ОТЪ РЕДАКЦІИ.

Предпринимая изданіе «Филологическихъ Запи-
сокъ», мы имѣли въ виду главную цѣль—слѣдить за всѣми
явленіями и усовершенствованіями языка, развивать и разъ-
яснять разные научные вопросы,—разрабатывать науку о
словѣ, упрощать самое изложеніе ея и преподаваніе и дѣ-
лать ее болѣе доступною и популярною наукою. Мысль объ
этомъ упрощеніи, въ послѣднее время, *болѣе всего стала
обращать на себя вниманіе преподавателей и любителей
роднаго слова; —этой потребности нельзя не сочувство-
вать,—она очень велика; но общими соединенными усилиями,
думаемъ, можно будетъ сдѣлать много въ этомъ отношеніи.
При этомъ мы имѣемъ въ виду и другую цѣль—доставлять
учащимъ пособіе для преподаванія Русскаго языка и Сло-
весности въ среднихъ и особенно въ низшихъ учебныхъ
заведеніяхъ. Намъ хотелось бы изданіе наше сдѣлать сбор-
никомъ разныхъ руководительныхъ статей, въ которыхъ бы
нашли мѣсто всѣ вопросы, составляющіе интересъ современ-
наго состоянія науки о словѣ, —словомъ, чтобы здѣсь, по
возможности, сосредоточивалось все, что учащему самому
прежде всего нужно имѣть подъ руками для руководства.
Наконецъ намъ хотелось бы между прочимъ привести въ
извѣстность,—что сдѣлано у насъ по предмету Русскаго язы-
ка, особенно по Словесности, и что дѣлается въ настоящее
время разными преподавателями и любителями роднаго сло-
ва. Желательно, чтобы въ этомъ отношеніи журналъ нашъ
былъ живымъ органомъ и проводникомъ всѣхъ современ-
ныхъ вопросовъ, касающихся разработки и изученія роднаго

1

2

Филологическая Записки.

языка. Каждый занимающийся Русским языком и Словесностю, безъ сомнёнія, пришелъ къ какимъ нибудь выходамъ, сдѣлалъ какія нибудь наблюдения, собралъ какія нибудь замѣтки. Эти выводы, эти наблюдения, взятые по рознь, конечно, мало подвинутъ науку впередъ, но взятые въ совокупности, они, безъ сомнёнія, составятъ значительный капиталъ въ наукѣ. Очень можетъ быть, что выводы, которые, положимъ, мнѣ стоили большаго труда,—уже сдѣланы другимъ, но только не обнародованы. Очень можетъ быть, что многіе взгляды, которыми напр. я дорожу, давно уже оставлены другими на достаточномъ основаніи. Наконецъ даже, можетъ быть, однимъ и тѣмъ же путемъ къ изслѣдованію идутъ нѣсколько скромныхъ дѣлателей науки, —можетъ быть, надъ рѣшеніемъ одного и того же вопроса, въ тиши кабинета, трудятся нѣсколько любителей роднаго слова, но мы ничего не знаемъ, мы не видимъ результатовъ ихъ изслѣдованій, да и каждый изъ этихъ тружениковъ науки, можетъ быть, самъ желалъ бы знать, такъ ли онъ думаетъ, такъ ли понимаетъ и дѣлаетъ,— желалъ бы напередъ провести свои пдеи, чтобы потомъ прислушаться къ суду критики и встрѣтить подтвержденіе своихъ убѣжденій. Теперь каждому преподавателю приходится работать одному. Иной оканчиваетъ тѣмъ, съ чего могъ бы начать, если бы видѣлъ плоды трудовъ своихъ предшественниковъ. Пока у насъ нѣтъ большихъ капиталовъ, не должно пренебрегать и малыми: соединившись вмѣстѣ, они могутъ достигнуть значительныхъ результатовъ.

Съ другой стороны, мы думаемъ, что недостаточно было бы имѣть въ виду только учебныя заведения и преподавателей или, такъ сказать,—учащихъ и учащихся,—не надо забывать и публику: знание и основательное изученіе отечественного языка, любовь къ Словесности, въ настоящее время, составляютъ живой общественный вопросъ. Мы желали бы пустить въ оборотъ ту массу знаний, которая есть у насъ въ наличности. Словесность, конечно, пмѣетъ полное право на впimanіе къ себѣ общества, и общество, мы увѣрены въ этомъ, не станетъ оспаривать этого права: и общество и наука выпираютъ. Нѣтъ сомнёнія, что наука тогда только вполнилъ плодотворна, тогда только можетъ правильно и быстро развиваться, когда она твердо коре-

Отъ Редакции.

3

нится въ обществѣ, когда содержаніе ея становится, такъ сказать, общественною атмосферой; (не одни школы воспитываютъ молодое поколѣніе, на воспитаніе его имѣетъ большое влияніе и общество,—оно часто довоспитываетъ его и даже перевоспитываетъ); тогда всякое новое поколѣніе наслѣдуетъ богатый запасъ знаний, когда всякій самостоятельный трудъ дѣлается достояніемъ не однихъ ученыхъ, а становится новымъ пріобрѣтеніемъ, приращеніемъ общественного капитала знаний. Эта мысль столь ходячая и столь ясная остается одинаковъ безъ приложения во многихъ отношеніяхъ; эта мысль между прочимъ также подвинула насъ предпринять это издание.

Правда, мы взяли на себя трудную задачу, но увѣрены, что въ настоящее время никто еще не будетъ требовать, чтобы эта задача разрѣшена была однимъ почеркомъ пера; до какой степени можно достигнуть желаемаго, покажетъ время. Само собою разумѣется, и каждый съ нами согласится, что ни въ 1-мъ, ни во 2-мъ выпускахъ Ф. З. всего вдругъ высказать нельзя, мы стремимся только къ тому;—но смѣемъ думать, что если этотъ выпускъ и не удовлетворитъ ожиданіямъ и желаніямъ многихъ, то, полагаемъ, издание наше, по цѣли своей и направленію, заслужитъ по-крайней мѣрѣ вниманія общества, если не снисхожденія. Нѣтъ, мы не снисхожденія просимъ, а строгой, но благонамѣренной критики,—мы просимъ указывать намъ и замѣчать все, кто что найдетъ нужнымъ сказать, хотя бы его взгляды были совершенно противоположны взглядамъ и убѣжденіямъ, высказаннымъ въ Филологическихъ Запискахъ. Редакція не затруднится помѣстить всякую дѣльную статью, лишь бы она была написана не заносчиво, а съ желаніемъ принесть кипкую нибудь пользу наукѣ. Желать надобно, чтобы у насъ была критика пли журнальная полемика, но въ граппцахъ уваженія къ литературѣ, къ слову, къ труду. Желать надо, чтобы критика наша не была чисто отрицательною, которая бы пичего не говорила положительного, но чтобы она высказывала невысказанное, дополняя недосказанное, имѣла въ виду одну�ству,—тогда она будетъ плодотворна, будетъ имѣть настоящее значеніе,—это будетъ шагъ впередъ. Примѣромъ поучительной, благородной и благотворной полемики можетъ служить нашимъ кри-

4

Филологическая Записки.

тикамъ недавно бывший знаменитый споръ между гг. Погодинымъ и Костомаровымъ за право происхождения и названія Руси.

Въ настоящее время мы утѣтаемся только тѣмъ, что кладемъ основаніе учебному журналу, въ котором у насъ чувствуется настоящительная потребность; а что наша педагогическая литература нуждается въ такомъ періодическомъ издании, въ которомъ бы находились статьи прямо названныя въ пособіе для преподаванія Рус. яз. и Сл. и что въ подобномъ издании дѣйствительно есть потребность, въ этомъ, кажется, и тѣльникакого сомнѣнія. Въ этой мысли согласились съ нами многіе и высказали свои убѣжденія словесно и письменно.

При такомъ убѣжденіи въ потребности и пользѣ предпринятаго нами издания, намъ пріятно было встрѣтиться съ подобными мыслями и убѣжденіями, печатно высказанными г. Пекрасовымъ въ статьѣ—«О преподаваніи Словесности въ Среднихъ учебныхъ заведеніяхъ» (см. 43 № «Атепея» 1858 г. стр. 471), гдѣ почтенный авторъ говорить, что полезно было бы «издавать учебный журнал по предмету Словесности, въ который бы входили только тѣ статьи, или уроки, которые окажутся болѣе того достойными.— Этотъ журнал могъ бы служить нѣкоторымъ образомъ руководствомъ для всѣхъ учебныхъ заведений (и долженъ бы быть обязательнымъ); тогда и учители могли бы получать вознагражденіе за свои статьи на общеприятныхъ условияхъ, а между тѣмъ этимъ средствомъ можно пробудить жизнь въ дѣлѣ преподаванія и возбудить соревнованіе въ преподавателяхъ.» Наконецъ въ несомнѣнной потребности подобнаго періодическаго издания примѣремъ и живымъ убѣжденіемъ послужили намъ Германскіе педагогическіе Сѣзды или Собранія. Германское учительское Собраніе, какъ извѣстно, издаетъ журналъ съ научною цѣлью, который получается почти въ каждомъ мѣстечкѣ, въ каждой деревнѣ, въ котором подробно сообщается все, что происходитъ въ Собраніи. Мѣстныя же педагогическія общества, читая журналъ препій, разсужденій, совѣщаются во вновь вышедшихъ рѣшеніяхъ, разбираютъ ихъ въ подробности и затѣмъ примѣняютъ ихъ на практикѣ. Огромную пользу приносять общія собранія, когда наставники различныхъ странъ и

Отъ Редакции.

5

вглядовъ въ дружеской бесѣдѣ обмѣниваются мыслями
своими и опытнымъ. Не дѣйствуетъ ли это образовательно
на юныхъ и не опытныхъ, живительно на апатичныхъ, плод-
дотворно на людей, полныхъ жизни и энергіи? (См. Жур.
для Воспит. 1858 г. № 12, стр. 359, 360).

Здѣсь не лишнимъ считаемъ сказать, что ручатель-
ствомъ за достоинство и состоятельность какого бы то ни
было періодическаго издания служитъ не много, гдѣ издается
оно, и не имя издателя или редактора, но дѣятельное, жи-
вое участіе литераторовъ и сочувствіе публики,—дѣломъ
же одного лица это никогда не можетъ быть,—тѣмъ
болѣе наше предпріятіе: оно, по своему содержанію и спе-
ціальному назначенію и цѣлѣ, не можетъ даже ограничи-
ваться извѣстнымъ числомъ сотрудниковъ, потому что ка-
сается изслѣдованія и разработки такого предмета, въ ко-
торомъ рѣшеніе разнорѣчій и разныхъ спорныхъ пунктовъ
требуетъ болѣе или менѣе общаго участія и согласія пре-
подавателей и любителей роднаго слова. При этомъ не мо-
жемъ не привести здѣсь слѣдующихъ многозначительныхъ
словъ, занмствованныхъ нами изъ застольной рѣчи профессора
Москов. Универ. г. Мюльгаузена, произнесенной имъ 12
Января по случаю университетскаго торжества: «Нодвергая
оцѣнкѣ дѣятельность частныхъ людей, мы любимъ припи-
сывать каждый успѣхъ ихъ личнымъ заслугамъ или дарова-
ніямъ, говоритъ почтенный профессоръ, а нерѣдко забы-
ваемъ, что есть условія, безъ которыхъ невозможно до-
стигнуть плодотворныхъ и прочныхъ результатовъ. Къ та-
кимъ условіямъ принадлежить главнымъ образомъ возможн-
но-тѣсное сближеніе съ обществомъ, среди которого по-
ставленъ тотъ, кто посвящаетъ себя на служеніе общему
дѣлу: сочувствіе общества даетъ ему нравственную под-
держку и служитъ залогомъ успѣха; напротивъ, его равно-
душіе или недовѣріе дѣлаетъ безсильными самыя благород-
ныя стремленія, самыя упорныя усилия» (*).

Мы увѣрены, что почтенные наши филологи, пастав-
ники, преподаватели, учителі и любители русскаго слова
не откажутъ намъ въ своемъ просвѣщенномъ сочувствіи и

(*) См. Моск. Вѣд. 1860. № 10. Стр. 75.

6

Филологическая Записки.

участіи къ предприятому нами изданію на пользу общую,
—на пользу роднаго слова. Надѣемся, что благо общества,
столь дорогое всѣмъ намъ, побудитъ всѣхъ, истинно пре-
данныхъ наукѣ, какъ общественному благу, соединиться съ
нами и, во имя роднаго слова, принести для общаго блага,
кто что можетъ. Сокровище знанія неистощимо; оно имѣетъ
еще и ту особенность, что раздающий его и самъ не ли-
шается его; мало того: здѣсь даяніе есть приобрѣтеніе: съ
поднятіемъ уровня общественнаго образования поднимается
и тотъ, кто споспѣшествуетъ этому возвышенію.

ЧТО У НАСЪ СДЪЛАНО НА ПОЛЬЗУ ИЗУЧЕ-
НІЯ РУССКАГО ЯЗЫКА И ЧТО ДЪЛАЕТСЯ?

ВЪ ЧЕМЪ НУЖДАЕТСЯ НАША УЧЕБНАЯ ФИ-
ЛОЛОГИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА?

I.

Прежде нежели приступимъ къ изслѣдованіямъ и раз-
витію частныхъ научныхъ вопросовъ и будемъ излагать ру-
ководительныя статьи для преподаванія, намъ хотѣлось бы
напередъ привести въ извѣстность,—что у насъ есть,—
что сдѣлано на пользу изученія роднаго языка,—что дѣ-
лается теперь, и чего можно ожидать въ будущемъ. Намъ
надо привести въ извѣстность,—на что нужно болѣе обра-
тить вниманіе въ дѣлѣ изученія и преподаванія Русскаго
языка, какіе вопросы надобно разъяснить прежде всего,
чтобы мало-по-малу высказывать нужды учащихъ и уча-
щихся. Нѣкоторые изъ этихъ вопросовъ, конечно, будутъ
составлять предметы особыхъ статей.

Въ видахъ предначертанія круга нашей дѣятельности,
мы считаемъ необходимымъ хотя бѣгло указать здѣсь на
филологическую дѣятельность.

Справедливость требуетъ сказать, что на пользу изу-
ченія отечественнаго языка у насъ много сдѣлано, но мног-
го, конечно, предстоитъ еще сдѣлать впереди.

Лѣтопись грамматической дѣятельности указываетъ, что у насъ и въ прежнія времена много было издано для изученія отечественнаго языка разныхъ руководствъ и учебниковъ, но видно, что большая часть изъ нихъ являлись и исчезали,—одни смѣнялись другими,—одни уступали мѣсто другимъ, смотря по требованію времени, состоянію языкоученія и просвѣщенія.

Мы не будемъ здѣсь излагать полной исторіи грамма-
тической дѣятельности или представлять перечень грамма-
тическихъ руководствъ бывшихъ и вышедшихъ уже изъ
употребленія, хотя любопытно было бы знать, какъ шла и

["8", "Филологическая Записки.", "развивалась эта дѣятельность; здѣсь мы только скажемъ, что отъ появленія первой Русской Грамматики Ломоносова до настоящаго времени, т. е. съ 1755 до 1860, въ продолженіе 105 лѣтъ, вышло до 120 разныхъ учебниковъ различныхъ авторовъ и особыхъ сочиненій по Русскому языку, а именно собственно грамматикъ до . . . . . . . . . . . . . .

Что у насъ сдѣлано по Рус. языку.

9

въ чемъ большею частію состояло преподаваніе роднаго языка. Прошло то время, въ которое преподаваніе заключено было въ извѣстныя рамки и сковано было программами и привилегированными учебниками, отступленія отъ которыхъ считались не позволительными, по пословицѣ, до nec plus ultra. Кажется, теперь прошло, или, по-крайней мѣрѣ, проходить и то время, когда у насъ въ учебныхъ заведеніяхъ одно и тоже руководство употреблялось по 30 лѣтъ и болѣе! такъ напр. въ большей части учебныхъ заведеній нашихъ, какъ извѣстно, почти 30 лѣтъ (съ 1831 г.) господствуетъ одно и тоже руководство—Грамматика Востокова, которая почти буквально изучается отъ доски до доски, и, какъ извѣстно, весьма немногіе изъ преподавателей рѣшались прибавлять что либо отъ себя къ этому руководству. Спрашивается,—могло ли быть сдѣлано въ этихъ заведеніяхъ что либо лучшаго, большаго, когда клас- сическое руководство это почти безъ перемѣнъ и усовер- шенствованій такъ долго находилось (и находится) въ употребленіи? Мы не отрицаемъ достоинства этого учебни- ка, но замѣтимъ только, что всякій учебникъ, каковъ бы онъ ни былъ, при современномъ паправленіи просвѣщенія, при постепенномъ совершенствованіи нашего языка, старѣетъ, если онъ нейдетъ наравнѣ съ успѣхами просвѣщенія. Въ тѣхъ учебныхъ заведеніяхъ, въ которыхъ были другія ру- ководства, тамъ эти руководства по крайней мѣрѣ на- лись не рѣдко или исправлялись; такъ напр: Грамматика Греча, хотя болѣе 30 лѣтъ (съ 1827) находится въ упо- требленіи, но, во всякомъ случаѣ, она нѣсколько разъ ав- торомъ исправлялась, и дополнялась особенно въ послѣднее время, въ которое она получила отчасти практическое на- правленіе. Въ теоріи языка, правда, мы ушли далеко, —свидѣ- тельствомъ тому ученые труды—Шимкевича, Пр. Павскаго, Каткова, Костыря, Максимовича и Перевлѣсскаго (Начерт. Рус. Синт.), —но практическая часть языкоученія въ недавнее вре- мя только стала обращать на себя вниманіе нашихъ педаго- говъ, а вопросы объ историческомъ и сравнительномъ изуче- ніи языка только что еще подняты нашими филологами. Теперь стали требовать болѣе разумнаго, положительнаго изученія языка. Логическій разборъ живой рѣчи, — разборъ предло- женій идетъ рука-объ-руку съ разборомъ частей рѣчи;

10

Филологическія Записки.

словомъ, преподаваніе теперь сдѣлалось болѣе практическимъ. Эта счастливая мысль, внесенная въ науку языкоученія Грипмомъ и Беккеромъ, привилась и къ намъ Русскимъ. Г. Буслаевъ удачно примѣнилъ (1844 г.) эту мысль къ Русской педагогикѣ и развилъ ее въ своемъ сочиненіи «О преподаваніи Отечественнаго языка,» гдѣ онъ начертилъ новый и подробный планъ, какъ сдѣдуетъ преподавать Русскій языкъ, съ чего начинать, и какими путями сдѣдуетъ итти далѣе и далѣе. Но еще ранѣе на эту мысль указалъ г. Половцовъ (1835-1839 г.) въ своей «Русской Грамматикѣ для Русскихъ», гдѣ видимъ, что правиламъ предшествуютъ примѣры; живая рѣчь—предложенія—стоитъ во главѣ преподаванія. Здѣсь кстати замѣтимъ, что кромѣ того въ 17 изд. «Русской Грамматики для Русскихъ» (1843) находимъ у г. Половцова указаніе и на другую сторону практическаго преподаванія отечественнаго языка, а именно на упражненія въ сочиненіяхъ, гдѣ почтенный авторъ указываетъ на необходимость упражненія въ разныхъ родахъ сочиненій и приводитъ примѣры; этого и до сихъ поръ нѣтъ ни въ одномъ учебникѣ, — хотя мы положительно знаемъ, что сочиненіями необходимо надо заниматься и занимаются учащіеся, но когда, — съ котораго класса?

Военно-Учебнымъ заведеніямъ принадлежитъ честь и пальма первенства въ томъ, что практическое преподаваніе языка первѣе привилось въ этихъ заведеніяхъ. Въ настоящее время въ другихъ учебныхъ заведеніяхъ этотъ способъ преподаванія только что вошелъ или входитъ въ употребление, тогда какъ въ В. У. З. это практическое преподаваніе давно уже было введено. «Наставленіе для образованія воспитанниковъ В. У. З., Высочайше утвержденное 24 Декабря 1848 года, «Программы и Конспектъ» для преподаванія Русскаго языка еще болѣе разширили кругъ практическихъ занятій языкомъ, разъяснили и указали многое въ способѣ преподаванія.

Эти «Программы», «Наставленіе» и «Конспектъ» преподаванія Русскаго языка въ В. У. З., служили, какъ видно, для нѣкоторыхъ указаніемъ и руководствомъ при составленіи новыхъ Учебниковъ, въ которые внесено много практическаго элемента.— Съ такимъ практическимъ на-

11

правленіемъ въ послѣднее время появились у насъ практи-
ческія руководства А. Смирнова, Новаковскаго и Перевѣс-
скаго.

Съ другимъ направленіемъ, какъ ученыя изслѣдованія,
въ прошломъ году появились труды гг. Буслаева — «Опытъ
Исторической Грамматики» и Як. Толмачева «Аналитиче-
ская Филологія о составѣ и образованіи Рус. языка», а въ
нынѣшнемъ году, только что вышедшій «Опытъ Русской
Грамматики» Конст. Аксакова.

Объ «Опытѣ Исторической Грамматики», кажется, ни-
чего не осталось сказать; остается впрочемъ развѣ сдѣлать
критическій сводъ сужденій объ этомъ трудѣ, высказан-
ныхъ въ разныхъ журналахъ, (что мы и имѣемъ въ виду
сдѣлать). Мы не будемъ теперь говорить ни за, ни про-
тивъ этого труда, но намъ желательно только сличить всѣ
эти критические взгляды на этотъ трудъ, и найти, указала
ли критика (и что указала), какъ и что лучше сдѣлать,
какими путями должно птти историко-филологическое ученіе,
и какихъ результатовъ слѣдуетъ ожидать отъ исторической
Грамматики, чего вправѣ могъ бы ожидать каждый лю-
бознательный читатель отъ самой критики. Объ «Аналити-
ческой Филологіи» Толмачева и «Опытѣ Рус. Грамматики»
К. Аксакова говорить подробно отлагаемъ до времени. Те-
перь скажемъ только, что г. Толмачевъ въ своемъ трудѣ
желалъ представить новыя начала для науки Рус. языка,
считая нынѣшнюю систему науки нашего отечественнаго
языка неудовлетворительною и хочетъ отыскать слѣды перво-
начального его образованія, чтобы видѣть, какъ здравый умъ
народа дѣйствовалъ образуя языкъ, что, по его мнѣнію, и
должно служить основаніемъ языковѣдѣнія. Трудъ г. Акса-
кова есть трудъ философскій, въ которомъ авторъ бросаетъ
новый, своеобразный взглядъ на нѣкоторые отдѣлы языко-
ученія. Мы не понимаемъ одного,— для чего г. Аксаковъ
говорить (особенно сначала) такимъ ученымъ, философскимъ
языкомъ? Для кого онъ предназначаетъ «Опытъ» свой?
Правда, было время, когда философскій языкъ былъ
въ модѣ, но теперь оно прошло. Намъ кажется,— не лучше
ли было бы, если бы г. Аксаковъ изложилъ свои глубокія
изслѣдованія языкомъ простымъ, доступнымъ каждому:

12

Филологическая Записки.

Мы никакъ не смѣемъ отрицать достоинства этого труда,
но думаемъ, что глубокій трудъ его нисколько не потерялъ
бы отъ этого.

Успѣхи просвѣщенія измѣряются не однимъ печат-
нымъ словомъ: всякая живая рѣчь, или всякое живое слово
науки, сказанное кѣмъ либо съ каеҫдры или въ обществен-
ной бесѣдѣ съ цѣлію внести въ общество результаты науч-
ныхъ вопросовъ, добытыхъ наукою и распространить по-
лезныя свѣдѣнія, — также можетъ служить свидѣтельствомъ
и задаткомъ успѣховъ просвѣщенія. Здѣсь мы имѣемъ пол-
ное право сказать, что успѣхи въ дѣлѣ разработки нашей
филологіи представляютъ отрадное явленіе: мы хотимъ ука-
зать на «Педагогическія Бесѣды» о Русскомъ языкѣ, — это
публичныя лекціи, читанныя въ С Петербургѣ въ прош-
лыхъ мѣсяцахъ нашимъ извѣстнымъ филологомъ, профессо-
ромъ г. Срезневскимъ. Это, сколько извѣстно, второй при-
мѣръ публичныхъ лекцій. Лѣтъ 20 тому назадъ (1841) г.
Гречъ читалъ свои публичныя лекціи, которые потомъ вы-
шли въ свѣтъ подъ заглавімъ «Чтенія о Русскомъ языкѣ.»

Вотъ нѣсколько вопросовъ изъ программы Педагоги-
ческихъ Бесѣдъ: «Современное состояние Рус. языка и по-
нятіе объ немъ. Значеніе языка въ жизни частной и обще-
ственной. Цѣль достигаемая дѣтьми. Какъ достигается? Ка-
кія свѣдѣнія дѣтямъ нужно приобрѣсти? О народности вы-
говора. О словахъ иностранныхъ и модныхъ; о строѣ языка;
обороты иностранные и модные.

Правописаніе. Разница между требованіями языка и
привычками. Объ общественномъ языкѣ; необходимость въ
немъ народности и о его ветішаніи. Что можно считать
пока неоспоримымъ въ дѣлѣ обученія дѣтей родному языку?
Что еще подлежитъ сомнѣнію? и пр. и пр.

Первая Педагогическая Бесѣда посвящена была слѣ-
дующимъ вопросамъ:

о значеніи роднаго языка, какъ основы образованія
и образованности;

о знании роднаго языка;

объ изученіи роднаго языка. Въ чемъ должно заклю-
чаться это изученіе?»

Мы не имѣли удовольствія слышать этихъ Бесѣдъ по-
чтеннаго профессора, но, судя по программѣ чтеній, надо

ЧТО У НАСЪ СДЪЛНО ПО РУС. ЯЗЫКУ

13

думать, что въ Бесѣдахъ этихъ много высказано новыхъ взглядовъ на языкоученіе и что Бесѣды эти были занимательны. Мало того: почтенный профессоръ, какъ видно изъ предварительныхъ объявленій о чтеніяхъ, просилъ слушателей своихъ сообщать ему, послѣ лекцій, замѣчанія и вопросы, какіе кто найдетъ нужнымъ сказать,—чтобы передавали ему,—на которые онъ въ слѣдующей лекціи обѣщалъ дать отвѣтъ. Нельзя не порадоваться такому стремленію къ изслѣдованіямъ и изученію роднаго слова. Наконецъ рядъ постоянныхъ засѣданій въ учебныхъ нашихъ Обществахъ наир. во II Отд. Импер. Ак. Наукъ, въ Обществѣ Любителей Россійской Словесности замыкаетъ собою всю литературную дѣятельность на пользу роднаго слова. Въ засѣданіяхъ этихъ обществъ въ живой бесѣдѣ обсуждаются разные филологические вопросы,—все это вмѣстѣ взятое ясно свидѣтельствуетъ, что у насъ на пользу роднаго слова и сдѣлано и дѣлается много,—будущее сулитъ отрадные результаты.

## II

### ВЪ ЧЕМЪ НУЖДАЕТСЯ НАША УЧЕБНАЯ ФИЛО-ЛОГИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА?

Нѣтъ спора, что филологія наша богата различными произведеніями сравнительно съ количествомъ литературныхъ произведеній и учебниковъ по другимъ наукамъ; нѣтъ спора, что у насъ по Русскому языку много и учебниковъ, и руководствъ, и системъ разныхъ, и грамматикъ многое множество, и разныхъ особыхъ сочиненій, но все это далеко еще отъ совершенства. Въ самомъ дѣлѣ, не смотря на такое множество филологическихъ сочиненій, нельзя не сознаться, что учебная литература наша нуждается во 1-хъ, въ строгихъ ученыхъ и критическихъ изслѣдованіяхъ многихъ вопросовъ, касающихся разныхъ элементовъ языка и его практическаго употребленія; во 2-хъ, въ литературной разработкѣ этихъ вопросовъ, какъ материаловъ для дальней

14

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

нѣйшихъ работъ и въ 3-хъ нуждается въ хорошемъ, дѣль-
номъ, толковомъ учебникѣ. Чтобы достигнуть послѣдняго,
необходимо заняться предварительною, критическою разра-
боткою первыхъ вопросовъ. Вопросъ объ учебникѣ такъ
важенъ, что его нельзя теперь пройти молчаніемъ.

Филологія наша не выработалась еще на столько, что-
бы могла сдѣлаться сколько нибудь занимательнымъ чте-
ніемъ, чтобы сколько нибудь интересовала и публику. У
насъ доселѣ нѣтъ и не встрѣчается въ періодическихъ изда-
ніяхъ такихъ статей, которые были бы приспособлены пря-
мо къ преподаванію или къ требованію читающихъ; у насъ
нѣтъ ни отдѣльныхъ трактатовъ и разсужденій о какомъ
пибудь частномъ вопросѣ языкоученія, нѣтъ такого цѣль-
ного разсужденія или изслѣдованія, которое можно было бы
читать какъ литературное произведеніе; къ-сожалѣнію, и
грамматическая литература наша не представляетъ ничего
полобнаго. Правда, есть у насъ по этой части труды обра-
ботанные, труды болѣе или менѣе капитальные, — но это
исключеніе,—это ученыя диссертаціи и пробныя лекціи,
которыя, по всей справедливости, составляютъ достояніе на-
уки, но труды эти, къ-сожалѣнію, остаются почти непиз-
вѣстными ученому міру. Впрочемъ, въ настоящее время,
грамматическая дѣятельность мало-по-малу стала развивать-
ся и годъ-отъ-году усиливается,—ясное доказательство, что
наши филологи-педагоги стали сознавать необходими-
мость улучшить и учебникъ и самый способъ преподаванія
отечественнаго языка и стремятся къ достиженню этой цѣ-
ли. Но что у насъ, при изобліи разныхъ руководствъ,
нѣтъ для этого предварительной подготовки и что намъ
необходимо нужно выработать такое руководство, которое
бы, по возможности, было чуждо недостатковъ и отлича-
лось бы простотою изложенія,—въ этомъ, думаемъ, согла-
сятся съ нами многіе. Отчего напр. изъ выходящихъ у
насъ учебниковъ и одинъ не выдерживалъ и невыдержи-
ваетъ строгой критики? Отчего критика въ каждомъ нахо-
дитъ большіе или меньшіе недостатки, замѣчаетъ—и то не
такъ, и другое не такъ, и то не полно, и то излишне?
что это значитъ? неужели критика слишкомъ строга, или,
дѣствително, руководства слабы? «Учебникъ, по словамъ
г. Ешевскаго, есть послѣднее слово науки: гдѣ же учи-

Въ чемъ нуждается учеб. филол. литература?

15

тель возьметъ это послѣднее слово, когда у насъ и первое-
то еще не сказано? Учебная книга извлекается изъ уче-
ныхъ изслѣдованій, какъ результатъ ихъ; а гдѣ у насъ
изслѣдованія? Какъ учитель возьмется написать учебникъ
Русскаго языка, когда у насъ почти ничего не сказала
наука по этому предмету? онъ долженъ научно изслѣдовать
почти всю науку и не одинъ какой либо вопросъ, а всѣ.» (*)
Но какъ приняться за это трудное дѣло? Конечно, одному
лицу за это взяться невозможно: для одного это былъ бы
трудъ вовсе не по силамъ; это предпріятіе, какъ въ томъ,
такъ и въ другомъ отношеніи, непремѣнно требеутъ дѣя-
тельнаго участія и живаго содѣйствія тѣхъ, кому дорого
родное слово. Выработать хорошій учебникъ, конечно, не
легко безъ предварительной подготовки; къ этому труду
можно приступить только по мѣрѣ собранія большаго числа
матеріаловъ, въ которыхъ содержались бы разные изслѣдо-
ванія и вопросы, критически обслѣдованные и литературно
обработанные; — тогда только можно будетъ приступить къ
составленію учебника. Мысль о составленіи такого руко-
водства къ изученію Русскаго языка, которое, по системѣ,
методѣ и способу изложения было бы полнѣе и лучше всѣхъ
вышедшихъ доселѣ руководствъ, давно занимала насъ.

Главный недостатокъ нашихъ учебниковъ состоитъ

во 1-хъ въ томъ, что въ нихъ или вовсе не было
практическаго направленія, или мало; до сихъ поръ они
были или чисто-ученные, или чисто-схоластические,—исклю-
ченій не много. Изъ вышедшихъ по настоящее время
учебниковъ, съ цѣлію дать практическое направленіе изу-
ченію Русскаго языка, не много; изъ нихъ можно указать
на учебники: Смирнова, Перевѣсскаго и Новаковскаго.

Во 2-хъ въ нашихъ учебникахъ не вполнѣ еще раз-
виты элементы языкоученія—историческій и сравнительный;
ученные труды—«Опытъ Исторической Грамматики Рус. яз.»
Буслаева и «Опытъ Общесравнительной Грамматики Рус.
яз.» изд. П. Отд. Пм. Ак. Наукъ—первые еще у насъ
труды въ этомъ родѣ послѣ «Филологическихъ Наблюденій»
Пр. Навскаго.

Въ 3-хъ недостатокъ въ нашихъ учебникахъ состоитъ

(*) См. Атеней 1858 т. № 46 стр. 182 и 183.

16

Филологическая Записки.

еще въ томъ, что въ нихъ встрѣчаются излишества или недостатки, противорѣчия въ нѣкоторыхъ правилахъ, разладъ въ опредѣленіяхъ, прозволь въ дѣлѣніяхъ, подраздѣленіяхъ разныхъ нанменованій частей рѣчи, напр. въ видахъ глаголовъ, въ раздѣленіи предлеженій и т. и., словомъ, много еще спорныхъ пунктовъ въ нашихъ грамматикахъ; да и между преподавателями, какъ видно, мало еще согласія. У насъ недавно былъ открытый, горячій грамматический споръ (полемика) между нашими педагогами Гречемъ, Галаховымъ, Полевымъ, споръ за чистоту Русскаго языка; не указываетъ ли это на потребность лучшихъ руководствъ, на общее стремленіе къ чему-то лучшему и основательному? Достаточно одного этого, чтобы видѣть, какъ еще далеки наши учебники отъ совершенства, какъ много еще требуется, чтобы критически разработать грамматику, и какъ наконецъ важенъ вопросъ: согласить всѣ спорные грамматические пункты.

Въ 4-хъ комѣ указанныхъ недостатковъ въ нашихъ грамматикахъ есть общий недостатокъ тотъ, что въ нихъ нѣтъ такой простоты въ изложеніи, такого понятнаго разсказа, какимъ долженъ бы отличаться всякий учебникъ, а тѣмъ болѣе учебникъ Русскаго языка. Наши грамматики наполнены какими-то отвлеченностями, сухими опредѣленіями, безжизненною номенклатурою дѣленій и подраздѣленій частей рѣчи и пр. и пр. Живой, понятный разсказъ совершенно чуждѣ еще нашей грамматикѣ; грамматическая литература еще не развиласъ у насъ, а потому у насъ нѣтъ еще грамматики, которую бы можно было читать, которую бы учащіеся сами охотно читали, которая простотою изложения возбуждала бы въ учащихся хотя нѣкоторый интересъ. Не мудрено послѣ этого, что наши грамматики своему сухостю отталкиваютъ отъ себя учащагося. Г. Мининъ, какъ видно, хорошо понялъ задачу учебника, нужды учащагося и средства пособить дѣлу преподаванія, почему и изложить учебникъ свой хотя кратко, но такъ телково и просто, что учащійся, читая его объяснительный разсказъ, самъ отчасти легко и скоро понимаетъ, не говоря уже о томъ, что подобнаго рода отвѣты пріятно и выслушивать отъ него, и какая разница въ отвѣтахъ! Вотъ чего надобно было бы добиваться при составленіи учебника!

17

Изъ всего этого видно, что учебники наши требуют
исправлёнія, улучшенія и упрощенія.

Чтобы составить вполнѣ удовлетворительное руководство къ изученію Русскаго языка, для этого, какъ замѣтили мы выше, мало трудиться одному, двоимъ, троимъ, — для этого нужно, чтобы въ этомъ важномъ дѣлѣ приняли участіе если не всѣ, то по крайней мѣрѣ большинство нашихъ филологовъ, преподавателей и любителей роднаго слова, чтобы въ разработкѣ такого учебника на пользу юнаго поколѣнія, обучающегося родному языку, приняли живое участіе всѣ, кому такъ дорогъ отечественный языкъ. Само собою разумѣется, что, при такомъ только общемъ участіи знатоковъ и любителей русскаго слова, по указаніямъ и замѣчаніямъ опытныхъ преподавателей, конечно, общими усиліями можно выработать прекрасное учебное руководство и довести его до совершенства, иначе, какой бы глубокой учености ни былъ составитель учебника одинъ, самъ по себѣ, не много сдѣлаетъ; у него всегда найдутся какія нибудь недостатки, недосмотры, недомолвки, неточности, излишества и пр. да иначе и не можетъ быть, и на мудреца бываетъ много простоты, говорить пословица. Пора намъ сознаться что никакое наше сочиненіе, особенно ученое или учебное, не можетъ быть безъ недостатковъ; пора намъ убѣдиться, что учебники наши не достигнутъ желаемаго совершенства, если не будутъ разработываться соединенными силами; пора намъ наконецъ отставить, такъ называемое, авторское самолюбіе—брать на себя положительное рѣшеніе нѣкоторыхъ вопросовъ науки; лучше было бы, если бы мы довѣряли другимъ свои мысли и труды,—тогда безъ-сомнѣнія, и самое сочиненіе выигрывало бы много. Тѣмь болѣе это нужно бы дѣлать каждому составителю учебника,— но лучше, вѣрнѣе и скорѣе всего достигнуть можно этой цѣли при посредствѣ періодическаго изданія, въ которомъ каждый вопросъ, каждая мысль могутъ быть обсужены не однимъ—двумя—тремя лицами, а многими спеціалистами. Мало того: самыя критическія замѣтки эти и указанія, въ свое время, также могутъ подлежать суду критики.

Такимъ образомъ если каждый вопросъ въ статьѣ будетъ обсуживаться большинствомъ преподаватей, а сужденія,

2

18

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

указания и замечания будутъ заноситься въ Записки, тогда
изслѣдованія получатъ большее достоинство и значеніе. На
конецъ если бы даже нѣкоторыя статьи довелось исправлять
и перепечатывать хотя бы два раза, то тѣмъ еще лучше,
тѣмъ большаго совершенства можно было бы ожидать отъ
такихъ изслѣдованій и работъ, подготовляемыхъ постепен-
но со всею разборчивостью и осмотрительностью.

Само собою разумѣется, что обсуживаніе разныхъ
вопросовъ большинствомъ дѣятелей, замѣчанія и указанія
на многія стороны языкоученія,—могутъ привести къ
счастливымъ результатамъ.

Въ статьѣ этой мы сдѣлали бѣглый обзоръ филологи-
ческой дѣятельности, желая хотя кратко, въ видѣ перечня,
указать на труды нашихъ педагоговъ, чтобы, такъ сказать,
отдѣлить и отличить прежнее преподаваніе Рус. яз. отъ
современнаго движенія и направленія его. Знаемъ, что
многаго мы не высказали, другаго коснулись слегка, но
надѣемся, что пробѣлы нашей статьи пополнятся замѣтками
другихъ, что почтенные наши преподаватели Рус. яз. и
Сл., какъ любители слова, доскажутъ недосказанное нами.

С. 3.

ТРИ НАПРАВЛЕНІЯ

ТЕОРИИ РОДНАГО ЯЗЫКА.

Грамматистъ самъ себя, но и только для
самаго себя, долженъ быть авторитетомъ.

А. Майковъ.

Все родное намъ близко, а языкъ ближе всего: на
немъ передаемъ мы ближнему свое внутреннее достояніе и
усвоиваемъ чужое; чужія мысли и чувствованія дѣлаются
нашими; мы приходимъ въ состояніе располагать ими по
собственному произволу и обращать на пользу близкихъ
и дальнíchъ, современниковъ и потомства. Родной языкъ
стоитъ того, чтобъ имъ заняться дѣльно.

Какъ же мы имъ занимаемся? — говоримъ. А еще? —
учимся грамотѣ. Да полно учимся ли? хотимъ ли учиться
давно ли мы кончили долгій споръ о томъ, не вредна ли
грамотность нашему простолюдину? Гдѣ же результаты на-
шего словопренія? Конечно, читаютъ и пишутъ у насъ
многія тысячи русскихъ. Каково читаютъ и хорошо ли пи-
шутъ? это опять особые вопросы. Въ этомъ отношеніи на-
родъ можно раздѣлить на пять классовъ: выше всѣхъ стоять
пишутіе; второй классъ составляютъ читающіе, но не пи-
шутіе; третій классъ составляютъ недоучки, едва разбираю-
щіе по складамъ церковную грамоту; они большею частію
стыдятся своего полузнанія и не признаются въ томъ, что
учились читать; четвертый, огромный классъ, состоитъ изъ
православнаго люда, который любить слушать, какъ гра-
мотный читаетъ; наконецъ послѣдній, также очень немало-
численный классъ народа, состоитъ изъ неучей, не слушаю-
щихъ никогда никакого читанья кромѣ храмоваго.

Есть у насъ классъ народа, въ которомъ и правила
языка заучиваются весьма многими; а многими ли и какъ
они изучаются, если взять въ разсмотрѣніе всѣ классы на-

20

Филологическая Записки.

рода? — и туть, какъ во многихъ другихъ случаяхъ, без-
пристрастному созерцателю представляются двѣ главныя и
касательно образованія очень неравныя половины человѣче-
скаго рода, отечества, общества и семейства—мужеская и
женская; послѣдняя говорить не меньше первой; понимать
то, что говорятъ, читаютъ и пишутъ нужно—обѣимъ. При-
детъ пора, станутъ и женщины знакомиться съ теоріей
отечественного языка (mutterschprache). Можетъ быть даже,
разсмотрѣніе этой теоріи поможетъ матерямъ семействъ
руководить не только мальчиковъ, но и дѣвочекъ къ перво-
начальному усвоенію главнѣйшихъ правиль языка.

Въ этомъ отношеніи наше прошлое, настоящее и будущность представляютъ не только разнообразіе, но и рѣзкія противоположности. Русь готовится праздновать свое тысяцелѣтіе, а грамматикъ ея немногимъ больше одного вѣка! Девять столѣгій прожили мы безъ вской теоріи роднаго языка; а въ одинъ вѣкъ стали заниматься ею дворяне обоихъ половъ, а духовенство и горожане въ одномъ только мужескомъ полѣ. Знаками это можно выразить очень

муж. жен.

м. ж.

просто: 0 + 0 = 0 прошлое, а 3 + 1 = 4 настоящее. Нако-
нецъ будущность, въ которой и сельскіе обыватели обоихъ
половъ примутся за приличную ихъ степени развитія

м. ж.

теорію родлаго языка, выразится цифрами 4¼ 4 = 8. Здѣсь
нуль соответствуетъ девяти вѣкамъ, 4 одному столѣтію, а
на долю 8 выпадутъ двадцатые вѣка, тридцатые, сороко-
вые и т. д. Эта мысль, громадностію своихъ результатовъ,
поражаетъ самое смѣлое воображеніе, тогда какъ дѣло
очень просто: станутъ Русскіе учиться, такъ станутъ и
выучиваться многому, по крайней мѣрѣ своему родному
языку.

Разрабатывая рудникъ роднаго языка, мы трудимся
для потомства: многое падаетъ на каменистую почву и при
дорогѣ, потаптывается и пропадаетъ, а хоть немногое, но
попадаетъ же и на до землю, принося богатые, хотя
и не казистые, не щеголеватые плоды.—Что жь мы дѣлали,
дѣлаемъ и сдѣлаемъ? Одни возносять теорію языка на не-
бывалыя высоты, другіе низводятъ ее до дѣтскаго уразумѣ-
нія, а третьимъ, можетъ быть, удастся сдѣлать главныя пра-

ТРИ НАПРАВЛЕНІЯ ТЕОРІЇ РОДНАГО ЯЗЫКА.

21

вила языка доступными и простому народу. Вотъ три на-
правленья, которые желали бы мы разсмотрѣть въ надлес-
жащей послѣдовательности. — До сихъ поръ грамматика
усваивается только привиллегированными классами народа,
тогда какъ правильность вз употребленіи словъ и даже
сознательное ихъ употребленіе есть принадлежность чисто-
человѣческая. Послѣднему изъ простолюдиновъ она столько
же прилична сколько и самой важной барынѣ.

Отецъ русской грамматики, Ломоносовъ былъ сынъ
рыбака. Второе Отдѣленіе Академіи Наукъ перепечатало его
сочиненіе въ 1855 году на память столѣтія, посвятивъ кни-
гу Наслѣднику Цесаревичу. Въ предисловіи къ этому изда-
нію разсмотрѣно: 1) что было сдѣлано съ славянскою грам-
матикою до Ломоносова, 2) въ чемъ состоитъ его заслуга
и 3) чѣмъ ознаменовался первый вѣкъ существованія соб-
ственно русской грамматики. Тамъ говорится, что «въ
изученіи языка, послѣдовавшемъ за грамматикой Ломоно-
сова, мы находимъ три различныя направленія: учебное,
критическое и ученое.» Далѣе сказапо: «Въ граматикахъ
перваго рода излагаются правила грамматическія безъ из-
слѣдованія происхожденія формъ; онъ ограничиваются упот-
ребленіемъ ихъ въ рѣчи. Второй родъ грамматики пред-
ставляетъ критическое и подробное перечисленіе правилъ
Русскаго языка; но многія изъ этихъ правилъ нуждаются
въ основаніяхъ логическихъ и историческихъ. Наконецъ къ
третьему роду принадлежать грамматическія сочиненія, опи-
рающіяся на начала Общей грамматики и на сравненіе съ
соплеменными языками. Всѣ три рода грамматическихъ из-
слѣдованій соотвѣтствуютъ постепеннымъ успѣхамъ словес-
ности и распространенію филологическихъ знаний.»

«Первое направленіе начинается съ грамматики Ломоносова, второе ознаменовано изслѣдованіями о языке бывшей Россійской Академіи, третье начато Вторымъ Отдѣленіемъ Академіи Наукъ и Филологическими Наблюденіями надъ составомъ Русскаго языка Протоиерея Павскаго, явившимися въ свѣтѣ вскорѣ послѣ образованія въ Академіи русскаго Отдѣленія.»

Различны ли эти академическія направленія? удовлет-
воряютъ ли потребности учащихъ и учащихся въ настоя-

22

Филологическая Записки.

щее время? пришла ли пора самостоятельности для учеб-
наго направленія? и куда надобно стремиться нашей совре-
менности для того, чтобы облегчить и простонародное обра-
зованіе въ возможно-большей степени! Вотъ вопросы, ко-
торыми точнѣе опредѣляется главный вопросъ: многими ли,
и какъ изучаются у насъ правила роднаго языка?

1. Различны ли направленія грамматикъ—Ломоносова и академическихъ, или это только разныя ступени одного и того же направленія въ даль и въ вышину?

Изъ ученѣйшихъ ученѣйшій, какимъ былъ въ свое время между русскими, академикъ Ломоносовъ никакъ не создалъ бы нашей грамматики, если бы действовальъ только по своей обязанности, какъ членъ такой или другой академіи. Онъ подарилъ ее намъ какъ геніальный писатель и творецъ этого не старѣющего «завѣта своему потомству.» Современники оцѣнили подвигъ его. Нѣсколько изданій одного и того же 1755 года служатъ явнымъ доказательствомъ того, что Русь была уже готова къ принятію величаго достоянія. Но бросившись сгоряча на это ученое сочиненіе, она никогда не обращала его въ учебное, потому что 33 года не перепечатывала вовсе, да и вообще перепечатала какъ грамматику только дважды, въ 88-мь и 89-мь годахъ. Не потому ли это, что новое нерѣдко кажется недоступнымъ? Прочія изданія были въ полныхъ собраніяхъ сочиненій Ломоносова до 1855 года, когда Академія Наукъ вздумала почтить нашу первую грамматику, въ память столѣтія, особымъ изданіемъ. Въ прошломъ вѣкъ «Россійская Универсальная Грамматика» Николая Курганова вышла съ 1769 по 1796 годъ шестью изданіями и скорѣе могла быть учебникомъ того времени наравнѣ съ учеными сочиненіями: Барсова, Свѣтова, Сырѣйщикова и Соколова.

Если поэтому Грамматику Ломоносова стоитъ назвать
по преимуществу ученою, то развитіе ея въ трехъ изда-
ніяхъ первой академической и въ трехъ же изданіяхъ вто-
рой академической грамматики, при всѣхъ пхъ достопн-
ствахъ, составляетъ только болѣе или менѣе замѣтные по-
вороты одного и того же академическаго, т. е. ученаго
направленія; оно пригодно учащимъ, тогда какъ учебники
пишутся для учащихся. Учебное изложеніе упрощаетъ,
тогда какъ ученое по необходимости усложняетъ предметъ

ТРИ НАПРАВЛЕНІЯ ТЕОРИИ РОДНАГО ІЯЗЫКА.

23

своего изслѣдованія; а потому оба направленія могутъ называться въ нѣкоторой степени противоположными. Проявленія же: филологическое и лингвистическое, общесравнительное, историческое и т. д. постепенно выказывавшіяся на горизонтѣ нашей грамматики, составляютъ одно и тоже ученое направленіе.

2. Удовлетворяетъ ли насъ эта ученость, это академическое направленіе? — Нѣтъ! съ одной стороны, слѣдя германскую ученость настоящаго столѣтія, и наши грамматисты не довольствуются прежними изысканіями, а поднимаются все выше и выше, тогда какъ высоты языковѣднія доступны очень немногимъ; съ другой же стороны потребность въ училищной грамматикѣ дѣлалась все болѣе и болѣе ощутительною.

Сокращеніе академическаго труда, изданное Главнымъ Правленіемъ училищъ для преподаванія въ низшихъ учебныхъ заведеніяхъ, нисколько не удовлетворило потребности, потому что выходило съ 1800 года черезъ годъ, черезъ три года, черезъ семь лѣтъ и всего было не болѣе семи изданій, тогда какъ грамматики Меморскаго вышло почти въ то же время 14 изданій.

Ученыя сочиненія — грамматики І'реча и Востовова были напечатаны и въ сокращенномъ видѣ. Онѣ введены — первая въ духовныя, а вторая въ гражданскія училища, гдѣ употребляются и до нынѣ, т. е. около 30 лѣтъ. Въ этомъ заключается неоспоримое доказательство ихъ достоинства. Русская Грамматика Иванова одобрена Совѣтомъ Училища Правовѣднія и принята за руководство къ преподаванію въ этомъ заведеніи, которое равняется нашимъ университетамъ.

Не говоря о другихъ учебникахъ этого времени, мы видимъ, что училищныя грамматики у насъ являлись, и не всѣ, подобно сокращенію академической, исчезали съ лица земли русской, оставляя по себѣ только память неудачнаго исполненія, а слѣдовательно и плохаго достиженія своей цѣли; но большая часть этихъ теорій отечественнаго языка были сокращеніемъ ученыхъ грамматикъ. И тутъ слѣдовательно просвѣчивало, или лучше сказать тяготѣло на учитяхъся, т. е. ложилось на дѣтей всей своей тяжестію, академическое же, критическое ли, ученое ли, назовите какъ

24

Филологическая Записки.

хотите, направленіе, существенно различествующее отъ учебнаго тѣмъ, что послѣднее облегчаетъ, тогда какъ первое, недоступностью своею для дѣтскаго возраста затрудняетъ обученіе.

Есть у насъ опытъ двухъ направленій ученаго и учебнаго, которые идутъ въ паралель,—это Филологическія Изсѣдованія Протоиерея Павскаго, которыхъ никто не отнесетъ къ учебному направленію, и Руководство къ первоначальному изученію Русскаго языка, составленное Барановскимъ для Финляндцевъ и напечатанное въ Гельсинфорсѣ съ прописями, чисто учебное сочиненіе, въ которомъ одна кожь и самъ Герасимъ Петровичъ Павскій нашелъ себя, такъ сказать, всецѣло, сдѣлавъ на всю книжку только одно замѣчаніе.

Если съ одной стороны оба направленія, ученое и учебное, находятся до сихъ поръ въ тѣсной связи между собою, ибо послѣднее выродилось изъ перваго; то съ другой стороны мы ужь имѣемъ образчики столкновенія обоихъ направленій и даже заимствованій старѣйшимъ у юнѣйшаго, которые намекаютъ на будущность.—Ученость, при всей своей положительности, подробности и высокости, останется принадлежностью академій, университетовъ и другихъ высшихъ учрежденій, но не будетъ имѣть притязательности на включеніе ея въ сферу нисшаго учебнаго образованія. Вмѣшательство учебнаго направленія въ ученое не такъ опасно: родители занимаютъ у дѣтей только то, что имъ самимъ вздумается, тогда какъ дѣти по необходимости заимствуютъ у родителей до поры до времени все.

3. Пришла ли же пора самостоятельности для учебнаго направленія? или еще надобно ждать ея? а если пришла, то гдѣ, когда и какъ?—

Отвѣтъ на все это облегчится при предварительномъ разсмотрѣніи двухъ противуположныхъ путей, которыми достигалось прежде и достигается теперь первоначальное теоретическое изученіе языка. Посмотрите на наши духовныя училища, гдѣ вытверживаются непреложныя правила, и сравните ихъ съ преподаваніемъ въ гимназіяхъ и кадетскихъ корпусахъ, гдѣ начинаютъ съ практическаго употребленія языка: вы найдете живую исторію нашихъ училищныхъ порядковъ. Древнѣйній периодъ ся довольствовался

ТРИ НАПРАВЛЕНІЯ ТЕОРІЙ РОДНАГО ЯЗЫКА.

25

безсмысленнымъ затверживаніемъ напечатаншаго; остатокъ этой премудрости состоитъ въ заучиваніи правиль съ тѣми примѣрами, какіе приведены въ книгѣ, дабы отвѣты были безостановочны, и конецъ ихъ можно было бы произнести на распѣвъ, какъ бы въ знакъ торжества. Положимъ, что и эта манера выводится: правила выучиваются твердо, а примѣры можно знать и не такъ твердо, даже дозволяется приводить и свои примѣры. Многіе ли изъ учащихъ заставляютъ приводить свои примѣры? это вопросъ. Грамматическій, т. е. этимологическій разборъ всегда дѣлался самъ по себѣ, независимо отъ выученнаго по книжкѣ; но въ лицѣ даровитыхъ учениковъ онъ, разумѣется, совпадалъ съ правилами, которые наконецъ усваивались. На сколько могли нынѣшнимъ ученикамъ синтаксическіе разборы предложеній—въ точности опредѣлить трудно; но ужъ ни какъ не льзя сомнѣваться въ томъ, что они подвинули учащихся къ цѣли изученія правиль гораздо больше прежняго, по тому что затверживаніе параграфовъ учебника отодвигало ученика отъ цѣли раціональнаго усвоенія того, что ему не подъ силу.

Сколько вѣковъ изученія грамматики латинской, французской и нѣмецкой и др. прошло безъ сознанія того, что переходъ отъ примѣровъ къ правиламъ, какъ переходъ отъ извѣстнаго къ неизвѣстному, гораздо легче перехода отъ правиль къ примѣрамъ, т. е. отъ неизвѣстнаго къ извѣстному! Учащійся говоритъ, читаетъ и пишетъ гораздо прежде чѣмъ принимается за теорію языка по опредѣленному учебнику. Почему жь не воспользоваться безотчетнымъ знаніемъ языка, для того чтобъ возвести его на степень сознательности? Отъ примѣровъ восходить къ правиламъ естественно, а ниспускаться отъ правиль къ примѣрамъ—противоестественно. Смотря по тому, каковы правила и какъ они изложены, учитель съ своей книжкою въ рукѣ стоитъ такъ сказать на десятой ступеньки лѣстницы, по которой надобно восходить учащимуся; силою своей власти и умѣнья учить онъ старается встащить ученика вдругъ какъ можно выше, тогда какъ опустясь по лѣсенкѣ на самую нисшую ступеньку (это конечно трудъ не малый) онъ могъ бы только смотрѣть, какъ начинающій самъ взберется слерва на первую ступеньку, потомъ на вторую и т. д.

26

Филологическія Записки.

Переходъ отъ примѣровъ къ правиламъ явился у насъ впервые въ 1825 году въ «Учебной книгѣ для кантонистовъ большаго возраста,» сочиненной военной комиссіею подъ предсѣдательствомъ Инженеръ-Генералъ-Лейтенанта графа Сиверса; но книга эта, по распоряженію начальства военныхъ поселеній, сохранялась втайкъ! Она была одной-коькъ перепечатана въ 1830 году подъ заглавіемъ «Руководство къ преподаванію Россійской Грамматики въ баталіонахъ и полубаталіонахъ военныхъ кантонистовъ». — Прошло цѣлое десятилѣтіе, прежде чѣмъ естественный способъ изложения грамматики былъ примѣненъ не къ одной только этимологіи, а ко всѣмъ частямъ ея.

За то ужь тутъ встрѣтилось довольно интересное явленіе: по одной и той же мысли учебнаго изложения, начиная съ примѣровъ, вышли сочиненія въ С. Петербургѣ, Парижѣ и Швейцарскомъ кантонѣ Сентъ-Галленѣ, у насъ «Тетрадь Русской Грамматики для Русскихъ», напечатанная въ 1835 году, у Нѣмцевъ Practische Sprachdenklehre Вурста въ 1836 году и у Французовъ Grammaire Nationale Бешерелея, большое, превосходное сочиненіе въ 1837 году. «Самая одновременность этихъ событий уже показываетъ на ихъ глубокое внутреннее значеніе» — вотъ слова одного священника, а другой просто назвалъ эту одновременность — откровеніемъ. Видно дѣйствительно пришла пора самостоятельности для учебнаго направленія и у насъ, если не сговариваясь несколько ни съ французами, ни съ нѣмцами, мы отъ нихъ не отстали. Вотъ почему эту-то пору, тридцатые года, мы считаемъ временемъ появленія учебнаго направленія грамматики у разныхъ народовъ. Слѣдовательно у насъ явилось оно послѣ 80 лѣтъ существованія ученаго направленія.

Потребность въ книжкахъ для первоначальнаго изученія теоріи русскаго и нѣмецкаго языковъ выказалась различно: тогда какъ у насъ въ 1855 году, т. е. чрезъ 20 лѣтъ, шло 16-е изданіе, въ Штутгардѣ было уже 61-е, а краткаго учебника у насъ 2-е, а тамъ 15-е.

Наша борьба учебнаго направленія съ ученымъ проявилась особенно въ 1842 году. Участіемъ въ этой борьбѣ Россійская Академія окончила свое 60-лѣтнее существованіе, а Второе Отдѣленіе Академіи Наукъ занялось на пер-

27

вомъ году своего появленія, какъ это видно изъ отчета его, разсмотрѣніемъ нѣкоторыхъ учебниковъ. Такъ по предложенію г. Министра разсмотрѣно было въ Отдѣленіи сочиненіе подъ названіемъ—Русская Грамматика для Русскихъ, напечатанное нѣсколькимм изданіями, при чемъ требовалось опредѣлить: предпочесть ли для употребленія въ уѣздныхъ училищахъ Грамматику г. Востокова или означенное сочиненіе. Еще въ бывшей Россійской Академіи комитетъ, составленный изъ шести ея членовъ, произнесъ свое мнѣніе о третьемъ издаіи этой книги. По опредѣленію Отдѣленія разборъ ея пятаго изданія порученъ былъ почетнымъ членамъ, протоіерею Кочетову и Лобанову, которыхъ мнѣніе съ заключеніемъ Отдѣленія представлено г. Министру. Министръ, президентъ Академіи Наукъ, особенно покровительствовавшій ученостъ и въ грамматикѣ, переслалъ заключеніе академиковъ къ попечителю Московскаго Учебнаго Округа, который зналъ и любилъ преимущественно учебное направленіе и въ теоріи отечественнаго языка. Могло ли же дѣло ограничиться пустою формальностію? разумѣется могло, но на этотъ разъ оно ею не ограничилось. Москва своего не упустила; она изучила современную потребность лучше Петербурга. Попечитель разобралъ всѣ замѣчанія подробно и заключилъ слѣдующими словами:

«Отзывъ гг. академиковъ не можетъ бытъ принять въ уваженіе по тремъ главнымъ недостаткамъ: 1) касательно началъ педагогическихъ, 2) современнаго состоянія науки объ языкѣ и 3) положительныхъ законовъ критики.

1.) Гг. академики не съ надлежащей точки зрѣнія разсматривали руководство. Отъ школьнаго учебника они требуютъ полнаго изложенія законовъ языка, будто отъ какого академическаго труда, забывая, что мѣриломъ учебнаго сочиненія должны быть начала педагогическія.

2.) Хотя отъ отзыва гг. академиковъ, состоящаго только въ нѣкоторыхъ указаніяхъ, нельзя требовать полной критики, однако весьма странно, что гг. академики, предложивъ столько замѣчаній на словопроизведеніе, не указали ни одного касательно словосочиненія, тогда какъ, по современному воззрѣнію на теорію языка, синтаксисъ есть важнѣйшая часть грамматики, и притомъ особенно въ руководствѣ для училищъ.

28

Филологическая Записки.

3.) Даже оставляя оба сіи пункта, о которыхъ не до-
гадались гг. академики, разсматривая отзывъ ихъ, какъ онъ
есть, совершенно убѣждаемся, что гг. академики не опре-
дѣлили надлежащимъ образомъ границъ и ясной цѣли для
своей критики. При разборѣ учебника имъ слѣдовало бы
отдѣлить то, что собственно принадлежитъ автору отъ то-
го, что заимствовано имъ изъ сочиненій Востокова, Греча
и Россійской Академіи: тогда бы критика гг. академиковъ
была направлена прямо къ определенной цѣли. А они на-
противъ того, думая осудить автора, по большей части на-
падаютъ или на его предшественниковъ, или на свою же
Академію, или на Грамматику Востокова, книгу, ими самими
признанную за руководство классическое.

Отсюда слѣдуетъ, что отзывъ гг. академиковъ касатель-
но перваго пункта невѣренъ въ своемъ основаніи, касатель-
но втораго недостаточенъ въ указаніяхъ, касательно третья-
го исполненъ противорѣчій.»

Чтó же было слѣдствіемъ такой переписки одного изъ
учебныхъ округовъ, лежащихъ въ средоточіи Россіі, съ ми-
нистерствомъ, которое распоряжалось всѣми шестью окру-
гами? — Между прочимъ то, что въ слѣдующемъ же 1843
году «Русская Грамматика для Русскихъ» вышла пятью
изданіями, — примѣръ небывалый, и первый послѣ 1755 го-
да, въ которомъ Грамматика Ломоносова вышла четырмя
изданіями; но она ужь послѣ не перепечатывалась, какъ
сказано выше, болѣе 30 лѣтъ, а ученическая грамматика
перепечатывалась и далѣе, почти ежегодно до 1857 г. не
только новыми изданіями, но и сличительными сводами
прежнихъ изданій. Факты приводимъ мы преимущественно
для того, чтобъ показать, гдѣ, когда и какъ появилось у
насъ учебное направленіе теоріи отечественнаго языка и
какими обстоятельствами сопровождался первый периодъ ся
существованія.

Остается показать окончательное торжество учеб-
наго направленія нашей грамматики надъ ученымъ. И въ
этомъ случаѣ, какъ во многихъ другихъ, Н. И. Гречь
является первымъ дѣятелемъ. Изложивъ правила русскаго
словосочиненія въ 1827 году, ровно черезъ четверть сто-
лѣтія послѣ первой академической грамматики и ровно за
четверть столѣтія до появленія «Опыта Обще-сравнительной»,

ТРИ НАИРАВЛЕННЯ ТЕОРИИ РОДНАГО ЯЗЫКА.

29

т. е. второй академической грамматики Русскаго языка, заслуженный филологъ нашъ издалъ въ 1851 году «Учебную Русскую Грамматику для преподаванія въ Военно-Учебныхъ Заведеніяхъ» (для учащихся) и особое «Руководство къ преподаванію по учебной русской грамматикѣ (для учащихъ).» Въ томъ и другомъ сочиненіи примѣры предшествуютъ правиламъ, правила выводятся изъ примѣровъ. Неутимость Н. И. Греча побуждаетъ его печатать въ настоящее время двѣ грамматики: учительскую и ученическую.

Вторымъ дѣятелемъ является предсѣдательствовавшій во Второмъ Отдѣленіи Академіи Наукъ И. И. Давыдовъ въ томъ отношеніи, что составляя «Опытъ Общесравнительной Грамматики Русскаго языка» онъ не чуждался занимствованій изъ учебныхъ сочиненій Перевлѣсскаго, Лангеншельда, Буслаева, Каткова и Басистова.—Очень естественно, что школа въ своей безпрерывной дѣятельности, при передачѣ теоріі языка молодому поколѣнію въ лицѣ даровитыхъ преподавателей, иногда опережаетъ и самыя ученыя соображенія людей, трудящихся только въ тишинѣ своихъ кабинетовъ.

Третьимъ дѣятелемъ по справедливости надобно счесть Н. М. Перевлѣсскаго. Его «Практическая Русская Грамматика» составляетъ образецъ особенного искусства въ передачѣ правилъ языка при разсмотрѣніи лучшихъ произведенийъ нашей словесности, доступныхъ и дѣтскому возрасту.

Послѣднее сочиненіе Θ. И. Буслаева носить на себѣ заглавіе: «Учебныя руководства для Военно-Учебныхъ Заведеній.» Опытъ Исторической Грамматики Русскаго языка. Учебное пособіе для преподаватей» 1858. Въ немъ на стр. XXIX предисловія сказано: «Примѣнительно къ преподаванію роднаго языка «Опытъ Исторической Грамматики» имѣть двоякое назначеніе: 1) для учащихъ служить пособіемъ въ преподаваніи, при объясненіи грамматическихъ правилъ; и 2) для учащихся предлагаетъ справочную книгу, въ которой они могутъ находить рѣшеніе затруднительныхъ вопросовъ грамматическихъ, встрѣчающихся имъ на практикѣ.»

Нельзя не упомянуть еще о двухъ сочиненіяхъ, вышедшихъ въ одномъ и томъ же 1859 году. Это «Анализическая Филология о составѣ и образованіи Русскаго языка

30

Филологическая Записки.

Я. В. Толмачева и «Руководство к первоначальному изученію Русскаго языка» С. Θ. Чулкова, принятое во вновь преобразованныхъ училищахъ военнаго вѣдомства. Первое, какъ типъ ученаго изслѣдованія, на 383 страницахъ ограничивается предметами этимологическими, и въ XVIII главѣ излагаетъ правила, руководствующія къ отъисканію истиннаго значенія коренныхъ и производныхъ словъ; а послѣднее въ двухъ отдѣлахъ на 96 страницахъ сообщаетъ четливое свѣдѣніе обо всей грамматикѣ: о предложеніяхъ, частяхъ рѣчи и ихъ измѣненіяхъ, о звукахъ, буквахъ и составѣ словъ, далѣе о согласованіи и управленіи словъ, наконецъ о сочетаніи предложеній.—Каждое изъ этихъ сочиненій хорошо въ своемъ родѣ, но, по приложенію къ дѣлу на пользу учащихся, пальму первенства надобно отдать учебному сочиненію, гдѣ дѣло начинается съ предложеній, потомъ являются слова, а паконецъ уже и буквы.

Что же слѣдуетъ изъ всего этого разсмотрѣнія о появленіи учебнаго направленія одновременно въ трехъ націяхъ, о борьбѣ, которую выдержало оно у насъ, объ успѣшномъ ходѣ его съ самаго начала и объ окончательномъ торжествѣ въ настоящее время?—Слѣдуетъ то, что путь упрощенія теоріи роднаго языка далеко не конченъ.

4.) Куда надобно стремиться нашей современности, для того, чтобъ облегчить и простонародное образованіе въ возможно большей степени?—Надобно упрощать предаваніе, до-нельзя упрощать и теорію роднаго языка. Хорошій отецъ заботится о томъ, чтобъ сыну его было хорошо не только при жизни, но и по смерти родителя: а сын продолжаетъ работу иногда только потому, что она начата отцомъ. Не построй Петръ Великій С. Петербурга, такъ конечно не принялись бы за эту египетскую работу, ни супруга его, ни племянница, ни дочь, послѣ него царствовавшія; а теперь ничего не стоптъ окинуть взглядомъ памятниковъ: Петру, Александру и Николаю, вмѣстѣ съ Исакиевскимъ соборомъ, который можно счесть «памятникомъ» Екатеринѣ Великой. Такъ и въ теоріи роднаго языка, добираваясь, такъ сказать, ощупью до разныхъ академическихъ грамматикъ и до немногихъ упрощеній учебнаго изложенія, мы совсемъ не знаемъ, съ какой легкостью будутъ усваиваться правила языка, можетъ быть, уже дѣтьми дѣтей на-

ТРИ НАПРАВЛЕНІЯ ТЕОРІЇ РОДНАГО ІЗЫКА.

31

шихъ. Въ этомъ отношеніи намъ и другія націи не при-
мѣръ: онѣ шли околицами; а мы пойдемъ въ настоящій
вѣкъ стальныхъ перьевъ и спичекъ, дагерротиповъ и па-
роходовъ, желѣзныхъ дорогъ и электрическихъ телеграфовъ,
пойдемъ вмѣстѣ со всѣми европейцами и американцами
не гусинымъ и тихимъ, а скорымъ и бѣглымъ шагомъ.
Одно изъ самыхъ вѣрныхъ средствъ для достиженія этой
цѣли—грамотность. Но какъ и грамотность, подобно грам-
матикѣ, далеко не первая ступенька той лѣстницы, по ко-
торой взбирается человѣкъ на весьма незначительную вы-
соту своего теперешняго образованія, то нужно приняться
не за учителей, а за матерей семействъ, которые пола-
гаютъ первое основаніе религіознонравственному образо-
ванію дитяти. Матерей надобно заинтересовать облегчені-
емъ труда, уясненіемъ необходимости итти съ вѣкомъ.
Надобно ниспуститься ко взрослымъ дѣтямъ, къ народу, и
составить «народную грамматику». Первымъ опытомъ на-
роднаго руководства мы полагали бы предпослать «Правое
письмо» или практическое правописаніе, гдѣ безъ всякой
грамматической терминологіи были бы указаны средства
избѣгать грубыхъ ошибокъ въ письмѣ. Дѣло въ руковод-
ителямъ: въ войскахъ это молодые офицеры, въ сельскомъ
народонаселеніи это священно-служители и семинаристы,
въ образованіи дѣвочекъ это—наставницы. Могутъ они,
руководясь теперешними учебными грамматиками, занимать
учащихся и уяснять ихъ понятія о предметахъ и дѣйствіяхъ,
о признакахъ и обстоятельствахъ, объ отношеніяхъ пред-
метовъ и связи дѣйствій, такъ и хорошо. Но каждый изъ
учащихъ будетъ дѣлать свои наблюденія, каждый, по мѣрѣ
самостоятельности въ работѣ, будетъ находить свой путь къ
умамъ и сердцамъ слушателей. Многіе дойдутъ, разумѣется,
до кратчайшихъ путей, до простоты, которая бываетъ не-
рѣдко верхомъ искусства. Вотъ эти-то изысканія и должны
быть обращаемы на общую пользу; ихъ-то и надобно обоб-
щать всѣми способами, чтобъ не всякому начинать свое
обученіе съ наистарѣйшей методы, и сдѣлавъ нѣсколько
шаговъ по пути усовершенствованія, угасать на срединѣ
дороги, на полупути. Конечно, опытность въ преподаваніи,
какъ и въ жизни вообще, пріобрѣтается каждымъ человѣ-
комъ отдѣльно; но чѣмъ большимъ количествомъ знанія и

32

Филологическія Записки.

умѣнья действовать запасется человѣкъ смолоду, тѣмъ легче ему будетъ перейти тѣ ступеньки опыта, которые представляются только первоначально. Дальнѣйшее преуспѣяніе будетъ больше дѣломъ соображенія и неутомимости въ трудѣ, чѣмъ борьбы съ неодолимыми препятствіями, которые неучу представляются на каждомъ шагу.

Изъ всего вышесказаннаго видно, что три направленья теоріі отечественнаго языка мы понимаемъ не академически, а на оборотъ: вмѣсто учебнаго, критическаго и ученаго направленій находимъ прежде всего ученое, показившееся въ половинѣ XVIII столѣтія, длящееся по нынѣ и нескончаемое въ своихъ углубленіяхъ, расширеніяхъ и утонченіяхъ; во вторыхъ училищное, пробавлявшееся первое 30-ти лѣтіе нынѣшняго вѣка большею частію сокращеніями ученыхъ грамматикъ и третье учебное, прозвившееся одновременно въ разныхъ націяхъ, и въ продолженіе послѣднихъ тридцати лѣтъ пролагающее себѣ путь не столько въ училища (военнаго вѣдомства), сколько въ народъ.

Но путь упрощеній въ преподаваніи Русскаго языка далекъ и неровенъ, тогда какъ и на первыхъ шагахъ его встрѣчаются немалыя затрудненія, а именно два языка: собственно Русскій и Церковно-Славянскій. Наши молитвы сообщаются и дѣтямъ. Возьмемъ самыя обыкновенныя,—молитву Господню и молитву передъ обѣдомъ, и сличимъ только первая слова ихъ: *Отче нашъ и Очи вспхъ....*
Какъ бы учитель сталъ толковать это ученику, отецъ сыну, мать дочери или вообще другъ дружкѣ? что такое «Отче?» то ли самое, что «Очи?», или не то? От-че и о-чи. Кто это Отче? Кого мы такъ называемъ? называемъ ли кого нибудь отче святый?—Учащемуся всего нужнѣ одуматься, войти въ себя, спросить самаго себя, заставить себя вникнуть въ дѣло, въ вопросъ, въ значеніе слова. На это нужно время, нужно расположеніе. Положимъ, что ребенокъ, либо и взрослый не догадывается, когда его спрашиваешь: что такое—благослови Отче, Отче Вседержителю и проч.
Но ужъ вѣрно догадается, когда ему скажешь: а батюшка, либо татенька, что значить? Отецъ.—Ну такъ вотъ и Отче что значить? только родной отецъ?—нѣтъ, и духовный. Мало что духовный; у насъ у всѣхъ есть Небесный Отецъ, Господь Богъ; вотъ Его-то мы и называемъ

33

Отче, Отче нашъ. Когда мы молимся Богу, такъ обращаемся къ нему, какъ дѣти къ отцу, не къ крестному или носаженному, а къ Отцу всѣхъ отцовъ и Царю всѣхъ царей, Который все видитъ и все знаетъ, а любитъ насъ больше, чѣмъ какой бы то пи было родной отецъ любить въ состояніи.—

Ну, а чтожъ такое—очи?—отцы?—Есть пѣсня: «Очи мои, очи, не спятъ темной ночи.» Спятъ очи, не спятъ очи? Кто это спитъ, или не спитъ?—Положимъ, что и тутъ отвѣта не добиться, какъ это часто случается при спрашиваньи крестьянскихъ мальчиковъ и дѣвочекъ. Жди сколько хочешь, отвѣта не дождешься.—У тебя у самаго есть очи, еще два ока; и два уха есть у тебя, да ужъ объ ушахъ-то мы говорить не станемъ; а что такое очи? сколько очей у тебя? если бъ не было очей, то могъ ли бы ты видѣть? закрой очи, зажмурь ихъ! видишь ли ты теперь что нибудь? чтожъ такое очи? А одинъ глазъ какъ называется?—око. Не видалъ ли ты медальки у стараго солдата? есть такія медали, на которыхъ изображено всевидящее Око, оно означаетъ Господа Бога, Который все видитъ. Такъ не все ли же равно «Отче» и «очи»?—отче—это отецъ, весь отецъ, какъ есть, съ руками и съ ногами, съ головой и со всѣмъ тѣломъ, а очи—это только малая часть лица, два глаза, оба глаза, оба ока.

Припѣрное толкованіе двухъ словъ показываетъ, что разборъ словъ и предложеній, рѣчей и частей рѣчи съ ихъ окончаніями и перемѣнами этихъ окончаній—дѣло не легкое. Однако оно способствуетъ разумѣнію и развитію учащагося и должно быть упрощаемо до такой степени, чтобъ сдѣлалось доступно, если не дѣтскому возрасту, то взрослымъ, которые захотятъ понимать самихъ себя, если захотятъ заняться разсмотрѣніемъ того, какъ они говорятъ, чтобъ читаютъ и правильно ли пишутъ.

Это преимущественно относится къ тѣмъ наставникамъ и наставницамъ изъ простолюдья, къ которымъ отдаются мальчики и дѣвочки крестьянскія на выучку. Прежде они твердили букварь, часословъ и псалтирь, не сбращая вниманія на содержаніе прочитываемаго; а теперь говорятъ, что учащіе должны заботиться о развитіи учащихся съ самаго начала, и потому должны сперва сами читать учащим-

3

34

Филологическая Записки.

ся и пріучать ихъ къ пересказыванію прочитаннаго, напри-
мѣръ, священной исторіи своими собственными словами.
Вотъ ужъ и упражненіе силы мышленія, вотъ ужъ и «аз-
бука духа.» Особенность русскаго человѣка состоитъ еще
въ томъ, что онъ съ млаченчества узнаетъ два языка: Рус-
скій и Церковно-Славянскій, на котором совершаются бого-
служенія. Усвой онъ себѣ мысль о томъ, что наслышки ма-
ло, а нужно разумѣніе, такъ вотъ ему ужъ и руководство
на вѣкъ—искать смысла въ молитвахъ и изреченіяхъ Св.
писанія; а станетъ онъ искать смысла тамъ, такъ, можетъ
быть, постарается понимать лучше и свою собственную рѣчь.

В. Половцовъ.

ЗАМЪТКА.

СВЯЗЬ МЕЖДУ ФИЗИОЛОГІЕЙ И ЛИНГВИСТИКОЙ (*).

Въ наше время, когда отвлеченныя проблемы языко-
вѣдѣнія нашли себѣ трудолюбивыхъ и зпаменитыхъ дѣяте-
лей въ лицѣ покойнаго В. Гумбольта и приватъ-доцента
Берлинскаго Университета Штейпталя, должны пойти въ
ходъ и его математически-точныя задачи.

До сихъ поръ, кажется, очень мало обращали впима-
нія на вопросъ: какое отношеніе существуетъ между лин-
гвистикой и физіологіей?

Вся современная лингвистика главнымъ образомъ заж-
дется на изученіи звуковъ (буквъ), а потому ея видимый
интересъ заключается въ точнѣйшемъ ихъ изслѣдованіи.

Звукъ, вылетая изъ груди, всегда гласень, и только
подъ вліяніемъ различныхъ органовъ получаетъ широту и
согласность. Отсюда лѣствица гласныхъ: А, Е, І, О, У.

(*) Вопросъ объ отношеніи физіологіи къ лингвистикѣ имѣтъ большое
значеніе для науки. Наука должна раскрыть и выяснить законы, по которымъ
происходитъ въ насъ образованіе и развитіе звуковыхъ началъ. Фонетическая
сторона человѣческаго слова у насъ мало еще разработана; здѣсь особенially
важенъ переходъ звуковъ изъ однихъ въ другіе. Что должна быть связь между
физіологіей и лингвистикой, въ этомъ иѣтъ сомнѣнія. Дѣйствительно, вопросъ
этотъ давно поднятъ германскими учеными, но, неизвѣстно почему, онъ долгое
время оставался безплоднымъ и не находилъ себѣ приложенія къ дѣлу. Хотя
этотъ вопросъ ничего еще не рѣшаетъ, но мы съ удовольствіемъ помѣщаемъ
его на страницахъ Ф. З., какъ вопросъ, возбуждающий въ себѣ вниманіе фи-
ологовъ и вызывающий на новую дѣятельность, и очень благодарны автору,
что онъ затронулъ этотъ вопросъ. Надѣемся, что почтенный авторъ этой «За-
мѣтки» не остановится на этомъ; мы увѣрены, что онъ трудится надъ этимиъ
вопросомъ и представитъ свои изслѣдованія, какъ результаты любопытныхъ
соображеній, наблюденийъ и выводовъ.

Р.ГД.

36

Филологическая Записки.

Особенно для насъ примѣчательно у, сжимаемое губами почти до глухаго в.

Сила, направляющая вылетающий изъ груди звукъ на тотъ, или другой звуковой органъ,—или действующая на него тѣмъ или другимъ органомъ, какъ то: гортанью, языкомъ, небомъ, губами, посомъ и т. п. называется духомъ языка.

Духъ языка родился вмѣстѣ съ духомъ народа, а слѣдовательно вмѣстѣ и съ физіологическими отличіями породы. По этому—что мудренаго, что звуки могутъ быть представлены въ зависимость отъ физіологическихъ условій тѣхъ органовъ, которые имѣютъ на нихъ вліяніе.

Жители эрцгерцогства Австріи всѣ, будутчи давнымъ давно обнѣмечены, сохраняютъ до сихъ поръ двоякій жаргонъ 1) чисто — нѣмецкій, 2) чисто — славянскій. Согласно съ этимъ тамъ находится два типа: чисто — нѣмецкій и славянскій, — знакъ того, что въ эргерцогствѣ, въ дазнопрощедшія времена, жили и нѣмцы и славяне.— Это замѣтиль Эдвардсъ. Спрашивается: чему приписать это?

И такъ, если между физіологическими различіями и различіями звуковъ существуетъ связь, то ее должно уяснить, привести въ извѣстность. Вотъ связь между науками физіологіей и лингвистикой.

Въ послѣднее время въ Германіи, по вліянію Гумбольда, рождена Штейнталемъ и Мацарусомъ (Lazarus) новая наука—Народная Психология (Völkerpsychologie), задача которой — поймать духъ народа. Наша задача точно также имѣтъ большое отношеніе и къ этой новой наукѣ и даже будетъ при своемъ рѣшеніи пользоваться аналогіями, выработанными этой наукой, но за молодостью которой полное рѣтеніе нашей задачи должно отложиться въ долгій ящикъ, даже по современному состоянію лингвистики.

Для рѣшенія нашей задачи и физіологъ и лингвистъ должны дружно соединиться и действовать за одно.

Физіологія человѣка должна соединиться съ науками, изслѣдующими духовную природу человѣка.

На какихъ прочныхъ основахъ зиждется исторія формъ языка?

Представимъ примѣръ:

Въ дат. пад. было сынови, домови, а теперь сыну

Связь между физиологией и лингвистикой.

37

дому. Прежде домовь, а теперь домой.—На какихъ основахъ въ разныхъ языкахъ, въ одномъ и томъ же словѣ, одинъ по существу звукъ произносится въ одномъ широко, въ другомъ кратко, въ одномъ твердо въ другомъ мягко, напр.

Греч. P(Π) B F | T D TH | K G CH (*)
Готск. F P B | TH T D | — K G
Авн. B(V) F P | D Z T | G CH K

I. P. F. B. V. пять, сан. pancan, гр. πεντε, (**) fünf, дв. vinf; полный гр. πλεος, лат. plenus, г. fulls, двн. vol.

II. В. Р. Ф. гр. κανναβιc, cannabis, hanpr, конопель, двн. hannaf.

III. F (РН) гр. нефели, небеса, сан. nabhas, nebula, г. nibls, двн. pêpal.

V. D. T. Z. два, сан. dvau, гр. δίο, лат. duo, г. tvai, двн. zuei (zwei).

Оканчивая нашу бѣглую замѣтку, считаемъ необходимымъ оговориться.

Намъ хорошо извѣстно современное состояние лингвистики въ Германіи; но мы вовсе не желали нашей замѣткой сказать: вотъ-де, молъ, говорятъ: языкъ самостоятельная сила, а онъ зависитъ отъ физіологическихъ условій.....

Языкъ есть сила; но вѣдь сила действуетъ на что ни будь, вѣдь для ся действія нужны еще проводники. Отъ свойства и качества проводниковъ зависить и наружное проявленіе силы. Такова связь звуковой силы языка съ физіологическими условіями.

## Петръ Волоцкой.

Грязовецъ
1860 года. Январь.

(*) См. Грам. Deutch. Gram. 1, 584 Бонна, Verg. Gram. 80. у Буслаева «О препод. отеч. лз. ч. 2 стр. 41.

(**) За неимѣніемъ греческаго шрифта, по необходимости, употребляемъ русскія буквы. Ред.

ВЗГЛЯДЪ
НА ПРАВОПИСАНІЕ ВООБЩЕ.

Движеніе нашего правописанія. Не-
обходимость и важность его. Отчего оно
затруднительно? Разница между разговор-
нымъ и письменнымъ языкомъ. Нововве-
денія и разнорѣчія въ правописаніи, встрѣ-
чающіяся въ современной литературѣ.

Вопросъ о нашемъ правописаніи столько же долженъ
быть важенъ для всякаго, особенно для любійтеля русскаго
слова, сколько важны и другие филологическіе вопросы.
Вопросъ объ этомъ предметѣ, мало еще подвергался стро-
гимъ критическимъ изслѣдованіямъ, не смотря на то, что
между учащими нерѣдко бывали и бываютъ споры по по-
воду какого нибудь слова, какъ его правильнѣ писать?—

Въ дѣлѣ правописанія не то важно, что такое-то сло-
во пишется такъ-то, но то, — почему такъ, а не иначе. Мы
обращаемъ особенное вниманіе на правописаніе наше и
ставимъ его во главѣ изслѣдованій не потому, что оно вхо-
дитъ въ полный курсъ преподаванія Русскаго языка, а по-
тому, что оно правописаніе, что оно у насъ мало изслѣ-
довано, что оно много затрудняетъ учащихся, а не рѣдко
служить камнемъ преткновенія и для тѣхъ, которые получили
уже инымъ которое образованіе. Наконецъ мы обращаемъ осо-
бенное вниманіе на эту сторону языкознанія и потому еще,
что вся наша литературная дѣятельность — всѣ словесныя

Взглядъ на правописание.

39

произведенія сосредоточиваются въ письмѣ, въ печати, т. е. выражаются письменными знаками, а потому первое, что въ письмѣ и печати бросается въ глаза, —это неправильное изображеніе и начертаніе слова, ошибка противъ правописанія. Какъ бы письмо красиво ни было само по себѣ, оно, въ глазахъ знатока и любителя слова, теряетъ свою цѣну, если оно безграмотно, если въ немъ нѣтъ орѣографіи.

Вопросъ—какъ надобно писать такое-то и такое-то слово и почему? —давно занималъ насъ.

Мы давно слѣдимъ за правописаніемъ, всматриваемся въ текущую литературу, отмѣчаемъ каждое встрѣтившееся отступленіе отъ общепринятыхъ правилъ, ведемъ лѣтопись современного правописанія, а потому насъ интересуетъ каждая, такъ сказать, особенность или нововведеніе въ дѣлѣ правописанія. Правда, мы взяли не большой промежутокъ времени, лѣтъ 10-20 назадъ, особенно послѣднее десетилетіе, но должны сказать, —что современное правописаніе наше во многомъ отличается отъ прежняго, что оно не установилось еще и что въ немъ встрѣчается много нововведеній и разнорѣчій. Мы намѣрены посвятить теперь этому предмету нашу статью, а въ слѣдъ затѣмъ представимъ изслѣдованія наши съ доказательствами, какъ и почему надобно писать такое-то и такое-то слово.

Говорятъ: правописаніе не должно отдѣляться отъ грамматики. Обыкновенно, оно у насъ въ учебникахъ — въ иныхъ —разбросано по всей этимологіи, въ другихъ составляетъ особую часть учебника; по ничто не мѣшаетъ ему быть совершенно отдѣльною и особою отъ учебника статьюю, напр. въ видѣ разсужденія, или критическаго изслѣдованія законовъ правописанія съ доказательствами, какъ и почему надобно писать такое-то слово. — У насъ были и теперь есть особыя изданія или брошюры, напр.

1.) Опытъ новаго Россійскаго правописанія. Свѣтова 1773 г.

2,) Начертаніе правилъ Россійскаго правописанія. 1812 г. Вербицкаго.

3.) Словарь Россійской орѣографіи Русова.

4.) Монографія о правописаніи Якова Деминскаго.

5.) Практическая орѣографія. Перевѣрѣскаго 1842 г.

6.) Руководство къ правописанію, заключающее въ

40

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

себѣ практическія замѣчанія о правильномъ употребленіі словъ въ разговорѣ и письмѣ, съ присовокупленіемъ ошибокъ противъ Русскаго языка, дѣлаемыхъ Русскими въ разговорѣ и письмѣ, расположенныхъ въ алфавитнотъ порядкѣ. Д. В. Соколова 1851 года.

7.) Руководство правильно писать по-Русски. Составлено Н. М--мъ 1852 г.

8.) О согласованіи правописанія съ произношеніемъ. Барановскаго.

9.) Преобразованіе и упрощеніе Русскаго правописанія. Трудъ Кирилла Кадинскаго 1857 года.

10.) Сверхъ того есть отдѣльное изложеніе употребленія буквы Ь подъ заглавіемъ «Буква Ё, руководство къ употребленію этой буквы въ письмѣ» сост. Бѣлосоко-вымъ. 1847 г.

Извѣстно, что эта часть языкознанія излагалась и излагается у насъ въ учебникахъ, но какъ? безъ всякихъ доказательствъ, въ однихъ голыхъ выводахъ, потому-то оно и кажется такъ сухимъ и такъ непрочно прививается къ молодымъ головамъ. Еслибъ ученіе о правописаніи было оживлено изслѣдованіями, изысканіемъ, тогда оно болѣе возбуждало бы въ учащихся интереса и любознательности.

Наше правописаніе требуетъ основательнаго и критическаго изслѣдованія и разработки, а потому ничто не мѣшаетъ ему быть совершенно особенною статью языкоученія. Пользы отъ этого, конечно, будетъ больше во 1-хъ потому уже, что учащіеся будутъ смотрѣть на правописаніе, какъ на что-то самостоятельное, какъ на особое ученіе, какъ на особый предметъ, слѣд. будутъ ему придавать болѣе зпаченія и важности, тогда какъ въ общемъ ряду преподаванія и изученія формъ языка, правописаніе какъ бы ускользаетъ отъ впиманія учащагося, которое болѣе занято другими вопросами; во 2-хъ, можетъ съ пользою послужить иногда и для тѣхъ, которые хотя кончили грамматическое ученіе, но не совсемъ утвердились въ немъ; особенно пригодится для тѣхъ, которые не рѣдко спрашиваютъ: какъ и почему надобно писать такое-то и такое-то слово? Въ самомъ дѣлѣ, подобные вопросы служается слышать иногда и отъ людей пишущихъ, но чаще всего, какъ и должно ожидать, подобные вопросы предла-

Взглядъ на правописание.

41

гаютъ учащіеся. Что это значитъ? Не показываетъ ли это
въ нихъ желанія узнать, на какомъ основаніи слѣдуетъ пи-
сать то или другое слово? И дѣйствительно, учащійся иногда
спрашиваетъ не потому, чтобы онъ не зналъ, какъ написать
слово а потому, что желаетъ знать, почему такъ надо пи-
сать, а не иначе? Не свидѣтельствуетъ ли это о его желаніи
убѣдиться, что и ему недостаточно просто знать, что
такое-то слово пишется такъ-то,—умъ его требуетъ уз-
нать, почему именно такъ, а не иначе, слѣдовательно онъ
ищетъ доказательствъ; удовлетворите этой умственной его
любознательности, и тогда знаніе его будетъ прочное и
основательное. Вотъ такіе-то пищущіе удовлетворенія свое-
му любопытству (а ихъ всегда много) и легко и скоро
могутъ найти все это въ особомъ изслѣдованіи или раз-
сужденіи о правописаніи. Наконецъ въ 3-хъ, отдѣльнаго
изложения правописанія, какъ учебнаго изслѣдованія, тре-
буютъ многіе спорные пункты, отъ рѣшенія которыхъ за-
висить уничтоженіе разнорѣчія и установленіе однообразія
въ правописаніи. Мы не беремъ на себя смѣлости уничто-
жить разнорѣчіе и установить однообразіе въ правописаніи,
мы только будемъ стремиться къ достиженію этой цѣли,
а рѣшеніе спорныхъ вопросовъ будемъ предлагать на об-
щій судъ; а потому просимъ всѣхъ любителей роднаго сло-
ва указывать намъ какъ недостатки, неточности, несооб-
разности въ изложенномъ нами изслѣдованіи о правописаніи,
такъ и тѣ коренные начала и основанія, на коихъ зиждет-
ся наше правописаніе.

Въ Германіи нѣсколько лѣтъ сряду продолжался жар-
кій споръ о нѣмецкомъ правописаніи, который озабочивалъ
нетолько образованную публику, но и самое правительство.
Въ 1855 году Главное Управленіе Школъ въ Ганноверѣ
(Das Königlische Ober-Schul-Collegium) по причинѣ недо-
разумѣній, возникшихъ отъ разногласія въ нѣмецкой ор-
еографіи, созвало конференцію изъ преподавателей коро-
левства и предложило «общими усіліями пріискать сред-
ство къ установленію твердыхъ правилъ правописанія въ
важнѣйшихъ спорныхъ случаяхъ, удержавъ впрочемъ гос-
подствующій обычай тамъ, гдѣ нѣтъ споровъ». Работы, про-
изведенные въ слѣдствіе этого распоряженія, по большей
части, были труды извѣстнаго своєю нѣмецкою граммати-

42

Филологическая Записки.

кою директора Люнебургской гимназии Гофмана. Главное
Управление училищъ приказало издать ихъ для руководства
въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ подъ заглавіемъ: «Regeln
und Wörterverzeichnisz für Deutsche Reichtschneibung» и
рекомендовало ихъ цѣлому Королевству для соображенія.
Въ слѣдующемъ 1856 году, по мысли директора Фогеля,
учители нѣкоторыхъ лейпцигскихъ школъ выбрали изъ сре-
ды своей депутатовъ для составленія проекта о введеніи
однообразія въ нѣмецкомъ правописаніи и въ названіяхъ
грамматическихъ формъ. Эти предложения составлены съ
рѣдкимъ тактомъ и безпристрастіемъ и вслѣдъ за тѣмъ из-
даны. Въ 1857 году явились они снова тщательнѣ обра-
ботанными въ изданіи Клаунинга, и въ этомъ видѣ прия-
ты и приведены въ исполненіе во многихъ нѣмецкихъ
школахъ. Такимъ образомъ наконецъ въ нѣкоторыхъ стра-
нахъ Германіи положено уже начало единству въ право-
писаніи (*). Какъ не порадоваться этому! Какъ не по-
радоваться такому разумному стремленію къ единству
въ правописаніи у народа, у которого оно не такъ
еще затруднительно, какъ у насъ! Чтоже намъ остается
дѣлать?

Теперь представляется вопросъ: чего намъ держаться?
чему лучше слѣдовать, —слѣдовать ли во всемъ прежнимъ пра-
виламъ правописанія, или, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, при-
нять нѣкоторыя нововведенія за правила новѣйшаго право-
писанія? Конечно, нельзя безусловно отвергать ни того, ни
другаго, —но нельзя же и требовать, чтобы наше пра-
вописаніе стояло на (одной) точкѣ замерзанія: оно так-
же движется вмѣстѣ съ усовершенствованіемъ языка.
Нельзя не видѣть, что правописаніе наше (конечно въ
частности) далеко теперь не то, что было назадъ тому
лѣтъ 30 50. Давно ли у насъ писали щетѣ щастіе здѣ-
лать, прозьба, —теперь рѣшительно всѣ, исключая развѣ
лавочниковъ, стали писать счетѣ, счастіе, сдѣлать, прось-
ба; прежде писали отъ чего? по чему? а теперь пишуть
(слитно) отчего? почему? предметъ писали чрезъ лѣ т. е.
предлѣть, теперь такъ уже не пишутъ. Отчественныя

(*) См. Жур. для Восп. 1858. № 3. Отд. Крит. и Библиогр. стр. 144, 145.

Взглядъ на правописание.

43

имена по большей части оканчивали на ь, (ичь) Ивановичь,
Семеновичь, теперь почти всѣ въ окончаніи пишутъ г (ичг)
Нвановичъ, Семеновичъ. «Движенія правописанія, говоритъ
Брамбеусъ, (см. сынъ отеч. 1857 № 32 стр. 755) не ос-
тановятъ самыя хитрыя орөографическія системы; чрезъ сто,
полтораста лѣтъ, насъ безпристрастное потомство читать
не станетъ за дикостью нашего языка, за странностью
нашего правописанія, за скучною дряхлостію нашихъ идей,
нашего ума, нашей манеры». А далѣе говоритъ, — мое сми-
ренное мнѣніе таково: «русское правописаніе очень непра-
вильно, ошибочно, грубо, даже въ кое-чемъ смѣшно и не-
вѣжественно. Намъ кажется страннымъ, что Французы и
Англичане пишутъ такъ, а читаютъ иначе, напр. француз-
ское Paixhans произносится пэанг (съ носовымъ окончані-
емъ) и англійское Wellesley. — Уэлезле (Упзли), — изъ
восьми буквъ перваго только три удерживаютъ свое ко-
ренное значеніе, — а изъ восьми втораго остаются
чистыми только пять. Наоборотъ чужестранцы удивляют-
ся намъ и считаютъ странною нашу орөографію, по кото-
рой напр. въ словѣ моего, выговариваемомъ матьво, только
первая и послѣдняя буквы—м и о сохраняютъ свой корен-
ной звукъ,— прочія всѣ подвергаются произвольнымъ пре-
вращеніямь. Что же это за правописание?» Эдѣсь кстати
приведемъ одно любопытное средство, предлагаемое Брам-
беусомъ, выражать съ надлежащею вѣрноссію иностранныя
собственныя имена. «Найдите, говорить онъ, простое и лег-
кое средство, не требующее ни какихъ новыхъ знаковъ,
никакихъ прибавокъ къ штрифтамъ, средство доступное
всякой типографіи — изоброжать французское носовое Н,
нѣмецкое Н, французское У, англійское СН, и проч. и вы
окажите большое благодѣяніе русской грамотѣ и грамотно-
сти, потому что нѣтъ возможности вѣрно изобразить нѣ-
которыя фамилии».

Эта мысль Брамбеуса, действительно, любопытна по
своей новости; ее нельзя пройти молчаніемъ тѣмъ болѣе, что
она едва ли сдѣлалась извѣстною большинству филологовъ.
Основываясь на томъ, что у насъ есть въ системѣ алфа-
вита оборотная буква э для выраженія недостающихъ звυ-
ковъ, онъ предлагаетъ распространить этотъ кругъ оборот-
ности и на другія буквы. Почему бы, говоритъ онъ, обо-

44

Филологическая Записки.

ротное Ї не могло выражать у насъ латинскаго, нѣмецкаго
и англійскаго Н? Почему оборотный ерикъ қ, поставленный
послѣ Н, не указывалъ бы на французское носовое N? или
оборотное Ї на англійское ТП? Этими средствами филоло-
гической точности располагаютъ всѣ типографіи. Тѣ изъ
читателей, которымъ они сначала не поправятся, могутъ
считать ихъ за опечатки.—Французское У можно было
бы удобно выразить посредствомъ того же мягкаго знака,
поставленнаго послѣ твердаго русскаго У такъ УЬ. Глухое
Н хорошо выражается оборотнымъ апострофомъ‘—; фами-
лія Victor Hugo приняла бы въ русской печати видъ «Вик-
торъ—‘Уьго, Paixhans—Пэ‘анъ». Оборотный ерикъ для начала
немножко странный, но въ дальнѣйшихъ приложеніяхъ не
чуждый существенныхъ выгодъ» (*). Дѣйствительно, ново-
введеніе это стоитъ вниманія. Просимъ филологовъ и пре-
подавателей Русскаго языка и Словесности и всѣхъ, кто до-
рожить правописаніемъ, подумать: не согласится ли намъ
принять эту оборотную систему знаковъ для точнѣйшаго
изображенія иностранныхъ словъ русскими буквами? Ка-
жется, не трудно было бы привыкнуть считать

І за Н
Нq — N (носовое)
І — ТН (англ.)
Уь — У
‘ — Н (глухое)

Правда, печатное мы легко будемъ читать, но вотъ
бѣда, какъ привыкнемъ писать перевернутыя буквы? или,
въ самомъ дѣлѣ, не изобрѣсти ли другіе знаки? Конечно, мы
привыкли бы и къ этимъ условнымъ оборотнымъ знакамъ
и знали бы, какъ надо произносить ихъ согласно иностран-
ному выговору; впрочемъ мы предлагаемъ этотъ вопросъ
на рѣшеніе любителей отечественнаго слова.

Важность правописанія издавна признана всѣми учес-
ными, потому что правописаніе составляетъ существенну-
ю и необходимую принадлежность языка письменнаго. Какъ
значеніе каждого слова, такъ и правильность начертанія,
или изображенія его буквами равно важны въ филологіи.

(*) Си. Сынъ Отеч. 1857 г. № 32 стр 755.

Взглядъ па правописание.

45

а потому смыслъ и значеніе можно назвать душою слова,
а правописаніе красивою его одеждою. Правописаніе со-
стоитъ въ точномъ изображеніи видимыми чертами всѣхъ
тѣхъ звуковъ, которые должны заключать въ себѣ тотъ
смыслъ и то понятіе, которое раждается въ умѣ нашемъ.
Письменный языкъ заключаетъ въ себѣ совокупность зву-
ковъ, какъ бы, схваченныхъ съ голоса и облеченныхъ въ
извѣстныя формы или очертанія. Для того, чтобы изъ буквъ
(изъ звуковъ) образовалось слово, нужно, чтобы эти зву-
ки извѣстнымъ образомъ сочетались между собою. Сочета-
ніе это образуется не иначе, какъ по законамъ ума и соо-
бразно органамъ устъ, какіе прирождены человѣку. Сверхъ
того, мы часто видимъ, что при одинаковомъ стеченіи зву-
ковъ (созвучіе), въ одномъ словѣ, (смотря впрочемъ по тре-
бованію смысла и значенію), можетъ быть допущена соче-
таемость ихъ, въ другомъ не можетъ,—ясно, что правиль-
ное начертаніе и изображеніе словъ на письмѣ необходимо.
Такъ, нельзя написать презрѣніе вм. призрѣніе, освѣтить
вм. освятить и наоборотъ, потому что тогда совсѣмъ вы-
разились бы другія понятія. Можно сказать: мы ёздили
задачу и мы рѣшили задачу, это будетъ все равно, но
нельзя написать одинаково и въ томъ и въ другомъ случаѣ,
потому что тогда въ первомъ случаѣ на письмѣ вышелъ бы
другой смыслъ, или скорѣе была бы безсмыслица. Можно
сказать: рофѣ, сутѣ, помощникъ, перситскій, но нельзя
написать такъ, потому что, по законамъ языка, такія слова бы-
ли бы неправильно организованы и теряли бы свой корень.
Подобная неправильность въ изображеніи слова, разнорѣчіе
между звуками и понятіями, или между корнемъ и смы-
ломъ слова были, конечно, причиною установленія зако-
новъ одинаково-правильнаго изображенія словъ или право-
писанія.

Къ-сожалѣнію, не смотря на важность и необходи-
мость правописания, оно у насъ стоитъ далеко не на той
степени совершенства, на какой бы ему слѣдовало быть;
мало того: оно еще хорошенько и не установилось,—но
отчего? неужели оно не имѣетъ твердыхъ положительныхъ
началъ, на которыхъ бы могло прочно опираться? Что при-
чиною тому? Намъ кажется,—одна изъ главныхъ причинъ
есть та, что на него до сихъ поръ мало обращали внима-

46

Филологическая Записки.

нія, что оно вовсе не изслѣдовано надлежащимъ образомъ
и не разъясено критически. И тогда только оно получить
надлежащее свое значеніе, когда критически будетъ разра-
ботано, когда мы будемъ доискиваться причины,—почему
такое-то слово надо писать такъ-то; и чѣмъ глубже бу-
демъ дѣлать свои изслѣдованія, вникать въ законы языко-
вѣдѣнія, тѣмъ болѣе для насъ многое будетъ разъясняться (*).
Лингвистъ и филологъ видятъ и находятъ въ словѣ жи-
вой отголосокъ ощущеній, воззрѣній, нравственныхъ, ум-
ственныхъ и религіозныхъ убѣжденій народа. Гриммъ
останавливалъ терпѣливое внимание свое на каждой буквѣ,
на каждомъ измѣненіи звука въ образованіи и ли измѣненіи
слова. Читая его Грамматику, чувствуешь живую связь съ
вѣрованіемъ и убѣжденіями народа и воззрѣніями его на
предметъ. У насъ въ этомъ отношеніи весьма важны мѣст-
ныя народныя названія нѣкоторыхъ растеній, которые часто
указываютъ на коренное свойство этого растенія, или на
тотъ признакъ его, съ которымъ народъ соединяетъ свои
понятія, свой образъ воззрѣнія на предметъ. Вотъ нѣсколь-
ко примѣровъ простонароднаго названія растеній Воронеж-
ской флоры (**). Такъ Нимфею бѣлую (Nymphaea alba) про-
стой народъ называетъ—Бѣлушка—названіе дѣйствительно
вѣрно характеризующее признакъ этого растенія: оно за-
мѣчательно по своей бѣлизнѣ, и нельзя не назвать его
ласковымъ словцомъ—бѣлушка. Героній алый (Geronium
sangvineum)—называется ломотною травою, потому что
въ народѣ употребляется какъ средство противъ всякой ло-
моты. Вѣтреница луговая (Palbatilla pratensis) наз. Са.м-
соники, вѣроятно въ слѣдствіе усыпительнаго ея свойства.
Въ Московской губерніи и въ Малороссіи это растеніе
называютъ Сонз-трава. Соломонова печать (Polygo-
natum officinale) извѣстна подъ именемъ Купèнь, Ку-
пенà. Названіе этого растенія довольно темно, но можно
впрочемъ нѣсколько догадываться, что Купенà, Купèнь
тоже, что купленое. Извѣстно, что у поселянокъ это расте-

(*) Углубляться и выискивать основаніе вслѣдаго дѣла и слова есть мое любимое занятіе. Павск. въ Предисл. къ Фил. Изслѣд. надъ сост. Рус. яз. VI.

(**) См. Каталоги высушенныхъ растеній Вор. Фл., соб. Н. Тарачко-
вычъ. Сот. III и IV.

ВЗГЛЯДЪ НА ПРАВОПИСАНІЕ.

47

ніе замѣнясть румяны; а чтобы придать ему болѣе значе-
нія и важности, — что это купленное, а не домашнее про-
стое средство, называютъ его купень. Поселяне считаютъ
только дорогимъ то, что покупаютъ на трудовыя деньги.
Такъ въ Сарат. губ. Камыш. уѣзда сассапарель наз. до-
рогая трава, какъ дѣйствительно дорогая, да и самыя день-
ги народъ называетъ, напр. въ Пенз. и Сарат. губерніяхъ
купилы въ пословицѣ — купилы-то притупили; въ Твер.
губ. Каш. уѣзда — наз. куплево; изъ всего этого видно, что
купень, куплево и купилы — слова тожественные. Вотъ ка-
кое воззрѣніе народъ часто соединяетъ съ названіемъ нѣ-
которыхъ предметовъ. Въ этимологіи малѣйшая перемѣна
въ словѣ тѣсно связана съ измѣненіемъ его понятія.
Ничтожная, по видимому, перемѣна только одной буквы въ
словѣ, опущеніе какой либо, или прибавленіе, даютъ иногда
другое значеніе ему, измѣняютъ понятіе его; такъ напр.,
напишите успѣніе вмѣсто успеніе смыслъ послѣдняго измѣ-
нится, это будетъ значить успѣваніе, поспѣваніе отъ
успѣть, поспѣть, тогда какъ, по смыслу корня, успеніе
значитъ усыпленіе отъ спать; (это наименованіе церков-
наго праздника, заимствованное отъ сравненія смерти со
сномъ). Отсюда сама собою вытекаетъ разница въ употреб-
леніе буквы ъ и е. Напишите согласно выговору,— на-
перстный крестъ вм. нанерсный, значеніе этого сло-
ва совсемъ измѣнится: это будетъ означать — крестъ нахо-
дящійся на перстахъ т. е. на пальцахъ, а нанерсный зна-
читъ — находящійся на персяхъ т. е. на груди; напишите
—объятъ вм. обѣдъ, трутъ вм. трудъ, презирать вм.
призирать, страшный вм. страстный, есть ли вм. пѣсть
ли, плодъ вм. плотъ и пр. понятія будутъ совсемъ
другія: вотъ что значитъ упускать изъ виду корен-
ное значеніе слова и не обращать вниманія на правописа-
ніе его.

Говорятъ: Пайпъ Кольеръ нашелъ книгу (in folio),—
это 2 изд. Шекспира 1632 г. съ поправками и замѣчанія-
ми—(исправленный текстъ его драмъ). Въ этомъ исправ-
ленномъ текстѣ находятъ, что въ одномъ мѣстѣ какая-то
буква замѣнена другою, — и что же выходитъ? теперь эта
замѣна буквы, какъ говорятъ, придаетъ слову совершенно
новый, болѣе разумный смыслъ: не употребительное, стран-

48

Филологическая Записки.

ное, не идущее къ дѣлу слово, явилось въ настоящемъ, истинномъ своемъ значеніи, котораго не подозрѣвалъ до сихъ поръ ни одинъ критикъ. (*) Вотъ какое значеніе имѣтъ иногда и одна буква въ дѣлѣ правописанія.

Такъ какъ правописаніе наше не разработано еще критически и не установилось надлежащимъ образомъ, по этому, копечно, не можетъ не быть затруднительнымъ въ нѣкоторыхъ случаяхъ. Прибавьте къ этому и то, что нѣкоторые считаютъ правописаніе почему-то дѣломъ маловажнымъ, смотрятъ на буквы ю и ѳ какъ-то холодно; другіе, дѣйствительно, при всемъ своемъ желаніи писать правильно, не знаютъ, чего держаться,—новѣшаго ли (журнальнаго), правописанія, или слѣдовать грамматическимъ правиламъ, но какимъ? прежнимъ, или новымъ? но и тутъ най-дутъ противорѣчія, а потому по-неволѣ хромаютъ и на-право и налѣво; третьи умничаютъ надъ правописаніемъ, выдумываютъ свои правила и пшутъ по-своему. Правда, трудно правописаніе наше, но вовсе не такъ, какъ думаютъ нѣкоторые. Дѣйствительно, оно служитъ камнемъ преткновенія для многихъ, но не оттого, чтобы, въ самомъ дѣлѣ, оно было слишкомъ трудно, но оттого во 1-хъ, что при самомъ изученіи учащіеся мало обращаютъ вниманія на эту часть, не вникаютъ въ смыслъ словъ, находящійся въ тѣсной связи съ правописаніемъ; —во 2-хъ, оттого, что многіе не понимаютъ важности и значенія правописанія, а слѣд. не могутъ вполѣ оцѣнить, что значитъ правильно писать; —въ 3-хъ, правописаніе наше бездоказательно (какъ замѣтили мы въ началѣ нашей статьи), —въ немъ многое не разъяснено еще,—поэтому-то еще, во время ученія, учащіеся, привыкая писать безъ должнаго вниманія, безъ доказательствъ и убѣжденій, привыкаютъ къ ошибкамъ, что имъ вредить и вредить на долго, если не навсегда. Въ доказательство сказаннаго возьмемъ канцелярскихъ служителей, (конечно не всѣхъ, нѣтъ правилъ безъ исключенія), —они, хотя цѣлый вѣкъ пшутъ, но не умѣютъ писать правильно. Дайте имъ переписать бумагу, со всемю правильностью паписанную, даже печатную,—они, (хотя

(*) См. Отеч. Зап. 1852. № 4. Смѣсь. Стр. 236.

Взглядъ на правописание.

49

гдѣ нибудь), исказятъ въ ней и смыслъ, и орфографію, и
пунктуацию. Но если бы учащіеся писали по убѣжденію,
дописивались причины, почему такъ надо писать, тогда
знаніе правописанія вкоренялось бы въ нихъ глубже, и,
такъ сказать, расло бы вмѣстѣ съ ихъ лѣтами. Если не
совѣмъ простительно ошибаться учащимся, то тѣмъ болѣе
непростительно писать ошибочно людямъ, кончившимъ уче-
ніе, людямъ получившимъ какое нибудь образованіе: письмо
безъ правописанія безграмотно; по правописанію мож-
но судить о степени образованія или знанія отечественнаго
языка; письмо—это вывѣска, если можно такъ выразиться,
это портретъ того, кѣмъ оно написано. Критика преслѣ-
дуетъ каждую ошібку пишущаго и не умѣущаго писать
правильно клеймитъ названіемъ—«малограмотный или без-
грамотный», —«онъ трехѣ строкъ не умѣетъ написать
правильно», такъ говорятъ иногда о комъ нибудь. Г. Гречъ
говорить: «знаніе правописанія отличаетъ образованнаго
человѣка отъ неуча. Прочитавъ двѣ—три строки чьего ли-
бо письма, мы можемъ видѣть степень образованія того,
кѣмъ оно писано.» Говорить, что по почерку подписи фа-
мили можно судить о характерѣ пишущаго: не знаемъ,
до какой степени можно узнавать характеръ человѣка по
этому признаку, но что по письму скорѣе всего отли-
чить можно грамотнаго отъ полуграмотнаго,—это не под-
лежить сомтиınıю.

Сравнительно съ другими корениными языками, напр.
Латинскимъ, Греческимъ, Славянскимъ, особенно съ по-
слѣднимъ, въ нашемъ языкѣ гораздо больше правильѣ орѣо-
графическихъ, да и самое правописаніе труднѣе, сбивчивѣе,
—тогда какъ въ древнихъ языкахъ орѣографическихъ пра-
вылѣ меньше, да они и проще для правописанія. Римляне,
Греки, по большей части, какъ говорили, почти такъ и
писали съ немногими отступленийами. Что касается собственно
языка Церковно-Славянскаго, къ которому приурочено наше
правописаніе, то можно сказать, что онъ какъ языкъ Цер-
кви и Вѣры и какъ языкъ книжный до сихъ поръ остается
въ совершенной первообразной своей чистотѣ, не подвер-
гаясь и не уступая ни какимъ вліяніямъ говора и преобраз-
ованіямъ. Въ коренныхъ языкахъ можно сказать: пиши
такъ, какъ говорятъ, а у насъ въ Русскомъ языкѣ должно

4

50

Филологическая Записки.

быть на оборотъ: не пиши такъ, какъ говорятъ. Извѣстно,
что самые трудные, въ отношеніи правописанія, языки—
это нашъ Русскій, Французскій и Англійскій,— послѣдній
едва ли не труднѣе всѣхъ. Не помнимъ, гдѣ, но кто-то
недавно сказалъ: «Англичане пишутъ не для того, чтобы
показать, какъ надобно читать, но для того, какъ не должно.»

Само собою разумѣется, что трудность правописанія
увеличивается еще больше и отъ разницы между разговор-
нымъ языкомъ и письменнымъ. Но спрашивается,— отчего
у насъ происходитъ эта разница между разговорнымъ язы-
комъ и письменнымъ? Что было причиною тому? Разныя
были причины: и мѣстные говоры или нарѣчія, и вліянія
другихъ языковъ. Не подлежить сомнѣнію, что основаніе
нашей письменности заключается въ Церковно-Славянскомъ
языкѣ,— который въ теченіе семи вѣковъ былъ господству-
ющимъ нарѣчіемъ книжнымъ. Грамота наша началась не
въ Россіи, а перешла къ намъ отъ солеменнаго намъ на-
рода Болгарскаго изъ Болгаріи, или, какъ нѣкоторые по-
лагаютъ, изъ Моравіи, и введена вмѣстѣ съ Богослужеб-
ными книгами. Поэтому Русскіе стали употреблять въ со-
чиненіяхъ (особенно духовныхъ) большею частью языкъ и
письмо (правописаніе) сообразно Богослужебнымъ книгамъ,
а говорили между собою и писали о дѣлахъ обыкновенной
жизни иначе. Но мало-по-малу языкъ Русскій разговорный
сталъ отдѣляться отъ Славянскаго; отсюда образоваллись
разныя нарѣчія, какъ то: Московское, Новгородское, Ря-
занское и др. Вліяніе мѣстныхъ говоровъ или нарѣчій на
Русскую рѣчь было сильное. Борьба говора съ буквою не
могла не отразиться и на письменности нашей, а потому
естественно долженъ былъ произойти разладъ и въ право-
писаніи. Къ тому же на нашъ языкъ имѣли сильное вліяніе
элементы и другихъ языковъ: съ одной стороны сильно
подѣйствовалъ наплывъ татарщины, съ другой западъ съ
своею цивилизацією, тутъ Польша съ Литвою, Бѣлоруссією,
Малороссією вносили въ нашу грамотность разнородные эле-
мены. Что тутъ намъ оставалось дѣлать съ нашей письмен-
ностію? или слѣдовать правописанію разныхъ нарѣчій и ге-
воровъ, или держаться книжнаго Церковно-Славянскаго
языка. Такъ и покончено было. Письменность Ц. С. языка
не подлежитъ измѣпенію, какъ святыня, и мы не имѣемъ

ВЗГЛЯДЪ НА ПРАВОПИСАНІЕ.

51

права даже читать сообразно современному выговору, тогда какъ въ современномъ языкѣ письменные знаки наши по-
столнно находятся въ зависимости отъ звуковъ говора не только болѣе употребительнаго, но и отъ мѣстныхъ или
провинціальныхъ нарѣчій.

Не подлежитъ сомнѣнію, что, отъ смѣшенія и столк-
новенія разныхъ обитателей той или другой страны,
одно изъ нарѣчій естественно дѣлается господствую-
щимъ какъ для говора, такъ и для письменности,
смотря конечно потому, какое нарѣчіе получаетъ перевѣсъ
надъ другимъ. «Въ каждомъ народѣ, говоритъ г. Срезнев-
скій, (*) пскони брало перевѣсъ одно нарѣчіе, —напр. языкъ
Вѣры, закона, науки, литературы; —такимъ латинское сдѣ-
лалось для Италіянцевъ, тосканское для новой Италіи, сак-
сопское для новой Германіи, Московское для новой Россіи.
Такъ многіе изъ нашихъ городовъ, будучи населены Рус-
скими, а окружены селами татарскими или финскими или
польскими, остаются чисто-польскими или польско-жидов-
скими. Петербургъ среди смѣшаннаго народонаселенія рус-
скаго и финскаго, говоритъ по-русски, а частію по-нѣ-
мецки; въ Одессѣ среди малорусскихъ слышится вмѣстѣ
съ великорусскимъ—языки Италіянскій, и отчасти Грече-
скій. Москва áкаетъ, тогда какъ окрестные жители оба-
ютъ; собственно городское населеніе Харькова и Чугуева
чисто-великорусское, тогда какъ край населенъ малорус-
сами. Псковъ по языку братъ Москвѣ, а въ Псковской
губерніи частію живутъ Кривич; въ нѣкоторыхъ городахъ
Ярославской, Костромской и Владимирской губерній есть
еще нарѣчія исчезающія, извѣстныя подъ названіемъ суз-
дальскаго и галицкаго». При такомъ разнообразіи нарѣчій
нашъ литературный языкъ не могъ не подчиниться говору
Московскому, а въ правописаніи языку Церковно-Славян-
скому, какъ языку Вѣры и Церкви.

Если бы мы стали писать такъ, какъ говоратъ, т. е.
придерживаться въ правописаніи говора каждогоъ нарѣчія,
тогда бы пришлось допустить столько различій въ правопись.

(*) См. Вѣсти. Рус. Геогр. Общ. 185.... кн. 1. стр. 4—11. «Замѣт.
* о материал. для географ. Рус. яз.

52

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПСКИ.

саніи, сколько находится самыхъ нарѣчій или говоровъ. Такъ напр. памъ пришлось бы писать: ево и его, яго и яво; ково, каво и кого, синива, синява и синяю, судютъ, судять и судятъ, чесовой и часавой, кафлакскій, алишкій, казкутца, укутца, хкаму, згорлъ и згарлъ, дьцукой, сонца и сонце эндакой и ефдакой, севодни и сяюдни; пришлось бы писать: нече сказать ты очинна, васейка хваралъ; вося, паря, чѣло не здѣлалі? шо-жа и проч. Допустить такое разнообразіе въ правописаніи значило бы допустить запутанность, сбивчивость въ письмѣ, сдѣлать правописаніе еще затруднительнѣе, особенно для иностранныхъ; да и нѣтъ возможности писать такъ, какъ говорятъ: нѣтъ возможности подвести всѣ говоры подъ одинъ или заставить говорящихъ произносить всякое слово буква въ букву, какъ оно писется по принятому правилу. Выговоръ, говорить Павскій, есть самоуправство народнаго употребленія языка; у насъ писутъ такъ, какъ не говорятъ, а говорятъ такъ, какъ не слѣдуетъ писать напр. маю вм. мою, учитца или учицца, лоскъ, сонце, алишкій, луцкій, лѣвница. Областныя нарѣчія обращаются съ словами слишкомъ иногда самоуправно, ломаютъ ихъ на всѣ лады, уродуютъ, то укочачиваютъ, то удлиняютъ, то переворачиваютъ посвоему напр. авчера, рнавъ (норовъ), поняй (погонай), сма (смотри), или: говить, голить, голить, голить, голить; одно слово въ 5 видахъ, а слово иногда ходить чуть не въ 20 видахъ: надысь и онагдысь, оногда и огда и пр., давеча, давишь, давенько и проч. Само собою разумѣется, что, не смотря на подобныя странности и уродливости въ говорѣ, каждый считаетъ свое нарѣчіе удобнымъ и легкимъ, потому что привыкъ къ нему съ дѣтства. Этотъ природный говоръ крѣпнетъ въ говорящемъ съ его лѣтами и перехедитъ всѣ степени его умственнаго образованія, и не легко сглаживаются всѣ эти шероховатости и неровности; потому-то часто по говору легко можно отличить напр. москвича отъ новородца, рязанца или вятича и пр. Впрочемъ были у насъ, да и теперь есть попытки писать такъ, какъ говорятъ, но попытки попытками и остаются и никакъ не укочерепняются на письменной ночѣ Русскаго языка. Первый показалъ опытъ такого писема Тредьяковскій: онъ даже составилъ и правила правописанія, утверждая, что слова

ВЗГЛЯДЪ НА ПРАВОВИСАНІЕ.

53

непремѣино должно писать соответственно звокамъ или то-
нальмъ. Лажечниковъ вз düşалъ было писать повѣсти, упо-
требляя правописаніе звуковое, но правописаніе его не
нашло послѣдователей. Можетъ быть это дѣло и возможное,
но оно возможно тогда, когда вѣѣ говоры сольются въ
одинъ,— иначе каждый областной житель въ правѣ спросить,
— почему же пишутъ по такому-то выговору, а не по нашему?

Постоянно слѣдя за движеніемъ нашего правописанія,
всматриваясь въ буквенное изображеніе словъ, мы не могли
не замѣтить, что въ правописаніи современной литературы
нашей нѣтъ строгаго единства и однообразія, что у писа-
телей нашихъ много разногласія, много противорѣчій въ
начертаніи однихъ и тѣхъ же словъ. Встрѣчая довольно
часто подобнаго рода разнорѣчія и неодинаковость въ пра-
вописаніи многихъ словъ, невольно предлагаешь себѣ во-
просъ: отчего у насъ нѣтъ единства въ правописаніи? от-
чего одно и то же слово одни пишутъ такъ, другіе иначе?
Отчего, напр. одно и то же слово одинъ начинаетъ про-
писною буквою, другой—малою? Отчего это? —Хорошо, если
это дѣлается по убѣжденію, на какомъ нибудь основаніи,—
(каждый имѣетъ свое убѣжденіе, свой взглядъ; одному ка-
жется, что такъ лучше писать, другой думаетъ, что такъ—
мо вѣрнѣе), (*) —но если это зависитъ отъ прихоти, каприза
пишущаго—«такъ хочу писать»—говоритъ иной, если на-
конецъ В такъ пишетъ потому, что А такъ нравится пи-
сать,—что отсюда слѣдуетъ заключить? кому вѣрить? Дѣй-
ствительно, кто слѣдить за правописаніемъ, тотъ скажетъ,
что у насъ перѣдко это дѣлается изъ подражанія: вдругъ
напр. такой-то журналъ, неизвѣстно почему, измѣняетъ
свою систему правописанія и начинаетъ вводить новую,
изъ подражанія ли другому журналу или какому нибудь писа-
телью, или наконецъ выдумываетъ собственную, чтобы ще-
гольнуть какою нибудь новизною.

Правда, въ языкѣ встрѣчаются иногда такія слова,

(*) Редакція Ф. З. покорпѣйше просить г.г. преподавателей и любителей русскаго правописанія, желающихъ подѣлиться своимъ взглядомъ на орѣографію нашу и убѣжденіями, присылать въ оную свои замѣтки и объясненія, на какомъ основаніи они пишутъ нѣкоторыя слова такъ, а не иначе—и какъ должно бы писать такіи-то и такіі-то слова. Всякая замѣтка принята будетъ съ полной благодарностію и помѣщена будетъ на страницахъ Филологическихъ Записокъ.

54

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

надъ которыми пельзя не остановиться, нельзя не призадуматься, но лучше остановиться и подумать, какъ вѣрнѣе написать такое-то слово, нежели писать сплеча, какъ напало или хитрить въ правописаніи и отличаться нововведениемъ.

Что у писателей нашихъ много противорѣчий и нововведеній въ правописаніи, съ этимъ каждый согласится. Здѣсь не мѣсто говорить, чье правописаніе лучше, чья сторона права и которая не права, — наше дѣло указать только на тѣ разнорѣчія въ правописаніи однихъ и тѣхъ же словъ, на нововведенія, какія намъ удалось замѣтить.

Возьмемъ прежде всего грамматическіе учебники и сличимъ и нѣкоторыя правила правописанія, одинаковы ли опи у разныхъ составителей? Такъ какъ болѣе употребительными и долгое время господствующими учебниками по Рус. яз. доселѣ находятся учебники г.г. Греча и Востокова, то мы и обратимся прежде всего къ нимъ. Такъ, напр. г. Востоковъ предлагаетъ писать пать сажен-ь, а г. Гречь сажен-б. Востоковъ говорить, что надо писать об-ги-мемъ, об-ги-скъ, вз-ги-скать, роз-ги-грышъ. чрезъ ги, а Гречь чрезъ ы, об-ы-скъ, роз-ы-грышъ (*); Востоковъ въ словахъ: азіатскій, нерсіанинъ и проч. совѣтутъ писать іа, а Гречъ ія-из-ія-текій перс-ія-нинъ. Востоковъ слово прилежный пишетъ чрезъ й, а Гречь чрезъ е. Г. Гречь говоритъ, что надо писать тма, а не тьма, а всѣ почти пишутъ тьма. Шимкевичъ говоритъ, что можно писать и тма, и тьма, послѣднее будетъ вѣрнѣе. Въ Словарѣ Ц. Сл. и Рус. языка и то и другое принято. По-Гречу слѣдуетъ писать въ словѣ гостиница одну букву н, а по Словарю Ц. Сл. и Рус. яз. двѣ буквы ии, а слово ученый, по Гречу нужно писать ученый, а по Сл. Ц. Сл. и Рус. яз. ученый. У Греча пишется за-е-цъ, а въ словарѣ за-я-цъ, (вирочемъ и у него въ прежнемъ изданіи грамматики былъ заяцъ, такъ и въ словахъ никакой, никоторый, теперь у него ии отдѣляется, тогда какъ въ прежнихъ изданіяхъ было вмѣстѣ,—въ словарѣ тоже вмѣстѣ;

(*) Мы не указываемъ страницъ учебниковъ, потому что приводимые на-
ми примѣры и безъ того хоресшо извѣстны каждому учителью.

ВЗГЛЯДЪ НА ПРАВОПИСАНІЕ.

55

ВЪ прежнихъ изданіяхъ у него предлагалось писать
наизуст-ъ чрезъ 5, а въ послѣднемъ изд. чрезъ ь—наи-
зуст-ь. У Греча слова грѣча и производныя отъ него пи-
шутся чрезъ љ, а по мнѣнію Мартынова слѣдуетъ писать е,
что удержала и Академія Наукъ въ своемъ словарѣ. Гречь
говоритъ, что надо писать по-д-чивать, а Пр. Павскій—
по-т-чивать, въ Общемъ Словарѣ и то и другое принято.
Неужели же и то и другое правильно? Что же теперь при-
нять за корень въ словѣ этомъ—чив. или ти.? Павскій
считаетъ корнемъ ет (*). Пишутъ итти и идти М—нъ
въ своемъ Руководствѣ къ Правоп. положительно утвер-
ждаетъ, что надо писать идти (**). Павскій говоритъ, что
правильнѣ было бы ити сообразно лат. ito (***); со-
союзъ если, какъ обыкновенно пишутъ, онъ утверждаетъ,
что должно писать ес-ть-ли (****). Пишутъ сумашедшій
(и большею частію), — неужели это слово состоитъ изъ
сума и шедшій? Подобно этому слову часто встрѣчаемъ
правописаніе въ слѣдующихъ словахъ: сумѣть и съумѣть,
сгузить и сузить. Перевѣсскій предлагаетъ писать ешо,
учоный, просвѣщонный, счолъ, въ чомъ. (Стало быть мож-
но писать—учонье, счость, чого?) На счетъ подобнаго
правописанія мы находимъ очень дѣльное замѣчаніе въ Мос-
квитянинѣ (*****), сдѣланное на Грамматику Старо-Слав.
яз. Перевѣсскаго, гдѣ рецензентъ говоритъ: «къ чему пи-
сать—учоный, помѣщонный? Это особенно непріятно встрѣ-
тить въ грамматикѣ того языка, изученіе котораго проли-
ваетъ свѣтъ на многія стороны нашегоъ Русскаго языка,
между прочимъ и на наше правописаніе». Этимъ правопи-
саніемъ, т. е. употребленіемъ о вм. е, недавно увлекся
Журналъ Для Воспитанія (нынѣ «Воспитаніе»), особенно въ
нынѣшнемъ году, такъ напр. въ немъ пишется: вопросъ не
рѣш-о-нѣ, отч-о-тъ, поч-о-тъ, или на одной и той же
страницѣ можно встрѣтить: ч-о-рное и ч-е-рнота, ж-е-ны

(*) См. Фил. Набл. Раз. 1. стр. 115.

(**) См. стр. 9.

(***) Стр. 112.

(****) См. Раз. 3. Стр. 179.

(*****} См. Москв. № 19. 1852. стр. 96.

56

Филологическая Записки.

и ж-о-пы (*). У г. Дания (въ 1-мъ изд. его Ботаники) отличается особымъ правописаніемъ слово классъ,—это слово везть употребляется съ одною буквою с. т. е. классъ; но во 2-мъ изд. оно онять приняло общепотребительное правописаніе. Что была за причина такого нововведенія, неизвѣстно; ошибкою же это никакъ не могло быть тѣмь болѣе, что это слово, какъ отдѣлъ семействъ растеній, проведено по всему руководству. Въ противоположность, или какъ бы въ соотвѣтственность этому слову въ Основан. Словесности Глаголева слово русскій, вопреки общему употребленію, пишется съ одною буквою с—рускій. Составитель Курса говорить, что такъ будетъ правильнѣе и стопить за это крѣпко.

Противорѣчія въ коренныхъ правилахъ правописанія, встрѣчающіяся у составителей учебныхъ руководствъ, естественно не могли не произвѣсти противорѣчій между современными писателями. Такъ одни стали сѣдовать одной школѣ, другіе другой, третьи образовали новую школу и придумали новую систему правописанія; такъ одни пишутъ: провинціальный, матеріальный, фіалка, италіанскій,— другіе—провинціяльный, матеріальный, фіялка, италіянскій,—третьи—провинціяльный, матеріальный, италіянскій, итальянецъ, а въ разговорѣ и вовсе слышно: тальянецъ, пьеса, пьянистъ, варьяція, пьявка,— (желательно знать: будутъ ли писать—ф-ья-лка вм. фіалка?) За примѣрами ходить не далеко: раскройте любой журналь, или газету,— большею частію найдете подобное правописаніе; впрочемъ въ Моск. Вѣд. 1860. стали писать піанистъ; въ Ог. Зап. вы встрѣтите и ли.йонеръ, въ С.П.б. Вѣд. фами.і-ья-рный, въ Современникѣ встрѣтите даже и провіяннѣ (**), а въ Рус. Вѣст. и христі-я-нѣство (***) , также (****) находимъ спец-ія-льность, спец-ія-листъ, матер-ія-ль, офиц-ія-льный. Слово Тюльери обыкновенно у насть такъ и пишется, по С.П.б. Вѣд постоянно пишуть —Тюльри. Въ ийкоторыхъ период. изданихъ встрѣтите

(*) См. Воспит. 1860. № 1, стр. 8, 36, 47 и № 3 стр. 142.

(**) См. 8 № 1851. Совр. Замѣт. стр. 66.

(***) См. 1856. Том. 1. Апр. Кн. 2. Совр. Лѣт. стр. 271.

(****) См. 1859. Декабрь. Кн. 2. Совр. Лѣт. стр. 311, 313, 340.

ВЗГЛАДЪ НА ПРАВОПИСАНІЕ.

57

предыдущій, сыскать, розысканіе, а въ другихъ предъ-
идущій, съискать, отъискать, розъисканіе, но въ словѣ
отъискать находимъ третій новый примѣръ правописанія,
именно отискать — слово повторяющееся нѣсколько разъ
въ «Анал. Филол. о сост. Рус. яз.» Толмачева. Примѣры окон-
чанія род. пад. въ нѣкоторыхъ прилагат. на ого чаще все-
го можно найти въ Современникѣ (кажется, опъ первый
сталъ употреблять это окончаніе во всѣхъ прил. на ой),
напр. крутого нрава, земного шара, письмо пустого чело-
вѣка въ провинцію (*). Этому образцу правописанія вполнѣ
сочувствуетъ М—нѣ въ Руководствѣ правильно писать по-
Русски 1852 (см. стр. 8); этого правописанія держится
жураль Воспитаніе, гдѣ часто встрѣчаемъ окончаніе ого,
въ другихъ период. изданіяхъ встрѣчаемъ болѣе аго.
М—нѣ въ Руководствѣ своемъ предлагаетъ писать—Эвва,
Эвфратъ! Впрочемъ слово епархія у насъ въ послѣднее
время стали писать епархія (въ Изв. Им. Ак. Н. и въ
Иллюстр.) Слова дышутъ, дышущій, огнедышущій вм. ды-
шатъ, дышащій, огнедышащій все еще иногда встрѣча-
ются въ нашей литературѣ; также встрѣчается у неё вм.
у нел. Двояко употребляются слова: (*) въ заключеніе и без-
ключеніе, въ слѣдствіе и вслѣдствіе, въ теченіе и ете-
ченіе, въ слѣдъ и вслѣдъ, въ продолженіе и впродолже-
чіе. Въ словѣ — Христосъ пишутъ и десятеричное і—Хрі-
стосъ (**).

Замѣчательно, что накопецъ у насъ возвращается утра-
венное окончаніе род. пад., такъ напр. въ Моск. Вѣд., въ
Грудахъ В. Э. О. въ Опыт. Общ. Гр. Рус. яз. встрѣча-
мъ песка, табака, меда, дегтя.

Обращаемъ вниманіе читателей на слѣдующую особен-
ность правописанія въ словѣ этотъ. Г. Шевыревъ во всѣхъ
адежныхъ измѣніяхъ этого слова употребляетъ букву ю,
пакъ: эт-ь эт-ь-хъ эт-ь-ми, и вотъ въ какихъ выра-
женіяхъ встрѣчается это слово (***) «всѣ этѣ пороки отра-

(*) См. 1852 № 5. Отд. VI. стр. 1, 4, и 1853. № 2. Совр. Замѣт.

(*) (Безъ различія въ одномъ и томъ же смыслѣ).

(**) См. Слова и Рѣчи Филарета Митр. Моск.

(***) См. Теор. Нозз. въ истор. развит. у древ. и иов. народ. Шевы-
рева, 1847 г.

58

Филологический Записки.

жались... (стр. 242) эт-ль слова намъ помогутъ объяснить (стр. 159); изъ эт-ль-хъ двухъ причинъ объясняется... (стр. 148); въ эт-ль-хъ словахъ заключается... (стр. 177)». — Это, сколько намъ извѣстно, кажется, единственный примѣръ подобнаго правописанія въ нашей литературѣ. Вирочемъ мы не понимаемъ одного: если слово этотъ измѣнять падо, какъ этотъ, то почему же въ един. чис. въ твор. пад. оно не подчиняется одинаковому измѣненію? У г. Шевырева же находимъ и разницу: этимъ разительнымъ примѣромъ... (стр. 48) эт-и-мъ Кантъ хотѣлъ выразить... (стр. 228) самъ авторъ употребляетъ этимъ (тв. под.), а слово тотъ—т-ль-мъ, отчего же этотъ не писать этимъ? Г. Снегиревъ это слово въ своемъ изданіи «Русскія Народныя Пословицы» начинаетъ буквою е вм. э и пишетъ —этотъ. (*) За тѣмъ одно изъ замѣчательнѣйшихъ нововведеній въ правописаніи встрѣчаемъ въ первый разъ въ Русскомъ Вѣстникѣ нынѣшняго года (**) а именно: слова—разсказывать разсказанный, разсказъ—нишутся безъ буквы с т. е. разказывать, разказанный, разказъ. Заносимъ это нововведеніе, на страницы Ф. З. какъ замѣчательнѣйшую особенность современного правописанія.

Другая особенность или нововведеніе въ правописаніи, которое мы постоянно теперь встрѣчаемъ въ текущей литературѣ, заключается въ единитномъ знакѣ или чер точкѣ, посредствомъ которой сливаются два, три слова— (а чаще два)—въ одно. Эта особенность правописанія вве дена «Отечественными записками» назадъ тому болѣе 2) лѣтъ. За примѣрами ходить не далеко: раскройте любой Е Ог. Зап. и вы увидите одинаковое и постоянное (даже очень частое) употребление этого знака напр. до-тѣз поръ, такимъ-образомъ, можетъ-быть, въ-правъ, потому-что, очень-легко, весьма-недвусмысленная улыбка, заучиваніе-тысячи-одного исключенія совершенно-безпезно, само-по-себѣ, какъ-будто-бы, легко-сказат, весьма-много, слишкомъ-очевидно, какъ-скоро, точь-вѣточь, не уже-ли, какъ-можно-отчетливѣе, поддѣлью

(*) См. Русск. Народ. Послов. и Прит. 1848. Предисл. стр. I. II. V. I.

(**) 6 № Рус. Вѣт. стр. 265. 267.

Взглядъ на правописание.

59

—веселая, поддъльно-парадоксальная критика какъ-нельзя
лучше. Мы не указываемъ страницъ, откуда заимствовали
примѣры, по все это легко видѣть можно самому читате-
лю на каждой страниццѣ От. Зап.

Вотъ что говорится въ одномъ мѣстѣ От. Зап. (*)
«Мы имѣемъ свою систему правописанія, въ истинѣ кото-
рой убѣждены... Мы подождемъ до времени обнаруживать эту
систему во всѣхъ ея подробностяхъ» Другой системы право-
писанія, кромѣ единитнаго знака, мы не нашли.
Далѣе въ Отеч. Запискахъ говорится: «пока грамматика
нашего языка бродить во тьмѣ, пока эта система не при-
знана всѣми, до тѣхъ — поръ можно даже мѣнять собствен-
ную систему пѣсколько разъ... (стало быть эта система
принята не по убѣждению).... даже чѣмъ больше будетъ
такихъ нововведеній, основанныхъ на извѣстной мысли, на
извѣстномъ грамматическомъ началѣ, тѣмъ лучше, тѣмъ
скорѣе можно будетъ подойти къ истинѣ т. е. къ полной
системѣ.» — Намъ кажется, что употребленію единитнаго
знака дапа сливкомъ обширная область. Для чего, скажите,
писать тире между словами: легко — сказать совершенно — без-
по.лезно, само-по-себѣ, почти про — себя сказалъ Обло-
мовъ,— для чего все это? Подобное правописаніе только
не въ такихъ словахъ, а въ сложныхъ числительныхъ име-
нахъ встрѣтили мы въ первый разъ въ журналѣ «Лучи» и
это намъ кажется болѣе разумнымъ правописаніемъ напр:
сто — сорокъ — два, двадцать — пять. Въ подраженіе Отеч. Зап.
подобное правописаніе приняли С. II. б. Вѣдомости; въ дру-
гихъ изданияхъ рѣдко встрѣчается эта черточка, а иные
вовсе не приняли.

Странное дѣло,— какъ у насъ колеблется правописа-
ніе, какъ оно еще не стойко,— какъ пишущіе своро мѣня-
ть свои системы правописанія! Сей часъ видѣли постоян-
ное употребленіе единитнаго знака теперь мы встрѣчаемъ
—другое нововведеніе, именно уничтоженіе этого знака
тамъ, гдѣ мы привыкли употреблять его издавна. Здѣсь мы
обращаемъ вниманіе на замѣчательныйшую особенность
въ правописаніи, которую мы встрѣтили въ С. II. б. Вѣдо-

(*) Сл. Отеч. Зап. 1839 Том. ІХ Соврем. Библи. Хрон. стр. 155—158.

60

Филологический Записки.

мостяхъ, а именно—соединение двухъ-трехъ словъ въ одно какимъ-то особеннымъ, двоякимъ образомъ: то съ пропускомъ послѣдней буквы въ первомъ словѣ, то безъ пропуска, то съ единитнымъ знакомъ, то безъ единитнаго, что находимъ въ наименование чиновъ, должностей и званій напр. оберофицеръ, унтерофицеръ, штабофицеръ, (*) генерал-пубернаторъ, штаблекарь, штабскапитанъ, такое правописаніе (безъ единитнаго знака) большейю частію мы встрѣчали въ прошлыхъ годахъ; въ нынѣшнемъ употребляется единитный знакъ напр. генерал-штаб-докторъ, генерал-крит-коммисаръ, генерал-адъютантъ, генерал-маіоръ, почт-директоръ, (однако эрц-герцогъ пишутъ съ твердымъ знакомъ (1860 № 58 стр. 280); по что всего удивительнѣе,—въ одномъ какомъ-то № (жаль, что не записали) нашли такого рода правописаніе: Генералъ-Губернаторъ, Генералъ-Адъютантъ (прописная буква и твердый знакъ), а ниже генерал-губернаторъ, генерал-адъютантъ —безъ твердаго знака и малая буква,— каково противорѣчіе! У насъ, кажется, слишкомъ развита страсть къ подражанію, такъ въ «Отеч. Записках», въ одномъ мѣстѣ (**) читаемъ: Перевѣсскій въ «Собраніи сочиненій Русскихъ писателей», для имени Фонъ-Визинъ принялъ орѣографію Пушкина, а именно— писать—Фонвизинъ, которой и мы охотно слѣдуемъ; вѣроятно въ слѣдствіе этого О. З. стали писать: почт-директоръ (***); вотъ и видно, что единитный знакъ начинаетъ терять свою силу; вѣроятно скоро будутъ писать: оченьхорошо или оченьхорошо. Въ Иллюстраціи (см. № 99—1859), также находимъ—Фонвизинъ. Кажется, нѣмецкіе филологи сильно вооружатся на насъ за Фонъ; никакой нѣмецъ, ни одинъ колонистъ не дозволить себѣ написать Vonwisin, а напишетъ непремѣнно Von Wisin, Von Berg.

Но что сказать объ употребленіи прописныхъ буквъ? Въ настоящее время появилась какая-то страсть начинать

(*) Судя по этому, вѣрно скоро будутъ писать—штаб-оберофицеры, генералоткавалеріи, контрадмиралъ, тайныйсовѣтникъ.

(**) См. От. Зап. 1858 № 12 Нов. Наук и Нек. стр. 40.

(***) См. объ явленія объ изд. От. Зап. на 1859 г.

Взглядъ на правописание.

61

малою буквою тѣ слова (прилагательныя притяжательныя), которые прежде начинались прописною. Это нововведеніе сдѣлано кѣмъ-то лѣтъ за 10 назадъ недалѣе, съ цѣлію, вѣроятно, щегольнють новизной, или, можетъ быть, случайно перешло отъ какого нибудь малограмотнаго писаря, по обыкновенію (по ошибкѣ) написавшаго вездѣ маленькія буквы вмѣсто прописныхъ; это правописаніе понравилось и пошло въ ходь. (Кажется, Библіотека для Чтенія первая стала придерживаться этого правописанія, за нею послѣдовали и другіе журналы.) Многіе обрадовались этой новизнѣ, какъ какой нибудь находкѣ. Первое изъ частей рѣчи въ грамматикѣ пострадало имя прилагательное притяжательное,— (отчасти досталось и существительному), —и не стали употреблять прописной буквы даже тамъ, гдѣ она имѣла полное на то право; и вотъ первымъ досталось— названіямъ губерній,— и года два-три писали воропежская губернія, московская, пензенская; теперь онять стали писать попрежнему, только не во всѣхъ период. изданіяхъ.

Относительно употребленія прописныхъ буквъ въ наименованіи чиновъ, должностей, званій и т. п. у насъ господствуетъ совершенный произвольъ:—одни начинаютъ титулъ прописною, другіе малою буквою; даже въ одномъ и томъ же периодическомъ изданіи напр. одно и тоже названіе начинается малою буквою, а иногда прописной; встрѣчаются и такія вещи напр. г. министръ внутреннихъ дѣлъ, и рядомъ почти видите—стоящій при Министерствѣ Внутреннихъ Дѣлъ. Такъ поступаетъ большая часть период. изданий, не смотря ни на какое отличительное названіе, не обращая впиманія (чгобъ не сказать неуваженія) ни на какое правительственное мѣсто, званіе, должность и проч.

Но это бы еще ничего, если бы держались по крайней мѣрѣ единообразія, а то вѣдь нѣтъ строгаго единства, какъ замѣчено выше, въ одномъ и томъ же периодическомъ изданіи, такъ, напр. въ Библіотикѣ для Чтенія встрѣчаемъ слѣдующее.... во флорентинской академіи находятся многія мастерскія картины (*) Въ берлинскомъ музеѣ находится (стр 123)..... президентомъ общества состоить

(*) См Авг. 1851 г. Отд. наук. и худ. стр. 117.

62

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

господинъ надворный совѣтникъ Анат. Ник. Демидовъ (лит. лѣтоп. стр. 52)....изъ минской губерніи (стр. 65.), а на 66 стр. слово Петербурскія окрестности—начинается прописною буквою!... гарьковской губерніи... (стр 76).... изюмской полкъ.... русскій языкъ--(крит. стр. 28) московскій университетъ.... петровская школа (а нѣмецкое—тутъ же—Peter-Schule пропис.) (стр. 33) и проч.

Въ От. Запис. находимъ (см. № 7. 1851 года).... и къ постановлению, предложенному г. министру юстиции (событ. въ отеч. за Май стр. 5.,) а выше (на 4 стр.) М. Ю. пропис. буквы. Извѣстный ревнитель всего полезнаго г. коледжскій совѣтникъ И. В. Голубковъ (смѣсь стр. 101).... сочиненіе должно быть паписано на русскомъ языкомъ (стр. 102.)... при монастыряхъ: сійскомъ, иверскомъ, валдайскомъ и соловецкомъ (стр. 103.).... о признании администрации князя А. С. Меншикова.... высокопреосвященнаго Иннокентія архиепископа херсонскаго и таврическаго (стр. 96.)....

Замѣчательно, что въ отдельныхъ сочиненіяхъ извѣстныхъ нашихъ филологовъ и преподавателей, прописную букву чаще (въ прилагательныхъ,) можно встрѣчать—но въ ихъ же статьяхъ, помѣщенныхъ напр. въ какомъ нибудь періодическомъ изданіи, эти прописныя буквы по большей части замѣняются малыми.

Желая сличить наши замѣтки относительно употребленийъ прописныхъ буквъ въ період. изданіяхъ прошлыхъ лѣтъ съ тѣмъ, что теперь замѣтили, мы разсмотрѣли нѣсколько №№ разныхъ періодическихъ изданій пынѣшняго года и нашли разницы не менѣе прежняго. Для этого мы взяли (что было подъ руками) — Москов. Вѣд., С. Петерб. Вѣд., Сѣвер. Пчелу, Отеч. Зап., Рус. Вѣст., Дух. Бесѣду. Въ нихъ мы обратили особенное внимание на названія чиновъ, должностей, присутственныхъ мѣстъ, церквей, учебныхъ заведеній, губерній и т. п. Такъ въ Моск. Вѣд. всѣ эти и подобныя названія начинаются прописною буквою,—въ С. Петербург. Вѣд. большею частію начинаются малюю, но встрѣчается въ нѣкоторыхъ именахъ и прописная; а потому странно видѣть на одной и той же странцѣ (см. № 41) разное правописаніе двухъ одноковыхъ названій, почти рядомъ стоящихъ, напр. Главный Начальникъ Военно-Учеб-

Взглядъ на правописание.

63

ныхъ Заведений и святейшій правительствующій синодъ,
или: Конференция Импер. С. Перербургской Медико-Хиру-
гической Академіи (см. № 47 стр. 226) и николаевская
академія генеральнаго штаба (стр. 223); не могло же это
быть опечаткою? подобнаго рода противорѣчия встрѣчаются
нерѣдко. Въ Слѣвер. Пчелѣ тоже нѣтъ строгаго единства:
большею частію подобнаго рода названія почти всѣ на-
чинаются малою буквою, но нѣкоторыя пишутся и про-
писною напр. митрополитъ новгородскій и санктпетербург-
скій (см. №№ 35, 36, 37) министръ народнаго просвѣще-
нія и Буйскій уѣздъ (стр. 144), Рязанская губернія (стр.
150). Здѣсь мы замѣтимъ только, что въ Сѣв. Пчелѣ прежде
всегда подобныя названія начинались прописною буквою;
новая Редакція измѣнила эту систему, и стала писать ма-
лою. Почти тоже встрѣчаемъ и въ Отеч. Зап. напр. «от-
ношеніе главнокомандующаго кавк. арміею къ военному ми-
нистру»:—«Поставляю себѣ въ особенное счастіе покор-
нѣйше просить ваше высокопревосходительство» и пр....
(см. № 1. Соврем. Хрон. Стр. 1.) Названія губерній —
большою буквою пишутся, а названія губерскихъ вѣдо-
мостей малою напр. минскія губерн. вѣдомости (стр. 35).

Въ Рус. Вѣстникъ встрѣчаемъ ту же не одинаковость
напр. Русское географическое общество и Варшавское Зем-
ледѣльческое Общество. (*) Въ Духов. Беспѣдъ всѣ вообще
названія чиновъ, присут. мѣстъ и епархій и т. п. начна-
ются малою буквою.

Прописная буква непремѣнно имѣеть какую ни-
будь особенность, какое и будь значеніе; иначе для чего
она пишется? Эта реформа измѣненія прописной на ма-
лую букву должна быть отмѣчена въ лѣтонписи исторіи язы-
ка и не должна быть пройдена молчаніемъ. Въ мірѣ уче-
номъ эта реформа не могла произвести одинаковаго вліянія
на всѣхъ, но за то въ учебныхъ заведеніяхъ произвела
сбивчивость. Между учащими по-неволѣ возникли вопросы и
"споры. При объясненіи правилъ нѣкоторые изъ учащихъ слѣ-
дуютъ прежнимъ правиламъ грамматическимъ, другіе сомнѣва-
ются, слѣдовать ли новому правописанію или держаться преж-

(*) См. 1859. Декабрь. Кн. 2. стр. 334.

64

Филологическая Записки.

няго. По на что нибудь одно нало было рѣшиться. Даже могло случиться и то, что въ одномъ и томъ же заведеніи,— одинъ учитель могъ говорить, что надо начинать такія-то и такія-то прилагательныя большими буквами, другой-могъ совѣтовать начинать малыми. Что же оставалось дѣлать учащимся?

Императорская Академія Наукъ, издавая Словарь Церковно-Славянскаго и Русскаго языка, въ предисловіи къ этому Словарю, пунктомъ 20, постановила—съѣдовать «воообще правописанію церковныхъ книгъ и принятому «лучшими нашими писателями»; - а въ 1-мъ Общемъ Засѣданіи, при образованіи особаго Отдѣленія Академіи, г. Министромъ Народнаго Просвѣщенія сказано было, что цѣль этого Отдѣленія состоитъ въ томъ, чтобы хранить и распространять языкъ, т. е. выяснять сокровенные законы языка и подчинять единообразію правилъ многостороннюю его знаменательность. Не есть ли это указаніе на то, что мы должны бы держаться единообразія и въ правописаніи, а не выдумывать и не вводить своихъ правилъ въ правописаніе вообще и не дѣлать подобныхъ нововведеній напр. въ употребленіи прописныхъ буквъ? Конечно, намъ скорѣе всего слѣдевало бы пользоваться илодами Академіи Наукъ, какъ представительницы высшаго Общества и всего учёного сословія.

Здѣсь не мѣсто доказывать, что правильнѣе,— какую букву нужно употреблять въ вышеприведенныхъ нами притѣрахъ—прописную пли малую,— но мы замѣтимъ только, что не безъ основанія же озаглавливалось прописною буквою иѣкоторыя слова, которые теперь новая школа стала начинать малыми. П что отъ этого будетъ? Выпра ли отъ этого правописаніе пли скорѣе потеряетъ? Скорѣе, какъся, иѣкоторыя слова потеряютъ отъ этого въ значеніи. Пересмотрите всѣ прежнія литературныя произведения, всѣ лѣтописи, какъ памятники нашей письменности, вы вездѣ найдете во многихъ случаяхъ одинаковое употребленіе прописной буквы.

Что же намъ наконецъ остается дѣлать, чтобы установить это единство въ правописаніи? Остается одно—доказывать право употребленія той или другой буквы, изы-

Взглядъ на правописание.

65

скивать и выяснять то начало, на котором можно было бы
основать неоспоримое доказательство того или другаго пра-
вила, — въ остальномъ согласиться не трудно, а согласіе въ
этомъ необходимо: оно святое дѣло; — тогда, нѣтъ сомнѣнія,
разнорѣчіе само собою уступитъ мѣсто единообразію въ
дѣлѣ правописанія.

Говорятъ, что въ Сѣверо-Американскихъ Штатахъ
ореографическое письмо доведено до совершенства. Слѣдо-
вало бы подумать и намъ о своемъ; давно пора.

Заключимъ нашу статью слѣдующимъ мѣстомъ, заим-
ствованнымъ нами изъ «Записокъ» Головнина. Вотъ что
разсказываетъ о Японцахъ въ своихъ «Запискахъ» Голов-
нинъ: (*) «Японскіе чиновники весьма осторожны и осмо-
трительны въ употребленіи подписи своей руки; у нихъ
всякая офиціальная бумага не только должна быть написа-
на, такъ называемымъ въ Японіи, высокимъ языкомъ, но
и по всѣмъ его правиламъ. Въ нѣкоторыхъ бумагахъ, при-
сланныхъ къ нимъ изъ Россіи, не слишкомъ строго были
соблюдены правила грамматики, какъ напр. вмѣсто ў стоя-
ло е; предлоги и союзы не вездѣ были отставлены. Японцы,
при переводахъ нашихъ сравнивъ слова сіи съ словаремъ,
нами для нихъ составленнымъ, тотчасъ взяли подозрѣніе,
что мы ихъ обманываемъ, и спросили насъ, отчего пропexo-
дить эта разность? Услышавъ, что въ приказныхъ канце-
ляріяхъ у насъ такія ошибки не почитаются важными (ибо
другаго сказать намъ было нечего), они желали зпать, не
ошиблись ли мы? но мы были правы, — сослались на Лекси-
конъ Татищева, и, прискавъ въ немъ сіи слова, показали
имъ. Тогда переводчикъ Теске сказалъ: «И у насъ вотъ они
(показывая на работниковъ) могутъ въ письмѣ сдѣлать по-
добныя ошибки, но изъ Японскихъ чиновниковъ ни одинъ
не приложитъ своей руки къ бумагѣ неправильно написан-
ной, ибо такого рода дѣла могутъ быть читаны черезъ
сто лѣтъ и больѣе, и по нимъ будутъ судить о тѣхъ,
кто подписывалъ». Между множествомъ русскихъ словъ,
собранныхъ Японцами въ свой лексиконъ, находилось сло-

(*) См. Записки Еас. Мих. Головнина, бывшаго въ плѣну у Японцевъ въ 1811, 1812, 1813 юдахъ. С.П.б. 1851. 3 ч.

5

66

Филологическія Записки.

во: достойный, которое, какъ мы имъ изъяснили, означаетъ то же самое, что и почтенный, похвальный; но всѣхъ значеній, въ которыхъ прилагательное сіе имя употребляется, будучи поставлено съ друглми словами, объяснять имъ было бы слишкомъ много и для нихъ непонятно. Когда же Японцы переводили съ нами вмѣстѣ толкованіе на французское слово: digne, то, встрѣтивъ тамъ примѣръ: достойный висѣлицы, заключили, что слово ви-сѣлица, конечно, должно означить какую-нибудь почесть, награду, чинъ, но лишь мы изъяснили имъ, чтò такое ви-сѣлица, наши Японцы и палецъ ко лбу. «Какъ такъ! что это значить? почтенный, похвальный человѣкъ годенъ на висѣлицу»! Тутъ мы употребили все свое искусство въ Япон-скомъ языкѣ для увѣренія переводчиковъ, что мы ихъ не обманули, и приводили имъ другіе примѣры изъ того же толкованія, гдѣ слово достойный употребляется точно въ томъ же смыслѣ, какъ мы имъ изъяснили прежде. Такіе затруднительные для нихъ случаи встрѣчались не рѣдко, и при всякомъ разѣ Японцы, повѣсивъ голову на сторону, говорили: «мусгаси кодоба канаканда, мусгаси кодоба», т. е. «мудреный языкъ, чрезвычайно мудреный языкъ!»

А. Хованскій.

68

Филологическая Записки.

употребленія истертыми и липившимися своей силы и жизни.
Долгъ біографа сохранить отъ неминуемаго забвенія еще
уцѣлѣвшія лекціи въ томъ самомъ видѣ, какъ онѣ были за-
писаны самимъ профессоромъ собственно для себя. Не
смотря на ихъ отрывочность и непослѣдовательность, мысли
и взглядъ Амфитеатрова есть драгоцѣнное достояніе лите-
ратуры, понимаемой въ высшемъ ея значеніи.»

Смѣемъ думать, что едва ли эта книга извѣстна боль-
шинству преподавателей, едва ли ученая дѣятельность Амфи-
театрова по Философіи и Словесности сдѣлалась столько
извѣстною, какъ по Церковному Краснорѣчію, — едва ли эти
«Замѣтки» и его философская переписка съ братомъ, за
скромнымъ заглавіемъ самой книги, пріобрѣли всеобщую
извѣстность между преподавателями.

Желая познакомить читателей Ф. З. съ этими «За-
мѣтками», мы, съ согласія автора «Очерка», займствуемся
этотъ отрывокъ и переносимъ его на страницы нашего
журнала, чтобы познакомить преподавателей Словесности
съ мыслями и взглядомъ Амфитеатрова на науку, чтобы по
этимъ замѣткамъ можно было судить о томъ, какъ смотрятъ
на эту науку теперь, и какой взглядъ имѣлъ на нее Амфи-
театровъ назадъ тому 25 лѣтъ.

...Прежде слово было свободно, какъ мысль,—летуче и легко, какъ дыханіе, звукъ, напѣвъ,—живо, потому что жило только въ языкѣ, голосѣ, устахъ. Но эта воля слова не могла быть вѣчною: слово есть принадлежность человѣка, а человѣкъ таковъ, что онъ хочетъ все подчинять себѣ, на все положить печать собственности, владычества, все уловить и подвести подъ законы. Явились ловцы и для слова точно также, какъ были ловцы звѣрей и другихъ предметовъ міра. Они сперва заключили слово въ письмена: память человѣческая ослабѣла; нужно было придумать памятники—письмена. Человѣчество разрознилось, стало частями отпадать, жить отѣльною жизнію.—Живому слову не стало мѣста, потому что разрозненнымъ частямъ человѣчества нельзя было другъ на друга дѣйствовать, сообщать себя и мысли свои одинимъ живымъ словомъ, устною бесѣдою, разговоромъ. Чѣмь связать распадшіяся части, поколѣнія человѣческія,—а связывать необходимо? Письменами; опять слово стало заклотеннымъ въ разные, иногда весьма не красивые, не живописные узоры, т. е. буквы. Однакожъ каковы бы ни были эти узоры, но ими исписаны огромныя кипы древесныхъ листьевъ, звѣршенныхъ кожъ, пергамена, въ послѣдствіи негоднаго тряпья—бумаги. Все это вмѣстѣ было и есть родъ нѣкоторой, если не могилы, то темницы, куда заключилось живое слово. Если бы не письмена, человѣкъ не уловилъ бы слова, не подвелъ бы его подъ извѣстные роды и формы. Но теперь оно словлено, слѣд. имъ можно распоряжаться, какъ хочешь или знаешь; лежить въ письмени не подвижно, безжизненно, слѣд. можетъ быть предметомъ изслѣдованія. За слѣдчиками дѣло не станетъ; они и были—это грамматики.

Предъ человѣкомъ лежить кипа, положимъ, исписанной бумаги: были письменные законы, молитвы, пѣсни, поэмы. притчи и апоегмы философическія.—Многія изъ нихъ

70

Филологческія Записки.

прекрасны: а чѣмъ онѣ живутъ? — безжизненнымъ словомъ, заключеннымъ въ письмена. И такъ слово есть важный предметъ; безъ него не было бы поэмы и пр. Естественно спросить: эта бездна словъ, разбросанныхъ на хартіи, а еще болѣе обращающихся въ ежедневномъ ходу, въ безпрестанныхъ разговорахъ (человѣкъ не любить молчать), этотъ міръ звуковъ, составленныхъ изъ а, b, c, d, долженъ же имѣть что нибудь постоянное, однообразное, долженъ двигаться и управляться какими ни есть законами или формами: вотъ — мысль о грамматикѣ, какъ наукѣ. Она очень проста, и однакожъ тотъ, кто первый задумалъ грамматически, такъ былъ радъ ей, что поспѣшилъ въ храмъ и приснѣ въ жертву богамъ сто воловъ. Онъ воображаль, что эта мысль есть вдохновеніе свыше; онъ былъ благочестивѣе многихъ изобрѣтателей и словесниковъ — мыслителей нашего времени....

Когда поставить предъ собою толпу словъ (на хартіи ли, или въ воображеніи,—это все равно), не трудно замѣтить, что они и внѣшно — нарисованныя буквами, и внутренно, по своему значенію, не всѣ похожи другъ на друга: то сходятся, то расходятся, слѣд. между ними есть сходство, есть и различіе; и слѣд. опять ихъ можно сводить и разводить, т. е. дѣлить на разряды или классы — части рѣчи.

Мысль о частяхъ рѣчи. Родиться ей легко, привести въ дѣло — это уже трудно. Какъ бы ни спокойно и неподвижно стояло предъ нами сонмище словъ на хартіи, но ихъ безчисленное множество. Какъ ихъ разобрать и рассмотрѣть? Во сколько радовъ построить? Возьмемъ сначала три порядка: слово, дѣло слова, нѣчто — ни слово, ни дѣло само въ себѣ, но имѣющее отношеніе и къ слову и къ дѣлу. Если слово назовемъ условнымъ именемъ: у насъ откроется цѣлый порядокъ словъ, схожихъ на себя тѣмъ, что они означаютъ предметы; отсюда имена — первая часть рѣчи — словъ. Если дѣло или дѣйствіе назовемъ глаголомъ: опять явится цѣлый порядокъ словъ, схожихъ на себя тѣмъ, что они означаютъ дѣйствіе, бытъ, положеніе предметовъ или лучше, самого слова; отсюда глаголы — вторая часть рѣчи. Простое замѣчаніе, что кромѣ именъ и глаголовъ — существенной основы и плодородія въ языкѣ — есть еще множество словъ, и словъ большею частію безъ смысла, безъ зна-

О СЛОВѣ И О ПОЭЗИИ ВООБЩЕ

71

ченія. Какъ поступить съ ними? Дать имъ особый классъ; онъ третій, не столь многочисленный, однакожъ значительный—частицы.

Вышли три главныхъ и существенныхъ порядка словъ; въ первоначальномъ языкѣ (какомъ нибудь изъ восточныхъ), вѣроятно ихъ только и было; можетъ статься, только и есть. Но какъ грамматику составляли не по первоначальному, коренному языку: то нашли и другія части рѣчи, и отъ трехъ довели до осьми и девяти. Но онѣ не важны; въ отношеніи къ цѣлому языку онѣ, конечно, составляютъ богатство, полноту его: только въ разсужденіи смысла—то суть не иное что, какъ отростки или оттѣнки главныхъ трехъ порядковъ. Такъ имя _прилагательное_ есть оттѣнокъ существительного и глагола; _мѣстоиміе_—частица первоначально, потомъ—выраженіе безъ смысла,—значекъ имени. _Нарѣчіе_ опять оттѣнокъ имени; _предлог_ оттѣнокъ разныхъ положеній имени и глагола; _союз_—тоже; смѣшное названіе _междометія_—тоже.

Эти восемь рамъ, въ которые вставленъ языкъ, какъ ни ветхи и дряхлы, но крѣпки. Ихъ покушались измѣнить, устроить получше: но не сдвинули съ мѣста; только нѣ-которыя перелѣчили и подновили. Старина упряма, потому что мудра и опытна.

Мы сказали, что слово, заключенное въ письмени, оказывается мертво и неподвижно. Пусть такъ; однакожъ и въ самой смерти оно оказываетъ нѣкоторый слѣдъ жизни и движенія. Письменный человѣкъ, то есть граматикъ, разсматривая хартію и наблюдая за словомъ, не могъ не замѣтить, что одно и тоже слово не вездѣ является одинаково. Въ одномъ мѣстѣ онъ видѣлъ его въ прямомъ положеніи, въ другомъ наклонившимся, какъ бы упадшимъ съ первоначальной ступени, въ одномъ мѣстѣ видѣлъ его владыкой, въ другомъ подчиненнымъ. Онъ видѣлъ, что слово бѣжить передъ нимъ; недавно видѣлъ онъ въ прошедшемъ, теперь видить въ будущемъ и т. д. Есть ли постоянные слѣды этого движенія? По какимъ направленіямъ оно совершается? Но какимъ бы ни было, но мы ясно видимъ, что слово, преслѣдуемое наблюдателемъ въ его движеніи, навело въ именахъ на падежи, въ глаголахъ на времена и наклоненія, лица, числа. Разныя породы и рожденіе словъ, ихъ безпре-

72

Филологическая Записки.

рывное столкновение и отражение, разные способы употребления повели изслѣдователей языка къ мыслямъ о томъ, какъ вязать слова, производить, изъ двухъ-трехъ составлять цѣлыя кучи словесъ или сочиненія. Вотъ вамъ Этимологія, Синтаксисъ, Риторика.

Не станемъ продолжать; но такъ совершилась мануфактурная работа надъ словомъ, или иными словами: такъ составилась грамматика, которая—мимоходомъ—доселѣ мучитъ и дѣтей и взрослыхъ. Языкъ заключился въ правила, покорился формамъ, сталъ наукою. Выигралъ ли? II выигралъ и потерялъ: выигралъ письменную правильность, потерялъ природную живость, свѣжесть и цвѣтъ. Онъ теперь гладокъ, ровенъ, но блѣденъ; ходъ его прямъ, но путь тѣсенѣ вмѣсто прежняго, древняго раздолья. Прежде говорили и учились говорить у души, у полнаго чувства. У живой природы; теперь мы учимся изъ книгъ; книги суть наше чувство, душа, природа и учитель слова, которое потому теперь мертво. Говорю: кто первый сталъ думать грамматически, тотъ обрадовался своей думѣ, почелъ ее вдохновеніемъ свыше, и поспѣшилъ въ храмъ принести богамъ жертву. Этотъ человѣкъ, опять мимоходомъ замѣтнымъ, былъ религіознѣе изобрѣтателей нынѣшняго времени. Но онъ положилъ основаніе для мануфактурной обработки слова человѣческаго, началъ составлять науку языка уже по готовому языку, также точно, какъ и другія науки—Риторика, Діалектика, Піитика составлены, извлечены, выписаны изъ готовыхъ матеріаловъ, изъ произведеній ораторскихъ, твореній піитическихъ, существовавшихъ за долго прежде теорій ораторскаго и піитическаго искусства. II такъ хотя Грамматику обыкновенно почищаютъ наукою слова человѣческаго: но она не есть творецъ этого слова; слово было прежде ея,—слово богатое, живое, не только устное, свободное, но и литературное, ученое, выразившееся въ пѣсни піитической и народной, въ кучи ораторской, въ состязании софиста, въ апоегмѣ любому дра.

(Продолженіе будетъ.)

ВВЕДЕНИЕ

ВЪ ТЕОРИЮ СЛОВЕСНОСТИ.

(Извъ руководства, предназначаемаго для
преподаванія Словесности въ женскихъ
гимназіяхъ и пансіонахъ.)

Желая принести посильный трудъ на пользу учащагося
юношества, мы рѣшились составить руководство къ препо-
даванію Русской Словесности въ женскихъ учебныхъ заве-
деніяхъ. До сихъ поръ у насъ и нѣтъ ни одногоъ учебника,
который могъ бы служить пособіемъ для воспитанницъ жен-
скихъ пансіоновъ; а въ настоящее время, когда учрежденіе
женскихъ гимназій уже получило свое начало, потребность
въ такомъ руководствѣ еще болѣе дѣлается ощутительною.
Надобно замѣтить, что занятіе Словесностію въ частныхъ
женскихъ пансіонахъ идетъ у насъ слишкомъ слабо, и
большею частію ограничивается сухимъ изученіемъ грамма-
тики, которая своею номенклатурою крѣпко наскучаетъ мо-
лоденькому уму дѣвушекъ. Теперь практическія занятія дѣ-
вицъ въ языкѣ большею частію состоять въ грамматиче-
скомъ разборѣ предложеній, а упражненія въ изложеніи
своихъ мыслей на бумагѣ почти не дѣлаются, и дѣвица,
окончившая курсъ въ женскомъ пансіонѣ, не умѣетъ по-
рядочно написать письма, нетолько что сдѣлать хорошее
описаніе какого нибудь предмета или разсказать съ тол-
комъ о какомъ нибудь происшествіи. Странно было бы ду-

6

74

Филологическая Записки.

мать, что дѣвушка не нужно хорошее изученіе своего род-
ного языка и умѣніе выражать на немъ свои мысли и чув-
ства съ литературнымъ достоинствомъ. А между прочимъ
преподаваніе Русской Словесности въ женскихъ пансіонахъ
и даже въ институтахъ не дастъ никакой возможности дѣ-
вицамъ приготовить себя къ самостоятельному занятію ли-
тературою. Дѣвушка пробудетъ три, четыре года въ пан-
сіопѣ и не вынесетъ оттуда никакого знакомства съ про-
изведеніями словесности, и только украдкою прочитавъ
романъ или повѣсть, дагадывается, что есть на Русскомъ
языкѣ сочиненія болѣе для нея любопытныя, чѣмъ грам-
матика г. Греча или Востокова.

Хотя въ наше время на теорію Словесности смот-
рятъ, какъ на что-то отжившее свой вѣкъ, и нѣкоторые гос-
пода положительно утверждаютъ, что она безполезна: но
съ этимъ мнѣніемъ не позволяетъ согласиться самый опытъ.
Изученіе теоріи Словесности, при надлежащемъ разборѣ
разнаго рода сочиненій, несомнѣно приносить пользу уча-
щимся; оно знакомитъ ихъ съ успѣхами отечественной ли-
тературы, указывая на тѣ сочиненія русскихъ писателей,
которыя могутъ служить образцами художественности сло-
весныхъ произведеній, какъ прозапческихъ такъ и поэти-
ческихъ. Съ цѣлю въ сжатомъ объемѣ изложения теоріи
Словесности дать возможно-полное понятіе о всѣхъ родахъ
Словесныхъ произведеній, мы намѣрены въ скоромъ вре-
мени издать руководство, изъ которого теперь предлагаемъ
читателямъ одинъ отдѣлъ, служащій введеніемъ къ состав-
ляемому нами курсу Словесности.

Примѣч. При составленіи этого руководства пособіемъ
служили слѣдующія сочиненія: Курсъ Теоріи Словесности
М. Чистякова; Очеркъ Исторіи Рус. Поэзіи А. Милюкова;
Руководство къ познанію родовъ, видовъ и формъ поэзіи
М. Тулова; Полная Рус. Хрестоматія А. Галахова ч. 3-я;
О преподаваніи Отечественнаго языка Буслаева.

СТИЛИСТИКА.

Читая сочинения разныхъ писателей, легко замѣтить, что они, при нѣкоторомъ сходствѣ между собою въ выраженіи мыслей, имѣютъ свои характеристическія отличія. Эти особенности, зависящія отъ степени знанія языка, отъ предмета и цѣли сочиненія и даже отъ различія душевнаго настроенія сочинителя, составляютъ то, что обыкновенно называютъ слогомъ или стилемъ сочиненія. Не должно смѣшивать между собою двухъ понятій: языкъ и слогъ; языкъ есть только матеріалъ, а слогъ есть форма, созданная изъ этого матеріала; она не заключается въ одной лишь грамматической правильности рѣчи и ея плавности, хотя эти качества и составляютъ необходимую принадлежность хорошаго слога. Слогъ преимущественно состоитъ въ особенномъ складѣ рѣчи, зависящемъ отъ силы мышленія, теплоты чувства и живости воображенія сочинителя.

Изложеніе общихъ свойствъ слога, какъ изящнаго выраженія мыслей, составляетъ предметъ ученія о слогѣ и называется стилистикою. Слогъ должно разсматривать въ двоякомъ отношеніи: 1) какъ выраженіе мыслей, зависящее отъ грамматической правильности рѣчи и 2) какъ выраженіе мыслей, зависящее отъ личныхъ свойствъ и душевныхъ способностей писателя, отъ содержанія и цѣли сочиненія. Первое качество слога есть логическое, а второе художественное.

А. НАЧАЛО ЛОГИЧЕСКОЕ.

Рѣчь наша есть одежда мыслей съ различными оттѣнками и тонами чувства. Слова не изобрѣтены отдельно отъ мысли, но родились вмѣстѣ съ нею, т. е. человѣкъ сталъ говорить въ то самое время, какъ началъ мыслить. Вотъ почему языкъ развивается и совершенствуется согласно съ образованіемъ ума человѣческаго: у необразованныхъ людей

182

Филологическая Записки.

сœлена живыми существами на томъ основаніи, что об
эти планеты имœютъ сходныя кругообращенія и періоди-
ческія перемœпы, что на лунœ есть горы, долины и атмо-
сфера. Гипотеза есть предположеніе того, что хотя и не
существуетъ, по можетъ существовать, если не противорœ-
читъ извœстнымъ законамъ природы и вообще всœмъ исти-
намъ, которыхъ достовœрность несомнѣнна. Если дидакти-
ческое сочиненіе представляетъ длинный рядъ мыслей въ
стройной послœдовательности, такъ что читатель безъ осо-
беннаго труда переходитъ отъ доказательствъ къ доказа-
тельствамъ, отъ выводовъ къ выводамъ, то оно выполняетъ
тѣ условія, которые дœлаютъ его художественнымъ произ-
веденіемъ по изложенію.

Слогъ дидактическихъ сочиненій.

Учелое сочиненіе болѣе, чѣмъ всякое другое, должно
отличаться ясностію, точнѣстю и опредѣленностію слога.
Излишнія подраздѣленія, иностранныя слова безъ нужды,
длинныя вставки о предметахъ постороннихъ, мелочныя по-
дробности, языкъ фигурный не могутъ быть терпимы въ
изящномъ ученомъ сочиненіи. Впрочемъ въ разсужденіяхъ,
имѣющихъ своимъ содержаніемъ какой-нибудь отдѣльный
предметъ, составляющій исключительный выборъ изъ цѣлой
науки, допускаются одушевленіе и изобразительность, про-
истекающія отъ глубокаго сочувствія автора къ предмету,
и потому въ разсужденіи встрѣчаются мѣста увлекательно
краснорѣчивыя, и слогъ становится живописнымъ. Главное
достоинство дидактическаго сочиненія заключается въ ное-
вости фактовъ, въ разработкѣ новыхъ матеріаловъ, въ вы-
водѣ новыхъ слѣдствій и въ примѣпеніи ихъ къ пользамъ
человѣка; а безъ того не смотря на всѣ принадлежности
изящнаго стиля, дидактическое сочиненіе будетъ не зани-
мательно и неплодотворно. По большой части съ названі-
емъ разсужденія, розысканія, поучительныхъ рѣчей и т. п.
мы привыкли соединять понятіе о сухости и отсутствіи за-
нимательности и живаго интереса. Только новость выво-
водовъ и сличеніе ихъ съ иллинами, давно извѣстными, мо-
гутъ дать дидактическому сочиненію тѣ качества, которые
возбуждаютъ любопытство въ читателѣ и при обиліи плодо-

Теория сочинений.

183

творныхъ идей разума заставляютъ забывать о сухости предмета сочиненія.

## Примѣры.

Древняя наша литература богата произведеніями дидактическаго содержанія; хотя эти сочиненія не отличаются изяществомъ стиля, за то важны по внутреннему значенію: въ нихъ выражается жизнь нашихъ предковъ. Въ этомъ отношеніи первое мѣсто занимаетъ «Поученіе Владиміра Мономаха своимъ дѣтямъ.» Въ немъ этотъ умный и воинственный князь раскрылъ свою душу, какъ мудрый политик, наблюдательный филосовъ, доблестный воинъ и самый пѣжный и попечительный отецъ. Поученіе это знакомитъ насъ съ простымъ бытомъ нашихъ предковъ и патріархальнымъ правленіемъ древнихъ Князей Россійскихъ. Такія предсмертныя поученія или завѣщанія оставляли по себѣ многіе пастыри Церкви, князья и частные люди; эти завѣщанія престарѣлыхъ, искушенныхъ опытами людей, переходили отъ отца къ сыну и сохранялись въ потомствѣ, какъ драгоцѣный залогъ-мудрости.

Кромѣ того къ числу дидактическихъ сочиненій древности, составлявшихъ, можно сказать, настольныя книги всякаго любителя просвѣщенія, принадлежали: «Поча и Домострой, сочиненіе котораго приписывается Сильвестру, столь извѣстному мужу во время Юанна Грознаго. Первая есть, не что иное, какъ антологія (сборникъ) или избраныя мѣста изъ евангелія, изъ ученій апостольскихъ и свѣтскихъ, даже языческихъ философовъ. Эти сборники появляются у пась еще въ XIV столѣтіи и до XVIII столѣтія пользовались большимъ уваженіемъ, а съ этого времени они выходить изъ употребленія. Вторая же заключаетъ правила домашняго порядка и указываетъ отношенія между членами семейства, гдѣ мужъ является главою и руководителемъ семьи, а жена слугою и ученицею мужа въ течении всей жизни.

Хорошимъ примѣромъ дидактическихъ сочиненій по содержанію, а не по слогу могутъ служить многія разсужденія и ученые труды Ломоносова, представляющего намъ собою первый образецъ Русскаго ученаго, который глубо-

184

Филологическая Записки.

ко понималъ науку и умѣлъ примѣнять ее къ искусству въ практикѣ.

Въ примѣръ прекрасно составленнаго разсужденія можно взять сочиненіе Карамзина. «О любви къ отечеству и народной гордости.» Въ немъ вступленія нетъ, а заглавіе, которое притомъ есть и предложеніе, указываетъ на двѣ главы части разсужденія: 1-я часть о любви къ отечеству, а вторая о народной гордости. Авторъ дѣлать любовь къ отечеству на три рода: любовь физическая, нравственная и политическая. Первый отдѣлъ 1-й части: любовь физическая. Здѣсь дѣлается въ опредѣленіе (любовь къ мѣсту рождения и воспитанія), указывается происхождение (она есть дѣло природы), раскрываются причины, (причина душевная—воспоминаніе о первомъ возрастѣ, причина тѣлесная—организация). Второй отдѣлъ 1-й части: любовь нравственная. Тутъ сочинитель опредѣляетъ эту любовь (она есть любовь къ согражданамъ), объясняетъ причину (привычка и сродство душъ между согражданами), подкрѣпляетъ свои слова примѣромъ объ одномъ Голландцѣ. Третій отдѣлъ 1-й части: любовь политическая. Здѣсь авторъ, сдѣлавъ опредѣленіе (она есть патріотизмъ или любовь къ благу и славѣ отечества), приводитъ причину, доказывающую необходимость патріотизма (благо отечества есть наше личное достолніе). 2-я часть о народной гордости. Авторъ дѣлаетъ переходъ отъ 1-й части ко второй, говоря любовь къ собственному благу производить любовь къ отечеству, а личное самолюбіе раждаетъ гордость народную, которая служить опорою патріотизма. Замѣтвъ о недостаткѣ въ пась народнаго самолюбія, сочинитель переходитъ къ изложенію 2-й части и говорить: право на благородную гордость цѣлый народъ, точно также, какъ и одинъ человѣкъ, пріобрѣтаетъ достоинствомъ своей прошедшей и настоящей жизни. И потому въ первомъ отдѣлѣ 2-й части авторъ изображаетъ въ яркихъ чертахъ блистательныя судьбы нашего отечества, прибавляя, что и несчастія служили только къ большему обнаруженію его величія. Послѣ того во второмъ отдѣлѣ 2-й части доказывается право наше на благородную гордость указаніемъ нашихъ успѣховъ въ военномъ искусствѣ, граданскихъ учрежденіяхъ, общественномъ вкусѣ, въ наукахъ, литера

Теорія сочиненій.

185

турѣ. Въ заключеніи авторъ говорить, что въ развитіи
жизни народа бываютъ два периода—подражательный и само-
бытный, первый для насъ кончился и уже наступилъ вто-
рой. Девизъ нашъ: «труды и надежда.»

Есть еще хорошіе образцы сочиненій этого рода: «О
счастливѣйшемъ времени жизни»—Карамзина же, «Кто
истино добрый и счастливый человѣкъ»—Жуковскаго,—«О
согласованіи воспитанія съ развитіемъ душевыхъ способ-
ностей»—И. Давыдова, «О книгѣ Юва»—Шевырева, и дру-
гія сочиненія, замѣчательныя по богатству мыслей и по
слогу, какъ напр. «О воспитаніи»—Пирогова, «Объ Ун-
динѣ Жуковскаго»—Плетнева, и многія критическія статьи
Бѣлинскаго.

ИЗВѣСТНѣЙШІЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ НАУКИ У РАЗ-
НЫХЪ НАРОДОВЪ.

Въ историческомъ развитіи науки въ смыслѣ филосо-
фіи, Греція считается колыбелью человѣческаго образова-
нія. Еще въ VII столѣтіи до Р. Х. тамъ насчитываютъ семь
мудрецовъ, между которыми особенно славятся Солонъ и
Өалесъ. Ихъ ученіе было направлено къ практической жи-
тейской мудрости, также къ космогоніи (ученіе о видимомъ
мірѣ), о веогоніи (ученіе о мірѣ невидимомъ или о богахъ).
Послѣ этихъ мудрецовъ являются въ Греціи лже-философы,
или софисты (Протагоръ, Гиппій и Продикъ), которые при
помощи своей искусной діалектики овладѣли умами Аби-
нянъ. Софисты учили, что нѣтъ ничего действительно су-
ществующаго; а если что и есть, то человѣкъ не можетъ
того понять, а если пойметъ, то не съумѣтъ объяснить
другому, и о каждомъ предметѣ можно разсуждать pro и
contra. Эти философы своимъ ложнымъ ученіемъ ослѣпляли
невѣжественную толпу, поддерживая всѣми тонкостями ді-
алектики парадоксы или противорѣчащія гипотезы. Сократъ,
а за нимъ Платонъ сняли съ софистовъ маску, раскрывъ
ложность и безполезность ихъ ученія, и предметомъ изслѣ-
дованій философіи поставили жизнь, нравственность,—добро и
зло, а не пустыя бредни. Сократъ (469—400) считается, въ
языческомъ мірѣ, родоначальникомъ ученія о единомъ божествѣ

13

186

Филологическая Записки.

и основателем эвдемопизма (ученіе о верховномъ благѣ), состоящаго въ чистой нравственности.

Ученіе Сократа породило многія школы или системы
философскія. Первая школа гедоническая, называвшаяся въ
послѣдствіи эпикурейскою; основателем этой школы былъ
Аристиппъ (380 г.) изъ Киринеи, а распространителемъ
его ученія былъ Эпикуръ (341—262) съ острова Самоса.
Аристиппъ былъ человѣкъ богатый, и потому поставлялъ
цѣлю жизни «умѣнье наслаждаться», соединяя духовныя и
тѣлесныя удовольствія, не порабощаясь однако какой-нибудь
страсти; Эпикуръ полагалъ цѣлю бытія блаженство, ко-
торое достигается добродѣтелю и мудростію и отдавалъ
преимущество духовнымъ наслажденіямъ надъ чувственны-
ми: слѣдовательно ихъ ученіе было безукоризненно. Но ихъ
послѣдователи обратились къ матеріальному наслажденію и
стали презирать всякое духовное и религіозное стремленіе,
считая единственною цѣлю жизни услажденіе чувственно-
сти. Вторая школа Киническая, основателемъ которой былъ
Антисфенъ, (род. 422 г.) бѣдный Аθинянинъ, а ревност-
нымъ послѣдователемъ и распространителемъ его ученія
былъ Діогенъ Синопскій (414—324). Они полагали благо
жизни въ удаленіи отъ себя всякой роскоши, прихотей, въ
ограниченніи самыхъ нуждъ, чтобы чрезъ это человѣкъ могъ
покорять себѣ обстоятельства, а не самъ имъ покоряться.
Антисфенъ съ презрѣніемъ нападалъ не только на роскошь
знати аθинской, но и на всѣ правила утонченности обхо-
жденія, смѣялся надъ изнѣженностью высшаго сословія и
училъ бѣдныхъ людей быть счастливыми и при самыхъ огра-
ненныхъ средствахъ къ жизни.

Діогенъ показалъ собою примѣръ необыкновеннаго воз-
держанія и лишенія всѣхъ удобствъ жизни; онъ бродилъ
по улицамъ и рынкамъ, не имѣя нигдѣ постояннаго при-
станища и ночевалъ въ бочкѣ: за такой образъ жизни
его прозвали кіонъ (собака), а его послѣдователей, кото-
рые дошли до забвенія всѣхъ приличій и благопристойности,
стали называть киниками. Школа киническая получила
облагороженное направленіе въ ученіи Зенона (362—264),
который преподавалъ его въ портикѣ (стоа) и оттого
школа его называется стоическою. Ученіе Зенона было на-
правлено къ утвержденію нравственной свободы человѣка,

ТЕОРЯ СОЧИНЕНИЙ.

187

достигаемой строгою, суровою чистотою нравовъ и твер-
достію характера, съ помощію котораго человѣкъ можетъ
поставить себя въ независимость отъ условій и обстоятельствъ
внѣшней жизни. Стоики равнодушно переносили радость
и горе, счастье и несчастье, вѣря, что все происходятъ по
неизмѣнной необходимости рока (фатумъ) и что въ мірѣ
ничего нѣтъ случайнаго. Положительному ученію стоиковъ
противополагается ученіе школы скептической, основателемъ
которой былъ Пирропъ (330 г.); эта школа подвергала со-
мнѣнію все на томъ основаніи, что разумъ человѣческій ни-
чего не можетъ зпать достовѣрно.

Но главныя и знаменитѣйшія философскія школы у
Грековъ были — академическая, основанная ученикомъ
Сократа Платономъ (429—347) и перипатетическая, ос-
нованная ученикомъ Платона Аристотелемъ (384—322).
Школа Платонова названа академической отъ имени гим-
назіи Академа, гдѣ Платонъ преподавалъ свою философію лю-
бознательнымъ друзьямъ своимъ. Его ученіе есть возвышенный
идеализмъ, направленный къ постиженію Бога, какъ при-
чины всего существующаго, и къ самосознанію человѣка
въ стремленіи его къ блаженству. Онъ учить, что идея
Бога въ своей сущности недоступна человѣческому разуму,
по становится для него понятною въ ея образахъ,—въ иде-
яхъ истины, блага и красоты, къ которымъ и должна
быть направлена вся наша жизнь. Школа Аристотелева
названа перипатетической (гуляющею) будто бы отъ того,
что Аристотель велъ свои бесѣды съ учениками, гуляя съ
ними по тѣнистымъ дорожкамъ Ликея. Ученіе Аристотеля
было болѣе эмпирическое (опытное); онъ поставлялъ пред-
метомъ своего изученія природу и землю со всѣми ея про-
изведеніями и такимъ образомъ соединилъ умозрительную
философію съ практическою.

Когда въ Египтѣ городъ Александрія достигъ цвѣту-
щаго состоянія подъ управленіемъ Птоломеевъ, тогда онъ
сдѣлался средоточіемъ учености своего времени. Здѣсь бы-
ла учреждена первая въ свѣтѣ академія наукъ и искусствъ,
извѣстная подъ именемъ Музея. Ученые и поэты, Греки,
Египтяне, Европа, а послѣ и Римляне составили ученое об-
щество, извѣстное подъ именемъ *Александрійской Школы*.
Это общество ученыхъ мужей оказало много услугъ въ от-

188

Филологическія Записки.

ношеніи филологіі, объяснивъ тексты прежнихъ греческихъ
писателей и составивъ къ нимъ эстетическій указатель
(канонъ). Естествовѣдніе, астрономія и математическія
науки трудами Эратосовена, Архимеда, Эвклида сдѣлали
значительные успѣхи. Географія сдѣлала шагъ впередъ тру-
дами Страбона и Птоломея Лаги, а врачебное искусство
послѣ Гиппократа значительно усовершенствовалось рас-
ширеніемъ ботаническихъ знаний и анатоміи; врачъ,
естествоиспытатель и философъ Галенъ (131 г. по Р. Х.)
возвелъ медицину на степень науки.

Римляне въ своей образованности были подражателями
Грекамъ; самостоятельно же развили и обработали только
законовѣдніе и исторію. При Юстиніанѣ были соединены
всѣ Римскіе законы въ одинъ сборникъ (codex Justinianeus).
Эти Юстиніановы законы послужили зерномъ развитія граж-
данственности въ Западной Европѣ въ позднѣйшія времена.

Распространеніе Христіанской религіі, пролившей
свѣтъ на умы, дало новое направленіе философскому ученію
Платона и Аристотеля. Изъ противоборства языческой фи-
лософіи святому ученію Евангелія произошла школа Нео-
платоническая, которой послѣдователи были открытыми
врагами Христіанства; они ложными умствованіями, приве-
денными въ систему, волновали умы. Основателемъ этого
ученія былъ Аммоній Саккофоросъ, перешедшій изъ Хрис-
тіанства въ язычество; ученики его Лонгінъ и Плотінъ
изложили систему своего учителя въ видѣ науки. Между
тѣмъ христіанская философія, совершенно отличная отъ язы-
ческой содержаніемъ и духомъ своёго ученія, стремилась
объяснить связь между міромъ духовнымъ и тѣлеснымъ и
опредѣлить ихъ взаимное отношеніе къ Богу. Іустинъ, Кли-
ментъ Александрійскій, Тертулліанъ, Лактанцій, Авгус-
тинъ Блаженный, Боэцій и Кассіодоръ, жившіе между II и
IV столѣтіями, были представителями Христіанской Философіи.

Когда на востокѣ Арабы познакомились съ произведе-
ніями Греческхъ писателей, и Калифы окружили себя
людьми учеными, тогда науки и искусства сосредоточились
при ихъ дворахъ въ Багдадѣ, Бассорѣ, въ сѣверной Афри-
кѣ, въ Кордовѣ и Толедо. Въ ХІ и ХІІ стол. науки, осо-
бенно Химія, Астрономія и Медицина, процвѣтали въ Ка-
лифатахъ вмѣстѣ съ поэзією

ТЕОРІЯ СОЧИНЕНИЙ.

189

Два арабскіе врача Аверроэзь і Авиценна написали толкованіе на греческаго философа Аристотеля, і это толкованіе сдѣлалось предметомъ изученія христіанскихъ ученыхъ. Діалектику Аристотеля примѣнили къ изученію Библии и Отцевъ Церкви. Отсюда возникаетъ въ Европѣ такъ называемая схоластическая философія, (отъ слова schola — школа, гдѣ преимущественно изучали Аристотеля), которая ограничивалась одною формальностію или виѣшностію предметовъ и въ опредѣленіи наружнаго сходства или несходства вещей поставляла всю важность человѣческаго знанія. Къ распространенію схоластики въ Европѣ особенно содѣйствовалъ ЮANNZ Сицилійскій, который въ концѣ IX столѣтія открылъ свою школу въ Константинополѣ и въ своемъ ученіи доказывалъ, что мысли наши существуютъ только въ умѣ, и что имѣ нѣтъ ничего соотвѣтствующаго въ природѣ. Противники его доказывали, что мысли наши имѣютъ предметомъ вещи (res), а не слова (nomina). Изъ послѣдователей того и другаго ученія образовались двѣ враждебпыя другъ другу школы номиналистовъ и реалпстовъ. Они оставляли безъ вниманія вопросы, относящіеся къ жизни, и весь свой умъ обратили на пустыя тонкости діалектики, неприносившей никакой пользы для наук. Изъ числа ученыхъ этого періода (отъ IX до XV столѣтія) особенно замѣчательны: ЭригѣН Шетландецъ, Петръ Абелардъ, Профессоръ Парижскаго университета; Альбертъ Великій и его ученикъ Θолом изъ Аквино, Англичанинъ Рожеръ Баконъ, прозванный удивительнымъ и Джемзъ Дунзъ Скотъ, получившій произемованіе проницательнаго.

Съ половины XV столѣтія, ознаменованнаго многими важными событиями, наступаетъ новая эпоха просвѣщенія Европы. Взятіе Турками Константинополя было причиною распространенія греческой учености въ Италіи, а открытіе Новаго свѣта расширило кругъ познаній и пробудило новую умственную дѣятельность у европейцевъ. Во многихъ городахъ Европы были основаны университеты, академіи, сдѣлавшіеся разсадниками наукъ и искусствъ. Философія, послѣ основательнаго изученія древнихъ философовъ, въ концѣ XVI столѣтія, стала поборать схоластику. Іеронимъ Карданъ, знаменитый математикъ, врачъ и филосовъ и Джіордано Бруно сдѣлали новое воззрѣніе на духовную и

190

Филологическая Записки.

матеріальну жизнь человѣка. Въ XVII-мъ и въ первой половинѣ XVIII столѣтія философское ученіе утвердилось на началахъ опытнаго познанія (эмпиризма). Эту благодѣтельную переменѣну сдѣлалъ Англичанинъ Францискъ Бэконъ, баронъ Веруламскій. Онъ силою своего обширнаго ума образилъ науку къ ея истинному значенію; изъ міра пустыхъ умозрѣпій назвель человѣка въ міръ действительный и заставилъ его трудиться надъ тѣмъ, что непосредственно служить къ его пользѣ. Естественныя науки, бывшія предметомъ отвращенія для философовъ среднихъ вѣковъ, теперь дѣлаются предметомъ особеннаго изученія ученыхъ людей. Въ XVIII столѣтіи физико-математическія науки сдѣлали чрезвычайно большіе успехи. Въ слѣдъ за Ньютономъ астрономическими изслѣдованіями и открытіями прославились: Гершель, д'Аламбертъ, Эйлеръ, Лагранжъ, Лапласъ. По части метеорологіи и физики особенно извѣстны Франклинъ, Вольта, Галилей, Лавоазье п др. Линней и Бюффонъ прославились своими открытіями, первый въ Ботаникѣ, а второй въ Зоологіи. Пistorико-политическія науки также значительно усовершенствовались; ученые стали принимать отдаленные путешествія, и человѣкъ ознакомился съ своею планетою. Статистика приняла значеніе самостоятельной науки и въ слѣдъ за нею получила свое начало Политическая Экономія, наука о народномъ богатствѣ, котораго источникъ глубокомысленно опредѣлилъ Англичанинъ Адамъ Смитъ; но философія, поставленная Бэкономъ на путь истины, спова впала въ заблужденіе. Въ средніе вѣка умы философовъ были заняты одною только духовною природою человѣка и старались опредѣлить все законами нашего духа, каковое ученіе извѣстно подъ именемъ спиритуализма (отъ spiritus духъ): но въ XVIII вѣкѣ послѣдователи Бэкона стали все относить къ матеріи, отвергая существованіе духа, и развили до высшей степени матеріализмъ. Такое направленіе философія получила въ Англіи отъ Локка и Давада Юма, которые отвергли ученіе Платона о врожденности идей и старались доказать, что человѣческія знанія никогда не могутъ достигнуть степени очевидности и такимъ образомъ впали въ совершенный скептицизмъ. Ихъ ученію послѣдовали во Франціи Дидеротъ, Бонкетъ, Кондильякъ и Гельвецій. Эти философскія на-

ТЕОРИЯ СОЧИНЕНИЙ.

191

чала во время Людовика XV были нѣкоторыми лжемысли-
телями примѣнены въ религіи и породили религіозный скен-
тицизмъ, который произвелъ вольнодумство и даже атепзмъ;
злая насмѣшка надъ всѣмъ священнымъ и благороднымъ
сдѣлалась гибельнымъ орудіемъ въ рукахъ философовъ--эн-
циклопедистовъ, между которыми первое мѣсто занимаетъ
Вольтеръ и Жанъ-Жакъ Руссо. Но въ половинѣ XVIII сто-
лѣтія Декартъ является основателемъ новой системы фило-
софіи, совершенно противоположной ученію философовъ—
матеріалистовъ,—эта система идеализма, которая достигла
полнаго развитія особенно въ Германіи въ концѣ прошед-
шаго и въ началѣ нынѣшняго столѣтія. Знаменитые Гер-
манскіе ученые и философы: Лейбницъ, Вольфъ, Кантъ,
Фихте, Шеллингъ и Гегель своими безсмертными трудами
въ области философіи опредѣлили истинное значеніе фило-
софскаго ученія.

ОРАТОРСТВО.

ЗНАЧЕНІЕ И СВОЙСТВО ОРАТОРСКОЙ РЪЧИ.

Подъ именемъ ораторства, или витійства (по-сла-
вански вѣтійство отъ древняго глагола сптовѣть—гово-
рить) разумѣется искусство посредствомъ слова дѣйство-
вать на умъ, чувство и волю другихъ. Ораторскія сочине-
нія имѣютъ своимъ содержаніемъ тоже самое, что и ди-
дактическія сочиненія, по цѣль ихъ состоптъ въ практиче-
скомъ примѣненіи къ жизни объясняемыхъ истинъ.

Ораторское сочиненіе, произносится въ собраніи на-
рода, и потому называется рѣчью. Рѣчь ораторская имѣетъ
нѣкоторое сходство съ разсужденіемъ, но отличается отъ
него тѣмъ, что не ограничивается только холоднымъ убѣж-
деніемъ ума, а старается возбудить чувство и преклонить
волю къ совершенію извѣстнаго дѣйствія. Вотъ почему она
есть плодъ не только обширнаго ума, но и живаго чувст-
ва, и содержитъ въ себѣ столько художественности, что
близко подходить къ поэзіи.

Полное и подробное ученіе объ ораторской рѣчи мы
находимъ у древнихъ, которые учились ораторскому искусству.

192

Филологическая Записки.

ству или, лучше сказать, декламації въ школахъ риторовъ, какъ мы учимся грамматикѣ или арифметикѣ. Это ученіе у нихъ составляло цѣлую науку—реторику, которая для нихъ была тоже, что у насъ теорія краснорѣчія, но къ ней присоединялась логика, психологія и мимика. Риторы занимали молодыхъ людей въ школахъ вздорными предметами и образовывали изъ нихъ холодныхъ декламаторовъ, которые пустоту содержанія рѣчи и недостатокъ чувства старались замѣнить декламацією и мимикой, и съ этой цѣдію тщательно изучали многочисленныя правила о повышеніи и пониженіи голоса, о томъ, гдѣ поднять брови, кивнуть головою, какіе пальцы согнуть, какіе разогнуть, какое положеніе дать тѣлу, какъ держать свою одежду и проч. Эти учители краснорѣчія составили для молодыхъ людей особенныя правила, какъ сочинять рѣчи на всѣ возможные случай; правила эти извѣстны подъ именемъ тóтикъ иля общихъ мѣстъ (loci topici, sedes argumentarum) и состояли въ указаніи способовъ развивать мысли или находить доказательства, располагать и выражать ихъ. Само собою разумѣется, что изъ такихъ школь выходили только искусные говоруны, а не ораторы.

Въ ораторской рѣчи, по ученію риторовъ, было семь частей: 1) приступъ, 2) предложеніе, 3) раздѣленіе 4) повѣствованіе, 5) изложеніе, 6) патетическая часть и 7) заключеніе. Впрочемъ не всякая ораторская рѣчь сдержитъ въ себѣ эти семь частей; необходимыя для нея части суть: предложеніе и изложеніе, т. е. ораторъ долженъ сказать, что онъ будетъ доказывать и потомъ доказать избранный предметъ. Изъ остальныхъ частей вводятся только тѣ, которые, по мѣнію оратора, должны находиться для полнаго убѣжденія слушателей. Равнымъ образомъ послѣдовательность частей ораторской рѣчи не всегда бываетъ одинакова, но измѣняется по требованію обстоятельствъ и по особенному намѣренію оратора.

Значеніе каждой изъ частей ораторской рѣчи есть слѣдующее:

1.) *Приступъ.* Чтобы возбудить вниманіе и приготовить слушателей къ лучшему уразумѣнію предмета рѣчи, ораторъ объясняетъ имъ случай, по которому онъ говоритъ что либо передъ ними, либо приводитъ какое-нибудь об-

ТЕОРИЯ СОЧИНЕНИЙ.

193

стоятельство, относящееся к избранному предмету, и такимъ образомъ постепенно переходить къ самой цѣли своей рѣчи. Иногда же рѣчь не имѣетъ приступа и начинается прямо изложеніемъ; древніе называли этотъ способъ ex abrupto.

2.) Предложеніе. За приступомъ слѣдуетъ предложеніе, заключающее въ себѣ вкратцѣ предметъ рѣчи. Если приступъ самъ по себѣ ясно означаетъ предметъ рѣчи, то предложенія не бываетъ.

3.) Раздѣленіе. Когда предметъ рѣчи обширенъ, то ораторъ дѣлаетъ ему раздѣленіе и говоритъ порядокъ частей, въ которомъ будетъ излагать предметъ. Это дѣлается сколько для облегченія вниманія слушателей, столько для произведенія сильнѣйшаго впечатлѣнія. Такъ Карамзинъ въ похвальномъ словѣ Екатеринъ II дѣлаетъ такое раздѣленіе содержанія своей рѣчи: «Сограждане! Екатерина безсмертна- на своими побѣдами, мудрыми законами и благодарѣтель- ными учрежденіями: взоръ нашъ слѣдуетъ за нею на сихъ трехъ путяхъ славы.»

4.) Повѣствованіе. Эта часть ораторской рѣчи содержитъ въ себѣ разсказъ объ обстоятельствахъ, соприкосновенныхъ къ предмету рѣчи; отъ него требуется удовлетворительность. Повѣствованіе иногда помѣщается въ приступѣ, а иногда въ изложеніи.

5.) Изложеніе. Самая важнѣйшая часть ораторской рѣчи есть изложеніе или изслѣдованіе основной мысли. Здѣсь ораторъ приводить доказательства, опровергаетъ то, что несогласно съ его мнѣніемъ, и своими доводами старается не только убѣдить умъ своихъ слушателей, но и возбудить сочувствіе въ нихъ и преклонить ихъ волю къ исполненію дѣйствій, имѣющихъ цѣлю добро и пользу. Для этого ораторъ употребляетъ всю силу краснорѣчія, чтобъ сколько можно живѣе представить то благо, которое ожидаетъ слушателей, если они послѣдуютъ совѣтамъ оратора. Въ этой части ораторъ старается перелить въ другу слушателей свое полное убѣжденіе въ важности объясняемаго имъ предмета.

13*

194

Филологическая Записки.

6) Патетическая часть. По ученію древнихъ въ ораторской рѣчи должна была находиться особенная часть патетическая (отъ греческаго слова pathos—страсть), предназначавшаяся для возбужденія страстей и глубокихъ чувствованій въ слушателяхъ. Съ этою цѣлю они составили систему изслѣдованія каждой страсти, объясняли обстоятельства, при которыхъ страсти воспламеняются. Но въ наше время патетическая часть не имѣетъ отдѣльнаго мѣста въ рѣчи; а гдѣ сильнѣе выражается вдохновенное истиною сердце оратора, тамъ и будетъ возбужденіе страстей, принимая это выраженіе не въ значеніи части ораторской рѣчи, а какъ дѣйствіе на душу слушателей. Чаще всего патетическая часть находится въ концѣ изслѣдованія, составляя заключеніе рѣчи и въ христіанскихъ проповѣдяхъ она большею частію состоитъ въ моленіи и исиршеніи благодати Божіей.

7.) Заключеніе. Послѣднюю часть ораторской рѣчи составляетъ заключеніе. Въ немъ или упоминаются важнѣйшія слѣдствія изъ предыдущаго изложенія, или кратко повторяется сущность рѣчи, или дѣлается обращеніе къ слушателямъ, содержащее въ себѣ какое-нибудь примѣненіе къ ихъ интересамъ, или ораторъ выражаетъ свои благоговѣйныя чувствованія; у духовныхъ ораторовъ заключеніе иногда состоитъ изъ молитвы, приводящей слушателей въ умиленіе.

Всякая ораторская рѣчь имѣетъ два элемента: общій и частный. Общій элементъ есть какое-нибудь отвлечённое начало, общая мысль, догматъ, нравственное предпisanіе, государственный законъ и т. п. Частный элементъ есть какой-нибудь случай, явленіе, событие, направленіе жизни людей въ извѣстное время и т. п. Ораторъ заимствуетъ предметъ своей рѣчи изъ міра дѣйствительнаго, и если находитъ въ немъ противорѣчія съ общими законами, старается раскрыть слушателямъ вредъ, оттуда происходящій для общества и убѣждаетъ ихъ подчинить свои дѣйствія общимъ законамъ.

Если же ораторъ въ частномъ случаѣ находитъ согласіе съ общими законами, то онъ указываетъ на него, какъ на поучительный примѣръ и стремится воодушевить

Теория сочинения.

195

слушателей къ непзѣмному направленію своей дѣятель-
ности въ томъ же родѣ.

Во всякомъ случаѣ цѣль оратора есть возбужденіе въ
слушателяхъ полнаго сочувствія къ той истинѣ, которую
раскрываетъ онъ въ своей рѣчи и управленіе ихъ воли къ
неуклонному післѣдованію ей въ жизни. Ораторъ можетъ
достигнуть этой цѣли только тогда, когда онъ облекаетъ свои
мысли въ живые поразительные образы, которые глубоко
трогаютъ чувство и неудержимо влекутъ за собою волю.
И потому причина полнаго дѣйствія ораторской рѣчи за-
ключается не въ одномъ содержаніи и въ доказательствахъ,
какъ въ разсужденіи, а болѣе въ художественномъ изло-
женіи мыслей и въ живой ихъ изобразительности, кото-
рая почерпается изъ глубины сердца полнаго одушевлені-
емъ. Изъ этого слѣдуетъ, что безъ сильнаго чувства и пла-
меннаго одушевленія самого оратора рѣчь его не можетъ
глубоко дѣйствовать на слушателей.

Предметомъ ораторства могутъ быть пистины, относя-
щіяся къ Богу, а равно человѣкъ и его замѣчательныя дѣ-
янія; посему краснорѣчіе вообще дѣлится на духовное и
святское. У древнихъ же оно дѣлилось на три рода: тор-
жественное или историческое, политическое и судебное.
Къ торжественному краснорѣчію принадлежали похвальныя
рѣчи или панегирики, произносимые въ похвалу какому-ни-
будь лицу, прославившемуся своими дѣлами и заслугами
отечеству. Въ наше время сюда можно отнести: а) акаде-
мическія или ученыя рѣчи, б) надгробныя слова и с) бес-
сѣды, поученія и проповѣди. Политическое краснорѣчіе
имѣло своимъ предметомъ сужденія о войнѣ, мирѣ или о
принятіи и уничтоженіи законовъ и вообще о государст-
венномъ устройствѣ. У новѣйшихъ народовъ сюда относят-
ся парламентскія рѣчи, манифесты, рескрипты, указы и
другіе важные акты, исходящіе отъ лица державной и во-
обще правительственной власти. Судебное краснорѣчіе слу-
жило къ обвиненію и защитѣ гражданъ предъ судомъ, какъ
это происходить и теперь въ государствахъ республи-
канскихъ и съ представительнымъ образомъ правленія. По-
литическое краснорѣчіе особенно процвѣтало у Грековъ, а
судебное у Римлянѣ.

196

Филологическая Записки.

ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ОРАТОРСКАГО
КРАСНОРЬЧИЯ.

Хотя краснорѣчіе, подобно поэзіи, свойственно всѣмъ временамъ, но для успѣховъ его, какъ искусства, требуются нѣкоторыя весьма важныя условія, а именно: 1) достаточная образованность народа, 2) поприще для оратора и 3) участіе народа къ словамъ оратора. Всѣ эти условія равно необходимы для процвѣтанія ораторскаго краснорѣчія и при отсутствіи даже одного изъ нихъ ораторство не достигаетъ полнаго развитія и совершенства. Гдѣ народъ еще не образованъ, тамъ не можетъ быть краснорѣчія, какъ искусства, которое покоряетъ себѣ умы, страсти и волю слушателей. Во-вторыхъ ораторское краснорѣчіе совершенствуется не въ ученыхъ кабинетахъ, не въ типѣні уединенія, а въ собранияхъ народныхъ, въ преніяхъ о благѣ общественномъ. Въ-третьихъ, если слушатели равнодушны къ словамъ оратора, то онъ теряетъ одушевленіе, безъ котораго краснорѣчія быть не можетъ.

Въ древней исторіи человѣчества мы находимъ только три эпохи, представляющія благопріятныя обстоятельства для успѣховъ краснорѣчія, которое тогда возвысилось на степень искусства. Первую эпоху ораторскаго краснорѣчія находимъ у Грековъ въ славный периодъ ихъ существованія отъ битвы Мараевской до покоренія Греціи Александромъ Македонскимъ. Въ это время явились почти всѣ значимые греческіе ораторы, радъ которыхъ замыкаетъ союю Демосενη, возведшій греческое ораторство на высшую степень совершенства. Его рѣчи, говоренные противъ Филиппа Македонскаго, который стремился покорить своей власти всю Грецію, суть образцовыя прозведенія ораторскаго искусства; онъ извѣстны подъ именемъ филиппикъ. Съ паденіемъ свободы Греціи народное вѣче опустѣло, краснорѣчіе перешло въ школы риторовъ и превратилось въ пустую діалектику, или искусство спорить о ничтожныхъ предметахъ.

Вторую эпоху ораторскаго искусства встрѣчаемъ въ Римѣ. Судьба римскаго краснорѣчія сходна съ судьбою краснорѣчія греческаго. Въ Римѣ тѣ же обстоятельства

Теория сочинения.

197

благоприятствовали успѣхамъ витійства, какъ и въ Аөинахъ, и тѣ же уничтожили его. Ораторство у Римлянъ шло наравнѣ съ успѣхами просвѣщенія, такъ что полное торжество его явилось при Цицеронѣ, когда общественная жизнь достигла совершеннѣйшаго развитія. Хотя римское краснорѣчіе образовалось по образцу Греческаго, но Римляне сообщили ему свой особенный характеръ и преимущественно успѣли въ судебномъ витійствѣ. Изъ ораторовъ римскихъ первое мѣсто занимаетъ Маркъ Туллій Цицеронъ, котораго рѣчи противъ враговъ свободы римскихъ гражданъ и въ защиту обвиняемыхъ предъ сенатомъ отличаются высокимъ искусствомъ въ отношении расположенія и слога.

Третью эпоху ораторскаго краснорѣчія образуютъ христіанскіе писатели IV вѣка. Краснорѣчіе Отцевъ Церкви отличается отъ греческаго и римскаго своимъ характеромъ и направленіемъ. Предметъ его составляли не государственные и житейскія дѣла, а защита религіи, страдавшей отъ гоненія римскихъ императоровъ и обличеніе нравственныхъ недуговъ современнаго общества. Христіанская религія, сдѣлавшись господствующею во всемірной имперіи, произвела сильное потрясеніе въ умахъ язычниковъ, и разлилась жизвою, пламенною проповѣдью изъ устъ благочестивыхъ сыновъ Церкви. Къ этому еще много способствовали возникшіе въ то время расколы, и созваніе по этому случаю соборовъ, на которыхъ присутствовали сами императоры. Святое евангельское ученіе переродило человѣчество; оно устремило духъ его въ міръ небесный, а потому краснорѣчіе вооружилось всею своею силою на обличеніе пороковъ и на пораженіе чувственности. Въ этомъ отношеніи характеръ христіанскаго краснорѣчія представляетъ совершенную противоположность съ краснорѣчіемъ языческимъ. Все, что представляетъ намъ исторія краснорѣчія возвышеннаго и прекраснаго въ древнемъ мірѣ, не можетъ сравниться съ тѣми высокими образцами витійства, которые мы имѣемъ въ твореніяхъ Василія Великаго, Григорія Назіанзинскаго и Юанна Златоуста.

Краснорѣчіе повѣйшихъ народовъ, дѣлится на духовное и свѣтское. Общій элементъ духовнаго краснорѣчія составляютъ догматы вѣры, нравственные законы, начертанные въ Божественномъ откровеніи, частный элементъ убѣж-

198

Филологическія Записки.

денія и дѣла людей согласныя или несогласныя съ догматами и законами Церкви. Поэтому проповѣдь въ наше время можетъ быть догматическая и нравственная; та и другая имѣтъ двѣ стороны: положительную и отрицательную. Въ догматической проповѣди отрицательная часть состоитъ въ опроверженіи ложныхъ мыслей, суевѣрій, сомнѣній, вредящихъ чистотѣ вѣры; положительная—въ изъясненіи догматовъ религіи. Въ нравственной проповѣди отрицательная сторона содержитъ въ себѣ обличеніе пороковъ; а положительная—наставленіе въ добрыхъ дѣлахъ, основанныхъ па законахъ нравственности. Подробное разсмотрѣніе той и другой стороны проповѣди, или только одной исключительно зависитъ отъ воли проповѣдника.

Относительно проповѣди должно замѣтить, что какъ цѣль ея есть убѣжденіе и наставленіе слушателей безъ различія званій, то она должна быть какъ можно проще и понятнѣе. Всѣ наставленія проповѣдника должны примѣняться къ жизни; онъ говоритъ не для объясненія какихъ либо темныхъ философскихъ идей, не для сообщенія скоропреждующихъ повостей, но для внушенія слушателямъ чувства добра, чистоты нравственной, для истолкованія имъ непреложныхъ истинъ св. вѣры. Проповѣдь есть голосъ нашей духовной матери-Церкви, обращенный къ духовнымъ дѣтямъ своимъ. Ея цѣль воспитывать достойныхъ членовъ общества, а потому въ положительной ея части должна живо и ясно представляться идея Церкви. Проповѣдникъ учтить насъ не отъ себя, и всѣ его совѣты и наставленія должны прописывать изъ существа самой Церкви, а не изъ другихъ прозвольныхъ началъ. Къ кому бы онъ ни обращался, онъ долженъ видѣть во своихъ слушателяхъ только членовъ Церкви безъ различія ихъ общественнаго значенія.

Такъ какъ догматическое краснорѣчіе состоитъ въ изъясненіи непреложныхъ и вѣчноживущихъ истинъ Св. Церкви, а нравственное въ примѣненіи этихъ истинъ къ недостаткамъ человѣческой природы: то изъ этого можетъ родиться мысль, что проповѣдь нашего времени, не представляя намъ ничего новаго, не есть для насъ необходима, и что можно довольствоваться поученіями древнихъ Отцевъ Церкви. Но такое мнѣніе совершенно ложно: не смотря на всю важность душеспасительныхъ писаній древнихъ проповѣдниковъ,

Теория сочинения.

199

мы нуждаемся въ поученіи современнаго намъ витіи, какъ свидѣтеля нашихъ настоящихъ душеvныхъ немощей, указaтеля истиннаго пути въ новыхъ заблужденіяхъ, пропстекаю- щихъ хотя изъ общаго источника — слабости человѣческой природы, но являющихся въ новомъ видѣ. Вотъ почему проповѣдь кромѣ другихъ, существенныхъ качествъ, долж- на имѣть современность, чтобъ съ успѣхомъ дѣйствовать на слушателей. И всѣ знаменитые проповѣдники всегда строго наблюдали за направленіемъ вѣка не какъ политики, а какъ блюстители и стражи добродѣтели и нравственности хри- стіанской.

Отъ проповѣди въ собственномъ смыслѣ по видимому разнятся нѣкоторые виды духовнаго краснорѣчія, какъ-то: привѣтственныя слова, надгробныя рѣчи, но это тѣ же проповѣди, сложенныя изъ двухъ пачалль—общихъ законовъ и частныхъ случаевъ. Только ораторъ раскрываетъ въ нихъ не противорѣчіе, а согласіе: онъ прославляетъ какое ни- будь лицо, потому что видитъ въ его дѣйствіяхъ согласіе съ общими нравственными законами и догматами вѣры, и желаетъ свою рѣчью возбудить слушателей къ подражанію.

Духовное краснорѣчіе въ западной Европѣ обогатилось многими прекрасными произведеніями духовныхъ ораторовъ прошедшаго и нынѣшняго столѣтія.

Свѣтское краснорѣчіе новѣшаго времени сдѣлало бли- стательные успѣхи. Англичане и Фраццы въ особенности разввили политическое и судебное краснорѣчіе. Образъ пра- вленія въ этихъ государствахъ заставляетъ молодыхъ лю- дей съ особеннымъ стараніемъ учиться ораторскому красно- рѣчію, чтобы въ послѣдствіи, достигнувъ права заставать въ нарламентѣ, быть его дѣятельнымъ членомъ въ парламент- скихъ диспутахъ.

ОТЕЧЕСТВЕННОЕ КРАСНОРѣЧІЕ.

Въ нашемъ отечествѣ наибольшě развилось духовное краснорѣчіе. Пастыри церкви, будучи ревностными блюсти- телями святости религіи и чистоты нравовъ, издревле пи- сали наставленія міряпамъ и духовенству, и мы имѣемъ прекрасные образцы этого краснорѣчія какъ въ древнемъ,

200

Филологическая Записки.

такъ и въ новомъ періодѣ нашей исторіи. Свѣтское краснорѣ-
чіе у насъ хотя и не достигло такого развитія, какъ ду-
ховное, однако мы можемъ указать замѣчательныя образ-
цы и въ этомъ родѣ. Наше свѣтское краснорѣчіе дѣлится
на два вида: академическое и государственное. Къ пер-
вому относятся похвальныя слова и разныя рѣчи, произно-
симыя въ ученыхъ собраніяхъ, а второе составляютъ мани-
фесты, рескрипты, воззванія и другіе важные акты, исхо-
дящіе отъ лица монарха, а также адресы и прошенія, под-
носимыя народомъ государю. Въ этомъ родѣ краснорѣчія
мы имѣемъ много хорошаго, вышедшаго изъ-подъ пера
Безбородка, Завадовскаго, Храповицкаго, Шишкова, Спе-
ранскаго и др.

До XVI вѣка у пась не учили краснорѣчію въ школахъ; оно было плодомъ природныхъ дарованій пастырей Церкви и слѣдствіемъ изученія христіанскихъ писателей IV вѣка. Но когда въ 1558 году учреждена была Кіевская Духовная Академія, тогда стали учить воспитанниковъ Академіи ораторскому искусству. По присоединеніи Малороссіи къ Россіи, Кіевская Академія сдѣлалась высшимъ учебнымъ заведеніемъ въ нашемъ отечествѣ и до начала XVII столѣтія почти единственнымъ разсадникомъ провѣщенія въ Россіи. Въ ней образовались многіе писатели, защищавшіе своими апологіями Православную Церковь отъ нападенія католиковъ и уніатовъ. Академія, возникшая изъ потребности противодѣйствовать вліянію папизма, приняла схоластическій характеръ польскихъ учлищъ, господствовавшій въ то время во всѣхъ школахъ Европы. Вмѣсто существеннаго знанія, полезнаго для жизни, учили молодыхъ людей тонкостямъ грамматическимъ и логическимъ, неприкѣнимымъ къ самому дѣлу. И потому почти всѣ проповѣдники, вышедшіе изъ Кіевской Академіи, носять на себѣ одинъ общій отпечатокъ: подражанія католическимъ писателямъ въ схоластической учености. Когда въ Москвѣ стали помышлять о водвореніи наукъ, то по образцу Кіевской Академіи была учреждена царемъ Михаломъ Феодоровичемъ Славяно-Греко-Латинская Школа, въ которую учители были взяты воспитанники Кіевской Академіи, пересушіе схоластицизмъ въ сердце Россіи. Проповѣдники не столько думали о томъ, чтобъ быть понятными своимъ

Теория сочинения.

201

слушателямъ, сколько заботились о соблюдении всѣхъ правильъ схоластической реторики. Взявши какую нибудь теологическую (богословскую) мысль, они старались пріискать къ ней доказательства, примѣры, свидѣтельства и уподобленія; желая блеснуть начитанностью, вводили въ свои проповѣди историческія событія, давая имъ писсказательный смыслъ, иногда дѣлали сравненіе священныхѣйшихъ предметовъ съ вещами медочными. Такимъ образомъ проповѣдникъ, котораго вкусъ былъ испорченъ школьными упражненіями въ ораторскомъ искусствѣ, съ увлечениемъ вдавался въ сравненія, аллегорію и символы. Отличительный характеръ краснорѣчія нашихъ проповѣдниковъ XVI и XVII-го столѣтія есть религіозно-догматическій, къ чему подали поводъ возникшіе у насъ расколы, а противоборство Западной Церкви сообщало проповѣдямъ свойство полемическое. Таковы поученія митрополита Кіевскаго Лазаря Барановича, извѣстныя подъ именемъ «Трубы словесъ» «Мечъ духовный,» и поученія Симеона Полоцкаго, называющіяся «Обѣдъ духовный» и «Вечеря духовная.» Языкъ этихъ проповѣдниковъ состоитъ изъ смѣси церковно-славянскаго съ малороссійскимъ и даже польскимъ.

Противоположность схоластическому направленію представляютъ проповѣди Св. Андрія Ростовскаго (род. 1651 ум. 1709). Онъ еще въ молодыхъ лѣтахъ пострыгся въ монахи и такъ изумлялъ всѣхъ своимъ краснорѣчіемъ, что многіе монастыри въ Малороссіи старались привлечь его въ свое братство. Петръ Великій вызвалъ его въ столицу и назначилъ Митрополитомъ Ростовскимъ и Ярославскимъ, гдѣ этомъ краснорѣчивѣйшій пастырь оставался до конца жизни, а въ 1752 году тѣло его найдено истѣннымъ, и Русская Церковь причислила Андрія къ лику святыхъ. Св. Андрій обладалъ большимъ умомъ и глубокимъ чувствомъ. Поучительныя слова Св. Андрія соединяютъ въ себѣ высокія истины и простоту изложенія, по которой они доступны всякому;ѣстами они блещутъ превосходными картинами, трогающими душу и писаны чистымъ церковно-славянскимъ языкомъ.

За то Стефанъ Яворскій, Митрополитъ Рязанскій, игравшій столь важную роль въ царствованіе Петра 1-го, въ своихъ проповѣдахъ выразилъ схоластическое направление.

14

202

Филологическія Записки.

ніе тогдашняго краснорѣчія. Онъ былъ человѣкъ ученый и любилъ щеголять своими познаніями, оттого его проповѣди были мало доступны большинству слушателей. Развивал основную мысль своего поученія, онъ любилъ оставаться на предметахъ постороннихъ и даже мелочныхъ и говорилъ объ этомъ чрезвычайно многословно. Въ одной изъ свопхъ проповѣдей онъ уподобляетъ людей рыбамъ и распространяется объ этомъ такъ:

«Во-первыхъ рыбы въ водахъ родятся, отъ водъ происходятъ, а люди христіанскіи не въ водахъ ли крестительныхъ родятся рождёніемъ духовнымъ, не отъ водъ ли крестительныхъ людіе христіанстіи происходять? Второе рыбы въ водахъ волнами бываютъ обуреваемы, между волнами житіе ихъ бываетъ; а съ людьми не такожде ли дѣлается? Не между ли волнами житіе ихъ оканчивается. Зрите, Христолюбцы, какъ люди подобны суть рыбамъ и рыбы людамъ. Второе подобіе людей съ рыбами: рыба рыбу снѣдаетъ. И аще бы иного рода напр. аще бы щука линя, либо карася, либо окуня ѣла, то бы еще не диво; а то своего рода, щука щуку, большая меньшую снѣдаетъ, пожираетъ. Но мы рыбамъ не дивимся, тіи бо суть бозсловесіи, то паче, что у насъ людей разумныхъ тоже дѣлается. Третье подобіе людей съ рыбами: рыбы уловляются овогда удицею, овогда же мрежею, тожъ дѣлается съ человѣками. Христосъ ловить мрежами, а сатана удицею.» Кромѣ схоластическихъ тонкостей въ его проповѣдяхъ находится еще тотъ недостатокъ, что въ нихъ почти не замѣтно сочувствіе проповѣдника къ современной ему жизни, столь богатой великими преобразованіями Петра 1-го, которому, какъ видно, Яворскій не симпатизировалъ, хохя и занимать одну изъ высшихъ степеней въ государствѣ.

Болѣе всѣхъ упомянутыхъ духовныхъ ораторовъ прозвалился и краснорѣчіемъ достигъ высокой степени въ государствѣ Өеофанъ Прокоповичъ, Архіепископъ Новгородскій (рад. 1684—1736), Его имя не разлучно съ именемъ Великаго Преобразователя Россіи, которому Өеофанъ былъ вѣрнымъ помощникомъ въ распространеніи просвѣщенія и дѣятельнымъ сотрудникамъ во внутреннемъ устройствѣ государства. Обративъ на себя вниманіе Петра Великаго своими рѣчами, сказанными Государю въ Кіевѣ предъ Пол-

Теория сочинения.

203

тавскою битвою, и послѣ побѣды надъ Карломъ XII, онъ
сдѣлался человѣкомъ близкимъ Царю, разгадавшему его мо-
гучій геній; своимъ умомъ и обширными познаніями онъ
старался споспѣшествовать его мудрымъ намѣреніямъ. И
потому проповѣди Феофана и даже другія его сочиненія
имѣютъ особенную важность предъ прописеніями другихъ
нашихъ духовныхъ писателей: въ нихъ видно живое сочув-
ствіе автора къ безсмертнымъ дѣламъ Монарха, котораго
прославлялъ онъ до самой его кончины, такъ краснорѣчиво
оплаканной имъ въ надгробномъ словѣ, дышащемъ непод-
дѣльнымъ чувствомъ.

У Феофана болѣе, чѣмъ у другихъ современныхъ ему
проповѣдниковъ замѣтно направленіе церковно-политическое.
Но его обширный умъ, богатый разнообразными свѣдѣшіями,
глубоко исчерпывалъ предметы, взятые за тему для поуче-
нія, и съ удивительнымъ искусствомъ пріискивалъ самые
убѣдительные доводы въ доказательствахъ какой либо исти-
ны. Слогъ его проповѣдей не всегда одинаковъ: когда Фе-
офанъ говорить о предметахъ гражданскихъ, то у него
господствуетъ торжественность, но безъ напыщенности; въ
поученіяхъ же, касающихся вѣры и нравственности, слогъ
его простъ, назидателенъ, языкъ болѣе разговорный, иног-
да впрочемъ испещренный словами простонародными.

Вліяніе схоластики видно и у Феофана, такъ онъ въ
своихъ проповѣдахъ приводить доказательства изъ Цице-
рона, Виргилія, Сенеки, беретъ примѣры изъ миологіи
греческой и римской, употребляетъ поговорки и анекдоты.
Вообще въ слогѣ его рѣчей замѣтно вліяніе латинскаго язы-
ка, на которомъ преподавалось краснорѣчіе въ духовныхъ
училищахъ.

Замѣчательнымъ духовнымъ витісю въ царствованіе
Екатерины II является Георгій Конисскій, Архипископъ
Бѣлорусскій (род. 1717 ум. 1795). Въ его время Бѣлорус-
скій край находился подъ гнетомъ уніи; католики фанати-
чески преслѣдовали православіе; эти обстоятельства дали
его проповѣди направленіе религіозно-политическое. Въ его
рѣчахъ, прописенныхъ на польскихъ сеймахъ въ защиту
православія, видны высокій патріотизмъ и ловкость искус-
наго дипломата. Его рѣчь, сказанная въ Варщавѣ предъ
Станиславомъ Понятовскимъ по-латини, переведена на мно-

204

Философическая Записки

гіе європейскіе языки; въ пей Георгій въ самыхъ трога-
тельныхъ картинахъ изобразилъ гоненія, претерпѣваемыя
православными въ областяхъ польскихъ и литовскихъ. Ге-
оргій не хотѣлъ щеголять своимъ краснорѣчіемъ, и пото-
му говорилъ языкомъ понятнымъ даже простелюдину, объ-
яснялъ мысли самыми простыми сравненіями, примѣрами
изъ обыкновенной жизни, анекдотами и пословицами. Изъ
краткихъ рѣчей его особенно извѣстны двѣ: а) Привѣт-
ственная рѣчь Екатеринѣ II послѣ ея коронаціи и б) На
прибытие Екатерины II въ Метпиславъ.

Въ Девятнадцатомъ столѣтіи наше духовное красно-
рѣчіе получаетъ характеръ кроткаго догматическаго и нрав-
ственнаго ученія. Проповѣдь дѣлается лишь хранительни-
цею чистоты вѣры, а не защитницею ея отъ нападенія
иновѣрцевъ. Поэтому духовное краснорѣчіе нынѣшняго
столѣтія отличается спокѣйствіемъ, важносію и простотою;
оно уже дѣлается чуждымъ той высокопарности, которая
замѣтна у духовныхъ писателей прошедшаго столѣтія, слогъ
постепенно очищается отъ славянизмовъ и становится гла-
же и обработаніѣ.

Между многими замѣчательными духовными ораторами
конца прошедшаго и начала пынѣшняго столѣтія первое
мѣсто принадлежитъ Платону, Митрополиту Московскому.
Долговременная жизнь (род. 1737, ум. 1812) этого зна-
менитаго пастыря Церкви и вмѣстѣ великаго духовнаго
оратора протекла въ безпрерывныхъ учёныхъ трудахъ, ко-
торыми опъ обогатилъ нашу духовную литературу. Сила
его слова была изумительна: въ то время, когда вольноду-
мецъ Вольтеръ колебалъ всѣ умы своею атеистическою
философією, Платонъ своимъ пламеннымъ краснорѣчіемъ ис-
торгалъ слезы у своихъ слушателей. Глубокое убѣжденіе
въ проповѣдяемыхъ имъ истинахъ и знаніе сердца чело-
вѣческаго придавали ему смѣлость и непринужденность въ
выраженіи. Съ молодыхъ лѣтъ, будучи близокъ къ двору,
какъ наставникъ Цесаревича Павла Петровича, находясь въ
безпрерывныхъ сношеніяхъ съ важнѣйшими русскими и
иностранными сановниками, учеными и литераторами, онъ
естественно усвоилъ себѣ способность взглядываться въ со-
бытія и принаравливать свое слово къ обстоятельствамъ.
Съ внутренними качествами оратора онъ соединялъ и внѣш-

ТЕОРИЯ СОЧИНЕНИЙ,

205

нія: пріятность въ лицѣ, изображающемъ глубокомысліе, сила, густота и слабость голоса, величественная осанка, свобода, благородство въ движеніяхъ,— все это сообщало его словамъ неотразимую убѣдительность Проповѣди Платона, особенно говоренные имъ въ молодости при дворѣ, отличаются важностью тона; но большая часть его поученій дышитъ простотою и назидательностію: въ нихъ онъ примѣнялся къ способностямъ и понятіямъ слушателей. Иногда онъ поражалъ слушателей внезапнымъ ораторскимъ движениемъ, какъ это онъ сдѣлалъ, когда говорилъ слово по служаю побѣды нашегоъ флота надъ турецкимъ: сошедь съ аввона къ гробницѣ Петра Великаго и коснувшись ея, онъ воскликнулъ: «Возстань теперь, великій монархъ, отечества нашегоъ отецъ! возстань и воззри на любезное изобрѣтеніе твое; оно не истѣло отъ времени, и слава его не помрачилась.» Изъ привѣтственныхъ рѣчей Платона самая лучшая сказана имъ Императору Александру І, по случаю его коронованія. Краткость и спла выраженія, соразмѣрность всѣхъ частей, естественность перехода отъ одной части къ другой и изящество внѣшней отдѣлки дѣлаютъ ее превосходнѣйшимъ образцомъ отечественнаго краснорѣчія. Вотъ содержаніе этой рѣчи:

Рѣчь состоитъ изъ четырехъ частей: приступа, предложенія, изслѣдованія и заключенія. Въ приступѣ ораторъ исчисляетъ различные чувствованія подданныхъ по случаю коронованія ихъ государя, и предложивши нѣсколько вопросовъ, останавливается на томъ, что особеннаго вниманія и озабочованія достойно. Это составляетъ переходъ отъ приступа къ предложенію, которое состоитъ въ томъ, что царствованіе для государя есть подвигъ и время, а для подданныхъ спокойствіе и утѣшеніе. Изслѣдованіе подраздѣляется на два отдѣла: въ первомъ изображаются трудности управлять государствомъ, во второмъ указываются средства побѣждать эти трудности. Трудности суть: обширность царства, исполненіе обязанностей и добродѣтелей царскихъ (правосудіе, призрѣніе спрыхъ, бѣдныхъ, отеческое попеченіе о подданныхъ, о Церкви), предохраненіе себя отъ ласкательства, пронырства, уничтоженіе мздоимства, лицемerіія, праздности. Орудія для побѣжденія трудностей: а) благодать Св. Духа, нисшедшія на государя въ таинствѣ вѣн-

206

Филологическая Записки.

чанія на царство; б) сердце и душа царя и с) помощь супруги царя, которая вмѣстѣ съ нимъ короновалась и позмазалась. При таковыхъ средствахъ преодолѣвать трудности сердце наше исполняется радостію, и мы торжествуемъ и благодаримъ Господа. Въ заключеніи ораторъ сперва обращается къ матери вѣнчаннаго Царя, а потомъ ко всѣмъ Россиянамъ, приглашая ихъ радоваться и благодарить Господа.

Между современными намъ духовными ораторами первенствуютъ Филаретъ Митрополитъ Московскій и Иннокентій Архиепископъ Херсонскій и Таврическій (ум. 1858 г.). Эти два великие проповѣдника неодинаково действуютъ своимъ словомъ на современное общество, врачу его отъ тѣхъ недостатковъ, которымъ оно подвержено въ теперешнемъ его состояніи, а именно: Филаретъ своими поученіями старается действовать на умъ, приводя его къ сознанію путемъ убѣжденія въ разумныхъ доводахъ, ему представляемыхъ; а Иннокентій своимъ увлекательнымъ краснорѣчіемъ действуетъ прямо на сердце, пробуждая въ немъ сильное чувство и этимъ путемъ старается привести слушателей къ сознанію нравственной порчи и душевныхъ немощей современного человѣка.

Въ твореніяхъ Филарета мы находимъ необыкновенную сосредоточенность мысли, строгую послѣдовательность въ развитіи основной пarden поученія и искусную діалектику въ доказательствахъ. Онъ съ рѣдкимъ искусствомъ проникаетъ въ смыслъ избраннаго текста и раскрываетъ всю важность его содержанія. Сжатость, сила, точность, правильность и простота, соединенная съ изяществомъ, суть отличительныя свойства поученій Филарета. Къ особенностямъ стиля его проповѣдей должно отнести необыкновенное умѣнье автора пользоваться языкомъ библейскимъ и словами и выраженіями, заимствованными изъ Св. Писанія, обновлять современный языкъ и чрезъ то придавать особый колоритъ своей рѣчи.

Совсѣмъ другой характеръ поученій Иннокентія. Его слово невольно проникаетъ въ глубину души и настропаетъ ее къ благочестивымъ размышленіямъ. Проповѣди его увлекательны не столько силою мыслей, сколько глубиною чувства, покоряющего себѣ сердца слушателей. Собраніе его поученій подъ именемъ «Страстная Седьмица и Свѣтлая Седьмица, содержить въ себѣ нанлучшія его произведения.

ТЕДРЯА СОЧИНЕНИЙ

207

Чтобы яснѣе представить отличіе этихъ двухъ красно-
рѣчивѣйшихъ проповѣдниковъ нашего времени, сличимъ меж-
ду собою произведеніе того и другаго оратора на одну тему,
а именно: Слово «въ Великій Пятокъ.» Филаретъ начинаетъ
свое слово краснорѣчивымъ вступленіемъ, въ которомъ го-
ворить, что у служителей слова нѣтъ предмета для поуче-
нія, ибо Слово, собезначальное Отцу и Духу, умолкло, скоп-
чалось, погребено и запечатано. Но сказавъ это, онъ не-
ожиданно находитъ предметъ для своей бесѣды: «Слово Бо-
жіе не связуется смертію» и сравниваетъ его съ словомъ
человѣческимъ, которое, какъ звукъ, исчезаетъ, но напе-
чатлѣваетъ свой смыслъ въ умахъ и сердцахъ слышавшихъ;
такъ Ипостасное Слово, умирая плотію, завѣщало человѣ-
камъ крестъ, на которомъ Оно пострадало и умерло. И
этотъ-то крестъ составляетъ предметъ его рѣчи. Послѣ этого
проповѣдникъ предлагаетъ изслѣдованіе о крестѣ, изображая
крестъ, понесенный Спасителемъ, и крестъ, который долж-
ны нести христіане, чтобы войти въ царствіе, которое за-
вѣщалъ Христосъ. Крестъ Спасителя припадлежалъ прежде
человѣкамъ и первоначально былъ сдѣланъ изъ древа позна-
нія добра и зла; грѣхопаденіе человѣка привило къ нему
скорбь, ужасъ, труды, болѣзни и смерть: крестъ сдѣлался
не по силамъ человѣку и сынъ Божій поднялъ его на себя.
Тутъ ораторъ показываетъ, что вся жизнь Спасителя была
несеніе этого тяжелаго креста и объясняетъ, что скорбь Ип-
суса Христа въ саду Гевсиманскомъ о предстоящей смерти
есть скорбь не человѣка, боящагося умереть, а скорбь Ис-
купителя, который приемлетъ на себя всѣ беззаконія наши,
чтобъ избавить насъ отъ казней, намъ уготованныхъ. Вся
эта часть проповѣди есть образецъ духовнаго краснорѣчія
по глубинѣ богословскаго изслѣдованія и по выраженію ора-
торскому. Далѣе ораторъ развиваетъ мысль о необходимости
человѣку нести свой крестъ для спасенія; указываетъ при-
мѣры великихъ хранителей Церкви Христовой, воспитанныхъ
въ училищѣ креста и въ заключеніе дѣлаетъ наставленіе че-
ловѣку искать въ крестѣ средства оставить міръ и вознес-
тись къ Богу. Итакъ во всей проповѣди мы видимъ глубокомы-
сленное догматическое изслѣдованіе о важности креста для хри-
стіанина, изслѣдованіе, полное величія и спокойнаго христіан-
скаго созерцанія, сильно дѣйствующаго на умы слушателей.

208

Филологическія Записки.

Слово «въ Великій Пятокъ» Иннокентія имѣть другой характеръ. Ораторъ начинаетъ свою проповѣдь словами: «Паки Голгофа и крестъ! Паки гробъ и плащаница! Слѣдовательно есть еще фарисеи и книжники, есть еще Іуды, Пилаты и Ироды. Но есть ли вѣрные и мужественные Іоанны, благоразумные сотники, Юсифы и Никодимы, Соломін и Магдалины?» Сдѣлавъ такой поразительный приступъ, проповѣдникъ призываетъ слушателей на судъ у гроба Спасителя, устами которого требуетъ отчета въ дѣлахъ нашихъ: «приидите и истяжимся.» Ораторъ сперва зоветъ ко гробу и требуетъ отчета у служителей алтаря, потомъ у властелиновъ судьбы ближнихъ, далѣе у наперсниковъ мудрости и наконецъ у всѣхъ христіанъ. Разбирая дѣла каждаго, онъ дѣлаетъ опредѣленіе, достоинъ ли подсудимый приблизиться къ гробу Спасителя и лобзать язвы Господни, или онъ долженъ удалиться отъ гроба. Произнося свой судъ надъ дѣлами человѣческими, ораторъ находитъ присутствующихъ въ храмѣ недостойными стоять на стражѣ у гроба Господня и призываетъ людей благочестивыхъ смѣнить недостойныхъ. Поразивъ сердца слушателей такимъ осужденіемъ, проповѣдникъ въ заключеніи утѣшаетъ ихъ тѣмъ, что указываетъ осужденнымъ средство сдѣлаться достойными стоять у гроба Господня: «сотворимъ, что сдѣлалъ Петръ, отвергшійся Господа, покаемся и дадимъ обѣтъ не отвергаться впередъ Господа и святаго закона Его.»

Прежде чѣмъ скажемъ объ успѣхахъ нашего свѣтскаго краснорѣчія, сдѣляемъ нѣсколько замѣчаній объ отношеніи оратора и его рѣчи къ обществу. Ораторъ есть живой органъ общественной жизни, его рѣчь служитъ проводникомъ идей въ массу народа, возбуждая въ ней или энергію уже въ извѣстной дѣятельности, или указывая ей новое и лучшее направленіе. Новыя идеи сами по себѣ медленно переходятъ въ сознаніе цѣлаго общества, по этому ораторъ является ихъ истолкователемъ, онъ въ своей рѣчи выражаетъ общественное мнѣніе, приводить къ единству убѣжденія умы всѣхъ и направляетъ волю къ одной общей цѣли. Высказанная съ полнымъ убѣжденіемъ идея оживляетъ народную дѣятельность и пробуждаетъ въ ней творчество. Необходимымъ условіемъ успѣха ораторской рѣчи должна быть современность идеи и современность изложения. То есть ораторъ для

Теория сочинений.

209

своей рѣчи долженъ избирать такие предметы, которые мо-
гутъ интересовать въ известное время цѣлое общество и ко-
торые достойны степени образованія общества; а во-вто-
рыхъ онъ долженъ говорить языкомъ современнаго общества
и въ доказательство проповѣдуемой имъ истины приводить
такіе факты, которые имѣютъ современную важность по от-
ношенію къ рѣшаемой задачѣ.

Первый геніальный русскій ученый, М. В. Ломоносовъ,
былъ и первымъ свѣтскимъ ораторомъ; онъ написалъ два
похвальные слова: одно Петрру І-му, а другое Императри-
цѣ Елисаветъ Петровнѣ, также нѣсколько академическихъ
рѣчей. Похвальные слова Ломоносова, не смотря на ихъ
риторизмъ, заслуживаютъ большаго вниманія любителей оте-
чественной словесности. Они хотя устарѣли по слогу, по-
тому что въ нихъ много латинизмовъ и германизмовъ и во-
обще складъ рѣчи искусственный; но онѣ хороши въ тѣхъ
мѣстахъ, гдѣ ораторъ, вдохновляясь предметомъ рѣчи, пере-
ступаетъ границы школьныхъ правилъ риторики и пора-
жаетъ насъ благородствомъ, силою мыслей и неподдѣльнымъ
чувствомъ. Такъ изображая кроткую и милосердную душу
Елисаветы, Ломоносовъ говорить: «Иные строгою и нерѣд-
ко безчеловѣчною казнію хотятъ искоренить злобу; но она
щедрымъ награжденіемъ вкореняетъ добродѣтель. Если кто,
имѣя великій садъ, только объ одномъ истребленіи тернія
печется, забывъ плодоносныя древа и прекрасные цвѣты на-
паять потребною влагою, тотъ не въ долгомъ времени уви-
дить древа свои сухи и безплодны и цвѣты увянувшіе отъ
зняю; напротивъ того, кто древа плодоносныя и процвѣта-
ющія травы въ пристойное время орашаетъ, презирая пле-
вы и токмо прохожденіемъ попирая, тотъ насладится изо-
биліемъ древъ плодоносныхъ и красотою цвѣтовъ возвесе-
лится, которые усилившись изсушать тучность и соки не-
годныхъ и вредныхъ прозябеній, прекратится тѣхъ ращеніе
и корень истѣеть. Подобнымъ образомъ хотя и полезно
есть строгое надъ повинными исполненіе законовъ, но безъ
награжденія добродѣтели тщетно, и больше приводить въ
уныніе добрыхъ, нежели злыхъ исправляетъ; напротивъ то-
го награжденіе добродѣтели и снабденіе заслугъ, при крот-
комъ наказаніи пороковъ, едино сильно, едино къ исправле-
нію нравовъ человѣческихъ довольно: ибо, чувствуя себя

14*

210

Филологическія Записки.

презрѣнныхъ и попранныхъ злые, и видя возвышенную добротѣтель, наслаждающуюся праведною своею мздою, за вистію угрызаемы истаютъ, или обратившись, ревностнымъ того же достойными себя учинить стараться будутъ.»

Въ области науки Ломоноевъ извѣстенъ многими прекрасными академическими рѣчами; польза науки яркимъ пла- менемъ горѣла въ душѣ нашегоъ великаго соотечественника и согрѣвала его сердце своею теплотою. Его ученыя рѣчи, какъ напр. 1) Слово о происхожденіи свѣта, новую теорію о цвѣтахъ представляющее, 2) Слово о явленіяхъ воздуш- ныхъ, отъ электрической силы происходящихъ, 3) Слово о рожденіи металловъ, 4) О сотрясеніи земли, 5) Слово о пользѣ химіі и другія имѣютъ большое значеніе въ науч-номъ отношеніи и весьма много содѣйствовалі къ развитію отечественнаго языка. Изложимъ содержаніе «Слова о поль- зѣ Химіі.» Рѣчь эта состоитъ изъ пяти частей: приступа, предложенія, раздѣленія, изложенія и заключенія.

Въ приступъ сочинитель сперва говоритъ о пріятно- сти заниматься науками, разоблачающими передъ нами пре- мудрость Создателя вселенной; потомъ изображаетъ состоя- ніе человѣка просвѣщенаго и непросвѣщенаго въ раз- ныхъ положеніяхъ жизни, говоря, что первый «почти выше смертныхъ жребія поставленъ, а второй едва только отъ безсловесныхъ животныхъ разнится.» За этимъ слѣдуетъ предложеніе—польза, какую доставляетъ человѣку химія, и раздѣляетъ эту пользу на два вида: въ отношеніи науки и художества,—это раздѣленіе. За тѣмъ слѣдуетъ изло- женіе, гдѣ сочинитель сперва опредѣляетъ значеніе химіи въ отношеніи наукъ и останавливаетъ свое вниманіе на огнѣ, какъ главнѣшшемъ орудіи химическаго процесса. Здѣсь одушевляясь предметомъ своей рѣчи, онъ такъ изображаетъ значеніе теплоты въ явленіяхъ природы: «Огонь, который въ умѣренной своей силѣ теплотою называется, присутст- віемъ и дѣйствіемъ своимъ по всему свѣту столь широко распространяется, что нѣтъ ни единаго мѣста, гдѣ бы онъ ни былъ: ибо и въ самыхъ холодныхъ сѣверныхъ, близъ по- люса лежащихъ краяхъ, среди зміы, всегда оказываетъ се- бя легкимъ способомъ; нѣтъ ни единаго въ натурѣ дѣй- ствія, котораго бы основаніе ему приписать не было долж- но: ибо отъ него всѣ внутреннія движенія тѣлъ, слѣдова-

Теория сочинений.

211

тельно и внѣшнія происходятъ. Имъ всѣ животныя и зачи-
наются и растутъ и движутся; имъ обращается кровь и со-
храняется здравіе и жизнь наша. Его силою производить
горы во внутренностяхъ своихъ всякаго рода минералы и
цѣлительныя слабостей тѣла нашего воды проливаютъ. II вы,
пріятныя поля и лѣса, тогда только прекрасною одеждою
покрываетесь, ободряете члены и услаждаете чувства наши,
когда любезная теплота кроткимъ своимъ пришествіемъ ра-
зогнавъ морозы и снѣги, питаетъ васъ тучною благою, ис-
пещряетъ сіяющими и благовонными цвѣтами и сладкими
плодами обогащаетъ. Кромѣ сего увядаетъ красота ваша,
блѣднѣетъ лицо земное и во вретище сѣтованія вселенная
облекается. Безъ огня питательная роса и благорастворен-
ный дождь не можетъ снисходить на нивы; безъ него за-
ключатся источники, прекратится рѣкъ теченіе, огустѣвший
воздухъ движения лишится и великій окань въ вѣчный ледъ
затвердѣетъ; безъ него погаснуть солнцу, лунѣ затмиться,
звѣздамъ исчезнуть и самой натурѣ умереть должно!» Потомъ
раскрываетъ пользу химіи въ отношеніи художествъ и пре-
имущественно искусства находить и очищать металлы и ми-
нераллы; далѣе исчесливъ многія выгоды, которые доставила
химія человѣчеству, онъ указываетъ на изобрѣтеніе пороха
и опредѣляетъ его важность ка: ательно благосостоянія лю-
дей. Въ заключеніи обращаясь мыслями къ Петру І-му,
благодарить его за насажденіе наукъ въ Россіи «Блаженны
и преблаженны тѣ,» говоритъ Ломоносовъ, «которые потъ
и кровь съ нимъ, за него и за отечество проливали, и ко-
торыхъ онъ за вѣрную службу въ главу и въ очи цѣловать
помазанными своими устами! Наконецъ желаетъ, чтобы въ
царствованіе Елисаветы процвѣтали науки въ нашемъ оте-
чествѣ.

«Историческое похвальное слово Государынѣ Импера-
трицѣ Екатеринѣ II, Карамзина есть истинно прекрасный
образецъ свѣтскаго отечественнаго краснорѣчія. Благородный
тонъ, похвала безъ лести, искренность чувства и великолѣніе
картинъ суть главныя достоинства этой рѣчи. Прославляя монар-
хиню за ея побѣды, мудрые законы и благовѣтельныя учрежденія,
Карамзинъ не впадаетъ въ общія мѣста, а всѣ свен слова
подтверждаетъ историческим фактами. Онъ имѣлъ въ виду

212

Филологическая Записки.

предать юному монарху (Александру І) наставленія, ракрывая въ похвальномъ Словѣ Екатеринѣ II такія ея достройтели, которыя дѣйствительно представляли ее благотворительницею подданныхъ и Ангеломъ кротости и милосердія, дотолѣ невѣдомаго вѣнценосцамъ русскимъ. Хотя Карамзинъ не избѣжалъ вліянія ложнаго классицизма, выказывающагося въ нѣкоторыхъ мѣстахъ его рѣчи, но такихъ мѣстъ очень немногоъ, и въ цѣлости его похвальное слово есть образецъ высокаго отечественнаго краснорѣчія. Возьмемъ для примѣра нѣкоторые отрывки изъ этого Слова. Начало его такое: «Сограждене! дерзаю говорить о Екатеринѣ — и величіе предмета изумляетъ меня. Едва произнесь ся имя, и мнѣ кажется, что всѣ безчисленные народы царствъ Российскихъ готовы внимать словамъ моимъ: ибо всѣ обожали Великую. И тѣ, которые, скрываясь во мракѣ огдаленія—подъ тѣнію снѣжнаго Кавказа, или за вѣчными льдами пустынной Сибири—никогда не зрѣли образа Безсмертныя, и тѣ чувствовали спасительное дѣйствіе Ея правленія, и для тѣхъ была Она Божествомъ невидимымъ, но благотворнымъ. Гдѣ только сіяло солнце въ областяхъ Российскихъ, вездѣ сіяла Ея премудрость......

Сограждане! Екатерина безсмертна своими побѣдами, мудрыми законами и благодѣтельными учрежденіями: взоръ нашъ слѣдуетъ за нею на сихъ трехъ путяхъ славы!» Этими словами Карамзинъ оканчиваетъ приступъ своей рѣчи. Далѣе изображаетъ качества и дѣйствія Монархини на указанныхъ имъ трехъ путяхъ и вездѣ рисуетъ ея портрѣть самыми живыми красками. Въ заключіе, представляя духъ монархини въ образѣ генія хранителя Россіи, Карамзинъ влагаетъ въ уста его слѣдующія слова:

«О Россіяне! вы, которые были столь любезны моему сердцу, которыхъ счастіе было моимъ счастіемъ, на которыхъ взирала я съ радостію матери, видящей благоденствіе дѣтей своихъ! Если я обогатила Россію новыми предѣлами и народами, украсила чело ваше пальмою побѣды, гремѣла въ трехъ частяхъ міра и славилась вамъ: то слава моя была мнѣ залогомъ вашей сплы и безопасности; желая, чтобы міръ васъ страшился, я хотѣха единственно того, чтобы вы могли никого не страшиться. Если мои законы ограничиваютъ природную вольность человѣка, то будьте увѣрены,

Теория сочинений.

213

что я пожертвовала частію свободы только единой цѣлости гражданскаго порядка и предпочла независимости вашей одно ваше благополучіе; не даровала вамъ тѣхъ однихъ правъ, которыя могли быть для васъ вредны. Я просвѣщала васъ, Россіяне! слѣдственно не хотѣла угнетать человѣчества. И если мое царствованіе не возвело еще Россіи на высочайшую степень народнаго блаженства: то помните, что власть государя не есть всемогущество небесное, котораго воля есть уже совершеніе; помните, что имперіи цвѣтутъ вѣками, и что Провидѣніе требуетъ отъ царей только возможнаго блага. Но я указала вамъ великую цѣль: теките къ ней осѣненные моимъ лаврами, путеводимые моими законамъ! И когда всѣ народы земли будутъ завидовать вашей долѣ; когда имя Россіянина будетъ именемъ счастливѣйшаго гражданина въ мірѣ: тогда исполнятся тайные обѣты моего сердца; тогда вы узнаете, что я хотѣла, но чего не могла сдѣлать; и признательность почтить равно и дѣла мои и мою волю: единая награда, къ которой добрые мои нархи могутъ быть чувствительны и по смерти своей.»

«И я клянусь именемъ вашимъ, о сограждане! имеемъ всего нашегоъ потомства, что память Екатерины Великой будетъ во вѣки вѣковъ благословляема въ Россіи.»—

Другая рѣчь Карамзина, сказанная въ торжественномъ собраніи Императорской Россійской Академіи, по случаю избранія его въ члены ея, есть прекрасное произведение нашегоъ перваго литератора и отличнаго знатока языка отечественнаго.

Этотъ родъ краснорѣчія, называемаго академиччскимъ у насъ довольно богатъ отличными произведеніями многихъ нашихъ ученыхъ мужей, таковы рѣчи графа Уварова, И. И. Давыдова, Шевырева, Никитенко, Перевощикова, Плетнева, Устрялова, Фойхта и другихъ.

П. Малыхинъ.

ОТНОШЕНІЕ СЛОВА КЪ МЫСЛИ. (*)

Въ наукъ слова понятіе объ отношеніи его къ мысли
есть понятіе самой первой важности: отъ невѣрнаго взгляда
на это отношеніе происходить невѣрный взглядъ на самое
слово и невѣрность многихъ понятій въ наукѣ слова, выте-
кающихъ изъ такого взгляда на слово.

Обыкновенно, слово представляютъ, какъ внѣшнюю
сторону внутренней дѣятельности ума: отсюда происходитъ
взглядъ на отношеніе наукъ слова и мышленія такой, по
которому науки эти изслѣдуютъ одно и тоже психическое
явленіе,—первая разсматриваетъ внѣшнюю сторону этого
явленія, а вторая—внутреннюю. Отсюда — покушенія объ-
яснить строеніе и законы рѣчи законами логики; отсю-
да взглядъ на отдѣльное реченіе,— какъ на выраженіе по-
нятія, на предложеніе, — какъ на выраженіе сужденія,
на периодъ,— какъ на выраженіе умозаключенія.

Но такой взглядъ на слово вообще, и потому въ
частности на отдѣльныя реченія, предложенія и периоды,
невѣренъ. Невѣрность такого взгляда открывается изъ то-
го, что, въ самомъ дѣлѣ, снося между собою мышленіе и
слово, мы не находимъ надлежащей параллели между ними,

(**) Хотя вопросъ—объ отношеніи слова къ мысли вообще—не считается новымъ въ наукѣ, но мы даемъ ему мѣсто въ нашемъ журналѣ потому, что дальнѣйшее развитіе его, можетъ быть, и приведетъ къ какимъ-нибудь благотворнымъ выводамъ.

«Въ замѣткѣ своей, пишетъ намъ авторъ этой статьи, и старался раскрыть и доказать, что слово не есть вишенсе выраженіе только мысли ума, а всего, что происходитъ въ душѣ человѣка,— и я убѣжденъ въ своей мысли. Многіе такъ свыклись со взглядомъ на слово, какъ на выраженіе мысли ума, что мой взглядъ покажется имъ оригинальнымъ. Для большаго объясненія своего взгляда на слово, и въ слѣдующіе разы постараюсь доставлять въ Редакцію Ф. З. свои наблюденія надъ психологічными явліями.»

Ред.

ОТНОШЕНІЕ СЛОВА КЪ МЫСЛИ.

215

какой-бы надобно ожидать по предполагаемому ихъ соотношенію; напр. а) нельзя принимать каждое отдѣльное знаменательное реченіе за выраженіе понятія; ибо понятіе о чемъ-нибудь мы обыкновенно выражаемъ цѣлымъ предложеніемъ: такъ, сообщая кому-нибудь понятіе о прямой линіи, мы говоримъ: прямая линія есть наикратчайшій путь отъ одной точки до другой. б) Въ логическомъ сужденіи части—субъектъ и предикатъ—для одной истины суть части постоянныя, и съ перемѣною субъекта, или предиката измѣняется самая истина. Между тѣмъ грамматическое предложеніе можно различно перефразировать, при чемъ субъектъ и предикатъ могутъ измѣняться, сохраняя одно и тоже внутреннее содержаніе предложенія. Такъ, предложенія: я любимъ отцемъ своимъ, и—меня любить отецъ мой—выражаютъ одно и тоже, между тѣмъ въ первомъ предложеніи субъектъ я, а во второмъ—отецъ мой. Такъ же предложенія: я боленъ опасно, и—моя болѣзнь опасна—имѣютъ одно и тоже содержаніе; но въ первомъ предложеніи слово—боленъ предикатъ, а во второмъ—бользнь субъектъ. Дальше, ежели бы предложеніе было словеснымъ выражениемъ логическаго сужденія, то одинакому числу предложенных должно было бы соотвѣтствовать одинакое число сужденій; но на самомъ дѣлѣ такое соотвѣтствіе въ ихъ числѣ не всегда бываетъ; на пр. условное сужденіе выражается двумя предложеніями. в) Такое же несоотвѣтствіе открывается и при сличеніи періода съ умозаключеніемъ: только періоды винословный и заключительный можно привести въ соотвѣтстіе съ умозаключеніями, а прочіе нельзя—безъ произвольной натяжки; какое, на пр. можно отыскать умозаключеніе въ періодѣ сравнительномъ, когда въ немъ одно предложеніе только поясняетъ другое и дѣлаетъ его нагляднѣе? въ немъ нѣтъ никакого вывода одного сужденія изъ другихъ. А условный періодъ есть только условное сужденіе.

Дѣло въ томъ, что взглядъ на слово человѣческое, какъ на внешнее проявленіе одной только мысли ума, слишкомъ одностороненъ: языкъ есть внешняя сторона всего, что происходитъ въ душѣ, а не одной дѣятельности ума. Въ первоначальномъ своемъ происхожденіи языкъ есть физическое измѣненіе въ организмѣ, которымъ непремѣнно и необходимо сопровождается всякій актъ души: когда мы мы-

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

216

слимъ, воображаемъ, радуемся, желаемъ... то во всѣхъ этихъ случаяхъ внутри нашего организма (особенно въ головѣ и сердцѣ) происходятъ физическія измѣненія. Такъ какъ такія измѣненія происходятъ во глубинѣ нашего организма, то они не доступны внѣшнему наблюденію; впрочемъ иногда они выступаютъ на самую поверхность организма, особенно на поверхность лица, и тогда нашъ глазъ можетъ наблюдать ихъ: на лицѣ можно видѣть грусть, задумчивость, радость, гнѣвъ и проч. Но сильныя и живыя потрясенія въ организмѣ, сопровождающія какое-нибудь психическое явленіе, производятъ потрясеніе въ органѣ слова и вызываютъ звукъ,—и— вотъ происхожденіе слова, собственно такъ называемаго.

Отсюда видно, что языкъ, или слово, есть необходимый отголосокъ всякаго рода душевныхъ дѣйствій или состояній. Когда нашъ поэтъ Пушкинъ говоритъ:

Я пережилъ свои желанья;
Я разлюбилъ свои мечты:
Остались мнѣ одни страданья,—
Плоды сердечной пустоты.
Подъ бурями судьбы жестокой
Увялъ цвѣтущій мой вѣнецъ;
Живу печальный, одинокій,—
И жду, придетъ ли мой конецъ?

— то въ этихъ словахъ онъ выражаетъ не діалектику ума, а чувства сердца. Торквато Тассо, изображая картины битвъ вѣрныхъ съ невѣрными передъ Іерусалимомъ, выражаетъ не разсужденіе ума, а поэтическую игру фантазіи; Оготай въ своемъ повелѣніи Батыю покорить народы, къ западу отъ первоначальной Монголіи, выразилъ не логические выводы истинъ, а движеніе своей желѣзной воли; очевидецъ какого-нибудь происшествія, въ своемъ разсказѣ о немъ другому, изображаетъ не мысли ума, а внѣшній фактъ, какъ онъ сохранился въ памяти и возобновляется въ воображеніи; только тотъ, кто доказываетъ, объясняетъ, развиваетъ другому какую-либо истину, въ словахъ своихъ выражаетъ процессъ мышленія.

Отъ такого назначенія слова — служить внѣшнимъ проявлениемъ не одного только ума, но души вообще, происходитъ то, что оно принимаетъ различные характеры, смот-

ОТНОШЕНІЕ СЛОВА КЪ МЫСЛИ.

217

ря по тому, какія въ немъ проявляются стороны души. Такъ, языкъ науки, какъ произведенія ума, имѣетъ характеръ совершенно отличный отъ характера языка поэзіи, которой источникомъ служатъ чувство и фантазія: науки, (особенно науки точныя, какъ произведенія нормально дѣйствующаго разума, напр. математика, физика, астрономія и пр.) любятъ языкъ простой, спокойный, опредѣленный, буквальный; здѣсь нѣтъ мѣста реторническимъ украшеніемъ— тропамъ и фигурамъ и мѣрной рѣчи; напротивъ, поэзіи очень прилична рѣчь мѣрная, и безъ троповъ и фигуръ языкъ ея даже отнимаетъ цѣну прелестей самой поэзіи.

При этомъ должно замѣтить, что психическія явленія не могутъ совмѣщаться; нельзя, напр. въ одно и то же время и фантазировать и разсуждать, или—и чувствовать и мыслить. Могутъ быть только переходы отъ акта души одного рода къ акту другаго рода; можно, напр. сперва чувствовать, потомъ мыслить; такіе переходы иногда вываютъ весьма быстры, такъ что, кажется, будто въ такихъ случаяхъ совмѣщаются разнородные акты души.

Поэтому нельзя однимъ актомъ языка выразитъ вмѣстѣ два, или нѣсколько разнородныхъ актовъ души; напр. одно предложеніе не можетъ выразить вмѣстѣ и чувство сердца, и сужденіе ума, но должно выразить что-нибудь одно: —или чувство сердца, или мысли ума, или образъ фантазіи, или представленіе воображенія и пр.

Все сказанное ведетъ къ такому заключенію: такъ какъ языкъ, или слово, есть внѣшнее выраженіе не одной только мысли ума, но всѣхъ душевныхъ дѣйствій и состояній, при чемъ въ одномъ и томъ же актѣ языка можетъ выражаться только актъ души одного рода: то нельзя законы мышленія примѣнять къ строенію рѣчи и объяснять грамматику логикой, потому что, если въ языкѣ проявляется не одно мышленіе, но и другія психическія явленія, то въ немъ отпечатлѣваются законы и свойства не одного ума, а всѣхъ способностей души, смотря по тому, какая дѣятельность души въ немъ проявляется. Въ поэтическихъ произведенияхъ мы, конечно, не будемъ искать логики, которая даже враждебна поэзіи; и если къ ней привмѣшивается холодное, испытующее разсужденіе ума, то такое вмѣшательство много вредить ей. Такъ же точно въ наукѣ мы не ищемъ по-

15

218

Филологическая Записки.

язии съ ея прелестями: истипа и красота имѣютъ свои от-
личительные законы.

Согласно съ такимъ взглядомъ на языкъ, (какъ на
внѣшнее проявленіе всѣхъ психическихъ явленій, а не од-
ного мышленія), отдѣльныя реченія должно представлять, не
какъ выраженія понятій, а только какъ стихіи предложенія,
подобно тому, какъ первоначальные простые звуки суть
стихіи реченія. Между стихіями реченія и стихіями пред-
ложенія есть аналогія: — простые звуки раздѣляются на два
главные рода — согласные и гласные; реченія тоже двухъ
главныхъ родовъ — имена и глаголы. Согласная одна, безъ
помощи гласной, не можетъ быть произнесена, и слѣдова-
тельно не можетъ составить реченія, такъ и имя одно, безъ
помощи глагола, не можетъ выразить никакого психиче-
скаго акта: напротивъ гласная не только въ соединеніи съ
согласными, но и одна произносима, и можетъ составлять
реченіе; такъ и глаголъ, не только въ соединеніи съ име-
немъ, но и одинъ можетъ выразить какое-нибудь дѣйствіе
души. Глаголъ, одинъ ли употребленный, или въ соедине-
ніи съ именами въ именительномъ падежѣ, и выражающій
какое-нибудь дѣйствіе или состояніе души, есть предложеніе.

Языкъ, начиная свою дѣятельность съ простыхъ зву-
ковъ, потомъ развиваясь въ слоги, далѣе составляя изъ сло-
говъ реченія, оканчиваетъ ее предложеніемъ, которое по
этому есть послѣдній актъ языка. Далѣе въ рѣчи слѣдуютъ
только сложенія предложеній и различныя сочетанія ихъ—
подчиненные и соподчиненные. Что касается до періода, то
онъ не составляетъ особаго акта, а служитъ въ нѣкоторыхъ
языкахъ украшеніемъ рѣчи (напр. въ Латинскомъ), и глав-
ное условіе его состоитъ не въ сочетаніи предложеній по
извѣстнымъ отношеніямъ, а въ полнотѣ и округленности,—
такъ что, если два предложенія, соединенные другъ съ дру-
гомъ союзами когда—тогда, —коротки, то они не называют-
ся періодомъ, но если пространны, то составляютъ періодъ.

В. Студенецкій.

ПРИГОТОВИТЕЛЬНЫЙ КУРСЪ РУССКАГО ЯЗЫКА.

СОСТАВИЛЪ МИХЕЛЬСОНЪ.

Изданіе второе. Москва 1860 года.

Кажется, нѣтъ нужды жаловаться на недостатокъ руководствъ по Русскому языку: ихъ довольно; только предаватель имѣетъ непремѣнную обязанность пользоваться ими сознательно—съ разборомъ. Вотъ эта-то обязанность заставляетъ меня сказать нѣсколько словъ о «Приготовительномъ курсѣ Русскаго языка» г. Михельсона.

Къ Приготовительному курсу Русскаго языка г. Михельнона скорѣе и приличнѣе идетъ названіе маленькаго руководства, какъ и назваль его самъ авторъ въ предисловіи къ нему, потому что курсъ этотъ не приготовляетъ учащихся только къ пониманію грамматическихъ правилъ, но зна комитъ ихъ съ самыми правилами.

Впрочемъ, что бы это ни было — приготовительный ли курсъ, или маленькое руководство — во всякомъ случаѣ книжка эта относится къ разряду наукъ. Цѣль всякой науки заключается не только въ сообщеніи знаній о какомъ-либо предметѣ, но еще въ правильномъ развитіи умственныхъ силь. Цѣль эта достигается тогда, когда въ наукѣ соблюдены необходимыя ея условія. Къ такимъ условіямъ относятся: строгая система понятій и положеній, опредѣленность и законность ихъ, и цѣльность науки. Эти условія науки особенно необходимы для ума дѣтскаго: дѣтскій умъ еще не окрѣпъ, еще не получилъ надлежащаго направленія; а какое направленіе дѣтскій умъ получить отъ первоначального воспитанія, такое въ немъ останется на всю жизнь. Ежели вы станете сообщать дитяти познанія отрывочно, безъ связи, неопредѣленно, неполно; то дѣтскій умъ свыкается съ этими недостатками и остается безъ логики всегда: напротивъ, если вы преподаете науку дитяти систе-

220

Филологическая Записки.

матически, ясно, полно, то силы дѣтскаго ума, упражняясь такимъ образомъ, свыкаются съ здравой логикой, и дитя по возрастѣ дѣлается основательнымъ мыслителемъ.

Система не есть что вишенное для науки и не зависитъ отъ нашего произвола.

Несправедливо иные говорятъ, что умъ нашъ сперва собираетъ отрывочныя, отдельныя свѣдения, а потомъ приводить ихъ въ порядокъ, въ систему. Система есть жизнь, душа всякаго знания: умъ наче не можетъ действовать нормально, какъ для путемъ системы. Какъ час- ги живаго организма образуются не отдельно, а организа- ски; такъ и знания образуются тогда, когда умъ действу- етъ въ системѣ.

Обратимъ теперь впятые на то, какъ соблюдены сказанныя условия въ «Приготовительномъ Курсѣ». У малень- каго этого руководства не достаетъ продолженія и конца: оно не составляетъ законченного цѣлаго. Начавъ этотъ курсъ съ раскрытія понятія о предложеніи, авторъ кончилъ его понятіями о разрядахъ словъ, какъ будто понятія эти вы- ведены аналитически изъ разбора предложеній. Но на самомъ дѣлѣ опредѣленія разрядовъ словъ, сдѣланныя авто- ромъ, нисколько не показываютъ нужды предпосылать имъ понятіе о предложеніи и анализъ его частей. Напримѣръ, имя существительное въ § V опредѣляется такъ: «слово, означающее предметъ вообще, называется именемъ существительнымъ.» Хотя это понятіе о существительномъ и помѣщено вслѣдъ за понятіемъ о подлежащемъ, но логиче- ской, необходимой зависимости перваго отъ последняго нѣтъ: скорѣе мѣсто понятію о существительномъ должно быть вслѣдъ за понятіемъ о предметѣ, т. е. прежде поня- тія о предложеніи. Понятіе о глаголѣ помѣщено вслѣдъ за понятіемъ о сказуемомъ и выражено такъ: «то слово, кот- орое въ предложеніи означаетъ сказуемое и показываетъ, что предметъ дѣлаетъ (или что съ нимъ дѣлается), назы- вается для отличія отъ другихъ, какъ наприм. имени существительнаго, глаголомъ.» Такимъ образомъ отличитель- нюю чертою глагола служить то, что онъ въ предложеніи бываетъ сказуемымъ и показываетъ, что предметъ дѣлаетъ, или что съ нимъ дѣлается! Но глаголъ въ неопределенной формѣ можетъ быть и подлежащимъ, и дополненіемъ, и опре-

ПРИГОТОВИТЕЛЬНЫЙ КУРСЪ РУЯСКАГО ЯЗЫКА.

221

дѣленіемъ. Сказуемымъ также можетъ быть и существительное и прилагательное. Явно, что глаголъ не имѣетъ необходимой заспинности отъ сказуемаго, и слова: «которое въ предложеніи означаетъ сказуемое» — можно выпустить безъ нарушенія смысла. То же нужно замѣтить и о другихъ разрадахъ словъ.

Самыя правила и опредѣленія, изложенныя въ «Приготовительномъ Курсѣ,» не всегда имѣютъ надлежащую полноту и опредѣленность: По § 1. предметомъ называется все, что мы можемъ слышать, видѣть, обонять, вкушать, осязать, и по § II представлять въ умѣ; но по § III и признаки, и дѣйствія тоже мы можемъ видѣть, слышать, обонять, вкушать, осязать, и представлять въ умѣ. Явно, что опредѣленіе предмета неопределенно. По § XXVII подлежащимъ можетъ быть —имя существительное на вопросъ: кто? что? и глаголъ въ неопределенной формѣ, и только! Умолчано, что подлежащимъ можетъ быть и прилагательное, особенно въ среднемъ родѣ, и имя числительное наприм. все изящное рѣдко; пять человѣкъ убито. По § V именемъ существительнымъ называется слово, означающее предметъ вообще. По имя существительное не всегда означаетъ только предметъ, а иногда признакъ, дѣйствіе, обстоятельство; примѣры:—глубина, высота, бѣлизна, разговоръ, ссора... Но § V же глаголомъ называется то слово, которое показываетъ, что предметъ дѣлаетъ, или что съ нимъ дѣлается; но глаголъ выражаетъ и существованіе, наприм. быть, и признаки, наприм. дитя морщится—признакъ, что оно пе-довольно чѣмъ-нибудь. Пмя прилагательное по § VII указываетъ на признаки предмета; но имя прилагательное инача указываетъ и на предметъ, напр. домъ отцевъ, т. е. домъ отца; каменный мостъ, т. е. мостъ изъ камня; —дѣйствіе, наприм. пишущій.

Въ § XXVII авторъ, опредѣливъ глаголъ и означивъ его службу въ предложеніи, между прочимъ въ скобкахъ прибавилъ: причастія и дѣепричастія суть также сказуемыя. Поищемъ въ предыдущихъ §§ поясненія на эти слова. Въ § ХХХІ г. Михельсонъ, сокративъ въ предложеніи сложномъ-составномъ: ученикъ, который знаетъ свой урокъ, способенъ, глаголъ придаточнаго предложенія, чрезъ опущеніе относительнаго мѣстоименія, въ причастіе, объясняетъ сво-

222

Филологическія Записки.

имъ ученикамъ такъ: «эта форма (причастіе), какъ вы видите,
похожа на прилагательное опредѣлительное, а между тѣмъ
по образованію есть форма глагола, и служить собственно
для сокращенія такихъ придаточныхъ предложеній, въ ко-
торыхъ сказуемое—глаголъ — соединено съ главнымъ по-
средствомъ мѣстоим. относит. который (*). Вмѣсто: кото-
рый знаетъ (сказуемаго въ настоящемъ времени) говорится
знающій» и пр. Изъ такого объясненія, дѣйствительно, вид-
но, что причастія суть сказуемыя; ибо по этому объясненію
причастія замѣняютъ сказуемыя—глаголы—придаточныхъ
предложеній. Но дѣло въ томъ, что причастіе поставляется
не вмѣсто одного сказуемаго—глагола, а вмѣсто сказуема-
го и подлежащаго придаточнаго предложенія. Послѣ такой
перемѣны придаточное предложеніе переходитъ уже въ скло-
няемую форму, и причастіе неправильно называютъ сокра-
щеннымъ придаточнымъ предложеніемъ, его правильнѣе на-
зывать сокращеніемъ придаточнаго предложенія, и оно слу-
житъ опредѣлительнымъ словомъ для существительнаго, какъ
дѣепричастіе для глагола.

Связь, (*) о которой говорится въ § VІІІ, лучше обо-
значается названіемъ согласованія, которое имѣетъ мѣсто не
только между подлежащимъ и сказуемымъ, но и между
опредѣляемымъ и опредѣлительнымъ словами.

Въ § XXI авторъ привелъ не кстати для показанія,
что неопредѣленная форма глагола бываетъ и опредѣлитель-
нымъ словомъ, примѣръ такой: желаніе играть проститель-
но. —Здѣсь не опредѣленная форма «играть» служитъ для до-
полненія, такъ какъ и при глаголѣ: желаю — слово играть
служить тоже дополненіемъ.

Въ § XXIV говоря о видахъ глаголовъ, авторъ ста-
рается объяснить свою готовую, прежде изслѣдованія дѣла

(*) Причастіе можетъ служить для сокращенія и такихъ придаточныхъ пред-
ложеній, въ которыхъ глаголъ соединенъ съ главнымъ предложеніемъ и по-
средствомъ другихъ словъ; наприм. кто надѣется на Бога, тотъ ничего ни бо-
нитъ; — надѣющійся на Бога ничего не боится. Я видѣлъ его, лежавшаго (когда
онъ лежалъ) на сердномъ одрѣ; и т. п.

(*) Въ § VIII о связи говорится такъ: «связь между подлежащія и ска-
зуемымъ выражается дволкимъ образомъ: или 1) перемѣною первоначальной фор-
мы и слова, которое служитъ сказуемымъ, а именно: измѣненіемъ окончанія сло-
ва, напр. мальчикъ спить имъ, спать, или 2) эта связь выражается особымъ сло-
вомъ — есть, которое въ этомъ случаѣ замѣнлетъ окончаніе сказуемаго и пр.»

ПРИГОТОВИТЕЛЬНЫЙ КУРСЪ РУССКАГНЯ ЯЗЫКА.

223

принятую мысль, что виды служатъ для выраженія обстоя-
тельствъ дѣствія — времени, мѣста, образа, причины, цѣли
дѣйствій, —но frustra conatur: такъ какъ мысль эта не вѣр-
на, то автору пришлось дѣлать натяжки: почти всѣ виды,
по его объясненію, только отвѣчаютъ на вопросы: какъ?
когда? куда? и то натянуто. Наприм. будто-бы при одно-
кратномъ видѣ «кинулъ» можно подразумѣвать недавно? По
этому и Богъ вдунулъ въ уста человѣка душу — недавно? За-
кинулъ, будто-бы показываетъ мѣсто (когда-то), а кинулъ
этого значенія не имѣть; начинательные: бѣлѣетъ, зеле-
нѣетъ, — будто предполагаютъ вопросъ: давно-ли? а при дру-
гихъ глаголахъ, будто нельзя предполагать подобнаго во-
проса. Будто-бы глаголы: иду, плыву, лечу — предполагаютъ
вопросъ: куда? не по значенію своему, а по виду,—Яснѣе
и опредѣленнѣе говорится о видахъ въ руководствѣ г. Во-
стокова.

Въ § XXXII къ причастнымъ формамъ авторъ отно-
ситъ неопределенную форму глагола,—«такъ какъ она
иногда употребляется, какъ существительное» это непонятно:
неужели причастія употребляются, какъ существительныя?

Въ примѣчаніи къ § XVII непонятно, по чему окон-
чанія прил. ый, ая, ое,—названы определными. Г. Во-
стоковъ названіямъ этихъ окончаній—склоняемаго и спря-
гаемаго—даетъ объясненіе. Эти названія авторъ отмѣнилъ
безъ нужды. Въ Русскихъ грамматикахъ есть много дру-
гихъ названій, о замѣнѣ которыхъ надобно бы позаботить-
ся; наприм. существительное, падежъ, глаголъ, залогъ,
склоненіе, спряженіе, наклоненіе, причастіе, дѣепричастіе,
междометіе. и пр. Эти названія обременяютъ память и умъ
дѣтей, и должны быть замѣнены другими.

В. Студенецкій.

О СРЕДНЕМЪ РОДѣ ВЪ НАРОДНОМЪ ГОВОРѣ

Воронежской губерніи.

Мы получили письмо отъ одного изъ любителей родна-
го слова, — князя Н. Н. Голицына, слѣдующаго содержа-
нія: «Извѣстный нашъ этнографъ, говоритъ г. Голицынъ
«и знатокъ народнаго языка г. Д., въ одномъ изъ отвѣт-
ныхъ своихъ ко мнѣ писемъ, по поводу изслѣдованія народнаго
языка, указываетъ на одну особенность въ народномъ говорѣ
Воронежской губерніи и между прочимъ говорить, что для
изслѣдованія и изученія народной рѣчи — хорошо было бы стъ
карандашемъ въ рукахъ объѣхать губернію и прислушать-
ся на всѣхъ сельскихъ базарахъ къ говору народа и обоз-
начить переливы въ болѣе твердый Орловскій, въ полоро-
тый Воронежскій, — гдѣ нытъ средняю рода — и Малорус-
скій, гдѣ замѣчательнымъ образомъ встрѣчаются и прi,
протяжное àканье и южное бканье.»

По поводу этого замѣчанія кн. г. Голицынъ говоритъ:
«справедливо ли, что Воронежскій говоръ не имѣетъ сред-
няго рода? Если это такъ, то это такая важная черта въ
«языкѣ народа, и ведущая къ такимъ важнымъ открытіямъ,
«что филологъ не можетъ оставить ее безъ вниманія. Если
«дѣйствительно существуетъ эта рѣзкая особенность, то
«интересно было-бы знать, — въ какой степени она замѣт-
«на, — всюду ли, или въ какой иной объединой извѣстной
«мѣстности?»

Съ полнымъ сочувствіемъ и готовностью спѣшимъ от-
вѣчать на собышенный намъ кн. г. Голицынымъ филологи-
ческій вопросъ, чтó пока можно.

Дѣйствительно, въ народномъ говорѣ Воронежской гу-
берніи замѣтно отсутствіе средняю рода. Если внима-
тельно прислушаться къ здѣшнему говору, то каждый, кто

О СРЕДНЕМЪ РОДѣ ВЪ НАРОДНОМЪ ГОВОРѣ.

225

сколько нибудь наблюдалъ или наблюдаетъ за простонарод-
нымъ говоромъ, легко можетъ замѣтить, что нѣкоторыя сло-
ва, по видимому, утратили свое родовое окончаніе—сред-
ній родъ и перешли изъ средняго въ женскій, эта видно
какъ на именахъ существительныхъ, такъ въ особенности
на прилагательныхъ и глаголахъ при согласованіи ихъ съ
существительными. Такую замѣну или такой переходъ сред-
няго рода въ женскій услышать можно во всѣхъ уѣздахъ
Воронежской губерніи. Представимъ примѣры:

<table>
   <tr>
    <td>дєрев-а</td>
    <td>высок-ая</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>пол-я</td>
    <td>наш-а</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>сб(л)нц-а</td>
    <td>закатил-ась</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>прос-а</td>
    <td>посохл-а</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>колес-о</td>
    <td>изломал-ась</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>оно</td>
    <td>плах-оя(ая) и бйл-а</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>лиц-б</td>
    <td>блѣдн-ая</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>все сєрдц-а</td>
    <td>изныл-а</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>зєркал-а</td>
    <td>пов-ая</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>мор-я</td>
    <td>син-ія(яя)</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>врем-я</td>
    <td>прежн-яя</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>эт-а дѣл-а</td>
    <td>трудн-ая</td>
   </tr>
  </table>

Вте это такъ, здѣсь видѣнъ, или лучше сказать, слы-
шенъ переходъ средняго рода въ женскій, но этого никакъ
нельзя отнести къ одной Воронежской губерніи; это осо-
бенность фонетическая; она столько же свойственна Воро-
нежской губерніи, сколько и другимъ. Съ другой стороны
этотъ переходъ нельзя считать совершенно утратою сред.
рода, потому что это только фонетическій родовой переходъ
флексій изъ одной въ другую, допускаемый говоромъ на-
роднымъ, но никакъ не логическій (даже и не граммати-
ческій). Если мы внимательно прислушаемся къ народному
общеупотребительному у насъ говору т. е. Московскому
нарѣчію, въ котором преимущественно господствуетъ аканье
то, кажется, можно будетъ утвердительно сказать, что здѣсь,
надъ среднимъ родомъ скорѣе беретъ перевѣсъ преоблада-
ніе говора, нежели другая какая либо особенная черта.
Извѣстный, почтенный нашъ филологъ Пр. Павскій въ сво-
ихъ «Филологическихъ Наблюденияхъ» говоритъ, что народ-
ный говоръ (произношеніе) властелинъ въ народномъ язы-
кѣ, онъ тиранствуетъ въ немъ. Дѣйствительно, печать об-

226

Филологический Записки.

щепотребительнаго народнаго говора рѣзко отражается на
языкѣ; по этому, повторяемъ,—намъ кажется, что утраты
средняго рода здѣсь вовсе нѣтъ, да и особенность эта, если
можно назвать ее особенностью, совѣтмъ не мѣстная Воро-
нежская, а скорѣе эта черта свойственна всему русскому
населенію, гдѣ только есть преобладаніе áканья, какъ го-
сподствующаго говора; — доказательствомъ этого могутъ
служить тѣже самыя слова, которые мы привели выше въ
примѣры; произношеніе ихъ вездѣ одинаково, но образован-
ное ухо слышитъ здѣсь совѣтмъ не женск. родъ, а правиль-
ную логическую форму средняго рода. И нѣтъ сомнѣнія, что
здѣсь о и е дѣлаютъ уступку говору, по въ существѣ своемъ,
въ органическомъ устройствѣ языка, сохраняютъ свой вну-
тренній голосъ, свое значеніе. Мы сами того почти неза-
мѣчаемъ, какъ господствующій говоръ сливается здѣсь съ
флексіею и какъ она незамѣтнымъ образомъ переходитъ
въ другую и составляетъ что-то среднее между говоромъ
о и а. Дѣйствительно, народный говоръ такъ овладѣваетъ
этою формою, что будто заслоняетъ собою средній родъ. А
такъ какъ окончательная флексія о и е скорѣе склоняет-
ся на сторону àканья, то по этому и средній родъ лег-
че переходитъ въ женскій. Далѣе, что это не логиче-
ская утрата въ языкѣ, доказательствомъ тому служить мо-
жетъ то, что не всѣ слова средняго рода переходятъ въ
женскій, а тѣ только, которые не имѣютъ ударенія падъ
о; но тѣ, которые имѣютъ постоянное удареніе, никогда
не измѣняютъ его на а напр. сел-б, ведр-б, окн-б, тоже
самое можно сказать и о прилагательныхъ и глаголахъ, напр.
эт-а мѣст-а мо-é а не моя; моё (а не моя) дѣл-а пош-
л-б. Теперь, если-бы утрата средняго рода была существ-
енною утратою, тогда всѣ имена средняго рода легко и
одинаково переходили-бы въ женскій, но мы этого не ви-
димъ, слѣдовательно и нельзя допустить, что въ народномъ
(Вор.) говорѣ нѣтъ средняго рода. Наконецъ этому мнѣ-
нію явно противорѣчить живое употребленіе прочихъ флек-
сій въ языкѣ, такъ напр. словамъ— солиц-а красна-я,
лѣт-а тепл-ая, въ косвенныхъ падежахъ, и народное упо-
требленіе даетъ правильное окончаніе, свойственное сред-
нему роду, а не женскому, наприм, солиц-у красном-у,
лѣт-у теплом-у, а не тепл-ой. При этомъ нельзя пе замѣ-

227

тить и того, что фопетическая эта флексія въ именахъ существительныхъ далѣе родительнаго падежа нейдетъ, а по этому въ народномъ говорѣ имен. и род. падежи дѣлаются сходными въ окончаніяхъ, напр.

<table><tr><td>солнышк-а</td><td>спрятала-сь</td></tr><tr><td>солнышк-а</td><td>нѣтъ</td></tr><tr><td>плать-я</td><td>нов-ая</td></tr><tr><td>изъ плат-ья</td><td>нова-ва-(го)</td></tr><tr><td>уменя гор-я</td><td>велик-ая</td></tr><tr><td>много гор-я</td><td>велика-ва-(го)</td></tr><tr><td></td><td>(а не великой)</td></tr></table>

Но дальше общій законъ употребленія беретъ свое; наприм. чѣмъ помочь гор-ю велико-му? Ясно, что средній родъ несколько не утрачивается въ народномъ говорѣ, а только дѣлаетъ ему уступку какъ-бы для нѣкотораго смягченія или облегченія звуковъ говорящаго, и то только на одинъ разъ, въ одномъ отношеніи.

Наконецъ, если эту мнимую утрату средняго рода считать дѣйствительною, то тогда пожалуй, придется считать утратою и именительный падежъ, потому что окончаніе его есть окончаніе родительнаго, отсюда можно пожалуй, вывести другую особенность,—что именит. падежъ имѣть сходство съ родительнымъ, но ни того, ни другаго логически допустить нельзя, точно также логика языка не допускаетъ уничтоженія и средняго рода.

Ыть можетъ, намъ скажутъ: не указываетъ ли эта народная форма на то, что средній родъ не есть существенная принадлежность языка, что эта форма позднѣйшаго развитія языка, что она внесена въ языкъ наукою—грамматикою, но различалъ ли ее человѣкъ прежде,—не признавалъ ли онъ только два рода— мужескій и женский? На это скажемъ только то, что въ защиту давняго употребленія въ языкѣ средняго рода самымъ убѣдительнымъ образомъ говоритъ народное же употребленіе именъ прилагат. и головъ въ трехъ родахъ, при согласованіи ихъ съ именами существительными какъ-то:

<table><tr><td>Честн-ый</td><td>человѣкъ</td><td>Онъ был-г</td></tr><tr><td>Честн-ая</td><td>прислуга</td><td>Она был-а</td></tr><tr><td>Честн-ое</td><td>слово</td><td>Оно был-о</td></tr></table>

15*

ЗАСЛУГИ ЛЕССИНГА

ДЛЯ НЕМЕЦКОЙ ДРАМЫ.

(Переводъ съ Нѣмецкаго).

Ни одному народу извѣстному въ Исторіи не отказано въ поэтическомъ талантѣ, потому что стремленіе къ художественной дѣятельности составляетъ наслѣдство человѣческаго духа, но лишь немногимъ народамъ удалось развить этотъ талантъ во всѣхъ направленіяхъ.—Отъ простѣйшей пѣсни, въ безъискусственныхъ звукахъ которой народъ выражаетъ радость и горе, до произведенія высочайшей рефлексіи, какъ называетъ великій поэтъ драму,—nужно пройти долгій путь развитія. Какъ благородно въ самомъ дѣлѣ должно быть дарованіе, какъ благопріятны должны быть обстоятельства, какъ серьозно должно быть стремленіе, когда народъ восходитъ до творчества образовъ, обличающихъ въ своей сферѣ высшую точку человѣческаго знания. А драма это именно мѣсто занимаетъ въ поэзіи. Лирика и эпосъ, перемѣшиваясь между собою, заключаютъ кругъ возможныхъ родовъ поэзіи и требуютъ для своего возникновенія недалекаго образованія поэтической способности и небольшаго искусства. А драма, такъ какъ задача ся состоитъ не въ выраженіи простыхъ ощущеній и не въ представленіи внѣшнихъ дѣйствій, а въ томъ, чтобы воспроизвести въ действующихъ лицахъ, чтобъ происходитъ въ глубинѣ души и представить зрителямъ картину человѣческой жизни,—драма достигаетъ своего развитія лишь тогда, когда пробуждено ясное созерцаніе человѣческихъ цѣлей, запутанностей и судебъ. Въ эпоху, когда временемъ заправляютъ важныя стремленія и движутъ умы,—произведенія высочайшей рефлексіи, къ немалому удивленію, раждаются необходимо, также какъ созданія производительной силы въ природѣ. Таковъ былъ въ Греціи день Саламинской битвы, который видѣли Эсхилъ, Софоклъ и Эврипидъ. Такъ стихотвореніе Кальдерона возникло въ пору наибольшаго возвы

1

2

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

шепнія испанской монархіі. Такъ Шекспиръ писаль свои
безсмертныя драмы, когда великая Елисавета полагала основа-
ваніе англійскому могуществу. Такъ блистательныя произ-
веденія Корнеля и Расина стали процветать во время владыче-
ства гордаго Людовика. Мы—нѣмцы за 100 лѣтъ передъ этимъ
паходились еще въ процессѣ, изъ котораго должна была
родиться наша драма. Что мы накопець имѣемъ ее, этимъ
мы обязаны прежде всего усилиямъ и умственнымъ трудамъ
человѣка, рожденнаго благодѣтельной судьбою въ то самое
время, когда держалъ скипетръ либеральный нѣмецкій го-
сударь и когда великія народныя воспоминанія паполняли
собою сердца людей.

Этотъ человѣкъ—Лессингъ.

Попытаемся представить въ общихъ чертахъ, чюѣ сдѣ-
лалъ этотъ гепіальный человѣкъ, какъ поэтъ и какъ кри-
тикъ, для образованія нѣмецкой драмы.

Не задолго до появленія Лессинга въ нѣмецкомъ театрѣ
пропошла значительная перемѣна. Въ первой трети про-
шедшаго столѣтія были еще во всей силѣ такъ называемыя
главныя и государственные дѣйствія,—т. е. серьозныя піесы
историко-политическаго содержанія, и шутовскія (дурацкія) ко-
медіи (Possenspiele) арлекиновъ. Въ томъ и другомъ видѣ
господствовалъ грубый вкусъ, который видѣлъ трагическое
въ ужасномъ и поразительномъ, а комическое въ простона-
родной остротѣ. О художественной, драматической отдѣлкѣ
содержанія, о дѣйствительной внутренней экономіи, о проч-
номъ построеніи цѣлаго ни въ томъ, ни въ другомъ видѣ
и не думали. Вообще старались выказать въ піесѣ одинъ
только остовъ, а дальнѣйшее развітие предоставили ар-
тисту ex tempore.

Въ это время явился лейпцигскій профессоръ, по
имени Готчедъ, и указалъ гранцы и цѣль этой грубой и
неправильной народной драмѣ. Какъ человѣкъ ученый, онъ
потребовалъ отъ литературнаго произведенія прежде всего
словесной и реальной вѣрности правилу и, благодаря энер-
гіи и благоразумію, ему удалось подчинить этому принципу
нѣмецкую драму. Онъ началъ дѣло переводами француз-
скихъ піесъ изъ такъ называемаго классическаго періода
Корнеля и Расина. Еще въ 1730 году Готчедъ поставилъ
па сцену первый нѣмецкій оригиналъ «Умирающего Катона».

ЗАСЛУГИ ЛЕССИНГА ДЛЯ ИТМ. ДРАМЫ.

3

Новые переводы и оригиналы, быстро выходившие одинъ за другимъ изъ своей школы, произвели въ театрахъ необходимую реформу, и въ нѣсколько лѣтѣ выѣснили почти совершенно сцену главныхъ и государственныхъ дѣйствій. Такимъ образомъ уже въ 1737 году арлекинъ былъ сожженъ въ Лейпцигѣ на нейбергской сценѣ. «Нововведенія можно дѣлать, говоритъ въ одномъ мѣстѣ Лессингъ, и съ великимъ умомъ и съ малымъ. Первый бросаетъ старое, потому что оно недостаточно, или совсемъ ложно; второй,— потому что оно старо. Къ чему одного побуждаетъ проницательность, къ тому другаго побуждаетъ чувство отвращенія. Геній хочетъ сдѣлать больше своихъ предшественниковъ, подражатель генія—лишь что-нибудь иное».

При этомъ послѣднемъ словѣ почти невольно представляется Готчедъ, когда припоминаемъ себѣ характеръ драмы, чрезъ введеніе которой онъ хотѣлъ произвести форму пѣмецкаго театра, драмы французской, потому что ей-то придавалъ онъ особенное значеніе,—между тѣмъ какъ она была одной только формой.

Основнымъ закономъ, которому слѣдовала французская драма какъ въ трагедіи, такъ и въ комедіи, былъ законъ трехъ единствъ. Кромѣ единства дѣйствія, необходимаго по самому понятію о драмѣ, старались строго наблюдать единство мѣста и времени. Сообразно съ этимъ старались, чтобы представляемыя событія совершались въ одномъ и томъ же мѣстѣ, и чтобы по времени они были не долже представленія; впрочемъ въ послѣднемъ пункѣ принуждены были сдѣлать уступки и крайнею мѣрой представляемыхъ дѣйствій должны были принять продолженіе года. Все это дѣлалось изъ—за вѣрнаго подражанія дѣйствительности и для того, чтобы въ зрителѣ произвести самый сильный обманъ чувствъ,—иллюзію, въ какихъ можно находиться только въ драмѣ. Оть обоихъ этихъ единствъ въ драмѣ неминуемо происходило страшное столкновеніе обстоятельствъ и совершенное однообразіе дѣйствій; между тѣмъ какъ законною пісей считалась только имѣвшая всѣ пять дѣйствій. Этотъ схематизмъ французскіе поэты и теоретики старались, по мѣрѣ возможности, основать на авторитетѣ Аристотеля и древнихъ поэтовъ, желая не только сравняться съ послѣдними, но и превзойти ихъ въ вѣрномъ подражаніи природѣ.

4

Филологическая Записки.

Особенно героическую трагедию древнихъ французы хотѣли
пробудить къ новой жизни; при этомъ Сенека, римскій
подражатель Софокла и Еврипида, для нихъ значилъ больше,
нежели самые Софоклъ и Еврипидъ. По этой причинѣ и
самое содержаніе трагедій заимствовали изъ древности, изъ
исторіи греческой, римской и турецкой, которую особенно
уважали. И вотъ въ классическомъ театрѣ французовъ стали
царствовать Оресты, Θіесты, Цинны, Августы и Баязеты.
Съ появленіемъ иностранныхъ героевъ установилось пра-
вило держаться и иностранныхъ костюмовъ. Цѣлое должно
было дышать величіемъ и паθосомъ, а въ торжественномъ
ходѣ и выраженіи соперничать съ трагедіей древнихъ.

Классическая комедія Французовъ, такъ какъ и она
склонилась къ формѣ древней комедіи, тоже приняла во
всемъ схематическій характеръ. Отсюда недостатокъ разно-
образія въ содержаніи. «Въ большей части французскихъ
комедій», разсуждаетъ современникъ Лессинга, «я знаю
уже напередъ, что увижу безъ-сомнѣнія влюбленнаго гос-
подина, продувнаго слугу и горничную, которая хитрѣе
своей госпожи». Лицамъ обыкновенно давали имена запм-
ствованныя изъ древности, напр. Хрисанфъ, Валеръ, Да-
мисъ и т. д.; характерамъ сообщали нѣчто образцовое,
запечатлѣнное всеобщностію, нѣчто такое, чего нельзя было
найти въ дѣйствительномъ живомъ лицѣ.—Наконецъ освя-
щеннымъ стихомъ для обоихъ родовъ драмы былъ пресло-
вутый Александрійскій стихъ, который по своей природѣ,
больше всѣхъ другихъ согласовался съ формальной правиль-
ностію и торжественной постановкою трагедіи.

Вотъ какова была Французская драма, которую Гот-
чедъ «съ кожей и волосами» перенесъ въ Германію и—ре-
форма нѣмецкаго театра произошла тѣмъ быстрѣе, что
Франція цѣлое столѣтіе оказывала на Германію рѣшитель-
ное вліяніе. И французская драма была подражаніемъ, а
нѣмецкая, принявшая ту за образецъ, была уже подража-
ніемъ подражанію, представляя собой едва замѣтный от-
блескъ яркаго луча древней поэзіи. И въ какія притомъ несо-
образности повергла насъ французствующая драма Готчеда!
«Что господствуетъ въ лучшихъ нашихъ театрахъ?» спра-
шиваетъ въ одномъ мѣстѣ Лессингъ; — «нечистое иностран-
ное остроуміе, которое насмѣхается надъ нашимъ всякій разъ,

Заслуги Лессинга для нъм. драмы.

5

какъ мы удивляемся ему.» А главное дѣло—правила всегда препятствуютъ стремленію—представить съ надлежащей вѣрностію природѣ и свободою новую жизнь во всѣхъ пестрыхъ, разнообразныхъ, сложныхъ ея отношеніяхъ; они приводили къ величайшнѣ невѣроятностямъ,—и не только не требовали иллюзіи, но очень часто нарушали ее. Наша трагедія ослабляла отечественную исторію, родные воспоминанія и нравы. Наша комедія, не справляясь съ дѣйствительностію, была не инымъ чѣмъ, какъ исполненіемъ пустой схемы, въ которой двигались шуты не имѣвшіе ни малѣйшаго сходства съ живыми; вмѣсто людей выставлялись общія понятія, напр. скупость и вѣроломство извѣстныхъ лицъ въ самыхъ не естественныхъ размѣрахъ. Въ трагедіи всегда выѣзжали на добрыхъ и злыхъ существахъ, представляя «характеры не естественно развитыми, ярко раскрашенными и нарисованными безъ порядка—и драматическаго хода;» вездѣ прибѣгали къ вымышленнымъ мѣстоположеніямъ, къ надутому наэосу и пышнымъ тирадамъ. Въ комедіи опять трудно было сыскать что-нибудь такое, чтобъ не было выкроено и слѣплено съ блѣдныхъ очерковъ самобытнаго природы и истины. И если при чтеніи тогдашнихъ драматическихъ произведеній отвлечься отъ историческаго интереса, то, сказать откровенно, трагедія скорѣе возбуждаетъ смѣхъ, а комедія слезы состраданія. Прибавимъ къ этому что господство правила сковывало всякое свободное произведение и повлекло за собой несчастное заблужденіе, по которому считали піесу образцовою и оригинальною по содержанію, когда она вѣрна была только принятымъ эстетическимъ положительнымъ правиламъ. Тутъ не обращали ни малѣйшаго вниманія на то, что величій драматургъ постоянно имѣть въ виду при составленіи піесы, т. е. на дѣйствительное представленіе. Вообще это были піесы ученыхъ авторовъ для чтенія чуждыя поэзіи, но за то полныя морали!

Итакъ годчедовская драма была ничтожна сама по себѣ и совершенно безсильна, чтобы найти себѣ отпечатокъ въ нѣмецкой жизни и дорости на этой почвѣ до нѣ которой оригинальности, свободы и самобытности. Тѣмъ опаснѣе было заблужденіе, будто литература достигла высшей точки развитія,— заблужденіе, отъ котораго былъ сво-

6

Филологическая Записки.

бодень только один человекъ, не доверявшій успѣхамъ нѣмецкаго театра. «Я очень боюсь,» говоритъ Лессингъ, «что нѣмецкій театръ больше падаетъ, чѣмъ поднимается.»

Стороннія обстоятельства не подавали никакихъ на-
деждъ для успѣха впереди. Мы не имѣли ни театра, ни ак-
теровъ, ни публики. Театры были балаганы, актеры-люди
не имѣвшіе ни образованія, ни знанія свѣта, ни таланта.
Соединенная принципаломъ труппа перекочевывала съ мѣста
на мѣсто къ посмѣянію толпы. Отъ православнаго и піети-
стическаго духовенства продолжались нападенія на театръ,
который, говоря съ Лессингомъ, казался имъ прямою до-
рогою къ аду. Нѣмецкій поэтъ долженъ былъ считать себя
слишкомъ счастливымъ, если его слушали дюжины двѣ по-
чтенныхъ мѣщанъ, тайкомъ пробравшихся въ балаганъ. Бла-
годаря духу предшедствовавшихъ богословскихъ вѣковъ,
поэзія считалась тогда не больше какъ случай вѣры и нрав-
ственности. Въ массѣ народа крѣпко держались границы
строго опредѣленной рожденіемъ, воспитаніемъ и званіемъ.
Лучшая часть, вліявшая на образованіе, придерживалась фран-
цузскихъ обычаевъ. Низшіе классы общества, которые одни
держались нѣмецкаго, вообще имѣли мало образованія и
мало охоты къ образованію.

Гете говоритъ въ одномъ мѣстѣ: «чтобы произвести въ
мірѣ эпоху, для этого нужно два условія, — во первыхъ крѣп-
кая голова, во вторыхъ — богатое наслѣдство. Наполеонъ
наслѣдовалъ французскую революцію, Фридрихъ великій—
Ш. лезвигскую войну.»

И Лессингъ получилъ богатое наслѣдство.

Къ занятію драматической поззіей онъ былъ расположенъ не случайно, но это было самородной потребностью его ума.

Еще въ мейссенскомъ училищѣ онъ читалъ въ свобод-
цы минуты римскихъ комиковъ Плавта и Теренція и харак-
теристики Феофраста. Въ тѣномъ кругу монастырскаго
училища, они были, какъ онъ самъ говоритъ, его міромъ.
Когда учился въ Лейпцигѣ, онъ усерднѣе всего занимался
комедіей, читалъ и составляль комедіи, къ большему не-
удовольствію своихъ благочестивыхъ родителей велѣ зна-
комство съ актерами, учился отъ нихъ и самъ учился ихъ.
Когда онъ переселился потомъ въ Берлинъ,—онъ задумы-

Заслуги Лессинга для нѣм. драмы.

7

валъ, какъ сообщаетъ братъ, отправиться въ деревню,
чтобы тамъ нѣсколько лѣтъ заниматься одними комедіями,
представленіе которыхъ онъ предпринималъ со всей опас-
ностью, перетаскиваясь съ своею трупной съ мѣста на мѣ-
сто. При этомъ онъ изучалъ драмматическую литературу
всѣхъ народовъ—Грековъ и Римлянъ, Англичанъ, Францу-
зовъ, Италіянцевъ, Испанцевъ, дѣлалъ переводы и крити-
ки чужихъ піесъ. Это было время, когда, какъ онъ самъ
сознается, безпрестанно составлялъ проекты, трагедіи и
комедіи, которые мысленно разыгрывалъ самъ съ собою.
Его эстетическая критика даже тамъ, гдѣ какъ напр. въ
драматургіи, онъ не занимается прямо драматическими пред-
метами, всегда имѣетъ въ виду драму, какъ отдаленную
цѣль. Душа его до такой степени сроднилась съ драмой
и такъ увлеклась ею, что, по выходѣ «Минны Брангельмъ»
среди военныхъ двишеній, онъ написалъ еще при концѣ
жизни своей «Навана» не смотря на то, что сильно вдал-
ся въ богословскіе споры.

Замѣчательно, что этотъ человекъ къ еще юношей былъ въ
Лейпцигѣ. Въ Лейпцигѣ тогда было что-то въ родѣ пер-
ваго постояннаго театра. Имъ дирижировала знаменитая
Нейберина; она представила ученическій опытъ Лессинга
«Молодаго Ученаго,» и піеса, какъ на зло пустымъ про-
изведеніямъ Готчедовой школы, произвела необыкновенный
фуроръ:—это была рѣшительная минута, когда Лессингъ
понялъ свое призваніе—преобразовать нѣмецкую драму.

Къ юношескимъ драмамъ Лессинга, кромѣ «Молодаго
Ученаго,» принадлежать: «Вольнодумецъ, «Евреи,» «Сокро-
вище;» «Старая дѣва,» «Врагъ женщинъ» и неоконченная
трагедіи «Самуилъ Генци»—Въ нихъ еще слишкомъ сильно
старое направленіе. По принципу Лессингъ стоитъ здѣсь на
одной линіи съ современными поэтами: Геллертомъ, Вейс-
се, Шлегелемъ, и др., строго державшимися основ-
ныхъ законовъ французской драматики. Но Лессингъ не
былъ бы Лессингъ, если бы онъ не былъ имъ еще здѣсь.
Юношескія его драмы—уже не простыя упражненія: они
выходятъ изъ сознанія внутренняго призванія, изъ прямой,
чистой любви къ произведеніямъ по преимуществу драма-
тическимъ. Еще здѣсь Лессингъ оставляетъ законъ пяти
дѣйствій и стремится напротивъ представить дѣйствіе съ

8

Филологическая Записки.

поразительной краткостью и выпуклым развитием. Какъ
всѣ позднѣйшія его драмы до «Наева», такъ и эти юно-
шескія произведенія суть піесы его собственной жизни,—
драматизированія собственнаго внутренняго опыта. Оттого
онъ имѣютъ подвижной живой ходъ и Данцель, новѣшій
біографъ Лессинга, очень справедливо говоритъ по поводу
сильнаго и ъдкаго комизма, который находится въ нихъ:
«здѣсь что-то движется, что-то развивается, здѣсь чего-то
ждешь, лица дѣйствуютъ изъ себя съ психологической вѣр-
ностью, а иѣкоторыя сцены, напр. начальная сцена старой
дѣвы, говорятъ, что автвръ понималь жизнь, между тѣмъ
какъ предшественники—Геллертъ съ братіей понимали дѣло
такъ, какъ будтобы никогда невидѣли его заживо, пред-
ставляя жизнь чистымъ олицетвореніемъ общихъ ученій,
которымъ должна была служить драма, такъ точно, какъ
какой-то слѣпорожденный математикъ, преподавая оптику,
говорилъ о цвѣтахъ.

Прибывши въ 1750 году въ Берлинъ, Лессингъ вступилъ здѣсь въ такое положеніе, изъ котораго должна была развиться въ немъ главнымъ образомъ ученая критическая дѣятельность. Въ этомъ отношеніи весьма интересенъ, и не безъ значенія, первый періодическій журналъ: »Beiträge zur Historie und Aufnahme des Theaters«, который онъ издавалъ вмѣстѣ съ Миліусомъ. Планъ былъ Лессинговъ. Въ этомъ журналѣ не говоря о правилѣ, отъ котораго совѣтуютъ здѣсь отступать ради существенныхъ красотъ,— драма въ первый разъ понимается какъ самостоятельная область, имѣющая собственное достоинство и требующая нарочитой обработки, между тѣмъ какъ до сихъ поръ ее обработывали только бѣгло и поверхностно. Здѣсь—далѣе—въ первый разъ высказывается чрезвычайно важная мысль, что на сценęическое представленіе надо смотрѣть какъ на существенное дѣло самой драмы.

Отказавшись отъ этого журнала, Лессингъ 1754 года
сталъ издавать свою «Театральную Библіотеку». Здѣсь онъ
дѣлаетъ важное замѣчаніе особенно на счетъ комедіи. Онъ
намекалъ на него еще въ статьяхъ поименованнаго жур-
нала въ слѣдующихъ словахъ: «въ наше время какъ будто
согласились низвращать сущность драматическихъ пред-
ставленій. Трагедіи пишутся для смѣху, а комедіи для

9

слезъ». Онъ намекаетъ на Геллерта, который хотѣлъ вы-
зывать свои комедіями не веселый смѣхъ, а добродѣтель-
ныя слезы, и въ своемъ сочиненія защищаетъ этотъ родъ
комедій, происходившій также отъ французовъ. По тща-
тельномъ изслѣдованіи Лессингъ дѣляетъ слѣдующій приго-
воръ: противъ комедіи, въ которой смѣхъ и умиленіе смѣ-
няютъ другъ друга, сказать нечего. Дѣйствительно, истин-
ная комедія только та, которая изображаетъ добродѣтель и
порокъ, прямую и обратную сторону жизни, потому что
чрезъ это смѣшеніе она ближе подходить къ своему ори-
гиналу—человѣческой жизни. Этой комедіи два рода: съ
одной стороны дурацкая комедія, которая содержить только
смѣшное, съ другой—плачевная комедія, которая изобра-
жаетъ добродѣтели и благопристойныя нравы въ чертахъ,
возбуждающихъ удивленіе и сочувствіе. «Толпа», заклю-
чаетъ онъ, «будетъ вѣчной защитницей дурацкихъ коме-
дій, а люди знатные всегда будутъ имѣть надутыхъ балов-
ней, которые захотятъ казаться чувствительными даже и
тамъ, где люди честные будутъ только зѣвать. Истинная
комедія существуетъ только для народа и одна только спо-
собна заслужить общее одобреніе».

Если выраженіе этой неуловимой точки зрѣнія состав-
ляетъ большую заслугу «Театральной Библіотеки» Лессинга,
то выдержками изъ испанскихъ, итальянскихъ и англій-
скихъ піесъ и критикой ихъ, извлеченіями изъ иностран-
ныхъ произведеній объ исторіи театра, сценическомъ ис-
кусствѣ и т. д. онъ старается возбудить интересъ
ко всему, что касается театра. При этомъ ближе подходить
онъ къ своей задачѣ:—къ войнѣ противъ французскаго
вкуса, которая хотя еще тлѣла подъ пепломъ, но уже здѣсь
и тамъ пробивалось пламя. При разборѣ двухъ піесъ Се-
неки, онъ открываетъ недостатокъ въ ихъ природѣ и истин-
ной простотѣ, несмотря на механическое совершенство, и
тѣмъ потрясаетъ самую основу французской трагедіи. Этому
соотвѣтствуетъ правильный взглядъ на Англичанъ, и въ
предисловіи къ переводу Томсона онъ въ первый разъ рѣ-
шительно идетъ противъ французской регламентаціи: онъ
говорить, что желаетъ лучше «Венеціанскаго купца», чѣмъ ви-
дѣть «умирающего Катона», лучше неправильную піесу Петра
Корнеля, чѣмъ правильную піесу его брата, лучше не кра-

2

10

Филологическая Записки.

сиваго, по живаго человѣка, чѣмъ прекрасную, но мертвую
статю Праксителя.

Ничто столько не могло способствовать къ выяснению
этого взгляда и къ утверждению его значенія, какъ появле-
ніе его трагедіи «Миссъ Сары Симпсонъ». Вотъ первая
гражданская трагедія въ Германіи, появившаяся за сто съ
небольшимъ лѣть, именно въ 1755 г. Это первая піеса
представляющая собой действительную поворотную точку,
которую должна была принять наша драматическая литера-
тура, чтобы достигнуть наконецъ полной свободы и само-
стоятельности. Это—первый рѣшительный шагъ къ оконча-
тельному разрыву съ нормами древнефранцузской драматики,
шагъ, какъ показываетъ самое имя піесы, совершившійся
подъ вліяніемъ англійской литературы. Въ Англіи въ это
время только что рѣшились на новизну—перенесли въ сферу
гражданской жизни то важное, которое случалось съ
книзьми и государственными людьми и было представляемо
въ трагедіи. Впрочемъ Лессингъ не такъ подражалъ Англича-
намъ, какъ готчедовская братія Французамъ, и если поставилъ
нѣмецкую драму на путь проложенный англичанами, за то
указалъ ей новый принципъ. «Опъ понялъ, какъ замѣчаетъ
Данцель, гражданскую трагедію въ смыслѣ семейной.» Въ
сферѣ гражданской жизни лишь семейство составляетъ тотъ
кругъ, внутри которого события и приключения, представ-
ляемыя въ драмѣ, получаютъ чисто нравственный харак-
теръ. Такъ какъ гражданинъ живетъ подъ государствен-
нымъ закономъ и поступки его прямо сталкиваются съ
этими законами, то гражданская трагедія въ этомъ смыслѣ
получаетъ уголовный характеръ. Столкновенія, непосред-
ственно касающіяся положительнаго права, не должны быть
лишены въ этомъ ограничении простаго величія и сильнаго
дѣйствія, которые пріобрѣтаютъ они въ сферѣ свободной
жизни, гдѣ человѣческія дѣйствія являются чисто нравствен-
ными. Такимъ образомъ Лессингъ сдѣлалъ трагическое, свой-
ственное семейной жизни средняго класса, предметомъ нѣ-
мецкой трагедіи и приблизилъ трагедію къ тому сословію,
въ которомъ оставались во всей силѣ нѣмецкіе нравы и
образъ мыслей и чрезъ возрастающее участіе которого въ
театрѣ могло быть положено твердое основаніе дальнѣй-
шаго развитія.

11

«Миссъ Сара Симпсонъ» дѣйствительно первая піеса, въ которой встрѣчаются значительныя характеры, первая піеса, въ которой мѣняются сцены, первая трагедія, которая отбросила чужеземный костюмъ александрійскаго стихосложенія, — она написана прозой. Уже одно это обстоятельство весьма важно, потому что этотъ стихъ не только былъ главною причиной монотонности, растянутости и вялости всѣхъ піесь тогдашняго времени, но и оказывалъ весьма сильное влияніе на строеніе, на размѣщеніе передовъ, на всю форму и расположеніе, даже на внутренній характеръ. Это влияніе прекрасно высказываетъ между прочимъ Шиллеръ въ письмѣ къ Гёте: «характеры», говорятъ онъ, «намѣренія, дѣйствія лицъ, все подчинено управлѣу противоположности и какъ скрипка музыканта управляетъ танцами, такъ и двубедренная натура александрійскаго стиха управляетъ движеніемъ чувствъ и мыслей.»

Теперь гражданская трагедія совершенно могла вытѣснить геропческую трагедію, но новый принципъ, къ которому стремился Лессингъ, еще не высказался въ «Миссъ Сарѣ» во всей своей чистотѣ; это была нѣмецкая семейная драма съ англійскими именами, англійскими нравами и съ языкомъ, носившимъ англійскій колоритъ.

Въ 1759 году явились «литературыя письма.» Здѣсь Лессингъ достигъ, кажется, волнивъ выработанной и свободной точки зрѣнія, которой онъ послѣ не нашелъ нужнымъ ни оставить, ни измѣнить. 17-ть литературныхъ писемъ весьма ясно выражаютъ эту точку зрѣнія. Согласно съ нею Лессингъ желалъ драмы, соответствующей нѣмецкому преданію и правамъ, нѣмецкому существу и характеру. При этомъ онъ согласенъ былъ принять требованіе Французовъ, чтобы рѣшать дѣло по образцу древнихъ.— Онъ полагалъ, что между ними и великими драматистами новѣшаго времени въ существѣ дѣла не можетъ быть ни малѣшаго противорѣчія. Обращаясь къ существу дѣла, онъ нашелъ, что и Софоклъ и Шекспиръ оказываютъ равное влияніе на наши страсти и притомъ Шекспиръ дѣйствуетъ безъ механическихъ правилъ, какъ истый геній, ксторый свободно кладываетъ себѣ особую дорогу, который, представляя намъ дѣйствія съ полной свободою, мѣняетъ мѣста и времена

12

Филологическая Записки.

самымъ естественнымъ образомъ; какъ геній, который выска-
зываетъ самые сильные мотивы человѣческой души, какъ
органъ всеодолѣвающей натуральной силы, который легко
и свободно, какъ свойственно природѣ, представляетъ че-
ловѣка совершенно оконченнаго и совершеннаго, живаго и
истиннаго.

Этому генію Пѣмцы одолжены пробужденіемъ соб-
ственнаго генія, Пѣмцы, которые, какъ превосходно замѣ-
тилъ Лессингъ о государственныхъ дѣлахъ, по своей при-
родѣ, безъ сомнія сошлись во вкусѣ съ Англичанами.

Строго говоря, это была не реформація, а революція,
потому что Шекспира ставили до сихъ поръ между каррика-
турами. Впрочемъ «литературныя письма» хотѣли и должны
были быть революціей и притомъ всеобщей революціей.
Нужно было опрокинуть всю систему лейпцигскаго дикта-
тора Готчеда, по которой на поэзію смотрѣли вообще какъ
на что-то ученое и учебное, систему, подпявшую плоскій
разсудокъ на степень генія и принесшую въ жертву ему
нѣмецкую драму; и— Лессингъ вдохнулъ жизнь въ это
дряхлое зданіе. Нужно было спасти литературу отъ пар-
тій, въ главѣ которыхъ стояли даже Клопштокъ и Ви-
ландъ, отъ Швейцарцевъ, которые зашли въ безвыходную
сферу безсодержательныхъ и неопредѣленныхъ ощущеній, ко-
торые отъ драмы, для которой не имѣли они ни чувства,
ни таланта, перешли къ библейской эпопѣ, къ священ-
нымъ пѣснамъ; авторитетъ ихъ предъ Лессингомъ поникъ,
и—драма была спасена. Если до сихъ поръ каждое произ-
веденіе оцѣнивалось по правиламъ готовой теоріі искусства,
то Лессингъ вводитъ критику, которая вникаетъ въ самую
сущность предмета, изслѣдуетъ процессъ происхожденія его и
всякое дѣйствіе выставляетъ во всей его простотѣ. До
сихъ поръ соприкосновенные духовныя области смѣшива-
лись одна съ другою, такъ что ни въ одной изъ нихъ сила не
могла развиваться свободно и бойко:—Лессингъ смѣлою ру-
кою установилъ взаимныя границы и отвоевалъ для поэзіи
жизнь независимую отъ религіи и морали. Въ то время, когда
всѣ опирались на условныхъ правилахъ и преданіяхъ и ни-
кто безъ оглядки не могъ дать собственнаго мнѣнія, не могъ
довѣрить собственному сердцу,— одинъ Лессингъ послѣдо-
валъ оклику древнихъ стражей: «jch habs gewagt!» Стоя

13

на рубеж юношескаго и мужескаго возраста, онъ со всею
смѣлостію и умѣньем ухватился за хаотическое броженіе
временни: не робъя ни передъ какимъ авторитетомъ, ища
только одной строгой истины и правды, съ оружіемъ
остроумія и поразительной діалектики онъ поднялъ же-
стокую войну во всей тогдашней литературѣ и показалъ
непрочность и недостаточность всей умственной дѣятельности.

Онъ захотѣлъ однажды сдѣлать дѣло, и—всею силою
нравственнаго характера вооружился противъ взаимныхъ
поддержекъ и уступокъ, противъ литературныхъ кружковъ,
противъ тьмы учености, ибо онъ хорошо зналъ, что безъ
нравственнаго обновленія литературнаго міра невозможна
національная реформа!

И удивительное дѣло! — Движенія эти начались въ томъ
самомъ году, въ которомъ родился Шиллеръ! Новый духъ
скоро пропикъ во всѣ области умственной жизни Еще въ
«литературныхъ письмахъ» Лессингъ могъ восклицать: «ра-
дуйтесь со мною: — Висландъ оставилъ эoeирныя сферы и опять
ходить между сынами человѣческими!» Висландъ скоро вы-
ступилъ съ первыми переводами Шекспира, Винкельманъ
съ своимъ безсмертнымъ сочиненіемъ объ исторіи древняго
искусства. Лессингъ издалъ «Лаокаона,» который устано-
новилъ границы между поэзіей и живописью и доказалъ,
что дѣйствія составляютъ собственный предметъ поэзіи,—
мысль, до такой степени впослѣдствіи поразившая Гёте и
молодаго друга его Шиллера, что они бросили какъ изно-
шенный сюртукъ всю предшествовавшую критику, руководо-
дительную и разборную освободились отъ всякихъ недостат-
ковъ. «Литературныя письма,» вызвавши на сцену Гердера,
съ его бурной, поразительной силой,— явились среди самой
войны, которая народными событиями и геройскими подви-
гами пробудила сильное потрясеніе въ сердцахъ. Въ эту то
безпокойную кипучую жизнь войны бросился самъ Лессингъ.
Тогда возникла первая національная драма «Минна Барн-
гельмъ.»

Къ чему стремится «Минна Барнгельмъ,» это сразу
высказываетъ на дѣлѣ самое это произведеніе; оно уже не
произведеніе той драматики, согласно съ которой оно, стро-
го говоря, только написано; Лессингова «Минна» стихотво-
реніе. Опираясь на полной дѣйствительной жизни, оно от-

14

Филологическая Записки.

ражаетъ это действительное, отражаетъ съ полной свободою, умомъ, характеромъ. Она — национальное стихотвореніе, истинное, по выражению Гёте, порождение семилетней войны, съ совершеннымъ съверо-нѣмецкимъ национальнымъ содержаниемъ. «Это, говорить опъ, первое театральное произведение, изъличенное изъ серьезной жизни, съ спеціальнымъ современнымъ содержаниемъ, и потому оно производить невыразимое действіе.» Нотому еще Грей съ удовольствіемъ оставалывался «на любезной естественности и ясности, на чисто-нѣмецкомъ чувствѣ и свободномъ міровоззрѣніи, которые отражаются въ этомъ прописеніи.»

Много разъ говорить этотъ великій поэтъ и объ изященной драматической обработкой. Опъ составлялъ свои ученические опѣсы по образцу этой піесы и говорить, что въ «Миннѣ Барнгельмъ» выставленъ недосягаемый образчикъ Лессинга, по которому должно составлять драму. Мы должны къ этому прибавить: искусство выражения въ постепенномъ ходѣ действій здѣсь въ первый разъ представляется въ такомъ совершенствѣ, что оставляетъ въ тѣні всѣ прежнія піесы. А что въ особенности важно — характеры имѣютъ истинность и индивидуальную жизнь. Это уже не общія понятія, которыхъ признаки наложены на извѣстное какое-нибудь лицо, изъ чего могла образоваться только маска, безъ интереса и безъ действія; это — не оцѣпѣные типы старыхъ комедій, а самостоятельныя недѣлимыя, живые портреты съ опредѣленнымъ характеромъ, выродившимся изъ действительныхъ, человѣческихъ судебъ. — Телльгеймъ, — это — пруссій маюръ, пистинный офицеръ и дворянинъ съ самымъ грубымъ солдатскимъ честолюбіемъ; Минна — существо свободное отъ всего условнаго, исполненное любви, но безъ сентиментальности: Рикко — смѣшной надутый сумасбродъ — Французъ; честный великолѣхний вахмистръ съ своимъ задирающимъ юморомъ; пресмыкающийся, малодушный плутъ Вирть, храбрый, хитрый и умный Юстъ; — вся группа, какъ выражаются Нѣмцы, leib und leibt, какъ живая!

«Такое прописеніе, когда оно уже появилось,» говорить Данцель, «должно было имѣть действіе, какъ творческое слово Божіе, когда оно на дѣлѣ было сказано.» Актературныя письма, сообщили уже свѣжесть пониманія и отвагу; въ добавокъ къ нимъ скоро явились гердеровы

15

«Отрывки изъ нѣмецкой литературы» и вотъ—наступилъ бурный и тяжкій периодъ, до тѣхъ поръ, пока явился Гѣте —поэтъ вполнѣ свободнаго, индивидуальнаго образа мыслей.

Но главнымъ образомъ о высокомъ значеніи «Минны Барнгельмъ» свидѣтельствуетъ то поразительное дѣйствіе, которое произвела она въ народѣ. Вездѣ представляли се съ необыкновеннымъ восторгомъ,—въ городахъ, при дворахъ, въ университетахъ и на частныхъ спектакляхъ, только что возникавшихъ тогда въ Германіи. Самый большой уснѣхъ она имѣла въ Берлине, гдѣ была представлена въ 1768; здѣсь она впервые возбудила въ народѣ сочувствіе къ нѣмецкой литературѣ и спасла нѣмецкія представлѣнія.

«Въ Вѣнѣ,» замѣчаетъ Гервинусъ, «гдѣ зпать старалась придерживаться французскаго вкуса, Лессингу удались создать пѣчто среднее между комедіей арлекиновъ и героическими эпоемами.» Послѣдніе подражатели французскаго вкуса въ Германіи обратились на истинный путь. Начали думать объ освобожденіи театра и о томъ, чтобы спасти его отъ представлѣнія кочующихъ трупъ. Пробудилась мысль о народной сценѣ, къ которой Лессингъ выказалъ такое горячее сочувствіе. Чтобы выразить дѣйствіе «Минны Барнгельмъ» на молодое поколѣніе, сошлемся на Гѣте: «можете представить,» говоритъ онъ Эккерману, какъ подѣйствовала эта піеса на насъ молодыхъ людей, когда появилась въ это темное время. Она дѣйствительно была блестящимъ метеоромъ.»

Въ 1766 году Лессинга пригласили содѣйствовать театру, устройшемуся въ Гамбургѣ. Гамбургъ съ тридцатыхъ годовъ пользовался лучшимъ театромъ въ Германіи. Здѣсь играли знаменитыя труппы, М-ме Нейбертъ, Шенеманъ, Кохъ, Аккерманъ съ хорошимъ артистами, въ числѣ которыхъ Эккфофъ и Шрёдеръ были звѣздами первой величины. Когда въ слѣдствіе разныхъ непріятностей разстроилась послѣдняя аккерманова труппа; тогда нѣкоторые частные люди рѣшились содержать Гамбургскій театръ, за висяшій такъ долго отъ однихъ принципаловъ, на собственный счетъ и основать народную сцену. Лессингъ получилъ приглашеніе содѣйствовать юной сценѣ. Онъ отказался дѣйствовать въ качествѣ театральнаго поэта, но зато объщался помѣщать въ своихъ журналахъ «критический об-

16

Филологическія Записки.

зоръ всѣхъ выходящихъ піесь и слѣдить за каждымъ сочиненіемъ, которое будетъ произведено искусствомъ поэта или актера.»

Самое предприятіе по разнымъ обстоятельствамъ не удалось; но изъ театральныхъ рецензій Лессинга возникло произведеніе, сдѣлавшееся «путеводною звѣздой,» возникла «драматургія.»

«Здѣсь разразилась наконецъ»—говорить нашъ ве-
ликій историкъ литературы—«здѣсь разразилась наконецъ
вся громовая туча его гнѣва противъ французской поэзіи;
и я не знаю ни одной книги, въ которой можно бы ви-
дѣть въ такой силѣ нѣмецкую радость при отраженіи чисто-
нѣмецкой природы, такую глубину познанія, зрѣлость суж-
денія, эпергію характера и чистоту вкуса, внутреннее удо-
вольстіе и справедливую гордость. Это произведеніе разомъ
избавило насъ отъ ига литературы великаго народа.»

Лессингъ имѣлѣ право произносить приговоръ о драматическихъ произведеніяхъ. «Своимъ усердіемъ можетъ похвалиться всякій,» откровенно говоритъ онъ въ концѣ сочиненія; «думаю, что я изучалъ драматическое искусство; изучалъ его больше чѣмъ десятокъ, другой занимающихся этимъ дѣломъ. И я изучилъ его, насколько это необходимо для того, чтобы судить о немъ... Я хотѣль бы имѣть у себя (въ отечествѣ) хотя тотъ голосъ, который присвояетъ себѣ иной больше молчаливый, чѣмъ рыба, если только не научился болтать у того, или другаго иностранца.»

Давши одному нѣмецкому поэту почувствовать въ на-
чалѣ «драматургіи» остроту своей критики, онъ обращает-
ся потомъ противъ великихъ трагическихъ мастеровъ фран-
цузской сцены, противъ Корнеля и Волтера. Особенно во-
оружается онъ на послѣдняго, который однажды пожелалъ
нѣмцамъ побольше ума и меньше согласныхъ. «Я охотно
останавливаюсь,» говоритъ онъ, «на господинѣ Волтерѣ;
отъ него во всякое время можно кой-чему научиться, —
если не тому, что онъ говоритъ, такъ по крайней мѣрѣ тому,
что ему слѣдовало бы говорить. Кромѣ Волтера, я
не знаю и.І одного писателя въ мірѣ, изъ котораго такъ
хорошо можно было бы попять, стоимъ ли, замѣчая лож-
ное, на первой степени мудрости, и ни одного, кто бы
такъ мало способствовалъ взойти на вторую степень, что-

17

бы видѣть истину. Критикъ обыкновенно избираетъ себѣ
кого-нибудь, съ кѣмъ онъ можетъ спорить; пашедши, онъ
больше и больше входитъ въ свой предметъ и находитъ
остальное. Для того-то, откровенно сознаюсь, однажды
навсегда я избралъ себѣ въ этомъ сочиненіи французскихъ
писателей и межъ ними преимущественно господина Волтера.»

При разборѣ «Семирамиды,» піесы имѣвшей большой
успѣхъ во Франціи, Волтеръ впервые задирается очень силь-
но. Основываясь на примѣрѣ Шекспира, онъ прежде всѣхъ
рѣшился въ французской піесѣ вытащить на сцену духа.
Лессингъ показываетъ ему, что онъ вовсе не владѣетъ
такою поэтическою силой, чтобы мы непремѣнно вльрили
въ его мертвеца. «Такой поэтъ,» говоритъ Лессингъ, «Шек-
спиръ, и почти одинъ только Шекспиръ. Передъ его мерт-
вецомъ въ «Гамлетѣ» волосы становятся дыбомъ, не смотря
на то, вѣрующій или невѣрующій мозгъ прикрываютъ они
собою. Нехорошо дѣлаетъ господинъ Волтеръ, что поддѣ-
лывается подъ этого мертвеца; это дѣлаетъ смѣшнымъ и
его и призракъ его Нина.—Шекспировъ мертвецъ действи-
тельно выходитъ изъ того свѣта, который мы себѣ вообра-
жаемъ; онъ приходитъ въ торжественный часъ, при ужас-
ной ночной тишинѣ, въ сопровожденіи всѣхъ мрачно-танп-
ственныхъ представленій, какъ мы пріучились отъ кормилицъ
ожидать и воображать себѣ мертвецовъ. Между тѣмъ, Вол-
терово привидѣніе не годится даже въ чучелы, чтобы пугать
дѣтей; это простой, переодѣтый комедіантъ, который ниче-
го такого не имѣетъ, ничего не говоритъ и не дѣлаетъ,
чтобы счесть его, за кого онъ себя выдаетъ. Напротивъ,
всѣ обстоятельства, въ которыхъ оно является, тотчасъ вы-
даютъ обманъ и показываютъ твореніе холоднаго поэта, ко-
торый хотѣлъ насъ обмануть и испугать, но только не
смогъ этого сдѣлать. Представьте только одно это: Вол-
теровъ мертвецъ выходитъ изъ своей могилы въ ясный
день и является въ собраніе государственныхъ чиновъ,
извѣщенный громовымъ ударомъ. Гдѣ и когда слышалъ Вол-
теръ, что привидѣнія бываютъ такъ смѣлы? Какія старухи
не толковали ему, что мертвецы боятся солнечнаго свѣта
и неслишкомъ-то подлюбливаютъ большія собранія?»

Такимъ образомъ, Волтеръ становится далеко ниже
Шекспира; у послѣдняго привидѣніе дѣйствуетъ больше

3

18

Филологическія Записки.

Чрез Гамлета, съ которымъ оно связуется воедино, не-
жели само собою. Внечатлѣпіе, которое производитъ оно
на Гамлета, переходитъ на пась. Слѣдовательно: «Волте-
рово привидѣнѣе не что иное, какъ поэтическая машина,
которая существуетъ только для завязки; оно писколько не
интересуетъ пась само по себѣ. Напротивъ Шекспирово
привидѣніе есть истинно действующее лицо, въ судьбѣ ко-
тораго мы принимаемъ участіе; оно возбуждаетъ ужасъ и
сочувствіе.»—

Лессингъ переходитъ къ другому произведенію Вол-
тера, къ «Заирѣ,» къ сочиненію которой поэтъ былъ по-
буждень различными дамами. Французскій критикъ очень
вѣжливо сказалъ: «сама любовь надиктовала Волтеру «За-
пру.» «Справедливѣе,» замѣчасть Лессингъ, «было бы ска-
зать: галантерейпость. Я знаю одну только трагедію, въ
которой помогала работать сама любовь, это—«Ромео и
Юлия» Шекспира. Правда, Волтеръ заставляетъ свою влю-
ленную Заиру очень тонко и благоприлично высказывать
свои чувства; но что значитъ это выраженіе передъ той
живою картиною всѣхъ малѣшихъ тапнественныхъ извилинѣ,
которыми любовь прокрадается въ наше сердце, всѣхъ не-
примѣтныхъ выгодъ, которыхъ она добивается въ немъ,
всѣхъ уловокъ, которыми она подчиняетъ себѣ всѣ дру-
гія страсти, пока сдѣлается единственной тиранкой всѣхъ
нашихъ желаній и отвращеній?... Волтеръ превосходно
знаетъ, если можно такъ выразиться, канцелярскій языкъ
любви; по самый лучшій канцеляристъ всегда смеш-
комъ мало знаетъ тайны правленія.—О ревности можно
сказать почти тоже. Ревнивый Оросманъ въ сравненіи съ
ревнивымъ Отелло Шекспира представляегъ очень жалкую
фигуру. А между тѣмъ Отелло очевидно былъ прототипомъ
Оросмана. Цибберъ (Cibber) говоритъ: Волтеръ овладѣлъ
пламенемъ, которымъ зажженъ трагический костеръ Шек-
спира; а я бы сказалъ:—головнею изъ этого пылающего
костра, и при томъ такою, которая больше дымитъ, чѣмъ
свѣтитъ и грѣетъ-»—

Еще глубже вникаетъ Лессингъ въ сущность француз-
ской трагедіи при разборѣ «Меропы» Волтера. Онъ дока-
зываетъ, что эта пісса не только вызвана «Меропой» итальян-
скаго поэта Маффен, но что она чистая ея копія: событіе,

19

планъ и характеры принадлежать Маффен; безъ него Вол-
теръ или вовсе не написалъ бы ничего, или написаль бы
совершено другую «Меропу». Неподражаемое сравненіе
объихъ пісей, которое дѣлаетъ Лессингъ, показываетъ, какъ
не правъ былъ Волтеръ, присвоясь себѣ препмущество передъ
Маффен, котораго ложью и всякими другими безчестными
способами онъ старался затмить своимъ сочиненіемъ; далѣе
показываетъ, на сколько французскій поэтъ ниже Еври-
пида, котораго, какъ онъ воображаетъ, онъ далеко превзо-
шелъ; но прежде всего Лессингъ старается какъ можно
строже опредѣлить, какъ вѣрна эта піеса обычнымъ пра-
виламъ французской трагедіи. Онъ говорить здѣсь, что
Французы или даютъ этимъ правиламъ такую обширность,
что ихъ не стобитъ считать за правила, или они избрали
для себя до того ложный и затруднительный путь, что го-
раздо непріятнѣе видѣть ихъ соблюдеными, чѣмъ не-соблю-
деными. Положимъ, что напр. Волтеръ умѣетъ дѣлать
оковы искусства до того легкими и просторными, что мо-
жеть двигаться по своему желанію съ полною свободой;
между тѣмъ онъ частенько движется такъ неуклюже и тя-
жело, что можно подумать, будто каждый его членъ при-
кованъ къ особенной колодкѣ. Въ «Меропѣ» онъ не со-
блюлъ строго ни единства мѣста, ни единства времени. Онъ
остался вѣрнымъ правилу связывать сцены и не оставлять
театра пустымъ; но за то впаль въ ту погрѣшность, что
театръ оставался полонъ далѣе опредѣленнаго срока. Да-
лѣе—Маффен часто вовсе не показываетъявленія и ухода
своихъ лицъ; Волтеръ часто показываетъ это и показываетъ
дурно... между третьимъ и четвертымъ дѣйствіемъ и между
четвертымъ и пятымъ онъ не только не дѣлаетъ того, что
долженъ былъ дѣлать, но совершенно не дѣлаетъ ничего и
заключаетъ третье и четвертое дѣйствіе тѣмъ, чѣмъ опять
долженъ былъ начинать пятое.

Наконецъ Лессингъ, ссылаясь на Аристотеля, показы-
ваетъ, какія правила были у древнихъ: «первымъ драмати-
ческимъ закономъ древнихъ», какъ доказываетъ онъ, «было
единство дѣйствія; единство времени и единство мѣста были
только слѣдствіями того единства, и они едвали бы соблю-
дали ихъ со всей строгостію, если бы имъ не помогалъ въ
этомъ случаѣ хоръ.» Что же сдѣлали Французы? — Они рѣ-

20

Филологическая Записки.

шительно не попали перваго драматического закона древ-
нихъ--истиннаго единства дѣйствія—и сочли два другихъ
единства сами по себѣ необходимыми требованіями для пред-
ставленія дѣйствія. Они чувствовали трудность въ примѣ-
неніи къ послѣднимъ своихъ богатыхъ и запутанныхъ дѣй-
ствій, но не имѣли духа отказаться отъ послушанія тиран-
скимъ правиламъ. Такимъ образомъ они довольствовались
только ими и за то всячески мучили самихъ себя. «Никто»,
говорить Лессингъ, «никто не сказалъ имъ за это спасибо:
потому что, хотя можно и такимъ образомъ писать отлич-
ныя піесы, но пословица говоритъ: «буравь доску тамъ,
гдѣ она тоньше»—и я долженъ заставлять другаго буравить
ее только здѣсь. Не долженъ же я давать другому самый
толстый край и самую суковатую часть и при этомъ кри-
чать: на, пробуравъ мнѣ! я буравлю тутъ! Между тѣмъ,
всѣ французскіе критики, кричатъ такимъ образомъ, осо-
бенно при встрѣчѣ съ драматическими произведеніями Ан-
гличанъ. Какими похвалами осыпаютъ они правильность,
которую они какъ нелзя больше облегчили! Впрочемъ мнѣ
непріятно останавливаться долѣ на этомъ предметѣ. Вѣдь
могла бы, по-мбому, Волтерова и Маффеева «Меропа» про-
должаться восемь дней и разыгрываться на семи различ-
ныхъ мѣстахъ въ Греціи! Вѣдь сей не помѣшало бы это
имѣть красоты, при которыхъ невольно забывался бы этотъ
педантизмъ.»

Такъ относился Лессингъ къ пресловутому оракулу
прошлаго столѣтія, Волтеру. Въ послѣдствіи онъ еще разъ
вспомнилъ объ немъ въ эпиграммѣ и сложилъ для него слѣ-
дующую эпитафію:

«Недавно здѣсь, мнѣ говорили,
Святаго пана схоронили.
Будь милостивъ, о Боже, въ адѣ
Къ его несчастной Генріадѣ!
Прости ему всѣ преступленья
—Трагедіи, стихотворенья!
Онъ ихъ писалъ до смертнаго одра,
И сколько сдѣлалъ въ нихъ добра!»

Покончивши съ Волтеромъ, Лессингъ вооружается про-
тивъ Корнеля, который считался величайшимъ трагикомъ
Французовъ.—Лучшею изъ всѣхъ своихъ трагедій Корнель

ЗАСЛУГИ ЛЕССИНГА ДЛЯ НЪМ. ДРАМЫ.

21

считалъ свою «Родогуну» (Rodogune), такъ что онъ ста-
вилъ ее гораздо выше своего «Цинны» и «Сида.» Лессингъ
говорить, что онъ владѣетъ историческимъ матеріаломъ не
такъ какъ геній, который стремится къ природѣ и просто-
тѣ; что эта піеса есть произведеніе *остроумія*, которое
ищетъ только хитрой завязки, необыкновенной запутан-
ности интригъ. Характеръ Клеопатры отвратителенъ: это
чудовище, котораго нельзя отыскать въ дѣйствительной
жизни и «такія чудовищныя характеристики, такія ужасныя
черты порока ни у какого поэта не встрѣчаются такъ часто,
какъ у Корниеля. Все дышетъ у него геройствомъ, да по-
рокомъ, который никогда не мирится съ геройствомъ. Чу-
довищемъ, исполиномъ его нужно бы назвать, а не вели-
кимъ «потому что то не велико, что не истинно.»

Такимъ образомъ, Корнель введенъ былъ въ заблуж-
деніе своимъ образцомъ. Но ученіе его было очень вред-
но; оно почиталось во всей націи за вѣщаніе оракула, ему
слѣдовали всѣ позднѣйшіе поэты, а оно между тѣмъ спо-
собно было родить только бѣдное, безжизненное, не тра-
гическое произведеніе. Доказавши, что Корнель не понялъ
Аристотеля и что поэтому его трагедіи не были истинными
трагедіями и не могли быть такими всѣ вообще француз-
скія трагедіи, потому что сочинители ихъ слѣдовали Кор-
нелю, Лессингъ осмѣлился произнести слѣдующій приговоръ:
«мы Нѣмцы откровенно сознаемся, что не имѣемъ еще те-
атра. Мнѣ нѣтъ дѣла до того, чтò думаю при этомъ мно-
гіе изъ нашихъ критиковъ, сознающихъ тоже самое и
обожающихъ французскій театръ. А я думаю при этомъ вотъ
что: я думаю, что не только мы нѣмцы, но и тѣ, которые
хвалились, будто имѣютъ театръ въ теченіе ста лѣтъ, и
при томъ имѣютъ лучшій театръ во всей Европѣ, что и
самые Французы не имѣютъ еще театра,— трагически не-
вѣроятно! — Мнѣ кажется, они не имѣютъ театра не пото-
му, будто и не могли его имѣть, а потому, что думали,
будто давно уже его имѣютъ.— Сто лѣтъ обманывали они
самихъ себя и отчасти своихъ сосѣдей: теперь пойди кто-
нибудь и скажи имъ это: — чтó они запоютъ! »—

Если французскія трагедіи не трагедіи, такъ спросимъ
у Лессинга — что жъ онѣ такое?

22

Филологическая Записки.

«Разныя французскія трагедіи,» говоритъ онъ, «очень умныя, очень назидательныя произведенія, которые достойны, по-моему, всякой похвалы: но только это не трагедіи. Сочинители ихъ люди очень умные, по они не могутъ занять почтеннаго мѣста въ ряду поэтовъ вообще, а въ ряду трагиковъ и подавно. Ихъ Корпель и Распѣль, ихъ Крельбельонъ и Волгеръ или мало, или же вовсе не имѣютъ ничего такого, что Софокла сѣлало Софокломъ, Еврипида Еврипидомъ, Шекспира Шекспиромъ.»—

Лессингъ ратовалъ противъ французскихъ образцовъ и авторитетовъ чисто по одному глубокому пониманію дѣла, а не по какой нибудь слѣдой паціональной гордости. «Слава усерднаго патріота,» писалъ онъ однажды Глейму, «патріота, который заставилъ бы меня забыть, что я долженъ быть всемірнымъ гражданиномъ, эта слава, по моему миѣнію, такъ ничтожна, что я не могу ею дорожить.» И онъ не щадитъ также нѣмецкихъ поэтовъ, для которыхъ, какъ они говорить, подражать французамъ значитъ тоже самое, что работать по образцу древнихъ. Онъ безжалостно опровергаетъ Кронегка, Готчеда, Шлегела, Романуса, Вейссе, наслѣхается надъ несчастными meteorическими переводами съ французскаго, показываетъ слабость самыхъ оригиналовъ. Подробѣе всего онъ разбираетъ «Ричарда III,» произведеніе своего друта Вейссе. Пісса эта, имѣтьъ. по его миѣнію, нѣкоторыя красоты, но характеръ Ричарда никуда не годится. «Ричардъ III, какъ изобразилъ его г. Вейссе, величайшее, ужасное чудовище, какое только являлось когда нибудь на сценѣ. Я сказалъ на сценѣ: поо не думаю, чтобъ оно являлось на землѣ.» Тутъ Лессингъ опять пользуется служаемъ указать на Шекспира. Вейссе увѣряль, что онъ ничего не потянулъ у британскаго поэта, «хотя это,» замѣчаетъ Лессингъ, «можно было бы вмѣнить ему въ заслугу. Предположимъ, что ему удалось бы потащить тутъ хоть что нибудь. О Гомерѣ говорили: скорѣе можно какъ нибудь отнять у Геркулеса дубину, чѣмъ у него стихъ; тоже самое можно сказать и о Шекспирѣ. На самой малой изъ его красотъ выбить штемпель, который всему свѣту говорить: я Шекспировъ! И горе чужой красотѣ, если она осмѣлится стать на ряду съ нею! Шекспира надобно изу-

23

чать, а не воровать. Если мы имѣемъ геній, то Шекспиръ долженъ быть для насъ тоже, что для ландшафтиста camera obscura: онъ пристально всматривается въ нее, чтобы изучить, какъ располагается природа во всѣхъ возможныхъ видахъ на одной и той же плоскости; но ничего не скрываетъ тутъ.... Всѣ, даже самыя малѣйшія части у Шекспира вырѣзаны по огромнымъ размѣрамъ исторіи и относятся къ трагедіи во французскомъ вкусѣ (въ которомъ написана трагедія Вейссе), какъ громадная фресковая картина къ мнѣніятой картинѣ въ перстнѣ. Изъ отдѣльныхъ его мыслей можно составить полныя сцены, а изъ отдѣльныхъ сценѣ цѣлыя дѣйствія. Если бы карликъ захотѣлъ воспользоваться однимъ рукавомъ изъ одежды гиганта, то онъ могъ бы сдѣлать изъ него не рукавъ, а полный кафтанъ.»

Какъ безпристрастенъ былъ Лессингъ, это видно да лѣе изъ того, что онъ не всѣ роды французской драмы опровергалъ такъ рѣшительно, какъ трагедію. О комедіи, и даже о гражданской трагедіі. Дидро онъ отзывается, гдѣ нужно, съ полнѣйшимъ уваженіемъ, и защищаетъ Мольера, о которомъ всегда говоритъ съ достойнымъ уваженіемъ, отъ нападеній Волтера. Но больше всего за его справедливость ручается то, какъ онъ со всей строгостію и безъ всякой пощады отзывается о самомъ себѣ: «я не актеръ и не поэтъ, хотя иные, не зпая меня, и приписываютъ мнѣ эту честь. Не всякій, кто держитъ въ рукахъ кисть и ма люетъ красками, бываетъ живописецъ... У меня нѣтъ жи ваго родника, который бы пробивался наружу самъ собою и своей силою разливался бы въ полныхъ и свѣжихъ стру яхъ: я долженъ доставать изъ себя все посредствомъ на соса и искусственныхъ трубъ.» Впрочемъ онъ ласкаетъ себя мыслью о томъ, что онъ имѣетъ, благодаря критикѣ, нѣчто геніальное и скоро послѣ этого признанія смѣло го ворить: «принимайте мою увѣренность за что угодно, но я увѣренъ (на этотъ разъ) въ своей силѣ! — Дайте мнѣ ка кую угодно піесу великаго Корнеля, и я исполню ее лучше. На сколько пари?»—

Таковъ былъ способъ, которымъ Лессингъ опровергалъ ложное направленіе, распространявшееся между Нѣмцами свои блестящія, но безплодныя произведения. Какъ не-

24

Филологическія Записки.

отразима была такая полемика! Тутъ и содержаніе и форма
одинаково мѣтки! Какъ въ самомъ дѣлѣ тутъ все остро,
ясно и тонко понято, и какъ живо и «драматично» выра-
жено! Что касается положительныхъ правилъ, которыя по-
дробно раскрыты въ «драматургіи,» то мы можемъ пред-
ставить здѣсь вкратцѣ лишь немногія изъ нихъ.

При разборѣ произведенія Вейссе, Лессингъ вникаетъ
во всю сущность высказаннаго Аристотелемъ понятія о тра-
гедіи, чтобы вывести отсюда сущность и форму этихъ поэ-
тическихъ произведеній По общему содержанію своему тра-
гедія есть у него представленіе дѣйствія, также какъ эпо-
пея и комедія; а по удѣльному—есть представленіе дѣй-
ствія возбуждающего сочувствіе. Сущность ея состоитъ
въ возбужденіи не состраданія и ужаса (въ этомъ заклю-
чалось главное заблужденіе прежней теоріи, это было под-
воднымъ камнемъ, о который разбивалась французская и
нѣмецкая трагедія, особенно въ характерахъ), а сострада-
нія и страха. На этомъ основывается все ея дѣйствіе; она
не обязана быть слугой морали и олицетворять холодный
догматъ; ея дѣло—растрогивать и успокоивать своимъ дѣй-
ствіемъ душу. Возвышая и пробуждая наше сердце, она
дѣйствуетъ на насъ очистительно и чрезъ это становится
нравственною силой.

Отъ комедіи, которая «представляетъ истинное и жи-
вое изображеніе нравовъ и характеровъ, отпечатлѣнное въ
полномъ дѣйствіи,» Лессингъ требуетъ также дѣйствія го-
раздо высшаго, нежели какое приписывали ей обыкновен-
но. «Комедія,» говоритъ онъ, «должна исправлять посред-
ствомъ смѣха, а не посредствомъ насмѣшекъ надъ тѣми
шалостями, надъ которыми она заставляетъ смѣяться. Ис-
тинная, всегданяя польза ея заключается въ этомъ са-
момъ смѣхѣ!» Такимъ образомъ и въ комедіи, главное
назначеніе которой состоптъ въ удовольствіи, лежить на
самомъ дѣлѣ высокій моментъ.

Сильно предостерегаетъ Лессингъ отъ того, чтобы не
смѣшивать назначеніе театра съ назначеніемъ исторіи. Въ
театрѣ, замѣчаетъ онъ, мы должны учиться не тому, что
сдѣлать тотъ или другой отдѣльный человекъ, а тому, что
сдѣлаетъ всякій въ извѣстныхъ обстоятельствахъ съ извѣст-
нымъ характеромъ. Назначеніе трагедіи, когда она заим-

25

ствуетъ свое содержаніе изъ исторіи, гораздо философичнѣе
назначенія исторіи. Трагедія не есть разговорная исторія;
исторія представляетъ для нея только репертуаръ именъ, съ
которыми мы привыкли связывать опредѣленные характеры.

Разсуждая объ изобрѣтеніи хорошаго происшествія,
объ аристотелевомъ пониманіи действія о законѣ трехъ
единствъ, онъ очень часто касается тутъ самаго средоточія
драмы,—характеровъ; ибо не для однихъ интригъ, внезап-
ностей, положеній и театральныхъ выходокъ все дѣлается
въ драмѣ, а для того, чтобы все, что тутъ ни происходитъ,
основывалось въ характерахъ.

Что касается свойства трагических характеровъ, то
трагедія не должна выставлять ни совершенно добраго, ни
совершенно злаго характера, потому что, если бы трагедія
стала наказывать безвіны, то она не только бы противо-
рѣчила исторіи, которая не знаетъ ничего подобнаго, но
могла бы сверхъ того вмѣсто состраданія п страха возбу-
дить одно отвращеніе и поставить наше чувство въ нена-
вистное и враждебное отношеніе къ высшему порядку міра.
Съ другой стороны, черезчуръ злой характеръ не воз-
буждаетъ нашегоъ состраданія еще потому, что онъ обре-
ченъ уже на вѣрную гибель и значитъ, не способенъ про-
будить въ насъ самаго легкаго противодѣствія. И такъ
Лессингъ имѣлъ право остановиться на теоріи Аристотеля,
что трагедія требуетъ характеровъ средней руки, у
которыхъ совершенство связано съ несовершенствомъ самымъ
естественнымъ образомомъ.—Далѣе, —сылаясь на примѣръ
Грековъ, Лессингъ требуетъ, чтобы въ основаніи комедій
и трагедій непремѣнно лежали туземные, а не чуждые
правы; въ этомъ состоить, по его взгляду, върное сред-
ство производить въ зрителяхъ иллюзію.

Превосходны его замѣчанія о языкѣ трагедіи.—Стре-
мились подражать полной и пышной версификациіи древнихъ
и въ этомъ рабскомъ стремленіи доходили до самой крайней
напыщенности и неестественности: «между тѣмъ,» го-
воритъ Лессингъ, «нѣтъ ничего скромнѣе и лучше простой
природы. Высокопарный поэтъ незамѣтно становится пло-
щаднымъ! И если пышность и этикетъ дѣлаютъ гдѣ нибудь
изъ человѣка машину, то долгъ поэта — сдѣлать изъ этой
машины опять человѣка.» Не подумайте впрочемъ, что Лес-

4

26

Филологическія Записки.

сингъ, потому только, что вездѣ напираетъ на природу,
есть защитникъ грубой, низкой и пошлой природы и что
искусство состоитъ у него въ одной пошлой копировкѣ этой
пошлой природы. Нѣтъ! Онъ ничего не отнимаетъ у идеала
и искусства, а хочетъ только искусство основать на при-
родѣ. Вотъ стихъ, точно выражающій его дѣйствительный
взглядъ; онъ написалъ его однажды въ намятной книгѣ
актера:

Kunst und Natur
Sei auf der Buhne Eines nur;
Wenn Kunst sich in Natur verwandelt,
Dann hat Natur mit Kunst gehandelt.

Лессингъ стремился, какъ онъ самъ увѣрляетъ въ кон-
цѣ «драматургіи,» главнымъ образомъ къ тому, чтобы «оспо-
рить нелѣную мысль о правильности французской сцены.»
Онъ это сдѣлалъ. Но при этомъ самыя правила онъ счелъ
несущественно необходимыми для драматического произве-
денія: «единственная, непростительная ошибка драматиче-
скаго поэта,» говоритъ онъ прямо, «состоить въ томъ, что
онъ оставляетъ насъ холодными; онъ долженъ интересовать
насъ и съ немногими механическими правилами долженъ
дѣлать, что хочетъ.» Потому-то онъ повсюду ссылается на
Шекспира, который всѣмъ обязанъ быть одной природъ.
Тутъ началось броженіе въ молодыхъ умахъ,— стали рѣши-
тельно отвергать нетолько ложныя правила Французовъ, но,
какъ тутъ же взялись безпощадно нападать и на всѣ услов-
ныя формы жизни; то стали отвергать и всякий законъ
вообще, и даже тотъ таинственный законъ изящнаго, ко-
торый проникаетъ собой всѣ истинно-художественныя произ-
веденія. Гиганта Шекспира хотѣли догнать однимъ смѣлымъ
прыжкомъ. Единство дѣйствія, вѣрность характеровъ, дос-
тоинство и истинность языка считались предметами нестою-
щими вниманія; напротивъ, чѣмъ необычайнѣе было дѣй-
ствіе, чѣмъ неестественнѣе были положенія, чѣмъ круче
были характеры, чѣмъ грубѣе языкъ, тѣмъ ближе видѣли
себя подходящими къ этому великому генію. Словомъ: на-
ступилъ такъ называемый бурный и стѣнительный периодъ

27

съ совершеннымъ уvanченiемъ природой. Данное Лессин-
юмъ направлeніе въ Герстенбергъ, Клингерк, Ленцъ и дру-
гихъ (сначала сюда жъ припадлежалъ и Гёте) преврати-
лось въ волненіе и явный бунтъ.

«Уголио» Герстенберга былъ первымъ произведені-
емъ, въ которомъ кровавое и дикое дошло до крайнихъ размѣ-
ровъ. «Уголио» Гервинусъ признаетъ сочиненіемъ безъ
плана и развитія, съ чудовищными характерами, сочинені-
ніемъ, порожденнымъ бѣшеной фантазіей.—Гнѣвно выска-
зался Лессингъ противъ подобныхъ писателей уже въ «дра-
матургіи:» «геній! геній! кричать они, геній ставить себя
выше всѣхъ правилъ; что дѣлаетъ геній, то правило! — какъ
будто за это мы ихъ самихъ должны считать геніами. Но
уже этимъ самымъ они ясно доказываютъ, что въ нихъ
нѣтъ ни искры генія, когда въ тонѣ геніевъ кричать: пра-
вила стьсняютъ геній!» Какъ будто геній можетъ быть
стѣсненъ чѣмъ нибудь въ мірѣ!»

Но самымъ лучшимъ обстоятельствомъ, при появлени
такой геніальной пісцы, какъ «Уголино,» былъ выходъ про-
изведенія съ чрезвычайпо сжатымъ содержаніемъ и весьма
сильнымъ трагическимъ дѣйствіемъ. Это—«Эмилия Галот-
ти.» Представляя собой живое олицетвореніе основныхъ
началъ драматургіи, она является вѣчнымъ протестомъ про-
тивъ ложной оригинальности. Здѣсь содержаніе представ-
лено дѣйствительно въ самой сжатой формѣ, характеры истин-
ны: —они не освобождены совершенно отъ грѣшковъ, но и
не чужды добродѣтели; они поставлены такъ отчетливо и
натурально, что «читателю или слушателю ничего не остает-
ся къ нимъ добавлять; опъ прямо видить ихъ такими, ка-
кими они и должны быть; каждая фигура превосходно слу-
житъ главному содержанію и развитію; разборъ почти ла-
коническій, но легкій, языкъ сильный и чистый, такъ-что
піеса имѣетъ такое же дѣйствіе, какъ и «Минна Барн-
гельмъ» и имѣетъ весьма важное значеніе въ исторіи раз-
витія нѣмецкой драмы. Это значеніе безподобно выразилъ
Гёте: «послѣ долгаго многолѣтняго блужданія нѣмецкой му-
зы, эта піеса выросла, какъ остротъ Делосъ изъ подъ-воды,
чтобы ласково принять блуждавшую богиню. Мы молодые
люди обрадовались ей и отъ души благодарили Лессинга.»

28

ФИАЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ.

«Эмилія Галотти» возникла уже въ стѣнахъ библіотеки, въ которыя заключился этотъ великій мужъ послѣ дѣятельной жизни, Тутъ же возникло и послѣднее драматическое его произведеніе. Онъ сильно вдался наконецъ въ богословскія пренія, изъ-за которыхъ ему приходилось неразъ терпѣть непріятности и въ это время написалъ своего «Пророка Навана» «Попытаюсь,» высказываетъ онъ въ одномъ письмѣ, «позволять ли мнѣ спокойно проповѣдывать хоть съ моей старой каоведры, съ театра.»

Такимъ образомъ «Пророкъ Наванъ» стоитъ на почвѣ той умственной борьбы, которая характеризуетъ конецъ 18-го столѣтія. Піеса должна была отразить чистое и прекрасное человѣчество, которое было завѣтной мыслію поэта, и возростанію котораго онъ посвятилъ всю свою жизнь.— Совершенство ея, какъ художественнаго драматическаго произведенія, признано всѣми. Объ историческомъ ея значеніи мы скажемъ только то, что въ «Пророкѣ Наванѣ» Лессингъ перешелъ къ стихамъ, между тѣмъ какъ всѣ прежнія піесы писалъ прозой. Такимъ образомъ ему принадлежитъ честь введенія въ ньмецкую драму пятистопнаго ямбическаго стиха, какъ стиха вей соответствующаго, на которомъ по праву и остановились послѣдующіе стихотворцы.

Лессингъ сказалъ въ нравственно-религіозномъ отношеніи: «да будетъ благословенно и счастливо мѣсто, въ которомъ эта піеса впервые будетъ представлена!» Два года спустя послѣ его смерти, случившейся въ 1781 году, она была представлена въ первый разъ въ Берлинѣ. Шиллеру, которыйъ въ 1801 г. поставилъ ее на Веймарскомъ театрѣ, принадлежитъ честь сродненія ея съ нѣмецкимъ театромъ, и Гёте, выставляя художественное достоинство ея, по справедливости могъ прибавить къ словамъ Лессинга:» а мы въ драматическомъ отношеніи можемъ сказать, счастливъ будетъ нашъ театръ, если такія піесы не будутъ въ немъ переводиться и если будутъ являться въ немъ, какъ можно чаще!»

Такимъ образомъ Лессингъ, этотъ великій мужъ, не только оказавшій разныя заслуги богословію и философіи, искусству и археологіи, но и произведшій въ нихъ новыя эпохи, создалъ новый міръ и въ сферѣ драматической поэзіи.

29

Но главнымъ образомъ, какъ человѣкъ вполѣнъ свобод-
ный отъ всѣхъ преданій, онъ имѣлъ освободительное
дѣйствіе.

Онъ первый изъ всѣхъ новѣйшихъ понявши, какъ слѣ-
дуетъ, древнихъ поэтовъ, разрѣшилъ большое сомнѣніе: что
художественная форма древнихъ греческихъ трагедій состо-
яла не въ томъ, въ чемъ ее прежде видѣли, т. е. не въ
схематизмѣ, которому подчинялась будтобы муза древнихъ;
а въ природѣ; она была той оболочкой въ которой одной,
только и могъ созрѣвать этотъ плодъ.—Выходя изъ этого
взгляда, онъ во имя самой-природы бросилъ чуждую обо-
лочку; подорвавши вѣковой авторитетъ Французовъ, кото-
рые хранили золотое руно, онъ освободилъ нѣмецкую дра-
му отъ рабскихъ цѣпей и навѣрное сладилъ бы также съ
двухтысячелѣтнимъ авторитетомъ Аристотеля, если бы толь-
ко могъ, какъ признается, сладить съ его основаніями.

Когда онъ проникъ въ стихотворенія древнихъ, предъ
нимъ впервые открылись сущность и назначеніе истинной
и чистой поэзіи. Этимъ онъ освободилъ драматическую по-
эзію Нѣмцевъ отъ моральныхъ тенденцій, которые не толь-
ко приводили къ дурнымъ приемамъ въ обработкѣ содер-
жанія, но и прямо портили характеры; вывель ихъ изъ
мрака, въ который ставили ихъ предшествовавшіе бого-
словскіе вѣка и озарилъ яснымъ дневнымъ свѣтомъ.

Но это еще не все: героическая драма Французовъ была какъ бы отраженіемъ придворнаго церемоніала и этикета знатныхъ вельможъ. «Connaissez la cour,» взвывалъ Буало къ поэтамъ; а Расинъ пѣлъ: «О музы! оставьте скорѣй обитель неба и посмотрите на Людовика.»—Поэту му и Готчедъ совѣтывалъ обращаться ко двору. Ратуя за свободу музы, Лессингъ противопоставилъ героической трагедіи, въ томъ видѣ, какъ она тогда существовала, гражданскую драму и прежде всего хотѣлъ перевести трагедію изъ сферы условнаго приличія въ кругъ жизни развивающейся естественно.

Съ этимъ соединяются и другія въ высшей степени
положительныя дѣйствія. До Лессинга господствовалъ въ
драмѣ еще книжный языкъ; тутъ были: «тщательно выгла-
женные періоды, утомительная растянутость, чрезвычайно
ученыя нравственные сектенціи, необыкновенное вниманіе

30

Филологическая Записки.

къ правильной послѣдовательности словъ, чрезмѣрный пур-ризмъ. «Все это тѣсно связывалось съ неподвижностью, блѣдностью и безжизненностью драматическихъ лицъ. Лессингъ сталъ творцомъ новаго языка, потому что возстановилъ листеровъ языкъ. Онъ возвратилъ намъ языкъ, такъ долго чуждавшийся своей природы, къ самому себѣ; освободилъ его отъ оковъ грамматистовъ, и вывелъ изъ школы въ безграничную жизнь, а вокругъ ширилось «свѣжее, зеленѣющее поле!» И только что Лессингъ внесъ въ драму этотъ подвижной, безъискусственный, свободный и животрепещущій языкъ,—какъ фигуры сразу получили живой отпечатокъ. Этимъ же тактомъ онъ освободилъ драму и отъ наслѣдственно передаваемыхъ типовъ; именно—безъ дальнѣхъ околичностей онъ взялся за прозу и въ трагедіи и только уже въ послѣдствіи самостоятельно воротился опять къ стиху. Если мы видимъ въ послѣдствіи, что въ прописьбеніяхъ Гёте и Шиллера языкъ нѣмецкой драмы достигъ высшей степени художественнаго образованія, если на ряду съ возвышенностью и достоинствомъ мы удивляемся въ этихъ произведеніяхъ свободѣ и естественности языка; то не должны забывать, что Лессингъ влилъ въ поэтическій языкъ Готчедовской эпохи, который былъ похожъ на застоявшуюся воду въ прудѣ, чистыя, свѣжія и подвижныя источники своей прозы.

Особенно важны по своимъ слѣдствіямъ и непосредственность и въ дальнѣйшемъ порядкѣ вещей его драмы. Это вполне образцовыя драмы, всѣ написанныя, не въ примѣръ другимъ, для представленія, отличающіяся мастерской обработкою содержанія, поразительнымъ дѣйствіемъ, твердой обрисовкою и магкой оттушевкою характеровъ, превосходнымъ разговоромъ, роскошнымъ языкомъ,—такъ что вмѣстѣ съ критикой, которая никогда не потеряет силы и всегда будетъ приводить къ самымъ надежнымъ результатамъ, изъ которыхъ самый геніальный умъ, какой только будетъ когда нибудь существовать, почерпнетъ всегда новыя, животворныя воззрѣшія,—они необходимо будутъ выводить изъ стараго пути и пролагать новый.

Такимъ образомъ съ твореніями Лессинга тѣсно связана новая эпоха нѣмецкаго сценическаго искусства. Эккфофъ, благодаря личному знакомству съ Лессингомъ и изу-

31

ченію его стихотвореній, сдѣлался реформаторомъ нѣмецкаго представленія, — онъ бросилъ протяжную, проповѣдническую дикцію, съ которой соединился мало-по-малу непстовый крикъ, и, при вѣрномъ изученіи характеровъ, обратился къ естественности и простотѣ. Къ этому прежде всего вели самыя піссы Лессинга, чуждыя всякой эффектаціи и располагавшія къ серьозному изученію.

Великимъ ученикомъ Эккфоа былъ Шрёдеръ; онъ-то въ семдесятыхъ годахъ представилъ на сцепѣ Шекспира, котораго Лессингъ, такъ сказать, «открылъ» для Нѣмцевъ. Кочевавшія до сихъ поръ сцены теперь превратились въ осѣдлые; Изъ числа ихъ скоро стали въ особенности прозвѣтать театры—гамбургскій, готскій, веймарскій и маннгеймскій. Повсюду распространялся правильный вкусъ, росло вниманіе иублики: — случилось, къ чему стремился и что высказалъ въ своемъ первомъ драматическомъ журналѣ двадцатиоднолѣтній Лессингъ: драма и театръ стали свободно, самостоятельною областію, которой добровольно стали отдавать ея честь и значеніе.

Во главѣ этого новаго царства стали два друга, которые построили свои произведенія на основаніи, положенномъ Лессингомъ. If если одинъ представилъ намъ древнаго нѣмецкаго рыцаря и заставилъ насъ заглянуть въ міръ нашихъ чаянній, если онъ показалъ намъ дочь Агамемпона и озарилъ людей сѣвера яркимъ лучемъ эллинскаго солнца, а другой безспорно занялъ почетное мѣсто въ ряду величайшихъ драматистовъ древняго и новаго времени и за свои произведенія приобрѣлъ любовь нѣмецкаго парода, сердце котораго онъ глубоко затронуł: то они могли вмѣстѣ воззвать къ этому Ахиллесу, который оставался въ царствѣ мертвыхъ:

> «Прежде при жизни мы чтили тебя межъ богами,
> Нынѣ ты мертвъ, и твой духъ царитъ надъ духами!»

M. K.

ОБЪ ИЗДАНИИ
ФИЛОЛОГИЧЕСКИХЪ ЗАПИСОКЪ
ВЪ 1861 году.

Приступая къ изданію Филологическихъ Записокъ, мы имѣли въ виду сдѣлать нашъ журналъ органомъ преподавателей Русскаго языка и Словесности для выраженія ихъ мнѣній, разсужденій, изслѣдованій, наблюденій и критики по предмету изученія Рус. яз. и Словесности.

Изданіемъ этого журнала мы желали дать возможность преподавателямъ заносить въ него, какъ въ хронику, всѣ современные взгляды на языкъ и Словесность, всякій новый вопросъ, всякое изслѣдованіе, всякую замѣтку, чтобы по этимъ даннымъ ближе можно было слѣдить за всѣми дѣлеженіями и явленіями въ области языконанія и за тѣмъ направленіемъ, какое получила въ наше время филологія. Мы желали бы, чтобы журналъ нашъ сдѣлался проводникомъ всѣхъ современныхъ вопросовъ, касающихся языка и Словесности и быль бы сборникомъ такихъ руководительныхъ естей, которые могли бы служить пособіемъ при преподаваніи Рус. яз. и Словесности.

Каждый, занимающійся Рус. яз. и Словесностью, безъ сомнѣнія, пришелъ къ какимъ нибудь выводамъ, сдѣлалъ какія нибудь наблюденія, собралъ какія нибудь замѣтки. Эти выводы, эти замѣтки и наблюденія, взятыя порозань, конечно, мало подвинутъ науку впередъ, но, взятыя въ сококупности, они, безъ сомнѣнія, составятъ значительный капиталъ въ наукѣ. Можетъ быть, надъ рѣшеніемъ одногоъ и того же вопроса, въ тиши кабинета, трудятся нѣсколько любителей род-

II

наго слова, но мы ничего не знаемъ и не видимъ резуль-
татовъ ихъ изслѣдованій потому, что у насъ не было та-
кого органа, гдѣ бы сосредоточивались мнѣнія преподава-
телей, высказывались разные взгляды на языкоученіе, тогда
какъ нѣкоторые, дѣйствительно, можетъ быть, желали бы
заявить свои идеи, свои взгляды и подѣлиться ими съ уче-
нымъ міромъ.

Мы посвятили всѣ свои силы и средства на служение
филологіи, — наукѣ далеко еще не установившейся въ со-
современномъ направлении: ученые не рѣшили еще главнаго
вопроса, — какъ вести дѣло преподаванія Русскаго языка и
Словесности, какъ и чѣмъ полезнѣе и больше заниматься съ
учанцамися, не говоря о другихъ спорныхъ вопросахъ, съ
которыми преподавателю часто приходится встрѣчаться.
Прежнее теоретическое преподаваніе отечественнаго языка
не годилось, — обратились къ практическому способу препо-
даванія, но и практическій методъ, недовольно выясненный,
оказывается пока такъ же малоплоднымъ, какъ и теоретическій.

При такомъ переходномъ состояніи, одни отчасти еще
держатся схоластической методы,—другие слѣдуютъ новой;
одни утверждаютъ, что теперь теоріи отжили свой вѣкъ,
и говорить: не пужно намъ никакихъ курсовъ теорій, ни-
какихъ учсбниковъ,—другие желаютъ знать, въ чемъ же
должна состоять метода преподаванія? Но что всего удиви-
тельнѣе,— тѣ, которые такъ прекрасно разсуждаютъ о пре-
подаваніи, не хотятъ высказать своихъ взглядовъ и убѣжде-
ній, или высказываютъ ихъ такъ общо, что онъ ничѣмъ
положительны. Не могутъ отозваться въ наукѣ и какъ-то
неуважительно отзываются о трудахъ своихъ предшественни-
ковъ, (какъ будто для нихъ все уже рѣшено!).

Редакція Ф. З., желая стать посредницею между тѣми
и другими, поставила себѣ между прочимъ выяснить это со-
временное требованіе науки, чтобы рѣшить, что должно со-
ставлять предметъ изученія языка и Словесности, въ какомъ
объемѣ, по какой методѣ, съ какими требованіями и пр. и
пр., а потому будетъ принимать на страницы своего изда-
нія всякаго рода вопросы и отвѣты за и противъ.

III

Если мы не успѣли еще многаго высказать въ первыхъ выпускахъ нашего журнала, то потому только, что, при такихъ разнообразныхъ взглядахъ на языкъ и Словесность, необходимо было прежде всего поднять побольше вопросовъ, чтобы вызвать тѣхъ передовыхъ тружениковъ науки, мнѣнія которыхъ, относительно преподаванія и изученія языка въ Словесности, Редакціи Ф. З. очень желательно было бы слышать. Правда, явились и критики, но, къ сожалѣнію, не съ словомъ участія и помощи общему дѣлу, а съ желаніемъ указать оды и недостатки въ нашемъ издании, не указали,—къ какимъ сами они пришли положительнымъ результатамъ въ дѣлѣ преподаванія и изученія языка и Словесности, какіе рѣшили трудные вопросы науки? Крайне сожалѣемъ, отчего критики нынѣ скрываютъ свои собственные взгляды на это дѣло, свои и убѣжденія, отчего не хотятъ удѣлить хотя частицу своихъ умственныхъ сокровищъ для пользы науки? Наконецъ, если мы не могли на первый разъ вполнѣ удовлетворить многимъ ожиданіямъ, то, въ свою очередь не можемъ не сказать, что это зависѣло не столько отъ Редакціи, сколько отъ того, что мы не получили еще объѣщанныхъ намъ статей отъ тѣхъ передовыхъ людей, отъ которыхъ и наука, и публика, учащіе и учащіеся ожидаютъ многаго. Мы предлагаемъ органъ для выраженія мнѣній и разсужденій о предметѣ, такъ близкомъ къ каждому изъ насъ, но съ тѣмъ выѣстѣ от такомъ предмета, область котораго такъ еще мало у насъ разработана, что еще много надо трудиться здѣсь, и трудиться не одному—двѣмъ—десятерымъ, а всѣмъ, для кого дорога словесность. Наше дѣло такого рода, что оно непремѣнно требуетъ общаго участія, общихъ силъ;—но одинъ воинъ въ полѣ не воинъ. Нашъ девизъ—умѣ хорошо, а два еще лучше,—сто головъ—сто умовъ,— даетъ намъ смѣлость надѣяться на успѣхъ въ будущемъ, но снимаетъ съ насъ долю отвѣтственности за прошедшее. Только при общемъ усиліи и стремленіи многихъ дѣятелей къ одному общему благу всякое дѣло быстро идетъ впередъ. Вполнѣ надѣемся, что наше издание, принятое съ такою цѣлюю и съ такимъ направленіемъ, поддержать любители роднаго слова, которые дорожатъ успѣхами просвѣщенія.

IV

Мы призываем всѣхъ знатоковъ и любителей роднаго слова, всѣхъ преподавателей Рус. яз. и Сл. содѣйствовать намъ по воаможности въ благомъ предприятіи. Мы, во имя науки и любви къ слову, просимъ всѣхъ, кому дороги успѣхи нашей Словесности, подѣлиться съ нашими читателями своими умственными сокровищами, добытыми наукою и опытомъ. Мы увѣрены, что почтенные наши филологи, профессоры, преподаватели, наставники и любители роднаго слова не откажутъ намъ въ просвѣщенномъ сочувствіи и участіи въ предпринятомъ нами изданіи. Надѣмся, что польза избранной нами задачи побудитъ всѣхъ истинно преданныхъ наукъ соединиться съ нами и принести для общественнаго образованія и для успѣховъ просвѣщенія, кто что можетъ.

Мы знаемъ, что въ общей семьѣ преподавателей много трудящихся, много преданныхъ наукъ съ любовію, и увѣрены, что многіе не откажутъ намъ въ своемъ сочувствіи и сотрудничествѣ; мы даже смѣемъ думать, что цѣль предпринятаго нами изданія и польза изученія роднаго слова, можетъ быть, вызоветъ такихъ дѣятелей, которые обратятъ на себя вниманіе своими трудами,— и займутъ почетное мѣсто въ филологіи.

Программа журнала состоитъ изъ слѣдующихъ отѣловъ.

I. ИЗСЛѣДОВАНИЯ: сюда будутъ входить статьи по разнымъ отѣламъ Рус. яз. и Сл. какъ-то: 1) изложеніе и развитіе вопросовъ, заключающихся въ программахъ разныхъ вѣдомствъ учебныхъ заведеній; 2) изложение вопросовъ относительно историческаго развитія языка и сравнѣннаго языкоученія; 3) развитіе такихъ вопросовъ, которые еще мало изслѣдованы или вовсе не тронуты въ нашей филологической литературѣ; 4) пробныя и другія лекціи, или отрывки изъ нихъ, по Рус. яз. и Сл., поэзіи, Пѣсторіи Литературы,—могутъ входить даже цѣлые курсы, руководства или учебники; 5) также будутъ помѣщаться диссертациі на право преподаванія Рус. яз. и Сл. и 6) сюда могутъ входить также статьи изъ Логики и Психологіи, имѣющія

V

связь съ языкоученіемъ. Статьи эти должны излагаться удобопо-
нятнымъ, популярнымъ языкомъ, съ цѣлію освободить наше
изложение Логики отъ тяготѣющаго надъ нимъ германизма и
туманныхъ философскихъ отвлеченностей; (это попытка, до
какой степени возможно упростить это изложение).

## II. ЗАМѣТКИ. Сюда будутъ входить легкія статьи, не требующія ученой обработки, какъ-то: наблюденія надъ составомъ Русскаго языка и живымъ его употребленіемъ въ изустной рѣчи и въ литературѣ; разныя мнѣнія, сужденія объ улучшеніи преподаванія, (разные приемы преподаванія, кто какъ достигалъ успѣховъ въ преподаваніи), разныя методы и программы,—разные взгляды на нѣкоторые пункты языка,—разнорѣчія, указанія на излишества, на тотъ или другой недостатокъ въ руководствахъ, сужденія и споры въ нѣкоторыхъ статьяхъ, возникшіе по поводу различныхъ вопросовъ, недоумѣній и возраженій при пробныхъ якціяхъ или во время экзаменовъ и пр. и пр.,—словомъ, это будетъ обмѣнъ мыслей между преподавателями.

## III. КРИТИКА и БИБЛИОГРАФІЯ.
Этотъ отдѣлъ будутъ составлять 1) критическіе разборы статей филологическаго содержанія, помѣщенныхъ въ другихъ периодическихъ изданияхъ, съ указаніемъ примѣнимости ихъ къ преподаванію; 2) библиографія учебныхъ руководствъ по Рус. яз. и Сл. съ критическимъ разборомъ ихъ и съ указаніемъ примѣнимости ихъ къ преподаванію; 3) разборы лучшихъ литературныхъ произведеній современныхъ нашихъ писателей, съ указаніемъ—цѣл, направленія, содержанія и расположенія мыслей цѣлаго сочиненія, отличительныхъ его особенностей, тонкостей, меткостей выраженія и красотъ языка, словомъ,—здѣсь должно быть указано все, чѣмъ отличается прописаніе одногоъ писателя отъ другаго, что вносится писателемъ новаго въ языкъ, какое онъ письетъ влияніе на другихъ и пр.

## IV. СМѣСЬ.
Сюда войдутъ статьи, 1) касающіяся свѣствъ разговорнаго языка, въ особенности народнаго,—(народная словесность, народные говоры); 2) разныя краткія замѣтки о языках вообще,—письма, запросы, отвѣты, поправки, догадки и т. п.

VI

V. ПРИЛОЖЕНІЕ. Здѣсь будутъ помѣщаться 1) переводы и извѣлеченія изъ классическихъ произведеній извѣстнѣйшихъ филологовъ и эстетиковъ, особенно переводы образцовыхъ литературныхъ произведеній по Исторіи Литературы и разборы ихъ; 2) переводы поэтическихъ произведеній разныхъ вѣковъ и народовъ, особенно среднихъ вѣковъ— (Оссіанъ, Нибелунги, Провансальская поэзія, сказанія объ Артурѣ, Карлѣ Великомъ) и пр. и пр. 3) извѣлеченія изъ статей филологическаго содержанія, разбросанныхъ въ разныхъ періодическихъ изданіяхъ, особенно чѣмъ либо замѣчательныхъ, или заимствованіе нѣкоторыхъ изъ нихъ и наконецъ 4) здѣсь будетъ помѣщаться библиографическій указатель книгъ и статей по Рус. яз. и Сл. отдѣльно вышедшихъ, или помѣщенныхъ въ разныхъ періодическихъ изданияхъ, какъ указатель матеріаловъ, часто необходимыхъ для преподавателя.

Въ прошломъ году въ вышедшихъ уже выпускахъ помѣщены слѣдующія статьи: «Что у насъ сдѣлано на пользу изученія Русскаго яз. и что дѣлается? Въ чемъ нуждается наша учебная филологическая литература?» С. З. «Три направленія теоріи роднаго языка.» В. Половцова. «Связь между физиологіей и лингвистикой.» Н. Волоцкого. «Взглядъ на правописаніе русское. А. Х. Замѣтки по Всеобщей Словесности «Я. Амфи-театрова.» Введеніе въ теорію Словесности; Теорія сочиненій.» В. Малыхина. «О народной изустной Словесностп» Попова. «Мысли о преподаваніи Рус. языка.» «Замѣчаніе о практическомъ преподаваніи Рус. языка.» А. Дмитрюкова. «Отношеніе слова къ мысли» В. Студенецкаго. «Приготовительный курсъ Рус. яз. сост. Михельсонъ» (разборъ). «С среднемъ родѣ въ народномъ говорѣ Вор. губерніп» А. Х «Организмъ языка Беккера.» (Переводъ съ нѣмецкаго) «Заслуги Лессинга для нѣмецкой драмы» (переводъ съ нѣмецкаго). Въ V и VI выпускахъ (которые печатаются) между прочимъ будутъ помѣщены статьи: «Предметъ науки о Словесности (вступительная лекція)» В. Пѣвницкаго. «Значеніе изящныхъ искусствъ вообще и поэзіи въ особенности» Н. Малыхина. «Причины неуспѣшнаго преподаванія Рус. яз. въ уѣздныхъ

VII

училищахъ; учителя К... Сочиненіе, какъ развитіе и изложение мысли.» «Объ отношении слова къ мысли» Библіографическій указатель книгъ и статей по Рус. яз. и Слов. (полный) за 1859 годъ.

Въ настоящемъ 1861 году въ Ф. З. между прочими будутъ помѣщены слѣдующія статьи. Правописаніе съ доказательствами,— Особенности Рус. языка; — Физіологія звуковъ.,— Утраты и пріобрѣтенія въ языкѣ, — Современные слова и обороты рѣчи, — Языкъ Логики; — Библіографическій указатель книгъ и статей по части языкознанія за 1860 г., — Словарь Русскихъ писательницъ за цѣлое столѣтіе (1759—1859), — съ критическою статью о ихъ дѣятельности, О Старооскольскомъ народномъ говорѣ, — Организмъ языка Беккера (будетъ продолжаться), — О языкахъ и нарѣчіяхъ разныхъ народовъ Вирея (переводъ)—Сверхъ того имѣются въ виду статьи: Овліяніи польскаго элемента на Русскій языкъ, Бѣлорусскій и Малорусскій, — Пробная лекція по Рус. языку по новой методѣ, — Программа Рус. языка, — Опытъ Словаря Русско-Славянскаго, — извлеченіе изъ Всеобщей Грамматики Яховича (переводъ съ Польскаго), — Ученая переписка между двумя преподавателями о грамматикѣ и пр. Сверхъ того намъ обѣщаны еще публичныя лекціи Русской Словесности Исторіи Литературы.

Редакція Ф. З. употребитъ всѣ усилия, чтобы читателямъ доставить болѣе или менѣе интересныя статьи, и намѣрена нѣсколько увеличить объемъ журнала, именно—вмѣсто 4—5 листовъ будетъ выдавать выпускъ отъ 5 до 7 печатныхъ листовъ (если средства Редакціи позволятъ); — всѣхъ выпусковъ въ годъ будетъ ШЕСТЬ.

Филологическія Записки издаются въ ВОРОНЕЖѣ.

ЦБНА годовому изданію безъ пересылки 4 р. 50 к. съ пересылкою во всѣ города 5 р. сер.

Подписка на журналъ принимается:

въ ВОРОНЕЖѣ въ Редакціи Филологическихъ Записокъ,

ПРЕДМЕТЪ НАУКИ

0

СЛОВЕСНОСТИ.

(Отрывокъ изъ лекцій по Словесности.)

Ни одной наукѣ не выпала на долю такая странная и несчастная судьба, какая тяготитъ науку Словесности. Опа стоитъ, можно сказать, во главѣ общаго человѣческаго образованія и существуетъ во всѣхъ школахъ, какъ одна изъ самыхъ необходимыхъ наукъ. Съ древнихъ временъ ее изучалъ и изучаетъ всякій, желающий владѣть мыслію и перомъ. И если бы мы захотѣли перечислить всѣхъ учителей Словесности, извѣстныхъ въ исторіи своею учебно-литературною дѣятельностію, начавъ рядъ ихъ, вмѣстѣ съ Квинтилианомъ, съ Эмпедокла, Коракса и Тисія или съ Горгія Леонгійскаго, то вы изумились бы огромному количеству руководствъ по системѣ Словесности, завѣщанныхъ намъ прежними вѣками и поколѣніями: въ этомъ отношеніи не можетъ спорить съ Словесностію ни одна наука. При этомъ внѣшнемъ богатствѣ надлежало бы ожидать, что со всею отчетливостію будетъ опредѣлено и выяснено содержаніе науки, излагаемой и изслѣдуемой такъ часто ревностными представителями ея, не боявшимися выступать передъ обществомъ съ результатами своихъ многолѣтнихъ трудовъ и размышленій. Между тѣмъ здѣсь такой густой туманъ, какого невидать въ другихъ научныхъ сферахъ. Ученые доселѣ не установили твердаго взгляда на предметъ науки Словесности, не выяснили ея содержанія и не разграничили ея объема. А различіе цѣлей, для которыхъ обыкновенно изучается Словесность, поддерживаетъ ту путаницу, какая здѣсь очевидна. Адепта Словесности при первомъ шагѣ встрѣчаетъ тяжелый вопросъ о самомъ предметѣ его науки. Въ другихъ наукахъ съ перваго раза видно, о чемъ онѣ гово-

16

230

Филологическая Записки.

рять. А наша наука должна еще искать своего предмета
и стараться отмежевать себя какойнибудь не безплодный
уголокъ на полѣ знания. Особенно въ наше время такая бѣ-
да существуетъ для словесности, когда прежние избитые пу-
ти ея оказались путями малогодными и неправильными.
Наши старики опредѣляли Словесность наукою, научающею
сочинять, т. е. правильно и краснорѣчиво излагать свои
мысли и умѣть хорошо писать о всякомъ предметѣ. Они ви-
дѣли въ ней сборъ правилъ о томъ, какъ упражняться въ
сочиненіяхъ,— и были довольны своимъ опредѣленіемъ. Те-
перь прошла та пора счастливаго довольства, и дѣдовскій
схоластицизмъ не удовлетворяетъ насъ. Намъ наскучили су-
хія и безполезныя рѣчи объ изобрѣтеніи, расположеніи и вы-
раженіи мыслей, и мы съ саркатическою ироніею начали раз-
рушать подпертыя схоластикою бумажныя построенія древ-
нихъ риторовъ; и вотъ не осталось и камня на камнѣ изъ
прежняго зданія, красовавшагося цѣлые вѣка; открылась
надобность въ новомъ зданіи. Но создать не такъ легко,
какъ разрушать, и новое зданіе подвигается впередъ чрез-
вычайно медленно. Словесность, какъ наука, представляетъ
изъ себя широкое невоздѣланное поле: среди него вы ви-
дите много развалинъ, своею формою напоминающихъ вре-
мена софистовъ или средне-вѣковой схоластики, а на мѣстѣ
этихъ развалинъ или рядомъ съ ними не возвышаются но-
выя прочныя и красивыя зданія. Новыхъ модниковъ въ на-
укѣ довольно. Но мы видимъ часто, что эти модники про-
буждаютъ къ жизни тѣже старая кости, которые такъ опро-
тивѣли намъ въ своей схоластической формѣ, и надъ кото-
рыми въ другой разъ они не насмѣются досыта. Эти сухія
кости они покроютъ современнымъ лоскомъ, думаютъ, что
совершенно пересоздали науку. Много ходить по свѣту та-
кихъ разукрашенныхъ, но не оживленныхъ замогильныхъ
рыцарей въ образѣ книгъ. И не смотря на неумолчные и
непрестанные крики объ уродливости стараго, о необходимости
радикальнаго преобразованія, поется большею частію
одна и та же старая пѣсня, только на новый ладъ. Видя
въ области науки о Словесности все въ развалинахъ, вяло
и неудачно поправляемыхъ, многіе съ скептическимъ недо-
вѣріемъ смотрятъ на всякую попытку возсозданія науки, и
даже берутъ смѣлость доказывать невозможность законнаго

ПРЕДМЕТЪ НАУКИ О СЛОВЕСНОСТИ.

231

и самостоятельнаго существованія ея въ области солидныхъ и точныхъ знаний. Эти люди въ своемъ представленіи принимаютъ отжившую временную условную форму науки за абсолютное существо ея, и изъ-за отжившей формы не умѣютъ уважать ея идеи и существеннаго значенія. При такомъ положеніи дѣла, вопросъ о предметѣ Словесности получаетъ особенную знаменательность, и точное опредѣленіе того, о чемъ она должна говорить, должно служить первымъ шагомъ къ ея обновленію, и можетъ проливать на нее такой благопріятный свѣтъ, въ какомъ не привыкла видѣть его наша образованная публика, помня старые годы, тяжкіе и безплодные для исторіи нашей науки.

О чемъ же должна говорить наука Словесности? что-бы отвѣчать на этотъ вопросъ, мы обращаемся къ названію науки, которое должно служить наглядною, для всѣхъ понятною вывѣскою, указывающею на ея содержаніе, и强大ію этимологическаго анализа желали бы опредѣлить предметъ ея. Но здѣсь названіе науки очень мало и не точно характиризуетъ дѣло; мы допустимъ значительную фальшь въ представленіи, если словесность будемъ опредѣлять по тому названію, какое она носить; тогда мы заставимъ ее заниматься тѣмъ, что составляетъ едва второстепенный элементъ въ ея предметѣ. Названіе Словесности, по широтѣ своего значенія, годно развѣ для характеристики всего круга словесныхъ наукъ, который очень обширенъ и разнообразенъ. Предъ нашими глазами этотъ кругъ раздѣляется на двѣ различныя и самостоятельныя категоріи.

Въ первой категоріи слово является какъ особый объективный міръ, съ силою необходимости вырастающій изъ глубины человѣческаго духа, имѣющій свою организацію и свои законы развитія. Разумное начало, живущее въ человѣкѣ, постоянно дѣйствуетъ на этотъ міръ, но объективная сила этого міра поглощаетъ въ себѣ всѣ частныя субъективныя дѣйствія, и далекая отъ оцѣпенѣлой твердости, какъ судьба, царитъ надъ измѣнчивостію міра субъективнаго. Изслѣдованію этого міра, имѣющего свою самостоятельность, посвященъ рядъ наукъ лингвистическихъ или грамматическихъ (въ тѣсномъ смыслѣ словесныхъ). Устройство слова въ основныхъ своихъ законахъ и самыхъ общихъ своихъ видоизмѣненіхъ всегда одинаково и неизмѣнно; но въ самомъ составѣ и сочетаніи звуковъ, въ ко-

232

Филологическая Записки.

торыхъ воплощается внутренняя сила слова, лежить стремленіе къ разъединенію, есть открытая сторона для действія и вліянія личнаго субъективнаго начала; отсюда единичная форма человѣческаго слова раздрабилась на множество оттѣнковъ въ видѣ народныхъ языковъ. Такимъ образомъ явилась грамматика общая, изслѣдывающая устройство человѣческаго слова вообще, явились частныя грамматики разныхъ языковъ, явились наконецъ грамматики общесравнительныя, объясняющія и сравнивающія строеніе различныхъ народныхъ языковъ. Далѣе, слово само въ себѣ, какъ аттрибутъ человѣческой природы, не имѣло бы исторіи. Но сила объективная, присущая слову, развитіе объектировавшагося слова подъ постояннымъ вліяніемъ на него смѣняющихся поколѣній и развѣтленіе слова на языки, нарѣчія и поднарѣчія сдѣлали возможнымъ и нужнымъ какъ историческое изслѣдованіе слова человѣческаго вообще, такъ и исторію различныхъ народныхъ языковъ въ частности. Вотъ первая категорія словесныхъ наукъ. Хотя здѣсь слово разсматривается, какъ самостоятельный и независимый міръ, но мы не привыкли называть эту категорію наукъ тѣмъ словомъ, какое прямо указываетъ на ея содержаніе.

Въ другой категоріи, извѣстной подъ именемъ Словесности, — другой предметъ и другое основное понятіе. Туть слово уже не является такимъ самостоятельнымъ элементомъ, какимъ оно является предъ взоромъ филолога, а нисходить до степени виѣшняго матеріяла или орудія, которымъ пользуется другое самостоятельное начало, какъ вещію служебною. Элементъ, который требуетъ для себя научнаго изслѣдованія въ системѣ словесности, и даетъ ей свое независимое содержаніе,—это міръ внутреннихъ помысловъ, раждающихся въ душѣ народа или человѣка, и при посредствѣ слова переходящихъ во виѣшнее реальное бытіе, міръ, предъявляющій свои законы и имѣющий свою физіономію. Его видимыя границы, границы литературы, начинающейся безсознательнымъ лепетомъ народной фантазіи и кончающейся художественнымъ созданіемъ личной геніальной силы. По всей широтѣ этого міра проходить идея свободнаго творчества человѣческой мысли, въ которомъ видится намъ самый роскошный цвѣтъ душевной жизнедѣятельности. Область языка по отношению къ области литературы тоже, что область

ПРЕДМЕТЪ НАУКИ О СЛОВЕСНОСТИ.

233

необходимаго внѣшняго бытія по отношенію къ бытію ду-
ховному, опредѣляемому свободою. Если человѣка называ-
ютъ творцемъ своего языка, то онъ здѣсь творецъ безсознатель-
ный, по дѣйствію инстинкта воспроизводящій въ себѣ языковые
элементы, съ примѣсьо невольнаго субъективнаго оттѣнка. Въ
мірѣ литературы гораздо больше простора личной самодѣ-
ятельности; основные законы литературнаго творчества, за-
коны вкуса не налегаютъ на трудящіяся силы съ непобѣди-
мостію законовъ непреложныхъ, а допускаютъ возможность
легкаго уклоненія отъ нихъ. Меньше связывая человѣка,
какъ законы высшей сферы, они гораздо труднѣе даются
человѣку, чѣмъ законы языка. Въ области языка каждый,
надѣленный сознаніемъ, владѣетъ щедро разсыпаннымъ бо-
гатствомъ; область литературы также открыта для всѣхъ,
но въ ней трудятся дѣятельно, и воздѣлываютъ ее только люди,
выдающіеся изъ массы; даже пассивное участіе въ ней усло-
вливается большею или меньшею подготовкою.

Словесность представляли прежде и многіе представля-
ютъ теперь наукою чисто-формальною, не имѣющею реаль-
наго содержанія. Этотъ взглядъ былъ для нея сущею напастью и
облекъ ее тою тощю схоластикою, въ которой стыдно ей явиться
въ кругъ солидныхъ знаний. Но міръ литературнаго творче-
ства, предметъ Словесности, не есть міръ пустыхъ формъ и
однихъ отвлеченныхъ категорій. Онъ предлагаетъ для из-
слѣдованія такія же дѣйствительные и реальные факты, та-
кія же данные, на какихъ основывается и какія изслѣдуетъ
естественная наука, напр. Ботаника, Зоологія. Или, если
здѣсь параллель не можетъ быть точною и вполне соотвѣт-
ственною, то мы указываемъ для сравненія на міръ права
и нравственной дѣятельности, который также дѣйствителенъ
и реаленъ, какъ міръ литературы. Для насъ жизнь и ре-
альность лежитъ не въ одной мертвой матеріи, но и въ ки-
пучихъ проявленіяхъ человѣческихъ стремленій. И если дѣй-
ствителенъ для насъ листъ, выростающій на деревѣ, то тѣмъ
болѣе дѣйствительнымъ долженъ казаться плодъ разумнаго
и свободнаго духа, какой представляетъ изъ себя litera-
tura, брать ли ее въ частномъ, отдѣльномъ моментѣ или
во всей цѣлости ея законовъ. Наглядное выраженіе реаль-
наго содержанія предмета нашей науки—въ исторіи,— и
исторія литературы, существенная и необходимая часть въ

234

Филологическія Записки.

полной системѣ словесности, очень ясно говоритъ противъ
всѣхъ формалистовъ въ этой наукѣ, боящихся дать ей какое-ни-
будь жизненное содержаніе. Исторія литературы говорить
не объ однихъ формахъ, въ какія укладывалась и въ какихъ
проявлялась творческая человѣческая мысль; она не пони-
мала бы своего назначенія, если бы вдалась въ сухую но-
менклатуру твореній, подходящихъ къ той или другой фор-
мѣ. Ея предметъ—идеалы, выроставшіе изъ глубины человѣ-
ческаго духа, ихъ развитіе и движеніе по вѣкамъ и народ-
дамъ. Она показываетъ рядъ твореній, въ которыхъ вопло-
щается благородная эссенція историческаго духа, и потому,
какъ живая часть, проходитъ по всей широтѣ и длинѣ
исторіи, и по отношению къ реальному значенію имѣетъ та-
кія же права, какъ и общая исторія народа или человѣчества.

Мы впрочемъ не хотимъ укрыться въ исторію литера-
туры, чтобы избѣжать той сухой формалистики, отъ которой
не знаютъ какъ спастись въ теоріи Словесности. Пренебре-
женіе теоріею могло и можетъ имѣть силу, какъ крайняя
реакція господству лживой теоріи: примѣръ такой реакціи
виденъ былъ въ вѣкъ пылкаго романтизма, когда свѣжему
чувству до крайности опротивѣла автократическая и слѣпая
теорія псевдоклассицизма. Исторія литературы, какъ бы ни
была полна, недостаточна для полнаго выясненія своего пред-
мета: она знакомитъ насъ съ историческимъ развитіемъ ли-
тературнаго творчества, но не дѣлаетъ насъ его судьями, не
даетъ намъ критерія, изъ котораго бы освѣщался весь этотъ
широкій міръ, изъ котораго бы выяснилось его начало, его
норма и его цѣли. Мы знаемъ отрывки, знаемъ одну внѣш-
нюю сторону литературы, какъ предмета словесности, когда
знакомы съ ея исторіею. Теорія Словесности восполняетъ и
уясняетъ историческое знаніе литературы. Она должна пред-
ставить цѣльный образъ той идеи, которая въ опытѣ суще-
ствуетъ въ видѣ литературы и раздробляется на множество
индивидуальныхъ явленій, служащихъ одно другому воспол-
неніемъ. Предметъ, какъ вдите, широкій и на столько же
дѣйствительный, на сколько дѣйствительны историческія его
проявленія.

Мы выразимъ его яснѣе и подробнѣе, чтобы не подать
повода къ ложнымъ толкованіямъ.

Когда наука поставляетъ своею задачею начертать цѣль-

ПРЕДМЕТЪ НАУКИ О СЛОВЕСНОСТИ.

235

ный идеальный образъ литературнаго произведенія, носящійся
надъ совокупностію эмпирическихъ явленій литературы, какъ
надъ своимъ осуществленіемъ, когда она хочетъ проникнуть
сознательною мыслію весь міръ литературы, отъ сокровен-
ныхъ и первоначальныхъ основаній до крайнихъ развѣтвл-
ній ея въ опытѣ, то первый предметъ, бросающійся ей въ
глаза,—понятіе творчества человѣческаго духа, выражаю-
щагося въ словесныхъ произведеніяхъ. Это понятіе должно
служить для нея исходною точкою; творческія силы человѣ-
ческаго духа—та внутренняя плодовитая почва, изъ которой
выростаютъ всѣ роскошныя произведенія, украшающія поле
литературы. Онѣ представляютъ изъ себя морскую пѣну,
отдѣляющуюся на поверхность жизни изъ бездоннаго моря
сущности, и изъ этой морской пѣны выходить на свѣтъ бо-
гиня красоты во всемъ своемъ великолѣпіи, со всѣми, Богъ
вѣсть откуда, вдругъ образовавшимися небесными чертами.
Въ этихъ творческихъ силахъ литература существуетъ въ
своемъ зародышѣ, какъ зерно, стремящееся выйти на от-
крытый воздухъ изъ темной почвы субъективнаго. Анали-
зируя и разъясняя понятіе творчества, совмѣщающаго въ
себѣ все бытіе литературы въ ея возможности или идей,
наука обратить вниманіе на тѣ потребности, изъ которыхъ
возникаетъ необходимость ея существованія, на тѣ внутрен-
ніе законы, по которымъ дѣйствуетъ творческій духъ, пере-
водя во внѣ изъ своей внутренней глубины заключенные въ
немъ помыслы на тѣ стороннія условія, которые могутъ
возбуждать и усиливать творческую дѣятельность или ослаб-
лять ее и низводить съ прямаго пути, и наконецъ на раз-
ныя степени ея внутренней энергіи и внешняя проявленія...

Анализомъ понятія о субъективномъ творчествѣ мы клад-
демъ первый камень въ зданіи науки о словесности, но
имъ однимъ не можемъ ограничивать ее. Наука должна рас-
крыть объективное бытіе литературы, должна анатомически
разложить его, какъ цѣльный независимый органическій міръ,
также могущій имѣть свою философію, какъ имѣетъ ее и
организмъ языка. Предъ взоромъ наблюдателя или изслѣдо-
вателя литературный организмъ является состоящимъ изъ
двухъ составныхъ элементовъ: его одушевляетъ внутренняя
идея, а дѣлается онъ видимымъ и осязаемымъ для насъ
при посредствѣ слова, служащаго необходимымъ средствомъ

236

Филологическія Записки.

для проявленія его внутренняго духовнаго содержанія. Эти два элемента дають два разные отдѣла нашей наукѣ, изъ которыхъ одинъ главный говоритъ о внутренней сторонѣ літературы, а другой о внѣшней ея сторонѣ, необходимой для выраженія стороны внутренней. Существо внутренней стороны литературнаго міра и литературнаго произведенія вообще мы узнаемъ тогда, когда выяснимъ его содержаніе и главныя его качества. О содержаніи литературныхъ произведеній, говорить, не мѣсто говорить въ системѣ словесности; потому что это содержаніе берется готовое въ каждое литературное произведение и само по себѣ входить къ кругъ изслѣдованій разныхъ наукъ, такъ называемыхъ реальныхъ. Но это могло бы быть справедливо только тогда, когда бы мы ограничили теорію литературы теоріею одной ученой прозы; да и здѣсь умѣстны, если не матеріальные разборы содержанія, то общія замѣчанія касательно его качества и общихъ условій его развитія. Но не въ этомъ одномъ смыслѣ внутренняя сторона литературы подпадаетъ вниманію науки, изслѣдывающей ее. Что мы разумѣемъ подъ именемъ литературы въ точномъ и тѣсномъ смыслѣ, то имѣетъ свой предметъ, не составляющій спеціального содержанія другихъ наукъ, и ей одной принадлежащій. Одна великая идея, какъ душа или какъ жизненный нервъ, проходить по всему составу литературы, и частныя творенія — отдѣльные члены великаго организма. Какъ будто инструментъ съ натянутыми струнами — цѣлость литературы; человѣческое творчество ударяетъ объ эти струны, и вызываетъ тотъ или другой частный звукъ. Намъ кажется, выяснить идею, лежащую въ основѣ существованія эмпирической літературы и осуществляемой ею, — необходимый долгъ науки о литературѣ, если только она хочетъ имѣть полноту и не хочетъ упускать изъ вниманія существенныхъ вопросовъ, предлагаемыхъ ей ея предметомъ. Мы поймемъ только тогда задачу литературы, и будемъ видѣть значеніе эмпирическихъ литературныхъ явленій, если предъ нами ясно будетъ носиться та жизненная идеальная сила, которая находить для себя осуществленіе въ литературѣ. Наука не выдумываетъ этой идеи а priori, а только уясняетъ то, что носится предъ сознаніемъ всѣхъ образованныхъ людей, что темно или ясно даетъ себя чувствовать при знакомствѣ съ данными въ опы-

ПРЕДМЕТЪ НАУКИ О СЛОВЕСНОСТИ.

237

тѣ литературными произведеніями. — Въ каждомъ частномъ
случаѣ, въ каждомъ данномъ произведеніи общая идея, ле-
жащая въ основѣ литературы, формируется и дѣлается вид-
ною для нашего внутренняго представленія въ элементѣ эм-
пирико-историческомъ или гномическомъ. Это формирование
идеи и значеніе здѣсь эмпирико-историческаго и гномичес-
каго элемента также требуютъ для себя въ наукѣ нарочи-
таго изслѣдованія. Изъ этого составляется другой общій
вопросъ для теоріи, имѣющей своюю задачею разъясненіе внут-
ренней стороны литературнаго организма. Онъ ведетъ за
собою вопросъ о композиціи въ литературномъ произведеніи.
Здѣсь идея окончательно созрѣваетъ для явленія на свѣтъ и
обособившись принимаетъ на себя индивидуальную печать,
свой оригинальный ростъ, свою личную структуру.

Языкъ, служащій для внешней стороны литературнаго
произведения, входитъ въ нашу систему не самъ по себѣ,
какъ особый самостоятельный міръ, не своими законами и
формами (въ этомъ смыслѣ его разсматриваетъ грамматика),
а только какъ служебная внешняя форма литературнаго
произведения. Часть науки, разсуждающую объ этомъ, на-
зываютъ риторикою или стилистикою, и эту-то часть часто
заставляютъ говорить о томъ, что вовсе къ ней не отно-
сится, напр. о періодахъ, силлогизмахъ и т. п. Предметъ
ея — условія красоты литературнаго выраженія, или качества
обработаннаго литературнаго языка, ни больше ни меньше.
Въ литературѣ языкъ потерялъ свою самостоятельность, и
сдѣлался послушнымъ орудіемъ литературной идеи, и Сло-
весность или наука о литературѣ слѣдить не этимологиче-
скіе и синтаксическіе законы языка, а тѣ перемѣны, какія
проистекаютъ въ немъ, когда простираетъ на него свою
власть идея изящества, и возводить его, какъ простой чув-
ственный матеріалъ, на степень формы для выраженія lite-
ратурныхъ идей, говоритъ о тѣхъ условіяхъ, безъ выпол-
ненія которыхъ языкъ не можетъ быть хорошимъ litera-
турнымъ языкомъ. Изслѣдуя законы обработаннаго litera-
турнаго языка, наука должна показать общія свойства, опре-
дѣлующія характеръ настоящаго очищенаго литературнаго
выраженія и тѣ различія, какія существуютъ въ немъ при
единствѣ общихъ законовъ, имѣющихъ силу и значеніе для
всѣхъ литературныхъ произведеній. Эти различія вводятся

16*

238

Филологическія Записки.

въ литературный языкъ понятіемъ слога, какъ индивидуальнаго способа выраженія и понятіемъ реторическихъ формъ рѣчи прозаической и стихотворной. Предметъ этотъ не подлежитъ вѣдѣнію ни грамматики, ни логики, и есть собственный удѣльный предметъ реторики. Языкъ отвлеченный отъ своей непосредственнойданности, поставленный подъ свѣтъ другой идеи, принимаетъ на себя новый лоскъ; тутъ происходитъ столкновеніе его естественныхъ правъ съ требованіями логическаго и эстетическаго благоустройства. Идея изящества не можетъ не уважать естественныхъ правъ языка, по языку, съ своей стороны, упорно отстающая свои законы, не можетъ, при своей гибкости, не принять на себя ея дѣйствія, ставши къ ней въ зависимое отношеніе. Языкъ, дѣлаясь языкомъ литературнымъ, пѣкоторымъ образомъ отрывается отъ своей цѣлости и непосредственности. Каждый разъ его нужно свободно возстановлять, чтобы сдѣлать прозрачною и приличною формою влагаемой въ него мысли или чувства. На поприщѣ этого возстановленія происходятъ явленія, которые имѣютъ свою важность, но нигдѣ не могутъ найти мѣста, кромѣ реторики, какъ части науки о литературѣ.

Литература не только есть цѣлость, заключающая въ себѣ части: она есть родъ, раздѣляющійся на виды. Развѣтвленіе литературы въ своихъ частнѣйшихъ видахъ—послѣдній вопросъ науки Словесности. Во всѣхъ видахъ литературныхъ произведеній общій родовой характеръ остается неизмѣннымъ; но видовая форма, въ какой обнаруживается родовой законъ, въ каждомъ изъ нихъ отлична отъ другихъ и имѣетъ свою особенность. Эта форма такъ или иначе преломляетъ общія родовыя свойства литературнаго произведенія, и въ этомъ преломленномъ видѣ представляетъ ихъ вниманію читателей. Теоріею этого преломленія идеала литературнаго произведенія, также восполняется теорія литературы, разсмотрѣной въ общей своей родовой цѣлости, какъ восполняется теорія свѣта теорією хроматизма. Въ видахъ литературныхъ произведеній съ идеаломъ литературнаго произведенія происходить то же, что съ бѣлымъ солнечнымъ лучемъ, когда при преломленіи онъ окрашивается въ тотъ или другой цвѣтъ.

Такимъ образомъ, вотъ какой удѣльный предметъ науки о Словесности: она говоритъ о законахъ литературнаго твор-

ПРЕДМЕТЪ НАУКИ О СЛОВЕСНОСТИ.

239

чества и о литературѣ, какъ о цѣльномъ объективномъ мірѣ,
имѣющемъ важное и самостоятельное значеніе въ ряду дѣя-
телей исторической жизни. Можетъ быть неяснымъ показ-
жется названіе литературы, которымъ мы характеризуемъ пред-
метъ своей науки, такъ какъ у насъ не установился точно
объемъ этого понятія. Имѣя въ виду эту неясность, мы счи-
таемъ нужнымъ замѣтить, что главное проявленіе litera-
tuры—поэзія и беллетристика, но только главное, а не един-
ственное; поэзія одна не обнимаетъ всей широты литературы.
Наука на ней сосредоточиваетъ свое вниманіе, но она мно-
гое бы упустила изъ вниманія, если бы замкунлась въ чи-
стый міръ поэтическаго искусства. И мы нарочно избѣга-
ли слова поэзіи, говоря о предметѣ науки Словесности, что-
бы не съузить понапрасну ея области. Литература не въ
поэзіи только, но всюду, гдѣ есть живое авторство, выра-
женное словомъ, гдѣ видны законы вкуса.

Не одинъ Гомеръ или Софоклъ служатъ представите-
лями литературнаго искусства; къ нимъ примыкаютъ и уче-
ный возвышенный Платонъ, и строгій, точный Аристотель.
Между крайними точками прозы и поэзіи неизмѣримое раз-
стояніе, но переходъ изъ прозы въ поэзію такъ незамѣтнѣ,
что онъ во многомъ раздѣляютъ одну судьбу и слѣдуютъ
одинаковымъ законамъ. Идея художественнаго творчества,
сосредоточивающагося въ поэзіи, идетъ чрезъ длинный
рядъ побочныхъ степеней, и въ области ученой прозы яв-
лется идеею вкуса, опредѣляющею композицію и выраже-
ніе литературнаго прозаического произведения. Вкусъ въ
этомъ случаѣ не есть пассивная или просто воспринимаю-
щая способность, это дѣятельное упорядочивающее чув-
ство, входящее въ міръ ученой прозы съ своими законами
и требованіями, которымъ она должна удовлетворять.

При всемъ томъ, основная точка зрѣнія на литерату-
ру и ея законы у насъ—эстетическая; литература не
поэтическая входитъ въ нашу систему на столько, на сколь-
ко въ ней отражается и подчиняетъ ее себѣ художествен-
ная идея. Выясняя идеалъ литературнаго произведения, мы
должны будемъ взять въ составъ своей науки много эле-
ментовъ эстетическихъ, которые напрасно изгоняютъ изъ
Словесноти люди не смѣющіе переступить предѣловъ,
однажды положенныхъ широтѣ развитію науки. Намъ ка-

ЗНАЧЕНІЕ

ИЗЯЩНЫХЪ ИСКУССТВЪ ВООБЩЕ

И ПОЭЗИИ ВЪ ОСОБЕННОСТИ.

Прекрасенъ міръ Божій по своему дивному устройству;
вѣчио творящая всемогущая Сила ни на мгповеніе не оста-
навливаетъ въ немъ своей дѣятельности, и тамъ, гдѣ, пови-
димому, смерть и тѣніе полагаютъ конецъ жизни, возни-
каетъ новая жизнь въ безконечно разнообразныхъ прояв-
леніяхъ. Умъ человѣческій не въ состояніи постигнуть этой
безпрерывной творческой дѣятельности; онъ изумляется при
видѣ того, какъ смерть раждаетъ жизнь, и сознавая въ
себѣ искру той же божественной сплы, стремится къ твор-
честву въ области изящнаго, къ созданію красоты идеаль-
ной. Созданіе не умирающей красоты есть задача изящна-
го искусства, проистекающаго изъ врожденной человѣку
способности сочувствовать прекрасному и производить его.
А потому, хотя природа плѣняетъ насъ красотою своихъ
произведеній, какъ напр. безграшчнымъ пространствомъ мо-
ря, роскошною зеленью луговъ, очаровательнымъ видомъ
голубаго неба, на которомъ блестятъ милліоны звѣздъ, фан-
тастическими узорами горъ, и т. п.; но все это не выра-
жаетъ духовной красоты, которая есть принадлежность ду-
ши человѣческой и въ созданіи которой человѣкъ является
творцемъ. Эта красота олицетворяется въ изящномъ искус-
ствѣ, которое, при помощи фантазіи, создаетъ идеалы, или
первообразы совершеннѣйшихъ предметовъ природы. Слѣдо-
вательно, изящное искусство есть идеальное воспроизведеніе
самой природы.

17

242

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАДИСКИ.

Идея вообще есть мысль, заключающая в себе множество других мыслей и для своего осуществления требующая какой либо формы. Она сама по себе может быть проста и понятна, но чтобы изъ нея образовалось прекрасное произведение, ей нужно выразиться в художественной форме. Оть различия формы, изображающей идею, зависить различие искусствъ. Формы, въ которыхъ осуществляются идеи, художникъ (творецъ изящного) беретъ изъ окружающего міра, изъ жизни дѣйствительной, и только посредствомъ фантазіи онъ соединяетъ существенный шія свойства многихъ предметовъ одного рода въ одно представление и создаетъ идеалъ, которому въ природѣ мы не найдемъ вполне соответствующаго предмета. Творчество художника заключается въ умѣньѣ найти приличную форму для идеи и въ способѣ осуществить эту идею въ образахъ, доступныхъ чувствамъ. Художникъ однако не ограничивается представлениемъ истины существующей, но создаетъ еще истину возможную, или поэтическую, которая хотя близка къ дѣйствительности, но не вполѣ съ нею согласна; она не преступаетъ законовъ возможности, но и не есть снимокъ съ дѣйствительсти. Поэтъ и вообще художникъ создаетъ образы для своихъ произведений изъ материаловъ, добытыхъ имъ посредствомъ наблюдений надъ міромъ дѣйствительнымъ; ему болѣе, чѣмъ кому либо другому, знакома физическая и духовная природа; онъ любить ее и сочувствуетъ ей. Ни о комъ другомъ нельзя сказать, какъ только о немъ:

Съ природой одною онъ жизнью дышалъ:

Ручья разумѣлъ лепетанье,

И говоръ древесныхъ листовъ понималт,

И чувствовалъ травъ прозябанье;

Была ему звѣздная книга ясна,

И съ нимъ говорила морская волна.

Однако при всей свободѣ творчества художникъ подчиняется законамъ разума, т. е. въ его созданіяхъ не должно заключаться такого вымысла, который бы противорѣчилъ дѣйствительности, иначе его произведенія будутъ пустыя мечтанія, лишения художественности, если въ нихъ по выраженію Виргилія:

Гуляетъ Китъ въ лѣсу, играетъ вепрь въ волнахъ!

Значеніе. изящныхъ искусствъ.

243

Слѣдовательно поэтическая истина есть не иное что, какъ согласіе образовъ фантазіи съ представленіями ума. Вь поэтической истины мы довольствуемся только возможностію существованія назвѣстнаго образа. Такъ напримѣръ у Пушкина разговѣръ Мазены съ Маріею не есть действительность, но мы вѣримъ его возможности и невольно сочувствуемъ той сценѣ, когда Мазена лукаво и съ настойчивостію требуетъ отъ Маріи рѣшительнаго отвѣта: чѣмъ она скорѣе готова пожертвовать—отцомъ или любовникомъ?

Всѣ произведения іискусствъ служатъ средствомъ для осуществленія идей духовной красоты или изящнаго. Но бываетъ, что художественные идеи представляютъ дурное и презрѣнное въ жизни; слѣдовательно можетъ родиться вопросъ: какая же тутъ красота? Нѣтъ ли здѣсь противорѣчія съ значеніемъ изящнаго искусства? Никакого. Нельзя назвать то или другое явленіе прекраснымъ или безобразнымъ безотносительно. Одна и та же творческая сила создала соловья и скорпіона, робкую горлицу и кровожаднаго тигра. И потому художникъ былъ бы одностороненъ, если бы изображалъ только предметы прекрасные, приводящіе душу въ умиленіе; напротивъ онъ можетъ изображать и предметы, поселяющіе отвращеніе, и такимъ образомъ отрицательно пробуждающіе въ насъ идею о прекрасномъ и любовь ко всему возвышенному и благородному. Одинъ и тотъ же художникъ можетъ изобразить предметъ высокій и ничтожный, на томъ основаніи, что онъ на все откликается своимъ чувствомъ. И потому нѣтъ ничего удивительнаго, что мы читаемъ у одного и того же поэта:

Лиза голову чесала
Скромно гребнемъ золотымъ;
Вырвавъ волосъ, привязала
Къ красотамъ меня своимъ и проч.

А въ другомъ произведеніи:

Я связь міровъ, повсюду сущихъ,
Я крайня степень вещества:
Я средоточіе живущихъ,
Черта начальная Божества.

244

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЯ ЗАПИСКИ

Я тѣломъ въ прахѣ истлѣваю,
Умомъ громамъ повелѣваю;
Я царь—я рабъ; —я червь—я богъ!...

Также намъ не покажется страннымъ, что поэтъ, на-
рисовавшій величественный образъ мудраго государя, по-
груженнаго въ думу объ основаніи города, который долженъ
повести Россію къ новой жизни, изображаетъ несовѣтмъ
скромную картину одного свѣтскаго волокиты. Все это взято
съ натуры: слѣдовательно и не противорѣчитъ значенію твор-
чества въ искусствѣ. Впрочемъ искусство, изображая по-
рокъ и вообще всякое зло, представляетъ его какъ противо-
положность прекрасному, чтобы чрезъ сличеніе одного съ
другимъ сильнѣе пробудить идею нравственной красоты.
При представленіи безобразнаго въ искусствѣ мы должны
обращать вниманіе на главную идею. Есть произведенія,
въ которыхъ изображеніе зла въ частности несколько не
мѣшаетъ красотѣ цѣлаго; но есть и такія произведенія, ко-
торыя представляютъ одно только зло и безнравственность.
Въ послѣднемъ случаѣ поэтъ долженъ изобразить зло со
всею его отвратительностію, чтобы возбудилъ въ читателѣ
ненависть къ безнравственному, пробудить въ немъ любовь
къ прекрасному. Художникъ не долженъ забывать, что без-
нравственное и безобразное есть только отрицательная сто-
рона изящнаго и что цѣль искусства пробудить въ людяхъ
живое сознаніе высшихъ потребностей души—истины, доб-
ра и красоты. И потому, при всей стройности формы, вы-
ражающей идею, произведеніе не можетъ быть прекрас-
нымъ, если оно будетъ оскорблять наше нравственное чув-
ство, не пробуждая въ душѣ основныхъ идей изящнаго.

Произведенія искусства, улучшаютъ нашу духовную
природу, дѣйствуя на нее эстетически и чрезъ тѣ образо-
вываютъ насъ и учатъ. Но всѣ эти благотворныя дѣйствія
изящныхъ произведеній на нашу духовную сторону явля-
ются сами собою, непосредственно, безъ предварительно
составленнаго плана преподать урокъ нравственности, по-
тому что искусство не имѣть другой цѣли, какъ только
дѣйствовать на умъ и сердце живыми плѣнительными об-
разами изящнаго. Если искусство, а въ особенности поэ-

ЗНАЧЕНІЕ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВЪ.

245

зія, забывая свою прямую цѣль—творить изящное, обра-
щается къ поучительности и другимъ практическимъ цѣ-
лямъ жизни, то оно теряетъ свое высокое значеніе и ста-
новится ложнымъ.

Облечь идеалы, созданные фантазією художника, въ
вещественную художественную форму, или, что тоже, сдѣ-
лать ихъ доступными нашимъ внѣшнимъ чувствамъ, состав-
ляетъ задачу изящныхъ искусствъ. По этому изящныя ис-
кусства въ главномъ основаніи сходны между собою; по
различны въ средствахъ, которые они употребляютъ для
выраженія своихъ идей. Одни изъ нихъ употребляютъ для
этого матеріалы грубые, напр. металлъ, мраморъ, кирпичъ,
краски и т. п., другія—берутъ для той же цѣли— и
живое человѣческое слово. На этомъ основаніи изящныя
искусства, для которыхъ орудіемъ служатъ матеріалы веще-
стенные, имѣющіе видимую форму и цвѣтъ, заключенные
въ пространствѣ, называются пластическими или образо-
вательными, къ такимъ искусствамъ принадлежать: архи-
тектура, или зодчество, пластика (скульптура, ваяніе,
торевтика, глиптика) и живопись. Произведенія этихъ ис-
кусств дѣйствуютъ на чувство зрѣнія. Искусство выражать
идей въ звукахъ, доступныхъ слуху,— музыка, называемая
тоническимъ искусствомъ. И наконецъ словесное искус-
ство или поэзія, употребляющая слово, какъ орудіе для вы-
раженія идей изящнаго.

Нѣкоторые относятъ къ пластическимъ искусствамъ
танцованіе, а къ словесному сценическое искусство. Но
танцованіе само по себѣ выражаетъ идею весьма недоста-
точно, и все достоинство его ограничивается граціозностію
тѣлодвиженій, которые только въ соединеніи съ музыкою
способны доставить наслажденіе. Вся прелесть этого ис-
кусства заключается въ формахъ человѣческаго тѣла, кото-
рое, принимая разнообразныя положенія, выражающія страсть,
питаетъ лишь чувственныя помыслы. Что касается до сце-
ническаго искусства, то оно не есть искусство самостоя-
тельное: оно облекаетъ только словесное искусство въ ви-
димые образы дѣйствующихъ лицъ и такимъ образомъ, со-
единяя всѣ роды искусствъ въ одно, производитъ глубокое
впечатлѣніе и доставляетъ самое высокое наслажденіе.