— 78 —

княжескаго и порѣзала себѣ руку бѣлую. Она уговаривает князя взять Чурплу въ постельники, и князь не сразу понимает неудобство для него такой должности, хотя, казалось, надоумить его могло бы старое похожденье княгини съ Тугариномъ. Позже однако переименованный въ зазыватели княжеские, Чурила занимается приглашеніемъ за столъ княженецкій князей-болярь и при этомъ до конца сохраняетъ характеръ любезника кіевскаго, доводящій его наконецъ до трагической смерти отъ руки Бермяты.

Характеристическое прозвище Чурплы въ облинахъ—щапливый, т. е. щеголь. Но въ этомъ отношении нежданно-негаданно явился у него сонерникъ въ Кіевѣ—Дюкъ Стенановичъ, молодой боярскій сынъ изъ Галичины. «Мы знаемъ, справедливо замѣчаетъ г. Кваш-нинъ—Самаринъ, что Галичъ былъ единственной землей въ древней Руси, гдѣ развилось наследственное боярство... Дюкъ соответствуетъ пану (вспомнимъ малорусское дука—богачъ)». Наслышался молодой боярьинъ, что Кіевъ градъ на красѣ стоптъ, и отпросился посмотретьъ на него у своей государыни матушки. А на самомъ дѣлѣ улицы въ Кіевѣ оказалось даже немощеными, и щеголю галицкому, стоя въ церкви подлѣ Владиміра, пришлось съ сожалѣньемъ посматривать на свои забрызганные сапоги и платье. «У васъ на дворѣ хоть звѣрь ногу ломи», говорить онъ потомъ Владиміру. Оно и понятно, если въ Кіевѣ среди города отрывается вдругъ дуброба зеленая (¹) (вспомнимъ и его огороды, потопанные дружиной Чурпловой). Не даромъ въ одной изъ билинъ Кіевъ называется селомь. Сообщаемая въ билинѣ молва о томъ, что Кіевъ градъ на красѣ стопить, идеть, надо думать, со временъ того прежняго величія матерні градовъ русскихъ, конецъ которому былъ положенъ разгромомъ татарскимъ. Впечатлѣнье же, на самомъ дѣлѣ произвеленное Кіевомъ на галицкаго болрина, соответствуетъ тѣмъ временамъ упадка, когда въ Кіевѣ оказались громадные пустыри при рѣднихъ и невзрачныхъ постройкахъ. Еще же болѣе соответствуетъ это тому, что вообще представляла (а отчасти представляетъ и теперь) наша деревянная Русь—даже со своему позднѣйшей столицей Московской, хотя и ве.шчавшейся бѣлокаменной (по Кремлю), по ель сущности гораздо больше заслуживавшей своемъ до позднѣйшаго времени сохранившееся прозвище большой деревни. Владиміръ, князь со своими чашниками и стольниками и со своимъ зазывателямъ—щапливымъ Чурплой среди немощенаго Кіева вполнѣ отражаетъ то, что представляла Московская Русь своему противоречивомъ смѣю вписатійскаго величья и блеска съ простотою

¹) Газет. №№ 115 и 159.

— 79 —

и бѣдностью наших городов - деревень, которые сверхъ того и выгорали еще то и дѣло.

Въ Галичѣ, похваляется Дюкъ, все не по вашему: церкви не деревянныя, какъ у васъ, а золотые верхи, улицы устланы краснымъ сукномъ, и питьица не отзываются затхлостью, а колачики непечены такъ, что охотно слушаешь и нижнюю корочку (а у Владиміра онъ кидаетъ ее подъ столъ, потому что къ ней пристала зола, вино же выплескиваетъ). Но Владиміръ не столько обиженъ Дюковой похвальбой, сколько она возбуждаетъ въ немъ любопытство — съ надеждою поживиться. Онъ посылаетъ об \% нщиковъ къ Дюку, который предсказываетъ имъ, что они накланяются его портомойницамъ, принявъ ихъ, по роскоши ихъ наряда, за его государыню матушку. И въ самомъ дѣлѣ, прежде чѣмъ они добрались до нея, имъ пришлось наткнуться не на одну артель разнорядныхъ работницъ Дюковой матушки. Когда они подъѣзжали къ его родному городу, то имъ показалось, что онъ въ огнѣ горить, а по нѣкоторымъ пересказамъ, что въ немъ течетъ рѣка золотая. Цѣлыхъ шесть лѣтъ протрудились они надъ описью и описали только шестую часть одной лошадиной сбруи (¹). А на одну бумагу съ чернилами, которая понадобилась бы для того, чтобы все описать, пришлось бы употребить всю выручку съ продажи стольнаго Кіева да въ придачу еще и Чернигова (²). Между тѣмъ, пока об \% нщики кіевскіе возлись съ имѣньцемъ Дюка, самъ молодой болринъ засаженъ былъ у Владиміра въ крѣпѣ темную (³). У Владиміра было даже намѣреніе отнять у Дюка его имѣнье-богачество (⁴). Не даромъ матушка удерживала Дюка отъ поѣздки въ Кіевъ. Она говорила ему, что живутъ тамъ люди все лукавые. Но тоже самое сказалъ ему и Илья Муромецъ, на котором на % зжаетъ онъ по нути. Отзывъ Ильи о жителяхъ Кіева прямо указываетъ на нелады между нимъ и стольнымъ градомъ съ его новою дворскою обстановкой.

Дюкъ застанетъ Илью спящимъ въ шатрѣ среди чистаго поля. Разбуженный молодымъ болриномъ, Шты спрашиваетъ: «почто ты будешь меня отъ крѣпкаго сна? Нли бьютъ тя въ чистомъ

1) Гильф. № 9, 20, 152, 159.

²) Сходная черта попадастся въ кважномъ сказаніи объ Индіи богатой, откуда, віролатно, она и попала въ былную, многіе пересказы которой прямо вѣзвадать Дюка изъ той Илѣи богатой (но въ тоже время и изъ Галича, къ которому по нѣкоторымъ наръянтамъ примѣшивается тутъ еще и Корела проклятая

3) Гильф. № 20, 213, 230.

4) Такъ оно впрочемъ собственно въ пересказѣ изъ Арханг. губ. въ Матеріалахъ г. Ефишенки (II, стр. 36).

— 80 —

полѣ поганые татаровья, или самому тебе хочется спробовать со
мною силы - удачи?» Но Дюкъ, пугаясь боя съ Ильей (хотя по
нѣкоторымъ пересказамъ самъ сгоряча вызываетъ его на бой) (¹),
отвѣчаетъ: «одно солнце на небѣ, одинъ мѣсяцъ — одинъ богатырь
на святой Руси: Илья Муромецъ сынъ Ивановчѣ». Этіи рѣчи
Ильѣ показалися. «Буду я, отвѣчалъ онъ Дюку, за тебя печаль
держать и буду я за тебя заступатися». По другой пѣснѣ Илья
ему говорить: «держи ко мнѣ вѣсточку въ чисто поле, такъ не
обидять тебя въ городѣ во Кіевѣ». И тутъ, уже при самомъ при-
ѣздѣ въ Кіевъ, Дюкъ не забываетъ ввернуть, что послалъ его бра-
тецъ крестовый — старый казакъ. Илья Муромецъ (они братаются
во всѣхъ пересказахъ при встрѣчѣ въ полѣ). Обѣщаніе помощи
со стороны Ильи особенно пригодилось Дюку въ тотъ мигъ, когда
ему стала грозить отправка обцѣнщикомъ къ нему Алеши. Попо-
вича. Пуская къ Ильѣ въ чисто поле со стрѣлою ярлыкъ (ппсьмо),
Дюкъ вшрученъ изъ бѣды приѣздомъ Добрыни, котораго послалъ
ему Илья съ тѣмъ, чтобы онъ поѣхалъ къ нему обцѣнщикомъ
вмѣсто Алеши съ его «глазами завидущими». Добросовѣстный
отчетъ о богатствѣ Дюка, оказывающагося вовсе не хвастуномъ-
лгуномъ, спасаетъ молодаго болрина. Но, избавившись отъ Алеши,
онъ не избавился отъ похожаго на него столь во многомъ Чу-
рилы. Знаменитый кіевскій щеголь сильно задѣтъ похвальбою
заѣзжаго богача и вызываетъ его на состязанье: каждый день въ
теченіи года являться на новомъ конѣ и въ новой одежѣ. Какъ
ни много зла въ свое время надѣлалъ Чурила въ Кіевѣ, за него
передъ состязаньемъ ручаются цѣлымъ Кіевомъ, а въ нѣкоторыхъ
пересказахъ также и Черниговомъ. Видно, подѣйствовало то, что
Чурила въ свое время задарилъ не одного гнязя, но и гнязей-боярѣ
и даже мелкую чету (по одному пересказу). Но когда Чурила былъ
перещапленъ Дюкомъ, тогда малые люди сказали спасбо послѣд-
нему (²). При новомъ состязаніи, предъюненномъ Дюку Чурилой—
скаканіи черезъ Днѣпръ — за Дюка ручается вызванный имъ изъ
чистаго поля Илья Муромецъ (а по другому пересказу юли, ра-
дующіеся его уже засвидѣтельствованному превосходству надъ Чу-
рилой). Условіемъ состязанія было — побѣжденному отрубить буйну
голову. Когда и на этотъ разъ побѣдителемъ оказался Дюкъ, Илья
Муромецъ обратился къ Чурилѣ: «вѣрно надоѣла тебя жизнь на
семъ на бѣломъ свѣту? Хоть бы не пересочилъ конь у молодаго
боярина, да лѣли бы я вамъ отсѣчь буйну голову молодому боя-

1) Гильф. № 218, 230, 279.

2) Гильф. № 225, 230.

— 81 —

рину, когда я засматривал ровно три года во каждый день»? Встранный до такой степени своему слову быть попеченьщиком своего названаго брата, Илья однагоже не даетъ и ему убить Чурилу, точно также какъ въ другомъ случаѣ не далъ Добрынѣ убить Алешу. Всегда и вездѣ онъ противъ напрасной крови.

При всемъ кажущемся безстрастіи пѣвцовъ эпическихъ, самый ходъ дѣла нерѣдко указываетъ, на чьей сторонѣ ихъ сочувствіе. Въ былинахъ о Дюкѣ ст. Чурилою оно несомнѣнно на сторонѣ Дюка. Самая его похвальба передъ Кіевомъ не оскорблетъ народнаго самолюбія, котораго вполнѣ самозваннымъ заступникомъ такъ неудачно выступаетъ Чурила. Какъ ни велики диковины Дюковой стороны, этого Галича, который со своимъ великолѣніемъ представляется какъ бы вполнѣ уже чуждымъ деревянной и немощеной Руси, все же этотъ брезгливый болрінтъ. Ёдетъ «чудотворцамъ кіевскимъ поклонитися, съ народомъ. вольно-кіевскимъ погоститися» (¹) и—что особенно важно—во всеуслишаніе признаетъ, что какъ одно солнце, такъ и одинъ богатырь—Илья Муромецъ.

Не надолго спасъ свою буйную голову Чурила Пленковичт. Старое знакомство его съ женюю Бермяты правело наконецъ къ тому, что отъ рукъ оскорбленнаго мужа пали и она, и Чурила, да и самъ Бермята покончилъ самоубійствомъ (²). Неназвѣсто, какъ подѣйствовала смерть бывшаго постельника княжескаго на княгиню Аираксѣевну. Но чувства ея, по видимому, не были глубоки, какъ особая была (³) выставленлетъ ее оказывающею благоволеніе опять новому лицу—атама чу артели каликъ перехожихъ. По нѣ-которымъ пересказамъ онъ оказывается не кѣмъ инымъ, какъ Михаиломъ Потыкомъ. Прежде столь на вино упачливый, онъ предпринимаетъ съ сорока каликами хождение въ Иерусалимъ градъ, давая объѣтъ не кровавить болѣе своихъ рукъ богатырскихъ и выдерживать строжайшее воздержанье во всемъ (⁴). Между тѣмъ голосъ, какимъ затягиваютъ они, по обличаю каличьему, стихъ духовый, при встрѣтѣ съ Владимиромъ княземъ, таковъ, что земля трясется, воды въ озерахъ колышутся, сырые дубы выгнабываются: точно будто бы въ лицѣ ихъ передъ нами выступаютъ опять представители старшаго богатырства, обращенные дальнѣйшимъ развитіемъ народнаго творчества въ благочестивыхъ смири-

1) Рыбн. II, № 26

2) Есть впрочемъ пересказъ, гдѣ Бермята шадить жену.

3) О сорока каликахъ.

4) По одному пересказу калики отказываются даже отъ общенія съ слѣдними міра: «Не ходить намъ къ царямъ царевичамъ, не ходить намъ къ королямъ королевичамъ» (Матеріали г. Ефименка, Ні. стр. 41).

ЕСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

6

— 82 —

телей своей плоти ради небеснаго царствия. Отъ пѣнія ихъ бога-
тырскаго не устоялъ на ногахъ Владиміръ князь, увалился его Але-
шенька извощичекъ и Добрыюшка защитничекъ (богатыри такимъ
образомъ обращены тутъ просто въ княжескихъ слугах) (¹). Направ-
ленные Владиміромъ за милостынею къ княгинѣ Апраксѣвницѣ,
калии гостепріимно принимаются ею, а атаманъ грасавецъ заслу-
живасть такое ея благоволеніе, которое прямо идетъ въ разрѣзъ
съ обѣ каличьимъ. Посредникомъ между нимъ и княгиней
становится Алеша, когда-то приходившій въ негодованіе отъ бла-
госпопности княгини къ Тугарину. Уроженецъ «богомольной сто-
ронны» и «поповѣчъ», онъ, не смотря на то, не отказывается и отъ
другаго порученья княгини — запахать въ сумку атамана каличь-
яго, оказавшагосл вѣрнымъ своему обѣту, чарку гняженецкую,
чтобы обвинить его въ воровствѣ. Самъ же и отправляясь затѣмъ
остановить каликъ и допросить ихъ, Алеша, принявшись за дѣло
невѣжливо, подвергается за это съ ихъ стороны побоямъ. Илья
не дивится этому: онъ зарапѣе зналъ, какъ станетъ Алеша сира-
шивать, и совѣтуетъ послаты. Добрыю, знаменитаго своимъ вѣже-
ствомъ (²). Когда чарка отыскывается у атамана, артель совер-
шаетъ надъ нимъ, согласно обѣту, суровую казнь; но правда на-
конецъ обнаруживается и атаманъ испѣленъ чудомъ.

Великий грѣхъ княгини Апраксѣвницей каликаетъ величную кару
на Кіевъ градѣ (³), въ которомъ къ тому же, по враженію Илии
Муромца, стали жить все люди лукавые. Но и Владиміръ гнязь
с совершаетъ грѣхъ и совершаетъ его при помощи пѣкоторыхъ бо-
гатирей, обращающихся при этомъ въ калихъ-то его рабочинныхъ
прислужиновъ. Какъ въ сказаніи о княгинѣ и атаманѣ каличьемъ
могла отразиться библейская повѣсть объ Юсипѣ и жетѣ Ненте-
чрія, такъ библейская же история о Давидѣ и женѣ Урии сказа-
лась, вѣроятно, въ былѣть объ отношеніяхъ Владиміра къ Да-
нилѣ Ловчанину — по дѣумъ пересказамъ ея у Кирѣевскаго, къ
Ставру Годицорчу — по пересказу Кирши Даннілова. Оба имена—
п Данило, и Ставръ — по лѣтониспѣмъ свѣтѣствамъ при надле-
жатъ одинаково лицамъ опѣяннымъ (⁴). Главный причина оцанялъ въ
былинѣ — прекрасил жена болрина. Если свѣрные слухи Владиміра
с пѣшать ему долести о томъ, что болкинѣ (за столомъ у князя

1) Европейъ изъ однойъ пересказѣ т. Ефименка.

2) Гриц. № 72.

3) Рыба. І. стр. 240.

4) Ставру по Новатор. І. ст. 1118) заточень былъ Владиміромъ Моно-
махомъ. Данніло Заточенныя известенъ и по своему Слову, принадлежашему къ
аптер. памятникамъ ХІІ в.

— 83 —

сидѣвшій молча, вмѣсто того, чтобы, подобно другимъ, похва-
ляться имъ, стольнымъ княземъ) по возвращеньи къ себѣ шептался
съ пріятелемъ о томъ, что у него, у Ставра, широкій болрскій
дворъ не хуже Кіева; то, конечно, эти служилы уши княжескія
давно стерегли болрина, чтобы найти предлогъ для устраненья
его съ дороги къ Васплисѣ Микулишнѣ (имя жены въ обѣхъ редакціяхъ).
У Кирши бояринъ только засаживается въ погребъ;
въ тѣхъ же особыхъ былинахъ, гдѣ онъ названъ Данилой съ
придачей придворнаго званія—Ловчанинъ, тотъ самый Мишатка
Путятинъ, который соблазняетъ князя красотою его жены, пода-
етъ ему и совѣтъ—окончательно устранить Данилу, при помощи
опаснаю порученія (¹). А такъ какъ герои эпическіе имѣютъ обычно
веніе возвращаться по выполненіи такихъ порученій цѣлыми и
невредными, то противъ Данилы въ доверенье всего высылается
сила русская (работѣнно подслуживающаяся преступной княжеской
волѣ), — мало того, съ нею и два названныхъ брата Данплы, въ томъ
числѣ самъ Добрыни Накитичѣ. «Еще гдѣ это слыхано, гдѣ видано — братъ на брата съ боемъ цдетъ!» восклицаетъ Данило и,
предупреждал братоувійство, самъ себя лишаетъ жизни. Но если
измѣнчившимъ себѣ, благороднымъ чертамъ своего богатырскаго
нрава, оказывается тутъ даже любимый побратимъ Ильи Муром-
ца, то самъ старый казакъ и тутъ остается вѣрнымъ старой
привычѣ къ прямымъ путямъ. Смѣло предсказываетъ онъ Влад-
диміру: «изведешь ты яснаго сокола, не поймать тебѣ бѣлой ле-
беди», — и за такое правдивое слово посаженъ въ погребъ. Но
когда предсазанье Ильи собывается—и Василиса убиваетъ
себя на могилѣ мужа — тогда Владиміръ «выпущаетъ Илью изъ
погреба, цѣлуетъ его въ головку-во темпчко, жалуетъ шубой со-
болинною, а Мишаткѣ жалуетъ смолы котелѣ.»

Пожалованье богатыря изъ богатырей, по обычаю москов-
скихъ временъ, шубою съ своего плеча, по другимъ были-
намъ не проходитъ Владиміру даромъ. Илья, узнавая тутъ, что
шуба досталась самому князю отъ татарина бусурманова, бьетъ
шубу о крикнишать полъ, приговаривая: «Накъ бы я шубу о кир-
нишать полъ, такъ буду бить самого татарина бусурманова».
Холопы-наушники князя сейчасъ же подслуживаются ему навѣтомъ,
что Илья не только не остался, подобно другимъ, доволенъ ми-

¹) Проф. Ягичъ въ обществѣ *Путятинъ* предполагаетъ воснominаніе объ посторическомъ *Путятіе*, приближенномъ печальной памяти князя Святополка Изъславича (см. его статью о Слав. нар. воззіи въ Слав. ежегодникѣ г. Задеракаго, годъ III, стр. 211—212).

*

— 84 —

лостью княжескою, но еще погрозился расправиться также, какъ съ шубою, съ самимъ стольнымъ княземъ. За тагую-то дерзость, по этимъ были намъ, Илья и попадаетъ въ погребъ. Но онъ сперва угрожаетъ тутъ исполнителямъ воли княжеской (а исполнителями оказываются не это другіе, какъ богатыри): «да де что со мною подѣлаете?» Но тѣ отвѣчаютъ ему на это словами: Дю! а Степановича: «да ге одно ли солнышко на небѣ, не одинъ ли богатырь на святой Руси, старый казанъ Илья Муромецъ», но и такому признанью его недолимой силы прибавляютъ: «да выведи изъ неволи изъ великий, побѣдить насъ солнышко Владиміръ князь» (¹). И Илья, чтобы не подвергать пхъ отвѣтственности, самъ, отпуская бурушку на свою волю, спущается во погреба глубокіе.

Сажаніе въ погребъ вошло въ обычай у князя Владиміра. Поручилъ онъ однажды богатыря Сухану Домантьевичу привести въ столу княженецкому лебеди бѣлую, а Суханъ, рмѣсто лебеди, привозитъ пивѣстіе о томъ, что имъ въ чистомъ полѣ побита ратасила татарская. Не вѣря ему изъ зависти, не только князья и бояра, но и могутіе богатыри (всѣ одинаково являющіеся тутъ какими-то опрічинками государевыми) наговариваютъ Владиміру: «не надъ нами Суханъ насмѣхается, надъ тобою Суханъ нарыгается». А князь спѣшитъ засадить Сухана въ глубокій погребъ. Только старый казакъ Илья и тутъ сохрандетъ свой земскій характеръ. Вызывалсь обслѣдовать лично похвалѣбу (ухана, онъ привозитъ есть, что «правда Сухана Домантьевича». Владиміръ вынужденъ послѣ этого выпустить богатыря изъ погреба. Но напрасно сулить онъ ему, по обычаю московской поры, выгеды потчиминыя. «А не честь хвала молодецкая, говорить Суханъ, брать города съ пригородсками, а моя есть смерть напрасная отъ твопахъ отъ ранъ отъ великихъ». Онъ нарочно срываетъ повязки съ этихъ ранъ, не признанныхъ и не учествованныхъ въ свое время, чтобы грогу истечь на глазахъ у князя и его прислужниковъ (²).

При подобныхъ порядкахъ какіе могли быть лады у Ильи съ Владиміромъ? Выходило такъ, что Илья подолгу и не заглядывалъ въ Кіевъ,— а заглянетъ, войдетъ, по былому обычаю, безъ доклада въ гридинну княженецкую, а Владиміръ буто и не узнатеть его, отводя ему мѣстечко по грай стола. «Не по чину мѣсто, не по силѣ честь», отвѣчає Муромецъ; «самъ ты, князь, сидишь

1) Победить — въ смыслѣ: надѣлаетъ намъ бѣдъ. Гильф. № 296.

2) Гильф. № 618.

— 85 —

съ воронами, а меня садишь съ воронятами» (подъ первыми разумѣть Илья сидящихъ близь князя бояръ, подъ вторымъ—тѣхъ дьтей боярскихъ (1), которыхъ мѣсто за столомъ ниже). Князь велитъ нѣсколькимъ богатырямъ выпихнуть изъ за стола дерзкаго Заолвшанина (какъ называетъ себя тутъ Муромецъ) (2), и богатыри раболѣно принимаются за Никитушку (мя, подъ которымъ скрываетъ себя Илья), но первый на Руси богатырь даетъ себя знать сотоварищамъ, которые въ отсутствіе его обратились въ какихъ-то опричанковъ княжескихъ. Видя, какъ у этихъ богатырей красный сокъ пошелъ и они передъ Ильей нанолзались, Владиміръ, присмирѣвъ, предлагаетъ ему выбрать любое мѣсто, но Никита - Илья отвѣчаетъ: «на прѣздѣ гостя не учествовалъ, на отвѣздѣ гостя не учествуешь».

По другимъ были намъ Владиміръ «задернуло пиръ, да забылъ онъ позвать да что лучшаго богатыря». Это Ильь «не къ лицу пришло»; задумался старый казакъ: «что миѣ молодцу будетъ дѣлать? Ныкѣ молодецъ я разгнѣванный». Надумавшись, онъ начинаетъ составѣливать княженецкія золоченыя маковки и угощать на это золото голей кабацкихъ. «Пейте вы, голы, не сумлійтесь, — я заутра буду въ Кіевъ княземъ служить, а у меня вы будете предводителями» (3). Присмирѣлъ стольный князь—какъ бы задобрить Илью? какъ бы его зазвать на особый пиръ? «Самому пойти миѣ Владиміру не хочется, а Аprecію послать—не къ лицу идетъ» (4). Вотъ п надумывается князь послать Добрыню, какъ названаго брата Ильи: «у нихъ чрестами нобраталось, кладена была заповѣдь велика!—слухать большему брату меньшаго, а меньшему брату большаго». Нечего дѣлать Муромцу: «кабы не ты, говорить онъ Добрынѣ, не пошелъ бы я на почестей пиръ, я нельзя законъ переступить (законъ послушанія въ сию братства). «Зналъ ты, князь, кого послать меня позвать, подсняетъ онъ потомъ самому Владиміру: кабы не братецъ крестовый названый, никого я не послухалъ бы; а было намѣреніе наряжено—убить тебя князя Владиміра, а нойъ тебя Богъ проститъ за эту вину за великую». Но, подаваясь на мировую съ княземъ, богатырь предварительно даетъ ему чрезъ Добрыню знать, что вотъ ему что отъ Ильи приказано: на трои сутки пить всему народу зелено вино

1) Особый классъ московскихъ служилыхъ людей.

2) Съ намиекомъ на область залѣсску. т. с. туже судалѣскую.

3) По нѣкоторымъ пересказамъ онъ составѣливаетъ золоты хресты—до того расходилась въ немъ сила разнѣванная.

4) Гильф. № 47 и 76.

— 86 —

безданно безношлинно; «а не сдѣлаетъ, прибавляетъ онъ, князь по моему, то процарствуетъ только до утрія». Владиміръ немедленно слушается, а Илья, отправляясь къ нему на пиръ, ведетъ за собою и голей кабацкихъ. Встрѣченный самимъ княземъ, садящимъ его на мѣсто на большее, Илья садился на мѣсто на середнее, возлѣ себя садить голей кабацкихъ. Добившись признанія княземъ своего стараго права, богатырь не хочетъ имъ пользоваться предъ народомъ, добровольно стушевывается въ его средѣ.

Въ нѣкоторыхъ былинахъ угощенью Ильею голей предшествуетъ его собственный разгулъ, причемъ голи складываются, чтобы добыть ему зелена вина, такъ какъ цѣловальники отказываются принять отъ него въ заладъ его золотъ крестъ. Илья выставляется тутъ совершенно спившимся — каликою въ балахоницѣ сѣдехонькимъ. Угостившись по милости голей, онъ отплачиваетъ имъ тѣмъ, что спой своей богатырской выбываетъ двери у погребовъ и выкатываетъ оттуда бочки сороковки, съ тѣмъ чтобы голи попользовались вмѣстѣ съ нимъ. Кати эти бочки мимо палатъ Владиміра, на глазахъ у цѣловальниковъ, приносящихъ на него князю жалобу, богатырь громко кричтѣ ему: «получай-ко сумму за зелено вино ты съ донскаго казака Нѣли Муромца».

Вотъ та отрасль былины, на которой всего болѣе сказался отпечатокъ этого «донскаго казачества»—въ широкомъ смыслѣ слова, въ смыслѣ голытьбы—вольницы, пли даже воровскихъ людей, т. е. тѣхъ воровскихъ людей, которые самовольно добыли Россіи. Сибирь, а потомъ самовольно же забрали у турокъ Азовъ(1). Прчастный всему народному, Илья сталъ причастенъ на время и тому своеволью—разгулу народному, до которого во множествѣ пѣсенъ и сказокъ доводитъ добраго молодца Горе-гореваньице, это новое домашнее чудище, присоединившееся къ старымъ чужеземнымъ чудищамъ въ родѣ Тугариновъ и Горынчей, въ ту безталанную пору, когда Владиміръ князь пересталъ узнавать почитать народныхъ богатырей и сталь чествовать только свопхъ княземъ принимаетъ отчасти видѣ какого-то бунта, т. е. отzasывается почвою, произведшего Стеньку Разина. Но характеръ силы, потерявшей устой и пзъ свободной, подъ вліяніемъ озлобленія, переродившейся въ своевольную, не знающую никакого удержу, въ какую-то пыльную силу, которой «по колѣно море, съ овчинку небо», — татой характеръ въ народномъ богатырѣ все же оказывается только наслоеніемъ. Пзъ подъ этого наслоенія

1) Въ наше время тѣже «воровскіе люди» самовольно отправились въ Сербію, проявились тамъ и прогузлялись, но и сложили за братьевъ свои (уйпія головы.

— 87 —

все же проглядывают основания черты того, кто (совершенно въ духѣ поры Мономаховской) всегда-вездѣ самъ, въ томъ смыслѣ, что всегда и вездѣ за всѣхъ — на безумной страдѣ ради матушки свято-Русь земли. И озлобленно расходившійся, онъ подчиняется закону названаго братства, думаетъ не только объ отместѣ князю, но и о вводѣ къ нему юлей, отъ которыхъ не хочетъ даже отличаться почетнымъ мѣстомъ. Но мы видѣли тагіе, что съ одной стороны готовый указать, совершенно въ духѣ временѣ вѣчевыхъ, дорогу князю изъ Кіева, онъ съ другой стороны самъ спускается въ погребъ — ради того, чтобы не губить тѣхъ, кому вѣлѣно его отвести туда.

Есть была, гдѣ П.ья засаживается въ погребъ именно за раз-
гулъ его ст. голями. Но Владиміру приходится и тутъ извѣняться
передъ богатыремъ, котораго назваетъ онъ «несудимымъ». «Ты
прости, говорить онъ ему, сударь! Ильюшенька, во первой винѣ,
этому дѣлу былъ винованъ цѣловальникъ» (¹). Дѣло въ томъ, что
когда Илья былъ засаженъ въ погребъ, на Кіевъ градъ напалъ
злой Калини царь, по другимъ пересказамъ Батыга Батыговичъ
(по нѣкоторымъ наконецъ Мамай). Въ другихъ блинахъ это
происходитъ во время продолжительного удаления Пльи отъ Кіева —
опять таки вслѣдствіе неладовъ его съ княземъ. И въ томъ и
въ другомъ случаѣ, Владиміру одинаково приходится сознаться,
что «по грѣхамъ надъ нимъ, княземъ, учвилилося, богатырей въ
Кіевѣ не случилось» (не один Илья, но и другие богатыри, по
нѣкоторымъ были цамъ, до того были раздразнены княземъ, что
положили не бывать болѣе въ Кіевѣ: «князь, жалуются тутъ они,
слушаетъ князей-болѣй и не почитаетъ богатырей»). Всего хуже
то, что «нѣтъ жива стараго казака Ильи Муромца (самъ я заморилъ
его въ погребѣ смертью голодною); некому стоять теперь за вѣру
за отечество». Княгина тутъ сознается, что она все время кормила
Илью и онъ живѣ. Она же и пдетъ къ нему въ погребъ угова-
ривать выручить изъ бѣдн. Илья сейчасъ же сдается, по поясня-
етъ: «я иду служить за вѣру христіанскую, и за землю россійскую,
и за стольный Кіевъ градъ, за вдовъ, за спротъ, за бѣдныхъ
людей, и за тебя — готовъ онъ прибавить послѣ всего — за
княгиню Апраксію, а для князя Владиміра да не вышѣть бы я
вонъ изъ погреба». По нѣкоторымъ пересказамъ, не полагалось
на себя, она пдетъ къ нему въ погребъ съ спротами да со вдо-
вами, людьми бѣдными, и ихъ-то непосредственная просьба дѣй-
ствуетъ тутъ на Илью (капъ и въ извѣстной сказкѣ о Крилѣ

¹) Гпльф. № 251.

— 88 —

или, по другому варьянту, Ильитъ Кожемякѣ), хотя княгиня уговориваетъ его тутъ и сама, да еще съ униженіемъ (¹). Въ другихъ опять пересказахъ въ погребъ къ Ильѣ идетъ самъ Владиміръ, застающий его передъ восковою свѣчей за книгой евангельской и бьющий ему челомъ до сырой земли: «а проститко ты меня, да Илья Муромецц!» Богатырь просто спрашиваетъ въ отвѣтъ: «гдѣ его конь добрый»? т. е. прямо собирается выручать Кіевъ. Не даромъ, видно, читалъ онъ книгу евангельскую.

Такое же незлобіе проявляетъ Илья и въ той редакціи, гдѣ татары нападаютъ на Кіевъ во время его отлучки. Требуетъ бу- сурманскал спла, чтобы кресты были святы съ церквей, въ церк- вахъ подѣланы стойла, а улицы стольнаго города были распаханы. А рать - спла татарская такова, что отъ пару конинаго солце и мѣсяцъ номеркнулі. Велить Владиміръ князь зазвонить въ пла- кунъ - колоколъ, а самъ направляется въ церковь въ платѣ пе- чальномъ. Спрашиваетъ его калика перехожал, что такое въ Кіевѣ учинилося. Удивляется князь невѣдѣнію калики, а тотъ ему отвѣ- чаетъ: «не зови меня нищей каликой перехожею, зови меня ста- рымъ казакомъ Ильей Муромцемъ». Былъ челомъ Владиміръ до сырой земли среди площади городской: «не ради меня, князя Влад- иміра, не ради княгини Апраксѣвны, не ради церквей и мона- стырей, —а ради бѣдныхъ вдовъ и малихъ дѣтей». — «Давно, за- мѣтилъ было Илья, намъ отъ Кіева отказано — не былъ я въ Кіевѣ двѣнадцать лѣтъ». Но Владиміръ только повторяетъ свою полѣно- преклонную просьбу ради вдовъ и сиротъ. И Илья, ничего уже не говоря, отправляется выручать Кіевъ.

Но нѣкоторымъ были намъ онъ затѣмъ идетъ собрать-угова- ривать прочихъ богатырей, которые также было сослались ему на то, что они «однажды отъ Кіева отказаны», а потому и положили на себя заповѣдь не столть болѣе за Кіевъ градъ. Но Илья, уже въ самомъ началѣ своего поприща нарушивъ для спасенья Чер- мингова заповѣды своего отца, теперь уговариваетъ богатырей на- рушить ихъ собственную заповѣдь — нарушить ее ради Кіева, т. е. его вдовъ, сиротъ, людей бѣдныхъ, а не ради князя Влади- міра. При этомъ онъ готовъ взять полюбну грѣха, а потомъ в весь грѣхъ (т. е. грѣхъ нарушения заповѣди) на себя (²). Между нѣмъ пока Илья уговаривается богатырей, въ Кіевѣ продолжаютъ звонить въ колокола и, не вляпѣ помощи, прокляваютъ ста- рика Илью Муромца. Но вотъ когда онъ каконецъ выступилъ на выручку и вскорѣ ололѣлъ татаръ, то «забили въ колоколъ во ра-

¹ Гицкъ. № 296.

² Ср. Ипатск. Лет. подл. 1175 г.

— 89 —

дущій и стали молить здравія вѣку долгаго за свѣта Илью Муромца». А у богатырей вслѣдъ затѣмъ «сердца кончились» и, выпроваживая цари Калина, сказали они таково слово: «а мы будемъ за Кіевъ обстоятели, ото всѣхъ сторонъ оберегатели» (¹).

Но есть былины, гдѣ расправа съ татарами кончается совершенно пначе. Сохранлись пѣсни (весьма немногія), гдѣ побонще кончается тѣмъ, что разрубить богатыря татаршина, а вмѣсто него — цѣлихъ два; чѣмъ болѣе рубать враговъ, тѣмъ все болѣе и болѣе ихъ становится, такъ что всѣ богатыри наконецъ пересьлился и «не осталось на Руси богатырей» (²). Тамія былины являются живымъ остаткомъ того древняго вида сказанія, слѣдъ котораго въ свое время отпечатѣлся въ лѣтонисной повѣсти о побоищѣ па Калкѣ (въ Суздальской, Новгор. IV, Тверской и Никон. лѣтониси). Нодъ живымъ впечатлѣніемъ перваго погрома татарскаго жертвами его стали представляться даже идеальные представители силы народной — богатыри или храбры: по лѣтонисной повѣсти числомъ 70 и въ томъ числѣ Александрѣ Нововичѣ; по былинамъ, на ряду съ прочими, и самъ Плья Муромецъ. Хотя «смерть ему на бою ие написана», онъ самъ въ одной пѣсни олонецкой (о боѣ съ Соколинкомъ) не вполѣ на то подагается, соображая, что «переступить сила черезъ великъ законъ». Вотъ эта спла и оліцетворилась въ татарнінѣ и переступила чрезъ самого Илью (³). Но когда вноскѣдствінѣ развѣлось и орѣпло сознацѣе возможности одолѣть татаршину, тогда, вадо думать, народное творчество воскресло своихъ старыхъ богатырей и выставило ихъ расправляющімися съ татарномъ Змѣемъ Калиномъ (⁴), какъ прежде со змѣемъ Горымичемъ или Тугарномъ Змѣевичемъ. Самыя, уцѣлѣвшія линь гое-гдѣ, былины о гибели всѣхъ богатырей получили совершено особый смыслъ, отлічающій ихъ отъ лѣтонисной повѣсти о битвѣ па Калкѣ. Богатыри въ былины выставляются погибающими оттого, что вызвали, раззадорившись, въ бой силу небесную или нездѣшнюю, которая ихъ и покарала посредствомъ чудесно размножившейся силы вражьей (⁵). Такое

¹) Гильф. № 57, 257, 296, 304.

²) Сверхъ извѣстныхъ былины обл. этомъ, подробно разсмотрѣнныхъ у Миллеріа на стр. 789—794, двѣ таія былины записаны Тильфердингомъ (№ 121 и 135).

³) Тагъ объясняетъ эю П. Н. Рыбниковъ, мѣнѣе котораго напрасно осларивалось у Миллеріа (стр. 793).

⁴) Гильф. № 293.

⁵) Въ прекрасной былины архангельской (Ефименка № 3, вызовъ идетъ со стороны братьев Суздальцевъ (въ преданіи Тверской лѣтониси гсѣ храбры —

— 90 —

объясненье должно было понадобиться съ тѣхъ поръ, какъ народ- ному творчеству, подъ вліяніемъ измѣнившихся отношеній къ Ордѣ, нельзя уже было выставлять богатырство негибающимъ непосред- ственно отъ татарщины. Дѣло стало наконецъ представляться та- кимъ образомъ, что два слишкомъ вѣка нашегоъ пга эпически со- кратились въ одинъ мигъ. Илья въ особомъ рядѣ былины выста- вляется подчинающимся ему лишь въ томъ смыслѣ, что говоритъ Владиміру: «полюб-ко мое слово — попроси у татарина сроку: насыпь-ко ему злата-серебра», но все это только съ цѣлью посо- браться съ силами. Затѣмъ хотя Илья и попадаетъ со своимъ кон- немъ въ татарскую закопань, а такимъ образомъ и въ плѣнъ, но вскорѣ спасается молитвою къ Богу (подобно Мстиславу въ бою съ Редедей) и вслѣдъ затѣмъ истребляетъ татаръ. Калинѣ царь не только бѣжить, выбидывая назадъ Владиміровы подарки, а Илья надъ нимъ похваляется: «вотъ тебя улушки распаханы», но вы- ходить такъ, что «тѣмъ рѣшлось царство татарское, стали тата- рове дань платить» (¹).

Въ одной былины про татарщину попадаются формы книжныя: по- солъ Калина грядетъ къ Владиміру, подъ тяжелымъ ярлыкомъ татар- скимъ столѣ подломилась, Владиміръ радостенъ бысть (²); тутъ же Илья бется съ Калиномъ на коняхъ — черта одинокая въ эпосѣ, какъ будто напоминающая бой Пересвѣта съ богатыремъ татарскимъ въ книж- ныхъ или полукнижныхъ повѣстяхъ о Куликовской битвѣ. Въ другихъ былинахъ прямо названо Куликовою поле (³), какъ мѣсто расправы съ татарами, а опять въ особой былины въ числѣ соби- рающихся отовсюду богатырей упоминаются и богатыри отъ Еъла- озера (⁴) — черта опять одинокая въ эпосѣ, но напоминающая братьевъ Бѣлозерцевъ въ повѣстяхъ о Мамаевомъ побоищѣ (ми видѣли уже, что въ былинахъ встрѣчается, хотя и рѣдко, и имя Мамая вмѣсто Калина или Батыги) (⁵). Все это заставляетъ пред- долагать пзвѣстную долю вліяя на наши былины повѣстей о Куликовской битвѣ. Въ одной изъ былины (⁶) какъ будто бы со-

Суздальцы). Въ паказаніе имъ возстаетъ сила Мамаева (уже вся прирубленная, такъ что паръ отъ трупья шелъ до облака), но послѣ покаянія, принесеннаго старымъ (Ильей) за братьевъ Суздальцевъ, богатыри не погибаютъ, а будь въ монастыри кѣевскіе и тамъ преставляются,

1) Гильф. № 69, 105, 257.

2) Гильф. № 170 (у Рыбн. I, 21).

3) Кир., вып. I, отд. V, № 1; Гильф. 92, 101.

4) Гильф. № 92, 138, 170.

5) Въ былины Лужскаго уѣзда (Кир. I, стр. 58—66 и въ одной изъ архан- гельскихъ Ефименка № 8).

6) Гильф. № 69.

— 91 —

хранилось воспоминаніе об'ї отлучкѣ изъ стольнаго города самого
великаго князя и его семейства во время одного изъ позднѣйшихъ
татарскихъ нашествій—нашествія Тохтамыша при Димитрии Дон-
скомъ. Апраксѣевна говоритъ тутъ Владиміру, что хотя Илья и
сердитъ на князя, но, можетъ быть, онъ и пріѣдетъ къ нему на
послѣднее столованье; «а мы тогда съ тобой, заключаетъ она, на
убыть пойдемъ». А Владиміръ, долго напрасно высматривалъ Илью
изъ чиста поля, тѣмъ болѣе одобляетъ намѣреніе княгинѣ: «намъ
пришло съ тобой на убыть бѣжать—на кого была надѣя великая,
у того теперь уѣхано». Самое выраженіе, употребленное Апра-
ксѣевой и Владиміромъ, напоминаетъ предостереженье архіепи-
скопа Вассіана Ивану III во время его колебанья схватиться съ
Ахматомъ: «какъ бы не явиться тебѣ бѣгуномъ», а равно и отзывъ.
2-й Софійской лѣтониси о женѣ Ивана III, гречанѣ Софіи, что
она въ это время была «въ бѣгахъ, а не гонялѣ никто».

Въ книжной повѣсти о нашествіи на Москву Тохтамыша упо-
минается «москвитинъ суконникъ, пже бѣ надъ враты Фролов-
скими, примѣтивъ единаго татарина нарочита и славна, еже бѣ
сынъ нѣкотораго князя ордынскаго, и напя самострѣлъ и псисти
напрасно стрѣлу на него, ею же уязви его въ сердце его гпѣвли-
вое и вскорѣ смерть ему нанесе, се же бѣ велика язва всѣмъ та-
таромъ, яко и самому царю тужити о немъ» (¹). Это напоми-
наетъ подвигъ Василья Упьянсливаго, составляющій содержанье
особыхъ былинѣ. Этотъ Василій и п.и Васька точно также распро-
страляетъ внезапное смятеніе въ татарахъ вѣрнымъ выстрѣломъ
въ зятя Батыги, требующаго затѣмъ его выдачи. Но это только
сходство внѣшнее. Важіе то, что была совершенно вѣрно
отразила въ себѣ внутренній смыслъ события. Москва передъ на-
шествіемъ Тохтамыша оказалась предоставленною самой себѣ: ее
покинули и великій князь и митрополитъ. Въ былинѣ Владиміръ
князь на лице, но вся его дѣятельность заключается въ одномъ
сожалѣніи о томъ, что въ стольномъ городѣ не случилось бо-
гатырей, но такъ какъ въ немъ случилась голь кабацкая,
мѣтко выстрѣлившая въ татаръ, то Владиміръ отправляется къ
этому Васькѣ Упьянсливому во царевъ кабакъ упрашивать его
ѣхать назвняться къ Батыгѣ (²). Въ другомъ пересказѣ (³) Вла-
диміръ посылаетъ за Васькой князей-боръ. Они издѣваются надъ
нимъ за то, что онъ «лежитъ на печищѣ нагъ—ни ниточки» (все

1) Поли. Собр. Лѣт. т. VI подъ 1382 г.

2) Гпльф. № 41, 181.

3) См. въ книгѣ Миллера о богатырскомъ эпосѣ, стр. 692—693

— 92 —

прогулялъ). Въ отвѣтъ на это Васька собираетъ съ князей-боярѣ
свѣтло-платье до нага, бьетъ ихъ по крутымъ бедрамъ и гонить
до двора княженецкаго, какъ бы желая этимъ сказать: «а вы-то
чего смотрѣли, что пришлось приниматься за меня пьяницу». Вла-
диміръ принимаетъ сторону Васьки, который и выручаетъ изъ
бѣды стольный градъ (¹).

Въ книжной повѣсти о нашествіи Тохтамыша москвичи, пре-
доставленные самимъ себѣ и соорудившіе себѣ оборону по-своему,
затворивъ городскія ворота и не выпуская изъ нихъ новыхъ охот-
никовъ стать бѣгунами, величаются свысока: «народи матежни-
цы и крамольники». Эпосъ народный, олицетворивъ эту грубую,
пожалуй, самооборону въ Васькѣ, представителѣ той кабацкой
голи, о которой не даромъ заботится Илья Муромецъ, напротивъ
того возвелячпаветъ путность и годность этой «стихійной силы»
при самомъ безпутствѣ, такъ какъ она-то и выкупаетъ въ лихую
годину родную землю, между тѣмъ какъ ея славно-мотучіе бога-
тыри разогнаны княземъ, а его «слуги вѣрные» годны лишь на
нахлѣбничанье и нарушанчанье. Но Василь, представитель голи,
высоко поднимаетъ голову только передъ княжескими нахлѣбни-
ками и самъ же всномпнаетъ про Илью Муромца, «про чью славу
про великую и во стихахъ поютъ и въ старцахъ скажутъ» (²). Затѣмъ онъ отправляется княземъ разыскивать Муромца, котораго
находитъ въ шатрѣ и будитъ.

Временною замѣной Ильи являются также въ билинахъ двое
богатырей подростковъ девѣнадцатилѣтковъ: Михайло Игнатѣ-
вичу и Ермаку (³). Отецъ Михайла, Данило Игнатьевичу (можетъ
быть одно лицо съ Данилою Ловчаниномъ, погибающимъ соб-
ственно въ одной редакціи и билини) (⁴), подъ старость просится у
Владиміра въ монастырь, прося «не срубить ему за это буйной
головы, не выпить сердца съ печенью». Замѣчательно, что далѣе

¹) Въ Олонецкомъ краѣ записана Гильфердингомъ была (№ 11), въ которой невырвальный борецъ нападали на Москву блокадомъ. Мужчи балахонники посылаютъ въ деревню за Рахтой (не одно лице съ упоминаемымъ въ Никоновской льтописи Родаемых?). Вся деятельность князя Московского (имени пять) сводится тутъ къ тому, что онъ желѣтъ продержать Рахту цѣлые сутки годовымъ (выролитъ, чтобы больѣ его разларить на врага). Одержавъ бойду, Рахта говорить князя, что ему ничего не пада.

²) Гильф. № 170.

³) У Гильф. въ № 258 и Васькѣ всего 12 лѣти: въ это только передъgle того, что въ № 18, гдѣ Василь 12 лѣти гиленъ по голымъ-пылѣстуетъ. Бѣ мадорусскомъ преданіи Михайлику налочнилъ Ваську по мяткой стрѣльбѣ въ татаръ и по тому, что они требуютъ его выдачи.

⁴) Основательное предположеніе г. Безопонова.

— 93 —

благословляющимъ Данилу идти въ монастырь оказывается вмѣсто
Владиміра грозный царь Иванъ Васпльевичъ. При нападеньи та-
таръ замѣной Данили является его силѣ Михайлушка. Силомъ
постриженника является въ одномъ пересказѣ и Ермакъ (¹), обш-
новенно оказывающійся племянникомъ княжескимъ. Онъ замѣ-
няетъ Илью во время его лежанія на постели въ шатрѣ, среди
чистаго поля—не то отъ крайняго утомленія, не то отъ какого-то
отяжелѣнья — безопасности, отзывающагося, можетъ быть, и гнѣ-
вомъ на князя Владиміра, котораго хочетъ онъ тутъ проучить
хорошенько продолжительными отказами, разсчупывая, вѣроятно,
на то, что сила его богатырская успѣетъ еще дать себя знать
татарамъ. Впрочемъ въ преграсной былины олонецкой на жалобу
Владиміра, что богатыри будто бы готовы всегда у него пиро-
вать, а теперь, какъ бѣда пришла, сидятъ у себя по уграмъ, вхо-
дающій тутъ въ двери Ермакъ поясняетъ: «у русскихъ могучихъ
богатырей есть подогнано литвы много поганья». Въ этой одно-
временности нападенья литвы и татарщини, въ татомъ окруже-
ніи Руси врагами со всѣхъ сторонъ, опять есть своя, широко
понимаемая, историческая правда.

Молодой Ермакъ молодежи замѣняетъ собою все богатырство
въ бою съ татарщиной, пока не возговоритъ вдругъ Илья Муромецъ:
«думаемъ мы думушку великую, какъ намъ приступить къ этой
силушкѣ поганаго, а молодой Ермакъ бьется цѣлая суточки, не
ѣдаючись и не пиваючись». Вотъ и посилаетъ Илья одного бога-
тыря за другимъ удержать Ермака: «ты, молѣ, позавтракалъ (т. е.
гровью татарской), дай намъ пообѣдати». Ночто не помогаетъ.
Ильѣ, какъ и всегда, приходитсяѣ хать самому и наложить свои
храпы грѣпки на могучіе плечки Ермака (²). Сдержавъ богатырь-
подростка, онъ прижимаетъ его къ своему ретивому сердечушку.
По нѣкоторымъ пересказамъ оно уже поздно — молодой Ермакъ
пересылся (тутъ, конечно, сказалось воспоминаніе о трагической
кончинѣ историческаго Ермака). Въ другихъ былинахъ юноша
остается въ живыхъ, по татары добиваются имъ уже сообща съ
другими.

Особую отрасль былѣнъ о расправѣ съ татарщиной составляютъ
былины объ Идолищѣ Поганомъ. Если во многихъ пересказахъ
Идолище самовольничаетъ-паспльиччаетъ въ Кіевѣ единолично,
то въ нѣкоторыхъ онъ, какъ и Батыга-Калинѣ, наѣзжаетъ на
стольный градъ съ цѣлой ратью и даже прямо называется Баты-

¹) Гвильф. № 121.

²) Храпы—руви, въ смыслѣ всей руки отъ плеча. (Гвильф. стр. 602, примѣч.).

— 94 —

ной-Батыговичемъ (¹). Въ Кіевѣ не случилось богатырей, кромѣ одного Алеши, «хоть бы смѣлаго Алеши—не удалаго» (²). Не отважился Алеша выступить противъ Идолища. Уживаясь съ тѣми порядками, которые завелись теперь въ Кіевѣ и въ силу которыхъ прежній ласковый князь обратился въ грознаго, т. е. грознаго для своихъ, но воеме не для враговъ, Алеша преспокойно себѣ допускаетъ Владиміра планяться Идолищу и приглашать его въ стольный городъ. Но о великой побѣдѣ на весь Кіевъ узнаетъ наконецъ Плья, бывшій въ отлучкѣ двѣнадцать лѣтъ. Узнаетъ онъ о томъ, встрѣчался съ каликою перехожимъ, который на разспросы его о Кіевѣ отвѣчаетъ, что тамъ проявилось Идолище Поганое, засѣло между Владиміромъ и Апраціей — къ царю хребтомъ — отмѣнило звоны голокольные, за претило милостыню спасенную. Заговорило ретпвое въ Ильѣ—онъ коритъ каличища: «есть въ тебе силы съ два меня, а смѣлости нѣтъ и съ полѣ-меня». Слова Ильи заставляютъ видѣть въ кали- гѣ представителя богатирства старшаго съ его громадною, но вмѣ- стѣ съ тѣмъ праздною силою. Но эта, сравнительно съ Ильею, двойная сила, боится Пльи; на требованіе Муромца, чтобы калика уступилъ ему свое платье и свою клюку, тотъ отвѣчаетъ, что «если тебе не отдать добромъ, ты возьмешь и силою—вѣдь смерть тебя на бою не изнисана». Отдавая свои каличи доспѣхи Ильѣ, каличище заворыдалъ. Илья же накручивается въ его платье во- все не съ тою цѣлю, съ какою это сдѣлалъ когда-то Алеша, идя на Тугарина. У Алеши было въ виду—если не силой, то обма- щомъ совладать съ чудищемъ; Плья же, являясь въ Кіевѣ въ видѣ каличиемъ, хочетъ нарушить приказъ Идолища, отмѣнившій милостыню спасенную. Не даромъ придверничи пняжесіе не хотятъ его пропустить, и онъ входитъ силою. Идолище, догадываясь по походочкѣ, что это не пропой калика, начинаетъ разспрашивать его про Плью—много ли онъ ѣсть и пьеть: у Идолища это едпн- ственное мѣрило достоинства богатирскаго. Отвѣтъ калики, ука- зывающий на умѣренность Ильи, вызываетъ презрительный отзывъ со стороны татарина. Замѣтимъ, что также точно въ одной бы- линѣ разспрашиваетъ про Илью Мамай и узнаетъ съ презритель- нымъ удивленіемъ, что «ростомъ онъ умѣренный, въ плечахъ не шпрокъ, лице у него—постное» (³). Въ словахъ этихъ—уже ясный

1) Гильф. №№ 4, 22, 245.

2) Гильф. № 4. Смѣлый тутт, кажется, значить дерзкій, наглый, а изъ этихъ честовъ еще не вытекаетъ удаль.

3) Матеріалы г. Ефименка № 8. Въ другой былій изъ той же Архангельск. губ. (Кир. IV, 22—38) Илья слѣдаетъ въ день всего три просвири.

— 95 —

набросокъ Ильи, какъ будущаго угодника. При всей своей постной
воздержности, Илья побнваетъ всю рать татарскую, а самого Идо-
лища выводить на дворъ (какъ когда-то Соловья), такъ какъ «не
честь хвала молодецкая окровавить палату (или крыльцо) гняженен-
кую». Къ чудищамъ Илья всегда безпощаденъ: «только Идолище
живъ бывалъ, только Поганое Кіевъ бралъ». Расправившись съ нимъ,
Илья опять возводитъ Владиміра на высокъ престолъ (¹).

Былинъ про богатырскую расправу съ татарщиной такимъ
образомъ оказывается множество, притомъ же довольно разнооб-
разныхъ. Но черезъ всѣ эти былины проходитъ одно: гдѣ раньше,
гдѣ позже, но передъ силою вражьей нелады богатырства съ кня-
земъ кончаются—ногда всѣдствіе того, что онъ самъ винится.
ногда даже и безъ того. И въ эпосѣ у другихъ народовъ мы
встрѣчаемся съ тѣмъ явленіемъ, что властный обидчепъ выну-
ждень просить помощи у обженнаго богатыря. Послѣдній при
этомъ вездѣ наконецъ подается, но побужденъ къ тому не одни,
а свои особенности въ каждомъ эпосѣ. Разобленный Агамемнономъ
Ахиллесъ мститъ за свою обиду всѣмъ грекамъ, отказывался биться
за нихъ ст. троянами, и выступаетъ противъ послѣднихъ только
тогда, когда его вызываетъ на это личная месть за убіеніе ими
друга его Натрокла. Рустемъ, оскорбленный Кейкавусомъ, усту-
паетъ наконецъ молѣть выручить его отъ туранцевъ—такъ какъ
въ противномъ случаѣ ему грозить подозрѣніе въ томъ, что враж-
дою къ шаху онъ только прикрываетъ свою трусость. Паладинъ
Ожье, отказывающійся воевать съ сарацинами за французовъ
всѣдствіе того, что сынъ его убить синомъ Карла Великаго, со-
глашается выступить противъ враговъ только подъ условіемъ
выдачи ему Карломъ убійцы, и уже заноситъ надъ нимъ свой
местительный ножъ на глазахъ у его отца; но рука Ожье удер-
жана ангеломъ, приказывающимъ ему отъ имени Господа прело-
жить гнѣвъ на милость. Илья забываетъ обиду гняжескую потому,
что князь умелетъ его не за себя, даже не ради церквей и мона-
стырей, а разъ обѣдныхъ вдовъ и малыхъ дѣтей. Забота объ нихъ.
т. е. старая Мономаховская забота о слабыхъ, является глав-

¹) Гильф. № 22, 178, 245. Замѣтимъ, что подъ № 101 и 207 поищена у Гильфердинга была, въ которой какой-то безыменный калика является не бездѣствующимъ, а собрушающимъ татаръ на Куликовѣ полѣ, Илья же застанąвающимъ богатырей призвать его подвигъ. Не есть ли этотъ калика, не сдер жавший своего богатырскаго сердца и вышедший изъ монастыря, Данило Игнатѣевичт? Подобные выходы изъ монастыря встрѣчаются и въ германскомъ, и въ карловинскомъ эпосѣ.

— 96 —

нымъ двигателемъ нашего богатыря. Сила, по его понятію, на
то и дана, чтобъ оборонять.

Но народное творчество вышло оборонительную силу Муромца
и за предѣлы родной земли. Въ нѣкоторыхъ былинахъ Идолище
является насплующимъ въ Царь-градѣ; Илья учился въ одномъ
училищѣ съ тѣмъ каликою, отъ котораго узнеетъ про Идолища (1).
Не столько сознаніе того, чѣмъ мы обязаны Цареграду, сколько
просто привычка Пльи выручать изъ бѣди, гдѣ бы бѣда ни спа-
зывалась, направляетъ богатыря въ Царь-градъ, гдѣ встрѣчаетъ его
самъ князь цареградскій, подобно Владиміру падающій передъ нимъ
на колѣни (2). Упрекая калику въ томъ, что онъ оставляетъ кре-
щенныхъ на жертву татаровьемъ, Плья и тутъ пользуется (впро-
чемъ безъ сопротивленья) его клюевой и ею побиваетъ Идолища,
но не соглашается остаться воеводою у царя Констапина, хотя и
сознается ему, что у Владиміра и за долгую службу не выслужилъ
онъ слова сладкаго, увѣтливаго. Въ одной билинѣ онъ прибав-
ляетъ: «жинентко ты въ Цареградѣ по старому и молитвою Бога
за Илью за Муромца» (3).

Много пережилъ богатырь Плья, но подъ старость ему пред-
стояли еще три повѣдочки. Если онъ и постоянно величается ста-
римъ, то не надобно забывать, что «съ понятіемъ старца въ
древнее время не только не соединялось пден слабости, дряхлости,
а напротивъ выражалась мысль объ установившейся, о возросшей
крѣпости и мужествѣ» (4). Но Илья постоянно старъ и въ дру-
гомъ еще смыслѣ, — въ томъ, въ какомъ разтясняетъ старость сланди-
навскаго богатыря Стариадра извѣстный нѣмецкій поэтъ и ученный
Уландъ: «онъ представляетъ собою первообразъ того высшаго,
строжайшаго богатырства, которое всегда представлялось суще-
ствовавшимъ въ прошедшемъ. Степенный и умѣренный... онъ
является ужасомъ для развращенного, изпѣженного настоящаго...

1) Это собственно въ № 196 у Гильфердинга, но нѣчто сходное есть и въ
одной сказкѣ про Илью Муромца (см. въ книгѣ Миллера стр. 756).

2) Въ нѣкоторыхъ пересказахъ онъ, какъ и слѣдуетъ, царь Ковстантинъ.

3) Гильф. № 232. Въ нѣкоторыхъ пересказахъ въ Цареградѣ пронходитъ разгуль
Ильи (Гильф. № 220). Въ странной повѣсти о семи богатыряхъ, найденной въ ру-
конси XVII—XVIII в., Идолище съ Тугариномъ оказываются въ числѣ царе-
градскихъ богатырей, и Плья съ Добрынѣ и другие совершаетъ походъ въ
Царыградъ, чтобы предупредить нашествіе пхъ чудовищевой силы на Русь. А въ
одной пѣсенъ изъ Коломиа, помѣшенной у П. В. Шейна (Чтенія Моск. Обл.
Ист. и Древн. 1877 г. кн. III стр. 17) есть нѣчто еще болѣе странное: изъ Царе-
града собирается въ походъ на Русь Добрына и побеждается Ильей Муромцемъ.
Такія псорчення былины не имѣютъ никакой цѣнны.

4) Статья П. А. Лавровскаго во 2-мъ прилож. къ XII т. Записокъ Ак. Наукъ.

— 37 —

Постоянно, на долгомъ своемъ пути чрезъ вѣка, является снова
и онъ при всякихъ другихъ, знаменитыхъ въ эпосѣ богатырскихъ
личностяхъ, ибо вездѣ, гдѣ еще продолжаетъ жить древній духъ
богатырства, тамъ непремѣнно и онъ... Но въ сказаніи о немъ
не замѣтно при этомъ анахронизмовъ, потому что оно принадле-
жить всей вообще богатырской порѣ...» Въ такомъ же точно смы-
слѣ должно быть разрѣшено и все то, что можетъ съ перваго
взгляда показаться анахронизмомъ въ сказаніи о нашемъ Ильѣ.
И онъ, на долгомъ пути своемъ чрезъ вѣка—отъ ласковаго Вла-
диміра князя съ его деревянными ложками для дружины, и до
грознаго, дворскою челядью окруженаго, царственного владычи
со щедрой его подачкой, но и со щедростью на опалы—на всемъ
этомъ протяженьи временъ остается представителемъ стараго, не-
подкупнаго, не робѣшаго ни передъ кѣмъ богатырства; но,
сурово относясь къ тѣмъ воронамъ и воронятамъ, чтò завелись на
Руси во время его отлучки, отечески благосклонно, какъ видѣли
мы, относится къ новому, юному представителю настоящаго бога-
тырства (Ермаку) и такимъ образомъ, будучи охранителемъ ста-
рыхъ началъ, ни мало не противился ихъ дальнѣшему, новому
виду развитія (¹). Но и для Ильи Муромца настала напонецъ
настоящая старость—закатъ его долгихъ дней. Вотъ къ этому-то
закату и относятся его три попудочки. Въ началѣ многихъ былинъ
объ нихъ прямо говорится, что многоѣздалѣ Илья по чисту полю,
отъ младости пѣздилъ до старости (²); или и еще яснѣе: «отъ мла-
дости до старости, отъ старости да до гробной доски» (³). Иногда
Илья тутъ самъ говорить: «прошла теперь вся моя молодость», а иногда прямо жалуется вотъ на какую старость: «а глубокая
старость триста годовъ, а триста годовъ да пятьдесятъ годовъ» (⁴) (приблзительно до такого же возраста дожили сербскій Марко и скандинавскій Старкадръ). И вотъ тутъ-то онъ наѣзжаетъ на роз-
стани съ надписями: «въ эту дорогу ѣхать — женату быть, въ
эту — богату быть, а вотъ въ эту — убиту быть». Нораздумался
старый казакъ. На что ему, проведшему весь свой вѣкъ вдали отъ
семьи, а потому и столкнувшемуся въ бою съ роднымъ синомть,
ему, всецѣло себя посвятившему стоянью на заставѣ, теперь, подъ
конецъ жизни, обзаводиться женою? На что также ему, весь свой
долгій вѣтъ не бравшему зарабочаго, искать себѣ передъ смертью

1) См. въ книгѣ Миллера стр. 764—765.

2) Кир. І, 86—89; Гильф. № 216, 221, 240.

3) Гильф. № 58, 287. А въ № 266 «при смерти головуша шатается».

4) Рыбн. IV, № 3; Гильф. № 195.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

7

— 98 —

богатства (¹)? «Пойду-ка, рѣшаетъ онъ, въ ту дорожку, гдѣ убиту быть, а убиту быть и замучену, а души-то съ тѣломъ быть разлученной» (²). Тутъ какъ будто бы сказывается жажда мученичества и скорѣйшаго перехода въ иную жизнь, находящаяся, вѣроятно, въ связи съ «постнымъ лицемъ» Ильи, и съ его «тремя просвирами въ день». Все это вмѣстѣ уже прямо указываетъ на него, какъ на будущаго—и весьма даже скоро—угодника. Но приписываемой ему тутъ жаждѣ страдальческой смерти служитъ преградою старшій завѣтъ, что «смерть ему на бою не написана». Вирочемъ, во многихъ пересказахъ онъ даже прямо полагается на это и ѣдетъ по убитой дорожкѣ, заранѣе зная, что кому другому, а не ему быть убитому (³). Попадаются ему тутъ разбойников, которые хотятъ его съ животомъ разлучить, но онъ и треблаетъ пхъ всѣхъ до единаго. Такая жестокость подъ старость того, кто при другой встрѣчѣ, давнымъ давно, ограничился только застращиваньемъ разбойниковъ, объясняется въ одной былинѣ тѣмъ, что шайка разбойничья окружаетъ какой-то городъ латынскій и гибель ея нужна для выручки его жителей (⁴). Возвратился богатырь къ розстанямъ и «съ каменя онъ попись ту сорѣзывалъ, да новую ту попись онъ нарѣзывалъ». А эта новая подпись гласила: «во тую дорожку ѣздинль—убитъ не былъ». Поѣхалъ Илья по дорожкѣ, гдѣ женату быть—и устоялъ противъ чаръ королевишны чародѣйши. Освободивъ изъ ея погребовъ всѣхъ ею прежде наобманяванныхъ жениховъ, Илья насмѣхается: «еще глупы вы цари да всѣ царевичи, и да глупы короли да королевчи—вы сдавайтесь на прелестъ ту на женскую». Онъ не сдался на эту прелестъ, а потому могъ поправить и вторую подпись: «въ тую дорожку ѣздинль—женатъ не былъ». При этомъ уже представлялся ему соблазнъ и разбогатѣть, но онъ роздалъ имѣнье — богачество королевишны ея бывшимъ пленникамъ. Тѣмъ легче было ему поѣхать и въ дорогу, гдѣ богату быть. Пусть тутъ копаны погреба все глубокіе, насыпаны всѣ краснаго золота, чистаго серебра и

¹) Въ двухъ пересказахъ (Гильф. № 190 и 287) Илья не хочетъ болѣе богатѣть потому, что у него и то уже много. Но это невозможно при его безсребренности и. вѣроятно, замѣшалось сюда изъ его притворнаго хвастовства своей казной передъ разбойниками.

²) Гильф. № 305.

³) У Гильф. въ № 291 онъ говоритъ разбойникамъ: «копь моему цѣны вѣдь нѣтъ, аımь старину вѣдь смерти нѣтъ».

⁴) У Гильф. въ № 190 и 271 разбойники оказывался силой татарской. Въ № 197 разбойники даютъ ему заповѣдь великую записаться во пустини, во монастыри, — и Илья щадитъ ихъ.

— 99 —

мелкаго скатнаго жемчуга. «Куда мнѣ на старости съ имѣньцемъ?» Сталъ, да пораздумался; взялъ, да на это на имѣньице построилъ монастыри богомольные, построилъ церкви соборныя. «Че было имѣнье, за того пускай пойдетъ». Послѣ этого, не воспользовавшись даже загробною выподою отъ представлявшагося богатства, Илья могъ съ тѣмъ большимъ правомъ подновить и послѣднюю подпись: «во тую дорожку ѣздилъ, богать не былъ (1). Въ одной изъ былины, онъ роздалъ доставшееся ему злато-серебро по нищей по братіи, по сиротамъ безпріютнымъ (2)—тоже не думая о томъ, чтобы они по крайней мѣрѣ молились объ его душѣ. А онъ между тѣмъ уже стоялъ у самой гробовой доски. Когда строилъ онъ церковь соборную, прилетала невидима сила ангельска, и взяли-то его да со добра коня и заносилъ во пещеры во кіевски, и тутъ-то старый преставился и понынѣ его мощи нетлѣнныя (3).

Вотъ какимъ образомъ кончаетъ Илья въ той распространенной редакціи, которая давно уже, вѣроятно, явилась на смѣну другой, гдѣ онъ оставался, вмѣстѣ съ остальными богатырями, на полѣ битвы съ татарами. Впрочемъ и тутъ—въ дошедшихъ до насъ остаткахъ этой редакціи—онъ не дѣлается жертвой меча, а окаменѣваетъ (4). Но надо замѣтить, что въ прекрасной былины Архангельской губерніи (5), не только Илья, но и другіе богатыри, послѣ боя съ Мамаевой ратью, отправляются «въ крашенъ Кіевъ градъ, во тѣ во честны монастыри, во тѣ же пещеры во кіевски»; и всѣ они тамъ «преставляются». Съ этимъ находится, повидимому, въ связи преданіе, занесенное въ соловецкую рукопись XVI в.: «Переяславль русскій попротивъ Кіева за Днѣиромъ по лѣвой руцѣ Олтополя, а на Олтополѣ церковь стоитъ мурована велика на крови св. Бориса... а отъ русскаго Переяславля до Кіева 60 верстъ, а тутъ богатыри кладутся русскіе» (6). Но это возвращаетъ насъ также къ свидѣтельству конца того же вѣка—Эриха Лясоты о гробницѣ богатыря Ильи въ притворѣ кіевософійскаго собора (съ прямымъ указаньемъ на то, что объ этомъ Ильѣ много разныхъ басень), а равно и о гробницѣ другаго богатыря... (7).

1) Гильф. № 271 и 287; Рыбн. II, № 62.

2) Рыбн. IV, № 3; Гильф. № 171.

3) Гильф. № 58, 266; Рыбн. III, № 13.

4) Въ одномъ пересказѣ (Гильф. № 121) туть-то и «дѣлаются мощи его святые».

5) Матеріалы г. Ефименка № 8.

6) Свидѣтельство это открыто Е. В. Барсовымъ (см. его статью о «Словѣ о П. Иг.» въ ноябрьской книжѣ «Вѣстника Европы» 1878 г).

7) Held oder bohater у Лясоты.

— 100 —

Но припомнимъ наконецъ и разсказъ Кальнофойскаго объ измѣ-
реніи имъ нетлѣнныхъ останковъ богатыря Ильи въ пещерахъ
киевскихъ... Изъ всѣхъ этихъ свидѣтельствъ видно, что усыталь-
ница богатырская помѣщалась въ разныхъ мѣстахъ: то въ самомъ
Кіевѣ, то въ ближайшемъ или нѣсколько болѣе отдаленномъ его
сосѣдствѣ... Уже изъ этого ясно, что усыпальница эта носить
характеръ эпическій, легендарный. Что касается мощей собственно
Ильи Муромца, то изъ нихъ никакъ не слѣдуетъ дѣлать заключе-
нія о томъ, что если въ XII в., по печерскому сказанію, жилъ свя-
той этого имени и изъ этой мѣстности, бывшій сперва храбрымъ
воиномъ, а потомъ монахомъ, то, значитъ, и знаменитый богатырь
жилъ именно въ этомъ вѣкѣ; нельзя даже заключать, что онъ и
вообще существовалъ... Преданіе о монахъ Ильи доказыва-
етъ только, что богатырь, всячески возвеличиваемый народомъ,
былъ наконецъ имъ причисленъ къ святымъ и за гробницу его
была принята гробница одноименнаго ему отшельника ХІІ ст. (¹).
До сихъ поръ мы не имѣемъ никакихъ доказательствъ, чтобы быле-
вой Илья Муромерцъ когда - либо былъ историческию личностью.
Въ позднихъ лѣтописныхъ сводахъ упоминаются, какъ мы видѣли,
богатири (Добрыня, Александръ, Поповичъ), но между ними мы
не встрѣчаемъ Ильи Муромца (тогда какъ въ германскихъ герои-
ческихъ поэмахъ онъ есть, т. е. по крайней мѣрѣ есть его имя).
Это объясняется, по всей вѣролтности, тѣмъ, что составителя
нашихъ лѣтописныхъ сводовъ включили въ нихъ собственно тѣхъ
богатырей или храбровъ, про которыхъ существовали не только
сказанья народныя, но и кагіда-небудь историческія свидѣтельства;
знаменитый же Илья Муромерцъ не упомянутъ ими потому, что о
немъ только пѣлось и спазывалось и не пѣлось никакого поло-
жительнаго свидѣтельства какъ о лицѣ, дѣйствительно существо-
вавшемъ. Преданіе о монахъ богатыря Ильи могло возбудить въ
нихъ то сомнѣніе, какое проглядываетъ въ свидѣтельствѣ Кальнофой-
скаго. Если г. Квашницъ Самаринъ полагаетъ, что Илья, сохран-
нившійся въ народномъ эпоѣ подъ своимъ крестнымъ именемъ,
сохранился въ Николаевской лѣтописи подъ старорусскимъ дохри-
стіанскімъ именемъ Родая, о которомъ тутъ говорится, что онъ

¹) Въ книге Миллера на стр. 798 была невѣрно прочитана надпись на изображении св. Ильи, что онъ вселился въ церпу прежде Антонія. Покойный М. А. Максимович справедливо указалъ на эту ошибку въ статьѣ: «въ какомъ вѣкѣ жилъ Плья Муромерцъ»? (Собраніе сочинений, І стр. 125). Но отвѣтъ: «въ ХІІ-мѣгъ могутъ относиться только къ св. Илье изъ Мурома, а никакъ не къ богатыря Ильи Муромцу.

— 101 —

одинъ наїзжалъ на триста человѣкъ, то вѣдь это предположенье, не болѣе. Илья, по всей вѣроятности, не изъ тѣхъ героевъ, которые когда-то дѣйствительно жили, а потомъ превращены были народнымъ воображеньемъ въ богатырей; онъ герой вполне идelaльный, но это не мѣшаетъ ему быть лицемъ несравненно болѣе историческимъ, чѣмъ цѣлое множество лицъ въ самомъ дѣлѣ существовавшихъ и даже оставившихъ нѣкоторый слѣдъ въ исторіи. Дѣло въ томъ, что въ пдеальной личности Ильи Муромца вполне высказался историческій характеръ русскаго народа.

Трехсотлѣтняя слишкомъ жизнь нашего стараго казака представляется, даже въ теперешнемъ, уже разлагающемся состояніи нашего эпоса, цѣльною и залонченною. Его послѣднее похожденіе —три поѣздочки—оказывается вполне подходящимъ эпилогомъ къ тѣмъ многочисленнымъ его похожденіямъ, которыхъ прологомъ является встрѣча его съ представителемъ богатырства старшаго. Представитель грубо тѣлесной, только количественной сплы, Святогоръ богатырь, собиравшійся переворотить міръ, но не сумѣвшій совладать съ земной тягою, оказался безсильнымъ и передъ приговоромъ судьбы, который вовлекъ его въ неохотный бракъ, и передъ ея же изволомъ навѣки оставить его въ томъ гробу, въ который онъ легъ ради шутки на глазахъ у предостерегавшаго его Ильи Муромца. Совершенно напротивъ Илья, этотъ представитель половинной сплы, сплы, которая беретъ уже не количествомъ, а качествомъ: не даромъ такъ самоуверенно йдетъ по всемъ по тремъ дорожкамъ на перекоръ роковымъ надписямъ, а потомъ подновляетъ ихъ съ такимъ полнымъ сознаніемъ своего торжества. Если на той дорогѣ, гдѣ всякий бы былъ убитъ, онъ избѣгаетъ этой участи по особенному для него приговору, что «смерть ему на бою не написана», и такимъ образомъ полагается на свою судьбу, а не на самого себя, то на «женатой» дорожкѣ онъ избѣгаетъ полона у королевишны, а на «богатой» за полоненья корыстью уже прямо потому, что вѣритъ въ себя, въ свою силу нравственную. Такою твердою вѣрой въ себя народъ надѣлаетъ того, кто постоянно о себе забываетъ.

Но нравственность качества Ильи Муромца еще рѣзче выдаются впередъ при противопоставленіи его представителямъ особаго богатырскаго круга, сохраняющагося въ той же мѣстности и часто даже у тѣхъ же пѣвцовъ, которые поютъ и про Илью. Это кругъ богатырей новгородскихъ, или, лучше сказать, не кругъ, а особая група былиńъ про двухъ богатырей, между собою ничѣмъ не связанныхъ, Ваську Буслаева и Садку купца. Група эта поспѣтъ совершенно особенный отпечатокъ и если, у нѣкоторыхъ сказите-

— 102 —

лей, въ нее замѣшивается Владиміръ столько-гіевскій (¹), то внутреннія черты новгородской группы постоянно выдерживаются безъ малѣйшей примѣси изъ былнѣ кіевскихъ. Васька Буслаевъ—глава своей особой служилой дружины, ндущей въ наемническомъ усердіи гораздо далѣе служилыхъ людей Чурилы, этого пришлаго въ Кіевѣ богача. Васька, паслѣдникъ богатаго новгородца, привлекаетъ къ себѣ удальцовъ приглашеніемъ: «кто хочетъ пить и ѣсть изъ готоваго, тотъ валися къ Васькѣ на шрокій дворъ». Выбралія изъ этихъ охотниковъ только тѣхъ, къто выдержитъ, какъ ничего, ударъ по головѣ его червленымъ вязомъ, Васька врывается съ ними, неприглашенный, на пиръ къ новгородскому старостѣ. Вотъ тутъ-то и завязывается у него состязаніе съ цѣлымъ Новгородомъ, которое происходитъ на мосту волховскомъ и огонялось бы тѣмъ, что онъ со своею дружиною перебилъ бы всѣхъ мужиковъ новгородскихъ, если бы старостѣ не удалось подкупить его государыню матушку, унимающую своего расходившагося сина властью своею родительскою, послѣ того, какъ Васька преспокойно отправилъ на тотъ свѣтъ перваго посланца къ нему отъ новгородцевъ, своего крестоваго батюшку.

И послѣ жизни, проведенной въ подобныхъ подвигахъ, Васька вдругъ собирается въ Іерусалимъ: «съ молоду бито много, граблено, надо подъ старость душу спасти». Но при этомъ въ немъ вовсе не происходитъ того внутренняго перерожденія, которое сказывается въ эпосѣ кіевскомъ у сорока каликъ со каликою. Его формальное благочестіе вытекаетъ прямо изъ религіознаго счета, котораго совершенно чуждъ Илья Муромецъ, дѣлающійся святымъ помимо всякихъ стараній своихъ о томъ. Старое своеволіе продолжаетъ сказываться у Васьки и на пути въ Іерусалимъ. Онъ самымъ непочтительнымъ образомъ обходится съ мертвою гостью, которая, провѣщившись, предсказываетъ ему скорую гибель. На возвратномъ пути эта кость оказывается камнемъ (²), при котором находится надпись, гласящая о томъ, что кто вздумаетъ скакать черезъ него въ длину, тотъ не снесетъ своей головы. Это только подзадорваетъ Ваську, «не вѣрующего ни въ сонъ, ни въ чохъ», поступить на зло надписи. Тутъ онъ, повидимому, совершенно напоминаетъ Плью Муромца, который также не слушается роковыхъ надписей. Но, чтò дается Пльѣ, не дается Васькѣ: счача какъ не вельѣно, Васька расшибается до смерти.

¹) Гильф. № 163, 259.

²) Гильф. № 141. А въ № 54—кость обращивается юрою каменным, черезъ которую и сначетъ тутъ Васька.

— 103 —

Не съ дѣтства богатымъ и своевольнымъ, какъ Васька, а раз-
богатѣвшимъ чудеснымъ образомъ, потомъ расторгавшимся и
мало по малу втягивающимся въ широкую жизнь съ затѣями
безграничными является другое лице новгородскихъ былинъ —
Садко купецъ. Онъ также заводитъ себѣ дружину работныхъ лю-
дей—но людей торговыхъ. Ихъ-то посылаетъ онъ скupать товары
въ Новгородѣ, отважившись на состязанье въ богатствѣ съ госу-
даремъ-городомъ. Но если Васька, не вмѣшайся тутъ его мату-
шка, перебилъ бы всѣхъ жителей въ Новгородѣ, то Садко, ску-
пивъ было въ немъ всѣ товары, долженъ наконецъ, при видѣ
того, какъ ихъ вновь навезли отовсюду, сознаться, что «не онъ
богатъ, а богатъ Новгородъ». Есть однакоже пересказы, гдѣ въ
новгородскихъ рядахъ подъ конецъ остается только одна ветошь,
и смиренье Садка передъ великимъ городомъ становится горькой
ироніей: «не я богатъ—богатъ Новгородъ тѣми черепанами гни-
лыми горшки». Но важна уже самая мысль о состязаніи одного
купца съ цѣлымъ торговымъ городомъ. Оно в соотвѣтствуетъ
бою Васьки съ жителями всего Новгорода. И тутъ и тамъ отдѣль-
ная личность идеть противъ всѣхъ. Но какъ Васькѣ нежданно-
негаданно роковалась подпись положила наконецъ тотъ предѣлъ, ко-
тораго самъ онъ себѣ никогда и ни въ чемъ не клалъ, такъ и
Садка потребовала вдругъ на дно моря та сила, отъ которой онъ
разбогатѣлъ и которая теперь чисто роковымъ образомъ обращаетъ
въ ничто всѣ его продѣлки съ жеребьями. Пуская на воду свой
жребій вмѣстѣ съ жеребьями своей работной дружины, Садко хочетъ
сначала отличить себя, свою личность-владыку тѣмъ, что дѣлаетъ
себѣ жребій изъ золота, но когда замѣчаетъ, что это-то и тянетъ
его ко дну, между тѣмъ какъ деревянные жереби дружины всплы-
ваютъ, то разомъ рѣшаетъ, что жереби эти неправильны: и по-
нятно—для такого владыки, какъ онъ, правильно только то, что
ему выгодно и удобно. «Дѣлайте жеребья на красномъ золотѣ, а
я сдѣлаю жеребій вольжаный», приказываетъ владыка-куецъ. И
дружина подначальныхъ людей немедленно повинуется; не пови-
нуется только та роковая сила, которою рѣшено, что именно ему-
то и пойти ко дну. Сдѣлавъ себѣ жеребій даже изъ хмѣлева
пера, Садко видятъ его утопающимъ. Тогда онъ перерѣшаетъ:
«чей жеребій потонетъ, тому спастись». Но, сдѣлавъ себѣ жеребій
изъ булата тяжелаго, Садко видитъ его всплывающимъ поверхъ
воды. Приходится уступить роковой сплѣ. Участь Садка отличается
отъ участи Васьки въ томъ отношеніп, что Садко все-таки спа-
сается потомъ со дня моря, но спасается при помощи посторонней
чудесной сплы, а не самъ собою. Оба они, и Садко и Васька, не

— 104 —

зная ни въ чемъ себѣ удержу, должны наконецъ поникнуть голо-
вой передъ чьимъ-то чужимъ произволомъ, болѣе сильнымъ, чѣмъ
ихъ произволъ. Напротивъ того, Илья Муромецъ, не самовластвуя,
а владѣя собой (въ господствующемъ строѣ эпоса), не подчиняется
произволу не только князя Владиміра, но и той незнаемой силы,
которой вздалось было заставить его «укинуться» на прелести
красоты или золота, но вздалось безуспѣшно.

Все сказанное есть только выводъ изъ данныхъ нашего народ-
наго эпоса. Если не всѣ рѣшаются перейти отъ этихъ данныхъ
къ выводу, то это объясняется предвзятымъ взглядомъ на народ-
ный эпосъ, взглядомъ, не допускающимъ въ немъ какой-либо
глубины мысли. При этомъ не принимаютъ въ расчетъ, что онъ
слагался вѣками и что достигнутое въ немъ есть илодъ преемствен-
наго труда цѣлыхъ поколѣній (¹).

В. БЫТОВЫЯ ПЪСНИ.

§ 6. Всѣ болѣе или менѣе выдающіяся явленія народнаго быта,
отъ рожденія до самой могилы, сопровождаются особыми обря-
дами и пѣснями. Рядомъ съ заботами о посѣвѣ и урожаѣ, обусло-
вливающими поклоненіе благотворнымъ спламъ природы, весьма
важное значеніе въ народной жизни имѣютъ заботы о домѣ, о
семьѣ; эти заботы тѣсно связаны съ думами о сельскомъ трудѣ:
путемъ брачнаго союза въ домъ входитъ новая работница и хо-
зяйка, увеличивается семь и т. д. Поэтому свадебныя и вообще
семейныя пѣсни имѣютъ очень важное значеніе: въ нихъ отра-
жаются и древнія вѣрованія, и взглядъ на положеніе женщины,
и условія семейнаго быта, съ древнѣйшихъ временъ до нашего
времени.

Въ древнѣйшую эпоху своего исторческаго существованія, наши
предки жили отдѣльными, независимыми семействами, разростав-
шимися въ роды. Общія черты этого патріархальнаго родоваго
быта достаточно известны: идей родительской власти, родпительской
опеки, кровнаго родства, совершенное уничтоженіе личности до-
мочадца передъ личностью домовладыки, безусловное повиновеніе
младшихъ старшимъ. Отдѣльные и независимые другъ отъ друга
роды находились между собою въ постоянной ссорѣ и враждѣ;

¹) Все это уже было набрано, когда вышла въ сѣтѣ нервал внижка «Русскаго Филологического Вѣстника» проф. М. А. Колосова. Въ библиографіи помѣщена тутъ рецензія издателя матеріаловъ г. Ефимова.

— 105 —

стремленіе положить конецъ этимъ родовымъ раздорамъ и усоби-
цамъ, какъ извѣстно, служить началомъ русской исторіи.

При изолированности родовъ и при ихъ взаимной враждеб-
ности заключеніе браковъ между членами двухъ различныхъ
родовъ было дѣломъ нелегкимъ: оттого первоначально каждый
родъ, по всей вѣролитности, поддерживалъ свое существованіе, не
выходя за свои предѣлы, т. е. продолжался путемъ кровосмѣси-
тельныхъ связей, какъ свидѣтельствуетъ и «Новѣсть временныхъ
лѣтъ», говоря о бытѣ древлянъ. Воспоминаніе объ этой родовой
исключительности сохранилось и въ одной народной билинѣ: Илья-
Муромецъ спрашиваетъ Соловья - разбойника, отчего у него всѣ
дѣти «на единный ликъ»; Соловей отвѣчаетъ:

«Я сына-то вырощу—за него дочь отдамъ,
Дочь-то вырощу—отдамъ за сына,
Чтобы Соловейкинъ родъ не переводился».

Но Ильѣ Муромцу это «за досаду показалося» и прирубилъ онъ
весь нечистый родъ Соловья. Негодованье богатыря соответственно
негодованью лѣтописца на «звѣринскіе» нравы древлянъ.

Эта крайняя степень родовой исключительности не могла про-
держаться долго въ силу законовъ природы и должна была усту-
пить свое мѣсто другой формѣ брака — союзу между лицами,
принадлежащими къ двумъ отдѣльнымъ родамъ. При той взаимной
розни и усобицахъ, которыми отличались отношенія между родами
въ патріархальномъ быту, такой бракъ былъ, однако-же, возmo-
женъ не иначе, какъ путемъ насильственного захвата чужихъ
женщинъ, путемъ «умыканія». Свадебные обряды и пѣсни весьма
наглядно изображаютъ эту первобытную форму брака, которая
до самаго начала нынѣшняго столѣтія удерживалась еще отчасти
у черногорцевъ, сербовъ и болгаръ подъ названіемъ «отмицы».
Юнаки - отмичары, собирались похитить дѣвушки, иногда просто
вооруженною силою нападали на ея домъ и выхватывали ее от-
туда подъ выстрѣлами ея родчей и односельчанъ. Но «отмица»
все болѣе и болѣе теряла свой серьезный характеръ, обращалсь
въ простой обрядъ. Такъ и у насъ, въ деревняхъ, иногда, при
приближеніи повзда жениха, ставится у околицы загородка, ко-
торую повзжане должны сломать силою, иначе ихъ не пустятъ
въ деревню. Въ свадебныхъ пѣсняхъ невѣста упрашиваетъ сво-
его брата срубить березоньку и заградить путь-дороженьку, чтобы
«недругамъ», «погубителямъ» нельзя было ни пройти, ни проѣха-
ти; просить своихъ подруженекъ «схоронить» ее отъ «лихого на-

— 106 —

Ђядника», отъ «чужаго чужанина», т. е. жениха; орель—«птица острая»—предсказываетъ ей ея печальную судьбу:

«Быть саду полоненому,
Всему ролу покоренному,
Волюшкѣ быть во неволюшкѣ...
Пріѣдутъ ко батюшкѣ
Со боемъ да со грабежомъ,
Ограбить-же батюшку,
Полонятъ мою матушку,
Повезутъ меня молоду
На чужую на сторонушку...

Въ малороссійскихъ и бѣлорусскихъ свадебныхъ пѣсняхъ женихъ и его повѣздане называются «лютыми татарами» и «литвою»:

Ой, не находь, лытва,
Будемъ тебе быты,
Будемъ быты, войоваты,
Марусеньки не даваты.

По мѣрѣ ослабленія враждебныхъ отношеній между родами, по
мѣрѣ умиротворенія земли, бракъ постепенно переходилъ изъ своей
разбойничей формы умынія въ болѣе мирную, хотя и болѣе
возмутительную форму купли—продажи, которая удержалась вплоть
до нашего времени (¹). Женихъ изъ «лихаго наѣздника» превратился
въ «купца», а невѣста представляетъ собою «товаръ», который и
осматривается покупателями, т. е. женихомъ и его родственни-
ками, на такъ называемыхъ «смотринахъ». Въ иныхъ мѣстностяхъ
«смотрины» производятся весьма откровенно: родственницы жениха
просто ведутъ невѣсту въ баню, гдѣ осматриваютъ ее со всею
подробностью, а затѣмъ одѣваютъ и вводятъ въ избу, гдѣ женихъ
и его родственники подходятъ и разглядываютъ ея лице, шею,
уши, руки—и если это бываетъ вечеромъ, то со свѣчею въ рукахъ.
Затѣмъ, какъ и при продажѣ всякаго другаго товара, бьютъ по
рукамъ и пьютъ могарычѣ. Свадебные пѣсни заключаютъ въ себѣ
не мало указаній на такую форму брака: «Зачѣмъ вы меня про-
тили?» спрашиваетъ невѣста своихъ родителей:

Промѣнялъ мою вольную-то волюшку
Какъ на это на сладко зелено вино,
Иронились да промоталися,
Ирогуляли мою волюшку...

(¹) Надо замѣтить, что слѣды какъ умычки, такъ и купли сохранились въ свадебномъ обрядѣ разлитныхъ народовъ: это общая обрядовая окаменклюслѣ.

— 107 —

Братъ невѣсты обыкновенно является, въ свадебныхъ обрядахъ, лицемъ, окончательно продающимъ ее жениху, за котораго пла-
титъ его «дружко». — «Торгуйся, торгуйся, братецъ! не отдавай меня дешево!» упрашиваетъ его невѣста; но «брату мила сестра,
а золото мильѣе»—и, получивъ съ дружки деньги, онъ отступается отъ сестры. Подруги невѣсты укоряютъ его за это:

Ой, татаръ, братчикъ, татаръ!—
Продавъ сестру за таляръ (талеръ),
Русу косу за шестакъ,
Біле личко таки и такъ!

Невѣста называется «ряженою», потому что женихъ долженъ былъ «рядиться», т. е. сговориваться о цѣнѣ съ ея владѣльцами—от-
цемъ и братомъ; о свободномъ выборѣ со стороны невѣсты тутъ не было, конечно, и рѣчи. «Ой, гоні-же, гой-же, мой милый Боже!»
причитаетъ невѣста:

Ой, кого-жъ я вірно любила,
Той стоить за дверима,
А кого-жъ я эз роду не знала,
Тому рученьку подала.

Вмѣстѣ съ тѣмъ и женихъ рѣдко имѣлъ возможность выбирать невѣсту по своей волѣ, и обыкновенно довольствовался женщиною, которую назначали для него родные и которой онъ прежде не зналъ, не вѣдалъ (отчего происходитъ и самое слово невѣста). Бракъ считался незбѣжнымъ опредѣленіемъ судьбы, судомъ Божь-нимъ; отсюда названіе жениха суженымъ, а невѣсты—суженою. При такихъ обстоятельствахъ, положеніе молодой женщины въ чужой, совершенно незнакомой семьѣ, на чужой сторонѣ было, въ большинствѣ случаевъ, очень печальное. Жалобы на эту горькую участь женщины въ семьѣ мужа составляютъ одинъ изъ главныхъ мотивовъ семейной поэзіи. «Чужая дальная сторонушка тоской-кру-чинушкой изусѣяна, горючьми слезьми поливана, она печалью да огорожена, крчинушкой изувязана»; на чужой сторонѣ «надо сорокъ разумовъ, пятьдесатъ обычаевъ», надо быть «вѣковѣчной ключницей, вѣковѣчной платьемойницей» у чужаго отца и матери, которые встрѣчали пришелицу враждебно и обращались съ ней, какъ съ рабыней. Замужняя подруга невѣсты, на вопросъ послѣдней: «Каково на чужой сторонѣ»? отвѣчаетъ: «тяжеленько при-выкать будетъ», и даетъ ей такія наставлений:

Будь головушкой поклоняли,
Будь сердечушкомъ покоряли,

— 109 —

вать». Добрый молодецъ, полюбивъ дѣвицу, «тоскуетъ какъ горькая кукушечка»; приглянулся онъ дѣвицѣ—и не хочетъ она съ нимъ разстатися, хочетъ оставить—забыть батюшку и матушку, и т. д. Самая родня суженаго рисуется во многихъ пѣсняхъ сочувственною невѣстѣ. Но подобныя пѣсни страннымъ образомъ перемѣшиваются съ тѣми, гдѣ сохранились слѣды умычки и купли.

Между тѣмъ и въ пѣсняхъ уже не празднично-обрядовыхъ, общественныхъ, а частныхъ, которая поются больше въ однучку, чтобы отвести душу за долгою и тяжелою работую, часто сказывается тоска по неудавшейся долѣ, жалобы на семейный гнетъ и деспотическій обычай. Дѣвица жалуется, что ее покинулъ милый другъ, уѣхавшій далеко на чужую сторону. Напрасно ждетъ она его, напрасно гадаетъ о немъ; хочетъ слить себѣ крыльяшип, летѣть въ иной городъ, сѣсть середи площади и просить у добрыхъ людей совѣта, какъ забыть сердечнаго дружка. «Не наполнишь моря синяго слезами, не воротишь друга милаго словами», говоритъ она, и провожаетъ его черезъ два поля чистыя, черезъ три луга зеленые, а на прощаньи говоритъ: «Коли лучше меня найдешь — позабудешь, коли хуже меня найдешь — воспомянешь». Не даромъ, послѣ разлукъ съ суженымъ, снится ей нехорошій сонъ, что распаялся ея золотой перстень, распилелась русая коса и выпала алая лента— подарокъ друга милаго: знать, не станутъ дожидаться, заставятъ ее выйти за немилаго. «Я въ тѣ поры мила друга позабуду», говоритъ она, «какъ подломятся мои скоры ноги, какъ опустятся мои бѣлы руки, засиплются глаза мои песками, закроются бѣлки груди досками». Милый другъ, прощаясь съ нею, говоритъ:

Не сиди, мой другъ, поздно вечеромъ,
Ты не жги свѣчу воску яраго,
Ты не жин меня до полуночи...
Созволилъ такъ родной батюшка,
Приказала мнѣ родна матушка,
Чтобъ женился я на иной женѣ...
Обвѣнчаюсь я со иной женой,
Я съ иной женой, съ смертью раннею,
Съ смертью раннею и насильною...

И пѣсня съ горькою шуткою продолжаетъ:

Не сидитъ она поздно вечеромъ,
А горить свѣча воску яраго:
На столѣ стоитъ новъ тесовый гробъ,
Во гробу лежитъ красна дѣвица.

— 110 —

Такъ старый семейный деспотизмъ разрушалъ счастье и силы
подвластныхъ семьёё людей. Но и судьба «добраго молодца» была
нисколько не лучше. Горемычная удаль или служба царская гнали
его въ чужую дальнюю сторону. Русскому народу въ продолженіе
многихъ вѣковъ приходилось бороться съ внѣшними врагами — съ
татарами, съ литвою; потому для многихъ большая часть жизни
проходила среди чистаго поля, въ постоянныхъ схваткахъ съ не-
пріятелемъ. Пѣсня изображаетъ одинокую, безвременную смерть
такого добраго молодца: лежитъ онъ въ раздольницѣ — чистомъ
полѣ, подъ развитовымъ кустомъ, избитый, израненый, и, проща-
ясь съ своимъ вѣрнымъ конемъ, наказываетъ ему:

Ты скажи моей молодой вдовѣ,
Что женился я на другой женѣ;
Насъ сосватала сабия острая,
Уложила спать мать сыра земля...

И не жалѣетъ онъ ни роду-племени, ни молодой жены, а жаль
ему только малыхъ дѣтушекъ, что осталлись малешеньки-глупе-
шеньки, натерятся холода и голода. Собираются къ нему род-
ные. Мать плачетъ — какъ рѣка льется; сестра плачетъ — какъ
ручей течетъ; молода жена плачетъ — какъ роса падетъ: грасно
солнце взойдетъ — росу высушитъ...

Неустройство общественной жизни, разнаго рода безобразія и
невзгоды тяжело ложились на русскаго человѣка. Права свобод-
наго житья, сложившіяся издавна и вошедшія въ плоть и кровь
народную, часто самымъ грубымъ образомъ нарушались разными
новыми порядками, противными народнымъ стремленіямъ. Насиль-
ственное закрѣпощеніе вольнаго народа, господство дикаго произ-
вола надъ личностью и собственностью, тяжелые поборы и повин-
ности — все это постоянно раздражало и оскорбляло терпѣливаго
русскаго человѣка, — и онъ затаплѣ въ своей душѣ глубокую не-
нависть къ «порядку», подавлѣвшему его чрезмѣрною тяжестью
своихъ требованій. Когда такое существованіе становилось уже не
подъ силу, многіе совсемъ мѣ теряли терпѣніе и въ отчаяніи рѣша-
лись на протестъ; но протестъ открытый считался уже пре-
ступленіемъ: поэтому приходилось выражать его въ иной формѣ.
Татостные налоги, судейская вологита, солдатчина, юридическое
и экономическое неравенство, а также и несчастное семейное по-
ложеніе гнали подавленныхъ горемъ бѣдняковъ вонъ изъ общества,
въ дремучій лѣстѣ, въ широкую степь, заставляли вести «вольную
жизнь подорожную, лѣстѣ и пить все готовое, носить платье при-
пасенное» — словомъ, идти въ разбойники, въ ту безшабашную «воль-

— 111 —

ницу», которая такъ долго была на Руси грозою всякаго общественнаго порядка. Горькая, ужасающая насмѣшка надъ жизнью сказалась въ пѣснѣ, изображающей крестьянское «богачество»:

Наготы и босоты —
Изнавѣшены шесты (i),
А холоду и холоду
Полны амбары стоять, —
Пыль да копоть,
Нечего лопать!

И вотъ добрый молодецъ съ горя и кручины идетъ въ темный лѣсъ, беретъ тамъ «иголочку вязовую» и начинаетъ «стегать» ею богатыхъ людей:

Хорошо иглой шить,
Подъ дорогой жить:
Ужъ и разъ-то я стегнулъ—
Вотъ и сто рублей;
А другой-то разъ стегнулъ —
Вотъ и тысяча;
А какъ третій разъ стегнулъ —
Казны смѣты нѣтъ!

«У богатаго казна не трудовая», говоритъ другая пѣсня: «у него казна праховая, слезовая, съ кроволитья нажитая». Богатыхъ, и особенно бояръ, разбойники ненавидѣли за ихъ широкій произволъ и за разореніе ими народа; вообще, месть разбойниковъ направлялась на тѣхъ лицъ, которые притѣсняли крестьянъ, старались нажиться насчетъ ихъ труда и лѣзли изъ кожи, желая «вывскочить въ баре». Помѣщики, воеводы, губернаторы, управляющіе помѣстьями и бурмистры, приказные и судьи, сборщики податей, торговцы, зажиточные кулаги-крестьяне и всякіе міроѣды имѣли въ разбойникахъ своихъ заклятыхъ, непримпримыхъ враговъ. Но кромѣ общественнаго и юридическаго неравенства, разбой ихѣлѣ еще и другія причины, на которые ясно указываютъ пѣсни. Условія крѣпостной жизни, при жестокости и взбалмошности помѣщиковъ, заставляли крестьянъ то и дѣло уходить въ бѣга,— и не напрасно пѣлось въ старое время:

Ой, неволя, неволя—боярскій дворъ!
Во боярскомъ дворѣ жить не хочется,
Во крестьяноство пойти—много надобно.

i) Шесты въ прежнее время ставлялись мелочными торговцами на базарахъ, и разные товары, напр. шапки, сапоги, вѣшались на ихъ цѣлыми вязанками.

— 112 —

Солдатчина, со временъ Петра Великаго и до позднѣйшаго вре-
мени, также служила источником бѣглыхъ и разбойниковъ, такъ
какъ отъ нея старались избавиться всѣмп возможными средствами.
Народная пѣсня, передѣланная впослѣдствіи въ солдатскую, ри-
суетъ положеніе крестьянскаго парня во время набора:

Пальцы рубить, зубы рветь,
Въ службу царскую нейдетъ;
А когда служить сберется —
Точно съ жизнью разстается.

Да п какъ не бояться было этой службы, которая въ солдат-
скихъ пѣсняхъ представляется въ такомъ непривлекательномъ видѣ:

Разстилилась въ полѣ травушка—полынь горькая;
Горька ты, полынушка, изо всей травы,
Еще горчѣй, тошнѣй того служба царская,
Служба царская—нужда крайняя.
И ни день-то, ни ночь намъ угомону нѣтъ:
Темна ночь настанетъ—на часахъ стоимъ,
Бѣлый день настанетъ—во строю стоимъ...

Охъ, тошнехонько солдатушкамъ жить:
По три денежки во суточки даютъ,
По три лозыньки во спинушку кладутъ...

Впрочемъ, слѣдуетъ оговориться, что не всегда причиною бѣговъ
и разбоя было тяжелое положеніе личности въ обществѣ: въ нѣ-
которыхъ пѣсняхъ «добрый молодецъ» самъ признается, что на
чужую сторону да въ лѣса темные привела его «прыткость, бод-
рость молодецкал, да хмѣлинушка кабацкая». «Говаривала я тебѣ,
чадо милое»—прочитаетъ мать надъ трупомъ безвременно погиб-
шаго сына: «не водись стъ бурлаками, стѣ ярыгами, не ходи во
царевъ кабакъ, не пей зелена вина: потерять тебя буйну голову».
Пытarsi, казни не устрашали тѣхъ, кто, очередь голову, шелъ на
всякое «удалое дѣло». Разбойникъ, при вопросѣ, говоритъ о сво-
ихъ сообщникахъ съ разными шутками:

«Ужъ какъ первый мой товарищъ была темна ночь,
А второй-отъ мой товарищъ былъ булатный ножъ,
Еще третіи мой товарищъ—лошадь добрая,
А четвертый мой товарищъ—тугой-крѣпкій лукъ:
Что разсыльщики мои—калены стрѣлы:
Куда самъ нейду, туда ихъ пошлю.

Онъ знаетъ, что за этотъ остроумный отвѣтъ его наградятъ
«высокими хоромами — двумя столбами съ перекладиной». При

— 113 —

новыхъ условіяхъ жизни, судьба «удалыхъ молодцевъ» была очень печальна: ихъ станочки поразорены, ихъ товарищи переиманы— кто сидитъ въ темницѣ въ градѣ Кіевѣ, кто въ Москвѣ бѣлокаменной, кто въ славномъ Питерѣ. Остался одинъ молодецъ въ темныхъ лѣсахъ, закружилась его головушка, изнемогъ онъ, чувствуетъ приближеніе смерти и завѣщаетъ своимъ товарищамъ:

Схороните менл, братцы, промежъ трехъ дорогъ:
Межъ Казанской, Астраханской, славной Кіевской;
Въ головахъ моихъ поставьте животворный крестъ,
Во ногахъ моихъ поставьте саблю вострую.
Кто пройдетъ или проѣдетъ—остановится,
Моему-ли животворному кресту помолится,
Моей сабли, моей вострой испажается.

Картина, нарисованная въ этихъ произведеніяхъ народнаго творчества, въ общихъ, типическихъ чертахъ вѣрно отражаетъ дѣйствительность. «Распѣваемая теперь разбойничья пѣсня, говорить г. Аристовъ (1), служитъ преданіемъ и отголоскомъ давно минувшей старины, освѣщаетъ прошедшую жизнь и сообщаетъ иногда глубокій смыслъ явленіямъ жизни народной. По этимъ пѣснямъ можно прослѣдить всю жизнь разбойника, съ той поры, когда матушка «спородила его на горе», и до той, когда товарищи пришли дѣлать поминъ на его могилѣ. Въ этихъ пѣсняхъ видна вся жизнь людей, искавшихъ «вольной воли»... Реальное содержаніе въ нихъ преобладаетъ надъ идеальнымъ, и потому ихъ историческое значеніе весьма важно».

Но для того, чтобы выразить свой протестъ, открыто ставъ во враждебныя отношенія къ обществу; для того, чтобы уйти отъ этого общества и потомъ вымещать на немъ свою обиду — для этого нужно было много силы, много рѣшимости, которая, конечно, была не у каждого. Въ большинствѣ случаевъ, горе и отчаяніе приводило только «въ царевъ кабакъ». Жалуется молодецъ, что нѣтъ ему талану ни въ торгу, ни въ товарищахъ, и съ ѳдкой шуткой осмѣиваетъ свою неудачную жизнь:

У дороднаго добраго молодца
Много было на службѣ послужено—
Со кнутомъ за свиньями похожено;
Много цвѣтнаго платья поношено —
По-подъ оконью онучъ было попрошено;
И сахарнаго куса поѣдено —

1) Объ историческомъ значеніи рус. разбойничьихъ пѣсень. Воронежъ 1875, стр. 93—94, 165.

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. 1:

8

— 114 —

У ребятъ корокъ отымано;
На добрыхъ коняхъ поѣзжено—
На чужія дровни присѣдаючи,
Ко чужимъ дворамъ приставаючи;
Кусковъ и оглодковъ попрошено,
Потихоньку, безъ спросу, потаскано,
Голиками глаза выбиты,
Ожогомъ плечи поранены...

А горе «лыкомъ подвязанное» всюду преслѣдуетъ его, не даетъ ему полога, какъ непрошенный гость, который, не разсуждая, ломится въ двери:

А я отъ горя во темны лѣса—
А горе прежде въ лѣсъ зашелъ;
А я отъ горя на почестень пиръ —
А горе зашелъ, впереди сидить;
А я отъ горя во царевъ кабакъ —
А горе встрѣчаетъ, ужъ пиво тащить.

Злая тоска одолѣла молодца; его буйная головушка посѣдѣла раньше времени; много пришлось ему плакать отъ житейской неудачи, сохнетъ, вянетъ онъ безъ прюта, безъ доли — и единственное утѣшеніе находитъ въ «хмѣлинушкѣ»:

Да спасибо-же тебя, синему кувшину!
Ты размыкалъ, разогналъ злу тоску-кручину!

Не даромъ-же «Хмѣлюшка по торгу гуляетъ, да и самъ себя
выхваляетъ», говоря, что нѣтъ никого сильнѣе его, что всѣ его
знаютъ, уважаютъ и благословляютъ, что не обходятся безъ него
ни на свадьбахъ, ни на крестинахъ, ни во время ссоры, ни при
мирѣ. Только одинъ мужикъ-крестьянинъ досаждаетъ ему: глу-
боко его въ землю зарываетъ, «въ ретиво сердце тычинку вбѣ-
ваетъ» (¹); но Хмѣлюшка такъ силень, что всегда можетъ отомстить
мужку за такое обращеніе:

Отемѣю-жъ я крестьянину насмѣшку:
Ужъ я сдѣлаю его сатаною,
Я ударю его въ тынѣ головою!

«Зелено вино», помогая на время забыть гнетущее горе, приводило къ буйному, безшабашному, дикому разгулу и веселью, въ которомъ

¹) Для того, конечно, чтобы онъ не вернулся къ мужину. Съ подобною цѣлю забиваютъ основный колъ въ трупъ упѣряя-мертвеца, встающаго но почамъ и преслѣдующаго живыхъ. Въ сказкахъ о бѣдности мужикъ зарываетъ въ землю свое Горе, но не вбѣваетъ при этомъ пикакой «тычинки».

— 115 —

подчасъ очень безобразно сказывается русская «широкая натура»; но это веселье—не искреннее, искуственно подогрѣшное при помощи «синяго кувшина»—не можетъ продолжаться долго: послѣ пѣсень и плясокъ, когда возбужденіе, произведенное «Хмѣлинушкой», ослабѣваетъ, жизнь представляется еще печальнѣе, еще безотраднѣе. Не смотря на всю размашистость и шумность плясовыхъ пѣсень, веселья и радости въ нихъ, все-таки, мало; основнымъ пихъ мотивомъ представляется все та-же незбывная тоска-кручина, только на время заглушаемая порывомъ пьянаго разгула. Не даромъ Пушкинъ назвалъ русскую пѣсню «грустнымъ воемъ».

Кромѣ указанныхъ выше сборниковъ и сочиненій, въ которыхъ бытовыя пѣсни разматриваются наравнѣ съ обрядовыми, укажемъ еще на слѣдующіе сборники и изслѣдованія:

Рудченка, Чумацкія нар. пѣсни, Кіевъ 1874; Шейпа, Рус. нар. пѣсни, Спб. 1870; Труды этнографическо-статистической эксп., снаряженной Н. Р. Геогр. Общ. Югоз. Отд.,т. V: Матеріалы, собр. П. П. Чубинскімъ; Пѣсни, изд. подъ наблюд. Н. И. Костомарова. Спб. 1874; Рыбникова, Пѣсни, III, IV; Аристова, Объ историч. значеніи рус. разбойничьихъ пѣсень, Воронежъ 1875.

Обычай оплакивать мертвыхъ, существовавшій у всѣхъ народовъ и во всѣ времена, послужилъ поводомъ къ образованію особой погребальной поэзіи, въ которой выражаются думы и ощущения, вызываемыя въ человѣкѣ потерею родныхъ и близкихъ сердцу. Причитанія или «плачи», которыми сопровождаются погребальные обряды, составляютъ особый отдѣлъ народной словесности, по духу и содержанію тѣсно связанный съ другими ея произведеніями. Такіе плачи и у насъ на Русп издревле были въ обычай народа, какъ свидѣтельствуютъ древнійшіе памятники нашей письменности; они существуютъ повсемѣстно и до настоящаго времени, и, служа лирическимъ выраженіемъ чувства, нерѣдко измѣняются или даже создаются вновь путемъ импровизаційъ и новаго сочетанія подходящихъ элементовъ. При первоначальномъ миологическомъ взглядѣ на природу и жизнь, умершій не считался окончательно погибшимъ для міра; напротивъ, по народному вѣрованію, онъ продолжалъ свою земную жизнь въ другомъ мѣстѣ и кромѣ того становился какимъ-то высшимъ существомъ, получалъ тапнственную, сверхъестественную силу, которая давала ему возможность покровительствовать на землѣ тѣмъ, кого онъ любилъ, или мстить врагамъ своимъ. Всѣдѣствіе этого, наряду съ поклоненіемъ силамъ природы, въ народѣ развился особый культъ мертвыхъ: при родовомъ бытѣ всѣ предки—«родители»—считались домашними божествами, пенатами, покровителями своего рода и дома. Остатки

*

— 116 —

такого первоначальнаго міросозерцанія сохранились і у насъ,
напр. въ вѣрованіи въ домоваго, который также считается «хозяй-
номъ» и покровителемъ дома. При такомъ отношеніи къ умер-
шимъ, различныя подробности обряда, которымъ сопровождалось
переселеніе ихъ въ новую жизнь—обряда погребальнаго,— должны
были имѣть особое значеніе; а слѣдовательно и причитанія, со-
единенныя съ этимъ обрядомъ, также должны были получить зна-
ченіе важныхъ обрядовыхъ формулъ. Первоначально причитывать
могъ всякій, потому что причитаніе было только выраженіемъ лич-
наго горя; но впослѣдствіи, когда къ этому лирическому изліянію
стали присоединяться еще особыя формулы, напримѣръ обраще-
ніе къ покойнику, къ смерти и т. п., — причитанія перестали
уже быть общимъ достояніемъ всего народа и сдѣлались исключ-
ительною принадлежностью особыхъ личностей, которые хранятъ
ихъ въ своей памяти и преемственно передаютъ другъ другу ихъ
формы, а отчасти и содержаніе. Такими лицами издревле были
женщины-плакальщицы или «вопленицы», какъ называютъ ихъ у
насъ въ Олонецкой губерніи, гдѣ похоронные плачи сохранялись,
какъ и произведенія народнаго эпоса, гораздо полнѣе, чѣмъ въ
другихъ мѣстностяхъ. Плакальщица причитаетъ отъ имени род-
ныхъ умершаго и служить истолковательницей ихъ горя и чувствъ.
Такія плакальщицы были у древнихъ грековъ и римлянъ, у ев-
реевъ и египтянъ, п въ настоящее время существуютъ у корси-
канцевъ, грековъ, сербовъ и черногорцевъ.

Содержаніе похоронныхъ причитаній, не смотря на однообразіе
главной темы, чрезвычайно разнообразно въ подробностяхъ. Въ
причитаніяхъ находимъ отголоски древнѣйшихъ вѣрованій народа;
здѣсь-же выражаются его нравственные понятія, его взглядъ на
различныя стороны семейной и общественной жизни, на отноше-
нія къ людямъ выше поставленнымъ, къ суду, къ начальству и
т. д. Миотологическій элементъ въ причитаніяхъ проявляется въ
изображеніяхъ смерти и въ отношеніяхъ къ ней родни умершаго.
Смерть сравнивается съ захожденіемъ солнца «за горы за высо-
кія, за лѣса за дремучіе», съ переселеніемъ въ далекую, неиз-
вѣстную сторону; умершій готовится къ этому переселенію, сна-
ряжается въ путь-дорогу:

Красно солнышко ко западу двигается,
Въ путь-дороженьку надежа снаряжается...

Ты скажи, родитель-батюшко,
Мнѣ извѣлай, красно солнышко,
Ужъ ты куды да снаряжаешься,
Ужъ ты куды да сокручаешься?

— 117 —

На родительскую на буевку (кладбище),
Ко сердечнымъ ко родителямъ.

«Скорая злодійная смеретушка» всегда олицетворяется въ видѣ живаго существа, которое, для того чтобы сгубить человѣка, приходитъ внезапно, тайкомъ, является въ различныхъ образахъ—то прилетаетъ чернымъ ворономъ или сизымъ голубемъ, то незнаемой птицей перелетною, или является дороднымъ добрымъ молодцемъ, или нищею каликой перехожею, красной дѣвицей или молодой женой; «со синя моря идетъ она голодная, со чиста поля идетъ она холодная», не стучится ни въ двери, ни въ окна, и не успѣваютъ родные устеречь ее: быстро подкрадывается она къ человѣку и похищаетъ его жизнь. Человѣкъ старается всѣми средствами задобрить, умилостивить это грозное существо, величаетъ его ласковыми именами, предлагаетъ ему «ѣства сахарныя, питьица медвяныя, платье цвѣтное, со двора любимую скотинушку, со стойла коня добраго, золотой казны сколько надобно», лишь бы только отстоять жизнь близкаго сердцу. Но «злодѣй скорая смеретушка» остается неумолимою и на всѣ просьбы отвѣчаетъ:

Я не ъмъ, не пью въ домахъ да вѣдь крестьянскіихъ,
Мнѣ не надобно любимоей скотинушки,
Мнѣ со стойлы-то не надо коня добраго,
Мнѣ не надо золотой казны безсчетно ей;
Не затѣмъ я у Владыки свѣта послана:
Я беру да злодѣй—скорая смеретушка —
Я удалыя бурлацкія головушки.

Народныя представленія о загробной жизни, выражающіяся въ причитаніяхъ, представляютъ уже смѣшеніе прежнихъ, языческихъ понятій съ хрпстіанскими. Иногда область, въ которую переселяется умершій, отождествляется съ его могилой, что выражается и въ древнихъ погребальныхъ обрядахъ, въ желаніи устроить это вѣчное жилище покойника возможно удобнѣе и снабдить его всѣмъ, въ чемъ онъ нуждался при жизни; иногда указывается, что человѣкъ послѣ смерти переходитъ въ «безвѣстное живленЬице», куда «вѣтрышки не провѣвываютъ, лютое звѣрье не прорыскивае, малая птичка не пролетывае». Въ другихъ причитаніяхъ, напротивъ, указывается, что умершій отправляется «къ красну солнышку на приберегушку, къ свѣтлу мѣсяцу на придрокушку» (ласковый, нѣжный уходъ), «за горушки за высокія, за облачка за ходячія, за синія моря да за глубокія, ко зарѣ да ко восточной»; души умершихъ могутъ даже сходиться и бесѣдовать между

— 118 —

собою въ облакахъ; онъ могутъ и возвращаться на землю, — по крайней мѣрѣ причитанія переполнены просьбами о возвращеніи покойниковъ; но съ другой стороны указывается и на то, что «у мертваго съ живымъ дѣло не ладится — видно, мертвые съ погоста не воротятся». Остающіеся въ живыхъ также ходятъ къ своимъ «родителямъ» на могилу, «въ гости», бесѣдуютъ съ ними, причитая на могилѣ, справляютъ поминки (тризну) и угощаютъ покойниковъ пищей и виномъ, выливая его на могилу. Христіанскихъ представленій о рѣ и адѣ, о загробныхъ мученіяхъ и т. п. въ причитаніяхъ нѣтъ, хотя многія причитанія проникнуты уже христіанскимъ взглядомъ несравненно болѣе, чѣмъ тѣ обрядовыя дѣйствія, которыми сопровождаются похороны.

Бытовыя черты этихъ произведеній народнаго творчества тѣмъ болѣе замѣчательны, что онъ рисуютъ намъ самыя горькія минуты и безъ того необпільной радостями крестьянской жизни—семейной и общественной. Жена оплакиваетъ въ мужѣ единственную опору и поддержку семьи, единственнаго работnpка, «правителя и кормителя»; мать, причитывая надъ трупомъ сына, бывшаго единственной утѣхой ея въ старости, не можетъ пріискать словъ для выраженія своей любви къ нему; дочь теряетъ въ родителяхъ кормильцевъ и «великую оборонушку», въ братѣ — «любимаго повозничка на гулянья и бесѣдушки, сберегателя дѣвичьей красивою».

Печальное положеніе вдовца, вдовы и сиротъ-малыхъ дѣтушекъ также чрезвычайно ярко и наглядно изображается въ причитаніяхъ, со всѣми мельчайшими бытовыми подробностями. Вотъ, напр., какие совѣты подаетъ сосѣдка женщинѣ, лишившейся мужа:

Ужъ какъ ростить-то сиротныхъ малыхъ дѣтушекъ?
Рѣзвы ноженьки у насъ да все притопнутся,
Бѣлы рученьки у насъ да примахаются,
Сила мѣгуча во плечушкахъ придержится,
Безъ морозушку сердечко прирастреспакаетъ;
Какъ живучи безъ законной сдержавушки,
Принакопится злодійской тутъ кручинушки;
Не высказывай во добрыи во людушки;
Ты повыбери слободну пору-времячко,
Ты выдь-ко тамъ ко быстроей ко рѣченькѣ,
Сядь, побѣднушка, на крутой этотъ бережокъ,
Тутъ повыскажи обидную обидушку,
Рути (лей) слезушки, горюша, во быстру рѣку....

При такой невзгодѣ всякий, кто хоть немного пытается облегчить это тяжелое горе, встрѣчаетъ самую пскреннюю благодарность. Вдова благодаритъ сосѣдку за то, что та пришла поплакать выѣстѣ

— 119 —

съ нею и немного ее утѣшила; кланяется роднымъ и знакомымъ за доброе слово; въ плачѣ о старостѣ, о ппсарѣ и о попѣ-отцѣ духовномъ эти лица прославляются за то, что не обижали крестьянства, помогали ему въ нуждѣ, заступались за него передъ начальствомъ.

Вообще слѣдуетъ замѣтить, что какъ обрядовыя пѣсни, сказки, былины, духовные стихи и легенды представляютъ обширный и поучительный матеріалъ для ознакомленія съ народными вѣрованіями и понятіями, такъ бытовыя, преимущественно лирическія пѣсни, семейныя и общественныя, а на ряду съ ними и похоронныя причитањія, обнимая собою народную жизнь во всѣхъ ея проявленіяхъ, въ горѣ и радости, въ бѣдѣ и счастьѣ, служатъ прекраснымъ матеріаломъ для ознакомленія съ бытомъ нашего народа и съ его воззрѣніями на свою жизнь.

Собирать и записывать народныя погребальныя причитанія начали, сравнительно, очень недавно. Первый обратилъ на нихъ серьезное внимание и напечаталъ образцы ихъ В. А. Дашковъ (Описаніе Олонецкой губ. въ историч., статистич. и этнографич. отношеніи, 1842); затѣмъ, онъ появились въ сборникахъ Рыбникова (III, 410-424), Кирѣевскаго (VI, 203-212; VIII, 276-294 и 335-338), Метлинскаго (Нар. южно-рус. иěсни, 1854) и Шейна (Рус. нар. пѣсни). Самый полный сборникъ составленъ Е. В. Барсовымъ (Причитанья сѣвернаго края, часть I, М. 1872). См. ст. А. Н. Веселовскаго: «Die russischen Todtenklagen», въ «Russ. Revue», 1873, XII, 487-524; Котляревскаго: О погребальныхъ обрядахъ языческихъ славянъ, М. 1866; Ор. Θ. Миллера, Опытъ истор. обозр. рус. слов., Спб. 1866, стр. 92-94; Терещенко, Бытъ рус. народа, Спб. 1848, т. III и IV; Снегирева, Рус. простонар. праздники, т. III; Аваньева, Поэтич. воззр. славянъ на природу, т. III, гл. XXIV, и статьи: «Дѣдушка-домовой» (Архивъ Калачова, 1850) и «Буянъ-островъ» (Временникъ, 1851).

## Т. ИСТОРИЧЕСКІЯ ПѣСНИ.

§ 7. Уже въ богатырскомъ эпосѣ отражаются, какъ мы видѣли, историческія судьбы народа, т. е. отражаются общими, крупными своими чертами, основнымъ и внутреннимъ своимъ смысломъ, въ своеобразномъ сочетаніи съ «бояновымъ замышленіемъ». Но существуютъ въ народѣ и такія эппческія пѣсни, которые болѣе оправдываютъ общее прозвище всѣхъ подобныхъ пѣсенъ былинами —въ томъ смыслѣ, какъ понимается это авторомъ «Слова о полку Игоревѣ». Существуютъ народныя пѣсни эпическія, въ которыхъ оказывается гораздо менѣе «боянова замышленія», въ которыхъ

— 120 —

джествуют уже не богатыри со своею вполненной чудесною обстановкой, а личности, болюе близкія къ обыкновенному поколенью людей, болюе опредѣленнымъ образомъ связанныя съ извѣстной эпохой, съ ея подлинными событиями, и нерѣдко не только носящія историческія имена, но и въ точности совершающія тутъ свои подлинныя историческія дѣйствія. Впрочемъ и въ этихъ пѣсняхъ не вполнѣе исчезаютъ эпическія чудеса, а порою даже вдругъ сказываются и богатырскіе сверхъестественные приемы. Что же касается эпическихъ оборотовъ и выраженій, то они тутъ положительно тѣже что и въ богатырскихъ былинахъ.

До-татарскій церіодъ, можно сказать, вовсе не существуетъ въ этихъ историческихъ пѣсняхъ. Были попытки отыскать слѣды старинныхъ отношеній князей къ дружинѣ въ нѣкоторыхъ южно-русскихъ колядкахъ, т. е. придать тѣмъ изъ этихъ обрядовыхъ пѣсенъ, которые заключаютъ въ себѣ похвалу хозяину, значеніе историческое и притомъ древнѣйшее, но такія попытки едва ли могутъ быть признаны основательными (¹). Справедливо возражали, что тѣ отношенія, которые рисуются въ этихъ пѣсняхъ, были вполнѣ возможны и въ позднѣйшія времена казачества между удалымъ вождемъ и набираемою имъ ватагою охочихъ людей, исказителей славы-добычи. Была въ свое время напечатана и замыслованая южно-русская пѣсня о старорусскомъ князѣ, отправляемся моремъ добывать себѣ невѣсту изъ христіанской земли въ надеждѣ на своего бога Посвистача, оказывающагося однакоже безсильнымъ противъ бури, поднятой христіанскимъ Богомъ; но подлинность этой пѣсни, какъ бы заключающей въ себѣ воспоминанье объ Аскольдовомъ походѣ на Царьградъ въ смѣшеньи съ Владимиріровомъ на Корсунь, не можетъ быть признана (²). Воспоминаніе о древнихъ враждебныхъ отношеніяхъ Руси къ Литвѣ сохранилось, повидимому, въ былинахъ о двухъ Ливикахъ и князѣ Романѣ Дмитриевичѣ, сестру которого они по-

¹) Онъ сказались у Н. И. Костомарова въ его трудѣ «Историческое значеніе южно-русскаго народнаго пѣсеннаго творчества» («Бесѣда» 1872 г. кн. XII), а за тѣмъ у М. П. Драгоманова и В. В. Антоновича въ ихъ примѣчаніяхъ къ «Историческімъ пѣснямъ малорусскаго народа» (1 часть 1-го тома). Попытва эта не встрѣтила одобренія со стороны очень безпристрастныхъ нашихъ учебныхъ. Въ послѣднее время противъ нея высказались и проф. Ягичъ (въ «Ежегодникъ Задерацкаго») и проф. М. А. Колосовъ (въ 1 т. Филол. Вѣстника)-

²) Противъ нея возстали и Н. И. Костомаровъ и гг. Драгомановъ и Антоновичъ. Столь же соynнительна въ бѣлорусскага пѣсня о Чернобогѣ и Владимирѣ святымъ, напечатанная подъ № 118 въ «Сборникѣ памятниковъ нар. творчества въ сѣв. западн. краѣ» (Вильна 1866 г.).

— 121 —

хищаютъ, вызывая съ его стороны месть, кончающуюся ихъ
искалѣченіемъ. Въ этомъ Романѣ Дмитриевичѣ слѣдуетъ, мо-
жетъ быть, видѣть знаменитаго Романа Волынскаго. Въ нѣ-
которыхъ пересказахъ упомянутой былины литва смѣшивается
съ татарщиной.

Во главѣ историческихъ пѣсенъ уже прямо татарской поры
можно было поставить тѣ отрывки южно-русской пѣсни о
разореніи Кіева Батяемъ, которые были въ свое время напе-
чатаны (вмѣстѣ съ «Посвистачемъ») у г. Кулища (¹); но по-
добная древность этихъ отрывковъ положительно не признается
Н. И. Костомаровымъ (²). Мы видѣли, какъ отразилась татар-
ская пора въ богатырскомъ эпосѣ. Съ нимъ только на живую
нитку связаны похожденья Михаила Казарянина, о которыхъ и
слѣдуетъ упомянуть теперь, такъ какъ сущность тутъ въ томъ,
что онъ застаетъ свою сестру въ рукахъ у татаръ, грозящихся
продать ее въ Золотую Орду. Михайло избавляетъ ее отъ плѣна
и везетъ въ Кіевъ. Сходная тема и въ былинахъ о двухъ коро-
левичахъ изъ Крякова, не представляющихъ уже никакой прямой
связи съ богатырскимъ эпосомъ. Тутъ сохранилось воспоминаніе
о враждебныхъ столкновеньяхъ одноплеменной намъ. Польши съ
татарщиной. Одинъ изъ королевичей встрѣчается тутъ въ бою
съ другимъ: тотъ еще въ дѣтствѣ похищенъ татарами и такимъ
образомъ едва не убивается неузнающимъ его братомъ. Къ истор-
ическимъ пѣснямъ о татарской порѣ (т. е. скорѣе къ исторически-
бытовымъ) должны быть отнесены: 1) *Татарский полонъ* («доста-
валася теща зятую», т. е. похитителю — мужу своей дочери, и, въ
качествѣ полонянки — слуги, должна нянчить ея дѣтей — татар-
чатъ); 2) про князя Романа Дмитриевича и жену его Марью Юрье-
вну (похищенную татарами послѣ вѣщаго сна о томъ и выби-
рающуюся изъ плѣна къ мужу чрезъ разныя воды при помощи
колоды бѣлодубовой) и 3) про Авдотью жонку рязаночку. Послѣд-
ная особенно замѣчательна. Царь Вахметъ турецкій (копечно
позднѣйшая подставка вмѣсто татарскій), добывая старый городъ
Рязань подлѣсную (³), князей-боярѣ всѣхъ повырубилъ, полонилъ
народу многи тысячи. Отиравляется къ нему жонка Авдотья Ря-

1) Въ Запискахъ о южной Руси т. І, стр. 172, 315.

2) Имя Батня туть не упомануто, а Кіевъ, замѣчаетъ г. Костомаровъ, былъ угрожаемъ татарами и въ гораздо позднѣйшія времена—хоть бы даже въ 1687 г. («Бесѣда» 1872 г. XII, 39).

3) Вмѣсто нея подставлена Казань; но геронья былины не даромъ же назынается рязаночкой (Рыбн ч. III, Гильф. № 260).

— 122 —

заночка **полону просить**. Онъ предлагаетъ ей на выборъ — мужа, сына пли брата. Она разсуждаетъ такъ: замужъ можно выдти опять и опять пмѣть сына, а когда нѣтъ болѣе въ живыхъ отца съ матерью, то не нажить болѣе братца любимаго (¹). И вотъ она выбираетъ брата. Бахметъ, разжалобленный при этомъ воспоминаньемъ о своемъ собственномъ умершемъ братѣ, позволяетъ ей увезти съ собой изъ полона множество народа. Возвращенные опять заселяютъ свой опустѣлый городъ.—Сюда же можетъ быть отнесена еще одна пѣсня, гдѣ молодой татаринъ, бѣлъ да дороденъ, утѣшаетъ свою полоняночку дорогими подарками, но она отвѣчаетъ ему, что могла бы ихъ получить отъ роднаго батюшки. Тогда онъ мѣняетъ тонъ и грозитъ ее бросить въ синія моря, а она преспокойно подхватываетъ: «меня мать не доносила-не докачала: доносять да докачаютъ синія моря» (²).

Уже на чисто историческомъ событии основана довольно рѣдкая теперь пѣсня о **Щелкань** Дудентьевичѣ. Это не кто иной, какъ знаменитый ордынский сборщикъ податей при ханѣ Узбекѣ (Азвякъ въ былинѣ) **Шевкаль**, поплатившійся въ Тверь жизнью за насильничанье. Событіе это передается въ былинѣ со значительной прмѣсью вымысла, заключающагося въ особомъ сгущеніи темныхъ красокъ въ рисуемой тутъ картинѣ ордынскихъ нравовъ. Размахивая костылемъ по бритымъ татарскимъ головамъ, царь Азвякъ Тавруловичъ даритъ ихъ русскими городами. Ничего не достается при этомъ его любимому шурину **Щелкану**, находящемуся въ дальней Литвѣ ради «чертова правежа» (³). По возвращеньи его въ Орду онъ выпрашиваетъ себѣ у царя Тверь богатую, выполняя предложенное ему Азвякомъ условіе: заколоть своего любимаго сына и выпить чашу его горячей крови. Пожалованный Тверью, онъ начинаетъ въ ней «безчестить, позорити, ругатися, насмѣхатися». Тверские мужчины жалуются своимъ двумъ удалымъ **Борисовичамъ** (имя это—въ формѣ отчества—вѣроятно тутъ замѣшалось изъ позднѣйшихъ временъ тверскихъ, когда князилъ **Борисъ** Александровичъ). Кончается тѣмъ, что **Щелкана** разрываютъ на

¹) Замѣчательно, что совершенно подобная черта есть у Геродота въ кн. VII, гл. 119 (царь Дарій и жена Интаферна). Сходнымъ образомъ разсуждаетъ в Софоклова Антигона (ст. 869—876), объясняя этимъ свою самоотверженную любовь въ брату. Нѣчто сходное и въ индѣйской «Рамалѣ» въ плачѣ Рамы надъ раниеннымъ братомъ Лакшманой.

²) Записано М. А. Колосовымъ изъ рукописи: архива Русскаго Геогр. Общества (Филологич. Вѣстникъ I, 93). Пѣсня эта изъ Курской губернія.

³) Гильф. № 235, 269, 233 (былина о томъ же Кирши Данилова перепечатана въ Сб. Кирѣевскаго, V, 186—190).

— 123 —

части: «тутъ смерть ему случилася, ни на комъ не сыскалася». По исторіи она сыскалась на злоуполучномъ князѣ тверскомъ Александрѣ Михайловичѣ, героѣ особыхъ древнихъ повѣстей, совершенно однакоже позабытомъ былиною (какъ это часто бываетъ въ народной поэзіи съ лицами историческими) (¹).

Въ пересказахъ Гильфердинга упомянута сестра Щелкана Марья, приходящая въ негодованіе отъ того, что онъ выпиваетъ кровь своихъ сыновей. Эта Марья, царевна ордынская, повидимому замѣшалась сюда изъ пѣсни про женитьбу Грознаго—женитьбу въ проклятой Ордѣ на Марьѣ Темрюковнѣ (вопреки завѣщанью первой его жены). Распространенная пѣсня эта—одна изъ цѣлаго множества про царя Ивана Васильевича, накрупной личности котораго съ особеннымъ вниманьемъ остановилось историческое творчество народа (²). Въ пѣсни про его женитьбу сохранилось много богатырскаго элемента, хотя въ основѣ тутъ исторический фактъ. Даже приѣзжающій тутъ съ Марьей братъ ея Кострюкъ Темрюковичъ своимъ отчествомъ прямо воспроизводить историческаго царевича татарскаго, приѣхавшаго къ намъ вслѣдъ за своею сестрою царицею. Но Кострюкъ выступаетъ въ бывшій въ качествѣ богатыря нахвальщика, вызывающего русскихъ поединщиковъ. Противъ него ополчаются двое негазистыхъ (даже хроменькихъ) добрыхъ молодцевъ, которые говоратъ ему: «у насъ на Руси прежде дѣла не хвастаютъ; когда дѣло сдѣлаютъ, тогда и похвастаютъ» (³). Кончилось тѣмъ, что они не только откатали татарскаго царевича хвастуна, но и «вылупили» его изъ платья, послѣ чего онъ со стыда улепетываетъ. А царѣ на бранныя нападки царицы на русскихъ невѣжъ, говоритъ: «не то-то намъ дорого, что татариннѣ похваляется, а то-то намъ дорого, что русакъ насмѣхается». Этимъ удовлетворяется народное чувство,

¹) Въ историческихъ пѣснихъ не сохранились также кн. Михаилъ Черниговскихъ, Александрѣ Невскій, Димитрій Донской. Объ нихъ (и еще о нѣкоторыхъ лицахъ татарской поры) имѣются духовные стихи, но весьма рѣдкіе и съ весьма сильною книжною примѣсью (см. 3 вып. «Каликъ Перехожихъ» г. Безсонова, который самъ ссылается на него въ 5 вып. пѣсень Кирѣевскаго. Замѣтимъ, что пѣсни, помѣщенныя въ этомъ послѣднемъ подъ общимъ именемъ княжескихъ, собственно историческимъ характеромъ не отличаются: это пѣсни на бытовую тему про злую свекровь, про смерть молодой жены и т. п.). Про Донскаго имѣются сказки, находящіяся въ связи съ рукописными повѣстями про Куликовскую битву.

²) Пѣсни о немъ занимаютъ 6-й выпускъ въ сборникѣ Кирѣевскаго. Объ нихъ см. монографію П. И. Вейнберга: «Русскія народные пѣсни объ Иванѣ Васильевичѣ Грозною». Варшава 1872 г. Разборъ этой книги напечатанъ О. Θ. Миллеромъ въ «Голосъ» 1872 г. № 97.

³) Гильф. № 261.

— 124 —

оскорбленное бракомъ царя съ татаркой. Историческое торжество
Русской земли надъ татарщиной подъ Казанью стало предметомъ
особыхъ, и довольно многочисленныхъ пѣсенъ, въ которыхъ
участницею славнаго взятія является народная вольница въ лицѣ
Ермака, а по нѣкоторымъ варьянтамъ даже Стеньки Разина. Царь
Иванъ Васильевичъ готовъ уже тутъ проявить свой грозный нравъ,
подозрѣвая измѣну въ томъ, что затѣянный имъ взрывъ осажден-
наго города долго не удается. Когда же наконецъ розорвало бочки
съ порохомъ, татаре всѣ устрашились и взговорили: «вѣчно быть
нашей Казани подъ святой Русью» (¹). Въ нѣкоторыхъ пѣсняхъ,
въ то самое время, когда происходила осада Казани, покоряется
Ермакомъ и Сибирь, въ сообществѣ опять со Стенькой Рази-
нымъ (по нѣкоторымъ варьянтамъ). При такомъ анахронизмѣ,
историческая личность Ермака воспроизведена однакоже совер-
шенно вѣрно: онъ «набольшій изъ всѣхъ станишниковъ», боится
отвѣта за удалое свое ремесло и рѣшается покореньемъ Сибири «за-
служить передъ грознымъ царемъ вину свою». Самыя географи-
ческія черты оказываются въ большой былинѣ Кирши Данилова
совершенно опредѣленными и вѣрными. Совершенно вѣрно пере-
дана и гибель Ермака въ рѣкѣ при усмиреніи имъ «бунта» въ
Сибири. Зато уже къ области вымысла должно быть отнесено то,
что посредникомъ между Ермакомъ и Грознымъ является у Кирши
Данилова царскій шуринъ Никита Романовичъ. Это чисто иде-
альное лице, брать первой царцы — Настасьи Романовны, за-
нимаетъ выдающеся мѣсто въ былинахъ о гнѣвѣ царя на
сына, едва ли не самыхъ распространенныхъ изъ всѣхъ бы-
линъ про Грознаго. Никита Романовичъ тутъ такой же вопло-
щенный ангелъ-хранитель царя, какъ Малюта Скуратовъ злой его
духъ, забравшій въ свою нечистую власть его душу (замѣчательно,
что въ нѣкоторыхъ варьянтахъ въ положеньи Малюты является
то или другое изъ несочувственныхъ лицѣ богатырскаго эпоса—
Алеша или Чурила; съ другой же стороны самъ Скуратовъ порою
сказывается въ богатырскомъ эпосѣ, ставъ нарицательнымъ име-
немъ во множественномъ числѣ: «палачи-скурлаты немилости-
вые»). Мѣсто дѣйствія этихъ былинъ на пиру у Грознаго (описан-
номъ тѣми же чертами, какими описываются въ богатырскомъ
эпосѣ пиры Владиміровы). Хвастающимся, по обычаю богатырскому,
является тутъ самъ Грозный царь. Похвальба его, что онъ вывелъ
на Руси измѣну, оспаривается царевичемъ Иваномъ Ивановичемъ:
пока онъ съ царемъ, бѣдя по улицамъ, всѣхъ до одного казниль-

¹) Гиляф. № 160

— 125 —

вѣшалъ (¹), царевичъ Федоръ Ивановичъ ўздилъ по другимъ ули-
цамъ и совѣтовалъ народу прятаться въ погреба глубокіе. «Стем-
нѣлъ тутъ грозный царь какъ темна ночь, заревѣлъ царь какъ
левъ да звѣрь»—приказалъ казнить царевича казнью лютой (²).
Исполнителемъ казни является самъ Малюта Скуратовъ. Но Ни-
кита Романовичъ успѣваетъ еще во время остановить его руку:
«царскій родъ на казени не казнится» (³). Между тѣмъ раскаяние
овладѣваетъ Грознымъ: «какъ по ворахъ было по разбойникахъ
есть заступники,—по моемъ было рожономъ по дитятей, по немъ.
не было никакой заступушки!» Велитъ царь служить объѣдни «по
печальному», всѣмъ ходить въ «одежицахъ опальныхъ». Подъ звонъ
«казненнаго колокола» отправляется Грозный въ церковь: только от-
стоитъ онъ объѣдню, съ «господъ со всѣхъ и князей со живыхъ шкуры
сдеретъ, велитъ зашивать ихъ въ медвѣжны и пускать по Москвѣ
рѣкѣ, всѣмъ боярамъ переборъ будетъ». Тѣмъ временемъ Ни-
кита Романовичъ нарядился въ цвѣтное платье, парадно также
нарядилъ царевича и, взявши его подъ полу, идетъ въ церковь
и привѣтствуетъ царя: «здравствуй съ благовѣрной царицей и съ
двумя снновьями—Федоромъ Ивановичемъ и Иваномъ Ивановичемъ».
Царь готовъ придти въ ярость, но Никита выпускаетъ изъ подъ
полы спасеннаго имъ царевича. Въ другихъ пересказахъ, пока
царь кается-молится, у Никиты идетъ веселый пиръ. Царь, узнавъ,
требуетъ его къ себѣ и своимъ вострымъ копьемъ прищиваетъ
ему ногу къ землѣ (⁴), общая ему сверхъ того или колъ, или
смолы котелъ. Когда открывается, что царевичъ спасенъ, царь
говорить ему: «воротилъ ты мнѣ мою жемчужину»... А въ дру-
гомъ пересказѣ: «ты умѣлъ соблюсти царски сѣмены» (⁵). Царь,
по обычному приему Владиміра князя въ богатырскомъ эпосѣ, су-
литъ Никитѣ Романовичу «города съ пригородками», но Никита,
какъ бы по примѣру Ильи Муромца, не хочетъ ничего для себя,
а просить совершенно особаго права для своей вотчины—права
служить неприкосновеннымъ убѣжISHEMъ для опальныхъ: «Ито въ
Микитину отчину ушелъ, того и Богъ унесъ, а не было бы ни
иску, ни отыску» (⁶). Внешняя историческая правда, конечно, не

1) У Гильф. № 142—казниль чисто há-чисто.

2) Въ различныхъ варьянтахъ сохранились воспоминанія о различныхъ людо-
стяхъ Грознаго.

3) Гильф. № 13.

4) Выраженіе Кирши Данилова. Въ другихъ пересказахъ тяпаетъ его въ
ногу копьемъ. По исторіи это случилось съ вѣрнымъ слухою князя Курбскаго.

5) Пѣсни Якушкина, стр. 72.

6) Гильф. № 25, 201.

— 126 —

соблюдена въ былины: царевичъ не былъ казненъ, а собственно-
ручно убитъ царемъ въ припадкѣ гнѣва, къ тому же убитъ не Ее-
доръ Ивановичъ, а Иванъ Ивановичъ. Но внутренняя историческая
правда сохранена—въ основномъ различіи характеровъ двухъ ца-
ревичей, суроваго, какъ отецъ, Ивана, и кроткаго Θедора, въ по-
стоянномъ стремленіи царя истребить измѣну и постоянно остаю-
щейся въ немъ подозрительности, наконецъ, въ припадкахъ рас-
калия, быстро слѣдующихъ за припадками гнѣва въ царѣ. Эпиче-
ски выраженная находчивость и сметливость идеального для царе-
вича основана на глубокомъ психологическомъ пониманіи нрава
царя. Народъ очень твердо запомнилъ его грозу, хотя отъ нея
все же больше терпѣли бояре, ни мало не смягчилъ ради этого
обстоятельства воспропизденный имъ образъ Грознаго, во умѣлѣ
вмѣстѣ съ тѣмъ показать въ немъ черты не только лютаго звѣря,
но и человѣка.

Пѣсни сохранили нѣкоторые намеки на то, что въ немъ совер-
шился поворотъ къ худшему: «какъ и сталъ православный царь
грознѣй прежняго—онъ за правду-за неправду дѣлалъ казни лю-
тия». Съ другой стороны, впрочемъ, поворотъ, совершившійся въ
Пванѣ Васильевичѣ, отразился, какъ видѣли мы, на старой эпи-
ческой личности Владиміра князя, какъ бы занемогающаго при-
падками гнѣва и самодурства въ нѣкоторыхъ былинахъ.

Къ особому разряду пѣсень про Грознаго должны быть отнесены
пѣсни о правежѣ. Это бытовое явленіе выставлено тутъ согласно
съ дѣйствительностью: молодецъ, котораго бьютъ црьловальники,
«нагъ и босъ»; если же онъ подвергается въ пѣснѣ истязанію не
какъ несостоятельный должникъ, а какъ расхитившій чужое имуще-
ство, то вѣдь и по «Судебнику» правежу подвергали также и за
воровство. Проѣзжая по Московской площади, Грозный становится
свидѣтелемъ правежа. На вопросъ его о винѣ, истазуемый отвѣчаетъ,
что онъ отнялъ золоту казну—платье цвѣтное у разбойниковъ,
пропилъ ее (подобно Ильѣ Муромцу) съ голью кабацкою, а платъ-
емъ надѣлилъ всѣхъ «босыхъ». Царь принимаетъ его сторону и
велить истазующимъ заплатить ему за каждый ударъ. Но есть и
такая пѣсня, въ которой Грозный милуетъ добраго молодца, убив-
шаго его опричника. Изъ словъ молодца видно, что опричникъ
этотъ былъ золъ татарченокъ: поносиłъ онъ нашу святую Русь,
татаръ величалъ людьми вольными; а славень-то былъ онъ то-
бою, царь, твоей милостью. «Исполать тѣбѣ, отвѣчаетъ Грозный,
вдаль молоцецъ, на доброй словѣ, на честной дѣлѣ» (¹).

¹) Въ пѣснѣ этой, записанной въ Курской губ. г-жею Кохановской, замѣтна,
впрочем, какая-то полукнижья пкускульность.

["— 127 —", "Ивсня эта уже сродни народнымъ разсказамъ о Грозномъ (¹). Разсказы эти въ сущности принадлежатъ къ такъ называемымъ странствующимъ сказаніямъ. Темою служитъ тутъ популярный и мудрый по-соломоновски государь. Пріурочены были эти разсказы къ личности Грознаго уже давно, такъ какъ еще въ XVII в. англійскій врачъ Коллинсъ, въ бытность свою въ Россіи, отмѣтилъ нѣкоторые, объясняя ихъ тѣмъ, что Иванъ Васильевичъ былъ любимъ народомъ, а жестоко поступалъ собственно съ боярами (²). Въ разсказахъ этихъ Грозный (какъ соотвѣтствення лица у другихъ народовъ) помогаетъ разжиться какому-нибудь простолюдину, притомъ такъ, что изъянъ или по грайней мѣрѣ поношения достается тутъ на долю знатныхъ. Въ другомъ же разсказѣ переодѣтый царь (какъ у другихъ народовъ король и т. п.) подговариваетъ воровъ идти обокрасть царя; но одинъ изъ нихъ отвѣчаетъ: «Какъ ты смѣешь это предлагать? нашъ государь такъ милостивъ. Лучше обокрасть боярина, который самъ грабитъ газну царскую». Совершенно особнякомъ стоптъ своеобразный разсказъ о Грозномъ, записанный въ Олонецкой губ. (³) и касаційся того, о чемъ такъ часто говорится въ пѣсняхъ: преслѣдуемой царемъ измѣны. Въ разсказѣ своеобразно указывается ея причина. Она въ томъ, что самъ царь подмѣнилъ пескомъ часть золота, объщаннаго въ награду старцу, наставившему его въ очень важномъ для него дѣлѣ. Старецъ оказался нездовѣшенъ спою—и за эту измѣну правдѣ наказалъ царя тѣмъ, что «измѣна во вѣки вѣковъ останется на Руси» (⁴).", "Вѣрно понявъ характеръ грознаго царя, народъ, какъ мы видѣли, вѣрно оцѣнилъ въ немъ и политическаго дѣятеля, которому досталась на долю рѣшительная расправа съ Татарщиной. Но борьба съ тѣмъ же невѣрнымъ мусульманскимъ міромъ не могла еще кончиться,—она перешла туда, куда перенесся центръ его тяжести. Борьба продолжалась у Руси съ Крымской Ордой и съ Туретчиной. Грозный царь повелъ было и ее, но остановился, все болѣе и болѣе поглощаясь заботами о Ливонскихъ дѣлахъ, а еще болѣе", "¹) См. объ нихъ статью А. Н. Веселовскаго въ 4 № «Древней и Новой Россіи» за 1876 г.", "²) Что не в power in the present time, how can it be done? — Do you know any other way? — He said. — Do you know any other way? — No, sir. — Then what is the next? — The King said. — The King said, — Do you know any other way? — No, sir. — Then

— 128 —

о томъ какъ бы «вывести на Руси измѣну». Борьба на востокѣ до поры
до времени перешла въ руки казачества запорожскаго и стала
предметомъ особой поэзіи исторической—малорусскихъ думъ (¹).
Онѣ-то и смѣнили, какъ уже видѣли мы, въ южной Руси старый
Владиміровъ эпосъ о борьбѣ съ вражьей степью тѣхъ сильно-
могучихъ богатырей, въ превознесеньи которыхъ такъ много
участвовало «бояново замышленіе». Первымъ до насъ дошедшимъ
проблескомъ (правда, не чисто народнымъ, а полукнижнымъ) новой
поэзіи исторической, строй которой сказался впослѣдствіи въ ду-
махъ, является «Слово о Полку Игоревѣ». Въ намекахъ его на
прежній периодъ «боянова замышленія» слышится, по вѣрному замѣ-
чанію профессора Ягича, указанье на героическій эпосъ съ его
«старымъ Владиміромъ». Пріемы и краски этого стараго эпоса,
порою еще сказывающіеся въ «Словѣ», въ значительной степени
уцѣлѣли и въ той изъ народныхъ малорусскихъ думъ, которую
можно считать старшею изъ дошедшихъ до насъ—по воспѣтому
въ ней герою. Герой этотъ—Дмитрій Вишневецкій, въ свое время
помогавшій Грозному въ начатой имъ борьбѣ съ крымской Татар-
щиной, но вынужденный потомъ повести свою борьбу съ басур-
манствомъ инымъ путемъ. Имя героя въ думѣ—Байда—соот-
вѣтствуетъ по своему смыслу великорусскому Потыку. Надѣ-
ленный способностью къ разгулу, положительно напоминающему
этого героя былиńъ, Байда отличается въ думѣ не менѣе богатыр-
скою умѣлостью и выносливостью: султанъ турецкій велитъ повѣ-
сить его за ребро на крюкъ, а онъ, провисѣвъ нѣ сколько дней,
требуетъ свой тугой лукъ и вѣрно попадаетъ въ султана, въ его
жену и дочь, которую сулили ему въ невѣсты, но которую онъ
отвергъ, какъ басурманку. Другая дума, герой которой относится
къ концу XVI ст., выставляетъ его, Самійла Кішку, освобождаю-
щимъ себя и своихъ товарищей изъ плѣна съ турецкой галеры при
помощи «хитрости - мудрости», въ своемъ родѣ напоминающей
старыхъ эпическихъ Одиссеевъ. Третья дума, которая, по подаю-
щемуся въ ней историческому имени гетмана Зборовскаго, также
можетъ быть отнесена къ концу XVI ст., главнымъ дѣйствующимъ
лицемъ выставляетъ Алексѣя Поповича, «славнаго лицаря и писаря»,
читающаго по три раза въ день св. писаніе, но на повѣрку ока-

¹) Самымъ лучшимъ сборникомъ пхъ является сборник г.г. Антоновича и Драгоманова: «Историческія пѣсни Малорусскаго народа» т. 1, Кіевъ 1873 г., том. 2, вып. І, 1875 г. Но такъ какъ сборникъ этотъ пока не окончѣлъ, то приходится еще обращаться и къ прежнимъ: *Максимовича* (изд. 1827 в 1834), *Пукашевича* (1836). *Метминскаго* (1854 г.) и эр.

— 129 —

зывающагося такимъ грѣшникомъ, что вслѣдствіе присутствія его
на кораблѣ поднимается буря на морѣ. Эта грѣховность Попо-
вича (исповѣдуемая имъ вслухъ, послѣ чего буря унимается)
роднитъ его съ Алешей былинъ. Дума впрочемъ по преимуществу
выдвигаетъ въ немъ впередъ грѣхъ неуваженія къ отцу и матери,
котораго нѣтъ за богатыремъ (по крайней мѣрѣ въ томъ видѣ
былинъ, въ какомъ онѣ дошли до насъ). Грѣхъ этотъ и его
послѣдствія упоминаются и въ другихъ думахъ на тему важности
родительскаго благословенія, составляющихъ, можетъ быть, гораздо
позднѣйшую безыменную форму думы объ Алексѣѣ Поповичѣ. Всѣ
эти думы должны быть отнесены къ разряду произведеній исто-
рически бытовыхъ, какъ и большая часть малорусскихъ думъ, въ
которыхъ выражаются не столько прямо историческія событія съ
замѣшанными въ нихъ именами, сколько общія черты временъ
казачества. Сюда должна быть отнесена дума о Федорѣ безродномъ,
умирающемъ отъ ранъ среди чистаго поля на рукахъ у своего
малаго джуры (паробка), которому онъ и поручаетъ передать его
послѣднее прощаніе замѣняющему для него родню (онъ вѣдь
безродный) товариществу Запорожскому. Въ такомъ же исторически-
бытовомъ родѣ и дума о побить трехъ братьевъ изъ Азова. Сущ-
ность ея въ томъ, что двое старшихъ конныхъ не позволяютъ
присаживаться къ нимъ во время бѣгства третьему — «пѣшему
пѣшаницѣ», вслѣдствіе чего онъ и изнемогаетъ среди чистаго поля.
Чтобы избѣгнуть отвѣтственности передъ родителями, старшій
брать хочетъ прибѣгнуть ко лжи, но средній замѣчаетъ на это:
«якъ не будемъ отцю й матери правди казати, то буде насъ отцевська
й материнска молитва карати». Въ концѣ концовъ они свалива-
ютъ свое великое прегрѣшеніе на турецкую неволю: «ой земле,
земле турецкая, виро бисурманская, разлуко христіанская! Разлу-
чила брата и зъ сестрою, и мужа зъ женою, товарища и зъ товари-
щемъ» (¹), т. е. разлучила не только тѣломъ, но и духомъ. Идея
нравственной порчи подъ вліяніемъ неволи сказывается и въ думѣ
о Марусть Бонуславкѣ. Пользуясь тѣмъ, что ей, какъ взысканной
любовью турка рабовладѣльца, довѣрены ключи отъ темницы, она
освобождаетъ въ самый великъ день (свѣтлое воскресенье) каза-
ковъ изъ илѣна, но не велить имъ говорить объ ней ея отцу-
священнику, чтобы онъ не вз düşалъ ее выкупать, такъ какъ она
«поторчилась-побусурменилась для роскоши турецкой, для лаком-
ства несчастнаго». Дума эта—эпическая въ ряду тѣхъ многочи-

¹) Въ пересказѣ Остапа Вересая, думы котораго напечатаны въ т. 1 Зап. Юго-
зап. Отд. Геогр. Общ. (Кіевъ 1874 г.).

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

9

— 150 —

сленныхъ невольницихъ думъ, которая часто обращаются въ чисто лирическій плачъ по крещеному міру, по родной семьѣ. Порыванье подъ сѣнь домашняго крова звучитъ и вообще въ казакихъ думахъ: «якъ то трудно рыби на суходоли, звиру, птици безъ поля, безъ либровы, то такъ-то трудно на чужій сторононьци пробувати, безъ роду, безъ сердешной родиноьки.» Нельзя поэтому не признать совершенно вѣрнымъ слѣдующаго сужденія проф. Ягича про южнорусса: «поставленный между двухъ вражескихъ огней, между турчиномъ и ляхомъ, вѣчно притѣсняемый и гонимый съ той и съ другой стороны, а иногда и съ обѣхъ, онъ долженъ былъ, правда, одичать въ своихъ обычаяхъ—близорукая Европа и теперь еще страшится казака,—но его душа, которой чистѣйшее выражение было въ народной пѣсни, осталась все такою же доброю, мягкою, чувствительною». Положительно можно сказать, что та (какъ выражено было еще въ «Словѣ о полку Игоревѣ») тупа, которая издавна разлилась по землѣ русской и перенолнила «Слово», разлита и по всѣмъ малорусскимъ думамъ. Въ объясненье этой тупи недостаточно привести то, что создателями думъ какъ бы постоянно чуялась непрочность самой побѣды надъ врагами; въ этой тугѣ, надо думать, сказывается и утомленье отъ несомнаемаго боеваго труда среди того славнаго запорожскаго войска, которое, правда, величается въ думахъ охотными, но по скорбному тону этихъ думъ выходитъ, что таяя охота пуще неволи. Въ малорусскихъ думахъ какъ бы постоянно звучитъ эпшческая жалоба богатыря Добрыни на свое несомнаемое полеванье—гореванье. И вообще тотъ оттѣнокъ мягкой человѣчности, которымъ пересиливается у насъ даже грубая культура богатырей, во многомъ роднитъ нашъ геропческій эпосъ по тону съ исторически бытовыми думами, тогда какъ въ большей части этихъ послѣднихъ уже не замѣтны слѣды приемовъ и красокъ богатырскаго эпоса, еще сказывающіеся, какъ видѣли мы, въ старѣйшихъ думахъ про Байду и про Кішку. Но вѣдь и въ велико-русскихъ историческихъ пѣсняхъ эти приемы и краски богатырские хотя и сказываются чаще и замѣтнѣе, чѣмъ въ малорусскихъ думахъ, но все же сказываются только какъ слѣдо, оставленный древнѣйшимъ периодомъ эпическаго творчества въ позднѣйшемъ.

Съ другой стороны этотъ слѣдъ порою оказывается не окончательно стершимся даже въ думахъ о борьбѣ съ поляками, болѣе позднихъ по времени своего происхождения, чѣмъ думы о борьбѣ съ татарщиной и туреччиной. Но до насъ, можно сказать, не дошли несомнительно подлинная думы о борьбѣ съ Польшей вплоть до вре-

— 131 —

менъ Хмельницкаго (¹). Думы, относящіяся къ порѣ знаменитаго гетмана, отчасти касаются его самого и въ этомъ случаѣ носять на себѣ строго историческій отпечатокъ; отчасти же воспѣваютъ подвиги его современниковъ, гораздо меньше или даже очень мало извѣстныхъ въ исторіи. Эти послѣднія могутъ быть названы историческими опять таки только въ самомъ широкомъ смыслѣ. Вотъ въ нихъ-то и проявляются норою слѣды богатырскаго размаха силъ въ лицѣ Нечаевъ, Перебійнісовъ и Морозенковъ, въ сущности болѣе дорогихъ для народнаго творчества, чѣмъ даже самъ Хмельницкій. Въ думахъ о послѣднемъ обыкновенно оказывается довольно строгая точность въ именахъ какъ действующихъ лицъ, такъ и мѣстъ. Такая же точность замѣтна и въ подробностяхъ угнетенія малорусскаго народа «мостивными панами ляхами» и вѣрными нихъ сполручниками «жидами арендарями». Зато думы подобнаго рода отличаются нѣкоторою сухостью, хотя съ другой стороны въ нихъ (особенно въ думѣ объ арендаряхъ) сказывается своего рода сатирическая струика. Болѣе «свободной поэзіи» оказывается въ думахъ о битвѣ надъ Жолтыми Водами и о битвѣ Корсунской, гдѣ съ чувствомъ радостнаго одушевленія выставляется побѣдителемъ «не той-то хміль, що коло тчинѣ вьется, гей той то Хмельницкій, що зъ ляхами бьется», и не безъ выполнѣ поэтнаго въ долго угнетаемомъ народѣ злорадства замѣчается, что «не порна хмара надъ Польщою встала, тожъ не одна ляшга удовою слала» (т. е. пусть испытаетъ она на себѣ все то, что такъ часто испытывала вдова запорожская). «Ой не верби жъ то шуміли, и не галки кричали, то жъ то казаки и зъ ляхами пиво варить зачинали», — поется въ тѣхъ же думахъ; это кровавое пиво соответствуетъ тому кровавому вину, котораго не хватило у насъ еще въ бояхъ съ половцами (въ «Словѣ о полку Игоревѣ»). Но и въ этихъ пѣсняхъ сказывается тотъ сатризмъ, который не даромъ чередуется съ трагизмомъ и въ гоголевомъ «Тарасѣ Бульбѣ». Но думы о Хмельницкомъ не позабыли и той его стороны, которая въ послѣднее время вызывала далеко несочувственные объ немъ отзывы историковъ Малороссіи. И въ этомъ случаѣ думы оказываются историческими по глубокому пониманію внутренняго смысла событій. Въ думахъ не даромъ сирашивается съ очевиднымъ ожиданіемъ отрицательнаго отвѣта: «чи гораздъ, чи добре нашъ гетманъ Хмель-

¹) Думы о событіяхъ этой поры, помѣщавшіяся въ прежнихъ сборникахъ, за-
подозрѣны гг. Антоновичемъ и Драгомановыимъ. Окончательно же эти подозрѣнія
заявлены и доказаны въ статьѣ Н. И. Костомарова: Историч. поэзія и новые
ея материалы (Вѣстн. Евр. дек. 1874 г.).

— 132 —

ницкій починывъ, що зъ ляхами и зъ мостивими у Бялій церкви
замиривъ? Не даромъ тутъ прямо говорится Хмельницкому: «звели
намъ зъ ляхами великій бунтъ зривати»! Въ нѣкоторыхъ же пѣ-
сняхъ Хмельницкій даже прямо предается проклятію: «бодай того
Хмельницкаго первая куля не минула, а другая устрѣлила, у
серденько удѣлила». Это за то, что онъ рѣшился призвать на по-
мощь старыхъ недруговъ запорожства—татаръ.

Съ непоколебимымъ за то счувствіемъ относятся думы къ пред-
водителю крестьянскаго возстанія при Хмельницкомъ Кривоносу
(по народному Перебійнісу), подъ ударами котораго снопами ло-
жатся ляхи, который и самъ похваляется: «есть у мене козаченьки,
одинъ буде сотню гнати». Столь же непоколебимо счувствіе на-
роднаго творчества къ другому стороннику народныхъ массъ на
Украинѣ, дѣйствовавшему порою безъ позволення батьки Хмель-
ницкаго, брацлавскому полковнику Нечаю, пѣсвя о которомъ со-
хранилась въ громадномъ количествѣ варьянтовъ. Этотъ любимецъ
народа кладеть ляховъ снопами по два, по три и по четыре ряда,
взваливая эти снопы людей на воззы, или онъ ссѣкаетъ ляховъ съ
коней тысячами какъ солому. Чтобы совладать съ нимъ, панъ Ка-
линовскій схватываетъ его сзаду за чуприну. Приходить конецъ
«лицарю», слава котораго разнеслась по всему свѣту. Посылаетъ онъ
послѣдній поклонъ старой матусенькѣ и молодой невѣстѣ,—а уже
часъ спустя катается Нечаева голова по рынку. Вдоволь натѣши-
лись вражьи ляхи: «рвали тѣло по ковалку, пускали на воду».
Не мало также сохранилось думъ про Морозенка, бившагося и съ
турками, и съ поляками (въ немъ, можетъ быть, слѣдуетъ видѣть,
упоминаемаго въ лѣтописяхъ корсунскаго полковника Мороза).
«Имя его, говорить Н. И. Костомаровъ, пережило другія, болѣе
славныя имена историческія, и до сихъ поръ знакомо цѣлому на-
роду».... Матери пугали его именемъ дѣтей: «більшъ ляхи Мо-
розенка бояться, чімъ мороза»...; куда онъ ни проѣдетъ, течетъ за
нимъ рѣка кровавая; не даромъ онъ носить красную ленту, цвѣ-
томъ похожую на кровь турецкую». Но вотъ в Морозенку не повезло:
попался онъ въ плѣнъ къ невѣрнымъ. Мать, сбывая послѣднее свое
добро, выкупаетъ его изъ неволи. Но ляхи соединялись съ турками—
Морозенку приходится онять биться и съ тѣми, и съ другими.
«Грустно ему, предчувствіе тяготить сердце.... «а годі журиться».
говорить ему казаки; иди съ нами пить да гулять. Забылъ Моро-
зенко о предстоящей опасности, сталъ пить да гулять, поетъ
пѣсню,— и вдругъ турки и ляхи обступили ихъ.... въ дыму ру-
жейномъ враги схватили молодца и увели.... Душа казака, твер-
дая пакъ сталь, дѣлается мягче воска.... «Украина! Украина! и

— 133 —

ты, гордое войско! Прощай и ты, старая матушка»!...Свели его басурманы съ могилы, повели подъ грушу и вытянули невинную душу. И нѣтъ ему ни хреста ни могилы; злодѣи порубили «въ чверти» его тѣло. Плачетъ неутѣшная Украина»! (¹). По особой пѣснѣ, съ Морозенка въ битвѣ съ ляхами снимаютъ «кирваву сорочку» (т. е. вѣроятно, какъ это случалось, сдираютъ кожу) (²).

Думы не только отражаютъ стремленіе южнорусскаго народа от-
стоять свою независимость отъ турокъ, татаръ и поляковъ, но и
отпоръ, данный имъ своимъ-же, превращавшимся, при помощи
чужой власти, въ польскую шляхту. Сюда относится, по замѣча-
нію гг. Антоновича и Драгоманова, дума о томъ, «какъ запорож-
скій гетманъ, предводитель голоты, Ганджа Андыберь (³), побилъ
гордыхъ дуковъ-сребляниковъ,— дума, изображающая реагію казац-
кой массы противъ своей старшины, которая начала выдѣляться
въ привилегированное сословіе, а вмѣстѣ съ тѣмъ терять и черты
народности» (⁴). Замѣтимъ, что голота въ малорусскихъ думахъ
прямо соотвѣтствуетъ голи кабацкой въ былинахъ, а расправа
Ганджи Андыбера съ дуками (имя, напоминающее Дюка въ были-
нахъ) по своему духуѣ подходитъ къ расправѣ Ильи Му-
ромца съ измѣнившимися княземъ Владиміромъ (въ извѣстныхъ бы-
линахъ о ссорѣ съ нимъ). Такое сходство вполне понятно. На эпи-
зодѣ ссоры Ильи съ Владиміромъ отчасти лежитъ уже отпечатокъ
великорусской казацкой вольницы, а между казачествомъ великорус-
скимъ и малорусскимъ много общаго. Не даромъ въ концѣ думы о Са-
мійлѣ Кішкѣ благословеніе Божіе призывается на войско запорожское
вмѣстѣ съ донскимъ. Отпору запорожской массы своей старшинѣ,
стремившейся закрѣпостить ее,ѣ соотвѣтствовалъ отпоръ, въ
видѣ бунта, вольныхъ ватагъ Стеньки Разина тому же закрѣпо-
щенью, совершавшемуся въ государствѣ Московскомъ. Вся разница
въ томъ, что тутъ недоставало той чужой вспомогательной силы,
какою служила для запорожскихъ дуковъ въ борьбѣ ихъ съ голотою
шляхетная Польша. Вирочемъ и въ Московѣ уже заводилась въ
своемъ родѣ вспомогательная въ этомъ смыслѣ сила—нѣмцы. Не
даромъ же нѣсколько позже жаловались стрѣльцы, что «отъ бояръ
и нѣмцевъ житья нѣтъ». А во время недолговременнаго хозяйй-

¹) Объ историч. значеніи русской нар. поэзіи, Харьковъ 1843 г., стр. 139—141.

2) Головацкаго Народныя пѣсни Галицкой и Угр. русской Руси, І, 5—6.

3) Лице, упоминаемое въ исторіп. Дума эта напеч. у г. Кулиша въ Зап. о Южной Руси, т. І, стр. 200 и слѣд.

⁴) См. предисловіе къ т. ІІ, вып. 1, «Историч. пѣсень Малорусскаго народа» стр. Х.

— 134 —

начанья поляковъ на Руси боярство наше прямо дружило съ поляками.

Пъсни о событияхъ этой поры и непосредственно ей предшествовавшей обнаруживаютъ, не смотря на кое-какіе анахронизмы, вполнѣ вѣрное пониманіе смысла событий (¹). Вотъ что придаетъ цѣну этимъ пѣснямъ, хотя и не особенно замѣчательнымъ, за немногими исключеніями, въ поэтическомъ отношеніи. «Какъ преставился - то нашъ православный царь Федоръ Ивановичъ, такъ досталась - то Россеюшка злодѣйствѣть рукамъ, боярамъ господамъ»: вотъ что толкуется въ одной пѣсни; но «появилась изъ бояръ одна буйна голова — ужъ пъ этотъ Годунъ всѣхъ бояръ нахудъ, ужъ пъ вздумалъ положенный Россеюшкой владѣть». Далеко не такъ враждебно, какъ къ этимъ своимъ измѣнищамъ, пѣсни относятся къ чужимъ, отрытыхъ врагамъ — полякамъ. Нигдѣ даже не заявляется подозрѣніе, чтобы поляки только притворно повѣрили Лжедмитрію, имѣя при этомъ свои хитрые виды. Пѣсни съ ненавистью относятся къ еретикамъ Маринѣкъ Юрьевѣнѣ (даже сближая ее по способности къ оборотинчеству съ чародѣйкой Мариной въ былинахъ), но собственно за то, что она довела Лжедмитрия до открытаго оскорбленья народныхъ обычаевъ. Съ ненавистью упоминается въ пѣсни и «нечестивецъ» Гжмундъ (Сигзмундъ), но и тутъ болѣе виноватыми оказываются русскіе бояре—тѣмъ, что они «нечестивцу отдались, отъ христовой вѣры отреблись». Забывая боярское пропехожденіе Василія Шуйскаго, пѣсня стоптъ за него, какъ за царя и за «несчастнѣйкаго», а паденье его объясняетъ пропсками тѣхъ же бояръ: «зли собали покубили, во Сибирь его послали, а ужъ сдѣлали царемъ какова басурмана, что Петрушку самозванца злаго боярина» (²). Свѣтлая личность смутнаго времени, юный «оберегатель крещенаго міра», Михайло Скопичъ выставляется въ пѣсняхъ невинною жертвой боярской зависти: «а и тутъ боярамъ за бѣду стало, въ тотъ часъ они дѣло сдѣлали—поддерились зелья лютаго» (но въ нѣкоторыхъ варьянтахъ орудіемъ бояръ является кума Скопина, дочь Малюты Скурлатова, играющего столь ненавистную роль въ народныхъ пѣсняхъ про Грознаго). Подъ вліяніемъ той живой поэзіи, которая сказывалась въ самой личности Скопина и въ его судьѣ, и нѣкоторая пѣсни о немъ проникаются полнотою поэтическаго одушевленія. Особенно выдается одна изъ нихъ, поражающая

¹) Напечатаны (частію перепечатаны) въ 7 вып. пѣсент. Кирѣйскаго.

²) Нужно ли говорить, что Сибирь тутъ не историческая черта. Она упомянута эпически — въ общемъ смыслѣ миста ссылки.

— 135 —

сжатостью и своего рода драматизмомъ. При звонѣ полуночнаго колокола расплакались гости Москвичи: «не стало у насъ воеводы Васильевича князя Михаила». Но съѣзжались къ нимъ супротивно князи-бояре, говорили они слово, усмѣхнулись: «высоко солють поднялся и о сыру матеру землю ушибся». Сильнѣе въ немногихъ штрихахъ не могъ бы выразиться и великій поэтъ-художникъ. Далѣе приводится третій плачъ—свѣцкихъ нѣмцевъ, про которыхъ вслѣдъ за тѣмъ говорится, что они послѣ смерти Скопина заперлися въ Новгородѣ, много погубили міру народу и превратили въ латынскую вѣру. Такимъ окончаніемъ пѣски вносли выясняется значеніе Скопина: не стало его умѣлой руки, и та самая чужеземная сила, которую онъ направлялъ на пользу земли русской, обратилась противъ пея. Пѣсня эта дошла до насъ, можно сказать, въ своемъ первоначальномъ видѣ. Она записана была въ 1619 г. въ Московѣ оксфордскимъ бавкалавромъ Ричардомъ Джемсомъ, священникомъ при англійскомъ посольствѣ. Вмѣстѣ съ нею, Джемсомъ записано было еще нѣ сколько пѣсенъ, также о событияхъ ближайшей поры. По поэтническому достопнству особенно отличается между ними, вслѣдъ за пѣсней о Скопинѣ, плачъ несчастной царевны Ксения Годуповой, записанный въ двухъ различныхъ видахъ. Другія пѣсни, вывезенные изъ Россіи Джемсомъ—о крымскомъ походѣ на Москову и о въѣздѣ въ нее патриарха Филарета Никитича, отличаются, напротивъ, тѣмъ голымъ реализмомъ, который сказывается и въ нѣ которыхъ малорусскихъ думахъ, также оставшихся слишкомъ чуждыми «боянову замышленію». Тѣмъ же характеромъ отличаются и немногія дошедшія до насъ пѣсни о Мининѣ и Ножарскомъ и избраніи въ цари Михаила Өедоровича (¹).

Настоящая поэтическая сила сказывается зато въ исторически-бытовыхъ пѣсняхъ изъ разряда разбойничьихъ—въ пѣсняхъ про Сеньку Разина, порою сводимаго, какъ уже видѣли мы, въ народной поэзіи съ гораздо старѣйшимъ Ермакомъ Тимофеевичемъ. Если и покоритель Сибири, побившій ею челомъ царю, былъ изъ тѣхъ же «воровскихъ» казаковъ, то понятно, что онъ, не смотря на свой государственный подвигъ, не могъ быть милымъ боярщинѣ. Въ

¹) У Джемса ихъ нѣтъ. Онъ записаны въ наше время. У Джемса же находится еще одна пѣсня—о въ новой слухѣ. но ее нельзя отнести къ числу историческихъ. Пѣсни, записанныя Джемсомъ, прекрасно разобраны Θ. И. Буласвымъ въ статьѣ: «Русская поэзія XVII в. (Очерки I, стр. 517—547). Крой пѣсенъ, записанныхъ Джемсомъ, въ рукописи XVII в. (припадежавшей Калайдычу, сохранилась пѣсня о Гришкѣ Отрепьевѣ и Маринѣ (пап. въ Сб. Крѣвскано,Vol. 7, стр. 62 и слѣд.).

— 136 —

одной изъ пѣсенъ про Ермака, когда Грозный обращается къ боя-
рамъ съ вопросомъ, какъ поступить ему съ кающимся Ермакомъ,
одинъ изъ бояръ отвѣчаетъ: «еще мало намъ Ермака казнить-
вѣшати». Но Ермакъ не остается въ долгу: «злодѣй бояринъ, не
царскій думчій! Безъ суда хочешь меня казнить-вѣшать», говоритъ
онъ ему и вслѣдъ за тѣмъ убиваетъ его на глазахъ у царя. При
такомъ взглядѣ народная пѣсня не безъ смысла сближаетъ съ
Ермакомъ Сеньку Разина. Что касается особыхъ пѣсенъ про по-
слѣдняго, то онъ въ нихъ выставляется противникомъ служилаго
люда, а не государя. Нѣкоторыя пѣсни намекаютъ на то, что и
въ великорусскомъ казацкомъ кругу завелись свои дуки-сребляники,
прямо державшіе сторону московскихъ служилыхъ людей. Потому-
то Сенька и выставляется въ нѣкоторыхъ пѣсняхъ не ходящимъ
въ казачій кругъ, а часто посѣщающимъ царевъ кабагъ и под-
говаривающимъ голь на сине море гулять — басурманскіе корабли
разбивать. Вотъ что говоритъ про себя, про свой крѣпкій союзъ
эта Сенькина голытьба: «не рабпнушка со березинькой совивается
и не травенька съ травеньной соплетается: какъ не мы ли добрые
молодцы совыкалися». Обращаясь съ мольбою-поклономъ къ крас-
ному солнышку, чтобы оно обогрѣло ихъ, людей бѣдныхъ, они
говоратъ: «мы не воры, не разбойнички, Сеньки Разина мы
работнички». Самъ онъ, завѣщал положить себя промежъ трехъ до-
рогъ, съ тѣмъ же особаго рода самосознаньемъ надѣется, что всякій,
проходя мимо его могилы, помолится: «что не воръ ли лежить
тутъ, не разбойничекъ, туть лежить-то Сенька Разинъ сынъ».
Какое-то простодушное сознаніе будто бы творимаго правосудія
сказывается въ словахъ его удалыхъ людей передъ гровавою ихъ
расправою-самосудомъ съ астраханскимъ воеводой Прозоровскимъ,
переменовываемымъ (вслѣдствіе подновленія) въ **убернаторы**:
«Какъ твоя не дорога намъ золота казна, дорога намъ твоя буйная
головушка; ты добрѣ вѣдь къ намъ строгоненъ былъ, ты вѣдь
билъ насъ, ты губилъ насъ, въ ссылку ссылывалъ, на воротахъ
женъ, дѣтей нашпхъ разстрѣливалъ». Но, изрубивъ воеводское
тѣло въ куски, эти народные «палачи немилостивые», по пѣсенѣ
Кирши Данилова, щадятъ однакоже жену воеводы и его малыхъ
дѣтушекъ. Такая идеализація **вопреки исторіи**, вполнѣ соотвѣт-
ствуя тѣмъ чертамъ человѣчности, которая такъ ярко сказались у
насъ въ богатирскомъ эпосѣ, указываетъ на стремленье народной
поэзіи поставить даже эту расходившуюся голь въ правственномъ
отношеніи выше служилой болящины (¹).

¹) Прекраснымъ комментариемъ къ пѣснямъ о Сеньки служитъ монографія Н. Н. Костомарова: «Бунтъ Сеньки Разина». (Истор. монографіи и изследвова-

— 137 —

Своего рода историческій смыслъ (при полнѣйшемъ отсутствіи внѣшней точности исторической) сказывается въ пѣсняхъ о боярской думѣ при царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ (¹). Царь тутъ совѣтуется съ думой, отдавать ли ему шведскому королю городъ Смоленецъ въ обмѣнѣ на Хинскую землю. Князь Астраханскій и князь Бухарскій (т. е. бояре не русской крови) высказываются за такой обмѣнъ своего на чужое на томъ основаніи, что Смоленецъ будто бы «не московское строеньице — литовско». Только князь Милославскій (какъ человѣкъ русскій) сознаетъ издавнюю принадлежность Смоленска Руси, а потому и не совѣтуетъ его отдавать. Царь соглашается съ Милославскимъ и награждаетъ его, а Астраханскаго и Бухарскаго велить казнить (²). Полнѣйшая служилость бояръ обнаруживается въ пѣсняхъ о походѣ на Соловецкій монастырь при Алексѣѣ Михайловичѣ для согрушенія угнѣздившагося въ немъ старообрядства. Отважился было большой царевъ бояринъ Салтыковъ отпереться отъ возлагаемаго на него порученія: «не могу я сего подумать, чтобы монастырь той разорити, старую вѣру порушити». Но царь ему отвѣчаетъ на это: «о добро жъ ты, воевода! повелю тебя казнити». Испугался воевода и повелъ на Соловки рать царскую. Видя приближенье ея, взговорилъ пономарь: «не то идутъ они ратиться, не то идутъ они молитися». Но откуда-то дается ему отвѣтъ, очевидно, не безъ прониі: «охъ ти глупый звоарь, неразумный пономарь! да то войско православное: не идетъ оно ратиться, идетъ оно молитися» (³).

Пѣсня о Соловецкомъ походѣ, по нѣкоторымъ чертамъ, носитъ на себѣ отпечатокъ среды прямо старообрядческой. Но въ ней и полнѣ независимо отъ того могло сказаться благоговѣйное состраданье къ прославленной издавна обители, на долю которой досталась такая бѣда. Не что иное, какъ состраданіе вообще къ несчастью, сказывается въ пѣсняхъ о стрѣлецкихъ казняхъ при Петрѣ Великомъ (⁴). Въ нѣкоторыхъ изъ нихъ стрѣльцамъ даже прямо приписывается раскаляніе — въ родѣ того, которое въ свое время довело Ермака до ударенья царю челомъ великимъ царствомъ сибирскимъ. И стрѣльцы вѣдь въ нѣкоторыхъ пѣсняхъ прямо су-

нія, т. II. стр. 201—381). Пѣсни эти разобраны также Н. Я. Аристовымъ въ его трудъ: «Объ историческомъ значеніи русскихъ разбойничьихъ пѣсень» (Филол. Зап. 1874 г. V, стр. 39—54).

¹) Имъ присвоено неточное названіе: Земскій соборъ.

²) Гильф. № 154. А въ № 161 они называются Казанскими и Хованскими.

³) Нѣсколько варьянтовъ этой пѣсни напеч. П. А. Безсоновымъ въ 3-мъ вып. его «Каликъ Перехожихъ», на стр. 675—680.

⁴) Пѣсни Петровской поры составляютъ 8 вып. сборника нѣсень Кирѣевскаго.

— 138 —

лять Петру: «возьмемъ мы тебя городъ, который надобно, безъ
твоего снаряду государева, возьмемъ городъ грудью бѣлою».* Въ
пѣсняхъ о стрѣльцахъ одинъ изъ почтенныхъ ученыхъ справед-
ливо видитъ примѣненіе старыхъ казацкихъ пѣсенъ къ новому
однородному факту. Также точно и въ петровскихъ пѣсняхъ о
взятіи Азова онъ справедливо усматриваетъ характеръ чисто ка-
зацкій (¹) и опять-таки объясняетъ это примѣненіемъ прежнихъ
пѣсенъ къ новому однородному событию. Извѣстно, что взятіе
Азова Петромъ было не первымъ, что онъ еще при Михалѣ былъ
взять казаками и взятъ вполѣ самовольно. «Могла ли, спраши-
ваетъ тотъ же ученый, обойти народную пѣсию эта, никогда не
прерывавшаяся... война донскихъ казаковъ съ турками, сидѣв-
шими въ Азовѣ?» Не столь непрерывною, конечно, представляется
связь нашихъ старыхъ походовъ въ Ливонію съ сѣверной войной
при Петрѣ. Прямато перенесенья готовыхъ пѣсенъ въ новыя рамки
тутъ, разумѣется, не могло быть. Но и въ пѣсняхъ о сѣверной
войнѣ все же сказываются издавніе народно-поэтническіе приемы.
Петръ тутъ совѣщается съ войскомъ, брать ли ему Орѣшекъ, или
отступить: генералы совѣтуютъ отступить, но солдаты рѣшаютъ
брать его бѣлою грудью. По другой пѣснѣ царь самъ йдетъ къ
Стекольнѣ (Стоикольму), едва тамъ не попадаетъ въ плѣнѣ и,
только благодаря крестьянину, выбирается на синее море и упли-
ваетъ на корабликѣ. Такимъ образомъ, по народному представле-
нію, и великому императору понадобился крестьянинъ, какъ въ
былое время однажды Вольгѣ и постоянно Владиміру тнязю (²).

Война Петра съ Швеціей отразилась такимъ же, можно сказать,
старо-эническимъ способомъ и въ малорусской народной поэзін.
Ставшему на сторону Карла Мазенѣ опа положительно не сочув-
ствуетъ. Герой ея въ этомъ случаѣ противникъ Мазены—Палѣй.
По милости Мазены сдѣлавшись невольнымъ его обидчикомъ.
Петръ вынужденъ обратиться за помощью къ тому же Палѣю. И
онъ сдается на просьбу царя съ тѣмъ же незлобіемъ, съ какимъ
отвѣчаетъ богатырь Илья Муромецъ на слезное челобитье ему
Владиміра князя. Не ясно ли, что и тутъ старое положенье эпи-
теское только перенесено на новую историческую почву?

¹) Тогда какъ въ Петровскомъ походѣ казаки составляли только часть цар-
сlegаго войска.

2) Замѣчательно, что въ одномъ варіанѣ Петръ замѣненъ Александромъ
Павловичемъ, при которомъ его слуга вырвалъ, безотмѣнная Ильюшенька (извѣ-
стный кучеръ Илья, замѣчаетъ Н. А. Лавровскій; странное совпаденіе въ имени
съ муромскимъ богатыремъ. О Петровскихъ пѣсняхъ вообще см. статью его въ
Фалод. Зап. 1872 г. вып. І—ІІ, а также конецъ разбора О. Θ. Миллеромъ
сборника пѣсенъ Кирѣевскаго въ присуденіи Уваровскихъ паградъ).

— 139 —

Въ пѣсняхъ Петровскихъ такимъ образомъ оказывается немного характернаго въ собственно историческомъ смыслѣ. Н. А. Лавровскій замѣтилъ совершенно вѣрно, что народная пѣсня возвсе даже не коснулась главнаго—самаго дѣла преобразованія. Выѣстѣ съ тѣмъ въ этихъ пѣсняхъ оказывается сравнительно слабымъ зас самое творчество поэтическое. Тотъ же ученый особенно цѣнитъ между Петровскими пѣснями ту, гдѣ «царь борется съ драгуномъ». Пѣсня эта представляется ему замѣчательно «по своеобразному народно-поэтическому представленію той простоты, съ какою Петръ безразлично обращался со всѣми». Петръ вызываетъ тутъ охотника побороться съ нимъ—«за прокладъ царя потѣшни». Когда всѣ князья-боляре «испужались, по палатушкамъ разбѣжались», является охотникомъ драгунъ. Условіе борьбы: милость за побѣду и казнь за пораженіе. Поборолъ драгунъ, но «правою рукою онъ подхватывалъ, не пущая царя на сыру землю», чтобы не истребилось царское сѣмя, по старому былевому мотиву (¹). Но столь же старымъ мотивомъ эпическимъ является и самая эта доступность и простота отношеній государя къ народу. Старый эпическій идеалъ князя Владиміра «ласковаго» нашелъ себѣ новое воплощение въ живой личности Петра. Но Владиміръ въ былинахъ только обращается со всѣми за-просто (тамъ, гдѣ нѣтъ наслоенья московской поры), а не напросился бы никогда на борьбу. Старый эпическій князь былъ и простъ и общедоступенъ, но въ немъ не проявлялось ни малѣйшей дѣятельности. Петръ напротивъ того былъ весь дѣятельность—и въ этомъ отношеніи народъ увидѣлъ передъ собою живьемъ въ его исполинскомъ образѣ ту богатырскую сиду, которую идеально выразилъ онъ въ своемъ идеальномъ Мугромцѣ. Петру, какъ и богатыря народному, «пекѣмъ было замѣнитися», приходилось приниматься за все «самому».

Значенье Петра, какъ «вѣчнаго работника на престолѣ», выставляется на видѣ не въ пѣсняхъ, а въ тѣхъ разсказахъ о немъ, которые благоговѣйно сохраняются въ Олонецкой губерніи, гдѣ работящему мужику приходилось, какъ извѣстно, сходиться съ глазу на глазъ съ царемъ мореплавателемъ и плотнинкомъ. «Вотъ-оно царь такъ царь, разсказываютъ тамъ о Петрѣ; даромъ хлѣба не ёлт; лучше бурлака работалъ». Въ олонецкихъ воспоминаньяхъ объ немъ указываютъ и на то, какъ онъ иногда отвѣчалъ боярамъ, совавшимся ему на помощь: «и безъ васъ Богъ дастъ споранидано». А другой разъ наоборотъ—не захотѣлъ было нѣмецъ мостовинъ

¹) Н. А. Лавровскаго о Петровскихъ пѣсняхъ въ Фил. Зап. 1872 г. ии. 1—11, стр. 18.

— 140 —

класть, такъ Петръ и приказалъ ему позади послѣдняго солдата стать и за стряпуху солдатамъ пищу варить. А то разъ отлыни-
вавшій отъ дѣла бояринъ усѣлся подъ elочку да сладкіе пироги
убираетъ: такъ Петръ и приказалъ ему обрядиться пирожникомъ
да пироги разносить. Народъ запомнилъ за великимъ царемъ
еще и такую черту. Разъ какъ-то ѣдутъ они вмѣстѣ съ Балаки-
ревымъ. «Далеко ли до погоста? спрашиваетъ Петръ». — «Бли-
зехонько, отвѣчаетъ Балакиревъ, — вонъ видать, какъ ярыи по
подваламъ прячутся». «Не любилъ осударь, чтобы на его пути
ярыи да становые попадались». Не въ одномъ крестьянскомъ
семействѣ олонецкаго края хранится какая-нибудь завѣтная ча-
рочка, оставленная великимъ царемъ на память предку семьи,
къ которому онъ назвался кумомъ. Есть тамъ и памятникъ
совершенно особый, изъ ряда вонъ памятникъ, воздвигнутый ве-
ликому царю простымъ человѣкомъ, купцомъ Софроновымъ, по
собственному побужденію и на собственные средства (¹).

Память о Петрѣ заходитъ и въ народныя пѣсни Екатеринин-
скаго времени. Самъ Суворовъ выставляется, между прочимъ, ге-
роемъ войны, затѣянной Швейцей для возврата земель, отвоеван-
ныхъ у нея Петромъ. Еще болѣе по-эпически, т. е. въ смыслѣ «боя-
нова замышленія», распорядилось народное творчество тѣмѣ-же
Суворовымъ, отодвинувъ его, для войны съ Пруссией, въ эпоху
«Петровой дщери». Павшій въ битвѣ при Гроссъ-Егердорфѣ В. А.
Лопухинъ въ пѣсняхъ передъ смертію попрекаетъ «князя Руман-
цева генерала» за то, что онъ «много силы истерялъ», и «вора По-
темкина» за то, что онъ «въ своемъ полку не бывалъ, всее силу
растерялъ, кое пропилъ - промоталъ, кое въ карты пронграль;
одинъ только Суворовъ генералъ, по предсмертному свидѣтель-
ству того же Лопухина, «свою силу утверждалъ, мелки пушки за-
ряжалъ—короля во полонъ бралъ». Понятно, что въ другихъ пѣ-
сняхъ Суворовъ является дѣйствующимъ и на своемъ дѣйствитель-
номъ историческомъ поприщѣ—въ турецкой войнѣ; Потемкинѣ же,
обыкновенно, тутъ просто стушевывается. Только къ баснословному
Итальянскому походу Суворова народная пѣсня осталась вполнѣ рав-
нодушною. Оно и понятно: могъ ли народъ при томъ уровнѣ, на
которомъ онъ стоитъ, проникнуть смыслъ тѣхъ политическихъ
соображеній, которыми вызванъ былъ нзвѣстный приказъ Суво-

¹) См. статью Е. В. Барсова: «Петръ Великій въ народныхъ преданіяхъ свѣернаго края» (въ 5 кн. «Бесѣды» 1872 г.). Также статью Л. Н. Майкова: «Осударева дорога» (Др. и Нов. Россія 1876 г. № 2, стр. 184) и его же книжку: «Пойздна въ Обонежье и Корелу» Снб. 1874 г. (стр. 78):

— 141 —

рову «идти спасать царей»? Но между военными личностями XVIII в. у великорусскаго народа есть и свои особенные лю-
бимцы, соотвѣтствующіе столь же второстепеннымъ по исторіи
лицамъ, ставшимъ любимцами малорусскихъ думъ. Это—Чернышевъ
и Красношековъ. Чернышевъ, Захаръ Григорьевичъ, по вѣрному
замѣчанію г. Мордовцева, является предметомъ сочувствія, какъ
«несчастненькій»: онъ выставляется въ пѣсняхъ просидѣвшимъ
тридцать три года въ «темной темницѣ», т. е. въ плѣну у короля
прусскаго. А о казакѣ Красношековѣ сложился, говоритъ тотъ же
ученный, цѣлый эпосъ—опять таки потому, что онъ, эта гроза
прусскихъ и шведскихъ королей, этотъ бичѣ турокъ, кончилъ не-
счастливо: его замучили турки (¹).

Личность, соотвѣтствовавшая при Екатеринѣ Стенькѣ Разинну,
Пугачевъ, не вызвала пѣсенъ, сколько нибудь похожихъ по поэти-
ческому одушевленію на пѣсни о Стенькѣ Разинѣ. Одна изъ нихъ
разражается противъ Пугачева проклатіями и въ тоже время пре-
возносить народную долю при Екатеринѣ II. Но пѣсня эта оче-
видно искусственная (²). Въ одной малорусской пѣснѣ Екатеринин-
ской поры сказывается нѣсколько сочувственное отношеніе къ
Пугачеву—въ видѣ ожиданія, не будетъ ли отъ него подмоги ка-
заченькамъ. Изъ ряду этихъ малорусскихъ пѣсенъ выдаются тѣ,
которыя оплакиваютъ уничтоженіе Запорожской сѣчи. Въ одной
изъ нихъ сами исполнители царицыной воли, московскіе люди,
умываются при этомъ дробными слезами (³).

Въ пѣсняхъ екатерининскихъ, за нѣкоторыми исключеніями,
сказывается упадокъ творчества даже сравнительно съ петровскими.
Но еще ниже въ поэтическомъ отношеніи пѣсни временъ Алек-
сандра I. Даже отечественная война не сказалась въ нихъ сколько
нибудь выдающимся поэтическимъ одушевленіемъ. По всему видно,
что она не связывалась для народа съ его древними историческими
преданіями, а представляалась ему чѣмъ-то внезапно съ нимъ приклю-
чившимся и неяснымъ по своему смыслу. Но замѣчателенъ въ одной
пѣснѣ Донскаго края своеобразный взглядъ на нашъ союзъ съ
Пруссией въ 1813 г.: «чтó это за диво за диковинка? Отдаютъ
нашу армеюшку непріятелю, непріятелю—королю прусскому»? (⁴).

¹) См. статью Д. Л. Мордовцева: «Суворовъ въ народной поэзіи», въ Древней
и Новой Россіи 1876 г., № 2.

2) См. стр. 249—250 въ 9 вып. пѣсенъ Кирѣевскаго (Восемнадцатый вѣкъ въ
Русскихъ историческихъ пѣсняхъ послѣ Петра 1-го).

3) Тамъ же стр. 368, 371.

4) Пѣсня эта была напечатана въ Сборникѣ пѣсенъ Донскаго края г. Савельева и перепечатана на стр. 29 въ Х вып. пѣсенъ Кирѣевскаго (Нашъ вѣкъ въ русскихъ историческихъ пѣсняхъ).

— 142 —

Не ясно ли изъ всего изложеннаго, что если народъ и пони-
маетъ исторію по сносму, то все же опъ не лишенъ ея пониманія?

2. СКАЗКИ.

§ 8. Сказки, по количеству и причудливому разнообразію содер-
жанія, представляютъ едва-ли не самый богатый изъ всѣхъ видовъ на-
родной словесности. Въ нихъ, точно также какъ и въ другихъ народ-
ыхъ произведеніяхъ, отразились вѣрованія, нравы, обычані и нравст-
венные правила народа. Самыя разнообразныя явленія обоготворен-
ной природы и общественной жизни изображаются въ сказкѣ въ формѣ
фантастическаго вымысла, изукрашеннаго всевозможными чудесами.
Это обилѣе чудеснаго, небывалаго, невозможнаго составляетъ въ
сказкѣ характеристикій элементъ, отличающій ее отъ другихъ
видовъ народнаго творчества, вслѣдствіе чего народъ и называетъ
сказку «складною».

Поразительное сходство сказокъ у разныхъ народовъ застав-
ляетъ предполагать, что въ основѣ ихъ лежатъ одинѣ и тѣ-же
представленія, что всѣ сказки представляютъ только безконечныя
варіаціи на общія темы миологическаго или бытоваго, обществ-
еннаго содержанія. Въ нѣторыхъ сказкахъ древнѣйшаго про-
исхожденія мы встрѣчаемся съ тѣми-же представленіями о спи-
лахъ природы, какія замѣчаются, напримѣръ, въ обрядовыхъ пѣс-
няхъ, съ изображеніемъ «въ лицахъ» той-же самой борьбы свѣт-
лаго и темнаго начала, дня и ночи, лѣта и зимы, которая соста-
вляетъ основу миологическаго міросозерцанія. Въ дальнѣйшемъ
ходѣ своего развития сказка осложнялась новыми подробностями,
распространялась, захватывала новыхъ дѣйствующихъ лицъ и
новыя явленія; часто нѣсколько сказокъ, первоначально простыхъ,
перепутывались и сливались въ одну сложную; съ принятіемъ
христіанства миоческія представленія мало по малу теряли свою
свѣжесть, истекались или забывались, тѣмъ что изъ всей массы
сохранившихся до сихъ поръ сказокъ пъ первоначальной, миоче-
ской основѣ могутъ быть отнесены, сравнительно, лишь весьма не-
многія; для большинства-же ихъ миологическое объясненіе предста-
вляется весьма сомнительнымъ. При этомъ еще слѣдуетъ имѣть
въ виду другой, весьма важный вопросъ: насколько существующія
теперь сказки, поучающія миоческое объясненіе, дѣйствительно
народны, т. е. служатъ выраженіемъ не общаго всѣмъ племенамъ,
а спеціально принадлежащаго данному народу вѣрованія? Незави-

— 143 —

симо отъ возможности распространенія сказокъ путемъ займствованія, весьма важную роль въ рѣшеніи этого вопроса играетъ и общность извѣстныхъ психологическихъ представленій, уже достаточно доказанная фалтами. Иначе рѣшительно невозможно было-бы объяснить, напр., поразительное сходство нѣкоторыхъ готтентотскихъ сказокъ съ русскими или новозеландскихъ съ финскими.

Мионыческий элементъ въ существующихъ теперь русскихъ сказкахъ выражается большею частью не столько въ самомъ содержании разглаза, сколько въ его, такъ сказать, обстановкѣ — въ действующихъ лицахъ и тѣхъ условияхъ, при которыхъ они действуютъ. Дѣйствующими лицами въ сказкахъ нерѣдко являются или олицетворенныя силы природы — Солнце, Мѣсяцъ, Вѣтеръ, Громъ и т. п., или особыя, сверхъестественныя существа: Царь морской, Лѣшій, огненные шести-и-двѣ надцатиглавые змѣи, Кощей безсмертный, наконецъ Баба-Яга. Условія ихъ дѣятельности также сверхъестественны, какъ и они сами: они предвидать будущее, могутъ по проу вызывать въ природѣ тѣ или другія явленія и своими чудесами помогаютъ или вредать герою сказки, который стремится обыкновенно добыть или какую-нибудь чудную грасавцу, сидящую за тридевять земель въ тридесятомъ царствѣ, или какую-нибудь невиданную диковинку: свинку-волотую щетинку, жарпиптицу, оленя-волотыя рога, живой и мертвой воды и т. п. Самое же содержаніе сказки или представляетъ смѣсь первоначального миоха съ различными, иногда очень поздними, бытовыми подробностями, или-же миоѣ совершенно затемняется примѣненіемъ разсказа къ обLYденной человѣческой жизни, такъ что остается только фантастическое повѣствованіе, которое иногда нельзя даже и объяснить миочически, потому что не всякая фантазія есть миоѣ. Такъ, напримѣръ, весьма вѣроятно, что въ основѣ извѣстной сказочной темы добыванія добрымъ молодцемъ какихъ-либо диковинокъ, находящихся во власти темныхъ, враждебныхъ ему силѣ, или разрушенияхъ злыхъ чаръ (напр. въ сказкѣ объ окаменѣломъ царствѣ) лежить миологическое представленіе объ освобожденіи солица изъ срывающихъ его темныхъ тучъ, или объ освобожденіи природы изъ оковъ зимы, причемъ совершающій эти подвиги добрый молодецъ служить олицетвореніемъ какой-либо свѣтлой, благодѣтельной силы; но не всѣ сказки на эту тему могутъ быть возведены къ первоначальной миопической основѣ, потому что миоѣ давно забытый и уже ненонатый, часто исчажается до неузнаваемости. Съ другой стороны, можно допустить предположеніе, что нѣкоторые сказки сложились уже въ ту пору, когда о миоахъ не было уже и помину, и что, слагая ихъ, народъ просто пользовался

— 144 —

старымъ запасомъ эпическихъ данныхъ и группировалъ ихъ по прихоти своей фантазіи какъ общія мѣста, вовсе не помышляя о ихъ миочическомъ смыслѣ. При этомъ сказка, все болѣе и болѣе утрачивая свое миочическое значеніе, становится, наконецъ, просто бытовымъ, нравоописательнымъ разсказомъ.

Такія бытовыя сказки могутъ быть раздѣлены на двѣ категоріи. Въ одной, древнѣйшей, еще остаются слѣды прежняго миологическаго взгляда на природу, сохранившіеся въ чудесныхъ, фантастическихъ образахъ: таковы всѣ сказки о богатырскихъ подвигахъ добраго молодца, добывающего что-нибудь необыкновенное и исполняющего для достиженія своей цѣли разныя трудныя, сверхъестественныя задачи; сюда-же должны быть отнесены и сказки, рисующія отношеніе сверхъестественныхъ существъ къ людямъ. Въ первыхъ главнымъ дѣйствующимъ лицемъ бываетъ обыкновенно младшій изъ троихъ братьевъ, «дуракъ», нелюбимый и гонимый старшими братьями, но находящійся подъ особеннымъ покровительствомъ судьбы. Въ награду за свою доброту, услужливость, незлобивость онъ получаетъ какую-нибудь чудную силу, строить разныя диковинныя продѣлки, изъ деревенскаго запечнаго лежебока и неряхи превращается въ удалаго добраго молодца и торжествуетъ надъ своими «умными» братьями. Пойманная и освобожденная имъ щука даетъ ему завѣтное слово; стоитъ ему только сказать: «по моему прошенью, по щучьему велѣнью—будь то-то и то-то»—и все дѣлается само собою: ведра сами идутъ за водой, топоръ самъ рубить дрова, сани везутъ ихъ на дворъ, дубинка колотитъ кого надо, любимый пріютъ дурака—печь сама везетъ его въ городъ. Наконецъ, онъ въ одну ночь строить великолѣпный дворецъ и женится на царской дочери. Въ другихъ сказкахъ дураку помогаетъ чудный конь—«сивка-бурка, вѣщая коурка», или какое-нибудь другое благодѣтельное существо. Особы сказки той-же категоріи повѣствуютъ обыкновенно о трехъ сестрахъ, изъ которыхъ двѣ старшія стараются всѣми силами извести младшую, но сами попадаютъ въ вырытую для нея яму; или о мачехѣ, которая ненавидитъ свою падчерицу и хочетъ погубить ее, но падчерица, посланная на съѣденіе лихой Бабѣ-Ягѣ, умѣетъ расположить ее къ себѣ и получаетъ награду, мачеха-же губить свою родную дочь. Общая нравственная идей, выражаящаяся въ этихъ сказкахъ, заключается въ сочувствіи тому, что незаслуженно терпить всякия напасти, при глубокомъ уваженіи къ правдивости страдаетъ отъ неправды, или, не смотря на всѣ свои хорошія качества, не можетъ осилить бѣдности и горя. Такой сказочный герой въ концѣ концовъ, все-таки, выходитъ изъ борьбы

— 145 —

побѣдителемъ, а всѣ его враги и завистники сами себя губятъ
своюю неправдою. Въ настоящее время во многихъ изъ этого рода
сказокъ прежній языческій элементъ замѣнился новымъ, христіан-
скимъ: вмѣсто сверхъестественныхъ, миенческихъ существъ и
силъ, герою сказки помогаютъ христіанскіе святые, такъ что
сказка въ этой формѣ уже приближается къ легендѣ. Таковы,
напр., иныя сказки о богатствѣ и бѣдности, о правдѣ и кривдѣ.

Ко второй категоріи сказокъ относятся такія, въ которыхъ сверхъ-
естественный элементъ совсемъ уже утратился, такъ что содер-
жаніе ихъ обратилось просто въ житейское, бытовое. Таковы,
напр., разсказы о ловкихъ продѣлкахъ воровъ, солдатъ, разныхъ
«докъ», потѣшающихся надъ простофлями; сказки объ инородцахъ—
жидахъ, татарахъ, черемисахъ, цыганахъ и др., которые всегда
оказываются глупѣе русскаго и дѣлаются жертвою его шутокъ,—
словомъ, сказки, которые, пожалуй, вѣрнѣе назвать народными
анекдотами (¹).

Переходную ступень между сказками первой и второй катего-
ріи занимаютъ разсказы о мертвецахъ, привидѣніяхъ и колду-
нахъ-людоѣдахъ, такъ какъ въ этихъ сказкахъ дѣйствующими
лицами являются сверхъестественныя существа, хотя, конечно,
безъ опредѣленной миеологической подкладки.

Наконецъ, совершенно отдѣльно отъ всѣхъ разсмотрѣнныхъ
нами сказокъ стоять сказки о животныхъ. Первобытный человѣкъ,
считая всю природу такою же одушевленною, какъ и онъ самъ,
естественно, считалъ подобными себѣ и тѣхъ звѣрей, съ кото-
рыми ему, на низшихъ ступеняхъ цивилизаціи, приходилось вести
такую упорную и ожесточенную борьбу. Въ лѣсу, по его поня-
тіямъ, жило особое звѣриное общество, съ своими нравами и обы-
чаями, съ своимъ языкомъ и знанием; эти звѣри одарены чело-
вѣческимъ разумомъ и посвящены во всѣ обычан и обстоятель-
ства человѣческой жизни. Охотникъ, всю жизнь гонявшійся за звѣ-
рями въ лѣсу и въ полѣ, пзучавшій ихъ образъ жизни, ихъ при-
вычи и характеръ, невольно сближался съ ними, давалъ имъ
собственныя имена и, приписывал звѣрямъ обладаніе особенной,
недоступной для человѣка мудростью, нерѣдко обращался къ нимъ
какъ-бы за совѣтомъ въ затруднительныхъ случаяхъ—гадалъ по
ихъ дѣйствіямъ. Населяя дикій, страшный своимъ таппственнымъ
мракомъ лѣсъ различными звѣрями—и реальными, и фантасти-

¹) Значительное количество тахихъ анекдотовъ собрано у Аванасьева: Рус. нар. сказки, М. 1873, т. Ш. См. также Чудинскаго: Народныя сказки, прибаутки и побасенки. М. 1864.

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

10

— 146 —

ческими,— первобытный человѣкъ и на небѣ, въ сочетаніяхъ звѣздъ видѣлъ все тѣхъ-же змѣй, быковъ, медвѣдицъ, которыхъ онъ привыкъ встрѣчать са землѣ, или страшныхъ драконовъ, крылатыхъ коней, многоглавыхъ чудовищъ, которыми его воображеніе населяло лѣсъ. Звѣри, какъ и силы природы, могли вредить человѣку или приносить ему пользу; слѣдовательно, ихъ можно было и умолить. Отсюда начало религіознаго культа животныхъ, происхожденіе особаго, «животнаго» миова, миова земнаго, въ противоположность небесному —облачному. Но человѣкъ, мало-по-малу, совершенно освоился съ животными, подробнѣе и основательнѣе познакомился съ ихъ бытомъ, нѣкоторыхъ изъ нихъ сумѣлъ приручить и сдѣлать своими слугами; такимъ образомъ первобытный религіозный страхъ передъ таинственнымъ лѣсомъ и его обителями разсѣался, а вмѣстѣ съ тѣмъ уничтожилось и поклоненіе животнымъ, и первоначальный жевотный миовъ обратился въ сказку.

Сказки о животныхъ существуютъ у всѣхъ народовъ; но у нѣкоторыхъ, особенно у восточныхъхъ, онѣ очень рано получили литературную обработку, у нѣкоторыхъ-же, въ томъ числѣ п у насъ, остаются до сихъ поръ только достояніемъ народа. Главными дѣйствующими лицами въ этихъ сказкахъ у всѣхъ народовъ являются лиса и волкъ (¹); лиса, по замѣчанію Якова Гримма, есть «душа животнаго эпоса» (²). Какъ то, такъ и другое изъ этихъ дѣйствующихъ лицъ обладаетъ особымъ, разъ навсегда опредѣленнымъ, харалтеромъ. Лиса отличается хитростью, коварствомъ и вѣроломствомъ; она отлично умѣетъ пользоваться слабостями другихъ звѣрей, лыстатъ имъ и обманыватьъ, а иногда и губить ихъ своими граснорѣчными, но опасными совѣтами, и обыкновенно выходить побѣдительницей, даже надъ болѣе спольными. Волкъ спленъ, но грубъ, неумѣють, и при этомъ жаденъ, прожорливъ и глупъ, вслѣдствіе чего обыкновенно является побѣденнымъ лисою, осмѣяннымъ и битымъ по ед. милости. Кромѣ волка и лисы, дѣйствующими лицами животнаго эпоса бываютъ: медвѣдь, котъ, козелъ, баранъ, пѣтухъ и другія животныя. Животныя, чаще другихъ встрѣчаются въ сказкахъ, имѣютъ собственныя имена. Такъ лиса называется (по созвучію) Лизаветой Ивановной, волкъ—Левономъ, медвѣдь—Михайломъ, котъ—Котофѣемъ и т. п.

¹) На Востокъ—шакалъ и гіепа.

²) Си. его Einhart Fuchs, Berlin 1834. Классическая культа для изученія животнаго эпоса.

— 147 —

Сказки о лисѣ и волкѣ въ западной Европѣ, особенно во Фран-
ціи, Германіи и Голландіи, получил въ XII и XIII в. литера-
турную обработку и составили содержаніе весьма обширнаго и
разнообразнаго животнаго эпоса (во Франціи Roman de Renart, въ
Германіи—Reinhart Fuchs). Книжная обработка животнаго эпоса
вноситъ въ него дидактическій элементъ и аллегорію; здѣсь
животныя служатъ только фигурами, изображающими людей оди-
наковаго съ ними характера, и конечною цѣлью такого разсказа
является выводъ какой-либо нравственной сентенціи. Талимъ обра-
зомъ, сказка о животныхъ обращается въ басню, а при дальнѣй-
шемъ развитіи—въ сатирическій эпосъ. У насъ въ XVII вѣкѣ
также была попытка такой обработки животнаго эпоса, но мате-
ріаломъ для нея послужила не народная сказка о лисѣ, а особо
сочиненный разсказъ о тяжѣ Ерша съ Лещемъ (Сказка о Ершѣ
Ершовѣ сынѣ Щетинниковѣ), въ которомъ въ шуточной форме
представляется порядокъ стариннаго судопроизводства.

Съ развитіемъ литературнаго общенія между нами и нашими
сосѣдами, къ намъ стали заходить и передѣлываться у насъ на
свой ладъ сказки и легенды западно-европейскія. Книжная обра-
ботка сказокъ, какъ своихъ, такъ и чужихъ, въ XVII вѣкѣ, съ
появленіемъ у насъ гравированія, стала выражаться въ такъ
называемыхъ «лубочныхъ картинках», къ которымъ прилагался
объяснительный текстъ сказочного и преимущественно сатириче-
скаго содержанія. Такія картинки и однородныя съ ними изданія
существуютъ и до сихъ поръ, хотя онѣ могутъ быть названы
«народными» развѣ только потому, что, благодаря своей дешевизнѣ
и незамысловатости содержанія, очень бойко расходятся среди
народа.

Самый полный сборник рус. сказокъ принадлежитъ А. Н. Аванасьеву
(Рус. нар. сказки, изд. 2-е, М. 1873, три тома сказокъ и цѣлый томъ
примѣчаній къ нимъ); изъ прежнихъ сборниковъ замѣчательны: Ероки-
цына (Рус. нар. сказки 1838) и Сахарова (1841). См. еще Худякова, Великор.
сказки, М. 1860—62, 3 вып.; Эрленвейна, Сказки, собраныя сельскими
учителями. М. 1863 г.; Рудченко, Южнорус. сказки, 2 вып., Кіевъ
1869—70. Нѣсколько малоросс. сказокъ помѣщено въ «Запискахъ о юж-
ной Руси», Кулиша (Спб. 1867, 2 ч.); Малорусскія сказки занимаютъ
весь 2-ой томъ Трудовъ Эгнографич. Статист. Эспед. въ Зап. Русскій
край (Спб. 1878 г.). Изследованія: А. Н. Пытина, Рус. нар. ск., въ Отеч.
Зап. 1836, № 4 и 5; К. Аксакова, О различіи между сказками и пѣсенами
(Соч. I, 399—408); А. Н. Аванасьева, Сказка и миетъ, въ Филогич. Зап.
1864, № 1 и 2; Буслаева, Славянскія сказки (Очерки, т. I, гл. 12); А. А.
Котляревскаго, Рус. нар. сказка (Спб. Вѣд. 1864, № 94. 100 и 108); По-
тебни, Баба-Яга (Чтенія въ Моск. Общ. Ист. и Древ. 1%3 г. кн. III);
статьи О. Ө. Миллера о сборникѣ Аванасьева, въ XXXIV Присужд-

— 148 —

Демид. наградъ; его-же Опытъ ист. обозр. рус. слов., Спб. 1866;
Снегирева, Лубочныя картинки рус. народа, М. 1861; В. А. Голышева,
.губ. картинки (Труды Владимир. губ. статист. комитета, 1870, вып. VIII,
49-100).

### 3. ДРУГІЯ ПРОИЗВЕДЕНІЯ НАРОДНОЙ СЛОВЕСНОСТИ.

#### а) Пословицы.

§ 9. Общія сужденія, выведенныя изъ наблюденія и опыта и отно-
сіяціяся къ различнымъ сторонамъ народной жизни, выражаются
народомъ въ краткихъ и мѣткихъ изреченіяхъ, пазваемыхъ по-
словицами. Пословицы обнимаютъ всю жизнь народа, знакомя насъ
съ его суевѣріями и нравственными правилами, съ его понятіями
объ окружающей природѣ, объ отношеніяхъ къ людямъ, о домѣ
и хозяйствѣ, о наукѣ и промыслахъ,— со всѣмъ его бытомъ, се-
мейнымъ и общественнымъ. Мѣткое сравненіе, остроумное сбли-
женіе понятій, сила, краткость и наглядность выраженія при со-
зучіи или совпаденіи словъ—таковы главныя отличительныя черты
этихъ «правилъ народной мудрости».

Какъ эпическая пѣсня или сказка слагается частью изъ остат-
ковъ первобытнаго миоea, частью изъ сказанія о дѣйствительно-
гогда-то бывшемъ, такъ и въ пословицахъ можно указать, съ одной
стороны, на слѣды первобытнаго миологическаго міросозерцанія,
а съ другой—на слѣды историческихъ событий. Кромѣ того, такъ
какъ пословицы не сочинялись кѣмъ-нибудь памѣренно, а слага-
лись постепенно, по мѣрѣ того, какъ увеличивался запасъ народ-
ныхъ наблюдений, то на складъ и форму ихъ оказывали свое влія-
ніе какъ непосредственное наблюдение окружающей природы и обще-
ства, такъ и выводы книжныхъ людей, добываемые ими изъ чте-
нія св. писанія или произведеній книжной литературы. Вслѣдствіе
этого содержаніе и характеръ пословицъ чрезвычайно разнообразны.
Однѣ изъ нихъ, имѣющія форму общихъ выводовъ, общихъ нрав-
ственныхъ правилъ, болѣе или менѣе сходны между собою у всѣхъ
народовъ; другія имѣютъ характеръ болѣе частный и создались
подъ вліяніемъ особенныхъ условій жизни и быта того или дру-
гаго народа въ отѣдлности.

Пословицы, въ которыхъ отразилось стародавнее, миологиче-
ское міросозерцаніе народа, конечно, должны быть признаны древ-
нѣйшими; ихъ теперь осталось немного, такъ какъ многія изъ
нихъ, по всей вѣроятности, уже забыты, какъ отжившія свой вѣкъ,

— 149 —

а другія значительно измѣнились подъ вліяніемъ новаго, христіан-
скаго взгляда на вещи. Миочическій элементъ нетрудно замѣтить,
напримѣръ, въ слѣдующихъ пословицахъ: «Солнце днемъ рабо-
таетъ, а ночью отдыхъ беретъ» (здѣсь солнце, очевидно, олице-
творяется, представляется въ видѣ живаго существа); «который богъ
замочитъ, тотъ и высушить»; «моленый баранъ отлучился, инъ
гулящій прилучился» (указаніе на жертвоприношенія). Темная,
враждебнал человѣку сила танится въ какихъ-нибудь глухихъ, за-
брошенныхъ мѣстахъ—въ дуплахъ, горахъ, оврагахъ, глубокихъ
водяныхъ омутахъ; пословица указываетъ на это повѣрье, замѣчая:
«изъ пуста дупла либо сычъ, либо сова, либо самъ сатана»;
«горы да овраги—чертово жилье»; «въ тихомъ омутѣ черти во-
дятся». Въ этихъ пословицахъ замѣтно уже, впрочемъ, вліяніе
книжное, такъ какъ здѣсь темная миочическая сила замѣнилась
позднѣйшимъ христіанскимъ представленіемъ о дьяволѣ. Когда язы-
чество отжило свой вѣкъ, тогда народъ пересталъ видѣть въ
своихъ прежнихъ богахъ силу и сталъ разбивать ихъ изображенія,
какъ никуда негодныя: «взялъ боженьку за поженьку, да и объ
полъ», прончески замѣчаетъ пословица о такомъ низверженіи ку-
мпровъ. Къ остаткамъ древняго миоческаго періода нужно от-
нести также и вѣру въ рокъ, въ непреодолимую силу судьбы:
«бойся, не бойся, а рову не миновать»; «видно, такъ на роду на-
писано»; «отъ притчи (судьбы, случая) не уйдешь», — говорятъ по-
словицы. Въ христіанское время это древнее представленіе о все-
спѣльной судьбѣ смѣнилось представленіемъ о «судѣ Божіи»: «ни
хытру, ни горазду суда Божія не минуги», говорятъ Боянъ въ «Словѣ
о полку Игоревѣ» и повторяетъ Данійль Заточникъ въ своемъ «Мо-
леніи». «Не такъ живи, какъ хочется, а такъ живи, какъ Богъ ве-
лить»; «Богъ дастъ — и въ окошко подастъ», говорятъ другія по-
словицы; впрочемъ, подъ вліяніемъ новаго христіанскаго ученія,
провозглашающаго, на ряду съ догматомъ о Промыслѣ, свободу
лицной воли, народъ тутъ-же замѣчаетъ: «Богъ-то Богъ, да и
самъ не будь плохъ»; «на Бога уповай, а самъ не плохай».

Пistorческія событія, почему-либо оставившія слѣдъ на жизни
народной, сохранили свой слѣдъ и въ произведеніяхъ народнаго
творчества. Подъ вліяніемъ этихъ событій на основѣ богатырской
былины выработалась, со временемъ, историческая пѣсня; подъ
тѣмъ-же вліяніемъ создались историческія пословицы, представля-
ющія, въ формѣ краткихъ выраженій, цѣлый рядъ воспоминаній
народа о своей прошлой жизни. Древнѣйшіе образцы такихъ по-
словицъ мы находимъ, напримѣръ, въ «Повѣсті временныхъ лѣтъ»,
гдѣ онѣ называются «притчами»: таі овы пословицы о гибели обровѣ

— 150 —

(«погибоша аки обрѣ»), о бѣдѣ въ Роднѣ (голодѣ 980 г.), о томъ, какъ Путята крестиłъ новогородцевъ мечемъ, а Добрыя огнемъ. Особенно много такихъ пословицъ относится къ временамъ татарщины; многія изъ нихъ упѣлѣли и до сихъ поръ; таковы, напр., пословицы: «не во время гость хуже татарина»; «пусто, словно Мамай прошелъ» (ср. турецкое изреченіе: «гдѣ турокъ пройдетъ, тамъ трава не растетъ»); «каковъ ханъ, такова и орда», и т. п. Послѣ зарещенія свободнаго перехода крестьянъ отъ одногоъ mountedика къ другому (при Борисѣ Годуновѣ) о всякомъ неудавшемся разсчетѣ стали говорить: «Вотъ тебя, бабушка, и Юрьевъ день», такъ какъ этотъ переходъ совершался, обыкновенно, въ осенній Юрьевъ день. Другія историческія пословицы относятся къ гораздо болѣе позднему времени; такъ, напр., послѣ пораженія Карла XII подъ Полтавою сложилась пословица: «пропалъ, какъ шведъ подъ Полтавой»; послѣ войны 1812 года—«голодный французъ и во-ронѣ радъ».

Гораздо богаче отдѣлъ пословицъ, въ которыхъ выражаются различныя стороны быта семейнаго и общественнаго. Эти пословицы даютъ понятіе и о добрыхъ качествахъ народа, и о его недостаткахъ; въ нихъ виденъ и разумный, трезвый взглядъ на вещи, и слѣды стариннаго невѣжества и грубости нравовъ. Народное благочестіе выражается, напр., въ такихъ пословицахъ: «безъ Бога ни до порога, а съ Богомъ хоть за море»; «у Бога милости много»; «Богъ видить, кто кого обидить». Но народъ умѣетъ отличать искреннее религіозное чувство отъ напускнаго, отъ ханжества и лицемѣрія; пословицы особенно жестоко нападаютъ на такихъ людей, которые наружнымъ благочестіемъ прикрываютъ свои худыя дѣлишки: «густо кадышь—святыхъ зачадишь», говорятъ такимъ ревнителямъ вѣры; «спереди—блаженъ мужъ, а сзади—вскую шаташася»; «смиренъ духомъ, да гордъ брюхомъ»; «на небо поглядываетъ, а на землѣ пошариваетъ».

Въ бытовыхъ пословицахъ сохраняются слѣды различныхъ периодовъ культуры. Однѣ пословицы служатъ какъ бы воспоминаніемъ еще о тѣхъ далекихъ временахъ, когда народъ велъ кочевую звѣроловную и пастушескую жизнь, какъ напр. весьма замѣчательныя пословицы, напоминающія о чествованіи «скотьяго бога». Волоса, замѣнившагося впослѣдствіи христіанскими святыми—св. Власіемъ и св. Георгіемъ: «Егорій да Власъ всему хозяйству глазъ». Въ народномъ стихѣ о Егорѣѣ храбромъ разсказывается, что онъ, заботясь объ устройствѣ русской земли, велѣлъ звѣрямъ разойтись по два, по три и по одному, аѣсть и пить только отъ него величное; тоже повторяется и въ пословицѣ: «что уволка въ зу-

— 151 —

бахъ, то Егорій далъ». Въ другихъ пословицахъ отражается бытъ земледѣльческій. Тяжелый трудъ земледѣльца составляетъ главный источникъ его благосостоянія; пахарь такъ привязанъ къ своей пашнѣ, что, даже умирая, заботится о ней: «мужикъ, умирать со- бирайся, а земельку паши», говоритъ пословица, потому что «до- рогой товаръ изъ земли растетъ»; трудъ земледѣльца поддержи- ваетъ всю цивилизацію: «не будетъ пахатника, не будетъ и бар- хатника».

Изъ пословицъ, относящихся къ быту семейному, особенно за- мѣчательны тѣ, въ которыхъ заключаются указанія на положеніе женщины. Эти пословицы служатъ дополненіемъ и поясненіемъ мотивовъ нашей свадебной поэзіи, очень часто не особенно весе- лыхъ. Приведемъ нѣкоторые изъ нихъ: «въ дѣвкахъ сижено— горе мыкано, замужъ выдано—вдвое прибыло»; «хозяинъ въ дому— что ханѣ въ Крыму» (владѣетъ безгранично); домостроевская доктрина о мужниной власти, о страхѣ и побояхъ, возводимыхъ въ систему, отразилась въ слѣдующихъ пословицахъ: «женѣ снускать—добра не видать»; «люби жену, какъ душу, тряси ее, какъ грушу»; «кто любить, тотъ и луинтъ»; «жену не бить—милу не быть», и т. п. Но есть и другой рядъ пословицъ, соотвѣтствующій тѣмъ свадеб- нымъ иѣснямъ, которая указываютъ на свободный выборъ жениха. Вотъ примѣры: «не въ полонъ отдаютъ, а за мужъ берутъ» «не въ рабы, а въ помощницы»; «человѣкъ по сердцу—половина вѣнца»: «сладко—сладко женихъ прислалъ, а слаще того самъ привезетъ»; «жена моя—полсела для меня».

Изъ пословицъ, относящихся къ быту общественному, замѣча- тельны тѣ, въ которыхъ выражается взглядъ народа на значеніе общества, на силу «міра»: «что міръ порядилъ, то Богъ разсудилъ»; «мірская правда крѣпко стоитъ»; «ты за міръ, и міръ за тебя»; «міръ знаетъ—камень треснетъ»; «міръ великъ человѣкъ»; «кто больше міра будетъ»; «міръ за себя постоитъ»; «гдѣ народъ уви- дитъ, тамъ и Богъ услышитъ»; «коли всѣ міромъ вздохнутъ, и до царя слухи дойдутъ»; «на міръ и суда нѣтъ»; «міръ зареветъ, такъ лѣса стонутъ»; «міръ по слюнкѣ илюнетъ—такъ море». Свое- образно выражена также мысль въ пословицѣ изъ Галиціи: «гро- мада великій человѣкъ, — якъ плюне, то й пана утонить» (¹). Далѣе, заслуживаютъ вниманія пословицы, рисующія старинное судопроизводство и произволъ судей: «судья — что плотникъ: что захотѣлъ, то и вырубилъ»; «что мнѣ залоны? мнѣ судьи зна-

¹) Послѣдняя пословица сообщена была въ газетѣ «Москва» 1867 г. № 10. Остальные—въ разныхъ мѣстахъ Даля.

— 152 —

комы»; «лошадь съ волкомъ тягалась—хвостъ да грива осталась»; «не бойся суда, бойся судьи»; «наказалъ Богъ народъ—наслалъ воеводъ»; «конь любитъ овесь, а воевода—приносъ», и т. п. Нравственныя понятія народа особенно ярко выражаются въ пословицахъ о правдѣ и кривдѣ, о бѣдности и богатствѣ, какъ напр.: «правда со дня моря выноситъ»; «засыпь правду золотомъ, а она вслыветъ»; «на правду, что на солнце—во всѣ глаза не взглянешь»; «кривдою весь свѣтъ пройдешь, да назадъ не воротишься». Къ этому сознанію высокаго значенія правдивости примѣшивается, впрочемъ, горькое чувство, вызываемое тѣмъ, что въ жизни сплошь и рядомъ приходится встрѣчать противорѣчіе этимъ чистымъ стремленіямъ къ добру, что большинство людей живетъ неправдою, что «брехнею міръ стоитъ»; «была, сказываютъ, и правда на свѣтѣ, да по мелочамъ въ разновѣску ушла; правда не на міру стоитъ, а по міру ходить; безъ правды не жить, да и о правдѣ не жить; правда въ дѣло не годится, а въ кивотъ поставить, да молиться». Но при всемъ томъ, народъ все-таки сознаетъ превосходство правды: «лучше кривду терпѣть, чѣмъ правдой вертѣть», говоритъ пословица. Параллельно съ пословицами о правдѣ и кривдѣ стоять пословицы о богатствѣ и бѣдности, такъ какъ богатство, по народному замѣчанію, правдою не дается: «деньги, что каменья—тяжело на душу ложатся; богатый совѣсти не купитъ, а свою губитъ; залѣзетъ въ богатство, забудетъ и братство». А у бѣдняка, въ замѣнѣ богатства, есть спокойная совѣсть: «голъ да нагъ—передъ Богомъ правъ», тѣмъ болѣе, что «богатый бѣднаго не кормитъ, а всѣ сыты бываютъ» и что богатый, какъ это, повидимому, ни странно, часто находится въ прямой зависимости отъ бѣднаго, потому что живетъ его трудомъ: «ѣлъ-бы богатый деньги, кабы убогій его хлѣбомъ не кормлѣ».

Наконецъ, существуетъ цѣлый рядъ пословиц, которые представляютъ не что пное, какъ мѣткія выраженія, удержавшіяся въ памяти народа изъ другихъ, болѣе общирныхъ произведеній народнаго творчества, напр. изъ пѣсень и ли изъ сказокъ. Таковы, напр., пословицы: «въ горѣ жить-некручинну быть» (изъ пѣсни о горѣ, которая, по словамъ проф. Буслаева, вся составлена изъ пословицъ и поговорокъ); «самъ на лавочку, а хвостикъ подъ лавочку» (изъ сказки о лисѣ); «битый небптаго везетъ» (тоже); «лисій хвостъ, да волчій ротъ»; «цѣловалъ воронъ курочку до послѣдняго перушка». Такія пословицы, по справедливому замѣчанію проф. Буслаева, можно назвать цѣлою баснею въ маломъ объемѣ.

Съ пословицами очень сходны поговорки, т. е. выраженія, не

— 153 —

заключающія въ себѣ полной опредѣленной мысли, а употребляемыя въ разговорѣ обыкновенно въ видѣ сравненій, для приданія рѣчи большей наглядности, отчего онъ и называются иногда присловьями. И въ нихъ также, какъ и въ пословицахъ, сохраняются нѣкоторые слѣды старинныхъ повѣрій. Таковы напр., поговорки: «вертится, какъ бѣсъ передъ заутреней» (по народному вѣрованію, при первомъ ударѣ колокола къ заутренѣ, всѣ бѣсы, мертвецы, привидѣнія, бродащія ночью по землѣ, проваливаются въ тартарары); «еще черти въ кулачки не дрались» (т. е. очень рано, доявленія чертей, до полуночи). Другія поговорки служатъ, большею частью, только для сравненія, напр.: «ни дать, ни взять»; «какъ двѣ капли воды» (о сходствѣ); «одинъ, какъ перестъ», и т. п.

Форма пословицы представляетъ обыкновенно мѣрную, складную рѣчь. Этотъ складъ выражается какъ въ расположеніи словъ, такъ и въ созвучіи между ними—въ рпфмѣ и въ аллитераціи. Примѣры того и другаго можно видѣть въ приведенныхъ выше пословицахъ.

Пословицы начали записываться у насъ еще въ XVII вѣкѣ. До сихъ поръ существуетъ три, еще не напечатанные, сборника пословицъ прежняго времени: 1) «Новѣсти или пословицы всенароднѣйшія по алфавиту», въ скорописномъ сборникѣ конца XVII в. (въ Моск. Арх. Иностр. Дѣлъ); 2) «Сборникъ пословицъ Погодинскій» (въ И. П. Б.), подъ назв.: «Книга о всенародныхъ пословицахъ» (обозначенъ 1714 г.); 3) «Россійскія пословицы, собр. по алфавиту въ Москвѣ Яньковымъ», рукоп. 1749г.—Печатные сборникъ пословицы стали издаваться въ XVIIIв., напр.: «Собравіе 4291 древнихъ рус. пословицъ» (1770); «Сборъ разныхъ пословицъ и поговорокъ» въ «Письмовникѣ» Курганова (1769). Въ настоящемъ столѣтіи изданы слѣдующіе сборники: Д. Княжевича, Полное собр. рус. пословицъ и поговорокъ, 1822; Снегирева, Русскіе въ своихъ пословицахъ, М. 1832, 4 ч.; Рус. нар. пословицы и притчи М, 1848, и Новый сбор. рус. пословицъ и притчей, М. 1837; Буслаева, Рус. пословицы и поговорки (во II-мъ томъ «Архива историко-юридич. свѣдѣній, относящихся до Россіи», изд. Н. В. Калачова, 1854). Самый полный сборникъ составленъ В. И. Далемъ: Пословицы рус. народа, М. 1862. Малороссійскія пословицы собраны г. Номісомъ (Украинськи приказки, прислівья и таке инпе, Спб. 1864) и Закревскимъ (Старосвѣтскій бандуристъ, М. 1861). Сводный сборникъ пословицъ, записанныхъ въ Галиціи и Угорской Руси, напечатанъ въ II т. Записокъ Геогр. Общ. по отд. этнографіи (Спб. 1869 г.). Пословицы южно-русскія напечатаны также во 2-мъ вып. 1-го тома Трудовъ Этногр. Стат. Экспедиціи въ Зап. русской край (Спб. 1877 г.). Бѣлорусскія пословицы собраны г. Нособичемъ (Спб. 1874).

См. статью Буслаева: Русскій бытъ и пословицы (Очерки, I, 78—136).

— 154 —

## б. Заговоры.

Первобытный человѣкъ, считая всю природу такою же оживлен-
ной и такою же разумно дѣствующею, какъ и онъ самъ, считалъ
для себя возможнымъ вмѣшиваться въ борьбу противоположныхъ
силъ природы, собственною своею силою стать на сторону свѣт-
ныхъ существъ и помочь имъ въ борьбѣ съ темными силами.
Иногда-же онъ считалъ нужнымъ и вовсе не предосудительнымъ,
для достиженія своихъ цѣлей, вступать въ прямой союзъ и съ
темными, вредоносными силами. Онъ вѣрилъ, что при помощи
извѣстныхъ «заповѣдныхъ» словъ и дѣйствій можно овладѣть
тѣми и другими существами п господствовать надъ ними. Считая
все живымъ, человѣкъ, напримѣръ, и въ тѣни своей видѣлъ нѣчто
живое, какъ-бы часть самого себя; также точно онъ смотрѣлъ
и на изображеніе свое, и даже на имя. Юридическій обычай, су-
ществовавшій нѣкогда во всей Европѣ, предавать казни, за отсут-
ствіемъ преступника, его изображеніе, имѣлъ въ своей основѣ
именно такое первобытное суевѣріе, какъ и чары «выниманія»
слѣдовъ. Всѣ подобныя дѣйствія, соединяемыя съ особыми причи-
таніями, составляютъ то, что въ народѣ носить названіе заговора,
наговора или заклятія, при помощи котораго человѣкъ, обращалсь
къ содѣйствію свѣтлыхъ или темныхъ силъ природы, «наговари-
ваетъ» на другаго что-нибудь дурное или хорошее, или, наоборотъ,
«заговариваетъ», т. е. останавливаетъ дѣйствіе благодѣятельныхъ
или вредныхъ силъ. Съ другой стороны, тѣми же заговорами и
заклятіями первобытный человѣкъ желалъ дѣйствовать и на силы
природы, заставлял ихъ совершать то, что ему было нужно; тогда
заговоры соединялись съ особаго рода дѣйствіями или чарами, со-
вершаемыми въ подражаніе тому, что совершалось, по мнѣнію пер-
вобытнаго человѣка, въ области мническихъ существъ. Остатки
такихъ обрядовъ сохраняются еще и до сихъ поръ; такъ, напр.,
во время засухи стараются «открыть воду», т. е. выкопать род-
никъ на землѣ, полагая, что вслѣдствіе этого откроется вода и
на небѣ. Такіе заговоры имѣли сначала, вѣроятно, весьма обшир-
ный кругъ примѣщенія, и ими пользовался каждый, кто считалъ
это нужнымъ. Но съ теченіемъ времени, по мѣрѣ того какъ поня-
тія человѣка прояснялись, по мѣрѣ расширенія его знаній о при-
родѣ, кругъ примѣщенія заговоровъ сокращался. Наконецъ, эти
таинственныя формулы перестали уже быть доступными всѣмъ и
каждому; въ обществѣ выдѣлился особый классъ людей, вѣдаю-
щихъ таинственную силу обрядовъ и моленій, и совершающихъ

— 155 —

эти обряды при помощи имъ только извѣстныхъ средствъ. Такіе люди, обладавшіе особыми знаніями, назывались знахарями, вѣдунами; они-же въ языческое время были и жрецами или колдунами (колдунъ—кладунъ, отъ кладовати—приносить жертву).

Заговоръ всегда имѣетъ характеръ чисто личный и употребляется исключительно съ утилитарными цѣлями, въ домашнемъ обходѣ. Эти цѣли, какъ мы уже замѣтили, могутъ быть весьма различны. Вопервыхъ, человѣкъ считаетъ нужнымъ путемъ молитвы или заклятія снискать себѣ расположеніе добрыхъ мноческихъ существъ и умилостить злыхъ, чтобы они не повредили ему; затѣмъ, въ звѣроловомъ и пастушескомъ быту, ему необходимо умѣть привлекать звѣрей въ свои сѣти и охранять скотъ отъ болѣзней и хищныхъ звѣрей: этихъ цѣлей онъ также желаетъ достичь путемъ заклятія. Въ быту земледѣльческомъ было важно своевременное понявленіе дождя и солнца, хорошее произрастаніе хлѣба и овощей— и этого думали достичь тѣмъ-же путемъ. Далѣе, такъ какъ все въ природѣ живетъ и дѣйствуетъ сознательно, то и болѣзнь есть, стало-быть, тоже сознательное существо—злая сила, нападающая на человѣка; слѣдовательно и ее можно, при помощи заклятія, отогнать отъ себя и пустить въ недруга. Наконецъ, заговоръ примѣнялся въ различныхъ отношеніяхъ семейныхъ и общественныхъ. Имѣя въ виду такое чисто-утилитарное, обходное значеніе заговора, его, строго говоря, нельзя даже назвать произведениемъ словесности. Обращая вниманіе на его форму, его трудно подверести подъ какую-либо изъ теоретическихъ категорій словесныхъ произведеній; въ заговорѣ смѣшиваются всѣ роды поэзіи: здѣсь есть и лирическая часть въ видѣ обращеній къ различнымъ мноческимъ существамъ, и повѣствованіе о дѣйствіяхъ, сопровождающихъ слова заговора, и, наконецъ, нѣчто драматическое въ самыхъ этихъ дѣйствіяхъ. Первоначально заговоръ, надо полагать, имѣлъ мѣрную, пѣсенную форму (на что указываетъ, между прочимъ, его латинское названіе: incantatio); но затѣмъ эта форма утратилась, по всей вѣроятности, вслѣдствіе того, что заговоры стали очень рано записываться. Произведеніе, сохраняющееся въ памяти, нуждается въ размѣрѣ, потому что складная рѣчь легче запоминается; когда-же прибѣгаютъ къ письму, то запоминаніе становится уже ненужнымъ. Заговоры стали записываться очень рано; записывали ихъ люди, едва знакомые съ грамотою; полагаясь на записанное, перестали его помнить. А между тѣмъ записывалось, конечно, п.лохо, съ большиміи ошибками, а иногда и съ пропусками и съ перестановкою словъ; такимъ образомъ первоначальная пѣсенная форма заговора обратилась въ прозапческую,

— 156 —

хотя въ иныхъ заговорахъ кое-гдѣ и уцѣлѣли остатки прежняго
мѣрнаго склада.

Христіанскія понятія въ народѣ уживались и уживаются еще до
сихъ поръ съ старыми понятіями языческими, вслѣдствіе чего и
происходитъ та странная смѣсь, противъ которой такъ сильно
возставали наши старинные проповѣдники, называя ее двоевпріемъ.
Старинные русскіе грамотѣи, счптая заговоръ равносильнымъ мо-
литвѣ, а иногда, пожалуй, и сильнѣе ея, несколько не затрудня-
лись вносить эти языческія молитвы въ сборники благочестиваго
христіанскаго содержанія, причемъ, однако, измѣняли ихъ перво-
начальный видъ, и, желая примирить старое съ новымъ, на мѣсто
прежнихъ мионческихъ существъ подставляли христіанскихъ свя-
тыхъ. Такая перестановка дѣлала возможнымъ сохраненіе загово-
ровъ и въ христіанскія времена, но, конечно, скажала ихъ пер-
воначальный смыслъ. Рядомъ съ такими наслѣдіями языческой
старины, въ христіанскую пору стали слагаться произведенія, не
заключающія въ себѣ уже никакихъ языческихъ элементовъ, но
тѣмъ не менѣе обладающія, по народному вѣрованію, силой за-
говора. Такъ, напр., въ народныхъ «тетрадкахъ» особенно часто
можно встрѣтить такъ называемый «Сонъ Богородицы», въ кото-
ромъ описываются страданія Христа и который служитъ амуле-
томъ, предохраняющимъ будто бы отъ всякихъ бѣдъ и напастей.
Такаі-же таинственная сила приписывается народомъ даже такому
произведенію, какъ псаломъ «Живый въ помощи Вышняго».

Но, не смотря на всѣ эти скаженія и подновленія, въ боль-
шей части существующихъ теперь заговоровъ, все-таки, сохрани-
лись остатки весьма древняго міросозерцанія, которое поражаетъ
наблюдателя своею живучестью, представляя иногда подъ новой,
христіанской оболочкой первобытное языческое вѣрованіе. До сихъ
поръ въ нашемъ народѣ — и не только въ невѣжественной массѣ,
но и среди людей, повидимому, усвоившихъ себѣ хотя-бы внѣш-
нюю сторону просвѣщенія, крѣпко держится вѣра въ таинствен-
ную, сверхъестественную силу различныхъ обрядовъ, заклина-
ательныхъ формуль и молитвѣ, имѣющихъ иногда форму древню,
языческую, а иногда библейско-христіанскую. Такъ, напр., мно-
гіе, идя на судъ, еще поминаютъ «Царя Давида и всю кротость
его», а для излѣченія болѣзни обращаются къ тремъ зорямъ или
къ тому святому, въ распоряженіи котораго, по народному вѣро-
ванію, эта болѣзнь находится. Различныя примѣты, «симпатиче-
скія» средства, вѣра въ «порчу» и въ «лихой глазъ» и множество
другихъ суевѣрій продолжаютъ до сихъ поръ свое вѣковое суще-

— 157 —

ствованіе, не смотря на всѣ гоненія и преслѣдованія, которымъ
подвергались люди изъ-за этихъ остатковъ первобытной дикости.

Разсматривая имѣющиеся у насъ заговоры, нельзя не замѣтить,
что между ними гораздо больше такихъ, въ которыхъ дѣлаются
возванія къ свѣтлымъ, благодѣтельнымъ силамъ природы, чѣмъ
такихъ, которые обращены къ силамъ темнымъ. Такъ, напр., въ
большей части заговоровъ упоминается какой-то таинственный
«бѣлъ-горючъ камень Алатырь», пребывающій на какомъ-то, также
загадочномъ, островѣ Буянѣ, среди моря-Окіяна. По объясненіямъ
нашихъ миологовъ, этотъ Буянъ-островъ есть страна вѣчнаго
лѣта, вѣчнаго солнца, а самый камень Алатырь есть именно ми-
ephческій образъ этого свѣтила: Если такое объясненіе справед-
ливо, то формулы, въ которыхъ упоминается Буянъ-островъ и ка-
мень Алатырь, слѣдуетъ считать обращеніемъ къ свѣтлымъ силамъ
природы (¹); на это-же указываетъ и обращеніе на востокъ, упоми-
наемое въ большей части заговоровъ, обращеніе къ звѣздамъ,
облеканіе себя въ лунный свѣтъ и т. п. Такое преобладаніе свѣт-
лаго начала могло обнаружиться, конечно, только тогда, когда
первобытный человекъ пришелъ къ окончательному сознанію побѣды
свѣтлыхъ силъ надъ темными и сталъ чествовать первыя, видя
въ нихъ своихъ заступниковъ и покровителей. Слѣдовательно,
происхожденіе этихъ заговоровъ должно отнести къ тому времени,
когда, вмѣстѣ съ увѣренностью въ постоянномъ торжествѣ солнечной
силы, явился групъ народныхъ праздниковъ, посвященныхъ этому
божеству.

Великорусскія заклинанія собраны Л. Н. Майковымъ (Спб. 1869, и до-
полненія къ этому сборнику въ Зап. И. Р. Геогр. Общ., т. ІІ, стр.
417—747) и Рыбниковымъ (Пѣсни, IV), а малороссійскія—П. С. Ефименкомъ
(Сборникъ малоросе. заклинаній, М. 1874) и П. ИІ. Чубинскимъ (напеч.
въ разныхъ мѣстахъ 1 т. Этногр. Стат. Эксп. въ Юго-Зап. Край (Спб.
1872 г.):). См. Буслѣева, О нар. поэзіи въ др. рус. лит., М. 1859; О срод-
ствѣ одного рус. заклятія съ нѣмецкимъ (Очерки, І, 250—256); Шапова,
Ист. очерки народнаго міросозерпанія и суевѣрія (Журн. Мин. Нар.
Просв. 6863, № 1, 3, 4, 6 и 7); Атанасьева, Поэтич. воззр. слав., III,
422—638 (о вѣднахъ и вѣдмахъ). Статья о колдовствѣ В. В. Антоно-
вича во 2 вып. 1 тома Трудовъ Этн. Стат. Эксп. въ Зап. Рус. край
(Спб. 1877 г.).

¹) Проф. Ягнчъ впрочемъ оспариваетъ такое значеніе Алатыря, объясняя его
книжнымъ путем. (Die christl.ch mithologische Schicht in der russischen Volksepik—
въ 1 т. Archiv für Slawische Philologie).

— 158 —

## в) Загадки.

Особый отдѣлъ народной словесности составляютъ народныя загадки, т. е. тағія метафорическія выраженія, въ которыхъ одинъ предметъ изображается черезъ посредство другаго, имѣющаго съ нимъ какое-нибудь, хотя-бы самое отдаленное, сходство. Древнѣйшія загадки служатъ отраженіемъ первобытной миотческой символизаціі, и миотологи указываютъ въ нихъ слѣды трехъ эпохъ развитія миотологическаго взгляда на природу—эпохи фетишизма, зооморфизма и антропоморфизма. Но до настоящаго времени такихъ загадокъ сохранилось уже очень немного; большая же часть ихъ уже не имѣтьъ писакого миотческаго смысла и служить просто забавой для препровожденія времени. Эти загадки сложились въ позднѣйшее время, много позже той поры, когда создавались миот. Загадываніе и отгадываніе загадокъ, состязаніе загадками составляетъ весьма распространенный мотивъ народнаго эпоса и создавшейся подъ его вліяніемъ книжной литературы. Эта специальная литература «вопросовъ и отвѣтовъ» обнимаетъ массу произведеній всѣхъ вѣковъ и народовъ: и въ индійской поэзіи, и въ Эдѣ, и въ Калевалѣ, и въ нашихъ пѣсняхъ находимъ мы повтореніе того-же мотива. Въ позднѣйшее, христіанское время, подъ вліяніемъ чтенія книгъ св. писанія, составилось множество произведеній, содержаніемъ которыхъ служить то-же препирательство загадками или «мудрые разговоры» о предметахъ библейскихъ или о происхожденіи всего существующаго. Примѣромъ можетъ служить извѣстный стихъ о Голубиной книгѣ. Такая распространенность этого эптическаго мотива заставляетъ думать, что въ старину загадками придавалось какое-то особое, таинственное значеніе. Умѣнье загадывать и отгадывать загадки считалось признакомъ мудрости, и тотъ, кому дана эта мудрость, считался человѣкомъ избраннымъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, загада, какъ доказательство мудрости человѣка, служила также и доказательствомъ его правоты, потому что, по народнымъ понятіямъ, человѣкъ, одаренный высшими умственными способностями, долженъ быть правымъ и въ своихъ поступкахъ. Вслѣдствіе этого загадка является въ народномъ эпосѣ однимъ изъ видовъ такъ называемаго «Божьего суда»; иной разъ даже обреченный на казнь можетъ отъ нея избавиться, если сумѣть отгадать загадку. Въ сказкахъ царь загадываетъ загадки доброму молодцу, желаяющему жениться на царевѣ, и ставить рѣшеніе мудраго вопроса условіемъ исполненіе желаній. Въ пѣсня русалка загадываетъ загадки тому, что

— 159 —

съ нею встрѣтится, и въ случаѣ неудачнаго отвѣта можетъ заще-
котать до смерти неумѣлаго отгадчика. Все это показываетъ, что
первоначально загадки имѣли особенный смыслъ, впослѣдствіи ими
утраченный.

Загадки, въ которыхъ можно и теперь еще отыскать миоло-
гическую основу, образовались, конечно, изъ общаго запаса миоо-
логическихъ свѣдѣній, заключающихся въ пѣсняхъ, сказкахъ и
другихъ произведеніяхъ народнаго творчества; такъ что здѣсь мы
встрѣчаемся, такъ сказать, съ новыми варіаціями на старыя народ-
ныя темы. Приведемъ нѣсколько примѣровъ такихъ загадокъ. Въ
однѣхъ тѣ или другія силы и явленія природы сравниваются съ
неодушевленными предметами, напр. солнце съ чашей горящаго
масла, солнечный лучъ — съ веретеномъ («изъ обна въ окно золотое
веретено»; «сито свито, золотомъ покрыто, кто ни взглянетъ, тотъ
заплачетъ»); въ другихъ онѣ сравниваются съ животными («бурая
корова черезъ прясло глядить» — солнце; «стонить дубъ-стародубъ,
на томъ дубъ-стародубъ сидить птица-веретеница, никто ее не
поймаетъ — ни царь, ни царница, ни красная дѣвица» — солнце на
небѣ; «шли козы мостомъ, увидѣли зорю, попадали въ воду» —
звѣзды; «два быка бодутся, вмѣстѣ не сойдутся» — небо и земля;
«черная корова весь міръ поборола» — ночь, и т. д.). Наконецъ,
есть и такія загадки, въ которыхъ небесныя свѣтила и явленія
природы олицетворяются въ видѣ людей («красная дѣвица по небу
ходить» — солнце; «поле полянское, стадо лебедянское, пастухъ
вышинскій» — мѣсяцъ, насущій звѣздное стадо; «заря-заряница,
красная дѣвица, по полю ходила, ключи обронила, мѣсяцъ видѣлъ,
солнце скрало» — роса, и т. п.)

Иногда бываетъ любоытно сравнить съ загадками народныя
повѣрья. Такъ, загадка о звѣздахъ говорить: «разсыпался горохъ
по сту дорогъ, никто его не соберетъ»; въ нѣкоторыхъ мѣстно-
стяхъ, въ ночь на Рождество, примѣчаютъ, много-ли звѣздъ на
небѣ: если много—значитъ, будетъ урожай на горохъ.

Форма загадокъ, какъ и пословицъ, тоже болѣе или менѣе мѣр-
ная, складная; здѣсь также часто встрѣчается рифма и созвучіе
словъ, какъ и въ пословицахъ, припискахъ и прибауткахъ.

Сборники загадокъ: Худякова, Великорусскія загадки, М. 1861; до-
чолн. изд. въ VI т. Этнографич. Сборника. Д. Садовникова, Загадки рус-
скаго народа, Спб. 1875. Малороссійскія и галицкія загадки соб. А.
Сементовскимъ (Кіевъ, 1831 и Спб. 1872). Кромѣ того у Сахарова (Сказ.
рус. нар.), въ Записках Ак. Наукъ, т. II, и во 2 мѣ вый. 1 т. Труловъ
Эти. Стат. Экспед. въ Зап. Русскій край, стр. 305—317.

— 160 —

ПИСЬМЕННАЯ (КНИЖНАЯ) СЛОВЕСНОСТЬ.

§ 10. Словесность письменная можетъ явиться у народа липь въ
то время, когда онъ имѣетъ письмена, азбуку, посредствомъ которой
можетъ выражать все разнообразіе звуковъ своей рѣчи. Азбука славян-
ская изобрѣтена св. Кирилломъ. До того времени, въ периодъ языче-
скій, славяне пользовались особеннаго рода знаками, замѣнявшимп
буквы. Такъ въ чешскомъ стихотвореніи «Судъ Любуши» (рукопись
ІХ в.) говорится о «доскахъ правдодатныхъ», на коихъ начертаны
были законы. Въ «Сказаніи черноризца Храбра о письменахъ славян-
скихъ» читаемъ, что славяне, будучи язычниками «чертами и рѣ-
зами» читали и гадали. По свидѣтельству Дитмара Мерзебургскаго
(ХІ в.), на кумирахъ языческихъ славянъ имена боговъ были
вырѣзаны. Христіанскіе же учители славянъ, знавшіе ихъ языкъ
и приходившіе къ нимъ изъ греческихъ и западныхъ предѣловъ,
должны были передавать имъ свое ученіе или устно, или посред-
ствомъ своихъ латинскихъ или греческихъ буквъ.

§ 11. Кириллъ, въ свѣтскомъ званіи Константинъ (827—869), и Меодій († 855) родились въ Солуни, главномъ городѣ Македо-
ніи, которая тогда была преимущественно страною славянскою.
Отецъ ихъ, Левъ, занималъ второе мѣсто послѣ главнаго воена-
чальника. Меодій, старшій братъ, сначала служилъ въ военной
службѣ и былъ въ теченіе многихъ лѣтъ правителемъ той части
Македоніи, которая, по своему преобладающему населенію, назы-
валась Славиніей, а за тѣмъ постригся въ монахи на горѣ Олимпѣ.
Младшій братъ, Кириллъ, отличавшійся богатыми способностями
п прилежнымъ ученіемъ вызванъ былъ послѣ смерти отца своего
въ Константинополь родственникомъ своимъ, логоѣетомъ, для вос-
питанія при дворѣ вмѣстѣ съ малолѣтнимъ царемъ Миханломъ.
У знаменитаго Фотія, бывшаго потомъ цареградскимъ патріархомъ,
онъ учился словеснымъ наукамъ, философіи, математикѣ. Хотя
образованность и покровительство при дворѣ открывали ему путь
къ высокимъ почестямъ, но онъ отказался отъ нихъ, принялъ свя-
щенство и получилъ мѣсто библіотекаря при Софійскомъ соборѣ.
Любовь къ отшельнической жизни заставила его потомъ удалиться
въ пустыню, откуда онъ, только по настойчивому желанію дру-

— 161 —

гихъ, воротился въ столицу и принялъ должность учителя фило-
софіі. Дѣятельность Кирилла на пользу христіанскаго ученія на-
чалась съ 851 г. Вопросы о религіи занимали въ то время мно-
гихъ преемниковъ просвѣщеннаго Калифа Гарунъ-аль-Рашида, и
вотъ, по вызову милитенскаго эмира, Кириллъ былъ отправленъ
къ нему для преній о вѣрѣ. Успѣшно кончивъ порученіе, Кириллъ
отошелъ къ Меєодію на Олимпѣ; но мирныя занятія братьевъ
были прерваны новымъ порученіемъ—идти къ козарамъ, которые
просили императора прислать къ нимъ людей свѣдущихъ, чтобы
оградить ихъ съ одной стороны отъ евреевъ, а съ другой отъ
сарацынъ, усиливавшихся обратить ихъ въ свою вѣру. И это по-
рученіе увѣнчалось успѣхомъ: хотя самъ ханъ не крестился, но
козарамъ дозволено было обращаться въ христіанство, а грекамъ,
жившимъ между ними, запрещено, подъ смертною казнію, прини-
мать іудейство или магометанство.

Важнѣйшее дѣло ожидало обоихъ братьевъ, по возвращеніи ихъ
въ Царьградъ. Славяне, населявшіе Моравію и Паннонію, обязаны
были христіанствомъ латинскому духовенству южной Германіі, и
потому богослуженіе совершалось у нихъ на языкѣ латинскомъ.
Въ 862 году моравскій князь Ростиславъ, съ подвластными ему
князьями и народомъ, желая и въ своей землѣ слышать на род-
номъ языкѣ богослуженіе и ученіе о вѣрѣ, просилъ императора
Михаила прислать къ нему учителей. Царь, по совѣщаніи съ
патріархомъ Фотіемъ, отправилъ Кирилла и Меєодія, какъ уже
испытанныхъ ревнителей вѣры и притомъ какъ уроженцевъ со-
лунскихъ, чисто говорившихъ по-славянски. Четыре года съ по-
ловиною занимались они возложенной на нихъ миссіей: строили
церкви, заводили училища для приготовленія служителей церкви,
которые въ послѣдствіи должны были смѣнить нѣмецкихъ священ-
никовъ съ ихъ латинскою литургіей, переводили священное писа-
ніе на славянскій языкъ, азбука которого была уже прежде изобрѣ-
тена Кирилломъ. Имъ надлежало бороться и съ остатками языче-
ства и съ недоброжелательствомъ латинскаго духовенства, которое
доказывало, что только на трехъ языкахъ достойно славословить
Бога: еврейскомъ, эллинскомъ и латинскомъ, такъ какъ надпись
на крестѣ Спасителя была начертана на этихъ трехъ языкахъ.
Папа Николай, которому нѣмецкое духовенство представляло дѣй-
ствія славянскихъ учителей въ неблагопріятномъ видѣ, потребо-
валъ ихъ къ себѣ. Кириллъ и Меєодій отправились въ Римъ,
неся съ собою часть мощей св. Климента, папы римскаго, обрѣ-
тенныхъ Кирилломъ въ Корсуни въ то время, когда онъ нахо-
дился у козаръ. Но Николая они уже не застали въ живыхъ.

ИСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

11

— 162 —

Преемникъ его, Адріанъ, принялъ ихъ благосклонно, не уваживъ обвиненій ихъ противниковъ. Изнуренный трудами, Кириллъ заболѣлъ въ Римѣ, гдѣ и скопчался 42-хъ лѣтъ отъ роду. Передъ смертію, Кириллъ завѣщевалъ брату своему не оставлять дѣла, вмѣстѣ ими начатаго. «Мы съ тобою, говорилъ онъ, какъ два вола, вели одну борозду. Я падаю на своей чертѣ; день мой кончился. А ты не вздумай оставлять труды ученія, чтобъ удалиться на свою любимую гору. Нѣтъ, здѣсь ты скорѣе можешь обрѣсти спасеніе». Исполняя завѣщаніе, Меодій воротился къ славянамъ, во время войны между Ростиславомъ и его племянникомъ Свято-полкомъ. Онъ прибылъ къ Коцелу, князю той части Моравіи, короткая лежитъ за Дунаемъ, и посвященъ былъ папою въ епископа паннонскаго. Но преслѣдованія нѣмецкаго духовенства не давали ему покоя: осужденный зальцбургскимъ архиепископомъ и соборомъ его духовенства за мнимыя отступленія отъ догматовъ римской церкви, Меодій былъ посланъ въ Швабію въ заточеніе, въ которомъ оставался два года съ половиною. По просьбѣ моравцевъ, папа ЮANNъ VIII, преемникъ Адріана, не только возвратилъ ему свободу, но и поставилъ его архиепископомъ моравскимъ. Но чрезъ нѣсколько лѣтъ, вопреки прежней своей волѣ, папа запретилъ богослуженіе на славянскомъ языке и вызвалъ Меодія въ Римъ. Обвиняемый въ неправотѣ ученія, Меодій совершенно оправдался на соборѣ, такъ что папа разрѣшилъ снова отправлять богослуженіе на языке славянскомъ. Послѣдніе годы жизни терпѣлъ онъ скорби и гоненія за свою ревность къ просвѣщенію славянъ. Умеръ 885 г. въ Велеградѣ. Церковь причислила Кирилла и Меодія, какъ «первоучителей славянскихъ», къ лику святыхъ. Память ихъ чествуется 11-го мая (1).

§ 12. По свидѣтельству черноризда Храбра, славянская азбука изобрѣтена въ 855 г., а по мнѣнію Бодянскаго въ 862-мъ (2). Первая цифра должна быть признана вѣрнѣйшею, потому что она указывается положительнымъ свидѣтельствомъ древняго памятника. Мѣстомъ изобрѣтенія полагаютъ Македонію, при чемъ изобрѣтатель пмѣлъ въ виду переводъ священного писанія для духовнаго просвѣщенія македонскихъ славянъ, въ то время частію уже крещенныхъ. Въ основу славянской азбуки былъ принять алфавитъ греческій, по тогдашнему его начертанію. Но какъ двадцати четырехъ буквъ греческаго алфавита не доставало для изображенія всѣхъ звуковъ славянской рѣчи, то Кириллъ прибавилъ къ нему

1) Кирилло-Меодіевскій сборникъ (М. 1865).

2) О времени происхождения славянскихъ письмъ (М. 1855).

— 163 —

недостаюція буквы, частію образовавъ ихъ изъ тѣхъ же греческихъ буквъ, а частію заимствовавъ изъ другихъ алфавитовъ: еврейскаго, армянскаго и коптскаго. По имени изобрѣтателя азбука названа Кириллицей. Точное число буквъ первоначальнаго Кирилловскаго алфавита неизвѣстно. «Сказаніе» Храбра насчитываетъ ихъ 38. Славянскіе народы (болгары, сербы, русскіе), принявъ Кириллицу, позволяли себѣ прибавлять и убавлять буквы. Да и у одного и того же народа число буквъ измѣнялось, потому что одинъ и тотъ же звукъ, смотря по мѣсту своему въ словѣ, изображался различно частію по произволу писцовъ, частію для означенія тонкостей въ правописаніи. Такъ въ Остромировомъ евангеліи всѣхъ буквъ 46.

Кромѣ Кирилловской азбуки есть у западныхъ славянъ (хорваторовъ) другая, такъ называемая «глаголитская» или «глаголита», изобрѣтеніе которой приписывали св. Іерониму. Въ ней названія буквъ тѣже, что и въ Кириллицѣ, но начертаніе ихъ отличается вычурностью. Время и мѣсто ея изобрѣтенія неизвѣстно; извѣстно только, что памятники глаголитскаго письма не уступаютъ по древности памятникамъ письма Кирилловскаго. Древнѣйшій изъ нихъ (982 г.) — подпись эрисскаго священника Георгія на договорѣ основателя Иверскаго Аөонскаго монастыря, Ивана Ивера, съ жителями сосѣдняго города Эриссы о землѣ, принадлежащей обители.

По изобрѣтеніи азбуки, Кириллъ и Меєодій положили начало переводу священнаго писанія и богослужебныхъ книгъ съ греческаго на славянскій. По свидѣтельству Юанна, эксарха болгарскаго, они «преложили изборъ отъ Евангелія и Апостола», т. е. отдѣльныя, избранныя изъ Евангелія и Апостола чтенія, по недѣлямъ, для церковнаго употребленія, начиная съ Юанна (¹). Преложеніе сдѣлано по болгарскому нарѣчію, которымъ говорили исконные жители Мизиі — славяне и потомъ покорившіе ее (въ VII в.) болгары: это доказывается филологическими изслѣдованиями и подтверждается историческими свидѣтельствами. Языкъ перевода, по имени нарѣчія, можетъ быть названъ древнеболгарскимъ, значительно отличающимся отъ новоболгарскаго; по имени переводчика Кирилловскимъ; по употребленію его въ церковномъ служеніи, церковно-славянскимъ и бо гослужебнымъ.

Изъ древняго жизнеописанія Меєодія пзвѣстно, что при концѣ его жизни уже были переведены всѣ книги св. писанія на слав-

¹) Евангеліе апракос (недѣльное). Полное же Евангеліе, въ послѣдовательности, представленой Новымъ Завѣтомъ, называется темъ (четвероевангеліе.)

— 164 —

вянскій языкъ, кромѣ Маккавейскихъ. О томъ же свидѣтельствуетъ лѣтописецъ Несторъ. Но этотъ первоначальный переводъ какъ Ветхаго Завѣта, такъ равно и Евангелія утраченъ, почему сужденіе о немъ можно составлять только на основаніи ближайшихъ по времени къ нему списковъ священныхъ книгъ. Древнѣйшій изъ такихъ списковъ есть Остромирово Евангеліе-апракосъ, написанное 1056—57 г.г., въ Новгородѣ, для посадника Остромира, діакономъ Григоріемъ. Были, безъ сомнѣнія, памятники древнѣе этого, въ Кіевѣ и Новгородѣ, потому что первья начала христіанства восходить ко второй половинѣ IX-го в., и христіане, жившіе при Олегѣ, Игорѣ и Ольгѣ, имѣли надобность въ св. писаніи и богослужебныхъ книгахъ; но эти памятники не дошли до насъ или до сихъ поръ остаются неизвѣстными. Такъ, наprimѣръ, сохранились копіи (XV-го вѣка) съ рукописи, содержавшей въ себѣ книги пророковъ съ толкованіями и писанной въ 1047 г. (слѣдов. за девять лѣтъ до Остромирова списка) для новгородскаго князя Владиміра Ярославича.

Великій подвигъ Крипілла и Меодія заслужилъ имъ, по всей справедливости, названіе славянскихъ первоучителей, славянскихъ апостоловъ. Возможность слышать слово Божіе и совершать богослуженіе на языкѣ, болѣе или менѣе понятномъ всѣмъ славянскимъ народамъ, роднитъ ихъ между собою и сливаетъ въ нераздѣльное единство всѣхъ людей одного и того же народа, не смотря на разность въ ихъ общественномъ положеніи. Это священное достояніе было краеугольнымъ камнемъ нашей народности и образованія. Самый литературный языкъ нашъ образовался на основѣ древнеславянскаго перевода св. писанія и богослужебныхъ книгъ (¹).

Церковнославянскій языкъ не должно смѣшивать съ русскимъ. Переводъ священного писанія и богослужебныхъ книгъ совершенъ внѣ Россіи, для задунайскихъ славянъ, во второй половинѣ IX-го вѣка, когда эти славяне и Русь были уже самостоятельными народами, слѣд. при значительномъ различіи странъ, которыя они занимали, и сосѣдей, съ которыми находились въ сношеніяхъ,

¹) Ломоносовъ, въ разсужденіи «о пользѣ книгъ церковныхъ въ россійскомъ языке», указавъ главную ихъ пользу, а именно возможность сильно изображать важныя и высокія идей, находить еще двѣ другія выготы — по мѣсту и по времени: по мѣсту въ томъ, что народъ русскій, населяющий столь великоеประстарство, говорить новсюду взаимутимымъ другъ другу языкомъ въ городахъ — селахъ; по времени въ томъ, что отъ Владиміра святаго до настоящаго времени русскій языкъ не настолько измѣнился, чтобы стараго нельзя было разумѣть.

— 165 —

необходимо должны были отличаться одни отъ другихъ по языку. Церковнославянскій языкъ, соцлеменный русскому, принятъ нами со внесеніемъ книгъ богослужебныхъ; но народъ русскій, и прежде и послѣ того, говорилъ не имъ, а собственнымъ своимъ языкомъ, который, въ отличіе отъ позднѣйшаго, новорусскаго языка, называется языкомъ древнерусскимъ, а не древнеславянскимъ или церковнославянскимъ.

### § 13. Принятіе христіанства Россіею было и началомъ ея про-
свѣщенія. Тотчасъ по крещеніи, говоритъ Несторъ, Владиміръ
повелѣлъ нарочитымъ гражданамъ отдавать дѣтей своихъ въ
школы. Предметы ученія заключались въ азбукѣ, часословѣ и
псалтири. Кто изучилъ псалтирь, тотъ уже считался человѣкомъ
грамотнымъ, книжнымъ. Слово «изученіе» принималось не въ
томъ смыслѣ, какой оно имѣтъ теперь: оно означало почти «за-
учиваніе нанзусть» читаемой книги. Начавшись въ средѣ духо-
венства, грамотность, въ томъ же самомъ видѣ, стала переходить
въ народъ и сохранилась неприкосновенною въ теченіе всего
древняго періода. Первоначальное образованіе было однообразно
для всѣхъ сословій: дѣти боярина и дѣти простолюдина обучались
точно также и по тѣмѣ же самымъ книгамъ; тоже, хотя въ боль-
шей полнотѣ, пропосходило и въ царскомъ быту: такъ дѣти Алекс-
ѣя Михайловича учили часословъ, псалтирь, Дѣянія Апостольскія.
Кто не довольствовался этимъ повсемѣстнымъ, общимъ кругомъ
образованія, тотъ расширялъ его «самоученіемъ», т. е. чтеніемъ
Библіи, твореній святыхъ отцевъ, житій святыхъ и другихъ ду-
ховныхъ книгъ. Большею или меньшею степенью начитанности
измѣрялась большая или меньшая степень образованности. Разли-
чія между человѣкомъ образованнымъ или ученымъ и человѣкомъ
начитаннымъ (начетчикомъ), какое существуетъ теперь, въ то время
не существовало, за отсутствіемъ не только высшихъ учебныхъ заве-
деній, явившихся не ранѣе XVII-го вѣка, но и среднихъ, въ ко-
торыхъ преподаваніе наукъ ведется послѣдовательно и системати-
чески. Поэтому книжное чтеніе, или «почитаніе», цѣнилось высоко,
какъ одно изъ главныхъ средствъ не для одного умственнаго
образованія, но и для нравственнаго назиданія, для спасенія души.
Убѣжденіе въ его двоякой пользѣ часто высказывалось въ писа-
ніяхъ духовныхъ лицъ, на себѣ испытавшихъ дѣйствіе «буковна-
го» слова, которое пытаетъ душу, крѣпитъ умъ и сердце и при-
водить человѣка къ богопознанію. Въ одной статьѣ Святославова
Изборника (1076), важность чтенія объясняется сравненіями:
«Узда коню правитель есть и воздержаніе, праведнику же книги;
не можетъ корабль составиться безъ гвоздей, и праведникъ безъ

— 166 —

почитанія книжнаго; красота воину оружіе, и праведнику—почитаніе книжное». Лѣтописецъ Несторъ называетъ книги источниками мудрости, утѣшеніемъ въ печаляхъ, рѣками, напояющими вселенную.

Такимъ образомъ ученіе, возникшее у насъ на почвѣ христіанства и имѣвшее цѣлью не одни іерархическія потребности, т. е. приготовленіе служителей церкви, но и общую для всѣхъ грамотность, совершалось лицами духовными, по книгамъ духовнымъ, которая служили руководствомъ грамотному и при его дальнѣйшемъ, высшемъ самоученіп. Все это сообщило древне-русскому образованію, а чрезъ его посредство и древне-русской словесности «религіозно-церковное направленіе». Изъ среды духовенства вышло большинство писателей, которые въ своихъ сочиненіяхъ имѣли преимущественно въ виду — распространеніе христіанскихъ идей. Сочиненія свѣтскихъ лицъ выражаютъ тоже направленіе, по единству началъ въ образованіи и по тождеству источниковъ, къ которымъ они обращались. Было бы трудно провести рѣзко-онредѣленную границу между словесностью духовной и словесностью свѣтской.

§ 14. Христіанство, какъ основу просвѣщенія, приняли мы отъ грековъ, и потому словесность наша въ древнемъ периодѣ подчиñилась вліянію греческой, въ тотъ периодѣ ея, который извѣстенъ подъ именемъ «византійскаго» и который простирается отъ Юстиніана до взятія Константинополя турками (529 — 1453). Еще до Владиміра были у насъ съ Греціей сношенія; со введеніемъ же христіанства они сдѣлались постоянными. Русская земля, составивъ особую эпархію, была подвѣдомственна, въ церковномъ управлѣніи, патріарху константинопольскому. Большую часть митрополитовъ, до половины XV-го вѣка, получила она отъ Греціи. Даже епископы, въ начальное существованіе нашей церкви, избирались и рукополагались константинопольскимъ патріархомъ. Вмѣстѣ съ архипастирями приходили къ намъ многіе греческие духовные, приносившие съ собою разныя рукописи; равнымъ образомъ русскіе отправлялись въ Грецію или для богомолья, или для списанія книгъ. Кромѣ этихъ, собственно церковныхъ сношеній, были и другія—торговыя и политическія. Всѣ эти обстоятельства, болѣе и болѣе укрепляя нашу связь съ Византіею, поставили и древнюю литературу нашу въ сильную зависимость отъ византійской.

Вышеозначенный периодъ греческой литературы названъ византійскимъ потому, что въ это время Византія, сосредоточивъ въ себѣ грамматическія, риторскія, философскія и юридическія школы, была преимущественнымъ, а потомъ и единственнымъ.

— 167 —

сборнымъ мѣстомъ литературы. Въ ней получали свое образованіе государственные дѣятели и писатели. Большинство послѣднихъ выходило изъ среды духовенства, которое посредствомъ списковъ распространяло священныя и языческія книжныя сокровища. Въ школахъ введено было чтеніе Библіи и нѣкоторыхъ отеческихъ твореній на раду съ древне-классическими авторами. Тоже самое читали лица образованныя. Отсюда сложился характеръ византійской словесности; отсюда же образовался двойственный составъ византійскаго литературнаго языка, въ которомъ восточные краски, заимствованныя преимущественно изъ ветхозавѣтныхъ книгъ, сливались съ древнеклассическимъ стилемъ. Искуственностью, витіева-тостью, обиліемъ символовъ и аллегорій отличаются произведенияіа византійской словесности.

Объ общемъ значеніи византійскаго просвѣщенія и византійской литературы существуютъ два противоположныхъ мнѣнія. Большинство западныхъ историковъ относится къ нему строго. Такъ одинъ изъ нихъ (¹) не находитъ въ греческой литературѣ византійскаго періода ни творческаго начала, ни новыхъ идей, ни своеобразныхъ формъ. Онъ называетъ ее литературой упадка и безсилія, литературой компиляторства, составленія сборниковъ, т. е. выборки изъ сочиненій древняго міра и первыхъ вѣковъ христианства. Единственную, хотя и немаловажную услугу, ею оказаланную, онъ видитъ въ томъ, что она въ эпоху средневѣковаго варварства поддерживала образованность и посредствомъ упомянутыхъ сборниковъ сохраняла плоды древней науки и литературы. Но такой строгій приговоръ надъ всею византійскою литературою справедливъ только въ отношеніи къ нѣкоторымъ ея отдѣламъ, а именно къ сборникамъ комплиативнаго характера и нѣкоторымъ произведеніямъ богословскимъ и церковнымъ. Что же касается частнаго значенія византійскаго влѣянія на литературное развитие древней Россіи, то оно не подлежитъ сомнѣнію. Масса произведеній не одного духовнаго содержанія, но и другихъ отдѣловъ литературы (повѣсти, легенды, апокрифы) передана намъ Византіей, которой, въ дѣлѣ распространенія восточныхъ сказаній среди славянскихъ народностей — болгарской, сербской и русской — при надлежитъ такая же роль, какая въ отношеніи къ западной Европѣ выпала на долю арабовъ и евреевъ. Византійская словесность оставила глубокій слѣдъ не только въ письменной словесности древней Руси, но и въ словесности народной, въ духовныхъ стихахъ, легендахъ, народныхъ книгахъ. Религіозная поэзія русскаго

¹) Bernhardy: Geschichte der Griechischen Litteratur.

— 168 —

народа слагалась подъ опредѣленіями византійской литературы, ея образовъ и воззрѣній. И потому критическое изученіе памятниковъ древнерусской литературы въ связи и сравнительно съ византійскою словесностью даетъ возможность судить безошибочно о значеніи и степени самоотоятельности многихъ литературныхъ памятниковъ древней Россіи. Оно необходимо и для чисто-русскихъ, самостоятельныхъ литературныхъ памятниковъ нашей старины, открывая въ нихъ преданія и вѣрованія, заимствованныя изъ Византіи, и приводя ихъ въ связь съ однородными памятниками византійской литературы.

§ 15. Посредствующимъ звеномъ между литературою греческою и нашею служила письменность южно-славянская, преимущественно болгарская и частію сербская.

Смежность гранцъ, сродство языковъ и единство вѣры скрѣпляли связь Россіи съ Болгаріею. Сношенія эти, конечно, были преимущественно церковныя, хотя завязались еще до принятія нами христіанства. Шафарикъ полагаетъ, что уже въ войнахъ Святослава съ болгарами нѣкоторыя книги, по опустошеніи болгарскихъ храмовъ и библіотекъ, были вывезены воинамъ, расположенными къ христіанству. Первые наши епископы, священники, діаконы и пѣвчіе были несомнѣнно болгаре, говорившіе на языкѣ, понятномъ для русскихъ. Болгарія доставляла намъ и первыхъ учителей въ заведенные школы, и первыхъ переводчиковъ съ греческаго, и переписчиковъ южнославянскихъ литературныхъ памятниковъ. Отъ нея получили мы какъ переводы священнаго писанія, богослужебныхъ книгъ, твореній св. отцевъ, повѣстей, легендъ, апокрифическихъ сказанный и другихъ сочиненій, такъ и оригинальныя пропзведенія ея собственной письменности. Такъ какъ Болгарія приняла вѣру и просвѣщеніе отъ Греціи, то характеръ ея литературы опредѣлался характеромъ литературы греческой; слѣдов., перенося къ себѣ памятники первой, мы все же оставались подъ вліяніемъ послѣдней относительно духа и направленія. Инокамъ Аөонской горы принадлежитъ важная дѣятельность въ этомъ просвѣщенномъ посреднчествѣ между Греціей и Болгаріей съ одной стороны и между Россіею съ другой. Русскіе часто совершали туда путешествія, равно какъ и аөонскіе иноки посѣщали Россію для содѣйствія ея духовенству въ укрѣпленіи вѣры и благочестія. Въ монастыряхъ аөонскихъ переводились греческія книги, и переводы переписывались русскими, проживавшими тамъ именно съ этой цѣлью.

Сношенія съ Сербіею также имѣли значительное вліяніе на просвѣщеніе Россіи, доказательствомъ чего служатъ многочисленныя

— 169 —

древнія рукописи сербскаго письма и съ сербскими записями, со-
хранившіяся въ нашихъ библіотекахъ. Сербія снабжала насъ пе-
реводами древнихъ отцевъ, каноническими и богослужебными кни-
тами.

Съ утратою политической самостоятельности Болгаріи въ XIV-мъ,
а Сербіи въ XV-мъ в. кончилось ихъ содѣйствіе нашей письмен-
ности. За отсутствіемъ собственныхъ сочиненій и переводовъ, онъ,
въ свою очередь, стали получать русскія словесныя произведенія,
или даже и памятники собственной литературы въ спискахъ рус-
ской редакціи. Сверхъ того изъ Болгаріи и Сербіи, даже послѣ
ихъ подчиненія чуждому владычеству, приходили къ намъ ученые
иноки, напр. митрополитъ Кипріанъ (въ XIV в.), Григорій Цам-
блакъ и Пахомій Логоветъ (въ XV) (¹).

§ 16. Какъ южнославянская письменность передавала намъ въ
переводахъ произведенія византійской литературы, такъ въ XVI и
XVII в.в. Польша служила посредницей между юго-западной Русью
и средневѣковой европейской литературой. Эти литературныя связи
обусловливались двумя обстоятельствами: распространеніемъ поль-
скаго языка, въ слѣдствіе политическаго господства Польши, и
устройствомъ училищъ и Кіевской Академіи по образцу польскихъ
училищъ и академій, въ которыхъ обучались или довершали свое
ученіе многіе русскіе. Но вліяніе польской литературы не имѣло
ни того значенія, ни той общности, какими отличается вліяніе
византійское. Дѣйствіе его ограничивалось частными случаями и
отдѣльными родами произведеній. Существенная роль его состояла
въ томъ, что оно познакомило насъ съ повѣстями, романами и
сказаніями, которые въ переводахъ и передѣлкахъ распространены
были во всей западной Европѣ. Къ этому надобно присоединить
переводы сочиненій по литературѣ полемической о вопросахъ ре-
лигіозныхъ, нѣсколькихъ исторій и лѣтонисей, описательныхъ
сочиненій, книгъ техническаго характера. По незначительному
знанію европейскихъ языковъ, мы не могли относиться прямо къ
оригиналамъ указанныхъ прописеній, тогда какъ польскій языкъ
извѣстенъ былъ очень многимъ, и переводъ съ него не представ-
лялъ большихъ затрудненій. Польскія сочиненія въ большомъ ко-
личествѣ собирались въ библіотеки: такъ большая часть библіо-
теки славяно-греко-латинской Академіи, при Лихудахъ, состояла

¹) Расцѣть славянской письменности, Шафарика; Вѣкъ болгарскаго паря Си-
меона, Палаузова; Письма объ исторіи Сербовъ, Гильфердинга; Исторія серб-
скаго языка, Майкова; О сношеніяхъ русской церкви съ святогорскими обите-
лями до XVIII-го столѣтія, въ прибавленіяхъ къ Твореніямъ св. отцевъ, годъ 6.

— 170 —

изъ книгъ на языкахъ латинскомъ и польскомъ. Ознакомленіе съ польской литературой произвело особую книжную рѣчь, въ которой, кромѣ многихъ полонизмовъ, вошли, еще задолго до Петровой реформы, многія слова латинскія и западно-европейскія. Отъ поляковъ были также усвоены силлабическіе стпхи (вирши), представленіе духовныхъ драмъ въ школахъ, особый стиль духовнаго краснорѣчія. Схоластическое направленіе въ наукъ и литературѣ было господствующимъ въ этотъ периодъ польскаго вліяńія.

§ 17. До введенія у насъ книгопечатанія (въ XVI-мъ в.), сло-
весныя произведенія распространялись между читателями посред-
ствомъ списковъ. Переписываніе книгъ было единственнымъ сред-
ствомъ, замѣнявшимъ типографскій станокъ. О томъ размѣрѣ,
какого оно съ теченіемъ времени достигло въ древней Россіи,
свидѣтельствуетъ количество рукописей, хранящихся въ обще-
ственныхъ и частныхъ библиотекахъ. Но и въ новомъ периодѣ
русской жизни книгописаніе не вдругъ потеряло свою силу и зна-
ченіе. Академикъ Коль, вызванный въ 1725 г. изъ-за границы въ
Петербургскую Академію наукъ, удивлялся множеству людей, до-
стававшихъ себѣ пропитаніе перепиской не только рукописей, но
и печатныхъ книгъ, замѣчательныхъ по рѣдкости и дороговизнѣ:
труды доброписцевъ, въ этомъ случаѣ, значительно расширяли
тѣсные предѣлы тогдашняго типографскаго дѣла.

Постепенное развитіе книгописанія опредѣлялось постепенно возраставшимъ запросомъ на книги. На первомъ мѣстѣ стояла необходимость снабдить каждую церковь богослужебными книгами, которые отъ времени приходили въ ветхость и требовали замѣны ихъ новыми. Притомъ вѣкоторыя церкви, не ограничиваясь однимъ экземпляромъ богослужебныхъ книгъ, имѣли обширныя ихъ собранія. Чтеніе книгъ — не одного священнаго писанія и церковно-богослужебныхъ, но и другихъ духовныхъ — съ цѣлю христіанскаго назиданія служило дальнѣйшимъ побужденіемъ къ усиленному списыванію рукописей. Грамотные люди, согласно съ учениемъ отцевъ церкви, смотрѣли на «книжное почитаніе» какъ на дѣло душеполезное, почему и желали имѣть у себя въ домѣ, подъ рукою, книги, утверждающія въ истинной вѣрѣ и указывающія путь къ истинно-христіанской нравственности. Наконецъ, не-зависимо отъ этой священнойъ цѣли, простая любознательность должна была быстро подвигать переписку такихъ сочиненій, которые сообщали что-либо интересное по разнымъ отраслямъ зна-
нія.

Изъ убѣжденія въ душеспасительной пользѣ священныхъ книгъ

— 171 —

вытекалъ взглядъ на самое служеніе книжному дѣлу. Списываніе
и распространеніе ихъ считалось дѣломъ богоугоднымъ, подвигомъ
благочестія, хотя наиболѣе приличнымъ духовному сану вообще,
монашескому званію въ особенности, однакожъ достойнымъ и каж-
даго человѣка-христіанина, радѣющаго о своемъ спасеніи. Поня-
тіе о важности списыванія, какъ христіански-полезнаго занятія,
возвышалось еще самымъ трудомъ при совершеніи дѣла. До появ-
ленія скорописи, много времени и терпѣнія требовалось отъ пере-
писчика, чтобы уставомъ или полууставомъ написать такую объ-
емистую рукопись, какъ напримѣръ Остромировъ списокъ еванге-
лія. Отсюда понятна радость трудившагося, когда онъ удовлетво-
рительно оканчивалъ свою долгую работу: «якоже радуется же-
нихъ о невѣстѣ», сказано въ одномъ послѣсловіи, «тако радуется
писецъ, видя послѣдній листъ»; или въ другомъ: «радуется ку-
пецъ прикупъ сотворнѣ, и кормчій въ отишье приставъ, и стран-
никъ въ отечество свое пришедъ, такоже радуется и книжный
списатель, дошедъ конца книгамъ». Но иногда, вмѣсто выраженія
радости, явилась замѣтка, вызванная досадой на копотливый
трудъ, напр.: «радъ залцъ, тенета избывъ: такожде радъ писецъ,
дописавъ послѣднюю строку», или: «пиши, окаянниче, яко за
грѣхи твоя Богъ твой мучитъ тебя; пиши, странниче». При доро-
говизнѣ книгъ и ири трудности ихъ списыванія было совершенно
естественнымъ, что переписчики или владѣтели книги старались
предохранить свою собственность отъ поврежденій, неосторожнаго
обращенія съ нею, похищенія. Свои замѣтки на этотъ счетъ они
помѣщали въ самой же рукописи, давая наставленія читателямъ,
прибавляя угрозы и даже проклятія за небрежность, напр.: «аже
кто небреженіемъ исчерпитъ книги сія, да будетъ на немъ трясца».
При списываніи книгъ св. Писанія и богослужебныхъ, назначав-
шихся для общаго употребленія, равно твореній отеческихъ и
другихъ подобной имъ важности, требовалось тщательно-вѣрное
слѣдованіе подлиннику. Митрополитъ Кипранъ, исправивъ сла-
вянскій текстъ служебника съ греческимъ текстомъ и переписавъ
его собственноручно, сдѣлалъ такое замѣчаніе переписчикамъ: «аще
кто восхощетъ сіи книги переписывати, смотряй не приложити пли
отложити едино нѣкое слово, или точку едину, или крючки, иже суть
надъ строками, ниже перемѣнити слогію нѣкоторую». Небрежное
отношеніе къ дѣлу ставили въ число грѣховъ и заносили этотъ
видъ грѣха въ исповѣдныя формулы. Такъ въ одномъ требникѣ,
въ чинѣ исповѣданія кающагося, читается слѣдующее признаніе:
«согрѣшихъ, преписывая святая писанія по своему обичаю и по
своей воли, а не якоже есть писано». Не смотря, однакожъ, на

— 172 —

строгій запретъ отклоняться въ чемъ-либо отъ текста списываемой рукописи, списки подвергались ошибкамъ и даже искаженіямъ, частію вольнымъ, частію невольнымъ. Первия происходили отъ увлеченія переписчиковъ собственными понятіями и соображеніями; вторыя отъ ихъ невѣжества или небрежности. Противъ прегрѣшенній перваго рода направлена запись Зиновія Отенскаго къ его полемическому сочиненію (Истины показаніе): «иже аще кто волитъ коея ради потребы преписати что отъ книжицъ сихъ, молю не премѣняти простыхъ рѣчей на краснѣйшія, но тако переписывати якоже лежатъ рѣчи здѣ. Аще ли же учнешь премѣняти ты, умный, добрый писарю, будутъ убо книжицы сія ниже твоя, ниже моя, и твоя бо краснѣйшія словеса изгибнутъ въ грубыхъ пословицахъ» (¹).

Заботясь о правильной и точной передачѣ текста, переписчики были очень неравнодушны къ каллиграфической и декоративной сторонѣ рукописей. Заглавныя и начальные буквы отличаются величиною и особеннымъ, затѣйливымъ видомъ; онѣ, равно какъ нѣкоторыя строчные буквы, обыкновенно писались киноварью (составомъ изъ ртути и сѣры). Многія рукописи украшены миніатурами и орнаментами. Такъ на заглавномъ листѣ Святославова Изборника (1076) помѣщено изображеніе князя Святослава Ярославича съ его семействомъ. Остромирово Евангеліе также имѣть на начальномъ листѣ богато разукрашенную заставку (виньетку) съ орнаментальными украшеніями въ византійскомъ вкусѣ. Заглавныя буквы расписывали и изображали въ болѣе или менѣе затѣйливой графической формѣ. Съ XIII-го и особенно съ XIV в. входить въ употребленіе фантастическій декоративный рисунокъ, состоящій въ грубомъ воспроизведеніи животныхъ формъ (²).

Списываніемъ кипгъ занимались не одни духовныя лица, но грамотные люди всѣхъ состояній и званій, даже княжескаго рода, напр. св. Евфросинія, княжна полоцкая (ХІІ в.), и Владиміръ Васильковичъ, князь волинскій (ХІІІ). Притомъ оно производилось не въ Россіи только, но и въѣея—русскими путешественниками на горѣ Аθонской, русскими иноками въ Студійскомъ монастырѣ.

Списки подлинной (начальной) рукописи представляютъ два разряда: въ однихъ означено время ихъ написанія, въ другихъ того означенія нѣтъ. Сверхъ того древнѣйшіе списки предпочитаются позднѣйшимъ за свою большую вѣрность оригинальному

¹) Очерки изъ исторія духов. литературы и просвѣщенія въ древней Россіи, Мансѣтова (Правосл. Обозрѣніе 1876, сентябрь).

²) lb.

— 173 —

тексту, потому что они не успѣли еще подвергнуться ошибкамъ и
искаженіямъ.

Почеркъ въ рукописяхъ троякій: уставный, полууставный и
скорописный. Уставный почеркъ, или уставъ, которымъ писаны
древнѣйшія рукописи, состоитъ изъ четкихъ, крупныхъ, прямо-
линейныхъ и нѣкоторыхъ округлыхъ буквъ. Полууставъ, служащій
переходомъ отъ устава къ рукописи, состоитъ больше изъ округ-
лыхъ, чѣмъ изъ прямолинейныхъ буквъ: онъ появился въ концѣ
XIV-го и наиболѣе былъ употребителенъ въ XV и XVI-мѣ в. Съ
половины XVI-го начинается скоропись и въ XVII-мѣ становится
господствующимъ почеркомъ.

Писали у насъ на веществѣ трехъ родовъ: пергаменѣ, хлопча-
той бумагѣ (бомбицинѣ), отличавшейся толщиною и плотностью,
такъ какъ она вылащивалась какимъ нибудь орудіемъ, и тряпич-
ной бумагѣ, появившейся въ XIV в.

§ 18. Къ древнѣйшимъ памятникамъ русской письменности отно-
сятся Остромірово Евангеліе и два Изборника Святослава.

Остромировъ списокъ Евангелія (1056—57 гг.) написанъ въ Нов-
городѣ дьякономъ Григоріемъ для посадника Остромира, родствен-
ника Изяславу Ярославичу, великому князю кіевскому. Это Еван-
геліе есть недѣльное (апракосъ), т. е. расположенное не по еван-
гелистамъ въ послѣдовательномъ порядкѣ главѣ, а по недѣлямѣ
(восресеньямъ), въ порядкѣ церковной службы, начиная съ пасхи.
Хотя писецъ былъ русскій, однако особенности болгарскаго текста,
съ котораго онъ списывалъ, сохранены имъ въ значительной чи-
стотѣ. Къ такимъ особенностямъ относятся: большею частію пра-
вильное, какъ въ корняхъ, такъ и въ окончаніяхъ словъ, употреб-
леніе буквъ носовыхъ и полугласныхъ, и буквы ю; несокращеніе
формъ склоненія прилагательныхъ полныхъ; продолженное окон-
чаніе переходящаго времени. Встрѣчаются впрочемъ и формы рус-
скія (въ употребленіи буквѣ, въ склоненіяхъ и спряженіяхъ), какъ
описки или невольныя отступленія отъ общихъ правилъ Кирил-
ловскаго письма. Языкъ Остромірова Евангелія есть языкъ право-
славной церкви и книгъ церковныхъ, оказавшихъ сильное вліяніе
на нашъ языкъ и литературу, почему изученіемъ его текста объ-
ясняются многія формы русской этимологіи. Позднѣйшій церковно-
славянскій языкъ, употребляемый нынѣ въ церковныхъ книгахъ,
не можетъ служить основою для указаннаго объясненія, такъ какъ
онъ образовался подъ вліяніемъ русскаго и слѣдовательно пред-

¹) Остромірово Евангеліе ивано-Востоковымъ (1843), по рукописи И. П. Библіотеки.

— 174 —

ставляет смѣшеніе двоякихъ формъ: церковно-славянскихъ и русскихъ (¹).

Первый Святославовъ Изборникъ, т. е. сборникъ (1073), переписанъ для великаго князя Святослава Ярославича дьякономъ Юанномъ съ Изборника, который былъ переведенъ съ греческаго для болгарскаго царя Симеона (ІХ—Х в.).

Составъ Сборника разнообразенъ. Онъ содержитъ въ себѣ статьи не только духовныя, взятыя изъ твореній отцевъ церкви (напр. исповѣданіе вѣры св. Никфора, патріарха константинопольскаго; отвѣты Анастасія Спианта на предложенные ему вопросы), но и историческія (Лѣтонисецъ вратцѣ, патріарха Никфора), философія (о естествѣ, собствѣ, количествѣ, качествѣ, лицѣ, различіи), риторическія (Георгія Хуровскаго, или Хпровска, о образѣ хѣ, т. е. о тропахъ и фигурахъ, коихъ насчитывается 27: инословіе — аллегорія, преводъ—метафора, сприятіе — синекдоха, изобиліе — полеоназмъ, лицетворье—прозопопея и пр.) и другія, напр.: о мѣсяцахъ по римлянамъ, іудеямъ, эллинамъ, египтянамъ; св. Еписфанія, архіепископа кипрскаго, о 12-ти камняхъ, по числу іудейскихъ племенъ, на логіонѣ, т. е. наперсномъ украшеніи, которое ветхозавѣтные священники носили на ризѣ. Рисунки въ Изборникѣ представляютъ замѣчательный намятникъ нашей древнѣйшей книжной живописи. На первомъ листѣ находится расписанное изображеніе князя Святослава съ супругою и дѣтьми съ золотыми надписями именъ ихъ; на второмъ изображеніе Іисуса Христа, въ лѣвой рукѣ держащаго Евангеліе, а правою благословляющаго, а по сторонамъ его двухъ павлиновъ; на третьемъ—родъ храма съ тремя куполами, въ открытой аркѣ котораго ликъ Спасителя, вокругъ же храма—павлины и другія иtcцы.

¹) Другіе древнѣйшіе списки Евангелія: 1) Новгородское или Мстиславово, писанное для новгородскаго князя Мстислава (1125—1132) и представляющее евангельскій текстъ въ полномъ его видѣ, т. е. въ недѣлахъ отъ пятидесятницы до великаго поста и притомъ имѣющее чтенія и на простые дни, а не на одни субботніе и воскресные, какъ въ Остроміровомъ Евангеліи; 2) Сподальное (хранящеся въ Сподальной Евangelіотекѣ) или Галицкое (мѣстечко Крылосъ, упоми- наемое въ припискахъ, находится близъ Галича) (1144): это—древнѣйшій спи- сокъ четвероевангелія, т. е. расположенный по евангелистамъ; 3) Евангеліе 1164 г., писанное дьякою Константиномъ, въ свѣтскомъ званіи Добрило, для попа Семена; 4) Евангеліе, относимое Востоковимъ къ 1215 или 1230 г., пи-санное въ Новгородѣ попомъ Домкою, повелѣніемъ Милятіна Лукиниця; 5) Еван- геліе (1270), писанное Георгіемъ, сыномъ попа Лотыша, по заказу чернеца Симона; 6) Евангеліе Поликарпово (1307), названное такъ по имени перепис- чика; 7) Евангеліе 1355, написанное вѣсколькими лицами для новгородскаго архіепископа Моисея, и др.

— 175 —

Для того же князя и тёмъ же писцомъ переписанъ другой Изборникъ (1076), въ составъ котораго вошли статьи преимущественно религіозно-нравственнаго содержанія, болѣе доступныя нашимъ предкамъ, чѣмъ философскія и литературныя перваго сборника. Таковы: краткія толкованія Св. Писанія, о молитвѣ, о постѣ, о чтеніи книгъ, поученія о правой вѣрѣ, богатымъ, дѣтямъ (Ксенофонта и Θεοδоры). Нѣкоторыя изъ этихъ статей не остались безъ вліянія на первыя произведенія древней нашей словесности.

§ 19. Выше (§ 15) было сказано о томъ сильномъ вліяніи, какое имѣла болгарская письменность на наше образованіе и литературу. Исчислимъ теперь различные отдѣлы произведеній, начиная съ духовнаго, какъ переводныхъ съ греческаго, такъ и оригинальныхъ болгарскихъ, перешедшихъ къ намъ изъ Болгаріи. Переводы эти сначала переписывались съ болгарскихъ списковъ. Собственная переводная дѣятельность могла явиться на Руси не ранѣе того, какъ наши духовныя лица изучили греческій языкъ.

Выборъ книгъ какъ для переписки, такъ и для перевода опредѣлялся тѣми цѣлями, которыя имѣла въ виду церковь, а имено— утвердить въ народѣ догматы христіанской вѣры и правила христіанской нравственности. Соотвѣтственно такимъ цѣлямъ духовная переводная литература обнимаетъ отдѣлы книгъ разнообразнаго содержанія.

Главный по значенію и первый по времени появленія отдѣлъ составляютъ книги священнаго писанія и богослужебныя. По свидѣтельству одного жизнеописанія Меодія, подтверждаемому Юанномъ эксархомъ болгарскимъ и лѣтописью Нестора, въ концѣ его жизни уже были переведены всѣ книги Св. Писанія на славянскій языкъ, громѣ Маккавейскихъ; но этотъ переводъ управленъ. Полный кодексъ Библіи существуетъ у насъ въ трехъ спискахъ, хранящихся въ Синодальной библіотеки. Старшій изъ нихъ (1499) составленъ въ Новгородѣ, заботами архіешпископа Геннадія, изъ рукописей, содержавшихъ въ себѣ тексты отдѣльныхъ библейскихъ книгъ, а другія два суть его копіи. Между этими текстами книга Есоівъ переведена съ еврейскаго; двѣ книги Палапаменонъ, три Ездры, Товіи, Юдии, Премудрости Соломона и двѣ Маккавейскія переведены съ лагинскаго; остальные же съ греческаго. Четвертый списокъ Геннадіевской Библіи, одинаковаго состава съ тремя указанными, былъ посланъ царемъ Иваномъ Васильевичемъ къ князю Константину Острожскому, который и издалъ по немъ первую печатную Библію (1581), пзвѣстную подъ именемъ Острожской, представляющей однакожъ отлічія

— 176 —

отъ библейскаго кодекса, собраннаго трудами Геннадія (¹). Перво-
печатное московское изданіе Библіи вышло въ 1663. Наконецъ,
въ царствованіе Елисаветы (1751), изданъ пересмотрѣнный и
исправленный переводъ ея. Что касается до отѣльныхъ ветхоза-
вѣтныхъ книгъ, то онъ существовали у насъ съ давняго времени.
Книги пророковъ, въ спискѣ XV в., писаны съ рукописи 1047 г.;
древнѣйшія списки Псалтири относятся къ ХІ в.; Пятокнижіе
Моисея, въ спискѣ XV в., писано съ рукописи ХІІ-го; Апокалип-
сисъ написанъ въ XIII в.; книги Иисуса Навина, Судей, Руои
и Есфирі находятся въ спискѣ XIV в.

Второй отѣлъ заключаетъ въ себѣ переводы твореній святыхъ
отцевъ. Ихъ три рода: одни содержатъ въ себѣ толкованія Св.
Писанія, другія относятся къ догматическимъ, а третьи—къ нрав-
ственнымъ. Давъ Св. Писаніе на языкѣ, понятномъ народу, надле-
жало дать и руководство къ чтенію онаго, облегчить его понима-
ніе толкованіемъ. Первая мысль о составленіп книгѣ толковыхъ,
или толковниковъ, явилась очень рано. Едва переведено было Св.
Писаніе, какъ Юаннъ, эксархъ болгарскій, воспользовался «гото-
выми учительскими сказаніями» на священныя книги и составилъ
изъ нихъ Шестодневъ, извѣстный на Руси въ спискѣ еще XIII в.
Вскорѣ за тѣмъ было переведено толкованіе на псалмы (Толковая
псалтырь), приписываемое Атанасію Александрійскому: списки сего
перевода есть ХІ и ХІІ в. Выше сказано о толкованіи на XVI
пророковъ, переписанномъ новогородскимъ попомъ Упиремъ Ли-
химъ въ 1047 г., но дошедшемъ до насъ въ редакціи XV и XVI
вв. Къ XIII в. относятся переводы толкованія на апостола Павла
и толкованія Андрея Кесарійскаго на Апокалипсисъ; къ XV-му—
переводъ бесѣдъ Юанна Златоустаго на книгу Бытія, сдѣланный
инокомъ Іаковомъ, и переводъ толкованія Олимпіодора, Полихронія
и другихъ на книгу Юва—инокомъ Гаврінломъ. Въ XVI в. Мак-
симъ Грекъ и сотрудники его перевели толкованія на Псалтырь и

¹) Старанія Острожскихъ издателей были направлены къ исправленію Геннадіевскаго кодекса по греческой библіи и къ возвращенію онаго отъ типа и канона Вульгаты къ типу и канону греческой библіи. Въ этомъ основное различіе первопечатной славянской Библіи отъ перваго славянскаго свода библейскихъ книгъ въ кодексѣ Геннадія. Текстъ «Пѣсни пѣспей», не всегда вразумительный и вѣрный, а кое-гдѣ и неполный, замѣненъ въ Острожской Библіи нымъ нерсводомъ съ греческаго, весьма близкомъ къ нынѣшнему славянскому; переводъ первой и второй Маккавейскихъ книгъ въ Геннадіевскомъ сборникѣ, сдѣланный съ Вульгаты, исправленъ по греческому тексту; переведена и третья книга Маккавейская, не внесенная въ кодексъ Геннадія; книга Есфирь, переложенная частію съ еврейскаго, частію съ Вульгаты, вновь переведена съ греческаго.

— 177 —

Бесѣды Златоуста на Евангелія Матвея и Юанна; въ томъ же
вѣкѣ, въ Новгородѣ, явился переводъ Толковой Псалтири съ ла-
тинскаго Дмитриемъ Герасимовымъ. Въ XVII в. Еписфаній Слави-
нецкій перевелъ слова Василія Великаго на Шестодневъ и Θеофи-
лакта Болгарскаго на посланія апостола Павла.

За толкованіемъ Священнаго Писанія слѣдуютъ учительныя
творенія св. отцевъ догматическія, въ которыхъ или излагается
христіанское ученіе въ полномъ его составѣ, или объясняются
важнѣйшіе догматы христіанства. Древнѣйшіе изъ этихъ памят-
никовъ отеческой литературы сохранились въ спискахъ отъ ХІ в.
до XVI-го включительно: Слова Григорія Богослова (ХІ); св.
Юанна Дамаскина о православной вѣрѣ, сокращенный переводъ
Юанна, экзарха болгарскаго (XIII), въ послѣдствіи пересмотрѣн-
ный, исправленный и дополненный кн. Курбскимъ (XVI); Слова
св. Аθанасія Александрійскаго противъ Аріанѣ (XV), переведен-
ныя епископомъ Козстантиномъ, современникомъ Юанна болгар-
скаго; Собраніе богословскихъ вопросовъ и отвѣтовъ Анастасія
Синапта (XV); Огласительныя поученія Кирилла Іерусалимскаго
(ХІІ—ХІІІ); Бесѣды Юанна Златоустаго къ антіохійскому народу
(XVI). Кромѣ того, переведены писанія многихъ другихъ св. от-
цевъ: Меοодія Натарскаго, Василія Великаго, Нила, Θеодора
Студита и пр. Но переводы, сдѣланныя въ разныя времена
и въ разныхъ мѣстахъ (въ Болгаріи, Сербіи, Греціи, на
Аθонѣ и въ Россіи) необходимо разнились между собою и до-
стоинствомъ и языкомъ, и кромѣ того много должны были
потерпѣть и отъ переписчиковъ, и отъ перемѣны правописанія,
при переходѣ отъ одного народа къ другому, и отъ послѣдова-
тельныхъ измѣненій въ самомъ языкѣ. Надлежащее употребленіе
такихъ переводовъ и пизданіе ихъ въ свѣтъ требовали предвари-
тельнаго сличенія съ греческими подлинниками, исправленія, а
иногда и новаго перевода книги. Ридъ такихъ работъ начинается
со временъ патріарха Никона. Главнѣйшими исполнителями этого
дѣла были два инока Чудова монастыря: Еписфаній Славинецкій
и монахъ Евφмій. Переводы перваго Словъ Григорія Богослова,
О православной вѣрѣ Юанна Дамаскина и Словъ Аθанасія Алек-
сандрійскаго противъ Аріанѣ изданы. Въ числѣ догматическаго
отдѣла отеческихъ творелій находится переводы твореній полеми-
ческихъ св. Григорія Паламы и архиепископа солунскаго Нила,
вызванные необходимостью бороться съ латинствомъ (¹).

1) Описаніе рукописей Спіон. Библиотеки, отдѣлъ второй (1, 2 и 3 книги).

ІСТ. ГУС. ЛІТ. Т. І.

12

— 178 —

Въ духовной литературѣ нравоучительнаго характера видное
мѣсто занимаютъ сочиненія аспетическія — Юанна Лѣствичника,
Исаака Спирина, Симеона новаго богослова, Максима Исповѣдника,
Анастасія Синаита, Григорія Синаита, письво-Діонисія Ареонагита
и другихъ. Причиною особеннаго ихъ распространенія было съ одной
сторони высокое достоинство ихъ содержанія, а съ другой — общее
уваженіе къ жизни иноческой, какъ къ высшему проявленію христіан-
каго совершенства. Сверхъ ближайшаго ихъ отношенія къ состоянію
монашескому, они заключаютъ въ себѣ нерѣдко правила, назидатель-
ныя для каждого христіанна, почему Симеонъ новый богословъ и
назначилъ свои творенія какъ живущимъ въ мірѣ, такъ и отреб-
шимся отъ него. Кромѣ цѣльныхъ отеческихъ сочиненій нраво-
учительнаго содержанія есть особые сборники разныхъ названій:
Златоструй, Златоустъ, Маргаритъ, Измарагдѣ, Златая цѣнь и
другія, въ которыхъ помѣщались поученія отцевъ церкви. Таковы:
Златоструй (ІХ в.), составленный болгарскимъ царемъ Симеономъ
и заключающій въ себѣ выборъ словъ изъ бесѣдъ Златоуста на
книгу Бытія, на посланія ап. Павла и другихъ его твореній; Зла-
тоустъ — собраніе словъ и бесѣдъ преимущественно Юанна Злато-
устаго, а за тѣмъ и другихъ отцевъ церкви (Ефрема Спирина,
Василия Великаго, Григорія антіохійскаго, Нектарія патріарха);
Маргаритъ (жемчугъ)—другой сборникъ словъ Златоуста; Изма-
рагдѣ (изумрудъ)—сборникъ словъ и поученій, помѣщаемыхъ подъ
именами Златоуста, Василія великаго, Григорія двоеслова, Ки-
рилла Александрійскаго и др.; Златая цѣнь — сборникъ нравствен-
ныхъ наставленій о молитвѣ, милостынѣ, послушаніи, нестяжа-
тельности и другихъ добродѣтеляхъ, составленный изъ сочиненій
разныхъ отцевъ и учителей церкви. Большое количество сборни-
ковъ обусловливанось двумя обстоятельствами: во-первыхъ, ком-
пилятивнымъ характеромъ византійской литературы, и во-вторыхъ
трудностью имѣть полныя сочиненія, что заставляло прибѣгать
къ извлеченіямъ изъ нихъ. Нерѣдко подъ именами древне-сер-
ковныхъ писателей выдавались сборники оригинальныхъ русскихъ
сочиненій, или къ выбору изъ твореній отцевъ церкви присоеди-
нялись статьи русскаго происхожденія (¹).

Между многоразличными сборниками есть и такія, содержаніе
которыхъ полудуховное и полусвѣдское. Объ одномъ изъ нихъ
(Святославовѣ, 1073) сказано выше. Другія носитъ названіе «Пчель»,
которыя существуютъ у насъ во множествѣ снисловъ отъ XIV в.

¹) Очерки изъ Исторіи дух. литературы, Мансветова (Прав. Обозрѣніе, 1976, № 9).

— 486 —

она прельстила Савву къ наденію, и Савва сталъ безременно пребывать съ нею «въ ономъ северномъ дѣлѣ». Однажди, когда ей не удалось сAGRINТЬ его къ волѣ своей («божественная пѣкая спла помогаше ему»), она задумала отмистить ему: онопла его любовнымъ зелемъ, и когда онъ началъ тужить о ней сердцемъ, оклеветала его предъ мужемъ. Савва былъ изгнанъ изъ дому и прютился у того-же гостинника. Начала отъ великой туги кра- сота лица его увядать, тѣло тощать. Гостинникъ и жела его, недовмѣвая, что такое съ нимъ стало, спрашиваютъ волхва: тотъ посмотрѣлъ въ свои волшебныя книги и говоритъ имъ про жену Бажена; но ему не хотятъ вѣрить. Однажды Савва отпра- вился погулать за городъ, чтобы разсѣять тоску. «Если бы какой человѣкъ или самъ діаволъ сдѣлалъ такъ, чтобы мнѣ снова сойтись съ той женщиной, я послужилъ бы дьяволу». Какъ помышлилъ онъ таковое, усилѣалъ что кто-то сзади зоветъ его по имени; обернулся, видитъ—за нимъ спѣшить человѣкъ и рукой машетъ. Это былъ бѣсъ. Братъ Савва, чего ты меня бѣгаешь, будто чужаго? говорить ему незнакомецъ и открываетъ ему, что онъ самъ изъ рода устюженныхъ Грудыновъ, прибылъ въ Орелъ ради конской покупки и давно желалъ сойтись съ сродникомъ. И онъ просить Савву быть ему другомъ и братомъ,— какъ въ повѣ- сти о Горѣ-злочастіи «милъ надежнѣ другъ», совращающій молодца, навязался ему въ братья названые. Савва очень радъ такой встрѣчѣ; они подбѣловались и пошли далѣе. Бѣсъ спраши- ваетъ Савву, почему онъ такъ грустенъ и такъ измѣнился, и когда тотъ мѣшкаетъ отвѣтомъ, говоритъ ему, что все знаетъ. Что дашь ты мнѣ, если я снова сведу тебя съ той женщиной?— Савва сулитъ товары и богатство отца; но бѣсъ говорить, что его отецъ седмерицею богаче: что мнѣ въ твоихъ товарахъ? А ты дай мнѣ нѣкое малое рукописаніе и я исполню желаніе твое. Савва разсудилъ, что такимъ образомъ богатство его отца пѣло будетъ, и далъ рукописаніе, не вѣдалъ что творить. «Той же юноша Савва еще не совершенно умѣяше писати п, елико бѣсъ сказываше ему, тожъ и писаше, не слагая, и таковымъ писаніемъ отрекся Христа, истиннаго Бога, и предадеся въ служеніе діаволу». Разставаясь съ мнимымъ своимъ сродникомъ, Савва спрашиваетъ его, гдѣ онъ живетъ. У меня нѣть особаго дома, отвѣчалъ тотъ смѣясь, я вѣдь здѣсь для конскихъ покупокъ; а хочешь со мной видѣться, такъ ищи меня на конскомъ торгу. И онъ велить ему идти въ лавки Бажена Втораго: увидишь, что онъ приметъ тебя съ радостію. И дѣйствительно: едва Баженъ увидѣлъ Савву, какъ усердно начинаетъ приглашать его къ себѣ; жена встрѣчаетъ его

— 487 —

ласками — и началась для Саввы прежняя грѣховная, ненорядоч-
пая жизнь. Онъ даже не отвѣчаетъ на письма матери, провѣ-
давшей о томъ. Между тѣмъ однажды на прогулѣ за городомъ
бѣсъ объявляетъ Саввѣ, что онъ не братъ его, а только такъ
назвался изъ любви къ нему. Онъ называетъ себя сыномъ царе-
вымъ и, приведя его на нѣкій пустой холмъ, указываетъ ему
городъ отца своего: стѣны, покровы и помосты блестѣли отъ
чистаго золота. Оле безумія отрока! вѣдомо ему было, что ника-
кое другое царство не прилежитъ по близости московскому; еслибы
онъ вообразилъ на себѣ образъ честнаго креста, всѣ-бы эти мечты
діавольскія погибли, какъ тѣнь. У врать города ихъ встрѣтили
юноши темнообразные, украшенные золотыми ризами и поясами,
и поклонами воздали честь сыну цареву и Саввѣ. На царскомъ
дворѣ они видятъ юношей еще богаче одѣтыхъ, чѣмъ раньше; въ
палатахъ царевыхъ ихъ встрѣчаютъ трети, «другъ друга честію
и одѣяніемъ превосходяще». Бѣсъ вводитъ Савву во внутреннія
палаты, гдѣ на высокомъ престолѣ, украшенномъ золотомъ и
драгоцѣнными камнями, блестая славой и одѣяніемъ, возсѣдалъ
князь тымъ; вокругъ него много крилатыхъ юношей, у которыхъ
сния лица, у другихъ черныя, какъ смола.—Откуда пришелъ ты
и по какому дѣлу? спрашиваетъ сатана Савву, павшаго передъ
нимъ лицъ. Тотъ подаетъ ему богоотметное свое писание.—«При-
нять-ли ми сего отрока»? спрашиваетъ сатана, обращалсь къ
своимъ темнообразнымъ вопламъ: «не знаю, крѣпокъ-ш онъ
будетъ ми и нѣтъ». И онъ велитъ своему сыну идти и отобѣ-
дать съ братомъ своимъ. Такихъ нензренныхъ и благовонныхъ
ядей Савва никогда не ёдалъ. На обратномъ пути онъ спраши-
ваетъ у своего спутника, кто тѣ крылатые, которыхъ онъ видѣлъ
окрестъ престола. Тотъ отвѣчаетъ ему, улыбаясь: развѣ не зна-
ешь ты, что многіе языки служать отцу моему, инды, персы и
многіе другіе? Но ты не дивсь тому и не сомнѣвайся звать меня
своимъ братомъ; я буду тѣбѣ меньшимъ братомъ и буду тѣбѣ
чипить всякия добродѣйства, если ты во всемъ будешь ми послушенъ.

Между тѣмъ вернулся изъ Персиды («Паховой области») отецъ
Саввинъ и, узнавъ отъ жены, какіе слухи ходятъ о сыпѣ, самъ
отправляется розыскать его. Бѣсъ, увѣдавъ о томъ, уговариваетъ
Савву идти погулять въ иные грады. Они приходятъ въ Козмо-
демьянскъ, затѣмъ на Оку въ село, нарицаемое Павловъ перевозъ.
Здѣсь на торгу Савва видитъ стараго нищаго, который смотрѣлъ
на него пристально и горько плакалъ. Отлучившись отъ бѣса,
онъ спрашиваетъ его, почему онъ такъ плачетъ.—Плачу, чадо,

— 488 —

о погибели души твоей. Знаешь- ли ты, съ кѣмъ ты ходишь и
кого называешь братомъ? Это не человѣкъ, а дьяволъ, доводящій
тебя до адской пропасти.—Оглянулся Савва, а бѣсъ издали гро-
зитъ ему, срежеща зубами; когда же Савва подошелъ къ нему,
оставивъ старца, онъ принялся поносить его: «зачѣмъ это ты
говорилъ съ душегубцемъ? Тотъ лукавый старецъ уже многихъ
погубилъ: увидѣлъ на тебя богатыя одежды и приступилъ гѣ
тебѣ съ лестными словами, чтобъ удалить тебя отъ людей, удавить
и ограбить. Пропадешь ты безъ меня, если я тебя оставлю».
Такъ сказавъ съ гнѣвомъ, онъ взялъ съ собою Савву и оба отпра-
вились въ Шую.

Въ это время благочестивый п великій государь, царь и великій
князь Миханлѣ Теодоровичъ пожелалъ послать воинство свое противъ
короля польскаго въ градъ Смоленскъ, п по его указу по всей Россиі
набирали солдатъ. Въ Шую прислант. былъ изъ Москвы для набора
стольникъ Тимофеей Воронцовъ. Бѣсъ уговорилъ Савву записаться въ
солдаты: они вмѣстѣ ходили на ученіе, бѣсъ носилъ за Саввой оружіе,
будто слуга, и даровалъ ему такую премудрость, что онъ вскорѣ
превозшелъ старыхъ солдатъ и начальниковъ. Въ Москвѣ, куда
првели новобранцевъ, нѣмецкій полковникъ полкнулъ его такъ,
что, назвавъ его сыномъ себѣ, далъ ему съ своей головы дорогую
шляну и поручилъ обучать три роты новобранныхъ солдатъ.
Бѣсъ же приносилъ Саввѣ деньги, отчего въ его командѣ не было
ни жалобы, ни роптанія, тогда какъ въ другихъ была молва и
матежъ и люди помирали отъ голода и наготы. Заслуги Саввы
стали назвѣстны самому царю; когда шуринъ царевъ, бояринъ
Семенъ Лукьяновичъ Стрешневъ, пригласилъ его поступить въ
его домъ, бѣсъ отговариваетъ Савву: зачѣмъ хочешь- ть презрѣть
милость царскую и послужить его холопу? Лучше послужить царю,
тогда и чиномъ будешь возвышенъ отъ него.

Савва былъ поставленъ въ Москвѣ на Срѣтенкѣ, въ земляномъ
городѣ, въ зимнемъ Приказѣ, въ домѣ стрѣлецкаго сотника
Якова Талова (илп: Шплова). Полки на Москвѣ были уже готовы
къ походу, когда бѣсъ предложилъ Саввѣ отправиться прежде
полковъ въ Смоленскъ и посмотрѣть, что тамъ дѣлаютъ поляки
и какъ укрѣпляютъ городъ. Въ одну ночь они перепеслись въ
Смоленскъ, въ три дня все осмотрѣли, никому не видимые, и
объявили себя лишь на четвертый. Когда поляки погнались за
ними, они выбѣжали изъ города, воды Диѣпра разступились пе-
редъ ними и они прошли какъ по-суху. Выстрѣлы не принесли
имъ вреда, и поляки заключили, что это— бѣсы, побывавшие въ
ихъ городѣ въ человѣческомъ образѣ.

— 489 —

Савва и бѣсъ вернулись въ Москву и снова идутъ подъ Смоленскъ въ полкахъ боярина Өедора Юанновича Шепна. Бѣст предупреждаетъ Савву, что когда они будутъ подъ Смоленскомъ, выйдетъ отъ поляковъ исполинъ и будетъ звать себѣ противника на поединокъ; такъ будетъ на второй день и на третій; выйзжай противъ нихъ, ты всѣхъ троихъ поразишь, только третій ранить тебя, но я ту язву скоро уврачую. Такъ и случилось. Гдѣ сражается Савва съ братомъ, тамъ бѣгутъ поляки; множество ихъ побли, а сами остались невредимы. Услышавъ о храбрости Саввы, бояринъ призываетъ его къ себѣ, спрашиваетъ, какого онъ роду и чей сынъ. Узнавъ, что онъ сынъ Өомы Грудцына, бояринъ распалился гнѣвомъ: что тебя за нужда въ таковой смертный случай приходить? Я знаю, что отецъ твой и сродники богаты: такъ отъ какого гоненія или скудости ты пришелъ сюда, оставя родителей? Говорю: отправляйся къ твоимъ родителямъ не медля и пребывай съ ними въ благоденствін; а коли услышу я, что ты здѣсь остался, вели тебя голову снять. Савва ушелъ отъ него печальный. О чемъ ты печалишься? говорить ему бѣсъ: коли здѣсь неугодна наша служба, то вернемся въ Москву. Здѣсь Савва поселяется у того-же сотника; бѣсъ-же днемъ пребывалъ съ нимъ, а ночь удалялся въ свои адскія жилища. Не по малу времени тяжко разболѣлся Савва и былъ близокъ къ смерти; жена сотника не разъ уговаривала его призвать священника, чтобы не умереть безъ покаянія. Савва отнѣквается, ему становилось все хуже; наконецъ онъ согласился. Когда священникъ, оставшись одинъ съ Саввой, началъ исповѣдовать его, внезапно вся храмина наполнилась бѣсамъ, видимыми одному больному: съ ними и мнимый братъ его, но уже не въ человѣческомъ образѣ, а въ звѣровидномъ. Стоя сзади бѣсовской толпы, ярясь и скрежеща зубами, онъ показалъ Саввѣ богоотметное рукописаніе. «Видишь- ли ты это, клятвопреступникъ? Не ты- ли это писалъ? Не думаешь- ли ты пзбавитьсл отъ насъ покаяніемъ? И не мни этого: я подвигнусь на тебя со всемъ моею сплою». Ужаснулся больной, но, надѣясь на силу Божію, все подробно исповѣдалъ іерею. Съ той поры напалъ на Савву нечистый духъ и сталъ его мучить немилосердно, бить о стѣну, метать съ одра и давить, со дня на день лютѣе къ нему приступая. Сотникъ п его жена рѣшили довести о томъ до свѣдѣнія царя: Савва былъ ему вѣдомъ, храбрости своей ради; неравно умретъ, а ихъ начнутъ истязать за нензвѣщеніе. Царь велитъ приставить къ дому сотника двухъ караульщиковъ, какъ бы, обезумѣвъ отъ бѣсовскаго мученія, больной не ввергнулся въ воду; посылаетъ ему пищу п приказываетъ назвѣстить себя, если

— 490 —

онъ виздоровѣетъ. Перваго юля, послѣ необычайнаго мученія, бывшаго ему отъ бѣса, больной заснулъ. Въ видѣніи предстала ему Богородица, съ нею Іоаннъ Богословъ и преславный въ іерархѣхъ архіерей Божій, Петръ митрополитъ. И вопроспла его святолѣпная жена: что ти есть Савва, и чего ради тѣмъ скорбши?— Скорблю, Владычица, яко прогнѣвахъ Сина Твоего и Бога моего и Тебя, заступинку рода человѣческаго, и за сіе бѣсѣ люто му-читъ меня.—Капъ-же ты мнѣшь избавиться отъ скорби сія и вы-ручить рукописаніе твое изъ ада? сирашваетъ его Богородица, улыбаясь.—Не могу, Владычице, не могу, если не помощію Сина твоего и твосю всесельною милостію!—Богородица объѣщаетъ умо-лить Смиа своего, подъ условіемъ: аще избавлю ти отъ бѣды сея, хощешші-ли монахъ быти? Савва дастъ объѣтъ. «Слыши, Савва, говоритъ ему Богородица: егда убо приснѣсть праздникъ явленія моего образа, иже въ Казани, ты же приїди во храмъ мой, яже на площади у ветошнаго ряду, и азъ предъ всѣмъ народомъ чудо явлю на тебя». Объ этомъ видѣніи повѣдалъ, проснувшись, Савва; о немъ доносять царю. 8-го юля, въ праздникъ пресвятая Богородицы Казанскія, больнаго принесли въ церковь и положили вѣт церкви на коврѣ. Когда начали пѣть Херувимскую пѣснь, внесло «бысть гласъ съ небеси, яко громъ велий возгрѣмъ: Савво, возстани; что бо медлиши? и приїди въ церковь мою и здравъ буди и къ тому не согрѣшай!—И абіе спаде отъ верху церкви богоотметно оно писаніе Саввино, все заглажено, яко никогда же писано, предъ всѣмъ народомъ». Больной же, вскочивъ съ одра, будто никогда и не болѣлъ, быстро притекъ въ церковь и паль передъ образомъ пресвятой Богородицы со слезами и молитвами. Онъ исполняетъ свой объѣтъ, ставъ илокомъ въ монастырѣ «Чуда архистратига Миханіа».

Чудо съ рукописаніемъ, данномъ дьяволу, при надлежить къ хо-
дачимъ мотивамъ старой легенды. Апокрифическое Слово объ
Адамъ разсказываетъ о рукописаніи, данномъ имъ діаволу о вѣч-
ной работѣ ему и рабствѣ, рукописаніи, которое Спаситель уни-
чтожилъ по своемъ воскресеніи. Въ особенности поцулярно было
въ средніе вѣка сказаніе о Феофилѣ, будто бы занисанное по гре-
чески Эвтихіаномъ, его ученикомъ и очевидцемъ прописствія.
Феофилъ, экономъ Аданской церкви во второй Киликии (около 538
года), лишенный своимъ епископомъ должности, которую занималъ,
впалъ въ отчаяніе и, усумнившись въ помощи Божіей, отдался
діаволу, которому далъ на себя рукописаніе. Съ помощью діавола
онъ вскорѣ достигъ прежнихъ почестей; но раскаяніе взяло его:
онъ обратился съ горячей молитвой къ Богородицѣ, которая вы-

— 491 —

ручила изъ рулт. сатани богоотметную хартію, повелѣвая Өсофилу отнести ее епископу и прочесть вселародно въ церкви. — Мотивъ грѣховной любви отсутствуетъ, но онъ встрѣчается въ легендѣ объ Евладіи, отдавшемъ душу свою бѣсу, чтобы стать мужемъ Керасіи, которую родители съ малихъ лѣтъ назначали въ иноческій чинѣ; тоже въ двухъ голландскихъ духовныхъ стихахъ и въ нѣмцской народной пѣснѣ о св. Гертрудѣ: она удалилась въ монастырь, чтобы посвятить себя служенію Богу; рыцарь, любившій ее дотолѣ, продолжаетъ преслѣдовать ее свопымъ испытательствомъ, и, видя свои труды напрасными, далъ на себя руководianе діаволу, съ тѣмъ чтобы до пестеченіи семи лѣтъ тотъ увѣнчалъ его желанія. Ничего не скѣлалъ діаволъ, и тѣмъ не менѣе стоялъ на своемъ правѣ—завладѣть душей рыцаря. Молитва св. Гертруды спасаетъ его, и богоотметная хартія спадаетъ въ его ногамъ, какъ въ чудѣ съ Евладіемъ.

Цицѣлъ демонологическихъ новѣстей, встрѣчающихся въ древней русской письменности, не представляетъ того послѣдовательнаго развитія типа, какъ соответствующій кругъ западныхъ сказаній. Въ западной литературѣ легко прояснить процессъ, который и названъ былъ «исторіей дьявола»: отъ мрачныхъ образовъ бѣса, владѣющего міромъ и грѣховнымъ человѣкомъ, сознаніе освобождалось постененно, пока не обратило ихъ въ орудіе шутки и коммунѣческаго шаржа. Грозное смѣнилось гротескомъ; если бѣса нельзя было освободить отъ ирирожденной ему злобы, то можно было предъявить его неумѣлымъ, глупымъ и смѣшнымъ. Старая легенда объясняла его безсиліе противодѣйствіемъ, какое онъ находилъ въ христіанской добродѣ tellи, руководимой и укрѣпляемой свыше; удалилите религіозную оцѣнку этихъ отношеній, и безсиліе останется, но его объяснять иначе: бѣса можно обойти, перехитрить, его древнее лукавство представляется новому человѣлу простоватостью. Такъ создался въ европейской литературѣ коммунѣческій типъ бѣса, которому отвѣчаются кривой бѣсъ въ легендѣ Палеи, обманутый Соломономъ при дѣлежѣ, и куцкій бѣсъ русскихъ и малорусскихъ народныхъ разсказовъ, котораго проводить, бьютъ, надъ которымъ издѣваются, вызывая съ его стороны отместку, то шаловливую, то злобную. Въ современныхъ разсказахъ этого рода юморъ преобладаетъ; въ житіи Иларіона Суздальскаго, написанномъ въ началѣ прошлаго столѣтія и богатомъ бытовыми полробностями, бѣсовскія шутки еще respondуютъ демонологічнымъ складомъ, отвѣчающимъ строгому стилю житія. Въ Московѣ, въ «нищенитательницѣ (богадѣльнѣ) патріаршей на Куличкахъ, что за Варварскими враты близь Ивановскаго монастыря, по дѣйству нѣкого чародѣя, все-

— 492 —

лися демонъ и живущимъ тамо различныя пакости творяше... И не дляше той демонъ никому въ нощи и во дни уснути, таская съ постель и лавокъ люди и въ слухъ всѣмъ нелѣпая вопіяше, стуча и гремя на печи и на полатѣхъ въ углахъ, нелѣными гласы крича, всѣхъ устрашаше». По просьбѣ царя Алексія Михайловича преподобный является въ ту женскую богадѣльню, съ цѣлью изгнать оттуда бѣса. Какъ только началъ онъ совершать вечернее пѣніе, дьяволъ принялся стучать и кричать, «укоряя преподобнаго бестудными вѣщаньми, глаголя: ты-ли, калугере, пришелъ еси сѣмо изгнати мя? понди убо ко мнѣ, перевѣдаемся со мною». Молитвенные слезы преподобнаго вызываютъ такія укоризны: «Ой-же убо ты, плакса! Еще ты расплакался!... охъ, охъ, калугеръ, еще ты въ потемкахъ расплакался!». И, застучавъ на полатѣхъ крѣпко, сказалъ: Азъ къ тебе иду! — Преподобный стоитъ на молитвѣ; «діаволъ же обратился потомъ чернымъ и началъ къ преподобному подъ колѣна подскакивать. Егда же начнетъ преподобный поклоны класти, препятіе ему творяше тако, еже бы како преподобнаго на гнѣвъ привести. Онъ же незлобивъ сыи, егда діаволъ подскочитъ подъ колѣни ему, тогда онъ рукою отбросаше его, и тако поклонъ совершаше». Самъ дьяволъ дивится силѣ его благочестія и, никому невидимый, сказываетъ о томъ «богадѣльнымъ бабамъ», объявляя, что святой побѣдилъ его. Тѣмъ не менѣе онъ продолжаетъ шалить: «въ то-же время положила баба отроча въ люльку; діаволѣ-же, выхваты отроча и взявъ невидимо самую бабу, положилъ въ дѣтскую люльку, начатъ трясти, приговаривая: Люни, баба, люни, дурная!» Онъ бросаетъ «бѣлимъ каменіемъ большимъ» въ преподоб-наго, начавшаго свитить воду; когда всѣ покон были окроплены святою водою, онъ не объявляется въ теченіи трехъ дней, но за-тѣмъ снова «начатъ вопити и кричати, обаче не тако дерзновенно, якоже прежде; начатъ бо изнемогати и нѣмовато глаголаше». На вопросъ преподобнаго, гдѣ онъ скрывался, когда онъ пропилъ свя-щенною водою, дьяволъ отвѣчаетъ: «азъ въ то время подъ плать-емъ на шестѣ сидѣлъ; и егда тамо не усидѣлъ, переслочилъ на шестокъ, а ты и тамо забылъ попропити, и ту до спхъ часовъ отдыхалъ, сидя.—Преподобный же паки вопроси его: а каменіе бѣ-лое гдѣ береші? — Діаволъ же отвѣща: съ Бѣлаго города беру. Паки вопроси преподобный: Какъ ти есть имя? — Діаволъ же рече: имя ми есть Игнатій, иняжескаго роду, обаче плотянъ есмь; меня послала мамка къ демону, и абіе взяша ми демони». Это напом-наетъ легенду о Соломоніи, и какъ тамъ демоны облчаютъ въ тайныхъ грѣхахъ всякаго, кто начнетъ бранить ихъ или оспари-вать, такъ и здѣсь: когда священники чптаютъ подъ окномъ бо-

— 493 —

гадѣльни заклинательныя молитвы, дьяволъ принимается поносить ихъ: «Охъ, охъ, пожиратели сами суще, яко свини пьяни суть! мене ли хощете изгнати?». Послѣднія продѣлки дьявола того-же рода: «начаша нѣкогда богадѣльныя бабы между собою сваритися, яко многія пропажи между собою ими бывають. Демонъ-же глагола къ нимъ: едина отдай мыльце, а другая свиное рыльцо. И тако той окаянный, яко прежде тать бѣ, и ихъ тому же научи, абне объ- ихъ въ той татьбѣ и облчи.—Нѣт! дда монахъ Юсфъ, прозваемый Рябикъ, спалъ на полатѣхъ, обаче забылъ, ложася, лице его перекрестити. Тогда діаволъ дерзнулъ поцѣловати въ уста его и воскрича гласомъ, яко и преподобному, ту сущу, слышати: азъ поцѣловахъ во уста діакона вашего, что на пола- тѣхъ лежитъ: долгіе волосы, обаче студенныя губы у него». Лпшь прилежныя молитвы преподобнаго въ теченіи пяти седмцъ окон- чательно изгнали докучливаго дьявола изъ патріаршей богадѣльни на Куличкахъ, оставивъ его доживать въ извѣстномъ присловьи (¹).

12. Сближая разобранныя нами повѣсти съ тѣми отраженіями рыцарскихъ романовъ запада, которые являются у насъ въ XVI—XVII вв., невольно поражаешься ихъ разнохарангтерностью. Объ группы стоять какъ бы на различныхъ полюсахъ міросозерцанія, и живучѣе изъ нихъ та, которая примыкаетъ къ древнему теченію культурной мысли, къ апокрифу и житію и загробнымъ изображеніямъ синодика. Бова, Брунцвитъ—это представители мірской силы и плотской утѣхі; сказанія о винѣ и пропсхожденіп табака, повѣсти о Соломоніи и о Саввѣ Грудцынѣ казнятъ этотъ міръ и плоть, роковымъ образомъ отдающуюся во власть бѣса. Древне- русская повѣсть лишь отчасти примирила это противорѣчіе, вло- живъ въ своихъ греческихъ героевъ и мудрецовъ христианскіе помыслы п христианскую нравственность. Но внутреннее проти- ворѣчіе должно было остаться. Еще и теперь въ русскихъ духов- ныхъ стихахъ объ Анниѣ отдаются мотивы какого-то византийскаго сказанія о непобѣдномъ воинѣ (Аникптѣ), гордившемся своемъ мощью и сраженномъ смертью, передъ которой не устоитъ никакая земная сила. Сюжетъ этотъ, популярный въ липтературѣ и живо- нςпсі западной Европы, долженъ былъ пройтись по вкусу русскімъ читателямъ XVII-го вѣка. Въ рукоinnсяхъ этого и слѣдующаго

¹) Сл. легенду о Соломоніи въ Пам. стар. русск. лпт. І, стр. 153—161; Повѣсть о Саввѣ Грудынѣ, тамъ-же, стр. 169—190 и въ Лѣт. русск. литер. и древн. т. II (1859 г.), Матерьялы, стр. 61—80.—Бусланевъ, Похожденіа бѣса въ рус- ской богадѣльнѣ, Русская Рѣчь 1863 г. № 15; Житіе преосвященнѣйшаго Ила- ріона, литрополта суздальскаго, Казань 1868.

— 494 —

столѣтій нерѣдко встрѣчается статья, озаглавленная: Повѣсть о бод-
рости человѣческой, или Преніе Живота со Смертью, обличающая въ
пѣкоторы хъ своихъ телестахъ сѣдня западнаго подлинника. Смерть
опицетворена во образѣ чудовищнаго бойца, и, на оборотъ, витязь,
встрѣчающийся съ ней, обобщается во отвлеченное понятіе жизни,
Живота, напрасно борящагося со Смертью.—Человѣкъ нѣкійѣ вѣдилъ
по полю чисту, по раздолью широгому; поня подъ собой пѣлъ
грѣпностью обложеннаго, звѣровиднаго; мечъ у него былъ остеръ,
обоюду наточенъ; облечетъ онъ былъ въ оружіе твердое, поби-
валъ много полковъ, прогоналъ сильныхъ царей и побѣждалъ бо-
гатырей. Всегда отличался великою силою и храбростію, испол-
ненъ разума и всякой мудрости. И говорилъ высокія и гордья
слова: На семъ свѣтѣ и подъ всей подибесной иго-бы могъ со
мной биться или противостоять мѣсцѣ, царь или богатырь или звѣрь
сильный? И еще, помышля въ себѣ, говорилъ: Еслибъ я былъ
на облакахъ небесныхъ, а въ землю было-бы кольцо утверждено,
и я бы всю вселенную подвигнулъ. И внесанно пришла къ нему
Смерть, грознулъ, звѣрообразная, вооруженная мечами и пилами и
другимъ невѣдомымъ оружіемъ, чѣмъ она познѣй существуетъ на
разрушение человѣка (1). Устрашился усталъ и спрашиваетъ,
зачѣмъ она явилась къ нему.—Я за тобою пришла, хочу тебя
взять.—А я не хочу и тебя не боюсь, отвѣчаетъ витязь, начинаетъ
кочиться свои подвигами и глумиться надъ Смертью. Когда же
узнаетъ онъ, кто она такая, его похвальба переходитъ въ моленіе:
онъ просить Смерть пощадить его, отпустить его покаяться, со-
творить милостыню, раздать достояніе лицемѣръ—по Смерть иначе
не хочется сливать и подкашиваетъ его косою. Не такихъ бога-
тырей, какъ ты, прибрала я, говорить о-ла, отвѣчал на похвальбу
удальца и похваваясь въ свою очередь, какъ Горе въ повѣсти о
Горѣ—злочастіи: «Самсонъ не богатырь-ли былъ, не силенъ-ли
былъ? Тагъ говорилъ: аще бы де было кольце въ земли утверж-
дено, и азъ бы де весь землею поворотилъ. Да того азъ взяла.
Александръ, царь македонскій, усталъ и храбрѣ былъ, да и
того азъ взяла: а тебя единаго не могу взяти! Царь Давыдъ въ
пророцѣ хъ пророкъ былъ, и того азъ взяла. Соломонъ царь сколь
хитрѣ и мудрѣ былъ, и тотъ со мною не смѣлъ говорить, и того

1) Сл. тѣ-же подробности въ описаніи Смерти—зъ передѣ лѣ древнаго Слова
о мытарствѣ хъ, изданной подъ заглавіемъ: Кирилла фелософа Слово на соборъ
христираги Михаила, Чтен. Общ. Истор. и Древн. 1347, № 8, Смѣсь, стр.
а—г. Слово это приписывалось то Кириллу Туровскому, то Кириллу II, то
Абраамію Смоленскому.

— 496 —

И разрубилъ ихъ по поламъ со всего плеча:
Стало четверо—и живы всѣ.

Также двоится нездѣшняя сила подъ ударами Добрыни, Ильи и всѣхъ витязей вмѣстѣ:

Стали они силу колоть-рубить,
А сила все растетъ да растетъ,
Все на витязей съ боемъ пдетъ.

Испугались богатири, побѣжали въ каменныя горы, во темныя пещеры, да тамъ и окаменѣли. Съ тѣхъ-то поръ и перевелись витязи на святой Русп (¹).

13. Начатки серьезной русской повѣсти XVII-го вѣка, на сколько они выразились напр. въ сказании о Саввѣ Грудцынѣ, стоять въ связи съ тѣмъ отдѣломъ западныхъ повѣстей, самымъ яркимъ представителемъ которыхъ является сказка о Бовѣ. Для XVII-го вѣка онъ осталось непродуктивными въ смыслѣ вліянія на самостоятельное направленіе творчества; на нѣкоторыхъ внутреннія причины этой непродуктивности указано было выше. Большее вліяніе слѣдуетъ признать за особой группой повѣстей, также пришедшихъ къ намъ съ запада и лучше всего опредѣляемыхъ названіемъ «смѣхотворныхъ». Игривый, коротенький разсказъ съ чертами ретальнаго быта, съ обиденной темой и всѣмъ знакомыми типами; разсказъ, проникнутый здоровымъ, напивнымъ смѣхомъ, то проникчески-простодушнымъ, то сатирически-задорнымъ — таковъ характеръ фаблѣо и новеллы, создавшейся въ средневѣковой буржуазной средѣ. Эти шутливые разсказы собирались; ими не гнушалась п эпоха классическаго возрожденія, внесшая въ нихъ элементъ эрудиціи и замѣнившая напивность цинизмомъ. Такъ произошли сборники фацецій (т. е. шуточныхъ разсказовъ), перешедшихъ къ намъ черезъ обычное польское посредство и познакомившихъ насъ съ рядомъ фаблѣо, шванковъ, съ нѣкоторыми новеллами Вокаччью. Эти разсказы могли приниматься охотно, потому что ихъ смѣхъ и сатира, не затрогивая глубокихъ вопросовъ, скользили на поверхности явленій, подлежащей практической жизненной оцѣнкой, такимъ нехитримъ опредѣленіямъ, какъ умѣлость или неудачливость, ловкость или тупость и т. п. Эти разсказы отвѣчали по-

¹) Буслaeвъ, Очерки І, стр. 635—637 и Истори. Христом. стр. 1355—59.—
Лѣтонисп русск. лит. и древн. т. І (1859), Смѣсь и библиографія, стр. 183—193:
Повѣсть о препіи Живота съ Смертію.—Пам. старин. русск. лит. II, стр. 439—
443.—Веселовскій, Отрывки византійскаго эпоса въ русскомъ, Вѣстникъ Европы
1875, апр., стр. 766—772.

— 497 —

требностямъ народнаго юмора, нерѣдко паходившаго въ нихъ
вновь свои собственные сюжеты, и не перечипли установившимся
нравственнымъ воззрѣніямъ, только замѣняли ихъ серьозный
тонъ—тономъ шутки. Для стараго книжника жены были по пре-
имуществу злыми; смѣхотворныя повѣсти назовутъ ихъ мудрыми,
т. е. хитрыми и изворотливыми, и разскажутъ о такихъ продѣл-
кахъ, которыя, при иномъ освѣщеніи, нашли-бы себѣ мѣсто въ
Словѣ о злыхъ женахъ. Таковы повѣсти о женѣ, научившей мед-
вѣдя грамотѣ; о женѣ, перелукавившей своего мужа; о другой —
обманувшей дьявола. Образцемъ можетъ послужить разсказъ о
томъ «какъ жена мужа поминала».

«Веси единыя житель, умирая, завѣща женѣ своей продати
вола по смерти своей и, еже за него возметъ что, раздати во
имя Божіе за душу его. Жена, видя кончину мужа своего, зело
плакася о немъ и объщалася сіе сотворити: «и не точіе сіе со-
творю, но еще отъ своихъ утварей продамъ и дамъ о душѣ тво-
ей». И егда умре мужъ и погребѣ его, приведе быка продати въ
градъ, взя-же съ собою и кота домоваго продати. И прииде рѣз-
щикъ, сирѣчѣ мясникъ, и нача вола торговати, и вопроси: что
дати?—Отвѣща жена: Дай ми за него, господине, еднѣ грошъ
за вола. Удивися сему рѣзщикъ онъ; прилежно смотря на ню,
вопроси: продаеші или глумшися? Она же паки рѣче: Истинно
отдамъ за единъ грошъ; точію безъ кота не продамъ его, понеже
положихъ слово купно сихъ обоихъ продати во едино время.—И
рѣзщикъ вопроси: что-жѣ за кота дати?—Отвѣща жена: четыре
златыхъ, меньше отнюдь не возьму.—Мясникъ размысли: Аще котъ
и дорогъ, но ради вола купити,—и такъ даде за вола грошъ, а
за кота четыре златыхъ. Жена, пріемши цѣну, прииде въ весь
идѣже живяше; и еже взл за кота, на иждивеніе положи, а грошъ,
иже взл за вола, по завѣщанію мужа отдаде во имя божіе за душу
его» (¹).

Западныя смѣхотворныя повѣсти, приходившія къ намъ изъ
вторыхъ рукъ, видоизмѣнялись въ рукописныхъ пересказахъ нѣ-
которыми бытовыми подробностями и нерѣдко утрачивали веселый
колорить своихъ первичныхъ оригиналовъ. Такъ въ притчѣ о
бражникѣ Французскій фабльо разсказываетъ слѣдующее: въ пят-
ницу утромъ умеръ крестьянинъ, и не было при выходѣ души
его изъ тѣла ни ангеловъ, ни дьяволовъ, никого, ето-бы прика-

¹) Лѣт. русск. лит. и древн. т. V, 1863 г., Сиѣсь: Повѣсти о мудрыхъ женахъ, стр. 88—89. — Сл. Памятники древней письменности, изд. Обш. люб. древн. письменности, 1878—9 г., стр. 133.

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

32

-- 498 --

залъ ему что-либо или о чемъ сиросилъ. Посмотрѣлъ онъ вправо
на небо—видитъ: архангелъ Миханлъ несетъ ликующую душу.
Онъ за нимъ и вошелъ въ рай. Св. Петръ отворилъ райскую
дверь, принялъ душу отъ ангела и, снова вернувшись къ двери,
увидѣлъ крестьянина. Кто привелъ тебя? спрашиваетъ онъ; здѣсь
мѣста отводятся по суду, и такой дряннѣ мѣста нѣтъ.—Ну, дряннѣе
тебя нѣтъ человѣка, святой отецъ, и неладно сдѣлалъ Господь,
поставивъ тебя своимъ апостоломъ. Когда предали нашего Господа,
ты трижды отрекся отъ него; мало было въ тебя вѣри; обитать
въ раю да еще владѣть его ключами тебя неприлично: ступай къ
невѣрнымъ—а я честный и вѣрный человѣкъ, и здѣсь по праву.—
Сильно устыдился св. Петръ, печальный пришелъ къ св. Оумѣ и
все ему разсказалъ. Я пойду къ нему, говорить Оома, онъ здѣсь
не останется, не дай Богъ. Но и Оома встрѣченъ такой-же отпо-
вѣдью: Ты говоришь какъ легистъ-кляузникъ: не ты-ли сказалъ
апостоламъ, увидѣвшимъ Христа, что тогда только тому повѣ-
ришь, когда вложишь перстъ въ раны Спасителя? Смутился и
Оома, голову повѣсилъ и идетъ обо всемъ доложить св. Павлу.
Настала очередь апостола Павла. Когда онъ принялся гнать кресть-
янина, тотъ встрѣчаетъ его словами: Ты-ли это, лысый брать
Павелъ, тиранъ, что велѣлъ побить камнями св. Стефана, тотъ,
отъ кого много хорошихъ людей погибло злою смертью? Знаю я
твою жизнь: нечего сказать—примѣрный святой!—Ушелъ и св.
Павелъ, встрѣтилъ св. Оому, который разсказываетъ на ухо св.
Петру, какъ крестьянинъ устыдилъ его—и всё втроемъ отправ-
ляются жаловаться Богу. Тогда самъ Господь идетъ толковать съ
крестьяниномъ, и также велѣть ему удалиться, но тотъ ссылается
на Его обѣщаніе — не изгонять вступившихъ въ домъ Его; на
свою жизнь: всегда онъ питалъ и одѣвалъ нищихъ, причастился
и исповѣдался передъ смертью, отъ Бога никогда не отрекался,
не впадалъ въ невѣріе и никого не убивалъ. И Господь остав-
ляетъ его въ раю.

Нѣмецкій пересказъ этого фабрьо усилилъ его шуточный тонъ
новыми чертами. Главнымъ дѣйствующимъ лицемъ является мель-
никъ. Когда онъ умеръ, то пони двухъ сосѣднихъ приходовъ на-
чали спорить, кому его погребсти; одинъ умный человѣкъ совѣ-
туетъ имъ—положиться на осла: взвалить на него покойника, и
куда оселъ пойдетъ съ нимъ, въ той церкви и похоронить. Оселъ
остановился у висѣлиц; тутъ и схоронили тѣло мельника, а душу
схватилъ бѣсъ и понесъ въ адъ. Но здѣсь рѣшили, чтобъ усилить
муку грѣшника, показать ему напередъ райскія селенія, блажен-
ства которыхъ онъ лишился на вѣнѣ. Мельника несетъ туда ста-

— 499 —

рый, глупый бѣсъ, несетъ, по его уговорамъ, все выше и выше,
пока мельнику не удалось спыргнуть прямо въ рай. Бѣсъ начи-
наетъ громко требовать своей жертвы, а мельникъ препирается
съ св. Петромъ, Павломъ, Христофоромъ и другими святыми;
вступаетъ въ разговоръ съ Богородицей и Христомъ, которому
говоритъ, что разъ въ жизни и онъ подалъ, во имя Его, старый
мѣшокъ. Господь велитъ тотчасъ же принести его и отдать жер-
твователю —но тотъ разосталъ его у райскихъ вратъ и усѣлся на
немъ. Я сижу на своемъ, говоритъ онъ, и стою на своемъ правѣ.
Такъ онъ и остался: сидитъ тамъ на мѣшкѣ, а намъ показываетъ
свою спину.

Русскіе пересказы этой новеллы замѣнили крестьянина (vilain)
и мельника—бражникомъ. «Бысть пѣкій бражникъ и зѣло много
вина пилъ во вся дни живота своего, а всякимъ ковшомъ Господа
Бога прославлялъ и часто въ нощи Богу молился. И повелѣ Гос-
подъ взять бражникову душу и поставить у вратъ святаго рая...
Бражникъ же нача у вратъ рая толкатися; и приде ко вратамъ
верховный апостолъ Петръ и вопроси: кто есть толкущися у вратъ
рая? Онъ-же рече: Азъ есмь грѣшный человекъ бражникъ, хошу
съ вами въ раю пребыти. Петръ рече: Бражникомъ здѣ не вхо-
димо! — И рече бражникъ: Кто ты еси тамо? Гласъ твой слышу, а
имени твоего не вѣдаю. Онъ же рече: Азъ есмь Петръ апостолъ.
Слышавъ сія, бражникъ рече: А помниши-ли, Петре, егда Христа
взяли на распятіе, и ты тогда трижды отрекся еси отъ Христа?
О чемъ ты въ раю живеши? — Петръ же отъиди прочь посрамленъ».
А бражникъ продолжаетъ стучаться и всякому выходящему отвѣ-
чаетъ указаніемъ на его собственныя слабости: апостола Павла
попрекаетъ побіеніемъ первомученика Стефана, царя Давида —
Уріей, Соломону говорить: «егда ты былъ во адѣ, и тебя хотѣлъ
Господь Богъ оставити во адѣ, и ты возопилъ: Господи Боже
мой, да вознесется рукат воя, не забуди убогихъ своихъ до конца!
А се еще жены послушалъ, идоломъ поклонился, оставя Бога
жива, п четыредесятѣ лѣтъ работалъ еси имъ; а я, бражникъ,
никому не поклонился, громѣ Господа Бога своего. О чемъ ты въ
рай вшелт?» Святитель Николай слышить отъ него такое наре-
каніе: «Помнишь-ли, егда святи отцы былі на вселенскомъ соборѣ
и обличали еретиковъ, и ты тогда дерзнулъ рукою на Арія бе-
зумнаго? Святителемъ не подобаетъ рукою дерзку быти; въ законѣ
нишетъ: не убі-а ты убилъ рукою Арія треклятаго!» — Послѣднимъ
является Юаннъ Богословъ, другъ Христовъ, и отсылаетъ браж-
ника въ муку вѣчную, уготованную ему подобнымъ. Отвѣчаетъ
бражникъ: «А вы съ Лукою написали во евангеліи: другъ друга

*

— 500 —

любяй; а Богъ всѣхъ любить, а вы пришельца ненавидите, а вы меня ненавидите! Юанне Богослове! либо руки своей отпишись, либо слова отопрись! — Юаннъ Богословъ рече: Ты еси нашъ человѣкъ, бражникъ, вниди къ намъ въ рай. И отверзе ему врата. Святи отцы почали глаголати: Почто ты, бражникъ, внидеши въ рай и еще сѣлъ въ лучшемъ мѣстѣ? Мы къ сему мѣсту ни мало приступити смѣли! — Отвѣща имъ бражникъ: Святи отцы, не умѣете вы говорить съ бражникомъ, не токмо что съ трезвымъ! — И рекоша вси святін отцы: Буди благословенъ ты, бражникъ, тѣмъ мѣстомъ во вѣки вѣковъ, амپль»! (¹).

Притча о бражникѣ такъ рѣзко противорѣчила общему направленію поученій и разсказовъ, направленныхъ противъ виннаго питія, что не могла не возбудить сомнѣнія. Въ статьѣ о гнилахъ ложныхъ помѣченъ, рядомъ съ повѣстью объ Акпрѣ, какой-то разсказъ о «бражникѣ».

При посредствѣ польской передѣли пришелъ къ намъ одинъ изъ любимыхъ сюжетовъ средневѣковой шутки: разсказъ о pays de Coquaigne, o Schlaraffenland, странѣ кулинарныхъ удовольствій и диковинокъ, гдѣ рѣки текутъ виномъ, и роскошно, не старѣясь и не трудясь, прозябаетъ плоть. Такого рода гротескъ, входя одной стороной въ область прихотливой шутки, знакомой уже грекамъ (Лукіанъ), являлся съ другой какъ бы буржуазнымъ отвѣтомъ на фантастическія мечтанія древней поры: о диковинкахъ, видѣнныхъ Александромъ Великимъ въ своихъ странствованіяхъ, о чудесахъ, наполняющихъ царство попа Ивана, о чудныхъ рѣпахъ Видѣнія апостола Павла: медвяной, молочной, съ виномъ и елеемъ. Страна Coquaigne—чудесная страна: тамъ кто долго спить, тотъ больше зарабатываетъ; дома построены изъ рыбы и дичи, ветчины и сосисокъ; по улицамъ детаютъ жирные гуси, жарясь на вертелѣ, и бѣлый соусъ изъ чеснока гонится за ними по пятамъ. По улицамъ и дорогамъ разставлены столы, на нихъ бѣлые скатерти: всякій ѣшь и пей безъ запрету. Есть тамъ рѣка, на половину текущая краснымъ, на половину бѣлымъ виномъ, и всякой Power vольно пить, сколько угодно:

Et boivre par mi et par tout

Sans contredit et sans redout.

Въ той странѣ въ мѣсяцѣ — шесть недѣль, въ году—четыре пасхи, четыре Ивановыхъ дня и столько-же виноградныхъ сбо-

¹) Сл. Пам. старинн. русск. лит. II, стр. 477—8; Русская Бесѣда 1859 г., VI, Науки, стр. 181—183; Аванасьевъ, Легенды № 22. — Пам. древн. письм. 1878—9 г., стр. 88—91.

— 501 —

ровъ; на двадцать лѣтъ приходится одинъ постъ, да и тотъ такой лакомый, что накому ни въ чемъ нѣтъ недостатка. Три раза въ недѣлю пдетъ тамъ дождь—горячими блинами; кошельги съ деньгами валяются на поляхъ; никто ничего не покупаетъ и не продаетъ; женщины тамъ красивыя, не знающія слова отказа; портные и сапожники даромъ поставляютъ товаръ. Есть тамъ и источникъ Юности: кто окунется въ него, старикъ или старуха, помогаетъ и станетъ такимъ, какимъ былъ въ тридцать лѣтъ. Неразумѣнъ тотъ, кто, побывавъ въ этой странѣ, ее покинетъ. Я былъ такимъ неразумнымъ: отправился за друзьями, чтобы привести ихъ туда-же, а теперь не найду дороги назадъ. Правда говорить пословица: отъ добра добра не ищутъ.

Вотъ какъ отразилась эта шутка въ русскомъ сказании «О роскошномъ житіи и веселіи». Въ нѣкоемъ государствѣ добрый и честный дворянинъ пожалованъ былъ помѣстьцемъ малымъ—межъ рѣкъ и моря, подлѣ горь и поля, межъ дубравъ и садовъ и рощей избранныхъ, озерѣ сладководныхъ, рѣкъ многорыбныхъ, земель доброплодныхъ. Въ этомъ помѣстьѣ все полнѣ чудесъ! сами деревья произвольно служатъ человѣку, развивая свои вѣтви и объявляя ему сладкіе плоды; сады и дубравы исполнены пернатыхъ: сириновъ и попугаевъ, струфокамиловъ и иныхъ, служащихъ на свѣды человѣческому роду; они прилетаютъ на голосъ въ дома, окна и двери; какаі птица годна, ту берутъ, другихъ отпускаютъ. На морѣ множество пристаншѣ корабельныхъ, кораблей съ драгоцѣннымъ товаромъ, торгующихъ безпошлинно; по берегамъ драгоцѣнные камни, акинѣи и алмазы, яхонты и позумруды; на днѣ морскомъ золотыя и другія руды; въ рѣкахъ бѣлуга и осетрѣ и всякая рыба, сама подходящая стадамъ подъ двора: хозяева, не выходя изъ дома, ловятъ ее изъ дверей и домовъ руками и снастями и т. п. Нѣтъ въ той землѣ ни свѣту, ни зимы, ни грозы, ни дождя. И есть тамъ небольшая горка, «а около ея будетъ 90 миль польскихъ»: кругомъ нея разставлено столовъ множество, со скатертями, убрусами и ручпиками и различными яствами (слѣдуетъ ихъ перечисленіе, какъ въ другихъ случаяхъ сказаніе также подробно перечисляетъ птицъ, животныхъ, названія посуды п. т. д.); тутъ-же стоять великие чаны съ медомъ, сороковыя бочки съ виномъ, и всякаго драгоцѣннаго питія много, такъ что и глядѣть не хочется. Кто пьянъ напьется, тому устланы постели, перины мятія пуховыя, а похмѣльнымъ людямъ уготованы яды соленыя. Есть тутъ озеро небольшое, полное двойнаго вина, да прудъ меду, да болото пива. Много тамъ всего, и все самородно: по дорогамъ перцу валяется, что сору, а анпъс и гвоздику, шафранъ и карда-

— 502 —

монъ лопатами мечутъ по сторонамъ, чтобъ ходить было глаже.
А жены тамъ не прядутъ, не ткутъ, много всякаго готоваго платья
и перстней златыхъ и занястьевъ—любое выбирай да надѣвай;
все тамъ радость и веселье, такъ что никто тому и не повѣритъ,
пока не увидитъ и—не услышитъ. Кто-же захочетъ поѣхать туда,
пусть повезетъ съ собою чаны и чанцы, бочки и боченки, ковши
и ковшички, ножи и дубины, пален и жерди, оглобли и каменья,
дуки и стрѣлы, винтовки и метлы—было бы чѣмъ отъ мухъ от-
махиваться. А дорога туда идетъ отъ Кракова до Варшавы и на
Мазовшу, а оттуда на Ригу и Ливляндъ, оттуда на Киевъ и По-
дольскъ, оттуда на Стекольню и Корелу и т. д. «А кого переве-
зутъ Дунай, тотъ домой не думай; а тамъ берутъ пошлины не-
большія: за мыты, за мосты и за перевозы съ дуги по лошади,
съ шапки по человѣку и со всево обозу по людямъ; а тамъ
кто побываетъ, такихъ роскошей вѣкъ свой не забываетъ».
Повѣсть кончается какъ сказка, въ стилѣ: «не любо, не слу-
шай» и нѣмецкой пѣсни XVII вѣка, гдѣ путеводителемъ въ
Schlaraffenland' является слѣпой, хромой бѣжитъ впередъ, чтобъ
устронвать ночлеги, а для перевоза служитъ корабль—котораго
нѣтъ. Въ извѣстномъ шванкѣ Ганса Сакса Schlaraffenland лежитъ
въ трехъ миляхъ—отъ Рождества!

Отношенія между смѣхотворной повѣстью и извѣстнымъ отдѣломъ
народной сказки слѣдуетъ предположить довольно тѣнными. Какъ
повѣсти о Соломонѣ питали народный юморъ, и комический споръ
знаками Тараски съ Жидовинномъ перешелъ въ народную сказку (¹),
такъ и западный юмористический повѣсти и шутки переходили изъ
рукописей и лубковъ въ народъ, гдѣ иногда тѣ-же или сходные
сюжеты были обработаны, тотъ-же источникъ смѣха расырьтѣ и
раньше. Такъ переводная сказка «о ниндерлянскомъ татѣ», извѣст-
аяя уже въ XVII-мъ вѣкѣ, попала затѣмъ на лубки и въ на-
родномъ пересказѣ могла присосѣдиться къ цѣлому ряду сказокъ
о «хитромъ ворѣ». Въ лубочныхъ-же изданіяхъ распространилась
и «Небылица въ лицахъ, найдена въ старыхъ свѣтллицахъ, обвер-
чена въ черныхъ тряпичахъ; какъ мышіи кота погребаютъ, не-
друга своего провожаютъ» и т. д.—и смѣхотворная Повѣсть о
Өомѣ и Еремѣ, разошедшаяся въ прозвѣ и стихахъ чуть-ли не по
всей Россиі: она извѣстна въ пересказахъ архангельской, воло-
годской, тверской, тульской, тамбовской, спмбирской и саратовской
губерній. Популярность эта, впрочемъ, не оправдывается плоскимъ

¹) Сл. Опыты по исторіи развитія христіанской лесенды, II: VI Freiheit—Элев-
еерій, въ Жури. Мин. Нар. Просвѣш. 1877, май, стр. 76 и слѣд.

— 504 —

Ерема играетъ, а Өома напѣваетъ,
Ерема кричитъ, а Өома не молчитъ.

И на этотъ разъ ихъ прогоняютъ въ шею, въ толчки. Они взду-
мали охотиться за зайцами да за лисицами — и нпчего не поймали;
легли отдохнуть, одинъ въ рожь, другой въ ячмень — ихъ поколо-
тили; ўдутъ въ саняхъ, защипили встрѣчныхъ — ихъ опять побили
по ушамъ, да по глазамъ. Захотѣлось имъ поْесть утятинки, они
взяли по палочкѣ, Ерема броскомъ, а Өома шибкомъ — и опять не
вышло толку.

Ерема сѣлъ въ лодку, а Өома въ ботникъ,
Лодка ушла, а ботникъ безъ дна,
Ерема поплылъ, а Өома не остался.
Какъ будутъ они середи рѣки,
Стрѣтился имъ на рѣкѣ шатунь:
На Ерему навалился, а Өому выпрокинулъ,
Ерема въ водѣ, а Өома на дно,
Оба упрямы, со дна не бывали.

Новѣсть о Өомѣ и Еремѣ извѣстна была уже въ XVII вѣкѣ,
потому что въ началѣ слѣдующаго она попала на лубочную кар-
тинку, изображающую въ серединѣ тотъ моментъ, когда пономарь
(Парамошка) таскаетъ неудачливыхъ шутовъ. На Еремѣ часть
костюма (напр. широкій отложной воротникъ) не русская. Другая
картинка изображаетъ ихъ обоихъ въ пѣмецкомъ платьѣ, Өому
съ струннимъ пиструментомъ, Ерему съ колпакомъ въ рубѣ, про-
тянутымъ для подачки (1). — Интересны мотивы, опредѣлившие ихъ
появленіе въ былинахъ о Щелканѣ: Возвягъ Таврульевичъ

суды разсуживалъ,
Сѣе дѣла приговаривалъ,
И князьевъ боярь пожаловала
Селами, помѣствами,
Городомъ съ пригородками,
И Хому дарилъ Тотьмою,
И Ерему Новымъ-городомъ (2).

Неумѣлое шутовство Өомы и Еремы шло въ руку пѣвцамъ, сла-
зывавшимъ про неправедный судъ и рядъ татарскаго хана; для
слазочнія они были готовыми типами, съ именами которыхъ

1) Аристовъ, Повѣсть о Өомѣ и Еремѣ, Древ. и Нов. Россія 1876 г. т. І, стр. 358—363.

2) Гильфердингъ, Оneycke. былины стр. XLII, № 235, 269, 283; у Кирши Дан. стр. 32: Азвякъ дарить «Василья на Плесу. Гордѣя къ Вологѣ, Ахрамея къ Костромѣ.

— 505 —

напередъ соединялось определенное смѣхотворное значеніе. Таковы Хвомка и Еремка въ сказкѣ о Баринѣ-разстрігѣ (¹).

Различить въ современной народной сказкѣ, что внесено въ нее новыми западными повѣстями, отъ мотивовъ, издавна къ ней при- урочившихся, не всегда возможно. Параллели, встрѣчающіяся въ нихъ къ пнымъ повѣстямъ Римскихъ Дѣяній, Великаго Зерцала и т. п., могутъ быть объяснены и не однимъ запмствованіемъ изъ послѣднихъ. Можно предположить, что въ отдѣлѣ юмористиче- скихъ сказокъ, народныхъ анекдотовъ и т. п. вліяніе западной смѣхотворной повѣсти было сильнѣе, чѣмъ въ другихъ, и сильнѣе въ тѣхъ мѣстностяхъ, которые ближе сосѣдили съ передовымъ по- стомъ запада, съ Польшей. Въ юмористическихъ малорусскихъ сказкахѣ сохранилось много сюжетовъ, запмствованныхъ у запад- ной новеллы и шванка и иногда неузнаваемыхъ въ своей новой народной перелицовкѣ. Слѣдующій напр. разсказъ приладилъ къ мѣстнымъ отношеніямъ шутку, извѣстную въ латинскомъ текстѣ Морлини, знакомую и въ Польшѣ. «Жила въ одномъ селѣ вдова и осталось у ней послѣ мужа имѣнія и денегъ довольно. Вотъ дьячекъ и началъ къ ней подбиваться: укралъ изъ церкви ризы, нарядился Николаемъ угодникомъ, пришелъ къ ней и говорить, измѣнивъ голосъ: Вотъ, дщерь моя, ты сподобилась увидѣть меня! Та, извѣстно, ему въ ноги, а онъ и началъ вычитывать ей про мірскую суету—только не удалось ему заразъ деньгъ выманить. Прійду къ тебе въ другой разъ, говоритъ, тогда-то. Только при- шло то время, вдова ужъ и ладономъ накурила, хату прибрала, дожидаетъ Николу-угодника. А былъ въ томъ селѣ пономарь, не дуракъ какой нибудь, и провѣдай онъ о продѣлкахъ дьячка. По- дожди, думаетъ, я тебя проучу. Только тотъ Никола пришелъ къ вдовѣ, пономарь прицѣпилъ себѣ льняную бороду, взялъ ключъ въ поларшинна, чѣмъ каморы запираютъ, и въ образѣ ап. Петра явился туда-же. Ты кто такой? спрашиваетъ Николу.—Я Никола, угодникъ божій. — Какъ же ты очутился здѣсь, когда я, идучи, рай заперъ?—Да я черезъ перелазъ. — Онъ того угодника за во- лосы: Въ у меня будете черезъ перелазъ лазить, а я за васъ передъ Богомъ отвѣчай? — Да ключемъ его по шеѣ, да по шеѣ! Такъ тотъ угодникъ едва двери нашелъ и болѣе не приходилъ» (²).

14. Самая сущность смѣхотворной повѣсти увлекала ее къ са- тирѣ. Шутка обращалась къ сюжетамъ, уже служившимъ источни-

¹) Колосовъ, Зам. о языках и пар. поэзіи въ области сѣв. великорусск. нар., въ Сборн. отд. русск. яз. и слов. Пми. Ак. Н. т. XVIII, № 3, стр. 187—189.

²) Драгомановъ, Малор. нар. преданія и разсказы, стр. 155: Дьякъ и пономарь.

— 506 —

комъ смѣха: къ продѣлкамъ женъ и одураченнымъ мужьямъ, къ об-
ману, скрывающемуся подъ личиной благочестія, и патентованной
мудрости, побиваемой непосредственною находчивостью простаіа.
Въ результатѣ получались основы отрицательнаго мірососерцанія,
распространявшагося на самия обмѣнныя явленія жизни; намѣча-
лись очертанія народной сатиры, переходившей отъ шутливой
критики типовъ и общетеловѣческихъ слабостей къ тенденціозной
критикѣ мѣстныхъ отношеній, обусловленныхъ народной исторіей.
Когда въ народной сказкѣ Иванъ-дуракъ (въ другомъ пересказѣ:
Олеша Голопузый), возмечтавшій себя богатыремъ, послѣ того
какъ онъ убилъ несмѣтное число комаровъ и мошекъ, сопостав-
ляется съ Ильей Муромцемъ, который служитъ ему, какъ стар-
шему, и Добрыней, которому онъ непарокомъ сноситъ голову; то
въ таломъ отношеніи къ героламъ былеваго эпоса позволительно
видѣть не только безпѣльное проявленіе юмора, но и упадокъ вѣри
въ состоятельность пѣсенной были.

Тенденціозность русской повѣсти исчерпывалась до сихъ поръ
религіознымъ колоритомъ нѣготорыхъ изъ нихъ, церковно-полити-
ческими воззрѣніями, которымъ служили другія. Къ этимъ тенден-
ціямъ присоединяется внослѣдствіи новая, общественная, ставив-
шая, хотя и въ узкихъ предѣлахъ, такіе общіе вопросы, какъ о
правдѣ и неправдѣ въ русской земѣ, и обличавшая въ обще-
ственной мисли извѣстный новоротъ къ зрѣлости. Яркая личность
Юанна Грознаго стоитъ въ средоточіи небольшаго цикла сказокъ
и новѣстей, обнаруживавшихъ такую именно тенденціозность.
Существуетъ нѣсколько народныхъ разсказовъ, приуроченныхъ къ
его имени и показывающихъ, какъ сильно взволновалъ онъ обще-
ственное внимание. Въ однихъ онъ является народнымъ героемъ,
гонителемъ грамольныхъ болрѣ, ятшается съ черниью и голытьюбою;
рядомъ съ этой народной опѣнкой—боярская, представляющая его
въ противоположномъ освѣшеніи. Боярскую же орраску обличаетъ
и «Новѣсть и нѣкого боголюбиваго мужа, списана при Макаріи
митрополитѣ великому князю Ивану Васильевичу», въ которой
подъ личиной правовѣрнаго и боголюбиваго царя представлѣпъ
самъ Грозный: прежде онъ ходилъ по заповѣдямъ Божіимъ и упова-
ніе на милость Божію полагалъ, и любилъ судъ и правду, и цар-
ство его изобиловало всѣми благами; внослѣдствіи, отдавшись
влѣянію злаго чародѣя, онъ воздвигъ гоненіе на своихъ поддан-
ныхъ, оскорбляя неповинныхъ разными печалами. Только испрен-
нее раскаяніе спасло его отъ враговъ, возставшихъ на него. Рѣзче
высказывается боярская сказка: разработывая старый апокрифъ о
Соломонѣ, обманувшемъ при дѣлежѣ криваго объса, она перено-

— 507 —

ситъ разсказъ на Юанна Грознаго, примѣняя къ нему заплюченіе
апокрифа: правда взята на небо, неправда осталась на землѣ;
царь является насадившимъ ее на Руси. Интересно замѣтить, что
тѣ-же вопросы о правѣ и неправѣ выражены въ двухъ дру-
гихъ повѣстяхъ, современныхъ Грозному и отчасти сходныхъ
между собою по стилю и по постановкѣ вопроса. Это какъ бы
отвѣтъ царя на болрсція укоризны. Въ сказаніп Ивана Нересвѣ-
това о Турскомъ царѣ Магмедѣ, султапъ оправдываетъ свои же-
стокости тѣмъ, что если не грозою, то и «правду въ землю не
ввести». Тѣмъ-же Нересвѣтовымъ вывезены были Грозному «му-
дрыя рѣчи воеводы Волошскаго Петра», разумѣется Сказание о
Петрѣ Волошскомъ воеводѣ: и здѣсь та же пndeя, что вское
царство стоптъ крѣпко только правдою и что на Руси едѣтъ.
Волошскій воевода распрашиваетъ служившаго у него москвитя-
ниня Ваську Мерцалова: Такое великое и сильное и славное и
всебогатое царство московское—а есть ли въ томъ царствѣ прав-
да?—Вѣра, государь, крестьянская добра, отвѣчаетъ Васька, и
красота церковная велика, и страхъ Божій совершаютъ святители
и весь вселенскій соборъ..., а правды въ московскомъ госу-
дарствѣ умалѣся. Вздохнулъ Петръ Волошскій воевода, запла-
калъ и сказалъ: А коли по грѣхамъ въ московскомъ государствѣ
правды иѣтъ, то и государя и всего добраго иѣтъ, и онъ живетъ
прежними чудотворцами да святительскими молитвами. — Такого
рода постановка вопроса снимала съ Грознаго обвиненіе въ ненуж-
ныхъ жестокостяхъ: неправда не въ немъ, а въ русской землѣ;
велика въ ней милость Божія, говорилось отъ лица одного лати-
ниняна уже въ Новѣсти о созданіп и о взятіп Цареграда; но
еслибъ въ той вѣрѣ христіанской да правда турецкая была, съ
ними бы ангелы бесѣдовали; и еслибы къ правѣ турецкой да
вѣра христіанская была, и съ ними бы ангелы бесѣдовали (¹).


Неправды, стало быть, надо испать въ общественныхъ поряд-
кахъ, въ недостаткахъ вънутренняго строя. На сколько они ощу-
щались сознательно, они должны были вызвать отрицаніе, и смѣ-
хотворная сатирическая повѣсть служила ему выраженіемъ. Къ
такимъ недостаткамъ принялиежали сутяжничество и ябеда, гос-
подствовавшія въ старинномъ русскомъ судопропизводствѣ: подъ

¹) См. Веселовскій, Сказки объ Ивайѣ Грозномъ, Древі. и Нов. Россія,
1876 г. № 4. Новѣсть нѣкого боголюбиваго мужа, въ Христом. Вуслаева, стр.
877—882. Сказание о турскомъ царѣ Магмедѣ и о Петрѣ Волошскомъ воеводѣ
изд. Добротворскімъ, Учен. Зап. Казанскаго унив. 1865 г. т. І, вып. 1; первое
также въ Сборникѣ, приложенномъ къ Обзору хронографовъ А. Попова, стр.
165—167.

— 508 —

ихъ впечатлѣніемъ древняя повѣсть о Шемякиномъ судѣ измѣ-
нила свой первоначальный характеръ п обратилась въ сатиру на
судейскіе порядки. Въ томъ-же направленіи создалась и Повѣсть
о Ершѣ Ершовѣ сынѣ Щетинниковѣ, сохранившая съ поразитель-
ной вѣрностью формы словеснаго судопроизводства XVI-го вѣка
п, вѣролтно, принадлежащая еще этому столѣтію. Повѣсть о Ершѣ,
перешедшая въ лубочныя пзданія и далѣе въ народныя сказки (¹),
интересна не столько по своему формальному сходству съ визан-
тійско-славянскимъ сказаніемъ о Гоздін, сколько по единству сати-
рическаго замысла. Какъ Гоздій судится судомъ другихъ плодовъ,
такъ Ершъ судомъ рыбѣ; тамъ и здѣсь обряды, вѣншность судо-
производства служатъ цѣламъ сатиры, тѣ-же ссылки на свидѣ-
телей и т. п. Судъ надъ Гоздіемъ—неправедный и лицензіятный,
сохраняющій однако формы вѣншней справедливости: Гоздій
осужденъ несправедливо; Ершъ подлежитъ осужденію, но цзвора-
чивается яблдою, глумится надъ судьями и спасается отъ казни.
Старая повѣсть о немъ, сохранявшаяся въ рукописи XVIII вѣка,
начинается жалобой Леща:

«Рыбамъ господамъ: великому Осетру п Бѣлугѣ, Бѣлой рыбѣнѣ
бьетъ челомъ Ростовскаго озера сынчишка боярскій Лещъ съ това-
рищами. Жалоба, господа, намъ на злаго человѣка на Ерша
Щетинника п на ябединка. Въ прошлыхъ, господа, годѣхъ было
Ростовское озеро за нами; а тотъ Ершъ, злой человѣкъ, Щетин-
никовъ наслѣдникъ, лишилъ насъ Ростовскаго озера, нашихъ ста-
рыхъ жировъ; расплодился тамъ Ершъ по рѣкамъ и по озерамъ;
онъ собою малъ, а щетини у него, аки лютыя рогатини, и онъ
свидится съ нами на стану — и тѣми острыми своими щетинами
подкаливаетъ наши бока и прокалываетъ намъ ребра, и суется
по рѣкамъ и по озерамъ, аки бѣшеная собака, путь свой потерявъ.
А мы, господа хрестіанскіи, лугавствомъ жить не умѣемъ, а бра-
ниться и тягаться съ людьми людьми не хотимъ, а хотимъ быть
оборонены вами, праведными судьями.

«Судьи спрашивали отвѣтчика Ерша: Ты, Ершъ, истцу Лещу
отвѣчаешь-ли? Отвѣтчикъ Ершъ рече: Отвѣчаю, господа, за себя
п за товарищевъ своихъ въ томъ, что то Ростовское озеро была
старина дѣдовъ нашихъ, а нѣмѣ наше, п онъ Лещъ жилъ у насъ
въ сусѣдствѣ на днѣ озера, а на свѣтѣ не выхаживалъ. А я, гос-
пода, Ершъ, Божіею милостію, отца своего благословеніемъ и ма-
терним молитвами не смутникъ, не воръ, не тать и не разбой-

¹ Аθανασίεα, Нар. русск. сказки, 2-е изд. № 41 и прим. въ IV-мъ томъ, стр. 36—39.

— 509 —

никъ, въ приводѣ никогда не бывалъ, воровскаго у меня ничего не вынимывали; человѣкъ я добрый, живу я, своею силою, а не чужею; знаютъ меня на Москвѣ и въ иныхъ великихъ городахъ князя и бояря, стольники и дворяня, жильцы московскіе, дьяки и подъячіе и вскихъ чиновъ люди, и покупаютъ меня дорогою цѣною и варятъ меня съ перцемъ и съ шафраномъ, и ставятъ передъ собою честно, и многіе добрые люди кушаютъ съ похмѣлья и, кушавшіи, поздравляютъ.

«Судьи спрашивали истца Лецца: ты, Лещъ, чѣмъ его улпчаешь?— Истецъ Лещъ рече: уличаю его Божіею правдою, да вами, праведными судьями»—Онъ ссылается на свидѣтелей: на добраго человѣка рыбу Сигъ и добраго человѣка рыбу Лодугу.—Но Ершъ отводитъ ихъ: они люди богатые, Лещъ тоже человѣкъ заводный: они хотятъ насъ, маломочныхъ людей, исродить напрасно.— Точно также отводить онъ и Сельдь, потому что Сигу и Лодугѣ она сродни. Тѣмъ не менѣе судьи посылаютъ за ней пристава Окуня, а въ понятыхъ велѣли взять Мня (налима). Но Мень сулитъ посулы великіе: «Господине Оконе! азъ не гожуся въ понятыхъ быть: брюхо у меня велико, ходить не смогу, а се глаза малы, далеко не вижу, а се губы толсты, передъ добрыми людьми говорить не умѣю».—Окунь беретъ въ понятыхъ Головля и Язя и ставить Сельдь передъ Судьями: она показываетъ противъ Ерша, какъ и Осетрѣ, вызванный Лещемъ и разсказывающій о личныхъ обидахъ, нанесенныхъ ему отвѣтчикомъ. «Когда я шелъ изъ Волги рѣки къ Ростовскому озеру и къ рѣкамъ жротвать, и онъ меня встрѣтилъ на устьѣ Ростовскаго озера и нарече мя братомъ; а я лукавства его не вѣдалъ, а спрошать про него, злаго человѣка, никого не случилось; и онъ меня вопросы: братецъ Осетрѣ, гдѣ идели? И азъ ему повѣдалъ: иду къ Ростовскому озеру и къ рѣкамъ жротвать.—И рече ми Ершъ: Братецъ Осетрѣ, когда азъ шелъ Волгою рѣкою, тогда азъ былъ толще тебя и долѣ, бока монъ терли у Волги рѣки берега, очи монъ были аки полная чаша, хвостъ же мой былъ аки большой судовой парусь; а нинѣ, братецъ Осетрѣ, видишь ты и самъ, каковъ я сталъ скуденъ: иду изъ Ростовскаго озера. Азъ же, господа, слышавъ такое его прелестное слово, и не пошелъ въ Ростовское озеро къ рѣкамъ жротвать; дружину свою и дѣтей голодомъ поморилъ, а самъ отъ него въ конецъ погинулъ. Да еще вамъ, господа, скажу: тотъ-же Ершъ обманулъ меня, Осетра, стараго мужика, и приведе меня къ неводу и рече ми: братецъ Осетрѣ, пойдемъ въ неводъ, есть тамъ много рыбы.—И я его нача посылати напредь. П онь, Ершъ, мнѣ рече: братецъ Осетрѣ, коли меньшій братъ ходить

— 510 —

напредь большаго? П'я на его, господа, прелестное слово
положился и въ неводъ пошелъ, обратился въ неводъ да увязъ,
а неводъ что боярский дворъ: итти ворота широки, а выти
узки.—А тотъ Ершъ за неводъ выскочилъ въ ячею, а самъ мнѣ
насмѣхался: уже и ты, братецъ, въ неводу рыбы навѣлся?—А какъ
меня новолокли вонъ изъ води, и тотъ Ершъ нача прощатися:
братецъ, братецъ Осетръ, не поминай лихомъ! А какъ меня
мужики на берегу сталі бить дубпнамъ по головѣ, и я нача
стонать, и опъ Ершъ рече ми: братецъ Осетръ, терти Христа
ради.»

Судь присудили: Ерша выдать Лещу головою и казить тор-
говою казнью: бить кнутомъ и послѣ гнута повѣсить въ жаргіе
дай противъ солица за его воровство и ябедничество. А у суднаго
дѣла сидѣлъ люди добрые: дьякъ былъ Сомъ съ большинъ усомъ,
а доводчикъ Карясь, а син Simonъ съ суднаго дѣла писалъ Вьюнъ,
а печаталъ рапъ своему заднею клешнею, а у печати сидѣлъ Ван-
дышъ (снитокъ) пересялавскій. «Речетъ Ершъ судьямъ: господа
судьи! судили вы не по правѣ, судили по мздѣ. Леща съ това-
рищи оправали, а меня обвинили». Плюнулъ Ершъ судьямъ въ
глаза и скочилъ въ хворость: только того Ерша и видѣли.

На западѣ животная сказка, какого-бы она ни была пропис-
жденія, издавна пріобщилась къ цѣламъ общественной сатиры;
отрывки романо-германскаго животнаго эпоса приходили къ намъ.
Такова встрѣчающаяся въ рукописяхъ «Повѣсть о курѣ, то есть
пѣтухѣ, и лисицѣ», которая, увидавъ пѣтуха на деревѣ, прини-
мается расхваливать его голосъ и приглашаетъ спуститься на
землю, чтобы принести ей о свомъ грѣхахъ чистое покаяніе.
Она—«преподобная и убогая, кроткая и смирная вдовица, черно-
бурая лисица», «всѣмъ звѣрямъ и птицамъ духовница». Пѣтухъ
въ началѣ не довѣрьется «Захарьевѣ», но потомъ послушался ея
и попадаетъ къ ней въ когти. Не зная, какъ выступаться изъ бѣды,
онъ принимается разсказывать ей, будто на Крутицахъ умеръ
главный пѣвчий басовицкъ и крутицкій архіерей приглашаетъ его,
пѣтуха, къ себѣ на правый клиросъ. А когда я тамъ буду, и о
тебѣ начну просить, чтобы тебя взяли въ просвирни: станешь ты
по вся дни печи просвиры мягкія, варить каноны сладкіе, разводить
сыту медвяную, и тою сладостною пищею всѣ твои косточки и су-
ставы наполнены будутъ. — Лисица развѣсила уши, распустила
когти — а пѣтухъ взлетѣлъ на дерево. — Потому тому куру честь и
хвала, а лисицѣ укоризна вѣчная, смерть и поношения въ роды
родовъ.

Другой отрывокъ западнаго животнаго эпоса въ русской пере-

— 511 —

дачѣ относится къ извѣстной продѣлкѣ Лисы-врача, излѣчивающей льва шкурой, содранной съ живаго волка. «Разболѣся лютый звѣрь (левъ) и придоша вси звѣріе земніи. Токмо одна лисица не пришла посѣтити царя своего. И навади на ю волкъ, на лисицу, къ лютому звѣрю,... хотя... лисици зло сотворити, а надъ собою не вѣдаетъ, что самому будетъ тогда». Когда послали за лисой и она явилась, царь грозитъ ей лютой газнью, что она не пришла его провѣдать. «И рече лисица царю: Господине царю, того ради есми умедлила: рискала есми по всей земли, ишущи зелія, абы чимъ тебѣ царю помочи, отъ болѣзни тебя избавити, и не обрѣла есми нигдѣже. Токмо обрѣтохъ едину бабу, того сл. доворожила: у жива волка пожу одрати и обвити главу болящаго—въ тотъ часъ будетъ здравъ больной». Когда съ волка принимаются сидрадь шкуру, онъ вопитъ: «о горе, братія, не примолвляйтесь другъ на друга ко князю!» Кто такъ дѣлаетъ—, «здѣ погибнетъ безъ наслѣдка, душа его по смерти во адѣ будетъ» (¹).

Повѣсть о Ершѣ ближе по замыслу къ животнымъ поэмамъ западной Европы, чѣмъ къ доморощеной звѣриной слазьѣ: послѣдняя не дала ей ни одного мотива, съ первыми у нея общая сатирическая цѣль, самостоятельно внушенная тамъ и здѣсь опредѣленнымъ отношеніемъ къ явленіямъ общественной жизни. Романъ о Ренарѣ—сводный эпосъ, въ которомъ послѣдовательно накопились разсказы, представлявшіе, подъ животной лапчиной, отрицательную характеристику всего средневѣковаго общества; повѣсть о Ершѣ ограничилась менѣе широкимъ планомъ, сосредоточивъ свою кару на одной неприглядной сторонѣ древнерусскаго быта: ябедѣ.

15. Интересно, что съ тѣмъ же типомъ ловкаго ябедника выступаетъ герой единственной (изъ пока извѣстныхъ) русской повѣсти XVII-го вѣка, стоящей внѣ двухъ преобладающихъ направленій: духовно-легендарнаго и смѣхотворно-сатирическаго. Къ сожалѣнію Гисторія о россійскомъ дворянинѣ Фролѣ Скобѣевѣ, написанная, по свидѣтельству одной рукописи, въ 1680 году, до сихъ поръ плохо издала.—Фролъ Скобѣевъ, бѣдный новгородскій дворянинъ, живущій ябедою, умыслилъ «возъимѣть любовь» съ Аннушкою, дочерью богатаго стольника Нардина-Нащокина. Для этой цѣли онъ знакомится съ прикащикомъ той вотчины, гдѣ она жила, и даритъ два рубля ея мамкѣ. Наступилъ святъ, и Аннушка велитъ мамкѣ поѣхать къ сосѣднимъ дворянамъ:

¹) Срежневскій, Свѣд. и замѣтки о малонизвѣстныхъ и нензѣстныхъ памятникахъ, № LXII, въ Прилож. къ XXIV т. зап. Им. Ак. Н. № 4, стр. 367—8.

— 512 —

которыхъ дворянъ имѣются дочери дѣвицы, чтобы тѣхъ дочерей «упросить къ той стольничей дочери Аннушкѣ для веселости на вечеринку». Мамка пріѣзжаетъ съ этимъ приглашеніемъ и къ сестрѣ Фрола-Скобѣева; та отвѣчаетъ, по приказанію брата, что она прибудетъ не одна, «а нѣкотораго дворянина съ дочерью дѣвицею». Самъ Фролъ нарядился въ дѣвическій уборъ и отправляется вмѣстѣ съ сестрою, которая, хотя и боится, какъ бы изъ того какой бѣды не вышло, но не смѣетъ ослушаться брата.—Фрола никто въ его нарядѣ не призналъ, онъ веселится съ дѣвушками; встрѣтить въ сѣняхъ мамку, даритъ ей пять рублей и, павъ передъ ней на колѣна, открывается ей: онъ — Фролъ Скобѣевъ, дворянинъ, пріѣхалъ въ дѣвическомъ уборѣ для Аннушки, чтобъ съ нею имѣть «обязательную любовь». Мамка смутилась, не знаетъ, что съ нимъ дѣлать; но, памятуя его подарки, говорить: «Добро, господинъ Скобѣевъ, за твою ко мнѣ милость готова чинить все по твоей волѣ». Вернувшись въ покой, гдѣ веселились дѣвушки, она предлагаетъ имъ поиграть въ игру, въ которую прежде игрывали: Аннушка будетъ невѣстой Фрола Скобѣева, а эта дѣвица (переодѣтный Фролъ Скобѣевъ) будетъ ея женихомъ. Всѣ согласились: молодыхъ повели въ особые покой для почиву, какъ водится въ свадьбѣ, а дѣвицы, проводивъ ихъ, вернулись и принялись веселиться по прежнему, только мамка велѣла имъ пѣсни пѣть погромче. Когда Аннушка узнала, что съ нею не дѣвица, а мущина, она стала въ великомъ страхѣ, но потомъ только просить Скобѣева объ одномъ, «чтобъ онъ не обнесъ ее другимъ». Спустя нѣкоторое время, всѣ дѣвицы и мамка пришли въ покой молодыхъ, а Аннушка, отводя мамку въ (с) -рону, говоритъ ей «искусно": «Что ты надо мной сдѣлала? не дѣвица была со мной, а мущина, дворянинъ Фролъ Скобѣевъ». — «Истинно, госпожа мол, я не признала его, думала, что она такая же дѣвица, какъ и прочія; а коли онъ такое дѣло учинилъ, то вѣдь людей у насъ много, можемъ скрыть его въ смертное мѣсто». Но Аннушка жалѣетъ Фрола: «Ужъ быть такъ, говоритъ она, того мнѣ не возвратить». На другой день всѣ дѣвицы стали разъѣзжаться по домамъ, а Фрола Скобѣева, переряженнаго по прежнему, и его сестру Аннушка продержала у себя еще три дня и веселилась съ ними. На прощаньи она подарила Фролу триста рублей; вернувшись домой, онъ сталъ давать банкеты дворянамъ и своей братіи, на радостяхъ, что спознался съ Аннушкой.

Между тѣмъ отецъ ея вызвалъ ее письмомъ въ Москву, «для того, что сватаются къ ней женщи, стольничьи дѣти. И Аннушка не преслушалась воли родителя своего; собравшись вскорѣ, по-

— 513 —

Ђхала въ Москву». А Фролъ Скобьевъ не знаетъ, что дѣлать: дворикъ онъ не богатый, питался онъ болѣе тѣмъ, что «ходилъ за дѣлами. И взялъ себѣ намъ бреніе, какъ можно Аннушку достать: себѣ въ жены». Онъ собирается въ Москву и говорить сестрѣ, когорта о томъ тужила: «Хотя животъ свой утрачу, а отъ Аннушки не отстану; либо буду полковникъ, либо покойникъ». Въ Москвѣ онъ посетился близъ двора Нардина-Нащокина; видится въ церкви съ мамкой Аннушки, котора л такимъ образомъ узнаетъ о его прѣздѣ и посыластъ ему денегъ 20 рублей.

Въ это время сестра Нардина-Нащокина, монахина, просить его отпустить къ ней на свиданіе ея илемянницу; только «не падѣюсь, государь братецъ, чтобъ ты съ нею училлъ по просьбѣ моей, для того что ты забудешь, а я прошу тебя, изволь приказатъ въ домѣ своемъ, хотя когда въ небытность твою дома пришлю я по нее карету и возникновъ, чтобъ ты приказалъ ей хать ко мнѣ безъ себя». Тотъ такъ и распорядился. Однажды, когда онъ съ женой отправился въ гостин, Аннушка посылаетъ мамку сказать Скобьеву, чтобъ онъ воспользовался случаемъ, пріѣхалъ бы за нею, будто изъ Дѣвчыряго монастыря, и увезъ ее. Фролъ Скобьевъ идетъ къ стольинку Ловчикову, который былъ къ нему всьма добрѣ, и просить, чтобъ онъ «ему пожаловалъ карету съ возниками съѣхать для смотрѣния невѣсті». Сильно подопитъ ку-тера и нардивинсь самъ въ лакейское платѣе, онъ увозитъ Анну-шку и женится на ней.

Долное время не былъ у сестры своей Нардинъ-Нащокина; онъ уѣбренъ, что Аннушка у ней въ гостяхъ. Однажды, пріѣхавъ къ сестрѣ и просидѣвъ у нея, онъ спросилъ: «Сестрица, что я не вижу Аннушки? — И сестра ему отвѣтствовала: Полно, братецъ, вдѣсьваться. Что мнѣ дѣлать, когда я безчастна монимъ прошеніемъ! Къ себѣ просила ее приплатить, по мнѣ знатно, что ты мнѣ не вѣришь, а мнѣ время такого нѣтъ, чтобъ послать по ней». Оказ-лось, что ни кареты, ни возникновъ она не посылала. Стольникъ допрашиваетъ дома мамку, котора л говорить, что по Аннушку пріѣзжали изъ монастыря, и поѣхала она по его стольинка при-лазу. Началъ онъ дочери своей вездѣ искать и, нигдѣ не найдѣ, всьма соболѣзновалъ и горько плачалъ съ женою своєю, а на утро объявилъ государю, что у него безвѣстно пропала дочь.

Калъ узналъ о томъ Фролъ Скобьевъ, отправился къ Ловчикову и намѣлъ сънимъ многіе разговоры. Что, господинъ Скобьевъ, женился-инъ? спрашиваетъ его Ловчиковъ.—Женился.—Вогатую-ли взялъ?— Нѣтъ, еще богатства не вижу; что взялъ, время окажетъ.—Ну, господинъ Скобьевъ, живи уже постоянно, отстань за абедою ходить;

ПСТ. РУС. ЛИТ. Т. І.

33

— 514 —

живи въ вотчинѣ своей, лучше, здоровѣе.» Затѣмъ Скобѣевъ сталъ
просить его, чтобы опъ былъ предстателемъ въ его бѣдѣ. «Скажи,
что? отвѣчалъ Ловчиковъ: ежели сносно, буду предстательство-
вать; если что не сносно, и не гнѣвайся». Когда Скобѣевъ объ-
явилъ ему объ увозѣ дочери стольника Нардина-Нащокина, Лов-
чиковъ отговаривается: какъ ты сдѣлалъ, такъ самъ и отвѣтствуй!—
Если ты предстательствовать не будешь обо мнѣ, замѣчаетъ ему
Скобѣевъ, то и тебѣ будетъ не безъ худа, а мнѣ уже пришлось
сказать на тебя, для того, что ты возниковъ и карету давалъ; ежели
бы ты не давалъ, и мнѣ того не учинить был.—И Ловчиковъ сталъ
въ великомъ сумленіи: настоящій ты плутъ, что ты надо мною
сдѣлалъ? Добро! Какъ могу, то буду предстательствовать.—Онъ
велитъ ему явиться на слѣдующій день въ Успенскій соборъ къ
обѣднѣ, а оттуда на Ивановскую площадь, гдѣ соберутся всѣ
стольники: въ это время пусть прибудетъ и объявить Нардину-
Нащокину о дочери, а онъ, какъ можетъ, будетъ ходатайствовать
за него.—Когда на другой день Скобѣевъ бросился на колѣна
передъ Нардинымъ-Нащокпнымъ и началъ просить отпустить ему
вину, тотъ воображаетъ сначала, что дѣло пietъ о какой ннбудь
лѣбедѣ. «Я тебѣ плуту давно говорилъ: живи постоянно. Встань,
скажи, что твоя вина?». Узнавъ, что Аннушка имъ увезена и онъ
на ней женился, стольникъ залился слезами и сталъ въ безпамят-
ствѣ. Опамятовавшись, сталъ говорить: что ты, плутъ, сдѣлалъ?
Вѣдаешь-ли ты о себѣ, кто ты таковъ? Нѣсть тебѣ отпущеннія отъ
меня вины твоей: тебѣ ли плуту владѣть дочерью моей? Пойду къ
царю и стану на тебя просить о твоей плутовской ко мнѣ обидѣ.—
Но Ловчиковъ уговариваетъ его подождать; того времени не воро-
тить; пусть лучше съѣздить домой, объявить обо всемъ сожительниц
своей и поступтъ по общему совѣту; а Скобѣевъ отъ его гнѣва
не укроется.—Стольникъ поѣхалъ домой. Жена, что ты вѣдаешь?
Я нашелъ Аннушку!—Гдѣ она, батюшка?—Вѣдь плутъ и ябсд-
никъ Фролъ Скобѣевъ женился на ней.—Какъ услышала эти рѣчи
жена, «и не вѣдаетъ, что говоритъ, соболѣзнуя о дочери своей.
И стали оба горько плакать и во сердцахъ своихъ бранитъ дочь
свою, и проклинаютъ, и не вѣдаютъ, что чинить надъ нею».—
Какъ пришли въ память, стали разсуждать, какъ бы провѣдать
о дочери: послали человѣка узнать, жива-ли она и имѣетъ-ли
пропитаніе. Когда Фролъ Скобѣевъ узналъ, что пришелъ чело-
вѣкъ отъ теста, велилъ Аннушкѣ притвориться жестоко больной
и лечь въ постель, а посланному говорить: «Видишь ли ты, мой
другъ, какое здоровье? Таковъ-то родительскій гнѣвъ: они заочно
бранятъ и клянутъ, и оттого она при смерти лежитъ. Донеси ихъ

— 515 —

милости, хотя они заочно словесно благословеніе ей дали.» Это разжалобило родителей, и они послали ей заочное благословеніе и дорогой образъ, «и приказали сказать, чтобъ она сему образу молилась, а плуту и вору Фролкѣ Скобѣеву скажи, чтобъ онъ его не промоталь». Посланный нашелъ Аннушку уже на ногахъ. «Таково-то родительское благословеніе, говорить ему Скобѣевъ: и какъ заочно намѣрены благословить, и далъ Богъ Аннушкѣ легче; теперь, слава Богу, здорова». Вслѣдъ за тѣмъ стольникъ съ женою посылаютъ молодымъ запасу всякаго на шести лошадяхъ при реестрѣ, а то «чѣмъ ему, вору, ее кормить? И самъ, какъ собака, голоденъ». А Фролъ Скобѣевъ, «не смотри по реестру», приказалъ положить запасъ въ показанное мѣсто, а за родительскія милости благодарить. И сталъ онъ жить роскошно и самъ удивлялся, «что онъ сдѣлалъ такую причину смѣло».

Долгое время спустя, «родители обратились сердцемъ и соболѣзновали душею о дочери своей, такожъ и о Фролѣ Скобѣевѣ, и приказали послать человѣка къ нимъ—просить пхъ, чтобъ Фролъ Скобѣевъ и съ женою, а ихъ дочерью, пріѣхали къ стольнику Нардину-Нащокину хлѣба скушать». Аннушка бросилась своимъ родителямъ въ ноги, а тѣ принялись корить ее и плакать, но затѣмъ, отпустивъ вину, приказали сѣсть съ собой. «А ты, плутъ, что стоишь? садись тутъ-же; тебѣ-ли, плуту, моей дочерью владѣть?—Ну, государь батюшка, уже тому такъ Богъ судилъ!» отвѣчалъ Скобѣевъ, и сѣли всѣ вмѣстѣ кушать; а стольникъ приказалъ никого изъ постороннихъ въ домъ не пускать, что времени у него нѣтъ, «для того что съ зятемъ своимъ, съ воромъ и плутомъ Фролкою, кушаетъ». По окончаніи стола спрашиваетъ его стольникъ: «Ну, плутъ, чѣмъ ты станешь жить?—Изволишь ты вѣдать обо мнѣ: болѣе нечѣмъ, что ходить за ябедою.—Имѣется вотчина моя въ симбирскомъ уѣздѣ, которая по переписи состоптъ въ трехъ стахъ дворахъ. Справь, плутъ, за себя и живи постоянно съ женой своей Аннушкою». Скобѣевъ поблагодарилъ его и, посидѣвъ немного, поѣхалъ съ женою на квартиру; но стольникъ приказалъ его воротить: чѣмъ ты справишь? спрашиваетъ онъ его, есть-ли у тебя деньги?—Извѣстно, государь батюшка, какія у меня деньги!—И приказалъ стольникъ дать ему триста рублей. Скобѣевъ взялъ деньги, со временемъ справилъ ту вотчину за себя; впослѣдствіи онъ сталъ наслѣдникомъ всего имѣнія Нардина-Нащокина, зажилъ богато и сталъ въ великомъ «знатіи», а сестру свою выдалъ за стольника (¹).

¹) Исторія о россійскомъ дворянинѣ Фролѣ Скобѣевѣ и стольничей дочери Нардина-Нащокина Аннушкѣ. Москвитянинъ 1853 г. І, Отд. IV, стр. 3–16.

— 516 —

Главное содержание повѣсти составляет, очевидно, разказъ о
лювской продѣлкѣ плута и ябедника Фрола Скобѣева. Все сводится
къ этой идѣе, за которой пропадает любовная интрига. Первое
увѣщеніе Скобѣева Аннушкой, подкупъ, къ которому онъ прибѣ-
гаетъ, чтобъ достичь своей цѣли, вовсе не предполагаетъ, чтобъ
онъ тогда-же задался идеей выгодной аферы. Когда Аннушку вы-
звали въ Москву, гдѣ ей представляются выгодныя партіи, Ско-
бѣевъ естественно долженъ былъ задаться вопросомъ: какъ быть
ему, бѣдному дворянину, за котораго никогда не выдадутъ столь-
инчей дочерей? И онъ бѣдетъ въ Москву попытать счастья: либо
полковникомъ быть, либо покойникомъ. И здѣсь еще итъ никак-
ого разсчета, ничего, чтобы вело къ подозрѣнію въ плутовestѣ
и ябедѣ. Между тѣмъ во второй половинѣ повѣсти такое именно
освѣщеніе становится преобладающимъ, распространяясь вообще
и на все ея содержаніе: женитьба Скобѣева на Аннушкѣ понята
главнымъ образомъ, какъ ловкое дѣло, какъ выгодная операция,
выведшая въ люди неправѣстнаго проходимца. Самъ Скобѣевъ
удивляется, какъ это онъ «сдѣлалъ такую причину смѣло», а въ
одной рукописи заглавіе повѣсти получило такое знаменательное
развитіе: Исторія о новгородскомъ дворянинѣ, о Фролѣ Скобѣевѣ
и Аннушкѣ,— какъ онъ себѣ достигъ за семь рублей благополучіе.
Переписчикъ не ошибся въ сложеніи: мамкѣ Скобѣевъ подарилъ
въ первый разъ два рубля, во второй пять. Уже одно такое пони-
маніе дѣла должно было несłąчить развитіе любовной интриги,
хотя бы въ тѣхъ размѣрахъ, какіе представлялись западными по-
вѣстями, переходившими тогда на Русь, хотя бы народной кин-
гой о Бовѣ королевичѣ. Въ отношеніяхъ Скобѣева и Аннушки
нѣтъ и намѣса на то, что въ отношеніяхъ Бовы и Друзіаны мы
назвали-бы любовью. Узнавъ въ Скобѣевѣ мущину, Аннушка спа-
чала обнаруживаетъ боязнь, но потомъ просить лишь объ одномъ:
чтобъ, онъ не обнесъ ее другимъ. Отдавшись ему, она становится
его слугой, входитъ въ его планы и помогаетъ его уловкамъ.
Интересно встрѣтить въ первой русской повѣсти XVII вѣка, отдѣ-
лѣившейся отъ духовныхъ идеаловъ житія и легенді, безпричи-
нную угодливость Домостроя и откровенный реализмъ, ограничи-
вающійся воскресеніемъ дѣйствительности, ради ея самой,
безъ оправданія, но и безъ хулы, которую брала на себя интера-
гурно-народная сатира.

Новое идеальное содержание внесено было въ русскую повѣсть
иншь петронской реформой: внесшее освобожденіе женщины отъ
стѣннительныхъ условій обычал повѣняло на освобожденіе ея
внутренней жизни, выдвинувъ въ ней элементъ личнаго чувства.

— 517 —

Это должно было отразиться не только въ смягченіи общественныхъ и личныхъ отношеній между двумя полами, но и въ поднятіи идеальнаго уровня русской повѣсти первой трети XVIII-го столѣтія. Грубость нравовъ уступила мѣсто галантности; красота не вызываетъ реально - чувственныхъ порывовъ: она осмыслена внутреннимъ чувствомъ, содержаніемъ личности. Это измѣнлетъ точку зрѣнія: являются «пскатели милостей», любовь выражается неопредѣленнымъ томленіемъ, смутною тоскою и какимъ-то робкимъ заявленіемъ своего нравственнаго права. Новое откровеніе чувства вызвало и въ пзвѣстномъ слоѣ общества, открытомъ вѣличію реформы, и въ литературѣ тотъ психический шаръ, который отличаетъ лирику и попытки русской повѣсти въ 20—30 годахъ XVIII-го вѣка: чувствительность. Въ этомъ отношеніи заслуживаетъ вниманія «Гисторія о россійскомъ матросѣ Василіи Коріотскомъ и о прекрасной королевѣ Иракліи флоренской землі». Нѣтъ сомнѣнія, что, помимо измѣнившихся условій жизни, на ідентальное содержаніе повѣсти могли воздействовать съ большею противпѣрежняго спой рыцарскіе разсказы, продолжавшіе являться въ русскихъ переводахъ, и что съ точки зрѣнія новаго чувства должны были получить новое значеніе пные эпизоны давно знамѣныхъ повѣстей. Въ Римскихъ Дѣяніяхъ помѣщена и встрѣчается также отѣльно «Повѣсть зѣло предивна и полезна о египетскомъ королѣ Александрѣ и названномъ его братѣ Лодвикѣ». Увидѣлъ первые дочь римскаго цесаря, Лодвикъ такъ пораженъ ея красотою, что «отъ того часу разнемогся и легъ на ложѣ своемъ зѣло немощенъ». Авторъ Гисторіи о Василіи припомнилъ этотъ эпизодъ, но поспѣшилъ замѣнить его другимъ, менѣе яркимъ и отвѣчавшимъ требованіямъ его сентиментальности: увидѣвъ Ираклю, «Василей паде отъ ея лѣноты на землю, яко Лодвикъ, королевичъ російскій (или: ранилискій), токмо не такъ, какъ Лодвикъ себя отягчилъ любовію сплою и въ болѣзнь впаде». Василей, на оборотъ, становится на колѣни и въ этомъ положеніи припоминается распрашивать дѣвицу. Мы на распутіи XVII и XVIII-го вѣка (¹).

КОНЕЦ І-ГО ОТДЪЛА І-ГО ТОМА.

¹) Л. Майковъ, Незавѣстнал русская повѣсть Петровскаго времени, Жури. Мил. Нар. Просв. 1873 г., октябрь.

I. ЭИОХА ИЕТРА I.

§ 1. Восьмнадцатый вѣкъ открывается реформой государственного устройства, по мысли и волѣ Петра. Первая его четверть, называемая «эпохою преобразованія», имѣтъ смыслъ не всецѣлаго, коренного разрыва между старымъ и новимъ, а только ускоренного перехода Россіи отъ ея особнаго существованія къ непосредственному общенію съ Европой. Она есть начальный моментъ того періода въ историческомъ развитіи, который долженъ завершиться органическимъ союзомъ собственныхъ силъ народа съ достояніемъ другихъ народовъ и такимъ образомъ національные элементы жизни возвести на степень общечеловѣческихъ.

Главнымъ предметомъ и орудіемъ реформы служило образованіе, въ которомъ различаются двѣ стихіи: прежняя, или средневѣковая, и новоевропейская. Первая господствовала пренумущественно въ Кіевѣ, подкрѣпляясь польскимъ вліяніемъ; вторая была результата- томъ примыхъ сношеній съ Европою, завязанныхъ Петромъ. Оба направленія существовали одновременно, не исключая себя вза- имно и тѣмъ обнаруживая историческую связь предъидущей эпохи съ эпохою преобразованія. Петръ I завелъ свѣтскія школы; но и послѣ пхъ учрежденія духовныя учрішица дѣйствовали на основа- ніи прежнихъ уставовъ. Академія въ Москвѣ даже была преобра- зована по примѣру кіевской. Изъ среды югозападныхъ ученыхъ, образовавшихся до реформы, Петръ выбиралъ себѣ сотрудниковъ. Учебныя руководства относятся къ двумъ разрядамъ: одни папи-саны по тѣмъ предметамъ, которые не были преподаваемы до ре- формы; другія сохраняли прежнее назначеніе, хотя нѣкоторыя изъ нихъ и подверглись въ своемъ составѣ ея дѣйствію, такъ что иное оставлено въ нихъ непримѣннымъ, а иное приноровлено къ новымъ потребностямъ. Внѣ учебной литературы тоже явленіе: рядомъ съ переводами и сочиненіями, вызванными реформой, про- должались перепечатка старыхъ и изданіе новыхъ книгъ, которая отвѣчали характеру прежняго образованія и нуждамъ прежняго

пст. рус. сл. т. 1, отд. 2.

1

- 2 -

чтенія. Поэтому, говоря объ успѣхах образованія при Петрѣ, было бы противно истинѣ видѣть въ нихъ что-нѣчто такое, что ли- шено всякихъ связей съ прежнею, до-петровскою Россіею, или что порвало ихъ окончательно и наспільственно.

Главнѣйшимъ орудіемъ реформы служило образованіе, а изъ образовательныхъ мѣръ первое мѣсто занимало заведеніе школъ. Такъ какъ разные роды службы требовали людей, спеціально зпа- ющихъ свое дѣло, то первая училища были спеціальныя. По об- стоятельствамъ времени, царь обращалъ особое внимание на образ- зованіе военного сословія. Заботясь о флотѣ, онъ основалъ въ Москвѣ школы Математическую п Навигацкую (навигаціонную), а въ Пе- тербургѣ Морскую Академію. Въ Навигацкой школѣ первыми пре- подавателями были англичане. Трудъ одного изъ нихъ (Фарварсона) «Эвклидовы элементы, выбранные изъ двѣнадцати Невтоновыхъ книгъ», переведенъ на русскій языкъ (1739). Въ помощи къ иностраннымъ преподавателямъ былъ опредѣлѣнъ Леоствій Магниц- кій, авторъ «Ариометрии, пли науки числительной (1703)», состав- ленной по разнымъ источникамъ, иностраннымъ и «старопревод- нымъ славянскимъ». За тѣмъ явился школы пинженерія и артил- лерійскал. Въ школѣ при московскомъ господѣтѣ, молодые люди, знающие латинскій языкъ, обучались медицини (анатоміи и хирур- гіи). По указу 1814 г. опредѣлено послать во всѣ губерніи по нѣскольку человѣнъ изъ школъ математическихъ, для обучения дворянскихъ дѣтей цыфри и геометрии, причемъ положенъ такой штрафъ: не позволить жеваться до тѣхъ поръ, пока не выучатся этимъ предметамъ. Въ 1721 г. было предписано учредить школы, въ которыхъ дѣти приказныхъ людей могли бы приобрѣтать по- знанія, нужныя хорошему подъячему; дѣти же дворянскихъ фа- милій обучались «экономіи и гражданству» въ особихъ школахъ, устроенныхъ при коллегіяхъ. Указы 1708 и 1723 г. г. имѣютъ предметомъ образованіе бѣлаго духовенства: первымъ повелѣно дѣтямъ священниковъ и дьяконовъ учиться въ школахъ греческихъ и латинскихъ, а которые не захотятъ того, тѣхъ въ попы и дьяконы не посвящать, въ подъячіе и пикуда не принимать кромѣ служилаго чина; второй указъ поставилъ ученіе обязательнымъ для дѣтей священно-и-церковнослужителей. Кромѣ того еще въ 1714 г. велѣно было дьячихъ, подъяческихъ, поповыхъ и прочаго церков- наго чина, архиерейскаго дома и монастырскихъ слугъ дѣтей, кромѣ дворянскихъ, отъ 10 лѣтъ до 15 учить цыфри и геометрии (въ школахъ цыфриныхъ).

Начавъ устройство народной образованности заведеніемъ спеці- альныхъ школъ, Петръ I колчилъ его учрежденіемъ Академіи

— 3 —

наукъ, открытой послѣ его смерти, при Екатеринѣ І (29 января 1726 г.). По особенному состоянию и нуждамъ Россіи, на Агадемію возложена была тролкая обязанность, которую въ другихъ государствахъ несли три различныя учрежденія, ибо, какъ сказано въ указѣ 28 января 1724 г., слѣдуетъ «учинить такое зданіе, чрезъ которое не токмо распространилась бы слава государства для размноженія наукъ, по и обученіемъ оныхъ была бы пользова въ народѣ». Поэтому Академія заключала въ себѣ «собственно академію», члены которой обязаны были производить открытия и усовершенствования въ наукахъ; «унпверситетъ», для публичнаго обученія молодыхъ людей наукамъ; наконецъ «гимназію», гдѣ пренадавались начальныя основанія наукъ для подготовки учащихся къ слушанію университетскихъ лекцій или къ учительскому званію. Такимъ образомъ, будучи высшей ученой корпораціей, Академія въ тоже время была и высшимъ учебнымъ заведеніемъ, и педагогическимъ институтомъ, и гимназіей.

Для знакомства съ специальными предметами знания издаваемы
были особыя книги. Это—большею частію переводныя руковод-
ства къ павигаціп, артиллеріп, фортификаціи и кораблестроенію;
наприм.: «Книга морскаго плаванія, Деграфа» (1701), «Основа-
ніе и практика артиллеріи, Брауна» (1709), «Новое крѣпостное
строеніе, Кугорна» (1709), «Воинскія правила, како непріятель-
скія крѣпости силою брати, барона Боргсдорфа» (1709), «Архи-
тектура воинская, Штурма» (1709), «Новое голландское корабель-
ное строеніе, Аларда» (1709), «Географія или браткое земнаго
круга описаніе» (1710), «Новая манера укрепленія городовъ, Блон-
дели» (1711), «Истинный способъ укрепленія городовъ, Вобана»
(1724), и др. Вообще книги, изанныя по повелѣнію Петра, обра-
зуютъ особый научно-литературный отдѣлъ, замѣчательный по
своей цѣлесообразности преобразовательнымъ планамъ, имѣвшимъ
цѣлью съ одной стороны снабдить школы учебными пособіями,
а съ другой—распространить полезныя свѣдѣнія между любозна-
тельными людьми, не знавшими иностранныхъ языковъ. Еще
въ 1700 году, въ пребываніе свое въ Голландіи, Петръ далъ
привилегію Тессингу на заведеніе русской типографіи. Помощникъ
Тессинга, занимавшійся потомъ самостоятельно типографскимъ
дѣломъ, Илья Коціевскій, или Коціевичъ, издалъ много переводовъ
и учебниковъ, между прочимъ «Руковеденіе въ Грамматику» (1706).
Въ 1707 г. онъ прибылъ изъ Амстердама въ Россію и привезъ
съ собою три азбуки новоизобрѣденныхъ русскихъ литеръ. Первою
книгою, напечатанною этимъ шрифтомъ, была «Геометрія, славен-
ски Землемѣріе (1708)», а второю — «Приклады, како пишутся ком-

*

— 4 —

плементы (1708)», т. е. образцы писемь поздравительныхъ, собо-
лѣзновательныхъ и другихъ, переведенные съ нѣмецкаго и полож-
жившіе начало новому эпистолярному стилю, по обычаю образован-
ныхъ, и, какъ тогда выражались, «политическихъ» народовъ. Далѣе
слѣдовали: «Исторія о разореніи града Трон (1709)», «Квинта
Курція о дѣлахъ Александра Великаго (1709)», «Кратлое описа-
ніе о войнахъ, изъ книгъ Юлия Цезаря (1711)», «Апоевгмата,
т. е. краткихъ, витіеватыхъ и нравоучительныхъ рѣчей книги
три (1712), «Разговоры Эразма (1716)», «Юности честное зерцало
или погазаніе къ житейскому обхожденію (1717)», содержащее въ
себѣ наставленія юношамъ, какъ они должны вести себя въ обще-
ствѣ и дома.—Видя, что сочиненія для первоначальнаго обученія
псались «славянскимъ высокимъ діалектомъ, а не просторѣчіемъ»,
отчего и оставались непонятными для дѣтей, Петръ I повелѣлъ из-
дать для народнаго употребленія книгу, которая содержала бы въ себѣ,
кромѣ буквъ и слоговъ, толкованіе закона Божія, символа вѣри, мо-
литвы Господней и десяти блаженствъ евангельскихъ. Это повелѣніе
исполнилъ Феофанъ Прокоповичъ, составившій «Первое ученіе
отрокомъ (1720)»: книга эта была введена во всеобщее употребленіе
при обученіи не только духовныхъ, но и мірянъ. Люба бесѣдо-
вать съ ученими людьми, Петръ I захотѣлъ узнать, откуда языч-
ники ведутъ начало своего многобожія и есть ли о томъ какое со-
чиненіе. Ему указали на «Аполлодора, грамматика аthenейскаго или
о богахъ», и онъ повелѣлъ перевесть эту книгу на русскій языкъ и
напечатать. Изданіе ея (1725) обставлено приложеніями, нужными
для уразумѣнія автора (указатель собственныхъ греческихъ имен,
съ обозначеніемъ употребленія ихъ на русскомъ языке; экстрактъ
изъ книги «сумнѣнныхъ» рѣчей); предсловіе написано Феофа-
помъ, а за предсловіемъ слѣдуетъ предъувѣщаніе отъ перевод-
чика Алексія Барсова. Важнѣйшія европейскія прописенія, изъ
которыхъ один, на основаніи началъ, добывшихъ развитіемъ наукъ
и политико-общественнымъ ходомъ жизни, полагали основы ре-
формамъ и въ жизни и въ наукѣ, а другія сообщали свѣдѣнія
о политическомъ устройствѣ государствъ, пхъ законахъ, исторіи
и настольемъ состояніи, также перешли къ намъ въ переводахъ,
частію изданныхъ, частію оставшихся въ рукописяхъ. Таковы:
Пуффендорфа «Введеніе въ исторію европейскихъ государствъ
(1718)»; его же «О должностяхъ человѣка и гражданина»: обѣ
книги переведены Гавріпломъ Бужинскимъ, но переводъ второй,
начатый при Петрѣ, конченъ послѣ его смерти и напечатанъ въ
1726 г. Далѣе: «О законахъ брани и мира», Гуго Гроція; «Увѣ-
щанія и прилады политическіе», Юста Липсія; «Деньги и ку-

— 5 —

нечество», разсуждение Ло (Law); «О правахъ французскихъ»; «Исторический и Географический Словарь», Морер; «История о настоящемъ управленіи Турецкой Империі», и многія другія. Царь не ограничивался заказами той или другой работы, но дѣятельно слѣдить за трудившимися, давалъ имъ совѣты, часто просматривалъ и исправлялъ ими сдѣланное. Сознавая самостоятельную важность наук, независимо отъ принѣшенія ея къ жизни, онъ однакожъ, будучи занять преобразованіемъ, цѣнить препremщественно, на первыхъ порахъ, ея служебное отношение въ государственнымъ цѣлѣмъ. Онымъ ясно различалъ какъ сущность знанія отъ «премѣнныхъ вещей» въ немъ, такъ и прямое содержаніе книги—то, чтобъ служить къ наученію—отъ липшихъ ея разглагольствій. Въ однойъ запискѣ его синоду о церковныхъ поученіяхъ требуется единственно пъзьаснять «прямой путь», чтобы люди залили, въ какой именно силѣ принимать пункты христіанскаго ученія. Съ понятіемъ о существенномъ въ знании Петръ связывалъ понятіе о простотѣ, граткости и вятности изложения. Ему были пропитаны искусственные приемы схоластики и многоглаголаніе, вводимое для расширенія книги. Въ словесномъ выраженіи не допускаль онъ «праздной красоты», а если и разрѣшалась «сладость рѣчи», то лишь подъ условіемъ, чтобъ она облегчала достиженіе прямой цѣли, т. е. уразумѣнія существеннаго содержанія. Просторѣчіе предпочиталось высокому славянскому діалекту. Языкъ самого Петра отличался сжатостью и точностью, которымъ дивился Ломоносовъ въ похвальномъ ему словѣ. Тѣхъ же качествъ Петръ требовалъ отъ авторовъ и переводчиковъ. Замѣтивъ въ переводѣ вышеупомянутаго сочиненія Блонделя: «Новая манира укрѣпленію городовъ» нѣкоторую темноту и непоятность, онъ писалъ переводчику, Конону Зотову: «не надлежить рѣчи отъ рѣчи хранить въ переводѣ (т. е. переводить слово съ слово, буквально), но точію, сіе (содержаніе) выразумѣвъ, на свой языкъ уже такъ писать, какъ вятнѣе можетъ быть» (¹).

Вмѣстѣ съ учрежденіемъ школъ и печатаніемъ книгъ Петръ позаботился о сообщеніи русскимъ людямъ свѣдѣній о томъ, что дѣлается въ ихъ отечествѣ и за границей. До него иностранныя назвѣстія передавались «курантами», т. е. рукописными пзвлечениемъ изъ посольскихъ донсеній и переводами нѣкоторыхъ статей изъ нпостранныхъ газетъ, препмущественно голландскихъ. Тѣмъ и другимъ завѣдывали переводчики посольскаго приказа, откуда ку-

¹) Пекарскаго: Література и наука въ Россіи при Петрѣ Великомъ, 2 т. (1862).

— 6 —

ранты поступали къ царю и самымъ главнымъ сановникамъ, оставаясь для публики неизвѣстнымъ. Въ бытность за границею, Петръ видѣлъ, какимъ важнымъ значеніемъ, политическимъ и нравственнымъ, пользуется тамъ периодическая пресса: и потому изъ государственной тайны, какою были куранты, задумалъ обратить ихъ въ правительственный органъ, предавать гласности важнейшія свѣдѣнія о западной Европѣ и своемъ государствѣ. Ольѣ основалъ «Русскія Вѣдомости», первый листъ которыхъ вышелъ 2 января 1703 г. Свѣдѣнія касательно Россіи шли впереди извѣстій пностранныхъ. Государь самъ отмѣчалъ статьи въ газетахъ для передача; даже самъ правилъ корретуру перваго листа вѣдомостей, которая и хранится въ Московской сиводальной типографіи (¹).

Выше сказано о новоизобрѣтенной русской гражданской азбукѣ, которая называлась также амстердамскою, по мѣсту отлитія шрифта. Въ основу ея былъ принятъ употребляемый въ Европѣ алфавитъ латинскій. Съ 1708-го года, когда первая двѣ квиги были напечатаны этимъ шрифтомъ: «Геометрія» и «Приклады», она, съ теченіемъ времени, нѣсколько измѣнялась. Въ 1709 г. русскіе наборщики подали челобитную, въ которой просили за наборъ гражданскимъ шрифтомъ платить, какъ за наборъ шрифтомъ славянскимъ, потому что первый выходилъ убористѣе. Въ 1710 г. они представили Петру І эпземпляръ Азбукі съ изображеніемъ древнихъ и новыхъ письменъ славянскихъ, печатныхъ и рукописныхъ. Государь перечеркнулъ въ азбукѣ какъ заглавныя, такъ и прописныя славянскія буквы, болѣе фигурныя и потому трудныя для начертанія, и оставилъ только буквы шрифта гражданскаго, надписавъ на внутренней сторонѣ переплета слѣдующее: «сими литеры печатать историческія и манпфактурныя книги, а которые подчернены, тѣхъ въ вышеписанныхъ книгахъ не употреблать (²).

Наконецъ Петръ І возстановилъ театръ, устроенный его отцемъ и упраздненный при его братѣ Феодорѣ Алексѣевичѣ. Сценическія представленія изъ царскаго дворца (Верха) были перенесены на Красную площадь въ особо устроенный «компдійный домъ» и сдѣлались доступны для всякаго чина людей. Въ 1702 г. пріѣхалъ въ Москву изъ Данцига Юганнъ Кунштъ съ своей трупной стран-

¹) Вѣдомости начаты съ января 1703 г. и кончены декабремъ того же г. Изданіе состоятъ изъ 39 №№, выходившихъ въ неопределенные сроки и различающихся объемомъ. Печатались въ числѣ 1000 экз. Полныхъ экземпляровъ похранилось только два—въ И. П. Библіотекѣ, которая издала ихъ въ 1855 г. и посвятила Московскому университету, въ столѣтній юбилей его существованія.

²) Азбука съ исправленьіями Императора Петра Великаго и указомъ его о введеніи въ употребленіе гражданскаго шрифта. Сиб. 1877.

- 7 -

ствующихъ актеровъ. Условіемъ піесъ поставленъ былъ русскій
языкъ, почему взяты въ посольскій приказъ для ученія комидійныхъ
дѣйствій подъячіе разныхъ приказовъ. Репертуаръ Кунштовой трупны
составляли піесы, служившія дальнѣйшимъ развитіемъ англійскихъ
комедій, т. е. изображавшія важныя и государственные дѣйствія
(Haupt-und-Staatsactionen), по осложненныя новыми элементами подъ
вліяніемъ оперы и балета. Дѣйствующими лицами въ этихъ піесахъ
выступали герой, царн, величніе завоеватели, траны, знаменитые
разбойники. Главнымъ же героемъ оставался шутъ: Пикельгерингъ
англійскихъ комедій, Гансвурстъ нѣмецкихъ. Въ спискѣ піесь,
переведенныхъ для московской комедіальной храмыны и хранив-
шихся въ посольскомъ приказѣ, значатся слѣдующія: «О Алек-
сандрѣ Македоюскомъ»; «О графинѣ тріерской Геновѣв»; «О чест-
номъ познѣнникѣ»; «О Франталіеѣ, королѣ эпирскомъ, и о Миран-
донѣ, сынѣ его»; «Тюрьмовый заключникъ, или привцъ Пикель-
герингъ»; «Сипій Африканскій»; «Два завоеванные города, въ
ней же первая персона Юлій Цесарь»; «Порода Геркулесова, въ
ней же первая персона Юпитеръ»; «О Балзетѣ и Тамерланѣ»;
«О докторѣ битомъ (докторъ принужденный)». Петръ I не былъ,
однакожъ, удовлетворенъ трупною Куншта. Ему хотѣлось видѣть
на спевѣ «тріумфальнія» комедіи, т. е. представленіе своихъ по-
бѣдъ. Театръ долженъ былъ служить ему тѣмъ, чѣмъ была для
него проповѣдь Θеофана Прогоповица; онъ долженъ былъ разъ-
яснять народу смыслъ дѣяній преобразователя (¹).

Торжества по случаю побѣдъ, прославленіе Петра и его спод-
вижниковъ, привѣтствія начальникамъ и разные другие случаи
дѣйствительно вызывали панегирики и хвалебные вирши. Такъ по
взятіи Азова думный дьякъ Андрей Виніусъ произносиłъ поздра-
вительные стихи Лефорту и Шенну. Главное участіе въ сочине-
ніяхъ этого рода по поводу тріумфовъ принимала Славяно-греко-ла-
тинская академія: учители описывали празднества и объясняли
значеніе аллегорическихъ картинъ. Сюда принадлежитъ «Преслав-
ное торжество свободителя Ливоніи (1704)», составленное префек-
томъ Юсифомъ Туробойскимъ и учителями, съ предисловіемъ, въ
которомъ говорится, почему сюжетъ для украшенія вратъ заим-
ствованъ не отъ божественныхъ писаній, а отъ мірскихъ истори-
ковъ или отъ стихотворцевъ, при чемъ показывается чтò такое
аллегорія. Въ 1709 г. по случаю полтавской битвы, илп «преслав-
ной викторіи надъ химеронодобными дѣвами—гордынею, неправдою
и хищеніемъ свейскимъ», Московская академія праздновала «По-

¹) Первое пятидесятѣйте русскаго театра, Н. Тихонравова.

— 8 —

литиколѣиную Апофеозисъ (т. е. прославленіе) великороссійскаго
Геркулеса, Петра І»: посвященіе подписано тѣмъ же Туробойскимъ
со всею эллино-славено-латинскою академіей. Въ презображеніяхъ
аллегорическихъ авторъ воспользовался гербомъ Швеціи (левѣ) и
Станислава Лещинскаго (голова буйвола): «нанисахомъ льва, буй-
вола и змѣя, въ едино ярмо вириженныхъ и землю нашущихъ,
на ней же финновля вѣтви и вѣнцы побѣдительныя возраста-
ютъ, яже геніуши (геніи) собираютъ на щитахъ, именемъ и гер-
бомъ его царскаго величества утрашенныхъ; падинсахомъ же сло-
веса Овидіевы: sic vos non vobis—тако вы не себѣ (пашете). Это
зnamenуетъ свѣйскую коллигацію (союзъ) съ Лещинскимъ, и съ
измѣніями подъ побѣдительное его его царскаго величества
вириженныхъ, отъ ихъ же побѣденія торжественная слава его
царскаго величества возстаетъ и неувядающаць пребудетъ».
Въ честь Меншикова нанисана Иваномъ Кременецкимъ, обучав-
шись въ Московской духовной агадеміи: «Лавреа или Вѣнецъ
безсмертныя славы (1714)». Въ посвященіи Меншикова сравни-
вается съ солцемъ и блескъ его славы ставится превыше сіянія
драгофѣнныхъ памѣьевъ; панегиризъ зацѣлѣчается риторическімъ
возгласомъ: «Тя Эвкинъ, тя Понть славить, тя величаетъ цар-
ская милость, тя философійская уставленія достойна почтоша, тя
пзряднѣе граспоглаголивы любомуудрѣственныхъ витійствъ языка
ублажиша, а въ воздалніе вѣчныя памяти славу твою нанисаша»
Въ 1717 г., по возвращеніи Петра изъ поѣздки за границу, напе-
чатаны привѣствія ему и Екатеринѣ І отъ служителей тинографіи:
первое прославляетъ подвиги царя на пользу Россіи; второе
состоинъ изъ похвалъ царинѣ за то, что она оказала мужество
въ затруднительномъ положеніи русской арміи при Прутѣ и сопро-
вождала своего супруга въ путешествіяхъ его по иностраннымъ
государствамъ. Торжественные вѣзды Петра въ Москву по заклю-
ченіи Ништатскаго мира (1721) и по возвращеніи изъ перадіскаго
похода (1722) были воспѣты Московскою агадеміей въ двухъ пѣс-
няхъ.

Кромѣ книгъ, оргинальныхъ и переводныхъ, издававшихся въ
Россіи и для русскаго народа, издавались книги также за грани-
цю, для иностранцевъ. Въ 1705 г. Петръ отправилъ въ Гер-
манію Гюйсена, учителя царевича Алексѣя, съ порученіемъ напе-
чатать опровергеніе брошюры Нейгебауера, которое и вышло на
нѣмецкомъ языке (1706) подъ заглавіемъ: «Пространное обличеніе
преступнаго и клеветами наполненнаго пасквпля: Искреннее письмо
знатнаго иѣмецтаго офицера». Обращая вниманіе на то, чтō піх-
шется въ Европѣ о его дѣлахъ, Петръ не хотѣлъ оставлять безъ

— 9 —

отвѣта какихъ-либо невѣрныхъ митній, умышленно истекающихъ
правду или смотряющихъ на событія не съ надлежащей точки зрѣ-
нія. Такъ сочиненіе одного шведа (Краткое изложеніе войны между
Швеціей и Россией) заставило Петра поручить вицеанцлеру барону
Шафирову опровергнуть превратные толки иностранца: это опро-
верженіе и составляетъ предметъ историко-политическаго «Разсуж-
дения о причинахъ войны съ Карломъ XII (1717)». Въ немъ три
части: первая разсматриваетъ причины, заставившія Петра начать
войну съ Карломъ XII; вторая слагаетъ на шведскаго короля от-
вѣтственность за продолженіе войны; третья доказываетъ, что со
стороны Россіи война была ведена съ умѣренностью, по обычаю
просвѣщенныхъ народовъ. Заключеніе содержить въ себѣ отвѣтъ
на толки о томъ, не лучше ли бы было вмѣсто долговременной и
татостной войны заключить миръ, хотя бы и съ уступкою. Нѣко-
торая мѣста этого отвѣта наносаны самимъ Петромъ, а заключеніе
(отъ словъ: «тако, любезный читателю») все принадлежитъ его
перу. «Разсужденіе замѣчательно, какъ первый опытъ русской
публицистин, дающей отвѣтъ на современное толки иностранной
печати о честолюбивыхъ замыслахъ Россіи.

Путешествія, совершенныя при Петрѣ, принадлежатъ также къ
новымъ явліямъ книжнаго дѣла. Отъ древнерусскихъ хожденій
онъ отличаются особою цѣностью: тогда русскіе люди отправлялись
за грамицу превмѣственныя для поглоенія святимъ мѣстамъ;
начиная съ Петра, они зѣдятъ въ чужія семли для знакомства съ
Европою. Въ пам.: е путешественниковъ остановивалось главнѣйше
на томъ, чѣмъ европейское отличалось отъ отечественнаго. Рѣзкія
отличія и были для нихъ тѣми достопримѣчательностями, которыя
они считали обязанностью запести въ свой дневникъ, напомина-
ющій нѣ которыми чертами разсказъ стариннаго паломника или
оффиціальный докладъ статейнаго списка, а съ другой стороны
представляющій новое не только въ содержаніп, но и во взглядѣ
на инострѣевъ.

Графъ Борисъ Петровичъ Шереметевъ зѣдилъ за грамицу, по
собственной охотѣ, для наблюдений надъ военнымъ искусствомъ.
Петру Великому былъ пріятенъ добровольный вызовъ приближен-
наго къ нему лица на татое дѣло, которое согласовалось съ его
видами: онъ снабдалъ Шереметева грамотами къ разнымъ дво-
рамъ, гдѣ почетно встрѣчали русскаго путешественника, приоб-
рѣтшаго извѣстность своии войнскими подвигами. Путешествіе
продолжалось около двухъ лѣтъ (1697-99). Въ это время Шере-
метевъ посѣтилъ Краковъ, Вѣну, Венецию, Римъ, Неаполь, Мальту.
Путешествия записки его сухи и безцвѣтны, заключая въ себѣ по

— 10 —

облѣшой части простой перечень мѣстъ и лицъ, пмѣ видѣнныхъ.
Въ нихъ разсказаны: представленіе Шереметева польскому королю
Августу, австрійскому императору Леопольду, папѣ, флорентин-
скому герцогу, пребываніе въ Венеціи, гдѣ онъ встрѣтилъ мно-
гихъ Русскихъ, посланіныхъ туда для наук, и между ними двухъ
своихъ братьевъ, и на островѣ Мальтѣ, гдѣ онъ былъ радушно
принятъ мальтійскими кагалерами и посвященъ пми въ санъ ры-
царя, поклоненіе въ городѣ Барѣ мощамъ св. Николая чудотворца,
посвященіе іезуитской коллегіи въ Неаполѣ и проч.

Въ одно время съ Шереметевымѣ ўздилъ за границу графъ
Петръ Андреевичъ Толстой для пізученія морскаго дѣла. Дневникъ
его путешествія по Италіи, на островѣ Мальтѣ и въ Венеціи опи-
свываетъ предметы, преимущественно съ внѣшней ихъ стороны,
прichemъ главное вниманіе останавливаетъ на монастыряхъ, церк-
вахъ, святняяхъ всѣкаго рода, вѣропсно-ѣданіи жителей и порядкѣ
ихъ богослуженія. Говора о чужеземныхъ нравахъ и обычахъ,
Толстой больше всего отмѣчаетъ тѣ изъ нихъ, которыми иностранцы
отличаются отъ его соотечественниковъ. Такъ въ Варшавѣ онъ
записалъ, что жены и дочери польскихъ сенаторовъ не ставатъ
себѣ въ зазоръ ўздить по городу въ каретахъ, что жены и дочери
богатыхъ горожанъ также не считаютъ безчестьемъ сидѣть въ лав-
кахъ за всѣкимъ товарами. Венеціане поразлили Толстова своею
трезвостью, свопми «невозбранными» публичными увеселеніями,
вольнымъ и покойнымъ житьемъ, безъ страха, обиды и тягост-
ныхъ податей. Онъ присутствовалъ въ неанолитанскомъ судѣ, гдѣ
судились два человѣка: «подтягій записывалъ ихъ слова, подобно
тому какъ и на Москвѣ»; но вотъ что для москвича было удиви-
тельно: судящіеся «говорили чинно, съ великою учтивостію, а не
прикомъ».

Гр. Андрей Артемоновичъ Матвѣевъ описалъ свою поѣздку (1705)
изъ Гаги въ Парижъ, для заключенія торгового договора съ Фран-
ціей. Въ путевомъ дневнике его отмѣчены, между прочимъ, ясно
проведенное разграниченіе королевской державы отъ должностей
велиможъ, невмѣшательство послѣднихъ въ дѣла народныя, смерт-
ный законъ о взяткахъ съ народа, общественное значеніе жен-
щинъ и обхожденіе ихъ съ мужчинами, общее безъ изъятія вос-
питаніе юношества, гуманное обращеніе учителей и родителей съ
дѣтьми (¹).

¹) Пекарскаго: «Поѣздка гр. А. А. Матвѣева въ Парижъ» (Соврем. 1856, № 6). Путешествіе гр. Б. П. Шереметева издано сыномъ его Петромъ Борисовичемъ (1773). Рукопись путешествія гр. П. А. Толстаго хранится въ библиотекѣ

— 11 —

§ 2. Изъ духовныхъ лицъ Петрова времени самыми видными были Стефанъ Яворскій, митрополитъ рязанскій (1658—1722), и Θеофанъ Прокоповичъ, архиепискомъ новогородскій (1681—1736).

Слова и проповѣди Яворскаго, по своему литературному значенію, представляютъ всѣ главныя особенности югозападнаго проповѣднаго стиля, о которомъ говорилось въ первомъ отдѣлѣ тома, при сужденіи о Галятовскомъ, Радивиловскомъ и Лазарѣ Барановичѣ. Они отличаются изысканною постройкой и часто, оставляя въ сторонѣ прямое содержаніе темы, заняты предметами и обстоятельствами побочными: существенное отходить на задній планѣ, уступая свое мѣсто случайному; тексти насильственно примѣняются къ событиямъ или развиваемымъ мыслямъ. Такъ въ Словѣ на текстъ: «Примите Духъ Святъ», проповѣдникъ не раскрываетъ главнаго предмета своей рѣчи — внутренняго дѣйствія Духа Святаго на человѣка, а даетъ слушателямъ цѣлый рядъ изысканныхъ примѣненій, изобрѣтая для каждого чина и сословія приличный образъ, въ которомъ воспринимается ими Духъ Святый. Такъ еще въ Словѣ о призваніи апостоловъ изъ рыболововъ, онъ входить въ искусственныя и пространныя сравненія людей съ рыбами. Въ Словѣ на Полтавскую битву, выразивъ чувство радости, Яворскій остался на сравненіяхъ Карла XII съ Петромъ I, превосходство котораго ему хотѣлось показать. Эти сравненія не что пное, какъ своего рода общія мѣста, удобоприлагаемыя къ разнымъ предметамъ; въ нихъ нѣтъ ни чего отличительнаго, характеристикнаго. Король шведскій уподобленъ льву, Голіаву, апокалипическому звѣрю, древу видѣному во снѣ Новуходоносоромъ; семь главъ звѣря и вѣтви древа суть шведскіе генералы, листья—воинны, плоды разсыпанные—знамена и воинскіе доспѣхи. Петръ же Великій представлень въ впѣ орла, которымъ растерзанъ левъ, новаго Израиля, поразившаго Голіаву, сѣкиры посѣкающей дерево. Яворскій усвоилъ многіе приемы польскихъ іезунтскихъ проповѣдей: по пхъ примѣру любилъ онъ маскировать свои рѣчи—притчами и ирилогами прикрывать обличенія лицъ и ихъ дѣйствій. Манера произнесенія поученій отличалась театральностью: оно было исполнено быстрыхъ, неожиданныхъ переходовъ и эффектовъ и сопровождалось рѣзкими тѣлодвиженіями, почему и дѣйствовало на слушателей раздражительно. Вотъ отзывъ современника о декламаторѣ Яворскаго: «Онъ имѣлъ удивительный даръ витійства, и

казанскаго университета. Оно изложено Н. А. Поповыль въ 7 и 8 № Атенева 1859 и въ статьѣ: «Гр. П. А. Толстой, біографическій очеркъ» (Древняя и новая Россия, 1875, т. І).

— 12 —

едва подобные ему во учителях российскихъ обрѣстися могли; ибо
миѣ довольно случися видѣть въ церкви, что онъ могъ во ученіи
слышателей привесть—плакать или смѣяться, которому (чему) дви-
женіе его тѣла и рукъ, помаваніе очей и лица немѣніе весьма
номоществовало, которое ему природа дала. Ойъ, когда хотѣлъ,
то часто отъ ярости забывалъ свой санѣ и мѣсто гдѣ стоялъ».—
Что касается до отношенія словъ Яворскаго къ преобразователь-
ной дѣятельности Петра, то онъ не припадлежалъ къ ея сторон-
никамъ, не поддерживалъ ее, какъ первенствующее лице въ ду-
ховной іерархіі, т. е. какъ блюститель патріаршаго престола. Въ
словахъ его на побѣды Петра выражаются офиціальные похвалы,
но другія, болѣе пскренія поученія не соответствовали видамъ
реформы, почему возбуждали неудовольствіе царя, а самого про-
повѣдника заставляли представить свои обязленія и оправданія.
Межу «казаньями» послѣдняго родія набобѣ впечатлѣнія и говора
прозвело слово «о храненіи зановѣдей Господнихъ», прописен-
ное на второй недѣлѣ величако поста (17 марта 1712 г.), въ Ус-
пенскомъ соборѣ. Текстъ выбранъ изъ книги ироніка Исаіи: «аще
хощете и послушаете мене, благая земли саѣсте; аще не хощете,
ниже послушаете, мечъ вы поясть». Показавъ, какую мизу прі-
имутъ нехранящіе зановѣдей, разорители закона Божія, Стефанъ
обращается къ слушателямъ съ такими словами: «Того ради не
удивляйтесь, что многомятежная Россия наша доселѣ въ кровнихъ
бурахъ волдуетесь; не удивляйтесь, что по толпихъ смитеаіяхъ
доселѣ не пмамъ превождѣннаго мира. Миръ есть сокровище
неоцѣненное; но тіи только спмѣ сокровищемъ богатятся, которые
любятъ Господень законъ, а это законъ Божій разоряетъ, отъ того
миръ далече отстоптъ». Въ другомъ мѣстѣ слова заключается спиль-
ная выхода противъ учрежденія оберъ-фискала, которому, въ числѣ
его обязанностей, предписано было смотрѣть надъ судьями въ
патріаршемъ и архіерейскихъ приказахъ. Изобразивъ непорочность
закона Господня, проповѣдникъ показываетъ великое различіе
между нимъ и законами человѣческими: «законъ Господень непо-
рочень, а законъ человѣческіе бывають порочны. А какой ми то
заколъ, напримѣръ: поставити надзирателя надъ судами и дати
ему волю, кого хочеть обличити, да обличитъ; кого хочетъ обез-
честити, да обезчестить; поклепъ сложить на ближняго судію,
вольно то ему; а хотя того не доведеть, о чемъ на ближняго
своего клевещетъ, то за вину не ставить, о томъ ему и слова не
говорить: вольно то ему. Не тако подобаетъ спмѣ быти: искалъ
онъ моей главы, поклепъ на меня сложилъ, а не ловелъ: пусть
положить свою голову; сѣть мнѣ скрылъ: пусть самъ ввязнетъ въ

— 13 —

узкую; ровъ мнѣ ископалъ: пусть самъ впадетъ въ онь, сынъ поги-
бельный, чужею бо мѣрою мѣритъ. А то какова слова ему ни
говорити, запищаетъ за безчестіе». Въ заключеніи, проповѣдникъ
обратился съ молитвою къ св. Алексію, Божію человѣу: «О угод-
ниче Божій! не забуди и тезоименника твоего, а особеннаго запо-
вѣдей Божіихъ хранители и твоего преписравнаго послѣдователя (¹)
Ты оставилъ еси домъ свой: онъ такожде по чужимъ домамъ ски-
Тается; ты удалился еси родителей: онъ такожде; ты лишень отт
рабовъ, слугъ и подданныхъ, друговъ, сродниковъ, знаемыхъ: онъ
такожде; ты человѣкъ Божій: онъ такожде истинный рабъ Христовъ
Молимъ убо, святче Божій! покрый своего тезоименника, нашу едину
надежду, покрый его въ яровѣ ярылъ твоихъ, яко любимаго своему
птенца; яко зѣницу, отъ всякаго зла соблюди невредимо. Дай намъ
видѣти его вскорѣ всякимъ благополучіемъ изобилующа, и его же
нынѣ тѣшимся восноминаніемъ, дай возрадоватися счастливымъ и
превожденнымъ присутствіемъ». Слово это возбудило живѣйшее
любопытство современниковъ; царевичъ Алексѣй переписалъ его для
собственной библиотеки; а Петръ I обратилъ вниманіе на выпи-
санныя мѣста (о разорителяхъ закона Божія, о фискалахъ и с
царевичѣ Алексѣѣ). Дѣло кончилось оправдательнымъ письмомъ
проповѣдника и не имѣло для него дурныхъ послѣдствій. И въ
другихъ казаньяхъ Яворскаго встрѣчаются неодобрительные отзывъ
о времени Петровской реформы, которое опъ называлъ временемъ
изнеможенія вѣры. Гдѣ изнемогаетъ вѣра, тамъ все изнемогаетъ.
говорится въ одной изъ его проповѣдей (²): «Мнози скоро отт
свое православныя вѣры каооліческія подвжутся и прелагаются
п чуждыя богомерзлія, еретическія, пространнымъ путемъ во адт
влекущія вѣры похваляютъ; свою же юже отъ отецъ и праотецт
воспріяша, назданную на основаніи Христовомъ, воспріятую отт
аностоловъ, ругаютъ, осмѣваютъ и унпчтожаютъ. Многимъ слу-
чается, яко, едва чуждыя узрятъ земли, отлучившися отъ своему
отечества, и отъ вѣры удаляются». Примѣромъ того, что нѣкото-
рыя выходки Яворскаго могли быть примѣняемы современными
слушателями къ пзвѣстнымъ личностямъ, можетъ служить еще
слѣдующій, введенный въ поученіе разговоръ Юанна Крестителя
съ Иродомъ. Слойъ (говорить Стефанъ, пользуясь книгамъ.
описывающими нравы животныхъ), когда приходить къ водѣ пить,
возмущаетъ ее, чтобы не видать своего мерзкаго образа. Тоже дѣ.

¹) Царевича Алексѣя Петровича, находившагося почти три года въ чужихъ краяхъ.

2) Слово въ недѣлю третью на десять по Св. Дусѣ.

— 14 —

даетъ и верблюдъ. Также поступаютъ и тѣ, которые облчаемы
бываютъ проповѣдью: «возмущаютъ ю, да не увидятъ себе и свои
прегрѣшенія, да мерзостей и дѣлъ своихъ беззаконныхъ не уви-
дятъ. Быше сицевъ верблюдъ Иродъ четверовластникъ, иже, егда
слыша Юанна Крестителя иныхъ облчающа о сицевыхъ вещахъ,
которыя его не касахусл, въ стадость послушаше его. Когда гла-
голетъ Юаннъ: пресвѣтлѣйшій государь! въ томъ дому сходятся
пьяницы, картежники, блудники, убійства, татьбы, клеветы творя-
щіи: слушаетъ его въ стадость Иродъ, абіе посылаетъ слуги, раз-
гоняетъ безчинниковъ, разсшпаетъ, казнитъ. Глаголетъ Юаннъ:
тамо на прельщеніе многимъ творятся соблазны, тамо младіи без-
чинствуютъ, тамо безвременные крики и вопли. На сіе Иродъ:
разрушу совѣты пхъ, вскорѣ соборище ихъ искореню, заключу въ
темницахъ. Глаголетъ Юаннъ: невинніи страждутъ, въ узахъ и
оковахъ напрасно заключени; многихъ бьютъ напрасно на пра-
вежѣ; мнози обидими отъ сильнѣйшихъ. Глаголетъ Иродъ: осужду,
испущу, освобожду ихъ. Коснуся послѣ Юаннъ и самаго безобраз-
ія Иродова, осяза раны его, откры гробъ его мерзостнѣйшій:
ваше величество! ты и самъ еси отъ другихъ злѣйшій, повеже ты
подданнымъ своимъ злѣйшій образъ подаеші, отъ тебя мнози со-
блазняются. Почто ты удерживаешь жену братьюю? Не подобаетъ
тебѣ держати жену брата твоего. Здѣ Нродъ тотчасъ говорить
Юанну: молчи! въ темницу его! за дерзость казнь да приметъ»!

Стефанъ Яворскій своимъ словомъ дѣйствовалъ противъ люте-
ранства вообще и противъ протестантскаго направленія нѣкото-
рыхъ русскихъ въ частности, пли, какъ онъ самъ выразился, про-
тивъ «развращенія нѣкіихъ отъ нашегоъ православія лишенниковъ
(отверженниковъ), ихъ же сатана, всякихъ расколовъ начальникъ,
хоботомъ вражіхъ своихъ навѣтовъ, аки звѣзды небесныя отъ
неба церковнаго сими времены отторже въ путь заблужденія поги-
бельный». Онъ и Феофана Прокоповіча обвиналъ въ томъ же на-
правленіи. Книга его «Камень вѣры», изданная (1729) послѣ его
смерти архиепископомъ тверскимъ Феофилактомъ Лонатинскимъ,
была написана по поводу появленія, 1713-го г., въ Москвѣ, между
нѣкоторым русскими послѣдователей лютеранства, что прописо-
дило отъ сожительства съ иновѣрными въ Россіи и въ чужихъ стра-
нахъ: «смѣшпшася языкомъ и навыкоша дѣломъ ихъ». Изъ этихъ
русскихъ, увлечшихся ученіемъ Лютера, особенно названъ Тве-
ритиновъ. Сочиненіе названо «Камнемъ вѣры», по смыслу изре-
челей Священного Писанія, въ которыхъ Спаситель именуется кам-
немъ созиданія и возстанія и вмѣстѣ камнемъ претыканія п соб-
лазна (слова Симеона Богопріимца: се лежитъ на паденіе и на

— 15 —

возстаніе многих ч). Огсюда витекает содержаніе і раз]^йленіе
книги: состошь она въ изложенип догматовъ въры, причемъ раз-
смотрѣніе каждого догмата дѣлится на двѣ части, изъ коихъ въ
первой «писано отъ камня въры и созиданія духовнаго на утвер-
жденіе православнымъ, а во второй обнаруживается камень преты-
канія на опасеніе и сохранное блюденіе правовѣрнымъ». Все со-
чиненіе дѣлится на три части: въ первой три догмата — о святыхъ
иконахъ, о честномъ крестѣ, о монахъ святыхъ; во второй че-
тыре — о евхарпііні, о признаніи святыхъ, о душахъ святыхъ, о
благотвореніи преставльшимъ; въ третьей четыре — о предахъахъ,
о литургіи, о постахъ, о бдихахъ дѣлахъ. «Камень въры» при
своемъ появлініи вызвалъ горлчую и ожесточенную полемику и
кромѣ того важенъ по своему отношенію къ проповѣдному слову
времени и пперативы Епископѣ, о чемъ скажетъ ниже (').

Проповѣдная дѣятельность Оеофана Прокоповича была совершенною противоположностью такой же дѣятельности Яворскаго. Одинъ изъ просто проповѣдников—онъ проповѣдник Петрова времени. Искренно преданный преобразовательнымъ планамъ Петра и самъ являя въ себѣ спильны стремленія къ реформаторству, онъ въ свопхъ поученіяхъ разъяснялъ народу истинный смыслъ дѣйствій царя, возбуждая къ нимъ сочувствіе, утверждая сознаніе ихъ необходимости и пользы. Эти поученія, согласно со взглядомъ Преобразователя, служатъ правительственнымъ видамъ, имѣли важное злаченіе для государства: они или подготовляютъ слушателей къ мѣрамъ преобразованія, объясняя ту выгоду, какую онъ имѣютъ принести отечеству, или оправдываютъ мѣри, указывая выгоды, уже ими принесенныея. Въ томъ и другомъ случаѣ Оеофанъ обнаруживаетъ большое искусство. Исходнымъ пупкомъ свопхъ доводъ онъ выбираетъ вѣроученіе, что и слѣдовало дѣлать въ его положеніи. Какъ пастьрь церкви, онъ былъ обязанъ прежде всего доказать согласіе Петровыхъ дѣлъ съ духомъ Священнаго Писанія и съ уставами Церкви, очистить ихъ отъ минимаго протопорѣчія религіозному долгу и чувству. Это согласіе и составляло существенный вопросъ для пастьы, которая въ новыхъ явленіяхъ боялась видѣть отступленіе отъ закона Божія. За тѣмъ Оеофанъ переходилъ къ другимъ доказательствамъ: онъ раскрывалъ общественную

1) Н. Тихонравова: «Московскіе вольнодумцы начала XVIII в. и Стефанъ Яворскій»; Исторія Россіи, Соловьева, т. 16; Исторія царствованія Петра В., Устралова, т. 6; Стефанъ Яворскій и Оеофанъ Прокоповичъ, кацъ проповѣдники, Ю. Саварина; Труды Кіевской Академіи, 1865, т. 1; Непзданныя проповѣди Стефана Яворскаго, Чистовіча (Христ. Чтеніе, 1867).

— 16 —

и частную пользу преобразованій; указывалъ ихъ пользу въ прак-
тическомъ смѣслѣ, напробіѣе способномъ помприть съ ними недо-
вольныхъ и сомнѣвающихъся; излагалъ утилитарное понятіе о
наукѣ, единственно нужное современному большинству, которое
еще не могло цѣнить ея значенія самостоятельнаго, независимо
отъ примѣненій къ жизни, а измѣряло ея достоинство тою помощью,
какую она приносила на службѣ или въ обществѣ. Примѣры такой
живой связи съ современною действительностью представляютъ
многія слова Θεοφана. Такъ въ Словѣ на рождение царевича Петра
Петровича (1716) онъ исчепляетъ подвиги отца его и сравниваетъ
старую, до-нетровскую Русь съ Россией новою, петровскою, одол-
женною своимъ превосходствомъ европейскому образованію. Поѣзди
Петра за гранцу и посылка туда же молодыхъ дворянъ для уче-
нія возбуждали ропотъ многихъ, видѣвшихъ въ этомъ дѣлѣ на-
рушеніе исконнаго обычая: Θεοфанъ, по случаю возвращенія го-
сударя изъ чужихъ краевъ (1717), произнесъ два слова, въ кото-
рыхъ объяснилъ законность и пользу путешествій для всѣхъ во-
обще, для правителей царствъ въ особенности. Одно изъ нихъ
выставляетъ главную пользу странствій: познаніе Творца отъ по-
знанія тварей, чѣмъ пріобрѣтается мудрость. Эту-то мудрость или
философію разумѣлъ Антоній Великий, когда на вопросъ языче-
скихъ философовъ, гдѣ книги его, отвѣчалъ, указывая на весь
міръ: вотъ моя книга! «Кто же, спрашиваю, лучше читаетъ сю
книгу: тотъ ли, для которого міръ оканчивается тамъ, гдѣ онъ
обозрѣваетъ свой горизонтъ, или тотъ, который, странствуя,
внѣлѣ рѣки и моря, и земель различіе, и временъ разные, и
дивныхъ естествъ множество? Не даромъ Гомеръ, желая похвалить
Улінса, нарицаетъ его опытнымъ мужемъ, посѣтившимъ мно-
гіе города и видѣвшимъ многіе общані». Отъ общей пользы
путешествія проповѣдникъ переходитъ къ пользовѣ частной—для
государей: оно даруетъ имъ правительственный разумъ и есть
лучшая и живая школа политики, потому что предлагаетъ не на
хартіи, а на самомъ дѣлѣ, не слуху, но самому зрѣнію общані
и дѣятельность народовъ. Узнавъ эту пользу собственнымъ опы-
томъ, блаженный Іеронимъ совѣтуетъ для надлежащаго уразумѣ-
нія греческихъ историковъ и стихотворцевъ посѣтить Пелопонесъ
и Аттику, а для уразумѣнія ветхозавѣтной исторіи осмотрѣть
Іудею и Сирію. Однимъ словомъ, странствованіе въ немногіе годы
дѣлаетъ человѣка мудрѣйшимъ, чѣмъ многолѣтняя старость. Ого-
бенно же путешествіе обучаетъ дѣлу военному: на географическихъ
картахъ не видно, какова та или другая крѣпость, въ чемъ ея
надежная сторона и въ чемъ слабая, какія мѣста удобны или не-

— 17 —

удобны для переправы, расположеніе стана, боевыхъ дѣйствій.
Путешествіе все это показываетъ, какъ на ладони, начертываетъ
живую географію въ памяти.—Морская побѣда, одержанная кн.
Голицынымъ надъ шведской эскадрой при островѣ Гренгамѣ (1720),
дала оратору поводъ сочинить похвальное слово русскому флоту
и убѣдительно выяснить необходимость морскихъ силъ для такой
державы, какъ Россія. Ссылаясь на Шестодневъ Василія Великаго,
онъ доказываетъ самимъ Богомъ предначертанную необходимость
взаимнаго дружелюбія человѣковъ, съ которымъ нельзя согласить
обособленнаго, замкнутаго національнаго бита. Не для того ли, спра-
шпиваетъ онъ, между различными странами устроены моря и рѣки,
чтобы по нимъ народы сообщались другъ съ другомъ, союзягались
любовнымъ, общечеловѣческимъ союзомъ? Перенесеніе начала нового
года съ сентября на январь также оправдано Θεοфаномъ въ особомъ
словѣ (1725). Короче, всѣ главнѣйшія событія и уставы Петровой эпохи
находили въ немъ громкаго о себѣ проповѣдника. Онъ былъ горячимъ
панегиристомъ просвѣщенія, посреднікомъ между властію и под-
данніем, цѣнителемъ двухъ временъ—отходящаго и наступившаго,
между которыми завязалось состязаніе. Большою пзвѣстностью
пользовалось слово Θεофана при погребеніи Петра (1725), начи-
нающееся горестными воззваніями къ слушателямъ: «Что се есть?
до чего мы дожили, о Россіяне? что видимъ, что дѣлаемъ? Петра
Великаго погребаемъ!» Оно выражаетъ чувство скорбі, поразив-
шей отечество, величіе утраты. Въ немъ нѣтъ полнаго исчисленія
дѣяній Петра: «краткимъ словомъ нельзя обнять безчисленной
его славы, а распространяться не допускаетъ печаль, заставляю-
щая проливать слезы и выпускать стенанія». Поэтому Θεοфанъ
ограничивается краткими похвалами, въ которыхъ просвѣтитель
Россіи сравнивается съ Сампсономъ, Іафетомъ, Мопсеемъ, Соло-
мономъ, Давидомъ, Константиномъ. Убѣшеніемъ въ печали слу-
житъ то, что великий монархъ, по своемъ отшествіи въ вѣчность, не
оставлѣ насъ убогими: «При насъ безмѣрное богатство его силы
и славы. Какову Россію онъ сдѣлалъ, такова и будетъ: сдѣлалъ
добрымъ любимою—любима и будетъ; сдѣлалъ врагамъ страшною—
страшна и будетъ; сдѣлалъ на весь міръ славною—славною и быть
не престанетъ... Оставляя насъ разрушеніемъ тѣла своего, оста-
вилъ намъ духъ свой».

Θεοφанъ отличается отъ Яворскаго и литературнымъ характе-
ромъ церковнаго слова. Слова его и поученія хотя и напоми-
наютъ нѣкоторыми чертами прежнюю школу, такъ какъ онъ полу-
чилъ образованіе одинаковое съ своими современниками и потому
иногда невольно подчинялся вкусу своего вѣка, но они отступили
ист. рус. сл. т. 1, отд. 2.

2

— 18 —

отъ схоластическаго направленія гомилетики, отъ искусственной
постройки, отъ обычая пользоваться матеріаломъ, почерпнутымъ
изъ разнородныхъ источниковъ, прiскывать хитрыя аллегоріи и
символы, играть словами, толбул ихъ по произволу. Развитіе
выбраннаго текста состоитъ у Θεοφана въ указаніи прямаго его
смысла. Раздѣленіе слова на части условлено самимъ содержаніемъ;
каждая часть наполнена матеріаломъ дѣйствительно ей принадле-
жащимъ; доказательства заимствуются преимущественно изъ Свя-
щеннаго Писанія или твореній св. отцевъ. Однимъ изъ многихъ
примѣровъ характера Θεοфановыхъ поученій можетъ служить Слово
но случаю Полтавской побѣды. Другіе проповѣдники, говоря на
тотъ же предметъ, ограничивались выраженіемъ или чувства-радости,
или чувства благодарности къ Богу: отъ этого содержаніе ихъ
словъ страдаетъ общностью и неопредѣленностью, ибо вское тор-
жество надъ врагомъ возбуждаетъ сказанныя чувства. Θεοфанъ
поступилъ иначе. Хотя онъ тоже имѣетъ цѣлью внушить Россія-
намъ благодарность къ Богу, какъ подателю побѣдъ, но для
достижения этой цѣли рассматриваетъ величіе средствъ, приго-
товленныхъ непріятелемъ, истребленіе ихъ Полтавской битвой и
слѣдствія битвы. Такимъ образомъ Слово раскрыло передъ слуша-
телями прямое значеніе того, чѣмъ именно была и чтò именно
произвела Полтавская побѣда, а не побѣда вообще. Θεοфанъ осу-
дилъ многое въ манерѣ польскихъ казнодѣевъ и ихъ подражате-
лей, какъ это явствуетъ изъ Введенія въ богословскую систему
(глава 10: о законномъ толкованіи Священнаго Писанія), изъ
статьи Духовнаго Регламента о проповѣдникахъ и изъ отдѣльнаго
сочиненія: «Вещи и дѣла, о которыхъ духовный учитель народу
христіанскому проповѣдовати долженъ». Во главѣ церковнаго слова
поставлено испытаніе слова Божія: «Испытывалъ бы проповѣдникъ
отъ Священнаго Писанія (говорится въ Регламентѣ), чтò есть
воля Божія, святая, угодная и совершенная, и то бъ говорилъ».
Кромѣ того, Регламентъ запрещаетъ читать казнодѣшковъ легко-
мысленныхъ, каковы напаче польскіе бываютъ, а велитъ имѣть
творенія Ioанна Златоустаго и по нимъ учиться слагать чистѣй-
шее и яснѣйшее слово. Нѣкоторыя регулы (правила) направлены
противъ Яворскаго. Таковы 4-ое и 9-ое: «Обычай нѣкіимъ пропо-
вѣдникамъ есть, аще кто его въ чемъ прогнѣвитъ, на проповѣди
своей мстить оному, хотя не именно терзая славу его, обаче такъ
говоря, что можно слышателемъ знать, о комъ рѣчъ есть: и тако-
вше проповѣдники самые бездѣльники суть».—«Не надобно про-
повѣднику шататься велими, будто въ суднѣ весломъ гребетъ. Не
надобно руками спляскивать, въ бока упираться, подскакивать,

— 19 —

смѣяться, да не надобѣ и рыдать; но, хотя бы и возмутился духъ, надобѣ, елико мощно, унимать слезы: вся бо сія лишняя и неблагообразная суть и слышателей возмунąть».

Преслѣду главную задачу своего краснорѣчія—разъясненіе и оправданіе реформы—Феофанъ нерѣдко принужденъ былъ отражать доводы невѣжества, упорно стоявшаго на томъ, что дѣла Петровы не только общественный вредъ, но и грѣхъ противъ Бога. Отсюда въ его словахъ двойственность: положительное убѣжденіе въ истинѣ очередуется съ отрицаніем мнѣній, противныхъ этому убѣжденію. Отсюда же сатирическія выходки проповѣди, сходныя съ нѣкоторыми мѣстами Кантемировыхъ сатиръ: у Феофана встрѣчаются портретъ ханжи, нападки на формализмъ, преданный наружному исполненію церковныхъ правилъ, на безопасность духовенства, на невѣжество знатныхъ родовъ и раскольниковъ. Сказанною двойственностью отличается и «Духовный Регламентъ (1720), написанный Феофаномъ и исправленный Петромъ. Хотя онъ принадлежитъ не къ литературнымъ, а законодательнымъ памятникамъ, имѣя прямою задачею—«исправленіе чина духовнаго»—и слѣдовательно подлежа вѣдѣнію исторіи русской церкви; но при Петрѣ администрація и авторство, государственные уставы и словесныя произведенія, положеніе регулъ и выраженіе мыслей, будучи упорно направляемы къ однѣмъ цѣлымъ, тѣсно связывались между собою, почему и дополняютъ или объясняютъ себя взанмно. Онъ состоитъ изъ трехъ частей: первая показываетъ причины, почему учреждается духовная коллегія, и ея преимущество предъ управленіемъ, ввѣреннымъ одному лицу; вторая — предметы коллегіального управленія; третья — обязанности правителей. Занимались способомъ собственнымъ предметомъ, онъ выражаетъ характеръ реформы вообще и характеръ новой образованности, и кромѣ того нѣкоторыми пунктами состоять въ связи съ исторіей литературы. Полагая регулы, доказывая ихъ необходимость и пользу, онъ въ тоже время отвергаетъ все имъ противорѣчащее. Похвала новымъ постановленіямъ есть вмѣстѣ и порицаніе упраздняемыхъ. Порицаніе часто переходитъ въ сильныя, даже сатирическія, выходки противъ суевѣровъ, ханжей, невѣждъ, формалистовъ. Такъ, напримѣръ, исчисляя причины коллегіального духовнаго управленія, Регламентъ раскрываетъ его преимущество предъ управленіемъ «единоличнымъ». Таковы еще статьи: о мѣрѣ чести епископской; о держаніи епископовъ при посѣщеніи епархіи и объ архіерейскихъ слугахъ; о неучахъ, вкусившихъ «привидѣнаго и мечтательнаго ученія», т. е. о мнимыхъ мудрецахъ. Отношеніе Регламента къ народной литературѣ высказано тѣми его мѣстами, которые пора-

*

— 20 —

жаютъ все, что только можетъ назваться именемъ суевѣрія, по-
мрачающаго чистоту теологіи. Въ ряду суевѣрій поставлены апо-
крифческія житія святыхъ и другіе вымыслы, ведущіе человѣка
къ «недоброй практикѣ», предлагающіе ему «лестный» способъ ко
сиасенію. Регламентъ осуждаетъ здѣсь нѣкоторныя повѣрья и обы-
чаи, нашедшіе свое выраженіе въ литературныхъ и устныхъ
аповрифахъ и другихъ памятникахъ двоевѣрной народной поэзіи.
Таковы: обычай проводить въ праздности пятницу на томъ осно-
ваніи, что Пятница гнѣвается на непразднующихъ; соблюденіе
юста въ двѣнадцать «пменныхъ» пятницъ, приносящее будто бы
многія тѣлесныя и духовныя пріобрѣтенія; поклоненіе дубу и раз-
дача вѣтвей его народу; вожденіе простоволосой жонки, подъ
именемъ Пятницы, въ церковномъ ходу и возбаваніе ей чести п
даровъ. Всѣ эти и другія «непотребныя или вредныя церемоніи»
Регламентъ уподобляетъ снѣжнымъ сугробамъ, возбраняющимъ
идти правымъ путемъ истины, отравѣ, предлагаемой людямъ вмѣ-
сто здоровой духовной пищи и дающей поводъ «инославнымъ»
порцать православіе (¹).

§ 3. Убѣжденія Оеофана, какъ передоваго дѣятеля новаго вре-
мени, раздѣлялись нѣкоторыми лицами духовнаго чина. Ридомъ съ
его именемъ стоптъ имя архимандрита новоспасскаго монастыря,
Оеофила Кролика († 1732), нѣсколько лѣтъ проведшаго въ Прагѣ,
кда онъ былъ посланъ для перевода Буддеева иѣмецкаго лекси-
кона на русскій языкъ. Оба они, принадлежа къ образованнѣй-
шимъ людямъ своего времени, видѣли въ государственной реформѣ
полезный прогрессъ; оба привѣтствовали благосклонно сатиры
Кантемпра, не смотря на то, что сатирикъ не щажилъ темныхъ
сторонъ ихъ собственнаго званія. Переводчикъ «Увѣщаній поли-
тическихъ, Липсія», іеромонахъ Спимонъ Кохановскій былъ также
сторонніпкомъ новыхъ возвѣрній. Слово въ день Благовѣщенія,
произнесенное имъ въ Ревелѣ (1720), замѣчательно силою поле-
мическаго элемента. Оно осуждаетъ ханжество, лицемѣріе и на-
ружное благочестіе тѣхъ, которые «отъ честнаго гражданскаго
сожительства» бѣгутъ въ лѣса и пустыни не ради душевнаго спа-
сенія, возможнаго и въ мірѣ, а ради того только, чтобы избыть
служебныхъ трудовъ. За тѣмъ проповѣднику ратуетъ противъ
раскола съ его «муж皮цкой богословіей», противъ суевѣрія или
злочестія, пречисляя къ нему «сказки бездѣльныя»; онъ сходится
съ Оеофаномъ и понятіемъ объ основахъ духовнаго краснорѣчія.

(1) Стефанъ Яворскій и Оеофанъ Прокоповичъ, Ю. Самарина (1844); Оеофанъ Прокоповичъ и его время, И. Чистовича (1868).

— 21 —

Главное дѣло (разсуждаетъ онъ) въ томъ, чтo проповѣдуется: если
кто учитъ отъ своего мозга, а не отъ Слова Божія — не слушай и
и не пріемли, кто бы онъ ни былъ; а если будетъ согласоваться
съ Словомъ Божіимъ — слушай и пріемли, не взирая на санъ п
лице. Гавріилъ Бужинскій, епископъ рязанскій († 1731), былъ
также, по стихотворному выраженію, «глашатаемъ великихъ Пет-
ровыхъ дѣлъ». Служа оберъ-іеромонахомъ во флотѣ и сопутствуя
государю въ походахъ, Бужинскій большей частію говорилъ слова
на событія изъ эпохи преобразованія, наприм.: на побѣды при
Полтавѣ и Гангудѣ, на взятіе Шлиссельбурга, на основаніе новой
столицы, и пр. Но тогдашнимъ обстоятельствамъ, пастырское уче-
ніе соединялось у него или съ политическимъ отзывомъ, или съ
разъясненіемъ того, что совершалъ преобразователь. Такъ Слово
на морскую побѣду при Гангудѣ оправдываетъ желаніе Петра до-
ставить Россіи превосходство на морѣ. Подобно «Разсужденію о
войнѣ съ Карломъ XII» оно даетъ отпоръ европейскимъ и частію
отечественнымъ толкамъ о чрезмѣрномъ властолюбіи русскаго мо-
нарха, доказывая, что война съ Карломъ XII была самою закон-
ною, которую необходимо было предпочтѣе унизительному миро-
любію. Бужинскій перевелъ сочиненія Пуффендорфа: «Введеніе въ
исторію европейскихъ государствъ (1718)» и «О должностяхъ че-
ловѣка и гражданина (1726)» и Стратемана «Өеатронъ или позоръ
историческій (1724)». Предисловіе, написанное имъ къ послѣд-
нему, замѣчательно духомъ терпимости п взглядомъ на чтеніе
иностранныхъ книгъ. Послѣдователи другихъ христіанскихъ вѣро-
исповѣданій называются христіанами, а не смѣшиваются съ ере-
тниками и богоотступниками, какъ бывало прежде. Свидѣтельствами
святыхъ отцевъ переводчикъ доказываетъ пользу чтенія не только
христіанскихъ авторовъ, хотя и разнолудствующихъ съ нами,
но и языческихъ: все, противное въ нихъ здравому ученію (гово-
ритъ переводчикъ), оставимъ или лучше будемъ читать, съ тѣмъ
чтобы выучиться отражать ложные догматы. Къ небольшому кружку
лицъ, сочувствовавшихъ дѣятельности Θεοφана, принадлежали
образованнѣйшіе воспитанники Петрова времени, сатирикъ Кан-
темиръ и историкъ Татищевъ. Когда Кантемиръ написалъ первую
свою сатиру (1729), Θεοфанъ привѣтствовалъ ее одобрительнымъ
посланіемъ, за что авторъ посвятилъ ему особую сатиру (третью).
Извѣстно также стихотворное посланіе Θεοφана къ Кантемиру, во
время преслѣдованій отъ Георгія Дашкова, архиепископа ростов-
скаго, и утѣшительный отвѣтъ сатирпка. Во взглядахъ у Тати-
щева было много сходнаго съ Θεοфаномъ. Одинъ изъ ихъ разго-
воровъ далъ поводъ ΘεοфанУ къ сочиненію разсужденія: Ο книгѣ

— 22 —

Соломоновой, нарицаемой «Пѣснь пѣсней». Съ своей стороны Та-
тищев, въ своей Исторіи, съ большою похвалою ссылается на
указанія и замѣтки Θεοφανα. Подъ вліяніемъ бесѣды съ послѣд-
нимъ, историкъ написалъ разговоръ «о пользѣ наукъ» (¹).

Сторонники реформы уступали, конечно, въ числѣ тому разряду недовольныхъ, которые въ новомъ видѣ ли измѣну авторитетамъ и преданіямъ. Лица, думавшіе и мыслившіе согласно началамъ преобразованія, были для нихъ «нечестивымъ сборищемъ»: Θεοφανα они называли «ересіархомъ», Бужинскаго «евреаниномъ», Кролина «зловѣрнымъ». И хотя ихъ ропотъ не могъ при Петрѣ имѣть дѣйствія, однакожъ нѣ которые между ними сочли долгомъ заявить опасность, которою грозили такъ называемыя ими «книги еретическія». Изъ этихъ книгъ наполѣе возбудили полемику «Первое ученіе отрокомъ» и «Регламентъ», вмѣстѣ съ прибавленіемъ къ нему «правилъ причта церковнаго и чина монашескаго». Маркеллъ Радышевскій, архимандритъ новогородскаго юрьевскаго монастиря (въ послѣдствіи архіепископъ корельскій) доказывалъ, что «Ученіе отрокомъ» наполнено «мѣстами припрачными», несогласными съ православіемъ, что авторъ его—«новозобрѣтатель, древняго обычая истребитель». Мысли Маркелла находили сочувствіе не только въ духовномъ чинѣ, но и между мірянами. Директоръ петербургской типографіи, Аврамовъ, тоже писалъ пункты на Θεοφανα, выставлял его «провинности къ святой церкви» и стараясь уговорить читателей отъ вѣры въ новозизданную имъ книги (²).

§ 4. Къ историческимъ трудамъ Петрова времены относятся: «Ядро Россійской Исторіи», Манкіева (1715), и Записки гр. Матвѣева, сына Артемона Сергѣевича Матвѣева, о первомъ стрѣлецкомъ бунтѣ, бывшемъ въ 1682 г.

Сочинитель «Ядра», Манкіевъ—секретарь или переводчикъ, со-
стоявшій при гн. Хилковѣ, посланникѣ нашемъ въ Швеціи, вмѣ-
стѣ съ которымъ раздѣлялъ онъ восьмнадцатилѣтнее заключеніе,
отъ начала шведской войны. Въ посвященіи своей книги Петру,
авторъ указываетъ нравственную пользу Исторіи: изучающій эту
науку находитъ въ ней безъ труда все, что многіе собиралі съ
трудомъ; изъ нея узнаетъ онъ добродѣтели благихъ, пороки зло-
честивыхъ, различныя перемѣны человѣческаго житія, непостоян-
ство міра, стремглавныя паденія нечестивыхъ; однимъ словомъ,
она показываетъ наказаніе злыхъ дѣлъ и награду за дѣла доб-

1) И. Чистовича: Θεοφαντъ Прокоповичъ и его время.

2) Ibid. и Пекарскаго: Наука и литература въ Россіи при Петрѣ І.

- 23 -

рыя. Сочиненіе это, долго служившее учебникомъ, излагаетъ въ простомъ и обстоятельномъ разсказѣ отечественныхъ событія, хотя и не свободно отъ ошибочныхъ показаній. Оно гораздо выше предшествовавшихъ опытовъ систематической обработки лѣтописныхъ сказаній въ XVII в., а именно: «Краткаго повѣствованія» дьяка Θεδора Грибоѣдова и «Синопсиса» (обозрѣнія, очерка) Ин-нокентія Гизіеля. Книга Маяніева, говоритъ Соловьевъ, стройнѣе. Послѣ описанія татарскаго нашествія разсказъ событій по гняже-ніямъ почти вездѣ правиленъ, и встрѣчаются нѣкоторыя любо-пытныя првѣстія, до сихъ поръ не находимы въ источникахъ. Съ большими подробностями разсказываетъ авторъ о взятіи Нов-города Делагарди; причина тому завлючается въ тоглашнемъ поло-жевіп цѣлаго русскаго народа, отчаянно боровшагося со шведами, и въ положеніи самого автора въ особенности: настоящая вражда и «полонное терпѣнье» заставили живѣе припомнить непріязнь древнюю. Книга заключается похвалою Петру, который «всю Русь художествы и вѣдѣніемъ просвѣтилъ и будто снова переродилъ» (').

По взгляду на одно и тоже событіе Записки гр. Матвѣева рѣзко отличаются отъ Записокъ Сильвестра Медвѣдева, ученка Спмеона Полоцкаго и приверженца царевны Софіи, казненнаго въ 1691 г. Достоинство послѣднихъ Записокъ состоитъ въ томъ, что онъ отчет-ливо передаютъ подробности современнаго событія: Медвѣдевъ нахо-дился въ сношеніяхъ съ Шакловитымъ пѣрѣльцами и пользовался актами, не всѣмъ доступными. Историкъ Татищевъ, называетъ его Записки «пристрастными», такъ какъ писавшій пхъ видимо держитъ сторону Софіи. Гр. Матвѣевъ имѣлъ, напротивъ, важныя причины смотрѣть на фактъ и дѣйствующія лица совершенно иначе: его отецъ былъ убитъ стрѣльцами, и самъ онъ, принад-лежа къ числу Петровыхъ людей, видѣлъ въ замыслахъ царевны вредную помѣху реформамъ. Записи его, по отзыву Татищева, также пристрастны, но здѣсь пристрастіе опредѣлялось другими побужденіями. Составленныя много послѣ стрѣлецкаго бунта (во время котораго автору было только 16 лѣтъ), эти «Записки» лишены свѣжести впечатлѣній: онъ смотрятъ на прошлое издали, когда уже миновался современный интересъ. Поэтому Матвѣевъ вдается въ отступленія, стараясь или раскрыть причины и слѣдствія фак-товъ, или вывести какія-либо нравственные поученія. Притомъ авторъ не довольствовался безъискуственнымъ разсказомъ: ему

¹) Исторія Россіі, Соловьева, т. ХХ; его же: Писатели русской Исторіи XVII в. (Архивъ историко-юридич. свѣдѣній, Калачова, гн. II, половина 1).

— 24 —

хотѣлось выказать свое образованіе и способомъ изложенія, и ви-
тіеватымъ языкомъ (¹).

§ 5. Реформа возбуждала мысль и дѣятельность не только
такихъ людей, которые, принадлежа къ духовному чину или дво-
рянскому званію, по сравнительно большей образованности, могли
наблюдать и хорошія и дурныя стороны того, что вокругъ нихъ
происходило, но и людей грамотныхъ изъ простаго народа, одарен-
ныхъ отъ природы здравымъ умомъ и желавшихъ высказать свои
понятія о государственномъ устройствѣ. Самымъ замѣчательнымъ
представителемъ взглядовъ того простонароднаго грамотнаго мень-
шинства, которое сочувствовало Петру и его преобразовательной
дѣятельности, является крестьянинъ подмосковнаго села Попров-
скаго, Пванъ Посошковъ († 1726). Онъ былъ человекъ къ зажиточ-
ный: имѣлъ домъ въ Петербургѣ и крестьянъ или по крайней
мѣрѣ заводъ съ приспанными къ нему крестьянами и землею, и
выдалъ дочь за полковника воронежскаго гарнизона. Достаткомъ сво-
имъ онъ был одолженъ торговымъ и промышленнымъ предприятіямъ,
особенно виногуренію, почему и называетъ себя «купецкимъ» чело-
вѣкомъ. Эти дѣла и предприятія заставляли его совершать поѣздки
въ разныя области Россіи, чѣмъ пріобрѣлъ онъ знакомство съ
разными сословіями. Школьнаго образованія онъ не получилъ:
«азъ весьма мизпренъ и ученію школьному неискусенъ, и какъ
по надлежащему достоитъ писать, ни слѣда иѣсть во мнѣ, ибо
самый простецъ есть». Но сочиненія его: «Зерцало» и «Отеческое
завѣщаніе сыну» свидѣтельствуютъ о большой начитанности, о
знаніи Св. Писанія и многихъ произведеній духовной литературы;
эта начитанность, вмѣстѣ съ житейскимъ опытомъ и дѣловыми
занятіями, служила ему своего рода школой, которая, благодаря
большому природному уму, принесла богатые плоды. Нѣкоторое
время «хромалъ онъ раскольчицкимъ недугомъ», т. е. крестился
двуперстнымъ сложеніемъ, и вмѣстѣ съ большинствомъ выражалъ
жалобы на молодаго царя, но скоро освободился отъ того и дру-
гаго, сталъ ревнителемъ православія и сторонникомъ Петра.
Сильно интересуясь дѣятельностью царя, онъ занимался вопросами
нравственныхъ, экономическихъ и юридическихъ реформъ, входилъ
въ сношенія съ высокими духовными лицами и вельможами и
старался дѣйствовать на нихъ для осуществленія своихъ проек-
товъ, для проведенія предлагаемыхъ имъ коренныхъ преобраз-
ованій. Стефану Яворскому подаетъ онъ записку о духовныхъ дѣ-

⁴) Пекарскаго: Русскіе мемуары XVIII в. въ 4 и 5 №№ Современника 1815; Наука и литер. въ Россіи при Петрѣ I (т. 1, гл. ХІ).

— 25 —

лахъ, а Θ. Α. Головину о ратномъ поведеніи; цромѣ того ведеть
сношенія съ князьями Д. М. Голициннымъ и Ю. Я. Хилковымъ,
съ митрополитомъ новгородскимъ Іовомъ, который далъ ему
рекомендательное письмо къ кн. Я. Θ. Долгорукому. Св. Димитрій
Ростовскій хвалилъ «Зерцало», какъ хорошее опроверженіе расколь-
ничьихъ заблужденій и въ письмѣ къ монаху Θеологу просилъ
дать свѣдѣнія объ авторѣ: «живъ ли онъ? если живъ—стану
писать къ нему; если умеръ—стану его поминать».

Главный трудъ Посошкова — книга о «скудости и богатствѣ». Онъ
занимался ею три года (1721—1724), «утаенно отъ зрѣнія люд-
скаго», изъ «презельной любви къ отечеству», единственно побуж-
давшей его браться за перо. По его собственнымъ словамъ, онъ
согласился бы скорѣе понести бѣдствіе, чѣмъ умолчать при видѣ
чего-либо безполезнаго. Означенная книга есть всестороннее пэслѣ-
дованіе о состояніи Россіи при Петрѣ І, обсужденіе разныхъ госу-
дарственныхъ и общественныхъ вопросовъ, указаніе неустройствъ
п неправдъ, укоренившихся въ Россіи, и предложеніе мѣръ къ
водворенію порядка и справедливости во всѣ отрасли управленія
и народнаго быта. Слѣдя со вниманіемъ за современнымъ ему
движениемъ въ администраціи и законодательствѣ, хорошо зная
положеніе нѣкоторыхъ общественныхъ классовъ, особенно кресть-
янскаго и купеческаго, онъ, какъ ревностный приверженецъ Петра,
хотѣлъ съ своей стороны оказать посильную помощь реформѣ,
тѣмъ, болѣе, что ясно видѣлъ, какъ немного такихъ, которые содѣй-
ствуютъ ея преуспѣянію, и какъ, напротивъ, много такихъ, кото-
рые противодействуютъ ей: «нашъ монархъ на гору самъ-десять
тянетъ, а подъ гору тянутъ миллионы; то какъ дѣло его споро
будетъ?». Сочиненіе состоитъ изъ девяти главъ, по числу пред-
метовъ, о которыхъ авторъ имѣлъ возможность писать основа-
тельно, съ знаниемъ дѣла. За краткимъ вступленіемъ, главы слѣ-
дуютъ въ такомъ порядке: о духовенствѣ, о воинскихъ дѣлахъ,
о правосудіи, о купечествѣ, о художествѣ (мануфартурной про-
мышленности), о разбойникахъ (уголовныхъ дѣлахъ), о крестьян-
ствѣ, о дворянахъ, крестьянахъ и земляныхъ дѣлахъ, о царскомъ
интересѣ. Недостаткомъ правильнаго образованія объясняются
неровности сочиненія, въ которомъ рядомъ съ разумными мѣрами
предлагаются другія, показывающія въ авторѣ самоучку. Но отно-
сительно многихъ важныхъ вопросовъ этотъ «простецъ», какъ
онъ самъ себя называетъ, далеко предупредилъ своихъ современ-
никовъ. Нѣкоторые его мысли и цланы частію уже приведены въ
исполненіе, частію ожидаютъ еще осуществленія и даже служатъ
предметомъ правительственныхъ заботъ нашегоъ времени. Предста-

— 26 —

вимъ главнѣйшія изъ нихъ. И въ письмѣ къ Яворскому о духов-
ныхъ дѣлахъ, и въ книгѣ «о скудости и богатствѣ» указывается
низкій уровень образованія духовенства, согласно со многими
другими свидѣтельствами, какъ прежде бывшими, такъ и совре-
менными Посошнову, о томъ же предметѣ: «не только отъ лютер-
скія или отъ римскія ереси, но отъ самаго раскола не знаютъ,
чѣмъ оправити себя, и не то чтобы кого отъ невѣрія въ вѣру
привести, но и того не знаютъ, чтó то есть реченіе вѣра, и цер-
ковыя службы како прямо отправити не знаютъ». Винюю такихъ
явленій ставится архіерейская оплошность, пбо архіерен полагаются
на служебниковъ своихъ въ поставленіи поповскомъ; отъ пресвит-
ерскаго небреженія много россійскаго народа въ ереси уклони-
лось, а есть и такие пресвитеры, которые потакаютъ уклонив-
шимся: «я видѣлъ многихъ стариковъ, что на исповѣди лѣтъ по
сорока не бывали, ради непонужденія пресвитерскаго». Другая
впна— малое книжное ученіе: поэтому надобно завести училища
по энархіямъ для дѣтей священнослужителей и казеннымъ содер-
жаніемъ обезпечить священниковъ, чтобы они, не зависы отъ при-
хожанъ, заботились болѣе о паствѣ, чемъ о пашнѣ.— Самъ будучи
крестьяниномъ, Посошковъ отлично понималъ положеніе крестьян-
скаго сословія, почему его мысли о неустройствахъ и потребно-
стяхъ простонароднаго быта поражаютъ своею вѣрностью. Онъ насчи-
тываетъ три причины скуднаго житья крестьянъ: лѣность ихъ,
насиліе и небрежность помѣщиковъ, и отсутствіе правительствен-
аго надзора. Помѣщикамъ рекомендуется смотрѣть за гуляками
п лежебоками и строго наказывать таковыхъ, чтобъ они отъ
лѣности въ скудость не приходили, и въ воровство и пьянство
не уклонялись. Но виноваты и сами помѣщики, своимъ произво-
ломъ въ отношеніи къ оброкамъ и повинностямъ: «Помѣщики на
крестьянъ своихъ налагаютъ времена неудобъ носимыя, ибо есть
такіе безчеловѣчные дворяне, что въ работную пору не даютъ
крестьянамъ своимъ и единаго дня, еже бы ему на себя что
срабатать. И тако пахатную и сѣнокосную пору всю и потеряютъ
у нихъ; или что наложено на ихъ крестьянъ оброку или столо-
выхъ запасовъ, и то положенное забравъ, еще требуютъ съ нихъ
излишняго побору, и тѣмъ излишествомъ крестьянство въ иницету
пригоняютъ; и который крестьянинъ станетъ мало-мало посытѣе
быть, то на него и подати прибаватъ. И за такимъ ихъ поряд-
комъ крестьянинъ никогда обогатитися не можетъ. Отъ таковыя
нужны домы свои оставляютъ (крестьяне) и бѣгутъ иные въ пони-
зовые города, иные жъ въ украинскіе, а иные и въ зарубежные:
тако чужія страны населаютъ, а свою пусту оставляютъ». Чтобы

— 27 —

ограничить помѣщичій пропзволъ, Посошковъ требуетъ точнаго
опредѣленія повинностей и оброковъ съ грестьянъ путемъ законо-
дательнымъ. Онъ подвергаетъ критикѣ и подушную подать, назы-
вая ее «душегубствомъ», предлагая замѣнить ее повезельнымъ
сборомъ, который при томъ долженѣ быть общею повинностью
всѣхъ землевладѣлцевъ, безъ исключенія. Правильному и при-
быльному ходу сельскаго хозяйства мѣшали черезполосныя вла-
дѣнія: Посошковъ предлагаетъ уничтожить ихъ генеральнымъ
межеваніемъ (въ главѣ о дворянахъ, крестьянахъ и земляныхъ
дѣлахъ). Такъ какъ по безграмотности своей крестьяне терпѣли
много разныхъ бѣдъ, то Посошковъ паходитъ необходимымъ
неотложное, обязательное ученіе ихъ чтенію и письму. «Не малая
пакость чинится крестьянамъ и отъ того», говоритъ онъ, «что
грамотныхъ людей у нихъ нѣтъ... Какой къ нимъ ни прібдетъ
съ указомъ или и безъ указа, да скажетъ что указъ у него есть,
то тому и вѣрятъ, и оттого пріемлють себѣ излишніе убытки,
нотому что всѣ они слѣпые, ищего не видятъ, не разумѣютъ...
И ради охраненія отъ таковыхъ напрасныхъ убытковъ, видится,
не худобъ крестьянъ и поневолить, чтобъ они дѣтей своихъ,
десяти лѣтъ и ниже, отдавали дѣлкамъ въ наученье грамоты и,
науча грамотѣ, учили бы ихъ писать... И положить вмѣ крѣпкое
опредѣленіе, чтобы безотложно дѣтей своихъ отдавали учить
грамотѣ, и положить имъ сролѣ года на три или на четыре. А
буде въ 4 года дѣтей своихъ не научатъ, такожде коп робята и
впредь подрастутъ, а учить ихъ не будутъ, то какое ни есть
положить на нихъ и страхованіе». Наконецъ онъ ясно понималъ
различіе между поденнымъ и уроччымъ трудомъ, и народно-эконо-
мическія выгоды урочной рабочей платы.—Въ главѣ о купечествѣ
Посошковъ описываетъ неправильное веденіе торговли, и его сооб-
раженія по этому предмету отличаются большимъ знаниемъ дѣла, осно-
вательностью и разумностью. Онъ прямо говоритъ, что ложь и
обманъ въ нашей торговлѣ могутъ считаться общимъ правиломъ:
«Купечество у насъ ведется велими неправо: другъ друга обманыва-
ютъ и другъ друга обидятъ, товары худые заграшniaютъ добрымъ
и вмѣсто добрыхъ продаютъ худые, а цѣну берутъ непрямую»...
Посошковъ хотѣлъ стройной организаціи купеческаго дѣла и указы-
валъ выгоды торговли товариществами (компанейской), какъ вѣр-
наго способа застраховать ее отъ непредвиденныхъ случайностей.
Всего болѣе Посошковъ жалуется на отсутствіе правосудія, такъ
какъ правду считалъ онъ 'основою материального благосостоянія
государства. Въ началѣ книги «о скагдасти и богатствѣ» онъ гово-
ритъ: «то бо (правда) есть самое царство украшеніе и прославле-

— 28 —

ніе и честное богатство. Аще правда, яко въ земскихъ лицахъ,
тако и въ мизпримыхъ, насадится и твердо вкоренится, и вси, яко
богати, тако и убозіи, между собою любовію имутъ жить, то
всякихъ чиновъ люди по своему бытію въ богатствѣ довольни
будутъ: понеже правда никого обидить не пускаетъ, а любовь
принудитъ другъ другу въ нуждахъ помогати». Всѣ писанія
Посошкова имѣютъ цѣлію уничтожить, выжечь старую неправду,
и онъ твердо вѣрилъ въ радикальную силу предлагаемыхъ имъ
средствъ: какъ только они приведутся въ исполненіе, такъ все
измѣнится къ лучшему—«вся Россия яко со сна пробудится» (¹).

§ 6. Выше (стр. 7) были исчислены піесы, переведенные для
московской комедіальной храмины. Кромѣ того, въ Кіевѣ и въ
Москвѣ представлялись школьныя драмы. Въ Кіевской Академіи
издавна существовалъ обычай занимать учащихся драматическими
дѣйствами, во время лѣтнихъ рекреацій. Обязанность приготовить
ежегодно комедію пли трагедію лежала на преподавателѣ поэзіи.
Представленія производились подъ открытымъ небомъ—на горѣ,
среди рощи, въ долинѣ. Москву съ школьными драмами впервые
познакомилъ Симеонъ Полоцкій. Въ славяно-греко-латинской ака-
деміи развились онѣ съ начала XVIII в., когда греки уступили
въ ней свое мѣсто кіевскимъ ученымъ, вызваннымъ Стефаномъ
Яворскимъ, и когда преобладаніе греческаго языка уступило го-
сподству языка латинскаго, вообще образованію латинскому, со-
гласно съ повелѣніемъ Петра: «завести въ академіи ученія латин-
скія», что и исполнилъ Яворскій, которому было поручено ея пре-
образованіе. Здѣсь представленія давались въ академической залѣ
для торжественныхъ собраній. Обычай занимать воспитанниковъ
драмами узаконился потомъ Духовнымъ Регламентомъ, предисав-
шимъ давать два раза въ годъ комедіи. Школьная драма въ Мо-
сковской Академіи приняла при Петрѣ панегирическое направле-
ніе: она славила важныя дѣянія преобразователя, его побѣды,
торжественные въѣзды въ столицу, празднества въ семейномъ
царскомъ кругу и т. п. Аллегоріи и символы, частію языческіе,
частію христіанскіе, которыми она изобиловала, сближали ее съ
средневѣковыми moralités. Примѣяясь къ текущимъ, внѣшнимъ
и внутреннимъ обстоятельствамъ, прославляя мірскія дѣла и вещи,
драма на глаза многихъ могла казаться преступною новостью,

¹) Сочиненія Посошкова изданы Погодины тѣ 2 томахъ (1842 и 1863). Отеческое завѣщаніе къ сину издано А. Поповымъ въ 1873 г. См. изслѣдованіе « Посошковъ въ статьяхъ А. Брикнера (Ж. М. Н. П. сентабрь и октябрь 1875, январь, февраль, мартъ, апрѣль, май и іюль 1876).

— 29 —

почему предисловіе къ ней иногда считало долгомъ объяснять не-
бывалую вещь примѣрами другихъ христіанскихъ странъ и туть
же кстати обличать домашнихъ невѣждъ, «ничего не знающихъ,
ничего не видящихъ и не слышащихъ, но ненсходно пребываю-
щихъ подъ своею клѣтью и при каждомъ новомъ явленіи отры-
гающихъ непотребныя словеса». Вотъ нѣсколько примѣровъ тому,
какъ релігіозные сюжеты выводились на сцену вмѣстѣ съ пожи-
тическими событиями. «Страшное изображеніе втораго пришествія
Господня на землю» (представлена 1702 г.) выставляетъ харак-
теръ польскаго сейма подъ видомъ «Самолюбія» и «Гордны»:
они разрѣшаютъ подданныхъ отъ послушанія королю Августу,
желавшему соединиться съ Петромъ противъ Карла XII; «Геній»,
рачитель пользовы королевства польскаго, приходитъ въ сенатъ, но
ему не вамъ; «Королевство Польское» укоряетъ магнатовъ за
междоусобныя распри; наконецъ «Фортуна» вручаетъ «Марсу Рок-
соланскому» (Петру) знаменія побѣды. — «Преславное торжество
освободителя Ливоніи (1705)», на ряду съ Мопсеемъ, Ангелами,
Благочестіемъ, Ревностью, Хищеніемъ, выводитъ Юпитера и Феба,
потомъ Ингерманландію и Ливонію, которые отходятъ въ досто-
яніе Россіи.—Побѣда при Полтавѣ, пзмѣна и бѣгство Мазепы
представлены въ піесѣ: «Божіе уничтожителей гордыхъ уничтоже-
ніе» (нап. 1710): въ этой піесѣ есть насмѣшки надъ хромотою—
намекъ на рану, полученную Карломъ XII въ ногу, при его ноч-
номъ наѣздѣ на казаковъ.

Изъ всѣхъ школьныхъ піесъ начала XVIII в. найболѣе вы-
дается трагедокомедія «Владиміръ (1705)», написанная Феофаномъ
Прокоповичемъ по офиціальной обязанности, такъ какъ онъ былъ
въ то время учителемъ поэзіи въ Кіевской Академіи. При ея со-
чиненіи онъ руководствовался тѣми правилами, которые переда-
валъ своимъ слушателямъ и которые самъ вынесъ изъ іезуитской
коллегіи — мѣстѣ своего образованія. Трагедокомедія или траги-
комедія, по его опредѣленію, есть смѣшанный родъ поэзіи изъ
трагедіи и комедіи, т. е. такой, въ которомъ смѣшное и забавное
смѣшиваются съ серьезнымъ и трогательнымъ, и лица незначи-
тельныя съ знаменитыми. Авторъ много отступлѣ отъ типа
піесъ, рабски воспропиздавшихъ формы и приемы западныхъ
школьныхъ драмъ. Тогда какъ въ Кіевѣ содержаніе брали препму-
щественно изъ Священнаго Писанія и житій святыхъ, а въ Москвѣ
выдвинулось содержаніе панегирическое, обусловленное политиче-
скими современными событиями, Прокоповичъ обратился къ древ-
нерусской исторіи и взялъ важнѣйшее событие изъ жизни Влади-
міра — принятіе имъ христіанства. Предметъ піесы — внутренняя

— 30 —

борьба князя передъ великимъ подвигомъ и его побѣда надъ тремя
сплами, враждебными новой релігіи: міромъ, плотію и дьиволомъ.
Дѣствующія лица: Владиміръ, Философъ греческій, объясняющій
ему христіанскій законъ, три жреца: Жериволъ, Куройдъ и Піаръ,
изображающія самыми именами характеристическія особенности
касты: обжорство, лакомство и пьянство, военачальники: Мсти-
славъ и Храбрый. Нѣтъ ни героевъ, ни божествъ классическаго
міра, но есть небывалое въ школьной драмѣ лице—духъ Ярополка,
погибающій отъ зависти къ брату и вызываемый невѣдомою си-
лою изъ ада въ Кіевъ, какъ только дошла до него вѣсть, что
Владиміръ хочетъ водворить въ этомъ городѣ христіанство. Агтовъ
нять. Въ первомъ, монологѣ Яропolkова духа напоминаетъ мѣстами
монологъ тѣні Тантала въ трагедіи Сенеки «Өіестъ»; духъ воз-
сѣщаетъ Жериволу, какъ главному представителю язычества въ
Кіевѣ, предстоящую обѣду, и Жериволъ готовится вступить въ
борьбу съ намѣреніемъ Владиміра. Слѣдующіе за тѣмъ акты
представляютъ развитіе дѣствія: второй—завязку; третій—пре-
пятствія дѣлу и замѣшательства; четвертый—тяжелую внутреннюю
борьбу въ душѣ Владиміра; пятый—катастрофу, т. е. сопрушеніе
ндотовъ и воспріятіе Христова закона. Піеса оканчивается хоромъ
апостола Андрея съ ангелами. Комический элементъ разлітъ по
всей трагикомедіи. Нѣкоторые черты жрецовъ несомнѣенно заим-
ствованы изъ быта современного духовенства, чего не отрицалъ
и самъ авторъ. Свобода мысли, жажда новаго, смѣлость и рѣз-
кость слова отличаютъ піесу. Ея герой — реформаторъ древней
Россіи; ея интересъ сосредоточивается на борьбѣ новаго просвѣ-
щенія съ старымъ невѣжествомъ; всѣ симпатіи автора обращены
къ приверженцу новаго закона—Владиміру, который видитъ источ-
никъ зла и релігіозныхъ заблужденій въ отсутствіи просвѣщенія:

Родъ нашъ жестокъ и безсловный
Н письменъ ненавидяй есть сему виновный (1).

Народная жизнь не была чужда школьной драмѣ. Она является
въ такъ называемыхъ «интермедіяхъ» или «пінтерлюдіяхъ», кото-
рыя разыгрывались между отдѣльными актами или сценами. Не-
поддѣльный юморъ и меткая сатира составляютъ ихъ главное
достоинство. Правда, комическое остается въ нихъ на первой
своей ступени, наивной и и непосредственной, воспринимаясь на-

1) Н. Тихонравова: «Трагедокомедія Θεофана Провоповича «Владиміръ» (Ж. М. Н. Пр. 1879, май).

— 31 —

и болѣе внѣшними чувствами и угождали неразвитому вкусу; не
имѣютъ онъ также того, что называется завязкой и развязкой дѣй-
ствія и что необходимо для полноты его развитія: каждая интер-
людія есть рядъ забавныхъ сценъ, не связанныхъ единствомъ
мисли. Но въ этихъ отдѣльныхъ сценахъ выступаютъ живые
лица, съ ихъ действительными характерами, съ ихъ современ-
ными интересами и простою, разговорною рѣчью. Нѣкоторые ин-
терлюдіи написаны виршами; въ другихъ стихи чередуются съ
прозой. Самая форма ихъ показываетъ, что онъ слагалсь людьми
книжними, получившими школьное образованіе, но вмѣстѣ близ-
ними къ народу и наблюдавшими теченіе современныхъ дѣл.
Нѣсколько рукописныхъ интерлюдій сохранилось до нашего вре-
мени. Въ одной изъ нихъ являются: раскольникъ, дьячокъ, став-
ленникъ, подьячіе, цыганъ, литвинъ, лѣкарь съ слугой, марки-
тантъ, грекъ, барышникъ, мошенники, могильникъ (копающій
могилу отцу) и кобыльникъ (отыскивающій пропавшую кобылу).
Раскольникъ жалуется на жестокую жизнь въ послѣдняя времена
міра, когда многіе старцы уже видѣли антихриста; когда, вмѣсто
долгополаго платья, православные стали носить кургузный кафтанъ
и круглый картузъ, и брить бороды; когда на головахъ явились
парики, будто у нѣмцевъ поганыхъ. Эти обстоятельства опредѣ-
ляютъ время сочиненія піесы: указы о ношеніи иностранной одежды
и о бритьѣ бородъ и усовъ послѣдовали въ 1705 г. Второй указъ
особенно возбудилъ сильное недовольство, такъ что св. Димитрій
Ростовскій долженъ былъ по этому поводу написать трактатъ «объ
образѣ и подобіи Божіемъ въ человѣкѣ». Извѣстно также, что
знаменія антихристова пришествія раскольники относили къ ре-
формамъ Петра. Другое личе интерлюдіи, дьячекъ, оплакиваетъ
судьбу дѣтей своихъ, которыхъ надобно отдать въ семинарію.
Вотъ новыя данные и для хронологіи піесы и для ея историче-
скаго значенія: мы видѣли, что указами 1708 и 1710 г.г. велѣно
было дѣтей священно-и-церковнослужителей записывать въ грече-
скія и латинскія школы; кто отказывался отъ ученья, того не ста-
вили ни въ попы, ни въ дьяконы, а принимали рядовымъ въ
военную службу. Лихописство подьячихъ также выставлено въ ин-
терлюдіи: объявивъ указъ дьячку и взявъ съ него взятку, они
хотѣли освободить его дѣтей отъ школы, но не выполнили объ-
щанія и ушли. Потомъ мошенники крадутъ у ставленника мошну
въ то самое время, какъ онъ долженъ расплачиваться съ марки-
тантомъ за съѣденные пироги; далѣе жидъ и раскольникъ выхо-
дятъ на ученый споръ. Сценное правдоподобіе піесы выпры-

— 32 —

ваетъ еще отъ того, что лица разныхъ націй (цыганъ, грекъ, литвинъ) ведуть разговоръ на разныхъ говорахъ (¹).

## II. ОТЪ СМЕРТИ ПЕТРА І ДО ЛОМОНОСОВА.

§ 7. Въ періодъ времени отъ смерти Петра І до начала дѣятельности Ломоносова выдающимися лицами по своему научному и литературному образованію долженствовали быть, разумѣется, ученики преобразователя и сторонники его реформы. Это—тѣ са- мые люди, которые составляли небольшой интеллигентный кру- жокъ, имѣя во главѣ своей Θεοфанα Прокоповича, не только какъ ревностнаго сподвижника Петровыхъ дѣлъ, назвѣстнаго богослова и духовнаго оратора, но и вообще какъ писателя, сочувственно относившагося къ новымъ, на почвѣ реформы возникавшимъ явле- ніямъ въ области литературы и науки.

На первомъ мѣстѣ между этими немногими лицами стоитъ Та- тищевъ (Василій Никитич, 1686—1750), представляющій почтен- ный, достойный примѣръ русскаго человѣка, который, при замѣ- чательномъ образованіи, сохранилъ за собою всѣ существенные стихи своей народности, остался истиннымъ сыномъ своей страны и на пользу ея употреблялъ таланты и приобрѣтенныя знанія. Ученіе, начатое въ московской артиллерійской и инженерной шко- лѣ, находившейся въ завѣдываніи Брюса, онъ доверилъ въ Гер- маніи, гдѣ пробылъ два года (1713 и 1714) в полѣ овладѣлѣ нѣмецкимъ языкомъ. Серьезная умственная подготовка дала ему возможность выказать многостороннюю дѣятельность и въ адми- нистраціи въ наукѣ: онъ былъ начальникомъ горныхъ ураль- скихъ заводовъ, управляющимъ Оренбургскимъ краемъ, губерна- торомъ астраханскимъ, историкомъ и географомъ. Первымъ пово- домъ къ занятіямъ русскою исторіей послужило представленіе, сдѣланное Брюсомъ Петру Великому о необходимости подробной географіи Россіи. Обремененный многими служебными обязанно- стями, Брюсъ передалъ возложенную на него царемъ работу

¹) О старинномъ театѣ въ Россіи см. XIV-ую главу 1-го тома сочиненія Пекарскаго: Наука и литература въ Россіи при Петрѣ І. — Русскія интерьюди первой половины XVIII в., съ предисловіемъ Н. Тихонравова, въ 3 книгѣ Льтон, Рус. Лит. (1859). Его-же выше цитированная статья о трагедокомедіи «Владиміръ».

— 33 —

состоявшему при немъ Татищеву. Послѣдній, сознавая необходи-
мость полной и вѣрной исторіи для успѣшнаго исполненія дѣла
принялся собирать историческіе матеріалы. Особенно высказа-
лась въ немъ страсть къ исторіи, когда онъ въ 1724-мъ г. былъ
отправленъ Петромъ І въ Швецію для наблюденія за горнымъ
дѣломъ и политическимъ состояніемъ сосѣдней намъ страны,
Здѣсь Татищевъ вошелъ въ сношенія съ учеными, узналъ о су-
ществованіи важныхъ матеріаловъ для русской исторіи и соста-
вилъ планъ надлежащаго изъ нихъ выбора. Татищевъ принималъ
участіе въ событияхъ 1730 г., когда дѣйствія членовъ верховнаго
совѣта, предложившихъ императрицѣ Аннѣ Іоанновѣ условія, воз-
будили повсюду негодованіе и опасенія дворянства. Имъ состав-
лена была записка (Произвольное и согласное разсужденіе русскаго
шляхетства), въ которой онъ доказывалъ незаконность предложен-
ныхъ условій и необходимость монархическаго правленія для Рос-
сіи. Въ царствованіе Елисаветы онъ былъ отрѣшенъ отъ должно-
сти астраханскаго губернатора (1745 г.) и остальные годы
жизни провелъ въ своей деревнѣ, доканчивая свой историческій
трудъ.

«Духовная» Татищева сыну содержитъ въ себѣ руководство для жизни, во всѣхъ ея возрастахъ.

Обязанный самому себѣ рѣдкимъ по тому времени образованіемъ,
всю жизнь проведшій на службѣ и въ ученыхъ трудахъ, опытомъ
наученный многому, что не преподается въ школахъ и чего не
вычитаешь изъ книгъ, Татищевъ является въ Духовной человѣ-
комъ разумнымъ и осторожнымъ, не способнымъ на крайно-
сти, по умѣющимъ выбрать лучшую между ними дорогу. Его
уроки обнимаютъ все пространство нашей жизни: воспитаніе,
службу, семейный бытъ, управленіе имѣніемъ и пр., согласно съ
тѣми понятіями, которые составляли образъ мыслей Петровыхъ
птенцовъ, и тѣмъ потребностямъ, которые вызвала реформа. Это,
по выраженію Соловьева, Домострой преобразовательной эпохи.

Узнавъ на самомъ дѣлѣ важность науки для государственнаго
устройства, равно какъ для частныхъ и общественныхъ нравовъ,
Татищевъ рекомендуетъ ее особенному вниманію своего сына.
Совѣты его начнаются съ религіознаго образованія. Чтобы при-
обрѣсть основательныя познанія въ законѣ Божіемъ, нужно читать,
во-первыхъ, Библію, катихизись и церковныхъ учителей, особенно
Златоуста; во-вторыхъ, книги, составленныя Прокоповичемъ: Истол-
кованіе десяти заповѣдей и блаженствъ (Первое ученіе отрокомъ)
и Юности честное зерцало. Первая книга, по отзыву Духовной,
ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

3

— 34 —

может служить за катихизисъ, а вторая есть лучшее правоучи-
тельное руководство. Чтеніе миней и прологовъ разрѣшается лишь
тому, кто искусился въ Священномъ Писаніи. Татищевъ боялся
въ этомъ случаѣ недоразумѣній, которыя легко возникаютъ въ
душѣ человѣка малоразсудительнаго, еще плохо заправленнаго въ
мышленіи. Видно также, что отъ чтенія духовныхъ книгъ онъ
паниболѣе требовалъ умственной иници, подчиняя ей назидатель-
ный интересъ, и что, говоря о богословіи, разумѣлъ въ особен-
ности догматическую его сторону. Утвердясь въ ученіи восточной
перкви, надобно потомъ читать и несогласныя съ нимъ книги:
лютеранскія, кальвинскія и папежскія, для того, что, имѣя все-
гдашнее обхожденіе съ иностранными, Русскіе часто заводить съ
ними разговоръ о вѣрѣ. Отъ незнанія чужихъ догматовъ легко
подвергнуться соблазнамъ, особенно отъ папистовъ, весьма въ томъ
коварныхъ и тѣмѣ болѣе опасныхъ, что они по многимъ наруж-
нымъ или чиновнымъ обстоятельствамъ (обрядамъ) близки къ на-
шему исповѣданію. Здѣсь Татищевъ напоминаетъ Курбскаго, ко-
торый, опасаясь высшей образованности и діалектической ловкости
іезуитовъ, тоже убѣждалъ православныхъ избѣгать религіозныхъ
съ ними споровъ. Но и съ одновѣрцами не слѣдуетъ препираться
о вѣрѣ, если не хочешь подать дурнаго о себѣ мнѣнія людямъ
или даже потерпѣть бѣдъ отъ неразсудныхъ. Въ примѣрѣ Тати-
щевъ приводить самого себя: его почитали не только еретикомъ,
но и безбожникомъ. Заступники старины причисляли его къ «собо-
ришу нечестивыхъ» за точное раздѣленіе догматизма отъ обряд-
ности, за ясный взглядъ на нензмѣнное и временное въ священ-
ныхъ уставахъ, за критику суевѣрій, которымъ многіе предава-
лись, какъ истинной вѣрѣ.—Отъ вѣроученія Духовная переходить
къ свѣтскимъ наукамъ. Важнѣйшимъ изъ свѣтскихъ знаний она
ставитъ правильное и складное писаніе; послѣ того идутъ: арие-
метика, геометрия, артиллерія, фортификація и другія части мате-
матики, нѣмецкій языкъ, «необходимый для извѣстія о состоянии
государства нашего», русская исторія и географія, гражданскіе и
воинскіе законы, для чего нужно читать уложеніе, сухонутый и
морской уставы, и другіе, новѣшіе печатные указы.—Рядъ семей-
ныхъ обязанностей отерывается важнѣйшее изъ нихъ — почте-
ніемъ сина къ родителямъ. Татищевъ просить его любить и уважать
мать, не быть судье ея слабостей, но великодушно извѣ-
нять ихъ. Для вступленія въ бракъ назначеннъ тридцатилѣтній
возрастъ. Главныя достоинства жены—хорошее состояние, разумъ
и здоровье. Отношенія къ ней мужа должны занимать средину
межу грубымъ взгладомъ старины на женщину и новымъ, проти-

— 35 —

воположнымъ тому обычаемъ. Жена, говорить Татищевъ, не раба мужу, а товарищъ, помощница; однакожъ стыдно мужу и находиться подъ властію жены, какихъ примѣровъ нынѣ уже довольно видимъ. Въ слѣдъ за этимъ Духовная выражаетъ сильное негодование противъ этихъ новыхъ, высокопарныхъ пли, вѣрнѣе, глуныхъ женъ, которая своемо безумною гордостью, подлыми пересмѣшками, пустой болтовней, дурацкою ревностью безвинно понosять честныхъ людей и причиняютъ имъ вредъ; такихъ женъ всегда окружаетъ ватага ханжей, бродігъ и тому подобныхъ позатаскушъ и вѣстоношей, которыхъ надобно беречься, какъ злѣшавшаго яда: эти звонкіе колокольчики готовы за деньги продать не только другихъ, но и себя.—Совѣты Духовной касательно службы начаты исчисленіемъ общихъ ея обязанностей: быть вѣрнымъ государю и отечеству во вслѣдъ дѣлѣ; о пользѣ общей радѣть, какъ о своей собственной; государю, какъ отъ Бога поставленной власти, отдавать честь и повиновеніе. Главное же повиновеніе собственно состоять въ слѣдующемъ: «ни отъ какой услуги, куда бы тебя ни опредѣлили, не отрицайся, ни на что самъ не называйся». Этими словами Татищевъ былъ напутствованъ отъ своего родителя, снаряжалсь на службу. Когда я исполнялъ ихъ безусловно (говорить онъ)—и въ тягчайшихъ трудностяхъ благополучіе видѣлъ; а когда чего прилежно искалъ или отрекался—всегда о томъ сожалѣлъ. Обстоятельства, которыми сопровождалось вступленіе Анны Юанновны на престолъ, заставили его въ Духовной повторить то самое, что онъ изложилъ въ упомянутой запискѣ: «съ хвалящими вольности другихъ государствъ и пищущими власть монарха уменьшить никогда не согласуйся, понеже оное государству крайнюю бѣду нанести можетъ». Обязанности службы различны по разнымъ родамъ ея: военной, гражданской и придворной. Въ совѣтахъ вонну является снова златая средина: почтенѣе всего храбрость, но запальчивость не лучше робости; опрометчивостью можно погубить даже подчиненныхъ своихъ, а робость для война поношенае: надобно сохранять середину. Гражданская служба была болѣе знакома Татищеву, и потому онъ говорить о ней подробнѣе. Къ числу вопросовъ, возникавшихъ въ ея кругу, относился вопросъ о взяткахъ. Татищевъ пмѣлъ свой взглядъ на взяточничество, который объяснялъ лично Петру и которому далъ также мѣсто въ Духовной, стараясь оправдать его частію авторитетомъ, частію собственными доводами, почерпнутыми изъ многолетней дѣловой практики. Съ помощью своей теоріи проходилъ онъ самъ и думалъ провести сына посреди двухъ крайностей: неправедного кормленія, туго набивающего карманы администратора, и безвы-

*

-- 36 --

ходной бѣдности чиновника, не обезпеченаго порядочнымъ жа-
лованьемъ. Любопытно, какъ, въ разговорѣ съ Петромъ, онъ раз-
личалъ лихоимство отъ законной мзды за рѣшеніе дѣлъ: «лихоим-
ство есть неправо взятое, а мзда принадлежитъ дѣлающему по
должности; если я, и ничего не взявъ, противу закона сдѣлаю—
повиненъ; если ради мзды присоединится къ законопреступленію
лихоимство—долженъ сугубаго наказанія; когда же право и по-
рядочно сдѣлалъ и отъ праваго возблагодареніе приюму—ничѣмъ
осужденъ быть не могу». —Пора деревенской жизни наступаетъ для
дворянки въ 50 лѣтъ, изъ которыхъ не меньше 30 проведены
имъ на службѣ. Надзоръ за нравственностью крестьянъ долженъ
требовать первыхъ заботъ его. Для этого Духовная совѣтуетъ
имѣть священника ученаго, способнаго еженедѣльными поученіями
наставлять прихожанъ въ добродѣтели и обезпеченаго прилич-
нымъ жалованьемъ, а не пашнею, чтобъ онъ охотнѣе прилежалъ
къ церкви, нежели къ землѣ и сѣнокосу. Характеристика сель-
скаго духовенства яркими красками изображаетъ то состояніе, въ
которое оно доведено было бѣдностью, необразованностью и лѣнью.
Кромѣ того Духовная настанваетъ на обученіи крестьянъ грамотѣ,
посредствомъ которой они узнаютъ законъ и страхъ Божій, на
приглашеніп искуснаго лѣкаря, на заведеніи бань и аптекъ, для
того чтобы народъ не гибнулъ отъ безумныхъ лѣкарствъ обман-
щиковъ, ворожей, шептуновъ и колдуновъ.

По характеру «Духовной» можно заключать о характерѣ друг-
гаго, важнѣйшаго сочиненія Татищева—«Исторіи Россійской». Въ
совѣтахъ его сыну видны постоянное и осторожное исканіе сре-
дины во всѣхъ вещахъ, запретъ добровольныхъ порывовъ, вото-
рые часто заставляютъ человѣка напрашиваться на одни дѣла и
отказываться отъ другихъ, распредѣленіе жизни единственно по
расчетамъ здраваго смысла, не довѣряющего голосу чувствъ. Всѣ
эти качества убѣждаютъ, что у Татищева умъ былъ преобладаю-
щею духовною способностію и что его историческій талантъ вы-
кажется по преимуществу въ сужденіяхъ о возможности, значеніи
и внутреннемъ смыслѣ событий. Дѣйствительно, «Исторія Россій-
ская», стоившая ему тридцатилѣтнихъ трудовъ, подтверждаетъ
такое убѣжденіе. Въ строгомъ смыслѣ ее нельзя назвать прагма-
тическимъ изложеніемъ событий: это—критическій сводъ лѣтопи-
сей, снабженный примѣчаніями, въ которыхъ, равно какъ въ
«Предъизвѣщеніи объ исторіи вообще и о русской собственно»,
выражены взгляды автора. Татищевъ первый обратилъ надлежа-
щее вниманіе на предметъ своихъ изслѣдованій, показавъ, чтō
такое русская исторія и какія средства существуютъ для ея изу-

— 37 —

ченія. Но перевѣсъ ума надъ другими способностями отразился сухостью изложенія и односторонностью взгляда: подчиняя логическому соображеніямъ всѣ побужденія къ дѣйствіямъ, Татищевъ не могъ оцѣнять достойнымъ образомъ тѣ моменты въ исторіи, когда энтузіазмъ овладѣваетъ не только отдельными личностями, но и цѣлыми массами, и устремляетъ ихъ на подвиги, вопреки благоразумію. Въ примѣчаніяхъ же включены богословскія, философическія и политическія идеи автора—плодъ его знакомства съ Гоббесомъ, Белемъ, Локкомъ, Пуффендорфомъ, Махіавелемъ. Хотя въ одномъ мѣстѣ онъ и называетъ ихъ творенія болѣе вредительными, чѣмъ полезными; однакожъ слѣды ихъ вліянія замѣтны на многихъ его взглядахъ. Зная Беля, учившаго всѣхъ и во всемъ сомнѣваться, прочитавъ книгу Фонтенеля объ оракулахъ, которая полагаетъ правиломъ прежде вопроса о причинѣ какого-либо явленія спрашивать о возможности этого явленія, Татищевъ подвергаетъ критической пробѣ многое, чтò для другихъ было предметомъ непосредственнаго признанія. Подобно Θеофану, онъ осуждалъ пристрастіе къ формализму въ дѣлахъ вѣры, фарисейство, суевѣріе. Сличая по этому поводу прошедшее съ современнымъ, онъ не удерживался отъ порицаній послѣдняго, когда замѣчалъ, что христіане, лѣнясь изучать Священное Писаніе и «вольныя науки», не оградили себя отъ языческихъ или полуязыческихъ понятій. Не диво, говоритъ онъ, передавая сказаніе Нестора о волхвахъ, что тогда народъ, не имѣвшій довольно ума и просвѣщенія, такимъ безумнымъ баснямъ вѣрилъ, но удивительне нынѣ видѣть суевѣровъ, которые разсказы и враки ханжей или пустосватовъ паче святаго писанія и ученія мудрыхъ людей почитаютъ, каковы, напримѣръ, старовѣры или, лучше сказать, пустовѣры.... Не удивляюсь, когда люди, къ знанію Закона Божія не прилежащіе и къ разсужденіямъ невнимательные, почитаютъ за истину суевѣрныя бабьи басни и безумныхъ наукъ толкованія: дивнѣе всего, когда слышимъ ихъ отъ нѣкоторыхъ, властію избранныхъ на проповѣдь Закона Божія, на поученіе народа истинной вѣрѣ Христовой и благонравію; когда эти нѣкоторые не хотятъ ни сами разумѣть Законъ Божій, ни обучать ему народъ; когда они преданія и узаконенія человѣческія, для своихъ лакомствъ вымышленныя, передаютъ, какъ необходимо-нужное для спасенія... Критически относясь къ тому направленію, въ которомъ истина смѣшивалась съ ложью, или ложь принималась за истину, Татищевъ, какъ онъ самъ упоминаетъ въ Духовной, навлекъ на себя подозрѣніе въ вольнодумствѣ и даже безбожіи. По этой причинѣ его Исторія явилась въ печати спустя много времени послѣ того,

— 38 —

какъ была написана. Политическіе взгляды Татищева выразились въ той главѣ его Исторіи, гдѣ онъ говорилъ «о древнемъ правительствѣ русскомъ и другихъ въ примѣръ». Показавъ разлічіе трехъ формъ правленія: монархіи, аристократіи и демократіи, онъ приходилъ къ одному выводу съ вышеупомянутымъ «Разсужденіямъ шляхетства» (¹).

§ 8. Другимъ замѣчательнымъ птенцомъ Петрова времени былъ Антіохъ Кантемиръ (1708—1744), сынъ господаря моллавскаго Днитрія, который въ 1711 г., послѣ Прутскаго похода, перешелъ въ подданство Россіи, получилъ отъ Петра I богатыя помѣстья и жилъ сначала въ Харьковѣ. Молодой Кантемиръ находился въ положеніи исключительномъ, сравнительно съ положеніемъ благороднаго (дворянскаго) русскаго юношества. Онъ еще дома получилъ такое образованіе, какое русскій могъ пріобрѣсти только за границей. Отецъ его, замѣчательно просвѣщенный человѣкъ своего времени, авторъ многихъ сочиненій и членъ Берлінской Академіи, и мать, урожденная княжна Кантакузенъ, изъ рода греческихъ императоровъ, заботливо наблюдали за воспитаніемъ своихъ дѣтей. Въ наставники къ нимъ былъ выбранъ ученый грекъ Кондоиди (въ послѣдствіи Аθанасій, епископъ вологодскій). Съ раннихъ лѣтъ Антіохъ приступилъ къ основательному изученію древнихъ и новыхъ языковъ, давшихъ ему богатыя средства для дальнѣйшаго самообразованія, которое онъ и завершилъ въ Петербургѣ слушаніемъ академическихъ лекцій по математикѣ, физикѣ, исторіи и нравственной философіи. Послѣдняя особенно привлекла любознательнаго юношу и осталась навсегда любимѣйшимъ предметомъ его занятій. Эти лекціи имѣли для него значеніе высшей школы, такъ что, не выѣзжая изъ Россіи, онъ усвоилъ разнообразныя и солидныя научныя знанія и представилъ собою примѣръ европейскі образованнаго человѣка, хотя желаніе его учиться въ чужихъ краяхъ и не исполнилось. Понятно, что при такой богатой умственной подготовкѣ онъ не остался безъ видной служебной дѣятель-

¹) Татищевъ и его время, Н. Попова (1861); «Русскіе историки XVIII в.», С. Соловьева (Архивъ историко-юридич. свѣдѣній о Россіи, Н. Калачова, т. 2). его же Исторія Россіи, т. XX (1870); Новыя извѣстія о В. Н. Татищевѣ, П. Пекарскаго (Приложеніе къ IV т. Записки Ак. Наукъ, 1864); В. Н. Татищевъ, администраторъ и историкъ первой половины XVIII столѣтія, К. Бестужева-Рюмина (Древняя и Новая Россія, 1875, т. 1).—Духовная Т—ва сыну его Евграфу изд. въ 1773 г.; «Исторія Россійская съ самыхъ древнѣйшихъ временъ, чрезъ тридцать лѣтъ собранная и описанная», состоитъ изъ пяти книгъ: первая три изданные Миллеромъ (1768—1774), 4-ая въ 1784 г., пятая нап. въ Чтеніяхъ въ Обществѣ Исторіи и Древностей рос. (годъ 3, книги 4,5 и 9).

— 39 —

ности: двадцати двухъ лѣтъ, онъ получилъ мѣсто резидента въ Лондонѣ, а черезъ шесть лѣтъ былъ назначенъ полномочнымъ министромъ при французскомъ дворѣ. И тамъ в здѣсь онъ выказалъ достоинство какъ учеными занятіями, такъ и веденіемъ дипломатическихъ сношеній. По своему образованію онъ стоялъ на одномъ уровне съ государственными сановниками и учеными наиболѣе цивилизованныхъ странъ. Въ Паршѣ онъ сблизился съ Монтескье и съ математикомъ Мопертью: оба они отдавали полную спряведливость превосходнымъ качествамъ его ума и многосторонности его знаний.—Кантемиръ стоялъ особнякомъ и въ другихъ отношеніяхъ. «Не русакъ» (родомъ), по его собственнымъ словамъ (¹), онъ былъ совершенно чуждъ многихъ обычаевъ, предразсудковъ и понятій, которые природными русскими всасывались съ материнствомъ молокомъ и становились ихъ второю натуровой. Ему не предстояло надобности отрѣшаться отъ многаго, что коренилось въ русской жизни и отъ чего она могла освобождаться лишь путемъ долгаго и труднаго развитія. Наконецъ, по своему общественному положенію, Кантемиръ вращался въ сферѣ высшей, имѣя дѣла и сношенія съ влиятельными сановниками и важнейшими духовными лицами; низшіе слои разныхъ сословій и званій оставались для него въ сторонѣ, пезнаемые имъ и не возбуждавшіе къ себѣ вниманія. Всѣ указанныя обстоятельства, конечно, возвышали его надъ современниками въ смыслѣ образовательномъ, но они же, какъ увидимъ дальше, невыгодно отразились на его литературной дѣятельности, сообщивъ ей одностороннее направленіе.

Въ эпоху преобразованія обнаружилось много явленій, которая служили матеріаломъ сатирѣ. Общество представляло разновидные классы людей, не сходившихся ни въ понятіяхъ, ни въ интересахъ. Съ одной стороны приверженцы старины, съ ихъ враждою къ новому образованію, питали надежду воротиться къ прежнимъ порядкамъ; съ другой—легкомысленные представители петровской Россіи, усвоивъ только внѣшніе признаки европеизма, въ сущности оставались невѣждами и отличались новыми недостатками, неизвѣстными ихъ предкамъ, хотя наравнѣ съ ними не находили никакой пользы въ наукѣ. Эти два класса не могли не поразить мыслящаго наблюдателя, какимъ былъ Кантемиръ, и не возбудить его сатирическаго дарованія. Сатира еще до него существовала у насъ. Она входила, какъ элементъ, во многія произведенія и народной,

¹) Сочиненія Кантемира, изд. Глазунова (1867), т. І, стр. 189 (вторая епископSKA).

— 40 —

и культурной словесности. Мы видѣли, что Θεοфанъ и въ Духов-
номъ Регламентѣ и въ проповѣдяхъ давалъ свободу своему раздра-
женію и обличительнымъ выходкамъ; что интерлюдіи выводили на
посмѣяніе многіе типы до-петровскаго и петровскаго времени.
Поэтому открывать исторію русской сатирической поэзіи именемъ
Кантемира значить позабывать однородныяенія предшест-
вовавшей и современной ему словесности. Если онъ долженъ быть
названъ первымъ нашимъ сатирикомъ, то лишь въ томъ смыслѣ,
что онъ первый далъ намъ образцы сатиры, какъ особаго вида
дидактической лирики, возникшаго у римлянъ. Подражая Горацію
и Буало, къ которымъ надобно еще присоединить Ренье, пред-
шественника Буало, и Ювенала, онъ началъ писать, выражаясь о
немъ словами Θεοфила Кролика, «рогатые, бодливые стихи»
(cornutum carmen), бывшіе до тѣхъ поръ незнакомыми русскимъ
читателямъ и заслужившіе ему отъ Θεофана Прокоповича имя
«рогатаго пророка» (corniger vates) (¹):

Не знаю, кто ты, пророче рогатый;

Знаю, коликой достоинъ ты славы.

Да почтожъ было имя укрывати? (²).

Знать тебе страшны сильныхъ глуццовъ нравы.

Плюнь на ихъ грозы, ты блаженъ трикраты.

Благо, что далъ Богъ умъ тебе толь здравый;

Пусть весь міръ будетъ на тебя гнѣвливый,

Ты и безъ счастья довольно счастливый.

Кантемиръ сочинилъ девять сатиръ силлабическими стихами,
въ периодъ времени отъ 1729 по 1739 г. Онъ выражаютъ просвѣ-
щенное негодованіе,енное съ одной стороны противни-
ками дѣлъ Петровыхъ; съ другой—невѣжественными послѣдова-
телями реформы. Кантемиръ преимущественно имѣетъ дѣло съ
первым, считая ихъ болѣе опасными для успѣховъ цивилизаціи,
тогда какъ вторые представляли наблюдателю преимущественно
комическія послѣдствія лжеобразованности. Притомъ сатирикъ
началъ писать въ самое неблагопріятное для наукъ время—при
Петрѣ II, когда начаткамъ европейскаго образованія грозпла
серьезная опасность: когда Долгорукіе, самыя приближенныя къ
царю лица, вмѣстѣ съ другими властными лицами, не радѣли
о продолженіи дѣлъ Петровыхъ; когда сторонники реформы—самъ
авторъ, Прокоповичъ и подобные имъ — должны были потерять

1) Vates—поэтъ и пророкъ.

²) Сатиры Кантемира ходили по рукамъ его пріятелей въ рукописи, безъ имени ихъ автора.

— 1 —

свое значеніе, скриваться въ тѣни, состоять какъ бы подъ опалой.
Человѣку, убѣжденному въ пользѣ того, что дѣлалъ Петръ Вели-
кій, прискорбно было видѣть поворотъ въ противоположную сто-
рону. Какъ литераторъ, онъ рѣшился отставать интересы просвѣ-
щенія, отъ развитія и крѣпости котораго зависѣли развитіе и
крѣпость литературы.

Предметами Кантемировыхъ сатиръ служатъ послѣдствія невѣ-
жества, замѣченныя авторомъ въ окружающей его средѣ. Первая
сатира (1729), имѣющая двольное названіе: по формѣ (къ уму
своему) и по содержанію (на хулящихъ ученіе), осмѣваетъ нелю-
бовь къ наукѣ—главнѣйшее зло тогдашней эпохи. Выведенныея
въ ней лица суть представители тѣхъ классовъ общества, которые
дѣлами или мнѣніями обнаруживали эту нелюбовь. Таковы: ханжа
Критонъ, помѣщикъ Сильванъ, гуляка Лука и щеголь Медоръ.
Критонъ нападаетъ на ученіе изъ религіозной ревности, разумѣя
подъ релягіей единственно обряды: онъ называетъ науку матерью
ересей и расколовъ, источникомъ безбожія, рушительницей древ-
нихъ обычаевъ; ставитъ ей въ вину пытливость, желаніе допски-
ваться причипъ и слѣдствій; приписываетъ ея успѣхамъ упадокъ
прежняго значенія духовенства. Короче, въ доводахъ своихъ Кри-
тонъ пользуется давно известнымъ орудіемъ: еще Максимъ Грекъ
обличалъ тѣхъ, которые ставили еретическое на одну доску съ
истиннымъ знаниемъ и въ чтеніи Библіи видѣли прямой путь къ
сумасшествію. Почти одновременно съ Кантемиромъ, Феофанъ, въ
Регламентѣ, разсуждалъ о заблужденіи многихъ, почпавшихъ
науку виною ересей, а въ проповѣдахъ своихъ защищалъ реформу
отъ упрековъ въ противорѣчіи вѣрѣ и уставамъ церкви. Другое
лице—дворянинъ Сильванъ, думающій единственно о приращеніи
доходовъ, порицаетъ науку за то, что она не ведетъ къ богатству:
порицаніе естественное въ устахъ того, кто «общѣ считать злато
за крайнее добро» и способенъ понимать только прикладное досто-
инство знаний, ихъ очевидную, непосредственную пользу для мате-
ріального быта. Независимо отъ этого, дворянство, приневоленное
къ труду, имѣло особенные резоны разглашать о безполезности
службы и ученія, пригоднаго, по ихъ мнѣнію, только духовенству
да подъячимъ. Весельчаки и гуляки, подобные Луку, говорили,
что ученіе губить здоровье, расторгаетъ людское содружество,
мѣшаетъ пріятностямъ жизни. Щеголь Медоръ, побывавшій въ
чужихъ краяхъ, гдѣ заразился страстію къ модамъ, смотритъ на
ученныхъ съ презрѣніемъ, предпочитая портнаго Сенекѣ, а парик-
махера Виргнлію. Эти четыре типа не обнимали однакожъ всего
числа враговъ просвѣщенія. Было много и другихъ, съ новыми

— 42 —

поводами къ жалобамъ. Многіе пастыри говорили: «что въ наукѣ?
гакая отъ нея польза церкви? иной, сочиняя проповѣды, забудетъ
выпись (¹), отчего доходамъ (²) вредъ». Судьи, спавшіе въ то
время, какъ дьякъ читалъ имъ выписку изъ дѣла, негодовали на
стѣсненіе лихопимства, на обязанность изучать законы и по нимъ
вершить дѣла. Нѣкоторыя мѣста первой сатиры выражаютъ элеги-
ческое чувство, вызванное какъ направленіемъ общественной мысли,
неблагопріятнымъ успѣху реформы, такъ и личными обстоятель-
ствами автора, который находился въ стѣсненномъ положеніи:

Къ намъ не дошло то время, въ коемъ предсѣдала
Надъ всѣмъ мудрость и вѣнцы одна раздѣлала,
Будучи способъ одна къ высшему восхолу,
Златой вѣкъ до нашего не достигнулъ роду;
Гордость, лѣность, богатство—мудрость одолѣло;
Науку невѣжество мѣстомъ ужъ посѣло:
Подъ митрои гордится то (з'., въ щитомъ платьѣ ходить,
Судить за краснымъ сукномъ, смѣло полки ходить.
Наука ободрана, въ лоскутахъ общита,
Изо всѣхъ почти домовъ съ ругательствомъ сбита,
Знаться съ нею не хотятъ, бѣгуть ея дружбы,
Какъ въ морѣ страдавшіе корабельной службы.
Всѣ кричать: никакой плодъ не виденъ науки;
Ученыхъ хоть голова полна, пусты руки.

Древніе роды, привыкнувъ пользоваться мѣстами и почестями
за одно происхожденіе отъ именитныхъ предковъ, считали права
свои незаконно нарушенными, когда Петръ I на самомъ дѣлѣ
уничтожилъ сплу разрядныхъ книгъ, поставивъ правиломъ награж-
дать только личная заслуги. Поэтому вторая сатира: «На зависть
и гордость злонравныхъ дворянъ», въ формѣ разговора между
Филаретомъ (любящимъ добродѣтель) и Евгеніемъ (благороднымъ),
изображаетъ генеалогическое высокомѣріе тѣхъ, которые, не при-
неся никакой пользы отечеству, роптали на возвышеніе лицъ,
«собою начавшихъ свой знатный родъ». Въ предисловіи къ ней
авторъ объясняетъ ея связь съ первой сатирой. «Найдутся чита-
тели», говоритъ онъ, «которые отъ одногоъ заглавія сатыры взбун-
туются противъ сатирика. Недовольно было того (скажутъ они),
что онъ хулилъ неохотниковъ до науки: теперь еще безъ панциря
на дворянъ наступаетъ. Прошу терпѣливо выслушать мои резонны.
Въ первой сатирѣ я защищалъ науку отъ невѣждъ, которые не

1) Выписка какой-либо статьи изъ дѣла, выдаваемая изъ судебного мѣста.

2) Отъ монастырскихъ имуществъ.

3) Невѣжество.

— 43 —

только ничего не знаютъ, но и ничего знать не хотятъ, и для того преслѣдуютъ всякое знаніе, проповѣдля его безполезность и даже вредъ народу. Если я не согрѣшилъ тогда, защищая одну добродѣтель, то виноватъ ли теперь, когда всё добродѣтели выѣстѣ защищаю? ибо я не имѣю намѣренія хулить благородіе, а устремляюсь противъ гордости и зависти дворянъ злонравныхъ, чѣмъ самымъ защищаю всякое благонравіе». Послѣднія слова указываютъ смыслъ сатиры, выраженный также однимъ изъ ея стиховъ: «благороднымъ дѣлаетъ насъ одна добродѣтель», и эпиграфомъ, взятымъ изъ Лабрюйера: «хорошо быть благороднымъ, но столько же хорошо быть такимъ, чтобъ тебя не спрашивали, благороденъ ли ты». Къ лучшимъ мѣстамъ сатиры относятся, во-первыхъ, изобразеніе знатности и силы Евгеніева отца, къ которому съ утра стекались на поклонъ въ чаяніи его милости, и во-вторыхъ портретъ современного щеголя, празднаго и грубаго, не смотря на загравичную поѣздку, нарисованный въ противоположность его предкамъ, пріобрѣтшимъ знатное имя дѣятельною службою отечеству.

Въ невѣжествѣ коренился и расколъ. Сатира съ двоякимъ заглавіемъ: «На состояніе свѣта сего» (по содержанію) или «Къ солнцу» (по формѣ) смѣется надъ «богословскими рѣчами» мужика, только что оставившаго soху; надъ ученіемъ «мнимыхъ мудрецовъ, бродяшихъ по грамотѣ и сѣющихъ въ простонародѣ крамолы»; надъ грубымъ суевѣріемъ тѣхъ лицъ, которыхъ интерлюдіи выводили подъ именемъ ставленника; надъ фальшивою набожностью купца, который сегодня кладетъ земные поклоны передъ иконой, а завтра сидитъ въ тюрьмѣ за то, что воровски провозилъ товары безъ пошлины; надъ подьячимъ, высочшимъ съ коварства и завистной злобы отъ удачи другихъ взяточниковъ, и надъ многими иными явленіями общества, въ которыхъ забыть «божій и земскій страхъ». Она же преслѣдуетъ старыя, покрытые плесенью тетради, т. е. суевѣрныя, апокрифическія книги, бывшія въ ходу у раскольниковъ и возникшія подъ вліяніемъ народныхъ преданій.

Наконецъ дѣйствія реформы могли получить прочную осѣдлость не насильственными мѣрами, а силою разумнаго воспитанія: и Кантемиръ, въ «Посланіи къ гн. Н. Ю. Трубецкому» (сатира на дурное воспитаніе), развиваетъ ту мысль, что большая часть нашихъ свойствъ и поступковъ, приписываемыхъ природѣ, оказывается, по зрѣломъ разсужденіи, дѣломъ воспитанія, при чемъ предлагаетъ и правила въ руководство воспитателю. Такъ какъ хулители книжной мудрости противополагали ей житейскій опытъ, говоря, что жизнь научитъ человѣка всему нужному и что слѣдо-

— 44 —

вательно можно обойтись безъ школы, какъ и обходились наши
предки, бывшіе не глупѣе насъ, то Кантемиръ счелъ долгомъ
выставить односторонность такого обетшалаго понятія. Раздѣляя
взглядъ Өеофана, «Посланіе къ Трубецкому» доказываетъ, что чело-
вѣкъ становится умнѣе не столько отъ числа прожитыхъ лѣтъ,
 сколько отъ числа пріобрѣтенныхъ познаній; что жизнь обога-
щаетъ насъ опытностью въ позднюю пору, а наука дѣлаетъ насъ
искусными и въ молодости; что старые, но неученные люди знаютъ
только предметы и явленія, а ученые, хотя и молодые, понимаютъ
причины явленій п сущность предметовъ. Въ этой тирадѣ, равно
какъ и во многихъ другихъ, ей подобныхъ, сказалось дидактиче-
ское, или поучительное, направленіе сатиръ. Кантемиръ имѣлъ
цѣлю не только осмѣивать невѣжество и ложное образованіе, но
вмѣстѣ доказывать необходимость и важность ученія. Онъ часто
распространяется о пользѣ знаний для личныхъ и государственныхъ
потребностей. Одна изъ сатиръ его подробно рассматриваетъ, съ
утилитарной точки зрѣнія, важность алгебры, геометріи, морскаго
искусства, физики, астрономіи, медицины, грамматики, риторики,
философіи.

Выше было сказано, что особенности воспитанія Кантемпра,
возвысивъ его образовательное значеніе среди русскихъ людей,
были, съ другой стороны, причиною односторонности его сатиры.
Эта односторонность заглючается въ томъ, что онъ смотрѣлъ на
недостатки современного ему общества съ точки зрѣнія цавили-
заціи вообще, упуская изъ виду ту степень цивилизаціи, на какой
стояла тогда Россія. Сатира его равно взыскательна какъ относи-
тельно личностей, которая, по своему положенію и вліянію, могли
вредить и дѣйствительно вредили успѣхамъ просвѣщенія, такъ и
относительно такихъ личностей, которая были неповинны въ
своемъ невѣжествѣ и нравственной загрубѣлости. Она не разли-
чаетъ вмѣняемости преступленій отъ ихъ невмѣняемости, не ука-
зываетъ причинъ дурнаго образа жизни, не признаетъ облегчаю-
щихъ обстоятельствъ при судѣ надъ безправственностью или невѣ-
жествомъ. Осуждая гордыхъ и честолюбивыхъ пастырей, въ родѣ
Георгія Дашкова, имѣвшихъ право и обязанность распоряжаться
въ своихъ эпархіяхъ, наблюдать за ходомъ церковныхъ дѣлъ,
устрапвать судьбу подлежащаго его вѣдѣнію чернаго и бѣлаго
духовенства, Кантемиръ въ равной мѣрѣ не щадитъ ни монаховъ,
ни священнослужителей: онъ выставляетъ на показъ малознаніе
послѣднихъ, чревоугодіе, бражничество, любовь къ поборамъ за
требы. Въ сатирѣ «на состояніе свѣта сего» читаемъ слѣдующую
тираду:

— 45 —

Вонъ на пастырей взглянемъ,
Такъ тутъ-то ужъ развѣ дивиться станемъ.
Хочеть ли кто Божьихъ словъ въ церкви поучиться
Отъ пастыря, то я въ томъ готовъ поручиться,
Что, ходя въ церковь, не разъ потомъ обольется,
А чуть ли о томъ отъ нихъ и слова добьется.
Еслижъ бы онъ подошелъ къ попу на кружало,
То ужъ тамъ однихъ ушей будетъ ему мало,
Не переслушаешь рѣчь его медоточну:
Опишешь онъ тамъ кругомъ церковь всю восточну,
Да какъ? Не ученіемъ вѣдь здравымъ и умнымъ,
Но суевѣрнымъ и мозгомъ своимъ съ вина шумнымъ:
Плететь тутъ безъ разсмотру и безъ стыда враки:
Во первыхъ, какъ онъ искусенъ всѣ свершать браки,
Сколько разъ коло (1) стола обводити знаетъ
И какой стихъ за вслѣдкимъ ходомъ припѣваетъ.
То все это разсказавъ, станеть поучати,
Какъ съ честью его руку должно цѣловати.
Не знаю, говорить, какъ тѣ люди спасутся,
Что давать намъ на церковь и съ деньгами жмутся.
Вѣдь не съ добра моя въ заплатахъ-де раса;
Вонъ дома на-завтра нѣтъ на что купить мяса,
Все-де чертъ склонилъ людей и съ нѣмцами знаться.

Тоже самое видѣли и Посошковъ, и Татищевъ, если не точно
также разсказывали о видѣнномъ; но они, какъ истые русскіе,
хорошо знавшіе жизнь и обычані своихъ соотечественниковъ,
внигали въ причины неустройствъ, матеріальныхъ и нрав-
ственныхъ, почему и не обвиняли безусловно, и кромѣ того пред-
лагали средства для ихъ устраненія. Имъ было извѣстно, что
сельскому священнику, не обезпеченному содержаніемъ, состоял-
шему въ двойкой зависимости—отъ помѣщиковъ и крестьянъ —
трудно было не дѣлать уступокъ первымъ и не сближаться со
вторыми; что ему, можетъ быть, не получившему въ школѣ «умнаго
и здраваго ученія», не доставало времени на духовное образова-
ніе и на приготовленіе поученій; что необходимость принуждала
его заботиться болѣе о цашнѣ, чемъ о паствѣ; что, наконецъ,
нѣтъ ничего удивительнаго, если человѣку, круглый годъ осуж-
денному съ своей семьей на скучныя яства, не имѣющему на что
купить мяса, желательно при случаѣ воспользоваться хорошимъ
обѣдомъ. Но всего этого Кантемиръ какъ бы не зналъ или, зная,
не принималъ въ расчетъ, единственно руководствуясь требова-
ніемъ цивилизаціи и нравственности въ ихъ безусловномъ, отвде-

1) Около.

— 46 —

ченномъ отъ времени и мѣста значеніи. Поэтому Тредьяковскій
имѣлъ право назвать Кантемира «чужестраннымъ» человѣкомъ,
когда этотъ въ одномъ письмѣ опровергалъ «Способъ къ сложе-
нію россійскихъ стиховъ» (Тредьяковскаго), — имѣлъ право потому,
что Кантемиръ, какъ «не рускъ» родомъ, не чувствовалъ ухомъ
несвойственности силлабническихъ виршъ, нашему языку и потому
отвергалъ тонческую систему версіяфикаціи.

Нравственное учение Кантемира изложено въ сатирѣ «объ истинномъ благенствѣ» (1738) и въ «Письмахъ о природѣ и человѣкѣ» (1742). Идеалъ счастливой жизни — спокойствіе и довольство духа, а основаніемъ тому служить добродѣтель. Съ младенчества, говорить сатирикъ, привыкли мы бояться нищеты или презрѣнія толпы: отъ этого упаряемся въ другую крайность — въ стажаніе богатства, изъ сканіе почетей, тогда какъ во всѣхъ вещахъ должно знать прямую мѣру, златую средину. У всякаго дѣла свои границы: кто церейдетъ ихъ, или ито не дойдетъ до нихъ — равно глупы. Къ истинной славѣ ведутъ немногія средства: живи тихо, стремясь къ тому, что честно, что полезно тебе и другимъ. Награда добра въ самомъ добрѣ.

Историческое значеніе Кантемировыхъ сатиръ заглючается въ ихъ отношеніи къ современному обществу. Предметъ ихъ в полнѣ національный — русскіе нравы извѣстной эпохи, почему онъ и служатъ важнымъ источникомъ для историка Россіи. Но въ изложеніи своего предмета Кантемиръ подражалъ латинскимъ и французскимъ сатирикамъ, занимствуя у нихъ нерѣдко планъ и приемы, а по мѣстамъ мысли и даже выраженія. Тапкъ первая сатира (къ уму своему) есть подражаніе сатирѣ Боало: «A son ésprit»; а вторая (объ истинномъ благородствѣ) — подражаніе 8-ой сатирѣ Ювенала, или 5-ой Боало, который также подражалъ Ювеналу. Оба элелекта: національный (по содержанію) и подражательный (по формѣ изложенія) указаны самимъ авторомъ въ предисловіи, гдѣ говорится, что онъ послѣдовалъ наполѣе «Горацію и Боало, отъ которыхъ много занялъ, къ нашимъ обычалымъ присвоенівъ», и въ сатирѣ «къ Музѣ своей», гдѣ къ именамъ Боало и Горація прибавлены имена Ювенала и Персія, стъ такимъ признаніемъ: «Я топчу ихъ слѣды».

Въ литературномъ отношеніи сатиры Кантемира приналажать не къ художественно-лирическимъ произнесеніямъ, свидѣтельствующимъ о сильной творческой способности и мощномъ чувствѣ, а къ идентическимъ стихотвореніямъ умнаго и многообразованнаго человѣка. Онъ не былъ способенъ на рѣзкое обличеніе недостатковъ: онъ сражался стъ ними насмѣшкой, часто меткой и остроумной,

— 47 —

и поученіемъ, всегда требовавшимъ образованія и нравственности. Поэтому тонъ его сатиры не карающій, не ювеналовскій, а спокойный и ровный. Ола нигдѣ не возвышаетъ голоса, никогда не поддается наэосу. Это согласовалось и съ характеромъ автора, и съ его ученіемъ о «златой срединѣ вещей», и съ его взглядомъ на сатиру, которая, по словамъ его, пьѣтъ цѣлью — «исправленіе нравовъ», а средствомъ къ тому — «осмѣяніе злоправія забавнымъ слогомъ». Онъ былъ убѣжденъ, что враги гражданскихъ успѣховъ «боятся больше посмѣянія, чѣмъ гибѣва» (¹).

§ 9. Въ жизни Тредьяковскаго (Василья Кирилловича, р. 1703, у. 1769) былъ также исключительный случай, сообщившій его дѣятельности отличительную особенность: онъ первый изъ Русскихъ получилъ научно-литературное образованіе во Франціи, и именно въ Парижѣ. Сынъ священника, онъ началъ обучаться, въ мѣстѣ своего рождения (Астрахани) словеснымъ наукамъ на латинскомъ языку в католическихъ монаховъ Капуцинскаго ордена, поселившихся въ городѣ съ цѣлью пропаганды, въ слѣдъ за армянами, которые получили отъ нашего правительства разныя лыготы въ видахъ расширенія торговыхъ сношеній съ востокомъ. Затѣмъ онъ поступилъ (1723) въ московское Запконоспасское училище (славяно-греко-латинская академія), гдѣ пробылъ два года, до конца риторическаго курса (1725). Незвѣстно, какимъ образомъ и по какому поводу выбрался онъ отсюда за границу. Самъ онъ объясняетъ этотъ фактъ желаніемъ окончить науку въ «европскихъ странахъ, особенію въ Парижѣ; но по другому свидѣтельству (истинность котораго, впрочемъ, не доказана) онъ принужденъ былъ бѣжать изъ училища, боясь напазанія за то, что написалъ подложный паспортъ іеродіакону спасскаго монастыря (при котором находилось училище и отъ котораго оно получило свое названіе), «приличившемуся» въ воровствѣ. Какъ бы то ни было, а въ 1726 г. Тредьяковскій находился уже въ Голландіи и жилъ у посланника Ивана Гавриловича Головкина, занимаясь французскимъ языкомъ. Слѣдующимъ годомъ (1727) прибылъ въ Парижъ — по его словамъ, «пѣшкомъ, ради крайней бѣдности». Здѣсь привялъ его къ себѣ въ домъ посланникъ кн. Александръ Борисовичъ Куракинъ, въ качествѣ наставника для своего сына Александра. Въ Парижѣ, «при щелромъ содержаніи отъ благодѣтелей»,

¹) См. по поводу смірдонскаго издания «Сочиненій Кантемира», мою статью въ Отеч. Зап. 1848 г., т. LXI, и С. Дудышкина въ Современникѣ 1848, т. ХІІ; «Киязъ Антіохъ Кантемиръ», В. Стоюшина (Сочиненія кн. А. Д. Кантемира, изд. Глазунова); Исторія Россіи, Соловьева, т. ХХ, стр. 276—290.

— 48 —

т. е. Куракиныхъ, онъ обучался богословскимъ наукамъ въ Сор-
бонѣ, а математическимъ и философскимъ въ университетѣ, гдѣ
будто бы слушалъ лекціи Ролленя (что едва ли сираведливо, такъ
какъ Роллень, заподозрѣный въ янсенизмѣ, принужденъ былъ,
въ 1711 или 1712 г., удалиться на покой). Тредьяковскій былъ
въ восторгѣ отъ Франціи и французовъ. Особыми стихами вос-
пѣлъ онъ похвали Парижу:

Красное мѣсто! драгой берегъ Сенски!
Тебя не лучше поля Елисейски!

Въ Парижѣ, говоритъ онъ, не смѣетъ явиться «деревенскій
манеръ», ибо все держитъ себя благородно; этотъ городъ есть
жилище, свойственное богамъ и богинямъ:

Кто тя не любить? развѣ бъ былъ духъ звѣрски!
А я не могу никогда забыти,
Пока имѣю здѣсь на землѣ быти!

Обработанность французскаго языка прельщаетъ его. Говоря о
мионческомъ изобрѣтателѣ поэзіи, онъ сравниваетъ его стихи съ
французскими водевилями. Онъ и самъ писалъ недурные француз-
скіе стихи, въ тогдашнемъ вкусѣ (галантномъ), по примѣру Шолье
и Лафара (¹). Возвратились въ отечество (1730) послѣ трехѣтняго
пребыванія въ Парижѣ, Тредьяковскій скоро заслужилъ извѣст-
ность вѣрностью и точностью своихъ переводовъ, изъ коихъ пер-
вымъ былъ переводъ аллегорическаго романа: «Бзда въ островъ
любви» (²) (1730), содержащій въ себѣ описаніе различныхъ сте-
ценей любви къ женскому полу. Въ 1734 г. поступилъ на службу
въ Академію Наукъ съ титуломъ секретаря, но безъ назначенія
исполнять эту должность: обязанностью его было «вычищать
русскій языкъ, сочнняя какъ стихами, такъ и не стихами», и
переводить съ французскаго чтò потребуется. Когда призидентъ
Академіи Наукъ, баронъ Корфъ, учредилъ при ней (1735) Россій-

1) Совершенно инымъ образомъ относился Ломоносовъ къ французамъ, назван-
вая ихъ въ насмѣшку «нѣжными господами», и къ французской поэзіи. «Фран-
цузы», говоритъ онъ, во всемъ хотятъ натурально поступать, однако почти
всегда противно своему наимѣренію чинять... Пристойнымъ весьма симболомъ
французскую поэзію нѣкто изобразилъ, представивъ оную на театрѣ подъ видомъ
нѣкоторыя женщины, чтò, сугорбившись и раскарячившись, при музыке играю-
щаго на скрылицѣ Сатира танцуетъ» (Письмо о правилахъ россійскаго стихо-
творства).

2) Подлинникъ: Le Voyage de l'Isle d'amour, par. Paul Tallement (1663).

— 49 —

ское Собраніе изъ переводчиковъ, Тредьяковскій открылъ его рѣчью «о чистотѣ россійскаго языка», въ которой высказалъ, что члены (переводчики) должны не только заботиться объ усовершенствованиі природнаго языка, въ стихахъ и прозѣ, но и заняться составленіемъ Грамматики, Риторики, Стихотворной Науки и Словаря. Въ этомъ же собраніи Тредьяковскій предложилъ свой «Новый и краткій способъ къ сложенію россійскихъ стиховъ (1735)», давшій основаніе тонической версификаціи для замѣны несвойственныхъ намъ силлабическихъ виршъ. Профессорство въ Академіи онъ занялъ на перекоръ академической конференціи, не хотѣвшей, по его словамъ, вnceтить русскаго въ свою «компанію». Получивъ отказъ въ опредѣленіи его профессоромъ «элоквенціи» россійской и латинской, онъ обратился въ синодъ съ просьбой— освидѣтельствовать его въ способности къ преподаванію означенныхъ предметовъ. Синодальные члены выдали ему удовлетворительный аттестатъ, въ силу котораго онъ подалъ въ сенатъ доношеніе съ изложеніемъ въ немъ своихъ правъ на званіе акалемика. Благодаря предстательству сената и главное — покровительству вице-канцлера, гр. М. Л. Воронцова, Императрица Елисавета пожаловала ему званіе профессора (1745). Передъ вступленіемъ въ эту должность читалъ онъ въ академическомъ собраніи, на латинскомъ языке, «Слово о богатомъ, различномъ, искусномъ и несходственномъ витійствѣ». Лекціи его, несомнѣнно, приносили пользу русскому яношеству; двое изъ его слушателей, Поповскій и Барсовъ, сдѣлались извѣстными литераторами и занимали профессорскія кафедры въ московскомъ университетѣ. Кромѣ профессуры, онъ имѣлъ много другихъ занятій: сочинялъ разсужденія по предметамъ словесности и исторіи и подавалъ отзывы о чужихъ сочиненіяхъ, переводилъ и поправлялъ переводы другихъ переводчиковъ, участвовавъ въ тогдашнихъ периодическихъ изданіяхъ. Трудобіе его было образцовое. Уволенный по прошенію изъ Академіи (1759), онъ до самой смерти не прекращалъ своей учебно-литературной дѣятельности, которая, повторяемъ, оказала несомнѣнную пользу русскому образованію. Тредьяковскій заслуживаетъ признательности и за то, что онъ радѣлъ о замѣщеніи профессорскихъ и академическихъ мѣстъ природными русскими. На этомъ пункте онъ сходился съ Ломоносовымъ, хотя и не жилъ съ нимъ въ ладу. Онъ требовалъ, чтобы Академія поступала въ точности по проекту Петра о ея учрежденіи. Получивъ отказъ въ вышесказанной просьбѣ своей, онъ въ доношеніи академической канцеляріи, между прочимъ, пишетъ слѣдующее: «обязан-ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

4

— 50 —

ность профессоровъ (академическихъ) не въ томъ состоятъ, чтобы не допускать россійскаго человѣка до профессорской степени, на которой онъ можетъ стоять съ честію, но чтобы только освидѣтельствовать, достоинъ-ли проситель того, чего требуетъ». Отказу придаетъ онъ значеніе отговорки: «хотя бы онъ (русскій) былъ и достоинъ профессорства, однако онъ намъ не надобенъ, для того что въ нашу компанію вмѣшается русскій». Когда Таубертъ, адъюнктъ и совѣтникъ Академіи, присутствовавшій въ комиссіи для сочиненія нового ея уложенія, представилъ свои предположенія объ улучшеніи состоянія ученаго учрежденія, Тредьяковскій протестовалъ противъ одного параграфа, какъ обиднаго національному самолюбію предпочтенія иноземныхъ ученыхъ русскимъ ихъ сотоварищамъ. Онъ находитъ, что этотъ параграфъ в противенъ естественной правотѣ, по которой каждый любитъ прежде себя самого, а потомъ уже другаго; и обиденъ нынѣшнимъ действительнымъ россійскимъ членамъ и впредь быть имѣющимъ; и неоснователенъ, потому что дѣлаетъ изъятіе изъ общихъ узаконеній единственно въ предпочтеніе однородцамъ (нѣмцамъ) и въ чѣнное предосужденіе природнымъ русскимъ. Но когда требовалось подать мнѣніе о достоинствѣ или недостаткѣ сочиненій академиковъ, Тредьяковскій не обращалъ вниманія на національность автора: имѣя въ виду единственно научную истину, онъ давалъ отзывъ по своему крайнему разумѣнію, какъ это и видимъ изъ дѣла, возникшаго по поводу рѣчи академика Миллера: «происхожденіе народа и имени россійскаго». Тредьяковскій не нашелъ въ ней никакого предосужденія Россиі.

Сочиненія Тредьяковскаго были долгое время предметомъ односторонней критики, которая обратила его имя въ синонимъ самаго несчастнаго, бездарнѣйшаго писателя. Причина тому понятна. Публика зпала Тредьяковскаго только по его стихотвореніямъ; на другие его труды она не обращала вниманія, да и не могла судить о нихъ. Легко было смѣяться надъ творцемъ «Тилемахиды» и «Деидаміи»; труднѣе было опѣнить значеніе лекцій этого творца и достоинство его ученыхъ сочиненій по истории и словесности. Впрочемъ въ пользу Тредьяковскаго раздавались голоса очень почтенныхъ и авторитетныхъ людей какъ въ его время такъ и въ послѣдствіи—голоса Татищева, Новикова, Радищева, Пушкина. Тѣнь его могла, наконецъ, утѣшиться. Вотъ что говорить о немъ Новиковъ: «Сей мужъ былъ великаго разума, многаго ученія, обширнаго знанія и безпримѣрнаго трудолюбія; весьма знающъ въ латинскомъ, греческомъ, французскомъ, италіянскомъ и въ своемъ природномъ языке, также въ философіи, богословіи, красно-

— 51 —

рѣчіи и въ другихъ наукахъ. Не обинуясь къ чести его сказать можно, что онъ первый отерялъ въ Россіи путь къ словеснымъ наукамъ, а паче къ стихотворству, при чемъ былъ первый профессоръ, первый стихотворецъ и первый, положившій толико труда и прилежанія въ переводѣ на россійскій языкъ преполезныхъ книгъ» (¹). По отзыву Пушкина, изученіе Тредьяковскаго приносятъ большѣe пользы, нежели изученіе прочихъ нашихъ старыхъ писателей; Сумароковъ и Херасковъ не стоять его (²).

Сочиненія Тредьяковскаго двоякаго рода: ученыя и литературныя. Къ сочиненіямъ ученымъ, имѣющимъ предметомъ словесность, относятся: «Способъ къ сложенію россійскихъ стиховъ», «О древнемъ, среднемъ и новомъ россійскомъ стихотвореніи», «О началѣ поэзіи и стихотворства», «Разговоръ объ ореографіи», «Предъизъясненіе объ иroческой піимѣ». Всѣ они выказываютъ въ авторѣ большую начитанность и многостороннія знанія.

«Способъ къ сложенію россійскихъ стиховъ (1735)» заключаетъ въ себѣ теорію тоніческаго стихосложенія. Оно введено гъ намъ Тредьяковскимъ. «Поздравленіе барону Корфу», написанное имъ въ 1734 г., есть первый опытъ русскихъ тоническихъ стиховъ. Тредьяковскій первый созналъ несвойственность метрической и сніллабической просодіи нашему языку. Стихи, построенные по правиламъ греческой и римской версификаціи, называетъ онъ дикими, а вирши, заимствованные у поляковъ — прозанческими строками, или риемованной прозой. Русское стихосложеніе, учитъ онъ, должно быть основано на удареніи (тонѣ). Тоническое количество слововъ есть душа и жизнь нашихъ стихотворныхъ метровъ. Къ этой вѣрной мысли Тредьяковскій пришелъ посредствомъ разбора народныхъ русскихъ пѣсентъ. Вотъ его слова: «Всю силу сего новаго стихотворенія (т. е. стихосложенія) взялъ я изъ самыхъ внутренностей свойства, нашему стиху приличнаго... Поэзія нашего простаго народа къ сему меня довела... Всѣ званія, при стихѣ употребляемыя, занялъ я у французской версификаціи, но самое дѣло у самой нашей природной, пандревнѣйшей простыхъ людей поэзіи... Французской версификаціи я долженъ мѣшкомъ, а старинной россійской поэзіи всѣми тысячью рублями. Франціи я обязанъ за слова, но пикреннѣйше благодарю, россіянинъ, Россію за самую вещь». О пригодности «Способа» можно заключать по свидѣтельству одного изъ современниковъ автора: «мы не можемъ

¹) Опытъ истор. словаря о рос. писателяхъ (въ Матеріалахъ для исторіи рус. литературы, издавіе П. Ефремова, 1867).

²) Соч. Пушкина, изд. Анненкова, VI, 88.

*

— 52 —

(пишетъ онъ) достаточно возблагодарить Тредьяковскаго за издан-
чия имъ правила стихотворства, которая были руководствомъ въ
искусствѣ поэзіи для тѣхъ, кому непозвѣстны иностранные языки,
и пособіемъ въ сужденіяхъ о произведеніяхъ вкуса для любителей
вообще». Конечно не Тредьяковскому, а Ломоносову принадлежала
честь волворенія у насъ тоническаго размѣра, но это уже зави-
сѣло отъ недостатка таланта, а не отъ недостатка знанія: иное
дѣло теоретическіи доказать истину нововведенія, а иное—оправдать
нововведеніе на практикѣ хорошими образцами, дать читателямъ
почувствовать его превосходство, утвердить его господство въ
литературѣ. Для послѣдняго у Тредьяковскаго не хватало силъ.

Разсуждение «о древнемъ, среднемъ и новомъ стихотвореніи
россійскомъ (1755)» есть историческій обзоръ трехъ периодовъ
нашего стихосложенія: древняго, средняго (съ XVI в.) и новаго,
или тоническаго (съ 1735 г.). Къ древнему Тредьяковскій отно-
ситъ простонародныя пѣсни; къ среднему — вирши; къ новому —
тоническій стихъ, имъ начатый п другими писателями утвержден-
ный. Обзоръ отличается дѣльнымъ изложенiemъ фактовъ и основ-
ательными взглядами на свойства разныхъ родовъ стихосло-
женія.

Въ «Мнѣніи о началѣ поэзіи и стиховъ» замѣчательно развитіе
мысли, что поэтъ и стихотворецъ не одно и тоже; что поэзія
состоить не въ простомъ подражаніи природѣ, а въ творчествѣ;
что поэтическій вымыслѣ есть не ложь, а разумное представленіе
предметовъ, какими они могутъ или долженствуютъ быть. Такимъ
разсужденіемъ ясно отличена поэзія отъ стихотворства, художе-
ственные вымысли отъ мѣрной рѣчи, служащей внѣшнимъ ихъ
выраженіемъ.

Столь же замѣчательны сужденія о гексаметрѣ, въ «Предъизъ-
ясненіи о героической піимѣ», приложенномъ къ его «Тилемахидѣ»
(1766), т. е. переводу Фенелонова романа: «Приключенія Телемака».
Здѣсь основательно показано превосходство этого, величаво-благо-
роднаго стихотворнаго метра передъ другими, его припиче эпосу,
равно какъ неприличіе ему рпемы, которая называется «шумихой»,
«отроческой игрушкой», «дѣтинскою сопелкой». По ученію Тредь-
яковскаго, гексаметръ—достояніе грековъ и римлянъ—также свой-
ственъ языку русскому, имѣющему свободное, не стѣснемое опре-
дѣленнымъ порядкомъ словорасположеніе. Природа, говорить онъ,
даровала славяно-русской рѣчи богатство и сладость языка грече-
скаго, важность и сановитость латинскаго: поэтому неприлично
ей обрекать себя добровольно на слудость и ограниченность фран-
цузскаго. Въ слѣдствіе такого взгляда, «Телемакъ», написанный

— 53 —

прозой, но по харалтеру разсказа принадлежащій къ эпическимъ
повѣствованіямъ, переложенъ генсаметромъ. Эта любовь къ Фене-
лонову эпосу, по замѣчанію Пушкина, дѣлаетъ переводчику честь,
а самый выбор стиха доказываетъ необыкновенное въ то время
чувство изящнаго.

«Разговоръ объ ореографіи (1748)» имѣетъ предметомъ установить русское правописаніе не на слово, производствѣ, а на словопровозношеніи. Доказательства свои онъ основываетъ на томъ, что каждая буква есть условный знакъ «звонка» (членораздѣльнаго звука): слѣд. писать надобно «по звонамъ» (по выговору). Съ этимъ правиломъ «Разговоръ» связываетъ преобразованіе нашего алфавита. Такъ какъ буквы служатъ къ означенію членораздѣльныхъ звуковъ человѣческаго голоса, то русская азбука должна заключать въ себѣ столько знаковъ, сколько находится разныхъ звуковъ въ русскихъ словахъ. Посему, рассмотрѣвъ основателnte оба алфавита наши: церковно-славянскій и гражданскій, Тредьяковскій исключаетъ изъ постѣдняго шесть буквъ: з, и, ш, э, ѳ, р, вмѣсто и оставляя только і, а з и ш замѣная знаками s (зѣло) и шч. Не смотря на ученую обстановку выводовъ и на авторитетъ Квинтиліана, стоявшаго за правописаніе по выговору, Тредьяковскій не достигъ своей цѣли. Прочина тому въ маткости основнаго начала, по которой самъ авторъ невольно отступалъ отъ него, т. е. писалъ многія слова не по выговору, а по принятому обычаю, и тѣмъ заподозривалъ вѣрность своей системы. Произношеніе словъ измѣняется по физіологическімъ и климатическімъ условіямъ: одни и тѣже слова въ разныхъ мѣстностяхъ выговориваются различно; допустивъ выговоръ за основу орѣографіи, мы получимъ столько орѣографій, сколько областныхъ выговоровъ. Притомъ въ разсужденіяхъ Тредьяковскаго потеряна изъ виду историческая основа нашего правописанія, которое коренится на письменномъ употребленіи языка церковно-славянскаго и до того противится попыткамъ принять всякое другое основаніе, что начертаніе словъ по выговору равнозначительно безграмотности.

Понятіе объ употребленіи языковъ церковно-славянскаго и рус-
скаго, соотвѣтственно различному содержанію сочиненій, выра-
жено Тредьяковскимъ еще въ предисловіи къ книгѣ: «Бзда на
островъ любви». Славянскимъ языкомъ, говоритъ онъ, надобно
псать церковныя книги; для книгъ же гражданскихъ (мирскихъ)
нуженъ самый простой, разговорный русскій языкъ. «Языкъ сла-
вянскій въ нынѣшнемъ вѣкѣ очень теменъ п многіе его не разу-
мѣютъ; онъ жестокъ моимъ ушамъ слышится, хотя прежде сего
не только я имъ писывалъ, но и разговаривалъ, за что прошу

— 54 —

прощенія у всьхъ, при которыхъ съ моимъ глупословіемъ хотѣлъ себя показывать особымъ славенскимъ рѣчеточцемъ».

Изъ множества переводовъ Тредьяковскаго одни служили руководствомъ къ изученію словесности и исторіи; другіе доставляли чтеніе грамотному классу, не знавшему иностранныхъ языковъ. Набольшую пользу (по словамъ современника) принесла Боалова «Наука о стихотвореніи и поэзіи»; съ благодарностію и одобрениемъ публика приняла также «Древнюю (10 ч., 1744—62) и Римскую исторію (16 том., 1761—67 г.) Ролленя, въ дополненіе къ которой была переведена «Исторія о римскихъ императорахъ, Кревье и Ролленя» (4 т., 1767—69). Тредьяковскій переложилъ прозой и другой поэтическій кодексъ — «Посланіе Горація къ Пизонамъ». Выше сказано, что върностью и точностью переводовъ онъ скоро приобрѣлъ себѣ извѣстность, отличаясь отъ другихъ переводчиковъ тѣмъ, что хорошо зналъ не только языкъ, на котором написана книга, но и самое ея содержаніе.

Стихотворенія Тредьяковскаго относятся къ разнымъ родамъ поэзіи: онъ писалъ духовныя и похвальныя оды, эпистолы, басни, элегіи и другія лирическія піесы и сочинилъ трагедію: «Депамія» (нап. 1775). Какъ стихотворецъ, Тредьяковскій является совершенно въ пномъ видѣ, чѣмъ ученьй. Не имѣя вовсе творческой способности, онъ наполнялъ свои произведенія уродливыми образами. У него не было даже на столько вуса, чтобы видѣть неблагообразіе антипоэтическихъ представленій. На виѣшнемъ выражении отразилась внутренняя нестройность: стихи его чрезвычайно тяжелы и грубы; прочесть страницу Тилемахиды, выучить изъ нея нѣсколько строкъ вмѣнялось въ наказаніе; удачные стихи, находимые въ этой общирной поэмѣ, почитались какимъ то чудомъ. Главная тому причина—отсутствіе поэтическаго таланта; второстепенная—тогдашнее состояніе стихотворнаго искусства, не представлявшаго хорошихъ образцовъ. Французскіе стихи того же Тредьяковскаго легки и гладки, потому что языкъ французскій, будучи обработанъ, свободно покорялся требованіямъ версификации, да и самая версификація, основанная на количествѣ слоговъ, менѣе затрудняла писателей. Впрочемъ, и въ лѣлѣ стихотворства, Тредьяковскій оказалъ нѣсколько услугъ русской словесности. Мы уже знаемъ, что ему первому принадлежить введеніе у насъ тоническихъ размѣровъ. Зnamъ также, что отъ него идет начало русскаго гексаметра, хотя этотъ стихъ вышелъ въ Тилемахидѣ до того неуклюжимъ, что послѣ долгое время не рѣшались употреблять его, находя его совершенно несвойственнымъ русскому языку. Только черезъ 50 лѣтъ переводчикъ Иліады, Гнѣдчѣ,

— 55 —

рѣшился, какъ онъ выражается, «отвязать отъ позорнаго столба стихъ Гомера и Виргилія, прикновенный къ нему Тредьяковскимъ.

Тредьяковскій занимался также исторіей. Замѣчательны его «Три разсужденія о трехъ главнѣйшихъ древностяхъ россійскихъ: о первенствѣ славянскаго языка предъ тевтоническимт; о первоначаліи Россовъ; о варіго-россахъ славянскаго званія, рода и племени (1773)».
Здѣсь онъ впервые, еще до Ломоносова, является поборникомъ славянскаго прописченія Руси, въ противоположность ученію академиковъ Байера и Миллера о ея прописченіи скандинавскомъ. По маѣнію его, Русь—померанскіе ружале, и отечествомъ Рюрика былъ островъ Рюгенъ (па Балтійскомъ морѣ). Выводы разсужденій отличаются научнымъ изложеніемъ. Тредьяковскій приступилъ къ рѣшенію вопроса ст. знаніемъ нужныхъ для того условій и стъ большою начитанностью, о которой можно судить по ссыламъ на многія, древнія и новыя, сочиненія. Доказательства его дволѣкаго рода: историческія свидѣтельства и филологическія сближенія. Послѣднія любопытны натянутымъ, на сходствѣ звуковъ основаннымъ производствомъ иностранныхъ словъ, особенно историческихъ и географическихъ именѣ, отъ русскихъ, съ цѣлью доказать первенство нашегоъ языка предъ тевтоническімъ. Вотъ нѣсколько тому примѣровъ: Варяги—предваратели (отъ «варяю»— предварію), Скиб—скиты («скитаться»), Кельты—желты (народъ «свѣтлорусский»), Британія—пристанія (давшая «пристань» кельтамъ), Сибирь—Сивирія или Синерія (страна, лежащая на «сѣверѣ»), Испанцы или Иберы—учеры («упертые» морами), Германія—Холманія (страна «холмистал») или Ярманія (отъ слова «црмо»— страна земледѣльческая), Норвегія—Новерхія или Наверхія (лежащая «на-верхъ» къ сѣверу), Италія—Удалія («удаленная» отъ сѣвера) или Выдалія («выдавшаяся» косою въ Средиземное море), и т. п. Подобныя сближенія словесныхъ звуковъ были тогда въ общемъ ходу, при несуществованіи сравнительнаго языкоznанія. Байеръ слѣдовалъ такому же приему въ своихъ толкованіяхъ. «Для наст», говоритъ С. М. Соловьевъ, «Тредьяковскій имѣетъ значеніе, какъ противникъ Байера и Миллера, основатель ученія, которое съ немногими измѣненіями продолжается до сихъ поръ; если мы сравнимъ изслѣдованія Тредьяковскаго съ изслѣдованіями современныхъ намъ поборниковъ славянскаго прописченіяваряговъ то увидимъ, что у нихъ и методъ одинакій, и выводы тѣже» (¹).

¹) Изданія сочиненій Т—го: 1-ое, въ 2 ч. (1752); 2-ое, Смирдинское, въ 3 ч. (1849); «Избраныя сочиненія, изданныя П. Перевѣсскии. — Жизнеописаніе Тредьяковскаго, во 2 т. Исторіи Академіи Наукъ, П. Пекарскаго, (1873).

— 56 —

§ 10. Изъ мемуаровъ первой половины XVIII в. особеннаго вни-
манія заслуживаютъ Записки княгини Натальи Борисовны Долго-
рукой и Записки Неплюева.

Судьба Натальи Борисовны, дочери графа Бориса Петровича Шереметева и супруги Ивана Алексѣевича Долгорукова, фаворита Петра II, была предметомъ многихъ позднѣйшихъ разсказовъ, которые справедливо видѣли въ ней идеалъ женскаго геропзма. Но одни изъ нихъ вредили исторической истиныѣсентпментальной аффектаціей, другие вымыслами воображенія или прирасами риторики: и потому не внушаютъ такого сочувствія къ жизни героини, какъ ея собственная повѣсть, простая и вѣрная, чуждая малѣйшихъ притязаній на нарадную выставку трагическихъ превратностей. Хотя Запискиписаны въ 1767 г., черезъ сорокъ лѣтъ послѣ придворной катастрофы, но память давно прошедшаго до такой степени сохранилась въ нихъ живо, нравственная физиологомія лица, повѣствующаго о своей жизни, выступаетъ въ нихъ съ такой цѣльностью и чистотою, что читателю и на мысль не приходтъ заподозрить хотя на минуту ихъ правдивой, сердечной нанвности.

Записки начинаются разсказомъ о жизни Долгорукой въ роди-
тельскомъ домѣ и закончены извѣстіемъ о прибытии ея въ Бере-
зовъ, куда она, шестнадцати лѣтъ отъ роду, добровольно отпра-
вилась съ своимъ окальнымъ мужемъ и гдѣ провела одиннадцать
лѣтъ среди всевозможныхъ лишеній и душевныхъ страданій. Не-
извѣстно, почему она остановилась на самомъ интересномъ пері-
одѣ своихъ приключеній. Полагаютъ, что дальнѣйшія событія
были слишкомъ тягостны ея сердцу и что она не имѣла силы
говорить о тѣхъ новыхъ бѣдахъ, «которыя невозможно было бы
перенести смертному, еслѣбъ не подчерѣпляла его свыше спла Гос-
подня». Принявшись за описание своей жизни въ то время, когда
уже постріглась въ одномъ изъ кіевскихъ монастырей, Долгорукая
списходительно смотрѣтъ на прошлое, далеко отодвинутое назадъ
и числомъ лѣтъ, и еще болѣе объѣтомъ забыть все земное. Раз-
сказъ ея не дозволяетъ себѣ ни горькихъ жалобъ на злоуполучную
долю, ни ѣдкихъ упрековъ людямъ. Она сама говоритъ, что «на-
мѣрена свою бѣду писать, а не чужіе пороки обличать». Не могла
она, конечно, возврѣтъ воздержаться отъ порывовъ скорбі, воспо-
миная людскую несправедливость, особенно измѣну фортуны въ
придворныхъ перемѣнахъ: «лучшебъ», восклицаетъ она, «не ро-
диться на свѣтѣ тому человѣку, кому назначено на время быть
великимъ, а послѣ придти въ несчастіе!» Но главное чувство, по-
крывающее всѣ иныя чувства—это христіанское, отреченіемъ отъ

— 57 —

міра сдержанное сѣтованіе страдалицы, которою «счастіе довольно
понграло» и которая была счастлива только 26 дней. отъ ея сго-
вора ст. Долгорукимъ по кончину Петра II. «За 26 благополуч-
ныхъ дней (пишетъ она) я стражду 40 лѣтъ. На каждый счаст-
ливый день приходится безъ малаго по два года счастливыхъ; да
еще надобно вычесть шесть дней. Можетъ быть, и они дополнятся,
если продолжится страдальческая жизнь мол. Кто знаетъ будущее?»
Съ честной откровенностью, но безъ всякаго тщеславія, Долгору-
кая говорить о своей любви «къ сострадальну»: «Во всѣхъ зло-
получіяхъ я была своему мужу товарищъ, и теперь слажу самую
правду, что, будучи во всѣхъ бѣдахъ, никогда не раскаявалась.
для чего я пошла за него. Богъ тому свидѣтель: любя мужа сво-
его, сносила, сколько мнѣ можно было; еще и его подрѣпила».
Ни гдѣ не выражаетъ она даже намеромъ, что ея отношенія къ
мужу могли бы быть иными, а не тѣ, которые прославили ея имя;
еще менѣе могла она, зная свое достоинство, умалчивать о немъ
ради ложнаго стыда—этого порожденія превратной цивилизаціи.
Въ геропзмѣ жены она видить очень попятную необходимость
сердца, влагаемую въ человѣка природой, и вмѣстѣ необходимость
долга, предписаннаго закономъ. Божіимъ и гражданскимъ. Въ умѣ
ел не существовало понятія о разладѣ между этими двумя отно-
вами супружеской вѣрности. И потому-то смущало ее поведеніе
новыхъ женъ. Въ двухъ-трехъ мѣстахъ Записокъ, говоря о себѣ
самой, жившей по старинѣ, не могла она не воспуться сличенія
прежнихъ и нозднѣйшихъ обычаевъ. Описывая затворническую
жизнь свою по смерти матеріи, она замѣчаетъ: «въ тогдашнее
время не такое было обхожденіе: очень примѣчали поступки
молодыхъ или знатныхъ двѣвухъектъ; тогда нельзя было такъ мы-
каться, какъ въ нынѣшній вѣкъ». Совѣтъ родныхъ—отказать же-
нихъ, потерявшему значеніе при дворѣ, привелъ ее въ негодова-
ніе. Она отдаетъ свое дѣло на судъ свѣта, какъ бы снова испы-
тывая то самое, что переживала въ первой молодости: «Войдите
въ разсужденіе, какая мнѣ это радость и честная ли это совѣсть:
когда онъ былъ великъ, такъ я съ удовольствіемъ за него шла,
а когда онъ сталъ несчастливъ—отказать ему! Я такому безсо-
вѣстному совѣту согласія дать не могла; и такъ положила свое
намѣреніе, отдавъ одному сердце, жить или умереть вмѣстѣ, а
другому уже нѣтъ участія въ моей любви. Я не пмѣла такой при-
вычки, чтобъ сегодня любить одного, а завтра другаго; въ ны-
нѣшній вѣкъ такая мода, а я доказала свѣту, что я въ любви
вѣрна». Этотъ геропзмъ женской любви и составляетъ главную
идейо Записокъ, а напвный, задушевный разсказъ о немъ—ихъ

— 58 —

главное литературное достоинство. По вравственному чугсту, въ них разлитому, онъ должны занимать не послѣднее мѣсто въ избранной библіотекѣ для дѣвицъ, какъ сама героия заняла мѣсто въ ряду знаменитыхъ россіянокъ.

Записки Неплюева (1693—1773), сенатора и конференцъ-министра въ царствоватіе Екатерины II, обнимаютъ всю долголѣтнюю жизнь его. Истый воспитанникъ Петра, проведенный имъ, «сквозь огнь и воду», Неплюевъ, вмѣстѣ съ другими даровитыми сторонниками преобразоватій, питалъ къ нему горячую, доходившую до обожанія, привязанность. Въ реформѣ онъ видѣлъ новое рождение отечества, а въ реформаторѣ—втораго творца его: «на что ни взгляни въ Россіи, все его началомъ имѣтъ, и чтобы вирѣдъ из дѣлалось, отъ сего источника черпать будутъ». Эта мысль, что Россия единственно Петру обязана своими силами, матеріальными и умственными, лежитъ въ основѣ Записокъ Неплюева. Она долгое время господствовала въ обществѣ, литературѣ и наукѣ. Администраторы, проповѣдники, историки в стихотворцы согласно поэтторали ее. При поднесеніи Петру императорскаго титула, канцлеръ гр. Головлинъ сказалъ ему: «твоимъ единымъ руковенденіемъ мы изъ тымъ начтожества и невѣдѣнія вступили на театръ славш и присоединились къ образованнымъ государствамъ». Оеофанъ Прокоповичъ возвеличилъ новую Россію надъ древнею, до-петровскою. Предисловіе къ Запискамъ Крекшина, новогородскаго дворянина, еще громче славословить дѣятельность Петра: «Ты воскресилъ Россію полумертвую, воздвигнулъ сияющую, изъ малосильной створилъ, по своему имени, подобную камню, возведя ее отъ тымы къ свѣту, отъ незананія къ знанію, отъ безчестія къ славѣ... Все, что видимъ цвѣтущее и славимое въ Россіи, все сіе заботы, труды и дѣла Петра Великаго... Отче наштъ, Петръ великій! ты насъ изъ небытія въ бытіе привѣръ». Поэты называли Петра полубогомъ или богомъ: «онъ богъ, онъ богъ былъ твой, Россія». Извѣстне стихи въ честь Невтона прилагались къ личности русскаго нарха: Россія была погружена во тьмѣ; Богъ ректъ: да будетъ въ ней свѣтъ—и явился Петръ. Слова: «пробужденіе», «воскресеніе», «пакибытіе», сдѣлались синонимами реформи; ими выражался взглядъ извѣстнаго времени на великій подвигъ преобразователя. Восторженныя похвалы реформѣ не отдѣлялись отъ прославленія обычаявъ и правовъ ея времени. Воспитанники Петра, проведенные имъ «сквозь огнь и воду», должны были въ началѣ бороться съ до-петровскою Русью; но потомъ, при встрѣчѣ съ порядками и отношеніями, возникшими въ послѣдующіе периоды, эти, нѣкогда новые, дѣатели стали защитниками петровской эпохи. Они думали

— 59 —

по-старому, несогласно съ новымъ образомъ мыслей. Къ числу та-
кихъ стародумовъ принадлежалъ Неплюевъ. Замѣчателенъ отвѣтъ
его Екатеринѣ II, когда она соглашалась уволить его отъ службы
не прежде, какъ онъ порекомендуетъ ей, вмѣсто себя, человѣка
такихъ же достоинствъ: «нѣтъ, государыя, мы Петра Великаго
ученикъ; проведены имъ сквозь огни и воду; ппако воспитыва-
лись, ппако мыслили и вели себя; а нѣмѣ и ппако воспитываются,
ппако ведутъ себя и ппако мыслять: я не могу ни за кого, ппже
за себя моего, ручаться». Въ словахъ Неплюева рѣзче и опредѣ-
леннѣе обозначено сопоставленіе «прежняго съ нынѣшнимъ», при-
мѣрѣ котораго уже попадались памъ въ Духовной Татищева и
Запискахъ Долгорукой.

§ 11. Дѣятельность Академіи наукъ, въ первый периодъ ея су-
ществования, представляетъ нѣкоторые факты, имѣющие не только
ученое, по и литературное значение. Мы уже говорили, что въ
1735 г., въ президентство барона Корфа, учреждено было при
академіи, для особыхъ занятій языкомъ и словесностью, «Россій-
ское собраніе». Изъ воспитанниковъ академіи «славянскаго рода»
пріобрѣлъ достойную известность профессоръ ботаники Крашенин-
никовъ (1713-55), авторъ любопытнаго и обстоятельнаго описа-
нія Камчатки (нап. 1755), которое онъ сочинилъ, дѣятельно уча-
ствовало во второй камчатской экспедиціи, спаряенной въ 1733 году,
и которое было тогда же переведено на французскій, нѣмецкій и
аптлійскій языки. Описаніе это, въ научномъ отношеніи, до сихъ
поръ сохраняетъ свое достоинство. Языкъ его, равно какъ языкъ
и другаго труда Крашенинникова — перевода Курціевой Исторіи
Александра Македонскаго (1750), — отличался по тому времени за-
мѣчательной правильностію, чистотою и пріятностью.—Съ 1728 г.
Русскія Вѣдомости начавшіяся при Петрѣ I, перешли въ вѣдѣніе
академіи. Миллеръ, бывшій въ то время адъюнктомъ, принявъ на
себя ихъ редакцію, началъ издавать къ нимъ «Историческія, ге-
неалогическія и географическія примѣчанія», которая и продолжалъ
по 1742 г. Главными предметами статей, какъ показываетъ
самое названіе, служили: политическая история, генеалогія и гео-
графія. Но редакторъ этимъ не ограничивался: онъ сообщалъ свои
миѣнія о древнихъ и среднихъ временахъ, о тогдашнемъ состоя-
ніи земель и государствъ, о естествознаніи, исторіи церкви и
исторіи просвѣщенія. Такимъ образомъ «Примѣчанія» имѣли въ
виду, соединяя полезное съ пріятнымъ, объяснять все то, что въ
Вѣдомостяхъ предлагалось какъ известіе, но что, по своему ин-
тересу, возбуждало любопытство публики, нуждавшейся въ просвѣ-
щенныхъ и научныхъ понятіяхъ о разныхъ предметахъ. Они при-

— 60 —

носили несомнѣнную пользу публику, сообщая ей полезныя свѣ-
дѣнія, пріучая ее къ разсужденію о всякikhъ дѣлахъ. Образцами
и вмѣстѣ источніямъ «Примѣчаній» служили иностранныя пері-
одическія изданія, въ особенности Адиссоновъ «Зритель», выхо-
дившій въ 1711—12 г.г. Отсюда займствованы статьи: «о суевѣ-
ри», «о полезномъ употребленіи временни», «о добромъ нравѣ», и
пр. Изъ другаго англійскаго изданія, подъ названіемъ «Опе-
кунъ» (1713), Примѣчанія перевели «Описаніе Сень-спрскаго учи-
лища» (¹).

ШШ. ОТЪ ЛОМОНОСОВА ДО КАРАМЗИНА.

§ 12. Ломоносовъ, Михаилъ Васильевичъ, именемъ которого
обозначается особый периодъ новой русской литературы, родился
за дальнемъ сѣверъ нашего отечества (Архангельской губерніи,
Холмогорскаго уѣзда, въ деревнѣ Денисовскѣ), какъ бы въ дока-
зательство того, что найденіе генія, какъ выразился о немъ Шле-
перъ, не зависятъ отъ географической широты и долготы мѣста.
Родъ его рождения показывается различно: 1709, 1710 и 1711; по
собственной автобиографической запискѣ—1712, а по ревизской
сказкѣ даже 1715. До шестнадцати лѣтъ помогалъ онъ въ рабо-
тахъ своему отцу, крестьянину, промысломъ рыбаку, ходившему
на галотѣ по Двнѣй, Бѣлому морю и Сѣверному океану для рыб-
ныхъ промысловъ и занимавшемуся также перевозкою казенныхъ
и частныхъ запасовъ изъ Архангельска въ Пустозерскъ, Соловец-
кій монастырь, Колу, по берегамъ Лапландіи, на рѣку Мезень.
Суровая жизнь благотворно дѣйствовала на юношу: величествен-
ня явленія сѣверной природы давали ппщу его любознательности
и пробуждали въ немъ поэтическое чувство; труды не дозволяли
ему предаваться празднымъ мечтамъ; препятствія и опасности,
укрѣпляя его волю, служили къ образованію той «благородной
упрямки», съ которой онъ въ послѣдствіи стоялъ за право рус-
скаго человѣка на умственную самостоятельность. Русской грамотѣ
вычучился онъ у крестьянина и скоро сдѣлался лучшимъ чтецомъ
въ приходской церкви. Когда мать его умерла, отецъ женился на
другой женѣ, которая не взлюбила своего пасынка. Ломоносовъ
воспоминаетъ объ этомъ въ письмѣ къ И.И. Шувалову: «имѣлъ я

¹) Объ ученыхъ сборникахъ и период. изданіяхъ Ак. Н., съ 1726 по 1852,
г. Куніка (Учен. Зап. Ак. Н. по І и ІІ отд., т. 1, вып. 1).

— 61 —

отца, хотя по натурѣ добраго человѣка, однако въ крайнемъ не-
вѣжествѣ воспитаннаго, и злую и завистливую мачиху, которая
всячески старалась произвести гнѣвъ въ отцѣ моемъ, представляя,
что я всегда спжу по пустому за книгами. Для того многопратно
я принужденъ былъ читать и учиться, чему возможно было, въ уеди-
ненныхъ и пустыхъ мѣстахъ, и терпѣть стужу и холодъ». Пер-
выми неудоверными книгами, прочтенными Ломоносовымъ, были
Славянская Грамматика Смотритseгаго, Ариометика Магництваго и
Псалтирь, переложенная въ стихи Симеономъ Полоцкимъ. Въ по-
слѣдствіи онъ называлъ эти книги «вратами своей учености».

Страстное желаніе учиться и невозможность удовлетворить ему
на родинѣ, а также нелюбовь и наговоры мачехи побудили Ло-
моносова покинуть домъ отца своего и отправиться въ Москву.
Получивъ паспортъ отъ управляющего въ Холмогорахъ земскими
дѣлами и взявъ у одного изъ сосѣдей китаечное полугафтанье и
заимообразно три рубля, онъ тайно ушелъ 7 декабря 1730. При-
былъ въ Москву въ январѣ 1731 г. Здѣсь онъ сначала короткое
время обучался ариометикѣ въ школѣ при Сухаревой башнѣ, за-
тѣмъ былъ принять въ Занконоспасское училище. Вотъ собствен-
ный разсказъ его о жизни въ Москвѣ въ письмѣ къ И. П. Шу-
валову (1753 г.): «Обучаясь въ Спасскихъ школахъ, имѣлъ я со-
всѣхъ сторонъ отвращающія отъ наукъ преспѣльныя стремленія,
которыя въ тогдашнія лѣта почти непреодолѣнную силу имѣли.
Съ одной стороны отецъ, никогда дѣтей кромѣ меня не имѣя,
говорилъ, что я, будучи одинъ, его оставилъ, оставилъ все до-
вольство (по тамошнему состоянію), которое онъ для меня крова-
вымъ потомъ нажилъ и которое послѣ его смерти чужіе расхитить.
Съ другой стороны несказанная бѣдность: имѣя одинъ алтынъ въ
день жалованья, нельзя было имѣть на пропитаніе въ день больше,
какъ на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и пр. Такимъ
образомъ жилъ я пять лѣтъ и наукъ не оставилъ. Съ одной стороны
пишутъ, что, зная моего отца достатки, хорошіе тамошніе люди
дочерей своихъ за меня выдадутъ, которые и въ мою тамъ быт-
ность предлагали; съ другой стороны школьники малые ребята
кричать и перстамп указываютъ: смотри-де, какой болванъ лѣтъ,
въ двадцать пришелъ латинѣ учиться!... Эта любовь къ знанію,
переселивъ всѣ «отвращающія отъ наукъ стремленія», сохрани-
лась въ Ломоносовѣ на всю жизнь. Въ похвальную оду импера-
трицѣ Елисаветѣ, 1747 г., онъ оставилъ извѣстное переложеніе
взъ Цицерона: «науки юношей питаютъ». И поздѣе (1752), въ
Письмѣ къ Шувалову о пользѣ стекла, онъ виразилъ неизмѣнную
преданность наукѣ:

— 62 —

Велика сердцу скорбь лишиться чтенья книгъ:
Скучнѣе вѣчной тымы, тяжелѣе веритъ!

Въ 1735 г. начальникъ Академіи наукъ баронъ Корфъ вошелъ
въ сенатъ съ ходатайствомъ о выборѣ изъ школъ такихъ уча-
щихся, которые, по своимъ познаніямъ, могли бы съ пользовою слу-
шать лекціи академическихъ профессоровъ. Въ числѣ двѣнадцати
человѣкъ, привезенныхъ въ Петербургъ (1736) изъ Славяно-греко-
латинской академіи, находился Ломоносовъ. По совѣту саксонскаго
горнаго совѣтника Генкеля послать въ Германію для изученія гор-
наго дѣла нѣсколько человѣкъ изъ русскихъ, Корфъ назначилъ
Ломоносова и двухъ его товарищей, которые и были отправлены
(1736) для предварительнаго образованія въ Марбургскій универ-
ситетъ, славившійся тогда профессоромъ Христіаномъ Вольфомъ.
Они должны были заниматься подъ надзоромъ знаменитаго фило-
софа. Инструкція предписывала имъ, кромѣ наукъ, изучать языки:
латинскій, нѣмецкій и французскій, не оставляя упражненій и въ
русскомъ. Въ исполненіе предписаннаго, Ломоносовъ въ 1738 г.
послалъ донесеніе на нѣмецкомъ языке о легціяхъ, которые онъ
посвѣщалъ, разсужденіе по предмету физики на латинскомъ и сти-
хотворный переводъ Фенелоновой оды (Уединеніе) на русскомъ.
Изъ аттестата, выданнаго Ломоносову въ 1739, видно, что онъ
слушалъ у Вольфа математику, физику и философію. Въ томъ же
году студенты выѣхали изъ Марбурга и прибыли во Фрейбергъ
къ Генкелю для изученія практической металлургіи. Взяты Минп-
хомъ турецкой крѣпости Хотина дало поводъ Ломоносову напи-
сать похвальную оду, тоническимъ размѣромъ, въ которой онъ
подражалъ частію одѣ Гюнтера (на миръ Австріи съ Турціей въ
1718 г.), а частію одѣ Буало (на взяты Намура Людовикомъ XIV
въ 1692 г.). Къ одѣ было приложено и «Письмо о правилахъ
россійскаго стихотворства». Въ 1740 г., поссорившись съ Генке-
лемъ, Ломоносовъ уѣхалъ изъ Фрейберга въ Марбургъ, гдѣ же-
нился на Елисаветѣ Цильхъ, дочери члена городской думы и цер-
ковнаго старшины. Того же года Академія наукъ, узнавъ отъ Ген-
келя о затруднительныхъ обстоятельствахъ Ломоносова, положила
возвратить его въ Петербургъ. Есть извѣстіе, что, изъ опасенія
попасть въ тюрьму за долги, Ломоносовъ рѣшился тайно бѣжать
изъ Марбурга въ Голландію и что на дорогѣ въ Дюссельдорфъ
онъ встрѣтился съ иранскими вербовщиками, которые, напонѣ
его, уговорили вступить въ военную службу и отвели въ крѣпость
Везель, отгуда онъ ночью спасся бѣгствомъ (1).

1) Случай этотъ послужилъ сюжетомъ для письмъ кн. Шаховскаго: «Ломоносовъ, или рекрутъ стихотворецъ (1-16)».

— 63 —

Воротился Ломоносовъ въ Петербургъ 1741 г. Въ 1742-мъ полупоколенье мѣсто адъюнкта химіи, съ жалованьемъ по 360 р. въ годъ, считая въ томъ числовѣ квартипуру, отопленіе и освѣщеніе. Стѣненныя обстоятельства препятствовали ему въ теченіи двухъ лѣтъ вызвать къ себѣ изъ Марбурга жену: она пріѣхала въ 1743 г. съ дочерью. Въ 1745 г., за ревностные труды и разныя къ пользѣ и чести Академіи оказанныя услуги, назначень профессоромъ химіи, съ жалованьемъ въ 660 руб. Профессорская жизнь Ломоносова представляла съ одной стороны неутомимую ученую и литературную дѣятельность, а съ другой постоянныя заботы объ образованіи русскаго юношества и вообще о распространеніи просвѣщенія въ Россіи: стремясь къ этой послѣдней цѣли, онъ вѣръ борьбу съ «непріятелями наукъ россійскихъ, которые не давали возрастать свободно насажденію Петра Великаго». Главнымъ непріятелемъ была академическая канцелярія, захватившая въ свои руки управленіе и хозяйственными и учеными дѣлами Академіи, такъ что ученая корпорація академиковъ находилась у нея въ зависимости и не имѣла самостоятельности; другаго непріятеля видѣлъ онъ въ Тепловѣ, написавшемъ, по порученію президента академіи гр. К. Г. Разумовскаго, новый академический уставъ (1747), который подалъ поводъ ко многимъ несправедливостямъ, такъ какъ имъ была утверждена незаконная власть канцеляріі, мѣшавшая успѣхамъ Академіи; паконецъ къ непріятелямъ принадлежали и вообще тѣ иноземцы, которые, пользуются разными яготами и преимуществами въ Россіи, не только относились равнодушно къ ея пользамъ, но даже выказывали высокомѣрное пресvrѣніе къ русскимъ и всегда и всюду давали чувствовать свое превосходство. На такихъ людей Ломоносовъ смотрѣлъ какъ на своихъ личныхъ враговъ и вѣръ съ ними борьбу съ увемъ и запальчивостью, которыхъ не могли истребить ни лѣта, ни стороннія соображенія. О трудолюбіи Ломоносова можно судить по письму его къ И. Шувалову (1753 г.): «Кто по своей профессіи читаетъ лениві, дѣтаетъ опыты новые, говоритъ публично рѣчи и диссертазіи (на академическихъ актахъ), и вѣръ оной сочняетъ разные стихи и проэкты къ торжественнымъ изъявленіямъ радости, составляетъ правила къ краснорѣчію на своемъ языке и исторію своего отечества, отъ того я ничего больше требовать не имѣю». Позднѣе (1762), въ прошеніи на Высочайшее имя открывенно поставлялъ опъ на вѣдъ свои заслуги: «Состоя на службѣ тридцать одинъ годъ, обращался я въ наукахъ со всемъ возможнымъ раченіемъ и въ нихъ пріобрѣлъ такое знане, что, по свѣдѣтельству разныхъ академій и великихъ ученыхъ людей, принесъ ими

— 64 —

златную славу отечеству: таковыми ученіемъ, одами, публичными
рѣччими и диссерраціями пользовалъ и украшалъ я Академію двад-
цать лѣтъ; на природномъ языке разнаго рода сочиненіями грам-
матическими, риторическими, стихотворическими, историческими,
также и до высокихъ наукъ падлежащими физическими, химиче-
скими и механическими, стиль россійскій въ эти двадцать лѣтъ
несравненно вычистился передъ прежнимъ и много способнѣе сталъ
къ выраженію идей трудныхъ, въ чемъ свидѣтельствуетъ общая
апробація моихъ сочиненій и во всякихъ письмахъ ( сочиненіяхъ)
употребляемыя въ нихъ слова и выраженія, что къ просвѣщенію
народа много служить; присутствуя въ канцелярии Академіи наукъ
членомъ полшеста года безъ повышенія чина и прибавки жало-
ванья, отправлялъ я должность мою со всякимъ раченіемъ, такъ
что гимназія, университетъ и географический департаментъ пришли
во много лучшее передъ прежнимъ состояніе». Покровитель Ломо-
носова, И. Шуваловъ находилъ въ немъ просвѣщенаго совѣт-
ника по своимъ иланамъ, напримѣръ по основанію Московскаго
университета. Въ 1757 г. Ломоносовъ назначенъ членомъ канце-
ляріи, а въ слѣдующемъ (1758) ему порученъ надзоръ за всю
ученою и учебною частью въ Академіи: за профессорскимъ собра-
ніемъ, за университетомъ и гимназіей, за географическимъ депар-
таментомъ. Еще въ то время (1748), когда поднятъ былъ вопросъ
объ устройствѣ академическаго университета, Ломоносовъ желалъ
основанія особаго, настоящаго университета, съ раздѣленіемъ на
факультеты, по примѣру университетовъ загранпчныхъ, чтобы,
согласно проекту Петра, профессорами были академики. Письма
его къ гр. Воронцову и И. Шувалову показываютъ, какъ сильно
хлооталъ онъ объ утвержденіи грамоты или привилегіи на откры-
тие университета: «сіе (пишетъ онъ Шувалову въ 1760 г.) будетъ
конецъ моего попеченія о успѣхахъ въ наукахъ сыновъ россій-
скихъ». Но грамота, за смертію императрицы Елисаветы, осталась
неподписанною. Въ 1762 г. писалъ онъ къ гр. Г. Г. Орлову слѣ-
дующее: «нынѣ время златой знатнымъ наукамъ вѣкъ возставить
и отъ презрѣнія избавить возлюбленный россійскій родъ: не укосни
въ отчаяніи сѣтующее учащееся здѣсь юношество оживить отрадою».
Но мысли, которой такъ твердо держался Ломоносовъ, суждено
было осуществляться только въ царствованіе Александра І. Одною
изъ видныхъ мѣръ Ломоносова въ 1764 г. было предложеніе отпра-
вить за границу семь русскихъ студентовъ. Мѣра эта, впрочемъ
не исполненная, клонилась къ премащенію приглашеній въ Ава-
демію иностранныхъ ученыхъ и къ производству «собственныхъ
природныхъ и домашнихъ, которые могутъ быть служить, назадъ не

— 65 —

оглядываясь и не угрожая контрактомъ и взятіемъ абшида, а паче
всего служили бы къ чести отечеству, которой отъ нпостранныхъ
нашему народу принцисать невозможно». Отсюда не слѣдуетъ,
однакожъ, чтобы Ломоносовъ не хотѣлъ цѣнить достоинствъ тѣхъ
ученныхъ мужей, которые приглашались къ намъ изъ-за гранцы
въ нашу Академію. Напротивъ, желая видѣть своихъ соотечест-
венниковъ на мѣстахъ академическихъ членовъ, онъ въ тоже
время желалъ, чтобы эти будущіе русскіе академики не уступали
въ учености чужестраннымъ, какъ показываетъ его возваніе иъ
юношеству въ одѣ 1747 г.:

> О вы, которыхъ ожидаетъ
> Отечество отъ нѣдрѣ своихъ
> И видѣть таковыхъ желаетъ,
> Какихъ зоветъ отъ странъ чужихъ...

Умеръ Ломоносовъ въ 1765.—Первоклассные ученые (Вольфъ,
Эйлеръ, Кондампнъ, Гейнзіустъ, Формей, Шлецеръ, Ноллетъ,
Крафтъ) отдавали справедливость его талантамъ и трудамъ. Графы
Воронцовъ и Орловъ, И. И. Шуваловъ покровительствовали ему,
какъ знаменитому русскому ученому. По представленію послѣд-
няго, императрица Елисавета наградила его помѣстьемъ. Импе-
раторъ Павелъ, въ уваженіе его памяти и полезныхъ знаний, пове-
лѣлъ племянника его, сына сестры, исключить изъ подушнаго
оклада. При императорѣ Николаѣ I воздвигнутъ ему памятникъ
въ Архангельскѣ. Въ столѣтнюю годовщину дня его рождения
(1865), въ разныхъ мѣстахъ отправлялись торжества, посвящен-
ныя воспоминаніямъ о Ломоносовѣ и сужденіямъ о его дѣятель-
ности.

«Съ самыхъ юныхъ лѣтъ предавшись наукъ и литературѣ,
Ломоносовъ не покидалъ ихъ и продолжалъ работать и тогда,
когда достигъ положенія, въ которомъ могъ спокойно пользоваться
плодами своей извѣстности; онъ всегда стремился къ самостоятель-
ности въ изысканіяхъ; не выдавалъ чужихъ мыслей за свои; не
останавливался ни передъ препятствіями, ни передъ трудностями
для достижения разъ предположенной цѣли и настойчиво, честно
и смѣло шелъ впередъ для достижения ея. Вмѣстѣ съ тѣмъ Ломо-
носовъ горячо любилъ Россію; ему были дороги успѣхи русскихъ
въ просвѣщеніп, такъ какъ въ этихъ успѣхахъ онъ справедливо
видѣлъ залогъ будущаго величія и славы родины» (¹). Ломоносовъ

¹) Жизнеописаніе Л—ва, П. Пекарскаго (Исторія Академіи Наук, т. 2-ой, 1873).

ИСТ. РУС. СЛ. Т. І, ОТД. 2.

5

— 66 —

былъ не только ревностнымъ сподвижникомъ просвѣщенія и патріо-
томъ, но и замѣчательнымъ характеромъ. Въ то время, когда
общественное положеніе и ученаго, и литератора было незавидно,
онъ держалъ себя благородно и мужественно: никто не могъ бы
безнаказанно оскорбить его какъ человѣка. Онъ умѣлъ, говоритъ
Пушкинъ, за себя остаться и не дорожилъ ни попровительствомъ
своихъ меценатовъ, ни своимъ благосостояніемъ, когда дѣло шло
о его чести, или о торжествѣ его любимыхъ идей. Вотъ что
писалъ онъ къ Шувалову (1761), когда этотъ, ради шутки, взду-
малъ было мирить его съ Сумароковымъ, — такимъ человѣкомъ,
который «ничего другаго не говоритъ, какъ только всѣхъ бранитъ,
себя хвалитъ и бѣдное свое риомичество выше всего человѣческаго
знанія ставитъ» (1): «не токо у стола знатныхъ господъ или у
какихъ земныхъ владѣителей луракомъ быть не хочу, но ниже у
самого Господа Бога, который далъ мы смыслъ, пока развѣ отни-
метъ». Не всегда, конечно, Ломоносовъ былъ правъ въ борьбѣ
съ тѣми или другими лицами, но въ своихъ обличеніяхъ и поле-
мины онъ всегда имѣлъ высокія побужденія: любовь къ наукѣ и
къ просвѣшенію согражданъ. Онъ не могъ молчать при видѣ
злоунотребленій академической канцелярии: «Я бы охотно молчалъ
и жилъ въ погоѣ (писалъ онъ къ Теллову, 1761 г.), да боюсь
нагазанія отъ правосудія и всемогущаго Промысла, который не
лишилъ меня дарованія и прилежания въ учени, далъ терпѣніе и
благородную упрамбу и смѣлость къ преодолѣнію всѣхъ препят-
ствій къ распространенію наукъ въ отечествѣ, что мы всего
дороже... За общую пользу, а особливо за утвержденіе наукъ въ
отечествѣ, и противъ отца своего роднаго возстать за грѣхъ не
ставлю... Я къ сему себя посватилъ, чтобъ до гроба моего съ
непріятелями наукъ россійскихъ бороться, какъ уже борюсь двад-
цать лѣтъ: стоялъ за нихъ смолода, на старость не покину» (2).

Въ исторіи русскаго просвѣщенія имя Ломоносова стоитъ какъ
имя перваго у насть представителя европейской науки, перваго
ученаго, въ томъ смыслѣ, въ какомъ это слово понималось на
западѣ. Капитиръ, при всѣхъ своихъ разнообразныхъ знаніяхъ,
не былъ ученымъ по профессіи; учение Тредѣловскаго при всемъ
его трудолюбіи не писало ни опредѣленной системы, ни твердаго
закала. Напротивъ, Ломоносовъ, при необыкновенныхъ дарова-
ніяхъ, при страстной любви къ учению и твердой волѣ къ дости-

1) Слова Ломоносова.

², Указапное жизнеописание Л—ва, въ Исторіи Академіи Наукъ, П. Некар-
саго, т. 2.

— 67 —

женію предположенныхъ цѣлей, получилъ высшее, университетское образованіе, которое одно доставляетъ способы не только основательно усвоивать научныя знанія, но и расширять ихъ предѣли новыми изслѣдованіями. «Между Петромъ І и Екатериною II (говорить Пушкинъ) Ломоносовъ одинъ является самобытнымъ сподвижникомъ просвѣщенія: онъ былъ первымъ нашимъ университетомъ», какъ бы совмѣщая въ своемъ лицѣ два факультета: наукъ естественныхъ и наукъ словесныхъ. Главнымъ предметомъ его занятій были химія и физика; вообще онъ имѣлъ большую наклонность къ естествознанію, чѣмъ къ наукамъ словеснымъ, но и въ этихъ послѣднихъ совершено имъ многое, что сдѣлало имя его незабвеннымъ и съ давняго времени заслужило ему имя «отца россійской словесности»: онъ дѣйствовалъ на ихъ пользу теоретическіи и практическіи — учеными сочиненіями и литературными образцами. Поэтому новый периодъ русской словесности собственно начинается съ Ломоносова, ибо въ искусствѣ недостаточно одной доктрины, хотя бы она отличалась полною истинностью: нужно оправдать ее примѣрами, которые дали бы не только знать, но и почувствовать читателю, что новое дѣйственно лучше прежняго. Предшественники Ломоносова не имѣли для этого достаточныхъ средствъ.

Литературная дѣятельность Ломоносова выразилась въ его стихотвореніяхъ и двухъ похвальныхъ словахъ: Петру I и Елисаветѣ. Онъ писалъ во всѣхъ родахъ стихотворства: лирическомъ, эпическомъ и драматическомъ, но пренумощенно извѣстенъ, какъ авторъ одъ. Характеръ его лирики, равно какъ двухъ трагедій: «Тамира и Селимъ» и «Демофонтъ» и двухъ пѣсенъ поэмы «Петръ Великій»—ложноклассическій, падолго имъ угрѣпленный за нашей поззіей.

Ложный классицизмъ (псевдоклассицизмъ), названный такъ вт. отличіе отъ истиннаго, античнаго (греко-римскаго) классицизма, называется еще иногда классицизмомъ «французскимъ», по высшему, блистательному его развитію во Франціи, откуда онъ проникъ и въ другія страны, такъ что литература каждой изъ нихъ болѣе или менѣе долгое время состояла подъ его вліяніемъ. Онъ появился у французовъ въ эпоху возрожденія, со второй половины XVI в., какъ результатъ знакомства съ наукой и литературой древнихъ народовъ, въ особенности грековъ. Ихъ поэтическія творенія, по своему художественному совершенству, поставлены были за образецъ п для поэтическаго творчества новаго, христіанскаго міра. Памятники собственной, національной литературы были отвергнуты

*

— 68 —

и забыты, какъ грубыя пропизведенія среднихъ вѣковъ, недостойныя
подражанія. Но при этомъ увлечёніп образцами чуждой поэзіи,
остался нерѣшеннымъ вопросъ: что значитъ подражать въ искус-
ствѣ? Подражать поэзіи древнихъ значитъ занимствовать изъ нея
общечеловѣческія понятія и чувства, а не то, что въ древности
было исключительно національнымъ и что не допускаетъ никакого
соглашенія съ духомъ ново-христіанскихъ народовъ. Этотъ обще-
человѣческій элементъ, нашедшій себѣ художественное выраженіе
въ твореніяхъ древности, соответственно умственному и правст-
венному состоянію того времени и характеру національности,
можетъ восприниматься и обработываться новымъ художникомъ, но
уже по требованіямъ своего времени, согласно съ характеромъ
своего народа, съ воззрѣніями христіанскаго міра, отличными отъ
воззрѣній міра языческаго. Матеріалъ—одинъ и тотъ же, но пред-
ставленіе его выйдетъ иное. Не въ такомъ смыслѣ было понято
въ XVI в. подражаніе древнимъ. Оно состояло, такъ сказать, въ
буквальномъ перенесеніп поэтическаго достоянія грековъ и рим-
лянъ въ поэзію новыхъ народовъ. Слова Буало о Ронсарѣ († 1585),
главномъ дѣятелѣ при образованіп псевдоклассицизма, что «муза
его говорила на французскомъ языке по-гречески и по-латини».
характеризуетъ не только языкъ подражательныхъ пропизденій
XVI-го столѣтія, въ который вводились греческія и латинскія слова,
но и весь строй ихъ: содержаніе новаго міра облекалось въ антич-
ную форму, или на оборотъ античный сюжетъ являлся въ новой
формѣ. Такимъ образомъ возникло, развилось и утвердилось насиль-
ственное сочетаніе разнопачественныхъ предметовъ, что и послу-
жило причиной неправдоподобныхъ изображеній действительности,
которая являлась не въ настоящемъ своемъ видѣ, освѣщалась
ложимымъ свѣтомъ, проникалась несвойственнымъ ей духомъ. Поэзія
не была уже воспропизденіемъ жизни, потому что теряла главную
свою основу—пистинность.

Образецъ похвальной лирики псевдоклассики взяли у Пиодара
и перенесли изъ его одъ поэтическій матеріалъ въ свои пропизде-
нія того же рода. Главной статьей этого матеріала была мнооло-
гія. Что для древнихъ составляло систему религіозныхъ вѣрованій
и представленій, то для стихотворцевъ христіанскаго міра обратп-
лось въ безжизненный, механіческій приборъ, который они и
употребляли въ дѣло безъ всякаго сочувственнаго отношенія къ
богамъ и богинямъ, не вѣруя въ ихъ существованіе, а часто и
не понимая ихъ значенія. Если бы они пользовались этимъ ми-
еологическимъ элементомъ, какъ простымъ сравненіемъ, введен-
нымъ для большей наглядности и понятнымъ каждому образован-

— 69 —

ному человѣку, умѣстность его не подлежала бы сомнѣнію. Такъ
Пушкинъ, описавъ наводненіе 1824 г. (въ Петербургѣ), прибавилъ:

И вспыхлъ Петрополь, какъ Тритонъ,
По полсъ въ воду погруженъ.

Но въ слѣдующей строфѣ оды Ломоносова Елисаветѣ (1747 г.):

И се Минерва ударлетъ
Въ верхи Рифейски копіемъ,
Сребро и злато истекаетъ
Во всемъ наслѣдіи твоемъ.
Плутонъ (1) въ разсѣлинахъ матется,
Что Россамъ въ руки предается
Драгой его металлъ изъ горъ,
Который тамъ натура скрыла;
Отъ блеску дневнаго свѣтила
Онъ мрачный отвращаетъ взоръ,

языческія божества выступаютъ уже съ своими аттрибутами и чу-
додѣйственными силами, которыхъ за ними не признаетъ ни
самъ авторъ, ии чистатели и которые поэтому служатъ только
безизненной прикрасой, доказывая непскренность одушевленія.
Подобное тому находится и въ благодарственной одѣ Елисаветѣ
(1750): нимфа (олицетвореніе рѣки Славянки) въ девяти строфахъ
разсказываетъ Невѣ о преобразованіи Царскаго Села, объ укра-
шеніи его садами и разными произведеніями искусствъ. Ода есть
лирика спільнаго одушевленія, возбуждаемаго великими міровыми
силами и явленіями. Восторженное чувство выражается образами,
въ которыхъ поэтъ видитъ соответствіе съ предметомъ, его про-
изведшімъ. Запомствуются эти образы изъ окружающей поэта
дѣйствительности, который при ихъ выборѣ руководствуется
современнымъ ему понятіемъ о томъ, чтò истинно велико. Мѣри-
ломъ истиннаго величія не могутъ служить миологическіе образы,
ничего намъ не говорящіе и ничего не внушающіе. У Пиндара
миетъ составлялъ часть сюжета. Легендарные разсказы находились
въ исторической связи съ темою стихотворенія: они напоминали
героевъ, бывшихъ главою семьи побѣдителя или главою государ-
ства, къ которому онъ принадлежалъ. При томъ, во времена Пин-
дара, греки питали живую вѣру въ геропческій міръ, да и самъ
поэтъ твердо держался своихъ религіозныхъ воззрѣній.

Свойства пиндарической оди, какъ разумѣла ея французская
піитика, изложены Буало въ «Наукѣ о стихотворствѣ» и въ «Раз-
сужденіи объ одѣ». Это изложеніе въ послѣдствіи было развито

1) По ошибѣ вм. Плутуса, бога богатства.

— 70 —

подробнее. Теоретики хотели начертать точный путь изліянію
одушевленнаго чувства: опредѣлили, изъ сколькихъ частей должна
состоять ода, съ чего ее начинать, чѣмъ оканчивать. Ей слѣдо-
вало имѣть приступъ, предложеніе, отступленіе, пареніе, назван-
ное «лирическимъ безпорядкомъ». Ученіе о послѣднемъ всего
больше доказываетъ, что сущность оды не была понята настоя-
щимъ образомъ. Въ одѣ господствуетъ сила одушевленія и смѣльный
полетъ фантазіи, которая не рисуетъ образы съ эпипескою отчет-
ливостью, а переходитъ отъ одного изъ нихъ къ другому; эти
переходы или скачки представляютъ только лажущійся безпора-
докъ, на самомъ же дѣлѣ они подчиняются единству вдохновенной
мысли. Ошибка исевдоклассическихъ одѣ въ томъ и заключалась,
что вмѣсто этого подчиненія являлись у нихъ намѣренные раз-
рывы содержанія, что переходы отъ одного образа къ другому —
искуственные, а не естественные сообразно развитію чувства—
обозначались большею частію фигурами вопрошенія и воскликанія:
«но что я зрю?» «какое зрѣлище предстало!» и т. п. Короче,
являлась риторическая величавость или напыщенность вмѣсто
поэтническаго одушевленія.

Но если, принадлежа по формѣ къ ложноклассическому направленію
мирики, похвальныя оды Ломоносова не были одобрены Пушкиным,
который назвалъ ихъ «утомительными и надутыми», то по жизнен-
ному своему содержанію онъ представляютъ несомнѣно большая
достоинства. Этимъ содержаніемъ неизмѣнно служатъ тѣ мысли и
желанія автора, объ исполненіи которыхъ онъ всю жизнь мечталъ
и заботился. Существенный интересъ для него—наука; задушевная
дума его—насажденіе и развитіе наукъ въ отечествѣ. Въ своихъ
одахъ онъ всего болѣе раскрываетъ пользу просвѣщенія для Россіи и
восхваляетъ тѣ лица, которымъ оно одолжено своимъ успѣхомъ.
Петръ I, Елисавета и наука — таковы постоянные предметы ихъ
похвалъ: Петръ I потому, что положилъ начало русскому просвѣ-
щенію; Елисавета потому, что продолжаетъ дѣло, начатое Пет-
ромъ, но задержанное при Петрѣ II и Анилью Іоанновѣ; наука по-
тому, что она даетъ средства къ вичѣшнему и внутреннему благо-
состоянію страны, къ раскрытію природныхъ дарованій русскаго
народа, способнаго производить такихъ же ученыхъ, какихъ вызв-
ваетъ къ себѣ изъ чужихъ странъ. Всѣ три предмета (Петръ I,
Елисавета и наука) нераздѣльны въ умственномъ представленіи
лирика: нераздѣльно и стихотворное ихъ чествованіе. Ода 1747 г.,
начинающаяся описаніемъ «тишины, ограды царей и царствъ», изображаетъ благодатныя слѣдствія мира, какъ питателя наукъ;
она висказываетъ желаніе, чтобы науки изслѣдовали наше общир-