— 213 —

относится Чапуринъ къ нарушеньямъ старыхъ обычаевъ.
Въ самомъ дѣлѣ, Патапъ Максимычъ никогда не бывалъ
изувѣромъ, самъ частенько трунилъ надъ тѣми ревни-
телями стараго обряда, чтò покрой кафтана и число на
немъ пуговицъ возводятъ на степень догмата вѣры. Не
гнушался и табашниками, и хоть сроду самъ не кури-
валъ, а всегда говаривалъ, что табакъ зелье не проклятое,
а такая же Божья трава какъ и другія; въ иновемной одеждѣ,
даже въ бритьѣ бороды ереси не видалъ, говоря что
Богъ не на одёжу смотритъ, а на душу. Потому Снѣж-
ковъ и былъ увѣренъ, что разсказъ про житье богатыхъ
московскихъ старообрядцевъ будущему свату по мысли
придется,—но такая судьба ему выпала,— оборвался...
Сильно возмутила Патапа Максимыча мыслѣ, что Михайло
Данилычъ оголитъ Настю, и выставитъ съ обнаженными
грудями чужимъ людямъ на показъ.

Всѣ улеглись. Никого не беретъ дрема, сонъ никому
не смышаетъ глазъ.

Долго въ своей боковушкѣ разсказывала Аксинья За-
харовна Аграфенѣ Петровнѣ про все чудное, чтò творилось
съ Настасьей съ того дня какъ отецъ сказалъ ей про
суженаго. Толковали потомъ про молодаго Снѣжкова. И
той, и другой не пришелся онъ по нраву. Смолкла
Аксинья Захаровна, и вмѣсто плаксиваго ея голоса по-
слышался легкій старушечій храпъ: започила сномъ име-
нинница. Смолкли въ свѣтлицѣ долго и весело щебетав-
шія Настя съ Фленушкой. Во всемъ дому стало тихо,
лишь въ передней горницѣ мѣрно стучитъ часовой маят-
никъ.

Самъ хозяинъ не спитъ, думу думаетъ. Раздѣлся, легъ—
ни сонъ нейдетъ, ни дрема не беретъ... Стужинскія до-
чери ему вспоминаются, да чудный разсказъ Стуколова,
да это золото, чтò не далёко гдѣ-то въ землѣ сокрыто

— 214 —

лежитъ. Заведетъ глаза Патапъ Максимычъ — и видить
волотую струю, текущую изъ кошеля паломника. И ду-
маетъ онъ, передумываетъ, какъ примется земляное масло
копать, какъ выйдетъ въ милліонщики. Полно тогда за
Волгой жить... Хоть и жаль разставаться съ родиной, да не-
чего дѣлать, придется... И вотъ ужъ строитъ онъ въ Питерѣ
каменный домъ, да такой, что пѣшій ли, конный ли только-
что съ нимъ поверстаются, такъ ахасть съ дива: „экъ,
молѣ, какія палаты сгромоздилъ себѣ Патапъ Максимовъ,
Чапуринъ сынь!“... „Нечего дѣлать, въ гильдію записатся
надо, потому что тогда заграничный торгъ заведемъ, свои
конторы будемъ имѣть.... Въ славу войду, въ силу...
Медали, кресты, мундиры, коммерціи совѣтникъ!.. Съ ми-
нистрами въ компаніи, обѣды задаю, не то чтò Никитиш-
нины. И самъ у министровъ въ почетныхъ гостяхъ!...
Кланяются мнѣ, ублажаютъ, угодить стараются: чуютъ ту-
гой карманъ!... Чего не захотѣлѣ, какъ по щучьему велѣнью
все передъ тобой... Больницъ на десять тысячъ кроватей
настрою, богадѣленъ... всѣхъ бѣдныхъ, всѣхъ сирыхъ, без-
помощныхъ призрю, успокою... Волгу надо расчистить:
мели да перекаты больно народъ одолѣваютъ... Расчищу,
пускай люди добромъ поминаютъ... Дорогъ желѣзныхъ
вездѣ настрою, вездѣ... И свѣдаетъ про меня самъ Батю-
шка, пожелаетъ видѣть самолично... Министры скачутъ,
генералы, полковники, всѣ: „Патапъ Максимычъ, во дво-
рецъ пожалуйте“... И выходитъ наше Красно Солнышко...“

Но тутъ вдругъ ему вспомнились разсказы Снѣжковыхъ
про дочерей Стужина. И мерещится Патапу Максимычу,
что Михайло Данилычъ оголилъ Настю чуть не дò-пояса,
посадилъ бокомъ нá лошадь и возить по московскимъ
улицамъ... Народъ бѣжить, дивуется... Срамъ-отъ, срамъ-отъ
какой!... А Настасья плачетъ, убивается, не охота позоръ

- 215 -

принимать... А дѣлать ей нечего: мужъ того хочетъ, а мужъ голова.

Вскочилъ съ постели Патапъ Максимычъ, и раздѣтый, босой, заложа руки за спину, прошелъ въ большую горницу и зачалъ ходить по ней взадъ и впередъ.

„Руки по локоть!.. Шея, плечи голыя и грудей положина!.. Тьфу ты, мерзость какая!“ думаетъ онъ, расхаживая по горницѣ... „И дочери у него въ Казани также щеголяютъ... До заутрени пляшутъ!.. Люди Богу молиться, а онѣ голыя пляшутъ!.. Иродіады, прости Господи!.. Срамота!.. И всякъ на нихъ смотритъ, а онѣ хоть бы платочкомъ прикрылись, безстыжія, — нѣтъ... Верхомъ, съ хвостомъ, бокомъ на лошади по Сокольникамъ рыщутъ, ровно шуты какіе, скоморохи!... Ни стыда въ глазахъ, ни совѣсти!.. Нѣтъ, сударь, Михайло Данилычъ, ищи себѣ невѣсту въ иномъ мѣстѣ, а у насъ про тебя готовыхъ нѣтъ... Не рука намъ таковскій зять... Отдамъ я дѣтище свое на поруганье?... Выведу на позоръ родную дочь?... Да скорѣй въ землю живую ее закопаю, чѣмъ такое безчестье на родъ-племя приму... Ну, другъ любезный, Данило Тихонычъ, сходились мы съ тобой не бранились, дай Богъ разойтись не бранясь, а сыну твоему Настасьи моей не видать... ПрогSIGMъ не прогнозиться, ищите лучше насъ... Чуяло сердеченько у голубки!... А я-то на нее, мою ластовку, злобился, я-то, старый дуракъ, бранилъ ее, до слезъ доводилъ... Хорошъ отецъ!... Нечего сказать!... Ишь какого жениха дочери высваталъ!... Еще слава Богу, что вò-время себя выявили... Нѣтъ, дружище, Данило Тихонычъ, прiѣзду твоему радъ, ѣшь, пей у меня, веселися, а насчетъ свадьбы выкинь изъ головы... А я-то еще первый въ Городцѣ ему намеки намекалъ... Съ того и разговоры пошли... О Господи, Господи!... Что надѣлалъ я, что натворилъ...“

Долго ходилъ взадъ и впередъ Патапъ Максимычъ.

— 216 —

Мѣрный топот босыхъ ногъ его раздавался по горницѣ
и въ сосѣдней боковушкѣ. Аксинья Захаровна просну-
лась, осторожно отворила дверь и, при свѣтѣ горѣв-
шей у иконъ лампады, увидѣла ходившаго мужа. Въ
красной рубахѣ, съ разстегнутымъ косымъ воротомъ, съ
засученными рукавами, весь багровый, съ распаленными
глазами и всключенными волосами, страшень онъ ей по-
казался. Хотѣла спрятаться, но Патапъ Максимычъ замѣ-
тилъ жену.

— Тебѣ что? спросилъ шепотомъ, но гроза и въ шепо-
тѣ слышна была.

— Не спится что-то, Максимычъ... Про Настеньку все
думается... едва слышно отвѣчала Аксинья Захаровна.

— Чего еще?.. Ну? сказалъ Патапъ Максимычъ, оста-
новясь передъ женой.

— Да я ничего... Нervѣсто, твоя воля... Какъ хочешь...
И залилась бѣдная слезами.

— О чемъ заревѣла?... Гостей что ли перебудить?.. А?...
грозно спросилъ именинницу Патапъ Максимычъ.

— Настасья съ ума нейдетъ, кормилецъ ты мой. Разры-
вается мое сердечушко, заснула было, такъ и во снѣ-то
вижу ее, голубушку... Оголили... срамить ведутъ...

— Ну, ступай спать, мягкимъ голосомъ сказалъ женѣ
Патапъ Максимычъ.—Утро вечера мудренѣе... Ступай же
спи... Свадьбѣ не бывать.

Бросилась въ передній уголъ именинница и начала
класть земные поклоны. Помолившись, кинулась мужу въ
ноги.

— Богъ тебя спасетъ, Максимычъ, сказала она всхли-
пывая.—Отнялъ ты печаль отъ сердца моего.

— Полно же, полно, ступай... Спи, говорятъ тебя, мол-
вилъ Патапъ Максимычъ.—Да ну же... Тебѣ говорятъ...

Ушла въ свою боковушу Аксинья Захаровна. А Патапъ

— 217 —

Максимычъ все еще ходилъ взадъ и впередъ по горницѣ. Нейдетъ сонъ, не беретъ дрема.

Вдругъ слышитъ онъ возню въ сѣняхъ. Прислушивается—что-то тащать по полу... Не воры ль забрались?.. Отворилъ дверь: мать Манеова въ дорожной шубѣ со свѣчой въ рукахъ на порогѣ моленной стонтъ, а дюжая Анафродія съ Евпраксіей-канонницей, тащать внизъ по лѣстницѣ чемоданъ съ пожитками игуменьи.

Какъ взвидѣла брата матушка Манеова, такъ и присѣла на порогѣ. Анафродія стала на лѣстницѣ и разиня ротъ глядѣла на Патапа Максимыча. Канонница, какъ пойман-ный на шалостяхъ школьникъ, не знала куда руки дѣвать.

— Это чтò?... спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Я, братецъ... домой хочу... въ обитель собралась... шептала Манеова.

— Домой?... А коль тебя домой захотѣлось, зачѣмъ же ты, спасёная твоя душа, воровскимъ образомъ, не простясь съ хозяевами, тихомолкомъ вздумала?... А?..

Молчала игуменья.

— Что жъ это ты на срамъ что ли хочешь поднять меня передъ гостями?... А?... Нà смѣхъ ты это дѣлаешь что ли?... Да говори же спасенница... Цѣлый, почитай, вечеръ съ гостьми сидѣла, всѣ ее видѣли, и вдругъ, ни съ того ни съ сего, ночью, въ самыя невѣсткины именины, домой собраться изволила!... Сказывай, что на умѣ?... Ну!... Да что ты, проглотила языкъ-отъ?

— Неможется... едва смогла проговорить Манеова.

— Неможется, такъ лежи. Умри, коли хочется, а сраму дѣлать не смѣй... Вишь что вздумала! Да я тебя въ моленной на три замка запру, шагу изъ дому не дамъ шагнуть... Неможется!... Я тебя такую немоготу задамъ, что въ вѣкъ не забудешь... Шишь на мѣсто!... А вы, мокропахъостницы, что стали?... Тащите назадъ, да если опять

— 218 —

вздумаете, такъ у меня смотрите: таковскихъ засыплю, что
до новыхъ вѣниковъ не забудете.

Нечего дѣлать. Осталась Манеова подъ одной кровлей
съ Якимомъ Прохорычемъ... Осталась среди искушеній...
Не подъ силу ей противъ брата идти: таковъ уродился—
чего ни захочетъ, на своемъ поставить.

Запереть Манеоу онъ не заперъ, но разбудивъ стараго
Пантелея, далъ ему наказъ строго-нà-строго глядѣть въ
оба за скитскимъ работникомъ, чтò прiѣхалъ съ Манеoй
изъ Комарова.

— Чтоъбъ къ обительскимъ лошадямъ и подходить онъ
не смѣлъ, приказывалъ Патанъ Максимычъ,—а коль Ма-
неова тайкомъ съ двора поѣдетъ — за-воротъ ее да въ
избу... Такъ и тащи... А чужимъ не болтай, чтò уйнасъ
тутъ было, прибавилъ онъ, уходя, Пантелею.

## ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

Смущенная внезапнымъ появленьемъ Якима Прохорыча,
Манеова не могла выдержать его присутствія и ушла съ
Фленушкой къ себѣ въ заднюю.

Игуменья всѣмъ тѣломъ дрожала, едва на ногахъ дер-
жалась. Еле-еле дошла до горенки, опираясь на Фленушку.

— Что съ тобой, матушка? говорила ей оторопѣвшая
дѣвушка.—Аль неможетъся? Шалфейцемъ не напоить ли?..
Аль бузиной съ липовымъ цвѣтомъ?

— Не надо... Ничего не надо... отрывисто отвѣчала
мать Манеова.

Когда вошли въ боковушку, тамъ никого не было. И
здоровенная Анафролія, и богомольная Евпраксеюшка
суетились въ стряпущей, помогали Никитинѣ ужинъ на-
ряжать.

— 219 —

Тяжело опустилась на стулъ Манеова. Фленушка взяла ее за руки. Какъ ледъ холодныя.

— Что это, матушка? сказала Фленушка. — Дай я раздѣлу тебя, уложу, тепленькимъ напою, укутаю...

— Ахъ, Фленушка, моя Фленушка! страстнымъ, почти незнакомымъ дотолѣ Фленушкѣ голосомъ вскликнула Манеова и крѣпко обвила руками шею дѣвушки... Родная ты моя!... Голубушка!... Какъ бы знала ты да вѣдала!...

И горячо, страстно цѣловала Манеова глаза, щеки и уста Фленушки.

— Матушка, матушка! Что съ тобой? встревоженная необычными ласками всегда строгой, хоть до безумія любившей ее игуменьи, говорила Фленушка... — Матушка, успокойся, прилягъ...

— Постой, постой, мое дитятко, milая моя, сердечная ты моя дѣвочка!... Какъ бы знала ты!.... О Господи, Господи, не вмѣни во грѣхъ рабѣ твоей!.... Сердце чисто созижди во мнѣ, Боже, и духъ правъ обнови во утробѣ моей, отжени отъ мене омраченіе помысловъ.... Уйди, Фленушка, уйди.... Кликни Евпраксеюшку съ Анафроліей... Ступай, ступай!...

Фленушка стала передъ Манеевой на колѣна и горячо цѣловала ея руку.

— Не пойду я отъ тебя, матушка, сказала она со слезами. — Какъ мнѣ оставить больную тебя? Не сказать ли Аксиньѣ Захаровнѣ?

— Оборони Господи! вскликнула Манеова, вставая со стула и выпрямляясь во весь ростъ. — Прощай, Фленушка... Христосъ съ тобой... продолжала она уже тѣмъ строгимъ, начальственнымъ голосомъ, который такъ знакомъ былъ въ ея обители. — Ступай къ гостямъ.... Ты здѣсь останешься.... а я уѣду, сейчасъ же уѣду.... Не смѣй про это никому говорить... Слышишь?... Чтобы Патапъ Максимычъ

— 220 —

какъ не узналъ.... Передъ свѣтомъ уѣду.... Дѣла есть,
спѣшныя — письма получила.... Ступай же, ступай.... кли-
кни Анафролію да Евпраксеюшку.

Вышла Фленушка, а Манеєа закрыла лицо руками и
тихо зарыдала.

Пришли Анафролія съ Евпраксіей. Воспрянула подвиж-
ница. Слезъ какъ не бывало. Коротко и внушительно от-
давъ приказъ собрать ее тайкомъ въ дорогу, пошла она
въ моленную. Тамъ упала лицъ передъ темными ликами
угодниковъ, едва освѣщенными догоравшими лампадами,
и громко зарыдала....

Встрѣча съ паломникомъ, котораго она въ живыхъ не
чаяла, возмутила духовный миръ матери Манеөы. Много
недреманныхъ, молитвенныхъ ночей провела она въ про-
долженіе двадцати пяти лѣтъ ради забвенія бурь и тревогъ,
что мутили ея душу во дни давно отжитой молодости.
Заключась въ тѣсной кельѣ, строгая подвижница успѣла
умирить треволненія души. Удаленіе отъ міра и его
грѣховной суеты, строгій постъ, удрученіе плоти, чтеніе
Добротолюбія и другихъ книгъ аскетическаго содержанія
мало-по-малу покрывали благодатнымъ покровомъ забве-
нія все былое.... Годы шли. Рѣже и рѣже возставали въ
ея памяти образы когда-то дорогихъ ей людей, и въ серд-
цѣ много и горячо любившей женщины воцарился нако-
нецъ тихій миръ и вожделѣнный покой. Отжившую для
міра черницу перестали тревожить воспоминанья о преж-
нихъ дняхъ, и если порой возникалъ предъ ея душевными
очами милый когда-то образъ, строгая инокиня принима-
ла его уже за навожденье лукаваго, раскрывала Доброто-
любіе, и читая наставленія объ умной молитвѣ, погружа-
лась въ созерцательное богомысліе и, Господу помогаю-
щу, прогоняла находившее на нее искушеніе.

И вдругъ не сонное видѣніе, не образъ зримый только

— 221 —

духомъ, а какъ есть человѣкъ во плоти, полный жизни,
явился предъ нею... Смутилась старица... Насмѣялся
врагъ рода человѣческаго надъ ея подвигами и богомыс-
ліемъ!... Для чего жь были долгіе годы душевной борьбы,
къ чему послужили всякаго рода лишенія, суровый постъ,
изможденіе плоти, слезная, умная молитва?... Неужли все
напрасно?... Минута одна, и какъ вихремъ свѣяны двад-
цатипятилѣтніе труды, молитвы, воздыханія, все, все....

Стоитъ мать Манеова въ моленной передъ иконами,
плачетъ горькими, жгучими слезами. Хочетъ читать, ни-
чего не видитъ, хочетъ молиться, молитва на умъ ней-
детъ.... Міръ, суетный, грѣховный міръ, опять заговорилъ
свое въ душевныя уши Манеовы....

За Волгой, въ лѣсахъ, въ Черной Рамени, жилъ-былъ
крестьянинъ, богатый мужикъ. У того у крестьянина доч-
ка росла. Дочка росла, красой полнилась. Сама бѣлая, что
кипѣнь, волосы бѣлокурые, а брови черный соболь, гла-
за—угольки въ огнѣ....

Матреной звали дочку Максима Чапурина.

Высокая, стройная, изъ себя красивая, дѣвушка цвѣ-
тетъ молодостью. Много молодцовъ на ея красоту зарит-
ся, но гордая, спѣсивая, ласково взглянуть ни на кого не
хочетъ Матренушка. Не мало сухоты навела на сердца
молодецкія. Роемъ, бывало, вкругъ нея парни увиваются,
но степенная, неприступная, глядѣть ни на кого не хочетъ
она. И такая была у ней повадка важная, взглядъ да рѣ-
чи такія величавыя, что ни одинъ парень къ ней подсту-
питься не смѣлъ. Иной бахвалъ, набравшись смѣлости,
подвернется порой къ спѣсивой красавицѣ съ рѣчами
затѣйными, но Матренушка такъ его бывало отдѣлаетъ,
что тотъ со стыда да со сраму не знаетъ убраться куда.

— 222 —

Хоть бы разъ какому ни на есть молодцу ласковое словечко промолвила, хоть бы разъ на кого взглянула привѣтливо.

Подружки ей говаривали:

— Что-й-то ты, Матренушка, гордая такая, спѣсивая? На всѣхъ парнèй сѣрымъ волкомъ глядишь. Аль тебѣ, подруженька, никого по мысли нѣтъ?

— Что мнѣ до нихъ, отвѣтитъ, бывало, красавица. — Всѣ они нескладные, всѣ несуразные. И безъ нихъ проживу!

— Не проживешь, Матрена Максимовна. Славишься только, величаешься, смѣясь, говорили ей дѣвушки. — Какъ безъ солнышка денечка пробыть нельзя, такъ безъ милаго вѣку прожить нельзя.

— Полноте, дѣвушки! отвѣтитъ, бывало, бѣлокудрая красавица. — Это только одно баловство. Не хочу баловаться, не стану любить никого.

— Полно, полно! Отъ любви, что отъ смерти, не зачураешься, говорили ей подруженьки.

— Ну ее совсемъ мѣ, молвитъ бывало Матренушка. — И знать ее не хочу! Спокойнѣй, дѣвушки, спится, какъ ни по комъ не гребтится.

Дѣвушки правду сказали: не отчуралась отъ любви Матрена Максимовна. До той поры она подругамъ не вѣрила, пока не спозналась съ Якимомъ Прохорычемъ.

Свидѣлись они впервые на супрядкахъ. Какъ взглянула Матренушка въ его очи рѣчистныя, какъ услышала слова его покорныя да любовныя, загорѣлось у ней нà-сердцѣ, отдалась въ полонъ молодцу.... Все-то цвѣтнò да краснò до той поры было въ очахъ ея, глядѣлъ на нее Божій міръ свѣтлорадостно, а теперь мутятся глазыньки, какъ не видятъ друга милаго. Безъ Якимушки и цвѣты не цвѣтнò цвѣтутъ, безъ него и деревья не краснò ростутъ во

— 223 —

дубравушкѣ, не свѣтло свѣтить солнце яркое, мглою-мō-
рокомъ кроется небо ясное.

Не сказала Матрена Максимовна про любовь свою от-
цу съ матерью, не ронила словечка ни родной сестрѣ,
ни подруженькамъ: все затаила въ самой себѣ и понеж-
нему выступала гордой, спѣсивою.

А не мало ночей, до послѣднихъ кочстовъ, съ милымъ
другомъ бывало сижено, не мало въ тѣ ночьки тайныхъ,
любовныхъ рѣчей бывало съ нимъ перемолвлено, по полямъ,
по лугамъ съ добрымъ молодцомъ было похожено; по ро-
щамъ, по лѣ сочкамъ было погулено... Раздавались, разступ-
лись кустики ракитовые; укрывали отъ людскихъ очей стыдъ
дѣвчий, счастье молодецкое... Лѣсъ не видитъ, поле не
слышитъ; людямъ нѣ по что знать....

Засыпалъ стороной Якимъ Прохорычъ къ Чапурину, узна-
валъ черезъ людей, какія мысли насчетъ дочери держитъ
онъ, дастъ ли ей благословенье за него замужъ пойдти.

— Не по себѣ Якимъ дерево клонить, отвѣчалъ сва-
тамъ Чапуринъ.—Богъ дастъ, сыщемъ зятя почище его.
Нашъ товаръ вамъ не къ рукѣ, въ иномъ мѣстѣ пощите.

А какъ сваты уѣхали изъ Осиповки, кликнулъ къ себѣ
Чапуринъ Матренушку. Спрашиваетъ: какъ узналъ ее
Якимъ Стуколовъ, гдѣ видались они, про какія дѣла раз-
говоры вели.

Зардѣлась Матренушка—кумачь-кумачомъ. Слова не мо-
жетъ вымолвить. Слезы такъ и брызнули изъ очей ея.

— Сказывай!... Все пó ряду сказывай!... говорилъ отецъ,
сурово гляда на Матренушку. Дрожалъ и обрывался отъ
гнѣва голосъ его.

Стоитъ Матрена Максимовна какъ къ землѣ приросла.
Молчитъ какъ не живая.

— Говори же, безстыжая! закричалъ Чапуринъ, схва-
тивъ дочку за руку.—Говори, не то разражу....

— 224 —

И поднялъ увѣсистый кулакъ надъ бѣлокудрой головкой дочери...

— Батюшка! крикнула Матренушка и безъ чувствъ упала къ отцовскимъ ногамъ.

Поглядѣлъ на помертвѣвшую дочь Максимъ Чапуринъ, плюнулъ и велѣлъ работнику лошадей запрягать.

Черезъ часъ времени, онъ ужъ везъ ее въ Комаров-скій скить.

Тамъ у него двоюродная сестра проживала, мать Платонида. Ей сдалъ Максимъ Чапуринъ дочь свою съ рукъ на руки.

— Береги ты ее, мать Платонида, говорилъ онъ сестрѣ на прощаньѣ.—Глазъ не спускай съ нея. Чтобы изъ кельи, опричь часовни, никуда она ноги не накладывала, и чтобы къ ней никто не ходилъ. Въ оба гляди, чтобы грамотокъ къ ней не переносили, чтобы сама не писала. Ни пера, ни бумаги чтобы въ заводѣ у ней не бывало.... Сбережешь дѣвку, попомню добро твое,— останешься дольольна.... Сундукъ съ поклажей, перину съ подушками, вели взять изъ саней, да вотъ тебя, покамѣсть, четвертная дѣвка на харчи.... А въ келарню не пускай ея, пусть въ кельѣ обѣдаетъ, и ужинаетъ.... А это тебя матушка....

Разложилъ на столѣ подарки: сукно на шубу, черный платокъ драдедамовый, китайки на сарафанъ, икры буракъ, сахару голову, чаю фунтъ, своихъ пчелъ сотъ меду.

Мать Платонида не знаетъ какъ благодарить тороватаго братца, а у самой на умѣ: „полно теперь, мать Евсталія, платкомъ своимъ чваниться. Лучше моего нѣтъ теперь по всей обители. А какъ справлю суконную шубу на бѣличьемъ мѣху, лопнешь со злости, завидущія глаза твои“.

— Смотри же, мать Платонида, сбереги Матрену, продолжалъ Максимъ Чапуринъ.—Коимъ грѣхомъ не улизнула бы... Слышишь?

— 225 —

— Слушаю, братецъ, слушаю, кормилецъ ты мой, отвѣ-
чала Платонида.—Все будетъ по приказу исполнено. Птицѣ
къ окошку не дамъ подлетѣть, на единую пядь не отпушу
отъ себя Матренушку, келарничать пойду — на замокъ
замкну.

— И хорошее дѣло, отвѣтилъ Чапуринъ.—Въ самомъ
дѣлѣ запирай-ка ее на замокъ. Надежнѣе.

— Да чтò жь это, братецъ? спросила наконецъ мать
Платонида. — Аль провинилась у тебя чѣмъ Матренушка?

— Большой провинности не было, хмурясь и нёхотя
отвѣчалъ Чапуринъ, — а покрѣпче держать ее не мѣшать...
Берегись бѣды, пока нѣтъ ея, придетъ, ни замками,
ни запорами тогда не поможешь.... Видишь ли чтò? про-
должалъ онъ, понизивъ голосъ.—Да смотри, чтобъ слова
мои не въ пронось были.

— Что-й-то ты, братецъ! затараторила мать Платони-
да. — Возможно ли дѣло такія дѣла въ люди пускать?...
Матрена мнѣ не чужая, своя тоже кровь. Вотъ тебѣ Спасъ
милостивый, Пресвятая Богородица Троеручица — ни еди-
на душа словечка отъ меня не услышитъ.

— То-то, смотри, молвилъ Чапуринъ.—Дѣвка молодая,
изъ себя красовата, хахалишка одинъ пришатился къ ней...
Такъ, дрянь, голыдьба рѣшетная.... В самого за душой
отродясь желѣзнаго гроша не бывало, а туда же свататься
лѣзетъ.... Я его сватамъ оглоблю-то поворотилъ.... Вдру-
горядь не заглянутъ.... Да это чтò, пустяки, а вотъ чтò
гребтится мнѣ, матушка: Мотря-то сама, кажись, не прочь
бы за того хахаля замужъ идти: боюсь чтобъ онъ не умчалъ
ея, не повѣнчался бъ уходомъ.... Кажись, легче живому
въ гробъ лечь: больно ужь онъ противенъ душѣ моей!...
Встрѣтилъ бы его, кажется, такъ бы на мѣстѣ и поло-
жилъ.... А въ деревнѣ, сама разсуди, можно развѣ дѣвку
ухоронить?... Воровать сталъ народъ: умчитъ ее, песь,

ВЪ ЛЕСАХЪ Ч. І.

15

— 226 —

какъ пить дастъ... Такъ я и разсудилъ: до поры, до вре-
мени пусть ее погоститъ у тебя, дурь-то пока изъ голо-
вы у ней выйдетъ... Сможешь ли такое дѣло сдѣлать?

— Какъ такого дѣла не сдѣлать? отозвалась Платонида.—
Чужимъ дѣлывала, не то что своимъ. У насъ въ оби-
тели на этотъ счетъ крѣпко!... Въ позапрошломъ году у
меня тоже двухъ дѣвокъ отъ уходу хоронили: Авдоник-
скихъ Лукерью, да Матюшину Татьяну Сергѣвну.... Убюла,
слава тѣ Господи... Ужъ какихъ подвоховъ онѣ не подводи-
ли, а слава Богу, ухоронила.... Матюшина-то бывало—бѣда!..
И давиться-то хотѣла, и подушками-то душила себя, и
мышьякомъ травиться было вздумала, а никакого дурна
надъ ней не случилось.... Убюла, братецъ, убюла... На
этотъ счетъ будьте спокойны.... А ты вели-ка ей, сударь,
преподобному Моисею Мурйну молиться; зѣло пзбавляетъ
отъ блудныя страсти.

— Молитесь кому знаете, отвѣчалъ Чапуринъ. — Мне
бы только Мотря цѣла была, до другаго прочаго дѣла мнѣ
нѣтъ.... Пуще всего гляди, чтобъ съ тѣмъ дьяволомъ пе-
ресылокъ у ней не заводилось.

— Одно слово: будьте спокойны, братецъ, сказала мать
Платонида.—Сохраню Матренушку въ самомъ лучшемъ
видѣ.... А кто же таковъ злодѣй-то?... Мне бы надо знать
чтобы крѣпче опаску держать.... Кто таковъ полюбовникъ-
отъ у ней?

— Ужъ и полюбовникъ! гнѣвно крикнулъ Чапуринъ,
грозно вскинувъ глазами на старицу.—Говори, да не за-
говаривайся.... Никакого полюбовника нѣтъ. Такъ себѣ,
шальная голова, и все... Стуколовыхъ слыхала?

— Какъ не знать Стуколовыхъ, отвѣчала мать Плато-
нида. — Семенъ Ермолаичъ благодѣтель нашей обители.

— Племянникъ ихній, Якимко, молвилъ Чапуринъ.—
Чтобъ близко къ скиту не подходилъ онъ.... Слышишь?

— 227 —

— Слышу, батюшка братецъ, какъ не слыхать? сказала Платонида.—Знаю я и Якимку. Экой воръ какой!... А еще все о божественномъ — книгочей... Поди-ка вотъ съ нимъ, какими дѣлами вздалъ заниматься!

Не ласково разстался Чапуринъ съ дочерью. Сулилъ плести ременныя, возжи варовенныя... Какъ смертный саванъ блѣдная, съ опущенными въ землю глазами, стояла предъ нимъ Матренушка, ни сminаго слова она не промолвила.

Заперли рабу Божію въ тѣсную келійку. Окромѣ мактери Платониды, да кривой, старой ея послушницы Фотиньи, никого не видитъ, никого не слышитъ заточенница.... Горе горемычное, сидѣнье темпичное!... Гдѣ-то вы дубравушки зеленыя, гдѣ-то вы ракитовы кустики, гдѣ ти рожь матушка зрѣлая—высокая, овысы, ячмени усатые, чтo крыли добра молодца съ красной дѣвицей?.... Келья высокая, окна-то узкія съ желѣзными перекладами: ни выкрыгнуть, ни вылѣзти.... Нельзя подать вѣсточки другу милому...

Мать изъ деревни пріѣхала къ Матренушкѣ, да сестра замужная. Ногоревали, поплакали, пособить горю не могли. Супротивъ отцовской воли какъ идти?...

Хоть и завѣрялъ Платониду Чапуринъ, что за Матренушкой большой провинности нѣтъ, а на дѣлѣ вышло не то.... Платонидѣ такія дѣла бывали за обычай: не одна купецкая дочка въ ея кельѣ дѣвичій грѣхъ укрывала.

Не спознали про Матренушкинъ грѣхъ ни отецъ, ни сестра съ братьями, и никто изъ обительскихъ кромѣ матушки игуменьи да послушницы Фотиньи. Мастерица была концы хоронить мать Платонида...

Во время родовъ мать Платонида не отходила отъ Матренушки. Зажгла передъ иконами свѣчу богоявленскую и громко, истово, безъ перерывовъ, принялась читать ака-

15*

— 228 —

еистъ Богородицѣ, стараясь покрывать своимъ голосомъ
стоны и вопли страдалицы. Прочитавъ акаеистъ, обрати-
лась она къ племянницѣ, но не съ словомъ утѣшенія; не
съ словомъ участія. Небесной карой принялась грозить
Матренушкѣ за проступокъ ея.

— Что, тяжело? язвила ее Платонида, стоя у изго-
ловья.—На томъ свѣтѣ не то еще будетъ!... Весело те-
перь?... Сладко?... Погоди, не избѣжать тебя муки вѣчныя,
тымы кромѣшныя, скрежета зубнаго, червя безконечнаго,
огня негасимаго!... Огнь, жупелъ, смола кипучая, геенн-
скія томленія.... А это что за муки!

— Матушка!... Родная ты моя!... упавшимъ голосомъ,
едва слышно говорила дѣвушка.—Помолись Богу за меня,
за грѣшницу...

— Не доходна дѣ Бога молитва за такую! сурово отвѣ-
тила ей Платонида.—Теперь въ аду бѣсы пляшутъ, радуют-
ся... Видала на иконѣ Страшнаго Суда какое мученье за
твой грѣхъ уготовано?... Видала?... Слушай: „не еже здѣ
мучитися люто, но дѣна вѣчна мука страшна есть и са-
мимъ бѣсомъ трепетна“... Готовятъ тебя крюки каленые!..

— Матушка! матушка!... прости ты меня, Христа ради!...
Мнѣ бы исправиться... * Смертный часъ приходитъ... Не
переживу я...

— Исправой грѣха твоего не загладить... Многіе годы
слезъ-покаянья, многія ночи безъ сна на молитвѣ, строгій
постъ, умершвленіе плоти, отреченье отъ міра, отъ всѣхъ
его соблазновъ, безысходное житье во иноческой кельѣ,
черная раса, тяжелы вериги... Вотъ чѣмъ цѣлить грѣхъ
твой великій...

— Матушка!... Если Господь помилуетъ меня... я го-
това... отрекусь отъ міра... ото всего... манатью надѣну...
черную рясу...

* Исповѣдать ся.

— 229 —

— Обѣщаешися ли? спросила Платонида.

— Обѣщаюсь, проговорила дѣвушка.

— Обѣщаешися ли Христу?

— Обѣщаюсь...

— Принять ангельскій образъ иночества?

— Обѣщаюсь...

— Жить безысходно въ обители?

— Обѣщ...

Громко, пронзительно, нечеловѣческимъ голосомъ вскрикнула Матренушка... Стихла... Иной, тихій, слабенькій чело- вѣчій голосокъ въ Платонидиной кельѣ раздался...

— Боже сильный, милостію вся стройай, молилась вслухъ Платонида, обратясь къ иконамъ, — посѣти рабу свою єію Матрену, исцѣли ю отъ всякаго недуга плотска- го и душевнаго, отпусти грѣхъ ея, и грѣховные соблазны, и всяку напасть, и всяко нашестіе непріязненно...

Дочку Богъ далъ. Завернула ее Платонида въ шубейку, отдала кривой Фотиньѣ, а та мигомъ въ сосѣдню деревню Елфимову спроворила.

Тамъ жилъ одинъ мужичокъ, Григорій Ильичъ. Пряни- ками торговалъ, и по скитамъ ребячьимъ дѣломъ заправ- лялъ: промыселъ тотъ не въ примѣрѣ былъ доходнѣй пря- ничной торговли. У Ильича въ избѣ ребенка обмыли, въ пеленки уложили. Заложилъ Григорій лошадку и въ Горо- деецъ. Дорожка давнымъ-давно проторенная. Въ Городцѣ рѣдку недѣлю двухъ, трехъ подкидышей не бывало. И изъ скитовъ въ Городецъ же, бывало, младенцевъ возилъ Гри- горій Ильичъ. Свезетъ, сдастъ кому слѣдуетъ, а на деньги, чтō получилъ отъ честныхъ матерей, городецкихъ пряниковъ накупитъ, жемковъ, орѣховъ и продаетъ ихъ скитскимъ бѣлицамъ, да молодымъ богомольцамъ. Выручку получалъ хорошую.

Елфимовскій пряничникъ дѣвочку сдалъ на часовенномъ

— 230 —

дворѣ, старицѣ Салоникеѣ. Большая была начетчица та
черница — строгая постница, великая ревнительница по
древлению благочестію: двѣнадцать поповъ на своемъ вѣку
отъ церкви въ расколѣ сманила. И тѣмъ также по Бозѣ
ревновала, чтобъ городецкихъ подкидышей непремѣнно
посолонь въ старую вѣру крестить.

Дѣломъ не волоча, мать Салоникея снесла дѣвочку къ жившему при часовнѣ бѣглому попу. Тотъ окрестили и нарекъ ей имя Фаина. Мать Салоникея была воспресменицей часовенный уставщикъ Василій Барановъ былъ воспреемникомъ.

Таково было рождение Фленушки...

Въ тотъ же день Салоникея, идучи отъ вечерни, увидала на часовенномъ дворѣ знакомую молодщину. Зазвала ее къ себѣ, чайкомъ поподчивала, водочкой, пряничками, а потомъ и стала ей говорить:

— Вотъ, Авдотьюшка, пятый годъ ты, родной моя, за-
мужемъ, а дѣтокъ Богъ тебя не даетъ... Не взять ли дочку
преемную, богоданную? Господь не оставитъ тебя за добро
и въ сей жизни, и въ будущей... Знаю, что достатки ва-
ши не широкіе, да вѣдь не объѣстъ же васъ дѣвочка....
А можетъ-статься, выкупятъ ее у тебя родители,— люди они
хорошіе, богатые, деньги большія дадутъ, тогда вы и справи-
тесь...Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дѣло, возьми
въ дочки младенца Фленушку.

Авдотьюшка поговорила съ мужемъ и согласилась при-
нять богоданную дочку. И росла у ней Фленушка. Разли-
хая дѣвчонка росла.

Изъ семейныхъ о провинности Матрены Максимовны
никто не узналъ. кромѣ матери. Отцу Платонида побоя-
лась сказать — крутой человекъ, нà смерть забилъ бы
родную дочь, а самъ бы пошелъ шагать за бугрь ураль-

— 231 —

скіе, за великія рѣки сибирскія... Да и самой матери Платонидѣ досталось бы, пожалуй, на калачи.

Много и горько плакала мать надъ дочерью, не коря ея, не браня, не попрекая. Молча, лила она тихія, но жгучія слезы, прижавъ къ груди своей побѣдную голову Матренушки... Что дѣлать?... Дѣло непоправное!...

Въ ногахъ валялась она передъ Платонидой и даже передъ Фотиньей, Христомъ-Богомъ молила ихъ сохранить тайну дочери. Злы были на спѣсивую Матренушку осиповскіе ребята, не забыли ея гордой повадки, насмѣшкѣ ея надъ ихъ исканьями... Узналиъ бъ про бѣду, чтобѣ слась надъ ней, какъ разъ дегтемъ ворота Чапурина вымазали бъ... И не снесъ бы старый позора; все бы выместилъ на Матренушкѣ плетью да кулаками.

И Платонида, и Фотинья передъ иконой Казанской Богородицы поклялись свято сохранить тайну. Начálъ положили, икону съ божницы сняли и во свидѣтельство клятвы цѣловали ее предъ Матренушкой и предъ ея матерью.

Дня черезъ три, по отъѣздѣ изъ скита старухи Чапуриной, къ матушкѣ Платонидѣ изъ Осиповки цѣлый возь подарковъ привезли. Посланъ былъ возь тайкомъ отъ хозяина... И не разъ въ году являлись такіе воза въ Комаровѣ возлѣ кельи Платонидиной. Тайна крѣпко хранилась.

Хорошо обительской матушкѣ-келейницѣ держать при себѣ богатенькую, молоденькую родственницу. Какъ сыръ въ маслѣ катайся! Всего вдоволь отъ благостыни родительской, а въ обители почетъ большой. Матушки-келейницы пользуются всякимъ случаемъ, чтобъ уговорить молоденькую дѣвушку на безысходное житье въ скиту.

Стала мать Платонида не по прежнему за больной ухаживать. Сколько ласки, сколько любви, сколько заботы обо всякой малости! Не надивится Матренушка перемѣнѣ

— 232 —

въ строгой, всегда суровой, всегда нахмуренной дотолѣ
тетенькѣ...

Тетенька своего достигла — птичка въ сѣтяхъ. Хорошо,
привольно, почетно было послѣ того жить Платонидѣ.
Послѣ матери игуменьи первымъ человѣкомъ въ обители
стала.

Оправясь отъ болѣзни, Матренушка твердо рѣшилась
исянить данный объѣтъ. Вѣрила, что этимъ только объ-
томъ избавилась она отъ страшныхъ мукъ, отъ грозившей
смерти, отъ адскіхъ мученій, которые такъ щедро сулила
ей мать Платонида. Чтеніе Книги о старiedствѣ, Пате-
риковъ и Тимонаря окончательно утвердили ее въ рѣши-
мости посвятить себя Богу и суровыми подвигами ино-
чества умилосердить прогнѣваннаго ея грѣхопаденіемъ
Господа. Адъ и муки его не выходили изъ ея памяти...

Не мало просьбъ, не мало слезъ понадобилось, чтобы
вымолить у отца согласіе на житье скитское. И слышать
не хотѣлъ, чтобы дочь его надѣла иночество.

— Лучше за Якимку замужъ иди, сказалъ онъ Матренѣ
послѣ долгихъ, напрасныхъ уговоровъ. — Хоть завтра
пущай сватовъ засылаетъ: хочешь, честью отдамъ, хочешь,
уходомъ ступай.

Зардѣлась Матренушка. Радостью блеснули глаза... Но
вспомнился объѣтъ, данный въ страшную минуту, вспо-
мились мученія ада...

— Что жъ, Мотря? спрашивалъ отецъ. — Посылать что
ли къ жениху тайную вѣсточку?

— Женихъ мой — Царь небесный. Иного не знаю и
не желаю, твердо отвѣчала Матрена Максимовна.

Отецъ нахмурился и склонилъ голову. Немного поду-
мавъ, сказалъ онъ:

— Ну, дѣлай какъ знаешь... Прощай!

Цѣлую ночь простояла на молитвѣ дѣвушка... Стоитъ,

— 233 —

погружаясь глубже и глубже въ богомысліе, но помыслъ матежнаго міра все мутитъ душу ея... Встаютъ передъ душевными очами ея обольстительные образы тихой, сладкой любви. Видится ей, что держитъ она на одной рукѣ бѣлокурую кудрявую дѣвочку, а другою обнимаетъ отца ея, и сколько счастья, сколько радости въ его ясныхъ очахъ!... Она чувствуетъ жаркія объятья его, ея губы чувствуютъ горячій подбѣлуй мужа... Мужа?... „Грядетъ міра помышленіе грѣховно, борютъ мя окаянную страсти“, шепчетъ она, дрожа всѣмъ тѣломъ. „Помилуй мя, Господи, помилуй мя! Очисти мя скверную, безумную, неистовую, злонытливую“...

И възявъ бутылку изъ-подъ деревяннаго масла, стоявшую подъ божницей, разбила ее въ дребезги объ уголъ печи, собрала осколки, и ставъ на нихъ голыми колѣнами, ради умерщвленія плоти, стала продолжать молитву.

Матрену Максимовну взяла подъ свое крылышко сама мать игуменья и, вмѣстѣ съ двумя, тремя старухами, въ недолгое время успѣла всю душу перевернуть въ поблекшей красавицѣ...

Вольный ходъ куда хочешь и полная свобода настали для недавней заточенницы. Но кромѣ часовни и келій игуменьи, никуда не ходитъ она. Мерзокъ и скверенѣ сталъ ей прекрасный Божій мірѣ. Только въ тѣсной кельѣ, пропитанной удушливымъ запахомъ воска, ладана и деревяннаго масла, стало привольно дышать ей... Гдѣ-то вы кустики ракитовые, гдѣ ты рожь высокая, выбучая?... Грѣховно, все грѣховно въ глазахъ молодой бѣлицы...

Однажды, тихимъ лѣтнимъ вечеромъ, вышла она за скитскую околицу. Безъ дѣла шла и сама не знала какъ забрела къ перелѣску, что росъ недалеко отъ обителей... Раздвинулись кустики, передъ ней—Якимъ Прохорычѣ.

— Ясынька ты моя, ненаглядная!... Радость ты моя!...

— 234 —

Голубушка!... рыдая и страстно дрожа всѣмъ тѣломъ, вскрикнулъ Стуколовъ. Стремительно бросился онъ къ другѣ.

Она остановилась... Глаза вспыхнули... Еще одно мгновение, и она была бы въ объятіяхъ друга... Но объѣтъ!... Страшный Судъ, вѣчныя муки!..

— Бѣсъ!... Проклятый!... крикнула она, высоко поднявъ правую руку. — Прочь!... Не скверни святаго мѣста!... Прочь!...

— Матренушка!... Милая!... Разлапушка!... Вѣдь это я... я... Аль не узнала?... Вглядись хорошенько!

— Прочь, говорить тебѣ, отвѣчала она. — Не знаю тебя... Змѣй, искусствель!... Оставь!...

И спокойною поступью пошла къ своей кельѣ.

Съ того дня за Волгой не стало ни слуху, ни духу про Стуколова.

Черезъ три дня послѣ этой встрѣчи, блѣдную, исхудалую дѣвушку вели въ часовню; тамъ дали ей въ руки зажженную свѣчу... Начался обрядъ... Изъ часовни вышла ново-постриженная мать Манеева...

Съ перваго шага Манеева стала въ первомъ ряду келейницъ. Отецъ отдалъ ей все, чтò назначалъ въ приданое, сверхъ того щедро одѣлялъ дочку-старицу деньгами къ каждому празднику. Это доставило Манеевѣ почетное положенье въ скиту. Сначала Платонида верховóдила ею, прошелъ годъ, другой, Манеева старше тетки стала.

Сдѣлалась она начетчицей, изощрилась въ словопреніяхъ — и пошла про нея слава по всѣмъ скитамъ Керженскимъ, Чернораменскимъ. Заговорили о великой ревнительницѣ древляго благочестія, о крѣпкомъ адамантѣ старой вѣры. Узнали про Маневу въ Москвѣ, и въ Казани, на Иргизѣ и по всему старообрядству. Самъ попъ Иванъ Матвѣичъ съ Рогожскаго сталъ присылать ей грамотки,

— 235 —

сама мать Пульхерія, московская. игуменья, поклоны да
подарочки съ богомольцами ей посылала.

Умерла Платонида, келья ея Манеоф досталась. Стала
она въ ней полной хозяйкой, завися отъ одной только
игуменьи матери Екатерины.

— Сиротку въ Городц нашла я, матушка, сказала она
однажды игуменьѣ.—Думаю дѣвочку въ дочки взять, вос-
питать желаю во славу Божію. Благословите, матушка.

Екатерина сидѣла за Крилловой книгой. Медленно
подняла она голову, и глядя черезъ очки на Манеоу,
спросила:

— Велика ль дѣвочка-то?

— Нять лѣтъ, шестой пошелъ, отвѣчала мать Манеоа.

— Нять лѣтъ... шестой... медленно проговорила игу-
менья и улыбнулась. Это выходитъ — она въ тотъ годъ
родилась, какъ ты въ обитель вступила.—Ну, чтò жь? Богъ
благословитъ на доброе дѣло.

Смущенная словами Екатерины, Манеоа поблѣдѣла какъ
полотно и до земли поклонилась игуменьѣ.

Григорій Ильич черезъ нѣсколько дней привезъ изъ
Городца хорошенькую бойкую дѣвочку Флену Васильевну.

Выросла Фленушка въ обители, подъ крылышкомъ
родной матушки. Росла баловніцей всей обители, сама
Манеоа души въ ней не слышала. Но никто, кромѣ игу-
меньи, не вѣдалъ, что строгая, благочестивая инокиня
родной матерью доводится рѣзвой дѣвочки. Не вѣдала о
томъ и сама дѣвочка.

Прошло еще сколько-то лѣтъ, скончалась въ обители
игуменья мать Екатерина. Послѣ трехдневнаго поста со-
бирались въ часовню старицы, клали жеребьи за икону
Пречистой Богородицы, пѣли молебный канонъ Спасу Ми-
лостивому, вынимали жребій, кому сидѣть въ игуменьяхъ.

Манеоф жребій вынулся. Въ ноги ей вся обитель разомъ

— 236 —

поклонилась, настоящий жезлъ ей поднесли и съ пѣніемъ духовныхъ пѣсней повели ее въ игуменскія кельи...

Разумно и правдиво правила Манеова своей обителью. Всѣ уважали ее, любили, боялись. Недруговъ не было. „Давно стоять скиты Керженскіе, Чернораменскіе, будутъ стоять скиты и послѣ насъ, а не бывало въ нихъ такой игуменьи какъ матушка Манеова да и впредь врядъ ли будетъ“. Такъ говорили про Манеову въ Комаровѣ, въ Улангерѣ, въ Оленевѣ и въ Шарпанѣ, и по всѣмъ кельямъ и сиротскимъ домамъ скитовъ маленькихъ.

Обительскія заботы, чтеніе душеполезныхъ книгъ, непрестанныя молитвы, тяжелые труды и богомысліе давно водворили въ душѣ Манеовы тихій, мирный покой. Не тревожили ея воспоминанья молодости, все былое покрылось забвеніемъ. Сама Фленушка не будила болѣе въ умѣ ея памяти о прошломъ. Считая скимą Прохорыча въ мертвыхъ, Манеова внесла его имя съ синодики постѣный и литейный на вѣчное поминовеніе.

И вдругъ нечаянно, негаданно явился онъ.... Какъ огнемъ охватило Манеову, когда взглянувъ на паломника, она узнала въ немъ дорогаго когда-то ей человѣка.... Она, закаленномъ въ долгой борьбѣ со страстями, она, побѣдившая въ себѣ ветхаго человѣка съ всѣми влеченьями къ міру, чувственности, суетѣ, она, умертвившая въ себѣ сердце и сладкія его обольщенья, едва могла сдержать себя при видѣ Стуколова, едва не выдала людямъ давнюю, никому невѣдомую тайну.

Слушая длинный разсказъ паломника, Манеова духовно утѣшалась и радовалась. „Благодарю Тебя, Господи, мысленно говорила она, о Твоихъ благодѣяніяхъ, милостивно на насъ бывшихъ. Не погнушался еси нашею скверною и грѣшника сего суща воздвигнулъ еси потрудитися и послужити во славу имени Твоего!“

— 237 —

Нелицемѣренъ былъ поклонъ ея передъ бывшимъ полю-
бовникомъ. Поклонялась она не любовнику, а подвижнику,
благодарила она трудника, положившаго душу свою на
исканье старообрядскаго святительства.... Ни дубравушки
зеленыя, ни кусты ракитовые не мелькнули въ ея памяти....

Но едва отошла отъ паломника, все ей вспомнилось.
Бѣжать, бѣжать скорѣй!....

Бѣжать не удалось.... Патапъ Максимычъ помѣшалъ....
Надо жить подъ одной кровлею съ нимъ.... И Фленушка
тутъ же.... Бѣдная, бѣдная!.... Чуетъ ли твое сердечушко,
что возлѣ тебя отецъ родной?

Стоитъ Манеова передъ темными ликами угодниковъ —
хочетъ читать, не видить, хочетъ молиться, молитва на
умъ нейдетъ....

— Просвѣти умъ мой, Господи, шепчетъ она,— очисти
сердце мое!....

А въ ушахъ звучатъ то веселые звуки деревенскаго
хоровода, то затѣйный хохотъ на супрядкахъ, то тихій,
ласкающий шепотъ во ржахъ....

Затряслась всѣмъ тѣломъ Манеова...

— О Господи, Господи! шептала она, взирая на кону
Спаса.

И холодная какъ ледъ, безъ памяти, безъ сознанія, тихо
опустилась на помостъ моленной.

## ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

На другой день столы работникамъ и народу справля-
лись. Въ горницахъ весело шелъ имянинный пиръ. Надивить-
ся не могли Снѣжковы на житье-бытье Патапа Максимыча...
Въ лѣсахъ живетъ, въ захолустьѣ, а пиры задаетъ хоть
въ Москвѣ бы такіе.

— 238 —

Провожая Снѣжковыхъ, Патапъ Максимычъ не только не повелъ рѣчи про сватовство, но даже памека не сдѣлалъ, а когда на прощаньѣ Данило Тихонычъ завелъ было рѣчь о томъ, Патапъ Максимычъ сказалъ ему:

— Не раненько ль толковать объ этомъ, Данило Тихонычъ? Дѣло-то кажись бы не къ спѣху. Время впереди, подождемъ чтò Богъ пошлетъ. Есть на то воля Божія, дѣло сдѣляется; нѣтъ,—супротивъ Бога капъ пойдешь?

— Оно конечно воля Божія первей всего, сказалъ старый Снѣжковъ,—однакожь все-таки намъ теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патапъ Максимычъ, что ваша Настасья Патаповна очень мнѣ по нраву пришлась—одно слово, распрекрасная дѣвица, какихъ на свѣтѣ мало живетъ, и паренекъ мой толкѣ говоритъ что ему невѣсты лучше не надо.

— На добромъ словѣ покорно благодаримъ. Данило Тихоничъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ,—только я такъ думаю что если Михайло Данилычъ станетъ по другимъ мѣстамъ искать, такъ много дѣвицъ не въ примѣрѣ лучше моей Настасьи найдетъ. Наше дѣло, сударь, деревенское, лѣсное. Настасья у меня окромѣ деревни да скита ничего не видывала, и мнѣ сдается что такому жениху, какъ Михайло Данилычъ, врадъ ли она подъ стать подойдетъ, потому что не обыкла къ вашимъ городскимъ порядкамъ.

— Это не бѣда. Долго ль пріобыкнуть! возразилъ Снѣжковъ.—Нѣтъ ужъ вы напрямикъ скажите, Патапъ Максимычъ, можно намъ надѣяться, аль не можно?

— Да чего же тутъ надѣяться-то? говорилъ Патапъ Максимычъ.—Отъ меня ни отказу, ни приказу нѣтъ. Вѣдь хоша у насъ съ вами, Данило Тихонычъ, и были разговоры, такъ вѣдь это такъ.... Мало ль чтò за столикомъ съ рюмочками промежь пріятелей говорится?.. Вы не всяко лыко въ строку пускайте!... Оцять же было у насъ съ

— 239 —

вами говорено такъ: если дѣлу тому сдѣлаться, такъ развѣ
на ту зиму. Стало и будемъ ждать той зимы. Тамъ чтò
Господь укажетъ... А все жь моя Настасья не порогомъ
поперекъ вамъ стала, ищите гдѣ лучше, и на мнѣ не взы-
щите копш до той поры Настасѣѣ другой женихъ по мысли
найдется. Я воли съ нея не снимаю, у дѣвки свой разумъ
въ головѣ,—сама должна о судьбѣ своей разсудить.

— Какъ же это понимать надобно, Патапъ Максимычъ?
немного помолчавъ спросилъ Снѣжковъ.—Вѣдь это зна-
читъ отказъ какъ длинный шестъ.

— Гдѣ же тутъ отказъ, Данило Тихонычъ? сказалъ На-
тапъ Максимычъ.—Никакого отказу вамъ нѣтъ отъ меня...
Отказъ бываетъ когда сватовство идетъ, а развѣ у насъ
сватовство въ настоящемъ видѣ какъ слѣдуетъ было?
Разговоры только были. Попріятельски поболтали отъ
нечего дѣлать... Да и тутъ было сказано до зимы ожидать...
Тамъ, опять-таки говорю я вамъ, увидимъ чтò Богъ дастъ...
И отказывать не отказываю, и объщать не объщаю... Опать
же надо прежде Настасью спросить, вѣдь не мнѣ жить
съ Михайломъ Данилычемъ, а ей: съ дочерей я воли не
снимаю, хочетъ—иди съ Богомъ, не хочетъ — неволить
не стану.

— Помнится мнѣ въ Городцѣ не такія рѣчи я слышалъ
отъ васъ, Патапъ Максимычъ? съ усѣшкой промолвилъ
Снѣжковъ.—Тогда было кажись говорено: „какъ захочу
такъ и сдѣлаю“.

Передернуло Патапа Максимыча. Попрекъ Снѣжкова
задѣлъ его за живое. Сверкнули глаза, повернулось было
на языкъ сказать: „не отдамъ на срамъ дѣтище, не по-
терплю чтобы голіли ее передъ чужими людьми“... Но
сдержался и молвилъ съ досадой:

— Въ головѣ шумѣло, оттого и совралъ. Татаринъ что

— 240 —

ль я дѣвку замужъ отдавать ея не спросясь? Хоть и грѣшные люди, а тоже христіане.

Распрощались повидимому дружелюбно, но Патапъ Максимычъ понималъ что дружба его со Снѣжковымъ ухнула. Не простить ему Данило Тихонычъ во вѣки вѣковъ....

---

Проводивъ Снѣжковыхъ, пошелъ Патапъ Максимычъ въ подклѣтъ и тамъ въ боковушкѣ Алексѣя усѣлся съ паломникомъ и молчаливымъ купцомъ Дюковымъ. Былъ тутъ и Алексѣй. Шли разговоры про земляное масло.

— Такъ и въ самомъ дѣлѣ въ нашихъ мѣстахъ такая благодать водится? спрашиваль Патапъ Максимычъ паломника.

— Есть, отвѣчаль Якимъ Прохорычъ. — Въ большомъ даже изобиліи. И чуднобѣ дѣло, прибавилъ онъ,— сколько странъ, сколько земель исходилъ я на своемъ вѣку, а такой слѣпоты въ людяхъ, какъ здѣсь, нигдѣ я не видываль! Люди живутъ — хоть бы Ветлугу взять — бѣднота одна, лѣсъ рубать, лубъ дерутъ, мочало мочатъ, смолу гонять — бьются сердечные вѣкъ свой за тяжелой работой: днемъ не доѣдять, ночью не доспятъ.... О, какъ бы не ихняя слѣпота!... Стойтъ только землю лопаткой копнуть, и такое тутъ богатство что цѣлый свѣтъ можно бы обогатить. Пó золоту ходятъ, а его не примѣчаютъ... Бабы у нихъ дресвой полы моютъ. Не дресвой онъ моютъ, червоннымъ золотомъ.... Вотъ вѣдь что значитъ какъ человѣкъ-отъ въ понятіи не состоитъ!... Извѣстно: живутъ въ лѣсахъ, людей которы бы до всего доходили не видывали... Гдѣ имъ знать?

— Гдѣ жь эти самыя мѣста? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— 241 —

— Сказано—на Ветлугѣ, отвѣтилъ Стуколовъ.

— Ветлуга-то велика. Ты скажи которо мѣсто, при-
ставалъ къ паломнику Патапъ Максимычъ.

— Гдѣ именно тѣ мѣста покамѣсть не скажу, отвѣ-
чалъ Стуколовъ. — Возьмешься за дѣло какъ слѣдуетъ,
вмѣстѣ поѣдемъ, либо вѣрнаго человѣка пошли со мной.

— Я хоть сейчасъ готовъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Сейчасъ нельзя, замѣтилъ Стуколовъ.—Чего теперь
подъ снѣгомъ увидишь? Надо вѣдь землю копать, на днѣ
малыхъ рѣченокъ смотрѣть... Какъ можно теперь? Коли
условіе со мной подпишешь, поѣдемъ по веснѣ и при-
мемся за работу, а еще лучшеѣ хать около Петрова дня,
земля къ тому времени просохнетъ... Болотисто ужѣ боль-
но по тамошнимъ мѣстамъ.

— Лѣтомъ нельзя мнѣ, замѣтилъ Патапъ Матсимычѣ.—
Да кума могу попросить Ивана Григорьича. А коль ему
недосужно, вотъ его спосылаю, прибавилъ онъ, показы-
вая на Алексѣя.—Теперь-то чтò же надо дѣлать?

— Капиталомъ войти, потому расходы, сказалъ Якимъ
Прохорычъ.—Условіе надо писать, потомъ въ сроки день-
ги вносить.

— На чтò же деньги-то? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Мало ль на чтò, отвѣчалъ Стуколовъ.—Шурфы бить,
то-есть пробы въ землѣ дѣлать, землю купить коли помѣ-
щичья, а если казенная, въ Питерѣ хлопотать чтобы при-
искъ за нами записали... Да и потомъ, мало ль на чтò де-
негъ потребуется. Золото даромъ не дается... Зарой въ зем-
лю деньги, она и станетъ тебя отплачивать.

— Да ты разскажи по порядку какъ этимъ дѣломъ надо
орудовать, какъ его въ ходъ-отъ пустить? допрашивалъ
паломника Патапъ Максимычъ.— Хоть наше дѣло не то
чтобы лубъ драть, однако жь, по этому дѣлу чтò про

ВЪ ЛЬСАХЪ Ч. І.

16

— 242 —

лыкодеровъ ты молвилъ, то и къ нашему брату пристало: въ понятіи не состоимъ, взяться не умѣемъ.

— То-то и есть!.... сказалъ Стуколовъ.—Безъ умѣлыхъ людей какъ за такое дѣло приниматься? Сказано: „Божьей волей свѣтъ стоитъ, человѣкъ живетъ умѣнемъ“. Досужество да умѣнье всего дороже... Вотъ ты и охочь золото добывать, да не гораздъ — ну и купи досужество умѣлыхъ людей.

— Да какъ его купить-то? усмѣхнувшись молвилъ Патапъ Максимычъ.—На базарѣ не продаютъ.

— Вотъ чтò, сказалъ Стуколовъ,—складчйну надо сдѣлать, компанію этакую. Слыхалъ про компаніи, чтò складочными деньгами дѣла ведутъ?

— Какъ не слыхать? молвилъ Патапъ Максимычъ. — Только въ этомъ дѣлѣ, сказываютъ, много грѣха живетъ— обижаютъ.

— На то глаза во лбу да умъ въ мозгу чтобъ не обидѣли, отвѣчалъ Стуколовъ. — Вилишь ли: чтобъ начать дѣло нуженъ капиталъ, примѣромъ тысячъ въ пятьдесятъ серебромъ.

— Въ пятьдесятъ? вскликнулъ Патапъ Максимычъ. — Экъ тебя!... Ровно про полтину сказалъ.—Пятьдесятъ тысячъ деньги, братъ, не малыя, зря не валяются... Эко слово молви лль! — Пятьдесятъ тысячъ!... Да у меня брать и половины такихъ денегъ въ ларцѣ-то не найдется, да если и кума и Михайлу Васильича взять, такъ и всѣмъ намъ пятидесятъ тысячъ наличными не собрать. У насъ вѣдь обороты, торговля... У торговаго человѣка наличными деньги не лежитъ. А заведенныхъ дѣлъ ради твоего золота я не нарушу... Что-то еще тамъ на Ветлугѣ будетъ, а заведенное дѣло извѣдано — съ нимъ идешь навѣрняка. Хоть и сулишь ты горы золота, однакоже я скажу тебя,

— 243 —

Якимъ Прохорычъ, что домашній теленокъ не въ примѣръ дороже заморской коровы.

— Такъ какъ же, Патапъ Максимычъ, будетъ наше дѣло? послѣ минутнаго молчанья спросилъ Стуколовъ.

— Да ужь вѣрно такъ и будетъ что твои блины отложить до другаго дни. Неподходящая сумма, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Меньше нельзя, равнодушно отвѣтилъ Стуколовъ.— Пятидесятіи тысячъ не пожалѣешь—милліонами будешь ворочать... Слыхалъ какъ въ Сибири золотомъ разживаются?

— Слыхать-то слыхалъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.— Да вѣдь то Сибирь, мѣсто по этой части насиженное, а здѣсь вновѣ, сще Богъ знаетъ какъ пойдетъ.

— Ветлужскіе пріиски богаче сибирскихъ—вѣрь ему слову, сказалъ Стуколовъ.—Гляди...

И вынулъ паломникъ изъ замшеваго мѣшка полгорсти золотаго песку и сталъ пересыпать его. Глаза такъ и загорѣлись у Патапа Максимыча. Закусилъ онъ губу.

— Этой благодати на Ветлугѣ больше чѣмъ въ Сибири, говорилъ Стуколовъ,—а главное, здѣшня сторона нетерпутая, не то чтò Сибирь... Мы первые, мы сметанку сниемъ, а послѣ насъ другие хлѣбай простоквашу....

— Да впрямь ли ты это на Ветлугѣ нашелъ? спросилъ Патапъ Максимычъ, не спуская глазъ съ золотой струи, надавшей изъ рукъ паломника.

— Божиться что ль тебѣ?.. Образъ со стѣны тащить? вепыхнулъ Стуколовъ.—И этимъ тебя не увѣришь... Коли хочешь увѣриться, ѣдемъ сейчасъ на Ветлугу. Тамъ я тебя къ одному мужичк усвезу, у него такое же маслицо увидишь, и къ другому свезу и къ третьему.

— Что жь, это можно, сказалъ Патапъ Максимычъ.— Сколько жь денегъ потребуется?

— Да покамѣсть гроша не потребуется, отвѣчалъ Сту-

16*

— 244 —

коловъ.—Пятьдесятъ тысячъ надо не сразу, не вдругъ.
Коли дѣло плохо пойдетъ, кто намъ велитъ деньги со-
рить попустому? Вотъ какъ тебя скажу—издержимъ мы
двѣ аль три тысячи на ассигнаціи, да если увидимъ что
выгоды нѣтъ—вдаль не пойдемъ, чтобъ не зарваться...

— Двѣ либо три тысячи! раздумывалъ Патапъ Максимычъ.—Ну это еще туда-сюда... На этомъ можно помниться. А на счетъ пятидесятіи серебра—нѣтъ, братъ, шашишь, мамонишь.

— Какъ впередъ загадывать? отвѣчалъ Якимъ Прохорычъ,—можетъ статься и много меньше пятидесятіи тысячъ положишь, а года въ два милліонъ наживешь.

— Ужъ и милліонъ? Не широко ль загинаешь? перебилъ Патапъ Максимычъ.

— Не одинъ милліонъ, три, пять, десять наживешь, съ
жаромъ сталъ увѣрять Патапа Максимыча Стуколовъ.—
Лиха бѣда начать: а тамъ загребай деньги.—Золота на
Ветлугѣ, говорю тебя, видимо невидимо. Чего ужъ я—
человѣкъ бывалый, много видалъ золотыхъ пріисковъ—и
въ Сибири и на Уралѣ, а какъ посмотрѣлъ я на ветлуж-
скія палестины, такъ и у меня съ дива руки опустились...
Да чтò тутъ толковать, слушай. Мы такъ положимъ, что
на все на это дѣло нужно сто тысячъ серебромъ.

— Значитъ это дѣло надо оставить, махнувъ рукой,
сказалъ Патапъ Максимычъ.—Сто тысячъ!.... Экъ у него
тысячи-то—равно парена рѣпа....

— А ты слушай, рѣчи не перебивай, перервалъ его
Стуколовъ.—Наличными на первый разъ—сказалъ я тебя—
двѣ, либо три тысячи ассигнаціями потребуется.

— Хоть убей.—въ толкъ не возьму, возразилъ Патапь
Максимычъ.—Про какія же сто тысячъ поминаешь?

— Да ты не перебивай моей рѣчи, а то ввѣкъ съ
тобой не столкуешься, съ досадой молвилъ Стуколовъ.—

— 245 —

Сто тысяч!... Эти сто тысяч надо дѣлить на сто паевъ, по тысяч рублей пай. Понимаешь?

— Дальше чтò? молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Пятьдесятъ паевъ ты себѣ возьми, вложивши, за нихъ пятьдесятъ тысячъ, продолжалъ Якимъ Прохорычъ.— Не теперь, а послѣ, по времени, ежели дѣло на ладъ пойдетъ.—Не сможешь одинъ, товарищей найди: хоть Ивана Григорынча что ли, аль Михайлу Васильича — Это ужъ твое дѣло. Всѣ барыши тоже на сто паевъ— сколько кому достанется.

— Ладно, хорошо, а другіе-то пятьдесятъ паевъ куда? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Епискому Софронію, отвѣчалъ паломникъ.

— Даромъ?

— Даромъ.

— И половина барышей ему? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Конечно.

— Жирно, братъ, съѣстъ! возразилъ Патапъ Максимычъ.—Нѣтъ, Якимъ Прохорычъ, нечего намъ про это дѣло и толковать. Не подходящее, с освѣмъ пустое дѣло!... Какъ же это? — Будь онъ хоть патріархъ твой Софронъ, а деньги въ складчіну давай, коли барышей хочетъ... А то—самъ денегъ ни гроша, а въ половинѣ... На чтò это похоже?... За чтò?

— А за то что онъ первый спозналъ про такое богатство, отвѣчалъ Стуколовъ. — Вотъ положимъ у тебя теперь сто тысячъ въ рукахъ, да развѣ получишь ты на нихъ миллионы, коль я не у кажу тебе мѣста, не научу какъ надо поступать? Положимъ другой тебя и научитъ всѣмъ порядкамъ: какъ заявлять прiиски, какъ закрѣпить ихъ за собой... А гдѣ копать-то станешь?... Въ какомъ мѣстѣ прiискъ заявишь?... За то чтобы знать гдѣ золото

— 246 —

лежитъ давай деньги епископу.... Да и денегъ не надо—
барыши только пополамъ.

Задумался Патапъ Максимычъ.

— Было бы съ него и десяти паевъ, сказалъ онъ. —
Право больше не стóитъ—самъ посуди, Якимушко.

— Меньше половины нельзя, рѣшительно отвѣтилъ Стуколовъ. — У него въ Калужской губерніи такое же дѣло заводится, тоже на пятидесятى паяхъ. Землю съ золотомъ покупаютъ теперь у помѣщика тамошняго, у господина Поливанова, можетъ слыхалъ. Деньги дали тому господину не малыя, а епископъ своихъ копѣйки не истратилъ.

— Ну пускай бы ужъ его пятнадцать паевъ взялъ.
Больше право обидно будетъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Какъ сказано, такъ и будетъ, а не хочешь, другихъ
охотниковъ до золота найдемъ, спокойно отвѣчалъ Стуколовъ.

И вынувъ опять замшевый мѣшокъ, посыпалъ изъ него
золотой песокъ себѣ на руку передъ Патапомъ Максимы-
чемъ.

Не разъ и не два такіе разговоры велись у Патапа
Максимыча съ паломникомъ, и все въ подклѣтѣ, все въ
Алексѣевой боковушѣ. Были при тѣхъ переговорахъ и
кумъ Иванъ Григорьичъ, и удѣльный голова Михайло Ва-
сильичъ. Четыре дня велись у нихъ эти переговоры, на-
конецъ рѣшился Патапъ Максимычъ: зяться за дѣло.

Рѣшили до поры до времени про затѣваемое дѣло ни-
кому не сказывать. Стуколовъ говорилъ что если пойдетъ
оно въ огласку—пиши пропало. Въ сибирскихъ тайгахъ,
по его словамъ, зачастую бываетъ что одинъ отнычетъ
пріискъ, да ненарокомъ проболтается, другой тотчасъ
подхватить его на свое имя. Послѣ Масляницы Патапъ
Максимычъ обѣщался съѣздить на Ветлугу вмѣстѣ съ
паломникомъ повидать мужиковъ, про которыхъ тотъ го-

— 247 —

ворилъ, и ежели дѣло окажется вѣрнымъ, написать со Стуколовымъ условіе, отсчитать ему три тысячи ассигнаціями, а затѣмъ если дѣло въ ходъ пойдетъ и окажутся барышни давать ему постепенно до пятидесятіи тысячъ серебромъ.

Патапъ Максимычъ только и думаетъ о будущихъ милліонахъ. День-деньской бродитъ взадъ и впередъ по пе-редней горницѣ и думаетъ о каменныхъ домахъ въ Пе-тербургѣ, о больницахъ и богадѣльняхъ, чтò построить онъ міру на удивленіе, думаетъ какъ онъ мели да перекаты на Волгѣ расчиститъ, желѣзныя дороги какъ стропть зач-нетъ.... А милліоны все прибавляются, да прибавляются.... „Чтò жь, думаетъ Патапъ Максимычъ, — Демидовъ тоже кузнецомъ былъ, а теперь посмотри-ка чѣмъ стали Деми-довы! — Отчего жь и мнѣ такимъ не быть.... Не обсѣвокъ же я въ полѣ какой! “....

—

На первой недѣлѣ Великаго Поста Патапъ Максимычъ выѣхалъ изъ Осиповки со Стуколовымъ и съ Дюковымъ. Прощаясь съ женой и дочерьми, онъ сказалъ что йдетъ въ Красную Рамень на крупчатныя свои мельницы, а отту-да проѣдетъ въ Нижній да въ Лысково, и воротится до-мой къ середокрестной недѣлѣ, а можетъ и позже. Домъ покинулъ на Алексѣя, хотя притомъ и Пантелею наказалъ глядѣть за всѣмъ строже и пристальнѣй.

Наканунѣ отъѣзда, вечеромъ, послѣ ужина, когда Сту-коловъ, Дюковъ и Алексѣй разошлись по своимъ угламъ, Аксинья Захаровна, оставшись съ глазу нà глазъ съ му-жемъ, стала ему говорить:

— Максимычъ, не серчай ты на меня, кормилецъ, коли я что не по тебѣ молвлю, выслушай ты меня ради Христа.

— 248 —

— Чего еще надо? взглянувъ на жену изъ подлобья, спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Завтра уѣдешь ты?...

— Ну?

— На кого же домъ-отъ покидаешь? Прежде Савельичъ, царство ему небесное, былъ, за всѣмъ бывало приглядитъ, теперь-то кто?

— Кто на его мѣстѣ... Не смогла догадаться? сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Алексѣй Трифонычъ, значитъ? тихо проговорила Аксинья Захаровна.

— Что жь по-твоему на Никифора что ли домъ-отъ покинуть? рявкнулъ Патапъ Максимычъ. — Такъ онъ въ недѣлю весь его пропьетъ да и тебя самое въ кабакѣ заложить.

— Про этого врага у меня ѣи помышленья нѣтъ, Максимычъ, плаксиво отвѣчала Аксинья Захаровна. — Себя сгуби лѣ непутный, да п съ меня головоньку снимаетъ, изъ-за него только попреки одни.... Вѣкъ бы не видала его!... Твоя же воля была оставить Микешку. Хоть онъ и братъ рódный мнѣ, да я бы рада была радешенька на соснѣ его видѣть... Не онъ навязался на шею мнѣ, ты, батько, самъ его навязалъ... Пущай околѣлѣ бы его гдѣ-нибудь подъ кабакомъ, охъ бы не молвила... А еще попрекаешь!

— Замолола!... Пошла безъ передышки въ пересыпку! хмурясь и зѣвая, перебилъ жену Патапъ Максимычъ. — Будетъ ли конецъ вранью-то? Аль и въ самомъ дѣлѣ бабья-го вранья на свинѣ не объѣдешь?... Коли путное чтò хотѣла сказать—говори скорѣй, —спать хочется.

— Да я все насчетъ Алексѣя Трифоныча? робко молвила Аксинья Захаровна.

— 249 —

— Что еще такое?

— Да какъ прикажешь: сюда ли ему безъ тебя обѣдать ходить, аль въ подклѣтъ ему относить? спрашивала Аксинья Захаровна.

— И здѣсь мѣста не просидитъ, пущай его съ вами обѣдаетъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Ладно ль это будетъ, кормилецъ? Самъ посуди, что люди зачнутъ говорить: хозяинъ въ отлучкѣ, дочери невѣсты, молодой парень съ ними ѣстъ да пьетъ... И не знай чего наскажутъ! говорила Аксинья Захаровна.

— Не смѣютъ!.. рѣшительно сказалъ Патапъ Максимычъ.—Да и парень не такой чтобы вздумалъ нехорошое дѣло... Не изъ такихъ чтò гдѣ пьютъ да ѣдятъ тутъ и пакостятъ... Бояться нечего.

— Да такъ-то оно такъ, Максимычъ, отвѣчала Аксинья Захаровна.—А все бы лучше кабы онъ въ подклѣтѣ обѣдалъ и безъ тебя бы на верхъ не'ходилъ... Что ему здѣсь дѣлать?... Не повѣришь ты, кормилецъ, все сердечушко изныло у меня...

— Да отвяжись ты совсемъ мъ, съ нетерпѣньемъ крикнулъ Патапъ Максимычъ,— ну, пущай его въ подклѣтѣ обѣдаетъ... Ты этого парня понять не можешь. Другаго такого не сышешь... Можешь ли ты знать какія я насчетъ его мысли имѣю?...

— Какъ я могу знать, Максимычъ? отвѣчала Аксинья Захаровна...—Гдѣ же мнѣ?

— Такъ значитъ и молчи, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.

— Да чтò жь такое?... Какія у тебя мысли про Алексѣя Трифоныча? заискивающимъ голосомъ спросила Аксинья Захаровна.

— О чемъ не сказываютъ, про то не допытывайся, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.—Придетъ время, скажу... а теперь спать пора.

— 250 —

У Патапа Максимыча въ самомъ дѣлѣ новыя мысли въ головѣ забродили. Когда онъ ходилъ взадъ и впередъ по горницамъ, гадая про будущіе милліоны, приходило ему и то въ голову какъ дочерей устроить. „Нѣ Снѣжковымъ чета женихи найдутся тогда, думалъ онъ, а все жъ не выдамъ Настасью за такого шута какъ Михайло Данилычъ.... Надо мнѣ людей богобоязненныхъ, благочестивыхъ, не скомороховъ, чтò теперь по купечеству пошли. Тогда можно и небогатаго въ зятья принять, богатства на всѣхъ хватитъ.“

И попалъ ему Алексѣй на умъ.

Еслибы Настя знала да вѣдала чтò промелькнуло въ головѣ родителя, не плакала бы по ночамъ, не тосковала бы, вспоминая про свою провинность, не приходила бы въ отчаянье, думая про то чему быть впереди....

---

Собрались въ путь - дорогу. Пробывъ день другой на мельницахъ въ Красной Рамени, Патапъ Максимычъ со спутниками поѣхалъ на Ветлугу прямою дорогой черезъ Лыковщину. Надобно было верстъ восемьдесятъ ѳхать лѣсами, гдѣ проѣзжихъ дорогъ не бывало, только однѣ узкія тропы межь высокихъ сугробовъ проложены. По тѣмъ тропамъ лѣсники въ зимницы ѳздать и вывозятъ къ Кёрженцу для сплава нарубленный лѣсъ. Сторона та совсѣмъ не жилая, лѣтомъ нѣть по ней ни ѳзду коннаго, ни ходу пѣшаго, только на зиму переселяются туда лѣсники и живутъ въ дремучихъ дебряхъ до лѣснаго сплава въ половинье.

Поѣхали путники въ двоихъ саняхъ, каждыя тройкой гусемъ запряжены. Иначе и ѳздить нельзя по лѣснымъ тропамъ. Сначала путь шелъ торный, —по этому пути обо-

— 251 —

зы изъ Красной Рамепи въ Лысково ходятъ, — но когда
перехали Кёрженецъ и попали въ лѣсную глушь, чтō
тянется до самой Ветлуги и дальше за нее, ѣзда стала
затруднительна. Сѣдоки то-и-дѣло задѣвали головами за
вѣтви деревьевъ и ихъ засыпáло снѣгомъ, которымъ точ-
но въ саваны окутаны стояли сосны и ели склонясь надъ
тропою. Чуть не черезъ каждыя полторы-двѣ версты при-
ходилось останавливаться и отгребаться отъ снѣга. Тро-
па была неровная, сани то-и-дѣло наклонялись то на одну,
то на другую сторону, и сѣдокамъ частенько приходи-
лось вываливаться и потомъ, съ трудомъ выбравшись изъ
сугроба, общими силами поднимать свалившіяся нá бокъ
сани. Тропа все одна, нѣтъ своротовъ ни направо, ни
налѣво, и нѣтъ никакихъ признаковъ близости человѣка:
ни оѣка, * ни просѣки, ни даже деревяннаго двухсажен-
наго креста, какихъ много наставлено по заволжскимъ лѣ-
самъ, по обычаю благочестивой старины. ** И никакого
звука. Развѣ только затрещить рябчикъ, перелетая съ де-
рева на дерево, либо забурчитъ вдали глухарь, да заскри-
питъ надломленное дерево качаемое вѣтромъ. Заячьи и
волчьи слѣды частенько пересѣкаютъ тропу, иногда по-
падается слѣдъ раздвоенныхъ копытъ дикой коровы, ***
либо широкой лапы лѣснаго боярина Топтыгина согнан-
наго съ берлоги охотниками.

* Изгородъ или прясла отдѣляющія лѣсъ отъ поля. Ее городить въ лѣсныхъ мѣстахъ чтобы пасущійся скотъ не забрелъ на хлѣбъ.

** За Волгой на дорогахъ, въ поляхъ и лѣсахъ, особенно на пере-
кресткахъ, стоять высокіе, сажени въ полторы или двѣ, осмиконеч-
ные кресты, иногда по нѣскольку рядомъ. Есть обычай тайно отъ
всѣхъ срубить крестъ и ночью поставить его на перекресткѣ. Кто
передъ тѣмъ крестомъ помолится, того молитва пойдетъ за срубив-
шаго крестъ.

*** Такъ за Волгой называютъ лосей.

— 252 —

Перебравшись за Кёрженецъ, путникамъ надо было выбраться на Ялокшинскій зимнякъ, которымъ звятъ изъ Лыскова въ Бакй, выгадывая тѣмъ верстъ пятьдесятъ противъ объездной проѣзжей дороги на Дорогүчу. Но вотъ ѣдутъ они два часа, три часа, давно бы надо быть на Ялокшинскомъ зимнякѣ, а его нѣтъ какъ нѣтъ. ѣдутъ, ѣдутъ, на счастье тепло стояло, а то бы плохо пришлось. Не дается зимнякъ да и полно. А лошади притомились.

— Да туда ли мы ѣдемъ? спросилъ Патапъ Максимычъ сидѣвшаго на козлахъ работника. — Коимъ грѣхомъ не заблудились ли?

— Гдѣ заблудиться, Патапъ Максимычъ? отвѣчалъ работникъ. — Дорога одна, своротовъ нѣтъ, сами видѣли.

— Да въ Бѣлкинѣ-то хорошо ли ты разспросилъ у му-жиковъ про дорогу?

— Какъ же не разспросить, все разспросилъ какъ слѣ-дуетъ. Сказали: какъ проѣдешь обѣкъ, держи направо до крестовъ, а съ крестовъ бери налѣво, тутъ будетъ сосна, раскидистая такая, а верхушка у ней сухая, отъ сосны бери направо... Такъ мы и ѣхали.

— У крестовъ сворачивалъ? спрашивалъ Патапъ Ма-ксимычъ.

— Какже не сворачивать, направо своротилъ, какъ было сказано.

— И у сосны сворачивалъ?

— И у сосны своротилъ, отвѣчалъ работникъ. — На ней еще ясакъ нарубленъ, должно быть бортевое дерево было. Тутъ только вотъ одного не вышло противъ то-го чтò сказывали ребята въ Бѣлкинѣ.

— А чтò говорили ребята? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Да сказывали: будетъ маленькій долокъ, и какъ де переѣдеть долокъ, сосна будетъ, съ обѣхъ сторонъ оте-санная, а тутъ и Кёрженецъ.

— 253 —

— Ну?

— Долокъ-отъ былъ, еще мы вывалились тутъ, а тесан-
ной сосны не видать, я смотрѣлъ, смотрѣлъ ее, нѣтъ сосны,
гляжу, анъ на Керженецъ выпѣхали.

— Стало-быть тутъ мы и спутались, закричалъ, раз-
горячась, Патапъ Максимычъ. — Чтобы тебя высохнуть,
дурьи твои глаза! Зачѣмъ тесану сосну прозвалъ?

— Да не было ея, Патапъ Максимычъ, отвѣчалъ ото-
ропѣвшій работникъ. — Не родить же ее мнѣ коли нѣтъ.

— Да вѣдь тебя бѣлкински ребята говорили держи на
сосну. Дляче не держалъ? кричалъ Патапъ Максимычъ.

— Да гдѣ жь мнѣ ее взять, сосну-то? Вѣдь не спря-
талъ я ея. Что жь мнѣ дѣлать коли нѣтъ ея, жалобно
голосилъ работникъ. — Развѣ я тому дѣлу причиненъ? До-
рога одна была, ни единаго сворота.

— Да сосна-то гдѣ? сосна-то? зарычалъ Патапъ Макси-
мычъ, хвативъ увѣсистымъ кулакомъ работника по за-
горбку.

— Можетъ-статься срубили, пропищалъ, нагнувшись на
передокъ, работникъ.

— Срубили! Коему лѣшему порчену сосну рубить, коль
здороваго лѣсу видимо-невидимо! оралъ Патапъ Макси-
мычъ. — Стой, чортова образина!

Работникъ остановилъ лошадей. Понуривъ головы, онъ
тяжело дышали, паръ такъ и валилъ съ нихъ. Патапъ
Максимычъ вылѣзъ изъ своихъ саней и подошелъ къ зад-
нимъ, гдѣ сидѣлъ Стуколовъ. Молчаливый Дюковъ, уткнувъ
голову въ широкій лисій малахай, спалъ мертвымъ сномъ.

— Такъ и есть, заблудились, сказалъ Патапъ Макси-
мычъ паломнику. — Что тутъ станешь дѣлать?

— Да самъ-то ты вѣзжалъ ли прежде по этимъ дорогамъ?
спросилъ его Стуколовъ.

— Сроду впервые, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— 254 —

— И работники не йзжали? спросилъ Стуколовъ.

— Како ёзжать? отозвался Патапъ Максимычъ.—Кого сюда лѣшій понесетъ? Вѣдь это самъ ти видишь чтò та- кое: выѣхали еще не брезжилось, а гляди-ка ужь смер- каться зачинаетъ.—Гдѣ мы, куда заѣхали, самъ лѣшій не разберетъ... Бѣда, просто бѣда... Ахъ, чтобы всѣхъ васъ прорвало! ругался Патапъ Максимычъ.—И понесло же меня съ тобой: тутъ прежде смерти животъ положишь!

— Въ сибирскихъ тайгахъ то ли бываетъ, отозвался паломникъ.—По недѣлямъ плутаютъ, случается что и голод- ной смертью помираютъ....

— Голодомъ помереть не помремъ, пироговъ да всякой всячины у насъ пожалуй на недѣлю хватитъ, спокойно отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.—И лошадямъ корму взято довольно. А заночевать въ лѣсу придется... Хоть бы зим- ница какая попалась... Ночью-то волки набѣгутъ: те- перь имъ голодно. Пора же такая что волки стаями рыщутъ. Завтра ихній день: звѣриный царь имянинникъ*.

— Богъ милостивъ, промолвилъ паломникъ.—И не изъ такихъ напастей Господь людей выноситъ.... Не суетись, Патапъ Максимычъ, надо дѣло ладомъ дѣлать. Самъ я глядѣлъ на дорогу: тропа одна, поворотовъ какъ мы отъ паленой съ верхушки сосны отъѣхали въ самомъ дѣлѣ ни единаго не было. Можетъ нà эту зиму лѣсники ину тропу пробили, не прошлогоднюю. Это и въ сибирскихъ тайгахъ зачастую бываетъ.... Не бойся—со мной матка есть, она на путь выведетъ. Не бойся, говорю я тебѣ.

— Какая тутъ матка? Бредишь ты что ли? съ досадой

* День 18 февраля (память святаго Льва папы римскаго) въ заволжскомъ простонародѣ зовется львинымъ днемъ. Это по та- мошнему повѣрью праздникъ звѣринаго царя, его имянины. На свои имянины левъ все разрѣшаетъ своимъ подданнымъ. Къ тому дню волки свадьбы свои пригоняютъ.

— 255 —

молвилъ Патапъ Максимычъ. — Тутъ дѣло надо дѣлать, а онъ про свою матку толкуетъ.

— Вотъ она, сказалъ Стуколовъ, вынимая изъ дорож-наго кошеля круглую деревянную коробку съ компасомъ.— Не видывалъ? То-то... Эта матка корабли водитъ, безъ нея чтò въ морѣ, чтò въ пустынѣ, аль въ дремучемъ лѣсу никакъ невозможно, потому она всѣ стороны показыва-етъ и сбиться съ пути не даетъ. Въ Сибри въ тайгу безъ матки не ходятъ, безъ нея бѣда, пропадешь.

Стуко ловъ показалъ Патапу Максимычу страны свѣта и объяснилъ употребленіе компаса.

— Пшь ты премудрость какая!... До чего только люди не доходятъ, удивлялся Патапъ Максимычъ.—Ну, какъ же намъ дорогу твоя матка покажетъ?

— Да намъ какъ надо хать-то, въ которую сторону? спросилъ Стуколовъ.

— На полуночникъ *, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— А мы на сиверѣ чешемъ, маленько даже къ осеннику подаемся. Сбились значитъ.

— Сбились!... Я и безъ матки твоей знаю что сбились, насмѣшливо и съ досадой отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.— Теперь ты настоящу дорогу укажи.

— Этого нельзя, надо всѣ дороги знать; тогда съ мат-кой иди куда хочешь....

— Тапъ прячь ее въ кошель. Пустое дѣло значитъ. Какъ же тутъ быть? говорилъ Патапъ Максимычъ.

— Да поѣдемъ куда дорога ведетъ, тропа видная, тор-ная, куда-нибудь да выведетъ, говорилъ Стуколовъ.

— Вѣстимо выведетъ, отозвался Патапъ Максимычъ.—

* То-есть сѣверовостокъ. Въ Заволжьи такъ зовутъ страны свѣта и вѣтры: сиверъ—N, полуночникъ—NO, востокъ—O, обѣдникъ—SO, полдень—S, верховникъ или лѣтникъ—SW, закатъ—W, осенникъ—NW.

— 256 —

Да куда выведетъ-то? Ночь на дворѣ, а лошади гляди какъ приустали. Приведется въ лѣсу ночевать... А волки-то?

— Богъ милостивъ, отвѣтилъ Стуколовъ.—Топоръ есть съ нами?

— Какъ топору не быть? Есть, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Сучьевъ нарубимъ, костры зажжемъ, волки не подойдутъ: всякий звѣрь боится огня.

Такъ и рѣшились заночевать. Лошадей выпрягли, задали имъ овса. Утоптали вокругъ снѣгъ и сдѣлали привалъ. Топоровъ оказалось два, работники зачали сучья да валиежникъ рубить, костры складывать вокругъ привала, и когда стемнѣло, зажгли ихъ. Патапъ Максимычъ вытащилъ изъ саней большую кожаную кису, вынулъ изъ нея хлѣба, пироговъ, квашеной капусты и мѣдный кувшинъ съ квасомъ. Устроили постную трапезу: тюри съ лукомъ накрошили, капусты съ квасомъ, грибовъ соленыхъ. Хоть не вкусно, да здорово поужинали. И бутылочка нашлась у запасливаго Патапа Максимыча. Роспили...

Ночь надвигалась. Красное зарево костровъ, освѣщая низину лѣса, усиливало мракъ въ его вершинахъ и по сторонамъ. Съ трескомъ горѣвшихъ вѣтвей ельника и фырканьемъ лошадей, смѣшались лѣсные голоса... Ровно плачущій ребенокъ, запищалъ гдѣ-то сычъ, и потомъ вдали послышался тоскливый крикъ, будто человѣкъ въ отчаянномъ бореньи со смертью зоветъ къ себѣ на помощь: то были крики пугача *.... Поближе завозилась въ вершинѣ сосны вѣкша, проснувшаяся отъ необычнаго свѣта, едва слышно перепрыгнула она на другое дерево, потомъ на третье и все дальше и дальше отъ людей и пылавшихъ

* Филинъ.

— 257 —

костровъ.... Чуть стихло, и вотъ ужъ доносится издали
легкій хрустъ сухаго валежника: то кровожадная куница
осторожно пробирается изъ своего дупла къ дереву, гдѣ
задремалъ глупый красноглазый тетеревъ. Еще минута ти-
шины, и въ вершинѣ раздался отрывистый, жалобный
крикъ птицы, хлопанье крыльевъ, и затѣмъ все смолкло:
куница поймала добычу и пьетъ горячую кровь изъ пере-
кушеннаго горла тетерева.... Опять тишь, опять глубокое
безмолвіе, и вдругъ слышится точно кошачье прысканье:
это рысь, привлеченная изъ чащи чутьемъ, заслышавшимъ
присутствіе лакомаго мяса въ видѣ лошадей Патапа Ма-
ксимыча. Но огонь не подпускаетъ близко звѣря, и вотъ
рысь сердится, мурлычитъ, прыскаетъ, съ досадой сверкая
круглыми, зелеными глазами, и прядаетъ кисточками на
концахъ высокихъ, прямыхъ ушей.... Опять тѣшь, и вдругъ
либо заверещитъ бѣдный зайчишка попавшій въ зубы хищ-
ной лисѣ, либо завозится что-то въ вѣтвяхъ: это сова
поймала спавшаго рябчика.... Лѣсные обитатели живутъ
не по нашему—обѣдаютъ по ночамъ....

Но вотъ вдали, зà версту или больше, заслышался вой,
ему откликнулся другой, третій вой—все ближе и ближе.
Смолкъ, и послышалось пряданье звѣрей по насту, вор-
чанье, стукъ зубовъ.... Ни одинъ звукъ не пропадаетъ въ
лѣсной тиши.

— Волки! боязно прошепталъ Патапъ Максимычъ, тол-
кая въ бокъ задремавшаго Стуколова.

Дюковъ и работники давно ужъ спали крѣпкимъ сномъ.

— А?..? Что?... промычалъ приходя въ себя Стуколовъ.—
Что ты говоришь?

— Слышишь? Воютъ, говорилъ смутившійся Патапъ
Максимычъ.

— Да, воютъ.... равнодушно отвѣчаль Стуколовъ. —
Экъ ихъ чтò тутъ! Чуютъ мясо, стервецы!

ЕІ ЛЬСАХІ Ч. І.

17

— 259 —

прадая ушами тревожно озирались. У Патапа Максимыча зубъ на зубъ не попадалъ, вездѣ и всегда безстрашный, онъ дрожалъ какъ въ лихорадкѣ. Растолкали Дюкова, тотъ потянулся въ своей лисьей шубѣ, зѣвнулъ во всю сласть, и, оглянувшись, промолвилъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ:

— Волки никакъ!

Безъ мала го часъ времени прошелъ, а путники все еще сидѣли въ осадѣ. Добѣ свѣту оставаться въ такомъ положеніи было нельзя: тогда пожалуй и костры не помогутъ, да не хватитъ и заготовленнаго валежника и хвороста на поддержаніе огня. Но паломникъ человѣкъ бывалый, не даромъ много ходилъ по бѣлу свѣту. Когда волки были ужъ настолько близко, что до любаго изъ нихъ палкой можно было добросить, онъ разставилъ спутниковъ своихъ по мѣстамъ и велѣлъ, по его приказу, разомъ бросать въ волковъ. изо всей силы горящія лапы *.

— Разъ.... два.... три!... крикнулъ Стуколовъ, и горящія лапы полетѣли къ звѣрямъ.

Тѣ отскочили и сѣли подальше, щелкая зубами и огры-заясь.

— Разъ.... два.... три!... крикнулъ паломникъ, и выступивъ за костры, путники еще пустили въ стаю по горящей лапѣ.

Завыли звѣри, но когда Стуколовъ, схвативъ чуть не саженную пылающую лану, бросился съ нею впередъ, волки порскнули вдаль, и черезъ нѣсколько минутъ ихъ не было слышно.

— Теперь не прибѣгутъ, молвилъ паломникъ, надѣвая шубу и укладываясь въ сани.

— Дошлый же ты человѣкъ, Якимъ Прохорычъ, мол-

* Горящія вѣтви хвойнаго лѣса, во время лѣсныхъ пожаровъ онѣ переносятся вѣтромъ на огромныя разстоянія.

17*

— 260 —

вилъ Патапъ Максимычъ, когда опасность миновалась.—
Не будь тебя, сожрали бы они насъ.

Паломникъ не отвѣчалъ. Завернувшись съ головой въ
шубу, онъ заснулъ богатырскимъ сномъ.

## ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Въ лѣсахъ работаютъ только по зимамъ. Лѣтней порой
въ дикую глушь рѣдко кто заглядываетъ. Не то что до-
рогъ, даже мало-мальски торныхъ тропинокъ тамъ вовсе
почти нѣтъ; за то много мѣстъ непроходимыхъ.... Гнію-
щаго валежника пропасть, да кромѣ того то-и-дѣло по-
падаются обширныя глубокія болота, а мѣстами трясины
съ окнами, вадьями и чарусами.... Это страшныя, по-
гибельныя мѣста для небывалаго человѣка. Кто отъ роду
впервой попаль въ невѣдомыя лѣсныя дебри—берегись—
гляди въ оба!....

Вотъ на нѣсколько верстъ протянулся мохомъ порос-
шій кочкарникъ. Саженными пластами покрываетъ онъ глу-
бокую, чуть не бездонную топь. Это „мшава“, иначе мо-
ховое болото. Поросло оно мелкимъ, чахлымъ лѣсомъ,
нога грузнетъ въ мягккомъ зыбунѣ, усѣянномъ багуномъ,
звѣздоплавкой, мозгушей, лютикомъ и бѣлоусомъ *. Отъ
тяжести идущаго человѣка зыбунъ ходенемъ ходить, и
вдругъ иногда въ двухъ, трехъ шагахъ фонтаномъ брыз-
нетъ вода черезъ едва замѣтную для глаза продушину.
Тутъ ходить опасно, разомъ попадешь въ болотную пучи-
ну и пропадешь ни за денежку.... Бѣжать отъ страшнаго
мѣста, бѣжать скорѣй, безъ оглядки, если не хочется вѣрной

* Болотныя растенія: багунъ--andromeda; звѣздоплавка--callitri-ce, мозгуша-geranium sylvaticum; лютикъ-aconitum; бѣлоусъ-nardis stricta.

— 261 —

погибели... Чуть только путникъ не поберегся, чуть только по незнанью аль изъ удальства шагнул вперед пять, десять шаговъ, ноги его начнетъ затягивать въ жидкую трясину, и если не удастся ему поспѣшно и осторожно выбраться назадъ, онъ погибъ... Бѣжать по трясинѣ — тоже бѣда...

Вотъ свѣтится маленькая полынья на грязнозеленой трясинѣ. Что-то въ родѣ колодца. Вода съ берегами вровень. Это „окро“.

Бѣда оступиться въ это окно — тамъ бездонная пропасть. Не въ примѣръ опаснѣй оконъ „вадья“— тоже открытая круглая полынья, но не въ одинъ десятокъ саженъ ширины.—Ея берега изъ топкаго торфянаго слоя едва прикрывающаго воду. Кто ступитъ на эту обманную почву, нѣтъ тому спасенья. Вадья какъ разъ засосетъ его въ бездну.

Но страшнѣе всего „чарѣса“. (Окно, вадью издали можно замѣтить и обойти,—чаруса непримѣтна. Выдравшись изъ глухаго лѣса, гдѣ сухой валежникъ и гніющій буреломникъ высокими кострами навалены на сырой болотистой почвѣ, путникъ вдругъ какъ бы по волнѣебному мановенью встрѣчаетъ передъ собой цвѣтущую поляну. Она такъ весело глядить на него, широко раздольно разстилаясь середи красноствольныхъ сосенъ и темнохвойныхъ елей. Ровная, гладкая она густо заросла сочной, свѣжей зеленью, и усѣяна крупными бирюзовыми незабудками, благоухавными бѣлыми кувшинчиками, полевыми одалѣнями и ярко-желтыми купавками *. Луговина такъ и манить къ себѣ путника: сладко на ней отдохнуть усталому, притоменному, понѣжиться на душистой, ослѣпительно сверкающей изумрудной зелени!... Но пропасть ему безъ покаянія, схоронить себя безъ гроба, безъ савана, если

* Болотныя растенія изъ породы ненюфаровъ (nymphea).

— 262 —

ступитъ онъ на эту заколдованную поляну. Изумрудная чаруса, съ ея красивыми благоухающими цвѣтами, съ ея сочной свѣжей зеленью—тонкій травяной коверъ, раскинутый по поверхности бездоннаго озера. По этому ковру даже легконогій заяцъ не сигаетъ, тоненькій, быстрый на бѣгу горностай не пробѣжитъ. [Изъ живой твари только и прыгаютъ по ней длинноносые голенастые кулики, ловя мошекъ и другихъ толкуновъ, что о всякую пору и днемъ и ночью роями вьются надъ лѣсными болотами.... Несмѣтное множество этихъ куликовъ, отъ горбоносаго кронштепна до желтоброваго песчаника, — бредитъ, бѣгаетъ и шмыгаетъ по чарусѣ, но никакому охотнику никогда не удавалось достать ихъ.

У лѣсниковъ чаруса слыветъ мѣстомъ нечистымъ, заколдованнымъ. Они разказываютъ, что на тѣхъ чарусахъ по ночамъ бѣсовы огни горятъ, ровно свѣчи теплются*. А ину пору видаютъ середи чарусы болотницу, коль не родную сестру, такъ близкую сродницу всей этой окаянной нѣчисти: русалкамъ, водяницамъ и берегинямъ.... Въ свѣтлую, лѣтнюю ночь сидитъ болотница одна одинешенька и нѣжится на свѣтѣ яснаго мѣсяца... и чуть завидить человѣка, зачнетъ прельщать его, манить въ свои бѣсовскія объятья... Ея черные волосы небрежно раскинуты по спинѣ и по плѣчамъ, убраны осóкой и незабудками, а тѣло все голое, но блѣдное, прозрачное, полувоздушное. И блестить оно и сквозить передъ лучами мѣсяца... Изъ себя болотница такая красавица, какой не найдешь въ крещеномъ міру, ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ описать. Глаза ровно тѣ незабудки, что разсѣяны по чарусѣ, длинныя, пушистыя рѣсницы, тонкія, какъ уголь черныя брови... только губы блѣдноваты, и ни въ лицѣ, ни въ полной

* Болотные огни.

— 263 —

наливной груди, ни во всем стройном стань ея нѣтъ ни кровинки. А сидитъ она въ бѣлоснѣжномъ цвѣткѣ кувшинчика съ котелъ величиною... Хитритъ окаянная, обмянуть, обвести хочется ей человѣка—сѣла въ тотъ чудный цвѣтокъ спрятать гусины свои ноги съ черными перепонками. Только завидитъ болотница человѣка—стараго или малаго—это ей все равно,—тотчасъ зачнетъ сладкимъ тихимъ голосомъ, да таково жалобно, ровно сквозь слезы молить-просить вынуть ее изъ болота, вывести на бѣлый свѣтъ, показать ей красно солнышко, котораго сроду она не видывала. А сама разводитъ руками, закидываетъ назадъ голову, манитъ къ себѣ на пышныя перси того человѣка, объщаетъ ему и тысячи неслыханныхъ наслажденныхъ, и груды золота, и горы жемчуга перекатнаго.... Но горе тому кто соблазнится на нечистую красоту, кто повѣритъ льстивымъ словамъ болотницы: одинъ шагъ ступитъ по чарусѣ, и она ужь возлѣ него: обвивъ бѣднягу бѣлоснѣжными, прозрачными руками, тихо опустится съ нимъ въ бездонную пропасть болотной пучины.... Ни крика, ни стона, ни вздоха, ни всплеска воды. Въ безмолвной тиши не станетъ того человѣка, и его могила на вѣки вѣковъ останется никому неизвѣстною.

А тѣхъ кто постарѣй инымъ способомъ залучаетъ въ чарусу нечистая сила... Старецъ-пустынникъ подойдетъ къ пожилому человѣку, сгорбленный, изможденный, постный, желѣзныя вериги у него на плечахъ, только креста не видно. И зачнетъ онъ вести умильную бесѣду о пустынномъ житіи, о постѣ и молитвѣ, но Спасова имени не поминаетъ — тѣмъ только и можно опознать окаяннаго... И зачаруетъ онъ человѣка и станетъ звать его отдохнуть на малое время въ пустыной кельѣ... Глядь, анъ середи чарусы и въ самомъ дѣлѣ келейка стоитъ, да такая хорошенькая, новенькая, уютная, такъ вотъ и манитъ пут-

— 264 —

ника зайти въ нее хоть на часочекъ.... Пойдетъ человѣкъ съ пустынникомъ по чарусѣ, глядь, а ужъ это не пустынникъ, а сѣдой старикъ съ широкомъ блѣдно-желтымъ лицомъ, и ужъ не тихо, не чинно ведетъ добрую рѣчь, а хохочетъ во всю глотку сиплымъ хохотомъ... То владыка чарусы—самъ болотнѣаникъ. Это онъ хохочетъ, скачетъ, пляшетъ, веселится, что успѣлъ заманить не умѣвшаго отчураться отъ его обаяній человѣка; это онъ радуется, что завлекъ крещеную душу въ холодную пучину своего синяго подводнаго царства... Много, много чудесъ разказываютъ лѣсники про эти чарусы... Чего тамъ не бываетъ! Не даромъ изстари люди толкуютъ, что въ тихомъ омутѣ черти водятся, а въ лѣсномъ болотѣ плодятся....

Не однѣ вадьи и чарусы, не одна окаянная сила пугаетъ лѣсниковъ въ лѣтнюю пору. Не даютъ имъ работать въ лѣсахъ другіе враги.. Миріады разнообразныхъ комаровъ, отъ крошечной мошки, чтò цѣлыми кучами забивается въ глаза, въ носъ и уши, до тощей длинноногой караморы, день и ночь несмѣтными роями толкутся въ воздухѣ, столбами носятся надъ болотами и преслѣдуютъ человѣка нестерпимыми мученьями... Нѣтъ ему покоя отъ комариной силы ни въ знойный полдень, ни прохладнымъ вечеромъ, ни темной ночью, только и отрада въ дождливую погоду. Даже на дымныхъ смоляныхъ казанахъ и на скипидарныхъ заводахъ иначе не спятъ какъ на подкурахъ, не то комары заѣдятъ до полүсмерти. Врываютъ для того въ землю толстыя жерди вышиной сажени по три и мостятъ на нихъ для спанья палати; подъ тѣми палатями раскладываютъ на землѣ огонь:—курево отгоняетъ комариную силу. Такъ и спятъ въ дыму прокопченые насквозь обѣдняги, да и тутъ не всегда удается имъ отдѣлаться отъ мелкихъ несносныхъ мучителей.... А кромѣ того оводъ, слѣпни, пáуты и страшный бичь домашнихъ животныхъ

— 265 —

строка. * Одной строкѣ достаточно залетѣть в рой слѣпней, вьющихся надъ конями, чтобъ цѣлая тройка, хоть и вовсе притомленная, закусивъ удила, лягалась задними ногами и отчаянно размахивая по воздуху хвостами, помчалась зря, какъ обѣшеная, сломя голову.... Залетитъ строка въ стадо—весь скотъ взбѣсится, подниметъ неистовый ревъ и задравъ хвосты, зачнетъ метаться во всѣ стороны.... Бѣдные лоси и олени пуще всѣхъ терпятъ мученье отъ этой строки. Она садится на ноги, на спину иль на бока животнаго и прокусываетъ кожу. Раны загноятся, и строка кладетъ въ нихъ свои яйца. На слѣдующую весну изъ яицъ выходятъ личинки и насквозь проѣдаютъ кожу обѣднаго животнаго. Въ то время лось переноситъ нестерпимыя муки, а строка снова рѣжетъ свѣжія мѣста его кожи и снова кладетъ туда яйца. Шкура снятая со звѣря убитаго лѣтомъ или осенью никуда не годится, она усѣяна круглыми дырами въ пятіалтынный и больше. Единственное спасенье обѣдныхъ звѣрей отъ строки если они, понуривъ головы и дрожа всѣмъ тѣломъ, добредутъ до озера либо рѣчки.... Свѣжаго воздуха, идущаго отъ стuedеной воды, строка боится.... Да что толковать про беззащитныхъ оленей и лобей, самъ косолапый бояринъ лѣсовъ пуще огня боится строки. За недостаткомъ ли лобей, по другой ли причинѣ, строка иногда накидывается на медвѣдя. Забившись къ Мышкѣ въ загривокъ, въ ту пору какъ онъ линяетъ, начинаетъ она прокусывать толстую его шкуру. Благимъ матомъ зареветъ лѣсной бояринъ. Напрасно отмахивается онъ передними лапами — не отстанетъ отъ

* Строка—oestsris. Иные смѣшваютъ строку со слѣпнями и павтами (tabanidз съ которыми имѣть она наружное сходство. Но строка со всѣмъ другое насѣкомое, она водится въ лѣсахъ и залетаетъ въ оострія поля только въ такомъ случае если тамъ пасется скотъ. Однѣ строки не летаютъ, но всегда въ роѣ слѣпней.

— 266 —

него строка пока огрызаясь и рыча на весь лѣсъ, кувыр-
каясь промежь деревьевъ, не добѣжить Мишенька до воды
и не погрузнетъ въ ней съ головою. Тѣмъ только косматый
царь сѣверныхъ звѣрей и спасается отъ крохотнаго па-
лача... Человѣка, слава Богу, строка никогда не трогаетъ.

Нелюдно бываетъ въ лѣсахъ лѣтней порою. Промежь
Кёрженца и Ветлуги еще лѣсуетъ * по нѣскольку топо-
ровъ съ деревни, но дальше за Ветлугу къ Вятской сторонѣ
и на сѣверъ за Лапшангу лѣсники ни ногой, кромѣ тѣхъ
только мѣстъ гдѣ липа растетъ. Липу драть, мочало мо-
чить можно только въ соковую пору. **

За то зимой въ лѣсахъ и по раменямъ работа кипитъ да
взвариваетъ. Ронятъ деревья, волочать ихъ къ сплаву,
вяжутъ плоты, тешутъ сосновые брусья, еловые чегені и
копани, ** рубятъ осину да березу на баклуши, **** ко-
лятъ лѣсъ на кадки, на бочки, на пересѣки и на всякое
другое щепное подѣлье. Стукъ топоровъ, трескъ падаю-
щихъ лѣсинъ, крики лѣсниковъ, ржанье лошадей далеко
разносятся тогда по лѣснымъ пустынямъ.

Зимой крещеному человѣку въ лѣсу и окаяннаго нечего
бояться. Съ Никитина дня вся лѣсная нѣчисть мертвымъ
сномъ засыпаетъ: и водяникъ, и болотнѣаникъ, и бѣсовскія
красавицы чарусь и омутовъ—всѣ до единаго сгинутъ, и

* Ходить въ лѣсъ на работу деревья ронить.

** Когда деревья въ соку, то-есть весна и лѣто.

*** Чегень—еловое бревно отъ шести до двѣнадцати сажень длины, идетъ на забойку въ учугахъ (на каспійскихъ и нижневолжскихъ рыбныхъ промыслахъ); копань или кокора—лѣсна съ частью корня, образующая угольникъ, идетъ на стройку судовъ, на застрехи кротель крестьянскихъ домовъ и на санные полозья. На санные полозья идутъ и не корневыя копани, а гнутыя лежины.

**** Чурка, приготовленная для токарной выдѣлки деревянной по-
суды и ложекъ.

— 267 —

становится тогда въ лѣсахъ мѣсто чисто и свято... На покой христіанскимъ душамъ спитъ окаянпая сила до самаго вешняго Никиты, * а съ ней заодно засыпають и гады земные: змѣи, жабы и слѣпая мѣдяніца **, та чтò какъ прыгнетъ, такъ насквозь человѣка проскочетъ.... Пѣшій бурлить до Ероөеева дня ***, тутъ ему на глаза не попадайся: бѣсится косматый, не охота ему спать ложиться, рыщетъ по лѣсу, ломитъ деревья, гоняетъ звѣрей, но какъ только Ероөей-Офеня по башке лѣсиной его хватитъ, пойдетъ окаянный сквозь землю и спитъ до Василія Парійскаго, какъ весна землю парить зачнетъ. ****

Послѣ Ероөеева дня, когда въ лѣсахъ отъ нёчисти и бѣсовской погани станетъ свободно, ждетъ не дождется лѣсникъ чтобъ морозъ поскорѣй выжалъ сокъ изъ деревьевъ и сковалъ бы вадьи и чарусы, а матушка-зима бѣлымъ пологомъ покрыла лѣсную пустыню. Знаетъ онъ что мѣсяца четыре придется ему безъ устали работать, принять за топоромъ труды не малые: лѣсокъ сѣчь не жалѣть своихъ плечъ.... Да объ этомъ не тужить лѣсникъ, каждый день молится Богу, поскорѣй бы Господь бѣлую зиму на черную землю сослалъ.... Но вотъ ровно бѣлыя мухи запорхали въ воздухѣ пушистыя снѣжинки, тихо ложатся онѣ на сухую, промерзлую землю; гуще и гуще становятся потоки льющагося съ неба снѣжнаго пуха; все бѣлѣеть и улица, и кровли домовъ, и поля, и вѣтви деревьевъ. Цѣлую ночь благодать Господня на землю валить. Къ утру

* Осенній Никита—15-го сентября, весенній 3-го апрѣля.

** Слѣпая мѣдяница изъ породы ящеридзъ (anguis fragilis) мѣдянистаго цвѣта, почти безъ ногъ и совершенно безвредна. Но есть змѣя мѣдянка, та ядовита. Лѣсной народъ мѣшаетъ эти двѣ породы.

*** Октября 4-го, св. Іероөея епископа Аөинскаго, извѣстнаго въ народѣ подъ именемъ Ерофея-Офени.

**** Апрѣля 12-го.

— 268 —

красноогненнымъ шаромъ выкатилось на прояснѣвшее небо
солнышко, и ярко освѣтило бѣлую, снѣжную пелену. У
лѣсниковъ въ глазахъ рябитъ отъ ослѣпительнаго блеска,
но рады они радешеньки и весело хлопочутъ собираясь въ
лѣса „лѣсовать“. Суетятся и навзрыдъ голосытъ бабы, спра-
вляя проводы, ревутъ глядя на нихъ малы ребята, а лѣсники
ровно на праздникъ спѣшать. Ладятъ сани, грузятъ ихъ
запасами печенаго хлѣба и сухарей, крупой да горохомъ,
гуленой * да сушеными грибами съ рѣпчатымъ лукомъ.
И вотъ на скорую руку простившись съ домашними, гря-
нули они разудалую пѣсню и съ гиканьемъ поскакали къ
своимъ зимницамъ на трудовую жизнь вплоть до Плющи
хи **.

Артелями въ лѣсахъ больше работаютъ: человѣкъ по де-
сяти, по двѣнадцати и больше. На сплавъ рубить рядать
лѣсниковъ лысковскіе промышленники, раздаютъ имъ на
Покровъ задатки, а разсчетъ даютъ передъ Пасхой, либо по
сплавѣ плотовъ. Тутъ не безъ обману бываетъ: во всякомъ
дѣлѣ толстосумъ сумѣетъ прижать бѣднаго мужика, но
промежь себя въ артели у лѣсниковъ всякое дѣло ведет-
ся на чистоту.... За то ужъ чужой человѣкъ къ артели въ
лапы не попадайся: не помилуетъ, обереть какъ липочку
и въ грѣхѣ того не поставить.

За недѣлю либо за двѣ до лѣсованья, артель выбираетъ
старшого: смотрѣть за работой, ровнять въ дѣлѣ работ-
никовъ и заправлять немудрымъ хозяйствомъ въ зимницѣ.
Старшой, иначе „хозяинъ“, распоряжается всѣми работами,
и воля его непрекословна. Онъ ведетъ счетъ срубленнымъ
деревьямъ, натесаннымъ брусьямъ, онъ же наблюдаетъ
чтобы кто не отсталъ отъ другихъ въ работѣ, не вз düşалъ

* Картофель.

** Марта 1-го—Евдокіи Плющихи.

— 269 —

бы жить чужимъ топоромъ, тянуть даровщину... У хося-
ина въ прямомъ подначальни „подсыпка“, паренекъ подро-
стокъ, лѣтъ пятнадцати, либо шестнадцати. Ему не подъ
силу еще столь наработать какъ взрослому лѣснику и за
то подсыпка свой пай стряпней на всю артель наверстъ-
ваетъ, а также заготовкой дровъ, смолья и лучины въ зим-
ницу для свѣтла и сугрѣва... Онъ же носитъ воду, и долженъ
все прибрать и убрать въ зимницѣ, а когда запасы по-
дойдутъ къ концу, ѣхать за новыми въ деревню.

Зимница гдѣ послѣ цѣлодневной работы проводить
ночи лѣсники—большая, четвероугольная яма, аршина въ
полтора либо въ два глубины. Въ нее запущенъ бревен-
чатый срубъ, а надъ ней, поверхъ земли, выведено вѣн-
цовъ шесть-семь сруба. Пола нѣтъ, одна убитая земля,
а потолокъ накатной; немножко сводомъ. Оконъ въ зим-
ницѣ не бываетъ, да ихъ и незачѣмъ: люди тамъ быва-
ютъ только ночью, дневнаго свѣта имъ не надо, а чуть
утро забрезжить, они уѣз въ лѣсъ-лѣсовать и лѣсуютъ
пока не наступать глубокія сумерки. И окно, и дверь, и
дымволокъ * замѣняются однимъ отверstьемъ въ зимни-
цѣ, оно прорублено вровень съ землей, въ аршинъ вы-
шины, со створками, надъ которыми остается оконцо для
дымовой тяги. Къ этому отверстію приставлена лѣстница,
по ней спускаются внутрь. Середи зимницы обыкновенно
стоить сбитый изъ глины кожуръ ** либо вырыта теп-
ленка, такая же какъ въ овинахъ. Она служить и для су-
грѣва и для просушки одёжи. Дымъ изъ тепленки, подни-
маясь къ верху струями, стелется по потолку и выходитъ

* Дымволокъ или дымникъ—отверстіе въ потолкѣ или въ стѣнѣ черной избы для выхода дыма.

** Кожуръ — печь безъ трубы, какая обыкновенно бываетъ въ черной курной избѣ.

— 270 —

въ единственное отверстіе зимницы. Противъ этого отвер-
етія внизу придѣланы къ стѣнѣ широкія нары. Въ перед-
немъ углу, возлѣ наръ, столѣ для обѣда, возлѣ него
переметная скамья * и нѣсколько стульевъ, то-есть де-
ревянныхъ обрубковъ. Въ другомъ углу очагъ съ под-
вѣшенными надъ нимъ котелками для варева. Вотъ и
вся обстановка зимницы, черной, закоптѣлой, но теплой,
всегда сухой и никогда не знающей чтò за угаръ такой
на свѣтѣ бываетъ.... Непривычный человекъ не долго
пробудеть въ зимницѣ, а лѣсники ею не нахвалятся: при-
вычка великое дѣло. И живутъ они въ своей мурѣ мѣсяца
по три, по четыре, работая на волѣ отъ заря до заря,
обѣдая когда утро еще не забрезжило, а ужиная поздно
вечеромъ, когда воротясь съ работы, уберутъ лошадей въ
загонѣ, построенномъ изъ жердей и еловыхъ лапъ возлѣ
зимницы. У людей по деревнямъ и красная Никольщина,
и веселая Святки, и широкая Маслянипа,—въ лѣсахъ
нѣтъ праздниковъ, нѣтъ разбора днямъ.... Одинаково ра-
ботаютъ лѣсники и въ будни, и въ праздникъ, и кромѣ
„подсыпки“ никому изъ нихъ во всю зиму домой ходу
нѣтъ. И къ нимъ изъ деревень никто не наѣзжаетъ.

Въ одной изъ такихъ зимницъ, рано поутру, человекъ
десять лѣсниковъ, развалясь на нарахъ и завернувшись
въ полушубки, спали богатырскимъ сномъ. Подъ утро
намаявшагося за работой человѣка сонъ крѣпко разнима-
етъ—гутъ его хоть въ гробъ клади да хорони. Такъ и
теперь было въ зимницѣ лыковскихъ ** лѣсниковъ, артели
дяди Онуфрія.

Огонь въ тепленкѣ почти совсемъ потухъ. Угольки,

* Переметная скамья — не прикрѣпленная къ стѣнѣ, та чтò сбоку приставляется къ столу во время обѣда.

** Волость на рѣкѣ Кёрженцѣ.

-- 271 --

перегорая, то свѣтились алымъ жаромъ, то мутились сѣ-
рой плѣнкой. Въ зимницѣ было темно и тихо—только и
звуковъ что иной лѣсникъ всхрапнетъ какъ добрая лошадь,
а у другаго вдругъ ни съ того ни съ сего душа носомъ
засвиститъ.

Одинъ дядя Онуфрій, хозяинъ артели, сѣдой, корена-
стый, красно щекій старикъ, спить будкимъ соловьинымъ
сномъ... Его дѣло рано встать, артель на ноги поднять,
на работу ее урядить, пока утро еще не настало... Это
ему давно ужъ за привычку, оттого онъ и проснулся по-
раньше другихъ. Потянулся дядя Онуфрій, протеръ глаза,
и увидѣвъ что въ тепленкѣ огонь почти совсемъ догорѣлъ,
торопливо вскочилъ, на скорую руку перекрестился раза
три-четыре, и подбросивъ въ тепленку полѣньевъ и смолья,
сталъ наматывать нà ноги просохшія зà ночь онучи
и обувать лапти. Обувшись и вздѣвъ на одну руку полу-
шубокъ, взлѣзъ онъ по лѣсенкѣ, растворилъ створцы и
поглядѣлъ на небо... Стожары * сильно наклонились къ
краю небосклона, значитъ ночь на исходѣ, утро близится.

— Эй вы, крещеные!... Будетъ вамъ дрыхнуть-то!...
Долго спать—долгу наспать... Вставать пора! кричалъ
дядя Онуфрій на всю зимницу артельнымъ товарищамъ.

Никто не шевельнулся. Дядя Онуфрій пошелъ вдоль
наръ и зачалъ толкать кулакомъ подъ бока лѣсниковъ, крича
во все горло:

— Эхъ! грому на васъ нѣтъ!... Спятъ ровно убитые!...
Вставай, вставай, ребятушки!... Много спать добра не ви-
дать!... Топоры по васъ давно встосковались... Ну же,
ну поднимайсь, моблодцы!

Кто потянулся, кто поежился, кто глянувъ заспанными
глазами на „старшого“, опять зажмурился и повернулся

* Созвѣздіе Большой Медвѣдицы.

— 272 —

на другой бокъ. Дядя Онуфрій межь тѣмь одѣлся какъ слѣдуетъ, умылся, то-есть размазалъ водой по лицу копоть: торопливо помолился передъ мѣднымъ образкомъ, поставленнымъ въ переднемъ углу, и подбосилъ въ тепленку еще немного сухаго корневища. * Ало-багровымъ пламенемъ вспыхнуло смолистое дерево, черный дымъ клубами поднялся къ потолку и заходилъ тамъ струями. Въ зимницѣ посвѣтлѣло.

— Вставайте же, вставайте, а вы!... Чего разоспались, ровно маковой воды опились?... День на дворѣ! покрикивалъ дядя Онуфрій, ходя вдоль наръ, расталкивая лѣсниковъ и сдергивая съ нихъ армаки и полушубки.

— Петряйко, а Петряйко! поднимайся проворнѣй, пострѣлъ!... Чего заспался?... Ужъ волкъ умылся, а кочетокъ у насъ на деревнѣ давно пропѣлъ. Пора за дѣло приниматься, стряпай живо объдать!... кричалъ онъ въ самое ухо артельному подсыпкѣ, подростку лѣтъ шестнадцати, своему племяннику.

Но Петряйкѣ не охота вставать. Жмется парнишко подъ шубенкой, думая про себя: „дай хоть чуточку еще посплю, авось дядя не рѣзнетъ хворостиной”....

— Да вставай же, пострѣленокъ... Не то возьму слегу, огрѣю, крикнулъ дядя на племянника, сдернувъ съ него шубенку.—Дожидаться что ль тебя артели-то?... Вставай, примайся за дѣло.

Петряйка вскочилъ, обулся и подойдя къ глиняному рукомойнику, сплеснулъ лицо. Нельзя сказать чтобъ онъ умылся, онъ размазалъ только копоть, обильно насѣвшую на лицахъ, шеяхъ и рукахъ обителей зимницы.... Лѣсники люди не привередливы: изъ грязи да изъ копоти зиму зименскую не выходятъ...

* Часть дерева между корнемъ и стволомъ или комлемъ. Она отрубается или отпиливается отъ бревна.

— 273 —

— Проворь, а ты проворь обѣдать-то, торопилъ пле-
манника дядя Онуфрій: —Чтобъ у меня все живой рукой
было состряпано... А я покамѣсть къ кónямъ схожу.

И зажегши лучину, дядя Онуфрій полѣзъ на лѣсенку
вонъ изъ зимницы.

Лѣсники одинъ за другимъ еставали, обувались въ про-
сохшую за ночь у тепленки обувь, поочереди подходили
къ рукомойнику и подобно дядѣ Онуфрію и Петряю раз-
мазывали по лицу грязь и копоть... Потомъ кто пошелъ
въ загонъ къ лошадямъ, кто топоры сталъ на точилѣ во-
стрить, кто ладить разодранную наканунѣ одěжу.

Хоть заработки у лѣсниковъ не Богъ знаетъ какіе,
далеко не тѣ чтò у недальнихъ ихъ сосѣдей, въ Черной
Рамени, да на Узолѣ, которы деревянну посуду и другую
горянщину работáютъ, однакожь и они не прочь сладко
поѣсть послѣ трудовъ праведныхъ. На Ветлугѣ и отчасти
на Кёрженцѣ въ рѣдкомъ домѣ брага и сыченое сусло
переводятся, даромъ что хлѣбъ чуть не съ Рождества по-
купной ѳдятъ. И убоина * у тамошняго мужика не за
диво и солонины нà зиму запасъ бываетъ, немалое под-
спорье по лѣснымъ деревушкимъ отъ лосей приходится...
У инаго крестьянина не одинъ пересѣкъ соленой лосины
въ погребу стомтъ.... И до пшенничковъ, и до лапшеннич-
ковъ и до дынничковъ ** охочь лѣсникъ, но въ зимницѣ
этого лакомства стряпать некогда да и негдѣ. Развѣ бабы
когда изъ деревни на поклонъ мужьямъ съ подсыпкой
пришлютъ. Охочь лѣсникъ и до „продажной дури“—
такъ зоветъ онъ зеленó вино,—но во время „лѣсованья“
продажная дурь не дозволяется. Заведись у кого хоть косу-

* Говядина.

** Дынничекъ—каша изъ тебяки (тыквы) съ просомъ, сварenteя на молокъ и сильно подрумяненная на сковородѣ.

въ лѣсахъ ч. 1.

13

— 274 —

шка вина, сейчас его артель разложитъ, вспоретъ и за-
тѣмъ вонъ безъ разсчету. Только трижды въ зиму и пьютъ:
на Николу, на Рождество да на Масляницу, и то по самой
малости. Брагу да сусло пьютъ и въ зимницахъ, но по-
немногу и то на праздникахъ да послѣ нихъ....

Но теперь Великій постъ, къ тому жь и лѣсованье къ
концу: меньше двухъ недѣль остается до Плющихи, оттого
и запасовъ въ зимницѣ немного. Петряйкина стряпня на
этотъ разъ была не больно завидна. Развелъ онъ въ очагѣ
огонь, въ одинъ котелокъ засыпалъ гороху, а въ другомъ
сталъ приготовлять похлебку: покрошилъ гулены, сухихъ
грибовъ, луку, засыпалъ гречневой крупой да гороховой
мукой, сдобрилъ масломъ и поставилъ на огонь. Обѣдъ
разомъ поспѣлъ. Приставили къ нарамъ столъ, къ столу
переметную скамью и усѣлись. Петряйка нарѣзалъ чер-
стваго хлѣба, разложилъ ломти да ложки, и поставилъ
передъ усѣвшеюся артелью чашки съ похлебкой. Молча
работала артель зубами, чашки скоро опростались. Пет-
ряйка выложилъ остальную похлебку, а когда лѣсники и
это очистили, поставилъ имъ чашки съ горохомъ, накро-
шилъ туда рѣпчатаго луку и полилъ вдоволь льнянымъ
масломъ. Это кушанье показалось особенно лакомо лѣс-
никамъ, лѣли да похваливали.

— Ай да Петряй! Клевашный * парень! говорилъ моло-
дой лѣсникъ, Захаромъ звали, потряхивая кудрями. — Вотъ
братъ уважилъ, такъ уважилъ.... За этотъ ,горохъ я у
тебя, Петряйко, на свадьбѣ такъ нарѣжусь, что цѣлый
день пѣсни играть да плясать не устану.

— Мне еще рано, самъ-отъ прежде женись, отшутился
Петряйка.

— Невѣсты, парень, еще не выросли... Покамѣсть и
такъ побродимъ, отвѣчалъ Захаръ.

* Проворный, смѣтливый, разумный.

— 275 —

— А въ самомъ дѣлѣ, Захарушка, пора бы тебя законъ свершить, вступился въ разговоръ дядя Онуфрій.— Что такъ безъ пути-то болтаешься?... Дляче не женишься?... За тебя, за такого молодца, всяку бы дѣвку съ радостью выдали.

— Ну ихъ, бабья-то! отвѣчалъ Захаръ.— Терпѣть не могу. Дѣвки не въ примѣръ лучше. Съ ними забавнѣй — смѣхи да пѣсни, а бабы чтд! Только клохчутъ да хнычатъ.... Само послѣднее дѣло!

— Экой дѣвушникъ! молвилъ на то лукаво усмѣхнувшись лѣсникъ Артемій.—А не знаешь развѣ что за дѣвокъ-то вашему брату ноги коломъ ломаютъ?

— А ты прежде излови, да потомъ и ломай. Экъ чѣмъ страшать вздумалъ, нахально отвѣтилъ Захаръ.

— То-то, то-то, Захаръ Игнатьичъ, гляди въ оба.... Знаемъ мы кой-что... Слыхали! сказалъ Артемій.

— Чего слыхалъ-то?... Чего мнѣ глядѣть-то? разгорячились крикнулъ Захаръ.

— Да хоть бы насчетъ Лещовской Параньки...

— Чего насчетъ Параньки? приставалъ Захаръ.—Чего?... Говори чтд знаешь!... Ну, ну говори....

— То и говорю что вѣсоко камешки кидаешь, отвѣтилъ Артемій.—Тутъ вашему брату не то что руки-ноги переломаютъ, а пожалуй въ городъ на ставку свезутъ. Затылъ аль нѣтъ что Паранькинъ дядя въ головахъ сидитъ? сказалъ Артемій.

Закричалъ Захаръ пуще прежняго, даже съ мѣста вскочилъ, ругаясь и сжимая кулаки, но дядя Онуфрій однимъ словомъ угомонилъ расходившихся ребятъ. Брань и ссоры во все лѣсованье не дозволяются. Иной парень хоть на руготню и голова—огня не вздуетъ, замка не отопретъ не выругавшись, а въ лѣсу не смѣетъ много растабарывать, а рукамъ волю давать и не подумаетъ.... Велитъ старшой

18*

— 276 —

замолчать, пали сердце сколько хочешь, а вздориться не смѣй. Послѣ, когда изъ лѣсу уѣдутъ, тамъ хоть ребра другъ другъ переломай, но во время лѣсованья—ни-ни. Такой обычай ведется у лѣсниковъ изстари. Съ чего завелся такой обычай? разъ спросили у стараго лѣсника, лѣтъ тридцать сряду ходившаго лѣсовать хозяиномъ. „По нашимъ промысламъ безъ уйму нельзя, отвѣчалъ онъ, также вотъ и продажной дури въ лѣсу держать никакъ невозможно, потому не ровенъ часъ, топоръ изъ рукъ у нашегоъ брата не выходитъ... Долго ль окаянному человѣка во хмѣлю аль въ руготнѣ подъ руку толконуть... Бывали дѣла, оттого стѣрожко и держимся.“

Смолки ребята, враждебно поглядывая другъ на друга, но ослушаться старшого и подумать не смѣли... Стойтъ ему слою сказать, артель встанетъ какъ одинъ человѣкъ и такую спорку задастъ ослушнику, что въ другой разъ не захочетъ дурить...

Петрйацка ставилъ межь тѣмъ третье кушанье: наклалъ онъ въ чашки сухарей, развелъ квасомъ, положилъ въ эту тюрю соленыхъ груздей, рыжиковъ, да вареной свеклы, лучку туда покрошилъ и маслица подлилъ.

— Важно кушанье! похваливалъ дядя Онуфрій, уписывая крошево за обѣ щеки. — Ну проворнѣй, проворнѣй, ребята,—въ лѣсъ пора! Зара занимается, а на зарѣ не работать значитъ рубль изъ мошны потерять.

Лѣсники зачалиѣсть торопливѣе, Петрйацка вытащилъ изъ зáкути курганъ * браги и поставилъ его на столъ.

— Экой у насъ проворъ подсыпка-то! похваливалъ дядя Онуфрій, поглаживая жилистой рукой по обѣлымъ, но

* Курганъ, кунганъ (правильнѣе кумганъ), занимствованный у Тартурѣ, мѣдный или жестяной кувшинъ съ носкомъ, ручкой и крышкой.

— 277 —

сильно закопченнымъ волосамъ Петрая, когда тотъ разливалъ брагу по кórчикамъ *... Всякий день у него послѣдышки да послѣдышки. Девѣ недѣли Масляница минула, а у него бражка еще ведется. Стёрежь, стёрежь, Петрунюшка, стёрежь всяко добро, припасай на черный день, выростешь большой богатей будешь. Прокъ выйдетъ изъ тебя, парнюга!... Что-то? вдругъ спросилъ, прерывая свои ласки и вставая съ наръ, дядя Онуфрій:—Ни какъ пріѣхалъ кто-то? Выглянь-ка, Петрй, на волю, глянь кто такой?

Въ самомъ дѣлѣ слышались скрипъ полозьевъ, фырканье лошадей и людской говоръ.

Однимъ махомъ Петрайка вскочилъ на верхъ лѣсенки и растворивъ створцы высунулъ на волю бѣлокурую свою голову. Потомъ прыгнувъ нà полъ и разведя врозь руками, удивленнымъ голосомъ сказалъ:

— Невѣдомо какие люди пріѣхали... На двухъ тройкахъ... Гусемъ.

— Что за диковина! повязывая кушакъ, молвилъ дядя Онуфрій.—Что за люди?... Кого это на тройкахъ принесло?

— Нешто лѣсной, аль исправникъ, отозвался Артемій.

— Кого шута на концѣ лѣсованья они не видали здѣсь? сказать дядя Онуфрій.—Опять же колокольцовъ не слышать, а начальство развѣ безъ колокольца поѣдетъ? Гляди. Лысковцы ** не нагрянули ль... Пусто бъ имъ было!... Больше некому. Пойти посмотрѣть самому, прибавилъ онъ, направляясь къ лѣсенкѣ.

* Кórчикъ или корецъ, особаго вида ковшъ для черпанья воды, квасу, для питья сусла и браги. Корцы бываютъ металлические (желѣзные), деревянные, а больше корецъ дѣлается изъ древеснаго луба, въ видѣ стакана.

** Оптовые лѣсопромышленники изъ Лыскова. Ихъ не любятъ лѣсники за обманы и обиды.

— 278 —

— Есть ли крещеные? раздался въ то время вверху громкій голосъ Патапа Максимыча.

— Гбзь-полгаай, милости просимъ, громко отозвался дядя `Онуфрій`.

Показалась изъ створокъ нога Патапа Максимыча, за ней другая, потомъ широкая спина его, обтянутая въ мурашкинскую дубленку. Слѣзь наконецъ Чапуринъ.

За нимъ такимъ же способомъ слѣзь паломникъ Стукловъ, потомъ молчаливый купецъ Дюковъ, за ними два работника. Не вдругъ прокашлялись наѣзжіе гости, глотнувши дыма. Присѣвъ на полу, едва переводили ондухъ и пропитирали поневолѣ плакавшіе глаза.

— Кого Господь даровалъ? спросилъ дядя Онуфрій. — Зиму-зименскую отъ чужихъ людей духу не было, на конецъ лѣсованья гости пожаловали.

— Заблудились мы, почтенный, въ вашихъ лѣсахъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ, снимая промерзшую дубленку и подсаживаясь къ огню.

— Откуда Богъ занесъ въ наши палестины? спросилъ дядя Онуфрій.

— Изъ Красной Рамени, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— А путь куда держите? продолжалъ спрашивать старший артели.

— На Ветлугу пробираемся, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ. — Думали на Ялокшинскій зимнякъ свернуть, да оплошали. Теперь не знаемъ куда и заѣхали.

— Ялокшинскій зимнякъ отсель рукой подать, молвилъ дядя Онуфрій, — какихъ-нибудь верстъ десятокъ и того не будетъ пожалуй. Только дорога не приведи Господи. Вы поди на саняхъ?

— Въ пошевняхъ, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ...

— А пошевни-то небойсь большія да широкія... Еще

— 279 —

поди съ волочками? * продолжалъ свои разспросы дядя Онуфрій.

— Да, съ волчками, сказалъ Патапъ Максимычъ...—А чтò?...

— А то что съ волчками отсель на Ялокшу вамъ не проѣхать. Лѣса густые, лапы на просѣкѣ рублены не вы- сōко, волочки-то пожалуй не пролѣзутъ, говорилъ дядя Онуфрій.

— Какъ же быть? въ раздумьѣ спрашивалъ Патапъ Максимычъ.

— Да въ кое мѣсто вамъ на Ветлугу-то? молвилъ дядя Онуфрій, оглядывая лёзу топора.

— Ђзда намъ не близкая, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.— За Устý надо къ Уреню, коли слыхалъ.

— Какъ не слыхать, молвилъ дядя Онуфрій.—Сами въ Урени не разъ бывали.... За хлѣбомъ ђздимъ.... Такъ вѣдь вамъ напередъ надо въ Нижне Воскресенье, а тамъ ужъ вплоть до Уреня пойдетъ большая дорога....

— Ровная, гладкая, хоть кубаремъ катись, въ одинъ голосъ заговорили лѣсники....

— За Воскресеньемъ слѣпой съ пути не собьется....

— По Ветлугѣ до самаго Варнавина степь пойдетъ, а за Варнавиномъ какъ рѣку переѣдете—опять лѣса,—тамъ ужъ и скончанья лѣсамъ не будетъ....

— Это мы, почтенный, и безъ тебя, знаемъ, а вотъ вы на- учите насъ какъ до Воскресенья-то намъ добраться? ска- залъ Патапъ Максимычъ.

— Развѣ къ нашимъ дворамъ, на Лыковщину отсель свернете, отвѣчалъ дядя Онуфрій.—Отъ насъ до Воскре-

* Волочёкъ или волчёкъ—верхъ повозки или кнбитки, обитый ци- новкой. Иначе: лучокъ.

— 280 —

сенья путь торный, просѣка широкая, только крюку дадите: верстъ сорокъ коли не всѣ пятьдесятъ.

— Эко горе какое! молвилъ Патапъ Максимычъ.—Вечоръ цѣлый день плутали, цѣлу ночь не знай куда хали, а тутъ еще пятьдесятъ верстъ крюку!... Вѣдь это лишнихъ полтора сутокъ наберется.

— А вамъ нешто къ спѣху? спросилъ дядя Онуфій.

— Къ спѣху не къ спѣху, а не охота по вашимъ лѣсамъ безъ пути блудить, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Да вы коли изъ Красной-то Рамени поѣхали? спросилъ дядя Онуфрій.

— На разсвѣтѣ. Теперь вотъ цѣлы сутки маемся, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Гляди-ка, дѣло какое! говорилъ, качая головой, дядя Онуфрій.—Видно впервой въ лѣсахъ-то?

— То-то и есть что допрежь николи не бывали. Ну ужъ и лѣса ваши—нечего сказать! Провалиться бъ имъ проклятымъ совсѣмъ! съ досадой примолвилъ Патапъ Максимычъ.

— Лѣса наши хорошіе, перебилъ его дядя Онуфрій.

Обидно стало ему что невѣдомо какой человѣкъ такъ объ лѣсахъ отзывается. Какъ морякъ любить море, такъ коренной лѣсникъ любить родные лѣса, не въ примѣръ горячѣй чѣмъ пахарь пашню свою.

— Лѣса наши хорошіе, хмурясь и понуривъ голову, продолжалъ дядя Онуфрій.—Наши поильцы-кормильцы... Самъ Господь выростилъ лѣса на пользу человѣка, Самъ Владыка свой садъ разсадилъ... Здѣсь каждо дерево Божье, зачѣмъ же лѣсамъ проваливаться?... И кѣмъ они кляты?... Это ты не хорошее, черное слово "молвилъ, господинъ купецъ.... Не погнѣвайся, имени, отчества твоего не знаю, а лѣса бранить не годится—потому они Божьи.

— Дерево-то пускай его Божье, а волки-то чьи? воз-

— 281 —

разъилъ Патапъ Максимычъ.—Какъ мы заночевали въ лѣсу,
набѣжало проклятаго звѣрья видимо не видимо—чуть не
сожрали; каленый ножъ имъ въ бокъ. Только огнемъ и обо-
ронились.

— Да, волки теперь гуляютъ—ихня пора, молвилъ дядя
Онуфрій, — Господь имъ эту пору указалъ... Не однимъ
людямъ, а всякой твари сказалъ Онъ: „раститеся и мно-
житесь“. Да... ихня пора... И потомъ немного помолчавъ
прибавилъ: Значитъ вы не въ коренномъ лѣсу заночевали,
а гдѣ-нибудь на раменй. Сѣрый въ теперешню пору въ
лѣсахъ не держится, больше въ поле норовить, теперь
ему въ лѣсу голодно. Безпремѣнно на раменй ночевали,
недалече отъ селенья. Къ намъ-то съ какой стороны
подъѣхали?

— Да мы все на сиверъ держали, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Кажись бы такъ не надо, молвилъ дядя Онуфрій.—
Какъ же такъ на сиверъ? Къ зимницѣ-то, говорю, съ коей
стороны подъѣхали?

— Съ правой.

— Такъ какой же тутъ сиверъ? Ёхали вы стáло быть
на осенникъ, сказалъ дядя Онуфрій.

— Какже ты вечоръ говорилъ что мы ђдемъ на сиверъ?
обратился Патапъ Максимычъ къ Стуколову.

— Такъ по маткѣ выходило, насупивъ брови и глядя
изъ подлобья отозвался паломникъ.

— Вотъ тебя и матка! крикнулъ Патапъ Максимычъ.—
Пятьдесятъ верстъ крюку, да на придачу волки чуть не
распластали!... Эхъ ты голова, Якимъ Прохорычъ, право
голова!...

— Чѣмъ же матка-то тутъ виновата? оправдывался
Стуколовъ.—Развѣ по ней ђхали; вѣдь я глядѣлъ въ нее
когда ужъ съ пути сбились.

— 282 —

— Не сговоришь съ тобой, горячился Натапъ Максимычъ: —Хоть колъ ему теши на лысинѣ: упрямъ какъ чортъ кафамышевскій, прости Господи!...

— Ой, ваше степенство, больно ты охочъ его поминать! Кступился дядя Онуфрій.—Здѣсь вѣдь лѣсъ, зимница.... У насъ его не поминають! Не хорошо!... чернаго слова не говори.... Неровенъ часъ—пожалуй недоброе что случится... А про каку это матку вы поминаете? прибавилъ онъ.

— Да вонъ у товарища моего матка какая-то есть... Шутъ ее знаетъ!... досадливо отозвался Патапъ Максимычъ, указывая на Стуколова. — Всякія дороги слышь знаетъ. Коробочка, а въ ней какъ въ часахъ стрѣлка ходить, показнялъ онъ дядѣ Онуфрію... —Такъ пустое дѣло одно.

— Знаемъ и мы эту матку, отвѣтилъ дядя Онуфрій, снимая съ полки крашеный ставешокъ и вынимая оттуда компасъ.—Какъ намъ лѣсникамъ матки не знать? Безъ нея ину пору можно пропасть.... Такая что ли? спросилъ онъ, показывая свой компасъ Патапу Максимычу.

Диву дался Патапъ Максимычъ. Столько лѣтъ на свѣтѣ живетъ, книги тоже читаетъ, съ хорошими людьми водится, а досель не слыхалъ, не вѣдалъ про такую штуку.... Думалось ему что паломникъ изъ-зá моря вывезъ свою матку, а тутъ закончый лѣсникъ, послѣдній можетъ быть человекъ, у себя въ зимницѣ такую же вещь держитъ.

— Въ лѣсахъ матка вещь самая пользительная, продолжалъ дядя Онуфрій.—Безъ нея какъ разъ заблúдишься, коли пойдешь по незнаемымъ мѣстамъ. Дорогáя по нашимъ промыслámъ эта штука.... Зайдешь ину пору далёко, лѣсъотъ густой, частый, да рослый —въ небо дыра. Ни солнышка, ни звѣздь не видать, опознаться на мѣстѣ нечѣмъ. А съ маткой не пропадешь: отколь хошь на волю выведетъ.

— Значитъ твоя матка попортилась, Якимъ Прохорычъ, сказалъ Патапъ Максимычъ Стуколову.

— 283 —

— Отчего ей попортиться? Коли стрѣлка ходитъ, зна-
читъ не попортилась, отвѣчалъ тотъ.

— Да слышишь ты аль нѣтъ, что вечоръ ей надо было
на осенникъ казать, а она на сиверъ тянула, сказалъ Па-
тапъ Максимычъ.

— Покажь-ка, ваше степенство, твою матку, молвилъ
дядя Онуфрій, обращаясь къ Стуколову.

Паломникъ вынулъ компась. Дядя Онуфрій положилъ
оба на столъ.

— Ничѣмъ не попорчена, сказалъ онъ, разсматривая
ихъ.—Да и портиться тутъ нечему, потому что въ стрѣл-
кѣ не пружина, какая, а одна только Божія сила.... Ви-
дишь въ одну сторону обѣ стрѣлки тянутъ.... Вотъ сиверъ,
тутъ будетъ полдень, тутъ закатъ, а тутъ встокъ, гово-
рилъ дядя Онуфрій, показывая рукой страны свѣта по
направленію магнитной стрѣлки.

— Отчего жь она давича не на осенникъ, а на сиверъ
тянула? спросилъ у паломника Патапъ Максимычъ, разгля-
дывая компасы.

— Не знаю, отвѣчалъ Стуколовъ.

— А я такъ знак, молвилъ дядя Онуфрій, обращаясь
къ паломнику.—Знаю отчего вечоръ твоя матка нá сторону
воротила.... Коли хочешь скажу, чтобы могъ ты понимать
тайную силу Божію.... Когда смотрѣлъ въ матку-то, въ
которомъ часу?

— Съ вечера, отвѣчалъ Стуколовъ.

— Такъ и есть, молвилъ дядя Онуфрій. — А нá небо
въ ту пору глядѣлъ?

— Нá небо? Какъ нá небо?... спросилъ удивленный па-
ломникъ.—Не помню.... Кажись не глядѣлъ.

— И никто изъ васъ не видалъ чтò нá небѣ въ ту по-
ру дѣялось? спросилъ дядя Онуфрій.

— 284 —

— Чему нà небѣ дѣяться? молвилъ Патапъ Максимычъ.—Ничего не дѣялось—небо какъ небо.

— То-то и есть чтò дѣялось, сказалъ дядя Онуфрій.— Мы видѣли чтò нà небѣ передъ пòлночью было. — Тутъ-то вотъ и премудрая, тайная сила Творца Небеснаго... И про ту силу великую не то что мы, люди старые, подростки у насъ знаютъ, Петряйко! Что вечеръ на небѣ дѣялось? спросилъ онъ племянника.

— Пазорп играли, бойко тряхнувъ бѣлокурыми кудрями, отвѣтилъ Петряй. — Вечоръ какъ намъ съ лѣсованья хать, обтѣль по небу пошла, а тамъ и зóри заиграли, лучи засвѣтили, столбы задышали, багрецами налились и заходили пó небу. Сполòхи даже были какъ мы ужинать сѣли: ровно громъ по лѣсу-то такъ и загудѣли... Оттого матка и дурила что *. пазори въ небѣ играли.

* Пазори—съверное сіяніе. Слова „съверное сіяніе“ народъ не знаетъ. Это слово дѣланное, искусственное, придуманное въ кабинетѣ, едва ли не Ломоносовымъ, а ему, какъ Холмогорцу, не могло быть чуждымъ настоящее русское слово пазори. Съверное сіяніе— буквальный переводъ нѣмецкаго *Nordlicht*. У насъ каждый переходъ столь обычнаго на Руси небеснаго явленія означается особымъ мѣтнымъ словомъ. Такъ, начало пазорей, когда на съверной сторонѣ неба начинаетъ какъ бы разливаться блѣдный бѣлый свѣтъ, подобный млечному пути, зовется отбѣлью или бѣлью. Слѣдующій затѣмъ переходъ, когда отбѣль сначала принимая розовый оттѣнокъ, потомъ постепенно багровѣетъ, называется зорями (зóри, зóрники). После зорей начинаютъ обыкновенно раскидываться по небу млечныя полосы. Это называютъ лучами. Если явленіе продолжается лихи багровѣютъ и постепенно превращаются въ яркіе, красные и другихъ цвѣтовъ радуги, столбы. Эти столбы краснѣютъ болѣе и болѣе, что называется багрецы наливаются. Столбы сходятся и расходятся—объ этомъ говорится столбы играютъ. Когда сильно играющіе столбы сопровождаются перекатнымъ трескомъ и какъ бы громомъ—это называется сполохами. Если во время съвернаго сіянія зори или столбы мерцаютъ, то-есть дѣлаются то свѣтлѣй, то блѣднѣй,

— 285 —

— Значитъ не въ ту сторону показывала, пояснилъ дядя Онуфрій.—Это завсегда такъ бываетъ: еще обѣлѣ не видать, а ужь стрѣлка вздрагивать зачнетъ, а потомъ и пойдетъ то туда, то сюда воротить... Видишь ли, какая тайная Божія сила тутъ совершается? Слыхалъ, поди, какъ за всенощной-то поютъ: „вся премудростію сотворилъ еси!... Вотъ она премудрость-то!... Это завсегда надо крещеному человѣку въ понятіи содержать... Да, ваше степенство: „вся премудростію сотворилъ еси!“... Кажись вотъ хоть бы эта самая матка—что такое? —Ребячья игрушка слѣпой человѣкъ подумаетъ! Анъ нѣтъ, тутъ премудрость Господнѣ, тайналъ Божія сила... Да.

„Экой дошлый народецъ въ эти лѣса забился“, самъ про себя думалъ Патапъ Максимычъ. „Мальчишка, материно молоко на губахъ не обсохло, и тотъ премудрость понимаетъ, а старый отъ писанья такой гораздый, что пожалуй Манеофѣ такъ въ пору.“

— Отъ кого это ты, малецъ, научился? спросилъ онъ Петряя.

— Дядя училъ, дядя Онуфрій, бойко отвѣтилъ подсыпка, указывая на дядю.

— А тебя кто научилъ? обратился Патапъ Максимычъ къ Онуфрію.

тогда говорится: „зори или столбы дышать“. Наши лѣсники, равно какъ и Поморы, обращающіеся съ компасомъ, давнымъ-давно знаютъ что „на пазоряхъ матка дурить“, то-есть магнитная стрѣлка дѣлаетъ уклоненія. Случается, что небо заволочено тучами, стоить непогодь, либо мятель мятетъ, и вдругъ „матка задурить“. Лѣсники тогда знаютъ, что на небѣ пазори заиграли, но за тучами ихъ не видать. Замѣчательно что какъ у Поморовъ, такъ и у лѣсниковъ нѣтъ новѣрья будто сѣверное сіяніе предвѣщаетъ войну либо моръ. Свойство магнитной стрѣлки и вліяніе на нее сѣвернаго сіянія они называютъ „тайной Божьей силой“.

— 286 —

— Отъ отцовъ, отъ дѣдовъ научены; они тоже вѣкъ
свой лѣсовали, отвѣтилъ дядя Онуфрій.

— Мудрости Господни! молвилъ въ раздумье Патапъ
Максимычъ.

Проговоривъ это, вдругъ увидѣлъ онъ, что лѣсникъ
Артемій, присѣвъ на корточки передъ тепленкой и вынувъ
уголекъ, положилъ его въ носогрѣйку *, и закурилъ свой
тютюнъ. За нимъ Захаръ, потомъ другіе, и вотъ всѣ лѣ-
сники, кромѣ Онуфрія да Петряя, усѣвшись вкругъ огонька,
задымили трубки.

Стуколова инда передернуло. За Волгой-то, въ семъ
искони древлеблагочестивомъ краѣ, въ семъ Аеонѣ ста-
рообрядства, да еще въ самой-то глуши, въ лѣсахъ, ку-
рильщики треклятаго зелья объявились... Отсторонился
паломникъ отъ тепленки, и сѣвъ въ углу зимницы, по-
вернулъ лицо въ сторону.

— Поганитесь? съ легкой усмѣшкой спросилъ Патапъ
Максимычъ, кивая дядѣ Онуфрію на курильщиковъ.

— А какое жь тутъ поганство? отвѣчалъ дядя Онуфрій.—
Никакого поганства нѣтъ. Сказано: „всякъ злакъ на службу
человѣкомъ“. — Чего жь тебя еще?... И табакъ Божья
трава, и ее Господь создалъ на пользу, какъ и всѣ инные
древа, цвѣты и травы....

— Такъ нѣшто про табашное зелье это слово сказано
въ писаніи? досадливо вмѣшался насупившійся Стуко-
ловъ.—Аль не слыхалъ чтò такое есть „корень горести
въ выспрь прозябаяй?“ Не слыхивалъ откуда табакъ-отъ
выросъ?

— Это чтò келейницы-то толкуютъ? со смѣхомъ ото-

* Трубка, большею частію корневая, выложенна внутри жестью, на коротенькомъ деревянномъ чубучкѣ.

— 287 —

звался Захаръ.—Врутъ онъ смотницы *, пустое пистутъ... Мы вѣдь не старовѣры, въ бабьё не вѣруемъ.

— Нешто церковники? спросилъ Патапъ Максимычъ дядю Онуфрія.

— Всѣ по церкви, отвѣчалъ дядя Онуфрій. — У насъ по всей Лыковщинѣ старовѣровъ споконъ вѣку не важилось. И дѣды, и прадѣды, всѣ при церкви были. Потому люди мы бѣдные, работные, достатковъ у насъ иѣтъ такихъ чтобъ старовѣрничать. Вонъ по раменямъ и въ Черной Рамени, и въ Красной, и по Волгѣ, тамъ почитай всѣ старой вѣры держатся... Потому — богачество... А мы чтò?... Люди маленькіе, худые, бѣдные... Мы по церкви!

— А молитесь какъ? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Кто въ два перста, кто щепотью, кто какъ сызмала обыкъ такъ и молится... У насъ этого въ важность не ставятъ, сказалъ дядя Онуфрій.

— И табашничаете всѣ? продолжалъ спрашивать Патапъ Максимычъ.

— Всѣ почитай веселой травки держимся, отвѣчалъ улыбаясь дядя Онуфрій, и самъ сталъ набивать трубку. — Намъ, ваше степенство, безъ табаку нельзя. Потому лѣтомъ пойдешь въ лѣсъ — столько тамъ этого гаду: оводу, слѣпней, мошекъ и всякой комариной силы — только табачнымъ дымомъ себя и полегчишь, не то сѣдятъ, пусто бъ имъ было. По нашимъ промысламъ безъ курева обойтись никакъ невозможно — всю кровь высосутъ, окаянные. Оно, конечно, и лѣсники не сплошь табачничаютъ, есть тоже старовѣры по инымъ лѣснымъ деревнямъ, за то ужъ и маются же сердечные. Посмотрѣлъ бы ты на нихъ какъ они послѣ соку ** домой приволокутся. Узнать человѣка нельзя,

* Смотникъ, смотница — то же что сплетникъ, а также человѣкъ всякій вздоръ говорящій.

** Послѣ дранья мочала, луба и бересты.

— 288 —

ровно стѣнь ходить. Борónятся и они отъ комариной
силы: смолой, дегтемъ мажутся, да не сильно это мазанье
помогаетъ. Нѣтъ, по нашимъ промысламъ безъ табашнаго ку-
рева никакъ нельзя. А побывали бы вы, господа купцы, въ
Ветлужскихъ верхотинахъ у Верхняго Воскресенья? * Тамъ
и въ городу и въ кругъ города по деревнямъ такіе ли еще
табашники какъ у насъ: спять даже съ трубкой. Малень-
кій парнишка, отъ земли его не видать, а ужъ дымить
изъ тятькиной трубчонки... Въ гостяхъ, на свадьбѣ, аль
на крестинахъ, въ праздники тоже храмовые, у людей
первымъ дѣломъ брага да сусло... а тамъ горшки съ
табакомъ гостямъ на столъ — горшокъ молотаго, да гор-
шокъ крошенаго... Надымятъ въ избѣ, инда у самихъ глаза
выѣстъ... Вотъ это настоящіе табашники, заправскіе, а
мы чтò — помаленьку балуемся.

— Отъ того Ветлугу-то и зовутъ „поганой стороной",
скрививъ лицо язвительной усмѣшкой, молвилъ Стуко-
ловъ.

— Да вѣдь это же келейницы дурнымъ словомъ обзы-
ваютъ ветлужску сторону, а глядя на нихъ и старовѣры,
отвѣчалъ дядя Онуфрій.—Только вѣдь это одинъ пустыя
рѣчи.... Какую онъ тамъ погань нашли? Таки же кре-
щены какъ и вездѣ....

— Въ церковь-то часто ли ходите? спросилъ Патапь
Максимычъ.

— Какъ же въ церковь не ходить?... Чать мы креще-
ные. Безъ перкви прожить нельзя, отвѣчалъ дядя Онуф-

* Въ Ветлужскомъ краѣ, городъ Ветлугу до сихъ поръ зовутъ Верхнимъ Воскресеньемъ, какъ назывался онъ до 1778 года, когда былъ обращенъ въ уѣздный городъ... Нижнее Воскресенье—большое село на Ветлугѣ въ Макарьевскомъ уѣздѣ Нижегородской губерніи. Иначе—Воскресенское. Это два главные торговые пункта по Ветлугѣ.

— 289 —

рій.—Кое время дома живемъ, храмъ Божій не забываемъ, оно пожалуй хоть не каждо воскресенье ходимъ, потому приходъ далеко, а все жь церкви не чуждаемся. Вотъ здѣсь, въ лѣсахъ, праздниковъ ужь нѣтъ. Съ топоромъ не до моленья, особливо въ такой годъ какъ нонѣшній.... Зима-то нонѣ стала поздняя, только за два дня до Николы лѣсовать выѣхали.... Много ль тутъ времени на работу-то останется, много ль наработаешь?... Тутъ и праздники за-будешь какіе они у Бога есть, и день и ночь только и думы какъ бы побольше деревъ сронить. Да вѣдь и то надо сказать, ваше степенство, примолвилъ лукаво улы-баясь дядя Онуфрій,— часто въ церковь-то ходить нашему брату накладно. Это вонъ келейницамъ хорошо на всемъ на готовомъ Богу молиться, а по нашимъ достаткамъ того не приходится. Вѣдь повадишься къ вечернѣ, все едино чтò въ харчевню: нонѣ свѣча, завтра свѣча—глядишь анъ шуба сѣ плеча. Съ нашего брата Господь не взыщетъ— потому недостатки.... Мы вѣдь люди простые, а простыхъ и Богъ проститъ.... Одначе закалякался я съ вами, го-спода купцы... Ребятушки, ладь дровни, проворь лошадей.... Лѣсовать пора!... громко крикнулъ дядя Онуфрій.

Лѣсники одинъ за другимъ полѣзли вонь.

Дядя Онуфрій, оставшись съ гостями въ зимницѣ, по-могалъ Петряю прибрать посуду, заливать очагъ и приво-дить ночной притонъ въ нѣкоторый порядокъ.

— Сами-то отколь будете? спросилъ онъ Патапа Максимыча.

Патапъ Максимычъ назвалъ себя и не мало подивился, что старый лѣсникъ доселѣ не слыхалъ его имени, столь громкаго за Волгой, а кажись чуть не шабры.

— Нешто про насъ не слыхалъ? спросилъ онъ дядю Онуфрія.

— Не доводилось, ваше степенство, отвѣчалъ лѣсникъ.—

ВЪ ЛѣСАХЪ Ч. І.

19

— 290 —

Вѣдь мы „рамепскихъ-то“ * мало знаемъ—больше все съ лысковскими да съ ветлужскими купцами хороводимся, съ понизовыми тоже.

— Экая однако глушь по вашимъ мѣстамъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Глухая сторона, ваше степенство, это твоя правда, какъ есть глушь, отвѣчалъ дядя Онуфрій.—Мы и въ своемъ-то городу только раза по два на году бываемъ, подушны казначею свезти, да билетъ у лѣснаго выправить. Особнякомъ живемъ, ровно отрѣзанные, а все жь не про-měняемъ своей глушки на чужу сторону. Хоть и бѣдны наши деревни, не то чтò на Волгѣ аль можетъ и по вашимъ раменямъ, однакожь свою сторону ни на каку не смѣняемъ... У васъ хоть и веселье, хоть житье и привольное, да чужое, а у насъ по лѣсамъ хоть и горе да свое.... Пускай у насъ глушь, да не пошто намъ далеко, и здѣсь хорошо.

— Да, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ,—всякому своя сторона мила... Только какъ же у насъ будетъ, почтенный?... Ужь вы какъ-нибудь выведите насъ на свѣтъ Божій, покажьте дорогу какъ на Ялокшу выѣхать.

— Пōшто не указать—укажемъ, сказалъ дядя Онуфрій,— только не знаю какъ съ волочками-то вы сладите. Не про-lězть съ ними сквозь лѣсину... Опять же поди дорогу-то теперь перемело; на Масляницѣ все вѣтрà дули, деревья-то чай обтрясло, снѣгу навалило.... Да постойте, господа честные, вотъ я молодца одного кликну—онъ ту дорогу лучше всѣхъ насъ знаетъ.... Артемушка! крикнулъ дядя Онуфрій изъ зимницы,—Артемъ!... погляди-ка на сани-то. Проѣдутъ на Ялокшу аль нѣтъ, да слѣзь, родной. ко мнѣ не на долгое время....

* Раменскими лѣсники зовутъ жителей Черной и Красной Рамени.

— 291 —

Артемій слѣзь и объявилъ что санямъ надо бы пройти, потому отводы не великіе, а волочки непремѣнно надо долой.

— Ну долой такъ долой, рѣшилъ Патапъ Максимычъ,— положимъ ихъ въ сани, а не то и здѣсь покинемъ. У Воскресенья новы можно купить.

— У Воскресенья этого добра вволю, сказалъ дядя Онуфрій,—завтра же вы туда какъ разъ къ базару попадете. Вы не по хлѣбной ли части ёдете?

— Нѣтъ, ёдемъ по своему дѣлу, къ пріятелямъ въ гости, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Такъ, проговорилъ дядя Онуфрій.—Инъ велите своимъ парнямъ волочки снимать—вмѣстѣ и поѣдемъ, намъ въ ту же сторону версты двѣ либо три ёхать.

— Ну вотъ и ладно. Оттоль значитъ верстъ съ восемь до зимняка-то останется, молвилъ Патапъ Максимычъ и послалъ работниковъ отвязывать волочки.

— Верстъ восемь, можетъ и десять, а пожалуй и больше наберется, отвѣчалъ дядя Онуфрій.—Какія здѣсь версты! Дороги не мѣрены: гдѣ мужикъ по первопуткѣ проѣхалъ— тутъ на всю зиму и дорога.

— А какъ намъ разставанье придетъ, вы ужъ, братцы, кто-нибудь, проводите насъ до зимняка-то, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— На этомъ не погнѣвьсь, господинъ купецъ. По нашимъ порядкамъ этого нельзя—потому артель, сказалъ дядя Онуфрій.

— Что жъ артель?... Отчего нельзя?... съ недоумѣньемъ спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Да какъ же? поѣдетъ который съ тобой, кто за него работать станетъ?... Тѣмъ артель и крѣпка что у всѣхъ работа въ ровень держится, одинъ передъ другимъ ни на макову росинку не должонъ передѣлать, аль не додѣ-

19

— 292 —

лать... А какъ ты говоришь, чтобъ изъ артели кого въ
вожатые дать, того никоимъ образомъ нельзя... Тотъ же
прогулъ выйдетъ, а у насъ прогуловъ нѣтъ, такъ и сго-
вариваемся на суймѣ * чтобъ прогуловъ во всю зиму не
было.

— Да мы заплатимъ чтò слябуетъ, сказалъ Патапъ Ма-
ксимычъ.

— А кому заплатишь-то?... Платить-то некому!... отвѣ-
чалъ дядя Онуфрій.—Развѣ возможно артельному лѣснику
съ чужанина хоть малость какую принять?...—Развѣ артель
спуститъ ему хошь однукопейку взять со стороны?... Да вотъ
я старшой у нихъ, „хозяинъ“ называюсь, а возьми-ка я съ
вашего степенства хоть мѣдну полушку, ребята не по-
глядятъ что я у нихъ голова, что борода у меня сѣда, раз-
ложать да таку вспарку зададутъ, что и-и... У насъ нà
это строго.

— Мы всей артели заплатимъ, сказалъ Патапъ Макси-
мычъ.

— Это ужъ не мое дѣло, съ артелью толкуй. Какъ она
захочетъ, такъ и прикажетъ, я тутъ не при чемъ, отвѣ-
тилъ дядя Онуфрій.

— Коли такъ, сбирай артель, потолкуемъ, молвилъ Па-
тапъ Максимычъ.

— Скликнуть артель не мудрое дѣло, только не знаю
какъ это сдѣлать, потому что такого дѣла у насъ николи
не бывало. Болѣ тридцати годовъ съ топоромъ хожу, а
никогда того не бывало чтобъ изъ артели кого на сторону
брали, разсуждалъ дядя Онуфрій.

— Да ты только позвови, можетъ сойдемся какъ-ни-
будь, сказалъ Патапъ Максимычъ.

* Суймъ или суемъ (однородно со словами сонмъ и сеймъ)—мір-
ской сходъ, совѣщанье о дѣлахъ.

— 293 —

— Позвать отчего не позвать! Позову — это можно,
говорилъ дядя Онуфрій, — только у насъ николи такъ не
водилось... и обратясь къ Петряю, все еще перемывав-
шему въ грязной водѣ чашки и ложки, сказалъ: — Кликни
ребятъ, Петряюшка, всѣ, молъ, идите до единаго.

Артель собралась. Спросила дядю Онуфрія за чѣмъ
звалъ, тотъ не отвѣчалъ, а молча показалъ на Патапа
Максимыча.

— Что требуется, господинъ купецъ?.. спросили лѣс-
ники, оглядывая его съ недоумѣньемъ.

— Да видите ли, братцы, хочу я просить вашу артель
дать намъ проводника до Ялокшинскаго зимняка, началъ
Патапъ Максимычъ.

Артель загалдѣла, а Захаръ даже захохоталъ, глядя
прямо въ глаза Патапу Максимычу.

— Въ умѣ ль ты, ваше степенство?... Какъ же возможно
изъ артели работника брать?... Гдѣ это слыхано?... Да кто
пойдегъ провожать тебя?... Никто не пойдетъ.... Экъ чтò
вздумалъ! .. Чудакъ же ты право, господинъ купецъ!...
кричали лѣсники, перебивая другъ дружку.

Насилу втолковалъ имъ Патапъ Максимычъ, что артели
ущерба не будетъ, что онъ заплатитъ цѣну работы за
весь день.

— Да какъ ты учтешь чего стобитъ работа въ день?..
Этого учесть нельзя, говорили лѣсники.

— Какъ не учесть, учтемъ, сказалъ Патапъ Максимычъ. —
Сколько васъ въ артели-то?

— Одиннадцать человѣкъ, Петряй двѣнадцатый.

— А много ль денъ въ зиму работать?

— Смекай: выѣхали за два дня до Николы, уйдемъ на
Плющиху, сказалъ Захаръ.

Посчиталъ Патапъ Максимычъ — восемьдесятъ семь дней
выходило.

— 294 —

— Ты, ваше степенство, недѣлями считай, мы вѣдь люди не грамотные—считать по днямъ не горазды, говорила артель.

— Двѣнадцать недѣль съ половиной, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Ну это такъ, загалдѣли лѣсники... — Намедни мы считали, то же выходило.

— Ну ладно, хорошо... Теперь сказывайте много ль за зиму на каждаго человѣка заработка причтется? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— А кто его знаетъ! отвѣчали лѣсники.—Вотъ къ Святой сочтемся, такъ будемъ знать.

Безпорядицы и безтолочи въ переговорахъ было вдохоль. Считали барыши прошлой зимы, выходило безъ гривны полтора рубля на ассигнаціи въ день человѣку. Но этотъ счетъ въ толкъ не пошелъ, потому, говорилъ Захаръ, что зимушняя зима была сиротская, хвилеватая *, а нонѣшная морозная да вѣтряная. Сулилъ артели Патапъ Максимычъ цѣлковый за проводника, — и слушать не хотѣли. Какъ дескать наобумъ можно ладиться. Надо, говорятъ, всякое дѣло по чести дѣлать, потому—артель. А дядя Онуфрій туритъ да туритъ көнчать скорѣй переговоры, на всю зимницу кричитъ, что заря совсѣмъ занялась—него чего пустяки городить—лѣсовать пора...

Потерялъ терпѣнье Патапъ Максимычъ. Такъ и подмываетъ его обойтись съ лѣсниками по-свойски, какъ въ Осиповкѣ середь своихъ токарей навыкъ... Да вовремя вспомнилъ, что въ лѣсахъ этимъ ничего не возьмешь, пожалуй еще хуже выйдетъ. Не такой народъ, окрикомъ его не проймешь... Однаколь не вытерпѣлъ—крикнулъ.

— Да берите, дьяволы, сколько хотите... Сказывай

* Хвилеватая мокрая, дождливая и вьюжная.

— 295 —

сколько надо?... За деньгами не стоим... Хотите три цѣлковых получать?...

— Сказано тебѣ, въ зимницѣ его не поминать, строго, притопнувъ даже ногой, крикнулъ на Патапа Максимыша дядя Онуфрій... Такъ въ лѣсахъ не водится!... А ты еще его чернымъ именемъ крещеный народъ обзываешь.... Есть на тебѣ крестъ-отъ аль нѣтъ?... Хочешь ругаться да вражье имя поминать, убирайся покамѣсть цѣлъ по-добру по-здорову.

— Народецъ! съ досадой молвилъ Патапъ Максимычъ, обращаясь къ Стуколову.—Чтò тутъ станешь дѣлать?

Не отвѣчалъ паломникъ.

— Говорите же сколько надо вамъ за проводника? Три цѣлковыхъ хотите? сказалъ Патапъ Максимычъ, обращаясь къ лѣсникамъ.

Зачала артель галанить пуще прежняго. Спорамъ, крикамъ, безтолочи ни конца ни середки.... Видя что толку не добиться, Патапъ Максимычъ хотѣлъ уже бросить дѣло иѣхать на авось, но Захаръ, что-то считавшій все время по пальцамъ, спросилъ его:

— Безъ двугривеннаго пять цѣлковыхъ дашь?

— За чтò жь это пять цѣлковыхъ? возразилъ Патапъ Максимычъ. — Сами говорите, что въ прошлУ зиму безъ гривны полтора рубли на монету каждому топору пришлось.

— Такъ и считано, молвилъ Захаръ. — Въ артели двѣнадцать человѣкъ, по рублю — двѣнадцать рублей, по четыре гривны—четыре рубля восемь гривенъ—всего, считъ, шестнадцать рублей восемь гривенъ по старому счету. Оно и выходитъ безъ двугривеннаго пять цѣлковыхъ.

— Да вѣдь ты на всю артель считаешь, а поѣдетъ съ нами одинъ, возразилъ Патапъ Максимычъ.

— 296 —

— Одинъ ли вся ли артель, это для насъ все единственно, отвѣтилъ Захаръ.—Ты вѣдь съ артелью рядишься, потому артельну плату и давай..., а не хочешь, вотъ тѣ Богъ, а вотъ и порогъ. Толковать намъ недосужно—лѣсовать пора.

— Да вѣдь не вся жь артель провожать поѣдетъ? сказаль Патапъ Максимычъ.

— Это ужь твое дѣло..., Хочешь всю артель бери— слова не молвимъ—всѣ до единаго поѣдемъ, заголосили лѣсники.—Да зачѣмъ тебя сустолько народу?... И одинъ дорогу знаетъ.... Не мудрость какая!

— А вы скорѣй, скорѣй, ребятушки,—день на дворѣ, лѣсовать пора, торопилъ дядя Онуфрій.

— Кто дорогу уändетъ тому и заплатимъ, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Этого нельзя, заголосили лѣсники.—Деньги при всѣхъ подавай, вотъ дядѣ Онуфрію за руки.

Дѣлать было нечего, пришлось согласиться. Патапъ Максимычъ отсчиталъ деньги и подалъ ихъ дядѣ Онуфрію.

— Стой, погоди, еще не совсемъ въ разчетѣ, сказалъ дядя Онуфрій, не принимая денегъ.—Волочки-то здѣсь покинете, аль съ собой захватите?

— Куда съ собой брать!... Покинуть надо, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Такъ ихъ надо долой скостить.... Лишняго намъ не надо, молвилъ дядя Онуфрій.—Ребята видѣли волочки-то?

— Глядѣли, заговорили лѣсники.— Волочки — ничего, гожіе, циновкой крыты, кошмой подбиты—рубля три на монету каждый стóитъ.... Пожалуй и больше.... Клади по три рубля съ тремя пятаками.

— Что вы, ребята? Да я за нихъ по пяти цѣлковыхъ платилъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— На базарѣ? спросилъ Захаръ.

— Извѣстно на базарѣ.

— 297 —

— На базарѣ дешевле не купишь, а въ лѣсу какая имъ цѣна? подхватили лѣсники. — Здѣсь этого добра у насъ вдоволь.... Хочешь, господинъ купецъ, скинемъ за волочки для твоей милости шесть рублевъ три гривны.... Какъ разъ три цѣлковыхъ выйдетъ.

Патапъ Максимычъ согласился и отдалъ зелену бу-
мажку да семь гривень на серебро дядѣ Онуфрію. Тотъ
поглядѣлъ бумажку на свѣтъ, показалъ ее каждому лѣснику,
даже Петряйкѣ. Каждый пощупалъ ее, потеръ руками и
посмотрѣлъ на свѣтъ.

— Чего разглядываешь? Не бойсь, справская, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Видимъ что справская, настоящая государева, отвѣ-
чалъ дядя Онуфрій.—А оглядѣть все-таки надо—безъ того
нельзя, потому—артель, надо чтобъ всѣ видѣли.... Нонѣ же
этихъ проклятыхъ красноярокъ* больно много развелось...
Не поскорби, ваше степенство, не погнѣвайся... Безъ
того чтобъ бумажку не оглядѣть въ артели нельзя.

— О чемъ же спорили вы да сутырили ** столько вре-
мени? сказалъ Патапъ Максимычъ, обращаясь къ артели.—
Сулилъ я вамъ три цѣлковыхъ, объ волочкѣхъ и помину
не было, у васъ же бы остались. Теперь тѣ же самыя
деньги берете. Изъ-за чего жь мы время-то съ вами попу-
сту теряли?

— А чтобъ никому обиды не было, рѣшилъ дядя Онуф-
рій.—Теперіча, какъ до истиннаго конца дотолковались,
оно и свято дѣло, и думы нѣтъ ни тебѣ, ни намъ, и со-
мнѣнья промежь насъ никакого не будетъ. А не разбе-
рись мы до послѣдней нитки, свара ножалуй въ артели

* Въ Поволжскомъ краю такъ зовутъ фальшивыя ассигнаціи...

** Сутырить, сутырничать—спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь—безтолковый споръ.

— 298 —

пошла бы, а это ужь послѣднее дѣло... У насъ все на согласѣ, все на порядкахъ... Потому артель.

Патапу Максимычу ничего больше не доводилось, какъ замолчать передъ доводами дяди Онуфрія.

— Тайную сплу въ маткѣ да въ пазоряхъ знаютъ, а безтолочи середь ихъ не оберешься, сказалъ онъ полушепотомъ, наклонясь къ Стуколову.

— Табачники.... еретики!.... сквозь зубы проѣдилъ паломникъ.

Патапъ Максимычъ, выйдя на середку зимницы, спросилъ обращаясь къ артели:

— Кто жь изъ васъ лучше другихъ дорогу на Ялокшу знаетъ?

— Всѣ хорошо дорогу знаютъ, отвѣчалъ дядя Онуфрій. — А вотъ Артемій, я тебя, ваше степенство, и давѣ сказывалъ, лучше другихъ знаетъ, потому что недавно тутъ проѣзжалъ.

— Такъ пущай Артемій съ нами и поѣдетъ, рѣшилъ Патапъ Максимычъ.

— Этого нельзя, ваше степенство, отвѣчалъ тряхнувъ головой дядя Онуфрій.

— Отчего же нельзя? спросилъ удивленный Патапъ Максимычъ.

— Потому нельзя что артель, молвилъ дядя Онуфрій.

— Какъ такъ?.. возразилъ Патапъ Максимычъ. — Да сами же вы сказали что, заплативши деньги на всѣхъ, могу я хоть всю артель тащить...

— Можешь всю артель тащить... Слово скажи— всѣ до единаго поѣдемъ, отвѣчалъ дядя Онуфрій.

— Такъ вѣдь и Артемій тутъ же будетъ? съ досадой спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Извѣстно, тутъ же будетъ, отвѣчалъ дядя Онуфрій. — Изъ артели парня не выкинешь?

— 299 —

— Артемья одного и беру, а другихъ мнѣ и не надо,
горячился Патапъ Максимычъ.

— Этого нельзя, спокойно отвѣчалъ дядя Онуфрій.

— Почему же нельзя?... Что за безтолочь у васъ такая!...
Господи Царь Небесный!... Вотъ народецъ-отъ!... воскликалъ,
хлопая ђ полы руками, Патапъ Максимычъ.

— А отъ того и нельзя что артель, отвѣчалъ дядя
Онуфрій.—Кому жеребій выпадетъ, тотъ и поѣдетъ. Кусай
гроши ребята.

Вынулъ каждый лѣсникъ изъ зёпи * по грошу. На одномъ Захаръ накусалъ мѣтку. Дядя Онуфрій взялъ шапку, и каждый парень кинулъ туда свой грошъ. Потрясъ старшої шапкой, и лѣсники одинъ за другимъ сталк вынимать по грошу.

Кусаный грошъ достался Артемью.

— Экой ты удатной какой, господинъ купецъ, молвилъ дядя Онуфрій.—Кого облюбовалъ тотъ тебя и достался... Ну, ваше степенство, съ твоимъ бы счастьемъ да по грибы ходить... Что жь одного Артемья берешь, аль еще конатъся ** велишь? прибавилъ онъ, обращаясь къ Патапу Максимычу.

— Лишній человѣкъ не мѣшаетъ, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.—Въ пути всяко случиться можетъ: сани въ снѣгу загрузнутъ, аль что другое.

— Дѣло говоришь, замѣтилъ дядя Онуфрій, — лишній человекѣкъ въ пути не помѣха. Кидай, ребята! примолвилъ онъ, обращаясь къ лѣсникамъ, снова принимаясь за шапку.

Жребій выпалъ Петряю.

* Зепь — кожаная, иногда холщевая мошна привѣсная, а если восится за пазухой, то прикрѣпленная къ зипуну тесемкой иль ремешкомъ. Въ зепи держатъ деньги и паспортъ.

** Конаться — жеребій метать.

— 300 —

— Ишь ты дѣло-то какое! съ досадой молвилъ дядя Онуфрій, почесывая затылокъ.—Петряйкѣ досталось! Эко дѣло-то какое!... Смотри же, парень, поспѣвай къ вечеру безпремѣнно, чтобы намъ безъ тебя не лечь спать голоднымъ.

Патапъ Максимычъ, посмотрѣвъ на Петряя, подумаль
что отъ подростка въ пути большаго проку не будетъ.
Замѣтивъ что не только дядя Онуфрій, но вся артель не-
довольна, что подсыпкѣ йхать досталось, сказалъ, обра-
щаясь къ лѣсникамъ:

— Коли Петряй вамъ нуженъ, пожалуй иного выбирай-
те, мнѣ все едино....

— Нельзя, ваше степенство, возразилъ дядя Онуфрій.—
Никакъ невозможно, потому артель. Вынулся кусаный
грошъ Петряйкѣ, значитъ ему и йхать.

— Да не все ль ровно что одинъ что другой? сказалъ
Патапъ Максимычъ.

— Оно конечно все едино, да ўжь такие у насъ по-
рядки, говорилъ дядя Онуфрій.—Супротивъ нашихъ поряд-
ковъ идти нельзя, потому что артель ими держится. Я
бы самъ съ великой радостью замѣсто мальца поѣхалъ,
да и всякій бы за него поѣхалъ, таково онъ нуженъ намъ;
только этому быть не можно, потому что жеребій ему до-
стался.

— Коли на то пошло, конайте третьяго, сказалъ Па-
тапъ Максимычъ. — Отъ мальчугана пособи не много
будетъ коли въ дорогѣ чтò приключится.

— Третьяго бери, четвертаго бери, хочешь всю ар-
тель за собой волочи—твое дѣло, отвѣчалъ дядя Онуф-
рій.—А чтобъ Петряйкѣ не йхать—нельзя.

— Чудаки вы, право, чудаки, молвилъ Патапъ Макси-
мычъ.—Эки порядки уставили!... Ну конайте живѣй.

Третьимъ йхать вышло самому дядѣ Онуфрію.

— 301 —

Но тѣмъ дѣло не кончилось: надо было теперь старшого выбирать на мѣсто уѣзжавшаго Онуфрія. Тутъ ужъ такой шумъ да гамъ поднялись, что хоть вонъ бѣги, хоть святыхъ выносій.

— Да ты замѣсто себя кого бы нибудь самъ выбралъ, тутъ бы и дѣлу конецъ, а то галдятъ, галдятъ, а толку нѣтъ какъ нѣтъ, молвилъ Патапъ Максимычъ дядѣ Онуфрію, не принимавшему участія въ разговорѣ лѣсниковъ. Артемья и Петряя тоже тутъ не было, они ушли ладить дровешки себѣ и дядѣ Онуфрію.

— Нельзя мнѣ вступаться теперь, отвѣчалъ дядя Онуфрій.

— Отчего жь?

— Оттого что на седнешній день я не въ артели. Какъ знаютъ, такъ и рѣшать, а мое дѣло сторона, отвѣчалъ дядя Онуфрій, одѣваясь въ путь.

Не скоро сговорились лѣсники. Снова пришлось гроши въ шапку кидать. Достался жеребій краснощекому, коренастому парню, Архипомъ звали. Только ему кусаный грошъ достался, онъ, дотолѣ стоявшій какъ нѣмой, живо зачалъ командовать.

— Проворь, ребята, проворь лошадей! закричалъ онъ на всю зимницу.— И то гляди-ка сколько времени проваландались. Чтобы у меня все живой рукой!... Ну!..

Лѣсники засуетились. Пяти минутъ не прошло, какъ всѣ ужъ бѣхали другъ за дружкой по узкой лѣсной тропѣ.

— Ну ужъ артель, будь они прокляты, съ досадой молвилъ Стуколову Патапъ Максимычъ, садясь въ сани. — Такой сүтолочи, такой безтолочи сродясь не видывалъ.

— Извѣстно, табашники, церковники! Чего путнаго ждать?... Бѣсъ мутитъ,— доступны они дьяволу, отозвался паломникъ.

— Ваше степенство! крикнулъ со своихъ дровешекъ

— 302 —

дядя Онуфрій. — Ужь ты сдѣлай милость, языкъ-отъ укоро-
роти, да и другимъ закажи... Въ лѣсахъ — не слѣдъ его
поминать.

— Слышишь: не велять поминать, тихонько сказалъ
Патапъ Максимычъ сѣвшему рядомъ съ нимъ паломнику.

— Это такъ по ихней жидовской вѣрѣ, шепталъ Стуколовъ.—Когда я по турецкимъ землямъ странствовалъ, а тамъ Жидовъ чтò твоя Польша, видимо-невидимо, такъ отъ достовѣрныхъ людей тамъ я слыхалъ, что Жиды своего Бога по-имени никогда не зовутъ, а все онъ да онъ.... Вотъ и табашники по ихнему подобію.... Едина вѣра!... Нехристь!... Вынеси только Господи поскорѣй отселѣ!... Не въ примѣръ лучше по вечерошнему съ волками ночевать, чѣмъ быть на совѣтѣ нечестивыхъ.... Паче змія губительнаго, паче льва стрегущаго и гласомъ веліимъ рыкающа, страшны сѣдалища злочестивыхъ, сказалъ въ заключеніе паломникъ и съ головой завернулся въ шубу.

„Такъ вотъ она какова артель-то у нихъ“, разсуждалъ Патапъ Максимычъ, лезла въ саняхъ рядомъ съ паломникомъ. „Межь себя дѣло честно ведутъ, а попадись посторонній, обдерутъ какъ липку.... Ай да лѣсники!... А безтолочи-то, чтò галденья-то!... Съ часъ мѣста пó нусту проваландали, а кончили тѣмъ же, чѣмъ я зачалъ.... Правда, что артели думой не владати.... На работѣ артель золото, на сходкѣ хуже казацкой сумятицы!...“

Дорога шла узенькая, легкія дровешки лѣсниковъ бойко
катились впереди, но запряженныя гусемъ пошевни то-
и-дѣло завязали межь раскидистыхъ словыхъ лапъ, какъ
бѣлымъ руномъ покрытыхъ пушистымъ снѣгомъ. Въ иныхъ
мѣстахъ приходилось ихъ прорубать, чтобъ сдѣлать про-
сѣку для проѣзда. Не покинь Патапъ Максимычъ высокіе
волочки, пошевнямъ не проѣхать бы по густо-разросшемуся
краснолѣсью. Сначала дорога шла одна; но не успѣли

— 303 —

полверсты проѣхать, какъ пошли отъ нея и вправо, и
влѣво частые поверты и узенькія тропы. По нимъ лѣсники
бревна изъ чащи вывозятъ. Безъ вожака небывалый какъ
разъ заплутался бы межь ними и лыжными мąликами *,
которыхъ сразу отъ саннаго слѣда и не различишь. А
попробуй-ка пустись по мąлику, такъ и наткнешься либо
на медвѣжью берлогу, либо на п+yтикъ ставленный для ло-
синаго лова **.

Доѣхавъ до своей повертки, передніе лѣсники стали.
За ними остановился и весь поѣздъ. Собралась артель въ
кучу, опять голдовня зачалась... Судили-рядили не луч-
ше ль вожакамъ одну только подводу съ собой брать, а
двѣ отдать артели на перевозку бревенъ. Поспорили, по-
кричали, наконецъ рѣшили — быть дѣлу такъ.

Своротили лѣсники. Долго они аукались и переклика-
лись съ Артемьемъ и Петряемъ. Впереди Патапа Макси-
мыча ѳхалъ на дровешкахъ дядя Онуфriй, Петрый присо-
сѣдился къ храпѣвшему во всю ивановскую Дюкову, Ар-
темій примостился на облучкѣ пошевней, въ которыхъ
лежалъ Патапъ Максимычъ, и спалъ повидимому бога-
тырскимъ сномъ паломникъ Стуколовъ.

— Эка, парень, безтолочь-то какая у васъ, заговорилъ
Патапъ Максимычъ съ Артемьемъ.—Неужель у васъ за-
всегда такое галдѣнье бываетъ?

— Артель! молвилъ Артемій. — Безъ того нельзя чтобъ не погалдѣть... Сколько головъ, столько умовъ... Да еще каждый наровитъ по-своему. Какъ же не галдѣть-то?

* Слѣдъ на снѣгу отъ лыжъ.

** П+yтикъ—прямая длинная городьба изъ прясель. По обоимъ концамъ путика вырываютъ ямы и прикрываютъ ихъ хворостомъ либо еловыми лапами. Лось или олень, подойдя къ путику, никогда не перескочить черезъ него, но непремѣнно пойдетъ вдоль, ища проходу. Такимъ образомъ звѣрь и попадаетъ въ яму.

— 304 —

— Да вы бы одному дали волю всяко дѣло рѣшать, хоть бы старшому.

— Нельзя того, господинъ купецъ, отвѣчалъ Артемій. — Другимъ станетъ обидно. Вѣдь это пожалуй на ту же стать пойдетъ какъ по другимъ мѣстамъ гдѣ на хозяевъ изъ-за ряженной платы работáютъ....

— Ну да, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ. — Толку тутъ больше бы было.

— Обидно этакъ-то, господинъ купецъ, отвѣчалъ Артемій. — Пожалуй вотъ хоть нашего дядю Онуфрія взять.... Такого артельнаго хозяина днемъ съ огнемъ не сыскать... Обо всемъ старанье держитъ, обо всякой малости печется, душа человѣкъ: прямой, правдивый и по всему надежный. А дай-ка ты ему волю, тотчасъ величаться зачнетъ, потому—человѣкъ, не ангелъ. Да хоша и по правдѣ станетъ поступать, все ужъ ему такой вѣры не будетъ и слушаться его какъ теперь не станутъ. Нельзя, потому что артель суймомъ держится.

— А въ деревнѣ какъ у васъ? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Въ деревнѣ свои порядки, артель только въ лѣсахъ, отвѣчалъ Артемій.

— Какъ же она у васъ собирается? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Извѣстно какъ. Придетъ осень, зачнемъ сговариваться какъ лѣсовать зимой, какъ артель собирать. Собрется десять либо двадцать топоровъ,—больше не бываетъ. Наберутся скоро, потому что всякому лѣсовать надо, безъ этого деньгу не добудешь.... Ну соберутся, зачнутъ другъ у друга спрашивать кому въ хозяевахъ сидѣть. Одинъ на того мекаетъ, другой на другаго.... Такъ и толкуемъ день, два, ину пору и въ недѣлю не сговоримся.... Тутъ-то вотъ галдѣнья-то послушалъ бы ты.... Тогда вѣдь

— 305 —

вино да хмельное сусло пьютъ, народъ-отъ въ задорѣ,
рѣдко безъ драки обходится... Положатъ наконецъ: идти
кланяться такому-то—вотъ хоть бы дядѣ Онуфрію. Ну и
пойдемъ, придемъ въ избу, а онъ сидитъ, ровно ничего
не знаетъ: „Чтò, говорить, скажете, ребятушки? Какая
вамъ до меня треба?“ А ему въ отвѣтъ: такъ молъ и такъ,
столько-то насъ человекъ въ артель собралось, будь у
насъ за хозяина. Тотъ, известно дѣло, зачнетъ ломаться,
безъ этого ужъ нельзя: „и ума-то, говорить, у меня на
такое дѣло не хватить, и старъ-отъ я сталъ, и топоръ-отъ
у меня изъ рукъ валится“, ну и все такое. А мы стоимъ да
кланяемся, покамѣсть не уломаемъ его. Какъ согласился,
тотчасъ складчину по рублю аль по два—значитъ у лѣсни-
чаго билеты править да попенныя платить. А которы на
купцовъ работаютъ тѣ старшего въ Лысково посылаютъ
рядиться. Это ужъ его дѣло. Оттого и выбираютъ человекѣка
ловкаго, бывалаго, чтобъ въ городѣ не запропалъ и чтобъ
въ Лысковѣ купцы его не больно обошли, потому что эти
Лысковцы народъ дошлый, всячески норовятъ нашего брата
огрѣть.. Ну выправить старшой билеты, отводное мѣсто
намъ укажутъ. Тутъ, собравшись, и ждемъ первопутки.
Только снѣгъ выпадетъ, мы въ лѣсъ... Тутъ и зачинается
артель... Какъ выѣхали изъ деревни за окопцу, старшой
и сталъ всему дѣлу голова: чтo велить то и дѣлай. А
коли какое стороннее дѣло подойдетъ, вотъ хоть бы ваше,
тутъ ужъ онъ не при чемъ, тутъ ужъ артель чтo хочетъ то
и дѣлаетъ.

— А разсчеты когда? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Послѣ Евдокіи-Плющихи, какъ домой воротимся,
отвѣчалъ Артемій.—У хозяина кажда малость на счету...
Оттого и выбираемъ грамотнаго, чтобъ умѣлъ счетъ за-
писать.... Да вотъ бѣда—грамотныхъ-то маловато у насъ,
зачастую такого выбираемъ чтобъ хоть бирки-то умѣлъ

ВЪ ЛЕСАХЪ Ч. І.

20

— 306 —

хорошо рѣзать. По этимъ биркамъ, аль по записямъ и
живетъ у насъ разсчетъ. Сколько кто харчей изъ дома за
зиму привезъ, сколько кто овса на лошадей, другаго про-
чало—все ставимъ въ цѣну. Получимъ заработки, поровну
дѣлимъ. На Страшной и деньги по рукамъ.

— А безъ артелей въ лѣсахъ работáютъ? спросилъ Па-
тапъ Максимычъ.

— Мало, отвѣчалъ Артемій.—Тамъ ужъ не такая ра-
бота. Почитай и выгоды нѣтъ никакой... Какъ можно съ
артелью сравнять! Въ артели всѣмъ лучше: и сытнѣй, и
теплѣй, и прибыльнѣй. Опять же завсегда на-людахъ...
Артелью лѣсовать не въ примѣръ веселѣй, чѣмъ бродить
одиночкой аль въ двойникахъ.

— А лѣтней порой ходите въ лѣсъ? спросилъ Патапь
Максимычъ.

— Какъ не ходить? И лѣтомъ ходимъ, отвѣчалъ Арте-
мій.—Вдаль однако не пускаемся, все больше по раме-
нямъ.... Бересту деремъ, лубъ. Да ужъ это иная работа;
тутъ жизнь обѣдовая, комары больно одолѣваютъ.

— Самъ-отъ ты ходишь ли по лѣтамъ? спросилъ Патапь
Максимычъ.

— Я-то?... Какъ же?... Иной годъ въ лѣсѣ хожу, а
иной на плотахъ до Астраханіи и на самое Каспійское
море сплываю. Чегѣнь туда да дрючки гоняемъ.... А въ
лѣса больше на рябка да на тетерю хожу.... Ружьишко
есть у меня немудрящее, грѣшнымъ дѣломъ похлопываю.
Только по нынѣшнимъ годамъ эту охоту бросать прихо-
дится; порохъ вздорожалъ, а дичины стало меньше.
Вотъ въ осільье да въ пленку * птицу ловить еще туда-

* О síльье, затяжной узел, куда птица попадает ногой. Пленка тоже, но узел дѣлается изъ свитаго вдвое или втрое конскаго колоса. О síльья или пленки ставятся по одной на колышках либо на лубочкѣ, на который посыпается приманка.

— 307 —

сюда... Такъ и тутъ отъ звѣрья Сольшая обида бываетъ: придешь, силки спущены, а отъ рябковъ только перышки остались, подлая лиса, либо куница прежде тебя успѣла убрать... Нѣтъ, кака нонѣ охота!... Само послѣднее дѣло!... А то ходятъ еще лѣтней порой въ лѣса золото копать, прибавилъ Артемій.

— Какъ золото?... быстро привскочивъ въ саняхъ, спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Такъ же... Золота да серебра по нашимъ лѣсамъ много лежитъ, отвѣчалъ Артемій.—Записи такія есть гдѣ надо искать... Хаживалъ и я.

— Что же? съ нетерпѣньемъ спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Не дается, отвѣчалъ Артемій.

— Какъ не дается?

— Такъ же и не дается. Слова такого не знаю... Вѣщбы * не знаю, отвѣчалъ Артемій.

— Да ты про чтò сказываешь? Говори толковѣй, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Про клады говорю, отвѣчалъ Артемій.—По нашимъ лѣсамъ кладовъ много зарыто. Издалека люди приходятъ клады копать....

— Клады!.. проговорилъ Патапъ Максимычъ и спокойно развалился на перинѣ, разостланной въ саняхъ.

— Ну, разсказывай какіе у васъ тутъ клады, черезъ нѣ- сколько времени сказалъ онъ, обращаясь къ Артемью.

— Всякіе клады тутъ лежатъ, отвѣчалъ Артемій.

— Какъ же такъ? спросилъ Патапъ Максимычъ.— Вѣ- клады розные бываютъ?

— А какъ же отвѣчалъ Артемій.—Есть клады самимъ

* Вѣщба—тайное слово и тайный обрядъ употребляемые при заговорахъ, рытьѣ кладовъ, ворожбѣ и т. п.

20*

— 308 —

Господомъ положонные—тѣ даются человѣку кого Богъ благословитъ... А гдѣ, въ которомъ мѣстѣ тѣ Божьи клады положены никому невѣдомо. Кому Господь захочетъ богатство даровать, тому тайну свою и откроетъ... А иные клады людьми положены и къ нимъ приставлена темная сила. Объ этихъ кладахъ записи есть: тамъ прописано гдѣ кладъ зарытъ, какимъ видомъ является и съ какимъ зарокомъ положонъ... Эти клады страшные...

— Отчего? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Кровь на нпхъ, отвѣчалъ Артемій. — Съ бою бо-
гатство было брато, кровью омыто, много душъ христіан-
скихъ за ту кавну въ стары годы загублено.

— Когда жь это было? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Давно... сказалъ Артемій. — Еще въ тѣ поры какъ купцами да боярами посконна рубаха владала.

— Когда жь это было? При царѣ Горохѣ, какъ грузди съ опенками воевали?... смѣялся Патапъ Максимычъ.

— Въ казачьи времена, степенно отвѣтилъ Артемій.

— Что за казачьи времена такія? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Развѣ не слыхивалъ? сказать Артемій. — Вѣдь въ стары-то годы по всей Волгѣ народъ казачилъ.... Было время, господинъ купецъ, золотое было времечко да по грѣхамъ нашимъ миновало оно.... Сѣрые люди жили на всей вольной волюшкѣ, ѣли сладко, пили пьяно, цвѣтно платье носили— житье было разудалое, развеселое... Вонъ теперь по Волгѣ пароходы взадъ и впередъ снуютъ, ладьи да барки ходятъ, плоты плывутъ.... Чьи пароходы, чьи плоты да барки? Купецкіе все. Завладала ваша братья купцы Волгой-матушкой.... А въ стары казачьи годы не купецкіе люди волж скимъ раздольемъ владали, а наша братья, голытьба.

— Что ты за чуху несешь? молвилъ Патапъ Макси-

— 309 —

мычъ.—Никогда не бывало чтобъ Волга у голытьбы въ рукахъ была.

— Была, господинъ купецъ. Не спорь—правду сказывала, отвѣчалъ Артемій.

— Стара баба съ похмелья на печкѣ валялась, да во снѣ твою правду видѣла, а ты зря тѣ бабьи сказки и мелешь, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Вранью да небылицамъ короткій вѣкъ, а эта правда отъ старинныхъ людей до насъ дошла. Отцы, дѣды про нее намъ сказывали и пѣсни такія про нее поются у насъ.... Значить правда истинная.

— Мало ли чтò въ пѣсняхъ поютъ? Развѣ можно деревенской пѣсни вѣру дать? молвилъ Патапъ Максимычъ

— Можно, господинъ купецъ, потому что: „сказка складка, а пѣсня — быль“, отвѣтилъ Артемій.—А ты слушай чтò я про здѣшню старину тебя разсказывать стану: занятное дѣло, коли не знаешь.

— Ну, говори, разсказывай, молвилъ Патапъ Максимычъ.—Смолоду охотникъ я до сказокъ бывалъ.... Отчего на досугѣ да на старости лѣтъ и не послушать вашихъ розсказней.

— Голытьба въ стары годы по лѣсамъ жила, жила голытьба и промежь полей, началъ Артемій. — Кормиться стало нечѣмъ: хлѣба недороды, подати большія, отъ бояръ, отъ приказныхъ людей утѣсненье... Хоть въ землю зарывайся, хоть заживо въ гробъ ложись.... И побѣжала голытьба врозь, и стала она вольными казаками... Тутъ и зачинались казачьи времена.... Котора голытьба на Украйну пошла — та. Пяховъ да бусурмановъ побивала, свою казацкую кровь за Христову вѣру проливала.... Котора голытьба въ Сибирь махнула—та сибирскія мѣста полонила и великому государю Сибирскимъ царствомъ поклонилась.... А на Волгу на матушку посыпала чтò ни

— 310 —

на есть сама послѣдняя голытьба. На своей-то сторонѣ у
ней не было ни кола ни двора, ни угла ни притутла; *
одно только и оставалось за душой богачество: наготы
да босоты изувѣшаны шесты, холоду да голоду анбары
полны.... Вотъ, ладно, хорошо—высыпала та голытьба на
Волгу, казаками назвалась.... Атаманы да есаулы снаря-
жали легки лодочки косныя и на тѣхъ на лодочкахъ по-
шли по матушкѣ по Волгѣ разгуливать.... Не попадай на
встрѣчу суда купецкія, не попадайся бояре да приказные:
людей въ воду, казну на себя!... Весломъ махнутъ — кора-
ли возьмутъ, кистенемъ махнутъ — караванъ разобьютъ....
Вотъ каковы бывали удальцы казаки поволжскіе....

— Это ты про разбойниковъ? молвилъ Патапъ Максимычъ.

— По вашему разбойники, по нашему есаулы-молодцы
а больные казаки, бойко отвѣтилъ Артемій, съ удальствомъ
тряхнувъ головой и сверкнувъ черными глазами.—
Спѣть что ли, господинъ купецъ? спросилъ Артемій.—Словами не разкажешь.

— Пой пожалуй, сказалъ Патапъ Максимычъ.

Запѣлъ Артемій одну изъ Разинскихъ пѣсент, ихъ такъ
много сохраняется въ Новолжьи:

Какъ повыше было села Лыскова,
Какъ пониже было села Юркина,
Супротивъ села Богомолова:
Въ луговой было во сторонушкѣ,
Протекала тутъ рѣчка быстрая,
Рѣчка быстрая смутистая,
Омутистая Лѣва Керженка. **

* Притулъ или притулье—пріютъ, убѣжище, кровь, происходить отъ глагола „притулять“, имѣющаго три значенія; прислонить или приставить, прикрыть и пріютить.

** Юркино, Богомолово, Лысково — села на правомъ, возвышенномъ берегу Волги. Противъ нихъ впадаетъ въ Волгу съ лѣвой стороны

— 312 —

Казакамъ-гребцамъ—тетушка.
Сидить дѣвка призадумалась,
Посидѣвши стала сказывать:
„Вы послушайте, добры молодцы,
Вы послушайте, милы племянники,
Ужъ какъ мнѣ младой мало спалося,
Мало спалося, много видѣлось,
Не корыстень же мнѣ сонъ привидѣлся:
Атаману-то быть разстрѣлену,
Есаулу-то быть повѣшену,
Казакамъ-гребцамъ по тюрьмамъ сидѣть,
А мнѣ вашей родной тетушкѣ
Потонуть въ Волгѣ-матушкѣ.“

— Вишь и дѣвки въ тѣ поры пророчили! сказалъ Ар-
темій, оборотясь къ Патапу Максимычу. — Атаманова по-
любовница вѣщій сонъ провидѣла... Вѣщая дѣвка была...
Сказываютъ Соломонидой звали ее, а родомъ была отъ
Стараго Макарья, купецкая дочь... И все сбылось по
слову ея, какъ видѣла во снѣ, такъ все и сталося... Съ
ней самой атаманъ тутъ же порѣшилъ — матушкѣ-Волгѣ
ее пожертвовалъ. „Тридцать лѣтъ, говорить, съ годикомъ
гулялъ я по Волгѣ-матушкѣ, тридцать лѣтъ съ годикомъ
тѣшилъ душу свою молодецкую, и ничѣмъ еще поилицу
нашу кормилицу я не жаловалъ. Не пожалую, говорить,
Волгу-матушку ни казной золотой, ни дорогимъ перекат-
нымъ жемчугомъ, пожалую тѣмъ чего на свѣтѣ краше
нѣтъ, что намъ, есаулы-молодцы, дороже всего.“ Да съ
этимъ словомъ хвать Соломониду поперекъ живота, да со
всего розмаху какъ метнетъ ее въ Волгу-матушку... Вотъ
каковъ былъ удалой атаманъ Стенька Разинъ по прозванью,
Тнмофеевичъ!...

— Разбойникъ, такъ разбойникъ и есть, сухо промол-
вилъ Патапъ Максимычъ. — Зáдаромъ погубилъ христіан-
скую душу... Изъ озорства да изъ непутной похвальбы...

— 313 —

Какъ есть разбойникъ—не даромъ его на семи соборахъ проклинали...

Тутъ пошевни заўхали въ такую чащу, что ни въ бокъ, ни впередъ. Мигомъ выскочили лѣсники и работники и въ пять топоровъ стали тяпать еловые сучья и лапы. Съ полчаса провозились покамѣсть не прорубили свободной просѣки. Артемій опять присѣлъ на облучкѣ саней Патана Максимыча.

— А чтò жь ты про клады-то хотѣлъ разсказать? молвилъ ему Патапъ Максимычъ.—Заговорилъ про Стеньку Разина, да и забылъ.

— Про клады-то! отозвался Артемій.—А вотъ слушай... Когда голытьба Волгой владала, атаманы съ есаулами каждо лѣто на косныхъ разѣвжали, боярски да купечески суда очищали. И не только суда они грабли, доставалось городамъ и большимъ селамъ, деревень только да приселковъ не трогали, потому что тамъ голытьба свой вѣкъ коротала. Церквамъ Божьимъ да монастырямъ тоже спуску не было: не любили есаулы монаховъ, особенно „посельскихъ старцовъ“, чтò монастырскими крестьянами правили... Вотъ нашъ Макарьевъ монастырь, сказываютъ, отъ нихъ отборонился: брали его огненнымъ бояемъ, да крѣпокъ — устоялъ.... Ну, вотъ есаулы-молодцы лѣто по Волгѣ гуляютъ, а осенью на Кёрженецъ въ лѣса зимовать. Пі теперь по здѣшнимъ мѣстамъ ихнія землянки знать.... Такія же были какъ наши. Въ тѣхъ самыхъ зимницахъ, а не то въ лѣсу на примѣтномъ мѣстѣ нажитое добро въ землю они и закапывали. Отъ того и клады.

— Гдѣ жь эти землянки? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— По разнымъ мѣстамъ, отвѣчалъ Артемій.—Много ихъ тутъ по лѣсамъ-то. Вонъ хоть между Дорогүчей да Пёр-

— 314 —

шей * два дикихъ камня изъ земли торчатъ, одинъ побо-
лѣ, другой поменѣ, оба съ виду на койней похожи. Такъ
и зовутъ них Конь да Керебенокъ. Промежь тѣхъ кам-
ней казацки зимницы бывали, тутъ и клады зарыты... А то
еще озёра тутъ по лѣсу есть, Нестіаръ да Култай, да Пек-
шейръ прозвываются, вкругъ нихъ тоже казацки зимницы и
тоже клады въ нихъ зарыты... П по Ялокшѣ тоже, и по на-
шей лыковской рѣчонкѣ, Вишней прозвается... Между
Конемъ и Керебенкомъ большая зимница была, срубы до
сей поры знать... Грѣшнымъ дѣломъ, и я тутъ копалъ.

— Что жь, дорылся до чего? спросилъ Патапъ Ма-
ксимычъ.

— Гдѣ дорыться!... Есауны-то вѣдь съ зарокомъ каз-
ну хорониш, отвѣчалъ Артемій. — Надо слово знатъ,
вѣщбу такую... Кто вѣщбу знаетъ, молви только ее,
кладъ-отъ самъ выйдетъ наружу... А въ томъ мѣстѣ важный
кладъ положенъ. Еслиь достался, внукамъ бы, правну-
камъ не прожить... Двѣнадцать бочекъ золотой казны на
серебряныхъ цѣпяхъ да пушка золотая.

— Какъ пушка золотая? съ удивленьемъ спросилъ Па-
тапъ Максимычъ.

— Такъ же золотая, изъ чистаго золота лита... П ядра
при ней золотыя лежатъ, и жеребьи золотые, которыми
Стенька Разинъ по бусурманамъ стрѣлялъ... Вѣдь онъ
Персіянское царство заполонилъ. Ты это слыхалъ ли?

— Нестаточное дѣло вору царство полонить, хоша бы
и бусурманское, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Вѣрно тебѣ говорю, рѣшительно сказалъ Артемій.—
Кого хочешь спрошай, всякъ тебѣ скажетъ. Видишь ли какъ
дѣло-то было. Волга-матушка въ Каспійское море пала, самъ
я на то море не разъ съ чегенникомъ да съ дрючками

* Лѣсныя рѣки, впадающія въ Ветлугу.