200

Твой стихъ тягучъ. Замѣтенъ ты,
Но такъ безъ солнца звѣзды видны.
Въ ночи, которую теперь
Мы доживаемъ боязливо,
Когда свободно рыскалъ звѣрь,
А человѣкъ бродилъ пугливо —
Ты твердо свѣточъ свой держалъ,
Но небу было не угодно,
Чтобъ онъ подъ бурей запылалъ,
Путь освѣщая всенародно;
Дрожащей искрою въ потьмахъ
Онъ чуть горѣлъ, мигалъ, метался.
Моли, чтобъ солнца онъ дождался
И потонулъ въ его лучахъ!

Нѣтъ, ты не Пушкинъ. Но покуда
Не видно солнца ниоткуда,
Съ твоимъ талантомъ стыдно спать;
Еще стыднѣй въ годину горя
Красу долинъ, небесъ и моря
И ласку миной воспѣвать...

Гроза молчить, съ волной бездонной
Въ сіянь спорятъ небеса
И вѣтеръ ласковый и сонный
Едва колеблетъ паруса, —
Корабль бѣжитъ красиво, стройно,
И сердце цутниковъ спокойно,
Какъ будто, вмѣсто корабля,
Подъ ними твердая земля.
Но громъ ударилъ; буря стонетъ
И снасти рветъ, и мачту клонитъ, —
Не время въ шахматы играть,
Не время пѣсни распѣвать!
Вотъ пёсъ — и тотъ опасность знаетъ

201

И бѣшено на вѣтеръ лаетъ:
Ему другого дѣла нѣтъ...
А ты чтò дѣлалъ бы, поэтъ?
Ужель въ каютѣ отдаленной
Ты сталъ бы лирой вдохновенной
Лѣнивцевъ уши услаждать
И бури грохотъ заглушать?

Пускай ты вѣренъ назначенью,
Но легче-ль родинѣ твоей,
Гдѣ каждый преданъ поклоненью
Единой личности своей?
Наперечетъ сердца благія,
Которымъ родина свята.
Богъ-помочь имъ!.. а остальные?
Ихъ цѣль мелка, ихъ жизнь пуста.
Одни — стяжатели и воры,
Другіе — сладкіе пѣвцы,
А третьи... третьи мудрецы:
Ихъ назначенье — разговоры.
Свою особу оградя,
Они бездѣйствуютъ, твердя:
„Неисправимо наше племя,
Мы даромъ гибнуть не хотимъ,
Мы ждемъ: авось поможетъ время,
И горды тѣмъ, что не вредимъ!“
Хитро скрываетъ умъ надменный
Себялюбивыя мечты,
Но... братъ мой! кто бы ни былъ ты,
Не вѣрь сей логикѣ презрѣнной!
Страшись ихъ участь раздѣлить,
Богатыхъ словомъ, дѣломъ бѣдныхъ,
И не иди во станъ безвредныхъ,
Когда полезнымъ можешь быть!
Не можетъ сынъ глядѣть спокойно

202

На горе матери родной,
Не будетъ гражданинъ достойный
Къ отчинѣ холоденъ душой,
Ему нѣтъ горше укоризны...
Пди въ огонь за честь отчизны,
За убѣжденье, за любовь...
Иди и гибни безупречно.
Умрешь не даромъ... Дѣло прочно,
Когда подъ нимъ струится кровь.

А ты, поэтъ! избранникъ неба,
Глашатай истинъ вѣковыхъ,
Не вѣрь, что неимущій хлѣба
Не стобитъ вѣщихъ струнъ твоихъ!
Не вѣрь, чтобъ вовсе пали люди;
Не умеръ Богъ въ душѣ людей,
И вопль изъ вѣрующей груди
Всегда доступенъ будетъ ей!
Будь гражданинъ! служа искусству,
Для блага ближняго живи,
Свой геній подчиняя чувству
Всеобнимающей Люби;
И если ты богатъ дарами,
Ихъ выставлять не хлопочи:
Въ твоемъ трудѣ заблещутъ сами
Ихъ животворные лучи.
Взгляни: въ осколки твердый камень
Убогій труженикъ дробитъ,
А изъ-подъ молота летитъ
И брыжжетъ самъ собою пламень!

поэтъ.

Ты кончилъ?.. чуть я не уснулъ.
Куда намъ до такихъ возврѣній!

204

Гдѣ ты? откликнись! Нѣтъ отвѣта.
И даже чуждъ душѣ поэта
Его могучій идеалъ!
Но если есть онъ между нами,
Какими плачетъ онъ слезами!!

И ты съ собой его ровнялъ?!

Гроза шумитъ и къ безднѣ гонить
Свободы шаткую ладью,
Поэтъ клянетъ, или хоть стонетъ,
А гражданинъ молчитъ и клонитъ
Подъ иго голову свою.
Когда же... Но молчу... Хоть мало,
И среди насъ судьба являла
Достойныхъ гражданъ... Знаешь ты
Ихъ участь?.. Преклони колѣни!..
Нѣтняй! смѣшны твои мечты
И легкомысленныя пени!
Въ твоемъ сравненьи смыслу нѣтъ.
Вотъ слово правды безпристрастной:
Блаженъ болтающій поэтъ
И жалокъ гражданинъ безгласный!

поэтъ.

Не мудрено того добить,
Кого ужъ добивать не надо.
Ты правъ: поэту легче жить —
Въ свободномъ словѣ есть отрада.
Но былъ ли я причастенъ ей?
Ахъ, въ годы юности моей
Печальной, безкорыстной, трудной,
Короче — очень безразсудной —
Куда ретивъ былъ мой Пегасъ!

206

Ты — сынъ больной больного вѣка?..
Когда бы знали жизнь мою,
Мою любовь, мои волненья...
Угрюмъ и полонъ озлобленья
У двери гроба я стою...

Ахъ! пѣснію моей прощальной
Та пѣсня первая была!
Склонила Муза ликъ печальный
Н, тихо зарыдавъ, ушла.
Съ тѣхъ поръ не часты были встрѣчи:
Украдкой, блѣдная, придетъ
И шепчетъ пламенныя рѣчи,
И пѣсни гордыя поетъ.
Зоветъ то въ города, то въ степи,
Завѣтнымъ умысломъ полна,
Но загремятъ внезапно цѣпи
И мигомъ скроется она.
Не вовсе я ея чуждался,
Но какъ боялся! какъ боялся!
Когда мой ближній утопалъ
Въ волнахъ существеннаго горя —
То громъ небесъ, то ярость моря
Я добродушно воспѣвалъ.
Бичуя маленькихъ воришекъ
Для удовольствія большихъ,
Дивилъ я дерзостью мальчишекъ
И похвалой гордился ихъ.
Подъ игомъ лѣтъ душа погнулась,
Остыла ко всему она,
И Муза вовсе отвернулась,
Презрѣнья горькаго полна.
Теперь напрасно къ ней взываю —
Увы! сокрылась навсегда.
Какъ свѣтъ, я самъ ея не знаю

210

ГАДАЮЩЕЙ НЕВЪСТЬ.

Него прекрасныя манеры,
Онъ не глупъ, не бѣденъ и хорошъ,
Что гадать? ты влюблена безъ мѣры,
И судьбы своей ты не уйдёшь.

Я могу сказать и безъ гаданья:
Если сердце есть въ его груди —
Ждутъ тебя, быть можетъ, испытанья,
Но и счастье будетъ впереди...

Не изъ тѣхъ ли только онъ бездушныхъ,
Чтò въ столицѣ много встрѣтишь ты,
Одному лишь голосу послушныхъ —
Голосу тщеславной суеты?

Чтò гордятся ровностью пробора,
Щегольски обуюю ногой,
Потерявъ сознаніе позвора
Жизни дикой, праздной и пустой?

Если такъ — плоха порука счастью!
Какъ бы чудно ты ни расцвѣла,

212

НЕОЧАСТНЫЕ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Пяжелъ мой крестъ: уединенье,
Преступной совѣсти мученье,
Нужда, недуги. Говорятъ,
Къ цвѣтущей юности возвратъ
Подъ старость намъ одно спасенье,
Отрада вѣрная. — „Живи,
Покуда кровь играетъ въ жилахъ,
А станешь старѣться, нарвн
Цвѣтовъ, растущихъ на могилахъ,
И ими сердце обнови...“
П я попробовалъ... но чтò же?..
Душа по прежнему нѣма,
И съ одичалаго ума
Стереть угрюмости клейма
Ничто не властно. Правый Боже!
Ужели долгая тюрьма,
Ограбивъ сердце безъ пощады,
Душѣ моей не дастъ отрады
Въ воспоминаньи юныхъ лѣтъ?
Пль точно тамъ отрады нѣтъ?
Увы! тамъ душно, тамъ пустыня.

214

Съ рукой и сердцемъ принесетъ.
А здѣсь?

Рога трубятъ ретиво,
Шугая ранній сонъ дѣтей,
ІІ воютъ псы нетерпѣливо...
До солнца сѣли на коней —
Ушли... Орды вооруженной
Не видитъ глазъ, не слышитъ слухъ,
И бѣдный домъ, какъ осажденный,
Свободно переводитъ духъ.
Мѣняя быстро постъ невольный
На празднословье и вино,
Спѣшитъ забыться рабъ довольный.
Но есть одна: ей все равно!
Въ ея душѣ свѣтлѣй не станетъ,
Все тотъ же мракъ, все тотъ же гнетъ:
И сонъ перерванный не манитъ,
И утро къ жизни не зоветъ.
Скорѣй, затворница нѣмал,
Рыданьемъ душу отведи!
Терпи любя, терпи прощая,
И лучшей участи не жди!..

Осаду не надолго сняли...
Вотъ вечеръ — снова рогъ трубитъ.
Примолкнувъ, дѣти побѣжали,
Но мать остаться имъ велитъ:
Ихъ взоръ унылъ, невнятенъ лепетъ...
Опять содомъ, тревога, трепетъ!
А ночью свѣчи зажжены,
Обычный пиръ кипитъ мятежно,
И блѣдный мальчикъ, у стѣны
Прижавшись, слушаетъ прилежно
И смотритъ жадно (узнаю

217

Твой день больной, твой вечеръ мглистый,
Туманный, медленный разсвѣтъ
Воображенье мнѣ рисуетъ...
Свѣтаетъ. Чу, какъ вѣтеръ дуетъ!
Унять бы рады сорванца,
Но онъ смѣется надъ столицей
И флагомъ гордаго дворца
Играетъ, какъ простой тряпицей.
Нева волнуется, дома
Стоятъ, какъ крѣпости пустыя;
Желѣзнымъ болтомъ запертыя,
Угрюмы лавки, какъ тюрьма.
Ихъ постепенно отворяютъ,
Товару въ окна прибавляютъ, —
Такъ ставитъ съ вечера капканъ
Охотникъ на добычу падкій.
Вотъ солнце глянуло украдкой,
Но одолѣлъ его туманъ —
И снова мракъ. Какія лица
Теперь приходится встрѣчать!
Такую страшную печать
Умѣетъ класть одна столица.
Проѣхалъ возь: ни русъ, ни сѣдъ,
Чухонецъ имъ курносый правилъ
И ельника зеленый слѣдъ
На мокрой улицѣ оставилъ —
Покойникъ будетъ. Вотъ и онъ!
До пышныхъ дожилъ похоронъ:
Четверкой дроги, гробъ угруюмый
Стоитъ высоко подъ парчой,
Идетъ родня съ печальной думой,
Поникнувъ молча головой;
Плетутся дряхлыя кареты,
То тамъ, то тутъ, полуодѣтъ,
Изъ оконъ женщины глядятъ,

220

Надъ чѣмъ столичные давно
Острятъ то глупо, то умно.
За то покойно — и не тѣсно...
Не жди особенныхъ отрадъ:
Что Богъ послалъ, тому будь радъ.
Гляди въ халатѣ на дорогу:
Вонъ гуси выступаютъ въ ногу
Съ гусиной важностью... но вдругъ —
Смятенѣе, дикій крикъ, испугъ!
Три тройки наскакали близко.
Присѣвъ и крылья распустивъ,
Одни бѣгутъ, другие низко
Летать, а третьи, прискочивъ,
Удрать не лётомъ и не бѣгомъ
Спѣшатъ... и вотъ просторъ телѣгамъ —
Разсыпались, куда кто могъ!
Такъ гордый собственнымъ запаченьемъ,
Своимъ нежданнымъ появленьемъ
Дѣтей пугаетъ педагогъ;
Такъ поэтическія грёзы
Разноситъ дуновенье прозы...
Но ужъ запѣли соловьи,
Иди гулять — до сна недолго!
Гляди, какъ тихо катитъ Волга
Свои спокойныя струи,
Уснувъ въ песчаной колыбели;
Какъ, нагибаясь до земли,
Таскаютъ бурлаки кули,
А воробьи ужъ налетѣли,
ІІ теребя мочалу, носъ
Просунуть силятся въ овёсъ.
Куда ни взглянешь — птичье племя!
Уснувъ подъ берегомъ рѣки,
Чернѣютъ утки, какъ комки,
Но, видно, имъ покушать время:

221

Проснулись — поплыли гурьбой,
Кувыркъ! и ногъ утипных строй
Стоптъ недвижно надъ водой.
На всемъ лучи зари румяной.
Какъ ожерелье, у воды
Какихъ-то бѣлыхъ птицъ ряды
Сидятъ на отмели песчаной,
И тутъ же сотни куликовъ
Снуютъ съ оглядкой вороватой;
Всѣ бѣлобрюхи, безъ хохловъ,
А почему-жъ одинъ хохлатый?
Не долинявъ, съ весеннихъ поръ
Сберегъ онъ пышную прибавку
II ходитъ важно, какъ майоръ,
Съ мундиромъ вышедшій въ отставку,
Недостаетъ счастливцу шпоръ!

Не любишь птицъ — гляди бездумно,
Какъ приближается паромъ,
Неторопливо и нешумпо;
А тамъ, на берегу другомъ,
Подъ легкимъ матовымъ туманомъ,
Какъ будто войско тѣснымъ станомъ
Расположилось на ночлегъ:
Не перечтешь коней, телѣгъ!
Подъ каждымъ стогомъ-великаномъ
Толпа... II слышны голоса,
Стыдливый визгъ и хохотъ женскій.
Но потемнѣли небеса —
Спи мирно, житель деревенскій!
Ты стобишь сна... Идемъ домой,
Закрыты ставни — все спокойно.
Что-жъ медлитъ мѣсяцъ золотой?
Темно. Ни холодно, ни знойно, —
Такъ ровно-ровно дышетъ грудь,

222

Но слышишь, что-то заскрипѣло!

Калитку отворивъ чуть-чуть,

Выходитъ дѣвушка несмѣло.

Она глядитъ по сторонамъ,

Но вотъ увидѣла — и къ намъ

Шаги проворно направляетъ.

Ты улыбнулся, ты молчишь...

Вдругъ — «ахъ!» и быстро исчезаетъ.

Ошиблась, милая! Такъ мышь,

Съ испугу пискнувъ, убѣгаетъ,

Замѣтивъ любопытный глазъ.

Пору любви, пору проказъ

Чѣмъ нашу молодость помянемъ?

Не побѣжать ли намъ за ней?

Не подстеречь ли у дверей?

Нѣтъ, только даромъ мы устанемъ.

Народъ уснулъ — пора и намъ.

Одно досадно: по ночамъ,

Должно быть переспавъ нещадно,

Собака воетъ безотрадно —

Весь городъ чьей-то смерти ждетъ,

Толкуетъ набожно и тихо.

И вѣдь случается — возьметъ

Да и скончается купчиха,

Передъ которой глупый пёсъ

Три ночи вылъ, поднявши посъ.

Тогда попробуй разувѣрить.

„Да какъ ты смѣешь самъ не вѣрить?..“

Молчи — предатели они!

.Юби покой, природу, книгу

И независимость храни,

Не то, среды поддайся игу

И лямку общую тяни.

Но есть и тамъ свои могилы,

Но тамъ безплодно гибнутъ силы,

223

Тамъ духота, бездумье, лѣнь,
Тамъ время тяnetся сонливо
Какъ самодѣльная расшива
По тихой Волгѣ въ лѣтній день.
Тамъ только не грѣшно родиться
Пли подъ старость умирать.
Куда-жъ идти? къ чему стремиться?
Гдѣ силы юныя пытать?

Храни Господь того, кто скажетъ:
„Простите, мирныя поля!“
ІІ бѣдный свой челнокъ привяжетъ
Къ кормѣ большого корабля...

Кому судьба вѣнецъ готовить,
Того вопрос: куда идти?
Не устрашить, не остановить;
Кого на жизненномъ пути
Любовь лелѣетъ съ колыбели,
Незримо направляя къ цѣли —
ІІ тотъ находитъ путь прямой.
Но кто ни Богомъ не отмѣченъ,
Ни даже любящей рукой
Не охраненъ, не обезпечень,
Тотъ долго бродить какъ слѣпой:
Кипитъ, желаетъ, тратить силы,
ІІ позднимъ опытомъ богатъ,
Находитъ у дверей могилы
Невольныхъ заблужденій рядъ...
Къ чему бы жизнь ни вынуждала,
И даже разницы путемъ
Не зная межъ добромъ и зломъ,
Я по теченью плылъ сначала...
Лишь гордость иногда спасала...
Богъ вѣсть, куда бы прихоть волнъ

226

Не говорилъ онъ ничего,
Работалъ медленно и мало.
Кряхтя, копается весь день,
Какъ кротъ — мы такъ его и звали —
А толку нѣтъ: не то чтобъ лѣнь,
Да силы скоро измѣняли.
Рука не твердая въ трудѣ,
Какъ спицы ноги, дѣтскій голосъ
И, словно ленъ, пушистый волосъ
На головѣ и бородѣ.
Обросъ онъ скоро волосами,
Питался черствымъ сухаремъ,
Но и подъ грубымъ армякомъ
Глядѣлъ неровней между нами.
Его дежурный понукалъ,
И было намъ сначала любо
Смотрѣть, какъ губы онъ кусалъ,
Когда съ нимъ обходились грубо;
Такъ удилà кусаетъ конь,
Когда сѣдокъ его пришпоритъ.
Въ глазахъ покажется огонь,
Однако промолчитъ — не споритъ!
Бывало, подойдемъ гурьбой,
Повалимъ, будто ненарокомъ,
Кричимъ: „не хочешь ли домой?“
Онъ только поглядить съ упрёкомъ
И покачаетъ головой.
Не пьетъ, не балагуритъ съ нами.
Но скоро часъ его насталъ...

Былъ вечеръ; скрежеща зубами,
Одинъ изъ нашихъ умиралъ.
Куда дѣваться въ подземельи?
Кричимъ: „скорѣй! мѣшаешь спать!“
И стали въ бѣшеномъ весельи

227

Его мы хоромъ отпѣвать:

»Умри! намъ всѣмъ одна дорога,
Другой не будетъ изъ тюрьмы!...«

Вдругъ кто-то крикнулъ: „Нѣтъ въ васъ Бога!“

И пѣсни не допѣли мы.

Глядимъ: добро-бъ вошелъ начальникъ,
Нѣтъ, просто выступилъ впередъ
Нашъ бѣлоручка, нашъ молчальникъ,
Смиренный копотливый Кротъ.

Коритъ, грозитъ! Дыханье трудно,
Лицо сурово, какъ гроза,
И какъ-то бѣшено и чудно
Блестятъ глубокіе глаза.

Смутились мы. Какая сила
Ему строптивыхъ покорила —
Богъ вѣсть! Но грубые умы
Онъ умилилъ, обезоружилъ,
Онъ намъ ту бездну обнаружилъ,
Куда стремглавъ летѣли мы!

Въ заботѣ новой, въ думахъ строгихъ,
Мы совѣщались до утра,
Стараясь вразумить немногихъ,
Не внявшихъ вѣстнику добра:
Душой погибнувъ невозвратно,
Они за нами не пошли
И обновиться благодатно
Ужъ не хотѣли, не могли.
Въ нихъ сердце превратилось въ камень,
На вѣкъ оледенѣла кровь...
Но въ комъ, какъ подъ золою пламень,
Таились совѣсть и любовь,
Тотъ жадно ждалъ бесѣды новой,
Съ душой увѣровать готовой...

15*

232

Достало въ немъ геройства
„Прости на вѣкъ!“ сказать всему;
Но ты, святое безпокойство!
Тебя принесъ онъ и въ тюрьму!
О ней, о родинѣ державной,
Онъ говорить не уставалъ:
То жребій ей пророчилъ славный,
То старину припоминалъ,
Кто въ древни вѣки ею правилъ,
Какъ люди въ ней живали встарь,
Какъ обучилъ, вознесъ, прославилъ
Ее тотъ мудрый государь,
Кому въ царяхъ никто не равенъ,
Кто до скончанья міра славенъ
И святъ: Великаго Петра
Онъ звалъ отцомъ Россіи новой,
Онъ видѣлъ слѣдъ руки Петровой
Въ основѣ каждаго добра.
Сто вечеровъ до поздней ночи
Онъ говорилъ намъ про него —
Никто сомкнуть не думалъ очи
И не промолвилъ ничего.
Онъ говоритъ, ему внимаемъ,
И полны новыхъ думъ, тогда
Свои оковы забываемъ
И тяжесть чернаго труда.
Встаетъ во мракѣ подземелья
Предъ нами чудный ликъ Петра,
И какъ монашеская келья
Тиха преступниковъ нора.
Сноснѣй на утро трудъ несносный,
Таскаешь горы на плечахъ,

234

Ей пригодится камень каждый,
Который добываем мы.

Ее сложилъ въ часы недуга
Нашъ тихій, вѣчно грустный Кротъ,
И часто, поминая друга,
Въ своемъ углу ее поетъ
Прощенный ссылный. Здѣсь мы гости,
Сюда вернулись мы не жить —
Съ отцами рядомъ положить
Трудомъ изломанныя кости,
Но рады, рады и тому!...

Начальство къ намъ добрѣе стало,
Получше отвело тюрьму
И хорошо аттестовало.
Чтó будетъ съ нами — до конца
Тяжелой было намъ загадкой,
Но въ умиленныя сердца
Прокрался лучъ надежды сладкой.
Такъ, помню, солнышко украдкой
Глядитъ, бывало, поутру
И въ нашу черную нору...

Но онъ надеждѣ вѣрилъ мало,
Едва бродя, едва дыша,
И только насъ бодрить хватало
Въ немъ силъ... Великая душа!
Его страданья были горды,
Онъ ихъ упорно подавлялъ,
Но иногда изнемогалъ
И плакалъ, плакалъ. Камни тверды,
Любой попробуй... но огня
Добудешь только изъ кремня,

235

Таковъ онъ былъ. Воспоминанья
Страшнѣй не помню: зналъ и я
Изнеможеніе страданья,—
Но чтѣ была печаль моя?
Къ довольству суетному зависть,
Быть можетъ, личная ненависть,
Тоска по женщинѣ пустой,
Съ тряпичной, дюжинной душой,
Томленѣе скуки, злость безсилья.
Я, говорятъ, былъ мелко золѣ
Въ моей тоскѣ... Не такъ орелъ
Свои оплакиваетъ крылья,
Которыхъ мощь извѣдалъ онъ,
Которыхъ царственная сила
Его подъ небо уносила...
Да! возвращаясь съ похоронъ,
Недаромъ въ голосъ мы сказали:
„Зачѣмъ его Кротомъ мы звали?
И мертвый сходенъ онъ лицомъ
Съ убитымъ молніей орломъ!“

О чемъ была его кручина?
Рыдалъ ли онъ рыданьемъ сына,
Давно отчаявшись обнять
Свою тоскующую мать,
И невеселая картина
Ему являлась: старый домъ
Стоитъ въ краю деревни бѣдной
И голова старухи блѣдной
Видна сѣдая подъ окномъ.
Вздыхаетъ, молится, гадаетъ
И смотритъ, смотритъ, и двойной
Въ окошко рамы не вставляетъ
Старуха позднею зимой.
А сколько, глядя на дорогу,

239

Мы помолчали — и пошли.
И жизнь пошла чредой обычной!...

Хотѣлось мнѣ увидѣть мать,
Но чтó пришлось бы ей сказать?
Кто подтолкнуть не устрашится
Утесъ, готовый обвалиться,
На плечи брата своего?
Кто скажетъ ей: „ужъ нѣтъ его!
Загородись двойною рамой,
Напрасно горницъ не студи,
Простись съ надеждою упрямой
И на дорогу не гляди!“
Пусть лучше, глядя на дорогу,
Отдастъ съ надеждой душу Богу...
Но люди звѣри: кто-нибудь
Утесъ обрушитъ ей на грудь...

Кто зналъ его, забыть не можетъ,
Тоска по немъ язвитъ и гложетъ,
И часто мысль туда летитъ,
Гдѣ гордый мученикъ зарытъ.
Пустыня бѣлая; — надъ гробомъ
Неталый снѣгъ лежитъ сугробомъ,
То солнце тусклое блеститъ,
То туча черная виситъ,
Встаютъ смерчи, ревутъ бураны,
Сѣдые стелются туманы,
Восходить день, ложится тьма,
Вороны каркаютъ — и злятся,
Что до костей его добраться
Мѣшаетъ вѣчная зима.

Римь.

["240", "Тяжелый годъ — сломилъ меня недугъ.\nБѣда застигла, — счастье измѣнило, —\nИ не щадитъ меня ни врагъ, ни другъ,\nИ даже ты не пощадила!\nИстерзана, озлоблена борьбой\nСъ своими кровными врагами,\nСтрадалица! стоишь ты предо мной\nПрекраснымъ призракомъ съ безумными глазами!\nУпали волосы до плечъ,\nУста горятъ, румянцемъ рдѣютъ щеки,\nИ необузданная рѣчь\nСливается въ ужасные упреки,\nЖестокіе, неправые... Постой!\nНе я обрекъ твои младые годы\nНа жизнь безъ счастья и свободы,\nЯ другъ, я не губитель твой!\nНо ты не слушаешь . . . . . . . . . . . . . . .

244

Всему привѣтъ... Я узнаю
Суровость рѣкъ, всегда готовыхъ
Съ грозою выдержать войну,
И ровный шумъ лѣсовъ сосновыхъ,
И деревенекъ типину,
И нивъ широкіе размѣры...
Храмъ Божій на горѣ мелькнулъ
И дѣтски-чистымъ чувствомъ вѣры
Внезапно на душу пахнулъ.
Нѣтъ отрицанья, пѣтъ сомнѣнья,
И шепчетъ голосъ неземной:
Лови минуту умиленья,
Войди съ открытой головой!
Какъ ни тепло чужое море,
Какъ ни красна чужая даль,
Не ей поправить наше горе,
Размыкать русскую печаль!
Храмъ воздыханья, храмъ печали —
Убогій храмъ земли твоей:
Тяжеле стоновъ не слыхали
Ни римскій Петръ, ни Колизей!
Сюда народъ, тобой любимый,
Своей тоски неодолимой
Святое бремя приносилъ —
И облегченный уходилъ!
Войди! Христосъ наложить руки
И сниметъ волею святой
Съ души оковы, съ сердца муки
И язвы съ совѣсти больной...

Я внялъ... я дѣтски умилился...
И долго я рыдалъ и бился
О плиты старыя челомъ,
Чтобы простиł, чтобъ заступился,
Чтобъ осѣниł меня крестомъ

246

Тянулся къ мѣсту ярой битвы —
Свозили хлѣбъ, сгоняли скотъ.
Проклятья, стоны и молитвы
Носились въ воздухѣ... Народъ
Смотрѣлъ довольными глазами
На фуры съ плѣнными врагами,
Откуда рыжихъ англичанъ,
Французовъ съ красными ногами
И чалмоносныхъ мусульманъ
Глядѣли сумрачныя лица...
И все минуло... все молчитъ...
Такъ мирныхъ лебедей станица,
Внезапно спугнута, летитъ,
И съ крикомъ обогнувъ равнину
Нустынныхъ, молчаливыхъ водъ,
Садится дружно на средину
И осторожнѣе плыветъ...

3.

Свершилось! Мертвые отпѣты,
Живые прекратили плачъ,
Окровавленные ланцеты
Отчистилъ утомленный врачъ.
Военный попъ, сложивъ ладони,
Творитъ молитву небесамъ.
И севастопольскіе кони
Пасутся мирно... Слава вамъ!
Вы были тамъ, гдѣ смерть летаетъ,
Вы были въ сѣчахъ роковыхъ
II, какъ вдовецъ жену мѣняетъ,
Мѣпяли всадниковъ лихихъ.
Война молчитъ — и жертвъ не проситъ,
Народъ, стекаясь къ алтарямъ,

247

Хвалу усердную возноситъ
Смирившимъ громы небесамъ.
Народъ-герой! въ борьбѣ суровой
Ты не шатнулся до конца,
Свѣтлѣе твой вѣнецъ терновый
Побѣдоноснаго вѣнца!

Молчитъ и онъ... какъ трупъ безглавый,
Еще въ крови, еще дымясь;
Не небеса, ожесточась,
Его снесли огнемъ и лавой:
Твердыня, избранная славой,
Земному грому поддалась!
Три царства передъ ней стояло,
Передъ одной... такихъ громовъ
Еще и небо не метало
Съ нерукотворныхъ облаковъ!
Въ ней воздухъ кровью напоили,
Изрѣшетили каждый домъ,
И, вмѣсто камня, намостили
Ее свинцомъ и чугуномъ.
Тамъ по чугунному помосту
И море подъ стѣпой течетъ.
Носили тамъ людей къ погосту,
Какъ мертвыхъ пчелъ, теряя счетъ...
Свершилось! Рухнула твердыня,
Войска ушли... кругомъ пустыня,
Могилы... Люди въ той страпѣ
Еще не вѣрятъ тишинѣ,
Но тихо... Въ каменныя раны
Заходятъ сизые туманы,
И черпоморская волна
Уныло въ берегъ славы плещетъ...
Надъ всею Русью тишина,
Но — не предшественница сна:

252

Въ эту улицу роскоши, моды,
Офицеровъ, лоретокъ и баръ,
Гдѣ съ полу-государства доходы
Поглощаетъ заморскій товаръ.
Говорятъ, въ этой улицѣ милой
Все, что моднаго выъ свѣтъ,
Совѣстилось волшебною сплой,
Ничего только русскаго нѣтъ —
Развѣ Ванька проѣдетъ унылый.
Днемъ и ночью на ней маскарадъ,
Ей не даромъ гордится столица.
На французскій, на англійскій ладъ
Исковеркавъ не-русскія лица,
Тамъ гуляютъ они, пустоты вѣковой
И наслѣдственной праздности дѣти,
Разодѣтой, довольной толпой....
Ну, кому же разставишь ты сѣти?

Вышла ты изъ коляски своей
И на лентѣ ведешь набачонку;
Стая модныхъ и глупыхъ людей
Провожаетъ тебя въ перегонку.
У прекраснаго пола тоска,
Чувство злобы и зависти тайной.
Въ самомъ дѣлѣ, жена бѣдняка,
Позавидуй! эффектъ чрезвычайный!
Брилліанты, цвѣты, кружева,
Доводящіе умъ до восторга,
И на лбу роковыя слова:
„Продается съ публичнаго торга!“
Что, красавица, нагло глядишь?
Чьмъ гордишься? Вотъ вся твоя повѣсть:
Ты ребенкомъ попала въ Парижъ,
Потеряла невинность и совѣсть,
Научилась бѣлиться и лгать

253

П явилась въ наивное царство:
Ты слыхала, легко обирать
Наше будто богатое барство.

Да, не трудно! Но должно входить
Въ этотъ избранный міръ съ аттестатомъ.
Красотой насъ нельзя побѣдить,
Удивить невозможно развратомъ.
Намъ извѣстность, намъ мода нужна.
Ты красивѣй была и моложе,
Но, увы! неизвѣстна, бѣдна
И нуждалась сначала... О, Боже!
Твой разсказъ о купцѣ разрывалъ
Намъ сердца: по натурѣ бурлацкой,
Онъ то ноги твои цѣловалъ,
То хлесталъ тебя плетью казацкой.
Но, по счастію, этотъ дикарь,
Слабоватый умомъ и сердечкомъ,
Принялся за французскій букварь,
Чтобы съ тобой обмѣняться словечкомъ.
Этимъ временемъ ты завела
Рысаковъ, экипáжи, наряды,
И прославилась — въ моду вошла!
Мы знакомству скандальному рады.
Что за дѣло, что вся до-чиста
Предалась ты постыдной продажѣ,
Что поддѣльна твоя красота,
Какъ гербы на твоемъ экипажѣ,
Что глупа ты, жадна и пуста —
Ничего! знатоки вашей націи
Порѣшили разумнымъ судомъ,
Что цинизмъ твой доходитъ до граціи,
Что геройство въ безстыдствѣ твоемъ!
Ты у Бога дѣтей не просила,
Но ты женщина тоже была,

РАЗМЫШЛЕНІЯ У ПАРАДНАТО ПОДЪЕЗДА.

[Писано въ 1858 году]

Вотъ парадный подъѣздъ. По торжественнымъ днямъ,
Одержимый холопскимъ недугомъ, —
Цѣлый городъ съ какимъ-то испугомъ
Подъѣзжаетъ къ завѣтнымъ дверямъ;
Записавъ свое имя и званье,
Разъѣзжаются гости домой,
Такъ глубоко довольны собой,
Что подумаешь — въ томъ ихъ призванье!
А въ обычные дни этотъ пышный подъѣздъ
Осаждаютъ убогія лица:
Пролектеры, искатели мѣстъ,
И преклонный старикъ, и вдовица.
Отъ него и къ нему то-и-знай по утрамъ
Все курьеры съ бумагами скачутъ.
Возвращаясь, иной напѣваетъ „трамъ-трамъ",
А иные просители плачутъ.
Разъ я видѣлъ, сюда мужики подошли,
Деревенскіе русскіе люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свѣсивъ руссыя головы къ грѣди;
Показался швейцаръ. — „Допусти", говорят

Н. НЕКРАСОВЪ.—Т. І.

17

262

Чтобы старшіе Еремушку
Въ люди вывели скорѣй.

„Въ люди выдешь, все съ вельможами
Будешь дружество водить,
Съ молодицами пригожими
Шутки вольныя шутить.

„И привольная, и праздная
Жизнь покатится шутя...
Эка пѣсня безобразная!
— Няня! дай-ка мнѣ дитя!

„Нá, родной! да ты откудова?
— Я проѣзжій, городской. —
„Покачай; а я покудова
„Подремлю... да пѣсню спой!“

— Какъ не спѣть! спою, родимая,
Только, знаешь, не твою.
У меня своя, любимая....
— „Баю-баюшки баю!

— Въ пошлой лѣни усыпляющій
Пошлыхъ жизни мудрецовъ,
Будь онъ проклять, растлѣвающій
Пошлый опытъ — умъ глупцовъ!

— Въ насъ подъ кровлею отеческой
Не запало ни одно
Жизни чистой, человѣческой
П.лодотворное зерно.

— Будь счастливѣй! Силу новую
Благородныхъ юныхъ дней

270

Злость беретъ, сокрушаетъ хандра,
Такъ и просятся слезы изъ глазъ.
Нѣтъ! Я лучше уйду со двора...
Я ушелъ — и наткнулся какъ разъ
На тяжелую сцену. Везли на погостъ
Чей-то вохрой окрашенный гробъ,
Черезъ длинный Псакіевъ мостъ.
Передъ гробомъ не шли ни родные, ни попъ,
Не лежала на немъ золотая парча,
Только, въ крышку досчатаго гроба стуча,
Прыгалъ градъ, да извозчикъ-палачъ
Билъ кургузымъ кнутомъ спотыкавшихся клячъ,
И вдоль спинъ побѣлѣвшихъ удары кнута
Нолосами ложились. Сѣзжая съ моста,
Зацѣпила за дроги коляска, стремглавъ
Съ офицеромъ, кричавшимъ: пошелъ! проскакавъ.
Гробъ упалъ и раскрылся.

„Сердечный ты мой!
Натерпѣлся ты горя живой,
Да пришлося терпѣть и по смерти...
То случился проклятый пожаръ,
То теперь наскакали вдругъ — черти!
Вотъ ужъ подлинно бѣдный Макаръ!
Домъ-то, гдѣ его тѣло стояло,
Загорѣлся, — забыли о немъ, —
Я схватилась: побились не мало,
Да спасли-таки гробъ цѣликомъ,
Такъ опять неудача сегодня!
Видно участь его такова...
Расходилась рука-то Господня,
Не удержишь!...“

Такія слова
Говорила бездушно и звонко,

271

Подбѣжавъ къ мертвецу впопыхахъ,
Провожавшая гробъ старушонка,
Въ кацавейкѣ, въ мужскихъ сапогахъ.
— Вшь, проклятые! Тхать имъ тѣсно!
„Кто онъ былъ?“ Я старуху спросилъ.
— Кто онъ былъ? да чиновникъ, извѣстно;
Въ департаментахъ разныхъ служилъ.
Петербургъ ему солонъ достался:
Въ наводненье жену потерялъ.
Цѣлый вѣкъ по квартирамъ таскался
И четырнадцать разъ погоралъ.
А ужъ службой себя какъ неволилъ!
Въ будни сиднемъ сидѣлъ да писалъ,
А по праздникамъ ноги мозолилъ —
Все начальство свое поздравлялъ.
Вотъ и кончилось тѣмъ — простудился!
Звалъ изъ Шуи родную сестру,
Да деньжонокъ послать поскупился.
„Такъ одинъ, говоритъ, и умру,
„Не дождусь... кто меня похоронитъ?
„Хоть ужъ ты не оставь, помоги!“
Страхъ, бывало, возьметъ, какъ застонетъ!
Подари — говорю — сапоги,
А то вшь разошелся дождище!
Неравно въ самомъ дѣлѣ умрешь,
Въ чемъ пойду проводить на кладбище?
Закивалъ головой... „Ну, и что-жъ?“
— Ну, и умеръ — и больше ни слова:
Надо мѣста искать у другого!
„II тебя его будто не жаль?“
— Что жалѣть! намъ жалѣть не досужно,
Чтò жалѣть? хоронить теперь нужно.
Эка, батюшки, страшная даль!
Эко времячко!... Господи Боже!
Какъ ни дорого бѣдному жить,

272

Умирать ему вдвое дороже:
На кладбищѣ-то мѣсто купить,
Да попу, да на гробъ, да на свѣчи... —

Говоря эти грустныя рѣчи,
До кладбища мы скоро дошли
И покойника въ церковь внесли.
Много ихъ тамъ гуртомъ отпѣвалось,
Было тѣсно — и трудно дышалось.
Я ушелъ по кладбищу гулять;
Тамъ одной незамѣтной могилы,
Гдѣ уснули великія силы,
Мнѣ хотѣлось давно поискать.

Сдѣлавъ даромъ три добрые круга,
Я у сторожа вздумалъ спросить.
Имя, званье, всѣ признаки друга
Опъ заставилъ пять разъ повторить,
И сказалъ: „нѣтъ, такого не знаю:
А, пожалуй, примѣту скажу,
Какъ искать: ты ищи его съ краю,
Перешедши вонъ эту межу,
И смотри: гдѣ кресты — тамъ мѣщане,
Офицеры, простые дворяне;
Надъ чиновникомъ больше плита,
Подъ плитой же бываетъ учитель,
А гдѣ нѣтъ ни плиты, ни креста,
Тамъ должно быть и есть сочинитель“.

За совѣтъ я спасибо сказалъ,
Но могли въ тотъ день не искалъ.
Я старуху знакомую встрѣтилъ
И покойника съ ней хоронилъ.
День, по прежнему, гнилъ и не свѣтелъ,
Вмѣсто града, дождемъ насъ мочилъ.

275

Вотъ опа зашаталась и стала.
„Ну!“ погоньщикъ полѣно схватилъ,
(Показалось кнута ему мало) —
П ужъ билъ ее, билъ ее, билъ!
Ноги какъ-то разставивъ широко,
Вся дымясь, осѣдая назадъ,
Лошадь только вздыхала глубоко
И глядѣла... (такъ люди глядятъ,
Покоряясь неправымъ нападкамъ).
Онъ опять: по спинѣ, по бокамъ,
П впередъ забѣжавъ, по лопаткамъ
П по плачущимъ, кроткимъ глазамъ!
Все напрасно. Клячонка стояла,
Полосатая вся отъ кнута,
Лишь на каждый ударъ отвѣчала
Равномѣрнымъ движеньемъ хвоста.
Это праздныхъ прохожихъ смѣшило,
Каждый вставилъ словечко свое,
Я сердился — и думалъ уныло:
„Не вступиться ли мпѣ за нее?
„Въ наше время сочувствовать мода,
„Мы помочь бы тебя и не прочь,
„Безотвѣтная жертва народа —
„Да себѣ не умѣемъ помочь!“
А погоньщикъ не даромъ трудился —
Наконецъ-таки толку добился!
Но послѣдняя сцена была
Возмутительный первой для взора:
Лошадь вдругъ напряглась — и пошла
Какъ-то бокомъ, нервически скоро,
А погоньщикъ при каждомъ прыжкѣ,
Въ благодарность за эти усилья,
Поддавалъ ей ударами крылья
И самъ рядомъ бѣжалъ налегкѣ.

18*

276

3.

Я горячимъ рожденъ патріотомъ,
Я весьма терпѣливо стою,
Если войско несмѣтное счетомъ
Переходитъ дорогу мою.
Ускользнутъ ли часы изъ кармана,
До костей ли прохватитъ морозъ
Подъ воинственный громъ барабана,
Не жалѣю: я истинный Россъ!
Жаль, что ныньче погода дурная,
Солнца нѣтъ, кивера не блестятъ
И не лоснится масть вороная
Лошадей... Только сабли звенятъ;
На солдатахъ едва-ли чтò сухо,
Съ лицъ бѣгутъ дождевыя струи,
Артиллерія тяжко и глухо
Подвигаетъ орудья свои.
Все молчитъ. Въ этой рамѣ туманной
Лица воиновъ жалки на видъ
И подмоченный звукъ барабанный
Словно издали жидко гремитъ...

4.

Прибываетъ толпа ожидающихъ,
Сколько дрожекъ, колясокъ, каретъ!
Пьшихъ, ъдущихъ, праздно-зѣвающихъ
Счету нѣтъ!
Тутъ квартальный съ захваченнымъ пьяницей,
Какъ Оедотовъ его срисовалъ;
Тутъ старуха съ аптечною сткляницей,
Тутъ жандармскій сѣдой генералъ;

277

Тутъ и дама такая сердитая —
Открывай ей немедленно путь!
Тутъ и лошадь, недавно побитая:
Богъ привелъ и ее отдохнуть!
Смотритъ прямо въ окошко каретное,
На стеклѣ надышала пятно.
Вотъ лицо, молодое, привѣтное,
Вотъ и ручка, — раскрылось окно —
И погладила клячу несчастную
Ручка бѣлая... дождь зачастилъ,
Словно спрятаться ручку прекрасную
Поскорѣй торопилъ.
Тутъ бѣднякъ итальянецъ съ фигурами,
Тутъ чухна, продающій грибы,
Тутъ разсыльный Минай съ корректурами.

— Что, старинушка, много ходьбы? —

„Много было до сорокъ девятаго;

„Отдохнули потомъ... да опять

„Съ пятьдесятъ этакъ прорвало съ пятаго,

„Успѣвай только ноги таскать!“

— А какія ты носишь изданія? —

„Пропасть ихъ — перечесть мудрено.

„Я Записки носилъ съ основанія,

„Съ Современникомъ няньчусь давно:

„То носилъ къ Александру Сергѣичу,

„А теперь ужъ тринадцатый годъ

„Все ношу къ Николай Алексѣичу, —

„На Литейной живетъ.

„Слогъ хорошъ, а жиденько изданіе,

„Такъ, оберточкой больше берутъ.

„Вотъ Записки — одно ужъ названіе!

„Но и эти, случается, врутъ.

„Все зарѣзать другъ дружку стараются,

„Впрочемъ, насъ же надуть новорятъ:

„Въ мѣсяцъ тридцать листовъ обѣщаются,

278

„А разсылный таскай шестьдесятъ!

„Знай ходи — то въ Коломну, то къ Невскому,

„Даже Фрейгангъ устанетъ марать:

— Обълви, говоритъ, ты Краевскому,

Что я больше не стану читать!...

„Вотъ и ныньче несу что-то спѣшное —

„Да пускай подождутъ, не впервой.

„Эхъ, умаялось тѣло-то грѣшное!...“

— Да, пора бы тебя на покой. —

„То-то нѣтъ! говорили мнѣ многіе,

„Даже докторъ (въ тридцатомъ году

„Я носилъ къ нему Курсъ Патологіп):

„Жить тебя, пока ты на ходу!

„Н вѣдь точно: сильнѣй нездоровится,

„Коли въ праздникъ ходьба остановится:

„Ноетъ спинушка, жилы ведетъ!

„Я хожу ужъ полѣ-вѣка безъ малаго,

„Человѣка такого усталаго

«Не держи — пусть идетъ!

„Умереть бы привелъ Богъ со славою,

„Отдохнуть отдохнемъ, потрудясь...“

Принялъ позу старикъ величавую,

На Исакія смотритъ, крестясь.

Мнѣ понравилась рѣчь эта странная.

— Трудно дѣло твое! я сказалъ. —

„Дѣла нѣтъ, а ходьба безпрестанная,

„За то городъ я славно узналъ!

„Знаю, сколько въ немъ храмовъ считается,

„Въ каждой улицѣ сколько домовъ,

„Сколько вывѣсокъ, сколько шаговъ

„(Такъ идешь да считаешь, случается).

„Грѣшенъ, знаю число кабаковъ.

„Чтó ни есть въ этомъ городѣ жителей,

„Всѣхъ по времени вызналъ съ лица“.

— Ну, а много видалъ сочинителей? —

280

## б.

Я, продрогнувъ, домой побѣжалъ.
Небо, видно, сегодня не сжалится:
Только дождь пересталъ,
Снѣгъ лепешками крупными валится!
Городъ началъ пустѣть — и пора!
Только бѣдный да пьяный шатаются,
Да близъ мѣдной статуи Петра,
У присутственныхъ мѣстъ дожидаются
Сотни сотенъ крестьянскихъ дровней,
И такъ щедро съ небесъ посыпаются,
Что за снѣгомъ не видно людей.
Чу! рыданіе бабъ истеричное!
Сдали парня?... Жалѣй не жалѣй,
Перемелется — дѣло привычное!
Злость-тоску мужики на лошадкахъ сорвутъ,
Коли депежки есть — раскошелятся
И кручинушку штофомъ запьютъ,
А слезами-то бабы подѣлятся!
По ведерочку слезъ на сестрёнокъ уйдетъ,
Спол-ведра молодухѣ достанется,
А старуха-то мать и безъ мѣры возьметъ —
И безъ мѣры возьметъ — чтò останется!

## III.

### СУМЕРКИ.

Говорятъ, еще день. Правда, я не видалъ,
Чтобы мѣсяцъ свой рогъ золотой показалъ,
Но и солнца не видѣлъ никто.
Безъ его даровыхъ, благодатныхъ лучей
Золоченые куполы пышныхъ церквей

281

И вся роскошь столицы — ничто.

Надо всѣмъ, чтó ни есть: надъ дворцомъ и тюрьмой,
П надъ мѣднымъ Петромъ, и надъ грозной Невой,
До чугунныхъ коней на воротахъ заставъ
(Чтó хотятъ ускакать изъ столицы стремглавъ) —

Надо всѣмъ распространется туманъ.

Душный, стройный, угрумый, гнилой,

Не красивъ въ эту пору нашъ городъ большой,

Какъ изношенный фатъ безъ румянъ...

Наша улица — улицъ столичныхъ краса,
Въ ней дома все въ четыре этáжа;
Не лазурны надъ ней небеса,
Да за то процвѣтаетъ продажа.

Сверху до низу вывѣски сплошь
Покрываютъ громадныя стѣны,

Сколько хочешь тутъ нѣмцевъ найдешь —
Изъ Берлина, изъ Риги, изъ Вѣны.

Все соблазны, помилуй насъ Богъ!

Тамъ перчатка съ руки великана,
Тамъ торчитъ Веллингтоновъ сапогъ,
Тамъ съ открытою грудью Діана,
Даже ты, Варсонофій Петровъ,

Подлѣ вывѣски „дѣлаютъ гробы“
Прицѣпилъ полужоныя скобы

И другие снаряды гробовъ,

Словно хочешь сказать: „другъ-прохожій!
Соблазнись — и умри поскорѣй!“

Человѣкъ ты, я знаю, хорошій,
Да многонько родилъ ты дѣтей —
Непрестанные нужны заказы...

Ничего! обезпеченъ твой трудъ,
Бѣдность гибельнѣй всякой заразы —
Въ нашей улицѣ люди такъ мрутъ,

Что по ней, то и знай, на кладбища,

283

Тамъ шумитъ созрѣвающій колость,
Усыпляя младенческій умъ
И страстей преждевременный голосъ.
Солнце, воздухъ, цвѣтовъ аромать —
Это всѣхъ поколѣній наслѣдство;
За предѣлами душныхъ оградъ
Проведете вы сладкое дѣтство.
Нѣтъ! вамъ краснаго дѣтства не знать,
Не прожить вамъ покойно и честно.
Жребій вашъ... но къ чему повторять
То, чтò даже ребенку извѣстно?

На спинѣ ли дрова ты несешь на чердакъ,
Черезъ лобъ протянувшись веревку.
Грошъ ли просишь, идешь ли въ кабакъ,
Задаютъ ли тебя потасовку —
Ты знакомъ уже намъ, церебургскій бѣднякъ,
Нарисованный ловкою кистью
Въ модной книгѣ — угрюмый, худой,
Обезсмысленный дикой корыстью,
Страхомъ, голодомъ, мелкой борьбой.
Мы довольно похвалъ расточали
И довольно сплели мы вѣнковъ
Тѣмъ, которые намъ рисовали
Любопытную жизнь бѣдняковъ.
Гдѣ-жъ плоды той работы полезной?
Увидавъ, какъ читатель иной
Льетъ надъ книгою слезы рѣкой,
Такъ и хочешь сказать: „другъ любезный,
Не сочувствуй ты горю людей,
Не читай ты гуманныхъ книжопокъ,
Но не ставь за каретой гвоздей,
Чтобъ, вскочивъ, накололся ребенокъ!“

1858—1859.

* * *

Одинокий, потерянный,
Я какъ въ пустынѣ стою,
Гордо не кличетъ мой голосъ
увѣренный
Душу родную мою.

Нѣтъ ея въ мірѣ. Тѣ дни миновалися,
Какъ на призывы мои

Чуткіе сердцемъ друзья отзывались,
Слышалось слово любви.

Кто виноватъ — у судьбы не допросишься,
Да и не все ли равно?

У моря бродишь, — „не вѣрю, не бросишься!“
Вкрадчиво шепчетъ оно:

„Гдѣ тебѣ? Дружбы, любви и участія
„Ты еще жаждешь и ждешь.

„Гдѣ тебѣ, гдѣ тебѣ! — ты не безъ счастія,
„Ты не безъ ласки живешь...

„Видишь, разсѣялась туча туманная,
„Звѣздочки вышли, горятъ?

„Всѣ на тебя, голова безталанная,
„Ласковымъ взоромъ глядятъ“.

291

ЗНАХАРКА.

Днӑхарка въ нашемъ живетъ околоткѣ:
На воду шепчетъ; на гущѣ, на водкѣ

Да на какихъ-то гадаетъ травахъ.
Просто наводитъ, проклятая, страхъ!

Радостей мало — пророчитъ все горе;
Вздумалъ бы плакать — наплакалъ бы море,

Да — Господь милостивъ! русскій народъ
Плакать не любить, а больше поетъ.

Молвила вѣдьма горластому парню:
„Эй! угодишь ты на барскую псарню!“

Н — поглядятъ — черезъ мѣсяцъ всего
По лѣсу парень оретъ „го-го-го!“

Дядѣ Степану сказала: „Кичинься
„Больно ты сивкой, а сивки лишилась,

„Ибо твоей головѣ пропадать!“

Стали Степана рекрутствомъ пугать:

19*

292

Вывелъ коня на базаръ — откупился!
Весь околотокъ колдуньѣ дивился.

„Семка! и я понавѣдаюсь къ ней!“

Думаетъ старый мужикъ Пантелей:

„Чтó ни предскажетъ кому: разоренье,

„Убыль въ семействѣ, глядишь — исполненье!

„Чорть у ней, что ли, въ дрожжахъ-то сидитъ?...“

Вотъ и пришелъ Пантелей — и стоитъ,

Ждетъ: у колдуньи была ужъ дѣвица,
Любо взглянуть — молода, полнолица.

Рядомъ съ ней парень — дворовый, кажись.
Знахарка дѣвѣ: „Ты съ нимъ не вяжись!

„Будетъ твоя особливая доля:

„Малыя слезы — и вѣчная воля!“

Дрогнулъ дворовый, а вѣдѣма ему:

„Счастью не быть, молодецъ, твоему.

„Все говорить?“ — Говори! — „Ты зимою

„Много потерпишь, дойдешь до запою,

„Будешь небритый валяться въ избѣ,

„Чортики прыгать учнутъ по тебѣ,

„Станутъ глумиться, тянуть въ преисподню;

„Ты въ пузыречкѣ наловишь ихъ сотню,

„Станешь его затыкать...“ Пантелей

Шапку въ охапку — и вонъ изъ дверей.

295

Чуть не прогнали по шеямъ!
П, какъ нарочно, все село
Прошелъ — нигдѣ не повезло!
Пуста, хоть выверни суму.
Тогда вернулся онъ назадъ
Къ убогой хижинѣ — и радъ,
Что корку бросили ему;
Бѣднякъ ее, какъ робкій песъ,
Подальше отъ людей унесъ
И гложетъ... Рано пренебрегъ
Я тѣмъ, чтò было подъ рукой,
И чуть не дѣтскою ногой
Ступилъ за отческій порогъ.
Меня старались удержать
Мои друзья, молила мать,
Мнѣ лепеталъ любимый лѣсъ:
Вѣрь, нѣтъ милѣй родныхъ небесъ!
Нигдѣ не дышется вольнѣй
Родныхъ луговъ, родныхъ полей,
И той же пѣсенкою полнѣ
Былъ говоръ этихъ милыхъ волнъ.
Но я не вѣрилъ ничему.
Нѣтъ, — говорилъ я жизни той:
Ничѣмъ не купленный покой
Противенъ сердцу моему...

Быть можетъ, недостало силъ,
Или мой трудъ не нуженъ былъ,
Но жизнь напрасно я убилъ,
И то, о чемъ дерзалъ мечтать,
Теперь мнѣ стыдно вспоминать!
Всѣ силы сердца моего
Истративъ въ медленной борьбѣ,
Не допросившись ничего
Отъ жизни ближнимъ и себѣ,

296

Стучусь я робко у дверей
Убогой юности моей:
— О, юность бѣдная моя!
Прости меня, смирился я!
Не помяни мнѣ дерзкихъ грезъ,
Съ какими, бросивъ край родной,
Я издѣвался надъ тобой!
Не помяни мнѣ глупыхъ слезъ,
Какими плакалъ я не разъ,
Твоимъ покоемъ тяготясь!
Но благодушно что-нибудь,
На чемъ бы сердцемъ отдохнуть
Я могъ, пошли мнѣ! Я усталъ,
Въ себя я вѣру потерялъ,
И только память дѣтскихъ дней
Не тяготитъ души моей...

2.

Я росъ, какъ многіе, въ глушки,
У береговъ большой рѣки,
Гдѣ лишь кричали кулики,
Шумѣли глухо камыші,
Рядами стаи бѣлыхъ птицъ,
Какъ изваянія гробницъ,
Сидѣли важно на пескѣ;
Виднѣлись горы вдалекѣ
И синій безконечный лѣсъ
Скрывалъ ту сторону небесъ,
Куда, дневной окончивъ путь,
Уходитъ солнце отдохнуть.

Я страха съ молоду не зналъ,
Считалъ я братьями людей,

297

И даже скоро пересталъ
Бояться лѣшихъ и чертей.
Однажды няня говоритъ:
„Не бѣгай ночью — волкъ сидитъ
За нашей ригой, а въ саду
Гуляютъ черти на пруду!“
И въ ту же ночь пошелъ я въ садъ.
Не то, чтобъ я чертямъ былъ радъ,
А такъ — хотѣлось видѣть ихъ.
Иду. Ночная тишина
Какой-то зоркостью полна,
Какъ будто съ умысломъ притихъ
Весь божій міръ — и наблюдалъ,
Чтò дерзкій мальчикъ затѣвать!
И какъ-то не шагалось мнѣ
Въ всезрящей этой ташинѣ.
Не воротиться ли домой?
А то какъ черти пападуть
И потащатъ съ собою въ прудъ,
И жить заставятъ подъ водой?
Однако, я не шелъ назадъ.
Играетъ мѣсяцъ надъ прудомъ
И отражается на немъ
Береговыхъ деревьевъ рядъ.
Я停остоялъ на берегу,
Послушалъ — черти ни гу-гу!
Я прудъ три раза обошелъ,
Но чортъ не выплылъ, не пришелъ!
Смотрѣлъ я межъ вѣтвей деревъ
И межъ широкихъ лопуховъ,
Чтò поросли вдоль береговъ,
Въ водѣ: не спрятался-ли тамъ?
Узнать бы можно по рогамъ.
Нѣтъ никого! Пошелъ я прочь,
Нарочно сдерживая шагъ.

298

Сошла мнѣ даромъ эта ночь,
Но если-бъ другъ какой иль врагъ
Засѣлъ въ кусту и закричалъ,
Иль даже, спугнутая мной,
Взвилась сова надъ головой,—
Навѣрно-бъ мертвый я упалъ!
Такъ, любопытствуя, давилъ
Я страхи ложные въ себѣ,
И въ безполезной той борьбѣ
Не мало силы погубилъ.
За то, добытая съ тѣхъ поръ,
Привычка не искать опоръ
Меня вела своимъ путемъ,
Пока рожденнаго рабомъ
Самолюбивая судьба
Не обратила вновь въ раба!

3.

О, Волга! послѣ многихъ лѣтъ,
Я вновь принесъ тебя привѣтъ.
Ужъ я не тотъ, но ты свѣтла
И величава, какъ была.
Кругомъ все та же даль и ширь,
Все тотъ же видѣнъ монастырь
На острову, среди песковъ,
И даже трепетъ прежнихъ дней
Я ощутилъ въ душѣ моей,
Заслыша звонъ колоколовъ.
Все то же, то же... только нѣтъ
Убитыхъ силъ, прожитыхъ лѣтъ...

Ужъ скоро полдень. Жаръ такой,
Что на пескѣ горятъ слѣды,

299

Рыбалки дремлютъ надъ водой,
Усѣвшись въ плотные ряды;
Куютъ кузнечики, съ луговъ
Несется крикъ перепелоръ.

Не нарушая тишины

Лѣнивой медленной волны,
Расшива движется рѣкой.

Приказчикъ, парень молодой,
Смѣясь, за спутницей своей

Бѣжитъ по палубѣ: она

Мила, дородна и красна.

И слышу я, кричитъ онъ ей:

„Постой, проказница, ужо
Вотъ догоню!..“ Догналъ, поймалъ,

И поцѣлуй ихъ прозвучалъ
Надъ Волгой вкусно и свѣжо.

Насъ такъ никто не цѣловалъ!

Да въ подрумяненныхъ губахъ
У нашихъ барынь городскихъ

И звуковъ даже нѣтъ такихъ.

Въ какихъ-то розовыхъ мечтахъ
Я позабылся. Сонъ и зной
Уже царили надо мной.

Но вдругъ я стоны услыхалъ
И взоръ мой на берегъ упалъ.

Почти пригнувшись головой

Къ ногамъ, обвитымъ бичевой,
Обутымъ въ лапти, вдоль рѣки

Ползли гурьбою бурлаки,

И былъ невыносимо дикъ

И страшно ясенъ въ тишинѣ

Ихъ мѣрный похоронный крикъ —

И сердце дрогнуло во мнѣ.

300

О, Волга!.. колыбель моя!
Любилъ ли кто тебя, какъ я?
Одинъ, по утреннимъ зарямъ,
Когда еще все въ мірѣ спитъ
И алый блескъ едва скользитъ
По темно-голубымъ волнамъ,
Я убѣгалъ къ родной рѣкѣ.
Иду на помощь къ рыбакамъ,
Катаюсь съ ними въ челнокѣ,
Брожу съ ружьемъ по островамъ.
То, какъ играющій звѣрокъ,
Съ высокой кручи на песокъ
Скачусь, то берегомъ рѣки
Бѣгу, бросая камешки,
И пѣсню громкую пою
Про удал раннюю мою...
Тогда я думать былъ готовъ,
Что не уйду я никогда
Съ песчаныхъ этихъ береговъ.
И не ушелъ бы никуда —
Когда-бъ, о Волга! надъ тобой
Не раздавался этотъ вой!

Давно — давно, въ такой же частѣ,
Его услышавъ въ первый разъ,
Я былъ испуганъ, оглушёнъ.
Я знать хотѣлъ, чтó значитъ онъ —
И долго берегомъ рѣки
Бѣжалъ. Устали бурлаки,
Котелъ съ расшивы принесли,
Усѣлись, развели костёръ
И межъ собою повели
Неторопливый разговоръ.
— Когда-то въ Нижній попадемъ?
Одинъ сказалъ: — Когда-бъ попасть

301

Хоть на Плью... — „Авось при“,
Другой, съ болѣзненнымъ лицомъ,
Ему отвѣтилъ: — „Эхъ, напасть!
Когда бы зажило плечо,
Тянулъ бы лямку, какъ медвѣдь,
А кабы къ утру умереть —
Такъ лучше было бы еще...“
Онъ замолчалъ и навзничь легъ.
Я этихъ словъ понять не могъ,
Но тотъ, который ихъ сказалъ,
Угрюмый, тихій и больной,
Съ тѣхъ поръ меня не покидалъ!
Онъ и теперь передо мной:
Лохмотья жалкой нищеты,
Пзнеможенныя черты
И, выражающій укоръ,
Спокойно-безнадежный взоръ...

Безъ шапки, блѣдный, чуть живой,
Лишь поздно вечеромъ домой
Я воротился. Кто тутъ былъ —
У всѣхъ отвѣта я просилъ
На то, чтò видѣлъ, и во снѣ
О томъ, чтò разсказали мнѣ,
Я бредилъ. Няню испугалъ:
„Сиди, родименькой, сиди!
Гулять сегодня не ходи!“
Но я на Волгу убѣжалъ.

Богъ вѣсть, что сдѣлалось со мной?
Я не узналъ рѣки родной:
Съ трудомъ ступаетъ на песокъ
Моя нога: онъ такъ глубокъ;
Ужъ не манитъ на острова
Ихъ ярко свѣжая трава,

303

Живутъ и гибнутъ безъ слѣда,
Н безъ урока для дѣтей!
Отецъ твой сорокъ лѣтъ стоналъ,
Бродя по этимъ берегамъ,
И передъ смертію не зналъ,
Чтò заповѣдать сыновьямъ.
Н, какъ ему, — не довелось
Тебѣ наткнуться на вопросъ:
Чѣмъ хуже былъ бы твой удѣлъ,
Когда-бъ ты менѣе терпѣлъ?
Какъ онъ, безгласно ты умрешь,
Какъ онъ, безвѣстно пропадешь.
Такъ заметается пескомъ
Твой слѣдъ на этихъ берегахъ,
Гдѣ ты шагаешь подъ ярмомъ
Не краше узника въ цѣпяхъ,
Твердя постылыя слова,
Отъ вѣка тѣ же: „разъ да два!“
Съ болѣзненнымъ припѣвомъ: „ой!“
Н въ тактъ мотая головой...

306

Зеленѣющей озими гладь,
Подо льномъ — золотая долина,
Посреди освѣщенныхъ луговъ
Величавое войско стоговъ,
Все доступно довольному взору...
Не сожмется мучительно грудь,
Еслибъ даже пришлось въ эту пору
На родную деревню взглянуть:
Не видна ея бѣдность натая!
Запаслася скирдами, родная,
Окружилася ими она
И стоитъ словно полная чаша.
Пожелай ей покойнаго сна —
Утомилась, кормилица наша!..

Спи, кто можетъ — я спать не могу,
Я стою потихоньку, безъ шуму,
На покрытомъ стогами лугу
И невольную думаю думу.
Не умѣлъ я съ тобой совладать,
Не осилилъ я думы жестокой...

Въ эту ночь я хотѣлъ бы рыдать
На могилѣ далекой,
Гдѣ лежитъ моя бѣдная мать...

Въ сторонѣ отъ большихъ городовъ,
Посреди безконечныхъ луговъ,
За селомъ, на горѣ невысокой,
Вся бѣла, вся видна при лунѣ,
Церковь старая чудится мнѣ,
И на бѣлой церковной стѣнѣ
Отражается крестъ одинокій.
Да! я вижу тебя, Божій домъ!
Вижу надписи вдоль по карнизу

307

И апостола Павла съ мечомъ,
Облаченнаго въ свѣтлую ризу.
Поднимается сторожъ-старикъ
На свою колокольню-руину,
На тѣни онъ громадно великъ:
Пополамъ пересѣкъ всю равнину.
Поднимись! — и медлительно бей,
Чтобы слышалось долго гудѣнье!
Въ тишинѣ деревенскихъ ночей
Этихъ звуковъ властительно пѣнье:
Если есть въ околоткѣ больной,
Онъ при нихъ встрепенется душой
И, считая внимательно звуки,
Позабудетъ на мигъ свои муки;
Одинокій ли путникъ ночной
Ихъ заслышитъ — бодрѣе шагаетъ;
Ихъ заботливый пахарь считаетъ
И, крестомъ осѣнясь въ полуснѣ,
Проситъ Бога о вěдряномъ днѣ.

Звукъ за звукомъ гудя прокатился,
Насчиталъ я двѣнадцать часовъ.
Съ колокольни старикъ возвратился,
Слышу шумъ его звонкихъ шаговъ,
Вижу тѣнь его; сѣлъ на ступени,
Дремлетъ, голову свѣсивъ въ колѣни.
Онъ въ мохнатую шапку одѣтъ,
Въ балахонѣ убогомъ и темномъ...
Все, чего не видалъ столько лѣтъ,
Отъ чего я пространствомъ огромнымъ
Отдѣленъ — все живетъ предо мной,
Все такъ ярко рисуется взору,
Что не вѣрится мнѣ въ эту пору,
Чтобъ не могъ увидать я и той,

20*

308

Чья душа здѣсь незримо витаетъ,
Кто подъ этимъ крестомъ почиваетъ...

Повидайся со мною, родимая!
Появись легкой тѣнью на мигъ!
Всю ты жизнь прожила нелюбимая,
Всю ты жизнь прожила для другихъ.
Съ головой, бурямъ жизни открытою,
Весь свой вѣкъ подъ грозою сердитою
Простояла ты, — грудью своей
Защищая любимыхъ дѣтей.
Н гроза надъ тобой разразилась!
Ты, не дрогнувъ, ударъ приняла,
За враговъ, умирая, молилась,
На дѣтей милость Бога звала.
Неужели за годы страданія
Тотъ, кто столько тобою былъ чтимъ,
Не пошлетъ тебя радость свиданія
Съ погибающимъ сыномъ твоимъ?..

Я кручину мою многолѣтнюю
На родимую грудь изолью,
Я тебя мою пѣсню послѣднюю,
Мою горькую пѣсню спою.
О, прости! то не пѣснь утѣшенія,
Я заставлю страдать тебя вновь,
Но я гибну — и ради спасенія
Я твою призываю любовь!
Я пою тебя пѣснь покаянія,
Чтобы кроткія очи твои
Смыли жаркой слезою страданія
Всѣ позорныя пятна мои!
Чтобъ ту силу свободную, гордую,
Чтó въ мою заложила ты грудь,

309

Укрѣпила ты волею твердою
И на правый поставила путь...

Треволненья мірского далекая,
Съ неземнымъ выраженьемъ въ очахъ,
Русокудрая, голубоокая,
Съ тихой грустью на блѣдныхъ устахъ,
Подъ грозой величаво-безгласная —
Молода умерла ты, прекрасная,
И такой же явилась ты мнѣ
При волшебно свѣтящей лунѣ.
Да! я вижу тебя блѣднолицую
И на судъ твой себя отдаю.
Не робѣть передъ правдой-царицею
Научила ты музу мою:
Мнѣ не страшны друзей сожалѣнія,
Не обидно враговъ торжество,
Изреки только слово прощенія,
Ты, чистѣйшей любви божество!
Чтó враги? пусть клевещутъ язвительнѣй,
Я пощады у нихъ не прошу,
Не придумать имъ казни мучительнѣй
Той, которую въ сердцѣ ношу!
Чтó друзья? Наши силы не ровныя,
Я ни въ чемъ середины не зналъ,
Чтó обходятъ они, хладнокровные,
Я на все безразсудно дерзалъ;
Я не думалъ, что молодость шумная,
Что надменная сила пройдетъ —
И влекла меня жажда безумная,
Жажда жизни — впередъ и впередъ!
Увлекаемъ безславною битвою,
Сколько разъ я надъ бездной стоялъ,
Поднимался твоею молитвою,
Снова падалъ — и вовсе упалъ!..

311

„Захватило васъ трудное время,

„Неготовыми къ трудной борьбѣ.

„Вы еще не въ могилѣ, вы живы,

„Но для дѣла вы мертвы давно,

„Суждены вамъ благіе порывы,

„Но свершить ничего не дано...“

312

ДЕРЕВЕНСКІЯ НОВОСТІ.

Вотъ и Качаловъ лѣсокъ,
В Вотъ и пригорокъ послѣдній.

Какъ-то шумливъ и легокъ
Дождь начинается лѣтній,
И по дорогѣ моей,

Свѣтлые, словно изъ стали,
Тысячи мелкихъ гвоздей

Шляпками внизъ посвякали —

Скучная пыль улеглась...
Благодареніе Богу,
Я совершилъ еще разъ
Милую эту дорогу.

Вотъ ужъ запасный амбаръ,
Вотъ ужъ и риги... какъ сладокъ
Теплаго колоса паръ!

— Останови же лошадокъ!

Видишь: изъ каждыхъ воротъ
Спѣшно идетъ обыватель.

Все-то знакомый народъ,
Чтó ни мужикъ, то пріятель,

— Здравствуйте, братцы! — „Гляди,
Крестничекъ твой-то Ванюшка!“

— Вижу, кума! погоди,

313

Есть мальчугану игрушка.

„Здравствуй, какъ жилъ-поживалъ?

„Не понапрасну мы ждали,

„Ты таки слово сдержалъ.

„Выводки крупные стали;

„Такъ ужъ мы ихъ берегли,

„Сами ни штуки не били.

„Будетъ охота — пали!

„Только бы ноги служили.

„Вишь ты лядащій какой,

„Мы не такимъ отпускали:

„Словно тебя тамъ сквозь строй

„Въ зиму-то трижды прогнали.

„Право, сердечный, чуть живъ;

„Али не ладно живется?“

— Сердцемъ я больно строптивъ,
Пό-пусту глупое рвется.

Ну, да поправлюсь у васъ.

Чтò у васъ новаго, братцы?

— „Умеръ третьёводни Власъ
„И отказалъ тебя святцы“.

— Царство небесное! Что, Было ему ужъ до сотни?

— „Было и съ хвостикомъ сто.

„Чудны дѣла-то Господни!

„Не понапрасну продлилъ

„Этакъ-то жизнь человѣка:

„Сто лѣтъ подушны платилъ,

„Барщину правилъ полвѣка!

— Какъ урожай? — „Ничего.

„Горе другое: покрали

„Много лѣску твоего.

„Мы·станового ужъ звали“.

315

„Пѣсни начнетъ распѣвать.

„Весь уберется цвѣтами,

„Ходитъ проворный такой.

„Матка его проводила:

— Поберегися, родной!

Слышишь, какая завыла! —

„Буря-ста мнѣ ни почему,

„Я — говорить — не ребенокъ!“

„Да размахнулся кнутомъ

„И повалился съ ноженокъ!

„Мы посмѣялись тогда,

„Такъ до полдёнъ позѣвали;

„Слышимъ — случилась бѣда:

„Шли бы: убитаго взяли!

И уцѣлѣлъ бы, да вишь

„Крикнулъ дуракъ ему Ванька:

— Что ты подъ древомъ сидишь?

Хуже подъ древомъ-то... Встань-ка!

„Онъ не перечилъ — пошелъ,

„Сѣлъ подъ рогожей на кочку,

„Ну, а Господь и навелъ

„Громъ въ эту самую точку!

„Взяли — не въ полѣ бросать,

„Да какъ рогожу открыли,

„Такъ не одна его мать—

„Всѣ наши бабы завыли:

„Угомонился Волчокъ —

„Спитъ себѣ. Кровь на рубашкѣ,

„Въ лѣвой ручонкѣ рожокъ,

„А на шляпёнкѣ вѣнокъ

„Изъ васильковъ да изъ кашки!

— „Этой же бурей сожгло

„Красныя Горки: пониже,

„Помнишь, Починки село —

317

ДУМА.

Сторона наша убогая,
Выгпать некуда коровушку.
Проклинай житье мѣщанское,
Да почесывай головушку.

Спи, не спи — валяйся пò-печи,
Каждый день не доѣдаючи,
Трать задаромъ силу дюжую,
Недоимку накопляючи.

Ужъ какъ нѣтъ бѣды кручиннѣе
Безъ работы парню маяться,
А пойдешь куда къ хозяевамъ —
Ни одинъ-то не нуждается!

У купца у Семипалова
Живутъ люди не говѣючи,
Льютъ на кашу масло постное
Словно воду, не жалѣючи.

Въ праздникъ — жирная баранина,
Паръ надъ щами тучей носится,
Въ полъ-обѣда распояшутся —
Вонъ изъ тѣла душа просится!