ЛИЦЕЙ
ПЕРЮДИЧЕСКОЕ ИЗДАНІЕ

Ивана Мартынова,
на 1806 годъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
КНИЖКА ПЕРВАЯ!

Si vous voulez vous délasser, changez de travaux.

D'AGUESSEAUX,

Вв Санкшпешербургъ,
вв Импераморской Типографии
1806.

4

Или разтопишь зимний хладь,
Иль таинства откроется новы,
Иль будущихъ дѣяній рядъ; —
Таковъ послѣдній путь его.

Сынъ смертный манери безсмертной
Созвѣздій крайній кругъ сѣчеть,
Несеть вѣ устахъ отчетъ ей вѣрной,
Сжавъ томны крылья, — предшаешь:
„Внемли, — вѣщалъ онъ вѣ изумлены!
Вращаясь сѣ вихремъ горѣнихъ пѣль,
Я быстрымъ окомъ всѣ движеньи
Блестящи вѣ дольнемъ мракѣ зрѣль,
Какъ зыби инея подъ солнцемъ.

„Я зрѣль вѣ Принродѣ разны дивы,
Дождивши камни зрѣль сѣ небесъ,
Безъ преску молніи игривы. —
Но столь блишашельныхъ чудесъ,
Какими вѣ дни мои послѣдни
Вѣ поляхъ вечернихъ Россѣ блишаль,
Ни я, ни мой предшествникъ прежній
Досель нигдѣ не созерцаль. —
О мань! — шы знаешь славу Россѣ.

„Мнѣ мнился, — звѣзды пребужденны
Вѣ пустыняхъ небеси судьбой,
Иль вышни силы окрыленны
Огней троякой быстротой
Сошли на западъ вѣ бурѣ бранной,
Иль самъ низшель Отецъ вѣкоѣ
Колебляй молній снопъ багряной, —
Самъ Богъ ста вѣ сонмищѣ Боговъ
Судишь ихъ вѣ бурѣ? — се дѣянѣ!

5

„Изв праха до земнаго Бога
Возникшій быстро щастья сынь,
Надмень могущесшомь, Магога,
Какъ хищникъ средь чужихъ долинь,
Обвивь перуны мглой коварства,
Блеснулъ; — и дщерь Паннонска зримь
Ужасный ихъ изгибъ средь царства,
Нѣмѣешь, — зыблешься, — дрожитъ,
И въ сердѣ чувствуешь змію...
„Но тамъ, — шы зришь, — гдѣ обольщен-

на

Сія владыкъ нещасшна дщерь,
Поруганна и разхищенна,
Какъ трость пустынная теперь
Шатаяся на брегѣ Истра,
Кленешь въ тоскѣ лишь врановъ вѣсть, —
Стопа возникла Россовѣ быстра,
Воздвигла въ вихряхъ ярыхъ месть; —
И Галль сгибается, — блѣднѣешь.

„Тогда, — какъ средь міровѣ окруж-
ныхъ

Я вель коней звѣзды дневной
Къ полнощи отъ предѣловъ южныхъ,
Казалось, — щастье съ сей звѣздой,
Воздѣвъ туда десницу мēшящу,
И къ Росскильѣ обращясь сынамъ,
Вернуло ось свою блестящу
Отъ знойныхъ поясовъ къ снѣгамъ
Во гнѣвѣ къ тѣмѣ, съ усмѣшкой къ сумѣ.

„Возможноль? — новы Бренненъ въ зло-
сши,

На вихряхъ щастья своего,

6

Стремились тьмами противъ горести,
Какъ сильныхъ пяшь на одного; —
И Россъ, — и Россъ съ бронею чѣры
Одинъ противъ пяти летишѣ! —
Гдѣ были дивны толь примѣры?
Но истина сіе твердитъ;
Я зрѣлѣ ее при свѣтѣ молній.

,,Я зрѣлѣ, какъ безъ громовѣ помчались
Верхи желѣзныхъ Россѣхъ рощь,
Проникли, — лавромѣ увѣнчались. —
Такъ вѣ мразной тверди вѣ мрачну нощь
Ряды полось огнисшыхъ яры,
Сихъ хладныхъ молній безъ громовѣ,
Ударомъ отразя удары,
Пронзають строй другихъ столповѣ,
Багровымъ ливнемъ кроя снѣги.

,,Пусть Демонъ ярости бѣ устроиль
Молніеносныхъ шолщу стѣнѣ;
Но Россъ шагнулѣ; — поверѣ, разстроилъ;
Махнулѣ; — и толща прахъ и плѣнѣ
Подъ дланію его булатной. —
Гдѣ Савроматски ихъ шолпы?
Гдѣ ихъ присташы вѣ силѣ рашной?
Легли, какъ блѣдные снопы;
Я мимо шелѣ; — и се не бѣ!..

,,Нѣмѣ; — токмо Геніи едины
Должны сѣ орлинымѣ сердцемъ бышь,
Чтобѣ вѣ тьмахъ полешы яспребины
Одною горстью попотреблять; —
Я вижу ихъ; — одинъ пылая,
Какъ Леонидѣ, возносить длань,
Другой, какъ Шабій, направляя

7

Къ вѣрнѣйшей славѣ бурну брань,
Связуешь съ мудростію доблесть. —

„Иной сквозь дробный дождь свинцовый
Мчась съ смершью рядомъ, какъ Алкилѣ,
Изв рукъ враговъ рукой багровой
Изторгнувъ знамя, съ нимъ паримъ;
Другой, какъ вѣ нѣ коей пустынѣ
Зря четырехъ волковъ набѣрѣ,
И, кажешься, грозя судьбинѣ,
Разитъ проихъ; — четвертый вѣ бѣрѣ...
И самъ вѣ строю безъ шума славы.

„А шамо, — гдѣ дружина рашна,
Лишась главы своей вѣ вождяхъ,
Шашалась, — какъ лодья злощастна
Носима безъ кормы вѣ волнахъ, —
Вдругъ вишязь нѣ кій крылатѣвѣ,
Какъ изъ подъ труповѣ, иль гробовѣ,
Взвываетъ къ ней, — и съ нею рѣшѣ
Сквозь весь желѣзный лѣсъ враговѣ,
Гдѣ ждалъ его вѣ концѣ вѣ нецѣ.

„Не такъ ли бурная стремнина
Бѣ жить сквозь зыбкій нивы строй? —
Гордилась нива златовыйна
Передъ волццами высотой;
Но сынъ Рифейскихъ горъ бурливый,
Созвавъ бѣ гущи шучи вѣ розь,
Какъ валъ, ворвался вѣ чащу нивы,
Взревѣ ль, летѣ ль, промчался сквозь;
И нива — вся лежить за нимъ.

„Что вижу? — брань сильнѣе пышетъ
„Подъ западной звѣздой вѣ огнѣ; —
За ней адъ сѣрнымъ прахомъ дышетъ;

8

На блѣдномъ скачеть смерть конѣ. —
Но кто вѣ сумракахъ пламенѣмъ,
Какъ вѣ шлемѣ огненѣ Херувимѣ? —
Предъ нимъ, мнѣ мнится, рокѣ нѣмѣемъ,
Согнулась люша смерть предъ нимъ;
Надъ нимъ лучь радужный разлипѣ.
„О Машь! — не мечь, не бури бранны,
Но мирѣ, щитѣ царствамъ михій свѣпѣ
Приносить Геній сей вѣнчанный;
О равно-ангельный полешь! —
Но что бы предъ лицемъ вселенной
Дуга сіяла мирна впредь,
Се Ангелѣ Россовѣ ополченной
Былъ долженъ вѣ бурѣ возгремѣть!
Предъ нимъ, — за нимъ, — и вѣ немъ
Богъ силь.
„Вѣ немъ Богъ; — сѣ нимъ Россы по-
лубоги;

Гдѣ онъ; — мамѣ всякъ изъ нихъ. Алкидъ;
Всякъ сынъ Зѣсѣа грозный, строгій;
Всякъ гидру растерзать спѣшить.
Чего ихъ грудь, ихъ мышца мнѣдна
На поприщахъ не премогла?
Холмы ли ржупѣ? иль воетъ бездна?
Иль шепчетъ вѣ дебряхъ крамола? —
Копья не склонять, вспять не пойдутъ.
„Гроза пущей, стихій бурливость,
Зміи вѣ дали, и подъ спопой,
Союза шомнаго стропшивость,
Громовѣ измѣна, сѣ гладомъ бой, —
Се гибельны скалы подводны! —
Но гнѣѣхъ сшихій, Магога ковѣ,

9

Геенны клокоть, бездны грозны

И василисковь тайный ловь —

Удержать ли Спартакско рвенье?

,,Нѣтъ, — не вь долинь сладостра-
спной

И не вь пушистомъ нѣдрѣ нѣбѣ,

Но вь долахъ смерти, гдѣ ужасной

Подъ ухомъ спонешь Стиксо бреть, —

Тамъ духъ сихъ Леонидовъ зрѣеть;

Глобоев моль крѣпкая, какъ смерть,

Подъ бурей ихъ сердца лелѣеть,

И черезъ косу вь звѣздну швердь

Уносить ихъ на крыльяхъ славы.

,,Ужасная судьба! — нѣтъ болѣ

Прешекшихъ рыцарей вѣковъ;

Суворовъхъ нѣтъ вь рашномъ полѣ;

Они сокрылись вь вѣчный кробѣ.

Но тамъ, гдѣ АЛЕКСАНДРЪ душею, —

Глобов изъ праха ихъ зовѣть; —

Пускай отцы легли съ бронею!

Наслѣдный духъ ихъ не умрѣть; —

Бреннѣ гордь; — но есть еще Камиллы.

,,О вѣчность, — эри, кто блескомъ ложнымъ

И кто прямымъ здѣсь озарень!

Кь пебѣ несу съ отчетомъ должнымъ

Героевъ Росскихъ честь имень;

Тѣ, кои съ тучей громовою

Возникли изъ среды огня, —

Се вкупѣ здѣсь уже со мною!

О Мать! — прими ихъ и меня!...

Но доблесть ихъ — вѣнчай, блюди вь сынахъ!

10

„А ты, преемникъ въ путь гошовый!
Коль солнца пламенныхъ коней
По безднамъ сквозь пары багровы
Надъ мусклой поведешь землей:
Да паче ось его блишаеть
Въ небесныхъ радужныхъ лучахъ,
Чѣмъ мещетъ бури, чѣмъ мерцаетъ! —
Или — въ свинцовыхъ вновь дождяхъ
Ударитъ громъ! ... о грозный Гермесовъ!,

Такъ рекъ посоль сѣдый, согбенный,
И въ лоно Мацери упалъ;
Дрогнули крылья ушомленны,
И слѣдомъ вихорь проропталъ; —
Преемникъ сѣ ревностью крылатой
Внимая старческій глаголъ,
Спѣшилъ надѣть свой шлемъ пернатой,
И вдругъ сѣ дождемъ сребристымъ въ долѣ
Лешитъ, — и кругъ временъ гремитъ.

12

Сь прекрасной Нимфой молодой,
Пошомь — обняв ее рукою,
Дыша любовию одною,
Тихонько будем воздухахать
И сердце кь сердцу прижимашь.

Какое щасшье! — Вакхь веселой
Густое здѣсь вино намъ льетъ;
А шуть вѣ одежѣ шонкой, бѣлой,
Эраша нѣжнал поетъ:
Часы крылаты! не лешите
Ахь! щастье мигомъ хошь продлише!

Но нѣтъ! бѣгутъ щастливы дни,
Бѣгутъ, летять стрѣлой они,
Ни лѣнь, ни сердца наслажденья
Не могут их сдержать стремленья,
И время сильною рукой
Тубитв и радость и покой!

Луга веселые, зелены!
Ручьи прозрачны, милый садъ!
Вѣтвисты ивы, дубы, клены!
Подъ шѣностью вашею прохладъ
Ужель вкушать не буду болѣ?
Ужели скоро вѣ шихомъ полѣ,
Подъ сѣрымъ камнем спану спать?
И лира — и свирѣль простая,
На гробѣ будут тамъ лежать !
Покроет их трава густая,
Покроет — и ни чьей слезой
Прахъ хладной мой не окропился! —
Ахь! должноль мнѣ о томъ крушиться ?
Умру друзья! — и все со мной.

13

Но Парки томною рукою
Прядушь, прядушь дней тонку нишь,
Коринна и друзья со тмною;
О чемъ же мнѣ тѣперь грустить?

Когда жизнь наша скороечна,
Когда и радоскь здѣсь не вѣчна:
То лучше вѣ жизни пѣшь, плясать,
Искать веселья и забавы,
И мудрость сѣ шушками мѣшать;
Чѣмъ бѣгая за дымомѣ славы,
Ошь скуки и заботь зѣвашать.

Бат.

## 3) Великому Алиннею.

Природы прелестей любитель просвѣ-
щенной,
Однимъ ея огнемъ священнымъ воспаленной,
Вельможей удаясь и всѣхъ суетѣ, Линней
Средь удовольствій жиль, средь рощей, средь
полей.

Другъ нѣжный! ты моя единая отрада;
Когда земля, весной, вѣ подобьи вершограда
Явся, первые намъ принесетъ дары,
Разкинетъ на показъ зеленые ковры,
Когда на тѣмѣ горѣ, снѣгами покровенныхъ,
Превыше облаковъ и шучей вознесенныхъ,
Ошь бурь колеблемой державы удалень,
Между распѣньями ищу сѣ шобой племень,
Ихъ полы, ихъ любовь, ихъ свойства со-
зерцаю;

14

Тогда завидовать Царямъ позабываю.

Творецъ міровѣ! сколь шы премудрѣ, непо-
смижимѣ!

Вселенная полна величіемъ твоимъ;

Мальбйшія твои дѣла всесовершенны;

Какъ солнце вѣ каплѣ водѣ, такъ вѣ нихъ
изображенны
Несчетныя твои благодѣянья кѣ намѣ.

Блескѣ, прелесшь разлила тобой по всѣмъ
мѣстамъ.

Здѣсь, цвѣшь любовницу щастливо пред-
сшавляемъ;

Она вѣ глазахъ моихъ прелестной бракъ
свершаетъ.

Любовникъ на ея отвѣшствуешь любовь; —
И се сѣ плодомъ своимъ она родилась вновь.
Тамъ, вѣшромъ унесенъ шычокъ вездѣ ле-
маешь;

Желанный наконецъ онъ пестикъ достаешь,
Ростительный ему свой сообщаешь сокъ,
И новый отвѣ того пріемлешь жизнь цвѣтокъ.
Здѣсь, насѣкомое между вѣтвей порхая,
И пищи гдѣ либо найти себѣ желая,
Берешь ростокъ, лешишь, но вдругъ те-
ряешь оной;

Щастливецѣ падаешь кѣ любовницѣ на лоно.
Такъ; — отвѣ шебя, Линней, ничто не убѣгало;
Твой даже взорѣ проникъ вѣ изгибы мине-
раловѣ;

Ты и живошныя на классы раздѣлилъ
И все сѣ растѣньями связалъ. соединилъ.

Жоли — Клеркв.

16

Умильно на меня глядитъ.'
Пусть недруга стрѣла острѣйша,
Тебя минуя, пролетитъ;
Лишь Купидонова нѣжнѣйша
Пусть стрѣлка вь сердце уязвитъ.

(пер. съ Мѣлицкаго.)

### 5) Длегія.

On chantez vos malheurs, on laissez vos chansons.

Ты услаждавшая всегда мой томной духъ,
Сопутница моя, единственный мой другъ
Сь шьхь порь какъ сь другомъ я души моей
разумелся,
О арфа шихая! позволь, чтобы раздался
Унылой голосъ швой; печаль, шоску мою
Вь плачевныхъ звукахъ я изъ сердца излію;
Но шщемно слабою, шрепещущей рукою
Вь ночномъ безмолвіи тебя, о арфа! строю:
Ахъ! пѣсни дщери сушь спокойныхъ лишь
сердецъ;
А швой, о Софія! страдающій пѣвецъ
Вь нѣмомъ оптчаяньи тебя воспоминаешь,
Коснеется арфы онъ — и арфа лишь сто-
наешь;
Унылой спонь ея оставшися вь груди,
Сугубитъ грусть мою — о Софія! приди...
Желанье шщетное и звуки словъ пустые,

17

Лъса дремучіе и тѣ скалы крутыя
Кладутъ ужасную преграду для нее;
Преграды видитъ ли могущесшо пвое,
Всесильная любовь? — пусть высятся гла-
вами
Тѣ горы до небесъ — почель бы ихъ хол-
мами,
Чрезъ горы, чрезъ лѣса я пшицей бы ле-
шѣль,
Когда, о рокѣ, шебя вѣ рукѣ моей имѣль!
Но ты несчастному преграду полагаешь,
И выше скаль ее кремнисшыхъ возвышаешь.
О Софья, мой другѣ, я разлучень сь
побой,
Вѣ пустыню занесень, какъ вихремъ листь
сухой,
Но пусть еще бы былѣ за высшими горами,
Вѣ странахъ ужаснѣйшихъ, за синими мо-
рями —
Тебя любишь, мой другѣ, всегда воспоми-
нать,
Не вѣ силахъ отвѣ меня ирокѣ сего опять;
Подъ тягостной его десницею страдаю,
И извѣ пустынь кѣ шебѣ мой голосъ про-
сшираю:
Услышь его — но ахъ — кѣ шебѣ онъ не
дойдешь,
Вѣтрѣ разнесешь его, кѣ пустынь онъ
умрешь;
И ты не будешь знать, дышуль еще я нынѣ,
Чернѣшется ль моя могила на долинѣ? —
Увы! умру я здѣсь — умру вѣ чужой странѣ,
Книж. I.

C

18

Ни кто не пролієшь одной слезы по мнѣ,
Ни кь гробу мрачному ни кѣмь непровожден-
ный,
И прежде гроба я — отъ всѣхъ уже забвен-
ный
Засыплюсь хладною, незнаемой рукой,
И буду — страшна мысль — забвень я и
тобой?
Но тѣнь, но тѣнь моя ишь гроба пусть
возстанешь,
И вѣ полночь ясную предь Софіго предста-
нешь,
Предстанешь блѣдная, и вмѣсто скорбныхъ
словъ,
Пусть спономь жалосшнымь напомнишь ей
любовь;
Пусть скажешь, что любви — и гробь не
охлаждешь,
И что она мой сонь — и вѣ гробѣ возму-
щаеть.

О лучшебы погибъ средь яростныхъ
морей,
Илибъ растерзань былъ отъ лючныхъ я звѣ-
рей,
Чемь скорбь мнѣ шушь дѣлишь сѣ безмол-
вными стѣнами,
И говоришь сѣ людьми — одними лишь сле-
зами;
Увы! уже изсохъ источникъ слезъ во мнѣ:
Во ошдаленной сей пусшынной споронѣ,
Снремился кь людямъ я сѣ сердечною то-
скою;

19

Но люди — нѣтъ, и шигрѣ сь лютѣйшею ду-
шою

Не насмѣялся бы надъ горестью другихъ,
Но люди — (мало зналъ сердца я тварей
сихъ);

Они, о Софія, несчастнаго чуждались,
И злобно надъ моимъ страданіемъ смѣялись;
Они безчувственны, холоднѣе кремня;

Но нѣтъ, кремень хошя не ошолкнемъ меня.
Я часто прибѣгалъ къ стихіямъ развязан-
нымъ;

Когда гремятъ они по сводамъ раскаленнымъ,
Подъ громы, молніи я возношу главу,
Сшеная сь бурями смерть — смерть къ се-
бѣ зову,

Но и стихіи здѣсь какъ люди несмягчимы;
О Боги! будешь и вы неумолимы?

Вы долголь будешь нишь скорбной жизни
длишь?

Престаньте горькій ядъ по каплѣ вѣ душу
лишь.

Сь подругою души навѣки разлученный,
И жизнью — бременемъ несноснымъ отяг-
ченный,

Я не живу теперь — но мучусь всякой чась;
Услышьте жъ, Боги вы, страдальца скорб-
ный гласъ:

Но гласъ несчастнаго до неба не доходитъ,
И удовольствіе все — небо вѣ томъ нахо-
дитъ,

Чтобы счастливыхъ жизни внезапно преры-
вашь,

20

Несчасшнымъ же велѣшь — помишься и
страдашь;
Томлюся — какъ цвѣшокъ среди пустынъ
отвѣ зною

Неоживляемый холодною росою,
Засохшу голову склоняешь онъ кѣ землѣ,
И зряшся желтыя былинки лишь однѣ,
Но отвѣ сего цвѣшка смершь взоры отвра-
щаеть,

И розу юную сѣ улыбкой подсѣкаешь;
А я всё жизнь влачу, скишаясь средь лѣ.
совѣ

И мнѣ сопушствуетъ одна печаль безъ словѣ.
Тупѣ я вѣ нѣмой тоскѣ вздыхаю наединѣ,
И вздохи бѣднаго шеряются вѣ пустынѣ;
Вѣ полночь, подѣ дубомѣ сѣвѣ, унылой го-
лосѣ мой

Сливаю — вдалекѣ сѣ шумящею волной,
И какъ волны сей шумѣ по малу умираепѣ,
Такъ и отвѣ слезѣ моихъ гласѣ арфы защи-
хаеть.

Стремлюся я тогда вѣ дубравну гусшоту,
Чтобѣ мракѣ ея занялѣ сердечну пустоту,
Туда, гдѣ мутный токѣ извѣ урны чорной
льется

И между уплыхѣ пней вѣ безмолвіи вле-
челется,
Гдѣ нарушается безмолвье — скрипомѣ
древѣ,

Иль эхомѣ вторящимѣ звѣрей пустынныхъ
ревѣ,

Иль гласомѣ изрѣдка зловѣщихъ завываній,

21

Гдѣ ты — возродшаясь изъ слезъ и возды-
ханій,

Гтызущая печаль скишаешься одна,
Неутѣшимая, безмолнна и блѣдна;
Сюда стремлюся я бесѣдовать съ тобою,
И утѣшать себя, хотя одной мечшою;
Но самая мечша, воображенья дщерь,
Надежды сладкой вѣ храмѣ мнѣ заграждаетѣ
дверь,
И сердцу страстному лишь то напоминаешь,
Что каждой бой его такъ сильно повшо-
ряемъ,

Что Софія — нигдѣ я не могу забыть,
Что немогу вовѣкъ любви къ ней побѣдить. —
Вѣ ужасной дебри сей — вѣ часѣ шихой по-
луночи,

Когда мечшаю я — мои печальны очи
Зрять часто — какъ луна раздравъ ночной
покровѣ,
Блистаеть при краяхъ туманныхъ облаковѣ,
И блѣдный, дружескій свой взорѣ ко мнѣ
кидаемѣ,
Изсохшіе листы дубѣ на меня стрясаеть,
Я погружаюся какъ будь-то вѣ мершвый
сонѣ,

Вѣ оцепенѣніе — но птицѣ полночныхъ спонѣ
И эти сладкія минушы похищаемъ,
И что я живѣ еще, увы! напоминаешь;
Я живѣ, о Софія! еще я слишкомѣ живѣ,
Но не къ тому, мой другѣ, чшобы тебя
забывѣ

Могъ успокоиться хотя одну минуту

22

Забыть мою судьбу, съ шобой разлуку люту;
Нѣтъ — кровь, въ которой огнь любви къ
тебѣ течетъ,
И сердце, что въ груди моей печально бьется,
Біеньемъ каждымъ мнѣ напомнилъ разлу-
ченье; —
Я живъ — я слишкомъ живъ — чтобъ чув-
ствовать мученье!

Любишь такъ пламенно, и ввѣкъ не ожидать
Тебя къ груди моей пылающей прижать? —
Ужасно! — но во мнѣ покуда сердце бьется,
Внемли, о Софія! любовникъ швой кля-
нется!

Тобою чувствовать, тобой одной дышать,
Инаго божества кромѣ тебя — не знать —
Покуда излетитъ душа его уныла,
И охладѣетъ онъ какъ чорная могила.

Когда въ ничтожествѣ мой духъ не мо-
жешь быть,
Когда опять я тамъ — за гробомъ буду жить,
Когда и самый гробъ не есть всему преграда?
Тамъ будешь шы мой рай — и вся моя на-
града —

Прости, о Софія! гласъ спона моего,
Когда досигнетъ онъ до слуха твоего.
Ахъ! если грудь швоя испуститъ вздохъ
сердечный,
Съ какимъ спокойствіемъ я погружусь въ
сонъ вѣчный!

Когда ты прольешь слезу при сихъ словахъ,
Хошь буду мершвымъ я — почувствуетъ
мой прахъ.

Г-гб.

23

6) Красота Лауры.

Гдѣ, гдѣ столь яркое взялъ злато Купидонѣ,
Копорымъ переплелъ власы ей русы онъ?
Гдѣ розы, гдѣ цвѣтны, какъ мраморѣ, убѣленны,
Копорыми ея ланишы оживленны?

Гдѣ искры перловы, красящія уста,
Копорыми гласитъ невинность, простота?
Какъ онъ образовалъ чело сіе прелестно,
Гдѣ зришь ея души величіе небесно?

Извѣ коихъ сферѣ принесъ полико нѣжный гласъ,
Сей гласѣ исполненный волшебства и заразъ,
Внимая коему какъ будь-то онѣмѣлый
Или безжизненный, сижу я годы цѣлы?

Ошь коего занялъ свѣтила блескъ лучей
Для величавыхъ сихъ любезнѣйшихъ очей,
Копорые то жарѣ, то хладѣ, то восхищеніе,
То причиняютъ мнѣ ужасное мученіе?

(Извѣ стихопвореній Петрарха).

Бутырскій.

24

7) высшенный А.муро,

Анакреонтитеская ода.

Толбуный переводъ — изъ Бернарда:

Юпиперъ праведный, всемощный!
Склони швой слухъ къ моимъ мольбамъ,
Дай мнѣ перунъ свой громоносный,
Да вѣ прахъ пре ушь храмъ,
Вѣ кошоромъ я любовь узнала:
Такъ Ликорида восклицала;
Гдѣ булава швоя, Алкидь?
Гдѣ та стрѣла у Аполлона,
Кошорой онѣ убилъ Пиѣона?
Гдѣ мечь швой, Марсѣ, гдѣ шлемъ и щитъ?
Дай мнѣ копье швое, Беллона;
И я пойду врагу ошмстить,
Пойду мой сильный гнѣвъ излишь
На злаго бога — Купидона.
Мое онѣ сердце поразилъ,
Спокойства прежняго лишилъ;
Сь мѣхъ порѣ я все грущу, мерзаюсь,
Всю ночь слезами заливаюсь,
Вѣ мученьи провождаю дни,
Питая люшу страсшь вѣ груди.
Свобода, чувство дорогое
Изъ сердца улешѣла вонъ —
Но я ошмщу за это вдвое
Тебѣ, коварный Купидонъ!

Ошкрой Медея всѣ мнѣ средства
И тайны адскаго волшебства,

26

II.

СЛОВЕСНОСТЬ.

Разсужденіе о Словесности,

гитанное въ вольномъ Обществѣ любителей наукъ, словесности и художествъ 18. Ноября 1805 года).

Словесность есть общее наимянованіе сочиненій, писанныхъ стихами и
прозою (*). Въ просстранномъ своемъ значеніи, объемѣ она: Поэзію, Краснорѣчіе, Исторію, Философію, Нравственность; настоящія же произведёнія, соспавляющія, шакѣ сказать, сущность Словесности суть поэмы всѣхъ родовъ, также всякаго рода прозаichteschія сочиненія, кромѣ особенно касающихся до наукъ и художествъ. Всѣ шаковыя сочиненія подлежать правиламъ Грамматики, Риторики, Піитики.

Исторія Словесности есть Исторія успѣховъ разума человѣческаго. Оспѣшькивашь ея испочникъ, есть все же, чпо отпѣскивашь начало чувствѣ и воображенія. — Первое созданіе,

(*) Словесность, письмена, письменность, литература (litterature, имѣютъ однозначеніе.

27

разумомъ одаренное, появившееся въ
мірѣ сей и едва еще познавшее бышіе
свое, славословило уже Непостижимаго.

Люди, соединившись вѣ разныя об-
щества, прежде всего изъискивали лег-
чайшія средства сообщасть свои мысли,
помнить произшествія — и Поэзія бы-
ла имѣ лучшимъ на то пособіемъ, не
обременяя памяти; она была сходна сѣ
пылкостью ихъ чувствѣ и воображе-
нія (*).

Древносѣсть Словесности дошла до
насъ въ однихъ молько отрывкахъ, со-
ставляющихъ Ветхій Законъ; важность
предмѣта, превосходство мыслей, сила
краснорѣчія заключаются въ преданіяхъ
Монсея и прочихъ пророковъ (**). Но

(*) Голетъ въ своей книгѣ: о произхожде-
ніи законовѣ, художествѣ, наукѣ часты І.
стран. 336 говорятъ, что всѣ древнѣй-
шія преданія Египтянѣ, Финикіянѣ,
Аравитянѣ, Китайцевѣ, Мексиканцевѣ,
Перуанцевѣ и прочихъ народовѣ сохра-
нились языкомѣ Поэзіи.

(**) Монсей жиль до Р. Х. за 1571 годъ.
Въ Ветхомѣ Завѣтѣ извѣстны его от-
рывки подъ названіемъ: пять книгъ
Монсеевыхъ. — Блеръ въ Риторикѣ
своей говоритъ, что въ книгахъ Вет-
хаго Завѣта разность слога столь ощу-
шительна, что легко можно различить