ЧТЕНІЯ

О

РУССКОМЪ ЯЗЫКѣ.

ПЕРВОЕ ЧТЕНІЕ.

(1-го Декабря.)

Милостивые Государи!

Насъ собрала здѣсь страсть, общая всѣмъ дѣтямъ неизмѣримой Россіи: любовь къ прекрасному, родному, милому намъ Русскому Языку. Довѣряя опытности, пріобрѣтенной мною въ занятіи симъ важнымъ дѣломъ въ теченіе тридцати пяти лѣтъ, вы пожаловали на бесѣду со мною о томъ, что занимаетъ всякаго мыслящаго человѣка, еще болѣе любителя словесности, что не чуждо изысканіямъ и умозрѣніямъ философа. Постарюсь соотвѣтствовать лестнымъ для меня ожида-

1

2

ніямъ вашимъ, и если не достигну своей цѣли, то утѣшусь мыслію, что стремился къ ней усердно и добросовѣстно. Счастливъ буду, если бесѣдами моими успѣю обратить вниманіе ваше па дальнѣйшее, подробнѣйшее изслѣдовать пред- лежащаго намъ дѣла, если представлю вамъ пред- метъ нашего разсмотрѣнія съ новой стороны. Не могу льститься надеждою, что совершенно исполню свое предположеніе, не надѣюсь достигнуть этого и вполовину: доволенъ буду, если вы дадите мнѣ свидѣтельство, что я счастливо обработалъ и излю- жилъ двадцатую долю. Пусть девятнадцать чело- вѣкъ, одушевленныхъ равнымъ моему рвеніемъ, посвятятъ свои труды и время остальны мъ до- лямъ: возникнетъ зданіе, которое возвѣститъ по- томкамъ нашимъ, что мы понимали всю важность своего призванія.

Самое присутствіе ваше на сихъ бесѣдахъ сви-
дѣтельствуетъ уже, что вы видите и цѣните всю
важность предмета нашихъ изслѣдованій, языка
отечествениаго. Не думаю, чтобъ нашлись люди,
которые почти бы изученіе и изслѣдованіе языка
дѣломъ неважнымъ или занятіемъ дѣтскимъ, не-
достойнымъ человѣка, возмужалаго лѣтами и обра-
зованностію. Впрочемъ мнѣнія разлѣчны: нѣкото-
рые полагаютъ, что языкоученіе, именно грам-
матика, есть предметъ занятій дѣтскаго возраста,
и не можетъ съ пользою занимать никого, кромѣ
учащихся въ школахъ и ихъ учителей. Это не-
основательно. Важнѣйшіе предметы человѣческихъ
познаній, труднѣйшіе вопросы жизни и науки

3

предлагаются намъ во младенчествъ. На первой
страницъ Руководства къ Ариэметикѣ для при-
ходских училищъ, находимъ толкованіе нуля,
а онъ не былъ извѣстенъ ни Архимеду, ни Эвкли-
ду. Первый вопросъ Сокращеннаго Катихизиса:
что есть Богъ? составляетъ предметъ изысканій
человѣчества съ самаго его рожденія, и никогда
самимъ человѣчествомъ, безъ пособія свыше, рѣ-
шенъ не будетъ. То же находимъ и въ отноше-
ніи къ языку. Не предметъ нашпхъ ученій и
изслѣдованій измѣняется по мѣрѣ возрастанія лѣтъ
нашихъ и укрѣпленія умственныхъ силъ, а спо-
собъ нашего воззрѣнія на этотъ предметъ. Вооб-
ще можно принять три степени воззрѣнія на пред-
меты, подлежащіе нашему наблюденію и изуче-
нію*. Первая степень есть наглядность, взглядъ
на предметъ съ вишней его стороны, познаніе
просто чувственное, безотчетное, инстинктивное.
На этой степени въримъ мы на слово и чувствамъ
своимъ, и преданію отцевъ. Вторая степень есть
стройность, порядокъ, послѣдовательность въ на-
шемъ ученіи. На этой степени стоитъ преподава-
ніе въ училищахъ среднихъ, предуготовительныхъ
къ вышнимъ: обозначены предълы предмета, по-
казано происхожденіе, изложены главныя каче-
ства; части его приведены въ стройный, соглас-
ный между собою порядокъ, объяснены и устра-
нены обманы чувствъ; повѣрены и очищены пре-
данія старины. Этого довольно для практической

* Оксенъ.

4

нашей жизни, для вседневнаго обхода. Но наука
тѣмъ не довольствуется: она силится проникнуть
въ сокровенныя, таинственныя храмины и гор-
нила природы; возносится на крыліяхъ умозрѣнія
въ высшія полости вѣдѣнія, ищетъ причины ве-
щей, доискивается невидимой между ими связи,
и совокупляетъ мірозданіе одною общею, вседер-
жащею, всеоживляющею мыслію. — Это третья
степень — умозрительная, или философская. Мла-
денчествующій человѣкъ съ безотчетнымъ равно-
душіемъ смотритъ на небо, усѣянное звѣздами,
отличаетъ нѣкоторыя изъ нихъ, устрашается дру-
гихъ, приписываетъ имъ чудесную силу и басно-
словное вліяніе на дѣла земныя; заставляетъ, вѣ-
дѣтскихъ мечтаніяхъ своихъ, свѣтила, блестящія
на тверди небесной въ теченіе нѣсколькихъ ты-
сячъ лѣтъ, заботиться о минутныхъ нуждахъ и
страданіяхъ его скоролетной жизни. — На второй
степени познанія, человѣкъ знакомится съ устрой-
ствомъ вселенной: видитъ предѣлы солнечной си-
стемы, слѣдить за движеніемъ планетъ и ихъ
спутниковъ, узнаетъ кометы, считаетъ звѣзды
неподвижныя, и сбрасываетъ съ себя вериги пред-
разсудковъ и боязней близорукой наглядности. Жа-
жда любознательнаго ума его тѣмъ не утоляется:
онъ стремится въ г.убину творенія, изыскиваетъ
законы рожденія и существованія тѣлъ небесныхъ,
взвѣшиваетъ то, что едва доступно глазу наше-
му, измѣрляетъ теченіе лучей тѣхъ солнцевъ, ко-
торыя, можетъ быть, потухли уже задолго до на-
чатія его наблюденій, и тамъ, гдѣ оставляетъ

5

его путеводная нить созерцанія, опыта и исчисле-
нія, дополняетъ, довершаетъ свою науку умозрѣ-
ніемъ, мыслію, которой, какъ и душѣ его, нѣтъ
конца и предѣла.

Такимъ образомъ и изученіе, изслѣдованіе язы-
ка, этого воплощенія нашей мысли, можетъ быть
различно по степени разумѣнія и потребности за-
нимающихся имъ. Человѣкъ необразованный упо-
требляетъ языкъ по навыку и преданію: онъ го-
воритъ правильно, точно такъ, какъ при движе-
ніи наблюдаетъ центръ тяжести своего тѣла, и
самъ того не зная. Человѣкъ образованный гово-
ритъ и пишетъ по указаніямъ науки. Испытатель
языка проникаетъ въ его сущность, въ его нача-
ла, изыскиваетъ его происхожденіе, причины его
возрастанія, процвѣтанія и упадка, и ставитъ
языкоученіе вѣ рядъ съ изслѣдованіемъ другихъ
важныхъ предметовъ,PIOBIA

ПЫТУЮШИЙ ВЗОРЪ мыслителя и философа.

Мы займемся языкомъ въ этомъ послѣднемъ
отношеніи: постараемся разсмотретьъ его необхо-
димость и важность, его происхожденіе и обра-
зованіе вообще; потомъ обратимся къ изслѣдова-
нію языка отечественнаго, и изложивъ его свой-
ства по общимъ началамъ, пройдемъ его исторію
съ самаго его рождения донынѣ, а вслѣдъ затѣмъ
представимъ главнѣйшія его свойства. Начиная съ
взглядовъ общихъ, теоретическихъ, будемъ обра-
шать вниманіе и на практическую его сторону.
Изъ главныхъ, основныхъ началъ будемъ выво-
дить частныя правила. — Постараюсь изложить

6

все это, по крайнему моему разумѣнію, какъ мож-
но яснѣе и удобопонятнѣе. Къ сожалѣнію, тѣс-
ные предѣлы моихъ чтеній, ограничивающихся
пятнадцатью, не позволяютъ входить въ подроб-
ности, и обязываютъ довольствоваться однѣми глав-
ными чертами.

.-..

Началомъ изложенія какого либо предмета на-
уки, искусства и т. п. бываютъ обыкновенно до-
казательства его важности и пользы. Имѣемъ ли
мы въ томъ надобность? Обязаны ли мы дока-
зывать, какъ важенъ, дорогъ, необходимъ для
человѣка даръ слова? Что былъ бы человѣкъ
безъ этого небеснаго дара? — Вседневная при-
вычка и недостатокъ размышленія производятъ
въ насъ равнодушіе къ самымъ великимъ и чу-
деснымъ вещамъ. Мы дивимся красивому фейер-
верку, и безъ вниманія смотримъ на свѣтила не-
бесныя. Насъ занимаетъ безмысленное пѣніе чи-
жика, а слово человѣческое оставляетъ равнодуш-
ными. — Что для насъ всего дороже въ жизни?
Что служитъ намъ залогомъ продолженія ея и
въ будущемъ мірѣ? Наша душа, наша мысль,
наше познаніе самихъ себя и Создателя нашего.
Долгое время толковали и спорили философы о
томъ, чтò въ семъ мірѣ болѣе проявляетъ
величіе, всемогущество и благость Творца, и на-
конецъ сознались, что нѣтъ ничего выше мысли
человѣческой. Солнце вещественное, средоточіе и
живительная сила нашей системы, извлекло вол-

7

шебпою силою своею изъ толщи земли нашей и
золото и алмазы; произвело на ея поверхности и
цвъты разнообразные, благоуханные, и райскую
птичку, и могучаго орла; создало, въ соотвѣт-
ствіе себѣ, и глазъ нашъ, которымъ можно со-
зерцать его величіе. Другое же солнце, невиди-
мое вещественному глазу нашему, солнце духов-
ное, средоточіе міра безплотнаго, зажгло въ из-
бранномъ существѣ земнородномъ, въ человѣкѣ,
другую искру, отверзло въ немъ пное око, око
умственнаго созерцанія, проникающее въ вѣчность,
познающее невидимаго своего Создателя и безсмерт-
іе лучшей части своего существа*. Но какъ
могъ этотъ незримый лучъ небесной благодати
сдѣлаться видимымъ чувственному человѣку, какъ
могъ проникнуть сквозь тѣлѣную, тѣлесную обо-
лочку, въ сокровенную храмину его души, и воз-
жечь тамъ лампаду святаго вѣдѣнія? Онъ до-
стигъ этого, облекшись въ звуки, имѣющіе отго-
лосокъ въ нашемъ органисмѣ. И эта оболочка,
это проявленіе мысли, святѣйшаго достоянія на-
шего въ семъ мірѣ, это звено, связующее насъ
съ существами безплотными, — есть слово! —
Что были бы люди, если бъ не имѣли языка?
Жили бы одинокіе или безмолнными стадами, по-
добно звѣрямъ, не имѣя даже искусственныхъ
побужденій бобра и муравья! Не было бы обще-
ства гражданскаго; самаго важнаго изъ учрежде-

* Des mystères de la vie humaine, par le comte de Montlosier. Paris. 1829.

8

ній человѣческихъ; не было бы и богопознанія. Только чувственныя, тѣлесныя, скотскія нужды заставляли бы дѣйствовать людей; страхъ и вожделѣніе были бы единственными правилами ихъ поступковъ. Вмѣсто занятій поэзіею, музыкою, философіею, въ темной душѣ человѣка носились бы безобразныя фантазіи и мечтанія, выражаясь дикимъ воплемъ ужаса или визгомъ чувственнаго удовольствія. Съ рожденіемъ языка, падаетъ преграда духовнаго міра; человѣкъ вступаетъ въ права любимаго сына Высшей Силы на Земномъ Шарѣ, хранимаго ею въ здѣшней жизни, и принимаемаго ею на лоно безсмертія въ иномъ, лучшемъ мірѣ.

Языкъ имѣетъ для человѣка еще одну сторону, важную и драгоцѣнную: онъ есть признакъ, отличіе, выраженіе національности. Языкомъ отличаются великія семейства людей, именуемыя народами; онъ составляетъ невидимую, но крѣпкую цѣнь любви къ отечеству. Звуки, слышанные нами въ колыбели изъ устъ милой матери, навѣкъ приковываютъ насъ къ жизни семейственной; языкъ, которымъ выражались въ юности нашей первыя движенія жизни и любви, которымъ внушены намъ святыя истины религіи и великіе законы природы и науки, которымъ говорило съ нами отечество въ дни обществій и славы, становится для насъ священнымъ и драгоцѣннымъ, одними уже звуками своихъ возбуждая въ душѣ понятіе о томъ, что всего выше для насъ въ мірѣ — о Богѣ и Отечествѣ!

9

Въ отношеніи къ наукъ, языкъ есть мърило и указатель степени народнаго просвѣщенія. Онъ совершенствуется по мѣрѣ успѣховъ цивилизаціи народа, и служитъ вѣрнымъ зеркаломъ его исторіи и характера. Тамъ, гдѣ исчезаютъ вѣковые памятники, гдѣ безмолвствуютъ свидѣтели давніхнихъ событий, гдѣ теряются лѣтописи — тамъ языки народные даютъ изыскателю исторіи вѣренную нить, для изслѣдованія происхожденія и сродства племенъ людскихъ.

Займемся исторіею происхожденія и начальнаго образованія языка вообще.

О происхожденіи языка были мнѣнія различныя; изъ нихъ особенно отличались два. По первому, языкъ есть непосредственное вдохновеніе боежественной силы, произведеніе не человѣческое, а сверхъестественное и непостижимое. По второму, языкъ произошелъ отъ свободнаго условія между людьми: они согласились между собою называть дерево деревомъ, камень камнемъ, человѣка человѣкомъ. Несбыточность и нелѣпость этого послѣдняго предположенія очевидна. Для заключенія подобнаго условія, надобно уже имѣть языкъ, с.гѣдственно языкъ не можетъ быть имъ созданъ. Это заблужденіе раздѣляли первоклассные писатели XVIII вѣка. Вольтеръ и его послѣдователи утверждали, что дитя, которое никогда не слыхало рѣчи человѣческой, не могло бы выучиться говорить, потому что все приобрѣтается

10

подражаніемъ. Руссо признается, что онъ не въ
состояніи рѣшить, нуженъ ли былъ языкъ для
составленія общества, или нужно имѣть общество,
чтобъ составился языкъ. — И такъ, надлежитъ
обратиться къ первому мнѣнію, и принять, что
языкъ произошелъ отъ вдохновенія свыше. Дѣй-
ствительно такъ, но не должно думать, чтобъ
младенчествующій человѣкъ получилъ непосред-
ственно отъ Бога языкъ готовый, обработанный,
достаточный для выраженія и тѣхъ понятій, ко-
торыхъ онъ не имѣлъ и не могъ имѣть на сте-
пени тогдашняго своею развитія. Премудрость
Божія устроила все въ мірѣ въ непрерывномъ
порядкѣ, въ строгой постепенности. Твореніе со-
вершалось не въ одинъ день; оно не совершилось
и донынѣ. Вложивъ въ человѣка душу, Прови-
дѣніе даровало ему и зародышъ той способности,
которою душа проявляется наружу.

Языкъ, даръ слова, или способность выражать
звуками голоса движенія и дѣйствія душевныя,
чувствованія и мысли, и сообщаться умомъ съ
подобными намъ существамъ, есть органическое
дѣйствіе, свойственное, врожденное человѣку.
Пояснимъ эти выраженія. Греческимъ словомъ
органъ называется орудіе, служащее для дости-
женія какой либо цѣли. Между органомъ и ве-
щественнымъ орудіемъ, или инструментомъ, на-
ходится та разность, что послѣднее есть орудіе
искусства или ремесла, а подъ органомъ разу-
мѣется существенная часть органическаго, строй-
наго тѣла, или органисма. Органисмъ есть суще-

11

ство, живущее внутреннею своею силою, кото-
раго всё части совокуплены между собою, какъ
средства и цѣли. Взаимное сцѣпленіе частей на-
ходимъ мы и во всѣхъ механизмахъ, произве-
денныхъ искусствомъ, напримѣръ, въ часахъ, но
въ нихъ всѣ части существуютъ отдѣльно, слу-
жатъ одному цѣлому, а не одна другой, и не
сливаются въ живую массу. Органисмъ же имѣетъ
внутреннюю жизненную силу, посредствомъ ко-
торой онъ раждается и живетъ самъ собою. На
высшей степени органическихъ существъ Земнаго
Шара стоитъ человѣкъ: жизнь его не заклю-
чается въ предѣлахъ его тѣла, не ограничивается
міромъ вещественнымъ: онъ чувствуетъ свое су-
ществованіе, отличаетъ себя отъ внешняго міра,
и умомъ постигаетъ свои къ нему отношенія. —
Органическими дѣйствіями называются существен-
ныя отправленія органисма, то есть такія, безъ
которыхъ онъ не могъ бы существовать въ своемъ
видѣ. Въ числѣ органическихъ дѣйствій человѣка,
какъ сказано выше, находится и языкъ. Это не
zinъ колокола, это не безсознательный вопль
животнаго. Языкъ есть необходимое послѣдствіе
и твореніе жизни человѣка: человѣкъ говоритъ,
потому что онъ мыслитъ. Всякое таиственное
дѣйствіе природы проявляется и опредѣляется ве-
ществомъ; душа человѣка осуществляется и ста-
новится видимою въ его тѣлѣ: такъ мысль чело-
вѣческая воплощается и принимаетъ свой образъ
въ с.ловѣ.

Человѣкъ живетъ не отдѣльно, какъ животныя:

12

онъ имѣетъ надобность во взаимной мѣнѣ мыслей
съ подобными себѣ; умственныя силы его могутъ
развиваться и крѣпнуть только въ обществѣ. Жи-
вотныя составляютъ породы и виды чувствен-
нымъ, безмысленнымъ соединеніемъ: люди ве-
дутъ существованіе свое, составляютъ поколѣнія
умственною цѣпью. И языкъ не есть отдѣльное
дѣйствіе каждого человѣка: онъ есть дѣйствіе
всего рода человѣческаго, производимое сноше-
ніемъ отдѣльныхъ лицъ между собою. Органи-
ческая жизнь человѣка достигаетъ своей цѣли
тогда только, когда умъ отдѣльнаго человѣка
становится собственностью всѣхъ. — Если бъ воз-
можно было поселить нѣсколько безсловесныхъ
младенцевъ на отдѣльномъ островѣ, такъ чтобъ
они, имѣя всѣ средства къ физическому своему
пропитанію и охраненію своей жизни, предостав-
лены были во всемъ прочемъ своему произволу
и внутреннему влеченію; — по пстеченіи нѣкото-
раго времени представилось бы наблюдателю лю-
бопытное зрѣлище: младенцы, достигнувъ зрѣ-
лаго возраста, непремѣнно имѣли бы понятіе о
Высшемъ Существѣ, представляя его себѣ въ
солнцѣ, въ звѣздахъ, въ грозныхъ явленіяхъ при-
роды. Опи непремѣнно имѣли бы правительство,
то есть тотъ изъ нихъ, который сильнѣе или
умнѣе другихъ, управлялъ бы прочим, не по
условію, а по внутреннему влеченію и вељ-
нію природы человѣческой. Наконецъ, они имѣ-
ли бы языкъ, ограниченный выражеіемъ ихъ
понятій, но составленный по обицимъ правиламъ

13

мышленія человѣческаго, и выраженный общими
органами. Познапіе Бога, жизнь общественная и
взаимное сообщеніе посредствомъ языка — вотъ
условія, тѣспо связанныя съ бытіемъ человѣка,
необходимыя, существенные свойства его жизни
въ семъ мірѣ, жизни духовной, готовящей его
къ переходу въ міръ совершенѣйшій. И эти
свойства соврожденны его бытію: онъ принялъ
ихъ, въ минуту созданія своего, изъ рукъ Все-
благаго Творца и Хранителя Вселенной. По всѣмъ
законамъ умозрѣнія и опыта, должны мы заклю-
чить, что слово наше есть непосредственный даръ
Того, Кто создалъ нашу безсмертную душу.

Мы назвали языкъ дѣйствіемъ органическимъ,
не произвольнымъ, не условнымъ, составляющимъ
цѣлое, въ которомъ всѣ части совокуплены между
себою и съ своимъ цѣлымъ. И это твореніе, это
явленіе произошію на планетѣ нашей по тому са-
мому закону, на которомъ основано рождение и
существование всѣхъ явлений, всѣхъ органисмовъ
въ мірѣ. Законъ этотъ есть полярность *. Въ
естественіи называютъ полярностію дѣйствій
и веществъ противоположность составныхъ ихъ
началъ, напримѣръ: внутренность и наружность,
которыя именно этою противоположностью взаимно
опредѣляютъ существование предмета. Таковы, въ
организмѣ земли, положительное и отрицательное
электричество, съверный и южный полюсъ; та-

* Abhandlungen des franzfurtischen Gelehrtenvereines für deutsche Sprache. Viertes Stück. Fr. am M. 1824.

14

ковы душа и тѣло, свѣтъ и масса, и т. под.'
Признавъ языкъ органическимъ произведеніемъ
природы, можемъ мы предполагать, что и въ
его составѣ есть полярность, или совокупленіе
противоположностей для произведенія цѣлаго. Въ
языкѣ полярность сія составляется разностью
между мыслію и звукомъ. Мысль и звукъ, раз-
личныя, противоположныя между собою стихіи,
совокупленіемъ своимъ составляютъ органисмъ
слова. Въ дальнѣйшемъ развитіи выраженія мы-
слей звуками, покажемъ мы, какъ и звуки, дро-
бясь на противоположности, составляютъ цѣлое
въ слогахъ и словахъ. Теперь удерживаемся отъ
сихъ примѣровъ, положивъ себѣ за правило не
упоминать ни о чемъ такомъ, что не было еще
опредѣлено въ точности. Скажемъ только, что
тотъ же самый законъ полярности явствуетъ и
въ употребленіи языка, равно какъ и въ его
устроени. Онъ есть безпрерывное взаимное даяніе
и пріятіе, и предполагаетъ въ людяхъ двоякіе
органы, для даянія органы голоса, для пріятія
органы слуха. Гдѣ не достаетъ одного изъ этихъ
двухъ родовъ органовъ, тамъ языкъ существовать
не можетъ. И по взаимному соотношенію сихъ
органовъ, пріятное впечатленіе въ слухъ произ-
водятъ тѣ звуки, которые легко произносятся го-
лосомъ. Такимъ образомъ органы голоса полу-
чаютъ отъ органовъ слуха законы и формы бла-
гозвучія. Глухонѣмой можетъ выучиться произ-
носить слова, но въ нихъ не бываетъ благозвучія:
они непріятны, противны слуху нашему въ срав-

15

неніи съ произведеніями полнаго, здороваго орга-
нисма.

Изложивъ условія существованія языка, взгля-
немъ на его рожденіе и образованіе.

Какимъ образомъ составились языки или могли
составиться въ самомъ началѣ, мы въ точности
сказать не можемъ, ибо не можемъ вообразить
себѣ человѣка безъ языка, безъ общества: здѣсь
дѣйствуютъ одинѣ догадки, соображенія, сравненія.
Лучше всего объясняется начало языка развитіемъ
его въ младенцѣ: первые признаки языка пока-
зываются въ немъ съ первымъ появлѣніемъ по-
нятій и мыслей, обыкновенно чрезъ полгода
послѣ рожденія. Достойно замѣчанія, какъ рано
образуются въ немъ органы голоса и слуха, какъ
они мягки, нѣжны, воспріимчивы! Первые успѣхи
въ языкѣ бываютъ изумительны. Дитя говорить
не по необходимости: оно находитъ удовольствіе
въ упражненіи своихъ органовъ; каждая мысль
его тотчасъ проявляется словомъ. Въ три мѣсяца
ОНО выучится чужому языку гораздо легче и пра-
вильнѣе, нежели взрослый человекъ въ три года.
Отъ чего это? Отъ того, что дитя дѣйствуетъ по
указанію природы, по влеченію живаго орга-
нисма, орудіями свѣжими, чувствительными, неза-
черствѣлыми. Взрослый человекъ прибѣгаетъ къ
средствамъ искусственнымъ, которые гораздо
слабѣе природныхъ, гораздо медленнѣе, труднѣе
достигаютъ цѣли. — Уроки, указанія, поправки
взрослыхъ для ребенка не нужны: онъ ихъ отвер-

16

гаетъ, и самое подражаніе не имѣетъ такого силь-
наго вліянія на образованіе дѣтскаго языка, какъ
обыкновенно полагаютъ. Дитя принимаетъ услы-
шанное слово тогда только, когда имѣетъ для
него свое понятіе, когда это слово становится его
собственностію. Иногда придаетъ оно слову иной,
чуждый смыслъ, и долго составляетъ, по внутрен-
нему тайному соображенію, слова, которыхъ до-
толѣ никогда не слыхало. Всѣ первыя слова
дитяти односложны или состоятъ изъ повторенія
одного и того же слога. Еще должно замѣтить,
что дѣти упражняютъ сначала самые легкіе ор-
ганы голоса: послѣ гласныхъ буквъ, появляются
у нихъ согласныя, произносимыя сжатіемъ губъ:
мама, баба, къ которому дитя привыкло, питаясь
грудью. Произношенія, образуемыя языкомъ, не-
бомъ, гортанью, появляются гораздо позже. Въ
этомъ отношеніи можно сказать, что у всѣхъ лю-
дей на земли, въ началѣ ихъ существованія, есть
одинъ всеобщій языкъ, который потомъ, отъ
подражанія старшимъ, принимаетъ свойства, осо-
бенныея въ каждомъ народѣ. Младенцы, сынъ
Вальтеръ-Скотта, и сынъ готтентотскаго дикаря,
говорили совершенно одинаково.

Нѣтъ сомнѣнія, что такимъ же образомъ соста-
вился бы языкъ и у первоначальныхъ людей,
сихъ взрослыхъ дѣтей природы, если бъ мы
могли предполагать, чтобъ человѣкъ могъ вырости
безъ языка. Мы находимъ его на первой степени
жизни и гражданственности уже обладающаго
симъ божественнымъ даромъ, и всѣ изложенія

17

первоначальной исторії языковъ суть, какъ мы
сказали, только догадки, но такъ какъ эти до-
гадки служатъ пріурочкою къ дальнѣйшимъ изслѣ-
дованіямъ, то мы и не можемъ прейти ихъ мол-
чаніемъ.

Спрашивается: съ какихъ звуковъ, съ какихъ
буквъ начинается рождение языка? Разумѣется,
съ гласныхъ. Чувствованія предшествуютъ поня-
тіямъ и мыслямъ. Природа животная, физическая
проявляется ранѣе умственной, духовной. Первыя
движенія души нашей, страхъ, радость, гнѣвъ,
удивленіе, и понынѣ обнаруживаются преимуще-
ственно гласными буквами, которые, не получивъ
права на мѣсто въ фразѣ или периодѣ, выражаю-
щихъ мысль, называются междометіями. Затѣмъ
послѣдовали наименованія, заимствуемыя изъ
подражанія слышимымъ дѣйствіямъ и явленіямъ
природы: громъ, трескъ, шорохъ; звукамъ, изда-
ваемымъ животными: рыканіе льва, ревъ медвѣдя,
вой волка, лай собаки, воркованье горлицы, чири-
канье воробья. Въ американскихъ языках есть
рѣзкіе звуки, въ которыхъ отзывается шипѣніе
змѣй мексиканскихъ; вѣ языкъ Готтентотовъ
слышно подражаніе реву африканскихъ тигровъ:
эти звуки вовсе неизвѣстны въ Европѣ, и не
могутъ быть выражены нашими органами*. Послѣ
подражанія природѣ, стали переносить выражение

* Notions élémentaires de Linguistique, ou Histoire
abrégée de la parole et de l'écriture, par Ch. Nodier.
Bruxelles. 1834, стр. 78.

2

18

впечатлёній сь одного чувства на другія: острый вкусъ, ръзкіе звуки, мягкіе цвѣта. Скорость и медленность равномѣрно находятъ себя выраженіе въ звукахъ голоса; слова: пихъ, скокъ, прыгъ; вялость, тянутъ, растягивается, въ слухѣ чело- вѣка, который и не знаетъ языка, производятъ впечатлѣнія быстроты и медленности. Есть звуки, которыми исключительно выражаются впечатлѣнія нѣжныя, тихія, напримѣръ: милъ, любъ, и дру- гіе, которыми представляется воображенію суровое и грозное: страхъ, храбрость, ужасъ, мерзость. Почти во всѣхъ языкахъ нѣкоторые извѣстные зву- ки служатъ къ выраженію извѣстныхъ впечатлѣ- ній; напримѣръ: звукъ ст обыкновенно выражаетъ твердость, неподвижность: станъ, стой, ступи, столпъ; греческія: στάσις, στάδιος, στία, στερεός; латинскія: sto, stipes, stamen; нѣмецкія: Stand, Stange, Stein, steif; французскія: stable, stage, station, statue; ск, пустоту: сквозь, скважина; греческія: σκάλλω, σκάπτω, σκέλλω; латинскія: scutum, scabies, sculpo; нѣмецкія: Scherbe, Schä- le, Schädel; пл, фл, теченіе огня, воды, воз- духа: плыть, пламень; греческія: Φλέγω, Φλέω, Φλοξ, Φλύς; латинскія: flamma, fluo, flatus, fluc- tuo, fluidus, flumen; нѣмецкія: fließen, fliegen, flie- hen, Flaum, Fluß, fluten; французскія: fluer, fleu- ve, fluctuation; р, ръзкость, быстроту: рубить, ръзать, рвать, рпка; греческія: ξέω, ξός, ξίπτω; латинскія: rota, ruo, ruptus; нѣмецкія: Rad, rasseln, rasch, reifen, rennen, rütteln; французскія: ruer, ruisseau.

19

Имъя нѣсколько сотъ словъ, составленныхъ подражаніемъ, человѣкъ, дѣйствіемъ врожденного ему влеченія, по которому мысль насильно рвется наружу, и ищетъ себѣ выраженія въ голосѣ, составилъ тысячи другихъ, и изъ области чувственной перенесъ ихъ значеніе въ предѣлы ума и отвеченности. Такъ, напримѣръ, слова: понять, понятіе, понимать, первоначально означали взять, схватить, обнять вещь обходомъ, обложеніемъ со всѣхъ сторонъ; потомъ слово понятіе, понимать, въ языкѣ умственномъ, стало означать присвоеніе себѣ предмета мыслію. И это отвеченіе понятій отъ чувственныхъ къ умственнымъ пачалось у людей очень рано. Здѣсь кстати будетъ упомянуть объ одномъ наблюденіи умнаго филолога. Дитя, начиная говорить, прежде всего произноситъ имя своей матери, кормилицы. Первая мысль его есть любовь и благодарность. Такъ и младенчествующій человѣкъ, первымъ лепетомъ своимъ, безотчетными, повидимому, гласными буквами, проявлялъ мысль объ отцѣ своемъ небесномъ. Въ пеленахъ человѣчества возникло слово Богъ, составившееся у Евреевъ изъ всѣхъ гласныхъ буквъ языка ихъ, которые у нихъ письменами не выражаются. И святое слово сіе, во всѣхъ первообразныхъ языкахъ, есть односложное. Славнѣйшій мудрецъ древности, Пиогоръ, не дерзалъ произнести его. «Чтите Того, говорилъ онъ, Чье имя можно начертать четырьмя буквами*!» —

* Тамъ же, стр. 24.

20

Другой наблюдатель замѣтилъ, въ подтвержденіе этой же истинѣ, что разныя произведенія природы, самыя простыя и обыкновенныя, имѣютъ, въ различныхъ нарѣчіяхъ одного и того же языка, различныя названія (такъ, напримѣръ, въ нѣмецкомъ языкѣ есть сорокъ словъ областныхъ для означенія можжевельника), но слово Богъ и другія наименованія умственныхъ, сверхчувственныхъ существъ суть общія всему народу, древнія, коренныя, непостижимыя, но всѣмъ понятныя*.

Краткость времени не позволяетъ намъ входить въ подробное изложеніе сего предмета, который одинъ могъ бы занять насъ въ продолженіе всѣхъ чтеній. Упомянемъ еще о нѣкоторыхъ особенностяхъ въ образованіи языка, необходимыхъ для послѣдующихъ выводовъ.

Какая была первая часть рѣчи, по порядку появленія въ языкѣ? Если исключимъ упомянутое уже нами междометіе, должно дать первенство глаголу. Человѣкъ, въ младенчествѣ ума своего, когда еще вполне играетъ его дѣтское воображеніе, замѣчаетъ дѣйствіе скорѣе нежели предметъ дѣйствующій, и по дѣйствію уже отличаетъ предметъ. Слова: громъ, мычить, кукуетъ, были ранѣе нежели: громъ, туча, воль, кукушка. По этой причинѣ, не безъ основанія говорятъ нѣкоторые, что предложеніе, фраза, существовали ранѣе имени, потому что въ глаголѣ заключается

* Die Geschichte der Natur, von D. G. H. v. Schubert. Dritter Band. Erlangen. 1837, стр. 49.

21

и подлежащее и сказуемое. — За глаголомъ польвилось прилагательное, также звукоподражательное, а по прилагательному составилось существительное: предметъ наименовали по отличительному его свойству.

Образованіе другихъ частей рѣчи, опредѣли-
тельныхъ, замѣнительныхъ и соединительныхъ,
произошло гораздо позже, своимъ порядкомъ. Чер-
ловѣкъ, составляя слова, игралъ ими какъ ди-
тя: то прислушивался къ природѣ, то давалъ
волю прихоти и вѣображенію. Въ началѣ, сло-
ва, какъ у дѣтей, были односложныя; потомъ
развились отъ нихъ вѣтви и отростки, и соста-
вились двусложныя, трехсложныя, и такъ далѣе.
Но слова первоначальныя, отъ давнишняго своес-
го въ языкѣ употребленія, получили большую
неправильность въ начертаніи, уклонились отъ
началъ своихъ, и приняли особенное произно-
шеніе. Отъ этого всѣ слова, необходимыя въ
языкѣ, большею частію неправильны въ своемъ
употребленіи. Глаголы: быть, пыть, пить, хо-
дить, лежать; имена числительныя меньше де-
сяти; важнѣйшія прилагательныя: хорошъ, луч-
ше; великъ, больше; малъ, меньше — уклоняются въ
образованіи и измѣненіи своемъ отъ правилъ, уста-
новившихся въ послѣдствіи. На этомъ наблю-
деніи, что всѣ первоначальныя слова односложны,
и что большая часть первоначальныхъ словъ въ
измѣніяхъ своихъ неправильны, составилъ я
свою систему глаголовъ, какъ изложено будетъ
въ послѣдствіи.

22

Народы, размножившись въ мѣстѣ первопачаль-
наго своего жительства, разселяются въ иныя
страны, занимаютъ пустыри и степи, или вытѣс-
няютъ слабѣйшихъ сосѣдей изъ прежнихъ ихъ
жилищъ. Уклоняясь отъ главнаго племени, поко-
лѣнія измѣняютъ свой языкъ отъ новыхъ понятій,
отъ впечатлѣнія новыхъ предметовъ на ихъ
чувства, и даже отъ различныхъ своихъ упраж-
пеній. Замѣчено, что звѣроловные народы молча-
ливѣе другихъ и бѣднѣе выраженіями: сторожа
за своею добычею, они привыкаютъ къ молчанію.
Народы кочевые вообще любятъ сказки и поэзію.
Народы осѣдлые основываютъ свой языкъ на
правилахъ непрѣинныхъ, какъ ихъ жилища. Жи-
тели приморскіе и горцы составляютъ слова, въ
которыхъ обитатели средины твердой земли и
равнинъ надобности имѣть не могутъ: у Нор-
вежцевъ есть нѣсколько десятковъ словъ, для
названія морскаго залива, широкаго или узкаго,
мелкаго или глубокаго, и. т. д. Швейцарцы
имѣютъ особыя выраженія для холма всякаго
вида. Слово тундра родилось въ Сибири; лиманъ
принялось при впаденіи широкихъ рѣкъ въ Чер-
ное Море. Утверждаютъ, что нѣжность и пріят-
ность языка зависятъ отъ климата, что народы
южные употребляютъ болѣе буквъ гласныхъ,
съверные богаче согласными гортанными и ши-
пяшими. Это правило не безъ исключеній. На
Съверѣ есть языки пріятные, вокальные, гармо-
ническіе. По нашему мнѣнію, на грубость и
мягкость языка не столько имѣютъ вліянія сте-

23

пени широты, сколько мъстоположение страны.
Въ горахъ, посреди скалъ, пропастей и дикихъ
водопадовъ, языкъ грубѣе и суровѣе нежели въ
долипахъ, на равнинахъ и на отлогихъ берегахъ
моря. Это мы видимъ въ языкъ нѣмецкомъ.
Южныя нарѣчія его, швейпарское и австрійское,
образовавшіяся въ странахъ полуденныхъ, но
пересѣкаемыхъ горами, гораздо жестче и суровѣе
съверныхъ, которыея, спускаясь къ Нѣмецкому
Морю, становятся мягкими и вялыми, и наконецъ
исчезаютъ съ землею въ гладкомъ, лѣнивомъ
языкъ голландскомъ.

Столкновеніе и смѣшеніе съ народами иноplen-
менными производятъ важныя въ языкахъ пере-
мѣны: народъ получаетъ отъ пришельцевъ но-
выя слова, новыя формы и обороты рѣчи, и въ
этомъ случаѣ первенство иногда остается не на
сторонѣ побѣдителей, а на сторонѣ многочислен-
ныхъ побѣденныхъ: въ Англии, побѣдоносные
Норманные приняли языкъ покоренного парода,
разумѣется, сообщивъ ему и изъ своего; въ Рос-
сіи, господствовавшая Варяжская Русь исчезла въ
подвластномъ ей народопаселеніи славянскомъ.
Такими средствами мало по малу образуются
отдѣльные языки съ своими нарѣчіями, усвои-
ваютъ себѣ особенные свои звуки, принимаютъ
свойственные имъ однимъ обороты, и составляютъ
свой отличительный характеръ, эту особенность
народнаго семейства, которая заставляетъ дѣтей
своихъ жить и умирать за свою мать, родную
землю. Такимъ образомъ составляется та певи-

24

димая, но неразрывная цѣпь, которая связываетъ насъ съ соотчичами, и раждаетъ братскій союзъ гражданства, проявляющійся благороднымъ чувствомъ святой любви къ отечеству!

Повторяемъ: все это производится не производьно, не условно, не по временной прихоти, а по вѣчнымъ уставамъ создавшей насъ Небесной Силы.

Народъ, въ образованіі своего языка, всегда дѣйствуетъ по правиламъ органическаго сцѣпле- нія полярности, понятій ума, и выраженія ихъ звуками голоса, доступными и пріятными слуху.

Отъ этого слова, составленныя народомъ, безъ умничанья, даже безъ всякаго отчета, по темному чувству его простодушной логики, знакомы и доступны нашему слуху, и легко понятны уму.

Возьмемъ выраженіе, составленное народомъ. Про- странство между деревянною стѣною и печью, за- кладываемое кирпичемъ, напримѣръ, русскій че- ловѣкъ называетъ проемъ. Слово намъ понятное, знакомое, родное, удовлетворительное и чрезвы- чайно выразительное: оно составлено по всѣмъ правиламъ языка, и въ точности означаетъ занятіе какого либо пустаго пространства, и притомъ насквозь. Повѣрятъ ли, что разныя части и укра- шенія простой створчатой двери имѣютъ у насъ до тридцати названій выразительныхъ и правиль- ныхъ, которые составлены нашими плотниками и столярами! Они перенимали у Нѣмцевъ работу, и, не разумѣя техническихъ терминовъ иностран- ныхъ, вымышляли свои собственные.— Когда же народу случится заимствовать чужія слова, скла-

25

домъ своимъ противныя его уху, онъ обдѣлываетъ ихъ по требованіямъ своего языка. Такимъ образомъ произошли: отъ греческаго ἑσπερία, латинское vesper, французское vêpres, русское вечеръ; отъ bissextus, високосъ; отъ Zeller, тарелка; отъ Römer, рюлка; отъ Bleydelb, блягирь; отъ Kraftmehl, крахмальъ; отъ bouteille, бутылка; отъ греческихъ именъ Исидоръ, Сидоръ; отъ Ксенія, Аксинья; отъ Елена, Алена; отъ Иларіонъ, Ларивонъ. — Языкъ возмужалый, грамотный лишается права и способности творить слова натуральнымъ, органическимъ образомъ. Опъ можетъ производить новыя слова или приспособліемъ существующихъ къ выраженію требуемаго смысла, (такъ у насъ недавно стали употреблать слово община въ смыслѣ une commune,) или составлениемъ новаго слова изъ двухъ прежнихъ; таковы: тепломѣръ, небосклонъ, землеописаніе. Но эти послѣднія слова, какъ не органическія творенія живой природы, а мертвыя произведенія человѣческаго ума и искусства, во-первыхъ, требуютъ поясненія и долговременнаго навыка для введенія ихъ въ общее употребленіе; во-вторыхъ, сами лишены силы производить другія слова: термометрическій, горизонтальный, географическій не могутъ быть выражены словами: тепломѣрный, небосклонный, землеописательный. — Въ наше время сочинено было слово видопись, и сочиненіе его приписано гешіальному писателю: оно не приялось на почвѣ русскаго слова, и завяло вмѣстѣ съ листомъ журнала, на котором поднесли его

26

русской публикъ. Если должно выразить понятіе,
для котораго нѣтъ слова въ языкѣ, лучше всего
взять слово иностранное, особенно изъ языка
мертваго, классическаго: оно поступаетъ въ
службу нашего языка тѣмъ же чиномъ, облек-
шись только въ наши буквы. Такъ, не болѣе
осьми лѣтъ, принято въ нашъ техническій языкъ
слово фактъ съ латинскаго, factum; помнится,
первый употребилъ его Г. Полевой. Удовлетво-
ряя требованію языка, замѣняя выраженіе, кото-
раго дотолѣ не было, оно укоренилось у пасъ,
и сдѣлалось общепонятнымъ и общеупотребитель-
нымъ. — Приведенныя мною новыя слова соста-
влены, по крайней мѣрѣ, безъ нарушенія основ-
ныхъ правилъ языка и смысла. Но что сказать
о тѣхъ юродивыхъ исчадіяхъ прихоти, безвкусія
и невѣжества, которые насильно вторгаются въ
нашъ языкъ, ниспровергаютъ его уставы, оскор-
бляютъ слухъ и здравый вкусъ! Таковы, напри-
мѣрѣ, слова: вдохновить, вдохновитель, вдохнови-
тельный. Ими хотѣли перевесть слова inspiré,
inspirateur. Но эти слова варварскія, безпаспорт-
ныя, и мѣста имъ въ русскомъ языке давать не
должно. Они производятся отъ слова вдохновеніе,
которое само есть производное отъ глагола вдох-
нуть, какъ отдохновеніе отъ отдохнуть, столкно-
веніе отъ столкнуть; по можно ли сказать: от-
дохновитель, столкновитель! Если можно, то го-
ворите и вдохновить. — Мне возразятъ, можетъ
быть, что я самъ допускаю принятіе и составле-
ніе словъ, когда ими означается опредѣленный

27

предметъ. Такъ! это правило существуетъ для
выраженій техническихъ, для словъ, которыми
называются предметы вещественные. О механикѣ
пусть и говорятъ механически. Но тамъ, гдѣ
идетъ дѣло о выраженіи понятій умственныхъ,
отвлеченныхъ, гдѣ господствуетъ мысль, логика,
высшая сила души, тамъ требуется гармонія
безусловная. — А какъ выразить слово: inspiré ?
Жалокъ тотъ писатель, который, для выраженія
своей мысли, имѣетъ надобность именно въ этомъ
словѣ, а не въ другомъ! Есть тысячи средствъ
выразить одну и ту же мысль. Конечно, изъ
тысячи этихъ средствъ только одно истинное, но
человѣкъ съ умомъ и дароваńіемъ легко найдетъ
это средство, и въ немъ не будетъ насильства и
оскорбленія языку.

Вмѣстѣ съ языкомъ народъ составляетъ свою
музыку въ мелодіяхъ своихъ пѣсень; въ этихъ
пѣсняхъ и сказкахъ творитъ народную поэзію;
въ пословицахъ передаетъ вѣкамъ свою филосо-
фію. Счастлива та литература, которая изъ этого
народнаго корня извлекаетъ свой характеръ и
богатство! Она не имѣетъ надобности прибѣгать
къ языкамъ чуждымъ, даже освященнымъ древ-
ностію: въ себѣ самой, на своей почвѣ, подъ
роднымъ небомъ, находитъ она золотую руду,
которая только ожидаетъ дѣлателей. Такимъ бо-
гатствомъ обладаетъ Литература Русская! У дру-
гихъ народовъ, напримѣръ у Французовъ, просто-
душныя и выразительныя нарѣчія народа, подъ

28

презрительнымъ названіемъ patois, предоставлены
черни *. На берегахъ Луары, въ устахъ поселянъ
и поселянокъ, слыхалъ я выраженія, читанныя
мною въ Маро и Рабеле, и потерянныя въ пы-
нѣшнемъ языкѣ французскомъ, который составил-
ся изъ греческихъ и латинскихъ лоскутьевъ, въ
гостиныхъ приторныхъ жеманницъ (précieuses)
XVII вѣка, безъ пользы осмѣянныхъ геніяльнымъ
Моліеромъ. Мы, Русскіе, черпаемъ изъ живаго
источника; мы не имѣемъ надобности въ запмство-
ваніи чужаго. Станемъ искать своихъ родниковъ:
на русской землѣ есть чѣмъ утолить жажду любви
нашей къ словесности; есть чѣмъ напоить и освѣ-
жить цвѣтникъ нашей поэзіи!

Отъ чего именно въ народномъ языкѣ должно
искать матеріяловъ для языка поэзіи? Отъ того,
что поэзія участвовала въ первоначальномъ соста-
вленіи языковъ. Метафоры, аллегоріи, метониміи,
употребленіе одного слова вмѣсто другаго, замѣна
точнаго выраженія игривою фигурюю — все это
способствовало къ разцвѣченію младенчествующихъ
языковъ радужными цвѣтами поэзіи. Языки эти
въ началѣ были бѣдны, и эта самая бѣдность
матеріяла заставляла умъ прибѣгать къ помощи
воображенія, чтобъ найти слова для своихъ по-
нятій. Скажемъ болѣе: эта самая бѣдность, не-
опредѣлённость, туманность языковъ дѣлаетъ ихъ
способными къ начертанію образовъ поэтическихъ,
пораждаемыхъ фантазіею. Чѣмъ болѣе языкъ обра-

* Notions élémentaires etc., стр. 220—236.

29

ботапъ, чѣмъ онъ богаче, опредѣленѣе, тѣмъ ме-
нѣе способенъ къ поэзіи. Самый точный и опредѣ-
ленный языкъ есть языкъ математики: прошу
выразить что нибудь поэтическое самыми выспрен-
ними формулами алгебры!

Но всему въ мірѣ есть предѣлъ. Языки растутъ,
мужаютъ, крѣпнутъ и лишаются своей творче-
ской, органической силы. Народъ, достигнувъ
извѣстной степени образованія, перестаетъ расти
умомъ и проявленіемъ его, языкомъ. Тогда при-
нимаются за языкъ грамотѣи. Общепародность
лишается своего голоса, и передаетъ свои занятія
и права немногимъ избраннымъ, но не всегда
избраннымъ музами. Этотъ переломъ дѣлается
введеніемъ грамоты, изображенія звуковъ пись-
менами. Вотъ величайшее изъ человѣческихъ изоб-
рѣтеній, неизмѣримый шагъ на пути образованія,
славнѣйшее завоеваніе существа, одареннаго сло-
вомъ, не безъ причины приписываемое мудрецами
древности самому божеству! Человѣкъ передалъ
зрѣнію то, что дотолѣ принадлежало одному
слуху; остановилъ, утвердилъ бѣглые звуки;
создалъ память не одного человѣка, а всего рода
человѣческаго; создалъ исторію, носившуюся до-
толѣ въ туманахъ темныхъ преданій и басно-
словныхъ вымысловъ.

Между тѣмъ, человѣку ничто въ свѣтѣ и въ
жизни не достается даромъ: за всякое искус-
ственное приобрѣтеніе долженъ онъ платить утра-
тою естественнаго блага. Такъ и съ грамотою:
даровавъ съ одной стороны уму его новое сред-

131

далъ мнѣ о томъ, чего я самъ не видѣлъ, Невфалимъ
многажды вѣщалъ мнѣ сію жалостную повѣстѣ.»

Тогда приемлютъ они мѣсто на единомъ холмѣ:
все, что ихъ ни окружаетъ, все съ печальною ихъ
бесѣдою согласно: природа, лишенная прелестей сво-
ихъ, казалася въ тоску быти погруженна; высокіе
кедры, листвія своего обнаженные, помрачаютъ не-
беса черными и неподвижными своими вѣтвіями, и
сіяніе луны отъ мрачныхъ облакъ ослабваетъ. Ю-
сифъ преклоняетъ слухъ свой, и когда звѣзды въ
молчаніи проходятъ свое теченіе, тогда Веніаминъ
рекъ ему съ видомъ кроткаго чистосердечія*.»

Изъ писемъ его же, съ путешествія по Европѣ :

«Всякой живетъ (во Франціи) для одного себя. Дру-
жба, родство, честь, благодарность, все это считается
химерою. Напротивъ того, всѣ сентименты обращены въ
одинъ пунктъ, то есть: ложный point d'honneur. Наруж-
ность здѣсь все замѣняетъ. Будь учтивъ, то есть: нико-
му ни въ чемъ не противорѣчь; будь любезенъ, то есть:
ври, что на умъ ни набрело — вотъ два правила,
чтобъ быть un homme charmant. Сообразъ все, что
впжу, могу сказать безошпбочно, что здѣсь люди не
живутъ, не вкушаютъ истиннаго счастія, и не имѣютъ
о немъ ниже понятія. Пустой блескъ, взбалмошная
наглость въ мужчинахъ, безстыдное непотребство въ
женщинахъ — другаго право ничего не вижу. Ты
можешь себѣ представить, что все сіе намъ очень не
понравилось. Я всякой день бѣгаю съ утра до вечера
по городу, чтобъ видѣть все примѣчательное, а какъ
скоро все осмотримъ и пришлютъ ко мнѣ дельги, то,

* Юсифъ, поэма Битобе. Издание шестое. М. 1811 часть вторая,
стр. 169 — 173

132

истинно, лишняго дня здѣсь не останусь. Между тѣмъ
скажу тебя, что меня здѣсь болѣе всего удивляетъ:
вто мои любезные сограждане. Изъ нихъ есть такие
чудаки, что внѣ себя отъ одного имени Парижа, а
при всемъ томъ, я самъ спидѣтель, что они умираютъ
со скуки; если бъ не спектакли, и не много было
здѣсь Русскихъ, то бы الدѣйствительно Парижъ укоро-
тплѣ вѣкъ многихъ нашихъ русскихъ Французовъ.
И такъ, кто тебя станетъ увѣрять, что Парижъ центръ
забавъ и веселій, не вѣрь: все это глупая аффекта-
ція, все лгутъ безъ милюсердія. Кто самъ въ себѣ
ресурсовъ не пьетъ, тотъ и въ Парижъ проживетъ,
какъ въ Угличѣ. Четыре стѣны вездѣ равны: но
чтобъ дать вамъ підею, какъ живутъ здѣсь всѣ вообще
чужестранцы, то разскажу тебя всѣ часы дня, какъ
они его проводятъ.*»

Послушаемъ, какъ писали въ то время обра-
зованныя русскія дамы:

«Ты желалъ, любезный другъ, иметь списокъ съ
дневныхъ записокъ моего путешествія; и все, что я
ни представила тебя о маломъ достоинствѣ оныхъ,
бывъ тщетно, я накопецъ рѣшилась исполнить твою
волю; но въ семъ случаѣ, такъ какъ и въ другихъ,
узнаешь своего друга. Я попсала нынѣ только ту часть,
которая для меня болѣе нравится: и какъ тѣ записи,
пріѣхавъ на квартиру иногда уставши и безсилѣвъ
отъ дороги, просто писаны были, такъ нынѣ безъ
всякихъ не только украшеній, но и переправокъ, те-
бѣ пхѣ посылаю. Ты знаешь, что я оныя записки хо-
тѣла только для памяти собственно для себя дѣлать;

* Молков собрание сочинений Л. Н. фонъ-Визина. Пздакіе второе. М. 1838. Стр. 111—112.

133

но нѣкоторые мои пріятели, при отъѣздѣ моемъ изъ
отечества, просили, чтобъ я писала къ нимъ, и дѣ-
лила бъ съ ними то, что я внесі онаго уважу и дѣлать
буду. Ты легко оное примѣтишь по мелкостямъ, соб-
ственно до меня приналежащимъ, кои я, по данному
слову (чтобъ все то писать, что я видѣть и дѣлать
буду), внесла: почему за лишнее и считаю дѣлать
отговорки, или увѣренія, что не амбиція быть писа-
темемъ, побудила меня къ писанію сего журнала. Ан-
глия мнѣ болнѣе другихъ государствъ поправилась. Пра-
вленіе ихъ, воспитаніе, обращеніе, публичная и при-
ватная ихъ жизнь, механика, строеніе и сады, все
заимствуетъ отъ устройства перваго, и превосходитъ
усиลительные опыты другихъ народовъ въ подобныхъ
предоріятіяхъ.

14 пчела октября въ девятомъ часу поутру пріѣ-
халъ ко мнѣ славный Паоли, который и въ приват-
ной жизни достоинъ любопытства: онъ конечно ра-
зумомъ свопмь и въ простой жизни и обращеніп
отличится; потомъ Господинъ Фицжераллъ, который
членъ вольнаго общества художествъ, хлѣбопашества
и торговли. Оныхъ членовъ до двухъ тысячъ чело-
вѣкъ, кои собираются въ особливыі домъ, пми куплен-
ный, и гдѣ они раздаютъ присы изъ собственной
своей суммы, за вымышленіе новыхъ машинъ, или
орудій, способствующихъ къ рукодѣлію и хлѣбопаше-
ству. Онъ насъ возилъ въ оный домъ, гдѣ мы нашли
великое множество разныхъ машинъ и орудій, для
попызы рода человѣческаго вымышленныхъ, за кои
великими деньгами награждены ихъ сочинители. Раз-
сматривалъ все оное, я нѣкоторый родъ почтенія въ
себѣ чувствовала къ сему мѣсту, изъ котораго псте-
кастъ такая польза и облегченіе сему счастливому и

134

просвѣщенному народу. Пробывъ тамъ до трехъ ча-
совъ, и завезя Госпожу Жонесъ и ея тетку, которыя
съ нами же были, проѣхала къ Госпожѣ Ноелль, гдѣ
посидѣвъ съ полчаса, потомъ была у Госпожи Собаръ,
но, не заставъ ея дома, поѣхала къ Пушкину, гдѣ
отобѣдавъ ъздила съ визитомъ къ Миледи Спенсеръ;
откуда опять къ Пушкину возвратясь, до одиннадцати
часовъ у нихъ просидѣла, и простилась съ нимъ въ
томъ намѣреніи, чтобъ на другой день рано начать
намъ свое путешествіе.

15 числа въ полѣ-осьма часа, сѣвши въ карету съ П.
Ө. К., съ братомъ И. А. В., съ дочерью и съ одною
камеръ-лонферою, выѣхали изъ Лондона по большой
батской дорогѣ. Въ 17 миляхъ остановились мы въ
мѣстечкѣ, называемомъ Клермонѣ. Тутъ загородный
домъ славнаго Милорда Клейва, который недавно та-
кія большія завоеванія Индѣйской пхѣ Компаніи прю-
брѣлъ, и тѣмъ же случаемъ такъ разбогатѣлъ, что
онъ теперь изъ первыхъ богачей англійскихъ* .»

Теперь посмотримъ, какъ писали непосредствен-
ные предшественники Карамзина:

«Вскорѣ поступки Біанкины доказали, что похвалы
и восторги ея супруга не были слѣдствіемъ одного
токмо упоенія, слѣпою любовью пропзведеннаго. Ты-
сяча благородныхъ, доселѣ непримѣтныхъ качествъ,
возсіяни въ ней съ такимъ величественнымъ блискомъ,
что высокое званіе государыни казалось уже не столь-
ко подаркомъ отъ судьбы, сколько платежемъ стара-
го долгу. «Ты самую красоту возвелъ на престолъ!»
такъ воскликвали флорентинскіе стихотворцы въ день

* Опытъ трудовъ Вольнаго Российскаго Собранія при Пиnератор-
скомъ Московскомъ Университетѣ. Часть вторая. М. 1775. стр. 105.

135

бракосочетанія своего Государя, а историки присово-
купили вскорѣ: «и добродѣтели!» «Къ Біанкѣ при-
бѣгали всѣ, которые чувствовали, или только во-
ображали, что чувствуют притѣсненіе во Флорен-
ціи; всѣ, на коихъ не устремлялись взоры Фран-
циска, по причинѣ своей кротости полагавшагося ино-
гда слишкомъ на вѣрность своихъ служителей. —
Кто воздыхалъ подъ игомъ Мондрагона, тотъ ей по-
давалъ свою просьбу; кто стеналъ подъ тягчайшимъ
еще игомъ бѣдности, тотъ у ней искалъ вспоможенія,
и находилъ его всегда, потому что Біанка воспоми-
нала часто, что и сама прежде была въ бѣдности.
Народъ толпами окружалъ ея карету, когда она вы-
ѣзжала изъ дворца, и называлъ ее своею матерью.
Ея милосердіе до того было прославляемо, что самыя
прелести ея тѣла — хотя единственныя въ своемъ
родѣ — почти ничего уже не значили, въ сравненіи
съ душевными. Всеобщая зависть, при ея удивитель-
номъ возвышеніи, напередъ изготовилась къ клеветамъ;
но клеветы онѣмѣли, и самый злодѣй, котора-
го удалялъ взоръ ея, довольствовался потаеннымъ ро-
потомъ*.*

Прочитаемъ, наконецъ, страницу изъ первыхъ
сочиненій Карамзина :

«Въ престольномъ градѣ славнаго Русскаго Царства,
въ Москвѣ бѣлокаменной, жилъ бояринъ Матвѣй Ан-
дреевъ, человѣкъ богатый, умный, вѣрный слуга цар-
скій, и, по обычаю Русскихъ, великій хлѣбосолъ.
Онъ владѣлъ многими помѣстьями, и былъ не обид-
чикомъ, а покровителемъ и заступникомъ своихъ

* Біанка Капелю. Мейнероса повѣсть, переведенная В. Подши-
ваљовыни. Часть II. С. П. б. 1803, стр. 71 — 72.

136

бѣдныхъ сосѣдей, — чему въ наши просвѣщенныя времена, можетъ быть, не всякій повѣритъ, но что вестарину совѣмъ не сочиталось рѣдкостію. Царь называлъ его правымъ глазомъ свопимъ, и правый глазъ никогда Царя не обманывалъ. Когда ему над- лежало разбирать важную тяжбу, онъ призывалъ се- бѣ въ помощь болѣрина Матвѣя, и бояринъ Матвѣй, кладя чистую руку на чистое сердце, говорилъ: сей правъ (не по такому-то указу, состоявшемуся въ та- комъ-то голу, но) по моей совѣсти; сей виноватъ по моей совѣсти — и совѣсть его была всегда согласна съ правдою и съ совѣстію царскою. Дѣло рѣшилось безъ замедленія: правый подымалъ на небо слезящее око благородности, указывая рукою на добраго Госу- даря и добраго боярина, а виноватый бѣжалъ въ гу- стые лѣса, сокрыть стыдъ свой отъ человѣковъ.

Еще не можемъ мы умолчать объ одномъ похваль- помъ обыкновеніи боярина Матвѣя, обыкновеніи, ко- торое достойно полражапія во всякомъ вѣкѣ и во всякомъ царствѣ; а именно, въ каждый дванадесятый праздникъ поставлялись длинные столы въ его гор- вицахъ, чистыми скатертьми накрытые, и бояринъ, сидя на лавкѣ полѣ высокихъ воротъ свопхъ, звалъ къ себѣ объдать всѣхъ мимоходящихъ бѣдныхъ людей, сколько ихъ могло помѣститься въ жилищѣ боярскомъ; потомъ, собравъ полное число, возвращался въ домъ, и указавъ мѣсто каждому гостю, салился самъ меж- лу нп. Тутъ, въ одну минуту, являлись на столахъ чаши и блюда, и ароматическій паръ горячаго ку- шанья, какъ было тонкое облако, впался надъ гою- вами обѣдающихъ. Межлу тѣмъ хозяинъ ласково без- сѣдовалъ съ гостями, узнавалъ ихъ нужды, подавалъ имъ хорошие совѣты, предлагалъ свои услуги, и на-

137

конецъ веселился съ ними, какъ съ друзьями. Такъ, въ древнія патріархальцыя времена, когда въкъ человѣческій былъ не столь кратокъ, почтенными сѣицнами украшенный старецъ насыщался земными благами со многочисленнымъ своимъ семействомъ — способълъ вокругъ себя, и вида на всякомъ лицѣ, во всякомъ взорѣ живое изображеніе любви и радости, восхищался въ душѣ своей. — Послѣ объда всѣ немущіе братья, наполнивъ виномъ свои чарки, восклизали въ одинъ голосъ: Добрый, добрый болярнѣ и отецъ нашъ! мы пьемъ за твое здоровье! Сколько капель въ нашихъ чаркахъ, столько лѣтъ живи благополучно! Они пили, и благодарныя слезы пхъ капали на бѣлую скатерть. Таковъ былъ болярнѣ Матвѣй, вѣрный слуга царскій, вѣрный другъ человѣчества*.»

Не это ли настоящій, самородный, благородный Русскій Языкъ? Это гармонія не искусственная, не натянутая, а истекающая свободно изъ сочетанія яснаго ума, русскаго чувства и благороднаго вкуса. Одинъ критикъ замѣтилъ, что здѣсь употреблено французское слово ароматическій: на бѣду великаго грамотѣя, это слово греческое, и упогребается даже въ Священномъ Писаніи.

Сочиненія Карамзина произвели въ Россіи ту благодѣтельную перемѣну, что и женщины стали съ удовольствіемъ читать русскія книги, а безъ женщинъ, безъ содѣствія ихъ нѣжнаго чувства. Нѣтъ успеховъ въ изяшныхъ искусствахъ. Опѣ, правда, памятуя долгъ Россіяскъ, читали и прежде,

* Сочиненія Карамзина. Изданіе четвертое. С. ІІ, б. 1835. Томъ VI, стр. 89—91.

138

но читали такъ, какъ принимаютъ полезное и
отвратительное лекарство, моршась и зажимая
носикъ.

Прелести сочиненiй Карамзина подъйствовали
сначала только на тъсный кругъ записныхъ ли-
тераторовъ, преимущественно московскихъ ; въ
остальной Россiи благотворное ихъ влiянiе распро-
странялось медленно, по скудости тогдашней книж-
ной торговли и по малой любви къ чтенiю. Ка-
рамзинъ имълъ на Московскiй Журналъ только
двѣсти подпищиковъ, которые едва платили за
напечатанiе книжекъ. Теперь, я думаю, самый
безтолковый изъ толстыхъ нашихъ журналовъ
имѣтъ болѣе покупщиковъ и даже читателей.
Съ того времени стала возрастать Русская Лите-
ратура и числомъ производимыхъ ею творенiй, и
числомъ читателей. Она не ограничивалась уже
немногими любителями, а сдѣлалась необходимою
пищею всей нашей публики.

Я отнюдь не говорю, чтобъ Карамзинъ достигъ
высшей степени совершенства: языкъ нашъ мо-
жетъ усовершенствоваться, обогатиться, украсить-
ся болѣе и болѣе. Нынѣ видимъ мы въ немъ
пріобрѣтенія, исправленія, пиздѣнія, произведен-
ныя силою вещей и распространенiемъ мыслей, ибо
языкъ идетъ наравнѣ съ умственнымъ образова-
нiемъ народа, а въ образованiи Россiя сдѣлала въ
пятьдесятъ лѣтъ усѣпъхи исполинскiе. Но введе-
нiе истинно русскаго, хорошаго, благороднаго
слога неотъемлемо принадлежитъ Карамзину, и
до сихъ поръ никто еще въ Россiи не писалъ

139

лучше его. Должно знать, что онъ писалъ не
наобумъ, не какъ нибудь, не по заказу: онъ тру-
дился неутомимо и добросовѣстно; долго размы-
шлялъ предварительно, потомъ перечитывалъ, ис-
правлялъ написанное, и часто задумывался надъ
выраженіемъ или оборотомъ, которые никакъ не
остановили бы йнаго. Когда онъ дописывалъ де-
вятый томъ своей Исторіи, одинъ изъ друзей его
(Д. Н. Блудовъ) нашелъ его въ глубокомъ раз-
думѣ, и спросилъ о причинѣ. «Я долго думалъ
объ одномъ оборотѣ,» сказалъ Карамзинъ: «какъ
должно сказать: Царь Іоаннъ легъ на кровать,
всталъ, спросилъ шахматную доску — или шахмат-
ной доски?» — «Какъ же вы написали?» — «Шах-
матную доску,» отвѣчалъ Карамзинъ: «это было въ
компатѣ Царя, и доска была одна, извѣстная.» —
Вотъ новое свидѣтельство тому, что для истин-
наго писателя, чувствующаго свое призваніе и
достоинство, въ языкѣ нѣтъ бездѣлицъ! Карам-
зинъ отличается во всѣхъ своихъ творенілѣ нео-
быкновенною грамматическою исправностью. Пра-
вильность его словосочиненія, наблюденіе всѣхъ
грамматическихъ формъ, строгость правописанія
и даже употребленія знаковъ препинанія, достойны
удивленія. Во всемъ видны знаніе своего дѣла,
отчетливость и добросовѣстность въ исполненіи.
Занявшись сочиненіемъ Русской Грамматики, въ
его сочиненіяхъ искалъ я рѣшенія затруднитель-
ныхъ вопросовъ; раздроблялъ его периоды и фразы,
и изъ состава ихъ выводилъ правила склада рус-
ской рѣчи.

140

Въ одно время съ сочиненіями Карамзина стали
являться стихотворенія Дмитриева, легкія, пріят-
ныя, благородныя, предшествовавшія созданіямъ
нашей новой поэзіи.

Вы спросите у меня: почему же Карамзинъ
имѣлъ столько противниковъ и порицателей? по-
чему ревнители его славы и заслугъ должны были
бороться за него всѣми силами? Это произошло по
той естественной причинѣ, что всякая повость
пугаетъ людей, тревожа ихъ бездѣйствіе и при-
вычку къ старинѣ. Замѣчено, напримѣръ, въ му-
зыкѣ, чтоявленіе всякаго новаго композитора
возбуждаетъ вопли негодованія и брань музыкан-
товъ прежняго вѣка: вопіютъ, что такой-то но-
вичекъ испортилъ музыку, нарушілъ вѣковыя
правила, развратилъ вкусъ. Старовѣры мало по
малу умолкаютъ. Композиторъ пріобрѣтаетъ проч-
ную славу и своихъ друзей. Является новый,
самобытный талантъ; поборники прежней повизны
становятся ревностными противниками свѣжаго да-
рованія. Въ философіи, схоластики называли Де-
карта безбожникомъ; приверженцы Декарта этимъ
же именемъ преслѣдовали Вольфа. Ученики Воль-
фа доносили на атеismъ Канта. Кантовы послѣ-
дователи ужасаются пантеисма Шеллинга и Ге-
геля. Впрочемъ и Карамзинъ былъ не безъ недо-
статковъ и ошибокъ, но эти недостатки и ошибки
были свойствомъ его времени, а нѣтъ такого ве-
ликаго писателя, который бы не платилъ дани
своему вѣку. Въ то время, въ осьмидесятыхъ го-
дахъ, въ модѣ была чувствительность, или лучше

141

сказать, сентиментальность. Стернъ подалъ первый
тому поводъ и примѣръ. Европа залилась слезами.
Объ чемъ? спрашивали старики, какъ нянька спра-
шиваетъ у плачущаго ребенка. Гете, своимъ Вер-
теромъ, отправилъ нѣсколько дураковъ на тотъ
свѣтъ. Миллеръ, въ чувствительномъ Зигвартѣ,
пріучилъ глядѣть на луну, вздыхать о чемъ-то,
плакать о свѣтлорусыхъ локопахъ и голубыхъ
глазахъ. — Могъ ли Карамзинъ, рожденный съ
пылкимъ воображеніемъ и нѣжнымъ сердцемъ,
не заразиться этимъ общимъ недугомъ? Но онъ
поплакалъ, поплакалъ, да и пересталъ. Тѣмъ
обильнѣе лились слезы, громче раздавались вздохи
его подражателей. Они, какъ всегда бываетъ,
перенимали только слабыя стороны своего образ-
ца, преувеличивали его недостатки, уродовали кра-
соты. Въ Россиі развелось племя чувствительныхъ
путешественниковъ, какъ говорилъ Княжнипъ, во
фракѣ мердуа и въ розовомъ платочкѣ. За ненмѣ-
ніемъ способовъ тѣхать въ чужіе краи, они стран-
ствовали по окрестностямъ Москвы, иногда заби-
рались и далѣе; въ каждой Акулнипъ и Хавронѣ
видѣли Дельфиру и Меланию; въ каждомъ стан-
ціонномъ смотрителѣ пугались злаго волнѣбника.
Прочитаю нѣсколько строкъ изъ одного тогда-
шняго путешествія:

«Наконецъ я соединился съ тѣмъ обществомъ, ко-
тораго имѣю удовольствіе быть членомъ, и отъ ко-
тораго отѣлился я на пѣкоторое время. Оно состоитъ
— не изъ профессоровъ, не изъ авторовъ — а изъ
трехъ иныхъ женщинъ и одного любезнаго молодаго

142

человѣка!.. Признаюсь, что для самолюбія пріятнѣе быть членомъ ученой академіи, но для сердца милѣе быть членомъ въ кругу любезныхъ женщинъ... Оставляю славу — вънки — титла умамъ честолюбивымъ: я доволенъ пезабудочкою изъ нѣжной руки грація!

Мирное село долженствуетъ быть пресбываніемъ нашимъ на нѣкоторое время, и счастливое его спо- койствіе отдохновеніемъ для новаго странствованія нашего всѣмъ обществомъ.

Еще животворная весна не разогрѣла воздуха — хотя уже въ благословенной странѣ сей тепло довольно; еще природа не одѣлась въ торжественную одежду — хотя сняла уже съ себя печальное бѣлое покрывало; еще пернатые пѣвцы ея не составили громкихъ своихъ концертовъ — хотя уже тамъ и сямъ слышны благо- дарные гимны ихъ; еще нельзя гулять по лугамъ и рощамъ, нельзя наслаждаться всѣми удовольствіями щедрой природы — хотя злѣшній мартъ не хуже сѣ- вернаго мая. Что же дѣлать? надобно искать удо- вольствій въ комнатѣ, п — садимся въ кружокъ: шить, вязать, чпать, говорить и смѣяться...

Ахъ! въ самое то время, когда талпсманъ счастія въ рукахъ моихъ; когда дѣюсь пмъ съ другими — томныі вздохъ вырывается изъ унылаго моего сердца; слезы застилаютъ глаза мои... Меланхолія, старая подруга душп моей!...

Гдѣ Амуровы стрѣлы не ранятъ сердецъ? где любовь всемогущая не имѣетъ трона и алтарей? Гдѣ волшебная симпатія не дѣйствуетъ надъ душами? Гдѣ люди съ камнемъ въ груди?.. И въ нашъ кругъ залетѣла стрѣлка нѣжнаго малютки; и изъ нашего общества сдѣлали поклоненіе боговни вселенной; и

143

между нами почувствовали магическое прикосновеніе
милої фен....Явился Эндиміонъ — и невинная Діана
хочетъ отдѣлиться отъ нимфъ свопхъ — хочетъ
остаться одна — хочетъ поцѣловать дѣвственными
устами счастливаго смертнаго....

Природа! природа! что лучше, что mil'je тебя?..
Съ тобою, въ объятіяхъ твоихъ все совершеннѣе!
Радость ли, счастье ли — сердце наслаждается сво-
боднѣе, сильнѣе; любовь ли, дружба ли — душа
блаженствуетъ нераздѣльнѣе, полнѣе; — красавица ли
гуляетъ на зелени — она кажется богинею; дѣти ли
бѣгаютъ по лугу — они кажутся Амурами... Все такъ
интересно, такъ привлекательно — до всякой бездѣлки,
до всякой малости! И человѣкъ можетъ скучать при-
родою, можетъ добровольно заключить себя въ угрю-
момъ, хладномъ городѣ тогда, когда она предлагаетъ
ему безчисленныя веселія!.. Неблагодарный !!»

Вамъ кажется это страннымъ, смѣшнымъ, при-
торнымъ, а тогда это было въ большой модѣ.
Нынѣ молодые люди толкуютъ объ акціяхъ, о
желѣзныхъ дорогахъ, о стеаринѣ, объ асфальтѣ.
Тогда спорили о милой улыбкѣ, о счастливомъ
стихѣ, о звучной фразѣ, и какъ важно, какъ за-
пальчиво! Въ одномъ должны мы отдать спра-
ведливость тогдашнимъ писателямъ: они не оскор-
бляли нравственности, были принужденны, чо-
порны, смѣшны, но не развратны и не нахальны.

Вдругъ разразился громовый ударъ посреди этихъ
мирныхъ поклонниковъ матери природы, слав-
ныхъ пустословіемъ и галлицисмами. Шишковъ
издалъ (въ 1802 г.) книгу свою: *О старомъ и но-
вомъ слогъ Российскаго Языка.* Онъ доказалъ, какъ

145

вредно слѣпое подражаніе иностранцамъ и пре-
небреженіе своего; показалъ, что тогдашніе мод-
пые писатели забывали прекрасныя выраженія цер-
ковнаго языка, и забавляясь иностранными блест-
ками, здравый смыслъ замѣняли пустословіемъ.
Книга его породила много противорѣчій, но въ то
же время доставила ему и много приверженцевъ,
особенно такихъ, которые, не имѣя пи способовъ,
ни дарованій писать хорошо, радовались возвраще-
нію къ безотчетной старинѣ. Эти поборники стараго
слога не видѣли, что защищаютъ слогъ вовсе не
русскій, а латинскій или пъмецкій. — А что дѣ-
лалъ между тѣмъ Карамзинъ? Отказавшись отъ
изданія Вѣстника Европы, которымъ онъ значи-
тельно содѣйствовалъ къ распространенію хоро-
шаго слога и здраваго вкуса въ Россіи, занялся
онъ исключительно сочиненіемъ Русской Пісторіи,
трудился неутомимо, ревностно, добросовѣстно.
Не входя ни въ какие споры, пе отвѣчая ни на
какія нападки, онъ однако пе препебрегалъ замѣ-
чаніями своихъ противниковъ, и съ рѣдкимъ благо-
родствомъ и самоотверженіемъ, безмолвно испра-
влялъ въ новомъ изданіи своихъ твореній тѣ мѣ-
ста, въ которыхъ критика справедливо замѣтила
ошибки.

Это молчаніе принято было зпакомъ безуслов-
наго согласія, и порицатели его торжествовали.
Грубость, варварство, неправильность слога опять
начали занимать прежнее свое мѣсто. Особенно
тяжелы и несносны были переводы римскихъ
классиковъ. Пусть бы мучились воспроизведеніемъ

145

кудрявыхъ и мудреныхъ періодовъ Цицерона. И
Тацитъ, простой, величественный, благородный,
былъ изуродованъ безъ пощады. Сказываютъ, что
покойный Государь, пожаловавъ, по ходатайству
одного покровителя наукъ, пенсіонъ въ тысячу
рублей переводчику Тацита, въ послѣдствіи по-
желалъ видѣть переводъ, и прочитавъ нѣсколько
страницъ въ Жизни Агриколы, сказалъ: «Ахъ!
если бъ я зналъ, что онъ такъ переведетъ, далъ
бы ему двѣ тысячи, чтобъ онъ не принимался!»

Наконецъ возвысились голоса въ пользу Карам-
зина и новаго слога. Литература раздѣлилась на
два враждебные стана, Карамзина и его против-
никовъ. Самымъ ревностнымъ, умнымъ и дѣль-
нымъ его защитникомъ былъ Andrій Васильевичъ Дашковъ. Отдавая справедливость красо-
тамъ словъ языка перковнаго, онъ показывалъ
все достоинство новаго слога. Война была жесто-
кая и нещадная: я очень ее помню, потому что
самъ былъ въ числѣ рядовыхъ застрѣлыщиковъ въ
анти-славянской дружинѣ. Дѣйствительная война
1812 года прекратила эту брань некровопролит-
ную. Всѣ противники литературные забыли свои
вражды, всѣ дружно взялись кто за оружіе, кто
за перо, и пошли служить одной матери, Россіи.
Въ началѣ 1813 года, одипъ пріятель упрекнулъ
Батюшкова въ молчаніи, и онъ отвѣчалъ:

Мой другъ! Я видѣлъ море зла
И неба мстительнаго кары;
Враговъ неистовыхъ дѣла
Войну и страшные пожары!

10

147

При страшномъ заревѣ столицы,
На голосъ мирныя цѣвницы
Сзывать паступекъ въ хороводъ?
Мнѣ пѣть коварныя забавы
Армидъ и вѣтренныхъ Цирцей,
Среди могилъ моихъ друзей,
Утраченныхъ на полѣ славы!
Нѣтъ! нѣтъ! талантъ погибни мой
И лира дружбѣ драгоцѣнна,
Когда ты будешь мной забвенна,
Москва, отчизны край златой!
Нѣтъ! нѣтъ! пока на полѣ чести
За древній градъ моихъ отцовъ
Не понесу я въ жертву мести
И жизнь и къ родинѣ любовь,
Пока съ израненымъ героемъ,
Кому извѣстенъ къ славѣ путь,
Три раза не поставлю грудь
Передъ враговъ сомкнутымъ строемъ —
Мой другъ! дотолѣ будутъ мнѣ
Всѣ чужды музы и хариты,
Вѣнки, рукой любови свиты
И радость шумная въ винѣ.

Это прекрасное стихотвореніе служить явнымъ
свидѣтельствомъ, что приверженцы старины на-
прасно обвиняли новыхъ писателей въ забвеніи и
пренебреженіи красотъ церковнаго языка: лучшія
и самыя сильныя выраженія въ этомъ посланіи
чисто славянскія.

Увлекшись событиями языка и тогдашнею ли-
тературною полемикою, я было пропустилъ важ-
нѣйшія явленія нашей словесности въ то время.

148

Со вступленіемъ на престолъ незабвеннаго Императора нашего Александра Павловича, открылась въ Россіи, для наукъ, искусствъ, литературы и образованія, новая эра. Однимъ изъ первыхъ дѣлъ его было учрежденіе Министерства Народнаго Просвѣщенія, открытіе новыхъ учебныхъ заведеній, исправленіе и усиленіе прежнихъ. Русская Словесность воскресла съ новою силою и красою отъ лучей всеоживляющаго ока царскаго. При немъ пѣли еще и Державинъ, и Амитріевъ, и Нелединскій. Карамзинъ былъ въ цвѣтѣ силъ и дѣятельности. Крыловъ нашелъ истинное свое призваніе въ комедіяхъ и басняхъ. Озеровъ создалъ новую русскую трагедію, не безцвѣтные монологи и діалоги Сумарокова, не рабскія копіи Княжнина, а картины самобытныя п изящныя.

Возникли новые прекрасные таланты: Жуковскій, Батюшковъ, Князь Вяземскій пошли счастливо по слѣдамъ Карамзина и Амитріева. Театръ Русскій оживился произведеніями Князя Шаховскаго. Макаровъ, Мерзляковъ, Каченовскій, Беницкій, съ успѣхомъ занимались литературною критикою.

Все кипѣло жизнію, цвѣло и красовалось. Составились новыя ученыя и литературныя общества: въ Санктпетербургѣ, Бесѣда любителей Русскаго Слова, пріютъ и средоточіе приверженцевъ славянскаго языка; Общество любителей Словесности, которое, въ С. П. б. Вѣстникѣ, ратовало за Карамзина и за новую школу; въ Москвѣ, Общество любителей Словесности при тамошнемъ университетѣ, принесшее большую пользу своими основами.

149

вательными, добросовѣстными трудами. — Высшій ораторскій слогъ процвѣлъ съ новою силою и красотою въ устахъ достойныхъ пастырей Церкви, Филарета, Амвросія, Августина.

Въ ряду писателей, возникшихъ въ это прекрасное время, и уже исчисленныхъ мною, первое мѣсто принадлежитъ Жуковскому. Въ Исторіи Литературы, то есть въ исчисленіи всѣхъ превосходныхъ и достойныхъ жить въ потомствѣ произведеній словесности, это мѣсто принадлежитъ ему по благородству, выспренности, чистотѣ и душовности его мыслей, возвышающихъ читателя изъ туманной атмосферы здѣшняго міра въ свѣтлыя обители, уготованныя для душъ непорочныхъ. Въ Исторіи же Русскаго Языка, отдаемъ ему вѣнецъ, какъ творцу прекраснаго стиха, въ которомъ удивительная простота соединяется съ истинно поэтическою мелодіею, и возвышенныя мысли и нѣжныя чувства поэта нашли себѣ достойную и изящную одежду. Пушкинъ сказалъ о немъ краснорѣчиво и справедливо:

> Его стиховъ плѣнительная сладость
> Пройдетъ временъ таинственную далѣ.
> Услыша нпхъ, воспламенится Младость,
> Утѣшится безмолвная Печаль,
> И рѣзвая задумается Радость.

Жуковскій первый у насъ постигъ тайну переводить писателей романтическихъ, Англичанъ и Нѣмцевъ: начавъ въ элегіи Грея, онъ довершилъ торжество свое Дѣвою Орлеанскою, Шиллера.

— Проза его, свѣтлая и притомъ задушевная,

150

простая и прекрасная, идетъ объ руку съ слогомъ
Карамзина,

Здѣсь кстати будетъ упомянуть о образованіи у
насъ языка дѣловаго и дипломатическаго. Въ на-
ча.гъ XVIII вѣка этотъ языкъ раздѣлялъ общую
участь Русскаго Слова: онъ былъ грубъ, суровъ,
испещренъ до невѣроятности иностранными слова-
ми. Но верхъ странности и дикости являлся въ слогѣ
канцелярскомъ и приказномъ. Во всѣхъ языкахъ
слогъ дѣловой и юридическій извѣстенъ своимъ
варварствомъ и упрямствомъ въ сохраненіи обвет-
шалыхъ, дикихъ формъ, въ которыхъ живетъ и
процвѣтаетъ ябеда. Въ Англіи, на пирушкахъ адво-
катовъ, первый тостъ произносится: да здравствуетъ
непонятность законовъ! Приказные составили свой
собственный аөинскій языкъ, чуждый непосвя-
щеннымъ въ ихъ таинства. Вмѣсто того, чтобъ
сказать, напримѣръ: въ изступленіи онъ загово-
рилъ по-французски, они писали: въ азартѣ на-
чалъ объясняться на иностранномъ діалектѣ. Если
имъ замѣчали, что надлежало бы сказать: на фран-
цузскомъ языкѣ, они давали въ отвѣтъ: «Помп-
луйте, кто такъ станетъ писать! Языкъ во рту.»
— Начальникъ предписывалъ: отыскать купчиху
Васильеву. Подчиненный доносилъ: я получилъ
предписаніе В. Пр. объ отысканіи купчиху Васильеву.
На замѣчаніе: въ этомъ периодѣ нѣтъ грамматиче-
скаго смысла, отвѣтомъ было: «Это канцелярскій
штиль: въ судѣ поймутъ.»

Высшій дѣловой слогъ сталъ писравляться съ
самаго начала царствовація Екатерины II тру-

151

дами генералъ - рекетмейстера Козлова. Языкъ государственныхъ бумагъ получилъ достоинство и благородство подъ перомъ Князя Безбородко, Графа Завадовскаго, Храповицкаго. Многіе тогдашніе акты могутъ назваться образцами сильнаго краснорѣчія. Напримѣръ, написанный Княземъ Безбородко, манифестъ, которымъ объявлялось о нарушеніи Турціею Кайнарджійскаго Мира. Онъ оканчивался слѣдующими словами:

«Въ другой уже разъ, среди миролюбивыхъ нашихъ намъреній, врагъ имени христіанскаго вызываетъ насъ на брань противу воли нашей. Новое вѣроломство, вновь попранные союзы мира, неуваженіе къ правамъ народнымъ, дерзновенно оскорбленное достоинство короны нашей употребилъ онъ, яко способы, движущіе противоборство. Ополчаясь потому оружіемъ ко брани, не волею нашей, но хотѣніемъ и злобою враждующихъ на насъ воздвигнутой, указали мы теперь собрать наши арміи, и предводителямъ оныхъ, нашимъ генералъ-фельдмаршаламъ Графу Румянцову-Задунайскому и Князю Потемкину-Таврическому, дѣйствовать ввѣренными имъ силами противъ непріятеля. — Всѣ наши вѣрные подданные, соедините съ нами свои теплыя молитвы къ Богу, покровительствующему Россію толь долгое время и толь видимымъ образомъ: да предъидетъ Его все вышняя сила и благословеніе оружію, въ оборону Святыхъ Православныя Церкви и любезнаго отечества нашегоъ подъемлемому, и да поможетъ намъ воздать врагу по дѣламъ его. Мы полагаемъ въ томъ пашу твердую надежду на правосудіе и помощь Господню и на мужество полководцевъ и войскъ нашихъ, что пойдутъ слѣдами недавнихъ своихъ побѣдъ, коихъ свѣтъ хранить память, а непріятель носить свѣжія раны.»

152

Въ царствованіе Александра I послѣдовала важ-
ная перемѣна въ исправленіи дѣловаго слога. По
учрежденіи министерствъ, особенно въ Министер-
ствѣ Внутреннихъ Дѣлъ, устроенномъ трудами Кня-
зя В. П. Кочубея, стали пещись о водвореніи хоро-
шаго, яснаго, правильнаго, благороднаго языка,
въ дѣлахъ государственныхъ и частныхъ; по-
слѣдствія сихъ добрыхъ начинаній вскорѣ оказа-
лись по всѣмъ частямъ, и если еще не повсюду
распространилось послѣдованіе полезнымъ примѣ-
рамъ, виною тому обширность Имперіи и закоре-
нѣлость предразсудковъ и привычки. Слогъ кан-
целярскій, форменный, темный и тяжелый, имѣлъ
значительно вредное вліяніе и на многихъ лите-
раторовъ нашихъ: большая ихъ часть, состоя въ
гражданской службѣ, невольно принимали выра-
женія и обороты приказные, и, самій того не зная,
портили тѣмъ языкъ книжный. Въ наше время
особенно очищается и облагороживается слогъ дѣ-
ловой, трудами ученыхъ и образованныхъ людей,
посвящающихъ себя службѣ гражданской. И въ
среднихъ и нижнихъ инстанціяхъ стараются очи-
щать и исправлять языкъ, иногда слѣдуя даже съ
излишнею ревностію нововведеніямъ и умничань-
ямъ незваныхъ грамотѣевъ. Языкъ высшихъ пра-
вительственныхъ мѣстъ достигъ приличныхъ ему
свойствъ: точности, ясности, силы и благородства.
Имѣя счастіе видѣть, въ числѣ мопхъ слушателей,
нѣкоторыхъ изъ ревностныхъ поборниковъ сихъ
благихъ успѣховъ, не смѣю оскорблять ихъ скром-
ности наименованіемъ ихъ илп указаніемъ на со-

153

чиненные ими бумаги и акты. Но въ истекаю-
щемъ году два государственные мужа, оставивъ
земное поприще, дали мнѣ горестное права гово-
рить о нихъ, какъ думаю и чувствую.

Первый, Графъ Михаилъ Михайловичъ Сперан-
скій, (въ молодыхъ лѣтахъ, участвовавшій, въ зва-
ніи директора Канцеляріи М. В. Д. Князя Кочубея,
въ упомянутомъ мною исправленіи дѣловаго слога),
воздвигъ себѣ нетлѣнный памятникъ въ Исторіи
Русскаго Права, ревностно и удачно исполнивъ свя-
тую волю нашего благолюбиваго Монарха, собрані-
емъ, сочиненіемъ и изданіемъ Свода Россійскихъ За-
коновъ. Очистивъ и прояснивъ такимъ образомъ то
средоточіе, изъ котораго проливаются уставы и
предписанія на управленіе Россіи по всѣмъ частямъ,
онъ пролилъ новый свѣтъ и на выраженія Рус-
скаго Права и Администраціи. Собственными свои-
ми сочиненіями, разныхъ актовъ правительствен-
ныхъ, оставилъ онъ великіе образцы свѣтлаго го-
сударственнаго ума, глубокой и обширной учености,
блистательныхъ дарованій и слога благороднаго
и возвышеннаго. Преемникомъ его, къ несчастію,
на слишкомъ короткое время, былъ, незабвенный
для всѣхъ, кто зналъ и понималъ его, Дмитрий Ва-
сильевичъ Дашковъ. Выступивъ въ молодыхъ лѣ-
тахъ, какъ мы уже упоминали, съ блистатель-
нымъ успехомъ на поприще литературы, онъ въ
послѣдствіи посвятилъ свои труды, таланты, зна-
нія и жизнь службъ государственной. Не здѣсь
мѣсто говорить о образѣ мыслей и дѣйствій его,
какъ сановника и судіи: о его благородствѣ, спра-

154

ведливости, пламенной любви къ дабру, непоко-
лебимой твердости въ дѣлахъ правды и чести. Ска-
жемъ, что едва ли кто въ Россіи владѣетъ такъ
русскимъ языкомъ, какъ владѣлъ имъ Andrій
Васильевичъ: и это было у него не слѣдствіемъ
размышленія и искусства, а сдѣлалось привычкою,
второю натурою. И государственные его бумаги,
и важныя письма, и пріятельскія записки, свято
хранимыя особами, которые были съ нимъ въ
сношеніяхъ — все носило на себѣ печать ума,
вкуса, благородства и приличія, которые укра-
шали жизнь его и душу, и отсвѣчивались въ пре-
красномъ слогѣ и даже въ изящномъ почеркѣ,
какъ лучъ солнца въ чистомъ зеркальѣ євѣтлаго
ручья. — Память сихъ государственныхъ мужей,
сихъ ревнителей просвѣщенія и добра въ отечествѣ,
пребудетъ Россіи навѣкъ любезна п драгоцѣнна!

Упоминая объ актахъ государственныхъ, пра-
вительственныхъ и судебныхъ, мы должны обра-
тить вниманіе наше и на тотъ слогъ, которымъ,
въ случаяхъ чрезвычайныхъ, сочиняются бумаги,
исходящія отъ Высшей Власти прямо къ народу,
ко всѣмъ вѣрноподданнымъ, акты, въ которыхъ
опускаются всѣ принятыя въ обыкновенныхъ слу-
чаяхъ условія и формы, и языкомъ Государя ста-
новится языкомъ отца, обращающагося къ своимъ
дѣтямъ. Прекрасные памятники сего слога оста-
лись въ обнародованіяхъ 1812 года, писанныхъ
А. С. Шишковымъ. Вотъ, напримѣръ, объявленіе
о запятіи непріятелемъ Москвы. Чтобы
постигнуть всю важность и достоинство сего акта,

155

должно перенестись мыслію и чувствомъ въ то
грозное, великое и священное время: воспоминанія о немъ ни за что не уступимъ вамъ, юные
наши преемники и послѣдователи!

Въ Москву вступилъ непріятель. Армія отошла
къ югу; западная часть Имперіи занята врагами;
восточная и съверная имъ открыты. Изъ Петер-
бурга вывозятся въ Финляндію и въ Олонецкую
и Архангельскую Губерніи. Недоумѣніе, горесть,
страхъ волнуютъ всѣ души; всѣ съ тоскою и
надеждою обращаются къ Царскому Престолу, и
въ ту минуту выходитъ слѣдующее объявленіе:

«Съ крайнею и сокрушающею сердце каждого сына
отечества печалію симъ возвѣщается, что непріятель
сентября 3-го числа вступилъ въ Москву. Но да не
унываетъ отъ сего великій народъ россійскій. На-
противъ, да покляется всякъ и каждый воскипѣть
новымъ духомъ мужества, твердости и несомнѣнной
надежды, что всякое наносимое намъ врагами зло и
вредъ обратятся напослѣдокъ на главу ихъ. Ненрія-
тель занялъ Москву не оттого, чтобъ предолѣлъ
силы наши, или бы ослабилъ ихъ. Главнокомандую-
щій, по совѣту съ нервенствующими генералами, на-
шелъ за полезное и нужное уступить на время необ-
ходимости, дабы, съ надежнѣйшимъ и лучшими по-
томъ способами, прекратить кратковременное торже-
ство непріятеля въ непзбѣжную ему погибель. Сколь
ни bigginamente всякому Русскому слышать, что перво-
престольный градъ Москва вмѣщаетъ въ себѣ вра-
говъ отечества своего; но она вмѣщаетъ ихъ въ
себѣ пустая, обнаженная отъ всѣхъ сокровищъ и жи-
тей. Гордый завосватель надѣялся, вошедъ въ нее,

156

содѣлаться повелителемъ всего Россійскаго Царства,
и предписать ему такой миръ, какой заблагоразсудить;
но онъ обманется въ надеждѣ своей, и не найдеть
въ столицѣ сей не только способовъ господствовать,
ниже способовъ существовать. Собранныя и отчасу
больше скопляющіяся силы наши окрестъ Москвы,
не престанутъ преграждать ему всѣ пути, и посы-
лаемые отъ него для продовольствія отряды ежедневно
истреблять, доколѣ не увидить онъ, что надежда его
на пораженіе умовъ взятіемъ Москвы была тщетная,
и что по невольѣ долженъ онъ будетъ отворять себѣ
путь изъ ней силою оружія. Положеніе его есть слѣ-
дующее: онъ вошелъ въ землю нашу съ тремя стами
тысячъ человѣкъ, изъ которыхъ главная часть со-
стоитъ изъ разныхъ націй людей, служащихъ и
повинующихся ему не отъ усердія, не для защиты
своихъ отечествъ, но отъ постыднаго страха и ро-
бости. Половина сей разнонародной арміи его истре-
блена, частію храбрыми нашими войсками, частію
побѣгами, болѣзнями и голодною смертію. Съ осталь-
ными пришелъ онъ въ Москву. Безъ сомнѣнія смѣ-
лое, или лучше сказать, дерзкое стремленіе его
въ самую грудь Россіи, и даже въ самую древнѣй-
шую столицу, удовлетворяетъ его честолюбію, и по-
даетъ ему поводъ тщеславиться и величаться; но
конецъ вѣнчаетъ дѣло. Не въ ту страну зашелъ онъ,
гдѣ одинъ смѣлый шагъ поражаетъ всѣхъ ужасомъ,
и преклоняетъ къ стопамъ его и войска и народъ.
Россія не привыкла покорствовать, не потерпятъ по-
рабощенія, не предастъ законовъ свопхъ, Вѣры, сво-
боды, имущества. Она съ послѣднею въ груди каплею
крови станетъ защищать ихъ. Всеобщее повсюду ви-
димое усердіе и ревность въ охотномъ и доброволь-

157

номъ противъ врага ополченіи свидѣтельствуютъ ясно,
сколь крѣпко и непоколебимо отечество наше, огра-
ждаемое бодрымъ духомъ вѣрныхъ его сыновъ. И
такъ, да не унываетъ никто, и въ такое ли время
унывать можно, когда всѣ состоянія государственные
дышатъ мужествомъ и твердостію? Когда непріятель,
съ остаткомъ отчасу болѣе исчезающихъ войскъ сво-
пхъ, удаленный отъ земли своей, находится посреди
многочисленнаго народа, окруженъ арміями нашими,
изъ которыхъ одна стоитъ противъ него, а другія
три стараются пересѣкать ему возвратный путь, и не
допускать къ нему ни какихъ новыхъ силъ? Когда
Испанія не только свергла съ себя иго его, но и
угрожаетъ ему впаденіемъ въ его земли? Когда боль-
шая часть изнуренной и расхищенной отъ него Ев-
ропы, служа по невольѣ ему, смотритъ и ожидаетъ
съ нетѣрпѣніемъ минуты, въ которую бы могла вы-
рваться изъ подъ власти его, тяжкой и нестерпимой?
Когда собственная земля его не видитъ конца проли-
ваемой ею для славолюбія своей и чужой крови? —
При толь бѣдственномъ состояніи всего рода человѣ-
ческаго, не прославится ли тотъ народъ, который,
перенеся всѣ незбѣжныя съ войною разоренія, на-
конецъ терпѣливостію и мужествомъ своимъ достиг-
нетъ до того, что не токмо приобрѣтетъ самъ себѣ
прочное и ненарушимое спокойствіе, но и другимъ
Державамъ доставитъ оное, и даже тѣмъ самымъ,
которыя противъ воли своей съ нимъ воюютъ? Пріят-
но и свойственно доброму народу за зло воздавать
добромъ. — Боже Всемогущій! обрати милосердья
очи Твои на молящуюся Тебѣ съ колѣнопреклоненіемъ
Россійскую Церковь! Даруй поборающему по правдѣ
вѣрному народу Твоему бодрость духа и терпѣніе!

158

Сими да восторжествуетъ онъ надъ врагомъ своимъ, да преодолѣетъ его, и спасая себя, спасетъ свободу и независимость царей и царствъ.»

Въ этомъ актѣ върный и пламенный сынъ отечества во всей правдѣ, во всемъ величіи изложилъ чувствованія и помышленія Отца Россіи. Все скажанное въ страшную минуту, исполнилось менѣе нежели въ осьмнадцать мѣсяцевъ, и побѣдоносныя знамена Елагословеннаго Александра развились, на высотахъ Монмартра, надъ освобожденною Европою.

Великія происшествія того времени прекратили мирныя занятія словесностію, и она только мало по малу вступала въ свои права. Споры славянофиловъ и карамзинистовъ умолкли или раздавались только изрѣдка, въ слабыхъ отголоскахъ. Совершенный имъ конецъ положило появленіе Исторіи Государства Россійскаго, доказавъ, что Карамзинъ отнюдь не думалъ отвергать особенностей и красотъ языка церковнаго, а только, по свойству прежнихъ своихъ сочиненій, не считалъ надобнымъ ими пользоваться. Послѣднее твореніе Карамзина представляетъ много предметовъ къ размышленію и изученію, и мы займемся имъ въ свое время подробнѣе. Теперь скажемъ, что оно принято было съ единодушнымъ восторгомъ во всей Россіи, и тотъ почтенный старецъ, котораго, за ревность его къ древнему языку нашему, считали врагомъ Карамзина, въ торжественномъ засѣданіи Россійской Академіи поднесъ ему награду. установленную Екатериною II за отличныя услуги Русскому Слову.

По водвореніи спокойствія и тишины, стали

159

появляться хорошія произведennія во всьхъ родахъ
литературы; языкъ видимо очищался, обогащался
и облагороживался. Хмельницкій заговорилъ пре-
краснымъ слогомъ въ своихъ комедіяхъ. Грибо-
довъ представилъ намъ образецъ русской комедіи
нравовъ, вѣрно списанной съ натуры, комедіи,
которую и въ рукописи затвердила вся Россія.
Гнѣдичъ совершилъ переводъ Иліады. Булгаринъ
проложилъ дорогу сочинителямъ романовъ. Заго-
скинъ и Вельтманъ представили въ этомъ родѣ
прекрасные образцы. Полевой счастливо испыталъ
губкій талантъ свой во многихъ родахъ прозы.
Но первое мѣсто въ числѣ писателей новаго вре-
мени принадлежитъ Пушкину. Онъ создалъ сво-
бодный, русскій стихъ, не ту звонкую строку,
въ которой нанизаныя стопами слова нерѣдко
замѣняли смыслъ, а поэтическую фразу, т. е.
полное логическое предложеніе, облеченное въ фор-
му стиха, и подчинявшее себѣ мѣру и риему. И
не въ однихъ стихахъ являлся его прекрасный,
необыкновенный даръ! Онъ съ такимъ же искус-
ствомъ и счастіемъ писалъ въ прозѣ. Въ первыхъ
своихъ прозаическихъ произведеніяхъ онъ игралъ,
можно сказать, шалилъ языкомъ, но въ послѣд-
нихъ поднялся на высокую степень. Слогъ его
повѣсти Капитанская Дочка, простотою, есте-
ственностію, выразительностію и правильностію,
показываетъ, какую пользу онъ принесъ бы Рус-
скому Языку, если бъ жилъ долѣе. Онъ изучалъ
языкъ прилежно, строго, основательно, и нерѣдко
удивлялъ записныхъ грамматиковъ своими умны-

160

ми, дѣльными, геніяльными выводами и замѣча-
ніями. Дарованія, умъ, творенія Пушкина никогда
не умрутъ въ памяти Русскихъ; никогда не по-
гасетъ сожалѣніе о его преждевременной кон-
чинѣ. Какія прекрасныя надежды, какія драго-
цѣнныя ожиданія сошли съ нимъ въ могилу!

Нынѣ, при всеобщемъ развитіи у насъ наукъ и
просвѣщенія, языкъ отечественный безпрерывно
совершенствуется и обогащается, но встрѣчаетъ и
препятствія на пути своемъ. Я выпустилъ бы
изъ виду главную цѣль моихъ Чтеній, пользу слу-
шателей, если бъ обращалъ ихъ вниманіе на одно
хорошее и изящное, не вооружаясь противъ вред-
ныхъ нововведеній и преобладанія дурнаго вкуса,
педантства и искаженія языка. Укажу на нѣко-
торые изъ нынѣшнихъ нашихъ недуговъ.

Въ одномъ изъ нашихъ журналовъ, вздума.ш пе-
редѣлывать Русскій Языкъ, отнимая у него и слова,
освященныя временемъ и обычаями, и обороты, соб-
ственно ему принадлежащіе. Вмѣсто нашихъ при-
частій и дѣепричастій, употребляли, для соедине-
нія вставочныхъ фразъ, слова который, какъ, такъ,
что; ставили слово этотъ, гдѣ ни оно, ни подобныя
ему не нужны, и превратили было нынѣшній
русскій слогъ въ варварскій говоръ прозы Тре-
дьяковскаго. Этимъ хотѣли создать какой-то но-
вый Русскій Языкъ, будто бы подобный тому,
который употребляется въ нашихъ гостиныхъ, а
въ гостиныхъ нашихъ, какъ избѣстно, говорятъ
не по-русски. Нѣтъ! не тамъ должно намъ искать
матеріяловъ нашего слова. Карамзинъ прекрасно

161

сказалъ: «Фрапцузы пишутъ, какъ говорятъ, а у насъ должно говорить такъ, какъ напишетъ человѣкъ со вкусомъ.» — Законадательство въ отечественномъ языкѣ принадлежитъ людямъ, вскоршеннымъ на родной Землѣ Русской. Очень справедливо замѣчаніе: кто не былъ русскимъ ребенкомъ, тотъ никогда не будетъ русскимъ писателемъ. Русскій, образованный и ученый, вполне знакомый съ кпижнымъ нѣмецкимъ языкомъ, властья даже имъ какъ природнымъ, приѣхавъ въ Германію, дивится пристрастію Нѣмцевъ къ своимъ грубымъ народнымъ нарѣчіямъ, такъ называемымъ плоско-пѣмецкому, аллеманскому, австрійскому, и не постигаетъ, какое удовольствіе они находятъ въ этихъ грубыхъ, суровыхъ, непонятныхъ звукахъ; но эти звуки имъ родные: они слышали ихъ съ дѣтства; они употребляли ихъ сами при первомъ развитіи чувствъ и ума. Такъ и у насъ, самые просвѣщенные и образованные иностранцы развѣ умомъ постигнутъ ту прелесть, которую имѣютъ для насъ русское просторѣчіе, русскія поговорки, русскіе обороты. Не троньте ихъ: это наша святыня.

Съ другой стороны, является въ нынѣшнемъ пашемъ слогѣ, особенно въ повѣстяхъ и романахъ, какая-то принужденная вычурность и кудрявость; стараніе не выразить мысль, а затмить ее наборомъ пустыхъ, звучныхъ словъ. Въ этотъ недостатокъ впадаютъ нѣкоторые молодые писатели съ дарованіемъ. Они думаютъ, что это поэзія! Нѣтъ, поэтическая мысль родится въ душѣ поэта уже съ готовымъ выраженіемъ! Она не гоняется

11

162

за маскарадными лоскутьями, не прячется въ ар-
лекинскій нарядъ, не гремитъ побрякушками!
Возьмемъ изъ одной новой книги разсказъ врача,
позваннаго къ дамѣ, къ которой онъ былъ не-
равнодушенъ, и замѣтимъ, что автора этой книги,
въ нѣкоторыхъ нашихъ журналахъ, провозгла-
шаютъ первостепеннымъ и образцовымъ.

«Вдругъ получаю тамъ записку: Воротитесь, пожа-
луста, поскорѣй, жена моя простудилась на балѣ и
немного нездорова.» Я поскакалъ. Тотчасъ къ нимъ.
Это было вечеромъ, какъ теперь помню. Уже въ пе-
редней двери растворялись тише, общая болзливость
и порядокъ показывали, что нѣтъ опасности, что боль-
ная не умираетъ. Вхожу.... ахъ, Графиня, въ пер-
вый разъ она представилась мнѣ такъ-же прекрасна,
какъ ея душа!.. Ей недоставало прежде чего-то, жи-
вости, огня, цвѣта, приличнаго шылкимъ лѣтамъ....
бользнь поправила этотъ недостатокъ. Полу-спя, по-
лу-лежа, она поконилась на оттоманѣ. Шел обвернута
голубымъ газомъ; одна рука разметалась, другая,
притронувшись къ щекѣ, сквозилась сквозь густые
локоны. Тонкая цѣпочка на лѣу поддерживала волосы,
какой-то капотъ, чудесно вышптый, какое-то кокет-
ство, котораго я еще не замѣчалъ въ ней. Яркій ру-
мянецъ, глаза блестятъ и на сухихъ губахъ у.лыбка.
Лицо въ совершенной противоположности съ изни-
женнымъ положеніемъ тѣла: завитая голова отдѣля-
лась, хотѣла рѣзвиться, черты шпинdezлись своего покоя,
томности, онъ требовали уже суеты, страсти, тревогъ,
а кругомъ мертвое благоговѣніе. Нездоровые обожасмой
жены, котораго не боялись, а за которымъ имѣли
удовольствіе ухаживать, разпивало по всему дому ро-
маническую таинственность. Мужъ спдѣлѣ у нея въ

163

ногахъ, положивъ руку на прелестную ножку, смог-
трѣлъ такъ нѣжно, что вы пожелали-бъ объяснить
себѣ жестокую способность человѣка любоваться бо-
лѣзнью. Онъ безпрестанно говорилъ, но звуки его го-
лоса не пмѣли мужской рѣзкости; онъ старался за-
бавлять ее смѣшными разсказами, но это смѣшное
было придумано такъ осторожно, что давало случай
улыбнуться п никакъ разсмѣлиться. Только его слова
и касались ея слуха, а то не было тутъ движенья,
которое-бъ можно разслушать, нечаяннаго шороха,
на который бы обернуться. Куда дѣвался блескъ брон-
зы, пылающій каминъ, свѣчи?.. ни одинъ лучъ не
доходилъ до нея въ томъ видѣ, въ какомъ сотворенъ
природой, у огня отняли силу потрятать нервы. Пой-
мите, Графиня, очарованіе доктора, когда такъ бере-
гутъ его больную; поймите темную зависть къ тѣмъ,
кто можетъ окружить такой изысканной нѣжностью,
такой роскошной попечительностью предметъ своей
нравственной любви. Я нащелъ ее въ лихорадочномъ
состояніи, прописалъ, разумѣется, лекарство — и Ле-
винъ сдѣлался еще шутливѣе, даже сталъ говорить
немножко громче. На другой день больной лучше, на
третій также, наконецъ она начала выѣзжать, но черезъ
нѣсколько времени опять тѣже признаки."

Еще слѣдуетъ упомянуть о дикомъ, темномъ,
непонятномъ и безмысленномъ языкѣ, который
вторгается въ нашу словесность подъ именемъ фи-
лософскаго, и состоитъ изъ минимаго подражанія
слогу философовъ пѣмецкихъ, неимѣющаго ни тол-
ку, ни смыслу. Прочитаемъ нѣсколько строчекъ.

Новыя Повѣсті Н. Ф. Павлюба. С. П. б. 1839. Стр. 116 — 119.

164

«Ничто такъ не разширяетъ духа человѣческаго,
ничто не окриляетъ его такимъ могучимъ орлинымъ
полетомъ въ безбрежныя равпины царства безконеч-
наго, какъ созерцаніе міровыхъ явленій жизни. По-
этому, исторія человѣчества, какъ объективное изоб-
раженіе, какъ картина и зеркало общихъ, міровыхъ
явленій жизни, доставляетъ человѣку наслажденіе без-
граничное, полное роскошнаго, трепетно-сладкаго воз-
торга: созердал эти движущіяся, олицетворившіяся
судьбы человѣчества, въ лицѣ народовъ и ихъ бла-
городныхъ представителей, ставъ лицомъ-къ-лицу съ
этими полными трагическаго величія событиями, духъ
человѣка — то падаетъ предъ ними во прахъ, про-
нпкнутый мятежнымъ и непокорнымъ его самообла-
данію чувствомъ ихъ царственной грандіозности, и
подавленный обременительною полнотою собственнаго
упоенія, — то, покоряя свой возторгъ разумнымъ про-
никновеніемъ въ ихъ сокровенную сущность, самъ
возрастетъ въ мощномъ величіи, гордо сознавая свое
родство съ ними. Вотъ гдѣ скрывается абсолютное
значеніе исторіи и вотъ почему занятіе ею есть та-
кое блаженство, какого не можетъ замѣнить человѣку
ни одна изъ абсолютныхъ сферъ, въ которыхъ откры-
вается его духу сущность сущаго и родственно сли-
вается съ нимъ до блаженнаго унпчтоженія его индп-
видуальной единичности. Да, кто способенъ выхо-
дить изъ внутренняго міра своихъ задушевныхъ, субъ-
ективныхъ интересовъ, чей духъ столько могучъ,
что въ-силахъ переступить за черту заколдованнаго
круга прекрасныхъ, обаятельныхъ радостей и стра-
даній своей человѣческой личности, вырываться изъ
ихъ милыхъ, лелѣющихъ объятій, чтобы созерцать
великія явленія объективнаго міра, и пхъ объектив-

165

ную особность усвоять въ субъективную собственность
чрезъ созданіе своей съ ними родственности, — того
ожидаетъ высокал награда, безконечное блаженство:
засверкаютъ слезами возторга очи его, и весь онъ
будетъ — настроенная арфа, бряцающая торжествен-
ную пѣснь своего освобожденія отъ оковъ конечности,
своего сознанія духомъ въ духѣ... Но когла мировое
историческое событіе есть въ то же время и фактъ оте-
чественной исторіи, и его субстанціяльная ролствен-
ность съ духомъ созерцающаго просвѣтлить до прозрач-
ности его таинственную сущность, — о, тогда его бла-
женство будетъ еще шире, безконечнѣе, потому-что на
родной призывъозводутся новыя струны, сокрытыя
въ самыхъ недоступныхъ глубинахъ его сердца* !....

Полагаемъ, что это просто шутка, пародія, ко-
торою авторъ статьи хотѣлъ позабавить своихъ
читателей и потѣшиться надъ легковѣрными; но
если онъ въ самомъ дѣлѣ вздумалъ такъ писать
не въ шутку, то и это не бѣда: попытки его не
могутъ причинить ни какого вреда общему нашему
Русскому Языку и отечественной Словесности: онъ
уничтожаютъ себя сами.

Впрочемъ всѣ эти попытки, удачныя и несчаст-
ныя, хорошія и дурныя, свидѣтельствуютъ о
движеніи, которое въ нынѣшнее время происхо-
дить въ нашей словесности: она ждала только
благаго направленія, чтобъ подвинуться къ луч-
шему. И это направленіе дается ей свыше. Языкъ
Русскій, попеченіемъ мудраго Правительства, ста-
новится на подобающую ему степень языка го-

* Отечественные Записки. 1839, кн. 12, Отд. VII, стр. 1 – 2.

166

сударственнаго, разливаясь могучею струею и по
тѣмъ областямъ Имперіи, гдѣ онъ не есть народ-
пый. Будущая его участь зависитъ отъ процвѣ-
танія государства, и отъ просвѣщенія народа, и
въ этомъ отпошепіи представляются намъ виды
и цадежды самыя утѣшительныя. Развитіе истинно
русскаго воспитанія, заимствующаго въ чужихъ
краяхъ только хорошее и полезное, и укореняю-
щагося на родной почвѣ, дастъ просторъ и но-
выя силы отечественному слову. Ученыя и учеб-
ныя заведенія по всѣмъ частямъ, основанныя и
управляемыя въ одномъ духѣ, обѣщаютъ Россіі
подданыхъ, вполне достойныхъ быть дѣтьми та-
кой матери!

Къ вамъ обращаюсь, благородные юноши, пи-
томцы отечественныхъ музъ! Вы наслаждаетесь
счастіемъ, какого мы, предшественники ваши въ
жизни, вовсе не знали. Вамъ предлагается здо-
ровая, крѣпительная, живительная умственная тра-
пеза. Мы, въ свое время, довольствовалось скуд-
ными крохами, и тяжкимъ трудомъ, въ совершен-
ныя лѣта, пріобрѣтали то, что вы получаете да-
ромъ, въ свѣжей, воспріимчввой юности! Упо-
требите дары сіи въ пользу науки и отечества!
Дайте намъ изъ рядовъ своихъ — писателей рус-
скихъ, которые довершили бы начатое, просла-
вили родную землю, и доказали, что труды и
попеченія о нихъ Отца-Монарха были не напрасны.

Съ радостію и наслажденіемъ уступимъ мѣсто
вамъ, достойнѣйшимъ!

ЧЕТВЕРТОЕ ЧТЕНІЕ.

(22-го Декабря.)

Теперь слѣдуетъ мнѣ, представить вамъ, по-
чтеннѣйшіе слушатели, въ бъгломъ обзорѣ, вы-
воды изъ прежнихъ Чтеній моихъ, и отъ истори-
ческаго описанія бытій языка нашегоъ перейти къ
изложенію его существа, свойствъ и правилъ, какъ
готоваго даннаго.

Русскій Языкъ есть главная отрасль славянскаго
древа языковъ, перенесенного съ языками гре-
ческимъ, латинскимъ и германскими изъ Азіи,
гдѣ остались сходные съ ними, по происхожденію
и свойствамъ, языки индійскіе и персидскій.

Славянскіе языки раздѣляемы были различно,
по нѣкоторымъ особенностямъ въ словахъ и свой-
ствахъ ихъ. Всѣ сіи раздѣленія были произволь-
ныя и сбивчивыя. Мнѣ кажется, лучше всего бу-

168

детъ раздѣлить ихъ по нынѣшнимъ ихъ свойствамъ и различіямъ, а не по старинной и коренной ихъ разности которая, по недостатку древнихъ, чистыхъ памятниковъ всѣхъ нарѣчій, не можетъ быть выражена ясно и удовлетворительно. Славянскіе языки, въ нынѣшнемъ своемъ состояніи, дѣлятся на двѣ главныя вѣтви, восточную и западную. Свойство восточной заключается въ употребленіи азбуки кирилловской, составленной по образцу греческой. Славяне восточной отрасли использоваютъ Вѣру Православную Восточную Греко-Каолическую. — Западная вѣтвь употребляетъ письмена латинскія. И вѣра сихъ Славянъ Западная, Римско-Католическая.

Къ отрасли восточной принадлежатъ языки: церковно-славянскій, русскій, сербскій, или и-lлирийскій, и болгарскій, съ различными ихъ нарѣчіями; къ западной: польскій, чешскій, или богемскій, вендскій, или сорабскій, въ Лузаціи, виндскій, или словинскій, и кроатскій, въ Стиріи, Каринтіи, Карніоліи и Кроаціи, и словацкій въ Венгрии.

Исторія Русскаго Языка начинается съ основания Россійскаго Государства, варяжскими князьями, въ половинѣ ІХ вѣка. Важнѣйшія въ немъ перемѣны произведены были: введеніемъ Христианской Вѣры въ концѣ Х-го вѣка; подпаденіемъ Россіи подъ иго Татаръ въ началѣ XIII-го, отторженіемъ Западной Руси въ XIV-мѣ, и превобразованіемъ Россіи въ началѣ XVIII-го. Точное отдѣленіе книжнаго Русскаго Языка отъ церков-

169

наго послѣдовало въ первой, а созданіе новаго
Русскаго Слога во второй половинѣ XVIII вѣка.

Въ Россіи издревле употреблялись два языка,
церковно-славянскій, бывшій до XVIII вѣка ис-
ключительно книжнымъ языкомъ, и Русскій, ко-
торый имѣетъ два главныя нарѣчія: великороссій-
ское, или сѣверное, и малороссійское, или южное.
Мы исключительно займемся первымъ. Другія на-
рѣчія, бѣлорусское, олонецкое, и искусственный
языкъ суздальскій равномѣрно не входятъ въ пред-
метъ нашего разсмотрѣнія.

Въ Русскомъ Языкъ заключаются слова:

1. Славянскія, общія ему съ церковнымъ и дру-
гими славянскими языками, и составляющія боль-
шую его часть, главную сокровищницу. Сіи слова
имѣютъ, въ корняхъ своихъ, сходство и сродство
съ греческими, латинскими, германскими, также
съ индійскими и персидскими словами. Нѣкото-
рыя изъ словъ церковнаго языка, при переходѣ
въ русскій, измѣнились, напримѣръ: глава, го-
лова; градъ, городъ; мравій, муравей; есень, осень;
яко, какъ; азъ и язъ, я.

2. Собственно русскія слова, которыхъ нѣтъ
въ другихъ славянскихъ; напримѣръ: болтать,
бросать, векша, глазъ, голубой, да, досугъ, жесть,
красный (въ значеніи цвѣта, rouge, по-слав. чер-
вленый), кустъ, куча, обезьяна, очень, прыгать,
прыть, пугать, семья, собака, ссора, сутки, таль,
тласкать, трогать, хорошій, шагъ, шаръ, шесть,
ябеда, извѣянъ. Нѣкоторыя изъ сихъ словъ проис-
хожденія восточнаго: векша, персидское вѣшекъ:

170

да, персидское та, турецкое да; обезьяна, персид-
ское обузине; шагъ, санскритское шекъ; изъянъ, пер-
сидское зіянъ. Иныя сходны съ германскими:
глазъ, gloßen; прыгать, springen; (греч. σφεγκειν)
ябедникъ, Amtman; съ латинскими: пугать, fugare,
обращать въ бъгство; семья, semen, родъ, племя,
съ греческими: бросать, ξάσσειν; котора, κατάξα;
лучшій, λαϊτος; портить, πέρβειν.

3. Греческія слова, вошедшія при просвѣщеніи
Россіі Христіанскою Вѣрою, и относящіяся къ
предметамъ богослуженія и книжнаго ученія: іе-
рей, трапеза, келлія, дискосъ, клиросъ, аналогій (про-
износимые: крылосъ, налой) граммата, тетрадь.

4. Финскія, шведскія, спьеро-германскія, изстари
вошедшія въ Русскую Землю отъ сѣверныхъ и
западныхъ сойдей: градъ, торгъ, котелѣ, хомутъ,
веретено, безменѣ, люди, молоко.

5. Татарскія слова, большею частію означаю-
щія одежду, оружіе, жилье, предметы торга и
службы казенной; таковы: башнякъ, кафтанъ,
колпакъ, кушакъ, шапка, сарай, шалашъ, шатеръ,
ямъ, денъга, алтынъ, барышъ, казна, казначей, яр-
лыкъ, пудъ, харчъ.

6. Латинскія, принятыя изъ западныхъ школъ:
сенаторъ, экзекуторъ, префектъ, ректоръ, сту-
дентъ, орденъ, публика, високосъ. Сюда же при-
надлежать немногія польскія: вензель, таблица.

7. Персидскія, арабскія, еврейскія, которыми
называются привозимыя съ Востока драгоцѣнные
камни: алмазъ, бирюза, лаллъ, изумрудъ, яхонтъ,
топазъ, яшма, сапфиръ.

171

8. Ново - європейскія (какъ-то: нѣмецкія, гол- ландскія, англійскія, французскія, италіянскія), заимствованныя большею частію при преобразо- ваніи Россіи Петромъ Великимъ; напримѣръ: графъ, оберъ-шенкъ, каммергеръ, фрейлина, ордо- нансъ-гаузъ, шлагбаумъ, генералъ, офицеръ, капралъ, солдатъ, фурлетъ, фрегатъ, шоссе, рандеву, депо, лхта, виртуозъ, амплуа, роль, карета. — Къ это- му же разряду должно причислить и греческія техническія слова: театръ, трагедія, комедія, драма, эпиграмма. Греческія слова, истекающія изъ одного съ русскими корня, слились съ Рус- скимъ Языкомъ, что называется, обрусѣли. При- нятыя въ Средніе Вѣки, произносятся и пишутся у насъ, какъ въ языкѣ ново-греческомъ, а вошед- шія съ науками и искусствами, употребляются на латинскій ладъ, какъ въ западной Европѣ.

Вообще иностранныя слова, употребляемыя у насъ, могутъ раздѣлиться на двѣ части: первая: слова обрусѣвшія, имѣющія русское окопчаніе, склоняющіяся и спрягающіяся по-нашему, и пу- стившія отъ себя другія слова, таковы: якорь, якорецъ, якорный; солдатъ, солдатка, солдатскій, солдатикъ, солдатчина, и вторая: слова, употреб- ляемыя съ окончаніемъ, несвойственнымъ Рус- скому Языку. и потому неподчиняющіяся измѣ- неніямъ по нашей грамматикѣ, напримѣръ: ран- деву, амплуа, депо, шоссе. Впрочемъ и эти слова съ теченіемъ времени принимаютъ русскую вы- правку; напримѣръ, у насъ говорятъ и пишутъ: шоссейный.

172

Русскій Языкъ изобилуетъ многими выразитель-
ными и отличительными краткостью своею обо-
ротами, свойственными ему съ языками древними:
таково сліяніе предложеній и периодовъ посред-
ствомъ причастій и дѣпричастій. Складъ русской
рѣчи подходитъ порядкомъ или размѣщеніемъ словъ
къ конструкціи языковъ французскаго и англій-
скаго, но не рабски ей слѣдуетъ, именя возможность
располагать слова по требованію смысла
рѣчи и по законамъ благозвучія.

Строеніе Русскаго Языка вообще правильное,
основанное съ одной стороны на уставахъ стро-
гой логики, съ другой на законахъ, по которымъ
звуки и измѣненія голоса приспособяются къ вы-
раженію чувствованій и мыслей человѣка.

Теперь предлежитъ мнѣ заняться изложеніемъ
сего строенія языка, показать существенныея фор-
мы словъ, ихъ происхожденіе и образованіе, ихъ
измѣненія и уклоненія, ихъ совокупленіе для про-
изведенія понятной рѣчи, и наконецъ способъ ихъ
произношенія и правила изображенія на письмѣ:
но здѣсь нахожусь я въ нѣкоторомъ затрулненіи,
не зная, съ какой точки долженъ я разсматривать
языкъ и излагать его свойства, для удовлетворе-
нія ожиданіямъ и требованіямъ моихъ почтен-
ныхъ слушателей.

Представить ли одни легкіе очерки языка въ
томъ, что нанболѣе поражаетъ въ немъ нашъ умъ
и прельщаетъ воображеніе соединеніемъ противо-
положностей, и выразить его свойства, которыми
онъ отличается отъ другихъ языковъ? Все это

173

можно бъ было разцвътить довольно любопытны-
ми замъчаніями, примърами, и даже анекдотами.
Н ли заняться разборомъ и изложеніемъ законовъ
языка во всей строгости, по правиламъ науки, по-
казать главныя его основанія, исчислить всѣ проис-
текающіе изъ того выводы, и наконецъ утвердить
правила его употребленія, вопреки невъжеству и
умничанью? Послѣднее будетъ гораздо труднѣе
и продолжительнѣе, но, сколько я мотъ замѣтить
изъ предложенныхъ мнѣ почтенными моими слу-
шателями вопросовъ и замѣчаній, большая ихъ
часть желаетъ послѣдняго, желаетъ видѣть серіоз-
ное, основательное изложеніе Русскаго Языка, до-
казанное умозрѣніемъ, и поясненное примѣрами.
И такъ займусь моимъ дѣломъ, не какъ предме-
томъ забавы или средствомъ препровожденія вре-
мени, а выводомъ науки строгой и поучительной.
Сожалѣю о тѣхъ, которые не найдутъ удовлетво-
ренія желанію своему любоваться одними цвѣточ-
ками, но могу ихъ увѣрить, что изложеніе свойствъ
и правилъ языка, особенно отечественнаго, можетъ
быть пріятно и занимательно. Вы любите природу,
вы охотно занимаетесь ботаникою, разсматриваете
наружные признаки цвѣтовъ и травокъ, разлагае-
те ихъ на части, составляете изъ нихъ виды и
роды, не пугаетесь тѣхъ варварскихъ, мнимо гре-
ческихъ именъ ботанической терминологіи, отъ
которыхъ. Демосеенъ опѣпенѣлъ бы, какъ нѣкото-
рые наши литераторы отъ словъ сей и оный. Язы-
коученіе можетъ быть уподоблено этому занятію.
На обширномъ лугу языка возникаютъ различные

174

ЦВЕТКИ СЛОВА: корень каждого есть мысль, не от-
дѣльная, но безотчетная, а исходящая отъ огром-
паго общаго, внутренняго корня, до котораго лю-
ди добираются въ течепіе вѣковъ. Станемъ разби-
рать эти прекрасные цвѣты, класть ихъ порядкомъ
одинъ подлѣ другаго, составлять изъ нихъ пучки,
вѣнки и вязи, которые, таинственнымъ значеніемъ
своимъ, выражаютъ мысль, родившую ихъ, и слу-
жатъ эмблемами, выраженіемъ нашихъ душев-
ныхъ движеній. Не будемъ пугаться грамматиче-
скихъ наименованій: неужели существительное и
прилагательное, глаголь и наръчіе страннѣе не-
жели пролификація, отпрыскопусканіе, или .же-
чужеядныя растенія? Дѣло состоитъ только въ
томъ, какъ предметъ излагается. Самый богатый
и великолѣпный въ рукахъ и устахъ педанта дѣ-
лается скуднымъ и блеклымъ; самый простой и
вялый, подъ перомъ Бюффона и Гумбольдта, по-
лучаетъ краску и жизнь. И такъ, если мое изло-
женіе будетъ недостаточно или неудовлетворитель-
но, вините въ томъ не предметъ мой, а меня,
меня исключительно и единственно.

Теперь произнесемъ слово, которое пугаетъ мно-
гихъ: это Грамматика.

Въ Грамматикѣ излагаются формы языка, то
есть условія, подъ которыми являются, въ звукахъ
голоса и на письмѣ, выраженія нашихъ мыслей и
чувствованій. Сущность мысли и соответствующа-
го ей выраженія, точность его, благозвучіе, упо-
требительность, припчіе относятся къ ученію о
слогѣ, или стилистикѣ. Грамматика заботится толь-

175

ко о томъ, правильно ли слово составлено, над-
лежащимъ ли образомъ соединено съ другими,
произнесено и написано. Авторъ, или преподава-
тель Грамматики, есть не законодатель языка, а
только собиратель и толкователь его законовъ,
которые даются въ началѣ народомъ, а въ по-
слѣдствіи, по установленіи языка, образцовыми пи-
сателями. Онъ не вводитъ, не навязываетъ но-
выхъ правилъ, чтитъ принятые временемъ обычаи
и особенности, и излагая сіи правила, обычаи и
особенности, въ стройной, систематической связи,
только указыватъ на тѣ случаи, въ которыхъ,
по певѣдѣнію или злоупотребленію, говорящіе и
пишущіе уклоняются отъ общихъ, коренныхъ за-
коновъ. Такъ астрономъ не даетъ движенія свѣ-
тиламъ, а только указываетъ ихъ теченіе; такъ
философъ, преподавая логику, или науку мыслей,
излагаетъ законы мышленія, предоставляя прак-
тикѣ выводить изъ того наставленія и уроки.

Грамматика была у народовъ древности въ боль-
шомъ уваженіи, и имѣла гораздо обширнѣйшій
кругъ противъ нынѣшняго. Санскритскія грамма-
тики составлены задолго до Рождества Христова.
У Грековъ грамматикомъ назывался ученый тол-
кователь и судія классическихъ произведеній; грам-
матистомъ преподаватель пачальныхъ правилъ язы-
ка. Первый занимался у нихъ грамматическими
изслѣдованіями Платонъ, въ книгѣ 'своей, подъ
заглавіемъ: Кратилъ. За нимъ послѣдовалъ уче-
никъ его, Аристотель. Знаменитая Школа Алексан-
дрійская особенно славилась учеными и глубоко-

176

мысленными грамматиками, въ числѣ которыхъ
пріобрѣлъ безсмертіе Аристархъ. — По водворе-
ніи наукъ въ Римѣ, Грамматика сдѣлалась заня-
тіемъ первостепенныхъ ученыхъ и ораторовъ. Вар-
ропъ и Цицеронъ усердно ее обработывали, и самъ
Юлій Цесарь, посреди воиискаго шума, сочинилъ
разсуждение объ апалогіи словъ. Въ правленіе Ав-
густа, знаменитыйшіе ученостью Греки, въ томъ
числѣ Дюнисій Галикарнаскій, поселились въ Ри-
мѣ. Потомъ словесность начала упадать. Квинтил-
ліанъ на время ожилѣ ее, но послѣ Аполлонія
Александрійскаго, униженіе Рима повлекло за со-
бою паденіе наукъ. — По возстановленіи просвѣ-
щенія на Западъ, возникло и языкоученіе. Феодоръ
Газа, Стефанъ, Эрасмъ, Скалигеръ, Казобонъ,
Фоссій и Санчесъ были искусными грамматиками.
Въ началѣ XVII вѣка знаменитый Баконъ поло-
жилъ основаніе Общей Грамматикѣ. Съ того вре-
мени открылась для нее новая эра, особенно во
Франціі: отшельники Поръ-Рояля, аббатъ Жи-
партъ, Бозе, Люмарсе, Дюкло, Кондилякъ расши-
рили ея область. Президентъ де-Броссъ съ ули-
вительнымъ искусствомъ положилъ основаніе зако-
памъ словопроизводства. Куръ-де-Жеобенъ про-
славился своею естественною исторіею слова. Въ
повѣйшее время съ успѣхомъ занимались Грамма-
тикою аббатъ Сикаръ, Дестю-де-Траси, Дежерандо
и Сильвестръ де Сасп. Изъ Англичанъ прославились
Гаррисъ, творецъ Гермеса, и Битти, авторъ теоріи
языковъ. Нѣмцы долгое время ограничивались
изученіемъ Грамматикъ Греческой и Латинской.

177

Грамматика Готтшеда лѣтъ пятьдесятъ была един-
ственною. Аделунгъ первый изложилъ твердыя
правила нѣмецкаго книжнаго языка, въ осьмиде-
сятыхъ годахъ. Но въ новѣйшее время Германія
обогатилась прекраснѣйшими въ семъ родъ произ-
веденіями. Важнѣйшее изъ нихъ есть Нѣмецкая
Грамматика Якова Гримма, удивительный памят-
никъ германскаго глубокомыслія, учености и тру-
долюбія *. Еще достойны особенной похвалы сочи-
ненія Герлинга и Беккера**: первый создалъ новыя
правила синтаксиса, которые можно приложить
ко всѣмъ языкамъ; послѣдній обработалъ, съ боль-
шимъ успѣхомъ, начала организаціи языковъ.

Въ предшествовавшемъ Чтеніи упомянули мы
о Грамматикѣ Ломоносова. Она была долгое вре-
мя единственнымъ и исключительнымъ источни-
комъ нашего языкознанія. Изъ нея извлекли свои
учебники Барсовъ и Соколовъ, и присовокупи-
ли къ тому нѣсколько собственныхъ своихъ пра-
вилъ и замѣчаній. Императорская Россійская Ака-
демія оказала большую и безсмертную услугу Рус-
скому Языку изданиемъ словопроизводнаго сло-
варя, но Грамматика ея, въ составленіи ко-
торой впрочемъ трудились одинъ или два чле-
на, далека отъ совершенства. Въ ней разсма-
тривается Русскій Языкъ, какъ онъ былъ вста-

* Deutsche. Grammatik, von Jakob Grimm. Drei Bände Göttingen, 1819 — 31.

** Herling, die Syntax der Deutschen Sprache. Zwei Bände. F. am M. 1830. Theoretisch-praktisches Lehrbuch

12

178

рину, т. е. въ видѣ собранія словъ, несвязан-
ныхъ въ рѣчи. Сверхъ того сочинители ея рабски
придерживались грамматики латинской, и не счи-
тали за нужное излагать и доказывать то, что
русскому читателю извѣстно по навыку: по это-
му правилу, не нужна ни какая грамматика. Меж-
ду тѣмъ многіе ревнители и испытатели языка
обрабтывали разныя отдѣльныя ея части: про-
фессоръ Болдыревъ изложилъ очень основательное
мнѣніе о спряженіи глаголовъ; Давыдовъ поло-
жилъ начало правиламъ о порядкѣ словъ; Кошан-
скій обработалъ синтаксисъ; Калайдовичъ объ-
яснилъ разныя части этимологіи; Борнъ указалъ
средства сократить многія ея части; В. А. Жу-
ковскій превосходно обработалъ Русскую Грамма-
тику для Августѣйшихъ своихъ Учениковъ. Онъ не
издавалъ ея, но сообщилъ мнѣ, и я съ пользою и бла-
годарностію руководствовался ею при составленіи
моихъ книгъ. Грамматика А. Х. Востокова достой-
на всякаго уваженія. Этотъ ученый, глубомыслен-
ный и трудолюбивый изыскатель языковъ славян-
скихъ сообщилъ намъ въ ней много дѣльныхъ за-
мѣчаній и правилъ. Его книга была бы гораздо
совершеніе, если бъ онъ самъ занимался предпо-
даваніемъ языка, и могъ сообразить ее съ по-
нятіями и требованіями учащихся. Изъ грамма-
тикъ, изданныхъ иностранцами, достойна больша-

der Stylistik. Zwei Bände. Hannover, 1837. Deutsche Grammatik von K. F. Becker. J. am M. 1829.

179

го вниманія сочиненная профессоромъ Фатеромъ*: онъ открылъ, въ формахъ языка, много такихъ особенностей, которые ускользили отъ взоровъ его предшественниковъ, повторявшихъ заученное въ школъ. — Никто не станетъ требовать, чтобъ я, въ порывъ лицемърной скромности, разбранилъ собственную мою Грамматику: я бы доказалъ тѣмъ только, что зналъ, какъ должно написать, да не умѣлъ. Притомъ всякій можетъ критиковать ее какъ угодно : сорокъ тысячъ экземпляровъ ея разошлись по всей Россіи. Одинъ благонамъренный критикъ, отличавшійся и остроуміемъ и нѣжнымъ вкусомъ, не въ силахъ будучи скрыть, что эта книга разошлась во множествѣ, сказалъ, что она расходится, какъ тѣ ничтожныя книжки, въ которыхъ заключаются наставленія истреблять клоповъ и блохъ! Нѣтъ! Я не заслужилъ этой чести : моя книга далеко не истребила всѣхъ гнусныхъ и вредныхъ насѣкомыхъ въ Русской Словесности.

Второе изданіе моей Пространной Грамматики напечатано въ 1830, а Практической въ 1834 го- ду. Съ тѣхъ поръ занимался я безпрерывно из- слѣдованіемъ языка въ общемъ его составѣ и въ частностяхъ, и успѣлъ пріобрѣсть нѣсколько но- выхъ свѣдѣній и соображеній, но главнымъ осно- ваніемъ моихъ Чтеній будутъ книги, мною из- данныя.

* J. S. Waters, Praktische Grammatik der Russischen Sprache. Leipzig, 1808, zweite Auflage, 1814.

180

Чтенія мои о Грамматикѣ будутъ состоять изъ пяти частей. Въ первой изложу я ученіе о звукахъ языка, или буквахъ; во второй, о словахъ, ихъ составѣ и измененіяхъ; въ третьей, о составленіи изъ словъ понятной рѣчи; въ четвертой, о произношеніи; въ пятой, о правописаніи словъ. Если позволитъ время, будетъ присовокуплено къ тому обозрѣніе правилъ русскаго стихосложенія.

О БУКВАХЪ.

Всякій языкъ состоитъ изъ словъ, или простыхъ и сложныхъ звуковъ голоса, которыми выражаются наши мысли и ощушенія. Всякое произносимое нами слово состоитъ изъ звуковъ, а изображаемое на письмѣ, изъ буквъ; но я, для соблюдепія краткости, буду называть буквами и собственные звуки, тѣмѣ болѣе, что согласная буква едва ли можетъ назваться звукомъ.

Слово не есть случайное сліяніе звуковъ, а происходитъ отъ стройнаго, органическаго ихъ совокупленія, по свойству изображаемаго имъ понятія и по качеству составляющихъ его стихій, или началъ звука.

Звуки, изъ которыхъ составляются слова, суть членообразные (articulés), то есть такие, которые отъ орудій слова получаютъ способность выражать понятіе. Въ образованіи звуковъ языка должно различать два начала: во-первыхъ, матерію, изъ которой составляется звукъ, и во-вторыхъ, форму, сообщаемую сей матеріі органами слова, и дающую ей свойство членообразныхъ звуковъ.

181

Матерія слова есть голосъ, исходящій изъ ды-
хательныхъ органовъ, то есть изъ груди, и
получающій особенное свойство отъ расширенія
или суженія рта. Человѣкъ имѣетъ дыханіе и
голосъ наравнѣ съ животными, которыея снабже-
ны легкими, и, какъ они, выражаетъ голосомъ
удовольствіе или боль, но это не мысли и не по-
нятія. Мы говоримъ для того, чтобънасъ слыша-
ли, и по сей причинѣ голосъ есть стихія или начало
всякаго звука, но онъ не есть собственно суще-
ственная часть человѣческаго слова. Отъ содѣйствія
органовъ рта, одаренныхъ особенною гибкостью,
и повипующихся волѣ человѣка, голосъ полу-
чаетъ надлежащій характеръ человѣческаго слова.
Сіи органы заключаются въ полости рта, и суть
гортань, языкъ и губы. Эти внутренніе органы,
въ цѣлости своей, могутъ быть уподоблены флейтѣ,
имѣющей во всю длину свою отверзтія и клапаны,
служащія для опредѣленія, или модификаціи ды-
ханія, проходящаго сквозь инструментъ. Дыханіе
это необходимо для произведенія звука, но дыханіе
безъ движенія по внутренности флейты, гдѣ оно
получаетъ способность производить тоны, никогда
само не произведетъ звуковъ, свойственныхъ сему
инструменту.

Гласныхъ коренныхъ звуковъ во всѣхъ языкахъ
считается пять: а, э, и, о, у. Главный, самый
явственный, чистый, собственный голосъ груди
есть а, произносимый среднимъ разверзаніемъ рта.
Можно уподобить сіи звуки тѣмъ, которые произ-
водятся трубами разнаго размѣра, какъ, напримѣръ

182

въ роговой музыкъ. Голосъ, или дыханіе, одинъ
и тотъ же, но онъ получаетъ выраженіе и отли-
чительное свойство отъ величины отверзтія и отъ
длины инструмента. Самымъ длиннымъ расположе-
ніемъ рта производится звукъ и, а самымъ боль-
шимъ суженіемъ губъ, звукъ у. Средипу между
и и а занимаетъ э, а между а и у — о. Слѣд-
ственно гласные звуки должны быть сположены
слѣдующимъ образомъ: и, э, а, о, у.

Главные изъ нихъ суть и, а, у. Первое мѣсто
запимаетъ а, потому что не теряется въ языкѣ,
и не переходитъ въ согласную. Звукъ и переходитъ
въ согласную ж, что видно во французскомъ языкѣ,
въ полугласную й, въ русскомъ, въ юту (j'), въ ла-
тискомъ и нѣмецкомъ. У превращается въ обра-
зуемую губами же согласную в; во многихъ язы-
кахъ, въ латинскомъ и нѣмецкомъ, эти два звука
изображались одинаковою буквою v. Въ русскомъ
онѣ переходятъ одна въ другую: заутра, завтра,
Paulus, Павелъ. Но въ склоненіяхъ эти буквы, равно
какъ и а, не теряются; напримѣръ: батракъ, ба-
трака; сусликъ, суслика; паукъ, паука. — Буквы о
и е суть второстепенные: онѣ превращаются въ
полугласныя (ъ и в), напримѣръ во, въ; валекъ,
валька, и теряются въ склоненіяхъ: вѣнокъ, вѣнка;
отецъ, отца. Эти буквы служатъ вспомогательны-
ми, во-первыхъ, въ измѣненіяхъ словъ: доска, мн.
ч. р. п. досокъ; кружка, мн. ч. р. п. кружекъ, и
во-вторыхъ, въ составленіи сложныхъ словъ, рыба
и ловъ, рыб-о-ловъ, ложь и учитель, леж-е-учитель.
Буквы о и е поставлены между а и и, и а и у,

183

потому что въ нѣкоторыхъ языкахъ, напримѣръ во французскомъ, изъ сихъ буквъ составляются. Греческія буквы α, составили двугласную латинскую ae. Э стоитъ подлѣ и и потому, что обѣ сіи буквы нерѣдко принимаются одца за другую. Такъ было въ греческомъ языке; такъ и у насъ, напримѣръ, формы уменьшительныхъ суть: екъ и икъ.

Непосредственно къ гласнымъ примыкаютъ буквы полугласныя, состоящія изъ половины гласной, какъ бы недоговоренной. Онъ суть: ὁ, ь и й. Буква ὁ есть половина о, или о есть двойной ὁ. Доказательства тому находимъ въ предлогахъ во, со, ото, предо, изо, происходящихъ отъ вō, сō, отō, предō, изō. Что этотъ звукъ дѣйствительно существуетъ, а не служить просто знакомъ окончанія слова, явствуетъ изъ словъ: предгидущій, сыскать, вō иномъ, гдѣ ὁ, въ соедипеніі сō и, составляетъ букву ы. Этотъ звукъ существуетъ и въ другихъ языкахъ, напримѣръ во французскомъ, гдѣ онъ выражается нѣмою буквою е (e muet), и въ еврейскомъ, гдѣ онъ именуется шва, и сопутствуетъ всякой согласной буквѣ, изображаясь двумя точками.

Буква ь, напротивъ, есть половина и, и составляетъ переходъ отъ гласныхъ къ согласнымъ, измѣняясь въ нѣкоторыхъ языкахъ въ ж. Доказательство тому, что эта буква есть краткая и, находимъ въ томъ, что въ нее переходитъ и, лишаясь ударенія; напримѣръ, изъ глаголовъ ходити, ходиши, произошли ходить, ходишь; повелительное глагола просить, есть проси, а бросить — брось.

184

Буква й долгое время не имѣла мѣста въ русской
азбукѣ. Я нашелъ, что она также есть половина и,
какъ й, употребляясь только послѣ согласныхъ: ель,
вещь. Это видно и изъ приведенныхъ выше пове-
лительныхъ наклоненій: когда предъидущая окон-
чательная буква есть гласная, полагается й: имѣй.
Въ родительномъ падежѣ именъ женскаго рода
множественнаго числа, слово пуля имѣетъ пуль, а
свая, свай. И здѣсь явствуетъ близость буевъ и и е:
послѣдняя буква иногда превращается въ й и ї:
валекъ, валька; паекъ, пайка.

Буквы полугласныя важны для насъ особенно
потому, что опъ служатъ къ составленію дву-
гласныхъ, особенно й, или й, почему Шлецеръ
назвалъ наши двугласныя буквы litterae jeratae,
т. е. буквами съ єрикомъ. Это отличительное свой-
ство славянскихъ языковъ. У Грековъ, Римлянъ,
Нѣмцевъ присовокупляется иногда къ гласнымъ
буквамъ, впереди ихъ, буква h: греческое ἡπτεῖ
латинское heros, ныменкія Hebd, Haur. У насъ
иѣтъ этого придыханія (aspiration). За то наши
гласныя буквы нерѣдко принимаютъ єрикъ; на-
примѣръ, изъ славянскаго азъ, сѣдалось язъ, и по-
томъ осталось я: отъ этого мы имѣемъ очень мало
словъ начинающихся буквою a, не болѣе девяти.
Изъ олень, осень, озеро, произошли елень, есень, езеро;
изъ удоліе, юдолѣ, изъ узы, юзы, союзъ; самая
буква и принимаетъ въ началѣ єрикъ: мы гово-
римъ ихъ. Исторія языковъ показываетъ намъ,
что двугласныя сначала произносились отдельно,
а потомъ сливлись въ одну букву. Такъ было и

186

ная: мы говоримъ: ель, есть, а не эль, эсть. Для
выраженія чистаго звука, введена, въ началѣ XVIII
вѣка, буква э, употребляемая въ началѣ немно-
гихъ русскихъ словъ: этотъ, эй, эхъ, и въ сло-
вахъ иностранныхъ, въ началѣ: эпопея, эклога,
и послѣ гласныхъ: поэтъ, Гаэта. Неимѣніе этой
буквы было виною, что многія иностранныя слова
получили у насъ произношеніе неправильное, на-
примѣръ: Европа, Египетъ, ехидна, евнухъ, вм.
Европа, Эгипетъ, эхидна, евнухъ. Нѣкоторые гра-
мотѣи наши дынынѣ упорствуютъ въ принятіи
буквы э. Напрасно: ею означается опредѣлен-
ный звукъ.

Звукъ о въ соединеніи съ ърикомъ составляетъ
двугласную йо, также не имѣющую особаго своего
знака. Карамзинъ сталъ употреблять е съ двумя
точками (ë). Это хорошо послѣ согласныхъ, напри-
мѣрѣ: береза, слезы, но нельзя писать, напри-
мѣрѣ, маеръ. Въ этомъ случаѣ пишутъ: йо или
іо (маіоръ). И такъ я рѣшился поставить двуглас-
ный звукъ ё или е соотвѣтствующимъ гласному
звуку о, тѣмѣ болѣе, что они часто пэмѣняются
другъ въ друга, какъ мы увидимъ въ послѣдствіи.

Остается звукъ л, камень преткновенія нашихъ
полуграмотныхъ писакъ. Этотъ звукъ есть дву-
гласный, составленный изъ ърика, или и, в глас-
наго чистаго э, не ё. Сложность эта явствуетъ
изъ польскаго языка, гдѣ звукъ лъ выражается
буквами іе. Но къ которымъ звукамъ принадле-
житъ эта буква, къ твердымъ или къ мягкимъ? По
нашему мнѣнію, она составляетъ между ими сре-

187

дину, можетъ назваться звукомъ среднимъ. При-
чины и необходимость этого размѣщенія гласныхъ
буквъ покажемъ въ послѣдствіи, при разсмотрѣніи
сочетанія согласныхъ звуковъ съ гласными.

Теперь приступимъ къ буквамъ согласныи. Если
гласный звукъ есть необходимое вещество для
произведенія голоса, то измѣненія его органами рта
служатъ къ проявленію звуковъ, свойственныхъ го-
лосу человѣческому, или членообразныхъ. Звуки
согласные составляютъ какъ бы скелетъ, тѣло язы-
ка, а гласныя вдыхаютъ въ него жизнь и душу.
Но въ составленіи и изображеніи словъ, главную
роль играютъ согласныя буквы: есть языки, на-
примѣръ, арабскій, еврейскій, въ которыхъ глас-
ныя вовсе не пишутся. И у насъ, если я напишу:
е о й, никто не догадается, что я хочу сказать, ме-
жду тѣмъ, какъ въ начертаніи: чѣ л, не трудно
узнать слово человѣкъ. Нѣ которые писатели утвер-
ждаютъ, что согласными буквами выражается су-
щество, предметъ, а гласною придается ему каче-
ство, свойство, отличительный характеръ. Выше
сего уподобили мы органы полости рта, въ кото-
рой образуются согласные звуки, флейтъ съ ея сква-
жинами, или ладами, и клапанами. У всѣ хъ наро-
довъ въ свѣтѣ, лѣствица согласныхъ звуковъ про-
стируется отъ устья горла до губъ включительно,
но раздѣленія и точки дѣйствія органовъ на этой
липіи располагаются различно. Напримѣръ: звукъ
х есть у Испанцевъ, у Русскихъ и у Нѣмцевъ.
Испанцы произносятъ его изъ горла, напримѣръ:
Кихотъ. Русскіе мягче: холмъ, хижина, харя.

188

Нѣмцы еще мягче: Licht, machen. Русскій человѣкъ скажетъ: лихтъ, махенъ. Нѣмецъ произноситъ русски: гарашо, голмъ. Такъ и съ прочими буквами: упражняя съ дѣтства одну часть органа, мы ослабляемъ дѣйствіе другой, которая приводится въ двишеніе у чужестранцевъ, и когда органы окрѣпнутъ, не можемъ пользоваться ею. Самыя крайнія точки этой линіи суть: наименованная нами испанская буква х, и греческая и англійская буква вита, или th (θ), произносимая удареніемъ языка во впѣшнюю сторону зубовъ.

Мы сказали, что части полости рта, въ которой
образуются согласныя, суть гортань, языкъ и гу-
бы. Содѣйствуютъ этому образованію небо, зубы
и отчасти носовое отверзтіе. И такъ, согласныя
буквы, по свойству производящихъ оныя органовъ,
суть:

1. Гортанныя к, г, х.

2. Язычные:

Съ содѣйствіемъ
1) поднебья: т, д, л, р.
2) носоваго отверзтія: н.
3) зубовъ: с, з, ш, ж.

3. Губные: п, б, ф, в, м.

Буквы ц, ч, ш суть сложныя изъ тс, тш, и
шч, и принадлежатъ къ язычнымъ, образуемымъ
при содѣйствіи зубовъ.

Между тѣмъ, сего дѣленія недостаточно: мы
должны найти такое, въ котором отличалась бы
каждая буква, какъ въ гласныхъ.

Первое различіе согласныхъ буквъ происходитъ
отъ органовъ, которые изъ производятъ. Дру-

189

гое различіе происходитъ отъ различнаго ихъ про-
изношенія, присоединеніемъ къ нимъ полугласнаго
звука, и густаго или тонкаго придыханія, съ
большимъ или мѣнымъ напряженіемъ.

При произнесеніи всякой согласной буквы, слы-
шится въ ней едва примѣтный звукъ, какъ бы
отъ присовокупленія полугласной г; напримѣръ:
къ, въ. Если этотъ звукъ слышится предъ соглас-
нымъ звукомъ, буква называется плавною, на-
примѣръ: лъ, мъ, нъ, ръ. Плавныя буквы могутъ
быть продолжены безъ гласной буквы. Если же
звукъ полугласный слѣдуетъ за согласною, она
именуется нѣмою: къ, тъ, пъ. Нѣмыя буквы
произносятся отрывисто, и не могутъ быть про-
должены наподобіе плавныхъ. Звукъ этотъ, со-
провождающій букву нѣмую, можетъ быть твер-
дый или мягкій, иначе густой или тонкій, и отъ
этого происходитъ дѣленіе буквъ нѣмыхъ на соб-
ственно нѣмыя и среднія. Въ первомъ случаѣ на-
ходятся поименованныя нами: к, т, н; въ послѣд-
немъ: г, д, б. Сверхъ того сіи буквы могутъ быть
произносимы съ придуваніемъ, или придыханіемъ
густымъ: х, ф, и мягкимъ: в. Высшая степень
этого придыханія, густаго или тонкаго, явствуетъ
въ буквахъ: з и ж, с и ш, которые производятся
сжатіемъ дыханія между языкомъ и зубами. Буквы
з и ж, с и ш, различаются тѣмъ, какимъ образомъ
языкъ ударяетъ въ зубы, остро или тупо. Эти
буквы можно назвать согласнымъ дыханіемъ.

Всѣ исчисленныя нами раздѣленія видны въ слѣ-
дующей таблицѣ:

190

<table><thead><tr><th rowspan="3">ОРГАНЫ.</th><th colspan="7">БУКВЫ.</th></tr><tr><th rowspan="2">1. ПЛАВ-<br>НЫЯ.</th><th colspan="4">2. НЪМЫЯ.</th><th colspan="2">3. СОГЛАС-<br>НОЕ<br>ДЫХАНІЕ.</th></tr><tr><th>Нъ-<br>мыя.</th><th>Сред-<br>нія</th><th>Гу-<br>стымъ.</th><th>Тон-<br>кімъ.</th><th>Гу-<br>стое.</th><th>ОН-<br>КОЕ.</th></tr></thead><tbody><tr><td>1. ГОРТАНЬ.</td><td></td><td>К</td><td>Г</td><td>Х</td><td>—</td><td>(h)</td><td></td></tr><tr><td rowspan="4">2. ЯЗЫК Ы.</td><td>Съ под-<br>небьемъ.</td><td>Мяко.<br>Гвердо.</td><td>Л<br>Р</td><td>Т</td><td>Д</td><td>(Ө)</td><td>—</td><td></td></tr><tr><td>Съ носовымъ от-<br>верзіемъ.</td><td></td><td>Н</td><td></td><td></td><td></td><td></td><td></td></tr><tr><td>Съ зуба-<br>ми.</td><td>Остро.<br>Тупо.</td><td></td><td></td><td></td><td></td><td></td><td>С 3<br>Ш Ж</td></tr><tr><td>3. ГУБЫ.</td><td></td><td>М</td><td>П</td><td>Б</td><td>Ф</td><td>В</td><td></td></tr></tbody></table>

Пополнимъ это обозрѣніе замѣчаніями: во второй верхней клѣткѣ справа слѣдовало бы находиться буквѣ h, или собственному густому дыханію, но этого звука въ Русскомъ Языкѣ нѣтъ. Буква ө помѣшена здѣсь въ той силѣ, которую она имѣла у Грековъ, произносясь, какъ англійская th. У насъ, какъ извѣстно, она равносильна буквѣ ф. Она такъ произносилась и у нѣкоторыхъ

191

греческихъ племенъ. Буквы сложныя: ц, ч, ш, относятся къ окончательнымъ ихъ: с и ш.

Предложенные здѣсь дѣленія и размѣщенія буквъ суть отнюдь не произвольныя: они основаны на существенномъ свойствѣ звуковъ, и встрѣчаются во всѣхъ языкахъ. Дѣленія эти отнюдь не лишнія: на нихъ утверждены строеніе и измѣненіе всѣхъ словъ, и изъ нихъ проистекаютъ правила произношенія и правописанія.

Гласные звуки, сливаясь между собою и съ полугласными, составляютъ двугласныя буквы, какъ мы видѣли выше. То же находимъ и въ согласныхъ: они сливаются между собою, и отъ частаго употребленія въ этомъ сліяніи производятъ двойныя буквы согласныя, въ которыхъ однимъ начертаніемъ изображены два или три слитые звука, какъ-то: тс въ ц, тш, въ ч, шч, въ щ. При сліяніи согласныхъ, главное правило состоитъ въ томъ, что изъ нѣмыхъ и придуваемыхъ сливаются буквы одного дыханія, твердаго или мягкаго, а буквы плавныя, въ которыхъ, какъ мы видѣли, дыханіе не различается, сливаются со всемкими; напримѣръ:

Нѣмыя и придуваемыя между собою:

<table><thead><tr><th>асп,<br>успѣш</th><th>аст,<br>кость</th><th>аск<br>воскъ</th><th>азб<br>возбуди</th><th>азд<br>звлзда</th><th>азг<br>мозги</th></tr></thead><tbody><tr><td>спа<br>спать</td><td>ста<br>стать</td><td>ска<br>слашъ</td><td>зба<br>збавить</td><td>зда<br>здавать</td><td>зга<br>згадить</td></tr><tr><td>шпа<br>шпали</td><td>шта<br>штыкъ</td><td>шка<br>шкатулка</td><td>жба<br>жбанъ</td><td>жда<br>ждать</td><td>жга<br>жгу</td></tr></tbody></table>

193

Придуваемыя и дыханія.

<table><tr><td>вспа</td><td>вста</td><td>вска</td><td>взба</td><td>взда</td><td>взга</td></tr><tr><td>вкра</td><td>вкла</td><td>вкна</td><td>вгра</td><td>вгла</td><td>вгна</td></tr><tr><td>аспв</td><td>аств</td><td>аскв</td><td>азбв</td><td>аздв</td><td>азгв</td></tr><tr><td>артв</td><td>алтв</td><td>антв</td><td>ардв</td><td>алдв</td><td>андв</td></tr><tr><td>скра</td><td>скла</td><td>скна</td><td>скма</td><td>згра</td><td>згла</td><td>згна</td><td>згма</td></tr><tr><td>стра</td><td>стла</td><td>стна</td><td>стма</td><td>здра</td><td>здла</td><td>здна</td><td>здма</td></tr></table>

Присовокупленіе плавныхъ.

<table><tr><td>аспр</td><td>астр</td><td>аскр</td><td>азбр</td><td>аздр</td><td>азгр</td></tr><tr><td>арск</td><td>алск</td><td>анск</td><td>амск</td><td>арзг</td><td>алзг</td><td>анзг</td><td>амзг</td></tr><tr><td>мста</td><td>мска</td><td></td><td>мзда</td><td>мзга</td><td></td></tr><tr><td>мкла</td><td>мкна</td><td></td><td>мгла</td><td>мгна</td><td></td></tr></table>

Четверныя буквы составляются такъ же: или придуваемая буква присоединяется къ согласному дыханію:

<table><tr><td>вскра</td><td>вскла</td><td>вскна</td><td>взгра</td><td>взгла</td><td>взгна</td></tr><tr><td>вспра</td><td>вспла</td><td>вспна</td><td>взбра</td><td>взбла</td><td>взбна</td></tr></table>

или плавная становится па противоположной сторонѣ гласной, т. е. въ концѣ:

австр австн австл авздр авздн авздл

Изъ сихъ сочетаній можно вывести слѣдующія правила:

1. Сказанное выше, что могутъ сочетаться между собою только буквы одного дыханія, т. е. густыя съ густыми, тонкія съ тонкими. По сей причинѣ мы пишемъ: избавить, издревле, изгнать — и исполнить, искоренить, истребить. По этой же причинѣ, хотя не всегда пишемъ, а говоримъ: сталъ, спать, скука, и зданіе, збавить, згол

13

194

нять. Въ первомъ случаѣ правописаніе слѣдуетъ
производству словъ, въ послѣднемъ произношенію.
Вообще здѣсь разсматриваемъ мы буквы въ отно-
шеніи къ ихъ собственному звуку и внутренней
силѣ: правописаніе дѣло иное.

2. Буква в составллетъ исключеніе: къ ней мо-
гутъ быть присовокупляемы спереди буквы вся-
каго дыханія, напримѣръ сва, зва, ква, гва, хва,
тва, два. Это происходитъ оттого, что твердая,
соотвѣтствующая ей, буква ф не свойственна Рус-
скому Языку: вы не найдете ея ни въ одномъ
русскомъ словѣ, происходящемъ изъ славянскаго.
Она слышна только тогда, когда буква в предше-
ствуетъ согласной густой (вта, авс, вка, произно-
сятся: фта, афс, фка), или находится въ концѣ
слова: ровъ (рофь) левъ (легфь).

3. Буквы плавныя (л, н, р, м) могутъ сочета-
ваться съ буквами всѣхъ органовъ.

4. Въ исчисленныхъ нами формахъ и въ дру-
гихъ подобныхъ имъ, найдутся, можетъ быть, со-
вокупленія буквъ, не существующія въ языкѣ, но
всѣ онѣ составлены по свойству языка, и воз-
можны.

5. Въ Русскомъ Языкѣ гораздо употребительнѣе совокупленіе буквъ густаго дыханія, нежели тон- каго. По этой причинѣ придуманы въ азбукѣ осо- быя буквы, для выраженія сложныхъ согласныхъ твердыхъ, какъ-то: и, ч, ш, а соотвѣтствующія имъ тонкія: дз, дж, ждж, не имѣютъ особыхъ знаковъ.

195

6. Буквы придуваемыя и согласныя дыханія (х, ф, в, г, с, ж, ш) имţютъ болѣе противу другихъ гласности, и потому могутъ стоять, въ началѣ сложной буквы или въ концѣ ея, въ четвертомъ мѣстѣ отъ гласной. Всего же ближе къ гласнымъ буквам плавныя (л, н, р, м): онѣ обыкновенно отдѣляютъ отъ гласной дыханія, придуваемыя, пѣмыя и среднія буквы. — Въ началѣ сложныхъ буквъ полагается изъ плавныхъ только м (мзда, мѣта, мѣга), по той причинѣ, что она произносится губами, и ближе другихъ подходить къ гласности. Р также имѣтъ свой звукъ, и можетъ быть въ началѣ, напримѣръ рѣы, но и л въ этомъ случаѣ не бываютъ. Отличительное свойство сихъ двухъ буквъ состоитъ въ томъ, что онѣ служатъ посредницами въ сочетаніи разныхъ согласныхъ буквъ съ гласными, и потому могутъ быть названы вспомогательными; напримѣръ, въ словахъ: люб-л-ю, под-н-имать къ н-ему. Объ этомъ будетъ говорено въ послѣдствіи.

7. Мы видѣли выше, что предъидущая изъ двухъ согласныхъ буквъ принимаетъ свойство послѣдующей, т. е. становится густою или тонкою: испить, здать, и т. п. Такое же превращеніе слушается, когда столкнутся двѣ буквы одного органа, и разнаго дыханія: тонкая предъ густою превращается въ густую; густая предъ тонкою въ тонкую, и происходитъ удвоеніе буквъ; напримѣръ: сзади, сжимать, произносятся: ззади, жжимать; идти, изсохнуть, произносятся: итти, иссохнуть.

Оканчиваемъ обозрѣніе начальныхъ звуковъ, или буквъ, и переходимъ къ отдѣленію

196

О СЛОГАХЪ.

Соединеніемъ буквъ согласныхъ составляется оставъ, или скелетъ слова, видимый, когда онъ изображенъ буквами, но еще не явственный слуху. И для объясненія сихъ совокупленій буквъ согласныхъ, мы должны были заимствовать гласную a. Гласная буква даетъ жизнь слову; это то же, что глаголъ въ частяхъ рѣчи: онъ можетъ быть и опускаемъ, но вездѣ подразумѣвается.

Для составленія слога, необходима гласная буква, стоящая ли отдельно или соединенная съ согласными.

Здѣсь должно замѣтить, что мы не принимаемъ въ разсужденіе, чистая ли это гласная буква или двугласная; каждая изъ нихъ произносится однимъ дыханіемъ, слѣдственно имѣетъ силу гласной. Также нѣтъ надобности различать простыя и сложныя согласныя буквы.

Слоги бываютъ прямые, средніе и обратные: прямой начинается согласною, и оканчивается гласною буквою (ба, дра, скла); обратный начинается согласною, и оканчивается гласною (об, пъст); въ среднемъ гласная находится между согласными: рот, стол, друг.

Совокупленіе согласныхъ съ гласными, по правиламъ языка, называется складомъ.

Буквы, въ практическомъ отношеніи, т. е. какъ начала, служащія къ составленію склада, имѣютъ особое дѣленіе, основанное, во-первыхъ,

198

k

p

к

x

т

ш

с

г

(h)

д

ж

з.

Сложныя буквы: ц, ч, ш, суть твердыя. Буква
ө не входитъ въ составъ русскихъ складовъ.

На основаніи сихъ дѣленій, правила сочетанія
буквъ, для составленія слога, суть слѣдующія:

1. Шипящія согласныя (ж, ч, ш, ш) совокупляются только съ гласными: а, е, у, и.

2. Язычная (ц) съ гласными: а, е, у, ы.

3. Гортанныя (г, к, х) съ гласными: а, о, у, и.

4. Буква ў можетъ слѣдовать за всѣми согласными.

5. Губныя (б, в, м, п, ф) не терпятъ за собою
буквы ю, и при сочетаніи съ нею употребляютъ
вспомогательную л; напримѣръ: любить, люблю;
славить, славлю; топить, топлю; томить, томлю.

6. Полугласная Ь не можетъ слѣдовать за гортанными (г, к, х), ни за язычною (ц). Различіе звука буквъ полугласныхъ (ъ и ь) совершенно теряется послѣ шипящихъ, т. е. въ словахъ: мечь и ночь, дрожь и сторожь, влещь и свѣщь, не слышно различія между ъ и ь.

Исключенія. 1. Буква о иногда слѣдуетъ за шипящими, въ окончательныхъ слогахъ, пмѣющихъ надъ собою удареніе: хорошо, отцовскій. 2 Буква ю иногда слѣдуетъ за губными, безъ вставочной л (голубую, червю).

Должно замѣтить, что сіи правила не относят-

199

ся къ словамъ, заемствованнымъ изъ иностран-
ныхъ языковъ, и къ именамъ фамильнымъ: они
пишутся по произношенію: грація, медицина, Ижо-
ра, Сенъ-Жюльненъ, Клехта, кеньга, генералъ.

Мы видимъ изъ сихъ правилъ и примѣровъ, что
есть буквы, которые не могутъ еливаться съ нѣ-
которыми другими. Какъ же быть, когда, при
составленіи слога или слова, сойдутся несочетавае-
мыя буквы? Тогда между ими полагается вставоч-
ная вспомогательная буква, (какъ мы видѣли выше,
л, между б и ю), или же которая нибудь изъ буквъ
превращается въ соотвѣтствующую ей, другую.

Гласныя и полугласныя буквы въ семъ случаѣ
превращаются:

1) я послѣ ж, ч, ш, щ, ц, г, к, х, — въ а.

2) ю послѣ ........................... — въ у.

3) о, послѣ ж, ч, ш, щ, ц, — въ е.

4) ы, послѣ ж, ч, ш, щ, г, к, х, — въ и.

5) е, послѣ г, к, х — въ о.

6) ю, послѣ і, — въ и.

7) ь, послѣ г, к, х и ц, — въ ю.

8) полугласная ь, послѣ гласныхъ, въ й.

Первыя пять правилъ основаны на вышеизло-
женной несочетаемости нѣкоторыхъ согласныхъ, а
шестое происходитъ отъ свойства буквы ю, кото-
рая состоитъ изъ буквъ ie; по присовокупленіи
къ нимъ еще одного i, выходитъ iie, и эти два і
заглушаютъ звукъ ю: напримѣръ: въ Россіи. Но ко-
гда предпослѣдняя буква і сокращается въ ю, въ вступ-
аетъ въ свои права. Должно писать: въ рѣшеньѣ,
а не въ рѣшеньи; о продолженьіѣ, а не о продолж-

200

женьи. Это явствуетъ въ томъ случаѣ, когда уда-
реніе падаетъ на послѣднюю букву, и она дѣлает-
ся явственною, напримѣръ: въ семьль, на скамьль.

Кромъ этого необходимаго измѣненія буквъ глас-
ныхъ, случаются еще слѣдующія:

1. А превращается въ о, при переходѣ словъ церковно-славянскихъ въ Русскій Языкъ; напримѣръ: глава, голова; городъ, градъ. Это измѣне-
ніе случается и въ русскихъ словахъ: равный, ровный; валы, волны; ростъ, расту; говорилъ, го-
варивалъ; погубить, пагуба.

2. Е превращается въ о, и обратно о въ е. Церковно-славянскія слова: единъ, езеро, есень, елень, пишутся и произносятся по-русски: одинъ, озеро, осень, олень. Еще: теплъ, топить; лежать, ложе; водить, вести. — Буква е, какъ извѣстно, произносится въ нѣкоторыхъ случаяхъ, какъ ё; ёлка, берёза. Послѣ шипящихъ буквъ слышится, въ семъ случаѣ, чистое о: желтъ, челнѣ, щетка, произносятся: жолтъ, чолнѣ, щотка.

3. Я, при переходѣ изъ церковнаго въ Русскій Языкъ, превращается въ ю: ясти, ъсть; обрящу, обрѣтаю.

4. О и ы смѣшиваются иногда съ у; напримѣръ: супругъ, сумракъ, супостатъ; студъ, стыдъ; духъ, дыханіе.

Иногда гласныя буквы переходятъ въ полѣ-
гласныя: твердыя въ твердую, мягкія въ мягкую,
а именно: 1) о въ тѣ, въ словахъ, во, со, ко, обо,
2) е, л, и въ й и ь: маленекъ, маленькій; паекъ,
пайка; моюсь моюсь.

201

Гласная у, близкая къ согласнымъ, легко превращается въ согласную в; напримѣръ, отъ заутра произошло завтра.

Измѣняемость буквъ согласныхъ бываетъ двоякая: буква мягкая превращается въ твердую того же органа, и обратно; или буква одного органа переходитъ въ букву другаго, твердая въ твердую, мягкая въ мягкую.

Первый случай происходитъ при составленіи слововъ, или при совокупленіи гласныхъ; а именно: а) мягкія буквы (б, в, г, д, ж, з) получаютъ произношеніе твердыхъ (п, ф, к, т, ш, с) въ концѣ словъ и передъ другими твердыми, (слова: бобъ, ровъ, рогъ, садъ, ножъ, возъ, обточенъ, произносятся: бопъ, рофъ, рокъ, сатъ, ношъ, восъ, опточенъ); б) твердая буква с передъ мягкими превращается въ мягкую з (сдъланъ, сбавленъ, произносятся: здъланъ, збавленъ).

Второй случай находимъ въ различныхъ измѣніяхъ словъ, въ нижеслѣдующемъ порядкѣ:

<table><tr><td>Гортанная</td><td>г</td><td>превращается</td><td>въ ж</td></tr><tr><td>—</td><td>к</td><td>—</td><td>въ ч.</td></tr><tr><td>—</td><td>х</td><td>—</td><td>въ ш.</td></tr><tr><td rowspan="3">Зубная</td><td>д</td><td>—</td><td>въ ж.</td></tr><tr><td>—</td><td>иногда</td><td>въ жд.</td></tr><tr><td>т</td><td>—</td><td>въ ч.</td></tr><tr><td>—</td><td>—</td><td>иногда</td><td>въ ш.</td></tr><tr><td>Шепелеватая</td><td>з</td><td>—</td><td>въ ж.</td></tr><tr><td>—</td><td>с</td><td>—</td><td>въ ш.</td></tr><tr><td rowspan="3">Сложная</td><td>ч (тс)</td><td>—</td><td>въ ч.</td></tr><tr><td>ск</td><td>—</td><td>въ ш (шч)</td></tr><tr><td>ст</td><td>—</td><td>въ ш (шч)</td></tr></table>

202

Примѣры: нога, ножка; рука, ручка; пахать, пашу; сидѣть, сижу; судить, сужденіе; катить, кичу; обратить, обращу; возить, вожу; носить, ношу; отец, отеческій; искать, ищу; простъ, проще.

Изъ этого видно, что измѣняются только буквы гортанныя, зубныя и шепелеватыя, что всѣ онѣ превращаются въ буквы шипящія, и что буквы поднебныя и губныя этому измѣненію не подвержены.

Здѣсь оканчивается изложеніе механическихъ элементовъ слова. Мы видѣли, какимъ образомъ разные звуки, гласные и согласные, соединяются между собою, измѣняются и переходятъ изъ одного въ другой. Видѣли, какъ гласная буква даетъ жизнь согласнымъ, составляя съ ними слогъ; но эта жизнь есть еще животная, безмысленная. Это еще языкъ попугая и скворца: въ немъ есть звуки, соединенные между собою по законамъ строения нашихъ органовъ, но нѣтъ того, что даетъ имъ душу, нѣтъ мысли. Лишь только мысль проникнетъ въ эту стройную, но еще не имѣющую значенія массу, родится слово — облеченіе душевыхъ нашихъ движенийъ видимымъ тѣломъ, коечная точка, довершеніе всего, что мы видѣли и разбирали донынѣ.

## О СЛОВАХѣ.

Слово есть простой или сложный звукъ голоса человѣческаго, которымъ выражается какое либо понятіе или чувствованіе. Здѣсь является полярность въ совокупленіи началъ противоположныхъ:

203

слово, состоящее изъ двухъ началъ, веществен-
наго, звука, и духовнаго, мысли, слѣдуетъ раз-
сматривать въ сихъ двухъ отношеніяхъ.

Въ вещественномъ отношеніи, слово состоитъ изъ
одного или изъ двухъ и болѣе слоговъ, и посему
слова раздѣляются на односложныя и многослож-
ныя. Число слоговъ опредѣляется въ словѣ чи-
сломъ гласныхъ буквъ.

Слогъ, какъ мы сказали выше, соединяется
однимъ общимъ дыханіемъ, то есть гласною бук-
вою. Въ словѣ же слоги его совокупляются по-
средствомъ ударенія. Тутъ проявляется дѣйствіе
живительной мысли: она отличаетъ, для выраже-
нія своего, одинъ изъ нѣсколькихъ слоговъ, а
прочіе оставляетъ какъ бы въ тѣни, зависящими,
вспомогательными. Она употребляетъ удареніе и
для различія разныхъ словъ (мўка, мукá; подать,
подать), или разныхъ обстоятельствъ слова: моря,
моря; лицá, лійца, и т. д.

Въ каждомъ словѣ бываетъ одно удареніе. Слогъ,
надъ которымъ оно находится, можно называть
высокимъ, а всѣ прочіе слоги низкими. Слоги съ
удареніемъ прежде пазываемы были долгими, а
безъ ударенія, краткими. Это было неправильно:
количество, долгота и краткость, буквъ не есть
удареніе: оно существуетъ въ языкахъ греческомъ,
латинскомъ, нѣмецкомъ, французскомъ; напри-
мѣръ: pâte и patte; Schoof, schoß, wohl и soll. У
насъ этого нѣтъ: у насъ есть только удареніе,
зависящее не отъ самой буквы, а отъ положенія
я въ словѣ.

204

Разсмотримъ теперь слово, какъ выраженіе мы-
сли, и повторимъ нѣкоторые изъ прежнихъ на-
шихъ выводовъ.

Первыми словами младенчествующаго человѣка
были междометія, состоявшія большею частію изъ
одной гласной буквы. Потомъ возникло подража-
ніе звукамъ, слышимымъ въ природѣ, скорости
или медленности движеній; наконецъ эти звуки
стали выражать и предметы отвлеченные. И ме-
ждометія и другія слова, составленныя въ началѣ
языка, были односложныя. Эти слова могутъ
назваться коренными.

При ближайшемъ разсмотрѣніи состава и измѣ-
ненія словъ, находимъ, что всѣ слова происхо-
дятъ отъ словъ коренныхъ, или корней. Корень
есть первоначальный слогъ, служившій къ соста-
вленію слова. Случается, что онъ утратилъ свое
знаменованіе, иногда лишился всякаго смысла,
и исчезъ въ языкѣ, а прошшедія отъ него слова
существуютъ и размножаются. Корень слова со-
стоитъ преимущественно изъ согласныхъ буквъ.
Гласная придается къ нему только для облегченія
произношенія; напримѣръ, корень словъ: моръ, ме-
реть, мру, есть мр. Буквы согласныя служатъ въ
образованіи, слова для выраженія существа, вещи,
постоянно пребывающихъ, а гласныя для изобра-
женія чувства, свойства, качества преходящаго.

Изъ этихъ односложныхъ корней производят-
ся слова посредствомъ присовокупленія къ нимъ,
въ началѣ и концѣ, другихъ корней, опредѣляю-
щихъ смыслъ главнаго корня, означающихъ отно-

205

шенія выражземаго имъ существа, и т. д. И такъ корни словъ бываютъ двоякіе: главные и прида- точные. Первые означаютъ предметъ, существо, его свойства; послѣдніе служатъ въ выраженію отношеній предметовъ и качествъ между собою. — Для того, чтобы родилось отношеніе, предметы должны уже существовать: по сей причинѣ прида- точные корни произошли позже главныхъ. Отноше- ніе не такъ значительно, какъ предметъ: по этому прида- точные корни короче главныхъ; иногда со- стоятъ они изъ одной гласной или полугласной бук- вы. — Присовокупляясь къ слову въ началѣ или въ концѣ, они бываютъ предъидущіе или послѣ- дующіе. Послѣдующій корень означаетъ преиму- щественно преходящее отношеніе, а предъидущій постоянное, всегдашнее.

Слово, произшедшее непосредственно отъ корня, называется первообразнымъ. Всѣ прочія именуются производными.—Слова, составленныя изъ главныхъ корней, и означающія самый предметъ или его дѣйствіе, качество, суть знаменательныя, и назы- ваются частями рѣчи; придачный корень, су- ществующій отдѣльно, именуется частицею рѣчи, или словомъ вспомогательнымъ.

Возьмемъ въ примѣръ слово вода. Главный ко- рень его есть вод, а если исключимъ о, вд или, по свойству буквы в, уд. Отъ этого корня произошло первообразное слово вода. Оно сходно съ санскрит- скихъ уда, греческимъ ὀδας, латинскими unda и vadum, готскимъ wato, нѣмецкимъ Wäster, англій- скимъ water, французскимъ onde. Это слово уже

206

не корень: въ немъ придаточный корень а показы-
ваетъ, что оно есть существительное, и рода жен-
скаго. Прибавимъ корень ный, выйдетъ имя ка-
чественное, производное водный. Хотимъ ли выра-
зить отсутствіе воды въ чемъ либо, прибавимъ
предъидущій корень без: выйдетъ безводный. —
Слова: вода, водный, безводный, суть части рѣчи,
знаменательныя слова, а безъ слово вспомогатель-
ное, частица рѣчи. — Главные корни могутъ сли-
ваться между собою, и такимъ образомъ раждаются
сложныя слова; напримѣръ: изъ главныхъ корней
вода и много, можно составить слова многоводіе,
многоводный: эти слова суть сложныя въ проти-
воположность простымъ: вода и много.

Русскій Языкъ, какъ мы неоднократно гово-
рили, происходя непосредственно отъ кореннаго
славянскаго, строже всѣхъ прочихъ живыхъ язы-
ковъ Европы слѣдуетъ правиламъ произведенія
и составленія словъ. Почти всѣ слова его можно
отнести къ началамъ, которые находимъ не только
въ союменныхъ съ нимъ языкахъ славянскихъ,
но и въ языкахъ германскихъ, латинскихъ и
греческомъ, имѣющихъ одно съ нимъ происхо-
женіе изъ Азіи, равно какъ и съ коренными
языками азіятскими.

Главные корни русскихъ словъ, общіе всѣмъ
славянскимъ, бываютъ трехъ родовъ: 1. Гласныя
или согласныя буквы, или слоги прямые, изъ со-
гласной съ гласною также и съ полугласною: я,
а, о, у, м, н, т, ты, мы, ай, ой. 2. Обратный
слогъ съ полугласною: бой, лай. 3. Обратный слогъ

207

въ три буквы, и средній въ четыре и болѣе: одр,
иск, брус; скло, мгла; плот, перст, ствол.

Придаточные предъидущіе суть такъ именуемые предлоги: без, воз, во, до, на, и проч.

Придаточные послѣдующіе очень многочисленны. Мы найдемъ ихъ при разборѣ частей рѣчи въ подробности. Должно здѣсь только замѣтить, что послѣдующіе корни всѣ оканчиваются на гласную или полугласную букву, а на согласную никогда.

При образовании словъ изъ корней, наблюдаются исчисленныя нами правила сочетанія и измѣнія буквъ. Сверхъ того вставляются нѣкоторыя буквы, служащія связью, цементомъ между разными корнями. Эти буквы суть: изъ гласныхъ, о и е; изъ согласныхъ, л и и. Онъ называются вспомогательными; напримѣръ: об-о-зрѣть, муж-е-ство, с-н-имать; дос-о-къ, нож-е-къ, и т. д. Случается также, что буквы исключаются; напримѣръ: в послѣ б (вмѣсто обвязанъ, говорятъ обязанъ); д, въ (д) мѣ, пѣ (д) мѣ, увѣр (д) нуть); о и е, хох-о) латый; ор (е) ліный. Буква е, послѣ л, превращается въ ь: л (ь) віный). — Для облегченія произношенія, полагаются вспомогательныя буквы и въ самомъ началѣ слова: сотчина, вотчимѣ, во-семь, вм. отчина, отчимѣ, осемь. Вмѣсто ржаной, говорятъ оржаной.

На основаніи сихъ правилъ, съ немногими уклененіями въ частностяхъ, нѣсколько сотъ первоначальныхъ корней произвели въ теченіе вѣковъ многія тысячи словъ; нѣкоторыя изъ нихъ такъ измѣ-

208

нились и уклонились отъ своихъ началъ, что очень трудно доискаться истиннаго ихъ происхожденія. Впрочемъ исчисленіе ихъ есть дѣло не грамматики, а словопроизводнаго лексикона. — Основаніе ему положено въ Трудахъ Императорской Россійской Академіи. Приведемъ въ примѣръ одно слово свѣтъ, которое произошло отъ корня вѣт, и пустило отъ себя вѣтви: свѣтъ, свѣча, свѣща, свѣтать, свѣтить, свѣтлѣть, свѣтло. Отъ нихъ происходятъ до семидесяти словъ.

Въ примѣръ того, какъ должно разлагать слова по ихъ происхожденію, возьмемъ небольшой периодъ изъ ІХ тома Исторіі Государства Россійскаго:

Царь слышалъ о Филиппѣ: дарилъ его монастырю сосуды драгоцѣнные, жемчугъ, богатыя ткани, земли, деревни, помогалъ ему деньгами въ строеніи каменныхъ церквей, пристаней, гостиницѣ, плотинѣ.

Царь. Слово, происшедшее отъ латинскаго Caesar, исключеніемъ первой гласной буквы (Czar), какъ оно пишется у южныхъ Славянъ.

Слышалъ. Корень слых; измѣненіе ы на у, х на и; алъ придаточныі корень, окончаніе глагола въ про-шедшемъ времени.

О: Корень придаточный, частьца рѣчи.

Филиппъ. Слово греческое.

Дарилъ. Корень дар, въ санскритскомъ да, въ пер-сидскомъ дадами; въ греческомъ δῶρον; въ латин-скомъ дâge; и.тъ, придаточный корень, окончаніе гла-гола въ прошедшемъ времени.

Его. Корепное слово, вспомогательное, измѣнившееся отъ давнішняго употребленія

209

Монастырю, съ греческаго μουασηριον. Слово это
перешло къ намъ со введеніемъ Христіанской Вѣры.
Греческая буква η, превратилась въ ы.

Сосуды. Корень суд, сохранившійся въ сербскомъ
языкѣ, въ значеніи сосуда; придаточный предъиду-
щій корень со.

Драгоцѣнные. Сложное слово изъ корней драг, и цѣн,
латинское census; вставочная буква о; придаточный ко-
рень ный, признакъ имени прилагательнаго.

Жеміучъ. Встарину жениучъ, съ турецкаго инджу,
какъ наименованіе всѣхъ подобныхъ украшеній, пере-
шло съ Востока. При составленіи другпхъ словъ: жем-
чужина, жемиужный, гортаннал г превращается въ ж.

Богатыя. Корень, безъ сомнѣнія, бог; атый, окон-
чаніе прилагательнаго.

Ткани. Корень тка, сходный съ турецкимъ ток-у-
макъ, по-латыни техеге.

Земли. Корень зем; вставочная вспомогательная
буква л. Корень сходенъ съ санскрискимъ сима, пер-
сндскимъ земинз, греческимъ χαμος, латинскимъ humus.

Деревни. Происходитъ изъ турецкаго слова дере,
или деревень, означающаго деревню. Буюкдере, боль-
шая деревня.

Помогалъ. Коренъ мог, коренное слово могу; въ
санскритскомъ магатѣ, большой, могучій; греческое
μέγας, латинское magnus, нѣмецкое म्दपें. Придаточ-
ный корень по; окончаніе алъ, означаетъ глаголъ въ
прошедшемъ времени.

Деньгами. По-персидски тенге, перешло къ намъ
съ татарскими словами. Въ производствѣ: денежный,
денежка, г превращается въ ж.

Вѣ. Придаточный корень.

14

210

Строеніи. Корень строй, лат. struere, коренное слово строить; производное, отглагольное строение.

Каменныхъ. Корень кам, сходень съ арабскимъ гемедъ, съ латинскимъ gemma; коренное слово камень.

Церквей, слово перешедшее изъ греческаго κυριχνησία, домъ господень; въ нѣмецкомъ языкѣ Kirche. У насъ гортанная к измѣнилась въ язычную ц.

Пристаней. Корень стан, сходный съ санскритскимъ стану, твердый, съ греческимъ στάλειν, съ латинскимъ stare, съ нѣмецкимъ steben. При, корень придаточный, употребляемыі и какъ особое слово.

Гостиницъ. Корень гост, сходный съ латинскимъ hostis, нѣмецкимъ Haast. Ин, иц, а, корни придаточные.

Плотинъ. Корень плот, плет, сходный съ греческимъ πλέκειν, съ латинскимъ plectere, съ нѣмецкимъ flechten.

Остановимся на этомъ. Страшусь, что употребилъ во зло терпѣніе ваше, милостивые государи, и нахожу извиненіе только въ важности моего предмета, въ любви и усердіи, съ какимъ его излагаю. Неужели это предметъ не занимательный, не важный, не достойный всего вашего внитанія и любопытства! Къ сожалѣнію нашему, мнѣнія въ семъ случаѣ различны. Приведемъ одно сужденіе, которое изумило и огорчило насъ. Оно помѣщено въ 15 томъ Энциклопедическаго Лексикона, котораго изданіе было предпринято нами при пособіи первыхъ ученыхъ мужей и літераторовъ Россіи, для распространенія здравыхъ и основательныхъ познаній, и потомъ перешло въ другія руки. Получивъ XV томъ, я поспѣшилъ развернуть его на словѣ Грамматика, и что же

211

нашел въ этой статьѣ! Авторъ ея говоритъ въ началѣ, что ему не нужно распространяться въ объясненіи этого предмета, потому что всѣ тѣ, которые читаютъ Энциклопедическій Лексиконъ, уже знаютъ грамматику своего языка; потомъ представляетъ въ жалкомъ видѣ грамматиковъ греческихъ (въ числѣ которыхъ были, какъ извѣстно, Платонъ и Аристотель), и заключаетъ свою статью словами одного новаго французскаго писателя : «Грамматика есть искусство писать такимъ образомъ, какъ никто не говорить, и говорить такъ, чтобъ всѣ смѣялись надъ вами * .» Эти слова были совершенно справедливы, если бъ дѣло шло о грамматикѣ, на основаніи которой пишутся статьи нынѣшняго Лексикона и нѣкоторыхъ другихъ нашихъ изданій, но мы отвергаемъ ихъ именемъ всей нашей литературы, всѣхъ писателей, чувствующихъ свое назначеніе и достоинство.

Станемъ обработывать нашъ прекрасный, само-
родный, выразительный, благозвучный языкъ!
Откроемъ всѣ его богатства, и воспользуемся ими
для просвѣщенія нашихъ ближнихъ. Россія вели-
ка и славна подвигами и побѣдами воинственныхъ
сыновъ своихъ; тверда, покойна и богата труда-

* Французскій критикъ (Филаретъ Шаль) смѣется
отнюдь не надъ грамматикою вообще, а надъ немь-
ными и уродливыми нововведеніями издателя Грам-
матическаго Журнала, Марля, о которомъ мы упо-
минали выше, на стр. 36.

212

ми мужей государственныхъ, гражданъ честныхъ
и прилежныхъ. Да украсится она и науками, ис-
кусствами и изящными произведеніями слова, ко-
торое даровано намъ Провидѣніемъ самородное,
богатое, гибкое, и отъ нашихъ рукъ ждетъ воз-
дѣланія, чтобъ стать надъ всѣми языками въ мірѣ!

ПЯТОЕ ЧТЕНІЕ.

(5-го Январл.)

I.

Въ предшествовавшемъ Чтеніи остановились мы
на образованіи словъ. Изложивъ способъ сово-
купленія буквъ въ слоги и составленія словъ
изъ слоговъ, упомянулъ я о томъ, что слова
вообще могутъ быть знаменательныя и вспомога-
тельныя. Первыми выражаются понятія о чемъ
либо, о существѣ, о его качествѣ, о его дѣйствіи;
послѣдними обозначаются различныя отношенія и
степени качествъ, дѣйствій и существъ. Первыя
составляются изъ корней главныхъ съ присово-
купленіемъ къ нимъ придаточныхъ; послѣднія
суть, по большей части, корни придаточные, особо
употребляемые. Первыя суть собственно части
рѣчи; послѣднія преимущественно частицы.

214

Важнѣйшія изъ знаменательныхъ частей рѣчи суть имя существительное, которое мы станемъ называть просто именемъ, и глаголъ. Затѣмъ слѣдуютъ прилагательное и качественное нарѣчіе, причастіе и дѣвричастіе.

Имя, по значительности своей, въ нѣкоторыхъ языкахъ, напримѣръ въ нѣмецкомъ, называется и главнымъ словомъ, Hauptwort: имъ выражается видимый міръ въ пространствѣ со всѣми наследующими его существами. Глаголъ есть выражение міра во времени: выраженіе того безконечнаго двишенія, которымъ живетъ и волнуется міръ вещественный. Имя и глаголъ противоположны другъ другу, какъ полюсы, какъ тѣло и душа. и взаимнымъ сліяніемъ своимъ составляютъ предложеніе, фразу, одушевленную мыслію.

Не стапу обременять васъ исчисленіемъ раздѣленій имени на собственное, нарицательное, собирательное и т. д., но не могу прейти молчаніемъ, что и здѣсь, какъ во многихъ другихъ случаяхъ, является оправданіе замѣчанія нашего, что въ Русскомъ Языкъ, общія всѣмъ языкамъ дѣленія и правила находятъ свое приложение. Имена раздѣляются, между прочимъ, на нарицательныя и собирательныя: первыми называется предметъ отдѣльный, послѣдними собраніе однородныхъ предметовъ, выражается въ одномъ словѣ, стадо, войско, народъ. Въ нныхъ языкахъ тѣмъ дѣло и кончится. Въ Русскомъ Языкъ истекаетъ изъ сего дѣленія правило, что имена собирательныя всегда употребляются, какъ наименованія неодушевлен-

215

ныхъ, хотя бы составлены были изъ предметовъ одушевленныхъ. По этому правилу, напримѣръ, должно говорить: «Цесарь покорилъ многіе воинственные народы,» а не многихъ воинственныхъ народовъ, и «разбилъ войска непріятельскія,» а не войскъ непріятельскихъ.

Займемся образованіемъ именъ. Они составляются, по общимъ правиламъ, присовокупленіемъ корней придаточныхъ къ главнымъ, для выраженія постояннаго, неотъемлемаго качества и отличія имени.

Главное, существенное свойство имени есть родъ. Почти во всѣхъ языкахъ различается окончаніемъ (корнемъ придаточнымъ послѣдующимъ) или членомъ (отдѣльнымъ корнемъ придаточнымъ, предъидущимъ) полъ выражаемаго именемъ предмета. Человѣкъ, уже во младенчествѣ своемъ, постигъ и выразилъ дѣленіе предметовъ на неодушевленные и одушевленные, и въ послѣднихъ различилъ два пола, мужескій и женскій. Но выраженіе этого различія бываетъ также различное. Въ новыхъ западныхъ языкахъ выражается оно по большей части членомъ: le père, la mère; il père, la madre; въ англійскомъ однимъ смысломъ слова; въ греческомъ и нѣмецкомъ, членомъ и смысломъ; въ латинскомъ, большею частію окончаніемъ; въ Русскомъ Языкъ рѣшительно окончаніемъ, съ нѣкоторыми неважными укюненіями.

Родовъ можетъ быть всего три: мужескій, для означенія предметовъ мужескаго пола; женскій, для предметовъ женскаго пола; средній, для означенія непринадлежащихъ ни къ тому, ни къ дру-

216

гому. Но это логическое раздѣленіе грамматиче-
скихъ родовъ находимъ только въ одномъ изъ
извѣстныхъ намъ языковъ, англійскомъ: тамъ
названія мужчиńъ и животныхъ самцевъ суть име-
на мужескаго рода, женщинъ и животныхъ са-
мокъ женскаго; все прочее рода средняго. То
же вѣрѣчается въ персидскомъ, турецкомъ и
китайскомъ. Въ языкахъ, происшедшихъ отъ ла-
тинскаго, только два рода, мужескій и женскій,
къ которымъ причисляются и названія предме-
товъ неодушевленныхъ. Въ греческомъ, латин-
скомъ, нѣмецкомъ и славянскихъ три рода.

Въ Русскомъ Языкѣ родъ опредѣляется, во-пер-
выхъ, поломъ предмета: названія одушевленныхъ
предметовъ пола мужескаго суть рода мужескаго
(мужъ, герой, царь, юноша, судья, поднастерье);
названія предметовъ женскаго пола суть рода
женскаго (жена, няня, дочь, Елисаветъ, Кліо).
Наименованія прочихъ предметовъ дѣятся на роды
по окончаніямъ своимъ: кончащіяся на ө, ь и й
суть рода мужескаго, на а, я — женскаго; на
о и е, средняго. Вотъ главное правило. Исклю-
ченій въ немъ два: имена, кончащіяся на ь, бы-
ваютъ и мужескаго и женскаго рода, не по смыслу
своему, а по прихоти употребленія: якорь и кисть,
дождь и влѣть, пень и дебрь. Отъ этого двулѣчія
происходитъ, что родъ нѣкоторыхъ именъ сего
окончанія еще не опредѣленъ въ точности: у насъ
говорятъ и пишутъ: морская госпиталь и морской
госпиталь, страшный дуэль и страшная дуэль; даже
древнее слово псалтирь въ Священномъ Писаніи

217

употребляется въ родъ мужескомъ, а въ новомъ
языкѣ въ родѣ женскомъ. Имя лебедь бываетъ
рода мужескаго и женскаго, смотря по тому, о
самцѣ или о самкѣ говорится. — Имена, кон-
чащіяся на мя (время, имя), суть рода сред-
няго. Это происходитъ оттого, что они встарину
оканчивались не на я, а на букву юсъ, имѣвшую
звукъ енъ или е. Въ польскомъ языкѣ сіи имена
оканчиваются на е, въ сербскомъ на е (име,
време). Въ Русскомъ Языкѣ буква юсъ преврати-
лась въ я, а родъ въ именахъ, которые на нее
оканчивались, остался средній. — Достойно вни-
манія, что названія молодыхъ животныхъ, въ
которыхъ различіе пола еще не входитъ въ раз-
сужденіе, употребляются въ родѣ среднемъ: дитя,
осля, медвѣжа. И здѣсь видно измѣненіе буквы
я, или юса, въ ен. Отъ осля произошло слово
осленокъ, отъ медвѣжа медвѣженокъ. Наименованія
молодыхъ животныхъ, въ томъ числѣ и дѣтей, и
въ другихъ языкахъ принадлежитъ къ роду сред-
нему: въ нѣмецкомъ das Kind и всѣ уменьши-
тельныя: das Söhnen, das Fräulein; въ греческомъ
датя (τὸ τέχνη). Еще болѣе: не только дѣтеныши
животныхъ, но и плоды древесные принадлежатъ
въ греческомъ языкѣ къ роду среднему; напримѣръ:
дерево кедръ, (ή κέδεος) рода женскаго, а кедро-
вый орѣхъ (τὸ κέδεν) рода средняго; означеніе
матери и дѣтеныша. Любопытно и то, что слово
рабъ, αὐδεῖποδεν, употреблялось у Грековъ въ родѣ
среднемъ: рабъ у древнихъ былъ не лице, а вещь. —
У насъ имена уменьшительныя также принимаютъ

218

окончаніе средняго рода, о и е: старичишко, домуще, бабище, но наименованія одушевленныхъ предметовъ остаются при своихъ родахъ.

Младенчествующій человѣкъ, придавая именамъ предметовъ неодушевленныхъ, или по крайней мѣрѣ, неразумныхъ, значеніе рода, поступалъ не безотчетно, а по внушенію таинственнаго внутренняго чувства, такъ сказать грамматическаго чутья: предметамъ огромнымъ, высокимъ, сильнымъ придавалъ значеніе рода мужескаго: кедръ, дубъ, кленъ; слонъ, верблюдъ, медвѣдь; орелъ, соколъ, ястребъ; меньшимъ, слабымъ женскаго: береза, ель; лисица, собака, кошка; ворона, сорока, ласточка. Названія предметовъ отглагольныхъ, отвеченныхъ, собирательныхъ получили родъ средній: дѣяніе, довольство, старье, бабье, мужичье. Эти различія родовъ подвержены разнымъ исключеніямъ и прихотямъ; но вездѣ пробивается первоначальная мысль. — Еще должно замѣтить, что наименованіе человѣка или животнаго съ какимъ либо качествомъ, употребляется какъ бы имя прилагательное въ двухъ родахъ, мужескомъ и женскомъ; таковы слова: брюзга, выскочка, заика, раззина, лѣвша, кусака. — Любопытно, что въ Русскомъ Языкѣ имя другъ употребляется только въ мужескомъ родъ: видно, старики наши не слишкомъ вѣрили женской дружьмъ.

Имена образуются первоначально прибавленіемъ родовой буквы къ корню слова; напримѣръ: мужъ, жена, гусь, рой, село, поле. Въ послѣдствіи, при дальнѣйшемъ развитіи языка стали вставлять ме-

219

жду корнемъ и окончаніемъ родовымъ буквы и слоги, которыми опредѣляется значеніе имени; напримѣръ: буква к, и въ мужескомъ родѣ, слоги акъ, икъ, окъ, екъ, въ женскомъ, ка, ака, ика, йка, ыка, въ среднемъ, ко, въ множ. числѣ, аки, ики, напр.: рыбакъ, старикъ, ходокъ, валекъ; чашка, рубашка, черника, лейка, пустька; древко; дрожки, молоки, вареники. Изъ этихъ словъ видно, что отличительная буква к служитъ къ означенію званія дѣствующаго лица, также именъ уменьшительныхъ, собирательныхъ и названія орудій. То же находимъ и въ другихъ окончаніяхъ: они опредѣляютъ значеніе имени: ство, наименованія предметовъ отвлеченныхъ: свойство, родство; тель, дѣствующихъ: благодѣтель, свидѣтель; анъ, унъ, инъ, званія, качества человѣка: горланъ, болтунъ, баринъ, воинъ, хозяинъ; тъ, то, предметовъ вещественныхъ: ушать, хребетъ, молотъ, долото, рѣшено; та, ть, предметовъ отвлеченныхъ: доброта, клевета, смерть.

Такими придаточными корнями образуются изъ первоначальныхъ словъ имена производныя и второобразныя. Производными называю я имена, произшедшія отъ другихъ частей рѣчи, напримѣръ, отвлеченные отъ прилагательныхъ: вольность отъ вольный, доброта отъ добрый; отглагольныя: дъланіе, дѣлатель отъ дѣлать; убавка, обшивка, отъ убавить, обшить. Второобразныя же имена суть тѣ, которыя происходятъ не отъ другихъ частей рѣчи, а отъ первообразныхъ же существительныхъ, напримѣръ: женскія, происходящія отъ муже-

220

скихъ: Росіянка, отъ Россіянинъ; пастушка, отъ пастухъ; колдунья, отъ колдунъ; собственныя имена городовъ и селеній русскихъ: Березовъ, Петровскъ, и т. п.; отечественныя: Охта, Охтянинъ; Сибирь, Сибирякъ; отчественныя: Петровичъ, Ильичъ; наконецъ уменьшительныя и увеличительныя, особенно свойственныя Русскому Языку. Уменьшительное означаетъ вообще малость предмета противъ обыкновеннаго, напримѣръ: городокъ, ръичка, деревцо; или привѣтствіе, ласку: сынокъ, дочка, сестрица, кумушка, муженекъ, душенька; еще уничтоженіе: мужичишко, звмлишка, зеркалишко, сливченки; Ванька, Ванюшка, Ваничка; Дуня, Дунька, Дуняша, Дуняшка. Кто подумаетъ, что это уменьшительныя піитическаго имени Евдокія! — Увеличительныя имена преимущественно представляютъ предметъ бѣльшимъ, неуклюжимъ, тяжелымъ, и употребляются только въ просторѣчіи: мужичище, дружище, женище, санищи. — Въ образованіи уменьшительныхъ играютъ главную роль отличительныя буквы к и ц, а въ увеличительныхъ щ.

Сложныя имена составляются по общему правилу: между соединяемыми именами полагается вставаячная буква о и е: хлѣбосоль, мухоморъ, земледѣлѣцъ. Но нѣкоторыя имена сливаются и безъ вставки: Царьградъ, ночлегъ, полдень.

Числъ у насъ два, единственное и множественное. Въ церковно-славянскомъ языкѣ есть еще число двойственное, которымъ означаются именно два предмета: очима, ногама, т. е. двумя глазами, двумя ногами: эта форма, заимствованная у греческого

221

скаго языка, оставила въ Русскомъ слѣды свои
въ числительномъ: двѣсти, въ сочетаніи числитель-
ныхъ съ существительными: два, три, четыре
дома. Здѣсь собственно не родительный падежъ,
а двойственное число. — Извѣстно, что есть име-
на, неимѣющія множественнаго числа, и напротивъ,
другія, не имѣющія единственнаго. Къ первымъ
принадлежатъ имена собственныя, нѣкоторыя изъ
означающихъ вещества собирательнымъ образомъ
(дубнякъ, сельникъ), и отвлеченные: лѣность, при-
лежаніе, и т. п. Въ одномъ множественномъ числѣ
употребляются имена предметовъ, составленныхъ
изъ двухъ и болѣе частей: вѣсы, тиски, вилы,
ножницы, мостки, бусы, дрова; названія веществъ:
сливки, отруби, дрожжи; наименованія обрядовъ
духовныхъ: крестины, похороны, сорочины; празд-
никовъ или дней года: Святки, Петровки, Филип-
повки; игръ: ерошки, жмурки, запуски. Иногда слу-
чается, что имя, употребляемое во множественномъ
числѣ, разнится въ смыслѣ съ употребляемымъ въ
единственномъ; напримѣръ: вѣсъ (тяжесть), и вѣ-
сы (орудіе); рыба (животное), и рыбы (созвѣздіе);
часъ (60 минутъ), и часы (орудіе для измѣренія
времени); желѣзо (металлъ), и желѣзы (оковы).

Сверхъ означенія числа, единственнаго и мно-
жественнаго, выражаются въ именахъ различныя
отношенія предметовъ, называемыя падежами. Раз-
боръ значенія и употребленія падежей относится
къ синтаксису. Здѣсь станемъ говорить только о
выраженіи ихъ въ именахъ. Отношеніе между
двумя предметами предполагаетъ, во-первыхъ,

222

существованіе сих предметовъ, во-вторыхъ ука-
заніе отношенія, въ которомъ они между собою на-
ходятся. Предметы, состоящіе между собою въ
соотношеніи, бываютъ независимые и зависимые.
Независимый, предметъ, подлежащее, выражается
падежемъ именительнымъ, и потому этотъ падежъ
называется прямымъ. Зависящіе отъ главнаго пред-
меты выражаются прочими падежами, косвенные-
ми, и еще предлогами, ближе означающими от-
ношеніе, напримѣръ: господинъ села, господинъ
въ сель, господинъ безъ села. Падежи и предлоги
суть указанія, или выраженія отношеній. Въ языкѣ
есть еще одинъ падежъ независимый: это зватель-
ный. Слово звательное, которымъ называютъ лице,
обращая къ нему рѣчь, есть лишнее въ предло-
женіи; оно не зависитъ отъ прочихъ словъ, и по-
тому всегда отдѣляется запятыми. Въ предложе-
ніи, напримѣръ: «скажи мнѣ, мой другъ, сущую
правду,» можно исключить слово звательное, мой
другъ, безъ малѣйшаго вреда смыслу. Въ язы-
кахъ греческомъ, латинскомъ, церковно-славян-
скомъ звательный падежъ имѣетъ особое окончаніе;
и въ Русскомъ въ словахъ, непосредственно запм-
ствуемыхъ изъ церковнаго: Боже, Царю, Господи.

Падежи въ разныхъ языкахъ выражаются раз-
личнымъ образомъ: въ языкахъ западныхъ, са-
мымъ простымъ способомъ, посредствомъ членовъ:
le père, du père, au père, и кончено. Въ язы-
кахъ греческомъ и нѣмецкомъ членами, и въ то
же время измѣненіемъ окончанія. Въ латинскомъ
и славянскихъ, просто окончаніями.

223

Число падежей, въ разныхъ языкахъ, бываетъ не одинаковое: въ латинскомъ языкѣ шесть падежей, въ нѣмецкомъ четыре, въ Русскомъ семь.

Перемѣна окончанія имени, для выраженія числа и падежа, называется склоненіемъ. Склоненія русскія представляютъ разительный примѣръ стройности, правильности языка, догадливости нашего народа. Смѣло утверждаю, что едва ли найдется другой языкъ въ свѣтѣ, который, въ этомъ случаѣ, могъ бы оспорить первенство у нашего. Всѣ измѣненія окончаній въ склоненіяхъ основаны на изложенныхъ мною правилахъ сочтетанія и измѣненія буквѣ; для всякаго уклоненія въ смыслѣ словъ, придуманы особыя формы; гдѣ встрѣчается обоюдность окончанія, тамъ смыслъ опредѣляется удареніемъ. Представлениемая мною система склоненій составлена Шлецеромъ, и впервые была употреблена Г. Борномъ. Я предпочитаю ее всѣмъ прочимъ.

## Единственное число.

<table><thead><tr><th></th><th>І. Муж. р.</th><th>ІІ. Средн. р.</th><th>ІІІ. Женск. р.</th></tr></thead><tbody><tr><td>И</td><td>ъ</td><td>о</td><td>а</td></tr><tr><td>Р.</td><td>а</td><td>а</td><td>ы</td></tr><tr><td>Д</td><td>у</td><td>у</td><td>ю</td></tr><tr><td>В.</td><td>И. Р.</td><td>о</td><td>у</td></tr><tr><td>Т</td><td>омъ</td><td>омъ</td><td>ою</td></tr><tr><td>П.</td><td>ю</td><td>ю</td><td>ю</td></tr></tbody></table>

## Множественное число.

<table><tr><td>И</td><td>ы</td><td>а</td><td>ы</td></tr><tr><td>Р.</td><td>объ</td><td>ъ</td><td>ъ</td></tr></table>

224

Намъ, во-первыхъ, представляются двѣ первенствующія формы: именъ рода мужескаго, кончащихся на ъ, и женскаго, кончащихся на а. Главное различіе ихъ состоитъ въ творительномъ падежѣ: омъ и ою; столомъ, головою. Сходство въ предложномъ единственнаго, и въ именительномъ падежѣ множественнаго числа. Еще важная разность: въ мужескомъ родѣ винительный падежъ сходень съ родительнымъ, когда имя означаетъ предметъ одушевленный, и съ именительнымъ, когда неодушевленный. Здѣсь же начинается приложеніе правилъ совокупленія и измѣненія буквъ, напр.: урокъ, сапогъ, рука, нога имѣютъ, въ именительномъ падежѣ множественнаго числа, и, а не ы (уроки, сапоги, руки, ноги); стужа, дача, въ родительномъ единственнаго, и, а не ы; въ творительномъ ею, а не ою: стужи, стужею; дачи, дачею. Въ нѣкоторыхъ словахъ вспомогательная буква, о пли е, при склоненіи опускается: вѣнокъ, вѣнка; отецъ, отца; или вставляется: лавки, лавокъ; чашки чашекъ.

Система склоненій довершается пресоединеніемъ къ нимъ склоненія средняго рода. Г. Востоковъ удовольствовался двумя главными дѣленіями, и отнесъ имена средняго рода къ первому склоненію. Я полагаю, что лучше отдѣлить имена рода средняго отъ рода мужескаго, для того, чтобъ характеръ склоненія являлся уже въ именительномъ падежѣ, а не въ творительномъ, который есть послѣдствіе. Выгоды русскихъ склоненій въ томъ и состоять, что именительный падежъ показываетъ, къ которому разряду принадлежитъ слово. Склоненіе

225

именъ рода мужескаго; только во множественномъ числѣ имѣютъ они въ именительномъ падежѣ окончаніе a, а не ы, и въ родительномъ, не объ, а тѣ. Можно предположить даже, что послѣднее окончаніе есть первоначальное, находясь въ двухъ склоненіяхъ, среднемъ и женскомъ; въ мужескомъ же прибавленъ слогъ объ, для различія отъ именительнаго падежа мужескаго рода: столъ, столовъ. Нѣкоторыя имена и въ мужескомъ родѣ удержали это усѣченное окончаніе: пять человѣсъ солдатъ.

Теперь имѣемъ мы главныя черты трехъ склоненій. Замѣтимъ, что всѣ показанныя въ нихъ окончанія суть твердыя. Имена окончанія мягкаго, то есть, оканчивающіяся не на тѣ, а на ь, не на о, а на е, не на a, а на я, имѣютъ и въ прочихъ падежахъ соотвѣтствующее окончаніе. Возьмемъ въ примѣръ такое окончаніе перваго, или мужескаго склоненія:

<table><tr><td>И</td><td>тѣ</td><td>й (ь)</td></tr><tr><td>Р.</td><td>а</td><td>я</td></tr><tr><td>Д</td><td>у</td><td>ю</td></tr><tr><td>Т.</td><td>омъ</td><td>емъ</td></tr><tr><td>П</td><td>ль</td><td>ль</td></tr><tr><td>И.</td><td>ы</td><td>и</td></tr><tr><td>Р.</td><td>объ</td><td>евъ (ей)</td></tr></table>

Здѣсь видимъ то же самое сходство, которое найдено нами при изложеніи свойства и сліянія буквъ: й и ь соотвѣтствуютъ буквѣ тѣ, я буквѣ a, ю буквѣ у, е буквѣ о; лѣ остается общею. Во множественномъ числѣ, кончащіяся на ь имѣютъ ей, на й, принимаютъ окончаніе евъ. Въ среднемъ находимъ то же самое. Въ женскомъ подобная соотвѣт-

15

226

сть: твердая буква замѣняется соотвѣт-
ствующею ей мягкою, во всѣхъ отношеніяхъ. И
здѣсь ў замѣняетъ оба окончанія. Эта буква, какъ
уже быю упомянуто, послѣ і, превращается въ и.
Должно писать: въ геніи, въ селеніи, на линіи, а
не въ геніѣ, въ селеніѣ, на линіѣ. Если предпо-
слѣдняя і превращается въ ь, то ў опять прояв-
ляется: вѣ семьь, на скамьѣ. Всѣ недоумѣнія, какія
только могутъ встрѣтиться при употребленіи таб-
лицы склоненій*, разрѣшаются правилами о со-
четаніи и замѣнѣ буквѣ. Замѣтимъ еще, что на-
родъ, для различенія сходныхъ падежей родитель-
ныхъ женскаго и средняго родовъ въ единствен-
номъ числѣ, и именительныхъ въ множествен-
номъ числѣ, употребляетъ ударенія: вино, винá,
и вýна; поле, поля и поля; душа, душі и души.
Въ третьемъ склоненіи, женскаго рода, есть еще
одно окончаніе на ь, мягкое, соотвѣтствующее,
но не во всемъ, мягкому окончанію на я. Въ сред-
немъ родѣ склоняются особеннымъ образомъ име-
на, кончащіяся на мя. Мы не упоминаемъ о па-
дежахъ дательномъ и прочихъ, множественнаго
числа, потому что они не имѣютъ ни какого
исключенія, раздѣляясь только на два окончанія,
твердое и мягкое: домамъ, сараямъ; селамъ, по-
лямъ; головамъ, шелмъ.

Не станемъ исчислять мелкихъ уклоненій, вве-
денныхъ временемъ и мѣстнымѣ употребленіемъ.

* См. стр. 9 мопхъ Начальныхъ Правилъ Русской
Грамматики.

227

Обратимъ вниманіе на нѣкоторыя особенности на-
шей Грамматики, свидѣтельствующія о томъ, съ
какимъ нѣжнымъ и вѣрнымъ чувствомъ народъ
оттѣняетъ въ словахъ малѣйшія измѣненія смысла
и значенія. Есть имена, которые во множествен-
номъ числѣ выражаютъ собирательно наборъ, со-
вокупленіе совершенно одинаковыхъ предметовъ,
составляющихъ одно цѣлое: для этого придумано
особое окончаніе, на ья; напримѣръ: колья, сучья,
звенья, лоскутья, перья, поводья, полозья. Если сло-
во употребляется въ томъ и другомъ смыслѣ,
окончаніе бываетъ двоякое: листы бумаги, и ли-
стья на деревъ; зубы во рту, и зубья, зубцы;
крюки, крючья; камни, каменья; угли, уголья. Ко-
льни значить часть тѣла; кольна, поколѣнія, на-
примѣръ: двпнадцать колѣнъ Израилевыхъ; колѣнья
— звенья. Мужи значить мужчины; мужья —
супруги. Сыновья — дѣти мужескаго пола; сыны
то же въ переносномъ смыслѣ; напримѣръ: сыны
отечества. Изъ этого видно, какъ странно и не-
лѣпо было перевесть заглавіе извѣстной драмы,
les enfans d'Edouard: сыны Эдуарда! Такъ же
различаются хлѣбы и хлѣба, образы и образа:
цвѣты, и цвѣта. Еще должно замѣтить уклоняю-
щееся окончаніе нѣкоторыхъ словъ, на ь муже-
скаго и женскаго родовъ: они имѣютъ въ роди-
тельномъ падежѣ множественнаго числа не ей, а ъ;
напримѣръ: восемь саженъ; сложныя: пятьдесятъ,
семьдесятъ; встарину говорили не пять дней, а
пять денъ.

Г. Востоковъ утверждаетъ, что всѣ имена, кон-

228

чащіяся на ня съ предъидущею согласною, на-
примѣръ: вечерня, пьсня, башня, имѣютъ въ род.
падежѣ множ. числа ъ, а не й. Миѣ кажется, что
это несправедливо: ссылаюсь на слово деревня,
деревень: здѣсь слышенъ чистый йрикъ. — Также
не соглашаюсь съ нимъ въ томъ, будто свекровь
склоняется какъ церковь. Нѣть! церквами, и све-
кровями.

Отличительное качество русскихъ склоненій со-
стоптъ въ томъ, что въ винительномъ падежѣ един-
ственаго числа именъ мужескаго рода и во всѣхъ
родахъ множественнаго числа различаются имена
предметовъ одушевленныхъ и неодушевленныхъ;
первыя сходны съ родительнымъ, посійднія съ име-
нительнымъ падежемъ: я вижу вола, я вижу домъ;
ты любишь птицъ, а я люблю картины. Въ этомъ
случаѣ считаются одушевленными всякіе дѣятели,
напримѣръ: помножить числителя на знаменителя;
найти общаго дѣлителя; я видѣлъ древній Кіевъ,
свидѣтеля великихъ событий. Г. Востоковъ спра-
ведливо замѣтилъ, что идолъ употребляется, какъ
имя предмета одушевленнаго, (сокрушить идола,
идоловъ), а кумиръ и истуканъ, какъ неодушевлен-
ные: разбить кумиръ. У Дмитріева:

Оселъ, какъ скотъ простой,
Гляднѣтъ на истуканъ кустой,
И ліжетъ позолоту.

Замѣтимъ еще, что и другія названія изобра-
женій одушевленныхъ предметовъ употребляются,
какъ имена неодушевленныхъ, напримѣръ: «кава-
лергарды имѣютъ на штандартахъ орлы, а не

229

орловъ.» Но въ единственномъ числѣ этому не слѣ-
дуютъ: «ему дали въ гербъ орла.» Пушкинъ гово-
ритъ, въ одной своей повѣсти: «я рѣшился сдѣ-
лать изъ бумаги эмиль, а не эмилья.» Еще одно: какъ
употреблять слово лице, въ означеніи особы, чело-
вѣка? Въ единственномъ числѣ разумѣется, какъ
имя средняго рода: «мы уважаемъ это лице,» а
во множественномъ: «мы пригласили многія лица
или многихъ лицъ?» Я думаю, должно говорить:
многія лица.

Ограничиваясь сими замѣчаніями о склоненіяхъ.
Я показалъ главныя ихъ основанія и различія;
показалъ, какъ твердо и неуклонно Русскій Языкъ
слѣдуетъ основнымъ, можно сказать, физіологи-
ческимъ законамъ въ измѣненіи и совокупленіи
буквъ, и какъ онъ сими наружными признаками
проявляетъ оттѣнки своей мысли. Сверхъ того
исчислилъ я и постарался объяснить нѣкоторые
спорные пункты, въ которыхъ наши грамматики не
согласны. Всѣ прочія подробности опускаю, совѣ-
туя ишущимъ полнаго наставленія обратиться къ
книгамъ, изданнымъ Г. Востоковымъ и мною.

II.

Предположивъ разсмотрѣть произведенія Рус-
скаго Языка въ частности, должны мы начать
съ старшихъ въ языкѣ твореній, и въ семъ слу-
чаѣ, какъ неоднократно упоминали, первая пред-
ставляется намъ поэзія, во всѣ времена и у всѣхъ
народовъ предшествовавшая прозѣ. А какой родъ
поэзіи раждается рапѣе прочихъ? Безъ сомнѣнія

230

лирическій, то есть выраженіе мыслей и чувствованій поэта, проявляющееся пѣніемъ, и сопровождаемое иногда пляскою и инструментальною музыкою.

На всей обитаемой людьми землѣ, во всѣ времена, на всѣхъ языкахъ, говоритъ одинъ новый писатель, вопль радости или печали проявляется пѣніемъ. Самыя дикія племена, и самыя просвѣщепныя націи любятъ и ненавидятъ, возсылаютъ молитвы и ограждаются отъ враждебныхъ силъ, страждутъ и приходятъ въ изступленіе — и все это выражается пѣніемъ. Народное пѣніе современно міру, и съ нимъ будетъ жить вѣчно. Звѣроловъ въ глуши лѣсной, рыбакъ въ челнокѣ своемъ, воинъ въ сѣчѣ, мать у колыбели младенца, сынъ на могилѣ отца, юная дѣва, разлученная съ другомъ сердца. гости на брачномъ пиру, мечтатель въ уединеніи или подъ звѣзднымъ покровомъ ночи — всѣ передаютъ звуками движения своей души. Пѣніе есть жизнь. Народъ поетъ, силясь выйти изъ единообразія и прозвы вседневной жизни; онъ поетъ, какъ вѣетъ вѣтеръ, какъ журчитъ ручей, отъ вліянія могущественной, таинственной силы. II поэтъ временъ просвѣщенныхъ, въ минуты истиннаго восторга, вѣщая правду, передаетъ намъ только отголоски сихъ первоначальныхъ пѣсень; онъ прислушивается къ звукамъ природы, и только сообщаетъ имъ искусственныя формы.

Вездѣ, вездѣ раздаются пѣсни народныя. Христіанскіе миссіонеры слышали умилительное пѣ-

232

Когда бѣлую грудь
Обовьетъ и сожметъ,
Какъ стекло разобьетъ
Безотрадная грусть.
Иль святыню мою,
Что въ душѣ я таю,
Кто отниметъ, возьметъ:
Тогда, въ горѣ нѣмомъ,
И безъ слезъ на глазахъ,
Я прийду за тобой
Потаенной тропой!
Ты разлейся огнемъ
Въ бѣдномъ тѣлѣ моемъ,
И сожги его въ прахъ,
Мой цвѣтокъ дорогой*!

Гердеръ, въ прекрасной своей книге: Голоса
народовъ (die Stimmen der Völker), распредѣлилъ
народныя пѣсни по географическимъ предѣламъ
земель Европы. Онъ передалъ намъ раздающуюся
среди снѣговъ любовную пѣснь Лопаря, громкіе
клики, которыми онъ побуждаетъ къ бѣгу быстро-
ногаго оленя; потомъ сообщилъ застольныя пѣсни
поселянъ Эстляндіп; ба.лады литовскія, въ ко-
торыхъ воспѣвается рыцарь, скачущій по чернымъ
болотамъ и зеленымъ кустарникамъ; въ кото-
рыхъ юная дѣва выражаетъ боязнь свою при
вступленіи въ бракъ; наконецъ удивительную мор-
лацкую пѣсню о женѣ Асланъ-Аги. Такимъ обра-
зомъ представилъ онъ пѣсни греческія, римскія,

* См. Сынъ Омечества, 1839. Пѣсня ата переведена на русскій языкъ Г. Шаршинъ-Ш.

233

сицилійскія, италіянскія, испанскія, французскія,
англійскія и шотландскія, и наконецъ нѣмец-
кія. Гене воспользовался поэзіею и преданіями
народовъ, въ прекрасныхъ своихъ балладахъ. Въ
новѣйшія времена Пушкинъ передалъ намъ пре-
красными стихами пѣсни морлацкія, но это не
оригинальное произведеніе южныхъ нашихъ бра-
тій, а замысловатая и удачная мистификація умна-
го французскаго писателя, Проспера Мериме, кото-
рый ввелъ въ заблужденіе многихъ знатоковъ Сла-
вянской Поэзіи, и потомъ откровенно призпался въ
своей шалости. И Пушкинъ объявилъ о томъ въ
предисловіи.

Обшій характеръ народныхъ пѣсень заключается
въ простодушномъ изліяніи сердечныхъ чувствъ,
выраженномъ съ жаромъ, отрывисто, какъ бы скоч-
ками. Переходы отъ однойъ мысли къ другой обык-
новенно очень круты, безотчетны; пѣвецъ предпо-
лагаетъ въ слушателяхъ своихъ привычную догад-
ку. Иногда смыслъ рѣчей совершенно заглушается
мелодіею. Это особенно слышно въ пѣсняхъ странъ
полуденныхъ. Тамъ слухъ важнѣе смысла. Это
видимъ въ испанскомъ болеро, въ пѣсняхъ Си-
циліи и Калабріи, въ неаполитанской тарантеллѣ.
На Съверѣ представляется намъ иное: тамъ въ
пѣсняхъ сохраняются воспоминія и преданія на-
родовъ. Таковы саги Исландіи и Норвегіи; та-
ковы баллады БритANNIи, живыя преданія, исто-
ріи въ лицахъ; изъ этого рудника Вальтеръ-Скоттъ
извлекъ матеріялы для своихъ прекрасныхъ созда-
ній. Но изъ всѣхъ историческихъ пѣснь Европы,

234

едва ли не первое мъсто занимаютъ сербскія,
отголоски чувствъ православнаго народа, томив-
шагося цѣлые вѣки подъ игомъ невѣрныхъ. Въ
пъсляхъ Сербовъ, прославляющихъ геройскія вре-
мена древней свободы и грозныя бѣдствія, под-
вергшія народъ турецкому владычеству, являются
начала эпопеи. Изъ соединенія такихъ отрывковъ
составились нѣкогда Иліада и Нибелунги. Сербы
поютъ при звукахъ гитары, называемой у нихъ
гусями. Пъсни ихъ раздаются съ вершини горъ,
откуда пастухъ ведетъ стада слоі; онъ оглашаютъ
и плодоносную равнину, и тучныя пажити, и тѣни-
стые лѣса. Въ Сербіи поетъ и сребровласый старецъ,
и цвѣтущая, рѣзвая дѣва, и молодая жена, и храб-
рый юнакъ, прицѣливающійся изъ за скалы во вра-
га своего, Турка. Эта жизнь удальцовъ, ревнителей
отечества и независимости, выражается сильно и
рѣзко пѣснями греческихъ клефтовъ, прекрасно
переданными намъ незабвеннымъ Гнѣдичемъ:

«Заспорили горы Олимпъ и Киссавъ,
И первый за саблю, за ружья другой.
Олимпъ обернулся, къ Кисаву шумитъ:
Молчи, пресмыкайся во прахѣ, Киссавъ,
Не разъ оскверненный зюлья ногой!
Я славенъ въ подлунной, Олимпъ я сѣдой!
Высокъ я, на мнѣ сорокъ двѣ головы;
Я шуменъ, струю шестьдесятъ два ключа.
Гдѣ ключъ лишь, тутъ знамя; гдѣ дерево,
клефтъ.
Сидитъ у меня на вершинѣ орелъ.
Въ когтяхъ у орла голова храбреца.
Ключетъ онъ ее и распрашиваетъ:

235

Что сдѣлала ты, удалая глава?

За что, какъ у грѣшника, срублена съ плечь?

Съѣдаі мою молодость, птица орелъ!

Съѣдай мою храбрость; твои подростутъ

И крылья на локоть и когти на пядь.

Я клефтъ на Олимпѣ двѣнадцать годовъ;

Сто агъ пыребилъ я, сто селъ ихъ сожегъ.

А Турокъ, Албанцевъ, положенныхъ мной,

Ихъ множество, птица, и счету имъ нѣтъ.

Но жребій пришелъ мой — легъ въ битвѣ и я.»

Достойно замѣчанія, что во Франціи очень мало пѣсень стародавнихъ, безъименныхъ, явившихся невѣдомо откуда. Онъ встрѣчаются только въ гористыхъ странахъ, между звѣроловами, и болѣе всего находятся у Басковъ въ ущеліяхъ пиренейскихъ.

Вообще въ горахъ укрываются и передаются въ потомство многія народныя пѣсни. Въ Швейцаріи раздаются оригинальные, мелодическіе напѣвы, въ которыхъ живутъ преданія старины. Тирольцы, въ теченіе столѣтій, сохранили свои неподдѣльпыя пѣсни. Германія, страна мечтаній и поэзіи, особен но богата народными пѣснями: во всякомъ званіи, во всякомъ ремеслѣ есть собственныя свои пѣснопѣ нія; въ нѣкоторыхъ изъ нихъ сохранились прекрас ные остатки древняго нѣмецкаго нарѣчія. Въ вер ховьяхъ Рейна, живетъ донынѣ аллеманскій языкъ въ многочисленныхъ балладахъ, въ пѣсняхъ зау нывныхъ и веселыхъ. Въ наше время одинъ поэтъ, Гебель, съ удивительнымъ талантомъ и успѣхомъ обработалъ эту золотую руду. Пѣсни его, въ свою очередь, сдѣлались народными.

12

по тропинкѣ, наблюдая всѣ ея искривленія. Если бъ
понадобилось построить тутъ и каменный домъ,
врядъ ли дерзнули бы уклониться отъ принятаго
однажды направленія: отцы-де наши не дураки
были; они проложили эту дорогу, и конечно имѣ-
ли важныя причины не проводить ея прямо!» Такъ
случается и въ жизни, и въ языкѣ, и въ наукахъ.
Неважное, ничтожное обстоятельство сбиваетъ съ
толку первыхъ дѣлателей, а въ послѣдствіи труд-
но, иногда и невозможно исправить попорченное.
Но если построенное по этому искривленію зданіе
прочно, уютно, красиво, пріятно воспоминаніями
— станемъ ли ломать его для того только, чтобъ
перестроить по прямой линіи! Нѣтъ, и въ при-
родѣ, и въ дѣлахъ человѣческихъ, едва ли пря-
мая линія не составляетъ исключенія. Кривизна
есть удѣлъ слабости нашей и несовершенства дѣлъ
земныхъ. Но кривизна кривизнѣ рознь!

Мы сказали, что неокончательное наклоненіе въ
глаголахъ есть прямая форма, то же, что имени-
ательный падежъ въ именахъ, и что оно нерѣдко
употребляется вмѣсто имени существительного. Это
справедливо до такой степени, что въ языкахъ,
имѣющихъ членъ, неокончательное наклоненіе по-
лучаетъ значеніе и всѣ свойства существительного
имени отъ присоединенія къ нему ч.іена: das Spre-
chen, le toucher. У насъ же есть особыя имена,
производимыя отъ глаголовъ, и называемыя пото-
му отглагольными: они представляютъ намъ дѣй-
ствіе въ видѣ существа отвѣеченаго, напримѣръ:
бъгать, бъганіе; разбивать, разбиваніе: ходить,

13

хожденіе. Иногда случается, что отъ измѣненія
окончанія отглагольное отвлеченное имя становит-
ся вещественнымъ, напримѣръ: тканіе, и тканье;
бытіе, и бытье; питіе, и питье, и т. д. Въ одномъ
изъ первыхъ моихъ Чтеній упоминалъ я о томъ,
что отъ глагола можетъ быть произведено имя
отглагольное, а отъ этого имени нельзя произво-
дить другаго глагола, и что по этому не позво-
лительно говорить: вдохновить, вдохновитель, вдох-
новительный. — Такъ же неправильно имя от-
глагольное: воздвигнутіе. Глаголы на нуть при-
нимаютъ въ семъ случаѣ окончаніе на овеніе: миг-
нуть, мгновеніе; дерзнуть, дерзновеніе, и т. д.

Этимъ заключаю Чтеніе мое о глаголахъ.

II.

Предметомъ нынѣшней нашей бесѣды будетъ
поэзія драматическая. Если поэзія лирическая, какъ
изліяніе собственныхъ чувствъ поэта народнаго или
вдохновеннаго своимъ предметомъ, заслуживаетъ
вниманіе любителя словесности, слѣдящаго за раз-
витіемъ народнаго генія въ поэтахъ, его представи-
теляхъ, поэзія драматическая еще въ большей сте-
пени проявляетъ предъ нами свойство ума, степень
образованія и особенный вкусъ народа вообще,
служитъ зеркаломъ его жизни общей и частной.
Лирическіе поэты почти всѣ схолны между собою:
и Грекъ, и Римлянинъ, и Англичанинъ и Италія-
нецъ, всѣ люди, всѣ одинаковымъ образомъ вы-
ражаютъ свои мысли и чувствованія, различаясь

14

только степенью своего генія и образованія, и особенностями языка. Драматическая же поэзія представляетъ собою столько различныхъ отдѣловъ, сколько есть просвѣщенныхъ народовъ, ею занимающихся; просвѣщенныхъ, говорю потому, что лирическая поэзія можетъ быть у всякаго народа, драматическая же существуетъ только у народовъ образованныхъ. Лирическая поэзія возникаетъ у всякаго народа по природному влеченію человѣка къ поэтическому изліянію своихъ мыслей и ощущеній. Драматическая же есть непрерывная цѣнь, передаваемая отъ одного народа другому, и измѣняющаяся по характеру и требованіямъ каждогоъ изъ нихъ. Дѣйствіе той и другой равномѣрно не одинаково: лирическая, назначенная для чтенія, и въ немногихъ случаяхъ для пѣнія, производитъ вліяніе на умъ и сердце слушателей и читателей въ отдѣльности, тихо, незамѣтно. Драматическая, отверзая предъ глазами и душею зрителей новый міръ существенности и поэзіи, дѣйствуетъ вдругъ, громко, рѣшительно и сильно на всю массу публики; лучи генія драматическаго пробѣгаютъ мгновенно по сердцамъ всѣхъ присутствующихъ, какъ искра электрическая. Драматическая поэзія, требующаго поэтовъ и для творенія своихъ поэмъ и для исполненія ихъ на позорищѣ, имѣетъ сильное вліяніе на ходъ ума и образованія публики, и въ свое время сама отражаетъ образъ мыслей и степень просвѣщенія народа. Мнѣ могутъ возразить, что драматическая поэзія является и у народовъ дикихъ, необразованныхъ.

15

Такъ: является и остается зародышемъ; надлежащій видъ можетъ дать ей только образованность, и эта образованность переходитъ съ древности отъ одного народа къ другому.

Что есть искусство драматическое? Представление на театрѣ дѣйствія вымышленнаго или заимствованнаго изъ исторіи, съ его причинами и послѣдствіями; изображеніе на сценѣ страстей, влекущихъ къ сему дѣйствію, или препятствующихъ ему, искусство двигать сердцами зрителей, возбуждая въ нихъ состраданіе или ужасъ, смѣхъ или веселость. Въ поэзіи драматической видимъ борьбу человѣка со страстями чужими или своими собственными, борьбу со свѣтомъ, его уставами, обычаями, съ судьбою или другими препятствіями, борьбу, которой успѣхъ или конецъ неизвѣстностью своею возбуждаетъ и поддерживаетъ вниманіе и участіе зрителей.

Не стану утомлять васъ скучнымъ и безплоднымъ толкованіемъ разныхъ родовъ драматическихъ дѣйствій: коснусь этого въ послѣдствіи, когда буду исчислять произведенія въ семъ родъ. Считаю лучшимъ изложить предъ вами, въ бѣглыхъ очеркахъ, исторію драмы и драматическаго искусства съ древнѣйшихъ до нынѣшнихъ временъ, и потомъ уже, указавъ на свойства и требованія произведеній сего рода, исчислить и отличить лучшія изъ нихъ.

Когда и гдѣ началось искусство драматическое? Въ точности это не извѣстно. До насъ не дошло свѣдѣній, были ль игрища и произведенія драма-

16

тическія у народовъ Востока, съ которыхъ начи-
наютъ исторію слова и поэзіи. Врядъ ли. Скрыт-
ные, патріархальные нравы обитателей Востока,
созерцательная жизнь ихъ, повиновеніе жрецамъ,
особенныя понятія ихъ о правахъ своихъ, и уни-
женіе женщинъ, не могли благопріятствовать пред-
ставленіямъ сценическимъ. И климатъ имѣлъ важ-
ное на то вліяніе: подъ палящимъ небомъ Индіи,
напримѣръ, люди не охотно стали бы собираться
въ амфитеатры, тѣсниться въ душныхъ театраль-
ныхъ зданіяхъ. Индійцы имѣли зрѣлища другаго
рода. Обряды страшной, причудливой ихъ миоло-
гіи замѣняли для нихъ представленія театраль-
ныя, раздирали душу и воображеніе, и не давали
мѣста игрищамъ и страданіямъ вымышленнымъ.
Знаменитая индѣйская драма, Саконтала, есть
произведеніе временъ позднѣйшихъ. — То же дол-
жецо сказать и объ Египтянахъ, Персахъ и Хал-
деяхъ. Удивительно ли, что Китайцы, въ древнія
времена, равномѣрно не представляютъ намъ слѣ-
довъ истиннаго драматическаго искусства? Непо-
движные въ своихъ обычаяхъ, сохраняя непри-
косновенными древнѣйшія свои преданія, не измѣ-
няя ни одежды, ни пищи, ни церемоній и учти-
востей, не зпая, что есть мода и ея прихоти,
наблюдая строжайшій порядокъ и постепеність
въ гражданскихъ своихъ учрежденіяхъ и чипо-
началіи, они не знали тѣхъ движеній и пере-
мѣнъ душевныхъ, которые раждаютъ драму, кото-
рыя сами отъ представленій драматическихъ за-
имствуютъ волненіе и разнообразіе страсти. Они

17

имѣютъ свои странныя и уродливыя игрища, въ ко-
торыхъ представляются дѣйствія развратныя, без-
человѣчныя и гнусныя; на образованіе же театра
въ другихъ странахъ не имѣли эти представленія
ни малѣйшаго вліянія.

Началомъ театра всѣ народы Европы обязаны
Грекамъ. Этотъ единый въ мірѣ народъ
представляетъ собою съ временъ глубочайшей древ-
ности, любопытное и паставительное зрѣлище!
Многіе философы историки не безъ основанія у-
тверждаютъ, что существованіе Средиземнаго Мо-
ря, посреди трехъ различныхъ частей Свѣта, со
многими заливами, проливами, островами, полу-
островами, сблизивъ различные народы воднымъ
сообщеніемъ, способствовало къ развитію и про-
свѣщенію человѣчества въ древности, и что если
бъ, вмѣсто этого благодатнаго моря, отъ Гибрал-
тарскаго Пролива до береговъ Сиріи простиралась
равнина, подобная Средней Азіи или внутренней
Африкѣ, наша страна Свѣта еще долго не вышла
бы изъ варварства, и не пріобрѣла бы первенства
и владычества на всемъ Земпомъ Шарѣ. Но не
всѣ жители береговъ Средиземнаго Моря шли од-
нимъ и тѣми же путемъ къ образованію. Финикія-
не и Кароагеняне занимались исключительно тор-
говлею. Римляне воевали съ сосѣдами. Египтя-
пе вращались въ кругу своихъ преданій и суевѣ-
рій. Отъ чего же именно Греки имѣли это пер-
венство между всѣми прибрежными жителями сего
моря? Греки, одаренные свѣтлымъ умомъ, пла-
меннымъ воображеніемъ и тѣмъ легкомысліемъ,

II

2

18

которое, не устрашаясь затрудненій, приводитъ въ
исполненіе великія дѣла безъ напряженія силъ
своихъ, какъ бы забавляясь игрушками, произо-
шли отъ счастливаго сліянія Өракійскихъ племенъ
съ коренными жителями Пелопоннеза и острововъ,
Пелазгами. Это чудесное, непостижимое произве-
деніе великихъ дѣлъ изъ соединенія противопо-
ложныхъ стихій; эта полярность, раждающая и
безсмертныхъ людей и безсмертные народы, есть
еще неразгаданная тайна Всемірной Исторіи; это
тѣ таинственные слѣды неисповѣдимаго Промысла,
которые пытливый умъ нашъ находитъ на пути
образованія и усовершенія рода человѣческаго.

И драматическое искусство, какъ многія дру-
гія проявленія творческаго духа человѣческаго,
возикло у Грековъ. Дѣятельные, умные, безпо-
койные, храбрые обитатели гористаго уголка су-
ровой тогда Европы, сражаясь съ дикими звѣ-
рями и съ свирѣпыми пепріятелями, сообщаясь съ
народами Востока и съ обитателями Запада, заим-
ствовали у однихъ блескъ и богатство воображе-
нія, у другихъ силу и твердость духа. Превос-
ходство, въ этомъ отношеніи, между Греками при-
надлежитъ исключительно Аонянамъ: они имѣ-
ли и величайшихъ ораторовъ, и превосходныхъ
поэтовъ драматическихъ. Одинъ изъ новѣшшихъ
нашихъ критиковъ смѣется надъ Мерзляковымъ,
который производилъ трагедію отъ козла. Это
было дѣйствительно такъ. Въ глубокой древно-
сти одинъ поселянинъ, упитанный дарами Вакха,
нашелъ въ своемъ виноградникѣ длиннобородаго

19

козла, который съ безмысліемъ варварства по-
жиралъ драгоцѣные грозды. Раздраженный хо-
зяинъ принесъ его въ жертву своему божеству.
Веселые сосѣди собрались вокругъ убитаго козла,
который жарился на угляхъ, и въ хороводѣ вос-
пѣли хвалу богу вина. Это случайное пирше-
ство сдѣлалось праздникомъ ежегоднымъ. На сихъ
праздникахъ пѣли сначала хвалебные гимны Вак-
ху: эти гимны назывались трагедіями, то есть
козлопѣніемъ. Потомъ, дѣйствующіе въ хорово-
дахъ, вымазавъ лице дрождями, стали разъѣз-
жать по городамъ и селеніямъ. Они одѣвались
сатирами и силенами, кривлялись и прыгали, драз-
нили проходящихъ, и насмѣхались надъ зрите-
лями. Вскорѣ эти пѣсни и монологи преврати-
лись въ разговоры, и мало по малу родилась
драма, сначала трагедія, получившая образъ и
правильность въ рукахъ Эсхила, потомъ усовер-
шенная Софокломъ и Эврипидомъ. — Комедія,
получившая названіе отъ игрищъ или пѣснопѣній
сельскихъ, появилась позже. Это была личная са-
тира въ формѣ дѣйствій и разговоровъ: въ ней
смѣялись надъ правительствомъ, надъ полковод-
цами, надъ мудрецами, даже надъ богами. Три-
дцать тирановъ аөинскихъ прекратили это злоупо-
требленіе.

Римляне нѣсколько вѣковъ не знали зрѣлищъ,
и это неудивительно: могли ли существовать у
нихъ роскошныя увеселенія ума и воображенія
въ то время, когда Цинцинатъ ходилъ за своею
сохою, а Фабрицій питался бобами? Наконецъ

20

поселились въ Римъ Богатство, роскошь и сло-
весность. Римляне свозили отвсюду произведенія
искусствъ, искали новыхъ, сильныхъ впечатлѣ-
ній, забавъ и наслажденій. Въ правленіе кон-
сула Лицинія въ первый разъ дозволено было
гистріопамъ, или скоморохамъ, играть пантоми-
мы, прерываемыя плясками и чтеніемъ стиховъ.
Затѣмъ послѣдовали сатиры, или насмѣшки надъ
дѣствующими и надъ зрителями. Накопецъ, при
консулѣ Клавдіи, Грекъ Андроникъ завелъ пра-
вильныя сценическія представленія. Такъ роди-
лась трагедія у Римлянѣ, которые сами разыгры-
вали самую ужасную трагедію въ трехъ частяхъ
Свѣта. Еще были у Римлянѣ особыя сцениче-
скія игрища, Ателланы, родъ трагикомедіи. Къ
сожалѣнію, не осталось въ потомствѣ ни од-
ной изъ піесъ сего разряда. Изъ комиковъ ла-
тинскихъ отличились Плавтъ и Теренцій. Они
ввели въ Римъ правильную комедію, съ за-
вязкою, занимательную по содержанію, вѣрную
живопись нравовъ тогдашняго Рима или Греціи.
Вообще зрѣлища составляли важную часть забавъ
и даже занятій въ сихъ двухъ странахъ. Въ
правленіе Перикла представленіе трехъ трагедій
Софокла стоило болѣе, нежели издержки всей Пе-
лопоннезской Войны. Августъ расточалъ несмѣт-
цыя суммы для забавы парода. Въ правленіе его
преемниковъ, вкусъ Римлянъ развратился до того,
что они хотѣли видѣть на театрахъ только тиг-
ровъ, львовъ, медвѣдей и гиппопотамовъ. Не
притворныя слезы, а дѣствительная кровь не-

21

счастныхъ жертвъ орошала ихъ сцену. Шедшіе
на смерть привѣтствовали Цесаря, и испускали
дыханіе при радостныхъ вопляхъ и громкихъ
рукоплесканіяхъ изступленной толпы.

Варвары нахлынули на Римъ, развратный и
дряхлый. Погасъ свѣтильникъ наукъ, скрылись
веселыя и печальныя музы. Послѣ долговремен-
наго усыпленія, въ XV вѣкѣ возродились вновь
искусство и поэзія драматическія. Нунцій пап-
скій Триссино сочинилъ первую изъ новѣйшихъ
трагедій, Софонисбу, а кардиналъ Бабіена первую
комедію, Кассандра. Италіянскій Театръ, про-
славленный въ послѣдствіи Аріостомъ п Апосто-
ломъ Зепо, возникъ прежде всѣхъ европейскихъ.

Потомъ родился Театръ Испанскій въ нача-
лѣ XVI вѣка, и трудами Серванта и Лопеса Се-
впльскаго, пріобрѣлъ блистательную славу. Лопе
де Вега написалъ пятьсотъ театральныхъ піесъ.
Послѣ него обогащали Театръ Испанскій Каль-
деронъ, Гильемъ де Кастро, Діаманте, Солисъ,
Морето, Самора. Инквизиція подавила испанскую
сцену.

Всѣдъ за Испанскимъ Театромъ возникъ Театръ
Французскій, и такъ какъ онъ болѣе всѣхъ иныхъ
имѣлъ вліянія на драматическое и сценическое
искусство въ Европѣ, то мы и будемъ говорить
о немъ подробѣе. Французы заимствовали па-
чало своего театра у испанскаго, потому только,
что этотъ послѣдній уже существовалъ: если же
бы не было въ то время ни Испанскаго, ни
Италіянскаго Театра, ни остатковъ древности, то

22

Французы конечно сами, изъ своего воображенія
и дарованій, составили бы театръ, при возрожде-
ніи искусствъ на Западъ. То, что въ древности
было у Аөинянъ, разцвѣло вновь на берегахъ
Сены. Пламенное воображеніе, безпокойная жад-
пость къ новизнѣ и наслажденіямъ, быстрый и
ясный умъ, основательное изученіе наукъ, и въ
то же время самое неограниченное легкомысліе,
забывчивость на все, на хорошее и на дурное, и
страсть блистать наружностью, хвастать и пара-
дировать: все это составляло характеръ двухъ на-
родовъ, древняго и новаго, равно отличавшихся
и на сценѣ свѣта, п на позорищѣ театральномъ,
въ трагедіи вымышленной, и въ трагедіи действи-
тельной жизни. У другихъ народовъ сценическія
представленія суть занятіе праздности и любви къ
развлеченіямъ, отдыхъ отъ упражненій важныхъ
и дѣлъ тяжелыхъ. Во Франціи театръ есть су-
щественная часть народнаго и политическаго бы-
та, и вся Франція сама раздѣляется на сцену
и на залу спектакля: одни играютъ, другіе смо-
трятъ. За входъ поплачиваются обыкновенно ино-
странцы. Отъ этого серіознаго упражненія въ ис-
кусствѣ драматическомъ, отъ этого вниманія, ко-
торое оно обращаетъ на себя во всей публики,
театръ достигъ во Франціи ббіьшаго совершен-
ства нежели во всѣхъ другихъ странахъ. Въ Ан-
гліи, Германіи, Пспаніи на театръ играютъ, во
Франціи действуютъ.

Театръ во Франціи начался представленіемъ такъ
называемыхъ мистерій, или духовныхъ игрищъ,

23

которыя представляемы были въ училищахъ сту-
дентами, и заимствовали содержаніе изъ Священ-
ной и Церковной Исторіі. Потомъ занялись теа-
тральными преставленіями приказные, или, по на-
шему, подьячіе, les clercs de la basoche. Но
дѣствительный Театръ Французскій возникъ въ
царствовашіе Лудовика XIII, при кардиналѣ Ри-
шеллё, который ему покровительствовалъ. Пер-
вые французскіе драматическіе писатели, Ротру,
Скюдери, Мере, были люди безъ дарованія: они-
то утвердили мнимые законы Аристотеля, кото-
рыми долгое время стъснялась сцена француз-
ская, и отягощался полетъ генія. Они заставили
писателей новыхъ принять правила, выведенныя
изъ свойствъ театра древняго, который былъ со-
вершенно иной, и по цѣли, и по содержанію піесъ.
И великіе поэты, возникшіе вслѣдъ за тѣмъ, Кор-
нель и Расинъ, принуждены были дѣствовать и
творить на этомъ стѣсненномъ поприщѣ. Я на-
звалъ ихъ великими поэтами не безъ размышле-
нія и основанія: геніемъ своимъ они принадле-
жатъ всѣмъ вѣкамъ и народамъ. Знаю, что въ
нынѣшнее время вошло въ моду унижать и бра-
нитъ ихъ, противопоставляя имъ Шекспира, Шил-
лера, Гете и даже Бейрона, который былъ самый
плохой драматическій писатель. Это неуваженіе
къ памяти сихъ писателей дошло до того, что
ихъ просто называютъ поэтическими уродами. Поз-
вольте не слѣдовать этому обычаю; позвольте от-
давать всякому дарованію, всякой заслугѣ свое.
Величіе романтическихъ поэтовъ не препятствуетъ

24

Французскимъ писателямъ XVII и XVIII вѣка быть
образцовыми и безсмертными. И Гете и Шиллеръ
признавали превосходство своихъ предшественни-
ковъ: Шиллеръ перевелъ стихами Расинову Федру;
Гете, Вольтеровыхъ Танкреда и Магомета. Я
увѣрепъ, что и новые критики прельстились бы
красотами французской трагедіи, если бъ умѣли
читать по-французски. Впрочемъ у насъ все это
не собственныя сужденія критиковъ, а безмы-
сленное повтореніе чужаго, послѣдствіе желанія
отличиться чѣмъ либо новымъ и необыкновеннымъ.
Правда, что французскіе писатели вѣка Лудовика
XIV были стѣснены и правилами тогдашней пін-
тики, и единообразнымъ стихомъ французскимъ,
и тогдашнимъ устройствомъ французской сцены.
Зрители высшаго круга сидѣли на самомъ теа-
трѣ, подлѣ дѣйствующихъ лицъ, глядѣли на нихъ
воблизи, прислушивались къ каждому слову, гром-
ко порицали малѣйшую ошибку. Не было ни де-
корацій, ни костюмовъ прыгчныхъ; не было ни
одного сценическаго эффекта, - ни малѣйшаго поэ-
тическаго обмана. И въ этихъ тѣсныхъ предѣлахъ
авторъ не смѣлъ нарушать законовъ правдоподо-
бія: долженъ былъ, въ порывахъ самой пламен-
ной страсти, хранить и наблюдать правила хо-
лоднаго разсудка. Педанты и бездарные умники
очертили этотъ магическій кругъ, изъ котораго
не смѣлъ выступить ни какой писатель. И въ
этихъ условіяхъ, при этихъ стѣсненіяхъ ума,
чувства и воображенія, Корнель, Расинъ, Воль-
теръ умѣли стяжать удивленіе современниковъ и

25

безсмертіе въ потомствѣ! Нынѣ этого нѣтъ: всѣ искусства соединяются для очарованія ума, фан-тазіи и чувствъ зрителя; міръ безпредѣльный предоставленъ на выборъ авторамъ; не голодная жизнь на чердакѣ, а приволе и роскошь ожи-даютъ даровитаго писателя драматическаго, — и что мы видимъ во Франціи? Уродливыя творенія раз-вращеннаго воображенія, и слабыя копіи жалкой дѣйствительности, смѣняющіся ежедневно, какъ въ волшебпомъ фонарѣ, и не оставляющія на бѣлой стѣнѣ ни какого слѣда. За то и тамъ твердятъ о Шекспирѣ и Шиллерѣ, не понимая ихъ. — Если трагедія Французовъ не принята повсюду за образ-цовую и достойную подражанія, то комедія ихъ приобрѣла вездѣ первенство, и неподражаемый, единственный Моліеръ вездѣ имѣетъ первое мѣсто между комиками и своими и иностранными. Его характеры, его страсти, его причуды и слабости людскія живутъ всегда и вездѣ. Его Скупой, Ми-зантропъ, повторяются безпрестанно и на сценѣ и въ свѣтѣ. И нынѣ ювелиръ Коссъ совѣтуетъ утѣшить печальную дочь покупкою бриллиантовъ, и нынѣ полнцейскій, входя въ честную компанію, начинаетъ роль свою словами: не бойтесь, госпо-да! Иногда кажется, что его характеры вышли изъ моды: пройдетъ лѣть пять, десять, Тартюфъ снова всплыветъ на поверхности общества, и сно-ва іезуиты возопіютъ противъ печестивца, коме-діята Моліера.

Театръ Англійскій начался подражаніемъ фран-цузскимъ мистеріямъ, и долго влачился въ мла-

26

денчествѣ. Вдругъ, посреди тумановъ ученія клас-
сическаго, возникъ въ Англіи геній самородный,
оригинальный, едиственный, Шекспиръ, въ ду-
шѣ котораго, какъ въ чистомъ зеркальѣ свѣтлаго
ручья, отразилось все небо поэзіи. Въ музеѣ Дерпт-
скаго Университета видѣлѣ я достойную вниманія
аллегорическую картину, о которой говоритъ Гете
въ своей автобіографіі. Представленѣ храмъ поэ-
зіи драматической. Въ святилищѣ его возсѣдятъ
геніи древности и новѣйшихъ вѣковъ, важные,
глубокомысленные, въ классической одежѣ Гре-
ковъ и Римлянѣ; другіе занимаютъ мѣста въ пред-
дверіи храма; третьи внѣ его, на ступеняхъ.
Одинъ человѣкъ, въ камзолѣ, брюкахъ и фуражкѣ
англійскаго матроса, закинувъ руки за сонну,
глядя вверхъ, входитъ въ самую средину святили-
ща, какъ видно и самъ того не зная, куда за-
шелъ: это Шекспиръ. Ему обязана рожденіемъ
новая драма, до невѣроятности употребляемая во
зло бездарностью, шарлатанствомъ и минимо ге-
ніяльностью.

Нъмецкій Театръ долгое время коснѣлъ въ те-
нетахъ безвкусія и педантства, жилъ мертвы-
ми, холодными подражаніями французской сценѣ.
Лессингъ оживилъ его примѣрами и уроками. Ге-
те и Шиллеръ создали нъмецкую трагедию. По
ихъ слѣдамъ пошли многіе подражатели, въ чи-
слѣ ихъ и люди съ талантомъ, но большею частію
подражатели однимъ слабостямъ. Раздробленіе Гер-
маніи на множество отдѣльныхъ политическихъ
тѣлъ, на множество нарѣчій, преимущество боль-

27

шинства на сторонѣ провинціяловъ, стѣсненныхъ
въ своихъ взглядахъ, и почерпающихъ свѣдѣнія
не изъ жизни, а изъ книгъ, препятствуютъ въ
ней явиться чему нибудь оригинальному.

Мы представили главные очерки исторіи и ха-
рактера сихъ театровъ, потому что они имѣли бо-
лѣе или менѣе значительное вліяніе на образованіе
и ходъ театра въ нашемъ отечествѣ. У насъ пер-
вые начатки сценическихъ представленій являют-
ся въ западныхъ провинціяхъ, нѣсколько сотъ
лѣтъ бывшихъ подъ владычествомъ Литвы и Поль-
ши. И у насъ, какъ въ западной Европѣ, нача-
лись они игрищами духовными. Въ половинѣ XVII
вѣка студенты Кіевской Академіи представляли
священныя драмы, или, лучше сказать, разговоры,
на польскомъ языкѣ, въ коридорахъ академиче-
скаго зданія въ Братскомъ Монастырѣ. Нѣкоторые
пастыри Церкви, желая обратить это увеселеніе
въ пользу нравовъ и словесности, начали сочинять
духовныя и нравоучительныя драмы на славян-
скомъ языкѣ. До насъ дошли драматическія тво-
ренія въ семъ родѣ Св. Димитрія Ростовскаго и
Өеофана Прокоповича. Вскорѣ представленія рас-
пространились и вышли изъ стѣнъ монастырскихъ:
бурсаки странствовали по Украйнѣ, и тѣшили на-
родъ своими игрищами. Мало по малу предста-
вленія сіи пробрались и въ Москву: тамъ студен-
ты новой Славено-Греко-Латинской Академіи игра-
ли драмы іеромонаха Симеона Полоцкаго, перваго
піиты того времени. При Царѣ Алексіѣ Михай-
ловичѣ пріѣзжали въ Москву и нѣмецкіе актеры.

28

Они играли въ Селъ Преображенскомъ, въ присут-
ствіи Царя, разныя піесы, съ музыкою и танца-
ми. Дворовые люди Болрина Матвѣева переняли
пѣмецкую хитрость, и участвовали въ предста-
вленіяхъ. Первая недуховная піеса играна была
въ комнатахъ Царевны Софіи Алексѣевны при-
дворными особами обоего пола: піеса эта была
Моліеровъ Врачъ противу воли. Есть преданіе, что
сама Царевна сочвила драму, но мы не знаемъ
ни содержія, ни достоинства ея.

Петръ Великій, во время пребыванія своего во
Франціи, съ удовольствіемъ посѣжалъ тамошніе
театры, и подарилъ, въ знакъ благодарности сво-
ей, шпагу знаменитому актеру Барону, по у себя,
въ Россіи, не могъ думать объ учрежденіи теа-
тра: вс-первыхъ, это роскошь просвѣщенія, а опъ
преимущественно обращалъ вниманіе на полезное
и необходимое; вс-вторыхъ, театры Голландіи и
Германіи, откуда опъ наиболѣе займѣвалъ сред-
ства къ просвѣщенію своего народа, не могли
удовлетворить его вкусу: тамъ играли одни грубые
и пепристойные фарсы. Опъ предпочиталъ теа-
тральнымиъ представленіямъ большіе и великолѣп-
ные маскарады, которые давали болѣе пищи его
уму и воображенію, представленіемъ различныхъ
народовъ, ихъ правовъ, обычаевъ, одежды и
прочаго.

Опыты театральныхъ представленій, въ то вре-
мя даванныхъ, не были удачи. Изъ Данцига и
Лейпцига пріѣзжали въ Москву комедіянты, и
кромѣ пѣмецкихъ піесъ давали представленія на

29

страничномъ вавилюнскомъ нарѣчіи того времени,
составленномъ изъ словъ русскихъ, польскихъ и
нѣмецкихъ. Одному изъ этихъ содержателей теа-
тра, какъ нѣмецкому мастеру, отданы были въ
ученье мальчики изъ дѣтей подъячихъ. Забавны
заглавія тогдашнихъ комедій, напримѣръ: О Фран-
талпеъ, Царль Элирскомъ, и о Мирандонѣ, сынѣ
его, и о прочихъ; О честномъ измѣнникѣ, въ ней
же первая персона ариухъ (герцогъ) Фридрихъ
фонъ Поплей, Донъ Педро, почитанный шляхта,
Амариллись, дочь его; Порода Геркулесова, въ
ней же первая персона Юпитеръ; Тюремный за-
ключникъ, или Принцъ Пикельгерингъ. Послѣдняя
піеса видимо заимствована у Голландцевъ. Неко-
торыя изъ этихъ драмъ состояли изъ осьми, де-
сяти и двѣнадцати дѣйствій, и продолжались нѣ-
сколько вечеровъ сряду. Во всѣхъ антрактахъ дѣй-
ствовалъ шутъ, и иногда трагедіи оканчивались
дракою между всѣми дѣйствующими лицами. Ко-
медіяны, обученные нѣмецкими мастерами, у
насъ долго не изводились. До самаго учрежденія
публичныхъ театровъ, представляемы были въ Пе-
тербургъ, на нынѣшней Площади Большаго Теа-
тра, въ амфитеатрѣ, который до того служилъ
для каруселей, разныя комедіи, переплетчиками,
типографскими наборщиками и подъячими, точно
такъ какъ во Франціи писарями Базоши. Актеры
получали за каждое представление по полтинѣ на
человѣка отъ полиции. Публику впускали даромъ,
но такъ какъ представленія происходили на от-
крытомъ амфитеатрѣ, то нерѣдко случалось, что

30

дождь разгонялъ и эрителей и актеровъ. Піесы
сочиняемы были самими актерами наканунѣ, и
импровизированы безъ приготовленія, по внуше-
нію минутнаго восторга. Однажды, говорятъ,
вздумали они разыграть какую-то печатную ко-
медію, выучили наизустъ роли, но, не зная, что
дѣлать съ словами, напечатанными въ скобкахъ,
напримѣръ: входитъ, уходитъ, въ сторону, зака-
лается, умираетъ, рѣшились ихъ пѣть.

Дѣйствительныя театральныя представленія при
Дворѣ начались, со вступленіемъ на престолъ
Императрицы Анны Юанновны, въ 1730 году.
Вызваны были трупы нѣмецкая, италіянская и
французская. Театр устроенъ былъ во двор-
цѣ; мѣста раздавались безденежно, по чинамъ
и званію зрителей. Русскій Театръ возникъ въ
Сухопутномъ Корпусѣ, который, какъ единствен-
ное въ то время высшее учебное заведеніе въ Рос-
сіи, замѣнялъ и университеты и лицеи. Кадетъ
Сумароковъ началъ писать русскія трагедіи, пра-
вильными шестистопными александрійскими сти-
хами, въ подражаніе трагикамъ французскимъ, и
восхитилъ своихъ современниковъ. По восшествіи
на престолъ Императрицы Елисаветы Петровны,
нѣмецкій языкъ при Дворѣ и въ высшемъ обще-
ствѣ замѣненъ былъ французскимъ, и это имѣло
благопріятное вліяніе на образованіе нашего теа-
тра, потому что французская драматическая ли-
тература была въ то время гораздо богаче и изящ-
нѣе нѣмецкой. Съ этого времени начнется у
насъ вліяніе французскаго языка, которое способ-

31

ствовало начальнымъ успѣхамъ нашего образова-
нія вообще, но въ послѣдствіи сдѣлалось вредно и
тягостно для Русскаго Языка и Литературы. —
Трагедіи Сумарокова долгое время находили толь-
ко читателей и слушателей, а не зрителей. Въ
1750 году, кадеты Свистуновъ, Бекетовъ, Мелис-
сино съ товарищами вздумали въ корпусѣ сыграть
Хорева, въ присутствіи автора, выпущеннаго уже
въ офицеры. Государыня, узнавъ о томъ отъ Гра-
фа Разумовскаго, приказала кадетамъ повторить это
представленіе во дворцѣ. Имъ выданы были бо-
гатые костюмы изъ царской кладовой. Зрители
приведены были въ восторгъ симъ новымъ, благо-
роднымъ увеселеніемъ. Эти представленія про-
должались при Дворѣ и въ корпусѣ. Сумароковъ,
осыпанный наградами и похвалами, написалъ еще
нѣсколько трагедій, и тѣмъ упрочилъ свою славу.
Вотъ причина, по которой онъ, не равняясь та-
лантомъ съ Ломоносовымъ, сталъ съ пимъ на ря-
ду: писатель эпическій и лирическій дѣйствуетъ
только на читателей отдѣльныхъ, и довольствует-
ся заочною, безмольвою хвалою, которая достает-
ся ему иногда очень поздно, случается, и послѣ
смерти. Писатель драматическій приводитъ въ дви-
женіе современную публику, и пожинаетъ лавры
въ минуту творчества. Первый находить цѣните-
лей въ тѣсномъ кругу избранныхъ; послѣдняго
славитъ и хвалитъ громогласная толпа. Достойно
замѣчанія, что и по прекращеніи представленій
въ корпусѣ, по учрежденіи всенароднаго театра,
геній драматической поэзіи не оставлялъ перваго

32

своего пріюта въ Россіи: многіе наши драматиче-
скіе писатели (Херасковъ, Озеровъ, Крюковской,
Ефимьевъ, Глипка) вышли изъ Сухопутнаго Кор-
нуса. Княгинъ былъ тамъ учителемъ.

Въ то самое время, когда въ Петербургъ бла-
городные любители сцепическихъ представленій
испытывая свои ларовашіл, собственный Русскій
Театръ составился въ удаленной отъ столицы про-
винціи. Въ Ярославль купеческій сынъ Федоръ
Волковъ, бывавшій въ Петербургъ, гдѣ удалось
ему видѣть представлія пьемецкихъ актеровъ,
завелъ, при помощи другихъ молодыхъ людей,
театръ въ кожевенномъ амбарѣ своего вотчима, а
потомъ построилъ и особое деревянное для того
зданіе. При посѣбіи любителя театра, Г. Майкова,
Волковъ имѣлъ успѣхъ необыкновенный. Госуда-
рыня желала тогда устроить Русскій Театръ, и
услышавъ объ этихъ представленіяхъ, въ 1752
году послала въ Ярославль за Волковымъ съ то-
варищами. Изъ Ярославля, онъ были привезены
прямо въ Царское Село, и на другой день предста-
вили предъ Императрицей трагедію, къ большому
ея удовольствію. Лучшіе изъ трупъи, Федоръ Вол-
ковъ, Дмитревскій, Шумскій и Поповъ, были отда-
ны въ Кадетскій Корпусъ, для обучения наукамъ
и иностраннымъ языкамъ, а прочіе отпущены, съ
награждениемъ, домой. Любопытно, какъ иногда
политическія обстоятельства непримѣтнымъ обра-
зомъ способствуютъ успехамъ літературы. Въ Яро-
славль жилъ тогда въ заточеніи, могучій въ свое
время, Герцогъ Биронъ, и у его пастора молодые

33

любители изящнаго получили первое образование въ наукахъ, первое понятие о благородныхъ занятияхъ изящными искусствами. Богомъ благословенная, плодоносная, обильная талантами Русская Земля! Гдѣ только случайно канетъ на тебя живительная капля росы просвѣщенія, тамъ возникнетъ свѣжая травка, и превратится въ зеленый оазисъ посреди пустыни! — Въ 1756 году учрежденъ былъ Русскій Придворный Театръ. Директоромъ назначенъ былъ Сумароковъ, первымъ актеромъ Волковъ. Приняты были на театръ и актрисы. Представленія происходили на театрѣ Лѣтняго Дворца, у Полицейскаго Моста, гдѣ нынѣ домъ Косиковскаго. Государыня приходила въ свою ложу прямо изъ своихъ апартаментовъ почти на каждое представленіе. Что играли тогда? Трагедіи и комедіи Сумарокова, переводы Моліера, Корнелева Поліевкта, Расинову Андромаху. Первая русская опера была Цефалъ и Прокрисъ. Слова сочинилъ Сумароковъ, музыку капельмейстеръ Араія.

Вступленіе на престолъ Екатерины II было для Русскаго Театра, какъ и во всемъ, эрою новой жизни и славы. Къ прискорбію любителей изящныхъ искусствъ, въ томъ же году скончался учредитель его, Волковъ. Дмитревскій заступилъ его мѣсто. Государыня отправила его въ чужіе краи, для усовершенствованія себя въ сценическомъ искусствѣ. Онъ пользовался примѣрами и уроками Гаррика, Лекепа и другихъ знаменитыхъ актеровъ того времени, которые уважали въ немъ талантъ необыкновенный, и по возвращеніи своемъ, преобраз

II

3

34

зовалъ Русскій Театръ. Дворъ Екатерины II отли-
чался не только пышностію, богатствомъ и вели-
колѣпіемъ: при немъ цвѣли всѣ изящныя искус-
ства, красовались всякія дарованія, блистала слава
всякаго рода. Большія карусели, представляя изоб-
раженіе рыцарскихъ игръ, питали умъ и фан-
тазію юныхъ благородныхъ воиновъ, которые къ
успѣхамъ, пріобрѣтеннымъ на потѣшныхъ бояхъ,
вскорѣ присоединили дѣйствительные нетлѣнные
лавры при Бендерахъ, Кагулѣ и Чесмѣ. Знат-
нѣйшіе кавалеры и дамы играли на придворномъ
театрѣ, предъ избранною публикою комедіи фран-
цузскія и русскія, танцовали въ балетахъ. По
преобразованіи придворнаго театра въ народный,
представленія любителей ограничились Эрмита-
жемъ. Тамъ великая Государыня, окруженная
своими блистательными царедворцами и достой-
ными представителями иныхъ Европейскихъ Мо-
нарховъ, которые старались отправлять къ ней
самыхъ академическихъ министровъ, отдыхала въ
занятіяхъ словесностію и искусствами отъ дѣлъ
и обязанностейъ государственныхъ. При ней были
въ Петербургъ превосходные Театры Французскій,
Италіянскій и Нѣмецкій. Есть люди, которые
утверждаютъ, будто иностранные театры вредятъ
успѣхамъ Русскаго. Это неосновательно и опро-
вергается событиями. Лучшіе наши актеры и ак-
трисы образовались во время существованія здѣсь
театровъ иностранныхъ. Монополія нигдѣ не го-
дится. Благородное соревнованіе оживляетъ даро-
ванія. Что сказали бы въ публикѣ, если бъ мы,

35

русскіе писатели, стали утверждать, что привозъ
книгъ французскихъ и нѣмецкихъ вредитъ успѣ-
хамъ русскихъ, если бъ мы стали желать совер-
шеннаго воспрещенія иностранныхъ твореній для
того, чтобъ мы одни пользовались и славою и
прибылью съ своихъ доморошенныхъ произведе-
ній! Мы отнюдь не стыдимся признаваться, что
учимся писать по книгамъ иностраннымъ, что чи-
таемъ ихъ съ удовольствіемъ, пользою и благо-
дарностью. Я увѣренъ, что актеры безпристраст-
ные и даровитые говорятъ то же о своихъ пріѣз-
жихъ совмѣстникахъ. Въ наукахъ и искусствахъ
исчезаетъ различіе націй: всѣ хорошіе писатели
и артисты на Земномъ Шарѣ родные братья. —
Русскій Театръ былъ предметомъ особенныхъ по-
печеній Императрицы Екатерины II: по возвра-
щеніи Дмитревскаго, какъ мы сказали, эта часть
была совершенно преобразована, и въ 1783 году
открытъ Большой Каменный Театръ, въ который
вся публика получила входъ за умѣренную пла-
ту. Репертуаръ обогатился трагедіями и комедія-
ми Княжнина и фонъ-Визина. Русскій водевиль
появился въ Мельникѣ. Сама Государыня сочиня-
ла великолѣпныя представленія изъ Русской Исто-
ріи и сказокъ: Рюрикъ, Начальное Правленіе Оле-
га, Иванъ Царевичъ, Февей, возобновляли въ
воображеніи зрителей событія Русской Исторіи и
вымыслы русской старины. Изъ актеровъ отли-
чались самъ Дмитревскій, Крутицкій въ роляхъ
стариковъ, Плавыцкиковъ въ роляхъ героевъ,
Черниковъ и Сандуновъ, въ роляхъ слугъ. Изъ ак-

36

трись превосходнѣйшею была Троепольская, кото-
рую Дмитревскій ставилъ наряду съ первыми ар-
тистками тогдашняго Парижскаго Театра. Образо-
вавшійся тогда же Московскій Театръ славился
талантами Калиграфа, Померанцева и Шушерина.
Дмитревскій уволенъ былъ отъ должности, послѣ
тридцати-осьми-лѣтней службы, въ 1787 году, и съ
-тѣхъ поръ Русскій Театръ началъ видимо упадать.
Онъ возникъ съ большимъ блескомъ и славою съ
начала царствованія Императора Александра Нав-
ловича. Въ это время взошла новая заря для на-
шей литературы, а съ нею и для театра. Возобно-
вленъ былъ Большой Театръ, выстроенъ Малый,
пополнены труппы французская и пѣмцкая; вы-
писана прекраснѣйшая италіянская опера. Рус-
ская сцена оживилась драмами Ильина, имѣвши-
ми успѣхъ, по тогдашнему, необыкновенный, и
преимущественно трагедіями Озерова. Эдипъ въ
Аонинахъ, Фингалъ, Димитрій Донской предста-
вили намъ зрѣлиша, достейныя просвѣщенной пу-
блики по содержанію, по составу и по слогу.
Крыловъ написалъ двѣ прекрасныя комедіи, ко-
торыя останутся въ потомствѣ памятниками совре-
менныхъ нравовъ. Танкредъ, Гоөолія, Эсөирь, Пфи-
генія, Мизантропъ явились на Русскомъ Театрѣ въ
хорошихъ переводахъ. Князь Шаховской, не столь
ко сочиненіямъ своими, которые, къ сожалѣнію,
писалъ онъ наскоро въ слишкомъ большомъ числѣ,
сколько личными своими стараніями и трудами,
споспѣшествовалъ успѣхамъ сценическаго искус-
ства. Въ русской трагедіи и драмѣ красовались:

37

Яковлевъ, переведенный изъ Москвы Шушеринъ, Каратыгина, и наконецъ несравненная у насъ донынъ Семенова; къ комедіи Пономаревъ, Рыкаловъ и Рахманова; въ оперѣ восхищали публику Воробьевъ, Самойловъ, а потомъ Семенова младшая, Зловъ и Климовскій.

Такимъ образомъ возрасталъ, цвѣлъ и образовался Русскій Театръ до нынѣшняго времени, въ которое онъ сталъ на высокую степень, какъ достоинствомъ и числомъ представляемыхъ на немъ піесъ, такъ и дарованіемъ действующихъ, отчетливостью и великолѣніемъ сценическаго исполненія. Въ Каратыгиныхъ, Бранскомъ, Сосницкомъ имѣемъ мы артистовъ, которыхъ смѣло можемъ поставить на ряду первыхъ талантовъ Европы. Московскій Театръ красуется необыкновеннымъ, оригинальнымъ дарованіемъ Щепкина. Многіе юные питомцы и питомицы нашегоъ драматическаго разсадника общаютъ сдѣлаться достойными преемниками знаменитыхъ корифеевъ русской сцены. Недавно оплакали мы геніяльнаго артиста Дюра. Станемъ надѣяться, что, при поощреніи свыше, при ободреніи со стороны публики, нашъ Русскій Театръ станетъ наряду съ прочими театрами Европы, что и въ этомъ отношеніи, какъ во многихъ другихъ, мы будемъ преемниками и хранителями преданій и искусствъ тѣхъ странъ, которые опередили насъ въ просвѣщенія, и указали намъ дорогу. Наступитъ время, что и къ намъ станутъ ѣздить артисты изъ другихъ странъ за примѣрами и уроками.

38

Нынѣшнее Чтеніе посвящено было обоэрѣнію
исторіи сцены вообще, но о собственныхъ произ-
веденіяхъ драматическихъ, въ отношеніи къ поэ-
зіи и языку, станемъ мы бесѣдовать въ буду-
щую пятницу: уклоняясь отъ всѣхъ излишнихъ
теоретическихъ тонкостей, мудрованій и мнимыхъ
умозрѣній, постараемся въ точности изложить ходъ
этой отрасли литературы въ нашемъ отечествѣ.

ДЕВЯТОЕ ЧТЕНІЕ.

(9-го Февраля.)

I.

Изъ Этимологіи осталось намъ пройти второ-
степенныя части рѣчи: причастіе, нарѣчіе съ
дѣвпричастіемъ, предлогъ, союзъ и междометіе.

Причастіе есть имя прилагательное дѣйствующее,
происходящее отъ глагола, напримѣръ: дерево зе-
леное и зеленѣющее; кубокъ серебряный и серебрен-
ный. Въ разборѣ глаголовъ сказали мы, что ка-
ждый глаголъ состоитъ изъ матеріи (причастія),
составляющей его значеніе, и формы (глагола са-
мостоятельнаго), дающей ему видъ и свойства гла-
гола. Это разумѣли мы только о внутреннемъ зна-
ченіи глаголовъ, но въ наружномъ, видимомъ ихъ
образованіи это не всегда проявляется. Въ семъ
отношеніи причастія могутъ быть раздѣлены на
два главные отдѣла: на причастія, происходящія
отъ глаголовъ дѣйствительныхъ, среднихъ и воз-

40

вратныхъ со взаимными и общими, и удерживаю-
щія ихъ знаменованіе, выражая дѣйствіе, совер-
шаемое самимъ предметомъ, напримѣръ: дылающій,
спящій, моющійся, сражающійся, надъющійся, и на
причастія страдательныя, производимыя только
отъ дѣйствительныхъ глаголовъ, и относящіяся
къ предмету, который не самъ дѣйствуетъ, а
подвергается дѣйствію: человѣкъ любящій, и чело-
вѣкъ любимый; человѣкъ почитающій, и человѣкъ
почитаемый, почтенный; листъ, исписанный учени-
комъ; цвѣтокъ, сорванный дѣвцею.

Какъ части глагола, причастія имѣютъ два вре-
мени, настоящія и прошедшія (сколько ихъ въ на-
чертаніи глагола, отъ котораго они происходятъ),
напримѣръ: настоящія, кидающій, носящій, несу-
щій; прошедшія, кидавшій, кинувшій, кидывавшій;
носившій, несшій, нашивавшій. Страдательное: ки-
даемый, киданный, кинутый, кидыванный; носи-
мый, несомый, ношеный, несенный, нашиванный. Какъ
имя прилагательное, причастіе согласуется съ сво-
имъ существительнымъ въ родѣ, числѣ и падежѣ:
любящій сынъ, любящая дочь, любящее дитя; лю-
бящія дѣти; любимый, любимое, любимая, любимые.

Причастія дѣйствительныя и среднія употребляются только въ полномъ окончаніи: плачущее дитя, шумящая рѣка, любившій сынъ. Усѣченное окончаніе ихъ (дитя плачуще, рѣка шумяща, сынъ былъ любившій) выражается глаголомъ совокупнымъ: дитя плачетъ, рѣка шумитъ, сынъ любилъ. Усѣченныя окончанія ихъ употребляются, когда причастіе переходить въ пмя прилагательное, и вы-

41

ражаетъ не временное дѣйствія предмета, а все-
гдашнее его качество: Богъ есть всемогущъ; мой
пріятель очень свпдущъ въ наукахъ.

Страдательныя причастія употребляются въ обо-
ихъ окончаніяхъ: въ полномъ пепосредственно при
существительныхъ (избалованное дитя, прочитанная
книга, любимая дочь), а въ усѣченномъ послѣ гла-
головъ быть и стать: дитя (есть) избаловано, дочь
будетъ любима. Въ послѣднемъ случаѣ раждается
глаголъ страдательный, о которомъ мы уже упо-
минали.

Достойно замѣчанія, что причастія, какъ дѣй-
ствительныя, такъ и страдательныя, образуются
изъ глаголовъ весьма правильно, почти безъ вся-
кихъ исключеній. Это происходитъ оттого, что
это слова второсразныя, составленныя гораздо
позже первоначальныхъ. Причастія дѣйствитель-
ныя и среднія производятся слѣдующимъ обра-
зомъ: настоящаго времени, отъ третьяго лица мно-
жественнаго числа, настоящаго времени глаголовъ,
перемѣною тѣ на щій: любятъ, любящій; дѣлаютъ,
дѣлающій. Прошедшаго, изъ прошедшаго времени,
перемѣною лѣ на вшій: любилъ, любившій; дѣлалъ,
дѣлавшій.

Страдательное причастіе настоящаго времени со-
ставляется изъ перваго лица множественнаго числа,
настоящаго времени дѣйствительныхъ глаголовъ:
играемъ, играемый; любимъ, любимый; въ непра-
вильныхъ, емъ превращается въ омый: несемъ, не-
сомый; пасемъ, пасомый; въ прошедшемъ вре-
мени окончаніе глагола измѣняется въ анный и

42

енный: дълалъ, дъланный; дълилъ, дъленный; съ
наблюденіемъ превращенія буквъ: садилъ, сажен-
ный; просилъ, прошенный; простилъ, прощенный.
Въ нѣкоторыхъ глаголахъ на тый: двинутый,
колотый, тертый, битый, грѣтый. Замѣтьте, су-
дарыни, что не говорятъ: пальчикъ уколонъ; дол-
жно говорить: уколотъ.

Есть глаголы дѣйствительные, особенно въ про-
шедшихъ несовершенныхъ временахъ, отъ кото-
рыхъ пельзя произвести страдательныхъ причастій;
напримѣръ, отъ глагола прельщать; можно ска-
зать прельщаемый, въ прошедшемъ совершенномъ
прельщенный, но какъ выразить несовершенное вре-
мя прельщалъ? Прельщанный сказать нельзя. Здѣсь
страдательный глагол принимаетъ форму возврат-
наго: «человѣкъ, неоднократно прельщавшійся кра-
сотами природы.» Этотъ случай встрѣчается въ
письмѣ очень часто.

Должно замѣтить, что глаголы страдательные
производятся только отъ дѣйствительныхъ, а от-
нюдь не отъ среднихъ; напримѣръ: читый, лю-
бимый, отъ читать, любить. По этой причинѣ
совершенно неправильны, и могутъ быть терпимы
только въ своевольной поэзіи, слѣдующія причастія:
бываемый, неувядаемый, немерцаемый, незаходимый,
вмѣсто: бывающій, неувядающій, немерцающій, неза-
ходящій. Мнѣ возразятъ: да говорится: необхо-
димый, почему же не написать незаходимый? По-
тому что обходить глаголъ дѣйствительный: я
обхожу поле; а заходить средній: солнце зашло,
и конецъ.

43

Упомянем еще обо одном обстоятельствѣ.
Имѣютъ ли причастія степени сравненія, то есть:
можно ли сказать: любящѣе, влюбленнѣе, живущѣе?
Нѣтъ! Имѣя значеніе времени, они не могутъ въ
то же время означать степень качества. Они по-
лучаютъ это свойство, лишь только перейдутъ въ
собственное имя прилагательное, то есть, когда ли-
шатся значенія времени: напримѣръ, отъ глагола
учить происходитъ страдательное причастіе: учен-
ный, выученный. Оно становится прилагательнымъ
ученный, и въ этомъ видѣ можетъ имѣть степени
сравненія: ученье, ученый. Отъ горячій проис-
ходятъ: горячій и горючій. Это имена прилагатель-
ныя, и могутъ имѣть степени сравненія: горячѣе,
горючѣе.

Теперь о нарѣчіи. Имя прилагательное выра-
жаетъ качество предмета. Случается однако, что
это качество принадлежитъ и глаголу, и другому
прилагательному: скорый писецъ, и скоро пишетъ;
яркій огонь, и ярко горитъ, ярко зеленый. Въ семъ
случаѣ прилагательное становится нарѣчіемъ, ad-
verbium, или прилаголіемъ. Встарину глаголъ
назывался рѣчью.

Нарѣчія раздѣляются, какъ и имена прилагатель-
ныя, во-первыхъ, на нарѣчія качественныя, про-
исходящія отъ именъ прилагательныхъ: хорошо,
худо, давно, рано, поздно, умно, глупо; во-вторыхъ,
на нарѣчія обстоятельственныя, означающія не
свойство, а постороннее обстоятельство дѣйствія:
теперь, вчера, завтра, дважды и т. п., и нако-
нецъ, на дѣепричастія, или нарѣчія дѣйствующія,

44

пропыходящія отъ глаголовъ: шутя, учится; улыб- нувшись, отвѣчалъ.

Должно замѣтить, что нарѣчія качественныя и дѣйствующія принадлежатъ къ знаменательнымъ словамъ, или частямъ рѣчи, а обстоятельственныя къ служебнымъ, или частицамъ.

Нарѣчія качественныя имѣютъ степени сравне- нія, какъ имена прилагательныя: Василій пишетъ хорошо, а Яковъ лучше; всемилостивейше уволенъ.

Особеннаго вниманія достойны нарѣчія дѣйствую- щія, или дѣепричастія. Они относятся къ нарѣ- чіямъ, такъ какъ причастія къ именамъ прила- гательнымъ, означая постороннее дѣйствіе пред- мета, во время котораго, прежде или послѣ, про- исходитъ главное его дѣйствіе: сидя, пграется; лежа, читается; вставши, вышелъ; взглянувъ, испу- гался. Эта часть рѣчи служитъ замѣною недостаю- щихъ у насъ соотвѣтственныхъ, или относитель- ныхъ формъ глаголовъ. И до чрезвычайности со- кращаетъ и тѣмъ украшаетъ рѣчь. Вмѣсто: après avoir dîné или nachdem ich abgegeben hatte, мы го- воримъ: отобѣдавъ. Нѣкоторые грамотѣи выражали странное мнѣніе, будто причастія и дѣепричастія могутъ быть употребляемы только въ книжномъ языкѣ, въ высшемъ слогѣ, придерживающемся оборотовъ церковнаго языка. Мы находимъ это несправедливымъ: гораздо лучше, пріятѣе, вы- разительнѣе, короче, употреблять причастія вѣ- причастія, нежели затычки: который, кой, какъ, такъ, послѣ того что, когда, тогда, и т. п. На

45

это возгласятъ, что у насъ они не употребляются въ изустномъ разговорѣ. Вольно говоритъ дурно!

Дѣвричастія, какъ и причастія, имѣютъ два времени, настоящее и прошедшее: дѣлая, дѣлаючи; дѣлавъ, дѣлавши. Они производятся отъ глаголовъ какъ причастія, и вообще имѣютъ два окончанія: усѣченное и полное. Первое употребляется въ языкѣ книжномъ, послѣднее въ просторѣчіи: «Дѣлая ближнему добро, мы благотворимъ самимъ себѣ. Воздавъ хвалу Господу Богу, отправлюсь въ путь. Черезъ поле идучи, русу косу плетучи, шелкомъ приплетаючи, златомъ прививаючи. Вставши со стула, я подошелъ къ дверямъ.»

Должно замѣтить, что не всѣ глаголы, особен-
но неправильные, имѣютъ настоящее дѣвричастіе,
напримѣръ, можно ли сказать: спя, сплючи? Въ
случаѣ надобности, должно выразить это обстоя-
тельство инымъ образомъ, напримѣръ: заснувшись,
во время сна, и т. п.

Еще должно сказать, что въ глаголахъ пред-
ложныхъ дѣвричастія производятся отъ прошед-
шаго, а не отъ будущаго совершеннаго времени,
т. е. что должно говорить и особенно писать: по-
садивъ, а не посадя; вынесши, а не вынесл; бросивъ,
а не бросл; устремивъ, а не устремл. Исключенія
позволительны въ глаголахъ возвратныхъ, напри-
мѣръ: убѣсь, возвратясь, и въ стихахъ, для из-
бѣжанія стеченія согласныхъ:

У Дмитриева: Какъ будто совѣсти почувствую улику.

У Крылова: *Науда рыбъ*, попировать сбирался.

У Пушкина: *Гирей сидѣлъ, потупая взоръ.*

46

Многіе, і въ томъ числѣ грамотные люди, пи-
шутъ у насъ: отеревъ слезы, заперевъ дверь. Это
неправильно. Должно писать: отерши слезы, за-
перши дверь. Кому непріятно это окончаніе, тотъ
можетъ превратить дѣвричастіе въ глаголъ, и
напримѣръ, вм. отеревъ слезы, засмѣялся, напи-
сать: отеръ слезы и засмѣялся. Если говорить оте-
ревъ, заперевъ, то можно сказать и умеревъ, и
вмѣсто отеръ, заперъ — отерелъ, заперелъ.

Разсмотримъ свойство предлоговъ. Существа мо-
гутъ находиться между собою и съ качествами
своими въ различныхъ отношеніяхъ: одно суще-
ство независимо, а другое отъ него зависитъ, къ
нему относится, и т. д. Это отношеніе предмет-
овъ выражается, во-первыхъ, падежами; напри-
мѣръ: хозяинъ сада, другъ сыну, и т. п., во-вто-
выхъ предлогами: хозяинъ въ саду, другъ съ сы-
номъ, и т. д. Есть языки, въ которыхъ вовсе
нѣтъ падежей, а всѣ отношенія предметовъ озна-
чаются частицами, т. е. членами и предлогами.
Таковы всѣ западные языки Европы: англійскій,
французскій, италіянскій. И такъ предлогъ есть
частица рѣчи, служащая для выраженія взапм-
ныхъ отношеній между предметами и ихъ каче-
ствами.

Предлоги Русскаго Языка суть: безъ, воз, во,
вы, до, за, изъ, ко, на, надъ, низ, о, отъ, по,
подъ, пре, пред, при, про, раз, со, у и чрезъ; для
и ради, поставляемые и послѣ имени. Есть и на-
рѣчія, имѣющія силу предлоговъ; напримѣръ:
близъ, вдоь, между, мимо, около, и т. п. Какъ

47

отличить нарѣчіе отъ собственнаго предлога? Г.
Востоковъ даетъ намъ въ этомъ случаѣ очень
хорошее, удовлетворительное правило. Предлогъ
всегда полагается непосредственно подлѣ имени (у
хозяина, безъ стола), а между нарѣчіемъ и име-
немъ можно включить какое нибудь другое на-
рѣчіе; напримѣръ: подлѣ же сада выстроенъ домъ;
мимо же насъ никто не ходитъ.

Предлоги имѣютъ въ языкѣ двоякое употребле-
ніе. Во-первыхъ, употребляются они, какъ корни
придаточные предъидущіе, въ образованіи другихъ
словъ; напримѣръ: безводіе, взглядъ, извѣстіе, подпо-
ра, порука, перепись; во-вторыхъ, полагаются какъ
частицы рѣчи отдѣльно, для выраженія различ-
ныхъ отношеній между предметами, какъ сказано
выше, причемъ они требуютъ, въ послѣдующемъ
за ними имени, употребленія извѣстнаго падежа.

У насъ не всѣ писатели согласны между со-
бою, какимъ образомъ употреблять нѣкоторые
предлоги, слитно или отдѣльно; напримѣръ, нѣ-
которые пишутъ слитно: впродолженіе, ксожалѣ-
нію; другіе раздѣляютъ сіи слова. Объ этомъ
упомянемъ мы въ отдѣленіи Правописанія. И вооб-
ще подробности свойства и употребленія предло-
говъ изложимъ въ Синтаксисѣ.

Туда же отнесемъ и изложеніе свойствъ союзовъ,
частицъ рѣчи, которыми выражаются взаимныя
отношенія сужденій; напримѣръ: «Сегодня холодно,
а чрезъ мѣсяцъ будетъ тепло. Хотя онъ молодъ,
но успѣлъ во многомъ.»

Теперь осталось разсмотрѣть еще одинъ разрядъ

48

словъ — междометіе. Это собственно не часть и не частица рѣчи, а остатокъ тѣхъ первоначаль-
ныхъ звуковъ языка, которыми человѣкъ, до созданія языка, изображающаго понятія и мысли,
выражалъ свои неясныя чувствованія. Междомме-
тія сначала состояли изъ однихъ гласныхъ зву-
ковъ; въ послѣдствіи присоединились къ нимъ
буквы согласныя. Междометія вообще могутъ быть
троякія: во-первыхъ, выражающія опущеніе ра-
дости, удивленія: ба ба, ахъ, ой ли; боязни:
ой, ахти; вс-вторыхъ, изъявляющія приказаніе:
цыцъ, тсъ, ну, гей, на. Это усѣченныя повели-
тельныя наклоненія глаголовъ. Въ-третьихъ, усѣ-
ченные глаголы звукоподражательные: бухъ, цапъ,
хлопъ. — Междометіе, употребляясь отдѣльно, и
не входя въ составъ понятной рѣчи, не подле-
житъ дальнѣйшимъ изслѣдованіямъ Грамматики.

Такимъ образомъ прошли мы всѣ части и ча-
стицы рѣчи, въ главныхъ ихъ основаніяхъ. По-
дробности, какъ я уже говорилъ, вы можете найти
въ Грамматикахъ Г. Востокова и моей.

Теперь любопытно будетъ взглянуть на путь,
пройденный нами, и обратить вниманіе на свой-
ства общія всѣмъ частямъ и частицамъ рѣчи.

Всѣ части рѣчи имѣютъ, въ образованіи своемъ,
нѣкоторыя извѣстныя степени; эти степени суть:
звукъ первоначальный, корень слова, слово, часть
и частица рѣчи, часть рѣчи простал, первообраз-
ная, производная, второобразная и сложная.

Вотъ какъ раждаются и образуются слова по-
степенно:

49

Первая степень. Первоначальный звукъ, междо-
метіе, и звукъ подражательный.

Вторая степень. Первоначальное слово, часть
рѣчи, выражающая дѣйствіе предмета, потомъ
его качество, а наконецъ и самый предметъ.

Третья степень. Имя первоначальное, собственное. Родъ. Именительный падежъ.

Имя качественное усѣченное.

Прилагательное

Идея причастія.

Глаголъ существительный.

Частица рѣчи, замѣнявшая нарѣчіе, предлогъ
и союзъ.

Четвертая степень. Имя существительное первообразное, нарицательное.

Прилагательное полное.

Глаголъ совокупный, первообразный, неокон-
чательное наклоненіе, третье лице, настоящее
время.

Мѣстоименіе личное третьяго лица.

Предлогъ. Косвенные падежи.

Пятая степень. Фраза, предложеніе, связь под-
лежащаго со сказуемымъ.

Нарѣчіе первоначальное.

Союзъ.

Имя числительное. Числа двойственное и мно-
жественное.

Глаголъ въ первомъ и во второмъ лицѣ.

Мѣстоименія перваго и втораго лица.

Шестая степень. Глаголы явнообразованные.
Всѣ наклоненія и времена.

II

4

50

Нарѣчія качественныя. Степени сравненія.

Причастія полныя. Глаголы страдательные.

Дѣвричастія.

Седьмая степень. Сложное предложеніе.

Имена существительныя производныя, отвѣ-
ченныя и отглагольныя.

Прилагательныя производныя.

Глаголы однократные, начинательные и произ-
водные.

Осьмая степень. Періодъ.

Глаголы второобразные, сугубые, предложные.

Имена существительныя и прочія, второобраз-
ныя, уменьшительныя и увеличительныя.

Имена сложныя.

Такимъ или почти такимъ образомъ состави-
дись всѣ многообразныя слова, существующія въ
языкъ. Сія постепенность происхожденія пѣла
вліяніе на объемъ, значительность и наружную
форму словъ.

Первоначальное раздѣленіе словъ было у насъ
на знаменательныя и служебныя : первыя суть
части, послѣднія — частицы рѣчи.

Изъ этого выходитъ слѣдующее:

Слова служебныя (частицы рѣчи), выражая толь-
ко отношенія предметовъ и ихъ дѣйствій, а не
самые предметы и дѣйствія, должны быть ко-
роче зпаменательныхъ (частей рѣчи); напримѣръ,
нарѣчія качественныя: хорошо, худо, рано, динѣе
обстоятельственныхъ: да, нѣтъ, здѣсь. Предлоги
и союзы еще короче нарѣчій обстоятельственныхъ,

51

потому что сіи послѣднія составляютъ переходъ
къ частямъ рѣчи.

Части рѣчи бываютъ длиннѣе частицъ, и очень
естественно: слой цементу въ строеніи гораздо
тоньше камней, имъ скрѣпляемыхъ. По этой при-
чинѣ и глаголъ самостоятельный (быть и стать)
короче другихъ глаголовъ, также словъ существи-
тельныхъ и качественныхъ, ибо имѣетъ при нихъ
силу частицы, не означающей предмета или дѣй-
ствія, а служащей только къ ихъ соединенію. —
Существительныя мѣстоименія (я, ты, онъ, самъ),
означая преимущественно отношеніе предметовъ
къ дѣйствіямъ, коротки, какъ частицы рѣчи. При-
лагательныя, выражающія обстоятельство и ка-
чество (который, нѣкоторый, твой), длиннѣе.

Слово производное и второобразное бываетъ
длиннѣе первообразнаго: сухъ, сухость; дѣлить.
дѣлитель; мужъ, мужикъ, мужчина, мужичекъ,
мужичище. Сложныя длиннѣе простыхъ: вино и
дѣло, винодѣли; книга и чтецъ, книгочтецъ.

При образованіи всякой части рѣчи, должно за-
мѣтить, что прямая форма есть та, которая не
имѣетъ надобности въ придаточныхъ слогахъ, или
по крайней мѣрѣ, принимаетъ самые кратчайшіе.
Косвенные формы всегда длиннѣе прямыхъ: пря-
мая форма домъ; косвенные: домы, домовъ, домами;
прямая форма имѣть; косвенные формы: имѣю,
имѣли. — Это происходитъ оттого, что пря-
мыя формы въ языкѣ существовали ранѣе косвен-
ныхъ. — Въ глаголѣ единственное число короче
множественнаго: видълѣ, видѣли; имѣю, имѣемъ.

52

Изъ залоговъ прежде всѣхъ существовалъ дѣйствительный; страдательный и возвратный произошли позже: они и длиннѣе. — Изъ наклоненій ранѣе всѣхъ произошло неокончательное. Въ нѣкоторыхъ языкахъ считается старѣйшимъ повелительное наклоненіе, потому что оно короче прочихъ. У насъ этого сказать нельзя: у насъ, какъ уже упомянуто, краткость повелительныхъ наклоненій произошла отъ усѣченія окончаній существующаго уже глагола: повелѣніе требуетъ краткости, рѣшительности, подходящихъ къ методометіямъ. Изъ временъ было ранѣе прочихъ настоящее; прошедшія составились позже, изъ глагола быть и причастія; изъ последнихъ удержали они родъ. Будущія, изъ времени настоящаго (сдѣлаю, увижу, кину) или изъ неокончательнаго наклоненія глагола съ вспомогательнымъ: буду дѣлать, буду кидать. — Самыя длинныя изъ несложныхъ частей рѣчи суть причастія дѣйствительныя и страдательныя: довольствующій, довольствуемый, предводительствуемый. Это происходитъ оттого, что въ нихъ заключается значенованіе двухъ словъ: который довольствуетъ, который довольствуется.

Это разсмотрѣніе и сравненіе словъ касательно ихъ краткости и длины, можетъ назваться количественнымъ. Слова могутъ быть разсматриваемы еще въ другомъ отношеніи, качественномъ, то есть, въ отношеніи къ тому, чтоб они звуками своими изображаютъ, предметъ или дѣйствіе. Это находимъ только въ именахъ существительныхъ

53

и прилагательныхъ и въ глаголахъ, напримѣръ:
ревъ, ревѣть, ревутъ; громъ, гремить, громкій.
Прочія части рѣчи, выражая не предметъ и не
дѣйствіе, а только отношенія, не могутъ иметь
качества звукоподражательнаго.

Въ изложеніи образованія и измѣненія словѣ,
вы конечно замѣтили, что слова образуются и из-
мѣняются съ большею или меньшею правильно-
стію не отъ случая и прихоти, а отъ тѣхъ неиз-
мѣнныхъ законовъ, по которымъ умъ человѣче-
скій употребляетъ орудіе слова, для выраженія
своихъ дѣйствій. Чѣмъ ранѣе слово составилось
у народа, тѣмъ неправильнѣе оно бываетъ въ по-
слѣдствіи. Это мы видимъ въ глаголѣ быть, въ
образованіи и склоненіи мѣстоименій и именъ чи-
слительныхъ, въ самыхъ употребительныхъ степе-
няхъ сравненія; въ спряженіи глаголовъ, выра-
жающихъ самыя обыкновенныя дѣйствія человѣ-
ка: тѣсть, пить, спать, лечь, итти, спѣсть, брать,
дать и пр. Эти слова, составившіяся въ самомъ
началѣ языка, удержали въ прямыхъ своихъ фор-
махъ односложность, но въ образованіи и измѣ-
неніяхъ подверглись большимъ неправильностямъ
и уклоненіямъ отъ общихъ законовъ.

Достойно вниманія, какъ языкъ человѣческій,
выразивъ одно понятіе кореннымъ словомъ, по-
томъ проводить его по всѣмъ степенямъ образова-
нія языка, вездѣ формою опредѣляетъ вещество, и
даетъ ему видъ особенный. Напримѣръ: корень
прав, сначала является въ глаголѣ править; по-

54

томъ переходитъ усѣченный въ имя прилагатель-
ное правъ, правый; затѣмъ становится существи-
тельнымъ право, правда; пускаетъ вѣтви прила-
гательнаго правдивый, правость, правдивость, и на-
рѣчія право, правдиво, причастія прасящій, дѣепри-
частія правя; даже союза правда, употребляемаго
вмѣсто хотя. То же находимъ въ частицахъ рѣчи,
словахъ служебныхъ: слово служитъ въ одно время
и предлогомъ и нарѣчіемъ; напримѣръ: «прежде ра-
ботай; пришелъ прежде товарища;» нарѣчіе превра-
щается въ союзъ, напримѣръ въ словахъ: «гдѣ ты
живешь?» гдѣ нарѣчіе; а въ слѣдующихъ: «домъ,
гдѣ ты живешь,» гдѣ союзъ. Мѣстоименіе, какъ
частица рѣчи, также переходитъ въ союзъ: что
есть и мѣстоименіе и союзъ: что ты дѣлаешь; я
знаю, что ты добръ. Такимъ образомъ, во всѣхъ
видахъ, во всѣхъ измѣніяхъ слова проявляется
живое, органическое, можно сказать, божествен-
ное его происхожденіе. Какъ лучъ солнца свѣт-
лый и безцвѣтный, преломляется оно призмою
человѣческой души, и является оку умственному
въ прелестныхъ, разнообразныхъ отливахъ всѣхъ
цвѣтовъ радуги!

Симъ оканчиваю Чтенія объ Этимологіи, или
разборъ словъ въ отдѣльномъ ихъ состояніи. Это
матеріялы, прочные, обработанные, но отдѣльные,
разбросанные, безъ связи и цѣли. Это мраморы
драгоцѣные, обваянные искусною рукою, и ожи-
дающіе зодчаго д.ля того, чтобъ составить изящ-
ное, великолѣпное, безсмертное зданіе, въ кото-
ромъ живетъ и красуется мысль человѣческая.

55

Составленіе рѣчи изъ отдѣльныхъ словъ есть предметъ второй части Грамматики, Синтаксиса, и ею займемся мы въ будущей нашей бесѣдѣ.

## II.

Изложивъ, въ бѣгломъ обзорѣ, исторію Русскаго Театра, или лучше сказать, русской сцены, долженъ я теперь исчислить произведенія нашей драматической литературы.

Станете ли вы, почтенные слушатели, требовать у меня изложенія новой или старой теоріи драматической поэзіи? Смѣю ли предполагать, что вы имѣете въ томъ надобность? Желающихъ подробно познакомиться съ сею теоріею, равно какъ и съ исторіею этого рода поэзіи, отсылаю къ четвертому тому. Чтеній о Словесности, московскаго профессора И. И. Давыдова: они найдутъ тамъ полное, ясное, на законахъ здраваго смысла и ученой критики основанное, удовлетворительное изложеніе сего предмета. Мое дѣло не теорія, а представленіе вамъ произведеній Русской Литературы въ исторической послѣдовательности, съ краткими о степени ихъ достоинства замѣчаниями.

Жизнь человѣческая, изъ которой поэты, эпicheскій и драматическій, берутъ предметы и содержаніе своихъ твореній, приводится въ движе-nie двумя различными силами: одна изъ нихъ, выспренняя, происходящая свыше, таинственно управляемая властями духовнаго міра, къ которому человѣкъ принадлежитъ лучшею частію существа своего; другая сила низшая, земная, въ

56

которой участвуют его тѣлесная половина и второстепенные душевныя способности, питающіяся обаяніемъ чувствъ и чарами воображенія. Первая сила возноситъ насъ, на крыліяхъ мышленія и фантазіи, въ міръ надзвѣздный, показываетъ и въ здѣшнемъ строгую сторону жизни: святость долга, ничтожество и тѣнность благъ вещественныхъ, скоротечность земнаго бытія, неумолимость смерти. Она плачетъ съ нами надъ могилами утраченныхъ родителей, дѣтей, друзей нашихъ; она расторгаетъ самыя нѣжныя, священныя узы, смертію, разлукою, и, что еще ужаснѣе, враждою; она требуетъ у насъ жертвъ самыхъ тягостныхъ и терзательныхъ, лишаетъ всего, что намъ дорого, мило и свято, ниспровергаетъ мгновенно и навѣки зданіе нашего ума, нашей славы, нашей гордости, и растерзанному человѣку указываетъ на неумолимую судьбу, въ баснословной древности властовавшую надъ самими богами, въ Христіанствѣ же облеченную въ таинственныя ризы непсопѣдимаго Промысла Божія. Эта строгая сторона жизни, у Нѣмцевъ называется Ernst, по-французски le sérieux; у насъ еще она не нашла точнаго себѣ наименованія. Важная не то; серіозная, слово не русское, и употребляемое у насъ не въ такомъ значеніи. Строгая, думаю, будетъ ближе, тѣмъ болѣе, что и слово серіозныі происходитъ отъ латинскаго severus. Другая сила является намъ руководительницею и участницею въ дѣлахъ и событияхъ дольнаго міра: показываетъ человѣка, какимъ онъ является въ свѣтѣ съ своими мелкими стра-

57

стями и слабостями, какъ онъ везетъ колесницу
мнимаго своего счастія, погоняемый однимъ изъ
трехъ возницъ, честолюбіемъ, сребролюбіемъ, сла-
столюбіемъ, часто двумя, иногда и всѣми тремя
вдругъ; являетъ намъ привязанность человѣка къ
мелочамъ, игрушкамъ и блесткамъ ничтожнаго
свѣта; представляетъ его игралищемъ не судьбы,
а случая, сплетаемаго совокупленіемъ слабостей и
глупостей людскихъ. Это смѣшная, шутливая,
веселая сторона жизни. И въ ней люди плачутъ,
но плачутъ, какъ дѣти надъ изломанною игруш-
кою.

Эти двѣ стороны жизни, высшая и низшая,
строгая и смѣшная, породили разность между сти-
хотвореніями серіозными и шуточными, и въ дра-
матическомъ отдѣлѣ произвели трагедію и коме-
дію. Первая есть картина борьбы великаго или
добродѣтельнаго человѣка съ непреложными, стро-
гими законами судьбы; поспѣдняя — изображеніе
человѣка обыкновеннаго, крутящагося въ вихрѣ
житейскихъ слабостей и недостатковъ. У древнихъ
Грековъ, оба эти рода отдѣлены были одинъ отъ
другаго неизмѣримымъ пространствомъ, и сход-
ствовали только тѣмъ, что и трагедіи и комедіи
представляемы были на театрѣ. У новѣйшихъ
начали они сближаться. Трагедія сошла съ под-
мостковъ, на которыхъ заставляла дѣйствовать
преимущественно боговъ, полубоговъ и героевъ,
начала представлять страсти и дѣйствія людей, но
возвышенныхъ духомъ и возбуждавшихъ участіе
строгостью своихъ страданій. Комедія перестала

58

безобразить лица дѣйствующихъ, бросила маски,
и вывела на сцену людей, каковы они въ свѣтѣ.
Въ послѣдствіе времени эти два рода сблизились
еще болѣе. Въ трагедію вошли характеры и лица
совершенно комическіе: крестьяне, шуты, и т. п.
Комедія, не довольствуясь изображеніем слабостей
и глупостей людскихъ, стала изображать весь жи-
тейскій бытъ человѣка, съ его радостями и стра-
даніями, съ хохотомъ веселости и со слезами пе-
чали, и отъ этого произошла собственная драма,
картина дѣлъ обыкновенной жизни человѣческой,
имѣющая къ трагедіи такое же отношеніе, въ
какомъ романѣ находится къ поэмѣ эпической.

Люди, жадные къ наслажденіямъ чувствъ и
воображенія, не удовольствовались этими зрѣли-
шами судебъ и странностейъ человѣческихъ, и ста-
рались украсить, возвысить ихъ помощію другихъ
изящныхъ искусствъ: съ одной стороны присоеди-
нили они къ драматическимъ стихотвореніямъ по-
собіе музыки; съ другой, ограничились выраже-
ніемъ страстей, чувствъ и мыслей посредствомъ
пантомимы. Отъ этого произошли опера и балетъ.

Въ нынѣшнее время кажется, что трагедія со-
вершенно переходитъ въ серіозную оперу. Люди
соглашаются смотрѣть на дѣйствія грозной судьбы,
когда они смягчаются и украшаются музыкою.
Ромео и Юлія, Отелло, Макбетъ, Мазаніелло, Ве-
лисарій, Норма умираютъ на сценѣ посреди ру-
ладъ, трелей и кадансовъ. Это влаłyчество опе-
ры убиваетъ трагедію не только у насъ, но и на
всѣхъ театрахъ Европы; однако торжество ея не

59

можетъ быть продолжительно. По мнѣнію одного умнаго германскаго критика, двѣ причины въ непродолжительномъ времени возвратятъ трагедіи прежнія ея права. Во-первыхъ, по мѣрѣ распросраненія музыкальнаго образованія, музыкальные эффекты прислушаются публикѣ, падоѣдять своимъ безпрерывнымъ повтореніемъ. Какъ ни верти, а тоновъ въ слухѣ нашемъ не болѣе двадцати; словъ же, сколько мыслей въ умѣ человѣка, сколько чувствъ въ его сердцѣ: это нить безконечная. — Во-вторыхъ, музыка, по свойству своему, огражденная въ средствахъ, становится безобразною и непріятною, когда перейдетъ назначепныя ей границы. Въ драмѣ можно представить бореніе двухъ, трехъ противоположныхъ страстей съ успѣхомъ и изяществомъ. Въ оперѣ это нарушаетъ гармонію, а съ нею законы прекраснаго. Въ Жидовкѣ, напримѣрѣ, въ концѣ втораго акта, гдѣ одинъ изъ поющихъ въ тріо грозитъ, другой извѣнется, а третья старается ихъ примирить, растягается ненатуральная, противная слуху смѣсь тоновъ, которые вовсе не клеятся между собою, и наконецъ ничего не выражаютъ. Утомившись этимъ терзаніемъ слуха и смысла, стремимся мыслію въ драму, гдѣ каждая страсть, каждое чувство, каждая мысль находить для себѣ вѣрное, изящное, отчетистое выраженіе, и проникаетъ въ глубину души слушателя не темнымъ загадочнымъ тономъ, а яснымъ и удовлетворительнымъ словомъ. Опера сильно дѣствуетъ на чувство и воображеніе въ минуту представленія,

60

но оставляетъ въ памяти только впечатлѣніе не-
опредѣленныхъ звуковъ, а стихи трагедіи врѣзы-
ваются въ душу зрителя живымъ словомъ и ве-
ликою мыслію.

Говорить ли мнѣ о послѣднемѣ изъ упомянутыхъ
мною отдѣловъ сценическихъ представленій, о
балетѣ? Безмолнное его выраженіе не даетъ ему
мѣста тамъ, гдѣ говорится о словѣ. Вообще, мнѣ
кажется, что балетъ относится къ трагедіи, какъ
самый великолѣпный и блистательный фейерверкъ
къ изящной картинѣ.

Мы займемся преимущественно двумя главны-
ми родами драматической поэзіи, трагедіею и ко-
медіею, то есть исчисленіемъ произведеній сего ро-
да въ Россіи.

Отцемъ Русскато Театра, по всей справедливо-
сти, должны мы назвать Сумарокова. Онъ написалъ
первыя правильныя русскія трагедіи и комедіи;
онъ далъ бытіе нашей сценѣ. Винить ли его въ
томъ, что онъ рабски подражалъ Театру Фран-
цузскому? Отнюдь не должно. Въ то время, ко-
гда началъ писать Сумароковъ, одинъ Французскій
Театръ былъ извѣстенъ и славенъ во всей Европѣ.
Писатели всѣхъ другихъ народовъ списывали съ
французскихъ піесъ слабыя и безцвѣтныя копіи.
Англійскій и Испанскій Театры не были извѣстны
и оцѣнены по достоинству. Сумароковъ строго дер-
жался правилъ французской драматургіи, давалъ
своимъ героямъ имена русскія (Синава, Трувора,
Гостомысла, Всеслава, Хорева), а это были тѣ же
лица французской трагедіи. Онъ написалъ одну тра-

61

гедію собственно изъ Русской Исторія — Димитрій Самозванецъ. Она долѣе прочихъ удержалась на нашеї сценѣ, именно по своему національному интересу. Я видѣлъ еще лѣтъ за тридцать предъ симъ Синава и Трувора. Все, какъ у Французовъ, кролѣ одного, кромѣ того именно, что составляетъ главную прелесть и достоинство ихъ трагедій, кролѣ прекрасныхъ стиховъ. Сумарокевъ и въ свое время не всегда заслуживалъ имя поэта: чего жъ могъ онъ ожидать въ потомствѣ, которое увидѣло обновленіе языка и въ обществѣ, и подъ перомъ даровитыхъ писателей? Сумароковъ исчезъ со сцены, и забытъ въ публикѣ. Только историкъ Русскаго Театра и Русской Литературы вспоминаетъ и говоритъ о немъ съ благодарностію и уваженіемъ, и удерживаясь отъ всепароднаго чтенія стиховъ его, нѣкогда громкихъ и патетическихъ, а нынѣ слабыхъ, темныхъ и смѣшныхъ, охраняетъ тѣмъ память полезнаго дѣлателя отъ порицаній, которые только величайшихъ геніевъ не касаются въ неблагодарномъ потомствѣ.

Преемникомъ Сумарокова, въ драматической поэзіи, былъ у насъ Княжнипъ. И онъ приносилъ дань своему вѣку, и онъ представлялъ намъ одинъ копіи трагедій французскихъ, почти переводилъ ихъ: но какая разность въ языкѣ! Если Княжнипъ не былъ рожденъ трагикомъ, если онъ не имѣлъ силы проложить нашей драмѣ новый путь, то прекрасными, сильными стихами выкупалъ многое, и достоинъ признательнаго воспоминанія въ потомствѣ. Вотъ нѣсколько стиховъ изъ послѣд-

62

няго явленія Софонисбы. Масннисса, повергнутый
во всѣ бѣдствія властолюбіемъ и кознями крово-
жадной Республики Римской, возглашаетъ ей про-
клятіе, и въ пророческомъ предсмертномъ изсту-
пленіи говорить:

О Римъ! прими мои послѣдніе обѣты,
Да всѣ цари, твоей жестокости предметы,
Униженны тобой, почувствовавъ себ,
Совокупя свой громъ, низринутъ на тебя!
Съ востока, съ запада возставшіе народы,
Со пламенемъ, съ мечемъ, ища своей свободы,
Да съединятся всѣ тебя разрушить въ прахъ!
Да гордость вся твоя, преобращенна въ страхъ,
Предъ коей алтари вселенныя курятся,
Униженна у ногъ гнуснѣйшихъ пресмыкаться,
Увидитъ въ рабствѣ всѣхъ твопхъ надмѣнныхъ чадъ!
Да истребится твой мучителей сенатъ!
Да Капитолія и всѣ твои вертепы,
Исчезнутъ и падутъ во адовы заклепы.
Поросшій терніемъ и прахомъ покровенъ
Изъ смертныхъ памяти да будешь истребленъ!
Вотъ, все, чего тебя желая предвѣшаю,
И съ симъ предвѣстіемъ спокойно умираю.

Эти стихи и нынѣ могли бы пропазвести дѣй-
ствіе на сценѣ и прославить своего автора, если бъ
только остальное имъ соотвѣтствоваю. И не одинъ
Княжнинъ, повторяю, подражалъ Французамъ и
Сумарокову. Великихъ или славныхъ писателей
часто сравнивали съ солнцемъ. Онъ заслуживаютъ
это сравненіе и тѣмъ, что вызываютъ изъ небытія
въ скоротечную жизнь ми.л.люны мошекъ, кото-
рыя затмѣваютъ лучи свѣтила, давшаго имъ бы-

63

тіе. Объ этомъ времени очень удачно говорить одинъ критикъ: «Кажется, рѣшительно можно сказать, что у насъ не было трагедіи, и величество Мельпомены не царствовало на трагической сценѣ. Актеры, съ пышными именами, выходили передъ зрителей, говорили стихи, иногда хорошіе, чаще дурные; зрители рукоплескали, чаще зѣвали, но и рукоплескалия ихъ были данію звучности стиховъ, блестящихъ выраженіемъ истины, сильнымъ изрѣченіемъ, сохраненію нѣкоторыхъ условій искусства, а тайна трагедіи еще не была постигнута.»

Въ началѣ ХІХ вѣка явился Озеровъ. Первая трагедія его, Ярополжъ и Олегъ, представленная въ 1798 году, не имѣла успѣха на сценѣ. Чрезъ пять лѣтъ написалъ опъ своего Эдипа въ Авинахъ, и увѣнчанъ былъ общимъ восторгомъ. Русская публика услышала въ этой трагедіи, въ первый разъ, стихи, которые не только не оскорбляли ея чувства изящнаго и народнаго, но и возбуждали всѣ страсти, къ которымъ хотѣлъ подвигнуть поэтъ: и ужасъ, и состраданіе. Она увидѣла на сценѣ живое и близкое изображеніе дѣйствій и страстей человѣческихъ. Превосходные артисты того времени нашли средства къ проявлію своихъ талантовъ. Слѣпца Эдипа игралъ Шушеринъ; величественнаго Тезея, Яковлевъ; прелестную Антигону, можно сказать, первую женщину, явившуюся на русской сценѣ, несравненная Семенова, которая тутъ въ первый разъ узнала и тайну трагедіи и тайну своего таланта, и

64

потомъ вознеслась на первую степень нашихъ ар-
тистовъ. Не могу описать вамъ того наслажденія,
которое чувствовали мы, молодые люди, въ пред-
ставленіи Эдипа, въ чтеніи прекрасныхъ его сти-
ховъ, невольно затвердившихся въ памяти совре-
менниковъ! Вообразите, что нынѣ вдругъ возсталъ
изъ среды вашей Шекспиръ или Шиллеръ, и
силою могучаго таланта вывелъ на сцену всѣ кра-
соты трагедіи романтической, извѣстной намъ толь-
ко по преданіямъ, по переводамъ, по слабымъ,
подражаніямъ. Вообразите, что онъ не воспользо-
вался ни народностію, которая несказанно при-
влекательна для зрителя, ни чарами великолѣпнаго
представленія, а только силою и истиною чувства,
вѣрностію въ изображеніи страстей, волнующихъ
несчастнаго отца, преступныхъ сыновей и добро-
дѣтельную дочь, успѣлъ затронуть вѣчныя струны
человѣческаго сердца; что онъ, наконецъ, загово-
рилъ языкомъ благороднымъ, чистымъ, понят-
нымъ, увлекательнымъ: вы поймете тогдашній
нашъ восторгъ!

И можно ли было не восхищаться стихами,
каковы, напримѣръ, слѣдующіе? Тезей отвѣчаетъ
Креону, убеждающему его итти на помощь Θи-
вамъ:

За предложеніе Θивянъ благодаря,
Всю дѣну чувствую мнѣ почести толикой,
Но я не для того поставленъ здѣсь владыкой,
Чтобъ жизнью жертвовать мнѣ подданныхъ своихъ,
Чтобъ кровь ихъ проливать къ защитѣ царствъ чу-
жихъ.

65

Для славы суетной, мечтательной и лживой
Не обнажу меча къ войнѣ несправедливой.
Во браняхъ мой пародъ томился много лѣтъ;
О подвигахъ его еще вѣщаетъ свѣтъ;
Сраженный Минотавръ живъ въ памяти у Грековъ.
Едва Аопняне свободны отъ упрековъ
За дань, возимую во критскую страну,
И новую, Креонъ, я предприму войну?
Нѣтъ, нѣтъ, надѣяться того не должны Оивы:
Лавръ трону есть краса, но мпрныя оливы
Свѣнь благотворная для общества всего.

Креонъ возражаетъ, что у Тезея пѣтъ союзни-
ка, и получаетъ въ отвѣтъ:

Мой мечъ союзникъ мнѣ
И подданныхъ любовь къ отеческой странѣ.
Гдѣ на законахъ власть царей установленна,
Сразить то общество не можетъ и вселенна.
Во храмѣ Эвменидъ собрался мой народъ:
Иди со мной туда, чтобъ видѣтъ мой оплотъ!
Услышишь гласъ его, узришь любовь къ Тезею,
И въ Оивахъ возвѣстишь, что устоять я смѣю
Противу силъ земли средь сонма чадъ моихъ.

Эдипъ изображаетъ своиъ богдѣствія:
Печальну жизнь влачить недостаетъ мнѣ силъ.
Слѣпецъ, чтобъ слезы лить, остались мнѣ очи.
Дни ясны для меня подобны мрачной ночи.
Нѣтъ! никогда уже мой не увидитъ взоръ
Ни красоты долнѣ, ни возвышенныхъ горъ,
Ни въ вешній день лѣсовъ зеленыя одежды,
Ни съ жатвою полей, оратаевъ надежды,
Ни мужа кроткаго пріятнаго чела,
Котораго боговъ рука пропозвела.
Сокрылись отъ меня всѣ прелести природы.

II

5

66

При имени моемъ всѣ возстаютъ народы:
Какъ язва лютая отвсюду я гонимъ!

Опъ обращается къ дочери:
Ты утѣшенье мнѣ, любезна Антигона,
Противъ гоненія одна мнѣ оборона,
Одна сопутница моей ты нищеты.
Для странника отца забыла счастье ты,
Санъ свѣтлый, царскій дворъ и юности забавы:
Одно намъ рубище отъ всей осталось славы.

Антигона.

Ахъ, не жалѣю я о пышной славѣ той!
Горжусь симъ рубпщемъ, моею нищетой,
Предпочитаю ихъ сіянію короны.
Опорой быть твоей — вотъ счастье Антигоны,
Вотъ титло славное превыше тит.ювъ всѣхъ!
Спокойствіе твое дороже мнѣ утѣхъ.
Увы, родитель мой! гонимъ людьмп, судьбою,
Безъ помощи моей, что бъ слѣлалось съ тобою!
Ты древнюю главу къ кому бы преклонилъ?
На чью, на чью бы груль ты слезы уронилъ?
Прохлады въ жаркій день въ моей ты пищешь тѣни;
Я сяду, ты главу мнѣ склонишь на колѣни;
Среди густыхъ лѣсовъ, въ жестокость бурныхъ зимъ
Ты согрѣваемъ мной, дыханіемъ моимъ.
Ахъ! свѣтъ, забывшій насъ, взанмно мы забудемъ
И утѣшеніемъ одинъ другому будемъ!
Ко мнѣ ты проливаі свою сердечну боль,
Но мнѣ защитою твоею быть дозволь!
Не позавидую въ моей тогда я долѣ
И братьевъ участи, съдящихъ на престолѣ!

Эдипъ.

Награда сладостна толпихъ скорбныхъ лѣтъ...
О радость полная, мопхъ превыше бѣдъ!

67

Приди, о дочь моя, приди мое рожденье!
Да будетъ надъ тобой боговъ благословенье!
Живвой отрадою наполнила мнѣ грудь.
Любви къ родителю въ примѣръ потомству будь!
Объ имень твоемъ повѣдаютъ народы,
И похвала твоя прейдетъ изъ рода въ роды!
На мольбы Полиника о прощеніи, Эдипъ отвѣ-
чаетъ:
Меня склонить къ себѣ ты тщетно уповаешь.
Сей скинѣръ, который мнѣ столь щедро предлагаешь,
Не я лѣ оставилъ самъ, не я ли вамъ вручилъ?
Не я ли дней моихъ покой вамъ поручилъ,
Быть съ вами навсегда одной счтавъ отрадой?
Неблагодарные! что было мнѣ наградой?
Презрѣнье, ненависть, изгнанье в позоръ.
Коль смѣешь, ты на мнѣ останови свой взоръ!
Зри ноги ты мои, скитавшись изъязвленны,
Зри руки, милостынь прошеньемъ утомленны;
Ты зри главу мою, лишенную волосъ:
Ихъ изсушила грусть и вътеръ ихъ разнесъ.
Тъмъ временемъ, тебя какъ услаждала нѣга,
Твой изгнанный отецъ, безъ пищи, безъ ночлега,
Не зналъ, куда главу несчастну преклонить.
Повсюду долженъ былъ вашъ стыдъ съ собой влачить;
И дебри темныя, и глубины пещерны,
Природа зрѣла вся злодѣйства безпримѣрны.
Иди, жестокій сынъ, усугубляй вины,
Будь истребителемъ отеческой страны,
Союзниковъ своихъ веди противу брата,
Яви еще примѣръ неслыханна разврата!
Но тамъ, у оивскихъ стѣнъ, не тронъ тебя готовъ:
Десница метящая тамъ ждетъ тебя боговъ.
Отъ оивскихъ областей удѣлъ тебя сужденный

*

68

То мѣсто лишь одно, гдѣ ты падешь сраженный.
Какъ безъ пристанища скитался въ жизни я,
По смерти будетъ такъ скитаться тѣнь твоя,
Безъ гроба будешь ты, тебя земля не приметъ,
Отъ нѣдръ отвергнетъ трупъ, и смрадъ его обыметъ,
И призветъ звѣрей, птицъ хищныхъ изъ лѣсовъ
И, домы подданныхъ твоихъ стрегущихъ, псовъ.
Иди, бѣги, спѣшти на ново преступленье!
Всѣхъ васъ я чуждъ: мнѣ дочь семья и утѣшенье!

Простите мнѣ эти длиныя выписки изъ поэта,
которому я, въ юныя лѣта своей жизни, обязанъ
былъ прекраснѣйшими наслажденіями. Что бы
сказали вы, если бъ подъ старость явились предъ
вами и родительскій кровъ, лелѣявшій ваше дѣт-
ство, и то дерево, со всѣми прежними листьями,
подъ которымъ вы играли въ безопасности младен-
ческой, если бъ наяву возникли милые лики тѣхъ,
которые оставили васъ въ мірѣ сиротою, но до
послѣдняго вашего дыханія будутъ жить въ ва-
шемъ сердцѣ! Такое впечатлѣніе производитъ въ
насъ чтеніе поэтовъ, услаждавшихъ нашу юность,
отверзавшихъ намъ пути жизни, показывавшихъ
намъ свѣтъ въ радужныхъ лучахъ надежды и
счастія!

Озеровъ, въ Эдипѣ, подражалъ Софоклу и фран-
цузскимъ писателямъ, обработывавшимъ тотъ же
самый предметъ для сцены, особенно Дюиссу.
Его обвиняютъ въ томъ, что онъ измѣнилъ ко-
нецъ своей трагедіи. У Софокла Эдипъ, съ са-
маго начала облеченный покровомъ таинственно-

69

сти, смертію своею примиряєть боговъ съ своими
невольными преступленіями. У Озерова громъ бо-
говъ-мстителей щадитъ изнуреннаго страданіями
Эдина, и, вмѣсто его, поражаетъ злодѣя Креона.
Въ этомъ случаѣ, какъ говоритъ біографъ поэта,
Озеровъ, по совѣту актера, повиновался правилу,
что порокъ долженъ быть наказанъ, а добродѣ-
тель награждена въ концѣ каждаго драматиче-
скаго произведенія. Критики правы: смерть не-
виннаго страдальца была бы лучшимъ примпре-
ніемъ его съ разгнѣванными небесами. При семъ
случаѣ не могу не коснуться преувеличенія этого
правила, которое, въ безусловномъ своемъ при-
ложеніи, доходить до нелѣпаго. Говорятъ, что
искусство есть условіе и цѣль искусства, и что
ни какой нравственной цѣли оно имѣть не должно
и не смѣетъ! И такъ поэты и артисты не суть гла-
шатаи воли и судебъ всевышняго Провидѣнія: они
не раздаватели истинной земной славы, не слуги
и жрцы чести, правды и добра; они не гони-
тели порока, преступленій и злодѣйства, а только
творцы изящныхъ, но мертвыхъ, бездушныхъ
и безмысленныхъ образовъ! Въ природѣ всякая
травка, всякая мошка имѣть свое назначеніе,
свою цѣль: неужели одни высшія творенія духа
человѣческаго должны являться только для са-
михъ себя, безъ всякаго намѣренія со стороны
творящаго, безъ всякаго благаго дѣйствія для
рода человѣческаго! Неужели поэтъ, въ творе-
ніяхъ своихъ, долженъ забыть и вѣру свою, и
отчество, и всс что свято для него въ жизни, и

70

творить только для того, чтобъ творить? Въ
этомъ случаѣ человѣкъ удалился бы отъ цѣли,
предназначенной ему Провидѣніемъ, отъ возмож-
ности возноситься своимъ духомъ къ божеству, его
создавшему. Разумѣется, что правосудіе поэта
должно быть не земное, не вседневное, не про-
заическое. Отъ него зависить, въ концѣ своей
піесы, осыпать страждущую невинность всѣми бла-
гами жизни, а порокъ казнить жестокимъ образомт,
но это будетъ, во-первыхъ, слишкомъ явнымъ,
низкимъ и своекорыстнымъ доказательствомъ спра-
ведливости Провидѣнія; во-вторыхъ, будетъ и не-
сообразно съ ходомъ дѣлъ человѣческихъ, въ ко-
торомъ добродѣтель, скромная и тихая, рѣдко по-
лучаетъ должное, а чаще торжествуетъ если не
порокъ, то искусство жить въ свѣтѣ и пользов-
аться чужими слабостями. Поэтъ пмѣетъ другія
награды для своихъ героевъ: вѣнцы безсмертія
въ здѣшнемъ мірѣ и въ будущемъ, достающеся
имъ уже по минованію земнаго, страдальческаго
поприща. Не свѣтскую, ничтожную славу, не ми-
нутный успѣхъ и пріобрѣтеніе временныхъ благъ
долженъ онъ давать въ награду людямъ добро-
дѣтельнымъ, а славу преодолѣнія земныхъ стра-
даній небесными дарами, утѣшеніе въ прекраще-
ніи бѣдствій и терзанія юдольной жизни для стя-
жанія отрады и спасенія тамъ, гдѣ нѣтъ ни пе-
чали, ни воздыханія, гдѣ жизнь безконечная!
Вотъ награда, въ которой ни одинъ истинный
поэтъ, толкователь уставовъ Всевышней Власти, не
отказывалъ своимъ героямъ! Страданія стыда,

71

отчаянія, угрызеній совѣсти — ветъ кары, кото-
рыми онъ преслѣдуетъ злодѣвъ, хотя бъ они
торжествовали въ минуту смерти праведной жерт-
вы, хотя бъ оставались на земли, осыпанные по-
честьми и сокровищами. Кто не видитъ торже-
ства Маріи Стюартъ надъ празднующею смерть
я, Елисаветою! Кто завидуетъ въ княжескомъ
титулъ Графу Пикколомини, въ послѣднемъ явле-
ніи Валленштейна! Кто не летитъ душею вслѣдъ
за Дѣвою Орлеанскою съ послѣднимъ ея воскли-
цаніемъ:

Я въ облакахъ..... я мчуся быстротечно
Туда..... туда! Земля ушла отъ глазъ!
Минута скорбь — блаженство безконечно!

Второю трагедіею Озерова — былъ Фингалъ,
произведеніе вполнѣ оригинальное, величествен-
ное, поэтическое, но не имѣющее полноты и дѣй-
ствія, требуемыхъ трагедіею. Содержаніе піесы
очень просто. Въ ней одно лице трагическое,
Старнъ, местящій Фингалу за смерть любимаго
сына. Фингалъ представленъ воиномъ храбрымъ,
благороднымъ и довѣрчивымъ. Моина являетъ
идеалъ простодушной, мечтательной и нѣжной до-
чери угрюмаго Съвера. Главное достоинство сей
трагедіи состоитъ въ томъ, что въ ней собраны
всѣ красоты съверной поэзіи, и выражены пре-
лестными стихами. Вотъ, напримѣръ, клятва Фин-
гала:

Оденъ, Локлипцевъ богъ! Коль нынѣ въ первый разъ
Ты, Каледонина во храмѣ слышишь гласъ,
Не удивсь тому..... ты божество Моины.

72

Предъ жертвенникомъ ждетъ она своей судьбины.
Хочу тебя призвать, хочу тебя почтить,
И, въ пламенной любви клянясь ей върнымъ быть,
Сихъ клятвъ хочу иметь свидѣテлемъ Одена.
Мнѣ будь свидѣテлемъ и ты, племенъ Морвена,
Отцевъ Фингаловыхъ, могуще божество!
Ты, коего весь міръ являетъ существо,
Но смертные умомъ кого не постигаютъ,
Кого именовать уста мои не знаютъ!
Ты, исполняющій вселенную собой,
И въ храмѣ чуждомъ семъ обътъ услышишь мой.
Когда Моннины любовью полны взгляды
Не будутъ находить въ глазахъ моихъ отрады,
Когда не будутъ зрѣть въ нихъ страстнаго огня,
Которымъ днесь горю, то накажи меня:
Чтобы руки моей исчезла дпвна спла,
Котора страхъ врагамъ въ сраженьѣ наносила,
И твердость, мужество Фингаловой дупн,
Какъ быліе долинъ, во цвѣтѣ изсушп;
Чтобъ безполезный царь, протпвѣ любви безчестенъ,
Влачилъ я мрачну жизнь и умеръ безъпзвѣстенъ;
Чтобъ въ пѣсняхъ бардовъ я въ потомствѣ не гремѣлъ.
Въ дому моихъ отцевъ чтобъ щитъ мой не вписалъ,
И мечъ, мої тщетныі мечъ, притупленный и ржавый,
Былъ въ дебри выброшенъ, какъ мечъ царей безъ
славы!

Эта трагедія свидѣтельствуетъ, что Озеровъ чувствовалъ всю односторонность, скудость тогдашняго театра, что духъ его, пламенный и нетерпимый, рвался изъ оковъ мнимаго классицисма, что онъ видѣлъ вдали вѣнцы, ожидающіе поэтовъ романтическихъ, но не имѣлъ силъ расторгнуть свои узы. Онъ воспитанъ былъ на мѣкѣ траге-

73

діи французской и мнимо-греческой, и писалъ
французскіе стихи такъ же легко, какъ русскіе.

Димитрій Донской былъ данію, принесенною
имъ на алтарь отечества, въ то время, когда Россія
готовилась на брань съ могучимъ Тамерланомъ
Запада, когда всѣ поэты наши вспомнили и до-
казали, что они еще болѣе граждане и Русскіе.
Въ Димитріи Донскомъ много прекрасныхъ сти-
ховъ, много возвышенныхъ мыслей и благород-
ныхъ чувствъ, искусно и краснорѣчиво выражен-
ныхъ, но характеры лицъ, ходъ происшествій и
даже вѣроятность поэтическая и психологическая
не вполнѣ соответствуютъ требованіямъ. Герои
этой трагедіи вовсе не носятъ на себя русскаго
характера. Въ Эдипѣ видимъ Грековъ, въ Фин-
галѣ Календонцевъ; въ Димитріи рыцарей Сред-
нихъ Вѣковъ, а не нашихъ православныхъ кня-
зей и богатырей. Это и не удивительно: тогда
Русская Исторія существовала только въ несвяз-
ныхъ, мертвыхъ отрывкахъ, и картины древняго
быта являлись глазамъ русскихъ наблюдателей
въ превратномъ свѣтѣ.

Послѣднимъ произведеніемъ Озерова была По-
ликсена. Непріятности, претерпѣнныя авторомъ
при представленіи сей піесы, возбудили общее къ
ней вниманіе, но мы безпристрастно скажемъ,
что это самое слабое изъ произведеній Озерова.
Въ Эдипѣ занимаютъ насъ страданія царя, отца,
изгнаннаго дѣтьми, страданія не чуждыя жизни
человѣческой во всѣ времена и во всѣхъ мѣстахъ.
А какой интересъ могутъ имѣть для русскихъ

74

зрителей и читателей эти безконечныя похождения троянских героевъ и ихъ поколѣній!

Cette race d'Agamemnon qui ne finit jamais!

Может ли баснословная, пебывалая, несбыточная судьба Поликсены тронуть наше сердце? Однихъ стиховъ для трагедіи мало. Въ Эдипѣ плакали всѣ зрители. Поликсена, твореніе автора, уже заслужившаго первое мѣсто въ русской трагедіи, прошла незамѣченная. Говорятъ: это Иліада. Соглашаемся, но повторяемъ съ Карамзинымъ:

> Мы не Греки и не Римляне,

> Мы не вѣримъ ихъ преданіямъ.

Говоря о красотѣ стиховъ Озерова, мы переносимся въ то время, когда онъ писалъ ихъ, когда еще не существовалъ живой, свободный стихъ навѣйшей нашей поэзіи. Въ Озеровѣ можете вы найти стихи тяжелые, натянутые, даже дикіе и жесткіе, но это бываетъ только въ тѣхъ сценахъ, гдѣ лица дѣйствующія толкуютъ равнодушно; гдѣ же говоритъ сердце, гдѣ глубокое чувство поэта вырывается наружу, тамъ и стихи и языкъ его гладки, чисты, краснорѣчивы. Еще замѣтили критики, и очень справедливо, что у Озерова характеры женскіе гораздо совершеннѣе и возвышеннѣе мужескихъ. Антигона, Моина, Ксепія, Гекуба, Поликсена представлены во всемъ блескѣ, во всей истинѣ благородной женственности. Есть преданіе, что Озеровъ, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, любилъ платоническою страстію одну прекрасную, умную женщину; для нея писалъ французскіе стихи, даже игралъ во французскихъ тра-

75

гедіяхъ. Она умерла, оставивъ въ душѣ его
идеалъ совершенства, и этотъ идеалъ служилъ
ему образцемъ для изображенія женскихъ харак-
теровъ. Эта нѣжная привязанность смягчала его
сердце, не давала ему зачерствѣть отъ лѣтъ, и
когда возникли предъ нимъ препятствія, когда
гоненія и преслѣдованія преогорчили дни его, серд-
це это ихъ не выдержало: оно сокрушилось за-
долго до прекращенія его жизни.

Въ одно время съ Димитріемъ Донскимъ появи-
лась на нашемъ театрѣ, другая отечественная тра-
гедія, Пожарскій, сочиненная Крюковскимъ, мо-
лодымъ человѣкомъ съ великими дарованіями, рано
похищеннымъ смертію. Эта трагедія, върное изоб-
раженіе чувствъ и помысловъ Русскаго Народа въ
великую эпоху гибели и спасенія отечества, удер-
жалась на нашей сценѣ донынѣ, хотя собственно
трагическаго въ ней немного.

Блистательный успѣхъ Озерова породилъ мно-
жество подражателей, болѣе или менѣе слабыхъ.
Творенія ихъ исчезли съ русской сцены и изъ
воспоминанія читателей, и памятны едва ли по
эпиграммамъ, которыми встрѣчали ихъ остроум-
ные насмѣшники. Изъ всѣхъ этихъ трагедій за-
служиваютъ быть упомянутыми Сумбека, Глинки,
и Деборра, Князя Шаховскаго, но торжество ихъ
было минутное и непрочное. Въ то же время, какъ
мы уже упоминали, являлись у насъ лучшіе до-
селѣ переводы трагедій Расина и Вольтера, и да-
вали случаи нашимъ артистамъ раскрывать свои

76

дарованія, а зрителямъ наслаждаться картинами
изящнаго, хотя и не оригинальнаго.

Между тѣмъ готовилась перемѣна въ понятіяхъ
публики и писателей нашихъ о существѣ и требованіяхъ театра. Всѣ видѣли, какъ тѣсна сцена
французской классической трагедіи, помѣщающаяся иногда въ сѣняхъ царскихъ чертоговъ.
Видѣли, что другіе писатели присвоили себѣ весь
міръ; что Шиллеръ изъ Испаніи, гдѣ онъ живописалъ Филиппа, переносился и въ Англію съ
Маріею Стюартъ, и во Францію, за парешіемъ
Юанныи д'Аркъ; въ Италіи изображалъ Невѣсту
Мессинскую, въ Швейцаріи Телля, въ Россіи
Самозванца; видѣли, что весь міръ принадлежитъ поэзіи драматической; чувствовали, что
и тяжелый, единообразный стихъ французскій
не то, что свободные бѣлые стихи Грековъ,
Англичанъ и Нѣмцевъ, но не кому было испытать и доказать это на дѣлѣ. И, странное явление, перемѣна эта произошла не отъ дѣйствія
сценическихъ представленій, а отъ чтенія и размышленія, отъ примѣра, поданнаго поэтомъ лирическимъ. Жуковскій, прекраснымъ своимъ переводомъ *Дьвы Орлеанской*, показалъ намъ всю
силу и прелесть поэзіи ромаптической, и вселилъ
равнодушіе къ законамъ и требованіямъ прежняго
театра. Но это дѣйствіе было только отрицательное: превосходный, образцовый переводъ можетъ показать намъ слабость и недостаточность прежнихъ произведеній, и указать новые пути, но
дѣйствительнымъ преобразователемъ и путеводи-

77

телемъ въ неизвѣстныя дотолѣ страны можетъ быть только поэтъ самостоятельный и оригинальный. Жуковскій прекрасенъ и увлекателенъ въ лирической поэзіи, гдѣ онъ самъ творитъ и созидаетъ. Въ трагедіи онъ былъ лишь удачнымъ толкователемъ чужаго труда, и не создалъ ничего своего. Слогъ и языкъ составляютъ необходимое качество драматической поэзіи, но этого въ ней не довольно: она требуетъ творенія, соzданія, дѣйствія самобытнаго.

У насъ стали читать, изучать, переводить Шекспира, Гете, Шиллера; стали и подражать имъ, но только въ наружной формѣ, въ ихъ слабостяхъ и недостаткахъ. Времена междуцарствія, также годы, ему предшествовавшіе и послѣдовавшіе, издавна были у насъ любимою историческою эпохою драмы отечественной. И въ самомъ дѣлѣ, ни какое другое время не представляетъ столько богатыхъ матеріяловъ для трагика. Чѣмъ болѣе бѣдъ и смятеній въ данномъ периодѣ, тѣмъ лучше для поэта: это для него то же, что повальная болѣзнь для гробоваго мастера. Въ это время являются на позоришѣ Русской Исторіи самыя противоположныя и занимательныя лица: умный, и несчастный грѣхомъ своимъ Борисъ, достигмій трона злодѣяніемъ, хотѣвшій утвердиться на немъ добродѣтелью, и заплатившій за владычество гибелью своего семейства; таиственный Димитрій, соединявшій въ себѣ разительныя противоположности, и донынѣ неразгаданный; хитрый Шуйскій, образецъ царедворда крамольныхъ временъ; доблест-

78

ные Скопинъ-Шуйскій и Пожарскій; русскій че-
ловѣкъ Козьма Мининъ, образецъ и идеалъ истин-
наго сына отечества, и наконецъ непричастный
темнымъ дѣламъ прежнихъ лѣтъ, ангелъ мира и
благости, отрокъ Михаилъ, слезами скромности и
богобоязни орошавшій царскую порфиру, и сими
слезами сѣявшій величіе и счастіе Россіи въ вѣ-
кахъ грядущихъ. И какія событія совершились
въ эту эпоху паденія одной династіи и возвышенія
другой: завоеваны были враждебныя нѣкогда цар-
ства, открыта и покорена Россіи новая часть Свѣта!
Притомъ, съ одной стороны православная Русь съ
любовію къ Царямъ, съ другой рыцарская Поль-
ша съ католицисмомъ и вольницею, и подлѣ ихъ
буйное казачество, а сверхъ этого грозный и таин-
ственный судъ Провидѣнія надъ преступными и
ихъ потомками *.

Изъ этого источника многіе наши драматическіе
писатели, начиная отъ Сумарокова, почерпали
предметы и содержаніе своихъ твореній, но до-
нынѣ не видимъ въ нихъ ни одной трагедіи, ко-
торая удовлетворяла быѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ
ны и искусства.

И гепій Пушкина потерпѣлъ крушеніе на этомъ
бурномъ морѣ. Онъ избралъ предметомъ *Бори-
са Годунова*, именно, какъ онъ представленъ въ
Исторіи Карамзина, и изъ разныхъ случаевъ его
царствованія (отъ избранія его на царство до ги-

* Очерки Полеваю. Ч. 1, стр. 183.

79

бели его семейства), написалъ нѣсколько отдѣль-
ныхъ сценъ, которыя не составляютъ ничего цѣ-
лаго или полнаго. Это отрывки, отдѣльные, не-
ровные, этюды, а отнюдь не драматическое созда-
ніе. Самъ Пушкинъ это чувствовалъ, и пе назвалъ
этихъ сценъ ни какимъ общимъ именемъ. Нѣ-
которыя изъ нихъ отдѣльно прекраспы: таковы
инокъ Поменъ и Самозванецъ, монахи на границѣ,
битва подъ Новгородомъ Съверскимъ, и окончаніе.
Намъ возразятъ, что эта піеса, какъ Гецъ фонъ-
Берлихингенъ, Гете, и не назначалась для пред-
ставленія. Но и въ чтеніи она неудовлетворительна:
это только планъ какой-то піесы; прочиташь до
конца, и кажется, что прочиталъ одно оглавле-
ніе. Нѣтъ! Пушкинъ хорошъ, неподражаемъ, ис-
тинно великъ только въ мелкихъ своихъ стихо-
твореніяхъ, гдѣ онъ не умничалъ, не утомлялся
работою, а творилъ и пѣлъ по внушенію свѣтлаго
своего генія!

Исчислять ли намъ прочія трагедіи того же
періода? Классическаго Бориса Годунова, напи-
саннаго гладкими стихами, но не натуральнаго,
принужденнаго и холоднаго? Философскаго Ерма-
ка, который на берегахъ Иртыша разглаголь-
ствуётъ, какъ ученикъ Канта въ Кёнигсбергскомъ
Университетъ! Романтическаго Димитрія Самозван-
ца, который написанъ умно и съ соблюдениемъ
одной общей идеи, но слабо и безцвѣтно, и со-
ставленъ изъ безконечныхъ разговоровъ, въ кото-
ромъ авторъ, отъ желанія подражать Шекспиру,
становится низкимъ и отвратительнымъ. Напри-

80

мѣръ, капитанъ Маржеретъ говоритъ у него лома-
нымъ французскимъ языкомъ, какъ мусье Трише
въ Модной Лавкѣ, а стрѣлецъ замѣчаетъ:

Вшь, хрюкаетъ французская свинья!

Говорить ли о Марөнъ Посадницѣ, написанной
самымъ, грубымъ плошаднымъ языкомъ черни, ка-
кой нетерпимъ и въ гаерскихъ фарсахъ? — Тра-
гедія Осада Пскова составлена и написана умно,
но не произвела дѣствія ни на эрителей, ни на
читателей.

Дарованія драматическое отличается отъ всяка-
го другаго, и рѣдко поэты лирическіе и эпическіе,
со всѣмъ своимъ геніемъ и даже со всеобъемлю-
щею ученостію, могутъ стяжать вѣнцы на сценѣ.
Драматическій писатель долженъ совершенно за-
быть себя, и душею своею переноситься, поперемѣн-
но, въ каждое изъ дѣйствующихъ лицъ: мыслить
и чувствовать какъ величественный воинъ, и не-
винная дѣвушка, какъ маститый старецъ, и отваж-
ный юноша. Онъ лишенъ всѣхъ пособій эпической
поэмы: ея описаній, ея картинъ, ея вводныхъ
сценѣ, ея разсужденій: онъ долженъ весь превра-
титься въ дѣйствіе и слово — а это дается не мно-
гимъ. Къ тому присоединяется еще требованіе —
знаніе сцены. Прекраснѣйшая піеса въ чтеніи,
является на театрѣ неинтересною, вялою, скучною.
Напротивъ, нерѣдко случается, что зритель, восхи-
щенный представленіемъ драмы, совершенно раз-
очаровывается, взявъ въ руки печатную. Это осо-
бенный взглядъ, не всякому доставшійся, даръ,
отчасти и навыкъ. Я полагаю, что піесы Шек-

81

спира и Моліера оттого получают большую значимательность, что поэты сіи были и актеры, и вONES знали требованія, условія и затрудненія сцены.

У нас есть один превосходный драматический талант, который непременно, как я надеюсь, составит славу и величіе русской трагической сцены. Вы конечно догадаетесь, что я говорю о Кукольникѣ. Онъ явился въ литературѣ съ прекраснѣйшимъ драматическимъ созданіемъ, которое назвалъ фантазіею; онъ самъ донынѣ не производилъ ничего выше, и въ нѣкоторыхъ позднѣйшихъ своихъ произведеніяхъ повторялъ отголоски первой пѣсни. Тассъ его остается донынѣ лучшимъ произведеніемъ поэта, и хотя не имѣлъ громкаго успѣха на сценѣ, но затвердился въ памяти и душѣ истинныхъ любителей изящнаго. Прочитаю здѣсь, въ оправданіе сказаннаго мною, нѣсколько стиховъ его. Это пророческія мечтанія Тасса, въ Римѣ, предъ Капитоліею, при торжествѣ его:

И это все для нищаго пѣвца,
Для бѣднаго пѣвца Іерусалима !..
Какъ оглянусь, мнѣ кажется, я прожилъ
Какую-то большую эпопею,
Трагедію огромную я прожилъ.....
День настаетъ; готовится развѣлка,
И утромъ я засну вечернимъ сномъ.....
Настанетъ время, и меня не будетъ,
И всѣ мои мечты и вдохновенья
Въ одно воспоминанье перельются !

II

6

82

Въ Италіи моей уснетъ искусство,
Поэзія разлюбитъ край Торквата,
И перейдетъ на Западъ и на Съверъ!....
Тогда въ сиѣгахъ, въ туманномъ, хладномъ сердцѣ
Пробудится о мнѣ воспоминанье.....
Тотъ юноша, холодный и суровый,
Отъ всѣхъ храня всѣ мысли и всѣ чувства,
Какъ друга своего меня полюбитъ,
Какъ полюбилъ меня тотъ семилѣтній
И странный другъ въ больницѣ сумасшедшихъ.
Шесть лѣтъ со мной онъ будетъ безъ разлуки.
Еще дитя, въ училищѣ, за книгой,
Онъ обо мнѣ начнетъ мечтать и думать
И жизнь мою разскажетъ передъ свѣтомъ.
Какъ біографъ холодный и пристрастный,
Снѣ не пойдетъ годъ отъ году скать
Всѣхъ горестей моихъ и всѣхъ несчастій,
Чтобъ въ безобразной кучѣ ихъ представить.
Нѣтъ! Онъ въ душѣ угрюмой воскреситъ
Всю внутреннюю жизнь Торквата Тасса —
И выставитъ ее въ науку людямъ.....
И эти люди прибѣгутъ смотрѣть,
Какъ жиль Торкватъ. — Большая половина
Трагедію прослушаетъ безъ вздоха!
Всегда, везде один и тѣ же люди.....
Но, можетъ быть, — кто знаетъ? — поколѣнья
Измѣнятся..... Постойте!.... Вижу я:
Весь Западъ въ хладный Съверъ переходитъ.
О! сколько тамъ пѣвцовъ и музыкантовъ,
Художниковъ и умныхъ и искусныхъ!
Италіи моей уже не видно.....
Но мѣсто то, где чудная лежала,
Покрылъ высокій холмъ, — моральный холмъ,

83

Но все еще великій и прекрасный!
Въ немъ есть врата, и любопытный Съверъ
Тъснится въ нихъ, то входитъ, то выходитъ....
И всякій разъ изъ чуднаго холма
Какой нибудь кладъ дорогой уноситъ....
Но снова все туманится и тмится,
И я опять одинъ на цѣломъ свѣтѣ!
Опять народъ, опять весь свѣтъ кипитъ!
Вотъ вижу я: въ толпѣ кудрявыхъ Тевтовъ
Поднялись два гиганта и въ вѣнцахъ!
Одинъ — меня узналъ, и сладкой лирой
Привѣтствуетъ! Благодарю, поэтъ!
Другой мечту прекрасную голубитъ;
Какъ пламенно мечту свою онъ любитъ;
И правъ поэтъ! Прекрасная мечта!
Но мнѣ дика простая красота
Безъ вымысловъ наряда, украшеній,
И странепѣ звукъ германскихъ вдохновеній!
Друзья мои! вотъ истинный поэтъ!
Послушайте, какъ стихъ его рокочетъ,
То пламенно раздастся, то умретъ,
То вдругъ скорбитъ, то пляшетъ и хоочетъ.
Вокругъ него морозъ, свирѣпыі хладъ,
А все на немъ цвѣтетъ вѣнецъ лавровый.
Откуда онъ? — Невѣдомый нарядъ!
Подъ шубой весь и въ шапкѣ соболевой!
Апакреонъ, Горацій, Симонидъ
Вокругъ стоять съ подъятыми очами,
И Пиндаръ самъ почтительно глядитъ,
Какъ онъ гремитъ полночными струнами!
Что жъ онъ поетъ? Его языкъ мнѣ новъ,
Въ немъ громъ гремитъ въ словахъ далекогласныхъ,
Тоска горюетъ тихо, — а любовь

84

Купается въ созвучьяхъ сладострастныхъ !
Какъ сей языкъ великолѣпенъ, гордъ !
Какъ риємъ его лобзаніе роскошно !
Какъ гибокъ онъ — и вмѣстѣ какъ онъ твердъ !
Благословенъ языкъ земли полной ной !
Не разберу я, къ сожалѣнью, словъ :
Онъ, кажется, поетъ про честь, про славу,
Про сладкую къ отечеству любовь,
Про новую полную державу....
Но снова все туманится и тится,
И я опять одинъ на цѣломъ свѣтѣ.

Здѣсь останавливаетъ и разочаровываетъ насъ не-
навистное слово музыканъ, которое, къ удивленію,
у насъ не замѣнено другимъ, благороднѣйшимъ.
Въ нѣмецкомъ языке, изъ котораго мы его за-
имствовали, оно означаетъ не артиста, не виртуо-
за, а обыкновеннаго гудочника, по крайней мѣрѣ
не болѣе какъ ординарнаго музыканта въ оркестрѣ.

Изъ представляемыхъ на театрѣ піесъ Куколь-
ника, болѣе всѣхъ пользуется извѣстностью п у-
спѣхомъ: Рука Всевышняго Отечество спасла, пре-
красная поэтическая картина величахъ событій
въ началѣ семнадцатаго вѣка, примиренія грозной
судьбы съ испытанною страданіями Россіею. Піесы
этого рода не подлежатъ строгому разбору крити-
ки, по всѣмъ правиламъ и условіямъ драматиче-
скаго искусства. Въ нихъ не поэтическая підея,
не созданные поэтомъ характеры, а дѣйствитель-
ное событіе, существовавшія впіца составляютъ
основу и содержаніе. Въ нихъ піли представляются

85

народу картины бытій минувшихъ, и горестныхъ
и славныхъ, или возбуждаются благородныя чув-
ства любви къ отечеству и народной гордости. И
если такія картины изображены живыми краска-
ми, если дѣйствующія лица сихъ представленій
говорятъ приличнымъ имъ языкомъ, а публика
понимаетъ и чувствуетъ все величіе изображаемаго
событія — довольно для самаго взыскательнаго
судьи. Къ этому отдѣленію принадлежать и По-
жарскій, Крюковскаго, и Димитрій Донской, Озе-
рова.

Другая изъ трагедій Кукольника, играемыхъ
на театрѣ, Князь Михаилъ Васильевичъ Скопинъ-
Шуйскій, въ которой Каратыгинъ съ невыразимою
истиною играетъ лице Ляпунова, преисполнена
красотъ неподдѣльныхъ. Приведемъ одно мѣсто
изъ бесѣды Шуйскаго съ шведскимъ генераломъ
де ла Гарди, который хвалилъ русскому вождю
воинскую славу.

Князь.

Люблю войну — но за свою отчизну!
Люблю войну — но на чужой землѣ!
Ахъ, Яковъ, не беретъ тебя раздумье,
Когда въ глазахъ богатое село
И церковь Божія по серединѣ,
И на небѣ, какъ звѣздочка, сверкаетъ
Нашъ русскій крестъ, нашъ православный крестъ?
Какъ стражъ небесный, тихо смотритъ долу,
А на него съ молитвой смотрятъ люди
И ангеломъ-хранителемъ зовутъ.

86

И вдругъ война — село беретъ пожаромъ
И церковь Божія въ огнѣ, а крестъ,
Отъ пламени краснѣя постепенно,
Не на своихъ съ небесъ далекихъ смотритъ,
А зажигателю сверкаетъ въ очи,
Упрекомъ, Яковъ, божескимъ упрекомъ!
Какая мысль — я жгу свою отчизну!
Ты понимать меня не можешь, Яковъ!
Вамъ, иностранцамъ, лишь бы гдѣ подраться,
Попировать, повеселиться; васъ
Война манитъ, какъ на богатый пиръ,
И вы за ней на край готовы свѣта.

## Де ла Гарди.

Нѣтъ, князь, не глупая охота драться,
Влечетъ на брань и Шведовъ и Норвежцевъ!
Другая мысль тревожитъ наши думы:
Намъ тяжело спокойно жить, намъ горько
Въ могилу лечь, безъ подвиговъ и славы.

## Князь.

Тщеславіе !!.... Что безполезный подвигъ,
Что ратный умъ, безъ прибытия для царства?...
Что храбрость, безъ любви къ своей отчизнѣ?...
Мучительная слава, ты сладка!
Я върю — любъ молвы могущій голосъ
И упоитѣлъ привѣтъ побѣды...
О, сколько разъ и я передъ сраженьемъ
Безъ сна, тонулъ въ роскошныхъ сновидѣньяхъ,
И весь кипѣлъ невыразимымъ чувствомъ!
Я ожидалъ чего-то въ свѣтломъ блескѣ,
Устами пилъ небесное сіянье;
Но разумъ бралъ свое, и съ огорченьемъ

87

Мнѣ говорилъ: не забавляйся славой!
Ахъ, рано я узналъ, мой добрый Яковъ,
Что слава не въ мечѣ живетъ булатномъ,
А вотъ гдѣ, въ сердцѣ, въ добротѣ сердечной!

Кукольникъ теперь находится еще въ самомъ
цвѣтѣ лѣтѣ и своего таланта, но послѣднія его
сочиненія показываютъ, что онъ не занимается
ничѣмъ постояннымъ или великимъ. Просимъ его,
именемъ всѣхъ чтителей его блистательныхъ да-
рованій, оставить занятія мелкою словесностію, ко-
торая найдетъ сотни другихъ дѣлателей, погру-
зиться въ свою богатую сокровищами поэзіи душу,
и изъ нея извлечь творенія нетлѣнныя, вѣковыя,
на славу свою и своего отечества, которое ожи-
даетъ отъ него многаго, и конечно не напрасно.
Публика наша пойметъ, оцѣнитъ и наградитъ
труды, подъемлемые въ пользу драматической поэ-
зіи. Свидѣтельствомъ тому можетъ служить блиста-
тельный успѣхъ трагедіи Велисарій, удачно пере-
веденной Г. Ободовскимъ. Что было бъ еще, если
бъ герои этой піесы были Русскіе, если бъ мысль
и исполненіе ея родились въ душѣ писателя оте-
чественнаго!

Отъ романтической трагедіи не далекъ переходъ
до собственной драмы, изображающей не грозныя,
таинственныя проявленія законовъ судьбы въ эдѣш-
немъ мірѣ, а жизнь человѣка въ обществѣ и се-
мействѣ. Этотъ родъ долго отвергаемъ былъ Воль-
теромъ и другими классиками; онъ водворился, въ
концѣ прошедшаго столѣтія, особенно въ Германіи.

88

Драмы Коцебу и Ифланда вытъснили было трагедію и комедію. Вліяніе это простерлось и на другія страны. Въ то время, когда Коцебу почти исключительно господствовалъ на нашей сценѣ въ плочихъ переводахъ, появились драмы Ильина, и своюю національностью произвели сильное дѣйствіе. Вамъ трудно этому повѣрить нынѣ; но перенеситесь въ 1802 годъ, когда у насъ въ этомъ родѣ не было рѣшительно ничего. Ильинъ, въ драмѣ своей: Лиза, или Торжество Благодарности, первый вывелъ на сцену русскаго солдата, Кремнева, львеніе оригинальное, неподражаемое и любопытное. Нынѣшнія изображенія русскихъ солдатъ вѣрнѣе и отчетистѣе, но тогдашнее было первое. Крутицкій, превосходною своюю игрою, создалъ роль старосты, и вообще всѣ актеры играли въ этой піесѣ съ большимъ стараніемъ и успѣхомъ. Литературныхъ журналовъ тогда въ С. Петербургъ не было, и признательность публики выразилась вещественно: нѣкто, неназванный, прислалъ Крутицкому сто червонцевъ, а прочимъ актерамъ двѣ тысячи рублей (серебромъ): это стоило похвальной рецензіи въ Съверной Пчелѣ! Другая піеса Ильина, Великодушіе, или Рекрутскій Наборъ, принята была также съ одобреніемъ, хотя и не съ такимъ дѣйствительнымъ, и объ онѣ породили множество несчастныхъ подражаній. Въ числѣ русскихъ драмъ должно, по справедливости, отличить сочиненія Князя А. А. Шаховскаго, (который, конечно, написалъ бы ихъ гораздо лучше, если бъ не писалъ такъ много) Роксолану, Куколь-

89

ника, и оригинальныя, единственныя въ своемъ родѣ драматическія произведенія И. Н. Скобелева.

Въ нынѣшнее время заслуживают рукоплесканія публики драмы Г. Полеваго, одного изъ са- мыхъ трудолюбивыхъ и полезныхъ писателей на- шихъ, который во многихъ родахъ словесности подвизался и подвизается съ отличнымъ успѣхомъ.

Его Уголино, Смерть и Честь, Дѣдушка Русскаго Флота, Пголкинъ и наконецъ Параша Сибирячка оживляютъ нашу сцену. Въ каждой изъ этихъ піесъ мы найдемъ мысли и чувства, выраженные сильно и отчетисто, найдемъ характеры и положенія прекрасныя и занимательныя. Какъ глубоко тро- гаютъ, напримѣръ, въ Парашѣ, эти немногія сло- ва ссыльнаго: «А мы сегодня еще ни разу не читали Парашина письма!» И этому писателю, какъ Кукольнику, пожелаемъ терпѣнія и досуга, чтобъ произвесть что нибудь достойное его даро- ванія. Вообще однако мы должны быть благо- дарны Г. Полевому и за то, что онъ дѣлаетъ. Зная на дѣлѣ жизнь, хлопоты и ежеминутныя заботы журналиста, мы удивляемся, откуда онъ беретъ возможность заниматься еще чѣмъ нибудь.

И я едва ли не долженъ раскаиваться, что пред- припѣлъ эти Чтенія, составляемыя мною урывка- ми, въ часы, отнимаемые у ночнаго покоя. Чув- ствую, что предметъ, избранный мною, требовалъ бы большихъ приготовленій, основательнаго раз- мышленія, долговременнаго труда, но утѣшаюсь мыслію, что сими Чтеніями проложилъ я но- вый путь инымъ литераторамъ нашимъ: другіе,

ДЕСЯТОЕ ЧТЕНІЕ.

(16-го Февраля.)

I.

Все, что было излагаемо мною донынѣ, отно-
силось къ отдѣльнымъ частямъ языка, къ словамъ,
выражающимъ понятіе о существѣ, его качествѣ
и дѣйствіи, или объ отношеніяхъ ихъ между со-
бою. Нынѣ приступаю къ изложенію законовъ и
правилъ, по которымъ слова соединяются между
собою, для выраженія сужденій ума нашего.

Часть всякаго органисма только тогда становит-
ся дѣйствительнымъ органомъ, когда входитъ въ
живую связь съ цѣлымъ организацомъ: такъ и
слово только тогда становится словомъ, т. е. вы-
раженіемъ мысли, когда оно, какъ часть живой
рѣчи, соединено съ другими словами въ предло-
женіи. Звукъ принимаетъ значеніе въ словѣ, сло-
во въ рѣчи.

92

Мы видѣли уже въ первой части Грамматики взаимныя соотношенія словъ между собою. Тако-
вы сочетанія словъ падежами: хозяинъ дома, другъ
сыну, и предлогами: дпъвица въ саду, сказка о кол-
дунѣ; таковы опредѣленія именъ прилагательны-
ми: бъльй флагъ, строгій приказъ; но это еще не
совершенное, не достаточное соединеніе словъ.
Жизнь и значеніе даетъ рѣчи глаголъ, по сей
причинѣ называвшійся встарину рѣчью.

Сравнивать или сближать между собою понятія,
и находить между ними сходство или несходство,
согласіе или противорѣчіе, значитъ судить. Зима
и холодъ, лѣто и жаръ, составляютъ сужденія:
зимою холодно, лѣтомъ жарко, и.ли: зимою не жар-
ко, лѣтомъ не холодно. Сужденіе, выраженное
словами, называется предложеніемъ: Золото тя-
жело. Римъ былъ славенъ. Домъ будетъ построенъ.
Вотъ предложенія.

Въ предложеніи различаются слѣдующія части:
подлежащее, т. е. предметъ, о которомъ въ немъ
говорится: золото, Римъ, дождь. Сказуемое то, что
говорится о подлежащемъ: тяжело, славенъ, по-
строенъ. Сверхъ того связка, которою соединяются
между собою понятія подлежащаго и сказуемаго:
есть, былъ, будетъ. Глаголъ самостоятельный (есть,
былъ, будетъ,) многими грамматиками, по сей при-
чинѣ, причисляется къ служебнымъ, форменнымъ
частямъ рѣчи. Есть языки, и въ томъ числѣ Рус-
скій, въ которыхъ глаголъ вспомогательный, въ
настоящемъ времени, выпускается, или подразу-
мѣвается; вмѣсто: солнце есть ярко; звѣзды суть

93

неподвижны, мы говоримъ: солнце ярко; звёзды не-
подвижны. Глаголъ всиомогательный теряется еще
въ томъ случаѣ, когда онъ сливается съ сказуе-
мымъ, и составляетъ съ нимъ одно слово; напри-
мѣръ, вмѣсто: вода есть кипяща, солнце было свѣ-
тяще, луна будетъ восходяща, говоримъ: вода ки-
питъ, солнце свѣтитъ, луна взойдетъ. Всѣ глаго-
лы, кромѣ глаголовъ самостоятельныхъ, называют-
ся совокупными, потому что совокупляютъ въ
себѣ смыслъ глагола самостоятельнаго и относя-
щагося къ нему сказуемаго.

Такимъ образомъ дошли мы до составленія
предложенія изъ имени и глагола: Человѣкъ жи-
ветъ. Деревья растутъ. Цвѣты блекнутъ. Спра-
шивается: которая изъ сихъ двухъ частей, въ
предложеніи, важнѣе, существеннѣе? Разумѣется,
глаголъ. Подлежащее, или имя, одно не мо-
жетъ составить предложенія. Человѣкъ, деревья,
цвѣты — это отдѣльныя понятія, мертвыя сло-
ва. Но въ глаголахъ, напримѣръ: пишу, смѣют-
ся, свѣтаетъ, мы находимъ фразу, полную по
смыслу, только не по наружной формѣ. Слово
пишу, значитъ: я пишу, слѣдственно заключаетъ
въ себѣ смыслъ цѣлаго предложенія. Смѣются,
есть: они смѣются. Свѣтаетъ, есть дѣйствіе само-
стоятельное, хотя и относится къ предмету не-
опредѣленному. Отъ этого въ каждомъ предложе-
ніи долженъ быть глаголъ и только одинъ: гдѣ
два глагола, тамъ два предложенія. Отъ этого
всѣ другія части предложенія могутъ быть замѣ-
пены или размножены иными словами: одинъ

94

глаголъ остается въ своей силѣ. Мы это увидимъ
въ послѣдствіи.

И такъ первое отношеніе въ каждомъ предло-
женіи есть отношеніе подлежащаго къ сказуемо-
му; можно сказать, отношеніе сказуемое. Между
тѣмъ, д.я ближайшаго означенія сихъ двухъ
главныхъ частей, являются еще два отношенія:
опредѣленія, которыми выражается качество пред-
мета или дѣйствія, и дополненія, которыми выра-
жаются предметы, состоящіе съ подлежащимъ или
съ сказуемымъ въ извѣстномъ отношеніи; напри-
мѣръ: Бѣдный человѣкъ много терпитъ. Здѣсь под-
лежащее человѣкъ, сказуемое терпитъ. Бѣдный,
опредѣленіе подлежащаго; много, опредѣленіе ска-
зуемаго. Человѣкъ въ бѣдности терпитъ отъ без-
жалостныхъ. Въ бѣдности и отъ безжалостныхъ,
дополненія словъ человѣкъ и терпитъ. И самыя
дополненія и опредѣленія могутъ быть опредѣляе-
мы и дополняемы; напримѣръ: «Человѣкъ въ тяж-
кой бѣдности много терпитъ отъ людей безжа-
лостныхъ къ ближнему.»

Такимъ образомъ является подлежащее и ска-
зуемое несоставное и составное: первое состоять
изъ одного понятія, выраженнаго однимъ словомъ;
послѣднее изъ одного главнаго понятія, пояснен-
наго и опредѣленнаго другими посторонними по-
нятіями. Въ предложеніи: Римъ славился, и под-
лежащее и сказуемое несоставное, но въ пред-
ложеніи: Знаменитый Римъ, обшпринѣшшее государ-
ство древняго міра, славился своими побѣдами во
всьхъ частяхъ Свѣта, они составныя.

95

Подлежащее и сказуемое могутъ быть простое и сложное. Простое подлежащее выражаетъ одинъ предметъ, хотя и многими словами, напримѣръ: Знаменитый Римъ, обширный ши ге государство древнаго міра. Сложное подлежащее выражаетъ два или болѣе отдѣльныхъ предметовъ; напримѣръ: «Римъ и Карвагенъ были славны.» Та же разность находится и въ сказуемомъ простомъ и сложномъ. Римъ былъ славенъ, и Римъ былъ славенъ и богатъ: славенъ простое сказуемое; славенъ и богатъ двойное. Какъ отличить подлежащее сложное отъ составнаго? Подлежащее сложное можетъ быть раздѣлено на нѣсколько простыхъ: Римъ былъ славенъ, Карвагенъ былъ славенъ. Но составнаго (Знаменитый Римъ былъ славенъ) не раздѣлите. Римъ былъ славенъ, такъ, но знаменитый былъ славенъ, ничего не значитъ. То же и въ сказуемомъ: Римъ былъ богатъ и славенъ. Здѣсь оно сложное: Римъ былъ богатъ, Римъ былъ славенъ. Раздѣлите сказуемое: Римъ славился побѣдами въ цѣлѣ тущее свое время. Нельзя.

Подлежащее можетъ быть:

1. Имя существительное въ именительномъ па-
держѣ: «Человѣкъ смертень.»

2. Прилагательное, употребленное вмѣсто су-
ществительнаго: «Смертный слабъ. Страждущій
плачетъ. Упѣшенный радуется. Этотъ ходить,
тотъ сидить.»

3. Мѣстоимое личное: «Я усталъ. Ты веселъ.»

4. Глаголъ въ неокончательномъ наклоненіи: «Плакать есть слабость.»

96

5. Наречія качественныя, употребленныя вмѣсто существительныхъ отвлеченныхъ: «Мнѣ холодно. Мнѣ было страшно. Тебѣ будетъ весело.»

Составное подлежащее производится изъ несоставнаго, присоединеніемъ къ нему словъ опредѣлительныхъ или дополнительныхъ, кои суть:

1. Имена прилагательныя, въ полномъ окончаніи: душистал роза, одна роза, моя роза, цвѣтущая роза, сорванная роза.

2. Наречіе качества и дѣепричастіе при неокончательномъ наклоненіи: «Храбро сражаться есть долгъ война. Разгорячась пить опасно.»

3. Приложеніе, или аппозиція, то есть другое имя существительное съ приложеніями, выражающее какую-нибудь принадлежность главнаго име ни въ подлежащемъ или сказуемомъ; напримѣръ: «Роза, цвѣтокъ прелестный, манитъ къ себѣ взоры.»

4. Дополненія имени, въ косвенномъ падежѣ или съ предлогомъ, дополняющія значеніе подлежащаго: «Роза безъ шиповъ цвѣтетъ только въ сказкахъ. Слава отечества намъ дорога.»

Сказуемое, какъ выше сказано, можетъ быть двоякое, или собственное сказуемое или глаголъ совокупный, заключающій въ себѣ и сказуемое и связку.

Собственное сказуемое бываетъ:

1. Имя прилагательное въ усѣченномъ окончаніи: «Листъ зеленъ. Вода业务 холодна. Лѣто будетъ не жарко.»

2. Причастіе страдательное въ усѣченномъ окон-

97

чаніи: «Домъ срытъ. Роза будетъ сорвана. Книга была написана.»

3. Имя прилагательное обстоятельственное, притяжательное, числительное, мѣстоименіе прилагательное, въ полномъ окончаніи, потому что они не имѣютъ усѣченнаго, напримѣръ: «Этотъ хлѣбъ вчерашній. Твоя шуба медвѣжья. Москва наша. Эта книга моя. Онъ у насъ былъ первый.»

4. Имя существительное нарицательное, заключающее въ себѣ понятіе о какомъ либо качествѣ, или относящееся въ подлежащему, какъ родъ къ виду, напримѣръ: «Твой братъ чудакъ. Этотъ мальчикъ льнятый. Лѣность есть порокъ.»

5. Глаголъ въ неокончательномъ паклоненіи, замѣняющій имя отглагольное, напримѣръ: «Вашъ долгъ есть можчать, вм. молчаніе.»

Втораго рода сказуемое есть всегда глаголъ совокупный, т. е. дѣствительный, средній или возвратный; напримѣръ: «Птица поетъ. Кошка моется. Звѣри дерутся.»

Опредѣлительныя слова сказуемаго, при именахъ прилагательныхъ и глаголахъ, суть нарѣчія и дѣепричастія; напримѣръ: «Твой другъ очень уменъ. Ваша сестра гораздо моложе. Онъ былъ не веселъ. Я гулялъ вчера. Домъ построенъ недавно. Соловей поетъ сидя, а жаворонокъ поетъ летая.» При именахъ существительныхъ тѣ же слова, которыми опредѣляется подлежащее: «Суворовъ былъ великій полководецъ, честь свосго вѣка.»

При сказуемомъ бываютъ дополненія, какъ и при подлежащемъ: «Я говорю правду. Мой сосѣдъ

II

7

98

боленъ лихорадкою. Этотъ городъ разоренъ въ ко-
нецъ. Я гуляю по полю. Мы ёздимъ въ большихъ
саняхъ.»

Связка, какъ уже неоднократно говорено было,
состоитъ изъ глаголовъ существительныхъ быть и
стать. Связка опредѣляется нарѣчіями утвержде-
нія, отрицанія и вопросительными; напримѣръ:
«Онъ точно былъ дома. Онъ вѣроятно былъ дома.
Онъ непремѣнно былъ дома. Онъ не былъ дома.
Былъ ли онъ дома?» — Замѣтимъ здѣсь одно пра-
вило орѣографіи, которое, можетъ быть, въ по-
слѣдствіи намъ не встрѣтится. Какъ писать отри-
цательное нарѣчіе не, слитно или отдѣльно? Напри-
мѣръ: «мальчикъ не глупъ; моя лошадь не упряма.»
Если отрицаніе заключается въ связѣ, то пишется
отдѣльно; напримѣръ: «онъ не охотникъ до лоша-
дей.» Это значитъ: «онъ не есть охотникъ до лоша-
дей.» Но заключаясь въ сказуемомъ, отрицаніе пи-
шется слитно: «онъ невеселъ, онъ нездоровъ.» Это
значитъ: «онъ есть невеселъ; онъ есть нездоровъ.»

Должно знать, что весьма часто опускается или
подразумѣвается которая либо изъ частей предло-
женія. Напримѣръ, въ предложеніи: роза нѣжна,
опущена связка есть; въ словахъ: желаемъ здра-
вія, опущено подлежащее. На вопросъ: кто по-
строилъ Петербургъ? отвѣчаютъ словами: Петръ
Великій, которыя суть сокращенное предложеніе:
Петръ Великій построилъ Петербургъ.

Мы говорили доселѣ о предложеніяхъ простыхъ,
отдѣльныхъ. Теперь скажемъ нѣсколько словъ о
сложныхъ. Простое предложеніе состоитъ изъ од-

99

ного совокупленія сказуемаго съ подлежащимъ;
напримѣръ: Этотъ домъ проданъ. Этотъ домъ
проданъ вчера съ публичнаго торгу за большія день-
ги. Оба эти предложенія простыя, ибо въ обоихъ
заключается смыслъ только одного существитель-
наго глагола былъ или есть. Сложное предложе-
ніе происходитъ отъ присовокупленія одного про-
стаго предложенія къ другому, слѣдственно есть
совокупленіе двухъ или болѣе простыхъ предло-
женій. Этотъ домъ, который обошелся хозяину во
сто тысячъ рублей, проданъ за двѣсти тысячъ.
Здѣсь два предложенія: этотъ домъ проданъ за
двѣсти тысячъ рублей, и который домъ обошелся
хозяину во сто тысячъ. Въ словахъ: Если хочешь
быть счастливъ, дѣлай добро и не жди награды,
три предложенія: ты хочешь быть счастливъ, ты
дѣлай добро, ты не жди награды. Должно замѣ-
тить, что число предложеній можно узнать по
числу глаголовъ въ изъявительномъ и повелитель-
номъ наклоненіи, причастій и дѣепричастій.

Сложное предложеніе, вполне выражающее
мысль со всѣми обстоятельствами и оттѣнками,
есть періодъ, и составленіемъ періода оканчивает-
ся дѣло Грамматики.

Мы раздѣлимъ правила Синтаксиса, или Слово-
сочиненія, на три части: 1) О сочетаніи словъ, 2)
О сочетаніи предложеній, и 3) О порядкѣ или раз-
мѣщеніи словъ.

Въ главѣ: О сочетаніи словъ, предлагаются пра-
вила, по которымъ, въ Русскомъ Языкѣ, отдѣльныя
слова соединяются для составленія предложенія

100

или которой либо его части. Выше сего говорено было, что разныя обстоятельства главныхъ частей предложенія выражаются двумя способами, опредѣленіемъ и дополненіемъ. Это ведетъ къ раздѣленію сихъ правилъ на двѣ части, на согласованіе словъ, и на управленіе словъ.

Въ отдѣленіи согласованія словъ заключаются правила, на основаніи которыхъ выражается, грамматическими формами, связь между главными и вспомогательными частями предложенія. Главныя, какъ я сказалъ, суть подлежащее, сказуемое и связка; вспомогательныя же — ихъ опредѣленія.

Общія правила согласованія словъ, во всѣхъ языкаххъ, суть слѣдующія:

1. Подлежащее, сказуемое и связка (также голатолъ совокупный) полагаются въ одномъ числѣ, лицѣ и родѣ: Богъ есть всеногущѣ. Римѣ былъ славень. Азія будетъ спокойна. Луна свѣтитъ. Аннія балѣ сражался. Римляне побѣждали.

2. Определенные слова имени существительного полагаются съ нимъ въ одномъ родѣ, числѣ и падежѣ; напримѣръ: «Александръ Великій завоевалъ богатую Персію. Екатерина Вторая воздвигла великолѣпный памятникъ Петру Великому.»

3. Приложение, то есть объяснительное имя существительное, согласуется съ главнымъ существительнымъ въ падежѣ, но въ числѣ и родѣ можетъ разппиться. «Стѣны Кремля, почтенный памятникъ древности, были разрушены. Башня Ярославова, новое гордое зданіе народнаго богатства, пала. Слезы, утѣшеніе несчастныхъ, у него изся-

101

кли.» Если употребленое въ приложеніи имя есть движимое, т. е. если оно измѣняется въ родѣ, то согласуется съ главнымъ существительнымъ: «Петр, просвѣтитель Россіи. Екатерина, законодательница отечества. Сонъ, утѣшитель страждущихъ» При подлежащемъ средняго рода, приложеніе употребляется въ мужескомъ: «Терпѣніе, наставникъ человѣка.»

4. При двухъ или болѣе подлежащъ, употребленныхъ въ единственномъ числѣ, связка и сказуемое, также глаголъ, полагаются во множественномъ числѣ: «Румянцовъ, Суворовъ и Кутузовъ были великіе полководцы. Лѣность и невоздержаніе вредны. Отецъ и сынъ богаты.» То же разумѣется и о словахъ опредѣлительныхъ: при двухъ или болѣе существительныхъ, употребленныхъ въ единственномъ числѣ, они полагаются во множественномъ: «Безсмертные Вѣдиміръ и Ярославъ. Наши Смоленскъ и Москва были взяты непріятелемъ. Потомство благословляетъ Михаила и Алексія, мудрыхъ и добродѣтельныхъ.»

5. Всѣ глаголы, означающіе дѣйствіе одного и того же предмета въ предложеніи, полагаются въ одномъ времени, видѣ, паклоненіи, числѣ, лицѣ и родѣ; напримѣръ: «Петръ Великій распространилъ, просвѣтилъ, обогатилъ и возвеличилъ Россію. Науки питаютъ юношей, украшаютъ мужей, утѣшаютъ старцевъ.»

Вотъ главныя правила согласованія словъ, всѣмъ извѣстныя и всѣми безъ ошибки употребляемыя. Но они имѣютъ нѣсколько подраздѣленій и укло-

102

неній, свойственныхъ Русскому Языку. Исчи-
слимъ важнѣйшія.

1. Если употреблены два имени, нарицательное и собственное, относящіяся къ одному и тому же предмету, и разнящіяся въ родѣ и числѣ, то прилагательное или глаголъ согласуется съ нарицательнымъ: «Древнія Θивы, и древній городъ Θивы. Славный Дунай, и славная рѣка Дунай.»

2. Если прилагательныя и глаголы относятся къ двумъ или болѣе существительнымъ единственного числа, которыми означаются разные, личные предметы, то полагаются въ множественномъ числѣ; напримѣръ: «Английскій и французскій послы выѣхали изъ города.» Но когда предметъ существительнаго отвлеченный, или когда имя это нарицательное, общее, означающее предметы совершенно одного рода, или же, когда исчисляются части цѣлаго, тогда какъ существительное, такъ и прилагательное, или глаголъ, могутъ оставаться въ единственномъ числѣ. Напримѣръ: Ему принадлежала законодательная и судебная власть. О знамѣ и плавильномъ искусствѣ. Ревѣ бури, трескѣ огня и вопль людей былъ заглушаемъ взрывами пороха. Между Чернымъ и Каспійскимъ Моремъ. Въ десятомъ и одиннадцатомъ вѣкѣ. Въ 1812 и 1814 го-ду. Здѣсь можно употребить существительное и въ множественномъ числѣ: между Чернымъ и Кас-пійскимъ Морями; въ десятомъ и одиннадцатомъ вѣках, но первое будетъ правильнѣе и глаже. Здѣсь подразумѣвается избѣгнутое повтореніе: въ одиннадцатомъ вѣкѣ и въ двѣнадцатомъ вѣкѣ.

103

3. Если два имени существительныя совокуплены союзами: или, либо; и, и; ни, ни; не столько, но и, ни, ниже, то имя прилагательное и глаголъ полагаются въ единственномъ числѣ: «Зима или весна тебя пріятна? Иванъ или Петръ получить награду. Либо сынъ, либо дочь попDetъ съ отцемъ. Ни богатство, ни слава не ведетъ къ истинному счастію.» Но какъ быть, когда эти существительныя разнятся въ родѣ: «Зима или лѣто тебя пріятна или пріятно? Мечъ сильныхъ или хитрость человѣколюбивыхъ произвель (мечъ) сіи перемѣны или произвела (хитрость) сіи перемѣны?» Здѣсь на-добно примирить разнородныя имена числомъ многожественнымъ: Зима или лѣто тебя пріятны? Мечъ сильныхъ или хитрость честолюбивыхъ произвели сіи перемльны. — Позволяется еще оставлять прилагательное и глаголъ въ единственномъ числѣ, когда они предшествуютъ существительному: «Божія благость и долготерпѣніе велики. Царская ми-лость и благоволеніе мнѣ всего дороже.» — Если сложное подлежащее состоитъ не изъ существи-тельныхъ, а изъ прилагательныхъ, мѣстоименій и глаголовъ въ неокончательномъ наклоненіи, то сказуемое полагается въ единственномъ числѣ: «То и другое мнѣ противно. Изящное и высокое воспламеняетъ человѣка. Сражаться и умирать есть долгъ воина.» Достойно замѣчанія, что глаголъ есть, когда онъ означаетъ существованіе предме-та, а не служить только связкою, употребляется въ единственномъ числѣ при имени въ числѣ многожественномъ; напримѣръ: «У него есть деньги,» но

104

вто бываетъ только въ настоящемъ времени. Въ
прошедшемъ и будущемъ, онъ согласуется: «у не-
го были деньги, у него будутъ деньги.»

4. При двухъ или болѣе существительныхъ рода мужескаго и средняго, мужескаго и женскаго, прилагательное согласуется съ родомъ мужескимъ: «Славные цари и царицы; знаменитые Москва и Петербургъ; сочиненія и переводы, издаваемые академію; русскіе повѣсти и разсказы.»

5. Въ мѣстоименіяхъ первое лице важнѣе вто-
раго, второе важнѣе третьяго. «Я и ты живемъ
весело. Ты и онъ ходите гулять. Мы и они любимъ
книги.»

6. Мѣстоименіе личное втораго лица, слѣдствен-
но и относящіеся къ нему глаголы, употребляют-
ся изъ учтивости во множественномъ числѣ: «Вы
нездоровы. Вы, сударыня гуляли по саду.» Но если
сказуемое есть имя существительное, то полагается
въ единственномъ числѣ: «Вы охотникъ до книгъ.
Вы добрая дѣвица.» — Третье лице оставляется въ
единственномъ числѣ, т. е. не должно говорить:
они ушли, вм. онъ ушелъ. Это этикетъ переднихъ.
Во второй части нынѣшняго моего Чтенія, упомя-
ну я объ одной странности, господствовавшей въ
этомъ отношеніи въ языкѣ прошедшаго вѣка.

7. При именахъ средняго и женскаго рода, озна-
чающихъ титулъ: величество, высочество, свѣт-
лость, сіятельство, слова опредѣлительныя по-
лагаются въ соотвѣтствующемъ родѣ: королевское
величество, княжеская свѣтлость, но зависящіе
отъ нихъ глаголы и сказуемыя согласуются съ

105

поломъ лица, къ которому титулъ относится: «Его Величество (Король) былъ здѣсь. Ея Величество (Королева) нездорова. Его Свѣтлость (князь) вълѣхалъ изъ дому. Ея Сіятельство (графиня) прогуливалась.» Во французскомъ языкѣ мѣстоименія и прилагательныя согласуются съ титуломъ: послѣ словъ sa majesté, они употребляются въ женскомъ родѣ, напримѣръ: elle a été indisposée.

8. Приложеніе, заключающее въ себѣ титулъ, написанованіе вещи, заглавіе книги, полагается въ падежѣ именительномъ, хотя главное имя поставлено въ косвенномъ. Напримѣръ: «Въ трагедіи Эдипѣ много прекрасныхъ стиховъ. Я пріѣхалъ на пароходъ Наслѣдникъ. Въ книгѣ: Основанія Архитектуры, много чертежей.»

9. Большую сбивчивость представляетъ согласованіе именъ числительныхъ количественныхъ. Такъ, напримѣръ, у насъ одни пишутъ: два новые дома, другие: два новыхъ дома: здѣсь согласованы три различные падежа. Но такъ какъ это касается преимущественно управленія словъ, то мы и относимъ разборъ сихъ обстоятельствъ къ слѣдующей главѣ. Здѣсь предлежатъ памъ главныя правила согласованія числительныхъ съ существительными. При именахъ существительныхъ (два, три, четыре, пять, сто) и сложныхъ съ ними, означающихъ болѣе одного предмета, слѣдственно число множественное, опредѣлительныя слова полагаются во множественномъ числѣ, если за числительнымъ слѣдуетъ существительное: «первые два человѣка; эти три чашки; всѣ четыре

106

брата; послѣднія шесть гривенъ; эти сорокъ пять
копьекъ, наши сто душъ, чьи тысяча рублей.» Если
же послѣ числительныхъ: сорокъ, сто, тысяча,
нѣтъ существительнаго, то опредѣлительныя по-
лагаются въ единственномъ числѣ: «первый сорокъ,
второе сто, послѣдняя тысяча.» Замѣчательно, что
слово милліонъ всегда требуетъ согласованія: «пер-
вый милліонъ, и первый милліонъ рублей.» Глаголъ
и сказуемое, слѣдующіе за сими числительными,
подчиняются тѣмъ же правиламъ. Мы говоримъ:
«два человѣка пришли; три солдата работаютъ;
четыре брата упѣхали; сорокъ человѣкъ трудятся;
тысяча солдатъ штурмуютъ баттарѣю.» Но если
дѣйствія сихъ предметовъ суть не отдѣльныя ка-
ждаго изъ нихъ, а обшія, производимыя всею мас-
сою, если эти предметы являются въ дѣйствіяхъ
страдательными или невольными дѣятелями, то
глаголъ и сказуемое полагаются въ родѣ сред-
немъ: «пришло десять человѣкъ; пять человѣкъ
убито; двѣнадцать стакановъ разбито; ранено че-
ловѣкъ десять рядовыхъ; куплено тысячъ пять
аршинъ; било три часа; протекло два года; прошло
двѣнадцать дней.» Когда же вы опредѣлите эти
предметы порознь, и заставьте дѣйствовать ка-
ждый, употребляется число множественное: «про-
шли двѣнадцать тяжкихъ дней; протекли семь сча-
стливыхъ лѣтъ.»

10. Къ правиламъ о согласованіи словъ числи-
тельныхъ примѣняются замѣчанія о соглаевао-
ніи именъ существительныхъ, означающихъ число
предметовъ собирательнымъ, неопредѣленнымъ об-

107

разомъ, и принимающихъ послѣ себя существи-
тельное имя въ падежѣ родительномъ; напримѣръ:
множество золота, толпа людей. Одни пишутъ у
насъ: «Множество купцевъ толпилось на биржѣ;
другіе: Множество купцевъ толпились на биржѣ.
Большая часть солдатъ легла на мѣстѣ сраженія,
и Большая часть солдатъ легли на мѣстѣ сраже-
нія.» Во французскомъ языкѣ наблюдается второе
изъ приведенныхъ правилъ: глаголъ согласуется
не буквально съ главнымъ существительнымъ, а
по смыслу его, со множественнымъ числомъ. У
насъ, я думаю, можно сдѣлать различіе, пока-
занное мною прежде при именахъ числительныхъ.
Если дѣйствіе производится не отдѣльными ли-
цами, а массою, (лавою, какъ говорятъ казаки),
если оно вынужденное, непроизвольное, то употреб-
ляется множественное число: «Безчисленное мно-
жество людей вступило съ рѣку. Множество Рос-
сіянъ легко на мѣстѣ. Большое число людей сгорѣло.
Большая часть Печенговъ была убита.» Но когда
выражается дѣйствіе каждого изъ лицъ, составляю-
щихъ общее количество, когда является дѣйствіе
произвольное, употребляется множественное число:
«Множество дѣтей учатся въ семъ заведеніі. Боль-
шая часть ткачей занимаются работою.» Въ этомъ
случаѣ должно руководствоваться чувствомъ при-
личія и сообразности съ смысломъ, но такъ какъ
чувство худой руководитель въ дѣлахъ ума и
языка, то, мнѣ кажется, лучше бъ было утвер-
дить что нибудь одно. — Нарѣчія качества: много,
мало, нѣсколько, принимаютъ глаголъ въ числѣ

108

единственномъ и въ родѣ среднемъ: «Нѣсколько
деревень сгорѣло. Много учениковъ затрудняетъ учи-
теля. Сколько пригнано воловъ?» Но если глаголъ
стоитъ впереди, то можетъ быть употребленъ во
множественномъ числѣ: «Нѣтъ! воскликнули нѣ-
сколько человѣкъ. Вотъ книга, которую писали нѣ-
сколько литераторовъ.»

11. За нѣсколько лѣтъ предъ симъ, въ Сѣвер-
ной Пчелѣ напечатана была статья, въ которой
описывалось какое-то уличное происшествіе въ Па-
рижѣ. «Бхала карета. Народъ окружилъ ее. Два
человѣка высунули голову изъ окна въ объ сто-
роны.» Одинъ московскій критикъ замѣтилъ, что
видно у обоихъ была одна голова. Нѣтъ, не одна
голова, а по однойъ головѣ. Если бъ сказано было:
высунули головы, значло бы, что у нихъ нѣсколь-
ко головъ. Напримѣръ: высунули руки. Но какъ
сказать: высунули правую руку, или правыя руки?
Правую руку: она одна у каждаго. Карамзинъ
говоритъ: «Народъ плакалъ надъ тѣломъ Олега,
Ольги и Владиміра, а не надъ тѣлами,» ибо дѣй-
ствіе происходило отдѣльно, и при каждомъ дѣй-
ствіи было одно тѣло. — У насъ пишутъ: офи-
церы нѣхали верхами. Нѣтъ! верхомъ. Слѣдственно
должно говорить: офицеры шли пѣшками?

12. Глаголы въ одномъ предложеніи могутъ
разниться въ видѣ, но притомъ должно быть вы-
ражено нарѣчіемъ обстоятельство, побуждающее
къ этому измѣненію. Напримѣръ, нельзя сказать:
«Онъ ходилъ, остановился, вздохнулъ и продолжалъ
путь.» Опредѣлите каждое дѣйствіе нарѣчіемъ, и

109

тогда не будетъ несообразности: «Онъ долго хо-
диłъ по улицѣ, вдругъ остановился, вздохнулъ, и
потомъ продолжалъ путь.» — Изъ видовъ глагола
болѣе всего сближаются однократный и совершен-
ный; многократный и несовершенный имъ про-
тивоположы; неопредѣленный составляетъ между
ими средину, или переходъ. Напримѣръ: «Воины
выступили изъ города, долгое время хранили молча-
ніе; наконецъ стали разговаривать; весело бесѣдо-
вали между собою, вспоминали о прежнихъ своихъ
подвигахъ, шутили, смѣялись, и въ виду непріятеля
изготовились къ сраженію. Мой сосѣдъ живалъ въ
разныхъ городахъ, торговалъ въ Москвѣ, и недавно
переселился сюда.»

Въ слѣдующемъ Чтеніи приступимъ къ зако-
намъ управленія словъ.

II.

Нынѣшняя бесѣда наша посвящена будетъ обо-
зрѣнію русскихъ драматическихъ произведеній, въ
родѣ комическомъ.

И въ этомъ родѣ, какъ и въ трагедіяхъ, на-
чали мы подражаніями иностранцамъ, именно
Французамъ. Упомянуто уже, что Моліеровъ Врачъ
противу воли представленъ былъ въ комнатахъ
Царевны Софіи Алексѣевны, что комедіи Моліера,
въ самыхъ тяжелыхъ, варварскихъ переводахъ,
составляли репертуаръ Русскаго Театра въ цар-
ствованіе Императрицы Елисаветы Цетровны. Мо-
ліеръ признанъ образцовымъ комикомъ въ Европѣ,
но ипѣнія о степени его достоинства различны.

110

Французы единогласно признаютъ его первымъ и
единственнымъ поэтомъ комическимъ, оригиналь-
нымъ и неподражаемымъ, утверждая, что онъ все
творилъ изъ собственнаго генія, не подражая ни-
кому другому. Нъмецкіе же критики, въ томъ числѣ
именно Августъ Вильгельмъ Шлегель, говорятъ,
что онъ много заимствовалъ у комиковъ латинскихъ
и у италіянскихъ своихъ предшественниковъ, что
его важныя комедіи скучны и натянуты, а фар-
сы были собственнымъ его поприщемъ, съ кото-
раго бы ему сходить не надлежало. Это видимое
пристрастіе, несправедливое преувеличеніе, поро-
жденное исключительнымъ пристрастіемъ Шлеге-
ля къ Шекспиру и Испанцамъ, въ которыхъ онъ,
переводя ихъ, находилъ все безъ исключенія ве-
ликимъ и образцовымъ. Моліеръ останется всегда
первымъ комическимъ писателемъ новыхъ вре-
менъ; только обстоятельства и временные требо-
ванія того круга, въ которомъ онъ жилъ и дѣй-
ствовалъ, останавливали и замедляли въ немъ раз-
витіе всѣхъ способностей и средствъ. Кто могъ
превзойти его въ теченіе полутораста лѣтъ? Кто
могъ съ нимъ сравниться? Чьи комедіи полтора
вѣка безпрерывно восхищаютъ и забавляютъ пу-
блику всѣхъ театровъ въ свѣтѣ? Еще на прошлой
недѣлѣ пграли на здѣшнемъ Французскомъ Театрѣ
его Précieuses ridicules, и намъ казалось, что въ
рѣчахъ его провинціяльныхъ уминцъ мы слышимъ
сужденія и фразы одного изъ нашихъ тучныхъ
листами журналовъ! Перестапемъ нападать на
истинно изящное и великое; перестанемъ искать

111

пятенъ тамъ, гдѣ сіяютъ красоты перваго раз-
ряда. Не будемъ взыскивать съ Французовъ ихъ
безотчетной, можетъ быть, преувеличенной хвалы
Моліеру: она истекаетъ у нихъ изъ благородной
любви къ отечественному, она искрення и без-
корыстна; любимый актеръ Лудовика XIV не
можетъ выпросить для нынѣ шнихъ хвалителей
своихъ ни чинишка, ни мѣ стечка. Въ этомъ
случаѣ является любопытная и странная про-
тивоположность въ духѣ и дѣйствіяхъ двухъ на-
цій. Французы слывутъ по превосходству легко-
мысленными и непостоянными: дѣйствительно, и
въ дѣлахъ важныхъ, государственныхъ, и въ
свѣтскихъ обычаяхъ они безпрестанно мѣ нятью
свои мысли и правила; нѣ тъ двухъ Французовъ
изъ тридцати милліоновъ, которые были бы со-
вершенно согласны между собою въ сихъ отно-
шеніяхъ. Но въ литературѣ они постоянны и
единогласны: уважаютъ безусловно своихъ класси-
ческихъ писателей, читаютъ ихъ съ вниманіемъ
и какимъ-то благоговѣніемъ, защищаютъ всѣми
силами, прощаютъ имъ и несообразности съ ны-
нѣ шними понятіями, и варварскій, устарѣ лый
языкъ, благодаря ихъ за наслажденіе, которое
писатели сіи доставляютъ имъ въ теченіе вѣковъ.
По сю сторону Рейна видимъ совершенно иное.
Спокойные, благоразумные, основательные, глу-
бокоученные Нѣ мцы, у которыхъ и домы и фи-
зіономіи лицъ остались стеоретипнооригинальными
съ Среднихъ Вѣковъ, въ словесности непостоянны
и забывчивы, можно сказать, насправедливы и

112

неблагодарны къ прошедшему; въ нихъ являются
холодность къ своему и предпочтеніе чужаго.
Каждое десятилѣтіе раждаетъ у нихъ и новыхъ
философовъ, и новыхъ поэтовъ, которые въ пу-
бликѣ приводятъ въ забвеніе все прошедшее, на-
полняютъ собою всѣ книги и журналы, и чрезъ
нѣсколько лѣтъ, въ свою чреду, замѣняются но-
выми героями. Сколько на нашемъ вѣку перемѣ-
нилось въ Германіи школъ и мнѣній! Желательно
было бы, чтобъ мы, въ этомъ случаѣ, подражали
Французамъ, не тѣмъ, которые въ новое и но-
вѣшее время старались ниспровергнуть все суще-
ствующее, а тѣмъ, которые, страстно любя свое
отечество и его славу, чтятъ великихъ своихъ
писателей, и награждая похвалами новыхъ, не
обременяютъ прежнихъ равнодушіемъ и насмѣш-
ками.

Первыя русскія комедіи писаны были Сумаро-
ковымъ, не потому чтобъ онъ чувствоваљ въ себѣ
влеченіе или талантъ къ сочиненіямъ сего рода,
а по той единственно причинѣ, что для тогда-
шняго театра нужны были и комедіи. Къ несча-
стію, слишкомъ часто подводятъ и произведенія
литературы подъ уровень занятій канцелярскихъ:
сочинители садятся писать трагедіи и комедіи,
какъ краткія выписки изъ апелляціоннаго дѣла,
по предписапію начальства, въ исполненіе лежа-
щей на чиновникѣ обязанности. Отъ этого родят-
ся тѣ холодныя, незанимательныя, скучныя пред-
ставленія, которыми подчиваютъ насъ записные
драматурги. Но мы, въ этомъ случаѣ, отнюдь не

214

или принадлежать впредь. Но, для приданія живо-
сти разсказу, время настоящее иногда употребляет-
ся вмѣсто прошедшаго, и дѣйствіе минувшее пред-
ставляется происходящимъ предъ глазами слуша-
телей: Является Пожарскій, и всѣ сердца летятъ
къ нему навстрѣчу. Суворовъ поражаетъ, преслѣ-
дуетъ, истребляетъ враговъ. Настоящее употреб-
ляется иногда и вмѣсто будущаго: Я завтра пьду
въ Москву.

Недостатокъ временъ давнопрошедшихъ замѣ-
няется у насъ употребленіемъ нарѣчія бывало,
сопрягаемаго со всѣми временами, по требованію
смысла: Я бывало гулялъ по этой рощѣ. Что бы-
вало утѣшало, о томъ плачу теперь. Войдетъ бы-
вало и не поклонится.

Нарѣчіе было, присовокупляясь къ временамъ
прошедшимъ, означаетъ, что дѣйствіе не кончено,
прервано, по крайней мѣрѣ, не имѣло успѣха:
хотѣлѣ было пѣхать, да раздумалѣ; написалѣ было,
да толку мало.

У насъ пѣтъ временъ условныхъ и сослагатель-
ныхъ. Они выражаются присовокупленіемъ союза
бы къ прошедшимъ временамъ и къ неокончатель-
нымъ паклоненіямъ: «хотѣлось бы погулять; по-
просилъ бы васъ къ себѣ; побывать бы вамъ у ме-
ня.» Но этотъ союзъ никогда не употребляется
при временахъ настоящемъ и будущемъ. По сей
причинѣ, при этомъ союзѣ, послѣ нарѣчій можно,
должно, надобно, желательно, замѣняющихъ гла-
голы, всегда должно выражать прошедшее время

215

глаголомъ самостоятельнымъ, напримѣръ, вмѣсто:
намъ можно бы пѣхать; желательно бы увидѣться съ
вами; надобно бы написать письмо, должно гово-
рить: намъ можно было бъ пѣхать; желательно бы-
ло бы увидѣться; надобно было бы написать письмо.

Послѣ отрицанія не приличнѣе употреблять гла-
голы прошедшихъ временъ въ видахъ неопределѣ-
ленномъ, несовершенномъ и многократномъ, а не
въ определенномъ, однократномъ и совершенномъ,
Напримѣръ, вмѣсто: я не видѣлъ его; ты не захо-
тѣлъ пѣхать; никто мнѣ такъ не обрадовался; курье-
ра не отправить, должно говорить: я не видалъ
его; ты не хотѣлъ пѣхать; никто мнѣ такъ не
радовался; курьера не отправлять. Употребленіе
совершеннаго и однократнаго вида съ нарѣчіемъ
не, позволительно, когда присовокупленіемъ дру-
гихъ словъ выражено, что отрицаніе относится
прямо къ однократному или совершенному дѣй-
ствію: я ни разу не выстрѣлилъ; онъ вчера не про-
игралъ ничего; или когда отрицаемое или несовер-
шенное дѣйствіе противополагается другому такому
же, утверждаемому: онъ не упалъ, а ушибся; ось
не лопнула, а разсохлась. — Если при глаголѣ
находится отрицаніе, то и нарѣчіе, къ нему при-
надлежащее, должно быть отрицательное. Дол-
жно писать, напримѣръ: Я никогда не ходилъ за
городъ. Онъ отнюдь не хочетъ исправиться. Смерть
ни мало не страшна. Можно ли писать: онъ со-
вершенно не золъ; смерть очень не страшна? Прави-
ленъ ли, напримѣръ, еще слѣдующій оборотъ: Я
не люблю ихъ обоихъ? Слѣдственно, вы, можетъ

216

быть, любите одного изъ нихъ? Скажите: не люблю ни одного — такъ.

Времена причастій должны быть приведены въ согласіе съ обстоятельствами; напримѣръ, нельзя написать: «пища, употребляемая Спартанцами, была очень проста,» а должно: «пища, употреблявшаяся Спартанцами, была очень проста.» Можно ли сказать: «Я живу въ Римѣ, пькогда цвѣтущемъ?» Нѣтъ: «въ Римѣ, пькогда процветавшемъ.»

Времена дѣепричастій сообразуются съ тѣмъ, когда выражаемое или постороннее дѣйствіе исходило, прежде ли главнаго, въ одно ли съ нимъ время, или послѣ: занимаясь дѣломъ, не чувствую скуки; занявшись дѣломъ, забылъ о своемъ горѣ; занявшись дѣломъ, забуду обо всемъ прочемъ.

Иногда случается, что мы, для сильнѣйшаго и яснѣйшаго выраженія нашей мысли, употребляемъ фигуру тождесловія, т. е. повтореніе слова, впрочемъ лишняю; напримѣръ: «я видѣлъ это собственными своими глазами; руками взялъ, руками и отдай; они прошли, дни счастія.» Эта фигура выходить изъ своихъ предѣловъ, становится плеонасмомъ, когда въ ней повторяются отношенія, не служащія къ ближайшему выраженію мысли; напримѣръ: ученіе долго продолжалось; онъ возвращается назадъ; иностранныя земли; великое множество; богатыя сокровища; юный отрокъ.

Я исчислилъ здѣсь ошибки и злоупотребленія, часто встрѣчающіяся въ письмѣ и печати. Вы спросите у меня: неужели нельзя такъ писать, какъ писали донынѣ, какъ пишутъ многіе? Мало

217

ли что можно, да не должно. И эти многие, конечно, люди не самые грамотные и ученые. Лучше остановиться, призадуматься над словом или оборотом, и справится у знающего или в хорошей книге, нежели написать наобумъ. В processу правила грамматическія охотно уступаютъ первенство вельніямъ и уставамъ мысли. Мысль есть душа, а слово, подобно тѣлу, повинуется, служитъ ей. Такъ, напримѣръ, слово дитя средняго рода, но многие хорошіе писатели (Батюшковъ, Пушкинъ) употребляютъ его въ мужескомъ; напримѣръ: счастливый дитя, балованный дитя свободы: вы услышите это въ примѣрахъ, которые я прочту сегодня. Тутъ законъ Логики не нарушается, ибо подъ словомъ дитя разумѣется ребенокъ, младенецъ мужескаго пола, и Грамматика преклоняетъ предъ нею колѣни.

## II.

Нѣсколько разъ, въ продолженіе Чтеній нашихъ, замѣчали мы, что между всѣми родами поэзія существуетъ неразрывная цѣнь, что стихотворенія, по-видимому, совершенно противоположныя одно другому, соединяются между собою посредствомъ другихъ, нечувствительно переходятъ въ новый родъ, измѣняютъ свое наименованіе и характеръ, но подъ всѣми видами служатъ зеркаломъ и выраженіемъ поэтическихъ помысловъ и созданій.

Лирическая поэзія есть изліяніе чувствъ и мыслей поэта, первое проявленіе поэтическаго духа въ человѣкѣ, еще необразованномъ, даже негра-

218

мотномъ, но одаренномъ душею пылкою и вооб-
раженіемъ блестящимъ. Когда раждается посре-
ди людей образованіе когда утверждается грамо-
та, — пъсви народныя становятся искусственны-
ми одами, и безотчетное выраженіе искреннихъ
чувствъ превращается въ пѣніе художественное,
основанное на правилахъ. Съ другой стороны,
умъ, опытъ, теорія, проявляющіяся прозою, ищутъ
себѣ поэтическаго выраженія, и оттого раждается
поэзія дидактическая, или поучительная. Въ мла-
денчествѣ народовъ всѣ истины, умозрительныя,
отвлеченные и практическія, выражаемы были въ
стихахъ. Орфей и Линъ въ глубочайшей древно-
сти, потомъ Гезіодъ, сообщали потомству свои
уроки, наблюденыія и опыты въ поэтической фор-
мѣ. Въ половинѣ VI вѣка до Рождества Христо-
ва, Греки перестали писать въ этомъ родѣ, и
онъ, по принадлежности, перешелъ къ прозѣ.
Римляне оставили намъ прекрасные образцы поэ-
зіи дидактической въ твореніяхъ Лукреція, Вир-
гилія и Овидія. Съ III вѣка многіе христіанскіе
поэты, воспѣвали догматы и нравоученія религіи.
Нѣмцы и Англичане, въ новое время, предста-
вили намъ нѣсколько образцевъ поэмъ дидакти-
ческихъ. У Французовъ знаменито Искусство поэ-
зіи, твореніе Буало. Поэмы Делиля относятся
вообще къ поэзіи описательной.

Въ числѣ поэмъ дидактическихъ, должно отли-
чать посланіе и сатпру. Какъ ода есть облагоро-
женіе, возвышеніе пѣсни, такъ посланіе есть
облагороженіе, возвышеніе письма. Какъ ода, и

219

въ наружной формѣ и во внутреннемъ содержаніи,
сохраняетъ лирисмъ естественный, безъискусствен-
ный, такъ и посланіе вообще сходствуетъ съ пись-
момъ простотою изложенія, разнообразіемъ содер-
жанія, и выраженіемъ сообственныхъ чувствъ и
мыслей пишущаго.

Посланіе всегда обращается къ какому либо
извѣстному лицу, и сообразуется съ его характе-
ромъ и положеніемъ въ свѣтѣ. Такъ Жуковскій,
описывая подвиги Отечественной Войны и славна-
го ея окончанія, обращается къ Императору Але-
ксандру Павловичу; Батюшковъ, въ Посланіи къ
друзьямъ своимъ, Жуковскому и Вяземскому, из-
ображаетъ счастіе беззаботной жизни поэта: отъ
этого слогъ и тонъ перваго посланія величествен-
ны и важны; послѣдняго просты и шутливы. Въ
посланіи допускается изложеніе всѣхъ возможныхъ
предметовъ нашей жизни, ума и сердца; все, что
можетъ занимать и забавлять человѣка, отъ пред-
метовъ великихъ и величественныхъ до самыхъ
мелкихъ и ничтожныхъ, и цвѣты воображенія, и
сухіе выводы науки.

Греки не оставили намъ посланій поэтическихъ.
Первый писалъ въ этомъ родѣ Горацій, и остал-
ся единственнымъ въ древности. Его посланія
дышатъ нравственностію и философіею, и напи-
саны мастерски, измѣняясь по свойству и харак-
теру лицъ, къ которымъ обращаются. Важнѣйшее
изъ нихъ есть Посланіе къ Пизопамъ объ искус-
ствѣ поэта. Изъ новыхъ отличались у Французовъ
посланіями своими Буало и Вольтеръ; у Англи-

220

чанъ Попъ, оставившій образцовое произведеніе
въ Посланіи Элоизы къ Абелару. Впрочемъ этотъ
родъ посланій относится къ героидамъ, или по-
сланіямъ, написаннымъ отъ имени какого-либо
знаменитаго лица, и въ этомъ видѣ имѣлъ обра-
зецъ въ Овидіи.

У насъ многіе поэты избирали форму посланія
для выраженія своихъ мыслей и чувствованій.
Ломоносовъ написалъ Посланіе къ И. Н. Шува-
лову о пользѣ стекла. Вотъ какъ онъ начинаетъ:

Не право о вещахъ тѣ думаютъ, Шуваловъ,
Которые стекло чтутъ ниже минераловъ,
Приманчивымъ лучемъ блистающихъ въ глаза:
Не меньше польза въ немъ, не меньше въ немъ краса.
Не рѣдко я для той съ парнасскихъ горъ спускаюсь,
И нынѣ отъ нея на верхъ пхъ возвращаюсь,
Пою передъ тобой въ восторгѣ похвалу
Не камнямъ дорогимъ, не злату, но стеклу.
И какъ я оное хваля воспоминаю,
Не ломкость лжваго я счастья представляю.
Не должно тѣнности припѣромъ тое быть,
Чего и сильный огнь не можетъ разрушить,
Другихъ вещей земныхъ конечный раздѣлитель;
Стекло пмѣ рождено; огнь его родитель.

Съ натурой вѣкогда онъ произвесть хотя
Достойное себя и оныя литя,
Во мрачной глубинѣ, подъ тягостью земною,
Гдѣ вѣчно онъ живетъ и борется съ водою,
Всѣ сплы собралъ вдругъ, п хлябъ затворилъ,
Въ которы Океанъ на брань къ нему входилъ.
Напрягся мышцамъ и рамена подвигнулъ,
И тяготу земли превыше облакъ вскинулъ.

221

Внезапно черный дымъ навелъ густую тѣнь,
И въ ночь ужасную перемѣнился день.
Не баснотворнаго здѣсь ради Геркулеса
Двѣ ночи сложены въ едину отъ Зевеса;
Но Этна правдѣ сей свидѣтель вѣчный намъ,
Которая дала путь чуднымъ симъ родамъ.
Изъ ней разженная рѣка текла въ пучину,
И свѣтъ отчаясь мнилъ, что зритъ свою судьбину!
Но ужасу тому послѣдовалъ конецъ:
Довольна чадомъ мать, доволенъ имъ отецъ,
Прогнали долгу ночь и жаръ свой погасили,
И солнцу ясному рожденіе открыли.
Но что жъ отъ нѣдръ земныхъ родясь произошло?
Любезное дитя, прекрасное стекло.

Потомъ исчисляетъ онъ пользу стекла въ апте-
карскихъ склѣнкахъ, въ живописи на фипифти и
въ мозаикѣ, въ оконныхъ стеклахъ, въ бусахъ,
въ очкахъ, въ телескопахъ, въ микроскопахъ, бъ
барометрахъ, въ электрическихъ машинахъ, и
наконецъ въ изобрѣтенныхъ тогда громовыхъ от-
водахъ, и обращается къ своему меценату съ прось-
бою быть предстателемъ его у трона.

Многіе изъ новѣйшихъ писателей нашихъ сочи-
няли посланія, или облекали въ ихъ форму ли-
рическія свои изліянія. Карамзинъ, поэтъ ума и
тихаго чувства, оставилъ нѣсколько удачныхъ сти-
хотвореній въ этомъ родѣ. Вотъ стихи изъ его
Посланія къ Андріеву:

Но что же намъ о другъ любезный!
Осталось дѣлать въ жизни сей,

222

Когда не можемъ быть полезны,
Не можемъ премънить людей?
Оплакать бъдныхъ смертныхъ долю,
И мрачный свѣтъ предать на волю
Судьбы и рока: пусть они,
Свмъ міромъ правя искони,
И впредь творятъ, что имъ угодно!
А мы, любя дышать свободно,
Себѣ построимъ тихій кровѣ
За мрачной сѣнію лѣсовъ,
Куда бы злые и невѣжды
Вовѣкъ дороги не нашли,
И гдѣ бъ безъ страха и надежды,
Мы въ мирѣ жить съ собой могли,
Гнушаться издали порокомъ,
И яснымъ, терпѣливымъ окомъ
Взирать на тучи, вихрь суетъ,
Отъ грома, бури укрываясь,
И въ чистомъ сердцѣ наслаждаясь
Мерцаніемъ вечернихъ лѣтъ,
Остаткомъ теплыхъ дней осеннихъ.
Хотя ужъ нѣтъ цвѣтовъ весеннихъ
У насъ на лицахъ, на устахъ,
И юный отень ногасъ въ глазахъ;
Хотя красавицы престали
Меня любезнымъ называть —
Зефиры съ нами отыграли,
Но намъ не должно унывать:
Живемъ по общему закону!...
Найдемъ подругу дія себя,
Подругу съ милою душею.
Она пріятностью своею

224

Вдали, въ мерцаніи багряномъ,
Онъ зритъ.... но мы еще не зримъ.

У насъ отрицаютъ права Карамзина на званіе
поэта. Это можетъ быть справедливо въ отношеніи
къ тѣмъ родамъ поэзіи, гдѣ требуются пареніе,
восторгъ, богатыя картины и чары воображенія.
Но въ посланіяхъ, въ произведеніяхъ свѣтлаго ума
и искренняго чувства, мы съ удовольствіемъ чи-
таемъ и перечитываемъ его стихи, изобилующіе
мыслями и правилами, которые никогда не соста-
рьются.

Прекрасны посланія Дмитриева. Изберемъ са-
мое краткое:

Къ друзьямъ, по случаю перваго свиданія послѣ
отставки.

Въ Москвѣ ль я, наконецъ? со мною ли друзья?
О радость и печаль! различныхъ чувствъ смѣшенье!
И такъ еще имѣлъ я въ жизни утѣшенье
Внимать журчанію домашняго ручья,
Вкусить покойный сонъ подъ кровомъ, гдѣ родился,
И быть въ объятіяхъ родителей мохъ!
Но сонъ ли былъ и то? Увидѣлъ и простился,
И можетъ быть, уже ъ послѣдній видѣлъихъ!
Но полно, этотъ день не помрачимъ тоскою.
Гдѣ вы, моп друзья? сберитесь предо мною;
Дай каждый мной себя сто разъ поцѣловать!
Прочь, посочь! не хочу васъ болѣ покинать,
И вотъ моя рука, что буду вашъ отнышѣ.
Сколь часто я въ шуму веселій воздыхалъ,
И вздохи бѣднаго терялись какъ въ пустынѣ,
И тайной грусти въ немъ нпкто не замѣчалъ!

225

Но ежели вашъ другъ, во дни разлуки слезной,
Хотя однажды могъ совѣтъ подать полезной,
Спокойствіе души вдовицѣ возвратить,
Наслѣдье спроты отъ хищныхъ защитить,
Спасти невиннаго, то все позабываетъ —
Довольно: другъ вашъ здѣсь, и васъ онъ обнимаетъ.
Но буду ли, друзья, по прежнему, вамъ милъ?
Увы! уже во мнѣ жаръ къ пѣнію простылъ,
Ужъ въ мысляхъ нѣтъ игры, исчезла прежня живость!
Простите ль иногда мою вы молчаливость,
Мое уныніе? — Терпите, о друзья,
Терпите хоть за то, что къ вамъ привязанъ я;
Что сердце приношу чувствительно, незюбно,
И болѣе еще ко дружеству способно.
Теперь его ничто не отвлечетъ отъ васъ,
Ни честолюбіе, ни блескъ прелестныхъ глазъ...
И самая любовь навѣки отлетѣла!
И такъ, владѣйте впредь вы мною безъ раздѣла,
Питайте страсть во мнѣ къ изящному всему,
И дайте вновь полетъ таланту моему.
Означимъ остальной нашъ путь еще цвѣтами!
Гдѣ нѣтъ коварныхъ ласкъ съ притворными словами,
Гдѣ сердце на рукѣ, гдѣ разумъ не язвитъ,
Тамъ другъ вашъ и поднесь веселья не бѣжитъ.
Такъ, братья, данные природой мнѣ и Фебомъ!
Я съ вами радъ еще въ саду, подъ яснымъ небомъ,
На зелени въ кустахъ душистыхъ пировать;
Вы станете своихъ любезныхъ воспѣвать,
А я... хоть вашими дарами восхищаться.
О други! я впередъ ужъ веселъ! Можетъ статься,
Примѣръ вашъ воскреситъ и мой погибшій даръ.
О если бъ воспылалъ во мнѣ пермесскій жаръ!
Съ какою бъ радостью схватилъ мою я лиру,

II

15

228

Ты смѣло постучися,
О воинъ, у меня;
Войди и обсушися
У яркаго огня!
О старецъ, убѣленный
Годами и трудомъ,
Трикраты уязвленный
На приступѣ штыкомъ!
Двуструнной балалайкой
Походы прозвени
Про витязя сѣ нагайкой,
Кто въ жупелъ и въ огни
Леталъ передъ полками,
Какъ вихорь на поляхъ,
И вкругъ его рядами
Враги ложились въ прахъ!...

Безъ злата богачей
Доступенъ добрый геній
Поэзіи святой,
И часто, въ мирной сѣни,
Бесѣдуетъ со мной.
Небесно вдохновенье,
Порывъ крылатыхъ думъ,
(Когда страстей волненье
Уснетъ... и свѣтлый умъ,
Летая въ поднебесной,
Плотскихъ свободенъ узъ,
Въ Аоніи прелестной
Срѣтаетъ хоры музъ !)
Небесно вдохновенье!
Зачѣмъ летишь стрѣлой,

230

Пльняетъ Карамзинъ;
То мудраго Платона
Описываетъ намъ,
И ужинъ Агатона,
И наслажденья храмъ;
То древню Русь и нравы
Владиміра времянъ
И въ колыбели славы
Рожденіе Славянъ.
За ними сильфъ прекрасной,
Воспитанникъ харитъ,
На цитрѣ сладкогласной
О Душенькѣ брянчптъ;
Мелецкаго съ собою
Улыбкою зоветъ,
И съ нимъ, рука съ рукою
Гимнъ радости поетъ!...
Съ эротами играя
Философъ и піитъ,
Близъ Федра и Ппльпая
Тамъ Андріевъ сидитъ;
Бесъдул съ звѣрями
Какъ счастливый дитя,
Парнасскими цвѣтами
Скрылъ истину шутя.
За нимъ въ часы свободы
Поютъ среди пѣвцовъ
Два баловня природы,
Хемницеръ и Крыловъ.
Наставники-пінты,
О Фебовы жрецы!
Вамъ, вамъ плетутъ хариты
Безсмертные вѣнцы!

232

И жить ръшишься для себя.
Уже въ пріютѣ отдаленномъ
Я вижу мысленно тебя:
Копитъ въ бокалѣ опѣненномъ
Аи холодная струя;
Въ густомъ дыму лѣнивыхъ трубокъ,
Въ халатахъ, новые друзья
Шумятъ и пьютъ; задорный кубокъ
Обходитъ ихъ безумный кругъ,
И мчится въ радостяхъ досугъ;
А тамъ египетскія дѣвы
Метаютъ, вьются предъ тобой;
Я слышу звонкіе напѣвы,
Стонъ пѣги, вопли, дикій вой,
Ихъ изступленныя движенья
Оголь неистовыхъ очей —
И все, мой другъ, въ душѣ твоей
Рождаетъ трепетъ упоенья....

Посланіе фонъ-Визина, — но это уже отпосится
къ сатирѣ.

Мы говорили доселѣ о посланіяхъ, въ которыхъ
цѣль неопредѣленная зависимъ отъ расположенія,
образа мыслей и намѣреній пишущаго, которыя
могутъ просто назваться письмами въ стихахъ.
Но есть особый родъ посланій съ опредѣленною,
неизмѣнною цѣлію: это сатиры, посланія, отп-
чающіяся отъ прочихъ важностью своего пред-
мета, изяществомъ изложенія и нравственнымъ
направленіемъ. Не думайте, чтобъ слово сатира
пропошło отъ наименованія тѣхъ грязныхъ и
отвратительныхъ полускотовъ, которыми древнее
баснословіе насеяло насѣра, которые пѣли и пля-

233

сали на пиршествахъ Вакха. Слово сатира происходитъ отъ латинскаго satura, означавшаго корзину, или кошницу, наполненную плодами, какіе ежегодно подносимы были богамъ. Сатира вначалѣ означала стихотвореніе о разныхъ предметахъ, написанное разнороднымъ размѣромъ. Этотъ родъ поэзіи, предполагающій уже большую образованность и утонченіе нравовъ, сопутствуемое развратомъ, не былъ извѣстень Грекамъ. Первымъ питаселемъ сатиры былъ въ Римѣ Лупилій, но прозвалились въ этомъ родѣ Горацій, Ювеналъ и Персій. Въ ихъ творческихъ рукахъ сатира сдѣлалась стихотвореніемъ, въ которомъ поэтъ изображаетъ и караетъ пороки и странности людей. Дѣло великое и достойное вдохновенныхъ любимцевъ божественной музы! Нравоучитель-философъ убѣждаетъ людей свидѣтельствами опыта и доводами умствованія. Нравоучитель-сатирикъ, уличая преступныхъ, обнажая нравственное безобразіе, заставляетъ насъ гнушаться порока, и любить добродѣтель. — Имѣя цѣлю изобличать странности или карать порокъ людей, сатирикъ соображаетъ съ сими двумя требованіями своего долга тонъ и выраженіе своего творенія. Странности преслѣдуетъ онъ легкими, колкими насмѣшками; порокъ гонитъ съ жаромъ и негодованіемъ. Предметомъ стихотвореній своихъ избираетъ онъ тѣ свойства и заблужденія, которые имѣютъ вліяніе обширное, преимущественно господствуютъ въ данное время, у извѣстнаго народа, и не тратитъ своего таланта въ борьбу съ частными ошибками и ду-

234

рачествами людей, составляющими исключеніе. Онъ долженъ избѣгать, въ своихъ твореніяхъ, двухъ крайностей: во-первыхъ, изображенія картинъ, которыя гнусностію и безобразіемъ возмущаютъ чувство; во-вторыхъ личностей, т. е. изображенія порока или слабости, свойственныхъ одному лицу, которое онъ ненавидитъ. Отъ двойственности предметовъ, изображаемыхъ сатирикомъ, происходитъ и раздѣленіе сатиръ на важныя и шутливыя: въ первыхъ господствуетъ негодованіе, въ послѣднихъ наслѣдка. Все это говоримъ мы о сатирахъ прямыхъ, о тѣхъ стихотвореніяхъ, которыя написаны имено съ цѣлію сатирическою, по общепринятой формѣ. Но духъ сатиры облекается во всякую одежду: есть оды сатирическія (такова ода Державина Вельможа), есть повѣсти сатирическія; басни служатъ по превосходству орудіемъ сатирѣ; комедія есть не иное что, какъ сатира въ лицахъ. Собственная сатира имѣетъ форму посланія, иногда описанія, случается и разговора.

Изъ римскихъ сатириковъ преимущественно отличаются Горацій и Ювеналъ. Первый изъ нихъ является зоркимъ, остроумнымъ наблюдателемъ и искусствымъ живописцемъ слабостей людскихъ и недостатковъ. Онъ снисходителенъ къ нимъ, не караетъ ихъ, а только издѣвается надъ нимъ, не требуетъ отъ людей совершенства, и нерѣдко смѣется надъ самимъ собою. Описанія его близкія и живыя; слогъ теплый и увлекательный. Ювеналъ представляется намъ въ иномъ видѣ, карателемъ порока и порочныхъ: онъ былъ

235

человѣкъ строгихъ правилъ, и оскорбленный тогдашнимъ развратомъ (онъ жилъ въ царствования Калигулы, Нерона и Домиціана), питалъ въ себѣ ненависть къ роду человѣческому. Гораций изображаетъ намъ слабости и пороки человѣчества, являющіяся вездѣ и во всѣ времена. Ювеналъ представляетъ картину тогдашняго Рима, и въ этомъ отношеніи его творенія неоцѣнны потомству: онъ дополнилъ Тацита и Светонія. Сатиры Персія, противополагавшаго правила стояческой философіи разврату тогдашняго Рима, намъ менѣе доступны: онъ написаны сжатымъ, темнымъ слогомъ, и заключаютъ въ себѣ намѣки на тогдашнія лица и случаи, намъ теперь непонятные.

Сатиры были первымъ по времени произведениемъ нашей свѣтской литературы. Князь Кантемиръ, какъ мы уже сказали, оставилъ намъ въ нихъ памятники своего ума и дарованій. Онъ былъ не природный Россіянинъ, и это способствовало ему въ наблюденіи нашихъ нравовъ, слабостей и странностей. Никто не можетъ быть судьею въ собственномъ своемъ дѣлѣ. Надлежитъ имѣть даръ и силу духа необыкновенные, чтобъ отдѣлиться отъ своего времени, отъ своихъ земляковъ, для того, чтобъ писать ихъ портреты безпристрастно и истинно. Иностранцу это гораздо легче: онъ съ перваго взгляда подмѣчаетъ странное, смѣшное, нелѣпое, котораго не видятъ люди, обжившіеся съ этими нравами, или въ нихъ возросшіе. Грекъ Кантемиръ, напитанный ученіемъ древнихъ и новыхъ классиковъ, преимущественно

236

Горація и Буало, нашелъ обширное поле для сво-
ихъ наблюденій въ раждавшейся тогда, новой
Россіи; видѣлъ бореніе старыхъ предразсудковъ
съ новыми нелѣпостями, замѣчалъ первые отпрыс-
ки сѣмянъ, брошенныхъ на Русскую Землю ге-
ніяльною рукою Петра, и предвидѣлъ, что они
великолѣпно и славно разрастутся въ послѣдствіи.
Но, какъ мы уже однажды замѣтили, Кантемиръ,
стяжавъ право на имя писателя умнаго, образо-
ваннаго, скажемъ даже классически-европейскаго,
не можетъ назваться первымъ изъ писателей рус-
скихъ, хотя жилъ и писалъ прежде другихъ.

Языкъ и форма его стихосложенія были чужды
Русскому Народу. Его читали, имъ по спра-
ведливости восхищались ученые его современники,
но только ученые. Его разбирали и оцѣнивали
въ потомствѣ умные и безпристрастные критики,
но публика, большая публика, которая даетъ
истинную оцѣнку талантамъ и награждаетъ ихъ,
его не знала. Онъ былъ бы точно такъ же извѣ-
стенъ и славенъ, когда бъ писалъ по-французски
или по-латыни. Мы не ставимъ въ випу ему
того, что принадлежало его вѣку, что зависѣло
отъ личнаго его положенія въ свѣтѣ. Скажемъ
только, что народность есть необходимое условіе
извѣстности, славы, безсмертія поэтовъ. Семь сти-
ховъ Пушкина:

Я воспою тотъ славный часъ,
Когда, почуя бой кровавый,
На негодующій Кавказъ
Поднялся нашъ орелъ двуглавый;

237

Когда на Терекъ съдомъ
Впервые грянулъ битвы громъ
И грохотъ русскихъ барабановъ!

болѣе произвели дѣйствія въ русской публикѣ
всѣхъ разборовъ, нежели самые выпренніе вы-
мыслы греческой и римской поэзіи. Впрочемъ,
мы говоримъ это о Кантемирѣ отнюдь не для то-
го, чтобъ унизить его талантъ или помрачить сла-
ву, но для объясненія, почему его у насъ не
знали и не знаютъ. Совѣтуемъ любителямъ сло-
весности прочитать въ сочиненіяхъ Шишкова и
Жуковскаго разборы сатиръ Кантемира, и насла-
диться имиѣѣнѣ. Мы вообще полагаемъ, что
гласное чтеніе отрывковъ изъ нихъ будетъ для
слушателей нашихъ утомительно, а можетъ быть
и не совершенно понятно, но считаемъ обязан-
ностію привести хотя одно мѣсто. Кантемиръ
написалъ восемь сатиръ, изъ которыхъ лучшая, по
нашему мнѣнію, есть первая: въ ней описываетъ
онъ ненависть тогдашнихъ невѣждъ къ новому
просвѣщенію.

Сильванъ другую вину наукамъ находитъ.
Ученіе, говоритъ, намъ голодъ наводитъ;
Живали мы прежъ сего, не зная латынѣ,
Гораздо обильнѣе, чѣмъ живемъ мы нынѣ;
Гораздо въ невѣжествѣ больше хлѣба жали;
Перепявъ чужой языкъ, свой хлѣбъ потеряли.
Буде рѣчь моя слаба, буде въ ней нѣтъ чину,
Ни связи, можно ль о томъ тужить дворянину?
Доводъ, порядокъ въ словахъ, подлыхъ то есть дѣло;
Знатнымъ полно подтверждать иль отрицать смѣло.

238

Съ ума сошелъ, кто души силу и предълы
Испытуетъ, кто въ поту томится дни цѣлы,
Чтобъ строй міра и вещей вывѣдать премѣну,
Иль причину: глупо онъ лѣпить горохъ въ стѣну.
Приростетъ ли мнѣ съ того день въ жизни, иль въ
ящикъ

Хотя грошъ? Могу ль чрезъ то узнать, что прика-
щикъ,
Что дворецкой крадетъ въ годъ, какъ прибавить воду
Въ мой прудъ, какъ бочекъ число съ виннаго заводу?
Не умнѣе, кто глаза, полонъ безпокойства,
Коптитъ, печась при огнѣ, чтобъ вызнать рудъ свой-
ства;

Вѣдь не теперь мы твердимъ, что буки, что вѣди;
Можно знать различіе злата, сребра, мѣди.

Травъ, болѣзней знаніе — все то голы враки.

Глава ль болить? Тому врачъ ищетъ въ рукѣ знаки.

Всему въ насъ виновна кровь, буде ему вѣру

Нять хощешь: слабѣемъ ли — кровь тихо чрезмѣру
Течетъ; если спѣшно — жаръ въ тѣлѣ, отвѣтъ смѣло
Даетъ, хотя внутрь никто видѣлъ живо тѣло.

А пока въ басняхъ такихъ время онъ проводитъ,
Лучшій сокъ изъ нашего мѣшка въ его входитъ.

Къ чему звѣздѣ теченіе числить, и ни къ дѣлу,
Ни кстати за однимъ ночь пятномъ не спать цѣлу?

За любопытствомъ однимъ лишиться покою,
Ища, солнце ль движется, или мы съ землёю?

Въ Часовникѣ можно честь на всякой день года
Число мѣсяца въ часъ солнечнаго всхода.

Землю въ четверти дѣлить безъ Эвклида смыслимъ;

Сколько копьекъ въ рублѣ, безъ алгебры счислимъ.

Сильванъ одно знаніе слично людямъ хвалитъ,
Что учитъ множить доходъ, а расходы малить;

239

Трудиться въ томъ, съ чего вдругъ карманъ не толстѣеть
Гражданству вреднымъ весьма безумствомъ звать
смѣетъ.

Собственная сатира съ того времени у насъ
дремала, и просыпалась только изрѣдка, и то
слишкомъ часто возбуждаемая личностію. Сатиры
Сумарокова содержаніемъ своимъ бѣдны и одно-
сторонни; мысли въ нихъ обыкновенныя; стихи
варварскіе; напримѣръ:

Взращенъ дитя твое и сталъ уже дѣтина:
Учился, наученъ, учился, сталъ скотина.
Къ чему, что твой сынокъ чужой языкъ постигъ,
Когда себѣ плода не собралъ онъ со книгъ?
Болтать и попугай, сорока, дроздъ умѣютъ,
Но больше ничего они не разумѣютъ.
Французскимъ словомъ онъ въ рѣчь русскую плыветъ,
Солому пальею, обжектомъ видъ зоветъ.
И рѣчи русскія ему лишь тѣ прелестны,
Которы на Руси вралямъ однимъ извѣстны.
Коль должно молвити о чемъ или о комъ:
На основаніи совсѣмъ не на такомъ,
Онъ бредитъ безо сна, и безъ стыда и смѣло:
Не на такой ногѣ я вижу это дѣло.

Самый сатирическій умъ Россіи, во второй по-
ловинѣ XVIII вѣка, фонъ-Визинѣ, оставилъ одну
преумную сатиру: *Посланіе къ слугамъ моимъ,
Шумилову, Ванькѣ и Петрушкѣ.* Въ этой сатирѣ
онъ выставилъ, какія превратныя мысли гнѣздят-
ся въ умѣ многихъ людей о достоинствѣ жизни
человѣческой, о свѣтѣ и обязанностяхъ его. Если

240

мы станемъ смотрѣть на стихотвореніе фонъ-Визина съ этой стороны, упрекъ въ томъ, будто онъ насмѣхался падъ судьбами сего міра, исчезнетъ самъ собою. Нѣтъ! онъ насмѣхался только надъ тѣми, которые, погрязнувъ въ суетахъ міра, непросвѣщенные свыше, толкуютъ о его цѣли по своему темному понятію.

Получивъ въ отвѣтъ отъ дядьки своего, Шумилова, что онъ не вѣдаетъ, на что созданъ свѣтъ, фонъ-Визинъ обращается съ тѣмъ же вопросомъ къ лакею Ванькѣ:

Къ тебе я обращу теперь мои слова,
Шпрокія плеча, большая голова,
Малъйшаго ума пространная столица!
Во области твоей кони и колесница,
И стало наконецъ угодно небесамъ,
Чтобъ слушался тебя извощикъ мой, и самъ
На свѣтску суету вседневно ты взираешь,
И, стоя назади, Петрополь обтекаешь.

Готовься на вопросъ премудрый дать отвѣтъ:
Вѣщай, великій мужъ, на что сей созданъ свѣтъ!
Какъ тучи ясный день внезапно помрачаютъ,
Такъ Ванькинъ ясный взоръ слова мои смущаютъ.

Сомнѣніе его тревожить начало;
Наморщились его и харя и чело.

Вѣщаетъ съ гнѣвомъ мнѣ: «На всѣ твои затѣи
Не могутъ отвѣчать и сами грамотѣи.

И мнѣ ль о томъ судить, когда мои глаза
Не могутъ различить отъ пожицы аза!

Съ утра до всчера держася на каретѣ,
Мнѣ тряско разсуждать о Богѣ и о свѣтѣ;

Неловко помышлѣть о томъ и во дворцѣ,

241

Гдѣ часто я стою смиренно на крыльцов,
Откуда каждый часъ друзей моихъ гоняютъ,
И палочьемъ гостей къ каретамъ провожаютъ.
Но еслі на вопросъ мнѣ должно дать отвѣтъ,
Такъ слушайте жъ, каковъ мнѣ кажется сей свѣтъ.
Москва и Петербургъ довольно мнѣ знакомы;
Я знаю въ нихъ почти всѣ улицы и домы.
Шатаясь по свѣту и вдоль и поперегъ,
Что могъ увидѣть я, того не простерегъ.
Видалъ и трусовъ я, видалъ я и нахаловъ,
Видалъ простыхъ господъ, видалъ и генераловъ;
А чтобъ не завести напрасный съ вами споръ,
Такъ знайте, что весь свѣтъ считаю я за вздоръ.
Довольно на вѣку я свой животъ помучилъ,
И зѣздить назади я истинно наскучилъ.
Извощикъ, лошади, карета, хомуты
И все, мнѣ кажется, на свѣтѣ суеты.
Здѣсь вижу мотовство, а тамъ я вижу скупость;
Куда ни обернусь, вездѣ я вижу г.упость.
Да сверхъ того еще примѣтилъ я, что свѣтъ
Столь много времени неправдою живетъ,
Что вѣтъ уже такихъ кощеевъ на примѣтѣ,
Которы бъ истину запомнили на свѣтѣ.
Польчіе хотятъ обманывать народъ,
Слуги дворецкаго, дворецкіе господъ,
Другъ друга господа, а знатные бояра
Нерѣдко обмануть хотятъ и государя.
И всякой, чтобъ набить потуже сой карманъ,
Заблагоразсудилъ приняться за обманъ.
До денегъ лакомы посадскіе, дворяне,
Судьи, подьячіе, солдаты и крестьяне.
Смиренны пастыри душъ нашихъ и сердецъ
Изволять собирать оброкъ съ своихъ овецъ.

II

16

242

Но если говорить на свѣтѣ правду можно,
То мнѣніе мое скажу я вамъ неложно:
За леньги самого Всевышняго Творца
Готовы обмануть и пастырь, и овца!
Что дуренъ злѣшній свѣтъ, то всякой понимаетъ,
Да для чего онъ есть, того никто не знаетъ.

Говоря о плохихъ лирическихъ поэтахъ XVIII
вѣка, мы упомянули о грозномъ бичѣ ихъ, Дмит-
ріевъ. Вѣроятно, эти жалкіе рилеты сѣтовали,
сердились, жаловались тогда на своего цѣнителя
и гонителя, а если бъ воскресли теперь, то ко-
нечно почтили бы его хвалою и б.лагодарностью.
Произведенія ихъ потонули въ пучинѣ забвенія,
а лица ихъ, правы, обычаи, слабости живы и
безсмертны. Вотъ польза хорошей, оригинальной
сатиры: она передаетъ потомству близкіе портреты
своихъ современниковъ. Ювеналъ и Кантемиръ
были вѣрнѣйшими историками своего временп.
Дмитріевъ оставилъ намъ сатиру, Чужой Толкъ,
которая донынѣ остается въ нашей литературѣ
единственною и недостигнутою въ своемъ родѣ,
изображая особенности и странности не поэтовъ
вообще, а именно стихотворцевъ того вѣка, ка-
кихъ мы тщетно будетъ искать нынѣ. Теперешніе
наши самозванцы-поэты совсемъмъ не таковы: они
ждутъ своего историка, чтобъ перейти въ потом-
ство, похоронивъ заживо произведенія своей музы.

Прочитаемъ нѣсколько стиховъ:

Что за диковинка? лѣтъ двадцать ужъ прошло,
Какъ мы, напрягши умъ, наморщивши чело,

243

Со всеусердіемъ все оды пишемъ, пишемъ,
А ни себѣ, ни имъ похвалъ нигдѣ не слышимъ!
Ужели выдалъ Фебъ свой пмянной указъ,
Чтобъ не дерзалъ никто надѣяться изъ насъ
Быть Флакку, Рамлеру и ихъ собратьѣ равнымъ,
И столько жъ, какъ они, во пѣснопѣніѣ славнымъ?

Какъ думаешь?... Вчера случилось мнѣ сличать
И ихъ и нашу пѣснь: въ ихъ... нечего читать!
Листочекъ, много три, а любо: какъ читаешь —
Не зчаю, какъ-то самъ какъ будто бы летаешь!

Судя по краткости, увѣренъ, что они

Писали ихъ рѣзвясь, а не четыре дви:
То какъ бы намъ не быть еще и ихъ счастливѣй,
Когда мы во сто разъ прилежнѣй, терпѣливѣй?

Вѣдь нашъ начнетъ писать, то всѣ забавы прочь!

Надъ парою стиховъ просиживаетъ ночь,
Потѣетъ, думаетъ, чертитъ и жжетъ бумагу;

А иногда беретъ такую онъ отвагу,
Что цѣлый годъ сидитъ надъ одою одной!

И подлинно ужъ весь приложить разумъ свой?

Ужъ прямо самая торжественная ода!

Я не могу сказать, какого это рода;
Но очень полная, иная въ двѣсти строфъ!

Судите жъ, сколько тутъ хорошихъ есть стишковъ!

Къ тому жъ, и въ правцахъ: сперва прочтешь вступление,

Тутъ предложеніе, а тамъ и заключенье —
Точь въ точь, какъ говорятъ учены по церквамъ!

Со всѣмъ тѣмъ нѣтъ читать охоты, вижу самъ.

Возьму ли, напримѣръ, я оды на побѣды,

Какъ покорили Крымъ, какъ въ морѣ гибли Шведы:
Всѣ тутъ подробности сраженья нахожу,

Гдѣ было, какъ, когда, — короче я скажу:

*

244

Въ стихахъ релляція! прекрасно!... а зъваю!
Я, бросивши ее, другую раскрываю,
На праздникъ, иль на что подобное тому:
Тутъ найдешь то, чего бъ нехитрому уму
Не вылумать и ввѣкъ: зари багряны персты.
И райскій кринъ, и Фебъ, и небеса отверзты!
Такъ громко, высоко!... а нѣтъ, не веселитъ,
И сердца такъ сказать, ни чуть не шевелитъ!»

Здѣсь, въ Москвѣ, толкался я бывало
Межъ нашихъ Пиндаровъ, и всѣхъ ихъ замѣчалъ:
Большая часть изъ нихъ — лейбгвардіи, капралъ,
Ассессоръ, офицеръ, какой впудь подьячій,
Иль пзѣ кунсткамеры антикъ, въ пыли ходячій,
Уродовъ стражъ — народъ все нужный, дожностной;
Такъ, часто я видалъ, что истинно иной
Въ два, въ три дни ри лишь прибрать едва успѣетъ,
Затѣмъ что въ хлопотахъ досуга не пмѣетъ.
Лишь только мысль къ нему счастливая прийдетъ,
Вдругъ било шесть часовъ: уже карета ждетъ;
Пора въ театръ, а тамъ на балъ, а тамъ къ Ліону,
А тутъ и ночь.... Когда жъ заѣхать къ Аполлону?
На завтра лишь глаза откроетъ — ужъ билетъ:
На кробу въ пять часовъ... Куда же? Въ молный свѣтъ,
Гдѣ лирикъ нашъ и самъ взялъ арлекина ролю.
До оды ль тутъ? Тверди, скачи два раза къ Кролю:
Потомъ опять домой: здѣсь холься да рядись,
А тамъ въ спектакль, и такъ со днемъ опять простись!
Къ тому-жъ, у древнихъ цѣль была, у насъ другая!
Гораціи, напримѣръ, восторгомъ грудь питая,
Чего желалъ? О! онъ — онъ бралъ не свысока,
Въ вѣкахъ безсмертія, а въ Римѣ лишь вѣнка
Изъ лавровъ иль пзѣ миртѣ, чтобъ Делія сказала:

245

Онъ славенъ, чрезъ него и я безсмертна стала!

А нашихъ многихъ цѣль — награда перстенькомъ,
Не рѣдко сто рублей, пль дружество съ князькомъ,
Который отъ роду не читывалъ другаго,
Кромѣ придворнаго подчасъ мѣсяцослова;
Иль похвала своихъ пріятелей, а имъ
Печатный всякій листъ быть кажется святымъ!

Воейковъ написалъ сатиру Объ истинномъ бла-
городствѣ, въ которой мысли не новы, нѣтъ оду-
шевленія и ровности въ тонѣ, но есть нѣсколько
счастливыхъ стиховъ; лучшій изъ нихъ о Держа-
винѣ:

Онъ нѣженъ какъ любовь, и звученъ какъ перуны.

Въ числѣ поэтовъ, писавшихъ сатиры, должны
мы назвать человѣка съ большими дарованіями,
Милонова, который, не доживъ до тридцати лѣтъ,
оставилъ намъ много прекрасныхъ опытовъ своего
дарованія, и еще болѣе сожалѣнія, что обстоя-
тельства и судьба не позволили ему довершить
начатое имъ съ блескомъ и успѣхомъ. Онъ былъ
одаренъ пламеннымъ, богатымъ воображеніемъ,
счастливою памятью, образованъ науками и чтеніемъ
классиковъ, зналъ основательно Языкъ Русскій,
и владѣлъ имъ свободно, имѣлъ душу благородную;
чуждый своекорыстія, любилъ правду, гнушался
лестью; словомъ, обладалъ всѣми качествами и
условіями, потребными поэту-нравоописателю.

Прочитаемъ отрывки изъ Посланія къ Луказію, на-
писаннаго лѣтъ за тридцать предъ симъ, слѣдствен-
но теперь ни для кого не обиднаго. Если въ немъ,
можетъ статься, и были какіе либо частные пор-

246

треты, оригиналы ихъ давно сошли со сцены: они
порадовались бы теперь сами, узнавъ, что еще
существуютъ въ литературѣ.

Луказій! рѣшено: ты хочешь быть поэтомъ —
И требуешь, чтобъ я снабдилъ тебя совѣтомъ,
Какъ славы достигать и имени пѣвца.

Что легче, какъ найти невѣжду и льстца?

Ищи ихъ и пиши: все будетъ совершенно!

Писателемъ прослыть весьма обыкновенно,
Стихи свои хвалой наполни гнусныхъ дѣлъ,
Будь дерзокъ, подлѣ и льстецъ — и слава твой удѣлъ!

Рубеллію тверді, что онъ рожденъ велиможей,
Женъ его шепни, что всѣхъ она пригожѣй,

А Балдусу, вралю, что первый онъ поэтъ —

И одами зови его высокій бредъ.

Утѣшь его, скажи, что добрый часъ настапетъ

И свѣтъ стихи его порочить перестанетъ,

Что рано ль, поздно ли, насмѣшники помрутъ —

И томы пыльные читателей найдутъ.

Къ Вралеву забѣги съ ирснизкимъ ты поклономъ:

Ему не въ первый разъ вступаться Цицсерономъ

За скаредныхъ пѣвцовъ, уродство ихъ хвалить,

Дерзни его хоть разъ съ Гораціемъ сравнить —

И онъ, не устрашась, провозгласитъ предъ свѣтомъ
Тебя и Пиндаромъ и классикомъ — поэтомъ!

Тамъ къ Бавію ишъ: сей ждетъ тебя обѣднякъ,
Отецъ помѣсячныхъ неѣпостей и вракъ.

Дай что нибудь ему! онъ скоро разорится —

И жизнь твоя какъ разъ въ журналъ его вклется!

Съ огромною своей поэмою спѣши

Въ домъ Клита, и ему усердно принши:

Онъ знатный господинъ, талантовъ покровитель,

И просвѣщенія въ отечествъ ревнитель.

247

Страницей лести лишь пожертвуй — и твой трудъ
На счетъ его казны тисненью предадутъ!

Лишь книга добрая явиться въ свѣтъ не смѣетъ,
А вздорная всздѣ заступниковъ имѣетъ.

Нѣтъ нужды, что о ней забудутъ черезъ день!

Тѣмъ лучше, сочнять Луказію не лѣнь.

Комедін своей желаешь ли успѣха?

Зови друзей въ театръ для хлопанья и смѣха —
И слава о тѣбѣ промчится вѣ шумный рай!

Въ общпрныхъ замыслахъ своихъ не унывай:
Быть можетъ, за игру актрисы превосходной,
Похвалять и стихи въ трагедіи негодной.

Тогда тебя велутъ къ Лукуллу въ пышный домъ,
Гдѣ онъ, обсаженный невѣждами кругомъ,
За каждую строку твоей подлѣйшей лести,
Сторицею воздастъ хвалы тѣбѣ чести!

Въ ученыхъ обществахъ ты станешь засѣдать,
Куда стекаются не слушать — а зѣвать;

Гдѣ Миласъ, мѣстя женамъ, въ безсмысліи суровомъ,
Недавно ихъ морилъ своимъ похвальнымъ словомъ.

Но только ли еще? — О геніи твоемъ

И Клузій возвѣститъ въ изданіи своемъ,

И Глазуновъ, сей мужъ, толико благодарной,

Распишетъ о тѣбѣ хвалой высокопарной,

И кнопнаго ума брадатый продавецъ,

Всѣхъ будетъ увѣрять, что первый ты пѣвецъ!

У насъ, кто захотѣлъ, въ поэты записался,

Хоть новый рекрутъ сей съ грамматикой не знался,

Нѣтъ нужды до того: отвага, дерзость, лесть

Невѣждъ и подлецъ нерѣдко вводятъ въ честь!

Ахъ! сколько есть такихъ, которые съ рожденья

Не могли написать двухъ строкъ безъ погрѣшенья,

Взялись о правилахъ и вкусѣ говорить:

248

Невѣжда болѣ всѣхъ имѣетъ страсть учить.

И ты, хоть не богатъ своимъ природнымъ даромъ,
Старайся замѣнить его отвагой, жаромъ.

Найдутся многіе, которые простятъ
Безсмыслѣе твоей, за то, что въ ней узрятъ
И цѣль полезную, и рвеніе благое,
Которы облечешь ты въ рубпще худое!

Что добрый гражданинъ, что въ службѣ ты давно:
Какъ будто гражданинъ и авторъ все равно!

Какъ будто стыдъ тому, кто всѣхъ изъ насъ честнѣе,
Быть въ мысляхъ правильнѣй, и въ связи ихъ яснѣе!

Пусть Фабій нѣжный другъ, пусть добрый онъ отецъ,
Пусть мужа върнаго онъ будетъ образецъ,

Всѣ качества сіи достойно уважаю,

Но слушая его трагедіи — звѣваю —

И если бъ кто дерзнулъ, въ присутствіи моемъ,

Сказать, что онъ рожденъ трагическимъ пѣвцомъ —

И мнѣ бы отвѣчать на то не можно было,

Молчаніе мое льстяца бы обличило.

Но главный мой совѣтъ: будь твердъ въ своемъ ты
мнѣнь!

И бранью защищай нелѣпое творенье;

На все за дѣтище любезное дерзай,

И умнымъ и глупцамъ ни въ чемъ не уступай.

Быть можетъ, иногда ты встрѣтшь, хоть ихъ мало,
Людей, которые острятъ на глупость жало,

Тогда разсвирѣсѣвъ, и взявшись грозный видъ,

Брани ихъ наповалъ, забывъ и честь и стыдъ.

Безбожникъ! заричи: злодѣй и извергъ свѣта!

Кто смѣетъ не почтить въ .луказіп поэта!

Ступай, Луказій, мой, храня въ душѣ отвагу.

Смѣлѣй переводи чернила и бумагу.

249

Такое ремесло ни мало не во вредъ!
Но вижу, что тебя смущаетъ мой совѣтъ.
Такими ль, говоришь, такими ли путями,
Державинъ, Дмитриевъ прославились межъ нами?
Не всѣ полѣ счастливой планетой рождены,
Луказій! чтобъ дерзать за славой какъ они,
Чтобы стяжать вѣнцы, которые ихъ покрыли,
Имъ равныя, скажи, имѣешь ли ты силы?
Питаешь ли въ груди божественный сей жаръ,
Который отъ небесъ не многимъ посланъ въ даръ,
Сію высокость чувствъ и духа благородство,
Достоинство людей, поэтовъ превосходство!
Для славы истинной отважишься ль на все,
Найдешь ли ты въ себѣ возмездіе свое?
Луказій! не мечтай: мнѣ цѣль твоя низвѣстна!
Съ прямымъ талантомъ лесть и низость не совмѣстна.
Для тѣхъ особый путь назначень былъ судьбой.
Тебѣ ли, какъ они, прославиться собой,
Одну лишь страсть къ стихамъ несчастную имѣя?
Что подвигъ Геркула для слабаго пигмел?
Совѣтъ же мой легокъ — и къ славѣ путь прямой —
Рѣшился: въ добрый часъ! пиши — и Богъ съ тобой!

Можно вообразить себѣ, что поэтъ, такъ смѣло
и рѣшительно возстававшій на современные поро-
ки и слабости, хотя объ литературные, возбудилъ
противъ себя цѣлый легіонъ противниковъ. Кри-
тики, эпиграммы, сатиры посыпались на Мило-
нова. Онъ спосилъ ихъ терпѣливо, и отвѣчалъ
новыми прекрасными стихами, какъ будто рас-
каиваясь въ своей откровенности:

Смирись, разсудокъ мой, къ чему такое рвенье?
Сатира для людей худое наставление!

250

Съ симъ страшнымъ ремесломъ ты будь всегда готовъ
Приязни рушить связь, нажить себѣ враговъ.

Всѣ скажутъ о тебе: насмѣшникъ сей несчастный
Есть язва общества, умъ вредный и опасный.

Бѣги его, страшись! для остраго словца
Готовъ онъ уизвить и матерь и отца!

И тѣ, которые слывутъ тебя друзьями.

И смѣлыми подъ часъ пленяются стихами,
Въ обиженномъ лицѣ портретъ увидя свой,

Смѣйся вслухъ надъ нимъ, а тайно надъ тобой,

Къ толпѣ твоихъ враговъ тотчасъ передадутся

И дружества съ тобой подъ клятвой отрекутся.

Въ самомъ дѣлѣ трудно человекѣку, и съ самыми
добрыми намѣреніями, дѣйствующему на всена-
родномъ поприщѣ, во услышаніе всѣмъ, освобо-
диться отъ толковъ и пересудовъ. Вы помните,
почтенные мои слушатели, чтo я въ моихъ Чте-
ніяхъ говорилъ о Пушкинѣ; съ какимъ удоволь-
ствіемъ, могу даже сказать, съ какимъ востор-
гомъ отдавалъ справедливость его великимъ да-
рованіямъ и прекраснымъ трудамъ, доказывая
искренность моихъ сужденій тѣмъ, что свободно
выражался о тѣхъ его произведеніяхъ, въ кото-
рыхъ онъ уступаетъ, но только самому себѣ.

Нашлись добрые люди, которые, услыхавъ отъ
другихъ, что я говорилъ о Пушкинѣ, утверждаютъ
теперь, что я его разбранилъ, уничтожилъ! Ссы-
лаюсь въ противномъ на всѣхъ, кто слышалъ
мои о немъ слова. Теперь, болѣе нежели когда
нибудь, радуюсь я, что не говорю нанзустъ, а
читаю свои бесѣды. Онъ будутъ напечатаны точно

251

такъ, какъ написаны, и тогда публика рѣшитъ,
какими правилами руководствовался я въ моихъ
сужденіяхъ. Я принадлежу къ самымъ искрен-
нимъ и гласнымъ чтителямъ великихъ талантовъ
Пушкина, но не обязанъ и не дерзаю превозно-
сить его безусловно и исключительно. Эти безот-
четные восторги и кольнопреклоненія изступлен-
ныхъ сеидовъ, во-первыхъ, при жизни не мо-
гутъ быть пріятны благородному писателю, увѣ-
ренному, что въ мірѣ нѣтъ совершенства; во-вто-
рыхъ, приносятъ ему существенный вредъ, когда
онъ сойдетъ со сцены: они легко превращаются
въ столь же безусловное порицаніе, и нерѣдко въ
устахъ тѣхъ самыхъ, которые, изъ личныхъ рас-
четовъ, по духу партіи или просто, по слабоумію,
выхваляли въ немъ безошибочнаго папу или Да-
лай-Ламу, боялись коснуться его славы, будто
бы она была вылѣплена изъ ломкаго фарфору.
Подождемъ нѣсколько лѣтъ, и послушаемъ, что
тогда будутъ говорить его нынѣшніе поборники.
Я всегда восхищался дарованіями Пушкина, го-
ворилъ ему это въ глаза; въ глаза же выра-
жалъ ему мнѣнія свои о тѣхъ сочиненіяхъ его,
которыя мнѣ казались несовершенными и неу-
дачными. Онъ слушалъ меня охотно, и не сер-
дился. Иногда легкія облачка, нагоняемыя усер-
діемъ и благонамѣренностію литературныхъ мак-
леровъ, затмѣвали наше дружеское расположеніе,
по они исчезали при первомъ свиданіи. Сперва
коротенькое объясненіе, потомъ съ каждой сто-
роны по двѣ, по три эпиграммы, а тамъ дру-

252

жескій громкій хохотъ, пожатіе руки, и все кон-
чено. Въкъ не забуду я того, что Пушкинъ, на
одрѣ страданій, въ предсмертныхъ мукахъ, вспо-
мнилъ о несчастіи, которое меня тогда постигло,
и послалъ ко мнѣ вздохъ искренняго сожалѣнія.
И я стану помрачать память его нелѣпою, оскор-
бительною лестью, унижать его талантъ мыслію,
будто здравое, справедливое, строгое сужденіе о
его твореніяхъ можетъ затмить его славу! Нѣтъ,
почту въ немъ великаго поэта самымъ пріятнымъ
приношеніемъ — правдою, высказанною изъ глу-
бины души, и заключу выраженіемъ общей го-
рести всѣхъ Русскихъ, что отечество лишилось
его такъ рано!

ТРИНАДЦАТОЕ ЧТЕНІЕ.

(15-го Марта.)

I.

Доселъ разсматривали мы соединеніе словъ, для
составленія предложенія простаго или отдѣльна-
го. Теперь изложимъ правила, по которымъ пред-
ложенія простыя соединяются между собою, для
составленія предложеній сложныхъ и периодовъ.

Мы говорили уже, что простое предложеніе со-
стоитъ изъ одного совокупленія подлежащаго со
сказуемымъ; напримѣръ: Это сукно полиняло. Это
новое черное сукно уже полиняло отъ дѣйствія сол-
ничныхъ лучей. Сложное предложеніе происходить
отъ присовокупленія одного предложенія къ дру-
гому, слѣдственно есть совокупленіе двухъ или
болѣе предложеній простыхъ. Это сукно, кото-
рое я купилъ на прошлой недѣль, уже полиняло
оттого, что лежало на солнцѣ. Здѣсь три предло-

254

женія: это сукно полиняло; я купилъ сукно на
прошлой недѣль; сукно лежало на солнцѣ. Число
сложныхъ предложеній узнается по числу глаго-
ловъ (въ изъявительномъ и повелительномъ накло-
неніи), причастій и дѣепричастій. Число предло-
женій не уменьшится, когда они выражены при-
частіемъ или дѣепричастіемъ, а не глаголомъ;
папримѣръ: купленное мною на прошлой недѣль
сукно полиняло, полежавъ на солнцѣ. Здѣсь тоже
три предложенія.

Соединеніе предложеній бываетъ двоякое: во-пер-
выхъ, составляются они для пополненія, объясне-
нія, развитія которой либо части простаго пред-
ложенія; во-вторыхъ, для выраженія связи или
соотношенія между мыслями и сужденіями, за-
ключающимися въ двухъ или болѣе простыхъ пред-
ложеніяхъ. Первое составленіе называется грам-
матическимъ, послѣднее логическимъ. Примѣръ грам-
матическаго составленія: Сукно, которое я купилъ
вчера, сегодня отдано въ работу. Здѣсь предложеніе:
которое я купилъ, служитъ поясненіемъ, опредѣле-
ніемъ слова сукно. Логическаго: вчера я купилъ сук-
но, а сегодня отдалъ въ работу. Здѣсь не объясняется
одно предложеніе другимъ, а представляются два
дѣйствія въ противоположность одно другому.

Въ грамматическомъ отношеніи, предложенія бы-
ваютъ главныя, придаточные и вводныя. Г.лавное
предложеніе есть независимое отъ другаго вы-
раженіе мысли: Мой сосѣдъ получилъ извѣстіе.
Придаточное предложеніе служитъ поясненіемъ,
дополненіемъ, развитіемъ которой либо части глав-

255

наго предложенія. Мойєєєє, котораго вы знає-
те, возвратившись вчера изъ города, получилъ из-
въєстіе, что у него сгорѣлъ домъ. Здѣсь главное
предложеніе: мойєєє получилъ извѣстіе; прида-
точныя: котораго вы знаєте, возвратившись вчера изъ
города, что у него сгорѣлъ домъ. Вводное пред-
ложеніе есть совершенно постороннее предложеніе,
не имѣющее ни какой грамматической связи съ
главнымъ: «Сдѣлайте одолженіе, сказалъ мой братъ,
приходите ко мнѣ.»

Придаточными предложеніями могутъ быть за-
мѣнены въ главномъ предложеніи существитель-
ное, прилагательное и нарѣчіе. По этому и пред-
ложенія сіи бываютъ трехъ родовъ: существитель-
ныя, замѣняющія имя существительное; напри-
мѣръ, предложеніе: что домъ его сгорѣлъ, замѣняетъ
существительное: о сгорѣніи. Прилагательныя за-
мѣняютъ имя прилагательное: котораго вы знаете,
вмѣсто знаемый. Обстоятельственныя замѣняютъ
нарѣчіе всякаго разряда: возвратившись изъ города,
вмѣсто: по возвращеніи, или просто возвратившись.

При составленіи сложнаго предложенія, простыя
предложенія сочиняются между собою, или подчи-
няются одно другому. Предложеніе сочиняется съ
другимъ, когда имѣетъ равную съ онымъ грамма-
тическую важность, и не замѣняетъ которой либо
его части; подчиняется же оно, когда замѣняетъ
которую либо часть другаго предложенія, и усту-
паетъ ему въ грамматической важности. Первое
изъ сихъ предженій именуется подчиняемымъ,
послѣднее подчиняющимъ. При сочетаніи пред-

256

ложе́пій, наблюдаються слѣдующія главныя пра-
вила: 1. Главное предложеніе съ другимъ глав-
нымъ предложеніемъ сочиняется, а не подчиняет-
ся ему; напримѣръ: Я пишу письмо, а ты читаешь
книгу. 2. Придаточное предложеніе подчиняется
главному: послѣднее есть подчиняющее, а первое
подчиняемое; напримѣръ: Я знаю, что онъ хоро-
шо учится. Здѣсь придаточное предложеніе: онъ
хорошо учится, подчинено главному: я знаю. Союзъ
что есть средство сего подчиненія. 3. Придаточ-
ное предложеніе съ другимъ придаточнымъ пред-
ложеніемъ сочиняется или подчиняется ему. Въ
первомъ случаѣ оба придаточныя предложенія под-
чинены одному главному, и оно мысленно повто-
ряется при второмъ придаточномъ предложеніи:
напримѣръ: Онъ гуляетъ въ саду, чтобъ отдохнуть
отъ дороги, и (чтобъ) собраться съ мыслями. Вотъ
человѣкъ, который не только хорошо говоритъ, но
(который) и хорошо поступаетъ. Въ другомъ слу-
чаѣ, второе придаточное предложеніе служить къ
ближайшему опредѣленію перваго, замѣняя кото-
рую либо часть его, напримѣръ: Есть люди, кото-
рые, гоняясь за богатствомъ, лишаются спокойствія.
Здѣсь главное предложеніе: есть люди; придаточ-
ное первое, подчиненное главному: которые ли-
шаются спокойствія; придаточное второе, подчи-
ненное первому: гонялись за богатствомъ. 4) Ввод-
ное предложеніе не сочиняется съ прочими, и не
подчиняется имъ, а просто вставляется въ средину
рѣчи. Оно бываетъ, по большей части, существи-
тельное сокращенное, т. е. лишенное совокупляю-

257

щаго союза; напримѣръ: «Въ Крыму, сказалъ онъ,
такихъ холодовъ не бываетъ.» Это значитъ: Онъ
сказалъ, что въ Крыму такихъ холодовъ не бываетъ.

Взаимныя отношенія отдѣльныхъ словъ выра-
жаются посредствомъ падежей и предлоговъ. Вза-
имныя же отношенія предложеній выражаются
посредствомъ союзовъ (въ томъ числѣ и нарѣчій,
имѣющихъ силу союзовъ), и замѣняющихъ оные
частей рѣчи, кои суть: мѣстоименія относитель-
ныя, причастія и дѣнричастія.

Союзы, по вышеизложенному двоякому свойству
сочетанія простыхъ предложеній, должны вооб-
ще дѣлиться на сочиняющіе и подчиняющіе. Они
суть: 1) Сочиняющіе, служащіе къ совокупленію
предложеній главныхъ или придаточныхъ равно-
степенныхъ: и, также, къ тому, сверхъ того;
какъ, такъ; не только, но и; не, а; ни, ни; от-
части, отчасти; частію, частію; во-первыхъ, во-
вторыхъ и проч.; или, но, однако, же; между тѣлѣ,
напротивъ того, притомъ, при всемъ томъ, не смо-
тря на то, хотя, правда. 2) Подчиняющіе, служа-
щіе къ подчиненію придаточныхъ предложеній
главнымъ, или второстепенныхъ придаточныхъ
первостепеннымъ, суть: ли, если, если же; если
бы, то; когда, тогда; когда бѣ; а какъ, потому
что, дабы, чтобы, что; такъ, что.

Нѣкоторые изъ сихъ союзовъ употребляются
повторительно предъ двумя совокупляемыми пред-
ложеніями; другіе, вмѣсто повторенія имѣютъ со-
отвѣтствующіе имъ союзы, а именно: 1) Повто-
рительные союзы: ни, ни; отчасти, отчасти;

II

17

258

частію, частію; или, или; либо, либо. 2) Соотвъетствующіе между собою: какъ, такъ; если, то; если бы, то бы; когда, тогда; когда бы, тогда бы; слишкомъ, чтобъ; столь, что; столь, сколь; чѣмъ, тѣмъ.

Мѣстоименія относительныя, имѣющія силу союзовъ, употребляются для выраженія подчиненности придаточныхъ предложеній: кто, что, который, кой, какой, каковой, чей.

Причастія дѣйствительныя и страдательныя, въ отношеніи синтактическомъ, суть сокращенія, или совокупленія глаголовъ съ мѣстоименіемъ относительнымъ, которое сообщаетъ имъ силу выражать подчиненіе придаточнаго прилагательнаго предложенія: солнце, освѣщающее землю, вм. солнце, которое освѣщаетъ землю.

Дѣвричастія, въ отношеніи синтактическомъ, суть сокращенія или совокупленія глаголовъ съ союзомъ подчиняющимъ, который сообщаетъ имъ силу выражать подчиненіе придаточнаго обстоятельственнаго предложенія; направѣръ: мой братъ обрадовался, увидѣвъ своего друга; вмѣсто: мой братъ обрадовался, когда увидѣлъ своего друга.

Теперь изложимъ способъ сочетанія предложений.

Сочиненіе и подчиненіе предложеній выражаются въ языке слѣдующими средствами.

Сочиненіе предложеній, какъ главныхъ, такъ и придаточныхъ, выражается союзами сочиняющими,

259

напримѣръ: «Солнце освѣщаетъ землю, а земля
отражаетъ лучи его. Россія занимаетъ великое
пространство земли: Англійская Монархія также
довольно обширна. Петръ завоевалъ у Шведовъ
Лифляндію; сверхъ того принудилъ онъ ихъ къ
другимъ уступкамъ. Какъ солнце озаряетъ лучами
своими шаръ земной, такъ государь милостію жи-
витъ сердца подданныхъ. Великодушный человекъ
не только не мститъ врагамъ своимъ, но и старает-
ся дѣлать имъ всякое добро. Добрый человекъ за
зло воздаетъ добромъ, но злой платить зломъ за
благотворенія. Береги время, ибо оно не воротится.
Я отчасти его не понялъ, отчасти не дослышалъ.
Спроси у него, хочетъ ли онъѣ хать, или возна-
мѣрился остаться дома.»

Подчиненіе придаточныхъ существительныхъ
предложеній выражается союзами: что, будто и
ли (въ выраженіи вопросительномъ); напримѣръ:
«Я знаю, что онъ богатъ. Многіе говорятъ, будто
онъ уменъ. Ты знаешь, счастливъ ли опъ.» Если за-
мѣняемое имя существительное употреблено было
въ падежѣ косвенномъ, предъ замѣняющимъ оное
предложеніемъ существительнымъ полагается мѣ-
стоименіе то въ надлежащемъ падежѣ (иногда
оно и подразумѣвается); напримѣръ: «я не зналъ
того, что вы больны; по тому, что я теперь бо-
ленъ, вы не можете судить о моемъ здоровьѣ вооб-
ще; я говорю о томъ, что сегодня холодно,» и т. д.

Подчиненіе придаточныхъ прилагательныхъ пред-
ложеній выражается: 1. Мѣстоименіями относитель-

260

ными, напримѣръ: «Купецъ, котораго вы знаете,
вчера уѣхалъ. Дѣло, о которомъ вы заботитесь,
есhe не рѣшено. Тотъ, кто любитъ правду, нена-
видимъ порочными. То, о чемъ вы говорите, не
очень важно. Сдѣлаю все, что вамъ угодно. Я
купилъ книги, какихъ давно не имѣлъ. Не забы-
вай того, чьимъ добромъ ты пользовался.» Дол-
жно отличать союзъ что отъ мѣстоименія что:
первый служитъ къ подчиненію предложеній при-
даточныхъ существительныхъ; посредствомъ по-
слѣдняго подчиняются предложенія прилагатель-
ныя; первый, не входя въ собственный составъ
придаточнаго предложенія, никогда не измѣняет-
ся, и предложеніе, утративъ его, не лишаетъ
своего значенія (напримѣръ: я знаю, что вы
богаты; я знаю, вы богаты); послѣднее соста-
вляетъ одну изъ существенныхъ частей придаточ-
наго предложенія, употребляется, по составу рѣ-
чи, въ разныхъ падежахъ, и опущено быть не
можетъ; напримѣръ: «я знаю, что (т. е. о чемъ) вы
говорите; я слушаю все, что мнѣ говорятъ;» здѣсь
что есть сказуемое придаточныхъ предложеній:
«я знаю, что вамъ нравится; я вижу, что васъ
безпокоить;» здѣсь оно есть подлежащее. Для от-
личенія мѣстоименія отъ союза, надъ первымъ
полагается удареніе: «я вижу что онъ пишетъ; я
вижу, что онъ пишетъ письмо.» 2. Превращеніемъ
относительнаго мѣстоименія и принадлежащаго къ
нему глагола въ причастіе дѣйствительное или
страдательное; напримѣръ: «Человѣкъ, честно по-
ступающій (вмѣсто: человѣкъ, который честно по-

261

ступаетъ), пріобрѣтаетъ общее уваженіе. Книга, со-
чиненная моимъ пріятелямъ (вмѣсто: которая сочи-
нена моимъ пріяテлемъ), уже вышла изъ печати.»

Подчиненіе придаточныхъ обстоятельственныхъ
предложепій выражается: 1. Союзами подчиняющи-
ми; напримѣръ: «Живи умѣренно, еслихочешь жить
долго. Человѣкъ ѣстъ, чтобъ жить, а не живетъ,
чтобы ѣсть. Человѣкъ не знаетъ, гдѣ его ожи-
даетъ счастіе. Подумай основательно, прежде не-
жели приступишь къ дѣлу. Чѣмъ болѣе въ дѣлѣ
трудности, тѣмъ пріятнѣе его исполненіе. Скажи
мнѣ, гдѣ ты живешь. Знаешь ли, куда онъ по-
шелъ. Напиши, зачѣмъ ты не пріѣхалъ. Знаю,
для чего ты не пишешь.» 2. Превращеніемъ союза
и слѣдующаго за нимъ глагола въ дѣепричастіе;
напримѣръ: «Онъ засмѣялся, увидѣвъ меня (т. е.
когда меня увидѣлъ). Приступая къ дѣлу, поду-
май объ ономъ основательно (вмѣсто: когда при-
ступаешь къ дѣлу),» и т. д.

Главныя и второстепенныя части двухъ или
болѣе предложеній могутъ сливаться между собою,
когда выражаемые ими предметы, качества и дѣй-
ствія находятся въ одинаковыхъ или равныхъ от-
ношеніяхъ. Сліяніе сіе можетъ быть двоякое: или
отъ сліянія сходныхъ частей происходитъ одно
предложеніе, или совокуплены два предложенія,
въ которыхъ изкоторыя части общія; примѣръ
перваго: Остяки и Самоѣды живутъ въ Азіи; при-
мѣръ послѣдняго: Остяки живутъ въ Азіи, а Фин-
ны въ Европѣ. Въ первомъ случаѣ сходныя слова
дѣйствительно сливаются въ одно; въ послѣднемъ

262

они упоминаются въ одномъ изъ соединенныхъ
предложеній, а въ другомъ подразумѣваются.

Сліянія предложеній могутъ быть слѣдующія:
Общее подлежащее, а прочія части различныя:
Зданіе высоко и просторно. Ауни были богаты и
славны. Солнце свѣтить и грѣтъ. — При общемъ
подлежащемъ сходныя опредѣленія; прочія части
различныя: Мой братъ учится и ведетъ себя очень хо-
рошо. Сестра ваша прекрасно пишетъ и переводить.
При разныхъ подлежащихъ, общее сказуемое: Римъ
и Карθагенъ славны. Цинеронъ и Цесарь были со-
временники. Солнце и луна свѣтятъ. При общемъ
сказуемомъ, сходны еще опредѣленія и дополне-
нія: Англія и Франція гордятся успѣхами въ нау-
кахъ. Румянцовъ, Суворовъ и Кутузовъ прославились
воинскими подвигами. — Общая связка: Кіевъ и
Владиміръ были велики и славны. Пванъ богатъ, а
Өедоръ бѣднѣ. Москва была сильна, а Казань слаба.
При общей связкѣ, сходныя опредѣленія и до-
полненія: Москва и Кіевъ не всегда были столица-
ми Россіи. При всѣхъ общихъ главныхъ частяхъ,
разность находится въ какомъ нибудь опредѣленіи
или обстоятельствѣ: Мы купили книги: онъ русскую,
а я латинскую. Сосѣдъ мой построилъ каменный
заборъ, а я деревянный.

При сліяніи предложеній наблюдается, чтобъ
сливаемыя въ одно слова, сходствовали между со-
бою въ грамматическомъ отношеніи, то есть чтобъ
они были равныя части рѣчи, находились въ од-
номъ числѣ, падежѣ или времени, и имѣли оди-
наковую управляющую силу. По сей причинѣ, не-

263

правильны слѣдующія предложенія: Онъ напалъ и
взялъ городъ. Здѣсь существительное городъ согла-
совано только съ послѣднимъ глаголомъ (взялъ) а
при первомъ (напалъ) нѣтъ предмета дѣйствія. На-
добно сказать: Онъ напалъ на городъ, и взялъ его.
Это не ослабляетъ, и, можетъ быть, усиливаетъ
впечатлѣніе. И это не такъ. Надобно сказать: Это
не ослабляетъ впечатлѣнія, и можетъ быть еще уси-
ливаетъ его. Нельзя оставлять одного существитель-
наго, когда одинъ глаголъ требуетъ его въ род-
дительномъ, а другой въ винительномъ падежѣ.
Хорошо ли это: Дѣвица играла на арфѣ, а брать
ея на скрипкѣ, т. е. брать играла? — Бумага
продается дорого, а перья дешево. — Перья не про-
дается, а продаются. — Ес ли предъидущій гла-
голъ употребленъ въ множественномъ числѣ, по-
слѣдующій можетъ быть оставленъ въ единствен-
номъ: онъ какъ бы заключается въ предъиду-
щемъ: Книги и картины проданы дорого, а ста-
туя дешево. Различіе лица также можетъ не быть
принимаемо въ разсужденіе: Я говорю о книгахъ,
а ты о картинахъ. Еще должно обращать вни-
маніе на то, которая часть предложенія слита, и
которая отдѣлена. Напримѣръ, можно сказать:
Они не сражались, а рѣзались. Но можно ли гово-
рить: Они не сражались мечами, а копьями. Нѣтъ:
Они сражались не мечами, а копьями. При сліяніи
предложеній, въ которыхъ, при общихъ главныхъ
частяхъ, разность находится только въ опредѣле-
ніи или обстоятельствѣ которой либо части, дол-
жно замѣтить, что во второмъ предложеніи имя су-

264

ществительное, можетъ быть опущено, можетъ быть
выражено прилагательнымъ, мѣстоименіемъ и т.
п., только не въ родительномъ падежѣ. Напри-
мѣръ, можно сказать: Въ его книгѣ десять листовъ,
а въ моей пять, но позволительно ли: Въ моей кни-
гѣ десять листовъ, а въ его пять? На одномъ столѣ
бутылка пива, а на другомъ вина? Если же тутъ
не родительный падежъ, то сліяніе это позволи-
тельно: На одномъ столѣ бутылка съ пивомъ, а на
другомъ съ виномъ.

Придаточныя предложенія могутъ сокращаться,
т. е. переходить въ ту часть рѣчи, которую они за-
мѣняютъ; напримѣръ, въ существительномъ: вмѣ-
сто: «Онъ обѣщалъ мнѣ, что прийдетъ завтра,»
можно сказать: «Онъ обѣщалъ мнѣ прийти завтра.»
Прилагательное можетъ превратиться въ приложе-
ніе: «Александръ, кѣторый былъ величайшимъ пол-
ководцемъ своего времени, завоевалъ Персію. Але-
ксандръ, величайшій полководецъ своего времени, за-
воевалъ Персію.» Прилагательное предложеніе, со-
ставленное при помощи мѣстоимія относительнаго
который, превращается въ причастіе: «Писатель,
который принесъ пользу своимъ ближнимъ, поль-
зуется общимъ уваженіемъ. — Писатель, принес-
шій пользу своимъ ближнимъ, пользуется общимъ
уваженіемъ.» Должно избѣгать стеченія прида-
точныхъ предложеній, изъ которыхъ одно сокра-
щено, а другое оставлено въ первоначальномъ
видѣ; напримѣръ: Люди, занимающіеся науками, и
для которыхъ нпьтъ другаго наслажденія, или Кни-
ги, сочиненныя моимъ пріятелемъ, и которыхъ онъ

265

не продаль. Должно непремѣнно согласовать оба
случая: Люди, занимающіеся науками, и незнающіе
другаго наслажденія. Книги, сочиненные моимъ прі-
яteлемъ и еще имъ не проданныя.

Въ обстоятельственныхъ придаточныхъ предло-
женіяхъ, глаголъ превращается въ дѣепричастіе;
напримѣръ: «Когда я узналъ о вашемъ пріѣздѣ,
поспѣшилъ посѣтить васъ. Узнавъ о вашемъ пріѣз-
дѣ, я поспѣшилъ посѣтить васъ. Если желаете
мнѣ добра, то не слишкомъ много обо мнѣ толкуй-
те. Желая мнѣ добра, не толкуйте обо мнѣ слишкомъ
много. Если желаете пріобрѣсть уваженіе и
любовь, то поступайте честно и благородно. Же-
лая пріобрѣсть уваженіе и любовь, поступайте че-
стно и благородно.» При семъ измѣненіи глаголовъ
въ дѣепричастія наблюдается одно важное, необ-
ходимое правило: подлежащее дѣепричастія и под-
лежащее глагола, непремѣнно должно быть одно
и то же; напримѣръ: Петръ Великій, желая про-
свѣтить своихъ подданныхъ, самъ занялся наука-
ми. Здѣсь дѣепричастіе желая, и глаголъ занялся
имѣютъ одно и то же подлежащее, Петръ. Въ
предложеніи: Солнце, освѣщая землю, плодотво-
ритъ ее, дѣепричастіе освѣщая и глаголъ плодотво-
ритъ имѣютъ одно и то же подлежащее, солн-
це. Но слѣдующія сліянія неправильпы: Стран-
никъ, пустившись въ путь вечеромъ, ночь настигла
его на дорогъ. Лошадь, бросившись въ сторону, со-
бака ее укусила. Стоя на холмѣ, глаза мои насла-
ждаются прекрасною картиною. Это значитъ, что
глаза мои стоять на холмѣ, и наслаждаются пре-

266

красною картиною. По этой же причинъ не мо-
гутъ быть превращены въ дѣепричастія тѣ изъ
придаточныхъ предложеній, которыя присовоку-
плены къ главнымъ, имѣющимъ при подлежа-
щемъ глаголы или нарѣчія, требующія датель-
наго падежа. Нельзя сказать: Смотря на васъ,
мнѣ кажется, что вы нездоровы. Піграя вѣ карты,
можно потерять здоровье. Зная грамматику, не
позволительно ошибаться. Мнѣ жаль, видя, какъ вы
страждете. Въ этомъ случаѣ должно превращать
дательные падежи въ именительные. Но если при
глаголѣ находится одно отдѣльное дѣепрічастіе
безъ дополненія, имѣющее силу нарѣчія, позво-
лительно оставлять его при неокончательномъ на-
клоненіи, сочетаемомъ съ дательнымъ падежемъ,
напримѣръ: разгорячась, пить опасно.

II

Если бъ я предположилъ прочитать полный
курсъ Словесности, ея теорію съ практическимъ
приложеніемъ, то былъ бы обязанъ пройти не-
премѣнно всѣ роды произведеній литературы въ
строгомъ порядкѣ, изложить ихъ правила вообще
и въ частности, и потомъ показать, какіе успѣхи
въ которомъ родъ оказаны писателями русскими,
и до какой степени они сравнялись съ своими
предшественниками и образцами, но, къ счастію
моему, и вѣроятно, также къ счастію моихъ слу-
шателей, кругъ Чтеній моихъ съ одной стороны
стѣсненъ пятнадцатью бесѣдами, и не позволяетъ
мнѣ слишкомъ распространяться; съ другой сто-

267

роны, я не обязанъ говорить непремѣнно обо всѣхъ
отрасляхъ словесности: я взялся указать на луч-
шія произведенія нашей литературы, и оправдать
мнѣнія мои объ нихъ доводами и примѣрами. По
сей причинѣ оставляю я въ сторонѣ и дидакти-
ческія, и описательныя поэмы, и идилліи, и эклоги,
и заключаю, въ нынѣшнемъ моемъ Чтеніи, обзоръ
произведеній Русской Поэзіи сказками и баснями.
Если я, при разсмотрѣніи другихъ отраслей поэ-
зіи, иногда останавливался и призадумывался, не
зная, съ чего пачать и чѣмъ кончить, не зная,
дѣйствительно ли попаду въ настоящую точку, то
въ нынѣшнемъ моемъ Чтеніи не чувствую этого
опасенія. Въ этихъ родахъ имѣемъ мы творенія,
которыя смѣло можемъ противопоставить образцо-
вымъ произведеніямъ всѣхъ литературъ, древнихъ
и новыхъ.

Сказка есть отрасль поэзіи эпической. Какъ
пѣсня предшествовала одѣ, такъ сказка роди-
лась прежде эпопеи. Здѣсь мы должны сдѣлать
различіе между сказаніемъ, или преданіемъ, и соб-
ственною сказкою. Преданіе, или сага, есть раз-
сказъ объ истинномъ происшествіи, разцвѣченный
отъ времени или по страсти людей къ чудесному
и необыкновенному, вымыслами и прибавками.
Это разукрашенная, разряженная, нарумяненная
Исторія. Сказка же есть чистый вымыселъ, иногда
основанный на дѣйствительномъ происшествіи, но
не выдающій его за правду, между тѣмъ, какъ
сага передаетъ и вымыслы свои за истинныя со-
бытія. Нѣтъ сомнѣнія, что сказки изобрѣтены

268

людьми для того, чтобъ въ чародъйствъ красныхъ
вымысловъ позабыть тревоги и заботы жизни и
истины, изъ міра существеннаго, преисполненнаго
страданій и лишеній, на короткое время пересе-
литься въ свѣтлую обитель фантазіи и мечтаній.
Сказки современны міру, и являются намъ впер-
вые въ Азіи, колыбели рода человѣческаго. Люди
не терпятъ лжи, которую выдаютъ имъ за правду,
въ намъреніи нанести имъ врелъ, но вообще лю-
бятъ выдумки, которыея похожи на правду, и не
имѣютъ ея требованій. Въ глубокой древности
сказка сливалась съ баснею, а нынѣ имѣетъ боль-
шое сродство съ повѣстью прозаическою. Но басня
есть аллегорическое выраженіе какой либо мысли
нравоучительной или сатирической. Повѣсть про-
заическая есть небольшой романъ, или разсказъ
о какомъ нибудь отдѣльномъ происшествіи въ жиз-
ни человѣка. Сказка есть вымышленный разсказъ
о чемъ угодно: она бываетъ серіозная, комиче-
ская, сатирическая; изображаетъ жизнь и дѣй-
ствія фей, духовъ, описываетъ невозможныя су-
щества и несбыточныя происшествія; наставляетъ
насъ уроками нравственности, изображая нравы
и жизнь людей. Сlogъ сказки такъ же разнообразъ.
Сообразуясь съ предметомъ ея и цѣлію,
сказку писали и въ прозвѣ, и въ стихахъ всякаго
размѣра. Знаменитѣйшіе писатели занимались этимъ
родомъ, и всѣ націи имѣли своихъ сказочниковъ.
Повторяю, что я отлѣяю здѣсь отъ собственныхъ
вымышленныхъ сказокъ саги, или преданія исто-
рическія, о которыхъ говорилъ въ одиннадцатомъ

269

Чтенію, излагая исторію і свойство поэмы эпи-
ческой.

У Грековъ были сказки милезійскія, но онъ
до насъ не дошли. Знаемъ только, что онъ со-
стояли изъ коротенькихъ, остроумныхъ, не всегда
нравоучительныхъ разсказовъ, написанныхъ пре-
краснымъ слѣгомъ. Полагаютъ, что эти произведе-
нія древности истреблены законоучителями Хри-
стіанства, водворявшими повсюду благочестіе и
строгость нравовъ. Оеагенъ и Хариклея и пасту-
шеская поэма Лонга остались у насъ образцами
сказокъ греческихъ. Донынѣ охота къ росказнямъ
существуетъ въ Греціи: всѣ путешественники пи-
шутъ о тамошнихъ сказочницахъ, которые сказ-
ками коротаютъ дневную свою работу. Въ Римѣ
сказки не были въ почетѣ: до насъ дошли немно-
гія сказки латинскія, да и тѣ почти всѣ мибо-
логическія. Не въ Греціи и не въ Римѣ, а на
Востокѣ должно искать начала сказки. Древнѣй-
шій сказочникъ въ мірѣ есть Локманъ, родомъ
Нубіецъ или Эбіоплянинъ, современникъ Царя Со-
ломона. Въ собраніи басень, приписываемымъ ему
Аравитянами, есть нѣсколько сказокъ. Другой
сказочникъ, Бидпай, или Пильпай, индѣйскій бра-
минъ, жилъ, по всей вѣроятности, въ III вѣкѣ,
въ царствованіе неизвѣстнаго государя, и про-
славился своими сказками, которые были пере-
ведены на персидскій языкъ, въ царствованіе
Хозроя, и потомъ на арабскій, во время Харунъ-
Аль-Рашида. На турецкій языкъ перевели ихъ для
Султана Солимана II. Такимъ образомъ распро-

270

странились сказки по всему Востоку: каждая стра-
на, присвоивая себѣ чужіе разсказы, прибавляла
къ нимъ и свои собственные. Въ Европѣ эти сказки
извѣстны, въ переводѣ съ арабскаго, подъ именемъ
Тысячи одной Ночи. Потомъ перевели Тысячу
одинъ День, сказки персидскія. Затѣмъ появи-
лись другія сказки, индѣйскія, арабскія и пер-
сидскія, Гюлистанъ и Багаристанъ, Саади, повѣсти
мудраго Калеба, исторія султанши и сорока ви-
зирей, сказки турецкія, сочиненныя шейкомъ Заде,
наставникомъ Амурата II. Всѣ эти сказки, осо-
бенно Тысяча одна Ночь, имѣютъ то достоинство,
что въ точности изображаютъ намъ нравы и обы-
чаи народовъ Востока, и свидѣтельствуютъ о бо-
гатствѣ и пылкости ихъ воображенія. И дѣйстви-
тельно, нигдѣ сказки не находятся въ такомъ
уваженіи, какъ на Востокъ. Въ Египтѣ, напри-
мѣрѣ, халифы устроили въ общенародной боль-
ницѣ особыя комнаты, въ которыхъ музыканты
и сказочники облегчали болѣзнь людей, страдав-
шихъ задумчивостью и безсонницею. И какъ не
дорожить удовольствіемъ, которымъ можете на-
слаждаться, дѣлая кейфъ на мягккомъ коврѣ, и не
выпуская изо рту трубки! Не столько красота
наружная возвышаетъ цѣну раба на турецкихъ
рынкахъ, какъ умѣнье его сказывать сказки. Въ
кофейняхъ, въ баняхъ, въ каравансераляхъ, одинъ
изъ присутствующихъ вдругъ начинаетъ повѣсть:
всѣ прочіе, въ благоговѣйномъ молчаніи, прикор-
нувъ вокругъ краснобая, слушаютъ его, едва смѣя
пускать дымъ изъ трубокъ. Эти сказки и.п. повто-

271

ряются съ глубокой древности, или сочиняются вновь. Г. Марсель, бывшій при Бонапартѣ въ египетскомъ походѣ, собралъ и напечаталъ въ переводѣ новыя восточныя сказки каирскаго уроженца, шейка эль-Моди. — Въ Китаѣ существуютъ тысячи и тысячи сказокъ. Французскіе миссіонеры перевели изъ нихъ драгоцѣнныя изображенія тамошнихъ нравовъ, дѣтской любви, вѣрности, благотворительности. Сверхъ того есть въ Китаѣ сказки самыя безнравственныя; онѣ написаны прозою, смѣшанною со стихами.

Охота къ сказкамъ господствуютъ и въ Африкѣ. У некоторыхъ негритянскихъ поколѣній, отецъ выбираетъ въ мужья своей дочери того изъ же-ниховъ, который лучше другихъ умѣетъ позабавить пирующихъ сказками. Продавцы негровъ утверждаютъ, что эти несчастные легче сносять злую свою участь и умираютъ гораздо въ меньшемъ числѣ, когда на кораблѣ случится искусственный разскащикъ. — Гуроны, Ирокезы и другие дикари Съверной Америки нерѣдко проводятъ цѣлыя ночи, слушая разсказы о случаяхъ единообразной звѣроловной жизни, вовсе незанимательные для Европейцевъ.

Народы Европы не уступаютъ въ этомъ жителямъ Востока: у всѣхъ существуютъ сказки, сочиненные ими самими, или заимствованныя у собыдей, иногда у народовъ весьма отдаленныхъ. Въ Испаніи уже въ XII вѣкѣ существовало множество сказокъ нравоучительныхъ, забавныхъ, сатирическихъ и безнравственныхъ. Въ Италіи сказ-

272

ки являлись во множествѣ: въ числа ихъ зани-
маютъ первое мѣсто повѣсти Бокаччія, заимство-
ванныя имъ изъ старинныхъ разсказовъ. Онъ
имѣлъ множество послѣдователей и подражателей.

Во Франціі существовали сказки издревле. Втор-
женіе Мавровъ въ Испанію и Крестовые Походы
обогатили Французовъ повѣствованіям и вымы-
слами Востока. Изъ старинныхъ преданій нор-
манскихъ, изъ разсказовъ объ Англійскомъ Ко-
ролѣ Артусѣ, и о рыцаряхъ Круглаго Стола ро-
дился романъ. Грамота была тогда не въ общемъ
употребленіи. Рукописи были рѣдки. Сказки и
повѣсти переходили изъ рода въ родъ изустно, и
для облегченія памяти, облекались въ размѣръ и
риомы. Въ теченіе времени число повѣстей и ска-
зокъ всякаго рода расплодилось во Франціи до
чрезвычайности: онъ переходили оттуда и въ дру-
гія страны, въ Англію, Германію, и принимали
чужія формы. Сказка о Странствующемъ Жидѣ,
о Раулѣ Синей Бородѣ извѣстны во всей Европѣ.
Мѣсто восточныхъ пери, заняли на Западѣ феи,
колдуньи, вѣдьмы и чародѣи, исполины и карлы,
вампиры и летучіе эмѣи. Въ рыцарскихъ сказкахъ
описывались сраженія, осады и турниры; въ дру-
гихъ изображались бѣдствія обманутыхъ мужей и
невоздержныхъ монаховъ. Сказки Бокаччія, пере-
веденныя на французскій языкъ, имѣли успѣхъ
чрезвычайныі, и породили множество подража-
ній. Сестра Короля Франциска І, Маргарита На-
варрская, сочинила сказки, въ которыхъ видны
волокитство и развратъ всѣхъ сословій тогдашня-

273

го вѣка. И эти сказки опредѣлили характеръ по-
слѣдовавшихъ Французскихъ сказокъ въ стихахъ
(contes en vers), отъ которыхъ должно отличать
собственно прозапическія повѣсти, (nouvelles), или
малые романы. Знаменитѣшій въ этомъ родѣ пи-
сатель во Франціи былъ Лафонтенъ; онъ употреб
билъ притомъ во зло первостепенный свой та-
лантъ: его сказки отличаются прелостью разсказа,
и неблагопристойностью содержанія. — Англичане
и Нѣмцы подражали Италіянцамъ и Французамъ,
и имѣютъ нѣсколько отlicныхъ сказочниковъ, но
болѣе въ прозѣ, въ родѣ повѣсти, о которой мы
будемъ говорить впредь.

Въ Чтеніи о поэзіи эпической мы говорили о
нашихъ народныхъ русскихъ сказкахъ, и о неу-
дачныхъ имъ подражаніяхъ. Въ Россіи был, какъ
на Востокъ, сказки и сказочники. Еще не дале-
ко то время, что Тарасъ Скотининъ и подобные
ему не могли заснуть безъ сказокъ, которыея раз-
сказывалъ имъ выборной деревенскій. Но эти сказ-
ки у насъ не изданы надлежащамъ образомъ, и
мало по малу пропадаютъ. Не имѣя возможности,
по недостатку хорошихъ примѣровъ, представить
нашимъ читателямъ что либо оригинальное въ
этомъ родѣ изъ русской старины, мы должны
ограничиться исчисленіемъ новыхъ произведеній,
порожденныхъ подражаніемъ образцамъ иностран-
нымъ. Лучшія, и, можно сказать, единственныя
сказки въ стихахъ написаны у насъ Дмитріевымъ.
Его Модная Жена, Воздушные Замки, Причудница,
не имѣли у насъ ни образцевъ, ни удачныхъ по-

II

18

274

дражаній. Слогъ простой, но пріятный, затѣйли-
вый, игривый, умѣренность въ подробностяхъ,
натуральность разговора, умъ, веселость, и нако-
нецъ легкіе, прекрасные стихи — все даетъ сказ-
камъ Andrієва право на первое мѣсто въ нашей
литературѣ. Въ другихъ родахъ словесности его
превзошли: въ этомъ онъ остался единственнымъ.
У насъ писалъ сказки одинъ литераторъ умный
и даровитый, Панкратій Сумароковъ, но его про-
изведенія не могутъ стать наряду съ сочиненія-
ми Андрієва. Въ нихъ есть отдѣльныя остроты,
забавныя мысли, счастливые стихи, но нѣтъ ни
одного цѣлаго разсказа, обработаннаго отчетисто
и художественно. Батюшковъ написалъ одну сказ-
ку: *Странствовать и домовдъ*, въ которой мысли
вѣрныя, стихи прекрасные, но нѣтъ той прелести
разсказа, которой мы требуемъ отъ сказокъ. Огра-
ничимся чтеніемъ примѣровъ изъ Андрієва.

Готовясь описывать чудеса волшебства, онъ при-
зываетъ тѣнь лжеца:

О, если бы возсталъ изъ гроба ты въ сей часъ,
Драгунскій витязь мой, о ротмпстръ Брамербасъ,
Ты, бывшій столько лѣтъ въ малороссійскомъ краѣ
Игралищемъ злыхъ вѣдьмѣ!... Я помню, какъ во снѣ,
Что ты разсказывалъ еще ребенку мнѣ,
Какъ вѣдьма нѣкая въ сараѣ,
Оборотя тебя въ драгунскаго коня,
Гуляла на хребтѣ твоемъ до полуночи,
Доколѣ ты уже не выбился изъ мочп.
Какимъ ты ужасомъ разилъ тогда меня!
Съ какой бывало ты разсказывалъ размашкой,

275

Въ колетъ вохряномъ и въ длинныхъ сапогахъ,
За круглымъ столикомъ, лрожащимъ съ чайной чаш-
кой!

Какой огонь тогда пылалъ въ твоихъ глазахъ!
Какъ волосы твои, сѣдые съ желтизною,
Въ природной простотѣ звѣввали по плечамъ!
Съ какимъ безмолвіемъ ты былъ внимаемъ мною!
Въ подобномъ твоему я страхѣ былъ и самъ,
Стоялъ какъ вкопанный, тебя глазами мѣрилъ,
И что ужъ ты не конь... еще тому не вѣрилъ!
О если бы теперь ты, витязь мой, воскресь,
Я бъ смѣлыі былъ пѣвецъ неслыханныхъ чудесъ!
Не сталъ бы истину я закрывать подъ маску — ,
Но, ахъ! тебя ужъ нѣтъ, и быль идетъ за сказку.

А эти мечтанія Альнаскара :

Во дни иль самого Могола,
Или наслѣдника его престола,
Не знаю, города какого мѣщанинъ,
У коего дѣтей — одинъ былъ только сынъ,
Жилъ, жплъ, и наконецъ, по постоянной модѣ,
Послѣдній отдалъ долгъ, какъ говорятъ, природѣ,
Оставя сыну домъ,

Да денегъ съ сотпю драхмъ, не болѣ.

Сынъ, проводя отца на общее всѣмъ поле,
Поплакалъ, погрустилъ; потомъ
Сталъ думать и о томъ,
Какъ жить своимъ умомъ.

«Дай, говоритъ, куплю посуды я хрустальной
На всю мою казну,
И ею торговать начну.

Сначала въ малыіи торгъ, а тамъ — авось и въ даль-
ной!»

Сказалъ, и сдѣлалъ такъ; купилъ себѣ лубковъ,

276

Построилъ лавочку, потомъ купилъ тарелокъ,
Чашъ, чашекъ, чашечекъ, кувшиновъ, пузырьковъ,
Бутылей, мало ли какихъ еще бездѣлокъ —
Все, все изъ хрусталя — Склалъ въ коробъ весь товаръ,

И въ лавкѣ на полу поставилъ,
А самъ хозяинъ, Альнаскаръ,
Ко стѣнкѣ прислонься, глаза свои уставилъ
На коробъ, и съ собой вслухъ началъ разсуждать:
«Теперь, онъ говоритъ, и Альнаскаръ купчина!
И Альнаскаръ пошелъ на стать!

Надежда, счастіе и будуща судьбина,
Иль лучше, вся моя казна
Здѣсь въ коробѣ погребена.

Вотъ вздоръ какой мелю! Погребена? пустое!
Она плодится въ немъ, и вѣрно черезъ годъ
Прибудетъ съ барышемъ по крайней мѣрѣ двое.
Двѣ сотни — хоть куда изряднѣнкій доходъ!
На нихъ... еще куплю посуды; лучше тише —
И черезъ годъ еще двѣ сотни зашибу,
И также въ коробъ погребу.

И такъ годъ отъ году все выше, выше, выше,
Могу я, наконецъ, ужъ быть и въ десяти,
И болѣе. — Тогда скажу моимъ товарамъ
Съ признательною къ нимъ улыбкою: прости!
И буду... ювелиръ! Боярынямъ, боярамъ
Начну я продавать алмазы, пзумрудъ,
Лазурь и яхонты, и... и — всего не вспомню!

Короче: золотомъ наполню

Не только лавку, цѣлый прудъ.

Тогда-то Альнаскаръ весь разумъ свой покажегъ!
Накупитъ лошадей, невольницъ, дачъ, садовъ,
Евнуховъ и домовъ,

277

И дружбу свяжетъ
Съ знатнѣйшими людьми:
Ихъ дружба лишь на взглядъ спесива.
Нѣтъ! только кланяйся, да хорошо корми,
Такъ и полюбишься — она не прихотлива.
А у меня тогда
Всѣ тропки поростутъ персидскимъ виноградомъ;
Шербетъ польется какъ вода;
Фонтаны брызнутъ лимонадомъ,
И масло розово къ услугамъ всѣхъ гостей.
А о столѣ уже ни слова:
Я только то скажу, что нѣтъ такихъ затѣй,
Нѣтъ въ свѣтѣ кушанья такого,
Какого у меня не будетъ за столомъ;
И мой великолѣпный домъ
Храмъ будетъ роскоши для всѣхъ, кто мнѣ любезенъ,
Иль властію своей полезенъ;
Всѣхъ буду угощать: пашей, наложницъ ихъ,
Плясавицъ, плясуновъ и кадіевъ лихихъ —
Визирскихъ подлипалъ — и такъ умомъ, трудами,
А болѣ съ знатными водяся господами,
Легко могу войти въ чины и въ знатный бракъ...
Прекрасно! точно такъ!
Вдругъ гряну къ визирю, который красотою
Земицы дочери по Азіи гремитъ;
Скажу ему: «вступи въ родство со мною;
Будь тесть мой!» Если онъ хоть чуть зашевелитъ
Противное губами,
Я вспыхну, и тогда прощайся онъ съ усами!
Но, нѣтъ! визирска дочь такъ върно мнѣ жена,
Какъ на небѣ луна.
И я, по свадебномъ обрядѣ,
На утро, въ праздничномъ нарядѣ,

278

Весь въ камняхъ, въ жемчугъ и въ златѣ, какъ въ
огнѣ,

Поѣду избочась и гордо на конѣ,

Котораго чапракъ съ жемчужной бахрамою
Унизанъ бирюзою,

Въ домъ въ тестю визирю. За мной и предо мною
Потянутся мои евнухи по два въ рядъ.

Визирь, еще вдалп завидя мой нарядъ,
Ужъ на крыльцов меня встрѣчаетъ,
И, въ комнаты введя, сажаетъ
По праву руку на диванъ
Среди куреній баговонныхъ.

Я съвши, важно, какъ султанъ

Скажу ему: «Визирь! вотъ тысячѣ червонныхъ!»

И на конѣ стрѣлой къ Земирѣ полечу.

День этотъ будетъ днемъ любви и ликованій,

А завтра.... о восторгъ! о верхъ моихъ желаній!

Лишь солнце вышрыгнетъ изъ водъ,

Вдругъ пробуждаюсь я отъ радостнаго клика,
И слышу: весь народъ,
Отъ мала до велика,
Толпами приваля на дворъ,

Кричтѣ, составя хорѣ:

«Да здравствуетъ супругъ Земиры!»

А въ заѣзнатность: сераскиры,

Пашши и прочіе стоятъ,

И жлутъ, когда войти съ поклономъ имъ велятъ.

Я всѣхъ пхъ допустить къ себѣ повелѣваю,

И тутъ-то важну роль велиможи начнаю:
У одного я руку жму,

Съ другимъ вступаю въ разговоры;

На третьяго взгляну, да и сппной къ нему.

А на тебя, Аблулъ, бросаю звѣрски взоры!

279

Раскаешься тогда, съдой прелюбодѣй,
Что разлучилъ меня съ Фатимою моей,
Съ которой около трехъ дней
Я жилъ душею въ душу!
О! я уже тебя не трушу.
А! ты передо мной дрожишь,
Блѣднѣешь, падаешь, прахъ ногъ моихъ цѣлуешь —
Помплуй, позабудь прошедшее! жужжишь...
Но нѣтъ прощенія! лишь пуще кровь взволнуешь;
И я, уже владѣть не въ сплахъ ставъ собой,
Ну по щекамъ тебя, по правой, по другой!
Пинками!»... И въ жару восторга нашъ мечтатель,
Визирскій гордый зять, Земиры обладатель,
Ногою въ коробъ толкъ: тотъ на бокъ, а хрусталь
Запрыгалъ, зазвенѣлъ и — въ дребезги разбился! —
И такъ, мои друзья, хоть жаль, хотя не жаль,
Но бѣдный Альнаскаръ — что дѣлать! — разженился.

Перейдемъ къ Баснѣ.

Латинское слово fabula, отъ слова fari говорить,
fabulari, разсказывать, русское басня, отъ глаго-
ла баять, есть вымышленный разсказъ, или цѣпь
такихъ разсказовъ. Въ этомъ значеніи, какъ мы
уже говорили, сказка и басня принадлежатъ глу-
бочайшей древности. Сначала всѣ роды повѣсто-
ванія смѣшивались въ одномъ: потомъ они раздѣ-
лились на сказку, или сагу историческую или ми-
еологическую, на сказку, вымышленную для забавы
воображенія, и па собственную басню, апологъ
или притчу, небольшой разсказъ, имѣющій цѣлію
изложеніе какой либо истины или урока.

280

Правила басни составлены были Аристотелемъ. Онъ утверждалъ, что въ баснѣ должны действовать только животныя, а не люди, не безжизненные существа. Позднийшіе писатели отринули это правило, и не безъ основанія. Если говорить левъ, сова, лягушка; почему не говорить рѣкъ, горѣ, дереву? Главное правило всѣхъ теоретиковъ состоитъ въ томъ, что басня должна заключать въ себѣ урокъ, нравоученіе: она существенно поэма символическая. Эпическая поэма, трагедія, комедія могутъ имѣть цѣль поучительную, но она въ нихъ не необходима. Басня же безъ нравоученія не басня. Сказываютъ, что одинъ великій математикъ, прочитавъ хваленый сонетъ, спросилъ: а что этимъ доказывается? — Если бъ онъ то же спросилъ о баснѣ, то былъ бы совершенно правъ. На волю баснописца предоставляется или высказать этотъ урокъ въ началѣ, въ кошѣ и даже въ срединѣ басни, или предоставить выводъ его собственному размышленію читателя. Въ баснѣ различаютъ содержаніе и разсказъ. Содержаніе, заключающее въ себѣ дѣйствіе и нравоученіе басни, или вымышляется самимъ авторомъ, или заимствуется имъ у другаго. Въ немъ должны быть единство, и натуральное послѣдствіе нравоученія изъ дѣйствія. Сверхъ того басня должна быть правдоподобна. Животныя и другія дѣйствующія въ ней лица должны сохранять свои правы, привычки, принадлежащія имъ страсти, дѣйствительно и він условно: левъ великодушенъ, оселъ глупъ, лисица хитра, волкъ жаденъ и золъ, собака вѣрна. Одинъ изъ нашихъ

281

баснописцевъ вывелъ на сцену добродушнаго ти-
гра! Самъ Лафонтенъ впалъ въ большую ошибку,
заставивъ льва влюбиться не въ львицу, а въ мо-
лоденькую дѣвушку. Звѣри и другія лица басни,
не люди, смѣютъ только говорить, но дѣйствуютъ
по своей природѣ: они не смѣютъ ни улыбаться,
ни хохотать, ни одѣваться, ни читать, ни писать.
Объемъ басни предоставляется на волю поэта:
есть басни, состоящія изъ четверостишія; другія
занимаютъ нѣсколько стралиць. Басни пишутся
иногда прозою, но преимущественно стихами, обык-
новенно вольными, то есть такими, въ которыхъ
стихи состоять изъ неравнаго числа стопъ. Все
это свойства и примѣты наружныя, преходящія,
не существенные. Главное въ басни разсказъ. Со-
держаніе ея, какъ сказано, можетъ быть запм-
ствовано у другаго писателя, но разсказъ дол-
женъ быть созданъ поэтомъ; онъ составляетъ его
характеръ, силу и славу. Разсказъ въ басни, какъ
слогъ въ прозѣ, есть вещь неуловимая, неопредѣ-
лимая, дѣйствіе способности, дара, силы душев-
ной, которой нельзя ни дать, ни взять.

Первыя басни родились на Востокѣ. Истина не
дерзала являться предъ владыками древности во
всей наготѣ своей: она одѣлась покровомъ притчи:
пламенное воображеніе соткало этотъ покровъ изъ
цвѣтовъ радужныхъ. Мы упоминали о восточныхъ
сказочникахъ, Локманѣ и Пильпаѣ. Притчи послѣд-
няго считаются въ Индіи современными брахман-
ской миофологіи. Народъ іудейскій, съ своей сто-
роны, первенствуетъ притчами въ своихъ священ-

282

ныхъ книгахъ. Какъ разительна и трогательна притча о убогомъ и его агницѣ, разсказанная Про-рокомъ Наваномъ Царю Давиду, отнявшему жену и жизнь Уріи. «У богатаго были стада и многіе буйволы. У убогаго не было ничего, только одна бѣдная агница, которую онъ купилъ и воспиталъ и выростилъ съ дѣтьми свопми; она Ђла отъ хлѣба его, пила изъ чаши его, спала на лонѣ его, была ему дочерью. И пришелъ нѣкто съ пути къ мужу богатому; богачъ не хотѣлъ взять на объдъ путнику отъ стадъ и отъ буйволицъ своихъ, а взялъ агницу убогаго, и уготовалъ ее на объдъ пришедшему.» Сильный урокъ сразилъ Давида: наказаніе Божіе постигло его.

У Грековъ былъ одинъ баснописецъ, Эзопъ, лице едва ли не баснословное, которому приписываютъ разныя дѣянія и приключенія, при надлежавшія, вѣроятно, многимъ, а можетъ быть и совершенно вымышленныя. Какъ въ поэмахъ Гомера осталось намъ олицетвореніе Греціи геройской, такъ въ притчахъ Эзопа видимъ Грецію нравоучительную и философскую. Притчи Эзоповы, сочиненныя въ прозѣ, ходили въ Греціи, какъ пословицы, изъ устъ въ уста, и перешли къ дальнѣйшему потомству. Онѣ послужили образцемъ всѣмъ послѣдовавшимъ баснописцамъ своею краткостью и простотою, отличительными чертами басни. Изъ римскихъ баснописцевъ знаменитъ Федръ, уроженецъ еракійскій, рабъ Августа, освобожденный императоромъ. Онъ сочинилъ пять книгъ басень въ стихахъ, слогомъ чистымъ и изящнымъ;

283

въ нѣкоторыхъ подражалъ Эзопу, другія вымы-
слилъ самъ. Басни Федра отысканы были не пре-
жде конца XVI вѣка, и потому нѣкоторые кри-
тики сомнѣваются, точно ли онъ писалъ ихъ, и
полагаютъ, что онъ сочинены гораздо позже.

Замѣчено, и очень справедливо, что характеръ
вѣка и народа отсвѣчивается въ басняхъ Эзопа и
Федра. У Грека Эзопа главною чертою его време-
ни и мѣста рожденія является хитрость. Первое
лице у него лисица. Федръ жилъ во время Тибе-
рія и другихъ, подобныхъ ему, когда корысто-
любіе сдѣлалось господствующею страстью въ Ри-
мѣ, и онъ чаще всего намѣкаетъ на эту особен-
ность вѣка.

Первый баснописецъ новыхъ временъ есть Фран-
цузъ Жанъ де Лафонтенъ, умершій въ 1695 го-
ду. на семьдесятъ четвертомъ году отъ роду, за
кротость души своей прозванный добрякомъ, le
bon homme, а за обиліе прекрасныхъ плодовъ
его генія, получившій наименованіе басенника,
fablier, т. е. дерева, приносящаго басни, какъ
яблонь, pommier, вишня cerisier. Онъ писалъ
басни, по природному внушенію своего талан-
та, какъ дерево приноситъ плоды, самъ того
не зная, и не имѣлъ во Франціи побѣдителей.
Достоинство и превосходство Лафонтена призна-
ны всѣмъ свѣтомъ. Произведенія Корнеля, Раси-
на, Моліера, Буало подвергаются критикѣ ино-
странцевъ, оспоривающихъ у нихъ права на ори-
гинальность и поэтическое достоинство, но о Ла-
фонтенѣ нѣтъ спору. Его читаютъ, учатъ наи-

284

зустъ, переводятъ, толкуютъ, имъ восхищаются
донынѣ и писатели и читатели всѣхъ народовъ. Сча-
стливыми его послѣдователями были Оберъ и Фло-
ріанъ, въ новѣйшее время Арио. — Испанія и
Италія не имѣютъ знаменитыхъ баснописцевъ. У
Англичапъ славится Ге, котораго упрекаютъ въ не-
естественности и невѣрятности; изъ Нѣмцевъ Гел-
лертъ, Лессингъ и Пфеффель, но они не имѣютъ
легкости и непринужденности Лафонтена.

У насъ, въ Россіи, поле басни воздѣлывается из-
давна, и очень счастливо. Въ этомъ родѣ поэзіи
мы можемъ поспорить съ другими націями, и ед-
ва ли рѣшимся уступить даже Франпузамъ.

Первый началъ писать у насъ басни Сумароковъ,
и, должно сказать, съ удивительнымъ по тому вре-
мени успѣхомъ. Тогда была въ модѣ высокопар-
ность, напыщенность слога: опъ старался быть
краткимъ и естественнымъ. Нѣкоторые критики
наши ставили его не только наравнѣ съ Лафон-
теномъ, но и гораздо выше, укоряя публику, что
она забываетъ Сумарокова, между тѣмъ, какъ
Лафонтенъ все вѣ чести у Французовъ. Это не-
справедливо. Въ произведеніяхъ поэзіи слогъ дѣло
великое, если не главное, и этимъ неподражае-
мымъ достоинствомъ держатся басни Лафонтена.
Слогъ Сумарокова не могъ удержаться въ публи-
кѣ. Мы читали, учили, его басни за непмѣ-
ніемъ лучшихъ, потомъ стали къ нимъ охладѣ-
вать, и наконецъ, когда явплись новые, лучшіе
баснописцы, совершенно ихъ забыли. Къ тому
должно прибавить безвкусіе Сумарокова, низость и

286

Кричитъ мужъ лежачи женъ,
Я снесъ яйцо. — «Никакъ ты видѣлъ то во снѣ;
Такія чудеса на свѣтѣ не бывали.» —
Я снесъ яйцо, ахъ жонушка моя!

Ужъ я
Не мужъ твой, курица твоя.
Не молви этого съ сосѣдкой;

Ты знаешь, назовутъ меня еще насѣдкой. —
«Противно то уму,
Чтобъ я сказала то кому!»

Однако скажетъ:
Болтливой бабѣ чортъ языка не привяжетъ.
Сказала ей,
А та сосѣдушкѣ своей.

Ложь ходитъ завсегда съ прибавкой въ мірѣ:
Яйцо, два, три, четыре,
И стало подъ вечеръ пятьсотъ яицъ.
Назавтра множество къ уроду
Сбирается народу,
И незнакомыхъ лицъ.

За чѣмъ валитъ народъ? Валитъ купить яицъ.

Это переводъ изъ Лафонтена, но слишкомъ воль-
ный. Начала, о снѣжномъ шарѣ, нѣтъ въ под-
линникѣ: тамъ дѣло идетъ не о лжи собственно,
а о болтливости женской. Этимъ нарушается един-
ство, необходимое во всякомъ художественномъ
произведении. У Лафонтена мужъ хочетъ испы-
тать скромность своей жены. У Сумарокова вы-
думываетъ онъ ложь безъ всякой причины.

Сумароковъ долгое время считался баснописцемъ
оригинальнымъ и единственнымъ. Другіе писа-
тели едва смѣли съ пимъ тягаться. Богдановичъ

287

написалъ и нѣсколько басень хорошими стихами,
напримѣръ:

Комаръ и Журавли.

Въ пути подъ небесами
Летѣли журавли.
Внизу, вблизи земли,
Своимъ путемъ летѣлъ комаръ надъ муравами.
Комаръ, комаръ летитъ,
Комаръ комаръ жужжитъ,
Какъ будто ровенъ съ нами!
Вскрпчали журавли.

Но что комаръ въ отвѣтъ жужжитъ надъ муравами?
Мой путь вблизи земли,
Вашъ путь подъ облаками;
Летаю и жужжу не для досады вамъ.
Не трогайте меня свои вы носами,
А мой комарій носъ не введенъ журавлямъ.

Этотъ слогъ уже гораздо чище, легче, пріят-
нѣе сумароковскаго; но Александръ Петровичъ
все еще оставался русскимъ Лафонтеномъ: за
непмѣніемъ гербовой, пишутъ на простой.

Въ то время, когда Державинъ громкими одами
побѣждалъ Ломоносова, когда Богдановичъ игралъ
съ купидонами, когда острился фонъ-Визинъ,
когда Херасковъ созидалъ Россіяду — русская
басня родилась подъ перомъ молодаго человѣка,
родомъ изъ Нѣмцевъ, скромнаго, тихаго, просто-
душнаго, который былъ смолода ученикомъ въ
лекарской школѣ, потомъ служилъ въ турецкихъ
походахъ, и имѣлъ случай путешествовать по
Европѣ. Это былъ Хемницеръ. Въ 1778 году

288

вышла въ свѣтъ первая книжка его басень, безъ имени автора, и не обратила на себя вниманія публики. Журналовъ тогда не было, или, по крайней мѣрѣ, они не занимались критикою. Чрезъ три года выдалъ онъ басни свои вторично, съ прибавленіемъ второй части. То же молчаніе въ публикѣ. Ученые и литераторы чтили Хемницера, хотя и не понимали его достоинства. Российская Академія приняла его въ свои члены при самомъ своемъ учрежденіи. Въ 1782 году опредѣленъ онъ былъ генеральнымъ консуломъ въ Смирну. Разлука съ отечествомъ и друзьями томила его подъ пламеннымъ небомъ Леванта: онъ зачахъ, и чрезъ полтора года умеръ, сорока лѣтъ отъ рожденія. Россія и не знала, кого въ немъ лишилась. Въ то время нужно было покровительство, и сильное покровительство, чтобъ сдѣлаться чѣмъ нибудь. Тогда были не начальники, а милостивцы, не подчиненные, а всенпжайшіе слуги. Хемницеръ и въ службѣ пе могъ оставаться, когда вышелъ въ отставку одинъ изъ его благодѣителей: какъ же можно было, безъ протекціи, добиться литературной славы? И Ломоносовъ, и Петровъ, и Сумароковъ, и фонъ-Визинъ жили не извѣстностью въ публикѣ, а милостью знатныхъ и вельможъ. Хемницеръ не умѣлъ того добиться:

> Жилъ честно, цѣлый вѣкъ трудился,
> И умеръ голъ, какъ голъ родился.

Чрезъ семнадцать лѣтъ послѣ его смерти, въ 1801 году, были изданы его басни стараніями просвѣщенныхъ любителей словесности, именно А.

289

Н. Оленина, и публика оцѣнила ихъ по достоинству,
не смотря на то, что тогда въ Русской Литерату-
рѣ существовали опасныя имъ совмѣстницы, басни
Дмитріева. — Хемницеръ началъ подражаніемъ
Лафонтену и Геллерту, и кончилъ баснями соб-
ственнаго изобрѣтенія. Въ тѣхъ и другихъ видны
его наблюдательный умъ, острота, соединенная
съ какимъ-то милымъ простодушіемъ, и наконецъ
разсказъ народный, совершенно русскій, понят-
ный у насъ всякому уму, доступный всякому слу-
ху. Стихи его легки и довольно гладки, но еди-
нообразны и нѣсколько вялы оттого, что почти
всѣ риөмы состоятъ изъ глаголовъ, но этотъ не-
достатокъ исчезаетъ при великихъ его достоин-
ствахъ. Хемницеръ занимаетъ почетное мѣсто въ
кругу русскихъ баснописцевъ: для Крылова онъ
посторонился, но не вышелъ изъ ряду. Вотъ, на-
примѣръ, басня, изъ которой точно, по русской
поговоркѣ, слова не выкинешь:

Лѣнивые и ретивые кони.

Въ однихъ повозкахъ шли ретивые Кони,
Въ другихъ лѣнивые. Пришедъ къ горѣ, они,
Лѣнивые, ни съ мѣста — стали!
А вѣдь въ дорогѣ не стоять!
«Ну! ну!» и погонять.

Ни съ мѣста! — Способа другаго не сыскали,
Какъ изъ возовъ Коней лѣнивыхъ выпрягать,
А нелѣнивыхъ впрячь. Впрягли Коней ретивыхъ,
Чтобъ вывезть на гору повозки за лѣнивыхъ:
Лишь только что одну взвезутъ,
Въ другую ихъ перепрягутъ.

II

19

290

Когда-жъ кормить обозъ остановили,
Всѣхъ на одну траву, на тотъ же лугъ пустили.

Случившися я тутъ,
Подумалъ: Вотъ житье какое!
Ретивому коню всегда работы: вдвое,
А тотъ же кормъ даютъ!

Прочитаемъ другую, которая не старѣется, а
только ежегодно перемѣняетъ листья.

## Метафизикъ.

Отецъ одинъ слыхалъ,
Что за море дѣтей учиться посылаютъ,
И что того, кто за моремъ бывалъ,
Отъ небывалаго и съ вида отличаютъ.
Такъ чтобъ отъ прочихъ не отстать,
Отецъ немедленно рѣшился
Дѣтину за море послать,
Чтобъ доброму онъ тамъ понаучился.
Но сынъ глупѣе воротился:
Попался на руки онъ школьнымъ тѣмъ вралямъ,
Которые съ ума не разъ людей сводили,
Неистолкуемымъ давая толкъ вещамъ;
И малаго не научили,
А навѣкъ дуракомъ пустили.

Бывало съ глупости онъ попросту болталъ;
Теперь все свысока безъ толку толковалъ.
Бывало глупые его не понимали,
А нынѣ разумѣть и умные не стали.

Домъ, городъ и весь свѣтъ враньемъ его скучалъ. —
Въ метафизическомъ бѣснуясь размышленьѣ,

О заданномъ одномъ старинномъ предложеньѣ:

«Сыскать начало всѣхъ началъ,» —
Когда за облака онъ думой возноспѣся,

291

Дорогой шедши — оступился,
И въ ровъ попалъ.
Отецъ, который съ нимъ случился,
Скорѣе бросился веревку принести —
Премудрость изо рва на свѣтъ произвести.
А умный между тѣмъ дѣтина,
Въ той ямѣ сидя, разсуждалъ:
«Какая быть тому могла причина,
Что оступился я и въ этотъ ровъ попалъ?
Причина, кажется, тому землетрясененье;
А въ яму скорое стремленье —
Центральное влечение,
Воздушное давленье....»
Отецъ съ веревкой прибѣжалъ.
«Вотъ, говорить: тебя веревка! ухватися.
Я потащу тебя, держися!» —
«Нѣтъ, погоди тащить: скажи мнѣ напередъ,
Понесъ студентъ обычный бредъ:
Веревка вещь какая?» —
Отецъ его былъ не ученъ,
Но разсудителенъ, уменъ;
Вопросъ ученый оставляя,
«Веревка вещь, ему отвѣтствовалъ: такая,
Чтобъ ею вытащить, кто въ яму попадетъ.» —
«На это бъ выдумать орудіе другое!
Ученый все свое несетъ:
А это что такое...
Веревка! — вервіе простое!» —
«До время надобно! отецъ ему на то:
А это хоть не ново,
Да благо ужъ готово.» —
«Да время что?» —
«А время вещь такая,

292

Которую съ глупцомъ не стану я терять.
Сиди, сказалъ отецъ: пока приюду опять!»
Что, если бы вралей и остальныхъ собрать,
И въ яму къ этому въ товарищи послать?..
Да яма надобна большая!

Вотъ одна басня, написанная имъ, вѣроятно,
въ Смирнѣ.

## Привилегія.

Когда то Левъ велѣлъ указъ публиковать,
Что звѣри могутъ всѣ впередъ, безъ опасенья,
Кто только смогъ кого, душить и обрить.
Что лучше быть могло такого позволенья
Для тѣхъ, которые дерутъ и безъ того?
Указа этого нигдѣ не толковали:
Всю силу тотчасъ понпмали.
Ужъ то-то было пиршество!
И кожу, кто лишь могъ съ кого,
Похвалѣваютъ знай указъ, да обдираютъ.
Душъ, душъ погибло тутъ!
Что и считаютъ,
Не сочтутъ!
Лисицѣ мудрено однако показалось,
Что дозволеніе такое состоялось
Звѣрямъ свободу дать
Другъ съ друга кожу драть!
Весьма сомнительнымъ Лисица находится,
И для себя самой, и для другихъ скотовъ.
«Повывѣдать бы Льва!» Лисица говорила,
И львиное его величество спросила,
Не такъ чтобъ прямо, нѣтъ! какъ спрашиваютъ львовъ,
По-лисьи, на вѣсы кладя значенье словъ,

293

Все хитростью, обиняками,
Придворно-гладкими словами:
«Не будетъ ли его величеству во вредъ,
Что хищны звѣри власть такую получили?»
Но сколько хитрости ея ни тонки былп,
Ей Левъ на то въ отвѣтъ
Ни да, ни нѣтъ.
Когда жъ, по львову расчисленью,
Указъ ужъ дѣйствіе свое довольно взялъ,
По высочайшему тогда соизволенью,
Левъ всѣмъ звѣрямъ къ себѣ явиться приказалъ.
Тутъ тѣ, которые дородствомъ отлѣчились,
Домой не воротились.
«Вотъ я чего хотѣлъ, Лисицѣ Левъ сказалъ:
«Когда указъ вамъ далъ.
Чемъ по ключкамъ мнѣ, жиръ собирая, суетиться,
Я лучше далъ ему скопиться,
Чтобъ облегчить мой трудъ.»
Хотѣла было тутъ
Лисица, въ возраженье
Сказать свое объ этомъ мнѣнье,
И изъясниться Льву о дѣйствіи худомъ;
Да вобразила то, что говоритъ со Львомъ....
И я бы за пашей отнюдь не заступился,
Зажалъ бы, какъ лисица, ротъ.
Когда бы въ Турціи родился,
Гдѣ иногда султанъ со льва примѣръ беретъ.

Чрезъ нѣсколько лѣтъ по кончинѣ Хемницера,
но задолго до распространенія его басень въ пу-
бликѣ, явился Дмитріевъ, поэтъ ума, замыслова-
тости, остроты, свѣтскости, изящный, правиль-
ный, пріятный. Его басни, печатавшіяся въ Мо-

294

сковскомъ Журналѣ, и изданныя имъ потомъ осо-
бо, въ книжкѣ, подъ заглавіемъ: И мои бездѣлки,
возбудили общее къ нему вниманіе, приняты бы-
ли съ удовольствіемъ и признательностію. Онѣ
не оригинальныя, и почти всѣ переведены изъ Ла-
фонтена и Флоріана, но какъ переведены! Самымъ
чистымъ, пріятнымъ, прелестнымъ слогомъ. Онѣ
сдѣлались любимымъ чтеніемъ нашей публики, и
были единственными, доколѣ не явилась наша
національная русская басня, національная и по
разсказу и по вымыслу. Достойно замѣчанія, что
у другихъ баснописцевъ достоинство басни заклю-
чается, между прочимъ, въ ея краткости. У Дми-
тріева иное: лучшія его басни тѣ, которые длин-
нѣе прочихъ (Воспитаніе Льва, Два Голубя, Жа-
воронокъ и Земледѣлецъ), въ которыхъ болѣе кар-
тинъ и отступленій.

Возьмемъ въ примѣръ одну изъ короткихъ, слѣд-
ственно не лучшихъ, но прекрасную по легкости
и естественности діалога.

Пчела и Муха.

«Здорово, душенька! влетя въ окно Пчела,
Такъ Мухъ говорила:
Сказать ли вѣсточку? какой я сотъ слѣпила!
Мой медъ прозрачнѣе стекла,
И какъ душистъ, какъ сладокъ, вкусенъ!»

Повѣрю, Муха еї отвѣтствуетъ: вашъ родъ
Природно въ томъ искусенъ;

А я хотѣла бъ знать, каковъ то будетъ плодъ,
Продлятся ли жары? — «Да! что — то будетъ съ ме-

домъ?» —

295

Ахъ! этотъ медъ, да медъ, твоимъ всегдашнимъ брё-
домъ!

«Да для того что медъ...» — Опять? нѣтъ силъ терпѣть,
Какое малодушье !

Я право, получу отъ словъ твоихъ удушье. —
«Удушье? ничего? съѣсть меду, да вспотѣть
И все пройдетъ; мой медъ...» — Чтобы быть тебя
безъ жала!

Съ досадой Муха ей сказала:
Сокройся въ улій свой, вралиха, иль молчи!
О эгоисты-риемачи!

Примѣръ Андрієва, необычайный успѣхъ его
басень, мнимая ихъ простота и легкость породили
множество ему подражателей и соперниковъ; ны-
нѣ они всѣ потонули въ рѣкѣ забвенія, и едва
ли еще кому памятны. Остались въ публикѣ и
дожили до шестаго изданія басни и сказки Измай-
лова. Нѣкоторыя изъ нихъ, особенно переведен-
ныя съ французскаго, достойны вниманія лег-
костью и простотою разсказа, но не всегда могутъ
хвалиться чистотою и нѣжностью вкуса. Возьмемъ
примѣръ:

Собака на сѣнь.
Собака на сѣнѣ лежить
И къ сѣну не пускаетъ,
Отъ злости вся дрожитъ
И лаетъ:
Не дамъ, не дамъ,
Не дамъ я вамъ, ворамъ.
Не дамъ не дамъ!
Къ Собакѣ злой, проклятой
Ни добрый Конь, ни Волъ рогатой,

296

Не только что смиренная Овца,
Не смѣютъ подойти рвануть клочокъ сѣнца,
А между тѣмъ Козелъ смердящій, бородатый,
Съ надмѣнной важностью стоитъ,
Съ двумя Козами
Передъ ея глазами,
Блеютъ, кряхтатъ
И сѣно взапуски ъдятъ.
Да что жъ Собака-то? Ужли она не видитъ!
Нѣтъ, видитъ, но Козла съ Козами не обидитъ;
Они хоть сѣно и ъдятъ,
Да говорятъ:
Вотъ песъ, какого не бывало!
Какъ много лаетъ! какъ спитъ мало!
Собакамъ всѣмъ честь и краса!
Ахъ! надобно ему дать золотой ошейникъ!»
Нѣтъ, это песъ мошенникъ!
Дубиной бы такого пса
Или каменьемъ для примѣра,
Какъ шельму лицемѣра.
А объ Козла, объ Козъ
Не худо бъ изломать пука три добрыхъ лозъ.

Нѣкоторыя выраженія этой басни, не приня-
тыя хорошимъ вкусомъ и тономъ, не считались
у автора визкими и неумѣстными. Онъ по-лагалъ,
что въ нихъ заключается естественность и обли-
зость къ природѣ. Вообще этотъ писатель пред-
ставляетъ собою достойный вниманія примѣръ то-
го, что очень часто сочинитель вовсе не походитъ
на свои сочиненія. Онъ былъ человекъ самыхъ
честныхъ и благородныхъ правилъ, добрый семья-
винъ, кроткій, благонравный, добродушный, —

297

а находилъ удовольствіе въ изображеніи картинъ самыхъ низкихъ, даже отвратительныхъ. Вездѣ у него мошенники, пьяницы, будочники, драки, сцены кабацкія, а онъ, я думаю, и бывши вице- губернаторомъ, въ питейный домъ не заглядывалъ. Но если бъ изъ этихъ тенирсовскихъ картинъ можно было составить особый родъ низко-коми- ческій, его карикатуры особъ пятнадцатаго класса заняли бы въ немъ первое мѣсто. Не позволите ли, сударыни, прочесть одинъ изъ этихъ разска- зовъ?

Пьяница.

Пьянюшкинъ, отставной квартальный,
Совѣтникъ титулярный,
Исправно насандаливъ носъ,
Въ худой шинелишкѣ, зимой, въ большой морозъ
По улицѣ шелъ утромъ и шатался.
Навстрѣчу кумъ ему, маіоръ Петровъ, попался.
«Мое почтеніе!» — А! здравствуй, Емельянъ
Архиповичъ! да ты, братъ, видно
Уже позавтракалъ! Ну, какъ тебя не стыдно!
Еще объдень нѣтъ, а ты какъ стелька пьянъ!
«Ахъ! виноватъ, мої благодѣтель!
Вѣдь съ горя, мой отецъ!» — Такъ съ горя то и пить? —
«Да какъ же быть!
Вотъ Богъ вамъ, Алексей Ивановичъ, свидѣтель:
Тѣсть нечего; всѣ дѣти боспкомъ;
Жену оставилъ я съ однимъ лишь пятакомъ.
Гдѣ взять? давно уже безъ мѣста я, несчастный.
Сгубилъ мнѣ разбойникъ приставъ частный!
Я до отставки не пивалъ:
Спросите, скажетъ весь кварталъ.

298

Теперь же съ горя какъ напьюся,
То будто бы развеселюся.»
Не пей, такъ я тебя охотно помогу.
«Въ ротъ не возьму, ей Богу, не солгу;
Господь порукою!..» — Ну, полно, не божися,
Вотъ крестникамъ снеси полсотенки рублей. —
«Отецъ!... дай ручку!» — Ну, поли домой, проспися,
Да чуръ смотри впередъ не пей. —
Летитъ Пьянюшкинъ нашъ, отколь взялися ноги,
И чуть чуть не упалъ разъ пять среди дороги!
Летитъ... домой? — О нътъ! — Неужели въ кабакъ?
Да, какъ бы вамъ не такъ!
Въ трактиръ, а не въ кабакъ зашелъ, чтобы промѣна
Съ бумажки бъленькой напрасно не платить;
Спросилъ ветчинки тамъ и хрѣна
Немножко такъ перехватить,
Да рюмку водочки, потомъ бутылку пива,
А послѣ пуншику стаканъ,
Другой... и наконецъ, о диво!
Пьянюшкинъ напился уже мертвецки пьянъ.
Къ несчастію, еще въ трактирѣ онъ полрался,
А съ къмъ, за что, и самъ того не зналъ,
На лѣсницѣ споткнулся и упалъ,
И весь, какъ чортъ, въ грязи, въ крови перемарался.
Вотъ вечеромъ его по улицѣ ведутъ
Два вопна осанки важной,
Съ сѣкрамягкъ, въ бронѣ сермяжной.
Толпа кругомъ. И кумъ, гдѣ ни возьмися, тутъ.
Увидѣлъ, взумился,
Пожалъ плечами и спросилъ:
Что? върно съ горя ты, бѣднякъ, опять напился? —
«За здравіе твое отъ радости я пилъ!»

→·←

299

У пьяницы всегда есть радость или горе,
Всегда есть случай пьянымъ быть;
Закается лишь только пить,
Да и напьется вскорѣ.
Однако надобно, чтобъ больше пилъ народъ:
Хоть людямъ вредъ, за то откупщикамъ доходъ,
Теперь, чтобъ показать вамъ умѣнье добраго
Измайлова писать и для дамъ, приведу, одну его
притчу, скромную и благонравную.

Длъвушка и Чижъ.

«Что за житье! терпѣнья, право, нѣтъ!»
(Такъ Лиза, дѣвушка четырнадцати лѣтъ,
Сама съ собою говорила)

«Все хочетъ маменька, чтобъ я училась, шила;
Не дастъ почти и погулять.
Едва ль три раза въ годъ бываю я на балѣ,
А то вертись себѣ безъ кавалера въ залѣ.
Куда какъ весело одной вальсировать!»
Тутъ Лиза тяжело вздохнула,
Отерла слезку и взглянула
Нечаянно на верхъ окна,
И что жъ увидѣла она?

Любимый чижъ ея, въ рѣшетчатой темницѣ,
Конечно вспомнивъ про лѣсокъ,
Сидѣлъ на жердочекъ, повѣсивши носокъ.
«Ахъ вольность дорога и птицѣ!»
Сказала Лизанька: «я по себѣ скажу.
О бѣдный Пипинька! ужъ болѣ
Тебя не удержу;
Ступай, лети, мой другъ, и веселись на вольѣ.»
Съ симъ словомъ отперла она у клѣтки дверь
Встряхнулся Пипинька, летитъ въ окно, кружится,

300

На крышку ближнюю садится,
Запълъ... «Какъ счастливъ онъ теперь!»
Мечтаетъ Лизанька, и видитъ изъ окошка,
Что къ Пппнькѣ подкралась кошка,
Прыгнула на него, и при ея глазахъ
Бѣдняжку растерзала.

Въ раскаяньѣ, въ слезахъ,
Вотъ Лиза что сказала:
»Какъ смѣла я на маменьку роптать!
Теперь я вижу очень ясно,
Что волю тѣмъ имѣть опасно,
Кто слабъ и самъ себя не можетъ охранять.»

За тридцать лѣтъ съ небольшимъ явился у насъ
баснописецъ, какого, можетъ быть за исключе-
ніемъ Лафонтена, нѣтъ ни у одного народа —
это Крыловъ. Онъ затмилъ собою всѣхъ своихъ
предшественниковъ и сверстниковъ, и донынѣ не
имѣлъ даже счастливыхъ подражателей. Началъ
онъ писать басни уже въ зрѣломъ возрастѣ, но,
какъ человекъ съ истиннымъ дарованіемъ, не до-
вѣряя своимъ силамъ, сообщилъ свои опыты Ами-
тріеву съ просьбою дать о ппхъ свое мнѣніе. Ами-
тріевъ похвалилъ басни, и отдалъ для напечата-
нія въ одинъ московскій журналъ. Издатель по-
мѣстилъ ихъ съ отмѣткою, что басни эти полу-
чены отъ И. П. Андрієва. Публика отличила
ихъ въ толпѣ многихъ другихъ басень того вре-
мени, и Крыловъ пошелъ далѣе: стаłъ печатать
ихъ въ петербургскихъ журналахъ (сначала въ
Драматическомъ Вѣстникѣ, издававшемся въ 1808

301

году), сталъ читать въ Бесѣдѣ Любителей Русскаго Слова, и въ короткое время сдѣлался любимцемъ всей русской публики. Онъ началъ, какъ и всѣ прочіе, подражаніемъ иностранцамъ, и кончилъ оригинальными твореніями, которые прославили не только его самого, по и отечество. Басни его переведены на фраццузскій языкъ первыми литераторами нашего времени, напечатаны въ Парижѣ великолѣпнымъ изданіемъ съ русскимъ полдлинникомъ. Но иностранцы не могутъ ни перевести, ни даже почувствовать красотъ его: онъ неподѣльно русскія и смысломъ и выраженіемъ, и въ этомъ заключается главнѣйшее достоинство Крылова: онъ постигъ духъ Русскаго Народа, сгибъ его ума, складъ его рѣчи, сдѣлался понятенъ и вельможъ и крестьянину, и знатной барынъ и подьячему. У Дмитріева мы восхищаемся живописью, у Крылова прелышаемся разсказомъ. Первый долженъ быть подробнѣе; послѣдній не можетъ быть короче. Первый искусно переводить на свой холстъ изящную картину; послѣдній уголькомъ на стѣнкѣ чертитъ фигуры, по которымъ Рафаэль узнаетъ Микель-Анджела. Позже всѣхъ оцѣнили его записные литераторы. Мы помнимъ злыя на него критики нѣкоторыхъ журналовъ, порожденныя тѣмъ, что одинъ журналистъ вообразилъ, будто Крыловъ представилъ его въ свиньѣ, роющейся на заднемъ дворѣ; помнимъ стихотворение, въ которомъ очень остроумно замѣчено было, что въ литературѣ три великіе баснописца и всѣ три Иваны: Иванъ Лафонтенъ, Иванъ Хемницеръ

302

и Иванъ Дмитріевъ. А четвертаго Ивана, Ивана
Крылова, и не видали: онъ показался имъ пятою
спицею.

Ну, братецъ, виноватъ,
Слона-то я и не примѣтилъ!

Русская публика въ этомъ случаѣ показала свое
здравомысліе, вкусъ и безпристрастіе: она поста-
вила Крылова, при жизни его, на припадлежа-
щее ему мѣсто. Вотъ экземпляръ изъ тридцать-
третьей тысячи напечатанныхъ его басень. Имѣю
ли надобность прибавлять къ тому, что первымъ
въ признаніи его заслугъ былъ Тотъ, Кто у насъ
первый во всемъ!

Приступая къ выбору примѣровъ изъ Крылова,
нахожусь въ большомъ затрудненіи, не знаю чтб
прочесть изъ него. Все хорошо, прекрасно, ори-
гинально, и все известно, все затвержено, въ пу-
бликѣ. Кто не знаетъ, не повторяетъ его афори-
смовъ:

Хотя услуга намъ при нуждѣ дорога,
Но за нее не всякъ умѣетъ взяться.
Не дай Богъ съ дуракомъ связаться:
Услужливый дуракъ опаснѣе врага.

По мнѣ такъ лучше пей,
Да дѣло разумѣй.

А ларчикъ просто отворялся.

Я слышалъ — правда ль, будто встарь
Судей такихъ видали.

303

Которые весьма умны бывали,
Пока у нихъ былъ умный секретарь.

А вы, друзья, какъ ни садитесь,
Все въ музыканты не годитесь.

Все кажется въ другомъ ошибкой намъ,
А примешься за дѣло самъ,
Такъ напроказишь вдвое хуже.

Про нынѣшнихъ друзей льзя молвить не грѣша,
Что въ дружбѣ всѣ они едва ль не одинаки.
Послушать, кажется, одна у нихъ душа,
А только кинь имъ кость, такъ что твои собаки!

Въ комъ есть и совѣсть и законъ,
Тотъ не украдетъ, не обманетъ,
Въ какой бы нуждѣ ни былъ онъ.
А вору дай хоть милліонъ,
Онъ воровать не перестанетъ.

Одни поддѣльные цвѣты
Дождя боятся.

Ай моська, знать она сильна,
Что лаетъ на слона!

А философъ
Безъ огурцовъ.

Про взятки Климычу читающъ,
А онъ украдкою киваетъ на Петра.

304

Неправъ и тотъ,
Кто поручилъ ослу стеречь свой огородъ.

->...->

Но можемъ ли разстаться съ Крыловымъ, не прочитавъ двухъ, трехъ его басень?

Мѣшокъ.

Въ прихожей на полу,
Въ углу
Пустой Мѣшокъ валялся.
У самыхъ низкихъ слугъ
Онъ на обтирку ногъ нерѣдко помыкался;
Какъ вдругъ
Мѣшокъ нашъ въ честь попался,
И весь червонцамъ набить,
Въ окованномъ ларцѣ въ сохранности лежитъ.
Хозяинъ самъ его лѣнетъ,
И бережетъ Мѣшокъ онъ такъ,
Что на него никакъ
Ни впередъ не пахнетъ, ни муха сѣсть не смѣетъ;
А сверхъ того съ Мѣшкомъ
Весь городъ сталъ знакомъ.
Прілатель ли къ хозяину приходить,
Охотно о мѣшкѣ рѣчѣ ласково заводить;
А ежели мѣшокъ открытъ,
То всякою на него умильно такъ глядить;
Когда же кто къ нему подсядетъ,
То върно ужъ его потреплетъ пѣль погладить.
Увидя, что у всѣхъ онъ сталъ въ такой чести,
Мѣшокъ завелѣчался,
Заумѣчалъ, зазнался,

305

Мѣшокъ заговорилъ, и началъ вздоръ нести.

О всемъ и рядитъ онъ и судитъ:

И то не такъ,

И тотъ дуракъ,

И изъ того то худо будетъ.

Всѣ только слушаютъ его, разпнувъ ротъ;

Хоть онъ такую дичь несетъ,

Что уши вянутъ:

Но у людей, къ несчастью, тотъ порокъ,

Что имъ съ червонцами Мѣшокъ

Что ни скажи, всѣму дивиться станутъ.

Но долго лѣ былъ Мѣшокъ въ чести и слылъ съ умомъ,

И долго ли его ласкали?

Пока всѣ изъ него червонцы потаскали,

А тамъ онъ выброшенъ, и слуху нѣтъ о пемъ.

Мы басней никого обидѣть не хотѣли,

Но сколько есть такихъ мѣшковъ

Между откупщиковъ,

Которы нѣкогда въ подносчикахъ сидѣли,

Иль между игроковъ,

Которы у себя за рѣдкость рубль видали,

А нынѣ пополамъ съ грѣхомъ богаты стали;

Съ которыми теперь и графы и князья

Друзья;

Которые теперь съ вельможей,

У коего они не смѣли състь въ прихожей,

Играютъ запросто въ бостонъ?

Велико дѣло — милліонъ!

Однако же, друзья, вы столько не гордитесь.

Сказать ли правду вамъ тишкомъ?

Не дай Богъ, если разоритесь:

И съ вами точно такъ поступятъ какъ съ мѣшкомъ.

II

20

306

Тѣнь и Человѣкъ.

Шалунъ какой-то тѣнь свою хотѣлъ поймать:

Онъ къ ней, она впередъ; онъ шагу прибавляетъ,

Она туда жъ; онъ наконецъ бѣжать;

Но чѣмъ онъ прытче, тѣмъ и тѣнь скорѣй бѣжала,

Все не даваясь, будто кладъ.

Вотъ мой чудакъ пустился вдругъ назадъ;

Оглянется, а тѣнь за нимъ ужъ гнаться стала.

Красавцы! видалъ я много разъ —

Вы думаете что? Нѣтъ, право, не про васъ,

А что бываетъ то жъ съ форгуною у насъ:

Иной лишь трудъ и время губить,

Стараясь настичь ее изъ силы всей;

Другой, какъ кажется, бѣжить совсемъ отъ ней:

Такъ нѣтъ, за тѣмъ она сама гоняться любить.

Бритвы.

Съ знакомцемъ съѣхавшись однажды я въ дорогѣ

Съ нимъ вмѣстѣ на одномъ ночлегѣ ночевалъ.

Поутру, чуть лишь я глаза пролралъ,

И что же узнаю? Пріятель мой въ тревогѣ;

Вчера заспуши мы межъ шутокъ, безъ заботъ;

Теперь я слушаю — пріятель сталъ не тотъ:

То вскрикнетъ онъ, то охнетъ, то вздохнетъ.

«Что сдѣлалась съ тобой, мой милый?... Я надѣюсь,
Не боленъ ты.» — Охъ! ничего: я брѣюсь. —

«Какъ! только?» Тутъ я всталъ; гляжу: проказникъ

мой

У зеркала сквозь слезъ такъ кисло морщитъ рожу,

Какъ будто бы съ него содрать сбирались кожу.

Узпавши наконецъ вину бѣды такой,

307

«Что диво!» я сказалъ: «ты самъ себя тиранишь!
Пожалуй посмотри,
Вѣдь у тебя ве Бритвы — косари,
Не бриться, мучиться ты только съ ними станешь.»
Охъ, братецъ, признаюсь,
Что Бритвы очень тупы!
Какъ этого не знать? Вѣдь мы не такъ ужъ глупы;
Да острыми то я порѣзаться боюсь. —
«А я, мой другъ, тебя увѣрить смѣю,
Что Бритвою тупой изрѣжешься скорѣй,
А острою обрѣешься вѣрнѣй:
Умѣй владѣть лишь ею.»
Вамъ пояснить разсказъ мой я готовъ:
Не такъ ли многіе, хоть стыдно имъ признаться,
Съ умомъ людей боятся,
И терпятъ при себѣ охотнѣй дураковъ?

## Прихожанинъ.

Есть люди: будь лишь имъ пріятель,
То первый ты у нпхъ и геній и писатель.
За то уже другой,
Какъ хочешь сладко пой,
Не только, чтобъ отъ нихъ похвалъ себѣ дождаться,
Въ немъ красоты они и чувствовать боятся.
Хоть, можетъ быть, я тѣмъ немного досажу,
Но вмѣсто басни, быль на это имъ скажу.
Во храмѣ йроповѣдникъ
(Онъ въ краснорѣчіи Платона былъ наслѣдникъ)
Прихожанъ поучалъ на добрыя дѣла.
Рѣчь сладкая, какъ медъ, изъ устъ его текла.
Въ ней правда чистая, казалось безъ искусства,
Какъ цѣпью золотой,

308

Возъемля къ небесамъ всѣ помыслы и чувства,
Сей обличала міръ, исполненный тщетой.

Душъ пастырь кончилъ поученье:

Но всякъ ему еще выпмалъ, и, до небесъ
Восхищенный, въ сердечномъ умиленьѣ
Не чувствовалъ своихъ текущихъ слезъ.

Когда жъ изъ божьяго міряне вышли дому,
«Какой пріятный даръ!»

Изъ слушателей тутъ сказалъ одинъ другому.

«Какая сладость, жаръ!

Какъ сильно онъ влечетъ къ добру сердца народа!

А у тебя, сосѣдъ, знать черствая природа,
Что на тебя слезинки не видать?

Иль ты не выпмалъ?» — Ну, какъ не понимать!

Да плакать мнѣ какая стать:

Вѣдь я не здѣшняго прихода.

А мы всѣ его прихода. Онъ у насъ не приходскій попъ, а патріархъ, глава, честь и слава нашей Словесности. За два года предъ симъ Русская Литература отпраздновала единственный доселъ у насъ пятидесятитній юбилей великаго писателя. Судьба, строгая къ другимъ, справедлива и милостива къ умному толкователю ея величній. Крыловъ наслаждается свѣжею, здоровою, умною старостью. Росс я ждетъ отъ него новыхъ присказокъ и прибаутокъ, и при каждой восклицаетъ единогласно: многія лѣта Ивану Андреевичу!

ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ЧТЕНІЕ.

(22-го Марта.)

I.

Вь предъидущемъ Чтеніи говорили мы о соче-
таніи предложеній грамматическихъ: теперь раз-
смотримъ связь ихъ, какъ отдѣльныхъ выраженій
мысли, т. е. въ отношеніи логическомъ.

Въ этомъ отношеніи предложенія бываютъ не-
 dependences and connections. Независимое логическое
предложеніе выражаетъ мысль самостоятельную,
не служащую къ объясненію или дополненію дру-
гой мысли. Зависимое логическое предложеніе за-
ключаетъ въ себѣ мысль относительную, служащую
къ дополненію или объясненію мысли, содержа-
щейся въ предложеніи независимомъ. Напримѣръ:
> Аптомъ бываетъ тепло, есть предложеніе независи-
мое. Въ сложномъ же предложеніи: Аптомъ бы-

310

ваетъ тепло, когда не дуетъ съверный вътеръ, второе (когда не дуетъ съверный вътеръ) есть зависимое, потому что имъ опредѣляется, ограничивается первое.

Логическія предложенія являются въ различныхъ видахъ. Они суть: независимыя: соединительныя просто, при которыхъ не выражено посторонняго свойства сего соединенія: Иванъ ходитъ пѣшкомъ, Петръ пѣздитъ въ саняхъ. Соединительныя съ присовокупленіемъ посторонняго значенія: Не только люди, по и животныя подвергаются чумной заразъ. Сначала шелъ дождь, потомъ загремѣлъ громъ, а наконецъ стихло. Противительныя: Ты здоровъ, а онъ боленъ. Ученіе горько, но плоды его сладки. — Зависимыя предложенія являются еще въ большемъ тислѣ видовъ: Опредѣляя подлежашее: книга, содержащая въ себѣ полегныя истины, достойна вниманія. Исчисляя части: Животныя, какъ-то лошади, волы, овцы, созданы на пользу человѣка. Сравнивая: Франція не такъ богата, какъ Англія. Чѣмъ длиннѣе лѣто, тѣмъ короче осень. Означая обстоятельства времени и мѣста: Отдай ему дѣньги, когда съ нимъ увидишься. Не забуду тебя, гдѣ бы я ни былъ. Выражая отношеніе причины къ дѣйствію: На дворѣ холодно, оттого что дуетъ съверный вътеръ. Рѣка стала, сплѣдственно холодно. Онъ купилъ домъ для того, чтобы жить въ немъ. Условіе: Если хочешь, я возьму тебя съ собою. Если бъ ты хотѣлъ, я взялъ бы тебя съ собою. Уступленіе: Хотя ты молодъ, но я тебя послушалось.

311

Взаимныя отношенія между предложеніями вы-
ражаются или союзами, или подчиненіемъ зависи-
мыхъ независимымъ грамматическими средствами,
о которыхъ мы упоминали. Слишкомъ утомительно
было бы исчислять всѣ союзы и всѣ случаи, въ
которыхъ они употребляются. Ограничимся нѣко-
торыми замѣчаніями.

У насъ пишутъ: Не только люди, но животныя
чувствуютъ и выражаютъ благодарность. Должно
говорить: «но и животныя.» Но означаетъ против-
воположность; напримѣръ: Животныя чувствуютъ
благодарность, но не всегда умнѣютъ ее выразить.

Послѣ предъидущаго союза не, лучше употреб-
лять а, а не но. Напримѣръ: «Не красота, а добро-
дѣтель составляетъ славу человѣка.» Нельзя ска-
зать: но добродѣтель. Но выражаетъ противорѣ-
чіе, которымъ предъидущій членъ не исключается,
а только ограничивается; напримѣръ: Онъ сына
любитъ, но не балуетъ. Если же скажемъ: Онъ
сына не любитъ, но балуетъ, выйдетъ не то: тутъ
должно сказать: а балуетъ.

Однако означаетъ еще менѣе противоположности,
болѣе уступчивости нежели но; за нимъ слѣдуетъ
не противорѣчіе предъидущему, а нѣчто несход-
ное: Хотя вы на меня сердитесь, однако я по-
толкую съ вами.

Однако же и и однако усиливаютъ противо-
положность: Онъ былъ очень боленъ, однако же не
умеръ. Онъ былъ всячески тѣснимъ и обижаемъ, и
однако не жаловался. — Но не сливается съ однако.
У насъ пишутъ: Ты меня обидѣлъ; но я тебя

312

однако не преслѣдую. Это не правильно: или но
или однако, что нибудь одно.

Какъ должно писать распредѣлительный союзъ:
въ заключеніе или въ заключеніи? Между сими
двумя выраженіями такая же разница, какъ между
наконецъ и на концѣ. Въ заключеніи означаетъ мѣ-
сто: Въ заключеніи о моемъ дѣлѣ ты ошибся. Въ
заключеніе есть союзъ, означающій именно по-
слѣднее, окончательное изъ нѣсколькихъ дѣйствій:
«Въ заключеніе урока онъ повторилъ сказанное
прежде.»

У насъ смѣшиваютъ союзы когда и если, упо-
требляя послѣ каждаго изъ нихъ союзъ то. Когда,
относится болѣе къ времени; если, означаетъ
условіе. Союзу когда соотвѣтствуетъ тогда, а не
то. Когда ты выучишься, тогда тебя выпустятъ
изъ училища. Впрочемъ можно послѣ когда, употреблять и то.

Союзы винословные, или прпчинные, суть у насъ:
поелику, потому что, ибо. Ибо предшествуетъ
истинѣ нравственной и.п. умозрительной, доказы-
вая предъидущее предложеніе во всемъ его объемѣ.
Петръ Первый безсмертень, ибо великіе люди не
умираютъ въ Исторіи. Это мнѣніе было тогда въ
модѣ, ибо и на мнѣнія есть мода. Нельзя сказать:
«Этотъ человѣкъ не являлся, ибо онъ боленъ."
Должно сказать: «Этотъ человѣкъ не являлся, по-
тому что онъ боленъ.» Слово поелику употреб-
ляется нынѣ только въ приказномъ слогѣ. По-
неже и тамъ уже ответшало.

313

Какая разница между союзами: слѣдственно и
и такъ? Слѣдственно означаетъ непосредственное
происхожденіе послѣдующаго изъ предъидущаго,
дѣйствіл отъ причины: «Ты человѣкъ, слѣдственно смертенъ.» И такъ выражаетъ послѣдованіе не
непосредственное, иногда послѣдованіе за дѣйствіемъ, невыраженнымъ словами. По этому оно
можетъ находиться и въ самомъ началѣ рѣчи,
произносимой за какимъ нибудь дѣйствіемъ: И
такъ сподобилъ насъ Господь узрѣть Царя нашего
вѣнчанна и превознесенна.

Чтобы и дабы имѣютъ равное значеніе; только
послѣднее с.люво не употребительно въ изустной
рѣчи. На письмѣ употребляется оно для избѣжанія
повторенія слова что.

Союзы слишкомъ, чтобъ, не могутъ быть упо-
треблены въ хорошемъ, правильномъ слогѣ. На-
примѣръ: Онъ слишкомъ благоразуменъ, чтобъ со-
гласиться на ваше предложеніе. Эго оборотъ фран-
цузскій: Il est trop prudent pour accepter votre
proposition. По-русски можно выразить это такъ:
Онъ такъ благоразуменъ, что не согласится на ваше
предложеніе.

Сдѣляемъ общее заключеніе объ употребленіи
союзовъ. Эта часть рѣчи ветшаетъ и выходитъ
изъ употребленія скорѣе всякихъ другихъ словъ.
Во всѣхъ извѣстныхъ намъ языкахъ встрѣчаются
союзы, вышедшіе изъ употребленія, или попа-
дающіеся только въ слогѣ дѣловомъ и приказномъ,
придерживающемся принятыхъ формъ. Это видимъ
мы и у насъ. Понеже, поелику, дабы обветшали

314

и вышли въ отставку. Нѣкоторые писатели хотѣли изгнать и ибо, но смыслъ и чувство русское требуютъ его помощи. Союзы необходимы тамъ, гдѣ рѣчь состоитъ изъ длинныхъ, размѣренныхъ периодовъ, заключающіхъ въ себѣ нѣсколько отдѣльныхъ разнородныхъ частей; напримѣръ: Великіе люди и великіе народы подвержены ударамъ рока, но и въ самомъ несчастіи являютъ свое величіе: такъ Россія, терзаемая лютымъ врагомъ, гибла со славою: цѣлые города предпочитали върное истребленіе стыду рабства. При соединеніи же небольшихъ предложеній, очень можно, иногда и должно, опускать союзы: Если согласишься, то скажи. Зачѣмъ тутъ то? Если согласишься, скажи, и довольно. Также не нужно употреблять союзовъ винословныхъ, потому, а потому, тамъ, гдѣ связь предложеній явствуетъ изъ самаго содержанія ихъ: Ты не правъ, а потому не долженъ спорить. Не лучше ли: ты не правъ, и не долженъ спорить. Еще примѣры исключенія союзовъ: Римляне любили зрѣлніща кровавыя, (а) Греки восхищаллись изящными. Россія успокоилась въ правленіе Михаила, (ибо) и внѣшніе и внутренніе враги ея были усмирены.

Когда слѣдуетъ употреблять главныя, п когда придаточныя предложенія? Главное предложеніе должно заключать въ себѣ независимую мысль; придаточнымъ же выражается обстоятельство, условіе, мысли второстепенные, дополнительныя. — Исчислимъ главнѣйшія ошибки противъ сего пра- вила.

315

1. Главная мысль не должна выражаться предложеніем придаточнымъ; напримѣръ: Онъ получилъ извѣстіе о кончинѣ своего брата, которое его ввергло въ жестокую бользнь. Нѣтъ! должно сказать: Онъ получилъ извѣстіе о кончинѣ своего брата, и впалъ оттого въ жестокую бользнь. Или: Получивъ извѣстіе о кончинѣ своего брата, онъ впалъ въ жестокую бользнь. Здѣсь главное, что онъ впалъ въ бользнь, а извѣстіе о кончинѣ брата есть только обстоятельство, причина, поводъ.

2. Второстепенная, посторонняя мысль не должна выражаться предложеніемъ главнымъ: на это есть предложенія придаточныя. Напримѣръ: Сегодня прекрасная погода, и я такой давно не видалъ. Надобно сказать: Сегодня прекрасная погода, какой я давно не видалъ. Братъ мой купилъ книги, и на другой день ихъ продалъ: это мнѣ очень непріятно. Должно сказать: Братъ мой продалъ книги, которые купилъ наканунѣ, и это мнѣ очень непріятно. Онъ отставленъ отъ службы за то, что зналъ государственную тайну, и не умѣлъ хранить ея. Должно сказать: Онъ отставленъ отъ службы за то, что не умѣлъ хранить государственную тайну, которую зналъ.

Равностепенные сочиняемыя и подчиняемыя предложенія должны находиться между собою въ соотношеніи и по важности ихъ смысла; напримѣръ, можно ли написать: У меня былъ воинъ, пріобрѣтшій уваженіе своихъ согражданъ, и находящійся въ безсрочномъ отпуску. Городъ Холмогоры из-

316

въстенъ породою тучныхъ коровъ, и елавится какъ
мъсто рожденія Ломоносова.

Если къ сложному предложенію присовокупляет-
ся еще одно, простое или сложное, то послѣднее
должно относиться къ цѣлому предъидущему, а
не къ одной его части, напримѣръ: Я написалъ
книгу, и упѣхалъ за городъ: причиною тому была
усталость. То есть тому, что я написалъ книгу?
Должно сказать: Написавъ книгу, упѣхалъ я за го-
родъ; причиною тому была усталость.

Не должно безъ мѣры подчинять многихъ пред-
ложеній другимъ, напримѣръ: Полководецъ въп-
халъ въ столицу побѣжденнаго царя, который оста-
вилъ ее наканунѣ, ища спасенія у вѣрныхъ своихъ
подданныхъ, употреблявшихъ всѣ свои силы для
его обороны, стоившей имъ много труда и крови,
которыхъ они не жалѣли въ защитѣ своего отече-
ства, любезнаго и драгоцѣннаго всякому, кто имѣетъ
душу и сердце, способныя къ высокимѣ помысламъ
и чувствованіямъ. — Здѣсь, въ концѣ рѣчи, не
помнишь уже, чѣмъ она началась. Такъ же
невсегда позволительна противная крайность, т.
е. употребленіе однихъ предложеній главныхъ:
Мы въпѣхали въ городъ. Онъ очень красивъ. Улицы
широкія. Народу много. Онъ шумитъ и волнуется.
Лучше всего наблюдать надлежащую мѣру, и пи-
сать, напримѣръ: Мы въпѣхали въ красивый городъ.
На широкихъ улицахъ шумятъ и волнуются на-
родныя то.пы.

Между совокупляемыми предложеніями должно
наблюдать соразмѣрность, чтобъ одно предложе-

317

ніе не было непомърно длиннѣе или короче другаго; напримѣръ: Мой другъ, который пользуется общимъ уваженіемъ, любовію и довпренностію всѣхъ тѣхъ, кто его знаетъ, боленъ. Человѣкъ, любящій мѣсто своего рожденія, гдѣ все напоминаетъ ему о веселыхъ дняхъ младенчества, гдѣ живутъ его единоплеменники, сходствующіе съ нимъ образомъ мыслей и нравами, гдѣ покоится драгоцѣкный прахъ его предковъ, не рѣшится на переселеніе.

Грамматическая связь предложеній ограничивается объемомъ одного сложнаго предженія, періода или точки; логическая же простирается на совокупленіе и расположеніе отдельныхъ предложеній, сложныхъ или простыхъ. Они должны быть составлены и расположены такимъ образомъ, чтобъ читатель или слушатель могъ легко обозрѣть общую между ими связь, и нечувствительно и безъ прыжковъ переходилъ отъ одного къ другому. Идущія рядомъ предженія не должны начинаться однимъ и тѣмъ же словомъ; предложенія должны быть въ рѣчи разнообразны, какъ составомъ, такъ и объемомъ своимъ: это придаетъ рѣчи живость, и облегчаетъ вниманіе и трудъ слушающаго.

Довершеніе правилъ грамматическихъ заключается въ устроеніи періода, то есть полнаго выраженія мысли во всѣхъ ея частяхъ, однимъ ли логическимъ предложеніемъ или совокупленіемъ въ одно цѣлое нѣсколькихъ независимыхъ предложеній съ принадлежащими къ нимъ подчиняемыми. Отсель Грамматика переходитъ въ область

318

теорії слога, т. е. въ собственное искусство выраженія мысли, которому правила грамматическія подчиняются, и служатъ только пособіемъ. Въ слѣдующемъ, послѣднемъ Чтеніі моемъ изложу я правила порядка, или размѣщенія словъ.

## II.

Донынѣ разсматривали мы тѣ произведенія Изящной Словесности, которыя, для выраженія своего, принимаютъ форму собственно поэтическую, т. е. которыя преимущественно пишутся стихами. Теперь окинемъ бѣглымъ взглядомъ тѣ созданія поэзіи, которыя не имѣютъ надобности въ размѣрѣ и риъ, предпочитая имъ свободную, естественную рѣчь человѣка.

Для этого слѣдуетъ намъ начать издалека. Исторія рода человѣческаго дѣлится на двѣ великія эпохи, которыхъ точка соединенія и въ то же время разообшенія, знаменуется рождествомъ и земною жизнію Спасителя. Міръ древній и міръ новый, міръ языческій и міръ христіанскій суть тѣ два великіе отдѣла, въ которыхъ родъ человѣческій является намъ съ двухъ сторонъ, принадлежащихъ одному и тому же цѣлому, но различныхъ и даже противоположныхъ между собою. Средніе Вѣки не составляютъ отдѣльнаго періода: они служатъ переходомъ отъ одного къ другому, какъ сумерки отдѣляютъ двѣ половины сутокъ, принадлежа и къ той и къ другой.

Это различіе въ образъ мыслей, вѣрованія, жизни и правовъ двухъ противоположныхъ эпохъ не

319

могло не выразиться въ произведеніяхъ изящныхъ
искусствъ, особенно словесности, самаго близкаго,
живаго выраженія народныхъ свойствъ и бытій.
Такимъ образомъ произошло раздѣленіе литерату-
ры на классическую и романтическую. Классиками
назывались въ древнемъ Римѣ граждане, принад-
лежавшіе къ первому изъ шести классовъ, на ко-
торые народъ былъ раздѣленъ Сервіемъ Тулліемъ.
По возрожденіи наукъ на Западѣ, стали называть
классическими писателей греческихъ и римскихъ
вообіце, въ противоположность писателямъ временѣ
новыхъ. Произведіямъ же временѣ новыхъ, по-
лучившимъ начало свое отчасти въ Вѣкахъ Сред-
нихъ, дано наименованіе романтическихъ, по ро-
манскому языку, образъвавшемуся изъ смѣшенія
языка латинскаго съ нарѣчіями кельто-германски-
ми. Вотъ начала и главныя различія двухъ школъ,
долгое время противоборствовавшихъ одна другой,
и раздѣлявшихъ литературный міръ на два вра-
ждебные стана! Жизнь, образъ мыслей и вѣрованія
древнихъ Грековъ и Римлянъ существенно отлича-
лись отъ дѣйствительнаго быта Вѣковъ Среднихъ.
Въ произведеніяхъ ума и воображенія древнихъ ви-
димъ ясность, спокойствіе, надлежащій размѣръ.
Въ твореніяхъ новыхъ господствуютъ движеніе,
таинственность, мечтательность и стремленіе въ
міръ неизвѣстный и безпредѣльный. Греки паселя-
ли обители своихъ боговъ человѣческими страстями,
и чтили божество въ совершеннѣйшемъ твореніп
земномъ, человѣкѣ. Поэты христіанскіе парятъ
мыслію въ недоступныя селенія небесныя, и ожи-