Считаю не лишнимъ сказать два слова по поводу пред-
стоящаго изданія. Въ него вошли — сверхъ статей помѣ-
щенныхъ въ послѣднемъ изданіи (1869 года) — „Вешнія
Воды“, — „Пунинъ и Бабуринъ“ — въ нѣсколько дополнен-
номъ видѣ, три новыхъ отрывка изъ „Записокъ Охотника“—
а именно: „Конецъ Чертапханова“, — „Живыя Мощи“ — и
„Стучитъ!“ — (этотъ послѣдній отрывокъ не былъ нигдѣ на-
печатанъ и является въ первый разъ) — и два отрыв-
ка изъ „Литературныхъ и Житейскихъ Воспоминаній:“ —
„Поѣздка въ Альбано и Фраскати“ — и „Наши Послали!“ —
Объщанная статья: „Семейство Аксаковыхъ и Славяно-
филы“, по нѣкоторымъ соображеніямъ, въ изъясненіе ко-
торыхъ входить теперь не у мѣста, замѣняется неиздан-
нымъ отрывкомъ изъ „Записокъ Охотника“ Позволяю себѣ
надѣяться, что читатели извинятъ мнѣ это измѣненіе.

И. Т.

Москва.
Май, 1874 года.

ВМѣСТО ВСТУПЛЕНІЯ.

Около Пасхи 1843 года, въ Петербургѣ произошло собы-
tіе, и само по себѣ крайне незначительное и давнымъ дав-
но поглощенное всеобщимъ забвеніемъ. А именно: появи-
лась небольшая поэма нѣкоего Т. Л., подъ названіемъ
„Параша“. — Этотъ Т. Л. былъ я; этою поэмой я вступилъ
на литературное поприще. Съ тѣхъ поръ прошло почти
двадцать пять лѣтъ, и вотъ, по поводу новаго изданія мо-
ихъ сочиненій, мнѣ захотѣлось побесѣдовать съ читате-
лемъ и передать ему хотя частицу тѣхъ воспоминаній,
которыя накопились у меня въ теченіи четверти вѣка....
Grande aevi spatium! — Не обѣщаю читателю ничего очень
новаго, ничего, пикантнаго“; предувѣдомляю его также, что
многое должно будетъ остаться не высказаннымъ или не-
досказаннымъ. За причинами подобныхъ недомолвокъ хо-
дитъ недалеко. Всѣ мы знаемъ, что многое измѣнилось съ
1843 года, многое исчезло совершенно.... но не всѣ еще свя-
зи порваны между нынѣшнимъ настоящимъ и тогдашнимъ
прошедшимъ; много лицъ осталось въ живыхъ — и не одни
лица уцѣлѣли. А правду, безпристрастную и всестороннюю
правду можно высказать только о томъ, что окончательно
сошло со сцены. Потому я рѣшаюсь ограничиться нѣсколь-

10

кими отрывками, нѣсколькими отдѣльными главами изъ мо-
ихъ воспоминаній; внутреннее единство, я надѣюсь, ска-
жется въ нихъ; но отъ наружнаго единства, отъ послѣдова-
тельности разсказа отказываюсь заранѣе. Считаю однако
нужнымъ сообщить предварительно нѣсколько данныхъ,
касающихся лично до меня и опредѣляющихъ исходную
точку моей дѣятельности.

Окончивъ курсъ по филологическому факультету С.-Пе-
тербургскаго университета въ 1837 году, я весною 1838 го-
да отправился доучиваться въ Берлинъ. Мнѣ было всего
19 лѣтъ; объ этой поѣздкѣ я мечталъ давно. Я былъ убѣж-
денъ, что въ Россіи возможно только набраться нѣкоторыхъ
приготовительныхъ свѣдѣній, но что источникъ настояща-
го знанія находится за границей. Изъ числа тогдашнихъ
преподавателей С.-Петербургскаго университета не было
ни одного, который бы могъ поколебать во мнѣ это убѣж-
деніе; впрочемъ; они сами были имъ проникнуты; его при-
держивалось и министерство, во главѣ котораго стоялъ
графъ Уваровъ, посылавшее на свой счетъ молодыхъ лю-
дей въ Нѣмецкіе университеты. Въ Берлинѣ я пробылъ (въ
два пріѣзда) около двухъ лѣтъ. Изъ числа Русскихъ, слу-
шавшихъ университетскія лекціи, назову: въ теченіи пер-
ваго года — Н. Станкевича, Грановскаго, Фролова; въ тече-
ніи втораго — столь извѣстнаго въ послѣдствіи М. Бакуни-
на. Я занимался философіей, древними языками, исторіей и
съ особеннымъ рвеніемъ изучалъ Гегеля подъ руководствомъ
профессора Вердера. Въ доказательство того, какъ недо-
статочно было образованіе, получаемое въ то время въ на-
шихъ высшихъ заведеніяхъ, приведу слѣдующій фактъ: я
слушалъ въ Берлинѣ Латинскія древности у Цумпта, Исто-
рію Греческой литературы у Бōка—а на дому принужденъ
былъ зубрить Латинскую грамматику и Греческую, кото-
рыя зналъ плохо. И я былъ не изъ худшихъ кандидатовъ.

Стремленіе молодыхъ людей — моихъ сверстниковъ —
за границу напоминало исканіе Славянами начальниковъ
у заморскихъ Варяговъ. Каждый изъ насъ точно такъ же

11

чувствовалъ что его земля (я говорю не объ отечествѣ во-
обще, а о нравственномъ и умственномъ достояніи каждого)
велика и обильна, а порядка въ ней нѣтъ. Могу сказать о
себѣ, что лично я весьма ясно сознавалъ всѣ невыгоды по-
добнаго отторженія отъ родной почвы, подобнаго насиль-
ственнаго перерыва всѣхъ связей и нитей, прикрѣплявшихъ
меня къ тому быту, среди котораго я выросъ... но дѣлать
было нечего. Тотъ бытъ, та среда, и особенно та полоса ея,
если можно такъ выразиться, къ которой я принадлежалъ—
полоса помѣщичья, крѣпостная, — не представляли ниче-
го такого, чтō могло бы удержать меня. Напротивъ: почти
все, чтō я видѣлъ вокругъ себя, возбуждало во мнѣ чувства
смущенія, негодованія—отвращенія наконецъ. Долго коле-
баться я не могъ. Надо было либо покориться и смиренно
побрести, общей колеей, по избитой дорогѣ; либо отвер-
нуться разомъ, оттолкнуть отъ себя „всѣхъ и вся“, даже
рискуя потерять многое, чтō было дорого и близко къ мо-
ему сердцу. Я такъ и сдѣлалъ... Я бросился внизъ головою
въ „Нѣмецкое море“, долженствовавшее очистить и возро-
дить меня, и когда я наконецъ вынырнулъ изъ его волнъ —
я все-таки очутился „Западникомъ“, и остался имъ на-
всегда.

Мнѣ и бъ голову не можетъ придти осуждать тѣхъ изъ
моихъ современниковъ, которые другимъ, менѣе отрица-
тельнымъ, путемъ достигли той свободы, того сознанія, къ
которымъ я стремился.... Я хочу только заявить, что я дру-
гаго пути передъ собой не видѣлъ. Я не могъ дышать од-
нимъ воздухомъ, оставаться рядомъ съ тѣмъ, что я возне-
навидѣлъ; для этого у меня, вѣроятно, недоставало надле-
жащей выдержки, твердости характера. Мнѣ необходимо
нужно было удалиться отъ моего врага за тѣмъ, чтобы изъ
самой моей дали сильнѣе напасть на него. Въ моихъ гла-
захъ врагъ этотъ имѣлъ опредѣленный образъ, носилъ из-
вѣстное имя: врагъ этотъ былъ — крѣпостное право. Подъ
этимъ именемъ я собралъ и сосредоточилъ всё, противъ чего
я рѣшился бороться до конца—съ чѣмъ я поклялся никогда
не примиряться.... Это была моя Аннибаловская клятва; и

12

не я одинъ далъ её себѣ тогда. Я и на Западъ ушелъ для того, чтобы лучше её исполнить. И я не думаю, чтобы мое западничество лишило меня всякаго сочувствія къ русской жизни, всякаго пониманія ея особенностей и нуждъ. „Записки Охотника“, эти, въ свое время новые, въ послѣдствіи далеко опереженные, этюды были написаны мною за границей; нѣ которые изъ нихъ — въ тяжелыя минуты раздумья о томъ: вернуться ли мнѣ на родину, или нѣтъ? Мне могутъ возразить, что та частичка русскаго духа, которая въ нихъ замѣчается, уцѣлѣла не по милости моихъ западныхъ убѣжденій, но несмотря на эти убѣжденія и помимо моей воли. Трудно спорить о подобномъ предметѣ; — знаю только, что я конечно не написалъ бы „Записокъ Охотника“, еслибъ остался въ Россіи. Скажу также, что я никогда не признавалъ той неприступной черты, которую иные запотливые и даже рьяные, но малосвѣдущіе патріоты непремѣнно хотятъ провести между Россіей и западной Европой, той Европой, съ которой порода, языкъ, вѣра такъ тѣсно ее связываютъ. Не составляетъ ли наша, Славянская раса— въ глазахъ филолога, этнографа, — одной изъ главныхъ вѣтвей индо-германскаго племени? И если нельзя отрицать воздѣйствія Греціи на Римъ, и обоихъ ихъ вмѣстѣ — на германороманскій міръ, то на какомъ же основаніи не допускается воздѣйствіе этого — что ни говори — родственнаго, однороднаго міра на насъ? Неужели же мы такъ мало самобытны, такъ слабы, что должны бояться всякаго посторонняго вліянія и съ дѣтскимъ ужасомъ отмахиваться отъ него, какъ бы онъ насъ не испортилъ? Я этого не полагаю: я полагаю напротивъ, что насъ хоть въ семи водахъ мой— нашей, русской, сути изъ насъ не вывести. Да и чтò бы мы были, въ противномъ случаѣ, за плохенькій народецъ! Я сужу по собственному опыту: преданность моя началамъ, выработаннымъ западною жизнію — не помѣшала мнѣ живо чувствовать и ревниво оберегать чистоту русской рѣчи. Отечественная критика, возводившая на меня столь многочисленныя, столь разнообразныя обвиненія — помнится, ни разу не укоряла меня въ нечистотѣ и неправильности языка, въ подражательности чужому слогу.

13

А впрочемъ — „basta cosi"; довольно распространяться
о собственной особѣ; буду говорить о другихъ. Это инте-
реснѣе и для читателя и для меня самого. Позволю себѣ
замѣтить, что отрывки изъ моихъ воспоминаній, которые я
рѣшаюсь представить на судъ публики, слѣдуютъ другъ
за другомъ въ хронологическомъ порядкѣ и что первый изъ
нихъ относится ко времени, предшествовавшему 1843 году.

Баденъ-Баденъ.
1868 г.

I.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕРЪ У П. А. ПЛЕТНЕВА.

Въ началѣ 1837 года, я, будучи третьекурснымъ студен-
томъ С.-Петербургскаго университета (по филологическому
факультету) получилъ отъ профессора Русской словесно-
сти, Петра Александровича Плетнева, приглашеніе на ли-
тературный вечеръ. Незадолго передъ тѣмъ я представилъ
на его разсмотрѣніе одинъ изъ первыхъ плодовъ моей Му-
зы—какъ говàривалось въ старину, — фантастическую дра-
му въ пятистопныхъ ямбахъ подъ заглавіемъ „Стеніо“. Въ
одну изъ слѣдующихъ лекцій, Петръ Александровичъ, не
называя меня по имени, разобралъ, съ обычнымъ сво-
имъ благодушіемъ, это совершенно нелѣпое произведеніе,
въ которомъ съ дѣтской неумѣлостью выражалось рабское
подражаніе Байроновскому Манфреду. Выходя изъ зданія
университета и увидавъ меня на улицѣ, онъ подозвалъ ме-
ня къ себѣ и отечески пожурилъ меня, при чемъ однако за-
мѣтилъ, что во мнѣ что-то есть! Эти два слова возбудили
во мнѣ смѣлость отнести къ нему нѣсколько стихотвореній;
онъ выбралъ изъ нихъ два, и годъ спустя напечаталъ пхъ
въ „Современникѣ“, который унаслѣдовалъ отъ Пушкина.

16

Заглавія втораго не помню; но въ первомъ воспѣвался „Старый Дубъ“, и начиналось оно такъ:

Маститый царь лѣсовъ, кудрявой головою

Склонился старый дубъ надъ сонной гладью водъ, и т. д.

Это первая моя вещь, явившаяся въ печати, конечно безъ подписи.

Войдя въ переднюю квартиры Петра Александровича, я столкнулся съ человѣкомъ средняго роста, который, уже надѣвъ шинель и шляпу и прощаясь съ хозяиномъ, звучнымъ голосомъ воскликнулъ: „да! да! хороши наши министры! нечего сказать!“—засмѣялся и вышелъ. Я успѣлъ только разглядѣть его бѣлые зубы и живые, быстрые глаза. Каково же было мое горе, когда я узналъ потомъ, что этотъ человѣкъ былъ Пушкинъ, съ которымъ мнѣ до сихъ поръ не удавалось встрѣтиться; и какъ я досадовалъ на свою мѣшкотность! Пушкинъ былъ въ ту эпоху для меня, какъ и для многихъ моихъ сверстниковъ, чѣмъ-то въ родѣ полубога. Мы дѣйствительно поклонялись ему. Поклоненіе авторитетамъ въ послѣднее время подверглось, какъ извѣстно, насмѣшкамъ, осужденію, чуть не проклятію. Признаться въ немъ — значитъ заклеймить себя пошлецомъ на вѣки. Но позволю себѣ замѣтить нашимъ строгимъ молодымъ судьямъ, что не худо бы сперва условиться въ значеніи слова „авторитетъ“. Авторитетъ авторитету—розь. Сколько я помню, никому изъ васъ (я говорю объ университетскихъ товарищахъ) и въ голову не пришло бы преклониться передъ человѣкомъ, потому только, что онъ былъ богатъ или важенъ, или очень большой чинъ имѣлъ; это обаяніе на насъ не дѣйствовало, — напротивъ.... Даже великій умъ насъ не подкупалъ; намъ нуженъ былъ вождь; и весьма свободныя, чуть не республиканскія убѣжденія отлично уживались въ насъ съ восторженнымъ благоговѣніемъ передъ людьми, въ которыхъ мы видѣли своихъ наставниковъ и вождей. Скажу болѣе: мнѣ кажется, что такого рода энту-

17

зіазмъ, даже преувеличенный, свойственъ молодому сердцу; едва ли оно въ состояніи воспламениться отвлеченной идеей, какъ бы прекрасна и возвышенна она ни была, если эта самая идея не явится ему воплощенною въ живомъ лицѣ — въ наставникѣ. Вся разница между теперешними и тогдашними поколѣніями состоитъ, быть можетъ, въ томъ, что мы не стыдились нашего идола и нашего поклоненія, а напротивъ, гордились и тѣмъ и другимъ. Независимость собственныхъ мнѣній, безспорно, дѣло почтенное и благое; не добившись ея, никто не можетъ назваться человѣкомъ въ истинномъ смыслѣ слова; но въ томъ-то и вопросъ, что ея добиться надо, надо ее завоевать, какъ почти все хорошее на сей землѣ; а начать это завоеваніе всего удобнѣе подъ знаменемъ избраннаго вождя. Впрочемъ надо и тò принять въ соображеніе, что нынѣшніе молодые люди имѣютъ иныя понятія, иныя воззрѣнія; еслибъ, напримѣръ, въ наше время кто нибудь изъ нашей среды взULLJалъ требовать для молодаго поколѣнія „уваженія“, мы бы навѣрное насмѣхъ его подняли — мы бы даже обидѣлись; „это — хорошо для стариковъ“, подумали бы мы, „а намъ нуженъ только сторъ—да и тотъ мы себѣ завоюемъ“. Кто тутъ правъ, кто виноватъ—изъ прежнихъ, или нынѣшнихъ — рѣшить не белُсь; въ сущности — стремленія молодежи всегда безкозырьстны и честны; и цѣли ихъ остаются тѣже, только имена мѣняются. Быть можетъ, при большей гражданской развитости современныхъ юношей, при большей затруднительности ихъ задачъ—они точно нуждаются въ уваженіи.

Пушкина мнѣ удалось видѣть всего еще одинъ разъ — за нѣсколько дней до его смерти, на утреннемъ концертѣ въ залѣ Энгельгардъ. Онъ стоялъ у двери, опираясь на костякъ, и, скрестивъ руки на широкой тружи, съ недовольнымъ видомъ посматривалъ кругомъ. Помню его смуглое, небольшое лице, его африканскія губы, оскалъ бѣлыхъ, крупныхъ зубовъ, внычіе бакенбарды, тёмные желчные глаза подъ высокимъ лбомъ почти безъ бровей — и кудря-

ч. І.

2

18

вые волосы.... Онъ и на меня бросилъ бѣглый взоръ; безцеремонное вниманіе, съ которымъ я уставился на него, произвело, должно-быть, на него впечатлѣніе непріятное: онъ словно съ досадой повелъ плечомъ — вообще онъ казался не въ духѣ, —и отошелъ въ сторону. Нѣсколько дней спустя я видѣлъ его лежащимъ въ гробу — и невольно повтерялъ про себя:

> Недвижимъ онъ лежалъ.... И страненъ
> Былъ томный миръ его чела....

Но возвращаюсь къ разсказу.

Петръ Александровичъ ввелъ меня въ гостиную и представилъ своей (первой) женѣ, уже не молодой дамѣ, болѣзненнаго облика, и очень молчаливой. Въ комнатѣ, кромѣ ея, сидѣло человѣкъ семь или восемь.... Всѣ они теперь уже покойники; изъ всего собравшагося тогда общества—въ живыхъ я одинъ. Правда, съ тѣхъ поръ прошло тридцать лѣтъ слишкомъ.... Но въ числѣ гостей были люди молодые.

Вотъ кто были эти гости:

Во первыхъ: извѣстный Скобелевъ, авторъ „Кремнева“, въ послѣдствіи комендантъ С. Петербургской крѣпости, всѣмъ тогдашнимъ Петербургскимъ жителямъ памятная фигура съ обрубленными пальцами, смышленымъ, помятымъ, морщинистымъ, прямо солдатскимъ лицомъ и солдатскими, не совсемъ наивными ухватками—тертый калачъ, однимъ словомъ. Потомъ авторъ „Сумасшедшаго Дома“ — Воейковъ, хромоного и какъ бы искалеченное, полуразрушенное существо, съ повадкой стариннаго подъячаго, желтымъ припухлымъ лицомъ и недобрымъ взглядомъ черныхъ крошечныхъ глазъ; потомъ — адъютантъ въ жандармскомъ мундирѣ, бѣлокурый, плотный мушина съ разноцвѣтными (такъ называемыми арлекинскими) зрачками, съ подобострастнымъ и пронзительнымъ выраженіемъ физіономіи, нѣкто Владиславлевъ, издатель извѣстнаго въ свое время альманаха: „Утренняя Заря“; (ходили слухи, что подписка на

19

этотъ альманахъ была въ нѣкоторомъ родѣ обязательная).

Далѣе: высокій и худощавый господинъ въ очкахъ, съ маленькой головкой, безпокойными тѣлодвиженьями и пѣвучимъ носовымъ выговоромъ, съ виду смахивавшій на статскаго совѣтника нѣмецкаго происхожденія—переводчикъ и стихотворецъ Карлофъ; офицеръ Путей Сообщенія, съ нѣ сколько болѣзненнымъ, темнымъ лицомъ, крупными на смѣшливыми губами и растрепанными бакенбардами — чтò въ то время уже считалось какъ бы нѣкоторымъ поползнозеніемъ къ либерализму—переводчикъ Фауста, Губергъ; худой и нескладно сложенный человѣкъ, чахоточной комплекціи, съ нерѣшительной улыбкой на губахъ и во взорѣ, съ узкимъ, но красивымъ и симпатическимъ лбомъ, Гребенка— врагъ Полеваго (онъ на него только что написалъ пасквиль въ родѣ сказки; въ ней кузнечикъ полевой игралъ очень неблаговидную роль), авторъ повѣстей и юмористическихъ разсказовъ съ малороссійскимъ оттѣнкомъ, въ которыхъ чуть замѣтно сочилась своеобразная, теплая струйка; наконецъ нашъ добрѣйшій и незабвенный князь Одоевскій.

Этого описывать нечего: всякій помнитъ его благообразныя черты, таинственный и привѣтливый взглядъ, дѣтски-милый смѣхъ и добродушную торжественность.... Въ комнатѣ находился еще одинъ человѣкъ. Одѣтый въ длиннополый двухбортный сюртукъ, короткій жилетъ съ голубой бисерной часовой цѣпочкой и шейный платочекъ съ бантомъ — онъ сидѣлъ въ уголку, скромно подобравъ ноги и изрѣдка покашливалъ, торопливо поднося руку къ губамъ.

Человѣкъ этотъ поглядывалъ кругомъ, не безъ застѣнчивости, прислушивался внимательно; въ глазахъ его свѣтился умъ необыкновенный, но лице у него было самое протное, русское — въ родѣ тѣхъ лицъ, которые часто встрѣчаются у образованныхъ самоучекъ изъ дворовыхъ и мѣщанъ. Замѣчательно, что эти лица, въ противность тому, чтò, по видимому, слѣдовало бы ожидать, рѣдко отличаются энергіей; напротивъ, почти всегда носять отпечатокъ робкой мягкости и грустнаго раздумья.... Это былъ поэтъ Кольцовъ.

2*

20

Съ точностью не могу теперь припомнить о чемъ въ тотъ вечеръ шелъ разговоръ; но онъ не отличался ни особенной живостью, ни особенной глубиной и шириной поднимаемыхъ вопросовъ. Рѣчь касалась то литературы, то свѣтскихъ и служебныхъ новостей—и только. Раза два она приняла военный и патріотическій колоритъ, вѣроятно благодаря присутствію трехъ мундировъ. Время было тогда очень уже смирное. Правительственная сфера, особенно въ Петербургѣ, захватывала и покоряла себѣ все. А между тѣмъ та эпоха останется памятной въ исторіи нашего духовнаго развитія... Съ тѣхъ поръ прошло слишкомъ тридцать лѣтъ, но мы все еще живемъ подъ вѣяніемъ и въ тѣни того, чтò началось тогда; мы еще не произвели ничего равносильнаго. А именно: весною только что протекшаго (1836 года) былъ данъ въ первый разъ „Ревизоръ“, а нѣсколько недѣль спустя, въ февралѣ или мартѣ 1837 года,—„Жизнь за Царя“*). Пушкинъ былъ еще живъ, въ полномъ разцвѣтѣ силъ и по всѣмъ вѣроятностямъ, ему предстояло много лѣтъ дѣятельности.... Ходили темные слухи о нѣкоторыхъ превосходныхъ произведеніяхъ, которые онъ берегъ въ своемъ портфельѣ. Эти слухи побуждали любителей словесности подписываться—въ ограниченномъ впрочемъ числѣ—на „Современникъ“; но, правду говоря, не на Пушкинѣ сосредоточивалось вниманіе тогдашней публики.... Марлинскій все еще слылъ любимѣйшимъ писателемъ, баронъ Брамбеусъ царствовалъ — „Большой Выходъ у Сатаны“ почитался верхомъ совершенства, плодомъ чуть не Вольтеровскаго генія, а критическій отдѣлъ въ „Библіотекѣ для Чтенія“ — образцемъ остроумія и вкуса; на Кукольника взирали съ надеждой и почтеніемъ, хотя и находили, что „Рука Всевышняго“ не могла идти въ сравненіе съ „Торквато Тассо“,—а Бене-

*) Я находился на обоихъ представленіяхъ—и, сознаюсь откровенно, не понялъ значенія того, что совершалось передъ моими глазами. Въ «Ревизоръ» я по крайней мѣрѣ много смѣялся, какъ и вся публика. Въ «Жизни за Царя» я просто скучалъ. Правда, голосъ Воробьевой (Петрова), которой я незадолго передъ тѣмъ восхищался въ «Семирамидѣ», уже надломился, а г-жа Степанова (Антонида) визжала сверхъ естественно.... Но музыку Глинки я все-таки долженъ бы былъ понять.

21

диктова заучивали наизусть *). Между прочимъ въ тотъ ве-
черъ, о которомъ я завелъ рѣчь, Гребенка прочелъ по
просьбѣ хозяина, одно изъ послѣднихъ стихотвореній Бе-
недиктова. Время, повторяю, было смирное по духу, и трес-
кучее по внѣшности; и разговоры подлаживались подъ гос-
подствовавшій тонъ; но таланты несомнѣнные, сильные
таланты — дѣйствительно были, и оставили глубокій слѣдъ.
Теперь на нашихъ глазахъ совершается фактъ противопо-
ложный: общій уровень значительно поднялся; но талан-
ты—и рѣже и слабѣе.

Первымъ изъ общества удалился Воейковъ; онъ еще не
перешелъ порога комнаты, какъ уже Карлгофъ принялся
читать прерывавшимся отъ волненія голосомъ эпиграмму
противъ него.... „Поэтъ идеалистъ и мечтатель по преиму-
ществу“, какъ величалъ себя Карлгофъ, видно не могъ за-
быть посвященное ему и дѣйствительно жестокое четверо-
стишіе въ „Сумасшедшемъ Домѣ“. Скобелевъ также скоро
откленялся, истощивъ небогатый запасъ своихъ прибауто-
чекъ. Губеръ началъ жаловаться на цензуру. Эта тема ча-
сто возвращалась въ тогдашнихъ литературныхъ бесѣ-
дахъ.... Да и кáкъ могло быть иначе! Всѣмъ извѣстны анек-
доты о „вольномъ духѣ“, о „лжепророкѣ“ и т. д.; но едва ли
кто изъ теперешнихъ людей можетъ составить себѣ поня-
тіе о томъ, какому ежеминутному и повсемѣстному рабству
подвергалась печатная мысль **). Литераторъ—кто бы онъ
ни былъ — не могъ не чувствовать себя чѣмъ-то въ родѣ
контрабандиста.—Разговоръ перешелъ къ Гоголю, который
находился за границей; но Бѣлинскій тогда едва начиналъ
свою критическую карьеру—никто еще не пытался разъяс-

*) Объ этомъ настроеніи публики, вообще объ этой эпохѣ будетъ го-
ворено подробѣе въ послѣдующемъ этюдѣ: В. Г. Бѣлинскій.

**) Цензорскія помарки доходили до каприза, до игривости: у меня
долго хранился корректурный листъ, на которомъ цензоръ К. вычер-
кнулъ слова: «эта дѣвушка была какъ цвѣтокъ» и замѣнилъ ихъ слѣ-
дующими (и все тѣми же красными чернилами!): «эта дѣвица походила
на пышную розу».

22

нить русской публикѣ значеніе Гоголя, въ твореніяхъ ко-
тораго оракулъ „Библіотеки для Чтенія“ видѣлъ одинъ гряз-
ный малороссійскій жартъ. Помнится, все ограничилось
тѣмъ, что Владиславлевъ съ похвалой цитировалъ изъ Ра-
визора фразу: „не по чину берешь!“ и при этомъ сдѣлалъ
движеніе рукою какъ будто поймалъ муху; какъ теперь ви-
жу взмахъ этой руки въ голубомъ обшлагѣ — и знамена-
тельный взглядъ, которымъ всѣ обмѣнялись. Хозяинъ дома
сказалъ нѣсколько словъ о Жуковскомъ, объ его переводѣ
Ундины, который появился около того времени роскошнымъ
изданіемъ, съ рисунками — если не ошибаюсь — графа Тол-
стаго; онъ упомянулъ также о другомъ Жуковскомъ, весь-
ма слабомъ стихотворцѣ, недавно, съ громомъ и трескомъ
выступившемъ въ „Библіотекѣ для Чтенія“ подъ псевдони-
момъ Бернета; — о графинѣ Растопчиной, о г. Тимофеевѣ;
даже о г. Крешевѣ было произнесено слова два, такъ какъ
они всѣ писали стихи, а писать стихи — тогда еще счита-
лось дѣломъ важнымъ. Плетневъ сталъ было просить Коль-
цова прочесть свою послѣднюю „Думу“ (чуть ли не „Бо-
жій міръ“); но тотъ чрезвычайно сконфузился и принялъ
такой растерянный видъ, что Петръ Александровичъ не
настаивалъ. Повторяю еще разъ: на всей нашей бесѣдѣ ле-
жалъ оттѣнокъ скромности и смиренія; она происходила въ
тѣ времена, которые покойный Аполлонъ Григорьевъ про-
звалъ допотопными. Общество еще помнило ударъ, обру-
шившійся на самыхъ видныхъ его представителей лѣтъ двѣ-
надцать передъ тѣмъ; и изо всего того, чтò проснулось въ
немъ въ послѣдствіи, особенно послѣ 55 года—ничего даже
не шевелилось, а только бродило — глубоко, но смутно—въ
нѣкоторыхъ молодыхъ умахъ. Литературы, въ смыслѣ жи-
ваго проявленія одной изъ общественныхъ силъ, находя-
щагося въ связи съ другими столь же и болѣе важными про-
явленіями ихъ — не было, какъ не было прессы, какъ не
было гласности, какъ не было личной свободы; а была сло-
весность — и были такие словесныхъ дѣлъ мастерá, какихъ
мы уже потомъ не видали.

23

Въ двѣнадцатомъ часу вечера, почти послѣ всѣхъ — я вышелъ въ переднюю вмѣстѣ съ Кольцовымъ, которому предложилъ довезти его до дому — у меня были сани. Онъ согласился — и всю дорогу покашливалъ и кутался въ свою худую шубёнку. Я его спросилъ зачѣмъ онъ не захотѣлъ прочесть свою „Думу“... „Что же это я сталъ бы читать-съ“, отвѣчалъ онъ съ досадой; — „тутъ Александръ Сергѣичъ только что вышелъ, а я бы читать сталъ! Помилуйте-съ!“— Кольцовъ благоговѣлъ передъ Пушкинымъ. Мнѣ самому мой вопросъ показался неумѣстнымъ; и дѣствительно: какъ бы этотъ робкій человѣкъ, съ такой смиренной наружностью, сталъ бы изъ уголка декламировать:

Отецъ свѣта—вѣчность,
Сынъ вѣчности — сила;
Духъ силы — есть жизнь—
Міръ жизнью кипитъ?!? и т. д.

На углѣ переулка, въ которомъ онъ жилъ — онъ вышелъ изъ саней, торопливо застегнулъ полость и все покашливая и кутаясь въ шубу, потонулъ въ морозной мглѣ петербургской январской ночи. Я съ нимъ больше не втрѣчался.

Скажу нѣсколько словъ о самомъ Петрѣ Александровичѣ. Какъ профессоръ Русской литературы, онъ не отличался большими свѣдѣніями; ученый багажъ его былъ весьма легокъ; за то онъ искренно любилъ „свой предметъ“, обладалъ нѣсколько робкимъ, но чистымъ и тонкимъ вкусомъ, и говорилъ просто, ясно, не безъ теплоты. Главное: онъ умѣлъ сообщать своимъ слушателямъ тѣ симпатіи, которыми самъ былъ исполненъ — умѣлъ заинтересовать ихъ. Онъ не вношалъ студентамъ ни какихъ преуличенныхъ чувствъ, ничего подобнаго тому, чтó возбуждалъ въ нихъ, напримѣръ, Грановскій; да и повода къ тому не было—non hīc erat locus... Онъ тоже былъ очень смиренъ; но его любили. Притомъ его — какъ человѣка прикосновеннаго къ знаменитой литературной Плеядѣ, какъ друга Пушкина, Жуковскаго, Бара-

24

тынскаго, Гоголя, какъ лицо, которому Пушкинъ посвятилъ
своего Онѣгина, — окружалъ въ нашихъ глазахъ ореолъ.
Всѣ мы наизусть знали стихи: „Не мысля гордый свѣтъ
забавить“, и т. д.

И дѣйствительно: Петръ Александровичъ подходилъ подъ
портретъ, набросанный поэтомъ: это не былъ обычный
комплиментъ, которымъ такъ часто украшаются посвященія.
Кто изучилъ Плетнева, не могъ не признать въ немъ.

Души прекрасной,
Святой исполненной мечты *),
Поэзіи живой и ясной,
Высокихъ думъ и красоты.

Онъ также принадлежалъ къ эпохѣ нынѣ безвозвратно
прошедшей: это былъ наставникъ стараго времени, словес-
никъ, не ученый, но по своему — мудрый. Кроткая тишина
его обращенія, его рѣчей, его движеній, не мѣшала ему
быть пронцательнымъ и даже тонкимъ; — но тонкость эта
никогда не доходила до хитрости, до лукавства; да и обстоя-
тельства такъ сложились что онъ въ хитрости не нуждал-
ся: всё, что онъ желалъ — медленно, но неотразимо — какъ
бы плыло ему въ руки; и онъ покидала жизнь, могъ сказать,
что насладился ею вполне, лучше чѣмъ вполне — въ
мѣру. Такого рода наслажденіе надежнѣе всякаго другаго;
древніе Греки не даромъ говорили, что послѣдній и высшій
даръ боговъ человѣку — чувство мѣры. Эта сторона антич-
наго духа въ немъ отразилась — и онъ ей особенно сочув-
ствовалъ; другія — ему были закрыты. Онъ не обладалъ ни-
какимъ, такъ называемымъ, „творческимъ“ талантомъ; и онъ
самъ хорошо это зналъ: главное свойство его ума — трезван
ясность — не могла измѣнить ему, когда дѣло шло о разборѣ
собственной личности. „Красокъ у меня нѣтъ“, жаловался

*) Значеніе этого стиха неясно; онъ можетъ показаться болѣе или
менѣе роматической вставкой, тѣмъ, что Французы называютъ une
cheville; но въ самой своей неясности онъ вѣрно характеризуетъ то
нѣчто, неопредѣленное, но хорошее в благородное, которое многіе луч-
шіе люди того времени носили въ своихъ сердцахъ.

25

онъ мнѣ однажды; „все выходитъ сѣро, и потому я не могу даже съ точностью передать то, чтò я видѣлъ и посреди чего жилъ.“ Для критика — въ воспитательномъ, въ отрицательномъ значеніи слова — ему недоставало энергіи, огня, настойчивости; прямо говоря—мужества. Онъ не былъ рожденъ бойцомъ. Пыль и дымъ битвы — для его гадливой и чистоплотной натуры были столь же непріятны, какъ и сама опасность, которой онъ могъ подвергнуться въ рядахъ сражавшихся. Притомъ, его положеніе въ обществѣ, его связи съ Дворомъ такъ же отдаляли его отъ подобной роли — роли критика-бойца, какъ и собственная его натура. Оживленное созерцаніе, участіе искреннее, незыблемая твердость дружескихъ чувствъ и радостное поклоненіе поэтическому — вотъ весь Плетневъ. Онъ вполне выразился въ своихъ малочисленныхъ сочиненіяхъ, написанныхъ языкомъ образцовымъ — хотя немного блѣднымъ.

Онъ былъ прекрасный семьянинъ, и во второй своей супругѣ, въ дѣтяхъ своихъ, нашелъ все нужное для истиннаго счастія. Мнѣ пришлось раза два встрѣчаться съ нимъ за границей: разстроенное здоровье заставило его покинуть Петербургъ и свою ректорскую должность; въ послѣдній разъ я видѣлъ его въ Парижѣ, незадолго до его кончины. Онъ совершенно безропотно и даже весело переносилъ свою весьма тягостную и несносную болѣзнь. „Я знаю, что я скоро долженъ умереть“, говорилъ онъ мнѣ: „и кромѣ благодарности судьбѣ ничего не чувствую; пожилъ я довольно, видѣлъ и испыталъ много хорошаго, зналъ прекрасныхъ людей; чего же больше? Надо и честь знать!“ — И на смерти его, какъ я потомъ слышалъ, лежалъ тотъ же отпечатокъ душевной тишины и покорности.

Я любилъ бесѣдовать съ нимъ. До самой старости онъ сохранилъ почти дѣтскую свѣжесть впечатлѣній и какъ въ молодые годы, умилялся передъ красотою: онъ и тогда не

26

восторгался ею. Онъ не разставался съ дорогими воспоминаниями своей жизни; онъ лелѣялъ ихъ, онъ трогательно гордился ими. Разсказывать о Пушкинѣ, о Жуковскомъ—было для него праздникомъ. И любовь къ родной словесности, къ родному языку, къ самому его звуку не охладѣла въ немъ; его коренное, чисто-русское происхожденіе сказывалось и въ этомъ: онъ былъ, какъ извѣстно, изъ духовнаго званія. Поэтому же происхожденію приписываю я его елейность, а можетъ быть и житейскую его мудрость. Онъ съ прежнимъ участіемъ слушалъ произведенія нашихъ новыхъ писателей — и произносилъ свой судъ, не всегда глубокій, но почти всегда вѣрный и, при всей мяткости формъ, неуклонно согласный съ тѣми началами, которымъ онъ никогда неизмѣнялъ въ дѣлѣ поэзіи и искусства. Студентческія „исторіи“, случившіяся во время его отсутствія за границей, глубоко его огорчили—глубже чѣмъ я ожидалъ, зная его характеръ; онъ скорбѣлъ о своемъ „бѣдномъ“ университетѣ, и осужденіе его падало не на однихъ молодыхъ людей...

Подобныя личности теперь уже попадаются рѣдко; не потому, чтобы въ нихъ было нѣчто необыкновенное, а потому что время измѣнилось. Полагаю, что читатель не понимаетъ на меня за то, что я остановилъ его вниманіе на одной изъ нихъ — на почтенномъ и благодушномъ словеснике стараго закала.

II.

ВОСНОМИНАНІЯ О БЪЛИНСКОМЪ.

Личное мое знакомство съ В. Г. Бѣлинскимъ началось въ
Петербургѣ, лѣтомъ 1843 года; но имя его стало мнѣ извѣст-
нымъ гораздо раньше. Вскорѣ послѣ появленія его пер-
выхъ критическихъ статей въ „Молвѣ“ и „Телескопѣ“ (1836—
1839), въ Петербургѣ начали ходить слухи о немъ, какъ
о человѣкѣ весьма бойкомъ, горячемъ, который ни передъ
чѣмъ не отступалъ и нападалъ на „все“—на все въ литера-
турномъ мірѣ, конечно. Другаго рода критика была тогда
немыслима — въ печати. Многіе, даже между молодежью,
осуждали его и находили, что онъ слишкомъ смѣлъ и далеко
заносится; старинный антагонизмъ Петербурга и Москвы
придавалъ еще болѣе рѣзкости тому недовѣрію, съ которымъ
читатели на берегахъ Невы относились къ новому москов-
скому свѣтилу. Притомъ, его плебейское происхожденіе
(отецъ его былъ лекарь, а дѣдъ дьяконъ) возмущало аристо-
кратическій духъ, установившійся въ нашей литературѣ
съ Александровскихъ временъ, временъ „Арзамаса“ и т. п.
Въ тогдашнее, темное, подпольное время, сплетня играла
большую роль во всѣхъ сужденіяхъ — литературныхъ и
иныхъ... Извѣстно, что сплетня и до сихъ поръ не совсемъ

28

утратила свое значеніе; исчезнетъ она только въ лучахъ
полной гласности и свободы. Цѣлая легенда тотчасъ сложи-
лась и о Бѣлинскомъ. Говорили, что онъ недоучившійся ка-
зенный студентъ, выгнанный изъ университета тогдашнимъ
попечителемъ Голохвастовымъ за развратное поведеніе
(Бѣлинскій — и развратное поведеніе!); увѣряли, что и на-
ружность его самая ужасная; что это какой-то циникъ,
бульдогъ, призрѣнный Надеждинымъ съ цѣлью травить имъ
своихъ враговъ; упорно, и какъ бы лъ укоризну, называли
его „Бѣллынскимъ“ Слышались, правда, голоса и въ его
пользу; помнится, издатель почти единственнаго тогдашня-
го толстаго журнала, отзывался о немъ, какъ о птичкѣ съ
ноготкомъ, какъ о живчикѣ, котораго не худо бы завербо-
вать—чтò, какъ извѣстно, и было въ послѣдствіи приведено
въ исполненіе, къ великому преуспѣянію журнала и къ ве-
ликой выгодѣ самого... издателя. Что касается до меня, то
знакомство мое съ Бѣлинскимъ, какъ писателемъ, произо-
шло слѣдующимъ образомъ.

Стихотворенія Бенедиктова появились въ 1836 году ма-
ленькой книжечкой съ неизбѣжной виньеткой на заглавномъ
листѣ—какъ теперь ее вижу,—и привели въ восхищеніе все
общество, всѣхъ литераторовъ, критиковъ — всю молодежь.
И я, не хуже другихъ, упивался этими стихотвореніями,
зналъ многія наизусть, восторгался „Утесомъ“, „Горами“, и
даже „Матильдой“ на жеребцѣ, гордившейся „усѣстомъ кра-
сивымъ и плотнымъ“. Вотъ въ одно утро зашелъ ко мнѣ сту-
дентъ-товарищѣ и съ негодованіемъ сообщилъ мнѣ, что въ
кондитерской Беранжэ появился № „Телескопа“ съ статьей
Бѣлинскаго, въ которой этотъ „критиканъ“ осмѣливался за-
носить руку на нашъ общій идолъ, на Бенедиктова. Я не-
медленно отправился къ Беранжэ, прочелъ всю статью отъ
доски до доски — и, разумѣется, также воспылалъ негодо-
ваніемъ. Но—странное дѣло! и во время чтенія и послѣ, къ
собственному моему изумленію и даже досадѣ, чтò-то во мнѣ
невольно соглашалось съ „критиканомъ“, находило его дово-

29

ды убѣдительными.... неотразимыми. Я стыдился этого, уже точно неожиданнаго впечатлѣнія, я старался заглушить въ себѣ этотъ внутренній голосъ; въ кругу пріятелей я съ бѣльшой еще рѣзкостью отзывался о самомъ Бѣлинскомъ и объ его статьѣ.... но въ глубинѣ души чтò-то продолжало шептать мнѣ, что онъ былъ правъ.... Прошло нѣсколько вре- меніи — и я уже не читалъ Бенедиктова. Кому же не извѣстно теперь, что мнѣнія, высказанныя тогда Бѣлинскимъ, мнѣ- нія, казавшіяся дерзкой новизною — стали всѣми принятымъ, общимъ мѣстомъ — „a truism“, какъ выражаются Англичане? Подъ этотъ приговоръ подписалось потомство, какъ и подъ многіе другие, произнесенные тѣмъ же судьей. Имя Бѣлинскаго съ тѣхъ поръ уже не изгладилось изъ моей памяти, но личное наше знакомство началось позже.

Когда появилась та небольшая поэма „Параша“, о кото-
рой я говорилъ выше, я въ самый день отъѣзда изъ Петер-
бурга въ деревню сходилъ къ Бѣлинскому (я зналъ, гдѣ онъ
жилъ, но не посѣщалъ его и всего два раза встрѣтился съ
нимъ у знакомыхъ), и не назвавшись, оставилъ его человѣ-
ку одинъ экземпляръ. Въ деревнѣ я пробылъ около двухъ
мѣсяцевъ и, получивъ майскую книжку „Отечественныхъ
Записокъ“, прочелъ въ ней длинную статью Бѣлинскаго о
моей поэмѣ. Онъ такъ благосклонно отозвался обо мнѣ, такъ
горячо хвалилъ меня, что, помнится, я почувствовалъ боль-
ше смущенія, чѣмъ радости. Я не „могъ повѣрить“, и когда
въ Москвѣ покойный Кирѣевскій (И. В.) подошелъ ко мнѣ
съ поздравленіями, я поспѣшилъ отказаться отъ своего дѣ-
тища, утверждая, что сочинитель „Параши“ не я. Возвра-
тившись въ Петербургъ, я, разумѣется, отправился къ Бѣ-
линскому, и знакомство наше началось. Онъ вскорѣ уѣхалъ
въ Москву — жениться, а возвратившись оттуда, поселился
на дачѣ въ Лѣсномъ. Я также нанялъ дачу въ первомъ Пар-
головѣ, и до самой осени почти каждый день посѣщалъ Бѣ-
линскаго. Я полюбилъ его искренно и глубоко; онъ благово-
лилъ ко мнѣ.

30

Опишу его наружность. Извѣстный литографическій, едва ли не единственный портретъ его даетъ о немъ понятіе невѣрное. Срисовывая его черты, художникъ почелъ за долгъ воспарить духомъ и украсить природу, и потому придалъ всей головѣ какое-то повелительно-вдохновенное выраженіе, какой-то военный, чуть не генеральскій поворотъ, неестественную позу, чтò вовсе не соотвѣтствовало действительности и нисколько не согласовалось съ характеромъ и обычаемъ Бѣлинскаго. Это былъ человѣкъ средняго роста, на первый взглядъ довольно некрасивый и даже нескладный, худощавый, со впалой грудью и повурой головою. Одна лопатка замѣтно выдавалась больше другой. Всякаго, даже не медика, немедленно поражали въ немъ всѣ главные признаки чахотки, весь такъ-называемый habitus этой злой болѣзни. Притомъ же онъ почти постоянно кашлялъ. Лице онъ имѣлъ небольшое, блѣдно-красноватое, носъ неправильный, какъ бы приплюснутый, ротъ слегка искривленный, особенно когда раскрывался, маленькіе, частые зубы; густые бѣлокурые волосы падали клокомъ на бѣлый, прекрасный, хоть и низкій лобъ. Я не видалъ глазъ болѣе прелестныхъ, чѣмъ у Бѣлинскаго. Голубые, съ золотыми искорками въ глубинѣ зрачковъ, эти глаза, въ обычное время полузакрытые рѣсницами, расширялись и сверкали въ минуты воодушевленія; въ минуты веселости взглядъ ихъ принималъ плѣнительное выраженіе привѣтливой доброты и безпечнаго счастья. Голосъ у Бѣлинскаго былъ слабъ, съ хрипотою, но пріятенъ; говорилъ онъ съ особенными удареніями и придыханіями, "упорствуя, волнуясь и спѣша"). Смѣялся онъ отъ души, какъ ребенокъ. Онъ любилъ расхаживать по комнатѣ, постукивая пальцами красивыхъ и маленькихъ рукъ по табакеркѣ съ русскимъ табакомъ. Кто видѣлъ его только на улицѣ, когда въ тепломъ картузѣ, старой енотовой шубенкѣ и стоптанныхъ калошахъ, онъ, торопливой и неровной походкой, пробирался вдоль стѣнъ и съ путливой суровостью, свойственной нервическимъ людямъ, озирался вокругъ —

*) Стихъ господина Некрасова.

31

тотъ не могъ составить себѣ вѣрнаго о немъ понятія, и я
до нѣ которой степени понимаю восклицаніе одного провин-
ціала, которому его указали: „я только въ лѣсу такихъ вол-
ковъ видалъ, и то травленыхъ!“ Между чужими людьми, на
улицѣ, Бѣлинскій легко робѣлъ и терялся. Дома онъ обык-
новенно носилъ сѣрый сюртукъ на ватѣ и держался вообще
очень опрятно. Его выговоръ, манеры, тѣлодвиженія живо
напоминали его происхожденіе; вся его повадка была чисто
русская, московская; недаромъ въ жилахъ его текла безпри-
мѣсная кровь — принадлежность нашего великорусскаго
духовенства, столько вѣковъ недоступнаго вліянію ино-
странной породы.

Бѣлинскій былъ, чтò у насъ рѣдко, дѣйствительно страст-
ный и дѣйствительно искренній человѣкъ, способный къ
увлеченію беззавѣтному, но исключительно преданный
правдѣ, раздражительный, но не самолюбивый, умѣвшій
любить и ненавидѣть безкорыстно. Люди, которые, судя
о немъ на обумъ, приходили въ негодованіе отъ его „нагло-
сти“, возмущались его „грубостью“, писали на него доносы,
распространяли про него клеветы—эти люди вѣроятно уди-
вились бы, еслибъ узнали, что у этого циника душа была
цѣломудренная до стыдливости, мягкая до нѣжности, чест-
ная до рыцарства; что велъ онъ жизнь чуть не монашескую,
что вино не касалось его губъ. Въ этомъ послѣднемъ отно-
шеніи онъ не походилъ на тогдашнихъ москвичей. Невоз-
можно себѣ представить, до какой степени Бѣлинскій былъ
правдивъ съ другими и съ самимъ собою; онъ чувствовалъ,
дѣйствовалъ, существовалъ только въ силу того, чтò онъ
признавалъ за истину, въ силу своихъ принциповъ. Приве-
ду одинъ примѣръ. Вскорѣ послѣ моего знакомства съ нимъ,
его снова начали тревожить тѣ вопросы, которые, не полу-
чивъ разрѣшенія или получивъ разрѣшеніе одностороннее,
не даютъ покоя человѣку, особенно въ молодости: филосо-
фическіе вопросы о значеніи жизни, объ отношеніяхъ людей
другъ къ другу и къ Божеству, о происхожденіи міра, о без-

32

смертіи души и т. п. Не будучи знакомъ ни съ однимъ изъ
иностранныхъ языковъ (онъ даже по французски читалъ съ
великимъ трудомъ) и не находя въ русскихъ книгахъ ниче-
го, чтò могло бы удовлетворить его пытливость, Бѣлинскій
поневолѣ долженъ былъ прибѣгать къ разговорамъ съ
друзьями, къ продолжительнымъ толкамъ, сужденіямъ и
разспросамъ; и онъ отдавался имъ со всѣмъ лихорадочнымъ
жаромъ своей жаждавшей правды души. Такимъ именно пу-
темъ онъ, еще въ Москвѣ, усвоилъ себѣ между прочимъ
главные выводы и даже терминологію Гегелевской филосо-
фіи, безпрекословно царившей тогда въ умахъ молодежи.
Дѣло не обходилось, конечно, безъ недоразумѣній, иногда
даже комическихъ: друзья-наставники Бѣлинскаго, переда-
вавшіе ему всю суть и весь сокъ западной науки, часто са-
ми плохо и поверхностно ее понимали *); но уже Гете ска-
залъ, что —

Ein guter Mann in seinem dunklem Drange
Ist sich des rechten Weges wohl bewusst...**)

а Бѣлинскій былъ именно ein guter Mann,—былъ правдивый
и честный человѣкъ. Къ тому же его въ этихъ случаяхъ
выручалъ замѣчательный инстинктъ, которымъ онъ былъ
одаренъ; но объ этомъ рѣчь впереди. — Итакъ, когда я по-
знакомился съ Бѣлинскимъ, его мучили сомнѣнія. Эту фра-

*) Много хлопотъ тогда надѣгало въ Москвѣ извѣстное изрѣченіе Гегеля: «чтò разумно—то дѣйствительно, чтò дѣйствительно—то разумно». Съ первой половиной изрѣченія всѣ соглашались, но кàкъ было понять вторую? Неужели же нужно было признать все, чтò тогда существовало въ Россіи, за разумное? Толковали, толковали и порѣшили: вторую половину изрѣченія не допустить. Еслибъ кто-нибудь шепнулъ тогда молодымъ философамъ, что Гегель не все существующее признаетъ за дѣйствительное—много бы умственной работы и томительныхъ преній было сōсрежено; они увидали бы, что эта знаменитая формула, какъ и многія другія, есть простая тавтологія въ сущности значить толь-ко то, что «opium facit dormire, quare est in eo virtus dormitiva»; т. е. опі-умъ заставляетъ спать, по той причинѣ, что въ немъ есть снотворная сила (Мольеръ).

**) «Добрый человекъ и въ неясномъ своемъ стремленіи всегда имѣть сознаніе примаго пути».

33

зу я часто слышалъ и самъ употреблялъ не однажды; но въ
дѣйствительности и вполне она примѣнялась къ одному Бѣ-
линскому. Сомнѣнія его именно мучили его, лишали его
сна, пищи, неотступно грызли и жгли его; онъ не позволялъ
себѣ забыться и не зналъ усталости; онъ денно и нощно
бился надъ разрѣшеніемъ вопросовъ, которые самъ задавалъ
себѣ. Бывало, какъ только я приду къ нему, онъ, исхуда-
лый, больной (съ нимъ сдѣлалось тогда воспаленіе въ лег-
кихъ и чуть не унесло его въ могилу), тотчасъ встанетъ съ
дивана и едва слышнымъ голосомъ, безпрестанно кашляя,
съ пульсомъ, бившимъ сто разъ въ минуту, съ неровнымъ
румянцемъ на щекахъ, начнетъ прерванную наканунѣ бе-
сѣду. Искренность его дѣйствовала на меня, его огонь сооб-
щался и мнѣ, важность предмета меня увлекала; но, пого-
воривъ часа два, три, я ослабѣвалъ, легкомысліе молодости
брало свое, мнѣ хотѣлось отдохнуть, я думалъ о прогулкѣ,
объ объѣдѣ, сама жена Бѣлинскаго умоляла и мужа, и меня,
хотя немножко погодить, хотя на время прервать эти пре-
нія, напоминала ему предписаніе врача... но съ Бѣлин-
скимъ сладить было нелегко.—„Мы не рѣшили еще вопроса
о существованіи Бога, сказалъ онъ мнѣ однажды съ горь-
кимъ упрекомъ, а вы хотите ſсть!“... Сознаюсь, что напи-
савъ эти слова, я чуть не вычеркнулъ ихъ при мысли, что
они могутъ возбудить улыбку на лицахъ иныхъ изъ моихъ
читателей.... Но не пришло бы въ голову смѣяться тому, кто
самъ бы слышалъ, кàкъ Бѣлинскій произнесъ эти слова, и если,
при воспоминаніи объ этой небоязни смѣшнаго, улыбка мо-
жетъ придти на уста, то развѣ улыбка умиленія и удивленія...

Лишь добившись удовлетворившаго его въ то время ре-
зультата, Бѣлинскій успокоился и, отложивъ размышленія
о тѣхъ капитальныхъ вопросахъ, возвратился къ ежеднев-
нымъ трудамъ и занятіямъ. Со мной онъ говорилъ особен-
но охотно потому, что я недавно вернулся изъ Берлина,
тдѣ въ теченіи двухъ семестровъ занимался Гегелевской
философіей и былъ съ состояніи передать ему самые свѣжіе,
послѣдніе выводы. Мы еще вѣрили тогда въ дѣйствитель-
ность и важность философическихъ и метафизическихъ вы-

ч. І.

3

34

водовъ, хотя ни онъ, ни я, мы нисколько не были философами и не обладали способностью мыслить отвлеченно, чисто, на нѣмецкій манеръ.... Впрочемъ, мы тогда въ философіи искали всего на свѣтѣ, комь чистаго мышленія.

Свѣдѣнія Бѣлинскаго были не обширны; онъ зналъ мало, и въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Въ отсутствіи трудолюбія, въ лѣни даже враги не обвиняли его; но бѣдность, окружавшая его съизмала, плохое воспитаніе, несчастныя обстоятельства, раннія болѣзни а потомъ необходимость спѣшной работы изъ-за куска хлѣба, все это вмѣстѣ взятое помѣшало Бѣлинскому пріобрѣсти правильныя познанія, хотя, напримѣръ, русскую литературу, ея исторію, онъ изучилъ основательно. Но скажу болѣе: именно это недостаточное знаніе является въ этомъ случаѣ характеристикскимъ признакомъ, почти необходимостью. Бѣлинскій былъ тѣмъ, чтò я позволю себѣ назвать центральной натурой; онъ всѣмъ существомъ своимъ стоялъ близко къ сердцевинѣ своего народа, воплощалъ его вполнѣ и съ хорошихъ и съ дурныхъ его сторонъ. Ученый человѣкъ, не говорю: "образованный"—это другой вопросъ, но ученый человѣкъ, именно въ силу своей учености, не могъ бы быть въ сороковыхъ годахъ такой русской центральной натурой; онъ не в-&amp;п-нъ соотвѣтствовалъ бы той средѣ, на которую пришлось бы ему дѣйствовать; у него и у ней были бы различные интересы; гармоніи бы не было, и вѣроятно не было бы обоюднаго пониманія. Вожди своихъ современниковъ въ дѣлѣ критики общественной, эстетической, въ дѣлѣ критическаго самосознанія (мнѣ кажется, что мое замѣчаніе имѣетъ примѣненіе общее, но на этотъ разъ я ограничусь одною этой стороной) вожди современниковъ, говорю я, должны конечно стоять выше ихъ, обладать болѣе нормально устроенной головою, болѣе яснымъ взглядомъ, большей твердостью характера; но между этими вождями и ихъ послѣдователями не должно быть бездны. Одно слово: "послѣдователь" уже предполагаетъ возможность шествія по одному

35

направленію, тѣсной связи. Вождь можетъ возбуждать него-
дованіе, досаду въ тѣхъ, которыхъ онъ тревожитъ, подни-
маетъ съ мѣста, двигаетъ впередъ; проклинать они его мо-
гутъ; но понимать они должны его всегда. Онъ долженъ
стоять выше ихъ, да, но и близко къ нимъ; онъ долженъ
участвовать не въ однихъ ихъ качествахъ и свойствахъ, но
и въ недостаткахъ ихъ: онъ тѣмъ самымъ глубже и больнѣе
чувствуетъ эти недостатки. Сенковскій былъ не въ примѣръ
ученѣе, не говорю уже Бѣлинскаго, но и бѣльшей части
своихъ русскихъ современниковъ; а какой слѣдъ оставилъ
онъ? Мнѣ скажутъ, что его дѣятельность была безплодна и
вредна не потому, что онъ былъ ученый, а потому, что у
него не было убѣжденій, что онъ былъ намъ чужой, не пони-
малъ насъ, не сочувствовалъ намъ; противъ этого я спорить
не стану, но мнѣ кажется, что самый его скептицизмъ, его
вычурность и гадливость, его презрительное глумленіе, пе-
дантство, холодъ, всѣ его особенности отчасти происходили
отъ того, что у него какъ у человѣка ученаго, спеціалиста,
и цѣли и симпатіи были другія, чѣмъ у массы общества.
Сенковскій былъ не только ученъ, онъ былъ остроуменъ,
игривъ, блестящъ; молодые чиновники и офицеры восхища-
лись имъ, особенно въ провинціи; но не того было нужно
массѣ читателей; а того, чтò было нужно: критическаго и
общественнаго чутья, вкуса, пониманія насущныхъ потреб-
ностей эпохи и, главное, жара, любви къ меньшей, невѣже-
ственной братіи—у него и слѣда не замѣчалось. Онъ забав-
лялъ своихъ читателей, втайне презирая ихъ, какъ неучей;
и они забавлялись имъ — и на грошъ ему не вѣрили. Смѣю
надѣяться, что мнѣ не станутъ приписывать желанія защи-
щать и какъ бы рекомендовать невѣжество: я указываю
только на физіологическій фактъ въ развитіи нашего созна-
нія. Понятно, что какой-нибудь Лессингъ, для того, чтобы
стать вождемъ своего поколѣнія, полнымъ представителемъ
своей народности, долженъ былъ быть человѣкомъ почти
всеобъемлющей учености; въ немъ отражалась, въ немъ
находила свой голосъ, свою мысль—Германія, онъ былъ гер-
манской центральной натурой. Но Бѣлинскій, который до

32

36

нѣ которой степени заслуживаетъ названіе русскаго Лессин-
га, Бѣ линскій, значеніе котораго, по смыслу и вліянію сво-
его, дѣ йствительно напоминаетъ значеніе великаго герман-
скаго критика, могъ сдѣ латься тѣ мъ, чѣ мъ онъ былъ, и безъ
большаго запаса научныхъ познаній. Онъ смѣ шивалъ стар-
шаго Питта (лорда Чатама) съ его сыномъ, В. Питтомъ —
чтo за бѣ да! „Мы всѣ учились понемногу, чему-нибудь и
какъ-нибудь“... Для того, чтo ему предстояло исполнить,
онъ зналъ довольно. Откуда онъ бы взялъ тотъ жаръ и ту
страсть, съ которыми онъ постоянно и всюду ратовалъ
за просвѣ шеніе, еслибъ онъ на самомъ себѣ не испыталъ
всю горечь невѣ жества? Нѣ мецъ старается исправить не-
достатки своего народа, убѣ дившись размышленіемъ въ ихъ
вредѣ; Русскій еще долго будетъ самъ болѣть ими.

Бѣ линскій, безспорно, обладалъ главными качествами ве-
ликаго критика; и если въ дѣ лѣ науки, знанія, ему приходи-
лось заимствовать отъ товарищей, принимать ихъ слова на
вѣ ру—въ дѣ лѣ критики ему не у кого было спрашиваться;
напротивъ, другіе слушались его; починъ оставался по-
стоянно за нимъ. Эстетическое чутьё было въ немъ почти
непогрѣ шительно; взглядъ его проникалъ глубоко и никогда
не становился туманнымъ. Бѣ линскій не обманывался внѣ ш-
ностью, обстановкой—не подчинялся никакимъ вліяніямъ
и вѣ яніямъ; онъ сразу узнавалъ прекрасное и безобразное,
истинное и ложное, и съ безтрепетной смѣ лостью высказы-
валъ свой приговоръ — высказывалъ его вполнѣ , безъ
урѣ зокъ, горячо и сильно, со всей стремительной увѣрен-
ностью убѣ жденія. Кто бывалъ свидѣ телемъ критическихъ
ошибокъ, въ которыея впадали даже замѣ чательные умы
(стòитъ вспомнить хоть Пушкина, который въ „Марөѣ По-
садницѣ“ г-на Погодина видѣ ль „что-то шекспировское!“)—
тотъ не могъ не почувствовать уваженія передъ меткимъ
сужденіемъ, вѣ рнымъ вкусомъ и инстинктомъ Бѣ линскаго,
передъ его умѣ ньемъ „читать между строками“. Не говорю
уже о статьяхъ, въ которыхъ онъ отводилъ подобающее имъ

37

МЬСТО ПРЕЖИМЪ ДЪЯТЕЛЯМЪ НАШЕЙ СЛОВЕСНОСТИ; не говорю
также и о тѣхъ статьяхъ, которыми опредѣлялось значеніе
писателей еще живыхъ, подводился итогъ ихъ дѣятельности,
итогъ принятый и скрѣпленный, какъ уже сказано выше,
потомствомъ *); но при появліи новаго дарованія, новаго
романа, стихотворенія, повѣсти — никто, ни прежде Бѣлин-
скаго, ни лучше его, не произносилъ правильной оцѣнки,
настоящаго, рѣшающаго слова. Лермонтовъ, Гоголь, Гон-
чаровъ — не онъ ли первый указалъ на нихъ, разъяснилъ
ихъ значеніе? И сколько другихъ! Безъ невольнаго удивле-
нія передъ критической діагнозой Бѣлинскаго, нельзя про-
честь, между прочимъ, ту небольшую выноску, сдѣланную
имъ въ одномъ изъ своихъ годичныхъ обозрѣній, въ кото-
рой онъ, по однойъ пѣснѣ о купцѣ Калашниковѣ, появившей-
ся безъ подписи въ „Литературной Газетѣ“, предрекалъ
великую будущность автора. Подобныя черты встрѣчаются
безпрестанно у Бѣлинскаго. Приведу одинъ примѣръ. Въ
1846 году, въ „Отечественныхъ Запискахъ“ появилась по-
вѣсть г-на Григоровича подъ заглавіемъ: „Деревня“, по
времени первая попытка сближенія нашей литературы съ
народной жизнью, первая изъ нашихъ „деревенскихъ исто-
рій“ — Dorfgeschichten. Написана она была языкомъ нѣ-
сколько изысканнымъ—не безъ сантиментальности; но стрем-
леніе къ реальному воспроизведенію крестьянскаго быта—
было несомнѣнно. Покойный И. И. Панаевъ, человѣкъ до-
бродушный, но крайне легкомысленный и способный схва-
тывать одни лишь верхи верхушекъ, уцѣпился за нѣкото-
рыя смѣшныя выраженія „Деревни“, и обрадовавшись слу-
чаю поглумиться, сталъ поднимать на смѣхъ всю повѣсть,
даже читалъ въ пріятельскихъ домахъ нѣкоторыя, по его
мнѣнію, самыя забавныя страницы. Но каково же было его
изумленіе, каково недоумѣніе хохотавшихъ пріятелей, ког-
да Бѣлинскій, прочтя повѣсть г-на Григоровича, не только
нашелъ ее весьма замѣчательной но немедленно, опредѣлилъ
ея значеніе и предсказалъ то движеніе, тотъ поворотъ, ко-
торые вскорѣ потомъ произошли въ нашей словесности?

*) См. статьи его о Марлинскомъ, Баратынскомъ, Загоскинѣ и т. п.

38

Панаеву оставалось одно: продолжать читать отрывки изъ „Деревни“, но уже восхищаясь ими—что онъ и сдѣлалъ.

Не могу на этомъ мѣстѣ не упомянуть кстати о мистификаціи, которой въ то время неоднократно подвергался одинъ издатель толстаго журнала, столь же одаренный практическими талантами, сколь обиженный природою на счетъ эстетическихъ способностей. Ему, напримѣръ, кто-нибудь изъ кружка Бѣлинскаго приносилъ новое стихотвореніе и принимался читать, не предваривъ своей жертвы ни однимъ словомъ, въ чемъ состояла суть стихотворенія и почему оно удостоивалось прочтенія. Тонъ сперва пускался въ ходъ проническій; пздатель, заключавшій изъ этого тона, что ему хотятъ представить обращикъ безвкусія или нелѣпости, начиналъ посмѣиваться, пожимать плечами; тогда чтецъ переводилъ понемногу тонъ изъ ироническаго въ серьезный, важный, восторженный; пздатель, полагая, что онъ ошибся, не такъ понялъ, начиналъ одобрительно мычать, качать головою, иногда даже произносилъ „недурно! хорошо!“ Тогда чтецъ снова прибѣгалъ къ ироническескимъ нотамъ и снова увлекалъ за собою слушателя, возвращалъся къ восторженному настроенію — и тотъ опять похваливалъ... Если стихотвореніе попадалось длинное, подобныя варіаціи, напоминающія игру въ головки изъ каучука, то и дѣло мѣняющія свое выраженіе подъ давленіемъ пальцевъ, можно было совершить нѣсколько разъ. Кончалось тѣмъ, что несчастный издатель приходилъ въ совершенный тупикъ и уже не изображалъ на своемъ, впрочемъ весьма выразительномъ лицѣ ни сочувственнаго одобренія, ни сочувственаго порицанія. У Бѣлинскаго нервы не были довольно крѣпки, самъ онъ не предавался подобнымъ упражненіямъ; да и правдивость его была слишкомъ велика—онъ не могъ измѣнить ей даже радб шутки, но смѣялся онъ до слезъ, когда ему сообщали подробности мистификаціи.

Другое замѣчательное качество Бѣлинскаго, какъ критика, было его пониманіе того, что именно стоитъ на очереди.

39

ди, чтò требуетъ немедленнаго разрѣшенія, въ чемъ сказы-
вается „злоба дня“. Не въ пору гость хуже татарина, гла-
ситъ пословица; не въ пору возвѣщенная истина хуже лжи,
не въ пору поднятый вопросъ только путаетъ и мѣшаетъ.
Бѣлинскій никогда бы не позволилъ себѣ той ошибки, въ
которую впалъ даровитый Добролюбовъ; онъ не сталъ бы,
напримѣръ, съ ожесточеніемъ бранить Кавура *), Пальмер-
стона, вообще парламентаризмъ, какъ неполную и потому
невѣрную форму правленія. Даже, допустивъ справедли-
вость упрековъ, заслуженныхъ Кавуромъ, онъ бы понялъ
всю несвоевременность (у насъ, въ Россіи, въ 1862 г.)—по-
добныхъ нападеній; онъ бы понялъ, какой партіи они долж-
ны были оказать услугу, кто бы порадовался имъ! Бѣлин-
скій очень хороше сознавалъ, что при обстановкѣ, среди
которой онъ дѣйствовалъ, ему не слѣдовало выходить изъ
круга чисто-литературной критики. Во первыхъ, при тог-
дашнихъ офиціальныхъ, житейскихъ, цензурныхъ услові-
яхъ иначе дѣйствовать было слишкомъ затруднительно; уже
и такъ онъ едва могъ устоять противъ бури угрозъ и доно-
совъ, которую возбудило его отрицаніе нашихъ псевдо-клас-
сическихъ авторитетовъ; а во вторыхъ, онъ очень ясно ви-
дѣлъ и понималъ, что въ развитіи каждого народа литерату-
турная эпоха предшествуетъ другимъ; что не переживъ и
не преодолѣвъ ея, нельзя двигаться впередъ, что критика,
въ смыслѣ отрицанія фальши и лжи, должна сперва подвер-
гнуть анализу явленія литературныя — и что именно въ
этомъ и состояло его собственное призваніе. Его политиче-
скія, соціальные убѣжденія были очень сильны и опредѣли-
тельно рѣзки; но они оставались въ сферѣ инстинктивныхъ
симпатій и антипатій. Повторяю: Бѣлинскій зналъ, что не-
чего было думать примѣнять ихъ, проводить ихъ въ дѣй-
ствительность; да еслибъ оно и стало возможнымъ —въ немъ

*) Пишущій эти строки своими ушами слышалъ, какъ одинъ молодой почитатель Добролюбова, за карточнымъ столомъ, желая упрекнуть своего партнера въ сдѣланной имъ грубой ошибкѣ, воскликнулъ: «Ну братъ, какой же ты Кавуръ!» Признаюсь, мнѣ стало грустно: не за Кавура, разумѣется!

40

самомъ не было ни достаточной подготовки, ни даже по-
требнаго на то темперамента; онъ и это зналъ —и, съ свой-
ственнымъ ему практическимъ пониманіемъ своей роли,
самъ ограничилъ кругъ своей дѣятельности, сжалъ ее въ
извѣстные предѣлы. За то, какъ литературный критикъ,
онъ былъ именно тѣмъ, чтò англичане называютъ — „the
right man in the right place", „настоящимъ человѣкомъ на
настоящемъ мѣстѣ", чего нельзя сказать объ его преемни-
кахъ. Правда и то, что задача ихъ была труднѣе и сложнѣе.
Незадолго до смерти, Бѣлинскій начиналъ чувствовать, что
наступало время сдѣлать новый шагъ, выдти изъ того тѣс-
наго круга; политико-экономическіе вопросы должны были
смѣнить вопросы эстетическіе, литературные, но самъ онъ
себя уже устранялъ и указывалъ на другое лицо, въ кото-
ромъ видѣлъ своего преемника — на В. Н. Майкова, брата
поэта; къ сожалѣнію, этотъ талантливый молодой человѣкъ
погибъ въ самомъ началѣ своего поприща и точно такой же
смертью, какой погибъ недавно другой многообѣщавшій
юноша, Д. И. Писаревъ.

Имя Писарева напоминаетъ мнѣ слѣдующее: весной 1867
года, во время моего проѣзда черезъ Петербургъ, онъ сдѣ-
лалъ мнѣ честь — посѣтилъ меня. Я до тѣхъ поръ съ нимъ
не встрѣчался, но читалъ его статьи съ интересомъ, хотя
со многими положеніями въ нихъ, вообще съ ихъ направле-
ніемъ, согласиться не могъ. Особенно возмутили меня его
статьи о Пушкинѣ. Въ теченіи разговора, я откровенно вы-
сказался передъ нимъ. Писаревъ съ перваго взгляда произ-
водилъ впечатлѣніе человѣка честнаго и умнаго, которому
не только можно, но и должно говорить правду.—„Вы—на-
чалъ я — втоптали въ грязь, между прочимъ, одно изъ са-
мыхъ трогательныхъ стихотвореній Пушкина (обращеніе
его къ послѣднему лицейскому товарищу, долженствующе-
му остаться въ живыхъ: „Несчастный другъ“ и т. д.). Вы
увѣряете, что поэтъ совѣтуетъ пріятелю просто взять да
съ горя нализаться. Эстетическое чувство въ васъ слишкомъ живо: вы не могли сказать это серьезно — вы это ска-
зали нарочно, съ цѣлью. Посмотримъ, оправдаетъ ли васъ

41

эта цѣль. Я понимаю преувеличение, я допускаю каррикатуру, — но преувеличение истины, каррикатуру въ дѣльном смыслѣ, въ настоящемъ направленіи. Еслибъ у насъ молодые люди теперь только и дѣлали, что стихи писали, какъ въ блаженную эпоху альманаховъ, я бы понялъ, я бы, пожалуй, даже оправдалъ вашъ злобный укоръ, вашу насмѣшку; я бы подумалъ: несправедливо, но полезно! А то, помилуйте, въ кого вы стрѣляете? ужъ точно по воробьямъ изъ пушки! Всего-то у насъ осталось три-четыре человѣка, старички пятидесятіи лѣтъ и свыше, которые еще упражняются въ сочиненіи стиховъ; — стойтъ ли яриться противъ нихъ? Какъ будто нѣтъ тысячи другихъ, животрепещущихъ вопросовъ, на которые вы, какъ журналистъ, обязанный прежде всѣхъ ощущать, чуять насущное, нужное, безотлагательное—должны обратить вниманіе публики? Походъ на стихотворцевъ въ 1866 году! Да это антикварская выходка, архаизмъ! Бѣлинскій—тотъ никогда бы не впалъ въ такой просакъ!¹⁴ Не знаю, чтó подумалъ Писаревъ, но онъ ничего не отвѣчалъ мнѣ. Вѣроятно, онъ не согласился со мною.

Само собою разумѣется, что пониманіе Бѣлинскимъ своего времени, своего назначенія, не мѣшало его задушевнымъ убѣжденіямъ сквозить въ каждомъ словѣ его статей, тѣмъ болѣе, что его отрицательная дѣятельность на поприщѣ критики какъ нельзя лучше соотвѣтствовала той роли, которую онъ бы навѣрное выбралъ въ политическо-развитомъ обществѣ. Что онъ чувствовалъ и чтó онъ думалъ, про то вѣдалъ онъ одинъ, вѣдали и нѣкоторые изъ его другихъ; но чтó онъ дѣлалъ, чтó онъ печаталъ — неуклонно и строго держалось литературной почвы и двигалось исключительно на ней. Только въ извѣстномъ одномъ письмѣ эта страсть, которую онъ —

...во тьмѣ ночной,
Вскорилъ слезами и тоской,

прорвалась наружу—какъ тотъ огонь, о которомъ говорить
Дермонтовъ.

42

Я прошу у читателя позволенія привести въ этомъ мѣстѣ отрывокъ изъ лекціи о Пушкинѣ, прочтенной мною въ 1859 году передъ немногочисленнымъ обществомъ. Стараясь изобразить характеръ эпохи 30-хъ, 40-хъ годовъ, я долженъ былъ упомянуть о гоголевской сатирѣ, о лермонтовскомъ протестѣ, а потомъ и о значеніи критики Бѣлинскаго. Одно упоминовеніе этого имени возбудило негодовáníе большей части моихъ слушателей. Вотъ этотъ отрывокъ. (Мнѣ придется начать нѣсколько издалека; но это неизбѣжно.)

„А между тѣмъ, какъ нашъ великій художникъ (Пушкинъ), отвернувшись отъ толпы и приблизившись, насколько могъ, къ народу, обдумывалъ свои завѣтныя творенія, показа по душѣ его проходили тѣ образы, изученіе которыхъ невольно зараждаетъ въ насъ мысль, что онъ одинъ могъ бы подарить насъ и народной драмой, и народной эпопеей—въ нашемъ обществѣ, въ нашей литературѣ совершались, если не великія, то знаменательныя событія. Подъ вліяніемъ особынныхъ случайностей, особынныхъ обстоятельствъ тогдашней жизни Европы (съ 1830 по 1840 годъ), у насъ понемногу сложилось убѣжденіе, конечно справедливое, но въ ту эпоху едва ли не рановременное: убѣжденіе въ томъ, что мы не только великій народъ, но что мы—великое, вполнѣ овладѣвшее собою, незыблемо-твердое государство, и что художеству, что поэзіи предстоитъ быть достойными этого величія и этой силы. Одновременно съ распространениемъ этого убѣжденія, и, быть можетъ, вызванная имъ, явилась цѣлая фаланга людей, безспорно даровитыхъ, но на даровитости которыхъ лежалъ общій отпечатокъ риторики, внѣшности, соотвѣтствующей той великой, но чистовнѣшней силѣ, которой они служили отголоскомъ. Люди эти явились и въ поэзіи, и въ живописи, и въ журналистикѣ, и даже на театральной сценѣ. Нужно ли называть ихъ име- на? Они въ памяти у каждого—и стойтъ только вспомнить, кому рукоплескали, кого привѣтствовали въ то время, когда вокругъ умолкнувшаго Пушкина водворилась тишина *).

*) Эти имена, которые я тогда не рѣшился назвать вѣроятно, при-

43

Это втворженіе въ общественную жизнь того, чтó мы рѣши-
лись бы назвать ложно-величавой школой — продолжалось
не долго, хотя отраженія ея въ сферахъ, менѣе подвергну-
тыхъ анализу критики, чѣмъ собственно-литературная, ху-
дожественная сфера, не прекратилось и до сихъ поръ. Оно
продолжалось не долго — но чтò было шума и грома! Какъ
широко разлилась тогда эта школа! Нѣкоторые изъ ея дѣя-
телей сами добродушно признавали себя за геніевъ. Совсѣмъ
тѣмъ, что-то не истинное, что-то мертвенное чувствова-
лось въ ней даже въ минуты ея кажущагося торжества — п
ни одного живаго, самобытнаго ума она себѣ не покорила
безвозвратно. Произведенія этой школы, проникнутыя само-
увѣренностью, доходившей до самохвальства, посвящен-
ныя возвеличенію Россіі — въ самой сущности не имѣли
ничего русскаго: это были какія-то пространныя декораціі,
хлопотливо и небрежно воздвигнутыя патріотами, незнав-
шими своей родины. Все это гремѣло, кичилось, все это счи-
тало себя достойнымъ украшеніемъ великаго государства
и великаго народа, — а часъ паденія приближался. Но не
послѣднія, глубоко-художественныя произведенія Пушкина
были причиною этого паденія. Если бы даже онѣ явились
при его жизни—мы сомнѣваемся, оцѣнила ли бы ихъ тогда
оглушенная, сбитая съ толку публика. Они не могли слу-
жить полемическимъ цѣлямъ; они могли одержать и они одер-
жали побѣду своей собственной красотой, сопоставленіемъ
этой красоты и силы съ безобразіемъ и слабостью того лож-
но-величаваго призрака; но въ первое время, именно для
того, чтобы разоблачить этотъ призракъ во всей его пусто-
тѣ, нужны были другія орудія, другія, болѣе пронзитель-
ныя силы — силы байроническаго лиризма, который уже
являлся у насъ однажды, но поверхностно и не серьезно,
силы критики, юмора. И онѣ не замедлили явиться. Въ сфе-
рѣ художества заговорилъ Гоголь, за нимъ Лермонтовъ; въ
сферѣ критики, мысли — Бѣлинскій.

ходятъ теперь на уста каждому читателю — имена Марлинскаго, Б. Курольника, Загоскина, Бенедиктова, Брюлова, Каратыгина и др.

44

„....Въ прошлой бесѣдѣ съ вами мы говорили о томъ зна-
ченіи, которое будущій историкъ нашей литературы при-
дастъ появленію Пушкина; но, безъ сомнѣнія, обратитъ на
себя вниманіе нашихъ Маколеевъ (если только намъ сужде-
но имѣть Маколеевъ) и та минута, когда передъ раздув-
шимся и раздутымъ, какъ бы офиціальнымъ великаномъ
предстали—съ одной стороны гусарскій офицеръ, свѣтскій
левъ, изъ устъ котораго общество услыхало впервые невѣ-
домый ему прежде, безпощадный укоръ *), да темный мало-
россійскій учитель съ своей грозной комедіей, на челѣ ко-
торой стояло эпиграфомъ: „Неча на зеркало пенять, коли
рожа крива*; — а съ другой стороны, такой же темный, не-
доучившійся студентъ, дерзнувшій провозгласить, что у
насъ еще не было литературы, что Ломоносовъ не былъ
поэтомъ, что не только Херасковъ и Петровъ, но и Держа-
винъ и Дмитріевъ не могутъ намъ служить образцами, что
и новѣйшіе великіе люди ничего не сдѣлали. Подъ совокуп-
ными усилиями этихъ трехъ, едва ли знакомыхъ другъ дру-
гу дѣятелей, рухнула не только та литературная школа,
которую мы назвали ложно-величавою, но и многое другое,
устарѣлое и недостойное, обратилось въ развалины. Побѣ-
да была рѣшена скоро. Въ тоже время умалилось и поблек-
ло вліяніе самого Пушкина, того Пушкина, имя котораго
такъ было дорого самимъ нововводителямъ, которое они
окружали такою полною любовью. Идеалъ, которому они
служили — сознательно или безсознательно (Гоголь, какъ
извѣстно, до конца отъ него отчурался и отнѣкивался) —
идеалъ этотъ не могъ ужиться съ пушкинскимъ идеаломъ,
на зло имъ самимъ. Сила вещей сильнѣе всякой отдѣльной,
личной силы — такъ же, какъ общее въ насъ сильнѣе на-
шихъ собственныхъ наклонностей. Время чистой поэзіи
прошло такъ же, какъ и время ложно-величавой фразы; на-
ступило время критики, полемики, сатиры. Вмѣсто слова:

*) Прошу позволенія привести слова одной тогдашней великосвѣт-
ской барыни, встрѣтившей меня слѣдующимъ восклицаніемъ: Avez-vous
lu la «Douma?» Qui pouvait s'attendre à cela de là part de Lermontoff! Lui qui
venait de dire: «Я Матерь Божія,ньольче съ молитвой! C'est affreux!»

45

„наступило“ — мы бы могли, вспомнивъ фонъ-Визина, Новикова, употребить слово: возвращалось. Подобные „возвратные“ обороты бѣгущаго впередъ историческаго колеса извѣстны всѣмъ наблюдателямъ жизни народовъ. Общество, пораженное внезапнымъ сознаніемъ собственныхъ недостатковъ, предчувствуя другія, еще болѣе горькія разочарованія въ будущемъ — которыя и сбылись *) — съ жадностью обратило слухъ свой къ новымъ голосамъ и принимало только то, чтō отвѣчало его новымъ потребностямъ. „Торквато Тассо“ Кукольника, „Рука Всевышняго“—изчезли, какъ мыльные пузыри; но и „Мѣднымъ Всадникомъ“ — нельзя было любоваться въ одно время съ „Шинелью“.

Здѣсь с лѣдовала довольно подробная характеристика Гоголя и Лермонтова, оканчивающаяся слѣдующими словами:

„Сила независимой, критикующей, протестующей личности возстала противъ фальши, противъ пошлости — а на какой ступени общества тогда не царила пошлость? — противъ того ложно-общаго, неправедно-узаконеннаго, чтō не имѣло разумныхъ правъ на подчиненіе себѣ личности... И я долженъ такъ:

„Мы просимъ теперь у васъ позволенія остановиться на третьей личности, ими которой, мы это знаемъ, не совсѣмъ благозвучно въ вашихъ ушахъ. Мы говоримъ о Бѣлинскомъ. Съ этимъ именемъ сопряжено воспоминаніе о нѣкоторыхъ увлеченіяхъ, но смѣемъ думать, и о великихъ заслугахъ. Слово его живетъ до сихъ поръ, и мы не можемъ допустить, чтобы Россія, именно теперь**) съ жадностью его читающая, была совершенно неправа въ своей любви къ нему. Мы упомянули о немъ не потому, что были связаны съ нимъ личными, дружественными отношеніями; мы желаемъ обращить ваше вниманіе на самый принципъ его дѣятельности. Имя этому принципу — идеализмъ: Бѣлинскій былъ идеалистъ въ лучшемъ смыслѣ слова. Въ немъ жили преданія

*) Трехъ лѣтъ еще не прошло съ парижскаго мира 1856 года, когда я читалъ эти лекціи.

**) Тогда только-что вышли первые томы полнаго изданія его сочиненій.

46

того московскаго кружка, который существовалъ въ началѣ
тридцатыхъ годовъ, и слѣды котораго такъ замѣтны еще
донынѣ. Этотъ кружокъ, находившійся подъ сильнымъ влі-
яніемъ германской философской мысли (замѣчательна посто-
янная связь между этой мыслью и Москвою), заслуживаетъ
особаго историка. Вотъ откуда Бѣлинскій вынесъ тѣ убѣж-
денія, которые не покидали его до самой смерти — тотъ
идеалъ, которому онъ служилъ. Во имя этого идеала про-
возглашалъ Бѣлинскій художественное значеніе Пушкина
и указывалъ на недостатокъ въ немъ гражданскихъ началѣ;
во имя этого идеала привѣтствовалъ онъ и лермонтовскій
протестъ и тоголевскую сатиру; во имя этого же идеала
сокрушалъ онъ старые авторитеты, наши такъ-называемыя
славы, на которые онъ не имѣлъ ни возможности, ни охоты
взглянуть съ исторической точки зрѣнія"....

Быть можетъ, нѣкоторые читатели удивятся слову: „идеа-
листъ“, которымъ я началъ за нужное охарактеризовать Бѣ-
линскаго. На это я замѣчу, что, во первыхъ, въ 59-мъ году
не было возможности называть многія вещи настоящими
ихъ именами; а во вторыхъ, мнѣ—признаюсь въ томъ—до-
ставило не малое удовольствіе объявить Бѣлинскаго „идеа-
листомъ“ передъ сборищемъ людей, которымъ имя его пред-
ставлялось неразрывно связаннымъ съ понятіемъ о циникѣ,
грубомъ матеріалистѣ, и т. п. Къ тому же и самое названіе
шло къ нему. Бѣлинскій былъ настолько же идеалистъ, на-
сколько отрицатель; онъ отрицалъ во имя идеала. Этотъ
идеалъ былъ свойства весьма опредѣленнаго и однороднаго,
хотя именовался и именуется доселѣ различно: наукой, про-
грессомъ, гуманностью, цивилизаціей — Западомъ, нако-
нецъ. Люди благонамѣренные, но недоброжелательные, упо-
требляютъ даже слово: революція. Дѣло не въ имени, а въ
сущности, которая до того ясна и несомнѣнна, что и рас-
пространяться о ней не стоитъ: недоразумѣнія тутъ немы-
слимы. Бѣлинскій посвятилъ всего себя служенію этому иде-
алу; всѣми своими симпатіями, всей своей дѣятельностью

47

принадлежалъ онъ къ лагерю „западниковъ“, какъ ихъ про-
звали ихъ противники. Онъ былъ западникомъ не потому
только, что признавалъ превосходство западной науки, за-
паднаго искусства, западнаго общественнаго строя; но и по-
тому, что былъ глубоко убѣжденъ въ необходимости восприян-
тія Россіей всего выработаннаго Западомъ для развитія соб-
ственныхъ ея силъ, собственнаго ея значенія. Онъ вѣрилъ,
что намъ нѣтъ другаго спасенія, какъ идти по пути, указан-
ному намъ Петромъ Великимъ, на котораго славянофилы бро-
сали тогда свои отборнѣйшіе перуны *). Принимать резуль-
таты западной жизни, примѣнять ихъ къ нашей, сообра-
жаясь съ особенностями породы, исторіи, климата — впро-
чемъ, относиться и къ нимъ свободно, критически — вотъ
какимъ образомъ могли мы, по его понятію, достигнуть на-
конецъ самобытности, которою онъ дорожилъ гораздо болѣе,
чѣмъ обыкновенно предполагаютъ. Бѣлинскій былъ вполне
русскій человѣкъ, даже патріотъ — разумѣется не на ладъ
М. Н. Загоскина; благо родины, ея величіе, ея слава возбуж-
дали въ его сердцѣ глубокіе и сильные отзывы. Да, Бѣлин-
скій любилъ Россію; но онъ также пламенно любилъ про-
свѣщеніе и свободу: соединить въ одно эти высшіе для него
интересы — вотъ въ чемъ состоялъ весь смыслъ его дѣятель-
ности, вотъ къ чему онъ стремился. Увѣрять, что онъ изъ
одного раболѣпнаго и неосмысленнаго смиренія недоучки
преклонялся предъ Западомъ — значило незнать его вовсе;
къ тому же, не смиреніемъ грѣшатъ обыкновенно недоучки.
Бѣлинскій еще потому благоговѣлъ передъ памятью Петра
Великаго, и не обинуясь, признавалъ его нашимъ спасите-
лемъ, что уже при Алексѣѣ Михайловичѣ, онъ въ нашемъ
старомъ общественномъ и гражданскомъ строѣ находилъ
несомнѣнные признаки разложенія — и слѣдовательно, не

*) Бѣлинскій часто читалъ между друзьями стихотвореніе Льва Пуш-
кина, брата поэта: «Петръ Великій», и съ особеннымъ чувствомъ про-
износилъ стихи, въ которыхъ преобразователь представленъ былъ
влачащпмъ —

Рядъ изумленныхъ поколѣній
Рукой. могучей за собой.

48

могъ вѣрить въ правильное и нормальное развитіе нашего
организма, подобное тому, какимъ оно является на Западѣ.
Дѣло Петра Великаго было, точно, насиліемъ, было тѣмъ,
чтò въ новѣйшее время получило названіе: coup d'état; но
только по милости цѣлаго ряда этихъ насильственныхъ,
свыше исходящихъ мѣръ были мы втолкнуты въ семью
европейскихъ народовъ. Необходимость подобныхъ реформъ
еще донынѣ не прекратилась. Въ подтвержденіе этого мнѣ-
нія можно было бы привести самые недавніе примѣры. Ка-
кое мѣсто мы уже заняли въ той семье — это покажетъ исто-
рія; но несомнѣнно то, что мы шли до сихъ поръ, и должны
были идти (съ чѣмъ господа славянофилы конечно не согла-
сятся), должны были идти другиши путями, чѣмъ болѣе или
менѣе органически развивавшіеся западные народы.

А что западническія убѣжденія Бѣлинскаго ни на волосъ
не ослабили въ немъ его пониманія, его чутья всего русска-
го, не измѣнили той русской струи, которая била во всемъ
его существѣ — тому доказательствомъ служитъ каждая его
статья *). Да, онъ чувствовалъ русскую суть какъ никто.
Не признавая нишихъ лже-классическихъ, лже-народныхъ
авторитетовъ, ниспровергая ихъ — онъ въ тоже время тонь-
ше всѣхъ и вѣрнѣе всѣхъ умѣлъ оцѣнить и дать уразумѣть
другимъ то, чтò было дѣйствительно самобытнаго, ориги-
нальнаго въ произведеніяхъ нашей литературы. Ни у кого
ухо не было болѣе чутко; никто не ощущалъ болѣе живо
гармонію и красоту нашего языка; поэтическій эпитетъ,
изящный оборотъ рѣчи поражали его мгновенно и слушать
его простое, нѣсколько однообразное, но горячее и правди-
вое чтеніе какого-нибудь Пушкинскаго стихотворенія или
Лермонтовскаго „Мцыри“ было истиннымъ наслажденіемъ.
Прозу, особенно любимаго своего Гоголя, онъ читалъ хуже;
да и голосъ его скоро ослабѣвалъ.

*) См. его статьи о Пушкинѣ, о Гоголѣ, о Кольцовѣ — и особенно его статьи о народныхъ пѣсняхъ и былинахъ. При слабости и скудости тогдашнихъ филологическихъ и археологическихъ данныхъ — онъ показаютъ читателя глубокимъ и живымъ пониманіемъ народнаго духа и народнаго творчества.

49

Еще одно замѣчательное качество Бѣлинскаго, какъ критика, состояло въ томъ, что онъ былъ всегда, какъ говорятъ англичане „in earnest“; онъ не шутилъ ни съ предметомъ своихъ разысканій, ни съ читателемъ, ни съ самимъ собою; а позднѣйшее, столь распространенное глумленіе онъ бы отвергнулъ какъ недостойное легкомысліе или трусость. Извѣстно, что глумящійся человѣкъ часто самъ хорошенько не даетъ себѣ отчета, надъ чѣмъ онъ трунитъ и иронизируетъ; во всякомъ случаѣ, онъ можетъ воспользоваться этими ширмочками, чтобы скрыть за ними шаткость и неясность собственныхъ убѣжденій. Человѣкъ свиститъ, хохотчетъ.... Поди, угадывай, разумѣй его рѣчь, куда онъ ее гнетъ? Быть можетъ, онъ смѣется надъ тѣмъ, чтò точно достойно смѣха, а быть можетъ, и надъ собственнымъ смѣхомъ „зубы скалитъ“. Мнѣ скажутъ, что бываютъ времена, когда можно только намекать на истину, и что смѣющимся устамъ легче высказывать ее... Да развѣ Бѣлинскій жилъ въ такое время, когда можно было все высказывать на чистоту? И однако же не прибѣгалъ онъ къ глумленію, къ „излюбленному“ свистанію, къ зубоскальству. Сочувственный смѣхъ, возбуждаемый въ извѣстной части публики тѣмъ „свистаніемъ“—не далеко ушелъ отъ того смѣха, которымъ встрѣчались безнравственныя выходки Сенковскаго... И здѣсь и тамъ выпячивалась та же склонность къ грубой потѣхѣ, къ гаерству, склонность, къ сожалѣнью, свойственная русскому человѣку, и которую не слѣдовало бы поблажать. Хохотъ невѣжества почти такъ же противенъ—такъ же и вреденъ— какъ его злоба. Впрочемъ, Бѣлинскій самъ про себя говорилъ, что онъ шутить не мастеръ, иронія его была очень вѣска и неповоротлива; она тотчасъ становилась сарказмомъ, била не въ бровь, а въ глазъ. И въ разговорѣ, такъ же какъ и съ перомъ въ рукѣ онъ не блисталъ остроуміемъ, не обладалъ тѣмъ, чтò Французы называютъ esprit, не ослѣплялъ игрою искусной діалектики; но въ немъ жила та неотразимая мощь, которая дается честной и непреклонной мысли, и выражалась она своеобразно и, въ концѣ концовъ, увлекательно. При совершенномъ отсутствіи того, чтò обык

ч. 1.

4

50

новенно величаютъ элоквенціей—при явной неспособности
и неохотѣ къ „уснащиванію“, къ фразѣ — Бѣлинскій былъ
однимъ изъ краснорѣчивѣйшихъ русскихъ людей, если при-
нимать слово: „краснорѣчіе“ въ смыслѣ силы убѣжденія, той
силы, которую, напр., Аθиняне признавали въ Периклѣ,
говоря, что каждая рѣчь его оставляла жало въ душѣ каж-
даго слушателя.

Бѣлинскій, какъ извѣсто, не былъ поклонникомъ принци-
па: искусство для искусства; — да оно и не могло быть ина-
че по всему складу его образа мыслей. Помню я, съ какой
комической яростью онъ однажды при мнѣ напалъ на—от-
сутствующаго разумѣется—Пушкина, за его два стиха въ:
„Поэтъ и Чернь“ —

Печной горшокъ тебя дороже:
Ты пищу въ немъ себѣ варишь!

— И конечно — твердилъ Бѣлинскій, сверкая глазами и бѣ-
гая изъ угла въ уголъ; — конечно дороже. — Я не для себя
одного, я для своего семейства, я для другаго бѣдняка въ
немъ пищу варю, — и прежде чѣмъ любоваться красотой
истукана — будь онъ распрефидіасовскій Аполлонъ — мое
право, моя обязанность накормить своихъ — и себя, на зло
всякимъ негодующимъ баричамъ и виршеплётамъ!" — Но
Бѣлинскій былъ слишкомъ уменъ — у него было слишкомъ
много здраваго смысла, чтобы отрицать искусство, чтобы не
понимать не только его важность и значеніе, но и самую его
естественность, его физіологическую необходимость. Бѣлин-
скій признавалъ въ искусствѣ одно изъ коренныхъ прояв-
леній человѣческой личности — одинъ изъ законовъ нашей
природы, указанныхъ намъ ежедневнымъ опытомъ. Онъ не
допускалъ искусства для одного искусства, точно также,
какъ бы онъ не допустилъ жизни для одной жизни; не даромъ
же онъ былъ идеалистъ. Все должно было служить одному
принципу, искусство—также какъ наука, но своимъ, особен-
нымъ, спеціальнымъ образомъ. Во истину дѣтское и къ то-

51

му же не новое, подогрѣтое объясненіе искусства подражаніемъ природѣ, не удостоилось бы отъ него ни возраженія, ни вниманія; а аргументъ о преимуществѣ настоящаго яблока передъ написаннымъ уже потому на него бы не подѣствовалъ, что этотъ пресловутый аргументъ лишается всякой силы, какъ только мы возьмемъ человѣка сытаго. Искусство, повторяю, было для Бѣлинскаго такой же узаконенной сферой человѣческой дѣятельности, какъ и наука, какъ общество, какъ государство... Но и отъ искусства, какъ и отъ всего человѣческаго, онъ требовалъ правды, живой, жизненной правды *). Самъ онъ, впрочемъ, въ области искусства чувствовалъ себя дома только въ поэзіи, въ литературѣ. Живопись онъ не понималъ, и музыкѣ сочувствовалъ очень слабо. Онъ самъ очень хорошо сознавалъ свой недостатокъ, и ужъ и не совался туда, куда ему заказана была дорога. Статьи Гоголя объ Ивановѣ и Брюловѣ могутъ служить поучительнымъ примѣромъ, до какой уродливой фальши, до какого вычурнаго и лживаго паёоса можетъ завраться человѣкъ, когда заберется не въ свою сферу. Хоръ чертей въ Робертѣ-Дьяволѣ былъ единственной мелодіей, затверженной Бѣлинскимъ; въ минуты отличнаго расположенія духа, онъ подвывалъ басомъ этотъ дьявольскій напѣвѣ. Пѣніе Рубини потрясало его; но не музыкальное совершенство цѣнилъ онъ въ немъ, а патетическую, стремительную энергію, драматизмъ выраженія. Все драматическое, театральное глубоко проникало въ душу Бѣлинскаго, какъ и зажигало ее. Его статьи о Мочаловѣ, о Щепкинѣ, вообще о театрѣ, дышать страстью; надо было видѣть, какое впечатлѣніе производило на него одно воспоминаніе объ игрѣ Мочалова въ Гамлетѣ, о томъ, какъ онъ въ извѣстной сценѣ представленія трагедіи передъ преступнымъ королемъ, произносилъ, задыхаясь отъ восторга и ненависти:

„Оленя ранили стрѣлой...“

*) См. прибавленіе въ концѣ отрывка.

4°

52

Была одна причина, которая заставляла иногда Бѣлин-
скаго избѣгать разговоровъ о театрѣ, о драматической лите-
ратурѣ, особенно съ мало знакомыми людьми: онъ боялся,
какъ бы не напомнили ему про его комедію: „Пятидесяти-
лѣтній дядюшка“, написанную имъ нѣ когда въ Москвѣ и на-
печатанную въ „Наблюдателѣ“. Комедія эта, точно, весьма
слабое произведеніе; она принадлежитъ къ худшему изъ ро-
довъ — къ слезливо-нравственному, сентиментально-добро-
дѣтельному; въ ней выводится великодушный дядюшка,
влюбленный въ свою племянницу и приносящій свою лю-
бовь въ жертву юному сопернику. Все это изложено про-
странно, натянутымъ, мертвеннымъ слогомъ.... Бѣлинскій
не имѣлъ никакого „творческаго“ таланта. Эта комедія, да
еще статья о Менцелѣ были ахиллесовой пятой Бѣлинскаго,
и упомянуть о нихъ при немъ, значило оскорбить, огорчить
его. Особенно статью о Менцелѣ онъ себѣ простить не могъ:
комедію свою онъ признавалъ эстетической, литературной
ошибкой, а въ той статьѣ онъ видѣлъ ошибку—гораздо худ-
шаго свойства. Статью о Менцелѣ онъ написалъ подъ мгно-
веннымъ вліяніемъ нетерпѣнія, тоскливаго желанія перейти
изъ области недосягаемыхъ идеаловъ къ чему-нибудь поло-
жительному, реальному, какъ будто то, чтò существовало
тогда, могло имѣть реальное значеніе, могло удовлетворить
добросовѣстнаго человѣка! Бѣдный Бѣлинскій, конечно, не
имѣлъ понятія, чтò за птица былъ господинъ Менцель — и
взялся за это лице чисто съ апріорической, отвлеченной
точки зрѣнія.... Въ этомъ случаѣ, недостаточное знаніе фак-
товъ сыграло съ нимъ злую шутку.... Существовала еще
статейка о Бородинской годовщинѣ. Я было какъ-то загово-
рилъ съ нимъ о ней.... Онъ зажалъ себѣ уши объими руками,
и низко наклонясь впередъ и качаясь изъ стороны въ сто-
рону, зашагалъ по комнатѣ. Впрочемъ, онъ поболѣлъ квас-
нымъ патріотизмомъ недолго. Вообще, лучшія статьи Бѣ-
линскаго были написаны имъ въ началѣ и передъ концомъ
его карьеры; въ серединѣ проскочила полоса, продолжав-
шаяся года два, въ теченіи которой онъ, начинившись геге-
левской философіей и не переваривъ ея, всюду, съ лихора-

53

дочнымъ рвеніемъ пичкалъ ея аксіомы, ея извѣстные тэзисы
и термины, ея такъ называемые Schlagwörter. Въ глазахъ
рябило отъ множества любимыхъ тогдашнихъ оборотовъ и
выраженій! *) Надо-жъ было и Бѣлинскому заплатить дань
своему времени! Но эта волна скоро сбѣжала, оставивъ за
собою только хорошія сѣмена, и снова явился во всей своей
мужественной и безхитростной простотѣ русскій языкъ Бѣ-
линскаго, славный языкъ, ясный и здравый. Бѣлинскій,
можно сказать, импровизировалъ свои статьи; писалъ онъ
ихъ въ послѣдніе два мѣсяца, стоя передъ конторкой, на
отдѣльныхъ полулистахъ, безъ помарокъ, крупнымъ, круг-
лымъ почеркомъ. Онъ не имѣлъ времени вычищать слогъ,
взвѣшивать и обдумывать каждое выраженіе, и потому по-
неволѣ впадалъ въ нѣкоторую мнотоглаголивость; но до без-
граничной болтливости, которая, должно признаться, съ лег-
кой руки покойнаго Писарева утвердилась у насъ въ крити-
ческомъ отдѣлѣ журналовъ, онъ далеко не доходилъ; статьи
его все-таки оставались литературнымъ произведеніемъ и
не превращались въ дряблый разговоръ, въ пухлыя варіа-
ціи на избитыя тэмы — варіаціи, отъ которыхъ, несмотря
на весь ихъ задоръ, такъ и отдаетъ учевіческой тетрадью.

Всѣмъ извѣстно, какую обузу наваливалъ на Бѣлинскаго
разсчетливый издатель журнала, въ которомъ онъ участво-
валъ. Какія сочиненія не приходилось ему разбирать — и
сонники, и поваренныея и математическія книги, въ которыхъ
онъ ровно ничего не смыслилъ! За то, когда, послѣ аккурат-
наго выхода журнала въ первое число мѣсяца, наступало

*) Совѣтую любопытному читателю, желающему наглядно убѣдиться, до чего могло дойти тогдашнее философствованіе, отыскать въ смѣси одной изъ книжекъ «Отечественныхъ Записокъ», за 40 или 41-й годъ, статейку, написанную, впрочемъ, не Бѣлинскимъ, а самимъ издателемъ — въ защиту выраженія, употребленнаго Искандеромъ, будто бы «Наполеонъ—къ верху ногами поставленный Карлъ Великій», выраженія, поднятаго на смѣхъ другимъ журналомъ. Комизмъ тутъ тѣмъ бо- лѣе забавенъ, что весь проникнутъ угрюмой важностью и даже не по- дозрѣваетъ, до какой степени онъ прелестенъ!

54

нѣсколько дней отдыха, какъ онъ наслаждался имъ, какъ
предавался удовольствію бездѣйствія, бесѣды съ пріятеля-
ми, а иногда и карточной игры въ копѣечный преферансъ!
Игралъ онъ плохо, но съ тою же искренностью впечатлѣній,
съ тою же страстностью, которыя ему были присущи, чтò
бы онъ ни дѣлалъ! Помнится, мы однажды играли съ нимъ,
не въ деньги—а такъ; онъ выигрывалъ и торжествовалъ...
но вдругъ обремизился, остался безъ четырехъ. Потемнѣлъ
мой Бѣлинскій пуще осенней ночи, опустилъ голову какъ
къ смерти приговоренный. Выраженіе страданія, отчаянія,
такъ было искренне на его лицѣ, что я наконецъ не выдер-
жалъ и воскликнулъ, что это уже ни на что не похоже; что
если такъ огорчаться, такъ лучше совсемъмъ бросить карты!—
„Нѣтъ, отвѣчалъ онъ глухо и взглянулъ на меня изъ под-
лобья:—все кончено; я только до бубновой игры и жилъ!“—
И въ это мгновеніе, я ручаюсь, онъ дѣйствительно былъ
убѣжденъ въ томъ, чтò говорилъ.

Я часто ходилъ къ нему послѣ обѣда отводить душу. Онъ
занималъ квартиру въ нижнемъ этажѣ, на Фонтанкѣ, неда-
леко отъ Аничкова моста—невеселыя, довольно сырыя ком-
наты. Не могу не повторить: тяжелыя тогда стояли време-
на, нынѣшнимъ молодымъ людямъ не приходилось испы-
тать ничего подобнаго. Пусть читатель самъ посудитъ: ут-
ромъ тебѣ, быть можетъ, возвратили твою корректуру, всю
исполосованную, обезображенную красными чернилами,
словно окровавленную; можетъ быть, тебѣ даже пришлось
съѣздить къ цензору и, представивъ напрасныя и унизитель-
ныя объясненія, оправданія, выслушать его безапелляціон-
ный, часто насмѣшливый приговор *)... На улицѣ тебѣ

*) Особеннымъ юморомъ отличался при подобныхъ свиданіяхъ цен-
зоръ Ф., тотъ самый, который говаривалъ: «Помилуйте — я всѣ буквы
оставлю; только духъ повытравлю». — Онъ мнѣ сказалъ однажды, съ
чувствомъ глядя мнѣ въ глаза: «Вы хотите, чтобъ я не вымарывалъ.
Но посудите сами: я не вымараю — и могу лишиться 3,000 рублей въ
годъ, а вымараю—кому, отъ этого какая печаль? — Были словечки, нѣтъ
словечек—ну, а дальше? — Какже мнѣ не марать? Богъ съ вами!»

55

попалась фигура господина Булгарина или друга его, господина Греча; генералъ и даже не начальникъ, а такъ просто генералъ, оборвалъ или, чтò еще хуже, поощрилъ тебя.... Бросишь вокругъ себя мысленный взоръ: взяточничество процвѣтаетъ, крѣпостное право стоитъ какъ скала, казарма на первомъ планѣ, суда нѣтъ, носятся слухи о закрытіи университетовъ, вскорѣ потомъ сведенныхъ на трехъсотенный комплектъ, поѣздки за границу становятся невозможны, путной книги выписать нельзя, какая-то темная туча постоянно виситъ надо всемъ такъ-называемымъ ученымъ, литературнымъ вѣдомствомъ, а тутъ еще шипятъ и расползаются доносы; между молодежью ни общей связи, ни общихъ интересовъ, страхъ и приниженность во всѣхъ, хоть рукой махни! Ну, вотъ и придешь на квартиру Бѣлинскаго, придетъ другой, третій пріятель, затѣется разговоръ и легче станетъ; предметы разговоровъ были большей частью нецензурнаго (въ тогдашнемъ смыслѣ) свойства, но собственно политическихъ преній не происходило: безполезность ихъ слишкомъ явно била въ глаза всякому. Общій колорить нашихъ бесѣдъ былъ философско-литературный, критическо-эстетическій и пожалуй соціальный, рѣдко историческій. Иногда выходило очень интересно и даже сильно; иногда нѣсколько поверхностно и легковѣсно. При всей серьезности и дѣйствительной возвышенности своей натуры, Бѣлинскій поступалъ иногда какъ ребенокъ: услышитъ что-нибудь, чтò ему очень понравится, какое-нибудь мѣсто изъ Жоржъ-Занда или П. Леру — тогда онъ входилъ въ моду и объ немъ таинственно (!) переписывались подъ именемъ *Петра Рыжаго* — услышитъ и тотчасъ попроситъ списать ему это мѣсто и няньчится съ нимъ. Но все это шло къ нему; живой русскій человѣкъ сказывался и тутъ. Иногда бездѣлица его задѣвала. Однажды онъ цѣлыхъ шесть недѣль носилъ у себя въ карманѣ книжку Гётевскаго „Западно-Восточнаго Дивана“ (Westöstlicher Divan) вотъ по какому поводу. Я ему какъ-то цитировалъ оттуда стихъ: „Lebt man denn, wenn andre leben“? (Можно ль жить, когда живутъ другie?) Онъ повторилъ этотъ стихъ въ укоръ эгоиз-

56

му Гёте передъ А. Н. С., нъкогда извѣстнымъ переводчикомъ Гётевскихъ стихотвореній; тотъ усомнился въ точности цитаты и чуть ли не подтрунилъ надъ легковѣрностью Бѣлинскаго. Вотъ онъ и выпросилъ у меня экземпляръ „Дивана“, и постоянно имѣлъ его съ собою, чтобъ при встрѣчѣ поразить С...; но встрѣчи этой, къ великой досадѣ Бѣлинскаго, не состоялось. Въ послѣдніе два года его жизни онъ, подъ вліяніемъ все болѣе и болѣе развивавшейся болѣзни, сталъ очень нервозенъ—и хандра на него находила.

Я видѣлся съ Бѣлинскимъ въ теченіи четырехъ зимъ—съ 1843-го по 1846-й годъ, и особенно часто передъ январемъ 1847-го года, когда я отправился на долго за- границу и когда былъ основанъ „Современникъ“, т. е. купленъ у покойнаго П. А. Плетнева. Исторія основанія этого журнала представляетъ много поучительнаго... Но изложить ее въ точности пока еще трудно: пришлось бы поднимать старыя дрязги. Довольно сказать, что Бѣлинскій былъ постепенно и очень искусно устраненъ отъ журнала, который былъ созданъ собственно для него, его именемъ пріобрѣлъ сотрудниковъ и пополнялся въ теченіи цѣлаго года капитальными статьями, пріобрѣтенными Бѣлинскимъ для большого затѣяннаго имъ альманаха. Бѣлинскій для „Современника“ разорвалъ связь съ „Отечественными Записками“, а оказалось, что въ новомъ журналѣ онъ вмѣсто хозяйскаго мѣста, на которое имѣлъ полное право, занялъ тоже мѣсто посторонняго сотрудника, наемщика, какое было за нимъ и въ старомъ. У меня въ рукахъ находятся любопытныя письма Бѣлинскаго, относящіяся къ этому времени: небольшіе отрыки изъ нихъ читатели найдутъ ниже. Что касается собственно до меня, то должно сказать, что онъ, послѣ перваго привѣтствія, сдѣланнаго моей литературной дѣятельности, весьма скоро — и совершенно справедливо — охладѣлъ къ ней; не могъ же онъ поощрять меня въ сочиненіи тѣхъ стихотвореній и поэмъ, которымъ я тогда предавался. Впрочемъ, я скоро догадался самъ, что не предстояло никакой

57

надобности продолжать подобныя упражненія — и возымѣлъ
твердое намѣреніе вовсе оставить литературу; только вслѣд-
ствіе просьбъ И. И. Панаева, не имѣвшаго чѣмъ наполнить
отдѣлъ смѣси въ 1-мъ номерѣ „Современника“, я оставилъ
ему очеркъ, озаглавленный „Хорь и Калинычѣ“. (Слова:
„Изъ записокъ охотника“ были придуманы и прибавлены
тѣмъ же И. И. Панаевымъ, съ цѣлью расположить читате-
ля къ снисхожденію). Успѣхъ этого очерка побудилъ меня
написать другіе; и я возвратился къ литературѣ. Но чита-
тель увидитъ изъ тѣхъ же писемъ Бѣлинскаго, что онъ, хо-
тя остался болѣе доволенъ моими прозаическими работами,
однако особенныхъ надеждъ на меня не возлагалъ. Бѣлин-
скій съ добродушнымъ снисхожденіемъ, съ сочувственнымъ
жаромъ поощрялъ начинавшихъ писателей, въ которыхъ
признавалъ талантъ, поддерживалъ ихъ первые шаги; но
онъ строго относился къ ихъ дальнѣйшимъ попыткамъ, без-
жалостно указывалъ на ихъ недостатки, порицалъ и хва-
лилъ съ одинаковымъ безпристрастіемъ. За то, на первыхъ
порахъ, онъ иногда доходилъ до нѣжности, увлекался очень
мило, почти трогательно, почти забавно. Когда попались
ему въ руки „Бѣдные люди“ г-на Достоевскаго, онъ при-
шелъ въ совершенный восторгъ. — „Да, говорилъ онъ съ
гордостью, словно самъ совершилъ величайшій подвигъ: —
да, батюшка, я вамъ доложу! — Не велика птичка — и тутъ
онъ указывалъ рукою, чуть не на аршинъ отъ полу: — не
велика птичка — а ноготокъ востеръ!“ — Каково же было
мое удивленіе, когда, встрѣтившись вскорѣ потомъ съ г-мъ
Достоевскимъ — я увидалъ въ немъ человѣка, росту болѣе
средняго — во всякомъ случаѣ выше самого Бѣлинскаго! —
Но въ припадкѣ отеческой нѣжности къ ново-народившему-
ся таланту, Бѣлинскій относился къ нему какъ къ сыну,
какъ къ своему „дитяткѣ“ *). Точно такъ же онъ, лѣтомъ

*) Спѣшу предупредить читателя, который, пожалуй, на этомъ мѣстѣ
можетъ подумать, что преувеличенный восторгъ, возбужденный въ Бѣ-
линскомъ «Бѣдными людьми» — не является подтвержденіемъ той непо-
грѣшительности критическаго чутья, о которой я говорилъ. Должно
признаться, что прославленіе свыше мѣры «Бѣдныхъ людей» — было од-

58

1843 года, когда я съ нимъ познакомился — лелѣялъ и всюду рекомендовалъ и выводилъ въ люди господина Некрасова, который въ то время еще нуждался въ дружеской опорѣ, ибо еще не успѣлъ сдѣлаться ни тѣмъ богатымъ человѣкомъ, ни тѣмъ офиціальнымъ поэтомъ англійскаго клуба, какимъ онъ сталъ въ послѣдствіи.

Какъ во всѣхъ людяхъ съ пылкой душою, во всѣхъ энтузіастахъ, въ Бѣлинскомъ была большая доля нетерпимости. Онъ не признавалъ, особенно сгоряча, ни одной части правды во мнѣніяхъ противника и отворачивался отъ нихъ съ тѣмъ же негодованіемъ, съ которымъ покидалъ собственныя мнѣнія, когда находилъ ихъ ошибочными. — Но его можно было „пробить“, какъ я сказалъ ему однажды, и чему онъ много смѣялся; — истина была для него слишкомъ дорога; онъ не могъ окончательно упорствовать. Къ одной лишь московской партіи, къ славянофиламъ, онъ всю жизнь относился враждебно: очень они уже шли въ разрѣзъ всему тому, чтò онъ любилъ и во чтò онъ вѣрилъ. Вообще Бѣлинскій умѣлъ ненавидѣть — he was a good hater — и всей душой презиралъ достойное презрѣнія. Лейбницъ гдѣ-то говорить, что онъ почти ничего не презираетъ (je ne méprise presque rien). — Это понятно и похвально — въ философѣ, постоянно живущемъ на высотахъ духовнаго созерцанія; но нашъ братъ, человѣкъ обыкновенный, по землѣ ходящій, не въ силахъ возвыситься до этого безстрастнаго холода, до этой величавой тишины; чувство презрѣнія, которое внушаютъ намъ Θаддеи Булгарины да Эмили де-Жирардень, подтверждаетъ и крѣпитъ наше нравственное сознаніе, нашу совѣсть. — Въ собственныхъ промахахъ Бѣлинскій признавался безо всякой задней мысли: мелкаго самолюбія въ немъ и слѣда не было. — „Ну, вралъ же я чушь!“ бывало, го-

нимъ изъ первыхъ промаховъ Бѣлинскаго и служило доказательствомъ уже начинавшагося ослабленія его организма. Впрочемъ — тутъ его подкупила теплая демократическая струйка.

59

варивалъ онъ съ улыбкой — и какая это въ немъ была хорошая черта! Бѣлинскій былъ не слишкомъ высокаго мнѣнія о самомъ себѣ, и о своихъ способностяхъ. Скромность его была непритворна и чистосердечна; слово: „скромность“, впрочемъ тутъ не годится: ему вовсе не было пріятно, что онъ, по его понятію, такой некрупный человѣкъ; но вѣдь: „изъ своей кожи не выпрыгнешь!“ За тò ничего не было для него важнѣе и выше дѣла, за которое онъ стоялъ, мысль, которую онъ защищалъ и проводилъ: тутъ онъ на стѣну готовъ былъ лѣзть — и бѣда тому, кто ему попадался подъ руку! Тутъ и смѣлость являлась въ немъ — отвага отчаянная, на зло его физикѣ и нервамъ; тутъ онъ всѣмъ готовъ былъ жертвовать! При такой сильной раздражительности — такая слабая, личная обидчивость... Нѣтъ! подобнаго ему человѣка я не встрѣчалъ ни прежде, ни послѣ.

Лѣтомъ 1847 года, Бѣлинскій попалъ, въ первый и послѣдній разъ, за границу. Я прожилъ съ нимъ нѣсколько недѣль въ Зальцбруннѣ, небольшомъ силезскомъ городкѣ, славящемся своими водами, будто бы излечивающими чакотку... ему онѣ принесли мало пользы. Въ Зальцбруннѣ онъ, подъ вліяніемъ негодованія, возбужденнаго въ немъ извѣстной „Перепиской съ друзьями“ Гоголя, написалъ ему письмо... Потомъ я встрѣтился съ нимъ въ Парижѣ. Тамъ онъ поступилъ въ лечебницу къ нѣкоему доктору, спеціалисту противъ чакотки, по имени Тирà де Мальмору. Многіе считали его за шарлатана, но онъ совсѣмъ было поставилъ Бѣлинскаго на ноги. Кашель прекратился, съ лица сошла зелень... Слишкомъ скорое возвращеніе въ Петербургъ все уничтожило *). Странное дѣло! Онъ изнывалъ за-грани-

*) Вотъ еще примѣръ того, какъ Бѣлинскій юмористически относился къ самому себѣ (см. ниже). При отѣздѣ изъ Парижа, ему дали провожатаго, который долженъ былъ сопутствовать ему до Берлина; но въ самую послѣднюю минуту вышло какое-то недоразумѣніе, и Бѣлинскій отравился одинъ. «Представьте мое положеніе — писалъ онъ одному пріятелю въ Парижъ: — на бельгійской границѣ меня о чёмъ-то спрашиваютъ, а я ничего не понимаю и только глазами хлопаю. Къ

60

цей отъ скуки, его такъ и тянуло назадъ въ Россію. Ужъ
очень онъ былъ русскій человѣкъ, и внѣ Россіи замиралъ
какъ рыба на воздухѣ. Помню, въ Парижѣ онъ въ первый
разъ увидалъ площадь Согласія, и тотчасъ спросилъ меня:
„Не правда ли? вѣдь это одна изъ красивейшихъ площадей
въ мірѣ?“ — И на мой утвердительный отвѣтъ воскликнулъ:
„Ну и отлично; такъ ужъ я и буду знать,— и въ сторону, и
баста!“ и заговорилъ о Гоголѣ. Я ему замѣтилъ, что на са-
мой этой площади во время революціи стояла гильотина и
что тутъ отрубили голову Людовику XVI, онъ посмотрѣлъ
вокругъ, сказалъ: а! — и вспомнилъ сцену Остаповой казни
въ „Тарасѣ Бульбѣ“. Историческія свѣдѣнія Бѣлинскаго
были слишкомъ слабы: онъ не могъ особенно интересоваться
мѣстами, гдѣ происходили великія события европейской
жизни; онъ не зналъ иностранныхъ языковъ и потому не
могъ изучать тамошнихъ людей; а праздное любопытство,
глазѣніе, badauderie, было не въ его характерѣ. Музыка и
живопись его, какъ уже сказано, трогали мало; а тò, чѣмъ
такъ сильно действуетъ Парижъ на многихъ нашихъ сооте-
чественниковъ, возмущало его чистое, почти аскетическое
нравственное чувство. Да и наконецъ, ему всего оставалось
жить нѣсолько мѣсяцевъ... Онъ уже усталъ и охладѣлъ...

Не знаю, говорить ли объ отношеніяхъ Бѣлинскаго къ
женщинамъ? Самъ онъ почти никогда не касался этого де-
ликатнаго вопроса. Онъ вообще неохотно распространялся
о самомъ себѣ, о своемъ прошедшемъ, и т. п. Мнѣ много
разъ случалось наводить его на этотъ разговоръ, но онъ
всегда отклонялъ его; онъ словно стыдился, словно не по-
нималъ, чтò за охота толковать о личныхъ дрязгахъ, когда
существуетъ столько предметовъ для бесѣды, болѣе важ-
ныхъ и полезныхъ! Если же онъ касался своего прошедшша-
го, то почти всегда съ юмористической точки зрѣнія: такъ,

счастью, начальникъ таможни догадался должно быть, что я глуп до
святости — и пропустилъ меня.

61

напримѣръ, онъ разсказалъ мнѣ, какъ, будучи удаленз изъ
университета и не имѣя буквально чѣмъ жить, онъ взялся
перевести романъ Поль-де-Кока за 25 руб. ассиг., и какихъ
онъ понадѣлалъ промаховъ! Бѣдность онъ, очевидно, испы-
талъ страшную, но никогда въ послѣдствіи не услаждался
ея расписываніемъ и размазываніемъ въ кругу друзей, какъ
то дѣлаютъ весьма часто люди, прошедшіе эту тяжкую шко-
лу. Въ Бѣлинскомъ было слишкомъ много цѣломудреннаго
достоинства для подобныхъ изліяній, а можетъ быть и слишкомъ
много гордости... Гордость и самолюбіе — двѣ вещи
велима различныя.

По понятію Бѣлинскаго, его наружность была такого рода, что никакъ не могла нравиться женщинамъ; онъ былъ въ этомъ убѣжденъ до мозгу костей, и конечно, это убѣжденіе еще усиливало его робость и дикость въ сношеніяхъ съ ними. Я имѣю причину предполагать, что Бѣлинскій, съ своимъ горячимъ и впечатлительнымъ сердцемъ, съ своей привязчивостью и страстностью, Бѣлинскій, все-таки одинъ изъ первыхъ людей своего времени, не былъ никогда любимымъ женщиной. Бракъ свой онъ заключилъ не по страсти. Въ молодости онъ былъ влюбленъ въ одну барышню, дочь тверского помѣщика Б — на; это было существо поэтическое, но она любила другого и притомъ она скоро умерла. Произошла также въ жизни Бѣлинскаго довольно странная и грустная исторія съ дѣвушкой изъ простого званія; помню его отрывчатый, сумрачный разсказъ о ней... онъ произвелъ на меня глубокое впечатлѣніе... но и тутъ дѣло кончилось ничѣмъ. Сердце его безмолнвно и тихо истлѣло; онъ могъ воскликнуть словами поэта:

О небо! Если бы хоть разъ
Сей пламень развился по волѣ..
И не томясь, не мучась болѣ,
Я просіялъ бы — и погасъ!

Но мечты людскія несбывчивы, а сожалѣнья — безплодны.
Кому не вынулся хорошій нумеръ — щеголяй съ пустымъ,
да и не сказывай никому.

62

Не могу однако не упомянуть здѣсь, хотя мелькомъ, о
благородныхъ, честныхъ воззрѣніяхъ Бѣлинскаго на жен-
щинъ вообще, и въ особенности на русскихъ женщинъ, на
ихъ положеніе, на ихъ будущность, на ихъ неотъемлемыя
права, на недостаточность ихъ воспитанія, словомъ, на то,
чтo теперь называютъ женскимъ вопросомъ. Уваженіе къ
женщинамъ, признаніе ихъ свободы, ихъ не только семей-
наго, но и общественнаго значенія, сказываются у него
всюду, гдѣ только онъ касается того вопроса, — правда,
безъ той вызывающей, крикливой бойкости, которая теперь
въ такой модѣ.

Не разъ приходится слышать слова: такой-то вò-время,
ксати умеръ... Но ни къ кому они такъ несомнѣнно не при-
мѣняются, какъ къ Бѣлинскому. Да! онъ умеръ кстати и вò-
время! Передъ смертью (Бѣлинскій скончался въ маѣ мѣ-
сяцѣ 1848 года) онъ еще успѣлъ быть свидѣテлемъ торже-
ства своихъ любимыхъ, задушевныхъ надеждъ, и не ви-
дѣлъ ихъ окончательнаго крушенія... А какія бѣды ожидали
его, еслибъ онъ остался живъ! Извѣстно, что полиція еже-
дневно справлялась о состояніи его здоровья, о ходѣ его
агоніи... Отъ тяжкихъ испытаній избавила его смерть. При-
томъ же и физика его уже отказывалась дѣйствовать... Къ
чему же было тянуть, медлить?

A struggle more — and I am free! *)

Все такъ; но живой живое думаетъ, и нельзя подавить въ
себѣ чувства сожалѣнія о томъ изъ насъ, кого уноситъ
смерть въ невѣдомый край, откуда „не возвратился еще ни
одинъ путешественникъ“. Я иногда невольно задаю себѣ
вопросъ, невольно представляю себѣ, чтó бы сказалъ, чтó
бы почувствовалъ Бѣлинскій при видѣ великихъ реформъ,
совершонныхъ нынѣшнимъ царствованіемъ — освобожденія
крестьянъ, водворенія гласнаго суда и т. д.? Какой бы вос-
торгъ возбудили въ немъ эти плодоносныя начинанія! Но

*) Еще одно усилие—и я свободенъ! (Байронз).

63

онъ не дожилъ до нихъ... Не дожилъ онъ также до того, чтó
также наполнило бы сладостью его сердце: не увидалъ онъ
много хорошаго, чтó совершилось послѣ него въ нашей ли-
тературѣ. Кàкъ бы порадовался онъ поэтическому дару Л.
Н. Толстаго, силѣ Островскаго, юмору Писемскаго, сатирѣ
Салтыкова, трезвой правдѣ Рѣшетникова! Кому бы, какъ
не ему, слѣдовало быть свидѣテлемъ всхода тѣхъ сѣменъ,
изъ которыхъ многія были посѣяны его рукою?.. Но видно—
не слѣдовало...

Окончу мои воспоминанія о Бѣлинскомъ сообщеніемъ
письма одной близкой ему дамы, которую я просилъ пере-
дать мнѣ подробности его кончины (я находился тогда за-
границей въ Парижѣ), а также и нѣсколькихъ отрывковъ
изъ его писемъ ко мнѣ.

Вотъ письмо дамы (отъ 23-го юня 1848 года):

„Вы хотите знать чтo-нибудь о Бѣлинскомъ... Но я не
умью порядочно разсказывать, да и нечего почти говорить
о человѣкѣ, который все послѣднее время весь былъ исто-
щенъ физическими страданіями. Не могу выразить вамъ,
какъ тяжело, какъ больно было смотрѣть на медленное раз-
рушеніе этого бѣднаго страдальца. Воротился онъ изъ Па-
рижа въ такомъ хорошемъ состояніи духа и здоровья, что
всѣ мы, не исключая даже доктора, получили надежду на
его выздоровленіе. Тутъ провелъ онъ у насъ нѣсколько
утръ и вечеровъ въ непрерывномъ, живомъ, энергіческомъ
разговорѣ, и всѣ съ радостью узнавали въ немъ прежняго,
довольно еще здороваго Бѣлинскаго; но странно, что съ са-
маго его возвращенія изъ чужихъ краевъ, нравъ его чрез-
вычайно измѣнился: онъ сталъ мягче, кротче, и въ немъ
стало гораздо болѣе терпимости нежели прежде; даже въ
семейной жизни его нельзя было узнать, такъ онъ спокой-
но и повидимому, безъ борьбы, мирился со всѣмъ тѣмъ, чтó
прежде такъ сильно его волновало. Здоровое состояніе его
продолжалось недолго; онъ въ Петербургѣ скоро просту-

64

дился, и тутъ съ каждымъ днемъ его положеніе становилось безнадежнѣе, при каждомъ свиданіи съ нимъ мы находили его страшно измѣнившимся, и казалось, что болѣе похудѣть ему уже нельзя, но увидавъ его опять, находили еще страшнѣе. Въ послѣдній разъ я была у него за недѣлю до его смерти; застали мы его полулежащимъ на креслѣ, лице у него было совершенно мертво, но глаза огромные и блестящіе; всякое дыханіе его было стонъ, и встрѣтилъ онъ насъ словами: „умираю, совѣтмъ умираю“, но это слово было выговорено не съ убѣжденіемъ, не съ увѣренностью, а скорѣе съ желаниемъ, чтобъ его опровергли. Нечего вамъ говорить, какіе тяжелые два часа провели мы тогда у него; говорить онъ, разумѣется, не могъ, но его даже ужъ и не занимали и не могли расшевелить разсказы о тѣхъ предметах*), которыми онъ прежде жилъ. Слегъ онъ въ постель дня за три до смерти, и кажется, надѣялся до тѣхъ поръ, пока жива была въ немъ память; наканунѣ онъ сталъ заговариваться, однако узналъ Грановскаго, пріѣхавшаго въ тотъ же день изъ Москвы. Передъ самой смертью онъ говорилъ два часа не переставая, какъ будто къ русскому народу, и часто обращался къ женѣ, просилъ ее все хорошенько запомнить и вѣрно передать эти слова, кому слѣдуетъ; но игъ этой длинной рѣчи почти ничего уже нельзя было разобрать; потомъ онъ вдругъ замолкъ и черезъ полчаса мучительной агоніи умеръ. Бѣдная жена... не отходила отъ него ни на минуту и совершенно одна прислуживала ему, поворачивала и поднимала его съ постели. Эта женщина... право заслуживаетъ всеобщее уваженіе; такъ усердно, съ такимъ терпѣніемъ, такъ безропотно ухаживала она за больнымъ мужемъ всю зиму...“

Вотъ отрывки изъ писемъ Бѣлинскаго ко мнѣ:

С. Нб. 19 свeрали 1847.
3 марта

“.... Когда вы сбирались въ путь, я зналъ напередъ, чего
лишаюсь въ васъ—но когда вы уѣхали, я увидѣлъ, что по-

*) Курсивъ въ подлинникъ.

65

терялъ въ васъ больше нежели думалъ... Послѣ васъ я отдал-
ся скукѣ съ какимъ-то апатическимъ самоотверженіемъ и
скучалъ, какъ никогда въ жизни не скучалъ. Ложусь въ 11,
иногда даже въ 10 часовъ, засыпаю до 12, встаю въ 7, 8,
или около 9 — и цѣлый день — особенно цѣлый вечеръ—(съ
послѣ обѣда)—дремлю — вотъ жизнь моя!

„...** получилъ отъ К-ра ругательное письмо, но не по-
казалъ ***. Послѣдній ничего не знаетъ, но догадывается, а
дѣлаетъ все-таки свое. При объясненіи со мною, онъ былъ
не хорошъ; кашлялъ, заикался, говорилъ что на тó, чтó я
желаю, онъ, кажется, для моей же пользы, согласиться ни-
какъ не можетъ, по причинамъ, которыея сейчасъ же объя-
снитъ, и по причинамъ, которыхъ не можетъ мнѣ сказать.
Я отвѣчалъ, что не хочу знать никакихъ причинъ — и ска-
залъ мои условія. Онъ повеселѣлъ, и теперь при свиданіи
протягиваетъ мнѣ обѣ руки — видно, что доволенъ мною
вполнѣ! По тону моего письма вы можете ясно видѣть, что
я не въ бѣшенствѣ и не въ преувеличеніи. Я любилъ его,
такъ любилъ, что мнѣ и теперь иногда то жалко его, то до-
садно на него — за него, а не за себя. Мнѣ трудно перебо-
лѣть внутреннимъ разрывомъ съ человѣкомъ — а потомъ
ничего. Природа мало дала мнѣ способности ненавидѣть за
лично нанесенныея мнѣ несправедливости; я скорѣе способ-
бенъ возненавидѣть человѣка за разность убѣжденій или за
недостатки и пороки, вовсе для меня лично безвредные. Я
и теперь высоко цѣню **; и тѣмъ не менѣе онъ въ моихъ
глазахъ — человѣкъ, у котораго будетъ капиталъ, который
будетъ богатъ—а я знаю, какъ это дѣлается. Вотъ ужъ на-
чалъ съ меня. Но довольно объ этомъ.

„...Скажу какъ новость; я, можетъ быть, буду въ Силе-
зіи. Б. достасть мнѣ 2500 руб. асс. Я было начисто отка-
зался — ибо съ чѣмъ же я бы оставилъ семейство — а про-
сить, чтобъ мнѣ выдавали жалованье за время отсутствія—
мнѣ не хотѣлось. Но послѣ объясненія съ *** я подумалъ..
что церемониться глупо... Онъ былъ очень радъ, онъ го-
товъ былъ сдѣлать все, только бы я... Я написалъ къ Б., г
теперь отвѣтъ его рѣшитъ дѣло.

ч. 1.

5

66

„Вашъ „Каратаевъ“ хорошъ, хотя и далеко ниже „Хоря и Калиныча“...

„...Мнѣ кажется, у васъ чисто-творческаго таланта или нѣтъ—или очень мало—и вашъ талантъ однороденъ съ Далемъ. Это вашъ настоящій родъ. Вотъ хоть бы „Ермолай и Мельничиха“ — не Богъ знаетъ что, бездѣлка, а хорошо, потому что умно и дѣльно, съ мыслію. А въ „Бреттёрѣ“ — я увѣренъ, вы творили. Найти свою дорогу, узнать свое мѣсто — въ этомъ все для человѣка, это для него значитъ сдѣлаться самимъ собою. Если не ошибаюсь, ваше призваніе—наблюдать действительныя явленія и передавать ихъ, пропуская черезъ фантазію, но не опираться только на фантазію... Только ради Аллаха, не печатайте ничего такого, чтобъ ни то ни сѣ; не то, чтобъ не хорошо, да и не то, чтобъ очень хорошо. Это страшно вредить тоталитету известности (извините за кудрявое выраженіе — лучшаго не придумалось). А „Хорь“ объщаетъ въ васъ замѣчательнаго писателя — въ будущемъ.

„... Гоголь сильно покаранъ общественнымъ мнѣніемъ и разруганъ во всѣхъ журналахъ; даже друзья его, московскіе славянофилы — и тѣ отступились, если не отъ него, то отъ гнусной его книги...

„Жена моя и всѣ мои домашніе, не исключая вашего крестника *) — кланяются вамъ“...

С.-П. 1 (13 марта) 1847.

„... Скажу вамъ, что я почти перемѣнилъ мое мнѣніе на счетѣ источника известныхъ поступковъ **. Мнѣ теперь кажется, что онъ действовалъ добросовѣстно, основываясь на объективномъ правѣ — а до понятія о другомъ, высшемъ, онъ еще не доросъ — а пріобрѣсти его не могъ по причинѣ того, что выросъ въ грязной положительности, и никогда не былъ ни идеалистомъ, ни романтикомъ на нашъ манеръ. Вижу — изъ его примѣра — какъ этотъ идеализмъ и романтизмъ мо-

*) Я былъ крестнымъ отцомъ его сына.

67

жетъ быть полезенъ для иныхъ натуръ, предоставленныхъ
самимъ себѣ. Гадки они—этотъ идеализмъ и романтизмъ, но
чтo за дѣло человѣку, что ему помогло дурное на вкусъ
лекарство, даже и тогда, если, избавивъ его отъ смертной бо-
лѣзни, привило къ его организму другія, но уже не смер-
тельныя болѣзни; главное тутъ не то, что оно гадко, а то,
что оно помогло"...

„Поѣздка моя въ Силезію рѣшена. Этимъ я обязанъ Бот-
кину. Онъ нашелъ средство и протолкалъ меня. Нѣтъ, ни-
когда я не хлопоталъ и никогда не буду хлопотать такъ о
себѣ, какъ онъ хлопоталъ обо мнѣ. Сколько писемъ напи-
салъ онъ, по этому предмету, ко мнѣ, къ А—ву, къ Г—ну,
къ брату своему, сколько разговоровъ, толковъ имѣлъ то съ
тѣмъ, то съ другимъ! Недавно получилъ онъ отвѣтъ А—ва
и прислалъ его мнѣ. А—въ даетъ мнѣ 400 франковъ. Вы
знаете, что это человѣкъ порядочно обезпеченный, но отнюдь
не богачъ—и по себѣ знаете, что за границей во всякое вре-
мя 400 фр.—по крайней мѣрѣ—не лишнія деньги. Но это
еще ничего—этого я всегда ожидалъ отъ А—ва, а вотъ чтo
тронуло, ущипнуло меня за самое сердце: для меня, этотъ
человѣкъ измѣняетъ планъ своего путешествія, не йдетъ въ
Грецію и Константинополь—а йдетъ въ Силезію! Отъ этого,
я вамъ скажу, можно даже сконфузиться—и еслибъ я не
зналъ, нечувствовалъ глубоко, какъ сильно и много люблю я
А—ва, мнѣ было бы досадно и непріятно такое происшествіе.
Отправиться я думаю на первомъ пароходѣ"...

С.-Пб. 12 (24 апреля) 1847.

„Пишу къ вамъ нѣ сколько строкъ, мой любезный Т. Вско-
рѣ по полученіи вашего втораго ко мнѣ письма, въ кото-
ромъ вы изъявляете свое удовольствіе о здоровьѣ моего сы-
на—онъ умеръ. Это меня уходило страшно. Я не живу—а
умираю медленною смертью. Но къ дѣлу. Я взялъ билетъ
на Штеттинскій пароходъ; онъ отходитъ 4 (16) мая"...

5*

68

9 (21) мая я свидѣлся съ Бѣлинскимъ въ Штеттинѣ, куда я выѣхалъ къ нему на встрѣчу. Мнѣ писали изъ Петербурга, что смерть трехмѣсячнаго сына поразила его несказанно. Году не прошло, и онъ послѣдовалъ за нимъ въ могилу.

И вотъ уже двадцать лѣтъ слишкомъ прошло съ тѣхъ поръ—и я вызвалъ его дорогую тѣнь... Не знаю, насколько мнѣ удалось передать читателямъ главныя черты его образа; но я уже доволенъ тѣмъ, что онъ побылъ со мной, въ моемъ воспоминаніи...

Человѣкъ онъ былъ!

ПРИБАВЛЕНІЕ.

Я получилъ отъ А. Д. Галахова письмо по поводу статьи о Бѣлинскомъ, появившейся, какъ извѣстно, въ „Вѣстникѣ Европы“. Помѣщаю здѣсь отрывокъ изъ этого письма. Въ немъ почтенный авторъ, мнѣніе котораго въ дѣлѣ исторіи литературы и критики пользуется справедливымъ уваженіемъ и вѣсомъ, до нѣкоторой степени пополняетъ мои воззрѣнія.

— „Что касается до какихъ-либо ошибокъ въ литературныхъ сужденіяхъ или въ фактахъ—то я не встрѣтилъ ни единой. Могу лишь указать на одну, по моему мнѣнію, неточность. Вы говорите, что Бѣлинскій, цѣня искусство какъ особую, совершенно естественную и законную сферу духовной дѣятельности человѣка, не былъ поклонникомъ теоріи искусства для искусства, и въ доказательство приводите его отзывъ о стихотвореніи Пушкина: „Чернь“ Мнѣ кажется, это не совсемъ такъ, по крайней мѣрѣ въ хронологическомъ отношеніи. Отзывъ принадлежитъ ко времени вашего знакомства съ Бѣлинскимъ. До этого времени (до 1843-го г.) онъ уже работалъ и въ „Мольѣ“ съ „Телескопомъ“ и въ „Наблюдателѣ“ и въ „Отечественныхъ запискахъ“. Изъ нѣкоторыхъ критическихъ статей его здѣсь помѣщенныхъ (особенно въ

69

„Наблюдателѣ“) — видно, что онъ признавалъ справедли-
вость знаменитой формулы: цѣль искусства—само искус-
ство. За чтò же онъ и напалъ такъ сильно на Менцеля (въ
„Отечественныхъ записках“) какъ не за тò, что Менцель,
въ своей Истории Нѣмецкой Литературы, подчинялъ эту
послѣднюю цѣлямъ, лежащимъ внѣ литературной области,
требовалъ отъ нея служенія политическимъ, гражданскимъ
и инымъ видамъ, и съ этой точки зрѣнія преслѣдовалъ Гёте,
восхваляя Шиллера? Я помню, что однажды, когда зашолъ
къ нему, онъ съ искреннимъ паPHOinenOMO показывалъ мнѣ пор-
треты Гегеля и Гёте, какъ высшихъ представителей чистой
мысли и чистаго искусства“.

За симъ А. Д. Галаховъ, въ подкрѣпленіе словъ своихъ,
приводитъ мѣсто изъ недавно-вышедшаго труда А. Станке-
вича: „Т. Н. Грановскій“ (стр. 114—115).

Очевидно, что я долженъ былъ сдѣлать оговорку. Когда
я познакомился съ Бѣлинскимъ, мнѣнія его были точно та-
кія, какими я ихъ представилъ: онъ измѣнилъ ихъ незадол-
го передъ тѣмъ. Политическая струя въ немъ снова забила
сильнѣе.

III.

ГОГОМЬ.

(ЖУКОВСКИЙ, КРЫЛОВЪ, ЛЕРМОНТОВЪ, ЗАГОСКИНЪ.)

Меня свёлъ къ Гоголю покойный Михаилъ Семеновичъ
Щепкинъ. Помню день нашего посѣщенія: 20-го октября
1851 года. Гоголь жилъ тогда въ Москвѣ, на Никитской, въ
домѣ Талызина, у графа Толстаго. Мы пріѣхали въ часть
пополудни: онъ немедленно насъ принялъ. Комната его на-
ходилась возлѣ сѣней на право. Мы вошли въ неё—и я уви-
дѣлъ Гоголя, стоявшаго передъ конторкой съ перомъ въ ру-
кѣ. Онъ былъ одѣтъ въ темное пальтò, зелёный бархатный
жилетъ и коричневые панталоны. За недѣлю до того дня я
его видѣлъ въ театрѣ, на представленіи „Ревизора“; онъ
сидѣлъ въ ложѣ бель-этажа, около самой двери—и, вытянувъ
голову, съ нервическимъ безпокойствомъ поглядывалъ на
сцену, черезъ плечи двухъ дюжихъ дамъ, служившихъ ему
защитой отъ любопытства публики. Мнѣ указалъ на него
сидѣвшій рядомъ со мною Θ. Я быстро обернулся, чтобы
посмотрѣть на него; онъ вѣроятно замѣтилъ это движеніе и
немного отодвинулся назадъ, въ уголъ. Меня поразила пе-
ремѣна, происшедшая въ немъ съ 41 года. Я раза два встрѣ-
тилъ его тогда у Авдотьи Петровны Е-ной. Въ то время онъ

71

смотрѣлъ призёмистымъ и плотнымъ Малороссомъ; теперь онъ казался худымъ и испитымъ человѣкомъ, котораго уже успѣла на порядкахъ измыкать жизнь. Какая-то затаенная боль и тревога, какое-то грустное безпокойство примѣшивались къ постоянно-проницательному выражению его лица.

Увидѣвъ насъ со Щепкинымъ, онъ съ веселымъ видомъ пошелъ къ намъ на встрѣчу, и пожавъ мнѣ руку, промолвилъ: „Намъ давно слѣдовало быть знакомыми“ Мы сѣли. Я рядомъ съ нимъ на широкомъ диванѣ; Михаилъ Семенычъ на креслахъ возлѣ него. Я попристальнѣе вглядѣлся въ его черты. Его бѣлокурые волосы, которые отъ висковъ падали прямо, какъ обыкновенно у казаковъ, сохранли еще цвѣтнѣ молодости, но уже замѣтно порѣдѣли; отъ его покатаго, гладкаго, бѣдаго лба по прежнему такъ и вѣлило умомъ. Въ небольшихъ, карихъ глазахъ искрилась по временамъ веселость — пменно веселость, а не насмѣшливость; но вообще взглядъ ихъ казался усталымъ. Длинный, заостренный носъ придавалъ физіономіи Гоголя нѣчто хитрое, лисье; невыгодное впечатлѣніе производили также его одутловатыя, мяткія губы подъ остриженными усами; въ ихъ неопределенныхъ очертаніяхъ выражались — такъ по крайней мѣрѣ мнѣ показалось — тёмныя стороны его характера: когда онъ говорилъ, онъ непріятно раскрывались и выказывали рядъ негорошихъ зубовъ; маленькій подбородокъ уходилъ въ широкій бархатный черный галстукъ. Въ осанкѣ Гоголя, въ его тѣлодвиженіяхъ было что-то не профессорское, а учительское — что-то напоминавшее преподавателей въ прониціальныхъ конститутахъ и гимназіяхъ. „Какое ты умное, и странное, и больное существо!“ певольно думалось, глядя на него. Помнится, мы съ Михаиломъ Семеновичемъ и йха-ли къ нему, какъ къ необыкновенному, геніальному чело-вѣку, у котораго что-то тронулось въ головѣ.. вся Москва была о нёмъ такого мнѣнія. Михаилъ Семёновичъ предупре-дилъ меня, что съ нимъ не слѣдуетъ говорить о продолже-ніи „Мертвыхъ Душъ“, объ этой второй части, надъ кото-

72

рою онъ такъ долго и такъ упорно трудился и которую онъ,
какъ извѣстно, сжегъ передъ смертію; что онъ этого разго-
вора не любить. О „Перепискѣ съ Друзьями“ я самъ не.
упомянулъ бы, такъ какъ ничего не могъ сказать о ней хо-
рошаго. Впрочемъ я и не готовился ни къ какой бесѣдѣ—а,
просто, жаждалъ видѣться съ человѣкомъ, творенія котора-
го я чуть не зналъ нанзусть. Нынѣшнимъ молодымъ людямъ
даже трудно растолковать обаяніе, окружавшее тогда его
имя; теперь же и нѣтъ никого, на комъ могло бы сосредото-
читься общее вниманіе.

Щепкинъ заранѣе объявилъ мнѣ, что Гоголь не слово-
охотливъ: на дѣлѣ вышло иначе. Гоголь говорилъ много, съ
оживленіемъ, размѣренно отталкивая и отчеканивая каждое
слово — чтò не только не казалось неестественнымъ, но,
напротивъ, придавало его рѣчи какую-то пріятную вѣскость
и впечатлительность. Онъ говорилъ на ò; другихъ, для рус-
скаго слуха менѣе любезныхъ особенностей малороссійска-
го говора, я не замѣтилъ. Всё выходило ладно, складно,
вкусно и метко. Впечатлѣніе усталости, болѣзненнаго, нер-
вическаго безпокойства, которое онъ сперва произвёлъ на
меня — исчезло. Онъ говорилъ о значеніи литературы,
о призваніи писателя, о томъ, какъ слѣдуетъ относиться къ
собственнымъ произведеніямъ; высказалъ нѣсколько тон-
кихъ и вѣрныхъ замѣчаній о самомъ процессѣ работы, о са-
мой, если можно такъ выразиться, физіологіи сочинительства;
и всё это — языкомъ образнымъ, оригинальнымъ — и, сколько
я могъ замѣтить, ни мало не подготовеннымъ заранѣе, какъ
это сплошь да рядомъ бываетъ у „знаменитостей“. Толь-
ко, когда онъ завёлъ рѣчь о цензурѣ, чуть не возвеличивая,
чуть не одобряя ея, какъ средство развивать въ писателѣ сно-
ровку, умѣніе защищать своё дѣтище, терпѣніе и множество
другихъ христіанскихъ и свѣтскихъ добродѣителей — только
тогда — мнѣ показалось, что онъ черпаетъ изъ готоваго арсе-
нала. Притомъ, доказывать такимъ образомъ необходимость
цензуры — не значило ли рекомендовать и почти похвали-

73

вать хотрость и лукавство рабства? Я могу еще допустить стихъ италіянскаго поэта: „Si, servi siam; ma servi ognor frementi“ *); но самодовольное смиреніе и плутовство рабства... нѣтъ! лучше не говорить объ этомъ. Въ подобныхъ измышленіяхъ и разсудительствахъ Гоголя слишкомъ явно выказывалось вліяніе тѣхъ особъ высшаго полёта, которымъ посвящена большая часть „Переписки“; оттуда шолъ этотъ затхлый и пресный духъ. Вообще я скоро почувствовалъ, что между міросозерцаніемъ Гоголя и моимъ—лежала цѣлая бездна. Не одно и тоже мы ненавидѣли, не одно любили; но въ ту минуту—въ моихъ глазахъ всё это не имѣло важности. Великій поэтъ, великій художникъ былъ передо мною, и я глядѣлъ на него, слушалъ его съ благоговѣніемъ— даже когда не соглашался съ нимъ.

Гоголь, вѣроятно, зналъ мои отношенія къ Бѣлинскому, къ Искандеру; о первомъ изъ нихъ, объ его письмѣ къ нейму—онъ не заикнулся: это имя обожгло бы его губы. Но въ то время только что появилась — въ одномъ заграничномъ изданіи — статья Искандера, въ которой онъ, по поводу пресловутой „Переписки“, упрекалъ Гоголя въ отступничествѣ отъ прежнихъ убѣжденій. Гоголь самъ заговорилъ объ этой статьѣ. Изъ его писемъ, напечатанныхъ послѣ его смерти (о, какую услугу оказалъ бы ему издатель, еслибъ выкинулъ изъ нихъ цѣлыя двѣ трети, или, покрайней мѣрѣ, всѣ тѣ, которые писаны къ свѣтскимъ дамамъ... болѣе противной смѣси гордыни и подыскиванія, ханжества и тщеславія, пророческаго и прихлебательскаго тона—въ литературѣ не существуетъ!)—изъ писемъ Гоголя мы знаемъ, какою неизлечимой раной залегло въ его сердцѣ полное фіаско его „Переписки“ — это фіаско, въ которомъ нельзя не привѣтствовать одно изъ немногихъ утѣшительныхъ проявленій тогдашняго общественнаго мнѣнія. И мы, съ покойнымъ М. С. Щепкинымъ, были свидѣтелями—въ день нашего по-

*) Мы рабы... да; но рабы, вѣчно негодующіе.

74

същенія—до какой степени эта рана наболѣла. Гоголь на-
чалъ увѣрять насъ—внезапно измѣнившимся, торопливымъ
голосомъ,—что не можетъ понять, почему въ прежнихъ его
сочиненіяхъ нѣкоторые люди находятъ какую-то оппозицію,
что-то такое, чему онъ измѣнилъ въ послѣдствіи; —что онъ
всегда придерживался однихъ и тѣхъ же, религіозныхъ
и охранительныхъ началъ — и, въ доказательство того, го-
товъ намъ указать на нѣкоторыя мѣста еъ одной своей, уже
давно напечатанной, книгѣ... Промолвивъ эти слова, Гоголь
съ почти юношеской живостью вскочилъ съ дивана и побѣ-
жалъ въ сосѣднюю комнату. Михаилъ Семёнычъ только бро-
ви возвелъ горѣ — и указательный палецъ поднялъ.... „Ни-
когда такимъ его не видалъ“, шепнулъ онъ мнѣ....

Гоголь вернулся съ томомъ „Арабесокъ“ въ рукахъ — и
началъ читать на выдержку нѣкоторыя мѣста одной изъ
тѣхъ дѣтски-напыщенныхъ и утомительно-пустыхъ ста-
тей, которыми наполненъ этотъ сборникъ. Помнится, рѣшь
шла о необходимости строгаго порядка, безусловнаго пови-
новенія властямъ и т. п. „Вотъ видите, твердилъ Гоголь, я
и прежде всегда тоже думалъ, точно такія же высказывалъ
убѣжденія, какъ и теперь!... Съ какой же стати упрекать
меня въ измѣнѣ, въ отступничествѣ... Меня?"—И это гово-
рилъ авторъ „Ревизора“, одной изъ самыхъ отрицательныхъ
комедій, какія когда-либо являлись на сцепѣ! Мы съ Щепки-
нымъ молчали. Гоголь бросилъ наконецъ книгу на столъ и
снова заговорилъ объ искусствѣ, о театѣ; объявилъ, что
остался недоволенъ игрою актеровъ въ „Ревизорѣ“, что они
„тонъ потеряли“, и что онъ готовъ имъ прочесть всю піэсу
съ начала до конца. Щепкинъ ухватился за это слово и тутъ
же уладилъ, гдѣ и когда читать. Какая-то старая барыня
пріѣхала къ Гоголю; она привесла ему просбору съ выну-
той частицей. Мы удалились.

75

Дня черезъ два происходило чтеніе „Ревизора“ въ одной
изъ залъ того дома, гдѣ проживалъ Гоголь. Я выпросилъ
позволеніе присутствовать на этомъ чтеніи. Покойный про-
фессоръ Шевыревъ также былъ въ числѣ слушателей и —
если не ошибаюсь — г-нъ Погодинъ. Къ великому моему
удивленію, далеко не всѣ актёры, участвовавшіе въ Реви-
зорѣ, явились на приглашеніе Гоголя; имъ показалось обид-
нымъ, что ихъ словно хотятъ учить! Ни одной актрисы
также не пріѣхало. Сколько я могъ замѣтить, Гоголя огор-
чилъ этотъ неохотный и слабый отзывъ на его предложе-
ніе... Извѣстно, до какой степени онъ скупился на подобныя
милости. Лице его приняло выраженіе угрюмое и холодное;
глаза подозрительно насторожились. Въ тотъ день онъ смот-
рѣлъ точно больнымъ чловѣкомъ. Онъ принялся читать —
и понемногу оживился. Щеки покрылись легкой краской;
глаза расширились и просвѣтлѣли. Читалъ Гоголь превос-
ходно... Я слушалъ его тогда въ первый — и въ послѣдній
разъ. Диккенсъ, также превосходный чтецъ, можно сказать,
разыгрываетъ свои романы; чтеніе его — драматическое,
почти театральное: въ одномъ его лицѣ является нѣсколько
первоклассныхъ актеровъ, которые заставляютъ васъ тò
смѣяться, тò плакать; Гоголь, напротивъ, поразилъ меня
чрезвычайной простотой и сдержанностью манеры, какой-то
важной и въ то же время напвной искренностью, которой
словно и дѣла нѣтъ — естьли тутъ слушатели и чтò они
думаютъ. Казалось, Гоголь только и заботился о томъ, какъ
бы вникнуть въ предметъ, для него самого новый, и какъ бы
вѣрнѣе передать собственное впечатлѣніе. Эффектъ выхо-
дилъ необычайный — особенно въ комическихъ, юмористи-
ческихъ мѣстахъ; не было возможности не смѣяться — хо-
рошимъ, здоровымъ смѣхомъ; а виновникъ всей этой потѣхп
продолжалъ, не смущаясь общей веселостью и какъ бы внут-
ренно дивясь ей, все болѣе и болѣе погружаться въ самое
дѣло — и лишь изрѣдка, на губахъ и около глазъ, чуть за-
мѣтно трепетала лукавая усмѣшка мастера. Съ какимъ не-
доумѣніемъ, съ какимъ изумленіемъ Гоголь произнесъ зна-
менитую фразу Городничаго о двухъ крысахъ (въ самомъ

76

начал ї піэсы); „Пришли, понюхали и пошли прочь!“ — Онъ даже медленно оглянулъ насъ, какъ бы спрашивая объясненія такого удивительнаго происшествія. Я только тутъ понялъ, какъ вообще невѣрно, поверхностно, съ какимъ желаниемъ только поскорѣй насмѣшить — обыкновенно разыгрывается на сценѣ „Ревизоръ“ Я сидѣлъ, погруженный въ радостное умиленіе: это былъ для меня настоящій пиръ и праздникъ. Къ сожалѣнію онъ продолжался не долго. Гоголь еще не успѣлъ прочесть половину перваго акта, какъ вдругъ дверь шумно растворилась и торопливо улыбаясь и кивая головою, промчался черезъ всю комнату одинъ еще очень молодой, но уже необыкновенно назойливый литераторъ — и, не сказавъ никому ни слова, поспѣшилъ занять мѣсто въ углу. Гоголь остановился; съ размаху ударилъ рукой по звонку — и съ сердцемъ замѣтилъ вошедшему каммердинеру: „Вѣдь я велѣлъ тебя никого не впускать!“ Молодой литераторъ слегка пошевелился на стулѣ — а впрочемъ не смутился нисколько. Гоголь отпилъ немного воды — и снова принялся читать; но ужъ это было совсем мѣ не тò. Онъ сталъ спѣшить, бормотать себѣ подъ носъ, не доканчивать словъ; иногда онъ пропускалъ цѣлыя фразы — и только махалъ рукою. Неожиданное появленіе литератора его разстроило: нервы его очевидно не выдерживали малѣйшаго толчка. Только въ извѣстной сценѣ, гдѣ Хлестаковъ завирается, Гоголь снова ободрился и возвысилъ голосъ: ему хотѣлось показать актеру исполнявшему роль Ивана Александровича какъ должно передавать это дѣйствительно затруднительное мѣсто. Въ чтеніи Гоголя оно показалось мнѣ естественнымъ и правдоподобнымъ. Хлестаковъ уimbеченъ и странностію своего положенія и окружающей его средой и собственной легкомысленной юркостью: онъ и знаетъ, что врѣтъ — и вѣритъ своему вранью: это нѣчто въ родѣ упоенія, наитія, сочинительскаго восторга — это не простая ложь, не простое хвастовство. Его самого „подхватило“ „Просители въ передней жужжать, 35 тысячъ эстафетовъ скакетъ — а дурачьё-молъ слушаетъ, развѣсивъ уши, и какой я молъ бойкій, игривый, свѣтскій молодой человѣкъ!“ Вотъ какое впе-

77

чатлѣніе производилъ въ устахъ Гоголя Хлестаковскій монологъ. Но вообще говоря, чтеніе „Ревизора“ въ тотъ день было—какъ Гоголь самъ выразился—не болѣе какъ намекъ, эскизъ; и все по милости непроеннаго литератора, который простеръ свою нецеремонность до того, что остался послѣ всѣхъ у поблѣднѣвшаго, усталаго Гоголя и втерся за нимъ въ его кабинетъ.

Въ сѣняхъ я разстался и уже никогда не увидалъ его больше; но его личности было еще суждено возымѣть значительное вліяніе на мою жизнь.

Въ послѣднихъ числахъ февраля мѣсяца слѣдующаго 1852-го года, я находился на одномъ утреннемъ засѣданіи вскорѣ потомъ погибшаго общества посѣщенія бѣдныхъ — въ залѣ Дворянскаго собранія, — и вдругъ замѣтилъ И. И. Панаева, который съ судорожной поспѣшностью перебѣгалъ отъ одного лица къ другому, очевидно сообщая каждому изъ нихъ неожиданное и невеселое извѣстіе, ибо у каждаго лице тотчасъ выражало удивленіе и печаль. Панаевъ наконецъ подбѣжалъ и ко мнѣ — и съ легкой улыбочкой, равнодушнымъ тономъ промолвивъ: „А ты знаешь, Гоголь померъ въ Москвѣ. Какъ-же, какъ-же... Всѣ бумаги сжегъ— да померъ“—помчался далѣе. Нѣтъ никакого сомнѣнія что, какъ литераторъ, Панаевъ внутренно скорбѣлъ о подобной утратѣ — притомъ же и сердце онъ имѣлъ доброе — но удовольствіе быть первымъ человѣкомъ, сообщающимъ другому огорѣшивающую новость (равнодушный тонъ употреблялся для бѣльшаго форсу) — это удовольствіе, эта радость заглушали въ немъ всякое другое чувство. Уже нѣсколько дней въ Петербургѣ ходили темные слухи о болѣзни Гоголя; но такого исхода никто не ожидалъ. Подъ первымъ впечатлѣніемъ сообщеннаго мнѣ извѣстія я написалъ слѣдующую небольшую статью:

78

Инсьмо изъ Петербурга. *)

Гоголь умеръ! — Какую русскую душу не потрясутъ эти два слова? — Онъ умеръ. Потеря наша такъ жестока, такъ внезапна, что намъ все еще не хочется ей вѣрить. Въ то самое время, когда мы всѣ могли надѣяться, что онъ нару- шпитъ наконецъ свое долгое молчаніе, что онъ обрадуетъ, превзойдетъ наши нетерпѣливыя ожиданія — пришла эта ро- ковая вѣсть! — Да, онъ умеръ, этотъ человѣкъ, котораго мы теперь имѣемъ право, горькое право, данное намъ смертію, назвать великимъ; человѣкъ, который своимъ именемъ оз- начилъ эпоху въ исторіи нашей литературы; человѣкъ, ко- торымъ мы гордимся, какъ одной изъ славъ нашихъ! — Онъ умеръ, пораженный въ самомъ цѣтѣ лѣтѣ, въ разгарѣ силъ своихъ, не окончивъ начатаго дѣла, подобно благороднѣй- шимъ изъ его предшественниковъ... Его утрата возобновля- сть скорь о тѣхъ незабвенныхъ утратахъ, какъ новая ра- на возбуждаетъ боль старинныхъ язвъ. Не время теперь и не мѣсто говорить объ его заслугахъ — это дѣло будущей критикѣ; должно надѣяться, что она пойметъ свою задачу и оцѣнить его тѣмъ безпристрастнымъ, но исполненнымъ уваженія и любви судомъ, которымъ подобные ему люди су- дятся передъ лицомъ потомства; намъ теперь не до того: намъ только хочется быть однимъ изъ отголосковъ той ве- лейкой скорби, которую мы чувствуемъ разлитою посюду вокругъ насъ; не оцѣнить его намъ хочется, но плакать; мы не въ силахъ говорить теперь спокойно о Гоголѣ... самый любимый, самый знакомый образъ не ясенъ для глазъ, оро- шенныхъ слезами... Въ день, когда его хоронить Москва, намъ хочется протянуть ей отсюда руку — соединиться съ ней въ одномъ чувствѣ общей печали. Мы не могли взгля- нуть въ послѣдній разъ на его безжизненное лице; но мы шлемъ ему издалека пашъ прощальный привѣтъ — и съ бла- гоговѣйнымъ чувствомъ слагаемъ данъ нашей скорби и на- шей любви на его свѣжую могилу, въ которую намъ не уда- лось, подобно Москвичамъ, бросить горсть родимой земли! —

*) Московскія Вѣдомости, 1852-го года, марта 13-го № 32, стр. 328 и 329.

79

Мысль, что прахъ его будетъ покоиться въ Москвѣ наполняетъ насъ какимъ-то горестнымъ удовлетвореніемъ. Да, пусть онъ покоится тамъ, въ этомъ сердцѣ Россіи, которую онъ такъ глубоко зналъ и такъ любилъ, такъ горячо любилъ, что одни легкомысленные или близорукіе люди не чувствуютъ присутствія этого любовнаго пламени въ каждомъ имъ сказанномъ словѣ! Но невыразимо тяжело было бы намъ подумать, что послѣдніе, самые зрѣлые плоды его генія погибли для насъ невозвратно—а мы стѣ ужасомъ внимаемъ жестокимъ слухамъ объ ихъ истребленіи...

Едва ли нужно говорить о тѣхъ немногихъ людяхъ, которымъ слова наши покажутся преувеличенными или даже во все неумѣстными... Смерть имѣтъ очищающую и примиряющую силу; клевета и зависть, вражда и недоразумѣнія—все смолкаетъ передъ самою обыкновенною могилой: они не заговорятъ надъ могилою Гоголя. Какое бы ни было опончательное мѣсто, которое оставитъ за нимъ исторія, мы увѣрены что никто не откажется повторить теперь же вслѣдъ за нами:

> Миръ его праху, вѣчная память его жизни, вѣчная слава его имени!

> —Т. е. вв. *)

> Я препроводилъ эту статью въ одинъ изъ Петербургскихъ журналовъ; но именно въ то время цензурныя строгости стали весьма усиливаться съ нѣкоторыхъ поръ... Подобные „crescendo“ происходили довольно часто и—для посторонняго зрителя—такъ же безпричинно, какъ напр.: увеличеніе

*) Но поводу этой статьи (о ней тогда же кто-то весьма справедливо сказалъ, что нѣтъ богатаго купца, о смерти котораго журналы не отозвались бы съ большимъ жаромъ)—мнѣ вспоминается слѣдующее: одна очень высоко поставленная дама—въ Петербургѣ—находила что наказаніе, которому я подвергся за эту статью, было незаслуженно—и во всякомъ случаѣ слишкомъ строго, жестоко... Словомъ, она горячо заступилась за меня. Но вѣдь вы не знаете, доложилъ ей кто-то—онъ въ своей статьѣ называетъ Гоголя великимъ человѣкомъ!—Не можетъ быть!—«Увѣряю васъ»—А! въ такомъ случаѣ, я ничего не говорю: je regrette, mais je comprends qu'on ait du sevir.

80

смертности въ эпидеміяхъ. Статья моя не появилась ни въ одинъ изъ послѣдовавшихъ за тѣмъ дней. Встрѣтившись на улицѣ съ издателемъ, я спросилъ его, чтò бы это значило?— „Вдите, какая погода“, отвѣчалъ онъ мнѣ иносказательною рѣчью: — „и думать нечего“. — Да вѣдь статья самая невинная, замѣтилъ я.— „Невинная ли, нѣтъ ли“, возразилъ издатель: — „дѣло не въ томъ; вообще, имя Гоголя не велѣно упоминать. Закревскій на похоронахъ въ андреевской лентѣ присутствовалъ: этого здѣсь переварить не могутъ“. Вскорѣ потомъ я получилъ отъ одного пріятеля изъ Москвы письмо, наполненное упреками: „Какъ! восклицалъ онъ: — Гоголь умеръ, и хоть бы одинъ журналъ у васъ въ Петербургѣ отозвался! Это молчаніе постыдно!“ — Въ отвѣтѣ моемъ я объяснилъ — сознаюсь, въ довольно рѣзкихъ выраженіяхъ — мое-му пріятелю причину этого молчанія, и въ доказательство, какъ документъ, приложилъ мою запрещенную статью. Онъ ее представилъ немедленно на разсмотрѣніе тогдашняго печителя Московскаго округа — генерала Назимова — и получилъ отъ него разрѣшеніе напечатать ее въ „Московскихъ Вѣдомостяхъ“. Это происходило въ половинѣ марта, а 16 апреля я — за ослушаніе и нарушеніе цензурныхъ правилъ — былъ посаженъ на мѣсяцъ подъ арестъ въ части (первые двадцать четыре часа я провелъ въ сибиркѣ и бесѣдовалъ съ пысканно-вѣжливымъ и образованнымъ полицейскимъ унтеръ-офицеромъ, который разсказывалъ мнѣ о своей прогулкѣ въ Лѣтнемъ Саду и объ „ароматѣ птицѣ“) — а потомъ отправленъ на жительство въ деревню. Я нисколько не намѣренъ обвинять тогдашнее правительство: Попечитель С.-Петербургскаго округа, теперь уже покойный Мусинъ-Пушкинъ, представилъ — изъ незвѣстныхъ мнѣ видовъ — все дѣло какъ явное неповиновеніе съ моей стороны; онъ не колебался завѣрить высшее начальство, что онъ призывалъ меня лично, и лично передалъ мнѣ запрещеніе цензурнаго комитета печатать мою статью (одно цензорское запрещение не могло помѣшать мнѣ — въ силу существовавшихъ постановленій — подвергнуть статью мою суду другаго цензора), а я г. Мусина-Пушкина и въ газа не видалъ и никакого съ

81

нимъ объясненія не имѣлъ. Нельзя же было правительству по-
дозрѣвать сановника, довѣренное лице—въ подобномъ иска-
женіи истины! Но все къ лучшему; пребываніе подъ аре-
стомъ, а потомъ въ деревнѣ принесло мнѣ несомнѣнную
пользу: оно сблизило меня съ такими сторонами русскаго
быта, которыя, при обыкновенномъ ходѣ вещей, вѣроятно
ускользнули бы отъ моего вниманія.

Уже дописывая предыдущую строку, я вспомнилъ что
первое мое свиданіе съ Гоголемъ происходило гораздо рань-
ше, чѣмъ я сказалъ въ началѣ. А именно: я былъ однимъ
изъ его слушателей въ 1835 г., когда онъ преподавалъ (!)
исторію въ С.-Петербургскомъ Университетѣ. Это препода-
ваніе, правду сказать, происходило оригинальнымъ обра-
зомъ. Во первыхъ, Гоголь изъ трехъ лекцій непремѣнно
пропускалъ двѣ; во вторыхъ, даже когда онъ появлялся на
каеєдрѣ—онъ не говорилъ, а шепталъ что-то весьма несвяз-
ное, показывалъ намъ маленькія гравюры на стали, изобра-
жавшія виды Палестины и другихъ восточныхъ странъ—и
все время ужасно конфузился. Мы всѣ были убѣждены (и
едва ли мы ошибались), что онъ ничего не смыслитъ въ исто-
ріи—и что г. Гоголь-Яновскій, нашъ профессоръ (онъ такъ
именовался въ расписаніи лекцій), не имѣетъ ничего общаго
съ писателемъ Гоголемъ, уже извѣстнымъ намъ, какъ авторъ
„Вечеровъ на Хуторѣ близь Диканьки". На выпускномъ эк-
заменѣ изъ своего предмета онъ сидѣлъ, повязанный плат-
комъ, яко бы отъ зубной боли—съ совершенно-убитой физіо-
номіей—и не разѣвалъ рта. Спрашивалъ студентовъ за него
профессоръ И. П. Шульгинъ. Какъ теперь вижу его худую,
длинноносую фигуру съ двумя высоко торчавшими—въ видѣ
ушей—концами чернаго шелковаго платка. Нѣтъ сомнѣнія,
что онъ самъ хорошо понималъ весь комизмъ и всю нелов-
кость своего положенія: онъ въ томъ же году подалъ въ от-
ставку. Это не помѣшало ему однако воскликнуть; „Непри-
знанный, взошелъ я на каеєдру—и непризнанный схожу стъ

ч. 1.

6

82

нея!"—Онъ былъ рожденъ для того чтобъ быть наставни-
комъ своихъ современниковъ: но только не съ каҫедры.

Въ предыдущемъ (первомъ) отрывкѣ я упомянулъ о моей
встрѣчѣ съ Пушкинымъ; скажу кстати нѣсколько словъ и о
другихъ, теперь уже умершихъ, литературныхъ знамени-
тостяхъ, которыя мнѣ удалось видѣть. Начну съ Жуковска-
то. Живя—вскорѣ послѣ двѣнадцатаго года—въ своей де-
ревнѣ въ Бѣлевскомъ уѣздѣ, онъ нѣсколько разъ посѣтилъ
мою матушку—тогда еще дѣвицу—въ ея Мценскомъ имѣ-
ніи; сохранилось даже преданіе, что онъ въ одномъ домаш-
немъ спектаклѣ игралъ роль волшебника и чуть ли не видѣль
я самый колиакъ его съ золотыми звѣздами—въ кладовой
родительскаго дома. Но съ тѣхъ поръ прошли долгіе годы—и
вѣроятно изъ памяти его изгладилось самое воспоминаніе о
деревенской барышнѣ, съ которой онъ познакомился случай-
но и мимоходомъ. Въ годъ переселенія нашего семейства въ
Петербургъ—мнѣ было тогда 16 лѣтъ—моей матушкѣ вѣду-
малось напомнить о себѣ Василію Андреевичу. Она вышила
ко дню его именинъ красивую бархатную подушку и посла-
ла меня съ нею къ нему въ Зимній Дворецъ. Я долженъ былъ
назвать себя, объяснить чей я сынъ и поднести подарокъ.
Но когда я очутился въ огромномъ, до тѣхъ поръ мнѣ не-
знакомомъ дворцѣ; когда мнѣ пришлось пробираться по ка-
меннымъ длиннымъ корридоромъ, подниматься на каменные
лѣстницы, то и дѣло натыкаясь на неподвижныхъ, словно
то же каменныхъ часовыхъ; когда я наконецъ отыскалъ
квартиру Жуковскаго и очутился передъ трехъ-аршиннымъ
краснымъ лакеемъ съ галунами по всѣмъ швамъ и орлами
на галунахъ—мною овладѣлъ такой трепетъ, я почувство-
валъ такую робость, что, представъ въ кабинетъ, куда при-
гласилъ меня красный лакей и гдѣ изъ за длинной конторки
глянуло на меня задумчиво-привѣтливое, но важное и нѣс-
колько изумленное лице самого поэта—я, не смотря на всѣ уси-
лія, не могъ произнести звука: языкъ, какъ говорится, приль-
пе къ тортани, и весь сгарая отъ стыда, едва ли не со сле-

83

зами на глазахъ, остановился, какъ вкопанный, на порогѣ
двери, и только протягивалъ и поддерживалъ обими—какъ младенца при крещеніи—несчастную подушку, на
которой, какъ теперь помню была изображена дѣвица въ
средне-вѣковомъ костюмѣ, съ попугаемъ на плечѣ. Смущеніе моё вѣроятно возбудило чувство жалости въ доброй душѣ Жуковскаго; онъ подошолъ ко мнѣ, тихонько взялъ у
меня подушку, попросилъ меня сѣсть и снисходительно заговорилъ со мною. Я объяснилъ ему наконецъ, въ чемъ было дѣло—и какъ только могъ, бросился бѣжать.

Уже тогда, Жуковскій, какъ поэтъ, потерялъ въ глазахъ моихъ прежнее значеніе; но всё таки я радовался нашему, хотя и неудачному свиданію и, прия домой, съ особеннымъ чувствомъ припоминалъ его улыбку, ласковый звукъ его голоса, его медленныя и пріятныя движенія. Портреты Жуковскаго почти всѣ очень похожи; физіономія его не была изъ тѣхъ, которые уловить трудно, которые часто мѣняются. Конечно, въ 1834 году въ немъ и слѣда не оставалось того болѣзненнаго юноши, какимъ представлялся воображеннію нашихъ отцовъ „Пѣвецъ въ станѣ Русскихъ воиновъ“; онъ сталъ осанистымъ, почти полнымъ человѣкомъ. Лице его, слегка припухлое, молочнаго цвѣта, безъ морщинъ, дышало спокойствіемъ; онъ держалъ голову наглонно, какъ бы прислушиваясь и размышляя; тонкіе, жидкіе волосы всходили косицами на совсѣмъ почти лысый черепъ; тихая благость свѣтилась въ углубленномъ взглядѣ его тёмныхъ, на китайскій ладъ приподнятыхъ глазъ, а на довольно крупныхъ, но правильно очерченныхъ губахъ постоянно присутствовала чуть замѣтная, но искренняя улыбка благоволенія и привѣта. Полувосточное происхожденіе его (мать его была, какъ извѣстно, Турчанка)—сказывалось во всёмъ его обликѣ.

6"

84

Нєсколько недєль спустя меня ещё разъ свёлъ къ нему
старинный пріятель нашего семейства, Воинъ Ивановичъ
Губарёвъ, замѣчательное, типическое лице. Небогатый по-
мѣщикъ Кромскаго уѣзда, Орловской губерніи, онъ во вре-
мя ранней молодости, находился въ самой тѣсной связи съ
Жуковскимъ, Блудовымъ, Уваровымъ; онъ въ ихъ кружкѣ
былъ представителемъ французской философіи, скептиче-
скаго, энциклопедистическаго элемента, раціонализма, сло-
вомъ, XVIII вѣка. Губаревъ превосходно говорилъ по фран-
цузски, Вольтера зналъ наизусть и ставилъ выше всего на
свѣтѣ; другихъ сочинителей онъ едва ли читалъ; складъ его
ума былъ чисто французскій, до-революціонный, спѣшу
прибавить. Я до сихъ поръ помню его почти постоянный,
громкій и холодный смѣхъ, его развязныя, слегка циническія
сужденія и выходки. Уже одна его наружность осуждала его
на одинокую — и независимую жизнь; это былъ человѣкъ
весьма собою некрасивый, толстый, съ огромной головой и
рябинами по всему лицу. Долгое пребываніе въ провинціи
наложило на него наконецъ свою печать; но онъ остался
„типомъ“ до конца, и до конца, подъ бѣднымъ казакиномъ
мелкаго дворянчика, носящаго дома смазные сапоги, сохра-
нилъ свободу и даже изящество манеръ. Я не знаю причины,
почему онъ не пошелъ въ гору, не составилъ себѣ каррьеры,
какъ его товарищи. Вѣроятно въ нёмъ не было надлежащей
настойчивости, не было честолюбія: оно плохо уживается
съ тѣмъ полу-равнодушнымъ, полу-насмѣшливымъ эпику-
реизмомъ, который онъ занимствовалъ отъ своего образца—
Вольтера; а таланта литературнаго онъ въ себѣ не призна-
валъ; фортуна ему не улыбнулась—онъ такъ и стушевался,
заглохъ, сталъ бобылёмъ. Но любопытно было бы прослѣ-
дить, какъ этотъ закоренѣлый Вольтеріанецъ въ молодости
обходился съ своимъ пріятелемъ, будущимъ „балладникомъ“
и переводчикомъ Шиллера! Большаго противорѣчія и при-
думать нельзя; но сама жизнь есть ничто иное какъ по-
стоянно побѣждаемое противорѣчіе.

Жуковскій—въ Петербургѣ—вспомнилъ стараго пріяте-
ля и не забылъ, чѣмъ можно было его порадовать: подарилъ

85

ему новое, прекрасно переплетенное собраніе полныхъ со-
чиненій Вольтера. Говорятъ, не за долго до смерти — а Гу-
баревъ жилъ долго — сосѣди видали его въ его полуразру-
шенной хижинкѣ сидѣвшаго за убогимъ столомъ, на кото-
ромъ лежалъ подарокъ его знаменитаго друга. Онъ бережно
переворачивалъ золотообрѣзные листы любимой книги — и
въ глуши степнаго захолустья, искренно, какъ и въ дни
молодости, тѣшился остротами, которыми забавлялись нѣ-
когда Фридрихъ Великій въ Санъ-Суси и Екатерина Вторая
въ Царскомъ Селѣ. Другаго ума, другой поэзіи, другой фи-
лософіи для него не существовало. Это, разумѣется, не мѣ-
шало ему носить на шеѣ цѣлую кучу образовъ и ладонокъ—
и состоять подъ командой безграмотной ключницы... Логика
противорѣчій!

Съ Жуковскимъ я больше не встрѣчался.

Крылова я видѣлъ всего одинъ разъ—на вечерѣ у одного
чиновнаго, но слабаго Петербургскаго литератора. Онъ про-
сидѣлъ часа три слишкомъ неподвижно между двумя окна-
ми — и хоть бы слово промолвилъ! На нёмъ былъ простор-
ный поношенный фракъ, бѣлый шейный платокъ; сапоги съ
кисточками облекали его тучныя ноги. Онъ опирался обѣими
руками на колѣни—и даже не поворачивалъ своей колоссаль-
ной, тяжелой и величавой головы; только глаза его изрѣдка
двигались подъ нависшими бровями. Нельзя было понять:
чтo онъ, слушаетъ ли и на усъ себѣ мотаетъ, или просто
такъ сидитъ и „существуетъ“? Ни сонливости, ни вниманія
на этомъ обширномъ, прямо русскомъ лицѣ —а только ума
палата, да заматерѣлая лѣнь, да по временамъ что-то лука-
вое словно хочетъ выступить наружу и не можетъ—или не
хочетъ — пробиться сквозь весь этотъ старческій жиръ...
Хозяинъ наконецъ попросилъ его пожаловать къ ужину.
„Поросёнокъ подъ хрѣномъ для васъ приготовленъ, Иванъ
Андреичъ“, замѣтилъ онъ хлопотливо и какъ бы исполняя
неизбѣжный долгъ. Крыловъ посмотрѣлъ на него не тó при-
вѣтливо, не тò насмѣшливо... „Такъ-таки непремѣнно поро-

86

сенокъ?“ — казалось, внутренно промолвилъ онъ — грузно всталъ и грузно шаркая ногами, пошелъ занять своё мѣсто за столомъ.

Лермонтова я тоже видѣлъ всего два раза: въ домѣ одной знатной Петербургской дамы, Княгини Ш...ой, и нѣсколько дней спустя, на маскарадѣ въ Благородномъ Собраніи подъ новый 1840 годъ. У Княгини Ш...ой, я, весьма рѣдкій и не-привычный посвѣтитель свѣтскихъ вечеровъ, лишь издали, изъ уголка, куда я забился, наблюдалъ за быстро вошед-шимъ въ славу поэтомъ. Онъ помѣстился на низкомъ табу-ретѣ передъ диваномъ, на которомъ, одѣтая въ черное платье, сидѣла одна изъ тогдашнихъ столичныхъ краса-вицъ—бѣлокурая графиня М. П.—рано погибшее, дѣйстви-тельно прелестное созданіе. На Лермонтовѣ былъ мундиръ лейбъ-гвардіи гусарскаго полка; онъ не снялъ ни сабли, ни перчатокъ—и, сгорбившись и насупившись, угрюмо посмат-ривалъ на графиню. Она мало съ нимъ разговаривала и ча-ще обращалась къ сидѣвшему рядомъ съ нимъ графу Ш...у, тоже гусару. Въ наружности Лермонтова было что-то зло-вѣшее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрѣтельностью и страстью вѣяло отъ его смуглаго лица, отъ его большихъ и неподвижно-темныхъ глазъ. Ихъ тяжелый взоръ странно несогласовался съ вы-раженьемъ почти дѣтски нѣжныхъ и выдававшихся губъ. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, съ большой голо-вой на сутулыхъ широкихъ плечахъ возбуждала ощущеніе непріятное; но присущую мощь тотчасъ сознавалъ всякій. Извѣстно, что онъ до нѣкоторой степени изобразилъ самого себя въ Печоринѣ. Слова: „Глаза его не смѣялись, когда онъ смѣялся“ *) и т. д. — дѣйствительно примѣнялись къ нему. Помнится, графъ Ш. и его собесѣдница внезапно засмѣялись чему-то и смѣялись долго; Лермонтовъ также засмѣялся, но въ то же время съ какимъ-то обиднымъ удивленіемъ огляды-

*) «Герой Нашего Времени». Стр. 280. Сочиненія Лермонтова изд. 1860 г.

87

валъ ихъ обоихъ. Не смотря на это, мнѣ все-таки казалось
что и графа Ш...а онъ любилъ какъ товарища—и къ графинѣ
питалъ чувство дружелюбное. Не было сомнѣнія, что онъ,
слѣдуя тогдашней модѣ, напустилъ на себя извѣстнаго рода
Байроновскій жанръ, съ примѣсью другихъ, еще худшихъ
капризовъ и чудачествъ. И дорого же онъ поплатился за
нихъ! — Внутренно Лермонтовъ вѣроятно скучалъ глубоко;
онъ задыхался въ тѣсной сферѣ, куда его втолкнула судь-
ба. — На балѣ Дворянскаго Собранія ему не давали покоя,
безпрестанно приставали къ нему, брали его за руки; одна
маска смѣнялась другою, а онъ почти не сходилъ съ мѣста
и молча слушалъ ихъ пискъ, поочередно обращая на нихъ
свои сумрачные глаза. Мнѣ тогда же почудилось, что я уло-
вилъ на лицѣ его прекрасное выражение поэтическаго твор-
чества. Быть можетъ ему приходили въ голову тѣ стихи:

Когда касаются холодныхъ рукъ моихъ
Съ небрежной смѣлостью красавицъ городскихъ
Давно безтрепетныя руки... и т. д.

Скажу кстати два слова еще объ одномъ умершемъ лите-
раторѣ, хотя онъ и принадлежитъ къ „diis minorum gentium“,
и уже никакъ не можетъ стать на ряду съ поименованными
выше — а именно о М. Н. Загоскинѣ. Онъ былъ короткимъ
пріятелемъ моего отца и въ тридцатыхъ годахъ, во время
нашего пребыванія въ Москвѣ, почти ежедневно посѣщалъ
нашъ домъ. Его „Юрій Милославскій“ былъ первымъ силь-
нымъ литературнымъ впечатлѣніемъ моей жизни. Я нахо-
дился въ пансіонѣ нѣкоего г. Вейденгаммера, когда появил-
ся знаменитый романъ; учитель Русскаго языка—онъ же и
классный надзиратель — разсказалъ въ часы рекреацій мо-
имъ товарищамъ и мнѣ его содержаніе. Съ какимъ пожира-
ющимъ вниманіемъ мы слушали похожденія Кирши, слуги
Милославскаго, Алексѣя, разбойника Омляша! — Но стран-
ное дѣло! „Юрій Милославскій“ казался мнѣ чудомъ совер-

88

шенства, а на автора его, на М. Н. Загоскина я взиралъ
довольно равнодушно. За объясненіемъ этого факта ходить
недалеко: впечатлѣніе производимое Михаиломъ Николаеви-
чемъ не только не могло усилить тѣ чувства поклоненія
и восторга, которые возбуждалъ его романъ, но направ-
тивъ — оно должно было ослабить ихъ. Въ Загоскинѣ не
проявлялось ничего величественнаго, ничего фатальнаго,
ничего такого, чтò дѣйствуетъ на юное воображеніе; гово-
ря правду, онъ былъ даже довольно комиченъ, а рѣдкое его
добродушіе не могло быть надлежащимъ образомъ оцѣнено
мною: это качество не имѣтъ значенія въ глазахъ легко-
мысленной молодежи. Самая фигура Загоскина, его стран-
ная, словно сплюснутая голова, четырехъ угольное лице,
выпученные глаза подъ вѣчными очками, близорукій и ту-
пой взглядъ, необычайныя движенія бровей, губъ, носа,
когда онъ удивлялся или даже просто говорилъ, внезапныя
восклицанія, взмахи рукъ, глубокая впадина, раздѣлявшая
на двое его короткій подбородокъ — все въ немъ мнѣ каза-
лось чудаковатымъ, неуклюжимъ, забавнымъ. Къ тому же
за нимъ водились три тоже, довольно комическія слабости:
онъ воображалъ себя необыкновеннымъ силачомъ *); онъ
былъ увѣренъ, что никакая женщина не въ состояніи усто-
ять передъ нимъ; и наконецъ (и это въ такомъ рьяномъ
патріотѣ было особенно удивительно) — онъ питалъ нес-
частную слабость къ французскому языку, который ковер-
калъ безъ милости, безпрестанно смѣшивая числа и роды,
такъ что даже получилъ въ нашемъ домѣ прозвище: „Mon-
sieur l'article“. Со всѣмъ тѣмъ нельзя было не любить Ми-
хаила Николаевича за его золотое сердце, за ту безъиску-


*) Легенда о его силѣ проникла даже за границу. На одномъ публич-
номъ чтеніи въ Германіи я, къ удивленію моему, услыхалъ балладу,
въ которой описывалось, какъ въ столицу Московіи прибылъ Герку-
лесъ Раппо, и давая представленія на театрѣ, всѣхъ вызывалъ и всѣхъ
побѣждалъ; какъ внезапно, среди зрителей, не вытерпѣвъ посрамленія
соотечественниковъ, поднялся der Russische Dichter; stehet auf der Zagos-
kin! (съ удареніемъ на кинѣ) — какъ онъ сразился съ Раппо, и, побѣ-
дивъ его, удалился скромно и съ достоинствомъ.