MARK VISHNIAK

502 WEST 113TH STREET

NEW YORK 25, N. Y.

ACADEMY 2-8160

10-ое мая 56 г.

Дорогой Федор Августович!

Р.Б. Гуль передал мне Ваш "самый сердечный привет". Я ему очень обрадовался: он был для меня несколько неожидан...Не получая больше 15 лет никаких от Вас приветов, я только слышал от других - от Зензинова, М.С.Цетлин и т.п., - что Вы много работаете, пишете, читаете лекции и кланяетесь тому, другому, третьему, но не мне. Удивляясь этому, я "постулировал" какое-то прегрешение с моей стороны, не находил его и продолжал недоумевать. Рад, что "постулат" оказался мнимым и Вы, -а, стало быть, и milaya Наталья Циколаерна, продолжаете питать ко мне "дружественную привязь".

Чтобы до конца "вмяснить отношения", как любитель прегрежаться СвенЦицкий /а не СвенЦицкий/,- должен коснуться и того, с чем связан или что зазвало Ваш привет мне.

О Ваших воспоминаниях на немецком языке я писал дважды: о первом томике в "Нов.Журнале", кн.22, а о 2-ом - в "Нов. Р. Слове" 22.1.50 г. Наговорив Вам - искренне - кучу похвал, я высказал и ряд критических и стрицательных суждений. Отметил я кое-что для меня совершенно непонятное, - что не может вызвать смущения у всякого читателя.

Я писал: "Подозревать Ф.А.Степуна в каком-либо антисемитизме - политическом или бытовом - нелепо. Это никак не вяжется со всем его духовным обликом - миросозерцанием, эстетическим вкусом, личными связями, политической деятельностью. Откровенно скажу: никакого удовлетворительного ответа я не нахожу. Никакой погоней за словесной выразительностью это необъяснимо." И все же, как понимать, когда говорится о Каменеве и Стеклове, как о "еврейских соредакторах", о "еврейском провокаторе Азефе", о "ведущей роли еврейства", о "еврейско-русском восприятии революции"?!.. Что сие значит? Что должно означать?" - задавал я вопрос.

Что мое непонимание было не только естественно, но и понятно /когда пишешь Вам, невольно пользуешься мною/ - Вашими противоспоставлениями/, следует, на мой взгляд, из того, что в русском тексте отмеченных мною выражений или вовсе нет или в них внесены поправки.-Если даже не я тому причиной,- это все-таки хорошо. Но я по прежнему недоумеваю, как могло написаться - за подписью Ф.А.Степуна,- то, что появилось в немецких воспоминаниях.."

Чтобы покончить с Вашими/ воспоминаниями, прибавлю, что заканчивая чтение их по-русски и собираюсь писать о них в "Нов. Р. Слове".

Хочу еще сказать несколько слов о Вашем идейном "и" или ("идейном" Вы не любите) - дуоном "выкормише" Варшавском.

30-ое Июня 58 г.

Дорогой Федор Августович!

Р.Б. Гуль показал мне Ваше письмо к нему, в котором
Вы спрашиваете его и меня, во-первых, о том, как мы отнеслись к Вашей
статье о моей книге о "Совр.Записках", и, во-вторых, как на самом деле
обстояло дело с Шмелевым в его отношении к наци.

Начну с второго вопроса.

Тем же 11-ым июня, которым датировано Ваше письмо
Гулю, датировано и письмо ко мне Кутыриной. Она унаследовала от дяди, А
от Ивана Сергеевича, дружественное - почти восторженное - отношение к по-
койной Марии Абрамовне и ко мне. Понимаете, как это располагает меня в ее
пользу. Однако, наряду со всеми - в том числе и преувеличеными - ком-
плиментами по адресу М.А. и моему, Кутырина предъявила мне претензию, в
очень, правда, вежливой форме, как это я мог сохранить в своей книге обви-
нение против "чистейшего сердцем, большого русского писателя, положившего
всю жизнь на служение своему народу, часть которого составляли и русские
евреи, против погрома коих Ив. Серг. написал сильнейшую повесть "Служители
Правды" и т.д. и т.д. Я не поленюсь снять копию с сохранившейся у меня
копии моего ответа Кутыриной. Сейчас же ограничусь, в качестве прямого и
краткого ответа на Ваш вопрос, двумя замечаниями.

Ю.А. Кутырина, В ПРИМОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ С ТЕМ, ЧТО ОНА ПИШЕТ ВАМ, в письме ко мне ПРИЗНАЕТ, что Шмелев присутствовал на молебне о Гитлере, но объясняет и оправдывает это по своему. Вам она написала, что я допустил "навет" на Ив. Серг., "распространяя ЛОЖНУЮ ВЕСТЬ, что Шмелев при- сутствовал на молебне". А мне она пишет, что Ив: Серг. "УГОВОРИЛИ пойти на ВЫМУНУ заупокойное молебствие о расстрелянных жертвах большевизма" /среди ко- торых был и Сережа Шмелев, большой туберкулезом и отравленный тазами, лежав- ший в больнице в Феодосии/. - Второе замечание: в Жеребковском "Парижском Весеннике" наряду с гнуснейшими статьями Сургучева, Абданк-Коссовского, Влад- Ильина, профессоров Гротова, Пузано и др., имеются посмертная статья Мереж- ковского /о которой я упоминаю в своей книге/ и, увя, в том же №31 от 8 ян- варя 44 г. Шмелева "Рождество в Москве" /"Рассказ делового человека"/; имеется в №95 и 96 произведение Шмелева "Почему так случилось". /В том же №96 передовая, озаглавленная "Историческая роль Адольфа Гитлера" с обычным его портретом в фуражке и шинели/.

Это все неопровержимо, может быть удостоверено фото-
статами и, на мой взгляд, решает вопрос.

Теперь о Вашей статье. - Начну опять таки с копии с
сохранившейся у меня копии, на этот раз, письма к Водову от 6 мая.

"Обещанный Вами № "Р.М." со статьей Степуна по воз-
духу так до меня и не дошел. Зато он дошел до другого читателя "Р.М." - мо-
его благожелателя, который переслал мне вырезку из № от 1 мая.

Согласен в Вами: статья интересная, хотя и более
чем спорная... Она и благоприятнее того, что я предполагал и ожидал.

При случае прошу Вас сообщить Федору Августовичу,
что я с большим интересом прошел его статью. Со многим в ней, конечно, не-
согласен, - не согласирую этому 36 лет, - но статьей в общем вполне удовлетворен
и доволен: большего я и не вправе был ожидать, и отзыв мог быть гораздо бо-
лее суровым.

Можете прибавить, что не пишу Ф.А-чу непосредствен-
но по двум причинам. Во-первых, потому что он на письмо не ответил, - а это
никому не приятно, а я к тому же и непривык к этому. А потом, как Вы знае-
те, я предполагаю в отдаленном будущем, е.ж.б., написать как бы "Заключе-

Дорогой Федор Августович!

1-ое января 1960 г.

/Первое письмо/

ОЧЕНЬ рад был Вашему письму. Полтора года не писали, не смотря на 3/формальное обещание; 2/ мои письма к Вам и даже 3/ статьи о Вас в "Заключительном слове" и о книге "Большевизм и христианство". Нужно было "взбеситься", как Вы правильно выразились об Ульянове, и выступить со своими "возмутительнейшими размышлениями", чтобы Вас "пробрало" и подвимуло на подвиг - очень, очень для меня интересное во многих отношениях, но, к сожалению, оборванное... Нет худа без добра, и Ульянов в своем "худом" нынем необличи все же послужил "добру".

Вы пишете: "он уехал в Америку и внезапно преобразился". Но если Америка в чем-дибо повинна, то отнюдь не вся. Я встретил Ульянова в Канаде в 1953 г., где мы с Марьей Абрамовной проводили лето. Он был именно таким тихим, милым, интересным собеседником, "державшим дистанцию" по отношению более великовозрастным, каким Вы его знали по Мюнхену. А потом началось и пошло: еще до Ремизова, Чаадаева, Федотова были Милюков, не пошедший в сравнение как историк Мельгуновым; все социалисты, кроме Алданова, не любящие России и прочие "подпольщики". Ортодоксия

Опинión докторум как будто единодушно - против Ульянова. Даже Чижевский с Валентиновым, на которых он сочувственно ссылается. Валентинов написал мне почти теми же словами, что и Вы: кем был и кем почему-то стал Ульянов. А Чижевский в письме Николаевскому написал, что на этот раз он согласен "даже с Вишняком", а Ульянова назвал "псевдонаучным Хлестаковым". Ульянова здесь защищают очень немногие. Даже те, кто ополчились против меня за условную аналогию, которую я провел в конце статьи /как нельзя винить У., а тора статьи в "Классовой Борьбе" 1935 г. за децения большевиков, так же нельзя и Федотова и других за их СЛОВА привлекать к ответственности за большевистские ДЕЛА/, - и те упрекают меня лишь в порче своей собственной статьи. К этим последним, к сожалению, принадлежит не только Варшавский с Вейнбаумом, но и Гуль...

Союща сие к Вашему только сведению, а никак не распространению.

Главное, почему я счел необходимым, тотчас же откликнуться на Ваше письмо, это - я считаю чрезвычайно нужным и морально-психологически ценным и потому в какой-то мере и обязательным, чтобы Вы непременно написали, хотя бы небольшую статью, об Ульянове, Хумякове и других, за которых считает необходимым "заступиться". Что Вы согласны с тем, что я написал, дума не меняет. У Вас есть аудитория, для которой Вы авторитет, а я "иновер", "позитивист", как и по сей день корит меня Керенский, когда мы с ним "идеологически" расходимся, "подпольщик" и "социалист". Попутно Вы могли бы сказать что хотели и об Адамовиче, который ни в общей рецензии об Альманахе в "Нов. Р. Слове", ни в частных письмах к Гринбергу не обмолвился ни словом осуждения Ульянова и даже удивился, в чем там нашли криминал.

Я увлекся Ульяновым и ничего не сказал, почему упомянул в "Заключительном слове" о Рудинском и других; почему подробнее не развил возражения Адамовичу; почему считаю, что "казуистика сердца" была у И.И. не только второй привычкой, но и правилом жизни: "люди правды не выносят" было постоянной присказкой Илюши /что к концу своей жизни, я, может быть, вынужден признать "мудрым"; но тогда чего стоит правда и вместе с ней правдоисказители и правдодоличи?/.
pendant

В пандан к удивлению Зензинова Вашему мнению об И., сошлись на слова Амальи, очень ценившей и любившей своего кузена Гоца, Абрама, и доверительно спрашивавшей, кто, на мой взгляд, выше, духовно или интеллектально, Гоц или И.И.² Без всяких колебаний я в этом отношении отдавал предпочтение И.И., у которого была и творческая вдумка и более широкий интерес и кругозор/наряду с его "казуистикой сердца", открывшейся мне много позднее/, тогда как Гоц был совершенно очарователен, бесстрашен, прост, мил мне с 10-

- 2 -

12-летнего возраста, когда мы встречались в Москве. Не буду сравнивать Вас с И.И. Возрашаю, однако, против сравнения его с владыкой Иоанном, которого знаю много десятков лет: это единственный иерарх православной церкви, который у нас с М.А. бывал, вкушал от ухи с осетриной, которой его угощала покойная М. А., и теперь мы изредка встречаемся, хотя отношения явно охладели, когда я, по просьбе владыки, в очень почтительной форме все же не скрыл своего более чем сдержанного отношению к одному из последних его опусов - "Записки о любви к Богу". Его "духовности" я не оспариваю, но все прочее - более чем посредственно, и его проповеди убедительны только для уже убежденных.

Вижу, что скорее только мы перечислил о чем следовало бы поговорить. Но в письме это очень затруднительно. "Чаю", поэтому, нового свидания - хотя бы 2-3-дневной шири "сессии". В половине июля собираюсь месяца на полтора в Европу. Заеду в Париж, а потом?.. Не знаю куда себя деть. В швейцарии умерла Кускова и Феничка. Куда ехать, чтобы было не жарко, плоско и не совсем одиноко? Как ежегодно "вся" Америка на лето переселится в Европу. А в этом году еще Олимпиада в Риме в августе. Приходится заранее заказывать билеты на пароходах и комнаты в гостинице. Не посоветуете ли что?

Не слишком расчитывая на ответ от Вас. Но, может быть, Милая Наталья Николаевна напишет?!

С пожеланием всего доброго в наступившем нескольких часов назад новом году,

M. Vishniak
502 W. 113 ST.
New York 25, N.Y.
U.S.A.

8-ое февраля 60 г.

Дорогой Федор Августович!

Хотя на письмо свое от 1-го января никакого отклика
от Вас не получил, всё же пишу Вам вторично - на ту же тему.

(новую)
Вчера "Нов. Р. Слово" не постеснялось напечатать отвра-
тительную статью Ульянова. Направляя ее формально против меня, по суще-
ству он поoxyresh нападает на русскую интеллигенцию и русское освободитель-
ное движение. Попутно он задевает, и не раз, и покойного Георгия Петро-
вича.

Последнее, думаю, само по себе достаточно, чтоб имен
но Вы не оставили без должного ответа выпадов Ульянова. Знаю, что Вы пе-
реобременены неотложной работой. Знаю также, что Вы только что опублико-
вали большую статью о русской интеллигенции в №3 "Мостов". Тем легче
Вам продиктовать статью-ответ Ульянову с помощью "авто-плагиата", кото-
рого одни не заметят, а другие вполне одобят.

Надеясь, Вы согласитесь, что вторичное мое обращение
к Вам подсказано не одной только "заинтересованностью", но существом де-
ла. К тому же Вы могли бы в статье-ответе восполнить тот пробел в моей
статье, который, по Вашим словам, состоял в отсутствии у меня "социологи-
ческого определения" интеллигенции.

Поэтому с полным убеждением и крайней настойчивостью
повторяю свою просьбу - в спешном порядке дать статью-ответ Ульянову
"Русской Мысли" /и/ может быть, /и/ "Нов. Р. Слово"/.

Буду ждать, будет ли удовлетворена моя по-
вторная просьба.

Всего доброго Наталье Николаевне
и Вам

502 W 113 ST
New York 25, N.Y.
U.S.A.

2-ое Марта 60 г.

## Дорогой федор Августович!

Письмо Ваше с извещением о высылке статьи пришло вitt-
ницу 26-го февраля. Статья же - только во вторник 1-го марта. Положение ослож-
илось тем, что я уже 2 года не общаюсь с мистером "Вейнбергом" - вернее, в
Вейнбаумом, - и не вхожу в "Нов. Р. Слово" со времени аттаки на меня Корякова
/при попустительстве Вейнбаума/. Статью, поэтому, я просил доставить Вейнбау-
му Веру Александрову.

Только что к ней позволил Вейнбаум и сообщил, что не мо-
жет напечатать Вашей статьи из-за ее размеров - в три раза /будто бы/ больше
обычных. К тому же у него имеются две другие статьи о том же: одна очень ин-
тересная Осипова и другая... Ульянова. Вейнбаум просил их обоих сократить
свои статьи и, потому, ему неудобно напечатать более пространную. Он прибавил,
что рад Вашему сотрудничеству и, если я правильно понял Александрову, а она
- Вейнбаума, он Вам напишет. Статья осталась у него. Попросит ли он о сокра-
щении или просто вернет, не могу сказать. (Weinbaum, Allgemeinwisselwurz. — N. B. W.
St. und New York 19, U.S.A.) На этом деловая часть кончается, и перехожу к существу.

Вы просите сообщить Вам, "устроила" ли меня Ваша статья
Скажу откровенно - не вполне, и не только лично не "устроила", но что важнее
- принципиально, по существу.

Статья, конечно, очень интересная и поучительная. Это
не подлежит спору. Многое из того, что Вы утверждаете и отрицаете - неопро-
вержимо, иногда до самоочевидности /например, о романтизме немецком/. Согла-
сен я и со многим другим. Да и то, с чем не согласен, не всегда меня "ранит".
Но...

Какую цель преследуют вступительные замечания о том, что
Вы, "не подумайте худого", не были никогда революционером, а всегда хотели сни-
зить "революционную волну"; не были и интеллигентом; и, наконец, даже подвер-
гались нападкам со стороны все того же неугомонного Вишняка?.. Их цель удосто-
верить Вашу идейно-морально-политическую незаинтересованность в знаменитые рус-
кой интеллигенции, Вишняка и ему подобных; иными словами установить свое без-
пристрастие и свою объективность. И Вы, никак неповинный в прегрешениях, и Вы
признаете и т.д. Это аргументация "а форзиори" /a forzori /, - но она может
позвучать и иначе: как вольное или невольное нисхождение к вкусам Ульянова
или расположенной в его пользу аудитории. Если даже имеется некая "созвуч-
ность" с мислями или настроением Ульянова, я бы в сложившихся условиях /когда
Ульянов не постестсялся обвинить "тишайшего" федотова в "духовной казни" рус-
ского народа/, - не по политическим только мотивам /г/ не стал бы об этом упоми-
нать.

Если меня не "устроила" интродукция к статье, еще меньше
меня удовлетворили заключительные слова в статье: "с горячим полемистом кое
в чем, не совсем маловажном, еще можно будет говориться". "Конец венчает де-
ло" /дипломат. агент. опус/ говорили не только русские, и заключительные слова,
примирительная концовка сводит несет предыдущие "возмущение", изобличение в
невежестве, "озлобленности" и "карающем гневе", приравнивающем жертвы к пала-
чам.

Наконец, последнее, что касается уже главным образом меня
Это разсуждения о том, что я, в сущности никакого доноса себе "не позволил",
хотя и совершил "ошибку", не воздержавшись от обвинения У-ва в сотрудничестве
в "Борьбе Классов".

Во-первых, формально я его ни в чем не обвинял. Напротив,
реторически ставя вопрос: "надлежит ли от вохваления 'символа революции' умо-
заключить, что тем самым восхваляется и дело" /Ленина/; я тут же каалифицирул
такое умозаключение, что оно "построено на ПРИЗРАЧНОМ и ПРОИЗВОЛЬНОМ основа-
нии" - на том же, на каком построено "осуждение Ульяновым Радищева, Белинско-
го, Герцена, Чернышевского" /ср. заключительные слова мөей статьи!/

Во-вторых, нельзя доказывать отрицательных фактов - не до-

- 2 -

носил, НЕ украл, НЕ убил. Бремя доказательств дахе отстал правосудие возлагает на обвинителя, а не на обвиняемого.

Наконец, есть что-то унизительное в истолковании того, что есть и что не есть донос. Явную клевету и небылицу нельзя опровергать логическими дефицитиями. Ев приходится с презрением отшвырнуть, назвав вещи своим именем или не называя их вовсе.

Я отлично понимаю, что Вы писали все с лучшими намерениями. Но моя "ошибка" была, вероятно, в том, что я несколько переоценил Ваше возмущение Ульяновым и одобрение моей статьи в Вашем письме от 21-го декабря в нем, в частности, ни слова не говорилось об "ошибке" ном" обвинении мною Ульянова/. От сюда и некоторые сюрпризн, обнаруженные мною в Вашем последнем письме от 21 февраля.

Одним из таких сюрпризов было для меня сообщение о том, что Гуль писал Вам, что "разошелся со мной" из-за моего указания на удьяновскую статью в Вашей ветской прессе. Другим сюрпризом, который ясен Вам из преднущаго, были Ваше слова: "Надеюсь, что мои размышления о сущности доноса в конце моей статьи смягчат его /Гуля/ сердце". Не думаю, чтобы сердце Гуля смягчилось, - моя идея о моем же молитве судить по сказанному выше.

В качестве по направки к словам Гуля, должен сказать то, от чего раньше воздерживался.

На собрании у Гринберга, когда зашла речь о статье Ульянова, Гуль мени оскорбил: сказал, что от моих слов "пахнет жандармским дознанием"... Гринберг его не остановил. Через несколько дней, после вмешательства Шмемана и Денике, Гуль позвонил ко мне по телефону и "взял обратно" свои слова. Я заявил, что в личном порядке вопрос можно считать улаженным, но так как нам, воем можно, придется работать вместе /я имел в виду "Нов. Журнал"/, то не находит ли он, что следовало бы его слова зафиксировать и написать письмо, не мне да же, а хотя бы председательствовавшему Гринбергу. Мы закончили разговор очень дружески. Но Гуль, оказалось, увидел в этом недоверие к его словам и на следующий день, при встрече на улице /мы живем в одном доме/, заявил, что тоже, как и я, недоволен вчерашним разговором и считает, что я "деформирую" его слова. После этого месяца два шла между нами холодная война: мы не звонили друг к другу и не встречались до того дня, как назначено было собрание, так называемой "корпорации", или Совета, "Нов. Журнала", так как получились сведения, что появятся деньги для его продолжения. На этом собрании Гуль ультимативно и довольно нагло заявит, что он со мной работать не может, так как я человек нетерпимый. Тын! Так как технически Гуль для ведения журнала сейчас необходим - все прочие люди пожилые, у него в руках все связи с типографией, сотрудниками и деньговавальцами, -то ультиматуму пришлось подчиниться. Редакция составилась из Тимашева, Денике и Гуля.

Такова краткая история того, как Гуль "разошелся" со мной. Это не первое и не самое сильное мое разочарование в людях. Но все же достаточно не приятное и даже тяжастное. В течение 10 лет я находился в дружеских отношениях с ним и защищал его при всех его конфликтах и скандалах с Мельгуновым, Керенским, Николаевским, Глебом Струве и др. Я - старый воробей и как будто довтаточно обстреленный - опять попал в просак, оказался наивным простачком не разобрался в фальши.

С пожеланием всего доброго Наталье Николаевне
и Вам

И статистика: бомба изogo нас "прочитали" на физ стаже 10 лет. Б. И. Николаевског /Б. "Нов. Р. Ст. 1" и В. "Госуд. и науки" - "вдруг звонок в двери появился"? Кому он артист? Жалюзный, кадрарусский "повор" мой "Сау. Кудотана" (за попытку сенки на "Киноперфум Бурлу"), ослабе е палагань "прымит Ульянова".

502 W 113 ST
New York 28, N.Y.
U.S.A.

28-ое Марта 60 г.

Дорогой Федор Августович!

Хотя Вы не всегда - или не всем - отвечаете на письма /дахе на запросы/, не могу не приветствовать Вас за то, что Вы удалили из "Суда и Раправы" заключительную "ложку меду" о том, что "кое в чем, не совсем маловажном, еще можно будет говориться" с Ульяновым. Эта выкидка, на мой взгляд, статью выпрямляет и способствует ее цельности.

Мистер Вейнбаум совершенно напрасно настоял на сокращении Вами статьи: и в первоначальных размерах она была не пространнее статей У. и Николаевского. Он предпослал Вашей статье и "мораль" от себя: подчеркнул сдержанность Вашего тона; признание Вами за У. "права держаться иных мнений и таковые высказывать"; и, главное, общаяся сентенция - "только такая полемика может считаться полезной". А где был тот же мистер, когда печатал чорт знает что из писаний У., Корякова, Плетнева, Завалишина?!. А теперь he печатает, не моргнув глазом, Ваши золотые слова: "печатать все ни один уважающий себя и чему-то служащий журнал не может и не смееи /!/: журнал не витрина для выставки любого литературного товара".. - Отлично сказано. Браво!

Обнимаю сердечно Наталью Николаевну
и Вас.

P. S. Да, я выписал 5 NNN: "Русской Мысли" с Вашей статьей и распространял ее "в массах". Она имела большой успех даже у тех, кто не во всем с Вами согласны.

10-06 Января 04

Дорогой Федор Августович!

Очень обрадовали Вы меня своим, действительно "милым письмом". Наши встречи и беседы в цюрихе, а потом недавно в Мюнхене я переживал, как "события" в моей жизни, и неоднократно возвращался к ним мыслью, вспоминая Вас и милую Наталью Николаевну. И сейчас не могу забыть поразившие меня в первый момент, до ее "самопожертвонного" пояснения: "Я хотела бы умереть после феди"...-Почему?- "Чтобы ему легче было, а потом, дней через пять, и самой умереть"...Огорчался я только тем, что Марье Абрамовне не суждено было быть свидетельницей наших задушевных, и для меня исключительно ценных, бесед.

И в прошлом наши отношения были дружественными. Но все же легко не такими, какими я их ощутил на цюрихской и мюнхенской кратковременной "сессии" и в тех редких, правда, письмах, которые полувчил от Вас в последние годы.

С годами я, может быть, и стал "мудрее", как Вы предполагаете; но чтобы я стал и "мягче" - не могу это сказать по совести: и внутренне этого не чувствую, и внешне, судя по количеству недругов, увеличивающихся у меня с годами, это тоже не так. Не скажу также, чтобы наши идентные позиции с десятилетиями сблизились. Наоборот! Мне представляется, что чем дальше - и "мудрее" Вы становитесь - Вы все больше отходите не только от моих, что не удивительно, но и от своих сравнительно недавних позиций, продвигаясь всё в том же направлении. И то, что НЕСМОТЯ на это, Вы не только не отошли от меня, а приблизились, дает мне, конечно, громадное личное удовлетворение, лестно для меня, и оправдывает, как мне кажется, общее мое отношение к роли миросозерцаний в социальных отношениях, и чрезвычайно высоко ставит Вас **объективно**. - Так, повторяю, мне кажется.

На этом кончаю лирическую часть письма, так как предстоит ответить на деловую - на вопрос, которым Вы заканчивает свое письмо.

Кем бы Багров? это проблема психологическая и историческая, нелегко разрешимая, - о чем свидетельствует существующая уже значительная "литература".

У меня имеется свое мнение. Но специально я этим вопросом не занимался и, чтобы проверить себя и быть более убедительным для Вас и Вас побудивших ко мне обратиться, я решил проконсультировать Александра Федор. К. -У нас по существу одинаковое мнение. Излагая его, укажу на то, на что он обратил мое внимание.

Исходным для меня и А.Ф. является то, что, не будь так или иначе связанным с совершенно исключительно настороженной охраной, Багров не мог получить настоящий билет /это доказано, что билет не был подделкой/ в партер театра на представление, когда присутствовать должны были не только высшие сановники, но и государь. Охрана находилась в ведении киевского начальника охраны Кулябки и начальника царской охраны Спиридовича, а высокее командование, надзор и ответственность принадлежали товарищу мин. внутренних дел, он же по должности и шэф хандармов, нен. Курлову. Без ведома ишш и разрешения одного из них или всех троих, багров в театр **проникнуть** никак не мог, тем более не мог очутиться на выигрышной позиции в партере.

Естественно, что приканано было произвести разследование по этому делу и во главе соответствующей комиссии был поставлен сенатор Шульгин.- Далее идет то, что собил А.Ф.

Суда - даже видимости его - над Багровым не было. Его немецленно повесили. Об этом А.Ф. лично слышал из уст коллеги-депутата из фракции "националистов", который, вернувшись из Киева, "хваста".

-2-

привлеклированным положением, в котором оказался: в порядке исключения ему разрешили присутствовать при повешении Багрова.

Расследованию подлежали действия Кулябки, Спиридовича и Курлова. От зятя Столыпина, мужа дочери, пострадавшей во время взрыва на Апшекарском острове, А.Ф. слышал, что его, Бока, вызвал перебургский военный прокурор и сообщил, что по высочайшему повелению рассдедование по делу об убийстве Столыпина и привлечении к дознанию Курлова и компании ПРЕКРАШНО.

И фактически Кулянко сошел с полицейского горизонта, Курлов занял менее видную позицию, а Спиридович вошел в прежний фавор и получил повышение по службе.

К сказанному А.Ф. я прибавил бы: надо прочесть что пишет об отношении к Столыпину царя и царицы В.Н.КОКОВОВ Коковцов, заместив Столыпина на посту премьера, и, в звании председателя О-ва ревнителей памяти Государя Императора, опубликовавший два тома своих воспоминаний. Коковцов приводит слова государыни, которая более чем безучастно отнеслась к смерти Столыпина с религиозной точки зрения /см. т.1, в самом начале/. И он высказывает общее суждение об отрицательном отношении царя к ближайшим своим сотрудникам /Витте, Столыпину, потом к самому Коковцову/, когда тот становился "слишком популярным и восхваляемым" /подлинные слова коковцова/.

В заключение я спросил А.Ф.: Ну, хорошо, Курлов и др. хотели устранить Столыпина, который мешал им и их вдохновителям освободить то, чего они желали, - ну, а почему ягров на это пошел?.. - ему, вероятно, обещали безопасность, устройство побега или что-нибудь в этом роде. Может быть, он действовал как еврей против Столыпина-антисемита... Я мог еще допустить первое, но второе я решительно отверг и отвергаю. Столыпину иное можно поставить в вину, но в антисемитизме он не повинен. Я не склонен быть слишком мягким к Столыпину, я видел, в частности, винованным в Нарымском крае, пострадавших от саратовского губернатора Столыпина за крестьянские "беспорядки". Но в бытность ковенским предводителем дворянства, а потом губернатором ковенским, Столыпин ни к какому антисемитизму не был причастен. Больше того. Из воспоминаний того же Коковцова известно, как он настаивал - не из любви к евреям, конечно, а по соображениям государственной пользы, - на необходимости расширения /не упразднения/ проклятой черты оседлости и как самодержец решительно отказал ему, ссылаясь на "внутренний голос", который запрещает ему это сделать.

Ни я, ни А.Ф. не ответили на вопрос, кем был Багров, - хотя приведенные нами факты беспорны и, конечно, не лишены значительности. Идти в библиотеку и разбираться в этом, я не был расположен, опасаясь, что начну и не кончу, и решил обратиться к, надо думать, наиболее осведомленному знатоку русского и международного революционного движения и обладателю богатейшего архива выдающихся революционных деятелей и учреждений - Борису Ивановичу Николаевскому. Его архив и его самого приобрел недавно Институт Гугера в Калифорнии - туда уже прибыли 15 тони документов и тысяческих материалов, печатных и писанных, принадлежавших Б.И-чу.

Он сообщил следующее. Существует брошюра Мушина /псевдоним/, эс-эра, лично знавшего Багрова. Мушин убежден, что Б., не будучи эс-эром, не был и провокатором/внрижение Николаевского/, надо понимать: не действовал с ведома или содействия полиции/. Мушин умер до 2-ой мировой войны и передал свой архив Николаевскому. Имеется у Б.И. и брошюра Мушина.

В советской "красной летописи" напечатана статья анархиста Ветрова, поддерживающая в общем версии Мушина.

Сл. на обороте!