**

**

**

Между произведеніями русской драматической литературы „Борись Годуновъ“ А. С. Пушкина занимаетъ первое мѣсто, какъ образецъ вполнѣ художественной трагедіи, достойной самаго внимательнаго разбора и изученія. Благодаря этой художественности, трагедія Пушкина должна занимать главное мѣсто и при изученіи драмы въ средней школѣ. Она можетъ служить основаніемъ и при изученіи теоріи драмы, и для разъясненія противоположности между ложно-классицизмомъ и свободно-художественной драмой Шекспира, и, наконецъ, какъ поэтическая иллюстрація исторіи Карамзина, во всѣхъ этихъ случаяхъ наводя учащихся на множество самыхъ разнообразныхъ вопросовъ и задачъ.

По возможности ясный отвѣтъ на许多которые изъ этихъ вопросовъ и пытается дать предлагае-

1*

мый опытъ, не разсчитывая, впрочемъ, назваться
полнымъ и законченнымъ и не рѣдко пользуясь
уже готовыми данными трудовъ известныхъ на-
шихъ педагоговъ. Слѣдуетъ замѣтить также, что,
выпуская въ настоящее время уже третьимъ из-
даніемъ предлагаемую книжку. мы по возможности
старались пополнить ее новыми данными и восполь-
зоваться тѣми указаніями, которыми почти насть
въ своихъ, весьма лестныхъ озывахъ, нѣкото-
рыя периодическія изданія, какъ то „Историческій
Вѣстникъ“ (апрѣль, 1886 г.), „Журналъ Мин. На-
родн. Просв.“ (январь, 1887 г.) и др.

---

В В Е Д Е Н І Е.

Слово драма (греч. δράμα отъ гλ. δράω — дѣйствую) —
значитъ дѣйствіе, слѣдовательно, какъ видъ поэзіи, вообще
имѣющей задачей своей изображеніе человѣческой жизни въ
разнообразныхъ ея проявленіяхъ, — изображеніе этой жизни
въ дѣйствіи или чрезъ дѣйствія. Болѣе всего драма сходна
съ эпосомъ, который тоже своимъ содержаніемъ представ-
ляетъ поэтическое воспроизведеніе человѣческой жизни. Но
въ то время какъ эпическія произведенія по формѣ пред-
ставляютъ собою разсказъ о событияхъ и дѣйствіяхъ про-
шедшихъ, совершившихся, драма есть объективное представ-
леніе какъ-бы современного события, совершающагося, изобра-
женіе дѣйствія ¹), постепенно развивающагося предъ гла-
зами зрителей въ рѣчахъ и поступкахъ дѣйствующихъ лицъ.
Форма драматическихъ произведеній — діалогъ или разговоръ ²).

1) Разумѣемъ подъ словомъ дѣйствіе какъ дѣянія впѣшлія
того или другого человѣка, такъ и дѣянія внутреннія, душевны,
дѣлающіяся въ драмѣ очевидными въ монологахъ дѣйству-
щихъ лицъ.

2) Монологъ—тотъ-же діалогъ только не двухъ лицѣ болѣе ліпѣй,
а одного съ самимъ собою вслѣдствіе борьбы въ душѣ человѣка
различныхъ или даже противоположныхъ душевныхъ движеній или
состояній.

— 6 —

Но этотъ разговоръ не есть простой разговоръ или бесѣда двухъ или болѣе лицъ, а выраженіе дѣйствія. Онъ долженъ заключать въ себѣ все, что эпическій поэтъ замѣчаетъ между словами лицъ, всѣ мгновенные переходы, усиливающіяся и ослабляющіяся проявленія воли и чувства, отраженіе одного чувства на другомъ, все даже до выраженія лица, до виѣшняго движенія — драматическая рѣчь должна по возможности заключать въ себѣ. Оттого-то эти рѣчи и кончаются, какъ скоро оканчивается дѣйствіе ¹). Благодаря такой своей, такъ-сказать, напряженности и наглядности, драма занимаетъ высшее мѣсто между другими видами поэзіи, а воспроизводима на театральной сценѣ, и между всѣми искусствами. „Нѣтъ другаго искусства, говорить Гервинусъ ²), „которое соединяло-бы столько средствъ и силъ для дѣйствія „на человѣческую фантазію. Всѣ искусства отнимаютъ у „изображаемаго долю жизни, хотя они и подражаютъ жизни: „живопись — полный видъ формы, скульптура — цвѣтъ, обѣ „движеніе; эпосъ обращаетъ дѣла въ слова, музыка — слова „въ звуки, только драма распоряжается всѣми средствами „вмѣстѣ: рельефомъ формы, цвѣтомъ, звукомъ, словомъ, ми- „микой, движеніемъ и дѣйствіемъ; она передаетъ намъ пол- „ное дѣйствіе всего происходящаго...

Драматическія произведенія дѣлятся на нѣсколько видовъ, но всѣ они имѣютъ между собою то общее, что даютъ различныя картины одного безпредельнаго цѣлаго — человѣческой психической жизни, то въ серьезныхъ и мрачныхъ ея прояв-

¹) См. статьи г. Аверкіева о Драмѣ (Р. В. 1877. май. 65—72 стр.).

²) Шекспіръ т. IV, 352. Рус. переводъ. (СПб. 1877,

-7-

леніяхъ, то въ смѣшныхъ и пошлыхъ. Часто высокія стремленія, нравственныя цѣли благородной, энергической натуры сталкиваются на своемъ пути съ какими-нибудь непреодолимыми препятствіями или противодѣйствіями; часто какая-нибудь сильная страсть увлекаетъ болѣе или менѣе нравственную личность, приводя въ разстройство ея душевную гармонію... И въ томъ и другомъ случаѣ неизбѣжна мучительная и долгая борьба, и въ томъ и другомъ случаѣ почти неизбѣженъ роковой исходъ ея, гибель или нравственной силы или жизни человѣка, поставленнаго въ безысходное положеніе. Другія побужденія человѣческой дѣятельности мелки, ничтожны, пошлы и способны только унизить человѣка, особенно, если онъ, при мало развитой разумной стононѣ своей, не замѣчастъ ихъ ничтожности, неразумности, уживается съ ними, становясь ихъ рабомъ и не заботясь о томъ, смѣха или презрѣнія онъ достоннѣ. Всѣ такія и подобныя явленія жизни, становясь предметомъ драматической поэзіи, позволяютъ драматическія произведенія дѣлить только на два главные вида—трагедію и комедію. Область первой—область сильныхъ страстей, роковой борьбы въ человѣкѣ добра и зла, то въ дѣятельности человѣка, что способно возбудить въ насъ страхъ и состраданіе къ нему; область второй—область смѣха и презрѣнія.

„Трагедія есть подражаніе дѣйствію, достойному страха и состраданія, которыми она производитъ очищеніе движеній нашего духа. Трагедія есть изображеніе не самихъ людей, но дѣйствій, жизни, счастія или несчастія, ибо счастіе все въ дѣйствіи. Поэтому цѣль трагедіи — не характеры, а дѣйствіе... Безъ дѣйствія

- 8 -

нить трагедіи, без характерові она єще може бýt". Таково определіє Аристотеля современной ему греческой трагедіи. Почти въ полномъ своемъ видѣ оно приложимо и къ трагедіямъ новаго времени. Необходимо только слѣдующее ограниченіе, дѣлаемое Гервинусомъ. „При „совершенно измѣнившихся условіяхъ образованности новѣй-шаго времени, мы считаемъ отданіе дѣйствій отъ харак-теровъ въ самой жизни такою-же невозможностью, какъ и „въ искусствѣ утвержденіе, что трагедія можетъ существовать безъ характеровъ, но не безъ дѣйствія. Нити, изъ .. которыхъ подъ совокупнымъ вліяніемъ природы и образа „мыслей, инстинкта и намѣренія, безсознательнаго побужденія и сознательныхъ намѣреній возникаютъ дѣйствія, „которыя въ свою очередь имѣютъ вліяніе на измѣненіе „образа мыслей и чувствованій дѣйствующихъ лицъ, вызывая ихъ къ новымъ, уже измѣннымъ, дѣйствіямъ, эти „нити такъ перекрещиваются въ узорѣ одной и той-же ткани, „что невозможно сказать, чтобы одна изъ нихъ была главною нитью, и что другую можно было-бы вынуть, не „разстроивая цѣлаго узора. Характеръ и дѣйствіе взаимно „соприкасаются"... (См. IV т., 327). „При каждомъ драматическомъ дѣйствіи должна непремѣнно проступить нѣко-тораго рода характеристика, какъ-бы она ни была мелка, „и съ другой стороны нельзя было-бы безъ дѣйствія выка-зать драматически никакого характера". „У древнихъ, дѣйствительно, обрисовка характера была дѣломъ менѣе существеннымъ. Герои древней трагедіи дѣйствуютъ безъ „дальнихъ духовныхъ побужденій и безъ сознательныхъ цѣлей; они совершаютъ безславныя дѣла, не задумываясь;...

— 9 —

„свободное определение своихъ поступковъ, основательное „дѣйствование по ясно выразившемуся образу мыслей — все „это не имѣло意义 въ древности. У насъ, у которыхъ „преднамѣренность действовать на самые ранние наши пост- „тупки, у которыхъ природная сила побужденія бываетъ „побѣждаема образованіемъ, у насъ, у которыхъ возникно- „веніе дѣйствія представляется болѣе замѣчательнымъ, чѣмъ „самое дѣйствіе, а возникновеніе характера достопримѣча- „тельнѣе всего—за главное слѣдуетъ принимать характеры“.

Обращаясь теперь къ сюжетамъ трагедій, мы видимъ, что поэтъ, вполне свободный въ выборѣ сюжета для своего произведения и въ выборѣ дѣйствующихъ лицъ, можетъ образ- титься для этого или къ частной жизни человѣка, создавая совершенно свободно и сюжетъ и лица, ограничиваясь только личной жизнью человѣка; или же онъ можетъ воодушевиться какимъ-нибудь историческимъ сюжетомъ, находя въ немъ и драматическій интересъ и рельефно-обрисованные типы. Отсюда — дѣленіе трагедіи на историческую и неистори- ческую — свободно-поэтическую. Дѣйствительно, трагедія всегда можетъ найти богатыя данцы для своего содержанія въ историческомъ прошломъ человѣчества. Историческіе пе-ревороты, столкновеніе новыхъ идей и началъ съ обществен- ной косностію, великія историческія личности съ ихъ гро- мадной силой духа и воли, съ широкими замыслами и цѣ- лями, для достиженія которыхъ онъ готовы жертвовать и собой, и другими,—все это и подобное можетъ служить поэту матеріаломъ для созданія великаго драматическаго произве- денія. Но отсюда становится понятнымъ и то, что не вся- кая историческая эпоха удобна и годна для драматическаго

— 10 —

воспроизведенія. Для этого годятся только тѣ историческія эпохи и событія, которые представляютъ дѣйствительно борьбу противоположныхъ началъ или принциповъ, и тѣ личности, которые по своей рѣзко опредѣленной индивидуальности могутъ дать поэту почти готовый матеріалъ для созданія цѣльныхъ, художественныхъ характеровъ и для изображенія вѣчныхъ, неизмѣнныхъ законовъ психической жизни человѣка, только наиболѣе ярко и рельефно выразившихся въ этихъ личностяхъ.

Никѣмъ незамѣнимымъ примѣромъ въ этомъ отношеніи служить Шекспиръ въ своихъ историческихъ трагедіяхъ изъ римской и отчасти англійской жизни. Въ его „Коріоланѣ“ мы видимъ борьбу аристократическаго элемента съ демократическимъ внутри самой республики, непримиримую вражду этихъ элементовъ, ея причины и слѣдствія; и вмѣстѣ съ тѣмъ предъ нами встаетъ величественный и въ тоже время глубоко-человѣчный образъ самого Коріолана, могучаго, гордаго своими силами, но слабаго предъ своею, горячо любимою имъ матерью, Волумніей... Точно также на фонѣ полическаго переворота въ „Юліѣ Цезарѣ“ ярко выступаютъ художественные характеристики отдѣльныхъ дѣятелей этого переворота, Брута и Кассія; характеристики Антонія и Клеопатры въ 3-й трагедіи изъ классическаго міра... Въ трагедіи „Ричардъ III“ насъ увлекаетъ и драматизмъ историческаго содержанія, и великій по своимъ душевнымъ силамъ, но въ тѣже время въ высшей степени мрачный и трагическій, образъ самого Ричарда, его психическая жизнь... Другой подобный примѣръ мы видимъ въ піесахъ Шиллера, который въ „Вильгельмѣ Теллѣ“, „Валленштейнѣ“, „Донъ-

— 11 —

Карлос̧ё, „Маріи Стюартъ“ провелъ идеи о счастіи чело-
вѣчества, о правахъ и обязанностяхъ каждого человѣка, вооду-
шевивъ этими идеями личности, дѣйствовавшія въ такое ки-
пучее время, какъ 30-ти-лѣтняя война, освобожденіе Швей-
царіі, царствованіе Филиппа II Испанскаго, Елизаветы
Англійской.

Но здѣсь невольно является слѣдующій вопросъ. Истори-
ческія лица, эпохи и событія, выводимыя и изображаемыя
въ исторической піесѣ, принадлежатъ исторіи и такъ или
начше ею охарактеризованы, объяснены и уставлены въ
извѣстной хронологической послѣдовательности и внутрен-
ней связи.

Какое-же отношеніе должно быть между исторіей
и поэзіей, какія требованія можетъ предъявлять исто-
рія поэзіи, и какою свободой можетъ пользоваться по-
слѣдняя при созданіи типическихъ образовъ, по имени
и дѣйствіямъ своимъ принадлежащихъ исторіи?

Относительно этого вопроса въ теоріи словеснаго искусства
до сихъ поръ существуетъ неопредѣленность и даже прямая
противоположность въ рѣшеніяхъ.

„Строжайшая вѣрность исторіи лежитъ въ основаніи исто-
„рической трагедіи, говорить Геттнеръ (Das Moderne
Drama, Braunschweig, 1852.)... „Поэтъ ни подъ
„какимъ условіемъ не смѣетъ своевольно относиться къ
„историческому матеріалу“. „Историческая трагедія, какъ и
„историческій романъ (слѣд. и поэма, прибавимъ отъ себя)
„не могутъ вставлять ничего новаго и чуждаго исторіи въ
„свое содержаніе“... „Шекспиръ въ этомъ отношеніи пред-
„ставляетъ незамѣнимый примѣръ. Сравните его хроники

— 12 —

„съ хроникой Голинштедта или римскія трагедіи съ Плутар-
„хомъ, изъ котораго онъ черпалъ для нихъ матеріалъ—какъ
„онъ крѣпко держится данныхъ и какъ мастерски умѣетъ
„онъ вызвать изъ нихъ скованныхъ духовъ поэзіи“... По-
добный взглядъ мы находимъ и у нѣкоторыхъ изъ нашихъ
критиковъ по поводу русской исторической драмы. У. Н.
Кі-ова (В. Е. 1867. II), между прочимъ, читаемъ слѣду-
ющее: „Драматургъ не только долженъ быть вѣренъ быту
... стараго времени, по и лица, которые онъ выводитъ, должны
„быть тѣ лица, которые знаетъ исторія“... „Онъ не дол-
„женъ вымышлять ничего, въ чемъ историкъ не могъ бы
„поручиться... опъ не долженъ измѣнить мѣста дѣйствія
„и время извѣстныхъ событий... не долженъ придавать
„своимъ лицамъ ничего такого, что не имѣло-бы прямого,
„непремѣннаго основанія въ исторической дѣйствительности“.
Почти тоже высказываетъ и г. Анненковъ. (В. Е. 1866, I,
77 squ.).

Подобнымъ теоріямъ почти противоположна старинная те-
орія Аристотеля „Историкъ и поэтъ, говорить Аристотель,
„не тѣмъ различаются, что говорятъ: одинъ мѣрною рѣчью,
„а другой—не мѣрною... Вѣдь сочиненія Геродота можно
„было-бы переложить въ метры, и все-таки и въ метрахъ
„была-бы это исторія. Различаются они тѣмъ, что одинъ
„излагаетъ слушившееся, другой—что можетъ случиться
„(О поэзіи гл. ІХ)... „Поэзія изображаетъ общее, исторія —
„частное“. Для историка важна вѣрность факту, для поэта —
вѣрность человѣческой природѣ, историкъ добивается узнать,
что случилось, поэтъ въ образахъ представляетъ, какъ
нѣчто могло случиться. „Поэтому вовсе не надо требовать,

— 13 —

„чтобы поэты держались сказаній и преданій, около кото-
„рыхъ обыкновенно вращаются трагедіи. Да и смѣшно тре-
„бовать этого, потому-что и извѣстное извѣстно не многимъ,
„а все-таки нравится всѣмъ“. Лессингъ въ своей драматур-
гіи говоритъ тоже самое.

Если яснѣе опредѣлить цѣль исторіи и поэзіи, эта тео-
рія Аристотеля, должна, напротивъ, показаться гораздо бо-
лѣе истинною, чѣмъ новыя теоріи Геттнера и др., хотя и
не исключаетъ нѣкоторыхъ добавленій и, пожалуй, ограни-
ченій, особенно въ виду того, очень важнаго различія, ко-
торое существуетъ между матеріаломъ, составлявшимъ со-
держаніе греческихъ трагедій, и матеріаломъ, который ле-
житъ въ основаніи новѣйшихъ историческихъ трагедій.

Основная задача поэта состоитъ въ изображеніи жизни
въ типическихъ, конкретныхъ образахъ; въ частности, за-
дача поэта, воодушевляющегося историческимъ сюжетомъ—
въ изображеніи историческихъ лицъ въ истинности и дѣй-
ствительности ихъ смысла и значенія, какъ типическихъ
представителей того или другого времени, съ одной стороны
обусловливаемыхъ духомъ его, а съ другой своей пси-
хической индивидуальностью обусловливающихъ часто и са-
мый ходъ историческихъ фактовъ, которые изучаетъ исто-
рикъ въ ихъ взаимной связи и послѣдовательности. Поэ-
тому историкъ не въ правѣ выбрасывать что-нибудь изъ
этой связи, между тѣмъ какъ поэтъ избираетъ извѣстные
моменты изъ прошлаго, гдѣ онъ по преимуществу пора-
жается проявленіями психической жизни человѣка, высту-

-- 14 --

пающаго на первый планъ на фонѣ событий... При этомъ
историкъ не въ правѣ стараться разгадать побужденія дѣй-
ствующихъ лицъ, если нѣтъ на это у него положитель-
ныхъ данныхъ. Придумывать, изобрѣтать эти побужденія,
значило-бы съ его стороны совсемъ не понимать значенія
и цѣлей своей науки; но поэтъ именно здѣсь и проника-
етъ въ эти тайны исторіи съ своимъ познаніемъ человѣ-
ческаго сердца и духа; здѣсь то поэтъ, который стремится
извлечь изъ историческихъ фактовъ одну лишь нравствен-
ную и вообще психическую, а не фактическую инстину, и
приводитъ посредствомъ поэтическаго вымысла дѣйствія и
дѣйствующія лица въ живое, наглядное соотношеніе, какъ
слѣдствія и причины.

Пзъ этого общаго различія между исторіей и истори-
ческой, такъ сказать, поэзіей, вытекаетъ и то взаимное от-
ношеніе, въ какомъ должны находиться исторія и поэзія
въ драматическихъ произведеніяхъ съ историческимъ сю-
жестомъ. Трагедія преслѣдуетъ поэтическія цѣли, изображая
дѣйствіе трогающее и восхищающее. Но для той совершен-
нѣйшей трагедіи, въ которой, по ученію Аристотеля, дѣй-
ствіе весьма естественно и занимательно то запутывается,
то распутывается, то представляетъ въ себѣ нѣкоторое не-
доразумѣніе, то разъясніе этого нелоразумѣнія, вслѣдствіе
чего происходитъ внезанная перемѣна счастья на несчастье
или наоборотъ для такого въ высшей степени поэтичес-
каго драматизма исторія не всегда представляетъ в; полнѣ
благоприятное содержаніе. Предлагал множество драматичес-
кихъ темъ въ общихъ чертахъ, исторія не всегда можетъ
предложить и вполнѣ драматичныя частности.

— 15 —

Поэтому драма имѣетъ полное право подчинять вкъпшнюю историческую правду законамъ поэзіи и обрабатывать данное содержаніе согласно ея потребностямъ, такъ какъ она въ состояніи достигнуть своей поэтической цѣли лишь подъ условіемъ высшаго согласія своего съ этими законами и подчиненія требованіямъ естественной правды, которую въ противоположность исторической и называютъ поэтической правдой. Отсюда объясняется и то, что не рѣдко при строгомъ соблюденіи правды исторической страдаетъ поэтическая и наоборотъ, при грубомъ искаженіи первой можетъ тѣмъ болѣе выиграть послѣдняя. (См. Шиллера „О траги-ческомъ искусствѣ“, изд. Гербеля т. II). Шекспиръ, на котораго ссылается Геттнеръ при своемъ требованіи безусловной исторической правды въ исторической піесѣ, скорѣе можетъ служить доказательствомъ противоположнаго взгляда. „Ища природы и внутренней правды“, говорить о немъ Гервинусъ (т. III рус. изд.). „онъ бралъ ее какъ „свою собственность вездѣ, гдѣ лишь встрѣчалъ ее, а то, „что противорѣчило ей, онъ отбрасывалъ, не взирая ни на „какіе авторитеты. Онъ нашелъ историческія черты и мо-„тивы въ простодушныхъ разсказахъ Плутарха въ томъ „видѣ, въ какомъ онъ соотвѣтствовали ему взгляду на „жизнь, и потому съ полнымъ самоотверженіемъ просто-па-„просто списалъ ихъ въ своихъ римскихъ трагедіяхъ... „Точно также онъ соблюдалъ свои обычные приемы и въ „отношеніи хроники Голинштедта, перемѣшанной съ недос-„товѣрными сагами и миоами, и во всякомъ случаѣ не мо-„гущей претендовать на безусловное историческое значеніе: „онъ сливалъ рядъ событий въ одно, если они представля-

— 16 —

„ли возможность отыскать въ нихъ единство; онъ уважалъ
„одинъ только законъ внутренней правды, а не законъ
„хронологическій или то, что можетъ быть названо
„внѣшней правдой; онъ подводилъ различныя дѣйствія
„подъ одну причину или относилъ ихъ къ одному дѣй-
ствующему лицу, чтобы имѣть возможность пользоваться
„богатствомъ исторіи, не утрачивая единства дѣйствія; дру-
„гіе-же факты, которые не подходили къ этому единству,
онъ, напротивъ того, разъединялъ“.

Но если съ одной стороны поэзія и можетъ подчинять
въ извѣстномъ отношеніи себѣ исторію во имя своихъ осо-
бенныхъ цѣлей, то съ другой стороны и исторія предъяв-
ляетъ поэзіи свои, и в законныя, требованія.

Во 1-хъ, исторія съ полнымъ правомъ можетъ требовать
отъ исторической піссы точнаю соблюденія и воспроизве-
денія характера и духа той исторической эпохи, во время
которой дѣйствуютъ выведенныя поэтомъ лица, т. е. прав-
ды бытовой, и во 2-хъ, тѣхъ качествъ и свойствъ харак-
тера, которые даютъ ту или другую индивидуальную ок-
раску историческимъ лицамъ и съ которыми они являются
въ исторіи. Духъ эпохи, ея отличительныя черты, такъ или
иначе всегда отражающіяся на лицахъ этой эпохи, состоя-
ніе умовъ, обычай, правы, наконецъ, съ внѣшней сторо-
ны, языкъ, одежда, все это и подобное должно быть прин-
нимаемо въ разсчетъ историческимъ драматургомъ (равно
какъ и эпическимъ поэтомъ), во всемъ этомъ онъ долженъ
строго держаться историческихъ данныхъ и в подчи-
няться имъ, если не хочетъ впасть въ то, что извѣстно
подъ именемъ ложноклассизма. Личности исторической