— 226 —

июня 1802-го года; въ продолженіи юня происходили экзamenы, окончившіеся совершеннымъ торжествомъ для моего дѣтскаго самолюбія; я былъ переведень во всѣ средніе классы. Въ первыхъ числахъ юля, на актѣ, я получилъ книжку съ золотою надписью: «за прилежаніе и успѣхи» и еще похвальный листъ.

За мной давно уже пріѣхала простая кибитка и тройка люшадей съ кучеромъ, и въ день гимназическаго акта, послѣ обѣда, мы ст. Евсенемъ отправились въ наше любимое дорогое Аксаково. Мы ёхали по той же самой дорогѣ, по которой два года тому назадъ везла меня мать, вырвавъ изъ казепныхъ воспитанниковъ гимназіи, и останавливались даже на тѣхъ же кормежкахъ и ночевкахъ. Скоро дыханье природы прошикло въ мое существо и выгляно изъ головы моей гимназію, товарищей, учителей, книги и уроки. Послѣ временного, какъ будто, забвенія или охлажденія, еще горячѣе и уже сознательнѣе полюбилъ я красоты Божьяго міра... Дома вся семья встрѣтила меня съ нѣжною любовью, а радости матери моей — и описать нельзя! Какъ выросла и похорошѣла съ одинъ годъ моя любимая сестрица и какъ обрадовалась мнѣ! Сколько разспросовъ, сколько разсказовъ! Между прочимъ я узналъ отъ нея, что моя мать сначала такъ по мнѣ тосковала, что даже была больна, и мнѣ сдѣлалось какъ-то бOLDно, что я грустилъ въ разлукѣ съ ней менѣе, чѣмъ прежде.

Всѣ дни вакаціи, которые провелъ я тогда въ Аксаковѣ, сидились въ моей памяти въ одинъ прекрасный, радостный день! Я никакъ не могу разсказать, если бы и хотѣлъ, чтō я дѣлалъ въ эти счастливые дни! Знаю только, что я наслаждался отъ утра до вечера. Всего чаще мелькаетъ въ этомъ роѣ удовольствій удочка, купанье и лстребт. Мать заставила меня разсказать весь годъ моей гимназической жизни со всѣми мельчайшими подробностями, и въ продолженіи разсказа часто говорила моему отцу: «Видишь ли, Тпмоей Степанычѣ, я не ошибась въ Григоріѣ Иванычѣ. Онъ далекъ отъ Ивана Ипатыча, какъ небо отъ земли. Вотъ кому желала бы я отдать на воспитаніе Сережу, и я буду стараться о томъ изъ всѣхъ силь.» Разсказы Евсенча еще больше утвердили ее въ этомъ намѣреніи, важность которого я уже понималъ и самъ желалъ его исполненія. Всего больше плѣняли мою мать стро-

— 227 —

гость и чистота правовъ Григорья Иваныча. — Съ моей сестри-
цей я почти не разставался; дружба наша сдѣлалась еще
тѣснѣе и нѣжнѣе. — Быстро пролетѣли блаженные дни, и
10-го августа, въ той же кибиткѣ, съ тѣмъ же кучеромъ и
на тѣхъ же лошадяхъ, мы съ Евсеичемъ отправились въ
Казань.

По пріѣздѣ моемъ, я нашелъ всѣхъ учениковъ въ сборѣ,
но Ивана Ипатыча не было въ городѣ. Мы узнали, что онъ
позвалъ жениться въ деревню къ своей невѣстѣ Настасьѣ
Петровнѣ Елагиной, что черезъ мѣсяцъ послѣ свадьбы они
пріѣдуть въ Казань, наймутъ особый домъ и тогда уже возь-
мутъ насъ къ себѣ, и что до тѣхъ поръ будетъ заниматься
нами Григорій Иванычъ. Я очень этому обрадовался, а Ма-
насены напротивъ, особенно меньшой братъ, Ельпидифоръ:
славный мальчикъ, но великій шалунъ, не принявшійся еще
за ученье, шалунъ, изъ котораго вышелъ впослѣдствіи весьма
дѣльный человѣкъ. Очень живо помню, что я съ большимъ
нетерпѣніемъ и желаніемъ учиться вступилъ въ средніе классы.
Я зналъ заранѣе, что въ нихъ ученье гораздо труднѣе и что
средніе классы считались основаніемъ всего гимназическаго
курса. Существовало мнѣніе, что тотъ ученикъ, который въ
нихъ отличится, непремѣнно будетъ отличнымъ и въ высшихъ
классахъ, тогда какъ, напротивъ, часто случалось, что первые
ученики въ низшихъ классахъ оставались въ среднихъ на-
всегда посредственными *). Это мнѣніе меня пугало, и весь
первый мѣсяцъ мое опасеніе не разсѣялось. Учители были
другіе и насъ не знали; всѣ переведенные ученики спѣли
особо на двухъ отдельныхъ скамейкахъ, и сначала ими зани-
мались мало. По трудности курса среднихъ классовъ, большая
часть воспитанниковъ оставалась въ нихъ по два года, отчего
классы были слишкомъ полны, и для учителя не было физи-
ческой возможности со всѣми равно заниматься. Въ числѣ
другихъ предметовъ, вмѣстѣ съ русскимъ языкомъ, въ сред-
немъ классѣ преподавалась грамматика славянскаго языка,
состарленная самимъ преподавателемъ Николаемъ Михайлови-

*) Очевидно, что раздѣленіе гимназическаго курса на три класса было не-
достаточно. Это въ послѣдствіи дознано очытомъ, почему теперешній гимназическій
курс и разделять на семь классовъ.

— 228 —

чемъ Ибрагимовымъ *), поступившимъ также изъ Московскаго университета: онъ же былъ не только учителемъ россійской словесности, но и математики въ среднихъ классахъ. Этотъ человѣкъ имѣлъ большое значеніе въ моемъ литературномъ направленіи, и память его драгоцѣнна для меня. Онъ первый ободилъ меня и, такъ сказать, толкнулъ на настоящую дорогу. Ибрагимовъ диктовалъ свою славянскую грамматику для тѣхъ, кто ее еще не слушалъ и у кого ея не было; обыкновенно одинъ ученикъ писалъ подъ диктовку на классной доскѣ, а другіе списывали продиктованное. Ибрагимовъ объяснялъ не довольно подробно и не такъ понятно; для слушавшихъ грамматику вторично, этого толкованія было достаточно, но мало для учениковъ новыхъ, а особенно для двѣнадцатилѣтнихъ мальчиковъ, какимъ былъ я и многіе другіе. По счастію въ это время занимался мною дома Григорій Иванычъ (по случаю отсутствія Ивана Ипатыча); онъ объяснилъ мнѣ «Введеніе въ славянскую грамматику», въ которомъ излагался взглядъ на грамматику общую: безъ объясненія я понялъ бы этотъ взглядъ такъ же плохо, какъ и другіе ученики. Имѣя у себя заранѣе полный списокъ славянской грамматики, я просмотрѣлъ ее всю въ воскресные дни, и на темныя для меня мѣста по-просилъ объясненія у Григорія Иваныча. Это было мнѣ впо-слѣдствіи очень полезно. — Наконецъ уже въ исходѣ сентября (черезъ шесть недѣль послѣ начала ученія), маленькая татарская фигурка Ибрагимова, прошедъ нѣсколько разъ по длинному классу съ тетрадкой въ рукѣ, вмѣсто обыкновенной диктовки, вдругъ приблизилась къ отдѣльнымъ скамьямъ новыхъ учениковъ. Сердце у меня сильно запѣлось. Ибрагимовъ сталъ предиагать всѣмъ ученикамъ, переведеннымъ изъ ниж-няго класса, разные вопросы изъ пройденихъ имъ «Введенія» и двухъ главъ грамматики — въ томъ порядкѣ, какъ сидѣли ученики; порядокъ же былъ слѣдующій: сначала сидѣли казенные гимназисты, потомъ пансіонеры, потомъ полупансіонеры и наконецъ своекоштные. На вопросы Ибрагимова изъ грамматики кое-какъ еще отвѣчали, но изъ «Введенія» рѣшил

*) Фамилия его и наружность ясно указывали на его татарское или башкирское происхождение; онъ имѣлъ большую голову, маленькие проницательные и очень пріятные глаза, широкіи скулы и огромный ротъ. Горячо любилъ литературу, былъ очень остроумнъ и вообще человекъ даровитый.

— 229 —

тельно никто ничего не зналъ: ясное доказательство, что его не понимали. Дошла очередь до меня. Изъ грамматики я отвѣчалъ свободно и удовлетворительно. Послѣ каждого отвѣта Ибрагимовъ говорилъ: «прекрасно». Отытѣты мои заинтересованы его, п вмѣсто трехъ-четырехъ, онъ задалъ мнѣ вопросовъ двадцать. Всѣ отвѣты были равно удачны. Ибрагимовъ безпрестанно улыбался во всю шпинду своего огромнаго татарскаго рта и наконецъ сказалъ: «Прекрасно, прекрасно и прекрасно! Посмотримъ теперь, что скажетъ Введеніе.» — Отытѣты мои продолжали быть у удовлетворительны. Онъ пробовалъ сбивать меня и не сбилъ, потому что я говорилъ понимая предметъ, а не выучивъ наизусть одни слова. Ибрагимовъ пришелъ въ совершенное пузумленіе и восхищеніе. Онъ осыпалъ меня всевозможными похвалами, вызвалъ изъ-за стола, приказалъ забрать всѣ классныя тетрадки и книжки, взялъ за руку, подвелъ къ первому столу и, сказавъ: «вотъ ваше мѣсто», посадилъ меня третьимъ, а учениковъ было слишкомъ сорокъ человѣкъ. Такое торжество и во снѣ мнѣ не снилось. Я былъ совершенно счастливъ. Воротясь домой, я посралъ Евсенча попросить позволенія у Григорья Иваныча придти къ нему въ комнату, и, получивъ согласіе, я разсказалъ съ большой радостью о случившемся со мною. Григорій Иванычъ внутренно былъ очень доволенъ этимъ происшествіемъ и тѣмъ чувствомъ, съ которымъ я его принялъ, но, слѣдуя своей методѣ, довольно сухо мнѣ отвѣчалъ: «Не слишкомъ радуйтесь: не поторопился ли Ибрагимовъ? Теперь вы должны поддержать его хорошее мнѣніе и учиться еще прилежнѣе.» Такой отвѣть могъ бы окатить холодной водой или оттолкнуть другаго, и я рѣшительно не одобряю такого образа дѣйствій; но я уже зналъ Григорія Иваныча. Онъ и прежде очень хватилъ меня въ письмахъ къ моей матери, а мнѣ и виду не подавалъ, что мною доволенъ; онъ даже писалъ, чтобы мать не показывала мнѣ его писемъ. Въ классѣ россійской словари, у того же самаго Ибрагимова, успѣхи мои были также блестящи; здѣсь преподавался синтаксисъ русскаго языка и производились практическія упражненія, состоявшія изъ писанья подъ диктовку и изъ переложенія стиховъ въ прозу. Диктовка была намъ очень полезна, сколько для правописанія, столько и для образованія нашего вкуса, потому что Ибра-

— 230 —

гимовъ выбиралъ лучшія мѣста изъ Карамзина, Дмитріева, Ломоносова и Хераскова, заставлялъ читать вслухъ и объяснялъ ихъ литературное достоинство. Онъ самъ не находилъ пользы въ «предложеніяхъ» и, только исполняя программу, раза два заставилъ насъ ими заниматься. Вмѣсто того онъ упражнялъ насъ въ сочиненіи небольшихъ піесъ на заданныя темы. Что же касается до другихъ классовъ, то во всеобщей и русской исторіи и въ географіи у Яковкина я шелъ направнѣ не съ лучшими, а съ хорошими учениками. Въ языкахъ вообще успѣхи были плохи, безъ сомнѣнія отъ плохихъ учителей. Въ ариометикѣ я былъ слабъ и въ нажнемъ классѣ, а въ среднемъ оказалось, что я не имѣю вовсе математическихъ способностей: такая аттестація удержалась за мной не только въ гимназіи, но и въ университетѣ. Чистописаніе, рисованье и танцованье шли порядочно. У священника я былъ въ числѣ не отличныхъ, но хорошихъ учениковъ. Въ среднемъ классѣ бросилъ я тасканье аспидной доски и грифеля, къ которымъ питалъ сильное отвращеніе, сохраняемое мною отчасти и теперь. Скрипъ отъ черченья грифелемъ по аспидной доскѣ производилъ (и производить) согроганье въ мопхѣ нервахъ.

Наконецъ узнали мы, что Иванъ Ипатычъ съ молодой же-
ной пріѣхалъ въ городъ и остановился въ домѣ своей тёщи.
На другой же день онъ пріѣзжалъ взглянуть на своихъ воспи-
танниковъ и чрезвычайно пасъ обласкалъ. Евсеичъ разсказы-
валъ мнѣ по секрету, что Григорій Иванычъ очень сердился
на Ивана Ипатыча за то, что онъ вмѣсто одного проѣздилъ
три мѣсяца, говоря: «что ему очень надо!» возиться съ
дѣтьми, которыхъ онъ не могъ бросить безъ надзора и вни-
манія, какъ дѣлаетъ это Иванъ Ипатычъ». Послѣдній пзви-
нялся, благодарилъ, обнимавъ своего товарища, но тотъ обо-
шелся съ нимъ очень сухо и грубо, грозя ему, что если онъ
немедленно не найти себѣ квартиру, то онъ выйдетъ изъ
дома и бросить его пансионеровъ. Надобно прибавить, что у
Григорья Ивановича уже не было своихъ воспитанниковъ. Не
смотря на такія угрозы, Иванъ Ипатычъ не скоро нанялъ
себѣ квартиру, и Григорій Иванычъ прожилъ съ нами еще
два мѣсяца, постоянно и добросовѣстно занимался нашимъ
ученьемъ, содержаньемъ и поведеньемъ. Въ эти пять мѣсяцевъ

— 231 —

я очень привязался къ Григорію Иванычу, хотя онъ не скажалъ мнѣ ни одного ласковаго слова и по наружности казался сухимъ и строгимъ. Я не могъ тогда оцѣнить достоинства этого человѣка и не могъ бы его полюбить, еслімъ мать не увѣдомляла меня потихоньку, что онъ меня очень любить и очень хвалить, и не показываетъ этого только для того, чтобъ я, по молодости своей, не избаловался отъ его похвалъ. Къ сожалѣнію Григорій Иванычъ держался этого ошибочнаго правила во все продолженіе своего полезнаго, долговременнаго и важнаго служебнаго поприща, гтѣ приходилось имѣть дѣло не съ дѣтьми, а часто со стариками. Къ тою имѣлъ случай узнать его коротко, тотъ сохранялъ къ нему глубокое уваженіе и преданность во всю жизнь; но за то были хорошо люди, которыхъ онъ оттолкнулъ отъ себя благонамѣренною сухостью обращенія и которые сочли его за человѣка гордаго и жесткаго, что было совершенно несправедливо. Наконецъ Иванъ Ипатычъ нанялъ себя приличную квартиру. Перѣзжая къ нему и разставаясь съ Григоріемъ Иванычемъ, я распакался, хотѣлъ было обнять его, но онъ не допустилъ меня и, будучи самъ растроганъ почти до слезъ (что я узналъ виствѣдствіи изъ его письма къ моей матери), сухо и холодно сказалъ мнѣ: «Это что такое? О чемъ вы плачете? Вѣрно бохгесь, что Иванъ Ипатычъ будетъ построже съ васъ взыскивать!» Признаюсь, на ту пору досадны были мнѣ эти слова! Я забылъ сказать, что Иванъ Ипатычъ привозилъ къ намъ свою молодую жену: мы замѣтили только, что у ней пѣть бровей и что она по противѣ своей не умѣла сказать намъ ласковаго слова и безпрестанно краснѣла. У Ивана Ипатыча помѣстили насъ, тоесть, меня и троихъ Манасепныхъ. Въ особомъ фігелѣ и сначала оставили безъ всякого падзора. Туть-то я почувствовалъ всю разницу между нимъ и Григоріемъ Иванычемъ. Мы видѣли Ивана Ипатыча только за обѣдомъ и ужиномъ. Молодой мужѣ былъ совершенно озабоченъ устройствомъ своего новаго положенія и подгородной деревни, Кощакова, состоявшей изъ 60-ти душъ, въ двадцати верстахъ отъ города, корторю онъ получить въ приданое за женой и въ которую уѣзжалъ на два дня каждую недѣлю. Остальное время онъ были занить преподаваніемъ физики въ высшемъ классѣ гимназіи или заботами о семействѣ своей молодой супруги, изъ

— 232 —

числа котораго три взрослые дѣвицы, ея сѣстры, жили у него постоянно. Домашнимъ хозяйствомъ никто не занимался и оно шло весьма плохо, даже столѣ былъ очень дурень, и по этому обстоятельству случилось со мной вотъ какое приключеніе: одинъ разъ за ужиномъ (мы ужинали всегда въ большомъ домѣ за общинъ столомъ) подали ветчину; только-что я, отрѣзавъ кусокъ, хотѣлъ положить его въ ротъ, какъ стоявшій за моимъ стуломъ Евсенчъ толкнулъ меня въ спину: я обернулся и съ изумленіемъ посмотрѣлъ на своего дядьку; онъ покачалъ головой и сѣдалъ мнѣ знакъ газамн, чтобы я не тѣлѣ ветчину; я положилъ кусокъ на тарелку, и тутъ только замѣтилъ, что ветчина была тухлая и даже черввая; я поспѣшно отдалъ тарелку. Я сидѣлъ очень близко отъ Пвана Платыча, и онъ все это замѣтилъ. Надобно прибавить, что за столомъ, кромѣ воспитанниковъ, сидѣли тёща его, жена и три свояченицы. Послѣ ужина, когда мы всѣ подошли къ Пвану Платычу, чтобы раскланяться и идти спать, онъ приказалъ мнѣ остаться и повелѣ насъ вмѣстѣ съ Евсенчемъ къ себе въ кабинетъ. Тамъ онъ сѣдалъ мнѣ строжайшій выговоръ за то, что я поступалъ дерзко и, съ намѣреніемъ осрамить хозяина, обратилъ внимавіе всѣхъ на испортившуюся ветчину, которую однако же всѣ изъ деликатности были. Иванъ Платычъ, прочтя мнѣ длинное поученіе и доказывая, что я сѣдалъ непростительный проступокъ, разбранилъ очень обидно моего почтеннаго Евсеича. Я рѣшительно не понималъ своей вины и заплакалъ отъ незаслуженнаго оскорбленія. Иванъ Платычъ смягчился и сказалъ, что меня прощаетъ, и даже хотѣлъ обнять, но я весьма искренно и наивно возразилъ ему, что плачу не отъ раскаянія, а отъ того, что онъ обидѣлъ меня несправѣливымъ подозрѣніемъ въ мыслѣ и разбранилъ моего дядьку. Иванъ Платычъ вновь разсердился, нашелъ во мнѣ, Богъ знаетъ, какое-то ожесточеніе, сказалъ, что я завтра буду примѣрно наказанъ, и отпустилъ спать. Я долго не могъ заснуть, и мысль, что посторонній человѣкъ, безъ всякой моей вины, хочетъ меня какъ-то примѣрно наказать, оскорбляла и раздражала меня очень сильно. Съ тѣхъ поръ, какъ я сталъ себя поминь, никто кромѣ матери меня не наказывалъ, да и то было очень давно. Наконецъ я успѣлъ. На другой день поутру, когда мы одѣлись и пришли пить чай въ домъ, Пванъ

— 233 —

Ипатычъ, противъ обыкновенія, вышелъ къ намъ, объяснилъ мою вину Манасеннымъ и Елагину *), приказалъ имъ идти въ гимназію, а меня лишилъ чаю, велѣлъ остаться дома, идти во флигель, раздѣться, лечь въ постель и пролежать въ ней до вечера, а вмѣсто завтрака и обѣда велѣлъ дать мнѣ ломоть хлѣба и стаканъ воды. Такое дурацкое и вовсе незаслуженное наказаніе для такого чувствительнаго и развитаго мальчика, какимъ былъ я, должно было показаться и показалось несноснымъ оскорбленіемъ, и я въ самомъ дѣлѣ съ ожесточеніемъ и презрительною улыбкою посмотрѣлъ на своего наставника и поспѣшно ушелъ во флигель. Я раздѣлся, легъ въ постель и взялъ читать какую-то книгу. Евсеичъ мой, не повимая нравственного оскорбленія, отъ души смѣялся надъ глупымъ наказаніемъ, обжалвался только, что я буду голоденъ и обѣщался достать мнѣ потихоньку всего, что будетъ получше за столомъ. Я съ негодованиемъ запретилъ ему это дѣлать и выслалъ вонъ. Сначала я чувствовалъ только гнѣвъ и раздраженіе, потомъ принялся шлякать и наконецъ заснулъ! Ночь я спалъ мало и потому заснулъ такъ крѣпко, что проснулся только тогда, когда мои товарищи, пообѣдавъ въ общей залѣ, пришли во флигель и начали играть и шумѣть. Сонъ успокоилъ меня; я отказался отъ хлѣба и воды и равнодушно перенесъ шутки и насмѣшки моихъ соучениковъ, которые также не находили меня виноватымъ и смѣялись не столько надо мной, сколько надъ странностью моего наказанія. Средній Манасенъ, порядочный лѣнтяй, даже завидовалъ мнѣ и говорилъ, что желалъ бы всякой день быть такъ наказаннымъ. Когда мои товарищи ушли въ гимназію на постѣобѣденные классы, я принялся твердить уроки, заданные безъ меня поутру моимъ товарищамъ, и повторилъ вчерашніе. Въ седьмомъ часу вечера, когда воспитанники воротились изъ гимназіи и пили чай въ столовой, Иванъ Ипатычъ прислалъ мнѣ сказать, чтобы я одѣлся и пришелъ туда же. Я повиновался. Онъ встрѣтилъ меня словами: «что прощаетъ меня, и что сокращеніемъ срока моего наказанія я обязанъ дамамъ», — и онъ указалъ на свою тёщу, жену и свояченицъ. Я поблагодарилъ ихъ. Иванъ Ипатычъ съ женою ту же минуту куда-то уѣхали. Товарищи, напив-

*) За дѣь недѣли молодой Елагинъ, своякъ Ивана Ипатыча, опредѣлился въ гимназію и поступилъ въ число его воспитанниковъ.

— 234 —

шлись чаю, ушли во филегель, но меня дамы оставили при себѣ. Сейчас накрыли столикъ и принесли кушанье; меня посадили за столъ, дѣвицы сѣли около меня, кормили почти изъ своихъ рукъ и даже притащили банку съ вареньемъ, которымъ я усердно полакомился. Все это сопровождалось такими ласками, которыя разнѣжили мое сердце. Оказалось, что барышни, хотя до сихъ поръ не говорили съ мной ни одного слова, давно полюбили меня за мою скромную наружность, и что наказаніе, которое онъ и старуха ихъ мать находили незаслуженнымъ и безчеловѣчнымъ, возбудило въ нихъ такое ко мнѣ участіе, что онъ неоступно просили Ивана Инатыча меня простить и что сестра Катерина даже плакала и становилась предъ нимъ на колѣни. Я замѣтилъ, что Катерина Петровна ужасно покраснѣла. Меня оставили въ домѣ на цѣлый вечеръ и подробно разспросили обо всемъ, до меня касающемся. Я, разумѣется, разболтался и не только разсказалъ про свое Аксаково, про первое вступленіе свое въ гимназію, но и прочелъ множество стиховъ нанзусть, къ чему я съ давняго времени имѣлъ страстную охоту. Барышни всрѣенно восхищались, ахали и осыпали меня ласками. Я былъ также восхищенъ произведеннымъ мной впечатлѣніемъ, и дѣтское мое самолюбіе вскружило мнѣ голову. Послѣ ужина я воротился во филегель, вмѣстѣ съ монми товарищами, которые уже знали черезъ брата Елагиныхъ, какъ меня ласкали и подчиняли его сѣстры; товарищи разспрашивали и завидовали мнѣ. И я не скоро заснулъ отъ волненія и какихъ-то непонятныхъ мпѣ фантазій.

Я съ намѣреніемъ описалъ подробно это, неважное повидомому, обстоятельство. Послѣдствіемъ его было то, что я сталъ не такъ прилежно учиться. Старуха Елагина, также какъ ея дочери, меня очень полюбила и не рѣдко выпрашивала позволеніе у своего зятя приглашать меня по вечерамъ въ домъ, гдѣ я проводилъ часа по два очень весело. Въ во скресенье же и праздничные дни я безпрестально обгать въ домъ и почти перестать ходить къ родственницамъ моего отца, къ Кирѣевой и Сафоновой, у которыхъ прежде бывалъ часто. Товарищи продолжали мнѣ завидовать, а Елагинъ, уже пятнадцатій-тій болванъ и повѣса, котораго сѣстры прогоняли изъ нашего общества, хмурился на меня не на шутку и отпу-

— 235 —

скалъ какіе-то язвительные намеки, которыхъ я рѣшительно не понималъ. Мало-по-малу я совѣтъ развлекся, и хотя Иванъ Ипатычъ мѣсяца черезъ три нанялъ для насъ студента, кончившаго курса въ духовной семинаріи, Гурья Ивлича. Ласточкина, очень скромнаго и знающаго молодаго человѣка, съ которымъ я мотъ бы очень хорошо заниматься, но я до самой весны, то-есть, до времени отъѣзда Елагиныхъ въ деревню, учился очень плохо. Только у одного Побрагимова, въ классѣ русской словесности и славянской грамматики, я оставался по прежнему отличнымъ ученикомъ, потому что горячо любилъ и предметъ ученія и учителя. Мѣсяца за полтора до экзамена я принялъ заниматься съ большинъ жаромъ. Гурій Ивличъ очень полюбилъ меня въ это время и усердно помогать моему прилежанію, но со всѣмъ тѣмъ я не былъ переведенъ въ высшій классъ и остался еще на годъ въ среднемъ; перешла только третья часть воспитанниковъ и въ томъ числѣ нѣкоторые не за успѣхи въ наукахъ, а за старшинство лѣтъ, потому что сидѣли по два и по три года въ среднемъ классѣ. Никто не ставилъ мнѣ этого въ вину, и хотя я находилъ вмѣстѣ со всѣми другими, что двухгодичное пребываніе въ среднемъ классѣ будетъ мнѣ полѣно и что такъ бываетъ почти со всѣми учениками, по дѣтское самолюбіе мое оскорблялось, а всего болѣе я боялся, что это огорчитъ мою мать. Опасенія мои были напрасны. Когда я прихалъ на вакацію въ Аксаково (1803 года) съ Евсеичемъ, и когда моя мать прочла письма Упадышевскаго, Ивана Ипатыча и Григорья Иваныча, то она, вмѣстѣ съ моимъ отцомъ, была очень довольна, что я остался въ среднемъ классѣ. Но когда я съ полюю откровенностью подробно разсказалъ о моемъ пребываніи и образѣ жизни въ домѣ моего наставника, моя мать очень призадумалась и казалась недовольною. Ей не нравился Иванъ Ипатычъ, его семейство и даже Гурій Ивличъ Ласточкинъ, потому что она терпѣть не могла семинарстовъ, въ чемъ совершенно соглашался съ нею мой отецъ, который называлъ ихъ кутейниками. Этотъ предразсудокъ былъ особенно несправедливъ въ отношеніи къ Гурію Ивличу, имѣвшему очень много достоинствъ *). Всего же бо-

*) Черезъ нѣсколько лѣтъ я встрѣтился съ Гурьемъ Ивличемъ Ласточкіемъ самымъ орденными образомъ. Предварительно надобно сказать, что въ последние время, какъ я уже и говорилъ, онъ очень полюбилъ меня, и не

— 236 —

лѣе оскорбило и раздражило мою мать нелѣное наказаніе,
которому подвергъ меня Иванъ Ипатычѣ. Желаніе взять
меня отъ него и помѣстить къ бывшему его товарищу воз-
никло въ душѣ его съ новою силою. Взять было не трудно,

смотря на то, что миѣ былъ двѣнадцатый, а ему двадцать второй годъ, яру-
жески повѣрилъ миѣ всѣ свои обстоятельства, и между прочимъ то, что на-
чальство уготовываетъ его поступить въ духовное званіе, къ которому онъ не
чувствовалъ влечения. Не знаю, почему миѣ засѣло въ голову, что Гурій Ивличъ
будетъ непремѣнно священникомъ, и я увѣрялъ его въ этомъ. Онъ спорилъ,
даже сердился, и, чтобъ уѣдить меня въ противномъ, взялъ однажды листъ бу-
маги и написалъ на насѣ: «Скорѣе рѣка Казанка потечетъ вверхъ, чѣмъ Гурій
Ласточкинъ пойдетъ въ духовное званіе». Этотъ листъ онъ отдалъ миѣ спря-
тать, какъ обязательство, что онъ сохранить свою свободу: явное доказатель-
ство, какъ онъ самъ былъ еще молодъ. Мѣсяца черезъ два мы разстались. Про-
шло три года пять около четырехъ; я ни разу не слышалъ о Гурѣѣ Ивличѣ и
совершенно забылъ объ его существованіи. Въ одно скверное осеннее утро по-
лучилъ я записку отъ моей родной тѣтки Н. Н. Зубовой, которую очень го-
рячо любилъ; она жила тогда въ домѣ В—хъ и я часто видался съ ней. "Ми-
льный мой Сержъ (писала она), сегодня въ шестомъ часу послѣ обѣда приѣзжай
къ намъ въ мундирѣ и со шпагой. Сегодня у насъ свальба; ты шаферъ у Лизы,
будешь ее обувать и провожать въ церковь». Лиза была воспитанница В—хъ,
бѣдная, молодая и прекрасная собою дѣвушка. Я приѣхалъ, немножко опоз-
далъ, меня побракили и сейчасъ провели къ невѣстѣ: я обуła ея ножки въ
сельковые чулки и башмаки. Невѣста была еще не совѣмъ одѣта. но голова
находилась уже въ полномъ свадебномъ убравствѣ; я помню, что былъ поражень
ея красотой. Едва я успѣлъ перемолить нѣсколько словъ съ любимной моей те-
тушкой у нея въ комнатѣ, какъ хозяйка В—ва поввала меня къ себѣ и по-
просила, чтобы я поскорѣе потѣхалъ въ ея каретѣ къ жениху и сказалъ ему,
что невѣста одѣта и чтобы онъ ѣхалъ сейчасъ въ церковь и оттуда прислалъ
мафера сказать, что онъ ожидаетъ невѣсту. Второпяхъ я не успѣлъ сиро-
сить, кто такой женихъ, и ту же минуту посакакаю къ нему. Со мной былъ
человѣкъ В—хъ. знавшій жениха и его квартиру; онъ привезъ меня въ какой-
то большой каменный домъ, въ которомъ много было народа. провелъ черезъ
нѣсколько комнатъ и, отворивъ дверь, сказалъ: «Вонъ женихъ, передъ зеркаломъ
одѣвается»... и я увидѣлъ спину плотваго мужчины, въ короткихъ штанахъ,
шелковыхъ чулкахъ и башмакахъ, которому торопили и усердно повязывали
облое толстое жабо. Я подошелъ, женихъ обернулся — это былъ Гурій Ивличѣ
Ласточкинъ, очень пополнѣвший. Мы оба вскрикнули отъ изумленія. "Ахъ, ми-
льный мой Аксаковъ! сказалъ онъ, обнялъ меня; какъ я радъ, что васъ вижу, но
повините меня, въ эту минуту я не могу»... Я перебилъ его слова, сказалъ,
что я шаферъ его невѣсты и приѣхалъ поторопить жениха. Ласточкинъ, про-
должая посишно одѣваться, продолжалъ говорить со мной: — «Какъ я думаю,
вы удивлены?» сказалъ онъ. — Да, отвѣчалъ я; «я не зналъ, кто женихъ; но я
очень радъ, что вы женитесь на прекрасной и предоброй дѣвушке». —Ахъ. такъ
вы еще нечего не знаете! воскликнулъ Ласточкинъ, взялъ меня за руку,
отвѣръ въ сторону и тихо сказалъ миѣ: «вы вѣрно помините мое письменное обѣ-
щаніе не поступать въ духовное званіе? ну такъ знайте же: завтра я священ-
никъ, а послѣ-завтра протонопъ въ соборѣ Петра и Павла»... и слезы показа-
лись у него на глазахъ. Какія обстоятельства измѣнили или заставили пожер-
товать Гурья Ивлича своимъ прежнимъ убѣждениемъ — я не знаю; но видно
жалъ было ему своей свободы. Съ тѣхъ поръ мы не видались. Въ продолженіи
нятиядесати летъ я постоянно слышалъ, что Гурій Ивличъ Ласточкинъ былъ
всѣми любимъ за свои душевныя качества и уважаемъ за свою ученость; ка-
жется, онъ былъ даже ректоромъ въ духовной академіи, не очень давно учреж-
денной въ Казани.

— 237 —

но убивать Григорья Иваныча нарушить свое намѣреніе, единожды принятое — казалось невозможностью, котораю увеличивалась еще темъ обстоятельствомъ, что онъ былъ не только товарищъ, но и короткій пріятель съ Иваномъ Ипастычемъ. Выходъ лучшаго ученика могъ повредить ему во мнѣніи другихъ родителей, а перемѣщеніе мое къ Григорю Иванычу — люди, не знающіе коротко обстоятельствъ, могли назвать переманкой. Очень огорчалась обѣдная моя мать, но не знала, какъ помочь горю. Ласки барышень Елагиныхъ, и особенно нѣжности однойъ изъ нихъ, ей также не нравились. Къ немалому моему удивленію. Она рѣшилась пріѣхать въ Казань по зимнему пути: во-первыхъ, для того, чтобы взглянуть спонтии глазами на мое житье, и во-вторыхъ, для того, чтобы употребить всѣ усилия къ убѣжденію Григорья Иваныча взять меня къ себѣ. Третью причину я узналъ въ послѣдствіи: мать моя хотѣла, чтобы все время, свободное отъ ученья, на праздникахъ зимней вакаціи, я проводилъ съ ней, а не въ семействѣ жены Ивана Ипатыча.

Лѣтнюю вакацію я прожить въ деревнѣ такъ же пріятно, какъ и прошлаго года; но на возвратномъ пути случилось со мною происшествіе, которое произвело на меня сильное впечатлѣніе и слѣды котораго не изгладились до сихъ поръ; я сталъ гораздо болѣе бояться, и теперь боюсь, переправляться черезъ большія рѣки. Вотъ какъ случилось это происшествіе: мы пріѣхали въ полдень на лѣтній перевозъ черезъ Каму, противъ села Шурина. На берегу дождались переправы три крестьянскихъ телѣги съ поклажей и вощиками и десетка нолтора бабъ съ кузовами ягоды; бабы возвращались домой пѣшкомъ на противоположный берегъ Камы. Перевощиковъ на перевозѣ не было: куда разбрелись они, не знаю. Потолковавъ нѣсколько времени, крестьяне и мои люди рѣшились сами переправиться черезъ рѣку, потому что одинъ изъ крестьянъ вызвался править кормовымъ весломъ, увѣривъ, что онъ нѣсколько лѣтъ былъ перевощикомъ. И такъ, выбрали лучшій дощаникъ, поставили три крестьянскія телѣги съ лошадьми, мою кибитку и всѣхъ трехъ нашихъ лошадей; разумѣется, взяли и всѣхъ бабъ съ ягодами; минимый перевощикъ сталъ на кормѣ, двое крестьянъ, мой кучеръ и лакей Иванъ Борисовъ (молодецъ и силачъ, одинъ стоившій деся-

— 238 —

тырехъ) сѣли въ вѣсла, и мы отчалли отъ пристани. Между
тѣмъ черная туча взмывала на западѣ и мало-по-малу охва-
тывала край горизонта; ее нельзя было не примѣтить, но
всѣ думали: авось пройдетъ стороной, или авось успѣемъ
переѣхать. Пристань находилась противъ самого Шурана, и
для того, чтобы не быть снесеннымъ быстротою теченія сер-
дитой Камы и чтобы уходить прямо на перевозъ, — надобно
было подняться вверхъ по рѣкѣ, на шестахъ, слишкомъ
версту. Это производилось очень медленно, а гроза быстро
начала приближаться. Чтобы ускорить переѣздь, поднялись
вверхъ только съ полверсты, опять сѣли въ вѣсла и, пере-
крестившись, пустились на перебой поперекъ рѣки; но лишь
только мы добрались до середины, какъ туча съ неповѣрной
скоростью охватила весь горизонтъ, почерпѣвшее небо еще
чернѣе отразилось въ водѣ, стало темно, и страшная гроза
разразилась молніей, громомъ и внезаиной непстовой бурей.
Кормщикъ нашъ въ испугѣ бросилъ кормовое весло и при-
знался, что онъ совсемъ не перевощикъ и править не умѣть;
вихрь завертѣлъ нашъ паромъ какъ щепку и понесъ внизъ
по теченію; бабы подняли пронзительный вой — и ужасъ овла-
дѣльѣ всѣми. Я такъ испугался, что не могъ промолвить ни
одного слова и дрожалъ всѣмъ тѣломъ. Вихремъ и быстротой
теченія снесло нашъ дощаникъ нѣсколько верстъ внизъ по
рѣкѣ и наконецъ бросило на песчаную отмель, по счастію
саженяхъ въ пятидесяті отъ противоноложнаго берега. Пвань
Борисовъ спрыгнулъ въ воду, она была ему по поясъ; онъ
дошелъ бродомъ до берега, глубина воды нигдѣ не доставала
выше груди. Онъ воротился тѣмъ же путемъ на паромъ, ста-
щилъ съ него одну изъ нашихъ лошадей посмирнѣ, поса-
дилъ меня верхомъ, велѣлъ крѣпко держаться за гриву и за
шею лошади и повелъ ее въ поводу; Евсеичъ шелъ подѣ и
поддерживать меня объедини руками. Мутныя и огромныя волны
хлестали черезъ насъ и окачивали съ головой; по несчастію,
Борисовъ, идя впереди, сопился съ того броду, по которому
прошелъ два раза, и попалъ на болѣе глубокое мѣсто; вдругъ
онъ пырнулъ въ воду, лошадь моя попытала, и Евсеичъ от-
сталъ отъ меня; тутъ-то я почувствовалъ такой страхъ олѣз-
кой смерти, котораго я не забылъ до своихъ поръ; каждую
минуту и готовъ омлѣли лишиться чувствъ и едва не захлео-

— 239 —

нулся: по счастию, глубина продолжалась не болѣе двухъ пли
трехъ сажень. Борисовъ плавалъ мастерски, лошадь моя отъ
него не отставала, и, не выпускал повода изъ рукъ, онъ скоро
выплылъ на мелкое мѣсто и благополучно вывелъ на берегъ
моего коня, по Евсенть, не умѣвшій хорошо плавать, едва
не утонулъ и насили выбился на берегъ. Меня, мократо до
послѣдней нитки, сняли съ лошади почти безъ памяти; пальцы
мон закоченѣли, замерли въ гривѣ моего коня: но я скоро
опомнился и невыразимо обрадовался своему спасенью. Евсе-
ничъ остался со мной, а Борисовъ пустился опять къ доща-
нику, съ котораго бабы, съ криками и воплями, не разста-
вался съ кузовами ягодъ, побросались въ воду; мужики по-
столкали своихъ лошадей и телѣги, и всѣ кое-какъ, по отмели,
удачно отыскавъ бродъ помельче, добирались до берега. До-
щаникъ, облетченный отъ большей части груза, поднялся и
его начало тащить водою внизъ по теченію. Вотъ тутъ-то
пригодилась сила Пвана Борисова: онъ удерживалъ дощаникъ
до тѣхъ поръ, покуда нашъ кучеръ столкинулъ на отмель ло-
шадей и нашу повозку; Борисовъ пересталъ держать паромъ —
и его сейчасъ унесло внизъ по рѣкѣ. Стоя въ водѣ по поясъ,
заложили лошадей, и повозка моя, подмочивъ все въ нен
находившееся, выѣхала на берегъ. Мы сѣли, мокрые и озяб-
шіе, и поскакали въ Шурант; тамъ обогрѣлись, обусшились,
панились горячаго чаю, и холодаи ванна не имѣла для насъ
никакихъ дурныхъ физическихъ послѣдствій. Но за то нану-
галась моя душа, и я во всю мою жизнь не могъ смотрѣть
равнодушно на большую рѣку, даже въ тихое время; а во
время бури чувствую невольный ужасъ, котораго не въ силахъ
преодолѣть.

Возвратясь въ гимназію, я принялся прилежно учиться.
Семейство Етагиныхъ было въ деревнѣ и никто не развлѣ-
калъ меня. Гурій Ивличъ, обрадованный монмъ прилежаніемъ,
усердно со мною занимался, и я скоро сѣдался однимъ изъ
лучшихъ учениковъ во всѣхъ среднихъ классахъ, кромѣ ма-
тематики. О классахъ Ибрагимова я уже не говорю: тамъ я
былъ постоянно первымъ. Въ это время я уже горячо любилъ
гимназію, учителей, надзирателей и веселыхъ товарищей. Меня
не смущала болѣе эта безпрестанная суматоха и бѣготня,
этотъ шумъ, говоръ, хохотъ и крикъ. Я не чувствовалъ ихъ—

— 240 —

я самъ пѣлъ въ хорѣ, и строень, увлекательенъ показался мнѣ
этотъ хоръ. — Осень стояла продолжительная и дождивая.
Въ городѣ появилась сильная эпидемія лихорадокъ, которая
посѣтила и меня. Беспса уже не было при гимназіи, и зна-
комый намъ Андрей Иванович Риттеръ лѣчилъ всѣхъ гимна-
зистовъ, даже полупансіонеровъ и своекоштныхъ; въ томъ
числѣ лѣчилъ и меня. Сначала онъ довольно скоро перервалъ
лихорадку, по она черезъ пѣсколько дней воротилась. Огром-
ные порошки хинной корки съ глауберовою солью, о кото-
рыхъ я до сихъ поръ не могу вспомнить безъ отвращенія,
вторично прогнали лихорадку, но черезъ двѣ недѣли она опять
вороталась съ большею жестокостью; такъ длилось дѣло до-
вольно долго. Евсенчъ, видя, что лѣченье идетъ плохо, усо-
мнился въ искусствѣ лѣкаря, котораго зналъ прежде за боль-
шаго гуляку, и который нерѣдко припѣзжалъ ко мнѣ, какъ вы-
ражался мой дядька: «на второмъ взводѣ». Евсенчъ осмѣ-
лился доложить объ этомъ Ивану Ипатычу, прося его взять
для меня другаго лѣкаря. Иванъ Ипатычъ осердился, сказалъ,
что Риттеръ славится во всемъ городѣ успѣшнымъ лѣченіемъ
лихорадокъ, и прогналъ моего дядьку; но онъ, любя меня
горячо и помня приказаніе барыни, увѣдомилъ ее письмомъ
о моей болѣзни. Моя мать, испуганная и встревоженная, еще
неоправившаяся послѣ родовъ (семейство наше умножилось
третьимъ братомъ), немедленно припѣхала въ Казань одна, на-
няла квартиру, перевезла меня къ себѣ, пригласила лучшаго
доктора и принялась за мое лѣченье. Пріѣздѣ въ Казань было
новое самопожертвованіе со сторонъ моей матери. Здоровье
ея очень отъ того пострагало... и вся жизнь ея состояла изъ
такихъ самопожертвований! — Съ Иваномъ Ипатычемъ не обо-
шлось безъ непріятныхъ объясненій; онъ обижался и тѣмъ,
что мать перевезла меня на свою квартиру, и тѣмъ, что взяла
другаго доктора. Покуда меня лѣчили, что продолжалось мѣ-
сіца два, потому что у меня очень больѣй правый бокъ, —
у Ивана Ипатыча вышла какая-то непріятность съ родителями
Манасеныхъ, вслѣдствіе чего онъ уничтожилъ свой пансіонъ
и объявилъ, что больѣ держать воспитанниковъ не хочетъ.
Мать моя очень обрадовалась этому обстоятельству: она и
безъ того не оставила бы меня у Ивана Ипатыча, но тогда
ей было бы гораздо труднѣе, даже невозможно, уобѣдить Гри-

— 241 —

горья Иваныча взять меня къ себѣ прямо отъ своего прия-
теля. Впрочемъ, и теперь она встрѣтила столько затрудненій,
что успѣхъ долго казался сомнительнымъ. Надобно сказать,
что во все продолженіе вторичнаго пребыванія моего въ гим-
назіи дружескія отношенія Григорья Иваныча къ моему се-
мейсту не только не ослабѣвали, но постепенно возрастили.
Мать моя вела съ нимъ самую живую переписку и онъ дол-
женъ былъ оцѣнить ея умъ, необыкновенную материнскую
любовь и постоянную къ нему дружбу, основанную на ува-
женіи къ его строгимъ нравственнымъ правиламъ. Не одинъ
разъ слышалъ я самъ изъ другой комнаты, съ какимъ жаромъ
сердечнаго краснорѣчія, съ какими горячими слизами моя мать
убѣждала, умоляла Григорья Иваныча быть моимъ воспита-
темъ.... наконецъ твердость его была пообѣждена: онъ со-
гласился, хотя весьма неохотно. Онъ взялъ меня не какъ
воспитанника или пансионера, а какъ молодаго товарища; ему
было тогда двадцать-шесть лѣтъ, мнѣ—тринадцать. Онъ ни
за что не согласился взять за мевя деньги, но предложилъ,
чтобы наемъ квартиры и столь мы держали пополамъ, а для
большаго удобства я пимѣть свой особым чай; всѣ прочіе
издержки, какъ его, такъ и мои разумѣется, каждый изъ насъ
производилъ на свой счетъ. Когда моя мать достигла испол-
ненія этого пламеннаго и давниншаго своего желанія, она
была такъ счастлива, такъ свѣтла и радостна, что я глубоко
почувствовалъ, что съ любовью матери никакая другая любовь
сравниться не можетъ. Я также былъ очень радъ, что попать
къ Григорью Иванычу. Я чувствовалъ къ нему глубокое ува-
женіе и даже любить его; нѣсколько странные и сухіе его
приемы не пугали меня: я хорошо зналъ, что эта холодная
наружность, вслѣдствіе его взгляда на воспитаніе, была при-
нята имъ за правило въ обращеніи съ молодыми людьми; я
думалъ тогда, что, можетъ быть, такъ и надо поступать, чего,
конечно, не думаю теперь.

Немедленно наняли довольно хорошій и помѣстительный
домъ тѣхъ же самыхъ Елагиныхъ, домъ, въ которомъ они
тогда не жили, а отдавали внаймы. Сначала мать перехала
туда со мною, устропла наше будущее хозяйство и, сдавъ
меня, уже совершенно выздоровѣвшаго, съ рукъ на рукъ
Григорью Иванычу, исполненная самыхъ приятныхъ надеждъ,

АКСАКОВЪ, 2.

16

— 242 —

уїхала въ Оренбургское Авсаково къ остальному своему сemeйству. Это было уже въ февралѣ 1804 года.—Я не знаю болѣе отраднаго воспоминанія изъ моей ранней молодости, какъ воспоминаніе жизни у Григорья Иваныча. Она продолжалась два года съ половиной, и хотя въ концѣ ясность ея помутилась, но въ благодарной памяти моей сохранились живѣе и отчетливѣе только утѣшительныя картины. Долго не соглашался Григорій Иванычъ взять меня; но за то, соглашивْись, — посвятилъ мнѣ всего себя. Ученье въ классахъ, съ успѣхомъ продолжаемое, было однако дѣломъ второстепеннымъ: главнымъ дѣломъ были упражненія домашнія. Я постoянно ходилъ только къ нѣкоторымъ учителямъ; классы же арпюметики, рисованья и каллиграфіи посвящались мною рѣдко; въ эти часы я работалъ дома подъ руководствомъ моего разумнаго наставника. Странное дѣло, что математика рѣшительно не шла мнѣ въ голову! Григорій Иванычъ сначала усердно занимался со мною, и нельзя сказать, чтобъ я не понималъ его необыкновенно ясныхъ толкованій: но я сейчасъ забывалъ понятое, и Григорій Иванычъ подумалъ, что я даже не понимаю ничего. Зная, что я былъ друженъ съ лучшимъ студентомъ математики, Александромъ Княжевичемъ, онъ предложилъ ему попробовать заняться со мною, и что же? У Княжевича я понималъ гораздо лучше, чѣмъ у Григоріи Иваныча, и долѣе помнилъ. Но все это ни къ чему не повело: черезъ нѣсколько дней не оставалось въ головѣ моей ни одного предложенія, ни одного доказательства. Отличнал намать моя относительно математики оказывалась чистымъ листомъ белой бумаги, на котором не сохранилось ни одного математического знака! А потому наставникъ мой, сообразно молмъ природнымъ наклонностямъ и способностямъ, устроилъ планъ моего образования: общаго, легкаго, преимущественно литературнаго. Онъ выписалъ для меня немедленно множество книгъ. Сколько могу признать, это были: Ломоносовъ, Державинъ *), Дмитриевъ, Каинистъ и Хемницеръ. У меня

*) Тогда находился въ печати только одинъ томъ: отъ Державина и еще небольшой томъ: анакреонтическихъ стихотвореній, напечатанный въ «Петербургъ», какъ значилось на западномъ листѣ. Видно Державину не правилось иностранные има новой русской столицей.

— 243 —

был уже Сумароковъ и Херасковъ, но Григорій Иванычъ никогда не читалъ ихъ со мною. На французскомъ языке были выписаны: Массильонъ, Флешье и Бурдалу, какъ проповѣдники; сказки Шехеразады, Донъ-Кишотъ, смерть Авеля, Геснеровы Идиллии, Вакфильдскій Священникъ, двѣ натуральные исторіи, и въ томъ числѣ одна съ картинками, какихъ авторовъ — не знаю. Натуральная исторія была для меня самой привлекательной наукой. Другихъ книгъ не припомню; но были и еще какія-то. Воспитатель мой прежде всего занялся со мной иностранными языками, преимущественно французскимъ, въ которомъ я, да почти и всѣ ученики, былъ очень слабъ: въ три мѣсяца я могъ свободно читать и понимать всякую французскую книгу. Ученье вокабуль, грамматики и разговоровъ шло само по себѣ въ классѣ; но дома я ничего не училъ напсусть. Григорій Иванычъ бралъ книгу, заставлялъ меня читать и переводить словесно. Сначала я ровно ничего не понималъ, и это было ми дико и скучно; но учитель мой унорно продолжалъ свою методу, и скорый усилѣхъ удивилъ и обрадовалъ меня. Непрѣступныя слова я записывалъ особо; потомъ словесный период, всегда повторенный два раза, писалъ на бумагѣ; при моей свѣжей памяти, я, не уча, всегда писалъ напсусть на другой же день и французскій ориенталъ, и русскій переводъ, и всѣ отдельно записанныя слова. Первая прочитанная и переведенная мною статья была изъ французской христоматіи: «Les aventures d'Aristonoy»; непосредственно послѣ нея я началъ читать и переводить Шехеразаду, а потомъ Донъ-Кишота. Нѣкоторая мѣста мнѣ не позволалось читать, и я съ точностью исполнялъ приказание. Боже мой! какъ было мнѣ весело учиться по такимъ веселымъ и уелекательнымъ книгамъ! Даже теперь, по прошествіи пятидесятى лѣтъ, я вспоминаю съ живѣйшимъ удовольствіемъ объ этихъ чтеніяхъ; помню, съ какимъ нетерпѣніемъ дождался я назначеннаго для нихъ времени, почти всегда немедленно послѣ объѣда!

Григорій Иванычъ серьезно занимался своей наукой и, пользовался трудами знаменитыхъ тогда ученыхъ по этой части, писалъ собственный курсъ чистой математики, для преподаванія егъ гимназіи; онъ читалъ много вѣмецкихъ писателей, философовъ, и постоянно совершенствовалъ себя въ латин-

6*

— 244 —

скомъ языкъ *). Читая же со мною Шехеразаду и Допъ-
Кипота, онъ отдыхалъ отъ свыхъ умственныхъ трудовъ и
отъ души хохоталъ вмѣстѣ со мною, какъ совершенный мнѣ
ровесникъ, или лучше сказать, какъ дитя, чѣмъ сначала приб-
водилъ меня въ большое изумленіе: въ это время пельзя было
узнать моего наставника; вся его сухость и строгость исче-
зали, и я полюбилъ его такъ горячо, какъ роднаго старшаго
брата, хотя въ то же время очень его боялся. Но когда я
довольно успѣлъ во французскомъ языке, чтеніе русскихъ
писателей, преимущественно стихотворцевъ, сдѣалось глав-
нѣйшимъ нашимъ занятіемъ. Григорій Иванычъ такъ хорошо,
такъ понятно объяснялъ мнѣ красоты поэтическія, мысль
автора и достоинство выраженій, что моя склонность къ ли-
тературѣ скоро обратилась въ страстную любовь. Безъ всп-
кого усилия съ моей стороны, я выучивалъ всѣ лучшіе стихи
изъ Державина, Ломоносова и Капписта, которые выбиралъ
для меня мой строгій воспитатель; стихотворенія же Ив. Ир.
Дмитріева, какъ образцовыя тогда по чистотѣ и правильности
языка, я зналъ напсусть почти всѣ. Мы очень мало читали
русской прозы, вѣроятно отъ того, что мой наставникъ не
былъ доволенъ тогдашними прозаиками. Достойно замѣчанія,
что онъ не читалъ со мною Карамзина, кромѣ нѣ которыхъ
писемъ «Русскаго путешественника», и не позволилъ мнѣ
имѣть въ моей облѣюtek «Монхъ бездѣлокъ». Я читалъ
уже прежде все, написанное Карамзинымъ, зналъ на память
и съ жаромъ декламировалъ «Прощанье Гектора съ Андро-
махой» и «Опытную Соломонову Мудрость». Я поспѣшилъ
было похвастаться этимъ предъ своимъ наставникомъ, но онъ
наморщился и сказалъ, «что первая пісса не даетъ понятія
о Гомерѣ, а вторая обь Экклезіастъ, и прибавилъ, «что
Карамзинъ не поэтъ, и что лучше эти піесы совѣмъ позабыть.»
Я былъ очень изумленъ; обѣ піесы мнѣ правились, и я про-
должалъ декламировать ихъ потихоньку, когда мнѣ случалось
одному гулить по саду. Сочинять мнѣ не дозволялось, и я
наслаждался этими удовольствіемъ или въ классѣ у Ибраги-

*) Григорій Иванычъ отлично зналъ новѣйшіе языки и свободно писалъ на нихъ. Латинскимъ же языкомъ онъ приводилъ въ изумленіе Виленскій упиверитетъ, котораго въ послѣствіи былъ послѣднимъ попечителемъ. Удивительно, какъ и гдѣ онъ могъ пріобрѣсть такія свѣдѣнія въ языкахъ?

— 245 —

мова, или дома, также потихоньку. Я слышалъ одинъ разъ
изъ своей компаты, которая отдѣлялась тонкою дверью отъ
гостиной, служившей ученымъ кабинетомъ и спальной для
Григорья Иваныча, какъ онъ разговаривалъ обо мнѣ съ Ибра-
гимовымъ. Ибрагимовъ очень меня хвалилъ и показалъ моему
поснитателю мое классное сочиненіе, въ видѣ письма къ при-
ятелю, «О красотахъ весны», и прибавилъ, что нехудо бы
занимать меня поболѣе сочиненіями. Григорій Иванычъ, со-
хранявшій всегда падъ своими товарищами какое-то прево-
сходство, весьма рѣшительно ему отвѣчалъ: «Все это, братецъ,
совершенные пустяки. Сочиненіе его состоптъ изъ чужихъ
фразъ, нахватанныхъ имъ изъ разныхъ книгъ, а потому даже
нельзя судить, имѣтъ ли онъ свое собственное дарованіе.
Охота у него большая, и я знаю, что онъ скоро начнетъ
марать бумагу, но я буду держать его на вожкахъ какъ
можно дольше: чѣмъ позже начнетъ сочинять мой Телемакъ *),
тѣмъ лучше. Надобно, чтобы молодой человѣкъ набрался хо-
рошихъ примѣровъ и образовалъ свой вкусъ, читая сочини-
телей пишущихъ стройно и правильно. Ты думаешь, я всего
Державина даю ему читать? Напротивъ, опъ знаетъ стихотво-
реній двадцать, не больше, а Дмитриева знаетъ всего. Я думаю.
ты у меня его портишь. Вѣроятно «Вѣдная Лиза», «Наталья,
боярская дочь» и драматический отрывокъ «Софья» — не вы-
ходять у тебя въ классъ изъ рукъ?» Ибрагимовъ обидѣлся
и возразилъ, «что онъ хорошо понимаетъ, что эти піесы, не
смотря на ихъ прелесты, неприличны для учениковъ.» —
«Хорошо, что такъ, продолжалъ мой наставникъ; а нашъ
Эрихъ **) именно эти піесы заставилъ переводить на фран-
цузскій языкъ.» Разговоръ продолжался довольно долго, и
какъ я ни былъ молодъ, но понималъ разумность рѣчей мо-
его воспитателя. Онъ не зналъ, что я дома, и оттого такъ
громко разговорился обо мнѣ: я воротился изъ гимназіи ра-
нѣе обыкновенпаго, потому что учителя не было въ классѣ,
и прошелъ въ свою комнату никѣмъ незамѣченный. Тутъ я

*) Такъ звали меня въ шутку всѣ товарищи Григорья Иваныча, величая его въ то же время «Менторомъ» и «Минервой».

**) Эрихъ былъ большой лингвистъ, какъ въ новѣшшихъ, такъ и въ древ-
нихъ языкахъ. Въ гимназіи онъ училъ въ высшемъ классѣ французскому и
нѣмецкому языкамъ, а въ университетѣ былъ сдѣланъ адъюнктомъ латинской
и греческой словесности.

— 246 —

услышать также, какъ высоко Григорій Иванычъ цѣнилъ мою
мать; но увы, ни одного лестнаго отзыва не сказалъ онъ
обо мнѣ, а какъ мнѣ хотелось услышать что-нибудь подобное!
Точно онъ зналъ, что я подслушиваю у двери. — Странное,
непостижимое дѣло! Разсуждая теперь о прошедшемъ, я не
умѣю себѣ объяснить, отчего я былъ такъ горячо привязанъ
къ Григорію Иванычу? По молодости, я не могъ тогда по-
нимать вполне, что его сухое обращеніе прикрывало глубокое
участіе и душевное расположеніе ко мнѣ. Онъ ни разу не
приласкать меня, не польстить моему самолюбію какою-нибудь
похвалою, не ободилъ моего прилежанія, и со всѣмъ тѣмъ
я любилъ его такъ горячо, какъ не любилъ никого изъ по-
стороннихъ. Я помню, какъ одинъ разъ услышалъ я, что
онъ смѣется; я заглянулъ въ его комнату и увидѣлъ, что
мой строгій наставникъ, держа въ рукѣ какую-то математи-
ческую книгу, хоочеть, какъ дитя, смотря на итрающихъ
котятъ... Лицо у него въ то время было такое доброе, лас-
ковое, даже нѣжное, что я позавидовалъ котятамъ. Я вошелъ
къ нему въ комнату съ своей тетрадкой — и прежняя спо-
койная холодность, даже какая-то суровость, выразилась на
его лицѣ.

Такъ шлю мое время; Григорій Иванычъ становился по
временамъ доступнѣе, и рѣчи его, если не были ласковы,
то по крайней мѣрѣ иногда дѣлались шутки, но только
наединѣ, преимущественно во время чтенія Донъ-Кишота,
въ которомъ Санхо-Пансо былъ для насъ неисจนнымъ
источникомъ смѣха; какъ же скоро появлялись третій, хотѣ
бы Евсенчѣ, — наставникъ мой дѣтался серьезнымъ.

Григорій Иванычъ былъ сыпь малороссійскаго дворяника,
священника, имѣвшаго около ста душъ крѣпостныхъ кресть-
янъ; прадѣдъ его, турокъ, не знаю по какимъ причинамъ,
выѣхалъ изъ Турціи, принялъ христіанскую вѣру, женился
и поселился въ Малороссіи. Григорій Иванычъ не былъ лю-
бимымъ сыномъ у матери, но за то отецъ любилъ его съ
материнскою пѣкnostю. Видя, что мальчику въ домѣ житье
плохое, отецъ отвезъ его по девятому году въ Москву и по-
мѣстилъ въ университетскую гимназію на казенное содержа-
ніе. Сыпь былъ горячо, страстно къ нему привязанъ и очень
тосковалъ, оставшись въ Москвѣ; старикъ черезъ годъ при-

— 247 —

Ђхалъ наеќстить его, и мальчикъ такъ обрадовался, что по-
лучилъ отъ воленія горячку; бъдный отецъ не могъ долго
мѣшкать въ Москвѣ и долженъ былъ оставить своего лю-
бимца еще больнаго. Черезъ годъ старикъ умеръ. Въ про-
долженіи восьмнадцати летъ, со времени своего опредѣленія
въ Московскую гимназію, Григорій Иванычъ одинъ только
разъ тѣзилъ на побывку въ Малороссію, передъ вступленіем
въ званіе учителя, и вывезъ изъ родительскаго дома не-
пріятное и тягостное ощущеніе. Все это разсказалъ мнѣ его
слуга, хохоті Яшка, котораго онъ привезъ съ собою. Въ
выговорѣ моего воспитателя, въ складѣ его ума и въ наруж-
ности не было ни малѣшаго признака малоросса. Кажется,
родина не привлекала его, и я часто слышалъ, какъ онъ,
высоко ставя великорусскій толкъ, подсмѣивался надъ хох-
лацкой лѣнью и тупостью, за что очень сердился его зем-
ляли, Иванъ Ипатычъ и Маркевичъ, служившій въ гимназіи
экономомъ, человѣкъ необыкновенно добрый, съ порядочнымъ
брюхомъ, природный юмористъ и презабавный шутникъ, ко-
торый очень ласкалъ меня и котораго я очень любилъ.

Пришла весна 1804 года, и на Страстнои пехѣ Гри-
горій Иванычъ говѣлъ со мною, соболная постъ и церков-
ные обряды со всею строгостію. Приходская паша церковь
Св. Великомученицы Варвары находилась у самой заставы,
за такъ-называемымъ Арскимъ полемъ; мы, не смотря на
весеннюю распутицу, ходили въ церковь на всѣ службы,
даже къ заутрени. Въ это время защель къ намъ Иванъ
Ипатычъ, и я нечаленно услышалъ, какъ онъ шутилъ надъ
богомольемъ Григорья Иваныча. Изъ его слоѣ можно было
заключить, что мой воспитатель не былъ прежде ревностнымъ
полнителемъ религіозныхъ обрядовъ; но на этотъ разъ онъ
строго отѣлалъ своего пріятеля за неумѣстныя шутки, такъ
что Иванъ Ипатычъ, имѣвшій претензію слыть философомъ,
очень осердился и долго не ходить къ намъ. Я долженъ ска-
зать, что Григорій Иванычъ во всю жизнь былъ истиннымъ
христіаниномъ. Не смотря на маленькую ссору съ Иваномъ
Ипатычемъ, наставникъ мой уѣхалъ со мной въ его деревню,
и мы вдвоемъ провели время въ Кошаковѣ, безъ хозяева,
очень пріятно; мы жили въ небольшомъ флигелѣ, на берегу
широкаго цруда, только что очищавшагося тогда отъ зим-

— 248 —

няго лѣда; мы постоянно читали что-нибудь и, не смотря на грязь, каждый день два раза ходили гулять. Весна разворяла меня и слишком живо напоминала весну въ Аксаковѣ. Крикъ прилетных птицъ волновалъ душу будущаго охотника. Одинъ разъ, когда Григорій Иванычъ читалъ со мною серьезную книгу на французскомъ языке и, сидя у растовреннаго окна, старался объяснить мнѣ какую-то мысль, неясно мною понимаемую,—вдругъ куликъ-красноножка зазвѣнѣлъ свои мелодическими трелями, загнувъ къ верху свопкѣрѣлья, и, вытянувъ длинныя, красныя ноги, плавно опустился на берегъ пруда, противъ самаго окошко—я вздрогнулъ, книга выпала у меня изъ рукъ и я бросился къ окну. Наставникъ мой былъ пузумленъ. Я, залыхаясь, повторялъ: «куликъ, куликъ-красноножка, сѣлѣ на берегъ безезехонько, вонъ онъ ходить...» Но Григорій Иванычъ не понималъ чувства охотника и сурово приказалъ мнѣ сѣсть и продолжать. Я повиновался, и хотя не смотрѣлъ на кулика, но слышалъ его голосъ; кровь бросилась мнѣ въ лицо и я не понималъ ни одного слова въ моей книге. Воспитатель мой съ неудовольствіемъ велѣлъ мнѣ положить ее и заняться переписьюніемъ на-бѣло одного изъ моихъ прежнихъ, уже исправленныхъ имъ, переводовъ, а самъ принялся читать. Черезъ часъ онъ спросилъ меня: «Вылетѣлъ-ли куликъ изъ вашей головы?» Я отвѣчалъ утвердительно, и мы принялись за прерванное занятіе. Надобно прибавить, что Григорій Иванычъ всегда былъ очень снисходителенъ въ подобныхъ случаяхъ: какъ только онъ замѣчалъ, что я утомлялся или развлекался чѣмъ-нибудь, онъ приказывалъ мнѣ идти гулять по саду или заняться механическимъ дѣломъ.

Наступилъ іюнь и время экзаменовѣ. Я былъ отличнымъ ученикомъ во всѣхъ среднихъ классахъ, которые посвящалъ; но какъ въ нѣкоторые я совсемѣмъ не ходилъ, то и награждения никакого не получилъ; это не помѣшало мнѣ перейти въ высшіе классы. Только девяте учениковъ, кончивъ курсъ, вышли изъ гимназіи, а всѣ остальные остались въ высшемъ классѣ на другой годъ.

Тройка лошадей и повозка уже пріѣхала за мной. Мы съ Евсеюемъ собрались въ дорогу, и въ день публичнаго акта. также въ первыхъ чистахъ юоля, послѣ обѣда назна-

- 249 -

чено было намъ выѣхать. Наканунѣ Григорій Иванычъ сказалъ, что хочетъ проводить меня и спросилъ, доволенъ ли я его намѣреніемъ? Я отвѣчалъ, что очень доволенъ. Я подумалъ, что онъ хочетъ проводить меня за городъ. На другой день поутру Евсенчъ шеннулъ мнѣ по секрету: «Григорій Иванычъ Ђдеть съ нами въ Аксаково, только не велилъ вамъ сказывать.» Хотя я занимался ученіемъ очень охотно, по не совѣмъ былъ доволенъ этимъ низвѣстіемъ, потому что во время вакаціи я надѣлся хорошенько поудить, а главное — пострѣлять; отецъ обѣщалъ еще за годъ, что онъ приготовить мнѣ ружье и выучитъ меня стрѣлять. Я зналъ, что Григорій Иванычъ не прекратить своихъ занятій со мной и стинметъ у меня много времени; къ тому же мнѣ показалась непріятною его скрытность. Евсенчъ также почему-то не былъ доволенъ. Послѣ акта мы пообѣдали нѣсколько ранѣе обыкновеннаго и выѣхали изъ города. Я не показывалъ виду, что знаю намѣреніе Григорья Иваныча. Выѣхавъ за заставу, мы пошли вѣшкомъ. Наставникъ мой былъ очень доволенъ и даже веселъ: любовался видомъ зеленыхъ полей, лѣсовъ и мелкими облачками лѣтняго неба. Вдругъ онъ сказалъ, улыбаясь: «Ногода такъ хороша, что я хочу проводить васъ до ночевки, до Меши, и посмотрю, какъ вы меня накормите рыбой.» Я притворился, что ничего не знаю. «Такъ сядемте же и поѣдемте поскорѣе, сказалъ я, чтобъ пораньше принѣхать. Да когда же и на чемъ вы воротитесь?» — «Я ночь съ вами въ повозкѣ, а завтра поутру найму телѣгу», отвѣчалъ Григорій Иванычъ, смотря на меня пристально. Мы сели и поѣхали шибкой рысью. Вечеръ былъ великолѣнный, очаровательный; съ нами были удочки, и мы съ Евсенчемъ на Мешѣ наудили множество рыбы, которую и варили и жарили; спать легли въ повозкѣ. Проснувшись на другой день поутру, я увидѣлъ, что мы Ђдемъ, что солнце уже взошло высоко и что Григорій Иванычъ сидить подлѣ меня и смѣется. Я самъ разсмѣлся и признался, что зналъ его намѣреніе давно. Онъ пожурилъ однако Евсенча за нескромность и. прочтя на моемъ лицѣ, что я не совѣмъ доволенъ, сказалъ: «вы боитесь, что я помѣшаю вамъ гулять, но не бойтесь. Я стану заниматься съ вами тогда, когда вы сами будете просить о томъ. Вотъ теперь дорогой нечего намъ дѣлать, такъ

— 250 —

мы будемъ что-нибудь читать».... И вытащилъ изъ кармана
книгу. Я былъ совершенно утѣшенъ такими словами и охотно
бросился бы на шею своему воспитателю; но я не смѣль о
томъ и подумать. Мы очень много занимались дорогой; а
сверхъ того, я перечиталъ наизусть все, что зналъ; даже
разговаривали гораздо больше и откровеннѣе, чѣмъ въ Казани;
но гдѣ только можно было удить — я удилъ, сколько было
мнѣ угодно. Такимъ образомъ въ пятый день пріѣхали мы
въ Аксаково. Пріѣздъ Григорья Иваныча былъ самою пріят-
ною неожиданностью для моей матери; она пришла въ вос-
хищеніе.

Противъ всякаго ожиданія, мы нашли полонъ домъ род-
ныхъ, гостей и большую суматоху: тѣтка моя Евгенья Сте-
пановна выходила замужъ и черезъ нѣсколько дней назна-
чена была свадьба. Евгеньѣ Степановнѣ стужнуло уже сорокъ
летъ, но она была очень свѣта и моложава; ей наскучило жить
въ домъ у невѣстки и находиться въ полной зависимости
отъ хозяйки, которая въ старые годы много терпѣла отъ
своихъ золовокъ и въ томъ числѣ отъ нея, хотя она была
лучше другихъ. Евгеньѣ Степановнѣ захотѣлось, хоть подъ
старость, зажить своимъ домкомъ, иметь свой уголокъ и быть
въ немъ полной хозяйкой. Она выходила замужъ за Василья
Васильевича Угличинина, цѣлый вѣкъ служившаго въ военной
службѣ и недавно вышедшаго въ отставку подопковникомъ.
Это былъ человѣкъ очень простой, добрый, смирный и чест-
ный; ему было далеко за пятьдесятъ летъ. Онъ не имѣть
никакого состоянія, комъ пеҫсіи, и происходилъ изъ само-
обѣднѣйшихъ дворянъ или однодворцевъ, переселившихся въ
Уфимское намѣстничество. Четырнадцати летъ опредѣлилъ его
въ военную службу: онъ служилъ тихо, исправно, терпѣль
постоянно нужду, былъ во многихъ сраженіяхъ и получить
нѣсколько легкихъ ранъ; онъ не имѣть никакихъ знаковъ
отличія, хотя формулярный списокъ его былъ такъ длиненью и
краснорѣчивъ, что, кажется, должно бы его обѣшать всеми
орденами. Послѣднее время онъ служилъ на Кавказѣ, откуда
вывезъ небольшую сумму денегъ, накопленную изъ жалованья,
мундиръ безъ полетъ, горскаго, побѣднѣшаго отъ старости,
коня, рематнымъ во всемъ тѣлѣ и катаракть на правомъ
глазу; катаракть по счастью былъ не такъ примѣтень, и Ва-

— 251 —

силій Васильевичъ старательно скрывалъ его, боясь, что за криваго не пойдетъ невѣста. У Евгеньи Степановны, въ семи верстахъ отъ ея сестры Александры Степановны, находилась деревушка изъ двадцати-пяти душъ, при ней маленькій дОМКЪ, сплоченный изъ двухъ крестьянскихъ срубовъ, на род-никовой рѣчкѣ Бавльѣ, кипѣвшей форелью (уголокъ очарова-тельный!), и достаточное количество превосходной земли, со всемиими угодьями, купленной па ея имя у Башкирцевъ за самую ничтожную цѣну, о чемъ хлопоталъ деверь ея, самъ полу-башкирецъ, Н. П. Кротковъ *). И такое ничтожное имѣньице казалось заслуженному вону спокойной пристанью, кускомъ хлѣба на старость.

Всѣ потихоньку подсмѣвались надъ старымъ и кривымъ женихомъ, кромѣ моей матери, отца и Григорья Иваныча, которые обходились съ нимъ съ уваженіемъ и привѣтливо. Злыя языки объяснили ласковость моей матери тѣмъ, что она хотѣла событь съ рукъ золовку. Но это неправда; моя мать всегда умѣла цѣнить и уважать простодушныхъ и безхитрост-ныхъ людей; она искренно совѣтовала Евгенью Степановнѣ выйти замужъ за добраго человека, и Евгенья Степановна благодарила ее за эти совѣты во всю жизнь. Григорій Ива-нычъ находилъ сверхъ того особенное удовольствіе въ разго-ворахъ съ заслуженнымъ инвалидомъ, и Василій Васильичъ, до крайности неразговорчивый съ другими, охотно отвѣчать на его вопросы и разсказывалъ очень много любоистнаго. Воспитатель мой тогда же обратить мое внимание и сочув-ствіе къ этому человѣку, объяснивъ мнѣ его достоинства, ко-торыхъ я, по молодости лѣть, могъ не понять и не замѣ-тить.—Въ домѣ не было мѣста для мужчинъ, даже женщины съ трудомъ помѣщались, потому что три комнаты были отдѣ-лены для будущихъ молодыхъ. Это привело въ затрудненіе мою мать, и она сдѣлала поступокъ, котораго мужнина родня никогда ей не прощала: она отдала Григорью Иванычу свою спальню, въ которую никто изъ постороннихъ не смѣлъ и входить, и помѣстила съ нимъ меня, разумѣется, на то время,

*) Увы! земля эта отошла, послѣ многолѣтней тяжынъ съ сосѣдственной Бавлинской тюбой Башкирцевъ, которые доказали, что они настоящіе вотчин-ники. Вѣдная тѣтка мол купила пеподалеку 900 десятинъ и должна была пере-весть сзою деревушку и перевесть усаљбу.

— 252 —

пока не разъехались гости. Въ положенный срокъ свадьба благополучно совершилась. Отецъ мой проводилъ молодыхъ Угличининыхъ на новоселье и немедленно воротился. Нако-
нецъ мы остались одни въ своей семьѣ.

Я прерываю свой разсказъ и забѣгаю впередъ. Такъ живо представилась мнѣ жизнь Угличининыхъ, что хочется погово-
рить о ней... Не смотря на недостатки и нужду, которыхъ не знала Евгенья Степановна въ своей дѣвической жизни, про-
веля ее сначала въ домъ родительскомъ, а потомъ въ домъ брата и снохи, и которые она узнала замужемъ — она была
совершенно счастлива. Она любила нѣжно и горячо своего вспалида-полковника, который также очень нѣжно и глубоко
любилъ ее. Къ сожалѣнію они не имѣли дѣтей. Евгенья Сте-
пановна до глубокой старости сохранила какой-то дѣвическій,
цѣломудренный видъ; въ обращеніи съ мужемъ она была
стыдива и никогда никакой ласки при свидѣтеляхъ ему не
оказывала, надъ чѣмъ иногда подсмѣтивался старый воинъ,
намекал, что не всегда Евгенья Стапановна бываетъ такъ не-
приступна. При другихъ они были далеко между собой, всегда
говорили другъ другу: вы, и вообще обходились очень учтиво.
Съ перваго взгляда это молло показаться холодностью, но
скоро взаимное, заботливое внимание, постоянное наблюденіе
другъ за другомъ, участіе къ каждому слову и движенію —
дждались замѣтны, и всякой убеждался, что Евгенья Сте-
пановна живетъ и дышетъ Васильемъ Васильичемъ, а Василій
Васильевичъ, хотя не такъ тревожно, живетъ и дышетъ
Евгеньей Степановной. Домикъ ихъ биресталъ опрятностью
и чистотою, привлекалъ уютностью, дышалъ спокойствіемъ.
Нельзя сказать, чтобъ у нихъ были одинаковые вкусы, но
самое разногласіе сливалось у нихъ къ стройное теченіе жизніп.
Евгенья Степановна, напримѣръ, любила кошект, собачект,
которыя, надобно замѣтить, какъ-то у нея не сорели, не пач-
кали и ничего не портили; Василій Васильевичъ совсемъ не
любилъ ихъ, по самая безобразная храничная москва, съ язы-
комъ на сторону, по прозванію: «Калмыкъ», была ему пріятна
и дорога, потому что ее любила Евгенья Степановна, и онъ
формилъ, ласкалъ отвратительнаго Калмыка съ удовольствіемъ
и благодарностію. Даже сурокъ, который зпмовалъ подъ печ-
кой, который очень забавлялъ Евгенью Степановну и очень

["— 253 —", "обижалъ Василья Васильича, потому что затаскивалъ и приталъ его туфли такъ искусно, что иногда цѣлый день не могли отыскать ихъ, отчего приходилось полковнику вставать съ постели боскомъ,—даже и сурокъ пользовался его благосклонностію. Все у нихъ въ домикѣ было какъ-то на своемъ мѣстѣ, какъ-то лучше, чѣмъ у другихъ: собаки и кошки жирнѣе и опрятнѣе, пѣвчія пѣтчки веселѣе и голосистѣе, расте- нія зеленѣе. Подарятъ бывало имъ горшокъ какихъ нибудь засыхающихъ цвѣтовъ — они у нихъ оживутъ, позеленѣютъ и необыкновенно разростутся, такъ что прежній хозяинъ вы- проситъ ихъ назадъ. Въ маленькихъ комнатахъ у Евгеньи Степановны росли и стручковое дерево, и финикъ, и вино- градъ отъ косточечь изюма, и другія растенія, требующіе телечищаго содержанія. Какъ-будто въ воздухѣ было нѣчто успокоительное и живительное, отъ чего и животному и ра- стенію было привольно и что замѣняло имъ, хоть отчасти, дикую свободу и приредный климать... Васильй Васильичъ и Евгенія Степановна вмѣстѣ смотрѣли за своимъ малень- кимъ хозяйствомъ, и, безъ всякаго отягощенія, всего дѣла- лось у нихъ вдвое болѣе, скорѣе и лучше, чѣмъ у другихъ. Вмѣстѣ ходили они по грибы и по ягоды, вмѣстѣ ловили чудную форель въ своей рѣчкѣ и вмѣстѣ радовалась всѣкою удачѣ... Но Боже мой, что дѣлалось съ ппми, если кто-ни- будь изъ нихъ захварывалъ! Туть только оказывалась:::: Totta totta: totta totta, "---totta totta---" ---totta totta---" "---totta totta totta totta totta totta t

— 254 —

Отецъ мой сдержалъ свое обѣщаніе: онъ приготовилъ мнѣ
легонькое ружье, очень ловкое въ прикладѣ и красиво отдѣ-
ланное, съ видомъ *) (на манеръ тогдашнихъ охотничьихъ
англійскихъ ружей), съ серебряной насѣчкой и цѣлью; онъ
купилъ его какъ-то по случаю, за нятнадцать рублей ассиг.,
и хотя ружье было тульской работы, но и по тогдашнимъ цѣ-
намъ стоило вдвое или втрое дороже; шаговъ на пятьдесятъ
оно било очень хорошо.— Первый выстрѣлъ изъ ружья, ко-
торымъ я убилъ ворону, рѣшилъ мою судьбу: я сдѣлался без-
умнымъ стрѣлкомъ. На другой день я застрѣлилъ утку и двухъ
болотныхъ куликовъ, и окончательно помѣшался. Удочка и
зстрѣба были забыты, и я, утвержденный страстностью моей
природы, бѣгалъ съ ружьемъ цѣлый день и грезилъ объ ружьѣ
цѣлую ночь. Такъ продолжались и послѣдующіе дни. Григо-
рій Иванычъ, видя меня только мелькомъ, всегда занятаго и
спѣшашаго, напрасно ожидалъ, чтобы я попросилъ его за-
няться со мною. Онъ сказалъ о нашемъ уговорѣ моей ма-
тери, и она приказала мнѣ, чтобы я просилъ Григорья Ива-
ныча занимать меня, каждый день два часа, чѣмъ-нибудь по
его усмотрѣнію. Такое приказаніе было мнѣ очень не по
вкусу, но я повиновался. Сначала Григорій Иванычъ не могъ
безъ смѣха смотрѣть на мою жалкую фигиру и лицо; но когда,
развернувъ какую-то французскую книгу и начавъ ее переводить,
я сталъ путаться въ словахъ, не понимая, отъ разсѣянности,
того, что я читалъ, ибо передъ моими глазами летали утки
и кулики, а въ ушахъ звеньѣли ихъ голоса,— воспитатель мой
наморщилъ брови, взялъ у меня книгу изъ рукъ и, ходя изъ
угла въ уголъ по комнатѣ, цѣлый часъ читалъ мнѣ наставле-
нія, убѣждая меня, чтобы я побѣдилъ въ себѣ вредное свой-
ство увлекаться до безумія, до забвенія всего меня окружаю-
щаго... Увы, я ничего не слыхалъ, ничего не понималъ, и
всѣ его золотыя слова, справедливыя мысли, убѣдительныя
доказательства — улетали на воздухъ. Видя безуспѣшность
убѣжденій, Григорій Иванычъ испыталъ другое средство: на
цѣлую недѣлю оставилъ онъ мепа на свободѣ, съ утра до вечера
обѣгать съ ружьемъ до упаду, до совершенного истощенія; онъ

*) Ружье, стволъ которого концу толще и потому шире,— называется или пазывалось: съ видомъ.

— 255 —

надъявся, что я опомнюсь самъ, что пресыщеніе новой охотой и усталость возвратятъ мнѣ разсудокъ; но напрасно: я не выпускалъ ружья изъ рукъ, малоѣ лѣ, дурно спалъ, загорѣлъ какъ арапъ, и примѣтно похудѣлъ. Тогда наставникъ мой, опасаясь за мое здоровье, принялъ рѣшительныя мѣры, которыя давно совѣтовала ему моя мать, но въ распоряжении его не мѣшалась: ружье повѣсили на стѣнку и мнѣ запретили ходить на охоту. Смѣшно и совѣстно вспоминать, что было со мною въ первые сутки! Я плакалъ, ревѣлъ какъ маленькое дитя, валялся по полу, рвалъ на себя волосы и едва не изорвалъ своихъ книгъ и тетрадей, и, конечно, только огорченіе матери и кроткія увѣщанія отца спасли меня отъ глупыхъ, безумныхъ поступковъ; на другой день я какъ будто очулся, а на третій могъ уже заниматься и читать вслухъ моихъ любимыхъ стихотворцевъ со вниманіемъ и удовольствіемъ; на четвертый день я совершенно успокоился, и тогда только прояснилось лицо моего наставника. Во всѣ эти дни опѣ почти не говорилъ со мною и смотрѣлъ на меня то сурово, то съ обиднымъ сожалѣніемъ. Наконецъ онъ обратился ко мнѣ: съ участіемъ и разумными, снисходительными словами, и на этотъ разъ — съ полнымъ успѣхомъ. Мнѣ было совѣстно, досадно на самого себя почти до слезъ и, переходя отъ одной крайности къ другой, я хотѣлъ отказаться совѣстѣ отъ ружья. Григорій Иванычъ опять былъ недоволенъ: онъ не одобрилъ моего намѣренія, потребовать, чтобы я каждый день ходилъ на охоту или отъ утра до обѣда, или отъ обѣда до вечера; но чтобы каждый день три-четыре часа я занимался съ участіемъ и прилежаніемъ, особенно исторіей и географіей, въ которыхъ я былъ нѣсколько слабѣе другихъ отичныхъ учениковъ. Время потекло правильно и пріятно.

Въ продолженіе этого мѣсяца, предавалось безъ помѣхи дружескимъ и откровеннымъ разговорамъ, мон родители еще боятѣе стали уважать и цѣнить свѣтлый умъ и высокія качества души Григорья Иваныча, соединенные въ немъ съ многокостороннимъ образованіемъ и основательной ученостью. Мать употребила все влѣяніе своей любви на меня, чтобы я понялъ, какого человѣка судьба послала мнѣ наставникомъ. Опа видала въ этомъ особенную милость Божію. Я не только понималъ, но и сильно чувствовалъ слова матери. Я увѣрилъ ее,

— 256 —

но къ сожалѣнію никогда не могъ увѣрить волю, что самъ
горячо люблю Григория Иваныча, что только въ семействѣ и
въ деревѣ развлекался я разными любимыми предметами и
новою, еще непытанною мною, охотою съ ружьемъ; но что
въ городѣ я объ одномъ только и думаю, какъ бы заслужить
любовь и одобрение моего воспитателя, и что одно его ласко-
вое слово делаетъ меня волю счастливымъ.

Подростала и удивительно хороша моя милая сестра,
мой сердечный другъ. Она уже не могла раздѣлить моихъ
деревенскихъ забавъ и охотъ, не могла быть такъ часто со
мною вмѣстѣ; но она видѣла, какъ я веселился, и сносила
это лишеніе терпѣливо: за то роптала на мое ученіе и, вѣ-
роятно потому, неблагосклонно смотрѣла на моего учителя....

10-го августа выѣхали мы изъ Аксакова, и 15-го, безъ
всякихъ приключеній, благополучно приѣхали въ Казань. Къ
удивленію моему Григорій Иванычъ въ тотъ же день запре-
тилъ мнѣ ходить въ классы въ гимназію, а назначить разныя
занятія и упражненія дома. Самъ же онъ, всякой день по-
утру, уѣзжалъ въ гимназическій совѣтъ, въ которомъ былъ
ученымъ секретаремъ, и оставался тамъ очень подолгу. На-
конецъ дней черезъ пять, онъ сказалъ мнѣ, что ученье въ
классахъ идетъ очень вяло, что многіе еще не съѣхались, что
время стоить чудесное и что мы поѣдемъ къ Ивану Ипатычу
въ Кощаково, чтобъ еще съ недѣльку на свободѣ погулять и
поучиться. Я удивился еще болѣе, но былъ очень доволенъ.
Мы прожили въ Кощаковѣ не недѣльку, а слишкомъ дѣтъ;
Григорій Иванычъ нѣ сколько разъ уѣзжалъ въ городъ; уѣз-
жалъ рано-поутру, и возвращался къ позднему обѣду. Я не
обращалъ на это вниманія. Когда мы перѣхали въ Казань,
на другой же день Григорій Иванычъ приказалъ мнѣ ходить
въ классы. Я очень весело побѣжалъ въ гимназію, но това-
рищи встрѣтили меня съ невеселыми лицами и сообщили мнѣ
следующее печальное происшествіе.

Предварительно надобно сказать, что директоръ гимназіи
Лихачевъ былъ очень плохимъ директоромъ и сверхъ того
имѣлъ каррикатурную наружность, не внушавшую расположенія;
между прочимъ, нижняя его губа была такъ велика,
какъ будто ее разнесло отъ укушенія благой мухи и осы.
Ни чиновники, ни воспитанники не уважали его, и еще до

— 257 —

отъѣзда моего на послѣднюю вакацію, во время обѣда, когда
директоръ ходилъ по столовой залѣ, онъ былъ публично осмѣянъ
учениками, раздраженными за дурную кашу, въ которой кто-
то нашелъ кусокъ свѣчнаго сала. Въ ту же почь на многихъ
стѣнахъ внутри гимназіи, на стѣнахъ наружныхъ, даже на
куполѣ зданія. Явились ругательныя надписи директору, ма-
стерски начерченныя краснымъ карандашомъ, крупными, не-
чатными буквами. Надписи были помѣщены такъ высоко, что
ихъ нельзя было написать безъ помощи лѣстницы, а надпись
на куполѣ была признана чудомъ смѣлости и ловкости; ни
тогда, ни послѣ, виноватыхъ не открыли. Я и теперь не знаю,
кто это сдѣлалъ. За нѣсколько дней до возвращенія съ Гри-
горьемъ Иванычемъ изъ Аксакова, когда въ гимназіи собра-
лись уже почти всѣ ученики, — какой-то отставной военный
чиновникъ, не знаю почему называвшійся квартермистромъ,
имѣвшій подъ своею командой всѣхъ инвалидовъ, служив-
шихъ при гимназіи, прогнѣвался на одного изъ нихъ и сталъ
его жестоко наказывать палками на заднемъ дворѣ, кото-
рый отдѣлялся заборомъ отъ передняго и чистаго двора, гдѣ
позволялось играть и гулять въ свободное время всѣмъ вос-
питанникамъ. Это случилось послѣ обѣда, когда именно всѣ вос-
питанники гуляли. Вопль бѣднаго инвалида возбудить такую
жалость въ молодыхъ сердцахъ, что нѣсколько учениковъ
старшаго класса, и въ томъ численъ Александръ Княжевичъ,
нарушили запрещеніе, прошли въ калитку на задній дворъ и
начали громко требовать, чтобъ квартермистръ пересталъ на-
казывать виноватаго. Квартермистръ очень разсердился за
нарушеніе своей власти, принялся кричать и ругать воспи-
танниковъ площадными словами, а какъ Александръ Княже-
вичъ, по необыкновенной добротѣ своего сердца горячившійся
болѣе всѣхъ, былъ впереди другихъ, то всѣ ругательства
прямо и непосредственно были обращены на него. Услышавъ
крикъ и брань, весь высшій классъ, а за нимъ и другіе, явил-
лись на заднемъ дворѣ. Старшій Княжевичъ, Дмитрий, узналъ
голосъ брата, нѣжно имъ любимаго, прибѣжалъ первый; бу-
дучи отъ природы пылакаго нрава, онъ горячо вступились за
оскорбленнаго брата; воспитанники пристали къ нему едино-
душно; разумѣется, не было недостатка въ энергическихъ
выраженіяхъ и угрозахъ; квартермистръ нашелся принужден-

АКСАКОВъ, 2.

17

— 258 —

нымъ прекратить свою расправу и поспѣшно ретироваться. Такое, ничего незначущее обстоятельство, въ основаніи ко-
тораго лежало прекрасное чувство состраданія, а потомъ
справедливое негодованіе за грубое и дерзкое оскорбленіе,—
имѣло весьма печальныя послѣдствія, единственно потому,
что было не понято директоромъ и дурно ведено. Сначала,
письменнал и покорная просьба воспитанниковъ высшаго
класса состояла въ томъ, чтобы жестокій и грубый квартер-
мистръ былъ отставленъ; но директоръ отказалъ въ ней,
обвинить однихъ учениковъ и даже подвергъ нѣкоторыхъ
какому-то наказанію. Разумѣется, такая несправедливость раз-
жражила юношей: отвергнутая почтительная просьба превра-
тилась въ настоящее требованіе и уклоненіе отъ заве-
деннаго порядка. Высшій классъ воспитанниковъ пересталъ
учиться; они говорили, что до тѣхъ поръ не будемъ ходить
въ классы, покуда не удалѣть изъ гимназіи ненавистнаго
квартермистра. Вскорѣ средній и даже нижній классъ при-
соединились къ старшему, а какъ вся история поднялась пре-
имущественно за оскорбленіе одного изъ лучшихъ учениковъ,
Александра Княжевича, то естественно, что его братъ, первый
во всѣхъ отношеніяхъ воспитанникъ, очень любимый товари-
щами, сдѣлался, такъ сказать, главою этого движенія. Дирек-
торъ струмлѣ; не смѣлъ показаться ученикамъ и даже ка-
кимъ-то заднимъ ходомъ, черезъ квартиру Яковкина, про-
ходилъ въ гимназическій совѣтъ или конференцію; онъ посы-
лалъ уговаривать воспитанниковъ, но переговоры оказались
безполезными. Нѣтъ сомнѣнія, что естеств. добрый, любимый
и уважаемый Василій Петровичъ Упадышевскій служилъ тог-
да главнымъ надзирателемъ, то все это несчастное происше-
ствіе прекратилось бы въ самомъ началѣ; но за вѣсколько
 недѣль онъ оставилъ гимназію по болѣзни, и должность его
исправлялъ человѣкъ ничтожный. Дѣло тянулось, въ одномъ
и томъ же верѣшенній положеніи, дня три. Наконецъ
гимназисты, узлавъ, что директоръ сидитъ въ совѣтѣ, захва-
тивъ предварительно другой выходъ, привалили толпою къ
нараднымъ дверямъ конференціи и громогласно требовали
исключенія изъ службѣ квартермистра. Директоръ хотѣлъ
уѣхать, но получивъ изъѣстіе, что путь къ побѣгу отрѣзанъ
и что у задняго выхода также его ожидаютъ гимназисты,—

— 259 —

такъ перепугался и растерялся, что немедленно приказалъ составить опредѣленіе объ увольненіи вноватаго квартермистра. Опредѣленіе было прочитано воспитанникамъ; сейчасъ всѣ успокоились, поблагодарили начальство и возвратились къ полному повиновенію. Гимназія пришла въ обычновенный порядокъ, и учебная жизнь потекла своей обычной колеей. Сначала думали, что это происшествіе не будетъ имѣть никакихъ дальнѣйшихъ послѣдствій, но очень ошиблись. Директоръ немедленно донесъ высшему начальству о происшествіи, и по чьему-то совѣту войдя въ сношенія съ губернаторомъ, прпнялъ следующія мѣры: черезъ несколько дней, во время обѣда, вдругъ вошли въ залу солдаты съ ружьями и штыками; вслѣдъ за ними повинся губернаторъ и директоръ. Послѣдній вызвалъ по именамъ шестнадцать человѣкъ изъ высшаго класса, въ томъ числѣ, разумѣется, старшаго Княжевича, и подъ прикрытіемъ вооруженныхъ солдатъ приказалъ отвести ихъ въ карцерѣ. Всѣ остальные были поражены ужасомъ, и мертвая тишина царствовала въ залѣ. У всѣхъ наружныхъ дверей гимназіи было поставлено по два солдата съ ружьями и штыками; у дверей карцера столо-четверо.—Черезъ двѣ педѣли послѣ этого печального событія, принцѣ я въ первый разъ по возвращеніи съ вакаціи, или правильнѣ сказать изъ Кощакова, въ свой высшій оспро-тѣвшій классъ, гдѣ и встрѣтили меня, сейчасъ разсказанною мною, повѣстью. Тутъ сдѣалось мнѣ понятно, отчего разумный мой наставникъ сначала не позволилъ мнѣ ходить въ классы, а потомъ увезъ меня въ деревню. Безъ всякого сомнѣнія я былъ бы однимъ изъ самыхъ горячихъ участниковъ въ этомъ несчастномъ происшествіи.—Черезъ полтора мѣсяца было получено рѣшеніе высшаго начальства. Оцять явился въ столовую залу губернаторъ, директоръ и весь солѣтъ, прочли бумагу, въ которой была объяснена вина возмутившихся воспитанниковъ и сказано, что, въ примѣрѣ другимъ, восемь человѣкъ изъ высшаго класса, признанныхъ главными зачинщиками, Дмитрий Княжевичъ, Петръ Алексинъ, Пахомовъ, Сыромятниковъ и Крыловъ (остальныхъ не помню) исключаются изъ гимназіи безъ аттестаціи въ поведеніи. Псключены были самые лучшіе ученики. Дмитрий Княжевичъ и Алексинъ считались красою, ставою гимназіи. По исполнен-

17*

— 260 —

ніи приговора, которымъ всё были глубоко поражены и опе-
чалены, вывели солдатскіе караулы изъ гимназіи и сняли
осадное положеніе, которымъ мы очень оскорблялись.

Лихачевъ былъ вскорѣ уволень и вмѣсто него опредѣлень
директоромъ старшій учитель, И. Ө. Яковкинъ, Дмитрій Кня-
жевичъ сохранил надолго близкую связь съ своими гимна-
зическими товарищами. Онъ опредѣлился на службу въ Пе-
тербургѣ и каждую почту писалъ къ орату, обращаясь не-
рѣдко ко всѣмъ намъ. Его письма читали торжественно, во
всеуслышанье.

Приунывшее и приутихшее юное пародонаселеніе гимназіи
мало-по-малу успокоилось, стало занимать печальное событие,
опять защумѣло, запѣло, захрыгало, захохотало — и жизнь
понеслась впередъ, какъ-будто ничего не бывало.

До половины зимы мирно текли мои классныя и домашнія
упражненія, подъ неослабнымъ надзоромъ и руководствомъ
Григорья Иваныча; по въ это время приѣхалъ въ Казань мой
родной дядя, А. Н. Зубинъ; онъ свозвилъ меня два раза въ
театръ, разумѣется, съ позволенія моего воспитателя: въ оперу
«Пѣснолюбіе» и въ комедію «Братомъ проданная сестра».
Эти два спектакля произвели на меня почти такое же впе-
чатленіе, какъ и ружейная охота. Я питалъ особенное при-
страстіе къ театральнымъ сочиненіямъ, и по разсказамъ со-
ставилъ себѣ кое-какое понятіе объ ихъ сценическомъ испол-
неніи. Но действительность далеко превозшла мои предполо-
женія. Я грезилъ видѣними мною спектаклями и день и
ночь, и такъ разсѣялся, что совершенно не могъ заниматься
ученьемъ. Разумѣется, Григорій Иванычъ сейчасъ это увидѣлъ
и, допросивъ меня, узналъ настоящую причину. Нахмурился
и вновь огорчился разсудительный наставникъ, и вновь дол-
жень былъ я выслушать длинное поученіе. Но на этотъ разъ
я сейчасъ почувствовавъ справедливость упрековъ Григорья
Иваныча и понялъ вредныя следствія моей склонности къ
безмѣрному увлеченію. Съ большимъ успѣемъ я побѣдилъ въ
себѣ вспыхнувшую страсть къ театру, зерно которой давно
во мнѣ хранилось и высказывалось въ моей охотѣ къ декла-
маціи и къ драматическимъ піесамъ, русскимъ и француз-
скимъ; я успокоился и съ необыкновеннымъ жаромъ принялся
за учене. Григорій Иванычъ былъ очень доволенъ. Черезъ

— 261 —

недѣлю онъ самъ сталъ разговаривать со мною о театрѣ и сценическомъ искусствѣ, далъ объ немъ настоящее понятіе и разсказалъ мнѣ о многихъ славныхъ актерахъ живыхъ и мертвыхъ, иностранныхъ и русскихъ. Между прочимъ упомянулъ и о московскихъ актерахъ, Шушеринѣ и Плавильщиковѣ. Дни три продолжались у насъ такие пріятные для меня разговоры, въ часы отдохновения отъ серьезныхъ занятій. Вдругъ въ одинъ счастливый день, когда я, воротясь изъ гимназіи, пилъ свой вечерній чай, Григорій Иванычъ отворилъ ко мнѣ дверь и весело сказалъ: «окончивайте поскорѣе ваше молочное питье *). Вы должны сейчасъ Ăхать со мною.» Я былъ готовъ въ одну минуту. Мы сѣли въ сани и поѣхали. Я былъ увѣренъ, что мы Ёдемъ къ Г. К. Воскресенскому, къ которому Григорій Иванычъ изрѣдка Ăзжалъ со мною и котораго сынъ былъ монмъ товарищемъ въ гимназіи. На поворотѣ Григорій Иванычъ приказалъ кучеру Ăхать прямо по Грузинской улицѣ: это было не по дорогѣ къ Воскресенскому. Я удивился. Черезъ нѣсколько минутъ, когда мы поравнялись съ театромъ, онъ сказалъ: «Къ театральному подъезду». Кучеръ подъѣхалъ. Григорій Иванычъ выскочилъ изъ саней, а я, обомѣвши отъ радостной надежды, спѣлъ неподвижно. Григорій Иванычъ не могъ удержаться отъ смѣха и спросилъ меня: «что же? не хотите въ театръ?» Я выпрыгнулъ какъ безумный. Билеты были взяты заранѣе; мы вошли въ кресла и сѣли вмѣстѣ въ первомъ ряду. Давали оперу «Колбасники». Боже мой! Какъ я былъ счастливъ! До сихъ поръ вижу передъ собой актера, Михайла Калмыкова, въ главной роли стараго колбасника; до сихъ поръ слышу, какъ актеръ Прытковъ поетъ съ гитарой, то-есть, разѣвая ротъ, а за куинсами пѣла вмѣсто него актриса, Марфуша Аникіева:

Предметъ драгоцѣнный
Души распаленной,
Услыши, что пѣronicый
Гласить къ элой судьбѣ...

А вотъ уже слишкомъ пятьдесятъ лѣти прошло, какъ я видѣлъ этотъ спектакль, и съ тѣхъ поръ даже не слыхивалъ

*) Я очень любилъ молоко и такъ много калъ сливокъ въ чай, что Григорій Иванычъ называлъ его молочнымъ питьемъ, а меня, иногда, поенымъ теленочкомъ, что я считалъ за большую милость.

— 262 —

объ оперѣ «Колбасники»!... Воротясь домой, я отъ души поблагодарилъ моего наставника и съ удовольствіемъ услышалъ отъ него, что сегодняшній спектакль былъ награждениемъ за мое благоразуміе, и что если «Колбасники» не развлекутъ меня, то отъ времени до времени мы будемъ Єздить въ театръ. По правдѣ сказать, «Колбасники» очень занимали и даже развлекали меня, но я всѣми силами старался скрывать свое впечатлѣніе и, съ помощью свѣжей необыкновенной памяти, я такъ хорошо продолжалъ свое ученье, что Григорій Иванычъ ничего не могъ замѣтить. Въ непродолжительномъ времени, я увидѣлъ на театрѣ: «Недоросля», «Ошибки или утро вечера мудренѣе», оперу «Нина или сумасшедшая отъ любви» и драму Коцебу «Графъ Вальтренъ». Съ каждымъ днемъ росла и крѣила во мнѣ любовь къ театру. Я выучилъ наизусть видѣнныя мною на сценѣ піесы и находилъ время, незамѣтно для моего воспитателя, разыгрывать передъ самимъ собою всѣ роли въ вышесказанныхъ піесахъ, для чего запирался въ своей комнатѣ или уходилъ въ пустыя, холодныя антресоли.

Въ эту же зиму 1804-го года началъ я сопливаться съ однимъ своекоштнымъ ученикомъ, Александромъ Панаевымъ. Онъ также былъ охотникъ до театра и до русской словесности. Будучи обожателемъ Карамзина, онъ писалъ и диллическою прозой, стараясь уловить гладкость и цвѣтистость языка, созданнаго Карамзинымъ. Брать его Иванъ былъ лирическій стихотворецъ. Александръ Панаевъ издавалъ тогда письменный журналъ подъ названіемъ. «Аркадскіе Пастушки», котораго нѣ сколько нумеровъ и теперь у меня хранятся. Всѣ сочинители подписывались какими нибудь пастушескими именами, напримѣръ: Адопистъ, Дафнисъ, Аминтъ, Ирисъ, Дамонъ, Палемонъ и проч. Александръ Панаевъ былъ каллиграфъ и рисовальщикъ, а потому самъ переписывалъ и самъ рисовалъ картинки къ каждому нумеру своего журнала, выходившему ежемѣсячно. По истинѣ, это было двойное дѣтство: нашей литературы и нашего возраста. Но замѣчательно, что направленіе и журнальные приемы были точно такіе же, какіе дерзались потомъ въ Россіи нѣ сколько десятковъ лѣтъ. Названіе піесъ и нѣ которые стихотворные и прозанѣскіе отрывки я помѣщая въ особомъ приложеніи.

— 263 —

Благодаря стараніямъ моего наставника, я до того вре-
мени еще не былъ сочинителемъ, а потому и не участвовалъ
въ составлении журнала. Но къ сожалѣнію, примѣръ былъ
очень увлекательенъ, и я началъ потихоньку пописывать, храня
тайну даже отъ друга моего Панаева. Черезъ годъ я уже
издавалъ съ нимъ журналъ, о чемъ будетъ разсказано въ
своемъ мѣстѣ. Въ эту же зиму составился въ гимназіи благо-
родный спектакль. Два раза играли какую-то скучную, пра-
воучительную піесу, названіе которой я забылъ, и при ней
маленькую комедію Сумарокова: «Приданое обманомъ». Въ
спектаклѣ я былъ только зрителемъ: во-первыхъ, потому, что
много было охотниковъ постарше меня, а во-вторыхъ, потому,
что я не смѣлъ и занкнуться объ этомъ Григорію Иванычу,—
и напрасно, какъ это покажетъ стѣдующій годъ, въ которомъ
назначено было развернуться моей театральной и литературной
гимназической дѣятельности.

Уже около года поселись слухи, что въ Казань будетъ
основанъ университетъ. Слухи стали подтверждаться, и въ
декабрѣ 1804 года получили офиціяльное известіе, что
уставъ университета 5-го ноября подписанъ Государемъ. По-
печителемъ былъ назначень действительный статскій совѣт-
никъ, Степанъ Яковлевичъ Румовскій, который и приѣхалъ
въ Казань. Это событіе взволновало весь городъ, еще болѣе
гимназію и преимущественно старшій классъ. Конференція
собиралась каждый день; въ ней предсѣдательствовалъ Румов-
скій и засѣдали приѣхавшіе съ нимъ два профессора, Гер-
манъ и Целинъ, директоръ гимназіи Яковкинъ и всѣ стар-
шіе учителя. ЧтоПроисходило тамъ — я и товарищи ничего
не знали. Вдругъ въ одинъ вечеръ собралось къ Григорію
Иванычу много гостей: двое новыхъ приѣзжихъ профессорозъ,
правитель канцеллірии поечителя, Петръ Иванычъ Соколовъ,
и всѣ старшіе учителя гимназіи, кромѣ Яковкина; собрались
довольно поздно, такъ что я ложился уже спать; гости были
веселы и шумны; я долго не могъ заснуть и слышать всѣ
ихъ громкіе разговоры и взаимные поздравленія: дѣло шло
о новомъ университетѣ и о назначеніи въ адъюнкты и про-
фессоры гимназическихъ учителей. На другой день Евсеичь
сказалъ мнѣ, что гости просидѣли до трехъ часовъ, что вы-
нили очень много пуншу и вина, и что многие уѣхали очень

— 264 —

навеселѣ. Онъ прибавилъ, что и «нашъ (такъ онъ называлъ Григорія Иваныча) принуждёнъ былъ много пить, но что онъ не былъ хмельный ни въ одномъ глазѣ». У насъ въ домѣ никакой пирушки никогда не бывало, и мы съ Евсенчемъ очень дивились такой новости, хотя причина была теперь очевидна: Евсенчъ самъ вслушался, да и я разсказалъ ему, что Григорій Иванычъ былъ назначенный адъюнктъ-профессоромъ въ новомъ университете, вмѣстѣ съ Иваномъ Ипатичемъ, Левицкимъ и Эрихомъ. Изъ разговоровъ ихъ я также узналъ, что Яковкинъ былъ прямо сдѣланъ ордипарнымъ профессоромъ русской исторіи и назначался инспекторомъ казенныхъ студентовъ, о чемъ всѣ говорили съ негодованиемъ, считая такое быстрое возвышеніе Яковкина незаслуженнымъ, по ограниченности его ученыхъ познаній. Я вслушался также, что, говоря о студентахъ, Григорій Иванычъ громко сказалъ: «за своего Телемака, господа, я ручаюсь». Я догадался, что и меня хотятъ сдѣлать студентомъ, чего я никакъ не могъ надѣяться, потому что еще не послушалъ курса въ высшихъ классахъ и ничего не зналъ въ математикѣ. На другой день поутру Григорій Иванычъ еще спалъ, когда я уѣхалъ въ гимназію. Я спѣшилъ сообщить новость своимъ товарищамъ, но тамъ уже всѣ звали черезъ сына Яковкина, который былъ страшный толстякъ и весьма ограниченныхъ способностей. Онъ хвастался, что и его сдѣлаютъ студентомъ, надъ чѣмъ всѣ смѣялись. Лучшіе ученики въ высшемъ классѣ, слушавшіе курсъ уже во второй разъ, конечно, надѣялись, что они будутъ произведены въ студенты; но обо мнѣ и нѣкоторыхъ другихъ никто и не думалъ. Въ тотъ же день сдѣался извѣстенъ списокъ назначаемыхъ въ студенты; изъ него узнали мы, что всѣ ученики старшаго класса, за исключеніемъ двухъ или трехъ, поступать въ университетъ; между ними находились и мы съ Яковкинымъ. Въ строгомъ смыслѣ, человѣкъ съ десятью, разумѣется, въ томъ числе и я, не стопли этого назначенія, по неимѣнию достаточныхъ знаний и по молодости; не говорю уже о томъ, что никто не зналъ полагая и весьма немногіе звали нѣмецкій языкъ, а съ будущей осени надобно было слушать пѣкоторыя лекціи налатинскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Но тѣмъ не менѣе шумная радость одушевляла всѣхъ. Всѣ обнимались, поздравляли

— 265 —

другъ друга и давали обѣщаніе съ неутомимымъ рвеніемъ заняться тѣмъ, чего намъ не доставало, такъ чтобы черезъ нѣсколько мѣсяцевъ намъ не стыдно было называться настоящими студентами.—Сейчасъ былъ устроенъ латинскій классъ, и большая часть будущихъ студентовъ принялась за латынь. Я не послѣдовалъ этому похвальному примѣру, по какому-то глупому предубѣжденію къ латинскому языку. До сихъ поръ не понимаю, отчего Григорій Иванычъ, будучи самъ сильнымъ латинистомъ, позволилъ мнѣ не учиться латыни.

Нельзя безъ удовольствія и безъ уваженія вспомнить, какою любовью къ просвѣщенью, къ наукамъ, было одушевлено тогда старшее юношество гимназіи. Занимались не только днемъ, но и по ночамъ. Всѣ похудѣли, всѣ перемѣнились въ лицѣ, и началось припуждено было принять дѣятельныя мѣры для охлажденія такого рвенія. Дежурный надзиратель всю ночь шелі по спальнамъ, тушілъ свѣчки и запрещалъ говорить, потому что и въ потьмахъ повторяли нанзусть другъ другу отвѣты въ пройденныхъ предметахъ. Учителя были также подвигнуты такимъ горячимъ рвеніемъ учениковъ и занимались съ ними не только въ классахъ, но во всякое свободное время, по всѣмъ праздничнымъ днямъ. Григорій Иванычъ читалъ на дому для лучших математическихъ студентовъ прикладную математику; его примѣру послѣдовали и другіе учителя. Такъ продолжалось и въ первый годъ послѣ открытія университета. Прекрасное золотое время! Время чистой любви къ знанію, время благороднаго увлеченія! Я могу безпристрастно говорить о немъ, потому что не участвовалъ въ этомъ высокомъ стремленіи, которое одушевляло преимущественно казенныхъ воспитанниковъ и пансіонеровъ: свое-коштные какъ-то мало принимали въ этомъ участія, и мое ученіе шло своей обычной чередой, подъ руководствомъ моего воспитателя. Вѣроятно онъ считалъ, что я не имѣлъ призвания быть ученымъ, и вѣроятно ошибался. Онъ судилъ по тому страстному увлечению, которое обнаруживалось во мнѣ къ словесности и къ театру. Но мнѣ кажется, что натуральная исторія точно такъ же бы увлекала меня, и можетъ быть я сдѣлалъ бы что-нибудь полезное на этомъ поприщѣ. Впрочемъ, родители мои никогда не назначали меня къ ученому званію,

— 267 —

же сообщалъ ихъ намъ скоро и подробно. Сверхъ того, письма его были проникнуты горячей любовью къ славѣ русскаго оружія, а потому дѣйствовали на всѣхъ насъ электрически. Бывало, только крикнетъ Александръ Княжевичъ: «письмо отъ брата!», какъ всѣ мы сейчасъ окружали его дружною и тѣсною толпою; лежа другъ у друга на плечахъ, въ глубокой тишинѣ, прерываемой иногда восторженными восклицаніями, жадно слушали мы громогласное чтеніе письма; даже гимназисты прибѣгали къ намъ и участвовали въ слушаніи этихъ писемъ. Знаменитый Багратіонъ былъ нашимъ любимцемъ, и когда мы услышали, что онъ, оставленный на жертву непріятелю, пробился съ своимъ отрядомъ сквозь цѣлую армію Французовъ, — такое грянуло ура, такой былъ общій единодушный восторгъ, что я и описать не умѣю. Много было жизни въ порѣ нашей юности и отрадно вспоминать о ней.

Воспитанникамъ, назначеннымъ въ студенты, не произвели обыкновенныхъ экзаменовъ, ни гимназическихъ, ни университетскихъ, а напротивъ все это время употребили на продолженіе ученья, приготовительного для слушанья университетскихъ лекцій; не знаю, почему Григорій Иванычъ, за несколько дней до акта, отправилъ меня на вакацію, и мы съ Евсеичемъ уѣхали въ Старое Аксаково, Симбирской губерніи, гдѣ тогда жило все мое семейство. Какая была причина этого перемѣщенія изъ Новаго Оренбургскаго Аксакова — также не знаю, но оно было мнѣ очень досадно: въ Старомъ, безводномъ Аксаковѣ не было никакого уженья, да и стрѣльбы очень мало; правда, дичи лѣсной водилось тамъ много, можно было найти и бекасовъ и дупелей, но эта трудная охота была мнѣ еще недоступна. Зная все это напередъ, я запасся театральными піесами, чтобы дома на свободѣ прочесть ихъ и даже разыграть передъ глазами моего семейства: чтò и было потомъ исполнено мною съ большимъ успѣхомъ и наслажденіемъ. — Отецъ и мать очень обрадовались моему назначенію въ студенты, даже съ трудомъ ему вѣрили и очень жалѣли, что Григорій Иванычъ не оставилъ меня до акта, на котором было предположено провозгласить торжественно имена студентовъ и раздать имъ шпаги. Боже мой, какъ обрадовалась мнѣ моя милая сестра! Съ какимъ наслажденіемъ слушала она мое чтеніе, или лучше сказать, разыгрыванье трагедій,

— 268 —

комедій і даже опер'ї, въ которых' я отвѣчалъ одинъ за
всехъ актеровъ і актрись: картавіль, гнусіль, пищалъ, ба-
силъ і пѣль на всѣ голоса, даже иногда костюмировался съ
помощію всякой домашней рухляди. Кромѣ того, зная, что
съ половины августа я начну слушать лекціи натуральной
исторіі у профессора Фукса, только-что пріѣхавшаго въ Ка-
зань, я рѣшилъ заранѣе, что буду собирать бабочекъ, и въ
эту вакацію, съ помощію моей сестры, сдѣлалъ уже приступъ
къ тому; но, увы, не умѣя раскладывать и высушивать ба-
бочекъ, я ногубіль понапрасну множество этихъ прелест-
ныхъ твореній. Въ продолженіи вакаціи мы два раза йѣдили
въ Чуфарово къ Надеждѣ Ивановнѣ Куроѣдовой и гостили
тамъ по цѣлой недѣль. Отъ Стараго Аксакова до Чуфарова
всего было верстъ сорокъ или пятьдесятъ. Надежда Ивановна
 была очень довольна, что я сдѣланъ студентомъ; съ гордо-
 стію разсказывала о томъ всякому гостю, наряжана меня въ
 мундиръ и очень жалѣла, что у меня не было шпаги; даже
 подарила мнѣ на книги десять рублей ассигнаціями. Узнавъ
 какъ-то нечаянно о моемъ театральномъ искусствѣ, о которомъ
 прямо доложить ей не смѣти, ибо опасались, что оно можетъ
 ей не понравиться, — она заставила меня читать, представлять
 и пѣть, и къ моей великой радости осталась очень довольною
 и много хохотала. Она никогда не видывала театра и, по
 своей живой, веселой и понимающей природѣ, она почувство-
 вала незвѣстное ей до сихъ поръ удовольствіе. Особенно ей
 понравилось мое обыкновенное чтеніе. Иногда отъ скуки,
 преимущественно по зимамъ, уставъ играть въ карты, пѣть
 пѣсни и тогдашніе романсы, уставъ слушать сплетни и пере-
 суды, она заставляла себѣ читать вслухъ современные романы
 и повѣсти, но всегда была недовольна чтецами; одна только
 мать моя нѣ сколько ей угождала. Послушавъ же меня, она
 сказала: «вотъ какъ надо читать», и съ тѣхъ поръ, не смотря
 на лѣтнее время, которое она обыкновенно проводила въ сво-
 емъ чудесномъ саду, Надежда Ивановна каждый день застав-
 ляла меня читать часа по два и болѣе. Иногда являлся на
 сцену «Мельникъ» Аблесимова и «Сбітеньщикъ» Княжнина —
 и какъ добродушно, звонко смѣялась она, гляди, какъ моло-
 денькій мальчикъ представляетъ старика мельника и сбітень-
 щика. Я пріобрѣлъ полное благоволеніе Надежды Ивановны,

УНИВЕРСИТЕТЪ.

Благополучно воротился в Казань и очень обрадовался, увидев в Григория Пваныча. Онъ встрѣтилъ меня ласково. Первымъ моимъ дѣломъ было достать мою студентскую шпагу, которая до моего прибытия хранилась съ кладовой, у дежур- наго надзирателя. Мы съ Александромъ Панаевымъ, прицѣ- нивъ свои шпаги, цѣлое воскресенье обѣтали по всѣмъ город- скимъ улицамъ, и какъ тогда это была новость, то мы имѣли удовольствіе обращать на себя общее внимание и любопытство. Болѣе просвѣщенное лакейство, сидя и любезничая съ гор- пичными у воротъ господскихъ домовъ, нерѣдко острило на нашъ счетъ, говоря: «ой студено — студенты идутъ». — Въ гимназіи шли большія хлопоты о назначеніи студентамъ осо- быхъ комнатъ, отдѣльно отъ гимназистовъ, помѣщавшихся въ томъ же зданіи гимназіи, объ устройствѣ студентамъ особен- наго стола въ другой небольшой залѣ и объ открытіи новыхъ университетскихъ лекцій. Наконецъ въ exходѣ августа все было улажено и лекціи открылись въ следующемъ порядке: Григорій Пванычъ читалъ чистую, высшую математику; Иванъ Ипатычъ — прикладную математику и опытную физику; Ле- зыцкій — логику и философію; Иковкинъ — русскую исторію, географію и статистику; профессоръ Цецилинъ — всеобщую исторію; профессоръ Фуксъ — натуральную исторію; профес- соръ Германъ — латинскую литературу и древности; Эрихъ — латинскую и греческую словесность, и пріѣхавшій адъюнктъ Эвестъ — химію и анатомію. Былъ еще какой-то толстый про-

— 271 —

фессоръ, Бюнеманъ, который читалъ право естественное, политическое и народное на французскомъ языкѣ; лекцій Бюнемана я рѣшительно не помню, хотя и слушалъ его. Вотъ въ какомъ смѣшеніи факультетовъ и младенческомъ составѣ открылся нашъ университетъ. Яковкинъ, какъ инспекторъ студентовъ и директоръ гимназіи, соединять въ своемъ лицѣ званіе и власть ректора; подъ его предсѣдательствомъ совѣтъ Казанской гимназіи, въ которомъ присутствовали всѣ профессоры и адъюнкты, управлялъ университетомъ и гимназіей по части учебной и образовательной. Хозяйственною же частью завѣдывала контора гимназіи, также подъ предсѣдательствомъ Яковкина; одинъ изъ университетскихъ преподавателей находился въ ней постояннымъ членомъ. Яковкинъ, для соблюдения благочинія, съ позволенія попечителя, назначалъ камерныхъ студентовъ и дѣлать другія необходимія распоряженія. Многіе воспитанники, въ томъ числѣ и я, не выслушавшіе полнаго гимназическаго курса, продолжали учиться въ нѣкоторыхъ высшихъ классахъ гимназіи, слушая въ то же время университетскія лекціи. Я былъ этому очень радъ, потому что мнѣ было бы больно разстаться съ Ибрагимовымъ. Этотъ человекъ меня такъ искренно любилъ, такъ охотно занимался со мною, что время, проведенное въ его классахъ, осталось однимъ изъ пріятныхъ воспоминаній моей юности. Я долженъ признаться, что Ибрагимовъ слишкомъ много мною занимался въ сравненіи съ другими воспитанниками и что мое самолюбіе, подстрекаемое и удовлетвораемое его отзывами передъ цѣлымъ классомъ, играло въ этомъ дѣлѣ не последнюю роль. И такъ очевидно, что переходъ изъ гимназіи въ университетъ былъ вообще для всѣхъ замѣтень, особенно для меня и для студентовъ, продолжавшихъ ходить въ нѣкоторые гимназические классы.

Съ открытія университета, дружба моя съ Александромъ Панаевымъ, также произведеннымъ въ студенты, росла не по днямъ, а по часамъ, и скоро мы сдѣлались такими друзьями, какими могутъ быть люди въ годахъ первой молодости; впрочемъ. Александръ Панаевъ былъ старше меня тремя годами, слѣдственно восьмнадцати лѣтъ. Григорій Иванычъ одобралъ нашу дружбу. Кромѣ любви къ литературѣ и къ театру, которая соединила меня съ Александромъ Панаевымъ, скоро

— 272 —

открылась новая, общая склонность: натуральная история и со-
бираніе обзочек; эта склонность развилась впрочемъ вполне
скѣдующею весною. Настоящая же зима исключительно обра-
тила насъ къ театру, потому что неожиданно на публичной
сценѣ явился московскій актеръ Плавильщиковъ. Его при-
ѣздъ имѣлъ важное для меня значеніе. Григорій Ивано-
вичъ, говорившій мнѣ и прежде о Плавильщиковѣ, не только
заранѣе позволилъ мнѣ быть въ театрѣ всякой разъ, когда
Плавильщиковъ игралъ, но даже былъ очень доволень, что
я увпжу настоящаго артиста и услышу правильное, естест-
венное, мастерское чтеніе, которымъ по справедливости сла-
вился Плавильщиковъ. Ходить часто въ партеръ или кресла
студенты были не въ состояніи: мѣсто въ партерѣ стоило
рубль, а кресло 2 р. 50 к. ассигнаціями, а потому мы по-
стоянно ходили въ раекъ, платя за входъ 25 коп. мѣдью.
Но раекъ представлялъ для насъ важное неудобство: спек-
такли начинались въ 6¹/₂ часовъ, а классъ и лекціи оканчи-
вались въ 6; слѣдовательно оставалось только время добѣжать
до театра и помѣститься уже на заднихъ лавкахъ въ райкѣ,
съ которыхъ ничего не было видно, ибо переднія занимались
зрителями задолго до представленія. Для отвращенія такого
неудобства употреблялись слѣдующія мѣры: двое изъ студен-
товъ, а иногда и трое, покруглѣе и посильнѣе, часовъ въ
нять и ранѣе, отправлялись въ театръ, занимали по краямъ
порожнюю лавку и не пускали на нее никого. Сначала это
не обходилось безъ ссоръ, но потомъ посѣтители райка при-
выкли къ такому порядку и дѣло обходилось мирно. Мы при-
ходили обыкновенно передъ самымъ поднятиемъ занавѣса и
садились на приготовленныя мѣста. Сначала передовые сту-
денты уходили изъ классовъ потихоньку, но въ послѣдствіи
многіе профессора и учителя, зная причину, смотрѣли сквозь
пальцы на исчезновеніе иѣкоторыхъ изъ своихъ слушателей,
а достолюбезный Прагимовъ нерѣдко говаривалъ: «а что,
господа, не пора ли въ театръ?», даже оканчивалъ иногда
ранѣе получасомъ свой классъ. Доставанье афиши возлагалось
на своекоштныхъ студентовъ. Печатныхъ афиши тогда въ
городѣ не было; иѣкоторыя почетныя лица получали афиши
письменныя изъ конторы театра, а городъ узнавать о назва-
ніи письсы и объ именахъ действующихъ лицъ и актеровъ изъ

— 273 —

объявленія, прпбваемаго четырьмя гвоздиками къ колоннѣ
или къ стѣнѣ главнаго театральнаго подъѣзда. Я должент
признаться, что мы воровали афиши. Подъѣдешь бывало къ
театральному крыльцу, начнешь читать афишу, и выждавъ
время, когда кругомъ никого нѣтъ, сорвешь объявленіе, спря-
чешь въ карманъ и отправляешься съ добычею въ универ-
ситетъ. Въ послѣдствіи содержатель театра, Есиповъ, узнавъ
студентскія продѣлки, далъ позволеніе студентамъ получать
афишу въ конторѣ театра.

Игра Плавильщикова открыла мнѣ новый міръ въ театраль-
номъ искусствѣ. Я не могъ тогда, особенно сначала, видѣть
недостатковъ Плавильщикова и равно восхищался имъ и въ
трагедіяхъ, и въ комедіяхъ, и въ драмахъ; но какъ онъ про-
жилъ въ Казани довольно долго, поставилъ на сцену много
новыхъ піесъ, между прочимъ комедію свою «Бобыль», имѣв-
шую большой успехъхъ, и даже свою трагедію «Ермакъ», не
имѣвшую никакого достоинства *) и успеха, и сыграть нѣ-
которыя роли даже два и три раза — то мы вглядѣлись въ
его игру и почувствовали, что онъ гораздо выше въ «Ботѣ»,
чѣмъ въ «Дмитрії Самозванцѣ», въ «Досажаевѣ», чѣмъ въ
«Магометѣ», въ «Отдѣ семейства», чѣмъ въ «Рославѣ».
Торжествомъ въ искусствѣ чтенія были у Плавильщикова
роли «Тита» въ «Титовомъ милосердіи» и особенно «Пастора»
въ «Синѣ любви». Исполненіе этой послѣдней роли привело
меня въ совершенное изумленіе. Пастора игралъ въ Казани
преплохой актеръ, Максимъ Гуляевъ, и это лицо въ піесѣ
казалось мнѣ и всей публикѣ нестерпимо скучнымъ, такъ что
длинный монологъ, который онъ читаетъ барону Нейгофу.
былъ сокращенъ въ нѣсколько строкъ по общему желанію
зрителей. Плавильщиковъ возстановить во всеи полнотѣ это
лицо и убралъ имъ всѣ остальные. И въ самомъ дѣлѣ онъ
игралъ роль пастора превосходно. Плавильщиковъ же поста-
вилъ въ Казани «Эдина въ Аенинахъ». Стихи Озерова были
тогда плѣнительной новостью; они увлекали всѣхъ, и игра

*) Какой-го проказникъ написалъ крупными буквами углемъ на главномъ
театральномъ подъѣздѣ:

«Піеса Ермака
Не стоить нятака».

Эта глупая острота, говорить, сильно оскорбила Плавильщикова.

АКСАКОВЪ, 2.

18

— 274 —

Плавильщикова въ роли Эдина произвела общій восторгъ 
Яркій свѣтъ сценической истины, простоты, естественности
тогда впервые озарилъ мою голову. Я почувствовалъ всѣ по-
роки моей декламаціи и съ жаромъ принялся за переработку
моего чтенія. Нѣчто подобное говорилъ мнѣ прежде и тре-
бовалъ отъ меня мой воспитатель, но я плохо понималъ его.
Какъ же скоро я услышалъ Плавильщикова въ лучшихъ его
роляхъ, я понялъ въ одно мгновеніе, чего хотѣлъ въ моемъ
чтеніи Григорій Иванычъ. Вотъ какъ примѣръ уясняетъ понятія
гораздо лучше всякихъ толкованій. Тогда, подъ руководствомъ
Григорія Иваныча, я горячо взялся за трудную работу и че-
резъ двѣ недѣли прочелъ другу моему, Александру Панаеву,
изѣстный длинный монологъ изъ роли пастора. Панаевъ до
того былъ удивленъ, что ничего не могъ произнести, комрѣ
словъ: «ты Плавильщиковъ.... ты лучше Плавильщикова!» Въ
тотъ же день Александръ Панаевъ ялся въ университетъ
прежде меня и усилѣлъ разсказать всѣмъ о новомъ своемъ откры-
тіи. Когда же я пришелъ на лекціи, студенты окружили меня
дружною толпою и заставили прочесть монологъ пастора и
мѣста изъ разныхъ піесъ, которые я зналъ наизусть. Хотя
не называли меня Плавильщиковымъ, но всѣ очень хвалили,
и у старшихъ студентовъ сейчасъ родилась мысль затѣять
университетскіе спектакли. Началство не вдругъ на это со-
гласилось, а потому мы съ Александромъ Панаевымъ, состоя-
навъ какую-то драму, разыграли ее съ помощью его братьевъ.
въ общей ихъ квартире, довольно большомъ каменномъ домѣ,
принадлежавшемъ дѣлѣ ихъ Страхову. Я не помню названія
и содержанія этой піесы, разумѣется, нелѣпо-дѣтской, но
помню, что игралъ въ ней двѣ роли: какого-то пустынника
старика—въ первыхъ двухъ дѣйствіяхъ и какого-то атамана
разбойниковъ—въ третьемъ, при чемъ былъ убитъ изъ писто-
лета. Въ роли старика я отличился. — Разрѣшенія устроить
театръ съ аванспемою и декораціями, въ одной изъ универ-


*) Несмотря на общее и мое собственное увлечение, я замѣтилъ, что Плавильщиковъ въ Элифѣ итно сопвастся съ тону своей роли и часто, вымѣсто дряхлаго старика, играетъ мололаю сильнаго человѣка, что въ нѣкоторыхъ мѣстахъ оглушительный крикъ, комрѣ его неестественности, лишаетъ сплы, мѣваетъ дѣйствію рѣчей ненеможнаго старца. Живость движеньій, при отыскиваніи дочери, показалась мнѣ и многимъ даже смѣшною.

— 275 —

ситетскихъ залъ, долго не приходило отъ попечителя, кото-
рый жилъ въ Петербургъ, а потому мы выпросили позволе-
ніе у директора Яковкина составить домашній спектакль,
безъ устройства возвышенной сцены и безъ декорацій, въ
одной изъ спальныхъ комнатъ казенныхъ студентовъ. Сколько
пріятной суматохи и возни было по этому случаю! Сшили
занавѣсь изъ простынь и перегородили имъ большую и длин-
ную комнату, кроватями отдѣлили мѣсто для сцены, и клас-
сными подсвѣчниками освѣтили ее. Мы сыграли комедію:
«Такъ и должно» Веревкина и маленькую піесу: «Приданое
обманомъ» Сумарокова. Въ первой піесѣ я игралъ роль ста-
раго Доблестина, а молодаго Доблестина — Александръ Па-
наевъ. Афросинью Сысоевну игралъ студентъ Дмитрій Пере-
вощиковъ, лакея Угара— Петръ Балласниковъ, судью— В. Куз-
минскій, съ приписью подъячаго — Петръ Зыковъ, который
привелъ всѣхъ зрителей въ неописанный восторгъ своимъ ко-
мическимъ талантомъ. Не помню, кто игралъ какую-то моло-
дую женскую роль, — кажется, Александръ Княжевичъ. Ко-
стюмы были уморительные: напримѣръ старый Доблестинъ
явился въ солдатскомъ изорванномъ сюртухѣ одного изъ на-
шихъ сторожей-инвалядовъ; на головѣ имѣлѣ парикъ изъ
пакли, напудренный мѣломъ, а на рукахъ цѣнѣ съ цѣнной
дворовой собаки, которая на этотъ вечеръ получила свободу
и кого-то больно укупила. Перевощиковъ, по своему немоло-
жавому и бѣдному лицу и нѣколько сплому голосу, былъ
очень хорошъ въ роли старухи, и это амилиа навсегда за
имъ осталось. Я, съ моей собакой цѣнью, произвелъ силь-
ный эффектъ пѣ былъ провозглашенъ большимъ талантомъ и
актеромъ, а равно и П. Зыковъ. Но увы, другъ мойъ Але-
ксандръ Панаевъ, несмотря на прекрасную наружность, очень
не понравился всѣмъ въ роли молодаго Доблестина. Въ са-
момъ дѣлѣ онъ имѣлѣ какой-то плясывый и холодный тонъ;
много ему вредило также произношеніе на о, отъ которого
онъ не могъ отыкнуть. Это былъ мойъ первый публичный теат-
ральный успѣхъ, потому что спектакль у Панаевыхъ происхо-
дилъ секретно и зрителей было очень мало; но здѣсь находи-
лось университетское и гимназическое начальство, профессора,
учителя и даже ихъ жены и дочери, не говоря о студентахъ
и гимназистахъ, которыхъ набилось столько, сколько могло

18*

— 276 —

помѣститься. — Вскорѣ получили позволеніе отъ попечителя: устроить театръ для казенныхъ студентовъ «въ награду за ихъ етличное прилежаніе». Инспектору было однако предписано наблюдать за выборомъ піесъ, а равно и за тѣмъ, чтобы это «благородное удовольствіе не отвлекало отъ занятій учебныхъ». Мы всѣ были въ восторгѣ. Сцену и кулисы, которые удобно и скоро снимались, построили на казенный счетъ; но студенты сами писали декораціи и тѣмъ значительно сократили расходы. Сначала театръ хотѣли помѣстить въ одной изъ залѣ: но это оказалось неудобнымъ по ея величинѣ и показалось дорого начальству, и потому для театра выбрали одну классную комнату, которая представляла большое удобство тѣмъ, что раздѣлялась посерединѣ нишью. Прежде это были двѣ комнаты, во за нѣсколько лѣтѣ выломали раздѣлявшую ихъ стѣну и для поддержанія потолка оставили нишь, подпертую по бокамъ двумя колоннами; для устройства сцены это было чрезвычайно удобно. Впрочемъ, не дождавшись окончательно постановки театра, мы сыграли въ выпеупомянутой мною залѣ комедію Коцебу: «Ненависть къ людямъ и раскаяніе». Я отличился въ роли Неизвѣстнаго, и слава моя установилась прочно. По общему согласію, сочинили театральный уставъ, который утвердили подписями всѣхъ участвующихъ въ театральныхъ представлENіяхъ, и выбрали мена, не смотря на мою молодость, директоромъ трупы, но, увы, не надолго: едва успѣли мы сыграть комедію того же Коцебу: «Брюзгливый» и маленькую піеску: «Новый вѣкъ», въ которыхъ я также отличился, — какъ стеченіе насчастныхъ обстоятельствъ на цѣ- й годъ удалило меня со сцены. Надобно разсказать нѣ- сколько подробнѣе это героико-комическое происшествіе. По- слѣ «Брюзгливаго», затѣяли мы сыграть драму: «Мейнау или слѣдствіе примиренія», написанную какимъ-то нѣмцемъ для выраженія своего мнѣнія, что примиреніе Мейнау съ пре- ступной женой, чѣмъ оканчивается комедія Коцебу: «Нена- висть къ людямъ и раскаяніе» — не можетъ возстановить ихъ семейнаго счастія. Въ этой піесѣ есть маленькая роль гене- рала, бывшаго нѣкогда обольстителемъ Эйлаліи; онъ встрѣ- чается нечаянно съ Мейнау и его женой, Эйлалія падаетъ въ обморокъ, а мужъ вызываетъ генерала на дуель и уби- ваетъ его изъ пистолета. Александръ Панаевъ, такъ неудачно

— 277 —

сыгравшій молодаго Доблестина, мало участвовалъ въ теат-
ральныхъ представленіяхъ, оставаясь однако въ числѣ акте-
ровъ; но когда онъ узналъ, что мы намѣрены разыграть
«Мейнау», то упросилъ меня дать ему роль генерала. Онъ
сознавался, что у него нѣтъ сценическаго таланта, но желалъ
сыграть эту роль по особеннымъ причинамъ. Причина была
мнѣ пзвѣстна: онъ былъ неравнодушенъ къ одной дѣвицѣ,
постоянной посѣтительницѣ нашихъ спектаклей, и ему хотѣ-
лось явиться передъ ней на сценѣ въ генеральскомъ мундирѣ съ
большими эполетами и пасть въ ея глазахъ отъ роковой пули.
Я зналъ, что товарищи будутъ недовольны монмъ распоряже-
ніемъ и что на эту роль мѣтпѣд другой актеръ—Петръ Ба-
лясниковъ, по своему характеру и дарованіямъ имѣвшій силь-
ное вліяніе на студентовъ, который безъ всякого сравненія
сыгралъ бы эту роль гораздо лучше. Но дружба заставила
меня покривить душой, и я отдалъ роль генерала Александру
Панаеву, на что, какъ директоръ, я имѣлъ полное право *).
Товарищи сейчасъ сказали мнѣ, что Панаевъ испортитъ піесу,
но я отвѣчалъ, что эта роль маленькая и пустая, что Па-
наевъ мнѣ ее читалъ очень хорошо, что я беру на себя по-
ставить его, какъ слѣдуетъ, и что его красивая наружность
весьма идетъ въ этой роли. Уважая во мнѣ власть директора,
всѣ повиновались, разумѣется, весьма неохотно. На первой
же репетиціи другъ мой Александръ такъ всѣмъ не понра-
вился, что мнѣ больно было на него смотрѣть. Вновь при-
ступили ко мнѣ товарищи съ просьбою: отдать роль генерала
кому-нибудь другому; но я не согласился, извинялъ Панаева
незнаніемъ роли, ручался, что я его выучу и что онъ будетъ
хорошъ. Я предвидѣлъ бурю и просилъ моего друга наедиппъ—
отказаться отъ роли, но онъ умолилъ меня со слезами не
лишить его возможности произвесть выгодное впечатлѣніе на
сердце любимой особы, которую онъ ревновалъ именно къ
Балясникову. Онъ такъ разжалобилъ меня, что я далъ ему
клятву никому не отдавать роли генерала, кромѣ его. Я обѣ-
щалъ даже, что въ случаѣ сильнаго возстанія, откажусь отъ
роли Мейнау. На второй репетиціи, несмотря на знаніе роли,

*) Въ одномъ изъ параграфовъ устава было сказано: «директоръ назначаетъ роли, и всѣ актеры должны безпрекословно повиноваться его назначенію».

— 278 —

Панаевъ читать ее также неудачно. Пользуясь правомъ директора, я не позволилъ никому, кромѣ играющихъ актеровъ, присутствовать на этой репетиціи; но въ самое то время, когда Александръ Панаевъ, въ роли генерала, велъ со мною сцену, я замѣтилъ, что двери отворились, и Баясниковъ, сопровождаемый Кузьмпинскимъ, Кинтеромъ, Зыковымъ и дружими, вошелъ съ насмѣшливымъ п наглымъ видомъ и сталъ передъ самою сценою. Едва я успѣлъ застрѣлить Панаева, какъ всѣ мои товарищи-актеры окружили меня и рѣшительно требовали, чтобы я передалъ роль генерала именно Баясникову. Панаевъ поблѣднѣлъ. Двигимый горячею дружбою и оскорбленный въ моемъ директорскомъ достоинствѣ, я грозно отвѣчалъ: «что этого никогда не будетъ и что они вмѣшиваются не въ свое дѣло, и что если они не хотятъ меня служаться, то я отказываюсь отъ роли Мейнау и не хочу участвовать въ театрѣ». Я думалъ поразить всѣхъ последними словами. Голова моя была сильно вскружена отъ похвалъ и высокаго о себѣ мнѣнія, и я считалъ, что театръ безъ меня не возможенъ; но противники мои только того и ждали. Баясниковъ выступилъ впередъ и произнесъ дерзкую рѣчь, въ которой между прочимъ сказалъ, что я зазнался, считаю себя великимъ актеромъ, употребляю во зло право директора и изъ дружбы къ Александру Панаева, который играетъ гадко, жертвую спектаклемъ и всѣми актерами. «Наши похвалы дали тебе славу, прибавилъ онъ.—мы же ее у тебя и отнимемъ, и увѣримъ всѣхъ, что ты дрянной актеръ: мы лишаемъ тебя директорства и исключаемъ изъ числа актеровъ». Всѣ едино гласно подтвердили его слова. Хотя я ожидалъ возстанія противъ моей власти, но не предвидѣлъ такого удара. Собравъ все присутствіе духа, съ геройскою твердостію я взялъ моего друга Александра за руку и, не сказавъ ни слова, вышелъ изъ комнаты. Воротясь домой, ошеломленный моимъ падежіемъ, чувствуя свою неправость, я уѣшалъ себя мыслію, что пожертвовалъ моимъ самолюбіемъ и страстью къ театру — спокойствію друга. Я думалъ, что неся безъ меня не можетъ идти и что ненавистный его соперникъ не явится въ блестящихъ эполетахъ и не похититъ сердца красавицы. Но ка ково было пораженіе для меня и Панаева, когда, пріѣхавъ на другой день въ университетъ, мы узнали, что еще вчера

— 279 —

трупна актеровъ выбрала Баясникова своимъ директоромъ, что онъ играетъ роль генерала, а моя роль отдана Дмитріеву. Надобно сказать, что этотъ замѣчательный и даровитый свое-
коштный студентъ, Дмитріевъ, былъ вездѣ постояннымъ мо-
нимъ соперникомъ, надъ которымъ однако до сихъ поръ я
почти всегда торжествовалъ. Въ классахъ у Ибрагимова, его
сочиненія на заданные предметы иногда не уступали моимъ,
и несмотря на нѣкоторое пристрастіе ко мнѣ, два раза Ибра-
гимовъ публично сказалъ, что на этотъ разъ онъ не знаетъ,
чьему сочиненію отдать препмущество: моему или Дмитріева?
Онъ славился также искусствомъ декламаціи, и я видѣлъ, что
иногда собиралась около него толпа слушателей, когда онъ
читалъ какіе-нибудь стихи. Говоря по совѣсти, я долженъ
сказать, что у Дмитріева, можетъ быть, болѣе было таланта
къ литературѣ и театру, чѣмъ у меня; но у него не было
такой любви ни къ тому, ни къ другому, какою я былъ про-
никнутъ исключительно, а потому его дарованія оставались
неразвитыми, необработанными; даже въ наружности его,
нѣсколько грубой и суровой, во всѣхъ двишеніяхъ, видна
была не только неловкость, но какая-то угловатость и неук-
люжесть. Къ нему-то обратились мои товарищи и не безъ
труда упросили его взять роль Мейнау. Мнѣ никогда не вхо-
дило въ голову, чтобъ этотъ дикарь согласился выйдти на
сцену. Сейчасъ дали ему піесу, заставили читать вслухъ, и
всѣ безъ исключенія пришли въ восторгъ отъ его чтенія.
Намъ разсказали, что многіе были тронуты до слезъ и что
другъ Дмитріева, студентъ Чесновъ (самый добрый хохотунъ
и пошлякъ), студентъ Д. Перевощиковъ плакали навзрыдъ *).
Мы съ Александромъ Панаевымъ былъ убиты, уничтожены:
я—въ моемъ самолюбіи, въ мосей любви къ театру, Панаевъ—
въ любви къ университетской красавицѣ. Еслибъ я, поступя
справедливо, отдалъ роль генерала другому — не играть бы
было Баясникову генерала, не являться въ блестящихъ эпо-

*) Вообще Дмитриевъ былъ существо загадочное; онъ занимался всѣми пред-
метами отлично, но ни съ кѣмъ, кромѣ Чеснова, не говорилъ ни слова и всѣхъ
дичился, а потому никто не зналъ его; съ Чесновымъ же онъ былъ неразлу-
ченъ, безпрестанно съ пимъ хохоталъ, щипался, щекотался, толкался и дрался,
какъ десятилетній школьникъ; часто получалъ за это выговоры, и какъ скоро
переставалъ играть съ Чесновымъ, дѣлался угрюмъ и мраченъ.

— 280 —

летахъ! — Драма: «Мейнау или слѣдствіе примиренія» была на-
конецъ сыграна, но не такъ удачно, что послужило нѣкото-
рымъ утѣшеніемъ мнѣ и Панаеву. Впрочемъ, мы оба не были
на представленіи, и я говорю о неудачѣ этого спектакля
по общему отзыву не студентовъ, а учителей и постороннихъ
зрителей; студенты же, напротивъ, особенно актеры, превоз-
носили похвалами Дмитріева. Я самъ убѣжденъ, что если не
вездѣ, то во многихъ сильныхъ мѣстахъ роли онъ былъ очень
хорошъ, потому что я видѣлъ его на репетиціи.

Оторванный отъ театра стеченіемъ обстоятельствъ, я бро-
сился въ другую сторону — въ литературу, въ натуральную
исторію, которую читалъ намъ на французскомъ языкѣ про-
фессоръ Фуксъ, и всего болѣе пристрастился къ собранію
бабочекъ, которымъ увлекался я до чрезвычайности. Александръ
Панаевъ былъ вѣрнымъ товарищемъ и сотрудникомъ моимъ
во всемъ. Все свободное время мы бродили съ рампетками *)
по садамъ, лугамъ и рощамъ, гоняясь за попадающимися
намъ девными и сумеречными бабочками; а ночныхъ отыски-
вали подъ древесными сучьями и листьями. Въ дуплахъ, въ
трещинахъ заборовъ и каменныхъ стѣнъ **).

Слушаніе нѣкоторыхъ университетскихъ лекцій и продол-
женіе ученья въ двухъ выешихъ классахъ гимназіи шло до-
вольно удовлетворительно, но не отлично. Я началъ было
слушать съ большимъ участіемъ анатомію, и покуда рѣзали
живыхъ и мертвыхъ животныхъ, ходилъ на лекціп очень охот-
но. Я даже считался очень хорошимъ ученикомъ. Но когда
дѣло дошло до человѣческихъ труповъ, то я рѣшительно бро-
силъ анатомію, потому что боялся мертвецовъ; но не такъ
думали моп товарищи, горячо хлопотавшіе по всему городу
объ отысканіи трупа, и когда онъ нашелся и былъ принесенъ
въ анатомическую залу — они встрѣтили его съ радостнымъ
торжествомъ; на нѣкоторыхъ изъ нихъ я долго потомъ не могъ
смотрѣть безъ отвращенія.

Разсказывая о моемъ театральномъ поприщѣ, я забѣжалъ
далеко впередъ, и мнѣ надобно воротиться назадъ, чтобъ раз-
сказать мою домашнюю жизнь у Григорья Иваныча, уже нѣ-

*) Рампетка — сачень изъ флера или дымки для ловли бабочекъ.

**) О собраніи бабочекъ см. особую статью ниже. Н. А.

— 281 —

сколько измѣнившуюся. О первомъ денномъ спектакѣ въ домѣ Панаевыхъ Григорій Иванычъ ничего не зналъ; но когда мы рѣшились затѣять театръ въ университетѣ я разсказалъ объ этомъ моему воспитателю — онъ согласился на мое участіе въ этихъ спектакляхъ безъ всякого затрудненія, даже очень охотно. Онъ видѣлъ потомъ комедію: «Такъ и должно», былъ доволенъ моею игрою и очень смѣялся надъ моимъ костюмомъ. Должно признаться, что театръ слишкомъ привлекалъ все мое вниманіе и участіе, да и Григорій Иванычъ началъ уже не такъ пристально заниматься мной. Я не знаю, какая была тому первоначальная причина, и самъ очень бы желалъ уяснить себѣ эту перемѣну; правда, нѣсколько ничего незначущихъ неудовольствій поселяли на время нѣкоторую холодность между нами, но безъ посторонняго участія, безъ какихъ-нибудь по-стороннихъ вліяній, они никакъ не могли бы произвести та-кихъ важныхъ послѣдствій, какихъ никто не могъ ожидать. Первое неудовольствіе произошло между нами отъ того, что Григорій Иванычъ нашелъ у меня запрещенные имъ романы: «Мальчикъ у ручья» Коцебу и «Природа и любовь» Августа Ляфонтена. Я читалъ пхъ по ночамъ или въ пустыхъ антресоляхъ — читалъ съ увлеченіемъ, съ самозабвеніемъ!... Смѣшно сказать, но и теперь слова: «люби меня, я добръ, Фанни!» пли: «мѣсяцы, блаженные мѣсяцы пролетали надъ этими счастливыми смертными» *), слова, сами по себѣ ничтожныя и пошлыя, заставляютъ сердце мое биться скорѣе, по одному воспоминанію того восторга, того упоенія, въ которое приводили они пятнадцатилетнято юношу! Да, слова ничего не значатъ; все зависить отъ чувства, которое мы придаваемъ имъ. — Безъ сомнѣнія, я былъ виноватъ, но наставникъ мой слишкомъ строго порицалъ мою вину, и если я повѣрилъ ему, то пришелъ бы въ отчаяніе; но я не могъ признать себя такимъ преступникомъ и получилъ право и возможность обвинять моего воспитателя въ несправедливости и оскорблѣніи меня. Впрочемъ на этотъ разъ все уладилось между нами довольно скоро. Второе неудовольствіе состояло въ слѣдующемъ: наканунѣ Троицы Григорій Иванычъ взнулъ уѣхать со мной въ Кощаково и прожить тамъ дня три. На этотъ

*) Это слова изъ романа «Природа и любовь», Августа Ляфонтена.

— 282 —

разъ мнѣ не хотѣлось уѣзжать, потому что у насъ съ Па-
наевымъ былъ устроенъ механическій театръ съ чудесными
декораціями, машинами, превращеніями, съ грозою, съ гро-
момъ и молніей. Александръ Панаевъ былъ великій мастеръ
на всѣ такія штуки. Именно въ Духовъ день назначено было
представленіе и приглашены зрители; больно мнѣ было уѣз-
жать, но я покорился безъ ропота. Въ назначенный день для
нашего отъѣзда въ деревню я выпросился у моего воспита-
теля на нѣсколько часовъ къ Панаеву. Григорій Иванычъ
согласился, но сказалъ, что если я не ворочусь къ семи ча-
самъ, то онъ уѣдетъ одинъ. Я обѣщалъ непремѣнно воро-
титься. Мы съ Панаевымъ занялись генеральною пробою нашего
механическаго спектакля, а какъ нѣкоторыя явленія не уда-
вались, то есть молнія не попадала въ то дерево, которое
должна была разбить и зажечь, мѣсяцъ не вылѣзалъ изъ
облаковъ и паденіе водопада иногда внезапно прекращалось —
то я такъ завлекся устройствомъ явленій природы, что про-
пустилъ назначенный срокъ, и хотя, вспомнивши его, бѣжалъ
бѣгомъ до самаго дома, но опоздалъ четверть часа. Григорій
Иванычъ уѣхалъ ровно въ семь часовъ одинъ, въ большомъ
гнѣвѣ, но не отдалъ никакихъ приказаній на мой счетъ.
Здѣсь начинается моя уже настоящая вина. Ефремъ Евсеевичъ
предлагалъ нанять лошадей и отправиться вмѣстѣ со мной
въ Кощаково, но я, ссылаясь на то, что Григорій Иванычъ
могъ бы подождать меня, или приказать, чтобъ я вслѣдъ за
нимъ пріѣхалъ одинъ — рѣшительно отказалсяѣхать и сей-
часъ отправился къ Александру Панаеву. Мы провозпились съ
театромъ всю ночь. Евсеевичъ, встревоженный моимъ долгимъ
отсутствіемъ, самъ пришелъ за мной. Мы показали ему те-
атръ, и онъ не мало дивился нашей хитрости. На солнеч-
номъ всходѣ воротились мы домой. Дядька вновь уговаривать
меняѣхать къ Григорью Иванычу, но я рѣшительно отка-
зался. Въ Троицынъ день Панаевъ обѣдалъ у меня, а послѣ
обѣда мы отправились гулять на Арское поле, возлѣ котораго
я жилъ и на котором обыкновенно происходило, на Тронц-
кой недѣлѣ, самое многолюдное народное гуляние. Въ Духовъ
день былъ у Панаевыхъ спектакль, сошедшій великолѣно:
дубъ былъ раздробленъ и сожженъ молніей, мѣсяцъ безпре-
пятственно выходилъ изъ облаковъ, водопадъ шумѣлъ и пѣ-

— 283 —

нился, не останавливаясь. Зрители и хозяева были въ восхищеніи; но у меня на сердцѣ скребли кошки, какъ гово рится. На третій день рано поутру воротился Григорій Иванычъ. Я еще спалъ, когда онъ имѣлъ грозное объясненіе съ Евсеичемъ, который разсказалъ ему все, что происхо- дило, и не скрылъ даже того, что два раза предлагалъ мнѣ ѣхать въ Кощаково. Григорій Иванычъ не велѣлъ мнѣ показываться ему на глаза и двое сутокъ не видалъ меня и даже не обѣдалъ со мною. Я огорчился глубоко и въ то же время оскорбился; мнѣ уже былъ шестнадцатый годъ и я рѣшилъ, что такъ можно поступать только съ мальчикомъ. Наконецъ послѣ довало объясненіе; хотя я приготовился встрѣтить его съ твердостію и хладнокровіемъ, и точно, всѣ жестокіе упреки сначала переносилъ и огражалъ съ наружнымъ спокойствіемъ, но когда Григорій Иванычъ сказалъ: «а что будетъ съ вашей матерью, когда я опишу ей вашъ поступокъ и откажусь жить вмѣстѣ съ вами?»... тогда растаяла какъ воскъ моя твердость, слезы хлынули изъ глазъ, и я призналъ себя безусловно вино- ватымъ и чистосердечно просилъ простить мою вину. Гри- горій Иванычъ сдѣалъ большую ошибку: онъ не восполь- зовался моимъ искреннимъ раскаиніемъ, встрѣтить его хо- лодно и не примирился со мною вполнѣ. Можетъ быть онъ не совѣтъмъ мнѣ вѣрилъ, но всего вѣроятнѣе, что онъ поступилъ такъ по разсчету; онъ зналъ, что я, синшкомъ живо принимая впечатлѣнія, синшкомъ скоро и забывалъ пхъ, а потому и хотѣлъ, перемѣною своего обращенія, заставить меня глубже почувствовать мою вину. Слѣдствія вышли со- всѣмъ не тѣ, какихъ онъ ожидалъ: самъ онъ перемѣнился ко мнѣ, а отъ меня требовалъ, чтобы я былъ такимъ же, какимъ былъ прежде; а какъ, по свойству моей натуры, такія холодныя отношенія были дія меня невыносимы, то я скоро сталъ во всемъ оправдывать себя и во всемъ обвинять его, и моя привязанность къ нему поколебалась. Наконецъ одинъ случай, совершенно ничтожный, окончательно измѣнилъ наши прежнія отношенія. Университетскій экономъ, Маркевичъ, умеръ. Я уже говорилъ, что онъ всегда ласкалъ меня и что я его очень любилъ; но какъ я съиздѣтства боялся покой- никовъ, то, несмотря на убѣжденія и приказанія Григорья Иваныча, ни за что не согласился быть на похоронахъ Марке-

— 284 —

вича. Григорій Иванычъ воротился съ печальной церемоніи
вмѣстѣ съ рисовальнымъ учителемъ Чекіевымъ. Надобно пред-
варительно сказать, что я очень не любилъ этого господина,
большаго франта, надобравшаго мнѣ самыми пошлыми шут-
ками. Я всегда удивлялся, какъ могъ Григорій Иванычъ быть
короткимъ пріятелемъ съ такимъ пустымъ человѣкомъ, хотя
эта связь легко объяснялась тѣмъ, что они были товарищами
въ Московской университетской гимназіи. Чекіевъ въ этотъ
день особенно приставалъ ко мнѣ: зачѣмъ я не былъ на
похоронахъ, зачѣмъ не отдалъ послѣдняго долга человѣку,
который меня такъ любилъ? утверждалъ, что мой поступокъ
показываетъ жестокое сердце и проч. и проч. Однимъ сло-
вомъ, онъ раздразнилъ меня и когда спросилъ съ насмѣшкой:
«признайтесь, пожалуйста, что вы совсемъ не боитесь покой-
никовъ и что вы взвели на себя этотъ страхъ изъ одного
эгоизма?»... я разсердился и рѣзко, съ грубостью ему отвѣ-
чалъ: «вы совершенно правы. Я покойниковъ не боюсь и
притворяюсь»... Обсуживая эти слова хладнокровно, я и
теперь не вижу въ нихъ той важности, какую придалъ имъ
Григорій Иванычъ. Гнѣвъ измѣнилъ его лицо и онъ сказалъ
мнѣ тихимъ, но выразительнымъ голосомъ: «послѣ словъ, ко-
торыя вы осмѣлились сказать въ моемъ присутствіи моему
товарищу и гостю — вы можете сами судить, можемъ ли мы
быть пріятны одинъ другому. Извольте идти въ вашу ком-
нату.» Не чувствуя никакой своей вины, я, разумѣется, раз-
сердился еще болѣе, но ушелъ, не сказавъ ни слова. Сцена
происходила передъ самымъ объдомъ и кушанье уже стояло
на столѣ. Вслѣдъ за мной Евсеичъ принесъ и мой приборъ
и объявилъ, что Григорій Иванычъ приказалъ мнѣ объдать
въ своей комнатѣ. Бѣшенство мое удвоилось, и только мысль
о матери удержала меня отъ намѣренія идти къ моему во-
спитателю и наговорить ему грубостей. Я долженъ отдать
справедливость Чекіеву: онъ, какъ Евсеичъ разсказалъ мнѣ,
очень долго просилъ Григорія Иваныча простить меня, но
напрасно. Послѣ объда Чекіевъ приходилъ ко мнѣ, но я за-
перся на крючекъ и не пустилъ его въ мою комнату. На
другой день Григорій Иванычъ призвалъ меня къ себѣ и
сказалъ холодно и рѣшительно: «что намъ уже не слѣдуетъ
жить вмѣстѣ, что онъ слагаетъ съ себя званіе моего настав-

— 285 —

ника и что мы оба должны теперь стараться о томъ, чтобы
моя мать какъ можно легче перенесла нашъ разрывъ; что
мы должны это сдѣлать, не оскорбляя другъ друга». — Я
отвѣчалъ, что онъ предупредилъ мое желаніе, и что я точно
то же хотѣлъ ему предложить. — «Такъ и прекрасно», скажалъ съ усмѣшкою Григорій Иванычъ и кинулъ мнѣ головой.
Я ушелъ въ свою комнату и на свободѣ предался волненію и
гнѣву. Я считалъ себя кругомъ правымъ, а воспитателя моего—
кругомъ виноватымъ. Здѣсь долженъ я признаться въ поступкомъ,
который трудно извинить раздраженіемъ и вспыльчивостію.
Слѣдующій день, по несчастію, былъ почтовый, и я
написалъ къ отцу и къ матери большое письмо, въ которомъ
не пощадилъ моего наставника и позволилъ сebѣ такія оскор-
бительныя выраженія, отъ которыхъ краснѣю теперь. Ко-
нечно, если бы я отложилъ письмо до следующей почты, я не-
премѣнно бы одумался, но горячность увлекла меня... уле-
кала и всю жизнь... На другой день послѣ отправки письма,
совѣсть начала меня упрекать и я безпрестанно вспоминалъ
слова Григорья Иваныча: «мы не должны оскорблять другъ
друга». Что же я долженъ былъ почувствовать, когда чрезъ
нѣсколько дней, въ продолженіе которыхъ мы видались только
за обѣдомъ и почти не говорили, Григорій Иванычъ позвать
меня къ сebѣ и прочелъ мнѣ огромное письмо, заготовленное
имъ для отсылки къ моей матери. Въ этомъ письмѣ, испол-
ненномъ ума и чувства дружбы, онъ признавалъ себя совер-
шенно несособнымъ оставаться долѣе наставникомъ и руко-
водителемъ молодаго человѣка, съ которымъ надобно посту-
пать уже не такъ, какъ съ мальчикомъ, не такъ, какъ поступа-
паль онъ со мною до тѣхъ поръ; онъ увѣрялъ, что не знаетъ,
не умѣетъ, какъ взяться за это трудное дѣло, и чувствуетъ,
что онъ дѣйствуетъ не такъ, какъ должно; следовательно мо-
жетъ мнѣ повредить. Онъ съ подробностью описалъ мой умъ,
нравъ, наклонности и предсказалъ будущее ихъ развитіе; описалъ
также мои недостатки: хорошая сторона изображена была
ярко, предвѣщала много добра, а дурная — очень снисходи-
тельно и съ увѣренностью, что время и опытность не дадутъ
ей укорениться. Опъ ручался за чистоту моихъ нравственныхъ
стремленій и увѣрять, что я могу безопасно жить одинъ или
съ хорошимъ пріятелемъ, какъ напримѣръ Александръ Пана-

— 286 —

евъ, пли съ кѣмъ-нибудь изъ профессоровъ, безъ всякой под-
чиненности, какъ младшій товарищъ; онъ увѣрялъ, что мнѣ
даже нужно пожить года полтора на полной свободѣ, передъ
вступленіемъ въ службу, для того, чтобъ не прямо попасть
изъ-подъ ферулы строгаго воспитателя въ самобытную жизнь,
на поприще свѣта и служебной дѣятельности. Къ этому онъ
прибавлялъ, что не останется долго въ университетѣ и что
скоро поѣдетъ въ Петербургъ, для предварительнаго прiиска-
нія себѣ мѣста по ученой, а можетъ быть и по гражданской
части. — Григорій Иванычъ былъ испуганъ дѣйствіемъ этого
письма надо мною. Терзаемый совѣстью и раскаяніемъ, я
пришелъ въ такое волненіе, что долго не могъ ничего гово-
рить; наконецъ слезы облегчили мою грудь. Я чистосердечно
признался во всемъ, что писалъ къ моимъ родителямъ, вы-
сказалъ всѣ мои прежнія къ нему чувства, плакалъ, просилъ,
мозилъ Григорья Иваныча позабыть мой поступокъ и не
разлучаться со мною до своего отѣзда въ Петербургъ. Я
обѣщалъ ему, и, конечно, сдержалъ бы обещаніе, что какъ бы
онъ ни поступилъ со мною строго, я не только не покажу
неудовольствія, но даже не почувствую его. Искренность
раскаянія и душевнаго страданія, казалось, поколебали моего
воспитателя. Онъ долго и пристально смотрѣлъ на меня, потомъ
началъ ходить по комнатѣ и наконецъ, сказавъ: «дайте мнѣ
подумать», отпустилъ меня. Оставалось два дня до слѣдующей
почты. Я написалъ другое письмо къ моимъ родителямъ, въ
которомъ признавалъ себя непростительно и совершенно ви-
новатымъ, восторженно хвалилъ моего наставника, описалъ
подробно все происшествіе и сказалъ между прочимъ: «какъ
бы Григорій Иванычъ ни поступить со мной, оставитъ у себя
или прогонить — я стану любить его, какъ втораго отца».
Передъ отправленіемъ письма на почту, я принесъ мое письмо
етъ Григорью Иванычу и спросилъ: «не угодно ли ему про-
честь, что я пишу?» Онъ отвѣчалъ, что не нужно, что опъ
уже отправилъ свое, то самое, которое я слышалъ, и что это
дѣло окончательно решено. Это былъ для меня ударъ, нельзя
сказать, вовсе неожиданный, по тѣмъ не менѣе тяжкій: я
зналъ, что никакія баттареи не заставать теперь моего на-
ставника отступить, да и всякое отступленіе оказалось бы
безполезнымъ, потому что письмо его уже было послано.

— 287 —

Дѣлать было вечего: я поспѣшилъ отправить мое письмо. Мое живое воображеніе рисовало мнѣ такую картину отчаянія моей обѣдной матери, что эта картина преслѣдовала меня день и ночь и, я даже захворалъ съ горя. Григорій Иванычъ хмурился и, не одобряя никакихъ страстныхъ монхъ порывовъ, доказывалъ мнѣ очевидный вредъ излишества всякихъ ощущеній; въ то же время онъ сожалѣлъ обо мнѣ и успокоивалъ меня, говоря, что моя мать гораздо легче приметъ это происшествіе, нежели я думаю; что наша разлука и безъ того была непзбѣжна и что мое второе письмо, содержаніе котораго я ему разсказалъ, изгладить непріятное впечатлѣніе перваго. Такія слова меня нѣ сколько успокоили. Я скоро выздоровѣлъ, и ваконецъ мы получили письма изъ Аксакова. Григорій Иванычъ оказался совершенно правъ. Отецъ и мать оцѣнили мое раскаявіе и простили мнѣ первое письмо, написанное въ принадѣ горячности. Мать вѣрила отзыву обо мнѣ его наставника и ея материнское любящее сердце исполнилось отрадныхъ и лестныхъ упованій. Она вѣрила также скомуру отъѣзду и необходимости этого отъѣзда, по собственнымъ обстоятельствамъ Григорья Иваныча. Она была убѣждена, что онъ останется навсегда нашимъ истиннымъ другомъ и что. переставъ быть моимъ воспитателемъ, гораздо ближе сойдется со мною и больше меня полюбитъ; что совѣты его, не отzyваясь никакою властію, будутъ принимаемы мною съ большемю готовностью, съ большимъ чувствомъ... Опа не ошиблась. Будущее оправдало проницательность ея рѣдкаго ума.

Я долженъ былъ скоро отправиться на вакацію, а Григорій Иванычъ черезъ мѣсяцъ собирался хать въ Петербургъ. Мать моя поручила ему устроить мое будущее пребываніе въ Казани, и я, съ согласія Григорія Иваныча (удивляюсь, какъ могъ онъ согласиться), условился съ адъюнктъ-профессоромъ философіи и логики, Львомъ Семенычемъ Левицкимъ, въ томъ, что я буду жить у него, платя за столъ и квартиру небольшую сумму, и въ то же время присматривая за его тремя воспитанниками, своекоштными гимназистами. Всь три мальчика были мнѣ ровня и страшные шалуны, о чемъ я не имѣлъ понятія. Я простился съ Григорьемъ Иванычемъ съ большимъ чувствомъ, даже со слезами, и онъ самъ былъ очень растроганъ; но по своему обыкновенію старался прикрыть свое вол-

— 288 —

неніе шутками и даже насмѣшками надъ моею чувствитель-
ностію.

Несмотря на смутныя и тревожныя обстоятельства моей
домашней внутренней жизни, мы съ Александромъ Панаевымъ
продолжали заниматься литературой и собіраніемъ бабочекъ,
которыхъ умѣлѣ мастерски раскладывать мой товарищѣ, искус-
ный и ловкій на всякія механическія занятія. Я написалъ
нѣ сколько стихотвореній и статью въ прозѣ, подъ названіемъ:
«Дружба», и показалъ моему другу Александру, который ихъ
одобрилъ, но сдѣлалъ нѣ сколько критическихъ замѣчаній, по-
казавшихся мнѣ однако неосновательными. Помѣщаю здѣсь
мои первые ребячики стихи, которыхъ вирочемъ не помню и
половины, и праздную тѣмъ мой пятидесятѣтній юбилей на
поприщѣ бумагомаранья; считалъ нужнымъ прибавить, что у
меня не было никакой жестокой красавицы, даже ни одной
знакомой дѣвушки.

КЪ СОЛОВЬЮ.

Другъ весны, пѣвецъ любезнѣйшій,
Будь сдиной мнѣ отрадою,
Уменьши тоску жестокую,
Чтò мнѣ даетъ сердце страстное.

***

Пой красы моей возлюбленной,
Пой любовь мовъ къ ней пламенну,
Исчисляй мон страданья всѣ,
Исчисляй моей дни горести.

***

Пусть услышить она голосъ твой,
Пусть узнаешь, кто учиłъ тебя,
Можетъ быть тогда, жестокан,
Хоть изъ жалости вздохнетъ по мнѣ.

***

Можетъ быть она узнаешь тутъ,
Что любовь для насъ есть счастіе;
Можетъ быть она почувствуетъ,
Что нельзя вѣкъ не любя прожить.

(Здѣсь недостаетъ нѣ сколькихъ куплетовъ.)

Нетоши свое умѣние все,
Возбуди ся чувствительность;
Влагодаренъ буду вѣкъ тебя
За твое искусство дивное....

Вотъ какими виршами безъ р神ѣ дѣютировалъ я на
литературной аренѣ нашей гимназіи въ 1805 году! Впрочемъ,

— 289 —

я скоро признал эти стихи недостойными моему пера и не
помѣстил ихъ въ нашемъ журналѣ 1806 года. Всѣ послѣ-
дующіе стихи писал я уже съ ритмами; всѣ они не имѣютъ
никакого, даже относительнаго достоинства и не показываютъ
ни малѣйшаго признака стихотворнаго дарованія.

Вакацію 1805 года, проведенную въ Оренбургскомъ Акса-
ковѣ, я какъ-то мало помню. Знаю только, что ружье и ба-
бочиц такъ сильно меня занимали, что я рѣдко удилъ рыбу,
вѣроятно потому, что въ это время года клѣвѣ всегда бы-
ваетъ незначительный: я разумѣю клѣвѣ крупной рыбы.

Я нашелъ здоровье моей матери очень разстроеннымъ и
изналъ, что это была единственная причина, по которой она
не пріѣхала ко мнѣ, получивъ известіе о моемъ разрывѣ съ
Григорьемъ Иванычемъ. — Продолжая владѣть моей безпре-
дѣльной довѣренностью и узнавъ всѣ малѣйшія подробности
моей жизни, даже всѣ мои помышленія, она уснокоилась на
мой счетъ и, несмотря на молодость, отпустила меня въ уни-
верситетъ на житье у незавѣстнаго ей профессора, съ пож-
ною надеждою на чистоту моихъ стремленій и безукоризнен-
ность поведенія.

Я пріѣхалъ въ Казань прямо къ Левицкому. Не задолго
до моего возвращенія Григорій Иванычъ уѣхалъ въ Петер-
бургъ, и меня очень удивило, что онъ цѣлый мѣсяцъ вака-
ціи прожилъ въ Казани безъ всякого дѣла. Постѣ отъѣзда
Григорія Иваныча классы высшей математики, винредь до по-
ступленія нового профессора, былъ порученъ студенту А. Кня-
жевичу, котораго отличныя способности общили славнаго уче-
наго по этой части. Я не могъ долго оставаться у Левиц-
каго: нагубнал страсть къ вину совершенно пимъ овладѣла.
и онъ уже предавался ей каждый вечеръ въ одиночку; во-
спитанники его избаловались до послѣдней крайности и ни-
чему не учились. Мнѣ скоро надоѣю возиться съ этими ша-
лунами, и я чрезъ два мѣсяца, съ разрѣшенія моего отца
и матери, разставшись съ Левицкимъ, нанялъ себѣ квартиру:
особый флигелекъ, близехонько отъ театра, у какого-то нѣмца
Германа, поселился въ немъ, и въ первый разъ началь вести
жизнь независимую и самобытную. Мы были почти пераз-
лучны съ Александромъ Панаевымъ и приняли въ свое лите-
ратурное товарищество студента Д. Перевощикова. Перево-

АКСАКОВЪ, 2.

10

— 290 —

дили повѣсти Мармонтеля, не переведенныя Карамзинымъ, сочиняли стихами и прозою, и втроемъ читали другъ другу свои переводы и сочиненія. Намѣреніе переводить повѣсти Мармонтеля было еще у меня тогда, когда я жилъ у Левицкаго. Одинъ разъ я сказалъ ему объ этомъ, разумѣется, до обѣда, покуда онъ былъ съ похмѣлья, и очень помню, какъ оскорбѣлъ меня его отвѣтъ: «ну какъ вамъ переводить Мармонтеля послѣ Карамзина? Куда конь съ кошытомъ, туда и ракъ съ клешней!» Но эти слова насъ не остановили.—Наконецъ мы съ Александромъ Панаевымъ рѣшились издавать письменный журналъ въ наступающемъ 1806 году подъ названіемъ: «Журналъ нашихъ занятій», но безъ имени издателей. Это было предпріятіе уже болѣе серьезное, чѣмъ «Аркадскіе Пастушки», и я изгонялъ изъ этого журнала, сколько могъ, идиллическое направленіе моего друга и слѣпое подражаніе Карамзину. Я въ то время боролся изъ всѣхъ силъ противу этого подражанія, подкрѣпляемый книгою Шишкова: «Разсужденіе о старомъ и новомъ слогѣ», которая увекѣла меня въ противоположную крайность. Я скажу объ этомъ подробнѣе въ другомъ мѣстѣ. Изъ сохранившихся у меня трехъ книжекъ «Журнала нашихъ занятій» я вижу, что онъ начался не съ января, а съ апрѣля, и продолжался до декабря включительно. Къ сожалѣнію, въ этихъ трехъ книжкахъ нѣтъ ни одной моей статьи, ни переводной, ни оригинальной, во я помню, что ихъ находилось довольно. Теперь мнѣ было бы очень любонытно узнать, какъ выражалось мое тогдашнее направленіе. Я помѣщаю въ особомъ приложеніи оглавленіе статей и выписки изъ нѣкоторыхъ цієсъ.

Между тѣмъ, въ концѣ 1805 года и въ январѣ 1806-го, составились два сяктакля въ университетѣ безъ моего участія. Тажело, горько было мнѣ это лишеніе; страдала моя любовь къ театру, страдало мое самолюбіе отъ успѣховъ моего соціерника, Дмитриева; но дѣлать было нечего. Актеры предлагали мнѣ опять вступить въ ихъ трупну, но я не забылъ еще сдѣланнаго мнѣ оскорбленія и отвѣчалъ: «Я вамъ не нуженъ, у васъ есть Дмитриевъ, который прекрасно играетъ мои роли.» — «Ну какъ хочешь, дуйся пожалуй, обойдемся и безъ тебя», отвѣчалъ мнѣ директоръ Балысниковъ: тѣмъ было и кончилось. Впрочемъ, все шло дружелюбно; я ходилъ на

— 291 —

репетиції и давалъ совѣты тѣмъ, кто у меня ихъ спраши-
валъ. Въ первомъ спектакѣ, въ комедіи Коцебу: «Ненависть
къ людямъ и раскалніе», Дмитріевъ игралъ Непзвѣстнаго съ
больнимъ успехомъ. Несмотря на совершенное неумѣнье
держать себя, на смѣшныя позы и еще болѣе смѣшные жесты
одной правой рукой, тогда какъ лѣвая точно была привязана
у него за синной, несмотря на положительно-дурное исполне-
ніе обыкновенныхъ разговоровъ съ своимъ слугою и обѣдымъ
старикомъ,— Дмитріевъ въ сценѣ съ другомъ, которому раз-
сказываетъ свои несчастія, и въ примиреніи съ женой выра-
жалъ столько силы внутренняго чувства, что всѣ зрители, въ
томъ численѣ и я, были совершенно увлечены, и общее восхи-
щеніе выражалось неустовыми рукоплесканіями. Сначала я
только восхищался и никакое чувство зависти не вкрадывалось
въ мое сердце, но потомъ слова нѣ которыхъ студентовъ, осо-
бенно актеровъ, губоко меня уозвали, и проклятая зависть
поселилась въ моей душѣ. Мнѣ безъ церемоніи говорили:
«ну что, обошлись мы и безъ тебя! Да гдѣ тебя сыграть
такъ Непзвѣстнаго, какъ играетъ Дмитріевъ. Тебя хвалили
только потому, что его не видали.» Въ самомъ дѣлѣ успеха
Дмитріева въ этой роли былъ гораздо опистателнѣ моего,
хотя существовала небольшая партія, которая утверждала,
что я игралъ «Непзвѣстнаго» лучше, что Дмитріевъ карри-
катурень и что только нѣ которыя, сильныя мѣста были выра-
жены имъ хорошо; что я пастоящій актеръ, что я хорошъ
на сценѣ во всемъ отъ начала до конца, отъ перваго до
послѣдняго слова. Тутъ была часть правды, и у меня роди-
лось непреодолимое желаніе обработать роль «Непзвѣстнаго»
и такъ сыграть, чтобы совершенно затмить моего противника.
Въ началѣ 1806 года студенты дали другой спектакль и разы-
гралі піесу того же Коцебу: «Вѣдность и благородство души»,
въ которой Дмитріевъ игралъ роль Генриха Блума, также съ
большимъ успехомъ, уступавшимъ однако успеху въ роли «Не-
звѣстнаго». Защитники мои утверждали, что въ Генрихѣ Блумѣ
я былъ бы несравненно лучше Дмитріева. Подстрекаемый за-
вистью и самолюбіемъ, я старательно обработалъ обѣ эти роли,
и при многихъ слушателяхъ, даже не весьма ко мнѣ располож-
женныхъ, прочѣть, или лучше сказать разыгралъ сильныя мѣста
обѣихъ піесъ. Всѣ почувствовали разницу моей, конечно болѣе

19*

— 292 —

искусской и естественной игры, отъ дикаго, хотя одушевлен-
наго силою чувства, исполненія этихъ ролей монмъ соцерни-
комъ. Между студентами возникли двѣ равносильныя партіи:
за меня и противъ меня; это уже былъ первый шагъ къ тор-
жеству. Шумные споры доходили до ссоръ и чуть не до
драки; самолюбіе мое нѣ сколько утѣшилось. Потомъ судьба
захотѣла побаловать меня. Дмитріеву, которому было уже
слишкомъ за двадцать лѣть, наскучило студентское ученье,
правду сказать, весьма неудовлетворительное; можетъ быть, были
и другія причины,—не знаю,—только онъ рѣшился вступить
въ военную службу; онъ внесално оставилъ университетъ и,
какъ хорошій математикъ, опредѣлился въ артиллерію. Трупна
оспротѣла и поневолѣ обратилась ко мнѣ. Я, пользуясь обстоя-
тельствами, долго не согласовался, несмотря на предлагаемое
мѣн вновь директорство. Наконецъ, довольно поломавшись,
я согласился на следующихъ условіяхъ: 1) званіе и должность
директора уничтожить, а для управленія трупной выбрать
трехъ старшинъ; 2) спектаки начать повтореніемъ: «Нена-
висти къ людямъ и раскаянія» и «Бѣдности и благородства
души». — Разумѣется, всё согласились. «Ненависть къ людямъ
и раскаяніе» шла на Святой недѣль. Не знаю, по какому
случаю былъ приглашенъ на генеральную репетицію актеръ
Грузиновъ *), котораго мы всѣ очень любили и уважали.
Піеса давалась у насъ уже въ третій разъ, и общимъ ста-
раніемъ, особенно монмъ, была довольно хорошо слажена.
Грузиновъ удивился, не вѣрить своимъ глазамъ и ушамъ. Онъ
нахвалилъ насъ содержателю Казанскаго театра, Н. П. Есі-
пову, который поспѣшілъ получить дозволеніе директора Яков-
кина приѣхать въ театръ на настоящее представленіе, и не
только приѣхалъ самъ, но даже привезъ съ собою, кромѣ Грузи-
нова, еще троихъ актеровъ.— Наконецъ сошень давно желанный,
давно ожидаемый мною спектакль! Удовлетворилось мое молодое
самолюбіе. Весь университетъ говорилъ, что я пресзошелъ самъ
себя и далеко оставилъ за собою Дмитріева. Чего же мѣн
было больше желать? О, непостоянство мірской славы! Черезъ
два, три мѣсяца послѣ торжества Дмитріева, осталось только

*) Грузиновъ былъ наемный актеръ на театрѣ г-на Есипова; онъ съ боль-
шимъ успехомъ занималъ амфила благородныхъ отцовъ.

— 293 —

два, три человека, которые не громко говорили, что Дмит-
риевъ игралъ не уже, а мѣстами и лучше Аксакова. Это
была совершенная правда. — Въ театрѣ было довольно посто-
роннихъ зрителей, они превозносили меня до небесъ; но са-
мый сильный блескъ и прочность моей славѣ придавали по-
хвалы П. П. Есипова и актеровъ, которыхъ мнѣніе, по справ-
ведительности, считалось сильнымъ авторитетомъ. Я ожидалъ
еще большаго торжества въ другой піесѣ: «Бѣдность и бла-
городство души», которая была уже сыграна въ концѣ 1806
года. Читатели увидятъ, что я не ошибся.

Теперь надобно обратиться назадъ. Григорій Иванычъ про-
срочилъ свой отпускъ (потому что промѣшкалъ долго въ Ка-
зани) и опоздалъ слишкомъ мѣсяцъ. Онъ воротился безъ вся-
каго сенѣтельства о болѣзни и не представилъ никакихъ
уважительныхъ причинъ, если не къ оправданію, то по край-
ней мѣрѣ: къ пиздеменію своей просрочки. Университетское
начальство встрѣтило его непріязненно: Григорью Иванычу
былъ скѣланъ въ солѣтѣ выговоръ. Его подвергли какому-то
денежному штрафу и записали просрочку въ формулярѣ. Гри-
горій Иванычъ обидѣлся и подалъ въ отставку. Отставку ему
далі, хотя не скоро; по въ аттестатѣ хотѣли прописать его
просрочку. денежный штрафъ и выговоръ. Григорій Иванычъ
не захотѣлъ получить такого аттестата. уѣхалъ въ Петербургъ
и поступилъ на службу въ Коммиссію. Составленія Законовъ
безъ аттестата. Уже по прошествіи долгаго времени выхло-
поталъ онъ приказаніе у министра просѣщенія выдать ему
аттестатъ изъ университета безъ упоминанія о просрочкѣ и
о прочемъ *). Я видался часто съ моньмъ бывшимъ наставни-
комъ до его отѣзда и потомъ простился съ нимъ. Какъ съ
добрымъ старшимъ другомъ, которому я былъ обязанъ чисто-
тою моихъ нравственныхъ убѣжденій и стремленій: предска-
заніе матери моей начинало сбываться.

Въ 1806 году совершилось другое событие, важность по-
следствій которого, измѣнившихъ все положеніе моего семей-
ства, долго оставалась мнѣ непозвѣстною: Надежда Ивановна
Куроѣдова, которая уже около года была больна водяною бо-
лѣзнью, скончалась. Все это время мои родители, съ осталь-

*) См. примѣч. въ концѣ статьи. Н. А.

— 294 —

нымъ своимъ семействомъ, жили въ Симбирскомъ Аксаковѣ:
то-есть дѣти жили въ Аксаковѣ, покуда больная находилась
въ Чуфаровѣ, откуда отецъ и мать не отлучались; когда же
ее перевезли въ Симбирскъ, то и отецъ мой съ семействомъ
переѣхалъ туда же. Надежда Ивановна, эта замѣчательная
женщина, перепосила тяжкую свою боль, съ удивительнымъ
терпѣніемъ, спокойствіемъ и даже веселостью, а смерть встрѣ-
тила съ такой твердостью духа, къ какой немногіе бываютъ
способны. Когда послѣ двукратнаго выпуска воды изъ ногъ,
совершили третій разъ ту же операцію, и когда ея докторъ,
Шицъ, осматривая раны, говорилъ: «очень, очень хорошо»,
она сказала ему: «полно врать, жидъ. Я вижу, что теперь
начинается послѣдняя исторія. Это совсемъ не то, что прежде:
это антоновъ огонь. Я не боюсь смерти, я давно къ ней при-
готовилась. Говори, жидовское огромье, сколько мнѣ оста-
лось жить?» Шицъ, привыкшій къ такимъ энитетамъ, по
всегда за нихъ злившійся, неумолимымъ голосомъ ей отвѣ-
чалъ: «дня четыре проживете». — «Вотъ спасибо, Иванъ Кар-
пычъ, отвѣчала больная, что сказалъ правду. Теперь прощай:
благодарю за хюпоти; боюще ко мнѣ прошу не ходить. Я
сейчасъ прикажу съ тобой расплатиться.» Нотомъ она со-
брала всѣхъ; объявила, что она умпрасть, что больше лѣ-
читься не хочетъ и требуетъ, чтобы ее оставили въ покой,
чтобъ въ ея комнатѣ не было ни одногоъ человека, кромѣ
того, который будетъ читать ей Евангеліе. «Все ли я исою-
нила, что должно? сиросила она, обратясь къ моему отцу:
не нужно ли еще чего?» — «Ничего, тетушка, отвѣчалъ мой
отецъ, вы давно все сѣлами.» — «Такъ и прекрасно, заключила
больная; прошу же обо мнѣ не безпокоиться. Извольте выдти.»
Надежда Ивановна прожила пять дней. Во все время она
или читала молитвы, или слушала Евангеліе, или пѣла свя-
щенныя славословія. Ни съ кѣмъ ни сказала она ни одного
слова о дѣлахъ міра сего. По ея приказанію всѣ простились
съ нею молча, и она всякому говорила, даже своему двор-
нику, только три слова: «Прости меня грѣшную». Обо всемъ
этомъ увѣдомляли меня чрезъ письма, поичего другаго не
сообщали. — Вскорѣ я получилъ известіе, что у меня роди-
лась третья сестра, что мать была отчаянно больна, но что,
слала Богу, теперь все идеть благополучно. Я спачала испу-

— 295 —

гался, потом обрадовался, и наконецъ дальнѣйшія письма
совершенно успокоили меня насчетъ здоровья матери.

Мы съ Александромъ Панаевымъ продолжали усердно за-
ниматься своими литературными упражненіями и посвященіями
театра, а когда наступила весна—собираніемъ бабочекъ. Къ
стыду моему долженъ я признаться, что, кромѣ любимыхъ
предметовъ, мое ученье шло довольно слабо, и что я сильно
и много развлекался.

Къ числу такихъ развлеченій я причисляю и то, что мы
составили маленькое литературное общество, подъ предсѣда-
тельствомъ Н. М. Ибрагимова. Основателями и первыми чле-
нами его были: Ибрагимовъ, студенты: В. Перевощиковъ,
Д. Перевощиковъ, П. Кондыревъ (онъ же секретарь), И. Па-
наевъ, А. Панаевъ, я и гимназическій учитель Богдановъ.
Мы собирались каждую недѣлю по субботамъ и читали свои
сочиненія и переводы въ стихахъ и прозѣ. Всякой имѣлѣ
право дѣлать замѣчанія, и статьи нерѣдко тутъ же исправ-
лялись, если сочинитель соглашался въ справедливости замѣ-
чаній; споровъ никогда не было. Принятое сочиненіе или пе-
реводъ вписывалось въ заведенную для того книгу. Въ послѣд-
ствіи, уже безъ меня, число членовъ умножилось, сочинили
уставъ и съ Высочайшаго утверждения было открыто: «Обще-
ство любителей русской словесности при Казанскомъ универ-
ситетѣ». Оно и теперь не уничтожено, но пребываетъ въ
совершенномъ бездѣствіи, какъ и всѣ литературныя обще-
ства. Я до сихъ поръ имѣю честь считаться его почетнымъ
членомъ.

Въ это время случилось въ Казани слѣдующее замѣча-
тельное происшествіе, непосредственно касавшееся до меня.
Тамъ былъ частный, благородный пансіонъ для особъ обоего
пола г-на и г-жи Вильфингъ. Они не имѣли дѣтей, но воспи-
тали обѣдную сироту, Марью Христофоровну Кермикъ, кото-
рая достигла уже совершенныхъ лѣть и была очень хороша
собою. Григорій Иванычъ иногда видался съ Вильфингами и
даже раза два бралъ меня къ нимъ съ собой; но я уже бо-
лѣе полугода не бывалъ у нихъ. Въ настоящее время я слу-
чайно, во время прогулки за городомъ, возобновилъ это зна-
комство, и вскорѣ красота Марыи Христофоровны оказала и
на меня свое дѣйствіе. Я, разумѣется, открылся другу моему

— 296 —

Александру; онъ очень обрадовался, бросился ко мнѣ на шею и поздравлялъ меня, что я начинаю жить. Онъ употреблялъ всѣ силы раздуть искру, заронившуюся въ мое молодое сердце. Марья Христофоровна была дѣвица очень тихая и скромная, такъ что всѣ ея обожатели, которыхъ было не мало, вздыхали по ней въ почтительномъ отдаленіи; о моихъ же чувствахъ, разумѣется, она не имѣла и понятія. Вдругъ посреди мечтательныхъ надеждъ и огорченій, выражаемыхъ мною весьма плохими ребячьими стихами, является въ Казани, провѣздомъ, какой-то путешественникъ, шведскій графъ; знакомится съ Вильфингами, сѣхъ очаровываетъ,ѣздить къ нимъ всякой день и проводить съ ними время отъ утра до вечеря. Это былъ человѣкъ лѣтъ тридцати-пяти, красивой наружности, умный, ловкой и бойкой, говорившій на всѣхъ европейскихъ языкахъ, владѣвшій всѣми искусствами и сверхъ того сочинитель и въ стихахъ и въ прозѣ. Въ три дня Вильфинги сошли отъ него съ ума; черезъ вѣдѣю влюбилась въ него Марья Христофоровна, а еще черезъ двѣ недѣли онъ женился на ней и увезъ съ собою въ Сибирь, куда йѣхалъ для какихъ-то ученыхъ изъ слѣдованій, по порученію правительства, въ солровожденіи чиновника, который служилъ ему периодчикомъ, потому что графъ не понималъ ни одного русскаго слова. Горько было Вильфингамъ рѣзаться съ своей воспитанницей, которую они любили, какъ ролюю дочь, но счастіе ея казалось такъ зазидно, такъ неожиданно, такъ высоко, что они не смѣли горевать. Дочь булочника, — а теперь жена графа, обожаемая мужемъ, человѣкомъ осыпаннымъ всѣми дарами образованности и природы! Отъ такого происшествія и не Нѣмцы сошли бы съ ума. Но увы! скоро загадка объяснилась. Мнимый графъ былъ самозванецъ, отъявленный плютъ и негодай, весьма извѣстный своими похождениями въ Германіи, по фамилии Ашенбреннеръ, бѣжавшій отъ полицейскихъ преслѣдованій въ Россию, припавшій русское подданство, проживавшій у насъ въ разныхъ западныхъ губерніяхъ пѣсколько лѣтъ, попавшійся во многихъ мошенничествахъ и сосланый на жительство въ Сибирь; чиновникъ, сопровождавшій его, былъ точно чиновникъ, но — полицейскій, носившій какую-то пѣмецкую фамилию, который везъ его секретно въ Иркутскъ, чтобы сдать съ рукъ на руки подъ строжайшій падзоръ губернатору. Все

— 297 —

это было какъ-то скрыто отъ Вильфинговъ и отъ публики. Въ переводчикѣ же путешественникъ не нуждался, потому что очень хорошо говорилъ по-русски, какъ узнали послѣ. Онъ самъ увѣдомилъ съ дороги Вильфинговъ о своемъ обманѣ, къ которому заставила его прибѣгнуть «всесильный любовь»; разумѣется, называлъ себя жертвою клеветы враговъ, надѣлся, что будетъ оправданъ и вознагражденъ за невинное страданіе. Марья Христофоровна сама писала, что опа все знаетъ, но тѣмъ не менѣе благодаритъ Бога за свое счастіе. Наконецъ кто-то прислалъ Вильфингамъ печатныя похождения минимаго графа, въ двухъ томахъ, написанныя имъ самимъ на нѣмецкомъ языкомѣ. Это былъ настоящій Видокъ того времени. Старинки Вильфинги неутѣшно сокрушались. Что сдѣалось впослѣдствіи съ Марлей Христофоровной — я ничего узнать не могъ. — Такъ печально кончилась первая моя сердечная склонность.

На лѣтнюю лакацію я опять поѣхалъ въ Симбирское Аксаково, где было тогда мое семейство. Я приѣхалъ поздно вечеромъ; всей въ домѣ уже спали; но мать, ожидавшая меня въ этотъ день, услыхала шумъ, вышла ко мнѣ на крыльцо и провела меня прямо въ спальную. Послѣ радостныхъ объятій съ отцомъ и съ матерью, послѣ многихъ распросовъ и разсказовъ, я легъ спать на софѣ, у нихъ въ комнатѣ. Присувшись поутру довольно поздно, я слышалъ, что родители мои тихо разговариваютъ между собой о какихъ-то дѣлахъ, мѣнъ неправѣстныхъ. Наконецъ, замѣтвъ, что я пересталъ хранить, мать тихо сказала моему отцу: «Надобно разсказать обо всемъ Сережѣ; вѣдь онъ ничего не знаетъ.» — «Разскажи, матушка», отвѣчалъ мой отецъ. — «Ты не спишь, Сережа?» — «Нѣтъ, маменька,» отвѣчалъ я. — «Такъ поди же къ намъ. Мы разскажемъ тебе, чтò случилось съ нами. Мы теперь богаты.» Я всталъ, сѣлъ къ нимъ на постель, и мнѣ, со всеми мельчайшими подробностями, пространно разсказали то, чтò постараюсь разсказать въ нѣсколькихъ словахъ. Надежда Ивановна Куроѣдова, сдѣлавшись вдругъ тяжело больна воданою болѣзнію, немедленно укрѣпила моему отцу, судебнымъ порядкомъ, все свое движимое и недвижимое имѣніе. Черезъ нѣсколько дней все дѣло было улажено: весь уѣздный судь и нѣсколько свидѣителей, изъ числа извѣстныхъ и почетныхъ

— 298 —

лицъ въ городѣ, пріѣхали въ Чуфарово. Надежда Ивановна, въ присутствіи всѣхъ, подписала нужныя бумаги и подтвердила ихъ особою сказкою и личнымъ удостовѣреніемъ. Когда все было кончено, она приказала подать шампанскаго, взяла бокалъ и первая весело поздравила. Надобно сказать, что въ то время она была такъ тяжело больна, что лучшій тогда докторъ Шицъ, привезенный немедленно изъ Симбирска, не имѣлъ належы къ ея выздоровленію. Онъ рѣшился на выпускъ воды изъ ногъ, посредствомъ операціи, нисколько не ручаясь за выздоровленіе больной; но силы ея были еще такъ крѣпки, что неиспорченная натура скоро побѣдила болѣзнь, и больная въ самое короткое время совершенно выздоровѣла. Къ сочалѣнію, не вѣря простудѣ и считая діэту за выдумку докторовъ, Надежда Ивановна продолжала вести прежнюю жизнь, простудилась, испортила желудокъ и получила рецидивъ водяной болѣзни. Вторичная операція была уже не такъ удачна и только отдалила печальную развязку. Больную привезли въ Симбирскъ, где она послѣ третьей операціи скончлась, о чемъ я уже говорилъ.

Боже мой, что значитъ богатство! Какъ оно разодрало глаза всѣмъ добрымъ людямъ! Какою завистью закапѣли сердца близкихъ пріятелей и даже родныхъ!

У Надежды Ивановны были бѣдные должники; объ нихъ докладывали при ея кончинѣ и она отвѣчала: «что у ней деньги не воровскія, не нажитыя сквернымъ поведеніемъ, и что она дарить ихъ не намѣрена». Моп родители простили такихъ долговъ до 20 тысячъ, объявля должникамъ, что вносядствіи Надежда Ивановна сама приказала денегъ съ нихъ не взыскивать. Этотъ поступокъ никого не обезоружилъ, не примирилъ съ богатыми наслѣдниками, и мой отецъ съ матерью, очень огорченные, чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ уѣхалъ на житье въ свое Оренбургское Аксаково.

По совѣсти скажу, что перемѣна состоянія не произвела на меня ии малѣйшаго впечатлѣнія. Всю вакацію занимался я то ружлемъ, то театральными піесами. Я воротился въ университетъ точно такимъ же молодымъ, очень-очень необатымъ студентомъ, и долго забывалъ даже сказать другу моему, Александру Напаеву, о счастливой перемѣнѣ нашихъ обстоятельствъ. Но въ семействѣ своемъ перемѣну замѣтилъ: пого-

— 299 —

варивали о переѣздѣ на зиму въ Казань, написали въ Москву
къ своему другу и комиссіонеру Андреяну Өедоровичу
Аничкову, чтобы онъ пріискалъ и нанялъ француженку въ
гувернантки и учительницы къ моимъ сестрамъ; даже намѣ-
ревались на будущій годъ сами йхать на зиму въ Москву, а
лѣтомъ въ Петербургъ, для опредѣленія меня на службу. Для
исполненія этого послѣдняго намѣренія было положено, чтобъ
въ слѣдующемъ 1807 году я оставилъ университетъ *). Я слу-
шалъ все это довольно равнодушно; къ Петербургу и къ
службѣ никакого призванія я не чувствовалъ; я даже думалъ,
что это только одни разговоры, одни предположенія, но
ошибся. Чрезъ мѣсяцъ по переѣздѣ въ Казань я получилъ
письмо отъ отца, съ приказаніемъ пріискать и нанять боль-
шой помѣстительный домъ, гдѣ не только могло бы удобно
расположиться все наше семейство, но и нашлись бы особымъ
комнаты для двухъ родныхъ сестеръ моей матери по отцѣ,
которыя жили до тѣхъ поръ въ домѣ В — хъ. Мать приба-
вляла, что она намѣрена для нихъ выѣзжать въ свѣтъ, и
потому должна познакомиться съ лучшею городскою пуби-
кою. Я очень этому обрадовался и за сол, и за своихъ те-
токъ, которыхъ искренно любилъ и съ которыми перѣдко
видался. Я немедленно нанялъ большой, каменный домъ купца
Комарова и, въ ожиданіи моего семейства, перебрался въ
него на антресоли и занялъ одну уютную комнатку.

Университетская жизнь текла прежнимъ порядкомъ; приба-
вилось еще два профессора нѣмца, одинъ русскій адъюнктъ
по медицинской части, Каменскій, съ замѣчательнымъ даромъ
слова, и новый адъюнктъ-профессоръ россійской словесности,
Городчаниновъ, человѣкъ безгарлый и отсталый, точь-всь-точь
похожій на назвѣстнаго профессора Г — го или К — ва, пѣ-
когда обучавшихъ благородное россійское юношество. Я за-
былъ сказать, что обѣдный Левицкій получилъ отъ невоздерж-
ности воляную и умеръ. Всѣ мы искренно о немъ сожа-
лѣли. — На первой лекціи адъюнктъ-профессоръ Городчани-
новъ сказалъ намъ пошлое, надутое привѣтствіе и, для луч-

*) Рановременный выходъ изъ университета и намѣреніе опредѣлить меня на службу были слѣдствіемъ совѣтовъ Григорья Ивановича, который даже обѣщалъ доставить мнѣ мѣсто въ Комиссіи Составленія Законовъ, что послѣ и сдѣлалъ.

— 300 —

шаго ознакомленія съ студентами, предложилъ намъ, чтобъ всякой изъ насъ объявилъ, какого русскаго писателя онъ предпочитаетъ другимъ, и какое именно мѣсто въ этомъ писателѣ нравится ему болѣе прочихъ. На такой вопросъ вдругъ отвѣчать очень мудрено, и потому всякой отвѣчалъ то, что на ту пору приходило ему въ голову. Многіе называли Карамзина, но Городчаниновъ морщился и изъявлялъ сожалѣніе, что университетское юношество заражено этимъ опаснымъ писателемъ. Студентъ Θομην, сидѣвшій подлѣ меня, сказалъ мнѣ на ухо: «посмотри, Аксаковъ, какъ я потѣшу этого господина.» Въ самомъ дѣлѣ, когда дошла до него очередь, Θομην всталъ и громко сказалъ: «Я предпочитаю всѣмъ писателямъ — Сумарокова. И считаю самыми лучшими его стихами послѣднія слова Димитрія Самозванца, въ извѣстной трагедіи того же имени:

Ступай душа во адъ и буди вѣчно плѣнна."

Θομην сдѣлалъ движеніе рукою съ свернутой тетрадью, какъ-будто закололся кинжаломъ, и произнесь:

Ахъ, если бы со мной погибла вся вселенна!

Студенты едва удержались отъ смѣха, но профессоръ пришелъ въ такое восхищеніе, что собѣжалъ съ кафедры, вызвалъ Θοмина къ себѣ, протянулъ ему руку и сказалъ, что желаетъ познакомиться съ нимъ покороче. Тутъ сдѣлалъ онъ намъ объясненіе, что спѣшѣе этого послѣдняго стиха нѣтъ ни въ одной литературѣ. Дошла очередь до меня. Я сказалъ, что всѣмъ предпочитаю Ломоносова и считаю лучшимъ его произведеніемъ оду изъ Юва. Лицо Городчанинова сіяло удовольствіемъ. «Нотрудитесь же что-нибудь прочесть изъ этой превосходной оды», сказалъ онъ. Я того только и ждалъ, надѣясь поразить профессора моей декламаціей. Но какъ жестокого наказала меня судьба за мое самолюбіе и старовѣрство въ литературѣ! Вмѣсто извѣстныхъ стиховъ Ломоносова:

> О ты, что въ горести напрасно
> На Бога ронышь, человекъ!

Я прочелъ, по непостижимой разсѣянности, следующіе два стиха:

> О ты, что въ горести напрасно
> На службу ронышь, офицеръ!

— 301 —

«Помилуйте, закричалъ профессоръ, это гнусная народія на
превосходную оду. Ломоносова!» Я смѣшался, покраснѣлъ и
поспѣшилъ начать:

О ты, что въ горести напрасно
На службу...

Вся аудиторія разразилась громкимъ смѣхомъ. Я остолбенѣлъ
отъ досады и смущенія, сгорѣлъ отъ стыда и не понималъ,
что со мною дѣлается. Профессоръ презрительно велѣлъ мнѣ
сѣсть и продолжалъ допрашивать другихъ студентовъ. Всю
двухчасовую лекцію просидѣлъ я какъ на горячихъ угольяхъ.
Я потомъ объяснился съ Городчаниновымъ и постарался увѣ-
рить его, что это была несчастная ошибка и разсѣянность,
совершенно неожиданная для меня самого, что это все про-
изошло отъ того, что я передъ самой лекціей два раза слы-
шалъ и одинъ разъ самъ прочелъ эту проклятую пародію:
я доказалъ профессору, что коротко знакомъ съ Ломоносо-
вымъ, что я по личному моему убѣжденію назвалъ его пер-
вымъ писателемъ; узнавъ же, что я почитатель Шишкова,
Городчаниновъ скоро со мной подружился онъ самъ былъ
отчаянный Шишковымъ. Въ глазахъ профессора я свои дѣла
поправилъ, но отъ насмѣшекъ товарищей не было спасенья,
покуда имъ не наскучило смѣяться надо мной. Смѣялись не
столько надъ ошибкой моей, какъ падъ спиматіей съ Город-
чаниновымъ. Нѣсколько дней сряду большая часть студентовъ
встрѣчала меня низкими поклонами и поздравленіями, что я
нашель себѣ достойнаго единомышленника, то-есть против-
ника Карамзинскому направленію и обожателя Шишкова;
каждый спрашивалъ о здоровьѣ Городчанинова, моего друга
и повровителя, давно-ли я съ нимъ видѣлся, когда увижусь?...
и проч. и проч. Надоѣли мнѣ такія шутки; но споры не
помогали, и кромѣ терпѣнья не было другаго лѣкарства.

Между тѣмъ составился у насъ спектакль, давно затѣян-
ный мною, въ которомъ я надѣлся окончательно торжество-
вать надъ Дмитриевымъ. Я говорю о комедіи «Бѣдность и
благородство души». Мы два раза пригласили на репетицію
актера Грузинова, который, нерѣдко останавливая и поправилъ
игру моихъ товарищей, не сдѣлалъ мнѣ ни одного замѣчанія,
а говорилъ только: «очень хорошо, прекрасно!» Надежды мои
блистательно оправдались: комедія «Бѣдность и благородство

— 302 —

души» была сыграна, и не осталось ни одного почитателя
Дмитрієва, который бы не признался, что роль Генриха Блума
я сыгралъ несравненно лучше его. Содержатель публичнаго
театра, П. П. Есиповъ, подарилъ мнѣ кресло на всегдашній
свободный входъ въ театръ. Это былъ послѣдній универси-
тетскій спектакль, въ котором я игралъ; послѣднее мое сде-
ническое торжество въ Казани. Откровенно признаюсь, что
воспоминаніе о немъ и теперь пріятно отзывается въ моемъ
сердцѣ. Много есть неизласнимо-обалтельнаго въ возбужденіи
общаго восторга! Двигать толпою зрителей, овладѣть ихъ чув-
ствами и заставить ихъ сливаться въ одно чувство съ выра-
жаемымъ тобою, жить въ это время одной жизнью съ тобою—
такое духовное наслажденіе, которымъ долго остается полна
душа, которое никогда не забывается! — У насъ былъ также
давно затѣянъ другой спектакль, и всѣ актеры и студенты
пли員но желали его исполненія; но дѣло длилось, потому
что трудно, не по силамъ нашимъ было это исполненіе.
Рѣчь идетъ о «Разбойникахъ» Шиллера. Я не слишкомъ го-
рлячо хлопоталъ объ этомъ спектакльѣ, потому что всегда за-
ботился о достопіствѣ, о цѣльности представленія піцы, а у
насъ не было хорошихъ актеровъ для первыхъ ролей, для
ролей Карла и Франца Моора. Наконецъ Карлъ нашелся.
Это былъ молодой человѣкъ, не игравшій до спхъ поръ на
театрѣ, Александръ Иванычъ Васильевъ, находившійся тогда
уже учителемъ въ гимназіи. Всѣ восхищались его чтеніемъ
роли Карла Моора, кромѣ меня. Студенты очень любили Ва-
сильева, какъ бывшаго милаго товарища, и увлекались наруж-
ностью его, особенно выразительнымъ лицомъ, блестящими
черными газами и прекраснымъ органомъ; но я чувствовалъ,
что въ его игрѣ, кромѣ недостатка въ искусствѣ, не доставало
того огня, ничѣмъ незамѣнимаго, того мечтательнаго, безум-
наго одушевленія, которое одно можетъ придать смыслъ и ха-
рактеръ этому лицу. Францъ Мооръ былъ положительно ду-
режъ. Я игралъ старика, графа Моора. Наконецъ мы сре-
петировали «Разбойниковъ», какъ могли, и предполагали дать
ихъ на Святкахъ. Мое семейство давно уже было въ Казани,
и я очень радовался, что оно увидить меня на сценѣ; осо-
бенно хотелось мнѣ, чтобы посмотрѣла на меня мой другъ,
моя красавица-сестрица: по за недѣлю до представлѣнія по-

— 303 —

лучено было отъ высшаго начальства запрещеніе пграть «Разбойниковъ».

Я сказалъ уже, что мое семейство давно пріѣхало; это было по первому зимнему пути, въ половинѣ нолября. Я не стану распостраняться о томъ, какъ устроивала свое городское житье мон мать, какъ она взяла къ себѣ своихъ сестеръ, познакомилась съ лучшимъ казанскимъ обществомъ, дѣлала визиты, принимала ихъ, вывозила своихъ сестеръ на вечера и на балы, давала у себя небольшіе вечера и объѣды: я мало обращалъ на нихъ вниманія; но помню, какъ во время одного изъ такихъ объѣдовъ пріѣхала къ намъ изъ Москвы первал наша гүвернантка, старуха-француженка, мадамъ Фуасье, какъ вѣтѣла она прямо въ залу съ жалобою на извощиковъ, и всѣхъ насъ переконфузила, потому что всѣ мы не умѣли говорить по-французски, а старуха не знала по-русски.

Наступлѣ 1807 годъ. Шла рѣшительная война съ Наполеономъ. Впервые учредилась милищія по всей Россіи; молюджь бросилась въ военную службу, и нѣкоторые изъ пансіонеровъ, особенно изъ своекоштныхъ студентовъ, подали прослывы объ увольненіи ихъ изъ университета для поступленія въ дѣйствующую армію; въ томъ числѣ и мой другъ, Александръ Панаевъ, съ старшимъ братомъ своимъ, нашимъ лирикомъ, Иваномъ Панаевымъ. Краснѣя, признаюсь, что мнѣ тогда и въ голову не приходило «летѣть съ мечомъ на поле брани», но старшіе казенные студенты, всѣ черезъ годъ назначаемые въ учителя, рвались стать въ риды нашихъ войскъ, и поприще ученой дѣятельности, на которое они охотно себя обрекали, вдругъ имъ опротивѣло; обязанность прослужить шесть лѣтъ по ученой части — вдругъ показалась имъ несноснымъ бременемъ. Сверхъ всякаго ожиданія, въ непродолжительномъ времени, исполнилось ихъ горячее желаніе: казеннымъ студентамъ позволено было вступать въ военную службу. Это произошло уже послѣ моего выхода изъ университета. Многихъ замѣчательныхъ людей лишилась наука, и только нѣкоторые остались вѣрны своему призванію. Не одинъ Перевощиковъ, Симоновъ и Лобачевскій попали въ артиллерійскіе офицеры и почти всѣ погибли рановременною смертію.

Въ генварѣ 1807 года подалъ я просьбу объ увольненіи изъ университета для определенія къ статскимъ дѣламъ. Понадъ просьбу, я передалъ ходить на лекціи, но вской день

— 304 —

бывалъ въ университете и проводилъ все свободное время въ
задушевныхъ, живыхъ бесѣдахъ съ товарищами. Иногда мы
даже разыгрывали сцены изъ «Разбойниковъ» Шиллера: при-
вязывалъ себя Карлъ Мооръ (Васильевъ) къ колоннѣ, вмѣсто
дерева; говорить онъ кинучую рѣчь молодаго Шиллера; отвя-
зывалъ карла отъ дерева Швейцеръ (Балясниковъ), и громко
клялись разбойники умереть со своимъ атаманомъ....

Въ мартѣ получилъ я аттестатъ, по истина не заслуженный мною. Мало вынесъ я научныхъ свѣдѣній изъ университета, не потому, что онъ былъ еще очень молодъ, не полонъ и не устроенъ, а потому, что я былъ слишкомъ молодъ и дѣтски увлекался въ разныя стороны страстностью моей природы. Во всю мою жизнь чувствовалъ я недостаточность этихъ научныхъ свѣдѣній, особенно положительныхъ знаний, и это много мѣшало мнѣ и въ служебныхъ дѣлахъ, и въ литературныхъ занятіяхъ.

Наканунѣ дня, назначеннаго къ отѣзду, пришелъ я про-
ститься въ послѣдній разъ съ университетомъ и товарищами.
Обнявшись, длинной вереницей, исходили мы всѣ комнаты,
аудиторіи и залы. Нотомъ крѣпко, долго обнимались и цѣло-
вались. Прощаясь навсегда, толпа студентовъ и даже гимна-
зистовъ высыпала проводить меня на крыльцо; медленно схо-
дилъ я съ его ступеней; тяжело, грустно было у меня на
душѣ; я обернулся, еще разъ взглянулъ на товарищей, на
зданіе университета — и пустился почти бѣгомъ... за мною
неслись знакомые голоса: «прощай, Аксаковъ, прощай!»

Прощай, шумная, молодая, учебная жизнь! Прощайте,
первые невозвратные годы юности пылкой, ошибочной, нера-
зумной, но чистой и благородной! Ни свѣтъ, ни домашняя
жизнь со всеми ихъ дрянностями еще не помрачали вашей
ясности! Стѣны гимназіи и университета, товарищи — вотъ что
составляло полный міръ для меня. Тамъ разрѣшались моло-
дые вопросы, тамъ удовлетворялись стремленія и чувства!
Тамъ былъ судь, осужденіе, оправданіе и торжество! Тамъ
царствовало полное презрѣніе ко всему низкому и подлому.
ко всемъ своекорыстнымъ расчетамъ и выгодамъ, ко всей
житейской мудрости — и глубокое уваженіе ко всему честному
и высокому, хотя бы и безразсудному. Память такихъ годовъ
неразлучно живетъ съ человѣкомъ и, непримѣтно для него,
освѣщаетъ и направляетъ его шаги въ продолженіи цѣлой

["— 305 —", "жизни, и куда бы его ни затащили обстоятельства, какъ бы\nни втохтали въ грязь и тину, — она выводить его на чест-\nную, прямую дорогу. Я, по крайней мѣрѣ, за все, что со-\nхранилось во мнѣ добраго, считаю себя обязаннымъ гимназіи,\nуниверситету, общественному ученію и тому живому началу,\nкоторое вынесъ я оттуда. Я убѣждень, что у того, кто не\nвоспитывался въ публичномъ, учебномъ заведеніи, остается\nпробѣлъ въ жизни, что ему недостаетъ нѣкоторыхъ, непспы-\nтанныхъ въ юности, ощущеній, что жизнь его неполна....", "По самому послѣднему зпимнему пути поѣхали мы въ\nАксаково, гдѣ ждала меня весна, охота, природа, проснув-\nшаяся къ жизни, и прилетѣ птицы; я не зналъ его прежде,\nи только тогда увидѣлъ и почувствовалъ въ первый разъ —\nи вылетѣли изъ головы моей, на ту пору, война съ Наполео-\nиомъ и университетъ съ товарищами *).", "—●—●—●—●—●—●—●—●—●—●—●—●—●—●—●—

СОБИРАНІЕ ВАБОЧЕКЪ.

РАЗСКАЗЪ ИЗЪ СТУДЕНТСКОЙ ЖИЗНИ. *)

обраніе бабочекъ было однимъ изъ тѣхъ увій моей
ранней молодости, которое, хотя не долго, но за то со
всей силою страсти владѣло мною и оставило въ моей
памяти глубокое, свѣжее до сихъ поръ впечатлѣніе. И любилъ
натуральную исторію съ дѣтскихъ лѣтъ; книжка на русскомъ
языкѣ (которой названія не помню), съ лубочным изображеньями звѣрей, итицъ, рыбъ, попавшался мнѣ въ руки еще
въ гимназіи, съ благоговѣньемъ, отъ доски до доски, была
выучена мною нанзусть. Увидѣвъ, что въ книжкѣ нѣтъ того,
что при первомъ взглядѣ было замѣчаемо моимъ дѣтскимъ
пытливымъ вниманіемъ, я самъ пробовалъ описывать звѣрковъ, птичекъ и рыбокъ, съ которыми мнѣ довелось покороче
познакомиться. Это были ребячьи попытки мальчика, которому
каждое пріобрѣтенное имъ самимъ знаніе казалось новостью,
никому неизвѣстною, драгоценнымъ и важнымъ открытіемъ,
которое надобно записать и сообщить другимъ. Съ умиленіемъ
смотрю я теперь на эти двѣ тетрадки въ четверку, изъ толстой синей бумаги, какой въ настоящее время и отыскать
нельзя. На страничкахъ этихъ тетрадокъ дѣтскимъ почеркомъ

*) Напечатанъ въ мало-извѣстномъ учено-литературномъ сборникѣ «Брат-
чина», изданномъ бывшими студентами Казанскаго университета, подъ редакціею
П. И. Мельникова, въ концѣ 1859 года. Это последнее произведеніе С. Т. Акса-
кова (скончавшагося 30-го апреля 1859 г.), если не считать его краткаго «Очерка
зимняго дня», помѣщаемаго ниже.

— 310 —

и слогомъ описаны: зайчикъ, бѣлка, болотный куликъ, кули-
чекъ-зуекъ, неизвѣстный куличекъ, плотичка, пескарь и ло-
шокъ; очевидно, что мальчикъ-наблюдатель познакомился съ
ними первыми. Вскорѣ я развлекся множествомъ другихъ,
новыхъ и еще болѣе важныхъ интересовъ, которыми такъ
богата мою дозу жизнь; развлекся, и пересталъ описывать своихъ
звѣрковъ, птичекъ и рыбокъ. Но горячая любовь къ природѣ
и живымъ твереніямъ, населяющимъ Божій міръ, не оставала
въ душѣ мосей, и черезъ пятьдесятъ лѣтъ, обогащенный опы-
тами охотничьей жизни страстинаго стрѣлка и рыбака, я оглѣ-
нулся съ любовью на свое дѣтство — и попытки мальчика осу-
ществилъ шестидесяти лѣтній старикъ: вышли въ свѣтъ «Записки
объ уженьи рыбы» и «Записки ружейнаго охотника Оренбург-
ской губерніи».

Еще въ ребячествѣ моемъ, я получилъ изъ «Дѣтскаго
Чтенія» понятіе о червякахъ, которые превращаются въ куко-
локъ или хризалидъ и наконецъ въ бабочекъ. Это, конечно, при-
давало бабочкамъ новый интересъ въ моихъ газахъ; но и безъ
того я очень любилъ ихъ. Да и въ самомъ дѣлѣ, изъ всѣхъ на-
сѣкомыхъ, населяющихъ Божій міръ, изъ всѣхъ мелкихъ тва-
рей, позволяющихъ, прыгающихъ и летающихъ — бабочка лучше,
изящѣе всѣхъ. Это, попытѣ, «порхающій цвѣткѣ», изъ
расписанный чудными яркими красками, блестящій золотомъ,
серебромъ и перламутромъ, или испещренный неопредѣленнымъ
цвѣтами и узорами, не менѣе прекрасными и привлекатель-
ными; это милое, чистое созданіе, никому не дѣлающее вреда,
питающееся сокомъ цвѣтовѣ, который сосетъ оно своимъ хобот-
комъ, у иныхъ коротенькимъ и толстымъ, а у иныхъ дѣли-
нымъ и тоненькимъ, какъ волосъ, свивающимся въ нѣсколько
колечекъ, когда нѣтъ народности въ его употребленіи. Какъ
радостно первое новяление бабочекъ весною! Обыкновенно это
бываютъ бабочки крашивныя, бѣлы, а потомъ и желтыя. Какое
одушевленіе придаютъ опѣ природѣ, только-что просыпаю-
щейся къ жизни, послѣ жестокой, продолжительной зимы,
когда почти нѣтъ еще ни зеленой травы, ни листьевъ, когда
видѣ голыхъ деревьевъ и увядшей прошлогодней осенней ра-
стительности былъ бы очень печалѣнъ, если бы благодатное
тепло и мысль, что скоро все зазеленѣетъ, защѣтетъ, что жиз-
ненные соки уже текутъ изъ корней, вверхъ по стволамъ и

— 311 —

вътвямъ древеснымъ, что ростки молодыхъ травъ и растеній
уже пробиваются изъ согрѣтой влажной земли, — не успокои-
вали, не веселили сердца человѣческаго.

Въ 1805 году, какъ извѣстно, былъ утвержденъ уставъ
Казанскаго университета, и черезъ нѣсколько мѣсяцевъ по-
следовало его открытие; между немногими преподавателями,
начавшими чтеніе университетскихъ лекцій, находился орди-
нарный профессоръ натуральной истории Карлъ Оедоровичъ
Фуксъ, читавшій свой предметъ на французскомъ языке. Это
было уже въ началѣ 1806 года. Хотя я свободно читалъ и
понималъ французскія книги, даже отвлеченнаго содержанія,
но разговорный языкъ и вообще изустная рѣчь профессора
сначала затрудняли меня; скоро, однако, я привыкъ къ нимъ
и съ жадностью слушалъ лекціи Фукса. Много способствовало
къ ясному пониманію то обстоятельство, что Фуксъ читалъ
по Блуменбаху, печатные экземпляры котораго, на русскомъ
языке, находились у насъ въ рукахъ. Книга эта, въ трехъ
частяхъ, называется «Руководство къ Естественной Исторіи
Д. Юп. Фридр. Блуменбаха, Геттингенскаго Университета
Профессора и Великообританскаго Надворного Совѣтника, съ
пѣмецкаго на русскій языкъ переведенное исторіи естественной
и гражданской и географіи учителями: Петромъ Наумовымъ
и Андреемъ Теряевымъ, печатано въ привилегированной пи-
нографіи у Вильковскаго. Въ Санктпетербургѣ 1797 года».

Между слушателями Фукса былъ одинъ студентъ Васілій
Тимянскій, который и прежде охотнѣе всѣхъ насъ занимался
языками, не только французскимъ и пѣмецкимъ, но и латин-
скимъ, за что и былъ онъ всегда любимцемъ бывшаго у насъ
въ высшихъ классахъ гимназіи преподавателей этихъ языковъ,
учителя Эриха. Эрихъ былъ слѣланъ адъюнктъ-профессоромъ
и читалъ въ университетѣ латинскую и греческую литературу.
Личность адъюнкта Эриха, который, какъ всѣ говорили, пѣлъ
глубокія познанія въ древнихъ и новыхъ языках, была въ
высшей степени каррикатурна и забавна, а русскій языкъ
онъ такъ коверкалъ, что безъ смѣха нельзя было слушать.
Впрочемъ, къ русскому языку онъ обращался только въ край-
ности, видя иногда, что ученикъ не понимаетъ его, хотя онъ
для лучшаго уразумѣнія приобралъ уже ко всѣмъ ему извѣст-
нымъ языкамъ. Эрихъ даже и фамиліи наши перепачивалъ

— 312 —

по-своему. Студента Безобразова, напримѣръ, звалъ «геръ
Абразанцовъ», а меня то «геръ Аксаевъ», то «геръ Ачаковъ»
и никогда Аксаковъ, хотя очень меня зналъ, потому что не-
рѣдко бывалъ у адъюнкта Г. И. Карташевскаго, у котораго
я прежде жилъ. Тимьянскій передразинивалъ Эриха въ совер-
шенствѣ. Я также умѣлъ нѣсколько передразнивать своего
наставника, и мы съ Тимьянскимъ нерѣдко потѣшали сту-
дентовъ, представляя встрѣчу на улицѣ и взаимны привѣт-
ствія нашихъ адъюнктъ-профессоровъ. Но виноватъ! воспо-
минанія юношества увлекли меня въ сторону, возвращаюсь
къ предмету моего разсказа. Этотъ студентъ Тимьянскій, счи-
тавшійся у насъ первымъ латинистомъ и, вѣроятно, знавшій
тогда не очень много по-латыни, скоро обратилъ на себя
вниманіе Фукса, понравился ему за свою латынь и сталъ
ѣздить къ нему на квартиру: Фуксъ нанималъ прекрасный
домъ Жмакина на Арскомъ полѣ. Однажды Тимьянскій при
мнѣ расказывалъ, что видѣлъ у профессора большое собраніе
многихъ насѣкомыхъ и въ томъ числѣ бабочекъ, и что Фуксъ
обѣщалъ выучить его, какъ ихъ ловить, раскладывать и су-
нить. Въ эту самую минуту я только-что воротился въ уни-
верситетъ съ кулачнаго боя, который видѣлъ первый разъ въ
моей жизни. Это было въ январѣ или февралѣ 1806 года. Я
самъ въ свою очередь горячо разсказывалъ товарищамъ о
видѣнномъ мною и пропустилъ мимо ушей слова Тимьянскаго.

Тогда въ Казани происходили по зимамъ, на льду боль-
шаго озера Кабана, знаменитые кулачные бой между Татар-
скими слободами и Русскими суконными слободами, состояв-
шили изъ крѣпостныхъ крестьянъ помѣщика Осокина; и Та-
тарскія и Русскія слободы были поселены по противополож-
нымъ берегамъ озера Кабана *). Бой эти доходили иногда до
ожесточенія, и, конечно, къ обыкновенной горячности бой-
цевъ примѣшивалось чувство національности. Бой, который
видѣлъ я, происходилъ однако въ должныхъ границахъ и по
правиламъ, которая нарушались только тогда, когда случалось
одолѣвать Татарамъ. Бойцы, выстропьшись въ двѣ стѣны, одна
противъ другой, на порядочномъ разстояніи, долго стояли въ

*) Татарскія и Суконныя слободы существуютъ и понынѣ; но крѣпостные крестьяне уже откупились и записались въ мѣщане. С. А.

— 313 —

бездѣйствіи и только один мальчики выскакивали съ обѣихъ сторонъ на нейтральную середину и бились между собою, подстрекаемые насмѣшками или похвалами взрослыхъ; наконецъ вышелъ впередъ извѣстный боецъ Абдулка, и сейчасъ явился передъ нимъ также извѣстный боецъ Никита; татаринъ полетѣлъ съ ногъ и вмѣсто него выросъ другой. Между тѣмъ, въ нѣсколькихъ мѣстахъ начали биться попарно разные бойцы. Удача была сначала равная: падали Татары, падали и Русскіе. Вставая, кто держался за бокъ, кто за скулу, а иныхъ и уносили. Вдругъ съ страшнымъ крикомъ Татары бросились стѣной на стѣну—и завязалась ужасная, вполне рукопашная драка; но Татары держались не долго. Скоро попятили ихъ назадъ и они побѣжали. Русскіе преслѣдовали ихъ до береговъ Кабана и съ торжествомъ воротились. Мнѣ сказывали, что когда случалось одолѣвать Татарамъ, то они преслѣдовали Русскихъ даже въ ихъ избахъ, и что тутъ-то вновь возстановлялся ожесточенный бой, въ котором принимали участіе и старики и женщины и дѣти: дрались уже чѣмъ ниполо. Такая схватка всегда оканчивалась обѣствомъ Татаръ.

Весною 1806 года я узналъ, что Тимьянскій вмѣстѣ съ студентомъ Кайсаровымъ уже начинаютъ собирать насѣкомыхъ, и что способъ собиранія, то есть ловли бабочекъ, и доски для раскладыванія ихъ, держать они въ секретѣ. Тогда только вспомнилъ я, что уже слышалъ объ этомъ. Вдругъ загорѣлось во мнѣ сильное желаніе самому собирать бабочекъ. Я сообщилъ объ этомъ другу моему, студенту А. Н. Панаеву, и возбудилъ въ немъ такую же охоту. Сначала я обратился къ Тимьянскому съ просьбой научить меня производству этого дѣла; но онъ не согласился открыть мнѣ секрета, говоря, что тогда откроетъ его, когда сдѣлаетъ значительное собраніе, а только показалъ мнѣ нѣсколько экземпляровъ высушенныхъ бабочекъ и насѣкомыхъ. Это воспламенило меня еще больше, и я рѣшился сейчасъѣхать къ профессору Фуксу, который былъ въ то же время докторомъ медицины и начиналъ практиковать. Я приѣхалъ къ нему подъ предлогомъ какого-то выдуманнаго нездоровья. Въ кабинетѣ у профессора я увидѣлъ висяще по стѣнамъ ящики, въ которыхъ за стеклами торчали воткнутыя на булавкахъ, превосходно сохраненыя и высушенные, такія прелестныя бабочки, какихъ я

— 314 —

и не видывать. Я пришел въ совершенный восторгъ и по-
спѣшилъ объяснить кое-какъ Фуксу мою страстную любовь
къ естественной исторіи и горячее желаніе собирать бабочекъ,
прося его въ то же время научить меня, какъ приступить къ
этому дѣлу. Профессоръ быть очень довольѣ и охотно раз-
сказалъ мнѣ всѣ подробности этого искусства, не мудренаго.
по требующаго осторожности, терпѣнія и ловкости. Онъ туть
же показать мнѣ всѣ нужные инструменты, какъ для ловли
бабочекъ, такъ и для раскладыванія ихъ. Я зналъ, что Па-
наевъ на все это будетъ гораздо искусѣе меня: онъ быть
великій мастеръ на всѣ механическія, мелкія ручныя работы,—
и потому выпросилъ позволеніе у Фукса принести къ нему
на другой же день Панаева съ нѣсоколькими липными бабоч-
ками, которыхъ профессоръ общалъ при насъ же разложить
для сушки. А какъ я хотелъ не только ловить бабочекъ, но
и собрать гусеницъ, для того, чтобы бабочки выводились у
меня дома, то Фуксъ объяснилъ мнѣ и спабділь меня наста-
вленіям, какъ различать червяковъ, изъ которыхъ должны
выводиться бабочки, отъ тѣхъ червей, изъ которыхъ выво-
дятся другія разные насѣкомыя, какъ ихъ содержать, чѣмъ
кормить и вообще какъ съ ними обращаться. Мы съ Папа-
евымъ также рѣшились хранить втайнѣ наше предиріатіе
не только отъ Тимьянскаго, но и отъ всѣхъ другихъ студен-
товъ. На другой день, наловивъ кое-какихъ бабочекъ въ саду,
оттиратились мы къ Фуксу, который при насъ же разложить
двухъ бабочекъ, а третью далъ разложить Папаеву, желая,
чтобы онъ первый опытъ сдѣлалъ у него на газахъ. Дѣло
происходило слѣдующимъ образомъ: взявъ бабочку снизу осто-
рожно за грудь большимъ и указательнымъ пальцами, Фуксъ
сжалъ ее довольно крѣпко; это нужно для того, чтобы ба-
бочка липилась чувствъ, не была крылушками и не соняла
съ нихъ двѣтную пыль. Для этого сжатія имѣлись особые
стальные щинчики; но Фуксъ сказалъ и показалъ намъ, что
мы можемъ обойтись и безъ нихъ. Потомъ онъ взять булавку,
величина которой должна быть соразмѣрна величинѣ бабочки,
и прокололъ ей спинку сверху внизъ, выпустивъ конецъ бу-
лавки на столько, на сколько было нужно для выкананія его
въ дерево. Пронустивъ кончикъ булавки сквозь карточку, онъ
слегка нагрѣлъ его на свѣчкѣ: предосторожность, необходимая

— 315 —

для того, чтобы тѣло насѣкомаго присохло и не вертѣлось
на булавкѣ. Потомъ взялъ гладкую липовую дощечку (липо-
вая мятче другихъ), съ вынутыми во всю ея длину ложбин-
ками *): пошре для бабочекъ, у которыхъ бріешко потолще,
и поуже для тѣхъ, у которыхъ туловище тоньше. Въ одну
изъ такихъ ложбинокъ, Фуксь опустилъ туловище бабочки и
воткнулъ конецъ булавки на столько, чтобы крылушки при-
шлись какъ разъ къ поверхности дощечки. Наконецъ онъ
взялъ узенькія полоски почтовой бумаги, нарочно для того
нарѣзанныя, наложилъ одну изъ нихъ на верхнее и нижнее
крылья бабочки, прикрѣпилъ вверху булавкой, и особымъ
инструментомъ, похожимъ на длиную иглу или шило (боль-
шая длиная булавка можетъ всегда замѣнить его), распра-
вилъ крылья бабочки, сначала одно, а потомъ другое, ровно
и гладко, такъ, чтобы верхнее не закрывало нижняго, а только
его касалось; въ заключение прикрѣпилъ, то есть, воткнулъ
булавку въ нижній конецъ бумажки и въ дерево. Очевидно,
что все умѣнье и ловкость заключались въ расправленіи крыль-
евъ бабочки: надобно было ихъ не прорвать, не память и не
стереть съ нихъ пыль. Черезъ нѣсколько днейъ бабочка высох-
нетъ; тогда бережно снимаются съ нелъ бумажки и бабочка
перемѣщается въ яшикъ или шканъ, въ которомъ она должна
храниться. Третью бабочку разложилъ Панаевъ и съ перваго
раза такъ искусно, что Фуксь, поторая безпрестанно: «Bien,
très bien, parfaitement bien», провозгласилъ наконецъ торже-
ственно: «Optime!»

И вотъ закрипѣла у насъ съ Панаевымъ молодая, пылкая
дѣятельность! Липовыя сухія доски и дощечки гладко выстру-
ганы подъ личнымъ присмотромъ моего товарища, а ложинки
искусно и ловко вынуты имъ самимъ; отысканы толстыя, такъ
называемые, фунтовыя булавки для раскладки и прикрѣпленія
бабочныхъ крыльевъ; нашли и плотную почтовую бумагу, ко-
торал не прорывалась, какъ это случилось у Фукса. Рампетки
для ловли бабочекъ сдѣлали двухъ сортовъ: однимъ съ длинными
флеровыми или кисельными мѣшочками, другія натянутыя, какъ
рампетки, которыми играютъ въ воланъ. Рампеткой перваго

*) Теперь это дѣлается иначе: дощечки прорѣзываются насквозь и вмѣсто
дна вставляется пробка. С. А.

— 316 —

вида надобно было подхватывать бабочку на-лету и заверты-
вать ее в мѣшечкѣ, а рампеткой втораго вида надобно было
сопвать бабочку на землю, въ траву, или накрывать ее, сидя-
щую на какомъ нибудь цевѣткѣ или растеніи. Первый способъ
очевидно лучше: пыль съ бабочки стирается меньше; но дѣй-
ствовать рампеткою съ мѣшечкомъ требовалось больше ловкости
и проворства. Въ два дня все было готово и благодаря не-
усыпнымъ, горячимъ хлопотамъ моимъ, а также стараньямъ
и умѣнью моего товарища, все было придумано и устроено
гораздо лучше, чѣмъ у профессора Фукса.

Раскладываніе бабочекъ Панаевъ рѣшительно взялъ на
себя: разложивъ ихъ еще нѣ сколько экземпляровъ, онъ сталъ
совершеннымъ мастеромъ въ этомъ дѣлѣ. Ловлю бабочекъ за
городомъ мы положили производить вмѣстѣ, кромѣ какихъ
нибудь особынныхъ случаевъ; а воспитаніе червей, до превра-
щенія ихъ въ хризалиды, отыскиваніе готовыхъ куколокъ и
храненіе и тѣхъ и другихъ, до превращенія ихъ въ бабочки,
я принялъ уже на свое попеченіе. Кромѣ того, что я пѣлъ
особенную охоту къ наблюденію за жизнью и нравами всего
живущаго въ природѣ, меня подстрекнули слова Фукса, кото-
рый сказалъ, что бабочки, выводящіяся дома, будутъ самыми
лучшими экземплярами, потому что сохранять всю первород-
ную яркость и свѣжесть своихъ красокъ; что бабочки, начавъ
летать по полямъ, подвергаясь дождямъ и вѣтрамъ, уже те-
рываютъ нѣ сколько, то есть стираютъ или стряхиваютъ съ себя
цѣтную пыль, которою, въ видѣ крошечныхъ чешуекъ, бы-
ваютъ покрыты ихъ крылья, когда онѣ только-что выколзутъ
изъ скорлупы хризалиды, или куколки, и расправятъ свои
сжатые члены и сморщенные крылушки.

Оставивъ адъюнктъ-профессора Л. С. Левицкаго, у кото-
раго я не въ силахъ былъ прожить болѣе двухъ мѣсяцевъ,
о чемъ сказано подробіе въ моихъ «Воспоминаніяхъ», я
жилъ тогда, въ первый разъ въ моей жизни, самъ по себѣ.
полнымъ хозяиномъ, на собственной квартирѣ. Я нанималъ
флигель у какого-то обрустлаго нѣ мца Ег. Нв. Германа, сынъ
котораго, Александръ, былъ нѣ когда моимъ гимназическимъ
товарищемъ, а теперь служилъ въ Казанскомъ Почтамтѣ; онъ
жилъ у меня во флигель и часто бывалъ моимъ спутникомъ,
даже руководителемъ, на всѣхъ общественныхъ и народныхъ

— 317 —

гуляньяхъ, до которыхъ былъ большой охотникъ. Въ настоящее время, то есть весною, въ Казани прописходило обыкновенное ежегодное и оригинальное гулянье, и вотъ по какому поводу: какъ только выступить изъ береговъ Волга и затопитъ на нѣсколько верстъ (иногда бОльѣ десяти) свою луговую сторону, она сливается съ озеромъ Кабаномъ, лежащимъ отъ нея, кажется, верстахъ въ трехъ, и пополнивъ его недоввижныя воды, устремить ихъ въ каналъ или протокъ, называемый Булакъ (мелкій, тинистый и вонючій лѣтомъ), который, проходя сквозь всю нижнюю часть Казани, соединяется съ рѣкой Казанкой *). Цѣлыя стан большихъ лодокъ, нагруженныхъ разнымъ мелкимъ товаромъ, пользуются водопольемъ, приходять съ Волги черезъ озеро Кабанъ и буквально покрываютъ Булакъ. Казанскіе жители всегда съ нетерпѣніемъ ожидаютъ этого времени, какъ единственной своей ярмарки, и вѣсть: «Лодки пришли» мгновенно оживляетъ весь городъ **). По берегамъ Булака устанавывается шумное гулянье; публика и народъ толщятся по его грязнымъ и гадкимъ набережнымъ, точно какъ въ Москвѣ подъ Новинскимъ, на Святой недѣлѣ. Между множествомъ разнаго товара, между апельсинами и лимонами, привозится огромное количество посуды фарфоровой, стеклянной и глиняной муравленой, то есть покрытой внутри и снаружи, или только внутри, зеленымъ лакомъ. Въ числѣ посуды привозятъ много глиняныхъ и стеклянныхъ ребячьихъ игрушекъ, какъ-то: уточекъ, гуськовъ, дудочекъ и брызгалокъ. Въ это время, по всемъ казанскимъ улицамъ и особенно около Булака, толпы мальчишекъ и девчонокъ, всѣ вооруженныя новыми игрушками, купленными на лодкахъ, съ

*) Водополье озера Кабана, по особенному положенію его мѣстности, очень замѣчательно. Кабанъ, въ который стекается множество весеннихъ ручевъ со всего города и съездныхъ окрестностей, очень рано оттаиваетъ отъ береговъ и снускаетъ излишнюю воду по Булаку въ рѣку Казанку, а потомъ, когда, вышелъ изъ береговъ, разливается Казанка и становится выше его уровня, Булакъ принимаетъ обратно мутныя и быстрыя волны этой рѣки; Волга же, разливалась всегда поздѣе всѣхъ меньшихъ рѣкъ, снова заставляетъ переполненныя волы Кабана, оять по Булаку, устремляться въ Казанку.

Этимъ любопытнымъ наблюдениемъ и вообще свѣдѣніями о настоящемъ составіи Казани, а также новѣшными свѣдѣніями по патуральной исторіи обязанъ я мололому ученому, недавно оставившему Казанскій университетъ, Н. П. Вагнеру. С. А.

**) Эта весенняя ярмарка продолжается и теперь, даже въ большей размѣрахъ, какъ мнѣ сказывали; всѣ же мѣстность торга на годахъ и берегахъ Булака получила общее названіе «Виржи». С. А.

— 318 —

радостными лицами и какимъ-то бѣшенымъ азартомъ бѣ-
гаютъ, свистятъ, пищать или пускаютъ фонтанчики изъ брыз-
галокъ, обливая водою другъ друга и даже гуляющихъ, и это
продолжается съ мѣсяцъ. Видъ такого, чисто-народнаго торга
и гуланья, куда аристократія Казань пріѣзжаетъ только полю-
боваться на толпу, — смѣсь одежъ татарскихъ и русскихъ,
городскихъ и деревенскихъ, очень живописны. Мы съ Герма-
помъ часто постѣщали Булакъ, и Германъ очень былъ огор-
чень, когда я вдругъ объявилъ ему, что не намѣренъ болѣе
шататься по Булаку, что у меня другое на умѣ, что все
свободное время я буду посвящать собранію бабочекъ, во-
спитанію гусеницъ и отыскиванію хризалидъ и что буду очень
радъ, если онъ станетъ помогать мнѣ. Герману не понра-
вилось мое намѣреніе, ему пріятнѣе и выгоднѣе было мнѣть
меня своимъ товарищемъ на гульняхъ, но дѣлать было не-
чего, и онъ волею-неволею согласился быть монмъ помощни-
комъ въ новыхъ моихъ занятіяхъ. Комнать у меня было до-
лько и я назначилъ одну изъ нихъ, совершенно отдѣльную,
псключительно для помѣщенья, на особыхъ столахъ, стеклян-
ныхъ ящиковъ съ картонными крышками, картонныхъ коро-
бокъ и даже большихъ стеклянныхъ банокъ, въ которыхъ
должны были сидѣть разные черви или гусеницы, достаточно
снабженные тѣми травами и растеньями, которые служили
пмъ обыкновенной пищей. Для того, чтобы воздухъ могъ про-
ходить въ ящики и коробки, крышки ихъ были всѣ истолоты
толстой булавкой. То же сдѣлалъ я съ бумагою, которою
обвязывались стеклянными банки. Въ этихъ мелкихъ и скуч-
ныхъ хлопотливыхъ приготовленіяхъ Германъ былъ точно
монмъ помощникомъ. Впослѣдствіи, когда собраніе гусеницъ
сдѣлалось довольно многочисленно, въ комнатѣ, гдѣ жили
червяки, распространился сильный и противный запахъ. Такъ
что безъ растворенного окна въ ней незлѣа было долго оста-
ваться, а я любилъ подолгу наблюдать за монми иштом-
цами; Германъ же пересталъ и ходить туда, увѣрялъ даже,
что во всемъ флигелѣ воняетъ червями, — что было совершен-
но несправедливо. Для дельныхъ, сумеречныхъ и ночныхъ
хризалидъ были назначены особые ящики. Квартира моя
имѣла еще то удобство, что находилась на какомъ-то пу-
стирѣ, окруженномъ съ двухъ сторонъ оврагами, идущими

— 319 —

къ рѣкѣ Казанкѣ и заросшими травою. Я немедленно осмотрѣлъ ихъ съ большимъ вниманіемъ и, къ удовольствію моему, увидѣлъ, что тамъ летаютъ разныя бабочки. У Панаева, который жилъ на Черномъ озерѣ, вмѣстѣ съ четырьмя братьями. Въ собственномъ домѣ, былъ подъ руками тоже довольно большой садъ, превращенный частью въ огородъ, совершенно запущенный, что однако не мѣшало залетать туда бабочкамъ. Благодаря такимъ благопріятнымъ для насъ обстоятельствамъ, мы съ Панаевымъ въ первые два дня, не выходя еще за городъ, ноймали съ десятокъ такихъ бабочекъ, которые, хотя были довольно обыкновенны, но могли уже съ честью занять свое мѣсто въ нашемъ собраніп. Я сказалъ, что мы рѣшились было воссти наше дѣло по секрету отъ всѣхъ товарищей. Но увы! какія тайны сохраняются строго! на другой же день знали въ университетѣ о нашемъ предпріятіи. (Въролтно разболтали меньшіе братья Панаева, Владиміръ и Петръ, которые были тогда своекоштными гимназастами). Мы рѣшились болѣе не скрываться, да и Тимьянскій съ Кайсаровымъ послѣдовали нашему примѣру; но тѣмъ не менѣе между нами установилось открытое соперничество. Собраніе Тимьянскаго имѣло уже то преимущество, что было старѣе нашего и усѣло собрать до 30-ти экземпляровъ, тогда, когда у насъ не было еще ни одного; но мы имѣли болѣе свободнаго времени, болѣе средствъ и скоро потомъ сравнялись съ своими соперниками. Впослѣдствіи студенты раздѣлились на двѣ стороны, изъ которыхъ одна болѣе хвалила собраніе бабочекъ у казенныхъ студентовъ, а другія у своекоштныхъ, то есть у меня и Панаева. — Какъ нарочно, исколько дней не удалось намъ попасть за городъ, въ рощи и сады за Арскимъ полемъ. Мое нетерпѣніе возрастало съ каждымъ часомъ. Я, даже не испытавъ еще настоящимъ образомъ удовольствія ловить бабочекъ особенно рѣдкихъ, или почему нибудь замѣчательныхъ, — я уже всю душою, страстно предался новому увлечению, и въ это время, кромѣ отыскиванія червяковъ, хризалидъ и ловли бабочекъ, ничего не было у меня въ головѣ: Панаевъ раздѣлялъ мою новую охоту, но всегда въ гранніяхъ спокойнаго благоразумія. Наконецъ, въ одинъ воскресный или праздничный день, рано поутру, для чего Панаевъ ночевалъ у меня, потому что я

— 320 —

жилъ гораздо ближе къ Арскому полю, вышли мы на свою
охоту, каждый съ двумя рампетками: одна крѣпко вставлен-
нал въ деревянную палочку была у каждого въ рукахъ, а
другал, запасная, безъ ручки, висѣла на снуркѣ черезъ плечо.
У каждого также висѣть картонный ящикъ, въ который можно
было класть пойманныхъ бабочекъ. Едва-ли когда-нибудь, скдѣ-
лавшись уже страстнымъ ружейнымъ охотникомъ, послѣ про-
должительнаго ненастья, продержавшаго меня нѣсколько дней
дома, выходилъ я въ такомъ упоительномъ восгорѣ, съ ружь-
емъ и легавой собакой, въ изобильное первоклассною дачью
болото!... Да и какой весенній день сіялъ надъ нашими мо-
лодыми головами! Солнце изъ-за рощи выходило къ намъ на
встрѣчу и потоками пылающего свѣта обливало всю окрест-
ность. Какъ будто земля горѣла подъ нашими ногами, такъ
быстро пробѣжали мы Новую Горшечную улицу и Арское
поле *)... И вотъ онъ накопецъ передъ нами, старый, за-
глохший садъ, съ темными, вѣковыми аллелими, съ своими вет-
хими заборами, своими цѣстистыми полянами, садъ, называв-
шійся тогда Болховскимъ **). Хоръ птичьихъ голосовъ, заглу-
шаемый соловьиными пѣснями, поразилъ сначала мой слухъ,
но я скоро забылъ о немъ. Мы остановились съ Панаевымъ,
чтобы перевести духъ и условиться въ нашихъ попскахъ. Мы
рѣшились пройти первую представившуюся намъ пирокую
поляну вмѣстѣ, то есть на разстояніи шаговъ ста одинъ отъ
другаго. Только тронулся я съ мѣста по росистому лугу, въ
одну минуту промочившему мон ноги, какъ увидѣлъ, что На-
наевъ побѣжалъ и началъ что-то ловить своей рампеткой. Я
забылъ даже условіе, чтобы не сходиться другъ съ другомъ,
если другой не будетъ звать, и чтобы никогда обоимъ не
гониться за одной добычей. И опрометью прибѣжалъ къ Па-
наеву и увидѣлъ, что опъ точно ловить какую-то красивую
бабочку, никогда мною невиданную. Я бросился ему помо-
гать, несмотря на его крикъ, чтобы я ушелъ прочь, чтобы

*) Арское поле теперь почти не существуетъ: оно все застроено улицами и домами; даже бывшее на немъ стародавнее, трехдиевное гуляние, начавшееся съ Троицкой дня и продолжавшееся всегда дней пять, перенесено на другое место. С. А.

**) Сады Болховской п. рядомъ съ пимъ Неселовскій существуютъ и теперь, но прежнихъ ихъ именъ никто уже не знаетъ: они составляють садъ Родіонов-скаго Пиститута благородныхъ дѣвицъ. С. А.

— 321 —

я не мѣшалъ ему. Но увы, это было уже поздно. Бабочка, пспутанная нашимъ преслѣдованіемъ, особенно потому, что я забѣжалъ ей встѣчу, поднялась вверхъ стопбомъ и, перер- порхнувъ черезъ амлею, скрылась оть нашихъ глазъ. Панаевъ очень сердился и очень журилъ меня и положительно ска- залъ, что если я въ другой разъ такъ поступлю, то никогда вымѣстѣ со мной ходить не будетъ. — Онъ увѣрилъ, что ба- бочка была необыкновенно красива и что едва ли это не была Ириса или Глазчатая Нифма. Я очень огорчился, очень рас- каивался, очень досадовалъ на себя и далъ искреннее объ- щаніе, даже побожился, что впередъ этого никогда не бу- деть. Я въ точности сдержалъ обещаніе. — Мы разошлись опять, каждый на свою черту въ назначенномъ разстояніи, и я скоро увидѣлъ, что Панаевъ опять побѣжалъ. Въ самое то время, какъ товарищъ мой, что-то поймавъ, остановился и сталъ вынимать изъ мѣшечка рампетки, когда мнѣ стоплю большаго труда, чтобы не прибѣхать къ нему, не узнать, не посмотрѣть, что онъ поймалъ,—мелькнула передъ моними гла- зами, бросая отъ себя по травѣ и цвѣтамъ дрожащую и пор- хающую тѣнь, большая бабочка, темная, но блестящая на солнцѣ, какъ эмаль. Я бросился ее преслѣдовать и очень счастливо; очень скоро поймалъ; руки у меня дрожали отъ радости и я не вдругъ мотъ подавить слегка трудку моей плѣнницы, чтобы привесить ее въ обморочное состояніе; безъ этой печальной, необходимой предосторожности, она стала бы биться въ ящикѣ и испортила бы свои бархатные крышки. Эту денную бабочку я сейчасъ узнать: она находилась уже въ собраніи у Тимьянскаго и была въ точности опредѣлена по Блуменбаху и утверждена Фуксомъ; она называлась Ан- тіона. Но какимъ жалкимъ образомъ описываетъ ее Блумен- бахъ: «Антіона, бабочка Нимфа, полосаталъ, у коей крылья угольчатыя, черныя, съ бѣлесоватымъ краемъ». Вотъ и все. Ну какое понятіе можно получить изъ этого описанія? къ тому же и полосъ на ней никакихъ нѣгъ. Тогда какъ Ан- тіона, несмотря на скромныя свои краски, уже по величинѣ своей принадлежить къ числу замѣчательныхъ русскихъ ба- бочекъ; темно-кофейныя, блестящія, лаковыя ея крылья, по изобилію цвѣтной пыли, кажутся бархатными, а къ самому брюшку или туловищу покрыты какъ будто мохомъ или то-

АКСАКОВЪ, 2.

21

— 322 —

ненькими волосками рыхлеватого цвѣта; края крыльевъ, и
верхняго и нижняго, оторочены блѣдно-желтою, палевою, до-
вольно широкою зубчатою коемкою, вырѣзанною фестончиками;
такого же цвѣта двѣ коротеньких полоски находятся на
верхнемъ краѣ верхнихъ крыльевъ, а вдоль палевой коймы,
по обоимъ крыльямъ, размѣщены яркія, синія пятнушки;
глаза Антіопы и булавообразные усы, сравнительно съ дру-
гими бабочками, очень велики; все тѣло покрыто темнымъ
пухомъ; исподъ крыльевъ не замѣчателенъ: по темному осно-
ванію онъ исчерченъ обѣными тонкими жилочками *). Я былъ
очень доволенъ, что у насъ есть Антіопа. Поймавъ еще нѣ-
сколько бабочекъ, незвѣстныхъ мнѣ по имени, которыхъ я
или вовсе не видѣлъ издалека, сошелся я наконецъ съ На-
наевымъ. Онъ также поймалъ Антіопу и такихъ же ярко-го-
лубыхъ и краснозолотистыхъ маленькихъ бабочекъ, какія были
и у меня въ ящичкѣ; я сверхъ того нашелъ нѣсколько чер-
вей, изъ которыхъ одинъ, очень мохнатый, незвѣстный подъ
именемъ Поновой Собаки, общалъ очень красивую сумереч-
ную бабочку. Гусеницъ бабочки я узнавалъ по тому, что онѣ
имѣютъ обыкновенно восемь паръ ногъ. Очень довольные та-
кимъ началомъ, мы сѣли отдохнуть подъ непроницаемой тѣнью
старыхъ липъ и даже позавтракали, потому что имѣли преду-
смотрительность запастись хлѣбомъ и сыромъ. Позавтракавъ,
мы разошлись въ разныя стороны, назначивъ мѣсто, гдѣ мы
должны сойтись. Болховской садъ былъ намъ хорошо назвѣ-
степь; мы хаживали въ него гулять, а также и въ другой, ка-
жется, рядомъ съ нимъ лежащій, Неёловскій садъ.

Я не видалъ этихъ садовъ пятьдесятъ-два года. Они пред-
ставляются мнѣ теперь огромными и танственными, и нѣко-
торыя мѣста совершенно глухими и непроходимыми. Легко
быть можетъ, что они совсемъ не таковы и даже не велики.
Мнѣ не разъ случалось увидать въ совершенныхъ лѣтахъ,

*) Всѣ описанія бабочекъ составлены мною или съ натуры, или съ рисун-
ковъ, или по Блуменбаху, поправленному и дополненному нами тогда же. Въ
опсаніяхъ моихъ можетъ встрѣтиться разница съ описаніями натуралистовъ.
Она процнѣодить оттого, что многія денные бабочки имѣть два вылета: весен-
ній и осеній, чего мы тогда не знали. Краски весеннихъ бабочекъ балѣдѣе
(ибо онъ перезимовали), а осеннихъ гораздо ярче. Вообще, я не поиравляю
нашихъ тогдашнихъ ошибочныхъ понятій и взглядовъ на науку. Въ 50 летѣ она
ушла далеко. С. А.

— 323 —

послѣ долгаго промежутка, то мѣсто, гдѣ въ ранней молодости часто гулялъ, или тотъ домъ, въ котором я долго жилъ; всегда я бывалъ пораженъ тѣмъ, что находилъ ихъ миніаторными въ сравненіи съ тѣми образами, которые жили въ моей памяти. Я боюсь, чтобы того же не случилось съ садами Болховскимъ и Неёловскимъ, и потому предупреждаю моихъ читателей, что я пишу обо всѣхъ предметахъ такъ, какъ они казались мнѣ за пятьдесятъ лѣтъ.

Побродивъ довольно долго по полянамъ и луговинамъ, и поймавъ довольно бабочекъ, иѣкоторыхъ вовсе мнѣ нензвѣстныхъ, и предполагая, что иныя изъ нихъ, по оргинальности цвѣтовъ и формъ, должны быть замѣчательными, я занялся отыскиваніемъ червяковъ, хризалидъ и ночныхъ бабочекъ, которыя привлекали меня къ себѣ больше, чѣмъ денныя. Находя червяка, я всегда срывалъ растеніе или вѣтку того куста или дерева, на котором находилъ его, для того, чтобы знать, чѣмъ кормить. Червяковъ или гусеницъ я могъ бы набрать много; но сажать ихъ было некуда. Ящичекъ былъ уже довольно полонъ, и я пустился отыскивать хризалидъ и ночныхъ бабочекъ: я осматривалъ для этого сподъ листьевъ всякой высокой и широколиственной травы, осматривалъ старыя деревья, ихъ дупла и всякия трещины и углубленія въ корѣ; наконецъ осматривалъ полугнившіе мѣстами заборы, ихъ цели и продоленные столбы. Успѣхъ превзошелъ мои ожиданія, и я долженъ былъ прекратить мои попски, за неимѣніемъ мѣста, куда власть добычу. Я поспѣшилъ на условленное мѣсто и нашелъ тамъ Панаева, который уже давно меня дождался. По его веселому лицу я угадалъ, что его ловля была удачна. Панаевъ ничего не хотелъ мнѣ разсказать, да и меня не сталъ слушать, говоря: «если мы еще промѣшаемъ, то многія бабочки, у которыхъ грудки слишкомъ сильно сжаты, высохнуть и раскладывать ихъ будетъ невозможно.» Хотя мнѣ очень хотелось отдохнуть, но причины были такъ важны и убѣдительны, что я сейчасъ согласился, и мы отправились домой, т. е. прямо къ Панаеву, на Черное Озеро, чтобы немедленно воспользоваться плюдами нашей ловли, и можетъ быть съ перваго раза затмить нашихъ соперниковъ. Эта мысль подкрѣпила наши силы и мы шли бодро, разсказывая другъ другу свои подвиги и неудачи, и закусывая все это на

21

— 324 —

ходу оставшимся у насъ хлѣбомъ. Боже мой, какъ весело было наше возвращеніе! Братья Панаева, двое старшихъ и двое младшихъ (старшіе былі также студенты), съ нетерпѣніемъ насъ ожидали. Они всѣ принимали живое участіе въ собраніи бабочекъ. Напоивъ насъ квасомъ, потому что мы умирали отъ жажды, посадили насъ сейчасъ за работу. Панаевъ долженъ былъ раскладывать самыхъ лучшихъ бабочекъ, или такихъ, какихъ у насъ еще не было, а мнѣ предоставлялись дубликаты, также бабочки обыкновенные и оборотныя: оборотными у насъ назывались тѣ, которые раскладывались и сушились обороченные вверхъ исподомъ своихъ крыльевъ. Въ полныхъ учебныхъ собранияхъ всегда такъ было по словамъ Фукса; но у насъ это было исключеніе для тѣхъ бабочекъ, у которыхъ исподъ довольно красивъ; есть такія, у которыхъ нижняя сторона даже лучше верхней *).

При разборѣ наловленныхъ бабочекъ оказалось, что мы оба съ Панаевымъ, особенно я, по моей торопливости и грачности, не всегда въ падлежащей мѣрѣ сдавливали имъ трудки: noneторыя совершенно отдохнули, вѣроятно были и, по тѣснотѣ помѣщенія, потерялись, то есть, сбили пыль съ своихъ крылушекъ; по счастію, лучшія бабочки сохранились хорошо. Собраніе наше увеличилось двадцатью новыми экземплярами, изъ которыхъ половина была тогда же опредѣлена нами по Блуменбаху, выученному почти напусть; остальныхъ же мы пикѣ отыскать не могли, потому что Блуменбахъ очень кратокъ въ своихъ описанияхъ и негоцѣ, да къ тому же многихъ родовъ бабочекъ въ немъ вовсе не находится. Напримѣръ, у него ни слова не сказано о маленькихъ голубыхъ и оранжево-золотистыхъ бабочкахъ, блестящихъ, совершенно какъ эмаль, серебристымъ и золотистымъ блескомъ. Бабочки эти положительно девняя и появляются иногда во множествѣ. Точно такую голубую бабочку я видѣлъ одинъ разъ большую; по къ сожалѣнію ноймать ее не могъ.

Вотъ тѣ бабочки, которыхъ можно было опредѣлить съ достовѣрностью. Денныя: Капустная бабочка (Brassicae) **),

*) Теперь это дѣлается иначе, какъ я узналъ отъ Н. П. В.: ящикъ имѣть стеклянное дно и, обернувъ его, можно видѣть исподъ бабочкиныхъ крыльевъ. Такъ устроены собрания насѣкомыхъ, принадлежащія казанскимъ ученымъ Эверсману и Бутлерову. С. А.

**) Эти бабочки теперь не попадаются въ Казани.

— 325 —

съ черными кончиками и такими же двумя черными пятнуш-
ками: исподъ крыльевъ желтоватый; ее не надобно смѣшивать
съ обыкновенной канустной бабочкой, которая имѣть нѣ-
сполько видовъ. Бабочка Ю или Глазчатая Нимфа, довольно
большая, очень красивая и рѣдкая: крылушки у ней угловато-
зубчатая, цвѣтомъ темно-вишневая; на каждомъ крылѣ наход-
дится по большому глазку голубовато-лиловаго цвѣта, по ко-
торому съ боку идутъ по пяти маленькихъ бѣлыхъ пятну-
шекъ. Глазки на верхнихъ крыльяхъ имѣютъ не полный,
желтый ободочекъ, а глазки на нижнихъ крыльяхъ — темный.
Исподъ крыльевъ темный. Оторочка крыльевъ черная. На
верхнихъ крыльяхъ, возьмѣ глазковъ, послѣ темнаго проме-
жутка, ближе къ туловищу, находится по желтоватому пятну
или короткой полоскѣ. Бабочка Галатея (Galathea), имѣющая
крылушки зубчатая, испещренная по бѣдно-палевому цвѣту
черными пятнушками. На переднихъ крыльяхъ, съ-испода,
находился по одному, а на нижнихъ по пяти или бѣле без-
цвѣтныхъ очковъ или кружечковъ. Она также теперь въ Ка-
занп не попадается. Бабочка С. (С. Album); ее поймалъ Па-
наевъ. Этой бабочкой мы очень обрадовались, потому что,
читая ея описание, намъ казалось очень страннымъ, даже не-
вѣроятнымъ: какъ это у бабочки на крыльяхъ изображена
бѣлой краской буква С., да еще и съ точкой? Эта бабочка
средней величины, крылушки у ней по краямъ вырѣзаны угол-
ками или городками; цвѣтомъ желтовато-красная, съ черными
кѣтками и пятнушками, а на нижнихъ крыльяхъ, по темному
полю, съ-испода, очень ярко означена бѣлымъ цвѣтомъ буква
С., и возьмѣ нее бѣлая же точка. Бабочка Атая (Aglaia),
какъ называетъ ее Блуменбахъ, называлась у насъ со словъ
профессора Фукса перламутровою. Крылья у ней кругловатыя,
желто-бурыя, съ черными пятнушками, правильно располож-
енными, какъ будто въ графахъ; исподъ же крыльевъ, по
Блуменбаху, «имѣть на каждой сторонѣ по 21-му пятну
серебряному», но въ действительности цвѣтъ ихъ похожъ
не на серебро, а на перламутрѣ. Ихъ даже нельзя назвать
пятнами, а гораздо будетъ точнѣе, если сказать, что исподъ
крыльевъ этой бабочки весь перламутровый, расчерченный
темными полосками на кѣточки разной величины и фигуры,
изъ кохъ нѣкоторыхъ кругловаты. Бабочка Проскурняковая

— 326 —

(Malvæ), названная такъ по тому, что водится на полевыхъ рожахъ или проскурнякъ; она имѣтьь темныя крылья съ бѣлыми пятнами, зубчатыя по краешкамъ. Сумеречныхъ находилось три бабочки и одна ночной. Первая изъ нихъ называется Олеандровая сумеречная бабочка (Nerii), и хотя скажано у Блуменбаха, что она водится на олеандрѣ, слѣдовательно не должна жить въ Россіи, но ея, зеленаго цвѣта, углеватыя крылья съ разными, то бѣдными, то темными, то желтоватыми повязками, описанныя вѣрно у Блуменбаха, не оставляютъ сомнѣнія, что это она. И что она живетъ въ Казанской губерніи *). Молочайная сумеречная бабочка (Euphorbiæ) имѣтьь довольно большія бурыя крылья; на переднихъ лежитъ поперекъ бѣдно-розовалъ, а на заднихъ красная струя или повязка: очень красива. Бабочка барашекъ (Filipendulæ), въ двухъ видахъ. У Блуменбаха описанъ только первый вид. Большей величины, и она названа не настоящей сумеречной бабочкою, вѣроятно потому, что хотя у нея крылушки длины и она складываетъ ихъ, какъ сумеречная бабочка, въ третугольникъ, но усы толстые, булавообразные **) и летаетъ она хотя мало, но днемъ, а въ сумерки мнѣ не слушалось ее видѣть. Она очень красива, и я, засидя ее перелетывающую перелетомъ изумрудныхъ букашекъ, не счелъ бабочкой; когда же она сѣла на траву, то я разглядѣлъ ее и пришелъ въ восхищеніе! Верхнія крылушки у ней точно бархать, зеленоватыя, отливаютъ голубымъ глянцомъ, и каждое крыло имѣтьь шесть ярко-пунцовыхъ точекъ или пятнушекъ, а нижнія крылушки гораздо меньше верхнихъ, число пунцовыя, съ узкой черной каемкой; все тѣло зеленовато-голубое съ отливомъ. Второй видъ Барашка былъ пойманъ Панаевымъ: онъ нѣсколько поменьше, верхнія крылушки коричнево-зеленоватыя, съ такими же красными пятнушками, а нижнія бѣдно-розовыя или желтовато-розовыя. Этими бабочками мы долго горелись, потому что наши соперники не могли достать ихъ. Но я всего болѣе радовался Хмельевой ночной бабочкой

*) Родъ Сфінкса. Около Казани ее уже пѣть и она встрѣчается не ближе Саренны. С. А.

**) Вѣроятно, память обмашиваетъ мени, булавообразныхъ усовъ у Барашка, по всѣмъ рисункамъ, пѣть, а есть облкновеніе усіки сумеречныхъ бабочекъ, мирокіе въ средній и узенькіе къ концамъ. С. А.

— 327 —

(Humuli), которую нашелъ въ дуплѣ старой липы. У нея была совершенно совиная головка, тѣло красножелтое, а крылья бѣлыя, какъ снѣгъ, съ верхней стороны, а съ испода темно-бурыя; въ добавокъ она была такъ свѣжа, какъ будто сейчасъ вывелась. По Блуменбаху это былъ самецъ; самка же красновато-желтаго цвѣта.

Разложивши бабочекъ, досыта налюбовавшись ими и понoбѣдавъ на скорую руку съ другомъ монмъ Панаевымъ (братья его давно уже отобѣдали, зная напередъ, что мы вернемся поздно), я поспѣшилъ домой: мнѣ нужно было размѣстить моихъ червячковъ и куколокъ; и тѣхъ и другихъ нашлось до тридцати штукъ. Хризалидъ денныхъ бабочекъ я старался развѣсить *) на стѣнкахъ или приклentь къ верхней крышкѣ ящика, который напрочно открывался съ боку; но это было очень трудно сдѣлать, потому что клейкая матерія, похожая на шелкъ-сырецъ, которою червячки прикленваютъ свой задѣ къ споду травяныхъ и древесныхъ листьевъ, а въ дуплахъ и щеляхъ — къ дереву, уже высохла, и хотя я спимать хризалидъ очень бережно, отдѣляя ножичкомъ приклейку, но, будучи намочена, она уже теряла клейкость, не приставала и не держалась даже и на стѣнкахъ ящичка, не только на верхней крышкѣ. Впослѣдствіи Панаевъ при прикленвать ихъ вишневымъ клеемъ, что вышлю очень удоьно. Іуколокъ же сумеречныхъ бабочекъ, закутанныхъ въ какомъ-то нухѣ или гнѣздѣ, и куколокъ ночныхъ бабочекъ, которыхъ было у меня всего двѣ и которая лежали въ кругловатыхъ ячкахъ, обоючка которыхъ была очень крѣпка, — я положилъ въ особый ящичекъ, прикрылъ ихъ расширенной хлопчатой бумагой и защитилъ отъ вліянія свѣта, потому что ночныхъ хризалидъ всегда находилъ въ густой тѣни.

На другой день поутру явлись мы съ Панаевымъ въ университетъ, за полчаса до начала лекцій, чтобы успѣть сказать о своихъ приобрѣтеніяхъ и чтобы узнать, удачно ли была ловля нашихъ соперниковъ: мы знали, что они также собирались идти за городъ. Признаться, мы думали похвастаться своей добычей и предполагали, что препмущество останется

**) Потому что онъ сами всегда устронzaютъ себя въ висячемъ положеніи. С. А.

— 328 —

на нашей сторонѣ. Но только мы вошли въ дортумы, какъ исколько человекъ студентовъ, принимавшихъ болѣе живое участие въ предиріятіи Тимьянскаго и Кайсарова, встрѣтили насъ громкими восклюканіями: «ну, господа, какихъ бабочекъ пормаль Тимьянской съ Кайсаровымъ, такъ это чудо! Вамъ укъ эдакихъ не достать; и какую пропасть наловили всякихъ рѣдкихъ насѣкомыхъ! Они и теперь возятся съ ними на верху, въ аудиторіи Фукса; даже Кавалера Подалириуса достали!» *) Мы съ Нанаевымъ были очень озадачены и смущены такимъ незвѣстіемъ. Особенно Кавалеръ какъ громомъ поразилъ насъ. Тутъ узнали мы отъ своихъ словоохотливыхъ товарищей, что вчера Тимьянскій и Кайсаровъ, вмѣстѣ еще съ тремя студентами Поповымъ, Петровымъ и Кинтеромъ, уходили на цѣлый день за городъ къ Хижицамъ и Зилантову Монастырю (извѣстное мѣсто, верстахъ въ 4 или 5 отъ Казани), что они брали съ собой особый большой ящикъ, въ которомъ помѣщались доски для раскладыванія бабочекъ и сушки другихъ насѣкомыхъ, что всего они набрали штукъ 70. Мы поспѣшили на герхъ и тамъ своими глазами убѣдились, что торжество было на сторонѣ нашихъ противниковъ. Они поймали по нѣскольку экземпляровъ всѣхъ бабочекъ, пойманныхъ вчера мною и Нанаевымъ, кромѣ Барашковъ и Хмѣлевой ночной бабочки; да сверхъ того болѣе десати незвѣстныхъ намъ видовъ, въ томъ чисѣ двухъ Кардамовныхъ бабочекъ, бывающихъ не калдый годъ въ окрестностяхъ Казани; но что всего важнѣе: они поймали Кавалера Подалириуса. Когда я взглянулъ на него, во всей красѣ и величинѣ разложенного на доскѣ, со шнорами на заднихъ крыльяхъ, сердце у меня забилось отъ удовольствія и зависти! Надобно сказать, что во всемъ многочисленномъ царствѣ бабочекъ находится, по Блуменбаху, только четыре Кавалера; первый изъ нихъ называется: «Пріамъ, бабочка Кавалеръ Троянскій (такъ говорить Блуменбахъ), у коего крылья зубчатыя, пушистыя, сверху зеленыя, съ черными полосками, а задвія стѣ шестью черными пятнами. Во-дился въ Амбонвѣ. Онъ, такъ какъ и слѣдующая порода, есть самое большое великолѣпное насѣкомое». Второй: «Улисъ,

*) У Блуменбаха, въ русскомъ пересѣдѣ, онъ названъ Подалириемъ, но мы всегда произносили по-латини: Podaliurus. С. А.

— 329 —

бабочка Кавалеръ Ахивскій, у коего крылья бурыя съ хво-
стиками (то есть со шниорами), а верхняя ихъ сторона синяя,
блестящая и съ зубчиками. Заднія крылья имѣютъ по семи
глазковъ. Водится также въ Амбопѣ. Уже изъ этого крат-
каго и скучіаго описанія можно себѣ вообразить, что за
красивыя, прелестныя созданія эти два Кавалера. Фуксъ ви-
дѣлъ ихъ и говорилъ, что они величиною съ летучую мышл,
и такъ хороши, что трудно описать *). «Третій Кавалеръ,
Махаонъ, и четвертый, Подалиріусъ, водятся въ Европѣ»—
и одного-то пзѣ нихъ удалось поймать нашимъ соперникамъ!
Не зналъ тогда, что послѣдніе два вида Кавалеровъ водятся
вездѣ въ Россіи и что они не слишкомъ рѣдки, мы съ Па-
паевымъ не могли не завидовать счастію Тимьянскаго, пой-
мавшаго чуднаго Подалиріуса.

Тимьянскій видѣлъ наше смущеніе и съ торжествующей
улибкой сказалъ: «Вотъ, господа, я вамъ показываю всѣхъ
нашихъ бабочекъ, покажите же и вы намъ своихъ.» Панаевъ
отвѣчалъ, что экземпляровъ у насъ мало, слѣдовательно по-
казывать нечего, но что пожалуй мы привеземъ завтра или
послѣ завтра, когда бабочки всѣ высохнутъ, особенно одна
очень толстая Хмѣлевая бабочка. «Развѣ у васъ есть Ноч-
ная Хмѣлевая? спросилъ Тимьянскій съ удивленіемъ; вѣдь
это рѣдкость!» Я отвѣчалъ, что есть, что я нашелъ ее въ
дулѣ и совершенно свѣжею, то есть не потертою. Замѣтно
было, что Тимьянскій въ свою очередь позавидовалъ Хмѣле-
вой бабочекъ; это насъ уѣшіло. Когда же мы вышли, то
Панаевъ весело сказалъ мне: «А видѣлъ ли ты, какъ нечисто,
неопрятно разложены у нихъ всѣ бабочки? Вѣдь онъ нашимъ
въ слуги не годятся!» Хотя я не обращалъ на это обстоя-
тельство особеннаго впиманія, но тутъ припомнилъ, что Па-
наевъ совершенно правъ, — и мы оба, успокоенные, бодро
отправились слушать профессорскія лекціи.

На другой же день намъ удалось умножить наше собра-
ніе еще тремя сумеречными необыкновенно-красивыми бабоч-
ками, которыхъ и воткнуть иначе было нельзя, какъ на са-
мыя тоненькія кружевныя булавочки, по миніатюрности ихъ

*) Теперь считается до десяти видовъ кавалеровъ, водящихъся въ Европѣ;
китайскія же бабочки (Aglia и Strex) превосходять ихъ величиною вчетверо.

С. 1.

— 330 —

тѣла. При раскладѣ ихъ Панаевъ вполнѣ выказалъ свою
ловкость и умѣнье. Я поймалъ ихъ въ оврагахъ около моей
квартиры, куда заглянулъ случайно. Солнце было еще высоко,
а въ оврагахъ была уже тѣнь и сумеречныя бабочки начали
летать.

Черезъ два дня повезли мы нашъ ящикъ, съ тридцатью
пятью экземплярами бабочекъ, въ университете, на показъ
своимъ товарищамъ. Въ одну минуту всѣ сошлись смотрѣть
ихъ, и, конечно, вслкой видѣлъ превосходство нашего собра-
нія относительно цѣлости, свѣжести и правильности раскладки
нашихъ бабочекъ; особенно нельзя было не удивляться ма-
ленькимъ, прелестнымъ ночнымъ бабочкамъ, казавшимся со-
вершенно живыми, потому что крошечныхъ булавочекъ, на
которыхъ онъ торчали, совсемъ было не замѣтно. Къ этому
надо прибавить, что ящикъ, внутренняя его оклейка, стекло,
петли и замокъ—все было прекрасно, благодаря попеченію
Панаева. Разумѣется, наружность бросилась въ глаза всѣмъ,
но Тимьянскій очень хорошо видѣлъ, понималъ и цѣнілъ,
такъ сказать, внутреннее достоинство нашего собрaniia. Не
безъ досады и, можетъ быть, зависти, онъ холодно хвалилъ
нашихъ бабочекъ, особенно Ночную Хмѣлевую и Барашковъ.
но сдѣлать замѣчаніе, что бабочки слишкомъ вычурно разло-
жены, какъ-то на-показъ, и что имъ дано неестественное по-
ложеніе. Если въ послѣднемъ обвиненіи была своя доля
правды, то это не наша вина: этотъ способъ былъ принятъ
всѣми натуралистами. Я поспѣшить сказать о томъ въ наше
оправданіе и прибавить въ оправданіе натуралистовъ, что
денныя бабочки часто принимаютъ точно такое положеніе, въ
какомъ раскладываются; что, конечно, сумеречныя и особенно
ночныя бабочки, когда сидять, не расширяютъ своихъ крыль-
евъ, а складываютъ ихъ повислымъ третугольникомъ, такъ что
нижнихъ крыльевъ подъ верхними не видно; но если ихъ
такъ и высушивать, то онъ потеряютъ половину своей кра-
соты, потому что нижнія крылья бываютъ часто красивѣе
верхнихъ, и что, глядя на такой экземпляръ, не получшь
настоящаго понятія о бабочке. «Да ты развѣ не также рас-
кладываешь?» сказалъ Панаевъ. «Верхнія крылушки у тебя
также приподняты, а только нижнія встаньть. Это развѣ есте-
ственное положеніе?» По Тимьянскій не соглашался и дока-