LXXVIII

„Очень тяжело растревоживать мысли — сейчас боли, как и въ эту минуту.

„15-е июня, за полдень.

„16-го июня. — Любимое стихотвореніе Бѣлинскаго было:

Въ стени мірской, широкой и безбрежной (Пушкинъ).

„Я же когда-то очень любилъ стих. Лермонтова „Бѣлѣетъ парусъ одинокій“ и т. д. А теперь все повторяю:

Когда для смертиаго умолкнетъ шумный день (Пушкинъ).

„16-го июня, 7-й часъ.

„Хотѣлъ-было анализировать свое положеніе и свои ощущенія, но слишкомъ это мрачная работа, прибавишь себѣ мүки — а ея много!

„Не забыть отвѣтить Ир...ву (поэтъ-юноша граматный, но дарованія не замѣтно); пишетъ, что прибылъ въ Петербургъ на занятыя деньги.

„Всего болѣе страшно, чтобы мое теперешное положеніе не затянулось — или хоть немного бы получше, или поскорѣй бы конецъ.

„Ничего не понимаю, что со мной дѣлается. Очень тяжело. Дождь! (Воскресенье)“.

Такъ изнывалъ поэтъ, борясь со своей смертью, и единственнымъ отраднымъ утѣшеніемъ для него въ это время было скорбное участіе въ его болѣзни всего русскаго общества. Со всѣхъ концовъ Россіи, изъ самыхъ дальнихъ ея участковъ стекались къ нему письма, стихотворенія, телеграммы, выражавшія глубокое, искреннее сочувствіе къ нему, какъ къ поэту народной скорби, вмѣстѣ съ пожеланіями избавленія отъ болѣзни и долголѣтней жизни. „При всей скрытности своего характера, — говоритъ д-ръ Бѣлоголовый, — и необыкновенномъ умѣніи владѣть собой, онъ не могъ не выражать ясно, какъ всѣ эти манифестаціи его трогали и возвышали въ собственныхъ глазахъ. Разъ какъ-то, показывая мнѣ двѣ телеграммы, полученныя имъ въ это утро изъ Ирбита, онъ

LXXIX

сказалъ: „Часто намъ приходилось въ журналистикѣ говорить, что мы не знаемъ совсемъ нашего подписчика, и какого онъ мнѣнія о нашей дѣятельности, а вотъ онъ теперь для меня и открывается!" Возбужденный этими манифестаціями, онъ сдѣлался гораздо разговорчивѣе, охотно сталъ вспоминать и разсказывать различные эпизоды своей жизни, свои отношенія къ различнымъ нашимъ знаменитостямъ; подъ вліяніемъ наплыва этихъ воспоминаній, онъ остановился на мысли составить свою біографію и лихорадочно приступилъ къ этому такимъ образомъ: частью онъ диктовалъ самъ, пользоваясь всякимъ свободнымъ отъ боли часомъ, то брату Константину Алексѣевичу, то сестрѣ Аннѣ Алексѣевнѣ, иногда даже ночью будилъ ихъ и заставлялъ писать подъ свою диктовку; частью же передавалъ устно тотъ или другой эпизодъ своей жизни кому-нибудь изъ друзей. Въ то же самое время онъ редактировалъ и выпустилъ въ свѣтъ отдѣльное издание своихъ „Послѣднихъ Пѣсенъ“; паконецъ, онъ тогда же сочинилъ (впрочемъ, начало было имъ написано нѣсколько лѣтъ раньше) свою поэму „Мать“ и стихотвореніе „Баюшки-баю“, появившееся въ мартовской книжкѣ (1877 г.) „Отечественныхъ Записокъ“, изъ котораго публика, какъ изъ бюллетеня, могла усмотрѣть, что здоровье поэта все плохо, и что опасность близкой смерти его не устранена. Оно такъ и было на самомъ дѣлѣ"...

Дни поэта были сочтены.

„Около 20-го ноября, по словамъ доктора Бѣлого-
ловаго („Новое Время“, 1878 г., № 661), — стали поя-
вляться приступы изнурительной лихорадки съ неболь-
шими ознобами и пótами, но настолько не рѣзкими, что
больной не измѣнялъ обычный распорядокъ своего дня,
хотя его кърайнее исхуданіе и слабость еще замѣтно
усилились за это время. Такъ продолжалось до 14-го
декабря; въ этотъ день, въ седьмомъ часу вечера, онъ
всталъ съ кровати и перешелъ въ столовую, чтобы по-
сидѣть и пить чай, но съ первымъ же глоткомъ съ

LXXX

нимъ сдѣлался потрясающій ознобъ; его тотчасъ же пе-
ревели и уложили въ постель; ознобъ продолжался около
четверти часа и, подъ подходъ его, началась рвота, во
время которой, безъ видимой потери сознанія, онъ сталъ
несвязно говорить и, затѣмъ, лишился употребленія
правой руки и ноги. Когда, черезъ полчаса, я пришелъ
къ нему, то нашелъ его въ видимо возбужденномъ со-
стояніи, какъ бы подъ вліяніемъ страха; тѣмъ не ме-
нѣе, онъ удивился, увидавъ меня въ неположенное время,
и прежде всего сказалъ: „Зачѣмъ это васъ тревожили?“
Затѣмъ, менѣе ясно сталъ жаловаться на чай съ лимо-
номъ, который онъ пилъ, говорилъ, что было кисло и
что это возбудило въ немъ рвоту. Рвота при мнѣ была
уже нѣсколько тише, а къ утру, подъ вліяніемъ холод-
наго шампанскаго, почти совсѣмъ прекратилась. Всю
ночь онъ провелъ безпокойно, но не произнесъ ни од-
ного слова, такъ что окружающіе думали, что онъ ли-
шился совсѣмъ языка, но когда я пришелъ утромъ, то
онъ сталъ просить, чтобы его подняли съ постели, на-
дѣли на него сапоги и поводили его по комнатѣ. Въ
виду неотступныхъ просьбъ, ему помогли подняться, и,
опираясь на двухъ человѣкъ, онъ два раза прошелся
по комнатѣ, волоча правую ногу и, очевидно, не пони-
мая происшедшей съ нимъ перемѣны, и только постояп-
по повторяя одну и ту же фразу: „ну, что это?“ — За-
тѣмъ его уложили, и съ этого времени онъ уже болѣе
не вставалъ съ постели, хотя параличныя явленія обна-
ружили быструю наклонность къ улучшенью; рѣчь стала
гораздо чище, движеніе въ ногѣ возстановлялось все
болѣе и болѣе, только правая рука оставалась до конца
жизни совершенно парализована. Съ этого же дня боль-
ной все ослабѣвалъ, очень малоѣ лѣ, но много страдалъ
отъ жажды и разныхъ болей, преимущественно въ лѣ-
вой ногѣ, на которой стали появляться ограниченные
инфильтраты въ клѣтчаткѣ, особенно на бедрѣ. 26-го
декабря слабость достигла крайнихъ предѣловъ, рѣчь

LXXXI

стала менѣе внятной и односложной, глотанье затрудни-
тельным; около 5 часовъ этого дня, у больного явилось
какъ-бы желаніе проститься съ окружающими: онъ
каждаго изъ нихъ подозвалъ къ себѣ и пропзнесъ ка-
кое-то односложное слово, какъ-бы: „простите“. Часа
черезъ три послѣ этого, я нашелъ его уже въ начав-
шейся агоніи, которая развивалась въ теченіи всего
27-го числа. Эти послѣднія сутки тѣло его оставалось
совершенно неподвижнымъ: мышцы лица не выражали
никакого признака страданія и какъ-бы застыли, равно
и самый взглядъ, не фиксировавшій уже предметовъ;
работала только грудная клѣтка, и лѣвая рука все время
находилась въ постоянномъ движеніи; онъ то поднималъ
се къ головѣ, то подносилъ къ губамъ, то клалъ на грудь.
Такъ было еще въ 5 часовъ вечера, но когда я приѣхалъ
три часа спустя, то эти движения руки уже прекратились,
пульсъ почти исчезъ, дыханье стало нѣсколько рѣже и
шумнѣе, и такъ продолжалось до самаго конца, передъ
которымъ вылетѣлъ легкій, короткій хрипъ изъ груди—
и въ 8 часовъ 50 минутъ Некрасова не стало“.

Похороны происходили 30-го декабря въ Ново-
дѣвичемъ монастырѣ. День былъ ясный, но чрезвычай-
но морозный, и это, конечно, было главною причиною,
что толпа, шедшая за гробомъ, не превышала четырехъ
тысячъ человѣкъ Тѣмъ не менѣе, похороны Некрасова,
все-таки, представляли собою видъ торжественной и тро-
гательной оваціи въ память почившаго поэта. Послѣ от-
пѣванія, въ церкви Новодѣвичьяго монастыря было про-
изнесено протоіереемъ Горчаковымъ надгробное слово,
съ глубокимъ чувствомъ и умомъ. Когда гробъ былъ
опущенъ въ могилу и зарытъ, было произнесено еще нѣ-
 сколько теплыхъ словъ надъ могилою поэта, и затѣмъ
толпа тихо разошлась, унося въ сердцахъ глубокую
скорбь и вѣчную память о своемъ дорогомъ поэтѣ.

Н. НЕКРАСОВЪ.—Т. 1.

1/4 E

7

* * *

О традно видѣть, что находить
Порой хандра и на глупца,
Что иногда въ морщины сводить
Черты и пошлаго лица
Бѣсъ благородный скуки тайной,
И на цскривленных губахъ
Какой-то думы чрезвычайной
Нечать ложится; что въ сердцахъ
И тѣхъ, чьихъ дѣлъ позорныхъ повѣсть
Пройдетъ лишь въ позднихъ племенахъ,
Не все же спитъ мертвецки совѣсть,
И, чуждый насъ, не дремлетъ страхъ.
Что всѣмъ одно въ дали грядущей, —
Идемъ къ безвѣстному концу,
Что ты, подлецъ, меня гнетущій,
Самъ лижешь руки подлецу.
Что лопнуть можешь ты, обжора!
Что ты, великій человѣкъ,
Чьего презрительнаго взора
Не выносилъ никто во-вѣкъ,
Ты лобъ, какъ говорится, мѣдный,
Къ кому всѣ завистью полны —
Дрожишь, какъ листъ на вѣткѣ обѣдной,
Подъ башмакомъ своей жены.

—•— •—•— •—•—

8

ПЬЯНПЦА.

Куда не хороша!
Въ томительномъ боренін
Сама съ собой душа,
А умъ въ тоскѣ мучительной...
И хочется тогда
То славы соблазнительной,
То страсти, то труда.
Все та же хата бѣдная —
Становится бѣднѣй,
И мать — старуха блѣдная —
Еще блѣднѣй, блѣднѣй.
Запуганный, задавленный,
Съ поникшей головой,
Идешь какъ обезславленный,
Гнушаясь самъ собой;
Сгараешь злобой тайною...
На скудный твой нарядъ
Съ пасмѣшкой не случайною
Всѣ, кажется, глядятъ.
Все, чтó во снѣ мерещится,

ВЪ ДОРОГЪ.

Такучно! скучно!.. Ямщикъ удалой,
Разгони чѣмъ нибудь мою скуку!
Пѣспю, чтобли, пріятель, запой
Про рекрутскій наборъ и разлуку;
Небылицей какой посмѣши,
Или чтоб ты видалъ, разскажи —
Буду, братецъ, за все благодаренъ. —

„Самому мнѣ не весело, баринъ:
Сокрушила злодѣйска-жена!..
Слышь ты, съ молоду, сударь, она
Въ барскомъ домѣ была учена
Вмѣстѣ съ барышней разнымъ наукамъ,
Понимашь-ста, шить и вязать,
На варганѣ играть и читать —
Всѣмъ дворянскимъ манерамъ и штукамъ.
Одѣвалась не то, что у насъ
На селѣ сарафанницы наши,
А примѣрно представить, въ атласъ;
ѣла вдоволь и меду, и каши.
Видъ вальяжный имѣла такой,

14

Хоть бы барынѣ, слышь ты, природной,
И не то что нашъ братъ крѣпостной,
То-ись сватался къ ней благородный —
(Слышь, учитель-ста врѣзамшись былъ,
Бантъ кучеръ, Иванычъ Торопка),
Да знать, счастья ей Богъ не судилъ:
Не нужна-ста въ дворянствѣ холопка!

„Вышла замужъ господская дочь
Да и въ Питеръ... А справивши свадьбу,
Самъ-атъ, слышь ты, вернулся въ усадьбу,
Захворалъ и на Троицу въ ночь
Отдалъ Богу господскую душу,
Сиротинкой оставивши Грушу...
Черезъ мѣсяцъ пріѣхалъ затѣкъ —
Перебралъ по ревизіи души
И съ запашки ссадилъ на оброкъ,
А потомъ добрался и до Груши,
Звать, она согрубила ему
Въ чемъ нибудь, али на-просто тѣсно
Вмѣстѣ жить показалось въ дому,
Понимаешь-ста, памъ неизвѣстно, —
Воротплѣ онъ ее на село —
Знай-де мѣсто свое ты, мужичка!
Взвыла дѣвка — круtenко пришло:
Бѣлоручка, вишь ты, бѣлоличка!

„Какъ на грѣхъ, девятнадцатый годъ
Мнѣ въ ту пору случись... посадили
На тягло — да на ней и женили...
То-ись, сколько я пажилъ хлопотъ!
Видъ такой, понимаешь, суровый...
Ни косить, ни ходить за коровой!..
Грѣхъ сказать, чтобъ лѣнива была,
Да вишь дѣло въ рукахъ не спорилось!

16

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЪСНЯ.

[ПОДРАЖАНІЕ ЛЕРМОНТОВУ].

Спи, пострѣлъ, пока безвредный!
Баюшки-баю.

Тускло смотритъ мѣсяцъ мѣдный
Въ колыбель твою.

Стану сказывать не сказки —
Правду пропою;

Ты-жъ дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю.

По губерніи раздался
Всѣмъ отрадный кликъ:

Твой отецъ подъ судъ попался —
Явныхъ тьма уликъ.

Но отецъ твой — плутъ извѣстный
Знаетъ роль свою.

Спи, пострѣлъ, покуда честный!
Баюшки-баю.

Подростешь — и міръ крещеный
Скоро самъ поймешь,
Купить фракъ темнозеленый
И перо возьмешь.

19

ОГОРОДНИКЪ.

Не гулялъ съ кистенемъ я въ дремучемъ лѣсу,
Не лежалъ я во рву въ непроглядную почь,
Я свой вѣкъ загубилъ за дѣвицу-красу,
За дѣвицу-красу, за дворянскую дочь.

Я въ нѣмецкомъ саду работалъ по веснѣ,
Вотъ однажды сгребаю сучки да пою,
Глядь, хозяйская дочка стоитъ въ сторонѣ,
Смотритъ въ оба, да слушаетъ нѣсню мою.

По торговымъ селамъ, по большимъ городамъ
Я не даромъ живалъ, огородникъ лихой,
Раскрасавицъ дѣвицъ насмотрѣлся я тамъ,
А такой не видалъ, да и нѣту другой.

Черноброва, статна, словно сахаръ бѣла!..
Стало жутко, я пѣсни своей не допѣлъ.
А опа — ничего, постояла, прошла,
Оглянулась: за ней, какъ шальной я глядѣлъ.

Я слыхалъ на селѣ отъ своихъ молодицъ,
Что и самъ я пригожъ, не уродомъ рожденъ, —

2*

20

Словно соколъ гляжу, круглолицъ, бѣлолицъ,
У меня-ль молодца кудри — чесаный ленъ ..

Разъигралась душа на часокъ, на другой...
Да какъ глянулъ я вдругъ на хоромы ее —
Посвисталъ и махнулъ молодецкой рукой,
Да скорѣй за мужицкое дѣло свое!

А частенько она приходила съ тѣхъ поръ
Погулять, посмотрѣть на работу мою,
И смѣялась со мной и вела разговоръ:
Отчего пріунылъ? что давно не пою?

Я кудрями тряхну, ничего не скажу,
Только буйную голову свѣшу на грудь...
„Дай-ка яблоньку я за тебя посажу,
Ты усталъ, чай пора ужъ тебя отдохнуть“.

— Ну, пожалуй, пзволь, госпожа, поучись,
Пособи мужику, поработай часокъ —
Да какъ заступъ брала у меня, смѣючись,
Увидала на правой рукѣ перстенѣкъ:

Очи стали темнѣй непогоднаго дня,
На губахъ, на щекахъ разъигралася кровь.
„Чтò съ тобой, госпожа? Отчего на меня
Непривѣтно глядишь, хмуришь черную бровь?“

— Отъ кого у тебя перстенѣкъ золотой? —
„Скоро старость придетъ, коли будешь все знать“.
— Дай-ка я погляжу, несговорный какой! —
И за палецъ меня бѣлой рученькой хвать!

Потемнѣло въ глазахъ, душу кинуло въ дрожь,
Я давалъ — не давалъ золотой перстенѣкъ...

22

ТРОЙКА.

Ты ты жадно глядишь на дорогу
Въ сторонъ отъ веселыхъ подругъ?

Знать, забило сердечко тревогу —
Все лицо твое вспыхнуло вдругъ.

И зачёмъ ты бѣжишь торопливо
За промчавшейся тройкой во слѣдъ?..
На тебя, подбоченясь красиво,
Заглядѣлся проѣзжій корнетъ.

На тебя заглядѣться не диво.
Полюбить тебя всякій не прочь:
Вьется алая лента игриво
Въ волосахъ твоихъ, черныхъ какъ ночь;

Сквозь румянецъ щеки твоей смуглой
Пробивается легкій пушокъ,
Нзъ-подъ брови твоей полукруглой
Смотритъ бойко лукавый глазокъ.

Взглядъ одинъ чернобровой дикарки;
Полный чаръ, зажигающихъ кровь,
Старика разорить на подарки,
Въ сердце юноши кинетъ любовь.

23

Поживешь и попразднуешь вволю,
Будетъ жизнь и полна, и легка...
Да не то тебя пало на долю:
За неряху пойдешь мужика.

Завязавши подъ мышки передникъ,
Перетянешь уродливо грудь,
Будетъ бить тебя мужъ-привередникъ,
И свекровь въ три погибели гнуть.

Отъ работы и черной и трудной
Отцвѣтешь, не успѣвши расцвѣсть,
Ногрузишься ты въ сонъ непробудный,
Будешь нянчить, работать и ѣсть.

И въ лицѣ твоемъ, полномъ движенья,
Полномъ жизни — появится вдругъ
Выраженье тупого терпѣнья
И безмысленный, вѣчный испугъ.

И схоронатъ въ сырую могилу,
Какъ пройдешь ты тяжелый свой путь,
Безполезно угасшую силу
И ничѣмъ не согрѣтую грудь.

Не гляди же съ тоской на дорогу
И за тройкой во слѣдъ не спѣши,
И тоскливую въ сердцѣ тревогу
Поскорѣй навсегда заглуши!

Не нагнать тебя обшеной тройки:
Кони крѣпки и сыты, и бойки, —
И ямщикъ подъ хмелькомъ, и къ другой
Мчится вихремъ корнетъ молодой...

—»»

24

ПСОВАЯ ОХОТА.

Провидѣнію угодно было человѣка создать
такъ, что ему пужны внесенные потрясенія,
восторгъ, порывъ и хотя мгновенное забвеніе
отъ житейских заботъ; иначе, ю уединеніи,
грубѣетъ правъ и вселляются разные пороки.

РЕУТТЪ, Поведая огома.

1

Сторожъ вокругъ дома господскаго ходитъ,
Злобно зѣваетъ и въ доску колотитъ.

Мракомъ задернуты небо и даль,
Вѣтеръ осенній наводитъ печаль;

По небу тучи угруюмы гонитъ,
По полю листья — и жалобно стонетъ...

Баринъ проснулся, съ постели вскочилъ,
Въ туфли обулся и въ рогъ затрубилъ.

Вздрогнули сонные Ваньки и Гришки,
Вздрогнули всѣ — до грудного мальчишки.

25

Вотъ, при дрожащемъ огнѣ фонарей,
Движутся длинныя тѣни псарей.

Крикъ, суматоха!.. ключи зазвенѣли,
Ржавыя петли уныло запѣли;

Съ громомъ выводятъ, поятъ лошадей,
Время не терпитъ — сѣдлай поскорѣй!

Въ синихъ венгеркахъ, на заячихъ лапкахъ,
Въ остроконечныхъ, неслыханныхъ шапкахъ,

Слуги толпой подъѣзжаютъ къ крыльцу.
Любо глядѣть — молодецъ къ молодцу!

Хоть и худѣньки у многихъ подошвы —
Да въ сертукахъ за то желтыя прошвы,

Хоть съ толокна животы подвело —
Да въ позументахъ подъ каждымъ сѣдло,

Конь — заглядѣнье, собачекъ двѣ своры,
Поясь черкесскій, арапникъ и шпоры.

Вотъ и помѣщикъ. Долой картузы!
Молча онъ крутитъ сѣдые усы,

Грозенъ осанкой и пышенъ нарядомъ,
Молча поводитъ властительнымъ взглядомъ.

Слушаетъ важно обычный докладъ:
„Эмѣйка ¹) издохла, въ забойкѣ Набатъ,

Соколъ сбѣсился, Хандра захромала“.
Гладитъ, нагнувшись, любимца-Нахала,

26

И, сладострастно волнуясь, Нахалъ
На спину легъ и хвостомъ завилялъ.

2

Въ строгомъ порядкѣ, ускреннымъ шагомъ
ѣдутъ псарн по холмамъ и оврагамъ.

Стало свѣтать; проѣзжаютъ селомъ —
Дымъ поднимается къ небу столбомъ,

Гонится стадо, съ мучительнымъ стопомъ
Очепъ ²) скрипитъ (запрещенный закономъ);

Бабы изъ оконъ пугливо глядятъ,
„Глянь-ко, собак!“ ребята кричатъ...

Вотъ поднимаются медленно въ гору.
Чудная даль открывается взору:

Рѣчка внизу, подъ горою, бѣжитъ,
Пнеемъ зелень долины блестить,

А за долиной, слегка бѣловатой,
Лѣсъ, освѣщенный зарей полосатой.

Но равнодушно встрѣчаютъ псарн
Яркую ленту огнистой заря,

ИІ пробужденной природы картной
Не насладился изъ нихъ ни единый.

„Въ Банники ³)“, крикнулъ помѣщикъ: „набрось!“ ⁴)
Борзовщики ⁵) разъѣзжаются врозь.

27

А предводитель команды собакьей,
Въ островѣ ⁶) скрылся крикунъ-дозважій.

Горло завидное далъ ему Богъ:
То затрубитъ оглушительно въ рогъ,

То закречитъ: „добирайся, собаки!
Да не давай ему, вору, потачки!“

То заоретъ: „го-го-го! — ту!-ту!!-ту!!!“
Вотъ и нашли — залились на слѣду.

Варомъ-варитъ ⁷) закипѣвшая стая,
Внемлетъ помѣщикъ, восторженно тая,

Въ мощной груди занимается духъ,
Дивной гармоніей нѣжится слухъ!

Однопомётниковъ лай музыкальный
Душу уноситъ въ тотъ міръ идеальный,

Гдѣ ни уплатъ въ Опекунскій Совѣтъ,
Ни безпокойныхъ исправниковъ нѣтъ!

Хоръ такъ пѣвучъ, мелодиченъ и ровенъ,
Что твой Россини! что твой Бетховенъ!

3

Ближе и лай, и порсканье, и крикъ —
Вылетѣлъ бойкій русакъ-материкъ!

Гикнулъ помѣщикъ и ринулся въ поле...
То-то раздолье помѣщичьей волѣ!

28

Черезъ ручь, буераки и рвы
Бѣшено мчится: не жаль головы!

Въ бурныхъ движеньяхъ — величіе власти,
Голосъ проникнутъ могуществомъ страсти,

Очи горятъ благороднымъ огнемъ —
Чудное что-то свершилося въ немъ!

Здѣсь онъ не струсить, онъ здѣсь не уступить,
Здѣсь его Крезъ за мильяны не купить!

Буйная удаль не знаетъ преградъ,
Смерть иль побѣда — ни шагу назадъ!

Смерть иль побѣда! (Но гдѣ-жъ, какъ не въ бурѣ,
И развернуться славянской натурѣ?)

Звѣрь отсѣдаетъ ⁸) — и въ смертной тоскѣ
Плачетъ помѣщикъ, припавши къ лукѣ.

Звѣря поймали — онъ дико кричить.
Мигомъ отпазончилъ ⁹), самъ торочить ¹⁰),

Гордый удачей любимой потѣхи,
Въ заячій хвостъ отираетъ доспѣхи,

И замираетъ, главу преклоня
Къ шеѣ покрытаго пѣной коня.

4

Много травили, и много скакали,
Гончихъ изъ острова въ островъ бросали,

29

Вдругъ неудача: Свирѣпъ и Терзай
Кинулись въ стадо, за ними Ругай,

Слѣдомъ за ними Угаръ и Замашка —
II растерзали въ минуту барашка!

Баринъ велѣлъ возмутителей сѣчь,
Самъ же держалъ къ нимъ суровую рѣчь.

Прыгали псы, огрызались и выли
И разбѣжались, когда ихъ пустили.

Рѣвма-реветъ злополучный пастухъ,
За лѣсомъ кто-то ругается вслухъ.

Баринъ кричтѣ: „замолчи, животина!“
Не унимается бойкій дѣтина.

Баринъ озлился и скачетъ на крикъ,
Струсилъ — и валится въ ноги мужикъ.

Баринъ отъѣхалъ — мужикъ встрепенулся,
Снова ругается; баринъ вернулся,

Баринъ арапникомъ злобно махнулъ —
Гаркнулъ буянъ: „караулъ, карауль!“

Долго преслѣдовалъ парень побитый
Барина бранью своей ядовитой:

Мы-ста тебя взбутетемъ дубьёмъ,
Вмѣстѣ съ горластымъ твоимъ халуёмъ!

Но уже баринъ сердитый не слушалъ,
Къ стогу подсѣвши, онъ рябчика кушалъ,

30

Кости Нахалу кидалъ, а псарямъ
Передалъ фляжку, отвѣдавши самъ.

Пили псари — и угрюмо молчали,
Лошади сѣно изъ стога жевали,

И въ обагренные кровью усы
Зайцевъ лизали голодные псы.

5

Такъ отдохнувъ, продолжаютъ охоту,
Скачутъ, порскаютъ ¹¹) и травятъ безъ счету

Время межъ тѣмъ незамѣтно идетъ,
Несъ измѣпятъ и конь устаетъ.

Падаетъ сизый туманъ на долину,
Красное солнце зашло вполовину,

И показался съ другой стороны
Очеркъ безжизненно-бѣлой луны.

Слѣзли съ коней; поджидаютъ у стога,
Гончихъ сбиваютъ, сзываютъ въ три рога,

И повторяются эхомъ лѣсовъ
Дикіе звуки нестройныхъ роговъ.

Скоро стемнѣетъ. Ускореннымъ шагомъ
ѣдутъ домой по холмамъ и оврагамъ.

При переправѣ чрезъ мутный ручей,
Кинувъ поводья, поять лошадей —

32

Много у насъ и лѣсовъ, и полей,
Много въ отечествѣ нашемъ звѣрей!

Нѣтъ намъ запрета по чистому полю
Тѣшить степную и ойную волю.

Благо тому, кто предастся во власть
Ратной забавѣ: онъ вѣдаетъ страсть,

И до сѣдинъ молодые порывы
Въ немъ сохранятся, прекрасны и живы,

Черная дума къ нему не зайдетъ,
Въ праздномъ покоѣ душа не заснетъ.

Кто же охоты собачьей не любитъ,
Тотъ въ себѣ душу заспитъ и погубитъ.

33

[ПОДРАЖЛИЕ ЛЕРМОНТОВУ]

Въ невѣдомой глущи, въ деревнѣ полудикой
В я росъ средь буйныхъ дикарей,
И мнѣ дала судьба, по милости великой,
Въ руководители псарей.
Вокругъ меня кипѣлъ развратъ волною грязной,
Воролись страсти нищеты,
И на душу мою той жизни безобразной
Ложились грубыя черты.
И прежде, чѣмъ понять разсудкомъ неразвитымъ,
Ребенокъ, могъ я что-нибудь,
Проникъ уже порокъ дыханьемъ ядовитымъ
Въ мою младенческую грудь.
Застигнутый врасплохъ, стремительно и шумно
Я въ мутный ринулся потокъ,
И молодость мою постыдно и безумно
Въ развратѣ безобразномъ сжегъ...
Шли годы. Оторвавъ привычные объятья
Отъ негодующихъ друзей,
Напрасно посылалъ я позднія проклятья
Безумству юности моей.
Не вспыхнули въ груди растраченныя силы —
Мой ропотъ ихъ не пробудилъ;

И. НЕКРАСОВЪ.—Т. І.

3

34

Пустыной тинной и холодомъ могилы
Смѣнился юношескій пылъ,
Пвъ новый путь, съ хандрой, болѣзненно развитой,
Пошелъ безъ цѣли я тогда,
И думалъ, что душѣ, довременно убитой,
Ужъ не воскреснуть никогда.
Но я тебя узналъ... Для жизни и волненій
Въ груди проснулось сердце вновь:
Вліянье раннихъ бурь и мрачныхъ впечатлѣній
Съ души изгладила любовь...
Во мнѣ опять мечты, надежды и желанья...
И пусть меня не любишь ты,
Но мнѣ избытокъ слезъ и жгучаго страданья
Отраднѣй мертвой пустоты...

35

РОДИНА.

ВОТЪ они опять, знакомыя мѣста,
Гдѣ жизнь отцовъ моихъ, безплодна и пуста,
Текла среди пировъ, безсмысленнаго чванства,
Разврата грязнаго и мелкаго тиранства;
Гдѣ рой подавленныхъ и трепетныхъ рабовъ
Завидовалъ житью послѣднихъ барскихъ псовъ,
Гдѣ было суждено мнѣ Божій свѣтъ увидѣть,
Гдѣ научился я терпѣть и ненавидѣть,
Но, ненависть въ душѣ постыдно притая,
Гдѣ иногда бывалъ помѣщикомъ и я;
Гдѣ отъ души моей, довременно-растлѣнной,
Такъ рано отлетѣлъ покой благословенный,
И не ребяческихъ желаній и тревогъ
Огонь томительный до срока сердце жогъ...
Воспоминанія дней юпости — извѣстныхъ
Подъ громкимъ именемъ роскошныхъ и чудесныхъ, —
Наполнивъ грудь мою и злобой, и хандрой,
Во всей своей красѣ проходятъ предо мной...

Вотъ темный, темный садъ... Чей ликъ въ аллѣ дальней
Мелькаетъ межъ вѣтвей, болѣзненно-печальной?
Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя!
Кто жизнь твою сгубилъ... о! знаю, знаю я!..

3

36

На вѣки отдана угрюмому невѣждѣ,
Не предавалась ты несбыточной надеждѣ —
Тебя пугала мысль возстать противъ судьбы,
Ты жребій свой несла въ молчаніи рабы...
Но знаю: не была душа твоя безстрастна;
Она была горда, упорна и прекрасна,
И все, что вынести въ тебя достало силъ,
Предсмертный шопотъ твой губителю простилъ?...

И ты, дѣлившая съ страдалицей безгласной
И горе, и позоръ судьбы ея ужасной,
Тебя ужъ также нѣтъ, сестра души моей!
Изъ дома крѣпостныхъ любовницъ и цсарей
Гонимая стыдомъ, ты жребій свой вручила
Тому, котораго не знала, не любила...
По матери своей печальную судьбу
На свѣтѣ повторивъ, лежала ты въ гробу
Съ такой холодною и строгою улыбкой,
Что дрогнулъ самъ палачъ, заплакавшій ошибкой.

Вотъ сѣрый, старый домъ... Теперь онъ пустъ и глухъ:
Ни женщинъ, ни собакъ, ни гаеровъ, ни слугъ,
А встарь?.. Но помню я: здѣсь что-то всѣхъ давило,
Здѣсь въ маломъ и въ большомъ тоскливо сердце ныло.
Я къ нянь убѣгалъ... Ахъ, няня! сколько разъ
Я слезы лилъ о ней въ тяжелый сердцу часъ;
При имени ея впадая въ умиление,
Давно ли чувствовалъ я къ ней благоговѣнье?..

Ея безсмысленной и вредной доброты
На память мнѣ пришли немногія черты,
И грудь моя полна враждой и злостью новой...
Нѣтъ! въ юности моей, мятежной и суровой,
Отраднаго душѣ воспоминанья нѣтъ;
По все, чтобъ жизнь мою опутавъ съ первыхъ лѣтъ,

38

СЕКРЕТЪ.

[Опытъ современной баллады]

1

Въ счастливой Москве, на Неглинной,
Со львами, съ рѣшеткой кругомъ,
Стоитъ одипоко старинный,
Гербами украшенный домъ.

Онъ съ роскошью барской построень
Какъ будто вѣкамъ на показъ;
А нынѣ въ немъ нѣсколько боень
И съ юфтью просторный лабазъ.

Картофель да кочни капусты
Ростутъ передъ нимъ на гридахъ;
Въ немъ лучшія комнаты пусты,
И мебель, и бронза въ чехлахъ.

Не вѣдаетъ мудрый владѣлецъ
Тщеславья и роскоши нѣгъ;
Онъ въ собственномъ домѣ пришелецъ,
Занявшій въ конурѣ ночлегъ....

39

Въ его деревянной пристройкѣ
Свѣча одиноко горитъ;
Скупецъ умираетъ на койкѣ,
И дѣтямъ своимъ говоритъ:

2

„Огни зажигались вечерніе,
Вылъ вѣтеръ и дождикъ мочилъ,
Когда изъ Полтавской губерніи
Я въ городъ столичный входилъ.

„Въ рукахъ была палка предлинная,
Котомка пустая на ней,
На плечахъ шубёнка овчинная,
Въ карманѣ пятнадцать грошей.

„Ни денегъ, ни званья, ни племени,
Малъ ростомъ и съ виду смѣшонъ,
Да сорокъ лѣтъ минуло времени —
Въ карманѣ моемъ милліонъ!

„И самъ я теперь благоденствую,
И счастье вокругъ себя лью:
Я нравы людей совершенствую,
Полезный примѣръ подаю.

„Я сдѣлался важной персоною,
Пожертвовавъ тысячу въ годъ:
Имѣю и Анну съ короною,
И званіе „друга сиротъ“.

„Но дни наступили унылые,
Смерть близко — спасенія нѣтъ!

47

Сли, мучимый страстью мятежной,
Позабылся ревнивый твой другъ,
П въ душѣ твоей, кроткой и нѣжной,
Злое чувство проснулося вдругъ —

Все, что вызвано словомъ ревнивымъ,
Все, что подняло бурю въ груди,
Переполнено гнѣвомъ правдивымъ,
Безпощадно ему возврати.

Отвѣчай негодующимъ взоромъ,
Оправданья и слезы осмѣй,
Порази его жгучимъ укоромъ —
Всю до капли досаду излей!

Но когда, отдохнувъ отъ волненія,
Ты поймешь его грустный недугъ,
П дождется минуты прощенья
Твой безумный, но любящій другъ —

Позабудь ненавистное слово,
И упрекомъ своимъ не буди
Угрызеній мучительныхъ спова
У воскресшаго друга въ груди!

Вѣрь: постыдный порывъ подозрѣнья
Безъ того ему много принесъ,
Полныхъ муки, тревогъ сожалѣнья
И раскаянья поздняго слезъ...

48

Бду ли ночью по улицѣ темной,
Бури заслушаюсь въ пасмурный день —
Другъ беззащитный, больной и бездомный,
Вдругъ предо мной промелькнетъ твоя тѣнь!

Сердце сожмется мучительной думой.

Съ дѣтства судьба не взлюбила тебя:
Бѣднѣ и золѣ былъ отецъ твой угрюмый.

Замужъ пошла ты — другого любя.

Мужъ тебя выпалъ недобрый на долю:
Съ бѣшенымъ нравомъ, съ тяжелой рукой;

Не покорилась — ушла ты на волю,
Да не на радость сошлась и со мной...

Помнишь ли день, какъ больной и голодный
Я унывалъ, выбивался изъ силъ?

Въ комнатѣ нашей, пустой и холодной,
Паръ отъ дыханья волнами ходилъ.

Помнишь ли трубъ заунывные звуки,
Брызги дождя, полусвѣтъ, полутьму?

Плакалъ твой сынъ, и холодныя руки
Ты согрѣвала дыханьемъ ему.

Онъ не смолкалъ — и пронзительно звопокъ
Былъ его крикъ... Становилось темнѣй;

Вдоволь поплакалъ и умеръ ребенокъ...

49

Бѣдная! слезъ безразсудныхъ не лей!
Съ горя да съ голоду завтра мы оба
Также глубоко и сладко заснемъ;
Купитъ хозяинъ, съ проклятьемъ, три гроба —
Вмѣстѣ свезуть и положать рядкомъ...

Въ разныхъ углахъ мы сидѣли угрюмо.
Помню, была ты блѣдна и слаба,
Зрѣла въ тебя сокровенная дума,
Въ сердцѣ твоемъ совершалась борьба.
Я задремалъ. Ты ушла молчаливо,
Принарядившись, какъ будто къ вѣнцу,
И черезъ часъ принесла торопливо
Гробикъ ребенку и ужинъ отцу.
Голодъ мучительный мы утолили,
Въ комнатѣ темной зажгли огонекъ,
Сына одѣли и въ гробъ положили...
Случай насъ выручилъ? Богъ ли помогъ?
Ты не спѣшила печальнымъ признаньемъ.

Я ничего не спросилъ,
Только мы оба глядѣли съ рыданьемъ,
Только угрюмъ и озлобленъ я былъ...

Гдѣ ты теперь? Съ нищетой горемычной
Злая тебя сокрушила борьба?
Или пошла ты дорогой обычной,
И роковая свершится судьба?
Кто-жъ защититъ тебя? Всѣ безъ изъятья
Именемъ страшнымъ тебя назовутъ,
Только во мнѣ шевельнутся проклятья —
И безполезно замрутъ!

И. НЕКРАСОВЪ.—Т. І.

4

ВИИО.

1

Те водись-ка на свѣтѣ вина,
Тошенъ былъ бы мнѣ свѣтъ,
И пожалуй — силенъ сатана! —
Натворилъ бы я бѣдъ.

Безъ вины меня баринъ посѣкъ,
Самъ не знаю, что сталось со мной?

Я не то, чтобъ большой человекъ,
Да вишь дѣло-то было в первой.

Какъ подумаю, весь задрожу,

На душѣ все чернѣй да чернѣй.

Какъ теперь на людей погляжу?

Какъ приду къ ненаглядной моей?

И я долго лежалъ на печи,

Все молчалъ, не отвѣдывалъ щей;

Нашепталъ мнѣ нечистый въ ночи

Неразумныхъ и буйныхъ рѣчей,

И на утро я сумраченъ всталъ;

Помолиться хотѣлъ, да не могъ,

Ни словечка ни съ кѣмъ не сказалъ

И пошелъ, не крестясь, за порогъ.

Вдругъ: „не хочешь ли, братикъ, вина?“

Мнѣ во-слѣдъ закричала сестра.

56

Щёлый штофъ осушилъ я до дна
И въ тотъ день не ходилъ со двора.

2

Не водись-ка на свѣтѣ вина,
Тошенъ былъ бы мнѣ свѣтъ,
И пожалуй — силенъ сатана! —
Натворилъ бы я бѣдъ.
Зазнобила меня молодца
Степанида, сосѣдская дочь,
Я посваталъ ее у отца —
И старикъ да и дѣвка не прочь.
Да, знать, старостѣ вплоть до земли
Поклонился другой молодецъ,
И съ немилымъ ее повели
Мимо оконъ моихъ подъ вѣнецъ.
Не изъ камня душа! Не втерпѣлъ!
Расходилась, что буря, она,
Наточилъ я на старосту ножъ
И для смѣлости выпилъ вина.
Да попался Петруха, свой братъ,
Въ кабакѣ: назвался угостить;
Даровому лѣнивый не радъ —
Я остался полштофа роспить.
А за первымъ — другой; въ куражѣ
Отъ души невзначай отлегло,
Позабылъ я въ тотъ день объ ножѣ,
А на утро раздумье пришло...

3

59

Прокативъ ее, учтиво

Онъ ей разъ сказалъ:

„Вишь ты больно тороплива",
И за ручку взялъ...

Разсердилась: „Не позволю!

Полно — не замай!

Прежде выкупись на волю,

Да потомъ хватай!“

Поглядѣлъ за нею Ваня,

головой тряхнулъ:

„Не про насъ ты — молвилъ — Таня",
И рукой махнулъ...

Скоро лѣто наступило,

Съ барыней своей

Таня въ Тулу укатила.

Ванька сталъ умнѣй:

Онъ по прежнему порядку

Полюбилъ часкъ,

Наблюдалъ свою лошадку,

Добывалъ оброкъ,

Пилъ умѣренно горѣлку,

Зналъ копѣйки вѣсъ,

Да какую же продѣлку

Сочинилъ съ нимъ бѣсъ!..

2

Разъ купецъ ему попался

Изъ родимыхъ мѣстъ;

Ванька съ нимъ съ-утра катался

До вечернихъ звѣздъ.

А потомъ наѣлся плотно,

Обрядилъ коня,

60

И улегся беззаботно
До другого дня...
Спитъ и слышитъ стукъ къ ворота.

Чу! щумятъ, встаютъ...

Не пожаръ ли? вотъ забота!

Чу! къ нему идутъ.

Онъ вскочилъ, какъ залцъ сгонный,
Видитъ: съ фонаремъ

Передъ нимъ хозяинъ сонный
Съ сѣдокомъ-купцомъ.

„Санки гдѣ твои, дѣтина?
Покажи ступай!“

Говоритъ ему купчина —
Пведетъ въ сарай...

Помутился умъ у Вани,
Онъ какъ листъ дрожалъ...

Поглядѣлъ купчина въ сани
П, крестясь, сказалъ:

„Слава Богу, слава Богу!
Цѣлъ мѣшокъ-то мой!

Не взыщите за тревогу —
Капиталъ большой.

Понимаете, съ походомъ
Будетъ тысячъ пять...“

И купецъ передъ народомъ
Деньги сталъ считать...

И пока рубли звенѣли,
Поднялся весь домъ —

Ваньки сонные глядѣли,
Оступя кругомъ.

„Цѣло все!“ сказалъ купчина,
Парня подозвалъ:

„Вотъ на чай тебя полтина!
Благо, ты не зналъ:

61

Серебро-то не бумажки,
Нѣтъ примѣты, братъ;
Мнѣ ходить бы безъ рубашки,
Ты бы сталъ богатъ —
Да Господь-то справедливый
Попугалъ шутя..."
П ушелъ купецъ счастливый,
Подъ мѣшкомъ крехта...
Надъ розиней поглумились
И опять легли,
А какъ утромъ пробудились
И въ сарай пришли,
Глядь — и обмерли съ испугу...
Ни гу-гу — молчатъ;
Ноказали вверхъ другъ другу
И пошли назадъ...
Прибѣжалъ хозяинъ блѣдный,
Вся сошлась семья:
„Что такое?.." Ванька бѣдный
Богъ ему судья! —
Совладать съ лукавымъ бѣсомъ
Видно не съумѣлъ:
Надъ санями подъ навѣсомъ
На возжахъ висѣлъ!
А вѣдь былъ дѣтина ражій,
Рослый человѣкъ, —
Не поддайся силѣ вражей,
Жилъ бы долгій вѣкъ...

66

Я поминутно видѣлъ слезы
И часто смѣхъ твой вспоминалъ.
Теперь мнѣ дороги и милы
Тѣ грустно прожитые дни,—
Какъ много нѣжности и силы
Душевной вызвали они!
Твержу съ упрекомъ и тоскою:
„Зачѣмъ я не цѣнилъ тогда?“
Забудусь, ты передо мною
Стоишь — жива и молода:
Глаза блистаютъ, локонъ вьется,
Ты говоришь: „будь веселѣй!“
И звонкій смѣхъ твой отдается
Больнѣе слезъ въ душѣ моей...

70

НА УЛИЦЬ.

1

ВОРЪ.

Спѣша на званый пиръ по улицѣ прегрязной,
Вчера былъ пораженъ я сценой безобразной:
Торгашъ, у коего украдепъ былъ калачъ,
Вздрогнувъ и подлѣдпѣвъ, вдругъ поднялъ вой и плачъ
И, бросясь отъ лотка, кричалъ: держите вора!
И воръ былъ окруженъ и остановленъ скоро.
Закушенный калачъ дрожалъ въ его рукѣ;
Онъ былъ безъ сапоговъ, въ дырявомъ сертукѣ;
Лицо являло слѣдъ недавняго недуга,
Стыда, отчаянья, моленья и испуга...
Пришелъ городовой, подчаска подозвалъ,
По пунктамъ отобралъ допросъ отмѣнно строгій,
И вора повели торжественно въ кварталъ.
Я крикнулъ кучеру: „пошелъ своей дорогой!“
И Богу поспѣшилъ молебствіе принесть
За то, что у меня наслѣдственное есть...

76

МУЗА.

Бѣтъ, Музы ласково поющей и прекрасной
Не помню надъ собой я пѣсни сладкогласной!
Въ небесной красотѣ, неслышимо, какъ духъ,
Слетая съ высоты, младенческій мой слухъ
Она гармоніи волшебной не учила,
Въ пеленкахъ у меня свирѣли не забыла,
Среди забавъ моихъ и отроческихъ думъ
Мечтой неясною не волновала умъ,
И не явилась вдругъ восторженному взору
Подругой любящей въ блаженную ту пору,
Когда томительно волнуютъ нашу кровь
Нераздѣлимыя и Муза, и Любовь...

Но рано надо мной отяготѣли узы
Другой, неласковой и нелюбимой Музы,
Печальной спутницы печальныхъ обѣдняковъ,
Рожденныхъ для труда, страданья и оковъ, —
Той Музы плачущей, скорбящей и болящей,
Всечасно жаждущей, униженно просящей,
Которой золото — единственный кумиръ...
Въ усладу новаго пришельца въ Божій міръ,

77

Въ убогой хижинѣ, предъ дымною лучиной,
Согбенная трудомъ, убитая кручиной,
Она пѣвала мнѣ — и полонъ былъ тоской
ІІ вѣчной жалобой напѣвъ ея простой.
Случалось, не стерпѣвъ томительнаго горя,
Вдругъ плакала она, моимъ рыданьямъ вторя,
Шли тревожила младенческій мой сонъ
Разгульной пѣснею... Но тотъ же скорбный стопъ
Еще пронзительный звучалъ въ разгулѣ шумномъ.
Все слышалося въ немъ въ смѣшені безумномъ:
Разсчеты мелочной и грязной суеты,
И юношескихъ лѣтъ прекрасныя мечты,
Погибшая любовь, подавленныя слезы,
Проклятья, жалобы, безсильныя угрозы.
Въ порывѣ ярости, съ неправдою людской
Безумная клялась начать упорный бой.
Предавшись дикому и мрачному веселью,
Играла бѣшено моею колыбелью,
Кричала: „мщені!“ — и буйнымъ языкомъ
Въ сообщники свои звала Господень громъ!

Въ душѣ озлобленной, но любящей и нѣжной,
Непроченъ былъ порывъ жестокости мятежной.
Слабѣя медленно, томительный недугъ
Смирялся, утихалъ... и выкупалось вдругъ
Все буйство дикое страстей и скорби лютой
Одной божественно-прекрасною минутой,
Когда страдалица, поникнувъ головой,
„Прощай врагамъ своимъ!“ шептала надо мной...

Такъ вѣчно плачущей и непонятной дѣвы
Лелѣяли мой слухъ суровые напѣвы,
Покуда, наконецъ, обычной чередой
Я съ нею не вступилъ въ ожесточенный бой.

79

МАША.

Белый день занялся надъ столицей,
Сладко спитъ молодая жена,
Только труженикъ-мужъ блѣднолицый
Не ложится — ему не до сна!

Завтра Машѣ подруга покажетъ
Дорогой и красивый нарядъ...
Ничего ему Маша не скажетъ,
Только взглянетъ... убійственный взглядъ!

Въ ней одной его жизни отрада,
Такъ пускай въ немъ не видитъ врага:
Два такихъ онъ ей купитъ наряда.
А столичная жизнь дорога!

Есть, конечно, прекрасное средство:
Подъ рукою казенный сундукъ;
Но испорченъ онъ былъ съ малолѣтства
Нзученьемъ опасныхъ наукъ.

Человѣкъ онъ былъ новой породы:
Исключительно честь понималъ,
И безгрѣшные даже доходы
Называлъ воровствомъ, либералъ!

НОВЫЙ ГОДЪ.

ТО НОВЫЙ ГОДЪ, ТО НОВЫХЪ ДУМЪ,
ЖЕЛАНИЙ И НАДЕЖДЪ
Исполненъ легковѣрный умъ
И мудрыхъ, И невѣждъ.
Лишь тотъ, КТО ПОДЪ ЗЕМЛЕЙ СОКРЫТЪ
НАДЕЖДЫ ВЪ СЕРДЦѣ НЕ ТАИТЪ!..

Давно ли ликовалъ народъ
И радовался міръ,
Когда рождался прошлый годъ
При звукахъ чашъ и лиръ?
И чье суровое чело
Лучомъ надежды не цвѣло?

Но меньше-ль видѣлъ онъ могилъ,
Вражды и нпщеты?
Въ немъ каждый день убійцей былъ
Какой-нибудь мечты;
Не пощадилъ онъ никого,
И не далъ людямъ ничего!

При звукахъ тѣхъ же чашѣ и лирѣ,
О обычной чередой

6*

87

ЗАСТЪНЧИВОСТЬ.

Ахъ ты, страсть роковалъ, безплодная,
Отвяжись, не тумань головы!
Осмѣетъ насъ красавица модная,
Вкругъ нея увиваются львы:

Поступь гордая, голосъ увѣренный,
Чтó ни скажутъ — ихъ рѣчь хороша,
А вотъ я-то войду, какъ потерянный, —
И ударится въ пяти к душа!

На ногахъ словно гири желѣзныя,
Какъ свинцомъ налита голова,
Странно руки торчатъ безполезныя,
На губахъ замираютъ слова.

Улыбнусь — непроворная, жосткая,
Не въ улыбку улыбка моя,
Пошутить захочу — шутка плоская:
Покраснѣю мучительно я!

Помѣщусь, молчаливо досадуя,
Въ дальній уголъ... уныло смотрю

88

И сижу неподвиженъ, какъ статуя,
И судьбу потихоньку корю:

„Для чего-де меня горемычнаго
Дуракомъ ты на свѣтъ создала?
Ни умишка, ни виду приличнаго,
Ни довольства собой не дала?...“

Ахъ! судьба-ль меня полно обидѣла?
Отчего-жъ, какъ домой ворочусь,
(Удивилась бы, еслибъ увидѣла)
И уменъ, и пригожъ становлюсь?

Все припомню, что было ей сказано, *
Вижу: самъ бы сказалъ не глупѣй...
Нѣтъ! мнѣ въ божьихъ дарахъ не отказано,
И лицомъ я не хуже людей!

Малодушье пустое и дѣтское,
Не хочу тебя знать съ этихъ поръ!
Я пойду въ ея общество свѣтское,
Я тамъ буду уменъ и остеръ!

Пусть пойметъ, что свободно и молодо
Въ этомъ сердцѣ волнуется кровь,
Что подъ маской наружнаго холода
Безконечная скрыта любовь...

Полно роль-то играть сумасшедшаго,
Въ сердцѣ искру надежды беречь!
Не стряхнуть рокового прошедшаго
Мнѣ съ моихъ невыносливыхъ плечь!

Придавила меня бѣдность грозная,
Запугалъ меня съ дѣтства отецъ,

89

Безталанная долюшка слезная
Извела, доканала въ конецъ!

Знаю я: сожалѣнье постыдное,
Чтó какъ червь кошится въ груди,
Да сознанье безсилья обидное
Мнѣ осталось одно впереди...

90

ПРЕКРАСНАЯ ПАРТІЯ.

1

Хладныхъ невскихъ береговъ,
Въ туманномъ Петроградѣ,
Жилъ нѣкто господинъ Долговъ
Съ женой и дочкой Надей.

Простой и добрый семьяпинъ,
Чиновникъ непродажный,
Онъ нажилъ только домъ одинъ —
Но домъ пяти-этажный.

Учась на мѣдные гроши,
Не вѣдалъ по-французски,
Былъ добръ по слабости души,
Но какъ-то не по-русски:

Есть русскихъ множество семей,
Они какъ будто добры,
Но имъ у крѣпостныхъ людей
Считать не стыдно ребры.

92

Гремѣла музыка всю ночь,
По требованью глядя.
Царицей тутъ была ихъ дочь —
Краспенькая Надя.

2

Ни преждевременнымъ умомъ,
Ни красотой нимало
Въ невичномъ возрастѣ своемъ
Она не поражала.

Была лѣнивой въ десять лѣтъ
И милою рѣзвушкой:
Цвѣтущъ и ясенъ, Божій свѣтъ
Казался ей игрушкой.

Въ семнадцать — сверстницъ и сестрицъ
Всѣхъ красотой затмила,
Но нашихъ чопорныхъ дѣвицъ
Собой не повторила:

Въ глазахъ природный умъ игралъ,
Румянецъ въ кожѣ смуглой,
Она любила шумный балъ
И не была тамъ куклой.

Въ веселомъ обществѣ гостей
Жеманно не молчала,
И строгой маменьки своей
Глазами не пскала.

Любила музыку она
Не потому, что въ модѣ;

93

Не исключительно лупа
Ей нравилась въ природѣ.

Читать любила иногда,
И съ книгой не скучала,
Напротивъ, и гостей тогда,
И танцы забывала;

Но также синяю чулка
Въ ней не было примѣты:
Не трактовала свысока
Ученые предметы,

Разбору строгому еще
Не предавала чувства,
И не трещала горячо
О святости искусства.

Ну, словомъ: глядя на нее,
Поэтъ сказалъ бы съ жаромъ:
„Цвѣти, цвѣти, дитя мое!
Ты создана не даромъ!“...

Ужъ ей врала про жениховъ
Услужливая няня.
Не мало ей писалъ стиховъ
Кузень какой-то Ваня.

Мамаша повторяла ей:
„Ужъ ты давно невѣста“.
Но въ сердцѣ береглось у ней
Незанятое мѣсто.

Дѣвчій сонъ еще былъ тихъ
И крѣпокъ благотворно.

95

Здѣсь пищи онъ искалъ уму,
Отхлонывалъ ладони,
И были по сердцу ему
II Кукольникъ, и Кони.

Когда главою помавалъ,
Какъ нѣкій древній магикъ,
II дикимъ звѣремъ завывалъ
Широкоплечій трагикъ,

II вдругъ влетала, какъ зефиръ,
Воздушная Сюзета —
Тогда онъ забывалъ весь міръ,
Вникая въ смыслъ куплета.

Слѣдилъ за нею чуть дыша,
Не отрывая взора,
Казалось, вылетитъ душа
Съ его возглӑсомъ: фора!

Въ немъ бурно поднимала кровь
Всѣ силы молодыя.
Счастливый юноша! любовь
Онъ познавалъ впервые!

Отрада юношескихъ лѣтъ,
Подруга идеаламъ,
О, сцена, сцена! не поэтъ,
Кто не былъ театраломъ,

Кто не сдавался въ милый плѣнъ,
Не рвался за кулисы
И не платилъ громадныхъ цѣнъ
За кресла въ бенефисы,

97

Въ младые годы нашъ герой
Къ театру былъ прикованъ,
Но нынѣ онъ отцѣлъ душой —
Усталъ, разочаровантъ!

Когда при тысячѣ огней
Въ великолѣпной залѣ,
Кумиръ дѣвицъ, гроза мужей,
Онъ танцовалъ на балѣ, —

Когда являлся въ маскарадъ
Во всей парадной формѣ,
Когда садился въ первый рядъ
П дико хлопалъ „Нормѣ“, —

Когда по Невскому скакалъ
Съ усѣшкой губъ румяныхъ
И кучеръ бѣшено кричалъ
На пару шведокъ рьяныхъ —

Никто-бъ, конечно, не узналъ
Въ немъ новаго Манфреда...
Но, ахъ! онъ жизнію скучалъ —
Пока лишь до обѣда.

Являлъ онъ Байропа черты
Въ характерѣ усталомъ:
Не вѣрилъ въ книги и мечты,
Не увлекался баломъ.

Онъ зналъ: фортуны колесо
Плѣняетъ только младость;
Онъ въ рестораніи Дюсо
Давно утратилъ радость!

Н. НЕКРАСОВЪ.—Т. І.

105

ПОСЛѣДНІЯ ЭЛЕГІИ.

1

Уша мрачна, мечты мои уныли,
Грядущее рисуется темно.
Привычки, прежде милая, постыли
ІІ горекъ дымъ сигары. Рѣшено!
Не ты горька, любимая подруга
Ночныхъ трудовъ и одинокихъ думъ —
Мой жребій горекъ. Жаднаго недуга
Я не избѣгъ. Еще мой свѣтелъ умъ,
Еще въ надеждѣ глупой и послушной
Не ищетъ онъ отрады малодушной,
Я вижу все... А рано смерть идетъ,
И жизни жаль мучительно. Я молодъ,
Теперь поменьше мелочныхъ заботъ,
И рѣже въ дверь мою стучится голодъ:
Теперь бы могъ я сдѣлать что-нибудь.
Но поздно!.. Я, какъ путникъ безразсудный,
Пустившійся въ далекій, долгій путь,
Не соразмѣривъ силъ съ дорогой трудной:
Кругомъ все чуждо, погдѣ отдохнуть,
Стоитъ онъ, блѣдный, средь большой дороги.
Никто его не призрѣлъ, не подвѣзъ:

106

Промчалась тройка, проскрипѣлъ обозь —
Все мимо, мимо!. Подкосились ноги,
И онъ упалъ... Тогда къ нему толпой
Сойдутся люди — смущены, унылы,
Почтятъ его ненужною слезой
И подвезутъ охотно — до могилы...

2

Я рано всталъ, не долги были сборы,
Я вышелъ въ путь, чуть занялась заря;
Переходилъ я пропасти и горы,
Переплывалъ я рѣки и моря;
Боролся я, одинъ и безоруженъ,
Съ толпой враговъ; не унывалъ въ бѣдѣ
И не ропталъ. Но сталъ мнѣ отдыхъ нуженъ —
И не нашелъ пріюта я нигдѣ!
Не разъ, упавъ лицомъ въ сырую землю,
Съ отчаяньемъ, голодный, я твердилъ:
„По силамъ ли, о, Боже! трудъ подъемлю?“
И снова шелъ, собравъ остатокъ силъ.
Все ближе и знакомѣе дорога,
И пройдено все трудное въ пути!
Главы церквей сіяютъ впереди —
Не далеко до отчаго порога!
Насмѣшливо сгибаясь и крахта
Подъ тяжестью сумы своей дырявой,
Алчбы и жажды блѣдное дитя,
Голодный трудъ, попутчикъ мой лукавый,
Ужъ прочь идетъ: теперь намъ розный путь.
Впередъ, впередъ! Но измѣнили силы —
Очнулся я на рубежѣ могилы...

И нёкому и нёчѣмъ помянуть!
Настанетъ утро — солнышко освѣтитъ

107

Бездушный трупъ; все будетъ рѣшено!
И въ цѣломъ мірѣ сердце лишь одно —
Н то едва ли — смерть мою замѣтить...

3

Пышна въ разливѣ гордая рѣка,
Плывутъ суда, колеоблись величаво,
Просмолены ихъ черные бока,
Надъ пими флагъ, на флагѣ надпись: слава!
Толпы народа берегомъ бѣгутъ,
Къ пимъ приковавъ досужее вниманье,
Н шляпами, размахивая, шлють
Нловцы родному берегу прощанье, —
И въ мигъ оно подхвачено толпой,
И дружно берегъ весь ему отвѣтить.
Но тутъ же, опрокинутый волной,
Ногибни чолнъ — и кто его замѣтить?
А если и раздастся дикій стонъ
На берегу — внезапный, одинокій,
За криками не будетъ слышенъ онъ
Н не дойдетъ на дно рѣки глубокой...
Подруга темной участи моей!
Оставь скорѣе берегъ, озаренный
Горячимъ блескомъ солнечныхъ лучей
И пестрою толною оживленный —
Чѣмъ солнце ярче, люди веселѣй,
Тѣмъ сердцу сокруенному больнѣй!

—•

108

ВЪ ДЕРЕВНЬ.

1

Граво, не клубъ ли вороньяго рода
Около нашего ныньче прихода?
Вотъ и сегодня... ну, просто бѣда!
Глупое карканье, дикіе стоны...
Кажется, съ цѣлаго свѣта вороны
По вечерам прилетают сюда.
Вотъ и еще, и еще эскадроны...
Рядышкомъ сѣли на куполъ, на крестъ,
На колокольѣ, на ближней избушкѣ, —
Вонъ у плетня покачнувшійся шестъ:
Двѣ умѣстились на самой верхушкѣ,
Крыльями машутъ... Все то же опять,
Что и вчера... посидятъ, и въ дорогу!
Полно лѣниться! воронъ наблюдать!
Черныя тучи ушли, слава Богу,
Вѣтеръ смирился: пройдусь до полей.
Съ самаго утра унылый, дождливый
Выдался ныньче денёкъ песчастливый:
Даромъ въ болотѣ промокъ до костей,
Вздумалъ работать, да трудъ не дается,
Глядь, ужъ и вечеръ — вороны летятъ...
Двѣ старушонки сошлись у колодца,
Дай-ка послушаю, чтó говорятъ...

109

2

— Здравствуй, родна! — „Какъ можетъся, кумушка?
Все еще плачешь никакъ?

Ходить, знать, нò сердцу горькая думушка,
Словно хозяинъ-большакъ?“

— Какъ же не плакать? Пропала я, грѣшная!
Душенька ноетъ, болитъ...

Умеръ, Касьяновна, умеръ, сердешная,
Умеръ и въ землю зарытъ!

— Вѣдь наскочилъ же на экую гадину!
Сыпъ ли мой не былъ удалъ?

Сорокъ медвѣдей поддѣлъ на рогатину —
На сорокъ-первомъ сплошалъ!

Росту большого, рука чтò желѣзная —
Плечи — косая сажень;

Умеръ, Касьяновна, умеръ, болѣзная —
Вотъ ужъ тринадцатый день!

— Шкуру съ медвѣдя-то содрали, продали;
Деньги — семнадцать рублей —

За душу бѣднаго Савушки подали,
Царство небесное ей!

Добрая барыня Марья Романовна
На панихиду дала...

Умеръ, голубушка, умеръ, Касьяновна —
Чуть я домой добрела.

— Вѣтеръ шатаетъ избѣнку убогую,
Весь развалился овинъ...

Словно шальная пошла я дорогою:
Не попадется ли сынъ?

Взялъ бы топорикъ — бѣда поправимая —
Мать бы утѣшилъ свою...

110

Умеръ, Касьяновна, умеръ, родимая —
Надо-ль? топоръ продаю.

— Кто приголубитъ старуху безродную?
Вся обнищала въ конецъ!

Въ осень ненастную, въ зиму холодную
Кто запасетъ мнѣ дровецъ?

Кто, какъ доносится теплая шубушка,
Зайчиковъ новыхъ набьетъ?

Умеръ, Касьяновна, умеръ, голубушка —
Даромъ ружье пропадетъ!

— Вѣришь, родная: съ тоской да съ заботами
Такъ опостылѣлъ мнѣ свѣтъ!

Нягу въ коморку, покроюсь тенетами
Словно какъ саваномъ... Нѣтъ!

Смерть не приходитъ... Брожу нелюдимая,
По-пусту жалоблю всѣхъ...

Умеръ, Касьяновна, умеръ, родимая —
Эхъ! кабы только не грѣхъ...

— Ну, да и такъ... дай Богъ зиму промаяться,
Свѣжей травы мнѣ не мять!

Скоро избѣнка совсемъмъ расшатается,
Некому поле вспахать.

Въ городъ сбирается Марья Романовна,
Поміру силъ нѣтъ ходпть...

Умеръ, голубушка, умеръ, Касьяновна,
И не велѣлъ долго жить! —

3

Плачетъ старуха. А мнѣ что за дѣло?
Что и жалѣть, коли нѣчѣмъ помочь?..

115

Душа твоя была пѣжна,
Прекрасна, какъ и тѣло,
Клеветъ не вынесла она,
Враговъ не одолѣла!

Ихъ говоръ лишьъ тогда затихъ,
Какъ смерть тебя сразила...
Ты до послѣднихъ дней своихъ
Со сцены не сходила.

Въ сознаньѣ свѣтлой красоты
И творческаго чувства,
Восторгъ толпы любила ты,
Любила ты искусство,

Любила славу... Твой закатъ
Былъ страненъ и прекрасенъ:
Горѣлъ огнемъ глубокій взглядъ,
Пронзителенъ и ясепъ;

Пылали щеки; голосъ сталъ
Богаче страстью нѣжной...
Увы! театръ рукоплескалъ
Съ тоскою безнадежной!

Сама ты знала свой удѣлъ,
Но до конца, какъ прежде,
Твой голосъ, погасая, пѣлъ
О счастьѣ и надеждѣ.

Не такъ ли звѣздочка въ ночи,
Срываясь, упадаетъ,
И на лету свои лучи
Послѣдніе роняетъ?...

8*

116

Па, наша жизнь текла мятежно,
Полна тревогъ, полна утратъ,
Разстаться было неизбѣжно —
И за тебя теперь я радъ!

Но съ той поры кàкъ все кругомъ меня пустынно!

Отдаться не могу съ любовью ни чему,
И жизнь скучна, и время длинно,
И холоденъ я къ дѣлу своему.

Не зналъ бы я, зачѣмъ встаю съ постели,

Когда-бъ не мысль: авось и прилетѣли

Сегодня, наконецъ, завѣтные листы,

Въ которыхъ мнѣ разскажешь ты:

Здорова ли? чтó думаешь? легко ли

Подъ дальнимъ небомъ дышется тебѣ,
Грустишь ли ты, жалѣя прежней доли,
Охотно-ль повинуешься судьбѣ?

Якелалъ бы я, чтобъ сонное забвенье

На долгій срокъ мнѣ на душу сошло,
Когда-бъ мое воображенье

Блуждать въ прошедшемъ не могло...

Прошедшее! его волшебной власти

Покорствуя, переживаю вновь

И первое движенье страсти,

Такъ бурно взволновавшей кровь,

II долгую борьбу съ самимъ собою,

II не убитую борьбою,

117

Но съ каждымъ днемъ сильнѣй кипѣвшую любовь.

Какъ долго ты была сурова,

Какъ ты хотѣла вѣрить мнѣ,

П какъ и вѣрила, и колебалась снова,

П какъ повѣрила вполне!

(Счастливый день! Его я отличаю)

Въ семьѣ обыкновенныхъ дней;

Съ него я жизнь мою считаю,

Я праздную его въ душѣ моей!)

Я вспомнилъ все... однимъ воспоминаньемъ,

Однимъ прошедшимъ я живу —

П то, чтó въ немъ казалось намъ страданьемъ,

И то теперь я счастіемъ зову...

А ты?... ты такъ же ли печали предана?..

Скажи! я долженъ знать... Какъ странно я люблю!

Я счастія тебя желаю и молю,

Но мысль, что и тебя гнететъ тоска разлуки

Души моей смягчаетъ муки...

118

ФІП.І.АНТРОПЪ.

Пастію по глупой честности,
Частію по простотѣ,
Пропадаю въ неизвѣстности,
Пресмыкаюсь въ нищетѣ.
Мѣсто я имѣлъ доходное,
А доходу не имѣлъ:
Безкорыстье благородное!
Да и брать-то не умѣлъ.
Въ Провіянскую Коммисію
Поступивши, напримѣръ,
Покупалъ свою провизію —
Вотъ какой милліонеръ!
Не взыщите! честность ярая
Одолѣла до ногтей;
Даже стидно вспомнить старое
Вѣдь имѣлъ ужъ и дѣтей!
Сожалѣли по Кінтоміру:
„Ты-де нищимъ кончишь вѣкъ
И семейство пустишь по-міру,
Безпокойный человѣкъ!“
Я не слушалъ. Сожалѣнія
Въ недовольство перешли,
Оказались упущенія:
Подвели — и упекли!

120

Намъ терпѣнье проповѣдуя,
Какъ Сократъ краснорѣчивъ.

Онъ мое же поведеніе
Мнѣ какъ будто объяснилъ,
И ко взяткамъ отвращеніе
Я тогда благословилъ;
Пересталъ стыдиться бѣдности:
Да! лохмотья нищеты
Не свидѣтельство зловредности,
А скорѣе правоты!
Снова благородной гордости
(Человѣкъ самолюбивъ),
Упованія и твердости
Я почувствовалъ приливъ.
„Намъ Господь послалъ спасителя“ —
Говорю тогда женѣ —
„Нашимъ крошкамъ покровителя!"
И бѣдняжка вѣритъ мнѣ.
Горе мы забвенью предали,
Сколотили сто рублей,
Все, какъ слѣдуетъ, развѣдали
И въ столицу поскорѣй.
Прикатили прямо къ сроднику,
Не пустилъ — я въ нумера...
Вся семья моя Угоднику
Въ ночь молилась. Со двора
Вышелъ я чѣмъ свѣтъ. Дорогою,
Чтобъ участіе привлечь,
Я всю жизнь мою убогую
Совмѣстилъ въ такую рѣчь:
„Оттого-де нынѣ съ голоду
Умираю, словно тварь,
Что былъ глупъ и честенъ съ молоду,
Зналъ, чтò значитъ Богъ и Царь.

122

Все я вспомнилъ, все прихлынуло
Къ сердцу... Жалкій дуралей!
Подъ вліяніемъ прошедшаго,
Въ лобъ ударивъ кулакомъ,
Взвылъ я въ родѣ сумасшедшаго
Предъ сіятельнымъ лицомъ.

Всѣ такія обстоятельства
И въ мундиришкѣ изъянъ
Привели его сіятельство
Къ заключенью, что я пьянъ.
Экзекутора, холопа ли
Попрекнули, что пустилъ,
Н ногами такъ затопали...
Я лишился чувствъ и силъ!
Каль, однимъ не осчастливили —
Сами не дали пинка...
Пьяницу съ почетомъ вывели
Два огромныхъ гайдука.
Словно кипяткомъ ошпаренный,
Я бѣжалъ не слыша ногъ,
Мимо лавки пивоваренной,
Мимо погребальныхъ дрогъ,
Мимо магазина швейнаго,
Мимо бань, церквей и школъ,
Вплоть до зданія питейнаго —
Нужъ дальше не пошелъ!

Дальше нéчего разсказывать!
Минетъ сорокъ лѣтъ зимой,
Какъ я щеку сталъ подвязывать,
Отморозивши хмельной.
Чувства словно какъ заржавѣли,
Одолѣла страсть къ вину,
Дѣти пьяницу оставили,

124

ОТРЫВКИ

ИЗЪ ПУТЕВЫХЪ ЗАПИСОКЪ ГРАФА ГАРАНСКАГО.

[Переводъ съ французскаго: Trois mois dans la patrie. Essais de poésie et de prose, suivis d'un discours sur les moyens de parvenir au développement des forces morales de la nation Russe et des richesses naturelles de cet État. Par un Russe, comte de Garansky. 8 vol. in 4º. Paris, 1836].

путешествовалъ недурно: русскій край
Оригинальности имѣетъ отпечатокъ;
Не то, чтобъ въ деревняхъ трактиры были — рай,
Не то, чтобъ въ городахъ писцы не брали взятокъ —
Природа нравится громадностью своей.
Такой громадности не встрѣтите нигдѣ вы:
Пространства широко раскинутыхъ степей
Лугами здѣсь зовутъ; начнутся ли посѣвы —
Не ждите имъ конца! подобно островамъ,
Зеленые лѣса и сѣрыя селенья
Пестрятъ равнину ихъ, и любо видѣть вамъ
Картину сельскаго обычнаго движенья...
Подобно муравью, трудолюбивъ мужикъ:
Ни грубости ихъ рукъ, ни лицамъ загорѣлымъ
Я больше не дивлюсь: я видѣть ихъ привыкъ
Въ работахъ полевыхъ чуть не по суткамъ цѣлымъ.
Не только мужики здѣсь преданы труду,

125

Но даже дѣти ихъ, беременныя бабы,
Всѣ терпятъ общину, по ихъ словамъ, „страду",
П грустно видѣть, какъ иныя блѣдны, слабы!
Я думаю, земель избытокъ и лѣсовъ
Способствуетъ къ труду всегдашней ихъ охотѣ,
Но должно-бъ вразумлять корыстныхъ мужиковъ,
Что изнурительно излишество въ работѣ.
Не такова ли цѣль — въ нѣмецкихъ сертукахъ
Особенныхъ фигуръ, бродящихъ между ними?
Нагайки у иныхъ замѣтилъ я въ рукахъ...
Какъ быть! не вразумишь ихъ средствами другими,
Натуры грубыя!..

Какія рѣки здѣсь!
Какіе здѣсь лѣса! Пейзажъ природы русской
Со временемъ собьетъ, я вамъ ручаюсь, спѣсь
Съ природы реинской, но только не съ французской!
Во Франціи провелъ я молодость свою;
Предъ ней, какъ говорятъ въ стихахъ, все клонитъ выю,
Но все-жъ, по совѣсти и громко признаю,
Что я не ожидалъ найти такой Россію!
Природа недурна: въ томъ отдаю ей честь, —
Я славно ѣлъ и спалъ, подъячимъ не далъ штрафа...
Да, средство странствовать и по Россіи есть —
Съ французской кухнею и съ русскимъ титломъ графа!..

Но только худо то, что каждый здѣсь мужикъ
Дворянскій гоноръ мой, спокойствіе и совѣсть
Безможно возмущалъ; одну и ту же повѣсть
Бормочетъ каждому негодный ихъ языкъ:
Помѣщикъ — лиходѣй! а если управитель,
То вѣрно — живодёръ, отъявленный грабитель!
Спрошу ли ямщика: „чей, братецъ, видѣнъ домъ?“
— Помѣщика... „Чтō, добръ?“ — Нешто, хорошій баринъ,
Да только... „Чтō, мой другъ?“ — Съ тяжелымъ кулакомъ,

["126", "Какъ хватитъ — годъ хворай. „Неужто? вотъ татаринъ!“\n— Э, нѣту, ничего! маненичко ретивъ,\nА добрая душа, не тяготитъ оброкомъ,\nПочасту съ мужикомъ и ласковъ, и правдивъ,\nА то скулу свернетъ, вѣстимо ненарокомъ!\nКуда-бъ еще ни шло за бариномъ такимъ,\nА то и хуже есть. Вотъ памятное мѣсто:\nТутъ славно мужички расправились съ однимъ...\n„А чтò?“ . . . . . . . . . . . . . . .

["127", "Ну, все, какъ водится у развитыхъ людей,\nКоторые глядять прилично на предметы\nП врядъ ли мужниковъ трактуютъ, какъ свиней...", "Я также наблюдалъ — въ окно моей кареты —\nП бытъ крестьянина: онъ нищеты далёкъ!\nПо собственнымъ моимъ владѣньямъ проѣзжая,\nСозвалъ я мужиковъ: составили кружокъ\nИ гаркнули: „ура“!.. Съ балкопа наблюдая,\nСпросилъ: довольны ли?.. кричатъ: „довольны всѣмъ!“\n— П управляющимъ? — „Довольны“... О работахъ\nЯ съ ними говорилъ, поилъ ихъ — и за тѣмъ,\nБекаса подстрѣливъ въ наслѣдственныхъ болотахъ,\nПоѣхалъ далѣе... Я мало съ ними былъ,\nНо видѣлъ, что мужикъ свободноѣ лѣтъ и пилъ,\nПлясалъ и пѣсни пѣлѣ; а пѣмецъ управитель\nКазался между нихъ отецъ и покровитель...", "Чего же вмѣ еще?.. А если точно есть\n.любители кнута, поборники тиранства,\nКоторые, забывъ гуманность, долгъ и честь,\nПятнаютъ родину и русское дворянство —\nЧего же медлишь ты, сатиры грозной бичь?..\nЯ книги русскія перебиралъ все лѣто:\nПустѣйшая мораль, напыщенная днѣь —\nП лучшія темны, какъ стертая монета!\nКаль, дремлетъ русскій умъ. А то, чего-бъ вѣрнѣй?\nПравительство казнитъ открытаго злодѣя,\nСатира дѣствуетъ и шире, и смѣлѣй,\nКакъ пуля находить виновнаго умѣя.\nСатирѣ ужъ не разъ обязана была\nЕвропа (кажется, отчасти и Россія)\nУслугой важною . . . . . . . . . . . . . . . .

128

ЗА ГОРОДОМЪ.

Семьшно! насъ веселить ручей, вдали журчащій,
И этотъ темный дубъ, таинственно шумящій;
Насъ тѣштѣ пѣснею задумчивой своей,
Какъ праздныхъ юношей, вечерній соловей;
Далекій сводъ небесъ, усѣянный звѣздами,
Намъ кажется простертъ съ любовію надъ нами;
Любуясь мѣсяцемъ, оглядывая далъ,
Мы чувствуемъ въ душѣ ту тихую печаль,
Что слаще радости... Откуда чувства эти?
Чѣмъ такъ довольны мы?.. Вѣдь мы уже не дѣти!
Уже-ль поденный трудъ наклонности къ мечтамъ
Еще въ насъ не убилъ?.. И намъ ли, бѣднякамъ,
На отвлеченные природой наслажденья
Свободы краткія истрачивать мгновенья?

— Э, полно разсуждать! искать всему причинъ!
Деревня согнала съ души давнишній сплинъ.
Забыта тяжкая гнетущая работа,
Докучной бѣдности безсмѣнная забота —
И сердцу весело... И лучше поскорѣй
Судьбѣ создать хвалу, что въ нищетѣ своей,
Лишенные даровъ довольства и свободы,
Мы живо чувствуемъ сокровища природы,
Которыхъ сильные и сытые земли
Отнять у бѣдняковъ голодныхъ не могли...

129

БУРЯ.

Полго не сдавалась Любушка-сосѣдка,
Наконецъ шепнула: „есть въ саду бесѣдка,
Какъ темнѣе станетъ — понимаешь ты?“...
Ждалъ я, изстрадался, ночки-темноты!

Кровь-то молодая: закипитъ — не шутка!
Да взглянулъ на небо — и повѣрить жутко!

Небо обложилось тучами кругомъ...
Полилъ дождь ручьями — прокатился громъ!

Брови я нахмурилъ и пошелъ угрюмый —
„Свидѣться сегодня лучше и не думай!

Люба бѣлоручка, Любушка пуглива,
Въ бурю за ворота выбѣжать ей въ-диво;

Правда, не была бы буря ей страшна,
Еслибъ... да настолько любитъ ли она?“...

Н. НЕКРАСОВЪ.—Т. І.

9

*

* *

Плакъ это шутка? Милая моя,

Какъ боязливъ, какъ недогадливъ я!

Я плакалъ надъ твоимъ разсчитанно-суровымъ,
Короткимъ и сухимъ письмомъ;

Ни лаской дружеской, ни откровеннымъ словомъ
Ты сердца не порадовала въ немъ.

Я спрашивалъ: не демонъ ли раздора
Твоей рукой насмѣшливо водилъ?

Я говорилъ: „когда-бъ насъ разлучила ссора —
Но такъ тяжелъ, такъ горекъ, такъ унылъ,
Такъ нѣ женъ былъ послѣдній часъ разлуки...

Еще твой другъ забыть его не могъ,
И вновь ему ты посылаешь муки
Сомнѣнія, догадокъ и тревогъ —

Скажи, зачѣмъ?.. Не ложью ли пустою,
Разсѣянной досужей клеветою,
Возмущена душа твоя была?

И, мучима томительнымъ недугомъ,
Ты надъ своимъ отсутствующимъ другомъ
Безъ оправданья судъ произнесла?

Или то былъ одинъ канризъ случайный,
Иль давній гнѣвъ?.. Неразрѣшимой тайной

Я мучился: я плакалъ и страдалъ,

134

Въ догадкахъ умъ испуганный блуждалъ,
Я жалокъ былъ въ отчаяньи суровомъ...

Всему конецъ! своимъ единымъ словомъ
Душѣ моей ты возвратила вновь
И прежній миръ, и прежнюю любовь;
И сердце шлетъ тебя благословенья,
Какъ вѣстницѣ нежданнаго спасенья...

Такъ няня въ лѣсъ ребенка заведетъ
И спрячется сама за кустъ высокій;
Встревоженный, онъ ищетъ и зоветъ,
И мечется въ тоскѣ жестокой,
И падаетъ, безсильный, на траву...
А няня вдругъ: ay! ay!
Въ немъ радостью внезапной сердце бьется,
Онъ все забылъ: онъ плачетъ и смѣется,
И прыгаетъ, и весело бѣжитъ,
И падаетъ — и няню не бранитъ,
Но къ сердцу жметъ винновницу испуга,
Какъ отъ бѣды избавившаго друга...

135

НЕСЖАТЯ ПОЛОСА.

Поздняя осень. Грачи улетели,
Льсъ обнажился, поля опустели,

Только не сжата полоска одна...
Грустную думу наводитъ она.

Кажется, шекчутъ колосья другъ другу:
„Скучно намъ слушать осеннюю вьюгу,

Скучно склоняться до самой земли,
Тучныя зерна купая въ пыли!

Насъ, что ни ночь, разоряютъ станицы
Всякой пролетной прожорливой птицы,

Заяцъ насъ топчетъ и буря насъ бьетъ...
Гдѣ же нашъ пахарь? чего еще ждетъ?

Или мы хуже другихъ уродились?
Или не дружно цвѣли-голосились?

Нѣтъ! мы не хуже другихъ — и давно
Въ насъ налилось и созрѣло зерно.

136

Не для того же пахалъ онъ и сѣялъ,
Чтобы насъ вѣтеръ осенній развѣялъ?"...

Вѣтеръ несетъ имъ печальный отвѣтъ:
— Вашему пахарю моченьки нѣтъ.

Зналъ, для чего и пахалъ онъ, и сѣялъ,
Да не по силамъ работу затѣялъ.

Плохо бѣднягъ — не йстъ и не пьетъ,
Червь ему сердце больное сосетъ,

Руки, что вывели борозды эти,
Высохли въ щепку, повисли, какъ плети,

Очи потускли и голосъ пропалъ,
Чтo заунывную пѣсню пѣвалъ,

Какъ, на соху налегая рукою,
Пахарь задумчиво шелъ полосою.

142

СВАДЬБА.

Дъ сумерки въ церковь вхожу. Малолюдно,

Святятъ лампады печально и скудно,
Темны просторнаго храма углы;
Длинная окна, то полныя мглы,
То озаренные бѣглымъ мерцаньемъ,
Тихо колеблются съ робкимъ бряцаньемъ.
Въ куполѣ темень такая виситъ,
Что поглядѣть туда — дрожь пробѣжить!
Съ каменныхъ плитъ и со стѣнъ полутёмныхъ
Сыростью вѣетъ: на петляхъ огромныхъ
Словно заплакана тяжкая дверь...
Нѣтъ богомольцевъ, не служба теперь —
Свадьба. Вѣнчаются люди простые.
Вотъ у налоя стоять молодые:
Парень-ремесленникъ фертомъ глядить,
Красенъ съ лица и съ затылка подбить —
Видно разгульнаго сорта дѣтина!
Рядомъ невѣста: такая кручина
Въ бѣдномъ лицѣ, что глядѣть тяжело...
Бѣдная женщина! Что васъ свело?
Вижу я, станъ твой немного полнѣе,
Чѣмъ бы... Я понялъ! Стыдливо краснѣя
И нагибаясь, свой длинный платокъ

143

Ты на него потянула... Увлёкъ
Видно гуляка подаркомъ да лаской,
Пѣсней, гитарой да честною маской?
Ты ему сердце свое отдала...
Сколько ночей ты погомъ не спала!
Сколько ты плакала!.. Онъ не оставилъ,
Волей ли, нѣтъ ли, онъ дѣло поправилъ
Богъ не безъ милости — ты спасена...
Чтó же ты такъ безнадежно грустна?

Ждетъ тебя много попрековъ жестокихъ,
Дней трудовыхъ, вечеровъ одинокихъ:
Будешь ребенка больного качать,
Буйнаго мужа домой поджидать,
Шлакать, работать — да думать уныло,
Чтó тебя жизнь молодая сулила,
Чѣмъ подарпла, чтó дастъ впереди ..
Бѣдная! лучше впередъ не гляди!

ВЪ БОЛЬНИЦЪ.

Вотъ и больница. Свѣтя, показалъ
Въ уголъ намъ сонный смотритель.
Трудно и медленно тамъ угасалъ
Честный бѣднякъ сочинитель.
Мы попрекнули невольно его,
Что, зануждавшись въ столицѣ,
Не извѣстилъ онъ друзей никого,
А пріютился въ больницѣ...

„Что за бѣда“, онъ шутя отвѣчалъ:
„Мнѣ и въ больницѣ покойно.
Я все сосѣдей монхъ наблюдалъ:
Многое, право, достойно
Гоголя кисти. Вотъ этотъ субъектъ,
Что межъ кроватями бродитъ —
Есть у него превосходный проектъ,
Только — бѣда! не находитъ
Денегъ... а то бы давно превращалъ
Онъ въ брилліанты крапиву.
Онъ покровительство мнѣ обѣщалъ
И милліонъ на разживу!

„Вотъ старикашка-актеръ: на людей
И на судьбу негодуетъ;

150

Перевирая, изъ старыхъ ролей

Всюду двустишія суетъ;

Онъ добродушенъ, задоренъ и милъ,

Жалко — уснулъ (или умеръ?) —

А то бы вѣрно онъ васъ посмѣшилъ...

Смолкъ и семнадцатый пумеръ!

А какъ онъ бредилъ деревней своей,

Какъ, о семействѣ тоскуя,

Ласки послѣдней просилъ у дѣтей,

А у жены поцѣлуя!

Не просьпайся же, бѣдный больной!

Такъ въ забытьи и умри ты...

Очи твои не любимой рукой —

Сторожемъ будутъ закрыты!

Завтра дежурные насъ обойдутъ,

Саваномъ мертвыхъ накроютъ,

Счетомъ въ мертвецкій покой отнесутъ,

Счетомъ въ могилу зароютъ.

И ужъ тогда не являйся жена,

Чуткая сердцемъ, въ больницу —

Бѣднаго мужа не сыщетъ она,

Хоть раскопай всю столицу!

„Случай недавно ужасный тутъ былъ:

Пасторъ какой-то нѣмецкій

Къ сыну пріѣхалъ — и долго ходилъ...

„Вы попщите въ мертвецкой“,

Сторожъ ему равнодушно сказалъ:

Бѣдный старикъ пошатнулся,

Въ страшномъ испугѣ туда побѣжалъ

Да, говорятъ, и рехнулся!

Слезы ручьями текутъ по лицу,

Онъ между трупами бродитъ:

Молча заглянетъ въ лицо мертвецу,

Молча къ другому подходитъ...

151

„Впрочемъ, не вѣчно чужою рукой
Здѣсь закрываются очи.

Помню: съ прошибенной въ-кровь головой
Къ намъ привели среди ночи

Стараго вора: въ острогѣ его
Буйный товарищъ изранилъ.

Онъ не хотѣлъ исполнять ничего,
Только грозилъ и буянилъ.

Наша сидѣлка къ нему подошла,
Вздрогнула вдругъ — и ни слова...

Въ странномъ молчаньѣ минута прошла:
Смотрятъ одинъ па другого!

Кончилось тѣмъ, что угрюмый злодѣй,
Пьяный, обрызганный кровью,

Вдругъ зарыдалъ — передъ первой своей
Свѣтлой и честной любовью.

(Смолоду знали другъ друга они)... Круто старикъ измѣнился:

Плачетъ да молится цѣлые дни,
Передъ врачами смирился.

Не было средства, однако, помочь...
Часъ его смерти былъ странень

(Помню я эту печальную ночь):
Онъ уже былъ бездыханенъ,

А всепрощающій голосъ любви,
Полный мольбы безконечной,

Тихо надъ пимъ раздавался: „живи,
Милый, желанный, сердечный!“

Все, что имѣла она, продала —
Съ честью его схоронила.

Бѣдная! какъ она мало жила!
Какъ она много любила!

А чтó любовь ей дала, кромѣ бѣдъ,
Кромѣ печали и муки?

152

Смолоду — стыдъ, а на старости лѣтъ —
Ужасъ послѣдней разлуки!..

Есть и писатели здѣсь, господа.

Вотъ, посмотрите: украдкой

Блѣденъ и робокъ подходитъ сюда

Юноша съ толстой тетрадкой.

Съ юга пѣшкомъ привела его страсть

Въ дальнюю нашу столицу —

Думалъ бѣдняга въ храмъ славы попасть —

Радъ, что попалъ и въ больницу!

Всѣмъ онъ читалъ свой ребяческій бредъ —

Было тутъ смѣху и шуму!

Я лишь одинъ не смѣялся... о, нѣтъ!

Думалъ я горькую думу.

Братья-писатели! въ нашей судьбѣ

Что-то лежитъ роковое:

Если бы всѣ мы, не вѣря себѣ,

Выбрали дѣло другое —

Не было-бѣ точно, согласенъ и я,

Жалкихъ писакъ и педантовъ —

Только бы не было также, друзья,

Скоттовъ, Шекспировъ и Дантовъ!

Чтобъ одного возвеличить, борьба

Тысячи слабыхъ уноситъ —

Даромъ ничто не дается: судьба

Жертвъ искупительныхъ проситъ“.

Тутъ нашъ пріятель глубоко вздохнулъ,

Началъ метаться тревожно;

Мы посидѣли, пока онъ уснулъ —

И разошлись осторожно...

—•—

153

САША.

1

Словно какъ мать надъ сыповней могилой,
Стонетъ куликъ надъ равниной унылой,

Пахарь ли пѣсню вдали запоетъ —
Долгая пѣсня за сердце беретъ;

Лѣсъ ли начнется — сосна да осина...
Не весела ты, родная картина!

Что же молчитъ мой озлобленный умъ?..
Сладокъ мнѣ лѣса знакомаго шумъ,

Любо мнѣ видѣть знакомую ниву —
Дамъ же я волю благому порыву

И на родимую землю мою
Всѣ накипѣвшія слезы пролью!

Злобою сердце питаться устало —
Много въ ней правды, да радости мало;

156

Всёмъ окруживъ ся тихое дѣтство,
Чтó позволяли убогія средства,

Только развить воспитаньемъ, увы!
Эту головку не думали вы.

Книги ребенку — напрасная мука,
Умъ деревенскій пугаетъ наука:

Но сохраняется дольше въ глуши
Первоначальная ясность души,

Рдѣетъ румянецъ и ярче, и краше...
Мило и молодо дитятко ваше, —

Бѣгаетъ живо, горитъ какъ алмазъ
Черный и влажный, смѣющійся глазъ,

Щеки румяны, и полны, и смуглы,
Брови такъ тонкі, а плечи такъ круглы:

Саша не знаетъ заботъ и страстей,
А ужъ шестнадцать исполнилось ей...

Выспится Саша, поднимется рано,
Черныя косы завяжетъ у стана

И убѣжитъ, и въ просторѣ полей
Сладко и вольно такъ дышется ей.

Та ли, другая предъ нею дорожка —
Смѣло ей ввѣрится бойкая ножка;

Да и чего побоится она?..

Все такъ спокойно; кругомъ тишина,

157

Сосны вершинами машуть привѣтно,
Кажется, шепчутъ, струясь незамѣтно,

Волны, подъ сводомъ зеленыхъ вѣтвей:
„Путникъ усталый! бросайся скорѣй

Въ наши объятья: мы добры и рады
Дать тебя, сколько ты хочешь, прохлады“

Полемъ идешь — все цвѣты да цвѣты,
Въ небо глядишь — съ голубой высоты

Солнце смѣется... Ликуетъ природа!
Всюду приволье, покой и свобода;

Только у мельницы злится рѣка:
Нѣтъ ей простора... неволя горька!

Бѣдная! какъ она вырваться хочетъ!
Брыжжется пѣной, бурлитъ и клокочетъ,

Но не прорвать ей плотины своей.
„Не суждена, видно, волюшка ей“,

Думаетъ Саша — „безумно роптанье...“
Жизни кругомъ разлитой ликованье

Сашѣ порукой, что милостивъ Богъ...
Саша не знаетъ сомнѣнья тревогъ.

Вотъ по распаханной, черной полянѣ —
Землю взрывая, бредутъ поселяне —

Саша въ нихъ видитъ довольныхъ судьбой
Мирныхъ хранителей жизни простой:

158

Знаетъ она, что не даромъ съ любовью
Землю пользотъ они потомъ и кровью...

Весело видѣть семью поселянъ,
Въ землю бросающихъ горсти сѣмянъ;

Дорого-любо, кормилица-нива!
Видѣть, какъ ты колосишься красиво,

Какъ ты янтарнымъ зерномъ налита,
Гордо стоишь, высока и густа!

Но веселѣй нѣтъ поры обмолота:
Негкая дружпо спорится работа;

Вторитъ ей эхо лѣсовъ и полей,
Словно кричитъ: „поскорѣй! поскорѣй!“

Звукъ благодатный! Кого онъ разбудитъ,
Вѣрно весь день тому весело будетъ!

Саша проснется — бѣжитъ на гумно.
Солнышка нѣтъ — ни свѣтло, ни темно,

Только-что шумное стадо прогнали.
Какъ на подмерзлой грязи натоптали

Лошади, овцы!.. Парнымъ молокомъ
Въ воздухѣ пахнетъ. Мотая хвостомъ,

За нагруженной снопами телѣгой,
Чинно идетъ жеребеночекъ пѣгій,

Паръ изъ отворенной риги валйтъ,
Кто-то въ огнѣ тамъ у печки сидитъ.

159

А на гумнѣ только руки мелькаютъ,
Да высоко молотила взлетаютъ,

Не успѣваетъ улечься ихъ тѣнь.
Солнце взошло — начинается день...

Саша сбирала цвѣты полевые,
Съ дѣтства любимые, сердцу родные,

Каждую травку сосѣднихъ полей
Знала по имени. Нравилось ей

Въ пестромъ смѣшеніи звуковъ знакомыхъ
Птицъ различать, узнавать насѣкомыхъ.

Время къ полудню, а Саши все нѣтъ.
„Гдѣ же ты, Саша? простынетъ объѣдъ,

„Сашенька! Саша!“... Съ желтѣющей нивы
Слышатся пѣсни простой переливы;

Вотъ раздалося „ау!“ вдалекѣ;
Вотъ надъ колосьями въ синемъ вѣнкѣ

Черная быстро мелькнула головка...
„Вишь ты, куда забѣжала, плутовка!

Э!.. да никакъ колосистую розь
Переросла наша дочка!“ — Такъ что-жъ? —

„Что? ничего! понимай, какъ умѣешь!
Что теперь надо, сама разумѣешь:

„Спѣлому колосу — серпѣ удалой,
Дѣвицѣ взрослой — женихъ молодой!“

160

— Вотъ еще выдумалъ, старый проказникъ! —
„Думай не думай, а будетъ намъ праздникъ!“

Такъ разсуждая, идутъ старики
Сашѣ на-встрѣчу; въ кустахъ у рѣки

Смирно присядутъ, подкрадутся ловко,
Съ крикомъ внезапнымъ: „попалась, плутовка!“

Сашу поймаютъ, и весело имъ
Свидѣться съ дитяткомъ бойкимъ своимъ...

Въ зимніе сумерки нянины сказки
Саша любила. По-ӳтру въ салазки

Саша садилась, летѣла стрѣлой,
Полная счастья, съ горы ледяной.

Нянька кричитъ: „не убейся, родна!“
Саша, салазки свои погоняя,

Весело мчится. На полномъ бѣгу
На бокъ салазки — и Саша въ снѣгу!

Выбьются косы, растреплется шубка —
Снѣгъ отряхаетъ, смѣется, голубка!

Не до ворчанья и нянѣ сѣдой:
Любитъ она ея смѣхъ молодой...

Сашѣ случалось знавать и печали:
Плакала Саша, какъ лѣсъ вырубали,

Ей и теперь его жалко до слезъ.
Сколько тутъ было кудрявыхъ березъ!

161

Тамъ изъ-за старой, нахмуренной ели
Красные грозды калины глядѣли,

Тамъ поднимался дубокъ молодой.
Птицы царили въ вершинѣ лѣсной,

По-низу всякіе звѣри таились.

Вдругъ мужики съ топорами явились —

Лѣсъ зазвенѣлъ, застоналъ, затрещалъ.
Заяцъ послушалъ — и вонъ побѣжалъ,

Въ темную нору забилась лисица,
Машетъ крыломъ осторожнѣе птица,

Въ недоумѣньи тащатъ муравьи,
Чтò ни попало, въ жилища свои.

Съ пѣснями трудъ человѣка спорился:
Словно подкошенъ, осинникъ валился,

Съ трескомъ ломали сухой березнякъ,
Корчили съ корнемъ упорный дубнякъ,

Старую сосну сперва подрубали,
Послѣ арканомъ ее нагибали

И, поваливши, плясали на ней,
Чтобы къ землѣ прилегла поплотнѣй.

Такъ, побѣдивъ послѣ долгаго боя,
Врагъ уже мертваго топчетъ героя.

Много тутъ было печальныхъ картинъ:
Стономъ стонали верхушки осинъ,

Н. НЕКРАСОВЬ. — Т. І.

11

162

Изъ перерубленной старой березы
Градомъ лилися прощальныя слезы

И пропадали одна за другой
Данью послѣдней на почвѣ родной,

Кончились поздно труды роковые.
Вышли на небо свѣтила ночныя,

И надъ повереннымъ лѣсомъ луна
Остановилась кругла и ясна —

Трупы деревьевъ недвижно лежали;
Сучья ломались, скрипѣли, трещали,

Жалобно листья шумѣли кругомъ.
Такъ, послѣ битвы, во мракѣ ночномъ

Раненый стонетъ, зоветъ, проклинаетъ.
Вѣтеръ надъ полемъ кровавымъ летаетъ

Праздно лежащимъ оружьемъ звенитъ,
Волосы мертвыхъ бойцовъ шевелитъ!

Тѣни ходили по пнямъ бѣловатымъ,
Жидкимъ осинамъ, березамъ косматымъ;

Низко летали, вились колесомъ
Совы, шарахаясь о земь крыломъ;

Звонко кукушка вдали куковала,
Да, какъ безумная, галка кричала,

Шумно летая надъ лѣсомъ... но ей
Не отыскать неразумныхъ дѣтей!

163

Съ дерева комомъ галчата упали,
іКелтые рты широко разѣвали,

Прыгали, злились. Наскучилъ пхъ крикъ —
И придавилъ ихъ ногою мужикъ.

Утромъ работа опять закипѣла.
Саша туда и ходить не хотѣла,

Да черезъ мѣсяцъ — пришла. Передъ ней
Взрытыя глыбы и тысячи пней;

Только, уныло повиснувъ вѣтвями,
Старыя сосны стояли мѣстами,

Такъ на селѣ остаются одни
Старые люди въ рабочіе дни.

Верхнія вѣтви такъ плотно сплелися,
Словно тамъ гнѣзда жаръ-птицъ завелися,

Чтò, по словамъ долговѣчныхъ людей,
Дважды въ полвѣка выводятъ дѣтей.

Сашѣ казалось, пришло уже время:
Вылетитъ скоро волшебное племя,

Чудныя птицы посядутъ на пни,
Чудныя пѣсни споютъ ей они!

Саша стояла и чутко внимала.
Въ краскахъ вечернихъ заря догорала —

Черезъ сосѣдній несрубленный лѣсъ,
Съ пышно-румянаго края небесъ

11*

164

Солнце пронзалось стрѣлой лучезарной,
Шло черезъ пни полосою янтарной

И наводило на дальній бугоръ
Свѣта и тѣней недвижный узоръ.

Долго въ ту ночь, не смыкая рѣсницы,
Думаетъ Саша: чтò пѣть будутъ птицы?

Въ комнатѣ словно тѣснѣй и душнѣй.
Сашѣ не спится, — но весело ей.

Нестрыя грёзы смѣняются живо,
Щеки румянцемъ горятъ не стыдливо,

Утренній сонъ ея крѣпокъ и тихъ...
Первыя зорьки страстей молодыхъ!

Полны вы чары и нѣги безпечной,
Нѣтъ еще муки въ тревогѣ сердечной;

Туча близка, но угрюмая тѣнь
Медлитъ испортить смѣющійся день,

Будто жалѣя... И день еще ясенъ...
Онъ и въ грозѣ будетъ чудно прекрасенъ,

Но безотчетно пугаетъ гроза...
Эти ли дѣтски живые глаза,

Эти ли полныя жизни ланиты
Грустно поблекнутъ, слезами покрыти?

Эту ли рѣзвую волю во власть
Гордо возьметъ все-губящая страсть!..

165

Мимо идите, угрюмыя тучи!

Горды вы силой! свободой могучи:

Съ вами ли, грозныя, вынести бой

Слабой и робкой былинкѣ степной?..

3

Третьяго года, нашъ край покидала,

Старыхъ сосѣдей моихъ обнимая,

Помню, пророчилъ я Сашѣ моей

Добраго мужа, румяныхъ дѣтей,

Долгую жизнь безъ тоски и страданья...

Да не сбылися мои предсказанья!

Въ страшной бѣдѣ стариковъ я засталъ.

Вотъ чтó про Сашу отецъ разсказалъ:

„Въ нашемъ сосѣдствѣ усадьба большая

Лѣтъ уже сорокъ стояла пустая:

Въ третьемъ году, наконецъ, прикатилъ

Баринъ въ усадьбу и насъ посѣтилъ,

Именемъ: Левъ Алексѣичъ Агаринъ,

Ласковъ съ прислугой, какъ будто не баринъ,

Тонокъ и блѣденъ. Въ лорнетку глядѣлъ,

Мало волосъ на макушкѣ имѣлъ.

Звалъ онъ себя перелетною птицей:

Былъ — говорить — я теперь за границей,

166

Много видалъ я большихъ городовъ,
Синихъ морей и подводныхъ мостовъ —

Все тамъ приволье и роскошь, и чудо,
Да высылали доходы мнѣ худо.

На пароходѣ въ Кронштадтъ я пришелъ,
И надо мной все кружился орелъ,

Словно пророчилъ великую долю. —
Мы со старухой дивилися вволю,

Саша смѣялась, смѣялся онъ самъ...
Началъ онъ часто похаживать къ намъ,

Началъ гулять, разговаривать съ Сашей,
Да надъ природой подтрунивать нашей —

Есть-де на свѣтѣ такая страна,
Гдѣ никогда не проходитъ весна,

Тамъ и зимою открыты балконы,
Тамъ поспѣваютъ на солнцѣ лимоны,

И начиналъ, въ потолокъ посмотрѣвъ,
Грустное что-то читать на-распѣвъ.

Право, какъ пѣсня слова выходили.
Господи! сколько они говорили!

Мало того: онъ ей книжки читалъ
И по-французски ее обучалъ.

Словно брала ихъ чужая кручина,
Все разсуждали: какая причина,

167

Вотъ ужъ который теперича вѣкъ
Вѣденъ, несчастливъ и золъ человѣкъ?

Но — говоритъ — не слабѣйте душою:
Солнышко правды взойдетъ надъ землею!

II въ подтвержденье надежды своей
Старой рябиновкой чокался съ ней.

Саша туда же — отстать-то не хочетъ —
Выпить не выпьетъ, а губы обмочитъ;

Грѣшные люди — пивали и мы.
Сталъ онъ прощаться въ началѣ зымы:

Билъ — говоритъ — я довольно баклуши,
Будьте вы счастливы, добрыя души,

Благословите на дѣло... пора!
Перекрестился — и съѣхалъ съ двора...

Въ первое время печалилась Саша,
Видимъ: скучна ей компанія наша.

Годы ей, что ли, такіе пришли?
Только узнать мы ее не могли,

Скучны ей пѣсни, гаданья и сказки.
Вотъ и зима! — да не тѣшутъ салазки.

Думаетъ думу, какъ будто у ней
Больше заботъ, чѣмъ у старыхъ людей.

Книжки читаетъ, украдкою плачетъ.
Видѣли: письма все пишетъ и прачетъ.

168

Книжки выписывать стала сама —
И наконецъ набралась же ума!

Чтó ни спресси, растолкуетъ, научитъ,
Съ ней говорить никогда не наскучитъ;

А доброта... Я такой доброты
Вѣкъ не видалъ, не увидишь и ты!

Бѣдные всѣ ей пріятели-други:
Кормить, ласкаетъ и лечить недуги.

Такъ девятнадцать ей минуло лѣтъ.
Мы поживаемъ — и горюшка нѣтъ.

Надо же было вернуться сосѣду!
Слышимъ: пріѣхалъ и будетъ къ обѣду.

Какъ его весело Саша ждала!
Въ комнату свѣжихъ цвѣтовъ принесла;

Книги свои уложила исправно,
Просто одѣлась, да такъ-то ли славно;

Вышла на встрѣчу — и ахнулъ сосѣдъ!
Словно орѣбѣлъ. Мудренаго нѣтъ:

Въ два-то послѣдніе года на-диво
Сашенька стала пышна и красива,

Прежній румянецъ въ лицѣ заигралъ.
Онъ же блѣднѣй и плѣшивѣе сталъ...

Все, чтó ни дѣлала, чтó ни читала,
Саша тотчасъ же ему разсказала;

169

Только не въ прокъ угожденье пошло!
Онъ ей перечилъ, какъ будто на-зло:

— Оба тогда мы болтали пустое!
Умные люди рѣшили другое,

Родъ человѣческій низокъ и золъ. —
Да и пошелъ! и пошелъ! и пошёлъ!..

Чтò говорилъ — мы понять не умѣемъ,
Только покоя съ тѣхъ поръ не имѣемъ:

Вотъ ужъ сегодня семнадцатый день,
Саша тоскуетъ и бродитъ, какъ тѣнь!

Книжки свои то читаетъ, то броситъ,
Гость навѣститъ, такъ молчать его проситъ.

Былъ онъ три раза; однажды засталъ
Сашу за дѣломъ: мужикъ диктовалъ

Ей письмецо, да какая-то баба
Травки просила — была у ней жаба.

Онъ поглядѣлъ и сказалъ намъ, шутя:
— Тѣшится новой игрушкой дитя! —

Саша ушла — не отвѣтила слова...
Онъ было къ ней; говорить: „нездорова“.

Книжекъ прислалъ — не хотѣла читать
П приказала назадъ отослать.

Плачетъ, печалится, молится Богу...
Онъ говоритъ: „я собрался въ дорогу“ —

170

Сашенька вышла, простилась при насъ,
Да и опять на верху заперлась.

Что-жъ?.. онъ письмо ей прислалъ. Между нами:
Грѣшные люди, съ испугу, мы сами

Прежде его прочитали тайкомъ:
Руку свою предлагаетъ ей въ немъ.

Саша сначала отказъ отослала,
Да ужъ потомъ намъ письмо показала.

Мы уговаривать: чѣмъ не женихъ?
Молодъ, богатъ, да и нравомъ-то тихъ.

„Нѣтъ, не пойду“. А сама не спокойна;
То говорить: „я его недостойна“ —

То: „онъ меня недостоинъ: онъ сталъ
Золъ и печаленъ и духомъ упалъ!“

А какъ уѣхалъ, такъ пуще тоскуетъ,
Письма его потихоньку цѣлуетъ!..

Что тутъ такое? родной, объясни!
Хочешь, на бѣдную Сашу взгляни.

Долго ли будетъ она убиваться?
Пли ужъ ей не пѣвать, не смѣяться,

II погубилъ онъ бѣдняжку на вѣкъ?
Ты намъ скажи: онъ простой человѣкъ,

Или какой чернокнижникъ-губитель?
Или не самъ ли онъ бѣсъ-искуситель?..“

171

4

Полноте, добрые люди, тужить!
Будете скоро по прежнему жить:

Саша поправится — Богъ ей поможетъ.
Околдовать никого онъ не можетъ:

Онъ... не могу приложить головы,
Какъ объяснить, чтобы поняли вы...

Странное племя, мудреное племя
Въ нашемъ отечествѣ создало время!

Это не бѣсъ, искуситель людской,
Это, увы! — современный герой!

Книги читаетъ да по свѣту рыщетъ —
Дѣла себѣ исполинскаго пщетъ,

Благо, наслѣдье богатыхъ отцовъ
Освободило отъ малыхъ трудовъ,

Благо, идти по дорогѣ избитой
Лѣнь помѣшала да разумъ развитый.

— „Нѣтъ, я души не растрачу моей
На муравьиной работѣ людей:

Или подъ бременемъ собственной силы
Сдѣлаюсь жертвою ранней могилы,

Или по свѣту звѣздой пролечу!
Міръ — говорить — осчастливить хочу!“

172

Чтo-жъ подъ руками, того онъ не любить,
То мимоходомъ безъ умыслу губить.

Въ наши великие, трудные дни
Книги не шутка: укажутъ они

Все недостойное, дикое, злое,
Но не дадутъ они силъ на благое,

Но не научатъ любить глубоко...
Дѣло вѣковъ поправлять не легко!

Все, что высоко разумно, свободно,
Сердцу его и доступно, и сродно,

Только дающая силу и власть
Въ словѣ и дѣлѣ чужда ему страсть!

Любитъ онъ сильно, сильнѣй ненавидить,
А доведись — комара не обидить!

Да говорятъ, что ему и любовь
Голову больше волнуетъ — не кровь!

Чтó ему книга послѣдняя скажетъ,
Тo на душѣ его сверху и ляжетъ:

Вѣрить, не вѣрить — ему все равно,
Лишь бы доказано было умно!

Самъ на душѣ ничего не имѣетъ,
Чтó вчера сжалъ, то сегодня и сѣетъ;

Ныньче не знаетъ, что завтра сожнетъ,
Только навѣрное сѣять пойдетъ.

173

Это въ простомъ переводѣ выходитъ,
Что въ разговорахъ онъ время проводитъ;

Если-жъ за дѣло возьмется — бѣда!
Міръ виноватъ въ неудачѣ тогда;

Чуть поослабнутъ нетвердыя крылья,
Бѣдный кричитъ: „безполезны усиляя!“

И ужъ куда какъ становится золъ
Крылья свои опалившій орелъ...

Поняли?.. нѣтъ!.. Ну, бѣда не большая!
.Ишь поняла бы бѣдняжка больная.

Благо, теперь догадалась она,
Что отдаваться ему не должна!

А остальное все сдѣлаетъ время.
Скѣтъ онъ, все-таки, доброе сѣмя!

Въ нашей степной полосѣ, что ни шагъ,
Знаете вы, — то бугоръ, то оврагъ:

Въ лѣтнюю пору безводны овраги,
Выжжены солнцемъ, песчаны и наги,

Осенью грязны, не видны зимой,
Но погодите: повѣетъ весной

Съ теплаго края, оттуда, гдѣ люди
Дышать вольнѣе, — въ три четверти груди,

Красное солнце растопитъ снѣга,
Рѣки покинутъ свои берега, —

174

Чуждяя волны кругомъ разливая,
Будетъ и дерзокъ, и полонъ до края

Жалкій оврагъ... Пролетѣла весна —
Выжжетъ опять его солнце до дна,

Но уже зрѣетъ на нивѣ поемной,
Чтó оросилъ онъ волною заемной,

Пышная жатва. Нетронутыхъ силъ
Въ Сашѣ такъ много сосѣдъ пробудилъ...

Эхъ! говорю я хитро, непонятно!
Знайте и вѣрьте, друзья: благодатна

Всякая буря душѣ молодой —
Зрѣетъ и крѣпнетъ душа подъ грозой.

Чѣмъ неутѣшнѣе дитятко ваше,
Тѣмъ встрепенется свѣтлѣе и краше:

Въ добрую почву упало зерно —
Пышнымъ плодомъ отродится оно!

1852—1855.

186

Княгиня.

Томъ — дворецъ роскошный, длинный, двухъ-этажный,
Съ садомъ и съ рѣшеткой; мужъ — сановникъ важный.

Красота, богатство, знатность и свобода —
Все ей даровали случай и природа.

Только показалась — и надъ свѣтскимъ міромъ
Солнцемъ засіяла, вознеслась кумиромъ!

Воинъ, царедворецъ, дипломатъ, посланникъ —
Красоты волшебной болѣпный данникъ;

Свѣтъ ей рукоплещетъ, свѣтъ ей подражаетъ.
Властвуетъ княгиня, цѣпи налагаетъ,

Но цѣпей не носить; прихоти послушна,
Ни за что полюбитъ, бросить равнодушно:

Ей чужое счастье ничего не стоитъ —
Если и погибнетъ, торжество удвоитъ!
Сердце ли въ ней билось черезчуръ спокойно,
Шль кругомъ все было страсти не достойно,
Только ни однажды въ молодыя лѣта
Грудь ея любовью не была солрѣта.

Годы пролетали. Въ вихрѣ жизни бальной
До поры осенней — пышной и печальной —
Дожила княгиня... Тутъ супругъ скончался...

Труденъ былъ ей трауръ, — докторъ догадался

187

И нашелъ, что воды были-бъ ей полезны
(Доктора въ столицахъ вообще любезны).

Если только русскій ѳдетъ за границу,
Посылай въ Палермо, въ Пизу или въ Ниццу,
Быть ему въ Парижѣ — такъ судьбамъ угодно!
Годъ въ столицѣ моды шумно и свободно
Прожила княгиня; на второй влюбилась
Въ доктора-француза — и сама дивилась!
Не былъ онъ красавецъ, но ей было ново
Страстно и свободно льющееся слово,
Смѣлое, живое... Свергнуть иго страсти
Нѣтъ и помышленья. да ужъ нѣтъ и власти!
Рѣшено! Въ Россію тотчасъ написали:
Нѣмецъ-управитель, безъ большой печали,
Продалъ за безцѣнокъ, въ силу повелѣнья,
Англійскіе парки, русскія селенья,
Земли, лѣсъ и воды, дачу и усадьбу...
Получили деньги — и съиграли свадьбу...

Тутъ пришла развязка. Круто измѣнился
Докторъ-спекуляторъ: деспотомъ явился!
Деньги, брилліанты — все пустилъ въ аферы,
А жену тиранилъ, ревновалъ безъ мѣры,
И когда бѣдняжка съ горя захворала,
Свезъ ее въ больницу... Навѣщалъ сначала,
А потомъ уѣхалъ — словно канулъ въ воду!
Скорбная, больная, гасла больше году
Въ нищетѣ княгиня... и тотъ годъ тяжелый
Былъ ей долгимъ годомъ думы невеселой!

Смерть ея въ Парижѣ не была замѣтна:
Бѣдно нарядили, схоронили бѣдно...
А въ отчизнѣ дальней словно были рады:
Цѣлый годъ судили — рѣзко, безъ нащады,

197

ПОЭТЪ И ГРАЖДАНИНЪ.

ГРАЖДАНИНЪ — входитъ.

Опять одинъ, опять суровъ,
Лежитъ — и ничего не пишетъ.

поэтъ.

Прибавь: хандритъ и еле дышетъ —
И будетъ мой портретъ готовъ.

ГРАЖДАНИНЪ.

Хорошъ портретъ! Ни благородства,
Ни красоты въ немъ нѣтъ, повѣрь,
А просто пошлое юродство.
Лежать умѣетъ дикій звѣрь...

поэтъ.

Такъ что же?

ГРАЖДАНИНЪ.

Да глядѣть обидно.