— 99 —

Только бы не было также, друзья,
Скоттовъ, Шекспировъ и Дантовъ!
Чтобъ одного везвеличить, борьба
Тысячи слабыхъ уносить —
Даромъ ничто не дается: судьба
Жертвъ искупительныхъ просить...

Въ основѣ всѣхъ задушевнѣйшихъ произведеній Некрасова лежить горячая и искренняя любовь — и, замѣьте, любовь гражданская, что составляетъ главную характеристическую черту Некрасова. Некрасовъ поэтъ — гражданинъ. Одна только эта горячая любовь и вызываетъ его слезы, и скорбь, и желчь, и насмѣшку. Главная причина его скорби — это отсутствіе того идеала, къ которому стремится поэтъ всей душою:

А что такое гражданинъ?
Отечества достойный сынъ. —
Ахъ, гдѣ же онъ? Кто не сенаторъ,
Не сочинитель, не герой,
Не предводитель, не плантаторъ,
Кто гражданинъ страны родной?
Гдѣ ты? откликнись! Нѣтъ отвѣта.
И даже чуждъ душѣ поэта
Его могучій пredeалъ!
Но если есть онъ между нами,
Какими плачетъ онъ слезами!!...

Самъ Некрасовъ болѣе всего склоненъ видѣть въ себѣ сатирика, и только сатирика. Мы думаемъ совершенно наоборотъ: сатирикъ то онъ именно меньше всего, — онъ поэтъ, крѣпко приросшій къ почвѣ русской жизни, поэтъ сросшійся съ нею до того, что внѣ ея для него ничего не существуетъ, что каждая ея рана, боль и скорбь есть и его рана и скорбь; каждая ея надежда есть въ то же время и его надежда. Сатирикъ какъ-то невольно заставляетъ предполагать въ себѣ дидактизмъ, а въ Некрасовѣ дидактизма почти нѣтъ совершенно. Въ немъ дидактизмъ замѣняется желчью и соболѣзнованіемъ, которые сами по себѣ жизненны въ высшей степени, тогда какъ дидактика въ сущности есть сухое, холодное, мертвое начало. Дидактикъ, повѣрьте, не написалъ бы ни пѣсни убогаго странника, ни думы, ни Саши и ничего подобнаго.

Если же вы хотите найти ключъ къ разгадкѣ всего направленія поэзіи Некрасова, то прочтите его «Старая хоромы», «Въ невѣ-

7*

— 100 —

домой глуши, въ деревни полудикой», и нѣкоторыя другія вещи изъ Лары, и вамъ станетъ ясно, что направленіе это подготовила сама жизнь — она первая положила въ него закваску и она же выработала изъ него поэта, который сталъ ея выраженнымъ.

Да, Некрасовъ, болѣе чѣмъ кто-либо другой, принадлежитъ намъ; онъ выработанъ намъ самою жизнію, онъ есть ея выраженіе, ея характеристика, ея протестъ. Скажемъ болѣе: онъ ея послѣднее слово. Настанетъ новый периодъ нашего соціального бытія, выработаетъ общественная жизнь для себя иныя, новыя формы и иное содержаніе, тогда выработаетъ она и новое выраженіе для себя, и новаго поэта, который быть можетъ скажетъ тогда свое новое слово. А пока у нея, у этой жизни, остается только Некрасовъ неуклоннымъ выразителемъ ея грустныхъ проявленій. И какъ поэтъ этой жизни, онъ смѣло, прямо и совершенно чистосердечно имѣетъ полное право сказать:

> Клянусь, я честно ненавидѣлъ,
> Клянусь, я искренно любилъ! *)

1862 г.

I.

**) Отчего это такъ у насъ теперь устроилось, что ни объ одномъ важномъ и знаменательномъ литературномъ явленіи нельзя въ настоящую минуту начать говорить, не попутавшись нанередъ въ нашихъ печальныхъ литературныхъ дрязгахъ? Вотъ первый вопросъ, которымъ задается непремѣнно всякій искренній критикъ, если онъ дѣйствительно искрененъ. И вѣдь право, чѣмъ явленіе важнѣе и знаменательнѣе, тѣмъ незабѣжнѣе является эта горькая необходимость. Хотѣлось бы прямо о дѣлѣ говорить, опредѣлить по крайнему честному разумѣнію мѣсто и значеніе незѣстнаго литературнаго факта въ ряду другихъ фактовъ, оцѣнить его безотносительное достоинство,— такъ нѣтъ: прежде распятай паутпну, которая со-

*) Разборъ настоящей статьи см. въ следующей крит. статьѣ Ап. Григорьева. Еще см. крит. статьи 1861 года: «Русск. Рѣчь», № 103—104, стр. 805—809 (А. С.); «Современникъ», № 1, въ статьѣ: «Литературн. воспоминія», II. Па-паева; особое изд. Спб. 1876 г. стр. 328—330.

**) Аполлонъ Григорьевъ. «Время» 1862 г. № 7.

— 101 —

ткалась вокругъ факта, и для того чтобы распутать эту паутину,
во-первыхъ прежде всего подыми литературную исторію факта, т. е.
разскажи, кáкъ фактъ принимался нашею такъ называемою крити-
кою,— которая, право, послѣ Бѣлинскаго утратила уже свой первый
шагъ передъ литературою; — разсмотрі, почему онъ такъ или
иначе принимался, и во-вторыхъ подними непремѣнно общіе вопросы,
какъ-будто все, что толковано о нихъ великимъ критикомъ, погибло
совершенно безслѣдно. Въ примѣръ того и другого неудобства
позвольте привести вамъ нѣсколько доказательствъ.

Возьмете ли вы явленія крупныя: ну хоть, напримѣръ, «Ми-
нина» Островскаго (хорошъ онъ или нѣтъ — не объ этомъ покамѣстъ
рѣч), «Мертвый домъ» Θ. Достоевскаго, «Стихотворенія Н. Не-
красова»; возьмете ли вы явленія тоже значительныя, хотя менѣе
яркія, какъ произведенія графа Л. Толстого, начавши говорить
о которыхъ, я такъ запутался сразу въ литературные дрязги, что
до сихъ поръ еще высказалъ о самомъ предметѣ разсужденія, т. е.
о дѣятельности Л. Толстого, только сжатыя общія положенія; возь-
мете ли вы наконецъ явленія чисто-художественныя, исключитель-
ныя, каковы стихотворенія любого изъ нашихъ лирическихъ по-
этовъ, — вездѣ одна и та же печальная исторія.

Ну, какъ напримѣръ начать рѣчь хоть о «Мининѣ», не поднявши
съ одной стороны вопроса о томъ, почему такое глухое молчаніе
господствуетъ въ нашей критикѣ объ этой драмѣ? Недовольна кри-
тика — прекрасно; что жъ изъ этого? Бѣлинскій не молчалъ бы,
еслибъ онъ былъ недоволенъ, какъ не молчалъ тогда, когда былъ
недоволенъ поэмой Пушкина «Анджело». Почему спеціалисты дѣла,
т. е. глубокіе знатоки исторіи эпохи междуцарствія, не сказали
до сихъ поръ своего слова, и почему неспеціалисты могли раз-
разиться только весьма краткою, но вмѣстѣ съ тѣмъ весьма замѣ-
чательною ерундою? Съ другой стороны, какъ вы начнете говорить
о «Мининѣ», не предпославши статьѣ нѣсколько тертныхъ и пере-
тертныхъ, вамъ самимъ давно надоѣвшихъ теоретическихъ разсуж-
деній — не говорю ужъ о сущности исторической драмы, — нѣтъ,
о сущности драмы вообще? Мы вѣдь все, рѣшительно все пере-
забыли, чтò по части искусства вообще ни говорили намъ Бѣлинскій
и немногіе вѣрные его ученики. Наше развитіе — дѣйствительно
Сатурнъ, пожирающій чадъ своихъ, какъ выразился разъ въ своей
неблагопристойной статьѣ пріятель мой «ненужный человекъ». Вѣдь

— 102 —

вонъ же неспеціалисты дѣла историческаго, поторопившись съ своей
ерундою, поставили въ упрекъ драмѣ то, что она кончается
въ Нижнемъ, гдѣ драма дѣйствительно и кончается, и не пере-
ходитъ въ Москву, гдѣ начинается уже эпопея, гдѣ великая лич-
ность сливается, несмотря на все свое величіе, съ побѣднымъ
торжествомъ громаднаго земскаго дѣла...

Вотъ вамъ одинъ фактъ изъ крупныхъ; а насчетъ «мелкихъ» —
печальной необходимости «попутаться» въ дрязгахъ и перетрясти
старые вопросы, кажется, и разъяснять нечего. Начните напримѣръ
говорить о стихотвореніяхъ Фета (я беру это имя какъ наиболѣе
оскорбленное и оскорбляемое нашей критикой...): тутъ во-первыхъ
надобно кучу сору разворачивать, а во-вторыхъ о поэзіи вообще
говорить, о ея правахъ на всесторонность, о широтѣ ея захвата
и т. п., — говорить однимъ словомъ о вещахъ, которая критику
надоѣли до смерти, да которые и всѣмъ надоѣли, хотя въ то же
самое время всѣми положительно позабыты.

Довольно съ васъ этихъ двухъ припѣровъ. Я не упомянулъ
даже о послѣднемъ романѣ Тургенева, по поводу толковъ о которомъ
пришлось порядочнымъ людямъ защипать великое и любимое имя
отъ сближенія съ именемъ г. Кочки-Сохрана, и по поводу котораго
чуть ли не придется ратовать даже (credite, posteri!!!) со статью
г. П. Кускова, потому что и эта статья тоже, пожалуй, находитъ
извѣстный кругъ читателей.

Какъ же не путаница озадачиваетъ бѣднаго критика, лишь только
подойдетъ онъ къ знаменательному явленію? Да что я говорю! Ему
самую знаменательность-то нашихъ литературныхъ явленій прихо-
дится безпрестанно отставвать. Потому что — странное вѣдь это
право дѣло! — иностранцы, которые серьезно знакомятся съ русскою
литературою, какъ напримѣръ гг. Боденштедтъ и Вольфсонъ, Мериме
и переводчикъ Делаво, исполняются глубокаго къ ней уваженія,
а мы или игнорируемъ ее за то, что она не англійская, какъ игно-
рируетъ ее «Русскій Вѣстникъ», для котораго ея явленія — вели-
чины безконечно малыя, или ничего не видимъ въ ней кромѣ лжи,
какъ не видитъ славянофильство, или просто наконецъ, какъ теоретики,
похѣрваемъ ея значеніе наравнѣ съ значеніемъ литературы вообще,
вещи совершенно ненужной въ томъ усовершенствованномъ мірѣ, гдѣ
луна соединится съ землею и гдѣ Базаровъ будетъ совершенно правъ,
восторгаясь «свѣжатинкой».

— 103 —

«Жалобы, вѣчныя жалобы!.. скажутъ мнѣ навѣрное немногіе мои
читатели: — да говорите, дескать, дѣло, критикъ». Я ничего бы луч-
шаго не желалъ, какъ говорить одно дѣло, говорить повозможности
сжато, хотя не впадая въ «соблазнительную» ясность (весьма удачный
по моему мнѣнію терминъ другого моего литературнаго пріятеля,
г. Н. Косицы), т. е. не мысля за васъ до тла и не отучая васъ отъ
этого не всегда пріятнаго, но до сихъ поръ считавшагося довольно
полезнымъ упражненія. Да, нельзя, рѣшительно нельзя, сами видите.
Путаница — повсюду путаница.

Путаница эта, изволите видѣть, собственно двухъ родовъ: или
это путаница въ литературныхъ дрязгахъ, или это путаница въ рутин-
ности мыслей и фразъ.

Два рода этой путаницы необыкновенно ярко кидаются въ глаза
по отношенію къ этому большой гласности литературному факту,
который называется «Стихотворенія» Н. Некрасова.

Редакторъ «Времени», съ которымъ я говорилъ объ этой назврѣ-
вавшей у меня въ душѣ статьѣ, совѣтовалъ мнѣ поговорить сначала
о критическихъ толкахъ по поводу стихотвореній любимаго совре-
меннаго поэта. Я читалъ эти толки, потому что до сихъ поръ сохра-
нилъ наивнѣйшее уваженіе къ россійской словесности и интересуюсь,
не только ей самой, но даже и толками о ней: вотъ это-то послѣднее
собственно и составляетъ — впрочемъ непозволительнѣйшую въ лѣта
мои — наивность. Въ толкахъ этихъ сразу почуялись мнѣ два ука-
занные мною рода путаницы, — но только еще почуялись, пока
я читалъ ихъ какъ дилеттантъ. Когда же я принялся за нихъ
съ тѣмъ, чтобы изучить ихъ основательно какъ матеріалъ, два рода
путаницы для меня въ нихъ окончательно, наияснѣйшимъ образомъ
обозначились. Отъ одного рода мнѣ стало довольно тяжело, зато
отъ другого весело.

Начну съ послѣдняго. Онъ удивительно рельефно явился въ «Рус-
скомъ Словѣ», въ статьѣ г. В. К—го. Уморительная вѣдь право
статья! Тѣмъ въ особенности уморительная, что она повидимому
и прекрасно, и тепло, съ «заскокомъ» написана, а между тѣмъ въ ней
ничего... ровно ничего нѣтъ, кромѣ казенщины да просаковъ. Право
такъ; я говорю безъ малѣйшаго преувеличенія. Ея молодой (по всей
видимости) авторъ только и дѣлаетъ, что излагаетъ собственное
сочувствіе къ народу да рутиннымъ образомъ восторгается сочув-
ствіемъ къ народу нашего поэта, и съ другой стороны — безпре-

— 104 —

станно попадаетъ въ просаки, указывая на такія мѣста въ его стихотвореніяхъ, которые въ глазахъ всякаго серьезно сочувствующаго и народу и Некрасову человѣка составляютъ просто пятна жолчной горячки въ поэтическихъ отзывахъ этой высокой, но часто неумѣренно-раздражительной «музы мести и печали»... Ну, скажите, напримѣръ, какому человѣку съ здравымъ... не говорю смысломъ, это будетъ обидно — но съ здравымъ чувствомъ придетъ въ голову написать хоть вотъ эти строки съ слѣдующей за ними выпиской:

«Некрасовъ — говоритъ юный критикъ — страдаетъ вмѣстѣ съ русскимъ человѣкомъ, но нисколько не идеализируетъ его. Онъ умѣетъ заставить насъ сочувствовать его горю, совершенно не расцвѣчивая его. Онъ глубоко понимаетъ народъ и внѣ всякой идеализаціи становится даже безпощаднымъ въ отношеніи его и проявленій его жизни и духа. За примѣромъ ходить недалеко (NB. Какъ кому! позволю себѣ замѣтить). Мы припомнимъ вамъ одно его стихотвореніе. Вслушайтесь, всмотритесь въ него».

И за симъ юный критикъ, въ доказательство вѣроятно того, какъ недалеко ему ходить за примѣрами, выписываетъ несчастное жолчное пятно, подъ вліяніемъ которого больной, раздраженный поэтъ взглянулъ на великую эпоху 1812 года, отмѣтивши въ ней по болѣзненному капризу только исключительный фактъ. Выписавши цѣлкомъ этотъ поэтическій промахъ («Такъ, служба! самъ ты въ той войнѣ» и проч. Я не буду, кромѣ крайнихъ случаевъ, приъ къ выпискамъ изъ стихотвореній поэта, почти заученаго читающимъ людомъ), юный критикъ «въ забвеніи чувствъ» восклицаетъ:

«Вѣдь не шутя морозъ подираетъ по кожѣ, становится страшно отгъ этой голой, ужасающей правды. Вѣдь нельзя отказаться: это наше (NB: слова эти — курсивомъ въ подлинникѣ), это наша жизнь, или по крайней мѣрѣ одинъ изъ ея заурядно-харалтерныхъ эпизодовъ. Въ основѣ этой вещи лежитъ страшное пониманіе русской жизни, пониманіе ея до цинизма, до безпощадности, — и вотъ этимъ-то и дорогъ намъ Некрасовъ. Эта странная, но жизненная смѣсь звѣрства, удалой похвальбы этимъ звѣрствомъ и совершенно человѣчнаго чувства жалости, состраданія, сожалѣнія — вполнѣ свойственны нашему сѣрому человѣку. На это стихотвореніе, сколько помнится, совершенно не было обращено вниманіе нашей критики, а жаль! оно одно изъ самыхъ характерныхъ произведеній Некрасова...»

— 105 —

Чтò вы, чтò вы, любезный мой господинъ юный критикъ!
Да вѣдь вы вовсе не туда забрели, куда хотѣли. Вѣдь знаете что?
Вы совсѣмъ забыли, увлекшись, о чемъ это стихотвореніе. Вѣдь
оно о «вѣчной памяти двѣнадцатомъ годѣ», котораго голая правда,
та голая правда, къ которой вы проникнуты такою страстію,—
не въ этомъ исключительномъ фактѣ, а въ возстаніи великаго
народнаго духа, возстаніи, которое своею поэзіею и мощью сглажи-
ваетъ несчастные и отвратительные эпизоды, неизбѣжные, къ сожа-
лѣнію, во всякой народной войнѣ. Припомните-ка гверильясовъ
Испаніи, и припомните-ка тоже кстати, что величайшій поэтъ скорби,
Байронъ, не на эти факты указываетъ, рисуя широкими чертами
картину возвышенной народной борьбы въ первой пѣсни своего
«Гарольда», — онъ, безпощаднѣйшій, конечно, поболѣе Некрасова
ко всему, даже къ своей Англіи, онъ, ненавистникъ всякаго насилія.
Да при償ните-ка еще, когда самъ поэтъ иногда въ своемъ пре-
восходномъ стихотвореніи, здоровомъ и могучемъ стихотвореніи
«На Волгѣ», рисуетъ съ любовью и широкими чертами картину
другого, хотя по смыслу менѣе великаго возстанія народнаго духа,—
севастопольскаго возстанія. Вѣдь вы явно увлеклись до «забвенія
чувствъ» Устиньки"). Вѣдь вы просто вообразили, что стихотво-
реніе взято изъ эпохи Стеньки Разина. Тамъ точно были бы умѣстны
(употребляю ваши, безъ отношенія къ этому стихотворенію прекрасныя
выраженія) «эта странная, но жизненная смѣсь звѣрства, удалой
похвальбы этимъ звѣрствомъ» и проч. А тутъ и удалой похвальбы-то
нѣтъ, а есть одна безнравственная похвальба. Вѣдь одностороннее
представленіе события, представленіе, лишающее событие его настоя-
щей, то-есть общей правды, то-есть поэтической и исторической
правды, можетъ быть прощено больному и раздраженному чело-
вѣку, а не поэту. Вы Байрона-то, Байрона-то скорбнаго и раздра-
женнаго при償ните, при償ните эту дивную смѣсь негодованія
на насиліе и любви къ великому, жолчи на Англію и возвратовъ
любви къ ней, къ ея величію,— которая властительно царствуетъ
надъ нашей душою, когда читаете «Гарольда». И не жалѣйте вы
пожалуйста, что не оцѣнила критика этого стихотворенія Некра-
сова, а пожалѣйте лучше, что больной поэтъ не исключилъ нѣ-
 сколько жолчныхъ пятихъ изъ ряда своихъ высокихъ созданій.

*) «Праздничный сонъ до обѣда» сцены А. Н. Островскаго.

— 106 —

И не этимъ дорогъ намъ Некрасовъ, т. е. не такимъ безпощаднымъ отношеніемъ къ дѣйствительности.

По одному этому эпизоду могутъ уже читатели судить о духѣ статьи. Къ ней, по одному этому эпизоду, можно обратиться съ словами: «Loquela tua manifestam te facit». Просаки вродѣ указан- наго, да казенщина — вотъ ея содержаніе, и говорить о ней серьozно, какъ о толкѣ по поводу стихотвореній Некрасова — рѣши- тельно нечего. Это только съ вѣтру.

Обращаюсь теперь къ другой статьѣ, представляющей собою другой родъ критико-литературной путаницы, — путаницу домаш- нихъ дрязговъ.

Эта другая статья напечатана въ старѣйшемъ изъ нашихъ тол- ствыхъ журналовъ — въ «Отечественныхъ Запискахъ». Въ противо- положность вышеупомянутой она явнымъ образомъ писана критикомъ оцѣннымъ, критикомъ старымъ, исполнена застарѣлыми, такъ-ска- зать, заскорузлыми домашними дрязгами. Она не бросается въ вы- пискахъ безразлично на хорошее и дурное: нѣтъ, какъ воронъ падали, ищетъ она жолчныхъ пятенъ и тыкаетъ въ нихъ паль- цемъ, по большей части справедливо. Иной вопросъ — справед- ливъ ли весь духъ ея. Для назиданія современниковъ и памяти потомства я позволю себѣ нѣсколько подробнѣе изложить ея со- держаніе.

Начинаетъ статья прямо съ упрековъ поэту за то, что онъ въ одномъ стихотвореніи изображаетъ горькими чертами участь поэта, который

Сталъ обличителемъ толпы,
Ея страстей и заблужденій,

и доказывается весьма основательно по отношенію къ нашему вре- мени, что быть поэтомъ обличительнымъ гораздо выгоднѣе, чѣмъ быть поэтомъ незлобивымъ. Слово: выгоднѣе... Въ статьѣ впро- чемъ не употреблено слово: выгоднѣе, но для тѣхъ, которые при- выкли читать между строками, оно въ ней слышно.

Что же такое, спрашиваю я васъ, какъ не домашніе дрязги, по- добный приемъ?.. Отчего въ ту эпоху, когда Гоголь начиналъ одну изъ главъ своихъ «Мертвыхъ душъ» элегіею различной участи двухъ писателей: одного, на долю котораго выпало изображеніе «прекраснаго» человѣка, и другого, на долю котораго досталось

— 107 —

изображеніе пошлости пошлаго человѣка, никто не покушался начать статью о его поэмѣ доказательствами, что гораздо выгоднѣе въ наше время изображать пошлость пошлаго человѣка?.. А вѣдь и тогда уже это очень хорошо зналось и чувствовалось!.. и тогда карающая поэзія видимо брала перевѣсъ надъ спокойной поэзіей... Статья все это очень хорошо сама знаетъ, но ей выгодно упрекнуть г. Некрасова за его ложное мнѣніе объ участи поэта-обличителя...

Почему выгодно? спросять можетъ-быть немногіе читатели, не-
посвященные, несмотря на всѣ наши совокупныя усилия россійскихъ
литераторовъ, въ наши arcana fidei, въ наши милые домашніе
дрязги? А вотъ почему. Сразу надобно тонъ задать. Сразу нужно
сказать, что жолчное вдохновеніе музы Некрасова, если не все-
цѣло, то по крайней мѣрѣ наполновину — вдохновеніе преднамѣрен-
ное, вдохновеніе, такъ-сказать, расчитавшее свои шаги.

Жалкій, больше позволю себѣ сказать — постыдный прѣем!..
А впрочемъ, коли хотите, не новый. Находились же люди, которые,
напримѣръ, приписывали Шатобріану преднамѣренность и расчетли-
вость въ его католическо-романтическихъ стремленіяхъ. Отчего
же не заподозрить въ преднамѣренности и поэтовъ стремленій про-
тивоположныхъ? Нѣтъ нужды до того, что стихотворенія Некра-
сова вообще и стихотвореніе, указываемое критикомъ въ особен-
ности — исторически вышли изъ той эпохи, когда обличеніе и кара
сами еще не вѣрили въ свою силу, когда сами поэты обличенія
и кары, какъ Гоголь, Лермонтовъ и Некрасовъ, смотрѣли искренно,
какъ на тяжкій крестъ, на свое мрачное призваніе. Нѣтъ
нужды до міра души поэта, возмущеннаго преслѣдующими душу
тягостными впечатлѣніями, міра, самому поэту подчасъ неперенос-
наго, и который онъ считаетъ искренно столь же непереноснымъ
подчасъ для его читателей. Нѣтъ нужды наконецъ и до того,
что Лермонтовъ, столь же мало, какъ и Некрасовъ, имѣвшій право
жаловаться на безучастіе людей къ его поэзіи, но преслѣдуемый
давящимъ его кошмаромъ, суровыми и горькими чертами изобра-
жаетъ участь скорбнаго пророка, въ котораго всѣ ближніе его

Кидали бѣшено каменья...

Нѣтъ нужды ни до чего такого. Нужно только одно: внушить ловко
и тонко подозрѣніе къ искренности «музы мести и печали» люби-
маго читателями поэта...

— 108 —

«Пушкинъ — говорить затѣмъ, повидимому весьма резонно, статья — жаловался на толпу, и г. Некрасовъ жалуется на толпу; Пушкинъ жаловался, что толпа не понимаетъ искусства, г. Некрасовъ жалуется, что толпа понимаетъ только искусство; Пушкинъ требовалъ чувства, г. Некрасовъ требуетъ жолчи... Какое странное потемнѣніе и въ такой короткій периодъ времени. Здѣсь что-нибудь да не такъ».

Это точно, что не такъ. Но особыхъ загадокъ, кажется, искать нечего.

Знаете ли что? Ежели мы сколько-нибудь поглубже всмотримся въ поэтическія избранныя натуры, мы едвали не дойдемъ до примиренія требованій Пушкина съ требованіями... нŭ хоть Гоголя, ибо мнѣ, старовѣру, при всей любви моей къ поэзіи Некрасова, все какъ-то неловко, изволите видѣть, поставить его пмя на одну доску съ именемъ одного изъ величайшихъ поэтовъ міра. Упрекая ли толпу за непониманіе искусства, какъ Пушкинъ въ то время, когда одно только искусство поднимало душу человѣческую выше общаго фамусовскаго и молчалинскаго строя и устанавливая въ душѣ новыя требованія, готовило новую эпоху; упрекая ли толпу за то, что она понимаетъ только искусство, — подразумѣвается какое искусство: искусство безъ содержанія, искусство, ставшее баловствомъ, празднымъ дилеттантствомъ,— поэты всегда хотятъ отъ толпы одного: возвышенія ея душевнаго строя. Вѣдь не за то, положимъ хоть Некрасовъ, упрекаетъ толпу, что она понимаетъ искусство въ пушкинскомъ смыслѣ: до пониманія этого искусства она по большей части не доросла, ибо дорости она — такъ были бы ненужны

Бичи, темпи, топоры;

а за то, что она способна праздно баловаться разными наслажденіями, принимаемыми ею за искусство, и затѣмъ остается такъ же груба и безчувственна... Понятіе объ искусствѣ поклонники такъ называемаго чистаго искусства, искусства для искусства, довели до грубѣйшей гастрономіи эстетической. Это понятіе, какъ кажется поэту, привилось и къ толпѣ. Вотъ съ этимъ-то онъ и ратуетъ, т. е. съ пошлымъ и низкимъ душевнымъ строемъ толпы, какъ ратовалъ съ нимъ и Пушкинъ, знавшій тоже очень хорошо, какъ

Выстраданный стихъ

Ударить по сердцамъ съ невѣдомою силой,

— 109 —

и хвалившійся не тѣмъ, что онъ «чистый художникъ», а тѣмъ,
Что чувства добрыя я лірой возбуждалъ...

Но пойдемте далѣе за искусной п ловкой статьей опытнаго
критика.

«Однакожъ наши загадки — говорить онъ — будутъ продолжаться на тему только-что выписаннаго нами стихотворенія. Въ немъ цѣлый трактатъ о поэзіи, трактатъ новый, не провѣренный критикой п основанный на новыхъ началахъ — жолчи...»

Вѣдь вотъ охота же, подумаешь, видѣть всюду и вездѣ что-то новое! — невольно прерываю я выписку. Странное это, право, дѣло, что «Отечественныя Записки», несмотря на свои почтенные лѣта, не могутъ затвердить для себя мудрый совѣтъ Горація: nil admirari!.. То имъ покажется чѣмъ-то новымъ и особеннымъ наше народное міросозерцаніе, и они разжалуютъ какъ-разъ Пушкина изъ народныхъ поэтовъ, то имъ вдругъ ново то, что поэзія, какъ только она вышла изъ растительнаго момента, изъ непосредственного сліянія съ народною жизнью, какъ только она стала художественною — носить въ себѣ непремѣнно начала протеста, живетъ анализомъ и этимъ поднимаетъ душевный строй массы. Дѣйствительно, какъ говоритъ критикъ, «понятія наши спутались»; но выраженіе это относится собственно къ нему и къ его журналу. А все виноваты сказки, собранныя г. Аθапасьевымъ, и псевдо-якушкинскій сборникъ пѣсенъ. Не будь ихъ, этихъ явленій, переверпувшихъ вверхъ дномъ всю критику журнала, — понятія его критиковъ не спутались бы до того, чтобы народность, т. е. національность, грубо смѣшать съ простонародностью и лишить Пушкина его національнаго значенія, вслѣдъ за чѣмъ слѣдовало бы логически лишить національнаго значенія и Гĕте, и Шиллера, и даже самого Шекспира, оставшись, да и то съ грѣхомъ пополамъ, при Гебелѣ, Бĕрнѣ и Кольцовѣ. Съ другой стороны, еслибъ вчитались хорошенько критики журнала въ напечатанные у нихъ памятники растительной поэзіи, они бы убѣдились, хоть на раскольническихъ стихахъ напримѣръ, что какъ только народная жизнь раздвояется, поэзія начинаетъ жить протестомъ, — протестомъ и слезъ, и горя, и жолчи. «Гдѣ жизнь, тамъ и поэзія», говорилъ Надеждинъ. Можно добавить: гдѣ поэзія, тамъ и протестъ. Поэзія есть высшее, лучшее и наиболее дѣйствительное узаконеніе этого святѣйшаго изъ правъ

— 110 —

человѣческой души. Оттого-то безъ ея побрякушекъ, по слову Гоголя, заглохла бы жизнь и проч.

Кажется бы дѣло очень ясное, и что тутъ попустому путаться? Никакихъ новыхъ началъ, кромѣ изстаринныхъ и вѣчныхъ, въ современной поэзіи нѣтъ, да и быть не можетъ. Новыя формы, а начала все тѣ же, какъ та же душа человѣческая, рѣшительно не подлежался развитію. Что было для нея поэзіей, то поэзіей и осталось: одно — какъ пропедшее, потерявшее, конечно, свою толкающую впередъ силу относительно къ обществу, но сохранившее свою власть надъ индивидуальнымъ усовершенствованіемъ, другое — какъ настоящее, полное протеста и двишенія. Такъ нѣтъ, критику кажется, что новыя «начала эти, какъ и стихотворенія г. Некрасова, успѣли утвердиться въ нашей литературѣ помимо критики, минуя ея привязчивыя требованія и одною силою обстоятельствъ, силою напора ихъ...» Да вѣдь дѣло-то въ томъ, что если действительно стихотворенія Некрасова успѣли утвердиться въ нашей литературѣ, то утвердились не во имя новыхъ началъ, а просто потому, что они — поэзія, что въ нихъ душа наша нашла отзывъ на свою жизнь; а если они утвердились помимо критики, такъ виновата въ этомъ близорукость нашей критики. Дѣло опять очень простое и путаться въ немъ нечего.

Критика наша точно молчала о стихотвореніяхъ Некрасова, и на то были двѣ причины. Одна заключалась въ независящихъ отъ критики обстоятельствахъ, и ее разъяснять ненужно. Другая... другая рѣшительно заключалась въ печальныхъ домашнихъ дрязгахъ, которымъ она предалась съ какимъ-то упoeніемъ по смерти своего великаго руководителя Бѣлинскаго, домашнихъ дрязгахъ, вслѣдствіе которыхъ она долго не признавала Островскаго, тупо молчитъ о Θ. Достоевскомъ, восторгалась Обломовымъ и проч. и проч.

По отношению къ Некрасову являются два сорта домашнихъ дрязговъ. Во-первыхъ тѣ, вслѣдствіе которыхъ люди, внутренне глубоко сочувствовавшіе его поэзіи, иногда какъ-будто враждебно къ ней относились, приводимые въ справедливое негодованіе увеличенными возгласами его исключительныхъ поклонниковъ; во-вторыхъ... а во-вторыхъ тѣ, вслѣдствіе которыхъ явилась напримѣръ статья «Отечественныхъ Записокъ». Первые, хоть и дрязги же, имѣютъ все-таки какой-либо литературный характеръ; другие уже чисто основываются на личныхъ отношеніяхъ къ поэту. Не говоря,

— 111 —

конечно, ни слова о сихъ послѣднихъ, критикъ «Отечественныхъ Записокъ» мѣтко указываетъ на первые.

«Въ самомъ дѣлѣ, — говоритъ онъ — гдѣ до настоящаго времени оцѣнка таланта г. Некрасова? Ея нѣтъ. Раздавались изрѣдка въ литературѣ похвальные отзывы о немъ, на него возлагались надежды; «современники», ни сколько несконфуженные стихомъ г. Некрасова, что «заживо готовятся памятники только незлобивымъ поэтамъ», говорили: «если бы да не обстоятельства, мы имѣли бы случай видѣть нашего истиннаго поэта» — и эти скромные отзывы «современниковъ» о своемъ поэтѣ замѣняли все: критику, похвалу, скромность и намекъ. Другіе, приведенные въ негодованіе намеками, старались отнять всякія достоинства у г. Некрасова...»

Это очень вѣрно, хотя далеко не полно. Я впрочемъ оставляю пока въ сторонѣ толкъ о домашнихъ дрязгахъ, на которые указать критикъ «Отечественныхъ Записокъ», и займусь тѣми, на которые онъ по естественному чувству самосохраненія не указываетъ, т. е. буду продолжать анализъ его собственной статьи.

«Мы — говоритъ критикъ вслѣдъ за вышеприведеннымъ мѣстомъ — не будемъ дѣлать ни того ни другого, а съ благодарностью возьмемъ то, что онъ предлагаетъ намъ прекраснаго, и укажемъ на то, что по нашему мнѣнію есть произведеніе одной жолчи, ножаго принципа въ поэзіи, котораго мы не признаёмъ (мы старовѣры — и признаёмъ чувство), или что составляетъ сухой перечень «хорошихъ мыслей» по мнѣнію «современниковъ», но по нашему мнѣнію не одно и то же что поэзія...»

Все это прекрасно, кромѣ безусловнаго отрицанія законности жолчи въ поэзіи, которую не должно смѣшивать съ болѣзненными жолчными пятнами, и отрицая которую мы должны будемъ развѣнчать Байрона; все это прекрасно, повторяя я, но насколько это искренно — мудрено сказать.

«Благодарное привятіе» прекраснаго, находящагося въ стихотвореніяхъ Некрасова, заключается:

1) Въ совершенно дикой и неумѣстной выходкѣ на поэта за стихотвореніе:

«Напвная и страстная душа»,

которое критикъ подозрѣваетъ посвященнымъ памяти Бѣлинскаго. Дикость выходки заключается въ томъ, что критику показалось почему-то стихотвореніе поэта обиднымъ.

— 112 —

2) Въ скромной похвалѣ стихотвореніямъ: «Въ Деревнѣ», «Несжатая полоса» и «Забытая деревня», — похвалѣ, въ которой такъ и слышно, что эти стихотворенія хороши не столько сами по себѣ, сколько по выгодному выбору предмета, потому что ловко приноровились къ потребностямъ времени, причемъ между прочимъ высказываетется новое эстетическое положеніе, что «г. Некрасовъ рѣшительно не художникъ, а только лирикъ тамъ, гдѣ онъ можетъ совладать со стихомъ», какъ-будто лирикъ — не художникъ.

3) Въ странномъ сопоставленіи поэмы «Саша» съ тургеневскимъ «Рудинымъ» и обвиненіи поэта въ явномъ подражаніп.

4) Наконецъ въ нѣсколькихъ справедливыхъ замѣткахъ насчетъ жолчныхъ пятенъ поэзіи Некрасова.

Какой же заключительный выводъ статьи? А вотъ онъ вамъ цѣликомъ:

«Есть поэты съ мірососерцаніемъ широкимъ и узкимъ: это не подлежитъ сомнѣнію. Многіе вѣроятно думаютъ, что г. Некрасовъ принадлежитъ къ первымъ...»

Но я не продолжаю выписки. Вы уже поняли, что Некрасовъ принадлежитъ къ поэтамъ съ мірососерцаніемъ узкимъ. И прекрасно. Вся цѣль статьи заключалась въ этомъ выводѣ.

До опредѣленія существенныхъ свойствъ поэзіи Некрасова, разъясненія историческихъ причинъ ея появленія и громаднаго успѣха — критику нѣтъ дѣла. Онъ пишетъ явно подъ вліяніемъ одного только негодованія на исключительныхъ поклонниковъ Некрасова, и по временамъ подъ вліяніемъ другого сорта домашнихъ дрязговъ. Съ перваго приема чуется уже въ статьѣ какое-то затаенное враждебное настройство, и не измѣняетъ ей во все ея теченіе.

По отношенію къ вопросу о значеніи поэзіи Некрасова она рѣшила дѣло столь же мало, какъ рутинно-хвалебная статья г. В. К—го.

## II.

А вѣдь стоилъ и стоитъ серьезнаго объизслѣдованія вопросъ о значеніи поэзіи Некрасова, ибо значеніе это несомнѣнно. О немъ свидѣтельствуетъ та необыкновенная популярность, — я не скажу еще народность, — которой достигли эти вдохновенія «музы мести и печали». Вѣдь популярность эта куплена не однимъ тѣмъ только, что поэтъ затронулъ живую струну современности, указалъ на ея больныя мѣста. Вмѣстѣ съ этими лирическими, стало-быть,

— 113 —

по мнѣнію критика «Отечественныхъ Записокъ», нехудожествен-
ными произведеніями являлось множество другихъ, съ большими
претензіями на художественность. Они затрогивали тѣ же струны,
тревожили тѣ же больныя мѣста русской жизни. И они между тѣмъ
почти-что забыты, даже очень талантливыя изъ нихъ, какъ напри-
мѣръ, «Антонъ-горемыка». Отчего же живутъ, да еще какъ живутъ,
до сихъ поръ самыя первыя пѣсни Некрасова? Какъ «ударили»
онѣ разъ «по сердцамъ съ невѣдомою силой», такъ и до сихъ
поръ ударяютъ. Можно сказать даже, что сила ихъ на молодое
поколѣніе все росла и росла въ теченіе пятнадцати лѣтъ. Стало-быть
есть же въ нихъ что-то такое свое, особенное, «некрасовское»,
и стало-быть это свое, особенное, некрасовское коренится органи-
чески въ самомъ существѣ русской національности (я ужъ боюсь
употреблять слово «народность», ибо это понятіе слишкомъ объ-
узили въ послѣднее время). И вѣдь ужъ что хотите, ничего не по-
дѣлаете: имя поэта не ставится въ рядъ съ именами даже даровитѣй-
шихъ изъ второстепенныхъ дѣятелей литературы, каковы, положимъ,
въ разныхъ родахъ Фетъ, Писемскій, Гончаровъ: нѣтъ, оно на ряду
съ именами Кольцова, Островскаго, Тургенева. Шутка! Въ чемъ
же эта особенность поэзіи Некрасова и вмѣстѣ въ чемъ ея націо-
нальность, въ чемъ ея органическая сущность? Вотъ главный вопросъ,
который должна предложить себѣ критика.

А между тѣмъ, все-таки прежде чѣмъ приступить къ этому пря-
мому дѣлу, надобно очистить еще послѣдній домашній дрязгъ. Онъ
и поведетъ, впрочемъ, къ прямому дѣлу.

Критикъ «Отеч. Запис.» указалъ на тотъ фактъ, что «современ-
ники» слишкомъ нецеремонно выражали свое крайнее сочувствіе
къ поэзіи Некрасова, но указаніе его неполно, неточно и главное,—
узко. Что намъ за дѣло, что «современники» въ томъ узкомъ смыслѣ,
какой явно желаетъ придать этому слову критикъ, говорили о Некра-
совѣ, пожалуй, и больше того, что привелъ онъ, говорили прямо, что
если бы не обстоятельства, то значеніе поэта въ нашей литературѣ
было бы выше значенія Пушкина и Лермонтова?.. Мало ли что го-
ворить у насъ можно. Да сила не въ томъ: они говорили, и ихъ
слушали съ сочувствіемъ, слушали настоящіе современники, слушало
молодое поколѣніе, и слушая ихъ, только и питалось нравственно
почти исключительно некрасовскою поэзіею.

Перенесتمесь за пятнадцать лѣтъ назадъ. Еще имя Некрасова

Б. ЗЕЛИНСКИЙ. СВОДЪ КРИТ. СТАТЕЙ.

8

— 114 —

вовсе неизвѣстно или извѣстно съ вовсе незавидной стороны. Некрасовъ еще водевилистъ и писатель повѣстей, непроизводившихъ особеннаго впечатлѣнія, но въ которыхъ, порывшись, найдешь уже заложеніе «мести и печали». Еще всею силою своей давить насъ мрачное обаяніе поэзіи Лермоптова, еще за абсолютнымъ отрицаніемъ Гоголя не видать вдали ни болѣзненно-симпатичныхъ отношеній къ нашей жизни. Достоевскаго, ни любви съ грустью пополамъ къ родной почвѣ Тургенева, ни всего менѣе — здоровыхъ, простыхъ приемовъ Островскаго. Это еще время повѣстей сороковыхъ годовъ съ ихъ вѣчною темою о трагической гибели избранныхъ женскихъ и мужскихъ натуръ, задыхающихся въ грязной и душной «дѣйствительности». Дѣйствительность наша намъ, совершенно одурманеннымъ привитыми извѣнѣ идеалами, кажется звѣремъ. Мы боремся съ нимъ, мы клевещемъ даже на этого звѣря, клевещемъ до цинизма, ру-gаемся надъ воспоминаніями дней,

извѣстныхъ

Подъ звонкимъ именемъ роскошныхъ и чудесныхъ,

разоблачаемъ безжалостно и даже иногда легкомысленно-безжалостно
завѣтнѣйшія чувства наши, посмѣваясь надъ ними и надъ многими
дорогими образами. Еще разъ повторяю: мы клевещемъ и на себя
и на дѣйствительность, т. е. на начала нашего быта и собственной
нашей души... Великій вождь нашъ самъ увекся въ этотъ «необу-
зданный потокъ» и влечетъ насъ все далѣе и далѣе всей силою
своей сердечной діалектики, всѣмъ пламенемъ своего краснорѣчія.
Бѣлинскій сороковыхъ годовъ уже не тотъ Бѣлинскій тридцатныхъ,
который жарко вѣрилъ въ искусство, какъ въ высшее изъ откро-
веній жизни. Бѣлинскій уже весь — протестъ, и все вмѣстѣ съ нимъ
и вслѣдъ за нимъ протестуетъ, протестуетъ жарко, энергически, до
крайнихъ граней, до клеветы.

Но не попрекайте, господа, насъ, людей той эпохи, этою клеве-
тою. Законна была эта клевета. Она происходила отъ глубокаго,
вполнѣ русскаго, т. е. цѣльнаго уavlеченія великими идеалами, и мы,
полные этими идеалами, сами, какъ различныя «Наташи», «Романы
Петровичи» и проч., задыхались въ тѣхъ поверхностныхъ слояхъ дѣй-
ствительности, которые мы съ наивностью принимали за слои бы-
товые. Въ односторонности нашего взгляда была вѣдь и своя доля
правды, лежали залоги безпощаднаго и вмѣстѣ прямого анализа.

— 115 —

Мы были виноваты въ томъ только, что эти залоги сразу прини-
мали за конечные результаты; что не достаточно всмотрѣлись въ са-
михъ себя и, снимая наносные слои, думали, что дорылись до почвы
и разрывались съ этой почвою. Разрывъ этотъ былъ постоянно при-
вѣтствіемъ и напутствіемъ великаго вождя, и сочувствіемъ читающей
массы. Мы мчались впередъ, закусивши удила, пока не ударились
въ какую-то стѣну. Натуры высшія, какъ Гоголь и Иѣлинскій, даже
не выдержали этого удара и погибли рановременно, мученически.
Ни тотъ ни другой не имѣли даже отрады умирающаго Моисея,—
отрады видѣть объную землю хоть издали. Одинъ изъ нихъ,
Гоголь, погибъ вслѣдствіе трагической необходимости: ему не было
выхода изъ его дороги: великій отрицатель могъ только сочинять,
выдумывать положительныя стороны быта и жизни. Другой погибъ
вслѣдствіе чистой случайности, уже можетъ-быть видя смутно грань
новорота дороги. Какъ жизнь сама, пламенный и воспріимчивый,
онъ — нѣтъ сомнѣнія — остался бы въчно вождемъ жизни, если бы
организмъ его выдержалъ.

Но въ тотъ моментъ, въ который просилъ я перенестись мысленно
читателя, мы еще лбомъ въ стѣну не ударились. Мы еще фанати-
чески вѣрили и «въ гордое страданье», и въ «проклятія право
святое» — позволяю себѣ для большаго couleur locale брать самыя
крайнія выраженія, заимствуя ихъ какъ у другихъ, такъ и у себя,
у бывалаго себя той старой эпохи... Еще не сказано было или лучше
не сочинено еще было дешовою практическою мудростью охлаждаю-
щее слово «Обыкновенной исторіи», еще Романъ Петровичъ «Послѣд-
няго визита» не былъ для насъ «педантъ, варенный на меду», а ка-
зался чуть что не идеаломъ человѣка, еще Тургеневъ не принялся
за грустный и симпатичный, но тѣмъ не менѣе правдивый анализъ
натуры сконфуженныхъ жизнью личностей, вынужденныхъ, по вы-
раженію монологовъ одного поэта,

... горько надъ своимъ безсиліемъ смѣяться
И видѣть вкругъ себя безсиліе людей;

еще и вдали не виднѣлись намъ ни его «Лишній человѣкъ», ни пу-
стой, хоть и богато одаренный Веретьевъ, ни безсильный дѣломъ,
хотя могучій словомъ Рудинъ, ни честный, но въ конецъ загублен-
ный предшествовавшимъ своимъ развитіемъ Лаврецкій...

8*

— 116 —

Прошли годы — и

что жъ осталось,
Отъ сильныхъ, гордыхъ сихъ мужей?

Что осталось отъ всей этой пламенно протестовавшей литературы
сороковыхъ годовъ?.. Кто помнить «Послѣдній визитъ», кто помнить
повѣсти Сто-одного — эти крайнія, голыя, сухія выраженія проте-
ста, сходившія однако не только съ рукъ, но возбуждавшія даже
интересъ своимъ голымъ протестомъ? Кто перечтетъ даже разсказы
и повѣсти даровитаго Панаева?.. Знаете ли что для насъ уцѣлѣло
изо всей этой эпохи? Стоны сердца одного поэта — да одно некра-
совское стихотвореніе, въ которомъ сжались, совмѣстились всѣ но-
вости сороковыхъ годовъ,— первое стихотвореніе, выдвинувшее впе-
редъ личность поэта. Вы конечно поняли, что я говорю о стихотвореніи
«Въ дорогѣ», объ этой горькой, односторонней, но правдивой въ своей
односторонности пѣснѣ объ избранной и нѣжной натурѣ, загубленной
дѣйствительностью, съ которой она разошлась и которая ее не по-
нимаетъ, не можетъ даже понять, чтò это она

На какой то патретъ все глядитъ,
Да читаетъ какую-то книжку...

Ну, зачѣмъ намъ перечитывать длинныя повѣсти о разныхъ Ната-
шахъ, которымъ вмѣнялась авторами въ добродѣтель такая простая
и обязательная вещь, какъ чистоплотность, все въ видѣ протеста
противъ грубой и грязной дѣйствительности? Вся эпоха этихъ по-
вѣстей тутъ, въ некрасовской пѣснѣ, отлилась въ сжатую поэтическую
форму, точно такъ же, какъ всѣ варенныея на меду скорби Романовъ
Петровичей не стоять одного изъ горькихъ стоновъ Огарева.

Эта первая изъ некрасовскихъ пѣсенъ совпала съ рядомъ новыхъ,
неожиданныхъ явленій въ литературѣ. Она появилась въ «Петербургскомъ
Сборникѣ», а въ этомъ «Петербургскомъ Сборникѣ»
появились «Бѣдные люди». Достоевскаго, появилась первая вполнѣ
блестящая вещь Тургенева: «Три портрета» и его же поэма «По-
мѣщикъ», которая была бы великолѣпною вещью, если бы поэтъ
написалъ ее, какъ пародію на повѣсти сороковыхъ годовъ, поэма,
въ которой, къ сожалѣнію, серьезно негодуетъ поэтъ на «козлиные»
(вмѣсто: «козловые») башмаки провинціальныхъ дѣвицъ, на то, что
дѣйствительность Ęстъ, пьетъ и спить...

— 117 —

Двѣ вещи «Сборника» произвели общее сильное впечатлѣніе: «Бѣдные люди» и некрасовское стихотвореніе «Въ дорогѣ». Разсказъ Тургенева «Три портрета» не былъ оцѣненъ, и былъ только обру- ганъ К. Аксаковымъ за блестящее изображеніе гнилого человѣка, какъ-будто Тургеневъ выставлялъ за идеалъ своего Василья Лучи- нова и какъ-будто онъ, художникъ, виноватъ въ зловѣщемъ обаяніи представленнаго имъ образа!

Не потому только произвело сильное впечатлѣніе стихотвореніе Некрасова, что оно совмѣстило, сжало въ одну поэтическую форму цѣлую эпоху прошедшаго. И это, конечно, достоинство немалое. Но оно, это небольшое стихотвореніе, какъ всякое могучее произведе- ніе, забрасывало сѣти и въ будущее. Вглядитесь-ка въ него даже теперь, когда уже пятнадцать лѣтъ прошло съ его появленія. Не говорю о его формѣ, о томъ, что не поддѣлка подъ народную рѣчь, а рѣчь человѣка изъ народа въ немъ послышалась, — нѣтъ, всмотри- тесь въ его содержаніе, въ новость постановки стараго вопроса. Когда вы читывали бывало «Послѣдній визитъ», «Безъ разсвѣта» и повѣсти Панаева, вы, читатель, а паче всего вы, читательница, «ничто же сумняся», съ азартомъ винили грубую дѣйствительность: заѣла она, собака, избранныя личности Еленъ, Наташъ, Романовъ Петровичей! Ну, а вѣдь читая даже тогда стихотвореніе Некрасова, вы едвали съ озлобленіемъ отнеслись къ ямщику, хоть онъ и говоритъ:

> А чтобъ бить — видитъ Богъ не бивалъ,
> Развь только подъ пьяную руку...

а можетъ-быть именно потому, что онъ такъ говоритъ.

Изъ стихотворенія явно было, что его писалъ человѣкъ съ на- роднымъ сердцемъ, человѣкъ закала Кольцова, что онъ не сочи- няетъ ни рѣчи, ни сочувствій. И тѣмъ поразительнѣе была повость этой пѣсни, что подлѣ нея же другія стихотворенія Некрасова, несмотря на силу протеста, непріятно дѣйствовали то рутинностью, то водевильностью своего тона, и потому непріятною для эстетиче- скаго чувства даже и въ такихъ сильныхъ по содержанію вещахъ, какъ:

> Жизнь въ трезвомъ положеніп
> Куда нехороша!

Въ явленіяхъ, или, лучше-сказать, въ откровеніяхъ жизни есть часто безспорный параллелизмъ. Новое отношеніе къ дѣйствитель-

— 118 —

ности, къ быту, къ народу, смутно почувствовавшееся въ стихотвореніи Некрасова, почувствовалось тоже и въ протестъ «Бѣдныхъ людей», протестъ противъ отрицательной тоголевской манеры въ первомъ еще молодомъ голосѣ за «униженныхъ и оскорбленныхъ», въ сочувствіи, которому волею судебъ дано было выстрадаться до-сочувствія къ обитателямъ «Мертваго дома». Затѣмъ дѣло пошло разъясняться. «Петербургскій Сборникъ былъ только предвѣстникомъ «Современника», но еще прежде появленія «Современника», если память меня не обманываетъ, раздалась другая удивительная пѣсня Некрасова — объ «огородникѣ», и тоже «ударила по сердцамъ съ невѣдомою силой». Съ тѣхъ поръ пѣсни Некрасова сдѣлались, безъ преувеличенія говоря — событіями.

Но... и вотъ тутъ-то я въ послѣдній разъ поднимаю послѣдній домашній дрязгъ: всѣ ли эти пѣсни, дѣйствовавшія какъ событія на молодое читающее поколѣніе, и какъ событія же дразнившія до-пѣны у рта поколѣніе устарѣлое, — всѣ ли онѣ были такъ пра-вильно-жизненны, какъ эти двѣ первыя? Человѣкъ съ народнымъ сердцемъ, съ такимъ же народнымъ сердцемъ, какъ Кольцовъ и Островскій, поэтъ (да проститъ онъ мнѣ, одному изъ жаркихъ его поклонниковъ), всегда ли какъ Кольцовъ и Островскій бережно хранилъ чистоту своего народнаго сердца?... Не кадлѣлъ ли онъ часто личнымъ раздражительнымъ внушеніямъ и даже интересамъ минуты? Всегда ли онъ вполне сознательно и объективно ставлѣ себѣ свои мучительные вопросы? Если нѣтъ, то зналъ ли онъ, какой отвѣтственности подвергается онъ передъ судомъ потомства, онъ, неотразимо увлекавшій своими пѣснями все молодое поколѣніе?

Вѣдь ужъ надобно все сказать. Я не виню Некрасова въ томъ, что молодое поколѣніе въ настоящее время никого кромѣ его не-читало. Оно вообще ничего не читаетъ, и другъ мой «ненужный человѣкъ» едвали не былъ правъ, назвавши его циническую статью статью о распространеніи безграмотности и невѣжества въ россійской словесности, — но въ этомъ не виноватъ поэтъ, а виноваты его неумѣренные и исключительные поклонники, въ родѣ покойнаго Добролюбова и др. Я виню Некрасова въ томъ, что онъ иногда слишкомъ отдавался своей «музѣ мести и печали», руководился подчасъ слѣпо, безсознательно, стало-быть недостойно истиннаго художника, ея болѣзненными внушеніями. Неужели ему самому любо, что наравнѣ съ высокими его пѣснями, поколѣніе, на пѣсняхъ его

— 119 —

воспитавшееся, восторгается безсмысленно и желчными пятнами въ родѣ стихотворенія о двѣнадцатомъ году, «Свадьбы», сказанія о Ванькѣ ражемъ и проч. и проч.? Неужели ему любъ такой безразличный и безсмысленный восторгъ? Вѣдь онъ поэтъ, и большой поэтъ! Вѣдь его впечатлительной натурѣ доступнѣе, чѣмъ многимъ другимъ, должна быть простая, во мученически выстраданная Гоголемъ истина, что «съ словомъ надобно обращаться честно».

Было время, и не такъ еще давно было, когда я, сочувствуя всѣмъ сердцемъ поэзіи Некрасова, положительно ненавидѣлъ вліяніе этой поэзіи на эстетическое, умственное и нравственное развитіе молодого поколѣнія, хотя очень хорошо сознавалъ, что не сама она, не поэзія виновата, а поэтъ, слѣпо къ ней относящійся, и пренимущественно его яростные поклонники. Вѣдь одной поэзіи жолчи, негодованія и скорби слишкомъ мало для души человѣческой. Но теоретики рѣшительно сумѣли увѣрить своихъ послѣдователей, что это одно только и нужно. Своей «соблазнительной ясностью» они отучали ихъ мыслить; своимъ послѣдовательнымъ азартомъ они отучали ихъ чувствовать широко и многосторонне. На нашихъ глазахъ совершались и доселѣ еще совершаются идольскія требы теоріі. Говорить ли о нихъ? Факты всѣмъ извѣстны. Поэзія Пушкина — не говорю ужъ другихъ, меньшихъ — побрякушки, и въ концѣ концовъ, поэзія вообще побрякушки. Некрасовъ для теоретиковъ — кумиръ, не потому что онъ поэтъ, а потому что онъ шевелитъ и раздражаетъ. Не могу опять не спросить: любо ли поэту такого рода поклоненіе теоретиковъ, отрицающихъ поэзію вообще? Любо ли ему, поэту съ народнымъ сердцемъ, поклоненіе теоретиковъ, отрицающихъ народность? Наконецъ, любо ли ему безсознательное поклоненіе молодой толпы, эстетически развращеннойой до безнадежности, — поклоненіе разныхъ фальшиво-эмансипированныхъ барынь, которыя, закатывая глаза подъ лобъ, читаютъ съ наеосомъ:

«ѣду ли ночью по улицѣ темной»

и извлекаютъ изъ этого больного, хотя могущественнаго вопля души — безнадежнѣйшую философію распутства?... Вѣдь ужъ сколь-кимъ порядочнымъ людямъ оскомину онѣ набили этимъ стихотвореніемъ!

Да не оскорбится поэтъ этими укорами. Онъ знаетъ очень хорошо, что они дѣлаются критикомъ не во имя рутинной нравственности

— 120 —

и съ другой стороны не во имя «искусства для искусства». Нрав-
ственна въ поэзіи — правда, и только правда; но зато уже тре-
бованіе трезвой, никому и ничему не льстящей и не кадящей правды
отъ поэзіи не должно знать тоже никакихъ кажденій и никакихъ
приличій. Правда поэзіи никогда не должна быть личная или ми-
нутная правда. Поэзія — не простое отраженіе жизни, безразличное
и безвыборное въ отношеніи къ ея безконечно разнообразнымъ слу-
чайностямъ, а осмысленіе, оразумленіе, обобщеніе явленій. Въ томъ
ея смыслъ, значеніе, законность, вѣчность — вопреки ученію теоре-
тиковъ, осудившихъ ее пока на рабское служеніе теоріи, а въ бу-
дущемъ на конечное уничтоженіе, какъ вещь ненужную и безполезную,
да вопреки же и ученію эстетическихъ гастрономовъ, обратившихъ
ее въ какой-то sauce piquante жизни. Поэты истинные, все равно,
говорили ли они:

Я не поэтъ — я гражданинъ,
или:
Мы рождены для вдохновеній,
Для звуковъ сладкихъ и молитвъ, —

служили и служатъ одному: идеалу, разнясь только въ формахъ
выраженія своего служенія. Ненадобно забывать, что руководящій
идеалъ, какъ Егова израильтянамъ, является днемъ въ столпѣ
облачномъ, а ночью въ столпѣ огненномъ. Но каково бы ни было
отношеніе къ идеалу, оно требуетъ отъ жреца одного: неуклонной,
неумытной правды.

Вотъ почему вездѣ, гдѣ поэтъ, и такой большой по натурѣ поэтъ,
какъ Некрасовъ, увлекаясь минутнымъ раздраженіемъ, не догова-
риваетъ полной правды, или далеко переступаетъ предѣлы общей
правды, критика должна быть въ отношеніи къ нему безпощадна.

А она до сихъ поръ или безусловно и безразлично восторгалась
его поэзіею, или молчала.

Безусловно и безразлично восторгалась та критика, для которой
поэзія вообще — побрякушки, терпимыя только до поры до времени.
Молчала критика, которую (хоть это и очень «жалости подобно».
хоть это и броситъ, пожалуй, на нее тѣнь смѣшного) не обинуясь,
назову я однако обиженною.

Да, она дѣйствительно обижалась, эта критика, упорно вѣрующая
въ вѣчность законовъ души человѣческой и въ вѣчное значеніе

— 121 —

вѣчнаго искусства, — но не обижалась самой поэзіей Некрасова, а исключительнымъ деспотизмомъ этой поэзіи; обижалась за человѣческую душу, которой многообразныя и широкія требованія такъ безжалостно обрѣзывались и суживались теоретиками, и потому собственно обижалась, что побѣда факта была на сторонѣ теоретиковъ. Одинъ изъ глубокихъ и самостоятельнѣйшихъ мыслителей въ нашу эпоху знаменъ, доктринъ и теорій, не стояній ни подъ какимъ знаменемъ, Эрнестъ Ренанъ, сказалъ гдѣ-то: «il n'y a que de pensées étroites qui régissent le monde». И онъ совершенно правъ. Узкая, т. е. теоретическая мысль можетъ быть всегда изложена, при извѣстной степени таланта въ излагателѣ, до «соблазнительной ясности». Развитіе ея весьма несложно. Полнѣйшее отрицаніе съ одной стороны (а читатель знаетъ, что нѣтъ ничего сильнѣе отрицанія) и вдали идеальчикъ, хотя на время и окружаемый таинственнымъ нимбомъ, но тѣмъ не менѣе очень доступный. Вотъ и все. Другой вопросъ — почему, по какимъ побужденіямъ душа человѣческая легко ловится на удочку отрицанія. Если читатели только справятся съ собственной совѣстью, то увидятъ, что часто по крайней мѣрѣ исключительное сочувствіе къ отрицанію основывается у нихъ на рабской боязни показаться менѣе умными и передовыми людьми, чѣмъ другіе умные и передовые люди. Другой тоже вопросъ — успокоится ли душа человѣческая на доступномъ идеальчикѣ?

Вотъ почему постоянно молчала обиженная критика о поэзіи Некрасова. Глубоко сочувствуя ей самой, она нерѣдко обращалась къ ней внутренно съ словами:

> Люблю тебя, моя комета,
> Но не люблю твой длинный хвостъ —

тѣмъ болѣе, что между кометою и ея хвостомъ видѣли связь не органическую, а механическую, чисто случайную, и зясь на это и обижаясь странными, уродливыми послѣдствіями факта, о самомъ фактѣ, т. е. о поэзіи Некрасова, прорывалась только «скрежетомъ зубовнымъ» — указаніями на Ваньку ражаго, на «торгаша, у коего украденъ былъ калачъ» и прочія, весьма мало изящныя пятна могучей, но довольно неряшливой «музы мести и печали».

Но чтобы не оставить ничего недоговореннымъ въ настоящей статьѣ, чтобы до послѣднихъ, крайнихъ предѣловъ послѣдовательности довести искренность, я долженъ сказать, что обиженная кри-

— 122 —

тика сама была не во всемъ права и чиста. Она долго и упорно
сидѣла сиднемъ на одномъ мѣстѣ: вѣруящая въ откровенія жизни
и потому самому жарко привязанная къ откровеніямъ, ею уже воспри-
нятымъ, она была нѣсколько непослѣдовательна въ своей вѣрѣ.
Она какъ-будто недовѣрчиво чуждалась новыхъ жизненныхъ откро-
веній и без сознательно впала на время въ односторонность.

Чтобы читатели совершенно ясно поняли въ чемъ вся «суть»
дѣла, la pointe de la chose, я опять попрошу ихъ перенестись
мысленно въ эпоху нашихъ эстетическихъ понятій уже не за пят-
надцать лѣтъ назадъ, а нѣсколько ранѣе, — лѣтъ за двадцать.

Вѣдь это была хорошая тоже эпоха нашего духовнаго развитія,
плодотворная и обильная результатами эпоха, когда Рудины «безо-
разничали» до самой страшной діалектической смѣлости, — до смѣ-
лости крайняго положенія, смѣлости несравненно болѣе страшной,
чѣмъ смѣлость крайняго отрицанія,— до статей Бѣлинскаго о
«Бородинской годовщинѣ». Нѣсколько разъ уже случалось мнѣ
говорить объ общихъ чертахъ этой эпохи отрочества нашего со-
знавія, эпохи, когда Рудины на вѣру и съ пламенною вѣрою при-
няли эмѣпное положеніе учителя: «was ist, ist vernünftig» и при-
нялись съ азартомъ за послѣдовательнѣйшее оправданіе всяческой
дѣйствительности. Съ высоты величія смотрѣли они тогда на го-
раздо болѣе практическихъ и возмужалыхъ чѣмъ они Бельтовыхъ,
казавшихся имъ жалкими фрондерами.— а Бельтовы «riaient dans
leur barbe», зная инстинктивно и практически, что эмѣя кусаетъ
свой хвостъ... Бельтовы оказались, конечно, правы во внѣшнихъ
результатахъ, но едва- ли бы одни они, безъ Рудинныхъ, могли
привести наше сознаніе къ тѣмъ многознаменательнымъ результа-
тамъ, которые являются въ настоящую эпоху. Вѣдь Рудины были
съ одной стороны Бѣлинскій, съ другой — лучшія силы славяно-
фільства...

Но дѣло не въ общемъ характерѣ той эпохи отрочества нашего
сознанія, а въ тогдашнихъ нашихъ эстетическихъ понятіяхъ.

Жаркіе неофиты новой вѣры, послѣдовательные до безпощад-
ности, какъ всѣ русскіе люди, — поо намъ жальть-то, казалось,
было нечего, — мы отреклись разомъ отъ всѣхъ литературныхъ ку-
мировъ, которымъ еще за годъ какой-нибудь совершали вакханаль-
ныя требы... Мы отреклись отъ всякой «тревожной» поэзіи, за-
клеймивши ее именемъ «субъективной»: хуже и обиднѣе прозвища

— 123 —

въ то время не было какъ «субъективность»... «Субъективность» въ поэтѣ была чуть-чуть что не уголовщиной въ глазахъ тогдащихъ Рудиныхъ. Съ вождемъ сознанія, Бѣлинскимъ, молодое поколѣніе эпохи отреклось во имя художества и объективности отъ Гюго и Бальзака, за годъ назадъ ими боготворимыхъ, молчало въ какомъ-то недоумѣніи о Байронѣ и съ высоты отроческаго величія начало посматривать на великаго Шиллера, которому неизмѣнно вѣрны оставались практическіе Бельтовы. Результатомъ было одностороннее, но глубокое пониманіе искусства, до того глубокое, что слѣдъ его не исчезъ даже тогда, когда съ коня художественности и объективности великій критическій вожатый пересѣлъ на коня паёоса и выставилъ намъ на поклоненіе Санда, не совѣмъ исчезъ даже и тогда, когда онъ осѣдлалъ яраго бѣгуна протеста и понесся на немъ, увлекая насъ за собою...

Въ односторонности пониманія поэзіи была глубина дѣйствительная. Односторонность встрѣчала себѣ оправданіе техническое во всѣхъ великихъ мастерахъ искусства — въ старомъ Гомерѣ и въ старомъ Шекспирѣ, въ Гетѣ и въ Пушкинѣ, даже въ Байронѣ и въ Шиллерѣ, когда ближе присмотрѣлись къ основамъ творчества и въ фактурѣ этихъ великихъ художниковъ, даже въ самой Сандрѣ, гдѣ она не увлекается теоріями своихъ «amis invisibles»... Идеалъ поэта поистинѣ представлялся великимъ: сила, какая бы она ни была, огненная и стремительная, или полная любви и спокойствія, но всегда самообладающа, всегда объективная, даже въ субъективнѣйшихъ изліяніяхъ, все возводящая въ «перлъ созданія». Согласитесь, что вѣдь много и правды въ этомъ идеалѣ, по крайней мѣрѣ на двѣ трети, если даже не на три четверти. Разстаться съ этимъ идеаломъ и съ его мѣркою не легко критикѣ, которая себѣ его усвоила. Въ особенности относительно лирической поэзіи сформировался у критики опредѣленьей-ймій, строжайшій и тончайшій вкусъ. Оно и понятно. Кто воспитался на самомъ ясномъ и яркомъ изъ поэтовъ, на Пушкинѣ, да на стальномъ стихѣ Лермонтова, тому трудно помириться и съ многоглаголаніемъ, «въ немже нѣсть спасенія», этимъ общимъ французскимъ недостаткомъ лирическихъ произведеній величайшаго поэта Франціи Гюго, и еще болѣе того — съ неряшливостью современныхъ нашихъ музъ. Ядрà, зерна Kern прежде всего требовала критика отъ лирическаго стихотворенія и скорлупы вокругъ него ровно настолько, насколько это нужно —

— 124 —

ни больше, ни меньше. «One shade the less, one ray the more» и проч.; больше — такъ будетъ пухло и водянисто, меньше — голо и сухо. Требованіе строгое, суровое, но вѣдь, какъ хотите, справедливое технически, по крайней мѣрѣ оправдывающееся на создавіяхъ всѣхъ великихъ артистовъ — отъ «моремъ шумящихъ» гекзаметровъ Одиссеи до мѣднолитыхъ терцинъ «Inferno», отъ прозрачной ясности пушкинской «Полтавы» до мрачной сжатости байронова «Гяура».

Съ другой стороны критика требовала отъ лирическаго стихотворенія, чтобы въ немъ самое личное, не теряя своего личнаго характера, пожалуй самаго капризнаго, пожалуй самаго угловатаго, — обобщалось, по любимому тогдашнему выраженію, нынѣ страшно опошлившемуся — «возводилось въ перлъ созданія», т. е. проще говоря, выяснялось такъ, чтобы его особность, его самость становилась ярка и наглядна, понятна для всѣхъ, являлась бы съ правами законнаго гражданства. Понятно, что вслѣдствіе этого начала глубочайшія ли тайны внутренняго міра, высказываемыя Тютчевымъ, капризнѣйшія ли и тончайшія изъ ощущеній Фета — равно были законны для этой критики. Между тѣмъ критика не была только критикой формъ: она узаконивала всѣ движенія, ощущенія, инстинкты, даже призраки ощущеній души человѣческой, лишь бы все это облегалось въ объективную форму, не стѣсняя впрочемъ поэтовъ ни пушкинской ясностью, ни байроновскою сжатостью, предоставляя на ихъ волю колоритъ формы. Требованіе опять такіи справедливое технически, но оно-то, послѣдовательно проведенное, п вело насъ къ одноксторонности.

Не подымая уже вопроса о томъ, что это воззрѣніе лишало законнаго существованія цѣлыя полосы европейской поэзіи вообще, что передъ нимъ исчезали почти всѣ французы новые и старые, исчезали Мильтоны и Тассы, я только обращусь къ современнымъ намъ и притомъ чисто лирическимъ явленіямъ. Вспомните, что не только о Некрасовѣ упорно молчала обиженная критика: она стала совершенно равнодушна къ Майкову и вовсе не признавала Мея. Явленія, кажется, совершенно несходныя, даже во многихъ случаяхъ противоположныя, но между тѣмъ они равно исчезали передъ критическими принципами, проведенными до крайней послѣдовательности. Недовольная преизбыткомъ чисто-субъективныхъ впечатлѣній, примѣсью водевильной грязи и вообще неряшливостью формъ музы Не-

— 125 —

красова, хотя часто невольно, нехотя сочувствовавшая ея несомнѣнной
силѣ, обиженная критика видѣла въ Майковѣ и Меѣ только богат-
ство формъ, техническое мастерство безъ внутренняго содержанія,
безъ той личной особенности возврѣній и чувствованій, которая да-
вала въ ея глазахъ право на мѣсто въ жизни лирической поэзіи.
Она видѣла — чтобы яснѣй и удобопонятѣй выразиться — въ Не-
красовѣ пѣвца съ огромными средствами голоса, но съ совершенно
попорченой манерой пѣнія; въ Майковѣ и Меѣ — при огромныхъ на-
туральныхъ средствахъ, совершенное отсутствіе какой-либо манеры...

Вслікій принципъ, какъ бы глубокъ онъ ни былъ, если онъ не
захватываетъ и не узакониваетъ всѣхъ яркихъ, могущественно дѣй-
ствующихъ силою своею или красотою явленій жизни, односторо-
ненъ, слѣдовательно ложенъ. И ложь его скоро обличается, когда
развившаяся изъ него доктрина молчаніемъ встрѣчаетъ явленія,
силѣ которыхъ сама она противостоять не можетъ, но которыя ей
не по шерсткѣ; когда не сочувствуетъ она ряду другихъ явленій,
которыхъ красота не подходитъ подъ ея глубокій, но все-таки одно-
сторонній принципъ.

Найдется ли когда-либо всесторонній принципъ — я не знаю, и ужъ
конечно не мечтаю самъ его найти. Принципъ, который выдвинула
доктрина исключительныхъ поклонниковъ некрасовской поэзіи, еще
уже, еще одностороннѣе. Критикѣ остается вѣрить въ одно: въ откро-
веніе жизни; вѣрить, разумѣется, не слѣпо, ибо съ слѣпою вѣрою
узаконишь пожалуй подъ влѣяніемъ минуты и напряженный satyriasis
г. Щербины, и salto mortale юной музы г. В. Крестовскаго, и «ми-
шуру» г. Минаева, а отыскивая органическую связь между явле-
ніями жизни и явленіями поэзіи, узаконивая только то, чтò развилось
органически, а не просто діалектически. Такъ, напримѣръ, «мишура»
г. Минаева — вѣдь это діалектическое послѣдствіе поэзіи Некрасова;
но органическое ли оно? Такъ въ сферѣ болѣе широкой разныя
топорныя издѣлія александринскихъ драматурговъ настоящаго вре-
мени и множество печатаемыхъ въ нашихъ журналахъ сценъ и этю-
довъ изъ купеческаго быта — діалектическія послѣдствія Островскаго,
но органическое начало остается только за драмами Островскаго.
Надобно различать ядро отъ шелухи.

Очистивъ съ возможной искренностью дѣло о Некрасовѣ отъ
всего посторонняго, отъ всего, чтò собственно до его поэзіи не от-
носится, я могу теперь приступить къ анализу поэтической дѣятель-
ности нашего поэта.

— 126 —

III.

Истинная существенная сила явленій искусства вообще и поэзіи въ особенности заключается въ оргапической связи ихъ съ жизнью, съ действительностью, которымъ они служатъ болѣе или менѣе осмысленнымъ и отлитымъ въ художественныя формы выраженіемъ. А такъ какъ никакая жизнь, никакая действительность не мыслимы безъ своей народной, т. е. національной оболочки, то проще будетъ сказать, что сила эта заключается въ органической связи съ народностью.

Идея націонализма въ искусствѣ вовсе не такъ узка, какъ это покажется, можетъ-быть, ярымъ поборникамъ прогреса. Она вовсе не исключаетъ конечно «общечеловѣчности», да и не можетъ ея исключать. Основы общечеловѣчности лежатъ даже въ растительныхъ, повидимому, исключительныхъ явленіяхъ искусства, т. е. напримѣръ въ поэтическомъ мірѣ народныхъ сказаній и мифическихъ представленій, связанныхъ у всей индо-кавказской расы довольно очевидною, а у расъ вообще хотя и скрытою, но все-таки необходимо существующею нитью. Чѣмъ шире развивается національность, тѣмъ болѣе амальгамируется она съ другими національностями, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ не теряетъ своей особенности въ жизни и искусствѣ на самыхъ верхахъ своего развитія. Шекспиръ, Байронъ, Диккенсъ и Теккерей, Гёте, Шиллеръ, Гофманъ и Гейне, Дантъ и Мицкевичъ, Гюго и Сандъ — достояніе общечеловѣческаго интереса, но вмѣстѣ съ тѣмъ они въ высшей степени англичане, нѣмцы, итальянцы, поляги и французы. Если нельзя равномѣрнаго общечеловѣческаго значенія приписать нашимъ большимъ поэтамъ: Пушкінъ, Грибоѣдову, Лермонтову, Гоголю, Тургеневу, Островскому, — виною этому не недостатокъ въ нихъ силы, а національная заменусть содержанія. Къ пониманію этого замкнутаго міра европейскіе наши братья должны подходить, и тѣ изъ нихъ, которые брали на себя трудъ этотъ, т. е. подходили, исполнялись глубокаго уваженія къ работавшимъ и работающимъ въ немъ силамъ.

Развиваю эти общія положенія потому, что они, къ величайшему сожалѣнію, совершенно позабыты. Съ одной стороны въ лицѣ западничества мы отреклись, да и доселѣ еще безмольно отрекаемся въ «Русскомъ Вѣстникѣ», отъ всякаго значенія работы нашихъ силъ, еще подавляемые сравненіемъ ея съ широкою работою силъ романо-германскаго міра. Съ другой стороны мы въ лицѣ славяно-фильства отрицаемъ, какъ ложь, все значеніе этой работы, съ тѣхъ

— 127 —

поръ какъ она перестала совершаться въ узкой раковинѣ, — раковинѣ собственно не національной, чего не хочетъ видѣть славянофильство, а византійско-татарской. Съ третьей стороны, наконецъ, въ лицѣ теоретиковъ мы вообще отрицаемся отъ идеи національности въ пользу общей идеи, которая на языкѣ благопристойномъ зовется человѣчествомъ, а на циническомъ, хотя въ этомъ случаѣ очень мѣткомъ языкѣ père-Duchesne'я новѣйшихъ временъ—«человѣчиной».

Не разъ уже было отвѣчаемо людьми вѣрующими въ жизнь, философію, искусство и національность, на эти различнаго рода отрицанія. Возраженія эти могутъ быть удобно и легко сжаты, такъ сказать приведены къ знаменателямъ.

Перваго рода отрицателямъ отвѣчать можно, что какъ ни широко развѣлась романо-германская жизнь, но вѣдь намъ не повторять же ее стать: она для насъ пропедшее, — какъ для нея самой была прошедшимъ жизнь эллино-латинская. «Ужъ какъ не какъ, а сдѣлалось», что мы должны жить собственною жизнью. Совершенно вѣря съ г. Буслаевымъ въ органическую связь нашихъ растительныхъ, мифическихъ и поэтическихъ основъ съ основами обще-европейскими, мы не можемъ однако утаить отъ себя того, что «волею судебъ» на нихъ лежать такие византійскіе и татарскіе слои, которые по формѣ образовали изъ нихъ нѣчто совершенно новое. Новость и особность эта приводила нѣкогда въ соблазнѣ самые сильные умы, каковы были Чаадаевъ и Бѣлинскій, а пожалуй и доселѣ способна приводить въ соблазнѣ умы ограниченные и отставшіе; не очень давно еще повторилъ г. Гымалэ старую пѣсню о безсмысліи нашего сказочнаго міра, его мифическихъ и поэтическихъ представленій.

Второго рода отрицателямъ отвѣтить можно и должно, что сколь ни похвально въ нихъ смиреніе передъ старымъ фактомъ, т. е. передъ московскою Русью, но исторія наша до сихъ поръ представляетъ на всякомъ шагу печальныя доказательства того, что на этомъ смиреніі далеко не уѣдешь. Притомъ же глубокомысленнѣйшій изъ мыслителей этого направленія всегда различалъ божье попущеніе отъ божьяго соизволенія. Но какъ бы то ни было, и къ до-петровской Руси воротиться Русь едвали бы захотѣла, къ Руси же XII столѣтія, хотя бы и хотѣла, да не можетъ, по крайней мѣрѣ относительно формъ. Прожитой нами послѣ реформы жизни не уничтожишь: она была, и отрицать, какъ ложь, силы въ ней работавшія, донъ-кихотская потѣха, конечно, невинная, но ни мало не забавная.

— 128 —

Третьяго рода отрицателямъ отвѣчать нечего до тѣхъ поръ, пока окончательно не усовершенствуется «человѣчина». Это же будетъ, когда чортъ умретъ: а у него, по сказаніямъ, еще и голова не болѣла.

Идея націонализма остается стало-быть единственною, въ которую можно безопасно вѣрить въ настоящую минуту.

Меня спросятъ, можетъ-быть: почему я иностранные термины «націонализмъ», «національность» употребляю вмѣсто русскаго термина «народность?» А очень просто — поневолѣ, потому что въ послѣднее время запуталось множество вопросовъ, а въ томъ числѣ запутался и вопросъ о народности.

Народность явно и исключительно принимается славянофильствомъ то за растительную, то за до-петровскую; «Отечественными Записками», съ тѣхъ поръ какъ онъ познакомили себя и свою публику съ псевдо-якушкинскимъ сборникомъ цѣсенъ, — то за растительную народность, то исключительно за простонародность. Да это бы еще ничего, что теоретики того или другого сорта спутали сами для себя и для многихъ весьма простую вещь. Недавно человѣкъ дѣла, художникъ, да еще не малый, не скудно одаренный силами, графъ Л. Толстой отозвался — и отозвался какъ-будто отрицательно на кабинетный вопросъ г. Дудышкина — о томъ: народный ли поэтъ Пушкинъ? Онъ объявилъ въ своей «Ясной Полянѣ», что опыты приблизить перваго нашего великаго поэта къ народному пониманію не удались и не удаются. Нужды нѣтъ, что этотъ фактъ можетъ приводить въ соблазнъ только тѣхъ, кто на время или навсегда проникнулись вѣрою въ безусловную правомѣрность растительной народности, — фактъ все-таки приводить въ соблазнъ: фактъ подтверждаетъ, повидимому, одно изъ основныхъ положеній г. Дудышкина, что Пушкина народъ не читаетъ.

«И не будетъ читать», добавляютъ съ равною, хотя на разныхъ началахъ основанною радостью, теоретики двухъ лагерей.

А Пушкинъ — пока еще наше все, все что полнаго, цѣльнаго, ве-
ликаго и прекраснаго, дало намъ наше духовное развитіе. До того
онъ наше все, что критика журнала, допрашивавшаго наше сознаніе
о томъ, народный ли онъ нашъ поэтъ, — для того чтобы кольнуть
«Минина» Островскаго (кольнуть-то было надо, по старымъ домаш-
нимъ дрязгамъ), а за нею и какой-то г. Омега, должны были при-
бѣгнуть къ сравненію «Минина» съ «Борисомъ Годуновымъ»...

— 129 —

Милостивые государи! вы уничтожаете народное (національное
или народное? объяснитесь, наконецъ) значеніе Пушкина, т. е. дру-
гими словами говоря, отрицая значеніе великаго поэта въ развитіи
и для развитія народа, вы, во-первыхъ, уничтожаете значеніе всякой
художественной поэзіи, а во-вторыхъ, уничтожаете почти всю нашу
литературу.

Позвольте разъяснить дѣло.

Изъ того, что народъ доселѣ еще можетъ понимать чувствомъ
только міръ своихъ поэтическихъ сказаній, любоваться только суз-
дальскими литографіями и пѣть только свои растительныя пѣсни,
слѣдуетъ ли похѣреніе въ его развитіи и для его послѣдующаго раз-
витія Пушкина, Брюлова, Глинки?.. Вѣдь до пониманія искусства
человѣкъ при всей даровитости, — доростаетъ, иногда долго, иногда
скоро, но доростаетъ. Отчего-жъ это даровитѣйшіе изъ представи-
телей русской природы — беру нарочно такихъ, которые не разъеди-
нились съ непосредственною народностью, связаны съ ней кровными
связями, положимъ хоть Кольцовъ что ли, или Некрасовъ, — такъ
глубоко понимали Пушкина? Вонъ одинъ цѣлую великолѣпную
думу написалъ по поводу его смерти, а вонъ другой по поводу
стиховъ его восклицаетъ:

Да, звуки чудные!.. Ура!
Такъ поразительна ихъ сила,
Что даже сонная хандра
Съ души поэта соскочила.

Вы скажете, что я выбралъ неудачный примѣръ, что это исключительныя поэтическія натуры? Хорошъ-съ. Ну, а почему Кулигинъ въ «Грозѣ» Островскаго, этотъ умный и даровитый же, но вовсе не поэтическій человѣкъ, для выраженія своихъ чувствованій прибѣгаетъ не къ растительной почвѣ, а къ художественной поэзіи, по своему разумѣнію, къ стихамъ Ломоносова? И вѣдь вы, конечно, не скажете, чтобъ это было невѣрно? Нѣтъ, это глубоко вѣрно. Человѣкъ вышелъ изъ растительной сферы, доросъ до другой. Отзывы первой — нужды нѣтъ, что они несравненно выше начальнаго летапета нашей художественности, — его не удовлетворяютъ.

Что вы толкуете, господа! Вѣдь поэта народного въ вашемъ
узкомъ смыслѣ вы не найдете ни въ одной литературѣ. Вы скажете,
напримѣръ, что вонъ тамъ, на зыбяхъ голубой Адріатики, гондо-

Б. ЗЕЛИНСКИЙ. СВОДЪ КРІТ. СТАТЕЙ.

9

— 130 —

льеры поютъ октавы Тасса? Да вѣдь это вздоръ! они не октавы Тасса поютъ, а собственныя искаженія октавъ Тасса; вѣдь ихъ октавы своего рода

Возьми въ руки пистолетикъ,
Прострѣли ты грудь мою...

или:

Графъ Пашкевичъ Ариванской
Подъ Аршавою стоялъ...

Въ Англіи что ли народъ читаетъ своего Шекспира, т. е. народъ въ вашемъ смыслѣ?.. Да какъ вы думаете: Кольцовъ-то, напримѣръ, вѣдь ужь это авось-либо народный поэтъ? — привьется, по крайней мѣрѣ совсемъмъ какъ есть, привьется къ народному сознанію и чувству? Да, привьется къ даровитой и страстной натурѣ <Мити> Островскаго, и сказавши въ патетическую минуту о томъ, какъ <онъ эти чувства изображаетъ>, на что Гуслинъ скажетъ ему: <въ точности изображаетъ>, — онъ черезъ пѣсколько минутъ оборвется конфетнымъ билетцемъ:

Что на свѣтѣ прежестока,
Прежестока есть любовь!—

онъ даже — даровитый, умный, страстный, самъ сочиняющій стихи Митя... И это опять такая глубоко-вѣрная черта!

Да и самъ Островскій-то, наибольше подходящій, хоть вамъ и не хотѣлось бы въ этомъ сознаться, къ нашему идеалу народнаго поэта, Островскій, затронувшій столько струнъ народной души, — вѣдь тоже народной, нѣсколько уже развившейся душѣ понятенъ и доступенъ, а не тому народу, который вы себѣ создали.

Въ своемъ добровольномъ духовномъ рабствѣ передъ новымъ идоломъ — народомъ, вы однако думали вѣроятно о томъ, что вы вслѣдъ за Пушкинымъ похѣриваете въ нашей литературѣ и Лермонтова, и Гогола, и Тургенева. Остаются имѣющими какое-либо условное значеніе (да и то условное) въ развитіи и для развитія народа — кто же?.. только Островскій, Кольцовъ и Некрасовъ, натуры, вышедшія прямо и непосредственно изъ народа, сохранившія очевидныя примѣты кровной связи съ народомъ въ языкѣ и въ чувствахъ. Я, конечно, беру только первостепенныхъ дѣятелей, только планеты, оставляя въ сторонѣ спутниковъ.

— 131 —

Одинъ великій мыслитель кончаетъ свои неумолимыя разсужденія о государствѣ и конечномъ исчерпаніи этой идеи въ исторіи чело- вѣчества словами: «Да мнѣ-то какое же дѣло?» служащими отвѣ- томъ на вопросъ: «что же будетъ?»

Вы можете мнѣ такъ же отвѣтить. Но вѣдь дѣло все-таки, по крайней мѣрѣ практически, не порѣшится. Вѣдь жизнь западная, гдѣ изжилось государство, и жизнь наша — двѣ вещи розныя. Розно и духовное развитіе.

Вѣдь по-вашему (яPIOBацтaюcь тoкко къ теoрeтикамъ «napoд- нaгo» лaгeря) въ нашемъ духовномъ развитіи надобно похѣрить все, и «валяй сызнова» — по однимъ съ XVII, по другимъ, гораздо болѣе послѣдовательнымъ господамъ, съ XII столѣтія. Оно пожалуй бы и хо- рошо, да нельзя. Вѣдь жизнь, даже съ ея наростами и болячками, — живая жизнь, живой организмъ.

А оно, коли хотите, пожалуй бы и хорошо. Во всякой односторонности, между прочимъ и въ вашей, есть своя доля глубины и правды.

Далѣе, во имя этой односторонности еще одно отступленіе. Оно послѣднее и поведетъ прямо къ дѣлу.

Прошлявшись довольно долгое время по различнымъ картиннымъ галлереймъ Европы, я очутился, какъ и слѣдуетъ, подъ конецъ моихъ странствій въ градѣ Берлинѣ. Въ берлинской галлерѣ сравнительно мало превосходныхъ вещей, но тамъ добросовѣстно, съ нѣмецкой аккуратностью, собраны довольно хорошо экземпляры всѣхъ школъ и направленій живописи, такъ что она можетъ быть весьма полез- ною повѣркою впечатлѣнія для того, кто «aveva gli occhi», «имѣлъ глаза» — по итальянскому даровитому понятію единственное усло- віе для пониманія красоты въ пластическомъ ея проявленіи. Изъ Рима, Неаполя, Болоньи, Сіены, Флоренціи, Милана и Венециі, изъ Лувра, Мюнхена, Вѣны и Дрездена я привезъ съ собою живую, глубокую вѣру въ націонализмъ живописи и пластики, или, лучше сказать, вѣру въ то, что художество — архитектурное ли, живопис- ное или ваятельное — живетъ только вѣрою, а вѣра въ свою очередь живетъ національностью типовъ. Результатъ конечно не новый, но онъ дорогъ былъ мнѣ, какъ подтвержденная и купленная опытами вѣра. Безконечно разнообразныхъ, но всегда національныхъ и даже мѣстныхъ типовъ свѣтлаго лика мадонны, не говоря уже обо всемъ другомъ, достаточно было для укрѣпленія во мнѣ этой вѣры и для

9*

— 132 —

внушенія положительнаго отвращенія къ издѣліямъ нашихъ натура-
листовъ, которые посадятъ передъ собою жидовку изъ Ghetlo,
срисуютъ ее до противной дагеротипности, накрасятъ въ картинѣ
бархатомъ, золотомъ, яркими красками и эффектнымъ освѣщеніемъ,
да и думаютъ, что потрудились во славу русскаго искусства. Смѣясь
надъ фигурами-селедками фра Беато и грубо-искренне или искренне-
грубо заподозривая насъ дилеттантовъ въ искренности нашего уми-
ленія нередъ этими вдохновенными фигурами-селедками, они и не
подозрѣваютъ бѣдные, что типы того великаго, вѣровавшаго искус-
ства — всѣ національные и мѣстные, отъ перваго шага въ человѣчность
святого фра Беато до послѣдняго преобладанія идеальной, но земной
женственности въ Мурильо, создавались глубокою вѣрою въ нихъ,
въ эти типы, какъ въ идеалы, вѣрою болѣе или менѣе раздѣляемой
сочувствующей толпою, — а они и сали не вѣрятъ въ свои типы,
да и русскій народъ не захочетъ знать этихъ типовъ. Да и правъ
онъ будетъ. Какое мнѣ даже, напримѣръ, удовольствіе, бросивши
взглядъ на какой-нибудь куполъ, встрѣтиться съ повтореніями ти-
повъ то Гверчино, то Доменикино, то Дольчп? Зачѣмъ они туда
зашли?.. «по какому виду? взять ихъ подъ сумлѣніе!» Въ такихъ
и подобныхъ размышленіяхъ бродилъ я по берлинской галлерѣй,
повѣряя прожитую мною эстетически-нравственную жизнь съ однимъ
замѣчательнымъ въ дѣлѣ художественнаго пониманія пріятелемъ.
Это былъ не только страстный, но даже сладострастный знатокъ и цѣ-
нитель изящнаго, развившій до крайней чуткости свой отъ природы
тонкій вкусъ, таявшій буквально передъ Кореджіо; чистѣйшій пан-
теистъ, умилявшійся однако до экстаза передъ селедками фра Беато
стараго и передъ произведеніями искренняго, хотя и страннаго
фра Беато новаго, т. е. Овербека; сохранившій, несмотря на то, что
развился въ лромѣ западничествѣ и въ таковомъ остался, всесто-
ронность русскаго ума, т. е. равно отзывчивый на все прекрасное
и великое во всѣхъ школахъ и все равно тонко оцѣнявшій, да вдо-
бавокъ еще сохранившій здравый практическій толкъ и остроуміе,
нѣсколько ёрническое, велико-русскаго купечества, къ которому онъ
принадлежалъ и котораго никогда не чуждался, несмотря на свою
громадную начитанность и глубокое философское развитіе. Вотъ бродя
съ этимъ - то весьма поучительнымъ бариномъ и мѣняясь съ нимъ
впечатлѣніями и мыслями, мы дотолковались какъ - то до судебъ
россійскаго искусства. Надобно сказать, что онъ принадлежалъ по

— 133 —

своему развитию къ эпохѣ глубокой, хотя все - таки односторонней критики, названной мною обиженной критикою, — да я и самъ тогдаѣ принадлежалъ къ ней. У него была своя односторонность: онъ былъ довольно равнодушенъ къ великой художественной силѣ, проявившейся въ Брюловѣ, и какъ-то прискорбно жалѣлъ объ Ивановѣ... Но дѣло не въ томъ. Мы дотолковались съ нимъ до судебъ россійскаго искусства, и онъ, ярый западникъ, сладострастный поклонникъ всѣхъ чудесъ германо-романскаго міра, высказалъ мысль, которая давно уже шевелилась у меня въ мозгу и въ душѣ, но которую мнѣ, умѣренному славянофилу, какимъ я еще тогда считалъ себя, думая что между славянофильствомъ и народностью есть много общаго, — было бы какъ-то боязно высказать.

— Знаете ли? сказалъ онъ вдругъ, отрываясь нѣсколько насильственно отъ созерцанія удивительнаго св. Франциска Мурильо: — намъ по-настоящему надобно все похѣрить и начать...

— Съ суздальской живописи? невольно перебилъ я рѣчь его вопросомъ.

— Да, съ суздальской живописи, — отвѣчалъ онъ, нисколько не останавливаясь.

— И строгоновскую школу даже похѣрить? спросилъ я опять.

— И строгоновскую школу похѣрить, безъ запинки же сказалъ онъ, думая конечно не о строгоновскихъ воскресныхъ классахъ рисованья въ Москвѣ, а о томъ, что технически называется строгоновскою школою въ исторіи нашей живописи, — если только у ней есть какая-либо исторія.

Вы понимаете, конечно, чего ради разсказалъ я этотъ эпизодъ изъ исторіи своихъ личныхъ впечатлѣній?

Помутилось, дѣйствительно помутилось что-то въ нашемъ сознаніи, и помутилось такъ, что трудно и добраться до настоящихъ, чистыхъ источниковъ. Что не одна реформа Петра тутъ виновата, это, кажется, теперь дѣло почти рѣшенное или, по крайней мѣрѣ, рѣшаемое весьма успешно гг. Павловымъ, Щаповымъ и Костомаровымъ. Во всякомъ случаѣ фактъ очевидный тотъ, что мы въ этомъ случаѣ находимся въ совершенно исключительномъ положеніи сравнительно съ другими европейскими народами. Шила въ мѣшкѣ не уташь.

Всѣ вопросы, которые мы себѣ задаемъ, какъ бы странны они ни казались съ перваго раза, хоть бы знаменитый вопросъ о народ-

— 134 —

ности Пушкина; всё парадоксы, до которых мы подчась доходимъ, хоть бы парадоксъ славянофильства насчетъ лжи всей послѣпетровской нашей жизни и литературы — имѣютъ свое не только логическое, но и органическое оправданіе въ общемъ уклоненіи нашего развитія отъ законовъ развитія обще-европейскаго и вмѣстѣ отъ законовъ застоя обще-азіатскаго. Съ одной стороны Пушкинъ въ поэзіи, Бѣлинскій въ дѣлѣ сознанія, Брюловъ и Глинка въ живописи и музыкѣ, а съ другой стороны — міръ странныхъ сказаній и пѣсенъ, раскольническое мышленіе, хожденіе страника Парфенія, суздальская живопись и народна, еще неуловимая въ своихъ музыкальныхъ законахъ пѣсня... И вѣдь что лучше, что могущественнѣе: блестящія ли явленія цивилизаціи, или явленія растительной жизни — рѣшить трудно... Увлекшись одной стороныю, неминуемо доходишь до парадокса чаадаевскаго; увлекшись другою, столь же неминуемо до парадокса славянофильскаго. Я ужъ не говорю о явленіяхъ государственнаго и общественнаго строя, задѣвающихъ еще болѣе за живое: я ограничиваю себя тѣснымъ кругомъ выразеній духовнаго сознанія.

А все-таки вопросъ разрѣшимъ и безъ парадоксовъ. Стоитъ только спросить себя: откуда же взялись не только указанныя мною явленія, но даже самъ Петръ и реформа, московскіе Иваны и Васильи съ ихъ суздальскими родоначальниками, и московскій государственный строй, византійская религіозная норма и проч. и проч.? Да все оттуда же, откуда и явленія растительной жизни, откуда вѣчевой строй, земство и расколы; только вслѣдствіе обстоятельствъ одни развились насчетъ другихъ, не подавивши ихъ жизни, но остановя ихъ развитіе.

Та же исторія и съ литературой.

Дѣйствительно, долгое, очень долгое время «en Russie quelques gentilshommes se sont occupés de la littérature», хотя началъ эту литературу холмогорскій мужикъ-раскольникъ, а завершаютъ этотъ периодъ такие жантильомы какъ Пушкинъ, отожествляющійся по кавкому-то удивительному наитію съ народною рѣчью и даже народнымъ созерцаніемъ, да Тургеневъ, весь насквозь проникнутый любовью къ родпой почвѣ. Что же эти жантильомы, изъ самыхъ крупныхъ— не органическія послѣдствія народнаго духа, не его хотя ранніе, но кровные продукты?.. А жантильомы тоже — Грибоѣдовъ, Гоголь, Лермонтовъ? Вѣдь всё эти жантильомы, неравныхъ сплѣ

— 135 —

и неодинаковаго содержанія, рѣшительно не похожи ни на какихъ писателей другихъ націй: вѣдь въ ихъ физіономію нечего долго и вглядываться, чтобы признать ихъ особенною, русскою физіономіею.

Но началась уже другая эпоха въ литературѣ. Ея провозвѣстникомъ былъ можетъ-быть курскій купецъ Полевой, это великое дарованіе съ слабымъ характеромъ. Ея первымъ самороднымъ первомъ былъ великій воронежскій прасоль съ своими дивными пѣснями, съ своею глубокою душою, отозвавшеюся на самые глубокомысленные запросы цивилизаціи. Давно ли началась эта эпоха, — и между тѣмъ она уже породила великаго лирическаго поэта, дала народнаго драматурга, дала рядъ второстепенныхъ, но въ высокой степени замѣчательныхъ литературныхъ явленій, постепенно и безпрестанно прибывающихъ.

Къ этой же эпохѣ принадлежитъ и Некрасовъ. Мѣсто его — между Кольцовымъ и Островскимъ по общественнному значенію его поэтической дѣятельности, но... никакъ не по внутреннему ея достоинству. Кольцова цивилизація коснулась своими высшими вопросами, и вопросы разбили, можетъ-быть, его могучую, но мало-приготовленную натуру. Островскій, человѣкъ народа и вмѣстѣ человѣкъ цивилизаціі, спокойно бралъ отъ нея всѣ орудія, спокойно же порѣшалъ для себя ея вопросы. На страстную натуру поэта «мести и нечали» цивилизація подѣйствовала въ особенности своими раздражающими сторонами и имѣла даже вліяніе своими фальшивыми сторонами. Съ одной стороны жолчныя пятна, а съ другой водевильно-александринскія пошлости оскверняютъ его возвышенную поэзію. Но тамъ, гдѣ она дѣйствительно возвышенна, — она народна, и причина ея неоспоримой силы, ея популярности (кромѣ, разумѣется, большого таланта, conditio sine quâ non) — въ органической связи съ жизнью, дѣйствительностью, народностью.

IV.

Читатели знаютъ, конечно, а многіе помнятъ, вѣроятно, даже наiszусть мрачныя стихотворенія, озаглавленныя поэтомъ переводами изъ Ларры. Переводы ль они, нѣтъ ли — сила не въ томъ. Поэтъ въ нихъ ядовитыми чертами изображаетъ первоначальные задатки своего развитія...

— 136 —

Позволяю себе привести въ особенности часть одного изъ этихъ стихотвореній:

Въ невѣдомой глупости, въ деревнѣ полудикой
Я росъ средь буйныхъ дикарей,
И мнѣ дала судьба по милости великой
Въ руководители псарей.
Вокругъ меня кипѣлъ развратъ волною грязной,
Боролись страсти нищеты
И на душу мою той жизни безобразной
Ложились грубыя черты.
И прежде чѣмъ понять разсудкомъ неразвитымъ,
Ребенокъ, могъ я что-нибудь,
Проникъ уже порокъ дыханьемъ ядовитымъ
Въ мою младенческую грудь;
Застигнутый врасплохъ, стремительно и шумно
Я въ мутный ринулся потокъ...

Не поражало ли васъ, когда вы читали это мрачное и ядовитое стихотвореніе, нѣкоторое сходство этихъ высказываемыхъ поэтомъ впечатлѣній съ тѣми впечатлѣніями, которые высказываетъ Лермонтовъ въ извѣстномъ отрывкѣ: «Дѣтство Арбенина», дающемъ ключъ къ уразумѣнію его идеаловъ, его Арбенина, Мцыри, самого Печорина?.. Припоминаю тоже другое, болѣе скорбное, чѣмъ ядовитое стихотвореніе Некрасова изъ Ларры:

И вотъ они опять, знакомыя мѣста,
Гдѣ жизнь отцевъ моихъ, безплодна и пуста,
Текла среди пировъ, безсмысленнаго чванства,
Разврата грязнаго и мелкаго тиранства;
Гдѣ рой подавленныхъ и трепетныхъ людей
Завидовалъ житью собакъ и лошадей;
Гдѣ было суждено мнѣ божій свѣтѣ увидѣть,
Гдѣ научился я терпѣть и ненавидѣть, и т. д.

Перечтите эту скорбную повѣсть о грубѣйшемъ бывшемъ рабствѣ и его жертвахъ, — и опять таки сравните ее съ юношескими попытками Лермонтова, весьма дорогими въ психологическомъ отношеніи, дорогими тѣмъ, что поэтъ еще въ нихъ весь наружу, еще не закутался въ ледяныя формы Печорина... Точка отправленія впечатлѣній почти одна и та же у Лермонтова и у Некрасова; но какъ различно дальнѣйшее развитіе у того и другого! Нужды нѣтъ,

— 137 —

что для того и другого поэта первоначальныя впечатлёнія набрасывают мрачный колоритъ на послѣдующія изображенія родного быта...
Пермонтовъ доходитъ до идеализаціи вѣчно-тревожной и мрачной силы: демонъ, который сіялъ предъ нимъ, «какъ царь нѣмой и гордый»,

... такой волшебной, чудной красотою,
Что было страшно, и душа тоскою
Сжималася...

овладѣваетъ имъ совершенно; на столь же страстную, но болѣе любящую, простую, народную природу Некрасова «демонъ» подѣйствовалъ совершенно иначе. Точка исхода одна, но толчекъ совершенно иной. Вотъ онъ, этотъ толчекъ, ключъ къ общему направленію поэтической дѣятельности: мѣсто изъ превосходнаго стихотворенія «На Волгѣ». Мѣсто это такъ знаменательно, что вопреки моему нежеланію выписывать что-либо изъ весьма популярной книги, должно быть выписано:

О Волга!.. колыбель моя!
Любилъ ли кто тебя какъ я?
Одинъ, по утреннимъ зарямъ,
Когда еще все въ мірѣ спитъ
И альый блескъ едва скользитъ
По темноголубымъ волнамъ,
Я убѣгалъ къ родной рѣкѣ.
Иду на помощь къ рыбакамъ,
Катаюсь съ ними въ челнокѣ,
Брожу съ ружьемъ по островамъ.
То, какъ играющий звѣрокъ,
Съ высокой кручи на песокъ
Скачусь, то берегомъ рѣки
Бѣгу, бросая камешки,
И пѣсню громкую пою
Про удаль раннюю мою...

О, какъ далеки эти простыя, любовныя впечатлѣнія отъ тѣхъ титанически-гордыхъ и мрачныхъ отзывовъ грозной силы, которые слышатся въ «Мцыри», какою свѣжестью дышатъ они въ этой удивительной поэмѣ о Волгѣ, читая которую задаешься даже вопросомъ: не жолчвыя ли пятна лихорадки — переводы изъ Ларры?.. Но нѣтъ...
Хорошо, то-то хорошо, привольно и любо ребенку на Волгѣ: любо

— 140 —

сердце, по его признанию, «устало ненавидеть», но любить не на-
учится. Изъ этой разъ воспринятой односторонности нѣтъ выхода.

Надъ всѣми почти великими дѣятиелями нашими той эпохи, когда
quelques gentilshommes se sont occupés de la littérature, начиная
отъ Пушкина, продолжая Тургеневымъ и кончая Θ. Достоевскимъ,
хотя этотъ послѣдній достигъ страдательнымъ психологическимъ
процессомъ до того, что въ «Мертвомъ домѣ» слился совсѣмъ
съ народомъ, — повторялся одинъ и тотъ же казусъ, поэтически
выраженный величайшимъ изъ нашихъ великихъ поэтовъ въ стихо-
твореніи «Возрожденіе»:

Но краски чуждыя съ лѣтами
Спадаютъ ветхой чешуей...

Самъ онъ, не переставая быть и Алеко, и Онѣгинымъ, и Донъ Ху-
номъ, въ то же время доходитъ до отожествленія своего воззрѣнія
съ народнымъ, пускаетъ все больше и больше корни въ почву, и
Богъ знаетъ еще какъ бы онъ укоренился, кабы не смерть скосила
эту силу. Въ Лермонтовѣ, какъ Гоголь справедливо замѣтилъ, готов-
ился великій живописецъ русскаго быта. Тургеневъ, начавши
идеализаціей блестящихъ типовъ, въ родѣ Василья Лучинова, самъ
разбилъ ихъ смѣхомъ Гамлета Щигровскаго уѣзда; отъ грустнаго
и сѣренькаго колорита «Записокъ охотника» перешелъ къ простымъ
и вмѣстѣ яркимъ краскамъ «Дворянскаго гнѣзда» — возвратомъ
на почву, любовью къ почвѣ, разумнымъ смиреніемъ передъ почвою,
вѣрою въ ея силы, хотя бы силы эти были и неподвижны, сидѣли
сиднемъ, какъ Уваръ Ивановичъ въ «Наканунѣ».

Ничего подобнаго этому процессу нравственному нѣтъ и быть не
можетъ въ людяхъ другой эпохи нашей литературы. Они всѣ свя-
заны кровно съ почвою, никогда съ ней не разъединялись, — даже
и тогда, когда задавали себѣ, какъ Кольцовъ, глубокомысленнѣйшія
задачи, даже и тогда, когда противопоставляли, какъ Островскій,
требованія избранной, идеальной натуры своей «Бѣдной невѣсты»
требованіямъ среды, ее окружающей, даже и тогда, когда кипятъ
горемъ и негодованіемъ, какъ Некрасовъ... Люди почвы, они даже
тщетно захотѣли бы отъ нея оторваться.

Некрасову, подъ вліяніемъ его «музы мести и печали», часто
хотѣлось бы увѣрить и насъ всѣхъ, да можетъ быть и себя, что
онъ не поэтъ. Помните чтò говоритъ онъ:

— 143 —

Глубокая любовь къ почвѣ звучитъ въ произведеніяхъ Некрасова, и поэтъ самъ искренно сознаетъ эту любовь. Онъ, повидимому, не жалѣетъ какъ Лермонтовъ, что этой любви «не побѣдить разсудокъ», не зоветъ этой любви «странною». Одинаково любить онъ эту почву и тогда, когда говорить о ней съ искреннимъ лиризмомъ, и тогда, когда рисуетъ мрачныя или грустныя картины; и мало того, что онъ любить: его поэзія всегда въ уровень съ почвою — тогда ли, когда въ мрачный, сырой осенній вечеръ, съ поэтически-ядовитымъ озлобленіемъ передаетъ засѣданіе «клуба вороньяго рода» и съ наружнымъ равнодушіемъ и внутреннею глубокою симпатіею разговоръ двухъ старшенокъ, сошедшихся у колодца; тогда ли, когда въ душной больницѣ подсматриваетъ онъ высокую сцену поднятія любовію падшаго человѣка и слышить

всепрощающий голосъ любви,
Полный мольбы безконечной;

тогда ли, когда изображаетъ видѣніе, обратившее кащея Власа
въ божьяго странника, хоть это видѣніе и не имѣть счастія нра-
виться еритику «Отеч. Записокъ», который искалъ-искалъ въ ва-
ренцовскомъ, безсоновскомъ и псевдо-якушкинскомъ сборникѣ разныхъ
ужасовъ, между прочимъ шестикрылатаго чернаго тигра; тогда ли,
когда простодушно передаетъ онъ «деревенскія новости», не забо-
тясь — что впрочемъ непохвально — о формѣ передачи; тогда ли,
когда такъ же безъискусственно и до наивности искренно любуется
крестьянскими дѣтьми-шалунами. Не все это, на что я указываю,
художественно: напротивъ, на многомъ къ сожалѣнію есть и пятна,
многое страдаетъ незвинительною небрежностью отдѣлки, но во
всемъ этомъ почвою пахнетъ. Тамъ же, гдѣ поэтъ видимо забо-
тился и о художественности,— рисуетъ ли онъ съ мрачною злобою
«Псовую охоту», кончая свою поэму ядовитымъ двустшіемъ:

Кто же охоты собачьей не любить,
Тотъ въ себѣ душу заспитъ и погубить...

обращается ли онъ къ родинѣ съ нѣжной и покорной любовью
сына — отожествленіе съ почвою выступаетъ, разумѣется, еще ярче.
Въ этомъ отношеніи особенно знаменательно начало «Саши», полное
высокой поэзіи и своимъ сдержаннымъ лиризмомъ служащее какъ бы

— 144 —

приготовленіемъ къ вышеприведенному мною порыву лиризма без-
завѣтно-искренняго.

Словно какъ мать надъ сыновней могилой,
Стонетъ куликъ надъ равниной унылой,
Пахарь ли пѣсню вдали запоетъ —
Долгая пѣсня за сердце беретъ;
Лѣсъ ли начнется — сосна да осина...
Не весела ты, родная картина!

Да, не весела!.. Но пусть не весела: молчитъ «озлобленный умъ» поэта, — а молчитъ онъ потому, что

Сладокъ мнѣ лѣса знакомаго шумѣ,
Любо мнѣ видѣть знакомую ниву —
Дамъ же я волю благому порыву...

Сердце поэта устало питаться злобою: любящимъ сыномъ воро-
тился онъ къ родинѣ, и сколь бы ни нагнали тоски ея вѣчныя
бури, онъ стоитъ передъ нею побѣжденный...

Силу сломили могучія страсти,
Гордую волю погнули напасти,
И про погибшую музу мою
Я похоронныя пѣсни пою.
Передъ тобою мнѣ плакать не стыдно,
Ласку твою мнѣ принять не обидно.
Дай мнѣ отраду объятій родныхъ,
Дай мнѣ забвенье страданій моихъ!
Хмелью измять я... и скоро я сгину...
Мать не враждебна и къ блудному сыну:
Только что ей я объятья раскрылъ —
Хлынули слезы, прибавилось силъ,
Чудо свершилось: убогая нива
Вдругъ просвѣтлѣла, пышна и красива,
Ласковѣй машетъ вершинами лѣсъ,
Солнце привѣтливѣй смотритъ съ небесъ.

Но чуда собственно нѣтъ тутъ никакого. Это не покаяніе, не
возвратъ, не пушкинское «Возрожденіе». Поэтъ никогда не разри-
вался съ почвою, всегда любилъ ее: я указывалъ примѣръ, гдѣ
и раздраженный болѣзню, какъ въ «Псовой охотѣ», и негодую-
щій и тоскующій или правильно или неправильно, — онъ все-таки
не сходитъ съ почвы, а постоянно стоитъ на ней.

— 145 —

Удивительная между прочимъ вещь эта небольшая поэма «Саша».
У меня къ ней глубокая симпатія и вмѣстѣ антипатія: симпатія
къ ея краскамъ и подробностямъ, антипатія за то, что она весьма
удобно поддается аллегорическому толкованію... Она вѣдь могла,
право, быть озаглавлена такъ: «Саша, или сѣятель и почва».
Но поразительно прекрасны ея краски и подробности воспитанія
 героини. Тутъ все пахнетъ и черноземомъ, и скошеннымъ сѣномъ;
тутъ рожь слышно шумитъ, стонетъ и звенитъ лѣсъ; тутъ все
живетъ, отъ березы до муравья или зайца, и самый складъ рѣчи
вѣетъ народнымъ духомъ.

Но особенно удивительна по формѣ своей поэма «Коробейники».
Тутъ является у поэта такая сила народнаго созерцанія и народнаго
склада, что дившься поистинѣ скудости содержанія при такомъ
богатствѣ оболочки. Явно, что содержаніе нужно было поэту только
какъ канва для тканья. Доказывать моей мысли насчетъ этой
поэмы я не стану, т. е. не стану ни приводить ея безпрестанно смѣ-
няющихся картинъ, въ рамы которыхъ вошло множество доселѣ
нетронутыхъ сторонъ народной жизни, картинъ писанныхъ широкою
кистью, съ разнообразнымъ колоритомъ, ни обличать, что содержа-
ніе только канва. Одной этой поэмы было бы достаточно для того,
чтобы убѣдить каждого, насколько Некрасовъ поэтъ почвы, поэтъ
народный, т. е. насколько поэзія его органически связана съ жизнію.

Но народная натура поэта тронута цивилизаціею. Какъ именно
подобная впечатлительная и страстная натура выдерживаетъ на-
тискъ цивилизаціі — могло бы составить предметъ огромной статьи,
въ родѣ статьи о «Темномъ царствѣ» покойнаго Добролюбова; но
имѣя въ виду статью литературно-критическую, а не общественно-
критическую, я по возможности сжато постараюсь представить въ слѣ-
дующемъ, послѣднемъ отдѣлѣ черты этого замѣчательнаго психоло-
гическаго процесса, прослѣдивши ихъ исключительно въ произведеніяхъ
нашего поэта.

V.

Лѣтъ двадцать, а можетъ-быть даже и пятнадцать тому назадъ
еще существовалъ тотъ Петербургъ, который внушилъ Гоголю мно-
жество пламенно-ядовитыхъ страницъ, Некрасову множество горькихъ
стихотвореній, Панаеву нѣсколько блестящихъ очерковъ и водеви-
листамъ множество куплетовъ, считавшихся въUEL\cмcкoмъ

в. зелинский. сводъ крит. статей.

10

— 146 —

мірѣ остроумными. То былъ дѣйствительно какой-то особенный городъ, городъ чиновничества съ одной стороны, городъ уственнаго и нравственнаго мѣщанства, городъ карьеръ и успѣховъ по службѣ, гдѣ всякое искусство замѣняли водевили александринской сцены, отдохновеніе — преферансъ. Зато съ другой стороны это былъ городъ исключительно головного развитія русской натуры. Русскія даровитыя головы работали въ немъ напряженно, вся кровь приливала у нихъ къ головѣ и только жолчь оставалась въ сердцѣ. Они ненавидѣли городъ, въ которомъ судьба обрекла ихъ работать, и вмѣстѣ любили его, или лучше-сказать испытывали въ отношеніи къ нему какое-то лихорадочное, болѣзненное чувство, преувеличивая можетъ-быть его язвы, возводя иногда въ значеніе жизненныхъ явленій то, что было въ сущности миражемъ. Припомните хоть «Невскій проспектъ» Гоголя, и вы поймете, чтò я хочу сказать. Великій изобразитель «пошлости пошлаго человѣка» самъ того не зная, довелъ изображеніе пошлости до чего-то грандіознаго, почти-что дошелъ до отношенія великаго автора «Comédie humaine» къ его Парижу. Вспомните также первыя произведенія поэта «Униженныхъ и оскорбленныхъ», въ особенности «Двойника», эту тяжелую, мрачную и страшно утомляющую груду явленій не жизненныхъ, а чисто миражныхъ, и произведенія писателей его школы, въ особенности Буткова — болѣзненные, горькія, ядовитыя отраженія странной, не органической, а механической жизни. Въ этой тиши все, малѣйшія даже явленія дѣйствовали на чуткія натуры болѣзненно-раздражительно, отчасти даже фантастически. Это особое, дѣйствительно фантастическое настройство впечатлѣній, стоющее подробнаго, историческаго изученія. Въ такъ-называемой школѣ сантиментальнаго натурализма сказалась вся глубокая симпатичность русской души и вся способность ея къ болѣзненной раздражительности.

Предоставляя себѣ впослѣдствіи побесѣдовать съ читателями и объ этой полосѣ нашего нравственнаго развитія и о бываломъ Петербургѣ, тѣмъ съ бѣльшимъ правомъ, что нѣкогда самъ я воспѣвалъ его, любя въ немъ

подъ ледяной корой
Его страданіе больное,

страдал болѣзненными безсонницами въ его

ночи финскія съ ихъ гнойной бѣлизной —

— 147 —

я здѣсь ограничиваюсь только намекомъ, достаточнымъ впрочемъ относительно настоящаго предмета моихъ разсужденій.

Много воды утекло въ пятнадцать или двадцать лѣтъ. Петербурга-формалиста, Петербурга-чиновника, даже Петербурга-воина, опоэтизированнаго Пушкинымъ въ «Мѣдномъ всадникѣ», нѣтъ болѣе, или по крайней мѣрѣ онъ уже не тревожитъ, не раздражаетъ болѣзненно чуткія натуры: онъ доживаетъ гдѣ-то въ отдаленныхъ закоулкахъ, не мечется больше въ глаза даже на Невскомъ проспектѣ, ибо «полусвѣтъ», который съ такимъ упорствомъ и съ дѣйствительнымъ талантомъ, потраченнымъ на малое дѣло, изображалъ покойный Панаевъ — уже не исключительно петербургское, а общее европейское явленіе, — если можно назвать его явленіемъ. Въ настоящемъ Петербургѣ есть только двѣ оригинальности: въ трактирахъ его подаютъ московскую солянку, которую въ Москвѣ дѣлать не умѣютъ, и за Невой есть у него Петербургская-сторона, которая гораздо больше похожа на Москву, чѣмъ на Петербургъ. Даже остроумныя размышленія о немъ автора «Станціи Едрово» потеряли свою соль съ тѣхъ поръ какъ серединной станціей стало не Едрово, а Болагово. Желѣзная жила оттянула кровь отъ головы — и, право, славянофильская вражда къ Петербургу въ настоящую минуту лишена даже смысла. Петербургъ теперь городъ какъ всякій другой. Москвичи по этому поводу говорятъ съ обычной имъ московской гордостью, что это съ тѣхъ поръ, какъ онъ сталъ рости къ сторонѣ желѣзной дороги, т. е. къ Москвѣ. Такъ какъ я самъ москвичъ, то вы, конечно, и не потребуете отъ меня ренегатства отъ мнѣнія соотчичей.

Какъ бы то ни было, но прежняго, болѣзненно-раздражавшаго и вмѣстѣ по-своему типическаго Петербурга нѣтъ болѣе. Жалѣть ли объ этомъ? Не думаю, чтобы стоило. Это было не жизненное, а миражное типическое — тусклыя картины съ сѣренькимъ колоритомъ, не болѣе. Лучшее дѣйствіе ихъ, этихъ тусклыхъ картинъ, было отрицательное. Положительное же дѣйствіе находило себѣ литературное выраженіе въ фельетонахъ Булгарина, въ драматургіи Александринскаго театра; оно вызвало горькую и ядовитую, несмотря на веселый тонъ, сатиру Панаева «Тля», которую (столько въ ней возвышенности и негодованія!) какъ будто бы продиктовалъ самъ Вѣлинскій.

Рѣчь моя о Петербургѣ бывалыхъ временъ вела къ опредѣленію

10*

— 148 —

импульсовъ поэзіи Некрасова. Съ этой болѣзненно-раздражающей миражной жизнью «муза мести и печали» стояла всегда лицомъ къ лицу, но къ сожалѣнію не всегда выстаивала съ достоинствомъ, не всегда стояла надъ нею, а иногда становилась въ уровень съ нею. Почти-что такъ же зловредно (позволю себѣ это неучтивое сравненіе), какъ фабричная цивилизація дѣйствуетъ на впечатлительно-страстныя натуры изъ русскихъ натуръ, подѣйствовала миражная цивилизація на эту музу. Глубокая натура Кольцова, столкнувшись съ цивилизаціей, преклонилась передъ ея высшими вопросами и, можетъ быть, была разбита слишкомъ сильнымъ приемомъ ихъ сразу. Художественно-спокойная и самообладающая натура другого человѣка народа, Островскаго, не знала даже и столкновенія, прямо и ясно смотря впередъ. Страстная натура Некрасова впалѣ вдалась въ миражную жизнь, и нечего грѣха таить, часто поддавалась ей, испытала какъ ея отрицательныя вліянія, т. е. ужасъ отъ пошлости, такъ къ несчастію и положительныя. Неизгладимая печать увій миражной жизнью легла на его произведенія то желѣными пятнами, то увы! отзывами пошлыхъ водевильныхъ куплетовъ.

Едва ли нужно доказывать это. Поэтъ самъ — а его-то преимущественно имѣлъ я въ виду — знаетъ грѣхи своей музы, а слѣпые поклонники его все равно же будутъ безразлично восторгаться и правымъ и неправымъ его негодованіемъ, будутъ наравнѣ съ чистыми и возвышенными его вдохновеніями, каковы «Въ дорогѣ», «Огородникъ», «Когда изъ мрака заблужденья», «Тройка». «Изъ Ларры», «Вино» (хотя «Отеч. Запискамъ» и не нравится это стихотвореніе), «Маша», «Памяти — ой» (грустной элегіей, испорченной, къ сожалѣнію, чѣмъ-то водевильнымъ въ тонѣ), «Буря», «Въ деревѣ», «За городомъ», «Тяжелый крестъ достался ей на долю», «На родинѣ», «Въ больницѣ», «Послѣдня элегіи», «Застѣнчивость», «Несжатая полоса», «Забытая деревня», Школьникъ», «Тишина», «Убогая и нарядная», «Пѣсня Еремушки», «Знахарка», «Деревенскія новости» (пусть онѣ, эти новости, и лишены всякой художественной формы, но свѣжо и чисто ихъ содержаніе), «Плачѣ дѣтей», «На Волгѣ», «Похороны», «Княгиня», «Начало поэмы», «Въ столицахъ шумъ, гремятъ витіи», «Охота», «Сайна», «Поэтъ и гражданинъ», «О погодѣ», «Крестьянскія дѣти», «Коробейники» — наравнѣ, говорю я, съ этими почти что безупречными по вдохновенію произведеніями восторгаться Ванькой ражимъ, и «Свадьбою»,

— 149 —

и «Нравственнымъ человѣкомъ», и «Прекрасной партіей», которую какъ будто писалъ знаменитый авторъ «Булочной», и «Отелло на пескахъ», и «Филантропомъ», достойнымъ пера обличительныхъ поэтовъ «Искры». Ихъ не увѣрилъ, напримѣръ, что только ненор- мально-настроенному чувству придетъ въ голову при видѣ свадьбы простого человѣка съ простой женщиной рядъ предположеній, болѣе относящихся къ среднимъ сферамъ; не увѣришь также и въ томъ, что неестественна, водевильна форма стихотворенія «Нравственный человекъ», что въ немъ страшно мѣшаетъ впечатлѣнію эстетиче- ческому мѣстоименіе я; ихъ даже и въ томъ не убѣдишь, что стихотвореніе о двѣнадцатомъ годѣ просто дурно, какъ чисто-личное капризное впечатлѣніе.

Исчисляя лучшія по вдохновенію стихотворенія поэта, я не безъ намѣренія проиустилъ три изъ нихъ, наиболѣе дѣйствующія на публику и даже на меня лично весьма сильно дѣйствующія: «ѣду ли ночью по улицѣ темной», «Влась» и поэму «Несчастные». Ко- нечно, поэтъ не виноватъ, что изъ перваго стихотворенія эманси- пированныя барыни извлекаютъ замѣчательно-распутную теорію, но онъ виноватъ въ томъ, что не совладалъ самъ съ горькимъ стономъ сердца, не всталъ выше его, чѣмъ-нибудь во имя жизнен- ной и поэтической правды не напомнилъ о возможности иного психо- логическаго выхода, нежели тотъ исключительный, который онъ опоэтизировалъ. Ему даже и на улицахъ Петербурга попадались, вѣроятно, женщины съ маленькими гробиками, нерѣдко довольно наполненными мѣдными деньгами благочестиваго и добраго русскаго люда. Въ величавомъ образѣ «Власа» тоже есть капризная ислю- чительность взятаго поэтомъ психологическаго процесса. Поэму «Несчаст- ные» портитъ апологія Петра, совершенно не идущая ни къ ея тону, ни къ лицу въ ней изображаемому.

Даже и въ лучшихъ по вдохновенію, исчисленныхъ мною сти- хотвореніяхъ нѣтъ во многихъ строгой выдержанности художествен- ной формы. Великая, но попорченая народная сила — «муза мести и печали»!.. *).

*) Отверѣнъ на эту статью А. Григорьева см. въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1863 г., № 9, отд. II, стр. 1—11.

Григорянія статьи о Некрасовѣ за 1862 г. еще см. въ изданіяхъ: «Вѣкъ», № 2. В. Ч. (Чибисова); «Журналъ для дѣтей», № 31, стр. 481 (о «Крестьянскихъ дѣ- тяхъ»); «Разсвѣтъ», (журналъ В. Кремнина), № 2, стр. 163—190, статья — а л-и

— 150 —

1863 г.

*) Въ нынѣшнемъ году вышло новое, дополненное изданіе стихотвореній г. Некрасова. Въ другое время выходъ этой книжки заставилъ бы встрепенуться литературу; а въ наше развлекательное политическими событиями время, никто и слова не сказалъ объ ней. Между тѣмъ новому изданію уже скоро минетъ годъ, и вѣроятно оно такъ же скоро раскупится, какъ и прежнія изданія тѣхъ-же стихотвореній. Критика молчитъ, какъ будто г. Некрасовъ принадлежитъ къ тѣмъ обличителямъ, которыхъ стихи годятся только въ сборники «Гражданскихъ Мотивовъ». Такое молчаніе журналовъ лучше всего доказываетъ или какую-то литературную усталость, или же совершенный поворотъ во вкусахъ публики. Послѣднему мы не вѣримъ, слѣдовательно остается въ силѣ только первое предположеніе... Странное дѣло — нынѣшнее положеніе нашей литературы! Молодое поколѣніе воспиталось и много добра почерпнуло изъ стихотвореній г. Некрасова — и это поколѣніе молчитъ о немъ. Было, правда, нѣсколько статей, но всѣ онѣ ничего не разъяснили, ничего не растолковали; онѣ выражали то восторги, то удивленіе, и могли бы быть названы не рецензіями, а одними восклицательными знаками или рядомъ междометій! Такъ мало было сказано молодымъ поколѣніемъ для объясненія таланта, ихъ воспитавшаго.

Поэзія г. Некрасова, во множествѣ случаевъ дидактическая, поучительная, приправленная очень удобно энергично-желчными выходками противъ грязи и недостатковъ, окружавшихъ молодое поколѣніе, имѣла успѣхъ, какой рѣдко достается на долю поэзіи. Благодаря энергіи и жолчи, поучительность, всегда скучная, особенно въ стихахъ, имѣла успѣхъ. Эта сторона стихотвореній, относительная, должна играть весьма важную роль въ перипетіяхъ нашего времени. Стихотворенія г. Некрасова, толкуемыя въ тотъ-же тонъ статьями Добролюбова, дѣйствовали сильно на юношество, и когда время снесетъ шумиху безразлично на все падающаго

(о «Горькомъ горѣ»); «Свѣточъ», № 1, отд. III, стр. 1—106 (А. Михюкова); «Сынъ Отечества», № 5 (воскресный); «Сѣверная Пчела», № 31 («Реальный поэтъ»); «С.-Петербургскія Вѣдомости», № 19, (рец. В.); «Одесскій Вѣстникъ», №№ 9 и 113.

Примъи. В. Земинскаю.

*) «Отеч. Записки». 1863 г. № 9. (Томъ CL).

— 151 —

негодованія, стихотворенія Некрасова оставлять послѣ себя очень видный шаг в развитіи нашихъ общественныхъ чувствъ.

Другое дѣло, когда вы отнесتمесь къ этимъ стихотвореніямъ, какъ къ поэзіи, какъ къ всеобъемлющему началу высшаго проявленія правды въ обществѣ. Тутъ вы увидите, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, однообразіе этой поэзіи, увидите холодную разсудительность, частое отсутствіе живыхъ красокъ, безъ которыхъ поэзія жить не можетъ, но которые замѣнились у г. Некрасова энергіею отрицанія. Однимъ словомъ, вы увидите не свободное отношеніе, не всесторонній взглядъ на жизнь общества, а взглядъ партизана извѣстной доктрины, какимъ и былъ г. Некрасовъ въ послѣднее время. Только въ послѣднее время, замѣтьте это; въ своихъ новыхъ стихотвореніяхъ, не вошедшихъ въ третье издание, въ родѣ Зеленаго шума, г. Некрасовъ начинаетъ уже освобождаться отъ этой доктрины. Насколько прежняя доктрина подѣйствовала враждебно на талантъ г. Некрасова, было уже объяснено въ статьѣ «Отеч. Зап.», и я возвращаться къ этому предмету здѣсь не буду. Недостатки г. Некрасова — не его личные недостатки, а литературной партіи. Выказавъ полное презрѣніе къ жизни, эта доктрина могла только всѣ цвѣта жизни слить въ одинъ сѣрый цвѣтъ. Для ученой статьи все это могло имѣть свою цѣль; но таланту, который долженъ былъ имѣть дѣло съ частными случаями, фактами, доктрина могла дать одну силу негодованія, приложимую ко всѣмъ случаямъ безразлично. Такимъ образомъ, чутье народныхъ нуждъ и скорбей, которыми владѣлъ г. Некрасовъ, обратилось въ негодованіе на все, что грязно, глухо и нѣмо было для высшихъ потребностей жизни — и кстати ужъ и на все остальное; муза «мести и любви» сдѣлалась только музою мести, а любовь должна была скрыться... Неприлично такой высокой доктринѣ любить что-нибудь въ этомъ порядке вещей, который слѣдуетъ уничтожить по ея соображеніямъ, а поэтъ не можетъ безъ любви быть поэтомъ! Вотъ въ этомъ-то и драматическое положеніе!

Я не сочувствую этой узкой доктринѣ, и потому не могу сочувствовать тѣмъ стихотвореніямъ, гдѣ она примѣнена наголо. Я нахожу эту доктрину несправедливою, слѣдовательно не могу считать истинными и тѣ чувства, которые возбуждены ложною идеею. Но, къ счастью, эта искалѣченность таланта, если можно такъ выразиться — не относится ко всѣмъ стихотвореніямъ г. Некрасова;

— 152 —

вездѣ, гдѣ Некрасовъ успѣвалъ отъ нея освободиться, онъ и по глубинѣ чувства, и по энергіи стиха становился первымъ нашимъ современнымъ лирикомъ. Въ его стихѣ живутъ наши новыя потребности; онъ не принадлежитъ ни школѣ Пушкина, ни Лермонтова; талантъ его не такъ многостороненъ и блестящъ, чтобъ сдѣлаться полнымъ и завершеннымъ образцомъ для будущаго; но въ немъ, болѣе нежели въ комъ-либо другомъ изъ нашихъ современныхъ поэтовъ, живутъ чувства, которыми должна питаться будущая поэзія; въ немъ столько энергіи, что онъ можетъ дать толчокъ поэтическимъ идеямъ. Онъ не такъ узокъ, какъ его послѣдователи, которые за гражданскимъ чувствомъ не видятъ никакого другого чувства; онъ желаетъ дать просторъ другимъ потребностямъ души, но эстетическая мертвечина той доктрины, которая опутала его, безпрестанно мѣшала ему размахнуться. Онъ не такъ, какъ г. Фетъ — талантъ блестящій, но весьма узкій и односторонній — не живетъ прежними традиціями поэзіи. У г. Фета все, и начало и конецъ его поэзіи, не идетъ дальше элегій Пушкина, удивительныхъ и не-подражаемыхъ по тонкости чувства. Г. Некрасовъ не старыми приемами руководствуется, какъ напримѣръ, г. Полонскій, когда приходится ему столкнуться съ обществомомъ. У г. Некрасова звукъ струна новая, и чѣмъ больше онъ будетъ давать ей простору, помимо нигилистическихъ соображеній, тѣмъ она будетъ издавать звуки сильнѣе и доступнѣе сердцу каждаго. Слѣдовательно поэтической рутины, такъ сказать, у г. Некрасова нѣтъ никакой; этимъ онъ выше другихъ. Но зато онъ слишкомъ доктринеръ, если бъ можно было назвать такъ поэта, который замыкаетъ въ стихи ученіе какой-нибудь школы...» (Далѣе критикъ излагаетъ свои возраженія противъ статьи Ап. Григорьева, помѣщенной на 100 страницѣ настоящей книги *).

1864 г.

**) Поэзія г. Некрасова долгое время ставила въ недоумѣніе нашу критику. При очевидномъ богатствѣ содержанія, силѣ, искренности и чуткости къ жизни, она въ то же время часто непріятно

*) Въ этой же статьѣ, въ формѣ примѣчанія, помѣщена обиліографическая замѣтка Н. Е. (Ефремова?) объ изданіяхъ стихотвореній Некрасова, страница 2—3). Еще см. за 1863 г. о Некрасовѣ въ «Иллюстрации» № 2 и 283.

**) Е. Эдельсонъ. «Библіотека для чтенія» 1864 г., № 9.

— 153 —

счекотала нервы людей, привыкихъ къ музыкѣ стиха, или поражала такою небрежностью и угловатостью отдѣлки сюжета, которые были особенно ярки въ наше время, когда гладкость и плавность стиха и внѣшнее изящество стихотворной постройки встрѣчается сплошь и рядомъ даже въ стихотворцахъ съ самымъ скуднымъ содержаніемъ. Въ этомъ смѣшеніи несомнѣно большого поэтическаго таланта съ недостаткомъ тѣхъ внѣшнихъ достоинствъ поэзіи, которыя, со временъ Пушкина, сдѣлались повидимому всеобщимъ достояніемъ, представлялось дѣйствительно что-то странное, необъяснимое. Доходило дѣло до того, что многіе готовы были вовсе отказать Некрасову въ поэтическомъ призваніи и видѣть въ немъ исключительно сатирика или публициста, лишь случайно или по постороннимъ соображеніямъ избравшаго для своей дѣятельности стихотворную форму. Мы не говоримъ уже при этомъ о тѣхъ людяхъ, которые вообще въ стихотворной формуѣ не видятъ никакой внутренней необходимости для поэта, а только болѣе или менѣе ловкій способъ для выраженія своихъ мыслей; нѣтъ, люди даже понимающіе дѣло, рѣшительно недоумѣвали надъ поэзіею г. Некрасова.

Въ самомъ дѣлѣ, какъ было тѣмъ, кто привыкъ видѣть въ поэзіи искусство по преимуществу изящное, помириться съ тѣми рѣзкими нарушеніями, не говоримъ уже изящества поэтической рѣчи, но простой правды, естественности, какія представляетъ, напр., очевидно поддѣльная народная рѣчь въ стихотвореніи: «Въ дорогѣ», или какъ было отнесьсь къ неловкому переложенію въ стихи стариннаго анекдота объ удавившемся извощикѣ. — Мы нарочно привели два наиболее крупные и рѣзкіе примѣра; а сколько болѣе или менѣе оскорбительныхъ для чуткаго уха неловкостей можно набрать по частямъ въ другихъ, даже лучшихъ стихотвореніяхъ Некрасова. И все это, замѣьте, въ то же самое время, когда мы безпрерывно слышали вокругъ себя, если и не слишкомъ самостоятельные, то, по крайней мѣрѣ, вѣрные пушкинскимъ преданіямъ, безукоризненные и по стиху и по постройкѣ стихотворенія А. Майкова, Я. Полонскаго, Огарева, Фета и др., когда даже обличительныя стихотворенія, на срокъ писанныя для сатирическихъ журналовъ, отличались и складностью, и музыкальностью и даже нѣкоторою изящностью постройки.

Въ сущности, впрочемъ, противорѣчія между двумя указанными

— 154 —

качествами поэзіи Некрасова вовсе не было. Стоитъ только сообра-
зить, что Некрасовъ вовсе не принадлежалъ къ питомцамъ музы
Пушкина и его эпохи, а былъ поэтомъ самъ по себѣ, прокладывав-
шимъ новую, свою дорожку — и все недоразумѣніе разрѣшалось са-
мымъ простымъ образомъ. Оригинальность и сила г. Некрасова
именно въ томъ и состоитъ, что онъ не принялъ въ наслѣдіе ни
формы, ни содержанія поэзіи Пушкинскаго періода, какъ сдѣлали
это наши прочіе поэты, а выработалъ самъ сначала, своими си-
лами и то и другое. Что въ самомъ дѣлѣ общаго между поэзіею
Некрасова и поэзіею Пушкина? То была свѣтлая, радостная, ясная,
все до изящества округляющая поэзія, — эта по преимуществу
поэзія нужды, горя, скорби, униженія, порока, въ его самомъ гру-
бомъ, непривлекательномъ, натуральномъ видѣ. Было ли бы что-
нибудь изъ Некрасова, если бы онъ вмѣсто выбора своей собствен-
ной, трудной, но самостоятельной дорожки пошелъ по широкой до-
рогѣ, проложенной Пушкинымъ, пріобрѣлъ ли бы онъ всѣ тѣ внѣш-
нія достоинства, которыхъ часто не достаетъ ему теперь — этого
вопроса рѣшить мы не беремся; ясно только одно, что при этомъ
онъ несомнѣнно утратилъ бы много своего истиннаго значенія, какъ
вѣрный выразитель многихъ думъ своего поколѣнія и своего вре-
мени. Ибо дѣло въ томъ, что цѣлость природы, неразрывная связь
пѣсенъ съ внутреннею жизнію и особымъ складомъ души поэта,
полнѣйшал искренность выраженія, именно своихъ думъ и чувство-
ваній, составляютъ первое и главное истинной поэзіи.

Но здѣсь мы рискуемъ подвергнуться упрекамъ съ двухъ совер-
шенно противуположныхъ сторонъ. Какъ! все равно, что бы ни
пѣлъ, лишь бы свое? скажутъ намъ съ одной стороны. Но въ такомъ
случаѣ, какое же право имѣете вы осуждать пѣснь объ удавившемся
извощикѣ? Это у Некрасова чисто свое, ни у кого изъ поэтовъ
ни по духу ни по формѣ незаимствованное стихотвореніе. Да неужели
и литературныя преданія ровно ничего не значатъ? скажутъ намъ
изъ того же лагерл. Неужели позволительно поэту, говорящему хоть
и новое слово, подвигаться назадъ относительно выработанныхъ
уже и пріобрѣтенныхъ литературой техники стиха, изящной кон-
струкціи, строгаго выбора сюжетовъ?

Зачѣмъ же намъ именно его думы и чувствованія, могутъ послы-
шаться голоса съ другой стороны? Пусть говоритъ дѣло, выска-
зываетъ современныя мысли, здравыя понятія о вещахъ, возбуждаетъ

— 155 —

вопросы, поднятые передовыми людьми, а его или чужие эти думы
и вопросы намъ до этого дѣла нѣтъ.

Постараемся, какъ это повидимому ни трудно, удовлетворить
обѣ стороны разомъ.

Поэтъ прежде всего есть выразитель думъ и чувствованій своего
времени. Но для того, чтобы онъ былъ поэтомъ, а не публицистомъ,
ораторомъ или просто мыслителемъ, думы и чувствованія имъ выра-
жаемыя, должны быть, также прежде всего, его собственными, личными,
искренно прожитыми и выношенными, а не подслушанными или не
выведенными посредствомъ чисто головной работы. Только счастливое
сочетаніе этихъ двухъ, повидимому, противоположныхъ качествъ
и рождаетъ истиннаго поэта, и оно же придаетъ поэзіи особую,
самостоятельную цивилизующую силу. Насколько поэтъ мыслить
и чувствуетъ обще съ своею эпохою, народомъ или обществомъ
и выражаетъ это живымъ словомъ, настолько онъ передовой сны
времени, руководитель толпы, двигатель мышленія и цивилизаціи
въ томъ или другомъ направленіи. По скольку онъ выражаетъ свое
собственное, искренно прожитое и прочувствованное, по стольку онъ
поэтъ, художникъ, т. е. человѣкъ, создающій новыя формы для
выраженія внутренняго міра души, свое личное, чисто субъективное
достояніе дѣлающій общимъ для всѣхъ. Когда чисто субъективный
моментъ личной жизни души доходитъ до той ясности, опредѣлен-
ности, при которыхъ онъ находитъ полнѣйшее себѣ изображеніе
въ общихъ формулахъ слова, мы получаемъ истинно поэтическое,
типическое произведеніе. Въ сущности, впрочемъ, здѣсь нѣтъ ника-
кого раздвоенія, какъ это можетъ показаться при поверхностномъ
пониманіи сейчасъ сказаннаго. Натура поэта есть, во первыхъ,
вообще человѣческая натура, съ ея вѣчными, постепенно въ исторіи
раскрывающимися началами, со свойствами неизмѣнными, прирож-
денными; во-вторыхъ, это натура, находящаяся въ близкой зави-
симости отъ вліяній эпохи, національности, общаго духа времени
текущихъ общественныхъ явленій. Когда чуткость къ современному
и тренещущимъ въ немъ, живымъ и существеннымъ вопросамъ нахо-
дится въ счастливомъ сочетаніи съ самостоятельностью, цѣльностью
и г.лубиною натуры, тогда мы имѣемъ передъ собою образецъ истин-
наго поэта. Каждое чувство, каждал дума въ немъ созрѣвшія вполне,
до потребности быть выраженными въ словѣ, будутъ искренними,
страстными, своеобразными и въ то же время въ высшей степени

— 156 —

современными, всемъ доступными и всемъ нужными. Такимъ высокимъ идеаломъ поэта былъ Пушкинъ, и только онъ одинъ изъ нашихъ поэтовъ. Въ большой части случаевъ поэты, даже истинно даровитые, представляютъ извѣстныя уклоненія въ ту или другую изъ указанныхъ нами и сливающихся въ высшемъ идеалѣ сторонъ. Поэтъ, хотя бы и истинный, можетъ быть, какъ говорится, слишкомъ субъективенъ, т. е. искреннія и поэтическія изліянія его собственной души могутъ быть заключены въ слишкомъ тѣсномъ кругѣ и не представлять общаго и значительнаго интереса для современного ему общества, а слѣдовательно и не оказывать на него почти никакого вліянія. Или, владѣя значительною чуткостью къ требованиямъ духа времени и къ вопросамъ современности, онъ можетъ возбуждать эти вопросы и служить интересамъ современности, не проживая ихъ искренно и глубоко, а вѣк которымъ образомъ со слуха или при помощи одного угадыванья требованій времени. Наконецъ, большая часть поэтовъ принадлежитъ къ тѣмъ называемымъ талантливымъ натурамъ, виртуозамъ, которымъ легка и доступна всякая внѣшняя форма искусствъ и которые потому способны производить довольно изящныя поэтическія бездѣлушки, не представляющія въ сущности ни вѣрнаго и широкаго отраженія современности, ни искренно прожитыхъ и мѣтко и типично выраженныхъ моментовъ жизни духа.

Изъ сказаннаго слѣдуетъ, что для обстоятельной оцѣнки чьей-либо поэтической дѣятельности необходимо должны быть разрѣшены слѣдующіе вопросы: 1) Въ какой степени искренно и самостоятельно все, выраженное поэтомъ въ его дѣятельности; 2) какъ широко отразилась въ дѣятельности поэта современность, въ смыслѣ національности, дўха времени и т. д.; наконецъ, 3) въ какой степени типично, художественно выразилось у поэта представляемое его дѣятельностью содержаніе.

Съ этихъ именно точекъ зрѣнія мы предполагаемъ разсмотрѣть и стихотворенія Н. Некрасова, но прежде еще считаемъ необходимымъ коснуться одного изъ сужденій, высказанныхъ объ этомъ предметѣ прежнею критикою. Покойный А. А. Григорьевъ, обсуждая въ журналѣ «Время» 1862 года поэтическую дѣятельность Некрасова, былъ весьма близокъ къ разрѣшенію именно тѣхъ существенныхъ вопросовъ, которые мы сейчасъ выставили; но находясь подъ вліяніемъ одного изъ тѣхъ временныхъ настроеній, которые поперемѣнно владѣли имъ, онъ круто порѣшилъ дѣло, приписавъ

— 157 —

несомнѣнно важное значеніе Некрасова въ умственной жизни совре-
меннаго поколѣнія и всю силу его поэзіи — народности, почвенности
этой поэзіи. Такъ какъ вообще о значеніи національности или народ-
ности нашихъ поэтовъ и романистовъ у насъ въ литературѣ суще-
ствуютъ весьма смутныя мнѣнія и такъ какъ эпитетъ національнаго
или почвеннаго поэта по отношенію къ Некрасову кажется намъ
положительно неумѣстнымъ, то мы позволимъ себѣ войти здѣсь
въ нѣкоторыя общія соображенія по этому вопросу.

Если брать слово національность, или народность, въ самомъ
широкомъ его значеніи, то, конечно, каждый даровитый поэтъ или
романистъ, по скольку онъ выражаетъ какія-нибудь живыя идей,
усвоиваемыя обществомъ и содѣйствующія умственному его двишенію,
окажется національнымъ, т. е. съ одной стороны черпающимъ свои
силы изъ народа или извѣстной части его, а съ другой разливаю-
щій эти идей также въ народѣ или по крайней мѣрѣ въ извѣ-
стныхъ слояхъ его. Нельзя, въ самомъ дѣлѣ, вообразить себѣ такого
русскаго писателя, у котораго въ манерѣ, міросозерцаніи, въ выво-
димыхъ имъ образахъ не сказалась бы болѣе или менѣе его націо-
нальность. Какой-нибудь Кнлжнинъ или Озеровъ, окажутся въ этомъ
смыслѣ тоже народными писателями, ибо въ свое время производили впе-
чатлѣніе, удовлетворяли даже національнымъ чувствамъ и въ своихъ
сочиненіяхъ невольно отражали народныя черты. Но всѣхъ тѣхъ
условій еще очевидно не достаточно вообще для того, чтобы придать
писателю эпитетъ народнаго или считать національность характе-
ристическою чертою его дѣятельности.

Еще болѣе опредѣленный и тѣспый смыслъ долженъ имѣть эпи-
тетъ народнаго въ приложеніи къ нашимъ русскимъ писателямъ,
особенно въ послѣднее время, когда въ нѣкоторыхъ изъ нихъ стала
пробиваться на свѣтъ дѣйствительная народная струя въ противу-
положность обще-цивилизаціонной, относящейся собственно къ народ-
ности болѣе или менѣе отрицательно. Не подлежитъ, кажется, ника-
кому сомнѣнію, что въ послѣднее время въ нашемъ общественномъ
сознаніи и въ литературѣ, по скольку она служитъ у насъ отраженіемъ
его, сталкиваются и отчасти сливаются, отчасти враждебно борятся
двѣ разнородныя струи. Одна преобладающая въ литературѣ со вре-
менъ реформы Петра, есть струя широкой европейской цивилизаціи,
обще-гуманныхъ началъ, передъ которой, конечно, оказываются
неправыми всѣ результаты нашего болѣе или менѣе уединеннаго,

— 158 —

ўзко-національнаго развитія. То сатирическими изображеніями рус-
ской дѣйствительности, то положительными представленіями западно-
европейскихъ идеаловъ, она по слѣдамъ Петра, стремится вывести
Россію изъ ея замкнутости и особности и ввести ее на широкій
путь обще-европейской цивилизаціі. Другая струя есть именно струя
народности, откровенія истинныхъ силъ и началъ русскаго духа,
признаніе положительныхъ сторонъ русской національности, не только
не враждебныхъ общему дѣлу цивилизаціі, но, можетъ быть, имѣю-
щихъ сказать свое живое слово въ этомъ общемъ дѣлѣ. Еще недавно
чуть замѣтно и робко пробивавшаяся наружу, эта народная струя
лишь въ послѣднее время выразилась болѣе или менѣе положитель-
нымъ образомъ въ нашей литературѣ и получила въ ней — окон-
чательное право гражданства. Пушкинъ и Лермонтовъ лишь при
концѣ своего поприща начали поворачивать на этотъ путь; народ-
ность Крылова, если и была почувствована всѣми и сдѣлала имя
его популярнымъ, то не была понята и раскрыта окончательно
критикою и общественнымъ сознаніемъ и остается до сихъ поръ
какою-то одинокою. Только Кольцовъ составляетъ въ этомъ отно-
шеніи блестящее исключеніе и по своей несомнѣнной народности,
и потому, что сразу былъ понятъ и оцѣненъ даровитѣйшимъ
изъ нашихъ критиковъ. Яркаго слѣда не оставилъ, впрочемъ, и онъ
въ нашей литературѣ и въ движеніи общественнаго сознанія. Даже
Островскій — наконецъ, добившійся окончательной популярности
и, безъ всякаго сомнѣнія, самый народный изъ нашихъ писателей,
быть можетъ, еще долго не успѣлъ бы занять въ общемъ мнѣніи
давно принадлежавшаго ему почетнаго мѣста, если бы сатира не
входила, по крайней мѣрѣ на половину, въ его картины русской
дѣйствительности.

Мы вовсе однако не хотимъ сказать, чтобы народнымъ могъ
называться лишь такой писатель, который пристрастенъ къ на-
роду или старается по премуществу изображать національныя черты
въ привлекательномъ видѣ. Дѣло совсемъ не въ томъ; Островскій
и въ своихъ сатирическихъ изображеніяхъ остается народ-
нымъ, а Григоровичъ при всемъ своемъ сладенькомъ сочувствіи
къ мужичкамъ ненароденъ ни на волосъ. Сущность дѣла заклю-
чается, во-первыхъ, въ томъ, на сколько народно все міросозерцаніе
писателя, и во-вторыхъ, на сколько истинно, глубоко захвачены
и на сколько вѣрно и ясно изображены имъ черты народнаго духа.

— 159 —

Между тѣмъ какъ въ писателяхъ, которыхъ дѣятельность вытекаетъ изъ общихъ идей цивилизаціи и выражается въ гуманизирующемъ вліяніи, приговоры о народѣ и изображенія народнаго быта болѣе или менѣе случайны, такъ какъ зависятъ отъ господствующихъ въ данную минуту общихъ идей; въ писателѣ истинно народномъ, типы и черты народныя выбираются существенныя и судятся какъ бы судомъ самого же народа, на основаніи непоколебимыхъ нравственныхъ началѣ, болѣе или менѣе сознательно проникающихъ все народное міровоззрѣніе. При помощи первыхъ народъ расширяетъ свой кругозоръ, принимаетъ въ себя новую, чуждую ему и какъ бы враждебную, но болѣе широкую струю цивилизаціи; при помощи вторыхъ онъ достигаетъ самосознанія, вѣры въ самого себя, твердыхъ началѣ для самостоятельной умственной и нравственной жизни. Въ лицѣ однихъ образованные, передовые классы русскаго общества передаютъ народу выводы и стремленія общей, широкой міровой цивилизаціи; въ лицѣ другихъ русскій народъ открываетъ себя образованнымъ классамъ русскаго общества и заставляетъ ихъ признать законность тѣхъ началѣ, которые поддерживали и хранили его въ его великомъ и трудномъ историческомъ шествіи. Такими-то двумя путями подготовляется то необходимое и неизбѣжное сближеніе разрозненныхъ классовъ русскихъ, безъ котораго нельзя ожидать прочнаго, прямого, не шатающагося изъ стороны въ сторону прогресса нашего отечества.

Очевидно, что при такомъ опредѣленномъ значеніи эпитета народнаго въ отношеніи нашихъ писателей, онъ никакимъ образомъ не можетъ быть приложенъ къ г. Некрасову. Но мы надѣемся показать это подробнѣе и обстоятельнѣе въ своемъ мѣстѣ.

Чтобы представить повозможности полную характеристику содержанія, представляемаго поэтическою дѣятельностью Некрасова, мы раздѣлимъ его стихотворенія на слѣдующіе отдѣлы, которые, какъ намъ кажется, не будутъ нисколько искусственными. Мы разсмотримъ, во 1-хъ, тѣ лирическія стихотворенія его, въ которыхъ выражается, болѣе или менѣе ясно, личная исповѣдь самого поэта, исторія его душевнаго развитія, нѣкоторыхъ обстоятельствъ, давшихъ направление его поэтической дѣятельности, собственные мнѣнія поэта о значеніи своей дѣятельности и др. прямыя изліянія отъ лица самого Некрасова. Ко 2-му отдѣлу мы причислимъ собственно сатиру г. Некрасова, составляющую его главную силу, его истинный родъ

— 160 —

и болѣе всего привлекшую къ нему сочувствіе современниковъ. Это
тѣ стихотворенія, которые подсказаны ему «музой мести и печали»,
стихотворенія, всѣ пропитанныя желчью, очевидно искреннею и наки-
пѣвшею въ душѣ поэта, стихотворенія, направленныя преимуще-
ственно противъ извѣстнаго общественнаго порядка и всѣхъ неправдъ
и нравственныхъ безобразій, имъ порожденныхъ. Въ 3-мѣ отдѣлѣ мы
разсмотримъ тѣ стихотворенія, которые, по мнѣніюѣкоторыхъ,
и даютъ г. Некрасову право на эпитетъ народнаго. Это стихотво-
ренія, имѣющія задачей или изображеніе простонароднаго быта, или
возбужденіе сочувственнаго къ нему отношенія, или, наконецъ, отдѣль-
ныя лирическія мѣста, проникнутыя горячею, задушевною любовью
кѣ родинѣ. Наконецъ, въ 4-мѣ отдѣлѣ мы разсмотримъ тотъ смѣ-
шанный родъ стихотвореній Некрасова, которыхъ нельзя подвести
ни подъ какую рубрику, такъ какъ они представляютъ по боль-
шей части случайное содержаніе, будучи иногда навѣяны чужими
мотивами, иногда выражая временное, преходящее настроеніе поэта.

Искренія, чисто личныя изліянія души поэта всегда представ-
ляютъ особенную важность для правильнаго разумѣнія всей его
дѣятельности. Изъ нихъ всего легче видно, какъ, подъ какими
влияніями сложился образъ мыслей поэта, какъ образовались его
симпатіи и антипатіи, сколько во всемъ этомъѣполнѣ законнаго и
неотразимаго, сколько случайнаго и зависящаго чисто отъ личныхъ
обстоятельствъ поэта. Когда Пушкинъ, обращая призательный и
радостный взоръ къ первымъ урокамъ своей музы, говоритъ намъ:

Въ младенчествѣ моемъ она меня любила
И семиствольную цѣвницу мнѣ вручила;
Она внимала мнѣ съ улыбкой; и слегка
По звонкимъ скважинамъ пустого тростника
Уже наигрывалъ я слабыми перстами
И гимны важные, внушенные богами,
И пѣсни мирныя фригійскихъ пастуховъ.

И радуя меня наградою случайной,
Откинувъ локоны отъ милаго чела,
Сама изъ рукъ моихъ свирѣль она брала.
Тростникъ былъ оживленъ божественнымъ дыханьемъ
И сердце наполнялъ святымъ очарованьемъ.

Мы чувствуемъ, что муза для Пушкина была просто доброю
и серьozною учительницею, которая воспитывала въ немъ чувство

— 161 —

высокаго и прекраснаго, не стёбняя ничёмъ его будущаго свобод-
наго развитія, не направляя никуда намъренно и искусственно его
дѣятельность, и мы совершенно ясно понимаемъ, отчего вся поэзія
его проникнута такимъ свѣтомъ и торжественностью, отчего такъ
широко и многообъемлюще ея содержаніе. Совсѣмъ другая муза
направляла первые младенческіе шаги Некрасова, по его собствен-
ному признанію, и съ раннихъ лѣт уже опредѣлила весь его
будущій путь:

... Рано надо мной отяготѣли узы
Другой, неласковой и нелюбимой музы,
Печальной спутницы печальныхъ бѣдняковъ,
Рожденныхъ для труда, страданья и оковъ, —
Той музы плачущей, скорбящей и болящей,
Всечасно жаждущей, униженно просящей,
Которой золото — единственный кумиръ....
Чрезъ бездны темныя насплія и зла,
Труда и голода она меня вела —
Почувствовать свои страданья научила
И свѣту возвѣстить о нихъ благословила.

Еще яснѣе и дѣразнѣе рисуетъ намъ г. Некрасовъ первая впечат-
лѣнія дѣтства въ стихотвореніи, хотя и отмѣченномъ заглавіемъ
«изъ Ларры», но не даромъ же выбраннымъ поэтомъ и кромѣ того
слишкомъ отзывающемся русскимъ бытомъ для стихотворенія пере-
воднаго.

Въ невѣдомой глуши, въ деревнѣ полудикой
Я росъ средь буйныхъ дикарей,
И мнѣ дала судьба, по милости великой,
Въ рукокодители псарей.
Вокругъ меня кипѣлъ развратъ волною грязной,
Боролись страсти нищеты,
И на душу мою той жизни безобразной
Ложились грубыя черты.

Наконецъ тотъ же мрачный міръ, окружавшій раннее дѣтство
поэта, встрѣчаемъ мы въ стихотвореніи, уже прямо озаглавленномъ
«Родиною».

И вотъ они опять, знакомыя мѣста,
Гдѣ жизнь отцовъ моихъ безплодна и пуста
Текла среди пировъ, безсмысленнаго чванства,
Разврата грязнаго и мелкаго тиранства;

Б. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОДЪ КРИТ. СТАТЕЙ.

11

— 162 —

Гдѣ рой подавленныхъ и трепетныхъ рабовъ
Завидовалъ житью послѣднихъ барскихъ повъ...

Гдѣ отъ души моей, довременно растлѣнной,
Такъ рано отлетѣлъ покой благословенный,
И неребяческихъ желаній и тревогъ
Огонь томительный до срока сердце жегъ...

Мы не безъ основанія привели эти, довольно длинныя цитаты.
Они ясно показываютъ намъ, съ какимъ уже готовымъ настроено-
ніемъ духа вступилъ въ жизнь поэтъ, и даютъ намъ ясно почув-
ствовать, каковъ будетъ вообще тонъ его стихотвореній, о чемъ
преимущественно будетъ онъ пѣть. Уже по приведеннымъ даннымъ
мы имѣемъ полное право ожидать отъ поэзіи Некрасова сильнаго
протеста противъ общественныхъ золъ, тревожившихъ ужъ его еще
съ дѣства, сатиры нѣсколько личной, вымученной и потому озлоб-
ленной и непримиримой. Но на какія именно черты нашей жизни
направится эта сатира въ своемъ развитіи — это должно было
зависѣть отъ болѣе общихъ причинъ, сообщившихъ извѣстное на-
правленіе всей нашей литературѣ. Покойный А. А. Григорьевъ,
въ цитированной уже выше статьѣ, весьма справедливо замѣчаетъ,
что первыя изъ стихотвореній Некрасова, составляющія его истин-
ный родъ и силу и произведшія неотразимое впечатлѣніе на со-
временниковъ, затѣмъ уже не ослабѣвавшее, совпадаютъ со време-
немъ всеобщаго протеста въ нашей литературѣ противъ горькой
дѣйствительности, протеста страстнаго, жаркаго, энергическаго, про-
теста, доходившаго до клеветы на дѣйствительность. Также осно-
вательно, по нашему мнѣнію, онъ оправдываетъ этотъ хотя и одно-
сторонній протестъ, какъ единственную силу, которою могла себя
проявлять въ то время живая и страстная мність въ литературѣ.
Задерживаемый въ своемъ главномъ, прямомъ истокѣ, протестъ въ то
время по необходимости долженъ былъ вырываться мелкими, боко-
выми струйками, удариться въ подробныя обличенія всевозможныхъ
сторонъ дѣйствительности, всѣхъ многообразныхъ явленій, выте-
кавшихъ изъ общаго порядка. Протестъ выражался и въ наукѣ
суровымъ отрицаніемъ всей старой, русской жизни, враждебнымъ
отношеніемъ къ самой идеѣ народности, на сколько она предпола-
галась породившею современный порядокъ. Онъ выражался и въ бел-
летристикѣ преимущественнымъ изображеніемъ бѣдности, угнетенія,

— 163 —

всяческихъ униженій и оскорбленій слабаго. Онъ выражался и
въ лирической поэзіи выборомъ сюжетовъ озлобляющихъ, волную-
щихъ, питавшихъ недовольство всѣмъ общественнымъ строемъ.
О типичности, общности изображаемыхъ событий, о психологической
и вообще жизненной правдѣ выводимыхъ лицъ и ихъ злоключеній
думали мало. Требовались преимуществу темы потрясающія,
возмущающія... При такихъ то условіяхъ и навчалъ поэтическую
свою дѣятельность г. Некрасовъ. Понятно, какъ много соотвѣтство-
вала мрачная личная подготовка поэта господствующему въ лите-
ратурѣ тону и понятно, какое сильное сочувствіе должны были
возбудить тѣ изъ его стихотвореній, гдѣ особенно рѣзко, во всей
своей нѣсколько грубой силѣ и искренности сказалась его озлоб-
ленная муза. Къ этой-то эпохѣ принадлежать нѣкоторыя изъ
стихотвореній его, производившія въ свое время особенное впечат-
лѣніе и между тѣмъ составляющія самыя крупныя ошибки въ смыслѣ
поэтическомъ, художественномъ, таковы: Въ дорогѣ, Пьяница, Огород-
никъ, Нравственный человѣкъ, Извощикъ, Тройка и др. Но на этомъ
безразличномъ протестѣ, на этомъ неразборчивомъ исканіи мрач-
ныхъ, потрясающихъ сюжетовъ по всѣмъ классамъ и слоямъ обще-
ства не могъ остановиться Некрасовъ, какъ натура даровитая и
чуткая. Чѣмъ далѣе слѣдимъ мы за его дѣятельностью, тѣмъ все
болѣе и болѣе выясняются намъ два направленія, болѣе или менѣе
противуположныя по вдохновляющему ихъ чувству. Съ одной сто-
роны протестъ его изъ смутнаго и неразборчиваго переходитъ по-
степенно въ болѣе опредѣленный, точный, ясный и вмѣстѣ съ тѣмъ
становится мѣтче и острѣе; съ другой выдѣляются и исключаются
изъ сатиры извѣстные предметы и классы народа: симпатіи и анти-
патіи поэта устанавливаются на твердомъ основаніи. Уже не без-
различно вся дѣйствительность русская, но только извѣстныя стороны
и явленія ея продолжаютъ подвергаться его желчнымъ нападкамъ:
священное слово родина становится предметомъ горячаго сочувствія
поэта; простой, трудовой народъ уже не рисуется ему въ видѣ
«Ваньки ражаго», повѣсившагося отъ корыстолюбія. Не безъ борьбы,
конечно, совершился этотъ переворотъ въ міросозерцаніи Некрасова,
но зато тѣмъ дороже для насъ это мучительное, выстраданное,
искреннее примиреніе, и тѣмъ съ большею силою потрясаетъ насъ
изображеніе того перелома, который совершился, наконецъ, въ озлоб-
ленной съ дѣтства душѣ поэта.

11*

— 164 —

Родина-мать! я душою смирился,
Любящимъ сыномъ къ тебе воротился.
Сколько бъ на нивахъ безплодныхъ твоихъ
Даромъ ни сгинуло силъ молодыхъ;
Сколько бы ранней тоски и печали
Вѣчныя бури твои не нагнали
На боязливую душу мою —
Я побѣжденъ предъ тобою стою!

Передъ тобою мнѣ плакать не стыдно,
Ласку твою мнѣ принять не обидно —
Дай мнѣ отраду объятій родныхъ,
Дай мнѣ забвенье страданій моихъ!

Только-что ей я объятья раскрылъ —
Хлынули слезы, прибавилось силъ,
Чудо свершилось: убогая нива
Вдругъ просвѣтлѣла, пышна и красива,
Ласковѣй машетъ вершинами лѣсъ,
Солнце привѣтливѣй смотритъ съ небесъ.

Но мы невольно увлеклись этимъ высоко-поэтическимъ мѣстомъ, а намъ, по порядку, предстоитъ говорить совѣтъмъ о другой сторѣ дѣятельности нашегоъ поэта. Выше мы показали, какъ поэзія Некрасова, выбиваясь мало-по-малу изъ поголовнаго и неразборчиваго протеста, охватившаго нѣкогда почти всю нашу литературу, успѣла мало-по-малу выбраться на свой собственный, самостоятельный путь, съ одной стороны опредѣливъ ближе и тѣснѣе предметъ своей сатиры, а съ другой утвердившись въ своихъ симпатіяхъ къ нѣкоторымъ сторонамъ русскаго быта. Постараемся теперь ближе и точнѣе опредѣлить содержаніе чисто-сатирической дѣятельности Некрасова.

Выше мы видѣли тѣ первоначальные, раннія впечатлѣнія, которые опредѣлили въ общихъ чертахъ характеръ и основной тонъ поэзіи Некрасова, далѣе мы указали то общее настроеніе литературы, которому не могъ не подчиниться и нашъ поэтъ. Все дальнѣйшее развитіе сатирической дѣятельности Некрасова совершенно очевидно условливается жизнью поэта въ столицѣ, гдѣ ярче и выпуклѣе выступаютъ на видѣ всѣ крайности общественныхъ положеній, гдѣ, при сосредоточеніи всѣхъ силъ Россіи, скопляются и нагло выдвигаются на показъ всѣ пороки, разъѣдающие нашъ общественный

— 165 —

организмъ, гдѣ яснѣе выступаютъ на видѣ всѣ пружины, условли-
вающія извѣстный строй жизни. Тамъ

Въ этой улицѣ роскоши, моды,
Офицеровъ, лоретокъ и баръ,
Гдѣ съ полу-государства доходы
Поглощаетъ заморскій товаръ,

очевидно были задуманы и созрѣли тѣ злыя и ѣдкія сатиры, которыя составляютъ главнѣйшую силу и заслугу Некрасова. Сюда, безъ сомнѣнія, принадлежать такія горячо прочувствованныя и глубоко созрѣвшія стихотворенія, какъ «Размышленія у параднаго подъѣзда» и рядъ стихотвореній «О погодѣ», «Убогая и нарядная», «Княгиня», «Несчастные», «Въ больницѣ», «Филантропъ» и множество отдѣльныхъ мѣстъ, разсѣянныхъ въ разныхъ стихотвореніяхъ. Но, какъ почти безъ исключенія бываетъ у Некрасова, и этихъ стихотвореній нельзя рекомендовать за безусловно выдержанныя и проникнутыя однимъ и тѣмъ же искреннимъ вдохновеніемъ. Такъ торжественное, сильное, полное негодованія и безпощадной ироніи начало перваго стихотворенія

Вотъ парадный подъѣздъ. По торжественнымъ днямъ,
Одержимый холопскимъ недугомъ
Цѣлый городъ съ какимъ-то испугомъ
Подъѣзжаетъ къ завѣтнымъ дверямъ...

переходитъ къ концу въ тотъ безотрадный, нѣсколько натянутый
тонъ, который, болѣе или менѣе искусственно, выработалъ себѣ
Некрасовъ по отношенію къ низшей братіи, русскому крестьянину,
и о которомъ мы еще будемъ говорить подробнѣе въ своемъ мѣстѣ.
Точно также въ стихотвореніяхъ «О погодѣ» широкіе, общіе, такъ
сказать, всероссійскіе сатирическіе мотивы перемѣшаны безъ разбора
съ чисто личными, исключительно петербургскою жизнью навѣян-
ными чувствами, и оттого именно этотъ рядъ стихотвореній, про-
изводя особенно раздражающее впечатлѣніе на петербургскаго жителя,
мѣстами почти теряетъ пѣну для жителей другихъ мѣстностей Россіи.
Непостоянный житель Петербурга, не знающій всѣхъ прелестей его
жизни, съ трудомъ, напр., пойметъ неподдѣльное ожесточеніе поэта,
выразившееся въ слѣдующихъ стихахъ:

Вѣтеръ что-то удушливъ не въ мѣру,
Въ немъ зловѣщая нота звучитъ,

— 166 —

Все холеру — холеру — холеру,
Тифъ и всякую немочь сулить!
Всѣ больны, торжествуетъ аптека
И варить свои зелья гуртомъ;
Въ цѣломъ городѣ нѣтъ человѣка,
Въ комъ бы желчь не кипѣла ключемъ,
Мужъ, супругою страстно любимый,
Въ этотъ день не понравится ей
И преступникъ, сегодня судимый,
Вдовое больше получить плетей.

Но разсмотримъ нѣсколько подробнѣе кругъ сатиры Н. Некрасова. Если мы скажемъ, вообще, что жизнь столичная, петербургская дала ему въ этомъ отношении главную пищу, то въ этомъ не будетъ ничего удивительнаго. Выше мы уже замѣтили, что тамъ, какъ и во всякой столицѣ, стыгивающей и проматывающей съ полугосудар-ства доходы, ярче всего выступаютъ на видъ всѣ соціальные не-правды и противуположности, виднѣе крупныхъ злоупотреблений силы, наглѣе и изысканнѣе пороки, болѣе кидаются въ глаза всѣ недо-статки государственнаго механизма — однимъ словомъ, тамъ, какъ въ фокусѣ, сосредоточивается и мечется въ глаза все зло, разсѣянное по Россіи. Но замѣчательно, что для всей вообще петербургской жизни, у Некрасова нѣтъ почти слова симпатіи, кромѣ извѣстныхъ нѣskолькихъ стиховъ въ поэмѣ «Несчастные». Петербургская жизнь, начиная съ ея погодъ до парадныхъ подъѣздовъ, почти исключи-тельно, возбуждаетъ лишь кипѣніе желчи въ нашемъ поэтѣ. Это обстоятельство въ поэтѣ, чисто петербургскомъ, каковъ Н. Некра-совъ, можетъ быть объяснено лишь тѣмъ, что у него есть и личные расчеты съ этой жизнію, что онъ чувствуетъ на себѣ самомъ ея тлетворное вліяние, онъ страстно старается освободиться. Очевидно, что русская душа поэта по временамъ живо чувствуетъ всю мишур-ность и непрочность этой цивилизаціи внѣшности и формы, такъ долго ставившей нашихъ лучшихъ людей въ непримиримый разладъ съ родною жизнію и въ то же время онъ чувствуетъ себя роднымъ ея сыномъ, прямымъ продуктомъ. Страданія, возникающія отсюда въ душѣ поэта и искренно выраженныея имъ во многихъ стихотво-реніяхъ, производятъ самое поразительное впечатлѣніе и возбуждаютъ самую сильную симпатію къ г. Некрасову. Мы не будемъ приво-дить ихъ, такъ какъ они, конечно, сохранились въ памяти каждаго читателя.

— 167 —

Перебирая затѣмъ остальные предметы сатиры г. Некрасова, мы невольно найдемъ въ ней отраженіе всего того, что въ послѣднія два десятилѣтія преслѣдовалось нашей литературой, попримуществу петербургской. Въ этомъ отношеніи вполне справедливы слова г. Н. Б. (№ 43 «Дня»), что г. Некрасовъ «не двигатель, не властитель душъ своего поколѣнія, но самъ его непосредственное созданіе». Мы бы добавили къ этому развѣ то, что изъ другихъ созданій своего поколѣнія и своего времени г. Некрасовъ можетъ быть названъ самымъ яркимъ его выразителемъ, что жесткое слово его мѣтче и ярче выражало господствовавшее сатирическое настроеніе; что въ то же время оно гораздо искреннѣе и глубже прочувствовано, нежели большая часть другихъ, современныхъ ему обличеній и протестовъ въ разныхъ видахъ, по большей части давно уже забытыхъ. И эти-то именно обстоятельства дѣлаютъ поэзію Некрасова самымъ крупнымъ явленіемъ среди однородныхъ, и даютъ ему видное мѣсто въ исторіи нашей литературы и цивилизаціи.

Изучая въ настоящее время сатиру г. Некрасова, не нужно, между прочимъ, забывать, что всякаго литературнаго дѣятеля нужно разсматривать въ самой тѣсной связи съ его временемъ. Многіе изъ протестовъ, встрѣчаемыхъ нами у г. Некрасова, теперь могутъ показаться общими мѣстами, такъ они заѣзжены второстепенными обличителями, или даже устарѣлыми могутъ представляться жалобами на исчезнувшее зло; но въ свое время это было по большей части слово для многихъ новое, живое, будящее и потому положительно благотворное для своего времени, а во многомъ да- леко не безполезное и для насъ. Вообще сатира г. Некрасова, особенно въ позднѣйшее время, когда истинные предметы ея болѣе уяснились для самого поэта, вовсе не промахивается и если сила производимаго ею впечатлѣнія нѣсколько уменьшилась, то это, повторяемъ, произошло лишь потому, что нѣкоторые изъ бичуемыхъ ею явленій отжили или значительно ослабѣли, и потому возбуждаемое ими въ поэтѣ сатирическое одушевленіе кажется намъ не соответствующимъ предмету, — или потому, что идеи высказанныя поэтомъ горячо, какъ нѣчто новое, сдѣлались уже прочнымъ достояніемъ общественнаго сознанія, обыденнымъ, усвоеннымъ взглядомъ на вещи и не требуютъ возвышеннаго тона для своего заявленія. Такъ, на- примѣръ, всѣ мѣста сатиръ нашего поэта, касающіяся злоупотреб-

— 168 —

леній крѣпостного права, конечно, не могутъ производить на насъ
такого сильнаго впечатлѣнія, какое они весьма законно произво-
дили въ свое время; но въ этомъ, конечно, уже не вина поэта.
Впрочемъ, и при этой перемѣнѣ обстоятельствъ, стихотворенія,
имѣющія положительно художественныя достоинства, проникнутыя
чувствомъ мѣры и гармоніи, не потеряли своей поэтической пре-
лести и для насъ. Такова, наприм., «Забытая деревня»... Также
много потеряла для насъ обаянія сатира г. Некрасова во всемъ
томъ, гдѣ она касается даровитыхъ, честныхъ, но въ нищетѣ
и гоненіи погибающихъ натуръ — тема, которая въ наше время
едва-ли не составляетъ анахронизма. Но въ большей части слу-
чаевъ сатира г. Некрасова еще и теперь сохраняетъ свою свѣ-
жесть, силу, борется со зломъ, еще гордо поднимающимъ голову,
или обличаетъ дѣйствительныя, еще существующія болѣзни русскаго
общества. Еще существуютъ у насъ, увы, особы, изображенныя
въ «Парадномъ подъѣздѣ», которые народное благо зовутъ «щел-
коперовъ забавою», еще существуетъ во всемъ блескѣ улица, гдѣ

На французскій, на англійскій ладъ
Исковеркавъ не русскія лица,
...Гуляютъ они, пустоты вѣковой
И наслѣдственной праздности дѣти,
Разодѣтой, довольной толпой.

Еще встрѣчаются филантропы, которые

...Голоднаго отъ пьянаго
Не умѣютъ различить.

Еще сохраняетъ, къ сожалѣнію, всю свою правду и силу жалкая
картина жизни нашего провинціального города, гдѣ

... Безплодно гибнутъ силы,
Гдь духота, бездумье, лѣнь,
И время тяется сонливо,
Какъ самодѣльная расшива
По тихой Волгѣ въ лѣтній день.

Еще бродятъ по лицу Россіи и мутятъ невинныя души тѣ
честные и безкорыстные, но ни на что серьезное неспособные люди,
которыхъ такъ характеризуетъ нашъ поэтъ:

Что ему книга послѣдняя скажетъ,
То на душѣ его сверху и ляжетъ:

— 169 —

Вѣрить, не вѣрить — ему все равно,
Лишь бы доказано было умно.
Самъ на душѣ ничего не имѣетъ!
Что вчера сжалъ, то сегодня посѣетъ.
Если жъ за дѣло возьмется — бѣда!
Міръ виноватъ въ неудачѣ тогда.
Чуть поослабнутъ нетвердыя крылья
Бѣдный кричитъ: «безполезны усиљья»,
И ужъ куда какъ становится золъ
Крылья свои опалившій орелъ...

Еще, въ противоположность этимъ новымъ, не сложившимся, безсиль-
нымъ пока, но зачинающимъ собою новую жизнь натурамъ, суще-
ствуетъ не мало на святой Руси тѣхъ грубыхъ самородковъ,
въ которыхъ кипѣніе силъ и страстей, дикіе порывы воли не сдер-
живаются никакою цивилизаціею. Кого не поражала глубокая правда
слѣдующихъ стиховъ нашегоъ поэта!

Твой разсказъ о купцѣ разрывалъ
Намъ сердца: по натурѣ бурлацкой
Онъ то ноги свои цѣловалъ,
То хлесталъ тебя плетью казацкой.

Еще полнѣе мѣтко высказанной правдой звучитъ приговоръ почти
о всѣхъ русскихъ путешественникахъ за границей

Если только русскій ўдетъ за границу,
Посылай въ Палермо, Пизу или Ницу,
Быть ему въ Парижъ — такъ судьбамъ угодно.

Да мало ли, впрочемъ, мелкихъ, невольно остающихся въ памяти
и донынѣ глубоко вѣрныхъ сатирическихъ чертѣ можно найти
въ сочиненіяхъ Некрасова и мало ли его выраженій сдѣлались
въ образованныхъ кругахъ поговорками, словами всѣми признанной
и мѣтко высказанной правды?

* * *

*) Стихотворенія, появляющіяся въ нашихъ журналахъ, пред-
ставляютъ мало замѣчательнаго: по содержанію они сливаются въ ка-
кое-то безличное, одно общее мѣсто, — по формѣ это, большею
частію, жалкая посредственность.

*) «День» 1864 г. № 43 (ст. Н. Б.).

— 170 —

Стихотворенія г. Некрасова являются между ними, какъ блестя-
щее исключеніе. Всѣ они рѣзко запечатлѣны индивидуальной физіо-
номіей поэта, въ каждомъ изъ нихъ невольно узнаешь въ лицо —
самого автора. Правда, самое содержаніе его поэзіи обусловливаетъ
въ его стихахъ прозаизмы, какъ элементъ неизбѣжный. Но каж-
дая его пьеска доведена всегда до такой степени литературнаго
изящества и порой исполнена такой, совершенно особенной, граціоз-
ности, что нельзя не призпать за авторомъ истинно поэтическаго
таланта.

Дѣло однакожъ не въ этомъ; какъ бы ни были сами по себѣ
художественны стихотворенія г-на Некрасова — не въ этомъ его
значеніе. Онъ у насъ одинъ изъ полнѣйшихъ представителей покол-
ѣнія сороковыхъ годовъ. Идеи нашегоъ тогдашняго передового боль-
шинства, духъ и настроеніе, по преимуществу господствовавшіе
въ тогдашнемъ обществѣ, нашли себѣ въ немъ яркое и полное
выраженіе. Если онъ поэтъ, то по преимуществу именно этого пе-
ріода — и вотъ въ этомъ, по нашему мнѣнію, заключается его
главная сила.

Промежутокъ времени, центромъ которого являются сороковые
годы, действительно составляетъ въ нашей литературѣ цѣлый отдѣль-
ный и рѣзко обозначенный периодъ... Можно утвердительно ска-
зать, что изъ всѣхъ поэтовъ за этотъ промежутокъ, г-нъ Некра-
совъ останется навсегда самымъ характернымъ. — Если всю нашу
послѣ-петровскую литературу, за всѣ ея полутораста лѣтъ, зовутъ
«отрицательной», то уже именно за тотъ ея промежутокъ, центромъ
котораго являются сороковые годы, ей въ особенности пристало
такое названіе. Вся наша ложная, чуждая народу и такъ хвале-
ная цивилизація достигала тогда видимо nec plus ultra своего
развитія. Что представлялъ тогда весь живой органъзмъ народный?
Рабство многомилліоннаго крестьянства, достигнувъ своего апогея,
налагало и на всю нашу общественную жизнь одинъ складъ, вно-
сило и во всѣ многоразличныя гражданскія отношенія одинъ духъ...
Извѣстный стихъ поэта въ его пьесѣ «Парадный Подъездъ»

«Волга! Волга! весной многоводною
Ты не такъ затопляешь поля, и пр.

хорошо характеризуетъ тогдашнее состояніе народа. Но не въ луч-
шемъ положеніи тогда находилось и само цивилизованное меньшин-

— 171 —

ство. Мнимо-русская мысль, въ конецъ истощивъ себя призраками какой-то отвлеченной гуманности и какого-то отвлеченаго прогресса, въ лицѣ тогдашнихъ ея передовыхъ представителей, не могла уже, озираясь кругомъ, не ожесточаться противъ настоящаго, но и ничего же не видѣла и въ будущемъ. Уже безъ всякой вѣры въ прошедшее, но еще и съ отчаяніемъ за будущее, она переходила въ кавкой-то послѣдній протестъ — на все обращенный и всему безпощадный.

Г-нъ Некрасовъ вѣрный сынъ этого періода; — не двигатель, не властитель думъ своего поколѣнія, онъ самъ его непосредственное созданіе, — не руководитель толпы или вѣшій истолкователь ея движеній — онъ всегда лишь невольный и самый искренній ея представитель. Поэтъ не первоклассный, онъ не стоитъ выше своего времени, для того чтобы могъ онъ отнестись къ нему съ самобладаніемъ. Его лира никогда не достигаетъ той высоты строя, откуда вся происходящая передъ глазами поэта дѣйствительность — каковы бы ни были ея уклоненія въ темную сторону — для него не утрачиваетъ своего положительнаго значенія Божьей правды и красоты, — той высоты строя, при которой самыя эти уклоненія для поэта лишь рѣзче оттѣняютъ и выясняютъ его собственный идеалъ и, сталкиваясь съ которыми, поэтъ лишь къ нему, къ своему идеалу, становится только еще болѣе чутокъ, тѣмъ ревнивѣе охраняетъ его чистоту и тѣмъ еще неумолчнѣе его вызываетъ на глаза міру.

Протестъ и протестъ... вотъ смыслъ каждого стихотворенія г-на Некрасова порознь и всѣхъ ихъ вмѣстѣ; въ немъ — и только въ немъ — весь паосъ его лиры. Но разъ выговорено это слово, выговорено еще и то, что сарказмъ, иронія, и желчная язвительность, хандра, невѣріе и отчаяніе... словомъ сказать, всѣ эпитеты, которыми передаются больше отрицательныя силы души, чѣмъ положительныя и зиждущія ея способности — будутъ и самыми характеристикическими эпитетами для его музы.

Тутъ рѣчь вовсе не о томъ, конечно, насколько могъ самъ тогдашній періодъ располагать или не располагать къ гимну,— благопріятствовалъ или нѣтъ — одѣ? Поэтъ будетъ только отчасти правъ, сославшись на самый уже характеръ своего періода, который именно не давалъ ему другихъ болѣе отрадныхъ впечатлѣній,— не давалъ мѣста ни одному чувству въ его болѣвшей груди, кромѣ протеста.— Дѣло въ томъ, что протестъ, какъ всякая отри-

— 172 —

цательная сила, только тогда имѣетъ значеніе, когда является
лишь какъ орудіе положительныхъ силъ. Окружавшая дѣйствитель-
ность, положимъ, и отвергнута — но гдѣ-же самый идеалъ?.. Чер-
стенъ только тотъ протестъ, который вырывается изъ груди ради
ясно сознанныго идеала и ради несокрушимой вѣры въ него. А наши
протестующіе пѣвцы и прорицатели, эти, въ своемъ родѣ, vates
минувшаго періода, похвалятся ли — взамѣнъ отвергаемой ими Рос-
сіи — ясно-сознаннымъ ея идеаломъ? Похвалятся ли они несокру-
шимою вѣрой въ него? Похвалятся-ли они, наконецъ, какою-ни-
будь вѣрой?..

Вотъ уже въ Россіи навѣкъ отмѣнено то скорбное рабство,
котораго такъ не напрасно содрогались всѣ ея пѣвцы прежняго періода.
Развѣ однакожъ не продолжаютъ иккоторые изъ нихъ, еще и
въ наши дни, скорбныхъ сѣтованій на прежній ладъ? Больше того,
давая теперь угадывать какъ бы скрытую свою досаду, что, сло-
мивъ крѣпостное ярмо въ Россіи, отняли теперь у нихъ самое право
на ихъ вѣчное негодованіе, навсегда ихъ лишивъ источника самыхъ
яростныхъ вдохновеній — не даютъ ли еще они ясно угадывать
и того, что самое обращеніе къ «низшей братіи», вѣчныя взыва-
нія къ ея обѣдствіямъ и страданію подчасъ могли исходить никакъ
не изъ чистаго двишенія любвеобильнаго сердца, а изъ болѣе мут-
ныхъ источниковъ души человѣческой?

Впрочемъ, говоря это, мы всего менѣе имѣемъ въ виду г-на Некрасова; нѣтъ никакого повода выставлять именно его въ примѣръ прорицателей такого рода. Но насколько само направленіе поэта носитъ на себѣ несомнѣенный отпечатокъ своего времени и насколько для насъ важно опредѣлить такой отпечатокъ, мы не колеблясь говоримъ: да, и у г-на Некрасова эта «великая народная скорбь» и «тяжкая доля русскаго крестьянства» (тема почти всѣхъ его стихотвореній) сплошь подернуты лживымъ оттѣнкомъ, и весь его паеосъ, по этому поводу, зиждется на лживыхъ основаніяхъ.

Ограничиваемся однѣми тѣми пьесами, которые вошли въ третій,
недавно изданный томъ его стихотвореній, томъ, который намъ и по-
далъ поводъ къ настоящему разбору. Пьеса «Размышленія у па-
раднаго подъѣзда» одно изъ извѣстнѣйшихъ стихотвореній г-на Некрасова въ этомъ родѣ, паеосъ поэта въ немъ отъ начала и до
конца бьетъ неудержимымъ ключемъ. Какое однакожъ въ резуль-
татѣ и изъ него вынесемъ впечатлѣніе, кромѣ... самаго неглубокаго

— 173 —

протеста? Строфы въ пользу «сѣятеля и хранителя родной земли», въ которыхъ, повидимому, сказалась такая чудная задушевность, вдругъ разразились въ буквальное ничто при концѣ стихотворенія. Взятыя какъ бы лишь для одного ихъ сопоставленія съ преднадущимъ образомъ «параднаго подъѣзда», на которомъ сосредоточено все чувство вражды поэта, эти строфы теперь сполна заглушены тѣмъ яростнымъ чувствомъ, и лишь на него, такимъ образомъ, сошелъ и весь паеосъ пьесы. Самая тема стихотворенія, такъ грандіозно затронутая поэтомъ, эта тема «великой народной скорби, которая пуще переполнила Русскую землю, чѣмъ Волга многоводной весной поля ея заливаетъ», не обратилась ли тутъ въ жалкую выходку простого мелодраматизма о бѣднякѣ, вѣчно угнетаемомъ богачемъ и знатнымъ? — Нѣтъ, наша мнимая, не народная цивилизація, которою такъ кичится, въ розни съ народомъ, русское передовое сословіе, образуетъ тотъ иной, въ аллегорическомъ смыслѣ — также «Парадный подъѣздъ», двери которого для бѣднаго мужика, «сѣятеля и хранителя родной земли», еще безжалостнѣе захлопнуты ливрейнымъ швейцаромъ. Одно изъ двухъ: или вовсе не существуетъ какого-то особаго горя, которымъ, изо всѣхъ народовъ въ мірѣ, страдаетъ будто бы одинъ только русскій народъ, или въ этой-то именно розни и все наше горе. Вдумайся только поэтъ въ это немнимое горе Русской земли — и его размышленія у параднаго подъѣзда никакъ не разразилась бы... мелодраматической выходкой.

Прочтемъ тутъ же его стихотвореніе «Жница», или какъ оно озаглавлено въ III-мъ томѣ: «въ полномъ разгарѣ страда деревская». При картинѣ, спѣлымъ колосомъ волнующагослѣ поля, — картинѣ жатвы, такъ всегда любезной для крестьянина и которая своимъ видомъ бодрой живости и довольства ни чѣмъ въ веселости не уступитъ нѣмецкому или французскому пейзажу сбора винограда, — зачѣмъ опять у нашегоъ поэта все тѣ же раздирающіе вопли о «трудной, русской долюшкѣ»? И почему же это названо «русскою» долюшкой? «Нестерпимый зной», «столбъ насѣкомыхъ», который «жалитъ, щекотитъ, жужжитъ», серпомъ своимъ «баба порѣзала ноженьку голую» — другихъ впечатлѣній не умѣла уловить фантазія поэта для своей картины. Преувеличенное изображеніе, во что бы то ни стало, скорбнаго бабьяго вида поэтъ додводитъ еще, если можно такъ выразиться, до самыхъ плотяныхъ красокъ: «слезы ли, нѣтъ ли у ней подъ рѣсницею, право ска-

— 174 —

зать мудрено, въ жбанъ — заткнутый грязной тряпицею, канутъ они — все равно!» и все повершаетъ, наконецъ, это до цинизма жестокое восклицаніе: «Вкусны ли, милая, слезы соленыя, съ кислымъ кваскомъ пополамъ?» Это уже какое-то самоуслажденіе скорбью, сладострастіе своею собственною болью, — а искреннее человѣческое состраданіе бываетъ ли склонно къ такимъ преувеличеніямъ?

Капитальнѣйшею пьесой разбираемаго III-го тома должно бу-
детъ назвать недавнюю поэму г-на Некрасова: «Морозъ, красный
носъ» — безспорно капитальнѣйшее произведеніе и изо всѣхъ его
сочиненій. Съ обыкновенными его недостатками, тутъ проглянули
еще и всѣ творческіе проблески его несомнѣнаго поэтическаго
таланта. Какъ въ цѣломъ сочиненіи поэмы, такъ и въ отдѣльно
исполненныхъ ея картинахъ чрезвычайно много художественной
силы. Сцены сельской жизни и нашей сѣверной природы мѣстами
тутъ достигаютъ полной поэтической прелести; заключительныя
строфы поэмы (Дарья въ лѣсу; безутѣшныя сѣтованія вдовы, не-
замѣтно переходятъ въ больной бредъ засыпающаго отъ мороза
человѣка и мало-по-малу разрѣшаются въ полное ледяное спокой-
ствіе...) представляли художественную задачу, не легкую для раз-
рѣшенія — и авторъ вышелъ изъ нея побѣдителемъ.

Трудная доля Русской крестьянской семьи, особенно въ лицѣ
ея матери... такая опять, повидимому, тема выбрана поэтомъ; онъ
самъ ее намѣчаетъ довольно ясно съ первыхъ же строфъ:

Три тяжкія доли имѣла судьба,
И первая доля: съ рабомъ повѣнчаться,
Вторая: быть матерью сына раба,
А третья: до гроба рабу покоряться.
И всѣ эти грозныя доли легли
На женщину Русской земли.
Вѣка протекали — все къ счастью стремилось,
Все въ мірѣ по нѣскольку разъ измѣнилось,
Одну только Богъ измѣнить забывалъ —
Суровую долю крестьянки.

Но читатель однакоже съ первыхъ словъ слышитъ, что тутъ го-
товится что-то совсемъ другое, а никакъ не простое изображеніе
сельскаго быта. Гробъ, покойникъ, могила, холодъ, морозъ... та-
кими впечатлѣніями открывается поэма. Какъ будто же «трудная
крестьянская доля» въ действительности еще не довольно трудна,

— 175 —

чтобы лишь цѣною таких скорбных эффектов завербовывать
къ ней участіе! Какъ будто же эта раздирающая картина: грòба,
могилы, смерти хозяина въ домѣ, безъ котораго по міру пойдутъ
вдова и дѣти — для всякаго иного крестьянина, для всякаго дру-
гого общества и при всякой другой обстановкѣ можетъ быть на
много смягчена въ своемъ роковомъ смыслѣ?... Но тягостное впе-
чатлѣніе, которое сразу обнимаетъ душу читателя въ началѣ
поэмы, ничто въ сравненіи съ тѣмъ подавляющимъ ужасомъ, ко-
торый авторъ ему такъ неожиданно готовить въ концѣ. Дарья,
вдова схороненнаго Прокла, на тѣхъ же дровняхъ, которые сей-
часъ отвезли ея мужа на кладбище, поѣхала въ лѣсъ за хворо-
стомъ: иззябли въ нетопленной избѣ, пока мать была у могилы,
ея малютки-сироты! Тамъ, въ глубинѣ лѣса, вся мертвая тишь
котораго такъ страшно обаятельно передана поэтомъ, обѣдная вдова
рубить не рубить дрова, а заливается своимъ безутѣшнымъ го-
ремъ... И дѣти больше теперь не дождутся своей матери; къ нимъ
теперь, круглымъ сиротамъ — она больше не вернется домой:
умерла и родимая ихъ, она замерзла въ лѣсу! Съ неимовѣрной
художественной силой живописуетъ поэтъ состояніе того леденя-
щаго спокойствія, которое тамъ закрадывалось въ грудь его без-
утѣшной Дарьи, ея смертную улыбку, могильный покой самаго лѣса,
все холодное безучастіе глубоко безстрастной природы! Вершинами
деревъ прошла бѣлка.

Комъ снѣгу она уронила
На Дарью, прыгнувъ по соснѣ;
А Дарья стояла и стыла
Въ своемъ заколдованномъ снѣ.

Было бы не такъ ужасно, когда бы поэтъ, не найдя никакого
примиренія для своей героини, на-вѣки запечатлѣлъ ее въ во-
ображеніи читателя въ образѣ вдовы, осужденной по-гробъ на
страданіе. Ужасно, напротивъ того, впечатлѣніе этого леденящаго
спокойствія, съ которымъ теперь — на глазахъ читателя — закаме-
нѣлъ Дарьинъ образъ. Самое еще ея морозное застываніе, съ иглами
въ бровяхъ, съ обѣлымъ пушистымъ инемъ въ рѣсницахъ, съ ко-
ченѣющей улыбкой на блѣдныхъ губахъ, въ поэмѣ переходить
въ какое-то сладострастное истолкованіе ужаса самой смерти, ея
леденящихъ объятій. И какое же надо имѣть глубоко-мрачное

— 176 —

творчество, чтобы изъ самаго этого ужаса создать себѣ примиреніе, и въ немъ свести на нѣтъ весь смыслъ человѣческихъ упованій! Самое безвыходное горе, самое отчаянное невѣріе въ возможность какого бы ни было примиренія, всѣ невообразимѣйшія человѣческія страданія обращаются въ нуль въ сравненіи съ этимъ найденнымъ примиреніемъ, и чѣмъ больше ему сочувствуетъ авторъ въ своей героинѣ, тѣмъ ужаснѣе оно становится для души читателя. Въ цѣлой нашей литературѣ нельзя бы привести обращиковъ еще болѣе безпощадной ироніи, еще злѣйшаго отрицанія, какъ тѣ, какими наполнены заключительныя строфы поэмы. Не слышится ли въ нихъ уже какой-то всеподавляющій протестъ противъ самой жизни, все ея таинство и самый митъ смерти обратившій въ ничто, въ простую игру слѣпого случая, въ безцѣльное броженіе силъ грубой природы?.. И не есть ли же это буквальное, положительнѣйшее nihil самаго отчаяннаго скептицизма?

Нѣтъ, какъ бы г-нъ Некрасовъ ни прикидывался народнымъ поэтомъ, но свѣжей струи русской народности, прежде всего, и не слыхать въ его поэзіи, — именно народныхъ-то струнъ и не достаетъ его лирѣ. Какъ бы сильно и художественно онъ ни затрогивалъ въ своихъ скорбныхъ мотивахъ вѣчно одну и ту же тему о «русскомъ горѣ», о «трудной русской долошкѣ», изъ каждой его строчки вятыно слышишь, что въ дѣйствительности онъ не знакомъ, если не съ ихъ истинными размѣрами, то съ ихъ истиннымъ смысломъ. Какъ бы ни обращался онъ съ своими общественіями къ низшей братіи, инстинктивное чувство за русскій народъ невольно подсказываетъ, что толпа не приметъ этихъ его обѣтованій. Это его горе и сокрушеніе по «русской родной землѣ» прежде всего горе и сокрушеніе по своей собственной эгоистической тоскѣ, ничего не имѣющей общаго съ тоскою народа, — тоскѣ, которая отчасти и сама является лишь какъ конечный плодъ нашего мнимаго, оторваннаго отъ народной почвы, образованія съ его вѣчно-безплоднымъ стремленіемъ къ какому-то отвлеченно-гуманитарному и космополитическому прогрессу. У такого образованія не можетъ быть ни скорбей ни радостей, общихъ съ народомъ, — идели, которые преслѣдуются представителями такого образованія, не будутъ идеалами русскаго народа, и, напротивъ того, его истинные идеалы — отнюдь не ихъ. Если подпасъ они и толкуютъ народу о своихъ страданіяхъ и о своемъ плачѣ, то не про

— 177 —

этотъ ли именно ихъ плачъ, обращенный къ «съятелямъ родной земли», будетъ умѣстно сказать:

Не съ ними плачешь, а объ нихъ!

Такъ сказалъ другой поэтъ, котораго можно бы во всѣхъ отношеніяхъ поставить въ противоположность теперь разбираемому нами. Мы припоминаемъ прекрасное, по своему глубокому смыслу, стихотвореніе Константина Аксакова: *Къ гуманисту*, къ нему и отсылаемъ для дальнѣйшаго разъясненія нашей мысли.

Лучшими мѣстами, какъ и цѣлыми стихотвореніями г-на Некрасова, мы считаемъ тѣ изъ нихъ, въ которыхъ поэтъ, какъ бы наперекоръ себѣ, высказываетъ свое непосредственное чувство къ Россіи, какъ къ своей родинѣ — и оно тогда выливается у него отъ полноты сердца, безъ всякихъ предвзятыхъ темъ. Припомнимъ его чудные стансы, сейчасъ послѣ тяжкой годины Севастополя, гдѣ онъ ободряетъ свою родину этими, такъ исполненными теплаго чувства, словами:

...Краше твой вѣнецъ лавровый
Побѣдоноснаго вѣнца!

И въ которыхъ онъ обращаетъ на себя милостивыя ея благословенія, по крайней мѣрѣ за то, что

И подъ чужими небесами
Я пѣсни родинѣ слагалъ.

Изъ стихотвореній другихъ отдѣловъ можно сюда же отнести тѣ, въ которыхъ обычная безутѣшная тоска поэта вдругъ, какъ бы осѣненная какимъ свѣтлымъ лучемъ, вся разрѣшается тихими слезами о собственномъ своемъ паденіи, чувство покаянія и обращенія становится ему доступно, и весь онъ — готовность на обновленіе. Вотъ эта-то никогда не угасающая въ немъ до конца «теплая искра» дѣлаетъ его талантъ наиболѣе симпатичнымъ и даетъ слышать что-то особенно-задушевное, что-то не старѣющееся въ доброй природѣ поэта. Пьесу, которая въ III-мѣ томъ озаглавлена «Рыцарь на часъ», можно поставить въ примѣръ стихотвореній подобнаго рода. Остается только жалѣть, что г-нъ Некрасовъ какъ бы стыдится въ себѣ этихъ своихъ лучшихъ порывовъ и самъ ихъ всегда торопится заглушить безпощаднѣйшею прозой. Мы, по край-

в. эелинскій, сподъ крит. статей.

12

— 178 —

ней мѣрѣ, совершенно не понимаемъ, какъ самаго этого ирониче-
скаго названія «Рыцарь на часъ», не безъ умысла приданнаго
стихотворенію, такъ еще и его конца, очевидно къ нему поддѣ-
ланнаго.

Въ нашей бѣглой, газетной статьѣ мы многаго еще не ска-
зали, что невольно должно притти на умъ по поводу стихотвореній
г-на Некрасова. Петербургъ зоветъ г-на Некрасова по преимуще-
ству своимъ поэтомъ. И это не даромъ; москвича въ немъ, ке-
нечно, никто никогда и не заподозритъ... Критикъ долженъ будетъ
опредѣлить насколько самое «отрицательное направленіе» въ част-
ности у г-на Некрасова окрашивается въ какой-то ничтожный,
именно мѣстный характеръ, — насколько наконецъ и самъ нашъ
поэтъ представляется созданіемъ этой именно мѣстной почвы...

Но мы писали не критику и не полный разборъ всѣхъ его со-
чиненій, а лишь краткую библіографическую замѣтку по поводу не-
давно изданнаго III-го тома его стихотвореній.

* * *

*) Въ октябрьской книжкѣ «Русскаго Слова», въ отдѣлѣ «Би-
бліографическій Листокъ», разбираются стихотворенія г. Некрасова
и доказывается, что въ нихъ рядомъ съ протестомъ представлены
и совершенно вѣрные положительные идеалы.

«Правда, говоритъ критикъ, идеалъ г. Некрасова не имѣть
ничего общаго съ идеалами другихъ поэтовъ: онъ не фантастиче-
скій какой-нибудь, а возможный, необходимый, несомнѣный. Идеалъ
этотъ построенъ на идеяхъ любви и благосостоянія и выражень
въ самой осуществимой формѣ».

Выражень онъ именно въ той «чудной, розовой картинѣ свѣт-
лаго истиннаго счастья», которая видится Дарьѣ, когда она за-
мерзаетъ въ лѣсу (въ поэмѣ *Морозъ* — красный носъ). Для
большей убѣдительности критикъ выписываетъ вполне эту картину,
выражающую идеалъ г. Некрасова. Вотъ она:

> И снится ей жаркое лѣто —
> Не вся еще рожь свезена,
> Но сжата — полегче имъ стало!
> Возили сноцы мужики,

*) «Эпоха» 1864 г. № 11. (Статья подъ загл. «Идеалъ Некрасова»).

— 180 —

Смотри же!..» Жена застыдилась:
— Довольно съ тебя одного!
(А знала, подъ сердцемъ ужъ билось
Дитя)!... «Ну, Машукъ, ничего!»
И Проклушка, ставъ на телѣгу,
Машутку съ собой посадилъ,
Вскочилъ и Гришуха съ разбѣгу,
И съ грохотомъ возь покатилъ.
Воробушковъ стая слетѣла
Съ сноповъ, надъ телѣгой взвилась.
И Дарьюшка долго смотрѣла,
Отъ солнца рукой заслонясь,
Какъ дѣти съ отцомъ приближались
Къ дымящейся ригѣ своей,
И ей изъ сноповъ улыбались
Румяныя лица дѣтей...

Какая прелесть! эти стихи и выписываешь съ наслажденіемъ.
Какая вѣрность, яркость и простота въ каждой чертѣ!

Не въ томъ однако-же дѣло. Какъ понимаетъ читатель эту кар-
тину? Не думаетъ-ли онъ, что передъ умирающей Дарьей носятся
видѣнія прошлаго, что она вспоминаетъ счастливыя минуты того
времени, когда мужъ былъ живъ? По мнѣнію критика, ничуть
не бывало; это не воспоминанія и не картина дѣйствительности.

«Эта картина, говоритъ онъ, есть самый полный идеалъ счастья,
какой только могла создать фантазія крестьянки; но, конечно,
не много прибавитъ къ нему самый великій геній въ мечтахъ о со-
вершенномъ благополучіи людей. Основные элементы этого благо-
получія — здѣсь всѣ: любовь, довольство и привлекательный трудъ
среди чистой, прекрасной природы. Это та вершина благополучія,
на которой человѣку остается еще только искать наслажденія въ наукѣ
и искусствѣ; это то счастливое состояние, гдѣ можно съ полнымъ
правомъ проповѣдывать науку для науки и искусство для искусства.
Наконецъ это тотъ результатъ, къ которому стремится весь
прогрессъ, и въ которомъ наслажденіе свободною любовью, свобод-
нымъ трудомъ и здоровою бѣдностію изгладило даже мучительное
воспоминаніе о прошломъ рабствѣ и нищетѣ».

Дѣло ясное. Идеалъ, созданный фантазіею, представляющій вер-
шину благополучія и результатъ, къ которому стремится весь про-
грессъ, — никакъ не могъ и не можетъ существовать въ дѣйстви-
тельности. Чтобы кто-нибудь не подумалъ, что стихи Некрасова

— 181 —

изображаютъ картину действительной жизни, — критикъ убѣди-
тельно доказываетъ, что такія картины на дѣлѣ невозможны; онъ
доказываетъ это и отъ себя и — что всего лучше и сильнѣе —
отъ г. Некрасова.

Отъ себя онъ замѣчаетъ, что «эта картина представлена — бре-
домъ умирающей, а не действительностію».

«Но поймите-же вы наконецъ (восклицаетъ онъ далѣе), безнадеж-
ные филистеры, что въ действительности ничего подобного нѣтъ,
что если бы въ минуту смерти крестьянкѣ грезилось ея действитель-
ное прошлое, то она бы увидѣла побои мужа, не радостный трудъ,
не чистую бѣдность, а смрадную нищету. Только въ розовомъ
чаду опіума или смерти отъ замерзанія могли представить передъ
нею эти чудныя, но никогда небывалыя картины».

Но всего сильнѣе тѣ доказательства, которые критикъ заимствуетъ
у самого г. Некрасова. Весьма справедливо онъ замѣчаетъ, что
г. Некрасовъ часто останавливается на судьбѣ русской женщины
вообще, особенно-же на долѣ крестьянки»; по что онъ «нигдѣ не
показалъ намъ въ розовомъ свѣтѣ ея настоящее». Критикъ
ссылается на различныя стихотворенія, гдѣ упоминается о женщи-
нахъ и ихъ долѣ, на «Дешевую покупку», на «Рыцаря на часъ»,
и т. д. «Поэтъ показываетъ намъ, говоритъ онъ, и жену («Жница»)
и мать («Орина, мать солдатская»), показываетъ во всей безъисход-
ности ея горя, во всемъ ужасѣ ея судьбы». Перебравъ всѣ эти
случаи, въ которыхъ представляется судьба женщины у г. Некра-
сова, критикъ задается такимъ вопросомъ:

«Я-бы спросилъ читателя, возможно-ли это представленіе, кле-
ветва ли на русскую жизнь эти слова, правда ли, что доля жен-
щины была такъ печальна, какъ изображаетъ г. Некрасовъ?»

И отвѣчаетъ самъ себѣ:

«Но спрашивать было-бы излишне, потому что лучшимъ отвѣ-
томъ на такіе вопросы служить то, что все, что есть лучше
въ Россіи, читаетъ Некрасова и въритъ ему».

Итакъ, если вы върите Некрасову, то должны признать, что
картина, изображенная имъ въ приведенныхъ нами стихахъ, есть
дѣло невозможное, небывалое, и представляетъ только одну фанта-
зію, идеалъ счастья.

Въ этихъ сужденіяхъ я вижу достойное наказаніе г. Некрасова
за слишкомъ большое усердіе, съ которымъ онъ забавлялся созда-

— 184 —

«Несжатая полоса» 57, 61, 85, 112, 148.

«На Волгѣ» 105, 137, 148.

«На родинѣ» 148.

«Огородникъ» 42, 88, 118, 148, 163.

«О погодѣ» («Уличныя впечатлѣнія») 81, 98, 148, 165.

«Охота» 148.

«Орина, мать солдатская» 181.

«Поэзія» 2, 3.

«Покойница» 3.

«Пѣснь Замѣ» 3.

«Петербургские углы» 13, 15.

«Петербургский сборникъ» 15, 16, 56.

«Поэтъ и гражданинъ» 49, 50, 56, 57, 82, 83, 99, 129, 148.

«Праздникъ жизни — молодости годы» 49, 51, 75, 141.

«Пѣсня Еремушкѣ» 49, 61, 68, 70, 74, 79, 148.

«Плачъ дѣтей» 49, 148.

«Памяти пріятеля» («Наивная и страстная душа») 56, 111.

«Пьяница» 81, 87, 117, 163.

«Псовая охота» 143, 144.

«Памяти — ой» 148.

«Послѣднія элегіи» 148.

«Похороны» 148.

«Прекрасная партія» 149.

«Рукоять» 3.

«Родина» 136, 161.

«Размышленія у параднаго подъѣзда» 165, 168, 170, 172, 173.

«Рыцарь на часъ» 177, 178, 181.

«Смерть» 2, 3.

«Статейки въ стихахъ» 9, 12.

Сборникъ «Физіологіи Петербурга», 13, 14, 15.

«Саша» 49, 58, 59, 99, 112, 143, 144, 145, 148, 164.

«Свадьба» 72, 81, 119, 148.

«Старыя хоромы» 99.

«Тройка» 17, 56, 88, 148, 163.

«Три страны свѣта» 17—24, 35, 49.

«Такъ служба! самъ ты въ той войнѣ» 62, 90, 104, 119, 149.

«Тишина» 59, 67, 141, 142, 148.

«Тяжелый крестъ достался ей на долю» 148.

«Убогая и нарядная» 49, 98, 148, 165.

«Физіологіи Петербурга» (сборникъ) 13—15.

«Филантропъ» 97, 149, 165, 168.

«Человѣкъ» 8.

«Чиновникъ» 13, 14, 46.

«Школьникъ» 91, 148.

«Бду-ли ночью по улицѣ темной» 17, 42, 45, 98, 119, 149.

«Я сегодня такъ грустно настроенъ» 47.

КНИГИ,

составленныя В. А. Зелинскимъ:

Собраніе критическихъ матеріаловъ для изученія произве-
деній И. С. Тургенева. Выпускъ первый. Москва 1884 г.
Цѣна 2 р. (Весь распроданъ).

Тоже. Выпускъ второй. Москва, 1884 г. Ц. 2 р.

Историко-критический комментарий къ сочиненіямъ Ө. М. До-
стоевскаго (сборникъ критикъ). Съ портретомъ Ө. М. До-
стоевскаго. Часть первая. Москва, 1885 г. Ц. 1 р.

Тоже. Часть вторая. Москва, 1885 г. Ц. 1 р.

Тоже. Часть третья. Москва, 1886 г. Ц. 1 р. 25 к.

Алфавитный справочникъ по русскому правописанію. Соста-
вленъ по Гроту. Москва, 1886 г. Ц. 25 к.

Сборникъ критическихъ статей о Н. А. Некрасовѣ. Часть
первая. Москва, 1886 г. Ц. 1 р.

Грамматический задачникъ для письменныхъ и устныхъ
упражненій въ русскомъ языкѣ. (Печатается).

ГОТОВИТСЯ КЪ ПЕЧАТНІ:

Комментаріі къ произведеніямъ Л. Н. Толстаго.

Цѣна 1 руб.

Въ составъ настоящей второй части „Сборника критическихъ статей о Н. А. Некрасовѣ“ вошло 27 отдельныхъ полныхъ критико-библиографическихъ статей, разбросанныхъ по разнымъ изданіямъ въ периодъ времени отъ 1865-го по 1873 годъ включительно; кромѣ того, въ соответствующихъ мѣстахъ книги указано 34 статьи за тотъ же периодъ времени.

В. Зелинский.

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХЪ
ГОДОВЪ.

(Продолженіе.)

1865 г.

*) Бываютъ зимой ужасающія явленія. Одно изъ нихъ описалъ Некрасовъ съ поразительною естественностію и силою. Вотъ оно: Умеръ крестьянинъ; его схоронили; жена его на это время отвела дѣтей своихъ къ знакомымъ, чтобы кто-нибудь присмотрѣлъ за ними. Вернувшись домой съ кладбища, она хотѣла взглянуть на нихъ, приласкать ихъ; но ни смотрѣть, ни ласкать некогда: изба не топлена, и дома дровъ—ни полѣна. Она отправляется въ лѣсъ рубить ихъ.

Морозно. Равнины бѣлѣютъ подъ снѣгомъ;
Чернѣется лѣсъ впереди.
Савраска плетется ни шагомъ, ни бѣгомъ.
Не встрѣтишь душі на пути.
Какъ тихо! Въ деревнѣ раздавшійся голосъ
Какъ будто у самаго уха гудетъ;
О корень древесный запнувшійся полозъ
Стучитъ и визжитъ, и за сердце скребетъ.
Кругомъ поглядѣть нѣту мочи:
Равнина въ алмазахъ блеститъ.
У Дарыи слезами наполнились очи;
Должно быть ихъ солнце слѣпитъ.
Въ поляхъ было тихо; но тише
Въ лѣсу и какъ будто свѣтлѣй.
Чѣмъ далѣ-деревья все выше,
А тѣни длиннѣй и длиннѣй.
Деревья, и солнце, и тѣни,
И мертвый могильный покой...

*) «Журналъ для дѣтей» 1865 г. № 12.

в. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОРН. КРИГАЧ. СТАТЕЙ.

1

- 2 -

Но, чу! заунывныя пѣсни,
Глухой, сокрушительный вой!
Осилило Дарьюшку горе,
И лѣсъ безучастно внималъ,
Какъ стоны лились на просторѣ,
И голосъ рвался и дрожалъ.
И солнце, кругло и бездушно,
Какъ желтое око совы,
Глядѣло съ небесъ равнодушно
На тяжкія муки вдовы.
И много ли струнъ оборвалось
У бѣдной крестьянской души,
Навѣки сокрыто осталось
Въ лѣсной нелюдимой глуши.
Великое горе вдовицы
И матери малыхъ сиротъ
Подслушали вольныя итицы,
Но выдать не смѣли въ народъ.

Не псарь по дубровушкѣ трубитъ,
Гогочетъ сорви-голова;
Наплакавшись, колетъ п рубитъ
Дрова молодая вдова.
Срубивши на дровни бросаетъ —
Наполнить бы ихъ поскорѣй, —
И врядъ ли сама замѣчаетъ,
Что слезы все льютъ изъ очей:
Иная съ рѣсницы сорвется
И на снѣгъ сразмаху падетъ,
До самой земли доберется,
Глубокую ямку прожжетъ;
Другую на дерево кинетъ,
На плашку, — и смотришь, она
Жемчужиной крупной застынетъ,
Бѣла, и кругла, и плотна.
А та на глазу поблистаетъ,
Стрѣлой по щекѣ побѣжитъ,
И солнышко въ ней попграетъ...
Управиться Дарья спѣшитъ,
Знай, рубитъ, не чувствуетъ стужи,
Не слышитъ, что ноги знобитъ,
И полная мыслью о мужѣ,
Зоветъ его, съ нимъ говоритъ....

(Далѣе описывается въ высшей степени естественное причитанье несчастной женщины: тутъ въ безсвязномъ броженіи тоскиливой

— 3 —

мысли проходитъ вся трудовая жизнь крестьянки, припоминается
прошедшее, сами собой навязываются опасенія обидъ, притѣсненій,
которыя могутъ пасть на вдову. Между тѣмъ, тоскуя и плача,
она все рубить, да рубить дрова. Наконецъ нарубила столько,
что не увезть на воззу).

Окончивъ привычное дѣло,
На дровни поклала дрова,
За вожжи взялась и хотѣла
Пуститься въ дорогу вдова.
Да вновь призадумалась, стоя,
Топоръ машинально взяла
И, тихо, прерывисто воя,
Къ высокой соснѣ подошла.
Едва ее ноги держали;
Душа истомилась тоской;
Настало затишье печали —
Невольный и страшный покой!
Стоитъ подъ сосной чуть живая,
Безъ думы, безъ стона, безъ слезъ.
Въ лѣсу тишина гробовая;
День свѣтелъ; крѣпчаетъ морозъ.

(Тутъ поэтъ олицетворяетъ морозъ въ видѣ лѣсного волшебника'
отъ дыханья котораго Дарьюшка засыпаетъ и во снѣ видитъ оча-
ровательныя картины счастья — мужа, свѣжаго, здороваго и весе-
лаго, дѣтей, ихъ довольство и наслажденіе, лѣтнія работы, слы-
шить пѣсни деревенскія, и улыбается; а между тѣмъ, она замерзаетъ).

Чу, пѣсня! знакомые звуки!
Хорошъ голосокъ у пѣвца...
Послѣдніе признаки мук
У Дарьи исчезли съ лица;
Душой улетая за пѣсней,
Она отдалась ей вполнѣ...
Нѣтъ въ мірѣ пѣсни прелестнѣй,
Которую слышимъ во снѣ.
О чемъ она — Богъ ее знаетъ:
Я словъ уловить не умѣлъ;
Но сердце она утоляетъ:
Въ ней дальнаго счастья предѣлъ;
Въ ней кроткая ласка участья,
Обѣты любви безъ конца...
Улыбка довольства и счастья
У Дарьи не сходитъ съ лица.

1*

— 4 —

Какой бы цѣной ни досталось
Забвенье крестьянкѣ моей,
Что нужды? Она улыбалась.
Жалѣть мы не будемъ о ней.
Нѣтъ глубже, нѣтъ слаще покоя,
Какой посылаетъ намъ лѣсъ,
Недвieszно, безтрепетно стоя
Подъ холодомъ зимнихъ небесъ.
Нигдѣ такъ глубоко и вольно
Не дышитъ усталая грудь,
И ежели жить намъ довольно,
Намъ слаще нигдѣ не уснуть!

Ни звука! Душа умираетъ
Для скорби, для страсти. Стопшь
И чувствуешь, какъ покоряетъ
Ее эта мертвая тишь.
Ни звука! И видишь ты спій
Сводъ неба, да солнце, да лѣсъ,
Въ серебряно-матовый иней
Наряженный, полный чудесъ,
Влекущій невѣдомой тайной,
Глубоко-безстрастный... Но вотъ
Послышался шорохъ случайный:
Вершинами бѣлка идетъ;
Комъ снѣгу она уронила
На Дарью, прыгнувъ по соснѣ.
А Дарья стояла и стыла
Въ своемъ заколдованномъ снѣ....

Вотъ зимняя история! Пока ее читаешь, сердце такъ наболѣетъ,
такъ много мыслей и чувствъ взворошится въ душѣ, что не зна-
ешь, на чемъ остановиться. Прежде всего поражаетъ этотъ раз-
ладъ между ровнымъ, стройнымъ, торжественнымъ ходомъ природы
и волненіями человѣческой жизни, неожиданными, непредвидѣнными
превратностями нашей судьбы. Потомъ, никакъ не защитишься отъ
чувства печали, когда представишь, что какое бы несчастіе, какое
бы горе ни случилось съ человѣкомъ, природа остается къ нему
безучастною, безжалостно-холодной; отъ печали его не поникнетъ
головкой ни одинъ цвѣтокъ, отъ рыданій его не встрепенется со-
чувствіемъ ни одна клѣточка, ни одинъ сосудъ дерева; солнце
весело и прелестно играетъ въ слезѣ страдающей матери и жены,
морозъ сковываетъ ее въ прекрасную бѣлую жемчужину. — Да, и

— 5 —

въ людяхъ-то, которымъ это понятно, которымъ дано чувство,
чтобы понимать это, тоже — не много участія: пришли, прости-
лись съ покойникомъ, положили по свѣчеѣ, да и пошли домой;
закопали въ землю своего брата, своего товарища, сосѣда, знако-
маго, друга, потолковали, да и взялись за дѣло, или бездѣлье,
и о немъ ужъ помину нѣтъ. Конечно, иначе это и быть не мо-
жетъ; а все-таки жаль человѣка, котораго покидаютъ и забы-
ваютъ. Но сильнѣе, рѣзче, раздражительнѣй всего дѣйствуетъ на
душу воображеніе нужды, тяготящей до того, что мужику некогда
отдаться самому глубокому, самому святому чувству; заботы, мел-
кія, ничтожныя, унизительныя ежеминутно поглощаютъ все суще-
ство его; и такъ идутъ день-за-день многіе десятки лѣтъ безцѣт-
ной, однообразной и сухой вереницей. И чтобы у него ни слу-
чилось—свадьба, крестины, похоронны, заѣхалъ гость, уѣзжаетъ на
чужую сторону дочь или сынъ—все забота, какъ бы справиться,
все думай о кускѣ хлѣба, о полѣнѣ дровъ, о лаптяхъ, объ ону-
чахъ, о шапкѣ на голову, о соломѣ на крышу.

Картины природы описаны съ увлекательною прелостью; наслаждаться бы ими только, упиваться бы этой поэзіей игры свѣта, дробящагося въ серебрѣ инея, въ алмазахъ снѣга, этой задумчивостью и торжественностью лѣсного затишья: да мѣшаютъ слезы вдовы, прожигающія снѣгъ, ея плачъ, ея рыданія, возмущающія тинину. Но горе ея выражается не одними слезами, не однимъ стономъ и плачевными пѣснями, а вмѣстѣ торопливой и печальной работой: бѣдной женщинѣ хотѣлось поскорѣй нарубить дровъ — она мечетъ на дровни бревно за бревномъ, плаху за плахой и, отдавшись чувству, не замѣчаетъ, что ужъ нарубила довольно, больше, чѣмъ надобно. Въ жалобахъ своихъ она выражаетъ печаль не столько о себѣ, о своей безпомощности, о своемъ одиночествѣ, сколько о преждевременной кончинѣ мужа и о дѣтяхъ. Въ предсмертномъ сновидѣніи ее утѣшаютъ мечты, въ которыхъ представляются ей картины былого, живого счастья. Слава Богу, что она хоть въ обма- нахъ сновидѣния находитъ отраду, послѣднюю отраду въ жизни. Но каково будетъ осиротѣлымъ дѣтямъ и осиротѣлымъ старикамъ узнать, что она замерзла въ лѣсу! Что будетъ съ Савраской? Поплетется ли онъ въ деревню ни бѣгомъ, ни шагомъ? Или также замерзнетъ? Или волки съѣдять его? Вѣдь, и его жаль! — Но, можетъ быть, бѣдная Дарья еще проснется; можетъ быть, сверкнетъ

- 6 -

У нея мысль о дѣтяхъ, возбудить въ ней силу жизни, она вырвется изъ этого заколдованнаго сна и вернется въ свою семью — горевать и работать для ея счастья. Безъ этого предположенія, намъ нѣтъ возможности наслаждаться описаніемъ впечатлѣній покоя зимняго лѣса; а оно художественно въ высшей степени: въ немъ передана вся сила волшебства дикой природы, которая можетъ быть понятна только жителю сѣвера:

«Ни звука! Душа умираетъ
Для скорбн, для страсти. Стопшь
И чувствуешь, какъ покоряетъ
Ее эта мертвая тишь.
Ни звука! И впидшь ты синій
Сводъ неба, да солнце, да лѣсъ,
Въ серебряно-матовый пней
Наряженный, полный чудесъ,
Влекущій невѣдомой тайной,
Глубоко-безстрастный....»

Тутъ нѣтъ живописи, блестящей подробностями; картина рисуется массами предметовъ и увлекаетъ далекою, безпредѣльной перспективой; тутъ нѣтъ разбора различныхъ ощущеній: они всѣ сливаются въ одно спокойное, торжественное созерцаніе невѣдомой тайны. Одно сознаніе творческой безконечной силы поглощаетъ всю душу, наполняетъ и очаровываетъ ее невозмутимымъ спокойствіемъ*).

1866 г.

*) Николай Алексѣевичъ Некрасовъ... лучшій современный русскій поэтъ. Внѣшней отдѣлкой стиха онъ не превосходитъ другихъ поэтовъ, не щеголяетъ особенною легкостью и звучностью стиха, богатствомъ риэмъ. Стихъ Некрасова часто тяжелѣ; но не внѣшней стороной стихотвореній должны мы измѣрять степень дарованія поэта, а его значеніемъ въ жизни общества, его заслугами передъ

*) Еще за 1865 г. см. о Некрасовѣ: въ «Сѣверномъ Сіяніи» № 2, стр. 31—36 (ст. Вл. Зотова о поэмѣ «Морозъ — красный носъ»); «Циркулярні Одесскаго учебнаго округа», № 1 (ст. Девисовича о «Несжатой полосѣ»); также упоминается въ сочиненіяхъ А. В. Дружинина: — см. томъ VI (изд. 1865 г.), стр. 634, 684; т. VII, стр. 488, 494, также на страницахъ: 162, 245, 312 и 413.

**) «Шлюстрированная Газета» 1866 г., № 2.

— 7 —

согражданами. Если разсмотрѣть поэзию Некрасова съ этой точки
зрѣнія, его смѣло можно считать лучшимъ нашимъ поэтомъ. Многіе,
конечно, думаютъ въ наше время, что такъ называемыя изящныя
искусства совершенно безполезны, не больше, какъ пріятное препро-
водженіе времени. Не будемъ доказывать, до какой степени ложно
это убѣжденіе; скажемъ только, что и при этомъ невыгодномъ
взглядѣ на поэзію, Некрасовъ сдѣлалъ ее полезною, въ глазахъ
такъ называемыхъ реалистовъ, и самъ, несмотря на то, что былъ
только поэтомъ, а не ворочалъ грудами дѣлъ и полками — сдѣлался
полезнѣе, чѣмъ десятки воителей и администраторовъ. Поэзія Некра-
сова имѣетъ сходство съ поэзіей Кольцова; оба они брали сюже-
тотъ своихъ произведеній жизнь низшихъ классовъ, оба равно со-
чувствовали имъ въ ихъ горѣ и радовались съ ними ихъ радостями;
но разница въ томъ, что Кольцовъ, происходя самъ изъ среды
народа и стоявшій не много чѣмъ выше массы, чтобы лучше по-
нять ее, сливается съ ней, тогда какъ Некрасовъ, по развитію
стоящій выше ея, старается возвысить ее. Какъ Кольцову принад-
лежитъ слава поэта, ознакомившаго впервые общество съ нрав-
ственнымъ достоинствомъ низшихъ классовъ, особенно крестьянства,
такъ Некрасовъ можетъ гордиться тѣмъ, что первый открылъ глаза
обществу на страданія нашей меньшей братіи, заставилъ общество
ей сострадать, сочувствовать, а отъ сочувствія до дѣйствительной
помощи — недалеко.

* * *

*) Вся поэтическая дѣятельность Некрасова, замѣчательнаго и по
своему поэтическому таланту, и по своимъ строгимъ, и вмѣстѣ
съ тѣмъ въ высшей степени вѣрнымъ и правдивымъ взглядамъ на
жизнь и на искусство, посвящена родной землѣ. Уже за одно это
ему должны быть губоко благодарны, особенно теперь, когда гово-
рится такъ много словъ и дѣлается такъ мало дѣла, что обыкно-
венно характеризуетъ переходныя эпохи въ жизни общества. Но
у Некрасова добрыя намѣренія блистательно перешли въ дѣло, и мы
должны считать его главой, ведущимъ народъ къ далекой, хоть
и славной цѣли — общему усовершенствованію. Некрасовъ, дѣйстви-
тельно, представитель истинной поэзіи, и хотя многіе въ этомъ

*) «Воскресный Досугъ» 1866 г. № 171.

- 8 -

не сознаются, но огромное вліяніе этого поэта и его таланта на обще-
ство чувствуется и признается всѣми безпристрастными людьми.
По этимъ отношеніямъ, связывающимъ его съ обществомъ, по этой
пользѣ, которую онъ принесъ ему, Некрасова можно смѣло назвать
лучшимъ русскимъ поэтомъ. Конечно, поэтическій талантъ Некра-
сова не особенно геніаленъ, но если мы возьмемъ стихъ звучный,
блестящій, красивый, стихъ Майкова или Фета, и сравнивъ его
съ иногда шероховатымъ и подчасъ тяжелымъ стихомъ Некра-
сова, спросимъ, который изъ поэтовъ сильнѣе производить впечат-
лѣніе, думаемъ, что всякий, истинно развитый и здравомыслящій
человѣкъ, не колебясь предпочтетъ Некрасова. Въ чемъ кроется
причина такого страннаго, съ перваго взгляда, предпочтенія? Да
очень просто: звучный, гладкій стихъ однихъ всю свою силу и зна-
ченіе получаетъ только въ этой внѣшности, за которой часто скры-
вается какая-нибудь узкая мысль, какой-нибудь односторонній взглядъ,
а иногда и вовсе ничего не скрывается, тогда какъ тяжелый стихъ
Некрасова, не пренебрегая внѣшностью, но и не ставя ее на первый
планъ, обращаетъ все вниманіе на значеніе стиха, на его внутрен-
нюю сторону, на мысль, имъ выраженную. Но Некрасовъ не удовле-
творился этимъ, не остановился, а выработавъ серьезный п вѣрный
взглядъ на искусство, пошелъ далѣе, помня, что прежде чѣмъ быть
поэтомъ, онъ долженъ быть гражданиномъ. Онъ соединилъ въ себѣ
оба высокія званія и явился первымъ русскимъ поэтомъ-граждани-
номъ. Поэтому, если разсматривать его произведенія, то, отдавъ
имъ должное съ точки зрѣнія искусства, надо посмотрѣть на нихъ
и съ точки зрѣнія гражданственности. Произведенія Некрасова
выдержать и этотъ строгій судъ, выйдутъ изъ него съ честью.
Всякій, кто читалъ его «Коробейниковъ», «Морозъ», «На Волгѣ»,
«Извозчика», «Тройку», «Школьника», «Пѣсню Еремушки» и мн.
др. сознается, что они не только безусловно прекрасны въ худо-
жественномъ отношеніи, но и полны глубокаго значенія для русскаго
общества. Въ нихъ онъ первый затронулъ такие вопросы, которыхъ
долго до него не замѣчали, или просто боялись затрогивать; въ нихъ
онъ представляетъ обществу, какъ живуть младшіе члены его,
и съ грустью и состраданіемъ описывая ихъ положеніе, укоряетъ
старшихъ членовъ за то, что они допустили своихъ собратій опу-
ститься такъ низко, и до сихъ поръ многіе не хотятъ подать имъ
руки, чтобъ вырвать ихъ изъ грязи и поставить на ступень, пред-

- 9 -

пазначенную человѣку. Въ этомъ указываніи обществу его язвѣ, но не съ цѣлью растравить ихъ, а напротивъ, желая залѣчить, уничтожить, заключается глубокое значеніе Некрасова въ русской литературѣ. Постоянно обращаясь къ низшимъ классамъ, вызывая состраданіе, сочувствіе къ нимъ высшихъ — онъ такимъ образомъ занялъ благородную роль представителя первыхъ, защитника ихъ интересовъ и, надо сказать, на этомъ мѣстѣ принесъ онъ посильную, но важную по своимъ послѣдствіямъ пользу. Онъ не зарылъ своего таланта въ землю, а напротивъ, слѣдуя выработанному имъ взгляду, слѣлалъ все, что долженъ слѣлать гражданинъ и даже больше, чѣмъ сколько мы требуемъ отъ поэта. Таковы должны быть и всѣ поэты; они должны понять, что имъ слѣдуетъ не заключаться въ тѣсную сферу искусства, а свой таланть — употребить на служеніе обществу, или, еще лучше, на служеніе всему человѣчеству...

Стихотвореніе «Бду ли ночью по улицѣ темной» принадлежитъ къ лучшимъ и удачнѣйшимъ произведеніямъ нашего замѣчательнаго поэта — Н. А. Некрасова. Мы не скажемъ, чтобъ оно было проникнуто теплымъ чувствомъ грусти и состраданія къ человѣчеству болѣе другихъ его стихотвореній, но въ немъ затронутъ вопросъ, который невольно заставляетъ задумываться и вызываетъ много тяжелыхъ и грустныхъ мыслей, и затронутъ онъ такъ, что это простое, повидимому, стихотвореніе вызываетъ изъ глазъ слезы. Содержаніе его просто: это грустная повѣсть, гдѣ слабые находятся подъ гнетомъ сильныхъ и гдѣ изъ этой вопіющей несправедливости, изъ этого неестественнаго положенія исходъ невозможенъ, по крайней мѣрѣ, при существованіи прежняго порядка дѣлъ, при прежнемъ строѣ жизни общества. Только эдѣсь существомъ страдающимъ, угнетеннымъ является женщина, и это еще болѣе привлекаетъ къ этому существу симпатію и дѣлаетъ это стихотвореніе еще болѣе замѣчательнымъ. Бѣдная женщина эта съ дѣтства чувствовала на себѣ гнетъ, дѣлавшій еще хуже ея, и безъ того тяжелое, какъ у всякой русской женщины, положеніе. Сперва подавлялъ ея самостоятельность гнетъ отца, потомъ она, какъ товаръ, перешла въ руки мужа, который также, пользуясь своими правами, въ настоящее время справедливыми только въ глазахъ самыхъ грубыхъ и неразвитыхъ людей — безчеловѣчно угнеталъ ее. Но не выдержала она — гнилия общественные условія мѣгнетъ, столько лѣтъ надъ ней тяготѣвшій не успѣли сломать ея могучей натуры: она бѣжала отъ деспота-

— 10 —

мужа и встрѣтилась съ человѣкомъ, котораго полюбила. Но не на
радость было ей и это: все счастье, которое ихъ сжидало, погибло
глупо, навсегда, отъ недостатка матеріальныхъ средствъ. Сынъ ихъ
умеръ, и мать, чтобъ купить ему гробъ и утолить мучившій ея
голодъ, должна была продать себя и вступить въ разрядъ тѣхъ
женщинъ, которыхъ тацъ глубоко презираетъ наше высоко-нрав-
ственное общество. Впрочемъ, она давно уже и нѣсколько разъ была
продаваема и общество молчало, глядя на все это, какъ на дѣло
совершенно натуральное и справедливое, но какъ только она сама
рѣшилась продать себя, что было единственнымъ исходомъ изъ ея
положенія, это общество, которое не дало ей куска хлѣба, чтобъ
утолить голодъ, побудившій ее къ такому поступку, отшатнулось
отъ нея и подавило ее своимъ презрѣніемъ... Да, много думъ вызны-
ваетъ это стихотвореніе и будетъ вызывать до тѣхъ поръ, пока
проклятія поэта, теперь безполезно замирающія, сдѣлаютъ наконецъ
свое дѣло: общество воспрянетъ, сбросить съ себя всю ложь и гниль,
отъ которой ему давно пора освободиться и смѣло пойдетъ впередъ,
куда уже давно призываютъ его отдѣльныя личности, во имя истины,
добра и любви... *)

1867 г.

Писаревъ въ статьѣ: «Писемскій, Тургеневъ и Гончаровъ» ми-
моходомъ отзывается и о Некрасовѣ.

**) «У нашихъ лириковъ, говоритъ онъ, за исключеніемъ гг. Май-
кова и Некрасова, нѣтъ никакого внутренняго содержанія; они
не настолько развиты, чтобы стоять въ уровень съ идеями вѣка;
они не настолько умны, чтобы собственными силами здраваго смысла
выхватить эти идеи изъ воздуха эпохи; они не настолько впечатли-
тельны, чтобы, смотря на окружающія ихъ явленія обыденной жизни,
отражать въ своихъ произведеніяхъ физіономію этой жизни съ ея
бѣдностью и печалью. Имъ доступны только маленькія треволненія
ихъ собственнаго, узенькаго, психическаго міра; какъ дрогнуло
сердце при взглядѣ на такую-то женщину, какъ сдѣлалось грустно

*) Еще см. о Некрасовѣ за 1866 г.: «С.-Петербургскія Вѣдомости», № 78 («Нѣтни о свободномъ словѣ»); «Живописное Обозрѣніе», № 13 и 14, стр. 193 и 215 (ст. В. Быкова).

**) Сочипенія Д. И. Писарева. Ч. 1-я.

— 11 —

при такой-то разлукѣ, что шевельнулось въ груди при воспоми-
наніи о такой-то минутѣ — все это описано, можетъ быть, и вѣрно,
все это выходитъ иногда очень мило, только ужъ больно мелко;
кому до этого дѣло, и кому охота вооружаться терпѣньемъ и микро-
скопомъ, чтобы черезъ нѣсколько десятковъ стихотвореній слѣдить
за тѣмъ, какимъ манеромъ любить свою возлюбленную г. Фетъ, или
г. Мей, или г. Полонскій? Поучитесь-ка лучше, гг. лирики, почи-
тайте да подумайте! Вѣдь нельзя, называя себя русскимъ поэтомъ,
не знать того, что наша эпоха занята интересами, идеями, вопрос-
сами гораздо пошире, поглубже и поважнѣе вашихъ любовныхъ
похоженій и нѣжныхъ чувствованій. Впрочемъ, опять-таки говорю,
вы вольны дѣлать, какъ угодно, но и я, какъ читатель и кри-
тикъ, воленъ обсуживать вашу дѣятельность, какъ мнѣ угодно.
И дѣятельность ваша, вѣроятно, не на одни мои глаза покажется
больно пустою и безцѣтною. Не трудно, конечно, понять, почему
я изъ числа нашихъ лириковъ выбородилъ Майкова и Некрасова.
Некрасова, какъ поэта, я уважаю за его горячее сочувствіе къ стра-
даніямъ простого человѣка, за честное слово, которое онъ всегда
готовъ замолвить за бѣдняка и угнетеннаго. Кто способенъ напи-
сать стихотворенія: «Филантропъ», «Эпилогъ къ ненаписанной
поэмѣ», «ѣду ли ночью по улицѣ темной», «Саша», «Живя согласно
съ строгою моралью», — тотъ можетъ быть увѣренъ въ томъ, что
его знаетъ и любитъ живая Россія. Майкова я уважаю, какъ умнаго
и современного развитого человѣка, какъ проповѣдника гармони-
ческаго наслажденія жизнью, какъ поэта, имѣющаго опредѣленное,
трезвое міросозерцаніе, какъ творца: «Трехъ смертей», «Савона-
роллы», «Приговора» и т. д. Всякій согласится, что эти два лирика,
Майковъ и Некрасовъ, по уму, по таланту, по развитію и по отно-
шенію своему къ современной жизни стоять неизмѣримо выше тѣхъ
версификаторовъ, о которыхъ я говорилъ на предыдущей страницѣ».

Подводя итоги своей статьи («Писемскій, Тургеневъ и Гончаровъ»),
Писаревъ между прочимъ говоритъ: «Я считаю трехъ названныхъ
мною романистовъ (Пис. Тург. и Гонч.) важнѣйшими представи-
телями современной поэзіи и отвергаю заслуги нашихъ лирическихъ
поэтовъ, за исключеніемъ гг. Майкова и Некрасова *).

*) Критическая статья Писарева — «Писемскій, Тургеневъ и Гончаровъ» перво-
начально появилась въ печати въ 1861 г. въ «Русскомъ Словѣ», №№ 11 и 12.— Еще

— 12 —

1868 г.

*) Упоминая о стихотвореніях Некрасова, помѣщенных вій январской книгѣ «Отеч. Записокъ» за 1868 г. М. А. Загуляевъ говорить: «Странпое впечатлѣніе производили на меня эти плоды поэтическихъ досуговъ нѣкогда столь любимаго публикою стихотворца. Лично мы никогда не сочувствовали жанру г. Некрасова. На насъ всегда непріятно дѣйствовало его натягиваніе за волоса разныхъ илеекъ гражданской скорби, но все-таки мы не могли не признать творческой силы и потрясающаго эфекта многихъ изъ этихъ стихотвореній. Чѣмъ-то могучимъ вѣяло отъ стиха г. Некрасова, и это невольно заставляло относиться съ уваженіемъ даже и къ такимъ вещамъ, какъ «Филантропъ» и нѣкоторыя позднѣйшія сатиры, напримѣръ, «Убогая и нарядная» и проч. Увы! ничего подобнаго не встрѣтили мы въ двухъ новыхъ сатирахъ г. Некрасова: «Судъ» и «Притча о киселѣ». Чѣмъ-то старческимъ, безсильнымъ вѣть отъ этихъ сатиръ, юморъ поэта принимаетъ какой-то водевильный характеръ (особенно въ «Притчѣ о киселѣ»), его сатира мельчаетъ, размѣниваясь на балагурство, ни одного крика честнаго негодования, ни одного сильнаго слова... Сопоставляя эти отрицательныя качества со слабостью третьяго стихотворенія — «Выборъ», имѣющаго чисто лирическій характеръ, невольно приходитъ въ голову мысль, что пѣсенка г. Некрасова спѣта, и дарованіе его выдохлось».

* * *

**) Г-нъ Соловьевъ, обсуждая сліяніе «Современника» съ «Отечественными Записками», въ статьѣ «Критика направленій» между прочимъ говорить:

«Если люди положительнаго направленія ничему особенному не могутъ въ настоящее время радоваться, то зато наши отрицатели должны отъ всей души благодарить судьбу за ниспосланныя на нихъ милости. Праздникъ на ихъ улицѣ. Исторія затянулась опять на-

Писаревъ упоминаетъ о Некрасовѣ (въ подобномъ-же смыслѣ) въ нѣкоторыхъ мѣстахъ свопхъ сочиненій (см. Часть II, стр. 203 и 224: часть VI, стр. 82.)

*) «Всемірный Трудъ» 1868 г., № 2 (ст. «Столичная жизнь»).

**) «Всемірный трудъ» 1868 г. № 4.

— 13 —

долго. Еще такъ недавно не было ни для кого секретомъ, что журналы отрицательнаго направленія начали терять кредитъ, подписку, словомъ падать. Но имъ не дали умереть своей собственной смертью, и вотъ новый фениксъ опять возсталъ изъ своего пепла. Возставши для новой жизни, онъ впрочемъ не сразу выступилъ на поприще дѣятельности. Сперва носились въ обществѣ слухи о намѣренін возстановить «Современникъ;» но потомъ сдѣлалось общеизвѣстнымъ, что «Современникъ» въ настоящемъ, неподдѣльномъ своемъ видѣ, открытъ быть не можетъ. За этимъ опять сдѣлалось тихо, и потомъ вдругъ раздалась вѣсть, что «Современникъ» соединяется съ «Отечественными Записками» и что давно насиченное мѣсто будетъ занято людьми, оставшимися безъ мѣста. Словомъ, сдѣлалось несомнѣнныя, что червякъ направленія зашевелился опять и одна половина его пристала, присосалась къ г. Краевскому. Обстоятельство это считаемы мы въ нѣкоторомъ родѣ событіемъ въ литературѣ. До сихъ поръ «Отечественныя Записки», несмотря на свою кажущуюся скромность и солидность, наносили по временамъ отрицателямъ самые сильные удары. «Время» и «Библіотека для Чтенія» еще мирволили съ ними, а иногда даже вступали и въ нѣжности; «Отечественныя же Записки» всегда болѣе или менѣе выпускали противъ нихъ эхидныя статьи, отъ которыхъ «Современнику» и «Русскому Слову» осталось только отмалчиваться. Даже когда «Голосъ» въ первые годы своего существованія не установился въ своихъ тенденціяхъ, «Отечественныя Записки» неизмѣнно старались противодѣйствовать отрицателямъ. Понятно теперь, что для ихъ партіи было въ высшей степени выгодно занять ту позицію, съ которой пущено въ нихъ столько вредныхъ снарядовъ. Самое возстановленіе «Современника», если бы оно осуществилось, не пошло бы имъ такъ въ прокъ, какъ проповѣдь идеи этого журнала съ каеедры умѣреннаго направленія. «Современникъ» въ послѣдній годъ сталъ ужъ терять подписку; «Отечественныя же Записки», проѣхавшія столько десятилетій по рельсамъ русской литературы, не могли вдругъ остановиться. Новый возница, новый экипажъ и сѣдоки между тѣмъ могли возбудить любопытство публики, тѣмъ болѣе, что старые поклонники «Отечественныхъ Записокъ» не могли отъ нихъ отойти. Что вкусъ, стремленіе къ поглощенію «Отеч. Зап.», инициатива нападенія на этотъ постъ возникли въ головѣ отрицателей, что г. Краевскій тутъ игралъ не активную, а пассивную роль, въ этомъ и сомнѣнія не

— 14 —

может быть для людей, понимающих дѣло, а не судящих только по объявленіямъ. Прогрессисты тутъ обошли консерваторовъ. На то, дескать, вы и консерваторы. Это все равно, что история съ нашими клубами, принявшими теперь такой модный оттѣнокъ. Ужъ съ какой бы стати съ клубомъ художниковъ сойтись людямъ, понимающимъ искусство à la Прудонъ и пишущимъ стихи à la маіоръ Бурбоновъ. Такъ нѣтъ же, засѣли и тамъ. Мы нарочно указываемъ на этотъ, въ сущности, ничтожный фактъ потому, чтобы показать, какою силой интриги, способностью являться во всевозможныхъ образахъ, поддѣлываться подъ всѣ положенія обладаютъ наши отрицатели.

Между тѣмъ какъ люди положительнаго направленія все еще спорятъ, на чемъ имъ сойтись: на народѣ или на дворянствѣ, на господствующемъ языкѣ или на господствующей церкви, для отрицателей всѣ подобные вопросы, доводящіе иногда до самой неблагоразумной вражды,— не существуютъ. Они ихъ пгнорируютъ. Ни демократизма, ни аристократизма для нихъ нѣтъ, а есть только одинъ семинаризмъ. Спѣшимъ оговориться, что подъ словомъ этимъ мы разумѣемъ не что нибудь бранное, какъ это у насъ водилось до сихъ поръ, а просто особый слой или новую породу людей, прошедшихъ сквозь огонь и воду той ужасной школы, которую когда-либо создавала старая педагогія. Эти прошедшие черезъ всѣ мытарства семинарскаго воспитанія въ свою очередь уже повліяли на другихъ силою и энергіей, ими пріобрѣтенныхъ. И вотъ такимъ образомъ у насъ и образовался цѣлый классъ общества, который никакъ не хочетъ сливаться съ другими. Въ этомъ-то и есть вся причина ихъ стремленія заключить себя въ комунны, ассоціаціи, отдѣльные кружки, огородить себя отъ общества подъ видомъ молодого поколѣнія, молодой или юной Россіи, реалистовъ, нигрістовъ... Даже и на женщинахъ нашихъ отразилась эта смѣсь семинарской грубости съ чисто-военной храбростью — явились холостыя дѣвушки. Какихъ-нибудь задатковъ революціоннаго движенія, какъ воображали себѣ нѣкоторые трусливые люди, у нихъ нѣтъ и слѣда: опасность тутъ не для государства, а для общества, не для законовъ, а для принциповъ жизни. Не гражданинъ можетъ пострадать отъ наплыва всѣхъ этихъ теорій и словоизверженій, а просто человѣкъ и семья. Въ юридическомъ и философскомъ отношеніяхъ они нерѣдко были и правы, но въ отношеніи къ жизни они самые великіе грѣшники на Руси.

— 15 —

Со стороны той половины «Современника», которая теперь завла-
дѣла «Отечественными Записками», была впрочемъ большая смѣлость
выступить въ одиночку. Ученіе о новой породѣ людей, о новыхъ
воззрѣніяхъ на искусство и науку не только не дало имъ ни одного
поэта и ни одного ученаго, но даже отняло у нихъ и тѣ немногіе
дары, которыми ихъ Богъ наградилъ. Нельзя поэтому было напи-
сать болѣе обманчивой рекламы, какъ ту, съ которой выступили
новыя «Отечественныя Записки»: почти во всѣхъ именахъ, заман-
чиво выставленныхъ въ объявленіи, пришлось читателямъ разоча-
роваться. Г. Некрасовъ, тотъ самый Некрасовъ, который волновалъ
когда-то наши юношескія головы, является теперь какимъ-то лите-
ратурнымъ покойникомъ и пишетъ себѣ журнальную эпитафію размѣ-
ромъ стиховъ, изобрѣенныхъ «Искрою»:

Вечерній звонъ, вечерній звонъ!
Какъ много думъ наводитъ онъ!

Печально затягиваетъ поэтъ Некрасовъ извѣстный романъ и за-
тѣмъ вдругъ, переходя въ хихиканье, восклицаетъ:

А звонъ зловѣщій, роковой
Межъ тѣмъ намигъ не умолкалъ,
Пока я брюки надѣвалъ.

Какіе брюки!? Что вы, г. Некрасовъ? Съ какой стати вы говорите
о брюкахъ? Вѣдь это и въ «Искрѣ», пожалуй, такую поэзію забра-
ковали бы. Положимъ, тамъ тоже любятъ пародировать поэтовъ,
да только не такихъ старыхъ, какъ Козловъ и не такихъ почтен-
ныхъ, какъ Лермонтовъ. А притчу-то вы кому говорите? — Киселю?
Сначала мы подумали, что это не знаменитымъ ли осянымъ кисе-
лемъ хочетъ угостить г. Некрасовъ публику; ничуть не бывало. Это
просто какой-то человѣкъ, да еще, какъ видно, его знакомый. Ки-
сель, брюки — вотъ они, цвѣты-то поэзіи!

Мысль эту изложивъ круглѣе,
Передаетъ секретарю:
Дабы переписалъ крупнѣе
Для поднесенья визирю.

Учитесь, молодые поэты, всѣ вы, маіоры Бурбоновы, Пальмины
и проч!.. Передъ вами живой примѣръ человѣка съ именемъ, ломаю-
щаго русскій стихъ, какъ ломаются только палки.

— 16 —

Всѣдъ за поэтомъ Некрасовымъ на катафалкѣ литературныхъ покойниковъ вынесенъ «Отечественными Записками» юмористъ Щедринъ. Что это былъ тоже человѣкъ съ именемъ и извѣстностью въ литературѣ — и сомнѣны не можетъ быть. Какъ г. Некрасовъ создалъ у насъ гражданскую поэзію и заставлялъ когда-то проникнуться многихъ гражданскою скорбью, такъ и г. Щедринъ произвелъ у насъ гражданскую сатиру. Можно даже сказать, что г. Некрасовъ ровно настолько заставлялъ наше поколѣніе плакать гражданскими слезами, насколько г. Щедринъ заставлялъ смѣяться его гражданскимъ смѣхомъ. Въ свое время такая противоположность въ настроеніи ихъ лиръ была умѣстна: сѣтованія казались естественны, смѣхъ заразителенъ. Теперь совсѣмъ другое — лиры ихъ звучатъ совершенно одинаково и ни на кого не дѣйствуютъ. Можно подумать, что имъ и самимъ-то въ душѣ не очень-то смѣшно; обстоятельства такъ перемѣнились, а между тѣмъ они ужъ привыкли смѣяться на старыя темы. Особенъ это можно сказать о г. Щедринѣ, который такъ смѣшилъ насъ въ былые годы, пошедшіе на осмѣяніе земской полиціи, и который нагоняетъ теперь такую зѣвоту, говоря о земствѣ. Смѣшныя заглавія онъ еще можетъ придумать, но въ самомъ текстѣ не попадается уже ни одной строки веселой; такъ что члены земства напрасно на него и вознегодовали. Стрѣлы его остроумія могли попадать въ чиновниковъ, исправниковъ, засѣдателей, губернаторовъ, но не въ то, что народилось въ послѣдніе годы.

* * *

*) Мыслящему педагогу современная наша жизнь представляетъ не мало многознаменательныхъ явленій, изъ которыхъ пныя яркимъ свѣтомъ освѣщаютъ многія фазы духовнаго развитія общества. И кто же бросаетъ этотъ яркій свѣтъ на совершающуюся предъ нами жизнь? Кто учтитъ, или вѣрнѣе сказать, научаетъ насъ, взрослыхъ людей, тому, до чего мы долго не додумались бы? Дѣти — наши учители. Часто смотришь на ребенка внимательнымъ глазомъ, часто прислушиваешься къ его разговору, слѣдишь за его играми, занятіями, повѣрлешь его склонности и говоришь съ утѣшеніемъ самому себѣ: ты додѣлаешь то, чего не могли додѣлать

*) Н. Л.—л. «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1868 г. № 143.

— 17 —

твои отцы! Ты своею дѣятельностью внесешь въ жизнь уже не
вопросы, выпавшіе на долю отцовъ, а дѣло, фактъ! Все, все ма-
лѣйшее движеніе въ тебѣ, дорогое дитя, говоритъ мнѣ, зрителю,
что ты будешь новымъ человѣкомъ. Не привычей вдумываться
въ явленія совершающейся жизни отецъ, воспитатель никакихъ
задатковъ для нового будущаго не замѣтить въ тебѣ — ни
въ твоихъ играхъ, ни въ твоихъ занятіяхъ. Много, много, что онъ
замѣтить съ величайшимъ удивленіемъ странное для него явленіе:
ребенокъ съ большимъ удовольствіемъ занимается геометрией, чѣмъ
чтеніемъ стиховъ. Безъ сомнѣнія, его собственный ребенокъ лю-
битъ стихи и, уже, разумѣется, не предпочетъ стихамъ геометриі;
нѣтъ, тотъ или другой отецъ, воспитатель замѣчаютъ упомянутое
странное явленіе на чужомъ ребенкѣ. И ничего особеннаго не
скажетъ имъ подобное явленіе, не въ силахъ они додуматься до
того, что насколько въ подобномъ явленіи участвуютъ вліяніе отца,
воспитателя, настолько же и вліяніе новой жизни, новыхъ жиз-
ненныхъ началъ, не для всякаго уловимыхъ, но которые уже на-
родились, какъ невидимо для нашего глаза и уха нарождаются
различныя атмосферическія явленія, рано или поздно долженствую-
щія совершить свое дѣло. Дѣйствительно, г. Некрасовъ, есть
дѣти, народились они, которые даже ваши стихи, гладкіе, звуч-
ные, не предпочтутъ геометриі или какому бы то ни было дру-
гому предмету. Когда вашъ «Генералъ Топтыгинъ» былъ полученъ,
и когда мы предложили ребенку прочитать его, онъ отвѣчалъ: я
послѣ прочитаю, а теперь кончу планъ квартиры. Ребенокъ (11-лѣт-
няя дѣвочка) наносилъ въ это время квартиру на планъ. Черезъ
два дня только дѣвочка вспомнила о стихахъ, да и то по на-
шему напоминанію, и прочитала ихъ. «Послушай дядя, сказала
дѣвочка, обращаясь къ намъ: какіе пустяки написаны въ Гене-
ралѣ Топтыгинѣ!» — Какіе же пустяки, моя милая? «Да то, что
ямщикъ и вожакъ ушли въ кабакъ, гдѣ они оставались очень
долго; вотъ и Некрасовъ пишетъ, что они были въ кабакѣ очень
долго; какимъ же образомъ лошади все это время могли стоять
покойно, когда въ телѣгѣ сидѣлъ Мишка? Помнишь, въ деревнѣ
проведутъ, бывало, медвѣдя, то лошадь, какъ только издалека за-
видитъ его, такъ и побѣжить со всѣхъ ногъ. Лошадь слышитъ
даже медвѣжій духъ. Мишку посадить въ телѣгу не леіко, чтобъ
лошади не замѣтили этого. Онѣ должны были ненремѣнно понести

Б. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОБОРА, БИРИТГ, СТРАТЕЙ.

2

— 18 —

еще въ то время, когда Мишка сидѣлъ въ телѣгу. Телѣга безъ
клади, тройка почтовых лошадей, да вѣдь онъ разнесли бы всю
телѣгу, а тутъ в добавокъ ко всему написано, что лошади покойно
стояли у кабака, когда Мишка сидѣлъ въ телѣгу. Это сказка.
Тоже про коробейника Якова написано, что ему и лошадьѣ, на
которой онъѣ здилъ, было 100 лѣтъ. Лошадь живетъ до 25-ти
лѣтъ; Если коробейнику Якову было 75 лѣтъ, то лошади было
25 лѣтъ, а такая лошадь ногъ не волочитъ. Гдѣ уже ей бѣгать
по дорогамъ съ тяжелымъ возомъ. Некрасовъ пишетъ, что у
Якова возь былъ тяжелый, нагруженный разнымъ товаромъ. Слѣ-
довательно, надобно предположить, что коробейнику было 80 лѣтъ,
но тогда онъ самъ не могъѣ здить по дорогамъ. Все это очень
странно, дядя!» Я могъ сказать моей дѣвочьемь только то, что
люди, которые пишутъ стихи, называются поэтами; что этимъ по-
этамъ позволяетъся иногда написать и разсказать, напримеръ, про-
исшествіе, котораго никакъ случиться не можетъ. Трудно мнѣ
было объяснить одно: зачѣмъ разсказывать неправду и то, чего
не можетъ случиться. Разумѣется, я прибавилъ, что найдутся на
свѣтѣ и 80-лѣтніе старики, способные работать иѣздить по до-
рогамъ; но не рѣшился убѣждать дѣвочку въ томъ, что найдутся
лошади, не боящіяся медвѣдя. Да и дѣвочка-то такая, что до той
поры не повѣритъ, пока сама не увидитъ. Мы никогда не пи-
сали бы настоящей замѣтки, если бъ не прочитали въ *Отече-
ственныхъ Запискахъ* о намѣреніи г. Некрасова издать книгу
стихотвореній для дѣтей, т. е. не для большихъ дѣтей, а для
маленькихъ. Пусть г. Некрасовъ приметъ къ свѣдѣнію, что
въ числѣ будущихъ его читателей найдутся такие, которые способны
подвергнуть стихотворенія анализу, если только какимъ-нибудь
образомъ стихотворенія попадутъ имъ въ руки, ибо, какъ мы ска-
зали выше, дѣти съ здоровой головой особеннаго расположенія
къ чтенію стиховъ не проявляютъ, ихъ не пищутъ и о полученіи
книжки со стихами не хлопочутъ. Это тѣ дѣти, которые отъ души
смѣются надъ Вагнеромъ, разсказывающимъ, что березкѣ очень
больно, когда ее срубаютъ, что она плачетъ; что известнякъ, ли-
шенный друга (углекислоты), чувствуетъ сильную потребность со-
единиться снова съ изгнаннымъ товарищемъ. Его дурное расположеніе
духа, вслѣдствіе отсутствія углекислоты, становится просто
опаснымъ. (См. книгу Вагпера: «Изъ природы». Разсказы для

— 19 —

дѣтей»). Что же касается до педагогического значенія вообще
всехъ стихотвореній г. Некрасова, то рано или поздно, конечно,
будетъ сказано объ этомъ честное и правдивое слово.

Напередъ знаемъ, что на нашу замѣтку послѣдуютъ обычныя
замѣчанія: воображеніе дѣтей требуетъ пищи, сухие предметы —
ариеметика и геометрия — не могутъ дать ничего воображенію,
слѣдовательно чтеніе стиховъ приносить дѣтямъ известную долю
пользовы. Подобные, важные по своему содержанію, вопросы тре-
буютъ не коротенькихъ отвѣтовъ, а обстоятельнаго и подробнаго
изслѣдованія, чего въ короткой замѣтѣ сдѣлать нельзя. Но те-
перь можемъ сказать лишь то, что ничего и не говоримъ противъ
необходимости питье воображеніе дѣтей, но утверждаемъ, что точ-
ныя науки должны составить исключительный предметъ ихъ занятій
безъ малѣшихъ промежутковъ; хотя не согласимся съ тѣмъ,
чтобы геометрия, ариеметика не могли дать пищи воображе-
нію; задаемъ лишь вопросы: не найдется ли для пищи дру-
гихъ матеріаловъ, кромѣ стиховъ, и если этимъ матеріаломъ
являются стихи, то какіе они должны быть и въ какой степени
могутъ быть передаваемы дѣтямъ? Ни время, ни мѣсто не позво-
ляютъ намъ указать на этотъ другой матеріалъ, который есть и
которымъ дѣльный педагогъ сумѣетъ воспользоваться. Безъ сомнѣ-
нія, если уже давать дѣтямъ для чтенія стихи, то лучше тѣ,
которые взяты изъ дѣйствительной жизни, чѣмъ неизвѣстно о чемъ
говорящіе. Планъ такихъ стихотвореній, т. е. взятыхъ изъ дѣй-
ствительной народной жизни, задуманъ г. Некрасовымъ, сколько
можно судить по образцамъ, напечатаннымъ въ «Отечественныхъ
Запискахъ», вѣрно; но сочинять стихи надобно поосторожнѣе;
во имя прелести избранной картины, всегда соблазнительной для
поэтовъ, не пренебрегать и истиной, а то, пожалуй, и въ самомъ
дѣлѣ увѣришь какого-нибудь милаго ребенка (милыя дѣти очень
любятъ стихи), что лошадь такъ же покойно повезетъ въ телѣгѣ
медвѣдя, какъ она везетъ покойно кошку или собаку. Зачѣмъ же
въ самомъ дѣлѣ собивать дѣтей съ толку! — Можетъ быть, вслѣд-
ствіе этой замѣтки, г. Некрасовъ отнесется къ задуманной имъ
книгѣ болѣе положительно и реально*).

*) Еще см. о Некрасовѣ въ 1868 г. — въ «Биржевыхъ Вѣдомостяхъ», № 345 (въ цельетонѣ) и «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ», № 106.

«Примѣч. В. Зелинскаго.

2*

— 126 —

мужицки. Тутъ старый князь въ первый разъ еще услыхалъ воль-
ную, непринужденную рѣчь мужика. И дѣйствительно, въ самом
тонѣ разсерженнаго Агапа звучитъ рѣзкая, непривычная для по-
мѣщичьяго уха пота.

«Что брага, раскуражились
Подонки изъ поганаго
Корыта... Цыцъ! Никшни!
Крестьянскихъ душъ владѣніе
Покончено. Послѣдышъ ты!
Послѣдышъ ты! По милости
Мужицкой нашей глупости
Сегодня ты начальствуешь,
А завтра мы послѣдышу
Пинка — и конченъ балъ!
Пди домой, похаживай,
Поджавши хвостъ по горницамъ,
А насъ оставь! Никшни!»

* * *

*) Если я не ошибаюсь, поэма г. Некрасова «Послѣдышъ» при-
надлежитъ къ категоріи такихъ произведеній, въ которыхъ реаль-
ная художественная правда является въ гармоническомъ соединеніп
съ мыслью. Въ поэмѣ воспроизведено умирающее крѣпостничество
въ яркомъ образѣ. Несмотря на то, что, повидимому, содержаніе
поэмы анекдотическое, это нимало не уменьшаетъ силы ея впечат-
тлѣнія. Анекдотъ, даже самый пустой, можетъ быть возведенъ ху-
дожникомъ на степень событія, имѣющаго широкое и глубокое
жизненное значеніе, если только художникъ вложитъ въ него общій
смыслъ. Примѣровъ тому искать не далеко: «Шинель», «Носъ»,
«Ревизоръ» основаны на анекдотахъ, и однако имѣютъ репутацію
далеко не анекдотическихъ произведеній. Анекдотъ, составляющій
содержаніе поэмъ г. Некрасова, состоитъ въ слѣдующемъ: старый
богатый помѣщикъ, князь Утятинъ, заболѣлъ съ горя, услышавъ,
что настала воля:

Хватилъ его ударъ.
Всю половину лѣвую
(Отбило: словно мертвая
И какъ земля черна.
Пропалъ не за копечку!

*) «С.-Петербуръ. Вѣдомости» 1873 г., 68 (ст. Z.).

— 127 —

Извѣстно, не корысть,
А спѣсь его подрѣзала:
Соринку онъ терялъ...
Соринка дѣло плевое,
Да только на глазу.

Дѣти князя, думал, что старикъ уже не встанетъ, во время
болѣзни отца заключилн съ мужиками уставную грамату. Но ста-
рикъ не умеръ и, узнавъ о распоряженіи дѣтей, пришелъ въ не-
истовую лрость за то, что они предали «права свои дворянскія,
вѣками освященныя». Сообразивъ что родитель можетъ лишить ихъ
наслѣдства, сыновья князя, «гвардейцы черноусые», струхнули. Одна
изъ молодыхъ снохъ, для утѣшенія и укрощенія полоумнаго ста-
рика, увѣрила его, что «мужиковъ помѣщикамъ велѣли воротить».

Повѣрилъ! Проще малаго
Ребенка сталъ старпнушка,
Какъ параличъ расшибъ.
Заплакалъ! Предъ иконами
Со всей семьею молится,
Велить служить молебствіе,
Звонить въ колокола!
И силы словно прибыло
Опять: охота, музыка,
Дворовыхъ дуетъ палкою,
Велить созвать крестьянъ.

Комедію, разъ затѣянную наслѣдниками, необходимо было про-
должать. Наслѣдники уговорили крестьянъ, чтобъ тѣ разыгрывали
передъ княземъ роль крѣпостныхъ, объщая имъ за это подарить
поемные луга, какъ только умретъ «послѣдышъ». Мужики согла-
сились на это: міръ дозволилъ «покуражиться уволенному барину
въ останные часы».

Вотъ въ этой то курьезной комедіи поэтъ превосходно обрисова-
ваетъ, съ одной стороны, типъ умирающей крѣпостнической, «барской»
власти, а съ другой — отношеніе къ этой отжившей власти крестьян-
ства. Съ большимъ искусствомъ выставлено г. Некрасовымъ взаимное
глумленіе другъ надъ другомъ названныхъ двухъ элементовъ, не
чуждое, однако, нѣкоторой добродушной сердечности — отголоски
долгой рабской связи, порванной «волей». Лицо послѣдняго изъ
крѣпостниковъ стоитъ передъ читателемъ, какъ живое. Этотъ поло-
умный «послѣдышъ», наполовину уже лежащій въ гробу и зады-

— 128 —

хающійся окончательно въ послѣднихъ порывахъ своихъ крѣпостни-
ческихъ вожделѣній, этотъ «уволенный баринъ», окруженный шу-
торской покорностью мужиковъ, производить жалкое и въ то же
время отталкивающее впечатлѣніе. Это типическій образъ отжившаго
безправія, которое называлось крѣпостнымъ правомъ. Въ «остан-
ные» свои часы это право не хочетъ признать себя побѣжденнымъ,
въ безуміи отвергаетъ естественный ходъ жизни и умираетъ окру-
женное смѣхомъ и презрѣніемъ народа, все еще смѣшаннымъ съ нѣ-
которой боязнью; но умираетъ онъ все-таки въ сладкомъ сознаніи
полнаго торжества, не замѣчалъ своего комическаго положенія. Все
это очень хорошо выражено въ образѣ, созданномъ г. Некрасовымъ.
Подобный образъ могъ воспроизвести лишь писатель, глубоко про-
чувствовавшій въ своей душѣ всю безнравственность и безобразіе,
всю формальную силу и все внутреннес безсиліе того гнета, пред-
ставители которого теперь сдѣлались «послѣдышами». На этотъ
разъ Некрасовъ является настоящимъ поэтомъ, черпающимъ силу
искренняго поэтическаго одушевленія изъ прожитыхъ пмъ впечатлѣній,
а не изъ ловкихъ соображеній насчетъ того, какъ бы полиберальнѣе
высказаться передъ публикой.

Не менѣе хороши вышли въ поэмѣ лица мужиковъ и вообще отноше-
нія міра къ «уволенному» барину. Шутовской бурмистръ, безшабашный
Климка, угрюмый Агапъ, не выдержавшій шутовства и прорвавшійся
энергическимъ назиданіемъ «послѣдышу», «чувствительный халуй»
Ипатъ, бурмистрова кума Орефьева — всѣ эти лица нарисованы
рельефными и сжатыми чертами очень удачно. Много чисто народнаго
сарказма въ потѣшной рѣчи шутовскаго бурмистра. Я не привожу ее
здѣсь только за недостаткомъ мѣста, а стоило бы: эти рѣчи принад-
лежать къ числу лучшихъ страницъ поэзіи г. Некрасова.

Вообще говоря, настоящая глава изъ общпрной поэмы «Кому на
Руси жить хорошо» не только лучшая, но даже положительно не-
удобная для сравненія съ прочими главами, слабыми и прозаичными
въ цѣломъ, безпрестанно отдающими пошлостью, и только мѣстами
представляющими нѣкоторыя достолнства. Замѣчательно, что даже
рубленые стихи, которыми написана названная поэма, въ «послѣдышѣ»
выходятъ прекрасными и выразительными, не рѣжутъ уха прозаич-
ностью. Конечно, не вся сплошь поэма выдержана: вѣрѣчаются и
въ ней строки сомнительнаго качества.

* * *

— 129 —

*) Талантъ Некрасова слишкомъ хорошо извѣстенъ всей читающей публикеѣ и оцѣненъ ею, чтобы нужно было распространяться о немъ. Популярностью своею, въ настоящее время имъ значительно утраченною, онъ обязанъ не столько силъ своего поэтическаго таланта (хотя и по силѣ этого таланта онъ стоитъ цѣлою головою выше остальныхъ современныхъ нашихъ поэтовъ), сколько «гражданскими мотивами» своихъ произведеній, иногда отличающихся комѣтого и нѣкоторою своеобразною новизною своей формы. Главная причина его успѣха заключается въ томъ, что онъ поэтъ-публицистъ. Въ одномъ изъ своихъ стихотвореній, самъ поэтъ говоритъ о нихъ:

> Я не льщусь, чтобъ въ памяти народной
> Уцѣлѣло что-нибудь изъ нихъ;
> Нѣтъ въ тебя поэзіи свободной,
> Мой суровый, неуклюжій стихъ.

Приговоръ этотъ самому себѣ слишкомъ строгъ. Но нельзя не сказать того, что у Некрасова рядомъ съ стихами, полными красотъ и силы чисто-пушкинскихъ, встрѣчаются не только стихи совершенно неуклюжіе, но и цѣлыя стихотворенія крайне неудачныя. Прибавимъ къ этому еще слѣдующее. Поэмы (къ этому роду онъ все болѣе и болѣе склоняется въ послѣднее время) обыкновенно ему не удаются: представляя во многихъ мѣстахъ первоклассныя красоты, онъ, въ цѣломъ, страдаютъ невыдержанностью, какъ бы недодѣланностью, и сверхъ того, отличаются иногда полнымъ отсутствіемъ стройнаго плана («Несчастные»), а иногда растянутостью («Коробейники», «Морозъ — красный носъ»).

Со всѣми почти достоинствами и недостатками некрасовской музы мы встрѣчаемся и во второмъ отрывкѣ изъ его «Русскихъ женщинъ», въ которомъ разсказывается эпизодъ изъ жизни княгини М. Н. Волконской (дочь знаменитаго генерала Н. Н. Раевскаго и жена декабриста князя С. П. Волконскаго), которая послѣдовала за своимъ мужемъ въ Сибирь. Вотъ этотъ-то эпизодъ изъ ея жизни и составляетъ содержаніе поэмы. Разсказъ веденъ отъ лица самой героини.

Новая поэма Некрасова встрѣчена была нашею критикою довольно

*) «Биржевыя Вѣдомости» 1873 г., № 78. (Ст. ч. П.).

Б. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОРН. КРИТИЧ. СТАТЕЙ.

9

— 130 —

единодушными похвалами. Единственное исключеніе отсюда соста-
вляетъ одна только академическая газета, — и на это она имѣетъ,
какъ извѣстно, многія причины. Съ одной стороны, она вообще
считаетъ долгомъ смотрѣть враждебно на все, что не ея прихода;
съ другой стороны, она имѣетъ сверхъ того и спеціальный зубъ
противъ «Отечественныхъ Записокъ», которые, кистью Щедрина,
представили мастерской и уморительный портретъ ея кружка, окре-
стивъ ее названіемъ «Старѣйшей россійской пѣнкоснимательницей»;
наконецъ, самъ библіографъ академической газеты, г. З. принадле-
жить къ числу «униженныхъ и оскорбленныхъ» редакціею «Отеч.
Записокъ», такъ какъ редакція эта забраковала какія-то твореньица
г. З., который такимъ образомъ получилъ, вмѣсто ожидаемаго имъ
гонорара, обратно свою рукопись назадъ.

Если взять во внимание давно извѣстную всѣмъ обидчивость
пѣнкоснимателей академической газеты и ихъ недобросовѣстность
въ войнѣ съ литературными противниками, то д.я насъ станетъ
совершенно понятнымъ, почему «Петербургскія Вѣдомости», безъ
зазрѣнія совѣсти, встрѣчаютъ обѣшенымъ лаемъ все, что появляется
въ «Отечественныхъ Запискахъ» наиболѣе замѣчательнаго и почему
г. З. въ частности накидывается даже на Щедрина, не замѣчая
того, что въ этомъ случаѣ онъ представляетъ изъ себя Крылов-
скую моську, лающую на слона. Мы не можемъ примкнуть ни
къ мнѣнію г. З, ни къ рецензентамъ, безусловно восхищающимся
новой поэмой Некрасова. Мы, съ своей стороны, находимъ, что
она, при всѣхъ своихъ достоинствахъ, не принадлежитъ къ луч-
шимъ его вещамъ и богатый ея сюжетъ достоинъ былъ бы лучшей
обработки. Стихъ ея въ большинствѣ случаевъ тяжелѣ; патетиче-
скія мѣста нерѣдко отличаются какою-то холодною дѣланностью,
иногда звучатъ фальшью; наконецъ, она изобилуетъ ненужными
подробностями, которые страшно охлаждаютъ читателя своей про-
заличностью. Вообще новая поэма Некрасова кажется не плодомъ
свободнаго творчества, а какимъ-то, часто неудачнымъ, очень про-
залическимъ, во какъ будто буквальнымъ переложеніемъ въ стихи
мемуаровъ княгини Волконской. Очевидно, что мемуары и поэма—
двѣ вещи совершенно различныя, и въ этомъ заключается глав-
нѣйшій недостатокъ вовой поэмы Некрасова.

По нашему мнѣнію, гораздо удачнѣе новый отрывокъ изъ его
поэмы «Кому на Руси жить хорошо»: при оригинальномъ складѣ,

— 132 —

Онъ прочно властуетъ толпой
Съ своей миролюбивой лирой.
Дивясь великому уму,
Его коварно не злословятъ,
И современники ему
При жизни памятникъ готовятъ...

Случилось однако совершенно наоборотъ. Къ особенному счастью
г. Некрасова, «волны русскаго прогресса» приняли такое теченіе,
что утлая ладья незлобивыхъ поэтовъ оказалась опрокинутою и по-
топленною, а надъ поглотившею ихъ бездною побѣдно развивается
парусъ обильнаго желчью г. Некрасова.

Ему сочувствіе въ толпѣ
Какъ ропотъ волнъ ласкаетъ ухо;
Онъ чуждъ сомнѣнія въ себѣ —
Сей пытки творческаго духа.

И въ то время, какъ современники «дивятся его великому уму и
при жизни памятникъ готовятъ», печальна судьба незлобиваго
поэта:

Его преслѣдуютъ хулы:
Онъ ловитъ звуки одобренья
Не въ сладкомъ ропотѣ хвалы
А въ дикихъ крикахъ озлобленья.

Этотъ «незлобивый поэтъ» есть, конечно, лицо собирательное; онъ
олицетворяетъ собою всю ту поэтическую плеяду сороковыхъ го-
довъ, которая вынесла на своихъ плечахъ упомянутое гоненіе и
приняла на свои головы молніи и громы, тщательно миновавшіе
главу г. Некрасова. Правда, иначе едва ли и могло быть, такъ
какъ самые грозные громы, обрушившіеся на поэтовъ, находились
въ непосредственномъ распоряженіи г. Некрасова, какъ издателя
*Современника* и *Свистка*.

Но не въ этой, конечно, внѣшней связи г. Некрасова съ журна-
листикой заключается тайна привилегированнаго положенія, въ ка-
комъ видимъ мы его въ послѣднее время. Подъ этою внѣшнею
связью, въ самой поэзіи г. Некрасова скрывается внутренняя связь
съ тѣмъ направленіемъ, какое съ сороковыхъ годовъ неуклонно
пыталась принять наша периодическая печать, и какое въ концѣ
концовъ выродилось въ явленіе, названное нами въ предыдущей

— 133 —

стать й журнализмом. Внимательным разбором поэзіи г. Некрасова мы над бьемся показать, что эта поэзія постоянно искала сближенія с господствующим журналным направленіем, черпала изъ него свои силы и вдохновеніе и изсякла какъ разъ въ то время, когда изсякло движеніе въ петербургской журналистикѣ, растерявшей своихъ наиболее бойкихъ представителей и замкнутшейся въ узкій кругъ законченного отрицанія. Мы увидимъ, что поэтическая дѣятельность г. Некрасова двигалась постоянно параллельно съ движеніемъ нашихъ журнальныхъ идей, вѣрнымъ отраженіемъ которыхъ она всегда была, и вмѣстѣ съ которыми вступила теперь въ периодъ совершенного безплодія.

Явленіе это весьма поучительно. Какимъ образомъ поэтъ, не обдѣленный талантомъ, могъ обратиться къ такому сомнительному источнику вдохновенія, какъ петербургское журнальное направленіе, и замкнуть свою литературную карьеру въ кругъ его идей? А между тѣмъ, изучая г. Некрасова въ связи съ общимъ движеніемъ нашей поэзіи и литературы вообще, нельзя не убѣдиться, что въ то время, какъ другіе поэты искали вдохновенія въ проявленіяхъ жизни или въ вѣчно-юныхъ идеалахъ искусства, г. Некрасовъ принималъ впечатлѣнія жизни изъ вторыхъ рукъ, поскольку они отражались въ теченіи журнальныхъ идей, служившихъ для него единственною духовною пищей. Поэзія г. Некрасова вырабатывалась въ редакціяхъ и служила постоянно какъ бы иллюстраціей направленій, поперемѣнно господствовавшихъ въ извѣстной части журналистики.

Наша новая поэзія вышла цѣликомъ изъ Пушкина. Антологическія и лирическія стихотворенія Пушкина были источникомъ, къ которому послѣдующія поколѣнія поэтовъ постоянно обращались. Эта близкая связь съ Пушкинымъ не была результатомъ простого подражанія: родство обусловливалось тѣмъ, что многосторонній геній поэта обнялъ всю область поэзіи и указалъ въ ней пути, съ которыхъ нельзя сойти, не разрывая съ вѣчными законами искусства. Пушкинъ первый заговорилъ у насъ тѣмъ языкомъ, въ котором выразились не субъективныя чувства, симпатіи и вкусы поэта, но исповѣдь благороднаго представителя вѣка, которому ничто человѣческое не чуждо. Онъ отрѣшилъ русскую поэзію отъ мечтательнаго, заимствованнаго романтическаго идеализма, какимъ она была запечатлѣна подъ перомъ Жуковскаго, и привелъ ее въ соприкосновеніе съ бьющимся пульсомъ жизни — жизни образованнаго

— 134 —

и мыслящаго общества. Въ поэзіи Пушкина находили отраженіе
своихъ идей и впечатлѣній не одни только любители искусства,
но всѣ, кто умѣлъ благородно мыслить и чувствовать, кому доступны
были общечеловѣческія идеи добра, правды и красоты.

Лермонтовъ былъ непосредственнымъ продолжателемъ Пушкина.
Его поэзія запечатлѣна субъективнымъ чувствомъ, сильно отличав-
шимъ ее отъ Пушкинской, но внѣ этого субъективнаго чувства
онъ шелъ рабски по пути, проложенному его великимъ учителемъ.
Самъ онъ не проложилъ новыхъ путей; даже внѣшнія поэтическія
формы у него тѣ же, что у Пушкина, — тѣ же поэмы, въ которыхъ
сила лирическаго чувства и красота описаній выкупаютъ自由,
романическаго содержанія, тѣ же краткія и сильныя лирическія
стихотворенія, тотъ же шутливый тонъ въ изображеніяхъ вседнев-
ной современной жизни, тотъ же наконецъ четырехстопный ямбъ.
Поэтическая техника значительно усовершенствована Лермонтовымъ,
хотя онъ не достигъ желѣзной выразительности Пушкинскаго стиха
послѣдняго періода; описательныя мѣста въ его поэмахъ иногда
плѣнительнѣе, чѣмъ у Пушкина, но зато нѣкоторые роды поэзіи,
копьи Пушкинъ владѣлъ въ совершенствѣ, остались для Лермон-
това совершенно недоступным, какъ, напримѣръ, антологическій
родъ, которому Пушкинъ научился у Гёте, Шенье и Батюшкова.
Въ общемъ, Лермонтовъ послужилъ какъ бы повѣркой Пушкина,
доказавъ, что созданные послѣднимъ приемы въ высшей степени
жизненные, и намѣченные имъ пути могутъ вести къ безконечному
развитію.

Со смертью Лермонтова, въ поэзіи нашей наступаетъ продолжи-
тельное затишье. Поэты Пушкинскаго цикла умолкаютъ; новые
таланты зрѣютъ медленно. Болрящее, трезвое и свѣтлое настроеніе
Пушкинской поэзіи какъ бы изсякло не только въ литературныхъ
кружкахъ, но и въ самомъ обществѣ; чувствуется что новое поко-
лѣніе поэтовъ должно принести съ собою другой, не-Пушкинскій
тонъ. И въ самомъ дѣлѣ, когда съ конца сороковыхъ годовъ вступ-
аетъ на литературное поприще новая поэтическая плеяда, иной
тонъ ясно слышится въ нашей новой поэзіи, хотя она продолжаетъ
разрабатывать тѣ же темы, остается въ тѣхъ же формахъ и на-
поминаетъ тѣ же звуки.

Критика пятидесятыхъ годовъ много способствовала уясненію
поэтовъ того времени, но общая оцѣнка даровитой плеяды, въ ко-

— 135 —

торой соединились имена гг. Майкова, Фета, Полонскаго, Тютчева, Щербины, Мея еще ждетъ безпристрастнаго слова. Рецензенты пятидесятыхъ годовъ очень много сдѣлали для того, чтобы, такъ сказать, провести названныхъ поэтовъ въ публику, создать въ обществѣ массу цѣнителей поэтическихъ дарованій (услуга, которою, замѣтимъ мимоходомъ, гнушается современная критика), но явленія, вызвавшія извѣстный новый тонъ поэзіи того времени и сообщившія много родственныхъ чертъ цѣлому кружку поэтовъ, остались не разъясненными. Между тѣмъ, изучая этихъ поэтовъ, нельзя не убѣдиться что они руководились однимъ и тѣмъ же взглядомъ на поэзію, и несмотря на литературную самостоятельность каждого изъ нихъ, черпали вдохновеніе изъ одного и того же источника и разрабатывали поэтическія темы въ одномъ и томъ же направленіи. Такое собваденіе, конечно, не могло быть случайнымъ, и въ общемъ ходѣ нашего развитія критика неминуемо должна найти явленія, его обусловившія.

Безпокойно-страстное и неудовлетворенное чувство, отразившееся въ нашей поэзіи сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ, было удѣломъ цѣлаго поколѣнія, и не у насъ только, но и въ Европѣ. Въ избранныхъ умахъ господствовало чувство утомленія и недовольства, которое съ такою страстностью и такимъ горькимъ смѣхомъ выразилось въ поэзіи Гейне. Какъ поэтъ, выплакавшій въ стихахъ горе и боль своего вѣка, Гейпе непосредственно слѣдуетъ за Байрономъ. У насъ вліяніе Гейне было всесторонне и продолжительно. Болѣзненный смѣхъ Гейне, этотъ смѣхъ надъ тѣмъ самымъ, что онъ любитъ, пришелся какъ нельзя болѣе по вкусу русскому обществу, всегда расположенному сомнѣваться въ себѣ самомъ и смѣяться надъ собою. Гейне былъ вescѣченъ у насъ какъ родной пѣвецъ, и у каждаго русскаго поэта нашелся въ душѣ отголосокъ на его пѣсни. Довольно припомнить, что поэты самыхъ противоположныхъ направленій переводили Гейне и подчинялись его вліявію; у каждаго нашлись струны, звучавшія согласно съ его лирою.

Эта тоскливая струна внутренняго разлада слышится напримѣръ въ поэзіи г. Фета, и только близорукіе не замѣчаютъ ея за страстными звуками любви.

Находятъ дни: съ самимъ собою

Бороться сердцу тяжело...

И духа злобы надъ душою

Я слышу тяжкое крыло.

— 136 —

Самая любовь — страстная и мечтательная — является у г. Фета лишь какъ бы исходомъ изъ замкнувшагося круга внутреннихъ страданій. Есть у г. Фета одно стихотвореніе, въ которомъ жажда счастья и недугъ сомнѣвающагося духа выразились очень ясно; стихотвореніе это озаглавлено: *Весеннія мысли*.

Снова птицы летятъ издалека
Къ берегамъ, расторгающимъ ледъ,
Солнце теплое ходитъ высоко
И душистаго ландыша ждетъ.
Снова въ сердѣ ничѣмъ не умѣришь.
До ланитъ восходящую кровь,
И душою подкулѣженой вѣришь,
Что какъ міръ безконечна лобовь.
Но сойдемся ли снова такъ близко
Средь природы разнѣженной мы,
Какъ видало ходившее низко
Насъ холодное солнце зимы?

Только въ рѣдкія мгновенія страсти, когда разсудокъ теряетъ свою власть, поэтъ находитъ короткое, но полное счастье:

О, называй меня безумнымъ! Назови
Чѣмъ хочешь. Въ этотъ мигъ я разумомѣ слабью
И въ сердцѣ чувствую такой приплвъ любви,
Чтò не могу молчать, не стану, не умью!

Изъ этой борьбы неудовлетворенного духа съ жаждою счастья, самозабвенія, проистекаютъ два параллельныя теченія, проходящія по всей поэзіи г. Фета: скорбное томленіе души и поэтическое чувство, обращенное къ женщинѣ. Только подлѣ любимаго существа находитъ поэтъ разрѣшеніе своего недуга; тяжкое крыло «духа злобы» перестаетъ вѣять надъ нимъ, и больная душа волнуется «нѣгою томительной» во власти «несказаннаго стремленія». Пропаднимъ прелестныя строки изъ стихотворенія *Муза*:

Мнѣ Муза молодость инюю указала:
Отгاشала прядь душистая волосъ
Головку дивную узломъ тяжелыхъ косъ;
Нѣмцы послѣдніе въ рукѣ ея дрожали;
Отрывистая рѣчь была полна печали
И женской прихоти, и серебристыхъ грезъ,

— 137 —

Невысказанныхъ мука и непонятныхъ слезъ.

Какой-то нѣгою томительной волнуемъ,

Я слушалъ, какъ слова встрѣчались съ поцѣлуемъ,

И долго безъ нея душа была больна

И несказаннаго стремленія полна.

Стихотвореніе это задумано въ антологическомъ родѣ, но у г. Фета античная муза превратилась въ мечтательный, полупрозрачный призракъ слѣверной поэзіи. Напрасно искали бы мы въ немъ пластичности, роскоши и силы: это мечтательный, блѣдный образъ, созданный изъ серебристыхъ лучей мѣсяца:

Если зимнее небо звѣздами горить

И мечтательно свѣтитъ луна,

Предо мною твой образъ, твой дивный, скользитъ,

Словно ты изъ лучей создана

И свѣтла и легка, ты несешься туда...

Я гляжу и молю хоть слѣдовъ...

И свѣтла п легка — но зато ни слѣда,

Только грудь обуяетъ любовь...

Отъ этого мечтательнаго образа вѣетъ сѣверомъ, словно отъ героини зимней сказки:

Знаю я что ты, мамотка,

Лунной ночью не робка:

Я на снѣгѣ вижу утромъ

Легкій оттискъ башмачка.

Правда, ночь при свѣтѣ лунномъ

Холодна, тиха, ясна;

Правда, ты не даромъ, другъ мой,

Покидаешь ложе сна;

Брилліанты въ свѣтѣ лунномъ,

Брилліанты въ небесахъ,

Брилліанты на деревьяхъ,

Брилліанты на снѣгахъ.

Но боюсь я, другъ мой милый,

Какъ бы въ вихрѣ духъ ночной

Не завѣялъ бы тропинку,

Проложенную тобой.

Присутствіе этого мечтательнаго п чистаго существа отрадно дѣйствуетъ на поэта; въ минуту душевнаго умиленія, онъ спрашиваетъ:

— 138 —

Не здѣсь ли ты ледкого тьнью,
Мой геній, мой ангелъ, мой другъ,
Бесѣдуешь тихо со мною
И тихо летаешь вокругъ?
И робкимъ даришь вдохновеньемъ,
И сладкій врачуешь недугъ,
И тихимъ дарпшь сновидѣньемъ...

Поэтъ вѣритъ въ молитвенную чистоту этой женщины-младенца и ищетъ подлѣ нея силы въ борьбѣ съ тѣмъ «духомъ злобы и сомнѣнья», крыло котораго порою тяжело вѣетъ надъ нимъ:

Какъ ангелъ неба безмятежный,
Въ сіяньи тихаго огня,
Ты помолись душою нѣжной
И за себя и за меня.
Ты отъ меня любви словами
Сомнѣнья духа отжени,
И сердце тихими крылами
Твоей молитвы осѣни.

Этотъ поэтическій образъ, въ котором черты Шекспировскихъ женщинъ — Дездемоны, Офеліи, Корделіи — сѣлились съ прозрачными красками сѣверныхъ сагъ, необыкновенно гармонируетъ съ лიризмомъ нашей поэзіи послѣ-Пушкинскаго періода. Эта малиюшка, созданная изъ серебристо-снѣжнаго сіянія зимней ночи, съ печалью на скорбномъ лицѣ, со слѣдами слезъ на ясныхъ глазахъ, съ послѣдними блеклыми цвѣтами въ рукѣ, съ очарованьемъ молитвенной благодати, вѣющимъ отъ всего существа ея, — эта женщина особенно близка и дорога для больного сына вѣка, ищущаго выхода изъ чувства неудовлетворенія и сомнѣнія, уязвленнаго жаломъ міровой скорби и полнаго несказаннаго стремленія. Близъ этой женщины притупляется острое чувство, и душевная боль разрѣшается сладкимъ томленіемъ...

Мы старались уловить этотъ образъ въ поэзіи г. Фета, потому что ни у кого не выразился онъ съ такою прозрачностью; но онъ живетъ и удругихъ поэтовъ того же круга, напримѣръ у г. Тютчева и у г. Полонскаго. Ощущеніе неудовлетворенности, стремленіе къ выходу, къ отвлеченію, есть общая черта всей нашей поэзіи сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ. У г. Майкова это чувство выразилось въ другой формѣ, но съ неменьшею силой, въ лучшемъ

— 139 —

его произведеніі: *Три смерти*, не говоря уже о многихъ мелкихъ лирическихъ стихотвореніяхъ, отразившихъ на себѣ вліяніе Гейне.

Замѣчательно, что критика времени вовсе не замѣтила на-
 сколько тонъ этой поэзіи и ея вдохновеніе исходятъ изъ глубины
жизни и духа времени. Чувство неудовлетворенія, проходящее обиль-
ною струей въ этой поэзіи, ускользнуло отъ вниманія критики,
видѣвшей только поэтическія темы, которые казались ей весьма
удаленными отъ жизни, и проглядѣвшей незримую нить, связывав-
шую эти темы съ общественными историческими условіями. Критика
замѣчала только, что поэты поютъ о любви, о женщинѣ, что чув-
ствуемая въ ихъ поэзіи страсть есть страсть къ женщинѣ, — и
когда въ концѣ сороковыхъ годовъ въ журналистикѣ нашей воз-
никла идея о необходимости ближайшей связи литературы съ жизнью,
вся не-Некрасовская поэзія весьма смѣло была отнесена къ области
«чистаго искусства», пребываніе въ которой для писателя сдѣла-
лось предосудительнымъ. Къ шестидесятымъ годамъ такой взглядъ
утвердился окончательно со всѣми крайностями уDrivenія, и поэты
негражданскаго закала торжественно поставлены на одну доску
съ ворами (въ извѣстныхъ стихахъ г. Некрасова:

Одни — стяжатели воры,
Другие — сладкіе пѣвцы.)

Разсматривая поэзію болѣе со стороны формы чѣмъ внутренняго
содержанія, журналистика конца сороковыхъ годовъ нашла ее весьма
далекою отъ возникавшихъ тогда общественныхъ задачъ, и заявила
требованія, которымъ поэты послѣ-Пушкинскаго періода весьма мало,
по ея мнѣнію, удовлетворяли. Журналистика требовала прежде
всего отрицанія существующаго общественнаго строя. Она не замѣ-
тила, что и безъ того отрицаніе было мотивомъ поэзіи Гейне и
его послѣдователей; она хотѣла отрицанія рѣзкаго, голаго, не при-
крытаго поэтическимъ стремленіемъ къ красотѣ и къ художествен-
нымъ идеаламъ. Все облекавшееся въ художественные формы ка-
залось ей безполезнымъ, не достигающимъ тенденціозной цѣли.
Поэзія должна была служить протестомъ противъ соціального не-
равенства; въ этомъ смыслѣ поэтическое поклоненіе красотѣ при-
знавалось чѣмъ-то аристократическимъ. Симпатіи журналистики
перенесены были на такъ-называемую меньшую братію, объ осво-
божденіи которой отъ соціальныхъ оковъ давно уже говорила евро-

— 140 —

пейская печать. Отсюда возникло требованіе народности, есть-есть литературѣ предписано было заняться бытомъ и интересами русскаго крестьянина и отстраниться отъ художественныхъ идеаловъ, какъ чуждыхъ народной, или вѣриѣе, простонародной жизни. Извѣстныя строки Пушкина —

Не для житейскаго волненья,
Не для корысти, не для битвъ,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуковъ сладкихъ и молитвъ—

сдѣлались предметомъ раздора въ нашей периодической печати, усмотрѣвшей въ этомъ опредѣленіи поэта прямое противорѣчіе возникавшимъ новымъ требованіямъ. Г. Некрасовъ отозвался на это движеніе стихотвореніемъ: «Поэтъ и гражданинъ, въ которомъ ставить спорный вопросъ такимъ образомъ:

Пускай ты вѣренъ назначенью,
Но легче ль родинѣ твоей?

Онъ не прибавляетъ, было ли бы родинѣ легче, если бы поэтъ измѣнилъ своему назначенію. Въ этомъ же стихотвореніи онъ посвящаетъ «сладкимъ» поэтамъ такія строки:

.... Громъ ударилъ; буря стонетъ
II снасти рветъ, п мачту клонитъ —
Не время въ шахматы (?) пgrать.
Не время пѣсни распѣвать!
Вотъ песь — и тотъ опасность знаетъ
И бѣшено на вѣтерѣ лаетъ:
Ему другого дѣла нѣтъ....
А ты что дѣлалъ бы, поэтъ?
Уже ль въ каютъ отдаленной
Ты сталъ бы лирой вдохновенной
Лѣнпивцевъ уши услаждать
II буря грохотъ заглушать?

Однако, развѣ лучше, и достойнѣе, и полезнѣе лаять промъ на вѣтеръ?... Въ обстоятельствахъ, какія описываетъ г. Некрасовъ въ вышеприведенныхъ стихахъ, люди литературой не занимаются, ни чистою, ни нечистою, а потому аллегорія лишена значенія и силы.

— 141 —

Поэтическая дѣятельность г. Некрасова такъ тѣсно сплелась съ судьбами петербургской журналистики, что ее нельзя разсматривать въ этой связи. Выступивъ на литературное поприще въ одно время съ возникновеніемъ новаго журнальнаго направленія, онъ до такой степени точно сообразовалъ свою поэзію съ этимъ направлениемъ, что нерѣдко стихи его служили только риемованнымъ перифразомъ журнальныхъ статей, и постоянно — отголоскомъ журнальныхъ требованій. Услужливость г. Некрасова въ этомъ отношеніи не имѣть предѣловъ: перебирая пять томовъ его стихотвореній, можно прослѣдить по нимъ весь ходъ нашей журналистики. Возникло, напримѣръ, въ сороковыхъ годахъ требованіе народности, и г. Некрасовъ написалъ своего *Огородника* и *Въ дорогѣ* какъ разъ въ томъ самомъ духѣ и направленіи, какъ понимали народность въ петербургскихъ редакціонныхъ кружкахъ. Правда, эта народность очень походила на петербургскаго ряженаго троечника, въ плисовой поддевѣ и шляпѣ съ пѣтушьимъ перомъ, насвистывающаго трактирную пѣсню; но наши литературные кружки, и въ особенности кружокъ Бѣлинскаго, только и понимали народность въ этомъ ряженомъ видѣ, въ какомъ она являлась у столичныхъ quasi-ямщиковъ и у Палкинскихъ половыхъ прежняго времени. Настоящая, неряженная русская жизнь оставалась всегда чуждою нашимъ петербургскимъ наблюдателямъ: они понимали въ ней только бахвальство дворового слуги и ухорство питерщика. Г. Некрасовъ, заимствовавшій свое чувство народности изъ петербургскихъ журналовъ, естественно долженъ былъ положить на нее тотъ самый отпечатокъ, съ какимъ она являлась въ народолюбивомъ сознаніи людей, наблюдавшихъ ее у Палкина и подъ балаганами: русскій простолюдинъ предсталъ въ стихахъ г. Некрасова въ красной рубахѣ, съ серебряною серьгой въ одномъ ухѣ, «круглолицъ, бѣлолицъ, кудри чесаный ленъ», въ плисовыхъ шароварахъ и съ гармоникой въ рукахъ. Впослѣдствіи, когда знаніе и пониманіе народности сдѣлало успѣхи въ самой петербургской журналистикѣ, когда точка зрѣнія на народность въ ней перемѣнилась, и вмѣсто ухорства и бахвальства стали замѣчать въ народной русской жизни лохмотья, нищету, тяжкое бремя чернорабочаго труда, въ мнимонародной поэзіи г. Некрасова явились другія краски. Всѣдѣ за журналистами онъ увидѣлъ нищету и лохмотья, кумачная рубашка смѣнилась рубищемъ, трактирная пѣсня — стономъ бурлаковъ, тя-

— 142 —

нущихъ лямку. Но вдохновенье опять шло не изъ непосредствен-
наго наблюдения жизни, а изъ журнальныхъ статей, и потому
опять звучало фальшиво; действительныя черты народнаго духа,
какія указывалъ, напримѣръ, г. Достоевскій въ Записках изъ
Мертвою дома или Андрей Печерскій, остались незамѣченными
г. Некрасовымъ, хотя у него есть стихотворенія, прямо навѣянныя
Записками изъ Мертвою дома. Фальшивость происходила оттого,
что почерпнутые у г. Достоевскаго мотивы г. Некрасовъ проводилъ
сквозь горнило воззрѣній редакціи Современника, измѣнялъ точку
зрѣнія, и въ этомъ процессѣ перегорали краски, полученные изъ
непосредственного художественного наблюдения. Впрочемъ, поддѣль-
ность народной поэзіи г. Некрасова такъ очевидна, что излишне
распространяться объ этомъ предметѣ.

Гораздо любопытнѣе взглянуть, какъ отразилось въ стихахъ
нашего поэта то движеніе соціальныхъ идей, которое съ половины
сороковыхъ годовъ составляетъ внутреннее содержаніе петербург-
ской журналистики. Мы видѣли, что критика, просмотрѣвшая со-
ціальное и историческое значеніе нашей художественной поэзіи
поелѣ-Пушкинскаго періода, и замѣтивъ только ея внѣшнее содер-
жаніе, ея темы, посвященные любви женщинѣ, красотѣ, осудила
эту поэзію во имя общественныхъ и гражданскихъ идей. Осудивъ
содержаніе, она осудила также и форму, въ художественной виртуоз-
ности которой она видѣла нѣгу звуковъ, не гармонировавшую съ тѣми
новыми темами, которые журналистика претендовала внести въ поэзію.
Журнализмъ потребовалъ отъ поэтовъ суровыхъ пѣсней, суровыхъ
образовъ, которые воплотили бы въ себѣ борьбу человѣчества за
соціальные права, въ которыхъ звучали бы отголоски страданій,
стоны пролетаріевъ, задавленныхъ соціальнымъ неравенствомъ. На-
сколько все это было примѣнимо къ русской жизни внѣ спеціаль-
ныхъ условій крѣпостного права — журналистика не разсуждала.
Выйдя сама изъ условій чужой жизни, она поставила своею задачею:
отыскать во что бы то ни стало аналогическія условія въ русскихъ
порядкахъ и такъ или иначе ввести русскую жизнь въ соціальное
движение, внѣ котораго нашъ журнализмъ не умѣлъ найти для
себя содержанія. Явилось требование, чтобы наша поэзія служила
отголоскомъ этой борьбы, чтобъ она забыла «пѣсни любви и лѣни».
Новая поэзія должна была нарядиться въ лохмотья соціальной
пищеты, облечься въ «суровый, неуклюжій стихъ», и забыть о

["— 144 —", "Если долго сдержанныя муки\nНакипѣвъ, подъ сердце подойдутъ,\nЯ пишу . . . . . . . . . . . . .

— 145 —

съ строгою моралью» и подкарауливающій похожденія своей жены,
чтобъ уличить ее «съ полиціей»; то опять все тотъ же неизмѣн-
ный бюрократъ, устраивающій своей дочери «прекрасную партію»,
затѣмъ опять онъ же, не умѣющій голоднаго отъ пьянаго отличить,
и наконецъ опять онъ же, гуляющій по Невскому и объдающій
въ Англійскомъ клубѣ. Для разнообразія мелькаютъ порою въ са-
тирѣ г. Некрасова помѣщикъ старыхъ временъ, рыскающій по полю
съ борзыми и ломающій ребра встрѣчному и поперечному, да пад-
шая женщина, давящая рысаками петербургскихъ пѣшеходовъ.

Таковы постоянныя, любимыя темы тѣхъ стихотвореній г. Некрасова, которыя наїболѣе нравились публикѣ и наїболѣе содѣйствовали упроченію его литературной репутаціи. Уровень сатиры, очевидно, весьма не высокъ и нимало не соотвѣтствуетъ грандіознымъ задачамъ, которыя воображеніе предписало поэту. Читатель опять встрѣчается здѣсь съ пошловатымъ отпечаткомъ канцелярскаго либерализма и водевильно-фельетонной литературы чисто петербургскаго происхожденія. Заимствованность вдохновенія не изъ непосредственного, широкаго изученія жизни, а изъ литературы, точка зрѣнія наблюдателя, обозрѣвающаго окружающую его действительность съ панелей Невскаго проспекта — сказываются въ сатирахъ г. Некрасова такъ же очевидно и ясно, какъ и въ его мнимо-народныхъ пропизденіяхъ. Идея соціального протеста, служащая содержаніемъ нашей новой литературы, прошла черезъ журнальную реторту и получила въ ней тотъ водевильно-канцелярскій оттѣнокъ, которымъ запечатлѣна вообще петербугская печать. Въ этомъ процессѣ все, чтò названная идея заключала въ себѣ грандіознаго, общеловѣческаго, осѣло на стѣнкахъ дистиллирующего снаряда, и осталась маленькая, худо-сочная идейка, выражающая протестъ загнаннаго петербургскаго чиновника противъ вылѣзшаго въ люди бюрократа. Униженный и оскорбленный, о сочувствіи къ которому взвывала журналистика, найденъ въ лицѣ маленькаго чиновника, который

> Въ провіантскую комиссію,
> Поступивши, напримѣръ,
> Покупалъ свою провизію —
> Вотъ какой милліонеръ!

Это было очень естественно со стороны поэта, почерпавшаго свое вдохновеніе изъ міросозерцанія Современника. Когда этой журналистикѣ понадобилось во что бы то ни стало отыскать въ русской

В. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОРН. КРИТИЧ. СТАТЕЙ.

10

— 146 —

жизни условія соціальной борьбы — нѣтъ ничего удивительнаго, что эти условія найдены въ явленіяхъ ближайшей дѣйствительности, въ петербургской жизни — единственной доступной наблюденіямъ журнальныхъ дѣятелей. Этотъ петербургскій букетъ, составившійся изъ нищеты и скуки чиновничьяго существованія и водевильныхъ развлеченій уличной и трактирной жизни, отразился всецѣло въ поэзіи г. Некрасова и пропиталъ ее своимъ крѣпкимъ запахомъ. Остроуміе Александринской сцены и развязная иронія, не чуждая разгильдейства театральныхъ буфетовъ, окропили обильною струей эту чисто петербургскую сатиру, относительно которой самъ авторъ очевидно приходитъ въ заблужденіе, подозрѣвая будто его муза, «плачущая, скорбящая и болящая, всечасно жаждущая, униженно просящая», путемъ этой водевильной сатиры,

Въ порывѣ ярости, съ неправдою людской
безумная клялась начать упорный бой.

Бой оказывается не столько упорнымъ, сколько однообразнымъ, и
значеніе этой «безумной» борьбы сатирическаго поэта съ недугами
и язвами своего вѣка постепенно умаляется по мѣрѣ того, какъ мы
отъ замысловъ переходимъ къ исполненію. Нерѣдко содержаніе
Некрасовской сатиры замѣчательнымъ образомъ совпадаетъ со статьями
*Петербургскаго Листка*, обличительное усердіе котораго такъ вы-
соко цѣнится столичными дворниками и лавочниками. Г. Некрасовъ
не брезгаетъ говорить своимъ «неуклюжимъ стихомъ» о неудобствѣ
петербургскихъ мостовыхъ, о цвѣлой водѣ въ каналахъ и о дур-
номъ воздухѣ, какимъ дышать лѣтомъ обитатели столицы. Въ сти-
хотвореніяхъ подобнаго содержанія, въ самомъ тонѣ встрѣчается
замѣчательно близкое сходство съ благонамѣренно-обличительными
статьями уличныхъ листковъ. Вотъ небольшой примѣръ изъ сатиры
*О поодъя*, гдѣ г. Некрасовъ слѣдующимъ образомъ «бичуетъ» не-
достатки Петербурга лѣтомъ:

Но кто лѣтомъ толкается въ немъ,
Тотъ ему одного пожелаетъ —
Чистоты, чистоты, чистоты!
Грязны улицы, лавки, мосты,
Каждый домъ золотухой страдаетъ;
Штукатурка валится — и бьетъ
Тротуаромъ пдущій народъ,

— 147 —

А для ъдущихъ есть мостовая,
Не щадящая бѣдныхъ боковъ;
Лѣтомъ взроютъ ее, починяя,
Да наставятъ зловонныхъ костровъ;
Какъ дорогой бросаются въ очи
На зеленомъ лугу свѣтляки,
Ты замѣтишь въ туманныя ночи
На вершинѣ костровъ огоньки —
Берегись! Въ дополненіе, съ мая,
Не весьма-то чиста, и всегда,
Отъ природы отстать не желая,
Зацвѣтаетъ въ каналахъ вода...

Санитарное содержаніе этихъ строкъ и несвѣжал острота о петербургскихъ каналахъ, зацвѣтающихъ весною, чтобы не отстать отъ природы, прямо указываютъ, что вдохновеніе поэта заимствовано въ настоящемъ случаѣ изъ фельетоповъ весьма не высокаго свойства. На поэтѣ отразилось уже пониженіе уровня петербургскаго журнализма, замѣтное съ шестидесятыхъ годовъ.

Мы имѣли уже случай указать въ началѣ этой статьи на близкую связь поэзіи г. Некрасова съ судьбами петербургской журналистики. Дѣйствительно, едва ли есть другой поэтъ, творчество котораго находилось бы въ такой роковой зависимости отъ уровня журнальныхъ идей. Лучшимъ периодомъ въ поэтической дѣятельности г. Некрасова были сороковые и пятидесятые годы, то-есть именно тѣ годы, когда петербургская журналистика обнаруживала нѣкоторую жизненность. Хотя и въ этотъ периодъ большая часть стихотвореній г. Некрасова представляется весьма слабою въ смыслѣ непосредственнаго художественнаго творчества, хотя лучшія его произведенія носять несомнѣную печать журнальныхъ вѣяній, но самая эти вѣянія были свѣжѣе. Журналистика хотя становилась болѣе и болѣе тенденціозною, но тенденціозность еще не противополагалась таланту, не исключала самостоятельной работы мысли. Притокъ общественныхъ идей въ художественную литературу первоначально сообщилъ ей большую глубину содержанія, и одинъ изъ самыхъ даровитыхъ ревнителей тогдашняго журнализма, Бѣлинскій, безъ сомнѣнія очень бы удивился, если бъ ему сказали, что черезъ двадцать лѣтъ тѣ живыя силы, которыя онъ стремился вызвать въ литературѣ, замкнутся въ заколдованный кругъ либеральной формалистики и приведутъ къ полному застою и мертвечинѣ.

10*

— 148 —

Наше журнальное движеніе съ шестидесятыхъ годовъ послѣдо-
вало однакожъ именно по этому злополучному пути. Живая струл,
питавшая ее въ сороковыхъ и пятидесятыхъ годахъ, видимо изся-
кла, и съ тѣмъ вмѣстѣ измельчало ея внутреннее содержаніе.
Самостоятельная работа мысли замѣнилась формализмомъ; перестали
искать живого и свѣжаго слова, авторской индивидуальности, по-
тому что всякал индивидуальность враждебна предустановленной
тенденціи. Въ предыдущей статьѣ нашей: *Нужна ли намъ ли-
тература?* мы видѣли, до какой степени понизились требованія,
предъявляемыя къ литературѣ нопѣйшею критикой. Мы видѣли,
что даже тѣ произведенія Гоголя, за которыми критика Бѣлин-
скаго признавала огромное общественное значеніе, не удовлетворяютъ
современный журнализмъ, потому что представляютъ нѣчто болѣе
глубокое и высшее, чѣмъ эфемерные интересы журналистики. Это
мелководье современного журнальнаго уровня выразилось еще яснѣе
въ слѣдующей статьѣ г. Пыпина (*Въстникъ Европы*, май),
посвященной Бѣлинскому. Критикъ нашихъ дней даетъ оцѣнку
критика сороковыхъ годовъ, при чемъ огромное разстояніе между
ними сказывается противъ воли г. Пыпина съ полнойю выразитель-
ностью. Г. Пыпинъ увидѣлъ въ Бѣлинскомъ совсѣмъ не то, что,
конечно, составляетъ его главную заслугу. Замѣчательный критиче-
скій талантъ Бѣлинскаго, его горячая проповѣдь въ пользу худо-
жественности и талантливости въ литературѣ, его эстетическое
чутье, помогшее ему разгадать значеніе Пушкина и Гоголя въ нашей
поэзіи, все это осталось совершенно незамѣченнымъ для г. Пыпина.
Современный журналистъ увидѣлъ въ Бѣлинскомъ только одно
достоинство, одну заслугу — направленіе. Можно думать, что, по
минѣнію г. Пыпина, никакого дарованія вовсе не требуется въ ли-
тературѣ, а нужно только направленіе. И дѣйствительно таковъ
взглядъ, таковы требованія современного журнализма. Понятно, что
какъ скоро журналистика замыкается въ безплодный формализмъ
направленія, въ ней прекращается всякал живая производительность.
Направленіе, лишенное внутренняго содержанія, враждебное всякому
поступательному движенію въ смыслѣ изученія и разработки нрав-
ственныхъ и общественныхъ задачъ, не можетъ повести ни къ чему
другому, кромѣ толченія воды и пересыпанія изъ пустого въ порож-
нее. Возможна ли литературная производительность тамъ, гдѣ на
все есть готовал формула, гдѣ всѣ явленія жизни предрѣшены и

— 149 —

гдѣ всякая попытка глубже всмотрѣться въ эти явленія и дать имъ болѣе вѣрное и жизненное освѣщеніе — заранѣе отвергается какъ несогласная съ такимъ-то направленіемъ.

Бѣлинскій съ извѣстной точки зрѣнія былъ писатель того самаго направленія, которое современный петербургскій журнализмъ при-
знаетъ господствующимъ и единственно здравымъ. Но Бѣлинскій, конечно, энергически протестовалъ бы противъ такого сближенія,
если-бы судьба привела его увидѣть плоды, произросшіе изъ бро-
шенныхъ имъ сѣмянъ. Невозможно болѣе глубокое паденіе, какъ то, которое испытала наша журналистика въ періодъ времени, протек-
шій отъ «Литературныхъ мечтаній» Бѣлинскаго до «Литератур-
ныхъ характеристикъ» г. Пыпина. При Бѣлинскомъ мы видѣли
журналистику горячо и искренно боровшуюся противъ застоя, фор-
мализма и бездѣйствія мысли, подражательности и бездарности,
журналистику, которая въ литературѣ цѣнила прежде всего талантъ
и ждала отъ писателя свободнаго, живого слова, просвѣщенной
мысли, самостоятельно выработаннаго убѣжденія. Направленіе соз-
данное у насъ Бѣлинскимъ, въ котором современный журнализмъ,
глазами г. Пыпина, ничего болѣе не видитъ кромѣ, какъ называ-
емыхъ «освободительныхъ идей», видѣло освобожденіе прежде всего
въ полнотѣ внутренняго содержанія нашей литературы и радостно
шло навстрѣчу всякому свѣжему дарованію, находило ли оно его
въ сатирѣ Гоголя или въ антологическихъ стихотвореніяхъ Май-
кова. Недостатокъ болѣе серіознаго образованія постоянно вредплъ
Бѣлинскому и заставлялъ его бросаться въ крайности, печальнымъ
образомъ отозвавшіяся на будущихъ судьбахъ нашего журнальнаго
движенія; но въ этихъ крайностяхъ преимущественно виноваты тѣ
зловѣшія силы, которые послѣдовательно низвели нашу журналистику
до ея пынѣшняго плачевнаго уровня. Настоящаго Бѣлинскаго надо
искать не въ послѣднемъ періодѣ его дѣятельности, и въ особен-
ности не въ уклоненіяхъ его послѣдователей, а въ его статьяхъ
первой половины сороковыхъ годовъ, когда имъ руководило его
художественное чутье.

Пониженіе уровня журнальныхъ идей, обнаружившееся у насъ
съ начала шестидесятыхъ годовъ, отразилось на поэтической дѣя-
тельности г. Некрасова тѣмъ сильнѣе, что поэзія его постолінно
вдохновлялась журнальными мотивами, и изъ нихъ заимствовала
свою силу. Если въ предшествовавшій литературный періодъ, при

— 150 —

болѣе высокомъ уровнѣ журналистики, муза г. Некрасова возвышалась иногда до произведеній талантливыхъ, каково напримѣръ стихотвореніе: *Бду ли ночью по улицѣ темной*, то въ послѣдніе годы произведенія этого поэта упали до того низменнаго уровня, на котором коснѣетъ современный петербургскій журнализмъ. Вѣрный господствующимъ журнальнымъ идеямъ въ эпоху ихъ сильнаго развитія и жизненности, онъ остался вѣренъ имъ и при нынѣшнемъ ихъ мелководьи, и раздѣлилъ съ ними ихъ паденіе. Разница между предыдущимъ и послѣдующимъ периодами въ поэтической дѣятельности г. Некрасова такъ же замѣтна и существенна, какъ и между журналистикой сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ и журналистикой современною. Заимствованная сила лучшихъ прежнихъ стихотвореній его изсякаетъ вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ она изсякла въ питавшемъ его источникѣ. Поэтъ оставляетъ общія идеи добра, блага, правды, составлявшія внутреннее содержаніе литературы предшедшаго періода, и обращается къ тѣмъ мелкимъ, такъ сказать, спеціалпзованнымъ интересамъ журнальнаго дѣла, которые выступаютъ на первый планъ въ самой журналистикѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ поэта оставляетъ всякая забота о художественныхъ цѣляхъ поэзіи, такъ какъ эти цѣли отвергнуты и осмѣяны новѣйшею журналистикой. Стихъ г. Некрасова, весьма небрежный и прежде, но въ своей небрежности не лишенный иногда силы и выразительности, въ послѣднихъ произведеніяхъ его становится совершенно прозаическими и водянистымъ: поэтъ какъ бы вполне подчиняется требованіямъ новой критики, которая ищетъ въ писателѣ только неуклоннаго вращенія около нѣсколькихъ темъ, предрѣшенныхъ стереотипными формулами петербургскаго либерализма.

Этотъ печальный упадокъ поэтическаго творчества отразился въ послѣднихъ произведеніяхъ г. Некрасова не только вообще, но и въ частностяхъ. Поэтъ тщательно слѣдитъ за всѣми отклоненіями идей петербургскаго журнализма, и если не предупреждаетъ ихъ, то всегда служитъ вѣрнымъ ихъ отголоскомъ. Такъ, напримѣръ, его отношенія къ русской народности измѣнились кореннымъ образомъ, соотвѣтственно новымъ отношеніямъ къ ней петербургской журналистики. Извѣстно, что вмѣсто нѣкотораго идеализованія русскаго простолюдина, вмѣсто исканія въ его природѣ здравыхъ началъ, журналистика шестидесятыхъ годовъ стала относиться къ народу почти ругательно, изобличая его крайнюю тупость, ни-

— 153 —

Въ работѣ безпорядокъ
Намъ сокращаетъ вѣкъ.
И лишній рубль не сладокъ,
Какъ боленъ человѣкъ...
Но вотъ свобода слова
Негаданно пришла,
Не такъ ужъ безтолково,
Авось, пойдутъ дѣла!

Ужъ не иронизируетъ ли г. Некрасовъ, и не хочетъ ли сказать,
что отмѣна цензуры подѣйствовала на безтолковость петербургской
печати только въ томъ смыслѣ, что наборъ стали верстать сразу?

Отдавъ поэтическое привѣтствіе новому факту, г. Некрасовъ продолжаетъ тщательно отмѣчать по газетамъ дѣйствіе этого факта въ жизни. Онъ узнаетъ, напримѣръ, что было нѣсколько процессовъ по дѣламъ печати, и пишетъ на эту тему стихотвореніе: *Осторожность*. Попалось ему въ газетахъ свѣдѣніе, что какая-то книга уничтожена по приговору суда, и у него готово стихотвореніе:

> Пропала книга! Ужъ была
> Совсѣмъ готова — вдругъ пропала, и т. д.

Тутъ опять его поражаетъ не внутреннее содержаніе факта, а нѣ-
который, такъ сказать, внѣшній безпорядокъ явленія. Его безпо-
коитъ мысль, что вѣдь, можетъ быть, въ книгѣ слѣдовало выкинуть
всего только «двѣ-три страницы роковыя», а остальное дозволить,
а между тѣмъ уничтожена вся книга, и такимъ образомъ

> Затраченъ даромъ капиталъ,
> Пропали хлопоты большія.

Если бы судъ вырѣзалъ только двѣ-три странички, капиталъ про-
палъ бы небольшой, хлопоты также вышли бы умѣренныя, и поэтъ
«свободнаго слова» вѣроятно совершенно бы успокоился. Что ж,
у всякаго своя точка зрѣнія, и г. Некрасовъ имѣетъ полное право
смотрѣть на уничтоженіе книги со стороны «затраченнаго даромъ
капитала». Только напрасно онъ полагаетъ, что эту точку зрѣнія
съ нимъ «раздѣлить вся Россія».

Тема показалась г. Некрасову настолько благодарною, что онъ
возвратился къ ней въ длинномъ стихотвореніи Судъ, названномъ
имъ «современною повѣстю». Въ этой вялой повѣсти, написанной
стихами оперетокъ Александринскаго театра, разсказывается, какъ

— 154 —

къ писателю явился въ полночь полицейский чиновникъ, требуя его
на судъ за предосудительныя мѣста въ его книгѣ. Конечно, это-
только поэтическая вольность, потому что требованіе къ гласному
суду передается авторамъ болѣе простымъ порядкомъ, безъ таин-
ственныхъ звонковъ въ полночь и безъ полицейскихъ офицеровъ.
со «sondokъ shporъ». Но дѣло не въ этомъ. Судъ присуждаетъ
автора къ мѣсячному тюремному заключенію, во время котораго
злосчастнаго узника донимаютъ блохи, клопы, запахъ тютюна и
разговоры какого-то либеральнаго гвардейскаго офицера. Г. Некра-
совъ слѣдующимъ образомъ заканчиваетъ свою повѣсть:

Блоха — безсонница — тютюнъ —
У сатый офицеръ болтунъ —
Тютюнъ — безсонница — блоха —
Все это мелочь, чепуха!
Но вѣришь ли, читатель мой!
Такъ иногда съ блохами бой
Былъ тошенъ; смрадомъ тютюна
Такъ жизнь была отравлена,
Такъ больно клопъ меня кусалъ,
И такъ жестоко донималъ
Что день, то новый либералъ —
Что и закаялся писать...

Итакъ, попади осужденный авторъ на такую гауптвахту, гдѣ нѣтъ
блохъ и клоповъ, гдѣ сторожа вмѣсто тютюна курятъ папиросы
братьевъ Петровыхъ, и гдѣ къ заключеннымъ не являются для
либеральныхъ бесѣдъ гвардейскіе офицеры, герой «современной по-
вѣсти», надо думать, былъ бы совершенно доволенъ, а г. Некра-
совъ совершенно спокоенъ.

Относясь самъ такимъ внѣшнимъ образомъ къ духовнымъ инте-
ресамъ общества и литературы, г. Некрасовъ требуетъ отъ русскаго
народа весьма не малаго. Въ поэмѣ его: *Кому на Руси жить
хорошо, мы находимъ слѣдующія пожеланія, на этотъ разъ даже
не займствованныя изъ газетныхъ фельетоновъ, потому что и фелье-
тоны въ наше время стали смотрѣть на жизнь гораздо трезвѣе:*

Эхъ, эхъ! придетъ ли времечко,
Кодга (припи желанное!...)
Дадутъ понять крестьянину,
Что рознь портретъ портретику,
Что книга книгъ рознь?

— 155 —

Когда мужикъ не Блюхера
И не милорда глупаго —
Бѣлинскаго и Гоголя
Съ базара понесутъ?
Ой, люди, люди русскіе!
Крестьяне православные!
Слыхали ли когда-нибудь
Вы этн имена?
То имена великія,
Носпли ихъ, прославили
Заступники народные!
Вотъ вамъ бы ихъ портретики
Повѣсить въ вашихъ горенкахъ,
Ихъ книги прочитать...

Къ сожалѣнію, при совершенномъ паденіи журналистики, кругъ
журнальныхъ и газетныхъ темъ весьма ограниченъ, и г. Некрасовъ
видимо испытываетъ затрудненіе въ пріисканіі сюжетовъ для своей
поэтической дѣятельности. Изъ толстыхъ журналовъ совсѣмъ исчезла
публицистика, притокъ новыхъ идей прекратился, старыя опошли-
лись и замкнулись въ либеральную формалистику. При такомъ по-
леніи дѣлъ г. Некрасовъ нашелъ весьма удобнымъ эксплуатировать
старый исторический фактъ, именно 14 декабря 1825 года, вѣ-
роятно разчитывая, что интересъ событія возмѣстить бѣдность
поэтическаго творчества и искупить прозаичность стиха, уже не
«суроваго и неуклюжаго», а водянистаго и вялаго. Половина вы-
шедшаго недавно пятаго тома стихотвореній г. Некрасова посвящена
14-му декабря. Тутъ мы находимъ поэму Дьдушка, въ которой
разсказывается, какъ внукъ декабриста все разсцрашивалъ папеньку,
гдѣ его дѣдъ, и какъ самъ дѣдушка наконецъ вернулся домой,
но на всѣ вопросы любопытнаго внука отвѣчаетъ: «Вырастешь,
Саша, узнаешь...» Разсказъ пересыпанъ самымъ прозаическимъ
благомысліемъ, въ родѣ:

Зрѣлище бѣдствій народныхъ
Невыносимо, мой другъ,
Счастье умовъ благородныхъ
Видѣть довольство вокругъ...

Или:

Солнце не вѣчно сіяетъ,
Счастье не вѣчно везетъ;
Каждой странѣ наступаетъ

— 156 —

Рано иль поздно чередъ,
Гдѣ не покорность тупая —
Дружная сила нужна;
Грянетъ бѣда роковая —
Скажется мигомъ страна.
Единодушье и разумъ
Всюду дадутъ торжество —
Да не придутъ они разомъ,
Вдругъ не создать ничего, — и т. д.

Эта азбучная мораль, не лишенная нѣкотораго политическаго и претензіоннаго оттѣнка, лучше всего свидѣтельствуетъ, до какой степени истощилось содержавіе петербургской прогрессивной литературы: г. Некрасовъ, такъ горячо возстававшій нѣкогда противъ морали прописей, кончаетъ тѣмъ, что самъ обращается къ ней, не находя болѣе пищи въ нѣкогда вдохновлявшей его журналистикѣ.

Двѣ поэмы, подъ общимъ названіемъ Русскія женщины, эксплуатируютъ тотъ же историческій фактъ. Содержаніе обѣхъ поэмъ совершенно одинаково: въ одной княгиня Т—ая, въ другой княгиня В—ая, растутъ въ богатомъ родительскомъ домѣ, выходить замужъ, мужья ихъ попадаютъ въ катастрофу 14-го декабря и ссылаются въ Сибирь. Жены рѣшаютсяѣ хать вслѣдъ за ними, чтобы раздѣлить ихъ изгнаніе, превозмогаютъ всѣ трудности пути, всѣ препятствія, поставляемыя имъ людьми и природою, и наконецъ соединяются съ мужьями въ сибирскихъ рудникахъ. Такова историческая канва обѣхъ поэмъ; неблагодарною ее конечно нельзя назвать, и попадись опа въ руки поэта, дарованіе котораго не выдохлось до такой степени, какъ дарованіе г. Некрасова, наша поэзія могла бы обогатиться произведеніемъ высокаго художественнаго интереса. Къ сожалѣнію, сюжетъ оказался не по силамъ г. Некрасову, и все, чтò въ его поэмахъ не относится прямо къ историческому факту, поражаетъ плоскостью и сухостью. Это произошло, конечно, оттого, что самаго сюжета г. Некрасовъ почти не коснулся, почувствовавъ только тенденціозную его сторону. Внутреннее содержаніе факта не открылось г. Некрасову, не прошло черезъ горнило поэтическаго творчества; онъ удовольствовался тѣмъ, что разрубилъ внѣшнюю фабулу разсказа на риомованныя строки — остальное должна сдѣлать тенденція. Направленіе удовлетворено — чего же больше?

Можно пойти далѣе и доказать, что г. Некрасовъ своимъ прикосновеніемъ даже испортилъ сюжетъ. Поэзія — вещь весьма опасная,

— 157 —

и когда поэтъ въ данную минуту не находитъ въ себѣ поэтическихъ струнъ, гораздо лучше прекратить риэмованную рѣчь и передать фактъ въ безыкусственной простотѣ прозы. Неудачный стихъ всегда въ тысячу разъ прозаичнѣе прозы; а у г. Некрасова въ Русскихъ женщинахъ столько неудачныхъ стиховъ, что поэзія самаго факта исчезаетъ въ нихъ, и героини поэмъ независимо отъ авторской воли являются почти въ кариктурномъ видѣ. Какой поэтическій образъ не потерпитъ ущерба, когда его заставляютъ выражаться такими рогатыми виршами:

Теперь разскажу вамъ подробно, друзья,
Мою роковую побѣду.
Вся дружно и грозно возстала семья,
Когда я сказала: «я ѣду!»

Когда собрались мы къ обѣду,
Отецъ мимоходомъ мнѣ бросилъ вопросъ:
«На чтò ты рѣшилась? — Я ѣду!

Конечно, никогда болѣе драматическое движеніе поэтической женской души не было выражено такими плоскими стихами... Г. Некрасовъ пытается даже нарисовать внѣшній образъ своей героини и заставляетъ ее говорить себѣ:

Сказать ли вамъ правду? Была я всегда
Въ то время царицею бала:
Очей моихъ томныхъ огонь голубой
И черная съ синимъ отливомъ
Большая коса, и румянецъ густой
На личикѣ смугломъ, красивомъ,
И ростъ мой высокій, и гибкій мой станъ,
И гордая поступь — плѣняли
Тогданихъ красавцевъ...

Хотя можно призадуматься надъ огнемъ томныхъ очей, но приведенныя строки еще ничѣмъ не оскорбляютъ чувства красоты. Но г. Некрасовъ заставляетъ героиню дополнить свой портретъ слѣдующими неумѣстными и плоскими чертами:

Училась я много; на трехъ языкахъ
Читала. Замѣтна была я
Въ парадныхъ гостиныхъ, на свѣтскихъ балахъ,
Искусно танцую, шряя;

— 159 —

Да вѣтеръ бился и ревѣлъ,
Играя на рѣкѣ,
Да инородецъ гдѣ-то пѣлъ
На странномъ языке (?)...

Приведенныхъ выдержекъ, мы полагаемъ, вполне достаточно, чтобы читатели могли судить, какую ничтожность представляютъ Русскія женщины въ отношеніи не только художественномъ, но даже просто литературномъ. Но г. Некрасовъ очевидно и не забо- тился ни о томъ, ни о другомъ. Вѣрный всякому новому журналь- ному толчку, г. Некрасовъ въ настоящее время безъ сомнѣнія испо- вѣдуетъ идею, настойчиво проводимую г. Пыпинымъ и всею вообще петербургскою печатью — идею, по которой отъ писателя ничего болѣе не требуется кромѣ направленія. Въ этомъ послѣднемъ отно- шеніи сюжетъ Русскихъ женщинъ оказался пригоднымъ — при- годнымъ конечно въ весьма условномъ смыслѣ, такъ какъ между общественнымъ движеніемъ двадцатыхъ годовъ и журнальными тече- ніями нашего времени нѣтъ ничего общаго. Остальное должны до- вершить нѣкоторыя придаточные подробности, введенные поэтомъ очевидно въ прямомъ расчетѣ именно на журнальныя теченія на- шихъ дней. Такъ, напримѣръ, въ Иркутскѣ губернаторъ убѣждаетъ княгиню Т—ую отказаться отъ ея намѣренія и вернуться назадъ. Видя ея непреклонность, онъ грозитъ ей предстоящими ей ужасами, и наконецъ объявляетъ, что если она желаетъѣ хать далѣе къ мужу, то должна подписать отреченіе отъ своихъ дворянскихъ и граждан- скихъ правъ. Поэтъ заставляетъ княгиню отвѣтить на это слѣдую- щимъ образомъ:

«У васъ сѣдая голова,
А вы еще дитя.
Вамъ наши кажутся права
Правамъ — не шутя.
Нѣтъ! ими я не дорожу.
Возьмите ихъ скорѣй!
Гдѣ отреченье? Подпишу!
И живо — лошадей!»

Княгиня В — ая вѣрѣчаетъ въ дорогѣ, идущей изъ Сибири
транспортъ серебра, сопровождаемый военнымъ конвоемъ.

Вошелъ молодой офицеръ; онъ курилъ,
Онъ мнѣ не кивнулъ головою,

— 160 —

Онъ какъ-то надменно глядѣлъ и ходилъ,
И вотъ я сказала съ тоскою:
«Вы видѣли вѣрно... извѣстны ли вамъ
Тѣ... жертвы декабрьскаго дѣла...
Здоровы они? каково-то имъ тамъ?
О мужѣ я знать бы хотѣла...»
Нахально ко мнѣ повернулъ онъ лицо —
Черты были злы и суровы —
И выпустивъ изо-рту дыму кольцо,
Сказалъ: «несомнѣнно здоровы,
Но я ихъ не знаю, и знать не хочу,
Я мало ли каторжныхъ видѣлъ?»

Черта маленькая, но она заслуживаетъ упоминанія, потому что характеризуетъ несвободность мысли, для которой къ извѣстнымъ явленіямъ, типамъ и единицамъ какъ бы обязательны именно тѣ, а не другія отношенія. Конвойный офицеръ въ современной беллетристикѣ непремѣнно долженѣ быть изображенъ монстромъ.

Несвободныя отношенія печатнаго слова къ жизни составляютъ главный недугъ нашего современного положенія. Въ духовной области нашей исчезло творчество, и мы питаемся тенденціей. Но тенденція не можетъ замѣнить литературу, такъ же какъ ремесло не можетъ замѣнить искусства; тенденція всегда будемъ игомъ для духовной дѣятельности, и мы видѣли, какимъ зловѣщимъ образомъ это иго порабощаетъ писателей съ задатками дарованія.

Упомянутый недугъ нашъ ведетъ начало не со вчерашняго дня. Первые симптомы его провидѣлъ еще Пушкинъ, и въ послѣдніе годы своей жизни сознательно съ ними боролся. Ихъ провидѣлъ и другой поэтъ той же эпохи, Мицкевичъ. На своихъ лекціяхъ въ Collège de France, а также въ весьма интересной статьѣ въ журналѣ *Le Globe* 1837 года, Мицкевичъ очень ясно выражаетъ мысль, что для русской литературы только въ лицѣ Пушкина открывались далекіе горизонты, и что со смертію Пушкина русская литература кончилась. «Въ той эпохѣ, о которой говоримъ, писалъ Мицкевичъ въ упомянутой статьѣ, онъ (Пушкинъ) прошелъ только часть того поприща, на которое былъ призванъ: ему было тридцать лѣтъ. Знавшіе его въ это время замѣчали въ немъ большую перемену. Вмѣсто того, чтобы съ жадностью пожирать романы и заграничные журналы, которые нѣкогда занимали его исключительно, онъ нынѣ болѣе любилъ вслушиваться въ разсказы народ-

— 161 —

ныхъ былиńъ и пѣсней и углубляться въ изученіе отечественной
исторіі. Казалось, онъ окончательно покидалъ чуждыя области и
пускалъ корни въ родную почву. Одновременно разговоръ его,
въ котором часто прорывались задатки будущихъ твореній его,
становился обдуманнѣе и степеннѣе. Очевидно поддавался онъ
внутреннему преобразованію... Что происходило въ душѣ его? При-
нимала ли она безмолвно въ себя дуновеніе этого духа, который
животворилъ созданія Манцони, Пеллико, и который, кажется, оплодо-
творяетъ размышленія Томаса Мура, также замолкшаго? Какъ бы
то ни было, я былъ убѣжденъ, что въ поэтическомъ безмолвіи его
таились счастливыя предзнаменованія для русской литературы. Я
ожидалъ, что скоро явится онъ на сценѣ человѣкомъ новымъ,
въ полномъ могуществѣ своего дарованія, созрѣвшимъ опытностію,
укрѣпленнымъ въ исполненіи предначертаній своихъ. Всѣ знавшіе
его дѣлили со мною эти ожиданія. Выстрѣлъ изъ пистолета уничто-
жилъ всѣ надежды»*). На лекціяхъ въ Парижѣ, разсказавъ о
смерти Пушкина, Мицкевичъ говорилъ такимъ образомъ: «Такова
была кончина русской литературы, образовавшейся подъ вліяніемъ
Петра Великаго. Конечно, остаются еще великія дарованія, пере-
жившія Пушкина; но на дѣлѣ русская литература съ нимъ кон-
чилась. Онъ умеръ, этотъ человѣкъ, столь ненавидимый и преслѣ-
дукемый всѣми партіями; онъ оставилъ имъ свободное мѣсто. Кто же
замѣнилъ его на этомъ упраздненномъ мѣстѣ? Писатели съ умомъ?
Пушкинъ яе былъ ли всѣхъ умнѣе? Пѣвцы сонетъ и балладъ? Пушкинъ далеко превзошелъ ихъ. На какой новый путь попытаются
вступить они? Съ понятіями, которые они имѣютъ, имъ невозможно
подвинуться на шагъ впередъ: русская литература на долгое время
заторожена»**).

Мнѣніе высказано Мицкевичемъ очень рѣзко, но можемъ ли мы
отказать ему вовсе въ основательности? Онъ смотрѣлъ на литера-
туру, конечно, не съ той точки зрѣнія, съ какой смотритъ на нее
г. Пыпинъ. Мицкевичъ понималъ литературу въ смыслѣ высшаго
духовнаго творчества, въ какомъ она завѣщана классическою древ-
ностью, въ какомъ она является въ твореніяхъ Данте, Шекспира,
Гёте и Байрона. Въ этомъ смыслѣ было ли у насъ что-нибудь
сдѣлано послѣ Пушкина?

*) „Русскіи Архивы“, 1873, июнь, стр. 1068 и 1069.

**) Тамъ же стр. 1079.

в. зелинский. свогн. критич. статей.

11

— 162 —

Значеніе Пушкинской поэзіи, уровень Пушкинской эпохи для насъ еще не совсемъ ясны. Развитіе письменности въ послѣдующее время представляется намъ неоспоримымъ и всеобнимающимъ успѣхомъ; мы охотно вѣримъ, что Пушкинъ былъ только поэтъ въ ограженномъ значеніи этого слова, тогда какъ тотъ же Мицкевичъ свидѣтельствуетъ о томъ, что «когда говорилъ онъ о политикѣ внѣшней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человѣка заматерѣвшаго въ государственныхъ дѣлахъ и пропитаннаго ежедневнымъ чтеніемъ парламентскихъ преній»*). Мы представляемъ себѣ наши тридцатые года временемъ умственнаго дилеттантизма, и начинаемъ исторію нашей духовной возмужалости съ появлENEMъ Бѣлинскаго. Но люди, бывшіе живыми свидѣтями той эпохи, говорятъ о ней иначе. «Вспоминая всю обстановку того времени, — выражается одинъ изъ ветерановъ русской литературы, — все это движеніе мыслей и чувствъ, переносишіться не въ дѣйствительное минувшее, а въ какую-ту баснословную эпоху. Личности, присутствіемъ своимъ озарявшія этотъ міръ, исчезли, жизнь утратила поэтическое зарево, которымъ она тогда отцвѣчивалась, улетучились, выдохлись благоуханія, которыми былъ пропитанъ воздухъ этихъ ясныхъ и обаятельныхъ дней. Одна ли старость вырываетъ изъ груди эти сѣтованія о минувшемъ, почти похожія на досадливыя порицанія настоящаго? Надѣюсь что нѣтъ»**).

Восходя къ Пушкинскому періоду нашей поэзіи, мы видимъ постепенное пониженіе ея уровня при каждомъ послѣдующемъ поколѣніи. Сперва продолжается разработка Пушкинскихъ темъ, то-есть дѣйствуютъ тѣ «пѣвцы сонетовъ и балладъ», о которыхъ Мицкевичъ съ горестью вопрошаетъ: Пушкинъ не былъ ли умнѣе ихъ? Пушкинъ не превзошелъ ли ихъ? Потомъ къ этимъ Пушкинскимъ темамъ примѣшивается осадокъ горькаго, разочарованнаго чувства, печальное показаніе, насколько эпоха сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ была далека отъ бодрыхъ упованій и свѣтлыхъ идеаловъ Пушкинскаго времени. Затѣмъ поэзія падаетъ окончательно и претерпѣваетъ величайшее униженіе, становясь подспорьемъ и служебнымъ орудіемъ крохотныхъ журнальныхъ идеекъ. Вмѣсто Пушкина, наше время даетъ намъ г. Некрасова.

* ) Тамъ же стр. 1070.

**) Тамъ же стр. 1086.

— 163 —

Нѣтъ причины думать, что это быстрое пониженіе духовнаго уровня есть окончательный и неотмѣнимый результат матеріального прогресса, составляющего содержаніе послѣднихъ десятилетій. Но нужно много времени, много упорнаго труда, много благопріятныхъ обстоятельствъ и счастливыхъ вліяній, чтобы поднять нашъ художественный и нравственный уровень до той высоты, на какой стоялъ онъ въ эпоху Пушкина.

*) Поэзія журнальныхъ мотивовъ! Подъ этимъ заглавіемъ въ 6-й книжкѣ «Русскаго Вѣстника» помѣщенъ разборъ всей поэтической дѣятельности г. Некрасова, «черпавшаго свое вдохновеніе изъ самаго сомнительнаго источника — петербургскаго журнализма». Въ то время, говоритъ авторъ, скрывшійся подъ буквою А., какъ другие поэты искали вдохновенія въ проявленіяхъ жизни или въ вѣчныхъ идеалахъ искусства, г. Некрасовъ принималъ впечатлѣнія изъ вторыхъ рукъ, выработывалъ свою поэзію въ редакціяхъ и служилъ какъ бы иллюстраціей направленій, поперемѣнно господствовавшихъ въ извѣстной части журналистики».

Итакъ критикъ констатируетъ прежде всего тотъ несумнатичный ему фактъ, что поэтъ черпаетъ свое вдохновеніе въ редакціяхъ. Критику хотѣлось бы, что явствуетъ изъ общаго смысла его статьи, чтобы поэтъ черпалъ это вдохновеніе или въ проявленіяхъ жизни или въ вѣчныхъ идеалахъ искусства. Въ разсужденіи этихъ источниковъ болѣе всего удовлетворяетъ критика г. Фетъ. Онъ приводитъ нѣсколько стихотвореній изъ г. Фета и умиляется передъ прелестью Фетовой поэзіи. «Томительная нѣга», «не высказанныя муки», «непонятныя слезы», «несказанныя стремленія», какая-то «малютка изъ серебристо-снѣжнаго сіянія зимней ночи» — весь этотъ эстетическій мистицизмъ г. Фета авторъ предпочитаетъ «поэзіи журнальныхъ мотивовъ». Конечно, онъ, рѣшаясь называть Некрасовскую поэзію поэзіей, насвистанной журнальными мотивами, не рѣшается назвать Фетовскую поэзію поэзіей, насвистанной эстетическимъ мистицизмомъ. Онъ знаетъ, что уже вывелись добродушные и довѣрчивые читатели, вѣрившіе въ поэта, какъ жреца Аполлона,

*) «Одесскій Вѣстникъ», 1873 г., № 196 («Очерки современной журналистики». С. Г. В.).

11*

— 164 —

святая лира котораго молчитъ до тѣхъ поръ, пока «божественный
глаголъ до слуха чуткаго коснется». И только тогда, когда этотъ
«глаголъ» коснется поэта, послѣдній имѣетъ право риать свою
«томительную тоску» и «несказанныя стремленія».

Тогда

Бѣжить онъ дикій и суровый
И звуковъ, и смятенья полнъ,
На берега пустынныхъ волнъ
Въ широко-шумныя дубравы.

Г. Фетъ такъ и дѣлаетъ. Онъ, напр., въ стихотвореніи «Весеннія мысли» бѣжитъ «къ берегамъ, расторгающимъ ледъ», гдѣ «солнце теплое ходитъ высоко и душистаго ландыша ждетъ»; тамъ у поэта кровь восходитъ до ланитъ, и онъ восклицаетъ:

О, называй меня безумнымъ! Назови
Чѣмъ хочешь. Въ этотъ мигъ я разумомъ слабью
И въ сердцѣ чувствую такой приливъ любви,
Что не могу молчать, не стану, не умѣю!

«Только въ рѣдкія мгновенія страсти, когда разсудокъ теряетъ свою власть, поэтъ находитъ короткое, но полное счастье», говоритъ по поводу этого четверостишія критикъ.

Не поздоровится отъ этихъ похвалъ!

Теперь я спрашиваю читателя, какой источникъ лучше: «божественный глаголъ» или «редакція»? Если второй источникъ коннителенъ, то первый не оставляетъ никакого сомнѣнія относительно своей недоброкачественности. Конечно, подъ журналными мотивами критикъ разумѣетъ мотивы, дѣланные, придуманные. Пусть такъ. Но развѣ для того, чтобы придумать умную мысль, не нужно быть умнымъ человѣкомъ. Но развѣ для того, чтобы передать умную мысль и наэлектризовать ею читателя, не нужно таланта? Человѣкъ, которому приходять въ голову умныя мысли, или который умѣетъ откликаться на умныя мысли, задержать ихъ въ своей головѣ, разработать и отлить въ поэтическую форму, гораздо выше человѣка, посящагося, можетъ быть, и съ весьма умными, но тѣмъ не менѣе «невысказанными», «непонятными» мыслями. Не знаю, кто насвисталъ г. Некрасову (конечно, не Аполлоновскій глаголъ) такія вещи, какъ «У параднаго подъѣзда», «Пѣсня Еремушкѣ»,

— 165 —

«Бду ли ночью по улицѣ темной», «Желѣзная дорога», «На Волгѣ», «Морозъ — красный носъ», «Русскія женщины» и много другихъ, но знаю, что «скорбное томленіе души и поэтическое чувство» выялось въ этихъ произведеніяхъ, какъ плодъ могучей мысли, овладѣвшей поэтомъ. Конечно, въ этихъ произведеніяхъ вы не найдете того, что находилъ Бѣлинскій у Пушкина, вы не найдете ни античной пластики, ни удивительнаго акустическаго богатства, ни сладостной нѣги, ни ропота волны, ни яркости молніи, ни прозрачности кристалла, ни благовонія и душистости весны, ни могучески богатырскаго меча, но вы найдете въ нихъ то нѣчто, что будитъ и шевелитъ вашу мысль, что цивилизуетъ ваши инстинкты, что воспитываетъ въ васъ соціального человѣка, что подвигаетъ васъ къ извѣковѣчнымъ идеаламъ, держащимъ въ тревогѣ человѣчество.

Критикъ все это игнорируетъ и казнитъ поэта нѣсколькими стихотвореніями, которые онъ называетъ водевильно-сатирическими, а именно «чиновникомъ, оставляющимъ съ сильнымъ міра сего съ глазу на глазъ красавицу — дочь», «бюрократомъ, живущимъ согласно съ строгой моралью и подкарауливающимъ похожденія своей жены, чтобы уличить ее съ полиціей», «помѣщикомъ, рыскающимъ по нолямъ съ борзыми и ломающимъ ребра встрѣчнымъ» и т. д. Подтасовавъ такимъ образомъ всю поэтическую колоду г. Некрасова и сдавъ читателю однѣ поэтическія двойки, критикъ говорить: «таковы постоянныя любимыя темы стихотвореній г. Некрасова, которые содѣйствовали упроченію его литературной славы».

Въ остальномъ критика носитъ характеръ самой дѣтской придирчивости. Напр., цитируется стихотвореніе поэта:

> .... Громъ ударилъ; буря стонетъ
> И снасти рветъ, и мачту клонитъ.
> Не время пѣсни распѣвать.
> Вотъ песъ — и тотъ опасность знаетъ
> И бѣшено на вѣтеръ лаетъ.

Метафору поэта критикъ понялъ буквально и восклицаетъ: «Однако, что лучше: пѣсни пѣть, или лаять псомъ на вѣтеръ?» Ну скажите, можно ли такого критика читать серьезно. Вся статья «Поэзія журнальныхъ мотивовъ» есть рядъ дѣтскихъ придирокъ къ г. Некрасову. Чтобы не показаться читателю голословнымъ,

— 166 —

приведу еще одну — другую выдержку. «Въ фактѣ отмѣны предварительной цензуры г. Некрасовъ только и увидѣлъ глазами типографскаго разсылнаго, что

Авторы наши въ натурѣ
Стали статейки пущать.

и что типографскимъ разсылнымъ

На восемь гривенъ подметокъ
Меньше износится въ годъ».

Неужели г. А. хочется, чтобы поэтъ въ эту минуту ослабѣлъ разумомъ и написалъ подъ вліяніемъ «прилива» свободы какую-нибудь несоотвѣтствующую случаю штуку. Чѣмъ виноватъ поэтъ, что онъ не почувствовалъ «прилива», и въ фактѣ отмѣны предварительной цензуры увидѣлъ только удобства для типографскаго разсылнаго? Или: Читателямъ, конечно, памятно стихотвореніе г. Некрасова: «Судъ». Въ этомъ стихотвореніи судъ присуждаетъ автора къ тюремному заключенію, во время которого автора донимаютъ блохи, клопы, запахъ тютюна и т. п. и донимаютъ такъ больно, что авторъ даетъ обѣтъ не писать.

«Попади авторъ на лучшую гауптвахту, онъ, значитъ, былъ бы совершенно доволенъ», говоритъ г. А., нарочито забывающій, какую предварительную душевную пытку вынесъ авторъ. И т. д. въ этомъ родѣ *).

*) Еще за 1873 г. см. о Некрасовѣ: въ «Вѣстникѣ Европы», № 3 (библиографическая замѣтка на оберткѣ); «Сіяніе», № 17 (библиографія); «Русскіе поэты въ біографіяхъ и образцахъ». Хрестоматія для всѣхъ. Изд. Гербеля, стр. 536—538. Спб.

Примѣч. В. Зелинскаю.

КНИГИ,
СОСТАВЛЕННЫЯ И ИЗДАННЫЯ

В. А. ЗЕЛИНСКИМЪ:

Собраніе критическихъ матеріаловъ для изученія произве-
деній И. С. Тургенева. Два выпуска. Москва, 1884 г. Ц. 4 р.
(Въ продажъ находится только 2-й выпускъ).

Историко-критический комментарий къ сочиненіямъ Ө. М. До-
стоевскаго (сборникъ критикъ). Съ портретомъ (Э. М. До-
стоевскаго. 3 части. Москва, 1885—1886 г. Цѣна 3 р. 25 к.
(каждая часть продается отдельно: 1-я и 2-я части по 1 р.,
а 3-я — 1 р. 25 к.).

Сборникъ критическихъ статей о Н. А. Некрасовѣ. Двѣ частп.
Москва, 1886—1887 г. Ц. 2 р.

Грамматический задачникъ для письменныхъ и устныхъ
упражненій въ русскомъ языкѣ. Приспособленъ къ элемен-
тарной грамматикѣ К. Говорова. Москва, 1886 г. Ц. 35 к.

Алфавитный справочникъ по русскому правописанію. Соста-
вленъ по Гроту. Издание 2-е. Москва, 1887 г. Ц. 25 к.

Русская критика о произведеніяхъ Пушкина. Хронологический
сборникъ критико-библиографическихъ статей. (Печатается).

ГОТОВЯТСЯ КЪ ПЕЧАТИ:

Сборникъ критикъ о произведеніяхъ Л. Н. Толстого.

Зрительный диктантъ. (Самодиктованіе и самоправленіе).

Складъ изданий В. Л. Зелинскаго въ Москвѣ, на Патріаршпхъ
прудахъ, д. Миролюбовой.

Лица, выписывающія изъ склада книги на сумму мѣнѣе рубля.
могутъ прилагать марками.

Цѣна 1 руб.

Настоящая третья часть «Сборника критическихъ
статей о Н. А. Некрасовѣ» содержитъ въ себѣ 52 кри-
тико-библіографическихъ статьи, включая въ это число
нѣсколько некрологовъ и описаній похоронъ поэта.
Всѣ эти статьи, по времени перваго появліенія ихъ
въ печати, относятся къ періоду времени: 1874, 1875,
1876 и 1877 годовъ. Кромѣ упомянутыхъ 52-хъ ста-
тей, въ соотвѣтствующихъ мѣстахъ настоящей части
находятся еще ссылки на 8 статей, которые хотя и
появились въ печати въ томъ же періодѣ времени,
т.-е. въ перечисленныхъ выше годахъ, но не вошли
въ настоящій сборникъ.

В. Зелинскій.

КРИТИКА СЕМИДЕСЯТЫХ ГОДОВЪ.

(Продолжение.)

1874 г.

*) Прошлый фельетонъ я началъ бесѣдой о поэзіи; настоящій мнѣ приходится начать тѣмъ же самымъ. Что будете дѣлать, читатель! такое ужъ поэтическое время наступило: куда ни ступишь, повсюду поэзія... «Поэзія — восклицалъ нѣкогда въ благородномъ паэосѣ Вѣлинскій — это невинная улыбка младенца, его ясный взоръ, его звонкій смѣхъ и живая радость. Поэзія — это стыдливый румянецъ на ланитахъ прекрасной дѣвушки, кроткій блескъ ея глубокихъ, какъ море, какъ небеса, голубыхъ очей, или яркій огонь ея черныхъ глазъ, волны кудрей, разбѣжавшихся по ея мраморнымъ плечамъ, волненіе ея нѣжной груди, гармонія ея серебрянаго голоса, музыка ея чарующихъ рѣчей, стройность ея стана, художественная рельефность и роскошь ея живыхъ формъ, граціозность и нѣга ея плѣнительныхъ движеній... Поэзія — это свѣтлое торжество бытія, это блаженство жизни, нежданно посѣщающее насъ въ рѣдкія минуты; это упоеніе, трепетъ, мѣніе, нѣга страсти, волненіе и буря чувствъ...» и проч. и проч. Вотъ какъ восторженно говорили и думали о поэзіи и по поводу поэзіи въ такую эпоху, когда она процвѣтала въ лицѣ крупныхъ дарованій, въ родѣ Лермонтова, когда она въ самомъ дѣлѣ могла возбуждать въ критикѣ и въ публикѣ восторженное настроеніе. Увы, теперь нѣтъ никакой возможности упиваться и восторгаться поэзіей; ибо что такое поэзія нашихъ дней? Поэзія нашихъ дней — это пустая, скучная, неискренняя и рутинная болтовня въ формѣ рифмованныхъ строчекъ, неудобныхъ къ правильной скондировкѣ, потому что въ нихъ не соблюдается общепринятыхъ удареній въ сло-

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1874 г., № 26. («Журналистика». Статья Z).

в. землискій, сворн. критч. статей.

1

- 2 -

вахъ (смотри «Мими» г. Полонскаго). Поэзія нашихъ дней — это жалкал пародія на пушкинскій юморъ и небрежную легкость стиха, пародія, лишенная всякаго серьезнаго смысла, да еще, вдобавокъ, приправленная тенденціями канцелярскаго свойства (см. «Портретъ» гр. А. Толстого). Поэзія нашихъ дней — это безвкусный, выдохшійся, обратившійся въ лицедѣйство, такъ-называемый гражданскій паёсъ, весь основанный на рутинныхъ хныканьяхъ и причитаньяхъ въ quasi-народномъ и въ quasi-протестующемъ родѣ (см. послѣднія поэмы г. Некрасова, за исключеніемъ «Послѣдыша»).

Поэзія нашихъ дней, наконецъ, это нѣчто такое, о чемъ, право, совѣстно распространяться передъ читателями, знакомыми съ поэзіей прежнихъ дней, съ поэзіей Пушкина, Лермонтова, Кольцова и даже г. Некрасова въ его лучшихъ произведеніяхъ, каковы «Тишина», «Саша» и другія.

Однакожъ, совѣстно или нѣтъ распространяться о поэзіи нашихъ дней, а приходится это дѣлать, ибо каждогодно начинаютъ появляться поэмы очень значительныя по внѣшнимъ размѣрамъ, хотя и очень маленькія по внутреннему содержанію. Въ прошломъ году, г. Полонскій предложилъ читателямъ пріятное занятіе — одолѣть чуть не семь печатныхъ листовъ стиховъ à la «Конекъ Горбунокъ»; въ настоящемъ г. Некрасовъ предлагаетъ не менѣе пріятное — одолѣть пять печатныхъ листовъ рубленой прозы. Разумѣется, между пространной поэмой г. Полонскаго и пространной поэмой г. Некрасова есть разница: первая написана по божьему прописованію, вторая — съ разсчетомъ; содержаніе первой есть плодъ піитической свободы, не стѣсняющейся требовавіями разума; вторая сочинена на обдуманную тему. Но, если судить вообще, названныя поэмы сходны между собой тѣмъ, что обѣ длинны, обѣ скучны, обѣ прозаичны, обѣ плохи по стиху и выказываютъ въ пхъ творцахъ упадокъ эстетическаго вкуса.

Тема новой поэмы г. Некрасова (составляющей главу изъ безконечной эпохи «Кому на Руси жить хорошо») далеко не нова: ее можно резюмировать слѣдующими стихами самого же поэта:

«Доля ты! — русская долюшка женская!
Врядъ ли труднѣе сыскать.
Не мудрено, что ты вянешь до времени
Всевыносящаго русскаго племени
Многострадальная мать».

— 3 —

Эту тему поэтъ распространилъ на семьдесятъ четыре страницы съ усердіемъ, по истинѣ изумительнымъ. Разсказъ о «русской долюшкѣ женской» вложенъ г. Некрасовымъ въ уста одной изъ представительницъ этой долюшки, крестьянской бабы Матрены Тимофеевны Корчагиной.

Судя по манерѣ, съ какою разсказываетъ Матрена, надо думать, что она воспиталась на чтезіи стихотвореній г. Некрасова: ея рѣчь полна quasi-простонародныхъ оборотовъ, введенныхъ у насъ по преимуществу авторомъ «Тройки» и «Огородника». Эта искусственная рѣчь заключаетъ въ себѣ много фальшиваго, дѣланнаго простонародничанья и очень мало настоящаго народнаго склада. Но поэтъ, какъ видно, ни мало не удивленъ тѣмъ, что его крестьянка ведетъ разсказъ точно такъ же, какъ онъ велъ бы его самъ. Его цѣль — разжалобить читателей ужасами многострадальной «русской долюшки женской», а этой цѣли, по его мнѣнію, можно вѣрнѣ достигнуть, заставивъ повѣствовать объ этихъ ужасахъ испытавшую ихъ особу. Вѣрный своей цѣли, г. Некрасовъ относится къ бѣдной Матренѣ съ истиннымъ ожесточеніемъ цивическаго поэта. Чтобы разсказъ Матрены былъ выразителнѣе, чтобы онъ сильнѣе поражалъ чувствительнаго читателя, поэтъ не жалѣетъ «ни трудовъ, ни издержекъ»: онъ измышляетъ бѣдной Матренѣ такую «долюшку», которая будто бы является самой обыкновенной для крестьянской бабы, но которая въ сущности можетъ быть такъ изобрѣтена и, главное, такъ разсказана только въ роскошномъ кабинетѣ человѣка, имѣющего барское представленіе о горечи крестьянской семейной жизни по корреспонденціямъ, изображающимъ обыкновенно исключительные случаи. Г. Некрасовъ до того намучилъ героиню своей поэмы, что въ ней, говоря ея собственными словами:

> «Нѣтъ посточки неломаной,
> Нѣтъ жилочки нетянутой,
> Кровинки нѣтъ непорченой».

Жаль, вчужѣ жаль бѣдную женщину, особенно когда подумаешь, что поэтъ производить надъ нею свою пространную стихотворную пытку по разсчитанному намѣренію тронуть читателя, которое ясно сквозить въ строкахъ поэмы и сообщаетъ ей холодный, дѣланный, а иногда просто даже и противный тонъ. Оставимъ, однако, сожалѣніе о Матренѣ и, вооружившись хладнокровіемъ критика, про-

1*

-4-

слѣдимъ кратко всѣ пытки, какимъ подвергаетъ ее поэтъ для
удовольствія публики.

«Въ дѣвкахъ» Матрена была счастлива и оказывалась какъ
разъ подходящей къ идеалу свѣжей, здоровой, работящей и, вмѣстѣ
съ тѣмъ, веселой крестьянки. Этотъ излюбленный идеалъ, непо-
средственной «народной натуры», сочиненный художниками сороко-
выхъ годовъ едва ли не въ пику слабымъ и идеалистическимъ
характерамъ образованной среды, до сихъ поръ тревожитъ сонъ по-
мянутыхъ художниковъ и исторгаетъ изъ ихъ душъ по большей
части рутинные и фальшивые стихи и прозу. Послушайте, какъ
напримѣръ, повѣствуетъ героиня поэмы г. Некрасова о своей дикой.
«непосредственной» прелести и силѣ:

«И добрая работница,
П пѣть, пласать охотница
Я съ молоду была.
День въ полѣ проработаешь,
Грязна домой воротишься,
А банька-то на чтѣ?
Спасибо жаркой баенкѣ
Березовому вѣничку...»

Склонность къ работѣ и веселость — это двѣ основныя черты
сильныхъ, непосредственныхъ натуръ изъ бабъ, точно такъ же,
какъ лѣность и сантиментальное уныніе — основныя черты харак-
тера цивилизованныхъ барышенъ. Это ужъ такъ заведено въ нашей
литературѣ давно, и рецептъ для изображенія первыхъ и вторыхъ
прописанъ еще лѣтъ тридцать тому назадъ и остается почти безъ
измѣненія до нашихъ дней. Впрочемъ, не въ этомъ дѣло, и я
упоминаю объ этомъ только мимоходомъ. Дѣло въ томъ, что «добрая
работница и пѣть и пласать охотница», по заведенному порядке,
выходитъ своевременно замужъ за «чужанина» печника Филиппа,
который увозитъ ее въ свою семью, гдѣ на нее и обрушиваются
всѣ бѣдствія «русской женской долюшки», начиная отъ гоненій
деверя, золовушекъ, свекра, свекрови и кончая... чѣмъ — читатель
увидятъ далѣе. Мужъ матрены ушелъ въ работу. Слѣдуетъ изобраз-
женіе молчаливой выносливости героини, угнетаемой въ чужой семьѣ.
На всѣхъ она работай, за все, про все претерпѣвай и т. п. Послѣ
изображенія первыхъ страданій въ чужой семьѣ, поэтъ постепенно
погружаетъ Матрену все въ большія и большія муки, такъ что,

— 5 —

можно сказать, устраивается для нея дантовскій адъ въ маломъ размѣрѣ. Мужъ хотя и очень любить Матрену, однакоже при служащѣ колотить ее ни за что, ни про что. При изображеніи этого случая, г. Некрасовъ не довольствуется сценой расправы любящаго мужа съ любимой женой, но входитъ въ нѣкоторый поэтическій жаръ и заставляетъ слушателей разсказа Матрены, мужиковъ, ни съ того ни съ другого затянуть слѣдующую грубую пѣсню:

«Мой постылый мужъ
Подымается:
За шелкову плеть
Принимается.

Хоръ:

Плетка свистнула
Кровь пробрызнула...
Ахъ! лели! лели!
Кровь пробрызнула».

Чудесно и необыкновенно реально! такъ реально, что такого грубаго реализма не обнаружить самъ народъ въ своихъ безыскусственныхъ пѣсняхъ; на подобный анти-художественный реализмъ способны только искусственные поэты, преслѣдующіе различныя «протестующія» тенденціи и усвоившіе себѣ традиціонныя воззрѣнія на дикость и звѣрское самоуправство мужей въ русской семьѣ.

Плетка и пробрызнувшая кровь, хотя некстати появившіяся въ стихахъ г. Некрасова, служатъ какъ бы сигналомъ къ выступленію одного изъ существеннѣйшихъ элементовъ его новой поэмы: краснорѣчиваго изображенія поронья. Именно, въ слѣдующей главѣ поэмы, составляющей какъ бы отдѣльный эпизодъ, поронье выступаетъ съ необыкновенной образностью, и поэтъ достигаетъ тутъ едва ли не высшаго поэтическаго паэоса. Въ этой главѣ описывается дѣдъ Матрены, отецъ ея свекра, столѣтній старикъ Савелій, «богатырь святорусскій», какъ называетъ его г. Некрасовъ. Этотъ богатырь, обладающій, по изображенію поэта, необычайною дикою мощью, принужденъ былъ силой обстоятельствъ выказывать ее въ изумительномъ терпѣніи при экспериментахъ порки, производившихся въ давнія времена старыми владѣ лицами крестьянскихъ душъ для извлеченія изъ нихъ оброка. «Эхъ, доля святорусскаго богатыря сермяжнаго! всю жизнь его дерутъ!» восклицаетъ онъ самъ о себѣ

— 6 —

съ горестью, и затѣмъ повѣствуетъ, какъ производилось въ оныя
времена дранье святорусскихъ богатырей. Богатырь и прочіе его
собратья не желаютъ, видите ли, платить оброкъ своему барину
Шалашникову. Съ помощью полицейской власти баринъ вызываетъ
святорусскихъ богатырей въ губернскій городъ, гдѣ онъ стоитъ
съ полкомъ. Богатыри надѣли «шапки рваныя, худые армяки»,
и пришли. Баринъ требуетъ: «Оброкъ!» — «Оброку нѣтъ!» отвѣ-
чаютъ богатыри.

Не сталъ и разговаривать:
«Нѣ! перемѣна первая!»
И началъ насъ пороть...
Ужъ языки мѣшалися (?),
Мозги ужъ потрясались
Въ головушкахъ — деретъ!
Укрѣпа богатырская,
Не розги!... Дѣлать нечего!
Кричимъ: постой, дай срокъ!
Онучи распороли мы
И барину «добанчиковъ»
Полшапки поднесли.

Баринъ утощаетъ мужниковъ горчайшимъ травникомъ и смѣется,
что онъ, въ случаѣ ихъ упорства. «содралъ бы съ нихъ шкуру
начисто» и натянулъ бы ее на барабанъ. Мужики идутъ домой
понурые. Надъ ними начинаютъ издѣваться два старика, которые
выдержали дранье и, какъ назвали себя нищими, такъ тѣмъ и
отбоярились, хотя у нихъ съ собой бумажки сторублевыя. Мужи-
камъ становится совѣстно, что они оказали слабость, они божатся
на церковь: «Впередъ не посрамимся мы, подъ розгами уремъ».
Съ этихъ поръ хотя и отмѣнно дралъ Шалашниковъ, а не ахти
какіе великіе доходы получалъ: сдавались люди слабые, а сильные
за вотчину стояли хорошо. Я тоже перетерпимѣть — прибавляетъ
о себѣ «богатырь свято-русскій», — помалчиватъ. подумыватъ: «какъ
не дери, собачій сынъ, а все души не вышибешь, оставшь что-
нибудь» и т. д.

Да извинятъ меня читатели, что я остановился довольно долго
на этомъ мотивѣ поэмы г. Некрасова. Я сдѣлалъ это не безъ цѣли:
мотивъ этотъ, воля ваша, очень замѣчателенъ. Вотъ куда можетъ
устремляться въ наше время поэзія, вотъ до какихъ по истинѣ из-
вращенныхъ вдохновеній можетъ дойти поэтъ очень даровитый, но

-7-

потерявшій жаръ истиннаго чувства и желающій во что бы то ни стало заинтересовать читателей. Право, не знаешь, что подумать о подобныхъ мотивахъ: смѣется ли г. Некрасовъ надъ русскимъ крестьяниномъ, котораго мученія и бѣдствія онъ избираетъ предметомъ своей поэзіи, или онъ, подъ вліяніемъ долгаго стихотворнаго лицедѣйства, въ самомъ дѣлѣ потерялъ критеріумъ для разумѣнія истиннаго духа этого народа, богатырствомъ которого онъ выставляетъ выносливость при драньѣ ради неуплаты оброка. Еслибъ поэтъ иронизировалъ, то трудно было бы опредѣлить мѣру бездушія, необходимаго для подобной ироніі; но онъ утратилъ поэтическое разумѣніе, и ему слѣдуетъ быть поосторожнѣе и не «на все безразсудно дерзать» въ своихъ новыхъ произведеніяхъ. Въ наше время совершеннѣйшей эстетической и всякой иной сумятицы, покажалуй, найдутся люди, которые будутъ самодовольно хохотать послѣ сытнаго обѣда надъ новой, опоэтизированной г. Некрасовымъ чертой святорусскаго богатырства. А поэзію, право, не слѣдуетъ дѣлать прислужницей послѣобѣденныхъ инстинктовъ.

Прежде чѣмъ разстаться съ изложеннымъ эпизодомъ поэмы, спѣшу оговориться, что кромѣ указаннаго мотива, въ общемъ, характеристика «святорусскаго богатыря» сдѣлана недурно и мѣстами поэтично, хотя не безъ утрировки. Особенно хороша сцена, гдѣ изображается, какъ Савелій зарылъ живымъ въ землю нѣмца-управителя, который очередень мастерски въ нѣсколькихъ строкахъ.

Мы, однакожъ, за святорусскимъ богатыремъ забыли о многострадальной Матренѣ. Возвратимся къ ней. Не удовольствовавшись семейнымъ гнетомъ и плеткой любящаго мужа — этими, такъ-сказать, необходимыми принадлежностями «женской русской долюшки», поэтъ напускаетъ на несчастную женщину бѣдствія чисто случайныя, которые устраиваетъ уже не съ помощію людей, а съ помощію животныхъ. Матрена поручила святорусскому богатырю Савелію своего сына Демушку. Святорусскій богатырь «заснулъ на солнышкѣ»; въ это время пришли свиньи и заѣли ребенка. А ребенокъ, между тѣмъ, былъ красоты неописанной, если вѣрить Матренѣ, которая въ поэмѣ изображаетъ Демушку такимъ образомъ:

«Какъ писаный былъ Демушка!
Краса взята отъ солнышка,
У снѣгу бѣлизна,
У маку губы алыя,

— 8 —

Бровь черная у собола,
У собола сибирскаго,
У сокола глаза!»

Этого Дёмушку поэтъ отдалъ свиньямъ спеціально затёмъ, чтобы
усилить бѣдствіе «русской женской долюшки» и разжалобить по-
сильѣе читателя. Можетъ быть скажутъ, что фактъ заданія дѣтей
свиньями въ крестьянскомъ быту бываетъ, что извѣстія о подобныхъ
фактахъ довольно обыкновенны. Я противъ этого спорить не стану
и замѣчу только вотъ что: какъ бы тамъ ни было, а все-таки по-
добное обстоятельство является случайнымъ и исключительнымъ бѣд-
ствіемъ «женской долюшки» и, стало быть, поэтъ могъ обойтись
безъ него, еслиъ онъ желать остаться художникомъ и не разсчи-
тывалъ на ложные эфекты. Кромѣ того, приходитъ невольно еще
и такое соображеніе: тамъ, гдѣ возможно заданіе дѣтей свиньями,
о дѣтяхъ не особенно убиваются матери, какими бы красавцами ни
были эти дѣти. Въ подтвержденіе я могу напомнить одно письмо
г. Энгельгардта «Изъ деревни», напечатанное въ «Отеч. Запис-
кахъ», кажется третьего года. Въ этомъ письмѣ почтенный уче-
ный передаетъ, между прочимъ, свою бесѣду съ одною изъ мате-
рей-крестьянокъ, похоронившей своего ребенка и выражающей,
къ изумленію г. Энгельгардта, удовольствіе по этому случаю, такъ
какъ дѣти, по ея мнѣнію, составляютъ только помѣху въ хозяй-
ствѣ. Вотъ какъ потеря дѣтей встрѣчается нерѣдко матерями
въ «грубой дѣйствительности». Но въ искусственной, ноющей поэ-
зіи дѣло пронесBATHE
свѣтнымъ инымъ образомъ: Матрена, какъ
мелодраматическая героиня Александринскаго театра, «клубышкомъ
катается, червышкомъ свивается», зоветъ, будетъ умершаго Дё-
мушку и не можетъ разбудить. А тутъ, въ довершеніе мелодрама-
тическихъ эфектовъ, на несчастную мать налетаютъ власти съ су-
дебнымъ слѣдствіемъ по поводу смерти ребенка, и докторъ «по
косточкамъ» изрѣзываетъ Дёмушку, къ ужасу несчастной матери.
Поэтъ по этому случаю не хуже доктора анатомируетъ многостра-
дательную Матрену для своихъ авторскихъ намѣреній.

Послѣ смерти Дёмушки у Матрены родились еще двое дѣтей.
Одинъ изъ нихъ, Оедотушка, съ самыхъ раннихъ лѣтъ обнаружилъ
необыкновенно великодушныя чувства. Онъ пась овецъ однажды.
Пришла волчица и утащила овечку. Мальчикъ погнался за нею и
нагналъ волчицу, такъ какъ та, будучи щенною, едва тащилась.

— 10 —

Откликались горы дальнія,
А родная не пришла!
День дення моя печальница,
Въ ночь — ночная богомолица!
Никогда тебя, желанная,
Не увижу я теперь!
Ты ушла въ безповоротную,
Незнакомую дороженьку,
Куда вътеръ не доносится,
Не дорыскиваетъ звѣрь...
Нѣтъ великой оборонушки!
Кабы зпали вы, да вѣдали,
На кого вы дочь покинули,
Что безъ васъ я выношу?
Ночь — слезами обливаюся,
День — какъ травка пристилаюся...
Я потупленную голову,
Сердце гнѣвное ношу!...

Послѣдніе два стиха великолѣпны п напоминаютъ, по энергіи и
выразительности, прежняго г. Некрасова. Не много остается доска-
зать о страданіяхъ Матрены. Бѣдствія начинаютъ обрушиваться
на нее, какъ шишки на бѣднаго Макара. Настаетъ голодъ, за ко-
торый чуть не обвиняютъ Матрену, такъ какъ она надѣла чистую
рубаху въ Рождество, что, по народной примѣтѣ, означаетъ накап-
каніе бѣды. Затѣмъ ея мужа незаконно, не въ очередь, хотятъ
взять въ солдаты. Будущая ужасная доля солдатки-матери приво-
дить Матрену въ лихорадочное состояніе; она грезитъ, какъ ея
дѣтей сиротокъ въ семьѣ «пощипываютъ, въ головку поколачи-
ваютъ», какъ ея мужа дерутъ «не розгамп, укрѣпой богатырскою».
Обуреваемая этими странными грезами, Матрена бѣжитъ въ городъ
жаловаться губернатору. Но вмѣсто губернатора она встрѣчаетъ гу-
бернаторту, падаетъ ей въ ноги и тутъ же, кажется, рожаетъ,
такъ какъ она была беременна. Губернаторша, пораженная этимъ
необычайнымъ случаемъ, конечно, подаетъ помощь бабѣ, измучен-
ной г. Некрасовымъ до послѣдней степени, принимаетъ въ ней уча-
стіе и спасаетъ ея мужа отъ солдатчины. Поэтъ устами Матрены
возноситъ доброй губернаторшѣ вѣкоторое стихотворное славословіе,
очень курьозное, которое слѣдуетъ вѣть на мотивъ: «Ты душа-ль
моя, красна дѣвица». Затѣмъ поэма заключается нѣсколькими не дур-
ными стихами о «русской женской, долюшкѣ», которые я приведу здѣсь:

— 12 —

голая, искусственная обработка пикантной quasi-гражданской темы сообщают ей общій холодный и мѣстами даже непріятный колоритъ и пепомѣрную растянутость. Вслѣдствіе послѣдней, поэма прочитывается до конца съ значительнымъ усиліемъ. Двѣ — три частности въ поэмѣ, указанныя мною, мало выкупаютъ скуку и дѣланность цѣлаго. Къ числу уже указанныхъ лучшихъ страницъ поэмы слѣдуетъ прибавить также прологъ, въ которомъ очень хорошо описаніе разореннаго помѣщичьяго дома. Въ прологѣ «тема» еще не участвуетъ и не заѣдаетъ художественныхъ представленій поэта, навѣянныхъ жизнію, а не измышленныхъ по рутинному и традиціонному «гражданскому» рецепту: отъ этого прологъ выходитъ болѣе свѣжимъ, болѣе поэтическимъ и реальнымъ.

Z.

* * *

*) Г. Некрасовъ продолжаетъ доискиваться и изображать въ стихахъ, кому на Руси жить хорошо. Поразвѣдавъ относительно озабочивающаго ихъ вопроса у попа и помѣщика, мужчки рѣшаютъ, видите ли, что

> Не все между мужчинами
> Отыскивать счастливаго.
> Пощупаемъ-ка бабъ.

И стали бабъ опрашивать. Имъ указали на Матрену Тимофеевну Корчагину. Къ ней мужички и обратились съ своимъ вопросомъ и съ своей просьбой:

> Освободи насъ, выручи!
> Молва идетъ всесвѣтная,
> Что ты вольготно, счастливо
> Живешь... Скажи по-божески,
> Въ чемъ счастіе твое?

И вотъ Тимофеевна начала разсказывать имъ про свое житье-бытье бабье и свое житье-бытье крестьянское, про свою жизнь до замужества, затѣмъ въ замужествѣ, подъ игомъ семьи, подъ гнетомъ крѣпостного права и закончила такимъ замѣчаніемъ допрашивавшихъ ее:

*) «Сынъ Отечества» 1874 г., № 30 («Русская литература»).

— 13 —

А то что вы затѣяли
Не дѣло — между бабами
Счастливую искать.

И надо согласиться, что поэту удалось нарисовать на эту тему нѣсколько довольно яркихъ и живыхъ картинъ, отъ которыхъ вѣетъ прочувствованнымъ горемъ. Изъ числа нѣсколькихъ разсказовъ приведемъ одинъ, характеризующій время управленія крестьянами нѣмцемъ:

И точно небывалое
Наслѣдникъ средство вынулъ:
Къ намъ нѣмца подослалъ.
Черезъ лѣса дремучіе,
Черезъ болота топкія
Пѣшкомъ пришелъ шельмецъ!
Одинъ какъ перстъ: фуражечка
Да тросточка, а въ тросточкѣ
Для уженья снарядъ.
И былъ сначала тихонькой:
«Платите, сколько можете».
— «Не можемъ ничего!»
«Я барина увѣдомлю».
— «Увѣдомь!..» Тѣмъ и кончилось.
Сталъ жить, да поживать;
Питался больше рыбою,
Сидитъ на рѣчкѣ съ удочкой
Да самъ себя то по носу,
То по лбу — бацъ да бацъ!
Смѣялись мы: «Не любишь ты
Корежскаго комарика...
Не любишь, нѣмчура?».
Катается по бережку,
Гогочетъ дикимъ голосомъ,
Какъ въ банѣ на полкѣ...
Съ ребятами, съ дѣвчонками,
Сдружился, бродить по лѣсу.
Не даромъ онъ бродилъ!
«Коли платить не можете,
Работайте!» — «А въ чемъ твоя
Работа?» — «Окопать
Канавами желательно
Болото...» Окопали мы...
«Теперь рубите лѣсъ...»
Ну хорошо! Рубили мы
И нѣмчура показывалъ,

— 14 —

Гдѣ надобно рубить.
Глядимъ, выходитъ просѣка,
Какъ просѣку прочистили,
Къ болоту поперечины
Велѣлъ по ней возить —
Ну, словомъ, спохватились мы,
Какъ ужъ дорогу сдѣлали,
Что нѣмецъ насъ поймалъ!
Повѣхалъ въ городъ парочкой,
Глядимъ, везетъ изъ города
Коробки, тюфяки,
Откудова не взялися
У нѣмца босоногаго
Дѣтишки п жена.
Повелъ хлѣбъ-соль съ исцравникомъ
И съ прочей земской властію:
Гостишекъ полонъ дворъ.
И тутъ настала каторга
Корежскому крестьянину:
До нитки раззорилъ.

Впрочемъ, надо замѣтить, что по мѣстамъ видна большая на-
тажка и самый стихъ не очень гладокъ и благозвученъ. Поддѣлы-
вались подъ простонародную рѣчь, поэтъ въ иныхъ мѣстахъ допускаетъ
иной разъ такія выраженія и сравненія, безъ которыхъ легко можно
и лучше было бы обойтись; напримѣръ, что благозвучнаго въ такой
фразѣ: «Корова холмогорская — не баба?» Или, напримѣръ: «У
халуя въ зобу». Думаемъ, что это уже вовсе не красоты поэзіи,
и ихъ можно-бы избѣжать.

* * *

*) Мы въ долгу передъ г. Некрасовымъ, такъ какъ до сихъ поръ не успѣли ничего сказать о январской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ», гдѣ помѣщена третья часть его поэмы, «Кому на Руси жить хорошо». Правда, поэма эта принадлежитъ къ такимъ, о ко- торыхъ гораздо пріятнѣе было бы хранить молчаніе; но г. Некрасовъ, несмотря на то, что послѣднія произведенія его являютъ примѣръ замѣчательнаго литературнаго паденія, все еще числится въ рядахъ дѣйствующей журнальной арміи и даже занимаетъ въ ней, по пре-

*) «Русскій Міръ» 1874 г., № 57 («Очерки текущей литературы»).

— 15 —

данію, довольно видное мѣсто. Нѣсколько странное на первый взглядъ явленіе это — странное въ особенности потому, что рядомъ съ нимъ мы видимъ, какъ петербургская критика въ усердіи своемъ преждевременно хоровитъ гораздо болѣе свѣжіе и живучіе таланты — объясняется однакожъ изъ самой природы некрасовской поэзіи. Въ продолженіе всей своей, довольно продолжительной, литературной карьеры, г. Некрасовъ постоянно находился въ самой срединѣ го-сподствующаго теченія, ласкаемый всѣми попутными вѣтрами. Его лира настраивалась всегда одновременно съ послѣднимъ содрога-ніемъ камертона петербургской журналистики; въ воздухѣ еще про-текала звуковая волна, порожденная этимъ камертономъ — а стихъ г. Некрасова уже подхватывалъ на лету новый тонъ, и поэтическій инструментъ его отвѣчалъ ему всѣми своими струнами. Сѣтованія петербургскаго чиновника средней руки на дороговизну дровъ и неудобства извозчиковъ, платоническія воздыханія столичнаго жур-налиста о прелестяхъ сельской природы и о разудалости русскаго мужчка, наблюдаемаго въ образѣ петербургскаго троечника или палкинскаго полового, подогрѣтая мораль барствующаго филантропа, наблюдающего зло петербургской жизни съ подвѣзда англійскаго клуба — всѣ эти маленькія теченья и направленья, пересѣкавшія нашу журналистику въ продолженіе доброй четверти вѣка — попе-ремѣнно овладѣвали вдохновеніемъ г. Некрасова и находили въ его поэзіи тѣмъ полнѣйшее выраженіе, что подъ эту поэзію постоянно подкладывалась та самая фальшь, на которой стояла и журна-листика. Г. Некрасова никакъ нельзя было не замѣтить, потому что во всякую данную минуту онъ стоялъ у самаго знамени, и если не держалъ его въ рукахъ, то наслаждался его прохладною сѣнью. Въ этомъ постоянномъ пребываніи около знамени господ-ствующаго направленія заключалась даже нѣкоторая доля само-отверженія, потому что когда петербургская журналистика пришла къ рѣшительному паденію, г. Некрасовъ и тутъ оказался не въ сто-ронѣ, а въ самой срединѣ теченія, стремительно несшаго потокъ шестидесятыхъ годовъ къ неизбѣжному крушенію. Страннымъ обра-зомъ даже паденіе его собственнаго поэтическаго дарованія совпало съ общимъ паденіемъ петербургской журналистики — словно поэтъ всю жизнь жилъ на чужой счетъ, и когда этотъ счетъ закрылся, онъ въ кассѣ своего вдохновенія не нашелъ ни конейки. И вотъ почему, несмотря на то, что послѣднія произведенія г. Некрасова

— 16 —

въ ихъ абсолютноъ достоинствѣ ниже самой снисходительной критики, ихъ нельзя проходить молчаніемъ: они отражаютъ въ себѣ не только упадокъ самого автора, сколько общій упадокъ современной литературы, въ самыхъ рѣзкихъ его чертахъ. Итакъ будемъ говорить о послѣдней поэмѣ г. Некрасова.

Впрочемъ, собственно отъ себя намъ много говорить не придется. Нынѣшняя поэзія г. Некрасова представляетъ то удобство, что рецензенту достаточно перенизать на одну нитку разсыпанныя въ ней жемчужины, и читатель безъ всякихъ дальнѣйшихъ поясненій поучитъ о произведеніи самое надлежащее понятіе. Мы такъ и сдѣляемъ.

Читавшіе первыя части поэмы знаютъ внѣшнюю ея фабулу. Нѣсколько мужиковъ заспорили: кому лучше всѣхъ живется на Руси? — и не рѣшивши этого вопроса, положили до тѣхъ поръ не расходиться и не возвращаться домой, пока не найдутъ такого счастливца, которому весело живется на Руси. Въ настоящей, третьей части поэмы (озаглавленной: «Крестьянка»), г. Некрасовъ прекращаетъ поиски между непрекрасною половиной человѣческаго рода и восклицаетъ: «Пощупаемъ-ка бабъ!» Оказывается, что какъ разъ требуемая баба есть въ селѣ Клину:

> Корова холмогорская —
> Не баба! доброумнѣе
> И глаже — бабы нѣтъ!

Рекомендованную такимъ прелестнымъ образомъ бабу, разумѣется, стоитъ сыскать. Мужички отправились въ путь, и идучи отъ скуки философствуютъ. Видятъ они, напримѣръ, поля, покрытыя высокою жатвою, и замѣчаютъ:

> Не столько росы теплыя,
> Какъ потъ съ лица крестьянскаго
> Увлажили тебя!

Все было хорошо, но только

> Пшеница ихъ не радуетъ:
> Ты тѣмъ передъ крестьянномъ,
> Пшеница, провинилась,
> Что кормишь ты по выбору.
> Зато не надюбуются
> На рожь, что кормишь весь-сю.

— 18 —

имъ всю свою душу, т. е. разсказываетъ всю свою жизнь. Изъ этой поучительной автобиографіи холмогорской коровы мы по необходимости должны выбрать только самыя удивительныя мѣста — тѣ «алмазныя крупицы», которые вѣроятно подразумѣвалъ г. Гербель въ посвященіи къ своей «Христоматіі».

На первый разъ, не хотите ли полюбоваться слѣдующею пѣсенкой:

Мой постылый мужъ
Подымается,
За шелкову плеть
Принимается.

Хоръ.
Плетка свистнула,
Кровь пробрызнула...
Ахъ! лели! лели!
Кровь пробрызнула...
Свекоръ-батюшка
Велитъ больше бить,
Велитъ кровь пролить...

Хоръ.
Плетка свистнула,
Кровь пробрызнула, и т. д.

Выступаетъ на сцену Савелій, богатырь святорусскій, и разсказываетъ, что въ прежнія времена были кругомъ ихъ села такіе лѣса и болота, что самъ помѣщикъ не смѣлъ показаться въ свою вотчину.

Чрезъ тропы звѣрпныя
Съ полкомъ своимъ — военный былъ —
Къ намъ доступиться пробовалъ,
Да лыжи повернулъ!
Къ намъ земская полиція
Не попадала по году —
Вотъ были времена!

Баринъ, однако, не отсталъ, вытребовалъ крестьянъ къ себѣ въ городъ, спрашиваетъ оброкъ. Тѣ не даютъ.

«Эй! перемѣна первая!»
И началъ насъ пороть.
Ужъ языки мѣшались,
Мозги ужъ потрясаліся
Въ головушкахъ — деретъ!
Укрѣпа богатырская,
Не розги!

— 19 —

Святорусскій богатырь не очень то, однако, сдавался подъ розгами:

«Какъ ни дери, собачій сынъ,
А всей души не вышпбешь,
Оставишь что-нибудь!»

Пріѣхалъ нѣмецъ-управляющій, сталъ морить работуо — мужички его живьемъ въ яму закоцалли.

Рѣшенье вышло: каторга
И плети предварительно;
Не выдрали — помазали,
Плохое тамъ дранье!

Помѣщикъ дралъ лучше:

Онъ такъ мнѣ шкуру выдѣлалъ,
Что носится сто лѣтъ!

Случился новый грѣхъ съ святорусскимъ богатыремъ: поручила ему Матрена Тимофеевна покараулить ея ребенка да и —

Заснулъ старикъ на солнышкѣ,
Скормилъ свиньямъ Демидушку
Придурковатый дѣдъ!

Наѣхало слѣдствіе, лѣкарь изрѣзалъ на кусочки съѣденнаго свиньями ребенка... Потомъ разсказывается, какъ какой-то Өедотушка понался за волчицей, унесшею изъ стада овцу, и какъ у ней «сосцы волочились кровавымъ слѣдомъ», благодаря чему Өедотушка и нakhалъ ее.

Подъ ней рѣка кровавая,
Сосцы травой изрѣзаны,
Всѣ ребра на счету...

Это такъ разжалобило Өедотушку, что онъ отдалъ ей овцу. Его за это хотѣли было высѣчь, но Матрена вступилась, оттолкнула старосгу. Баринъ разсудилъ мальчишку освободить, а бабу прямѣрно наказать.

Легла, я, молодцы...

Тутъ самъ г. Некрасовъ потупляется и набрасываетъ на картину покровъ многоточія....

2*

— 20 —

Какъ бы въ вознагражденіе за эту фигуру умолчанія, черезъ
нѣсколько страницъ разсказывается, какъ Матрена бѣжить изъ
деревни въ губернскій городъ, причитая на бѣгу:

Владычица! во мнѣ
Нѣтъ косточки неломаной;
Нѣтъ жилочки нетянутой,
Кровинки нѣтъ непорченой —
Терплю и не ропщу!

Какимъ образомъ можетъ бѣжать нѣсколько верстъ баба съ пере-
ломанными костями и вытянутыми жилами — остается, конечно,
тайною г. Некрасова. Гораздо сообразнѣе, что ей въ такомъ со-
стояніи приходятъ въ голову разныя безсмыслицы, въ родѣ слѣдующей:

Рабочій конь — солому бѣстъ,
А пустоплясъ — овесъ.

Кто этотъ загадочный пустоплясъ, пожирающий овесъ — остается столь же неразъясненнымъ, какъ и бѣгъ бабы съ переломанными костями.

Но довольно. Нѣтъ никакой надобности слѣдить до конца за похождениями героевъ и героинь новой поэмы г. Некрасова. Позволительно поставить точку и спросить: что это такое? Какое отношение къ поэзіи, къ литературѣ вообще могутъ имѣть эти дикія картины, эти розги, плетки, выдѣланныя палками человѣческія шкуры, кабацкія метафоры, безсмысленные протесты противъ пшеницы, вся эта плотоядная сатурналія больного воображенія? Что это: поэзія, реализмъ, пропаганда, стихотворный памфлетъ, протестъ? Едва ли.

Если реализмъ, подкладка какъ называемыхъ гражданскихъ
идей, пропаганда въ пользу младшей братіи — заключаются въ томъ,
чтобы заставлять мужиковъ дѣлать и говорить такой вздоръ, ко-
торый имъ самимъ никогда не пришелъ бы въ голову — такого
рода направленіе едва ли можетъ привести литературу къ инымъ
результатамъ, кромѣ окончательнаго пониженія ея уровня въ со-
держаніи и въ формѣ. На этомъ пути шаги наши за послѣднее
время безспорно должны быть названы быстрыми и даже стреми-
тельными. Положеніе наше и нынче уже являетъ весьма зловѣщій
признакъ — именно, литература уже опустилась ниже уровня обра-
зованнаго общества, которое замѣтно начинаетъ ею гнушаться. На-

— 23 —

Но скоро на радости пришла бѣда. Въ рабочую пору поручила она Демушку своего дѣдуткѣ Савелію — богатырю, прощенному каторжнику, когда-то участвовавшему въ убійствѣ управляющаго имѣніемъ, гдѣ Савелій былъ крѣпостнымъ. Эготъ Савелій является у поэта чѣми-то въ родѣ героя того царства, которое Савелій зоветъ «богатырствомъ русскимъ» и которое рисуетъ такъ:

Цѣпями руки кручены,
Желѣзомъ ноги скованы,
Спина... лѣса дремучіе
Прошли по ней — сломался.
А грудь! Илья пророкъ
На ней гремить — катается
На колесницѣ огненной...
Все терпитъ богатырь...

Нечаянно-негаданно этотъ Савелій попустилъ смерть Демушки, пока Матрена была на работѣ.

Пріѣзжаетъ полиція: ребенка рѣжутъ для осмотра; допрашиваютъ несчастную, горемъ убитую Матрену, терзаютъ ее и рѣзнею, и допросами; ребенка, наконецъ, положили въ гробикъ, а старикъ Савелій, столѣтній богатырь, читаетъ надъ гробикомъ молитвы и крестится. А Матрена бѣдная, увидѣвъ его, гнѣвная и грозная кричитъ ему:

Уйди! убилъ ты Демушку!
Будь проклятъ ты... уйди!...

Тутъ поэтъ влагаетъ въ уста Савелію чудную исповѣдь. Напомнивъ свое мрачное прошлое въ нѣсколькихъ словахъ, Савелій доказываетъ Матренѣ то, что не открывалъ ей:

Окаменѣлъ я, внученька,
Лютѣе звѣря былъ.
Сто лѣтъ зима безсмѣнная
Стояла. Растопилъ ее
Твой Дема-богатырь!
Однажды я качалъ его,
Вдругъ улыбнулся Демушка...
И я ему въ отвѣтъ.
Со мною чудо сталося:
Третьеводня прицѣлился
Я въ бѣлку: на суку
Качалась бѣлка... лапочкой
Какъ кошка умывалася...

— 24 —

Не выпалилъ: живи!
Брожу по рощамъ, по лугу
Любуюсь каждымъ цвѣтикомъ.
Иду домой, опять
Смѣюсь, играю съ Дёмушкой...
Богъ видитъ, какъ я милаго
Младенца полюбилъ!
И я же. по грѣхамъ мопмъ,
Сгубилъ дитя невинное.
Кори, казни меня!
А съ Богомъ спорить нечего...

Теперь въ раю твой Дёмушка.
Легко ему, свѣтло ему...
Заплакалъ старый дѣдъ.

На могилѣ Дёмушки простила Матрена дѣдушку,
И долго у креста
Сидѣли мы и плакали.

Тутъ-то и дать Савелію-богатырю тихой конецъ. Нѣтъ, муза на
мигъ отошла отъ поэта, и какъ будто въ этотъ мигъ поэтъ даетъ
умирающему старику сказать, до замыканія глазъ навѣки, пре-
скверныя и препошлыя слова, которые оставляютъ въ душѣ чита-
теля самый безотрадный образъ Савелія:

Мужчинамъ три дороженьки:
Кабакъ, острогъ, да каторга.
А бабамъ на Руси
Три петли: шелку бѣлаго,
Вторая — шелку краснаго,
А третья шелку чернаго,
Любую выбирай!...
Въ любую полѣзай...
Такъ засмѣялся дѣдушка,
Что всѣ въ каторкѣ вздрогнули —
И къ ночи умеръ онъ.

И къ чему это?

У Матрены родился сынъ Өедотъ. Рось онъ и крѣпъ. Казалось
жизнь поправилась. Да нѣтъ, неправдою берутъ ея мужа Филиппа
въ солдаты, и бѣда пуще всѣхъ бѣдъ разражается надъ бѣдною
Матреною.

— 27 —

бѣда и когда-то еще выведется, да вѣдь и любилъ же ее, и крѣпко любилъ; а коль не любилъ бы, развѣ побѣжала бы беременная Матрена просить къ губернатору спасенія отъ рекрутства, развѣ наслаждалась бы она такъ минутами послѣ спасенія, когда вдвоемъ съ мужемъ, да съ новорожденнымъ возвращались они домой? А любовь есть, такъ значитъ счастья много, да такъ много, что хватитъ его и такое горе, какъ смерть Демушки, пережить, и пожары, и сибирскую язву перенесть, ибо любить она мужика трезваго, разботающего, хорошаго парня, а полнаго счастья — и баринъ и мужикъ знаютъ, — нѣтъ на этомъ свѣтѣ.

Я нарочно привелъ много мѣстъ изъ поэмы, во-первыхъ, чтобы познакомить съ нею читателя, а во-вторыхъ, чтобы, такъ сказать, собственными словами автора показать, что въ сущности не такъ горько живется Матренѣ, какъ поэту это доказать хочется. Онъ плачетъ, этотъ поэтъ, по къ нему смѣло можно подойти и спросить:

— Чего ты плачешь, поэтъ?

— Да какъ не плакать, отвѣтить поэтъ плаксивымъ тономъ, погляди-ка, что съ Матреною приключается!

И плеть по мнѣ прошла:
Я только не отвѣдала... и т. д.

Слышите, что говоритъ она, а старица-то убогая, аеонская бого-
молка, говорила Матренѣ такъ:

Ключи отъ счастья женскаго,
Отъ нашей вольной волюшки
Заброшены, потеряны
У Бога самого.

И опять расплакался поэтъ!

Нѣтъ, не того я мнѣнья, воля твоя, поэтъ: или ты не такъ описалъ Матрену, не такъ ее поставилъ, не съумѣлъ докопаться до глубины ея сердца, и изъ этой глубины вырвать тѣ звуки, которые заставили бы меня прострадать такъ, какъ ты хотѣлъ, чтобы пострадалъ я, твой читатель, или ты съумѣлъ, но и при всемъ своемъ умѣньи, все-таки не могъ доказать, что «ключи отъ счастья женскаго потеряны».

Это наводить меня на мысль, поэтъ, что у тебя въ этой поэмѣ,
возлѣ чудныхъ картинъ, возлѣ дивныхъ стиховъ, возлѣ прелестныхъ
образовъ, мѣстами введена сентиментальная фальшь, этотъ врагъ

— 28 —

поэзіи, правды, силы, жизни, творчества, и введена Богъ вѣсть для чего, — развѣ только для того, чтобы между тобою, какъ напенькою твоей семьи, и статьями всѣхъ дѣtenшей твоихъ было искусственное согласіе: и чтобы ты стихами доказывалъ то, что они, статейками о деревнѣ, о крестьянскомъ вопросѣ и т. п., есть что все уже такъ скверно въ мужицкомъ и русскомъ быту, что хуже и быть не можетъ.

Читая твои поэмы, я мѣстами воображаю себѣ, что ты спрашляешься то съ положеніемъ 19 февраля, то съ XIV томомъ свода законовъ; неужели? это страшно непоэтично. А что это возможно, то доказалъ мнѣ слѣдующій у тебя стихъ:

> Да лѣкаря увидѣла:
> Ножи, ланцеты, ножницы
> Натягивалъ онъ тутъ.

Тотъ, кто можетъ такіе 3 стиха вставить въ свою поэму, тотъ можетъ и съ положеніемъ 19-го февраля и даже съ XV томомъ свода законовъ справляться въ минуту самаго сильнаго поэтическаго вдохновенія.

* * *

*) Всего замѣчательнѣе въ этихъ книгахъ (1 и 2 № «Отеч. Записокъ» за 1874 г.), конечно, продолженіе поэмы Некрасова... «Кому на Руси жить хорошо». Это полный чувства и мысли эпизодъ, описывающій всю невеселую жизнь русской крестьянки. Онъ явился уже и въ полномъ собраніи стихотвореній Некрасова, появившемся на дняхъ, въ шести частяхъ, изъ которыхъ первыя выходить уже шестымъ издавеніемъ, въ теченіе послѣднихъ десяти лѣтъ, когда продано болѣе сорока тысячъ экземпляровъ стиховъ нашего высокоталантливаго, симпатичнаго поэта. Значеніе Некрасова въ исторіи нашей литературы такъ велико, что объ немъnevъзя говорить въ бѣглыхъ, фельетонныхъ замѣткахъ. Тридцать четыре года знакомъ онъ нашей публикѣ, видящей въ немъ прямого наслѣдника Пушкина и Лермонтова, превосходящаго во многихъ своихъ произведеніяхъ эти великіе образцы. Главная заслуга Некрасова состоитъ въ томъ, что онъ свелъ нашу поэзію съ идеаль-

*) „Пиллюстрированная Недѣла“ 1884 г., № 9 („Петербургскія письма“).

— 29 —

ныхъ высотъ и далъ ей реальное направленіе, примиряющее ее съ требованіемъ современнаго, мыслящаго общества. Вѣрной и полной оцѣнки значенія Некрасова — нѣтъ въ нашей критикѣ: это происходитъ оттого, что лица, которые могли бы сдѣлать это, были, большею частью, товарищами поэта по журнальной работѣ — и это, конечно, не позволяло имъ высказать о поэтѣ свое мнѣніе. О. Миллеръ началъ, 21-го февраля, читать въ клубѣ художниковъ публичныя лекціи о русской литературѣ послѣ Гоголя. Хотя въ первой лекціи не сказано было ничего новаго о значеніи Гоголя, уничтожившаго у насъ, какъ говорилъ лекторъ, маниловщину въ нашей литературѣ, но мы ждемъ отъ г. Миллера вѣрной оцѣнки ея представителей и въ особенности Некрасова, такъ какъ ему будутъ посвящены три предослѣднія лекціи.

*

*

*

*) Въ статьѣ «Мнѣнія и отзывы нашей свѣтской литературы о русскомъ духовенствѣ» г. Н. Б., между прочимъ говоритъ о поэмѣ: «Кому на Руси жить хорошо»:

«Довольно сочувственно, хотя и не безъ обычнаго юмора, отнесся къ сельскому священнику нашъ присяжный печальникъ народныхъ нуждъ и народнаго горя, Н. А. Некрасовъ, въ своей новой поэмѣ: «Кому на Руси жить хорошо», посвятившій особую главу «попу». Одинъ изъ семи странниковъ, крестьянъ подтянутой губерніи, уѣзда терпигорева, пустопорожней волости, задавшихся изслѣдованіемъ вопроса, выставленнаго въ заглавіи поэмы и съ этою цѣлію скитаящихся по Руси, — по имени Лука, высказалъ своимъ товарищамъ убѣжденіе, что

Дворяне колокольные —
Попы — живутъ по княжески:
Идутъ подъ небо самое
Поповы терема;
Гудитъ попова вотчина —
Колокола горластые —
На цѣлый Божій міръ.
Попова каша — съ маслицомъ,
Поповъ пирогъ — съ начинкою,
Поповы щи — съ снѣткомъ!

*) „Христіанское Чтеніе“ 1874 г., № 3 („Внутреннее Обозрѣніе“).

— 32 —

Въ тотъ часъ, какъ ей приходится
Кормильца потерять.
Напутствуешь усопшаго
И поддержать въ оставшихся
По мѣрѣ силъ старашьется
Духъ бодръ. А тутъ къ тебе
Старуха, мать покойника,
Глядь, тянется съ костлявою
Мозолистой рукой...
Душа переворотится,
Какъ звякнутъ въ этой рученькѣ
Два мѣдныхъ пятака...
Конечно, дѣло чистое —
За требу воздаяніе:
Не брать такъ нечѣмъ жить.
Да слово утѣшенія
Замретъ на языкѣ,
И словно, какъ обиженный
Уйдешь домой»...

Какъ видитъ читатель, авторъ изображаетъ сельскаго священника довольно симпатичными чертами. Душа его не зачерствѣла и не огрубѣла среди деревенской чернорабочей, исполненной нуждъ и лишеній жизни; для смиреннаго пастыря его обязанности трудны не виѣшнею только и матеріальною стороной, а главнымъ образомъ — внутреннею, нравственною тяготой, тою тугой душевною, съ какою сопряжено отправленіе его обязанностей. Его трогаетъ и сокрушаетъ сиротская печаль; у него болить душа и ноетъ сердце при видѣ крестьянской семьи, теряющей своего кормильца... Но, вѣренный дѣйствительности, поэтъ не хочетъ оставить священника съ этими одними — идеальными — чертами, не можетъ утерпѣть, чтобы не бросить нѣсколько штриховъ юмористическаго и сатирическаго свойства. Въ дальнѣйшемъ разсказѣ о похожденіяхъ своихъ героевъ онъ выводитъ на сцену одного льякона, который затѣллъ здороваться съ своимъ сосѣдомъ — священникомъ, жившимъ отъ него за три версты, такимъ оригипальнымъ образомъ. По утренней зарѣ —

На башню какъ подымется,
Да равкнетъ нашъ: «Здорово ли
Живешь, отецъ Пванъ?» —
Такъ стекла затрещать,
А тотъ ему оттуда-то:

— 33 —

«Здорово, нашъ соловушко!
Жду водку пить!» — «Иду!»
«Иду»-то это въ воздухъ
Часъ цѣлый откликается.
Такіе жеребцы!

Матрена Тимофеевна Корчагина, героиня третьей части поэмы, въ одномъ мѣстѣ разсказываетъ, какъ умеръ сынокъ ея Демушка. Покойника анатомировали. Заглядѣлась я, разсказываетъ Матрена,

Какъ лѣкарь руки мылъ,
Какъ водку пилъ. Священнику
Сказалъ: прошу покорнѣйше.
А попъ ему: «что просите!
Безъ прутика, безъ кнутика
Всѣ ходимъ, люди грѣшные,
На этотъ водопой!»

* * *

*) Извѣстно, что въ наше прозаическое время, стиховъ печатается чуть ли не болѣе, чѣмъ въ самую цѣтущую эпоху нашей поэзіи. Къ утѣшенію реалистовъ, всякій можетъ засвидѣтельствовать, что стихи, печатаемые въ вынѣшнихъ журналахъ, имѣютъ лишь весьма отдаленное сходство съ поэзіей и не могутъ навести ни малѣйшаго подозрѣнія на совершенную прозаичность нашего времени. Стихотворная форма служитъ въ наши дни лишь для того, чтобы подъ прикрытіемъ ея могли проникать въ печать разныя литературныя упражненьица, которые въ прозаическомъ видѣ едва ли были бы приняты даже редакціей «Полицейскихъ Вѣдомостей». За примѣрами ходить недалеко. Въ февральской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» г. Некрасовъ помѣстилъ стихотвореніе «Утро», содержаніе которого прямо заимствовано изъ «дневника происшествій», печатаемаго въ органѣ с.-петербургской столичной полиціи; и хотя мы понимаемъ всю цѣну риэти и стихотворнаго размѣра, мы не отдадимъ г. Некрасову преимущества предъ скромнымъ составителемъ полицейскаго дневника. По нашему крайнему убѣжденію, куплеты г. Некрасова гораздо плоше офиціальной прозвы участковыхъ кан-

*) «Русскій міръ» 1874 г., № 78. «Очерки текущей литературы».

В. Зелинскій. Сбори. Крити. статей.

3

— 34 —

целярій; въ послѣдней мы всегда замѣчали гораздо болѣе простоты и, въ особенности, хорошаго тона. Напримѣръ, когда въ дневникѣ происшествій сообщается о какомъ-нибудь случаѣ, въ которомъ фигурируетъ проститутка, составитель дневника всегда обнаруживаетъ настолько чувства приличія, что, говоря по необходимости о проституткѣ, пе говорить о постели, а г. Некрасовъ, не будучи подчиненъ никакой необходимости, разсказываетъ читателямъ «Отечественныхъ Записокъ», какъ

Проститука домой на разсѣтѣ
Поспѣшаетъ, покинувъ постель.

Зачѣмъ, г. Некрасовъ, вы это разсказываете? Право, публика наша могла бы обойтись и безъ этихъ картинъ, а поэзія тѣмъ болѣе...

А ужъ насчетъ послѣдовательности и точности г. Некрасова и сравнивать невозможно съ «Полицейскими Вѣдомостями».

Если послѣдняя разсказываютъ о чемъ·нибудь, происходящемъ на петербургской мостовой, то вы такъ и знаете, что дѣло идетъ о мостовой; а г. Некрасовъ, въ силу ли своей поэтической фантазіи, или по причинѣ нетвердаго знанія русскаго спонтаксиса, иногда вдругъ переноситъ сцену дѣйствія съ мостовой на облака, какъ, напримѣръ, въ слѣдующей фразѣ, которую мы выписываемъ в полнѣ, отъ точки до точки:

Тѣ же тучи по небу бѣгутъ,
Жутко нервамъ — желѣзной лопатой
Тамъ теперь мостовую скребутъ.

Гдѣ тамъ? на тучахъ? на небѣ?

Съ другой стороны, «Полицейскія Вѣдомости» всегда соединяютъ однородные предметы съ однородными и переходятъ отъ однихъ къ другимъ въ нѣкоторой логической градаціи. а г. Некрасовъ, послѣ проститутки и постели, въ томъ же куплетѣ продолжаетъ:

Офицеры въ наемной каретѣ
Скачутъ за городъ: будетъ дуэль.

Это, во-первыхъ, обидно для господъ офицеровъ, потому что зачѣмъ же такое близкое сосѣдство, подъ кровлей одного куплета и въ непосредственной связи женскихъ и мужскихъ риомъ? Во-вторыхъ, это очень непослѣдовательно, потому что переходъ рѣшительно

— 35 —

ничтѣмъ, кромѣ риёмы, не мотивированъ. «Полицейскія Вѣдомости» онять въ этомъ случаѣ поступили бы и приличнѣе и логичнѣе. Такъ же и насчетъ наводненій: тамъ они фигурируютъ на особомъ мѣстѣ, какъ тому и слѣдуетъ быть, ибо наводненіе — въ нѣкоторомъ родѣ физическое явленіе; а г. Некрасовъ суетъ его въ общую кучу, производя такимъ образомъ нѣкоторую «игру ума», какъ говорится у Островскаго:

Чу! изъ крѣпости грянули пушки!
Наводненье столицѣ грозитъ.
Кто-то умеръ: на красной подушкѣ
Первой степени Анна лежитъ.

Положимъ, смерть есть также физическое явленіе, а смерть сановника кромѣ того, пожалуй, заслуживаетъ быть внесенной въ дневникъ происшествій; но все какъ-то странно видѣть обѣ отмѣтки вмѣстѣ.

Въ послѣднемъ куплетѣ сила «игры ума» превосходитъ все предыдущее:

Дворникъ вора колотитъ — попался!
Гонятъ стадо свиней на убой,
Гдѣ то въ верхнемъ этажѣ раздался
Выстрѣлъ: кто-то покончилъ съ собой.

Хотя первая строка этого куплета и павѣнала чтеніемъ «дневника происшествій», но въ дальнѣйшемъ г. Некрасовъ, очевидно, подражалъ уже не полицейской газетѣ, а извѣстному стихотворенію:

Рано утромъ вечеркомъ
Поздно на разсвѣтѣ
Ваба хала верхомъ
Въ нанковой каретѣ....

Г. Некрасовъ займствоваль, какъ мы видѣли, даже и риёмы изъ этого миленькаго стихотворенія — «на разсвѣтѣ» и «въ каретѣ»; вообще, надо отдать ему справедливость: подражаніе на этотъ разъ удалось какъ нельзя лучше, гораздо лучше, чѣмъ подражаніе «Полицейскимъ Вѣдомостямъ». Съ послѣдними ему тягаться рѣшительно не по силамъ, не только въ отношеніи хорошаго тона и группировки матеріала по категоріямъ, но и въ отношеніи основательности: составитель «дневника происшествій», безъ сомнѣнія, настолько знаетъ дѣйствующіе у насъ законы и порядки, что не скажетъ, напримѣръ, такъ:

3*

— 36 —

На позорную площадь кого-то
Провезли — тамъ ужъ ждутъ палачи.

*

*

*

*) Изо всѣхъ современныхъ поэтовъ нашихъ, никому не уда-
лось такъ долго удерживать за собою званіе любимца публики, какъ
г. Некрасову. Многіе льстили этой публикѣ и заискивали ея вни-
маніе, иногда не безъ ущерба своему достоинству; но тогда какъ
г. Курочкинъ, Розенгеймъ и др. послѣ кратковременнаго блистанія
на литературномъ горизонѣ прінуждены были отойти въ сѣнь заб-
венія, г. Некрасовъ продолжаетъ десятки лѣтъ сохранять за собою
значеніе яркаго поэтическаго свѣтила, и въ кругу его многочислен-
ныхъ поклонниковъ можно найти людей, стоящихъ на самыхъ раз-
личныхъ уровняхъ образованія и ума. Публика г. Некрасова не
только не уменьшается, но, повидимому, возрастается; по крайней
мѣрѣ, такъ можно судить по чрезвычайной быстротѣ, съ какою
онъ возобновляетъ и продолжаетъ изданія своихъ произведеній.
Съ небольшимъ годъ назадъ, мы дали отчетъ о пятой части его
стихотвореній, и предъ нами уже лежитъ шестая часть, а пятая
повторена новымъ изданіемъ. Въ продажѣ «любимый» поэтъ обра-
щается во всевозможныхъ видахъ: есть г. Некрасовъ въ трехъ то-
махъ, есть г. Некрасовъ въ шести томахъ,— есть пятая и шестая
части г. Некрасова въ совокупности, и есть тѣ же части г. Не-
красова въ отѣльности. Почитатели г. Некрасова могутъ пріобрѣтать
его по желанію въ тенкомъ или въ толстомъ, но всегда въ изящ-
номъ видѣ, тогда какъ, напримѣръ, Лермонтова можно купить только
на сѣрой бумагѣ, отечатаннаго какими-то афішечными шрифтами.
Все это заставляетъ думать, что г. Некрасовъ поступаетъ не совсемъ
искренно, говоря въ одномъ новоизданномъ своемъ стихотвореніи:

Я полагалъ, съ либеральнаго
Есть направленья барышнъ —
Больше чѣмъ съ мѣста квартальнаго.
Чтò жъ оказалося? — шишъ!

Позвольительно думать, что не только квартальные надзиратели, но

*) «Русскій Вѣстникъ» 1874 г., томъ 112, № 7, (статья А. (Авсѣенко), подъ заглавіемъ: «Реальпъйшій Поэтъ».

— 37 —

и многіе полицеймейстеры охотно промѣняли бы свои доходы на скромную мэду, какую съ неоскудѣвающимъ успѣхомъ долгіе годы взимаетъ г. Некрасовъ съ «либеральнаго направленія». Но это, такъ сказать, частное дѣло г. Некрасова, отъ котораго онъ имѣетъ полное право отстранить всѣкій нескромный посторонній взглядѣ.

Гораздо важнѣе для насъ то, что успѣхъ г. Некрасова въ публикѣ выражаетъ собою успѣхъ извѣстныхъ началъ, которымъ поэтъ служитъ, и наглѣднымъ образомъ опредѣляетъ вынѣшній умственный и художественный уровень большинства читающей массы. Въ этомъ отношеніи изученіе г. Некрасова въ содержаніи и формѣ представляетъ много поучительнаго, даже въ томъ случаѣ, когда о его новыхъ произведеніяхъ нельзя сказать чего-нибудь совершенно новаго. Никогда не мѣшаетъ лишній разъ оглянуться на самихъ себя, на наше сегодняшнее общество, съ его требованіями и вкусами, сколько бы разочарованій ни сулила намъ такая оглядка...

Итакъ обратимся къ г. Некрасову и къ лежащей предъ нами шестой части его стихотвореній.

Книжка эта составилась изъ двухъ главъ поэмы: *Кому на Руси жить хорошо, и изъ нѣсколькихъ мелкихъ стихотвореній, по большей части перепечатанныхъ изъ старыхъ журналовъ пятидесятыхъ и шестидесятыхъ годовъ.* Остановимся сначала на послѣднихъ, такъ какъ публика успѣла уже забыть ихъ, да впрочемъ едва ли они были замѣчены и при первомъ своемъ появліи.

Содержаніе всѣхъ этимъ мелкихъ, большею частью неоконченныхъ и уже совершенно неотдѣланныхъ стихотвореній, не отличается ни глубиной, ни новизной. Лучшее изъ нихъ: *Дѣтство*, передаетъ отрывочныя воспоминанія какой-то дѣвушки или женщины о старой деревянной церкви въ селѣ, гдѣ она родилась. Отецъ ея былъ свя-щенникомъ въ этой церкви, и потому-то вѣроятно на ней прежде всего останавливаются младенческія воспоминанія героини. Г. Некрасовъ, какъ извѣстно, принадлежитъ къ той литературной школѣ (созданной у насъ писателями-семинаристами), которая допускаетъ изображенія дѣтскихъ лѣтъ лишь съ цѣлью раздраженія желчнаго мизантропическаго чувства: дѣтство въ представленіяхъ этой лите-ратурной школы, — быть можетъ, подъ вліяніемъ привходящаго автобіографическаго, личнаго элемента,— является всегда въ видѣ мрачнаго пятна въ жизни, сопровождается колотушками, потасовками, непечатною бранью, раннимъ растравленіемъ человѣконенавистныхъ

— 38 —

и озлобленныхъ чувствъ. Г. Некрасовъ самъ неоднократно пѣлъ о
своимъ дѣтскихъ годахъ въ одну ноту съ писателями, которыхъ мы
нимѣемъ въ виду. Потому-то намъ было особенно пріятно встрѣтить
въ стихотвореніи Дѣтство значительно иной тонъ, весьма мало
свойственный поэзіи г. Некрасова вообще. Дѣтство является въ этомъ
стихотвореніи не безъ нѣкотораго поэтическаго отпечатка и не безъ
тѣхъ теплыхъ, прочувствованныхъ красокъ, подъ какими обыкно-
венно грезятся дѣтскіе годы человѣку, не одеревенѣвшему среди
борьбы и разочарованій позднѣйшаго возраста. Потому-то, вѣроятно,
стихотвореніе и осталось неоконченнымъ въ портфель поэта: онъ
догадался, что эта полуразрушенная, ветхая церковь, съ поросшею
мохомъ крышей и темными ликами святыхъ на дрожащихъ стѣ-
нахъ, своею поэтическою теплою правдой представляетъ слишкомъ
рѣзкій контрастъ съ содержаніемъ всей его поэзіи, исполненной
какого-то фальшиваго ропота, версификаторскаго безсердчія и не-
здороваго, искусственнаго возбужденія. Къ сожалѣнію, небрежная
форма этого отрывка значительно вредить поэтическому впечатлѣ-
нію; едва-ли могутъ быть также сочтены позволительными (въ осо-
бенности для реальнаго поэта, какимъ мнить себя г. Некрасовъ)
гиперболическія несообразности, въ родѣ слѣдующей:

Играла я,
Помню, однажды съ подругами
И набѣжала нечаянно
На полусгнившее дерево;
Пылью, обдавъ меня, дерево
Вдругъ подо мною разсыпалось:
Я провалилась въ развалины
Внутрь запустѣлаго зданія... и т. д.

Едва ли возможно провалиться «внутрь» запустѣлаго зданія сквозь
полусгнившее дерево, да и самый пассажъ, предполагая его физи-
чески-возможнымъ, никакъ не поэтиченъ.

Содержаніе остальныхъ мелкихъ стихотвореній г. Некрасова, во-
шедшихъ въ шестую часть, до того пусто и низменно, что съ нимъ
невозможно знакомить читателя, не испытывая нѣкотораго непріят-
наго конфуза за автора. Это по большей части варіаціи на темы,
нѣкогда воспѣваемыя г. Розенгеймомъ или переводчиками Оффен-
баховскихъ оперетокъ для Александринскаго театра. Въ одномъ,
напримѣръ, какой-то толстякъ разсказываетъ, какъ всѣ смѣются

— 39 —

надъ его непомѣрною тучностью, при чемъ лучшая острота принад-
лежитъ кучеру, замѣтившему, что еслибъ этому господину

...въ брюхо и попало дышло,
Такъ наскозь оно бы, чай, не вышло?

Въ другомъ стихотвореніи разсказывается, какъ одна барыня, уда-
ривъ въ Берлинѣ горничную, получила отъ нея такую же затре-
щину, чтò даетъ поводъ поэту высказать такую мораль:

Ахъ, лучше бъ, душечка, въ деревнѣ дѣвокъ стричь,
Да надирать виски безгласному холопу...

Мы ничего не имѣли бы противъ такой (впрочемъ, ужъ крайне
аляповатой) ироніі надъ крѣпостнымъ правомъ, если бъ эффектъ ел
не уничтожался неосторожностью автора, выставившаго подъ стихо-
твореніемъ 1861 годъ. Это ужъ иронія надъ самимъ собой, и очень
злая иронія!

Въ Пьснь объ Аргусть повѣствуется о затруднительномъ поло-
женіи издателя одного либерального журнала, сошедшагося съ ниги-
листами: издатель, желая извлечь изъ своего свободомыслія нѣко-
торые барыши, хотѣлъ побольше пускать даровыхъ статеекъ, а
редакторъ, весьма равнодушный къ издательскимъ барышамъ, не
соглашался печатать даровыхъ статеекъ и требовалъ для сотрудни-
ковъ большаго гонорара. Издатель принужденъ былъ покончить
съ журналомъ и разойтись съ редакторомъ, который при этомъ

... улыбнулся язвительно
И засвисталъ, засвисталъ!

Разсказываетъ ли въ этомъ стихотвореніи г. Некрасовъ исторію
своего Современника или какого-нибудь фантастического изданія,
неизвѣстно; но такъ какъ онъ былъ издателемъ либерального жур-
нала, и имѣлъ несговорчиваго редактора, любившаго «улыбнуться
язвительно и засвистать, засвистать!» то понятно, что издательское
дѣло при подобныхъ условіяхъ имѣетъ для него чрезвычайный
личный интересъ; сомнительно однако, чтобы читатель могъ найти
въ упомянутомъ стихотвореніи что-либо любопытное для себя. Намъ
оно показалось замѣчательнымъ только въ томъ отношеніи, что здѣсь
обнаружилась крайняя односторонность поэтической фантазіи автора.
На палитрѣ его, очевидно, преобладаютъ краски все одного цвѣта

— 40 —

и одного и того же, весьма сильнаго, но далеко непріятнаго за-
паха. Разсказывает онъ, напримѣръ, какъ отъ напора лѣда обру-
шились мостки на Невѣ — и какъ вы думаете, какимъ поэтическимъ
сравненіемъ рисуетъ онъ смятеніе пѣшеходовъ? —

Словно близъ дома питейнаго
Крики носились кругомъ!!

Съ тѣхъ поръ, какъ поэты употребляютъ фигуральнюю рѣчь, едва ли
было сдѣлано болѣе оригинальное сравненіе... Или вотъ, напримѣръ,
какъ исчисляетъ онъ подписчиковъ либеральнаго журнала, ирони-
зирУя, такъ-сказать, въ пустомъ пространствѣ:

И вѣдь какіе подписчики!
Ихъ и продать-то не жаль:
Аптекаря, переписчики —
Словомъ, ужасная шваль!
Впрочемъ, средь бабьихъ передниковъ
И неуклюжихъ лаптей —
Трое дѣйствительныхъ статскихъ совѣтниковъ,
Двое армянскихъ князей!
Публика все чрезвычайная,
Даже чиновниковъ нѣтъ.
Охтенка, чтица случайная
(Втеръ ей за сливки бллетъ),
Дьяконъ какой-то съ разсрочкою и т. д.

Все это, очевидно, сумбуръ, потому что такой публики нѣтъ ни
у одного журнала, хотя бы и либеральнаго: читающая «шваль»
ходить у насъ не въ лаптяхъ и не въ охтенскихъ кацавейкахъ.
Приплел же г. Некрасовъ все это единственно потому, что у него
есть потребность на каждую страницу хоть чуть-чуть подпустить
запаху сивухи и дегтю. Въ этомъ запахѣ онъ, какъ мы имѣли
случай указывать прежде, видить букетъ русской народности.

Можно сказать, что чѣмъ ближе къ концу книги, тѣмъ содер-
жаніе стихотвореній г. Некрасова становится все низменнѣе и низмен-
нѣе. Онъ разсказываетъ уже окончательныя плоскости, напримѣръ,
о томъ, какъ женихъ разочаровался въ своей невѣстѣ, заставъ ее
въ кухнѣ пекущею пироги и пр. Единственнымъ извиненіемъ по-
добной плоскости могъ бы служить подписанный подъ нею 1850 годъ;
но чѣмъ оправдать заботливую перепечатку этого стихотворенія
въ 1874 году? Въ сценѣ Дььловой разговоръ излагаются въ цѣ-

— 41 —

лыхъ 17 страницахъ дубовыми виршами, такія банальности, что,
щадя читателя, избавляемъ его отъ выдержекъ. Въ *Притичь о
Кисель* разсказывается языкомъ петербургскихъ фельетоновъ о ка-
комъ-то вельможѣ, управлявшемъ театрами и стригшемъ актеровъ
подъ гребенку; въ другомъ стихотвореніи рѣчь идетъ о генералѣ,
управлявшемъ цензурой; въ третьемъ о чиновнике, сокрушающемся,
что у него лобъ очень низокъ; въ четвертомъ о мальчишкѣ, кото-
раго отдаютъ въ школу. Судя по крайне небрежной формѣ, надо
думать, что всѣ эти стихотворенія писаны не для поэтическаго
услажденія читателя, а ради сатирическаго содержанія, и можетъ
быть даже ради предполагаемой въ нихъ высшей гражданской идеи.
Но нельзя не согласиться, что эти идеи въ качественномъ отношеніи
весьма немногимъ выше обличеній петербургскихъ мостовыхъ, кото-
рыми одно время усердно занимался г. Некрасовъ, и несколько
не выше гражданскихъ фельетоновъ, которыми наполняются уличные
петербургскіе листки. Сатира г. Некрасова очевидно никакъ не
въ силахъ отыскать того общественнаго зла, противъ котораго, по
увѣреніямъ современной критики, ратуетъ нынѣшняя петербургская
литература. Поэтъ, такъ-сказать, размахиваетъ сатирическимъ би-
чомъ въ пустомъ пространствѣ и постоянно бьетъ мимо цѣли;
въ этомъ отношеніи онъ обнаруживаетъ гораздо менѣе чуткости
къ современной дѣйствительности, чѣмъ, напримѣръ, г. Щедринъ,
который хотя не договаривается до какой-нибудь опредѣленной
мысли, но по крайней мѣрѣ избѣгаетъ обличеній заднимъ числомъ и
остерегается въ семидесятыхъ годахъ казнить крѣпостное право.

Несмотря на прочную поэтическую репутацію, пріобрѣтенную
г. Некрасовымъ, повыся стихотворенія его, при ихъ жалкой бѣд-
ности содержанія, вѣроятно наскучили бы усерднѣйшимъ его поклон-
никамъ, если бы не заключали въ себѣ одной особенности, очевидно
пришедшейся по вкусу современному читателю. Особенность эта за-
ключается въ непомѣрной, неслыханной, такъ сказать, площадной
грубости, отважно вносимой имъ въ печать. Г. Некрасовъ усна-
щаетъ свои стихи словами и выраженіями, которые часто заставляютъ
вспоминать собственное его сравненіе:

Словно близъ дома питейнаго

Крики носились кругомъ...

Въ этомъ употребленіи непечатныхъ словъ и выраженій для совре-
меннаго читателя, очевидно, заключается своего рода прелестъ, по-

— 42 —

добно тому, какъ читателей прежнихъ поколѣній поэзія привлекала
виртуозною изящностью своего языка. Это, вирочемъ, и понятно:
отрицая поэзію, но поощряя стихотворство и виршенлетство, совре-
менный журнализмъ естественно долженъ былъ отвергнуть элемен-
тарныя требованія красоты и благородства, безъ которыхъ въ прежнее
время немыслимымъ считалось никакое искусство. Гораздо менѣе
логично то, что поэты нашихъ дней, пренебрегая изяществомъ
формы и содержанія, не стѣсняются вмѣстѣ и требованіями обыкно-
веннаго здраваго смысла. У г. Некрасова есть, напримѣръ, стихотво-
реніе Утро, не успѣвшее войти въ отдѣльное издание и предста-
вляющее замѣчательный образчикъ какъ грубой непристойности
выраженій, такъ и совершенной безсмыслицы и безсвязности содер-
жанія. Въ этомъ стихотвореніи поэтъ сравниваетъ деревенское утро
съ петербургскимъ. Первые три куплета, представляя лишь пери-
фразировку того, что много разъ было говорено Г. Некрасовымъ
раньше, не останавливаютъ вниманія; но начиная съ четвертаго
куплета, реальный поэтъ вдается въ такую свободу выраженій, ко-
торая заставляетъ думать, что для трезвыхъ поэтовъ новой школы
грамматика и логика рѣшительно не обязательны. «Но не краше
и городъ богатый», говоритъ поэтъ: —

Куда относится это тамъ? къ небу? къ нервамъ? Не давая от-
вѣта, поэтъ продолжаетъ:

Начинается всюду работа,
Возвѣстили пожаръ съ каланчи,
На позорную площадь кого-то
Провезли,— тамъ ужъ ждутъ палачи.

Какой, подумаешь криминальный городъ Петербургъ — чуть утро,
сейчасъ работа палачамъ... Но поэтъ, почерпающій свое реальное
вдохновеніе изъ газетъ и журналовъ, не просмотрѣлъ ли на этотъ
разъ, что тѣлесныя наказанія отмѣнены въ Россіи, такъ же какъ и
смертная казнь, и что если въ настоящее время и существуютъ
еще въ Петербургѣ палачи, то во всякомъ случае роль ихъ не
такъ дѣятельна и значительна, какъ представляется г. Некрасову?
Далѣе:

— 43 —

Проститутка домой на разсвѣтѣ
Поспѣшаетъ, покинувъ постель;
Офицеры въ наемной каретѣ
Скачутъ за городъ: будетъ дуэль.

Проститутку г. Некрасовъ при, очевидно, для подробности о постели. Но къ чему понадобились поэту офицеры, скачущіе на дуэль? будто ужъ въ самомъ дѣлѣ въ Петербургѣ что ни утро, то дуэль? не приплетены ли они просто ради ри? Послѣ двухъ еще куплетовъ заключительное четверостишіе гласить:

Дворникъ вора колотить — попался!
Гонятъ стадо свиней на убой,
Гдѣ-то въ верхнемъ этажѣ раздался
Выстрѣлѣ: кто-то покончилъ съ собой...

Поэтъ кончилъ на приведенномъ куплетѣ конечно лишь потому, что надо же когда-нибудь копчить; но никакой внутренней потребности ограничиться наборомъ именно только тѣхъ словъ, какія набралъ поэтъ, читатель не ощущаетъ, и стихотвореніе могло бы быть продолжено въ томъ же родѣ на какое угодно количество строкъ. Можно было бы упомянуть, напримѣръ, какъ бабы везутъ бѣлье полоскать въ Фонтанкѣ, какъ Ванька выбѣзжаетъ со двора на заморенной клячѣ, какъ городовой сморкается двумя пальцами и пр. и пр. Да, вѣроятно, Некрасовъ все это и разскажетъ въ одномъ изъ слѣдующихъ стихотвореній. Пристрастіе къ неблагопристойностямъ, къ употребленію въ печати такихъ выраженій, какихъ мало-мальски порядочные люди не допустятъ даже въ изустномъ разговорѣ, у г. Некрасова, повидимому, не есть что-либо служайное. Мы не обратили бы на эти пикантности дурного тона большого вниманія, если бъ онѣ прокользнули въ два-три мелкія стихотворенія; но въ послѣднее время онѣ являются у г. Некрасова въ такомъ изобиліи и такъ постоянно, что перестаютъ казаться случайностью. Самое крупное изъ его произведеній позднѣйшаго времени, нескончаемая поэма: *Кому на Гуси жить хорошо, вся построена именно на эффектахъ, какіе должны производить непечатныя слова, появляясь въ печати.* Г. Некрасовъ не просто позволяетъ себѣ обмолиться неприличностями, онъ, такъ-сказать, воздѣлываетъ эту литературную цѣлину, обнаруживая при этомъ изобрѣтательность,

— 44 —

достойную лучшаго дѣла. Его мужички такъ хитро играютъ не-
приличностями и плоскостями, что настоящимъ мужичкамъ, конечно
и на умъ не вспадало, чтобы можно было такъ безобразничать
русскимъ языкомъ; навѣрно ни близъ какого «дома питейнаго» не
слышно такихъ кудреватыхъ поhlостей, какими украшена чуть не
каждая страница поэмы г. Некрасова, и въ особенности послѣдней
главы ея: *Крестьянка*. Столько настойчивости и изобрѣтательности,
конечно, не могутъ быть случайными; г. Некрасовъ, очевидно, открылъ
въ своемъ талантѣ новую силу и вводить въ современныя понятія
о поэзіи новый элементъ, который, безъ сомнѣнія, считаетъ далеко
не чуждымъ пынѣшнему литературному вкусу, далеко не неблаго-
дарнымъ для стихотворца нашихъ дней. И очень можетъ быть, что
онъ правъ: когда у поэзіи отнимаютъ содержаніе, смыслъ, красоту,
благородство чувства и выраженія, необходимо что-нибудь дать
взамѣпу всѣхъ этихъ отвергнутыхъ элементовъ, и новое поколѣніе
читателей, быть можетъ, мало-по-малу пріучится искать въ стихахъ
приности сальныхъ словъ и двусмысленностей.

Шестая часть стихотвореній г. Некрасова заключаетъ въ себѣ
двѣ главы изъ поэмы: *Кому на Руси жить хорошо*. Первая,
подъ напоминающимъ акушерскую практику заглавіемъ *Послѣдышь*,
построена на совершенно невѣроятномъ и, можно сказать, вполне
безсмысленномъ анекдотѣ. Какой-то выжившій изъ ума князь Утя-
тинъ хочетъ лишить своихъ сыновей наслѣдства за то, что они
допустили состояться освобожденію крестьянъ; сыновья, чтобъ успо-
коить отца, увѣрляютъ его, что крестьяне вновь отданы помѣщикамъ
и подговариваютъ цѣлое село показывать старому князю видъ, будто
крѣпостное право существуетъ, общая за эту комедію подарить
крестьянамъ луга. На этой-то комедіи, разыгрываемой мужиками,
и основанъ предполагаемый юморъ поэмы. Г. Некрасову нелѣпая
затѣя его кажется такъ смѣшна, что онъ поминутно заставляетъ
хохотать цѣлую волость, въ силу авторской фантазіи, продѣлывающей
нѣсколько мѣсяцевъ сряду невозможнѣйшій фарсъ: ахъ, какъ-молъ
смѣшно! Вотъ до чего могутъ довести водевильныя отношенія
къ народу и привычка считать его настоящимъ на той же степени
бездѣльничества, на какой оказывается нерѣдко понялі литературныя
свѣтила. Г. Некрасовъ, очевидно, не въ состояніи понять, что русскій
крестьянинъ, хотя бы «Вахлацкой» волости, долго еще не дойдетъ

— 46 —

Работа на господъ!

— Что-жь тамъ-то будетъ, Климушка?

— А будетъ, что назначено:

Они въ котлѣ кипѣть,

А мы дрова подкладывать.

Люди, мало-мальски знакомые съ нашимъ крестьяниномъ, позволятъ
себѣ усомниться, чтобъ ихъ отношенія къ дворянамъ были до такой
степени проникнуты злобною ненавистью, какъ это кажется г. Некра-
сову. Но что за важность! ben trovato — вотъ все, къ чему стре-
мятся петербургскіе поэты новой школы.

Намъ пора однакоже перейти къ поэмѣ Крестянка, составляющей
отдѣльный эпизодъ поэмы Кому на Руси жить хорошо и вмѣстѣ
самое крупное произведеніе новой шестой части стихотвореній г. Не-
красова. Намъ тѣмъ болѣе слѣдуетъ остановиться на этой поэмѣ,
что нѣкоторыя, уже указанныя нами общія черты стихотворства
г. Некрасова, выступаютъ въ ней съ особенною рельефностью, и
произведеніе это можетъ назваться самымъ характернымъ образ-
чикомъ той sui generis поэзіи, которой повидимому суждено господ-
ствовать въ нашей литературѣ. Поэтому мы позволимъ себѣ про-
слѣдить послѣдовательно содержаніе поэмы, и рѣшаемся указывать
даже такія подробности, которымъ по настоящему не должно бы быть
мѣста въ печати. Если чувство читателя будетъ такимъ образомъ
не разъ возмущено, онъ по крайней мѣрѣ въ состояніи будетъ измѣ-
рить всю глубину нашего литературнаго паденія — результатъ во вся-
комъ случаѣ полезный, хотя бы съ отрицательной стороны.

Первыя строки поэмы какъ нельзя лучше даютъ понятіе о томъ
плоскомъ и грязномъ, мнимо-юмористическомъ тонѣ, въ которомъ
задумано произведеніе.

Не все между мущинами
Отыскивать счастливаго,
Пощупаемъ-ка бабъ,

начинаетъ реальный поэтъ и тутъ же спѣшить обрисовать свой
идеалъ бабы:

Корова холмогорская,
Не баба! Доброумѣѣе
И глаже — бабы нѣтъ!

Узпавъ, что такая баба водится въ селѣ Клину, мужички, стран-
ствующіе въ поискахъ за счастливымъ человѣкомъ на Руси, отпра-

— 47 —

вляются ее отыскивать. Идут они полями и занимаются философствованіемъ на нѣкоторыя соціальныя темы:

Пшеница ихъ не радуетъ.
Ты тѣмъ передъ крестьяниномъ,
Пшеница, провинилася,
Что кормишь ты по выбору;
За то не налюбуются
На рожь, что кормить всемъ.

Приходять они въ покинутую помѣщикомъ усадьбу и встрѣчаютъ тамъ дворового, у котораго по всей спинѣ «былъ нарисованъ левъ». Мужички долго спорятъ и недоумѣваютъ, что за нарядъ диковинный на дворовомъ, пока догадливый Пахомъ не разрѣшилъ имъ загадки:

Халуй хитеръ: стащитъ коверъ,
Въ коврѣ дыру продѣлаетъ,
Въ дыру просунетъ голову
Да и гуляетъ такъ!

Въ саду видятъ они бесѣдку, а на бесѣдкѣ надпись, которая опять приводить ихъ въ недоумѣніе. Авторъ, однако, спѣшить объяснить въ чемъ дѣло:

Насилу догадались,
Что надпись переправлена:
Затерты двѣ, три литеры,
Изъ слова благороднаго
Такая вышла дрянь!

Понятно, что ни по ходу разсказа, ни по побочнымъ обстоятельствамъ рѣшительно не было никакой надобности въ этой неуклюжей подробности; явилась она очевидно потому, что авторъ считаетъ необходимымъ украсить свое произведеніе наибольшимъ количествомъ непристойностей, составляющихъ, повидимому, существенный элементъ новой поэзіи. Мысль о неблагопристойной надписи такъ по-нравилась реальному поэту, что онъ возвращается къ ней на той же страницѣ въ стихахъ:

На что вамъ книги умныя?
Вамъ вывѣски питейныя
Да слово: воспрещаетесь,
Что на столбахъ встрѣчается,
Достаточно читать!

— 48 —

Опустѣлая усадьба вообще богата диковинами: до слуха нашихъ странниковъ вдругъ доносится пѣсня незнакомаго пѣвца, поющаго якобы «перусскія слова». Оказывается, что это малороссійскій пѣвецъ, завезенный помѣщикомъ изъ Конотопа и брошенный здѣсь. Его, конечно, скука томить страшная, и для развлечения придалъ онъ слѣдующее.

Отсюда версты три
Есть дьяконъ... тоже съ голосомъ...
Такъ вотъ они затѣяли
По-своему здороваться
На утренней зарѣ.
На башню какъ подымется
Да рявкнетъ нашъ: «здо-ро-во-ли
Жи-вешь, о-тецъ И-патъ?»
Такъ стекла затрещатъ!
А тотъ ему оттуда-то:
«Здорово, нашъ со-ло-ву-шко!
Жду вод-ку пить!» — И-ду!...
«Иду» — то это въ воздухѣ
Часъ цѣлый отекликается...
Такіе жеребцы!

Въ концѣ концовъ странники отыскиваютъ свою «корову холмогорскую», Матрену Тимофеевну, которая и выклалываетъ предъ ними всю свою душу, то-есть разсказываетъ повѣсть своей жизни.

Вышла Матрена замужъ за красиваго и бойкаго питерщика Филиппа. Жили они согласно; мужъ колотилъ жену, какъ и слѣдуетъ, по мнѣнію петербургскихъ изслѣдователей народной жизни, вѣрящихъ пословицѣ: кого люблю, того и бью. При рѣчѣ о побояхъ, собесѣдники затягиваютъ хоромъ пѣсню, представляющую порожденіе какого-то отвратительнаго плотоядства:

ХОРЪ

— 50 —

Крестьянамъ стало на первый разъ невтерпёжъ: заплатили.
Шалашниковъ поднесъ имъ водки и похвалилъ, что сдались:

А то — вотъ Богъ! — рѣшился я
Содрать съ васъ шкуру начисто...
На барабанъ напялилъ бы
И подарилъ полку!
Ха-ха! ха-ха! ха-ха! ха-ха!
(Хоочетъ — радъ придумочкѣ)
Вотъ былъ бы барабанъ!

Оказалось однако, что двое стариковъ не сдались и понесли домой подъ подоплекой сторублевыя бумажки. Остальныхъ зло взяло — какъ это они смалодушничали? И рѣшили корёжцы на будущее время, сколько бы ни поролъ ихъ Шалашниковъ, не платить оброку. Такимъ образомъ, хотя:

Отмѣнно дралъ Шалашниковъ,
А не ахти великіе
Доходы получалъ:

сдавались слабые, а кто былъ покрѣпче, лучше желалъ умереть подъ розгами, чѣмъ отдать оброкъ. Къ послѣднимъ принадлежалъ и Савелій, разсуждавшій, что

Какъ ни дери, собачій сынъ,
А всей души не вышибешь,
Оставшь что-нибудь...

Вольное жить корёжскихъ крестьянъ покончилось со смертью Шалашникова, новый владѣецъ прислалъ управляющего нѣмца, который тотчасъ прорубилъ въ лѣсахъ дороги, устроилъ удобное сообщеніе съ полиціей и принялся морить неплательщиковъ работой. Такъ шли дѣла восьмнадцать лѣтъ, наконецъ крестьяне потеряли терпѣніе, столкнули нѣмца въ яму и засыпали живьемъ. Виновныхъ, конечно, посадили въ острогъ и порѣшили, по наказаніи плетьми, сослать въ Сибирь. Савелью плети не причинили никакого неудовольствія:

Вообще Шалашниковская школа была полезна Савелью; дальнѣйшее дранье принималось имъ съ нѣкоторымъ презрѣніемъ.

— 51 —

Заводскіе начальники
По всей Сибири славятся —
Собаку съѣли драть!
Да насъ диралъ Шалашниковъ
Больнѣй — я не поморщился
Съ заводскаго дранья.
Тотъ мастеръ былъ — умѣлъ пороть!
Онъ такъ мнѣ шкуру выдѣлалъ,
Что носится сто лѣтъ.

Помимо роли «святорусскаго богатыря», шкура котораго выдѣлана на сто лѣтъ розгами и плетьми, Савелій является въ разсказѣ только для того, чтобы «сформить» свиньямъ сына Матрены Тимофеевны, ненагляднаго Дѣмушку. Необычайный пассажъ этотъ придуманъ авторомъ очевидно только для того, чтобы изобразить совершенно невѣроятную сцену, повѣствующую, какъ по случаю смерти Дѣмушки наѣзжаютъ чиновники чинить судъ неизвѣстно надъ чѣмъ и надъ кѣмъ (такъ какъ не видно, чтобы свинья, съѣвшая ребенка, была привлечена къ отвѣту), а прибывшій съ ними лѣкарь, которому Матрена забыла поклониться новиной, рѣжетъ Дѣмушку на куски предъ глазами матери. Возмутительныя подробности этой сцены переданы авторомъ съ реализмомъ, подобный которому можно отыскать развѣ въ учебникахъ судебной медицины, съ тою только разницей, что послѣды едва ли допускаютъ возможность вскрытія тѣла, уже съѣденнаго свиньями. Но, какъ мы не разъ уже видѣли, подобныя маленькія несообразности не смущаютъ поэтовъ и романистовъ реальной школы...

Есть еще одна любопытная черта въ изображеніи «святорусскаго» богатыря, на которую нельзя не указать. Г. Некрасовъ, конечно, знакомый съ грандіозными типами русскаго простолюдина, созданными нашею художественною литературой, повидимому пожелалъ сдѣлать изъ Савелія нѣчто подобное и сообщить ему тѣ черты высокаго духа, съ которыми русскіе люди являются иногда у графа Л. Толстаго, отчасти въ раннихъ произведеніяхъ г. Тургенева и, наконецъ, въ нѣкоторыхъ романахъ г. Достоевскаго. Савелій, требовимый угрызеніями совѣсти за свою оплошность, жертвой которой сдѣлался Дѣмушка, прибѣгаетъ, подобно многимъ цѣльнымъ русскимъ натурамъ, къ утѣшеніямъ вѣры и молитвы. Онъ удаляется въ лѣса, уходитъ на покаянье въ далекій монастырь, и возвра-

4*

— 52 —

щается на могилу Дёмушки, прибираетъ ее, ставитъ на ней складную
золоченую икону. Матрена застаетъ его однажды распростертымъ
предъ этой иконой. «Савельюшка! откуда ты взялся?» спрашиваетъ
удивленная мать и слышитъ въ отвѣтъ:

— Пришелъ я изъ Песочнаго...
Молюсь за Дёму бѣднаго,
За все страдное русское
Крестьянство я молюсь!
Еще молюсь (не образу
Теперь Савелій кланялся),
Чтобъ сердце чьиьной матери
Смячился Господь... Прости!

Ограничься поэтъ этою хорошо уловленною чертой, образъ Савелія,
несмотря даже на каррикатурныя подробности о его выдѣланной
плетьми шкурѣ, вышелъ бы не лишеннымъ грандіознаго художе-
ственнаго отпечатка. Обращеніе къ благочестію, понимаемому въ смыслѣ
любви, прощенія, молитвеннаго подвига, умиротворяющаго житейскія
бури и страсти — черта, лежащая во глубинѣ народнаго русскаго
духа и послужившая для многихъ нашихъ художниковъ благодар-
нымъ мотивомъ. Но г. Некрасовъ, повидимому, почувствовалъ такъ-
сказать только внѣшнюю мелодію этого мотива, уловленнаго имъ
очевидно не въ жизни, а въ литературѣ, и мотивъ этотъ не соз-
далъ въ его представленіи никакого цѣльнаго образа. На слѣдующей
же страницѣ г. Некрасовъ обращается попрежнему къ рецепту тен-
денціозной литературы, ищущей пе живыхъ и цѣльныхъ типовъ, а
ходячихъ глашатаевъ маленькихъ идей петербурскаго журнализма
и носителей той безцѣльной и безпредметной злобы, которою новые
беллетристы изобильно снабжаютъ своихъ героевъ. На слѣдующей
же страницѣ г. Некрасовъ дорисовываетъ своего Савелія чертами,
которыя находятся въ рѣшительномъ противорѣчіи съ только что
указаннымъ нами мотивомъ и разрушаютъ мгновенно мелькнувшій
предъ читателемъ грандіозный и художественно-цѣльный образъ.
Послушный руководящимъ тенденціямъ петербургской журналистики,
авторъ заставляетъ умирающего Савелія, того самаго Савелія, ко-
торый плакалъ и молился о смягченіи гнѣвнаго сердца матери,
брюзжать и хрипѣть въ тонѣ распялствовавшагося мастерового, въ родѣ
Михайла Иваныча, въ повѣсти г. Глѣба Успенскаго Раззоренье:

— 53 —

«Не паши,
Не съй, крестьянинъ, сгорбившись!
За пряжей, за полотнамп,
Крестьянка не спиди!
Какъ вы ни бейтесь, глупые,
Что на роду наплано,
Того не миновать!
Мущинамъ три дороженьки:
Кабакъ, острогъ да каторга,
А бабамъ на Руси
Три петли: шелку бълаго,
Вторая шелку краснаго,
А третья шелку чернаго —
Любую выбирай!
Въ любую полѣзай!»

Надо рѣшительно не имѣть художественнаго чутья и такта, чтобы не замѣтить какимъ диссонансомъ звучитъ послѣ молитвы о смиреніи гнѣвнаго сердца матери эта злобная и клевещущая рѣчь, очевидно вдохновленная пьяными разглагольствіями Михайла Иваныча «о прижимкѣ», въ повѣсти г. Глѣба Успенскаго. Такъ, даже у писателей съ извѣстною литературною опытностію, неизбѣжно сказывается вліяніе той тенденціозной лжи, которой служить петербургская журналистика, опустившаяся до уровня уличныхъ понятій, требованій и вкусовъ.

Прослѣдимъ однако далѣе приключенія злополучной Матрены Тимофеевны. Не успѣла она наплакаться по Демушкѣ, какъ стряхнулась надъ нею новая бѣда. Восьмилетній сынъ ея Оедотка взять былъ въ подпаски. Однажды въ отсутствіе пастуха, волчица выхватила изъ стада овцу и понесла ее черезъ поле. Оедотка бросился за нею и сталъ нагонять, такъ какъ волчица была «щонная».

У ней сосцы волочились,
Кровавымъ слѣдомъ, матушка,
За нею я гнался!

Подробность объ окровавленныхъ сосцахъ такъ понравилась реальному поэту, что черезъ нѣсколько строкъ онъ возвращается къ ней:

— 54 —

Оедотушка сжалился надъ голодною волчицей и бросилъ ей овцу...
За это его, разумѣется, положили высѣчь. Мать огорчилась за сына
и въ сердцахъ толкнула старосту. Въ ту минуту, какъ deus ex
machina, явлется помъщикъ и <мигомъ> рѣшаетъ:

«Подпаска малолѣтняго,
По младости, по глупости,
Простить... а бабу дерзкую
Примѣрно наказать!»

Реальному поэту представлось такимъ образомъ искушеніе — изо-
бразить, какъ баба ложится подъ розги: мужики ее раздѣваютъ,
розга свиститъ, кровь брызжетъ и т. д. Къ чести г. Некрасова
надо сказать, что на этотъ разъ онъ почувствовалъ неудобство че-
резчуръ реальныхъ приемовъ описательной поэзіи, и вмѣсто подроб-
наго изображенія порки, ограничился одною строчкой:

Легла я, молодцы...

— сокрывъ остальное подъ таинственными точками, надъ которыми
и предоставлено разыграться воображенію читателя. Вслѣдъ за
розгами, изобрѣтательная фантазія автора создаетъ для героини
поэмы новыя напасти. Несмотря на то, что одинъ изъ братьевъ
Матренина мужа уже ушелъ въ солдаты, сходъ назначаетъ жребій
Филиппу. Кланялся онъ бурмистру, писарю, да ничего не успѣлъ
выхлопотать, потому что

Задаренъ... всѣ задарены...

Матрена въ ужасѣ, Филиппу забрили лобъ и сѣкутъ, сѣкутъ...
Почему сѣкутъ? За что сѣкутъ? Этого никто не можетъ объяснить
читателю, но очевидно розга до того овладѣла воображеніемъ ре-
альнаго поэта, что опъ уже не можетъ совладѣть съ ея размахами,
и она свищетъ по всей поэмѣ, безъ толку, безъ смысла, словно
въ какой-то плотоядной галлюцинаціи. Непсповѣдными судьбами
является вновь на сцену умершій много лѣтъ назадъ Шалашниковъ
и начинаетъ выдѣлку человѣческихъ шкуръ:

Филиппа вывели
На середину площади:
«Уй! перемѣна первая!»
Шалашниковъ кричитъ.

— 56 —

мгновение какъ будто промелькнула живая русская женщина. Но г. Некрасовъ не въ состояніи останавливаться на подобныхъ чертахъ, очевидно навѣваемыхъ ему случайно, изъ литературныхъ впечатлѣній и воспоминаній. Всѣдѣ за словами простой, смиряющейся, молитвенно-настроенной русской женщины, изъ устъ Матрены изливаются рѣчи полныя нестерпимаго резонерства и фальши, словно поэтъ вдругъ исчезъ со сцены, и на мѣстѣ его начинаетъ усиленно трудиться маленькій газетный ремесленникъ. Видить Матрена тянущіеся въ городъ крестьянскіе обозы съ сѣномъ и хлѣбомъ, и изъясняется такимъ образомъ:

> Калѣла я коней:
> Свои кормы законные
> Везутъ съ двора, сердечные,
> Чтобы послѣ голодать.
> И такъ-то все, я думала:
> Рабочій конь соломуѣстъ.
> А пустоплясъ — овесъ!

Подъ пустоплясомъ, вѣроятно, слѣдуетъ подразумѣвать господскую или кавалерійскую лошадь. Это измышленіе Матрены составляетъ достойный pendant къ приведенному выше разсужденію мужичковъ о провинности пшеницы, которая кормитъ по выбору. Затѣмъ авторъ уже не умѣетъ сойти съ фальшиваго тона, на который попалъ, и оканчиваетъ поэму балаганнымъ фарсомъ, напоминающимъ тотъ родъ произведennій, къ которому относятся повѣсть Война Оедосьи съ Китайцами и прочіе продукты рыночной книжной промышленности. Матрена приходитъ въ губернскій городъ, отысчитаетъ губернаторскій домъ, и послѣ совершенно нелѣшаго разговора со швейцаромъ, разрѣшается отъ бремени на крыльѣ. на глазахъ супруги начальника губерніи. Для чего г. Некрасову понадобилось украсить свою поэму этимъ физіологическимъ актомъ, остается загадкой для читателя, на ряду со многими тайнами реалистической поэзіи. Сердобольная, но малосмыслящая губернаторша, вмѣсто того чтобъ отправить родильницу въ городскую больницу, даетъ ей комнату въ губернаторскомъ домѣ и нанимаетъ къ новорожденному кормилицу. Само собою разумѣется, что начальникъ губерніи, найдя въ своемъ домѣ нежданныхъ гостей, входитъ въ филантроническую затѣю своей несмыслящей супруги, посылаетъ «нарочнаго» произведение

— 57 —

дознаніе о неправильной сдаче Филиппа въ рекруты и возвращаетъ его счастливой Матренушке, коровѣ холмогорской тожь. Начальница губерніи,

Елена Александровна
Ко мнѣ его, глубчика,
Сама, дай Богъ ей счастіе,
За ручку подвела —

разсказываетъ Матренушка. Читатель ожидаетъ, что вслѣдъ за тѣмъ въ губерніи, управляемой такими благодушными супругами, всѣ бабы въ послѣдніе дни беременности стали приходить разрѣшаться на губернаторское крыльцо; но вмѣсто того реальный поэтъ, на вопросъ: что-жь дальше? — заставляетъ свою героиню заканчивать повѣсть своей жизни такимъ образомъ:

Сами знаете:
Ославили счастливицей,
Позвали губернаторшей
Матрену съ той поры.

Въ этомъ прозвище «счастливицы» и заключается, по мнѣнію реальнаго поэта, главная идея и глубокая иронія его поэмы; вотъ, молѣ, чтò называютъ счастіемъ въ жизни русской крестьянки! И какъ бы опасаясь, чтобъ иной простоватый читатель не почувствовалъ неумѣстнаго благодушія въ виду счастливой развязки, г. Некрасовъ спѣшить оттѣнить иронію своей поэмы такимъ образомъ, чтобы смыслъ ея былъ совершенно ясень, и чтобы никакому благодушію не осталось мѣста: «Чтò дальше? продолжаетъ Матрена, —

Домомъ правлю я,
Рошу дѣтей... на радость ли?
Вамъ тоже надо знать.
Пять сыновей! Крестьянскіе
Порядки нескончаемы —
Ужъ взяли одного!

Любопытно, что г. Некрасовъ никогда не поспѣваетъ со своею сатирой вслѣдъ за дѣйствительностью, и обличаетъ послѣднюю, такъ-сказать заднимъ числомъ: подобно тому, какъ въ Послѣдышь онъ обличилъ крѣпостное право ровно черезъ двѣнадцать лѣтъ послѣ его отмѣны, такъ теперь, въ приведенныхъ строкахъ называетъ крестьянскіе порядки по отбыванію рекрутской повинности нескон-

— 58 —

чаемыми именно въ ту минуту, когда они кончились... Любопытная черта отсутствія сатирическаго чутья и такта въ сатирическомъ поэтѣ! Вмѣсто того, чтобы искать общественнаго зла въ условіяхъ современной дѣйствительности, г. Некрасовъ предпочитаетъ дешевую эксплуатацію отжившихъ порядковъ или еще болѣе дешевое безнредметное иронизированіе, въ родѣ слѣдующаго:

Чего же вамъ еще?
Не то ли вамъ разсказывать,
Что дважды погорѣли мы,
Что Богъ сибирской язвою
Насъ трижды посѣтилъ?
Потуги лошадиныя
Несли мы: погуляла я
Какъ меринъ въ боронѣ (?)!
Ногами я не топтана,
Веревками не вязана,
Иголками (?) не колота...
Чего же вамъ еще?

Это напоминаетъ извѣстное, старое стихотвореніе г. Некрасова о чиновнике, погоравшемъ четырнадцать разъ... Нынче реальный поэтъ сдѣлался осторожнѣе въ употребленіи именъ числительныхъ, но за то фантазія его получила болѣе широкій полетъ въ другихъ отношеніяхъ. Напримѣръ, баба, запряженная какъ меринъ въ борону, конечно, ничѣмъ не уступаетъ четырнадцати пожарамъ въ квартирѣ петербургскаго чиновника, и если поэтъ на послѣднихъ страницахъ своей поэмы дѣлаетъ нѣкоторую уступку, сознаваясь, что его героиню не топтали ногами и не кололи иголками, то онъ еще раньше вознаградилъ себя за такое воздержаніе, повѣдавъ, что у его Матренушки

Нѣтъ косточки не ломаной,
Нѣтъ жилочки не тянутой,
Кровинки нѣтъ не порченой.

Не обладая въ такой степени реальными взглядомъ на природу вещей, въ какой этотъ взглядъ усвоилъ себѣ нашъ реальный поэтъ, мы готовы думать, что жить съ переломленными костями и вытянутыми жилами, по крайней мѣрѣ, такъ же мудрено, какъ и четырнадцать разъ погорѣть...

Теперь, послѣ долгаго странствія вмѣстѣ съ г. Некрасовымъ по дебрямъ реальной поэзіи, мы должны объяснить читателю, почему

— 59 —

мы позволили себе въ такой степени злоупотребить его терпѣніем
и столь изрядно утомить его вниманіе. Произведіе г. Некрасова,
безъ сомнѣнія, не принадлежить къ числу такихъ, на которыхъ
критикѣ позволительно останавливаться ради самаго произведенія;
и не будь г. Некрасовъ выразителемъ извѣстнаго направленія въ совре-
менной литературѣ, не представляй онъ въ ней извѣстнаго знамени,
не усиливайся петербургская критика создать къ услугамъ его нѣ-
которую особую теорію, будто бы выражающую согласованіе litera-
турныхъ требованій съ задачами времени, — не существуй всѣхъ
этихъ условій, мы конечно прошли бы новые стихотворные опыты
г. Некрасова полнымъ молчаніемъ, какъ проходимъ **Войну Оедосы
съ Китайцами**, Семинога Вакулу и прочіе продукты рыночной
литературной промышленности. Но, какъ мы не разъ указывали,
петербургская жуналистика создала для г. Некрасова совершенно
особое, привилегированное положеніе, и говорить о немъ сдѣлалось
не только позволительно, но даже необходимо, вслѣдствіе того, что
посредствомъ стихотворства г. Некрасова сталкиваешься съ цѣлымъ
литературнымъ направленіемъ и подходишь къ критическимъ прин-
ципамъ, охотно обобщаемымъ рецензентами и фельетонистами извѣст-
наго разряда. Такъ и въ настоящемъ случаѣ, совершивъ утоми-
тельное странствованіе по цѣлому тому Некрасовской поэзіи, мы
незамѣтно приблизились къ весьма любопытному и немаловажному
вопросу, поставленному критикой того самаго журнала, на страни-
цахъ которого впервые являются новѣйшія стихотворныя прегрѣ-
шенія реальнаго поэта.

Вопросъ идетъ не менѣе какъ о томъ, въ чемъ заключается
настоящая, истинная поэзія, и въ какомъ отношеніи къ этому иско-
мому идеалу находятся мнѣнія, неоднократно заявленныя нами въ на-
шихъ критическихъ очеркахъ. Если бы вопросъ сводился въ настоя-
щемъ случаѣ лишь къ нашимъ скромнымъ, посильнымъ стараніямъ
внести нѣкоторый порядокъ въ нынѣнія ходячія литературныя
понятія, мы опять-таки уклонились бы отъ этого вопроса, какъ
уклоняемся постоянно отъ полемики съ петербургскою журналистикой,
удостоивающею насъ своего вниманія, конечно, свыше заслугъ на-
шихъ. Но за устраненіе всего того, чтò имѣетъ характеръ litera-
турной травли и брани, въ этой полемикѣ остается нѣчто общее,
имѣющее несомнѣнный интересъ для той самой цѣли, которой слу-
жатъ наши статьи. Въ самомъ дѣлѣ авторъ критическаго фельетона

— 60 —

въ послѣдней книжѣ *Отечественныхъ Записокъ* (№ 5 и 6), усиливаясь доказать непослѣдовательность литературныхъ мнѣній Русскаго Вѣстника, простираетъ свою любезность до того, что старается уяснить своимъ читателямъ сущность нашихъ критическихъ воззрѣній и прищиплить намъ ярлыкъ, подъ которымъ, по его мнѣнію, мы должны фитурировать предъ публикой. Выписавъ нашъ отзывъ о сатирахъ и эпиграммахъ Щерсины (при чемъ, усердіемъ петербургскаго рецензента или корректора, эпиграмматическая поэзія превратилась въ романтическую), авторъ статьи росклицаетъ: «при чемъ остается принципъ чистаго искусства, если оказывается, что достаточно имѣть виртуозность стиха и чувство изящества, и можно смѣло пускаться въ тенденціозность, заниматься преходящими явлениями, брать отдѣльныя личности и изливать на нихъ свое чисто личное чувство, лишь бы только тенденціозность была въ дружественномъ, а не во враждебномъ намъ духѣ? И послѣ этого у критиковъ Русскаго Вѣстника хватаетъ духу объявлять себя послѣдователями и защитниками принципа чистаго искусства?

Итакъ, критикъ *Отечественныхъ Записокъ* упрекаетъ насъ, по поводу статьи о Щербинѣ, въ ступничествѣ отъ служенія принципу того, что онъ называетъ чистымъ искусствомъ, то-есть виртуозности стиха и изяществу отдѣлки, при чемъ стараніе наше служить этому принципу представляется не допускающимъ сомнѣнія. И это не есть личное изобрѣтеніе критика *Отечественныхъ Записокъ*, это общее мѣсто, за которое хватается вся петербургская журналистика, какъ только заводить рѣчь о нашихъ литературныхъ мнѣніяхъ.

Но мы желали бы спросить эту петербургскую журналистику, гдѣ и когда заявляли мы подобную теорію, въ разборѣ какихъ произведеній высказывали мы тѣ принципы, которые обязательно навязываютъ намъ рецензенты *Отечественныхъ Записокъ*, С.-Петербургскихъ Вѣдомостей, Голоса и пр.? Служили ли мы имъ, указывая на достоинства и содержательность такихъ произведеній, какъ романы гг. Писемскаго и Достоевскаго, Андрея Печерскаго и гр. Саліаса? Во имя ли этихъ теорій защищали мы память Пушкина отъ поползновеній г. Пушкина? Да и въ самой статьѣ о Щербинѣ не старались ли мы указать, что виртуозность стиха не поглощала дѣятельности этого поэта, но что, напротивъ, нравственные интересы были всегда близки его таланту? Вѣдь если бы мы въ са-

— 61 —

момъ дѣлѣ руководились тою теоріей, которую приписывают намъ наши петербургскіе коментаторы, мы должны были бы отнестись со строгимъ порицаніемъ и къ роману Вѣ Водоворотѣ г. Писемскаго, и къ Бѣсамъ г. Достоевскаго, и къ Дворянскому Гнѣзду или Отечамъ и Дѣтямъ г. Тургенева, и ко множеству другихъ произведеній русской литературы, о которыхъ мы однакожь всегда отывались какъ о самыхъ замѣчательныхъ и талантливыхъ ея явленіяхъ.

Предположить въ нашихъ петербургскихъ коментаторахъ такъ мало здраваго толка, чтобы для нихъ въ самомъ дѣлѣ были недоступны наши руководящіе принципы, мы конечно не можемъ. Навязывать намъ теорію, которая поставляетъ задачей искусства только виртуозность стиха и изящество слога, могутъ только рѣшаясь на подтасовку и фальсификацію нашихъ идей. Это одна изъ тѣхъ многочисленныхъ уловокъ, къ которымъ прибѣгаетъ петербургская журналистика, въ расчетѣ, что не всякій читатель станетъ повѣрять ее съ уликою въ рукахъ. Бороться противъ такого оружія мы считаемъ ниже себя; но такъ какъ журналисты, навязывающіе намъ выдуманные ими взгляды и принципы, обращаются съ этимъ лганьемъ къ публикѣ, то мы готовы воспользоваться настоящимъ случаемъ, чтобъ однажды, въ немногихъ словахъ, объяснить наши дѣйствительныя воззрѣнія.

Мы ищемъ въ каждомъ литературномъ произведеніи прежде всего таланта и мысли. Мы не требуемъ, чтобы талантъ автора былъ непремѣнно художественный, то-есть, чтобы онъ непремѣнно творилъ образы; мы полагаемъ, что обыкновенное литературное дарованіе, при наблюдательности, умѣ и чувствѣ правды заслуживаетъ полнаго вниманія читателей публики. Никогда и нигдѣ не заявляли мы, чтобы тенденціозность произведенія сама по себѣ, безъ соединенія съ другими условіями, дѣлала его негоднымъ въ нашихъ глазахъ; мы не скажемъ этого даже въ томъ случаѣ, когда не будемъ согласны съ основною идеей автора, лишь бы въ этой идей не было ничего насильственнаго, лишь бы въ угоду ей не ломалась и не коверкалась изображаемая авторомъ дѣйствительность, лишь бы въ произведеніи чувствовалось присутствіе таланта.

Не наша вина, если романы и поэмы тенденціозной петербургской печати такъ рѣдко удовлетворяютъ этимъ, смѣемъ думать, вполѣ законнымъ требованіямъ. Для примѣра обратимся къ книгѣ,

— 62 —

которой посвящена настоящая статья. Развѣ мы споримъ противъ общей тенденціи г. Некрасова, развѣ мы возражаемъ противъ высказываемыхъ имъ невинныхъ и незатѣйливыхъ положеній, въ родѣ того, что крѣпостное право было зломъ, которое не должно возвращаться, что дурно драться съ горничными, что рекрутство — тяжкій жребій, и что злоупотребленія въ этомъ дѣлѣ не должны быть терпимы и т. д.? Смѣемъ увѣрить нашихъ петербургскихъ коментаторовъ, что раздѣляемъ въ этихъ случаяхъ идеи ихъ любимаго поэта, и что если при всемъ томъ считаемъ произведенія этого поэта не заслуживающими критики, то вовсе не за идеи. Мы считаемъ стихотворенія г. Некрасова крайне плохими, потому что его идеи сами по себѣ не составляютъ того, что называется поэзіей. Чтобы дойти до своей азбучной морали, г. Некрасовъ находить нужнымъ исковеркать дѣйствительность, къ которой онъ прикасается, тогда какъ проповѣдаемыя имъ невинныя истины могли бы быть доказаны, если только онѣ нуждаются въ доказательствахъ — безо всякаго разлада съ чувствомъ жизненной правды. Въ этомъ сказывается уже не фальшивость идей, а просто отсутствіе поэтическаго ума, художественнаго таланта, безъ таланта же никакое беллетристическое произведеніе не имѣетъ права на существованіе. Такимъ образомъ здѣсь тенденціозность находится въ прямой враждѣ съ элементарными требованіями, предъявляемыми ко всякому литературному труду. Внѣ этихъ требованій мы не понимаемъ литературы, и напротивъ, понимаемъ, что чѣмъ богаче художественное произведеніе идеями, содержаніемъ, тѣмъ болѣе заслуживаетъ оно вниманія критики. Въ томъ-то и заключается причина нашего литературнаго упадка, что поэты и романисты извѣстнаго направления, отрицая такъ-называемое чистое искусство во имя реальной правды и практической содержательности, на самомъ дѣлѣ не даютъ ни той, ни другой.

Въ ихъ произведеніяхъ чувствуются только напряженныя и безплодныя потуги сказать нѣчто очень важное, очень близкое къ общественнымъ интересамъ минуты, но потуги эти разрѣшаются лишь плоскостями, подобными обличеніямъ несуществующаго крѣпостнаго права или драки съ горничными. Отвергалъ художественность и не давая взамѣнъ ея ни одной мысли, стоящей нѣсколько болѣе мѣдной копейки, беллетристы новаго направленія творятъ въ пустынѣ,

— 63 —

гдѣ умъ читателя вянетъ и киснетъ. Подобная литература, конечно, не заслуживаетъ даже права называться литературою, и критика можетъ относиться къ ней лишь отрицательно.

A.

* * *

*) Некрасовъ въ своихъ стихахъ шелъ совершенно въ тонъ съ господствующимъ направленіемъ нашей послѣ-гоголевской литературы; онъ внесъ это направленіе и въ стихи, и вотъ это-то и было главной причиной, что даже въ тотъ переходный моментъ, когда вовсе не читали у насъ стиховъ, Некрасова не только не переставали читать — имъ даже зачитывались. Уже одно это, одна такая популярность его произведеній должна дать ему видное мѣсто въ исторіи русской литературы.

Извѣстно, что Некрасовъ по преимуществу считается у насъ стихотворцемъ, воспѣвающимъ народную долю. Дѣйствительно, онъ сталъ ее воспѣвать издавна, затрогивая при этомъ такія стороны, которыя даже и не совсѣмъ удобно и безопасно было затрогивать въ тѣ времена. Онъ, подобно Тургеневу, Григоровичу и др., въ этомъ смыслѣ далеко опередилъ своихъ робкихъ, оробѣвшихъ, или же нечуткихъ, слишкомъ отвлеченно глядѣвшихъ предшественниковъ. Некрасовъ, какъ извѣстно, въ своихъ первыхъ, возбудившихъ вниманіе публики, произведеніяхъ (самыя первыя, псевдонимныя, когда-то такъ неблагосклонно принятыя Бѣлинскимъ, я опускаю), затронулъ отживающее крѣпостное право, хотя ни онъ, ни Тургеневъ, ни Григоровичъ, конечно, не могли тогда знать, что оно близко къ концу. Некрасовъ смѣло коснулся этого явленія въ своихъ извѣстныхъ пьесахъ: «Въ дорогѣ», «Забытая деревня», «Огородникъ». Особенно сильное впечатлѣніе, какъ извѣстно, произвело небольшое стихотвореніе: «Въ дорогѣ». Читателей невольно затронула за живое несчастная доля крестьянской дѣвушки, воспитанной по-барски, а потомъ отосланной обратно въ ту же среду, изъ которой ее по господской прихоти вырвали и съ которой теперь у нея уже ничего нѣтъ общаго. Между тѣмъ ее даже выдаютъ замужъ за неразвитаго человѣка. Въ «Огородникѣ» затрогивается уже совершенно

*) О. Миллеръ. Публичныя Лекціі. «Некрасовъ. Произведенія перваго періода (по 1861 г.)» Настоящая статья О. Миллера помѣщается здѣсь нѣсколько въ сокращенномъ видѣ.

— 64 —

другое: тутъ мы видимъ простого крестьянина, который полюбился барышнѣй и поплатился за то забритіемъ лба и острогомъ, — копечно, безъ всякаго суда, — какъ оно велось въ крѣпостную пору. А «Забытая деревня», со всѣми насущными ея вопросами, которые ждутъ безотлагательнаго рѣшенія, но все откладываются до приѣзда помѣщика! Вотъ онъ наконецъ является, но только для того, чтобы схоронить своего отца, и опять укатить, не рѣшивъ ни одного вопроса. Или «Псовая охота», — съ цѣлымъ штатомъ полуголодныхъ людей, служащихъ помѣщику для того, чтобы онъ могъ отдатьсь отъ житейской прозы... Или «Записки графа Гаранскаго», написанныя всего за три года до уничтоженія крѣпостного права, въ которыхъ этотъ милый графъ, пораженный тѣмъ, что народъ такъ много работаетъ говорить:

«Должнѣ бы вразумлять корыстныхъ мужиковъ,

«Что изнурительно излишество въ работѣ.

«Не такова ли цѣль въ нѣмецкихъ сюртукахъ

«Особенныхъ фигуръ, бродящихъ между ними?

«Нагайки у иныхъ замѣтилъ я въ рукахъ.

«Какъ быть! Не вразумишь ихъ средствами другими,

«Натуры грубыя!...»

Съ той же самой напвностью, заставившей его вообразить, что нагайки употребляются собственно для того, чтобы умѣрять излишній пылъ крестьянъ къ работѣ, — съ тою же напвностью онъ и далѣе наблюдаетъ изъ окна своей кареты.—

«Да, бытъ крестьянна отъ нищеты далекъ!

«По собственнымъ моимъ владѣньямъ проѣзжая,

«Созвалъ я мужиковъ: составили кружокъ

«И гаркнули: «ура»... Съ балкона наблюдая,

«Спросилъ: довольны- ли? — Кричатъ: довольны всѣмъ!...»

Нѣкоторые стихотворенія показываютъ намъ то жгучее нетерпѣніе, съ какимъ ожидалъ народъ своего освобожденія.

Такъ, напримѣръ, стихотвореніе «Знахарка» оканчивается словами:

«Ты намъ тогда предскажи нашу долю,
Какъ отъ господъ отойдемъ мы на волю».

Въ стихотвореніи же «Деревенскія новости», приѣзжій, выпрашивающій объ этихъ новостяхъ, наконецъ нетерпѣливо перебивается словами:

«Ну, говори поскорѣй,
Чтò ты слыхалъ про свободу?»

— 65 —

Но основная тема Некрасова оказывается далеко не отжившею
и съ уничтоженiemъ крѣпостного права. Тема эта — трудовая,
въ безъисходномъ трудѣ изнывающая жизнь крестьянина — отжи-
ветъ, конечно, еще не скоро: зло, пустившее глубокіе корни, сразу
не уничтожается. Потому-то всю свою силу сохраняетъ еще и
теперь «Несжатая полоса», или же «Калистратъ», относящійся
съ добродушной ироніей русскаго человѣка къ своей горькой долѣ:

«Надо мной пѣвала матушка,

«Колыбель мою качаючи:

— «Будешь счастливъ, Калистратушка,

«Будешь жить ты припѣваючи!»

И предсказанье вполне сбылось. Калистратъ продолжаетъ:

«Въ ключевой водѣ купаюся,

«Пятерней чешу волосыньки,

«Урожаю дожидаюся

«Съ непосѣянной полосыньки!»

Незабѣжное слѣдствіе нужды — огрубѣніе нравовъ, проявляю-
щееся, между прочимъ, въ дикомъ семейномъ деспотизмѣ. Мы мо-
жемъ судить объ этомъ и по собственнымъ пѣснямъ народа — на-
примѣръ, по пѣснямъ свадебнымъ, въ которыхъ, правда, замѣтны
и очевидные признаки смягченія нравовъ; но рядомъ съ такими
признаками, свидѣтельствующими о движеніи народа впередъ, мы
встрѣчаемъ и кидающуюся въ глаза дикость, отчасти сохранив-
шуюся въ пѣсняхъ (какъ оно часто бываетъ) отъ древнѣйшихъ
временъ, отчасти же и позже налегшую на самый смягченный ихъ
слой подъ вліяніемъ тѣхъ неблагопріятныхъ историческихъ обстоя-
тельствъ, которыя не только задержали дальнѣйшее развитіе народа,
но даже повернули его назадъ къ допотопной грубости. Вотъ это
обратное впаденіе въ огрубѣлость, это совершившееся, вновь подъ
вліяніемъ нужды и неволи, очерствѣніе чувствъ представляетъ намъ
и Некрасовъ. Смотритъ ли онъ на крестьянскую красавицу, вотъ
какія мысли внушаетъ она ему:

Завязавши подъ мышки передникъ,
Перетянешь уродливо грудь,
Будетъ опить тебя мужъ привередникъ
И свекровь въ три погибели гнуть,
И въ лицѣ твоемъ, полномъ движенья,
Полномъ жизни — появится вдругъ
Выраженье тупого терпѣнья
И безсмысленный, вѣчный испугъ.

В. Зелинскій. Сборн. Критич. статей.

5

— 66 —

Подъ вліяніемъ нужды, исчезаютъ мало-по-малу и безкорыстныя отношенія къ людямъ. Самое чувство печали по умершимъ при- нимаетъ своего рода эгоистическій, утилитарный оттѣнокъ. Вспо- мните стихотвореніе: «Въ деревнѣ» и плачущую тамъ по сынѣ крестьянку-мать. Вотъ вѣдь на что она собственно жалуется:

«Кто приголубитъ старуху безродную —
«Вся обнищала въ конецъ!
«Въ осень ненастную, въ зиму холодную
«Кто запасетъ мнѣ дровецъ?
«Кто, какъ доносится теплая шубушка,
«Зайчиковъ новыхъ набьетъ?
«Умеръ, Касьяновна, умеръ, голубушка, —
«Даромъ ружье пропадетъ!»

Подъ вліяніемъ нужды и неволи, далеко не всѣ сохраняютъ тѣ симпатическія отношенья къ другимъ, которые такъ любить вы- ставлять Достоевскій въ обиженныхъ судьбою людяхъ, и которые такъ вѣрно подмѣчены во многихъ представителяхъ нашего про- стонародья: Тургеневымъ, Ал. Толстымъ, Рѣшетниковымъ. Въ цѣ- ломъ множествѣ зашибленныхъ нуждой и неволей людей разви- вается, напротивъ того, эгоизмъ, сердце черствѣетъ, съуживается и замыкается въ самомъ себѣ, становится даже способнымъ поль- зоваться невзгодами ближняго. Отсюда развитый въ народѣ до самыхъ безобразныхъ размѣровъ типъ кулака, міроюда; типъ этотъ рисуетъ намъ и Некрасовъ въ своемъ «Власѣ», до совер- шившагося въ немъ религіознаго превращенія. Про него разсказы- вается, что онъ

Побоями
Въ гробъ жену свою вогналъ,
Промышляющихъ разбоями,
Конокрадовъ укрывалъ;
У всего соѣдства обѣднаго
Скупитъ хлѣбъ, а въ черный годъ
Не повѣритъ гроша мнѣднаго,
Втrose съ нищаго смеретъ!

Но и самое, какъ я не совсемъ точно назвалъ его, «религіозное
превращеніе» Власа — въ сущности вовсе не превращеніе. Онъ
только вспомнилъ (можетъ быть, взглянувъ на картину страшнаго
суда, когда-то испугавшую Владиміра и многихъ другихъ владыкъ,

— 67 —

тѣмъ самымъ и побужденныхъ къ крещенію), онъ только вспо-
милъ, что за все это онъ долженъ будетъ отвѣтить, что за все
это его будутъ мучить, и вотъ, подъ вліяніемъ опять-таки чисто-
эгоистическаго чувства страха, а вовсе не въ силу внутренняго
переворота, не въ силу того, чтобы черствал душа его размягчи-
лась, онъ надѣваетъ вериги, предается усиленному посту и ходить
за сборомъ на церковь.

Само собой разумѣется, что не малая доля отвѣтственности за
такую нравственную порчу народа падаетъ на всѣхъ насъ, срытыхъ,
въ довольствѣ живущихъ людей, пользующихся высшими насла-
жденіями, между тѣмъ какъ народъ совершенно лишенъ всего этого.
Некрасовъ это глубоко чувствуетъ: —— въ небольшомъ отрывкѣ, на-
писанномъ на сонѣ грядущій, онъ желаетъ тому доброй ночи,

«Чьи работаютъ грубыя руки,
Предоставивъ почтительно намъ
Погружаться въ искусства, въ науки,
Предаваться мечтамъ и страстямъ;
Кто бредетъ по житейской дорогѣ
Въ безразсвѣтной, глубокой ночи,
Безъ понятья о правѣ, о Богѣ,
Какъ въ подземной тюрьмѣ безъ свѣчи».

Еще ярче выражается это виновное сознаніе тяготы народной
доли въ большомъ прекрасномъ стихотвореніи «На Волгѣ»... Некра-
совъ рисуетъ намъ уже явленіе позднѣйшее — картину вождскаго
бурлачества, въ своемъ родѣ мастерски нарисованную, только не
въ стихахъ, и Рѣшетниковымъ, не даромъ посвятившимъ Некра-
сову своихъ «Подлиповцевъ».

...Почти пригнувшись головой
Къ ногамъ, обвитымъ бичевой,
Обутымъ въ лапти, вдоль рѣки
Ползли гурьбою бурлаки,
И былъ невыносимо дикъ,
И страшно ясенъ въ тишинѣ
Ихъ мѣрный, похоронный крикъ, —
И сердце дрогнуло во мнѣ.
Унылый, сумрачный бурлакъ!
Какимъ тебя я въ дѣствѣ зналъ,
Такимъ и нынѣ увидалъ.

5*

— 68 —

Все ту же пѣсню ты поешь,
Все ту же лямку ты несешь,
Въ чертахъ усталаго лица —
Все та жъ покорность безъ конца...

Эту долговременность явленія Некрасовъ объясняетъ тѣмъ, что
Прочна суровая среда,
Гдѣ поколѣнія людей
Живутъ безсмысленнѣй звѣрей.

Между тѣмъ, мы видѣли, что въ этой жизни бурлаковъ думаютъ найти чуть-ли не своего рода обанный край — тѣ дѣйствительно близкіе къ животному состоянию Подлиповцы, которыхъ намъ рисуетъ Рѣшетниковъ. Но мы видѣли также, что и эти въ конецъ обиженные судьбой люди въ сущности оказываются далеко не животными, такъ какъ и въ нихъ есть и желаніе лучшаго, и желаніе помочь ближнему. Такая справка съ «трезвою правдой» Рѣшетникова невольно заставляетъ насъ заключить, что Некрасовъ, подъ вліяніемъ столькихъ картинъ народной нужды и народнаго упадка, впалъ въ невольное преувеличеніе, сказавъ, что бурлаки «безсмысленнѣй звѣрей». Но тотъ же самый Некрасовъ умѣетъ такъ ярко выставлять на видъ и человѣческія черты въ народѣ. Вспомните у него привлекательный образъ «Арины солдатской матери»: съ какимъ теплымъ чувствомъ встрѣчаетъ она возвращающагося сына. который съ своей стороны доказываетъ ей свою привязанность тѣмъ, что, совсѣмъ ужъ больной, близкій къ смерти, собираетъ послѣднія силы, чтобы починить ей избенку. (Надо замѣтить, что мать вообще очень часто и съ особенною любовью упоминается у Некрасова; съ этимъ словомъ какъ бы связывается у него какое-то особенно дорогое, личное воспоминаніе). Крестьянская мать и крестьянская жена, при всей трудности своей доли, постоянно выставляются у нашегоъ поэта не падающими духомъ. Вспомните у него женщину, которая, работая въ полѣ, услышала крикъ оставленнаго ею въ сторонѣ и заснувшаго было ребенка; вспомните и слова, съ какими обращается къ ней поэтъ:

«Пой ему пѣсню о вѣчномъ терпѣніи,
Пой, терпѣливая мать».

Но Некрасовъ выставляетъ въ народѣ не одну только силу
родственнаго чувства; онъ, какъ и Рѣшетниковъ, выставляетъ намъ

— 70 —

Не мало, стало быть, въ различныхъ стихотвореніяхъ Некрасова затронуто мягкихъ, вполнѣ человѣческихъ проявленій въ народной жизни. Но въ этой больницѣ, которой посвятилъ онъ особое стихотвореніе, съ людьми изъ простого народа сходятся вѣдь и люди образованныхъ классовъ. Стихотвореніе даже начинается рассказомъ о томъ, какъ

...«свѣтя, показалъ
Въ уголъ намъ сонный смотритель.
Трудно и медленно тамъ угасалъ
Честный бѣднякъ сочинитель».

Бѣдность, болѣзнь, несчастіе дѣйствительно сводятъ всѣхъ въ одну грустную семью! Некрасовъ вообще сочувственно касается положенія тѣхъ людей, къ какому бы классу они ни принадлежали, — которыхъ и онъ, вслѣдъ за Достоевскимъ, могъ бы назвать «униженными и оскорбленными». Какъ часто мы встрѣчаемся у него съ человѣкомъ порочнымъ, чувствующимъ бездну своего паденія, и уже не могущимъ подняться, — но поэтъ при этомъ даетъ намъ понять причину такого паденія, и осуждающій голосъ сострадательно умолкаетъ у насъ въ груди. Вспомнимъ, напримѣръ, этого «пьяницу», которому такъ хотѣлось-бы

То славы соблазнительной,
То страсти, то труда.

Вспомнимъ стихотвореніе: «Убогая и нарядная», въ которомъ выводятся двѣ совершенно различныя «Сонечки Мармеладовы», и про первую, т. е. про убогую, говорится:

Нѣтъ, тебя состраданья не встрѣтить,
Нищеты и несчастія дочь!
Свѣтъ тебя предаетъ поруганью
И охотно прощаетъ другой,
Что торгуетъ собой по призванью,
Безъ нужды, безъ борьбы роковой.

Въ пьесѣ: «Тбу ли ночью по улицѣ темной» мы видимъ женщину, которой не па что похоронить ребенка и у которой вдругъ находятся для того деньги — опять та же вѣчная «Сонечка Мармеладова!» Эта женщина передъ тѣмъ испытала довольство — въ смыслѣ богатства: она досталась въ жены человѣку, который могъ надѣлить ее всѣмъ, кромѣ счастія, и котораго она такъ не-

— 71 —

благоразумно бросила! Но Ап. Григорьевъ имѣлъ полнѣйшее основаніе замѣтить, что это стихотвореніе, оскорбляющее нѣкоторыхъ пуританъ, въ основѣ своей совершенно нравственно. Несчастная семейная доля, отравляющая жизнь самыхъ богатыхъ людей и сближающая ихъ съ самыми обиженными судьбою, затрогивается Некрасовымъ и въ такихъ пьесахъ, какъ «Гадающей невѣстѣ», «Дешовая покупка», «Прекрасная партія». Вспомните безпощадное предсказанье поэта:

У него прекрасныя манеры,
Онъ не глупъ, не бѣденъ и хорошъ;
Чтò гадать? ты влюблена безъ мѣры,
И судьбы своей ты не уйдешь.
Онъ твои плѣнительные взоры,
Нѣжность сердца, музыку рѣчей,
Все отдастъ за плоскія рессоры
И за пару кровныхъ лошадей.

А чтò составляетъ предметъ дешевой покупки? Что? Еще такъ недавно-изготовленное приданое дочери богатыхъ родителей, которое ловкій супругъ усѣлъ уже все спустить въ какіе-нибудь полгода. Не лучшая участь ожидаетъ и дочку Долгова послѣ «прекрасной» партіи съ человѣкомъ, который

Разстроилъ тысячу крестьянъ,
Чтобъ какъ-нибудь забыться...
Пуста душа и пустъ карманъ —
Пора, пора жениться!

Кому-нибудь изъ подобныхъ же господъ должна будетъ достаться и та модная красавица, вокругъ которой увиваются свѣтскіе львы, тогда какъ къ ней не смѣетъ и подступить человѣкъ, дѣйствительно ее любящій, но рисующій себя вотъ какимъ:

«...войду, какъ потерянный, —
«И ударится въ пяти душа!
«На ногахъ словно гри желѣзныя,
«Какъ свинцомъ налита голова,
«Странно руки торчатъ безполезныя,
«На губахъ замираютъ слова».

Стихотвореніе это, какъ извѣстно, озаглавлено: «Застѣнчивость» — нерѣдкая принадлежность людей, которыхъ не особенно балуотъ судьба! Та же застѣнчивость — только въ другомъ родѣ и въ дру-

— 72 —

гомъ случаѣ, — т. —е. такая же точно растерянность бѣднаго чело-
вѣка, составлетъ содержаніе извѣстнаго стихотворенія «Филантропъ».
Оробѣлъ бѣднякъ, не съумѣлъ въ точности, въ видѣ рапорта,
разсказать о своемъ положеніи, сбился — и принять за пьяницу!
А вѣдь онъ еще имѣетъ дѣло съ человѣкомъ хотя и изъ сытаго,
обыкновенно надутаго класса, но сравнительно склоннымъ къ добру,
только скловнымъ совершенно холодно, какъ бы прописывая себѣ
это, а потому и готовымъ воспользоваться всякимъ предлогомъ
къ отказу. Отсутствіе настоящей сердечной теплоты, настоящаго
нравственнаго чувства — вотъ чтò рисуетъ Некрасовъ въ лицѣ своего
«Филантропа». Отсутствіе настоящаго нравственнаго чувства, скры-
вающееся подъ внѣшнею нравственною благовидностью, подъ хода-
чею свѣтскою моралью — это опять одна изъ любимыхъ темъ на-
шего поэта. Люди по горло сытые, не знававшіе горя, любять
требовать отъ другихъ безупречной нравственности, идеальныхъ
добродѣителей. Въ «Современной одѣ» Некрасовъ затрогиваетъ од-
ного изъ такихъ господъ: съ какимъ достоинствомъ онъ себя дер-
житъ, не заискивая ни въ комъ, какъ онъ благодушенъ, какая у
него полная и открытая чаша для всякаго «порядочнаго» чело-
вѣка, словомъ — какой онъ привлекательный образецъ добра! Поэту
рѣшительно не хотѣлось бы разочаровываться.

Не спрошу я, откуда явилось,
Что теперь въ сундукахъ твоихъ есть;
Знаю: съ неба къ тебя все свалилось
За твою добродѣтель и честь!

Но послѣ того, какъ все съ неба свалилось, оно вѣдь не очень
и трудно сдѣлаться, а особливо прослыть, добродѣтельнымъ! А
стихотвореніе «Нравственный человекъ»?... Извѣстно, что Ап. Гри-
горьевъ находилъ въ этой пьесѣ что-то водевильное — что-то за-
бавно-придуманное въ той откровенности, съ какою обо всемъ этомъ
тутъ говорится въ первомъ лицѣ, но взглядъ критика едва ли
справедливъ, если разсматривать пьесу Некрасова въ связи съ дру-
гими сатирическими выходками его противъ фальшивой морали. Не-
надобно также забывать, что слова «Нравственного человѣка» —
вовсе не драматический монологъ, а потому въ нихъ и можетъ про-
глядывать иронія самого автора. Та же иронія слышна и въ сти-
хотвореніи — «На улицѣ», въ словахъ того сытаго человѣка, ко-
торый, разъѣзжая на лихачѣ, замѣчаетъ человѣка, стянувшаго отъ

— 73 —

голода калачъ съ лотка; и что же? это зрѣлище поднимаетъ въ сы-
томъ цѣлый взрывъ нравственнаго негодованія, а вмѣстѣ съ тѣмъ и
религіозно его настраиваетъ, — такъ что онъ —

«......Богу поспѣшилъ молебствіе принесть
За то, что у него наслѣдственное есть».

Въ пылу озлобленія противъ этой фарисейской морали, чтобы
хорошенько разсердить людей, которые ея держатся, и посилиbbe
имъ показать презрѣніе — написано стихотвореніе: «Вино». Тѣмъ,
кто нападаетъ на извѣстный народный порокъ, тутъ указываются
такіе случаи, когда вино, заставляя забыться, удерживаетъ чело-
вѣка отъ худшаго, именно отъ преступленія. Здѣсь, можетъ быть,
и есть своего рода натянутость, но все это вполнѣ объясняется
злобнымъ намѣреніемъ сатирика — уколотъ, за ихъ нечеловѣческую
мораль, въ довольствѣ живущихъ людей. Мысль поэта та, что подъ
этой кажущейся моралью, подъ этой проповѣдью дешевой добро-
дѣтели, скрывается безсердечіе, отсутствіе той любви къ людямъ,
которая только и служитъ основой настоящей морали. Будь въ нихъ
хать капля этой послѣдней, — они постарались бы разгадать при-
чины той безнравственности бѣдняка, на которую они такъ напа-
даютъ. Имъ невольно запалъ бы въ душу вопросъ: не могъ ли бы
этотъ бѣднякъ быть удержанъ отъ многаго, если бы они, богачи,
дали ему стать на другую дорогу? Но, вовсе не заботясь объ этомъ,
ни мало не ограничивая своего права на широкую жизнь правомъ
другихъ людей, какъ бы не признавая за ними и простого права —
не умереть съ голоду и имѣть возможность оставаться вполнѣ людьми,
широко живущіе люди, съ другой стороны, лишаютъ самихъ себя
цѣлаго ряда такихъ наслажденій, которыя и немыслимы безъ живой
любви къ людямъ, только и сообщающей настоящую полноту чело-
вѣческой жизни. Въ этомъ — основная мысль «Размышленій у па-
раднаго подъѣзда», у которого скопилось такъ много понапрасну
дожидающихся мужиковъ. Многія строфы этой сатиры служатъ какъ
бы современнымъ видоизмѣненіемъ «Вельможи» Державина. Какъ
знаменитый лирикъ-сатирикъ екатерининскаго времени, такъ и нашъ
современный поэтъ обращается тутъ къ тому беззаботно нѣжащемуся
велиможъ, отъ которого жирный швейцаръ только что прогналъ
мужиковъ просителей...

— 74 —

Передъ нами такимъ образомъ уже опредѣлились основныя черты некрасовской поэзіи. Но въ нѣкоторыхъ пьесахъ Некрасовъ и самъ въ точности опредѣляетъ ея направленіе. Возьмемъ, напр., пьесу — «Родина»; при чемъ, какъ и въ другихъ случаяхъ, не надо забывать, что, говоря отъ своего имени, поэтъ вовсе не непремѣнно рисуетъ именно себя, свое собственное положеніе, — онъ можетъ говорить отъ своего лица во имя цѣлаго множества людей въ томъ же положеніи: вмѣсто я смѣло можно читать мы. (Приводится отрывокъ изъ стихотворенія «Родина»)...

То же самое могли бы сказать о себѣ и многіе изъ нашихъ поэтовъ до Некрасова. Въ такой же точно средѣ выросъ и Пушкинъ: --- это однако не мѣшало посѣщенію его въ дѣствѣ тою беззаботною музой, которая забыла у него свою свирѣль, и подъ вліяніемъ которой онъ пѣлъ

То гимны важные, внушенные богами,
То пьесни мирныя фригійскихъ пастуховъ.

Некрасовъ, въ другомъ извѣстномъ стихотвореніи, описываетъ намъ свою музу, и при этомъ говорить:

Нѣтъ, музы ласково поющей и прекрасной
Не помню надъ собой я пьесни сладкогласной.
Въ небесной красотѣ, неслышимо какъ духъ,
Слетая съ высоты, младенческій мой слухъ
Она гармоніи волшебной не учила,
Въ пеленкахъ у меня свирѣли не забыла!

Нашъ современный поэтъ уже съ самыхъ юныхъ лѣтъ былъ совершенно иначе настраиваемъ посѣщеніями

Другой, неласковой и нелюбимой музы,
Печальной спутницы печальныхъ обѣняковъ,
Рожденныхъ для борьбы, страданья и трудовъ,
Той музы плачущей, скорбящей и болящей,
Всечасно жаждущей, уніженно просящей...

Изъ того, что я такимъ образомъ оттѣняю словами Некрасова его поэзію отъ пушкинской, вовсе, конечно, не слѣдуетъ, чтобы я ставилъ Некрасова выше Пушкина, а слѣдуетъ только, что Некрасовъ занимаетъ въ ходѣ развитія нашихъ литературныхъ понятій дальнѣйшую и болѣе высокую ступень. «Поэзія не отъ міра сего»

— 75 —

до того отжила свой вѣкъ, что для насъ въ настоящее время уже совершеннымъ анахронизмомъ звучить другое стихотвореніе Некрасова —

Блаженъ незлобивый поэтъ,
Въ комъ мало желчи, много чувства:
Ему такъ искрененъ привѣтъ
Друзей спокойнаго искусства.

Любя безопасность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой,
Онъ прочно властвуетъ толпой
Съ своей миролюбивой лирой.

Нѣтъ, въ настоящее время именно онъ-то и не можетъ уже никакъ «властвовать толпой»; въ настоящее время оказывается совершенно правымъ другой поэтъ, только что написавшій стихотвореніе съ прямо противоположнымъ взглядомъ:

Блаженъ озлобленный поэтъ,
Будь онъ хоть нравственный калѣка,
Ему вѣнцы, ему привѣтъ
Дѣтей озлобленнаго вѣка.
Невольный крикъ его — нашъ крикъ,
Его страданья — наши, наши!
Онъ съ нами пьетъ изъ общей чаши,
Какъ мы — отравленъ и великъ! *).

Некрасовъ окончательно опредѣляетъ свою поэзию сравнительно съ пушкинскою въ пьесѣ «Поэтъ и Гражданинѣ», которая можетъ быть прямо противопоставлена извѣстной пьесѣ Пушкина: «Чернь»... Въ началѣ его прекрасной поэмы — «Саша» выражается чисто гражданское настроеніе поэта, его горячее стремленіе къ родинѣ... (Приводятся отрывки изъ поэмы). Но въ этой же самой поэмѣ Некрасовъ выставляетъ намъ напоказъ и фальшиваго представителя «гражданскихъ мотивовъ» въ лицѣ Агарина; и замѣчательно, что это было въ то самое время, когда Тургеневъ затронулъ нѣчто подобное въ своемъ «Рудинѣ». (Ап. Григорьевъ, мнѣ кажется, напрасно возставалъ противъ сходства между двумя этими типами). Сапѣ, этой деревенской дѣвушкѣ, растущей на лонѣ природы, ничего простодушно не знающей, такъ какъ родители ея самые простые люди, вовсе даже не позаботив-

*) Стихи Я. П. Полонскаго, въ сборникѣ «Складчина».

— 188 —

нестерпимо доживать. Но этотъ разладъ — только кажущійся. Если что подкрѣпляетъ поэта, то, конечно, сознаніе цѣльности, силы и народности его дѣла... Вотъ это-то «дѣло» и пришла пора освѣтить заново.

Фигура Некрасова, среди русской дѣйствительности послѣдняго тридцатилѣтія, статьʻ особнякомъ, ярко, своеобразно, съ рѣзкими контурами, и на фонѣ, присущемъ только ей одной. Но она — окрашиваетъ цѣлую эпоху и находится въ кровной связи съ лучшими упованіями нѣсколькихъ поколѣній... Даже отрицательныя стороны творчества поэта — и тѣ сдѣлались достояніемъ этихъ генерацій, вошли въ плоть и кровь ихъ, вызвали въ нихъ разныя полосы умственныхъ настроеній.

Въ Некрасовѣ сатирикъ не переставалъ бороться съ истиннымъ лирическимъ поэтомъ и очень часто вытѣснялъ поэта. Этому многіе были даже рады. Публика съ конца пятидесятыхъ годовъ сдѣлалась падка на обличенье. И удивляться такому пристрастію нечего. Да и въ самомъ поэтѣ слишкомъ накипѣла жолчь гражданина, слишкомъ долго долженъ онъ былъ молчать на извѣстныя темы, чтобы не дать волю своему гражданскому негодованію и не облекать въ форму сатирическихъ обличеній свое внутреннее чувство, свой даръ поэтическихъ образовъ. Но онъ, съ первыхъ шаговъ своихъ, зналъ, что онъ поэтъ, а не другое что, даже и въ тотъ моментъ, какъ восклицалъ:

> «Умолнкни, муза мести и печали!»

Общія эстетическія опредѣленія будутъ всегда ошибочные или безсодержательны, если не взглянуть на то, какъ человѣкъ прожилъ свой вѣкъ. Личная судьба Некрасова — вся въ его пѣсняхъ и сатирахъ, болѣе чѣмъ у кого-либо изъ его сверстниковъ. Не виноватъ онъ въ томъ, что случаю угодно было произвести его на свѣтъ въ средѣ деревенскаго барства. Много горя принесъ ему тотъ міръ крѣпостничества и распущенной грубости, гдѣ прошло его дѣтство и отрочество; но спрашивается: могъ ли бы онъ, родившись въ другой средѣ, сыномъ крестьянина, мѣщанина или купца — такъ скоро осмыслить разладъ между окружающимъ и своими идеалами? Да и самые идеалы могли ли бы такъ рано зародиться въ душѣ даровитаго отрока и юноши? Врядъ ли. Какъ ни талантливъ былъ Кольцовъ, какъ ни чисты были его поэтиче-

— 189 —

скіе помыслы, онъ не былъ въ силахъ до самой смерти освободить
себя вполнѣ отъ всѣхъ путей пошлой, подавляющей среды; онъ не
съумѣлъ и не смогъ уйти изъ нея; а Некрасовъ сдѣлалъ это, и
потому именно, что контрасты правды и безправія были слишкомъ
ярки въ томъ, что его окружало и онъ самъ могъ ранѣе развиться,
чѣмъ любой мальчикъ въ крестьянской или разночинской семьѣ. Да
и вообще наивно предполагать, что только человѣкъ «изъ народа»
можетъ знать и чувствовать всю скорбную суть народной жизни,
одушевляться настоящими симпатіями и сохранить поэтическую связь
съ природой. Въ каждой европейской литературѣ вы найдете по-
этовъ, романистовъ, моралистовъ, положивших всѣ свои душевныя
силы на дѣло народной правды, хотя и не выходили прямо изъ
темной массы.

Сохранить цѣльность натуры — дѣйствительно трудно во всякой
не чисто-народной средѣ; но безъ нравственного разлада нѣтъ и
глубины сознанія, и ъдкой горечи, и лирической силы, и озлобленія,
необходимыхъ для глубокаго и продолжительнаго протеста, на
который обректъ себя поэтъ-гражданинъ!... Онъ разорвалъ связь
съ той рабовладѣльческой тиной, куда другой бы на его мѣстѣ
окунулся, и началъ одинокій и дѣйствительно горькій путь умствен-
наго пролетарія въ Петербургѣ. Въ сердцѣ его накипѣла уже не-
нависть въ ту пору, когда другие молодые люди празднують весну
жизни; иначе бы онъ не зоскликнулъ съ такой полнотой чувства:

«То сердце не научится любить,
«Которое устало ненавидѣть!»

Въ послѣдніе десять-пятнадцать лѣтъ типъ литературнаго про-
летарія народился; но въ годы юности Некрасова — только тѣ
шли добровольно въ чернорабочіе умственнаго труда изъ дворян-
ской среды, кто сознавалъ въ себѣ настоящую силу, и хранилъ
свой идеалъ правды и независимости. Знаетъ ли читатель что Не-
красову (такъ разсказываютъ люди той эпохи) приходилось писать
все: куплеты, фельетоны, повѣсти, статьи — за еженедѣльную
плату въ пять, въ десять рублей... Вотъ на какой сладкій путь
попалъ онъ, не успѣвъ осуществить свою завѣтную мечту: пройти
университетское ученье... Петербургъ сразу, безъ всякаго смягченія,
сурово и бездушно схватилъ его въ свои когти и заставилъ отда-
вать за кусокъ хлѣба — юношескій пылъ знанія, любви, велико-

— 190 —

душныхъ порывовъ, поэтическаго творчества. Онъ потянулъ лямку, и рьяная и стойкая натура чувствовала, что она пробьется, что черной работѣ будетъ конецъ. Такъ оно и случилось. Печать петербургской борьбы и стяжанья осталась навсегда, но она же заставила поэта задѣть сразу такія ноты, которыхъ ждали всѣ: и добрый баринъ, и чиновникъ, и разночинецъ, и всякій городской голякъ, и забитая русская женщина.

Настоящій лиризмъ прорвался уже тогда, когда можно было сколько-нибудь пошире вздохнуть. А передъ тѣмъ слишкомъ назойлива была потребность, хоть въ искусственной, жесткой, или полезабавной, куплетной формѣ, да высказать долго накипавшій протестъ. Побужденіе было слишкомъ законно, а матеріалъ слишкомъ тяжелый, горькій, тусклый и надсадный, чтобъ поэзія, въ тѣсномъ смыслѣ, не пострадала... Съ годами должна была явиться привычка къ сатирическимъ мотивамъ, которымъ безсознательно жертвовались другие образы, другое настроеніе, думы и упованія... Въ психологіи творчества — какъ и въ самой обыденной дѣятельности — привычка ведетъ къ цѣлому ряду умственныхъ движеній по готовымъ рускамъ... И случалось, что, въ послѣдніе годы, публика и критика подмѣчали какъ-бы нѣкоторую преднамѣренность, дѣланность, писаніе на темы... Если оно и такъ было, то тутъ Петербургъ главный видовникъ. Но кто бы другой сохранилъ въ себѣ настолько душевыхъ силъ, чтобы развить свое народное чувство, не переставать нитать и просвѣтлять его гуманными взглядами и симпатіями, углядять поэтическую почву народной жизни. Такой поступательный ходъ мы видимъ въ карьерѣ Некрасова, по крайней мѣрѣ въ теченіе двадцати пяти лѣтъ, съ половины сороковыхъ до семидесятыхъ годовъ. Начавъ съ небольшихъ вещей, съ разрозненныхъ картинокъ, онъ дошелъ до настоящихъ поэмъ, гдѣ и нужды сѣрой массы, и ея радости, и удаль, и органicaская связь съ природой — все перевилось въ рядѣ образовъ, лирическихъ звуковъ, діалоговъ и драматическихъ сценъ. Откиньте тенденцію изъ большинства такихъ произведеній, если она вамъ не правится — и все-таки остается богатое, разнообразное и поэтическое содержаніе, облеченное въ своеобразную, одному Некрасову принадлежащую, форму. Выражаясь такъ, мы употребляемъ только общедоступные термины; но давно пора-бы оставить этотъ избитый критический дуализмъ, это дѣленіе на содержаніе и форму. Форма и есть содержаніе и на-

— 191 —

оборотъ. А объ Некрасовъ это слѣдуетъ говорить болѣе, чѣмъ о
комъ-либо. Его форма не въ однихъ ритмическихъ особенностяхъ,
не въ предпочтеніи тѣхъ или иныхъ размѣровъ стиха; а въ со-
отвѣтствіи съ характеромъ его думъ, симпатій, народной рѣчи и
народнаго чувства. Все это — психически неизбѣжно, разумѣется,
тогда, когда мы имѣемъ дѣло не съ стихотворцемъ, лишеннымъ
оригинальности, а съ настоящимъ поэтомъ. И посмотрите: какъ
жизненно и послѣдовательно захватывала муза Некрасова міръ своихъ
образовъ и мотивовъ. Болѣе десяти лѣтъ она подготовляла почву,
возбуждая сочувствіе ко всему, что крояхтитъ и ноетъ, что борется
съ жизненной неправдой, и давала чувствовать, въ то же время,
какъ много истинно-поэтическаго въ пониманіи дѣйствительности,
какъ оно есть, во всемъ, что дышить, любить или ненавидить,—
будетъ ли это мужикъ, мастеровой, спившійся приказный или пу-
бличная женщина, будетъ ли это глухая русская деревня или боль-
шой, болотный, смрадный городъ...

И въ этихъ-то горячихъ, выстраданныхъ звукахъ и краскахъ
Некрасовъ былъ и остался поэтомъ, лирикомъ, а не узкообличи-
тельнымъ сатирическимъ стихотворцемъ. Въ этомъ его главная сила
и обаяніе. Онъ и не измѣнялъ бы своему лиризму, если бъ публика
и критика не сбивала его съ пути. Сатиръ требовали, а не лиризма,
хотя бы и одушевленнаго искреннимъ гражданскимъ чувствомъ.
Сатиры и являлись, иногда очень сильныя, ядовитыя, проникнутыя
чисто-некрасовскою горечью, иногда, и довольно часто, точно
вымученные или жесткія, незначительныя по мотивамъ... Въ это
время сатира въ прозѣ ушла очень далеко, перебрала множество
сторонъ русской жизни и въ особенности всего петербургскаго, лже-
культурнаго, весь міръ эксплуатаціи, разврата, безпробудной по-
шлости самодовольныхъ буржуа, дѣльцовъ и чиновныхъ паразитовъ.
Тягаться съ ней было трудно, да и не слѣдовало совсемъмъ. А сти-
хотворныя обличенія разлились цѣлымъ потокомъ мелкихъ куплет-
ныхъ пьесъ, переполнившихъ газетные листки, сдѣлались достоя-
ніемъ дешевыхъ остроумцевъ, а то такъ и просто пасквилянтовъ.

Тѣмъ, кто всего больше дорожилъ поэтическимъ даромъ Некра-
сова, непріятно было видѣть, какъ онъ отдаетъ слишкомъ усердно,
дань недоразумѣнію, насилуетъ себя даже во имя сатирической
«службы». Имъ такъ хотѣлось бы крикнуть ему: «будьте сыномъ
своей родины, плачьте, негодуйте, любите, ненавидьте; но только

— 192 —

оставайтесь могучимъ, своеобразнымъ лирикомъ, не размѣнивайте
себя на мелкую монету сатирическихъ изображеній, не занимайтесь
всѣми этими пошляками, которые и въ прозвѣ набили намъ оско-
мину!» И они, эти истинные друзья поэта, не ошиблись; даже
теперь, на ложѣ ужасныхъ страданій, онъ остался пѣвцомъ любви
ко всему, что обездолено на Руси, и чуткимъ поэтическимъ глашат-
аемъ грядущаго свѣта и добра. Только творческій талантъ и по-
могаетъ ему жить. Только онъ и манитъ его въ міръ звуковъ,
образовъ и чувствъ, которымъ онъ пребылъ и пребудетъ вѣренъ
до могилы. И самая горечь его приговоровъ своей яко бы безплод-
ной дѣятельности есть не что иное, какъ чувство лирика, подъ ко-
торымъ должно жить убѣжденіе поэта-гражданина, исполнявшаго
свой долгъ...

Когда вы обозрите мысленно все, что вошло въ творчество Некрасова, вамъ ясна будетъ общность ваціональныхъ симпатій, возбуждаемыхъ имъ и сказавшихся теперь по поводу его тяжкаго недуга. Всѣ его читатели, кто «мыслилъ и страдалъ», всѣмъ онъ откликнулся на какую-нибудь боль или задушевную думу, каждаго онъ очистилъ отъ какой-нибудь спеси, гордыни, нравственной слѣпоты, самодовольства, отъ равнодушнаго прозябанія. Всѣхъ незлыхъ и черствыхъ русскихъ культурныхъ людей объединилъ онъ въ пониманіи того, чѣмъ всѣ они обязаны народу, его выдержкѣ, его труду, его тихой подвижнической доблести, въ чувствѣ того, что слѣдуетъ сдѣлать для этой сѣрой массы, чего желать ей и для нея въ ближайшемъ будущемъ... Нужды нѣтъ, что грамотные и безграмотные простолюдины не повторяютъ имени Некрасова. Они еще никого не знаютъ поименно: ни Пушкина, ни Гоголя, ни Островскаго, ни Гончарова, ни Тургенева. Но когда они начнутъ читать дешевыя книжки, куда попадутъ лучшія вещи Некрасова, они пойдутъ его навѣрно и скорѣе всѣхъ другихъ полюбятъ его и передадутъ его имя изъ рода въ родъ... На этомъ сознаніи поэтъ нашъ можетъ отдохнуть душой...

Но и мы — пинущіе люди — не должны забывать, что даровитѣйшій и в.. в.н. народный поэтъ нашъ послужилъ также усердно и русской мысли, литературѣ и журнализму. Извѣстно, какъ умѣлъ онъ всегда собирать вокругъ себя самыхъ талантливыхъ, свѣжихъ, истинно-передовыхъ сверстниковъ. Когда Некрасовъ лишился въ 1866 году журнала — онъ не сложилъ руки, не успокоился,

— 193 —

не превратился въ диллетанта, доживающаго на покой свой вѣкъ и пописывающаго стихи. Онъ онять взялся за руководительство журнала — и, конечно, не для одного себя, не изъ тщеславной привычки печататься. Въ послѣдніе годы въ немъ только и жила настоящая любовь къ журналному дѣлу изъ всѣхъ литературныхъ предпринимателей. Каждый, каковъ бы ни былъ его взглядъ на человѣка — видѣлъ въ Некрасовѣ настоящаго литературнаго дѣятеля, обязаннаго всѣмъ своему таланту и труду, а не случайнаго дѣльца, который сегодня промышляетъ подрядами или играетъ на биржѣ, а завтра дѣлается журналистомъ. И мы не сомнѣваемся въ томъ, что съ своимъ именемъ онъ свяжетъ что-нибудь велическое, какое-нибудь доброе дѣло, обращенное, прежде всего, къ міру умственнаго труда — когда настанетъ его чередъ проститься съ жизнью. Никто лучше его не знаетъ: что такое литературный пролетаріатъ; какъ ужасно проходить черезъ рядъ униженій изъ-за куска хлѣба, когда у человѣка нѣтъ ничего, кромѣ его таланта и знаній, когда онъ посвятилъ себя той убійственной дорогѣ, гдѣ нѣтъ никакой гарантіи и обезпеченности... Но добрыя дѣла дѣлаются и при жизни, и русскому поэту-гражданину судьба, сжалившись, можетъ послать еще долгій и славный вѣкъ!...

* * *

*) Въ послѣднее время не только Петербургъ, но и вся Россия были встревожены пзвѣстіемъ о плохомъ состояніи здоровья нашего любимаго современнаго поэта — Н. А. Некрасова. Всѣ съ нетерпѣніемъ ожидали рѣшенія знаменитаго вѣнскаго хирурга Бильрота, и когда узнали, что операція, сдѣланная имъ, предвѣщаетъ благополучный исходъ, вздохнули свободнѣе.

Эти обстоятельства заставляютъ насъ считать настоящій моментъ самымъ удобнымъ какъ для помѣщенія портрета писателя, пользующагося такою любовью общества, такъ и вмѣстѣ съ тѣмъ для опредѣленія его значенія.

Николай Алексѣевичъ Некрасовъ родился 22 ноября 1821 г. въ Каменецъ-Подольской губерніи, въ мѣстечкѣ, гдѣ квартировалъ отецъ его, служившій въ военной службѣ. Въ 1832 году мы ви-

*) «Всемірная Иллюстрація» 1877 г., № 435 (Н. А. Некрасовъ).

В. Зеллискій. Сбор. Критич. статей.

13

— 194 —

димъ будущаго поэта въ ярославской гимназіи, такъ какъ отецъ его вышелъ въ отставку и поселился въ своемъ имѣніи Грешнево, находящемся въ Ярославской губерніи. Гимназическій курсъ Николай Алексѣевичъ прошелъ до 5-го класса, но потомъ, отчасти по волѣ отца, отчасти по собственному желанію, онъ вознамѣрился поступить въ военную службу и отправился въ Петербургъ съ редакомендаціей къ жандармскому генералу Полозову, который представилъ его всемогущему въ то время Якову Ивановичу Ростовцеву, съ цѣлью опредѣлить въ дворянскій полкъ. Случайная вѣрѣча Некрасова въ Петербургъ съ однимъ изъ своихъ товарищей, который познакомилъ его съ профессоромъ духовной академіи Д. И. Успенскимъ, измѣнила намѣреніе юноши, и онъ пожелалъ поступить въ университетъ. Полозовъ одобрилъ его рѣшеніе, но отецъ Николая Алексѣевича былъ до крайности раздраженъ его неповиновеніемъ и прекратилъ высылку ему пособій на содержаніе.

Несмотря на то, энергическій юноша не упалъ духомъ и сталъ готовиться, подъ руководствомъ Успенскаго, къ экзамену въ университетъ, но, къ несчастію, не выдержалъ экзамена изъ одного предмета и потому не былъ принятъ. Тѣмъ не менѣе, ректоръ университета, извѣстный Плетневъ, уговорилъ его посѣщать лекціи въ качествѣ вольнаго слушателя. Это было самое тяжелое время въ жизни Некрасова: онъ принужденъ былъ искать средствъ къ существованію въ занятіяхъ уроками, корректурою и литературою.

Первыя его произведенія были напечатаны въ «Литературной Газетѣ» и «Отечественныхъ Запискахъ» въ 1839 году, а черезъ нѣсколько мѣсяцевъ онъ издалъ сборникъ стиховъ подъ названіемъ «Мечты и Звуки», вызвавшій строгое осужденіе со стороны Бѣлинскаго, но встрѣтившій одобрительный отзывъ въ «Библиотекѣ для чтенія». Къ этому же периоду относятся водевили Некрасова: «Шила въ мѣшкѣ не утаишь, дѣвушки подъ замкомъ не удержишь» и нѣкоторые другие, писанные подъ псевдонимомъ Н. А. Перепельскаго. Во всѣхъ произведеніяхъ Некрасова, хотя многія изъ нихъ были не выдержаны, обнаружились задатки недюжиннаго таланта, что позволило Николаю Алексѣевичу предаться исключительно литературѣ, прекративъ посѣщеніе лекцій въ 1841 году. Втеченіе непродолжительнаго времени судьба Некрасова измѣнилась къ лучшему. Въ 1847 году онъ, вмѣстѣ съ Папаевымъ, приобрѣлъ «Современникъ», положившій начало его извѣстности, чему много

— 195 —

способствовало то, что въ этотъ журналѣ сгруппировались всѣ лучшія
литературныя силы того періода.

Апогея слава Николая Алексѣевича достигла въ 1856 году,
когда вышло собраніе его стихотвореній. Тогда были подняты во-
просы о послѣдовавшихъ потомъ реформахъ, преимущественно объ
освобожденіи крестьянъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, общество занималось тол-
ками о злоупотребленіяхъ, обнаруженныхъ крымскою кампаніею, и
о причинахъ нашего пораженія. Направленіе литературы сдѣлалось
преимущественно обличительнымъ. Появленіе въ этотъ моментъ звуч-
ныхъ, полныхъ негодованія и желчи стиховъ Некрасова, какъ
нельзя болѣе соотвѣтствовало общественному настроенію и было
встрѣчено публикою съ восторгомъ. Поэтъ первый нашелъ въ себѣ
смѣлость выразить въ опредѣленной формѣ сmentныя желанія, вол-
новавшія ее, и она сразу поставила его на пьедесталь, не соотвѣт-
ствовавшій силѣ его таланта. Публицистическій характеръ его
стихотвореній былъ для насъ новостью, и потому такое увеніе
простительно. Тѣмъ болѣе, что вслѣдъ за поэтомъ явилась цѣлая
школа подражателей, болѣе или менѣе подходившая къ своему
образцу, но ни одинъ изъ нихъ не достигъ высоты и страстности
первообраза, хотя нѣкоторые изъ нихъ и не безъ таланта. Во вся-
комъ случаѣ, это направленіе было серьезнѣе и полезнѣе господ-
ствовавшаго до того времени воспѣванія луны, дѣвы и торжествен-
ныхъ праздниковъ.

Такимъ образомъ, главная заслуга Некрасова состоитъ въ про-
бужденіи общественнаго сознанія; самъ же онъ въ художественномъ
отношеніи не только не пошелъ далѣе, но даже нѣсколько опустился,
начавъ писать большія поэмы. Поэмы эти не выдержаны, страшно
растянуты и въ нихъ попадается порядочное количество неотдѣ-
ланныхъ стиховъ, хотя недостатки эти выкупаются превосходными,
какъ по языку, такъ и по чувству, отдѣльными мѣстами. Причина
такого явленія заключается, по нашему мнѣнію, въ томъ, что Не-
красовъ, обладая даромъ поэта, не обладаетъ даромъ критика и
потому не въ состояніи усмотрѣть слабой стороны своихъ произве-
деній. Повинуясь вдохновляющему его чувству, онъ высказываетъ
его въ первой подходящей формѣ, но не даетъ себѣ труда испра-
вить эту форму и придать ей то изящество, которымъ отличаются,
не говоря уже о стихахъ Пушкина и Лермонтова — даже произведе-
нія второстепенныхъ поэтовъ пушкинскаго періода. Этимъ объясняется,

13*

— 196 —

какъ намъ кажется, та неровность, которая замѣчается во многихъ стихотвореніяхъ Некрасова, гдѣ, рядомъ съ превосходными мѣстами, встрѣчаются мѣста невыдержанныя. Приписать такое явленіе упадку таланта мы не можемъ, потому что послѣднія небольшія произведенияія Николая Алексѣевича въ большей части ознаменованы прежней теплотой и силой чувства и той неподдѣльной скорбью и негодованиемъ противъ общественныхъ золъ, которые пріобрѣли ему расположеніе нублики.

Пожелаемъ же, чтобы знаменитый нашъ поэтъ еще долго подвигался на избранномъ имъ поприщѣ, возбуждая юныя силы къ служенію тѣмъ высокимъ идеаламъ, которымъ поэзія его никогда не измѣняла. Недостатки его забудутся, но толчокъ, данный имъ нашему общественному развитію, не изгладится изъ памяти никогда и поставить его имя на ряду съ величайшими именами русской поэзіи.

* * *

*) Появившійся на дняхъ въ свѣтъ седьмой томъ «Русской Библіотеки» заключаетъ въ себѣ произведенія Николая Алексѣевича Некрасова. Въ этой изящной замѣчательной своею дешевизной книгѣ читатель найдетъ отрывки поэмъ: «Кому на Руси жить хорошо», «Русскія женщины», «Морозъ — красный носъ», большія стихотворенія въ родѣ «Поэтъ и гражданинъ», «Филантропъ» и до 30 мелкихъ стихотвореній. Къ сожалѣнію, выборъ вошедшихъ въ книгу произведеній не совсемъ удачный. Въ нее не вошли, напр., такія произведенія Николая Алексѣевича, какъ «Коробейники», «Огородникъ», «Власъ», т. е. характерные стихотворенія. Къ книгѣ присоединена біографія поэта... (Далѣе идутъ свѣдѣнія, заимствованныя изъ біографіи Некрасова).

* * *

**) На дняхъ вышелъ въ свѣтъ седьмой томъ «Русской Библіотеки», посвященный на этотъ разъ стихотвореніямъ нашего любимаго народнаго поэта Н. А. Некрасова. Въ составъ сборника вошли

*) «Епржевыя Вѣдомостн» 1877 г., № 99.

**) «Нашъ Вѣкъ» 1877 г., № 62.

— 197 —

лучшія произведенія поэта... (слѣдует перечисленіе произведеній). Къ книгѣ приложена біографія и недурно литографированный пор- третъ поэта, снятый съ него въ 1872 году.

Говоря о Некрасовѣ, мы считаемъ долгомъ сообщить нашимъ читателямъ, что, къ крайнему прискорбію многочисленныхъ почитателей симпатичнаго поэта, серьезная болѣзнь, вотъ уже годъ приковывающая его къ кровати и нѣсколько облегченная послѣ недавней операціи, стала въ послѣднее время вновь внушать тяжелыя опасенія, въ виду того, что силы больного замѣтно слабѣютъ съ каждымъ днемъ.

## Некрологи и посмертныя статьи.

*) Пали съ плечѣ подвижника верги
Н подвижникъ мертвымъ палъ...

Русская литература понесла видную потерю: во вторникъ, 27-го декабря, въ 8 часовъ 50 минутъ вечера, скончался Николай Алексѣевичъ Некрасовъ. Смерть эта, правда, не была неожиданностью. Послѣ операціи, сдѣланной въ мартѣ нынѣшняго года, вызваннымъ изъ Вѣны знаменитымъ хирургомъ Бильтротомъ, Николай Алексѣевичъ Некрасовъ былъ неустанно прикованъ къ болѣзненному одру. Только нѣсколько разъ, въ теченіе девяти мѣсяцевъ, по совѣту врачей его, такъ сказать, вывозили на воздухъ. Самъ онъ физически совершенно изнемогъ, хотя душевныя силы не измѣняли ему почти до послѣдняго момента. Съ ранняго утра, въ понедѣльникъ, 26-го декабря, онъ потерялъ сознаніе, и переходъ его въ вѣчность совершился тихо и безмятежно. Онъ скончался на рукахъ пользовавшаго его врача, доктора Н. Л. Бѣлоголоваго. Изъ близкихъ родственниковъ покойнаго поэта въ послѣднія минуты окружали его жена, братъ и сестра. Другой братъ, живущій въ Ярославлѣ, извѣщенъ о катастрофѣ по телеграфу, и его ждутъ завтра. Несмотря на роковую вѣсть, сообщенную г. Бѣлоголовымъ, домочадцы поэта, подъ вліяніемъ понятнаго чувства, въ первый моментъ, желали какъ бы подтвержденія ужасной вѣсти и когда стало ясно, что Николай Алексѣевичъ Некрасовъ окончилъ свою страдальческую

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1877 г., № 358 («Памяти Н. А. Некрасова»).

— 198 —

жизнь, тотчасъ была снята съ лица покойника полная маска для
бюста. Съ сегодняшняго утра, въ квартиру, которую занималъ
Н. А. Некрасовъ, въ домѣ Краевскаго, на углу Литейной и Бас-
сейной, приходили не одни друзья и знакомые, но и многіе почи-
татели таланта поэта, поклониться его тѣлу. Между прочимъ, ху-
дожникъ Микѣшинъ явился и поспѣшилъ удержать на бумагѣ черты
дорогого русскаго поэта. На первой панихидѣ, происходившей се-
годня, 28-го декабря, въ 8 часовъ вечера, присутствовалъ довольно
значительный кружокъ лицъ, въ которомъ литературный элементъ
имѣлъ не мало представителей. Такъ, между прочимъ, можно было
видѣть гг. Салтыкова (Щедрина), Гончарова, А. Потѣхина, Су-
ворина, Шлещеева и другихъ. Собственно вопросъ, отъ какой именно
болѣзни скончался Н. А. Некрасовъ, долженъ разрѣшить профессоръ-
Груберъ, который приглашенъ родственниками для производства
вскрытія. Завтра, въ четвергъ, 29-го декабря, будутъ отслужены
панихиды, въ вышеупомянутой квартире въ 1 часѣ пополудни и
въ 8 часовъ вечера, а выносъ въ Новодѣвчій монастырь, послѣ-
дуетъ въ пятніцу, 30-го декабря, въ 9 часовъ утра. Не подле-
житъ сомнѣнію, что, при отданіи этой послѣдней христіанской услуги
въ лицѣ безвременно угасшаго для литературы дѣятеля, будетъ
почтенъ народный поэтъ, который самъ вѣрно очертилъ значеніе
своей музы:

Чрезъ бездны тёмныя наспілія и зла
Труда и голода она меня вела —
Почувствовать свои страданья научила
И свѣту возвѣстить о нихъ благословила...

* * *

*) Сегодня, во вторникъ, 27-го декабря, въ исходѣ 9-го часа вечера скончался Николай Алексіевичъ Некрасовъ. Годами нажи-
тая болѣзнь въ послѣдніе три года окончательно измучила не-
счастнаго страдальца и свела его въ могилу. Смерть не была для
него неожиданною: на дняхъ еще онъ признавался одному изъ
друзей своихъ, что рѣшился, въ концѣ марта, на операцію, един-
ственно тая въ душѣ сладкую надежду, что подъ ножомъ хирурга

*) «Голосъ» 1877 г., № 318 (Некрологъ).

— 199 —

прекратятся невыносимыя, сверхчеловѣческія мученія. Онъ желалъ смерти, какъ избавленія отъ мучительной жизни.

Нѣтъ, не поможетъ мнѣ аптека,
Ни мудрость опытныхъ врачей:
Зачѣмъ же мучить человѣка?
О, небо, смерть пошли скорѣй!

Это не поэтическая вольность — это стонъ, вызванный изъ груди страдальца страшными мученіями. Онъ любилъ жизнь и нѣкогда пользовался ею въ полной мѣрѣ; мысль о смерти явилась лишь послѣ трехлѣтней болѣзни. Съ конца марта, когда вѣнскій хирургъ Бильротъ сдѣлалъ ему операцію, онъ не вставалъ уже съ постели, которую справедливо называлъ «не ложемъ — иглами». Онъ умеръ тихо, спокойно, въ полузабытьи...

Жизнь поэта — въ его стихотвореніяхъ; жизнь Некрасова всѣмъ извѣстна, и его біографію многіе знаютъ напзусть. У теплаго еще трупа, изъ полюоткрытыхъ еще устъ его, какъ бы слышится его поученье «Сѣятелямъ знанья па ниву народную», такъ вѣрно и точно характеризующее его сердечное желаніе, секретъ силы его поэзіи:

Сѣйте разумное, доброе, вѣчное,
Сѣйте! Спасибо вамъ скажетъ сердечное
Русскій народъ...

* * *

*) Съ глубокою грустью сообщаемъ мы печальное извѣстіе о ве-
ликой утратѣ, понесенной русской литературой: сегодня 27-го де-
кабра, въ 8 часовъ вечера, послѣ долгой и мучительной агоніи,
продолжавшейся почти пятнадцать часовъ, скончался Николай Але-
ксѣевичъ Некрасовъ. Вѣсть о кончинѣ этого поэта отозвется по всей
Россіи, которал знала наизусть его энергическія и прочувствованныя
пѣсни — задушевые отголоски и горя и мощи русскаго народа.
Николай Алексѣевичъ родился 22-го ноября 1821 года, стало
быть, прожилъ всего 56 лѣтъ. Въ теченіе неутомимаго, долгаго
служенія русской поэзіи, покойный сдѣлалъ такъ много, что, безъ
сомнѣнія, этого слишкомъ довольно для сохраненія за нимъ славы

*) «Новое Время» 1877 г., № 658.

— 200 —

крупнаго поэта, достойнаго стать рядомъ съ Пушкинымъ и Лер-
монтовымъ. Кромѣ поэтическихъ заслугъ Некрасовъ имѣлъ продолж-
жительное и большое вліяніе въ русской журналистикѣ, въ которой
онъ былъ самымъ опытнымъ и энергическимъ дѣятелемъ. И все-таки,
несмотря на долгіе и плодотворные труды покойнаго, невольно
сжимается сердце при мысли о томъ, что роковой недугъ, преслѣ-
довавшій его въ послѣдній годъ его жизни, слишкомъ рано отнялъ
этого человѣка у его родины. Некрасовъ, судя по его предсмерт-
нымъ стихотвореніямъ, не утратилъ своего энергическаго таланта
и вѣролтно могъ бы еще пропѣть такія пѣсни, которые отозвались
бы во всѣхъ сердцахъ и прибавили бы новые лавры къ сумрачному
терновому вѣнцу музы мести и печали. Но судьба судила иначе:
смерть отняла у русскаго народа его лучшаго поэта преждевре-
менно.

* * *

*) Во вторникъ, 27-го декабря, въ S¹/₂ часовъ вечера, окон-
чились для Некрасова его тяжкія, невыносимыя муки. Онъ умеръ
послѣ тяжелой агоніи, продолжавшейся болѣе полусутокъ.

Россія потеряла въ немъ поэта, который первый сумѣлъ загля-
нуть въ сердце простого русскаго человѣка и въ сильныхъ, невольно
запечатлѣвающихся въ памяти каждогоъ стихахъ высказать пода-
вляющую его скорь и его убогія упованія. Молодое поколѣніе
прежде всего запоминало стихи Некрасова и по нимъ училось со-
чувствовать народному горю и сознавать свои гражданскія къ народу
обязанности. Скорбное извѣстіе о смерти Некрасова проникнетъ въ самые
отдаленные углы нашего отечества и вызоветъ искреннее соболѣзно-
ваніе о немъ, какъ о могучемъ общественномъ дѣятелѣ. Выступая
на поприще своего гражданскаго служенія, поэтъ, оглядываясь вокругъ
себя, имѣлъ полное право сказать глубоко выстраданныя слова:

Въ насъ подъ кровлею отеческой
Не запало ни одно
Мысли чистой, человѣческой
Плодотворное зерно.

Это-то зерно человѣческой мысли и насаждалъ Некрасовъ всею
своюю литературною дѣятельностью.

*) «Биржевыя Вѣдомости» 1877 г., № 331 (Некрологъ).

— 201 —

Некрасовъ умеръ 56 лѣтъ отъ роду. Два года тому назадъ это былъ еще человѣкъ бодрый, крѣпкій, обладавшій такимъ здравовьемъ, что никому не приходила въ голову мысль объ его близкой кончинѣ. Болѣзнь быстро сокрушила его крѣпкій организмъ. Но даже и подъ гнетомъ тяжелыхъ страданій Некрасовъ не прекращалъ своего общественнаго служенія и какъ бы ловилъ всякую минуту облегчения отъ боли, чтобы выражать то, что ему казалось еще невысказаннымъ. Въ одну изъ такихъ минутъ онъ завѣщалъ друзьямъ своимъ:

> Вамъ же не праздно, друзья благородные,
> Жить и въ такую могилу сойти,
> Чтобы широкіе лапти народные
> Къ ней проторили пути.

Ударъ, постигшій Некрасова въ четвергъ на прошедшей недѣлѣ, ускорилъ его кончину. Онъ умеръ отъ задушенія.

Вынось тѣла покойнаго назначенъ въ пятницу. По его желанію, онъ будетъ похороненъ въ Новодѣвичьемъ монастырѣ.

*

*

*

*) 27-го декабря, въ 8 часовъ 50 минутъ вечера, скончался Николай Алексѣевичъ Некрасовъ. Почти два года продолжалась мучительная болѣзнь, сведшая поэта въ могилу. Она до такой степени истощила его, что этотъ дорогой всѣмъ намъ образъ неузнаваемъ... Отпечатокъ глубокаго страданія лежитъ на немъ... Въ послѣдніе дни недуга Н. А. уже не принималъ никакой пищи. Одинъ изъ пожиззовавшихъ его врачей говорилъ, что ему никогда не случалось видѣть больного, до такой степени исхудавшаго.

Хотя эта скорбная вѣсть не является для нашего общества неожиданностью, но тѣлѣ не менѣе она не можетъ не произвести глубоко потрясающаго впечатлѣнія на всѣхъ, кому дороги судьбы русской литературы, теряющей въ покойномъ поэтѣ одного изъ великихъ своихъ представителей, — не говоря уже о людяхъ, имѣвшихъ счастіе знать его лично, находиться съ болезкихъ и частыхъ сношеніяхъ. Для тѣхъ, кто посвятилъ себя поэтической дѣятельности, утрата эта особенно чувствительна, скажемъ болѣе — незамѣнима... Поэты, приносившіе къ нему свои произведенія, всегда могли раз-

*) «Биржевыя Вѣдомости» 1877 г., № 334 («Николай Алексѣевичъ Некрасовъ». Статья А. Плещеева).

— 202 —

считывать на его сочувственное, ободряющее слово, на полезный и добрый совѣтъ. Часто случается, что даровитые писатели бывают плохими цѣнителями чужихъ произведеній, но къ покойному Н. А. никакъ нельзя было примѣнить этого; напротивъ, онъ обладалъ необыкновенной критической способностью, и отзывы его всегда были въ высшей степени вѣрны... Вообще это былъ человѣкъ сильнаго, выдающагося ума, и та же самая вѣрность и ширина взгляда замѣчалась у него при оцѣнкѣ людей и фактовъ.

Заслуги Некрасова, какъ журналиста, точно такъ же огромны. Онъ умѣлъ сгруппировать около себя въ «Современникѣ» самыя крупнейшие литературные силы той эпохи,— и кому не извѣстно вліяніе, которое имѣлъ на тогдашнее общество этотъ журналъ? Трудно, почти невозможно быть долгіе годы журналистомъ и не нажить себѣ враговъ, и у Некрасова было ихъ много... распускавшихъ о немъ часто самые нелѣпые, лишенные всякаго основанія слухи.

Къ нимъ, разумѣется, припадлежали всѣ тѣ, чье самолюбіе было задѣто выраженнымъ въ журналѣ мнѣніемъ объ ихъ дѣятельности. Но люди, постоянно работавшие въ журналѣ и близко стоявшіе къ редакціи, засвидѣтельствуютъ, насколько было правды въ отымахъ этихъ доброжелателей, часто даже заподозрѣвавшихъ искренность его поэтическаго настроенія, его сочувствія ко всему страшному и угнетенному и той горячей любви къ народу, которою проникнуты лучшія созданія угасшаго поэта...

И не только добрымъ совѣтомъ и сочувственнымъ словомъ готовъ былъ всегда помочь Некрасовъ пишущей братіи, принослившей къ нему на судъ свои произведенія. Имѣя вполнѣ обезпеченные средства къ жизни, но пройдя въ юности школу нужды, онъ никогда не оставался глухъ къ нуждамъ своихъ сотоварищей по профессіи, умѣлъ войти въ положеніе писателя и не только оказать ему мощь, но оказать ее такъ, что она не оскорбляла самолюбія одоленінаго. Еще много голосовъ, безъ сомнѣнія, раздастся въ подтверждение моихъ словъ.

Спи мирно, нашъ дорогой, горячо любимый поэтъ... «Народная тропа не зарастетъ къ тебѣ»... И пока на Руси будетъ биться хоть одпо сердце, желающее блага своей родинѣ и въ которомъ не изсякла любовь къ поэзіи,— твое имя, твои выстраданныя пѣсни не умрутъ...

А. П. гещевъ.

* * *

— 203 —

*) Первая панихида по кончипѣ Некрасова совершалась въ среду, 28-го декабря, въ 7 часовъ вечера. Грустная вѣсть о смерти любимаго поэта быстро разнеслась по городу и собрала на эту панихиду большое количество публики изъ самыхъ разнообразныхъ словевъ общества. Прахъ усопшаго поэта лежалъ на столѣ въ средней комнатѣ (между кабинетомъ и приемною, въ которой при жизни Некрасова собирались обыкновенно сотрудники «Отечеств. Записокъ»). Въ этой же комнатѣ, гдѣ стоитъ теперь гробъ, лежалъ больной поэтъ въ периодъ своихъ послѣднихъ страданій и здѣсь же онъ написалъ свои послѣдня предсмертныя пѣсни. Украшенный живыми цвѣтами поэтъ, нѣкогда полный жизни и здоровья,— увы!... лежитъ теперь усопшій съ выраженнымъ страшныхъ страданій, запечатлѣвшихся на его выразительномъ, всѣмъ намъ знакомомъ лицѣ. Скромна обстановка комнаты, въ которой лежитъ теперь Некрасовъ. Въ головѣ покойнаго, на кругломъ столикѣ — небольшой образъ Спасителя... четыре большихъ подсвѣчника окружаютъ прахъ поэта... обыкновенный, церковный свѣтленькій покровъ... сильно измѣнившійся, страдальческій обликъ... монотонное чтеніе псалмовъ — все производитъ тяжелое, подавляющее впечатлѣніе, и только со вкусомъ уложенные живые цвѣты до нѣкоторой степени смягчаютъ мрачный колоритъ картины.

Вчера, 29-го декабря, Некрасовъ былъ положенъ въ гробъ. Его дубовый гробъ, обтянутый желто-золоченымъ позументомъ, такъ же простъ, какъ и вся остальная обстановка комнаты. На вчерашней панихидѣ собралось множество публики. Кромѣ всѣхъ сотрудниковъ «Отечественныхъ Записокъ», на первой и на второй панихидѣ мы встрѣтили издателей и сотрудниковъ: «Новаго Времени», «Недѣли», «Биржевыхъ Вѣдомостей», «Голоса», «Вѣстника Европы», «Слова», «Дѣла», «Новостей» и многихъ другихъ ежедневныхъ и повременныхъ изданій. Третьяго дня въ числѣ посѣтителей были нѣкоторые извѣстные адвокаты, художники, цензора, нѣкоторые изъ членовъ управленія по дѣламъ печати. Вчера утромъ собралась на панихиду почти вся литература. Художникъ Микѣшинъ срисовалъ портретъ съ покойнаго Некрасова, другой художникъ предлагалъ снять маску. Посѣтителямъ нѣтъ конца. Самая пестрая, разнообразная публика является къ гробу покойнаго. Въ особенности

*) «Биржевыя Вѣдомости» 1877 г., № 335.

— 204 —

много дамъ, молодыхъ и старыхъ, — всѣ въ слезахъ; молодежь съ утра до ночи прибываетъ и окружаетъ гробъ покойнаго.

Вчера, послѣ панихиды, изъ массы собравшейся публики выдѣлился господинъ среднихъ лѣтъ и, произнеся надъ гробомъ четверостишіе Лермонтова (изъ его стихотворенія на смерть Пушкина):

«Замолкли звуки дивныхъ пѣсенъ,
Не раздаваться имъ опять...
Пріютъ пѣвца угрюмъ и тѣсенъ
И на устахъ его печать,

прибавилъ: «Мы должны помнить: передъ нами лежитъ прахъ великаго человѣка, который училъ насъ быть добрыми!» — «Да онъ научилъ меня быть доброй!» воскликнула въ отвѣтъ одна изъ присутствовавшихъ дамъ и, кинувшись цѣловать покойнаго поэта, упала въ обморокъ около самаго гроба.

Какъ это ни кажется страннымъ, но въ безконечномъ числѣ прибывающей публики мы не встрѣтили ни одного артиста, за исключеніемъ г. Сазонова, между тѣмъ какъ артисты не должны собственно забывать того, что въ дни юности покойный Некрасовъ былъ друженъ со многими представителями русской сцены.

Въ ночь съ 28-го на 29-е число врачи, пользовавшіе Некрасова, произвели вскрытие тѣла съ цѣлью опредѣленія его загадочной болѣзни. Результатъ пока неизвѣстенъ, но найденная изъявленная опухоль, причинявшая столь большія страданія и вызвавшая подъ конецъ смерть, взята для мискроскопическаго изслѣдованія. Сегодня, 30-го декабря, въ 9 часовъ утра назначенъ выносъ тѣла на кладбище Новодѣвичьяго монастыря.

Вчера съ покойнаго снята гипсовая маска.

* * *

*) На панихидѣ, происходившей сегодня, въ четвергъ, 29-го декабря, въ часъ пополудни, въ квартирѣ Н. А. Некрасова, собралась масса посѣтителей, желавшихъ почтить память усопшаго поэта. Въ числѣ ихъ было не мало литераторовъ. Покойный былъ уже положенъ въ гробъ. Черты лица измѣнились до того, что нѣтъ возможности уловить хотя какое-либо сходство съ прежнимъ, живымъ

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1877 г., № 359 (Хроника).

— 205 —

Некрасовымъ. Результатъ вчерашняго вскрытія, произведеннаго про-
фессоромъ Груберомъ, въ присутствіи ассистента и доктора Бѣло-
головаго, еще съ достовѣрностью констатированъ быть не можетъ,
такъ какъ микроскопическое изслѣдованіе извлеченныхъ внутрен-
ностей еще не окончено. Тѣмъ не менѣе, вскрытіе это привело
къ обнаруженію неожиданнаго факта, именно, оказалось, будто бы,
одна изъ кишекъ приросла къ позвоночному столбу. Кромѣ того,
въ желудкѣ усмотрѣна опухоль. Въ виду такихъ открытій не трудно
понять, какія ужасныя страданія долженъ былъ выносить Некра-
совъ въ послѣднія минуты своей жизни. Полное разслабленіе орга-
низма наступило, впрочемъ, лишь въ прошлый четвергъ, 22-го де-
кабря, послѣ бывшаго съ нимъ удара. Хотя эта катастрофа прошла
относительно благополучно, но непосредственнымъ ея послѣдствіемъ,
кромѣ указаннаго упадка силѣ, было то, что Н. А. Некрасовъ ли-
шился способности владѣть лѣвою рукою. Собственно съ этого мо-
мента началась медленная агонія, несмотря на то, что сознаніе не
покидало поэта. Въ понедѣльникъ, 26-го декабря, онъ впалъ
въ безсознательное состояніе въ 5 часовъ утра, разрѣшившееся,
16 часовъ спустя, смертью.

* * *

*) Некрасовъ принадлежалъ къ числу тѣхъ русскихъ самород-
ковъ, которые выработкою своего таланта, своимъ развитіемъ обя-
заны исключительно самимъ себѣ, своимъ собственнымъ усиліямъ.
Дѣтство свое Некрасовъ провелъ, по его собственнымъ словамъ,
въ обстановкѣ очень печальной. «Въ невѣдомой глуши, въ деревнѣ
полудикой, я росъ — говоритъ онъ — средь буйныхъ дикарей и мнѣ
дала судьба, по милости великой, въ руководители псарей». Шест-
надцати лѣтъ, Некрасовъ, прибылъ въ Петербургъ безъ всякихъ
средствъ къ жизни, безъ знаний, безъ образованія и вступилъ прямо
на литературное поприще. Онъ пробовалъ свои силы въ разныхъ
родахъ: писалъ стихи, разсказы, наконецъ, принялся за рецензіи,
чтобы пристроиться къ журналистикѣ. Съ какою египетскою рабо-
тою было соединено для него сначала писаніе рецензій, можно су-
дить по слѣдующему разсказу, слышанному нами отъ него самого:

*) «Голосъ» 1877 г., № 320 (Некрологъ).

— 206 —

«Я прочитывалъ — говорилъ онъ — книгу, на которую хотѣлъ писать рецензію; затѣмъ шелъ съ нею въ публичную библиотеку, обкладывалъ здѣсь себя всѣми имѣвшимися на русскомъ языке реториками, внимательно перечитывалъ въ нихъ разныя правила, какъ должно писать сочиненія, повѣрялъ, насколько и какъ прилагаются эти правила на разныхъ журнальныхъ рецензіяхъ, потомъ снова перечитывалъ книгу, на которую хотѣлъ писать рецензію, и тогда уже только принимался за собственную работу». Мало-помалу, Некрасовъ приучался такимъ образомъ писать рецензіи и писалъ ихъ очень много въ «Литературной Газетѣ», въ «Отечественныхъ Запискахъ» до 1846 года, потомъ въ первые годы «Современника». Тотъ невѣроятно тяжелый путь, который проходилъ Некрасовъ, чтобъ добиться искусства писать, несомнѣнно, имѣлъ громадное вліяніе на развитіе его логической мысли, на приученіе ея къ строгому анализу, которымъ покойный владѣлъ въ замѣчательной степени. Благодаря этой внутренней работѣ надъ собою и вліянію Бѣлинскаго, Некрасовъ сталъ на настоящую дорогу какъ въ отношеніи оцѣнки литературныхъ явленій и значенія литературы вообще, какъ и относительно собственнаго своего развитія.

Некрасовъ рано понялъ, что, «хотя онъ не Пушкинъ, но куда не видно солнца ни откуда, съ его талантомъ стыдно спать; еще стыднѣй въ годину горя, красу долинъ, небесъ и моря, и ласку милой воспѣвать», и посвятилъ свою музу на служеніе благу мѣнышей братіи. Новидимому, это немного. Но въ дѣйствительности это несомнѣнный признакъ таланта очень крупнаго, если вспомнимъ, что нѣкоторые изъ его талантливыхъ литературныхъ сверстниковъ остановились на тѣхъ самыхъ идеяхъ, на которыхъ стояли до освобожденія крестьянъ, встрѣтивъ даже враждебно дѣйствіе новыхъ идей въ жизни; Некрасовъ же постоянно шелъ впередъ. Онъ чутко прислушивался къ движенію новой жизни, быстро примѣчалъ каждое, едва только нарождающееся здѣсь вѣяніе и немедленно спѣшилъ проложить или облегчить ему путь своею вдохновенною пѣсью. Въ такомъ же направленіи шла его дѣятельность и въ качествѣ редактора-издателя журналовъ. Всякая свѣжая, живая мысль ко благу мѣныней братіи, всякое горячее слово участія къ нимъ принималось имъ съ распростертыми объятіями. Одному изъ своихъ отсталыхъ талантливыхъ сверстниковъ Некрасовъ говорилъ, что если журналистика не ставитъ своею главною задачею помогать униженнымъ,

— 207 —

забитымъ и угнетеннымъ и заботиться о ихъ благосостояніи, то
нѣтъ смысла въ ея существованіи.

Многіе называли и называютъ Некрасова народнымъ поэтомъ.
И онъ заслужилъ это названіе по всей справедливости. Правда,
народъ нашъ пока безграмотенъ; онъ не читаетъ Некрасова, онъ
не знаетъ его, не слыхалъ даже объ имени поэта; но когда на-
родъ просвѣтится и познакомится съ нашею литературою доэманси-
паціоннаго и даже послѣмансипаціоннаго послѣднихъ двухъ десяти-
лѣтій, онъ оцѣнить Некрасова и самъ увѣнчитъ его именемъ
народнаго поэта за тѣ горячіи и глубокія симпатіи къ народу,
которыми запечатлѣны его стихотворенія, за тѣ полные силы и
искренности протесты, которыми онъ гремѣлъ противъ притѣсните-
лей народа противъ всѣхъ тѣхъ домовъ, хотя бы они были и
отчіе, .

Гдѣ вторилъ звону чашъ и гласу ликованій
Глухой и вѣчный гулъ подавленныхъ страданій,
Гдѣ только тотъ одинъ, кто всѣхъ собой давилъ,
Свободно и дышалъ, и дѣйствовалъ, и жилъ.

* * *

*) Сегодня, въ пятницу, 30-го декабря, ровно въ 9 часовъ утра, тѣло Николая Алексѣевича Некрасова было вынесено изъ его квартиры для препровожденія на кладбище Новодѣвичьяго монастыря. Проводить поэта собрались его многочисленные знакомые изъ разныхъ слоевъ общества, почитатели его таланта, представители науки, литературы, журналистики, много молодежи, воспитанниковъ не только высшихъ учебныхъ заведеній, но и гимназій, гражданскихъ и военныхъ. Бренные останки Некрасова были положены въ гробъ, обитый золотымъ позументомъ, на крышкѣ лежало нѣсколько роскошныхъ вѣнковъ изъ живыхъ и искусственныхъ цвѣтовъ. Приготовленная для перевезенія тѣла траурная колесница подъ балдахиномъ ѣхала позади печальной процессіи, такъ какъ до самаго кладбища гробъ былъ несенъ на плечахъ усердствующихъ. Впереди процессіи шли пѣвчіе, за ними несли громадные лавровые вѣнки съ различными надписями изъ мелкихъ цвѣтовъ: «Отъ русскихъ женщинъ», «Пѣвцу народныхъ страданій», «Безсмертному пѣвцу народа», «Слава печальнику горя народнаго», «Некрасову—сту-

*) «Голосъ» 1877 г., № 321.

— 208 —

денты». Во время шествія кортежа, масса народа, окружавшая гробъ, стройнымъ хоромъ пѣла «Святый Боже». Общее настроеніе было самое сочувственное памяти поэта. У церквей процессія останавливалась для краткой надгробной литіи и затѣмъ медленно продолжала путь среди сплошной массы народа.

Въ рѣчи, произнесенной, въ церкви, надъ гробомъ умершаго, профессоръ университета, священникъ М. П. Горчаковъ, указалъ на значеніе покойнаго, какъ народнаго поэта, носителя и выразителя страдальческихъ чувствъ и думъ русскаго народа, соединенныхъ съ крѣпкою надеждою и вѣрою въ истину, добро и правду, и на отношеніе воззрѣній поэта къ отечественной церкви. Ораторъ говорилъ, что въ мощныхъ стихахъ поэта вмѣстѣ съ сильными звуками народнаго горя, сильно и громко звучатъ тоны твердой надежды и вѣры народной, вѣры въ истину, правду и добро; и что. Некрасовъ былъ выразителемъ не одного какого-нибудь класса народа и не кружка, но общій, народный поэтъ. Отношенія поэта къ отечественной церкви ораторъ изобразилъ превосходными стихами самого поэта, пзвлеченными изъ извѣстнаго произведенія «Рыцарь на часъ».

Не блѣднѣть предъ правдой - царнцею
Научила ты музу мою...
Сколько разъ я надъ бездной стоялъ,
Поднимался твоею молитвою,
Снова падалъ...
Выводи на дорогу тернистую.

Изъ рѣчей, произнесенныхъ на кладбищѣ, надъ гробомъ поэта, обратила на себя вниманіе, между прочимъ, рѣчь В. А. Панаева, который, на основаніи своего 38-ми лѣтняго знакомства съ Н. А. Некрасовымъ, обрисовалъ его какъ человѣка, нравственность котораго выше всякихъ сомнѣній. Такой талантъ — сказалъ г. Панаевъ — могъ быть только въ человѣкѣ высокихъ нравственныхъ качествъ. Опустивъ гробъ въ могилу, бросивъ на нее послѣднюю слезу, родные, друзья, знакомые и почитатели таланта Н. А. Некрасова, уходя съ кладбища, уносили съ собою сознаніе исполненнаго послѣдняго долга къ поэту, пѣсня котораго получить должную оценку лишь тогда, когда народъ, для которого слагалась она, самъ прочтетъ ее, а не будетъ, какъ теперь, распѣвать съ чужого голоса...

* * *

— 209 —

*) Послѣдняя почесть, оказанная смертнымъ останкамъ угасшаго поэта, соотвѣтствовала той популярности, которая была его удѣломъ въ средѣ русскаго общества. Сегодня, въ четвергъ, 29-го декабря, въ 9 часовъ утра, былъ назначенъ выносъ тѣла Некрасова изъ его квартиры, на углу Литейной и Бассейной. Уже въ 8 часовъ утра квартира стала наполняться посѣтителями обоего пола. Въ это же время былъ принесенъ и положенъ на гробъ вѣнокъ съ надписью въ серединѣ: «Отъ русскихъ женщинъ». У подъѣзда стояла траурная колесница, запряженная четверкою лошадей, съ роскошнымъ балдахиномъ. На тротуарѣ передъ домомъ и на улицѣ, мало-по-малу, стекались массы народа. Петербургъ какъ будто проснулся ранѣе обычнаго часа, чтобы проводить достойнымъ образомъ высокодаровитаго поэта на мѣсто вѣчнаго успокоенія. Ровно въ 9 часовъ утра, гробъ былъ вынесенъ на рукахъ и, какъ слѣдовало ожидать, не былъ поставленъ на траурную колесницу. Гробъ несли первоначально нѣкоторые изъ литераторовъ, стоявшихъ близко къ покойному, и учащаяся молодежь. Передъ гробомъ несли шесть лавровыхъ вѣнковъ. Впереди шли двѣ женщины, держа вѣнокъ съ надписью: «Отъ русскихъ женщинъ». Въ нѣкоторомъ разстояніи сзади, выстроившись въ одну линію, несли пять вѣнковъ, снабженныхъ также довольно характерными надписями. Всѣ надписи, составленныя изъ бѣлыхъ цвѣтовъ, весьма отчетливо выдѣлялись на зеленомъ фонѣ. Онѣ гласили: первая — «Поэту народныхъ страданій», вторая — «Слава печальнику горя народнаго», третья — «Некрасову—студенты», четвертая — «Безсмертному пѣвцу народа» и пятая — «Некрасову отъ сотрудниковъ». Разстояніе между линіею вѣнковъ и гробомъ, шаговъ около двѣсти, было, почти во всю ширину улицы, покрыто густою, сплошною массою народа. Литературный міръ былъ также почти въ полномъ сборѣ. Здѣсь были: Салтыковъ (Щедринъ), Плещеевъ, Шеллеръ, Михайловскій, Достоевскій, Мордовцевъ, Данилевскій, А. Потѣхинъ, Буренинъ, Стасюлевичъ, Григоровичъ, Вейнбергъ, Сергѣй Максимовъ и много другихъ. Вѣрнѣе, впрочемъ, было бы назвать отсутствовавшихъ, хотя такихъ, повидимому, не было. Университетъ на этомъ прощальномъ чествованіи имѣлъ двухъ представителей, въ лицѣ профессоровъ — Сухомлинова и Таганцева.

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости», 1877 г., № 360 («Похороны Некрасова»).

14

— 210 —

Изъ художниковъ можно было видѣть гг. Маковскаго и Микѣ-
шина, который, какъ слышно, снялъ съ покойнаго поэта весьма
удачный портретъ. Непосредственно за гробомъ, во главѣ новой
сплошной стѣны народа, шли ближайшіе родственники Некрасова —
жена его, затѣмъ сестра, Анна Алексѣевна Еракова, съ мужемъ
и дѣтьми и одинъ изъ братьевъ Николая Алексѣевича. Кортежъ
двигался медленно. Достаточно сказать, что, выступивъ съ угла
Литейной и Бассейной въ 9 часовъ утра, онъ поравнялся съ Техно-
логическимъ институтомъ въ 11 часовъ, а въ ограду Новодѣ-
вичьяго монастыря вошелъ едва около часа пополудни. Толпа, по
мѣрѣ движенія кортежа, все росла и росла, такъ что число уча-
стовавшихъ въ кортежѣ представляло, по меньшей мѣрѣ, пяти-
тысячную массу. На Загородномъ проспектѣ гробъ былъ прилаженъ
на трехъ длинныхъ деревянныхъ шестахъ, и съ этого момента
кортежъ пріобрѣлъ какъ бы правильную организацію. Въ несеніи
гроба, одновременно, могло участвовать 24 лица, по 12-ти съ ка-
ждой стороны. Порядокъ, во время движенія кортежа, несмотря на
многотысячныя массы народа, не былъ нарушаемъ. Вокругъ гроба
публика изъ своей среды выдѣлила много охотниковъ обоего пола,
составившихъ цѣпь, которая дозволяла гробу безпрепятственно дви-
гаться впередъ. Такая же цѣпь составилась вокругъ несомыхъ
передъ гробомъ лавровыхъ вѣнковъ. Это придавало кортежу еще
большую торжественность. Въ несеніи вѣнковъ и гроба, отъ поры
до времени, принимали участіе и люди изъ простого класса. Такъ,
при вступленіи кортежа на Обуховскій проспектъ, первый вѣнокъ
держали двѣ женщины — одна представительница интеллигентной
среды, а другая въ нагольномъ тулупѣ, очевидно, принадлежавшая
къ сельскому сословію. Въ несеніи остальныхъ вѣнковъ участвовали
также крестьяне. Кортежъ былъ встрѣченъ у Новодѣвичьяго мо-
настыря громадною массою публики, прибывшею прямо къ отпѣ-
ванію. Гробъ былъ внесенъ въ монастырскую церковь и установленъ
по серединѣ. Несмотря на просторное помѣщеніе, далеко не всѣ
могли проникнуть въ церковь. Болѣе счастливые пробрались на хоры,
а затѣмъ значительная масса густою стѣною обложила мѣсто на
кладбищѣ, приготовленное для принятія останковъ поэта. Понятно
было желаніе всякаго приблизиться къ гробу, чтобы уловить черты
лица человѣка, звучная лица котораго угасла навсегда. Страданія
и смерть до того исказили это лицо, что казалось, ничто не могло

— 211 —

напомнить прежняго Некрасова. Только всмотрівшись ближе, осо-
бенно въ профиль, обликъ поэта представлялся вполнѣ отчетливо.
Въ церкви надъ гробомъ Некрасова произнесъ прочувствованную
рѣчь профессоръ университета Горчаковъ. Онъ, между прочимъ,
сказалъ, что лучшимъ свидѣтельствомъ заслугъ передъ родиною
отошедшаго въ вѣчность поэта служитъ собравшаяся вокругъ гроба
молодежь, на которую въ правѣ отечество возлагать всѣ свои на-
дежды. Но собственно чествованіе памяти Некрасова словомъ на-
чалось тогда, когда, по совершеніи отпѣванія, гробъ былъ внесенъ
на кладбище, на заранѣе приготовленное мѣсто. Каждому хотѣлось
быть какъ можно ближе, чтобы не проронить ни одного слова, а
потому не трудно представить себѣ, какая была давка. Нѣкоторые
устроили себѣ сидѣнье на кладбищенской оградѣ. По исполненіи
установленной молитвы, пѣвчіе, подъ акомпаниментъ громадной
народной массы, мгновенно обнажившей головы, пропѣли «вѣчную
память» и тѣмъ обрядѣ кончился. Установилась всеобщая тишина.
Первымъ говорилъ Панаевъ. Сказавъ, что Некрасовъ, будучи
самородкомъ, благодаря своей встрѣчѣ, на зарѣ своей жизни,
съ другимъ самородкомъ, Бѣлинскимъ, вышелъ на путь, стяжавшій
ему славу народнаго поэта; г. Панаевъ, на основаніи своего 38-ми
лѣтняго близкаго знакомства съ покойнымъ, торжественно удосто-
вѣрилъ, что Некрасовъ, и какъ человѣкъ, былъ на высотѣ своего
поэтическаго дарованія. Вторымъ ораторомъ выступилъ г. Достоевскій.
Онъ сказалъ, между прочимъ, что Некрасовъ, какъ истинный че-
ловѣколюбецъ, въ своихъ произведеніяхъ изображалъ женщину
въ образѣ матери, любящую своего ребенка, и что въ своихъ
пѣсняхъ, бывшихъ вѣрнымъ отголоскомъ человѣческихъ страданій,
онъ явился продолжателемъ Пушкина и Лермонтова. Послѣдній,
по мнѣнію оратора, если бы прожилъ долѣе, непремѣнно выпол-
нилъ бы то, что выпало на долю Некрасова. Всѣдѣ затѣмъ
въ толпѣ раздался голосъ неизвѣстнаго оратора. Рѣчь его была
импровизаціею на тему, что, со смертью Некрасова, Россія лиши-
лась не только поэта, но и гражданина въ лучшемъ значеніи слова.
Надъ могилою Некрасова были произнесены также стихотворенія.
Вотъ одно изъ нихъ, вызвавшее знаки всеобщаго сочувствія:

Замолкла муза мести и печали,
Угасъ могучій нашъ поэтъ, —
Его словамъ съ восторгомъ мы внимали,

14*

— 213 —

Со всѣхъ сторонъ его клянутъ
И только трупъ его увидя:
Какъ много сдѣлалъ онъ — поймутъ,
И какъ любилъ онъ — ненавидя!

* * *

*) Вчера, въ пятницу, 30-го декабря, похоронили нашего дорогого незабвеннаго поэта Н. А. Некрасова. День былъ ясный, но чрезвычайно морозный. Выносъ тѣла былъ назначенъ въ 9 часовъ утра. Громадная толпа самаго пестраго народа сгруппировалась съ ранняго утра около квартиры, въ которой болѣе 20 лѣтъ жилъ Некрасовъ. Молча, спокойно, съ соблюдениемъ должной торжественности ожидала публика гроба на улицѣ, около самаго подъѣзда. Ровно въ 9 часовъ толпа молодыхъ людей вынесла гробъ на рукахъ. Впереди гроба несли вѣнки съ девизами изъ стиховъ покойнаго, и процессія двинулась по Литейной къ Загородному проспекту. Громадная масса народа, скучившаяся вначалѣ на одномъ мѣстѣ, стала постепенно растягиваться и по мѣрѣ движенія процессіи раздѣлилась на двѣ главныя группы. Во главѣ процессіи шла молодежь; сзади гроба двигалась толпа, собранная изъ самыхъ разнообразныхъ слоевъ нашего общества. Въ передовой группѣ молодежи можно было видѣть представителей почти всѣхъ учебныхъ заведений: студентовъ университета, медицинской академіи и другихъ спеціальныхъ заведеній и воспитанницъ женскихъ курсовъ и гимназій.

Молодежь, схватившись за руки, образовала цѣпь четырехъ угольникомъ. Въ серединѣ этой цѣпи впереди другихъ шли двѣ крестьянки въ полушубкахъ и несли небольшой вѣнокъ изъ зелени съ надписью: «Отъ русскихъ женщинъ», высоко поднявъ его надъ головою. Повременамъ ихъ смѣняли другія женщины. За ними слѣдовали студенты и воспитанницы съ громадными вѣнками изъ живыхъ цвѣтовъ. На одномъ вѣнкѣ была надпись: «Слава печальнику горя народнаго», на другомъ: «Некрасову — студенты», на третьемъ: «Безсмертному пѣвцу Некрасову» и на четвертомъ: «Некрасову — сотрудники». Сейчасъ же сзади цѣпи шелъ хоръ студентовъ, пѣвшихъ, не переставая, вплоть до могилы молитвы и духовныя пѣсни. По обѣимъ сторонамъ этой группы ѣхало по одному жандарму. Затѣмъ

*) «Биржевыя Вѣдомости» 1877 г., № 336 («Похороны Некрасова»).

— 214 —

шелъ священникъ съ дьякономъ, и наконецъ та же молодежь несла гробъ, постоянно смѣняя другъ друга. Сзади гроба двигалась толпа, состоявшая, кажется, изъ всѣхъ находящихся въ Петербургѣ лите- раторовъ, артистовъ и художниковъ, адвокатовъ, профессоровъ и пр. Нѣтъ такого органа печати, отъ котораго не было бы своего представителя. Большинство редакцій присутствовали въ полномъ составѣ. Наконецъ, были люди самыхъ разнообразныхъ профессій. Вся эта масса людей, нескончаемый рядъ экипажей, оригинальная цѣнь студентовъ — все вмѣстѣ взятое представляло такую своеобраз- ную картину, которую очень рѣдко можно видѣть на улицахъ Пе- тербурга. Выходившіе навстрѣчу примыкали къ толпѣ, провожали гробъ, отходили, снова примыкали и снова отходили, и такъ вплоть до могилы. Процессія двигалась чрезвычайно тихо и торжественно сперва по Литейной, по Загородному проспекту и потомъ по боль- шому Царскосельскому проспекту. Почти всѣ экипажи были пусты, публика провожала пѣшкомъ своего любимца. Замѣчательный по- рядокъ соблюдался безъ всякаго посторонняго вліянія. Процессія останавливалась около церквей и снова подвигалась далѣе, гробъ внесли въ большую церковь Новодѣвичьяго монастыря въ концѣ первого часа пополудни, во время совершенія литургіі. Церковь была переполнена молящимися, на хорахъ помѣщалась также боль- шая толпа народа; непопавшіе въ церковь направились прямо къ могилѣ. Послѣ объѣдни и панихиды о. Горчаковъ (профессоръ здѣшняго университета) произнесъ надгробную рѣчь, въ которой прекрасно выяснилъ значеніе умершаго поэта въ русской литературѣ. Рѣчь эта произвела на всѣхъ трогательное впечатлѣніе. На кли- росахъ пѣли монахини. Послѣ рѣчи о. Горчакова толпа хлынула на могилу. Здѣсь, послѣ краткой литіі, тѣло опустили въ могилу. Толпа еще тѣнѣе надвинулась къ могилѣ. Многіе изъ присутствую- щихъ читали стихи и произносили рѣчи. Каждый изъ ораторовъ старался обрисовать ту или другую сторону поэтической дѣятельности покойнаго и опредѣлить мѣсто Некрасова въ ряду другихъ поэтовъ и писателей. Одинъ изъ близкихъ друзей покойнаго обрисовалъ ха- рактеристику Некрасова какъ человѣка. Долго толпа не расходи- лась отъ могилы, много тутъ говорилось, многое вспоминалось. Безконечнымъ числомъ вѣнковъ забросали свѣжую могилу, и публика начала расходиться только съ первыми признаками наступающаго вечера.

— 215 —

Съ давнихъ поръ Петербургъ не видѣлъ похоронъ, которые
производили бы такое впечатлѣніе, какъ похороны Некрасова. Поэту
суждено было даже и самою смертью своею возвысить значеніе по-
этическаго творчества въ глазахъ русскаго народа.

* * *

*) Декабря 30 происходили похороны Н. А. Некрасова. Эги похороны отличались необыкновеннымъ характеромъ: едва ли когда-либо и кто-либо изъ русскихъ литературныхъ дѣятелей былъ почтень такимъ живымъ и знаменательнымъ сочувствіемъ общества при проводахъ его въ послѣдній пріютъ. Громадная толпа, по крайней мѣрѣ въ три-четыре тысячи человѣкъ, сопровождала гробъ поэта, который до самаго кладбища былъ несенъ на рукахъ. Большая часть этой толпы состояла изъ учащейся молодежи и литераторовъ. Всѣ наличныя литературныя силы были тутъ, начиная отъ сверстниковъ поэта, заслуженныхъ и извѣстныхъ писателей, и кончая начинающими дарованіями. Кромѣ того множество почитателей и поклонниковъ покойнаго положительно всѣхъ званій и всякаго состоянія, не исключая и простыхъ крестьянъ, шли за гробомъ «народнаго» поэта. По увѣренію старожиловъ, подобная многолюдная процессія была только на похоронахъ Крылова. Впереди гроба несли нѣсколько вѣнковъ съ разныи надписями. Дубовый гробъ съ золотымъ позументомъ былъ украшенъ цвѣтами и зеленью. За гробомъ ѳхалъ траурный катафалкъ съ малиновымъ балдахиномъ и затѣмъ длинная вереница экипажей заканчивала торжественное шествіе. У каждой церкви, по пути къ кладбищу, служили литіи. Во все время дороги многочисленный хоръ провожавшихъ безпрерывно пѣлъ «Святый Боже». Похоронное шествіе продолжалось три часа. Большой соборъ Новодѣвичьяго монастыря былъ полонъ народомъ. На монастырскомъ кладбищѣ, у могилы, готовой принять бранные останки поэта, дожидалась огромная сплошная масса: повсюду виднѣлись люди, на окрестныхъ памятникахъ, на оградѣ кладбища. Отпѣваніе совершалось при двухъ хорахъ. Во время отпѣванія въ церкви, отецъ Горчаковъ сказалъ прочувствованное слово. Онъ характеризировалъ поэзію Некрасова, какъ народную, какъ поэзію народныхъ

*) «Новое время» 1877 г., № 661 («Похороны Н. А. Некрасова»).

— 216 —

страданій. Но поэтъ говорилъ о страданіяхъ не какого-нибудь
класса народа, сословія или кружка, а о страданіяхъ насъ всѣхъ,
безъ различія сословій, состояній, пола, возраста. Потому-то онъ
истинно народный поэтъ. Пѣсни его не отличались отчаяніемъ, въ нихъ
не звучала струна безнадежности, а напротивъ, онѣ исполнены были
вѣры и надежды. Мы паходили въ нихъ не только отголоски своего
горя, своей печали, но почерпали въ нихъ силу, которая насъ под-
держивала этой вѣрой и надеждой. Все, чего коснулся покойный,
все это выражено въ неумирающихъ образахъ и глубоко прочув-
ствованныхъ строфахъ. Поэтъ не забылъ и нашу церковь, и ей,
нашей народной святынѣ, онъ посвятилъ глубокія строфы. Отецъ
Горчаковъ прочелъ вслѣдъ за тѣмъ отрывки изъ стихотворенія
«Рыцарь на часъ», какъ извѣстно, одного изъ самыхъ лучшихъ,
самыхъ задушевныхъ. Рѣчь прослушана была съ глубокимъ вни-
маніемъ. Затѣмъ настали минуты послѣдняго прощанія, и гробъ, колы-
хаясь надъ волновавшеюся толпою, тихо подвигался къ дверямъ.
Мы были на хорахъ. Открытый ротъ покойнаго, глубоко впавшіе
глаза, казавшіеся сверху открытыми, производили тяжелое впечат-
тлѣніе: точно живой страдалецъ лежалъ въ гробу.

Гробъ былъ принесенъ къ могилѣ открытымъ. Нѣкоторыми изъ
присутствующихъ друзей поэта, литераторовъ и студентовъ были
произнесены у гроба рѣчи. Первымъ говорилъ г. Панаевъ, близко
знавшій покойнаго. Затѣмъ Θ. М. Достоевскій. Въ рѣчахъ того и
другого были высказаны глубоко теплые отзывы какъ о великомъ
значеніи покойнаго въ русской поэзіи, такъ и о его многолюбящемъ
сердцѣ, отзывавшемся на горе и страданія угнетенныхъ. Рѣчи мо-
лодыхъ людей были переполнены восторженнымъ почтеніемъ и энту-
зіазмомъ къ поэту. Всѣ присутствующіе отзывались живымъ сочув-
ствіемъ на слова ораторовъ, выражавшемся въ искреннихъ возгласахъ
одобренія. Были читаны и стихи...

Уже и послѣ того, какъ могила была зарыта, долго-долго не
расходилась толпа, словно ей жалко было разстаться съ любимымъ
своимъ пѣвцомъ, взятымъ холодною землею...

* * *

— 217 —

Смерть Некрасова. О томъ, что сказано на его могилѣ *).

Умеръ Некрасовъ. Я видѣлъ его въ послѣдній разъ за мѣсяцъ до его смерти. Онъ казался тогда почти уже трупомъ, такъ что странно было даже видѣть, что такой трупъ говоритъ, шевелить губами. Но онъ не только говорилъ, но и сохранилъ всю ясность ума. Кажется, онъ все еще не вѣрилъ въ возможность близкой смерти. За недѣлю до смерти съ нимъ былъ параличъ правой стороны тѣла, и вотъ 28-го утромъ я узналъ, что Некрасовъ умеръ наканунѣ, 27-го, въ 8 часовъ вечера. Въ тотъ же день я пошелъ къ нему. Страшно изможденное страданіемъ и искаженное лицо его какъ-то особенно поражало. Уходя, я слышалъ, какъ псалтирщикъ чотко и протяжно прочелъ надъ покойнымъ: «Нѣсть человѣкъ иже не согрѣшить». Воротясь домой, я не могъ уже сѣсть за работу; взялъ всѣ три тома Некрасова и сталъ читать съ первой страницы. Я просидѣлъ всю ночь до шести часовъ утра, и всѣ эти тридцать лѣтъ какъ будто я прожилъ снова. Эти первыя четыре стихотворенія, которыми начинается первый томъ его стиховъ, появились въ Петербургскомъ Сборникѣ, въ которомъ явилась и моя первая повѣсть. Затѣмъ, по мѣрѣ чтенія (а я читалъ сподрядъ) передо мной пронеслась какъ бы вся моя жизнь. Я узналъ и припомнилъ и тѣ изъ стиховъ его, которые первыми прочелъ въ Сибири, когда выйдя изъ моего четырехлѣтняго заключенія въ острогѣ, добился наконецъ до права взять въ руки книгу. Припомнилъ и впечатлѣніе тогдашнее. Короче, въ эту ночь я перечелъ чуть не двѣ трети всего, что написалъ Некрасовъ и буквально въ первый разъ далъ себѣ отчетъ: какъ много Некрасовъ, какъ поэтъ, во всѣ эти тридцать лѣтъ, занималъ мѣста въ моей жизни! Какъ поэтъ, конечно. Лично мы сходились мало и рѣдко и лишь однажды вполне съ беззавѣтнымъ, горячимъ чувствомъ, именно въ самомъ началѣ нашего знакомства, въ сорокъ пятомъ году, въ эпоху «Бѣдныхъ людей». Но я уже разсказывалъ объ этомъ. Тогда было между нами нѣсколько мгновеній, въ которыя разъ навсегда, обрисовался передо мною этотъ загадочный человѣкъ самой существенной и самой затаенной стороной своего духа. Это именно, какъ мнѣ разомъ по-

*) Θ. Достоевскій. «Дневник Писателя» 1877 г., № 12.

— 218 —

чувствовалось тогда, было раненое въ самомъ началѣ жизни сердце,
и эта-то никогда не заживавшая рана его и была началомъ и
источникомъ всей страстной, страдальческой поэзіи его на всю по-
томъ жизнь. Онъ говорилъ мнѣ тогда со слезами о своемъ дѣтствѣ,
о безобразной жизни, которая измучила его въ родительскомъ домѣ,
о своей матери, та сила умиленія, съ которой онъ вспоминалъ о
ней, рождали и тогда предчувствіе, что если будетъ что-нибудь
святое въ его жизни, но такое, что могло бы спасти его и послу-
жить ему маякомъ, путевой звѣздой даже въ самыя темныя и ро-
ковыя мгновенія судьбы его, то ужъ конечно лишь одно это перво-
начальное дѣтское впечатлѣніе дѣтскихъ слезъ, дѣтскихъ рыданій
вмѣстѣ, обнявшись, гдѣ-нибудь украдкой, чтобъ не видали (какъ
разсказывалъ онъ мнѣ) съ мученицей матерью, съ существомъ, столь
любившимъ его. Я думаю, что ни одна потомъ привязанность
въ жизни его не могла бы, такъ же какъ эта, повліять и власти-
тельно подѣйствовать на его волю и на иныя темныя неудержимыя
влеченія его духа, преслѣдовавшія его всю жизнь. А темные по-
рывы духа сказывались уже и тогда. Потомъ, помню, мы какъ-то
разошлись, и довольно скоро; близость наша другъ съ другомъ
продолжалась не долѣе вѣсколькихъ мѣсяцевъ. Помогли и недора-
зумѣнія, и внѣшнія обстоятельства, и добрые люди. Затѣмъ, много
лѣтъ спустя, когда я уже воротился изъ Спбири, мы хоть и не
сходились часто, но несмотря даже на разницу въ убѣжденіяхъ,
уже тогда начинавшуюся, встрѣчаясь, говорили иногда другъ другу
даже стравныя вещи — точно какъ будто въ самомъ дѣлѣ что-то
продолжалось въ нашей жизни, начатое еще въ юностп, еще въ со-
рокъ пятомъ году и какъ бы не хотѣло и не могло прерваться,
хотя бы мы и по годамъ не встрѣчались другъ съ другомъ. Такъ,
однажды въ шестьдесятъ третьемъ, кажется, году, отдавая мнѣ
томикъ своихъ стиховъ, онъ указалъ мнѣ на одно стихотвореніе,
«Несчастные» и внушительно сказалъ: «Я тутъ объ васъ думалъ,
когда писалъ это» (т.-е. объ моей жизни въ Сибири), «это объ
васъ написано». И наконецъ тоже въ послѣднее время мы стали
опять иногда видать другъ друга, когда я печаталъ въ его жур-
налѣ мой романъ «Подростокъ»...

На похороны Некрасова собралось нѣсколько тысячъ его по-
читателей. Много было учащейся молодежи. Процессія выноса
началась въ 9 часовъ утра, а разошлись съ кладбища уже въ су-

— 219 —

мерки. Много говорилось на его гробѣ рѣчей, — изъ литераторовъ говорили мало. Между прочимъ, прочтены были чьи-то прекрасные стихи. Находясь подъ глубокимъ впечатлѣніемъ, я протѣснился къ его раскрытой еще могилѣ, забросанной цвѣтами и вѣнками, и слабымъ моимъ голосомъ произнесъ вслѣдъ за прочими нѣсколько словъ. Я именно началъ съ того, что это было раненое сердце, разъ на всю жизнь, и не закрывавшаяся рана эта и была источникомъ всей его поэзіи, всей страстной до мученія любви этого человѣка ко всему, что страдаетъ, отъ насилия, отъ жестокости необузданной воли, что гнететъ нашу русскую женщину, нашего ребенка въ русской семьѣ, нашего простолюдина въ горькой, такъ часто, долѣ его. Высказалъ тоже мое убѣжденіе, что въ поэзіи нашей Некрасовъ заключилъ собою рядъ тѣхъ поэтовъ, которые приходили со своимъ «новымъ словомъ». Въ самомъ дѣлѣ (устраняя всякій вопросъ о художнической силѣ его поэзіи и о размѣрахъ ея), Некрасовъ дѣйствительно былъ въ высшей степени своеобразенъ и дѣйствительно приходилъ съ «новымъ словомъ». Былъ, напримѣръ, въ свое время поэтъ Тютчевъ, поэтъ обширнѣе его и художественнѣе, и, однако, Тютчевъ никогда не займетъ такого виднаго памятнаго мѣста въ литературѣ нашей, какое, безспорно, останется за Некрасовымъ. Въ этомъ смыслѣ онъ, въ ряду поэтовъ (т.-е. приходившихъ съ «новымъ словомъ»), долженъ прямо стоять вслѣдъ за Пушкинымъ и Лермонтовымъ. Когда я вслухъ выразилъ эту мысль, то произошелъ одинъ маленькій эпизодъ: одинъ голосъ изъ толпы крикнулъ, что Некрасовъ былъ выше Пушкина и Лермонтова, и что тѣ были всего только «байронисты». Нѣсколько голосовъ подхватили и крикнули: «да, выше!» Я, впрочемъ, о высотѣ и о сравнительныхъ размѣрахъ трехъ поэтовъ и не думалъ высказываться. Но вотъ, что вышло потомъ: въ «Биржевыхъ Вѣдомостяхъ», г. Скабичевскій, въ посланіи своемъ къ молодежи по поводу значенія Некрасова, разсказывая, что будто бы когда кто-то (т.-е. я) на могилѣ Некрасова, «вздумалъ сравнивать имя его съ именами Пушкина и Лермонтова, вы всѣ (т.-е. вся учащаяся молодежь) въ одинъ голосъ хоромъ прокричали: «онъ былъ выше, выше ихъ». Смѣю увѣрить г. Скабичевскаго, что ему не такъ передали, и что мнѣ твердо помнится (надѣюсь, я не ошибаюсь), что сначала крикнулъ всего одинъ голосъ: «выше, выше ихъ» и тутъ же прибавилъ, что Пушкинъ и Лермонтовъ были «байронисты» —

— 220 —

прибавка, которая гораздо свойственнѣе и естественнѣе одному го-
лосу и мнѣнію, чѣмъ вслѣмъ, въ одинъ голосъ и тотъ же моментъ,
т.-е. тысячному хору — такъ что фактъ этотъ свидѣтельствуетъ,
конечно, скорѣе въ пользу моего показанія о томъ, какъ было это
дѣло. И затѣмъ уже, сейчасъ послѣ перваго голоса, крикнуло еще
нѣсколько голосовъ, но всего только нѣсколько, тысячнаго же хора
я не слыхалъ, повторяю это и надѣюсь, что въ этомъ не ошибаюсь.

Я потому такъ на этомъ настаиваю, что мнѣ все же было бы
чувствительно видѣть, что вся наша молодежь впадаетъ въ такую
шибку. Благодарность къ великимъ отошедшимъ именамъ должна
быть присуща молодому сердцу. Безъ сомнѣнія, ироническій крикъ
о байронистахъ и возгласы: «выше, выше», — произошли вовсе не
отъ желанія затѣять надъ раскрытой могилой дорогого покойника
литературный споръ, что было бы неумѣстно, а что тутъ просто
былъ горячій порывъ заявить какъ можно сильнѣе все накопившееся
въ сердцѣ чувство умиленія, благодарности и восторга къ великому
и столь сильно волновавшему насъ поэту, и который, хотя и въ гробѣ,
но все еще къ намъ такъ близокъ (ну, а тѣ-то великее прежніе
старики уже такъ далеко!). Но весь этотъ эпизодъ, тогда же на
мѣстѣ, зажегъ во мнѣ намѣреніе объяснить мою мысль яснѣе въ буду-
щемъ № «Дневника» и выразить подробнѣе, какъ смотрю я на
такое замѣчательное и чрезвычайное явленіе въ нашей жизни и
въ нашей поэзіи, какимъ былъ Некрасовъ и въ чемъ именно заклю-
чается, по моему, суть и смыслъ этого явленія.

Пушкинъ, Лермонтовъ и Некрасовъ.

И во-первыхъ, словомъ «байронистъ» браниться нельзя. Бай-
ронизмъ хоть былъ и моментальнымъ, но великимъ, святымъ и
необходимымъ явленіемъ въ жизни европейскаго человѣчества, да
чуть ли не въ жизни и всего человѣчества. Байронизмъ появился
въ минуту страшной тоски людей, разочарованія ихъ и почти отчая-
нія. Послѣ изступленныхъ восторговъ новой вѣры въ новые идеали,
провозглашенной въ концѣ прошлаго столѣтія во Франціи, —
въ передовой тогда націи европейскаго человѣчества, наступилъ
исходъ, столь пепохожій на то, чего ожидали, столь обманувшій вѣру лю-
дей, что никогда, можетъ быть, не было въ исторіи западной Европы столь
грустной минуты. И не отъ однихъ только внѣшнихъ (политическихъ) при-

— 221 —

чинъ пали вновь воздвигнутые на мигъ кумиры, но и отъ внутренней несостоятельности ихъ, что ясно увидѣли всѣ прозорливыя сердца и передовые умы. Новый исход еще не обозначался, и все задыхалось подъ страшно понизившимся и съузившимся надъ человѣчествомъ прежнимъ его горизонтомъ. Старые кумиры лежали разбитые. И вотъ, въ эту-то минуту и явился великій и могучій геній, страственный поэтъ. Въ его звукахъ зазвучала тогдашняя тоска человѣчества и мрачное разочарованіе его въ своемъ назначеніи и въ обманувшихъ его идеалахъ. Это была новая и неслыханная еще тогда муза мести и печали, проклятія и отчаянія. Духъ байронизма вдругъ пронесся какъ бы по всему человѣчеству, все оно откликнулось ему. Это именно было какъ бы отворенный клапанъ; по крайней мѣрѣ среди всеобщихъ и глухихъ стоновъ, даже большею частью безсознательныхъ, это именно былъ тотъ могучій крикъ, въ которомъ соединились и согласились всѣ крики и стоны человѣчества. Какъ было не откликнуться на него и у насъ, да еще такому великому, геніальному и руководящему уму какъ Пушкинъ? Всякій сильный умъ и всякое великолушное сердце не могли и у насъ тогда миновать байронизма. Да и не по одному лишь сочувствію къ Европѣ и къ европейскому человѣчеству издали, а потому, что и у насъ, и въ Россиі, какъ разъ къ тому времени, обозначилось слишкомъ много новыхъ, неразрѣшенныхъ и мучительныхъ тоже вопросовъ, и слишкомъ много старыхъ разочарованій... Но величіе Пушкина, какъ руководящаго генія, состояло именно въ томъ, что онъ такъ скоро, и окруженный почти совѣмъ не понимавшими его людьми, нашелъ твердую дорогу, нашелъ великій и вождѣленный исходъ для насъ русскихъ и указалъ на него. Этотъ исходъ былъ — народность, преклоненіе передъ правдой народа русскаго. «Пушкинъ былъ явленіе великое, чрезвычайное». Пушкинъ былъ «не только русскій человѣкъ, но и первымъ русскимъ человѣкомъ». Непонимать русскому Пушкина, значить не имѣть права называться русскимъ. Онъ понялъ русскій народъ и постигъ его назначеніе въ такой глубинѣ и въ такой обширности, какъ никогда и никто. Не говорю уже о томъ, что онъ всечеловѣчностью генія своего и способностью откликаться на всѣ многоразличныя духовныя стороны европейскаго человѣчества, и почти перевоплощаться въ геніи чужихъ народовъ и национальностей, засвидѣтельствовалъ о всечеловѣчности и всеобъемлемости русскаго духа и тѣмъ

— 222 —

какъ бы провозвѣстилъ и о будущемъ предназначеніи генія Россіи во всемъ человѣчествѣ, какъ всеединяющаго, всепримиряющаго и всевозрождающаго въ немъ начала. Не скажу и о томъ даже, что Пушкинъ первый у насъ, въ тоскѣ своей и въ пророческомъ предвидѣніи своемъ, воскликнулъ:

> Увижу ли народъ освобожденный
> И рабство, павшее по манію царя!

Я скажу лишь теперь о любви Пушкина къ народу русскому. Это была любовь всеоблемлющая, такая любовь, какую еще никто не выказывалъ до него. «Не люби ты меня, а полюби ты мое» — вотъ что вамъ скажетъ всегда народъ, если захочетъ увѣриться въ искренности вашей любви къ нему.

Полюбить, т.-е. пожалѣть народъ за его нужды, бѣдность, страданія, можетъ и всякій баринъ, особенно изъ гуманныхъ и европейски — просвѣщенныхъ. Но народу надо, чтобъ его не за одни страданія его любили, а чтобъ полюбили и его самого. Что же значитъ полюбить его самого? «А полюби ты то, что я люблю, почти ты то, что я чту» — вотъ что это значитъ и вотъ какъ вамъ отвѣтить народъ, а иначе онъ никогда васъ за своего не признаетъ, сколько бы тамъ объ немъ ни печалились. Фальшь онъ тоже всегда разглядитъ, какими-бы жалкими словами вы ни соблазняли его. Пушкинъ именно такъ полюбилъ народъ, какъ народъ того требуетъ, и онъ не угадывалъ, какъ надо любить народъ, не приготовлялся, не учился: онъ самъ вдругъ оказался народомъ. Онъ преклонился передъ правдой народною, онъ призналъ народную правду, какъ свою правду. Не смотря на всѣ пороки народа и многія смердящія привычки его, онъ съумѣлъ различить великую суть его духа тогда, когда никто почти такъ не смотрѣлъ на народъ, и принялъ эту суть народную въ свою душу, какъ свой идеалъ. И это тогда, когда самые наиболѣе гуманные и европейски развиваемые любители народа русскаго сожалѣли откровенно, что народъ нашъ столь низокъ, что никакъ не можетъ подняться до парижской уличной толпы. Въ сущности, эти любители всегда презирали народъ. Они вѣрили, главное, что онъ рабъ, рабствомъ же извиняли паденіе его, но раба не могли вѣдь любить, рабъ все-таки былъ отвратителенъ. Пушкинъ первый объявилъ, что русскій человѣкъ не рабъ, и никогда не былъ имъ, не смотря на многовѣковое рабство.

— 223 —

Было рабство, но не было рабовъ (въ цѣломъ, конечно, въ общемъ, не въ частныхъ исключеніяхъ) — вотъ тезисъ Пушкина. Онъ даже по виду, по походкѣ русскаго мужика заключалъ, что это не рабъ и не можетъ быть рабомъ (хотя и состоитъ въ рабствѣ), — черта, свидѣтельствующая въ Пушкинѣ о глубокой непосредственной любви къ народу. Онъ призналъ и высокое чувство собственнаго достоинства въ народѣ нашемъ (опять-таки въ цѣломъ, мимо всегдашнихъ и неотразимыхъ исключеній), онъ предвидѣлъ то спокойное достоинство, съ которымъ народъ нашъ приметъ и освобожденіе свое отъ крѣпостного состоянія, — чего не понимали, напримѣръ, замѣчательнѣйшіе образованные русскіе европейцы уже гораздо позднѣе Пушкина и ожидали совсемѣ другого отъ народа нашего. О, они любили народъ искренно и горячо, по по своему, т.-е. по европейски. Они кричали о звѣриномъ состояніи народа, о звѣриномъ положеніи его въ крѣпостномъ рабствѣ, но и вѣрили совсемъ сердцемъ своимъ, что народъ нашъ дѣйствительно звѣрь. И вдругъ этотъ народъ очутился свободнымъ съ такимъ мужественнымъ достоинствомъ, безъ малѣйшаго позыва на оскорбленіе бывшихъ владѣителей своихъ: «Ты самъ по себѣ, а я самъ по себѣ, если хочешь — иди ко мнѣ, за твое хорошее всегда тебя отъ меня честь». Да, для многихъ нашъ крестьянинъ по освобожденіи своемъ явился страннымъ недоумѣніемъ. Многіе даже рѣшили, что это въ немъ отъ неразвитости и тупости, остатковъ прежняго рабства. И это теперь, что же было во времена Пушкина? Не я ли слышалъ самъ, въ юности моей, отъ людей передовыхъ и «компетентныхъ», что образъ Пушкинскаго Савельича въ «Капитанской дочѣ», раба помѣщиковъ Гриневыхъ, упавшаго въ ноги Пугачеву и просившаго его пощадить барченка, а «для примѣра и страха ради повѣсить ужъ лучше его, старика», — что этотъ образъ, не только есть образъ раба, но и апопееозъ русскаго рабства!

Пушкинъ любилъ народъ не за одни только страданія его. За страданія сожалѣютъ, а сожалѣвіе такъ часто идетъ рядомъ съ презрѣніемъ. Пушкинъ любилъ все, что любилъ этотъ народъ, что тотъ чтилъ. Онъ любилъ природу русскую до страсти, до умиленія, любилъ деревню русскую. Это былъ не баринъ, милостищный и гуманный, жалѣющий мужика за его горькую участь, — это былъ человѣкъ самъ перевоплощавшійся сердцемъ своимъ въ противолюдина, въ суть его, почти въ образъ его. Умаленіе Пушкина

— 224 —

какъ поэта болѣе исторически, болѣе архаически преданнаго народу, чѣмъ на дѣлѣ — ошибочно и не имѣетъ даже смысла. Въ этихъ историческихъ и архаическихъ мотивахъ звучитъ такая любовь и такая очънка народа, которая принадлежитъ народу вѣковѣчно, всегда и теперь и въ будущемъ, а не въ одномъ только какомъ-нибудь давно прошедшемъ историческомъ періодѣ. Народъ нашъ любитъ свою исторію главное за то, что въ ней встрѣчаетъ неzagблемою ту же самую святыню, въ которую сохранилъ онъ свою вѣру и теперь, несмотря на всѣ страданія и мытарства свои. Начиная съ величавой, огромной фигуры лѣтописца въ Борисѣ Годуновѣ до изображенія спутниковъ Пугачева,— все это у Пушкина — народъ въ его глубочайшихъ проявленіяхъ, и все это понятно народу, какъ собственная суть его. Да это ли одно? Русскій духъ разлитъ въ твореніяхъ Пушкина, русская жилка бьется вездѣ. Въ великихъ, неподражаемыхъ, несравненныхъ пѣсняхъ будто бы западныхъ славянъ, но которые суть явно порожденіе русскаго великаго духа, вылилось все сердце русское, объявилось все міровоззрѣніе народа, сохраняющееся и доселѣ въ его пѣсняхъ, былинахъ, преданіяхъ, сказаніяхъ, высказалось все, что любить и чтить народъ, выразились его идеалы героевъ, царей, народныхъ защитниковъ и печальниковъ, образы мужества, смиренія, любви и жертвы. А такія прелестныя путки Пушкина, какъ напримѣръ болтовня двухъ пьяныхъ мужиковъ или Сказаніе о Медвѣдѣ, у котораго убили медвѣдицу—это уже что-то любовное, что-то милое и умиленное въ его созерцаніи народа. Если бъ Пушкинъ правилѣ дольше, то оставилъ бы намъ такія художественные сокровища для пониманія народнаго, которые, вліяніемъ своимъ, навѣрно бы сократили времена и сроки перехода всей интеллигенціи нашей, столь возвышающейся и до сихъ поръ надъ народомъ въ гордости своего европейма, — къ народной правдѣ, къ народной силѣ и къ сознанію народнаго назначенію. Вотъ это-то поклоненіе передъ правдой народа вижу я отчасти (увы, можетъ быть, одинъ я изъ всѣхъ его почитателей) и въ Некрасовѣ, въ сильнѣйшихъ произведеніяхъ его. Мнѣ дорого, очень дорого, что онъ «печальниковъ народнаго горя» и что онъ такъ много и страстно говорилъ о горѣ пародномъ, но еще дороже для меня въ немъ то, что въ великіе, мучительные и восторженные моменты своей жизни, онъ, несмотря на всѣ противоположныя вліянія и даже на собственные

— 225 —

убѣжденія свои, преклонялся передъ народной правдой всѣмъ существомъ своимъ, о чемъ и засвидѣтельствовалъ въ своихъ лучшихъ созданіяхъ. Вотъ въ этомъ-то смыслѣ я и поставилъ его, какъ пришедшаго послѣ Пушкина и Лермонтова, съ тѣмъ же самымъ отчасти новымъ словомъ, какъ и тѣ (потому что «слово» Пушкина до сихъ поръ еще для насъ новое слово. Да и не только новое, а еще и не узнанное, не разобранное, за самый старый хламъ считающееся).

Прежде, чѣмъ перейду къ Некрасову, скажу два слова и о Лермонтовѣ, чтобъ оправдать то, почему я тоже поставилъ и его, какъ увѣровавшаго въ правду народную. Лермонтовъ, конечно, былъ байронистъ, но по великой своеобразной поэтической силѣ своей и байронистъ-то особенный, — какой то насмѣшливый ка- призный и брюзгливый, вѣчно невѣрующій даже въ особенное свое вдохновеніе, въ свой собственный байронизмъ. Но еслибъ онъ пе-ресталъ возиться съ больною личностью русскаго интеллигентнаго человѣка, мучимаго своимъ европейомъ, то навѣрно бы кончилъ тѣмъ, что отыскалъ исходъ, какъ и Пушкинъ, въ преклоненіи пе-редъ народной правдой, и на то есть большія и точныя указанія. Но смерть опять помѣшала. Въ самомъ дѣлѣ, во всѣхъ стихахъ своихъ онъ мраченъ, капризенъ, хочетъ говорить правду, но чаще лжетъ и самъ знаетъ объ этомъ и мучается тѣмъ, что лжетъ, но чуть лишь онъ коснется народа, тутъ онъ свѣтелъ и ясенъ. Онъ любитъ русскаго солдата, казака, онъ чтитъ народъ. И вотъ онъ разъ пишетъ безсмертную пѣсню о томъ, какъ молодой купецъ Ка- лашниковъ, убивъ за безчестье свое государева опричника Кири- бѣевича, и призванный царемъ Иваномъ предъ грозныя его очи. отвѣчаетъ ему: что убилъ онъ государева слугу Кирибѣевича «воль- ной волею, а не нехотя». Помните ли вы, господа, «раба Шиба- нова?» Рабъ Шибановъ былъ рабъ князя Курбскаго, русскаго эмигранта 16-го столѣтія, писавшаго все къ тому же царю Ивану свои оппозиціонныя и почти ругательныя письма изъ-за границы, гдѣ онъ безопасно пріютился. Написавъ одно письмо, онъ призвалъ раба своего Шибанова и велѣлъ ему письмо снести въ Москву и отдать царю лично. Такъ и сдѣлалъ рабъ Шибановъ. На Кремлевской площади онъ остановилъ выходившаго изъ собора царя, окружен- наго своими приспѣшниками и подалъ ему посланіе своего госпо- дина, князя Курбскаго. Царь поднялъ жезлъ свой съ острымъ на-

В. Зелинскій. Сборн. Критч. статей.

15

— 226 —

конечникомъ, съ размаху вонзилъ его въ ногу Шибанова, оперся на жезлъ и сталъ читать посланіе. Шибановъ съ проколотой ногою не шевельнулся. А царь, когда сталъ потомъ отвѣчать письмомъ князю Курōскому, написалъ, между прочимъ: «Устыдися раба твоего Шибанова». Это значило, что онъ самъ устыдился раба Шибанова. Этотъ образъ русскаго «раба» должно быть поразилъ душу Лермонтова. Его Калашниковъ говоритъ царю безъ укора, безъ попрека за Кирибѣевича, говоритъ онъ, зная про вѣрную казнь, его ожидающую, царю всю правду истинную», что убилъ его любимца «вольной волею, а не нехотя». Повторяю, остался бы Лермонтовъ жить и мы бы имѣли великаго поэта, тоже признавшаго правду народную, а можетъ истиннаго «печальника горя народнаго». Но это имя досталось Некрасову...

Опять таки, я не равняю Некрасова съ Пушкинымъ, я не мѣ-
ряю аршиномъ, кто выше, кто ниже, потому что тутъ не можетъ
быть ни сравненія, ни даже вопроса о немъ. Пушкинъ, по обшир-
ности и глубинѣ своего русскаго генія, до сихъ поръ есть какъ
солнце надъ всѣмъ нашимъ русскимъ интеллигентнымъ міровоззрѣ-
ніемъ. Онъ великій и непонятый еще предвозвѣститель. Некрасовъ
есть малая точка въ сравненіи съ нимъ, малая планета, но вы-
шедшая изъ этого же великаго солнца. И мимо всѣхъ мѣрокъ:
кто выше, кто ниже, за Некрасовымъ остается безсмертіе,
имъ заслуженное, и я уже сказалъ почему — за преклоненіе его
передъ народной правдой, что происходило въ немъ не изъ под-
раженія какого-нибудь, не по сознанію даже, а потреб-
ностью, неудержимой силой. И это тѣмъ замѣчательнѣе въ Некра-
совѣ, что онъ всю жизнь свою былъ подъ влѣяніемъ людей, хотя
и любившихъ народъ, хотя и печалившихся о немъ, можетъ быть,
весьма искренно, но никогда не признавшихъ въ народѣ правды,
и всегда ставившихъ европейское просвѣщеніе свое несравненно
выше истины духа народнаго. Не вникнувъ въ русскую душу и не
зная, чего ждетъ и просить она, имъ часто случалось желать на-
шему народу, со всею любовью къ нему, того, что прямо могло бы
послужить къ его бѣдствію. Не они-ли въ русскомъ народномъ
движении, за послѣдніе два года, не признали почти вовсе той
высоты подъема духа народнаго, которую онъ, можетъ быть въ пер-
вый разъ еще, выказываетъ въ такой полнотѣ и силѣ и тѣмъ
свидѣтельствуетъ о своемъ здравомъ, могучемъ и непоколебимомъ

— 227 —

доселѣ живомъ единеніи въ одной и той же великой мысли и почти предузнаетъ самъ будущее предназначеніе свое. И мало того, что не признаютъ правды движенія народнаго, но и считаютъ его почти ретроградствомъ, чѣмъ-то свидѣтельствующимъ о непроходимой безсознательности, о заматерѣвшей вѣками неразвитости народа русскаго. Некрасовъ же, не смотря на замѣчательный, чрезвычайно сильный умъ свой, былъ лишенъ, однако, серьезнаго образованія, по крайней мѣрѣ образованіе его было небольшое. Изъ извѣстныхъ вліяній онъ не выходилъ во всю жизнь, да и не имѣлъ силъ выйти. Но у него была своя, своеобразная сила въ душѣ, не оставлявшая его никогда,— это истинная, страстная, а главное непосредственная любовь къ народу. Онъ болѣлъ о страданіяхъ его всей душою, но видѣлъ въ немъ не одинъ лишь униженный рабствомъ образъ, звѣрское подобіе, но смогъ силой любви своей постичь почти безсознательно и красоту народную, и силу его, и умъ его, и страдальческую кротость его и даже частію увѣровать и въ будущее предназначеніе его. О, сознательно Некрасовъ могъ въ многомъ ошибаться! Онъ могъ воскликнуть въ недавно напечатанномъ въ первый разъ экспромитѣ его, съ тревожнымъ укоромъ созерцая освобожденный уже отъ крѣпостного состоянія народъ,

...«Но счастливъ-ли народъ?»

Великое чутье его сердца предсказало ему скорбь народную, но еслибъ его спросили: «чего же пожелать народу и какъ это сдѣлать?», то онъ, можетъ быть, далъ бы и весьма ошибочный, даже пагубный отвѣтъ. И ужь конечно его нельзя винить: политическаго смысла у насъ еще до рѣдкости мало, а Некрасовъ, повторяю, былъ всю жизнь подъ чужими вліяніями. Но сердцемъ своимъ, но великимъ поэтическимъ вдохновеніемъ своимъ, онъ неудержимо примыкалъ, въ иныхъ великихъ стихотвореніяхъ своихъ, къ самой сути народной. Въ этомъ смыслѣ это былъ народный поэтъ. Всякій, выходящій изъ народа, при самомъ маломъ даже образованіи, пойметъ уже много у Некрасова. Но лишь при образованіи. Вопросъ о томъ, пойметъ-ли Некрасова теперь прямо весь народъ русскій — безъ сомнѣнія, вопросъ явно немыслимый. Что пойметъ «простой народъ» въ шедеврахъ его: «Рыцарь на чась», «Тишина», «Русскія женщины?» Даже въ великомъ «Власѣ» его, который можетъ быть понятенъ народу (но не вдохновить несколько на-

15*

— 228 —

родъ, ибо все это поэзія, давно уже вышедшая изъ непосредственной жизни), народъ отличитъ два-три фальшивые штриха навѣрно. Что разберетъ народъ въ одной изъ самыхъ могучихъ и самыхъ зовущихъ поэмъ его: «На Волгѣ?» Это настоящій духъ и тонъ Байрона. Нѣтъ, Некрасовъ пока еще — лишь поэтъ русской интеллигенціи, съ любовью и со страстью говорившій о народѣ и страданіяхъ его той же русской интеллигенціи. Не говорю въ будущемъ, — въ будущемъ народъ отмѣтитъ Некрасова. Онъ пойметъ тогда, что былъ когда-то такой добрый рускій баринъ, который плакалъ скорбными слезами о его народномъ горѣ и ничего лучше и придумать не могъ, какъ, убѣгая отъ своего богатства и отъ грѣшныхъ соблазновъ барской жизни своей, приходить въ очень тяжкія минуты свои къ нему, къ народу, и въ неудержимой любви къ нему очищать свое измученное сердце, — ибо любовь къ народу у Некрасова была лишь исходомъ его собственной скорби по себѣ самомъ...

Но прежде, чѣмъ разъясню: какъ понимаю я эту «собственную скорбь» дорогого намъ усопшаго поэта по себѣ самомъ, — не могу не обратить вниманія на одно характерное и любопытное обстоятельство, обозначившееся почти во всей нашей газетной прессѣ, сейчасъ послѣ смерти Некрасова, почти во всѣхъ статьяхъ, говорившихъ о немъ.

## Поэтъ и гражданинъ. Общіе толки о Некрасовѣ, какъ о человѣкѣ.

Всѣ газеты, чуть только заговаривали о Некрасовѣ, по поводу смерти и похоронъ его, чуть только начинали опредѣлять его значеніе, какъ тотчасъ-же и прибавляли, всѣ безъ изъятія, нѣкоторыя соображенія о какой-то «практичности» Некрасова, о какихъ-то недостаткахъ его, порокахъ даже, о какой-то двойственности въ томъ образѣ, который онъ намъ оставилъ о себѣ. Иныя газеты лишь намекали на эту тему чуть-чуть, въ какихъ-нибудь двухъ строкахъ, но важно то, что все-таки намекали, видимо по какой-то даже необходимости, которой избѣжать не могли. Въ другихъ же изданіяхъ, говорившихъ о Некрасовѣ обширнѣе, выходило и еще страннѣе. Въ самомъ дѣлѣ: не формулируя обвиненій въ подробности и какъ обы избѣгая того, отъ глубокой и искренней почти тельности къ покойному, они все таки пускались... оправдывать

— 229 —

его, такъ что выходило еще непонятнѣе. «Да въ чемъ же вы оправдываете?» срывался невольно вопросъ; если знаете что, то прятаться нечего, а мы хотимъ знать, нуждается-ли еще онъ въ оправданіяхъ нашихъ? Вотъ какой зажигался вопросъ. Но формулировать не хотѣли, а съ оправданіями и съ оговорками спѣшили, какъ будто желая поскорѣе предупредить кого-то, и, главное, опять таки,— какъ будто и не могли никакъ избѣжать этого, хотя-бы можетъ быть, и хотѣли того. Вообще, чрезвычайно любопытный случай, но если вникнуть въ него, то и вы, и всякій, кто бы вы ни были, несомнѣно придете къ заключенію, чуть лишь размыслите, что случай этотъ совершенно нормальный, что, заговоривъ о Некрасовѣ, какъ о поэтѣ, дѣйствительно никакъ нельзя миновать говорить о немъ, какъ и о лицѣ, потому что въ Некрасовѣ поэтъ и гражданинъ—до того связаны, до того оба не объяснимы одинъ безъ другого, и до того, взятые вмѣстѣ, объясняютъ другъ друга, что, заговоривъ о немъ, какъ о поэтѣ, вы даже невольно переходите къ гражданину и чувствуете, что какъ бы принуждены и должны это сдѣлать и избѣжать не можете.

Но что же мы можемъ сказать, и что именно мы видимъ? Произносится слово «практичность», т. е. умѣніе обдѣлывать свои дѣла, но и только, а за тѣмъ спѣшатъ съ оправданіями: «онъ де страдалъ, онъ съ дѣтства былъ зафѣденъ средой», онъ вытерпѣлъ еще юношей въ Петербургѣ, безпріютнымъ, брошеннымъ, много горя, а слѣдственно и сдѣлался «практичнымъ», (т. е. какъ будто и не могъ ужъ не сдѣлаться). Другіе идутъ даже дальше и намекаютъ, что безъ этой то вѣдь «практичности» Некрасовъ пожалуй и не совершилъ бы столь явно полезныхъ дѣлъ на общую пользу, напр., совладалъ съ изданіемъ журнала и проч. и проч. Что же, для хорошихъ цѣлей оправдывать стало быть дурныя средства? И это говоря о Некрасовѣ-то, человѣкѣ, который потрясалъ сердца, вызывалъ восторгъ и умиленіе къ доброму и прекрасному стихами своими. Конечно, все это говорится, чтобъ извинить, но мнѣ кажется, Некрасовъ не нуждается въ такомъ извиненіи. Въ извиненіяхъ на подобную тему всегда заключается какъ бы нѣчто принизительное, и какъ бы затемняется и умаляется образъ извиняемаго чуть не до пошлыхъ размѣровъ. Въ самомъ дѣлѣ, чуть я начну извинять «двойственность и практичность» лица, то тѣмъ какъ бы и настаиваю, что эта двойственность даже естественна при

— 230 —

извѣстныхъ обстоятельствахъ, чуть не необходима. А если такъ, то совершенно приходится примириться съ образомъ человѣка, который сегодня бьется о плиты родного храма, кается, кричитъ: «я упалъ, я упалъ». И это, въ безсмертной красоты стихахъ, которые онъ въ ту же ночь запишетъ, а на завтра, чуть пройдетъ ночь и обсохнутъ слезы, и опять примется за «практичность», потому де, что она, мимо всего другого — и необходима. Да что же тогда будутъ означать эти стоны и крики, облекшіеся въ стихи? Искусство для искусства не болѣе и даже въ самомъ пошломъ его значеніи, потому что онъ эти стихи самъ похваливаетъ, самъ на нихъ любуется, ими совершенно доволень, ихъ печатаетъ, на нихъ разсчитываетъ: придадутъ дескать блескъ изданію, взволнуютъ молодыя сердца. Нѣтъ, если все это оправдывать, да не разъяснивъ, то мы рискуемъ впасть въ большую ошибку и порождаемъ недоумѣніе, и на вопросъ: «кого вы хороните»? мы, провожавшіе гробъ его, принуждены бы были отвѣтить, что хоронимъ «самаго яркаго представителя искусства для искусства, какой только можетъ быть». Ну а было- ли это такъ? Нѣтъ, во истину это не было такъ, а хоронили мы во истину «печальника народнаго горя» и вѣчнаго страдальца о себѣ самомъ, вѣчнаго, неустаннаго, который никогда не могъ успокоить себя, и самъ съ отвращеніемъ и самобичеваніемъ отвергалъ дешевое примиреніе.

Нужно выяснить дѣло, выяснить искренно и безпристрастно, и что выяснится, то принять какъ оно есть, не смотря ни на какое лицо и ни на какія дальнѣйшія соображенія. Тутъ надо именно выяснить всю суть по возможности, чтобы какъ можно точнѣе добыть изъ выясненій фигуру покойнаго, лицо его; такъ наши сердца требуютъ, для того чтобъ не оставалось у насъ о немъ ни малѣйшаго такого недоумѣнія, которое невольно чернить память, оставляетъ нерѣдко и на высокомъ образѣ недостойную тѣнь.

Самъ я зналъ «практическую жизнь» покойника мало, а потому приступить къ анекдотической части дѣла не могу, но еслибъ и могъ, то не хочу, потому что прямо окунусь въ то, что самъ признаю сплетнею. Ибо я твердо увѣренъ (и прежде былъ увѣренъ), что изъ всего, что разсказывали про покойнаго, по крайней мѣрѣ, половина, а можетъ быть и всѣ три четверти — чистал ложь. Ложь, вздоръ и сплетни. У такого характернаго и замѣчательнаго человѣка, какъ Некрасовъ, — не могло не быть враговъ. А

— 231 —

то, что дѣйствительно было, что въ самомъ дѣлѣ случалось,— то не могло тоже не быть подъ часъ преувеличено. Но принявъ это, все-таки увидимъ, что нѣчто все таки остается. Что же такое? Нѣчто мрачное, темное и мучительное безспорно, потому что — что же означаютъ тогда эти стоны, эти крики, эти слезы его, эти признанія, что «онъ упалъ», эта страстная исповѣдь передъ тѣнью матери? Тутъ самобичеваніе, тутъ казнь? Опять таки въ анекдотическую сторону дѣла вдаваться не буду, но думаю, что суть той мрачной и мучительной половины жизни нашего поэта какъ бы предсказана имъ же самимъ, еще на зарѣ дней его, въ одномъ изъ самыхъ первоначальныхъ его стихотвореній, набросанныхъ, кажется, еще до знакомства съ Бѣлинскимъ (и потомъ ужъ позднѣе обдѣланныхъ и получившихъ ту форму, въ которой явились они въ печати). Вотъ эти стихи:

Огни зажигались вечерніе,
Вылѣ вѣтеръ и дождикъ мочилѣ,
Когда изъ Полтавской губерніи
Я въ городъ столичный входилѣ.
Въ рукахъ была цалка предлинная,
Котомка пустая на ней,
На плечахъ шубенка овчиная,
Въ карманахъ пятнадцать грошей.
Ни денегъ, ни званья, ни племени,
Малѣ ростомъ и съ виду смѣшонѣ,
Да сорокъ лѣтъ минуло времени,—
Въ карманѣ моемъ милліонѣ.

Милліонъ — вотъ демонъ Некрасова! Чужь, онъ любилъ такъ золото, роскошь, наслажденія, и чтобы имѣть ихъ пускался въ «практичности». Нѣтъ, скорѣе это былъ другого характера демонъ; это былъ самый мрачный и унизительный бѣсъ. Это былъ демонъ гордости, жажды, самообезпеченія, потребности оградиться отъ людей твердой стѣной и независимо, спокойно смотрѣть на ихъ элость, на ихъ угрозы. Я думаю, этотъ демонъ присосался еще къ сердцу ребенка, ребенка пятнадцати лѣтъ, очутившагося на петербургской мостовой, почти бѣжавшаго отъ отца. Робкая и гордая молодая душа была поражена и уязвлена, покровителей искать не хотѣла, войти въ соглашеніе съ этой чуждой толпою людей не желала. Не

— 232 —

то, чтобы невѣріе въ людей закралось въ сердце его такъ рано,
но скорѣе скептическое и слишкомъ раннее (а стало быть и оши-
бочное) чувство къ нимъ. Пусть они не злы, пусть они не такъ
страшны, какъ объ нихъ говорятъ (навѣрно думалось ему), но они,
всѣ, все-таки слабая и робкая дрянь, а потому и безъ злости
погубить чуть-лишь дойдетъ до ихъ интереса. Вотъ тогда-то и
начались, можетъ быть, мечтанія Некрасова, можетъ быть и сложи-
лись тогда же на улицѣ стихи: «въ карманѣ моемъ милліонъ».

Это была жажда мрачнаго, угруюмаго объединеннаго самообезпе-
ченія, чтобы уже не зависѣть ни отъ кого. Я думаю, что я не
ошибаюсь, я припоминаю кое-что изъ самаго перваго моего зна-
комства съ нимъ. По крайней мѣрѣ, мнѣ такъ казалось всю потомъ
жизнь. Но, этотъ демонъ все же былъ низкій демонъ. Такого-ли
самообезпеченія могла жаждать душа Некрасова, эта душа, спо-
собная такъ отзываться на все святое и непокидавшая вѣры въ него.
Развѣ такимъ сомообезпеченіемъ сграждаютъ себя столь одаренныея
души? такие люди пускаются въ путь босы и съ пустыми руками
и на сердцѣ ихъ ясно и свѣтло. Самообезпеченіе ихъ не въ золотѣ.
Золото — грубость, насиліе, деспотизмъ! Золото можетъ казаться
обезпеченіемъ именно той слабой и робкой толпѣ, которую Некра-
совъ самъ презиралъ. Неужели картины насилія и потомъ жажда
сластолюбія и разврата могли ужиться въ такомъ сердцѣ, въ сердцѣ
человѣка, который самъ бы могъ возвать къ иному: «брось все,
возьми посохъ свой и иди за мной»,

Уведи меня въ станъ погибающихъ
За великое дѣло любви.

Но демонъ осилилъ, и человѣкъ остался на мѣстѣ, и никогда
не пошелъ.

За то и заплатилъ страданіемъ, страданіемъ всей жизни своей.
Въ самомъ дѣлѣ, мы знаемъ лишь стихи, но что мы знаемъ о
внутренней борьбѣ его съ своимъ демономъ, борьбѣ, несомнѣнно
мучительной и всю жизнь продолжавшейся? Я не говорю уже о
добрыхъ дѣлахъ Некрасова: онъ объ нихъ не публиковалъ, но они
несомнѣнно были, люди уже начинаютъ свидѣтельствовать объ гу-
манности, нѣжности этой «практичной» души. Г. Суворинъ уже
публиковалъ нѣчто; я увѣренъ, что обнаружится много и еще

— 233 —

добрыхъ свидѣтельствъ, — не можетъ быть иначе. «О, скажутъ мнѣ,
вы тоже вѣдь оправдываете, да еще дешевле нашего». Нѣтъ, я не
оправдываю, я только разъясняю и добился того, что могу поставить
вопросъ, — вопросъ окончательный и всеразрѣшающій.

Свидѣтель въ пользу Некрасова.

Еще Гамлетъ дивился на слезы актера, декламировавшаго свою
роль и плакавшаго о какой-то Гекубѣ: «что ему Гекуба»? спра-
пивалъ Гамлетъ. Вопросъ предстоитъ прямой: былъ ли нашъ Не-
красовъ такой же самый актеръ, т. е. способный искренно запла-
кать о себѣ и о той святынѣ духовной, которой самъ лишалъ
себя, излить затѣмъ скорбь свою (настоящую скорбь!) въ безсмерт-
ной красоты стихахъ и на завтра же способный дѣйствительно
утѣшиться... этой красотою стиховъ. Красотою стиховъ и только.
Мало того: взглянуть на эту красоту стиховъ, какъ на «практи-
ческую» же вещь, способную доставить прибыль, деньги, славу и
употребить эту вещь, въ этомъ смыслѣ? Или, напротивъ того, скорбь
поэта не проходила и послѣ стиховъ, не удовлетворялась ими: кра-
сота ихъ, сила въ нихъ выраженная, угнетала и мучила его са-
мого, и если, будучи не въ силахъ совладать съ своимъ вѣчнымъ
демономъ, съ страстями, побѣдившими его на всю жизнь, онъ и
опять падалъ, то спокойно-ли примирялся съ своимъ паденіемъ,
не возобновлялись-ли его стоны и крики еще сильнѣе въ тайныя
святыя минуты покаянія, — повторялись-ли, усиливались-ли въ сердцѣ
его съ каждымъ разомъ такъ, что самъ онъ наконецъ могъ ви-
дѣть ясно, чего стоитъ ему его демонъ, и какъ дорого заплатилъ
онъ за тѣ блага, которыя получилъ отъ него. Однимъ словомъ,
если онъ и могъ примиряться моментально съ демономъ своимъ,
и даже самъ могъ пускаться оправдывать «практичность» свою
въ разговорахъ съ людьми, то оставалось-ли такое примиреніе и
успокоеніе навѣчно, или, напротивъ улетало мгновенно изъ сердца,
оставляя по себѣ еще жгуче боль, стыдъ и угрызенія? Тогда, —
еслибъ только можно было рѣшить этотъ вопросъ, — тогда намъ
что жь-бы оставалось? Оставалось бы только осудить его за то,
что, будучи не въ силахъ совладать съ соблазнами своими, онъ
не покончилъ съ собой, напримѣръ, какъ тотъ древній печерскій

— 234 —

многострадалецъ, который, тоже будучи не въ силахъ совладать съ зміемъ страсти его мучившей, закопалъ себя по поясъ въ землю и умеръ, если не изгнавъ своего демона, то ужъ конечно побѣдивъ его. Въ такомъ случаѣ мы сами, т.-е. каждый изъ насъ, очутились-бы въ унизительномъ и комическомъ положеніи, еслибъ осмѣлились брать на себя роль судей, произносящихъ такіе приговоры. Тѣмъ не менѣе поэтъ, который самъ написалъ о себѣ:

Поэтомъ можешь ты не быть,
Но гражданиномъ быть обязанъ,

тѣмъ самымъ какъ бы и призналъ надъ собой судъ людей, какъ «гражданъ». Какъ лицамъ намъ бы конечно было стыдно судить его. Сами то мы каковы, каждый то изъ насъ? Мы только не говоримъ лишь о себѣ вслухъ, и прячемъ нашу мерзость, съ коморою миримся, внутри себя. Поэтъ плакалъ, можетъ быть, о такихъ дѣлахъ своихъ, отъ которыхъ мы бы и не поморщились, еслибъ совершили ихъ. Вѣдь мы знаемъ о паденіяхъ его, о демонѣ его изъ его же стиховъ. Но не было бы этихъ стиховъ, которые онъ въ покаянной искренности своей не убоялся огласить, то и все, что говорилось о немъ, какъ о человѣкѣ, о «практичности» его и о прочемъ — все это умерло бы само собою, и стерлось бы изъ памяти людей, понизилось бы прямо до сплетни, такъ что всякое оправданіе его оказалось бы вовсе и ненужнымъ ему. Замѣчу кстати, что для практическаго и столь умѣшаго обдѣлывать дѣла свои человѣка, дѣйствительно, непрактично было оглашать свои покаянные стоны и вопли, а стало быть онъ, можетъ быть, вовсе былъ не столь практиченъ, какъ иные утверждаютъ о немъ. Тѣмъ не менѣе, повторяю, на судъ гражданъ онъ долженъ идти, ибо самъ призналъ этотъ судъ. Такимъ образомъ, если бъ тотъ вопросъ, который поставился у насъ выше: удовлетворялся ли поэтъ стихами своими, въ которые облекалъ свои слезы, и примирялся ли съ собою до того спокойствія, которое опять позволяло ему пускаться съ легкимъ сердцемъ въ «практичность», или же — напротивъ того — примиренія бывали лишь моментальныя, такъ что онъ самъ презиралъ себя, можетъ быть, за позоръ ихъ, потомъ мучился еще горче и больше, и такъ во всю жизнь, — если бъ этотъ вопросъ, повторяю, могъ бы быть раз-

["— 235 —", "рѣшенъ въ пользу второго предположенія, то ужъ конечно тогда мы бы тотчасъ могли примириться и съ «гражданиномъ» Некрасовымъ, ибо собственныя страданія его очистили бы передъ намиѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 236 —

пезыблемый и святой исходъ всему, что его мучило. А если такъ, то стало быть и не находилъ ничего святѣе, незыблемѣе, истиннѣе, передъ чѣмъ преклониться. Не могъ же онъ полагать все само-оправданіе лишь въ стишках о народѣ. А коли такъ, то стало быть и онъ преклонялся передъ правдой народною. Если не на-шелъ ничего въ своей жизни болѣе достойнаго любви, какъ народъ, то стало быть приналъ и истинъ народную и истину въ народъ, и что истина есть и сохраняется лишь въ народѣ. Если не сознательно, не въ убѣжденіяхъ признавалъ онъ это, то сердцемъ признавалъ, неудержимо, неотразимо. Въ этомъ порочномъ мужикѣ, униженный и унизительный образъ котораго такъ его мучилъ, онъ находилъ стало быть и что-то истинное и святое, что не могъ не почитать, на что не могъ не отзываться всѣмъ сердцемъ своимъ. Въ этомъ смыслѣ я и поставилъ его, говоря выше объ его лите-ратурномъ значеніи, тоже въ разрядъ тѣхъ, которые признавали правду народную. Вѣчное же исканіе этой правды, вѣчная жажда, вѣчное стремленіе къ ней свидѣтельствуютъ явно, повторяю это, о томъ, что его влекла къ народу внутренняя потребность, потреб-ность высшая всего, и что стало быть потребность эта не можетъ не свидѣтельствовать и о внутренней, всегдашней, вѣчной тоскѣ его, тоскѣ, не прекращавшейся, не утолявшейся никакими хитрыми доводами соблазна, никакими парадоксами, никакими практическими оправданіями. А если такъ, то онъ стало быть страдалъ всю свою жизнь... И какіе же мы судьи его послѣ того? Если и судьи, то не обвинители.

Некрасовъ есть русскій историческій типъ, одинъ изъ крупныхъ примѣровъ того, до какихъ противорѣчій и до какихъ раздвоеній, въ области нравственной и въ области убѣжденій, можетъ дохо-дить русскій человѣкъ въ наше печальное, переходное время. Но этотъ человѣкъ остался въ нашемъ сердцѣ. Порывы любви этого поэта такъ часто были искренни, чисты и простосердечны! Стре-мленіе же его къ народу столь высоко, что ставитъ его, какъ поэта на высшее мѣсто. Что же до человѣка, до гражданина, то опять-таки, любовью къ народу и страданіемъ по немъ, онъ оправдалъ себя самъ, и многое искупилъ, если и дѣйствительно было, что искупить...

Ө. Достоевскій.

* * *

— 237 —

*) Считаю своим долгомъ, въ виду огромнаго интереса, который питала русская публика съ своему поэту, сообщить краткія свѣдѣнія о послѣднихъ дняхъ продолжительныхъ страданій Н. А. Некрасова; присовокупляю, что не меньшимъ долгомъ для себя считаю со временемъ опубликовать подробную исторію его болѣзни. Операція, сдѣланная 12-го апрѣля нынѣшняго года, спасла Некрасова отъ неминуемо угрожавшей смерти, въ нѣкоторой степени облегчила его страданія и продлила существованіе на восемь съ положиною мѣсяцевъ, хотя существованіе это оставалось далеко незавиднымъ. Большую часть дня онъ продолжалъ проводить въ постели, но все-таки вставалъ по нѣскольку разъ въ день, сидѣлъ ежедневно часа по два за чтеніемъ газетъ и журналовъ и видимо интересовался событиями общественной и литературной жизни. Но въ общемъ значительнаго улучшенія не было и это вліяло на нравственное состояніе его духа. Около же 20-го ноября стали появляться первступы изнурительной лихорадки съ небольшими ознобами и потами, но настолько не рѣзкими, что больной не измѣнялъ обычный распорядокъ своего дня, хотя его крайнее исхуданіе и слабость еще замѣтно усилились за это время. Такъ продолжалось до 14-го декабря; въ этотъ день, въ седьмомъ часу вечера, онъ всталъ съ кровати и перешелъ въ столовую, чтобъ посидѣть и пить чай, но съ первымъ же глоткомъ съ нимъ сдѣлался потрясающій озноб; его тотчасъ же перевели и уложили въ постель; ознобъ продолжался около четверти часа и подъ исходъ его началась рвота, во время которой, безъ видимой потери сознанія, онъ сталъ несвязно говорить и затѣмъ лишился употребленія правой руки и ноги. Когда черезъ полчаса я пришелъ къ нему, то нашелъ его въ видимо-возбужденномъ состояніи, какъ бы подъ вліяніемъ страха; тѣмъ не менѣе онъ удивился, увидавъ меня въ неположенное время, и прежде всего сказалъ: «Зачѣмъ это васъ тревожили?» Затѣмъ менѣе ясно сталъ жаловаться на чай съ лимономъ, который онъ пилъ, говорилъ, что было кисло и что это возбудило въ немъ рвоту. Рвота при мнѣ была уже нѣсколько тише, а къ утру, подъ вліяніемъ холоднаго шампанскаго, почти совсѣмъ прекратилась. Всю почь онъ провелъ безпокойно, но не произнесъ ни одногоъ слова,

*) «Новое Время» 1877 г., № 661 («Болѣзнь и послѣдніе дни жизни Н. А. Некрасова». Ст. Д-ра Н. Бѣлоголоваго).

— 238 —

такъ что окружающіе думали, что онъ лишился совсем языка,
но когда я пришелъ утромъ, то онъ сталъ просить, чтобы его
подняли съ постели, надѣли на него сапоги и поводили его по ком-
натѣ. Въ виду неостутныхъ просьбъ, ему помогли подняться, и,
опираясь на двухъ человѣкъ, онъ два раза прошелся по комнатѣ,
волоча правую ногу и, очевидно, не понимая происшедшей съ нимъ
перемѣны и только постоянно повторяя одну и ту же фразу: «Ну,
что это?» Затѣмъ его уложили, и съ этого времени онъ уже бо-
лѣе не вставалъ съ постели, хотя параличныя явленія обнаружили
быструю наклонность къ улучшенью: рѣчь стала гораздо чище,
движеніе въ ногѣ возстановлялось все болѣе и болѣе, только пра-
вая рука оставалась до конца жизни совершенно парализована.
Съ этого же дня больной постепенно все ослабѣвалъ, очень мало
ѣлъ, но много страдалъ отъ жажды и разныхъ болей, преимуще-
ственно въ лѣвой ногѣ, на которой стали появляться ограниченные
инфильтраты въ клѣтчаткѣ, особенно на бедрѣ. 26-го декабря
слабость достигла крайнихъ предѣловъ, рѣчь стала менѣе внятной
и односложной, глотанье затруднительнымъ; около 5 часовъ этого
дня у больного явилось какъ бы желаніе проститься съ окружаю-
щими: онъ каждаго изъ нихъ подозвалъ къ себѣ и произнесъ ка-
кое-то односложное слово, какъ бы «простите». Часа черезъ три
послѣ этого я нашелъ его уже въ начавшейся агоніи, которая раз-
вивалась въ теченіе всего 27-го числа. Эти послѣднія сутки тѣло
его оставалось совершенно неподвижнымъ: мышцы лица не выра-
жали никакого признака страданія и какъ бы застыли, равно и
самый взглядъ, не фиксировавшій уже предметовъ; работала только
грудная клѣтка, и лѣвая рука все время находилась въ постоян-
номъ движеніи; онъ то поднималъ ее къ головѣ, то подносилъ
къ губамъ, то клалъ на грудь. Такъ было еще въ 5 час. вечера,
но когда я приѣхалъ три часа спустя, то эти движенія руки уже
прекратились, пульсъ почти исчезъ, дыханье стало нѣсколько рѣже
и шумнѣе, и такъ продолжалось до самаго конца, передъ которымъ
вылетѣлъ легкій, короткій хрипъ изъ груди, — и въ S часовъ
50 минутъ Некрасова не стало.

—»»»»

Указатель страницъ, на которыхъ разбираются
и упоминаются слѣдующія произведенія Н. А.
Некрасова.

«Актеръ» 146.

«Ахъ, были счастливые годы» 148.

«Ахъ! что изгнанье, заточенье?» 150.

«Безъ вѣсти пропавшій піита» 144.

«Баба-Яга» 145.

«Баюшки-баю» 157, 160, 161, 181,
182, 183.

«Буря» 148.

«Блаженъ незлобивый поэтъ» 148.

«Бьется сердце безпокойное» 150.

«Въ дорогѣ» 63, 147.

«Въ деревнѣ» 66, 148.

«Власъ» 66, 148, 179, 227.

«Въ больнице» 69, 148, 179.

«Вино» 73.

«Возвращеніе» 98, 99.

«Вотъ что значитъ влюбиться въ ак-
трису» 146.

«Въ невѣдомой глуши, въ деревнѣ
полудикой» 205.

«Воспоминаніе» 148.

«Великихъ зрѣлищъ, міровыхъ су-
дебъ» 148.

«Внимая ужасамъ войны» 149.

«Гадающей невѣстѣ» 71.

«Герои времени» 110, 113, 116,
120, 126, 127, 162.

«Горе стараго Наума» 130, 133,
135, 138.

«Говорунъ» 147.

«Дѣтство» 37.

«Дѣловой разговоръ» 40.

«Деревенскія новости» 64.

«Дешовая покупка» 71.

«Дѣдушки» 92, 94.

«Друзьямъ» 159, 185, 201.

«Если мучимый страстью мятежной» 147.

«Желѣзная дорога» 86.

«Жизнь» 144.

«Записки графа Гаранскаго» 64.

«Знахарка» 64.

«Зеленый шумъ» 69.

«Застѣнчивость» 71, 149.

«Замолкни муза мести и печаля» 149.

«Забытая деревня» 63, 64, 146,
174.

«Извозчикъ» 148.

«Кому на Руси жить хорошо» 2, 12,
14, 16, 21, 28, 29, 37, 43, 44,
46, 57, 87, 88, 90, 102, 158,
174.

«Крестьянка» 16, 44, 46, 90, 102.

«Калистрать» 65.

«Крестьянскія дѣти» 69.

«Коробейники» 85, 107.

«Когда изъ мрака заблужденья» 146.

«Княгиня» 149.

«Морозъ — красный носъ» 86, 91.

«Медвѣжья охота» 132, 179.

«Мысль» 144.

«Макаръ Осиповичъ Случайный» 144.

«Мечты и звуки» 145.

«Материнское благословеніе» 146.

«Мать» 157, 160, 166, 168, 179,
181, 182, 183, 184.

«Мы съ тобою капрозные люди» 148.

«Мертвое озеро» 148.

«Муза» 148.

«Маша» 148.

«Мелодія» 144.

«Несжатая полоса» 65, 148.

«На Волгѣ» 67, 228.

«Нравственный человекъ» 72, 147.

«На улицѣ» 72.

«Несчастные» 77.

«На постояломъ дворѣ» 80.

«Неизвѣстному другу» 98.

«Необыкновенный завтракъ» 146.

«Новости» 147.

— 240 —

«Новый годъ» 147.

«Новозобрѣтенная привилегированная краска Дерлинга и Комп.» 148.

«Огородникъ» 3, 63, 146, 174.

«Орина — солдатская мать» 68.

«О погодѣ» 84, 150, 179.

«Офелія» 144.

«Опытная женщина» 146.

«Послѣдышь» 2, 44, 45, 57, 88.

«Пѣсня объ Аргусѣ» 39.

«Притча о Киселѣ» 41.

«Сован охота» 64, 147.

«Похоровы» 69.

«Прекрасная партія» 71, 149.

«Позтъ и гражданинъ» 75, 97, 179.

«Пѣсня Любы» 132.

«Пѣвца» 145.

«Послѣдня пѣсни» 157, 158, 160, 161, 168, 178, 179, 182, 185, 186.

«Приговоръ» 187.

«Первое абрѣля, комическій альмамахъ» 147.

«Петербургскій сборникъ» 147.

«Петербургские углы» 147.

«Пускай мечтатели осмѣяны давно» 148.

«Памяти пріятеля (Бѣлианскому)» 148.

«Прощай! завидую тобѣ» (Тургеневу) 149.

«Прзнанія труженика» 149.

«Прости!» 149.

«Пѣсня Еремушкѣ» 150.

«Поэту» 165.

«Размышленія у параднаго подъѣзда» 73, 96.

«Родина» 74.

«Русскія женщины» 91, 92, 94, 132, 150, 151, 158, 227.

«Рыцарь на часъ» 97, 208, 216, 227.

«Русские второстепенные поэты. Θ. И. Тютчевъ» 148.

«Русскому писателю» 148.

«Разбиты всѣ привязанности» 150.

«Саша» 2, 75, 149.

«Современная ода» 72. 146.

«Съ работы» 84.

«Современники» 120, 157, 160, 168.

«Сонъ на Волгѣ» 132.

«Слеза разлуки» 144.

«Скорь и слезы» 144.

«Сѣятелямъ» 159, 187, 199.

«Старушкѣ» 146.

«Статейки въ стихахъ безъ карти-
нокъ» 147.

«Стышки, стишки» 147.

«Старикъ» 148.

«Свадьба» 148.

«Секретъ» 149.

«Самодовольныхъ болтуновъ» 149.

«Сборникъ для дамскаго чтенія» 149.

«Страшный годъ» 150.

«Тишина» 2, 78, 227.

«Тройка» 3, 147, 174.

«Три элегіи» 179, 180.

«Три страны свѣта» 148.

«Ты всегда хороша несравненно» 148.

«Тонкій человѣкъ, его приключенія
и наблюденія» 149.

«Утро» 33, 42.

«Убогая и нарядная» 70.

«У Трофима» 81.

«Уныніе» 116.

«Филантропъ» 72, 149.

«Физіологія Петербурга» 147.

«Чиновникъ» 147.

«Школьникъ» 69, 149, 179.

«Шила въ мѣшкѣ не утапшь» 146.

«Бду ли ночью по улицѣ темной» 70. 147.

«Юбляры и тріумфаторы» 162.

«Я сегодня такъ грустно настроенъ» 148.

«Я не люблю проніи твоей» 149.

«Я посѣтилъ твое кладбище» 149.

«Өеоклисть Онуфричъ Бобъ» 146.

В. А. ЗЕЛИНСКИМЪ:

Собраніе критическихъ матеріаловъ для изученія произве-
деній И. С. Тургенева. Два выпуска. Москва, 1884 г. Ц. 4 р.
(Въ продажѣ находится только 2-й выпускъ).

Историко-критический комментарий къ сочиненіямъ Ө. М. До-
стоевскаго (сборникъ критикъ). Съ портретомъ (э). М. До-
стоевскаго. 3 части. Москва, 1885—1886 г. Цѣна 3 р. 25 к.
(каждая часть продается отдельно: 1-я и 2-я части по 1 р..
а 3-я — 1 р. 25 к.).

Сборникъ критическихъ статей о Н. А. Некрасовѣ. Три части.
Москва, 1886—1887 г. Ц. 3 р.

Русская критическая литература о произведеніяхъ А. С. Пуш-
кина. (Хронологический сборникъ критико библиографическихъ
статей.) Ч. 1-я и 2-я. Москва, 1887 г. Ц. 2 рубля.

ГОТОВЯТСЯ КЪ ПЕЧАТНІ:

Зрительный диктантъ. (Самодиктованіе и самописленіе).

Складъ изданій В. А. Зелинскаго въ Москвѣ. на Патріаршихъ
прудахъ, д. Миролюбовой.

Выписывающие изъ склада книги на сумму менѣе рубля могутъ
прилагать марками.

Цѣна 1 руб.