ОГЛАВЛЕНІЕ 1-го ТОМА.

<table><thead><tr><th></th><th>СТР.</th></tr></thead><tbody><tr><td>О настоящемъ изданіи сочиненій Лермонтова</td><td>VII</td></tr><tr><td>Біографическій очеркъ</td><td>IX</td></tr><tr><td>1831. Ангелъ</td><td>1</td></tr><tr><td>1832. Изманлъ-Бей. Восточная повѣсть</td><td>2</td></tr><tr><td>1835. Парусъ</td><td>74</td></tr><tr><td>1836. Русалка</td><td>75</td></tr><tr><td>Еврейская мелодія: «Душа моя мрачна»: [Изъ Байрона].</td><td>76</td></tr><tr><td>Въ альбомъ: «Какъ одинокая гробница». [Изъ Байрона].</td><td>—</td></tr><tr><td>Умираюшій гладіаторъ. [Изъ Байрона]</td><td>77</td></tr><tr><td>Два великана</td><td>78</td></tr><tr><td>Желаніе. «Отворите мнѣ темницу»</td><td>—</td></tr><tr><td>«Гляжу на будущность съ боязнью»</td><td>79</td></tr><tr><td>«Она поетъ—и звуки таютъ»</td><td>80</td></tr><tr><td>«Какъ небеса, твой взоръ блистаетъ»</td><td>—</td></tr><tr><td>Молитва: «Я, Матерь Божія, нынѣ съ молитвою</td><td>105</td></tr><tr><td>Маскарадъ, драма въ 5-ти дѣйствіяхъ</td><td>440</td></tr><tr><td>1837. На смерть Пушкина</td><td>81</td></tr><tr><td>Вѣтка Палестинъ</td><td>83</td></tr><tr><td>Бородино</td><td>85</td></tr><tr><td>Пѣсня про паря Ивана Васильевича, молодаго опричника и удалаго купца Калашникова</td><td>88</td></tr><tr><td>Узникъ. «Отворите мнѣ темницу»</td><td>104</td></tr><tr><td>«Разсталсь мы, но твой портретъ»</td><td>106</td></tr><tr><td>«Когда волнуется желтѣющая нива»</td><td>—</td></tr><tr><td>Сосѣдъ</td><td>107</td></tr><tr><td>1838. Дума</td><td>108</td></tr><tr><td>Ребенку</td><td>192</td></tr><tr><td>М. И. Цейдлеру</td><td>109</td></tr></tbody></table>

IV

<table><thead><tr><th></th><th>стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Демонъ. Восточная повѣсть</td><td>110</td></tr><tr><td>1839. Молитва: «Въ минуту жизни трудную»</td><td>146</td></tr><tr><td>Три пальмы. Восточное сказание</td><td>147</td></tr><tr><td>Дары Терека</td><td>149</td></tr><tr><td>Не вѣрь себѣ</td><td>151</td></tr><tr><td>Памяти А. И. Одоевскаго</td><td>153</td></tr><tr><td>Казотъ. «На буйпомъ пиршествѣ»</td><td>155</td></tr><tr><td>Къ гр. Мустной-Пушкиной</td><td>—</td></tr><tr><td>Поэтъ: «Отдѣлкой золотой блестаетъ мой кинжалъ»</td><td>156</td></tr><tr><td>Мцыри</td><td>157</td></tr><tr><td>«Какъ по вольной волюшкѣ»</td><td>313</td></tr><tr><td>1840. Первое января</td><td>181</td></tr><tr><td>Казачья колыбельная пѣсня</td><td>182</td></tr><tr><td>Журналистъ, читатель и писатель</td><td>184</td></tr><tr><td>Воздушный корабль [изъ Зейдлица]</td><td>189</td></tr><tr><td>И скучно и грустно</td><td>192</td></tr><tr><td>Отчего</td><td>194</td></tr><tr><td>Благодарность</td><td>—</td></tr><tr><td>Изъ Гете: «Горныя вершины»</td><td>—</td></tr><tr><td>Тучи</td><td>195</td></tr><tr><td>Сосна [изъ Гейне]</td><td>—</td></tr><tr><td>«На свѣтскія цѣн» [кн. М. А. Щербатовой]</td><td>196</td></tr><tr><td>Любовь мертвеца</td><td>197</td></tr><tr><td>Посвященіе къ поэмѣ «Демонъ»</td><td>198, 554</td></tr><tr><td>А. О. Смирновой</td><td>199, 555</td></tr><tr><td>Къ портрету гр. Воронцовой-Дашковой</td><td>200</td></tr><tr><td>М. П. Соломирской</td><td>—</td></tr><tr><td>Въ альбомъ автору «Курдюковой»</td><td>201</td></tr><tr><td>Изъ альбома С. Н. Карамзиной</td><td>202, 556</td></tr><tr><td>Графинѣ Ростопчиной</td><td>—</td></tr><tr><td>«Слышу ли голосъ твой»</td><td>203</td></tr><tr><td>1841. «Есть рѣчи—значенье»</td><td>204, 556</td></tr><tr><td>Завѣщаніе</td><td>205</td></tr><tr><td>Оправданіе</td><td>206</td></tr><tr><td>Родина</td><td>207</td></tr><tr><td>Послѣднее новоселье</td><td>208</td></tr><tr><td>Кинжалъ</td><td>210</td></tr><tr><td>Плѣный рыцарь</td><td>211</td></tr><tr><td>Сосѣдка</td><td>—</td></tr><tr><td>Договоръ</td><td>213</td></tr><tr><td>«Ты помнишь ли, какъ мы съ тобою»</td><td>214</td></tr></tbody></table>

V

СТР.

<table><tbody><tr><td>«Изъ-юдъ тацнственной, холодной полумаски»</td><td>214</td></tr><tr><td>«Не плачь, не плачь, мое дитя!»</td><td>215</td></tr><tr><td>«Это случилось въ послѣдніе годы могучаго Рима»</td><td>—</td></tr><tr><td>Казбеку: «Спѣша на сѣверъ издалека»</td><td>217</td></tr><tr><td>«И день насталъ и совершилось»</td><td>557</td></tr><tr><td>«Я не хочу, чтобъ свѣтъ узналъ»</td><td>218</td></tr><tr><td>«Не смѣйся надъ моей пророческой тоскою»</td><td>219</td></tr><tr><td>Видъ горъ изъ степей Козлова</td><td>—</td></tr><tr><td>Бѣглецъ. Горская легенда</td><td>220</td></tr><tr><td>«Слѣпецъ, страданьемъ вдохновенный» [А. Г. Хомутовой].</td><td>225</td></tr><tr><td>Валерикъ</td><td>226</td></tr><tr><td>Сказка для дѣтей</td><td>233</td></tr><tr><td>Споръ</td><td>243</td></tr><tr><td>Сонъ</td><td>246</td></tr><tr><td>Утесъ</td><td>—</td></tr><tr><td>Они любили другъ друга. [Изъ Гейне].</td><td>247</td></tr><tr><td>Тамара</td><td>—</td></tr><tr><td>Свиданіе</td><td>249</td></tr><tr><td>«Дубовый листокъ оторвался отъ вѣтки родимой»</td><td>252</td></tr><tr><td>«Нѣтъ, не тебя такъ пылко я люблю»</td><td>253</td></tr><tr><td>«Выхожу одинъ я на дорогу»</td><td>—</td></tr><tr><td>Морская царевна</td><td>254</td></tr><tr><td>Пророкъ</td><td>255</td></tr><tr><td>«На буркѣ подъ тѣнью чинары»</td><td>559</td></tr><tr><td>«Лилейной рукой поправляя»</td><td>—</td></tr></tbody></table>

1839—1840. Герой нашего времени:

<table><tbody><tr><td>Предисловіе ко 2-му изданію</td><td>257</td></tr><tr><td>І. Вэла</td><td>258</td></tr><tr><td>ІІ. Максимъ Максимычъ</td><td>296</td></tr><tr><td>Предисловіе къ журналу Печорина</td><td>306</td></tr><tr><td>ІІІ. Тамань</td><td>308</td></tr><tr><td>IV. Княжна Мери</td><td>319</td></tr><tr><td>V. Фаталистъ</td><td>401</td></tr></tbody></table>

1840—1841. Ашпкъ-Керпбь. Турецкая сказка. Отрывки изъ начатыхъ повѣстей:

<table><tbody><tr><td>І. «У графини В. былъ музыкальный вечеръ»</td><td>419</td></tr><tr><td>ІІ. «Я хочу разсказать вамъ исторію женщины»</td><td>435</td></tr><tr><td>Письма І—ІІ къ теткѣ</td><td>505</td></tr><tr><td>» ІІІ—XIV къ г.жѣ Н. Н. и С. А.</td><td>507</td></tr><tr><td>» XV—XVII къ генералу Плаутину</td><td>539</td></tr><tr><td>» XVIII къ великому князю Михаплу Павловичу</td><td>541</td></tr></tbody></table>

VI

<table><thead><tr><th></th><th>СТР.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Примѣчанія</td><td>543</td></tr><tr><td>Общее оглавленіе обоихъ томовъ</td><td>569</td></tr></tbody></table>

ВЪ ПИСЬМАХЪ И ПРИМѣЧАНІЯХЪ СТИХОТВОРЕНІЯ:

<table><tbody><tr><td>Поэтъ</td><td>506</td></tr><tr><td>«Я жить хочу, хочу печали»</td><td>508</td></tr><tr><td>«Примите длиное посланье»</td><td>509</td></tr><tr><td>«И наконецъ я видѣлъ море»</td><td>510</td></tr><tr><td>«По пропитову дивной власти»</td><td>—</td></tr><tr><td>«Для чего я не родился»</td><td>512</td></tr><tr><td>«Конецъ! какъ звучно это слово»</td><td>—</td></tr><tr><td>«Онъ былъ рожденъ для счастья»</td><td>519</td></tr><tr><td>Эпиграмма на Кукольника</td><td>544</td></tr><tr><td>Ребенку [А. П. Петрову]</td><td>545</td></tr><tr><td>Великий мужъ, здѣсь нѣтъ награды</td><td>558</td></tr><tr><td>Эпиграмма на Сенковскаго</td><td>562</td></tr></tbody></table>

О НАСТОЯЩЕМЪ ИЗДАНІІ.

Въ нынѣшнемъ изданіи сочиненій Лермонтова всѣ его произведенія вновь были сличены съ подлинными рукописями, доступными издателю, внесены всѣ появившіяся въ печати послѣ изданія 1873 года стихотворенія и повѣсть въ прозѣ, дополнены и писавлены по рукописямъ письма поэта п, наконецъ, включены всѣ напечатанныя до сихъ поръ въ разныхъ журналахъ и сборникахъ стихотворенія Лермонтова, исключавшіяся до сихъ поръ по разнымъ соображеніямъ изъ полнаго собранія его сочиненій. Такимъ образомъ настоящее изданіе заключаетъ въ себѣ в се, напечатанное до сихъ поръ съ именемъ Лермонтова, исключая, конечно, тѣхъ пропзведеній при которыхъ это имя явилось неправильно п которыя вовсе не принадлежатъ Лермонтову.

Общій порядокъ распредѣленія пропзведеній поэта оставленъ прежній, но въ частностяхъ сдѣланы нѣкоторыя перестановки, необходимыя для приданія болѣе точнаго хронологическаго порядка, на основаніп вновь открытыхъ рукописей и указаній. Во 2-мѣ томъ пріцятъ также одинъ общій хронологическій порядокъ, съ унпчтоженіемъ прежде бывшаго раздѣленія на два отдѣла—мелкихъ и крупныхъ пропзведеній, изъ которыхъ однако послѣднія отчасти заносились и въ первый отѣлъ. Кромѣ того пзъ этого тома перенесены въ первый всѣ стихотворенія, написанныя въ послѣдніе годы жизни поэта, и поэма «Измайлъ-Бей», относительно которой мы получили указаніе, что самъ Лермонтовъ хотѣлъ ее напечатать, но не

VIII

могъ по цензурнымъ соображеніямъ того времени. Всѣдствіе этого во 2-мъ томъ осталось только юношескія пропзведенія, написанныя Лермонтовымъ еще въ пансіонѣ [1828—1831 г.] и за тѣмъ въ школѣ гвардейскихъ подпрапорщиковъ и кавалерійскихъ юнкеровъ [въ 1832—1834 г.], вовсе не предназначавшіяся къ печати. Тамъ же оставлены и нѣсколько пропзведеній, написанныхъ вскорѣ по выходѣ изъ школы; а равно и тѣ пропзведенія, которые впослѣдствіи подвергались значительному исправленію, какъ напр. Маскарадъ, котораго исправленный текстъ мы помѣстили ввидѣ приложенія къ 1-му тому. Мы не перенесли въ этотъ же томъ «Казначейшу», единственно потому что поэма напечатана съ большими пропусками, а полной рукописи намъ до сихъ порь розыскать не удалось.

Увеличившійся объемъ пзданія застав&PYU насъ ограничить-
ся, вмѣсто общірной статьи о Лермонтовѣ, только біографи-
ческимъ очеркомъ, тѣмъ болѣе что подробные матеріалы для
біографіи поэта и характеристики его пропзведеній уже собраны
при отдѣльномъ, весьма распространенномъ пзданіи М. И. Се-
мевскаго: «Записки Хвостовой» [Спб. 1870 г.], п кромѣ того
въ скоромъ времени должна появиться въ печатп обстоятельная
біографія Лермонтова, составленная П. А. Висковатымъ.

БЮГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРКЪ.

Родъ Лермонтовыхъ происходить отъ старинной, извѣстной еще вначалѣ ХІ вѣка, шотландской фамилии Лермонтъ. Русскій предокъ Лермонтовыхъ, Юрій Лермонтъ, выѣхалъ изъ Шотландіи вначалѣ XVII столѣтія въ Польшу, откуда вскорѣ былъ вызванъ царемъ Михапломъ Феодоровичемъ въ Москву, для формирования рейтарскихъ полковъ, и въ 1621 г. уже былъ пожалованъ деревнями въ нынѣшней Костромской губерніи. Потомки его были стольниками, воеводами, а позднѣйшіе изъ нпхъ служили препмущественно въ военной службѣ. Въ ней же служилъ при 1-мѣ кадетскомъ корпусѣ и отецъ поэта Юрій Петровичъ, но рано оставлѣ ее: 24 лѣтъ отъ роду, въ декабрѣ 1811 г., онъ уже былъ уволенъ въ отставку, съ чиномъ каппата, по болѣзни. Больше объ немъ ничего непозвѣстно, кромѣ только слуховъ, которые указываютъ, что онъ былъ замѣчательный красавецъ, но вмѣстѣ съ тѣмѣ «пустой, странный и даже худой человѣкъ». Судя по этому отзыву Сперанскаго, говорившаго впрочемъ тоже по слухамъ, притомъ со стороны враждебной отцу поэта, можно однако предположить, что и поводъ къ отставкѣ «по болѣзни» былъ только офиціальный, но что слушалось какое илбудь особенное обстоятельство, на которое есть даже намекъ въ одномъ изъ стихотвореній Лермонтова-Сина: «не мнѣ судить: виновенъ ты пль нѣтъ? ты свѣтомъ осужденъ».

Мать поэта, Марья Михайловна, урожденная Арсеньева, вышла за мужъ за Юрія Петровича по любви, противъ воли матеріи и къ неудовольствію своей знатной и богатой родни. Вско-

X

рѣ послѣ рожденія сына она заболѣла изнурительной чахоткой
и умерла, въ 1817 г., на 21 году отъ роду.

Михальцъ Юрьевичъ Лермонтовъ былъ единственнымъ ре-
бенкомъ отъ этого брака. Онъ родился въ Москвѣ 2 октября
1814 г., и по смерти матери остался на рукахъ у своей бабушки
Елизаветы Алексѣевны Арсеньевой (урожденная Столыпина).
Она никакъ не хотѣла отдать его отцу, жившему въ тульской
деревни, съ которымъ была въ недружелюбныхъ отношеніяхъ,
такъ что отецъ только во время своихъ прѣздовъ въ Москву
видѣлся съ сыномъ, котораго бралъ къ себѣ въ праздничнѣе
дни. Не смотря на эту рѣдкость свиданій, Лермонтовъ повиди-
мому очень любилъ отца, и не безъ основанія полагаютъ, что
семейный разладъ оставилъ свои незгладимые слѣды на ха-
рактерѣ поэта.

Нѣсколько временъ Арсеньева прожила съ внукомъ въ своей
нензенской деревни, откуда возшла его, 10-ти лѣтъ отъ роду, на
Кавказъ, гдѣ лечилась водами въ Пятнгорскѣ; а съ 1826 года
окончательно поселилась въ Москвѣ, отдавъ Лермонтова въ
университетскій благородный пансіонъ полупансіонеромъ, по-
тому что не хотѣла съ нимъ разлучаться. До поступленія въ
пансіонъ Лермонтовъ учился дома, подъ руководствомъ гувер-
неровъ, препмущественно пностранцевъ, пзъ которыхъ особенно
любилъ француза Жендро, капитана Наполеоновской гвардіи.
По словамъ русскаго гувернера Лермонтова, вообще онъ учил-
ся прекрасно и велъ себя благородно, очень скоро выучился по
англійски, оказывалъ особенные успехи въ русской словесно-
сти, много читалъ, хорошо рисовалъ и былъ хорошимъ музь-
кантомъ. Въ пансіонѣ онъ получилъ первую награду на пуб-
личномъ экзаменѣ.

По словамъ того же лица, вопреки позднѣйшимъ указані-
ямъ г-жи Хвостовой, въ самой наружности и манерахъ Лермон-
това не было ни чего неуклюжаго и каррикатурнаго: онъ былъ
только немного сутуловатъ, смотрѣлъ въ землю, былъ нераз-
говорчивъ и мало сообщителенъ.

Еще въ первый же годъ по поступленіи въ пансіонъ Лер-

XI

монтовъ началъ писать стихи, не столько подражая, сколько, такъ сказать, переписывая и по своему передѣлывая Пушкина. Года черезъ два [въ 1828 г.] у него уже начали скопляться цѣ- лыя тетради стихотвореній, и изъ этихъ первыхъ опытовъ вид- но, что въ немъ, еще мальчикѣ, проявлялась талантливая, сильная и порывиста л натура, рано пробудились чувства и рано открылись поэтническіе инстинкты, обнаруживалось пониманіе жизни, вовсе не дѣтское; возникли вопросы, такъ сильно тре- вожившіе его впослѣдствіи. Онъ рано началъ сознавать силу своего таланта и мечтать о своей будущей дѣятельности, о своемъ назначеніи, о славѣ. Очень возможно и вѣроятно, по предположенію нѣкоторыхъ біографовъ, что въ первую пору у Лермонтова было направленіе вычленное изъ Пушкина и изъ Байрона, но оно возможно было въ такой высокой степени только потому, что находило основаніе въ его личныхъ наклон- ностяхъ и впечатлѣніяхъ.

Съ переходомъ Лермонтова въ университетъ, въ 1831 г., еще болѣе увеличилась его поэтическая дѣятельность, и за два года пребыванія въ университетѣ онъ оставилъ въ своихъ тет- радахъ цѣлую массу стихотвореній, изъ которыхъ многія, впо- слѣдствіи переработанныя, стали въ числѣ лучшихъ его произ- веденій. Къ сожалѣнію онъ не могъ окончить университетскаго курса, по словамъ однихъ, будучи исключенъ за участіе съ то- варищами въ осмѣяніи одного плохаго профессора, а по сло- вамъ другихъ — вышелъ самъ, желая перейти въ Петербургъ. Въ архивѣ московскаго университета сохранлась его просьба объ увольненіи, поданная въ июнѣ 1832 г., а вслѣдъ за тѣмъ онъ отправился въ Петербургъ, но въ тамошній университетъ поступить не могъ, за нѣкоторыми формальностями, и въ ав- густѣ уже писалъ въ Москву, что приготовляется къ экзамену для поступленія въ школу гвард. подирапорщиковъ и кавалерійск. юнкеровъ. Непозвѣстна причина, побудившая Лермонтова вы- обрать военную карьеру. Онъ самъ пишетъ объ этомъ только: «быть можетъ, тутъ есть особенная воля провидѣнія; быть мо- жетъ, этотъ путь всѣхъ короче, и если не ведетъ меня къ моей

["XII", "первой цѣли [поприще литературное], то, можетъ быть, по немъ\nя дойду до послѣдней цѣли всего существующаго: лучше же\nумереть съ пулею въ груди, чѣмъ отъ медленнаго истощенія\nстарости». Замѣтнымъ, что въ то время самой популярной и по-\nчетной профессіей была военная служба, привлекавшая почти\nвсю арстократическую молодежь.", "Въ юнкерской школѣ Лермонтовъ пробылъ два года, съ 10\nноября 1832 г. по 22 ноября 1834 г. Здѣсь Лермонтовъ очу-\nтился совсѣмъ въ новомъ кружкѣ. Каково было первое впечат-\nленіе этого кружка видно изъ письма въ Москву, написаннаго\nтотчасъ по поступленіи въ школу: «васъ коробитъ отъ [моихъ]\nвыраженій; но, увы! скажи мнѣ съ кѣмъ ты водишься —\nня скажу кто ты таковъ». Скоро впрочемъ по наружно-\nсти онъ освопился съ новою обстановкой, и скрывая свои заду-\nшевныя мысли и мечты, какъ будто ничѣмъ уже не разшился\nотъ своихъ товарищей. По крайней мѣрѣ въ воспоминаніяхъ\nобъ этомъ времени, написанныхъ пѣкоторыми изъ нихъ, вовсе\nне видно настоящаго Лермонтова, а разсказываются разные\nанecdоты о юнкерскихъ подвигахъ, въ которыхъ онъ пгралъ не\nпослѣднюю роль, указывается, какъ онъ гнулъ шомпола и ка-\nкіе прекрасные стихи помѣщалъ въ школьномъ журналѣ. Эти\nбезобразныя подражанія Баркову бережно сохранены бывшими\nтоварищами Лермонтова, которые и самі соперничали съ нимъ\nвъ этомъ родѣ и даже превосходили его, какъ вдно изъ одного\nсохранившагося нумера «Школьной Зари».", "Справедливо замѣчаютъ, что пребываніе въ школѣ внесло\nновыя, крайне несимпатичныя черты въ характеръ поэта —\nфальшивое и непріятное удалство, страсть выдаваться впе-\nредъ, отталкивающую назойливость, и что только внутренній\nинстинктъ оберегалъ Лермонтова и не далъ емуѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

XIII

одинъ проспивалъ долго и писалъ до поздней ночи, стараясь туда пробраться незамѣченнымъ товарищамъ».

Вскорѣ по поступленію Лермонтова изъ школы корнетомъ въ л. гв. гусарскій полкъ у него начали завязываться разные литературные отношения в знакомства, а въ слѣдующемъ [1835] году въ первый разъ пмя его явилось въ печати подъ поэмою «Хаджи-Абрекъ», которая была замѣчена, пропозвела впечат- леніе и возбудила ожиданія.

Вотъ что разсказываетъ А. Н. Муравьевъ о своемъ знакомствѣ съ Лермонтовымъ: «Однажды его товарищъ по школѣ, гусаръ Цейдлеръ, приносилъ мнѣ тетрадь стиховъ непозвѣстнаго поэта, и не называя его по имени, просилъ только сказать мое мнѣніе о самыхъ стихахъ. Это была первая поэма Лермонтова «Демонъ». Я былъ пзумленъ живостью разсказа и звучностью стиховъ и просилъ передать это непозвѣстному поэту. Тогда лпшь, съ его дозволенія, рѣшился онъ мнѣ назвать Лермонтова, и когда гусарскій юнкеръ надѣлъ эполеты, онъ не замедлилъ ко мнѣ явиться.... Лермонтовъ проспивалъ у меня по цѣлымъ вечерамъ; живая по остроумная его бесѣда была увельерательна, анекдоты сыпались, но громкій п пронзительный его смѣхъ былъ непріятенъ для слуха, какъ бывало и у Хомякова, съ которымъ во многомъ имѣлъ онъ сходство.... Часто читалъ мнѣ молодой гусаръ свои стихи, въ которыхъ вызывались пылкія страсти юношескаго возраста, и я говорилъ ему: «отъ чего не изберетъ болѣе высокаго предмета для столь блистательнаго таланта?» Пришło ему на мысль написать комедію, въ родѣ «Горе отъ ума», рѣзкую критику на современные нравы, хотя и далеко не въ уровень съ безсмертнымъ твореніемъ Григорійдовъ. Лермонтову хотѣлось вдѣть ее на сценѣ, по строгая цензура III отдѣленія не могла ее пропустить. Авторъ съ негодованіемъ прибѣжалъ ко мнѣ п просилъ убѣдить начальника сего отдѣленія, моего двоюроднаго брата Мордвинова, быть снисходительнымъ къ его творенію; но Мордвиновъ оставался неумолимъ; даже цензура получила неблагоприятное мнѣніе о заносчивомъ писателѣ, что ему вскорѣ отозвалось...»

xiv

Въ январѣ 1837 году, пропозошла дуэль п смерть Пушкина. Извѣстно, что эти событія пропзвели въ Петербургѣ чрезвычайное впечатлѣніе и показали всю мѣру глубокаго чувства, которое пытало общество къ великому поэту. Молодая часть публики была всего больше взволнована п поражена, и на Лермонтова несчастное событіе подѣйствовало очень сильно. Подъ первымъ же впечатлѣніемъ онъ высказалъ общественное раздраженіе въ пзвѣстномъ стихотвореніп на смерть Пушкина, которое отражало чувства всей лучшей части общества п быстро распространплось во множествѣ списковъ. Но среди высшаго петербургскаго общества было много людей, которые очень холодно относились къ Пушкину, винили его самого п оправдывали Дантеса. Лермонтова всѣ эти толки глубоко возмущали. Въ этомъ настроеніп онъ встрѣтился съ однимъ изъ своихъ родственниковъ, который сталъ защищать Дантеса; они горячо поспорили, п взволнованный Лермонтовъ тутъ же натросалъ 16 заключительныхъ строкъ своего стихотворенія которые также быстро распространились въ публики и дѣло приняло вскорѣ оборотъ, опасный для Лермонтова. Послѣдній обратился за содѣйствіемъ къ А. Н. Муравьеву, «Лермонтовъ просилъ меня поговорить въ его пользу Мордвинову, и на другой день я поѣхалъ къ моему родичу. Мордвиновъ былъ очень занятъ и не въ духѣ. «Ты всегда съ старыми вѣстями—сказалъ онъ—я давно читалъ эти стихи графу Бенкендорфу, и мы не нашли въ нихъ пичего предосудительнаго». Обрадовавшись такою вѣстью, я поспѣшилъ къ Лермонтову, чтобы его успокоить, п не заставъ дома, написалъ ему отъ слова до слова то, что сказалъ мнѣ Мордвиновъ. Когда же возвратился домой, нашелъ у себя его записку, въ которой онъ опять просилъ моего заступленія, потому что ему грозитъ опасность. Долго ожидая меня, написалъ онъ на томъ же листкѣ чудные свои стихи «Вѣтка Палестпны», которые по внезапному вдохновенію у него исторглись въ моей образной, при видѣ палестинскихъ пальмъ, принесенныхъ много съ востока... Каково было мое изумленіе вечеромъ, когда флигель-адъютантъ Столыппинъ сообщилъ мнѣ, что Лермонтовъ

XV

уже подъ арестомъ». По другимъ разсказамъ, такой поворотъ дѣла объясняется слѣдующимъ образомъ. Заключительные стихи озлобили противъ Лермонтова людей, которые узнавали себя въ этихъ стихахъ, и гр. Бенкендорфъ, когда въ обществѣ ему заговорила о нихъ одна озлобленная старуха-сплетница изъ высшаго круга, счелъ нужнымъ доложить о нихъ императору. Всѣдствіе доклада, начальнику гвардейскаго штаба Веймарну велѣно было произвести обыкъ у Лермонтова въ Царскомъ Селѣ, гдѣ стоялъ лейбъ-гусарскій полкъ; но въ Царскомъ Селѣ Лермонтова не оказались, потому что онъ жилъ обыкновенно въ Петербургѣ. Наконецъ, онъ былъ арестованъ и бумаги его задержаны; въ заключеніе же состоялся приказъ, по которому Лермонтовъ переведенъ былъ прапорщикомъ въ нижегородскій драгунскій полкъ на Кавказѣ.

«Ссылка Лермонтова на Кавказъ, говорилъ, А. Н. Муравьевъ, надѣлала много шума; на него смотрѣли какъ на жертву п это быстро возвысило его поэтническую славу. Съ жадностію читали его стихи съ Кавказа, который послужилъ для него источникомъ вдохновенія». Въ немъ начинали видѣть преемника Пушкина. Но съ другой стороны, за Лермонтовымъ стала утверждаться репутація «безпокойнаго человѣка»; власти повидимому съ этихъ поръ его не взлюбили, какъ человѣка, у котораго молодая пылость не ограничивалась только взбалмошными подвигами, на которые тогдашнія начальства смотрѣли вообще сквозь пальцы, но была способна на смѣлую мысль и независимое общественное чувство.

Первая ссылка была непродолжительна. Всѣдствіе хлопотъ своей бабушки, Лермонтовъ, въ началѣ 1838 года, былъ возвращенъ въ гвардію, сначала въ гродненскій гусарскій полкъ, а послѣ въ тотъ, гдѣ служилъ прежде. Вернувшись съ Кавказа, онъ имѣлъ, кажется, серьезное намѣреніе оставить службу, тѣмъ болѣе что высшее начальство не было расположено къ нему, но родные старались удержать его отъ этого. Оставшись на службѣ, онъ велъ жизнь чрезвычайно разсѣянную, слишкомъ свѣтскую, и пногда такую, что оружіе, которое

XVI

онъ хотѣлъ направить противъ общества, можно было бы
обратить и противъ него самого.

Въ первое время послѣ ссылки на Кавказъ, имя Лермонтова стало опальнымъ, и одно изъ превосходнѣйшихъ проеній его, Пѣсня о Калашниковѣ, было напечатано только благодаря особому заступничеству Луковскаго, который былъ въ восторгѣ отъ стихотворенія и далъ г. Краевскому письмо къ министру народнаго просвѣщенія. Уваровъ разрѣшлѣ печатаніе на своей отвѣтственности, не позволѣвъ однако ставить имени Лермонтова, которое было замѣпено начальными буквами.

О литературныхъ отношеніяхъ Лермонтова за это время трудно сказать что нибудь опредѣленное; избихъ отношеній этого рода у него было вѣроятно очень мало, потому ли что онъ, какъ и Пушкинъ, желалъ слыть за свѣтскаго человѣка, и не любилъ, когда на него смотрѣли какъ на литератора; или потому что предпочиталъ свою офицерскую компанію съ ея превокожденіями времени, или наконецъ потому что въ свопхъ литературныхъ отношеніяхъ не измѣнялъ своей обыкновенной манерѣ, т. е. не сближался съ литературнымъ кругомъ, отчасти изъ нѣсколько высокомѣрнаго чувства независимости, которое мѣшало ему высказываться, отчасти вѣроятно увлекаясь тономъ своего товарищества, довольно беззаботнаго на счетъ литературы...

Въ февралѣ 1840 года пропозошла дуэль Лермонтова съ Барантомъ, синомъ извѣстнаго писторика и французскаго посланника при русскомъ дворѣ. Столкновеніе, поведшее къ дуэли, пропозошло на балѣ у графини Лаваль, гдѣ Лермонтовъ былъ вызванъ Барантомъ за какія-то имъ будто бы сказанныя слова, въ которыхъ не хотѣлъ извиниться. Дуэль была сначала на шпагахъ, потомъ на пистолетахъ и кончилась для Лермонтова небольшой парапиной; самъ онъ выстрѣлилъ на воздухъ.

Началось разсѣданіе, во время котораго Лермонтовъ былъ арестованъ въ ордонанс-гаузѣ, потомъ на арсенальной гаупвахъ [на Литейной]. На слѣдствіи Лермонтовъ показалъ, и секундантъ его подтвердилъ, что на дуэли онъ сдѣлалъ свой

XVII

выстрѣлъ въ сторону — обстоятельство, которое могло нимѣть
вліяніе на мѣру взысканія, и было справедливо. Между тѣмъ
Барантъ, услышавъ объ этомъ объясненіи, изъ котораго слѣ-
довало, что онъ не потерпѣлъ на дуэли только по великодушію
Лермонтова, выражалъ свое неудовольствіе этимъ показаніемъ.
Лермонтовъ, услышавъ объ этомъ, пригласилъ Баранта, че-
резъ одного своего пріятеля, видѣться съ нимъ на гауптвахтѣ.
Онъ успѣлъ тайкомъ устроить это свиданіе, и подтвердилъ при
этомъ Баранту справедливость своего показанія и, если тотъ
былъ этимъ недоволенъ, предложилъ ему другую дуэль по окон-
чаніи своего ареста, за гранцею, куда хотѣлъѣ хать съ на-
ступленіемъ весны. Барантъ удовольствовался объясненіемъ;
но Лермонтову это свиданіе было также поставлено въ вину
при разборѣ дѣла, которое прошло нѣсколько инстанцій раз-
личныхъ военныхъ начальствъ, опредѣлявшихъ болѣе или ме-
нѣе строгія наказанія, но по высочайшей резолюціи 13 апрѣля
Лермонтовъ былъ переведенъ тѣмъ же чиномъ въ тенгинскій
пѣхотный полкъ.

Прибывъ на Кавказъ къ мѣсту своего назначенія, Лермон-
товъ отправился въ горы, въ экспедицію противъ чеченцевъ.
Въ дѣлахъ противъ горцевъ онъ участвовалъ и прежде: въ 1837
году онъ находился въ экспедиціи за Кубанью, подъ началь-
ствомъ генерала Вельяминова. Къ этой новой экспедиціи 1840
года, въ которой Лермонтовъ принималъ участіе, относится сра-
женіе подъ Валерикомъ, описанное въ поэмѣ этого названія.

Въ концѣ 1840 года ему разрѣшено было приѣхать на нѣ-
сколько мѣсяцевъ въ Петербургъ. Весной 1841 г., передъ послѣд-
нимъ отъѣздомъ на Кавказъ, онъ пробылъ нѣсколько времени
въ Москвѣ: къ этому времени относится знакомство съ нимъ
Боденштедта, который сталъ впослѣдствіи переводчикомъ его
стихотвореній на нѣмецкій языкъ и оставилъ о немъ любопыт-
ныя воспоминанія. Въ апрѣлѣ 1841 г. Лермонтовъ отправился
въ послѣдній путь на Кавказъ, съ своимъ родственникомъ и дав-
нишнимъ пріятелемъ Столыпиннымъ.

По приѣздѣ на Кавказъ, онъ взялъ отпускъ по болѣзни и по-

II

XVIII

селился въ Патигорскъ. Здѣсь у него составился круглокъ без-
кихъ пріятелей, гдѣ кромѣ Столыпина, были М. II. Глѣбовъ,
С. В. Трубецкой, кн. А. И. Васильчиковъ, который и прежде
былъ, повидимому, нѣсколько знакомъ съ Лермонтовымъ.

Въ объясненіе характера поэта, какъ онъ образовался къ
этому времени, кн. Васильчиковъ разсказываетъ следующее:
«Въ Лермонтовѣ было два человѣка: одинъ добродушный для
небольшаго круглая ближайшихъ своихъ друзей и для тѣхъ
немногихъ лицъ, къ которымъ онъ имѣлъ особенное уваженіе,
другой—заносчивый и задорный для всѣхъ прочихъ его зна-
комыхъ. Къ этому первому разраду принадлежали въ послѣд-
нее время его жизни прежде всѣхъ Столыпинъ [прозванный имъ
же Монго], Глѣбовъ, бывшій его товарищъ по гусарскому полку,
впослѣдствіи тоже убитый на дуэли кн. Алекс. Ник. Долгору-
кій, декабристъ М. А. Назпмовъ и нѣсколько другихъ ближай-
шихъ его товарищей. Ко второму разраду принадлежалъ по его
понятіямъ весь родъ человѣческій, и онъ считалъ лучшимъ сво-
имъ удовольствіемъ подтрунивать надъ всями мелкими и круп-
ными странностями, преслѣду ихъ иногда шутливым, а весьма
часто и язвительными насмѣшками». — Но кромѣ того, Лер-
монтовъ, по словамъ кн. Васильчикова, «былъ шалунъ въ пол-
номъ ребяческомъ смыслѣ слова, и день его раздѣлялся на двѣ
половины между серьезными занятіями и чтеніемъ, и такими
шалостями, какія могутъ прийти въ голову разѣ только 15-
летнему школьному мальчику».... И авторъ приводитъ нѣ-
сколько подобныхъ анекдотовъ, гдѣ действительно была ребя-
ческая, забавная, совершенно невинная шутка.

Какъ и многое въ біографіи Лермонтова, послѣдняя дуэль
его еще не разъяснена вполне. Изъ напечатанныхъ разсказовъ
и данныхъ военно-суднаго дѣла известно въ общихъ чертахъ,
что причиной дуэли была ссора Лермонтова съ отставнымъ
майоромъ Мартыновымъ, однимъ изъ его знакомыхъ; но опре-
дѣлительныхъ свѣдѣній о томъ, что именно послужило предметомъ ссоры, кто изъ двухъ былъ не правъ, до сихъ поръ напе-
чатано еще не было. Когда въ послѣднее время снова загово-

XIX

рили объ этой дуэли, то Мартыновъ, не смотря на двукратное
приглашеніе печати, отказался высказаться; и кн. Васильчиковъ,
на котораго онъ сослался, какъ на одного изъ ближайшихъ
свидѣтелей дѣла, дѣйствительно напечаталъ защитительную
статью въ пользу Мартынова. Но... быть «ближайшимъ свидѣ-
телемъ дѣла», или же знать «ближайшіе поводы» къ дѣлу—
вовсе не одно и тоже, и статья кн. Васильчикова все-таки ни-
чего не разъяснила.

Живя въ Пятигорскѣ, Лермонтовъ встрѣчался съ Мартыно-
вымъ въ домѣ генеральши Верзилиной, которая жила тамъ, во
время минеральнаго сезона, съ тремя дочерьями; въ пхѣ домѣ
собиралась военная молодежь изъ посвѣтителей водъ. На одномъ
изъ вечеровъ, Лермонтовъ, вообще не сдерживавшій своего
остроумія, сказалъ какую-то шутку, болѣе или менѣе острую,
на счетъ Мартынова, въ присутствіи дамъ. Это было уже не
въ первый разъ, и Мартыновъ, какъ говорятъ, предупредилъ
Лермонтова, что эти шутки ему не нравятся. По разсказу кн.
Васильчикова, другіе, въ томъ числѣ и онъ, не разслышали,
что сказалъ Лермонтовъ; но выходя изъ дома на улицу, Мар-
тыновъ подошелъ къ Лермонтову и сказалъ ему очень ти-
химъ и ровнымъ голосомъ по французски: «вы знаете, Лермон-
товъ, что я очень часто терпѣлъ ваши шутки, но не люблю,
чтобы ихъ повторяли при дамахъ», на что Лермонтовъ такимъ
же спокойнымъ тономъ отвѣчалъ: «а если не любите, то
потребуйте у меня удовлетворенія», и затѣмъ между
ними ничего больше не было ни въ этотъ вечеръ, ни въ по-
слѣдующіе дни. Кн. Васильчиковъ увѣряетъ, что ближайшіе
друзья Лермонтова считали эту ссору совершенно пустою и ни-
чтожною, и до послѣдней минуты думали, что она кончится при-
миреніемъ.

По другому же разсказу, въ ссорѣ было замѣшано личное
соперничество. Одна изъ дочерей г-жи Верзилиной, большая
красавица, интересовала, говорятъ, обоихъ, кокетничала съ
Лермонтовымъ, но отдавала предпочтеніе Мартынову. Онъ,
какъ говорятъ, «выдѣлялся изъ круга молодежи тѣми физиче-
*

*

XX

скими достопнствами, которые нравятся женщинамъ, а именно: высокимъ ростомъ, выразительнымъ чертами лица и стройностью фигуры; носилъ бѣлый шелковый бешметъ и суконную черкеску, рукава которой любилъ засучивать; взглядъ его былъ смѣлъ; вся фигура, манеры и жесты полны были удалы и молодечества. Нисколько не удивительно, если Лермонтовъ, при всемъ дружественномъ къ нему расположеніи, всей сплой своей сарказма нещадно бичевалъ его невыносимую заносчивость... Мартыновъ, говорятъ, долго искалъ случая придраться къ Лермонтову—и случай выпалъ: сказанная послѣднимъ на роковомъ вечерѣ у Верзилпныхъ острота, по поводу пристрастія Мартынова къ засученнымъ рукавамъ, была признана имъ за casus belli».

Въ своемъ показаніи на судѣ, Мартыновъ говорилъ, что еще недѣли за три, онъ выскажалъ Лермонтову, какъ непріятны ему шутки и насмѣшки, «при выходѣ изъ того дома, онъ удержалъ Лермонтова за руку и пошелъ съ нимъ рядомъ; тутъ онъ сказалъ Лермонтову, что уже просилъ его прекратить эти несносныя шутки и теперь предупреждаетъ, что если онъ еще разъ вздумаетъ выбрать его предметомъ своей остроты, то онъ, Мартыновъ, заставитъ его перестать. Лермонтовъ, не давъ ему кончить, сказалъ, что ему тонъ этой проповѣди не нравится, что Мартыновъ не можетъ запретить ему говорить про него то, что онъ хочетъ, и, въ заключеніе, сказалъ: «вмѣсто пустыхъ угрозъ ты гораздо бы лучше сдѣлалъ, если бы дѣйствовальъ; ты знаешь, что я отъ дуэли никогда не отказываюсь, слѣдовательно ты никого этимъ не испугаешь.» Въ это время оба они подошли къ дому Лермонтова, и Мартыновъ сказалъ ему, что въ такомъ случае пришлетъ къ нему своего секунданта.

Всѣ усилія помирить противниковъ осталлись напрасны и дуэль произошла черезъ два дня, 15 июля. Она была назначена въ 6¹/₂ часовъ вечера. Барьеръ былъ отмѣренъ въ 15 шаговъ и отъ него въ обѣ стороны еще по 10 шаговъ. Мартыновъ и Лермонтовъ стали на крайнихъ точкахъ. По условію дуэли, каждый изъ нихъ имѣлъ право стрѣлять, когда ему вздумается,

XXI

стоя на мѣстѣ или подходя къ барьеру. Когда секунданты скомандовали сходиться, Лермонтовъ остался неподвпжень п, взведя курокъ, поднялъ пистолетъ дуломъ вверхъ; Мартыновъ же быстрыми шагами подошелъ къ барьеру п такъ долго цѣлился, что секунданты закрпчалли ему: «стрѣляйте! или мы васъ разведемъ». Мартыновъ выстрѣлилъ—Лермонтовъ упалъ мертвымъ, какъ будто его скосило на мѣстѣ, пуля ударила въ пра-вый бокъ на вылетъ.

Послѣ дуэли, разсказываютъ по мѣстнымъ преданіямъ, Глѣбовъ явился къ патигорскому коменданту, чтобы разсказать ему о происшествіи. Онъ сначала совершенно растерялся, но наконецъ приказалъ арестовать Мартынова; а тѣло было отвезено на квартиру и тамъ было подвергнуто медицинскому свидѣтельству. По разсказу же кн. Васильчкова, Глѣбовъ остался при убитомъ, а кн. Васильчковъ поѣхалъ въ городъ за докторомъ и пп одного не могъ добыть—всѣ сылались на дурную погоду; Мартыновъ самъ съ мѣста дуэли отправился къ коменданту, объявить о случившемся.

Патигорское духовенство сначала затруднялось относительно погребенія Лермонтова по христіанскому обряду, какъ говорятъ, потому что нѣсколько вліятельныхъ лицностей, находившихся тогда въ Патигорскѣ и не любившихъ Лермонтова за его злой языкъ, внушали, что убитый на дуэли тотъ же самоубійца и что едва ли высшее начальство взглянетъ благопріятно на похороны такого человѣка.

Разсказываютъ также, что когда въ день дуэли позднимъ вечеромъ привезли тѣло Лермонтова на квартиру, домъ и дворъ переполнились народомъ; было слышно даже нѣсколько такихъ озлюбленныхъ голосовъ противъ Мартынова, что не будь онъ арестованъ, ему грозила бы опасность. Это чувство раздѣлялъ п А. П. Ермоловъ, который много лѣтъ спустя, говорилъ Погодину, что отправилъ бы Мартынова въ экспедицію и по часамъ разсчиталъ бы, сколько ему осталось жить.

Лермонтовъ былъ похороненъ на кладбищѣ въ Патигорскѣ, но черезъ нѣсколько мѣсяцевъ гробъ его перевезенъ былъ въ

XXII

деревню Тарханы [Пензенской губ.], гдѣ и былъ воздвигнутъ ему памятникъ. Мѣсто его временнаго погребенія на пятигорскомъ кладбищѣ забыло; кажется, оно отошлю подъ встроеннойую впослѣдствіи церковь; камень, лежавшій на этой могилѣ, также исчезъ.

Имуществу, оставшемуся послѣ Лермонтова, сдѣлана была опись. Оно было взято другомъ и родственникомъ поэта А. А. Столыпнымъ и передано его бабушкѣ. Въ этой описи упомянуты слѣдующія бумаги Лермонтова: «собственныхъ сочиненій покойнаго на разныхъ лоскуткахъ бумаги, кусковъ—7; писемъ разныхъ лицъ и отъ родныхъ—17; книга на черновыя сочиненія, подаренная покойному княземъ Одоевскимъ въ кожаномъ переплетѣ—1 и карманная книжка маленькая—15».

Извѣстіе о смерти Лермонтова было тогда сообщено въ формѣ такого свѣдѣнія изъ Патниторска: «15 июля, около 5-ти часовъ вечера, разразилась ужасная бура съ молнией и громомъ: въ это самое время, между горами Машукою и Бештау, скончался лечившійся въ Патниторскѣ М. Ю. Лермонтовъ»...

Въ заключеніе мы помѣщаемъ, въ сокращенномъ изложеніи М. Л. М—ва, лучшую до сихъ поръ характеристику Лермонтова, сдѣланную Боденштедтомъ и далеко оставляющую за собою всѣ недавнія характеристики лже-друзей Лермонтова, которые мѣрили поэта своей личной, ничтожной мѣркою:

Немногіе поэты съумѣли, подобно Лермонтову, оставаться во всѣхъ обстоятельствахъ жизни вѣрными искусству и самимъ себѣ. Выросшій среди общества, гдѣ лицемѣріе и ложь считаются признаками хорошаго тона, Лермонтовъ, до послѣдняго вздоха, остался чуждъ всякой лжи и притворства.— Не смотря на то, что онъ много потерпѣлъ отъ ложныхъ друзей, и что тревожная кочевая жизнь не разъ вырпивала его изъ объятій пистиной дружбы, онъ оставался непозитивно вѣренъ своимъ друзьямъ, и въ счастіи, и въ несчастіи; — но за то былъ непримиримъ въ ненависти. А онъ имѣлъ право ненавидѣть; пмѣлъ его болѣе, нежели ико либо. — Что внутренно возвышало его, было ору-

ХХІІ

діем' противъ него извинѣ. Но онъ не переставалъ чтить Бога,
жившаго въ его сердцѣ... Оскорбленный въ томъ, что каза-
лось ему святымъ; въ разладѣ со всѣмъ окружающимъ; престѣ-
дуемый, когда начидалъ говорить; подозрѣваемый, когда мол-
чалъ; окруженный со всѣхъ сторонъ непріязнью, и неспособ-
ный подавлять надолго свои мысли и чувства, онъ могъ вполне
п беззавѣтно довѣряться только поезіи. Она утѣшала и возна-
граждала его за житейскія разочарованія и лишенія. — Онъ
былъ счастливъ только, когда творилъ; а творить онъ могъ
только въ минуты вдохновенія — что бы ни вдохновляло его:
радость, горе, негодованіе, отчаяніе, или гордое сознаніе своей
силы. Но безъ этого побужденія, безъ пистиннаго душевнаго по-
рыва, онъ никогда не бросался въ объятія музы, — такъ что
всѣ его прописенія могутъ назваться написанными на случай,
Gelegenheits-Gedichte — въ томъ смыслѣ, какой придавалъ
этому названію Гёте. — Неопредѣленные, заоблачные сны фан-
тазіи были ему совершенно чужды; куда ни обращалъ онъ гла-
за, къ небу ли, или къ аду, онъ всегда отыскивалъ прежде твер-
дую точку опоры на землѣ. — Вотъ этимъ-то свойствомъ, да
кромѣ того тѣмъ, что Лермонтовъ въ совершенствѣ владѣлъ
языкомъ и былъ одаренъ тонкою наблюдательностью, объяс-
няется необыкновенная вѣрность, точность и жизненная свѣ-
жесть его изображеній въ эпипческихъ стихотвореніяхъ. Тою же
самою художественною правдою проникнуты и его лирпческія
изліянія, всегда служащія вѣрнымъ отраженіемъ настроенія его
души. Вдохновеніе врывалось внезапно, какъ солнечный лучъ,
въ его мрачную жизнь, соединяло въ одномъ фокусѣ и мысль
его и чувство, и вспыхивали чудные стихи. — Это приближеніе
вдохновенія, отраду этихъ мinkутъ, и облегченіе, слѣдующее за
ними, онъ нерѣдко выражалъ въ свопхъ стихахъ; такъ напри-
мѣръ, въ началѣ «Измаилъ-Бея», онъ говоритъ:

Опять явилось вдохновенье
Душѣ безжизненной моей,
И превращаетъ въ пѣснопѣнье
Тоску, разволнну страстей...

1

XXIV

Итакъ, если подводить Лермонтова подъ литературную клас-
сификацію, то по всему сказанному, его слѣдуетъ причислить
къ субъективнымъ поэтамъ, такъ какъ главнымъ содержаніемъ
всѣхъ его поэтническихъ созданій — его собственная правствен-
ная личность и, за немногими исключеніями, даже тамъ, гдѣ
онъ изображаетъ постороннія лица и обстоятельства, повсюду
легко узнать его собственныя мысли и чувства. Впрочемъ, въ
отношеніи Лермонтова, слово «субъективный» въ школьномъ
значеніи, какое придаютъ ему наши эстетики, вовсе не можетъ
служить окончательнымъ опредѣленіемъ. Хотя онъ и выдавалъ
вполнѣ самого себя въ своихъ лирическихъ стихотвореніяхъ,
со всеми темными и свѣтлыми сторонами своего характера,
хотя и изображалъ, въ своихъ повѣствовательныхъ пропзведе-
ніяхъ большею частью такихъ героевъ, которыхъ могъ надѣ-
лить свои собственными мыслями и чувствами, какъ напри-
мѣръ въ «Мцыри», въ «Измаилль-Беф» и частію въ «Демонѣ»—
но довольно уже одной его «Пѣсни про царя Ивана Василье-
вича, молодаго опричника и удалаго купца Калашникова», что-
бы убѣдиться, въ какой степени Лермонтовъ могъ быть и поэ-
томъ объективнымъ. — Къ сожалѣнію, въ бурной и короткой
жизни его было ему для этого слишкомъ мало времени и по-
коя. — Онъ никогда впрочемъ не могъ противостоять своимъ
художественнымъ порывамъ и стремленіямъ, точно также, какъ
никогда не могъ подавлять своего справедливаго негодованія и
скрывать свои воззрѣнія на жизнь и на людей, развития въ
немъ его судьбою и не находившія сочувствія. Все это есте-
ственно привело его къ тому смѣшанному роду поэзіи, гдѣ эпи-
ческое и лирическое, шутка и серьезное, дѣйствіе и рефлексія,
античное чувство пизажнаго и разорванность и юдкая пронія со-
временного человѣка — идутъ рука объ руку; тотъ родъ поэзіи,
первымъ верховнымъ жрецомъ котораго былъ Байронъ....

Много якло говорено о вліяніи Байрона на Лермонтова. От-
рицать это вліяніе невозможно; оно отразилось не только на
Лермонтовѣ, но уже и на великомъ предшественникѣ его, Пуш-
кинѣ, какъ и вообще на всей новѣшей славянской поэзіи. —

XXV

Одинъ русскій крптпкъ очень мѣтко говоритъ по этому поводу: «Близкое знакомство съ спльною спмпатическою натурой не можетъ не произвести на насъ впечатлѣнія и не сдѣлать насъ зрѣлѣе. Одно уже подтвержденіе того, чтò живетъ въ нашемъ сердцѣ, дорогою для насъ личностью, сообщаетъ намъ болѣе сплы, болѣе увѣренности. Но отъ этого вліянія, отъ этого естественнаго воздѣйствія одного велипкаго поэта на другаго до погражанія — цѣлая бездна».

Въ Лермонтовѣ демоническій элементъ поэзіи объясняется естественнѣе, нежели въ Байронѣ... Байрону предстояло бороться только съ тою ложью, съ тѣмъ лицемѣріемъ, надъ которыми плакались мудрецы п пророки всѣхъ странъ и временъ. Онъ могъ громко возвышать противъ нихъ свой голосъ; могъ бороться съ безуміемъ, срывать личину съ лицемѣрія, и поражать ложь острымъ мечемъ пистыны. — Но Лермонтовъ, со своимъ врожденнымъ стремленіемъ къ прекрасному, которое безъ добра и пистыны не можетъ существовать, очутился совершенно одинъ въ чуждомъ его мірѣ... Окружавшіе его люди не понимали его или не смѣли понимать п, такимъ образомъ, онъ находился въ постоянной опасности ошIONьться въ самомъ себѣ, или въ человѣчествѣ...

Случайности жизні Лермонтова не должны быть упускаемы пзъ вида при точной оцѣнкѣ его произведеній. Имп многое объясняется и многое оправдывается. Поэтничій стонъ подъ в.піяніемъ обстоятельствъ производить на насъ совсѣмъ иное впечатлѣніе, нежели бьющая на эффектъ зѣвота скучающаго рифма-ча, илп чувствительныя, лебединыя пѣсни плаксивыхъ ханжей.

Не спорю, что въ сильныхъ строфахъ Лермонтова звучатъ, по временамъ, диссонансы; что не одно жосткое слово, не одинъ рѣзкій образъ могли бы быть выпущены изъ нпхъ. Но гдѣ же такой садъ поэзіи, гдѣ не росло бы сорныхъ травъ?...

Справедливость требуетъ замѣтить, что случайные недостатки стиховъ Лермонтова рѣдко могутъ быть поставлены въ упрекъ самому поэту, потому что и въ свѣтлыя, и въ мрачные минуты вдохновенія, онъ пскалъ только словъ, чтобы излить его, вовсе не думая выходить съ нпмъ на судъ публики.

XXVI

У него изъ глубпны души вылились стихи:

«...Кто съ гордою душою
Родился, тотъ не требуетъ вѣнца:
Любовь и пѣсни — вотъ вся жизнь пѣьца;
Безъ нихъ она пуста, быдна, уныла,
Какъ небеса безъ тучъ и безъ свѣтила!»

Самъ Лермонтовъ поздалъ, какъ письменно, относительно лишь
самую малую часть своихъ пропизденій, да и тѣ были, можно
сказать, вырваны у него его друзьями, чтобы попасть въ пе-
чать. Всѣхъ причинъ этого упрамства никто не могъ бы объ-
яснить....

Постоянныя неудачи въ жизни пропиздатъ совершенно раз-
личное дѣйствіе на твердые и на слабые характеры:

...Такъ тяжкій млать,
Дробя стекло, куетъ булатъ.

Характеръ Лермонтова былъ самаго крѣпкаго закала, и чѣмъ
грознѣе падали на него удары судьбы, тѣмъ болѣе становился
онъ твердимъ. — Онъ не могъ противостоять преслѣдовавшей
его судьбѣ; но въ то же время не хотѣлъ ей покориться. Онъ
былъ слишкомъ слабъ, чтобы одолѣть ее; но и слишкомъ гордъ,
чтобы позволить одолѣть себя. — Вотъ причинна того пылкаго
негодованія, того бурнаго безпокойства во многихъ стихотво-
реніяхъ его, въ которыхъ отражаются — какъ въ кипящемъ
подъ грозою морѣ, при свѣтѣ молній — и небо, п земля. — Вотъ
причина также и его раздражительности и желчи, которыми
онъ, въ своей жизни, часто отталкивалъ отъ себя лучшихъ дру-
зей и давалъ поводъ къ дуэлямъ. Первая пять этихъ дуэлей при-
вела его къ долгому заточенію, а послѣдняя къ преждевремен-
ной смерти.

Не берусь рѣшить, что именно подало поводъ къ этой по-
слѣдней дуэли; неосторожныя ли остроты и шутки Лермонтова,
какъ говорятъ нѣкоторые, вызвали ее, или, какъ утверждаютъ
другіе, то ли, что противникъ его принялъ на свой счетъ нѣ-
которые намеки въ романѣ «Герой нашего времени», и оскор-
бился ими, какъ касавшимися притомъ и его семейства. Въ

XXVII

этомъ послѣднемъ смыслѣ слышалъ я эту исторію отъ секун-
данта Лермонтова, г. Глѣбова, который и закрылъ глаза сво-
ему убѣтому другу.

Очень вѣроятно, что Лермонтовъ, обрисовавшій себя немножко яркими красками въ главномъ героѣ этого романа, сописалъ съ натуры и другихъ дѣйствующихъ лицъ, такъ что противипамъ ихъ не трудно было узнать себя.

Книга написана прекрасною прозою, полна глубокой мысли
и представляетъ превосходный коментарій къ стихамъ «Думы»:

Печально я гляжу на наше поколѣнье:
Его грядущее иль пусто, иль темно.

Въ концѣ этого романа описывается дуэль, въ которой тотъ,
кому первому предстоитъ подвергнуться выстрѣлу противника,
долженъ стать на краю обрыва, чтобы, въ случаѣ раны, немед-
ленно упасть туда на вѣрную смерть: по странному сблизенію,
почти точно такимъ же образомъ умеръ впослѣдствіи самъ Лер-
монтовъ. — Это поразительное сходство положеній объясняется
тѣмъ, что Лермонтовъ былъ по убѣжденію отъявленнымъ вра-
гомъ дуэли; но единожды доведенный до нея, не могъ уже сдѣ-
лять изъ нея дѣтской шутки, или рисковать подвергнуться од-
ному увѣчью. По этому онъ и принялъ такія мѣры, чтобы одинъ
изъ двухъ непзѣжно остался на мѣстѣ. — У него была твер-
дость заклеймить дуэль, какъ отвратительный порожденіе
человѣческой глупости, но не достало твердости отказаться отъ
этой глупости. Онъ ея не пскалъ, но и не уклонился отъ нея,
отъ этой «отваги дерзости слѣпой». Онъ предпочелъ впрочемъ
сознательно выказать такую слѣпую дерзость, чѣмъ отстра-
ниться отъ мнѣній и толковъ людей, которыхъ презпралъ отъ
всей души. Въ его жизни было много подобныхъ странностей,
но всѣ онѣ истекаютъ изъ одного источника — изъ его страда-
ній и, большею частію, могутъ быть оправданы пми.

Невозможно, чтобы человѣкъ, при подобныхъ обстоятель-
ствахъ, не собирался пногда съ дороги. Проницательный умъ
указываетъ мудрецу людскія глупости, но не всегда предосте-

XXVIII

регаєстъ его отъ нихъ, п не може тъ совершенно уберечь его отъ
вліяній окружа щей среды.

Пропзнося судъ надъ умомъ, выходящимъ изъ ряда обы-
кновенныхъ умовъ, слѣдуетъ брать мѣрриломъ не то, что въ немъ
есть общаго съ толпою, которая стоптъ нпже его, а то, что от-
личаетъ его отъ этой толпы и возвышаетъ надъ нею.

Недостатки Лермонтова были недостатками всего свѣтскаго
молодаго поколенія въ Россіи; но достоинствъ его не было ни
у кого. Вѣрнѣйшее пзображеніе его личности все-таки останется
намъ въ его произведеніяхъ, гдѣ онъ выказывается вполнѣ та-
кимъ, какимъ былъ, тогда какъ въ жизни онъ былъ лишь тѣмъ,
чѣмъ хотѣлъ казаться. Не надо понимать этого въ дурномъ
смыслѣ: если Лермонтовъ п надѣвалъ маску, то надѣвалъ не
съ злымъ намѣреніемъ. Онъ былъ несчастливъ, но слишкомъ
гордъ, чтобы выказывать свое несчастіе — и потому пряталъ
свои страданія подъ личиною веселости, и самая ёдкія остроты
его отзываются солью слезъ:

«Klagt nicht ob meinen Leiden
In diesen Kerkermauern —
Ich lasse euch eure Freuden
Und schenke euch euer Bedauern!» *

Чтобы дать хотя слабое понятіе о томъ впечатлѣніи, ка-
кое производила личность Лермонтова, я хочу разсказать о мо-
ихъ первыхъ встрѣчахъ съ нимъ, на сколько онъ сохранились
у меня въ памяти. Къ сожалѣнію, мнѣ рѣдко удавалось вести
правильный дневникъ во время моего пребыванія въ Россіи; не
удавалось во первыхъ потому, что я пишу кропотливо и тяже-
ло, и мнѣ нужно не мало досуга для собранія во-едино своихъ
впечатлѣній; во вторыхъ потому, что моя — можетъ быть из-
лишняя — осторожность оставляла въ моей записной книжкѣ
лишь самую слабую помощь моей памяти, только пмена пѣсцла.

Этихъ 1840—41 года, въ Москвѣ, передъ послѣднимъ отъ-

* «Не жалѣйте о моихъ страданіяхъ въ этой тюрьмѣ! Я предо-
ставляю вамъ ваши радости, и дарю вамъ ваше состраданіе».

XXIX

Ђздомъ Лермонтова на Кавказъ, случилось мнѣ объѣдать, въ одинъ насмурный, хотя и праздничный день, съ Павломъ О., очень умнымъ молодымъ русскимъ. Обѣдали мы въ одномъ французскомъ ресторанѣ, который посвящала въ то время вся знатная московская молодежь. — Во время об къ намъ присоединилось еще нѣсколько знакомыхъ п, между прочимъ, одинъ молодой князь, замѣчательно красивой наружности и довольно огранченнаго ума, но большой добрякъ. Онъ позволялъ потѣшаться надъ собою и добродушно сносплѣ всѣ остроты, которые другие отпускали на его счетъ. — Легкая шутливость, пскрящеся остроуміе, быстралі смѣна противоположныхъ предметовъ въ разговорѣ — однимъ словомъ, весь такъ называемый esprit français, такъ же свойственъ большей части знатныхъ русскихъ, какъ и французскій языкъ. — Мы были уже за шампанскимъ. Спѣжная пѣна липлась черезъ край стакановъ, п черезъ край липлась пзъ устъ монхъ собесѣдниковъ то плохія, то мѣткія остроты. Въ то время мнѣ не было еще двадцати двухъ лѣтъ; я былъ свѣжимъ и толстощекимъ, довольно неловкимъ п сентпментальнымъ юношей, п больше слушалъ, чѣмъ говорилъ, п вѣроятно казался нѣсколько страннымъ среди этой блестящей, уже порядочно пожившей молодежи.

— А! Миханлѣ Юрійчъ! вскричали двое-трое пзъ монхъ собесѣдниковъ при видѣ только что вошедшаго молодаго офицера. Онъ привѣтствовалъ ихъ короткимъ: «здравствуйте», слегка потрепалъ О. по плечу п обратился къ князю со словами: — Ну, какъ поживаешь, умнѣкъ?

У вошедшаго была гордая, непрпнужденная осанка, средній ростъ и замѣчательная гибкость движеній. Вынимая, при входѣ, носовой платокъ, чтобы обтереть мокрые усы, онъ выропилъ на полѣ бумажнікъ или сигарочницу и при этомъ натнулся съ такою ловкостью, какъ будто былъ вовсе безъ костей, хотя плечи и грудь были у него довольно широки. — Гладкіе, бѣлокурые, слегка вьющіеся по обѣимъ сторонамъ волосы оставляли совершенно открытымъ необыкновенно высокій лобъ. Большіе, полные мысли глаза, казалось, вовсе не участвовали

ХХХ

въ насмѣшливой улыбкѣ, пгравшей на красиво очерченныхъ губахъ молодаго человѣка. — Одѣтъ онъ былъ не въ парадную форму: на шеѣ небрежно повязанъ черный платокъ; военный сюртукъ не новъ и не до верху застегнутъ, и изъ подъ него виднѣлось ослѣшительной свѣжести обѣле. Эполетъ на немъ не было. — Мы говорили до тѣхъ поръ по французски, и О. представилъ меня на томъ же діалектѣ вошедшему. Обмѣнявшись со мною нѣсколькими бѣглыми фразами, офицеръ сѣлъ съ нами объѣдать. При выборѣ кушаньевъ и въ обращеніп къ прислугѣ, онъ употреблялъ выраженія, которые въ большомъ ходу у многихъ, чтобъ не сказать у всѣхъ, русскихъ, но которые въ устахъ новаго гостя непріятно поражали меня. Норажалъ потому, что гость этотъ былъ — Миханъ Лермонтовъ. Эти выраженія иностранецъ прежде всего выучиваетъ въ Россиі, потому что слышитъ ихъ повсюду и безпрестанно; но ни одинъ порадочный человекъ — кромѣ развѣ грека пли турка, у которыхъ у самихъ въ ходу точь въ точь такія выраженія, — не рѣшится написать ихъ въ переводѣ на свой родной языкъ.

Во время обѣда я замѣтилъ, что Лермонтовъ не пряталъ подъ столъ своихъ нѣжныхъ, выхоленныхъ рукъ. Отвѣдавъ нѣсколькихъ кушаньевъ и осушивъ два стакана впна, онъ сдѣлался очень разговорчивъ и, надо полагать, много острилъ, такъ какъ слова его были нѣсколько разъ прерываемы громкимъ хохотомъ. Къ сожалѣнію, для меня его остроты оставались непонятными, такъ какъ онъ нарочно говорилъ по русски и къ тому же чрезвычайно скоро, а я въ то время недостаточно хорошо понималъ русскій языкъ, чтобы слѣдить за разговоромъ. Я замѣтилъ только, что остроты его часто переходили въ личности; но получивъ раза два мѣткій отпоръ отъ О., онъ разсчелъ за лучшее упражняться только надъ молодымъ княземъ.

Нѣкоторое время тотъ добродушно переносилъ шиплики Лермонтова; но наконецъ и ему уже стало не въ мочь, и онъ съ достоинствомъ умѣрилъ его пылъ, показавъ, что при всей

XXXI

ограниченности ума, сердце у него тамъ же, гдѣ и у другихъ людей. — Казалось, Лермонтова искренно огорчило, что онъ обидѣлъ князя, своего товарища, и онъ всѣми сплами старался помириться съ нимъ, въ чемъ скоро и успѣлъ.

Я уже зналъ и любилъ тогда Лермонтова по собранію его стихотвореній, вышедшему въ 1840 г., но въ этотъ вечеръ онъ пропизвелъ на меня столь невыгодное впечатлѣніе, что у меня пропала всякая охота поближе сойтись съ нимъ. Весь разговоръ, съ самаго его прихода, звенѣлъ у меня въ ушахъ, какъ будто кто нибудь скребъ по стеклу. — Я никогда не могъ, можетъ быть ко вреду моему, сдѣлать первый шагъ къ сближению съ задорнымъ человѣкомъ, какое бы онъ ни занималъ мѣсто въ обществѣ; никогда не могъ извнить шалостей знаменитыхъ и геніальныхъ людей, только во имя ихъ знаменитости и геніальности. Я часто убѣждался, что можно быть основательнымъ ученымъ, поэтому или писателемъ и въ то же время невыносинымъ человѣкомъ въ обществѣ. У меня правило основывать мое мнѣніе о людяхъ на первомъ впечатлѣніи; но въ отношении Лермонтова мое первое, непріятное впечатлѣніе вскорѣ совершенно изгладилось пріятнымъ.

Не далѣе, какъ на слѣдующій же вечеръ, встрѣтилъ снова Лермонтова въ салонѣ г-жп Мятлевой, я увидѣлъ его въ самомъ привлекательномъ свѣтѣ. Лермонтовъ вattenm gume umklingem. —Отдаваясь кому нибудь, онъ отдавался отъ всего сердца; только едва ли это съ нимъ часто случалось. Въ самыхъ близкихъ и прочныхъ дружественныхъ отношеніяхъ находился онъ съ умною графинею Ростопчиною, которой было бы, поэтому, легче нежели кому либо дать вѣрное понятіе о его характерѣ. — Людей же, недостаточно знавшихъ его, чтобы извнить его недостатки за его высокія, обаятельныя качества, онъ скорѣе отталкивалъ, нежели привлекалъ къ себѣ, давая слишкомъ много воли своему нѣсколько колкому остроумію. Впрочемъ онъ могъ быть въ то же время кротокъ и нѣженъ какъ ребенокъ, и вообще въ характерѣ его преобладало задумчивое, часто грѣстное настроение. — Серьезная мысль была

XXXII

главною чертою его благороднаго лпца, какъ и всѣхъ значи-
тельнѣйшихъ его твореній, къ которымъ его легкія, шутлпвыя
произведенія относятся, какъ его насмѣшлывый, тонко-очер-
ченный ротъ, къ его большимъ, полнымъ думы глазамъ. —
Многіе изъ соотечественнниковъ Лермонтова раздѣляли съ нимъ
его прометеевскую участь, но ни у одного изъ нихъ страданія
не вырвали такихъ драгоцѣнныхъ слезъ, которые служили ему
облегченіемъ при жизни и далі ему неувядаемый вѣнокъ по
смерті.

Чтобы точнѣе опредѣлить значеніе Лермонтова въ русской
и во всемірной литературѣ, слѣдуетъ прежде всего замѣтить,
что онъ выше всего тамъ, гдѣ становится наиболее народ-
нымъ, и что высшее проявленіе этой народности [какъ «Пѣсня
о царѣ Иванѣ Васильевичѣ»] не требуетъ ни малѣйшаго ко-
ментарія, чтобы быть понятною для всѣхъ. Это тѣмъ замѣча-
тельнѣе, что описываемые въ ней правы и частности столь же
чужды для не русскихъ, какъ и выбранный поэтомъ стихотвор-
ный размѣръ стиха, сдѣлавшійся извѣстнымъ въ Германіи
только по нѣкоторымъ моимъ переводнымъ опытамъ, а въ Рос-
сіи пмѣющій почти то же значеніе, какъ у насъ строфа «Пѣсни
о Нпбелунгахъ». — Поэма Лермонтова, въ которой видна по-
истинѣ гомеровская вѣрность, сила и простота, произвела силь-
нѣйшее впечатлѣніе во многихъ германскихъ городахъ, гдѣ ее
читали публично....

Изъ другихъ произведеній Лермонтова, русскіе критики от-
даютъ преимущество «Мцыри», котораго в нашъ Робертъ Прутцъ
справедливо считаетъ «драгоцѣннымъ перломъ» поэзіи. *

Лермонтовъ имѣетъ то общее съ величествомъ писателями всѣхъ
временъ, что творенія его вѣрно отражаютъ его время, со всѣ-
ми его дурными и хорошими особенностямі, со всею его муд-
ростью и глупостью, и что они имѣли въ виду бороться съ
этими дурными особенностями и съ этой глупостью. — Но

* Самъ Боденштедтъ отдаетъ преимущество передъ Мцыри — «Измаилъ-Бею».

XXXIII

нашъ поэтъ отличается отъ своихъ предшественниковъ и со-
временниковъ тѣмъ, что далъ болѣе широкій просторъ въ поэ-
зін картнамъ природы, и въ этомъ отношеніп онъ стоптъ на
недосягаемой высотѣ. — Онъ рѣшлѣ своими изображеніями
трудную задачу — удовлетворить въ одно и то же время и есте-
ствопспитателя и эстетика. Рпсуетъ ли онъ передъ нами испо-
линскія горы многовершеннаго Кавказа, гдѣ взоръ, подымаясь
кверху, теряется въ снѣжныхъ облакахъ и, опускаясь внизъ,
тонетъ въ безднѣ; или горный потокъ, то клубящійся подъ
утесомъ, на которомъ страшно стоять дикой козѣ, то свѣтло
ниспадающій, «какъ согнутое стекло», въ пропасть, гдѣ сли-
вается съ новыми ручьямъ и вновь выходить на свѣтѣ; описы-
ваетъ ли онъ намъ горные аулы и лѣса Дагестана, или испещ-
ренные цвѣтами долины Грузіп; указываетъ ли намъ на обла-
ка, бѣгущія «степью лазурною, цѣпью жемчужною», или на
коня, несущагося по синей, безконечной степени; воспѣваетъ ли
онъ священную типину лѣсовъ, или буйный громъ битвы —
онъ всегда и во всемъ остается вѣренъ природѣ до малѣйшихъ
подробностей. Всѣ эти картины возстаютъ передъ нами въ жиз-
ненно-ясныхъ краскахъ, и въ то же время отъ нихъ вѣтъ ка-
кою-то талнственною поэтческою прелестью, какъ будто дѣй-
ствительнымъ благоуханіемъ и свѣжестью этихъ горъ, цвѣ-
товъ, луговъ и лѣсовъ.

Борьба Мцыри съ тигромъ, кулачный бой на Москвѣ-рѣкѣ,
сцены битвы въ «Измаллъ-Беѣ», картины, въ родѣ слѣдующей:

Шумить Аргуна мутною водой и проч. [т. I, стр. 27].
или Погасъ, блѣднѣя, день осенній и проч. [т. I, стр. 15].

или такія мѣста, какъ то, когда Хаджи-Абрекъ вскакиваетъ на
коня съ окровавленною головой Леплы:

Послушный конь его, объятый
Внезапно страхомъ неземнымъ,
Храпптъ и пѣнится подъ нимъ;
Щетиной грива; ржетъ и пышетъ,
Грызетъ стальные удара,
Ни словъ, ни повода не слышить,
И мчится въ горы какъ стрѣла....

Ш

XXXIV

и безчисленное множество других мѣстъ изъ его кавказских стихотвореній — все это высочайшія красоты поэзіи.

Два замѣчательнѣйших ученыхъ новѣшаго времени — Александру Гумбольдтъ въ своемъ «Космосѣ» и Христіанъ Эрстедъ въ своемъ разсужденіи объ отношеніи естествознанія къ поэзіи — указываютъ, какъ на настотительное требованіе нашегоъ времени, на болѣе общшное приложеніе въ области изящного современныхъ открытій и изслѣдованій природы. — Гумбольдтъ говорить: если такъ называемая «описательная поэзія», какъ отдѣльная и самостоятельная форма искусства, служиваетъ справедливаго порицанія, то это еще не значить, чтобы такое же порицаніе вызывали серьезныя старанія обобщать, посредствомъ изобразительной силы поэтническаго слова, результаты новѣшаго, богатаго глубокимъ интересомъ изученія природы. Неужто мы пренебрежемъ средствомъ, которое можетъ представить намъ живую картину отдаленныхъ, дружими изслѣдованнихъ странъ, и даже доставить намъ часть того наслажденія, какое находимъ мы въ непосредственномъ созерцаніи природы? Метафора арабовъ, говорящихъ, что лучшее описание есть то, которое «превращаетъ слухъ нашъ въ зрѣніе», полна смысла. Наше время страждетъ несчастною склонностью къ реторической, лишенной содержанія прозѣ, къ пустотѣ такъ называемыхъ чувствительныхъ излѣяній, склонностью, обуавшею разомъ, во многихъ странахъ, достойныхъ путешественниковъ и естествоописателей. Изображенія природы, повтораю, могутъ оставаться научно-точными и вполне-опредѣленными, не теряя оживляющей пхъ силы изображенія.

Стоитъ прочесть цѣликомъ упомянутія сочиненія, чтобы убѣдиться, что Лермонтовъ выполнилъ въ своихъ стихотвореніяхъ большую часть того, что эти вешикіе ученые признаютъ потребностью нашегоъ времени, и чего такъ живо желаютъ. — Пусть назовутъ мнѣ хоть одно изъ множества толстыхъ географическихъ, историческихъ и другихъ сочиненій о Кавказѣ, изъ котораго можно бы живѣе и вѣрнѣе познакомиться съ характеристической природой этихъ горъ и пхъ населенія, неже-

XXXV

ли изъ которой нибудь поэмы Лермонтова, гдѣ мѣсто дѣйствія
происходитъ на Кавказѣ....

Поэтничкій геній Пушкина выразился въ его зрѣлѣйшихъ
прописеніяхъ съ такою мощью и такъ самостоятельно-народ-
но, что молодые поэты не могли не подчиниться его обаятель-
ному вліянію, и оно было тѣмъ сильнѣе, чѣмъ даровитѣе была
natура поэта, какъ напримѣръ у Лермонтова.

Лермонтовъ явился достойнымъ послѣдователемъ своего ве-
ликаго предшественника: онъ съумѣлъ извлечь пользу, для
себя и для народа, изъ его богатаго наслѣдства, не впадая въ
рабское подражаніе. Онъ выучился у Пушкина простотѣ выра-
женія и чувству мѣры; онъ подслушалъ у него тайну поэтче-
ской формы. Нѣкоторыя изъ его первыхъ лирическихъ стихо-
твореній, какъ напримѣръ, «Вѣтка Палестинны», — невольно
напоминаютъ Пушкина; нѣкоторое внѣшнее сходство съ Пуш-
кинымъ представляютъ и два-три другихъ стихотворенія, въ
особенности «Казначейша». Но противоположности между ха-
рактерами обоихъ поэтовъ гораздо ярче и опредѣленнѣе этого
сходства. Сходство въ нихъ скорѣе случайное, внѣшнее, услов-
ное, тогда какъ то, въ чемъ они расходятся, составляетъ самую
сущность ихъ личностей. Поэтничкія средства у обоихъ были
почти одинаковы, точно такъ же, какъ и обстоятельства, при
которыхъ они развивались; только самое развѣтие было раз-
лично.

Обонимъ пришлось дорого заплатить за первые поэтническіе
порывы свои. Пушкинъ вернулся изъ изгнанія; Лермонтовъ п
умеръ вдали отъ родины.

Пушкинъ съумѣлъ впослѣдствіи примириться съ людьми и
сжиться съ людьми и обстоятельствами, на которыхъ вначалѣ
такъ горячо ополчился, которымъ клялся въ непримиримой
враждѣ. — Лермонтовъ никогда не могъ и не хотѣлъ дойти до
такого примиренія, потому что оно не могло бы быть полнымъ,
а половинныхъ мѣръ онъ не терпѣлъ.

Пушкинъ, по словамъ одного русскаго крптика, былъ прежде
всего художникъ, и, огородивъ себѣ мирный уголокъ, гдѣ бы

*

XXXVI

онъ могъ спокойно жить со своимъ искусствомъ, онъ уже не такъ строго смотрѣлъ на все остальное.

У Лермонтова, напротивъ того, искусство и жизнь были не-
раздѣльны; онъ никогда не могъ отдѣлить художника отъ чело-
вѣка. Вотъ въ чемъ великая между ними разница.

Лермонтова упрекали, будто онъ, въ гордомъ осіѣреніи,
чуждался своей отчизны и не любилъ ея. Онъ отвѣтилъ на это
чуднымъ стихотвореніем, которое начинается такъ:

Люблю отчизну я, но странною любовью и т. д. [т. І, стр. 207].

Пушкинъ съумѣлъ вдохновляться и «славой, купленною
кровью», и «полнымъ гордаго довѣрія покоемъ»; онъ воспѣвалъ
пхъ въ своихъ стпхахъ; и у Лермонтова также есть художествен-
ныя картины битвъ, но онъ вдохновлялся ими лишь на столько,
на сколько нужно художнику, чтобы что-либо воспропизвестп.
Его точка зрѣнія выше пушкинской. Онъ оканчиваетъ слѣдую-
щимъ размышленіемъ неподражаемыя боевыя сцены въ «Вале-
рикѣ»:

И думалъ: «жалкій человѣкъ!
Чего онъ хочетъ?... Небо ясно,
Подъ небомъ мѣста много всѣмь;
Но безпрестанно и напрасно
Одинъ враждаетъ онъ... зачѣмь?...»

О томъ, какъ свято чтѣлъ Лермонтовъ искусство, мы можемъ
судить по его пѣснѣ: «На смерть Пушкина», по драматической
сценѣ: «Журналистъ, читатель и писатель», по превосходнымъ
стихотвореніямъ: «Пророкъ», «Поэтъ» и по множеству повсюду
разбросанныхъ мыслей. О томъ же, какъ глубоко зналъ онъ
сердце человѣка, какъ вѣрно постигалъ свое время и какъ не-
раздѣльно слиты были въ немъ поэзія и жизнь, лучше всего сви-
дѣтельствуетъ его полная божественнаго огня «Дума».

1831

АНГЕЛЬ.

По небу полуночи ангелъ летѣлъ

И тихую пѣсню онъ пѣлъ;

И мѣсцъ, и звѣзды, и тучи тойпой
Внимали той пѣсни святой.

Онъ пѣлъ о блаженстѣѣ безгрѣшныхъ духовъ
Подъ кущами райскихъ садовъ,
О Богѣ великомъ онъ пѣлъ—и хвали
Его непритворна была.

Онъ душу младую въ объятіяхъ несъ
Для міра печали и слезъ,

И звукъ его пѣсни въ душѣ молодой
Остался безъ словъ, но живой.

И долго на свѣтѣ томилась она,
Желаніемъ чуднымъ полна,

И звуковъ небесъ замѣнить не могли
Ей скучный пѣсни земли.

Дермонтовъ, т. І.

1

2

ИЗМАИЛЪ БЕЙ.

1832

1832

ИЗМАИЛЪ-БЕЙ.

ВОСТОЧНАЯ ПОВЕСТЬ.

ПОСВЯЩЕНІЕ.

ОПАТЬ ЯВЛІСЬ ВДОХНОВЕННЯ
ДУШІ БЕЗЖИЗННОЙ МОЕЙ.
П ОБРАЩАЕТСЬ ВЪ ПЪСНОЙНЬЕ
ТОСКУ, РАЗВАЛИНУ СТРАСТЕЙ.
ТАКЪ ПОСРЕДИ ЧУЖИХЪ СТЕПЕЙ,
ПОДРУГЪ ВНИМАТЕЛЬНЫХЪ НЕ ЗНАЗ,
ПРЕКРАСНЫЙ ПУТНИКЪ, ИТИЧКА РАЯ,
СПИДТЪ НА ДЕРЕВЬ СУХОМЬ.
БЕСЕТА ЛАЗОРЕВЫМЬ КРИЛОМЬ:
ЧУСКАЙ РЕВЕТЪ, БУШУЕТЪ ВЫЮГА
ОНА ПОЕТЪ ЛИШЬ ОБЪ ОДНОМЬ—
ОНА ПОЕТЪ О СОЛНИЦѣ ЮГА...
П ТЫ, ЗВѣЗДА, ЛОБВИ МОЕЙ,
ТОВАРИЩЪ БУРЬ МОПХТЪ СУРОВЫХЪ,
ПОСЛУШАЙ ПЪСНИ ПРЕЖИХЪ ДНЕЙ:
ДАВНО УЖЪ НЬТЪ У СЕРДЦА НОВЫХЪ.
ПИ МРАТНЫХЪ ДУМЬ, НИ ДУМЬ СВЯТЫХЪ.
НЕ ИЗМѣНИЛА ВЛАСТЬ РАЗЛУКИ:
ТОБОЮ ПОЛНЫ СЧАСТЬЯ ЗВУКИ,
МЕНЯ УЗНАЕШЬ ТЫ ВЪ ДРУГИХЪ.

ЧАСТЬ НЕРВАЯ.

I.

ПРИВѣТСТВУЮ ТЕБЯ, КАВКАЗЪ СЪДОЙ!
ТВОИМЪ ГОРАМЪ Я ПУТНИКЪ НЕ ЧУЖОЙ;

1832.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

3

Онъ меня въ младенчествѣ носили
И къ небесамъ пустыни пріучили.
И долго мнѣ мечталось съ этихъ поръ
Все небо юга да утесы горъ.
Прекрасенъ ты, суровый край свободы,
И вы, престолы вѣчные природы,
Когда, какъ дымъ синѣя, облака
Подъ вечеръ къ вамъ летятъ издалека,
Надъ вамъ вьются, шепчутся какъ тѣни,
Какъ надъ главой огромныхъ привидѣній
Колеблемъя перья—и луна
По синимъ сводамъ странствуетъ одна.

## II.

Какъ я любилъ, Кавказъ мой величавый,
Твопхъ сыновъ воинственные нравы,
Твопхъ небесъ прозрачную лазурь,
И чудный вой мгновенныхъ, громкихъ бурь,
Когда пещеры и холмы крутые
Какъ стражи отълкаются почные;
И вдругъ проглянетъ солнце, и потокъ
Озолотится, и степной цвѣтокъ,
Душистую головку поднимая,
Елистаєть какъ цвѣты небесъ и рал!...
Въ вечерній часъ, дождливыхъ облаковъ
Я наблюдалъ разодранный покровъ:
Липовыя, съ багряными краями
Одни еще грозятъ, и надъ скалами
Волшебный замокъ, чудо древнихъ дней,
Растетъ въ минуту; но еще скорѣй
Его разсѣетъ вѣтра дуновенье.
Такъ прерываетъ рѣзкій звукъ цѣней
Преступнаго страдальца сновидѣнье,
Когда онъ зритъ холмы своихъ полей...
Межъ тѣмъ бѣлѣй, чѣмъ горы снѣговыя,

*

4

ИЗМАЛТЬ БЕЙ.

1832

Путъ на западъ облака другія
П, проводивши день, тѣснятся въ рядъ,
Другъ черезъ друга свѣтлыя глядатъ
Такъ весело, такъ пышно и безпечно,
Какъ будто жить и нравиться имъ вѣчно!...

### III.

И дики тѣхъ ущелій племена;
Имъ Богъ — свобода, ихъ законъ — война;
Они растутъ среди разбоевъ тайныхъ,
Жестокихъ дѣлъ и дѣлъ необычайныхъ.
Тамъ въ колыбели и вѣси матерей
Путаютъ русскимъ именемъ дѣтей;
Тамъ поразить врага не преступленѣе;
Вѣрна тамъ дружба, но вѣрить миценье;
Тамъ за доброе—добро, и кровь—за кровь,
И ненависть безумѣрна, какъ любовь.

### IV.

Темны преданья ихъ. Старикъ чеченецъ,
Хребтовъ Казбека бѣдный уроженецъ,
Когда меня чрезъ горы провожалъ,
Про старину миѣ повѣсть разсказалъ.
Хвалилъ людей мицѣвшаго онъ вѣка,
Водилъ меня подъ камень Росамбэка,
Повысший надъ извѣлистымъ путемъ,
Какъ будто бы удержанный Аллою
На воздухъ въ падешіи своемъ.
Онъ весь обрось зеленою травою;
И не боясь, что камень упадетъ,
Въ его тени, хранимъ отъ непогодъ,
Плѣнительный, чѣмъ голубая очи
У нѣжныхъ дѣвъ ледальной полюночи,
Склюняясь въ жаръ на душный стебелекъ,
Растетъ воспоминанія цвѣтокъ.

5

ИЗМАНЛЬ БЕЙ.

1832.

Черкесъ счаст.швъ и воленъ былъ.
Красою чудной за горами
Пзвѣстны были дѣвы ихъ,
П старцы стъ бѣлыми власами
Судили распри молодыхъ.
Весельемъ и въсни ихъ дышали;
Они тогда еще не знали
Ни золота, ни русской сталі.

VII.

Не все судьба голубийъ насть:
Всему свой день, всему свой часъ.
Однажды—сопинце закатились,
Туманъ бѣлый ужъ подъ горой,
Но въ эту ночь ауны, мнилось,
Не знали тишины ночной.
Стада тѣснились и шумѣл,
Арны также скрипѣлъ;
Трепеща жены бѣдъ мужей,
Держали шлачущихъ дѣтей.
Отцы ихъ, бурками одѣти,
Садились молча на коней
П заряжали истолети,
П на кострѣ высокомъ жг.ш,
Чтò взять стъ собою не могли;
Когда же день новорожденный
Завѣтный озариłъ курганъ
П могрый утреній туманъ
Разстѣлъ вѣтеръ пробужденный,
Онъ обнажилъ подошвы горъ,
Нустой аулъ, пустое поле,
Едва дымліційса костеръ
П свѣжій слѣдъ колесъ—не болѣ.

VIII.

Но что могло заставить ихъ
Покинуть прахъ отцовъ своихъ,

10

ИЗМАЛЛЪ БЕЙ.

1832.

И холодъ сѣверныхъ небесъ,
Конечно, смилли краску юга,
Но видно все, что онъ черкесь.
Густыя брови, взглядъ ор.шный,
Рѣски динны и черны,
Денженья быстры и волны.
Отвергнулъ онъ обрядъ чужобны,
Не сбрилъ бородки и усовъ,
И б.лещетъ об.лый рядъ зубовъ,
Какъ брызги пѣны у бреговъ.
Онъ, сколько могъ, привычекъ, правилъ
Своей отчизны не оставилъ....
Но горе, горе, если онъ,
Храня людей суровыхъ миѣнья,
Развратомъ, ядомъ просвѣщенья
Въ Европѣ душной зараженья!
Старикъ для чувствъ и наслажденья,
Везь сѣдины между волюю,
Зачѣмъ въ страну, где все такъ живо,
Такъ непокойно, такъ птиро,
Онъ сердце мертвое принесъ?

XIII.

Какъ наши юноши онъ молодъ,
Но хладенъ блескъ его очей;
Поверхность темную морей
Такъ покрываетъ ранній холодъ
Корой ледяною своей
До первой бури. Чувства, страсти,
Въ очахъ навѣки дорогают,
Таятся, какъ въ пещерѣ левъ,
Г.убоко въ сердцѣ, но ихъ власти
Оно никакъ не избѣжитъ.
Нусть будетъ это сердце камень —
Ихъ пробужденный адской пламень
И камень углемъ раскалитъ.

12

ИЗМАЛТЬ БЕЙ.

1832.

Въ немъ пробудился духъ природный,
Онъ пощадить не мотъ никакъ,
Онъ удержать не могъ удара.
Какъ въ тучахъ зарево пожара,
Какъ лава Этны по полямъ,
Больной румянецъ по щекамъ
Его разлился; и блистили
Какъ лезвіе кровавой стали
Глаза его—и въ этотъ минут
Душа и адъ—все было въ нихъ!
И напонецъ съ улыбкой злобной
Черкесъ на сѣверъ кинулъ взглядъ—
Ничто, ничто смертельный ядъ
Нередъ улыбкою подобной.
Воюю поднялся грудь;
Хотѣлъ онъ и не могъ вздохнуть;
Холодный потъ съ чела кругова
Катился, но пзъ устъ—ни слова.

XVI.

И вдругъ очнулся онъ, вздрогнулъ,
Къ лукъ припалъ, кона тѣкнулъ,
Одно мгновенье на курганѣ
Онъ черной птицею менѣкнулъ,
И скоро скрылся весь въ туманѣ.
Чрезъ камни конь его несетъ,
Онъ не глядитъ и не боятся.
Такъ быстро скакетъ только тотъ,
За кѣмъ раскалніе мчится.

XVII.

Куда черкесъ направилъ путь?
Гдѣ отдохнетъ младая грудь
И усмірится думъ волненье?
Черкесъ не хочетъ отдохнуть:

1832.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

13

Ужели отдыхаетъ миценье?
Аулъ, гдѣ дѣтство онъ провелъ,
Мечети, кровь мирныхъ селъ—
Все уничтожилъ русскій войнъ.
Нѣтъ, нѣтъ, не будетъ онъ спокоенъ,
Нока изъ обѣныхъ ихъ костей,
Вѣкамъ грядущимъ въ поученье,
Онъ не воздвигнетъ мавзолей
П такъ отмститъ за уничтоженье
Любезной родины своей.
«Я знаю васъ, онъ шепчетъ, знаю!
П вы узнаете меня;
Давно ужъ васъ я презпраю;
Но вашу кровь проиты желаю
Я только стъ нынѣшнаго дня...»
Онъ бьетъ и дергаетъ коня,
П конь летитъ какъ вѣтеръ стени;
Надулись ноздри, бѣдцетъ взоръ,
П ужъ въ виду зубчаты цѣнъ
Кремнистихъ безконечныхъ горъ,
П Шатъ подъемлется за ними
Съ двумя главами снѣговыми,
П путникъ минтъ: «недалеко;
Въ часъ прискачу я къ нимъ легко.»

XVIII.

Предъ нимъ, стъ оттѣнкой голубою,
Полувоздушною стѣною
Нагіе тянутся хребты;
Невѣрны, странны какъ мечты,
То разойдутся, то сопьются...
Ужъ часъ прошелъ, и двухъ ужъ нѣтъ—
Они надъ путникомъ смѣются,
Они едва мѣняютъ цвѣтъ.
Блѣднѣетъ путникъ отъ досады;

1832.

ЧАСТЬ КЕРВАЯ.

15

Давно разсѣжились темны;
Катясь черезъ узкія дожны,
Туманы сонные летни,
И только топотъ лошадиный,
Звуча, теряется вдали.
Потасъ, бѣдность, день осений;
Свернувъ душистые листы,
Вкушаютъ сонь безъ сповѣдѣний
Полузавядшіе цвѣты;
И въ часть урочный молчаливо
Нзь-подъ камней позетъ змѣя,
Играетъ, тѣшится лѣниво,
И серебрится чешуя
Надъ переглибистой спиною;
Такъ сталь колѣчути нѣ коныя
[Когда забыты послѣ бою
Они на полѣ роковомъ],
Въ кустахъ найденная лупою,
Вѣстаетъ въ сумракѣ ночномъ.

XXI.

Ужъ поздно. Путникъ одинокой
Одѣлся буркою широкой;
За дубомъ низкимъ и густимъ
Дорога скрылась; вѣтеръ дуетъ;
Конь спотыкается подъ нимъ,
Храпитъ, какъ будто гнѣе чуетъ,
И сталъ. Дивится, слѣзь сѣдокъ
И видитъ пропасть предъ собою,
А тамъ, на днѣ ся, потокъ
Во мракѣ обѣшеной волною
Шумитъ [слухаю я этотъ шумъ,
Въ пустынѣ вѣтромъ разнесенный,
И много пробуждалъ онъ думъ,
Въ груди, тоской опустошенной].

16

ИЗМАЛЛЪ БЕЙ.

1832.

Въ недоумѣньи надъ скалой
Остался странникъ утомленный;
Вдругъ видитъ онъ: въ дали пустой
Трепещетъ огонекъ—и снова
Садится на коня лихова;
И черезъ силу считетъ конь
Туда, гдѣ свѣтится огонь.

## XXII.

Не духъ коварства и обмана
Манилъ трепещущимъ огнемъ,
Не очи злюбнаго шайтана
Свѣтился въ ущельи томъ—
Двѣ саки обѣпя, простыя.
Таясь мирно за холмомъ,
Чернѣютъ крыши земляныя;
Съ краевъ ряды травы густой
Высять зеленой бахромой;
А вѣтеръ осени сырой
Поетъ имъ пѣсни неземныя;
Широкій окружаетъ дворъ
Изъ колѣвъ и вѣтвей заборъ,
Уже нагнутый, обветшалый.
Все въ мертвый сонъ погружено —
Одно лишь свѣтится окно...
Заржалъ черкеса конь усталий,
Ударилъ о землю ногой;
И отвѣчалъ ему другой...
Изъ саковъ кто-то выбираетъ,
Пдетъ. «Великій Мухаммедъ
Къ намъ гостя, вѣрно, посылаетъ.
Кто здѣсь?» И странникъ! былъ отвѣтъ—
И больше спрашивать не хочетъ,
Обычай прадѣдовъ храня,
Хозяинъ скромный. Вдругъ коня

1832.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

19

Восточная видна въ ланитахъ кровь;
Но только удалится образъ миллий—
Онъ станетъ сомнѣваться въ томъ, чтò было,
П заблужденью онъ повѣршить вновь.

## XXVI.

Нѣжна, какъ пери молодая,
Созданіе земли п рал,
Мила — какъ намъ въ краю чужомъ,
Межъ звуковъ языка чужова,
Знакомый звукъ, родныхъ два слова;
Такъ утѣшительно мила,
Какъ древле узнику была
На сумрачномъ окнѣ темницы
Простая пѣсня вольной птицы,
Стола Зара у огня.
Чело немножко наклоня;
Она стояла гордо, ловко;
Въ ея нарядѣ простота,
Но также вкусъ. Ея го.ювка
Нлаткомъ прилежно обвита;
Пзь-подъ него до груди нѣжной
Двѣ косы темныя небрежно
Бѣгутъ — ужъ вѣрно часть она
Ихъ расплетала, заплетала;
Она понравиться желала —
Какъ въ этомъ женщина видна!

## XXVII.

Рукой дрожащей, торопливой,
Она поставила стыдливо
Смиренный ужинъ предъ отцомъ
П улыбнулась, и потомъ
Уйти хотѣла, и не знала
Падти ли? Грудь ея порой

*

20

ПЗМАПЛЪ БЕЙ.

1832.

Покровъ примѣтно поднимала;
Она послушать бы желала,
Чтò скажетъ путникъ молодой.
Но онъ молчитъ, блуждаютъ взоры:
Пхъ привлекаетъ лезвіе
Киняла, ратные уборы;
Но взглядъ послѣдній на нее
Былъ устремленъ... Смутилась дѣва,
Но, не боясь отцова гнѣва,
Она осталась, и опять
Рѣшлась путнику впимать.
П что-то умъ его тревожить:
Свонхъ неконченныхъ рѣчей
Онъ оторвать отъ устъ не можетъ;
Смѣется, но большихъ очей
Давно не обращаетъ къ ней;
Смѣется, шутить онъ; но хладный,
Печальный смѣхъ нейдетъ къ пему.
Замолкнетъ онъ—ей вновь досадно,
Сама не знаетъ почему.
Черкесъ ловилъ сначала жадно
Двигенье глазъ едя живыхъ;
П паконецъ остановился,
Глаза, которые рѣзвились,
Отвѣта ждуть, къ нему склонились,
А онъ забылъ, забылъ о нихъ!...
Довольно! этого удара
Вторично дѣва не снесетъ;
Ему мѣшаетъ, видно, Зара?
Она уйдетъ, она уйдетъ...

XXVIII.

Кто много странствовалъ по свѣту,
Кто наблюдать его привыкъ,
Кто затвердилъ страстей примѣту,

1832.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

21

Кому изъвѣстень ихъ языкъ,
Кто рано брошень бытъ судьбою
Межъ образованныхъ людей,
И какъ они, съ своей рукою
Не отдавалъ души своей —
Тотъ пылкой женщины пристрастье
Не почтаетъ ужъ за счастье,
Тотъ съ сердцемъ дикимъ и простымъ
И съ чувствомъ нѣкогда святымъ
Шутить болнѣе. Онъ улыбкой
Слезу старается встрѣчать,
Улыбкѣ хладно отвѣчать;
Коль обласкаетъ — такъ ошибкой!
Притворствомъ вѣчнымъ утомленъ,
Ужъ и себѣ не вѣрить онъ;
Душѣ высокой не довольно
Остатковъ юности своей,
Вообразить еще ей большо,
Что для огня нѣтъ пищи въ ней.
Такие люди въ жизни свѣтской
Ночти всегда причина зла:
Какой-то робостію дѣтской
Ихъ отзываются дѣла.
И обольстить они не смѣютъ,
И вовсе кинуть не умѣютъ;
И часто думаютъ они,
Что ихъ излечитъ край далекій,
Пустыня, видъ горы высокой,
Нль тѣнь дошны одинокой,
Гдѣ юности промчаллись дни;
Но ожиданье ихъ напрасно:
Душѣ все внѣшнее подвластно!

XXIX.

Ужъ million Зары въ сакѣ нѣтъ.
Черкесъ глядитъ ей долго всѣхъ дь

1832.

ЧАСТЬ ПЕРВАЛ.

23

XXXII.

Упяло Зара передъ пинъ
Копа походнаго держала
И тихимъ голосомъ自己的,
Поднавъ глаза къ нему, сказала:
«Твой конь готовъ; моей рукой
Падѣта бранная уздечка,
И серебристой чешуей
Влеститъ кубанскал насѣчка,
И бурку черную ремнемъ
Я привязала за сѣдломъ.
Мин это дѣло вѣдь не ново.
Любезный странникъ, все готово.
Твой конь прекрасный; не страшна
Ему утесовъ крутизна;
Хоть выросъ онъ въ краю далекомъ,
Въ немъ дикость гордая видна,
И лосится его синя,
Какъ камень стлаженный потокомъ;
Какъ угоць взоръ его блеститъ,
Лишь паклонись — онъ пожеститъ;
Его я гладила, ласкала,
Чтобы тебя онъ, путникъ, спасъ
Отъ вражьей шашки и кинжала
Въ стеши глухой, въ недобрый часъ.

XXXIII.

«Но погоди въ стальное стремя
Ступать посвященною ногой:
Послушай, странникъ молодой,
Какъ знать? быть можетъ, будетъ время
И ты на милий сторонъ
Случайно вспоминешь обо минѣ;
И если чаша пированья
Книгитъ, блеститъ въ рукѣ твоей,

24

ПЭМАПЪ ГЕЙ.

1832.

То не ласкай воспоминанья,
Гони отъ сердца поскорѣй;
Но сели эта мысль родится,
Но сели образъ мой приснился
Тебѣ въ страдаńческую ночь —
Уснышь, услышь мое моленье:
Не презпрай то сновиденье,
Не отгоняй тѣ мысли прочь.

XXXIV.

«Пріютъ нашъ магъ, за то спокоенъ;
Его не тронетъ русскій вопѣ.
И что пмѣ възятъ? — пять-шесть коней,
Да наши грубыя одежды?...
Повѣрь ты скромно-ти моей,
Откройся мнѣ, куда надежды
Тебя коварные влекутъ?
Чего искать? — Останься тутъ,
Останься съ нами, добрый странникъ!
Я вижу ясно: ты изгнаникъ,
Ты отъ земли своей отвыкъ,
Ты позабылъ ся языкъ.
Зачѣмъ спѣшить къ родному краю,
И что тамъ ждетъ тебя — не знаю.
Пусть мой отецъ твердитъ порой,
Что безъ магѣйшей укоризны
Должны мы жертвовать собой
Для непризнательной отчизны —
По-мнѣ отчизна только тамъ,
Гдѣ любятъ насъ, гдѣ вѣрятъ намъ.

XXXV.

«Еще туманъ бѣлѣетъ въ полѣ,
Опасенъ ранній хладъ вершинъ...
Хоть день однѣ, хоть часть одинъ,
Послушай, часть одинъ, не болѣ

1832.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

25

Пробудь, жестокий, близъ меня;
Я покормлю еще коня,
Моя рука его отвяжетъ,
Онъ огдохнетъ, наньегея, ляжетъ;
А ты у сакли здѣсь, въ тѣни,
Главу мнѣ на руку склони:
Твоихъ рѣчей у снышать звуки
Еще желала бъ я хотѣ разъ;
Не удержу вѣдь счастья часъ,
Не прогоню вѣдь часъ раз. лукъ?...»
П Зара съ трепетомъ въ отвѣтъ
Ждала напрасно два-три слова;
Спривать печали сплы нѣтъ,
Слеза съ рѣсницъ унасть готова...
Увы! молчаніе храня,
Садится путникъ на коня;
Ужъѣ хать онъ приготовлялся,
Но обернулся—иснугался,
И, состраданьемъ ув,  
Хотѣлъ ее утѣшить онъ.

XXXVI.

«Не обвиняй меня такъ строго;
Скажи, чего ты хочешь — с.лезъ?
Я пхъ имѣть когда-то много:
Пхъ міръ изъ зависти унесъ.
Но не рѣшусь судьбы мятежной
Я раздѣлять съ душою нѣжной;
Свободный, рабъ п.ль в.ласт.шнъ,
Пускай поглобу я о.динъ.
Все, чтò меня хоть мало любитъ,
За мною вслѣдъ увлечено;
Мое дыханье радость губитъ;
Щадить—минѣ власти не дано.
И не простаго человѣка

26

ИЗМАИЛЪ БЕЙ.

1832.

[Хотя въ одежѣ я простой],
Утѣшься, Зара, предъ собой
Ты видишь брата Росамбека.
Я въ жертву счастье долженъ принести...
О, не жалѣй о томъ... Прости, прости!..»

XXXVII.

Сказалъ, махнулъ рукой, и звукъ подковъ
Раздался, въ отдаленьи умирая.
Едва дыша, безъ слезъ, безъ думъ, безъ словъ
Она стоптъ, безчувственно виндал,
Какъ будто этотъ дальній звукъ подковъ
Всю будущность ея унесъ съ собою.
О Зара, Зара, краткою мечтою
Ты дорожила—гдѣ жъ това мечта?
Какъ очи полны, какъ душа пуста!
Одно мгновенье тяжелѣй другова;
Все, что прошло, ты ожилешь спова!...
По цѣлымъ днамъ она глядитъ туда,
Гдѣ скрылась любви ея звѣзда;
Вездѣ, вездѣ она его находитъ:
Въ вечернихъ тучахъ миллий образъ бродитъ:
Услышавъ ночью топотъ, съ ложа сна
Вскочивъ, дрожитъ, и ждетъ его она —
И постененно вѣтромъ разносимый
Все ближе, ближе топотъ — и все мимо...
Такъ метеоръ порой летитъ на настъ,
И ждешь — и близокъ онъ — и вдругъ погасъ...

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

27

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

Шумитъ Аргупа мутною воиной;
Она коры не знаетъ ледяной,
Цѣпей зимы и хлада не боится;
Серебряной покрыта пеленой,
Она сама между снѣговъ родится,
П тамъ, гдѣ даже серна не промчится,
Дитя природы, съ дѣтской простотой,
Она, рѣзвясь, пграется и катится.
Порою, какъ согнутое стекло,
Межъ длинныхъ травъ, прозрачно и свѣтло
По гладкимъ камнямъ въ бездну ниспадая,
Теряется во мракѣ, и надъ ней
Съ прощальнымъ воркованьемъ вьется стая
Пугливыхъ, сизыхъ, вольныхъ голубей...
Зеленымъ можжевельникомъ покрыты
Надъ мрачной бездной гробовыя пшты
Внсять и ждуть, когда замолкнетъ вой,
Чтобы упасть и все покрыть собой.
Напрасно ждутъ онѣ — волна не дремлетъ,
Пусть темнота кругомъ ее объемлетъ,
Прорветъ Аргуна землю гдѣ нибудь
И снова полетитъ въ далекій путь.

II.

На берегу ея кипучихъ водъ
Недавно изгнанный врагомъ народъ
Аулъ построилъ свой и ждалъ мгновенья.
Когда свершить придуманное мщенье;
Черкесъ готовилъ дерзостный набѣгъ,
Союзники собрались потаенно,
П умный князь, лукавый Росламбэкъ,
Склонялся передъ русскими смиренно;
А между тѣмъ съ отважною толпой

28

ИЗМАПЛЪ БЕЙ.

1832.

Станицы разорялъ во тьмѣ ночной:
И, возвратась въ ау.лъ, на пиръ кровавый
Онъ п.пѣнниковъ дрожащихъ приводилъ,
И увѣралъ ихъ въ дружбѣ, и шутилъ,
И головы рубилъ пимъ дія забавы.

Ш.

Легко народомъ править, если онъ
Одною общей страстью ув.еченъ;
Не должно только с.пшкомъ завлекаться,
Предъ нимъ гордиться, п.ли съ нимъ равнятъся;
Не должно мыс.лей открывать свопхъ,
П.ль спрашивать у подданныхъ совѣта
И забывать, что лучше гор. златыхъ
Иному ласка и слова привѣта.
Старайся первымъ быть вездѣ, всегда;
Не забывайся, будь въ ппрахъ умѣренъ,
Не трогай суевѣрій никогда
И самъ съ толной умѣй быть суевѣренъ;
Страшись сначала много ус.пѣвать,
Страшись народъ къ побѣдамъ пріучать,
Чтобъ въ слабости своей онъ признавался,
Чтобъ каждый мигъ въ спасителѣ нуждался,
Чтобъ онъ тебя не сравнивать ни съ кѣмъ
И почиталъ нуждою — принужденья;
Умѣй отважно пользоваться всѣмъ,
И не проси никъ вознагражденья;
Народъ ребенокъ: онъ не хочетъ дать,
Не покушайся вырвать — но украдь.

IV.

У Рос.амб.ка братъ когда-то былъ;
О немъ жалѣютъ шайки удаляя;
Отцомъ въ Россию посланъ Измаилъ,
И ихъ надежду отпила Россию.
Четырнадцати лѣтъ оставилъ онъ

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

29

Края, гдѣ былъ воспитанъ и рожденъ,
Чтобы знать законы и права чужія.
Не подъ перспективнымъ шелковымъ ковромъ
Родился Измалъ, не пѣсенью и пѣсной
Онъ усыщленъ былъ въ сумракѣ почномъ:
Его баюкалъ бури вой матежной.
Когда онъ въ первый разъ открылъ газа,
Его узюку встрѣтилъ гроза.
Въ пещерѣ темной—гдѣ, гонимый братомъ,
Убійцею коварнымъ, Бей-Булатомъ,
Его отецъ танился много лѣтъ —
Незганилъ новый, онъ увидѣлъ свѣтъ.

v.

Какъ лишній межъ людьми, своимъ рожденцемъ
Онъ душу не обрадовалъ ни чью,
И, хоть невинный, началъ жизнь свою,
Какъ многіе кончаютъ — преступленцемъ.
Онъ материнской ласки не видалъ.
Не у груди — подъ буркою собрѣтый,
Одинъ провелъ младенческія лѣты;
И вѣтеръ колебль его качалъ,
И мѣсяцъ полуночи съ нимъ пgrалъ;
Онъ выросъ межъ землей и небесами,
Не зналъ принужденья и заботъ;
Привыкъ онъ тучи видѣть подъ ногами.
А надъ собой одинъ лазурный сводъ,
И лишь орлы, да скали величавы
Съ нимъ раздѣляли юныя забавы.
Онъ для великихъ созданий былъ страстей,
Онъ обладалъ пылающей душою,
И бури юга отразились въ ней
Со всей своей ужасной красотою...
Но къ русскимъ посланъ онъ своимъ отцомъ,
И съ той поры незвѣстья лѣтъ о немъ...

30

ИЗМАНЛЪ ВЕЙ.

1832.

VI.

Горой отъ солица заслоненный,
Приютъ изгнанниковъ смиренный,
Между книжныхъ деревъ
Аулъ разсыпать надъ рѣкою;
Стоитъ отдѣльно каждый кровъ
Въ тѣни, подъ дымной пеленою.
Эдѣсь въ лѣтній день, въ полдневный жаръ,
Когда съ камней восходитъ паръ,
Толпа дѣтей въ травѣ играетъ,
Черкесь усталый отдыхаетъ;
Межъ тѣмъ сидитъ его жена
(Съ работой въ салѣ одиноко,
И пѣсню грустную она
Поетъ о родинѣ далекой;
И облака родныхъ небесъ
Въ мечтаньяхъ видитъ ужъ черкесь:
Тамъ лугъ душистѣй, день свѣтлѣе,
Роса нерловая свѣтѣе;
Тамъ разноцвѣтною дугой,
Развеселиться, нерѣдо дивы
На тучахъ строятъ мостъ красный,
Чтобъ отъ одной скалы къ другой
Пройти воздушною тропой;
Тамъ въ первый разъ, еще несмѣлый,
На лукъ накладывать онъ стрѣли...

VII.

Дни мчатся. Начался байранъ.
Вездѣ веселье, ликованья;
Мула оставилъ алкоранъ,
И не слыхать его призванья;
Мечеть кругомъ освѣщена;
Всю ночь надъ хладными скалами
Отни краснѣютъ за огнями,

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

33

Благословляя часъ свиданья,
Вкругъ Измала старъ и младъ
Тѣснятся, шепчутъ. Поднимая
На плечи маленькихъ ребятъ,
Ихъ жены смуглыя, зѣвая,
На кназя новаго глядятъ.
Гдѣ жъ Росламбэкъ, кумпрѣ народа?
Гдѣ тотъ, кѣмъ славится свобода? —
Одинъ, забытъ, передъ огнемъ,
Поодаль, съ пасмурнымъ челомъ,
Стоялъ онъ, жертва злой досады.
Давно ли привлекалъ онъ самъ
Всѣ помышленія, всѣ взгляды?
Давно ли по его слѣдамъ
Вся эта чернь, шумя, бѣжала?
Давно ль, дивясь его дѣламъ,
Ихъ мать ребенку повторяла?
П что же вышло? — Измалъ,
Враговъ отечества служитель,
Всю эту славу ногубилъ
Своимъ пріѣздомъ — и, властитель,
Вчерашній гордый полубогъ,
Вниманья черни безтолковой
Къ себѣ привлечь уже не могъ.
Ей все плѣнительно, чтò ново.
«Простынетъ!» мыслитъ Росламбэкъ.
Но если злобный человекъ
Узналъ ужъ зависть, то не можетъ
Совсѣмъ забыть ее напрекъ:
Ея насмѣшливый призракъ
И днемъ и ночью духъ тревожитъ.

XII.

Война!... знакомый людямъ звукъ,
Съ тѣхъ поръ, какъ брать отъ братнихъ рукъ
Лермонтовъ, т. І.

3

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

35

Нагими красными корнями,
Кой-гдѣ кудрявая сосна
Стоитъ печальна и одна,
И часто мрачными мечтами
Тревожитъ сердце: такъ, порой,
Властитель, полубогъ земной,
На пышномъ троиѣ, окруженный,
Мьстецовъ толпою упуженной,
Груститъ о томъ, что одному
На святѣ равныхъ иѣтъ ему.

xiv.

Завоевателю иреграда
Положена въ дольнѣ той:
Нѣтъ камней и деревъ громада
Аргуну давить подъ собой.
Къ аду нѣтъ пути инова;
И мыслать горці: «врагъ лихой!
Тебъ могутъ ужъ готова!»
По прямо врагъ идеть на нихъ
И б. лескъ орудій громовыхъ
А. леско сквозь туманъ пграется.
— И Росламѣнѣ совѣтъ сзываетъ;
Оointerpretation:
Но говоритъ: «въ тину ночной
Мы нападемъ на ихъ отряды;
Какъ упадаютъ водопады
Въ дольну сопную весной...
Погибутъ молча наши гости
И ихъ разбросанныя кости,
Добlyча врановъ и волковъ.
Стріютъ, лишенныя гробовъ.
Межъ тѣмъ съ богеннію лукавой
Начнемъ о мѣрѣ договоръ,
И въ тайнѣ местію кровавой
Омаемъ долгій нашъ позоръ.»

8

36

ИЗМАЛТЬ ВЕЙ.

1832

XV.

Согласны всѣ на подвигъ ратный,
Но не согласенъ Изманилъ.
Взмахнулъ онъ шашкою булатной
И шумно съ мѣста онъ вскочилъ;
Окinnулъ вмигъ летучимъ взглядомъ
Онъ узденей, сидѣвшихъ рядомъ,
И, опустивши свой булатъ,
Такъ отвѣчастъ брату брать:
«Я не разбойникъ потаенный;
Я видѣть, видѣть кровь люб.по;
Хочу, чтобъ мною пораженный
Зналъ руку грозную мою!
Какъ ты, я русскихъ ненавижу,
И даже бОлѣе чѣмъ ты;
Но подъ покровомъ темпоты
Я чести зназя не уничку!
Иную месѣ родной странѣ,
Иную славу надо мнѣ!...»
И поедишка ожидали
Межъ братьевъ молча узлени;
Не смѣли тронутыя они.
Онъ вышелъ — всѣ еще молчали...

XVI.

Ужасна ты, гора Шайтанъ,
Пустыни старый великанъ;
Тебя злой духъ, гласить преданне,
Постройтъ дерзостной рукой,
Чтобъ хоть на мигъ свое изгнанье
Забыть межъ небомъ и землѣй.
Вдѣсь три столѣтья очаровашь,
Онъ тяжкой цѣпью былъ прикованъ,
Когда надменный съ новыхъ скалъ
Стрѣлой пророку угрожалъ.

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

37

Какъ буркой, с.пьинкомъ покрыта,
Состинихъ горъ она черпѣнъ.
Тронинка желтая прорыта
Слезой отчаянья по пей;
Она ни мохомъ, ни кустами
Не заростаетъ никогда;
Нестрѣя чудными слѣдами.
Она ведетъ бойт.-вѣсть куда.
Онѣ ст. вѣтвистыми рогами,
Между высокими цвѣтами,
Одѣтый хмельемъ и плющомъ.
Лежать полуобятый сномъ;
И вдругъ знакомый лай онъ слышитъ
И чуетъ об.пиздаго врага:
Поднявшись медленно рога,
Минуту свѣжестью подышетъ,
Росу ст. могучихъ плечъ стряхнетъ,
И вдругъ однимъ прыгкомъ махнетъ
Черезъ утесъ — и вотъ онъ мчится,
Терновъ колючихъ не боятся
И хмель коварный грудью рветъ —
Но, волный путь пересѣкая,
Предъ нимъ тронинка роковая...
Никъмъ незримая рука
Царя лѣсовъ остановляетъ,
И онъ, какъ гнѣель ни об.пизка,
Свой прежній путь не продолжаетъ...

XVII.

Кто жъ подъ ужасною горой
Зажегъ огонь сторожевой?
Треща, краснѣя и сверкая,
Кусты вокругъ онъ озарилъ.
На камень голову скопая,
Лежитъ поодаль Измаилъ.

38

ИЗМАЛТЬ БЕЙ.

1832.

Его приверженцы хотѣли
Идти за нимъ — но не посмѣли.

XVII.

Вотъ что ему родной готовилъ край!
Сбывшись мечти: увидѣлъ онъ свой рай,
Гдѣ міръ такъ юнъ, природа такъ богата;
Но люди, люди — что природа имѣтъ?
Едва успѣлъ обнять изгнанникъ брата,
Укъ кіевета и зависть — все надъ нимѣ!
Друзей у. пюбка, ижакое свиданье.
За чтò бъ другой Творца благодарилъ,
Все то ему дается въ наказанье...
Но для терпѣнья л. созанъ Измалѣтъ?
Бываютъ люди: чувства — имъ страданья,
Причуда злой судьбы — ихъ бытіе;
Чтобы самовластье показать свое,
Она порой кидаетъ ихъ мечѣ нами.
Такъ, древле, въ море кинулъ царь а. лмазъ:
Но горный камень въ свой урочный часть
Ему обратно отданъ былъ волнами...
И дѣткамъ рока мѣста въ мірѣ нетъ;
Они его путаютъ жизнью новой,
Они блеснутъ — и стладится ихъ слѣдъ,
Капѣ въ темной тучѣ слѣдъ стрѣли громовой.
Толпа дивится часто ихъ уму,
Но часто обвпняетъ, потому
Что въ морѣ обѣдъ, капѣ вихри ихъ ни носятъ.
Они пособій отъ работъ не пропятъ;
Хотятъ ихъ превзойти въ добрѣ п. злѣ,
И власти знакъ на гордомъ ихъ челѣ.

XIX.

«Безмысленный! зачѣмъ отвергнулъ ти
Слова любви, моленья красоты?»

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

41

Вы возмутили нашу долю?
За то, что обидны мы, и волю,
П стень свою не отдадимъ,
За злато роскошнй народной;
За то, что мы боготворимъ,
Чтò презираете вы хладно!
Не бойся, говори смѣлый:
Зачѣмъ ты насъ возненавидѣлъ,
Какою грубостью своей
Простой народъ тебя обидѣлъ?

## XXII.

«Ты ошьбаешься, черкесь!»
Съ улыбкой русскій отвѣчаетъ.
«Повѣрь: меня, какъ васть, плѣняетъ
И водонадъ, и темный лѣсть;
Съ восторгомъ ваши лѣды я вижу,
Встрѣчаю пышную зарю,
И ваше племя я люблю;
Но одного я пенавижу:
Черкесъ онъ родомъ, не душой,
Ни въ чемъ, ни въ чемъ не схожъ съ тобой —
Себѣ, пль князю Изманлу
Клялся я здѣсь найти молитву...
Къ чему опять ты мрачный взоръ
Мохнатой шапкой закрываешь?
Твое молчанье мнѣ укоръ;
Но выслушай, ты все узнаешь,
И самъ досадой запылаешь...

## XXIII.

«Ты знаешь, вѣрно, что служить
Въ россійскомъ войскѣ Изманлу,
Но, недовольный мелку нами,
Родными бредить онъ полями,

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

43

П съ райской дѣвой забывать,
Что рая нѣтъ ужъ подъ луною.
И вдругъ ударилъ страшный часъ —
Прична долговѣтней муки:
Призывъ войны, отчизны гласъ,
Раздался вѣстникомъ разлукъ.
Какъ димъ разсѣялись мечты...
Тотъ день я буду помнить вѣчно...
Черкесъ, черкесъ! ни съ кѣмъ, конечно,
Ни съ кѣмъ не разставался ты?...

XXV.

«Въ то время Измани случайно
Невѣсту увидалъ мою,
И страстью запылалъ онъ тайно.
Межъ тѣмъ, какъ въ дальнемъ я краю
Искалъ въ бояхъ конца, пль славы —
Сластолюбивый п'укавый,
Онъ сердце дѣвы молодой
Опуталъ сѣтью роковой.
Какъ онъ умѣлъ слезой притворной
Къ себѣ довѣренность вселять,
Насмѣшкой скромность побѣждать,
П, побѣждая, видъ покорный
Хранить — пль весь огонь страстей
Мгновенно открывать предъ ней!...
Онъ очерталъ волшебнымъ кругомъ
Ея желанья; вѣдалъ онъ,
Что быть не могъ ея супругомъ,
Что раздѣлялъ пхъ нашъ законъ —
П обольщенная упала
На грудь убійцы своего!
Кромѣ любви, она не знала,
Она не знала ничего...

44

ИЗМАНЛЪ БЕЙ.

1832.

## XXVI.

«Но скоро скучу пресыщенья
Постигъ виновный Измайлъ.
Ташься не было терпѣнья,
Когда погасъ минутный пылъ;
Оставилъ жертву обольститель
И удалился въ край родной,
Забывъ, что есть на неё миститель,
А на землѣ еще другой!
Моя рука его отыщетъ
Въ толпѣ, въ лѣсахъ, въ стени пустон,
И казни грозный мечъ просвищетъ
Надъ непреклонной головой.
Пусть ликъ одежда измѣняетъ;
Не взоръ — душа врага узнаетъ!...

## XXVII.

«Черкесъ! ты поналъ, вижу я.
Какъ справедливą месть моя.
Ужъ на устахъ твоихъ проклятья!
Ты, внемля, вздрагивалъ не разъ!...
О, если бъ могъ пересказать я,
Изобразить ужасный часть.
Когда прелестное созданье
Я въ униженьи увидать,
И безотчетное страданье
Въ глазахъ увадшихъ прочитать!...
Она разсудокъ потеряла:
Рядилась, пѣла и плясала,
Иль сида молча у окна,
По цѣлымъ днамъ, какъ бы не зная,
Что измѣнилъ онъ сей, вздыхал,
Ждала измѣнника она.
Вся жизнь погибшей дѣвы милой

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

45

Остановилась на быломъ;
Ея безумье даже было
. Любовь къ нему и мысль о немъ...
Какой душѣ не зналъ онъ цѣну!...»
И долго русскій говорилъ
Про месть, про счастье, про измѣну.
Его не слушалъ Изманилъ.
Лишилъ знаетъ онъ, да Богъ единный,
Чтò подъ спокойною личной
Тогда происходило въ немъ.
Стѣснивъ дыханье, вверхъ лицомъ
[Хотъ сердце гордое и взглядям
Не ждали отъ небесъ отрасти],
Лежалъ онъ на землѣ сырой,
Какъ ты, земля, и мрачный и нѣмой.

## XXVIII.

Видали ль вы, какъ хищные и злые
Къ оставленному трупу, въ тихий долъ,
Слетаются наслѣдники земные,
Могильный воронъ, коршунъ и орель?
Такъ есть мгновенья, краткія мгновенья,
Когда, столпясь, всѣ адскія мученья
Слетаются на сердце и грызутъ!
Вѣка печали стоютъ тѣхъ минутъ...
Лиши дунетъ вихрь — и сломится лилея;
Таковъ съ душой кто слабою рожденъ:
Не вынесетъ минутъ подобныхъ онъ;
Но мощный умъ, крѣпаясь и каменѣя,
Ихъ обращаетъ въ пытку Прометеля.
Не стладитъ время ихъ глубокій с.ѣдъ:
Все въ мірѣ есть — забвенья только нѣтъ....

## XXIX.

Свѣтаетъ. Горы свѣговыя
На небосклонѣ голубомъ

46

ИЗМАИЛЪ БЕЙ.

1832.

Зубцы подъемлють золотые;
Слились съ утреннимъ лучомъ
Края волинстаго тумана,
И на верху горы Шайтана
Огонь, стыдясь передъ зарей,
Бѣднѣетъ. Тихо приподнялся,
Какъ передъ смертію больной,
Угрюмый князь съ земли сирой.
Казалось, всомнить онъ старался
Разсказъ ужасный, и желалъ
Себя увѣрить онъ, что спалъ;
Желалъ бы счесть онъ все мечтою,
И по челу провелъ рукою;
Но грусть — жестокій власте.шнъ!
Съ чела не сгладилъ онъ морщинъ.

XXX.

Онъ всталъ, онъ хочетъ непремѣнно
Пришелку быть проводникомъ;
Не зная думать чтo о немъ,
Согласенъ юноша смущенный.
Идутъ они глухимъ путемъ;
Но ихъ тревожитъ все: то итица
Изъ-подъ ноги у нихъ вспорхнетъ.
То краснобокая лишенца
Итъ кусти цвѣтущіе вырнетъ.
Они все ипже, ниже сходить
И рукъ отъ сабель не отводать.
Черезъ опасный переходъ
Спѣшать, нагнувшись, безъ оглядки;
И вновь на холмъ кругой взошлі —
И цѣнью русскія палатки,
Какъ на ночлегъ журавши,
Бѣлѣютъ смутно ужъ вдали.
Тогда черкесь остановился,

1832.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

47

За руку русскаго схватилъ —
П кто бы, кто не удивился?
По-русски съ нимъ заговорилъ.

XXXI.

«Прощай! ты можешь безопасно
Теперь идти въ шатры свои.
Но, если вършшь мнѣ, напрасно
Ты хочешь потопить въ крови
Свою печаль! Страшись; быть можетъ,
Раскаянье прибавишь къ ней.
Болѣзни этой не поможетъ,
Ни кровь врага, ни рѣчь друзей!
Напрасно здѣсь, въ краю далекомъ,
Ты губишь прелесть юныхъ дней.
Нѣтъ! не достать враждѣ твоей
Главы, постигнутой ужъ рокомъ!
Онъ палачамъ судей земныхъ
Не уступаетъ жертвы своихъ!
Твоя бъ рука не устранила
Того, кто борется съ судьбой:
Ты худо знаешь Изманла;
Смотри жъ: онъ здѣсь передъ тобой!»
И съ видомъ гордаго презрѣнья
Отвѣта князь не ожидалъ:
Онъ скрылся межъ уступовъ скалъ....
И долго русскій, безъ движенья,
Одинъ, какъ вкопанный столѣ.

XXXII.

Межъ тѣмъ, передъ горой Шайтаномъ,
Расположась военнымъ станомъ,
Толпа черкесовъ удалыхъ
Сидѣла в кругъ огней своихъ.
Они любили Изманла:

48

ИЗМАИЛЪ БЕЙ.

1832.

Съ нимъ вмѣстѣ слава, иль могила,
Имъ все равно, лишь только объ съ нимъ!
Но не могла объ судьба однимъ
И нѣжнымъ чувствомъ межъ собою
Сковать людей съ умомъ простымъ
И съ безпокойною душою:
Нхъ всѣхъ обидѣлъ Росамбэкъ!
[Таковъ повсюду человѣкъ].

### ХХХІІ.

Сидать наъ здники безпечно.
Курать турецкій свой табакъ;
И зназя ждутъ они. «Конечно,
Когда исчезнетъ ночи мракъ,
Они къ намъ сойдетъ, и взоръ орлиный
Смирить враждебныя дружины,
И вздрогнутъ передъ нимъ они,
Какъ Росамбэкъ и узлени!»
Такъ, пѣсню воли напьвая,
Шестала шайка удалал.

### ХХХІV.

Безмолвно, грустно, всторонъ,
Поднявъ глаза свои къ лунѣ,
Подругѣ думъ любви материной,
Прекрасный юноша стоялъ —
Цѣтокъ для смерти слишкомъ нѣжный!
Онъ также Измаила ждалъ,
Но не безпечно. Трепетъ тайный
Порывамъ сердца измѣнялъ,
И вздохъ тажелый, не случайный,
Не разъ изъ груди выплеталъ;
И онъ явился къ Измаилу,
Чтобы раздѣлить съ нимъ — хоть могилу;
Увы! такая ли рука

50

ИЗМАНЛЪ БЕЙ.

1832.

И зарево, какъ вѣчный метеоръ,
Играя въ облакахъ, путаетъ взоръ.
Какъ хищный звѣрь, въ смиренную обитель
Врывается штыкамп побѣдитель;
Онъ убиваетъ старцевъ и дѣтей;
Невинныхъ дѣвъ и юныхъ матерей
Ласкаетъ онъ кровавою рукою;
Но жены горъ не съ жёперскою душою:
За поцѣлуемъ вслѣдъ звучитъ кинжалъ —
Отпряну. из русскій, захрипѣлъ и палъ.
«ОтмESTI. товарищъ!» и въ одно мгновенье
[Достойное за смерти убійцы мщенье]
Простая сакля, вестя ихъ взоръ.
Горитъ — черкесской вольности костеръ.

Ш.

Въ аулѣ дальнемъ Росламбэкъ угрюмый
Сокрылся вновь, не ужасомъ объять,
Но у него коварныя есть думы —
Имъ помѣшать теперь не можетъ братъ.
Гдѣ жъ Измаилъ? — Безвѣстными горами
Влуждаетъ онъ, дерется съ казаками
И, заманивъ толпы ихъ за собой, •
Пустыню усыпаетъ ихъ костямп,
И манитъ новыхъ по дорогѣ той.
За нимъ устали русскіе гоняться,
На крѣпкости природныя взопраться;
Но отдохнуть черкесы на даютъ,
То скроются, то снова нападутъ;
Они — какъ тѣнь, какъ дымное видѣнье,
И далеко и близко въ то жъ мгновенье.

IV.

Но въ буряхъ битвъ не думалъ Измаилъ
Сискать самозабвенья и покоя.

52

ИЗМАНЛТЪ БЕЙ.

1832.

Черкесский панцырь и шеломъ,
Пятна крови омрачали
Мѣстами блескъ военной сталѣ.
Младую голову Селимъ
Вождю склоняетъ на колѣни;
Онъ всюду сѣдуетъ за нимъ,
Хранительной подобно тѣни:
Никто ни ропота, ни пени
Не слышалъ на его устахъ....
Боптся онъ, или устанетъ,
На Измалла только взглянетъ —
П веселъ трудъ ему и страхъ.

VII.

Онъ спитъ, и динныя рѣсницы
Закрыли очи подъ собой;
Въ ланитахъ кровь, какъ у дѣвницы,
Играетъ розовой струей;
И на кольчугѣ босовой
Ему не жостко. Съ сожалѣньемъ
На эти нѣжныя черты
Взпраетъ впятъ, и мечты
Его исполнены мученьемъ.
Такъ свѣтлой каплею роса,
Оставя край свой, небеса,
На листъ увядшій упадаетъ;
Блестая райскимъ жемчугомъ,
Она покопится на немъ
И, беззаботная, не знаетъ,
Что скоро листъ увядшій тотъ
Пожнетъ коса, иль конь сомнетъ.

VIII.

Съ полуоткрытыми устами,
Прохладой вечера дыша,

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

53

Онъ спитъ; но мирная душа
Взволнована; полусловами
Онъ съ кѣмъ-то говоритъ во снѣ.
Услышалъ князь и удивился;
Къ устамъ Селима въ тишины
Прилежнымъ ухомъ наклонился.
Быть можетъ, черезъ этотъ сонъ
Его судьбу узнаетъ онъ.
«Ты могъ забыть? — Любви ненужно
Одной лишь нѣжности наружной...
Оставь же! » сонный говорилъ.
— Кого оставить? — князь спросилъ.
Селимъ умолкъ, но на мгновенье;
Онъ продолжалъ: «Къ чему сомнѣнье?
На всемъ лежитъ его презрѣнье...
Увы! чтò значитъ передъ нимъ
Простая дѣва, иль Селимъ?
Такъ будетъ вѣчно между нами...
Зачѣмъ безцѣнными устами
Онъ это имя освятилъ?»
— Не я лѣ? подумалъ Измаилъ;
И, погода, онъ слышитъ снова:
«Ужасно, Боже! для дѣтей
Проклятие отца роднаго,
Когда на склонѣ позднихъ дней
Оставленъ ими... но страшный
Его слеза!...» Еще два слова
Селимъ сказалъ, и слаебый стонъ
Вдругъ поднялъ грудь, какъ стонъ прощанья,
И улетѣлъ. — Изъ состраданья,
Князь прерываетъ тяжкій сонъ.

## IX.

И вздрогнувъ, юноша проснулся,
Взглянулъ вокругъ, и улыбнулся,

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

55

Гдѣ льститъ намъ зло, но бөлѣе тревожитъ;
Гдѣ сердце утѣшать добро не можетъ,
И гдѣ они, покорствуя страстямъ,
Раскаянье одно приносятъ намъ....

XI.

Селимъ встаетъ, на гору всходить....
Сребристый стелется ковыль
Вокругъ пещеры; сумракъ бродитъ
Вдалп.... Вотъ топотъ; вотъ и пыль,
Келтѣя, поднялась въ лощинѣ,
И крикъ черкесовъ по зарѣ
Гудитъ, теряется въ пустынѣ....
Селимъ все слышалъ на горѣ;
Стремглавъ въ пещеру онъ вбываетъ:
«Они! они!» онъ воскликаетъ,
И князя нѣжною рукой
Влечетъ онъ быстро за собой.
Вотъ первый всадникъ показался;
Онъ, мнѣлось, изъ земли рождался,
Когда въѣзжать на холмъ крутой;
За нимъ другой, еще другой —
И веренщею тянулись
Они по узкому пути:
Тамъ, еслі объ два коня столкнулись,
Назадъ бы оба не вернулись,
И не могли объ впередъ идти.

XII.

Толпа джиттовъ * удалая,
Передъ горой остановясь,
Съ коней пзмученныхъ слѣзая,
Шумитъ. Но къ нимъ подходитъ князь —

* Наѣздники.

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

57

Красой и счастьем юных, лѣтъ
Моя душа не дорожила;
Все, все оставлю, жизнь и свѣтъ —
Но не оставлю Измалла!»

XIV.

Взглянулъ на небо молча князь,
И наконецъ, отворотясь,
Онъ протянулъ Селину руку:
И крѣпко тотъ ее пожалъ
За то, что смерть, а не разлуку
Печальнымъ знакъ сей обѣщалъ.
И долго витязь такъ стоялъ;
И подъ нависшими бровями
Блеснуло что-то; и слезами
Я могъ бы этотъ блескъ назвать,
Когда бъ не скрылся онъ опять.

XV.

По косогору ходятъ кони;
Колчаны, ружья, сѣдлы, брони
Въ пещеру на ночь снесены;
Отни у входа зажжены.
На князѣ яркая кольчуга
Блеститъ краснѣя; погруженъ
Въ мечтанье горестное онъ;
И отъ страстей, какъ отъ недуга,
Бѣжитъ спокойствіе и сонъ.
И говоритъ Селимъ: «навѣрно,
Тебя терзаетъ духъ пещерный!
Дай, пѣсню я тебя спою;
Нерѣдко дѣва молодая
Ее поетъ въ моемъ краю,
На битву друга отпуская.
Она печальна; но другой

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

59

Мѣсяцъ п.лыветъ
И тихъ и спокоенъ;
А юноша-воинъ
На битву пдетъ...

«Прочь эту пѣсню!» какъ безумный
Воскликнулъ князь: «зачѣмъ упрекъ?...
Тебя ль послушаетъ пророкъ?...
Тамъ, об.штъ кровью, въ битвѣ шумной,
Твои слова я заглушу,
И разорву ея оковы,
И память въ сердцѣ удушу....
Вставайте!... Какъ? Вы не готовы?...
Прочь пѣсни! крови мнѣ! пора!...
Друзья, коней!... Вы не слыхали?
Удары, топотъ, визгъ ядра,
И крикъ, и трескъ разбитой сташи.
Я слышалъ.... О, не пой, не пой!
Тронь сердце, какъ дрожитъ! И что же?
Ты недовольна? Боже, Боже!...
Зачѣмъ казнить ея рукой?....»
Такъ рѣшь его оторвалася
Отъ б.ѣдныхъ устъ п пронеслась
Невнятно, какъ далекій громъ.
Неровнымъ, трепетнымъ огнемъ
До половины освѣщенный,
Ужасень, съ шашкой обнаженной,
Стоялъ недвижимъ Измаплѣ,
Какъ црпзракъ злой, отъ сна могилѣ
Волшебнымъ словомъ пробужденный.
Онъ взоръ всей сплой устремилъ
Въ пустую степь, грозилъ рукою,
Чему-то страшному грозилъ:
Нначе, какъ бы Измаплѣ

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

63

Но чтò жъ? Его хранитъ пророкъ!
Шеломъ удары не согнули,
И худо мѣтится стрѣлокъ.
За нимъ, погпбель разсыпая,
Вломилась шайка удалал,
И чрезъ минуту шумный бой
Разсыпался въ долнѣ той....

## XXI.

Далеко отъ сраженья, межъ кустовъ,
Питомецъ смѣлый трамскпхъ табуновъ,
Разсѣдланный, хладѣя постепенно,
Лежалъ пэдохшій конь, и передъ нимъ,
Участіемъ исполненный живымъ,
Стоялъ черкесъ. Соратника лишенный,
Крестомъ сжавъ руки, и кидая взглядъ
Завистливый туда, на полѣ боя,
Онъ проклинать судьбу свою былъ радъ.
Его печаль — была печаль героя.
И весь въ поту, усталостью томимъ,
Къ нему въ испугѣ подбѣжалъ Селимъ
[Онъ лукъ не напрягалъ еще, и стрѣлы
Всѣ до одной въ колчанѣ были цѣлы].

## XXII.

— Бѣда! сказалъ онъ: князя не впдать!
Куда онъ скрылся? «Если хочешь знать,
Взгляни туда, гдѣ бранный дымъ краснѣе,
Гдѣ гуще пыль и смерти крпкъ сильнѣе,
Гдѣ кровью облитъ мертвый и жпвой,
Гдѣ въ бѣгствѣ чѣть надежды никакой.
Онъ тамъ.... Смотри: летптъ какъ съ неба пламя.
Его шишакъ и конь — вотъ наше знамя!
Онъ тамъ; какъ духъ, разптъ и невредимъ,
И все бѣжитъ, иль падаетъ предъ нимъ!»

64

ПЗМАНЛЪ ВЕЙ.

1832.

Такъ отвѣчалъ Селиму сынъ природы,
А лесть была чужда степей свободы.

## XXIII.

Ито этотъ русскій съ саблею въ рукѣ,
Въ фуражѣ бѣлой? Страха онъ не знаетъ:
Онъ между всѣхъ отличенъ вдалекѣ,
И казаковъ примѣромъ ободряетъ;
Онъ ищетъ Измаила—п нашелъ,
И вынулъ пистолетъ свой, и павелъ,
И выстрѣлилъ... напрасно; обманулся
Его свинецъ! — но выстрѣлъ роковой
Услышавъ князь, и мигомъ обернулся,
И задрожалъ: «ты вновь передо мной!...
Свидѣтель Богъ: не я тому впной!...»
Воскликнулъ онъ, и шашка зазвенѣла,
И отдѣлясь отъ трепетнаго тѣла,
Какъ зрѣлый плодъ отъ вѣтки молодой,
Скатилась голова, и конь ретпый
Всталъ на дшбы, заржалъ, мотая гривой;
И скоро обезглавленный сѣдокъ
Свалился на растоптаный песокъ.
Недолго это сердце увядало,
И миръ ему! въ единый мигъ оно
Любить и ненавидѣть перестало:
Не всѣмъ такое счастье суждено.

## XXIV.

Все жарче бой, главы валятся
Подъ взмахомъ княжеской руки:
Спасая дни свои, тѣснятся,
Бѣгутъ въ разстройствѣ казаки.
Какъ злые духи, горцы мчатся
Съ побѣднымъ воемъ имъ во слѣдъ,
И нпкому пощады нѣтъ.

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

65

Но что жъ? Побѣда измѣнила.
Раздался вдругъ нежданный громъ,
Все въ дымѣ скрылося густомъ,
И предъ глазами Изманла
На землю съ бѣшеныхъ коней
Кровавой грудою костей
Свалился рядъ его друзей...
Какъ градъ посыпалась картеча.
Пальбу услышавъ издалеча,
Направя синіе штыки,
Спѣшать шпрванскіе полки...
На встрѣчу гпбельному строю,
Одинъ, съ отчаянной душою,
Хотѣлъ пуститься Изманлъ;
Но за поводъ коня схватилъ
Черкесъ, и въ горы за собою —
Какъ ни противился сѣдокъ —
Коня могучаго увлекъ.
И ни малѣйшаго движенья
Среди всеобщаго смятенья
Не упустилъ младой Селимъ:
Онъ бѣгство князя примѣчаетъ,
Ударъ судьбы благословляетъ
И быстро слѣдуетъ за нимъ.
Не стыдъ, но горькая досада
Героя медленно грызетъ.
Лизнь побѣжденнымъ не награда...
Онъ на друзей не кинулъ взгляда
И, мнится, ихъ не узнаетъ,

XXV.

Чѣмъ рѣже насъ балуетъ счастье,
Тѣмъ слаще предаваться намъ
Предположеньямъ и мечтамъ.
Родиться ль тайное пристрастье

Лермонтовъ, т. І.

5

66

ИЗМАИЛЪ БЕЙ.

1832.

Къ другому міру, хоть и тамъ
Судьбы примѣтно самов.ластье,
Мы все свободнѣе даримъ
Ему надежды и желанья;
П украшаемъ, какъ хотимъ,
Свои воздушныя созданья.
Когда забота и печаль
Покой душевный возмущаютъ,
Мы забываемъ свѣтъ, и въ даль
Душа и мысли улетаютъ,
И ловятъ сны, въ которыхъ нѣтъ
Ст.ѣдовъ и тѣни прежнихъ лѣтъ.
Но умъ, сомнѣньемъ охлажденный,
И спорить съ рокомъ пріученный,
Не усладить, не позабыть
Свои страданія желаетъ,
И если иногда мечтаетъ,
То онъ мечтаетъ — побѣдить.
И, зная собственную силу,
Пока не сбросить прахъ въ могилу,
Онъ не оставилъ гордыхъ думъ...
Такой непобѣдный умъ
И природой данъ былъ Измаилу.

## XXVI.

Онъ ранень; кровь его течетъ,
А онъ не чувствуетъ, не сленшить;
Въ опасный путь его несетъ,
Ретивый конь, храпитъ и пышетъ;
Одинъ Селлимъ не отстаетъ:
За гриву ухватясь руками,
Едва спидитъ онъ на сѣдлѣ;
Боязни блѣдности на челѣ;
Онъ очи, полныя слезам,
Порой кидаетъ на того,

68

ИЗМАЛЛЪ БЕЙ.

1832

Какъ двѣ семьи враждебный геній —
Іва гребня раздѣляетъ онъ.
Вдали на синій небосклонъ
Натихъ, безплодныхъ горъ ступени
Ведутъ желаніе и взглядъ
Сквозь облака, которыхъ тѣни
По нимъ мелькаютъ и спѣшатъ:
Смѣная въ зависти другъ друга,
Они бѣгутъ впередъ, назадъ,
И мнится, что подъ солнцемъ юга
Въ нихъ страсти южныя кипятъ.

## XXVIII.

Ужъ полдень. Измалѣтъ слабѣетъ...
Пылаетъ солнце высоко,
Но есть надежда: дымъ синѣетъ,
Родной аулъ недалеко...
Тамъ, гдѣ кустарникомъ прикрыти,
Встаютъ красивые граниты
Какимъ-то пасмурнымъ вѣнцомъ,
Есть поворотъ и путь, прорытый
Аробы скрипучимъ колесомъ.
Оттуда крови земляные,
Мечеть, бѣлѣющій заборъ,
Аргуны воды голубыя,
Какъ подъ ногами, встрѣтитъ взоръ...
Достигнутъ поворотъ желанный;
Вотъ и вѣнецъ горы туманной,
Вотъ слышенъ рѣчкі ревъ глухой;
И бѣлый конь спільный рванулся...
Но вдругъ переднею ногой
Онъ оступился, спотыкнулся,
И на скаку, между камней,
Упалъ всей тяжестью своей.

70

ИЗМАН.ІТЬ БЕЙ.

1832

И юноша въ испугъ новомъ!
Прижавшись къ другу съ быстротой:
«О, пощади его... постой!»
Воскликнулъ онъ: «я вижу ясно,
Что ты пришла меня лишить
Того, кого люблю такъ страстно,
Кого слабъи нельзя любить;
Ступай, пщи другихъ по свѣту;
Всѣ жертвы бога твоего!...
Уже лѣ меня несчастный нѣту,
И нѣтъ виновнѣе его?»

XXXI.

Межъ тѣмъ, подобно дымной тѣни,
Хотя не понялъ онъ моленій,
Угрюмый облакъ пролетѣлъ.
Когда жъ Селимъ взглянуть посмѣлъ —
Онъ былъ далеко. Освѣжденный
Его прохладою мгновенной,
Очнулся обѣдный Изманилъ,
Взглянулъ, потомъ глаза открылъ.
Онъ слабъ: другую ищетъ руку
Его дрожащая рука;
Н каждому внимал звуку
Онъ пьетъ диханье вѣтерка,
И все, чтò близко, отдаленно,
Предъ нимъ осенѣетъ постепенно...
Гдѣ жъ другъ послѣдній, гдѣ Селимъ?
Глядитъ... и чтò же передъ нимъ?
Глядитъ... уста оледенѣли,
И мысли зрѣньемъ овладѣли...
Не могъ бы описать подобный мигъ
Ни ангельскій, ни демонскій языкъ.

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

71

XXXII.

Селимъ... и кто теперь не отгадаетъ?
На немъ мохнатой шапки больше нѣтъ:
Раскрылась грудь, на шолковый бешметъ
Волна кудрей, черниѣя, ниспадаетъ —
Въ печали женщинъ лучшій ихъ уборъ.
Молитва стихла на устахъ... а взоръ...
О, небо, небо! есть ли въ кущахъ рая
Глаза, гдѣ слезы, робость и печаль
Оставить — страшно, уничтожить — жаль?
Скажи мнѣ: есть ли Зара молодан
Межъ дѣвъ твоихъ, и плачетъ ли она,
П любить ли? Но понялъ я молчанье!
Не встрѣтить мнѣ подобное созданье:
На небѣ неумѣстно подражанье,
А Зара на землѣ была одна.

XXXIII.

Узналъ, узналъ онъ образъ позабытый
Среди душевыхъ бурь и бурь войны;
Пощѣвалъ онъ нѣжныя ланиты —
И краски жизни имъ возвращены.
Она чело на грудь ему склонила;
Смущаютъ Зару ласки Измайлѣ;
Но сердцу какъ ума не соблазнить?
И какъ любви стыда не побѣдить?
Ихъ рѣчи — пламень; вѣчная пустынą
Восторгомъ и блаженствомъ ихъ полна.
Любовь для неба и земли святыня
И только для людей порокъ она;
Во всей природѣ дышетъ сладострастье,
И только люди покупаютъ счастье.

72

ПЭМАПЛЪ БЕЙ.

1832.

Прошло два года, все кипитъ война;
Безплодного Кавказа племена
Нитаются разбоемъ и обманомъ;
И въ знойный день, и подъ ночнымъ туманомъ
Отважность пхъ для русскаго страшна.
Казалося, двухъ братьевъ помиршла
Слѣдная месть и къ родинѣ любовь.
Вездѣ гдѣ врагъ обѣжитъ и льется кровь,
Видна рука и шашка Изманла.
Но отчего ни Зара, ни Селимъ,
Теперь уже не слѣдуютъ за нимъ?
Куда лезгинка ижная сокрылась?
Какой ударъ ту грудь оледенилъ,
Гдѣ для любви такое сердце билось,
Какимъ владѣть онъ не достопинъ былъ?
Измѣна ли причина ихъ разлукъ?
Жива ль она, или спитъ послѣднимъ сномъ?
Родныя ль въ гробъ ее сложили рукъ?
Послѣднее «прости» съ слезами мукъ
Сказали ль ей на языкъ родномъ?
И если смерть щадить ее понынѣ —
Между какихъ людей, въ какой пустынѣ:
Кто бъ Изманла смѣлъ спросить о томъ?

Однажды, въ часть, когда лучи заката
По облакамъ кидали искры злата,
Заумчивъ на курганѣ Измаплѣ
Сидѣлъ. Еще ребенкомъ онъ любилъ,
Природы дикой пышная картыны,
Разливъ зари и льдистыя вершины,
Блестящія на небѣ голубомъ;
Не измѣнилось только это въ немъ.
Четыре горна близъ него стояли
И мысли по лицу узнать желали;
Но кто проникнетъ въ голубую морей

1832.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

73

И въ сердце, гдѣ тоска, но итъ страстей?
О чемъ бы онъ ни думалъ — Западъ дельной
Нес привлекалъ мечты его печальной;
Другія вспоминанья и другой,
Другой предметъ владѣлъ его душой...
Но что за выстрѣлъ?... Дымъ возвился бѣлѣя,
Вѣрна рука, и вѣрентъ глазъ злодѣя!
Съ свинцомъ въ груди, простертый на землѣ
Съ печатью смерти на крутомъ челѣ,
Друзьями окруженъ, любимецъ брани
Лежалъ, навѣпі нѣмъ для ихъ призваній.
Послѣдній лучъ зари еще играю
На пасмурныхъ чертахъ и придавалъ
Его лицу румянецъ, и казалось,
Что въ немъ отъ жизни что-то оставалось;
Что мысль, которой угнетенъ былъ умъ,
Послѣдня его тяжелыхъ думъ,
Когда душа отторгнулась отъ тѣла
Его лица оставить не успѣла.
Несбесный судъ да будетъ надъ тобой,
Жестокій братъ, завистникъ вѣроломный;
Ты самъ намѣшилъ выстрѣлъ роковой;
Ты не нашелъ въ горахъ руки наемной...
Гремучій ключъ катился невдалі,
Къ его струямъ черкесы принесли
Кровавый трупъ. Разстегнутъ ихъ рукою
Чекмень, пробитый пулей роковою,
И грудь омывать они уже хотятъ...
Но почему ихъ омрачился взглядъ?
Чего они такъ явно ужаснулись?
Зачѣмъ вскочивъ, такъ хладно отвернулись?
Зачѣмъ? Какой-то локонъ золотой
[Конечно талмманъ земли чужой],
Подъ грубою одеждою измятый,
И бѣлый крестъ на лентѣ полосатой

1836.

РУСАЛКА.

75

1836

РУСАЛКА.

Русалка пыла по рѣкѣ голубой,
Озарляема полной луной;
П старалась она доцелеснуть до луны
Серебристую иѣну волны.

П шума п крутясь, колебала рѣка
Отраженные въ ней облака;
П пѣла русалка — и звукъ ея словъ
Долеталь до крутыхъ береговъ.

П иѣла русалка: «на днѣ у меня
Играетъ мерцаніе дня;
Тамъ рюбокъ златая гуляютъ стада,
Тамъ хрустальные есть города.

«П тамъ на подушкѣ изъ яркихъ несковъ,
Подъ тѣнью густыхъ тростниковъ,
Спитъ витязь, добрыча ревнивой волны,
Спитъ витязь чужой стороны.

«Разчесывать колюца шелковыхъ кудрей
Мы любимъ во мракѣ ночей,
П въ чело п въ уста мы въ полуденний часъ
Цѣловали красавца не разъ.

«Но къ страстнымъ любителямъ, не знаю зачѣмъ,
Остается онъ хладень и нѣмъ;
Онъ спитъ — и склонившись на перепи ко мнѣ,
Онъ не дышетъ, не шелчетъ во снѣ!...»

76

ЕВРЕЙСКАЯ МЕЛОДИЯ. ВЪ АЛЬБОМЪ.

1836.

Такъ пѣла русалка надъ синей рѣкой,
Полна непонятной тоской;
И шумно катясь, колебала рѣка
Отраженные въ ней облака.

## ЕВРЕЙСКАЯ МЕЛОДИЯ.

[ИЗЪ ВАЙРОНА].

Душа моя мрачна. Скорѣй, пѣвецъ, скорѣй!
Вотъ арфа золотая:

Пускай персты твои, промчавшиеся по ней,
Пробудятъ въ струнахъ звукъ рая.

И если не навѣкъ надежды рокъ унесъ —
Онъ въ груди моей проснутся,

И если есть въ очахъ застывшихъ капля слезъ —
Онъ растаютъ и прольются.

Пусть будетъ пѣснь твоя дика. Какъ мой вѣнецъ,
Мнѣ тягостны веселья звукъ!

Я говорю тебе: я слезъ хочу, пѣвецъ,
Иль разорвется грудь отъ мукъ.

Страданьями была ущипана она;
Томилась долго и безмолвно;

И грозный частъ насталъ—теперь она полна,
Какъ кубокъ смерти, яда полный.

## ВЪ АЛЬБОМЪ.

[ИЗЪ ВАЙРОНА].

Какъ одинокая гробница
Вниманье путника зоветъ,
Такъ эта блѣдная страница
Пусть милый взоръ твой привлечетъ.

1836.

УМПРАЮЩИЙ Г.ІАДІАТОРЬ.

77

Иес.ш послѣ многих лѣтъ
Прочтешь ты, какъ мысчалъ поэтъ,
И вспомнишь, какъ тебя любилъ онъ,
То думай, что его ужъ нѣтъ,
Что сердце здѣсь похоронилъ онъ.

УМПРАЮЩИЙ Г.ІАДІАТОРЬ.

J see before me the gladiator lie...
Byron.

Ликуетъ буйный Римъ... торжественно гремитъ
Рукоплесканьями шпрокая арена —
А онъ, пронзенный въ грудь, безмолвно онъ лежитъ,
Во прахѣ и крови сколъзятъ его колѣна...
И молитъ жалости напрасно мутный взоръ:
Надменный временщикъ и льстецъ его, сенаторъ,
Вѣнчаютъ похвалой побѣду и позоръ...
Чтò яростной толпѣ сраженный гладіаторъ?
Онъ презрѣнъ и забытъ... освпстанный актер!
И кровь его течетъ—послѣднія мгновенья
Мелькаютъ—близокъ часъ... Вотъ лучъ воображенья
Сверкнулъ въ его душѣ... предъ нимъ шумитъ Дунай...
И родина цвѣтетъ—свободной жизни край;
Онъ видитъ кругъ семьи, оставленной для бранн,
Отца, простершаго нѣмѣющія длань,
Зовущаго къ себѣ опору дряхлыхъ дней...
Дѣтей играющихъ—возлюбленныхъ дѣтей!
Всѣ ждутъ его назадъ съ добычею и славой...
Напрасно: жалкій рабъ, онъ палъ, какъ звѣрь лѣсной,
Безчувственной толпы мпнутною забавой...
«Прости, развратный Римъ!—прости, о край родной!»

80

ОНА ПОЕТЪ. КАКЪ НЕБЕСА.

1836.

Цѣль упований и страстей,
Повѣдать, чтò мнѣ Богъ готовилъ,
Зачѣмъ такъ горько црекословилъ
Надеждамъ юност'п моей?

Землѣ я отдаць дань земную
Любви, надеждъ, добра и зла.
Начать готовъ я жизнь другую...
Молчу и жду... Пора пришła...
Я въ мірѣ не оставлю брата;
И тьмой и холодомъ объята
Душа усталая моя:
Какъ ранній плодъ, лишенный сока,
Она увяла въ бурахъ рока
Подъ знойнымъ солнцемъ бытія.

* * *

Она поетъ—и звуки таютъ,
Какъ поцѣлуй на устахъ;
Глядитъ—и небеса играютъ
Въ ея божественныхъ глазахъ;
Идетъ ли—всѣ ея движенья,
П.ль молвить слово—всѣ черты
Такъ полны чувства, выраженья,
Такъ полны дивной простоты!

* * *

Какъ небеса твой взоръ блистаетъ
Эмалью голубой,
Какъ поцѣлуй звучитъ и таетъ
Твой голосъ молодой.

82

НА СМЕРТЬ ПУШКИНА.

1837.

И, для потѣхи, возбуждали
Чуть затаньшился пожаръ...
Что жъ? Веселитесь!... Онъ мученій
Носѣднихъ, перенесть не могъ.
Утась, какъ свѣточъ, дивный геній,
Увалѣ торжественный вѣнокъ!...
Его убійца хладнокровно
Навелъ ударъ—спасенья нѣтъ:
Нустое сердце обьется ровно.
Въ рукѣ не дрогнетъ, писто.летъ.
И что за диво?... Извѣлека,
Подобно сотнямъ бѣглецовъ,
На новлю счастья и чиновѣр.
Саброшень къ намъ по волѣ рока:
Смѣясь, онъ дерзко презпиралъ
Семи чужой языкъ и нрави:
Не могъ щадить онъ нашей славѣ,
Не могъ понять въ сей мигъ кровавый
На что онъ руку подымалъ!

И онъ ноги, и взялъ могилѣп,
Какъ тотъ пѣвецъ невѣдомый, но милый,
Добыча ревности нѣмой,
Воспѣтый имѣ съ такою чудной силой,
Сраженный, какъ и онъ, безжалостной рукой.
За чѣмъ отъ мирныхъ нѣтъ и дружьи простодушной
Вступѣлъ онъ въ этотъ свѣтъ завист.швый и душный
Для сердца вольнаго и пламенныхъ страстей?
За чѣмъ онъ руку далъ клеветникамъ безбожнымъ:
За чѣмъ повѣрилъ онъ словамъ и ласкамъ ложнымъ —
Онъ, съ юныхъ, лѣтъ постигнувшій людей!
И прежній снявъ вѣнокъ, онъ вѣнецъ терновый,
Увѣтый лаврами, надѣли на него:
Но иглы тайныя сурово
Язвили славное чело...

1837.

ВЪТКА ПАЛЕСТИНЫ.

83

Отравлены его послѣднія мгновенья
Коварнымъ юпотомъ безчувственныхъ невѣждѣ,
П умеръ онъ съ глубокой жаждой мщенья,
Съ досадой тайною обманутыхъ надеждъ...

Замолили звуки дивныхъ иѣсентъ,
Не раздаваться пмѣ онять,
Иріютъ иѣвца угрюмь и тѣсень,
П на устахъ его печать!

*
А вы, надмение потомки
Невѣстной подлостью проспавленныхъ отцовъ,
Нятою рабскою поправшіе обломки
Игрою счастія обжженныхъ родовъ!
Вы, жадною толной стоянчіе у трона,
Свободы, генія и славы палачи!
Таптесь вы подъ сѣнію закона,
Предъ вами судъ и правда — все молчи!
Но есть и Божій судъ, нанереники разврата,
Есть грозный судія, онъ ждеть,
Онъ недоступнѣ звону злата,
И мысли и дѣла онъ знаетъ нанередъ.
Тогда напрасно вы прибѣгнете къ злословью:
Оно вамъ не поможетъ вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!

ВЪТКА ПАЛЕСТИНЫ.

Скажи мнѣ, вѣтка Палестины:
Гдѣ ты росла, гдѣ ты цвѣла?
Какихъ холмовъ, какой долинъ
Ты украшеніемъ была?

84

ВЪТКА ПАЛЕСТИНЫ.

1837

У водъ ли чистыхъ Іордана
Востока лучъ тебя ласкалъ,
Ночной ли вѣтръ въ горахъ Ливана
Тебя сердито колыхалъ?

Молитву ль тихую читал,
Иль пѣли пѣсни старины,
Когда листы твои силены
Сонма бѣдные сыны?

И пальма та жива ль понынѣ?
Все также ль манить въ лѣтній зной
Она прохожаго въ пустинѣ
Широколиственной главой?

Иль въ разлукъ безотрадной
Она увяла, какъ и ты,
И дольній прахъ ложится жадно
На пожелѣвшіе листы?...

Повѣдай: набожной рукою
Кто въ этотъ край тебя занесъ?
Грустилъ онъ часто падъ тобою?
Хранишь ты слѣдъ горючихъ слезъ?

Иль Божьей рати лучшій войнъ,
Онъ былъ, съ безоблачнымъ челомъ,
Какъ ты, всегда небесъ достопнѣ
Передъ людьми и божествомъ?...

Заботой тайною хранила,
Передъ коной золотой
Стоишь ты, вѣтвь Ерусалима,
Святыи вѣрный часовой!

1837.

БОРОДИНО.

85

Прозрачный сумракъ, мучь ламнады,
Кивотъ и крестъ, символъ святой...
Все полно мира и отрады
Вокругъ тебя и падъ тобой.

БОРОДИНО.

«Скаки-ка, дядя, вѣдь не даромъ,
Москва, спаленная пожаромъ,
Французу отдана?
Вѣдь были жъ·схватки боевыя?
Да, говорить, еще какія!
Не даромъ помнить вся Россия
Про день Бородина!»

— Да, были люди въ наше время,
Не то, что нынѣшнее илема:
Богатыри — не вы!
Плохая имъ досталась доля:
Неминóгіе вернулись съ поля...
Не будь на то Господня воля,
Не отдали бъ Москвы!

Мы долго, молча, отступали.
Досадпо было, бояждали,
Ворчали старики:
«Что жъ мы? На земнія квартныя?
Не смѣютъ что ли командири
Чужіе изорвать мундиры
О русскіе штыки?»

И вотъ наши большое поле:
Есть разгุляться гдѣ на волѣ!
Построили редутъ.

86

ВОРОДИНО.

1837.

У наших ушко на макушке!

Чуть утро освѣтило пушки

И тѣса спія верхушки —

Французы туть-какъ-туть.

Забилъ зарядъ я въ пушку тую,

И думалъ: угощу я друга!

Ностой-ка, брать мусю!

Что туть хитрить, пожалуй къ бою!

Ужъ мы нойдемъ ломить стѣною.

Ужъ постонмъ мы головою

За родину свою!

Два дня мы были въ перестрѣлѣ.

Что толку въ этакой бездѣлѣ?

Мы ждали третій день.

Повсюду стали слыши рѣчи:

«Нора добраться до картечи!»

И вотъ на поле грозной сѣчи

Ночная пала тѣнь.

Прилегъ вздремнуть я у лафета.

И слишко было до разсѣта

Какъ ликователь французъ.

Но тихъ былъ нашъ бывакъ открытий:

Кто кинверъ чистилъ весь избѣшний,

Кто штильь точилъ, ворча сердито,

Кусая длиный усъ.

И только небо заувѣтилось —

Все шумно вдругъ запевалось,

Свернулъ за строемъ строй.

Полковникъ нашъ ржелѣръ былъ хлѣатомъ:

Слуга царю, отецъ солдатъ...

Да, жаль его: сражень булатомъ,

Онъ спать въ земѣ сцерой.

1837.

БОРОДИНО.

87

И молвилъ онъ, сверкнувъ очами:
«Ребята! не Москва ль за нашп?
Умерите жъ подъ Москвой,
Какъ наши братья умпрали!»
— П умереть мы обѣщали,
П клятву вѣрности сдержали
Мы въ Бородинскій бой.

Ну-жъ былъ денёкъ! Сквозь дымъ летучій
Французы двинулись, какъ тучи,
П все на нашъ редутъ.
Улани стъ пестрыми значками,
Драгуны стъ конскими хвостами—
Всѣ промелькнули передъ нами,
Всѣ побывали тутъ.

Вамъ не видать такихъ сраженій!...
Носились знамена какъ тѣні,
Въ дыму огонь бдестѣлѣ,
Звучалъ булатъ, картечь визжала,
Рука бойцовъ колоть устала,
П ядрамъ пролетать мѣшала
Гора кровавыхъ тѣлъ.

Извѣдалъ врагъ въ тотъ день немало,
Что значитъ русскій бой удалый,
Нашъ рукопашный бой!...
Земля тряслась—какъ наши груди;
Смѣшаллись въ кучу конп, люди;
П залны тысячи орудій
Слились въ протяжный вой...

Вотъ смерклось. Были всѣ готовы
Заутра бой затѣять новый
П до конца стоять...

1837.

ИЪСНЬ ПРО КАЛАШНИКОВА.

89

I.

Не сияетъ на небѣ солнце красное,
Не любуются имъ тучки синія:
То за транзезой сидитъ во златомъ вѣнцѣ,
Сидитъ грозный царь Иванъ Васильевичъ.
Позади его стоять столѣники,
Супротивъ его все болѣе да князья,
По бокамъ его все опричники;
И шпруетъ царь во славу Божію,
Въ удовольствіе своем и веселіе.

Умѣялась, царь повелѣлъ тогда
Вина сладкаго заморскаго
Нацѣдить въ свой золоченый ковшѣ,
И подисть его опричникамъ.
— И всѣ шли, цари славили.

Минь одинъ изъ нихъ, изъ опричниковъ,
Удалой боецъ, буйный молоцѣцъ,
Въ золотомъ ковшѣ не могилъ усовъ;
Опустилъ онъ въ землю очи темные,
Опустилъ головушку на иерзоку грудь —
А въ груди его была дума крѣпкал.

Вотъ нахмурилъ царь бровь черняя
И навелъ на него очи зоркія,
Словно ястребъ взглянулъ съ высоты небест.
На младаго голубя сизокрылаго—
Да не поднялъ глазъ молодой боецъ.
— Вотъ объ землю царь ступнулъ палкою,
И дубовый полѣ на полчетверті
Онъ желѣзнымъ пробилъ оконечникомъ —
Да не вздрогнулъ и тутъ молодой боецъ.
— Вотъ промолвилъ царь слово грозное —
И очнулся тогда добрый молодецъ.

90

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

1837.

«Гей ты, върный нашъ, суга, Кирпѣевичъ,
Аль ты думу затанлъ нечестивую?
Али славѣ нашей завидушь?
Али служа тебе честная прискушла?
Когда входить мѣсяцъ — звѣзды радуются.
Что свѣтлѣй имъ гулять по поднебесью:
А которая въ тучку прячется —
Та стремглавъ на землю падаетъ...
Неприлично же тебя, Кирпѣевичъ,
Царской радостью гнушатися;
А пять роду ты вѣдь (куратовыхъ
И семьею ты вскормлёнъ Малютиной!...»

Отвѣчаетъ такъ Кирпѣевичъ,
Царю грозному въ поясъ кланялась:

— Государь ты нашъ, Пванъ Васильевичъ!
Не кори ты раба недостойнаго:
Сердца жаркаго не запить виномъ.
Думу черную — не запотчивать!
А прогнѣвать я тебя — воли царская!
Прикажи казнить, рубить голову:
Таготить она илечи богатырską
И сама къ сырой землѣ она клюнчита.

И сказалъ ему царь Пванъ Васильевичъ:
«Да объ чемъ тебя, молодцу, кручиться?
Не пестеря ли твой нарчелой кафтанъ?
Не измѣлась ли шанка соболина?
Не казна ли у тебя попстратилась?
Нѣь зазубрилась сабля закалёна!
Ни ли конь захромалъ худо-кованный?
Ни съ ногъ тебя сопить на кулачномъ бою,
На Москвѣ-рѣнѣ, сынъ купеческій?»

1837.

ИЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

91

Отвѣчастъ такъ Кирибѣевичъ,
Покачавъ головою будрявою:

— Не родилась та рука заколдованная
Ни въ болерскомъ роду, ни въ кунеческомъ!
Аргамакъ мой стенной ходитъ весело;
Какъ стекло горитъ сабля вострая;
А на праздничный день, твоей милостью,
Мы не хуже другаго нарядимся.

— Какъ я саду, поѣду на лихомъ конь
За Москву-рѣку покататися,
Кушачкомъ подтянуся шолковымъ,
Заломлю на бочокъ шапку бархатную,
Чернымъ соболемъ отороченную —
У воротъ стоять у тесовыхъ
Красны двушки да молодушки,
П любуются. глядя, перешоптываясь;
Лишь одна не глядитъ, не любуется,
Полосатой фатой закрывается...

— На святой Руси, нашей матушкѣ,
Не найти, не сыскать такой красавицы:
Ходитъ плавно — будто лебёдушка,
Смотритъ сладко — какъ голубушка,
Молитвѣ слово — соловей поетъ.
Горятъ щеки ся румянья,
Какъ заря на необѣ Божiemъ;
Косы русыя, золотистыя,
Въ ленты яркія заплетенные,
По плечамъ бѣгутъ, низвиваются,
Съ грудью бѣлою цалуются.
Во семьѣ родилась она кунеческой,
Прозывается Алёной Дмитровией.

92

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

1837.

— Какъ увилку се, я и самъ не свой:
Опускаются руби сълъныя,
Помрачаются очи бойкія;
Скучно, грустно мнѣ, православный царь,
Одному по сѣету маяться.
Опостыли мнѣ кони легкіе.
Опостыли наряды парчёвые,
И не надо мнѣ золотой казны:
Съ кѣмъ казною своей подъюсь теперъ?
Передъ кѣмъ покажу удальство свое?
Передъ кѣмъ я нарядомъ похвастаюсь?...
Откусти меня въ стени приволжскія,
На житье на вольное, на казацкое.
Ужъ сложу я тамъ бойную головушку
И сложу на конье басурманское:
И раздѣлать по себѣ злы татаровья
Кона добраго, саб.но острую
И съдѣльце бранное черкасское.
Мой очи слезныя коршунъ выклюетъ,
Мой кости спрыя дождикъ вымоетъ,
И безъ пōхоронъ горемычный прахъ
На четыре стороны развѣется...

И сказалъ, смѣясь, Иванъ Васильевичъ:
«Ну, мой вѣрный суга! я твоей бѣдѣ,
Твоему горю пособить постаралося.
Вотъ возьми перестенѣкъ ты мой яхонтовый,
Да возьми ожерепѣ жемчужное.
Прежде свахъ смышленной покланайся,
И пошли дары драгоцѣнные
Ты своей Алёни Дмитровичъ:
Какъ полюбишься — празднүй свадебку,
Не полюбишься — не прогнѣваєся.»

— Охъ ты той сей, царь Иванъ Васильевичъ!
Обманулъ тебя твой лукавый рабъ,

1837.

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

93

Не сказалъ тебя правды истинной,
Не повѣдалъ тебя, что красавица
Въ церкви Божией перевѣнчана,
Перевѣнчана съ молодымъ купцомъ
По закону нашему христіанскому...

Ай, ребята, пойте — только гули стропите!
Ай, ребята, пейте — дѣло разумѣйте!
Ужъ потѣшьте вы добраго боярина
И боярью его бѣло-пичную!

## II.

За прилавкою сидитъ молодой купецъ,
Статный молодецъ Степанъ Парамоновичъ,
По прозванію Калашиниковъ;
Шелковые товары раскладываетъ,
Рѣчью ласковой гостей онъ заманчиваетъ.
Злато, серебро пересчитываетъ.
Да не добрый день задался ему:
Ходятъ мимо барѣ богатые,
Въ его лавочку не заглядываютъ.

Отзвонили вечерню во святыхъ церквахъ:
За Кремлемъ горитъ заря туманная,
Набѣгаютъ тучи на небо —
Гонитъ ихъ метеища распѣвающи:
Опустѣлъ широкій гостинный дворъ.
Запираетъ Степанъ Парамоновичъ
Свою лавочку дверью дубовою
Да замкомъ нѣмецкимъ со пружиною;
Злато пса-ворчуна зубастаго
На желѣзную цѣнь привязываетъ.
И пошелъ онъ домой, призадумавшись,
Къ молодой хозяйке, за Москву-рѣку.

94

ПЪСНЯ ПРО КАЛАШНИКОВА.

1837.

И приходить онъ въ свой высокий домъ,
И дивится Степанъ Парамоновичъ:
Не встрѣчаетъ его молода жена,
Не накрытъ дубовый столъ общей скатертью,
А свѣча передъ образомъ еле-теплится.
И кличетъ онъ старую работницу:
«Ты скажи, скажи, Еремѣвна.
А куда хѣваешься, затаплилась
Въ такой поздній частѣ. Алёна, Дмитревна?
А что дѣтки мон любезня —
Чай забѣгалась, занigliлась,
Спозаранку свать уложился?»
— Господинъ ты мон, Степанъ, Парамоновичъ!
Я скажу тебе дѣло дивное:
Что къ вечерни пошła Алёна, Дмитревна;
Вотъ уже пошь прошелъ съ молодой попадьей,
Засѣтили свѣчу, съю ужинать —
А по-сю-пору твоя хозяюшка
Нзь приходской церкви не вернулась.
А что дѣтки твои малья
Почищать не легли, не играть пошіи—
Плачемъ плачутъ, все не упинаются.

И смѣтился тогда думой крѣпкою
Молодой купецъ Калашникова.
И онъ сталъ къ ону, глядитъ на у.лицу —
А на улицѣ ночь темнёхонька:
Валитъ об.ший снѣгъ, разстилается,
Заметаетъ слѣдъ человѣческій.

Вотъ онъ слышитъ, въ сѣняхъ дверью х.опнули,
Потомъ слышитъ шаги торопливые;
Обернулся, глядитъ — сила крестная!
Передъ нимъ стоптъ молода жена,
Сама блѣдная, простово.юсал.