуются запахи весны; появляются цвѣточки на окнахъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ начинаютъ расцвѣтать и сердца. И вотъ, мало-по-малу, въ четырехъ законченныхъ стѣнахъ провинціального театра полагается первоначальная закваска той интимной, крохотной драмы, которая потомъ исчерпываетъ собою весь провинціальный карнавалъ. Сценическое искусство служить здѣсь только предлогомъ или, лучше

379

сказать, кулисами, за которыми развиваются домашнія интриги, устраиваются свиданія, разівгрываются сцены ревности, и т. д. Съ одной стороны, мечутся въ глаза лица совершенно счастливія и довольныя; съ другой, печально выступают впередъ ипохондрики, снѣдаемые завистью и злобой при взглядѣ на чужое счастье; съ одной стороны, слышится тотъ мягкій, какъ будто дѣтскій смѣхъ, который самое счастье озаряетъ еще новымъ и болѣе яркимъ свѣтомъ, и рядомъ съ нимъ раздаются болѣзненные вздохи, сосредоточенно вылетающіе изъ груди какого-нибудь отвергнутаго Трезора. Здѣсь же, какъ будто бы для того, чтобъ лучше оттѣнить картину, явится передъ вами какой-нибудь Шомполовъ, который смотрить на предстоящій спектакль какъ на повдитъ всей своей жизни, и добродушная физіономія режиссера, который обыкновенно избирается изъ такъ-называемыхъ „мышиныхъ жеребчиковъ“, обладающихъ любовнымъ жаромъ въ самой умѣренной степени, и потому способныхъ сохранять постоянный нейтралитетъ. Иногда картина разнообразится наѣздомъ слишкомъ ревнивыхъ мужей, желающихъ собственными глазами удобствовѣриться, въ какомъ положеніи находится супружеская вѣрность; но и это какъ-то не огорчаетъ, а, напротивъ того, умиляетъ, потому что, если ужъ признавать силу солнечнаго поворота на лѣто, то это признаніе должно быть равносильно и для мужей, и для женъ. Впрочемъ, наѣзды подобнаго рода весьма рѣдки, потому что провинціальные мужья—народъ вообще добродушный и, при объявленіи имъ о нарядѣ ихъ женѣ для предстоящаго спектакля, высказываютъ досаду свою отрывисто и невинно головою. „Ну, пошла пильня въ ходъ! — говорятъ они: — семь безъ козырей! Порфирій Петровичъ — вы чтò?“

Часы бьютъ семь, и Шомполовъ достаточно ужъ увлажилъ свои внутренности изъ графинчика, содержащаго въ себѣ настойку, извѣстную подъ именемъ ерофеича. Онъ ходить по сценѣ и грустить, чтò случается съ нимъ всегда, когда Ерошка-маляръ намалюетъ баканомъ на лицѣ его итальянскій нейзажъ, съ надписью: „изверженіе Везувія“. Отъ нечего-дѣлать, онъ обращается къ сторожу.

— Меня, братъ Михеичъ, здѣсь понимать не могутъ! — говоритъ онъ уныло. — Здѣсь и люди-то, братъ, не люди, а такъ, какія-то сирены, только навыворотъ: хвостъ человѣчій, а станъ рыбій... Ну, скажи ты самъ: какой же я комикъ! и сложеніе, и голосъ—все во мнѣ трагическое!.. тутъ пахнетъ убійствомъ, братъ, злодѣяніями—вотъ чтò!

Михеичъ слушаетъ и искоса посмотриваетъ на водку.

— Что, видно, водочки захотѣлось? ну, выпьемъ, братъ, выпьемъ... я добрый!.. Намеднись вотъ заставили меня Падчерицына играть... теперь Дробинкина! А Надимова небось не дали, а дали его Семіоновичу—онъ, дескать, товарищъ предсѣдателя! гдѣ жъ тутъ справедливость, Михеичъ? ну, какой я Падчерицынъ?

— Мое, сударь, дѣло занавѣсъ опустить, или вотъ садъ на мѣсто поставить, — отвѣчаетъ Михеичъ.

— Что жъ это, наконецъ, будетъ! вѣдь я, наконецъ, къ публикѣ прибѣгну!.. я актеръ, я настоящій актеръ!.. Такъ вотъ нѣтъ же, Михеичъ! не могу, братъ, я къ публикѣ прибѣгнуть, руки у меня связаны!.. жена, братъ, шестеро дѣтей!

380

Откажись я играть, такъ завтра и отъ должности, пожалуй, отрѣшать... вотъ
чтo горько-то!

Входить Загрѣмбовичъ и Разбитной. Послѣдній въ весьма пріятномъ
расположеніи духа сскачетъ вдругъ объими ногами на лѣстницу и мурлыкаетъ
куплетцы изъ роли Прындика.

— Алоизій Целистинычъ! — обращается Шомполовъ къ Загрѣмбовичу!
— вы справедливый человѣкъ! за что они меня обидѣли? За что мнѣ Размазню
дали, а Надимова отдали Семіоновичу?

— Вы пьяны, Шомполовъ, — замѣчаетъ Разбитной, живописно раски-
дываясь на диванѣ.

— Нѣтъ, я не пьянъ, Леонидъ Сергѣичъ! я выпилъ, потому что оби-
женъ, а я не пьянъ! нѣтъ, я далеко не пьянъ... Я хочу сказать, что я актеръ,
настоящій актеръ, а не затычка!

— Ха-ха! „затычка“! Нѣтъ, это безподобно: mais vous êtes impayable,
mon cher Chompoloff!

— Кто меня затычкой зоветъ? — кричитъ Шомполовъ, уже забывъ, что
онъ самъ наградилъ себя этимъ прозвищемъ. — Кто надо мной смѣяться смѣетъ?

— Ха-ха! impayable! impayable!

— Кто меня затычкой зоветъ? — продолжаетъ Шомполовъ: — не хочу я
играть Размазню... я Гамлетъ, я Чацкій, я Надимовъ, а не Размазня!

Приѣздъ Дарья Михайловны и Аглаиды Алексѣевны Размановской по-
лагаетъ конецъ спору.

— Ah, vous voilà, messieurs! — говорить Дарья Михайловна, и вмѣ-
стѣ съ тѣмъ ищетъ чего-то глазами.

— Мсьё Линкина еще нѣтъ! — въ упоръ отвѣчаетъ Разбитной, и отвѣ-
чаетъ съ ехидствомъ, потому что между нимъ и Линкинымъ есть яблоко раз-
дора, и это яблоко — сама Дарья Михайловна.

Разбитной вообще считается „l'enfant chéri des dames“, и потому
очень оскорбляется, если кто-нибудь осмѣливается предпочитать ему другого.

— Мсьё Разбитной! вы должны сегодняшній вечеръ занимать меня —
это такъ слѣдуетъ по пьесѣ! — говорить Аглаида Алексѣевна, садясь возлѣ
Разбитного.

— Вотъ Шомполовъ говорить, что ему водки не даютъ! — начинаетъ
„занимать“ Разбитной.

— Фи, мсьё Шомполовъ, вы опять съ вашею противною водкой! какъ
это вы ее пьете!

— Помилуйте, Леонидъ Сергѣичъ, когда же я жаловался?

— Все равно; по вашему лицу видно, что вы грустите.

— А знаете что, мсьё Разбитной, — прерываетъ Аглаида Алексѣевна: —
я одинъ разъ — разумѣется, украдкой отъ манер — попробовала выпить этой
гадкой водки... и если бы вы знали, что со мной было!.. Вы, впрочемъ, не про-
болтайтесь... это секретъ!

Входить: Катерина Основна Неміолковская (она же и Грекъ съ ружь-
емъ), сопровождаемал Линкинымъ.

— Вы всегда опаздываете, мсьё Линкинъ, — сухо замѣчаетъ Дарья Ми-
хайловна.

381

Но Линкинъ въ ту же минуту пристраивается къ Дарьѣ Михайловнѣ, и лицо ея проясняется.

— Начинать, господа, начинать! — кричитъ Загржембовичъ, хлопая въ ладоши.

— Господа! у насъ въ палатѣ сегодня вечернее засѣданіе было! извините, что опоздалъ! — кричитъ Семionовичъ, влетая сломя голову.

Приѣзжаетъ и Анфиса Петровна Луковицына съ дочерью своей, по мужѣ Симіасъ, дамой, обладающей лицомъ аква-мариноваго цвѣта. Прибытіе ихъ проходитъ, однакожъ, незамѣченнымъ.

На сцену выступаетъ Аглаида Алексѣевна и ужасно махаетъ руками, желая показать этимъ, что она обрываетъ звонки.

Разбитной, пользясь этимъ случаемъ, въ одно мгновеніе ока направляется въ тотъ темный уголокъ, въ котором расположилась Дарья Михайловна съ Линкинымъ.

— Сердце женщины — это цѣлая бездна! вы странный человѣкъ, Линкинъ, вы хотите постигнуть то, что само себя иногда постигнуть не въ состояніи! — томно говоритъ Дарья Михайловна.

Линкинъ слушаетъ молча; онъ знаетъ, что Дарья Михайловна любить не только поговорить, но даже насладиться звуками своего собственного голоса, и потому не смѣетъ прерывать очаровательницу.

— Читали ли вы Гетевы „Wahlverwandtschaften?“ — продолжаетъ Дарья Михайловна.

— Читалъ-съ.

— Помните ли вы ту минуту, когда Шарлоттѣ дѣлается вдругъ такъ совѣстно?.. ну, я ручаюсь, что вы не поняли этого!

— Я, признаюсь, не замѣтилъ этого мѣста.

— И неудивительно, что вы не замѣтили. Такую тонкую, почти неуловимую черту можетъ понять только женщина... Сегодня, кажется, вечеръ у Балтазаровыхъ? — продолжаетъ Дарья Михайловна, замѣтивъ приближеніе Разбитного.

— Кажется, — отвѣчаетъ Линкинъ.

— Вы съ ними знакомы?

— Нѣтъ.

Разбитной, хотя и достигъ своей цѣли, прервавъ интимный разговоръ, но чувствуетъ себя самого внезапно поглупѣвшимъ и не находитъ въ головѣ ни одного путнаго слова. Онъ топчется на одномъ мѣстѣ, то краснѣетъ, то блѣднѣетъ, нѣсколько разъ сряду разѣваетъ ротъ, чтобъ сказать что-нибудь острое, и не можетъ.

— Вамъ, кажется, начинать скоро, Дарья Михайловна, — говорить онъ, наконецъ, не безъ усилий.

Въ эту минуту на сценѣ раздается потрасающий вопль. Оказывается, что Шомполовъ ущипнулъ очень больно мадамъ Симіасъ.

— Господа! къ сожалѣнію, репетиція не можетъ продолжаться! — возглашаетъ Загржембовичъ: — мьё Шомполовъ не совсемъ здоровъ.

— Кто нездоровъ? Какъ нездоровъ? — вступается Шомполовъ: — она меня оскорбила! она сказала мнѣ, что я пьянтъ!

— Господа! репетиція кончилась!

382

IV.

Между тёмъ, статскій совѣтникъ Голынцевъ уже приближался къ Круг-
торогску. Бхалъ онъ довольно медленно, потому что на всейкой станціи соби-
ралъ подъ рукою, отъ станціонныхъ писарей и ямщиковъ, свѣдѣнія о гене-
ралѣ Голубовицкомъ. Свѣдѣнія оказывались, впрочемъ, весьма удовлетвори-
тельныя.

— Извѣстно, генералъ-съ! — отвѣчали писаря въ одно слово, будто сго-
ворившись: — на то они и начальники, чтобъ взыскивать!

— Гм... стало быть, строгъ и распорядителенъ — это хорошо! подумалъ
Голынцевъ.

— Шибко ужъ очень ъздятъ! — отвѣчали въ свою очередь ямщики.

— Гм... стало быть, дѣятеленъ — это похвально! — зарубилъ сѣбѣ на
носъ Голынцевъ.

Наконецъ, декабря 20 числа 18** года, въ восемь часовъ пополудни,
возокъ Максима Федорыча въѣхалъ въ Кругторогскъ. На заставѣ встрѣтилъ
его полиціймейстеръ.

— Ва... вашему пре-е-восходительству...

— Вы, должно быть, озябли? — прервалъ Максимъ Федорычъ, видя,
что полиціймейстеръ, вмѣсто того, чтобъ рапортовать, только щелкаетъ зубами:
— вы можете простудиться, мой любезный!

Возокъ помчался на отводную квартиру, а полиціймейстеръ съ своей
стороны поспѣшилъ доложить генералу, что Максимъ Федорычъ не человѣкъ,
а ангелъ.

Максимъ Федорычъ, пріѣхавъ въ квартиру, спросилъ самоваръ и позвалъ
къ себѣ хозяина, потому что и тутъ, несмотря на утомленіе, первою его мы-
слью было не спать лечь, а, напротивъ того, узнать что-нибудь подъ рукою.
Вообще, онъ понималъ свою обязанность весьма серьезно и зналъ, что осто-
рожность въ полицейскомъ чиновнику есть мать всѣхъ добродѣтелей. Хозяинъ
явился въ кругломъ фракѣ и оказался весьма милымъ негоціантомъ, чему Го-
лынцевъ очень пріятно изумился и выразилъ при этомъ надежду, что и въ
прочихъ городахъ Россіи со временемъ купцы послѣдуютъ примѣру этихъ
aimables Kroutogoriens.

— Ну, скажите, что вашъ добрый генералъ? — началъ испытывать
Максимъ Федорычъ стороною.

— Слава Богу-съ, ваше превосходительство!

„Ваше превосходительство" подѣйствовало на Максима Федорыча успо-
коительно.

— Mais ils sont très bien élevés ici? — подумалъ онъ и вслухъ при-
бавилъ: — да, да! онъ у васъ такой дѣятельный!

— Попеченіе большое имѣютъ, ваше превосходительство!

— Ну, и генеральша тоже, она вѣдь milая?

— Дарья Михайловна-съ?.. смѣю доложить вашему превосходительству,
что такихъ дамъ по нашему мѣсту-съ... наше мѣсто, сами изволите знать ка-
кое, ваше превосходительство!

383

— Гм... это хорошо! Ну, и веселятся у васъ: бываютъ собранія, театры, балы?

— Какъ же-съ, ваше превосходительство! благороднымъ манеромъ тоже собираются-съ... въ карты поиграть-съ, или въ клубѣ-съ... все больше Дарья Михайловна попеченіе имѣть...

— Это хорошо! я такъ скажу, что это одинъ изъ главныхъ рычаговъ администраціи, чтобъ всѣмъ было весело! Если всѣмъ весело, значитъ всѣ должыны — это ясно, какъ дважды два! Къ сожалѣнію, не всѣ администраторы обращаютъ на этотъ предметъ должное вниманіе!

— Ужъ чтѣ же хорошоаго будетъ, ваше превосходительство, какъ всѣ, на- супившись, по угламъ сидѣть будутъ.

— Ну да, ну да, очень радъ! очень радъ познакомиться съ такимъ ми- лымъ и образованнымъ негоціантомъ.

Максимъ Федорычъ замѣтилъ, однако, что ужъ довольно поздно, и потому рѣшился отдохнуть. Но прежде чѣмъ отойти ко сну, — до такой степени серьезенъ былъ его взглядъ на служебныя обязанности, — онъ вынулъ свою записную книжку, въ которой уже были начертаны слова: „строгъ, но справедливъ“, „дѣятеленъ, распорядителенъ“, и собственноручно сдѣлалъ въ ней слѣдующую отмѣту: „общежителенъ и заботится о соединеніи общества, въ чемъ не мало ему помогаетъ любезная его супруга, о которой существуютъ въ губерніи самые лестные отзывы“.

V.

На другой день у генерала Голубовицкаго былъ объѣдь. За объѣдомъ присутствовали: Эмѣищевъ, Фурначевъ, Порфильевъ, Крестовоздвиженскій и прочіе сильные міра; кушали также и нѣкоторые молодые люди, но исключительно изъ числа тѣхъ, отъ которыхъ ничѣмъ не пахнетъ, и именно: Разбитой, Семіоновичъ и Загрежемовичъ. Изъ дамъ присутствовала одна хозяйка дома.

Еще наканунѣ, Степанѣ Степанычѣ призвалъ къ себѣ повара и имѣлъ съ нимъ серьезное объясненіе.

— Завтра у меня гость будетъ, ты пойми это! — сказалъ онъ повару.

— Это понять можно, ваше превосходительство; не въ первый разъ столы готовимъ!

— Ну, чтобъ же ты сдѣлаешь?

— Горячее, супъ съ кнелью изготовить можно.

— Господи! просто, братецъ, воображенія у тебя никакого нѣтъ!..

— А то можно и уху сварить

— Супъ съ кнелью да уха, только и словъ! Ну, чортъ съ тобой, дѣлай чтобъ хочешь!

Тѣмъ и кончилось совѣщаніе, но объѣдь все-таки вышелъ хорошій. Повдали супъ съ кнелью (поваръ поставилъ-таки на своемъ), на холодное котлеты и ветчину съ горошкомъ, на соусъ фрикасе изъ мозговъ и мелкой дичи, въ которую воткнуты были оловянныя стрѣлы, потомъ пунніе глясе, на жаркое

384

индѣйку и въ заключеніе малиновое желе, въ видѣ развалинъ Колизея, внутри которыхъ горѣла стеариновая свѣчка, производя весьма пріятный эффектъ для глазъ.

Максимъ Оедорычѣ, какъ дамскій поклонникъ, садится, поближе къ Дарьѣ Михайловнѣ, и между ними завязывается очень живой разговоръ.

— И вы не скучаете? — спрашиваетъ Максимъ Оедорычъ.

— Иногда... а впрочемъ, нѣтъ! я такъ всегда занята, что некогда и подумать о скукѣ.

— Ахъ да, я и забылъ, что у васъ есть дѣти... chers petits anges! ils sont bien heureux d'avoir une mère comme vous, madame!

— Mais... oui! je les aime...

Дарья Михайловна треплетъ старшаго сына по щечкѣ.

— Ей, Максимъ Оедорычѣ, скучать некогда: она даже и теперь устраиваетъ благородный спектакль, — отзывается съ другого конца генералъ, внимательно слѣдующій за всѣми движеніями Голынцева.

— Vraiment? mais savez-vous, мнѣ ужасно покровительствуетъ счастье... я безъ ума отъ спектаклей, особенно отъ благородныхъ... и я васъ заранѣе предупреждаю, что вы найдете во мнѣ самаго строгаго критика.

— Мы таки частенько здѣсь веселимся, — снова вступается генералъ.

— Это хорошо! удовольствія, а особливо невинныя... это, я вамъ скажу, даже полезно: это нравы очищаетъ, не даетъ, знаете, имъ зачерствѣть...

— Это несомнѣнно!

— А позволено ли будетъ узнать, si ce n'est pas une indiscrétion toutefois, какія пьесы будутъ играть?

— „Чиновника“, — отвѣчаетъ Дарья Михайловна.

— Ah! c'est sérieux! c'est très sérieux! только, я вамъ скажу, тутъ надо актеру... par ce que c'est très sérieux!

Дарья Михайловна рекомендуетъ Семіоновича.

— Вы, конечно, поняли эту роль? — спрашиваетъ его Максимъ Оедорычѣ: — вы извините меня, что я дѣлаю такой вопросъ: дѣло въ томъ, что это вѣдь очень серьезно!

Семіоновичъ вертитъ головою въ знакъ согласія.

— Я видѣлъ въ этой роли первоклассныхъ нашихъ актеровъ, и признаюсь, не совсемъ удовлетворенъ ими. Нѣтъ, знаете, этого жару, этого негодованія... ну, и манеры не тѣ... Вы вѣдь вообразите, что Надимовъ старинный дворянинъ, que c'est un homme de bonne famille, и вдругъ этотъ человѣкъ рѣшился не только принести себя въ жертву отечеству, но и развивать всякую связь съ „стариннымъ русскимъ развратомъ“... Mais il est presque révolutionnaire, cet homme!

— Я именно такъ и понялъ это, ваше превосходительство! — отвѣчаетъ Семіоновичъ.

— Да, тутъ надо много, очень много жару, чтобъ передать эту роль... О княгинѣ я не спрашиваю: эта роль по всѣмъ правамъ должна принадлежать вамъ, — обращается Голынцевъ къ Дарьѣ Михайловнѣ.

— А еще будутъ играть комедію, гдѣ Аглинька звонки рветъ! — перебиваетъ старшій сынъ Голубовицкихъ.

385

— А я буду сакалядъ подавать, — продолжалъ младшій сынъ.

— „Сакалядъ“, душечка? oh, le charmant enfant!.. Я понимаю, что вы не должны, не можете скучать, Дарья Михайловна!

Дарья Михайловна треплетъ по щечка и младшаго сына.

— Мамаша, Сеничка хочетъ въ Аглинкинъ шоколадъ песку насыпать, — докладываетъ старшій сынъ.

— Фи, душечка!

— Oh, le charmant enfant... quel âge a-t-il madame?

— Sept ans.

— Mais savez-vous, madame, qu'il est très développé pour son âge? Тебѣ, душечка, куда хочется: въ военную или штатскую?

— Я хочу въ къвномъ мундийѣ ходить!

Всѣ смѣются и съ нѣжностью смотрятъ на маленькаго пичугу, который уже желаетъ краснаго мундира.

— Нынѣшнее молодое поколѣніе удивительно какъ быстро развивается!

— замѣчаетъ Голынцевъ: — я увѣренъ, что Надимову всего какихъ-нибудь шестнадцать лѣтъ, въ то время, когда онъ вступаетъ на сцену... Notez bien cela,— прибавляетъ Голынцевъ, обращаясь къ Семіоновичу.

— Извините меня, ваше превосходительство, — возражаетъ Семіоновичъ: — но Надимовъ передъ этимъ путешествовалъ, былъ на Нилѣ...

— Это такъ, но развѣ онъ не могъ путешествовать съ своими родителями? или съ гувернеромъ?

— Путешествовать — такъ! но быть на Нилѣ — согласитесь сами, что это довольно трудно!

— Можетъ быть, можетъ быть... Au fond, vous êtes, peut-être, dans le vrai... но, все-таки, вопросъ заключается въ томъ, что молодые люди ныньче чрезвычайно какъ быстро развиваются... qu-en pensez-vous, madame?

— Mais... je pense que oui...

— Я, впрочемъ, отнюдь не противъ этого... Конечно, опытность, l'expérience n'est pas à dédaigner et nous autres, vieux galopins, nous en savons quelque chose...

— Опытность великая вещь, ваше превосходительство, — замѣчаетъ генералъ, который по временамъ тоже не прочь преждевременно произвести Максима Еедорыча въ слѣдующій чинъ.

Порфирій Петровичъ покрякиваетъ въ знакъ сочувствія.

— Я противъ этого не спорю, ваше превосходительство: есть вещи, противъ которыхъ нельзя спорить, потому что онѣ освящены исторіей... Но все-таки жаръ, энергія... все это такія вещи, которыхъ намъ съ вами недостаетъ... mais n'est-ce pas, madame?

Дарья Михайловна очень мило улыбается; присутствующіе также смѣются и даже довольно шумно, но тѣмъ не менѣе благовоспитанно и доброводушно, какъ будто хотятъ сказать генералу: „а что, понались, ваше превосходительство“! Генералъ самъ признаетъ себя поѣдженнымъ и ставить себя въ уровень съ общимъ веселымъ настроеніемъ общества.

— Зачѣмъ же вы, однакожъ, себя включаете въ число стариковъ? — очень любезно замѣчаетъ Дарья Михайловна Голынцеву.

М. Е. САЛТЫКОВЪ, Т. І.

25

386

— Vous êtes bien aimable, madame, — отвѣчает Максимъ Федорычъ:
— но увы! я долженъ сознаться, что время мое прошло!

— Должно быть, тоже изволили развиваться быстро? — шутливо замѣ-
чаетъ генералъ.

— А что вы думаете? вѣдь это правда! въ бывалые годы, я тоже недурно
проводилъ время... mais que voulez-vous! la jeunesse — c'est comme les
vagues de l'Océan: cela s'en va et ne se retrouve plus!

Въ это время желе съ стеариновою свѣчкой отвлекаетъ общее вниманіе.
Максимъ Федорычъ съ любопытствомъ слѣдитъ за блюдомъ, пока обносятъ
имъ всѣхъ гостей, и въ заключеніе находитъ que c'est joli. Встаютъ изъ-за
стола и отправляются въ гостиную, гдѣ опять возобновляется живой и инте-
ресный разговоръ.

— Я никакъ не ожидалъ, чтобъ въ такомъ отдаленномъ городкѣ можно
было такъ пріятно проводить время... Vraiment! — замѣчаетъ Максимъ Фе-
дорычъ.

— Еслибы вашему превосходительству угодно было удостоить меня
посвѣщеніемъ сегодня вечеромъ на чашку чаю... — говоритъ Порфирій Петро-
вичъ, подходя къ Голынцеву и переминаясь съ ноги на ногу.

— Съ величайшимъ удовольствіемъ... вы меня извините, что я не былъ
у васъ съ визитомъ...

— Помилуйте, ваше превосходительство!..

И Порфирій Петровичъ, сдѣлавъ полуоборотъ на одномъ каблучкѣ,
кашлянувъ и нѣсколько покраснѣвъ, удаляется.

— Et demain, nous allons en pique nique; j'espère, que vous en
serez? — спрашиваетъ Дарья Михайловна.

— Madame, vous pouvez disposer de mon temps et de ma personne
selon votre bon vouloir...

— Въ такомъ случаѣ, я сама за вами заѣду, — любезно продолжаетъ
генеральша.

— Ah, madame! vous êtes d'une bonté!..

Наконецъ, всѣ начинаютъ чувствовать нѣкоторое обременѣніе желудка
и мало-по-малу раскланиваются съ хозяевами. Голынцевъ замѣчаетъ это и
также спѣшитъ отретироваться.

Всѣ очень довольны.

— Ахъ, какой пріятный человѣкъ! — говоритъ Порфирій Петровичъ,
обращаясь къ Крестовоздвиженскому.

— Просто именно добрѣйшій человѣкъ — отвѣчаетъ Крестовоздвижен-
скій и внезапно начинаетъ размахивать руками, какъ человѣкъ, который не
въ состояніи овладѣть своими чувствами.

Семіоновичъ уходитъ, обдумывая замѣчанія Голынцева по поводу роли
Надимова, и рѣшается припустить еще болѣе жару въ выраженіи того спа-
сительнаго негодованія, которымъ проникнута эта роль. Леонидъ Сергѣичъ
Разбитной выражаетъ свое удовольствіе тѣмъ, что сметаетъ съ одной ступеньки
на другую обѣими ногами вдругъ, и на одной ступенькѣ говоритъ: „pique",
а на другой: „nique".

387

VI.

На другой день, часу въ третьемъ по полудни, огромный поѣздъ останавливается передъ домомъ, въ котором имѣветъ резиденцію Максимъ Федорычъ. Впереди всего поѣзда ёдетъ полиціймейстеръ на лихой тройкѣ, подобранной волосъ въ волосъ изъ числа пожарныхъ лошадей. За полиціймейстеромъ слѣдуютъ четверомъ стны сани, въ которыхъ обрѣтаются генералъ и генеральша Голубовицкіе и двое дѣтей. Тутъ же садится и Максимъ Федорычъ.

Поѣздъ трогается; ямщикамъ приказано быть веселыми, вслѣдствіе чего они поютъ пѣсни и помахиваютъ кнутами. Максимъ Федорычъ замѣчаетъ, что такого рода загородныя поѣздки, кромѣ того, что представляютъ много удовольствія, весьма полезны для здоровья.

— Et regardez, comme c'est joli! — обращается онъ къ Дарьѣ Михайловѣ, указывая на длинную вереницу саней, растянувшуюся на полверсты: — какъ это напоминаетъ запоздалыхъ путниковъ, которые спѣшатъ на ночлегъ!

И дѣйствительно, картина очень милая, потому что день ясный, и лучи солнца, упадая на бѣлую снѣговую равнину, обливаютъ ее сверкающимъ, почти нестерпимымъ блескомъ; сани быстро скользятъ по едва пробитой дорогѣ, а пристяжныя лошади, взрывая кошытами снѣгъ, одѣваютъ экипажи серебристымъ облакомъ пыли, что также очень недурно.

— У насъ удивительно здоровый климатъ, — говорить генералъ: — повѣрите ли, ваше превосходительство, странно сказать, а даже въ простомъ народѣ никогда никакихъ болѣзней не происходить!

— Да? стало быть, состояніе народнаго здоровья можно назвать удовлетворительнымъ?

— Больше чѣмъ удовлетворительнымъ!

— Ну, а народная нравственность?

— Насчетъ народной нравственности тоже могу сказать, что довольно удовлетворительна... конечно, бываютъ тамъ между ними... ну, да это домашними средствами!..

— Гм... это хорошо! это очень утѣшительно, что народная нравственность въ удовлетворительномъ состояніи... Потому что народъ, ваше превосходительство... это его, можно сказать, единственная забота, чтобъ быть нравственнымъ... Если ужъ и въ народѣ нѣтъ нравственности, чтобъ же такое будетъ?

— Это справедливо, ваше превосходительство... въ этомъ отношеніи, я могу сказать... я очень счастливъ... Народъ здѣсь очень нравственъ! Одно только обстоятельство меня огорчаетъ: ябедниковъ здѣсь очень много.

— Д-да?

— Точно такъ-съ; я, конечно, не сталъ бы жаловаться вамъ на это, еслибы не имѣлъ удовольствія такъ близко познакомиться съ вами и не убѣдился вполне, что вы не занодозрите меня... Но теперь могу сказать прямо: да, ябедничество слишкомъ укоренилось здѣсь!

— Скажите пожалуйста!.. но чѣмъ же вы объясните такое явленіе? вѣроятно, оно откуда-нибудь занесено сюда. потому что не можетъ быть, чтобъ

25*

388

здѣсь были какія-нибудь причины жалеваться... Вездѣ, гдѣ я былъ, передомной проходили все лица совершенно довольныя.

— Изъ Новгорода, Максимъ Өедорычъ, изъ Новгорода... Повѣрьте, что это все старая новгородская кляуза дѣйствуетъ!..

— Гм... стало быть, здѣшній народъ стоитъ на довольно высокой ступени развитія? — замѣчаетъ Голынцев, вспомнивъ о Марѣѣ Посадницѣ.

— О, да! съ этой стороны я могу почесть себя совершенно счастливымъ! я могу сказать, что имѣю дѣло съ людьми развитыми, и если бы не ябедничество...

— Однакожъ, надо бы принять мѣры противъ распространенія этого зла, ваше превосходительство... Я, съ своей стороны, готовъ содѣйствовать!

— Я, съ своей стороны, полагаю, ваше превосходительство, что для уничтоженія этого зла необходимо между народомъ распространить „истинное просвѣщеніе“...

— То есть, кāкъ это истинное просвѣщеніе... грамотность, хотите вы сказать?

— О, нѣтъ, упаси Боже! грамотность-то именно и распространяетъ у насъ ябедниковъ...

— Гм... да! я понимаю васъ! вы хотите сказать, что если бы не было грамотныхъ, то некому было бы просьбы писать? Такъ, кажется?

— Точно такъ, ваше превосходительство!

— А чтѣ вы думаете: вѣдь въ этомъ много правды! несомнѣнно, что тогда административная машина упростилась бы чрезвычайно... ну, и сокращеніе переписки... Однако, мнѣ весьма бы любопытно было знать, чтѣ вы разумѣете подъ „истиннымъ просвѣщеніемъ“?

Генераль задумывается; онъ хочетъ выразиться какъ-нибудь аллегорически, упомянуть про невинность души, про довѣрчивость, про веселое и безгорестное выраженіе физіономіи и другіе несомнѣнные признаки „истинного просвѣщенія“, но такъ какъ въ ораторскомъ искусствѣ онъ никогда не имѣлъ случая упражняться (потому что и вообще въ Россіи искусство это находится въ младенчествѣ), то весьма естественно, что мысли его путаются, и въ головѣ его поднимается такой сумбуръ, для приведенія которого въ порядокъ необходимо было бы учредить цѣлое временное отдѣленіе съ тремя столами, изъ коихъ одинъ завѣдывалъ бы невинностью души, другой — довѣрчивостью и т. д. Дарья Михайловна замѣчаетъ это и спѣшить выручить супруга своего изъ бѣдъ.

— Ah, messieurs, vous aurez encore tout le temps de causer affaire! — замѣчаетъ она, очаровательно улыбаясь.

— Это правда. Мы, ваше превосходительство, были очень неучтивы передъ Дарьей Михайловной! — говорить Максимъ Өедорычъ, и потомъ снова прибавляетъ, указывая на поѣздъ: — mais regardez, comme c'est joli!

Однако, виднѣется уже и цѣль поѣздки: одноэтажный сѣренький домикъ, въ которомъ устроено все нужное для принятія гостей. Неподалеку отъ дома, генеральскую тройку обгоняютъ сани, въ которыхъ сидятъ Загрежембовичъ, Семіоновичъ и Разбитной, то-есть сокъ крутогорской молодежи. Разбитной возсѣдаетъ на облучкѣ, и въ то время какъ тройка равняется съ санями Дарьи

389

Михайловны, онъ старается держать себя какъ можно лише, и вмѣстѣ съ тѣмъ усиливается смотрѣть по сторонамъ и разговариваетъ съ своими спутниками, чтобъ показать, что онъ лихой и все ему ни почему.

Въ небольшой залѣ уже накрытъ столъ и батальонная музыка играетъ весьма усердно. Хотя это дѣло обыкновенное и всѣмъ давно извѣстно, что батальонъ, вмѣстѣ съ кузницей и швальной, непремѣнно обладаетъ и полнымъ бальнымъ оркестромъ музыки, но Максимъ Федорычъ считаетъ долгомъ пріятно изумиться.

— Да у васъ тутъ цѣлый оркестръ! — говоритъ онъ Дарьѣ Михай-
ловнѣ: — mais... c'est très joli!

За обѣдомъ начинается тотъ же милый, летучій разговоръ, котораго
образчики приведены въ предыдущей главѣ, съ тою разницею, что теперь
онъ непринужденнѣе и вслѣдствіе этого еще милѣе. Дарья Михайловна ни
на шагъ не отпускаетъ отъ себя дорогого гостя. За общимъ шумомъ и говоромъ,
между ними заводится интимная бесѣда, въ которой Дарья Михайловна откры-
ваетъ Максиму Федорычу всѣ тайныя сокровища своего ума и сердца. Бесѣда,
разумѣется, ведется на томъ миломъ французскомъ діалектѣ, о которомъ наши
провинціальные барыни такъ справедливо выражаются: „этотъ душка фран-
цузскій языкъ“.

— Если кто хочетъ найти доступъ къ сердцу женщины, тотъ долженъ постучаться въ двери ея воображенія, — утверждаетъ Максимъ Федорычъ.

— Вы думаете?

— Я совершенно въ этомъ увѣрень... Кто произноситъ при мнѣ слово:
„воображеніе“, тотъ вмѣстѣ съ тѣмъ произносить и слово: „женщина“, и на-
оборотъ...

— А я думаю, что на бѣдныхъ женщинъ клевещутъ, говоря, что у нихъ воображеніе развито на счетъ сердца... Возьмите, напримѣръ, чувство матери!

— О, чувство матери — это такъ! — c'est sublime, il n'y a rien à dire!
но я не объ немъ и говорю... Мы возьмемъ женщину, свободную отъ всякихъ
такого рода отношеній, женщину, созданную, такъ сказать, для того, чтобъ
только любить... madame Beauséant *), напримѣръ?

— Но я вамъ могу указать противъ этого на Марту, на Лукрецію
Флоріані... **)

— И все-таки я утверждаю, что всѣ эти героини именно потому и
оказались слабы сердцемъ, что въ нихъ слишкомъ развито было воображеніе.

Дарья Михайловна задумывается.

— Нѣтъ, вы не знаете женщинъ! — говорить она положительно.

— Oh, mais je vous demande pardon, madame!..

— Нѣтъ, потому что вы отнимаете у женщины ея лучшее сокровище —
сердце!.. А впрочемъ, я и забыла, что вы мужчина...

— А все-таки главное въ женщинѣ — это ея воображеніе...

— Вы странный человѣкъ, мьсё Голынцевъ: вы хотите увѣрить меня,
что постигнули женщину... то-есть постигли то, что само себя иногда постиг-
нуть не въ состояніи...

*) Герония романовъ Вальзака.

**) Геронині романовъ Ж. Санда.

390

— Oh, quant à cela, vous avez parfaitement raison, madame!

— Читали ли вы Гётевы „Wahlverwandtschaften“?

— О, какъ же!

— Помните ли вы тамъ одно мѣсто... ту минуту, когда Шарлотта, отдаваясь своему мужу, вдругъ чувствуетъ... скажите, сердце ли это, или воображеніе?

Максимъ Федорычъ безмолвствуетъ, потому что, признаться сказать, онъ въ первый разъ слышитъ о Шарлоттѣ, да сверхъ того и вопросъ Дарьи Михайловны слишкомъ ужъ отзывается метафизикой.

— Вы потому ошибаетесь въ женщинѣ, — продолжаетъ Дарья Михайловна томно: — что ищете чувства въ одномъ ея сердцѣ... Но вѣдь оно вездѣ, это чувство, оно во всемъ ея существѣ!

Максимъ Федорычъ рѣшительно побѣждень.

— О, если вы берете вопросъ съ этой точки зрения, — говорить онъ: — то, конечно, противъ этого я ничего не имѣю сказать.

Такимъ образомъ, побѣда остается за Дарьей Михайловной, но, какъ женщина умная, она очень хорошо понимаетъ, что одолжена своимъ торжествомъ не столько самой себѣ, сколько великодушію своего противника.

Послѣ обѣда время проводится очень пріятно; въ залѣ устраиваются танцы, въ сосѣдней комнатѣ раскладываются карточные столы. Слѣдовательно, и юность, увѣнчанная розами, и маститая старость, украшенная благолѣпными сѣдинами, равно находятъ удовлетвореніе своимъ законнымъ потребностямъ.

Максимъ Федорычъ играетъ въ карты легко и чрезвычайно пріятно. Онъ не крятитъ, не подмитиваетъ, не говоритъ „тэкъ-съ“, и вообще не выказываетъ никакихъ признаковъ душевнаго волненія. Партію его составляютъ: генералъ Голубовицкій, Порфирій Петровичъ Порфирьевъ и Семенъ Семеновичъ Фурначевъ. Занятіе картами не мѣшаетъ Максиму Федорычу вести вмѣстъ съ тѣмъ весьма пріятный и оживленный разговоръ; во время сдачи, онъ постоянно находить какую-нибудь новую тему и развиваетъ ее съ свойственнымъ ему увлеченіемъ. Такъ, напримѣръ, онъ находить, что Англія сдѣлала въ послѣднее время на промышленномъ поприщѣ гигантскіе успѣхи, а что во Франціи, напротивъ того, lère des révolutions n'est pas close...

— Ахъ, какой пріятный человекъ! — замѣчаетъ Порфирій Петровичъ, когда Голынцевъ оставляетъ на минуту своихъ партнеровъ, чтобы посмотретьъ на танцующихъ.

— И, кажется, много начитанъ! — прибавляетъ отъ себя Семенъ Семеновичъ.

Но вотъ начинается мазурка, и Максимъ Федорычъ, по необходимости, долженъ кончить игру, потому что дамы единодушно говорились выбирать его для фигуръ. Само собою разумѣется, что Максимъ Федорычъ въ восторгѣ; онъ забываетъ почтенный свой возрастъ и рѣзвится какъ дитя: х. лопаетъ въ ладоши во время шановъ и рондовъ, придумываетъ новыя фигуры и съ необыкновенною граціею ловить платки, которые бросаются, вирочемъ, дамами именно въ сторону, где находится Голынцевъ.

Однимъ словомъ, день проходитъ незамѣтно и весело. Во время сборовъ

391

въ обратный путь, Максимъ Федорычъ очень суетится и хлопочетъ. Онъ лично
наблюдаетъ, чтобъ дамы закутывались теплѣе и до тѣхъ поръ не успокаи-
вается, покуда не убѣждается, что попечительныя его настоящія возъимѣли
надлежащее дѣйствіе.

VII.

Я не стану говорить объ обѣдахъ и вечеринкахъ, данныхъ по случаю
пріѣзда Максима Федорыча сильными міра сего; пройду даже молчаніемъ и
великолѣпный балъ, устроенный въ залѣ клуба... Во все время своего пре-
быванія въ Крутигорскѣ, Максимъ Федорычъ былъ положительно разрываемъ
на части, и за всѣмъ тѣмъ не только не показывалъ ни малѣйшаго утомле-
нія или упадка душевныхъ силъ, но, напротивъ того, въ каждомъ новомъ
празднествѣ какъ бы почерпалъ новыя силы для совершенія дельнѣйшихъ
подвиговъ на этомъ блестящемъ поприщѣ.

Перломъ всѣхъ этихъ увеселеній остался все-таки благородный спектакль,
на которомъ я и намѣренъ остановить вниманіе читателя. Максимъ Федорычъ
самъ неусынно слѣдилъ за ходомъ репетицій, вразумлялъ актеровъ, понуж-
далъ лѣнчивыхъ, обуздывалъ слишкомъ ретивыхъ и даже убѣдилъ Шомпо-
лова въ томъ, что водка и искусство двѣ вещи совершенно разныя, которые
легко могутъ обойтись другъ безъ друга.

Прежде всего шла пьеса: „Въ людяхъ ангелъ“ и проч., и всѣ едино-
гласно сознались, что лучшаго исполненія желать было невозможно. Аглаида
Алексѣевна Размановская играла рѣшительно comme une actrice consommée!
Хотя въ особенности много неподдѣльного чувства было выражено въ послѣд-
ней сценѣ примиренія, но и на балѣ у Размазни дѣло шло нисколько не хуже,
если даже не лучше. Отлично также изобразила госпожа Симіасъ перезрѣлую
дѣвицу Небосклонову, а пропѣтый ею куплетъ о Пушкинѣ произвелъ фуроръ.
Но Разбитной, по общему сознанію, превзошелъ самыя смѣлые ожиданія. Онъ
какъ-то сюсюкалъ, безпрестанно вкладывалъ въ глаза стеклышко и во всемъ
поступалъ именно такъ, какъ долженъ былъ поступать настоящій Прындикъ.
Одинъ Семіоновичъ былъ неудовлетворителенъ. Онъ никакъ не могъ понять,
что Славскій — динломатъ, который подъ конецъ пьесы даже получаетъ на-
значеніе въ Константинополь, и велѣ себя рѣшительно какъ товарищъ пред-
сѣдателя. Даже Фурначевъ понялъ, что тутъ что-то не такъ и сообщилъ свое
заключеніе Порфирію Петровичу, который, однакожъ, не отвѣчалъ ни да, ни
нѣтъ, а выразился только, что „съ насъ и этого будетъ“!

Начались и живыя картины. Максимъ Федорычъ лично осмотрѣлъ Гайдé,
и нашелъ, что Дарья Михайловна была magnifique. Шомполовъ, бывшій въ
это время за кулисами, увѣрялъ даже, будто Максимъ Федорычъ прикоснулся
губами къ обнаженному плечу Гайдé, и при этомъ какъ-то странно всѣмъ
тѣломъ дрогнулъ. Впрочемъ, надо сказать правду, и было отъ чего дрогнуть.
Когда открылась картина и представилась глазамъ зрителей эта роскошная
женщина, съ какою-то страстною нѣгой раскинувшаяся на турецкомъ диванѣ,
взятомъ на подержаніе у совѣтника налаты государственныхъ имуществъ, то
вся толпа зрителей дико завопила: таково было потрясающее дѣйствіе обна-

392

женнаго плеча Гайдé. Напрасно насупливался мрачный Ламбро, напрасно
порывался впередъ миловидный Донъ-Жуанъ — публика не замѣчала ихъ по-
лезныхъ усилий и всѣми чувствами стремилась къ Гайдé, къ одной Гайдé.

Вторая картина была также прелестна. Нѣсколько пріятныхъ молодыхъ
дамъ и дѣвицъ, un essaim de jeunes beautés, въ костюмахъ одалискъ, и
посреди нихъ Дарья Михайловна, съ гитарой въ рукахъ, произвели эффектъ
поразительный.

Третью картину спасла рѣшительно Дарья Михайловна, потому что
Семіоновичъ (Іаковъ) не только ей не содѣйствовалъ, но даже совершенно
ножиданно свистнулъ, разрушивъ вдругъ все очарованіе.

Грекъ съ ружьемъ прошелъ благополучно.

Но само собой разумѣется, что главный интересъ все-таки сосредото-
чивался на „Чиновниче". Въ публикѣ ходили насчетъ этой пьесы разные
несообразные слухи. Многіе увѣряли, что будетъ всенародно представленъ
становой приставъ, снимающій съ просителя даже исподнее платле; но другіе
утверждали, что будетъ, напротивъ того, представленъ становой приставъ,
снимающій рубашку съ самого себя и отдающій ее просителю. Послѣднее мнѣ-
ніе имѣло за себя всѣ преимущества со стороны благонамѣренности и правдо-
подобія, и потому весьма естественно, что, въ общемъ направленіи, оно оправ-
далось и на дѣлѣ. Максимъ Федорычъ сильно трусилъ. Онъ видѣлъ, что
Семіоновичъ совсѣмъ не такъ понялъ свою роль.

— Mais veuillez donc comprendre, mon cher,— говорилъ онъ: — вѣдь
Надимовъ человѣкъ новый, но вмѣстѣ съ тѣмъ и старый... то-есть вотъ ви-
дите ли... душа у него новая, а тѣло, то-есть оболочка... старая!.. здѣсь-то,
въ этомъ безвыходномъ столкновеніи, и источникъ всей катастрофы... vous
comprenez?

Но Семіоновичъ не понималъ; онъ, напротивъ того, утверждалъ, что
у Надічова душа старая, а тѣло новое... и что въ этомъ-то именно и заклю-
чается не катастрофа, а поучительная и вмѣстѣ съ тѣмъ успокаивающая цѣль
пьесы: это, молѣ, ничего, что ты тамъ языкомъ-то озорничаешь, мысли-то у
тебя все-таки тѣ же, что и у насъ грѣшныхъ.

Максимъ Федорычъ былъ въ отчаяніи и не скрывалъ даже чувствъ
своихъ.

— Все идетъ отлично, — говорилъ онъ въ партерѣ окружавшимъ его
губернскимъ аристократамъ: — но Надимовъ... признаюсь вамъ, я опасаюсь,
я сильно опасаюсь за Надимова... какая жалость!

И дѣйствительно, вмѣсто того, чтобъ представить человѣка по наруж-
ности холоднаго, насквозь проникнутаго безподобнѣйшимъ comme il faut
и только въ глубинѣ души горящаго огнемъ безкорыстія, человѣка, собираю-
щагося высказать свою тоску по безкорыстію на всю Россию, однакожъ, по
чувству врожденной ему стыдливости, высказывающего ее только княгинѣ,
Мисхорину, полковнику и Дробинкину, Семіоновичъ выходилъ изъ себя,
дралъ свои волосы и въ одномъ мѣстѣ дошелъ до того, что прибилъ себя по
щекамъ. Даже крутогорская публика какъ-то странно охнула при такомъ
явномъ нарушеніи законовъ естественныхъ и человѣческихъ, а Порфирій
Петровичъ весь сгорѣлъ отъ стыда.

393

Наконецъ, представленіе кончилось. Слово „joli“ слышалось во всѣхъ углахъ, — только канцелярскіе чановники, обитатели горнихъ и страшныезоилы, остались не совѣмъ довольны, да и то потому, что ихъ завѣрили, что будетъ непремѣнно представленъ становой, да и не какой-нибудь другой становой, а именно второго стана Полорѣцкаго уѣзда — Благоволенскій.

На другой день въ губернскихъ вѣдомостяхъ была напечана въ видѣ письма къ редактору слѣдующая статья:

„Позвольте и мнѣ, скромному обитателю нашего мирнаго города, говорить о прекрасномъ торжествѣ, котораго мы были свидѣтелями. Извѣстно вамъ, милостивый государь, какое благодѣтельное вліяніе имѣютъ зрѣлища (а въ особенности благородныя) на нравственность народную. Съ одной стороны, примѣромъ наказаннаго порока смягчая преступныя наклонности, зрѣлища, съ другой стороны, несомнѣнно возвышають въ человѣчествѣ эстетическое чувство; эстетическое же чувство въ свою очередь, пройдя сквозь горнило нравственности, возвышаетъ сію послѣднюю, и черезъ то ставить ее на ту ступень, гдѣ она дѣлается основою всякаго благоустроеннаго гражданскаго общества. Съ этой точки зрѣнія намѣренъ я обозрѣть критически вчерашнее торжество.

„Первое, что представляется при этомъ моему умственному взору, — это цѣль, которой служили благородные жрецы искусства. Не одна слеза будетъ отерта, не одинъ вздохъ благодарности вознесется, въ видѣ теплой молитвы, за благородныхъ благотворителей... Одинъ французскій ученый сказалъ, что дама, которая покупаетъ шаль, подаетъ съ тѣмъ вмѣстѣ милостыню бѣдному... Святая и глубокая истина! И наши добрые кругогорцы вполне ее поняли. Но не стану больше распространяться объ этомъ предметѣ: я знаю, что скромность, и даже нѣкоторая стыдливость, есть нераздѣльная принадлежность всякаго благотворительнаго дѣянія, и потому... умолкну.

„Но не могу умолчать о благотворной мысли, присутствовавшей при выборѣ пьесы. Въ настоящее время, когда умственное око Россіи должно быть обращено, по преимуществу, внутрь ея самой, наши добрые кругогорцы вполне доказали, что они стоять въ уровень съ обстоятельствами. Выборъ такой шесны, какъ „Чиновникъ“, положительно доказываетъ это. Мы сами были свидѣтелями потрясающего дѣйствія этой пьесы, которое, въ соединеніи съ истинно-пластической игрой исполнявшаго роль Надимова члена благороднаго кругогорскаго общества, останется навсегда незабвеннымъ на страницахъ нашей лѣтописи. Да! мы можемъ смѣло давать на нашей сценѣ „Чиновника“! мы можемъ безъ горечи выслушивать страстныя и благонамѣренныя филиппики г. Надимова! Эти укоры, эти филиппики не до насъ относятся! Благодареніе Богу, мы уже поняли свой долгъ относительно любезнаго нашего отечества, и, положа руку на сердце, можемъ сказать: Г. Надимовъ! въ вашихъ словахъ заключается горькая правда, но этой правдѣ нѣтъ мѣста въ Кругогорской губерніи!

„Скажу нѣсколько словъ и объ исполненіи, но, не желая оскорбить прекрасное чувство скромности, которымъ одушевлены наши благородные благотворители, вынужденъ умолчать о многомъ, чтò накипѣло на днѣ благодарной души. Прежде всего, долженъ я упомянуть о трудахъ ея превосходительства

394

Дарьи Михайловны, по мысли и наставлениемъ которой было устроено на-
стоящее торжество. Затѣмъ, всѣ исполнители, принявшіе участие въ дѣлѣ благ-
готворенія, были безкоризненны. Какъ хороша была княгиня! Какъ увле-
кательно-наивна была Славска! Какъ... но нѣтъ, я чувствую, что перо мое
начинаетъ переходить само собою за предѣлы той скромности, о которой я
говорилъ... Итакъ, умолкну!

„Мужайтесь, благородные труженики! боритесь съ препятствіями и пре-
одолѣвайте ихъ! Не смотрите на то, что на пути вашемъ иногда ростутъ
не розы, а терпія——таковъ ужъ удѣлъ всѣхъ дѣйствій человѣческихъ! По-
мните всегда, что за вашими невинными занятіями стоять толпы иныхъ труже-
никовъ, которые посылаютъ къ небу горячія мольбы о нпспосланіі вамъ су-
губыхъ силъ на новые подвиги!“

Сочинитель этой статьи, коллежскій секретарь Пѣснопѣвцевъ, удостоился
въ тотъ же день чести быть приглашеннымъ къ обѣденному столу его превос-
ходительства Степана Степаныча.

VIII.

Наконецъ, въ одно прекрасное утро, Максимъ Федорычъ спохватился,
что пора ужъѣ хать, тѣмъ болѣе, что репертуаръ увеселеній начиналъ исто-
щаться. Онъ собралъ свои воспоминанія, посовѣтовался съ записною книжкой
и нашелъ, что матеріаловъ для будущаго донесенія достаточно. О гене-
ралѣ Голубовицкомъ и преимущественно о генеральшѣ предположилъ онъ вы-
сказаться съ особенною теплотою. Въ пользу ихъ можно, пожалуй, даже по-
жертвовать двумя-тремя субъектами, чтобъ лучше и явственнѣе оттѣнить кар-
тину. Само собою разумѣется, что нельзя же всѣхъ чиновниковъ найти доб-
родѣтельными; это невозможно, во-первыхъ, потому, что самал природа въ
своихъ проявленіяхъ разнообразна до безконечности; а во-вторыхъ, потому,
что и начальство не повѣрить этой эпидеміи добродѣтели и, чего добраго,
заподозрить еще способности ревизора. Поэтому выбраны были въ жертву
такъ-называемые пререкатели и безпокойные, которыхъ и оказалось двое: сс-
вѣтникъ губернскаго правленія Евфратскій и членъ приказа Семибашенный.
Евфратскій жилъ весьма уединенно, ни къ кому не вѣдилъ, и вслѣдствіе того
былъ заподозрѣнъ въ вольнодумствѣ и въ намѣреніи возстановить въ Россіи
патріаршеское достоинство, о чемъ будто бы онъ и выражался стороною тамъ-
то и тогда-то. Семибашенный же хотя и не мечталъ о возстановленіи патріар-
шескаго достоинства, но, взамѣнъ того, неоднократно предъявлялъ нагубную
наклонность къ исламизму, и даже публично называлъ турокъ счастливчи-
ками, приводя въ основаніе такого мнѣнія лишь грубыя поползновенія своей
чувственности. Само собою разумѣется, что такія лица не заслуживали ни ма-
лѣйшаго снисхожденія.

Прощаніе было очень трогательно. На обѣдѣ, данномъ по этому случаю
генераломъ Голубовицкимъ, было сказано много теплыхъ словъ и выпито не
мало тостовъ за здоровье дорогого гостя.

— Скажу вамъ откровенно, — выразился при этомъ генералъ, съ чув-

395

ствомъ пожимая руку Максима Өедорыча: — я давно, очень давно не имѣлъ
такого пріятнаго гостя!

— Позвольте и мнѣ, въ свою очередь, удостовѣрить ваше превосхо-
дительство, что давно, очень давно я не имѣлъ такихъ пріятныхъ минутъ,
какія провелъ здѣсь, въ вашемъ любезномъ обществѣ, — отвѣчалъ Максимъ
Өедорычъ взволнованный.

— Mais revenez nous voir, — любезно сказала Дарья Михайловна.

— Impossible, madame! мы, люди службы, люди дѣятельности, не
всегда можемъ слѣдовать влечёніямъ сердца...

Всѣ присутствовавшіе были растроганы. Когда же, послѣ обѣда, наступ-
нилъ часть разставанія, и Максимъ Өедорычъ долго, въ какомъ-то тяжкомъ
безмолвіи, держалъ въ своихъ рукахъ руку Дарью Михайловны, то его пре-
восходительство Степанъ Степанычѣ не могъ даже выдержать. Онъ какъ-то
восторжелно замахалъ руками и бросился обнимать Голынцева, а Семіоновичъ,
стоя въ это время въ сторонѣ, шопотомъ декламировалъ:

When we two parted
In silence and tears...

Вечеромъ, часу въ девятомъ, ровно черезъ мѣсяцъ по пріѣздѣ въ Круто-
горскъ, Максимъ Өедорычъ уже выѣзжалъ за заставу этого города. Частный
приставъ Рогуля, сопровождавшій его превосходительство до городской черты,
пожелалъ ему счастливаго пути и тутъ же, обратившись къ будочнику, сказалъ:

— Ну, вотъ и ревизоръ! чтожъ что ревизоръ! нѣтъ, кабы вотъ Павла
Трофимыча Перегоренскаго къ ревизіи допустили — этотъ, надо думать, об-
ревизовалъ бы!

Въ эту же ночь послалъ Богъ снѣжку, который въ какихъ-нибудь два
часа закрылъ самый слѣдъ повозки Максима Өедорыча.

IV.—Утро у Хрептютина.

ДРАМАТИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ.

ДѣЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Иванъ Онуфричъ Хрептютина, 55 летъ, негоіанть.

Дмитрий Иванычъ, вначе Démétrius, сынъ его, 20 летъ, служитъ при губернаторѣ.

Статскій совѣтникъ Семенъ Семеновичъ Фурначевъ, 50 летъ, имѣетъ къ
Хрептютину начальственныя отношенія.

Маюръ Станиславъ Өадденчъ Ножперховскій, 40 летъ, ремесломъ про-
ходимецъ.

Иванъ Петровичъ Доврозраковъ, отставной штабъ-лекарь, 55 летъ.

Левонидъ Сергіевичъ Разептной, чиновникъ особыхъ порученій при губернаторѣ,
молодой человѣкъ.

Отставной подпоручикъ Живновскій, 50 летъ.

Титулярная совѣтница Степанія Карповны Гнусова, 45 летъ, эко-
номка Хрептютиныхъ.

Дѣйствіе происходить въ губернскомъ городѣ.

396

## СЦЕНА І.

Театръ представляет богато-убранную гостиную въ домъ Хрептюгина. Въ серединѣ и направо отъ зрителя дверь. На столѣ передъ диваномъ поставлена закуска и водка.

Гнусова (пожилая женщина, однътая въ черное шелковое платье; на плечахъ у нея желтая шаль, на головѣ чепецъ; при открытіи занавѣса она занимается приготовленіемъ закуски).

Шутка сказать, скоро одиннадцатый часъ, а онъ еще дрыхнетъ! И не убьетъ же Богъ громомъ этакаго аспида! По естеству-то, ему бы теперь на босу ногу бѣгать да печки затоплять, анъ онъ, вотъ, валяется... Да и спать вѣдь не спить, а именно валяется, потому, дескать, что въ Питерѣ благородные люди такимъ манеромъ дѣлаютъ. (Задумывается.) Вотъ я и благородная, и мужъ титулярнымъ совѣтникомъ былъ... такъ хоть бы за столъ съ собой посадили, и того нѣтъ!

## СЦЕНА II.

Гнусова и Понжперховскій (видный мужчина, въ военномъ сюртукѣ; усы нафабрены и тщательно завиты, волосы на головѣ приглажены; вертля и занятъ собой; говоритъ съ сильнымъ ациентомъ).

Понжперховскій. Иванъ Онуфричъ не вставали?

Гнусова. Гдѣ же ему встать, батюшка!

Понжперховскій. Это лучше-съ; я, признаюсь вамъ, даже не люблю, когда вашъ Онуфричъ передъ глазами торчитъ... Поговорить можно и безъ него, выпить и закусить тоже-съ...

Гнусова. Конечно, сударь!

Понжперховскій. Я вамъ доложу, почтеннѣйшая Степанида Карповна, что на этихъ людей нужно смотрѣть съ философической точки зрения! Вотъ я, напримѣръ: люблю и въ карточки перекинуть, и хорошую сигару выкурить, и пообѣдать изящно, и побесѣдовать... все это у Хрептюгина я нахожу-съ. Слѣдственно, что жъ мнѣ за дѣло до того, что онъ еще вчерашняго числа невѣсть въ какой родословной записанъ былъ? Возьмемъ хоть бы теперь: закуска, я вижу, на столѣ приготовлена, водка есть... Ну, и ваша пріятная бесѣда тоже-съ... за ваше здоровье, Степанида Карповна! (Пьенз и закусываетъ.)

Гнусова. На здоровье, сударь. Оно точно, вы люди наѣзжіе... вамъ оно ничего, какъ онъ колобродить, да и колобродить-то при васъ онъ еще не больно осмѣлится...

Понжперховскій. Это всеконечно-съ... потому что мы иногда можемъ и до лица коснуться...

Гнусова. А каково-то намъ, грѣшнымъ? Бѣднякъ, сударь, что муха: гдѣ заборъ, тамъ дворъ; гдѣ щель, тамъ постель! Намеднись вотъ чуть со двора меня не согналъ: „хочу, говорить, чтобъ у меня нѣмка въ экономкахъ была!“ Ну, разсудите вы сами, Станиславъ Өаддеichъ, хуже что ли я нѣмки-то!

397

Понжперховскій. Сс!... да онъ долженъ былъ бы радоваться, что ему дворянка служить!

Гнусова. То же и я говорю... Насилу ужъ его Аксинья Ивановна уняла.

Понжперховскій. Д-да-съ... такъ вотъ видите: стало быть, Аксинья-то Ивановна добрая!

Гнусова. И, сударь, не говорите! тоже озорница выросла!

Понжперховскій. Это можно измѣнить-съ... Будетъ не только шолковая, а даже бархатная: на это манера есть-съ... А вы исполнили порученьице-то, моя почтенная?

Гнусова. Говорила, сударь... только она все чтой-то мనется... сначала было подалась, а потомъ и опять на попятную.

Понжперховскій. Да что же такое-съ?

Гнусова. Да говорить, что ты больно по гостямъ шататься любишь, а я, говорить, желаю, чтобъ мужъ у меня безсмѣнно при мнѣ сидѣлъ...

Понжперховскій. Ну, скажите, пожалуйста! Вѣдь вотъ жадность какал! Да вы бы внушили ей, моя почтеннѣйшая, что и безъ того ей ужъ пòдъ-тридцать!

Гнусова. Говорила я, такъ она все свое: папаша, говорить, коли захотеть, такъ для брака и изъ Петербурга генералы прiѣдутъ!

Понжперховскiй. Д-да... а какъ хотите, это вѣдь правда, что дрянная-то кровь, какъ ты тамъ ее ни перегоняй сквозь кубъ, а все скажется... Мнѣ не ея-съ, а вотъ приложенiй-то жалко!

Гнусова. Что и говорить, сударь!

СЦЕНА III.

Тѣ же и Доврозраковъ (роста большого и ньколко при этомъ суту-
ловатъ; смотритъ укрюмо; вѣ военномъ суртукъ).

Доврозраковъ (становясь вѣ дверяхъ). Пану полковнику здравія же-
желаемъ! Чи добрже мăешь, пане?

Понжперховскiй. Что намъ дѣлается, докторъ! отъ насъ вамъ пожива
плохая.

Доврозраковъ. Ну, это еще бабушка на-двое сказала... объ этомъ будетъ у насъ въ то время разговоръ, какъ ноги, дружище, протягивать станешь! *(Устремляется взоръ на водку.)* А! и водка на столѣ; это добрже! А ну, полковникъ, испытаемъ-ка цѣлебныя свойства этой жидкости! Мнѣ, я вамъ скажу, что-то сегодня нездоровится: стара стала, слаба стала,.. потуда и живъ, покуда внутри водкой сполоснешь! Да и та ныньче измѣнять стала! *(Пьетъ.)* Было, было и наше времечко! выпьешь, бывало, сколько подымешь, а ныньче... сколько глазомъ окинешь! *(Всь смѣются.)*

Понжперховскiй. А чтo вы думаете, докторъ: можетъ быть, отъ этого-то всполаскиванія оно и не дѣйствуетъ. Вотъ въ нашихъ сторонахъ помѣщикъ былъ, тоже занимался этимъ. такъ, повѣрите ли. внутренности-то у него даже выторѣли всѣ—такъ и скончался-съ!

398

Доврозраковъ. Взоръ, сударь! *(Ударяетъ себя по животу.)* Эта печка такого сорта, что какъ ее ни тони, все къ дальнѣйшей топкѣ достойна и способна... Я вотъ шестой десятокъ на свѣтѣ живу, и могу сказать, бывалакаки у насъ топка... да, изрядная! А все хоть сейчасъ въ походъ готовъ!.. *(Гнусовой.)* Иванъ Онуфричъ всталъ?

Гнусова. Никакъ нѣтъ еще, Иванъ Петровичъ: какъ можно!

Доврозраковъ. То-есть, онъ и проснулся, пожалуй, да тотъ еще часъ, видно, не пробилъ, въ который дуракамъ просыпаться прилично... Э-эхъ! то-то вотъ и есть: мужика сколько ни вари, все сыростью пахнетъ! Издали-то онъ ни то, ни се, а что ближе, то гаже!

Гнусова *(иронически.)* Ну, такъ, сударь. Извѣстно, возвысилъ Богъ куликовъ родъ—какъ же и не покуражиться ему!

Доврозраковъ. Люблю за то, что, по крайней-мѣрѣ, не говоря худого слова, ноги на столъ задралъ! Повторимъ, полковникъ. *(Подноситъ Понж-перховскому рюмку; оба пьют.)*

Понжперховскій. Это вы истинную правду, докторъ, сказали: чело-вѣкъ, пока у въ дикомъ состояніи находится—ничего... даже можно сказать, что это именно почтенный человѣкъ-съ! Но коль скоро повезла ему фортуна, или успѣлъ онъ, такъ сказать, надуть себѣ подобнаго, то это именно даже удивительно, какой вдругъ переворотъ въ немъ бываетъ!

Доврозраковъ. Какой тутъ переворотъ? Первымъ долгомъ — ноги на столъ... этотъ переворотъ и хавронья сдѣлать можетъ!

Понжперховскій. Правда, докторъ! Я самъ иногда, глядя на него, думаю, зачѣмъ онъ, напримѣръ, бороду брѣтъ?

Доврозраковъ. Съ бородой-то, по моему, еще лучше. Борода глазамъ замѣна: кто бы плюнулъ въ глаза, плюнетъ въ бороду! *(Всь смѣются.)*

Понжперховскій. Или, напримѣръ, зачѣмъ ему такой домъ? Онъ еще не знаетъ, какъ и ходить-то по паркету... Кабы этакія средства да человѣку образованному, сколько бы можно добра тутъ сдѣлать!

Доврозраковъ. Нѣтъ, вы лучше скажите, зачѣмъ ему годовой врачъ? вотъ вы что скажите! Вѣдь у него, кромѣ прышей на носу, и болѣзней-то никакихъ не бываетъ!

Гнусова *(иронически.)* Чтой-то ужъ и не бываетъ! Вы, Иванъ Петро-вичъ, ужъ, кажется, не въ мѣру его конфузите!

Доврозраковъ *(смотрите на часы.)* Однако, надо ему сказать, что пора бы и перестать валяться-то... Ужъ и султанъ турецкій давно, поди, всталъ?

## СЦЕНА IV.

Тъ же и Дмитрій Иванычъ *(объдаетъ стремительно; одѣтъ франтомъ и завитъ.)*

Дмитрій Иванычъ. Гдѣ папаша? Гдѣ папаша? Двѣнадцатый часъ, а онъ тамъ проклажается! Вы-то чего жъ смотрите, Степанида Карповна!

Гнусова *(оскорблясь.)* Помилуйте, Дмитрій Иванычъ! я вѣдь дама... развѣ могу я въ опочивальню къ вашему папашѣ входить?

399

Дмитрій Иванычъ (останавливаны въ изумленіи передъ Гнусовой). Дама?!.. а кто же вамъ сказалъ, что вы дама?

Гнусова. Все же, чай, не мужчина, сударь!

Дмитрій Иванычъ. Такъ вы говорите: „женщина“, а то „дама“!

Доврозраковъ. Да что жъ такое случилось, Дмитрій Иванычъ?

Дмитрій Иванычъ (размахивая руками). Князь... князь... желаетъ узнать о папашиномъ здоровьи... поняли что ли? (Гнусова, всплеснувъ руками, стремительно убываетъ.)

Доврозраковъ (начиная застигавались). Ахъ ты, Господи! самъ его сіятельство йдетъ!

Дмитрій Иванычъ. Кто вамъ говорить про его сіятельство! Поѣдетъ къ вамъ его сіятельство! Будетъ съ васъ и того, если и Леонида Сергѣича пришлетъ!

Доврозраковъ (разстигиваясь). А! Разбитной! Ну, при этомъ и въ рубашкѣ быть достаточно!

Дмитрій Иванычъ. Вы, докторъ, кажется, забываетесь! Вы не понимаете, въ какомъ домѣ находитесь!

Доврозраковъ (озираясь кругомъ). А въ какомъ? въ каменномъ!.. Ну, да полноте, Дмитрій Иванычъ, я вѣдь это такъ, шутки ради... Извѣстно ужъ, Леонидъ Сергѣичъ особа не простая... гдѣ жъ намъ противъ нихъ! Я вамъ такъ даже скажу, что я и купаться-то бы передъ нимъ въ одной рубашкѣ не осмѣлился, а такъ бы вотъ въ мундирѣ и полѣзъ въ воду...

Дмитрій Иванычъ. Вы все съ своими шутками!

Доврозраковъ. Старикъ вѣдь я, Дмитрій Иванычъ, кому же и пошутить-то!

Понжперховскій. А мнѣ, видно, уйти покудова... не люблю я этого Разбитного!

Доврозраковъ. Что такъ?

Понжперховскій. Гордишка-съ!

## СЦЕНА V.

### Дмитрій Иванычъ и Доврозраковъ.

Дмитрій Иванычъ. Ну, скажите, докторъ, зачѣмъ, напримѣръ, этотъ выходецъ сюда таскается?

Доврозраковъ. А такъ вотъ, просто потому, что есть умокъ сладенько поѣсть... Вы ужъ очень строги, Дмитрій Иванычъ.

Дмитрій Иванычъ. Нѣтъ, я не строгъ, докторъ! я только желаю, чтобъ въ этомъ домѣ чистый воздухъ былъ.. понимаете? Знаете ли, какъ у меня здѣсь наболѣло, докторъ? *(Указываемъ на сердце.)* Вѣдь на улицу выйти нельзя: свинья тамъ въ грязи валяется, такъ и та, чего добраго, тебѣ родственница!

Доврозраковъ. Да, это зрѣлище, тово... нельзя сказать, чтобъ пейзажъ живописенъ былъ!

400

Дмитрій Иванычъ. Нѣтъ, вы войдите въ мое положеніе, докторъ! Намеднись вотъ, иду я въ хорошей компаніи мимо рядовъ; ну, и княжна тутъ... Только откуда ни возьмись—бабушкинъ братъ; весь въ кубовой кра- скѣ выпачканъ: „а это, говорить, кажется, нашъ Митюха съ барами-то хо- дить!“ Вы поймите, чтò я тутъ долженъ былъ вытерпѣть!

Доврозраковъ. А вы бы, Дмитрій Иванычъ, дѣдушку-то подъ са- лазки! Знаете, и пословица гласитъ: Еремѣя потчуютъ умѣя, за-воротъ да въ три шеи? Ну, и вы бы такъ-съ!

Дмитрій Иванычъ. Вы все шутите, докторъ, а мнѣ ужъ не до шу- токъ, право! (Подходитъ къ закускѣ.) Господи! даже закуски порядочной подать не могутъ? грибы, да рыжики, да ветчина! Эй, кто тутъ есть? (Яв- ляется горничная.) Да позови ты лакея, варвары вы этакіе! вѣдь ты и при гостяхъ, пожалуй, сюда вломишься! Возьми подносъ, да вели приготовить за- куску—генеральскую, слышишь? (Горничная беретъ подносъ и уходитъ. За дверями слышенъ шорохъ.) А! да вотъ, кажется, и папаша идетъ!

Доврозраковъ (впололоса). Раздайся грязь, навозъ ползетъ!

## СЦЕНА VI.

Тъ же и Хрептюгинъ (въ пестрыхъ брюкахъ и коротенькомъ сюртукъ; ча шеѣ повязанъ неглиже желтый батистовый платочкѣ; вѣ рукахъ трубка, изъ которой онъ полеюньку покуриваетъ; ходитъ съ маленькимъ развалицемъ и шаркаетъ ногами).

Хрептюгинъ. А! Démétrius! видно, его сіятельство стосковался по насъ! Леонидъ Сергѣччѣ, что ли, изволитъ жаловать? Ну, что жъ, милости просимъ! приготовленій не дѣлаемъ, а запросто—милости просимъ!

Доврозраковъ. Что вамъ, Иванъ Онуфричтъ? разумѣется, вы люди сильные, вамъ не въ диковинку высокихъ гостей принимать!

Хрептюгинъ. Какіе, братецъ, это гости! между нами, просто шавера! Вотъ въ Петербургѣ... это точно... тамъ я на своемъ мѣстѣ...

Доврозраковъ. Что и говорить! я вотъ насчетъ здоровья узнать прі- щалъ...

Хрептюгинъ. Да что, братецъ! ни шатко, ни валко, ни на сторону! Желудокъ все... чуть, знаешь, съѣшь что-нибудь этакое... не совсѣмъ легкое... просто, братецъ, дѣло дряня выходить!

Доврозраковъ. Да вы бы поберегли себя. Вѣдь ваше здоровье не то, что, напримѣръ, наше. Мы и помремъ, такъ никто не замѣтитъ: все равно что муха померла; ну, а вы совсѣмъ другое дѣло...

Хрептюгинъ. Знаю, братецъ, знаю, да чтò прикажешь дѣлать? Съ волками жить, по волчьи выть—иногда и перепустишь!.. Démétrius! ты бы, дружокъ, закуску велѣлъ приготовить; скажи Гнусовой, что тамъ, на третьей полкѣ, жестянка непочатая стоитъ.

Дмитрій Иванычъ. Я ужъ сказалъ... Да что это у васъ, рара, съ утра до вечера точно кабакъ! только и дѣлаютъ, что водку пьютъ... вѣдь это свинство!

401

Доврозраковъ. Ахъ, Дмитрий Иванычъ! да вѣдь папенька вамъ сказывали, что съ волками жить, по волчьи выть... ну, и водка, стало быть, поставлена тутъ правильно!

## СЦЕНА VII.

Тъ же и Живновскій (входитъ изъ среднихъ дверей).

Живновскій. Благодѣтелью Ивану Онуфричу нижайше кланяюсь. Дмитрий Иванычъ! Иванъ Петровичъ!

Хрептюгинъ. Откуда Богъ принестъ?

Живновскій. Все хлопоталъ-съ... Кто что, а я все на пользу общую-съ... на вчерашнемъ пожарищѣ былъ-съ.

Хрептюгинъ. Потухъ что ли?

Живновскій. Дымится, благодѣтель, дымится! по этому-то случаю я и былъ. Распорядиться, знаете, некому! полиціймейстеришка дрянь, пожарные тоже-съ, — вотъ и пришлось за нихъ работать! всю ночь провозились, да и утро такъ между пальцевъ ушло!

Доврозраковъ. Ишь тебя нелегкая носить! точно тебѣ тысячи за это даютъ!

Живновскій. Помилуйте, Иванъ Петровичъ! человѣчество погибаетъ!

Доврозраковъ. А я такъ думаю, что пожаръ-то тебѣ замѣсто праздника?

Живновскій. Нельзя же-стъ! (Озираясь.) А водочка-то, видно, „ау“ сказала?

Доврозраковъ. Ау, братъ!

Живновскій. Эхма! а не худо бы послѣ трудовъ выпить!

Хрептюгинъ. Ну, и подождешь — не умрешь. Разсказывай, кого же ты на пожарищѣ видѣлъ?

Живновскій. Сама княжна Анна Львовна тамъ была, и съ Леонидомъ Сергѣчемъ... Пожелали тоже о подробностяхъ узнать, — ну, я имъ все это въ живой картинѣ представилъ... Вдова, говорю, пятеро дѣтей... все это, знаете, въ необходимомъ лишь, по ночному времени, ношебномъ платѣ... Да, не дай Богъ никому, — вотъ я какъ скажу! бывалъ я, конечно, въ передѣлахъ: и тонулъ-съ, и со второго этажа прыгивалъ... ну, а отъ огня Богъ избавилъ! А впрочемъ, Леонидъ-то Сергѣичъ къ вамъ вѣдь ёдетъ.

Хрептюгинъ. Развѣ говорили что-нибудь?

Живновскій. Говорили, благодѣтель, какъ не говорите! Какъ я, знаете, пересказалъ имъ все это, такъ княжна тутъ же къ Леониду Сергѣичу образились: иль фо, говорятъ, Khreptiughine.

Дмитрий Иванычъ (озабоченно). Деньги при васъ, папаша?

Хрептюгинъ. Небось, вотъ у него (показываетъ на Живновскаго) взаймы попрошу... ха-ха! А какъ ты думаешь, Иванъ Петровичъ, четвертной довольно?

Дмитрий Иванычъ. Что вы, что вы, папаша! да Леонидъ Сергѣичъ и не возьметъ! Нѣтъ. Ужъ жертвовать меньше сторублевой нельзя!

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

26

402

Хрептюгинъ. Ну, можно и сторублевую... Конечно, и то сказать: у нихъ только и надежды, что на меня!

Доврозраковъ. Что и говорить, Иванъ Онуфричъ: на насъ, грѣшныхъ, какая же надежда! Мы люди простые: живемъ богато, со двора покато, чего ни хватись, за всѣмъ въ люди покатись!

Хрептюгинъ. Только, братецъ ты мой, одолѣли ужъ они меня очень —даже словно вотъ мухи: и въ глаза, и въ носъ, и въ уши такъ и лѣзутъ! Намеднись вотъ на пріютъ: отъ князя полиція пріѣзжала, —нельзя, говоритъ, меньше тысячи; черезъ часъ мѣста, предсѣдатель чиновника присылаетъ —ну, пятьсотъ; потомъ управляющій... какъ-то оно ужъ и надоѣло, братецъ!

Доврозраковъ. За то честь большая, Иванъ Онуфричъ!

Хрептюгинъ. Ну, конечно...

Живновскій. Ужъ тамъ честь ли, не честь ли, а отдать все-таки при- дется... Такъ по моему ужъ лучше честью...

Хрептюгинъ (величественно). Ну, ты что еще!

Дмитрій Иванычъ. Я удивляюсь, папаша, какъ вы говорите о такихъ пустякахъ... это все прежнее сквалыжничество въ васъ дѣйствуетъ! А вы вспомните, что князь въ надворные совѣтники васъ представилъ.

Хрептюгинъ. Ну, конечно... А впрочемъ, мы здѣсь промежду себя, такъ я вамъ могу по секрету сказать, что этотъ господинъ надворный совѣт- никъ ужъ давно меня измаялъ! Можетъ, и желудокъ-то отъ этого безпокой- ства разстроился!

Живновскій. Это сущая правда, Иванъ Онуфричъ! всякое огорченіе прежде всего на желудокъ кидается.

Хрептюгинъ (Доврозракову). Да, братъ, могу сказать, что я эти пожертвованія именно знаю! Еще князей предмѣстникъ эту исторію-то под- нялъ: „пожертвуй да пожертвуй на общеполезное устройство!“ Ну и пожерт- вовалъ: въ саду бесѣдокъ на мои денежки настроили, рѣшетку чугунную вы- вели... ну, и прислали въ ту пору признательность...

Живновскій. Поди, чай, какъ сердцу-то прискорбно было!

Хрептюгинъ. Я къ его превосходительству: такъ, молъ, и такъ, говорю, что жъ это за мода! А онъ мнѣ: „ну, говоритъ, видно еще жертвовать при- ходится, —давай, говоритъ, пловучій мостъ черезъ рѣку строить!“ Дѣлать нече, позатянулся ужъ я въ это болото маленько, сталъ и мостъ строить!.. Ну, и прислали медаль... и что жъ бы ты, сударь, думалъ: мнѣ же его пре- восходительство по этому случаю пиръ задать велѣлъ!

Дмитрій Иванычъ. Ахъ, папаша! право, васъ даже тошно слушать, что вы говорите!

Доврозраковъ. А что, Иванъ Онуфричъ! вѣдь коли по правдѣ-то сказать, въ ту пору и медаль-то для васъ, чай, куда лестно было получить: вѣдь вы тогда только-только развѣ не въ мужикахъ были!

Живновскій. Правильно.

Хрептюгинъ (смущаясь, Живновскому). Ну, ты чего еще!

Дмитрій Иванычъ (смотря въ окно). Ёдетъ, ёдетъ! Ахъ ты, Го- споди! А эта безтолковая Степанида Карповна и закуски не даетъ! Голова кругомъ идетъ!

403

## СЦЕНА VIII.

### Тъ же и Развитной (входит гордо и даже съ нькоторою осмотрительностью).

Развитной. Здравствуйте, Иванъ Онуфричъ, здравствуйте! Ну, какъ ваше здоровье? *(Жметъ ему руку.)*

Хрептюгинъ (развязно). Милости просимъ, Леонидъ Сергѣичъ... Слава Богу-съ... Очень благодаренъ его сіятельству.

Развитной. Да, я отъ князл. Князь сегодня всталъ въ очень веселомъ расположеніи духа... Ночью, знаете, пожаръ этотъ былъ, и это очень старика развлекло. Князь поручилъ мнѣ освѣдомиться о вашемъ здоровьи, любезнѣйшій Иванъ Онуфричъ,—право! Сегодня, знаете, кушаетъ онъ чай и говоритъ мнѣ: „а не худо бы, mon cher, тебѣ провѣдать, какъ поживаетъ мой добрый Иванъ Онуфричъ“.

Хрептюгинъ. Премного благодарны его сіятельству... Démétrius!

Дмитрій Иванычъ. Сейчасъ, папаша! *(Выходитъ на короткое время и потомъ возвращается.)*

Развитной. Онъ очень часто о васъ вспоминаетъ — такой, право, памятливый старикашка! Я вамъ скажу, что еслибы этому человекѣку руки развязать, онъ, я не знаю, чтобы надѣлалъ!

Хрептюгинъ. Попеченіе имѣютъ большое; я сколько начальниковъ зналъ, а такихъ заботливыхъ именно не бывало у насъ!

Доврозраковъ. Взглядъ просвѣщенный, Иванъ Онуфричъ!

Развитной. Д-да; онъ вѣдь у насъ въ молодости либераломъ былъ, какъ же! И теперь еще любить объ этомъ времени вспоминать; „я, говоритъ, mon cher, смолоду-то сорви голова былъ!“ Преуморительный старикашка. *(Входитъ лакей во фракь съ подносомъ, на котором поставлены разныя закуски; въ дверяхъ показывается Гнусова; въ теченіе всей сцены она стоитъ за дверьми и по временамъ выглядываэтъ.)*

Хрептюгинъ. Милости просимъ, Леонидъ Сергѣичъ, закусить!

Развитной. Э... я охотно съѣмъ этого страсбурскаго пирога. *(Подходитъ къ столу и тѣстъ.)* Да вы гастрономъ, почтеннѣйшій Иванъ Онуфричъ!

Хрептюгинъ. Ужъ куда намъ, Леонидъ Сергѣичъ!.. вотъ здоровье мое все плохо... все, знаете, желудокъ! — иной разъ и готовъ бы просить его сіятельство сдѣлать мнѣ честь хлѣба-соли откушать...

Дмитрій Иванычъ. А чтоб, въ самомъ дѣлѣ, папаша! князь къ намъ такъ милостивъ, что съ нашей стороны даже свинство, что мы не покажемъ ему нашей признательности.

Хрептюгинъ. Если его сіятельству угодно, то я завсегда готовъ... Для насъ, Леонидъ Сергѣичъ, это большого счета не составляется.

Развитной. Хорошо-съ... я скажу князю; онъ, вѣроятно, назначитъ вамъ день, когда вы можете принять его... Однако, пирогъ этотъ такъ хорошъ, что я рѣшаюсь сѣесть еще кусочекъ... Ma foi, tant pis pour le diner du prince! А вы, докторъ?

Доврозраковъ. А вотъ сейчасъ-съ. Мы, признаться, ко всемъ этимъ

26*

404

тонкостямъ не привыкли; по нашему этакъ колбасы кусокъ, чтобъ, знаете,
жевать было что.

Развитной. Вы добрый, докторъ!

Доврозраковъ (наливаетъ рюмку водки, кланяется). За здоровье
его сіятельства, князя Льва Михайльча!

Живновскій. А мнѣ, видно, безъ потчиванья выпить! *(Подходитъ къ столу.)*

Хрептюгинъ (Доврозракову). Чтò ты, чтò ти, Иванъ Петровичъ! —
кто жъ пьетъ здоровье водкой... Démétrius, что жъ?

Дмитрій Иванычъ. Сейчасъ, папаша! *(Успѣваетъ.)*

Развитной (всѣдъ ему). Mais dites, mon cher, qu'on donne des
verres et que le champagne soit frappé! *(Хрептюгину.)* Мы вашего сына
таки вышколимъ, Иванъ Онуфричъ. *(Лакей вноситъ подносъ съ стаканами
и бутылку шампанскаго; Димитрій Иванычъ наливаетъ всѣмъ, комрь
Живновскаго.)* За здоровье его сіятельства, князя Льва Михайлыча! *(Вы-
пиваетъ.)*

Дмитрій Иванычъ. Ура! *(Выпиваетъ.)*

Доврозраковъ. Желаю здравствовать! *(Выпиваетъ.)*

Живновскій. Что жъ, и мнѣ, видно, выпить! Я, признаться, не охот-
никъ до винограднаго! —ну, ужъ для его сіятельства! *(Наливаетъ самъ себя
стаканъ и пьетъ.)*

Хрептюгинъ. Сто лѣтъ жить да богатѣть! Вотъ это я вино люблю,
Леонидъ Сергѣичъ! потому что оно вино легкое... тонкое...

Развитной. Господа! — я требую слова!

Дмитрій Иванычъ. Шш!... *(Всѣ умолкаютъ.)*

Развитой. Господа! — мнѣ пріятно будетъ засвидѣтельствовать передъ
княземъ о тѣхъ чувствахъ искренней преданности, которыя я нашелъ въ вазъ.
Повѣрьте, господа, что для сердца начальника дороже всякихъ почестей,
дороже всѣхъ богатствъ сердечное расположеніе подчиненныхъ. Нѣтъ сомнѣния
— и исторія намъ доказываетъ это съ послѣднею очевидностью, — что всѣ
сильныя государства до тѣхъ поръ держались, покуда въ сердцахъ подчинен-
ныхъ жили чувства любви и преданности. Какъ скоро эти истинныя, основ-
ныя начала благоустроенныхъ обществъ исчезали, самыя общества нереста-
вали быть благоустроенными. Я говорю это, господа, здѣсь, въ этомъ домѣ,
потому что нигдѣ въ другомъ мѣстѣ слова мои не могутъ имѣть такого смы-
сла. Здѣсь я вижу почтеннаго отца семейства, жертвующаго всею жизнью на
пользу общую (указываетъ на Хрептюгина), вижу старыхъ воиновъ, при-
нявшихъ грудью не одинъ ударъ во имя любви къ отечеству (указываетъ на
Доврозракова и Живновскаго; послѣдній крутитъ усы), и, наконецъ,
вижу юношу, полнаго надеждъ и вѣры въ будущее... И всѣ эти лица: и ма-
ститая старость, и увѣнчанная розами юность соединяются въ одномъ общемъ
чувствѣ преданности къ любимому начальнику... Господа! — мнѣ пріятно отъ
лица князя изъявить вамъ полную его признательность! Господа! — я пью за
здоровье любезнѣйшаго нашегоъ хозяина! *(Подходитъ съ стаканомъ къ Хреп-
тюгину и жметъ ему руку.)* Иванъ Онуфричъ! да продлить Богъ вашъ
вѣкъ для того, чтобъ вы могли на долгія времена слѣдовать влеченію ва-
шего добраго сердца и отирать слезы сирыхъ, лишенныхъ крова... *(Выпи-
ваетъ.)*

405

Дмитрій Иванычъ. Ура! (Пьетъ).

Доврозраковъ (въ сторону). Ловко подпустилъ!...

Живновскій (въ сторону). А по-русски это значитъ: пермете... ле бурсъ (показываетъ руками). Молодецъ!

Хрептюгинъ. Очень, очень вамъ благодаренъ, Леонидъ Сергѣевичъ! — утѣшили вы меня... Именно это правда, что на пользу общину! Вчера былъ пожаръ, Леонидъ Сергѣевичъ, остались тамъ вдовы... смѣю просить васъ при- нять отъ трудовъ моихъ двѣсти рублей на общественное устройство! (Выни- маетъ изъ бумажника деньги и отдаетъ Разбитчому.)

Живновскій. Молодецъ, Иванъ Онуфричъ!

Хрептюгинъ. Мало жертвовать, Леонидъ Сергѣевичъ, не стоитъ-съ, такъ, по крайности, пущай хоть Богу за насъ помолятъ! — а деньги что-съ? деньги дѣло наживное-съ!

Живновскій. Разумѣется, благодѣтель, разумѣется... вотъ въ вино вассервейнцу малую толику подпустите — анъ пожертвованіе-то въ тотъ же карманъ и возвратится.

Хрептюгинъ. Я, Леонидъ Сергѣевичъ, люблю благодѣтельствовать... Я коли деньги имѣю, такъ желаю, чтобъ всякій, можно сказать, отъ лозы вино- градной вкусиль!

Развитной (кладя деньги въ карманъ). Повѣрьте, Иванъ Онуфричъ, князь съумѣетъ оцѣнить...

## СЦЕНА ІХ.

### Тѣ же и Фурначевъ.

Фурначевъ (останавливается въ дверяхъ и говоритъ за кулисы). Скажи, братецъ, моему кучеру, чтобъ онъ хвалъ домой и доложилъ Настасьѣ Ивановѣ, что я прибылъ въ домъ Ивана Онуфрича благополучно. Да сей- часъ же чтобъ и воротился... Иванъ Онуфричъ! Леонидъ Сергѣевич! Докторъ! (Жметъ всѣмъ руки, крумъ Живновскаго.) Вы, господа, кажется, съ утра за дѣломъ!...

Доврозраковъ. По благотворительной части, Семенъ Семенычъ!

Живновскій. Призираемъ этакъ вдовъ и сиротъ-съ... А больше насчетъ вдовъ-съ...

Хрептюгинъ. Да не угодно ли присѣсть вашему высокородію! (Суе- тится около Фурначева.)

Фурначевъ. Не трудись, любезный, я сяду самъ!.. Такъ вы, господа, по благотворительной части? что жъ, это хорошо! всякій изъ насъ долженъ удѣлять отъ избытковъ своихъ!

Развитной. Скажите, пожалуйста, Семенъ Семенычъ, вы не были се- годня у князя?

Фурначевъ. Не былъ, Леонидъ Сергѣевичъ, не былъ, потому что не имѣлъ чести быть приглашеннымъ.

Развитной. Странно! а онъ хотѣлъ васъ просить!.. знаете, вчера былъ пожаръ, погорѣла вдова съ дѣтями... что-то много ихъ тамъ... княжна очень интересуется положеніемъ этихъ сиротъ.

406

Фурначевъ. Это нашъ долгъ, Леонидъ Сергѣичъ, отирать слезы вдoeвныхъ и сиротъ; это, можно сказать, наша священная обязанность... Я не о себѣ это говорю, Леонидъ Сергѣичъ, потому что у меня правая рука не знаетъ, чтo дѣлаетъ лѣвая, а вообще... (Вносятъ стаканы съ шампанскимъ.)

Развитной. Такъ вы заѣзжайте къ князя; ему будетъ очень пріятно. (Вертитъ стаканъ и нам превается пить безъ тоста.)

Хрептюгинъ. Нѣтъ, Леонидъ Сергѣичъ, позвольте! (Беретъ стаканъ.) Господа! за здоровье Леонида! (Доброзраковъ дѣлаетъ Хрептюгину знаки, указывая на Фурначева; Хрептюгинъ спохватывается, подбываетъ къ Фурначеву и говоритъ вполголоса.) Извините, ваше высокородіе! обмолвился... мы ваше здоровье послѣ-съ... на прохладѣ вышьемъ.

Фурначевъ (тоже вполголоса). Что разъ ужъ сдѣлано, того воротить нельзя, любезный! Все воротить можно, а сдѣланное воротить невозможно.

Развитной. Господа! я не нахожу словъ выразить всю мою признательность! Почтенный хозяинъ, предложившій этотъ тостъ, почтилъ не меня самого, а въ лицѣ моемъ упорный трудъ и непоколебимое безкорыстіе на высокомъ поприщѣ общественного служенія. Господа! не подъ вліяніемъ винныхъ паровъ, но подъ вліяніемъ благотворныхъ движеній моего сердца говорю я: девизомъ нашимъ долженъ быть трудъ скромный, но упорный трудъ, никѣмъ не замѣчаемый, но честный трудъ, сегодня оканчивающійся, а завтра снова начинающійся. Господа! настала для насъ пора обратить наше умственное око внутрь насъ самихъ, ознакомиться съ нашими собственными язвами и изыскать средства къ уврачеванію ихъ. Не блестящая эта участь, и не розами, но терніями усыпанъ путь безвѣстнаго труженика, въ потѣ лица воздѣлывающего землю, плодами которой воспользуются потомки! Но благословимъ его скромный, невидный трудъ, пошлемъ ему во слѣдѣ самыя искреннія пожеланія нашего сердца... Вспомнимъ, что только они могутъ освѣтить лучомъ радости безотрадную пустыню, предъ нимъ разстилающуюся,—вспомнимъ это и не пожалѣемъ ни добрыхъ словъ, ни теплаго участія, ни одобреній... Я сказалъ, господа! (Пьетъ).

Дмитрий Иванычъ. Ура! (Пьетъ.)

Фурначевъ (жметъ Разбитному руку). Вы благородный человѣкъ, Леонидъ Сергѣичъ! (Отпиваетъ немного и ставитъ стаканъ.)

Живновскій (въ сторону). И чортъ его знаетъ, гдѣ онъ говорить научился!

Хрептюгинъ (Фурначеву). Сдѣлайте ваше одолженіе, выше высокородіе! опростайте стаканчикъ-то!

Фурначевъ. Не могу, Иванъ Онуфричъ, не могу. Здоровья я пожелалъ Леониду Сергѣичу отъ глубины души, а пить не могу. Утромъ, знаете, натура не принимаетъ.

Развитой. Господа! я не могу больше! сердце мое совершенно переполнено... Будьте увѣрены, мой любезнѣйшій Иванъ Онуфричъ, что я со всем подробностью передамъ князю тѣ пріятныя впечатлѣнія, которыя доставило мнѣ утро, проведенное у васъ... Прощайте, господа! (Уходитъ. Дмитрий Иваныч провожаетъ его за двери.)

407

## СЦЕНА Х.

### Тъ же, кромъ Развитного.

Фурначевъ (Хрептюгину). А за что же ты, любезный, меня обидѣлъ?

Хрептюгинъ. Помилуйте, ваше высокородіе, извините!

Фурначевъ. Нѣтъ, ты скажи: кто статскій совѣтникъ и кто титулярный совѣтникъ?

Живновскій (въ сторону). Да, братъ, далъ ты маху, Хрептюга!

Хрептюгинъ. Да ужъ помилуйте, ваше высокородіе! языкъ просто сдуру, по теченію рѣчи сказать!

Фурначевъ. А языкъ надо сдерживать... на то, братецъ, голова чело- вѣку дана, чтобъ языкъ сдерживать!

Доврозраковъ. Это правда, Семенъ Семенычъ! Только я вамъ именно доложу, что Иванъ Онуфричъ сневѣжничалъ больше отъ необразованности... не привыкъ еще, знаете, въ хорошемъ обществѣ жить... все ему и кажется, что кругомъ-то свиньи!

Живновскій (въ сторону). Заступился!

Хрептюгинъ (насилственно улыбаясь). Все шутить... ахъ, Иванъ Петровичъ, Иванъ Петровичъ! (Фурначеву.) Мы вашему высокородію за нашу провинность послѣ трикраты послужимъ!

Фурначевъ. То-то „послужимъ“! ты смотри же, этого слова не забудь!

Дмитрій Иванычъ (возвращаясь). Нѣтъ, каково говорить-то Леонидъ Сергѣичъ, каково говорить! А еще удивляются, что княжна имъ интересуется! Да я вамъ скажу: будь я женщиной, да начни онъ меня убѣждать, такъ я и Богъ знать чего бы ни сдѣлалъ.

Фурначевъ (съ разстановкой). Мягко стелетъ, но жестко спать.

Живновскій. Это правильно!

Фурначевъ. Въ головѣ-то у него вѣтеръ ходить! Ему, конечно, еще незнакома наука жизни, а вѣдь куда корни ученія горьки!

Хрептюгинъ. Истинная правда, ваше высокородіе, истинная правда!

Фурначевъ. Тоже приглашаетъ къ пожертвованію! А почему онъ знаетъ: можетъ быть, тотъ, котораго онъ, по легковѣрности своей, считаетъ Лазаремъ богатымъ, и есть тотъ самый убогій Лазарь, о которомъ въ писаніи сказано! (Краснѣтѣ и на секунду умолкаетъ.) Въ чужомъ карманѣ денегъ никто не считалъ... Про то только Владыко Небесный можетъ знать, чтò у кого есть и чего нѣтъ! А если и подлинно деньги есть, такъ онъ, быть можетъ, чрезъ великій жизненный искусъ пріобрѣтены! (Умолкаетъ. Наступаетъ нѣсколько минутъ тягостнаго безмолвія, въ продолженіе котораго Живновскій выпиваетъ двѣ рюмки водки.)

Хрептюгинъ (осторожно возобновляя разговоръ). Чтò нового въ голову дѣлается, ваше высокородіе?

Фурначевъ. По палатѣ у насъ, славу Богу, благополучно. Вчерашняго числа совершился заподрядъ... Слава Всевышнему, благополучно!

Хрептюгинъ. По чемъ же за ведро-съ?

Фурначевъ. По пятидесятى-пяти кошѣкъ. Цѣна настоящая.

408

Живновскій. Ну, и на нищую братію, чай, пришлось... это правильно!

Хрептюгинъ. Молчи, сударь, молчи! Ваше высокородіе! прикажите его съ лѣстницы спустить!

Фурначевъ. Оставь!

Хрептюгинъ (Живновскому). Ничтожный ты человѣкъ! вотъ какъ его высокородіе про тебя разумѣть!

Фурначевъ. Оставь! (Вновь наступаетъ нѣсколько секундъ молчанія, въ продолженіе которыхъ Фурначевъ величественно барабанитъ объ ручку дивана, а Хрептюгинъ нѣсколько разъ порывается возобновить разговоръ, но не можетъ.)

Хрептюгинъ (рѣшительно). Не прикажете ли холоднѣйкаго, ваше высокородіе?

Фурначевъ. Не нужно!

Хрептюгинъ. Или изъ закусокъ чего-нибудь?

Фурначевъ. Это... можно.

## СЦЕНА ХІ.

### Тѣ же и Лакей.

Лакей (подавая Хрептюгину письмо). Съ почты-съ.

Хрептюгинъ (разсматривая письмо). Отъ кого бы? А! отъ Антоніонаки? (Къ Фурначеву.) Позволите, ваше высокородіе?

Фурначевъ. Можешь.

Доврозраковъ. Ишь вѣдь и знакомые-то у него какіе: все аки да ндросы!

Живновскій. Питейная часть-съ... греки, римляне, финикіяне... вавилонъ-съ! (Фурначевъ снисходителенно смѣется.)

Хрептюгинъ (читаетъ). „Спѣшу увѣдомить тебя, любезный другъ „Иванъ Онуфричъ, что дѣло о твоемъ чинѣ приняло самую непріятную тур-„нюру. Извѣстный тебя и облагодѣтельствованный тобой столоначальникъ ока-„зался величайшимъ вертопрахомъ, ибо не только не употребилъ врученныхъ „тобою денегъ по назначенію, но, напротивъ того, истратилъ ихъ всѣ сполна „на покупку картинъ непристойнаго содержанія“. (Остановливается, совершенно растерянный.) Гм... да... эта штука... могу сказать... ловкая, чортъ побери! (Усмѣхается и вздрагиваетъ.)

Дмитрий Иванычъ (подбывая къ оту). Ну, что жъ за бѣда! надо еще жертвовать—вотъ и все! есть отъ чего приходить въ отчаяніе!

Живновскій. Правильно! это значитъ только, что карьеръ нужно съизнова начинать!

Доврозраковъ. Можетъ, вы не доложили сколько-нибудь, Иванъ Онуфричъ?

Хрептюгинъ (въ раздумьи). Нѣтъ, да что жъ это такое? Жизни что ли они меня хотятъ лишить? (Къ Фурначеву.) Ваше высокородіе!..

Фурначевъ. Каль мнѣ тебя, Иванъ Онуфричъ! Пострадалъ, брать, ты... это именно, что пострадалъ! Однако, ты еще въ томъ можешь утѣшеніе