## ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Отъ устья Оки до Саратова и дальше внизъ правая сторона Волги Горами зовется. Начинаются горы еще надъ Окой, выше Мурома, тянутся до Нижняго, а потомъ внизъ по Волгѣ. И чѣмъ дальше, тѣмъ выше онѣ. Рѣдко горы перемежаются — тамъ только, гдѣ съ праваго бока рѣка въ Волгу пала. А такихъ рѣкъ немного.

Мѣста «на Горахъ» нидать-нивзять окаменѣлыя волны бурнаго моря: горки, пригорки, бугры, холмы, йзволоки грядами и кряжами тянутся во всѣ стороны межъ деловъ, логовъ, овраговъ и суходоловъ; рѣки и рѣчки кочесятъ во всѣ стороны, пробираясь межъ угорій и на каждомъ изгибѣ встрѣчая возвышенности. По инымъ мѣстамъ нашей Руси рѣдко такія рѣки найдутся, какъ Пьяна, Свіяга да Кудьма. Еще первыми русскими насельниками Пьяной ¹) рѣка за то прозвана, что шатается, мотается она во всѣ стороны, ровно хмѣльная баба, и пройдя верстъ пятьсотъ закрутасами да изворотами, подбѣгаетъ къ своему истоку и чуть не возлѣ него въ Суру выливается. Свіяга — та еще лучше куралеситъ: подошла къ Симбирску,

¹) Пьяна упоминается въ лѣтописяхъ. Русскіе поселились на ней въ половинѣ XIV вѣка, и тогда еще по поводу пораженія нижегородской великокняжеской рати ордынскимъ царевичемъ Арапшой сложилась пословица: «За Пьяной люди пьяны».

НА ГОРАХЪ. І.

1

— 2 —

версты полторы до Волги остается, — нѣтъ, повернула таки въ сторону и пошла съ Волгой рядомъ: Волга на полдень, она на полночь, и верстъ триста рѣки другъ дружкѣ на встрѣчу текутъ, а сливаться не могутъ. Кудьма, та совсѣмъ къ Окѣ подошла, только бы влиться въ нее, такъ нѣтъ, вильнула въ сторону, да верстъ за сотню оттуда въ Волгу ушла. Не захотѣлось сестрицей ей быть, а дочерью Волгиной. Такъ говорятъ.... И другія рѣки и рѣчки на Горахъ всѣ до единой извилисты.

Издревле та сторона была крыта лѣсами дремучими, сидѣли въ нихъ Мордва, Черемиса, Булгары, Буртасы и другіе язьіки чужеродные; лѣтъ за пятьсотъ и поболѣ того Русскіе люди стали селиться въ той сторонѣ. Константинъ Васильевичъ, великій князь Суздальскій, въ половинѣ XIV вѣка перенесъ свой столъ изъ Суздаля въ Нижній Новгородъ, назвалъ изъ чужихъ княженій Русскихъ людей и разселилъ ихъ по Волгѣ, по Окѣ и по Кудьмѣ. Такъ лѣтопись говоритъ, а народныя преданья вотъ что сказываютъ:

«На горахъ то было, на горахъ на Дятловыхъ: ¹) Мордва своему богу молится, къ землѣ-матушкѣ на встокъ поклоняется.... Ёдетъ Бѣлый Царь по Волгѣ рѣкѣ, плыветъ государь по Боложѣ на камешкѣ. Какъ возговорить Бѣлый Царь людямъ своимъ: «ой, вы гой еси мои слуги вѣрные, слуги вѣрные неизмѣнные, вы подите-ка, поглядите-ка на тѣ ли на горы на Дятловы, что тамъ за березникъ мотается, мотается-шатается, къ землѣ-матушкѣ преклоняется?»... Слуги пошли, поглядѣли, назадъ воротились, Бѣлому Царю поклонились, великому государю таку рѣчь держатъ: «не березникъ то мотается-шат

¹) Въ Книге Большаго Чертежа: «А Нижній Новгородъ стоить на Дятловыхъ горахъ».

-3-

тается, Мордва въ бѣлыхъ балахонахъ богу своему мо-
лится, къ землѣ-матушкѣ на встокъ преклоняется». Во-
просилъ своихъ слугъ Бѣлый Русскій Царь: «а зачѣмъ
Мордва кругомъ стоитъ и съ чѣмъ она богу своему мо-
лится?» Отвѣтъ держатъ слуги вѣрные: «стоять у нихъ
въ кругу бадьи могучія, въ рукахъ держить Мордва ковши
завѣтные, завѣтные ковши большій-набольшіе, хлѣбъ да
соль на землѣ лежатъ, каша, яичница на рычагахъ ви-
сять, вода въ чанахъ кипитъ, въ ней говядину янбедъ ¹)
варитъ». Какъ возговоритъ Бѣлый Русскій Царь: «слуги
вы мои, подите, дары отъ меня Мордвѣ отнесите, такъ
ей на молянѣ ²) скажите: вотъ вамъ боченокъ серебра,
старики, вотъ вамъ боченокъ злата, молельщикій; на мор-
довскій молянѣ вы прямо ступайте, мордовскимъ старп-
камъ сребро, злато отдайте». Вѣрные слуги пошли, цар-
скій даръ старикамъ принесли; старики сребро, злато
приняли, сладкимъ сусломъ царскихъ слугъ напойли;
слуги къ Бѣлому Царю приходятъ, вѣсти про Мордеу ему
доводятъ: «угостили насъ мордовски старкии, напоили
сусломъ сладкимъ, накормили хлѣбомъ мягкіимъ». А мор-
довски старики, отъ Бѣлаго Царя казну получивши, послѣ
моляна судили-рядили: чтò бы Бѣлому Царю дать, чтò бъ
великому государю въ даръ отъ Мордвы послать. Меду,
хлѣба, соли набрали, блюдà могучія наклали, съ молодыми
ребятами послали. Молодые ребята приуставши сѣли: медъ,
хлѣбъ-соль поѣли, «старики де не узнаютъ». Земли да
желтà песку въ блюдà накладàли, наклавши пошли и Бѣ-
лому Царю поднесли. Бѣлый Русскій Царь землю и пе-
сокъ честнò принимаетъ, крестится, Бога благословляетъ:
«слава Тебѣ, Боже Царю, что отдàль въ мои русскія руки

¹) Одинъ изъ прислужниковъ «возàта» — мордовскаго якреца

²) Общественное моленіе.

1*

— 104 —

— Это все судакъ? спросилъ, не слушая Өадђева, Марко Данилычъ.

— Тамъ точно-съ.

— Зачѣмъ ковранный далёко постарелись? Съ того времени спереди навеёно было.

— Не велять-съ, встряхнувъ волосами, молвилъ пра-кащикъ. Духу дескать очевно много... Келѣзняки, слышь, каломьлись. ¹)

— Гмъ! промычалъ Марко Данилычъ. — Не отвалились бы у нихъ носы-то. — Тебѣ бы водяному ²) поклонились.

— Ктанялся... Не берутъ-съ, быстро вскинувъ глазами на хозяина, молвилъ прикащикъ.

— Гм!... опять промычать Марко Данилычъ. — Покател-ка сушь-то.

— Мпропычъ! прикнулъ Василью Өадђеву ходившему вељдь за гимн лоцману — Сушь достань изъ мурьи каждаго сорта по рыбинѣ; и судака, и леща, и сасана и вобли — всего.... Да живѣй у меня!...

Ни слова не молвилъ, обгомъ побѣжалъ толстый Миронычъ, нырнулъ въ мурью и минуты черезъ четыре поднесъ Марку Данилычу четыре рыбны.

Смолокуровъ молча осмотрѣлъ каждую, поковырялъ ногтами и, отвѣдавъ по кусочку, поколотилъ каждой рыбной о причалѣ ³) баржи, прислушиваясь къ звукамъ.

— Кидка! Плохо сушена, строго молвилъ онъ Василью Өадђеву.

— Солнцова ¹) мало было, Марко Данилычъ, все

¹) Желѣзный караванъ становятъ на Оквѣ рядомъ съ рыбнымъ, не-каналъ.

²) Начальникъ приставки.

³) Коль на палубѣ для прачала баржи.

⁴) Солнечного припеку.

— 105 —

время дожди шли неуемые! поникнувъ головой, отвѣчалъ прикащикъ.

— Солнцова мало! передразнилъ его Смолокуровъ. — Знаю я, какіе дожди-то шли!... Лѣнь! Вотъ чтò! Гуляли, пьянивовали! Вамъ бы все кой-какъ да какъ-нбудь! Раченья до хозяйскаго добра нѣтъ. Вотъ что!

— Помplуйте, Марко Данилычъ, мы бы со всякимъ нашимъ усердіемъ, да не наша вина-съ... Супротпвъ Божьей воли ничего не подѣлаешь!...

— Воли Божьей тутъ не было. Лѣны ваша была, а не Божья воля, сурово молвить Смолокуровъ. гнѣвно по-смотрѣвъ на прикащика. — Про погоду мнѣ изъ Астрахани кажду недѣлю подписывали... Такъ тя не ери.

— Да помplуйте... началъ было совсемъ оробѣвшій прикащикъ.

— А тѣбъ бы нишкнуть, коли хозяинъ разговариваетъ! крикнулъ Марко Данилычъ, швырнувъ въ прикащика бывшимъ у него въ рукѣ лещемъ. — Перечить!... Я задамъ вамъ мошенникамъ!... Что это за сушь?... Глянь-ка, пощупай!... Копейки на двѣ противъ другихъ будетъ дешевле!... Недоборъ доправлю — ты это знай!...

— Власть ваша, Марко Данилычъ, дрожащимъ го-лосомъ проговорилъ прикащикъ, а только вотъ, какъ пе-редъ самимъ истиннымъ Богомъ, мы тутъ нисколько не причинны... Хоча весь караванъ позвольте обойти — у всѣхъ сушь жидковата, твердой въ пынѣннемъ году ни-гдѣ не найдете.

— П обойду, и посмотрю, и на вѣсахъ прикину и свою и чужую, гнѣвно говорилъ Смолокуровъ. — А ужъ копейки разбойнику не спущу.... Знаю я васъ, не пер-вый годъ съ вамъ хоровожусь!... Только и норовятъ, без-дѣльники, чтобы какъ ни на есть хозяину въ шапку на-класть...

— 106 —

Замолчалъ прикащикъ. По опыту зналъ онъ, что чѣмъ
больше говорить съ Маркомъ Данилычемъ, тѣмъ хуже.
Примолкъ и Марко Данилычъ.

Обойдя восьмую баржу, спросилъ онъ:

— У другихъ продавали?

— Передъ постомъ съ Орѣховскихъ баржей саму ма-
лость свезли соленаго... Лодокъ съ пятокъ... Въ лавки
на ярманку брали да въ Обжорный рядъ.

— По чемъ?

— Тайтъ-съ. Ужъ я было пыталъ спрашивать — не
сказываютъ.

— Узнать! повелительно молвилъ Смолокуровъ.

— Не скажутъ-съ.

— А ты кого ни на есть изъ ихпихъ прикащиковъ
въ трактиръ сведи, да чайкомъ попой, закуской угости,
приказывалъ Марко Данилычъ. И вынувъ изъ бумажника
рублевую, примолвилъ: — Получай на угощенье!...

Съ кислой улыбкой принялъ прикащикъ рублевую.
Цѣны-то Орѣховскія онъ уже зналъ, но не сказалъ хо-
зяину, чтобъ хоть рублишкомъ съ него поживиться. «Съ
паршивой собаки хоть шерсти клокъ», думалъ Василій
Өадѣевъ, кладя бумажку въ карманъ.

— Ко мнѣ на квартиру зайди, разцѣночну вѣдомость
дамъ, молвилъ Смолокуровъ. — Да чтобъ никто ее не вп-
далъ.... Слышишь?

— Слушаю, Марко Данилычъ, отвѣчалъ прикащикъ.

— Эй ты! крикнулъ Смолокуровъ стоявшему вблизи
рабочему. — Пробѣги на первую баржу, молви гребцамъ:
косную-то сюда бы подвели, да трапъ притащи.

Видя, что хозяинъ сбирается уѣхать, трое рабочихъ
робко подошли къ нему и, низко поклонясь, стали.

— Чего вамъ? угрюмо спросилъ ихъ Марко Данилычъ.

— До вашей милости, робко зампаясь, проговорилъ.

— 107 —

стоявшій впереди, рослый, молодой, чуть не до черна загорѣвшій парень въ синей пестрядиной рубахѣ съ разстегнутымъ воротомъ.

— Ну?

— Разсчетецъ бы намъ, проговорилъ загорѣлый парень.

— Тебя какъ звать-то? почти ласково спросилъ его Марко Данилычъ.

— Сидоромъ.

— По батюшке какъ?

— Аверьяновъ.

— Здѣшній аль низовый?

— Сызранскій. Села Елшанки.

— Такъ.... Знаю я вашу Елшанку — село хорошее.

— Живетъ, молвилъ загорѣлый парень.

— А ты откудова? обратился Марко Данилычъ къ приземистому, коренастому, пожилому рабочему, весело глядѣвшему на него своими маленькими сѣренькими глазами.

— Мы-то? Мы здѣшни, Балохонскаго уѣзда, изъ-подъ Городца — Кобылиху деревню слыхалъ?

— Нѣтъ, не слыхалъ, и зовутъ-то тебя какъ?

— Меня-то?... А Карпъ Егорычъ.

— А тебя какъ? спросилъ третьяго рабочаго Марко Данилычъ.

— Его-то?... А племянникъ мнѣ-ка по хозяйкѣ бу-
детъ, добродушно отѣтилъ за него Карпъ Егоровъ. —
Софронкой звать, Бориса Моркелыча знаешь?.. Сынокъ
ему.... Онъ у насъ грамотѣй, письма даже писать мара-
куетъ. Вотъ у Василья Оадѣнча, у твоего прикащика,
въ книгѣ за всѣхъ расписывается, которы въ путинѣ за-
боры забирали.

— Такъ чего жь вамъ отъ меня надо? спросилъ
Марко Данилычъ.

— Деньжонокъ бы надо, ваше степенство, сказалъ

— 108 —

Карпъ Егоровъ. — Разсчетецъ бы получить. Шутка ли?...
Четвертый день какъ мы твой караванъ на мѣсто поставил.

— Так. чтò же что четвертый день? Хоть бы шестой
былъ али седьмой, такъ и то невелика об'да, сказалъ Смо-
локуровъ.

— Какъ же не об'да? молвилъ Карпъ Егоровъ. —
Что жь намъ попусту-то у тебя проживаться, ьаше сте-
пенство? На други бы мѣста пора поступать.

— Поспѣешь.... молвилъ Смолокуровъ и повернулъ
отъ рабочихъ.

— Хорошо вашей милости такъ говорить! сказалъ Спи-
доръ Аверьяновъ. А поспрошать бы насъ, намъ-то каково...

— Подождешь, успѣешь! сказалъ съ досадой Марко
Данилѣчъ и отвернулся отъ рабочихъ; но тѣ всѣ трое
вѣ одинъ головѣ смѣлѣе стали просить разсчета.

— Вѣдь ты, батюшка, зà эти за лишни-то дни платы
намъ не положишь, добродушно молвилъ Карпъ Егоровъ.

— Не положу, спокойно отвѣтилъ Марко Данилычъ.

— Такъ почти же намъ харчиться-то да работу у
другихъ хозяевъ упущать? громко заговорил всѣ рабо-
че. — Власть ваша, а это ужь не порядки. Разсчитайте
насъ, какъ слѣдуетъ.

— Это вы чтò вздумали?... Бунтъ поднимать?... А?
наступая на рабочихъ, крикнулъ Смолокуровъ. — Да я
васъ....

Рабочие немного попятлись, но униматься не уни-
маллись.

— Своего, заслуженнаго просимъ!... Вели разсчитать
насъ, какъ слѣдуетъ!... Что'то жь это за порядки будутъ!...
Задаромъ людей держатъ!... Аль на тебя и управы нѣть?
громче прежняго кричали рабочие, гуще и гуще толщясь
на палубъ. Съ семи первыхъ баржей, другъ другу пе-
регонняя, об'жали на шумъ остальные бурлаки, и всѣ ста-

— 109 —

новились передъ Маркомъ Данилычемъ, кричали и бра-
нились одинъ громче другаго.

— Нечего намъ у тебя проживаться. Разсчетъ пода-
вай! Просили, просили прикащика, четвертый день про-
шелъ, а разсчитывать насъ не разсчитываетъ.... Такъ
самъ разсчитай — ты хозяинъ, дѣло твое....

— Такъ вы такъ-то, пособрюхіе! зычнымъ голосомъ
крикнулъ на нихъ Смолокуровъ. — Ахъ вы анаемы!...
Сейчасъ къ водяному поѣду, онъ васъ переберетъ по
своему!... По мѣстамъ, разбойники!

Но разбойники по мѣстамъ не пошли, толна росла, и
вскорѣ почти вся палуба покрылась рабочими. Гомонъ
поднялся страшный. По всему каравану рабочіе другихъ
хозяевъ выбѣгали на палубы смотрѣть да слушать, чтō
дѣется на Смолокуровскихъ баржахъ. Плывшія мимо избы-
лецкія ¹) лодки съ малиной и смородиной остановились на
рѣчномъ стержнѣ, а сидѣвшія въ нихъ бабы съ любопыт-
ствомъ смотрѣли на шумѣвшихъ рабочихъ.

— Разсчетъ давай!... Сейчасъ разсчетъ!... Нечего отлы-
нивать-то!... Жила ты этакой!... Бѣдныхъ людей обирать!...
Не бойсь, не дадутъ тебя потачки.... И на тебя судъ
найдемъ!... Разсчетъ подавай!...

Клики громче и громче. Сильнѣй и сильнѣй нанира-
ютъ рабочіе на Марка Данилыча. Прикащикъ, контор-
щикъ, лоцманъ, водоливы, понуривъ головы, отошли въ
сторону. Смолокуровъ былъ окруженъ шумѣвшей и гал-
дѣвшей толпой. Рабочій, чтō первый завелъ рѣчь о раз-
счетѣ, картузъ надѣлъ и фертомъ подбоченился. Глядя на

¹) Избылецъ — село на Окѣ возлѣ города Горбатова. Въ немъ много садовъ. Яблоки и ягоды отправляютъ оттуда каждый почти день въ лодкахъ на Макарьевскую ярманку въ огромномъ количествѣ. Воззать ягоды и яблоки больше бабы.

— 110 —

него другой надѣлъ картузъ, третій, четвертый — всѣ.... Иные стали рукава засучивать.

— Сейчасъ же разсчетъ!... Сю же минуту!... кричали рабочіе, и за криками ихъ нельзя было разслушать, чтò имъ на отвѣтъ кричалъ Смолокуровъ.

Косная межь тѣмъ подгребла подъ восьмую баржу, но рабочій, чтò притащилъ трапъ, не могъ продраться сквозь толпу, загородившую бортъ. Узнавъ въ чемъ дѣло, бросилъ онъ трапъ на палубу, а самъ, надѣвъ шапку, выпустилъ глаза на хозяина и во всю мочь крикнулъ:

— Разчсетъ подавай, такой, этакой!

Расходилась толпа, что волна. Нѣтъ уйму. Нп брань, ии угрозы, ни уговоры Смолокурова не въ силахъ остāновить расходившагося волненья. Но не сробѣлъ, шагомъ не попятился назадъ Марко Данилычъ. Скрестивъ руки на груди, гнѣвень и грозень стоялъ онъ недвижно пе-редъ толпою.

— Молчать! крикнулъ онъ. — Молчать! Слушай, чтò хочу говорить.

Передніе грубо, съ задоромъ ему отвѣчаютъ:

— Чего еще скажешь?... Ну, говори.... Эй, ребята, полно галѣть — слушай, что онъ скажетъ.... Перестань же, ребята!... Нишкни!... Что глотку-то дерешь, чертовой матерп сынъ, зарычали передніе на кричавшаго пуще всѣхъ Сидора Аверьянова изъ сызранской Елшанки.

А Марко Данилычъ попрежнему стоитъ скрестивъ руки на груди. Самъ ни слова.

Унялась толпа, послѣднимъ горюпанамъ, что не хотѣли уняться, отъ своей же братьи досталось вдоволь и взрыльниковъ и подзатыльниковъ. Стихли.

— Сказывай, что хотѣлъ говорить, говорил передніе Марку Данилычу. — Слушаемъ!...

— А вотъ что я хотѣлъ говорить, ровнымъ, твер-

— 111 —

дымъ голосомъ началъ протяжно рѣчь свою Марко Данилычъ. — Кто сейчасъ, сію же минуту, на свое мѣсто пойдетъ, тотъ часа черезъ два деньги получитъ сполна. И за четыре дня, что лишняго простояли, получитъ... А кто не пойдетъ, не уймется отъ буйства, не отъ меня тотъ деньги получить, а отъ водяного — ему предоставлю съ тѣми разсчитываться, и за четыре простойныхъ дня тотъ грошá не получить... Сидоръ Аверьяновъ, Карпъ Егоровъ, Софронъ Борисовъ — вы зачисли, вы и унимайте буяновъ!... Имена ваши знаю — плохо вамъ будетъ коли не уймете товарищей!... Мбзаны у водяного здоровые!... А кто по мѣстамъ пойдетъ, для тѣхъ сію минуту за деньгами поѣду — при мнѣ нѣтъ, а что есть у Василья Өадѣева, того на всѣхъ не хватитъ. Первые, кто на свои мѣста пойдутъ, тѣмъ до моего возврата Василій Өадѣевъ деньги выдастъ и пачпорты... Слышали?

Пуще прежняго зашумѣли рабочіе, но крики и брань ихъ шли ужъ не къ хозяину, между собой стали они браться — одни хотятъ идти по мѣстамъ, другие не желаютъ съ мѣста тронуться. Гдѣ одинъ другаго за шиворотъ, гдѣ другъ друга въ зубы — и пошла на баржѣ драка, но добрая доля рабочихъ пошла по мѣстамъ, говоря прикащику:

— Василій Өадѣичъ, пиши насъ по именамъ да деньги сейчасъ подавай — мы тотчасъ же пошли по приказу хозяйскому.

Пользуясь сумятицей, перемахнулъ Марко Данилычъ за бортъ, спустился по канату въ косную и, немного отплывъ, крикнулъ на баржу:

— Өадѣевъ! Денегъ никому не давать!... Погодите вы у меня, разбойники!... Я съ вами расправлюсь съ мошенниками!... Сейчасъ же привезу сюда водяного.

— Упустил! въ одинъ голосъ крикнулъ бурлаки, оставшіеся на восьмой баржѣ... II полились брань и ру-

— 112 —

гань на удалявшагося Марка Данилыча. Быстро неслась косная внизъ по теченію.

— Теперь онъ, собака, прямехонько къ водяному!... Сунетъ ему, а тотъ насъ совсѣмъ завинтъ, — такъ говорилъ толпѣ плечистый рабочій съ сивой окладистой бородой, съ черными, какъ уголь, глазами. Вся артель его уважала, рабочіе звали его «дядей Архипомъ». — Снярязай, Сидоръ, спину-то: тебя, парень, въ перву голову отвѣчать придется.

— Посмотримъ еще кто кого! бодрится Сидоръ, а у самого душа въ пятки ушла. — Линьки у водяныхъ солдатъ были ему знакомы. Макарьевскихъ только покамѣстъ не пробовалъ.

— II порютъ же здѣсь, братцы! весело подхватилъ молодой парень, присѣвши на брусъ переобуться. — Лѣтось объ эту самую пору меня анаемы здѣсь угощали... Въ Самарѣ здѣрово порютъ, и въ Казани хорошо, а сѣпротивъ здѣшняго и самарскія розги и казанскія званія не стоять.

— А за что мнѣ въ перву-то голову отвѣчать? тоскливо заговорилъ Сидоръ Аверьяновъ, хорошо знакомый и съ Казанью и съ Самарой. — Что я первый заговорилъ съ проклятымъ жидомъ... Такъ чтò же?... А галдѣть да буянить, развѣ я одинъ буянилъ? .. Тутъ надо по-божески. По справедливости, значить... Всѣ галдѣли, всѣ буянили — такъ-то.

— Вѣстимо всѣ, подтвердилъ Карпъ Егоровъ, тоже помышляя о линькахъ макарьевскихъ.

— Всѣхъ перепороть нельзя, спокойно молилъ переробувшийся парень. — Линьки перепортишь, да и солдатки притомятся.

— Знамо, всѣхъ нельзя, не сидуетъ, согласились съ нимъ всѣ другіе бурлаки.

— 113 —

— А вѣдь не дастъ онъ, собака, за простой ни копеечки, не то что намъ, а и тѣмъ, кто его послушалъ, по мѣстамъ съ перваго слова пошелъ, замѣтилъ одинъ рабочій.

— Извѣстно, не дастъ, — всѣ согласились съ нимъ. — Это онъ только ради отводу молвилъ, чтобы утечь, знаютъ. А мы, дураки, и упустили....

И много тосковали, и долго промежь себя толковали про то, чему быть и чего не отбыть....

Много спустя, когда рабочіе угомонились и, почесывая спины, укоряли другъ друга въ бунтѣ, подошелъ къ нимъ Василій Өадѣевъ.

— Что?... Небось теперь присмирѣли? съ усмѣшкой сказалъ онъ. — Обождите-ка до вечера, узнаете тогда, какъ бунтѣ въ караванѣ заводить! Земля-то вѣдь здѣсь не безсудная — хозяинъ управу найдетъ. Со Смолокуровымъ вашему брату тягаться не рука, онъ не то что съ водянымъ, съ самимъ губернаторомъ онъ водить хлѣбъ-соль. Его на васъ, голопятыхъ, начальство не смѣняетъ....

— Да что жъ это такое будетъ, Василій Өадѣичъ?... заговорили двое-трое изъ рабочихъ. — Вечоръ ты самъ училъ насъ говорить покрѣпче съ хозяиномъ, а теперь вонъ что зачалъ толковать.... Нѣшто это по-божески?...

— Такъ нѣшто я васъ бунтовать училъ? вспыхнулъ прикащикъ. — Говорилъ я вамъ, чтобъ вы его просили покрѣпче, значитъ пожалостливѣй, а вы, чортовы куклы, горланить вздумали, ругаться, рукава даже стали засучивать, бестіи.... Этому что-ли училъ я васъ?... А?

— Вѣстимо не тому, Василій Өадѣичъ, почесывая въ затылкахъ, отвѣчали бурлаки. — Твои слова шли къ добру, училъ ты насъ по хорошему. А мы-то гляди-ка чего съ

На горахъ, І.

8

— 114 —

дуру-то надѣлали... Гляка-сь како дѣло вышло!... Что теперича намъ зá это будетъ?... Ты, Василій Θадѣпчъ, человѣкъ знающій, всѣ законы произошелъ, скажи Христа ради, что намъ зá это будетъ?

— Перепорютъ, равнодушно отвѣтилъ прикащикъ.

— Ежели только перепорютъ, это еще не бѣда — спина-то вѣдь не на базарѣ куплена, молвилъ одинъ рабочій. — А вотъ какъ въ кутузку засадятъ, да продержать въ ней съ недѣлю али денъ съ десять!...

— Дольше продержутъ, молвилъ Василій Θадѣевъ. — Въ одинъ день сто двадцать человѣкъ не перепорешь... Этого нельзя.

— То-то вотъ и есть, жалобно и грустно отвѣтилъ рабочій. — Вѣдь десять-то дѣнъ мало-мальски три цѣлковыхъ надо положить, да здѣсь вотъ еще четыре дня простояю. Вѣдь это, милый человѣкъ, четыре цѣлковыхъ — вотъ что посуди.

— Вѣрно, подтвердилъ Василій Θадѣичъ. — По нонѣш-нимъ цѣнамъ у Макарья пожалуй и больше четырехъ-то цѣлковыхъ пришлось бы. Плотники нонѣ по рублю да рублю двадцати на серебро бралп, крючники по полтинѣ да по шести гривенъ, солоносы по семи... Вотъ каки нонѣшнимъ годомъ Господь цѣны устроилъ... Да!

— Василій Θадѣичъ! Будь отецъ родной, яви Божеску милость, научи дураковъ уму-разуму, присовѣтуй какъ бы намъ ладненько къ хозяину-то?... Смириться бы какъ?... стали приставать рабочіе, въ ноги даже кланялись прикащику.

— Смирится онъ!... Какъ же! Растопырь карманъ-отъ! съ усмѣшкой отвѣтилъ Василій Θадѣевъ. — На не таков-скаго, братъ, напали... Нашъ хозяинъ и въ маломъ попакать не любитъ, а тутъ шутка ль что вы надѣлали?... Бунтъ!... Рукава засучпивать на него зачали, обстали со

— 115 —

всѣхъ сторонъ. Вѣдь мало бы еще, такъ вы бы его въ
потасовку.... Нечего тутъ и думать пустаго — не смирится
онъ съ вамп.... Такъ дойметъ, что до гроба жизніп будете
нонѣшній день поминать....

— Ахти, Господи батюшка, истинный Христосъ!... Да
что жъ это такое будетъ? тосковаллі бурлакп, понуривъ
съ отчаянья головы.

Крѣпко задумавшись, Сидоръ Аверьяновъ сидѣлъ одаль,
на косякѣ. ¹) Вдругъ быстро вскочилъ и шепнулъ, подойдя
къ прикащику:

— Подъ-ка со мной къ сторонкѣ, Василій Θадѣпчѣ.

Прикащикъ отошелъ съ нимъ къ самой кормѣ.

— Такъ какъ мнѣ теперича доводится безъ трехъ
гривенъ шесть цѣлковыхъ.... началъ Сидоръ.

— Ну? спросилъ прикащикъ, когда тотъ немного за-
мялся.

— Возьми ты ихъ себѣ, Василій Θадѣпчѣ, эти самыя
деньги.... Поступаюсь ими, пачпортъ только выдай — я
бы котомку на плѣчи да айда домой. Ну васъ тутъ и съ
караваномъ-то!...

— Мудрено, братъ, придумалъ, засмѣялся прика-
щикъ. — Ну, выдамъ я тебя пачпортъ, отпущу, какъ же
деньги-то твои добуду?... Хозяинъ-отъ вѣдь чать расписку
тоже спроситъ съ меня. У него, братъ, не какъ у дру-
гихъ — безъ расписокъ ни единому человеку мѣдной по-
лушки не велитъ давать, а за всякий прочетъ, ежели
случится, съ меня вычитаетъ.... Нѣтъ, Сидорка, про то
не моги и думать.

— Эхъ, горе-то какое! вздохнулъ Сидорка. — Ну инъ
вотъ что: сапоги-то, чтó я въ Казани купилъ, три цѣлкача

¹) Толстый канатъ, на которомъ кабестанный, иначе шкивной па-
роходъ тянетъ подачу.

3

— 116 —

далъ, вовсе не хожены. Возьми ты ихъ за пачпортъ, а деньги, ну ихъ къ бѣсу — пропадай онъ совсемъ, подавься ими кровопійца окаянный, чтобъ ему ни дна, ни покрышки.

Василій Θαδηχη раздумывалъ, пристально разглядывая Сидоровы сапоги.

— Полно-ка пустое-то городить, молвилъ онъ, маленько помолчавъ. — Ну что у тебя за сапоги? Стоитъ ли изъ-за нихъ грѣхъ на душу брать?... Нѣтъ ужъ, брательникъ, неча дѣлать, готовь спину подъ линьки да посиди потомъ недѣльки съ двѣ въ кутузкѣ. Что станешь дѣлать?... такой ужъ грѣхъ приключился.... А онъ тебя безпременно заводчикомъ выставить?.... Пожалуй еще, вспороть-то тебя вспорютъ, да на придачу по этапу на родину пошлютъ. Со всякими тогда, братецъ, острогами дорогой-то сознacomphshвся.

— Мерлушчату шапку на придачу. Знатная шапка, настоящая мурашкинская.... И совсемъ какъ есть новенькая.... Двухъ-то цѣлковыхъ стóитъ. Христа ради, Василій Θαδηчη, будь аки Богъ, вызволь меня изъ бѣды неминучей....

— Полно-ка ты, перестань! Что вздоръ-отъ молоть понапрасну?... молвилъ Василій Θαδѣевъ, и повернувшись, пошелъ къ казенкѣ.

Сидоръ за нимъ. Сталъ у дверей. Въ казенку рабочимъ ходу нѣтъ, не посмѣлъ и Сидоръ войти туда за прикащикомъ.

— Помилосердуй, Василій Θαδηчη, слезно молилъ онъ, стоя на порогѣ у притолоки. — Платъ бумажный дамъ на придачу. Больше ей-богу нѣтъ у меня ничего.... И радъ бы что дать, да нечего, родной.... При случаѣ встрѣтились бы гдѣ, угостилъ бы я тебя, и деньжонокъ аль чего-нибудь еще да лѣ бы.... Мне бы только на волю-

— 117 —

то выйти, тотчасъ раздобудусь деньгами. У меня тутъ купцы знакомые на ярманкѣ есть, седни же найду работу.... Не оставь, Василій Θадѣичъ, Христомъ Богомъ прошу тебя.

П повалился въ ноги и завопилъ, не поднимая головы
отъ полу.

— Эхъ ты!... съ досадой молвилъ ему прикащицъ. —
Да не валяйся — увидятъ.... Подъ сюда въ казенку.

Сидоръ всталъ и подошелъ къ прикащику. Тотъ ска-
залъ ему:

— Хозяину-то что скажу? Объ этомъ-то подумалъ-ли
ты? Скажетъ: Сидоръ всему бунту зачинщикъ, а куда онъ
дѣвался? Что я скажу?

— Сбѣжалъ, моль.

— А пачпортъ спросить?

— Пачпортъ спросить! задумался Сидоръ. — А ты скажи, что я былъ изъ слѣпенькихъ.... Вѣдь есть же у насъ на баржахъ слѣпеньки-то. ¹)

— Такъ при водяномъ-то и сказать? Хорошо взду-
малъ — нечего! усмѣхнулся Василій Θадѣичъ.

— Допрежь ему молви, упреди.... Аль не знаетъ, что
на его баржахъ слѣпые-то водятся?

— Знать-то знаетъ.... Какъ не знать.... Только, право,
не придумаю, какъ бы это сдѣлать.... — задумался прика-
щикъ. — Ну, была не была! вскликнулъ онъ, еще не-
множко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Такъ
ужъ и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человѣкъ ты
добрый — языкомъ только гораздъ лишнее болтать. Вотъ
хоть сегодняшнее взять — ну какой чортъ совалъ тебя
первымъ къ нему лѣзть?

¹) Слѣпыми у бурлаковъ зовутся неимѣющіе письменнаго вида,
безпаспортные.

— 118 —

— Брательники просили, ты де всѣхъ рѣчистѣй, по-
тому де самому ты и зачинай. Съ общаго значитъ со-
вѣта всей артели мы съ Карпомъ да съ Софронкой
пошли. Что жь, вѣдь я кажись говорилъ съ нимъ по хо-
рошему?

— По хорошему! А какъ загалдѣш, такъ ораль
пуще всѣхъ, да еще рукава засучалъ... сказалъ прика-
щикъ.

— Рукавовъ я не засучивалъ, Василій Өадѣнчъ, а
что кричать, точно кричалъ.... Такъ развѣ я одинъ? го-
ворилъ Сидоръ.

— Полно растобарывать-то. Неси скорѣй, а я пач-
портъ отыщу.

Сіялъ отъ радости Сидоръ, сѣжалъ въ мурью и мн-
нутъ чрезъ десять вылѣзъ оттуда въ истоптанныхъ лап-
тяхъ, съ котомкой за плечами и съ сапогами въ рукахъ.
Войдя въ казенку, поставилъ онъ сапоги há полъ, а шапку
и платокъ на столъ положилъ. Молча подалъ прикащикъ
Сидору паспортъ, внимательно осмотрѣвъ передъ тѣмъ
каждую вещь.

Сидоръ взялъ паспортъ, пріосанился и ужъ не такъ
робко и покорно, какъ прежде, сказалъ:

— Ты ужъ мнѣ, Василій Өадѣнчъ, каку-нибудь шап-
ченку пожертвуй....

— Гдѣ мнѣ про тебя шапокъ-то набраться? строго
взглянувъ на него, вскликнулъ прикащикъ. — Вотъ еще
чтo вздумалъ!

— Да какъ же я по ярманкѣ-то безъ шапки пойду?
Тамъ казаки по улицамъ такъ и шныряютъ — пожалуй
какъ разъ заподозрятъ въ чемъ, да стащутъ меня....

— Слѣзь въ мурью да украдь у кого-нибудь картузъ
либо шапку, молвилъ Василій Өадѣевъ. — А то вдругъ
шапку ему пожертвуй. Выдумаетъ же!

— 119 —

— И то видно украсть.... Счастливо оставаться, Ва-
силій Өадѣичъ, сказалъ Сидоръ.

— Съ Богомъ, пробурчалъ прикащикъ, взялъ перо и
наклонился надъ бумагами.

Сидоръ въ лаптяхъ, въ краденомъ картузѣ, съ котом-
кой за плечами, попросилъ одного изъ рабочихъ, зака-
дычнаго своего пріятеля, довезти его въ лодкѣ до берега.
Проходя мимо рабочихъ, все еще стоявшихъ кучками и
толковавшихъ про то, чтò будетъ, крикнулъ имъ:

— Прощайте, братцы!

— Куда ты, Сидоръ, куда? закричали рабочие, под-
бѣгая къ нему.

— Сбѣжать задумалъ, молвилъ Сидоръ. — Такъ-то
сходнѣе: и спина цѣлѣй, и за работу седни же....

— А деньги-то?

— Песъ съ ними! Пущай анаема Маркушка ими
подавится, молвилъ Сидоръ. — Денегъ-то за нимъ не
сполна шесть цѣлковыхъ осталось, а какъ засадятъ не-
дѣли на двѣ, такъ по четыре только гривенника поден-
щину считай, значитъ пять рублей шесть гривенъ. Одинъ
гривенникъ убытку понесу. Такъ нешто спина гривен-
ника-то не стóитъ.

Рабочие захотели.

— Ну, прощай, Сидоръ Аверьянычъ, прощай, милый
человѣкъ, заговорили они, прощаясь съ товарищемъ.

— А пачпортъ-отъ какъ же? спросилъ его Карпъ
Егоровъ.

— Песъ съ нимъ! молвилъ Сидоръ. — И безъ него про-
живу ярманку-то. — У меня купцы есть знакомые — при-
мутъ и слѣпаго.

И сѣвъ въ косную, поплылъ къ песчаному берегу.

— А вѣдь Сидорка-отъ умно разсудилъ, молвилъ па-
ренъ, чтò знакомъ былъ съ линьками самарскими, казан-

— 120 —

скими и макарьевскими. Чего въ самомъ дѣлѣ?... Айда ребята, сбѣжимъ гуртомъ.... Веселѣе!... Пущай Маркушка лопнетъ съ досады!...

— А разсчетъ-отъ? А деньги-то? заговорили рабочіе.

— Мнѣ всего три цѣлковыхъ получки.... А какъ засадятъ, такъ въ самомъ дѣлѣ накладно будетъ.... Дороже обойдется.... Я сбѣгу.

— А пачпортъ-отъ какъ же?... Васька Θадѣевъ нешто отдастъ? спрашивали у него.

— Я изъ слѣпыхъ, да и Сидорка-то тоже никакъ. Эй, ребята!... Кто слѣпой да у кого денегъ много забрано — айда!...

И полѣзъ въ мурью снаряжаться.

Съ нимъ сбѣжало еще десятеро слѣпыхъ. Тѣ слѣпые, у которыхъ мало денегъ было въ заборѣ, не пошли за Сидоркой, остались. Онъ крикнулъ имъ изъ лодки:

— Дурни!... Хоть бы и вовсе заборовъ не было, и задатковъ ежели бы вы не взяли, все же сходнѣе сбѣжать. Ярманкѣ еще цѣлый мѣсяцъ стоять — плохо, плохо четвертную заработаешь, а безъ пачпорта-то тебя водяной въ острогъ засадитъ, да по этапу оттуда. Развѣ къ зймѣ до домовъ-то доплетесь.... Плюнуть бы вамъ, братцы слѣпые!... Эй, помяните мое слово!...

— А вѣдь онъ дѣло сказалъ, заговорили рабочіе.

— Сбѣжать точно что будетъ сходнѣе, толковали они.

— Что жь, ребята?... Айда что ли?... почти ужь у берега закричалъ отплывшій слѣпой.

— Айда!... Айда, ребята! закричали зычные голоса, и много бурлаковъ кинулись въ мурьи собираться въ путь-дорогу.

На шумъ вышелъ изъ казенки заснувшій было тамъ Василій Θадѣевъ.

— Что такое? спросилъ онъ.

— 121 —

— Слѣпые сбѣжали, отвѣтили ему.

Взглянулъ прикащикъ на рѣку — видитъ, ото всѣхъ баржей плывутъ къ берегу лодки, на каждой человѣкъ по семи, по восьми сидитъ. Слѣпыхъ въ Смолокуровскомъ караванѣ было на половину. На всемъ Низовьѣ по городамъ, въ Камышахъ ¹) и на рыбныхъ ватагахъ изстари много народу безъ глазъ ²) проживаетъ. Про Астрахань, что бурлаками Разгуляй-городокъ прозвана, въ путевой бурлацкой пѣснѣ поется:

Кому плыть въ Камыши —
Тотъ наспорта не пиши,
Кто захочетъ въ Разгуляй —
И билетъ не выиравлай.

Рыбные промышленники, судохозяева и всякаго другаго рода хозяева съ большой охотой нанимаютъ слѣпыхъ: и берутъ они дешевле, и обсчитывать ихъ сподручнѣй, и своимъ судомъ можно съ ними расправиться, хоть бы даже и посѣчь, коли до того доведется. Кому безъ глазъ-то пойдетъ онъ жалобиться? Еще въ досталь накланяется, только батюшки отпустите. Марко Данилычъ слѣпыми не брезговалъ — у него и на ловляхъ и на баржахъ завсегда ихъ вдоволь бывало.... Потому выгодно.

— Ахъ, дуй ихъ горой! вскликнулъ Василій Өадѣевъ. — Лодки-то подлецы на берегу покинутъ!... Ну, такъ и есть.... Осталась ли хоть одна косна!?... Славу Богу, не всѣ захватили.... Миронычъ, въ косную!... Приплавьте, ребята, лодки-то.... Покинули ихъ бестіи, и весла пò бе-

¹) Камышами называются берега Волги и острова на ней въ Астраханской губерніи.

²) Глаза — паспортъ, на языкѣ бурлаковъ, а также на языкѣ московскихъ жуликовъ, церебургскихъ мазуриковъ.

— 122 —

регу разбосали... Ахъ чтобъ васъ розорвало!... Ишь чтó вздумал!... Поди вотъ тутъ — ищи ихъ... Ахъ разбойники, разбойники!... Вотъ взодрать-то бы всѣхъ до единаго. Гляка-сь чтò надѣлали!...

Василій Өадѣевъ не горевалъ: и хозяинъ не въ убыткѣ, и онъ не въ накладѣ. Притомъ же хлопотъ да привязокъ отъ водянаго за слѣпыхъ йзбыли. А то пошла бы переборка рабочихъ да дозналсь бы, что на барзахъ больше шестидесяти человѣкъ безпаспортныхъ, можетъ изъ Сибирь бѣглыхъ да изъ полковъ — тогда бы дешево-то пожалуй и не раздѣлались. А. теперь, слава Богу, всѣмъ хорошо, всѣмъ выгодно, и хозяину, и прикащику, и слѣпымъ. Зрячимъ только не было выгоды: пригорюнились они, особшво Карпъ Егоровъ съ племянникомъ. Вмѣстѣ съ Сидоромъ зачинщиками Марко Данилычъ ихъ обозвалъ — имъ первымъ отвѣчать.

— Батюшка, Василій Өадѣичъ, пожалѣй ты насъ дураковъ, умоли Марка Даншыча, преклони гнѣвъ его на милость!... вопши они, валяясь въ ногахъ у прикащика.

Другие бурлаки тоже не чаяли добра отъ водянаго. Понадѣясь на свои паспорты, они громче другихъ кричили, больше наступали на хозяина, они же и по мѣстамъ не пошли. Теперь закручились. Придется, сидя въ кутузкѣ, рабочіе дни терять.

— Ничего я тутъ не могу сдѣлать, говорилъ Василій Өадѣевъ бурлакамъ.

— Какъ же не можешь? Вся сила въ тебѣ... Ты всему каравану голова... Кого же ему какъ не тебя слушать! — кланялись и молили его рабочіе.

— Сговоришь съ нимъ!... Какъ же!... молви! Василій Өадѣевъ. — Не въ примѣту развѣ вамъ было, какъ онъ ничего не видя, никакого дѣла не разобравши, за сушь-то меня обругалъ? И мошенникъ-отъ я у него, и

— 123 —

разбойникъ-отъ! Жиденька!... Весломъ что ли небо-то
расшевырять, коли солнцовъ нѣтъ.... Собака такъ собака
и есть!... Подойди-ка я теперь къ нему, да заведи рѣчь
про ваши дѣла, такъ онъ и не знай что со мной подѣ-
лаетъ.... Ей-богу!

— Нѣтъ, ужъ ты, Василій Θαδηιχη, яви Божеску ми-
лость, попечалуйся за насъ, беззаступныхъ, приставали
рабочіе. — Мы бы тебя вотъ какъ уважили!... Безъ го-
стинца, милый человѣкъ, не остался бы!... Ты не думай,
чтобы мы на шаромыгу!...

— Полноте-ка, ребята, чепуху-то нести, молвилъ, от-
ходя отъ нихъ, прикащикъ. — Да и некогда мнѣ съ вами
растабарывать, лепорицу велѣлъ сготовить, кто сколько
денегъ изъ васъ перебралъ, а я грѣхомъ проспálъ ма-
ленько.... Пойти сготовить поскорѣе, не то приѣдетъ съ
водянымъ — разлютуется.

И ушелъ въ свою казенку.

Стоятъ на мѣстѣ бурлаки, понуривъ думныя головы.
Дѣло, куда ни верни, со всѣхъ сторонъ никуда не го-
дится. Ни линьковъ, ни великихъ убытковъ никакъ не
избыть. Кто-то сказалъ, что прикащикъ только ломается,
а ежели поклониться ему полтиной съ души, пожалуй
упроситъ хозяина.

— На полтину съ брата согласенъ не будетъ, мол-
вилъ дядя Архипъ. — Считай-ка, сколь насъ осталось.

Стали считать, насчитали какъ разъ шестьдесятъ че-
ловѣкъ.

— Всего значитъ тридцать цѣлковыхъ, сказалъ дядя
Архипъ. — И подумать не захочетъ.... Цѣлковыхъ по два
собрать, тогда можетъ-статься возьмется, и то наврядъ....

Зашумѣли рабочіе, у кого много забрано денегъ, тѣ
кричатъ, что по два цѣлковыхъ будетъ накладно, другіе
на томъ стоять, что можно и больше двухъ цѣлковыхъ

— 124 —

прикащику дать, ежели станет требовать. Безъ перекоровъ и перебранокъ сходка не стоитъ. Согласились на конецъ дать прикащику сто цѣлковыхъ. Такъ порѣшивъ стали смѣкать, по скольку на брата придется; по пальцамъ считали, на биркахъ рѣзвали, чурочками да щепочками метали; наконецъ добрались, что съ каждаго по цѣлковому да по шестидесяти шести копѣекъ надо. Ради вѣрности по рукамъ чурочки да щепочки разобрали и потомъ въ груду метали ихъ. Рты разинулли отъ удивленья, когда, пересчитавъ чурочки, увидѣли, что цѣлыхъ сорока копѣекъ не хватаетъ. Опять зачались толки да споры, куда сорокъ копѣекъ дѣвалось.

Сладились наконецъ. Дядя Архипъ робко подошелъ къ казенкѣ и, ставъ въ дверяхъ, молвилъ сидѣвшему за лепорицей прикащику:

— Батюшка, Василій Θадѣнчъ, прикажи слово молвить.

— Чего еще? съ досадой крикнулъ прикащикъ. — Мѣшаете только! Дѣломъ заняться нельзя съ вами, буянами.

— Да я все насчетъ того же, порадѣй ты объ насъ, помоги въ нашей бѣдѣ, говорилъ дядя Архипъ.

— Сказано вѣдь вамъ! Такъ нѣтъ, лѣзутъ!

— По рублику бы съ брата мы поклонились вашей милости — шестидесять цѣлковыми... Прими, сударь, не ломайся!... только выручи Христа ради!... При разсчетѣ съ каждаго человѣка ты бы по цѣлковому взялъ себѣ, и дѣло бы съ концомъ.

— Ишь чтоб еще вздумали! гнѣвно вскликнулъ прикащикъ. — Стану изъ-за такой малости я руки марать!... Пошелъ прочь!... Говорятъ тебя, не мѣшай.

— Ты, Василій Θадѣнчъ, не гнѣвься. Скажи свою цѣну. Богъ дастъ, сойдемся какъ-нибудь, — не трогаясь съ мѣста, говорилъ дядя Архипъ.

— 125 —

Замолкъ Василій Өадѣевъ, сталъ писать свою лепор-
тицу, а дядя Архипъ не отходитъ отъ дверей казенки.

— Полтораста! вполнголоса пробурчалъ прикащикъ послѣ короткаго молчанья, кладя перо и глядя въ упоръ на дядю Архипа.

— Не многонько ли будетъ, Василій Өадѣичь?... посмѣлѣй прежняго заговорилъ дядя Архипъ. — Пожалѣй насъ хоть маленечко — не подъ силу будетъ такой суймой ¹) намъ поступиться твоей милости.

— Полтораста, еще тише промолвиłъ прикащикъ, и
сново взялся за перо.

Помялся на мѣстѣ дядя Архипъ. Протягивая въ ка-
зенку руку, сказалъ:

— Такъ и быть, куда ни шлю, получай три четвертухи, семьдесятъ пять цѣлковыхъ значитъ.

Молчитъ Өадѣевъ.

— Будетъ съ тебя, милый человѣкъ, ей-богу будетъ, продолжалъ Архипъ, переминаясь и вертя въ рукахъ оборванную шляшенку. — Мы бы сейчасъ же разверстали, по скольку на брата придется, и вѣлѣли бы Софронѣ въ книгѣ расписаться: получили молъ въ Казани по столь-ку-то, аль тамъ въ Симбирскѣ что ли, это ужъ тебя виднѣе, какъ надо писать.

— Сколько васъ? не поднимая съ бумаги глазъ, спро-
силъ прикащикъ.

— Шестьдесятъ человѣкъ, отвѣтилъ дядя Архипъ.

— По два цѣлковыхъ съ брата, чуть слышно прого-
ворилъ Василій Өадѣевъ.

— Нѣтъ, ужъ ты сдѣлай такую милость, возьми три
четвертухи, пожалѣй насъ, родимый, вѣдь кровь свою
отдаемъ — ты это подумай, умолялъ дядя Архипъ.

¹) Сумма.

— 126 —

— Какъ задержатъ у водянаго да по этапу домой
погонятъ, такъ не по два цѣлковыхъ убытку примете,
шепотомъ почти сказалъ Θαδѣевъ.

— Да, оно такъ-то такъ, чтó прó это говорить. Вѣ-
стимо больше потеряТЬ, да ужъ ты помилосердуй, за-
ставь за себя Бога молить.... Вѣдь ты наша заступа, на
тебя наша надёжа — какъ Богъ, такъ и ты. Сдѣлай ми-
лость, пожалѣй насъ, Василій Θадѣичъ, слезно умолялъ
дядя Архипъ прикащика.

Сладились наконецъ. Сошлись на сотнѣ. Дядя Ар-
хипъ пошелъ къ рабочимъ, все еще галдѣвшимъ на седь-
мой баржѣ, и объявилъ пмъ о сдѣлкѣ. Тотчасъ одинъ за
другимъ стали Софронкѣ руки давать, и паренекъ, скло-
нивъ голову, робко пошелъ за Архипомъ въ прикащикову
казенку. Въ полчаса дѣло покончили, и, Василій Θадѣевъ,
кончившій межь тѣмъ свою лепорицу, вырядился въ праз-
дничную одёжу, сѣлъ въ косную и, сопровождаемый гром-
кими напутствованіями рабочихъ, поплылъ въ городъ.

Межь тёмъ во всемъ караванѣ кашевары ужинъ сго-
товили. Пользуясь отѣздомъ Василья Θадѣева и тѣмъ,
что водоливы съ лоцманомъ, усѣвшись на восьмой баржѣ,
засаленными, полуразорванными картами стали пграть въ
три листика, рабочіе подсластили послѣднюю свою ужину —
вдоволь накрали рыбы и навалили ее вб щи. На шестой
да на седьмой баржахъ щи были всѣхъ вкуснѣй — съ
севрюгой, съ осетриной, съ бѣлужиной. Супротивъ дру-
гихъ обижены были рабочіе на восьмой баржѣ — тамъ
нельзя было воровать, у сáмаго лаза въ мурью лоцманъ
сндѣлъ съ водоливами за картами; да и кладь-то къ ёдѣ
была неспособная — ворвань.... Хорошо поужинали, нà
руку было рабочимъ, что вдвое супротивъ обычнаго ёлли,

— 127 —

щи-то заварены п каша засыпана были еще до того
какъ слѣпые собѣжали. Пнымъ и въ ротъ ужъ не лѣзло,
да не оставлять же добро — понатужились и все до-чиста
попли.

Двѣ трети рабочихъ наѣвшись, тѣтчасъ же спать за-
валились, человѣкъ съ двадцать въ кучку собралось. Опять
попло галдѣнье.

Какъ на каменну стѣну надѣялись они на Василья
Оацѣева и больше не боялись ни водянаго, ни кутузки,
ни оѣтравки домой по этапу; веселый часъ накатил,
стали ребята забавляться: боролись, на палках тяну-
лись, дрались на кулачки, а подъ конецъ громкую пѣсню
запѣлл!

Какъ споемъ же мы, ребята, про кормицу,
Про кормицу про нашу. Волгу-матушку,
Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Волгу-матушку.
Мы поплавали по матушкѣ и вдоль и поперекъ.
Истоптали мы, ребята, ея крѣты бережки,
Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Ея крѣты бережки.
Исходили мы на лямкѣ всѣ ея жолты песня,
Коли плыли мы, ребятушки, отъ Рыбной къ Костромѣ.
Ахъ, ву! Охъ ты мнѣ! Какъ отъ Рыбной къ Костромѣ
А вотъ городъ Кострома — гульливая сторона,
А пониже ея Плёсъ, чтобъ шайтанъ его пронесъ,
Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Чтобы шайтанъ его пронесъ
За нимъ Кинешма да Рѣшма — тамой дѣвушки не честны
А вотъ городъ Юрьевецъ — что ни парень, то подлецъ,
Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Что ни парень, то подлецъ
Въ Городцѣ-то на дворѣ, по три дѣвки на дворѣ.
А вотъ городъ Валахна — стойтъ полы распахня,
Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Стойтъ полы распахня.
А вотъ село Козино — много дѣвокъ свезенье,
Еще Сормово село — соромники на-голо,
Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Соромники на-голо.
А вотъ Нижній городокъ — хода, гуляй въ погребокъ.
Вотъ Куманино село, въ три дуги меня свело.
Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Въ три дуги меня свело!
А вотъ Кетово-то Христиово, развеселое село,

— 128 —

Хоша чарочка маленька, да винцо хорошо.

Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Да винцо хорошо.

Вотъ село Великій Врагъ — въ каждомъ домѣ тамъ кабакъ,
А за нимъ село Безводно — живутъ дѣвушки зазорно.

Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Живутъ дѣвушки зазорно,
Рядомъ тутъ село Работки — покупай, хозяинъ, водки.

Вотъ Слопинецъ да Татинецъ—всѣмъ мошенникамъ кормилецъ,

Ахъ, ну! Охъ ты мнѣ! Всѣмъ мошенникамъ кормилецъ. ¹)

Громче и громче раздается по каравану удáлая пѣсня.
Дядя Архипъ, молча и думчиво сидитъ ў борта и вти-
хомолку ковыряетъ лалотки изъ лыкъ, украденныхъ на
баржѣ сосѣдняго каравана. На своемъ красть неловко —
кулаки у рабочихъ пожалуй расходятся.

— Чего заорали, чортовы угодники? Забыли, что здѣсь не въ плесү? крикнулъ онъ распѣвшимся ребятамъ. — Городъ здѣсь, ярманка!... Оглянуться не успѣешь, какъ сѣдутъ съ берега архангелы да линьками горлà-то за-ткнутъ. Одну обѣду пзобыли, на другую рветесь!... Спйны-то по плетямъ видно больно соскучились!...

Смолкли пѣвны, не допѣли разудалой бурлацкой
пѣсни, чтó поминаетъ все прибрежье Волги-матушки отъ
Рыбной до Астрахани, поминаетъ соблазны и заманчи-
выя искушенья, большею частью рабочему люду недоступ-
ныя, потому что у каждого въ карманѣ-то не очень
густо живетъ. Не вскинься на пѣвуновъ дядя Архипъ,
спѣли объ они про «Суру рѣку важную—донышко сере-
бряно, крӳты бёрежки позолоченные, а на тѣхъ бережкахъ
вдось дѣвушки живутъ сговорчивыя», спѣли бы, сердеч-
ные, про Свiяжанъ-лечевниковъ, про казанскихъ плак-
сивыхъ сиротъ, про то какъ въ Тетюшахъ городничiй ла-

¹) Путевая бурлацкая пѣсня. Въ ней больше, чѣмъ тремъ стамъ
штѣстностей отъ Рыбинска до Бирючей Косы (ниже Астрахани на
взморѣе), дается больѣе или мѣнѣе вѣрныя примѣты.

— 129 —

поть плелъ, спѣли бы про Симбирцевъ гробокрадовъ, кочанниковъ, про Сызранцовъ ухорѣзовъ, про то, какъ Саратовцы соборъ съ молотка продавали, а чилимники, ¹) тухлая ворвань, Астраханцы кобылятину вмѣсто бѣлой рыбицы въ Новгородъ слали. До самой Бирючей Косы пропѣли бы, да вотъ дядя Архипъ помѣшалъ.

И дѣло говорилъ онъ, на пользу рѣчь велъ. И въ большихъ городахъ и на ярманкахъ такъ у насъ повелось, что чуть не на каждомъ шагу нестерпимо гудятъ захожіе Нѣмцы въ свои волынки, наигрываютъ на шарманкахъ Итальянцы, бренчатъ на цимбалахъ Жиды, но раздайся громко русская пѣсня — въ кутузку пѣвцовъ.

Смолкли рабочіе, нахмурясь кругомъ озирались, а больше на желтый супучій песокъ Кунавинскаго берега: не йдетъ ли въ самомъ дѣлѣ посуленный дядей Архипомъ архангелъ. Бѣда однако не грянула.

Иныя забавы пошли у рабочихъ. Скучно.

Здоровенный, приземистый, но ширь въ плечахъ па-
рень, ровно изъ перекатнаго желѣза скроенный, Яшка
Моргунъ, первый возвеселилъ братію, первый нову за-
баву придумалъ. Опрокинулъ порожнюю изъ-подъ сель-
дей кадку, сѣлѣ на нее и крѣпко обвилѣ ногами. Вы-
зываетъ охотниковъ треснуть его кулакомъ во всю ширь,
аль на ђтмашь, какъ кому сподручнѣе: свалится съ кадки,
платитъ семитку, ²) усидитъ—семитка ему; свалится вмѣ-
стѣ съ кадушкой, ногъ съ нея не спуская — ни въ чью.
Сыскались охотники, восемь разъ Моргунъ не свалился,
двá раза кадка свалилась подъ нимъ и повалился онъ
плашмя, не выпустивъ кадки изъ ногъ. Четвертакъ безъ
малаго у Яшки въ карманѣ, — за косушкой послалъ.

¹ Чиллимъ — водяные орѣхи, *Trapa natans*.

²) Двухкопѣечная мѣдная монета.

НА ГОРАХЪ. І

9

— 130 —

— Хочешь, ребята, стану орѣхи лбомъ колотить? такъ послѣ подвиговъ Яшки, голосомъ зычнымъ на всю артель крикнулъ рябой, краснощекій, поджаристый, но крѣпко сколоченный Спирька, Бѣшенымъ Горломъ его прозвали, на всѣхъ караванахъ первый силачъ. — Не простые орѣхи, грецкіе стану спить. Что разшибу, то мое, а который не разобью, за тотъ получаю по плюхѣ — хошь ладонью, хошь всѣмъ кулакомъ.

Съ шумомъ, съ крикомъ, со смѣхомъ артель приняла вызовъ Спирьки. Софронку къ бабенкѣ перекупкѣ на бѣрегъ послали, два фунта грецкихъ орѣховъ Софронка принесъ; шесть оплеухъ, всѣ кулакомъ, Бѣшену Горлу достались. остальными орѣхами Спирька вдоволь налакомился.

Кузька Ядреный, родомъ Алатырецъ, сильный, мощный крѣпышъ, слова не молвя, на палубу ринулся навзничь. Звонко затылкомъ хватился о смоленыя гладкія доски. Лёжа на спинѣ, онъ такъ похвалялся:

— Катай полѣномъ по брёху, по грошу за разъ.

Весело захохотали рабочіе и, нахватавъ полѣньевъ, принялись за работу. Дядя Архипъ сталъ было ихъ останимывать: что де вы, лѣшіе, убійства что ли хотите?

— Дурень ты, дядя, крикнулъ Кузька Ядреный ему на отвѣтъ. — Спина что ли брюхо-то?... Кости въ немъ что ли?... Духу наберусь, вспучу животъ — что твой пузырь. Катай, ребятушки, не слушай его!...

Пі катали ребята. На цѣлу косушку выигралъ Кузька Ядреный и всталъ какъ ни въ чемъ не бывало.

И долго еще, пока не стемнѣло, такъ забавлялся, такъ потѣшался рабочій народъ. Не хітры затѣн, дики забавы, да что же дѣлать, когда нѣтъ пныхъ налицо. Надо же душу чѣмъ-нибудь отвести....

Поздно, къ самой полночи, воротился на баржи прикащикъ. Безмолвной, тяжко вздыхающей толпой бурлаки

— 131 —

его обступили. Двигаясь важно къ казенкѣ, отрывисто
молвилъ Василій Өадѣевъ:

— Милости ждите. Завтра разсчетъ.

И въ ночной тиши раздаллись радостные клики по
всему Смолокуровскому каравану.

## ГЛАВА ШЕСТАЯ

Себя не помня, на легкой косной стрѣлою летѣлъ разъяренный Марко Данелычъ. Къ устью Оки путь его былъ Тамъ на песчаной низменной стрѣлкѣ, ¹) середь балагановъ и горами наваленныхъ громоздкихъ товаровъ, стоялъ деревянный, невзрачный, въ дикую краску окрашенный домикъ съ бѣлыми пристѣнными столбами и съ широкимъ крыльцомъ на набережную. Возвѣ домика стоялъ высокій шестъ, на верхушкѣ его вѣялъ флагъ, бѣлый съ зелеными полосамп, нашитыми крестомъ съ угла на уголъ. Въ томъ домикѣ хозяева судовъ и кладчики предъявляли накладныя и наспорты, платили судоходныя пошліны и раздѣлывались по инымъ статьямъ. Тутъ же чинились судь и расправа.... Вздерутъ, бывало, забулдыжнаго буянабурлака, какъ Сидорову козу, да ему же велять грошудругой на розги пожертвовать, потому что мѣсто казенное, розги дѣло покупное, а на нихъ изъ казны суммъ не полагается.

На грязномъ до-нельзя крыльцѣ молча сидѣлъ одѣтый
въ бѣлый холщевый китель молодой солдатъ изъ Евреевъ.
Штопаль Израплевъ сынъ рваный суконный мундиръ съ
зеленой выпушкой. Вкругъ крыльца на сыпучемъ пескѣ,

¹) Стрѣлка (встарину стрѣлица) остальная, долгая коса у селянія двухъ рѣкъ.

9*

— 132 —

переминаясь съ ноги на ногу, жарясь подъ лучами по-
луденнаго солнца и тихонько ругаясь крѣпкой русскою
бранью, толпился сѣрый народъ, поджидая «водянаго».
Были тутъ судовщики, были кладчики, были прикащики,
лоцмана, водоливы и многое множество простаго рабочаго
люда. Тщетно однако всѣ ожидали — тѣмъ утромъ чай-
ники, отпѣвъ благодарный молебенъ Макарію за исправ-
ный приходъ баржей съ княжтинскимъ чаемъ, собрались
на радостяхъ у Никиты ¹) и завтракомъ кормили у него
«начальство». Смотрителю судоходства стало быть не до
просителей. Нѣтъ его въ «канцеляріи», а на нѣтъ и
суда нѣтъ....

Краемъ уха не слушая юркаго, торопливаго Еврей-
чика, съ жаромъ увѣрявшаго, что «его благородія гасшпа-
дина капитана не мä», Марко Данилычъ степенно про-
шелъ въ канцелярію, гдѣ до десятка мрачныхъ, съ жад-
ными взорами, вольнонаемныхъ писцовъ перебирали бумаги,
стучали на счетахъ и что-то записывали въ просаленыя
васквозь толстыя книги. Никто не хотѣлъ сказать ему,
гдѣ «водяной» и скоро ли онъ воротится. Ровно всѣ
оглохли, и съ досадой отмахивались рукою — отвяжись,
молъ, не до тебя. Двугривенный развязалъ языкъ одному
писцу, узналъ отъ него Марко Данилычъ, что лучше по-
бывать вечеркомъ, потому что капитанъ съ праздника
раньше шести часовъ не воротится, да и то будетъ
«устамши». Досадно, да нечего дѣлать: иди съ чѣмъ при-
шелъ. Въ чаяньи другаго двугривеннаго, а глядя по дѣлу
и цѣлаго рублевика, проглаголавшій писарь вскочилъ по-
спѣшно со стула, отвелъ Марка Данилыча въ сторону и,
раболѣино нагнувшись къ плечу его, вполголоса сталъ уго-
варивать, чтобъ онъ разсказалъ свою надобность, увѣряя,

¹) Лучшій у Макарья ресторанъ.

— 133 —

что и безъ капитана онъ всякое дѣло можетъ обдѣлать.
Не таково было дѣльцо Марка Данилыча чтобъ говорить
о немъ съ писарями. Слова не молвивъ въ отвѣтъ,
важно онъ повернулся и вышелъ. Сморщился писарь, злобно
взглянулъ на купчину, и сплюнувъ на сторону, отеръ ру-
кавомъ нанковаго сертука потъ, отъ духоты выступавшій
на сизокрасномъ лицѣ его. Потомъ, поглядѣвъ въ окно
не воротится ли проситель, сѣлъ съ досадой на мѣсто,
крякнулъ сердито и снова принялся за бумажную работу.

Слова домашнимъ не молвилъ Марко Данилычъ о
томъ, чтo случилось съ нимъ въ караванѣ. Тёпелъ, любе-
зенъ бывалъ онъ во всякое время къ дочѣ любимой,
но теперь встрѣтилъ угрюмо ее... На ласки Дуни, на
привѣты ея отмалчивался, только что гладилъ жесткой
рукой по нѣжной головѣ, да только разъ холодно по-
цѣловалъ бѣлоснѣжное чело ненаглядной своей краса-
вицы... Зло разбирало его. Кипѣла душа, туманила умъ,
только и думы какъ бы покрѣпче, какъ бы покруче рас-
правиться съ бунтовщиками... Всѣмъ доставалось — клялъ
и ругалъ въ умѣ своемъ Марко Данилычъ бурлāковъ,
клялъ и ругалъ воданаго за то, что уѣхалъ на завтракъ,
чайниковъ клялъ-проклиналъ, что вздумали въ самый
тотъ день завтракомъ задобрить начальство, даже Никиту
клялъ и ругалъ, зачѣмъ завтракъ сготовилъ... Всѣмъ
сестрамъ по серьгамъ!

А Дуня вьется вкругъ отца, увивается.

— Соскучилась я безъ тебя, тятя. Глаза проглядѣла.
Все смотрѣла, не дѣдешь ли ты....

Такъ чистымъ голубемъ ворковала красавица Дуня,
ласкаясь къ отцу.... Но только и могла добиться сухаго:

— Спасибо, доченька!... Спасибо.

Сама еще не вполне сознавая неправду, Дуня ска-
зала, что безъ отца на нее скука напала. Напала та

— 134 —

скука съ иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшемъ къ обѣду отцѣ, часто взглядывала въ окошко, но на память ея приходилъ не родитель, а совсемъ чужой человѣкъ — Петръ Степановичъ Безотвѣзно представлялъ онъ въ ед. воспоминаньяхъ.... Свѣтлый образъ красиваго купчика въ яркомъ, блестящемъ, радужномъ свѣтѣ она созерцала....

Обѣдъ прошелъ въ строгомъ молчаньѣ, не было веселой застольной бесѣды. Мѣрны въ ухѣ сурскія стерляди, но Марку Данилу мстится'), будто наваръ въ ней не вкусенъ.... Сочна и жирна осегрина, но неприглядна ему; вкусны картофельныя оладьи съ подливой изъ свѣжихъ грибовъ, но вспало на умъ Марку Данилычу, что поваръ разбойникъ нарочно злодѣйскую шутку съ ними шутить, въ великіе дни Госпожинокъ на скоромномъ маслѣ оладьи изжарилъ. Досадливо ни за что, ни why что ворчалъ Смолокуровъ на угодливаго половаго, но голоса не возвышалъ — у дочери на глазахъ никогда не давалъ онъ воли гнѣвнымъ порывамъ своимъ.

Лишь тогда, какъ на смѣну плотнаго обѣда былъ принесенъ полведерный самоваръ и Марко Данилычъ съ наслажденьемъ хлѣбнули душпостаго лянспну, мысли его прояснились, думы въ порядокъ пришли. Лицо просіяло Весело зачалъ онъ съ дочерью шутки шутить; повеселѣла и Дуня.

Лицо ея новымъ отцу показалось. Глаза ни съ того ни съ сего вспыхивали дрожащимъ блескомъ, а томная, будто усталая улыбка съ румяныхъ пухленькихъ губъ не сходила. Полсамовѣра покончилъ, когда вошелъ Самоквасовъ. Радостно вспыхнула Дуня, взглянувъ на него, и

¹ Мститься — мерещиться, казаться, чудиться.... Свверо-восточное слово.

— 135 —

тотчась опустила заискрившіеся глазки... Тщетно смилилась она скрыть свою радость, напрасно хотѣла затуманить ясные взоры, подавить улыбку свѣтлаго счастья... Нѣтъ, не могла. Замялась съ минуту, и тихо съ мѣста поднявшись, пошла въ свою комнату... «Ровно ангел Господень съ даромъ небеснымъ прошелъ», такъ подумалось Петру Степановичу, когда глядѣлъ онъ вслѣдъ уходившей красавицы.

Помолчавъ немножко и оправпьшись отъ минутнаго смущенья, бойко, развязно молвилъ онъ Марку Данилычу:

— А я къ вамъ съ извѣстьемъ. Сейчасъ пили чай вмѣстѣ съ Зиновьемъ Алексѣпчемъ. Къ вамъ собрается съ Татьяной Андревной и съ дочками.

— Милости просимъ. Рады гостямъ дорогимъ, радушно отвѣтилъ Марко Данилычъ. — Дарья Сергѣвна велите-ка свѣженькій самоварчикъ собрать, да хорошенькаго чайку заварите... Лянсинъ фу-чу-фу! Понимаете? Распервѣйшій чтобы былъ сортъ, по восьми рублевъ фунтъ! А вы садитесь-ка, Петръ Степанычъ, погостите у насъ.

Дарья Сергѣвна вышла Дуню принарядить и по хозяйству распорядиться. Самоквасовъ остался вдвоемъ съ Маркомъ Данилычемъ.

Чтобъ угодить ему, Петръ Степанычъ завелъ любимый его разговоръ про рыбную часть, но тѣмъ напомнилъ ему про бунтъ въ караванѣ... Подавляя злобу въ душѣ, угрюмо нахмуривъ чело, о томъ помышлялъ теперь Марко Данилычъ, что вотъ часа черезъ два надо будетъѣхать къ водяному, суда да расправы пскать. II оттого не совсемъ охотно отвѣчалъ онъ Самоквасову, спросившему: есть ли на рыбу покупатели?

— Какіе тутъ покупатели! промолвилъ онъ.

— Давича встрѣтился я съ однимъ знакомымъ, онъ

— 136 —

сказывалъ, будто бы на Орошинскомъ караванѣ дѣла за-
чинаются, молвилъ Петръ Степанычъ.

— То Орошинъ, а то мы! нéхотя промолвилъ Марко
Данилычъ. — Всякъ по своему разсчету ведетъ дѣла. Оро-
шину значитъ разсчетъ, а намъ его нѣтъ.

И вдругъ замолкъ. Крѣпко стиснувъ зубы, пальцами
сталъ по столу барабанить — бурлӑки у него изъ головы
не шли. Минуты двѣ длилось молчанье. Не по себѣ стало
наконецъ Петру Степанычу, не можетъ онъ придумать,
что стало съ Маркомъ Данилычемъ; всегда съ нимъ былъ
онъ ласковъ и разговорчивъ, а тутъ ровно что на него
накатило. «Не осерчалъ ли, что частенько ходить къ нему
повадился?» думаетъ Самоквасовъ. И взглянувъ на диванъ
увидӑлъ на немъ шелковый голубенькій платочекъ....
Вздрогнулъ весь — будь онъ одинъ въ комнатѣ, такъ бы
и разцѣловалъ его.... «Не примѣтилъ ли развѣ чего Марко
Данилычъ? продолжалъ онъ думать про себя. Эти отцы
ухъ какіе зоркіе — насквозь тебя видятъ.... Что же?...
Развѣ дурное на мысляхъ держу?... И она ровно бы сер-
итая, только вошелъ я — тотчасъ изъ горницы вонъ.»
И грустно и досадно стало Петру Степанычу, а на что
досадно, самъ того не знаетъ.

— Вечеркомъ опять на ярманку? робко спросилъ онъ
смоленшаго Марка Данилыча.

— Еще не знаю, мрачно отвѣчалъ ему Смолокуровъ. —
Гости къ намъ будутъ, да еще мнѣ съѣздить надо кое-
куда.... Ненадолго, а надобно съѣздить.... Хотѣлось бы
повеселить мою баловницу, прибавилъ Марко Данилычъ
послѣ короткаго молчанья, — да не знай, удосужусь ли.

— Всѣмъ бы вмѣстѣ хать, молвилъ Самоквасовъ,
робко взглянувъ на угрумаго Марка Данилыча. — Доро-
нинымъ и вамъ бы съ семействомъ. Ежели угодно, я бы
и коляски досталъ.... У меня тутъ извощики есть зна-

— 137 —

комые, а безъ знакомыхъ трудно здѣсь хорошую коляску
достать....

— На всякій случай похлопочите, небрежно выронилъ
слово Марко Данилычъ.

— Трехъ четырехмѣстныхъ будетъ достаточно? быстро
спросилъ Петръ Степанычъ на радостяхъ отъ ласковаго
взгляда Смолокурова.

— За глаза, отвѣчалъ тотъ. — Въ самомъ дѣлѣ, вмѣ-
стѣ-то ѣхать будетъ охотнѣе.... Да вотъ, незнай самъ-отъ
удосужусь ли.

И снова подумалось Петру Степанычу, что Марко Да-
нилычъ осерчалъ на него.... И отъ того словно черная
хмара разлилась по лицу его.... Въ это самое время вошли
Доронины.

— Другъ любезный!... Марко Данилычъ!... весело и
громко здоровался Зиновій Алексѣичъ и, принявъ друга
въ широкія объятья, трижды поликовался съ нимъ со
щеки на щеку.

— Здравствуй, Зиновій Алексѣичъ!... Вотъ гдѣ Гос-
подъ привелъ свидѣться! радостнымъ голосомъ говорилъ
Марко Данилычъ. — Татьяна Андревна, здравствуйте, су-
дарыня! Давненько съ вами не видались.... Барышни,
Лизавета Зиновьевна, Наталья Зиновьевна!... Выросли-то
какъ!... Господи!... Да какія стали раскрасавицы!... Дуня,
а Дуня! Подъ скорѣе, примай подружекъ, привѣчай ба-
рышенъ-то.... Дарья Сергѣвна, пожалуйте-ка сюда, ма-
тушка!

Показалась въ дверяхъ Дуня, и зардѣлась, какъ ма-
ковъ цвѣтъ. Положивъ здоровенную ладонь на круглое,
пышное плечико дочери, Марко Данилычъ подвелъ ее къ
Татьянѣ Андревнѣ, а потомъ къ дочерямъ ел. И Дарью
Сергѣвну съ Татьяной Андревной познакомилъ.

Перецѣловались, какъ водится. Дарья Сергѣвна тотчасъ

— 138 —

увела Татьяну Андревну въ сосѣднюю комнату поближе къ самоварчику и тамъ разговорилась съ ней о томъ, каково хорошо огурцы уродились, и какое-то Господь яблокамъ совершенье пошлетъ.... Затѣмъ домовитыя хозяюшки повели нескончаемую бесѣду про то, съ чѣмъ лучше капусту рубить, съ анисомъ аль съ тминомъ, сколько надо селитры класть, чтобы солонина казалась пригляднѣе, какимъ способомъ лучше находки настаивать, варенья варить, соленья готовить. Дошло дѣло и до квасу на семи солодахъ и до того, какъ надо печь папутники, чтобъ были они повсхожѣе да попышнѣе, затѣмъ перебели рѣчь на поварское дѣло — тутъ ужъ ни конца, ни краю не видѣлось разговорамъ хозяюшекъ.

Въ пріемной комнатѣ дѣвицы, усѣвшись на широкомъ, хотѣ и не очень мягкомъ диванѣ, отрывисто перебрасывались тихими, скромными рѣчами, а Марко Данилычъ сѣлъ съ пріятелемъ у открытаго окна и завелъ рѣчь про торговыя дѣла у Макарья. Волей-неволей и Пстрѣ Стананычъ присосѣдился къ нимъ. Охотнѣй сѣлъ бы онъ въ дѣвчій кругъ, да не повелось того за обычай у людей стараго завѣта.... Зазорно у нихъ молодому да притомъ еще холостому на людяхъ въ разговоры вступать съ дѣвницами, ежели съ ними изъ старшихъ кто нибудь не сидитъ. Украдкой мечетъ Самоквасовъ на Дуню страстные взоры, а самъ то и дѣло оглядывается, не замѣтилъ бы отецъ. И когда его взоры встрѣчались со взорами Дуни, яркимъ багрецомъ рдѣлись свѣжія ея ланиты и хмуря слегка обѣлое ровно кипѣнь чело, стыдливо глаза она опускала, либо спѣшила скорѣе въ сторону ихъ отвести.

Не можетъ налюбоваться на Дуню Наташа, меньшая Дорониныхъ дочь, но не можетъ и понять, отчего такъ она волнуется, отчего безпокойно на мѣстѣ сидитъ — нѣтъ, нѣтъ да и вспыхнетъ вся, ровно маковъ цѣтѣ

— 139 —

раскраснется.... Чиста, непорочна Наташа была, сердеч-
ныхъ тревогъ еще не позвѣдала — ея пора еще не пришла.
Но Лизавета Зиновьевна, что постарше своей сестрицы
была и много поопытнѣе, кое-что сразу примѣтила,—не
скрылось отъ взоровъ ея ничего. Съ теплымъ, добрымъ
участьемъ смотрѣла она то на таявшаго въ безмолвы
Самоквасова, то на рдѣвшую отъ его взглядовъ Авдотью
Марковну. Тихая, ясная, хоть и грустная нѣсколько
улыбка скользила по пурпурнымъ устамъ старшей Доро-
ниной. Такъ вотъ отчего онъ цѣлое утро у насъ про
нее одну говорилъ». Такъ думала Лизавета Зиновьевна,
гладя на Дуню кроткими своими очами.

— А что, Марко Данилычъ? Какъ у васъ, примѣрно
сказать, будетъ на счетъ тюленьяго жиру? спрашивалъ
между тѣмъ Зиновій Алексѣнчъ у пріятеля, принимал
поднесенный ему стаканъ рѣдкостнаго лянсина фу-чу-фу.

— А тебя что? усмѣхнулся Марко Данилычъ. — За-
купать не хочешь ли?... Не совѣтую, — дѣло по нонѣш-
нимъ временамъ брōсовое.

— Стану я на новы дѣла метаться!... степенно всклик-
нулъ Доронинъ. — II заведеннымъ остаемся, слава Богу,
довољны.

— Такъ что жъ тебя за дѣло до тюленя? пристально
посмотрѣвъ на пріятеля, спросилъ Марко Данилычъ.

— Человѣкъ у меня есть. Для него спрашиваю, отвѣ-
тилъ Доронинъ, смотря на что-то въ окошко.

— Что за человѣчекъ такой? прищура глаза, спросилъ
Смолокуровъ.

— Человѣкъ хорошій, молѣлъ Зиновій Алексѣнчъ. —
На Низу у него многолько-таки этого тюленьяго жиру.
И рыбій есть — топилъ изъ бѣшенки.... Да дѣлишки-то
у него маленько теперь позамялись — до сей поры не

— 140 —

весь еще товаръ на баржи погруженъ.... Развѣ, развѣ
къ Рождеству Богородицы прибудетъ сюда.

Не очень бы казалось занятень былъ дѣвицамъ раз-
говоръ про тюленій жиръ, но двѣ изъ нихъ смутились:
Дуня оттого, что нечаянно взглядами съ Самоквасовымъ
встрѣтилась, Лизавета Зиновьевна, кто ее знаетъ съ чего.
Сидѣла она, наклонившись надъ прошивками Дуниной ра-
боты, и вдругъ во весь станъ выпрямилась. Шпроко рас-
крытыми голубыми глазами съ незамѣтной для другихъ
мольбой посмотрѣла она на отца.

— Не слѣдъ бы мнѣ про тюленій-отъ жиръ тебѣ
разсказывать, сказалъ Марко Данилычъ, — у самого этого
треклятаго товару цѣлая баржа на Гребновской стоить.
Да ужъ такъ и быть, ради милаго дружка и сережка изъ
ушка. Желаешь знать напрямикъ, по правдѣ, то-есть, по
чистой совѣстии?... Такъ вотъ что скажу: отъ тюленя, чтобъ
ему дохнуть! прибытки не прытки. Самое распослѣднее
дѣло.... Плюнуть на него не стоитъ — вотъ оно что.

Лизавета Зиновьевна вдругъ схватила изъ рукъ сестры
зонтикъ и стала то открывать, то закрывать его.

Чуть-чуть покачалъ головой Зиновій Алексѣевичъ и, кряк-
нувъ съ досады, крикнулъ женѣ въ сосѣднюю комнату:

— Татьяна Андревна! А Татьяна Андревна! Подъ-ка
сюда на словечко.

Медленно встала со стула Татьяна Андревна, тихо къ
дверямъ подошла, стала въ нихъ и пытливыми глазами
посмотрѣла на мужа.

— Слышь что Маркъ-отъ Данилычъ сказалъ? мол-
вилъ Доронинъ. — Тюлень-отъ, слышь, плевка нонѣ не
стоитъ.... Вотъ оно что!...

На мигъ, на одинъ только мигъ, сверкнули искры въ очахъ
Татьяны Андревны и дрогнули губы. Пригорюнилась она,
и тихимъ, чуть слышнымъ голосомъ покорно промолвила:

— 141 —

— Власть Господня!...

И затѣмъ тихою поступью пошла къ Дарьѣ Сергѣвнѣ, остановившейся на какой-то кулебякѣ съ рыбой и гречневой кашей. Закусивъ нижнюю губку, чуть удерживая слезы, Лизавета Зиновьевна за матерью пошла.

— Да, продолжалъ Смолокуровъ, — этотъ тюлень т everича самое послѣднее дѣло. Не радъ, что и польстился на такую дрянь — всего только третій годъ сталъ имъ займоваться.... Смолоду у меня не лежало сердце къ этому промыслу. Знаешь вѣдь, что отъ этого отъ самаго тюления брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: въ морѣ потопъ....

Въ совѣдней горницѣ стукъ послышался. Чайную чашку выронила изъ рукъ Дарья Сергѣвна и та разобилась въ дребезги.

— Колотите больше, усмѣхнулся Марко Данилычъ. — Это, говорятъ, на счастье.

Ни слова не отвѣтила Дарья Сергѣвна.

— Ужъ какъ мнѣ противенъ былъ этотъ тюлень,      ،      ،      .
должалъ свое Смолокуровъ. — Говорить даже про него
не люблю, а вотъ поди жь ты тутъ — пустился на него...
Орошинъ, дуй его горой, соблазнилъ... Смутилъ, песь...
И вотъ теперь по его милости совѣмъ я завязался. Не
повѣришь, Зиновій Алексѣччѣ, какъ не радъ я тюленѣму
промыслу, пропадай онъ совѣмъ!... Убытки одни.... Рыба—
дѣло иное: къ Успеньеву дню расторгуемся, надо думать,
а съ тюленѣмъ до самой послѣдней поры придется руки
сложивши спѣть. И то половины съ рукъ не сойдетъ.

— Отъ чего жь это такъ? спросилъ Зиновій Але-
ксѣччѣ.

— Новый тарифъ!... съ досадой отвѣтилъ Марко Да-
нилычъ.

— Какое жь въ новомъ тарифѣ можетъ быть каса-

— 142 —

тельство до тюленьяго жира? Не изъ чужихъ краевъ его
везутъ; свое добро, россійское.

— Свое-то свое, да вѣдь не съ кашей его ъсть. мол-
вилъ Марко Данилычъ. — На ситцевы фабрики жиръ-отъ
идетъ, въ краску, а съ этпмъ тарифомъ. — чтобъ тѣмъ,
кто писалъ его, ни дна, ни покрышки. — того и гляди, что
на половину фабрикъ закроется. Къ тому жь нонѣ и
хлопку что-то мало въ Петербургъ привезли, а это тю-
леньему жиру тоже большая вреда.... Потому, куда жь
его дѣнешь, какъ не на ситцевы фабрикъ?... На мыло,
думаешь?... Такъ Нѣмца какого-то, песъ его знаетъ, бѣсъ
угораздилъ какую-то кислоту оленнову выдумать.... Отъ
стеариновыхъ свѣчей остается; на выбросъ бы ее слѣдо-
вало, а Нѣмцы, бѣсовы дѣти, мыло стали изъ нея ва-
рить. А допрежь тюленій жиръ на мыло много требо-
вался. Отъ эвтихъ отъ самыхъ причинъ въ нонѣшнемъ
году его и подкузмило. Того и гляди, весь на рукахъ
останется.... Понялъ? Въ комерціи-то вѣдь каждая вещь
одна за другую цѣпляется, одна другой держится. Все
едино, что часы — попорть одно колёско, всѣ станутъ.

— Да, поди-ка вотъ тутъ! думчиво молвилъ Доронинъ.

— Во всемъ такъ, другъ любезный, Зиновій Але-
кѣнчѣ, во всемъ, до чего ни коснись, продолжалъ Смоло-
куровъ. — Вечоръ подъ Главнымъ Домомъ повстрѣчался
я съ купцомъ изъ Сундучнаго ряда. Здѣшній торговецъ,
недальній, отъ Стараго Макарья. Что, спрашиваю. какъ
ваши промыслà? «Какіе, говорить, наши промысла, убы-
токъ одинъ, дѣло хоть брось.» Какъ такъ? спрашиваю.
«Да вотъ, говоритъ, въ Китаѣ не то война, не то бунтъ
поднялся, шутъ пхъ знаетъ, а нашему брату хоть голову
въ петлю клади.»

— Какое же касательство можетъ быть Китаю до
сундучниковъ? съ удивленьемъ п почти съ недовѣрьемъ,

— 143 —

спросилъ Зиновій Алексѣпчѣ. — Пущай бы ихъ тамъ себѣ
воевали на здоровье, намъ-то какое тутъ дѣло?

— То-то вотъ и есть... молвилъ Смолокуровъ. — Вотъ
оно что означаетъ коммерція-то. Сундуки-то къ Кирги-
замъ идутъ и дальше за ихнія стени, къ тѣмѣ народамъ,
что Китайцу подвластны. Какъ пошла у нихъ тамъ за-
вороха, сундуковъ-то имъ и не надо. Отъ войны, извѣстно
дѣло, одно раззоренье, въ сундуки-то чего тогда станешь
класть?... Вотъ поди и распутывай дѣла: въ Китай де-
рутся, а у Стараго Макарья «караулъ» кривчатъ. Вотъ
оно что такое коммерція означаетъ!

— Значитъ плохо будетъ тюленю? маленько помол-
чавъ, еще разъ спросилъ Зиновій Алексѣпчѣ.

— Плохо, отозвался Марко Данилычъ. — Хоть бы Господь привелъ бы на двадцать на четыре мѣсяца, и то бы слава Богу....

Сморщился Доронинъ и смолкъ. Кинулъ онъ мимо-
летный взглядъ на вышедшую отъ Дарьи Сергѣвны дочь
и заботливое безпокойство отразилось въ глазахъ его.
Не подходя къ дивану, гдѣ сидѣли Дуня съ Наташей,
Лизавета Зиновьевна подошла къ раскрытому окну и
глазъ не сводя стала смотрѣть на волжскія струи и тем-
носинюю даль заволжскихъ лѣсовъ....

— А много ль жиру-то у твоего знакомца? немного помолчавъ, спросилъ у Доронина Марко Данилычъ.

— Баржи на три.... Почти весь капиталъ усадилъ, отвѣтилъ Доронинъ.

— Плохо, молвилъ Марко Данилычъ. — Здорово не выдерется.... Да кто таковъ? Я промышленниковъ всѣхъ знаю, и рыбныхъ и тюленьихъ.

— Маркеловъ Никита Өедорычъ, саратовскій, отвѣ-
тилъ Доронинъ.

— Молоденькій-отъ? Что въ кургузомъ-то сертучишь

— 144 —

сталъ щеголять? — Ровно собаки у него полы-тѣ обгрызли? отозвался Марко Данилычъ. — Дрянцо! Вѣтрогонъ! Съ ногъ до головы никуда не годится! Къ тому же и въ вѣрѣ не крѣпокъ — повелся съ колонистами, съ нехристью дружбу завелъ, богоборную пхъ вѣру похваляетъ.... Не больно знаю его, да и знать не имѣю желанія.... Родителя его, Өедора Меркулыча, зналъ достаточно, иной годъ сосѣдями по ватагамъ бывали, въ Юсуповскихъ водахъ ¹) участки рядомъ снимали. Обстоятельный былъ человѣкъ, благочестивый, къ истинной, старой, значитъ, вѣрѣ большую ревность имѣлъ. И дѣды были таковы же и прадѣды. Со дней Никонова гоненья до дня блаженной кончины Өеодора Меркулыча, у нихъ въ дому канонницы на единъ часъ не переводились, негасимую по усопшимъ читали, божественныя службы правили. И священство древляго благочестія у Меркуловыхъ въ домѣ завсегда пребывало. Преисполнень былъ домъ благочестія, а вотъ какому блудному сыну достался онъ! Да еще блудному нераскаяному! Чѣмъ бы святыя, древле-писанныя иконы сбирать, смѣхотворныя картины да языческихъ боговъ изображенія скупаетъ! Чѣмъ бы хорошія книги покупать, онъ скоморошныя, нечестивыя, богоотметныя!... Совсѣмъ пропащій человѣкъ!

Быстро откинулась отъ окна. Избавета Зиновьевна. Лицо ея пылало, ярымъ блескомъ глаза загорѣлись. Гнѣвно окинувъ очами Марка Данилыча, строго, спокойно, молча прошла она къ Дарьѣ Сергѣвнѣ.

— Да, Өедоръ Меркулычъ человѣкъ былъ мудрый и благочестивый, продолжалъ Смолокуровъ. — Оттого и тюленёмъ не займовался, опричь рыбы никогда ничего не

¹) Юсуповскія воды находятся въ Поморьѣ, отъ Синяго Морца къ северу. Онъ обыкновенно сдаются на откупъ участками.

— 145 —

лавливалъ. И об'шенку на жиръ не топилъ, «грѣшно,
говорилъ, таку погань въ народъ пускать, для того что
вкушать ее не показано». Сынокъ-отъ не въ батюшку
пошелъ. Въ тюлен'я весь капиталъ засадить.... Умно, неча
сказать.... Промѣнялъ шило на свайку.... Нѣтъ, дружище,
ежели и впередъ онъ такъ пойдетъ, такъ дучи въ лодкѣ
люще чѣмъ въ банѣ угорить.

— А какъ по твоему? Можно поправить его дѣла?
спросилъ Зиновій Алексѣичъ.

— Умненько надо впередъ поступать, тѣмъ только и
можно ихъ поправить, отвѣтилъ Марко Данилычъ. — За-
всегда такъ надо дѣлать, чтобы каждаго сорта товаръ хоть
по скольку-нибудь, хоть по самой малости, налицо былъ.
На одномъ принялъ убытокъ, на другомъ вернешь его...
Понялъ?... А онъ ни съ того, ни сего весь капиталъ ух-
нулъ въ тюленя!... Ну, не дурова ли голова?... Сядетъ
теперь малый на бобахъ, безпремѣнно сядетъ.... А капи-
талъ-отъ у родителя былъ изрядный, тысячъ ста полтора,
надо полагать. Много ль сыновей-то послѣ Өедора Мер-
кулыча осталось?

— Одинъ всего только и есть, отвѣтилъ Доронинъ. —
Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выдѣ-
лена. Матери нѣтъ.... Такъ ему проторговаться, гово-
ришь?

— Не миновать, молвилъ Марко Данилычъ.... Говорю
тебѣ: нѣтъ на тюлен'я покупателей и впередъ не пред-
видится.

Пуще прежняго насупился Зиновій Алексѣичъ.

— Неужто жь дѣло его совсемъ непоправное? послѣ
долгаго молчанья спросилъ Доронинъ.

— Какъ тебе сказать?.... молвилъ Марко Данилычъ.—
Бываетъ и курица пѣтухомъ поетъ, бываетъ и свинья
кашлитъ.... Можетъ чудомъ какимъ и найдетъ покупа-

НА ГОРАХЪ. І.

10

— 146 —

телей... Только наврядъ.... Да у тебя векселя что ли на него есть?

— Какіе векселя! отозвался Зиновій Алексѣичъ.

— Такъ что жь тебя сухотіться?... Самъ кашу зава-
рилъ, самъ и расхлебывай, сказалъ Смолокуровъ.

— Парня-то было жаль. Парень-отъ хорошъ больно, съ сердечнымъ участьемъ промолвилъ Доронинъ.

— Какое хорошъ! съ досадой сказалъ Марко Дани-
лычъ. — Какъ есть шалыганъ, повѣса.... Съ еретиками
съякшался, съ колонистами!...

— Съ покойнымъ его родителемъ мы больше тридцати годовъ хлѣбъ-соль важивали, въ пріятельствѣ были.... продолжалъ Зановій Алексѣичъ. — На моихъ глазахъ Ники-тушка и выросъ. Жалко тоже!... А ужъ добрый какой да разумный.

— Разумный! насмѣшливо возразилъ Марко Дани-
лычъ. — Гдѣ жь у него ты разумъ-отъ нашелъ? Въ томъ
нешто, что весь капиталъ въ тюленя усадилъ?

— Это ужъ его несчастье. Со всякимъ такое можетъ
случиться, продолжалъ Зиновій Алексѣичъ защищать
Меркулова. — А что уменъ онъ, такъ уменъ. это ужъ
кого хочешь спроси — на весь Саратовъ пошлюсь.

— Уменъ, да не догадливъ, усмѣхнулся Марко Дани-
лычъ. — А умъ безъ догади — шутъ ли въ немъ? II по
Волгѣ плывешь, такъ безъ догади-то какъ разъ въ зама-
нийху ¹) попадешь. А не хватило у самого догади ²), ста-
рыхъ бы людей спросилъ.... Посовѣтовался бы съ кѣмъ....
Такъ нѣтъ — мы де молодые смыслимъ больше стариковъ,
имъ де насъ не учить. А на повѣрку и вышло, что Ни-

¹) Заманиха — глухое русло, ложный фарватеръ, глубина замкнутая съ трехъ сторонъ невидимыми, подводными отмелями.

2) То же, что и догадка. Употребляется въ нагорномъ Поволжь, въ Пензенской и Тамбовской губерніяхъ.

— 147 —

кутушка ровно молодой журавль — взлетѣлъ высоко, а
сѣлѣ низенько. А все нечестіе! Все оттого, что въ вѣрѣ
повихнулся, съ нехристью повязался... Безбожныхъ, не-
честивыхъ колонистовъ, въ истиннаго Бога не вѣрующихъ,
похваляетъ!... А! чего еще тебя?... Теперь при его не-
счастьи кто изъ нашего благочестія руку помощи ему
протянетъ? Кто изъ бѣды выручитъ? А нечестивцы себѣ
на умѣ, имѣ бы только барышъ взять, а упадшаго под-
нять — не ихъ дѣло!... Да... Ну чтобы ему съ кѣмъ изъ
нашего брата посовѣтоваться? Добрымъ словомъ не оста-
вили бы... То-то и есть: молодые-то люди, что новы
горшки — то и дѣло бьются, а нашъ-отъ старый горшокъ,
хоть берестой повитъ, да три вѣка живетъ. Молоды опенки,
да черви въ нихъ, а старъ дубъ, да корень свѣжъ... А
вы, сударь Петръ Степанычъ, къ стариковскимъ-то рѣчамъ
поприслушайтесь, да ежели вздумаете что затѣвать, съ
бывалыми людьми посовѣтуйтесь — не пришлось бы послѣ
плакать, какъ вотъ теперь Меркулову...

— Сами знаете, Марко Данилычъ, что не падокъ я
на новости. Дѣло дѣдами насиженное и то дай Богъ вести,
молвилъ Самоквасовъ.

— Ну, рыбну-то часть я бы вамъ совѣтовалъ, возра-
зилъ Марко Данилычъ. — Очень бы даже не мѣшало ее
испробовать... У васъ же нашлись бы люди, что на пер-
вяхъ помогли бы совѣтомъ... Вы вѣдь не Меркуловъ,
шалопайства за вами кажлись не видится, опять же и въ
благочестіи не шатаетесь... Оттого, что бы тамъ по ва-
шимъ дѣламъ ни случилось, ото всѣхъ нашихъ во всякое
время скорая вамъ будетъ помощь... Въ каку ямну ни
попадете — на рукахъ, батюшка, вытащимъ, потому что
отъ старой вѣры не отшатываетесь. Будьте въ томъ упо-
вательны — только по грѣховнымъ стопамъ не ходите...
Только это одно.

10

— 148 —

— Нѣтъ, ужъ отъ рыбнаго-то дѣла увольте, Марко Данилычъ, весело смѣясь сказалъ Петръ Самоквасовъ. — Гривна въ карманѣ дороже рубля за моремъ.

— Молодъ тѣломъ, а старенекъ видно дѣломъ, кивнувъ на Петра Степаныча, замѣтпѣлъ Зиновій Алексѣичъ, напрасно стараясь вызвать улыбку на затуманившемся лицѣ своемъ.

— Что жь? Зá это хвалю, молвилъ Марко Данилычъ, — но все-таки, — прибавилъ; обращаясь къ Самоквасову: — по рыбной-то части попробовать бы вамъ. Рыба не тюлень.... На ней завсегда барышн....

— Нѣтъ ужъ, Марко Данилычъ, какіе объ милліоны на рыбѣ ни нажить, а все-таки я буду не согласенъ, съ беззаботной улыбкой отвѣтилъ Самоквасовъ.

— Напрасно, слегка хмурясь сказалъ Марко Данилычъ и свелъ разговоръ на другое

— А чтò, Зиновій Алексѣичъ, возвилъ ли хозяюшку съ дочками на ярманку? спросилъ онъ у Доронина.

— Показалъ маленько, отозвался Зиновій Алексѣичъ. — Всю почитай объѣхали: на Сибирской ¹) были, Пароходную смотрѣли, подъ Главнымъ Домомъ разъ пяточъ гуляли, музыку тамъ слушали, по бульвару и по Модной линіи хаживали. Показывалъ имъ и церкви иновѣрныя, соборъ, армянскую, въ мечеть не попали, женскій полъ, видишь, туда не пущаютъ, да и смотрѣть-то нечего тамъ, одинъ голы стѣны.... Въ городу — на Откосѣ гуляли, съ Гребешка на ярманку смотрѣли, по Волгѣ катались.

— Ишь какъ разгулялись! молвилъ Марко Данилычъ. — А въ театрахъ?

¹ Сибирская пристань на Волгѣ, где между прочимъ разгружаются чай.

— 149 —

— Нѣтъ еще, а грѣшнымъ дѣломъ собираюсь, отвѣ-
чалъ Доронинъ. — Стоющіе люди завѣряютъ, что хоша
тамъ и бѣсу служатъ, а безчнія нѣтъ, и дѣвицамъ,
слышь, быть тамъ не зазорно.... Думаю повеселить до-
чекъ-то, свожу когда-нибудь.... Поѣдемъ-ка вмѣстѣ, Марко
Данилычъ!

— Со всем кимъ моимъ удовольствіемъ, отвѣчалъ Смо-
локуровъ. — Ты безъ насъ ужъ не зѣди. Не повѣришь
сколь я радъ, видѣвшись съ тобой да съ Татьяной Ан-
древной.... Видишь ли, у меня Дарья Сергѣвна, покой-
ника брата Мокея невѣста — по хозяйству золото, а по
эвтой части совсемъ никуда не годится.... Смиренница,
постница, богомольница, что твоя инокія.... Ни за что
на свѣтѣ не поѣдетъ она не токмà въ театръ, а хоша бъ
и подъ Главный Домъ.... А безъ старшей изъ женскаго
полу какъ дѣвицу въ люди везти?... А съ Татьяной-то
Андревной оно и можно.... Ты ужъ сдѣлай милость, Зи-
новій Алексѣичъ, съ сей минуты отъ насъ ни на пядь....
По старой дружбѣ не откажи пожалуста.

— Радехонекъ, Марко Данилычъ, отвѣчалъ Доро-
нинъ. — И дѣвицамъ-то вмѣстѣ поваднѣе будетъ.

— Главное, нà людяхъ-то было бы пристойно да
обычливо, поддакнулъ Марко Данилычъ. — Вотъ и Петра
Степаныча прихватимъ, съ улыбкой прибавилъ онъ.

Быстро съ мѣста вскочилъ Самоквасовъ и съ сіяющими
глазами сталъ благодарить и Марка Данилыча, и Зиновья
Алексѣича, что не забыли его.

Рѣшили на другой же день въ театръ хѣать. Петръ
Степанычъ взялся и билеты достать.

— Вотъ и согрѣшимъ, съ довольствомъ потирая руки
и ходя по комнатѣ, говорилъ Марко Данилычъ. — Наше
отъ насъ не уйдетъ; а горотимся домой, какъ-нибудь отъ
этихъ грѣховъ отмолимся. Не то Керженскимъ стари-

— 150 —

цамъ закажемъ молиться. Здѣсь же недалече... Тамъ,
братъ, на этотъ счетъ ухъ какія мастерицы!... Первый
сортъ!...

— По моему и грѣхъ-отъ не больно великъ, отозвался
Зиновій Алексѣнчъ. — Опять же ярманка!

— Конечно, согласился Марко Данилычъ. — А потомъ
выберемъ денекъ, да къ ловцамъ рыбу ловить. Косныхъ
у меня вдоволь... Вверхъ по Окѣ махнемъ, не то на Волгу
покатимъ... Уху на бережку сварганимъ, похлѣбаемъ на
прохладѣ!... Такъ али нѣтъ, Зиновій Алексѣичъ? приба-
вилъ онъ. хлопнувъ по плечу друга-пріятеля.

— Идетъ, весело отвѣтилъ Зиновій Алексѣичъ. —
Пѣсенниковъ не прихватить ли?

— Можно и пѣсенниковъ, согласился Смолокуровъ. —
У Петра Степаныча ноги молодыя да прыткія, а дѣловъ
на ярманкѣ нѣтъ никакихъ. Онъ намъ и смастеритъ.
Такъ али нѣтъ, Петръ Степанычъ?

Самоквасовъ съ радостью согласился. Объ одномъ
только просилъ — не мѣшали бы ему п въ чемъ не спо-
рили. Согласились на то Смолокуровъ съ Доронинымъ.

Вплоть до сумерекъ просидѣлі гости у Марка Дани-
лыча. Не удосужилось ему съѣздить къ водяному. «Дѣ-
лать нечего, подумалъ, завтра пораньше поѣду.»

Только-что вышли гости, показался въ передней Ва-
силій Θадѣевъ. Разрядился онъ въ длиннополую сибирку
тонкаго синяго сукна, съ мелкими борами назади, на шею
повязалъ красный шелковый платокъ съ голубыми разво-
дами, вздѣлъ зеленыя замшевыя перчатки, въ одной рукѣ
пуховую шляпу держитъ, въ другой «лепортицу». Ровно
гусь вытянулъ онъ изъ двери длинную шею свою, зорко,

— 151 —

но робко поглядывая на хозяина, пока Марко Данилычъ не сказалъ ему:

— Войди!

ӨадЂевъ вошеЛь. и сталъ глядЂть по угламъ, оты-
скивая глазами нкону. УвидЂвъ наконецъ подъ самымъ
потолкомъ крохотный, невзрачный образокъ и положивъ
передъ нимъ три низкихъ поклона, еще пониже, съ по-
добострастной ужимкой, поклонился хозяину, затЂмъ,
согнувши спину въ три погибели, подалъ ему «лепор-
тицу».

— На счетъ рабочихъ давича по утрý приказали
сготовить, сказалъ онъ сладенькимъ и подленькимъ голо-
сомъ. — На счетъ, значитъ, ихнихъ заборовъ.

Молча взялъ бумагу Марко Данилычъ. Быстро про-
смотрѣлъ ее и, вскинувъ глазами на прикащика, строго
спросилъ:

— Это что у тебя за отмѣтки? Сбѣжалъ, сбѣжалъ,
сбѣжалъ.

— Давича, только-что изволили съѣхать съ баржей,
они гурьбой-съ!... — пожимая лѣвымъ плечомъ и слегка от-
кинувъ правую руку, отвѣтилъ грозному хозяину Өадѣ-
евъ. — Цѣла половина сбѣжала-съ. Шестьдесятъ человѣкъ.

— А пачпорты какъ-же? спросилъ Марко Данилычъ.

— Слѣпые были-съ, не разгибая спины, но понизивъ
голосъ, молвилъ Василій Өадѣевъ.

— Всѣ шестьдесятъ?

— Такъ точно-съ, отвѣтилъ Өадѣевъ. Заискивающимъ
взоромъ только-что побитой собаки робко, умильно взгля-
дывалъ онъ на хозяина.

— Гм! подъ носъ себѣ промычалъ Смолокуровъ и, по-
тирая губу о губу, продолжалъ разсматривать «лепортицу»,
чистенько переписанную, разлиневанную, разграфленую —
хоть самому губернатору подавай.

— 152 —

— Болѣе четырехсотъ цѣлковыхъ экономіи-съ, хихик-нулъ Василій Θадѣевъ.

— Жаловаться не стали бы, думчиво молвилъ Марко Данилычъ.

— Какъ же смѣютъ они жалобиться?... Помилуйте-съ!... возразилъ Василій Θадѣевъ. — Ни у кого никакого вида нѣтъ-съ.... Жалобиться имъ никакъ невозможно. Въ острогѣ сидѣть, аль по этапу домой отправляться тоже не охота. Помилуйте! говорилъ Θадѣевъ.

— А другіе что? спросилъ Марко Данилычъ.

— Смирились-съ. На всю вашу волю полагаются. Очень просять вашу милость, простили бъ ихъ супро-тивленье, умиленнымъ голосомъ и съ покорнымъ видомъ наклонясь, говорилъ Василій Θадѣевъ.

— А тотъ сызранскій-отъ? Изъ Елшанки, Сидоръ Аверьяновъ? спросилъ Марко Данилычъ.

— Сбѣжалъ-съ, тряхнувъ головой и погладивъ при-лизанные виски, быстро отвѣтилъ Θадѣевъ и ровно въ чемъ провинился, уставился на хозяина широкими глазами.

— Безъ вида билъ?

— Какъ есть-съ....

Замолчалъ Смолокуровъ.

— Самый буянственный человекъ, на всѣ стороны оглядываясь говорилъ Василій Θадѣевъ. — Отъ него вся бѣда вышла.... Онъ, осмѣлюсь доложить вашей милости, Марко Данилычъ, на всѣ художества завсегда первымъ заводчикомъ былъ. Чуть что не по немъ, тòтчасъ всю артель взбудоражитъ. Вотъ и теперь — только-что отплыли вы, еще въ виду косная-то ваша была, Сидорка, не го-воря ни слова, котомку нà плечи да нà берегъ. За нимъ всѣ слѣпые валòмъ такъ и повалили.

— Впрямь сызранскій онъ? спросилъ Марко Да-нилычъ.

— 153 —

— Наврядъ-съ.... тряхнувъ головой отвѣтилъ Өадѣ-
евъ. — По рѣчамъ надо быть ему Ярославцемъ.... Изъ
служивыхъ должно-быть, солдатикъ горемычный.... бѣг-
лый.... попросту сказать.

— То-то, солдатикъ. А ты будь пооглядчивѣй да поопасливѣй.... — внушительно сказалъ прикащику Марко Данилычъ. — Не ровенъ часъ — могутъ непріятности по-słěдовать. Больно-то много сłěпыхъ не набирай.

— Вашей же милости сходнѣе, Марко Данилычъ, по-
жавъ плечами, съ плутовской ужимкой, отвѣтилъ Василій
Өадѣевъ. — Слѣпые-то супротивъ зрячихъ много дешевле.
Опять же слѣпенькаго, когда понадобится, и укротить
сподручнѣе; жалобиться не пойдетъ, значитъ, изъ него хоть
веревку вей.... Вотъ хоша бы сегодняшна ваторга ¹) —
будь они съ пачпортами-то, всей бы аравой сейчасъ
къ водяному, а не то и къ самому губернатору. Судь-
бище пошло бы, вамъ непріятности отъ начальства, а
теперича п жалобщиковъ нѣтъ, и безъ малаго пятьсотъ
цѣлковыхъ въ экономіи.

— Такъ-то оно такъ, а все-таки промежь дверей
пальца не тычъ, сказалъ Марко Данилычъ. — Нынче,
братъ, не прежнее время.... Строгости!...

— Извѣстно по нонѣшнимъ годамъ много строже
пошло, встряхнувъ волосами, молвилъ прикащикъ. — Одна-
кожь никто какъ Господь.... Богъ милостивъ.

Марко Данилычъ отвернулся отъ Өадѣева, молча про-
шелъ къ окну и сталъ разглядывать улицу. Послѣ ко-
роткаго молчанья, Өадѣевъ, неслышно шагъ за шагомъ
ступая впередъ и вытянувъ шею по гусиному, спросилъ
вполнѣлоса Марка Данилыча:

¹) Ваторга — шумъ, буйство, драка.

— 154 —

— На счетъ остальныхъ какое будетъ отъ вашей ми-
лости приказаніе?

Ни слова не отвѣтилъ Марко Данилычъ.

— Дрожмӑ дрожать-съ, до конца сробѣли.... Милости
просатъ, немножко помолчавъ, опять сталъ клянчить у
хозяина Василій Өадѣевъ.

— А тѣ?... Дядя-то съ племянникомъ, что въ пер-
выхъ были? спросилъ Смолокуровъ, продолжая глядѣть
въ окошко.

— Не они были зачинщиками, Марко Данилычъ, про-
ворно отвѣчалъ Өадѣевъ. — Всему дѣлу голова Сидорка.
Онъ всю ваторгу затѣялъ; онъ всѣхъ подбилъ, а Кар-
пушка съ племянникомъ люди тихіе, смирные.... Имъ бы
и въ голову не могло придти, чтобъ супротивъ хозяина
буйство поднять.... Карпушка-то придурковатъ маленько;
Сидорка ему и пригрозилъ: не полѣзешь дескать впередъ,
въ воду тебя кину.... Онъ сдуру-ту и повѣрь, да по глу-
пости своей и полѣзь. Ежелиъ не Сидорка, Карпъ сло-
вечка не молышѣ бы, потому человѣкъ онъ не смѣлый....
А Софронка, племянникъ-отъ его, и вовсе рта не разѣ-
валъ. Мальчишка еще глупый — куда ему?... Просто ра-
зиня ротъ возлѣ дяди стоялъ.

— Кто жъ опричь Сидорки больше всѣхъ бунтовалъ?
спросилъ Марко Данилычъ, все еще не повертываясь къ
прикащику.

— У меня они всѣ переписаны, быстро сказалъ Ва-
силій Өадѣевъ, и вынувъ изъ кармана записочку, сталъ
читать по ней: —. Лукьянъ Носачевъ, Пахомка Заплавной,
Өедька Квасникъ, Калина Затиркинъ да Евлашка Косо-
брюховъ.... Только ихъ теперь донять невозможно.

— Отчего? повернувшись къ Өадѣеву, спросилъ Смо-
локуровъ.

— Сбѣжалъ-съ. Тоже изъ слѣпенькихъ были, про-

— 155 —

ворно перебирая пальцами, съ плутовской ужимкой мол-
вилъ прикащикъ.

Опять къ окну повернулся Марко Данилычъ, опять
на улицъ началъ прохожихъ считать.

— По правдѣ сказать, какъ я ужъ вамъ и доклады-
валъ. одни слѣпые и озорничали, послѣ короткаго мол-
чанья заискивающимъ голоскомъ опять заговорилъ Өадѣ-
евъ. — Останные, кажись бы. стояли смирнехонько.... По-
тому нельзя имъ буйства заводить — пачпорты.

Молчалъ Смолокуровъ.

— Опять же и то взять, опять помолчавъ продол-
жалъ свое нести Өадѣевъ. — Только-что приказали вы
идти каждому къ своему мѣсту, слѣпые съ мѣста не
шелохнулись, и пуще прежняго зачали буянить, а ко-
торы съ видами, тѣ, надѣясь отъ вашего здоровья ми-
лости, по первому слову пошли по мѣстамъ.... Самымъ
главнѣющимъ озорникамъ, Сидоркѣ вонервыхъ, Лукьяну
Носачеву, Пахомкѣ Заплавному, они же послѣ въ шею
наклали. «Изъ-за васъ, говорятъ, изъ-за разбойниковъ,
намъ всѣмъ отвѣчать».... Народъ смирный-съ.

И покорно поникъ головой и глубоко вздохнулъ Ва-
силій Өадѣевъ.

— Много-ль народу осталось? спросилъ Смолокуровъ.

— Шестьдесятъ человѣкъ ровнехонько.

— На раздѣлку хватитъ?

— Должно бы хватить.

— Разочти завтра, молвилъ Марко Данилычъ.

— Слушаю-съ, отвѣтилъ прикащикъ и прокашляв-
шись въ руку, спросилъ, гляда въ сторону: — За про-
стойные дни какъ прикажете?

— Чортъ съ ними, отдай! сказалъ Смолокуровъ.

— Слушаю-съ, молвилъ Василій Өадѣевъ и послѣ

— 156 —

короткаго молчанья спросилъ: — Не будетъ ли еще какихъ приказаній?

— Никакихъ, угрюмо молвилъ Марко Данилычъ.

Сопраясь уходить, Θαδὴν, какъ водится, сталъ кре-
ститься въ уголъ, на едва видимый образъ.

— Постой, погоди, остановилъ его Смолокуровъ. —
Завтра явись ко мнѣ за разцѣночной вѣдомостью, поутру,
часу въ девятомъ, а теперь сейчасъ на баржи... Смотри,
на ярманкѣ не загуляй; отсель прямо на караванъ.... Да
чтобы все у меня было тихо. Понялъ?

— Слушаю-съ, принйѣеннымъ голосомъ отвѣтилъ Θа-
δὴν, и бойко положивъ три поясныхъ поклона передъ
образомъ, низко-пренизко поклонился хозяину, промол-
вивши:

— За симъ счастливо оставаться-съ.

Вышелъ было за дверь, но Смолокуровъ его воротилъ.

— На тюленій какъ цѣны? отрывисто спросилъ у него.

— Еще не обозначились-съ, быстро миганъ прогово-
рилъ Θαδὴν.

— Дуракъ!... Не обозначились!... Безъ тебя знаютъ,
что не обозначиллись, крикнулъ на него Марко Дани-
лычъ. — Что на эвтотъ счетъ говорятъ по караванамъ?
Вотъ про что тебя, болвана, спрашиваютъ.... Слухи ка-
кіе ходятъ для эвтого предмету?... На другихъ то-есть
караванахъ?

— Розно толкуютъ-съ, перебирая пальцами и глядя
въ сторону, отвѣтилъ Θαδὴν. — На Орошинскихъ бар-
жахъ былъ намедни разговоръ, что тюленю надо быть
рубля на два, а по другимъ караванамъ толкуютъ, что
будетъ два съ гривной, даже двухъ рублей съ четверта-
комъ ожидаютъ. Дѣло закрытое-съ...

— Примѣчай, мотнувъ головой, промолвилъ Марко
Данилычъ.

— 157 —

— Слушаю-съ.

— Чуть чтò услышишь, тòтчась кө мнѣ.

— Слушаю-съ.

— Съ Богомъ! махнувъ рукой, сказалъ Смолокуровъ.

Сызнова Ёдѣевъ помолился на образокъ, сызнова
отвѣсилъ низкій поклонъ хозяину, быстро юркнувъ за
дверь, осторожно притворилъ ее за собою.

Долго послѣ его ухода Марко Данилычъ сидѣлъ у
окна, долго ногтями тихонько по стеклу барабанилъ...
Сходилъ въ свою спальную комнату, вынесъ оттуда счеты
и съ полчаса щелкàлъ на нихъ костями. Что-то высчи-
тывалъ, надъ чѣмъ-то раздумывалъ, вдругъ его ровно
вѣтромъ съ мѣста соревало... Вскочилъ и съ радостнымъ
взоромъ не то что прошелся, а чуть не пробѣжалъ разъ
и другой взадъ и впередъ по комнатѣ. Потомъ къ Дунѣ
прошелъ, нѣжно простился съ ней, и обѣщавъ привезти
гостинца съ ярманки, торопливо схватилъ картузъ и
спѣшно, чуть не обѣгомъ выбѣжалъ вонъ изъ гостиницы.

— На ярманку!... громко крикнулъ извощику, садясь
въ широкія на лежачихъ рессорахъ дрожки, порядочно
впрочемъ потертыя.

Бойкiй Кузнечевецъ ¹) быстро тронулся съ мѣста.
Черезъ нѣсколько минутъ въѣхавъ на мостъ черезъ Оку,
онъ спросилъ сѣдока:

— Которо мѣсто въ ярманкѣ прикажете?

— Въ трактиръ пошелъ!... Въ тотъ куда рыбны тор-
говцы по вечерамъ чай ходятъ пить, сказалъ ему Марко
Данилычъ.

— А въ коемъ же трактирѣ они чай-отъ пьютъ?

— Какъ же ты этого не знаешь!... Какой же ты

¹ Въ Нижнемъ большая часть легковыхъ извощиковъ изъ подго-
родныхъ деревень, приспособленно изъ Кузнечихи.

— 158 —

послѣ этого извощикъ! съ досадой крикнулъ Смоло-
куровъ.

— А какъ же нашему брату знать, гдѣ какое купе-
чество чаи распиваетъ? спокойно отвѣтилъ Кузнечевецъ. —
Здѣсь, ваше степенство, трактировъ не перечесть. Кто
ихъ знаетъ, кто куда ходить.

— А ты поменьше говори, да поменьше умничай! съ
досадой молвилъ Марко Данилычъ.

— Нисколько мы не умничаемъ, господинъ купецъ,
продолжалъ нести свое извощикъ. — А ежели нашему
брату до всѣхъ до этихъ вашихъ дѣловъ доходить
вплотнүю, гдѣ то-есть каждый изъ васъ чаи распиваетъ,
аль обѣдаетъ, такъ этого намъ ужъ никакъ невозможно.
Наше дѣло — сказалъ сѣдокъ ъхать куда, вези, и деньги
по такцыи получай. А ежели хозяинъ добрый, онъ тебѣ
безпременно и посверхъ такцыи на чаёкъ прибавитъ.
Наше дѣло все въ томъ только и заключается.

— Говорятъ тебѣ: много не разговаривай! крикнулъ Марко Данилычъ. — Чѣмъ лясы-то распускать, лучше бы поспрошалъ у кого-нибудь, гдѣ тотъ трактиръ....

— Вотъ что дѣло, то дѣло, согласился невозмутимый Кузнечевецъ. — Поспрошать, это можно. Мостъ-отъ пе-реѣхамши, куда же ворочать-то? Напрáво аль налѣво?

— Къ Гребновской пристани ближе ступай.... Тамъ спросимъ.

Хлестнулъ извощикъ добрую, красивую обвенку ¹) и
дробной рысцой побѣжала она по шоссейной дорогѣ Сун-
дучнаго ряда.... Послѣ долгихъ разспросовъ, послѣ мно-
гихъ переѣздовъ отъ одного трактира къ другому, Марко

¹ Порода небольшихъ, кругленькихъ, крѣпкихъ, доброѣзжихъ и очень выносливыхъ лошадей. Называются по рѣкѣ Обвѣ (Пермской губернии). гдѣ разведены Петромъ Великимъ.

— 159 —

Данилычъ отыскалъ наконецъ тотъ, гдѣ въ этомъ. году
рыбные торговцы по вечерамъ собирались....

## ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Изъ крупныхъ торговцевъ, изъ тузовъ, чтò ђздить
къ Макарью, больше половины московскихъ. Оттого на
ярманкѣ и порядки всѣ московскіе. Тѣхъ порядковъ дер-
жатся тамъ и Сибиряки, и Уральцы, народъ верховый и
низовый, словомъ, всѣ «городовые». ¹) Какъ и въ Мо-
сковскомъ Городѣ, всѣ торговыя сдѣлки ладятся по трак-
тирамъ. И хозяева, и прикащики изъ лавки цѣлый день
ни ногой, но только-что смеркнется, только-что зажгутъ
фонари, валомъ повалять по трактирамъ. Огонь въ лав-
кахъ воспрещенъ, а въ палаткахъ надъ ними, гдѣ купцы
живутъ, хоть и дозволяютъ держать огонь часовъ до
одиннадцати, но самовары запрещены. Правда, нà эти
запреты никто почти вниманія не обращаетъ, въ каждой
лавкѣ ставятъ самовары и курятъ табакъ безо всякой
опаски, однакоъ по привычкѣ, купцы все-таки каждый
вечеръ расходятся по трактирамъ, чайкомъ побáловаться,
да кстати и дѣлько, ежели подвернется, обладить.

По вечерамъ и ярманочные и городскіе трактиры
биткомъ набиты. Чаю выпиваютъ количество непомѣрное.
Послѣ, какъ водится, пойдутъ въ ходъ закусочки, конечно
съ прибавленьицемъ. Въ Москвѣ — въ Новотроицкомъ,
у Лопашева и въ другихъ излюбленныхъ купечествомъ
трактирахъ можно только чай пить, но закусывать, а
пуще того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и

¹) Городовыми, какъ въ Москвѣ, такъ и у Макарья, называются
купцы не московскіе.

— 160 —

помилуй!... Зазорное дѣло!... У Макарья не то; тамъ, и
московскимъ и городовымъ купцамъ, яко въ пути нахо-
даялись, по всѣ дни и по вся ночи — разрѣшенія на вся.

На сто восемьдесятъ миллионовъ, а годами и больше
того товару на Макарьевскую свозится, на сто шестьде-
сять и больше продается и всѣ обороты дѣлаются по
трактирамъ. Иѣтъ шестьдесятъ тому, когда ставили яр-
манку возѣ Нижняго, строитель ея, ни словечка по-
русски не разумѣвшій, а народныхъ обычаевъ и вовсе не
знавшій, ¹) пожелалъ, чтобъ ярманочныя дѣла на новомъ
мѣстѣ пошли на туже стать, на какую они въ чужихъ
краяхъ пдутъ. Для того прежде всего позаботился онъ
выстроить огромный домъ, на подобіе не то Амстердам-
ской, не то Гамбургской биржи, и назвалъ тотъ домъ
«Главнымъ Домомъ». Двери и окна его разукрасилъ ка-
дуцеями Меркурія; теперь они ужъ сніты... Въ верх-
немъ ярусѣ Главнаго Дома устроилъ семь ли восемь об-
ширныхъ залѣ, да еще внизу четыре, и въ каждой изъ
нихъ приказалъ быть ежедневно собраньямъ купцовъ.
Возѣ залѣ небольшія комнатки для маклерскихъ дѣлъ
устроены были. И все убравли, все разукрасили ро-
скошно, однихъ зеркалѣ больше пятисотъ поставили въ
Главномъ Домѣ... Все бы кажется было приспособлено
къ потребностямъ торговцевъ, обо всемъ подумали, ни о
немъ не забыли, но къ изумленью строителя купцы въ
Главный Домъ не пошли, а облюбовали себѣ трактиры,
памятуя пословицу, что еще у Стараго Макарья на Жел-
тихъ Пескахъ сложилась: съѣздить къ Макарью, два
дѣла сдѣлать: по торговать да покупать. Поминая
Петра Великаго, властный чужеземецъ къ строгостямъ
было изобразить прибѣгнуть: по его величину чуть не пал-

¹) Генералъ Бетанку...

— 161 —

ками купцовъ въ Главный Домъ загоняли... Нес pomoglo.
Такъ домъ и остался пустымъ. Благо что лѣтъ черезъ
десять на городской сторонѣ Оки сгорѣлъ деревянный
лѣтній, домъ гдѣ на время ярманки живѣлѣ тубернатору
Въ пустой, ни на что ненужный Главный домъ посад
дили тогда губернатора — не проиадать я даромъ кан
зенному мѣсту. Кадуцей съ дверей тсъ оковѣ сняли мо
жетъ быть потому, что губернатору торговати не пола-
гается. На всякій случай для биржі оставили одну залу
И до сихъ поръ въ ней собираются разные комитеты,
но торговыхъ сдѣлокъ никогда не бываетъ. И это не логи

А биржа появилась-таки на ярманѣ, но сама собой
и не тамъ, гдѣ было указано. По всякой торговѣ было
удобно сдѣлки въ трактирахъ кончать, но хлѣбный тор-
говцамъ это было не съ рукъ. У нихъ гладко дѣло
поставки, имъ надо бурлаковъ разить съ артерями бол-
ковать, въ трактиръ ихъ съ собой не потампішь. И стали
они каждый день толпами сходиться на берегу, возьтѣ
моста. По времени хлѣбные торговцы не только стали
тутъ рабочихъ нанимать, но и всю торговлю свою туда
перевели. Хлѣбная биржа съ каждымъ годомъ станови-
лась люднѣе, густыя толпы неповоротливыхъ бурлаковъ мѣ-
шали свободному движенью людей, обозонѣ и оккупацией,
и потому у мостовыхъ перилъ надъ самой Окой дере-
вянный навѣсъ поставили. Стоялъ тотъ навѣсъ на длин-
ныхъ шестахъ; въ хорошій вѣтерѣ его со всѣми людьми
могло бы сдунуть въ самую глубь рѣки. Перевели биржу
на берегъ, устроили для нея грасивый домъ изъ желѣза,
тутъ она и усѣлась. И теперь каждый день въ пожен-
ные часы собираются туда кучи народа. Бурлаковъ уже
нѣтъ: пароходство убило ихъ промыселъ, за то явились
владѣльцы пароходовъ, капитаны, компанейскіе директоры,
изъ банковыхъ конторъ довѣренные, и стали, въ желѣз-

На горахъ. I.

11

— 162 —

номъ домъ ладиться дѣла милліонныя. А безъ трактира
все-таки не обошлось — бокъ о бокъ съ желѣзнымъ до-
момъ, на самомъ юрѣ ровно грибъ выросъ трехъ-либо
четырехъ-ярусный каменный трактиръ Ермолаевскій. На
биржѣ потолкуютъ, съ дѣломъ уладятся, а концы сводить
пойдутъ къ Ермолаеву. Тамъ за чайкомъ, за водочкой, аль
за стерляжьей селяночкой и стали дѣла вершать.

Стономъ стоять голоса въ многочисленныхъ, обшир-
ныхъ, ярко освѣщенныхъ комнатахъ Рыбнаго трактира.
Сверху изъ мезонина несутся дикіе, визгливые крики Цы-
ганокъ и дрожмя дрожитъ потолокъ подъ дробнымъ то-
потомъ бѣснующихся плясуновъ. Въ низу смазливыя
Нѣмки, съ наглыми, вызывающими взорами, поютъ осип-
лыми голосами, играютъ на струнныхъ инструментахъ,
а потомъ докучливо надобдаютъ ходя съ нотами отъ сто-
лика къ столику за подальньемъ. Не чивъ степенный тор-
говецъ до нѣмецкихъ пѣвній, съ досадой отмахивается
онъ отъ ихъ назойливыхъ требованій «на ноты», но го-
лосистыя Нѣмки не унываютъ.... Не со вчерашняго дня
знаютъ онѣ, что стоитъ только купецкой молодежи разку-
разиться — кучами полетятъ на ноты разноцвѣтныя бу-
мажки.... Ровно съ цѣпи сорвавшись, во всѣ стороны ме-
чутся Ярославцы въ бѣлыхъ миткалевыхъ рубашкахъ,
съ бѣлыми полотенцами чрезъ плечо, въ смазныхъ со
скрипомъ сапожкахъ.... Разносять они чайники съ чаш-
ками, графинчики съ рюмками, пышные подовые нироги·
московскія селянки, разварную осетрину, паровыя стер-
лядки — кому что на потребу.... Топотъ толпы бѣгающихъ
половыхъ, стукъ ложками и ножами, говоръ, гомонъ по
всѣмъ комнатамъ, не перемежаются на минуту. Изрѣдка
раздается хлопанье пробки отъ «холоднѣйкаго» — это
значитъ сдѣлку покончили.

Степеннойой походкой вошелъ Марко Данилычъ, слегка

— 163 —

отстранивъ отъ себя Ярославцевъ, хотѣвшихъ было съ
его степенства верхнюю одёжу снять. Медленными ша-
гами прошелъ онъ въ «дворянскую» — такъ назывались
въ каждомъ Макарьевскомъ трактирѣ особыя комнаты,
гдѣ было прибрано почище, чѣмъ въ остальныхъ. — Туда
не всякаго пускали, а только по выбору.

Зоркій глазъ Марка Данилыча разомъ примѣтилъ въ
углу, за большимъ столомъ сидѣвшихъ рыбныхъ торгов-
цевъ Они угощались двѣнадцатью парами чая.

— Марку Данилычу наше наиглубочайшее! съ легкой
одышкой, сиплымъ голосомъ промолвилъ тучный, жиромъ
оплывшій купчина, отирая краснымъ платкомъ градомъ
выступившій потъ на лицѣ и по всей плѣшивой до са-
маго затылка головѣ.

Быстро подскочилъ половой и подставилъ стулъ для
Марка Данилыча.

— Чай да сахаръ! молвилъ Смолокуровъ, здороваясь
со знакомцами.

— Къ чаю милости просимъ, отвѣчалъ тучный, лысый
купчина и приказалъ половому:

— Тащи-ка, любезный, еще шесть парочекъ. Да спроси
у хозяина самаго наилучшаго лянсину. Не то, молъ,
гости назадъ отошлютъ и денегъ копѣйки не заплатятъ

Что есть мочи размахивая руками, быстро кинулся
половой вонъ изъ комнаты.

— Давно ли пожаловали? спросилъ Марка Данилыча
сѣдой, старый купецъ въ щеголеватомъ, наглухо застегну-
томъ кафтанцѣ тонкаго синаго сукна и въ глянцовитыхъ
сапогахъ съ háпускомъ. Ростомъ онъ былъ не великъ,
но изъ себя коренасть. Здоровое, красное лицо, ровно
камчатскимъ бобромъ, опушенное окладистой, темнорусой
съ сѣдой искрой бородою, было надменно и горделиво,
въ глазахъ виднѣлись высокомѣрье и кичливая спѣсь. То

11*

— 164 —

былъ самый богатый, самый значительный изо всѣхъ рыбниковъ, Онисимъ Самойлычъ Орошинъ. Считали его въ пяти милліонахъ — потому великій почетъ ему отдавали, а ему на всѣхъ наплевать....

— Вечоръ только прибыли, кладя на окошко картузъ, мягко, привѣтливо отвѣтилъ Орошину Марко Данилычъ. — Вы давненько ли въ здѣшнихъ мѣстахъ, Онисимъ Самойлычъ?

— Шестой день безъ пути здѣсь болтаемся. Дѣловъ еще нѣтъ. Надоѣло до смерти! молвилъ Орошинъ.

— Безъ того нельзя, замѣтилъ Смолокуровъ.

— Вѣстимо нельзя, отозвался Сусалинъ Степанъ Егорычъ, тотъ лысый, тучный купчина, что первый встрѣтилъ привѣтомъ Марка Данилыча. То же промолвилъ Иванъ Ермолаичъ Сѣдовъ, бородастый, широкоплечій купчина лѣтъ пятидесятى, богатырь-богатыремъ.... Поглядѣть на него — протодьякономъ бы ревѣть ему, анъ нѣтъ: пищитъ, визжитъ, ровно старая дѣвка. Былъ тутъ еще Веденѣевъ Дмитрій Петровичъ, человѣкъ молодой, всего друго лѣто сталъ вести дѣла по смерти родителя. Посмотрѣть на него — заглядѣнье: пригожъ лицомъ, хорошъ умомъ, одѣвается въ сертуки по-нѣмецкому, по праздникамъ даже на фраки дерзаетъ, за что старуха бабушка клянетъ его, проклинаетъ всѣми святыми отцами и всѣми соборами: забываешь де ты непутный древлее благочестіе, ересями прельщаешься, пріемлешь противное Богу одѣяніе нечестивыхъ.... Капиталецъ у Веденѣева былъ кругленькій: дѣла онъ вельъ на широкую руку и ни разу не давалъ оплошки; теперь у него на Гребновской караванъ въ пять баржей стоялъ.... По молодости Веденѣева старые рыбники обращались съ нимъ немножко свысока, особливо Орошинъ. Хоть Марко Данилычъ негодовалъ на Меркулова за то, что съ колони-

— 165 —

стами водится и ходить въ кургузой одёжь, но на бо-
гатомъ Веденѣевѣ будто и не замѣчаль ея....

И Орошинъ и другие рыбники Митенькой звали Ве-
денѣева, хоть этотъ Митенька ростомъ былъ вершковъ
тринадцати, а возрастомъ далеко за двадцать лѣтъ. Но
какъ не былъ еще сполна хозяиномъ, хозяйкой то-есть
пока не обзавелся, то и оставался покудова Митенькой.
Онъ кой-чему учился, видѣлъ пошире, глядѣлъ на дѣла
пояснѣе, чѣмъ старые рыбники. Родитель его, не то, чтобы
по своему изволенью, и не то чтобъ по желанью сына,
а по приказу губернатора, отдалъ его учиться въ Ком-
мерческую Академію. Замѣтивъ въ маленькомъ Веденѣевѣ
способности, начальникъ губерніи безо всякихъ обиня-
ковъ объявилъ его отцу, что не утвердить за нимъ ка-
кихъ-то выгодныхъ подрядовъ, ежели не пошлетъ онъ
сына учиться въ Академію. Подрядъ по всѣмъ разсчетамъ
долженъ былъ озолотить старика — дѣлать нечего, свезъ
сына въ Москву, не слушая ни вопля жены, ни прокля-
тій матери. Новымъ человѣкомъ воротился въ свой го-
родъ Дмитрій Петровичъ. А пріѣхалъ онъ на родину ужъ
единственнымъ наслѣдникомъ послѣ умершихъ вскорѣ
одинъ за другимъ отца, старшаго бездѣтнаго брата и ма-
тери. Хоть и молодъ, хоть и ученый, а не бросилъ онъ
дѣла родительскаго, не побралъ старыхъ торговыхъ свя-
зей, къ старымъ рыбникамъ былъ угодливъ и почтите-
ленъ, а самъ велъ живую переписку со школьными то-
варищами, чтó сидѣли теперь въ первостатейныхъ кон-
торахъ, вели широкія дѣла, или набирались уму-разуму
въ заграничныхъ поѣздкахъ.... Стараго закала рыбники
понять не могли, отчего это у Митеньки такъ все спо-
рится, отчего это онъ умѣетъ вовремя купить, вовремя
продать, и хоть бы разъ споткнулся на чемъ-нибудь.
«Счастье видно такое, говорили они, такой ужъ, видно,

— 166 —

талантъ ему отъ Бога данъ, а все за молитвы роди-
тельскія».

Разбитной половой подалъ шесть паръ «отмѣннаго
лянсину». Митенька сталъ разливать, съ особеннымъ вни-
маньемъ обращаясь къ Марку Данилычу.

— Гдѣ присталъ? спросилъ Орошинъ у Смолоку-
рова. — На караванѣ что ль?

— Нельзя мнѣ нонѣшній годъ на караванѣ жить,
прихлебывая чай, отвѣчалъ Марко Данилычъ. — Дочку
привезъ съ собой, хочу ей показать Макарьевскую. Въ
каютѣ было бы ей безпокойно.... Опять же наши товары
на этотъ счетъ не больно подходящіе — не больно при-
гожо попахиваютъ.

— Есть того дѣла, точно что есть, тоненькимъ го-
лосомъ весело захихикалъ копнѣ подобный Сѣдовъ Иванъ
Ермолаичѣ: — товарецъ нашъ дѣвйчью носу понутру не
придется. Скривить его дѣвка, ежель понюхаетъ.

Ровно кольнуло чтó Марка Данилыча. Слегка нахму-
рился онъ, гнѣвно очами сверкнувъ, но не отвѣтилъ ни
слова Сѣдову. Простой былъ человѣкъ Смолокуровъ, тон-
костямъ и вѣжливостямъ обученъ не былъ, но обожая
свою Дуню, не могъ равнодушно сносить самой безо-
бидной на счетъ ея шутки. Другой кто скажи такія слова,
быть бы великому шуму, но Сѣдовъ капиталомъ мало
чѣмъ устуналъ Смолокурову — тутъ по неволѣ смолчишь,
особливо ежели не всѣ векселя учтены.... Круто поворо-
тясь къ Орошину, Марко Данилычъ спросилъ:

— Что, Онисимъ Самойлычъ?... Какъ будутъ наши
дѣлишки? Какія цѣны на рыбу хотите уставить?

— Тебя спросить надо, лукаво подмигнувъ собесѣд-
никамъ, отвѣчалъ Орошинъ. — У тебя на Гребновской-то
восемь баржей, а у меня челыре. Значитъ ты вдвое силь-
ше меня....

— 167 —

— А въ ходу-то сколько у тебя? Тѣхъ видно не счи-
таешь!... Забылъ должно быть? тоже подмигнувъ собесѣд-
никамъ, молвилъ Марко Данилычъ.

— Что на ходу, то еще въ руцѣ Божіей, а твой товаръ
на мѣстѣ стоитъ да покупателя ждетъ.... — насмѣшливо
улыбаясь отвѣтилъ Орошинъ. — Значитъ мнѣ равняться
съ тобой не приходится.

— Не приходится!... Эко ты слово молвилъ, съ до-
садной усмѣшкой сказалъ Смолокуровъ. — По всей Волгѣ,
по всей можно сказать Россіи всякому извѣстно, что
рыбному дѣлу ты здѣсь голова. На всѣхъ пошлюсь, —
прибавилъ онъ, обводя глазами собесѣдниковъ. — Соврать
не дадутъ.

— Знамо дѣло, одинъ за другимъ проговорили и
пискливый Сѣдовъ и осипшій Сусалинъ. Веденѣевъ смол-
чалъ.

— Одна пустая намолвка, съ важностью пожимаясь
молвилъ Орошинъ. — Вотъ нашей пѣсни запѣвало, приба-
вилъ онъ, указывая пальцемъ на Марка Данилыча. —
Шутка сказать!... Восемь баржей!...

— Одну-то выкинь — порожняя! молвилъ Смолоку-
ровъ. — А у тебя четыре на мѣстѣ, да шесть, либо семь
въ ходу. Тутъ, сударь мой, разница не маленькая.

— А когда придутъ? Скажи, коли съ Богомъ бесѣдо-
валъ, съ досады мотнувъ головой, отрѣзалъ Орошинъ. —
По нашему простому человѣчему разумѣнью, развѣ что
послѣ Рождества Богородицы придутъ мои баржи на Греб-
новскую, значитъ, когда ужъ квартальные съ ярманки
народъ сгонятъ....

— Съ пристаней-то не сгонятъ, возразилъ Смолоку-
ровъ.

— ЧТОТЬ изъ того?... отвѣтилъ Орошинъ. — Все-таки
рыбно рѣшенье о тѣ пору будетъ покончено. Тогда, хо-

— 168 —

чешь, не хочешь, продавай по той цѣнѣ, каку ты нашему
брату установишь.... Такъ-то, сударь, Марко Данилычъ!...
Мы теперича всѣ тобой только и дышемъ.... Какія цѣны
ни установишь, по неволѣ тѣхъ будемъ держаться.... Вся
Гребновская у тебя теперь подъ рукой....

— Больно ужь много ты меня возвеличиваешь, пыхтя
съ досады отозвался Марко Данилычъ. — Такія рѣчи и
захѣситъ можно почесть. — Всѣ мы, сколько насъ ни на
есть — мелки лодочки, ты одинъ изо всѣхъ — большущій
корабль.

— Полно-ка вамъ другъ дружку-то корить, запищалъ
Сѣдовъ-богатырь, замѣтивъ, что тузы очень ужь обозли-
лись. — Въ чужи карманы неча глядѣть — въ своемъ хо-
рошѣйко смотри. А не лучше ль, господа, на счетъ за-
кусочки теперь намъ потолковать?... Онисимъ Самойлычъ,
Марко Данилычъ, Степанъ Федорычъ, какія наши мысли
на這ъ этотъ счетъ будутъ?... Теперь Госпожинки, значитъ
нашимъ же товаромъ будутъ насъ и потчивать....

— Въ нонѣшнемъ посту рыба-то, кажись, не пола-
гается, молвилъ Сусалинъ. — По правиламъ святыхъ отецъ
гребы да капуста нонѣ положены.

— Грибамъ не родъ, капуста не доспѣла, съ усмѣш-
кой пискнулъ Сѣдовъ. — Опять же мы не дома. А въ
пути сущимъ постъ разрѣшается. Такъ ли, Марко Да-
нилычъ?... Ты вѣдь въ Писаніи боекъ — разрѣши споръ....

— Есть такое правило, сухо отвѣтилъ Марко Дани-
лычъ.

— Значитъ по этому самому правилу мы холоднѣе
кой осетрины, либо стерлядокъ въ разварѣ закажемъ....
Аль другаго чего? ровно сытый котъ щуря глазами, пи-
щалъ слоновидный Сѣдовъ.

— Не будетъ ли вкуснѣе московска селянка изъ стер-

— 169 —

лядокъ? ласковымъ взоромъ всѣхъ обводя, молвилъ Веденѣевъ. — Маionезъ бы еще изъ судака....

— Ну тебя съ твоей нѣмецкой ъдой! съ усмѣшкой пропищалъ Сѣдовъ. — Сразу-то и не вымолвишь, какое онъ кушанье назвалъ... Мы вѣдь, Митенька, люди православные, потому и снѣдь давай намъ православную.... Такъ-то! А ты и ни вѣсть чтò выдумалъ....

— Такъ селянка селянкой, а еще-то чего потребуемъ?... Осетринки что ли? добродушно улыбаясь, молвилъ Веденѣевъ.

— Что жь. И селянка не вредитъ, и осетрины пожевать противнаго нѣтъ, молвилъ Сусалинъ. — Еще-то чего?

— Банкетъ что ль затѣваете?... сумрачно молвилъ Орошинъ. — Будетъ и осетрины съ селянкой....

— Судаки у нихъ, я видѣлъ, хороши. Живехонькіе въ лохани плаваютъ. Лещи тоже, сказалъ Веденѣевъ.

— Всей рыбы не переѣшь, рѣшилъ Орошинъ. — Осетрины да селянку... Такъ ужъ и быть — тебя ради, Митенька, судакъ куда ни шелъ. Пожуемъ и судака.... А леща, ну его къ Богу — костливъ больно.... Еще коимъ грѣхомъ да подавiszься.

Заказали, а покамѣсть готовятъ ужину, водочки велѣли себѣ подать, икорки зернистой, огурчиковъ малосольныхъ, балыка уральскаго.

— Народецъ-отъ здѣсь продувной! поднимаясь съ мѣста, сказалъ Веденѣевъ. — Того и норовятъ, чтобы какъ-нибудь поднадуть кого.... Не посмотрѣть за ними, такую тебя стерлядь сготовятъ, что только выплюнуть.... Схожу-ка я самъ да выберу стерлядей и ножомъ ихъ для примѣты пристукну. Дѣло-то будетъ вѣрнѣе....

— Подь-ка въ самомъ дѣлѣ, Митенька, ласково пропищалъ Сѣдовъ. — Помѣть въ самомъ дѣлѣ стерлядокъ-то, да и прочую рыбу подберу.... При тебѣ бы поваръ и заго-

— 170 —

товку сдѣлалъ.... А то въ самомъ дѣлѣ плутоватъ здѣсь
народъ-отъ....

Веденѣевъ ушелъ. Въ это самое время подлетѣла къ
рыбникамъ одна изъ трактирныхъ пѣвицъ....

— На ноты! присѣдая и умильно улыбаясь, прогово-
рила молоденькая Нѣмочка въ розовой юкѣ, съ чернымъ
бархатнымъ корсажемъ.

Рыбники враждебно на нее покосились,

— Не подаемъ, молвилъ Орошинъ, грубо отстраняя
Нѣмку широкой ладоью.

Та кисло улыбнулась и пошла къ сосѣднему столику.

— Что этого гаду развелось нонѣ на ярманкѣ! завор-
чалъ Орошинъ. — Бренчатъ еретицы, воютъ себѣ по-со-
бачьему — дѣлà только дѣлать мѣшаютъ. Въ какой трак-
тиръ ни зайди, ни въ единомъ отъ этихъ шутовокъ спо-
кою нѣтъ.

И плюнулъ въ ту сторону, куда Нѣмка пошла.

— Кто насъ съ тобой помоложе, Онисимъ Самой-
лычъ, тѣмъ эти дѣвки по нраву, усмѣхнувшись пискнулъ
Сѣдовъ.

— Отъ того и пошла теперь молодежь глаза проти-
рать родительскимъ денежкамъ.... Не то что въ наше
время, замѣтилъ Сусалинъ.

Подъ эти слова вернулся Веденѣевъ и объявилъ, что
выбралъ двухъ важнѣющихъ стерлядокъ и припятналъ
ихъ ножомъ, чтобы не было обмана.

Вслѣдъ подбѣжалъ за Веденѣевымъ юркій, размаши-
стый половой съ водкой, съ зернистой икрой, съ москов-
скимъ калачомъ, съ уральскимъ балыкомъ и съ малосоль-
ными огурцами. Выкушали по одной. По маломъ времени
повторили, а потомъ Сѣдовъ сладенькимъ голоскомъ про-
пищалъ, что безъ троицы домъ не строится.

— 171 —

Когда принялись за жирную, сочную осетрину, Оро-
шинъ спросилъ Смолокурова:

— Давича молвилъ ты, Марко Данилычъ, что у тебя
на Гребновской одна баржа порожняя... Нешто продалъ
одну-то?

— Хвоста судачьяго не продавывалъ, съ досадой отвѣ-
тилъ Марко Данилычъ. — Всего пятый день караванъ на
мѣсто поставили. Какой тутъ торгъ?... Запоздалъ —
поздно пришелъ, на самомъ стержнѣ вонъ меня поста-
вили.

— Отчего жь у тебя баржа-то пустуетъ?... продолжалъ свои разспросы Орошинъ. — Не порожнюю же вѣдь гналъ. Аль по пути продавалъ?...

— Пустовать баржа не пустуетъ, а все едино, что ея
нѣтъ, отвѣтилъ Марко Данилычъ. — Товарецъ такой у меня,
стоитъ, что только въ Оку покидать.

— Какъ такъ? спросилъ Орошинъ, зорко глядя на
Смолокурова. — До сей поры про такие товары мнѣ что-то
не доводилось слыхать.... Стоютъ же чего-нибудь!...

— Тюленій жиръ. Въ нонѣшню ярманку на него цѣнъ
не будетъ, сказалъ Марко Данилычъ.

— Отчего жь вы это думаете? съ удивленьемъ спро-
силъ Веденѣевъ.

— Некому покупать, молвилъ Марко Данилычъ. —
Хлопку въ привозѣ нѣтъ, значитъ красному товару за-
стой. На мыло тюленą не требуется — его съ мыловаренъ-то
кислота прогнąла. Кому его нужно?

— Понадобится, сказалъ Веденѣевъ.

— Жди!... Какже!... Толокномъ Волгу прежде замѣ-
сишь, чѣмъ этотъ окаянный товаръ съ рукъ сбудешь!
отозвался Смолокуровъ.

— Продай мнѣ, Марко Данилычъ. Весь безъ остатку
возьму, молвилъ Орошинъ.

— 172 —

Подумалъ маленько Марко Данилычъ, отвѣчаетъ:

— Дляче не продать, ежели сходную цѣну дашь.

— Рубль восемь гривенъ, молвилъ Орошинъ.

Марко Данилычъ только головой мотнулъ. Помолчавши немного, съ усмѣшкой сказалъ онъ:

— Сходнѣй въ Оку покидать.

— Безъ гривны два.

— Ну тебя къ Богу, Онисимъ Самойлычъ! Самъ знаешь, что не дѣло говоришь, отвернувшись отъ Орошина, съ досадой проговорилъ Смолокуровъ.

— Два цѣлковыхъ идетъ?

Ни слова не говоря, Марко Данилычъ только головой помоталъ.

— Два съ четвертакомъ?

Молчитъ Марко Данилычъ, съ удивленьемъ поглядываетъ на Орошина, а самъ про себя думаетъ: «экъ разшутился, собака! Аль у него въ головѣ-то съ водки стало мутиться».

— Два рубля тридцать — послѣднее слово, сказалъ Орошинъ, протягивая широкую ладонь Марку Данилычу.

У того въ глазахъ зарябило.

— Идетъ? приставалъ Орошинъ.

Марко Данилычъ рукой махнулъ. Думаетъ, что шутки вз düşалъ Орошинъ шутить.

— Два рубля тридцать пять, больше ни полукопѣйки, настойчиво продолжалъ свой торгъ Орошинъ.

Разгорѣлись глаза у Марка Данилыча. То на Орошина взглянетъ, то другихъ обведетъ вызывающимъ взглядомъ. Не можетъ понять, чтò бы значили слова Орошина. И Сѣдовъ и Сусалинъ хоть сами тюленёмъ не занимались, а цѣны ему знали. И они съ удивленьемъ посмотривали на расходившагося Орошина, и то же, чтò Марко

— 173 —

Данилычъ думали: «либо спятилъ, либо въ головушкѣ хмѣль
зашумѣлъ».

— Пять кошѣчекъ и я бъ съ своей стороны прики-
нулъ! ровнымъ, спокойнымъ голосомъ, самоувѣренно ска-
залъ Веденѣевъ, обращаясь къ Марку Данилычу.

Какъ вскинется на него Орошинъ, какъ напустится.
Такъ закричалъ, что всѣ сидѣвшіе въ «дворянской» обо-
ротились въ ихъ сторону.

— Куда суешься?... Кто тебя спрашиваетъ?... Знай
сверчокъ свой шестокъ — слыхалъ это?... Куда лѣзешь-то,
скажи? Ишь какой важный торговецъ у насъ проявился!
Здѣсь, братъ, не переторжка!... Какъ же тебѣ, молодому
человѣку, перебивать меня, старика.... Два рубля сорокъ
пять кошѣкъ такъ и быть дамъ.... — прибавилъ Орошинъ,
обращаясь къ Марку Данилычу.

Ровно краснымъ кумачомъ подернуло свѣжее лицо
Веденѣева, задрожали у него подлѣдѣвшія губы, и гнѣ-
вомъ сверкнули глаза.... Обидно было слушать окрикъ
надменнаго самодура....

— Дастъ и съ полтинкой, и съ шестью гривнами дастъ!
съ злораднымъ смѣхомъ сказалъ онъ Смолокурову. —
Оплести ему васъ хочется, Марко Данилычъ. Вотъ чтò!...
Не поддавайтесь....

— Замолчишь ли?... изъ себя выходя, во все горло
закричалъ Орошинъ, и такъ стукнулъ по столу кула-
комъ, что вся посуда на немъ ходенемъ заходила. — Чего
смыслишь въ этомъ дѣлѣ?... Какое тутъ есть твое пони-
маніе?...

— Вы, Онисимъ Самойлычъ, должно-быть такъ о себѣ
представляете, что почта изъ Питера только для васъ
однихъ ходить, лукаво прищуривъ глаза, съ язвительной
усмѣшкой сказалъ Веденѣевъ. — Слушайте, Марко Дани-
лычъ, настоящее дѣло вамъ разскажу: у меня на баржахъ

— 174 —

тюлен`я н`ѣтъ ни пуда; значитъ мн`ѣ все равно — есть на него ц`ѣна, н`ѣтъ ли ея.... А помня завсегда, что тятеньк`ѣ покойнику вы были пріятелемъ, хлѣбъ-соль съ нимъ ва-живали, и кажется даже бывали у васъ общія д`ѣла, хочу на сей разъ вамъ услужить. На-те-ка вотъ, почитайте, что пишутъ изъ Питера. Сегодня передъ вечеромъ только что получилъ.

И вынувъ письма изъ бумажника, подалъ одно Смо-локурову.

Читаетъ Марко Данилычъ: ждутъ въ Петербургъ изъ Ливерпуля ц`ѣлыхъ пять кораблей съ американскимъ хлопкомъ, а передъ концомъ навигаціи еще немалаго привоза ожидаютъ.... «Стало-быть и ситцы, и кумачи пойдутъ и пряжу станутъ красіть у Баранова, только матерьялу подавай». Такими словами заключалъ письмо Веденѣевскій пріятель.

Прочитавъ его, Марко Данилычъ отдалъ Веденѣеву и съ поклономъ сказалъ ему:

— Покорно васъ благодарю. Во вѣки не забуду ва-шей послуги.... Завсегда по всякимъ дѣламъ буду вашимъ готовымъ услужникомъ. Жалуй къ намъ, Митень.... охъ бишь, Дмитрий Петровичь.... Жалуйте, сударь, къ намъ пожалуста.... На Нижнемъ Базарѣ у Бубнова въ гости-ницѣ остановились, седьмой, восьмой да девятый ну-мера.... Жалуй когда чайку откушать, побесѣдовать.... У насъ же теперь каждый день гости — Доронины изъ Вольска въ той же гостиницѣ пристали, Самоквасовъ Петръ Степанычь....

— Это чтó съ дядей-то судиться хочетъ? Казанскій? пропищалъ Сѣдовъ.

— Судиться онъ не думаетъ, замѣтилъ Марко Да-нилычъ, — а свою часть, котора слѣдуетъ ему, получить желаетъ.

— 175 —

— Шиша не получитъ! молвилъ Сѣдовъ. — Знаю я дядю-то его Тимовея Гордѣича — кремень. Обдеретъ племянника что липочку, мѣднаго гроша не дастъ ему.

— Судъ на то есть, законъ, вступился Веденѣевъ.

— Что судъ?... Разсказывай тутъ! усмѣхнулся Сѣдовъ. — По дѣлу-то племянникъ и выйдетъ правъ, да по бумагѣ въ отвѣтѣ останется. А бумажна вина у насъ вѣдь не прощеная — хуже всѣхъ семи смертныхъ грѣховъ.

Межь тѣмь взбѣшенный Орошинъ, не доужинавъ и не сказавъ никому ни слова, схватилъ картузъ и вонъ изъ трактира.

Завязалась у рыбниковъ бесѣда до полночи. Поздравляли «холодненькимъ» съ барышами Марка Данилыча, хвалили Веденѣева, что ловко умѣлъ Орошину рогъ сшибить, издѣвались надъ спѣсью Орошина и надъ тѣмъ, что дѣло съ тюленёмъ у него не выгорѣло. Не любили варищи Онисима Самойлыча, не жаловали его за чванство, за гордость, а нуще всего за то, что не въ мѣру завистливъ былъ. Кто ни подвернись, каждаго бы ему въ дураки оплести, у всякаго бы дѣло разбить. Тѣмъ еще много досаждалъ всѣмъ Орошинъ, что года по четыре срѣлу всю рыбу у Макарья скупалъ, барыши въ карманъ клалъ богатые, а другимъ оставлялъ только объ-ѣдышки.

Когда засидѣвшіеся въ трактирѣ рыбники поднялись съ мѣстъ, чтобъ отправляться на спокой, въ «дворянской» было почти ужъ пусто. Но только-что вышли они въ сосѣднюю комнату, какъ со всѣхъ сторонъ раздались разноязычные пьяные крики, хохотъ и визгъ нѣмецкихъ пѣвній, а съ верху доносились дикіе гортанные звуки ярманочной цыганской пѣсни:

Здѣсь ярманка такъ просто чудо.

Одна лишь только въ ней бѣда—

— 176 —

Что къ намъ не жалуютъ покуда.
Съ карманомъ толстымъ господа!...

— А что, Митенька, не туда ли? съ усмѣшкой про-
пищалъ Сѣдовъ, подмигнувъ лѣвымъ глазомъ и указавъ
на лѣстницу, чтō вела на верхъ къ Цыганкамъ.

Веденѣевъ не сразу отвѣтилъ. Промелькнула по лицу его легкая нервшительность, маленькая борьба. Но сдержался... Презрительно махнувъ рукою, онъ молвилъ:

— Ну ихъ къ шуту!... Невидаль!... Спать пора....

— И умно. По-моему, право умно, сказалъ Марко Да-
нилычъ. — Что тамъ, грѣхъ одинъ — бѣса тѣшить.... Лучше
милости просимъ завтрашній день ко мнѣ чаи распивать....
Можетъ-статься и гулянку устроимъ. Не этой чета....

Веденѣевъ обѣщался быть непремѣнно.

Вышли на крыльцо. Тутъ новый Содомъ и Гоморъ.
Десятка полтора извощиковъ, ломя и толкая другъ друга,
ровно звѣри съ дикими криками кинулись на вышедшихъ.

— Куда йхать?... Куда, господинъ купецъ?... Вотъ
со мной на сѣрой!.... На хорошей!

Пробраться сквозь крикливую толпу было почти не-
возможно. А тамъ подальше новая толпа, новый Содомъ,
новые крики и толкотня... Подгулявшій сѣрый людъ съ
пѣснями, съ криками, съ хохотомъ, съ руганью, прохо-
дилъ куда-то мимо, должно быть еще маленько пображ-
ничать. Впереди, покачивался со стороны на сторону и
прижавъ правую ладонь къ уху, что есть мочи, заливался
молодой малый въ растерзанномъ кафтанѣ:

Намъ трактиры надоѣли,
Много денежекъ поѣли —
Пойдемъ въ бѣлую харчевню,
Да воспомнимъ про деревню,
Наше рódное село!

Насилу выбрались рыбники. Но не отъѣхали они отъ

— 177 —

трактира и ста саженей, какъ вдругъ смолкли шумные
клики. Тихо... Ярманка дремлетъ. Лишь издали отъ тѣхъ
мѣстъ, гдѣ театры, трактиры и разныя увеселительныя
заведенія, доносятся глухіе, нестройные звуки, или вдругъ
откуда-нибудь раздастся пьяный крикъ: «караулъ»!... А
ближе только и слышнѣ тоскливая пѣсня караульщика-
Татарина, чтó всю ночь напролетъ просидитъ на полу
галлереи возлѣ хозяйской лавки съ длинной дубиной въ
рукахъ.

Вззѣхалъ нӑ мостъ Марко Данилычъ. Гулко и звонко
раздаются удары копытъ и шумъ колесъ. Длиннымъ се-
ребристымъ столбомъ отражается луна въ рѣчныхъ дро-
жащихъ струяхъ и на золотыхъ главахъ сосѣдняго мо-
настыря, великанами поднимаются темныя горы праваго
берега, тамъ и сямъ мерцаютъ сигнальные фонари па-
роходовъ, пышатъ къ небу пламенные столбы изъ трубъ
стальныхъ заводовъ.... Чудная картина — рѣдко гдѣ такую
увидишь, но не любуется на нее Марко Данилычъ, не
видитъ даже ея. Смеживъ очи, думаетъ онъ самъ про
себя: «А вѣдь ежелибъ не Митенька Веденѣевъ, онъ бы,
старый хрѣнъ, объегорилъ меня.... Кого бы мнѣ теперь
обработать, пока еще не пошли въ огласку петербургскія
новости»?...

Когда Смолокуровъ домой воротился, Дуня давно ужъ
спала. Не снимая платья, онъ осторожно разулся и, ти-
хонечко войдя въ сосѣднюю комнату, бережно и безoddчно
положилъ Дунѣ на столикъ объщанный гостинецъ — де-
сятокъ спѣлыхъ розовыхъ персиковъ и большую, души-
стую дыню-канталупку, купленныя имъ при выходѣ изъ
трактира. — Потомъ минуты двѣ постоялъ онъ надъ
крѣпко, безмятежнымъ сномъ заснувшею дѣвушкой, и со-

На горахъ. І.

12

— 178 —

творивъ надъ ея изголовьемъ молитву, тихонько вышелъ
на цыпочкахъ вонъ.

Долго послѣ того сидѣлъ онъ одинъ. Все на счетахъ
выкладывалъ, все въ бумагахъ справлялся. Свѣча дого-
рала, въ ночномъ небѣ давно ужъ бѣлѣло, когда, сложивъ
бумаги, съ разцвѣтшимъ отъ какой-то невѣдомой радости
лицомъ и, весело потирая руки, прошелся онъ нѣсколько
разъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Потомъ тихонько рас-
творилъ до половины дверь въ Дунину комнату, еще
разъ издали полюбовался на озаренное слабымъ, неров-
нымъ свѣтомъ мерцавшей у образовъ лампадки лицо ея,
и взявъ въ руку сафьянную лѣстовку, сталъ на молитву.

Немного пришлось отдыха на его долю. Еще къ ран-
нимъ обѣднямъ не начинали благовѣста, какъ, há-спѣхъ
одѣвшись, чутъ не бѣгомъ побѣжалъ онъ къ Доронину.
Зиновій Алексѣичъ одинъ еще былъ на ногахъ. Когда
вошелъ къ нему Марко Данилычъ, онъ только-что хотѣлъ
усѣться за столикъ, гдѣ ужъ кипѣлъ самоваръ.

— А я къ тебе спозаранокъ, ни свѣтъ, ни заря,
говорилъ Смолокуровъ, здороваясь съ Зиновьемъ Але-
ксѣичемъ.

— Просимъ милости, радушно отвѣтилъ Доронинъ. —
Дорогимъ гостямъ завсегда рады: рано ли, поздно ли, и
въ пōлночь и зá полночь.... Чайку чашечку!

— Отъ чаю отъ сахару отказу у меня не бываетъ,
молвилъ Марко Данилычъ. — Я жъ и нé пилъ еще—оно
будетъ и кстати. Такъ вотъ какъ мы!... Всталъ, умылся,
Богу помолился, да и въ гости. Вотъ какъ мы нонѣ, Зиновій
Алексѣичъ.

— Что-жъ? Дѣло доброе. Пока мои не встали, пока-
лякаемъ на досугѣ, сказалъ Доронинъ.

— И то вѣдь я пришелъ покалякать съ тобой, отвѣ-
тилъ Марко Данилычъ, принимаясь за налитуючашку.—

— 179 —

Скажи ты мнѣ, Зиновій Алексѣичъ, по самой сущей, по истинной правдѣ, вотъ какъ передъ Богомъ.... Что это у тебя вечоръ такъ гребтѣло, когда мы съ тобой на счетъ этого Меркулова толковали.

— Паренекъ-отъ, говорю тебѣ, хорошій... Жалко.... По человѣчеству жалко! — какъ бы нéхотя отвѣчалъ Зиновій Алексѣичъ.

— Только-то?... слегка прищурясь и зорко поглядѣвъ на пріятеля, протяжно и съ лукавой усмѣшкой проговорилъ Марко Данилычъ. — А я думалъ, что у тебя съ нимъ какія дѣла зачинаются.

— Какія дѣла?... Ни съ нимъ, ни съ родителемъ его дѣлъ у меня никакихъ не бывало, маленько, чуть-чуть смутившись отвѣтилъ Доронинъ. — По человѣчеству, говорю, жалко. А то чего жь еще? Парень онъ добрый, хорошій — воды не замутитъ, ровно красная дѣвица.

— А я полагалъ, что ты затѣваешь съ нимъ дѣло какое? прихлѣбывая чай, протяжно проговорилъ Марко Данилычъ.

Пуще прежняго замялся Доронинъ. Хотѣлъ что-то сказать, но придержался, не вымолвилъ.

— Никакихъ теперь у меня дѣловъ съ Никитой Ее-дорычемъ нѣтъ.... твердо и рѣшительно сказалъ онъ. — Ничего у насъ съ нимъ не затѣяно. А что впереди будешь, какъ про то знать?... Самъ понимаешь, что торговому человѣку впередъ нельзя загадывать. Какъ знать, съ кѣмъ въ какомъ дѣлѣ будешь?...

— Такъ.... протянулъ Марко Данилычъ. — А я ве-чоръ съ нашими рыбниками въ трактирѣ сидѣлъ. Чуть не до полночи прокалякали.... Про Меркуловскія дѣла тоже говорили.... Получилъ кой-какія вѣсти.... Кажись бы полезныя для Меркулова....

Просіялъ Зиновій Алексѣичъ.

12*

— 180 —

— Всѣ въ одинъ голосъ его жалѣютъ.... Вѣдь онъ не женатъ еще? вдругъ спросилъ Марко Данилычъ.

— Холостой, отвѣтилъ Доронинъ.

Зорко глядя на пріятеля, думаетъ самъ про себя Смолокуровъ: «Врешь, не обманешь, Лизавету за него ладишь. Насквозь вижу тебя.... Не даромъ вечоръ она ровно береста на огнѣ корчилась, какъ рѣчь зашла про Меркулова».

— Хозяйку бы ему добрую, говорятъ наши рыбники, молвилъ глядя въ сторону Марко Данилычъ. — Да тестя бы разумнаго, чтобы было кому научить молодаго въюношу, да чтобы онъ не давалъ ему всего капитала въ тюлені садить.... Налей-ка чашечку еще, Зиновій Алексѣичъ.

Поспѣшно налилъ чашку Доронинъ и подалъ ее Марку Данилычу.

— Нонѣ на ярманкѣ эвта кантонка, прахъ ее побери, куда какъ шибко пошла... небрежно закинулъ иную рѣчь Марко Данилычъ. — Званія чаю нѣтъ, просто-нá-просто наша сѣнная труха, а поди-ка ты какъ пошла.... Дешева — потому.... Пробовалъ ли ты, Зиновій Алексѣичъ, эту кантонку?

— Доводилось, отвѣтилъ Доронинъ.

— Брандахлыстъ, рѣшилъ Марко Данилычъ.

— Почти одно, что наша копорка, ¹) замѣтилъ Доронинъ.

— За копорку-то по головкѣ не гладятъ, въ тюрьму даже сажаютъ, а на кантонку пошлины сбавили. Вотъ тутъ поди и суди!... молвилъ Марко Данилычъ.

¹) Копорка, иванъ-чай — растение *Epilobium angustifolium*. Его собирали, сушили, преимущественно въ Петербургской губерніи, и мѣшали съ княжtinскимъ чаемъ. Такая поддѣлка строго преслѣдовалась.

— 181 —

— Соображенія!

— Вѣстимо, соображенія! согласился Марко Данилычъ. — А много-ль капиталу Меркуловъ въ тюленя-то усадилъ?

— Много, покачавъ головой, отвѣтилъ Доронинъ.

— Однако какъ?

— Тысячъ до шестидесяти.

— Не пустячныя деньги! покачалъ головою и Марко Данилычъ. — Да неужто у него только шестьдесятъ тысячъ и было? спросилъ онъ послѣ короткаго молчанья. — Отецъ-отъ вѣдь у него въ хорошемъ капиталѣ былъ....

— Еще столько же наберется, можетъ и побольше, сказалъ Зиновій Алексѣевичъ. — Къ слову вѣдь только говорится, что весь капиталъ засадилъ. Всего-то не засаживалъ.... Какъ же это возможно?

— А много-ль пудовъ?.... тюленя-то? спросилъ Смолокуровъ, какъ бы отъ нечего говорить.

— Пятьдесятъ ли, пятьдесятъ ли пять тысячъ, навѣрно сказать не могу, отвѣтилъ Зиновій Алексѣевичъ.

— А сюда не ближе сентября будетъ?

— Сказывалъ онъ, что прежде Рождества Богородицы никакими способами ему не управляться, молвилъ Доронинъ.

— Нешто пишетъ? спросилъ Смолокуровъ.

— Не задолго до нашего отвѣзда былъ онъ въ Вольскомъ, три дня у меня выгостилъ, сказалъ Доронинъ. — Ну, и кучился тогда, не подыщу-ль ему на ярманкѣ покупателя, а ежель прищу, запродалъ бы товаръ-отъ.... Теперь пишетъ, спрашиваетъ, не нашелъ ли покупщика.... А гдѣ мнѣ сыскать?... Мое дѣло по рыбной части слѣпое, а ты еще вотъ завѣряешь, что тюлень-отъ и вовсе безъ продажи останется.

— Ежели у него теперича пятьдесятъ тысячъ цу-

— 182 —

довъ на шестьдесятъ тысячъ рублей, значитъ пудъ-отъ по рублю съ двумя гривнами обойдется, разсчитывалъ Марко Данилычъ.

— Должно-быть что такъ, подтвердилъ Зиновій Алексіевичъ.

— А онъ тебѣ только на словахъ говорилъ, чтобъ до его пріѣзда тюленѣ запродать?

— Довѣренность на всякій случай далъ. Довѣренность у меня есть, отвѣчалъ Доронинъ.

— Такъ!... протянулъ Марко Данилычъ. — Прямъ — и довѣренность далъ.... Что жь искалъ ты покупателей-то? спросилъ онъ потомъ, немножко помолчавши.

— Да вѣдь говорю я тебѣ!... Гдѣ я буду ихъ искать? отозвался Зиновій Алексіевичъ. — До твоего пріѣзду спрашивалъ кой у кого изъ рыбниковъ. И отъ нихъ тѣ же же рѣчи, чтоб отъ тебя.

— Кого спрашивалъ-то?

— Да кого я спрашивалъ? Сусалина спрашивалъ, Сѣдова, еще кой-кого.... Всѣ въ одно слово: никакихъ, говорятъ, въ нонѣшню ярманку цѣнъ не будетъ.

— Вѣрно!... Еще пожалуй въ убытокъ продашь.... Вотъ какова она наша-то коммерція.... Самое плевое дѣло!... молвилъ Марко Данилычъ.

— Къ Орошину думаю съѣздить, послѣ недолгаго молчанья сказалъ Доронинъ. — Онъ вѣдь у васъ главный скупщикъ — не одинъ разъ весь рыбный товаръ до послѣдняго пуда на ярманкѣ скупалъ. Онъ не возьметъ ли?

— Постой, погоди! спѣшно перебилъ Смолокуровъ. — Денекъ другой подожди, не вѣзди къ Орошину.... Можетъ, я самъ тебѣ это дѣльцо облажу.... Дай только сроку.... Только ужъ напередъ тебѣ говорю — чтоб тутъ ни дѣлай, какихъ штукъ ни выкидывай — а безъ убытковъ не обойтись. По рублю по двадцати копьекъ и думать нечего взять.

— 183 —

— Да ужъ хоть сколько бы нибудь да взять.... Не въ воду жъ въ самомъ дѣлѣ товаръ-отъ кидать!... Похлопочи сдѣлай милость, Марко Данилычъ, яви Божескую милость.... Въ вѣкъ не забуду твоего одолженья.

— Экъ какъ возлюбилъ ты этого Меркулова.... Ровно объ сынѣ хлопочешь, лукаво улыбнувшись, молвилъ Смодокуровъ. — Не тужи, Богъ дастъ, сварганимъ. Одно только, къ Орошину ни подъ какимъ видомъ, не зѣди, иначе все дѣло изгадишь. Встрѣтишься съ нимъ, и рѣчи про тюленą не заводи. И съ другимъ съ кѣмъ изъ рыбниковъ свидишься и тѣмъ ничего не говори. Прощай, однакожь, закалякался я съ тобой, а мнѣ давно на касраванъ пора.

Воротясь на квартиру, Марко Данилычъ тотчасъ за счеты. Долго щелкалъ костями, то задумываясь, то самодовольно улыбаясь. Ловкій оборотъ затѣвалъ. Башъ нà башъ ¹) пожалуй возьметъ....

И нимало не совѣстно было ему передъ другомъ-пріятелемъ, хоть онъ и догадывался, что Меркуловъ скоро своимъ будетъ Доронину. «Почище обработаю, чѣмъ Орошину хотелось меня.... думаетъ Марко Данилычъ, расхаживая по комнатѣ. Объегорю!... Что жь?... До кого ни доведись, всякъ бы то же сдѣлалъ.... Купецъ, что стрѣлецъ — оплошнаго ждетъ.... Друзья мы пріятели съ Зиновьемъ Алексѣичемъ — такъ что жь изъ этого?... Сватъ сватомъ, братъ братомъ, а денежки не родня.... Все вѣдь такъ, все.... Упусти-ка я случай на счетъ. ближняго погрѣться — меня же дуракомъ обзовутъ.... А обдуй кого-нибудь получше, надъ нимъ смѣяться станутъ— учись молъ, плати за науку.... Да что мнѣ до людей!...

¹) Башъ — по-татарски голова. Взять башъ на башъ — взять рубль на рубль. Выраженіе употребительно въ Поволжѣ.

— 184 —

Ну ихъ... Мнѣ бы только Дунюшкѣ, Дунюшкѣ, моей
голубкѣ, побольше накопить... А то что мнѣ люди?...
Плевать!»

## ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Доронина въ мильонѣ считали. Былъ онъ однимъ
изъ самыхъ сильныхъ хлѣбныхъ торговцевъ. Тысячъ до
двухъ десятинъ земли у него засѣвалось въ Самарскомъ
Заволжѣ, близъ Балаковской пристани, да безъ малаго
тысяча возлѣ Сызрани. За Волгой пшеницу онъ сѣялъ,
въ Сызранской окольности — просо. Муку мололъ на дес-
сятипоставной мельницѣ-крупчаткѣ, чтó была строена еще
его родителемъ на рѣкѣ на Иргизѣ, а просо шáсталъ на
пшено на двѣнадцати круподеркахъ, чтó самъ в кругъ Сыз-
рани поставилъ. И чужаго хлѣба не мало скупалъ, часть
его перемалывалъ на Иргизской мельницѣ; муку и зерно
на своихъ расшивахъ ставилъ въ Рыбную и другие вер-
ховые города. Хлѣбъ и въ Москву, а годами и въ Пи-
теръ на Калашникову пристань возилъ, а у Макарья
торговалъ больше пшеномъ. Супротивъ Доронина по пшену
на всей Волгѣ не было ни единаго человѣка.

Сыновьями не благословилъ Богъ Зиновья Алексѣича,
не было у него по дѣламъ роднаго, кровнаго помощника,
на кого бы онъ могъ, какъ на самого себя, во всемъ по-
ложиться. Весь трудъ, всё заботы ему довелось на однихъ
своихъ плечахъ выносить. Наемнымъ прикащикамъ боль-
шой вѣры не давалъ; хоть и добрый былъ человѣкъ, бла-
годушный, и всякому былъ радъ помощъ оказать, но при-
кащикамъ на волосъ не вѣрилъ. «Ему чтó? говаривалъ
Зиновій Алексѣичъ. Какъ ему довѣриться? Нонѣ не ста-
рые годы, народъ сталъ плутъ плутомъ — каждый обой-

— 185 —

детъ, что мертвой рукой обведетъ, надуетъ тебя ровно
козій мѣхъ. Мигнуть не успѣешь, какъ онъ тебя обобралъ
да и прочь отошелъ. Ищи дескать на меня, только меня-то
не сыщешь.» Дальнихъ людей къ большимъ дѣламъ не
приставлялъ; пробовалъ, да отъ каждой пробы сундукъ то-
щалъ. Изъ ближнихъ взять было некого, народъ все не-
надежный, не даромъ про него изстари пословицы ведутся:
«въ Хвалынѣ ухорѣзы, въ Сызрани головорѣзы», а во
славной слободкѣ Малѣковкѣ двухъ разъ вздохнуть не
поспѣешь, какъ самый закадычный пріятель твой обо-
грѣетъ тебя много получше, чѣмъ разбойникъ на большой
дорогѣ. Не имѣя надежныхъ помощниковъ, чуть не круг-
лый годъ Зиновій Алексѣичъ мыкался изъ стороны въ
сторону, все въ разъѣздахъ да въ разъѣздахъ, все отъ
семьи въ отлучкѣ: то на сѣвѣ, то на жнивѣ, то на Иргиз-
ской мельницѣ, то на Сызранскихъ круподеркахъ, не то
въ Рыбной, въ Питерѣ, въ Москвѣ, у Макарья. А въ
родномъ, насиженномъ гнѣздышкѣ свѣтилъ Зиновій Але-
ксѣичъ ровно молодой мѣсяцъ: покажется да тотчасъ и
спрячется. Къ женѣ, къ дочерямъ ровно званый гость
наѣзжалъ на великіе только праздники, да на чьи нибудь
именины. Домъ же господарскій, гнѣздо свое семейное
свилъ Зиновій Алексѣичъ чуть не на самомъ краю такъ-
называемыхъ «Горъ», въ раскинувшемся привольно по
правому берегу Волги, красиво обстроенномъ Вольскѣ.
Доронинскій домъ, каменный двухъ-ярусный, съ зеркаль-
ными стеклами, съ ярко горѣвшими на солнцѣ оконными
приборами, съ цвѣтниками передъ жильемъ, съ плодовыми
деревьями назади, чуть ли не былъ лучшимъ во всемъ
городѣ. Въ любую столицу можно было поставить Доро-
нинскій домикъ — улицъ не испортилъ бы.

— 186 —

У Русскаго простонародья нѣтъ, ни лѣтописныхъ за-
писей, ни повѣстей временныхъ лѣтъ, ни иныхъ писан-
ныхъ памятей про то, какъ люди допрежь насъ живали,
какіе достатки, богатства себѣ добывали, кто чѣмъ раз-
жился, чтò богатѣемъ тому аль другому помогло сдѣ-
латься. Но есть живучія преданья: народная память ихъ
молвой по бѣлу свѣту разноситъ.... Строго, правдиво
молва говоритъ, но безобидно, ибо безстрастна она.
Спокойный духъ народа въ молвѣ о былыхъ временахъ
сказывается; нѣтъ у русскаго человѣка ни наслѣдствен-
ной злобы, ни вражды родовой, ни сословной ненависти....
Добръ, не злопамятенъ русскій человѣкъ; для него чтò
прошло, то минүло, чтò было, то былью поросло; дѣдов-
скихъ грѣховъ на внукахъ онъ не взыщетъ ни словомъ,
ни дѣломъ. Про начало Доронинскихъ достатковъ молва
ходила не славная, но никто не корилъ Зиновья Але-
ксѣича за неправедныя стяжанья родительскія.

Съ сотню годовъ и побольше того, когда еще краси-
вый Вольскъ былъ дворцовой слободой Малѣковкой, дѣ-
душка Зиновья Алексѣича перебивался съ копѣйки на
копѣйку, а въ Пугачевщину и совсѣмъ разорился. Сынъ
его, родитель Зиновья Алексѣича, жилъ въ бѣдной, вѣт-
хой, полуразвалившейся избенкѣ на самомъ вспольѣ.
Промыселъ его не изъ важныхъ былъ; въ дырявыхъ лап-
тяхъ, въ рваной рубахѣ, съ лямкой на груди, каждое
лѣто онъ раза по два и по три грузными шагами мѣ-
рялъ неровный глинистый бечевникъ Волги отъ Саратова
до Стараго Макарья, али до Рыбной. Бурлачилъ, въ
коренныхъ ходилъ и въ добавочныхъ ¹), раза два каше-

¹) Коренными бурлаками зовутъ порядившихся на всю путины и взявшихъ при этомъ задатки; добавочными — взятыхъ на пути, гдѣ понадобится, безъ сроку и безъ задатка.

— 187 —

варомъ былъ, но та должность ему не по нраву пришлась: не доваришь — отъ своей братьи на орѣхи достанется, переваришь, хуже того; не досолишь — не бѣда — только поругаютъ; пересолилъ, ременнаго масла безпремѣнно отвѣдаешь. Бывалъ Доронинъ и въ косныхъ, былъ мастакъ и на дерево лазить, и по райнамъ ходить, и бичеву ссаривать; но до дяди, за пьянствомъ, не доходилъ, ни разу въ шишкахъ даже не бывалъ. ¹) На плесу ²) человѣкъ былъ бѣдовый, а дома самый смиренный, ровно съ него взята была волжская поговорка: «дома баранъ, на плесу буянъ». Горемыкѣ-бурлаку какъ деньгу на черный день заработать? А у Алешки Доронина къ тому жь былъ обычай: на плесу, коли шапка либо рвань какая-нибудь отъ рубахи не пропита, ни единаго кабака не минуетъ. Пропащая, безшабашная былъ голова.... Такъ и звали его «Алешка безпутный», другаго имени не было.

Сплылъ одинъ годъ безшабашный Алешка въ Астрахань, поплылъ изъ дому ранней весной съ ледоходомъ. Послѣ того нигдѣ по пристанямъ его не видали; слухи, какъ въ яму, вѣсти, какъ въ воду, никто ничего про Алешку не зналъ. Сгибъ да пропалъ человѣкъ. Поговаривали, что гдѣ-то въ пьяной дракѣ зашибли его, бол-

¹) Ременное масло — на языкѣ бурлаковъ удары линькомъ или концомъ лямики. Дерево — мачта, райна — поперечное дерево на мачтѣ, къ которому прикрѣпляется парусъ, по-морски рея. Бечеву ссаривать — отцѣплять ее отъ кустовъ и деревьевъ, перекидывая бечеву черезъ нихъ. Это дѣло косныхъ. Косными зовутъ на суднѣ двухъ бурлаковъ что при парусахъ, они обшиваютъ ихъ и насаживаютъ на райну; одинъ изъ нихъ кашеваръ, то-есть поваръ бурлацкой артели; дядь, то-есть лоцманъ, управляетъ ходомъ судна; шишка — передовой бурлакъ во время тяги бечевою.

²) То-есть на Волгѣ. Собственно плесь — часть рѣки отъ одного изгиба до другаго.

— 188 —

тали, что деревомъ пришибло его дò смерти, ходили
слухи, что пьяный свернулся онъ съ расшивы и пото-
нулъ, но вѣрнаго никто не зналъ. Годъ толковали, на
другой перестали, — новые толки въ народѣ явились, —
старые разводить было не къ чему, да и некогда. Со-
всѣмъ позабыли про Алешку безпутнаго. А межь тѣмъ
домишка у него сгорѣлъ, жена съ ребятишками пошла
по-міру, и схоронивъ дѣтей, сама померла въ одночасье...
И какъ метлой смѣло память о Дорониныхъ.

На седьмой годъ воротился Доронинъ на родину, во-
ротился не Алешкой безпутнымъ, а «почтеннѣйшимъ
Алексѣемъ Степанычемъ». Не въ истерзанномъ рубищѣ,
не съ котомкой за плечьмй явился онъ въ родномъ го-
родѣ, а съ возами дорогихъ товаровъ, съ тую набитой
мошной, въ синей тонкаго сукна сибирѣкѣ, въ шелковой
алой рубахѣ. Въ возахъ были у него не одна сотня ку-
сковъ канауса и термаламы, бухарскія да кашемировыя
шали, бирюза, индійскія кисеи и разныя другія азіятскія
ткани. А деньги, чтò привезъ, были не наши, не русскія,
а все золотые туманы да тýлле, серебряны кираны да
рупіи. ¹) Отколь у бурлака такое богатство? Новые толки,
новые пересуды пошли, и опять-таки не было въ нихъ
ничего, кромѣ безтолочи. Кто говорилъ, что Доронинъ по
Волгѣ въ разбой ходилъ, спачала-де былъ въ есаулахъ,
потомъ къ атаманы попалъ; кто увѣрялъ, что разжился
онъ мягкою денежкой ²), кто божился, клялся, что гдѣ-то
на большой дорогѣ богатаго купца уходилъ онъ.... Нашлись
и такіе, чтò образъ со стѣны снимали, завѣряя, что Доро-

¹) Туманъ или томанъ персидская золотая монета въ 2 р. 80 к.; тилле — бухарская золотая въ 3 р. 90 к.; кирань — серебряная пер- сидская въ 30 к.; рупіі — индийская серебряная въ 60 к.

²) Мягкая деньга — фальшивая.

— 189 —

нинъ попалъ въ полонъ къ Трухменцамъ, проданъ былъ
въ Хиву и, тамъ будучи въ приближеніи у царя, опоилъ
его соннымъ зельемъ, обокралъ казначейство и съ басур-
манскими деньгами на Русь вышелъ... Слушая такія не-
былицы, припоминали однако ходившіе когда-то и потомъ
скоро заглохшіе слухи, что Доронина въ Мертвомъ Кул-
тукѣ ¹) видали. Мудрено ль оттуда въ хивинскій полонъ
попасть, мудрено ль и дослужиться у невѣрнаго царя до
почестей!... Бывали примѣры!... Было же, что плѣнная
мѣщанка изъ Краснаго Яра Матрена Васильева, угодивъ
хану печеньемъ пироговъ, попала въ тайныя совѣтницы
его хивинскаго величества!

А на Мертвомъ Култукѣ Доронинъ въ самомъ дѣлѣ
каждое лѣто бывалъ. Ходилъ онъ туда на промыслā, только
не рыбные.

Около того времени, какъ Французъ на Москву хо-
дилъ, серебряный рубль цѣлковый сталъ въ четыре рубля
ассигнаціями, а мѣдные пятаки да гривны въ прежней
цѣнѣ оставались. А мѣдныя Екатерининскія деньги не
теперешнимъ были чета; изъ пуда мѣди только на шест-
надцать рублей ассигнаціями ихъ выбивали. Персіане за
пудъ денежной мѣди съ радостью по сороку да по пяти-
десяти рублей ассигнаціями давали, платя больше своими
товарами. И стали русскіе пятаки да гривны пропадать
безслѣдно, зорко стали тогда присматривать за мѣдни-
ками, за литейщиками, за колокольными заводчиками —
не нашлось однако на нихъ никакого, подозрѣнья. Да и
какъ каждый годъ по нѣскольку сотенъ тысячъ пудовъ
мѣдныхъ денегъ тайкомъ перелить? Въ какомъ подпольѣ
въ какомъ оврагѣ такіе горны надѣлаешь? Со временемъ

¹) Мертвый Култукъ — залпвъ въ сѣверовосточной сторонѣ Кас-
пійскаго моря.

— 190 —

примѣтили, что гривны да пятаки внизъ по Волгѣ плы-
вутъ, и назадъ въ середку Россіи не ворочаются, а въ
Астрахани стали они чуть не рѣже золотыхъ. Вся мел-
кая торговля тамъ на персидскіе да на бухарскіе товары
пошла. Сѣстнаго надо купить, сдачу сдать съ синень-
кой, либо съ цѣлковаго, давали отрѣзки бурмѣти, хана-
гая, алачй и канауса ¹); бурлакъ въ питейный забредетъ,
спроситъ шкаликъ ²), и бязью платить ³). Это называ-
лось пяташной торговлей. Тою торговлей разжился и
Алешка Доронинъ.

А придумали и устроили ту торговлю именитые Греки
да Армяне. Сами въ Астрахани сидѣли, ровно ни въ чемъ
не бывало, медали, кресты, чины за усердіе къ общей
пользѣ да за пожертвованія получали, а отправляя пя-
таки къ Кизильбашамъ ⁴) нагрѣвали свои руки вокругъ
русской казны. Самыхъ отчаянныхъ, самыхъ отважныхъ
сорванцовъ, какимъ жизнь копѣйка, а спина и полушки
не стоитъ — набирали они на Астраханскихъ пристаняхъ
да по рыбнымъ ватагамъ, ихними руками и жаръ загре-
бали. Головорѣзы отъ своихъ хозяевъ, именитыхъ Армянъ
да Грековъ, получали боченки съ мѣдью, тайно спрова-
живали ихъ къ Гурьеву городку, а оттоль въ телегахъ
на Мертвый Култукъ. На пустынныхъ песчаныхъ бере-
гахъ того залива, въ едва проходимыхъ высокихъ камы-
шахъ тамъ и сямъ гнили тогда лежавшія вверхъ дномъ

¹) *Бурмѣть* — нѣчто въ родѣ холста изъ хлоччатобумажной пряжи, персидскаго издѣлія, простая бурмѣть зовется шиле, лучшая — хана-гай. Алачд или аладжд — шелковая или полушелковая полосатая ткань персидскаго издѣлія. Канаусъ — извѣстная шелковая ткань.

2) Шкалакъ — полкосушка.

³) *Бязь* то же почти что бурметь, но не персидскаго, а среднесазіятскаго издѣлія.

⁴) Кизильбашами — зовутъ Персіанъ. Старинное ихъ названіе. Значитъ красноголовый

— 191 —

расшивы. Казалось, бурей онъ были на берегъ выбро-
шены, а въ самомъ дѣлѣ нарочно вытащены изъ воды и
опрокинуты. Подъ ними складывались боченки съ мѣд-
ной монетой. Сюда Персіане пріѣзжали, и за свои товары
получали гривны съ пятаками. По зимѣ, когда по восточ-
нымъ берегамъ Каспійскаго моря на сотни верстъ живой
души не бывало, Кизильбаши увозили мѣдь къ себѣ до-
мой на саняхъ, не боясь ни казацкихъ карауловъ, ни
набѣговъ хищныхъ Трухменцовъ.

Доронинъ попалъ къ самому первостатейному Греку, къ
тому, чтò и выдумалъ пяташную торговлю. Съ самаго на-
чала «Алешка безпутный» выказалъ себя на воровское дѣло
самымъ способнымъ человѣкомъ. Въ Мертвомъ Култукѣ
зелено вино рѣдко важивалось, и волей-неволей онъ поне-
множку отвыкъ отъ чарочки. А у него непохмѣльнаго и го-
лова и руки были золотыя. И первый годъ, и второй Греку
вѣрой и правдой служилъ онъ, на третій, сведя знакомство
съ Кизильбашами и даже выучась говорить по-ихнему, сталъ
и свои пятаки продавать. И какъ только заслышалъ, что въ
Питерѣ свѣдали, куда пятаки да гривны идутъ, сразу заша-
башилъ, не поставивъ во грѣхъ надуть благочестиваго Грека.
Получивъ за его боченки два воза персидскихъ товаровъ,
не сдалъ ихъ хозяину, а когда тотъ сталъ требовать, ска-
залъ ему: «хочешь товаръ получить, такъ подавай на меня
губернатору жалобу, безъ того послѣдней тряпки не дамъ».
Грекъ расшумѣлся, да нечего дѣлать, плюнулъ на Доро-
ңина и рукой махнулъ.

На родинѣ ни дома, ни жены, ни ребятишекъ не на-
шелъ. Постоялъ на поросшемъ лопухомъ и чернобыломъ
мѣстѣ, гдѣ когда-то стояла избенка его, почесалъ въ за-
тылкѣ, выругался самъ про себя, и перекрестившись по-
желалъ женѣ царства небеснаго. Потомъ крякнулъ съ
горя, махнулъ рукой и пошелъ на постояный дворъ, гдѣ

— 192 —

тогда у него воза стояли. На утро бѣглый попъ, чтó
жилъ въ Вольскѣ при богатой часовнѣ, строенья знаме-
нитаго откупщика Злобина, отпѣлъ Доронину канонъ за
единоумершую и за то хорошія деньги получилъ на не-
гасимую свѣчу и годовое чтеніе Псалтиря по покойницѣ.
Устроивъ душу жены, въ тотъ же день Доронинъ уѣхалъ
къ Макарью, тамъ выгодно продалъ товары, размѣнялъ
бусурманскія деньги на русскія и воротился въ Вольскъ
съ крупнымъ наличнымъ капиталомъ.

На рукахъ носили всѣ Алексѣя Степаныча, не знали
чѣмъ угодить, чѣмъ почетъ воздать ему.... Однакожь хоть
всѣ земляки отъ мала до велика передъ нимъ лебезили,
не захотѣлось ему остаться на родинѣ. II въ кабакахъ-то
сидѣли еще тѣ самые цѣловальники, которымъ онъ по-
слѣдню шапченку бывало закладывалъ, и въ полиціи-то
служили тѣ самые будочники, что засыпāли ему въ спину
горяченькихъ, и товарищи прежней безпутной жизни те-
перь одолѣли его — еле стоя на ногахъ, лѣзли къ нему
съ увѣреньями въ дружбѣ и звали съ собой разгуляться
постаринному. Накупилъ Алексѣй Степанычъ за Волгой
да вкругъ Сызрани земель и выстроилъ на Иргизѣ возлѣ
нѣмецкихъ колоній мельницу. А была та мельница на
удивленье. Домъ при ней поставилъ, разукрасилъ его на
славу и привезъ изъ Сызрани на новоселье молодую хо-
зяйку, женился онъ тамъ на богатой купеческой дочкѣ.

Были у него сынъ да дочь — красныя дѣти. Выростиłъ
ихъ Алексѣй Степанычъ въ страхѣ Господнемъ, дочку
выдалъ замужъ въ Саратовъ за хлѣбнаго торговца, сына
на богатой сироткѣ женилъ.... И только-что успѣлъ
устроить дѣтей, кончилъ жизнь свою позорною смертью.
Поѣхалъ онъ въ Саратовъ по какому-то дѣлу да кстати
поглядѣть на молодое хозяйство новобрачной дочери. А
тогда по Волгѣ шелъ невѣдомый, еще впервые появив-

— 193 —

шійся на Руси моръ. Ужасъ и уныніе шли вмѣстѣ съ
холерой: вечеромъ и на разсвѣтѣ по всѣмъ церквамъ гу-
дѣлъ колокольный звонъ, чтобы во всю ночь между зво-
нами никто не смѣлъ выходить на улицу; на перекрест-
кахъ дымились смрадныя кучи навоза, покойниковъ во-
зили по ночамъ арестанты въ пропитанныхъ дегтемъ
рубахахъ, по домамъ жгли безщадно все оставшееся послѣ
покойниковъ платье, лекаря ходили по домамъ и все
опрыскивали хлоромъ, по народу расходились толки объ
отравленіи колодцовъ.... Страшное было время, особливо
въ Саратовѣ. Доронинъ стосковался по женѣ, боялся за
нее, за сына и молодую сноху, бросилъ дѣла на произ-
вольъ судьбы и поѣхалъ домой. Его остановили и поса-
дили въ карантинъ. Въ тоскѣ, въ смертномъ страхѣ и
горѣ подкупилъ онъ сторожей, и съ помощью ихъ бѣ-
жалъ изъ карантина. Его поймали, въ двадцать четыре
часа осудили и среди двухъ сторожей вздернули раба
Божія на висѣлицу.

Зиновій Алексѣичъ росъ подъ неусыпными, денно-
ночными заботами матери. Отцу некогда было заниматься
дѣтьми; то и дѣло въ отлучкахъ бывалъ. Только у него
объ нихъ и было заботы, чтобъ, возвращаясь изъ какой-
нибудь поѣздки, привезти гостинцевъ: изъ одежи чего-ни-
будь, да игрушекъ и лакомствъ. Мать Зиновья Алексѣича
женщина была добрая, кроткая, богомольная; всю душу
положила она въ дѣтокъ. И вылился въ нихъ весь нравъ
разумной матери.

Изъ Зиновья Алексѣича вышелъ человѣкъ ума недю-
жиннаго, нрава добраго, честнаго, всегда спокойнаго и
во всемъ съ разсудкомъ согласнаго. Ему, воспитанному
въ страхѣ Божіемъ, было съ ранняго младенчества вну-

На горахъ. І.

13

— 194 —

шено беззавѣтное уваженье къ дѣдовскимъ обычаямъ, лю-
бовь къ родинѣ безграничная, честность ничѣмъ неколе-
бимая, милосердіе ко всякому бѣдному и несчастному.
Когда исполнилось ему восемнадцать лѣтъ, мать опаса-
лась, чтобы не смутилъ его врагъ рода человѣческаго и
не ввелъ бы во грѣхъ, затворяющій, по ея убѣжденью,
райскія двери, стала ему невѣсту приискивать. Искала
не долго, давно она сноху себѣ намѣтила — дальнюю
свойственницу, круглую сироту съ покорнымъ нравомъ
и съ богатымъ приданымъ. Татьяна Андревна — такъ
звали молодую жену Зиновья Алексѣнца — вся вышла
въ свекровь: такая же добрая жена, такая же заботная
мать.

Послѣ плачевной кончины Алексѣя Степаныча его вдова
то жила у сына, то гостила у дочери — ни того, ни другой
обидѣть ей не хотѣлось. Въ обоихъ домахъ порядокъ дер-
жала и во всѣхъ дѣлахъ, по хозяйству ли, на счетъ ма-
ленькихъ внучатъ, слово ея было закономъ. Внуковъ у
дочери, и внучекъ у сына няньчила, съ дѣтства въ добрѣ
и правдѣ ихъ наставляла, молодымъ хозяевамъ совѣтами
во всемъ помогала. Десять годовъ съ половиной такъ про-
жила честнáя вдовица и столь же тихо угасла, сколь тихо
протекла жизнь ея, полезная для всѣхъ, кто ни зналъ ее.
Много горя-печали кончина ея принесла и своимъ, и чу-
жимъ, пуще всѣхъ горевали по ней бѣдныя вдовы да си-
роты.

Зиновій Алексѣнчъ, какъ и родитель его, велъ жизнь
непосидную, разъѣздную; въ дому у него чуть не круглый
годъ бабье царство бывало. Къ Татьянѣ Андревнѣ срод-
ницы гостить приѣзжали, матери да канонницы съ Ир-
гиза да съ Керженца, бѣдныя вдовы да старыя дѣвы —
больше никого. Вкругъ дома жили одни рабочіе, блізкими
сосѣдями были Нѣмцы-колонисты. Скучненько было подро-

— 195 —

ставшимъ дочерямъ Зиновья Алексѣича, и частенько онъ
подумывалъ: «хорошо бы въ городу домикъ купить, либо
новый построить: все-таки Лиза съ Наташей хоть маленько
бы свѣта Божьяго повидали». Но вслухъ о томъ заикнуться
не смѣлъ, зная, какъ дорогъ былъ домъ на мельницѣ ста-
рухъ его матери. По пятнадцатому году, когда тотъ домъ
только-что обстроенъ былъ, вступила она подъ его кровлю
хозяюшкой, всю почти жизнь провела въ немъ безвыѣздно
и ни за чтó бы на свѣтѣ не согласилась на старости
лѣтѣ перебраться на новое мѣсто.

Схоронивши мать, Зиновій Алексѣичъ переселился въ
Вольскъ. Выстроилъ тамъ лучшій домъ въ городѣ, разу-
бралъ его, разукрасилъ денегъ не жалѣя, лишь бы отдѣ-
лать все въ «наилучшемъ видѣ», лишь бы каждому кида-
лось въ глаза его убранство, лишь бы всякъ, кто мимо
дома ни шелъ, ни ѣхалъ — все бы время на него любо-
вался, и уѣхавши молвилъ бы самъ про себя: «сумѣлъ
поставить хоромы Зиновѣй Алексѣичѣ!»

Въ городу житье на иной ладъ пошло. Зиновій Але-
ксѣичъ былъ душа-человѣкъ: радушный, ласковый, добро-
желательный, хлѣбосольный, гостямъ бывалъ радъ обо
всякую пору. Весело, радошно похаживалъ онъ по разу-
браннымъ своимъ горницамъ, когда онъ бывали гостями
полнехоньки; тутъ отъ него и шутки и смѣхи такъ и
сыплются, а безъ гостей прикащики да рабочіе пвой разъ
отъ хозяина слова добиться скоро не могутъ, только и
разговорится что съ одними семейными. Всякому гостю
званому и нежданному привѣтъ отъ него былъ одинъ,
только чванныхъ, спѣсивыхъ да ломливыхъ гостей онъ не
жаловалъ. Веселыя гостины у Доронпна бывали однако
временами, когда хозяинъ въ дому, а во время отлучекъ
его только женскій полъ у Татьяны Андревны гащивалъ:
знакомыя купчихи изъ Вольска да изъ Балакова, подружки

13*

— 196 —

подроставшихъ дечерей, да матушки и келейныя дѣвицы изъ Иргизскихъ монастырей да изъ скитовъ Керженскихъ и Чернораменскихъ бывали въ дому у нея.

И Зиновій Алексѣичъ, и Татьяна Андревна въ дочеряхъ своихъ души не чаяли, объихъ равно лелѣяли, объихъ равно берегли и не было изъ нихъ ни отцовской баловніцы, ни материной любимицы. Держали дѣвицъ просто, воспитали ихъ безхитростно, брали лаской да любовью, а не криками и строгостями. Читать и писать полууставомъ выучила ихъ проживавшая при домашней моленной читалка-канонница; дѣвочки были острыя, къ ученью способны и рачительны; еще дѣтьми прочитали онъ всѣ двадцать каθизмъ Псалтыря, даже Ефрема Сирина и Маргаритъ Златоуста. Зиновій Алексѣичъ разсуждалъ, что роститъ дочерей не для кельи и не ради манатьй; и къ великому огорченью матушекъ, къ немалому соблазну кумушекъ, нанялъ обѣднаго старичка, отставнаго учителя, обучать Лизу съ Наташей читать и писать по-граждански, и разнымъ наукамъ, какія были пригодны имъ. Татьяна Андревна тому не препятствовала, но когда приходилъ учитель, на шагъ не отходила отъ дочерей, и пи единаго слова учителя мимо ушей не пропускала. Совѣтовали знакомые Зиновью Алексѣичу свезти дочерей въ Казань либо въ Москву, въ хорошій пансіонъ, гдѣ ихнія дочери обучались, а если жаль надолго разставаться, принять въ домъ учительницу, чтобы могла она ихъ всему обучить, чтó по нынѣшнимъ временамъ отъ дочерей богатыхъ купцовъ требуется. Зиновій Алексѣичъ на то не согласился. «Какъ, говорилъ, приму я въ домъ чужаго человѣка?... Кто ее знаетъ — какова навернется, чего добраго еще перепортить дѣвчатъ.... Да пожалуй по середамъ да по пятницамъ скоромничать вздумаетъ — такъ развѣ это въ христіанскомъ дому можно?» За то сталъ

— 197 —

покупать дочерямъ книги не только божественныя, но и
мірскія. Ни самъ онъ, ни Татьяна Андревна не знали
какія книги пригодны, и какія дочерямъ въ руки брать
не годится, потому и спрашивали старичка-учителя и дру-
гихъ знающихъ людей, какія надо покупать книги. Но и
тутъ Татьяна Андревна тогда только давала дочерямъ
книгу, когда напередъ сама бывало прочитаетъ ее отъ доски
до доски. Съ ранняго дѣтства Лиза съ Наташей на пол-
ной свободѣ росли, не видывали онѣ суроваго взгляда
родительскаго, оттого и не таились ни въ чемъ предъ от-
цомъ-матерью. Еще бабушка на мельницѣ съ самыхъ
пеленокъ внушала имъ, что нѣтъ на свѣтѣ ничего хуже
притворства, и что всякая ложь, какъ бы ничтожна она
ни была, есть чадо діавола, и кто смолоду лжетъ, тотъ
во всѣ грѣхи потомъ вступитъ и впадетъ на томъ свѣтѣ
въ вѣчную пагубу. По смерти бабушки Татьяна Андревна
то же самое дочерямъ внушала. И не было въ нихъ при-
творства, никогда съ ихъ языка не сходило лживаго слова.

На глазахъ родителей дѣвочки дѣлали что хотѣли — и
хорошее и дурное, за хорошее ихъ не хвалили, за дур-
ное не бранили и ничѣмъ не грозили, а кротко объясняли,
почему это дурно и почему того дѣлать не слѣдъ. Откро-
венность дѣвочекъ съ бабушкой, съ отцомъ и съ ма-
терью была безгранична; каждое свое помышление онъ
имъ разсказывали. Живя на мельницѣ, мало видали онъ
людей, но и тогда, несмотря на младенческій еще почти
возрастъ, не были ни дики, ни угрюмы, ни застѣнчивы
передъ чужими людьми, а въ городѣ, при большомъ зна-
комствѣ, обходились со всѣми привѣтно и ласково, не
жеманились, какъ ихъ сверстницы, и съ приторными ужим-
ками не опускали, какъ тѣ, глазъ при разговорѣ съ муж-
чинами, не стѣснялись ни кѣмъ, всегда и вездѣ бывали
веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и

— 198 —

вполнѣ безупречно. По образу жизни родителей Лиза съ
Наташей были удалены отъ сообщества мѣщанскихъ дѣву-
шекъ, потому и не могли перенять отъ нихъ вычурныхъ
пріемовъ, приторныхъ улыбокъ и не совсемѣмъ нравствен-
ныхъ забавъ, чтò столь обычны въ средѣ молодыхъ горо-
жанокъ низшаго слоя. На ихъ подругахъ» замѣтно было
вліяніе мѣщанства и это было противно Лизѣ съ Ната-
шей; не умѣвшія лгать и притворствовать, онѣ высказы-
вали это подругамъ напрямикъ. За то подруги на нихъ
досадовали, а иныя даже ненавидѣли, но никогда ни одна
не посмѣла про нихъ сплетку сплести.

Словомъ сказать, выросли Лиза съ Наташей въ строгой
простотѣ коренной русской жизни, неиспорченной ни чуж-
дыми быту нашему вѣрованіями, ни противными складу
русскаго ума иноземными новшествами, ни доморощен-
нымъ тупымъ суевѣріемъ, все порицающимъ, все отрицаю-
щимъ, о чемъ не вѣдали отцы и дѣды, о чемъ не пи-
сано въ старыхъ книгахъ.

Хоть Лиза двумя годами была постарше сестры, но въ
ихъ наружности почти никакой разницы не было: по-
хожи другъ на дружку ровно двѣ капли воды. Не такія
были онѣ красавицы, какихъ мало на свѣтѣ бываетъ,"
какихъ ни въ сказкахъ сказать, ни перомъ описать, но
были такъ миловидны и свѣжи, что невольно останавли-
вали на себѣ взоры каждаго. Острый, спокойный умъ
такъ и блисталъ въ ихъ ясныхъ, темно-синихъ очахъ.
Только-что заневѣстилась старшая, молодежь стала на
нее заглядываться, стала она заглядываться и на млад-
шую, а старые люди, любуясь на сестрицъ-красавицъ,
Зиновью Алексѣичу говаривали: «Красенъ, братецъ, доч-
ками — умѣй зятьевъ подобрать, а выбрать будетъ изъ
кого, свахи всѣ пороги у тебя обобьютъ.»

И въ самомъ дѣлѣ обили. Еще годовъ не выходило

— 199 —

Лизаветѣ Зиновьевнѣ, какъ матушки да тетушки мало-
мальски замѣтныхъ по купечеству жениховъ стали наме-
кать на счетъ сватовства, но Татьяна Андревна рѣчи ихъ
поворачивала на шутку. Когда жь исполнились года, го-
родскія свахи и пріѣзжія изъ Саратова, Хвалыня и Сы-
зрани зачастили къ Доронинымъ. Сватались къ Лизѣ мо-
лодые и степенные, сватались бѣдные и богатые, свата-
лись тѣ, кому женинымъ приданымъ хотѣлось карманъ
починить, засылали свахъ и такіе, чтò, думая завести тор-
говое дѣло пошире, разсчитывали на Доронинскія денежки...
Сватались изъ-за невѣстиной красоты, изъ-за хорошаго
родства, а больше всего изъ-за денегъ; такихъ только
отъ чего-то не видѣлось, чтò думали жениться въ надеждѣ
найти въ Лизаветѣ Зиновьевнѣ добрую жену, хорошую
хозяйку и разумную совѣтницу. Отъ прямыхъ отвѣтовъ
свахамъ Татьяна Андревна уклонялась, говорила, что дочь
у нея еще не перестарокъ, хлѣбомъ солью отца не объ-
ѣла, пущай дескать въ дѣвичествѣ подольше покрасуется,
подольше поживетъ подъ теплымъ материнскимъ крылыш-
комъ. Не дивили свахъ рѣчи Татьяны Андревны — рѣчи
тѣ были обычныя, изстари заведенныя; завсегда говорятся
онѣ, будь невѣста хоть совѣмъ старуха, хоть такая
перезрѣлая дѣва, по народному присловью на томъ свѣтѣ
какой козловъ пасти. То смущало свахонекъ, то стран-
нымъ и чуднымъ казалось имъ, что Доронины и мужъ и
жена имъ сказывали, что воли съ дочерей они не сни-
маютъ, за кого хотятъ, за того пускай и выходятъ, а ихъ
родительское дѣло благословить да свадьбу сыграть. Та-
кое нарушенье старыхъ порядковъ свахи сочли ересью, и
потомъ сомнѣвались даже, въ своемъ ли умѣ такой от-
вѣтъ Доронины держали.

Года полтора отъ свахъ отбоя не было, до тѣхъ са-
мыхъ поръ, какъ Зиновій Алексѣичъ со всей семьей на

— 200 —

цѣлую зиму въ Москву уѣхалъ. Выгодное дѣльце у него
подошло, но, чтобъ хорошенько его обладить, надо было
мѣсяцевъ пять въ Москвѣ безвыѣздно прожить. И заду-
малъ Доронинъ всей семьей катить въ Бѣлокаменную,
кстати жь ни Татьяна Андревна, ни Лиза съ Наташей
никогда Москвы не видали, и на Рогожскомъ кладбищѣ
съ роду не маливались.

Въ Москвѣ у Зиновья Алексѣича знакомство по купе-
честву было обширное. А водилъ онъ хлѣбъ-соль, и былъ
въ дружбѣ-пріязни не съ одними старообрядцами. И цер-
ковные уважали его за прямоту души. По приѣздѣ въ
Москву оказалось у него столько знакомыхъ, что Татьянѣ
Андревнѣ двѣ недѣли пришлось йзо дня въ день разъѣз-
жать по Москвѣ, знакомства дѣлать. Не привыкла она
къ такой жизни, непріятны ей были разъѣзды съ одного
конца города на другой; но дѣлать было нечего; Зиновій
Алексѣичъ сказалъ, что такъ надо, — противорѣчить ему
въ голову не прихаживало Татьянѣ Андревнѣ. Вступивъ
въ кругъ новыхъ знакомыхъ, Доронины старались доста-
влять дочерямъ удовольствія, какія были возможны и
доступны имъ. Поѣздки въ гости, въ театръ, на вечерá
отуманили Лизу съ Наташей; ничего подобнаго до тѣхъ
поръ онѣ не видали, было имъ боязно и тягостно среди
новаго общества. Все имъ чудилось, что онѣ и изъ себя-
то хуже всѣхъ и глупѣе-то всѣхъ, и говорить-то ни о
чемъ не умѣютъ; все имъ казалось, что Москвичи смо-
трятъ на нихъ, какъ на привозныя диковины, и втихо-
молку надъ ними насмѣхаются. Бойки и рѣзвы въ своемъ
Вольскѣ онѣ выросли, а теперь сидятъ себѣ да помалчи-
ваютъ, боясь слово сказать, сохрани Богъ не осмѣяли бы,
а у самихъ сердце такъ и щемйтъ, такъ и ноетъ —
расплакаться такъ въ ту же пору.... Въ самомъ началѣ
московскихъ выѣздовъ Доронины всей семьей были на

— 201 —

именинахъ; хозяйская племянница сѣла за фортепіано;
начались танцы. Невыносимо стало Лизѣ съ Наташей:
ихъ зовутъ танцовать, — а онѣ не умѣютъ. Глядятъ на
дѣвицъ, и видятъ, что платья на нихъ и проще и де-
шевле ихнихъ, а сидятъ на нихъ и лучше и красивѣе;
однѣ онѣ одѣты ровно «кутафьи роговны»... ¹) И скучно
и тошно показалось имъ въ Москвѣ, поскорѣй бы домой,
на родную сторонушку, гдѣ живется проще, да приволь-
нѣе, гдѣ завсегда бывали онѣ всѣхъ пригляднѣй, всѣхъ
наряднѣе.

Зиновій Алексѣичъ разсудилъ йначе. Тоже не легко
было ему на сердцѣ, какъ увидѣлъ онъ дочерей въ не-
сродной имѣ средѣ. Обижало его и крѣпко огорчало, что
Лиза съ Наташей во всемъ отъ другихъ отстали, и не
разъ онъ вспокаялся, что не послушался друговъ-пріяте-
лей, не принялъ въ домъ учительницы.... Плакала поти-
хоньку и Татьяна Андреевна, хоть и громко ворчали на
нее рогожскія матери, но Зиновій Алексѣичъ не внялъ
тому, нанялъ учительницу, обучила бъ скорѣй дочерей
танцовать, •накупилъ имъ самыхъ модныхъ нарядовъ и
чуть не каждый день сталъ возить ихъ въ театры, въ
концерты и по гостямъ, ежели зналъ, что танцевъ тамъ
не будетъ. Танцы — наука не хитрая, была бы только
охота, а Лизѣ съ Наташей очень хотелось имъ выучиться.
У выросшихъ безъ грозы дѣвушекъ всѣ движенья и прі-
емы были свободны, и въ каждомъ выражалась прелесть
красоты и непорочности — выучиться танцамъ было имъ
не трудно. Мѣсяца черезъ полтора никто бы не узналъ

¹) Кутафья — неуклюжая, безобразно одѣтая женщина, также не-
уклюже построенное зданіе (въ Москвѣ башня Кутафья такъ прозвана
народомъ, а не офиціально). Кутафья Роговна — столь безобразно одѣ-
тан женщина, что надъ нею всѣ смѣются.

— 202 —

ихъ. Заговорили про дочерей Доронина по всему купечеству... Нарадоваться не могъ Зиновій Алексѣичъ. Самодовольно похаживалъ онъ на званыхъ вечерахъ въ Купеческомъ Клубѣ, видя, какъ его дочери привлекаютъ на себя общее вниманіе, какъ блестятъ красой, ловкостью и разумными разговорами. Тихой радостью сіяла Татьяна Андревна, видя какъ молодые сыновья самыхъ первыхъ московскихъ тузовъ-милліонщиковъ не сводятъ жадныхъ взоровъ съ ея дочерей, и какъ люди пожилые, степенные, поглядываютъ на нихъ съ довольной и одобрительной улыбкой. И вотъ чтò всего было удивительнѣе: блистая въ новой средѣ, Лиза съ Наташей не возбуждали къ себѣ ни чувствъ недоброжелательства и пренебреженія въ матеряхъ неказистыхъ изъ себя невѣстъ, ни зависти и загаенной злобы въ новыхъ подругахъ. Такъ обаятельна была прелесть ихъ чистоты, такъ всемогуща была непорочность ихъ помысловъ, что выражалась въ каждомъ словѣ, въ каждомъ взорѣ, въ каждомъ движеньи поволжскихъ красавицъ....

Всѣмъ были вѣдомы достатки Доронина, всѣ знали, что каждой изъ его дочерей половина его состоянья достанется. Тетушки и бабушки неженатыхъ московскихъ купчиковъ въ разговорахъ съ Татьяной Андревной стали загадывать всѣмъ понятныя, изстари по Руси ходячія загадки: «Не вѣкъ-де Лизаветѣ Зиновьевнѣ макомъ сидѣть, не вѣкъ-де ей русой косой красоваться, не пора ль-де ей за свое хозяйство приниматься, свой домокъ заводить»? Татьяна Андревна, тоже какъ изстари ведется, отъ прямаго отвѣта уклонялась, не давала, какъ говорится, ни приказу, ни отказу. Тогда тетушки да бабушки заводили сватовство напрямкій. «У васъ дескать товаръ, а у насъ

— 203 —

а у насъ на товаръ купецъ найдется». И называли купца по имени и отчеству. Но Татьяна Андревна и тутъ, не давая прямаго отвѣта, обычныя рѣчи говаривала: «Нашъ товаръ не продажный, еще не поспѣлъ; не порогомъ мы вамъ поперекъ стали, по другимъ семьямъ есть товары получше нашего». И сколько ни затѣвалось сватовства, толку не выходило. Лизавета Зиновьевна знала все, мать отъ нея ничего не таила, однако она ни на минуту не задумывалась ни надъ однимъ женихомъ. Всѣ они были ей равны, ни чьи страстные взоры, ни чьи сладкія рѣчи не отзывались въ ея сердцѣ. Оно чистое, непорочное было еще безмятежно, какъ зеркальная поверхность широко раскинувшагося озера въ тихій, ясный іюньскій вечеръ.

Пришелъ Зиновёй съ порōшей—охотничій праздникъ. ¹) Хоть снѣжку на перву порōшу Зиновёй въ тотъ годъ и не принесъ, а Доронинъ, не будучи псевдымъ охотникомъ, про Зиновьевъ праздникъ и не слыхивалъ, однакоъ задумалъ было въ тотъ день на всю знакомую Москву пиръ задать. Зиновьи разъ только въ году бываютъ — всѣмъ знакомымъ, кто въ Святцы поглядываетъ, было известно что ихъ поволжскій гость въ тотъ день имянинникъ.... Обѣдъ задать, или вечеринку устроить — совѣтывали межь собой Зиновёй Алексѣичъ съ Татьяной Андревной. Но какъ ихняя квартира въ нанятōмъ домъ-особнякѣ на Земляномъ Валу еще не была какъ слѣдуетъ устроена, а именины пришлись въ пятницу, значитъ стола во всей красѣ устроить нельзя, то и рѣшили отложить пиръ до Татьянина дня, ²) благо онъ приходился въ скромный понедѣльникъ. Такъ всѣмъ знакомымъ и сказывали.

¹) 30-го октября.

²) 12-го января.

— 304 —

Сумраченъ, пасмуренъ вышелъ и тихо пошелъ, не размышляя куда и зачѣмъ. Молча и дико смотритъ вокругъ и все ему кажется въ желтомъ какомъ-то туманѣ. Шумный говоръ, громкіе крики людей, стукъ и скрипъ тяжело нагруженныхъ возвъ, рѣзкій пронзительный стукъ цѣлыхъ обозвъ съ желѣзомъ — не слышны ему. Холодъ по тѣлу его пробѣгалъ, хоть знойный полдень въ то время паломъ палилъ.

Острою, жгучею болью ровно стрѣлой пронзило сердце его, когда узналъ онъ про Фленушку.... «Бѣдная, бѣдная!...» думаетъ. И вспоминаетъ.

«Вотъ она, легкая станомъ, чудной прелести дѣвушка рѣзво, будто на крыльяхъ, несется вдоль по зеленому всполью. Едва поспѣваешь за ней, достигнуть нѣтъ силъ. Вотъ перелѣсокъ, и въ прохладной тѣни, на сочной, пушистой травѣ вдругъ упала, лежитъ недвижимо, пурпурныя губки раскрывъ. Темныя очи изъ-подъ густыхъ соболиныхъ бровей, звѣздами сверкнувъ, на минуту закрылись. Подбѣжалъ, и какъ вкопаный сталъ, жадно смотря на ея красоту. Чуть-чуть слегка развела бѣлоснѣжныя руки, открыла глаза — они затуманены нѣгой. Вотъ низко наклонился онъ надъ пылающимъ лицомъ, хочетъ сорвать поцѣлуй, но какъ будто бы рѣзвая птичка она встрепнулась, и рѣзвоного бѣжить....

«Вотъ сидитъ онъ въ мрачномъ раздумѣ, склонясь надъ столомъ, въ свѣтелкѣ Манеөы. Тихо, безмолвно, безoddучно. Двери настежь, и съ яснымъ радостнымъ смѣхомъ птичкой влетѣла она. Шаловлива, пгрива, какъ рыбка, быстро она къ нему подбѣжала, обвила его шею руками, осіяла очами, полными ясныхъ лучей, и уста ихъ слились. Самъ не помня себя, вскочилъ онъ, но какъ сонъ, какъ видѣнье исчезла она.

«Вотъ въ знойный полдень на вспольѣ она на Камен-

— 305 —

номъ Вражкѣ, въ кругу подругъ молодыхъ, подъ надзоромъ двухъ старицъ смиренныхъ и сонныхъ. Чинно, чуть слышно дѣвицы бесѣду между собою ведутъ, шепотомъ молитву творятъ пнокини, ради отгнанія «срящаго бѣса полуденнаго». Вдругъ у ней загорѣлись ланиты, темныя очи зажглись, какъ огни. Руки въ боки, и лихая веселая пѣсня раздалась по долинѣ. Мечутся матерп, хотятъ унять проказницу.... Остановишь ли въ потѣ вѣтеръ, удержишь ли водный потокъ? Одни за другими пристаютъ голоса, звучить пѣсня громче и громче, заглушая крикливую брань матерей.

«Вотъ, сидя возлѣ него, нѣжно смотритъ она ему въ очи, играетъ кудрями, треплетъ по румяной щекѣ и цѣлуетъ.... Едва переводя духъ, шепчетъ онъ ей о любви шепчетъ страстныя моленья; но чуть рѣзкій порывъ, чуть смѣлое движенье — хлопъ по лбу ладонью, и была такова.

«По три года каждымъ лѣтомъ въ Комаровѣ онъ гащивалъ. Каждый Божій день увѣщалъ, уговаривалъ ее повѣнчаться, каждый разъ объщалась она, но до другаго года откладывала. А какъ послѣ дѣдовой кончины самъ себѣ хозяиномъ сталъ, наотрѣзъ ему отказала. «Побаловались и шабашъ, она молвила,— и мнѣ и тебѣ свой путь-дорога, ищи невѣсту хорошую». Пугала, что будетъ злою женой, неугодливой.

«II запила! Бѣдная Фленушка, бѣдная!»

Идетъ да идетъ Петръ Степанычъ, думы свои думая. Фленушка изъ мыслей у него не выходить. Трепетанье минувшей любви въ пораженномъ нежданнымъ извѣстіемъ сердцѣ. Горитъ голова, туманится въ глазахъ, по тѣлу дрожь пробѣгаетъ.

Идетъ, идетъ и на гору поднялся. Вотъ ужъ онъ внутри Кремля, на вѣнцѣ Часовой горы.

На горахъ. I.

20

— 306 —

Внизу, подъ крутой высокой горой, широкий стъѣздъ,
ниже его за рѣшеткой густо разросшійся садъ, въ немъ
одинокая златоглавая церковь. Еще ниже зубчатой камен-
ной лентой смѣлыми уступами сбѣгаютъ съ высоты
древнія кремлевскія стѣны, и тянутся по низу вдоль бе-
рега Волги. Круглыя башни съ бойницами, узенькія окна
изъ давно забытыхъ проходовъ внутри стѣны, крытые
проемы, ¹) среди шумной кипучей жизни новаго напомина-
ютъ времена стародавнія, когда и стѣны и башни слу-
жили оплотомъ Русской земли, когда кипѣли здѣсь лихія
битвы да молодецкія дѣла. Еще ниже стѣнъ виднѣются
кучи другъ надъ другомъ возвышающихся кирпичныхъ
домовъ, а подъ ними важно, горделиво и будто лѣниво
струится широкая синяя Волга. Влѣво, за множествомъ
домовъ, церквей, часовень и безчисленныхъ торговыхъ
лавокъ виднѣется мутно-желтая Ока. Не ўже она своей
матери Волги, но, сплошь заставленная стройными рядами
разнаго вида и устройства, судовъ почти не виднá. За
Окой въ туманѣ пыли чуть видны зданія ярмарки, безчис-
ленные ряды лавокъ, громадныя церкви, флажные столбы,
трехъ-и-четырехъ-этажныя гостиницы, китайскіе кюски,
персидскій караванъ, минаретъ татарской мечети и скром-
ный куполокъ армянской церкви, каналы, мосты, бульвары,
водоподъемная башня, множество домовъ каменныхъ, очень
мало дереванныхъ и одинъ желѣзный.

То и дѣло взадъ и впередъ, вверхъ и внизъ по Волгѣ,
пыхтя черными клубами дыма, бѣгутъ пароходы. Дробя
рѣчныя струи на сѣдыя волны и серебристую пыль, по-
ражая слухъ нескончаемыми свистками, мчатся они мимо
города. Нигдѣ по Россіи, ни въ Петербургѣ, ни въ Одессѣ,
ни въ Кронштадтѣ, ни въ другихъ приморскихъ портахъ

¹) Амбразуры.

— 307 —

никогда одновременно не бываетъ и третьей доли столь-
кихъ пароходовъ ¹) и столькихъ парусныхъ судовъ. Это
внутренній русскій портъ, какъ назвалъ его Петръ Ве-
ликій. А за широкимъ раздольемъ Волги иной широкій
просторъ разстилается. Зеленые заливные луга, тамъ и
сямъ прорѣзанные серебристыми озерами и рѣчками, за
ними ряды селеній, почти слившихся одни съ другими, а
середи ихъ бѣлыя церкви съ золочеными и зелеными вер-
хами. А за тѣми за церквами, и за тѣми деревнями лѣса,
лѣса и лѣса. Темнымъ кряжемъ далеко они протянулись
и съ Часовой горы не видать ни конца имъ, ни краю.
Лѣса, лѣса и лѣса!.

Ни города, ни ярмарки, ни Волги съ Окой, ни су-
довъ не видитъ Петръ Степанычъ. Не слышитъ онъ ни
городскаго шума, ни свиста пароходовъ, не видитъ ши-
роко разостлавшихся зеленыхъ луговъ. Одно только ви-
дитъ: лѣса, лѣса и лѣса. Тамъ въ ихъ глуши есть Ка-
менный Вражекъ, тамъ бѣдная, бѣдная Фленушка.

Солнце стояло еще высóко, какъ Петръ Степанычъ
спѣшно скавалъ къ перевозу.

Привезъ съ того берега перевозный пароходъ толпу
народа, притащилъ за собой и паромъ съ возами. Только-
что сошелъ съ нихъ народъ, Петръ Степанычъ туда чуть
не бѣгомъ. Тройку съ тарантасомъ, чтò взялъ онъ на
вольной почтѣ, первую на паромъ поставили. Когда смер-
каться стало, онъ уже халъ въ лѣсахъ.

Про Дуню Смолокурову ни думы, ни помину. Ровно
и на свѣтѣ ея не бывало.

¹) Ихъ теперь по Волгѣ съ притоками плаваетъ больше пятисотъ, и для всейъ почти ихъ рейсовъ цѣлью служитъ устье Оки.

20*

— 308 —

Тотчасъ по уходу Самоквасова воротилась Дуня съ
названною тетинькой. Объ были рады керженскимъ го-
стьямъ.

Зá полдень было. Марко Данилычъ распорядился обѣ-
домъ. Старицы, какъ водится, стали чиниться, отъ хлѣба,
отъ соли отказываться, увѣрять, что обѣдали.

Марко Данилычъ имъ свое говорилъ:

— Супротивъ сытости не споримъ, а позора на меня
не кладите. Какъ это мнѣ возможно васъ отпустить безъ
обѣда? Сами недавно у васъ утощались, и вдругъ безъ
хлѣба, безъ соли васъ пустимъ! Нельзя. Извольте оста-
ваться; въ гостяхъ, — что въ неволѣ; у себя какъ хо-
чешь, а въ гостяхъ какъ велять. Покорнѣйше просимъ.

— Да какъ же это, Марко Данилычъ? молвила мать
Таисея. Намъ, сущимъ во ангельскомъ чину, не подобало
бы въ «корчемницѣ» пищу принимать.

— Здѣсь, матушка, не корчемница, станете кушать
въ дому у меня, отвѣтилъ на то Марко Данилычъ.

Съ такимъ хозяиномъ матерямъ не стать было спо-
рить. Нечего дѣлать, остались.

И не раскаялись. Передъ обѣдомъ Дарья Сергѣвна
поставила закусочку изъ рыбныхъ запасовъ богатаго рыб-
ника ради домашняго обихода. Была тутъ разная икра,
и стерляжья, и обѣлужья, и севрюжья, и осетровая, вис-
лая спинка обѣлой рыбицы, вяленая севрюжья тешка,
копченая стерлядь и сочные уральские балыки. А за обѣ-
домъ поставили борщевое ботвинье съ малосольной обѣлу-
жиной, стерляжью уху съ наличьими печенками, расте-
ган съ жирами да съ молоками, заливную осетрину, ка-
кой и у Макарья не вдругъ сыскать, жаренаго леща,
начиненнаго яйцами, да крупныхъ карасей въ сметанѣ.
Хорошо ѣдятъ по скитамъ, а такихъ обѣдовъ, какимъ
угостиł матерей Марко Данилычъ, сама Таифа не то

— 309 —

что на Керженцѣ, ни въ Москвѣ, ни въ Питерѣ, у са-
мыхъ богатыхъ людей не видывала. Послѣ обѣда долго
чай распивали.

Маленько соснувши, Марко Данилычъ на караванъ
поѣхалъ. Таисея ушла по какимъ-то своимъ дѣламъ, оста-
лась Таифа съ Дуней да съ названною тетенькой ея.

Плакалась Таифа на грозящія бѣды, жалобилась на-
тяжкое обстояніе, и зная, что собесѣдницы изъ избы сору
не вынесутъ, принялась разсказывать, какъ мать Манеова
по совѣту съ нею полагаетъ устроиться послѣ выгодки.

— Еще будучи въ Питерѣ, говорила Таифа,—отпи-
сала я матушкѣ, что хотя конечно и жаль будетъ съ Ко-
маровымъ разстаться, однако жь вконецъ сокрушаться
не слѣдъ. Доподлинно узнала я, что выгодка будетъ та-
кая же, какова была на Иргизѣ. Часовни, моленныя,
кельи порушатъ, но хозяйства не тронутъ. Все останется
при насъ. Какъ-нибудь проживемъ. Въ нашемъ городѣ
матушка мѣста купила. Послѣ Ильина дня хотѣла туда
и кельи перевозить, да вотъ эти непріятности, да матуш-
кины болѣзни задержали....

— Какія непріятности? спросила Дуня.

— А про свадьбы-то наши развѣ вѣстей до васъ не
доходило? отозвалась Таифа.

— Это про Парашину-то? съ участіемъ и печально
промолвила Дарья Сергѣвна.

— Да, отвѣчала Таифа.—И Прасковья Патаповна и
Марья Гавриловна! Срамомъ покрыли обитель, ославили
насъ! Каково было это вынести матушкѣ!... А все бра-
тецъ родимый, Патапъ Максимычъ.

— Онъ при чемъ же тутъ? съ живымъ любопыт-
ствомъ спросила Дарья Сергѣвна.

— Его, сударыня, затѣйки, ничьи что его, досадливо

— 310 —

отвѣтила Таифа. Теперь слышь хохочетъ, со смѣху поми-
рается. Любо вишь ему.

— Кажись бы человѣкъ онъ такой обстоятельный и
по вѣрѣ ревнитель, въ недоумѣньи качая головой, мол-
вила Дарья Сергѣвна.

— По карману опъ, сударыня, ревнитель, а не по
вѣрѣ, досадливо сказала на то мать Таифа. — Погрязъ въ
мірскихъ вещахъ, о духовныхъ же не радить.

Стала Дарья Сергѣвна разспрашивать про заволж-
скихъ знакомыхъ. Дуня про Аграфену Петровну спро-
сила ее.

— Здѣсь вѣдь Грунюшка-то, отвѣтила ей мать Таи-
фа. — Вечеромъ мы съ ней повстрѣчались. Въ лавку къ
себѣ зазвала, погостила я маленько у нихъ.

— Гдѣ она? Какъ ее отыскать? радостно вскликнула
Дунюшка.

— Съ мужемъ пріѣхала, съ Пваномъ Григорьичемъ,—
а пристала не въ ярманкѣ, а у ихняго годоваго прика-
щика, гдѣ-то на Почайнѣ.

— Въ чьемъ домѣ?

— А вотъ ужъ это я и не знаю, любезненькая, отвѣ-
чала Таифа. — Знаю только, что третій домъ отъ угла.
Завтра сопраюсь у ней побывать.

— Скажите, матушка, ей, чтобъ она у насъ побывала,
сказала Дуня, и вся раскраснѣлась, а глаза такъ и бле-
стятъ.—Пожалуста не забудьте.

— Какъ можно забыть, родная! А для памяти запи-
ши-ка лучше на бумажкѣ, какъ ваша-то гостиница про-
зывается, сказала Таифа.

Дуня написала и подала Таифѣ бумакжу.

— Завтра же у насъ побывала бы. На цѣлый бы
день приходила, говорила Дуня.

— Ну, цѣлый-то день въ гостяхъ сидѣть ей не при-

— 311 —

ходится:—съ дѣтками вѣдь приѣхала, молвила Таифа. — Самъ-отъ Иванъ Григорьичъ съ прикащикомъ да съ молодцами на ярманкѣ живетъ, а она съ дѣтками у прикащика на квартире. Хоть прикащикова хозяйка за дѣтками и приглядываетъ тоже, да сама вѣдь знаешь, сколько заботлива Грунюшка: háдолго ребятшекъ безъ себя не оставить.

До ночи просидѣла Таифа, поджидая возврата Марка Данилыча. Еще хотелось ей поговорить съ нимъ про тѣсное обстояніе Манефиной обители. Знала, что чѣмъ больше поплачетъ, тѣмъ больше возьметъ. Но такъ и ушла, не дождавшись обительскаго благодѣтеля.

Тихо и ясно стало há сердцѣ у Дунюшки съ той ночи, какъ послѣ катанья она усмирила молитвой тревожныя думы. На что ни взглянетъ, все свѣтлѣе и краше ей кажется. Будто дивная завѣса опустилась передъ ея душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Всѣ люди лучше, добрѣе ей кажутся, и въ себѣ сознаетъ она, что стала добрѣе и лучше. Каждый день ей теперь праздникъ великій. II мнится Дунѣ, что будто отъ тяжкаго сна она пробудилась, изъ темнаго душнаго морока на высоту лучезарнаго свѣта она вознеслась.

Съ восторгомъ узнала, что ея сердечный другъ и добрая совѣтница завтра съ нею увидится. Все ей скажетъ она, все выльетъ, что есть на душѣ. Веліка отрада мыслями съ другомъ дѣлиться, но Дунѣ не съ чѣмъ было по-душѣ говорить, некому тайныя думы свои передать. Отцу, онъ хоть и любитъ ее и хоть не разъ говорилъ, что въ сердечныхъ дѣлахъ воли съ нея не снимаетъ, стыдится однако признаться, робѣетъ, смѣлость теряетъ. Онъ всегда такой занятой, всегда озабоченный, сумраченъ,

— 312 —

важенъ, степененъ. Любитъ ее и Дарья Сергѣвна, но какъ съ ней начать разговоры? Для нея все суета, все мірскал прелесть, грѣховное дѣло. Изнывала Дуня въ одиночествѣ съ тѣхъ поръ, какъ проснулось ея сердце и неясной, еще не в сознаваемой любовью впервые встрепенулось. И вдругъ она милую, добрую Груню увидитъ!

Утромъ, только что встала съ постели Дуня, стала топропить Дарью Сергѣевну скорѣй бы сряжалась ѣхать вмѣстѣ съ ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась и съ радостнымъ, свѣтлымъ лицомъ вошла Аграфена Петровна съ дѣтьми. Веселой, но спокойной улыбкой сіяла она. Въ мигъ бѣлоснѣжныя руки Дуни обвплись вокругъ шен сердечнаго друга. Нп словъ, ни привѣтовъ, одни поцѣлуи да сладкія слезы свиданья.

Минутъ черезъ двадцать всѣ сидѣли за чаемъ. Дарья Сергѣвна дѣвочекъ возлѣ себя посадила и угощала ихъ сдобнымъ булками; Марко Данилычъ разговаривалъ съ Груней, Дуня глазъ съ нея не сводила.

— Какъ это вы насъ разыскали? спросилъ Марко Данилычъ.

— Рано поутру сегодня мать Таифа ко мнѣ приходила и сказывала, что вчера цѣлый день у васъ прогостила. Я, какъ узнала, тотчасъ и къ вамъ.

— Оченно вамъ благодарны за вашу любовь и за ласку, весело молвилъ Марко Данилычъ.—Праздникъ вы сдѣлали Дунюшкѣ.

Добрымъ, любящимъ взоромъ взглянула на Дуню Аграфена Петровна.

— Ну что, матушка, каково торгуете на ярманкѣ? спросилъ у ней Марко Данилычъ.

— Объ этомъ меня не спрашивайте, Марко Данилычъ, отвѣтила Аграфена Петровна.—Ничего тутъ не знаю. Однако же Иванъ Григорьичъ, кажется, доволенъ.

— 313 —

— Отъ кого ни послышишь, всѣ хоть помаленьку торгуютъ, а у насъ съ восьми баржей восьми фунтовъ до сихъ поръ не продано, недовольнымъ голосомъ промолвилъ Марко Данилычъ.

— Вашъ торгъ иной, отвѣтила Аграфена Петровна. — Нашъ идетъ по мелочи, а вы хоть долго ждете, за то разомъ рѣшите.

— Такъ-то оно, такъ, а все-таки беретъ досада, молвилъ Марко Данилычъ. — Да и скучно безъ дѣла-то. Покончить бы и по домамъ.

— Погодите маленько, повеселите дочку-то, молвила Аграфена Петровна. — Вѣдь у васъ Дунюшка-то впервые на ярманкѣ-то?

— Въ первый разъ, сказалъ Марко Данилычъ. — Да мы ужъ маленько повеселились и на ярманкѣ разъ пятокъ побывали, по рѣкѣ катались, рыбачили.

— Ну вотъ видите, молвила Аграфена Петровна. — А вы ее еще повеселите, чтобъ помнила ярманку.

Немного погодя Марко Данилычъ сталъ на караванъ сбираться. Онъ просилъ Аграфену Петровну остаться съ Дуней на весь день. Та не согласилась.

— Хвостъ-отъ великъ у меня, Марко Данилычъ, сказала она. — Двѣ вотъ со мной, да двѣ на квартирѣ, да Гришенька хоть и у отца въ лавкѣ, а все жъ надо и за нимъ присмотрѣть.

— Въ такие молодые годы да такая семья у васъ, привѣтно глядя на Аграфену Петровну, молвилъ Марко Данилычъ. — Много вамъ заботъ, много хлопотъ.

— Забота не работа, шутливо съ ясной улыбкой отвѣтила Груня.

— Такъ хоша пообѣдаемъ вмѣстѣ, немного помолчавъ сказалъ Смолокуровъ. — Видите, Дунюшка-то какъ

— 314 —

вамъ обрадовалась. Погостите у насъ, сударыня, сдѣлайте такое ваше одолженіе.

— Останься, тихо промолвила Дуня, крѣпко держа Груню за руку.

— Инъ вотъ какъ сдѣлаемъ, рѣшила Аграфена Петровна. — Теперь я у васъ посижу немножко, а потомъ на часокъ домой съѣзжу, погляжу, чтó мои птенчики подѣлываютъ, да къ обѣду и ворочусь. А послѣ ужъ не держите пожалуста. Право нельзя.

— Послѣ-то обѣда я бы къ ней, тятенька? ласкаясь къ отцу молвила Дуня.

— Что жь, съ Богомъ, согласился Марко Данилычъ.

Такъ и рѣшили. Марко Данилычъ уѣхалъ, Дарья Сергѣвна занялась съ дѣвочками, а Аграфену Петровну Дуня увела въ свою укромную горенку.

Лишь только вошли туда, Дуня бросилась къ ней на шею и осѣпала горячими поцѣлуями. А сама плачетъ, разливается.

— Какъ я рада тебѣ, моя дорогая! Дня не миновало, часа не проходило, чтобъ я не вспоминала про тебя. Писать собиралась, звать тебя. Помнишь нашъ уговоръ въ Каменномъ Вражкѣ? Еще гроза застала насъ тогда, — крѣпко прижимая пылавшее лицо къ груди Аграфены Петровны, шептала Дуня.

— Помню, милая, помню, обнимая Дунюшку, ласково говорила Аграфена Петровна.

— Не чаяла я съ тобой свидѣться! Все сердце изныло безъ тебя.

— Ну что? съ яснымъ взоромъ и улыбкой, полной участья, спросила Аграфена Петровна.

Дуня зарыдала у ней на груди, слова не можетъ вымолвить отъ рыданій.

— Перестань! Хоть не съ горя льешь слезы, а все

— 315 —

тяжело. Полно же, полно! уговаривала ее Аграфена
Петровна.

Перестала Дуня рыдать, но тихія слезы все еще
струились изъ ясныхъ ея очей. И вся она сіяла сер-
дечной радостью и блаженствомъ.

Сидя рядомъ, обѣ молчали. Аграфена Петровна нѣжно
гладила по головкѣ склонившуюся къ ней дѣвушку.

— Знаешь что, Груня? наконецъ чуть слышно про-
молвила Дуня, еще крѣпче прижавшись къ сердечному
другу.

— Что, милая? тихо отвѣтила Груня.

— Я... кажется, я... нашла... — въ сильномъ душев-
номъ волненьи едва могла проговорить Дуня.

— По душѣ человекѣка? шепнула Аграфена Петровна.

— Да, отрывисто отвѣтила Дуня и закрыла руками
пылавшее лицо.

— Ну п слава Богу, ласково отвѣчала ей Груня.

— Все тебя поминала, тихимъ, чуть слышнымъ го-
лосомъ говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно,
ни минуты покоя не знала. Что ни дѣлаю, что ни взду-
маю, а все одно да одно на умѣ. Тяжело мнѣ было,
Грунюшка, такъ тяжело, что кажется смерть бы легче
принять. По рѣкѣ мы катались, въ косной. Съ нами
былъ.... Добрый такой.... правдивый.... И такъ онъ гля-
дѣлъ на меня и такимъ голосомъ говорилъ со мной, что
меня то въ жаръ, то въ ознобъ.

И замолчала. Ни слова не сказала Аграфена Петровна
лишь молча гладила Дуню по головкѣ и кротко улыба-
ясь поглядѣла ей въ подернутыя слезами очи.

— Дома твои слова вспомянула, твой добрый совѣтъ,
не давала воли тѣмъ мыслямъ, на молитву стала, моли-
лась. Долго ль молилась, не знаю, продолжала Дуня.

— Что жь послѣ? спросила Аграфена Петровна.

— 316 —

— Не мутились мысли послѣ молитв, отвѣтила Дуня. — Стало на душѣ и легко и спокойно. И объ немъ спокойнѣе прежняго стала я думать... И когда на другой день увидала его, мнѣ ужь не боязно было.

— Пошли тебя Господи счастливую долю. Видпма святая воля Его, горячо поцѣловавъ Дуню, съ задушевной теплотой сказала Аграфена Петровна.

— Ты каждый день у насъ бывай, Груня, говорила Дунюшка. — Онъ къ намъ частенько похаживаетъ. Поговори хорошоенько съ нимъ, вызнай, каковъ онъ есть человѣкъ. Тебѣ виднѣе. Пожалуста!

И обвила Аграфену Петровну руками, и крѣпко прижавъ ее къ груди цѣловала.

— Да кто жь онъ таковъ? съ доброй улыбкой спроспла у ней Аграфена Петровна. — Ты мнѣ пока еще не сказала.

— Да тотъ.... тихо, чуть слышно промолвила Дуня, склонясь на плечо сердечнаго друга.

— Какой тотъ?

— Да тотъ.... Въ Комаровѣ-то.... Помнишь? прошептала Дуня и залилась слезамп.

— Петръ Степанычъ?

— Ну, да, шепнула Дуня и, вскинувъ ясными очами, улыбнулась свѣтлой, радостной улыбкой.

А между тѣмъ столбомъ пылитъ дорога, и гремятъ мосты подъ тройкой быстрыхъ звонкокопытныхъ коней. Мчится Петръ Степанычъ по Керженскимъ лѣсамъ.

## ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

На ловецкихъ ватагахъ, на волжскихъ караванахъ, по пристанямъ, по конторамъ не мало по найму служило

— 317 —

народа у Марка Данилыча. Держалъ онъ наймитовъ ¹) въ страхѣ и послушаньи, празднаго слова никто передъ нимъ молвить не смѣлъ. Всегда угрюмъ и молчаливъ, рѣдко говаривалъ онъ съ подначальными, и то завсегда рывкомъ, да съ ругней. Кончая брань вздыхалъ онъ глубоко, и вполголоса Богу жалобился, набожно приговаривая: «Охъ, Господи, Царю Небесный, прости наши великія согрѣшенія!...» А чуть что не по немъ—зарычитъ, аки звѣрь, обругаетъ на чемъ свѣтъ стоитъ, а найдетъ недобрый часъ — и тычкомъ наградитъ.

Безотвѣтно терпѣли подначальные отъ крутонраваго хозяина, лебезили передъ нимъ, угодничали, лѣзли на глаза, чтобы чѣмъ-нибудь прислужиться. Зналъ наемный людъ, что такъ поступать впередъ пригодится. Смолокоровъ платилъ хорошо, гораздо больше другихъ старыхъ рыбниковъ, разсчеты давалъ вѣрные, безобидные и опричъ того раза по три въ году награды и подарки жаловалъ, глядя по усердію: Мелкихъ людей: ловцовъ, бурлаковъ и другихъ временныхъ каждый разъ обсчитать норовилъ хоть на малость, но съ прикащиками и съ годовыми рабочими дѣла велъ на чистоту.

Все терпѣлъ, все сносилъ и въ надеждѣ на милости всѣмъ, чѣмъ могъ, угождалъ наемный людъ неподступному хозяину; но не было ни одного человѣка, кто бы любилъ по душѣ Марка Данилыча, кто бы какъ за свое стоялъ за добро его, кто бы радъ былъ за него въ огонь и въ воду пойти. Между хозяиномъ и наймитами не душевное было дѣло, не любовное, а корыстное, денежное.

Одного только прикащика Марко Данилычъ особливо

¹) Начиная отъ Тверской губерніи по Заволжью употребляется слово наймакъ, а по Горному Поволжью до устья Суры наймитъ. И то, и другое означаетъ—наемникъ.

— 318 —

жаловалъ, одного его отличалъ онъ отъ другихъ подна-
чальныхъ. Лѣтъ ужъ двадцать служилъ тотъ прикащикъ
ему, и не то чтобы пальцемъ тронуть, обиднаго сло-
ва никогда Смолокуровъ ему не говаривалъ. Былъ тотъ
прикащикъ смѣлъ и отваженъ, былъ бранчивъ, забіяч-
ливъ и грубъ. Сь кѣмъ ни свяжется, съ первыхъ же
словъ норовитъ обругать, а не то зачнетъ язвить чело-
вѣка, и на смѣхъ его поднимать, попрекать и дѣломъ и
небылью. Съ хозяиномъ зачнетъ говорить, и то бы ему
въ каждое слово щетинку всучить, иной разъ ругнетъ
даже его, но Марко Данплычъ на то никогда ни пол-
слова. Самый вздорный, самый сварливый былъ чело-
вѣкъ, у хозяина висѣлъ на ушкѣ, и всѣхъ передъ нимъ
обносилъ, чернилъ, облыгалъ, оговаривалъ. И за то его
ненавидѣли, а боялись чуть ли не пуще, чѣмъ самого
Марка Данилыча. А когда полезно было ему смиренни-
комъ прикинуться, напускадъ на себя такое смиренство,
что хоть въ Святцы пиши его между преподобными. Не
было у него никакой особой части на отчетѣ, его дѣло
было присматривать, нѣтъ ли гдѣ какого изъяна аль не-
порядка и, ежели что случится, о томъ хозяину не медля
докладывать. Кромѣ того «хитрыя дѣла» ему поручались
и онъ мастерски ихъ обдѣлывалъ.

Поддѣть ли кого половчѣе, провести ли простачка
поискуснѣй, туману ль кому въ глаза подпустить, Марко
Данилычъ бывало его за бока, а самъ будто въ сторон-
кѣ, ничего будто не знаетъ, ничего не вѣдаетъ. Радъ
былъ прикащикъ такимъ порученьямъ, любилъ похвастать
хитрымъ своимъ разумомъ, повеличаться ловкой наход-
чивостью, похвалиться умѣнемъ всякаго человѣка въ
дураки посадить, да потомъ еще вдоволь насмѣяться
надъ его оплошкой и недогадкою. На брань, на попреки
обманутаго только бывало хихикаетъ да его же коритъ:

— 319 —

«А кто тебѣ, умному человѣку, говорить, велѣлъ отъ насъ, дураковъ, гнилой товаръ принимать? Кто тебѣ указывалъ на торгу глаза врозь распускать?... Коли ты умный человѣкъ называешься, такъ когда берешь, чванься, а взялъ, такъ кланяйся.»

И не было тому прикащику другаго имени какъ «Прожженый».

А крещеное имя было ему Корнѣй Евстигнѣевъ. Былъ онъ тотъ самый человѣкъ, что когда-то въ молодыхъ еще годахъ изъ Астрахани пѣшкомъ пришелъ, принесъ Марку Данилычу извѣстье о погибели его брата на льдинахъ Каспійскаго моря. Съ той поры и сталъ онъ въ приближеньи у хозяина.

Воставъ отъ сна на другой день послѣ катанья въ косной, Марко Данилычъ послалъ за Корнѣемъ Прожженымъ. Тотъ не замедлилъ.

Размашисто помолясь на иконы и молча поклонясь хозяину, сталъ онъ у стола и, опершись на него рукой, спросилъ:

— Посылали за мной?

— Да, Евстигнѣичъ, сказалъ Марко Данилычъ. — Дѣльце есть, для того и позвалъ.

— Знамо что за дѣломъ. За бездѣльемъ-то бѣгать сапоговъ не напасешься, пробурчалъ Прожженый, и поднявъ голову сталъ потолокъ оглядывать.

— Тебѣ сегодня же по утрѣ надо въ путь дорогу, молвилъ ему Марко Данилычъ.

— Куда?

— Въ Царицынъ.

— За коимъ лѣшимъ? По арбузы аль по горчицу? Новы торги видно заводить охота пришла, насмѣшливо молвилъ Корнѣй.

— Володерова знаешь? спросилъ Смолокуровъ.

— 320 —

— Какъ не знать! Первый воръ и мошенникъ, слегка усмѣхнулся Прожженый.

— Къ нему, сказалъ Марко Данилычъ.

— Видно почти не стало и штафеты ¹) гонять перестали? сердито проворчалъ Корнѣй.

— Дѣло не въ письмѣ, а въ твоемъ умѣніи, молвилъ Смолокуровъ.

— Что за нуждą наскорь приспѣла? хмурясь Прожженый спросилъ. — Володерова поучить аль другаго кого объемелить? ²) Ежель Володерова, такъ его не вдругъ обкузьмишь ³). Самъ огонь и воду прошелъ.

— Онъ будетъ тебя на подмогу, молвилъ Марко Данилычъ.

— Смерть не люблю!... съ сердцемъ, отрывисто вскликнулъ Корнѣй, отвернувшись отъ Марка Данилыча.—Терпѣть не могу, ежели мнѣ кто въ моихъ дѣлахъ помогаетъ. Отъ помощниковъ пособи мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы мнѣ не учиться стать хитрыя дѣла одной своей башкой облаживать?....

— А ты такъ поверни, чтобы Володерову и на разумъ не пришло, что онъ подъ твою дудку пляшетъ, молвилъ Марко Данилычъ.

— Вотъ это дѣло — важнецъ!... тряхнувъ головой радостно вскликнулъ Прожженый. — Вокругъ такой статьи не грѣхъ поработать.... Что за дѣльце такое?

— Меркулова знаешь? понизивъ голосъ спросилъ Марко Данилычъ.

— Видать не видалъ, а слыхомъ немало слыхалъ, отвѣчалъ Корнѣй. — Говорятъ, парень не больно удатный, прямо сказать простофиля.

¹) Эстафетъ.

²) Обмануть какъ Емелю дурака.

³) Не обманешь, не проведешь.

— 321 —

— Его-то и надо объѣхать, сказалъ Смолокуровъ. —
Видишь ли дѣло какое. Теперь у него подъ Царицынымъ
три баржи тюленьяго жиру. Знаешь самъ, каковы цѣны
на этотъ товаръ. А недѣли черезъ двѣ, не то и скорѣе,
онѣ въ гору пойдутъ. Вотъ и вздумалось мнѣ по тепе-
решней низкой цѣнѣ у Меркулова всѣ три баржи купить.
Понимаешь?

— Чего тутъ не понять? Не хитрость какая! съ ус-
мѣшкою молвилъ Корнѣй. — На кривыхъ значитъ надобно
его объѣхать? Это мы можемъ. Володеровъ-отъ при чемъ
же тутъ будетъ?

— Больше бы вѣры Меркуловъ далъ. Пишу я Воло-
дерову—остановилъ бы мою баржу съ тюленемъ, какъ пой-
детъ мимо Царицына, и весь бы товаръ хоть въ воду
покидалъ, ежель не явится покупателя, а баржу бы въ
Астрахань обратилъ, сказалъ Смолокуровъ.

— Кака баржа? Давно всѣ выбѣжали, молвилъ на то
Проженный.

— Та баржа еще не рублена, да и тюлень не лов-
ленъ. Писано ради отвода, улыбаясь промолвилъ Марко
Данилычъ. — Нешто не понялъ?

— Мекаемъ, мотнувъ головой отвѣтилъ Корнѣй Ев-
стигнѣевъ. — Еще чтò будетъ приказу?

— Доронину, Зиновью Алексѣичу, на продажу тюленя
Меркуловъ довѣренность далъ, продолжалъ Марко Дани-
лычъ. — Давалъ я ему по рублю двадцати; отписалъ онъ
про то Меркулову, да съ моихъ же словъ извѣстилъ его,
что выше той цѣны нечего ждать. Написать-то Доронинъ,
написалъ, а дѣла кончать не хочетъ, — дождусь, гово-
ритъ, какое отъ Меркулова будетъ рѣшенье. Вечэръ на-
рочнаго послалъ къ нему. Какъ только ты отдашь мое
письмо Володерову, онъ тотчасъ его Меркулову покажетъ,
они вѣдь пріятели. Тогда Меркуловъ тôtчасъ же вышлетъ

На горахъ. І.

21

— 322 —

согласье на продажу. Самъ-отъ ему ты не больно на
глаза суйся, сомнѣнья не подай. Пробудешь въ Цари-
цынѣ день и тогда съ Богомъ на Низъ. И говори всѣмъ:
у меня молъ дѣло спѣшное: велѣно баржу опростать и
съ пути, гдѣ ни встрѣчу, ее воротить.

— Пой, хозяинъ, молебенъ, пиши барыши, вскликнулъ
Прожженный. — Дѣло въ шляпѣ; не будь я Корнѣй Ев-
стигнѣевъ, ежель у насъ это дѣло самымъ лучшимъ ма-
неромъ не выгорить.

Часа черезъ два Корнѣй Евстигнѣевъ отправился. На
пароходѣ велѣ себя важно, говорилъ отважно. Умѣлъ
онъ себя показать на народѣ.

Отпустивъ Прожженнаго, Марко Данилычъ долго и
напрасно дожидался прихода Доронина. Сильно хотѣлось
ему еще гуще ему туманą подпустить, дѣла бы не затя-
гивалъ, скорѣй бы рѣшалъ съ нимъ, не дожидаясь вѣстей
изъ Царицына. И за чай не разъ принимался Смолоку-
ровъ, и по горницѣ взадъ да впередъ ходилъ, и въ тор-
говыя книги заглядывалъ, а Зиновья Алексѣича нѣтъ
какъ нѣтъ. И чѣмъ дольше шло время, тѣмъ больше раз-
биралъ нетерпежъ Марка Данилыча, расходилось нако-
нецъ сердце его полымемъ, да сорвать-то его какъ на-
рочно нѣ на комъ, никто подъ глаза не подвертывался.
Самому бы идти къ другу-пріятелю, да то вспало на умъ,
что ежели станетъ онъ спѣшить черезчуръ, Доронинъ по-
жалуй подумаетъ: нѣтъ ли тутъ какого подвоха.

«Пятьдесятъ тысячъ вѣрныхъ! разсуждаетъ самъ съ
собою Марко Данилычъ. — И во снѣ такого дѣльца не
грезилось — ровно само съ лука спрянуло. На плохой ко-
нецъ сорокъ пять! Дунюшкѣ на приданство пойдетъ.
Соверши только, Господи, подай успѣхъ. А нейдетъ, по-

— 323 —

стрѣлъ его возьми, вечоръ поутрѣ объщался придти, а нейдетъ, чтобъ изсохнуть бы ему! Съ Митькой ужъ не покаякалъ ли?... Да нѣтъ, некогда было съ нимъ увидаться. Здѣсь ни у кого теперь по малой цѣнѣ тюленя не купишь, Веденѣевъ при всѣхъ прочиталъ письмо. Пароходъ въ пятницу въ Царицынѣ будетъ, тѣмъ же днемъ и Корнѣй все обладитъ.... Господи многомилостивый, подаждь совершеніе! На Смоленскую Владычицу, на родительское мое благословенье ризу червоннаго золота справлю съ жемчугами, съ бурмицкими зернами, съ дорогими каменьями! День и ночь стану теплить лампаду передъ Тобой, Царица Небесная!... А все нейдетъ, песъ этакой. Ну, была не была, пошла такова! Самъ къ нему пойду.»

И пошелъ къ Доронину неторошко и полегоньку.

Зиновій Алексѣичъ со всей семьей вокругъ самовара сидѣлъ. Увидя Смолокурова, быстро всталъ онъ съ мѣста, пошелъ навстрѣчу и поздоровался.

Про катанье потолковали. Вспомянула добрымъ словомъ Татьяна Андревна Самоквасова съ Веденѣевымъ и примолвила, что должно-быть оба они большіе достатки имѣютъ.... Съ усмѣшкой отвѣтилъ ей Марко Данилыч:

— Пиво варитъ не кто богатъ, а кто тороватъ. — Такъ стары люди говаривали, Татьяна Андревна. Оно правда, Петру Степанычу послѣ дѣдушки наслѣдство хорое досталось, и ежели у него съ дядей раздѣлъ на ладахъ повершится, будетъ онъ съ хорошимъ достаткомъ, ну, а насчетъ Веденѣева не знаю чтο вамъ сказать.... Изъ ученыхъ вѣдь онъ, въ Москвѣ обучался, торговымъ дѣломъ орудаетъ не по-старому. Не слыхать, чтобы оплошекъ какихъ нибудь надѣлалъ, да вѣдь это до поры до времени. Не больно прочны видятся у насъ эти ученые, особливо по рыбному дѣлу. Тутъ нужна особа снаровка. А такъ вести дѣла, какъ Митенька ведетъ, не безъ опа-

21+

— 324 —

ски: сегодня удастся, завтра удастся, а когда-нибудь и сорвется... II много сильный да смышленный его съ сумой за плечами хаживали. Отваженъ ужъ очень. У него валий, не гляди что будетъ впереди — уловъ не уловъ, а обрыбиться надо.

— А удается? спросилъ Зиновій Алексѣичъ.

— Покуда счастье везетъ, не исполошился ни разу, отвѣчалъ Марко Данилычъ. — Иной разъ у него и сорвется карась, — глядишь щука клюнѣла. Подъ кѣмъ ледъ ломится, а подъ нимъ только потрескиваетъ. Счастье, говорю. Да вѣдь на счастье да на удачу крѣпко полагаться нельзя: налетитъ бѣда — растворяй ворота, а бѣда вѣдь не ходитъ одна, каждая семь бѣдъ за собой ведетъ.

— Кажется, онъ добрый такой и умный, молвила Татьяна Андревна.

— Добрый-то, добрый, можетъ статься и уменъ, да только не разуменъ. Вѣтеръ въ головѣ, отозвался Марко Данилычъ.

— Что жъ такое? спросила Татьяна Андревна, пытливо взглянувши на Смолокурова.

— Да все то же. — Смѣло ужъ больно поступаетъ, отваженъ не въ мѣру, молвилъ Марко Данилычъ. Тутъ отъ бѣды не далёко. Опять за нимъ примѣчено: вздорные слухи больно охочь распускать. Развѣсь только уши, и не знай чего тебѣ не наскажетъ: то изъ Москвы ему пишутъ, то изъ Питера, а все вретъ, ничего никто ему не пишетъ, похвастаться только охота. И не одинъ разъ онъ враньемъ своимъ хорошихъ людей въ бѣду вводилъ. Кто повѣритъ ему, у того глядишь изъ кармана и потекло. Теперь по всей Гребновской ему никто не вѣритъ. Позвѣстное дѣло: кто проврался, все едино что прокрался, люди вѣдь помнять вранье и вруну впередъ не повѣрить.

— 325 —

— Для чего жь это онъ такъ дѣлаетъ? Какой ради корысти? спросила Татьяна Андревна.

— Что жь ему? сказалъ Марко Данилычъ. — Врать не цѣпомъ молотить, не тяжело. Изъ озорства, а не изъ корысти людей онъ обманываетъ. Любо, видите, какъ другой по его милости впросакъ попадется. Говорю вамъ, вѣтеръ въ головѣ. Все бы ему надъ кѣмъ покуражиться.

— Нехорошо, покачавши головой, замѣтила Татьяна Андревна.

— Хорошаго немного, сударыня, сказалъ Марко Данилычъ, допивая третій стаканъ чаю. — Еслибы жилъ онъ по хорошему-то, много бы лучше для него было. Безъ людей и ему вѣка не изжить, а чтò толку, какъ люди тебя на грошъ не вѣрятъ и всячески норовятъ отъ тебя подальше.

То алѣла, то блѣднѣла Наташа. Разгорѣлись у нея ясные глазки, насупились соболиныя брови. Вѣщее сердце уму-разуму говорило: «нѣтъ правды въ рѣчахъ рыбника злаго».

— Съ чего жь это сталось съ нимъ, Марко Данилычъ? участливо спросила Татьяна Андревна. — Когда жь это онъ, сердечный, у добрыхъ-то людей такъ извѣрился?

Рта не успѣлъ разинуть Марко Данилычъ, какъ Наташа, обливъ его гнѣвнымъ взоромъ, захохотала и такое слово бросила матери:

— При царѣ Горохѣ, какъ не горѣло еще озеро Кубенское.

— Наталья! строго крикнулъ на нее отецъ.

Но ея ужь не было. Горностайкой выпрыгнула она изъ комнаты. Слѣдомъ за сестрой пошла и Лизавета Зиновьевна.

— Не обезсудьте глупую, батюшка Марко Данилычъ, смиренно и кротко сказала Смолокурову Татьяна Ан-

— 326 —

древна. — Молода еще, неразумна. Ну и молвитъ иной разъ не подумавши. Не взыщите, батюшка, на ея дѣвйчей неумѣлости.

— Что это вы себя безпокоите, благодушно улыбаясь отвѣчалъ Марко Данилычъ. — Мало ль сгоряча что говорится. Наталья же Зиновьевна изъ подросточковъ еще только-что выходитъ. Чего съ нея требовать?

— Все жь таки.... Какъ же это возможно. Пойду по-журю ее, молвила Татьяна Андревна.

И съ тѣмъ словомъ пошла къ дочерямъ.

По уходѣ жены Зиновій Алексѣичъ дружески упрашивалъ Смолокурова не гнѣваться на неразумную. Марко Данилычъ не гнѣвался, а только на усъ себѣ намоталь.

— А какъ на счетъ тюленя? спросилъ онъ послѣ того.

— Новаго ничего нѣтъ, отвѣтилъ Доронинъ. — Что вечоръ говорилъ, то и седни скажу: буду ждать письмà отъ Меркулова.

— По моему напрасно, замѣтилъ Марко Данилычъ. — Подружески говорю, этого дѣла въ долгій ящикъ не откладывай.

— Дѣломъ спѣшить, людей насмѣшить, съ добродушной улыбкой отвѣтилъ Зиновей Алексѣичъ.

— Спѣшить не спѣши, а все-таки маленько поторапливайся, перебилъ Доронина Марко Данилычъ. — Намедни, хоть я и сказалъ тебя, что Меркулову не взять по рублю по двадцати, однакожь, обдумавъ хорошенько, эту цѣну дать я готовъ, только не йначе какъ съ раз-sрочкой: половину сейчасъ получай, пятнадцать тысячъ къ Рождеству, остальные на предбудущую ярманку. Прокентовъ не начитать.

— Тяжеленьки условия-то, усмѣхнувшись молвилъ Доронинъ. — При такихъ условіяхъ и съ барышомъ находиться нагишомъ.

— 327 —

— Условія хорошія, не смущаясь нимало отвѣтиль Смолокуровъ. — По теперешнимъ обстоятельствамъ отецъ родной лучше условій не предложитъ. Мне не вѣришь, что пусть повѣрь. Иду на удачу. Можетъ тысячъ двадцать убытковъ понесу. Третьяго дня Ивановцы говорили, что они сокращаютъ фабрики, тюленя значитъ самая малость потребуется.... А на мыло онъ и вовсе теперь нейдетъ.... Прямо тебя говорю — иду на удачу; авось, хлопку не подвезутъ ли, не прибавится ли отъ того дѣла на фабрикахъ. Удастся, — тысячъ пять наживу, не удастся — на двадцать буду въ накладѣ. Подружески, откровенно открылъ я тебя все дѣло, какъ на ладонкѣ его выложилъ. Подумай да не медли. Сегодня по рублю по двадцати даю, а можетъ дня черезъ три и рубля не дамъ. Есть у тебя довѣренность, такъ и думать нечего, помолимся, да по рукамъ.

— Нѣтъ, Марко Данилычъ, я ужъ лучше письма подожду. Самъ посуди, дѣло чужое, немножко подумавъ рѣшилъ Зиновій Алексѣевичъ.

— Ваше дѣло, какъ знаешь, сердито отвѣтиль, воставая со стула, Марко Данилычъ.

Молчитъ Зиновій Алексѣевичъ. «Не по рукамъ ли?» думаетъ. Но нѣтъ.

— Лучше погожу, рѣшительно сказалъ онъ.

— Какъ знаешь, беря картузъ, съ притворной холодностью молвилъ Смолокуровъ. — Желательно было уsiu-жить по пріятельству. А и то по правдѣ сказать, лишня обуза съ плечъ долой. Счастливо оставаться, Зиновій Алексѣевичъ. На караванъ пора.

И распрощались друзья-пріятели холодно.

— 328 —

Когда встревоженная выходкой Наташи Татьяна Андревна вошла къ дочерямъ, сердце у ней такъ и упало. Закрывъ лицо и втиснувъ его глубоко въ подушку, Наташа лежала какъ пластъ на диванѣ и трепетала всѣмъ тѣломъ. Отъ душевной ли боли, иль отъ едва сдерживаемыхъ рыданій бѣдная дѣвушка тряслась и всѣмъ тѣломъ дрожала будто въ сильномъ приступѣ злой лихоманки. Держа сестру руками за распаленную голову, Лиза стояла на колѣнахъ и тревожнымъ шепотомъ просила ее успокоиться.

— Что съ тобой, что съ тобой, Наташенька! всплеснувъ руками вполголоса, чтобъ гостю не было слышно, спрашивала Татьяна Андревна.

Не дала отвѣта Наташа, и крѣпче прежняго прижалась къ подушкѣ.

Не знаетъ, за что взяться, Татьяна Андревна, не придумаетъ что сказать, кидается пзъ стороны въ сторону, хватается то за одно, то за другое — въ конецъ растерялась бѣдная. Стала наконецъ у дивана, наклонилась и окропила слезами обнаженную шею дочери.

И сушатъ и цѣлать матерсинкія слезы дѣтище, глядя по тому, отчего онъ льются. Слезы Татьяны Андревны цѣлебнымъ бальзамомъ канули на полную сердечной скорби Наташу. Тихо повернулась она, открыла ярко пылавшее лицо и тихо припала къ груди матери. Татьяна Андревна обняла ее и тихонько, чуть слышно сказала:

— Что съ тобой, милая? Что съ тобой, моя нена-глядная?

Ни слова не можетъ отвѣтить Наташа, а слезы градомъ, а рыданья такъ и надрываютъ молодую грудь.

— Дай-ка мнѣ водицы, Лиза, догадалась Татьяна Андревна.

— 329 —

Спѣшно наливъ холодной воды, Лиза подала стаканъ матери, а та внезапно спрыснула Наташу, обрядно примолвивъ:

— Да воскреснетъ Богъ и разыдутся врази Его! Крестъ — святымъ слава и побѣда, Крестъ — бѣсомъ язва, а рабѣ Божіей, дѣвицѣ Наталіи, помощь и утвержденіе!

Ровно отъ тяжелаго сна очнулась Наташа, медленно провела по лицу руками и, окинувъ мать и сестру кроткимъ взоромъ, чуть слышно проговорила:

— Я... ничего...

Татьяна Андревна легонько обняла, поцѣловала ее въ лобъ и немножко помолчавъ спросила:

— Что это съ тобой?

— Зачѣмъ онъ его обпжаетъ? прошептала Наташа, и глаза ея разгорѣлись.

— Наташа! съ изумленьемъ молвила Татьяна Андревна.

— Онъ добрый такой, хорошій, а этотъ злой, недобрый... въ сильномъ волненьи заговорила Наташа.

— Полнока ты, полно, успокой себя... Какъ можно такія слова говорить? уговаривала дочь Татьяна Андревна. — Лучше лягъ да усни, сномъ все пройдетъ... На-ка выпей водицы.

Жадно выпила Наташа воду и горько промолвила:

— Онъ клеплетъ, онъ со зла напраслину вводитъ на него. Не вѣрь ему.

— Да полно же, полно, голубка моя. Засни лучше, уговаривала Татьяна Андревна Наташу, но та еще не скоро успокоилась.

Только-что ушелъ Смолокуровъ, спѣшными шагами прошла къ мужу Татьяна Андревна и разсказала ему свои догадки. Изумился Зиновій Алексѣевичъ, но рѣшилъ

— 330 —

пока въ это дѣло не мѣшаться, и если сама Наташа не
заведетъ рѣчи про Веденѣева, не говорить объ немъ ни
полслова.

— На волю Господню положимся, сказалъ онъ подъ
конецъ совѣтнаго разговора.

Встрѣчаясь съ знакомыми, Доронинъ подъ рукой разузнавалъ про Веденѣева — каковъ онъ нравомъ, и кавовы у него дѣла торговыя. Кто ни зналъ Дмитрія Петровича, всѣ говорили про него похвально, отзывались, какъ о человѣкѣ дѣльномъ и хорошемъ. Опричь Смолокурова ни отъ кого не слыхалъ Зиновій Алексѣичъ худыхъ вѣстей про него.

— Хорошо объ немъ отзываются, говорилъ Зиновій Алексѣичъ Татьянѣ Андревнѣ. — Ежели дѣло заварится, чего еще лучше?...

— По моему тутъ главное то, что у него все едино
какъ у Никитушки, нѣтъ ни отца, ни матери, самъ себѣ
верхъ, самъ себѣ голова, говорила Татьяна Андревна. —
Есть слышно старая бабушка, да и та, говорятъ, на ла-
данъ дышетъ, изъ ума совѣмъ выжила, стало-быть ему
не будетъ помѣха. Потому, ежели Господь устроитъ На-
ташину судьбу, нечего ей бояться ни крутаго свекра, ни
лихой свекрови, ни бранчивыхъ деверьёвъ, ни золовокъ-
колотовокъ.

А Наташа про Веденѣева ни съ кѣмъ рѣчей не за-
водитъ и съ каждымъ днемъ становится молчаливѣй и
задумчивѣй. Зайдетъ когда при ней разговоръ о Дмитріи
Петровичѣ, вспыхнетъ слегка, а сама ни словечка. Пы-
талась съ ней Лиза заговаривать, и на сестрины рѣчи
молчала Наташа, къ Дунѣ ее звали — не пошла. И больше
не слышно было веселаго, яснаго, громкаго смѣха ея,

— 331 —

что съ утра до вечера бывало раздавался по горницамъ Зиновья Алексѣича.

Въ Успеньевъ день, поутру, Дмитрий Петровичъ пришелъ къ Доронинымъ съ праздникомъ и розговѣньемъ. Дома случился Зиновій Алексѣичъ и гостю былъ радъ. Чай, какъ водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отъ чего-то разболѣлась. Ни слова не отвѣтила на то Татьяна Андревна, хоть и замѣтила, что Наташина хворь была притворная, напус̧енная.

За чаемъ про разныя разности толковали, и про дѣла, и про веселья; рѣчъ зашла про Марка Данилыча.

— Совсѣмъ пропалъ, сказалъ про него Зиновій Алексѣичъ. — Сколько ужъ день не вижу его; и утромъ завернешь, и въ обѣдѣ, и вечеромъ, все дома нѣтъ.

— Рыбныя дѣла зачинаются, замѣтилъ Веденѣевъ,— верховые покупатели стали трогаться помаленьку. Покамѣстъ еще вало идетъ, а Богъ дастъ по скорости немножко расторгуемся. Марко Данилычъ теперь весь день на караванѣ сушь продаетъ.

— А какъ вообще дѣла-то? спросилъ Зиновій Алексѣичъ. — Цѣны каковы?

— Покуда такъ себѣ, отвѣчалъ Дмитрий Петровичъ. — Да вѣдь теперь еще нѣтъ настоящихъ цѣнъ, у насъ развязка всегда подъ конецъ ярманки бываетъ. Черезъ недѣлю дѣла пойдутъ бойчѣе.

— А вы какъ? Начали торги? спросилъ Зиновій Алексѣичъ.

— Я не тороплюсь, отвѣчалъ Веденѣевъ, и надивиться не могу, съ чего другіе горячку порютъ. Вотъ хоть бы Марко Данилычъ. Развязку только задерживаетъ, а покупатели крѣпятся, да такія разсрочки платежей предла-

— 332 —

гаютъ что согласиться никакъ невозможно — двѣнадцать да осьмнадцать мѣсяцевъ.

— А какъ теперь цѣны на ваши товары? спросилъ Зиновій Алексѣичъ.

— Сушь рубля полтора да по два, коренная три съ полтиной, бѣлуга три съ гривной. Другихъ сортовъ покамѣстъ еще не продавали.

— А тюлень? спросилъ Доронинъ, зорко поглядѣвъ на Andrія Петровича.

— Еще никакихъ цѣнъ нѣтъ, отвѣчалъ Веденѣевъ.

— А скоро ли будутъ?

— Къ самому концу, отвѣтилъ Andrій Петровичъ.

Хотѣлъ было Доронинъ подробнѣе про тюленя разспросить, но вспомнилъ слова Смолокурова: «Кто его знаетъ, этого Веденѣева, подумалъ онъ — легко столетъ, а пожалуй жестко будетъ спать, въ самомъ дѣлѣ навретъ пожалуй короба съ три. Лучше покамѣстъ помолчать.»

И свелъ разговоръ на иное.

— Не забывайте насъ, Андрій Петровичъ, сказала на прощанье Татьяна Андревна, — жалуйте почаще къ намъ. Завсегда вамъ рады.

Съ веселой улыбкой Веденѣевъ объщался бывать почаще. Затѣмъ, поговоривъ съ Лизаветой Зиновьевной, спросилъ про Наташу.

— Нездоровится что-то ей, сказали Татьяна Андревна.

— Что съ ней? тревожно спросилъ Веденѣевъ, и румянецъ мгновенно облилъ лицо его. Не укрылось то ни отъ отца, ни отъ матери, не утаилось и отъ Лизаветы Зиновьевны.

— Голова что-то разболѣлась, молвила Татьяна Андревна. — Да ничего, съ кѣмъ этого не случается?

— Однакожь... — началъ было Веденѣевъ, но смутился и еще больше покраснѣлъ... Потомъ, схвативъ

— 333 —

шляну, сталъ торопливо прощаться съ Зиновьемъ Алексѣичемъ.

— Когда же увидимся? спросилъ его Доронинъ.

— Да я... завсегда очень радъ... слегка запинаясь говорилъ Andrій Петровичъ. — Пожалуй хоть завтра.

— И прекрасно, ласково молвилъ ему Зиновій Алексѣичъ. — Пообѣдаемъ вмѣстѣ.

— Очень радъ... отвѣчалъ Веденѣевъ.

— Такъ мы будемъ ждать васъ, сказалъ Зиновій Алексѣичъ, провожая Андрія Петровича.

Не успѣлъ уйдти Веденѣевъ, какъ Лиза, отворивъ дверь въ свою комнату, наткнулась на сестру. Все время Наташа простояла у двери и въ щелочку все глядѣла на Веденѣева.

Проводя гостя, Зиновій Алексѣичъ къ женѣ подошелъ.

— Замѣтилъ? спросила его Татьяна Андревна.

— Еще бы не замѣтилъ! Что жъ? Давай Богъ? Обѣихъ бы разомъ!

## ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ниже истока Ахтѣбы, слишкомъ на двадцать сажень высится правый берегъ шрирокой Волги. Здѣсь край такъ-называемыхъ «Горъ». Дальше пойдутъ отлогіе берега, песчаныя стени, кочевья Калмыковъ. Берегъ глубокимъ оврагомъ разрѣзанъ. По дну того оврага рѣчка струится; про эту рѣчку такое сказанье идетъ отъ годовъ стародавнихъ.

Стоялъ на ея берегахъ дивный дворецъ: всюду блистало золото, всюду горѣли самоцвѣтные камни. Двери серебряныя, на полахъ разостанные мазандеранскіе ковры, дпваны были крыты рытнымъ бархатомъ, подушки низаны

— 334 —

жемчугомъ, занавѣсы изъ шелковыхъ китайскихъ тканей, по всѣмъ чертогамъ носится благовонный дымъ аравійскихъ куреній. Вкругъ дворца тѣнистые сады, цвѣтники съ рѣдкими цвѣтами, цѣлыя рощи гилянскихъ розъ и высоко бьющіе холодными, кристальными струями водометы. Толпою сродницъ и роемъ молодыхъ невольницъ окруженная, жила тамъ прекрасная собой и добрая сердцемъ ордынская царица, дочь Хорасанскаго хана.... Какъ нѣжная роза въ темной листвѣ сіяетъ, такъ сіяла она середь красавицъ, чтó съ нею въ томъ дворцѣ обитали. Подобной красы во всемъ мірѣ не было видано ни прежде, ни послѣ. Оттого и звали ту царицу «Звѣздой Хорасана».

Ея супруъ, грозный, могучій царь Золотой Орды, часто къ ней пріѣзжалъ изъ Сарая, самыя важныя только дѣла заставляли его съ печалью на сердцѣ покидать роскошный дворецъ Хорасанской Звѣзды. Сколько царь ни уговаривалъ ее переселиться въ столицу, Звѣзда Хорасана ему не внимала, не хотѣла мѣнять тихаго житья въ прохладныхъ садахъ и роскошныхъ палатахъ на шумъ ордынской столицы. Ханскія жены, чтó жили въ Сараѣ, въ глаза не видали Звѣзды Хорасана, но много слыхали про ея красоту неземную. Черная зависть ихъ обуяла, стало имъ нестерпимо, что ханъ любитъ эту жену больше всѣхъ остальныхъ. И стали онѣ плести ему наговоры. «О грозный, могучій ханъ Золотой Орды и многихъ царствъ-государствъ повелитель», такъ онѣ говорили ему. «Иль ты не знаешь, отчего любимая твоя царица не хочетъ жить въ славной столицѣ твоей? Тамъ въ пустынныхъ чертогахъ ей жизнь не въ примѣрѣ веселѣе. Наѣхать бы тебя къ ней расплохомъ, обыскать бы сады и дворецъ, можетъ-статься кого-нибудь тамъ нашелъ бы». Вспыхнулъ яростью ханъ, услыхавъ рѣчи женъ, и излýлъ гнѣвъ на злыхъ завистницъ.

— 335 —

Долго ли время шло, коротко ли, стали говорить хану думные люди его: «О грозный, могучій ханъ Золотой Орды, многихъ государствъ повелитель, многихъ царствъ обладатель! Обольстила тебя Звѣзда Хорасана; ради ея недостойной часто ты царскія дѣла свои покидаешь. А не знаешь того, солнце земли, тѣнь Аллаха, что она, какъ только ты изъ ея пустынныхъ чертоговъ уѣдешь, шлетъ за погаными гяурами и съ ними, на посмѣхъ тебя, веселится». Вскипѣлъ гнѣвомъ владыка ордынскій и велѣлъ головы снять думнымъ людямъ, что такія слова про Звѣзду Хорасана ему говорили.

Долго ли время шло, коротко ли, приходить къ царю старая ханша и такія слова ему провѣщаетъ: «Сынъ мой любезный, мощный и грозный ханъ Золотой Орды, многихъ царствъ-государствъ обладатель! Не вѣрь ты Звѣздѣ Хорасана, напрасно сгубилъ ты слугъ своихъ вѣрныхъ. Доподлинно знаю, что у нея въ пустынномъ дворцѣ по ночамъ бываетъ веселье: приходятъ къ царицѣ собаки-гяуры, ровно ханы какіе въ парчевыхъ одеждахъ, много огней тогда горить у царицы, громкія пѣсни поютъ у нея, а она у гяуровъ даже руки цѣлуетъ. Вотъ какимъ срамомъ кроетъ твою царскую голову Звѣзда Хорасана». Ханъ замолчалъ. Хоть ярость и гнѣвъ и кипѣли на сердцѣ, но на мать родную онъ излить ихъ не могъ. А старая ханша свое продолжаетъ: «Вѣрно я знаю, сынъ мой любезный, что на другой день джўмы, ¹) велеромъ поздно, будетъ у ней въ гостяхъ собака-гяуръ, ея полюбовникъ. Будутъ тамъ пѣть и играть и позорить тебя, сынъ мой любезный, грозный ханъ для невѣрныхъ, милосердый царь ко всѣмъ, чтущимъ Аллаха и его свя-

¹ Пятница — мусульманскій праздникъ.

— 336 —

таго Пророка». На тѣ слова старой ханши промолчалъ грозный царь Золотой Орды.

Джўма прошла; съ разсвѣтомъ коня царю осѣдлали, и поѣхалъ онъ къ царицѣ съ малымъ числомъ провожа- тыхъ. Ужъ полночь минўла, и звѣзды въ небѣ ярко го- рѣли, когда подъѣхалъ онъ къ пустыннымъ чертогамъ.... Видитъ — дворецъ весь внутри освѣщенъ, изъ оконъ не- сутся звуки радостныхъ пѣсенъ. Точно побѣду какую тамъ воспѣваютъ. Одаль оставя дружину, тихо подъѣ- халъ ханъ къ окнамъ. И видитъ Звѣзда Хорасана, срод- ницы ея и рабыни всѣ въ свѣтлыхъ одеждахъ, съ весе- лыми лицами, стоятъ предъ гауромъ, одѣтымъ въ парчеву, и какую-то громкую пѣсню поютъ. Вотъ Звѣзда Хора- сана подходитъ къ гауру, и цѣлуетъ его въ уста. Свѣту не возвидѣлъ яростный ханъ, крикнулъ дружину, во- рвался въ палаты и всѣхъ, кто тутъ ни былъ, избить по- велѣлъ.

А было то въ ночь на Свѣтлое Христово Воскресенье, когда, подъ конецъ заутрени, Звѣзда Хорасана, потаен- ная христіанка, первая съ іереемъ христосовалась. Дво- рецъ сожгли, остатки его истребили, деревья въ садахъ порубили. Запустѣло мѣсто. А рѣчку, что возлѣ дворца протекала, съ тѣхъ поръ прозвали рѣчкою Царицей. И до сихъ поръ она такъ зовется.

На Волгѣ, съ одной стороны устья Царицы, городъ Царицынъ стоптъ, съ другой — Казачья слободка, а за ней необъятныя степи и на нихъ кочевья копьетки Кал- мьковъ.

До желѣзной дороги городокъ былъ изъ самыхъ пло- хихъ. Тогда, недалеко отъ пристани, стояла въ немъ невзрачная гостиница, больше похожая на постоянный дворъ. Тамъ приставали фурщики, что верховый бароч- ный лѣсъ съ Волги на Донъ возили. Постояльцамъ, кон'

— 337 —

побогаче, хозяинъ уступалъ комнаты изъ своего помѣ-
щенья, и конечно оттого въ накладѣ не оставался. Звали
его Лукой Данилычемъ, прозвался онъ Володеровъ.

Главнымъ его дѣломъ было сводить продавцовъ съ
покупателями, да исполнять порученья богатыхъ тор-
говцевъ. Кромѣ того, Лука Данилычъ переторговывалъ
всякимъ товаромъ, какой подъ руку ему попадался. Одинъ
годъ сплавной изъ Верховья лѣсъ продавалъ, другой хлѣ-
бомъ да рыбой торговалъ, а не то по сосѣдству елтон-
скую соль закупалъ и на волахъ отправлялъ ее съ чу-
маками въ Воронежъ. Главнымъ же дѣломъ былъ мѣно-
вой съ Калмѣками торгъ. Хлѣбъ, красный товаръ, кир-
пичный чай онъ посылалъ къ нимъ въ улусы, а оттоль
пригонялъ косяки лошадей съ табунами жирныхъ ордын-
скихъ барановъ. Калашня большая была у него, больше
десятка хлѣбниковъ каждый день въ ней крендели да
баранки пекли, и Лука Данилычъ возами отсылалъ ихъ
въ улусы. Ловкій былъ, изворотливый человѣкъ, началъ
съ копѣйки, и скоро успѣлъ нажить большой капиталъ.

Вотъ ужъ безъ малаго мѣсяцъ въ домѣ его живетъ-
поживаетъ молодой рыбный торговецъ Никита Федорычъ
Меркуловъ. Два чистенькихъ, прибранныхъ опрятно по-
койчика изъ своихъ хозяинъ отвелъ ему и всѣмъ успо-
коилѣ. Но не спокойно жилось постояльцу: дня два-три
пробудетъ въ Царицынѣ и поплыветъ внизъ по Волгѣ
до Чернаго Яра, тамъ день, другой поживетъ, похлопо-
четъ и спѣшитъ воротиться въ Царицынѣ. Шли у него
съ моря бурлацкою тягой три баржи съ тюленьимъ и
рыбьимъ изъ бѣшенки жиромъ, добѣжали тѣ баржи до
Чернаго Яра, и лоцманъ тутъ бѣдъ натворилъ. Большой
паводокъ поднялся тогда отъ долгихъ дождей проливныхъ;
лоцманъ былъ пьяный да неумѣлый, баржи подвелъ къ
самой пристани въ Черномъ Яру. А та пристань окромѣ

НА ГОРАХЪ. І.

22

— 338 —

весны завсегда мелководна, лётомъ лишь мелкимъ судамъ къ ней подходить неопасно, дощаникъ да осянка ¹) еще могутъ стоять въ ней съ грѣхомъ пополамъ, а другая посудина какъ разъ нà мель сядетъ. Такъ и съ Меркуловскимъ караваномъ случилось: паводокъ спалъ за одни сутки и баржи съ носовъ обмелѣли. На одну всѣхъ бурлӑковъ согнали, тѣ принялись перетираться на шпиляхъ ²) и съ великимъ трудомъ вывели ее на полую воду. За другую баржу принялись — ни съ мѣста. Бились, бились съ ранняго утрӑ до поздняго вечера ни пивши, не ѣвши, никакого нѣтъ толку.

Вдругъ ровно по чьему приказу бурлаки разомъ шпили побросали и въ сотню голосовъ съ бранью, съ руганью стали задорн о кричать:

— Давай паузки, хозяинъ ³).

— Да гдѣ ихъ взять? отвѣчалъ смущенный Меркуловъ. — Время глухое теперь, по всему Низовью ни единаго паузка не сыщешь.

— На Верхъ посылай, а не то мы сейчасъ же комомки на плéчи да айда по домамъ, горланила буйная артель.

— Развѣ такъ можно? крикнулъ Меркуловъ. — Нешто вы безсудный народъ? Попробуй собѣжать, паспорты всѣ у меня и условіе тоже. За побѣгъ съ судна вашего брата по головкѣ не гладятъ.

— Видали мы такихъ горячихъ! У насъ, братъ, міръ,

¹) Осллика вначе осланка — небольшое мелко сидящее судно.

²) Шпиль — длинный шестъ съ костылемъ либо шишкой вверху, о который упираются плечомъ рабочіе. Перетиратыся на шпиляхъ то же, что идти на шестахъ, значитъ судно вести, упираясь шпелами во дно рѣки.

³) Паузокъ — мелководное судно для перегрузки клади съ большихъ судовъ на мелкой водѣ.

-- 339 --

артель. Одному съ міромъ не совладать, будь ты хоть
семи пядей во лбу!

— Молчать! гнѣвно крикнулъ Меркуловъ. — Сейчасъ
за работу. Берись за шпили!

Бурлаки въ кучу столпились, сами ни съ мѣста. Одинъ
изъ нихъ, коренастый, широкоплечій парень лѣтъ трид-
цати, ступилъ впередъ, надѣлъ картузъ и, подперши руки
въ боки, нахально сказалъ Меркулову:

— Ты не кипятись; печонка лопнетъ. Посылай-ка
лучше за паузками, авось найдешь за Саратовымъ, а не
то 'за Самарой. Тутъ три такихъ артели какъ наша ни-
чего не подѣлаютъ. Ишь какъ вода-то сбываетъ, скоро
баржи твои обсохнутъ совсемъмъ.

— За паузками посылать мое дѣло. Вамъ меня не
учить стать, строго молвилъ бурлӑкамъ Меркуловъ.—
Ваше дѣло работотать — ну и работай, буянить не смѣть.
Здѣсь вѣдь городъ, судъ да расправу тôtчасъ найду.

— Насъ этимъ не напугаешь, не больно боимся. И
никто съ нами ничего не можетъ сдѣлать, потому что
мы артель, міръ то-есть означаемъ. Ты понимай, что, та-
кое міръ означатъ! изо всей мочи кричалъ тотъ же бур-
лакъ, а другіе вторили, пересыпая рѣчи крупною бранью.

До того дошли крики, что стало невозможно слова по-
нимать. Только и было слышно:

— Посылай за паузками!... Сейчасъ шли за паузками!

— Ну и пошлю, сказалъ Меркуловъ. — А работу
бросать у меня не смѣй, не то я сейчасъ же въ городъ
за расправой. Эй, лодку!

Стихли бурлаки, но все-таки говорили:

— За паузками посылай, а даромъ на тебя работать не станемъ. Хоть самому губернатору жалобись, а мы не согласны работать. Въ условь не ставлено того!

— Плачу за простой, молвилъ Меркуловъ.

22*

— 340 —

— Ну это ина статья, заговорили бурлаки совсемъ другимъ ужъ голосомъ и разомъ сняли передъ хозяиномъ картузы и шапки. — Что жь ты, ваше степенство, съ самаго начала такъ не сказалъ? А то и насъ на грѣхъ и себя на досаду навелъ. Тебѣ бы съ перваго слова сказать, никто бы тебя супротивнаго слова не молвилъ.

— Ну, Христовъ народъ, берись за шпили! гаркнулъ тотъ самый бурлакъ, чтò нагло выступалъ изъ толпы передъ хозяиномъ. — Берись, берись, ребятушки! Хозяинъ за виномъ пошлетъ.

Меркуловъ въ самомъ дѣлѣ за водкой послалъ. Бурлаки пили, благодарили, но какъ усердно ни работали, баржа не трогалась съ мѣста, а вода все убывала да убывала.

Послалъ Меркуловъ за паузками, наняли два въ Саратовѣ, но ихъ не хватило и одну баржу распаузить. Дальше послалъ, а вода все сбываетъ да сбываетъ, баржи стало пескомъ заносить. Выведенную въ самомъ началѣ на полую воду баржу взвели до Царицына; на стержнѣ у Чернаго Яра оставить ее было ненадежно, неровно поднимется буря, совсемъ разобьетъ. Думалъ Меркуловъ пароходъ кабестанный ¹) нанять — и тутъ неудача: пароходовъ по Волгѣ въ то время еще не много ходило и всѣ они были заподряжены на цѣлое лѣто. Набрали на-конецъ паузковъ, и Никита Өедорычъ вздохнулъ свобод-нѣй: хоть поздно, а все же поспѣетъ къ Макарью, ежель новой бѣды въ пути не случится.

¹) Кебестанъ — воротъ. Прежде на Волгѣ были коноводныя суда, на которыхъ бывало по сотнѣ и болѣе лошадей. Онѣ приводили въ движенье воротъ, на который навивался канатъ, конецъ котораго съ якоремъ впереди суня брōшень въ году. Отъ того судно и двигалось, хотя и очень медленно. Теперь сила лошадей замѣнена силой пара.

— 341 —

Баржи съ паузками пришли наконецъ къ Царицын-ской пристани. Велѣлъ Меркуловъ перегрузить тюленя съ паузковъ на баржи, оставивъ на всякій случай три паузка съ грузомъ, чтобъ баржи не слишкомъ грузно сидѣли. Засуха стояла, Волга мелѣла, чего добрайо на перекатѣ гдѣ-нибудь выше Казани полногрузная баржа опять сядетъ на мель.

Кончились хлопоты, еще денъ пятокъ, и караванъ двинется съ мѣста. Вдругъ получаетъ Меркуловъ письмо отъ нареченаго тестя. Невеселое письмо пишетъ ему Зиновѣй Алексѣичъ: извѣщаетъ, что у Макарья на тюленія цѣнъ вовсе нѣтъ и что придется продать его дешевле рубля двадцати. А ему въ ту цѣну тюлень самому обошелся, значитъ дѣставка съ наймомъ паузковъ, съ платой за простой и съ другими расходами вонъ изъ кармана. Вотъ тебя и свадебный подарокъ молодой женѣ!

Ходить Никита Өедорычъ по пристани ровно темная ночь. Торопить рабочихъ, а самъ все раздумываетъ: «что работай, что нѣтъ — все едино, денегъ пропасть потратилъ, а все-таки остался въ накладѣ. Вотъ тебя и тюлень»!

Совсѣмъ къ отвалу баржи были готовы, какъ новое письмо отъ Доронина получилъ горемычный Меркуловъ. Пишетъ, что цѣны ему кажутся очень ужь низки и потому хоть и есть въ виду покупатель, и весь грузъ беретъ безъ остатка, но самъ Доронинъ безъ хозяйскаго письма рѣшиться не можетъ, потому и проситъ отвѣчать поскорѣй, какъ ему поступать.

Не вѣрится Меркулову, чтобы цѣны на тюленя до такой мѣры упали. Зналъ онъ, что и хлопку мало въ привозѣ и что на мыльные заводы тюленій жиръ больше не требуется, а отчего цѣнамъ упасть до того, что своихъ денегъ на немъ не выручишь, понять не можетъ. «Что-

— 342 —

нибудь да не такъ, думаетъ онъ; можетъ какой охотникъ до скорой наживы вз düşалъ въ мутной водицѣ рыбку поймать, подъѣхалъ къ Зиновёю Алексѣичу, узнавъ, что у него отъ меня есть довѣренность, а онъ въ рыбномъ дѣлѣ слѣпой человѣкъ». И рѣшилъ до приѣзда къ Маскью тюленя не продавать. Такъ и въ письмѣ писалъ.

Письмо еще не было послано, какъ къ Царицыну съ Верху прибѣжалъ буксирный ¹) пароходъ. На пристани пошла обычная суетня. Мигомъ сбѣжалась толпа дѣвокъ и молодицъ. Живо, со смѣхомъ, съ веселыми криками, принялась она таскать на пароходъ дрова. Сойдя на берегъ, путники разсыпались по берегу: кто калачи покупалъ да крендели, кто запасался икрой и рыбой, кто накинулся на дешевые арбузы, на виноградъ, на яблоки. Шумъ, гамъ, крикъ! Съ полгорода отъ скуки сбѣжалось на пристань поглазѣть на проѣзжихъ. Пріѣзжихъ въ Царицынѣ былъ только одинъ Смолокуровскій прикащикъ Корнѣй Евстигнѣевъ. Сойдя по сходнямъ съ парохода, увидалъ онъ стоявшаго неподалеку Володерова съ каскимъ-то молодымъ человѣкомъ, не то бариномъ, не то купчикомъ. То былъ Меркуловъ.

— Наше вамъ, Лука Данилычъ! лѣниво приподнявъ картузъ, молвилъ Корнѣй Евстигнѣевъ и протянулъ здоровенную лапищу царицынскому трактирщику.—Васъ-то мнѣ и надоть.

— Что за надобность? сухо спросилъ у него Володеровъ.

— А ты не вдругъ... Лучше помаленьку, грубо отвѣтилъ Корнѣй. — Ты, умная голова, то разумѣй, что я Корнѣй, п что на всякий спѣхъ у меня свой смѣхъ. А

¹) Буксирнымъ пароходомъ называется такой, который ведетъ за собой нѣсколько баржъ съ грузомъ.

— 343 —

ты бы вотъ меня къ себѣ въ домъ повелъ, да хорошеньку
фатеру отвелъ, да чайкомъ бы угостилъ, да винца бы
поднесъ, а потомъ бы ужъ и спрашивалъ, по какому дѣлу,
откуда и отъ кого я прибылъ къ тебѣ.

— Ну говори, коли съ дѣломъ пріѣхалъ. Чего бакла-
житься-то? съ досадой молвилъ трактирщикъ Корнѣю.

— А ты, братъ, не нукай, и самъ свезешь, огром-
нулся Корнѣй. — Айда что ли къ тебѣ чай распивать?

— Поспѣешь, сказалъ Володеровъ и отошелъ отъ Кор-
нѣя къ Меркулову.

А Корнѣй, взваливъ на плечи чемоданъ, пошелъ къ
постоялому двору.

— Кто такой? спросилъ Меркуловъ у Луки Дани-
лыча.

— Смолокуровскій прикащикъ, отвѣтилъ Володеровъ. —
Знаете Смолокурова Марка Данилыча?

— Какъ не знать? Старый рыбникъ, одинъ изъ пер-
выхъ у насъ, молвилъ Меркуловъ. — Только этого мо-
лодца я что-то у него на ватагахъ не видывалъ.

— При себѣ больше держитъ, рѣдко куда посылаетъ,
развѣ по самымъ важнымъ дѣламъ, отвѣчалъ Володеровъ. —
Парень ухорѣзъ, не даромъ родомъ Сызранецъ. Не выру-
гавшись и Богу не помолится.

— При какихъ же дѣлахъ онъ у Смолокурова? спро-
силъ Меркуловъ.

— Да при всякихъ, когда до чего доведется, отвѣчалъ
трактирщикъ. — Самый довѣренный у него человѣкъ...
Гораздъ и Марко Данилычъ любаго человѣка за всяко
облаять, а супротивъ Корнѣя ему далеко. Такой облай,
что слова не скажетъ путемъ, все бы ему съ рывка. Смоло-
куровъ, сами знаете, и спѣсивъ, и чванливъ и держитъ
себя высоко, а Корнѣю во всемъ спускаетъ. Бываетъ, что

— 344 —

Корнѣй и самого его обругаетъ на чемъ свѣтъ стоитъ,
а онъ хоть бы словечко въ отвѣтъ.

— Что жь бы это значило? спросилъ Никита Өедо-
рычъ.

— Какія-нибудь особенныя дѣла у нихъ есть, ска-
залъ Володеровъ. — Можетъ-статься, Корнѣй знаетъ что-
нибудь такое, отъ чего Марку Данилычу не разсчетъ не
уважить его.

Межь тѣмъ на пароходъ бабы да дѣвки дровъ ната-
скали. Дали свистокъ, посторонніе спѣшать долой съ па-
рохода, дорожные люди бѣгомъ бѣгутъ на палубу.... Еще
свистокъ, сходни приняты, и пароходъ сталъ заворачи-
вать. Народъ съ пристани сталъ расходиться. Пошли и
Никита Өедорычъ съ Володеровымъ.

Воротясь на квартиру, Меркуловъ велѣлъ подать само-
варъ. И только-что успѣлъ налить стаканъ чаю, какъ
дверь отворилась и на цыпочкахъ вошелъ Володеровъ.

— Чай да сахаръ! молвилъ Лука Данилычъ.

— Къ чаю милости просимъ, отвѣтилъ Меркуловъ. —
Садитесь-ка — самая пора.

— Покорнѣйше благодаримъ, Никита Өедорычъ. — Я
къ вамъ по дѣльцу. Оченно для васъ нужное, вполголоса
сказалъ Володеровъ.

— Что такое? немножко встревожившись, спросилъ у него Меркуловъ.

— Да насчетъ вашего товарпа желаю доложить, еще
больше понижая голосъ, отвѣчалъ Володеровъ.

— Что такое? совсемъ ужь смутившись, спросилъ
Меркуловъ.

— Этотъ Корнѣй съ письмомъ ко мнѣ отъ Смолоку-
рова пріѣхалъ, шепотомъ продолжалъ Володеровъ. — Вотъ
оно, прочитайте ежели угодно, прибавилъ онъ, кладя
письмо на столъ. — У Марка Данилыча гдѣ-то тамъ на

— 345 —

Низу баржа съ тюленемъ осталась и должна идти къ Мас-
карую. А какъ у Макарья цѣны стали самыя низкія, какъ
есть въ убытокъ, по рублю, да по рублю съ гривной,
такъ онъ и проситъ меня остановить его баржу, ежели
пойдетъ мимо Царицына, а Корнѣю велѣлъ плыть ниже,
до самой Бирючьей Косы '), остановилъ бы ту баржу, гдѣ
встрѣтится.

При первыхъ же словахъ Володерова Никита Өедо-
рычъ вскочилъ со стула и крупными шагами сталъ хо-
дить по горницѣ. Въ сильномъ волненіи вскликнулъ:

— Не можетъ-быть, чтобъ по рублю!.... Никакъ этого
не можетъ быть!.... Что-нибудь да не такъ.... Или ошиб-
ка, иль ужъ не знаю что.

— Вотъ письмо, извольте прочесть, сказалъ Лука
Данилычъ.

Меркуловъ сталъ читать. Поблѣднѣлъ, какъ прочелъ
слова Марка Данилыча: «А такъ какъ предвидится на
будущей недѣлѣ, что цѣна еще понизится, то ничего
больше дѣлать не остается, какъ всего тюленя хоть въ
воду бросать, потому что не будетъ стоить и хранить
его....»

— Ахъ, ты пропасть какая! отчаяннымъ голосомъ
вскликнулъ Никита Өедорычъ. — Это Богъ знаетъ на что
похоже! Ниже рубля!... Что жъ это такое?

И не кончивъ самовара, поблагодаривъ Володерова за
участіе, пошелъ на пристань освѣжиться въ вечерней про-
хладѣ.

Подошелъ къ своимъ баржамъ.... Возвѣ нихъ Корнѣй
Евстигнѣевъ стоитъ, съ прикащикомъ его растабарываетъ.

— Не веселыя вѣсти отъ Макарья привезъ, сказалъ,
указывая на Корнѣя, прикащикъ Меркулову.

¹ На устьѣ Волги на Каспійскомъ взморьѣ

— 346 —

— Какія вѣсти? спросилъ Никита Өедорычъ, будто не знаетъ ничего.

— Да вотъ-съ на счетъ тюленя, отвѣтилъ прика-
щикъ.

— Что жъ такое на счетъ тюленя? обратился Меркуловъ къ Проженному.

— А то могу доложить вашей милости, что по но-
нѣшнему году этотъ товаръ самый, что ни на есть, ана-
өемскій. Провалиться бъ ему проклятому ко всѣмъ чер-
тямъ съ самимъ Сатаной, отвѣчалъ Корнѣй.

— За что жь вы такъ честите нашъ товарецъ?... Ка-
жется, онъ всегда ходокъ бывалъ.... сказалъ Никита Өедо-
рычъ, а у самого сердце такъ и разрывается.

— Ходкій, неча сказать!... захохоталъ Корнѣй. —
Теперь у Макарья что водкѣ изъ-подъ лодки, что этому
товару, одна цѣна. Нашъ хозяинъ рѣшилъ всего тюленя,
что ни привезъ на ярманку, въ Оку покидать; пущай, го-
воритъ, водяные черти кашу себѣ маслять. Баржа у насъ
тутъ гдѣ-то на Низу съ этой дрянью застряла, такъ хо-
зяинъ далъ мнѣ порүченность весь жиръ въ воду, а баржу
погрузить другимъ товаромъ, да нàскоро къ Макарью
вести.

— А какъ однако цѣны теперь на тюлень? спросилъ
Меркуловъ.

— Какія цѣны? Вовсе ихъ нѣтъ. Восьми гривень
напросишься, отвѣчалъ Корнѣй Евстигнѣевъ.

— Ужь и восемь гривень? съ недовѣрьемъ отозвался Никита Өедорычъ.... Знаемъ тоже кой-что!...

— Знаешь ты съ рѣдкой десять! вскинулся на него Корнѣй. — Врать что ли я тебя стану? Нанималъ что ли ты меня врать-то?.... За вранье-то вѣдь никакой дуракъ денегъ не дастъ.... Коли есть лишнія, подавай — скажу, пожалуй, что пудъ по пяти рублевъ продавали....

— 347 —

— Управились что ли? спросилъ Меркуловъ своего
прикащика, отвернувшись отъ Корнѣя.

— Совсѣмъ почти, отвѣчалъ прикащикъ. — Самая ма-
лость осталась, завтра къ полднямъ все будетъ готово.

— Такъ пообѣдавши, Богъ дастъ, и отвалимъ, ска-
залъ Меркуловъ и пошелъ на квартиру.

— Валилъ бы лучше въ Волгу свое сокровище. Вы-
годнѣе, право выгоднѣй будетъ, кричалъ ему вслѣдъ Кор-
нѣй Евстигнѣевъ. — Вотъ такъ купецъ-торговецъ!.... Три
баржи съ грузомъ, а самъ съ голымъ пузомъ! Эй, воро-
тись, получай по два пятака за баржу — все-таки тебѣ
хоть какой-нибудь барышъ будетъ.

Не слушалъ Никита Өедорычъ ни рѣчей Корнѣя, ни
бурлацкаго хохота, раздавшагося на его слова, быстрыми
шагами удалился онъ отъ пристани. А сердце такъ и ки-
пить отъ гнѣва и досады.... Очень хотѣлось ему распра-
виться съ нахаломъ.

Долго, до самой полночи ходилъ онъ по комнатѣ,
думалъ и сто разъ передумывалъ на счетъ тюленя «Ну
что жь, рѣшилъ онъ наконецъ, ну по рублю продамъ, де-
сять тысячъ убытку, опричь доставки и другихъ расхо-
довъ; по восьми гривенъ продамъ — двадцать тысячъ убытку.
Убиваться не изъ чего — не по міру же въ самомъ дѣлѣ
пойду!.... Барышу накладъ родной братъ, то одинъ, то
другой на тебя поглядить.... Богъ дастъ, поправимся, а
все-таки надо скорѣй съ тюленемъ развязаться!....»

И разорвавъ приготовленное письмо, сталъ писать дру-
гое. Извѣщалъ онъ Зиновья Алексѣича, что отправляется
съ баржами изъ Царицына, и просилъ его поторопиться
продажей, по какой бы цѣнѣ ни было.

Утомившись отъ дневныхъ тревогъ и волненій, поз-
дно зá полночь легъ Меркуловъ въ постель. Не спалось
ему — тюлень съ ума не сходилъ. «Эхъ, узнать бы по-

— 348 —

вѣрнѣе ярманочныя цѣны!... Отъ рыбниковъ толку не добьешься.... Къ кому ни пиши — всѣ кулаки съ перваго до послѣдняго, правды отъ нихъ не жди.... Кто бы это такой у Зиновья Алексѣича тюленя торгуетъ?.... Что бы написать ему!... Не изъ нашихъ, должно-быть, не изъ рыбниковъ, да изъ нихъ Зиновій Алексѣичъ, кажется, ни стѣ кѣмъ знакомства не имѣеть.... Развѣ написать къ кому.... Къ Орошину? И не подумаетъ отвѣтить, меня же еще на смѣхъ подниметъ, станетъ носиться съ моимъ письмомъ по всѣмъ караванамъ. Къ Смолокурову, къ Сѣдову, къ Сусалину? Одного сукнѣа епанча!.... Засмѣютъ, а что обманутъ — въ томъ и сомнѣны нѣтъ.»

Думалъ, думалъ, ничего придумать не могъ. А кру-
чинныя думы неотвязчивы, ты гони ихъ, а онъ ровно мухи
такъ и лѣзутъ къ тебе.

Вдругъ ровно его освѣтило. «Митя не въ ярманкѣ
ли? подумалъ онъ. Не сбирался онъ къ Макарью, дѣлъ
у него въ Петербургѣ по горло, да притомъ же за гра-
ницу собирался ёхать и тамъ вплоть до глубокой осени
пробыть.... Однако жъ кто его знаетъ.... Можетъ-быть
пріѣхалъ!... Эхъ, какъ бы онъ у Макарья былъ.»

А Дмитрий Петровичъ Веденѣевъ былъ великій другъ и
пріятель Меркулову. Земляки, сверстники по возрасту,
почти одногодки. Торговому дѣлу обучались не въ лавкѣ,
не въ амбарѣ, а на школьной скамьѣ. Оба промышляли
на ватагахъ и оба торги вели не постарому. Старые рыб-
ники на нихъ обоихъ глядѣли высока, подшучивали надъ
ихъ ученьемъ и крѣпко не долюбливали за новые, неслы-
ханные дотоль на Волгѣ порядки, чтó завели они у себя
на промыслахъ и въ караванахъ. Ловцы у нихъ были на
готовыхъ харчахъ, оттого и воровали меньше, чѣмъ на
другихъ ватагахъ. Старымъ рыбникамъ было то за боль-

— 349 —

шую досаду, боялись, что молодежь все дѣло у нихъ пере-
портитъ.

Живучи въ Москвѣ и бывая каждый день у Дорони-
ныхъ, Никита Өедорычъ ни разу не сказалъ имъ про Ве-
денѣева, къ слову какъ-то не приходилось. Теперь это на
большую досаду его наводило, досадовалъ онъ на себя и
за то, что, когда писалъ Зиновью Алексѣичу; не пришло
ему въ голову спросить его, не у Макарья ли Веденѣевъ,
и ежели тамъ, такъ всего бы вѣрнѣе черезъ него цѣны
узнать.

Засвѣтилъ огня Никита Өедорычъ, распечаталъ при-
готовленное къ нареченному тестю письмо и приписалъ
въ немъ, чтобы онъ попыталъ отыскать на Гребновской
пристани Дмитрия Петровича Веденѣева и какую онъ цѣну
на тюленія скажетъ, по той бы и продавалъ... Написалъ
на случай письмо и къ Веденѣеву, просилъ его познако-
миться съ Доронинымъ и открыть ему настоящія цѣны.

Когда Никита Өедорычъ запечаталъ письма, у него
отлегло на душѣ, и сталъ онъ гораздо спокойнѣе. Тре-
воги ровно не бывало, безпокойство стихло. Про баржи
да про убытки и на разумъ не вспадаетъ, думаетъ про
одну невѣсту, да по пальцамъ высчитываетъ, черезъ сколько
дней съ ней увидится. И сдается ему, что, какъ только
увидить онъ милый ликъ любимой дѣвушки, всѣ скорби
и печали, всѣ заботы и хлопоты какъ рукой сниметъ съ
него и потекутъ дни свѣтлые, дни счастья и тихой ра-
дости... Минуютъ черные дни, и она, никто какъ она,
избавить его отъ бѣдъ и напастей.

На другой день рано поутру, Меркуловъ отправилъ
съ письмами двуконную эстафету. Ради вѣрности самъ
на почту ходилъ, самъ письма сдалъ. Выходя изъ почто-
вой конторы, встрѣтился съ Корнѣемъ Евстигнѣевымъ.

— 350 —

— Мнѣ бы штафету надо послать, сказалъ Корнѣй,
войдя въ контору.

— Куда? отрывисто спросилъ у него сумрачный почт-
мейстеръ.

— Въ Нижній, на ярманку.

— Письмо аль посылка? немножко поласковѣй спро-
силъ почтмейстеръ.

— Одно письмо.

— Тридцать восемь рублей двадцать пять копьекъ,
молвилъ почтмейстеръ.

Радъ онъ былъ. Не сѣрымъ волкомъ, а сизымъ го-
лубкомъ поглядѣлъ на Корнѣя Проженнаго, садиться про-
силъ его, привѣтныя слова говорилъ. Эстафетѣ все еди-
но—два ли, три ли письма везти. Значитъ безъ малаго
сорокъ рублей почтмейстеру перепало.

Сѣлъ Корнѣй у стола, деньги считать. Отдавая спро-
силъ у почтмейстера:

— Отъ Меркулова другая-то штафета?

Почтмейстеръ молча кивнулъ головой.

— Мы вѣдь по одному съ нимъ дѣлу, замѣтилъ Прож-
женный. — Къ Доронину, надо полагать, онъ послалъ?

Раскрылъ почтмейстеръ книгу и вслухъ прочиталъ:

«Въ Нижній Новгородъ, на Гребновскую пристань,
вольскому купцу Зиновью Доронину и.... и почетному
гражданину Дмитрію Веденѣеву, отъ почетнаго гражда-
нина Никиты Меркулова». — А отъ васъ кому?

— На ту же Гребновскую къ Смолокурову Марку
Данилычу, молвилъ Корнѣй Евстигнѣевъ.

— Въ одно значитъ мѣсто.

— И мѣсто одно и дѣло одно, и во всѣхъ трехъ пись-
махъ писано одно, подтвердилъ Корнѣй. А скоро ль шта-
фета пойдетъ?

— 351 —

— Слышите колокольчикъ, молвилъ почтмейстеръ. — Письмецо-то ваше пожалуйте.

— Какъ же мнѣ быть? молвилъ Корнѣй, вынимая письмо. — Мнѣ бы надо было еще словечка два приписать хозяину.

— Печатка съ вами?

— При мнѣ, отвѣтилъ Корнѣй Евстигнѣевъ, взявъ въ руку подвѣшенную къ часамъ сердоликовую печать.

— Такъ садитесь и приписывайте. Вотъ вамъ конвертъ, вотъ сургучъ, бумажки понадобится — и бумажки дадимъ.

Распечатавши письмо, Корнѣй приписалъ, что съ той же эстафетой идутъ письма отъ Меркулова одно къ Доронину, другое къ Веденѣеву.

Сорокъ рублей до того раздобрили почтмейстера, что онъ ради будущаго знакомства пригласилъ Корнѣя къ себѣ на квартиру, а такъ какъ у него на ту пору пирогъ изъ печки вынули, предложилъ ему водочки выпить, да закусить. Корнѣй не отказался и, прощаясь съ гостепріимнымъ почтмейстеромъ, сунулъ ему красненькую. Тотъ сталъ было отнѣкиваться, однако принялъ....

Черезъ часъ послѣ того плылъ вверхъ по Волгѣ Никита Өедорычъ, провожаемый добрыми пожеланьями Волoderова и насмѣшливыми взглядами Корнѣя Проженнаго.

## ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

Рѣзво и бойко одна за другой вверхъ по Волгѣ выбѣгали баржи Меркуловскія. Цѣлу путину вѣтеръ попутный имъ дулъ, и на меляхъ, и перекатахъ воды стояло вдоволь. Рабочіе на баржахъ были веселы, лоцмана радовались высокой водѣ, водоливы вѣдру, всѣ ровному вѣтру

— 352 —

безъ порывовъ, безъ перемежекъ. «Святой воздухъ» ши-
роко разстилалъ «апостольскія скатерти» ¹), и баржи ле-
тѣли ровно птицы, а бурлаки либо спали, либо ѣли, либо
тѣшились можь собою. Одинъ хозяинъ не вёселъ по па-
лубѣ похаживалъ — тюлень у него съ ума не сходилъ.

Какъ ни быстро оѣжалъ караванъ Никиты Өедорыча,
посланныя изъ Царицына эстафеты его упредили.

Дня черезъ четыре послѣ отправки тѣхъ эстафетъ рано
поўтру, только-что успѣлъ Марко Данилычъ протереть
заспанныя очи и помолиться по лѣстовкѣ, крадучись ровно
кошка, робкими стопами вошелъ къ нему Василій Өадѣ-
евъ. Помолясь Богу и отдавъ низкій поклонъ хозяину, осто-
женно развязалъ онъ бумажный платокъ, и подалъ письмо.

— Штафета изъ Царицына, вполгòлоса промолвилъ
онъ и глубокó вздохнулъ, ровно непосильную тяжесть съ
плечъ сбросилъ.

Жадно схватилъ письмо Смолокуровъ, быстро сòрвалъ
печать и принялся читать неразборчивое посланье Кор-
нъя. Сначала лицо его радостью просіяло, потомъ онъ весь
какъ кумачъ покраснѣлъ и глаза загорѣлись гнѣвомъ....
Таково крѣпко онъ при этомъ выругался, что Өадѣевъ
на всякій случай отступилъ шага на четыре поближе къ
двери.

— Зарѣзалъ!.... закричалъ Марко Данилычъ, бросая
смятое письмо. Потомъ, заложа руки за спину, принялся
шагать взадъ и впередъ по горницѣ.

А Василій Өадѣевъ попятился къ самому порогу. Въ
знакъ покорности склонилъ онъ низко голову, робко вытя-
нулъ впередъ гусиную шею свою, а самъ искоса то и дѣло
поглядываетъ на вспылившаго хозяина.

¹) Бурлацкія выраженія. Святой воздухъ — вѣтеръ, апостольская скатерть — царуса.

— 353 —

— Чтобы его вдоль и поперекъ!... Чтобы ему ни гроба, ни савана!... продолжалъ тотъ браниться. И вдругъ ни съ того ни съ сего накинулся на Θадеву.

— Ты чего торчишь?... Вонъ пошелъ!... Мошенники! .. Ироды проклятые!...

Богу не помолясь, хозяину не поклонясь, юркнулъ изъ комнаты Василій Θад'євъ.

«Не выгорѣло! самъ съ собой разсуждалъ Марко Данилычъ. Теперь дѣло брōсовое!... И какъ это мнѣ на мысли не вспало, что Митька съ Микиткой земляки?... Они другъ дружкѣ извѣстны, къ тому жь одной масти, одной учки.... Что бѣла собака, что чёрна собака — все одинъ песъ.... Да я же съ большаго-то ума и свелъ Митьку съ Дорониными.... Позвалъ тогда его на катанье!... Прометнулся!... Вотъ тѣ и барышнѣ, вотъ тѣ и тюлень!... Господи, Батюшка, ризу вѣдь я объщалъ на Владычицу!... Червоннаго золота!... Мало развѣ?... Такъ я бы прибавилъ!...»

Чуть-чуть отворилась входная дверь, и высунулось побитое оспой лицо Василья Θад'єва.

— Еще два письма почтальонъ привозилъ на пристань, робко промолвилъ онъ.

— Знаю, крикнулъ Марко Данилычъ. — Ступай до грѣха!... Да убирайся же, чтобы черти тебя на томъ свѣтѣ жарили да всякой мерзостью за мѣсто масла поливали!

И неистово затопалъ ногами.

— Одного не нашли, настойчиво молвилъ Василій Θад'євъ, и тутчасъ же скрылся за дверью.

— Кого не нашли?... Ступай сюда, крикнулъ ему Смолокуровъ.

Прикащикъ опять появился въ дверяхъ.

— Доронина какого-то искалъ почтальонъ, сказалъ онъ, входя въ комнату. — А такого у насъ по всей при-

НА ГОРАХЪ. І.

23

— 354 —

стани нѣтъ. А на письмѣ означено: «на Гребновскую». Спрашивалъ почтальонъ, не знаетъ ли кто, гдѣ тотъ Доронинъ живетъ — не знаетъ никто. Такъ ни съ чѣмъ и уѣхалъ.

— Съ письмомъ?

— Съ письмомъ, отвѣтилъ Θαδὴευτ· — Говорилъ, что отдастъ его въ почтову контору, — что, говоритъ, тамъ хотятъ, то пущай съ нимъ и дѣлаютъ.

— А —а!... Ну, за это тебѣ спасибо, маленько повеселѣй промолвилъ Марко Данилычъ. — Другое-то письмо къ Веденѣеву? спросилъ онъ, маленько помолчавши.

— Такъ точно-съ, посмѣлѣй прежняго отвѣчалъ Θαδὴευτ·

— Самъ получалъ?

— Никакъ нѣтъ-съ, прикащикъ получалъ, Веденѣевъ на караванѣ не живетъ.

— Тотчасъ повезъ прикащикъ письмо? спросилъ Марко Данилычъ.

— Никакъ нѣтъ-съ. Самъ, говорилъ, скоро на баржи приѣдетъ, тогда и отдамъ, отвѣчалъ Василій Θαδὴευτ·.

Рублевку далъ ему Марко Данилычъ за пріятныя вѣсти.

— Это тебѣ за то, что письмо поспѣшилъ привезти... — промолвилъ онъ, когда Θαδὴευτъ раболѣпно цѣловалъ щедрую руку. — Съ Богомъ.

Отвѣсилъ низкій поклонъ Θαδὴευτъ и молча ушелъ.

Мрачно ходилъ Марко Данилычъ по комнатѣ, долго о чемъ-то раздумывалъ... Дуня вошла. Думчивая такая, цвѣтъ съ лица будто собѣжалъ. Каждый день подоблу видается она съ Аграфеной Петровной, но нѣтъ того, о комъ юныя думы, неясныя, непонятыя еще ею вполне тревожныя помышленья. Ровно волной его смыло, ровно вѣтромъ снесло. «Вотъ ужъ недѣля, какъ нѣтъ,» думаетъ

— 355 —

Дуня.... Думаетъ, передумываетъ и совсѣмъ теряется въ напрасныхъ догадкахъ.

Только-что взглянулъ на Дуню Марко Данилычъ, вдругъ самъ измѣнился въ лицѣ. Ни гнѣва, ни досады. Съ нѣжностью поцѣловалъ онъ дочь.

— Что это, погляжу я на тебя, Дунюшка, ровно ты не по себѣ? спросилъ онъ, одной рукой обнимая ее, а другой ласково гладя по шелковистымъ волосамъ.

Чуть-чуть вспыхнула Дуня. Тихо подняла она на отца голубые глаза, и силясь казаться беззаботной, съ улыбкой ему отвѣчала:

— Нѣтъ, я ничего.

— Да ты здорова ли? заботно спрашивалъ отецъ, прикладывая широкую заскорузлую ладонь къ бѣлоснѣжному челу дочери.

— Здорова.

— Что жъ это глаза-то у тебя какіе?... Ровно бы плакала?...

Смутилась Дуня, поалѣла, однакожь твердо, спокойно, съ улыбкой промолвила:

— О чемъ же плакать мнѣ, тятя?

— То-то, ты у меня смотри, молвилъ Смолокуровъ.

И нѣжно поцѣловавъ Дуню, отошелъ къ окну.

А она въ самомъ дѣлѣ чуть не половину ночи проплакала отъ неотвязчивыхъ думъ.

— Давно ли съ подругами-то видѣлась, съ Доронинными? спросилъ Марко Данилычъ, пристально глядя на что-то въ окошко.

— Дня три не видались, отвѣтила Дуня.

— Что жъ это ты? Побывай у нихъ.... Дѣвицы хорошія, любятъ тебя, молвилъ Марко Данилычъ, попрежнему глядя на улицу. — А то съ одной Аграфеной Пе-

23*

— 356 —

тровной хороводишься.... Только у тебя и свѣта въ окош-  
кѣ.... Такъ, ласточка ты моя, дѣлать не годится.

— Груня меня любить. Опять же знала меня еще ма-
хонькой.

— Видаться съ ней запрета тебѣ не кладу, сказалъ Марко Данилычъ. — Баба она хорошая, дѣльная, разумная. А все же нельзя ради ея другихъ покидать. Такъ не водится, моя сердечная.

— Сегодня же побываю у Дорониныхъ, тихо отвѣ-
тила Дуня.

— А вотъ попьешь чайку да тотчасъ же къ нимъ и ступай. По маломъ времени я и самъ подойду, сказалъ Марко Данилычъ.

Молча, головку склонивши, пошла Дуня къ Дарьѣ Сер-
гѣевнѣ, а тамъ ужъ стоялъ самоваръ на столѣ.

Когда въ Царицынѣ Меркуловъ писалъ письма, онъ
отъ безсонной ночи и душевнаго волненья, написавши
адресъ Веденѣева: «на Гребновскую пристань», безсозна-
тельно поставилъ онъ его и на письмѣ къ Зиновью Але-
ксѣичу. Изъ этого путаница вышла. Хорошо еще, что
Веденѣевъ былъ у Макарья, а то бы письмо къ Доро-
нину такъ и завалялось въ почтовой конторѣ.

Дуня еще сидѣла у Дорониныхъ, а Марко Данилычъ
еще не приходилъ къ нимъ, какъ съ праздничнымъ ли-
цомъ влетѣлъ въ комнату Дмитрій Петровичъ. Первымъ
словомъ его было:

— Получили эстафету?

— Какую? съ удивленьемъ спросилъ Зиновей Але-
ксѣичь.

— Отъ Меркулова, отъ Никиты Өедорыча, изъ Цари-
цына, сказалъ Дмитрій Петровичъ.

— 357 —

Еще больше удивился Зиновёй Алексейичъ... Лизавета Зиновьевна вспыхнула, Татьяна Андревна, руки сложивъ на грùди, умильно спросила Веденѣева:

— А вы нешто Никитушку-то знаете?

— Другъ и прiятель закадычный. Къ тому жь земляки, отвѣчалъ Дмитрий Петровичъ.

— Не съ родни ли какъ? озабоченно спросила Татьяна Андревна, пристально глядя на Веденѣева.

— Ни родства, ни свойства, а живемъ съ нимъ дру-
жно, союзно. Дай Богъ и сродникамъ такъ жить, какъ
живемъ мы съ Меркуловымъ, сказалъ Дмитрий Петровичъ.

— Да что за штафета такая? перебилъ ихъ Зиновій Алексейовичъ.

— Читайте, что пишетъ ко мнѣ Никита Сокровенный, сказалъ Веденѣевъ, подавая письмо Зиновью Алексѣичу.

— Какъ это вы, батюшка, назвали его? добродушно спросила Татьяна Андревна.

— Никита Сокровенный, весело улыбаясь отвѣтилъ Веденѣевъ — Такъ его у насъ въ дружескомъ кружкѣ зовутъ: Никита Сокровенный, да Никита Сокровенный, а иной разъ и просто Сокровенный. Онъ ужъ знаетъ свою кличку.

— За что жь это вы его такъ прозвали, батюшка?
спросила Татьяна Андревна.

— А за то, что человѣкъ онъ въ самомъ дѣлѣ скрыт-
ный. Лишняго слова не молвитъ, все подумавши, не то,
что нашъ братъ, сказалъ Дмитрий Петровичъ.

— Дѣло не худое, молвила Татьяна Андревна.—Ска-
занно слово серебряное, не сказанно — золотое.

— Конечно не худое дѣло, отвѣтилъ Веденѣевъ. —
Опять же и именинникъ-отъ онъ бываетъ на Никиту
Сокровеннаго, на другой день Рождества Богородицы. Отъ
того больше его и прозвали.

— 358 —

— Вотъ это ужъ нехорошо, замѣтила Татьяна Ан-
древна. — Грѣхъ!... Божьихъ угодниковъ всеу поминать
не слѣдуетъ. И передъ Богомъ грѣхъ, и люди за то не
похвалять.... Да.... Преподобный Никита Сокровенный
великій былъ угодникъ. Всю жизнь въ пустынѣ спасался,
не видя людей, разъ только одинъ Созонтъ діаконъ его
видѣлъ. Читалъ ли ты, сударь, житіе-то его?

— Благодѣтель! прочитавъ письмо, вскликнулъ Зино-
вій Алексѣичъ и сталъ обнимать Веденѣева. — Какая жь
цѣна-то?

— Покамѣстъ никакой, товаръ еще нетроганый, от-
вѣчалъ Дмитрій Петровичъ, — недѣльки черезъ двѣ на-
стоящая цѣна объявлится, не раньше. Будетъ два съ пол-
тиной, а не то и два шесть гривенъ.

Назадъ даже попятился отъ удивленья Зиновёй Але-
ксѣичъ. Два рубля шесть гривенъ!... Мелькнули у него
на умѣ Смолокуровскія слова, что Дмитрій Петровичъ
ради потѣхи любить пустые слухи распускать, но изъ
письма Меркулова видно, что они межь собой дружны,
стало-быть не станутъ другъ дружку обманывать.

— Какъ два рубля шесть гривенъ? громко вскликнулъ
Зиновій Алексѣичъ. — Да я отъ вашихъ же рыбниковъ
слыхалъ, что тюленя ни на фабрики, ни на мыльны за-
воды въ нынѣшнемъ году пуда не потребуютъ, и вся
цѣна ему рубья, много, много ежели рубль съ гривной.

— Орошинъ что ли это вамъ сказывалъ? Онисимъ
Самойлычъ? улыбаясь спросилъ Веденѣевъ.

— Не онъ, молвилъ Зиновій Алексѣичъ, и чуть было
не назвалъ Смолокурова.... Взглянувши на Дуню, при-
молкъ онъ.

— А тотъ, кто сказывалъ вамъ такія цѣны, не тор-
говалъ ли у васъ тюленя-то?

— Было дѣло, усмѣхнулся Доронинъ.

— 359 —

— То-то и есть, молвилъ Дмитрій Петровичъ. — Намедни на томъ же тюленѣ хотѣли Марка Данилыча провести.... Я его тогда выручилъ, въ нашемъ Рыбномъ трактирѣ при всѣхъ показалъ ему письмо изъ Петербурга... Оно со мной.

И подавъ письмо Зиновью Алексѣичу, промолвилъ:
— Извольте прочитать.

Прочелъ Зиновей Алексѣичъ и думаетъ: «Такъ это ты, Марко Данилычъ, вкругъ насъ ручки погрѣть хотѣлъ.... Ай да пріятель!... Хорошъ!... Можно на тебя положиться!... Нечего сказать!»

— Гдѣ же мое-то письмо? Ко мнѣ его не приносили, вдругъ сказалъ Зиновій Алексѣичъ.

— За письмомъ надо будетъ вамъ самимъ сѣздить въ почтову контору, а не то дайте вашъ паспортъ, я за васъ получу. Безъ того не выдадутъ, сказалъ Веденѣевъ.

— Какъ такъ? Ко мнѣ бы на квартиру должны принести.

— Маленько напуталъ Никита Өедорычъ, сказалъ Дмитрій Петровичъ. — Написалъ на вашемъ письмѣ, что вы на Гребновской. Почтальонъ поискалъ васъ тамъ и повезъ письмо въ контору. Дайте паспортъ, мигомъ слетаю.

И минутъ черезъ пять Дмитрій Петровичъ катилъ ужъ на почту.

Во все время разговора мужа съ Веденѣевымъ Татьяна Андревна словечка не проронила. И она, и Лизавета Зиновьевна со слезами нѣмой благодарности смотрѣли на Дмитрия Петровича, а Наташа съ какимъ-то величавымъ самодовольствомъ поглядывала то на мать, то на сестру и будто говорила ясными взорами: «Чтò? Чья правда? Станете теперь журить меня? Такъ ли бы еще надо было обойтись тогда съ этимъ злымъ, съ этимъ об-

— 360 —

манщикомъ»? Ничего не видя, ничего не слыша, сидѣла Дуня; у ней на душѣ своя заботная дума была, своя горькая кручина. «Гдѣ-то онъ? Что-то съ нимъ?» думала она и съ нетерпѣннемъ ждала отца, чтобъ уйти поспорѣй отъ Дорониныхъ и замкнуться въ своей горенкѣ съ Аграфеной Петровной.

Только-что уѣхалъ Веденѣевъ, Лиза съ Наташей пóзвали Дуню въ свою комнату. Перекинувшись двумя-тремя словами съ женой, Зиновій Алексѣичъ сказалъ ей, чтобы и она шла къ дочерямъ, Смолокуровъ-де скоро придетъ, а съ нимъ надо ему одинъ-на-одинъ побесѣдовать.

Марко Данилылъ не замедлилъ. Какъ ни въ чемъ не бывало, вошелъ онъ къ пріятелю, дружески поздоровался, и даже повелъ о чемъ-то шутливый разговоръ. Когда Зиновій Алексѣичъ велѣлъ закуску подать, онъ ѣлъ и пилъ какъ слѣдуетъ.

— Ну, что? Какъ на Гребновской дѣла? спросилъ Доронинъ.

— Ничего. Полегоньку стали расторговываться, отвѣчаетъ Марко Данилычъ, разрѣзывая окорочокъ бѣлоснѣжнаго московскаго поросенка. — Сушь почти всю продали, цѣны подходящія, двинулась и коренная. На нее цѣны такъ себѣ. Икра будетъ дорога, Орошинъ почти всю скупилъ, а онъ охулки на руку не положитъ, такую цѣну заворотитъ, что на Масляницѣ по всей Россіи ѣшь блины безъ икры. Бѣдовый!...

— А насчетъ тюленя какъ? спросилъ Доронинъ, присурпивъ лѣвый глазъ и облокотясь щекой на правую руку.

— Цѣнъ еще не обнаружилось, преспокойно отвѣтилъ Марко Данилычъ, уписывая за обѣ щеки поросенка подъ хрѣномъ и сметаной. — Надо полагать, маленько поднимутся. Теперь могу тебя рубль восемь гривенъ

— 361 —

дать.... Пожалуй, еще гривенку накину. Денегъ половина сейчасъ на столъ, останная къ Рождеству. По рукамъ что ли?

И протянулъ руку.

— А по два рубля по шести гривенъ желаешь? усмѣхнулся Доронинъ, наливая другу стаканъ краснаго кахетинскаго.

— Успѣлъ видно покалякать съ Веденѣевымъ? тоже усмѣхнулся Марко Данилычъ.

— Успѣлъ, подвигая гостю стаканъ, сказалъ Зиновій Алексѣичъ.

— Значитъ, тюленія мнѣ у тебя не купить?

— Видно что такъ, шутливо промолвилъ Доронинъ.

— Дѣло, сказалъ Марко Данилычъ. — Важный у тебя поросенокъ, Зиновій Алексѣичъ!... Неужто здѣсь поёнь?

— Московскій, сказалъ Зиновѣй Алексѣичъ. — Гдѣ опричь Москвы такихъ поросять найти?... И въ Москвѣ-то не вездѣ такого найдешь — въ Новотроицкомъ, да въ Патрикеевскомъ, у Гурина да въ Эрмитажѣ, а по другимъ мѣстамъ лучше и не спрашивай.

— Вѣрно, согласился Марко Данилычъ. — И селедка у тебя важная.... Почему покупалъ?

— Три цѣлковыхъ боченокъ. Цѣна извѣстная, отвѣтилъ Зиновій Алексѣичъ.

— Вѣдь вотъ поди жь ты тутъ. У насъ въ Волгѣ этой селедки видимо-невидимо, а такой, какъ голландская, не водится, молвилъ Марко Данилычъ.

И пошелъ разговоръ объ разныхъ-разностяхъ. Пересыпался онъ веселыми шутками, яснымъ искреннимъ смѣхомъ, сердечностью. Лишь подъ конецъ бесѣды съ рюмками мадеры въ рукахъ, пожелавъ другъ другу здоровья и всякаго блогополучія, опять вспомнили про тюленія.

— 362 —

— А больно тебя хотелось поддеть насъ съ Меркуловымъ? усмѣхнулся Зиновій Алексѣичъ.

— Еще бы! смѣясь отвѣчалъ Марко Данилычъ.—На плохой бы конецъ тысячъ сорокъ въ карманъ положилъ. На улицѣ не поднимешь!

— Анъ вотъ тебя и шишъ, добродушно захохоталъ Доронинъ, поднявъ палецъ передъ пріятелемъ.

— Ничего! отшутился Марко Данилычъ.—Дней у Господа много впереди: одинъ карась сорвется, другой сорвется, третій Богъ дастъ и попадется.

— А за что жь бы ты Меркулова-то обездолилъ? спросилъ Зиновій Алексѣичъ.

— Бѣды бъ ему отъ того не было... сказалъ Марко Данилычъ.—Убытки умъ даютъ. А Меркуловъ человѣкъ молодой, ему надо ума набираться.

Потомъ други-приятели повернули бесѣду на иныя дѣла и долго разлюбезно бесѣдовали.

Узнавъ, что Дмитрій Петровичъ друженъ съ Ники-тушкой, Татьяна Андревна считала и его близкимъ къ своей семьѣ человѣкомъ. Та ея догадка, чтò пришла на умъ послѣ Наташиной выходки противъ Смолокурова, съ каждымъ днемъ казалась сбыточнѣе. Зоркій материнскій глазъ по взглядамъ Веденѣева и Наташи замѣчалъ, чтò было у нихъ на сердцѣ. По совѣту мужа, положилась она во всемъ на волю Господню и ни малѣйшаго виду не подавала дочери, что догадывается о ея чувствахъ къ Веденѣеву. Однако, каждый день молясь Богу о Наташѣ, не забывала поминать на молитвѣ и раба Божія Димитрия. Оттого-то, когда узнала она о дружбе Дмитрия Петровича съ нареченнымъ ея зятемъ, тôtчась она и спросила, не въ родствѣ ли они. То было у Татьяны Ан-

— 363 —

древны' на разумѣ, что ежели они сродни, тогда пожалуй
нельзя будетъ обѣ свадьбы-то вѣнчать.

Когда Наташа узнала о дружбѣ Веденѣева съ Мер-
куловымъ, стало ей весело и радостно, а вмѣстѣ съ
тѣмъ почувствовала она невольный страхъ и какую-то
робость.

Когда же у отца зашелъ разговоръ съ Andrіемъ
Петровичемъ про цѣны на тюленій жиръ и вспомнила
она, какъ Марко Данилычъ хотѣлъ обмануть и Мерку-
лова, и Зиновья Алексѣича и какія обидныя слова гово-
рилъ онъ тогда про Веденѣева, глаза у ней загорѣлись
полымемъ, лицо багрецомъ подернулось, двинулась она,
будто хотѣла встать и вмѣшаться въ разговоръ, но взгля-
нувъ на Дуню опустила глаза, осталась на мѣстѣ и только
кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то
на сестру. А когда Andrій Петровичъ, передъ тѣмъ какъ
ѣхать на почту, подошелъ къ ней и взглянулъ на нее
такъ ясно и радостно, Наташа поняла его, пуще преж-
няго зардѣлась она, и лучезарныя очи ея ослѣпили не
вспомнившаго себя отъ восторга Веденѣева. Хотѣлъ онъ
что-то сказать, но не могъ и быстро вышелъ, почти бѣ-
гомъ побѣжалъ вонъ изъ комнаты.

Пока Зиновій Алексѣичъ дружелюбно разговаривалъ
про тюлені съ Маркомъ Данилычемъ, а потомъ благо-
душно бесѣдовалъ съ нимъ за закусочкой, обѣ его дочери
съ Дуней сидѣли. Лишь изрѣдка красавицы перекидыва-
лись отрывочными словами, но больше молчали, каждая
про свое дѣло раздумывала. Лиза сгарала нетерпѣньемъ
увидѣться наконецъ съ женихомъ и радовалась, что не
попался онъ въ сѣти, разставленныя старымъ плутова-
тымъ рыбникомъ; не дни, а часы считала она, что оста-
вались до желаннаго свиданья.... Въ золотыхъ мечтахъ
она воображала первую встрѣчу, радость, слезы счастья,

— 364 —

крѣпкія объятья, горячіе поцѣлуи... А Наташа думала: когда жь мой Митенька скажетъ словами то, чтò такъ ясно очами говорить... Было бы скучно сидѣть съ ними Дунюшкѣ, но сама она потонула въ думахъ. Думы тяж-кія, думы мрачныя, не такія, какъ у счастливыхъ по-другъ ея. Только и было теперь у ней на умѣ: «скоро ли, скоро ль тятенька кончить свои разговоры?» Насилу дождалась.

Только-что ушли Марко Данилычъ съ Дуней отъ До-рониныхъ, воротился съ почты Дмитрій Петровичъ. Про-читали письмо Меркуловское и разочли, что ему надо быть дня черезъ три, черезъ четыре. Такой срокъ Лиза-ветѣ Зиновьевѣ показался черезчуръ длиннымъ, и на-вернулись у ней на глазахъ слезы. Замѣтилъ это отецъ и шутливо спросилъ:

— Али не рада?

— Долго, чуть слышно отвѣтила Лиза.

— Ну, матушка, четыре мѣсяца ждала, четырехъ денъ не хочешь подождать, съ доброй улыбкой сказалъ дочери Зиновій Алексѣевичъ, да тутъ и вспомнилъ, что вы-далъ передъ чужимъ семейную тайну.

А Татьяна Андревна и не замѣтила того. Совсѣмъ ужь своимъ считала она Дмитрія Петровича.

Догадаться Веденѣеву было нетрудно. «Эхъ, какъ бы намъ съ Сокровеннымъ быть свойками!...» подумалъ онъ, «то-то бы хорошо было!» И взглянулъ онъ на Наташу и видитъ — сіяетъ она пышной красой и ясной радостью....

— Старуха! молвилъ женѣ Зиновѣй Алексѣевичъ. — Никакъ я обмолвился?... Никакъ проболтался?... Нашъ-отъ гость дорогой пожалуй теперь догадался. Не сказать ли ужь ему всю правду, всю истинную? Другъ вѣдь онъ пріятель Никитушкѣ-то. Почитай-ка, что пишетъ онъ про

— 365 —

него.... Все едино, что братья.... Ась?... Какъ, супруга ты моя благовѣрная, въ такомъ разѣ мнѣ присовѣтуешь?

— Чего еще разсказывать-то? добродушно улыбаясь отвѣчала Татьяна Андревна. — Безъ того, батька, все разсказалъ, какъ размазалъ.... Вотъ невѣста вашего пріятеля, Дмитрий Петровичъ, примолвила она, показавъ Веденѣеву на старшую дочь.

Съ радостнымъ чувствомъ поздравилъ Веденѣевъ не-
вѣсту, сказалъ ей, что теперь они будутъ свои, что
ежели Никита Өедорычъ ему за брата, такъ она будетъ
ему за сестру. И взявъ невѣстину руку, крѣпко поцѣло-
валъ ее.

«Не надо бы такъ, не водится, подумала Татьяна
Андревна, ну да онъ человѣкъ столичный, съ новымъ
обхожденьемъ. То же что Никитушка.... Опять же не при
люяхъ.» И ни слова супротивъ не молвила.

Поздравилъ Веденѣевъ и Татьяну Андревну и у нея
поцѣловалъ руку.

— Чтой-то ты, батька, съ ума что ли спятилъ? всклик-
нула она. — Нешто я попъ?... Опричъ дочерей никто у
меня съ роду рукъ не цѣловывалъ....

— На радостяхъ, Татьяна Андревна, ей-богу на ра-
достяхъ, сказалъ Дмитрий Петровичъ, — и еслибы можно
было, козломъ проскакалъ бы по комнатѣ.

Къ Наташѣ подошелъ. Какъ стрѣлой пронзило его
сердце, когда прикоснулся онъ къ нѣжной, стройной рукѣ
ея. Опустила глаза Наташа и замлѣла вся.... Вздохнула
Татьяна Андревна, глядя на нихъ.... А Наташа?... Не
забыть ей той минуты до бѣла савана, не забыть ее до
гробовой доски!....

Трижды, со щеки нà щеку расцѣловался съ Дмитриемъ
Петровичемъ Зиновей Алексѣичъ. Веселъ старикъ былъ
и радошенъ. Ни съ того, ни съ сего сталъ «куманькомъ»

— 366 —

да «сватушкой» звать Веденѣева, а посматривая, какъ онъ и Наташа другъ на дружку поглядываютъ, такія мысли раскидывалъ на разумѣ: «чего еще тянуть-то? По рукамъ бы, и дѣло съ концомъ».

Весело, незамѣтно летѣло время въ задушевныхъ разговорахъ. Про жениха больше рѣчи велись. Разсказывалъ Веденѣевъ про ихъ петербургское житье-бытье, про разные случаи, встрѣчи, знакомства; каждый разсказъ его милымъ и дорогимъ казался всей семьёю Доронинской. Кончитъ Дмитрій Петровичъ, примолкнетъ, а имъ бы еще и еще его слушать, еще бы чтò нибудь хорошее узнать про Никитушку. Такъ время вплоть до объѣда прошло. Сколько ни отговаривался Веденѣевъ, какіе доводы ни приводилъ о крайней надобности побывать тамъ и сямъ, Зиновёй Алексѣичъ не пустилъ его, а Татьяна Андревна, лишнихъ рѣчей не разводя, спрятала его картузъ въ своей комнатѣ.

— Теперь, сватушка, ты у насъ подъ карауломъ, молвилъ Зиновёй Алексѣичъ. — Выпустимъ на волю, когда захочемъ. И залился веселымъ, добродушнымъ смѣхомъ.

Тихо, мирно пообѣдали и весело провели остатокъ дня. Сбирались былоѣ хать на ярманку, но небо стало заволакивать и свѣжій вѣтеръ потянулъ. Волта заволновалась, по оконнымъ стекламъ застучали крупныя капли дождя. Остались, и радъ былъ тому Дмитрій Петровичъ. Такъ легко, такъ отрадно было ему. Вѣкъ бы гостить у Дорониныхъ.

— Когда же, Татьяна Андревна, думаете вы окрутить друга моего любезнаго? спросилъ онъ.

— Поскорѣй хотелось бы, Дмитрій Петровичъ, да не знаю, управимся ли, отвѣчала Татьяна Андревна. — Захарія Елизаветы — Лизины именины въ середу будутъ, а жениховы въ первое послѣ того воскресенье. Не въ

— 367 —

тѣ, такъ въ другія именины желательно было бы ихъ
повѣнчать. Да наврядъ ли управимся къ тому времени.
Все готово, все припасено, хоть сейчасъ ступай подъ
вѣнецъ, да не знаемъ, дѣла какъ порѣшатся. Домой при-
дется сплыть, и нà то время надо... Какъ ни думай, какъ
ни гадай, къ ихнимъ именинамъ не поспѣть. Видно, По-
кровъ — дѣвкѣ голову покроетъ.

— Больше мѣсяца значитъ придется ждать, молвилъ
Веденѣевъ.

— Что ж дѣлать, батюшка? сказала Татьяна Ан-
древна. — Долго ждали, маленько-то подождутъ. Да вотъ
еще Богъ знаетъ, скоро ли Никитушка со своимъ тюле-
немъ покончитъ....

— Скоро покончитъ, Татьяна Андревна, скоро, мол-
вилъ Дмитрій Петровичъ.— Орошинъ хочетъ скупать,
охота ему все, чтò ни есть въ привозѣ тюленя, къ своимъ
рукамъ подобрать. Статья обозначилась выгодная. Недѣли
двѣ назадъ про тюленя и слышать никто не хотѣлъ, те-
перь съ руками оторвутъ.

— Стало-быть какъ пріѣдетъ Никитушка, такъ и по-
кончитъ? спросила Татьяна Андревна.

— На другой же день, сказалъ Веденѣевъ. — Я его
сведу съ покупателями. А мой бы совѣтъ не торопиться.
Дольше повыдержить, больше барыша возьметъ.

— Долго-то ждать не охота бы. И то наши князь со
княгиней стосковались совсемъмъ, молвила улыбаясь Тать-
яна Андревна.

— До Покрова вѣдь рѣшились же отложить? сказалъ
Веденѣевъ.

— Охъ, ужъ и не знаю какъ сказать вамъ, Дмитрій
Петровичъ! со вздохомъ промолвила Татьяна Андревна. —
Какъ Господь устроитъ!

А Дмитрій Петровичъ держитъ свое на умѣ: «Авось

— 368 —

и мое дѣло до Покрова выгорить. Скорѣй бы Никита
Сокровенный пріѣзжалъ. Я ему тюленя сосватаю, а онъ
Наташу мнѣ сватай»!...

Взглянулъ онъ тутъ на нее. Облокотясь на правую
руку, склонивъ головку, тихимъ взоромъ смотрѣла она
на него. И показалось ему, что цѣлое небо любви сіяетъ
въ лучезарныхъ очахъ дѣвушки. Хотѣлъ что-то сказать—
не можетъ, не смѣетъ...

Поздно вечеромъ пришлось ему оставить пріютную,
милую семью, гдѣ блаженство онъ ощущалъ, гдѣ испы-
талъ высшую степень наслажденья души. И когда вы-
шелъ онъ изъ Доронинской квартиры, тоска напала на
него, тяжело ровно свинецъ пало на душу одиночество....
Мнилось ему, что изъ свѣтлаго рая вдругъ попалъ онъ
на трудную землю, полную бѣдъ, горя, печали, лишеній....

Выйдя изъ гостиницы, сталъ на крыльцѣ. Дождь
такъ и хлещетъ, тьма стоитъ непроглядная, едва свѣ-
тятся уличные фонари, съ шумомъ и звономъ стучатъ
крупныя дождевыя капли о желѣзные листы наддвернаго
зонта.

Самъ не зная зачѣмъ, ровно вкопанный стоить на
крыльцѣ Веденѣевъ. Все еще видится ему милый ликъ
дорогой дѣвушки, все еще слышатся сладкія, тихія рѣчи
ея. Задумался, и не можетъ сообразить, гдѣ онъ, зачѣмъ
тутъ стоить, что ему надобно дѣлать.... Съ громомъ под-
катилъ къ крыльцу извощикъ въ крытой пролеткѣ.

— Извощика вашей чести требуется?

— Да, безсознательно молвилъ Дмитрий Петровичъ,
и не торгуюсь быстро вскочилъ въ пролетку. Застегнувъ
кожаный запонъ и сѣвъ на козлы, извощикъ спросилъ:

— Куда прикажете?

— Туда, махнувъ рукой къ ярманкѣ, сказалъ Веденѣевъ и тотчасъ же погрузился въ сладкія думы.

— 369 —

Съ хитрой улыбкой извощикъ кивнулъ головой и, не
молвивъ ни полслова, поѣхалъ къ мосту, а потомъ по-
вернулъ налѣво вдоль по шоссе.

ѣдутъ, ѣдутъ.... Пріѣхали въ какую-то песчаную не-
мощенную улицу.... Своротили. Еще повернули, останови-
лись передъ большимъ ярко освѣщеннымъ домомъ.

— Пріѣхали.... — весело осклаблясь молвилъ изво-
щикъ. — Подождать вашу честь прикажете?

Занесъ было ноги вонъ изъ пролетки Дмитрій Пе-
тровичъ.... но вдругъ оглядѣлся. Видитъ растворенные
настежь двери, ведутъ онъ въ грязный корридоръ, тускло
освѣщенный лампой съ закопченнымъ стекломъ. Едва
держась на ногахъ, пьянымъ шагомъ пробирается тамъ
вдоль стѣнки широкоплечій купчина съ масляністымъ
лицомъ. Осторожно поддерживаетъ его подъ руку моло-
дой человѣкъ, надо думать прикащикъ, взятый хозяиномъ
ради сохранности. Заботливо, почтительно старому ку-
тилѣ онъ приговариваетъ: «Полегче, батюшка Алексѣй
Сампсонычъ, не оступитесь — тутъ ступенька.» А ба-
тюшка Алексѣй Сампсонычъ въ награду за такую за-
ботливость хриплымъ голомъ ругаетъ прикащика на чемъ
свѣтъ стоитъ.

Оглядѣлся Дмитрій Петровичъ и ровно проснулся.

— Куда ты завезъ меня? напустился онъ на извощика.

— Куда приказывали, бойко тотъ отвѣчалъ.

— Когда я приказывалъ? Что ты городишь? закри-
чалъ Веденѣевъ.

— Изволили сказать: «пошелъ туда», я и поѣхалъ,
оправдывался извощикъ.—Дѣло ночное, непогода.... «Туда»
извѣстно значитъ «куда»...

Стоявшая у подъезда толпа извощиковъ во все горло
расхохоталась. Залился смѣхомъ даже самъ городовой,
приставленный къ дверямъ на всякій случай.

На горахъ. І.

24

— 370 —

А изъ раскрытыхъ оконъ слышатся звуки разбитаго
фортепіано, топотъ танцующихъ, звонъ стакановъ, дикіе
крики и то хриплый, то звонкій хохотъ не одного де-
сятка молодыхъ женщинъ, сопровождаемый ихъ визгомъ
и руганью.

— На Театральную площадь, къ Ермолаеву, крикну. пъ
раздраженный Дмитрий Петровичъ.

— Такъ бы и говорили, ворчалъ извощикъ. — А то:
«туда». Ночь, ярманка — извѣстно куда въ этакую пору
ѣздятъ купцы.

— Безъ разговоровъ! крикнулъ Веденѣевъ.

Пв всю дорогу отплевывался.

## ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

Когда Меркуловъ доплылъ до Казани, тамъ на Ба-
калѣ ¹) засталъ онъ небольшой пароходъ. Пароходъ со-
всѣмъ былъ готовъ къ отвалу, бѣжалъ вверхъ по Волгѣ къ
Нпкнему. Тогда еще мало ходило пароходовъ, и Нпкитѣ
Өедорычу такая нечаянность показалась особеннымъ, не-
ожиданнымъ счастьемъ. На плохой конецъ двумя сутками
раньше увидитъ онъ теперь невѣсту.

Сдавъ баржі надежному, испытанному прикащку,
взялъ онъ мѣсто на пароходѣ, и въ самомъ веселомъ рас-
положеніи духа ступилъ на палубу. Все ему казалось
такъ хорошо, такъ красиво — и борты, и машіны, и убран-
ство каютъ, хоть въ самомъ-то дѣлѣ тутъ ничего особен-
наго не было. Угрюмый капитанъ показался Никитѣ Өе-
дорычу такимъ прекраснымъ, такимъ душевнымъ человѣ-

¹) Бакалда — казанецкая пристань на Волгѣ. Иначе называется Усть-емъ (рѣки Казанскі).

— 371 —

комъ, что, познакомившись съ нимъ, онъ съ перваго же
слова едва не бросился обнимать его. Капитанъ, не го-
воря ни слова, съ ногъ до головы мрачно оглядѣлъ вос-
торженнаго купчика и подумалъ: «должно-быть здѣрово
хлебнулъ на прѣводахъ». Рабочій, чтò перетаскивалъ на
богатырскихъ своихъ плечахъ грузный чемоданъ Мерку-
лова, показался ему такимъ хорошимъ и добрымъ, что
онъ объ этомъ высказалъ ему напрямикъ и подарилъ
рубль серебромъ. Рабочій выпучилъ удивленнєе глаза на
Меркулова, но опомнившись крѣпко сжалъ въ увѣсистомъ
кулакѣ бумажку и, há-скоро отвѣсивъ низкій поклонъ
щедрому купчику, бѣгомъ пустился вдоль по палубѣ, ду-
мая про себя: «Подгулялъ, сердечный!... Уйдти до грѣха,
а то пожалуй опомнится, да назадъ потребуетъ». И всѣ
пассажиры показались Никитѣ Өедорычу такими хорошими
и добрыми, а рѣчи ихъ такими разумными, что онъ тоб-
часъ же со всѣми перезнакомился и до такой степени
сталъ веселъ и разговорчивъ, что и пассажиры про него
то же самое подумали, чтò и капитанъ съ богатыремъ ра-
бочимъ. Грязная, плохими лачугами обстроенная Бакалда
восторженнымъ глазамъ Меркулова представлялась пре-
красно устроенной пристанью; самое небо съ нависшими
свинцовыми тучами — яснымъ, лучезарнымъ, какъ будто
итальянскимъ. Одно лишь было ему не по мысли — очень
ужь долго, по его мнѣнію, медлили сборами, долго не от-
валивали.

Подняли наконецъ сходни ¹), и пароходъ, заворотивъ
къ верху, быстро побѣжалъ, извергая изъ желѣзныхъ
устъ клубы густаго чернаго дыма и снопы огненныхъ
искръ.... Мѣрно бьетъ онъ крылами многоводное лоно

1) Сходня или сходни—доска съ набитыми на ней брусками для схода съ судна на берегъ.

24*

— 372 —

русскихъ рѣкъ и ручьевъ, кипитъ по бокамъ его мощно
разсѣкаемая влага, а онъ летитъ все быстрѣй, все впе-
редъ. Берега такъ и мелькаютъ. На широкихъ, бѣлыхъ
какъ снѣгъ, парусахъ и топселяхъ ¹), однѣ за другими
вылетаютъ длинныя росшивы съ высокими носами, съ уз-
кими кормами, съ бортами, огороженными низкими периль-
цами; вдогонку за ними бѣгутъ большія, грузныя, но
легкія на ходу гусьанки съ небольшой оснасткой и съ
низкими, открытыми бортами; дальше черепашьимъ ша-
гомъ плетутся нагруженныя пермскою солью уемистыя,
неуклюжія ладьи, бархоты, шитики и проконопаченные
мочаломъ межеумки; вдали сверкаютъ бѣлизной ветлуж-
скія сплавныя бѣляны, чернѣютъ густо осмоленныя клад-
нушки. Всѣхъ далеко за собою оставляя, вольной птицей
летитъ по рѣкѣ пароходъ, а Меркулову кажется, что онъ
чуть ли не на мель сѣлъ.... Охъ, если бы крылья — такъ
бы вотъ и ринулся онъ впередъ соколинымъ полетомъ....

Не сидится Никитѣ Өедорычу въ тѣсной, душной ка-
ютѣ, вышелъ онъ на палубу освѣжиться. Съ лѣваго бе-
рега подувало холоднымъ вѣтромъ, то и дѣло начинался
косой дождикъ, но только-что припуститъ хорошенько,
тотчасъ притихнетъ, а потомъ опять и опять. Быстро
тучи несутся пò небу, берега и рѣка вечернимъ сумра-
комъ кроются.... Пассажиры, укрываясь отъ непогоды, всѣ
сидятъ по каютамъ, одинъ Меркуловъ остается на кор-
мовой палубѣ. Походилъ онъ, походилъ взадъ и впе-
редъ, къ паровику подошелъ, и долго, пристально гля-
дѣлъ, какъ ровно, мѣрно, почти беззвучно поднимаются и
опускаются рычаги машіны. Долго стоялъ онъ тутъ, за-
щищенный отъ вѣтра и дождя каютками капитана и лóц-

¹) Топсель—верхній парусъ; онъ поменьше нижняго—корючинаго или ходовало.

— 373 —

мана, чтò построены надъ колесными кожухàми. Насмот-
рѣвшись вдоволь на машйну, Никита Өедорычъ подошелъ
къ перильцамъ, отдѣлявшимъ палубу третьяго класса, и
окинулъ глазами тамъ бывшихъ. Одно лицо показалось
ему знакомымъ. Русый, лѣтъ сорока, невысокаго роста,
въ теплой суконной сибиркѣ, только-что потрапезовалъ
онъ на сонъ грядущій и, сбираясь улечься на боковую,
обратился лицомъ къ востоку, снялъ картузъ и сталъ на
молитву, крестясь по старинѣ двуперстно. Стоялъ онъ
прямехонько передъ Меркуловымъ. Вглядываясь въ лицо
его, Никита Өедорычъ больше и больше убѣждался, что
гдѣ-то видалъ онъ этого человѣка.... Усильно старается
онъ вспомнить, гдѣ и когда встрѣчался съ этимъ русымъ,
но какъ нарочно совсѣмъ захлеснуло у него въ памяти....
А любопытство межь тѣмъ возбудилось до крайности, и
только-что русый кончилъ молитву, Меркуловъ подошелъ
и спросилъ:

— Кажется, мы гдѣ-то съ вами видались?

Пристально поглядѣлъ русый на Меркулова.

— Ахъ, батюшки! вскликнулъ онъ. — Никакъ госпо-
динъ Меркуловъ будете?

— Онъ самый, молвилъ Никита Өедорычъ, радуясь,
что русый призналъ его. — Скажите однако, гдѣ мы съ
вами видались? У меня что-то изъ памяти вонъ.

— Въ Питерѣ, сударь, въ Питерѣ, весело отвѣчалъ
русый. — Въ Питерѣ, у Дмитрия Петровича Веденѣева.
Въ прикащикахъ у его милости служу, Флоръ Гавриловъ,
ежели припомните....

— Ахъ, Флоръ Гаврилычъ! Какъ я радъ, что встрѣ-
тился съ вами! говорилъ съ увлеченьемъ Меркуловъ. —
Гдѣ теперь Дмитрий Петровичъ?

— У Макарья въ ярманкѣ, отвѣчалъ Флоръ Гаври-
ловъ. — Ђду къ нему съ отчетами изъ Саратова.

— 374 —

— Какъ я радъ, какъ я радъ такой пріятной встрѣчѣ,
говорилъ Никита Өедорычъ, обнимая и крѣпко цѣлуя
Флора Гаврилова, къ немалому изумленію Веденѣевскаго
прикащика. «Чтò за Свѣтло Воскресенье нашло на него,»
думаетъ Флоръ Гавриловъ. И вспало ему на умъ то же-
самое, чтò подумалось и капитану, и рабочему съ бога
тырскими плечами, и пассажирамъ: «хлебнулъ должно-
быть ради сырой погоды.»

— Давно ли Митенька въ ярманкѣ? спросилъ Мер-
куловъ у Флора Гаврилова.

— Дмитрий-отъ Петровичъ? Да какъ вамъ доложить—
дня за три либо за четыре до перваго Спаса туда при-
были. Теперь вотъ ужъ безъ малаго мѣсяцъ, сказалъ
Флоръ Гавриловъ.

— Гдѣ присталъ? На Гребновской что-ли, на баржѣ?
спрашивалъ Никита Өедорычъ.

— Какъ возможно!... молвилъ Флоръ Гавриловъ. — И
далекò тамъ, и грязно, а ужъ вонь такая, что не приведи Гос-
поди. Теперь на самой ярманкѣ много гостиницъ понастро-
или, хозяевамъ по пристанямъ не слѣдъ теперь проживать...

— Гдѣ же остановился онъ?

Флоръ Гавриловъ сказалъ, гдѣ остановился Веденѣев.
Никита Өедорычъ ногъ подъ собой не слышалъ отъ ра-
дости скораго свиданья не только съ невѣстой, но и съ
самымъ близкимъ другомъ-пріятелемъ.... «Кстати, очень
кстати пріѣхалъ Митенька къ Макарью, думаетъ онъ про
себя, теперь онъ мою эстафету значитъ ужъ получилъ.
Пособить моему горю, развяжетъ меня съ тюленемъ». И
крѣпко жалъ Меркуловъ руку Флору Гаврилову, звалъ
его въ рубку ¹) чайку напиться, поужинать, побесѣдовать.

¹) Свѣтля клюта, поставленная у кору на пароходной палубѣ надъ сходомъ въ клюти.

— 379 —

Надивиться не можетъ прикащикъ такимъ ласкамъ хо-
зяйскаго пріятеля. «Пьянъ, безпремѣнно пьянъ,» онъ ду-
маетъ.

— Покорнѣйше благодаримъ, Никита Өедорычъ, только
увольте пожалуста, отвѣчаетъ онъ на приглашенья Мерку-
лова. — Намъ вѣдь нѣтъ туда ходу, мы вѣдь третьяго
класса — на то порядокъ. Вы вотъ въ первомъ сѣли, такъ
вамъ вездѣ чистый путь, а нашему брату за эту перего-
родку пройти нельзя.

— Ничего, я скажу тамъ, перебилъ Меркуловъ.

— Нѣтъ ужъ увольте, на своемъ стоялъ Флоръ Гавриловъ. — Я же... Очень благодарны за ваши ласки... Я ужъ признаться и чайку попилъ, и чѣмъ Богъ послалъ, поужиналъ, спать надо теперь. Пора. Наши за Волгой давно ужъ спятъ ¹).

— Гдѣ жь вы ляжете? заботливо спросилъ Меркуловъ.

— А вотъ тутъ же на палубѣ.

— На вѣтру, на дождѣ? Какъ это можно! восклик-
нулъ Никита Өедорычъ.

— Не сахарные, не растаемъ, съ улыбкой отвѣтилъ
Флоръ Гавриловъ.

— А постель-то гдѣ же у васъ?

— Постель-то! усмѣхнулся Флоръ Гавриловъ. — Одинъ
кулакъ въ головы, другой пódъ бокъ — вотъ и постель.

— Какъ это возможно! вскликнулъ Меркуловъ.

— Дѣло, сударь, привычное, отозвался Флоръ Гаври-
ловъ. — Наше вамъ наиглубочайшее, и вамъ тоже пора
чать на боковую.

И не хотѣлось, а пошелъ Меркуловъ на кормовую
палубу.

¹) Поговорка, употребляемая на Горахъ—она значитъ: поздю. Ны-
дѣвомъ берегу Волги, въ Львяхъ эта поговорка не употребляется.

— 376 —

Темнѣло. Одинъ за другимъ пассажиры стали укладываться на опочивъ. Въ третьемъ классѣ невзыскательные мужики, бабы, солдаты, татары, поужинавъ здоровыми ломтями чернаго хлѣба съ огурцами и незрѣлыми яблоками, развалились по палубѣ. Зипунъ пódъ голову, постель досчатый, рѣбчатый помостъ, одѣяло синее небо, хоть въ тотъ вечеръ было оно вовсе не синее, а ровно смоль черное. Ни единой звѣздочки, ни одного кlockа свѣтлаго небеснаго свода... Нѣтъ, нѣтъ, а дождичекъ и почнетъ накрапывать, а потомъ и принуститъ, и зачаститъ, а тѣ спятъ себѣ, во славу Божію, только лишь изрѣдка который-нибудь съ холоду да отъ сырости маленько пожмется... Поужинали и въ первомъ классѣ. Долго тутъ бѣгала пароходная прислуга съ мисками, съ тарелками, съ блюдами. Тамъ не то, что на носу въ третьемъ классѣ: ѣли дольше и больше, не огурцы съ рѣшетнымъ хлѣбомъ, а только-что изловленныхъ стерлядей, вкусныя казанскія котлеты, цыплять и молодую дичь изъ Кокшайскихъ лѣсовъ. Наконецъ всѣ поужинали, всѣ по мѣстамъ разлеглись. Ходить сонъ по людямъ, спятъ всѣ, ровно маковой воды напились.

Меркуловъ взялъ особую каюту, чтобъ быть одному, чтобы ночнымъ думамъ его не мѣшали сосѣди... Легъ на койку — не спится: то невѣста мерещится, то тюлень. Нароходъ бѣжалъ в ночью — паводокъ тогда стоялъ высокій, погода была мокрая, татинцовскій ¹) лоцманъ Волгу знаетъ какъ ладонь свою — значитъ, перекатовъ да мелей бояться нечего. Мѣрный шумъ колесъ, мѣрные всплески воды о стѣны парохода, мѣрные звуки дождя, бившаго въ окно каюты, звонъ стакана, оставленнаго на столѣ ря

¹ Лучше волжскіе лоцмана изъ села Татинца, чтō немного повыше
Лыскова.

— 377 —

домъ съ графиномъ и отъ дрожанья парохода пѣвшаго
свою нескончаемую унылую пѣсню, храпъ и носовой свистъ
во всю сласть спавшихъ по каютамъ и въ общей залѣ
пассажировъ, все наводило на Меркулова тоску невыно-
симую. Лампа въ общей залѣ погасла, и стала повсюду
тьма непроглядная.

И вдругъ голоса. Будто издали несутся они.

— Пять!

Тише колеса шумятъ, малымъ ходомъ пошелъ па-
роходъ.

— Пять!

Еще меньше шума, еще медленнѣй идетъ пароходъ.

— Четыре съ половиной!

— Бери há-лѣво, отозвался другой голосъ, немножко поближе.

— Есть há-лѣво! раздается третій голосъ вдали.

— Пять!

— Пять!

Знакомы Меркулову волжскіе клики.... «Мель, поду-
малъ онъ. Неужто мы Козловку пробѣжали, неужто въ
Анйшенскомъ затонѣ теперь? ¹) Солнышко ужь совсѣмъ
почти сѣло, когда мы отваливали отъ Бакалды. Неужто
пятьдесятъ верстъ выбѣжали?...» Хотѣлъ было на часы
взглянуть по лампы нѣтъ, спичекъ нѣтъ, наверхъ схо-
дить — одѣваться неохота. Подъ хлестъ дождя, подъ шумъ
колесъ, подъ мѣрные всилески волны такъ хорошо при-
грѣлся онъ подъ теплой шинелью, что раскрыться было

¹) Козловка—село Чебоксарскаго уѣзда и пристань на правомъ бе-
регу Волги въ 45 верстахъ выше Казани. Выше Козловки верстахъ
въ четырехъ съ лѣвой стороны впадаетъ въ Волгу рѣка Илеть, на-
противъ ея устья Анишенская мель и затонъ (рѣчной заливъ) того
же названія.

— 378 —

бы ему теперь не малымъ лишеньемъ.... Да и какъ взойти
на верхъ?... Темь страшная, ходы незнакомые, ощупью
идти, чего добраго — въ люкъ угодишь.... Пой тогда «вѣч-
ную память». Зачѣмъ же теперь умирать?... И невѣста
ждетъ и пріятель, да и тюленѣ дастъ Богъ хоть съ ма-
ленькой выгодой можно будетъ продать.

— Пять съ четвертью!

— Шесть!

— Шесть!

«Чтò жь это они? Съ ума никакъ спятили?» думаетъ
лежа въ темнотѣ Меркуловъ. «Пять съ четвертью, шесть
наконецъ, а промѣрщикъ все еще не кладетъ шеста, все
мѣряетъ да крнчитъ. Морской глубины что ли надо ему?
А пароходъ все тише да тише.... не случилось ли чего? И
вдругъ шумъ.... Секунда — онъ удвоился, еще секунды
двѣ — утроился, учетверился.... Блеснулъ въ окно каюты
яркій кроваво-красный свѣтъ и тótчасъ исчезъ. Страш-
ная громада несется мимо парохода.... Какой-то исполин-
скій звѣрь странной осанки плыветъ на встрѣчу всего въ
трехъ четырехъ саженяхъ.... Вотъ другой огонь загорѣлся
зеленый, подъ тѣмъ огнемъ громадныя крылья мелко воду
дробятъ.... Быстро, неудержимо несется чудовище.... Вотъ
оно миновало — и опять блеснуло краснымъ огнемъ....
Живѣй заходили колеса, быстрѣй побѣжалъ пароходъ....
И не можетъ понять Меркуловъ: во снѣ онъ видѣлъ все
это, пль наяву ему померещилось.

«Значитъ мы въ узкомъ мѣстѣ. Рѣчной стержень чу-
дищу отдали, а сами къ бочку. Оттого-то видно и мѣ-
рили по пяти, да по шести.... А еслибъ нельзя были уйти,
еслибы чудище столкнулось съ нами?... Что скорлупу раз-
давило бы нашъ пароходъ.... Принимая тогда смерть не-
минучую, о спасеньи тутъ и думать нечего!... Намедни
въ Царицынѣ чумакъ собаченку фурой переѣхалъ — не

— 379 —

взвизгнула даже сердечная.... Такъ бы и съ нами было—
пошелъ бы я ко дну и былъ бы таковъ.»

И напалъ на него страхъ смерти, и одолѣла его то-
ска. «Утонуть!... Утонуть наканунѣ свиданья съ Лизой...
Помилуй Господи и сохрани отъ напрасныя' смерти!...
Мнѣ чтò.... Захлебнулся и дѣло съ концомъ, а ей-то бѣд-
няжкѣ каково будетъ?... Станетъ убиваться, изноетъ вся,
истоскуется.... А впрочемъ молода еще — поплачетъ, по-
тоскуетъ, ю времени забудетъ и утѣшится.... Молода
еще — другаго найдетъ.... А ты лежи себѣ въ могилѣ....
Холодно, сыро, темнó!... Вотъ и здѣсь и холодно, и сыро,
и тёмно.... Господи! не въ могилѣ ли я?... Вотъ и ше-
вельнутся не могу, холодно и сыро. Когда это чудище
сверкнуло кроваво-огненными глазами, оно можетъ быть
ударилось объ нашъ пароходъ и затопило его.... Отъ удара
я не вспомнился, обезпамятѣлъ, а теперь очнулся въ мо-
гилѣ.... Да нѣтъ — у меня мысли въ головѣ, значитъ я
живъ, въ могилѣ мыслей не бываетъ.... Сидѣли мы разъ
съ Митенькой у Брайтона въ Петербургѣ.... Чай пили....
Англичанинъ изъ Америки былъ тутъ — какъ бишь его?...
Нѣтъ, не вспомню!... Еще такъ хорошо по-нашему гово-
ритъ. Какой-то особенной вѣры — въ Америкѣ много вѣдь
вѣръ, что ни городъ—то вѣра.... Какой бишь онъ вѣры?...
Не могу вспомнить.... У насъ въ Россіи нѣтъ такой....
Такъ онъ говорилъ тогда.... чтò бишь онъ говорилъ?...
Тогда я много думалъ надъ тѣмъ, чтò онъ сказывалъ, и
повѣрилъ и теперь вѣрю, если женюсь, и Лизѣ велю вѣ-
рить, дѣти родятся — имъ велю вѣрить.... Что же онъ го-
ворилъ?... Не могу вспомнить.... Ахъ, да.... Человѣкъ не
умираетъ, въ минуту смерти онъ только-что забудется,
тотчасъ очнется — и увидитъ себя на страшномъ судѣ....
И всѣ тутъ съ нимъ, всѣ отъ Адама до послѣдняго че-
ловѣка, и всѣмъ кажется, что они забылись мертвеннымъ

— 380 —

сномъ на одну лишь секунду.... Тысячи лѣтъ прошли, а
кàждому они секундой показались.... И всѣмъ такъ, всѣмъ
отъ Адама до самаго послѣдняго человѣка.... Вѣдь у Бога
что мигъ, что тысяча лѣтъ все одно.... Значитъ, я еще
не умеръ, а то бы стоялъ теперь на страшномъ судѣ....
А хорошо говорилъ тотъ Американецъ — такъ бы все и
слушалъ его.... Если я думаю, значитъ живу, онъ гово-
рилъ, стало быть я не умеръ.... А какъ темно, какъ хо-
лодно и сыро.... Господи! да когда жь это кончится, скорò
ли свѣту намъ дашь?... А, вотъ и свѣтъ!... Разсвѣтаетъ!...
Отчего жь это сегодня разсвѣтъ такъ быстро идетъ!... Не
успѣла заря заняться, а ужь совсѣмъ свѣтло.... Это что-
то особенное, что-то невозможное.... Живу ли я?... Нѣтъ,
нѣтъ, вспомнилъ — у насъ въ Коммерческой Академіи фи-
зикѣ учили.... Оптическія явленія.... Нѣтъ, не въ физикѣ,
а въ физической географіи.... Ну да, конечно, въ физи-
ческой географіи — еще учитель такой былъ рябинькой,
приземистый, какъ бишь его звали — забылъ.... Онъ это
разсказывалъ, а физикѣ училъ высокій учитель, гладкій
такой, съ рыжими баками.... А вѣдь Флоръ Гавриловъ
ничего не знаетъ объ оптическихъ явленіяхъ и, какъ я
думаю, онъ теперь удивляется такому скорому разсвѣту...
И всѣ удивляются.... даже боятся.... Народъ суевѣренъ,
ничего не знаетъ онъ про оптическія явленія.... Сходить
развѣ къ Флору Гаврилову, объяснить ему?... Да нѣтъ,
холодно, сыро; кажется, сними только шинель, тòтчась
замерзнешь.... А! пристаемъ.... Скоренько же доѣхали....
Какъ не хочется одѣваться.... А надо.... Ну, ничего, одѣ-
немся.... Ничего, теперь тепло, несыро.... Что это за
колокольчикъ?... Въ городахъ вѣдь запрещено ёздить съ
колокольчиками.... Звенитъ, и не простой колокольчикъ,
а ровно серебряный, либо стекляный.... Что жь это та-
кое?... Это не Макарій.... А!... Устье Иргиза.... Должно-

— 381 —

быть лоцманъ впросонкахъ давича назадъ повернулъ...
Прошу покорно! И по Иргизу бѣжить пароходъ... Какіе
нынче однако стали у насъ хорошіе пароходы строить—
по песку ходятъ... Пріѣхали!... Доронинская мельница!...
Ишь какъ шумитъ, ишь какъ плещутъ волны... Десять
поставовъ!... Кому-то отдастъ ее Зиновій Алексѣичъ? Лизѣ
или Наташѣ?... Я бы тутъ иное завелъ — тюленя бы сталъ
молотъ... Славный у нихъ домъ на мельницѣ... И зачѣмъ
было имъ въ Вольскъ переѣзжать, понапрасну только тра-
тились?... Цвѣты-то какіе!... Осень на дворѣ, а у нихъ
розаны въ полномъ цвѣту... А розаны-то какіе!... Безъ
малаго аршинъ поперекъ... Яблоки-то!... Котлы пивные.
И какъ это они сучьевъ не обломятъ?... А! это отъ того, что
Лиза садами занимается, она все можетъ... А!... На крыльце
Татьяна Андреевна вышла... Съ чулкомъ... Чулокъ вя-
жетъ, а спицы въ рукахъ такъ и вертятся... Зиновья
Алексѣича должно-быть дома нѣтъ... Ну, конечно, нѣтъ
дома — вѣдь онъ въ Астрахань уѣхалъ, тамъ у него бѣ-
лугу поймали — двадцать сажень длины... Икры-то сколько
должно-быть!... Чуть не на цѣлую баржу... А Лизы нѣтъ...
Чтò жь это такое?... А!... Колокольчикъ!... Ёдутъ... Та-
ратайка подъѣхала — Наташа съ Веденѣевымъ... А Лизы
нѣтъ... Спросить бы — да нѣтъ, не могу, силы нѣтъ...
А!... Мчится чудовище и все тонетъ въ кровавомъ блескѣ
страшныхъ глазъ его... Живъ ли я?... Нѣтъ, думаю, зна-
читъ живу... Американецъ такъ говорилъ... Опять же я
не на страшномъ судѣ, стало быть не умиралъ!... Чтò жь
это?... А, догадался... Давича на Бакалдѣ хотѣлъ я ру-
башку смѣнить да позабылъ... Это теперь не я думаю,
а рубашка... Ну, да, да... Экая скверная!... Вотъ я же
тебя!... Въ клочки изорву!...»

И только-что поднялъ руку, какъ рубашка его въ зубы.
Проснулся Никита Өедорычъ съ синякомъ на скулѣ: съ

— 382 —

вечера положилъ онъ на верхнюю койку тяжелую, суковатую козмодемьянскую палку — свалилась она и прямо ему на лицо....

Одѣлся вышелъ на палубу. Послѣднія тучи минувшей непогоды виднѣлись еще на западѣ, а солнце ужъ довольно высóко стояло. Посмотрѣлъ на часы — восемь. На палубѣ ужъ сидѣло нѣсколько человекъ. Никита Өедорычъ прошелъ въ третій классъ, но не нашелъ тамъ Флора Гаврилова.

Поднялся на верхъ къ самому рулю, тамъ сидѣли капитанъ, лоцманъ и еще два, три человекъ. Хоть по правиламъ входъ на верхъ запрещенъ, но первокласныхъ пассажировъ пускаютъ. Ласково поздоровался Меркуловъ съ капитаномъ и спросилъ у него:

— Что это ночью случилось?

— Ничего не случилось, отвѣчалъ капитанъ.

— Какъ ничего? Дѣлали промѣры до шести футовъ. И потомъ что-такое чудное, странное.

— Сампсонъ на встрѣчу намъ попался. Мѣсто было узенько, пришлось принять въ сторону, сказалъ капитанъ.

— Сампсонъ? спросилъ Меркуловъ.

— Да, Сампсонъ — первенецъ нашихъ большихъ па-роходовъ, отвѣчалъ капитанъ. — Безъ малаго пятьсотъ силъ. Такому богатырю поневолѣ дашь дорогу!

— Слыхать-то слыхалъ я про Сампсона, но до сихъ поръ не видывалъ, молвилъ Меркуловъ. — А сколько бар-жей онъ водитъ?

— Какъ случится, отвѣчалъ капитанъ. — По пяти, по шести.

— Шесть баржъ! удивился Меркуловъ и пошелъ къ Флору Гаврилову.

Его все-таки не было видно. Думал, что сошелъ онъ внизъ за кипяткомъ для чая, Никита Өедорычъ сталъ у

— 383 —

перегородки. Рядомъ стояло человѣкъ десять молодыхъ парней, внимательно слушали они росказни пожилаго выбалаго человѣка. Одѣтъ онъ былъ въ полушубокъ и разсказывалъ про волжскія были и отжитыя времена.

— А вотъ на этой на самой горѣ разбойникъ Галаня въ старые годы живалъ. На своихъ на коснѣхъ съ молодцами удѣлыми разъѣзжалъ Галанюшка отъ Саратова до Нижняго и много на Волгѣ бѣдъ натворилъ. Держался больше въ Жигуляхъ, а только-что зачнется торгъ у Стараго Макарья, переберется сюда. Тутъ у него въ горѣ выходы вырыты были и какихъ богатствъ тутъ не было схоронено. Окоповъ надѣлалъ Галаня, валы насѣпалъ на случай обороны, и теперь ихъ знать. Пушки на окопахъ у него стояли. Сколько разъ солдатъ на него высылали— каждый разъ либо отобьется, либо на Низъ, въ Жигули уплыветъ. Обиды были отъ него великія, никому спуску не бывало, одну только Хмѣлевку не трогалъ; тамъ ему бабы хлѣбы пекли и всякій харчъ его артели доставляли. Оттого и не трогалъ, оттого и было Хмѣлевцамъ житье повольное, хорошее, вдоволь нажились они тогда отъ Галани.... Вонъ она Хмѣлевка-то! прибавилъ разскащикъ, указывая на выглянувшую изъ-за нагорнаго мыса слободу, чтò раскинулась въ полугорѣ вдоль по течению Волги.

— Хмѣлевка! съ удивленіемъ сказалъ Меркуловъ. — Неужто въ самомъ дѣлѣ? Значитъ, къ Васильсурску подходимъ.

— Еще одинъ мысокъ обогнемъ, будемъ на Сурѣ, замѣтилъ разскащикъ.

— Скоро-же идемъ, сказалъ Меркуловъ, взглянувъ на часы. — Девяти еще нѣтъ, а мы больше половины пути пробѣжали.

— Гораздо бѣжимъ, молвилъ разскащикъ. — Солнышко

— 384 —

не закатится, будемъ на мѣстѣ. И маленько помолчавъ,
снова повелъ разсказы про старинныхъ волжскихъ раз-
бойниковъ.

Бѣжитъ, стрѣлой летитъ пароходъ. Берега то и дѣло
мѣняются. Вотъ они крытые густой изумрудной зеленью,
вотъ они обнаженные давними óползнями, разукрашен-
ные бѣлыми, зеленоватыми, бурыми и ясно-красными лен-
тами опоки. Впереди желтѣютъ пески лѣваго берега и
пески отмелей; видится, будто бы водный путь преграж-
денъ, будто не будетъ выхода ни вправо, ни нáлѣво.
Но вотъ выдвинулся кругой мысъ, снизу дónерху об-
лѣпленный деревянными домиками, а подъ нимъ широ-
кая, синеводная Сура, славная своими жирными, янтар-
ными стерлядями.

Пароходъ сталъ на стержнѣ, къ пристани не при-
чалилъ. Дровъ до Исадъ ¹) было достаточно, надо было
только свезти на берегъ пассажировъ, ѳхавшихъ до Ва-
силя, и принять оттуда новыхъ, если случатся. Нѣсколько
лодокъ окружили пароходъ. Приклывшія бабы протяги-
вали вверхъ третьекласснымъ пассажирамъ колобà пше-
ничнаго хлѣба, сайки, крендели. яблоки, огурцы, пече-
ныя яйца, пироги съ рыбой. Зазыванья торговокъ, ихъ
перебранки и звонкіе крики разносились по всему плесу.
Напрасно водоливъ и рабочіе во все горло кричали на
бабъ, чтобъ не лѣзли онѣ къ пароходу, лодчонки кругомъ
его облапили. Наконецъ привезли новыхъ пассажировъ,
пароходъ слегка двинулся, и минутъ черезъ пять летѣлъ
ужь по рѣкѣ, межь пологихъ песчаныхъ береговъ.... Суры
не видно ужь было, стала изъ виду теряться и высокая,
кругая гора Васильсурская.

¹) Пристань Исады въ 68 верстахъ отъ Васильсурска и въ 88 вер-
стахъ отъ Нижняго.

— 385 —

Новыхъ пассажировъ всего только двое было: тучный купчина съ маслянымъ смуглымъ лицомъ, въ суконномъ, тоже замасляномъ сертукѣ и съ подобнымъ горѣ живо-томъ. Вошелъ онъ на палубу, сѣлъ на скамейку и ни съ мѣста. Сначала молчалъ, потомъ вполголоса сталъ молитву творить. Икота одолѣвала купчину.

Сѣла еще на пароходъ какая-то странная женщина. По виду и одежѣ ея трудно было догадаться, кто она такая. Была не молода, но и не стара, слѣды рѣдкой красоты сохранялись въ чертахъ лица ея. Одѣта была она въ черное шелковое платье, подпоясана чернымъ шагреневымъ поясомъ, на голову надѣтъ въ роспускъ большой черный кашемировый платокъ. Ни по платью, ни по осанкѣ не походила она ни на скитскихъ матерей, ни на монахинь, чтò шатаются по бѣлу свѣту за сборами, ни на странницъ-богомолокъ. Все было на ней чисто, опрятно, даже изящно. Стройный станъ, скромно опущенный взоръ и какой-то особенный блескъ кроткихъ голубыхъ глазъ невольно остановили на ней вниманье Меркулова. «Не изъ простыхъ», подумалъ онъ, глядя на прекрасныя ея руки и присматриваясь къ приемамъ странной женщины.

— Воды бы выкушали, сказала она, обращаясь къ тучному купчинѣ.

— Не годится, матушка! Не поможетъ, едва могъ отвѣтить тотъ.

— Отъ чего жъ не поможетъ? Попробуйте.

— Не годится, матушка... Потому это отъ ботвинья... Отдышусь, Богъ милостивъ.

Черезъ нѣсколько минутъ купчина въ самомъ дѣлѣ отдышался, а отдохнувши вступилъ въ разговоръ.

— Изъ Тылызина, матушка, изволите ёхать?

— Изъ Талызина.

— На сдаточныхъ до Василья-то ёхали?

НА ГОРАХЪ. І.

25

— 386 —

— На сдаточныхъ.

— Дорогонько чать дали? молвилъ купчина и не дождавшись отвѣта, продолжалъ: — Нонича, сударыня, эти ямщики, песъ ихъ возьми, и съ живаго и съ мертваго дерутъ что захотятъ. Страху не стало на нихъ. Знаютъ собаки, что пѣшкомъ не пойдешь, ну и ломятъ сколько имъ въ дурацкую башку забредетъ... На ярманку что ли собрались, Марья Ивановна?

— Придется денька два либо три и на ярманкѣ пробыть, отвѣчала Марья Ивановна.

— А послѣ того опять въ Талызино?

— Нѣтъ, въ Муромѣ надобно мнѣ побывать... По близости отъ него деревушка есть у меня, Родяково прозвается. Давненько я тамъ не бывала—поглядѣть хочется... А изъ Родякова къ своимъ проберусь въ Рязанскую губернію.

— А въ Талызино-то когда же?

— И сама не знаю, Василій Петровичъ. Развѣ послѣ Рождества, а то пожалуй и всю зиму не пріѣду. Въ Рязани-то у меня довольно дѣлъ накопилось, надо ихъ покончить.

— Эхъ-ма! А я было думалъ опять къ вашей милости побывать... На счетъ лѣску-то, сказалъ Василій Петровичъ.

— Да вѣдь у насъ съ вами объ этомъ лѣсѣ не одинъ разъ было толковано, Василій Петровичъ, отвѣчала Марья Ивановна.—За безцѣнокъ не отдамъ, а настоящей цѣны вы не даете. Стало-быть нечего больше и говорить.

— Гастащутъ же вѣдь его у васъ, матушка. Сами знаете, что ни годъ, то порубка, сказалъ Василій Петровичъ.

— Ежели трп, четыре дубочка, да десятокъ, другой осинницу срубятъ, бѣда еще не великá, замѣтила Марья Ивановна.—Опять же лѣсъ у меня не безъ призору.

— 387 —

— Караулы-то ваши не больно чтобы крѣпки были,
сударыня, сказалъ Василій Петровичъ.

— Нѣтъ, молвила Марья Ивановна,— Сергѣюшкой я
очень довольна и другими, кто живетъ съ нимъ. Берегутъ
они лѣсокъ мой пуще глаза.

— Ужъ больно велики хоромы-то вы имъ въ лѣсу
поставили. Что твой господскій домъ!

— Пущай живутъ просторнѣе, съ кроткой улыбкой
сказала Марья Ивановна. — Что жъ? Лѣсъ свой, мохъ
свой, кирпичъ свой, плотники и пильщики тоже свои. За
желѣзо только деньги плачены... И отчего жь не успо-
коить мнѣ стариковъ?... Они заслужили. Сергѣюшка те-
перь больше тридцати годовъ изъ лѣсу шагу почти не
дѣлаетъ.

— Намолька не больно хороша про него, прищурясь
молвилъ Василій Петровичъ.

— Что такое? вскинувъ глазами и пристально погля-
дѣвши на тучнаго купчину, спросила Марья Ивановна.

— Кудесничаетъ, слышь колдуетъ въ лѣсу-то, промол-
виль Василій Петровичъ...

Едва замѣтный румянецъ мгновенно пробѣжалъ по
лицу Марья Ивановны, но тótчасъ же изсчезъ безслѣдно.
Лежавшая вдоль бортоваго пōручня рука ея чуть-чуть
вздрогнула. Но голосъ ея былъ совершенно спокоенъ.

— Какой вздоръ! улыбнувшись она молвила. — Мало
ли какихъ глупостей народъ ни наскажетъ. Нельзя же
всякому глупому толку вѣру давать.

— Оно, конечно, можетъ и врутъ, согласился Василій
Петровичъ.— Однако жь вотъ это я и самъ замѣчалъ, что
Сергѣй почти совсемъ отсталъ отъ Божьей церкви, да и
тѣ, что съ нимъ въ лѣсу жпвутъ, тоже рѣдко въ храмъ
Господень заглядываютъ.

— Церковь-то отъ нихъ далеко, Василій Петро-

25*

— 388 —

вичъ, сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору въ лѣсу-то изъ сугробовъ и не выдерешься. А не случалось ли вамъ когда-нибудь говорить про Сергѣюшку съ нашимъ батюшкой съ отцомъ Никифоромъ? Знаете ли, что Сергѣюшка-то не меньше четырехъ разъ въ году у него исповѣдуется да приобщается... Вотъ какой онъ колдунъ! Вотъ какъ бѣгаетъ онъ святой церкви. И не одинъ Сергѣюшка, а и всѣ, чтó въ лѣсу у меня живутъ, и мужчины и женщины, точно также. Усердны они къ церкви, очень усердны.

— Это я точно слыхалъ, и не одинъ даже разъ разговаривалъ про нихъ съ отцомъ Никифоромъ, молвилъ Василій Петровичъ. — Въ томъ только у меня сумнительство на ихній счетъ, что вѣдь съ чего-нибудь взялъ же народъ про Сергѣя такъ разсказывать. Безъ огня дыма, матушка, не бываетъ.

— Людскихъ рѣчей, Василій Петровичъ, не переслушаешь, сухо отвѣтила ему Марья Ивановна. — Однако-же что-то холодно стало. Сойти было въ каюту да чаю хоть что ли спросить. Согрѣться надобно.

И медленной, величавой походкой пошла.

— Кто такая? спросилъ Меркуловъ у Василья Петровича.

— Алымова помещица, отвѣчалъ Василій Петровичъ. — Сосѣдка намъ будетъ. Мы и сами прежде Алымовскіе были, да я еще отъ ея родителя откупился, вольную значитъ получилъ.

— Зачѣмъ-же это она такъ рядится? спросилъ Никита Өедорычъ. — Старица не старица, а Богъ знаетъ на кого похожа. Въ дорогу что ли она такъ одѣвается?

— Завсегда такъ: и дома, и въ гостяхъ, и въ дорогѣ, сказалъ Василій Петровичъ.

— Что за чудиха!

— 389 —

— Кто ее знаетъ... Теперь вотъ ужь болѣ пятнад-
цати лѣтъ, какъ этакую дурь на себя напустила, сказалъ
Василій Петровичъ.—Теперь ужь ей безъ малаго сорокъ
лѣтъ... Постарѣла, а посмотрѣть бы на нее, какъ была
молоденькой. Что за красота была. Просто сказать—ан-
гелъ небесный. И умная она барыня и добрая.

— А много-ли крестьянъ у нея? полюбопытствовалъ
Меркуловъ.

— Сотъ шесть, пожалуй и больше наберется, мол-
вилъ Василій Петровичъ. — Въ нашей вотчинѣ три ста
душъ, во Владимірской двѣсти, да въ Рязанской съ чѣмъ-то
сотня. У барина, у покойника, домъ богатѣйшій былъ...
Сады какіе были, а въ садахъ всякія древа и цвѣты за-
морскіе... Опять же ранжереи, псарня, лошади... Дворни
видимо-невидимо — ста полтора. Широкò жилъ, нечего
сказать.

— А все Марьѣ Ивановнѣ досталось?

— До послѣдней капельки. Одна вѣдь только она
была. При ней пошло не то житье. Извѣстно, ежели не-
кому добрымъ хозяйствомъ путемъ распорядпться, не то
что вотчина, царство пропадаетъ. А ея дѣло дѣвичье
Куда же ей? Опять же и чудитъ безъ мѣры. Ну и пошло
все врозьнь, пошло да и поѣхало... А вы, смѣю спросить,
тоже изъ господъ будете?

— Нѣтъ, я саратовскій купецъ Никита Өедоровъ
Меркуловъ.

— Такъ-съ. Хорошее дѣло, подходящее, значитъ
можно съ вашей милостью про господъ повольготнѣй ма-
ленько говорить... Я и самъ, государь мой, алатырскій
куецъ Василій Петровъ Морковниковъ. Маслàми тор-
гуемъ, да землями займствуемся помаленьку, беремъ у
господъ въ кортому, въ годы. Заводшки тоже кой-какіе
имѣемъ,—живемъ благодаря Бога, управляемся всевышней

— 390 —

милостью. Теперича для нашего брата купца времена по-
дошли хорошія: господа почитай всѣ до единаго поистра-
тились, кармашки-то у нихъ поиздрвались, деньжонкамъ
не водъ, намъ значитъ и можно свой интересъ соблюдать.
Вотъ теперь про волю толки пошли —дай-ка, Господи,
пошли Свое совершеніе. Тогда, сударь, помаленьку да по-
тихоньку все дойдетъ до нашихъ рукъ — и земли, и го-
сподскіе домà, все. Завѣряю васъ. Одно только нашему
брату теперича надо въ помышленьи держать: «не зѣвай»...
Смѣкалку значитъ имѣй въ головѣ. А вы, государь мой,
чѣмъ, торгуете?

— Рыбой да тюленемъ, отвѣчалъ Меркуловъ.—Ловимъ
по волжскимъ низовьямъ да въ морѣ, а продаемъ у Макарья.

— Вотъ Господь-отъ свелѣ! весело молвилъ Морков-
никовъ.—Не имѣется ль у васъ, Никита Өедорычъ, тю-
ленька у Макарья-то?

— Теперь нѣтъ, а дня черезъ два либо черезъ три
будетъ довольно, отвѣтилъ Меркуловъ.—Я самъ отъ Ца-
рицына ѣхалъ при тюленѣ, только въ Казани сѣлъ на
пароходъ, чтобъ упредить караванъ, оглядѣться до него у
Макарья, ну и къ цѣнамъ приноровиться.

— Такъ-съ! Дѣло это хорошее, поглаживая бороду
и улыбаясь сказалъ Морковниковъ.—Можетъ и сойдемся....
Поставилъ я, изволите видѣть, заводецъ мыловаренный.
Поташныхъ у меня два давненько-таки заведены, а съ
Покрова имѣю намѣреніе мыловарню пустить въ ходъ.
По нашимъ мѣстамъ добротнаго мыла не надо, нашимъ
чупахамъ, особливо Мордовкамъ, не яичнымъ рожи-то
мыть, имъ годить и тюленье. А рубахи да портки стирать
и тюлень будетъ имъ на удивление,— все-таки лучше мы-
лобки али волнянки ¹). Совѣтовался я кое съ кѣмъ....

¹) Мыловка — ископаемое, мыловатое на-ощупь, изъ породы талька,

— 391 —

Свелъ меня однажды Господь этакъ же вотъ, какъ и съ вами, на пароходѣ съ однимъ бариномъ. Изъ Петербурга его отъ вышняго начальства посылали осматривать да описывать здѣшніе заводы и фабрики. Свидѣлся я еще послѣ того съ нимъ у одного нашего помѣщика. Ну и побесѣдовали. Ума, сударь, палата, а къ настоящему дѣлу рѣчи не подходящи. Надо, говорить, варить мыло изъ оленки ¹) да изъ соды. Про тюленя да про поташъ и слышать баринъ не хочетъ. А кажись бы человѣкъ хорошій, душевный, хитрости въ немъ не видать ни на капельку.... Ну, я его не послушался,—на поташѣ съ тюленемъ хочу испробовать. Куда нашимъ Мордовкамъ соду на оленку! Толстоногія чупахи ²) пожалуй за мѣсто праниковъ хорошее-то мыло сожрутъ. Не можно ль у васъ, Никита Өедорычъ, тюленька-мнѣ получить? Только мнѣ потребуется не мало. Найдется ли столько у васъ?

— А сколько? спросилъ Меркуловъ.

— Да тысячъ восемь пудовъ потребуется, съ важнымъ видомъ молвилъ Морковниковъ.

— Найдется, сказалъ Никита Өедорычъ. — Въ десять не въ десять разъ, а въ восемь разъ больше того удовлетворить васъ могу.

«Э! Да это видно изъ коренныхъ рыбниковъ,» подумалъ Василій Петровичъ, и со сладкой улыбкой маслянаго лица обратился къ Меркулову, прищуривъ лѣвый глазъ.

вещество, употребляемое при валяньи суконъ. Волнянка—растеніе Diantus superbus. И мыловка и волнянка употребляются по захолодусямъ вмѣсто мыла

¹) Олеинъ.

²) Мордовки навиваютъ на ноги множество портянокъ и полотенецъ, такъ что ноги у нихъ ровно бревно. Это почтается большой красой и щегольствомъ. Оттого Мордовокъ и зовутъ толстоногими либо толстопаяными

— 392 —

— А какъ ваша цѣна будетъ?

— Не знаю еще. Завтра, ежели вамъ угодно, повидайтесь со мной, тогда скажу, отвѣтилъ Никита Еедорычъ.

— Не въ примѣръ бы лучше теперь же здѣсь на досугѣ намъ порѣшить это дѣльцо, съ заискивающей улыбкой молвилъ Морковниковъ. — Вотъ бы мы сейчасъ съ вами пошли въ общу каюту, да ушицу бы стерляжью, али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у нихъ поди и бѣлорыбицы елабужской можно доспѣть. Середа вѣдь сегодня — мяснаго не подобаетъ, а пожелаете, чтобѣ же дѣлать? можемъ для васъ и согрѣшить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненькаго роспили, — все бы какъ слѣдуетъ.

— Ежели хотите, пожалуй позавтракаемъ вмѣстѣ, теперь же и время, сказалъ Меркуловъ. — Только напередъ уговоръ: ни вы меня, ни я васъ не угощаемъ — всѣ расходы пополамъ. Еще другой уговоръ: цѣна на тюлень та, чтобѣ будетъ завтра на биржѣ у Макарья, а теперь про нее и рѣчей не заводить.

Маленько нахмурился Василій Петровичъ.

— Два бы рублика за пудъ положили, и по рукамъ бы, сказалъ онъ.

«Два рубля! подумалъ Меркуловъ. — Вотъ оно что! А писали про рубль да про рубль съ гривной... Не порѣшить ли?» Однако не рѣшился. Сказалъ Морковникову:

— Черезъ сутки, даже раньше узнаете мою цѣну. А чтобъ доказать вамъ мое къ вамъ уваженіе, напередъ согласенъ десять копѣекъ съ рубля уступить вамъ противъ цѣны, чтобъ завтра будетъ на биржѣ у Макарья... Идетъ что ли? прибавилъ онъ, протягивая руку Морковникову.

— Идетъ, радостно и самодовольно улыбаясь, вскликнулъ Василій Петровичъ. — А не въ примѣръ бы лучше

— 393 —

здѣсь же, на пароходѣ, покончить. Два бы рублика взяли,
десять процентовъ, по вашему слову, скидки. По рублю
бы по восьми гривенъ и порѣшили... Подумайте Никита
Өедорычъ, сообразитесь, — ей-богу не останectесь въ обидѣ.
Увѣряю васъ честнымъ словомъ вотъ передъ самимъ Гос-
подомъ Богомъ. Деньги бы всѣ сполна сейчасъ же на
столъ....

— Нѣтъ, нѣтъ, оставимъ до завтра, рѣшительно ска-
залъ Никита Өедорычъ. — Пойдемте лучше завтракать.

— Пожалуй, лѣниво и маленько призадумавшись про-
говорилъ Морковниковъ, и затѣмъ тяжелó привсталъ со
скамьи.

— Эй, ты, любезный! крикнулъ онъ наскоро прохо-
дившему кайнтному' половому.

— Что требуется вашей милости? спросилъ тотъ, уко-
рачивая шагъ, но не останавливаясь.

— Уху изъ самолучшихъ стерлядей, чтò есть на па-
роходѣ, съ наличьими печенками, на двоихъ, сказалъ
Морковниковъ. — Да чтобы стерлядь была сурская, да не
мелюзга какая, а мѣрная, отъ глаза до пера вершковъ
тринадцать, четырнадцать.

Половой пріостановился.

— Телячьи котлеты съ трюфелями, въ свою очередь
приказалъ Меркуловъ.

Половой еще ближе подошелъ къ нимъ.

— Холодненъкаго бутылочку, приказалъ Василій Пе-
тровичъ.

— Заморозить хорошенько, прибавилъ Никита Өе-
дорычъ.

— Редеру прикажете али клико?

— Клику давай, сказалъ Василій Петровичъ. — Оно,
слышь, забористѣе, обратился онъ къ Никитѣ Өедорычу.

— 394 —

— Слушаю-съ, проговорилъ половой, почтительно стоя
передъ Меркуловымъ и Морковниковымъ.

— Зернистой икры подай къ водкѣ, да еще балыка,
да чтобъ все было самое наилучшее. Слышишь? говорилъ
Морковниковъ.

— Слушаю-съ. Все будетъ въ настоящей готовности
для вашей милости.

— Рейнвейнъ хорошій есть? спросилъ Меркуловъ.

— Есть-съ.

— Бутылку. Да лущенаго гороха со сливочнымъ ма-
сломъ. Понимаешь?

— Можемъ понимать-съ, утвердительно кивнувъ го-
ловой, сказалъ каютный.

— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить,
будто нехотя проговорилъ Морковниковъ. — Давича въ
Василѣ ботвиньи я съ осетриной похлебалъ, разчудесная,
а у нихъ на пароходѣ еще пожалуй отмѣннѣе. Такая, я
вамъ доложу, Никита Өедорычъ, на этихъ пароходахъ
бываетъ осетрина, что въ иномъ мѣстѣ ни за какія деньги
такой не получишь... Такъ говорилъ Василій Петровичъ,
забывъ, каково пришлось ему послѣ васильсурской ботвиньи.

— Осетрины холодной съ провансалемъ, приказалъ
Никита Өедорычъ. — Вы любите провансаль?... обратился
онъ къ Василью Петровичу?

— А это чтò за штука такая? съ недоумѣньемъ
спросилъ Морковниковъ. — Мнѣ подай братецъ съ хрѣн-
комъ да съ уксусцòмъ, примолвилъ онъ, обращаясь къ по-
ловому.

Въ это самое время изъ окна рубки, чтó надъ каю-
тами, высунулся тощій, болѣзненный, съ рѣдкими прили-
занными бѣловатыми волосами и съ желтозеленымъ отли-
вомъ въ лицѣ, бѣднó одѣтый молодой человѣкъ. Задыхаясь
отъ кашля, кричалъ онъ на половаго:

— 395 —

— Телячьи ножки тебя приказаны, а ты ни съ мѣста!... Чтоْ жь это такое? На что похоже? Что у васъ за дикіе порядки?

И, страшно закашлявшись, оперся обѣими руками о
подоконникъ.

— Сейчасъ-съ, небрежно отвѣчалъ ему половой, видимо предпочитавшій новый заказъ заказу чахоточнаго

«Мѣдной копѣйки на чай съ тебя не получишь, думалъ онъ, а съ этихъ по малости перепадетъ два двугривенныхъ.»

— Обличить васъ надо!.. Въ газетахъ пропечатать!... Погодите!.. Узнаете вы меня!... —задыхаясь отъ злобы и кашля, неистово кричалъ чахоточный. — Капитана мнѣ подай!... Это ни на что не похоже!

Капитана не подали, а ножки тотчасъ принесли. Съ жадностью накинулся на нихъ чахоточный, успѣвъ передъ тѣмъ опорожнить три, либо четыре уемистыхъ рюмки очищеннаго.

— Изъ кутейниковъ должно-быть, тихонько замѣтилъ Морковниковъ. — Теперь вѣдь очень много изъ поповичей такого народа разводится.

Завтракать подали въ рубку. Расправившись съ телячьими ножками, поповичь куда-то скрылся, должно-быть на боковую отправился; а можетъ-быть писать обличительную статью на счетъ пароходныхъ телячьихъ ножекъ. Въ рубкѣ остался Меркуловъ одинъ-на-одинъ съ новымъ знакомцемъ. Морковниковъ опять было сталъ приставать къ Никитѣ Өедорычу на счетъ тюленя, но Меркуловъ устоялъ и наотрѣзъ сказалъ ему, что до пріѣзда на ярманку ни слова не скажетъ ему по этому дѣлу. Нечего было дѣлать Морковникову, пришлось устунить. За то ужь и позавтракалъ же онъ. Ни васильсусской ботвиньи, ни мучительной икоты ровно и не бывало,

— 396 —

Ђлъ будто ему сказано было, что впередъ трое сутокъ у него во рту маковой росинки не будетъ. И закуска, и уха, и котлеты, и осетрина исчезли ровно въ безднѣ. Умѣлъ Василій Петровичъ покушать. Когда завтракъ былъ поконченъ, онъ съ довольной улыбкой сказалъ Меркулову:

— Обѣдать-то, видно, поздненько придется, часика этакъ черезъ три.

— Охъ, ужъ право не знаю, отвѣчалъ Никита Өедорычъ. — Я сытехонекъ.

— Какъ такъ? Да нешто можно безъ обѣда? съ удивленьемъ вскликнулъ Морковниковъ. — Самъ Господь указалъ человѣку четырежды во дню пищу вкушать и питіе принимать: по утрѣ завтракать, потомъ полудничать, какъ вотъ мы теперь, послѣ того обѣдать, а вечеромъ на сонъ грядущій ужинать.... Законъ, батюшка.... Супроптивъ Господня повелѣнья идти не годится. Мы вотъ чтò сдѣлаемъ: теперича отдохнемъ, а вставши тòтчась и за обѣдъ.... На счетъ ужина здѣсь на пароходѣ не стану говорить, придется ужинать у Макарья.... Вы гдѣ пристанете?

— У Ермолаева, если тамъ найдется свободный номеръ, сказалъ Никита Өедорычъ.

— И разлюбезное дѣло, молвилъ Морковниковъ. — Я и самъ завсегда у Өедора Яковлича пристаю. Хорошо у него, ото всего близко, опять же спокойно, а главное дѣло всякое кушанье знатно готовятъ.

— Скажите пожалуйста, Василій Петровичъ, зачѣмъ эта барышня, Марья-то Ивановна, чудить при такомъ состояніи? спросилъ Меркуловъ, передъ тѣмъ какъ имъ пришлось расходиться по каютамъ.

А спросилъ о томъ Меркуловъ такъ, спросту, не то чтобъ изъ любопытства, не то чтобъ очень занимала его

— 397 —

Марья Ивановна; молвилъ такъ, чтобы сказать что-нибудь на прощанье Василью Петровичу.

— Должно-быть по ихней вѣрѣ такъ надо, тихо молвилъ Василій Петровичъ.

— По какой вѣрѣ? спросилъ съ удивленьемъ Меркуловъ.

— По ихней.

— А чтò жь у нихъ за вѣра такая?

— А шутъ ихъ знаетъ, молвилъ Василій Петровичъ. — Фармазонами зовутъ ихъ. А въ чемъ ихняя вѣра состоитъ, доподлинно никто не знаетъ, потому что у нихъ все по тайности.... И говорить-то много про нихъ не слѣдъ.

— А много у васъ такихъ? спросилъ Меркуловъ.

— Есть, отвѣтилъ Василій Петровичъ. — Довольно-таки.... Носятся слухи, что и домъ-отъ въ лѣсу Марья Ивановна ради фармазонства поставила. Сергей-отъ лѣсникъ за попа слышь у нихъ!...

— Значитъ есть и господа въ той вѣрѣ? спросилъ Никита Өедорычъ.

— И господъ не мало, отвѣтилъ Морковниковъ. — Въ роду Марьи Ивановны довольно было фармазоновъ. А родъ Алымовскій, хорошій родъ, старинный, столбовой.... Да чтò Алымовы!... Изъ самыхъ слышь важныхъ, изъ самыхъ сильныхъ людей въ Петербургѣ есть фармазоны.

И, зѣвнувъ во весь ротъ, протянулъ руку Никитѣ Өедорычу.

— Пріятнаго сна.... Наше вамъ наиглубочайшее!

И соннымъ шагомъ въ каюту пошелъ.

— 398 —

## ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Номеръ Никитѣ Өедорычу у Ермолаева нашелся. Номеръ хорошій, удобный, по возможности чистый, но главное — въ одномъ корридорѣ съ номеромъ Веденѣева. По правдѣ сказать, несмотря на все усердіе чистившихъ номеръ чуть ли не двое сутокъ сряду, не вышли изъ него ни смрадъ, ни вонь отъ жившихъ передъ тѣмъ астраханскихъ Армянъ и другихъ восточныхъ человѣковъ. Заплеванные обои, испакощенный полъ, порядочное во всей мебели количество клоповъ, достаточно свидѣтельствовали о свинствѣ прежнихъ обитателей. Никитѣ Өедорычу, какъ ни привыкъ онъ къ лучшимъ удобствамъ жизни, это было ни по чемъ. Главное — рядомъ съ Митенькой. Тотчасъ же, какъ пріѣхалъ онъ въ гостиницу, прямо къ нему. Запертъ номеръ Дмитрия Петровича, и никто не знаетъ, куда онъ уѣхалъ. Наскоро переодѣвшись, поскакалъ Меркуловъ къ Доронинымъ. И тамъ нѣтъ никого; куда уѣхали, тоже не знаютъ. Въ досадѣ и волненьи вышелъ Меркуловъ на улицу. «Немного погодя опять заверну», подумалъ онъ и пошелъ пѣшкомъ по мосту на свою квартиру.

Темнѣло. И на мосту и по улицамъ зажигали фонари; одинъ за другимъ загорались огни и на пароходахъ, чтó стройными рядами стояли на Окѣ и на Волгѣ. Неспѣшнымъ шагомъ, оглядываясь по сторонамъ, идетъ Никита Өедорычъ. То разглядываетъ онъ баржи, подошедшія къ мосту въ ожиданьи его разводки, то смотритъ на пламенные столбы стальныхъ заводовъ, на множество ярманочныхъ огней и на отражавшійся въ водѣ полный мѣсяцъ, нырявшій среди останныхъ тучъ минувшаго ненастья. Перейдя мостъ, Меркуловъ прямо пошелъ къ

— 399 —

номерамъ Ермолаева, но и тутъ все еще смотрѣлъ по
сторонамъ, только бы чѣмъ время скоротать. Пришелъ
на квартиру. Веденѣева нѣтъ еще. Тутъ только пришло
на умъ Меркулову, что не мѣшаетъ записочку пріятелю
написать, чтобы онъ, воротившись безъ него, подождалъ
бы его. Написавши, вспомнилъ, что не худо такую же
записку и у Дорониныхъ оставить. И вотъ сунувъ руб-
левку корридорному, сказалъ ему, чтобъ отдалъ онъ за-
писку Веденѣеву, какъ только онъ воротится, а самъ къ
Доронинымъ поѣхалъ. Чтобы затянуть еще какъ-нибудь
время, слѣзь онъ съ извощичьей пролетки и пошелъ че-
резъ мостъ пѣшкомъ. Шелъ медленнѣе прежняго, и опять
то и дѣло останавливался, либо, облокотясь на мостовыя
перила, пристально оглядывалъ проходящихъ. Разъѣзжавшіе
пò мосту казаки подозрительно стали на него посматривать

Только-что перешелъ мостъ, издали стали доноситься
мѣрные удары колокола. Часы били. Разъ, два, три...
семь.... ну еще! — восемь.... ну еще! нѣтъ, больше не
бьютъ, такая досада. И такъ озлобился на часы Никита
Өедорычъ, что, попадись тутъ ему подъ руку несносный
колоколъ, онъ въ куски бы его раздробилъ.... «Вѣрны
ли городскіе часы? Дай погляжу на свои, они всегда
вѣрны». А до тѣхъ поръ онъ нарочно не смотрѣлъ на
часы, чтобы какъ нибудь затянуть время, не знать его...
Хвать — нѣтъ часовъ, видно забылъ надѣть, въ номерѣ
оставилъ ихъ.... Нѣтъ.... Выходя отъ Дорониныхъ, выни-
малъ онъ часы, хотѣлъ посмотрѣть, но не смотрѣлъ и
назадъ въ карманъ положилъ, тоже чтобы не знать ко-
торый часъ.... Тутъ вспомнилъ Никита Өедорычъ, что, не
заставъ Дорониныхъ, онъ, перейдя мостъ, рстрѣтилъ страш-
ную грязь отъ выпавшаго наканунѣ дождя. У желѣзнаго
дома биржи сталъ онъ пробираться сторонкой, а тутъ
толпа сѣраго люда, тутъ и ловкіе «вольные промышлен-

— 400 —

ники». ¹) Вспомнилъ Никита Өедорычъ, что двое молод-
цовъ въ грязныхъ, истасканныхъ польтахъ съ очень ко-
роткими рукавами, сжимали его съ обѣхъ сторонъ, а
третій сильно напиралъ сзади.... Такъ и есть. Улыбну-
лись часики, достались московскимъ жуликамъ, либо пе-
тербургскимъ мазурикамъ, вѣдь ихъ множество ёздить
на Макарьевскую для своей коммерціи.... А жаль, очень
жаль часовъ.... Были они подаренье Брайтона.... Опустя
голову, медленными шагами идетъ Никита Өедорычъ,
вспоминая объ украденныхъ часахъ, а сердце такъ и за-
нываетъ.... На часахъ былъ треугольникъ изъ голубой
эмали, въ немъ кругъ, по ободку какая-то надпись, сна-
чала онъ ее не могъ разобрать. Даря часы, добрый Ан-
гличанинъ что-то много говорилъ о безконечномъ вре-
мени, о безконечномъ пространствѣ, и о томъ, что духъ
превыше и безконечнаго времени, и безконечнаго про-
странства. И показалъ на треугольникъ и надпись....
Очень любилъ меня Брайтонъ, думаетъ Никита Өедо-
рычъ; даря часы, сказалъ онъ мнѣ: «съ ними проникните
туда, куда немногіе проникаютъ».... Долго спустя послѣ
отъѣзда его на родину надо было Меркулову по одному
порученью часы купить. Приходитъ къ часовщику-нѣмцу,
выбираетъ дорогой хронометръ, и вынимаетъ свои часы
свѣрить ихъ.... Часовщикъ такъ и впился въ нихъ глазами.
«Давайте, говорить, на промѣнъ». Не хочу. «Два хро-
нометра даю». —Не хочу. «Три хронометра и пятьсотъ
рублей придачи». Не согласился Меркуловъ, и ушелъ
поскорѣй отъ соблазна. И съ той поры считалъ онъ
Брайтоновы часы своимъ талисманомъ.... И вдругъ про-
пали.... И когда же?... Только-что пріѣхалъ къ невѣстѣ
послѣ долгой разлуки.... Всегда думалъ онъ, что какъ

¹ Карманные воры.

— 401 —

скоро у него тѣхъ часовъ не станетъ, бѣды и напасти найдутъ на него... «Господи! да чтó жь это такое?... думаетъ онъ теперь. Счастье свое потерялъ!... Нужно же было пѣшкомъ идти, нужно же было въ толпу черни входить!... Ахъ, Лиза, Лиза! Чтò-то будетъ намъ съ тобой впереди?»

И тутъ только опознался на мѣстѣ. Съ версту прошелъ онъ дальше квартиры Дорониныхъ. Взойдя на Нвановскую гору, Меркуловъ стоялъ почти передъ самымъ Кремлемъ. Тутъ по ночамъ мѣсто не чисто. Одинъ такъ называемый Переплетчиковскій домъ чего стòдить! Пестербургскаго Вяземскаго да московскаго Шипова съ Хитровымъ Рынкомъ на придачу мало дать зá этотъ домъ. Да кромѣ его тутъ же по сосѣдству домъ Махотина, больше зовутъ его «полиціймейстерскимъ». Тотъ пожалуй еще будетъ получше.... Слыхалъ Никита Өедорычъ о нравахъ и обычаяхъ тѣхъ домовъ и бѣгомъ пустился отъ нихъ пòдъ гору. За нимъ раздáлись клики — ловить ли его хотѣли, грабить ли, Богъ ихъ знаетъ, но, благодаря рѣзвости молодыхъ ногъ, онъ успѣлъ сбѣжать къ устью Зеленскаго съѣзда. Тутъ безопаснѣе. Едва переводя духъ, сѣлъ онъ на тротуарную надолбу и сталъ раздумывать о покраденныхъ часахъ. Ровно половина души съ тѣми часами пропала у него... Вспоминалъ и о таинственной надписи. Послѣ, долго послѣ того, какъ Брайтонъ подарилъ ему эти часы, одинъ магистръ-протопопъ сказалъ ему, что писано на нихъ по-гречески: èосъ тисъ синтеліасъ ту эбносъ ¹), что въ этой надписи таится великій смыслъ и что по-русски она значитъ: до скончанія вѣка,

¹) "Εως τὴς οὐντελίας τοῦ αἰῶνος—до скончанія вѣка. Надпись, употреблявшаяся какъ у масоновъ, такъ и у русскихъ хлыстовъ образованнаго общества.

НА ГОРАХЪ. І.

26

— 402 —

а треугольникъ съ кольцомъ знакъ масоновъ.... Знакъ масоновъ! .. А тутъ встрѣча съ фармазонкой и тотчасъ послѣ встрѣчи пропажа завѣтныхъ часовъ!... «Что же все это значитъ?» думаетъ Никита Өедорычъ и, совсѣмъ истомленный духомъ и тѣломъ, опустилъ голову на рукп, сидя на столѣ.

— Чего ты тутъ? крикнулъ городовой.—Проваливай.... Мошенинки этакіе!... Спокою съ вами нѣтъ!... Хочешь къ господину квартальному?

Какъ холодной водой обдало Меркулова. Всталъ онъ и тотчасъ же раздался часовой бой.... Девять!... Только!... И когда бой пересталъ и начали играть куранты, въ ихъ звукахъ чудилось ему: ёосъ тисъ синтеліасъ эбносъ.

Нанявъ ёхавшаго шажкомъ порожняка, сѣлъ Никита Өедорычъ въ пролетку и поѣхалъ вдолг по Нижнему Базару къ гостиницѣ Бубнова, гдѣ жили Доронинъ.

Пробѣжавъ на верхъ, свернулъ направо.

— Дома?

— Никакъ нѣтъ-съ, не пріѣзжалъ, отвѣчалъ корпораторный.

— Записочку напишу. Дайте пожалуста бумажки да карандашикъ.

Отдавъ записку съ приложеньемъ рублевки, Меркуловъ пошелъ назадъ. Проходя корридоромъ, въ полурасторенной двери одного номера увидалъ онъ высокую женщину въ черномъ платьѣ. Она звала прислугу.

— Четыре раза звонила, а все-таки нѣтъ никого, кротко она говорила.—Самоваръ дайте мнѣ пожалуста да чайный приборъ.

Взглянулъ на нее мимоходомъ Никита Өедорычъ — «фармазонка!»

Воротясь домой, еще на лѣстницѣ освѣдомился Мер-

— 403 —

куловъ, не воротился ли Дмитрий Петровичъ. Нѣтъ, не
пріѣзжалъ еще. Досада стала разбирать Меркулова, го-
рачился онъ, сердился, а на кого — и самъ не зналъ. На-
добно жь было въ одинъ день случиться столькимъ неу-
дачамъ!... «Дурной знакъ, нехорошая примѣта»!... ду-
малъ онъ, бросая картузъ и пальто на первый попав-
шійся стулъ. Въ сильномъ волненьи прошелся раза три
по коннатѣ, заглянулъ за ширмы, гдѣ ему приготовлена
была постель.... Глядь, на ночномъ столикѣ часы.... Какъ
такъ?... Какъ они туда попали?... Часы тѣ самые, чтò
Брайтонъ ему подарилъ, вотъ и кругъ вотъ, и треуголь-
никъ и надпись.... Появление часовъ на столикѣ объясня-
лось очень просто: воротясь въ первый разъ въ номеръ,
Меркуловъ безсознательно снялъ ихъ и положилъ у по-
стели, а потомъ и забылъ. Но теперь это казалось ему
дѣломъ необычайнымъ, непостижимымъ, сверхъестествен-
нымъ. «Добрый знакъ, хорошая примѣта», рѣшилъ онъ
и вдругъ разсвистался. За нѣсколько минутъ передъ
тѣмъ дразнили и сердили его слышные издалека крики
цыганской пѣсни и звуки роговой музыки. Теперь и ро-
говая музыка показалась пріятной, даже чрезвычайно
изящной, а пѣсни Цыганъ просто восхитительными...
Даже въ звукахъ турецкаго барабана, чтò безъ умолку
бухалъ въ какомъ-то сколоченномъ изъ барочныхъ до-
сокъ комедіантскомъ балаганѣ, Никита Өедорычъ нахо-
дилъ что-то прелестное, что-то необычайное гармоничное...
Взглянулъ на часы—десять.... Ну теперь Митенька скоро
воротится, можетъ-быть и отъ Дорониныхъ пришлютъ,
можетъ-быть самъ Зиновій Алексѣичъ пріѣдетъ.... Чѣмъ
бы до тѣхъ поръ заняться?... Позвонилъ, спросилъ ка-
кихъ-нибудь газетъ. Подали Ярмарочный Дистокъ, и онъ
углубился въ его чтеніе. Читаетъ сколько ржи на при-
станяхъ, сколько овса, пшена, муки—все цифры, цифры

26*