Съ осени 1890 года издается задуманная Ф. Павленковым биографическая библиотека подъ залавием

## „ЖИЗНЬ ЗАМЪЧАТЕЛЬНЫХЪ ЛЮДЕЙ“

Въ составъ этой библиотеки войдутъ биографии следующихъ лиц:
### ИНОСТРАННЫЙ ОТДѣЛЪ.

Байронъ, Бальзакъ, Ф. Беконъ, Бетховенъ, Бисмаркъ, Боккачіо, Р. Вагнеръ, Вашингтонъ, Л. Винчи, Вольтеръ, Галилей, Гарвей, Гарибальди, Гаррикъ, Гейне, Гете, Гладстонъ, Говардъ, Григорій УП. А. Гумбольдтъ, Гусъ, Гутенбергъ, Юго, Даггеръ, Дантъ, Дарвинъ, Декартъ, Дидро, Диккенсъ, Жоржъ-Зандъ, Золя, Канть, Кальвинъ, Кеплеръ, Колумбъ, Контъ, Конфуцій, Коперникъ, Р. Кохъ, Кромвель, Кукъ, Кювье, Лавуазье, Лессепсъ, Лессингъ, Ливингстонъ, Линкольнъ, Линней, Лойола, Лютеръ, Магометъ, Маккіавелли, Мальтусъ, Меттернихъ, Микель Анджело, Мольеръ, Мильтонъ, Мирабо, Микеловичъ, Т. Моръ, Моцартъ, Наполеонъ I, Ньютонъ, Паскалъ, Пастеръ, Песталоци, Прудонъ, Рабле, Рафаэль, Ротшильдъ, Руссо, Свифтъ, Сервантесъ, В. Скоттъ, А. Смитъ, Спиноза, Стенш, Степенсонъ, Теккерей, Уаттъ, Фарадеп, Франклинъ, Францискъ Асизскій, Фультонъ, Шекспиръ, Шиллеръ, Шопенгаузъ, Эдисонъ, Эразмъ, и др.

Hk
P850
891

### РУССКІЙ ОТДѣЛЪ.

Ангеловы, Аракчеевъ, Боткинъ, Бълинскій, Бэръ, В. В. Верещагинъ, Волковъ (основатель русскаго театра), Глинка, Гоголь, Грановскій, Грибоѣдовъ, Демидовы, Достоевскій, Эшвинъ, Каразинъ (основатель харьковскаго унверситета), Карамзинъ, Катковъ, Кольцовъ, Крамской, Крыловъ, Лермонтовъ, Ломоносовъ, Менделёевъ, Некрасовъ, Никонъ, Новиковъ, Островскій, Петръ Веллкій, Пироговъ, Посошковъ, Пржевальскій, Пушкинъ, Салтыковъ, Скобелевъ, Сперанскій, Суворовъ, Л. Толстой, Тургеневъ, Гл. Успенскій, Шевченко, Шепкинъ и другіе.

Каждому изъ перечисленныхъ здѣсь лицъ будетъ посвящаться особая книжка, заключающая въ себя отъ 80 до 100 страницъ текста и портретъ.

Цѣна каждой книги—25 к. Все издание будет закончено втемченіе двухъ лѣтъ, т. е. въ 1893 году.

Дов. ценз. СПб., 8 Декабря 1890 г.

Тип. таб. „Новости“, Екатер. и., 113.

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

П О В ＿ С Т Ь .

I.

Тускло горѣли фонари на платформахъ Николаевскаго
вокзала. Съ правой стороны разсѣянно бродили жиденькія
кучки встрѣчающей публики. Артельщики сонно си-
дѣли на чугунныхъ скамейкахъ, отъ времени до времени
презрительно посматривая на публику. Въ публикѣ пре-
обладалъ приказчикъ, чиновникъ, не достигшій чина ти-
тулярнаго совѣтника, купчиха не выше третьей гильдіи,
студентъ въ жиденькомъ пальто рыжаго цвѣта и въ пояр-
ковой шляпѣ и всякаго рода пролетарій. Было около де-
сяти часовъ вечера; ожидался пассажирскій поѣздъ, въ
коемъ особенно чистой публики, какъ извѣстно, не пола-
гается. Поэтому и артельщики смотрѣли свысока и фо-
нари горѣли какъ-то нехотя, какъ-бы снисходя къ сла-
бостямъ человѣческимъ.

Изъ публики выдѣлялся господинъ небольшого роста
въ сѣромъ пальто съ воротникомъ изъ какого-то желто-
ватаго мѣха — весьма подозрительнаго качества, въ фу-
ражкѣ съ кокардой министерства народнаго просвѣще-
нія. Впрочемъ, выдѣлялся онъ только тѣмѣ, что ходилъ
въ-одиночку мелкими шажками, и еще тѣмѣ, что, не-
смотря на обильно падавшій влажный снѣгъ, предпочи-

И. И. ПОТАПЕНКО. Т. І.

1

2

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

талъ прогулку въ томъ мѣстѣ платформы, гдѣ нѣтъ на-
вѣса. Снѣгъ хлоьями ложился на желтый воротникъ
его пальто и на форменную фуражку и тутъ-же таялъ
немедленно. Господинъ этотъ имѣлъ рябоватое смуглое
лицо, маленькіе темные и быстрые глазки и жиденькую
бородку смолистаго цвѣта. Онъ часто посматривалъ на
свои часы — мѣдные никелированные часы большихъ раз-
мѣровъ съ открытымъ циперблатомъ, — и на лицѣ его
выражалось недоумѣніе. Недоумѣвать онъ не потому,
чтобы поѣздъ обманулъ его надежды — опозданія не ожи-
далось вовсе, а потому что самый фактъ пребыванія его
здѣсь, на платформѣ Николаевскаго вокзала, казался ему
недостаточно мотивированнымъ. „Какого чорта не видалъ
онъ здѣсь“? — мысленно спрашивалъ себя господинъ въ
министерской фуражкѣ и, остановившись у фонаря, вы-
нулъ изъ кармана пальто телеграмму и прочиталъ въ
шестой разъ: „Бду всѣмъ семействомъ. Встрѣчай. Приго-
товь помѣщеніе. Сергѣй Степовицкій“. Прочитавъ, онъ
пожалъ плечами и бросилъ вопросительный взглядъ въ
ту сторону, откуда долженъ былъ показаться поѣздъ.
Въ отвѣтъ на этотъ взглядъ вдали блеснула красная
точка и послышался гулъ. Публика стала подходить
къ краю платформы и заглядывать вдаль. Поѣздъ яснѣе
и яснѣе обозначался на темномъ фонѣ петербургской
ночи, свисталъ и шипѣлъ и, наконецъ, почти беззвучно
вплылъ подъ навѣсъ.

Господинъ въ министерской фуражкѣ внимательно
глядѣлъ разомъ на всѣ площадки вагоновъ третьяго
класса, но безуспѣшно. На платформу вываливалась пуб-
лика полусонная, — очевидно, только-что проснувшаяся, —
безъ шуму и почти безъ суеты. Артельщики небрежно
вытаскивали большею частью пестрые и испачканные
чемоданы. Онъ уже готовъ былъ съ досадой повернуть
домой, въ полной увѣренности, что надъ нимъ подшутѣлъ
нѣкогда веселый школьный товарищъ. Въ это время изъ
вагона на платформу съ шумомъ вылетѣлъ узелъ, потомъ
чемоданъ, затѣмъ появился дамская фигура въ какомъ-то

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

3

странномъ пальто яркаго цвѣта; она вела за руки двухъ ребятъ, — повидимому. дѣвочекъ лѣтъ шести-семніи ея было почти совершенно закутано въ платокъ. Она тотчасъ обернулась и промолвила звучнымъ груднымъ голосомъ: „Осторожнѣй, Сережа! Не разбуди его!“ Потомъ крикнула артельщика. „Ну, это они и есть!“ — подумалъ господинъ въ министерской фуражкѣ, и ему едѣалось ужасно досадно. „Пріѣхалъ таки! Значить, это не шут-ка!“ — размышлялъ онъ и подошелъ къ дамѣ.

— Г-жа Степовицкая? — прямо спросилъ онъ ее.

— Ахъ! Вы, должно быть, Рябининъ, Федотъ Семенычъ? — спросила въ свою очередь дама и, не дождаясь отвѣта, крикнула по направленію къ вагону: — Сережа! здѣсь господинъ Рябининъ!

Рябининъ вскочилъ на платформу и хотѣлъ войти въ вагонъ, но въ это время оттуда медленно высунулся мужчина съ ребенкомъ на рукахъ, тщательно закутаннымъ въ теплое одѣяло.

— Тсс!.. Не разбуди инфанта! — съ улыбкой про-молвилъ мужчина и комически протянулъ къ нему лицо съ вытянутыми губами. Они поцѣловались.—Ну, спасибо. что пришелъ. Иначе мы погибли-бы въ семъ новомъ Вавилонѣ! И помѣщеніе есть?

— Будь покоенъ! Неважное, но есть! Здѣсь не да-леко, на Гончарной!

— На Гончарной, такъ на Гончарной! Это для меня пустой звукъ! Знаю, что есть Невскій проспектъ и Ка-занскій соборъ, больше ничего не знаю! Жена моя и дщери!.. — отрекомендовалъ онъ, но здороваться было не-когда. Рябининъ тащилъ уже чемоданъ, сдавъ артель-щику огромный узелъ. Размѣстились въ двухъ саняхъ. Госпожа Степовицкая помѣстилась съ дѣвочками, Ряби-нинъ занялъ мѣсто съ пріѣзжимъ пріятелемъ, который продолжалъ бережно держать на рукахъ ребенка.

— Не ожидалъ? А? — спрашивалъ онъ по дорогѣ. Онъ былъ очень торжественно настроенъ и его красивое смуглое лицо постоянно озарялось чуть-чуть лукавой

1

4

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

улыбкой, какъ будто онъ зналъ очень пикантную тайну. Рябининъ, сидя рядомъ съ нимъ, казался жалкимъ пиг-
меемъ. Пріятель его былъ почти высокаго роста и плечи
имѣлъ широкія, и грудь здоровую, выпуклую. Лицо его—
цвѣтущее, хорошо вскормленное — дышало величайшимъ
довольствомъ. „Съ чего это онъ?“—размышлялъ Рябининъ,
кутаясь въ желтый воротникъ своего поношеннаго паль-
то:—„даже противно!“—Добавилъ онъ съ гадливой улыб-
кой. Онъ никакъ не могъ понять, какъ это человѣкъ
въ положеніи его пріятеля можетъ сіять, да и не лю-
билъ онъ вообще выраженія самодовольства.

— Не ожидалъ? — повторилъ свой вопросъ Степо-
вицкій.

— Разумѣется, не ожидалъ! — почти сердито отвѣ-
тилъ петербуржецъ.

— Я, братъ, самъ не ожидалъ! — пояснилъ Степо-
вицкій, — сидѣлъ себѣ смирно въ богонасаемомъ градѣ
Нелѣповцѣ и мало-по-малу закисалъ въ званіи надзира-
тельскомъ. Мнилъ, что лѣтъ черезъ пятокъ окончательно
закисну, и вдругъ...

— Что-же такое случилось? — сердился Рябининъ.

— Ха! Случилась, братъ, штука! — продолжалъ Сте-
повицкій, очевидно, намѣренно интригуя пріятеля. — Гор-
дись, чиновникъ министерскій, рядомъ съ тобой сидить
восходящее свѣтило!.. ха, ха, ха!..

Рябининъ пожалъ плечами. „Какимъ, однако, шутомъ
сѣдала его жизнь!“ — мрачно подумалъ онъ. Однако,
въ словахъ пріятеля онъ нашелъ нѣчто тревожное. Зная
еще со школьной скамьи Степовицкаго, какъ человѣка
легко увлекающагося, онъ предположилъ и здѣсь круп-
ное и, можетъ быть, роковое увлечение,

— На какомъ-же поприщѣ, смѣю спросить? — пред-
ложилъ онъ вопросъ.

— На поприщѣ литературномъ, Өедотъ Семеныч!  
Я-съ! Чего вытаращилъ глаза! Не вѣришь? Я самъ,  
братъ, не вѣрилъ! — Рябининъ дѣйствительно не вѣрилъ.  
Онъ былъ изумленъ до послѣдней степени. Теперь онъ

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

5

всномнилъ, что еще въ школѣ Степовицкій обнаруживалъ влеченье къ писанію стиховъ. Тогда изъ этого ничего не выходило. Стихи были плоховаты. Потомъ эта „дурь“ вышла у него изъ головы; онъ лѣтъ уже десять какъ женился и сталъ скромно надзирательствовать въ нелѣповецкой прогимназіи, въ той самой, которая была ихъ общею alma mater. И вдругъ такія рѣчи!.. Нѣтъ, тутъ что-то роковое, непремѣнно роковое!

— Вотъ оно что!? Откуда-же это у тебя такой талантъ вдругъ проявился?..

— Не вдругъ! Я, вѣдь, всегда имѣлъ склонность... Самъ знаешь!.. Бумаги на своемъ вѣку страсть сколько измаралъ!.. Прежде стихи писалъ — неудачно; не мой жанръ. Понимаешь? Тургеневъ, вѣдь, тоже началъ стихами, а потомъ бросилъ...

— Такъ то-жъ Тургеневъ!.. — Рябининъ уже совсемъ разозлился.

— Ну, да! Тургеневъ!.. А я—Степовицкій Сергѣй. И меня, и его родила женщина и совершенно одинаковымъ способомъ!.. Такъ вотъ, говорю, стихи писалъ, бросилъ; навалялъ повѣсть, послалъ въ редакцію и... Нѣтъ, я лучше тобѣ письмо покажу!..

— Какое письмо?

— Письмо отъ господина редактора! Тамъ, братъ, все найдешь по адресу Степовицкаго: новизна сюжета, сила выраженія, искренность, теплота... всякая штука...

— Любезный человѣкъ, должно быть, этотъ редакторъ!

— Фу, ты, скептикъ какой! У васъ тутъ всё такъ? Деньги, братецъ, впередъ прислалъ. Давайте, говоритъ, намъ побольше такого добра!.. Я взялъ да и бросилъ надзирательство! Чортъ съ нимъ! Скука смертная!.. Стану я... Ну, а ты какъ поживаешь? Все тянешь лямку?..

Вопросъ былъ предложенъ нѣсколько свысока, но Рябининъ не имѣлъ времени отвѣчать.

Они пріѣхали.

6

ПОВЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Рябининъ стащилъ вещи въ меблированныя комнаты, помѣщавшіяся во дворѣ въ четвертомъ этажѣ.

— Фу, ты, высь какая! — задыхался Степовицкій, подымаясь по лѣстницѣ, а его супруга едва переводила духъ. Это съ непривычки. Въ это время инфантъ проснулся и поднялъ здоровенный крикъ. Семья, наконецъ, достигла меблированныхъ комнатъ и стала размѣщаться. Двухъ довольно просторныхъ комнатъ оказалось достаточно. Скоро появился самоваръ и началось чapeпитіе.

Рябининъ былъ вновь представленъ женѣ пріятеля. Она оказалась довольно миленькой, изящной брюнеткой съ круглымъ лицомъ и ровными бѣлыми зубками. Слегка вздернутый небольшой носъ и не сходившая съ губъ лукавая улыбка говорили о бойкомъ характерѣ. Самъ Степовицкій глядѣлъ на нее съ умиленіемъ и даже съ какой-то благодарностью, постоянно справлялся о ея мнѣніи по поводу всевозможныхъ мелочей. Вообще ясно было, что въ семьѣ царили миръ и любовь. Дѣвочки скоро были уложены спать, инфантъ послѣ нѣкоторыхъ хлопотъ также заснулъ. Пріятели сидѣли за столомъ и вели оживленную бесѣду. То-есть бесѣдовалъ собственно Степовицкій, а Рябининъ только вопрошалъ и пожилъ плечами. Хозяйка сидѣла поодаль и съ нѣсколько мечтательнымъ видомъ, казалось, внимательно слушала.

— Такія-то дѣла, Өедотъ Семенычъ! — говорилъ Степовицкій и при этомъ глаза его смотрѣли радостно:—fortes fortuna juvat—говаривалъ нашъ старый латинистъ въ гимназіи. Я это и припомнилъ. Чего въ саломъ дѣлѣ киснуть, коли отъискалась искра Божія?! Ты только сравни: жизнь надзирателя, зависящая отъ всякаго начальства чуть не до сторожа включительно... и жизнь литератора, у которого нѣтъ иного начальства, кромѣ собственнаго вдохновенія!... Понимаешь ты эту разницу?...

Степовицкій взглянулъ на жену, а она отвѣтила ему сіяющей улыбкой. Рябининъ проклиналъ себя въ душѣ

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

7

за то, что не могъ отъискать въ себѣ нн одного востор-
женнаго порыва. Ульюка, которую онъ старался сдѣлать
на своемъ лицѣ, была какая-то кислая и онъ это чув-
ствовалъ.

— Вдохновеніе — прекрасная вещь! — сказалъ онъ: —
ну, а матерія?

— Матерія? — торжественно подхватилъ Степовиц-
кій. — Найди мнѣ другой трудъ такъ хорошо оплачивае-
мый, какъ писательскій? Мне за мою повѣсть въ три
печатныхъ листа заплатили двѣсти сорокъ рубликовъ...
Понимаешь? Это значитъ, если я буду писать по два
листа въ мѣсяцъ... Сто шестьдесятъ рублей... А я на-
мѣрень писать больше...

— Больше двухъ листовъ въ мѣсяцъ? — изумился
Рябининъ.

— Ха, ха, ха! Что-жъ тутъ удивительнаго? Ты знаешь,
эту повѣсть я навалялъ въ двѣ недѣли...

— Такъ, значитъ, ты не писать, а валять будешь? —
не выдержалъ и ядовито разсмѣялся Рябининъ и за это
былъ наказанъ ужаснымъ, почти презрительнымъ взгля-
домъ со стороны милой хозяйки.

— Ты, я вижу, заматерѣлый скептикъ! — возразилъ
ему Степовицкій. — Ты забываешь, что я начинающій...
Не могутъ-же мнѣ сразу дать двѣсти рублей за листъ...
А, вѣдь, Тургеневъ, говорятъ, получалъ четыреста...

— Опять Тургеневъ! — возмутился Рябининъ, по-
краснѣлъ и всталъ. — Знаешь, изъ-за этого я готовъ пос-
сориться съ тобой!...

Хозяева переглянулись между собой, потомъ разомъ
снисходительно посмотрѣли на гостя. Они, кажется, по-
дозрѣвали, что онъ немного сумасшедшій или просто
глуповатъ. А гость, между тѣмъ, сталъ проситься домой.
Ему нужно было идти на Васильевскій Островъ и его
отпустили „до завтра“. Онъ ушелъ совершенно разстро-
енный и даже испуганный за судьбу своего стараго то-
варища. „Совсѣмъ съ ума спятилъ человѣкъ!“ — съ го-
речью думалъ онъ, мчась по панели Невскаго проспекта.

S

ПОВЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

II.

Въ одиннадцать часовъ утра въ меблированныхъ комнатахъ, гдѣ поселились Степовицкіе, было еще не очень свѣтло. День былъ пасмурный; въ воздухѣ носился мелкій снѣжокъ, а солнце совсѣмъ не показывалось.

Степовицкій стоялъ передъ круглымъ висячимъ зеркаломъ. На немъ была свѣжая, тую накрахмаленная манишка и черный жилетъ, сюртукъ въ это время подвергался чисткѣ, которую старательно производили въ совѣдней комнатѣ обѣ дѣвочки,—Люба и Соня. Госпожа Степовицкая стояла тутъ-же у зеркала, держа въ одной рукѣ подсвѣчникъ съ горящей стеариновой свѣчкой. Супругъ ея тщательно повязывалъ галстухъ.

На этотъ разъ вся семья принимала участіе въ одинъ главы, потому что главѣ предстоялъ очень важный визитъ. Степовицкій повертывался во всѣ стороны, приглаживалъ волосы, расчесывалъ бороду. Супруга его указывала на пробѣлы въ туалетѣ, не одобрила, поправляла и, наконецъ, санкціонировала.

Все это дѣлалось съ веселымъ смѣхомъ и совершенно довольнымъ выраженнымъ лицъ.

— Надо произвести впечатлѣніе!...—говорилъ Степовицкій: —вѣдь, если явишься замарашкой, сейчасъ гонораръ сбавятъ!.. Эти редакторы, говорятъ, паuciя по-рядочные!.. Главное—надо держать себя свободно. не-принужденно!.. Правда, Наденька?

— Разумѣется, разумѣется! Надо показать, что ты себѣ цѣну знаешь!.. —поощряла его Наденька. Дѣвочки торжественно принесли сюртукъ, который при общихъ усиліяхъ былъ надѣтъ съ необычайной осторожностью. Наденька нашла, что у ея супруга видъ довольно внушительный. Было рѣшено, что они поѣдутъ вмѣстѣ, а дѣвочки останутся забавлять инфанта. Наденька облачилась въ свое пестрое пальто, Степовицкій надѣлъ новую котиковую шапку, купленную передъ отъездомъ изъ

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

9

Нелѣповца, и супруги вышли на улицу. Взяли извоз-
чика къ Вознесенскому проспекту, причемъ Наденька
поставила въ условіе, чтобы везъ непремѣнно по Нев-
скому. Скоро путешественники оказались на Невскомъ
пъ съ беззаботнымъ волненіемъ таращили глаза на не-
обычные для нихъ суету. движеніе, шумъ и блескъ.

— Это, должно быть, Казанскій соборъ! — сказалъ
Степовицкій, проѣзжая Казанской площадью.

— Онъ самый и есть! — подтвердилъ извозчикъ.

Супруги преискренно обрадовались по поводу того,
что угадали.

Однако, имъ ужасно надоѣлоѣхать, пока они до-
стигли Вознесенскаго проспекта. Возница былъ такъ-же
флегматиченъ, какъ и его лошадь. И не обращалъ ни-
какого вниманія на мольбы сѣдоковъ—ѣхать скорѣе. На-
конецъ, достигли. Наденька еще разъ осмотрѣла туалетъ
супруга, сняла ниточку съ сюртука его, и они разста-
лись. Степовицкій поднялся по лѣстницѣ, а его супруга
осталась ждать на улицѣ.

Онъ вошелъ въ подъѣздѣ чрезвычайно развязно и
и на вопросъ швейцара, что ему нужно, съ большимъ
достоинствомъ отвѣтилъ, что нужно ему въ редакцію и
спросилъ. дома-ли редакторъ. Получивъ утвердительный
отвѣтъ, онъ сталъ подниматься. Съ каждой ступенькой
лѣстницы развязность его уменьшалась, сердце стучало
сильнѣе; напрасно онъ ободрялъ себя разными соображе-
ніями вродѣ того, что, вѣдь, онъ является не въ каче-
ствѣ просителя, а скорѣе какъ тріумфаторъ, что, судя по
письму редактора, здѣсь въ немъ нуждаются и т. д.
Нпчего не помогало. Когда онъ остановился на третьей
ступенькѣ и прочиталъ на дощечкѣ крупную надпись:—
Редакція журнала „Всероссійскій Обозрѣватель", — сердце
его вдругъ перестало биться, голова закружилась, онъ
чуть не повалился. „Глупо! Надо взять себя въ руки!" —
подумалъ онъ и, собравъ всю свою храбрость, придавилъ
пуговицу звонка. Ему отперли.

— Господинъ редакторъ дома? — спросилъ онъ едва

10

ПОВЪЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

ВНЯТНЫМЪ ГОЛОСОМЪ, ПОТОМУ ЧТО У НЕГО ПЕРЕСОХЛО ВЪ
ГОРЛѣ, НО ТУТЪ-ЖЕ РАЗСЕРДИЛСЯ, СЪ УСИЛІЕМЪ ОТКАШЛЯЛСЯ,
ПРОГЛОТИЛЪ СЛЮНУ И ПОВТОРИЛЪ ОЧЕНЬ ГРОМКО, ПОЧТИ ГРУ-
БО: — ДОМА ГОСПОДИНЪ РЕДАКТОРЪ?

Его провели черезъ узкій корридоръ и ввели въ
большую комнату, въ которой какие-то люди возились съ
массой свѣженькихъ, только-что появившихся на свѣтѣ
книжекъ журнала, наклеивая на нихъ адресы подпис-
чиковъ. Въ комнатѣ пахло сыростью, клеемъ и бумагой.
Его попросили пройти въ слѣдующую комнату.

Это была очень небольшая комната съ тяжелымъ письменнымъ столомъ, на которомъ валялись новыя книжки разныхъ форматовъ и величинъ съ надписями „для от-
зыва“. На окнѣ въ кучѣ лежали огромные листы кор-
ректуры. Полъ былъ устранъ ковромъ, вокругъ стола нѣ-
 сколько мягкихъ развалистыхъ креселъ; на стѣнѣ огром-
ная карта Россійской имперіи. Онъ остановился на по-
рогѣ и почувствовалъ, что не въ состояніи вести себя
иначе, какъ глупо, и сказать что-нибудь, кромѣ глу-
постей.

На-встрѣчу ему поднялся высокій сухощавый госпо-
динъ съ короткимъ почти совершенно сѣдыми волосами
и съ остренькой клинообразной бородкой. Онъ слегка
нагнулся впередъ и промолвилъ сдержанно и чрезвы-
чайно вѣжливо:

— Чѣмъ могу служить?

— Сергѣй Ивановичъ Степовицкій! — отрекомендо-
вался нашъ герой, кланяясь почти такъ, какъ кланя-
ются передъ иконой. На тонкихъ губахъ редактора поя-
вилась чуть-чуть насмѣшливая улыбка и слегка зашеве-
лился лѣвый усъ. Онъ какъ-то неохотно протянулъ руку
и сказалъ прежнимъ тономъ:

— Очень пріятно! Чѣмъ могу служить?

Послѣ этого ужаснаго повторенія Степовицкій чуть
было не почувствовалъ себя совсемъ мѣ дурно. Онъ, вѣдь,
именно былъ увѣренъ, что стóитъ ему произнести свою
фамилію, какъ редакторъ просіяетъ, засуетится, станетъ

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

11

извиняться и т. д. И вдругъ—никакого сіянія, только
насмѣшливая улыбка и формальная вѣжливость.

— Авторъ повѣсти: „Улита Ёдетъ, когда-то бу-
детъ“! — трепетнымъ голосомъ пояснилъ Степовицкій, ясно
сознавая, что пускаетъ въ ходъ свой послѣдній рессурсъ.

— Ахъ, „Улита Ёдетъ!“ — произнесъ редакторъ и
сейчась-же поспѣшилъ оправдать надежды нашего героя.

Онъ не то, чтобы просіялъ, но на лицѣ его выра-
зилось нескрываемое удовольствіе.

Онъ опять протянулъ руку и сказалъ: „очень пріят-
но! очень пріятно!“ Но сказалъ это совѣмъ уже не тѣмъ
тономъ, да и руку пожалъ какъ-то сердечнѣй, искрен-
нѣй. Степовицкій началъ приходить въ себя. Редакторъ
оказался старичкомъ суетливымъ и простымъ: онъ пред-
ложилъ гостю разомъ два кресла; гость опустился въ
одно изъ нихъ.

— Извините, пожалуйста! Такая масса фамилій про-
ходитъ черезъ голову... На нихъ ужъ какъ-то не обра-
щаешь вниманія... „Улита Ёдетъ“ — это другое дѣло!
Прочиталъ съ большимъ удовольствіемъ. Свѣженькая ве-
щица! Простота, искренность... Все это такъ рѣдко въ
современной беллетристикѣ... языкъ нѣсколько... мм... не
точенъ. Мы поисправили тамъ... Ну, поработаете, усо-
вершенствуетесь... Да! молодая вещица, именно, мѣлодая!
Знаете, какъ-то юностью пахнетъ... Извините за вопросъ:
 сколько вамъ лѣтъ?..

Говоря все это, редакторъ дѣлалъ мелкіе жесты объ-
ими руками, наклонялъ и подымалъ голову, постоянно
двигался въ креслѣ, и, вообще, очень волновался, а когда
произносилъ эти слова: „простота, искренность“, то даже
захлебывался отъ волненія. Впрочемъ, повидимому, это
была не больше, какъ привычка. Вопросъ редактора былъ
нѣсколько неожиданъ и Степовицкій не могъ сообразить,
зачѣмъ это ему понадобилось.

— Тридцать одинъ годъ! — отвѣтилъ онъ безъ утайки.

— О-о! Ваша повѣсть гораздо моложе васъ! На де-

12

ПОВЪСТНИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

сять лѣтъ! — сказалъ редакторъ. Степовицкій подумалъ. что это похвала повѣсти, но не ему.

— Скажите, пожалуйста, вы что-же, по дѣламъ въ Петербургѣ? — продолжалъ редакторъ. — Вѣдь, вы, кажется, служите при гимназіи, въ провинціи?..

— Да, я служилъ, но теперь оставилъ службу и переселился сюда.

— Вотъ какъ?!. Что-же? У васъ тутъ мѣсто порядочное? — допрашивалъ редакторъ.

— Никакого мѣста нѣтъ? Я службу бросилъ совсем.

Редакторъ сдѣлалъ кислую гrimасу и сталъ рассматривать свои ногти.

— Такъ-съ, протянулъ онъ: — вамъ придется трудненько! Литературный трудъ, говоря откровенно, — каторжный трудъ.

— Мнѣ это очень легко дается!..

— Да?.. Ахъ, что-же это я? — засуетился редакторъ: — Григорій! — Изъ сосѣдней комнаты появился Григорій, повидимому, отставной солдатъ, съ бакенбардами и въ ливреѣ. — Книжечку господину Степовицкому!.. Вѣдь, книжка какъ разъ сегодня вышла и ваша „Улита“ напечатана... — Григорій подалъ книжку. — Вотъ-съ! Да тамъ еще вамъ слѣдуетъ, кажется, за полъ-листа дополучить!.. Это у казначея.

Редакторъ всталъ, явно показывая этимъ, что не удерживаетъ гостя. Степовицкій также поднялся и началъ откашливаться.

— Готовенькаго у васъ ничего нѣтъ въ такомъ-же родѣ? — спросилъ редакторъ, подавая ему руку.

— Теперь нѣтъ, но я сейчасъ-же принимаюсь за работу!.. Планъ у меня готовъ!.. — отвѣтилъ Степовицкій.

— Прекрасно, прекрасно!.. Вотъ здѣсь нужно росписаться!.. Семенъ Иванычъ! Потрудитесь выдать господину Степовицкому, автору „Улиты“!..

Авторъ „Улиты“ вышелъ въ первую комнату, а редакторъ остался. Семенъ Иванычъ — толстенький человекъ,

И ВЯТОЕ ИСКУССТВО.

13

небольшого роста, рябоватый, съ об'юлой жиденькой бо-
родкой и лукавыми глазками — очень пріятно улыбался,
развернувъ книгу журнала и считая полосы. Авторъ
„Улиты“ впился глазами въ книгу, сердце его затрепе-
тало отъ восторга, когда на послѣдней страницѣ повѣсти
внизу онъ увидѣлъ напечатанное полностью: „С. Степо-
вицкій“. Онъ не могъ оторвать глазъ отъ этой подписи.
Семенъ Иванычъ взглянулъ на него и. повидимому, уга-
далъ его чувства.

— Вы первороженица? Ха-ха-ха!.. — весело и очень
добродушно подшутилъ онъ. — По глазамъ вижу!

— Что это значитъ? — не понялъ авторъ „Улиты“.

— Въ первый разъ значитъ! Дебютантъ?

— Да, дебютантъ!.. — отвѣтилъ онъ, съ удоволь-
ствіемъ кладя въ карманъ четыре красненькихъ и сжил-
мая въ рукѣ еще какую-то мелочь. Потомъ онъ роспи-
сался, съ чувствомъ пожалъ руку Семену Иванычу и
вышелъ на лѣстницу. Дверь довольно торжественно от-
крылъ ему Григорій, которому онъ и отдалъ всю мелочь,
оставшуюся у него въ рукѣ.

Его волновали странныя чувства, когда онъ спускался
по лѣстницѣ. Съ одной стороны у него было много при-
чинъ быть довольнымъ. Искреннее рукопожатіе редактора
и теплыя слова его, просьба еще чего-нибудь въ такомъ
родѣ, неожиданная приплата гонорара, наконецъ, фактъ
напечатанія „Улиты“ и ощущеніе этой самой „Улиты“ въ
рукахъ, изображеной печатными буквами въ солидномъ
уважаемомъ журналѣ, съ его полной подписью... Все это было
въ высшей степени пріятно и онъ самъ себѣ удивлялся, почему
не ликуетъ. Чего-то не хватало, чего—этого онъ и самъ ра-
зобрать не могъ; въ чемъ-то онъ былъ немножко разочаро-
ванъ. Правда, онъ не представлялъ себѣ раньше встрѣчу съ
редакторомъ въ какихъ-либо опредѣленныхъ образахъ. Но
въ его воображеніи смутно носились картинки вродѣ
такой, напр., что редакторъ, услышавъ его фамиліи, ки-
дается ему на шею, лобываетъ его, не знаетъ, куда по-
садить, говорить съ умиленіемъ: — „Наконецъ-то! какъ я

14

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

жаждалъ увидѣть васъ, автора „Улиты“! Побольше намъ
такихъ созданій и мы обновимъ міръ“! — Повторяю, та-
кія картины полностью не занимали его воображеніе, но
было нѣчто вродѣ ощущенія такой картины. Поэтому
его совершенно не удовлетворилъ пріемъ редактора. Со-
знавалъ онъ, что пріемъ былъ и любезный, и искренній
и похвалили его и все такое, а все-же нѣтъ, не удо-
влетворилъ. При томъ-же онъ собирался показать, что
знаетъ себѣ пѣну, а вышелъ дуракъ-дуракомъ: смѣшались,
покраснѣлъ, ничего не сказалъ, кромѣ самыхъ простыхъ
обыденныхъ вещей... И это замѣчаніе насчетъ языка... А
онъ, именно, восторгался языкомъ своей „Улиты“ и вдругъ..
Не точенъ!.. Впрочемъ, языкъ — это, вѣдь, не существенная
статья. Главное — талантъ. Вѣдь, Гоголь писалъ прене-
точнымъ языкомъ... Въ душѣ у него происходила борьба
противоположныхъ ощущеній: то радость за удачу, то
стыдъ за то, что ударилъ лицомъ въ грязь, то самолю-
біе, уязвленное отсутствіемъ несказаннаго восторга въ при-
емѣ редактора. Спускаясь съ послѣдней ступеньки, онъ,
однако, принялъ видъ полнаго побѣдителя.

— Ну? — нетерпѣливо спросила Наденька, глядя въ
его раскраснѣвшееся лицо.

— Ликуй, супруга автора „Улиты“! — отвѣчалъ Сер-
гѣй Иванычъ, прибавив къ естественному восторгу вдвое
больше напускного. Впрочемъ, надо сказать, что это онъ
сдѣлалъ почти безсознательно. Такъ вышло. Онъ про-
должалъ: — Во-первыхъ, вотъ (онъ раскрылъ передъ ея
носомъ книжку и показалъ заглавіе повѣсти)! А во-вто-
рыхъ вотъ! (онъ вынулъ изъ кармана четыре краснень-
кихъ и поигралъ ими на воздухѣ). — Отъ того и дру-
гого Наденька пришла въ восторгъ. Для нея это были
самые явные признаки полнаго успѣха.

— Хорошо принялъ? — спросила она.

— О—о! превосходно! Не зналъ, гдѣ посадить!..

— Неужели?

— Еще-бы! — „Лгу“! — подумалъ Сергѣй Иванычъ, но
не солгать не могъ, „чтобы не огорчить Наденьку“...

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

15

Впрочемъ, въ сущности его превосходно приняли.

— Просилъ еще принести? — продолжала Наденька.

— Какъ можно больше! Будемъ, говорить, печатать съ удовольствіемъ! — „Ну, положимъ, онъ скажалъ не печатать“, а „прочитаю“, — небольшая разница“!..

— Только вотъ языкъ, говорить, у васъ... оригинальный... своеобразный!.. — прибавилъ онъ.

— Но это хорошо!.. — воскликнула Наденька.

— Конечно, конечно!.. Языкъ... это очень хорошо!

Наденька просила его разсказать подробнее, какъ все было.

— Ну, какъ обыкновенно бываетъ... однимъ словомъ, великолѣпно!.. — Подробностей онъ такъ-таки и не разсказалъ, а только прибавилъ:

— Должно быть, подъ счастливой звѣздой я родился! — —а на душѣ у него въ это время кошошилось что-то гадкое.

Наденька была въ восторгѣ. Она предложила даже вспрыснуть счастливое начало, тѣмъ болѣе, что они совершенно неожиданно получили сорокъ рублей. Рѣшено было привлечь Федота. Было еще рано. Они поѣхали домой; Сергѣй Иванычъ долженъ былъ съѣздить за Рябининымъ, а затѣмъ было рѣшено, что втроемъ они отправятся объѣдать въ ресторанъ.

III.

Придя домой и седва успѣвъ снять пальто и калоши, Сергѣй Иванычъ потребовалъ ножъ и принялся разрѣзывать листы журнала. Нечего пояснять, что онъ пропустилъ все, напечатанное раньше „Улиты“; да „Улитой“ и закончилъ. Руки его дрожали, на лицѣ выражалась дѣтская радость, а въ груди подымался какой-то неисковый восторгъ. Дойдя до послѣдней страницы, онъ оцять впился въ свою фамилию и долго не могъ отвести отъ нея глазъ.

— Хочешь, въ слухъ прочитаю? — спросилъ онъ На-

16

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

деньку, какъ будто между прочимъ, а между тѣмъ если-
бы ему сказали „нѣтъ“, — не могли-бы напести ему горшей
обиды.

Наденька, разумѣется, хотѣла. Оба они знали, „Ули-
ту“ чуть не наизустъ, и оба, тѣмъ не менѣе, страстно
желали прочитать ее. Вѣдь то была простая, писанная
„Улита“. Теперь другое дѣло. Въ печати она должна выйти
величественной, поразительной. Были привлечены Соня
и Люба, лица которыхъ выражали крайнее вниманіе, хотя
онъ никакъ не могли понять, въ чемъ дѣло. Сергій Ива-
нычъ принялся читать. Голосъ его трогательно дрожалъ,
онъ часто откашливался и пилъ воду, потому что въ
горлѣ у него пересыхало отъ крайняго волненія. Кровь
стучала въ вискахъ, въ головѣ поднялся шумъ; онъ по-
чити ничего не понималъ изъ прочитаннаго; нѣкоторыя
мѣста повторялись по два раза. Въ другихъ онъ негодовалъ
по поводу того, что испортили его мѣткое выраженіе;
въ одномъ мѣстѣ онъ выразилъ ужасъ при видѣ опе-
чатки, которая извратила смыслъ пѣлой фразы. Когда
послѣ двухъ-часового чтенія, онъ дошелъ до конца, про-
изнеся очень отчетливо, но уже тихимъ, упавшимъ голо-
сомъ: „С. Степовицкій“, ему сдѣлалось дурно. Наденька
испугалась и стала вспрыскивать его водой; слабость,
впрочемъ, прошла очень скоро. Онъ улыбнулся и, вспом-
нивъ Семена Иваныча, разсказалъ Наденькѣ про „пер-
вороженицу“. Оба много смѣялись по этому поводу. По-
тому онъ одѣлся и поѣхалъ къ Рябинину. Рябининъ
жилъ при гимназіи, пользуясь казенной квартирой въ
качествѣ надзирателя. Квартира эта состояла изъ двухъ
небольшихъ комнатъ съ кухней. Одну изъ нихъ занималъ
самъ Рябининъ, въ другой помѣщались его старая почти
глухая и слѣпая мать и гестра. Дарья Семеновна Ряби-
нина вела все небольшое хозяйство. Это была смуглая
низенькая и очень плотная дѣвица лѣтъ тридцати-пяти,
очень похожая на брата и такая-же некрасивая, какъ онъ.
Она исполняла обязанности хозяйки, ключницы, кухар-
ки, горничной и поломойки, а иногда, когда чувство-

СВЯТОЕ ПСКУССТВО.

17

вался очень замѣтный недостатокъ въ деньгахъ и нена-
что было нанять прачку,— и прачки. Все семейство жило
на скудное надзирательское жалованье Өедота Семеныча
и кое-какъ, благодаря ухищреніямъ Дарьи Семеновны,
сводило концы съ концами.

Сергѣй Иванычъ пріѣхалъ какъ разъ въ тотъ мо-
ментъ, когда Рябининъ усталый вернулся изъ классовъ.
и семья собиралась объѣдать. Въ комнатѣ Өедота Семе-
ныча былъ накрытъ столъ о трехъ приборахъ.

— А я пришелъ похитить тебя, Өедотъ! — объя-
вилъ Степовицкій.

Рябининъ не отвѣтилъ и представилъ его сестрѣ.

— Не пообѣдаете-ли вы съ нами, господинъ Сте-
повицкій? — просто спросила его Дарья Семеновна.

Сергѣй Иванычъ поблагодарилъ, сказавъ, что у него дома
семья ждетъ, и повторилъ, что онъ хочетъ похитить
Өедота.

— Видишь-ли, Сергѣй! У меня тоже семья, и я
привыкъ объѣдать съ ними. За семь лѣтъ я ни разу не
обѣдалъ врозь! — сказалъ Рябининъ. Но Сергѣй Ива-
нычъ слушать не хотелъ возраженій и выражалъ наде-
жду, что на этотъ разъ Дарья Семеновна отпустить
брата по случаю такого торжественнаго событія.

— Какого событія? — спросила Дарья Семеновна.

Степовицкій разсказалъ о своемъ торжествѣ. Редак-
торъ обрадовался ему чрезвычайно, не зналъ, гдѣ поса-
дить его, и убѣдительно просилъ писать какъ можно
больше... Дарья Семеновна умилилась и была совер-
шенно увѣрена, что передъ нею — надежда отечества.

— Иди, Өедотъ, если господину Степовицкому это
пріятно! — сказала она.

Но Өедотъ упорствовалъ. Прежде всего, онъ не раз-
дѣлялъ восторговъ пріятеля и боялся, какъ-бы не вспрыс-
нуть начало его погибели. „Любезный человекъ этотъ
господинъ редакторъ!“ — мысленно повторялъ онъ. А
потомъ — ему было какъ-то странно объѣдать ке дома.

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. 1

2

18

ПОВЪСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

Но Степовицкій не отставалъ, а Өедотъ въ сущности былъ человекъ мяткій и, въ концѣ концовъ, согласился.

Всю дорогу Степовицкій разсказывалъ ему о своихъ ощущенияхъ и надеждахъ. Рябининъ только мычалъ, не имѣя возможности вставить хоть одно возраженіе. Наденька встрѣтила его чрезвычайно привѣтливо.

— Ну, вотъ видите, скептикъ! Видите?.. — было ея первое восклицаніе.

— Я, Надежда Петровна, ничего не предсказывалъ!.. — съ невозмутимой угрюмостью отвѣтилъ Рябининъ: — да и теперь не возьмусь предсказать что-нибудь!..

— Какъ? и теперь? Вы все-таки не върите въ будущность Сергѣя?

— Я отъ души желаю ему блестящей будущности! — уклонился отъ отвѣта Рябининъ.

— Оставь его, Наденька! Онъ — неисправимъ!.. — промолвилъ Сергѣй Иванычъ и взялъ въ руки книжку журнала: — Вотъ она, братъ, виновница торжества! „Улита“!.. Взгляни!

Онъ подсунулъ книжку приятелю. Рябининъ взялъ прочиталъ заглавіе, перелисталъ до конца и затѣмъ сталъ спокойно читать оглавленіе книжки на первой страницѣ.

— Если хочешь прочитать, еще есть время! — сказалъ Сергѣй Ивановичъ. — А то, пожалуй, я тебе прочитаю!..

— Нѣтъ, это неудобно! Ты, пожалуй, дай мнѣ на домъ...

Авторъ „Улиты“ даже испугался.

— На домъ? Нѣтъ, братъ, на домъ я дать тебѣ не могу...

— Да, вѣдь, ты прочиталъ уже?

— Нѣтъ, нѣтъ! на домъ не могу! — повторилъ Степовицкій.

— Очень жаль! здѣсь вотъ есть статья по педагогическому вопросу... Должно быть, интересная...

Это кольнуло автора „Улиты“ въ самое сердце, тѣмъ не менѣе, онъ сказалъ довольно спокойно:

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

19

— Ты какъ-нибудь у меня прочитаешь!.. — онъ въ
это время подумалъ: „завидуетъ, должно быть!“

Дѣвочкамъ принесли объѣдъ отъ хозяевъ, и Наденька
накормила ихъ. Взрослые собрались въ ресторанъ.

— Куда-же? — спросилъ Сергѣй Иванычъ у Ряби-
нина: — я тутъ ничего не знаю.

— А я, брать. въ этомъ дѣлѣ не больше твоего
знаю! — отвѣтилъ Рябининъ. — Ей-Богу, за семь лѣтъ
ни разу не былъ въ ресторанѣ. А впрочемъ, нѣтъ, вру...
Одинъ разъ былъ въ „Македоніи“, на Невскомъ, тутъ
недалеко!.. Да только это въ сущности кабакъ!..

— Вотъ такъ столичный житель! ха, ха, ха! — раз-
смѣялся Сергѣй Иванычъ, а потомъ вдругъ вспомнилъ:

— А Палкинъ? я про него читалъ гдѣ-то. Вѣдь,
есть такой?

— Какъ-же, какъ-же! тутъ не далеко, только... —
и Өедотъ Семенычъ посмотрѣлъ на желтый воротникъ
своего пальто.

— Э, что за пустяки! Деньги заплатимъ, какъ и
другіе! — успокоилъ его Степовицкій, и они пошли къ
Палкину.

Тамъ они держали себя очень скромно, постоянно
осматриваясь по сторонамъ. Всякій разъ прежде, чѣмъ
заказать что-нибудь лакею, они вполголоса держали
совѣтъ и приготовляли цѣлую фразу.

— Ну, скажи: — послушайте! нельзя-ли французской
горчицы! — говорила, напримѣръ, Наденька, и авторъ
„Улиты“ осторожно звонилъ и говорилъ: „Послушайте!
нельзя - ли французской горчицы!“ Когда понадобилась
вода, Наденька выразила сомнѣніе, что здѣсь можно
пить простую воду и, несмотря на то, что терпѣть не
могла сельтерской, потребовала именно сельтерской, а
авторъ „Улиты“ и его пріятель, противъ всякаго желанія,
пили пиво „эль“. Но положеніе сдѣлалось очень за-
труднительнымъ, когда явился вопросъ о шампанскомъ
(вспрыснуть было необходимо). Вопросъ состоялъ въ
томъ, можно-ли пить его прямо послѣ объѣда. Кажется,

*2

20

ПОВЪЕСТИ П. Н. ПОТАПЕНКО.

такъ не дѣлается. Сначала слѣдуетъ вообще выпить, ну, тамъ вина какого-нибудь, что-ли, а потомъ уже... А тогда-дь, это какъ-то странно: поѣли люди борща, рыбы, те- лятины, пили какой-то „эль“ да сельтерскую воду, сп- дѣли скромно, разговаривали вполголоса и вдругъ по- требовали шампанскаго!

Рѣшили сначала попросить бутылку лафита и вы- пили по полъ-стакана. Потомъ появилось и шампанское. Авторъ „Улиты“ хотѣлъ сказать нѣчто вродѣ тоста, но это какъ-то не вышло, потому что какіе-же тосты гово- рятся вполголоса! Поэтому выпили почти молча. Сер- гѣй Иванычъ только сказалъ: „за Улиту“!—и чокнулся со всѣми. Но послѣ этого онъ уже сталъ говорить громче, да и всѣ заговорили смѣлѣй. Голова кружилась у На- деньки и у Рябинина, который особенно замѣтно началъ возвышать голосъ. Послѣ второго бокала онъ уже самъ налилъ по третьему и довольно громко и даже ядовито объявилъ:

— Ну, братъ, за „Улиту“ выпили! Не знаю, стонътъ ли, — не знакомъ... А вотъ выпьемъ-ка за трудовую жизнь надзирателя, за лямку!..

Степовицкіе снисходительно чокнулись и выпили.

— Къ чорту лямку! — вдругъ провозгласилъ авторъ „Улиты“: — н-надоѣло!.. Впрочемъ... кому что дано!.. Ето къ чему призванъ!..

Рябининъ вспыхнулъ.

— Признаюсь, Сергѣй, меня возмущаетъ въ тобѣ этотъ птичій полетъ, это само... самохвальство!.. — рѣзко сказалъ онъ.

Степовицкіе переглянулись. Они не ожидали такой рѣзкости отъ Өедота.

— Вотъ какъ! — съ снисходительной усмѣшкой про- молвилъ Сергѣй Иванычъ, а Наденька пожала плечами.

— Талантишко у тебя, можетъ, и есть... — только обыкновенный... А ты въ Тургеневы лѣзешь... — продолжалъ Өедотъ Семенычъ. Онъ уже не могъ остановиться. Разъ начавъ, долженъ былъ, по его мнѣнію, досказать.

СВЯТОЕ ПСКУССТВО.

21

до конца: — мнѣ тебя жаль, Сергѣй! Отъ работы отбился ты, излѣнишься... Пропадешь, ей-Богу, пропадешь!..

— Откуда сей пророческій даръ? — спросилъ Степовицкій, стараясь казваться спокойнымъ, тогда какъ руки у него дрожали отъ злости и лицо было очень блѣдно.

— Такъ! — все тѣмъ-же тономъ продолжалъ, съ нем привычки сильно охмѣлѣвшій, Рябининъ: — Не можетъ быть, чтобы тридцать лѣтъ сидѣлъ въ тебе Тургеневъ и не проявился-бы до сихъ поръ!.. Проявился-бы!.. закричалъ-бы!.. выпрыгнулъ-бы!.. Не вѣрю! Ей-Богу не вѣ-рю!.. — и онъ ударилъ себя кулакомъ въ грудь.

— Это какъ угодно! Никто не заставляетъ вѣрить! — почти презрительно заявилъ авторъ „Улиты“.

— Обидѣлся!? Да, вѣдь, я-же говорю, что думаю!.. Каль... вотъ и говорю!.. Ну, извини, если обидѣлъ! Извини!... — Онъ протянулъ руку.

Сергѣй Иванычъ хотѣлъ-было протянуть ему руку, но не могъ. Рука его судорожно сжалась и осталась неподвижной.

— Н-не могу!.. Не могу извинить!.. — задыхаясь пробормоталъ онъ и повернулъ лицо въ сторону.

— Не можешь? Ну... — Рябининъ порывисто всталъ. — Такъ прощай!.. Прощайте, извините, пожалуйста! — поклонился онъ Наденькѣ и вышелъ изъ залы неровными шагами.

Степовицкіе минуты двѣ молчали, не глядя другъ на друга. Имъ было неловко. Особенно неловко было Сергѣю Иванычу. Все-лькъ таки это — старый пріятель, знаетъ его чуть не изъ дѣтства и — не признаетъ его. Да если-бы все это говорилось наединѣ; а то, вѣдь, при Наденькѣ говоритъ онъ такія обидныя вещи. „Талантишко“... обыкновенный „талантишко“! Нѣтъ, этого онъ не можетъ простить, хотя-бы и старому пріятелю. Вѣдь, напечатали-же, похвалили, деньги впередъ дали!.. Что-нибудь-же это значитъ... А все-таки послѣ этой сцены ему было неловко смотрѣть въ глаза Наденькѣ. Хмѣль прошелъ, а на мѣсто его осталась какая-то тя-

22

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

желая одурь въ головъ. Они расплатились и вышли отъ Палкина. Насчетъ Оедота Наденька выразила мнѣніе, что онъ „ужасно странный, въ родѣ сумасшед- шаго“, а Сергъй Иванычъ съ подозрительнымъ равно- душіемъ объяснилъ, что „молодецъ не въ мѣру нали- зался, вотъ и все!“

— Это за нимъ всегда водилось! — прибавилъ онъ, хотя绝лично зналъ, что ничего подобнаго никогда за Оедотомъ Семенычемъ не водилось.

Больше о немъ не было сказано ни слова во всю дорогу, а говорили преимущественно о томъ, какъ вы- соки зданія на Невскомъ и какъ широки панели.

Было уже часовъ около девяти. Степовицкій, прия домой, скоро завалился спать. Передъ сномъ, лежа въ постели, онъ развернулъ книжку журнала.

— Что ты читаешь? — спросила его Наденька изъ другой комнаты.

— Да тутъ статья... Вотъ эта самая педагогическая статья, — отвѣтилъ онъ.

— Интересно?

— Да ничего... такъ себѣ... я пробѣгаю!.. — неопре- дѣленно отвѣтилъ Сергъй Иванычъ. Но въ сущности никакой педагогической статьи не пробѣгалъ онъ, а прочитывалъ „лучшія сцены“ все изъ той-же „Улиты“ и сердце его опять трепетало отъ восторга.

IV.

На другой день Сергъй Иванычъ вышелъ изъ дому часовъ въ двѣнадцать дня и взялъ путь по Невскому. Онъ шелъ медленно и очень внимательно прочитывалъ вывѣски, попадавшіяся на пути. Повидимому, онъ чего- то искалъ. Дойдя до Литейной, онъ безсознательно по- вернулъ направо и тутъ неожиданно остановился и съ удовольствіемъ прочиталъ: „кабинетъ для чтенія“. Онъ завернулъ въ подъѣздъ и поднялся въ третій этажъ. Кабинетъ состоялъ изъ двухъ довольно обширныхъ ком-

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

23

нать съ большимъ столомъ по срединѣ, покрытымъ синимъ сукномъ; масса газетъ ежедневныхъ и еженедельныхъ, различныхъ иллюстраций русскихъ, французскихъ и нѣмецкихъ—все это было спѣшано въ безпорядочной кучѣ. Толстые журналы помѣщались особо на приспособленной для нихъ полочкѣ. Публики было человѣкъ пятнадцать, среди нихъ одна дама, молоденькая брюнетка, въ черномъ простенькомъ платьѣ; она съ чрезвычайно серьезнымъ видомъ уткнулась въ газету и изрѣдка кидала суровые взгляды на случайно приближавшихся къ ней мужчинѣ, какъ будто всякий изъ подходившихъ собрался приставать къ ней. „Должно быть, курсистка!“—подумалъ Степовицкій и сталъ перебирать газеты.

Впрочемъ, надо сказать, что на этотъ разъ его очень мало интересовали новости дня, а еще меньше того поколика. Да онъ почти и не читалъ газету, а только окидывалъ ее взоромъ отъ начала до конца и, убѣдившись, что въ ней нѣтъ того, чего онъ искалъ, сейчасъже мѣнялъ на другую, съ которой поступалъ точно также. А искалъ онъ... Правда, это было предпріятіе неразумное и, по меньшей мѣрѣ, преждевременное; но онъ не былъ знакомъ съ газетными обычаями. Искалъ онъ критической статьи по поводу той книжки „Всероссійскаго Обозрѣвателя“, въ которой была напечатана „Улита“. Нечего и говорить, что ни въ одной газетѣ не нашелъ онъ такой статьи, да и не могъ найти, потому что книжка вышла только вчера, и еще потому, что это было въ субботу, а не въ пятницу,—день, въ который, какъ извѣстно, мечутъ громы газетные критики, и робкіе беллетристы, дрожа отъ страха, прячутся по своимъ норамъ. Когда желательной статьи нигдѣ не оказалось, Степовицкій занялся политикой. Однако, лѣвый глазъ его отъ времени до времени безпокойно отрывался отъ газеты, тогда авторъ „Улиты“ приподымалъ голову и бросалъ бѣглый взглядъ въ сторону сидѣвшаго у конца стола слѣва солиднаго господина въ пенсне и въ шубѣ,

24

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

съ окладистой русой бородой и съ значительной лысиной
на головъ. Сергѣй Иванычъ очень заинтересовался пере-
довой статьей, въ которой на трехъ столбцах весьма
краснорѣчиво разъяснялось значеніе для европейскаго
мира послѣдней побѣды англичанъ надъ однимъ изъ
египетскихъ пророковъ. Но лѣвый глазъ его просто пры-
галъ по газетнымъ столбцамъ, вслѣдствіе чего авторъ
„Улиты“ не могъ продолжать чтеніе и отложилъ газету.
Тогда онъ обратилъ взоры на солиднаго человѣка въ
шубѣ, и странное дѣло! Сердце у него слегка забилось
и онъ уже не могъ оторвать глазъ отъ этого совершенно
незнакомаго ему человѣка. Дѣло въ томъ, что солид-
ный человѣкъ въ шубѣ читалъ послѣднюю книжку
„Всероссійскаго Обозрѣвателя“ и вотъ автору „Улиты“
ужасно захотѣлось узнать, какая именно статья интере-
суетъ солиднаго человѣка въ шубѣ. Онъ поднялся и
прошелся къ маленькому столику, на котором стоялъ
графинъ съ водой, и пилъ воду очень медленно, а въ
то-же время,—такъ какъ это было за спиной солид-
наго человѣка,— старался прочитать заглавіе статьи.
„Тьфу, чорть! Опять эта педагогическая статья“!—по-
думалъ онъ и даже илюнулъ. Потомъ онъ сѣлъ рядомъ
съ солиднымъ человѣкомъ въ шубѣ и взялъ для виду
газету. Интересно было узнать, что станетъ читать со-
лидный человѣкъ, когда кончитъ педагогическую статью.
Наконецъ, онъ дождался. Сосѣдъ его кончилъ статью
и началъ перелистывать книжку. Онъ пробѣжалъ двѣ
страницы изъ „Внутренняго обозрѣнія“, потомъ оста-
новился на чемъ-то въ отѣлѣ „Новыя книги“, потомъ
сталъ перелистывать въ обратномъ порядке, прочитать
заглавіе „Улиты“, поглядѣлъ подпись и, спокойно за-
крывъ книжку, отнесъ ее на мѣсто. Стеновицкій чуть-
чуть покраснѣлъ отъ досады, а солидный человекъ взялъ
шапку и вышелъ изъ читальни, несколько не подозрѣ-
вая, что нажилъ себѣ врага. Дама въ черномъ платьѣ
поднялась и поспѣшила взять освободившуюся книжку
журнала. Авторъ „Улиты“ тотчасъ-же сдѣлался ея со-

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

25

съдомт. Дама прочитала оглавленіе и выбрала „Улиту“.
У Сергъя Иваныча глаза загорѣлись отъ удовольствія.
Онъ сѣлъ прямо напротивъ дамы и почти не спускалъ
съ нея глазъ, изрѣдка для приличія заглядывая въ га-
зету. Онъ слѣдилъ за мельчайшими подробностями въ
выраженіи ея лица. Три раза она улыбнулась и онъ,
конечно, зналъ, въ какихъ мѣстахъ, а одинъ разъ лицо
ея выразило сильное волненіе,—это было въ одной тро-
гательной сценѣ. Степовицкій рѣшительно не замѣчалъ,
какъ летѣло время. „Если-бы она знала, что противъ
нея сидитъ авторъ!“ — одинъ разъ мелькнуло у него въ
головѣ. Дама кончила „Улиту“, и взглядъ ея случайно
упалъ на Сергъя Иваныча. „Можетъ быть, догады-
вается!“ — подумалъ онъ и сердце его исполнилось бла-
годарностью къ дамѣ и ко всемъ вообще курсисткамъ,
такъ-какъ онъ теперь почему-то былъ глубоко убѣждень,
что его читательница—непремѣнно курсистка. На этотъ
разъ больше никто не взялъ книжки. Степовицкій по-
дошелъ къ ней и не безъ удовольствія повертѣлъ ее въ
рукахъ, прочиталъ оглавленіе, т.-е. собственно нашелъ
въ немъ свою повѣсть и затѣмъ вышелъ. На улицѣ онъ
почувствовалъ сильную усталость; онъ только теперь
замѣтилъ свое волненіе и отдалъ себѣ отчетъ въ сво-
ихъ дѣйствіяхъ. На минуту ему какъ будто сдѣлалось
немножко противно, но потомъ это прошло. Холодный
воздухъ освѣжилъ его, и онъ, очень довольный собой,
направился въ Гончарную улицу.

Онъ сдѣлался постояннымъ посѣтителемъ кабинета
для чтенія. Первымъ дѣломъ его было осмотрѣть всѣ
газеты, не исключая даже маленькихъ провинціальныхъ
(въ кабинетѣ получались почти всѣ провинціальные га-
зеты). Особенно интересовалъ его „Нелѣповецкій Вѣст-
никъ“. Тамъ-то, конечно, его узнаютъ (надо сказать
правду, что мысль о монументѣ въ родномъ городѣ Не-
лѣповецѣ—черезъ сто лѣтъ послѣ его смерти — не при-
ходила ему въ голову). Онъ не оставлялъ и юмористи-
ческихъ изданій. Можетъ быть, тамъ какое-нибудь че-

26

ПОВЪЕСТНИ. Н. ПОТАПЕНКО.

тырехстишіе тиснули по поводу его „Улиты“. Но ни-
гдѣ ничего не оказывалось. Въ пятницу появились
„журнальныя обозрѣнія“. Онъ пробѣжалъ одну газету—
Богъ знаетъ о чемъ,— о какихъ-то историческихъ древ-
ностяхъ;—другую—разбирается послѣдняя книжка „Все-
россійскаго Обозрѣвателя“ и опять... опять объ этой
проклятой педагогической статьѣ, да еще о другой
статьѣ по поводу какихъ-то народныхъ преданій воло-
годской губерніи, объ „Улитѣ“ ни слова; третью... А!
наконецъ-то!

Однако, цѣлый столбецъ посвященъ „Улитѣ“! Онъ
какъ-то сразу проглотилъ весь этотъ столбецъ и отъ
волненія ничего, ну, ровно ничего не понялъ. Онъ сталъ
перечитывать, но уже съ разстановкой. „Трудно судить
по одной вещи, но нельзя не замѣтить, что молодой
авторъ обладаетъ живымъ дарованіемъ... Нѣкоторыя
сцены такъ и дышать жизнью, правдой... Вы видите
передъ собой живыхъ людей... По манерѣ писать авторъ
принадлежить, повидимому, къ школѣ реалистовъ, къ
послѣдователямъ Золя... Однако, это скорѣе простое
совпаденіе, чѣмъ подражаніе... Дай Богъ, чтобы начи-
нающій авторъ не остался въ густыхъ рядахъ тѣхъ
многочисленныхъ писателей, которые, создавъ по одной
хорошей вещицѣ, остались навсегда „подающими на-
дежды“... Подъ фельетономъ было подписано: Кульчинъ.

— О-охъ! — почти громко простоналъ отъ жгучаго
удовольствія Сергѣй Иванычъ и еще пять разъ прочиталъ
замѣтку. „Послѣдователь Золя! школа реалистовъ! но безъ
подражанія!“...—вертѣлось въ его головѣ и это было для
него открытіе. Онъ никогда не думалъ о Золя, да и читалъ
изъ его произведеній одну только „Нану“, которую ку-
пилъ гдѣ-то на желѣзно-дорожной станціп. Онъ тутъ-же
посмотрѣлъ адресъ редакціи газеты, въ которой нашелъ
замѣтку, и вышелъ на улицу. Онъ поѣхалъ прямо въ
редакцію, купилъ три экземпляра пятничнаго нумера п
совершенно неожиданно для себя спросилъ адресъ госпо-
дина Кульчина. Ему сказали.

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

27

Дома восторгъ раздѣлила съ нимъ Наденька, которой онъ прочиталъ замѣтку два раза.

— Какъ ты думаешь, не пойти-ли мнѣ къ нему? — спросилъ Сергѣй Иванычъ.

— Къ кому?

— Да вотъ къ этому критику...

— Зачѣмъ?

— Да такъ... человѣкъ онъ, должно быть, умный... можетъ дать совѣтъ!.. Видно, что интересуется... Всѣ лучшіе писатели совѣтовались съ Бѣлинскимъ...

— А пожалуй пойди!.. —посовѣтовала Наденька, и было рѣшено, что онъ пойдеть къ господину Кульчину. На другой день въ субботу, часовъ около семи вечера, сюртукъ Сергѣя Иваныча опять подвергался генеральной чисткѣ при помощи маленькихъ рученокъ Сони и Любы. Самъ авторъ „Улиты“. стоя передъ зеркаломъ, приводилъ въ порядокъ свой туалетъ; Наденька оказывала ему содѣйствіе.

— Этотъ Кульчинъ, должно быть, важная птица! Въ большой газетѣ фельетоны пишешь; не шутка! — говорилъ Сергѣй Иванычъ.

Кульчинъ жилъ въ 7-ой ротѣ Измайловскаго полка. Сергѣй Иванычъ былъ чрезвычайно удивленъ, когда оказалось, что квартира его критика помѣщается не по падарной лѣстницѣ, а во дворѣ и притомъ въ пятомъ этажѣ. Онъ взобрался по довольно узкой и не совѣмъ чистой лѣстницѣ, слабо освѣщенной двумя газовыми рожками, и позвонилъ. Ему открыла кухарка и тотчасъ же изъ квартиры послышался пискъ ребенка: „семейный“! — подумалъ Сергѣй Иванычъ. Его провели черезъ просторную, почти пустую комнату, и онъ вошелъ въ кабинетъ Кульчина. Прежде всего, ему бросился въ глаза огромный шкафъ съ книгами и рядомъ съ нимъ этажерка, тоже заваленная книгами; на тяжеломъ письменномъ столѣ тоже валялись книги; нѣсколько книжекъ лежало даже на шинокомъ диванѣ съ значительно обтертой шерстяной обивкой: „настоящій литераторъ!“ — подумалъ Сергѣй Иван-

28

ПОВЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

нычъ,— „а у меня ни одной книжки нѣтъ!“ При тускломъ свѣтѣ лампы съ зеленымъ колпакомъ Сергѣй Иванычъ разглядѣлъ небольшого плечистаго и довольно плотнаго господина въ синихъ очкахъ съ длинными волосами. Лицо у этого господина было широкое, но оно казалось еще шире отъ довольно густыхъ русыхъ бакенбардъ, разросшихся въ ширь; усы у него почти не росли, а носъ былъ плоскій, точно приплюснутый ударомъ утюга или чего-нибудь въ этомъ родѣ. Это и былъ господинъ Кульчинъ. На немъ была страннаго фасона тужурка, додовольно измятая и засаленная; изъ-подъ нея выглядывали воротникъ и обшлага ночной рубашки. При появлении гостя господинъ Кульчинъ несталъ, а только вопросительно поднялъ голову.

— Чѣмъ могу служить? — пропизнесъ онъ, а авторъ „Улиты“ подумалъ: „должно быть, всѣ литераторы такъ начинаютъ!“ Голосъ у него оказался чрезвычайно нѣжный и тоненькій, почти дѣтскій.

— Вы изволили благосклонно отозваться о повѣсти „Улита Ёдеть, когда-то будетъ“,— почтительно промолвилъ Сергѣй Иванычъ, я—авторъ этой повѣсти, Сергѣй Иванычъ Степовицкій! Хотѣлъ бы воспользоваться нѣкоторыми указаніями человѣка понимающаго...

Кульчинъ поднялся.

— Мнѣ чрезвычайно пріятно!.. Очень радъ быть полезнымъ!.. Прошу садиться!.. — очень любезно и просто сказалъ Кульчинъ. Степовицкій сѣлъ.

— Да! — продолжалъ хозяинъ, — я писалъ о вашей повѣсти...

И онъ въ болѣе распространенныхъ выраженныхъ по-вторилъ то, что было напечатано въ газетѣ.

Онъ говорилъ долго и очень неглупо — о современномъ положеніи русской литературы, объ упадкѣ творчества, объ исчезновеніи крупныхъ талантовъ.

— Нѣтъ крупныхъ талантовъ... Канули въ воду! Поэтому бываешь радъ-радешенекъ всякой мало-мальски даровитой новинкѣ и подчеркиваешь, обозначаешь....

СВЯТОЕ ПСКУССТВО.

29

Нельзя! Надо поощрять! Авось, благодаря этому, онъ
примется работать и произведетъ болѣе замѣчательныя
вещи!.. Вѣдь, у насъ таланты-то, собственно говоря, есть!
и не мало ихъ! Да вся обѣда въ томъ, что мы не умѣемъ
работать!.. Системы у насъ нѣтъ, нѣтъ выработки, дисцип-
лины, такъ сказать... Да-съ, да-съ! А у васъ есть искра
Божія! Замѣтна!.. Выйдетъ-ли изъ нея пламя или она
погаснетъ — неизвѣстно... надо дуть на нее, ха-ха!..
Вѣдь искра-то Божія есть у всякой живой души, батенька!
Такъ это еще не таланть!.. Талантъ вырабатывается тер-
пѣніемъ...

И много въ такомъ родѣ говорилъ Кульчинъ, а авторъ
„Улиты“ слушалъ его съ безмолвнымъ благоговѣніемъ,
какъ Бога.

Затѣмъ ораторъ перешелъ къ „Улитѣ“ и сталъ раз-
бирать ее по косточкамъ...

— Предупреждаю васъ,— я буду придираться:—лучше
указать на недостатки, которыхъ нѣтъ, чѣмъ пропустить
хотя одинъ дѣйствительный недостатокъ. — И „Улита“
послѣ такого подробнаго разбора оказалась произведеніемъ
далеко не совершеннымъ, преисполненнымъ массы недо-
статковъ. Степовицкий даже испугался. „А какъ-же
отзывъ-то?“ — подумалъ онъ, но Кульчинъ, замѣтивъ и
понявъ эффектъ своего разбора, сейчасѣ успокоилъ
его, повторивъ опять свой газетный отзывъ. Изъ всѣхъ
этихъ объясненій Сергѣй Иванычъ вынесъ впечатлѣніе
довольно неопредѣленное. „И хорошо, и дурно! чортъ его
разберетъ!“ — думалъ онъ. Наконецъ, заговорили насчетъ
реализма. Нѣкоторые сцены „Улиты“ напоминаютъ Золя.
Видно, что „Улита“ писана подъ вліяніемъ этого автора.
Это, конечно, было очень странно, потому что Сергѣй
Иванычъ имѣлѣ самое смутное понятіе о Золя. Но онъ
не сказалъ этого Кульчину.

— Вы, конечно, помните въ Assomoir'ѣ описаніе по-
хоронъ старухи?.. — спросилъ Кульчинъ. Авторъ „Улиты“
кивнулъ головой въ знакъ того, что онъ помнитъ.

30

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— Такъ вотъ ваша „Улита“ напомнила мнѣ ’эту
сцену!.. Стиль Золя, совершенно Золя.

Въ это время въ передней раздался звонокъ. Куль-
чинъ засуетился.

— Извините, я долженъ немножко переодѣться! Я
совершенно забылъ... У меня по субботамъ бываютъ гости...
такъ сходятся... поболтать!.. Вы останетесь? Познакоми-
тесь кое-съ-кѣмъ изъ писателей!..

Сергѣй Иванычъ поблагодарилъ, но отказался. Онъ
не предупредилъ жену.

— Ахъ, вы женаты! Такъ, пожалуйста, въ другой
разъ съ женой, безъ церемоніи! У меня субботы!..

Сергѣй Иванычъ еще разъ поблагодарилъ и рас-
прощался.

V.

— Вотъ, Наденька, господинъ критикъ сказалъ, что я
вродѣ, какъ-бы россійскій Золя! — говорилъ Степовицкій
своей женѣ на другой день, вернувшись изъ библіотеки
съ кучею книгъ въ рукахъ.— А я его не читалъ, этого
самаго Золя! Надо заняться...

Съ этого времени авторъ „Улиты“ посвятилъ себя
изученію Золя. Онъ занялся этимъ дѣломъ съ истиннымъ
увлеченіемъ. Пересталъ шляться по Петербургу, только
не могъ отказаться отъ ежедневнаго кратковременнаго
посѣщенія „кабинета для чтенія“, гдѣ продолжалъ отъ-
искивать отзывы которыхъ однако не находилъ. Остальное
время онъ сидѣлъ дома и штудировалъ Золя, такъ что
не прошло недѣли, онъ уже исполнилъ свою задачу.
Нашелъ онъ, разумѣется, упомянутую критикомъ сцену
въ Assomoirъ и былъ пораженъ отсутствіемъ какого-бы
то ни было сходства съ „Улитой“. Правда, въ „Улитѣ“
описывались похороны, у Золя—тоже; но на этомъ и
кончалось сходство. „Откуда-же критикъ взялъ это?“—
съ недоумѣніемъ спрашивалъ себя авторъ „Улиты“ и
отвѣчалъ: „а впрочемъ не съ вѣтру-же! Можетъ, мнѣ,

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

31

какъ автору, незамѣтно, а со стороны виднѣй!" Онъ нѣ сколько разъ перечитывалъ сцену въ Assomoir'ѣ, и, странное дѣло, съ каждымъ разомъ находилъ больше и больше сходства и, наконецъ, призналъ, что сходство гро-мадное. Мы отъ себя скажемъ, что въ сущности не было ни малѣйшаго сходства.

Степовицкіе мирно проводили время въ цріятныхъ занятіяхъ. Изрѣдка они вспоминали о Федотѣ. „Неужели онъ не придетъ?“ Но вопросъ этотъ не очень волновалъ ихъ. Однако, мало по малу у нихъ назрѣло два вопроса. Во-первыхъ, нужно было подумать о квартирѣ. Не вѣчно же ютиться въ меблированныхъ комнатахъ. Второй во-просъ истекалъ изъ того обстоятельства, что „Улитинъ гонораръ“ съ каждымъ днемъ истощался и скоро долженъ былъ прийти къ концу. Но Степовицкіе не унывали. Дѣло поправить очень легко. Сергѣй Иванычъ присядетъ и „наваляетъ“ повѣсть въ два листа.

Но онъ не садился. Онъ ждалъ вдохновенія. Это ожиданіе состояло въ томъ, что онъ сосредоточенно хо-дилъ по обѣимъ комнатамъ и придумывалъ сюжетъ. Онъ мысленно перебиралъ всевозможные случай изъ своей жизни. Нѣкоторые казались ему подходящими, тогда онъ принимался мысленно „обработывать“, и оказывалось, что тема слишкомъ обширна, такъ что на нее можно написать огромный романъ. И онъ оставлялъ ее на будущее, когда у него будетъ много времени. Такимъ образомъ, за три дня у него составилась цѣкая серія будущихъ романовъ, занимательныхъ, длинныхъ и оригинальныхъ. Наконецъ, онъ придумалъ тему для повѣсти и тогда немедленно пришло вдохновеніе. Онъ засѣлъ и писалъ, почти не выходя изъ дому цѣлую недѣлю. Въ эти дни Наденька почти не входила въ его комнату; дѣвочки говорили вполголоса, только инфантъ не обращалъ ни на что вни-манія и оралъ во все горло. Каждый вечеръ передъ тѣмъ, какъ ложиться спать, Сергѣй Иванычъ обращался къ Наденькѣ:

— Но хочешь-ли послушать?! Эта сценка, кажется,

32

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

очень удалась!.. — Наденька, разумьется, выражала го-
товность и онъ читалъ ей.

— Въ самомъ дѣлѣ, какъ похоже на Золя! — гово-
рила она.

— Да?.. Ну, это, конечно, случайность... Вѣроятно,
въ моемъ и его талантѣ есть нѣчто общее!..

Наденька была права. Подъ вліяніемъ недавно про-
читанныхъ книгъ Сергѣй Иванычъ какъ-то безсозна-
тельно усвоилъ себѣ манеру Золя и языкъ его новой
повѣсти въ нѣкоторыхъ мѣстахъ въ самомъ дѣлѣ очень
напоминалъ языкъ автора „Нана", разумьется, въ пе-
реводѣ.

Онъ кончилъ повѣсть, но оказалось, что написалъ
не два листа, какъ собирался, а всего листъ съ неболь-
шимъ. На это, разумьется, претендовать не приходи-
лось, потому что все зависѣло отъ вдохновенія, на ко-
торое, вѣдь, некуда пожаловаться. Наденька переписала
повѣсть подъ диетовку автора, и Сергѣй Иванычъ со-
брался въ редакцію.

— Я попрошу его прочитать сейчасъ-же! — сказалъ онъ, ухогля: — я увѣренъ, что она пойдетъ въ этомъ мѣ-
сяцѣ!

Редакторъ принялъ его любезно, но разговаривалъ
мало, потому что былъ занятъ и спѣшилъ.

— А! у васъ вещица?! Вы ее оставьте у насъ... мы
прочитаемъ... а вы зайдите!...

— А теперь нельзя?.. Я хотѣлъ-бы самъ прочитать
вамъ...

— Ни, ни!.. Видите, по горло работы!

— Когда-же зайти? — спросилъ Степовпцкій совер-
шенно упавшимъ голосомъ.

— Да такъ... Недѣльки черезъ двѣ!..

— Значитъ, она не можетъ пойти въ этомъ мѣсяцѣ?!
—чуть слышно, какъ-бы самому себѣ, сказалъ Сер-
гѣй Иванычѣ.

— Что вы, батенька? Книжка уже давно печа-
тается! Почти готова!.. Извините, у меня дѣла по гор-

СВЯТОЕ ПСКУССТВО.

33

ло!.. — и редакторъ, глядя въ какую-то корректуру, про-
тянулъ по его направленію руку. Онъ пожалъ эту руку
и вышелъ совершенно убитый.

Часа два ходилъ онъ по церебургскимъ улицамъ.
Ему было какъ-то неловко идти домой. Сказать На-
денькѣ все, какъ было, да вѣдь это ужасно, она во-
образитъ Богъ знаетъ чтó! Вѣдь, въ сущности ничего
не случилось. Редакторъ очень занятъ, на то онъ ре-
дакторъ. Нельзя-же требовать, чтобы онъ бросилъ всѣ
свои дѣла и принялся читать его повѣсть. Помнится,
когда онъ отослалъ изъ Нелѣповца „Улиту“, ему отвѣ-
тили только черезъ мѣсяцъ. Опять - же — если книжка
уже почти готова, тутъ ничего не подѣлаешь. Приди
онъ недѣлей раньше, его статья, безъ сомнѣнія, попала-
бы въ эту книжку.

Все-таки Наденькѣ нельзя сказать все это. Не пой-
метъ, вѣдь, перестанетъ вѣрить въ него, въ его талантъ,
въ его будущность. А этого онъ никогда не допуститъ.
Надо какъ-нибудь примѣниться къ ея ожиданіямъ.

И онъ сказалъ Наденькѣ, когда пришелъ домой:

— Экая досада! Опоздалъ на нѣсколько дней! Ра-
дакторъ говоритъ: если бы, говоритъ, принесли тремя
днями раньше, помѣстили-бы безъ разговоровъ, конечно...
А теперь книжка готова... Жалѣлъ очень редакторъ!...

Наденька во всемъ этомъ не сомнѣвалась, но... „Ули-
тинъ гонораръ“ совсемъ истощался, откуда достать де-
негъ?!..

— Пустое, я возьму впередъ!... — успокоилъ ее Сер-
гѣй Иванычъ: — только нужно подождать двѣ недѣли.
пока книжка выйдетъ... Теперь неловко... Всѣ тамъ
заняты!..

А пока пришлось заложить кое-какія вещицы изъ
Наденькина туалета. Эти двѣ недѣли были очень му-
чительны для автора „Улиты“. На душѣ у него было
не совсемъ хорошо, а между тѣмъ, онъ изо всѣхъ силъ
старался имѣть беззаботный видъ. „Для Наденьки!“ —
мысленно пояснялъ онъ. Онъ, конечно, не сомнѣвался,

П. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

3

34

ПОВЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

что повѣсть напечатаютъ, но, во-первыхъ—когда, а во-
вторыхъ — нѣтъ-нѣтъ да и мелькнетъ въ головѣ: „а
вдругъ не напечатаютъ“?

— Что съ тобой? — спрашивала Наденька, замѣчая,
что онъ немного даже похудѣлъ.

— Ничего... это такъ... Должно-быть, петербургскій
климатъ!.. надо привыкнуть!..

Въ субботу они вспомнили о приглашеніи Кульчина
и поѣхали къ нему. Извозвикъ везъ ихъ часа полтора,
поэтому они прибыли въ Издмайловскій полкъ въ поло-
винѣ одиннадцатаго. Они подумали, не будетъ - ли не-
прилично въ первый разъ являться такъ поздно. Но
Кульчинъ просилъ „безъ церемоній“, притомъ — онъ,
какъ передовой литераторъ, долженъ быть лишенъ вся-
кихъ предразсудковъ. И они поднялись въ пятній этажъ.

У Кульчиныхъ было уже много народу. Въ первой
комнатѣ за большимъ круглымъ столомъ, уставленнымъ
посудой и шищящимъ самоваромъ, сидѣли одинъ только
дамы.

Хозяинъ встрѣтилъ ихъ очень любезно и предста-
вилъ дамѣ, сидѣвшей у самовара, назвавъ ее шутя „го-
спожей Кульчиной“. Потомъ представили ихъ всѣмъ
прочимъ дамамъ, къ которымъ присоединилась и На-
денька, а Сергѣй Иванычъ, вмѣстѣ съ хозяиномъ, по-
шелъ въ кабинетъ. Здѣсь было много мужчинъ и очень
много табачнаго дыма. Было три офицера, изъ которыхъ
одинъ оказался начинающимъ поэтомъ, другой военнымъ
писателемъ, а третій просто артиллеристомъ россійской
службы; два студента медицинской академіи и человѣкъ.
шесть партикулярныхъ людей—почти всѣ писатели и
всѣ солиднаго возраста. Кульчинъ представилъ его, какъ
начинающего и подающего надежды беллетриста, автора
„Улиты“. Кое-кто читалъ „Улиту“, и это послужило
тэмой для разговора. Впрочемъ, общаго разговора не было.
Говорили, собственно, хозяинъ, одинъ изъ почтенныхъ
литераторовъ, завѣдующій отдѣломъ научной хроники
въ какомъ-то толстомъ журналѣ, и военный писатель.

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

35

Остальные разсѣялись по разнымъ угламъ и, повидимому, предавались размышленіямъ. Впрочемъ, и среди разго-варивавшихъ рѣчь смолкала какъ-то слишкомъ часто, а хозяинъ прилагалъ всѣ старанія тянуть разговоръ. Къ Сергѣю Иванычу подсѣлъ поэтъ.

— Я читалъ вашу повѣсть! — сказалъ онъ.

— „Улиту“? — спросилъ Сергѣй Иванычъ.

— Да. Мнѣ понравилась. — Авторъ „Улиты“ хотѣлъ поблагодарить, но поэтъ продолжалъ: — Что-жъ? Вы на-мѣрены еще чѣмъ-нибудь подарить публику?... — Авторъ „Улиты“ немножко удивился, но ему понравилось это выраженіе.

— Да, я уже сдалъ въ редакцію небольшую по-вѣсть!... — отвѣтилъ онъ.

— Въ этомъ мѣсяцѣ выйдетъ?..

— Право, я не справлялся... Но, кажется, эта книжка уже готова... такъ что, вѣроятно—въ слѣдую-щемъ нумерѣ!..

— А я въ настоящее время пишу поэму изъ народ-наго быта!.. Обширная поэма листа въ два печатныхъ... Боюсь, что не пройдетъ...

— Отчего-же?..

— Цензура!.. Ахъ, это мое несчастье!.. Представьте, я написалъ семь большихъ поэмъ и ни одной не могъ напечатать. Не пропускаютъ, хоть ты плачь... Напе-чаталъ одно стихотвореніе всего въ двѣнадцать стро-чекъ... А остальное хоть сжигай... Васъ не преслѣдуетъ цензура?..

— Н-нѣтъ!.. да, вѣдь, я еще одну только вещь на-печаталъ!.. Не знаю, какъ будетъ дальше... — автору „Улиты“ было немножко неловко по поводу того, что его не преслѣдуетъ цензура.

— О, вы увидите!.. Я могъ-бы издать уже цѣлую книгу поэмъ... Ничего не подѣлаешь!... Цензура не про-пускаетъ!.. У меня, напримѣръ, есть стихотвореніе въ полтора листа; называется: „Пробужденіе льва“. Я изо-образилъ въ немъ подъ видомъ льва — русскій народъ,

3*

36

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

который спитъ и не можетъ проснуться, потому что его
давить кошмаръ...

— Не можетъ проснуться?.. Такъ почему-же „Про-
бужденіе“?..

— Ну, когда-нибудь долженъ - же онъ проснуться...

— Это очень рѣзко!.. — замѣтилъ Сергѣй Иванычъ.

— Что дѣлать? Иначе не могу!.. Это свойство моей
музы... Я читалъ эту поэму въ „Литературно-танцоваль-
номъ кружке“.

— Какъ? — спросилъ Сергѣй Иванычъ. Ему поду-
малось, что онъ ослышался.

— Въ „Литературно-танцовальномъ кружке“! Вы
развѣ никогда тамъ не были?.. Совѣтую!.. Да вотъ что:
хотите, я предложу васъ въ члены? Я, вѣдь, членъ „Ли-
тературно-танцовальнаго кружка“!.. Онъ имѣетъ до вось-
мидесяти членовъ и все это исключительно литераторы...

— И танцоры? — спросилъ Сергѣй Иванычъ безъ вся-
кой ироніи, руководствуясь прямымъ смысломъ кружка...

— Нѣтъ, только литераторы... Танцуетъ, видите-ли,
только публика... Засѣданія его публичны... Литераторы
читаютъ, а... публика танцуетъ... У насъ есть имена,
напримѣръ... — поэтъ назвалъ нѣсколько именъ, между
прочимъ — Бѣляева и Овчинникова, которыхъ Степовиц-
кій зналъ, какъ почтенныхъ и талантливыхъ писате-
лей. — Такъ хотите, я предложу васъ?

— Пожалуйста! Буду очень радъ!.. „Странный кру-
жокъ“! — подумалъ авторъ „Улиты“. „Литераторы чи-
таютъ, а публика танцуетъ!.. Однако, до восьмидесяти
литераторовъ“! А онъ, вѣдь, думать, что ихъ во всемъ
Петербургѣ не найдется полъ-сотни. Интересно, очень
интересно.

— Неугодно-ли закусить, господа! — пригласилъ въ
это время хозяинъ. Всѣ какъ будто только этого и
ждали, тотчасъ-же поднялись съ мѣстъ и гуськомъ вы-
шли въ комнату, гдѣ спѣли дамы. Здѣсь на столѣ уже
не было самовара, а намѣсто его стояли два сорта вод-

СВЯТОЕ ПСКУССТВО.

37

ки—очищенная и рябиновая, блюдо съ полдюжиной се-
ледокъ, колбаса и сыръ.

Наденька промолчала почти весь вечеръ. Дамы, въ
обществѣ которыхъ она оставалась, были преимущественно
женны литераторовъ, какъ явствовало изъ рекомендацій.
Поэтому въ началѣ она боялась разинуть ротъ. Вѣдь,
все, должно быть, о высокихъ матеріяхъ говорятъ. И
она рѣшила ограничиться ролью скромной слушательницы.
Здѣсь также въ разговорѣ преобладала хозяйка, но гостьи
единодушно поддерживали ее. Она застала ихъ на раз-
говорѣ о какомъ-то литераторѣ, который, имѣя жену
и шестеро дѣтей, имѣетъ при этомъ еще подругу, и
странное дѣло (по этому поводу всѣ дамы единодушно
высказывали изумленіе), эти двѣ особы — жена и по-
друга — не только не ссорятся, а даже бываютъ другъ у
друга и состоять въ пріятельскихъ отношеніяхъ. Затѣмъ
разговоръ перешелъ на какую-то недавнюю исторію, въ
которой фигурировалъ опять-таки литераторъ, побившій
кого-то палкой. Много было разсказано исторій въ та-
комъ родѣ и разговоръ ни на минуту не переставалъ
быть литературнымъ, потому что во всѣхъ исторіяхъ фи-
гурировали литераторы. Наденька, въ концѣ концовъ, пе-
рестала трусить, убѣдившись, что литературныя дамы
обладаютъ достоинствами и слабостями, свойственными
всѣмъ дамамъ на свѣтѣ.

Послѣ выпивки и закуски мужчины уже не удаля-
лись въ кабинетъ; завязался очень оживленный общій
разговоръ, въ которомъ всѣ единодушно бранили одну
газету. Предводительствовалъ самъ господинъ Кульчинъ,
который громилъ газету, главнымъ образомъ, за то, что
въ ней нѣтъ ни одногоъ мало-мальски талантливаго жур-
нальнаго обозрѣвателя, и при этомъ говорилъ очень много
и весьма краснорѣчиво о высокомъ значеніи журнальнаго
обозрѣвателя, причемъ постоянно упоминалъ Бѣлинскаго,
Добролюбова и какимъ-то страннымъ образомъ вставлялъ
сюда свое имя. Когда водки не хватило, пили пиво, а
потомъ стали пѣть русскія пѣсни, причемъ дамы очень

38

ПОВЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

дружно подтягивали, а въ общемъ пѣли довольно громко.

Разошлись часа въ четыре ночи. Хозяинъ сильно жалъ всѣмъ руки и постоянно повторялъ, что у него субботы и что нѣтъ у насъ порядочныхъ журнальныхъ обозрѣвателей.

VI.

Прошла еще недѣля. Сергѣй Иванычъ зашелъ въ редакцію и узналъ, что статья еще не прочитана.

— Масса матеріала, милѣйшій мой! Мы соблюдаемъ очередь! — объяснилъ редакторъ.

Дома онъ не сказалъ объ этомъ ни слова. Наденька уже раза два напоминала ему, что двѣ недѣли прошло и что, слѣдовательно, пора зайти въ редакцію.

— Да мнѣ что-то неохота!.. Далеко, вѣдь... Еще недѣльку подождемъ!.. — отвѣчалъ Сергѣй Иванычъ. Наконецъ, и эта недѣля прошла. Онъ отправился въ редакцію почти съ отчаяньемъ въ груди. „Если и теперь еще... А то, быть можетъ, отказъ?!“... Онъ боялся, что не вынесетъ такого позора и, пожалуй, съума сойдетъ. Но все обошлось благополучно. Онъ вернулся изъ редакціи веселый и довольный. Статья понравилась. Пойдетъ въ слѣдующей книжкѣ и деньги выдали ему впередъ. Онъ удивлялся, какъ на него могли находить минуты сомнѣнія, и теперь окончательно увѣровалъ въ свой геній.

— Теперь баста заниматься пустяками! — рѣшилъ онъ, — буду писать большую вещь... романъ!

У него есть прекраснѣйшая, оригинальнѣйшая тема. Онъ поразитъ, всполошитъ весь литературный міръ. Въ самомъ дѣлѣ,— какъ до сихъ поръ никому изъ современныхъ беллетристовъ не пришло это въ голову! Тургеневъ изобразилъ отцовъ и дѣтей шестидесятыхъ годовъ; но съ тѣхъ поръ прошло двадцать лѣтъ, дѣти стали отцами, отцы—дѣдами и народились новыя дѣти. Вотъ

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

39

онъ изобразить это поколѣніе отцовъ и дѣтей. Какая
благодарная задача!..

Онъ быстро пишетъ и ему ничего не стоить накатать
романъ въ какихъ-нибудь полтора мѣсяца. Итакъ—
рѣшено. Онъ садится за романъ.

Сказано, сдѣлано. Въ первый - же вечеръ пришло
вдохновеніе, и онъ просидѣлъ часа три, а написалъ одну
страницу, да и ту, въ концѣ концовъ, перечеркнулъ не
безъ ожесточенія.

— Самое трудное—начало! — утѣшалъ онъ себя и
Надю: — первая глава написана, значитъ написанъ весь
романъ. — Остальное само-собой польется. Вѣдь, у него
все готово: и фабула, и лица, и факты. Цѣлыя сцены
проходятъ передъ его уственными очами, сцены энерги-
ческія, потрясающія своей жизненной правдой. Трудно
только начать. Вѣдь, и великіе писатели сидѣли надъ
первой страницей по нѣскольку недѣль и сто разъ пе-
речеркивали первыя строки. Это, вѣдь, не очеркъ, а
цѣлый романъ; не шутка! Начало всегда бываетъ скуч-
ное. Всѣ эти — предварительныя свѣдѣнія, біографіи
главныхъ дѣйствующихъ лицъ, — все это тяжело пи-
шется и тяжело читается. Дѣйствіе развивается въ се-
рединѣ, а особенно легко пишется подъ конецъ.

— Да вотъ что! — радостно вскричалъ онъ, ударивъ
себя по лбу,— я буду писать безъ порядка! Что просится
на бумагу, то и буду изливать. Въ этомъ собственно и
заключается вдохновеніе. Такъ, кажется, кто-то писаль...
Не помню кто... Не то Достоевскій, не то Шиллеръ...
Сначала напишу конецъ, потомъ середину, а потомъ уже
и начало само собой выяснится...

И онъ принялся писать на клочкахъ. Конецъ былъ
написанъ въ нѣсколько дней. Главный герой—одинокій.
всѣми покинутый — умиралъ гдѣ-то на скалистомъ пу-
стынномъ берегу Волги; выходила очень потрясающая
сцена. На другихъ клочкахъ онъ набрасывалъ отрывоч-
ныя сцены. „Потомъ все это само собой свяжется!“ —
думалъ онъ. Три недѣли онъ находился въ страшной

40

ПОВЪЕСТНИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

ажитаціи. Наденька ни о чемъ не могла говорить съ нимъ; онъ то и дѣло читалъ ей написанныя сцены изъ романа и излагалъ не написанныя. Письмо, полученное городской почтой, нарушило однообразное теченіе ихъ жизни. Это было официальное извѣщеніе отъ „Литературно-тонцовальнаго кружка“ о томъ, что Сергѣй Ивановичъ Степовицкій, по предложенію действительныхъ членовъ Панчина и Данчина, единогласно избранъ въ члены онаго кружка. Тутъ-же прилагался членскій билетъ.

— Чортъ возьми! однако — „единогласно!“ — Значитъ, меня знаютъ въ литературномъ мірѣ и признаютъ! Что сказалъ бы на это Ведотъ?!..

Единодушіе восьмидесяти литераторовъ доставило Степовицкімъ искреннюю радость. Только, что это за особы: Панчинъ и Данчинъ? Панчина, впрочемъ, онъ припомнилъ. Это былъ тотъ самый поэтъ, съ которымъ онъ бесѣдовалъ у Кульчина. Ну, а Данчинъ... Должно быть, тоже поэтъ.

Радость мѣшала ему продолжать свой романъ и работа была отложена. Въ одинъ изъ дной слѣдующей недѣли было назначено публичное собраніе въ „танцо-вально-литературномъ кружкѣ“ и они рѣшили отправиться туда. Наденька принарядилась и даже зашла къ парикмахеру завить локоны. Она любила танцевать и возлагала большія надежды на кружокъ.

Сергѣй Иванычъ при входѣ предъявилъ свой членскій билетъ, а за Наденьку внесъ входную плату. У входа въ залъ стоялъ небольшой столикъ, за которымъ сидѣла дама среднихъ лѣтъ высокаго роста въ яркомъ платьѣ, съ пунцовымъ цвѣткомъ въ волосахъ и съ белымъ значкомъ на груди; рядомъ съ нею суетливо сидѣлъ юноша съ русыми кудрями, съ красивымъ, совсемѣмъ еще молодымъ лицомъ—безъ всякой растительности. На груди у него также былъ распорядительскій значекъ. Оба они продавали билеты, считали деньги, что-то записывали и разговаривали съ мимо проходившей публикой.

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

41

У входа въ залъ Степовицкіе встрѣтили поэта Панчина; онъ отбиралъ билеты и водворялъ порядокъ.

— А, вы пришли?! Я таки предложилъ васъ!.. — произнесъ онъ. Сергъй Иванычъ поблагодарилъ и по-знакомилъ его съ Наденькой. Въ это время къ нимъ подошелъ высокій блѣдный и худощавый брюнетъ, съ цѣлой кучей волосъ на головѣ, съ наполеоновской бо-родкой и съ удивленными вопрошающими глазами. Онъ что-то сказалъ Панчину, но изъ его словъ ничего нельзя было понять; онъ говорилъ невѣроятной скороговоркой и какъ-бы запыхавшись.

— Мой другъ — Данчинъ! — представилъ его Панчинъ: — тоже поэтъ! Мы вмѣстѣ съ нимъ предложили васъ въ члены!..

Сергъй Иванычъ хотѣлъ-было поблагодарить и Данчина, но тотъ какъ-то мгновенно исчезъ.

— Онъ немножко изступленный!.. — объяснилъ Панчинъ, — но имѣетъ большой талантъ!..

Они прошли въ залъ. Залъ былъ большой и помѣстительный, но публики было немного; больше половины стульевъ оставались пустыми. На эстрадѣ за небольшимъ столикомъ сидѣла какая-то фигура и, уткнувшись въ книжку, что-то читала угрюмымъ, замогильнымъ голосомъ. На столикѣ блестѣли графинъ съ стаканомъ. На второмъ планѣ съ лѣвой стороны эстрады стоялъ рояль. Степовицкіе заняли мѣста въ заднихъ совершенно пустыхъ рядахъ и старались слушать, но до нихъ долелъ только угрюмый гулъ. Панчинъ принесъ имъ программу, изъ которой они узнали, что имъ предстоитъ прослушать девять нумеровъ чтенія, три нумера пѣнія и одинъ — игры на арфѣ; всего тринадцать нумеровъ. А угрюмый господинъ все читалъ и читалъ, а публика все надѣялась что-нибудь услышать, но потомъ перестала надѣяться и начала выходить. Наконецъ, онъ кончилъ и ушелъ, не получивъ никакихъ знаковъ одобренія. На эстраду вышелъ юноша, сидѣвшій съ дамой у кассы и очень четко и громко продекламировалъ басню своего со-

42

ПОВЪЕСТНИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

чиненія. Басня оказалась смѣшной, и автору много аппо-
дировали, въ особенности дамы, потому что юноша былъ
прекрасно сложенъ и имѣлъ красивое лицо съ печатью
вдохновенія. Послѣ него выбѣжалъ изступленный поэтъ
Данчинъ, очень долго размахивалъ руками и съ вели-
чайшимъ изумленіемъ что-то такое мычалъ, шипѣлъ и.
кажется, икалъ даже. Публика не знала, какъ понимать
это, и всѣ съ недоумѣніемъ заглядывали въ программу,
изъ которой только и узнавали, что это какой-то отры-
вокъ изъ ненапечатанной и неоконченной трагедіи изъ
жизни древнихъ скиевъ, сочиненіе Данчина. Такъ онъ
и ушелъ. не разгаданный. Послѣ него читалось еще
шесть нумеровъ стиховъ и прозы, — все это были боль-
шею частью отрывки изъ неизданныхъ поэмъ, главы изъ
неоконченныхъ романовъ и т. п.; публика все убывала;
наконецъ, вышла арфистка и залъ какъ-то сразу напол-
нился публикой и при этомъ можно было замѣтить, что
лица у вошедшихъ были веселыя и красныя; это объя-
снялось тѣмъ, что публика пришла изъ буфета. Арфистка
произвела фуроръ и играла bis; потомъ вышли два пѣвца
и спѣли дуэтъ—ужасно длинный, тягучій и печальный;
при томъ пѣвцы въ срединѣ разошлись и, остановив-
шись, къ изумленію публики, принялись пѣть сначала.
Послѣдній нумеръ программы не оставилъ въ буфетѣ
ни одной души. Французская опереточная пѣвица изо-
бражала: „O Paris!“. Потомъ на bis: „et ceci et cela“ и
многое другое въ такомъ родѣ. Публика стучала стуль
ями отъ восторга.

Стали выносить стулья и всячески очищать залъ для
танцевъ. Къ Степовицкимъ подлетѣлъ Панчинъ.

— Пойдемте въ буфетъ, я кое-съ-кѣмъ изъ членовъ
познакомлю васъ! —— предложилъ онъ Сергѣю Иванычу.
Тотъ съ удовольствіемъ согласился, но прежде, чѣмъ уйти
въ буфетъ, они пристроили Наденьку къ дамамъ, изъ
которыхъ одна оказалась сестрой поэта Данчина, дру-
гая—женой поэта Данчина, а третьяя просто дамой.

Въ буфетѣ, очень тѣсномъ, но богатомъ столиками,

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

43

было довольно людно. Въ публикѣ преобладали пѣхотные
офицеры, весьма юные студенты и студентки, какіе-то
люди энергическаго типа, большею частью небрежно одѣ-
тые и съ всклокоченными волосами; эти послѣдніе, по
объясненію Панчина, были члены „Литературно-танцо-
вальнаго кружка“. Дамы большею частью были веселы.
говорили громко, смѣялись открыто; попадались цѣлыя
семейства, а кое-гдѣ можно было замѣтить маменьку съ
дочкой, явившихся съ спеціальною цѣлью—познакомиться
съ порядочными кавалерами, иначе говоря—найти мужа
и зятя. Среди порядочной толкотни Панчинъ то-и-дѣло
здравовался и пожималъ руки проходящимъ, иногда онъ
обращался къ Сергѣю Иванычу.

— Позвольте васъ познакомить! Одинъ изъ нашихъ
членовъ!.. — и онъ называлъ фамилію, а потомъ поя-
снялъ—поэтъ-ли это, или бедлетристъ, или репортеръ.
или критикъ. Такихъ новыхъ знакомыхъ Степовицкій
насчиталъ около двадцати, причемъ поэты рѣшительно
преобладали. Наконецъ, они протопплись къ столику,
за которымъ сидѣли два господина — одинъ средняго
роста съ русой бородой клиномъ, другой поменьше, съ
нѣсколько старообразнымъ лицомъ и съ десяткомъ обѣ-
лыхъ волосъ на подбородкѣ. Лица обоихъ показались
автору „Улиты“ очень симпатичными. Но прежде, чѣмъ
остановиться у столика, Панчинъ сдѣлалъ конфиден-
ціальное предисловіе.

— Вотъ эти двое—самые старые и самые почтенные
члены кружка... Они, можно сказать, основали кружокъ!..
Закадычные друзья!.. Всегда вмѣстѣ и любятъ выпить...

Потомъ онъ подвелъ его къ основателямъ кружка и,
назвавъ ихъ фамиліи, представилъ его, какъ новаго
члена.

Его пригласили присѣсть, а Панчинъ скрылся. Осно-
ватели, повидимому, выпили порядочно. Обладатель русой
бородки, по фамиліи Бѣляевъ, сидѣлъ въ полтѣоборота, под-
перши голову одной рукой, и ежеминутно плевалъ въ сто-
рону; очевидно, вино дѣйствовало на него удручающимъ обра-

4

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

зомъ; за то другой, имѣвшій на подбородкѣ десятокъ
бѣлыхъ волосъ и носившій фамилію Овчинникова, былъ
чрезвычайно оживленъ, не могъ спокойно усидѣть на
мѣстѣ, говорилъ язвительно и изрѣдка употреблялъ ру-
гательныя слова.

— Вы—членъ? — прямо спросилъ онъ Степовицкаго.

— Избранъ въ послѣднемъ засѣданіи! — скромно от-
вѣтилъ авторъ „Улиты“.

— Не говорите мнѣ о засѣданіи... ибо ослы не
могутъ сидѣть... Они стоять или лежатъ!.. Ха-ха-ха!
Правда? — обратился онъ къ Вѣляеву.

Тотъ плюнулъ въ отвѣтъ. „Какъ это странно, одна-
ко!“ — подумалъ Степовицкій.

— Вы что-же, настоящій литераторъ или такъ
себѣ? — продолжалъ Овчинниковъ, глядя ему прямо въ
глаза.

— То-есть, какъ это?.. Вѣдь, здѣсь, кажется, только
литераторы могутъ быть членами!..

Вѣляевъ фыркнулъ.

— Такъ вы полагаете, что все это литераторы?..
Вонъ видите, водку пьетъ около стойки... Эдакая фіо-
летовая физіономія... Вы знаете, что онъ написалъ? Онъ
написалъ и помѣстилъ въ одной газеткѣ слѣдующее:
„Намъ передаютъ изъ достовѣрныхъ источниковъ, что
на самомъ бойкомъ мѣстѣ Невскаго проспекта среди бѣла
дня, такого-то числа, огромная свинья прошлась по па-
нели и что находившіеся тутъ двое городовыхъ не только
бездѣйствовали, но даже поопряли, оглашая улицу ве-
селымъ хохотомъ“... — Ха-ха-ха!.. А вотъ видите —
стоитъ господинъ, лишенный волосъ... Онъ, будучи чу-
хонскаго происхожденія, написалъ цѣлую драму изъ рус-
скаго быта и помѣстилъ гдѣ-то... Потомъ оказалось, что
онъ укралъ ее у одногоъ шведскаго писателя... Такъ вотъ
какіе это литераторы, батенька мой! Вотъ почему я васъ
спросилъ, — вы какъ будете?..

И онъ опять посмотрѣлъ ему прямо въ глаза.

— И, право, не знаю, какъ вамъ сказать!.. — не

СВЯТОЕ ПСКУМСТВО.

45

безъ смущенія промолвилъ Сергѣй Ивановичъ,— я нови-
чекъ въ литературѣ!.. Я написалъ всего только одну
повѣсть...

— Какую?

— „Улита ѣдетъ, когда-то будетъ“!..

— Улита-а? Такъ это вы? Позвольте васъ облобы-
зать!.. — и онъ трижды облобызалъ автора „Улиты. —
„Улита“ — талантливая вещь... За „Улиту“ вамъ спа-
сибо!.. Бѣлявка! — обратился онъ къ своему другу. —
Помнишь „Улиту“? Вчера читалл!

— Помню! — не перемѣняя позы, отвѣтилъ Бѣляевъ.

— Лобызай, братъ! Это онъ!... — Бѣляевъ съ невоз-
мутимымъ спокойствіемъ облобызалъ Сергѣя Ивановича и
тоже трижды.

— Ну, надо выпить!.. — И онъ заставилъ автора „Улиты“ выпить сразу три рюмки водки „для уравно-вѣшенія чувствъ“, какъ объяснилъ онъ, т.-е. для того, чтобы всѣ были одинаково пьяны.

— И на кой только чортъ залѣзли вы сюда? — про-
должалъ Овчинниковъ.

— Какъ? Да, вѣдь, вѣ-же, кажется, основали...

— Основалъ! Это вѣрно! Вотъ мы съ Бѣлявкой
основали! Да еще съ какими надеждами!.. Ха-ха!.. Ду-
мали—объединить разрозненные элементы!.. Ну, и напу-
стили всякаго народа... и вышло вонъ что!.. Что было
путнаго—заглянуло, понюхало—воняетъ, да и назадъ...
И не заглядываютъ, батенька... Такъ иной разъ придутъ
изъ снисхожденія, посмотретьъ съ сожалѣніемъ!.. Эхъ-эхъ.
Мы вотъ съ Бѣлявкой рѣпили наплевать, бросить... Да
не бросимъ... Два года собираемся... Жаль какъ-то! Вѣдь,
это наше дѣтище, какъ хотите! Родительскія чувства!
Все надѣшься, авось что-нибудь выйдетъ, да только ни-
чего не выйдетъ!..

Овчинниковъ много говорилъ еще горькихъ истин.
причемъ запивалъ ихъ водкой и заставлялъ то-же самое
дѣлать и автора „Улиты“, Бѣляевъ-же и самъ не от-
ставалъ. Часа въ два ночи они вышли изъ буфета всѣ

46

ПОВЪЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

трое обнявшись и, появившись въ залѣ, гдѣ въ это время
шли оживленные танцы, произвели большой безпорядокъ.
Распорядитель танцевъ энергично пытался унять ихъ, но
напрасно. Впрочемъ, ихъ удалось-таки увести въ распо-
рядительскую комнату. Здѣсь Овчинниковъ плакалъ горь-
кими слезами о томъ, что среди россійскихъ литераторовъ
нельзя устроить ничего путнаго, а Бѣляевъ совѣтовалъ
ему наплевать.

Наденька привезла своего супруга домой въ безчув-
ственномъ состояніи. Но сама была очень довольна вече-
ромъ, такъ какъ оказалась чрезвычайно пикантной да-
мочкой, благодаря чему отъ кавалеровъ не было отбоя,
и она танцовала до головокруженія.

VII.

Степовицкіе сдѣлались постоянными посѣтителями „Ип-
тературно-танцовального кружка“. Сергъй Ивановицъ уже
нѣ сколько разъ обывалъ на засѣданіяхъ, гдѣ собирались
только члены для обсужденія текущихъ дѣлъ, избранія
распорядителей танцевъ и блюстителей порядка. Въ число
послѣднихъ скоро былъ выбранъ Сергъй Ивановичъ и
былъ очень доволенъ, такъ какъ видѣлъ въ этомъ осо-
бую честь; при томъ-же ему представлялось довольно
заманчивымъ — въ виду многочисленной и разнообразной
публики — ходить по залѣ съ распорядительскимъ знач-
комъ на груди. Это было не больше, какъ невинное
тщеславіе.

Наденькѣ тоже было пріятно, что ея супругъ игралъ
въ кружокъ видную роль. Сама она очень скоро перезна-
комилась съ женами и сестрами членовъ кружка. И такъ
какъ всѣ онѣ были дамы веселыя и любительницы тан-
цевъ, то Наденька очень хорошо сошлась съ ними, хо-
дила къ нимъ въ гости, принимала ихъ, вообще, мило
проводила время и благословляла тотъ день, въ который
познакомилась съ „Литературно-танцовальнымъ кружкомъ“.

СВЯТОЕ ПСКУССТВО.

47

У Степовицкихъ образовался очень обширный кругъ зна-
комствъ и имъ зажилось довольно весело.

Сергѣю Ивановичу давно предлагали прочитать что-
нинѣудь на одномъ изъ вечеровъ, но онъ все какъ-то не
рѣшался, хотя въ сущности ему очень хотелось пособо-
вать свои силы на этомъ поприщѣ. И вотъ онъ, нако-
нецъ, рѣшился, но на первый разъ поставилъ въ про-
граммѣ не свое произведеніе, а какой-то отрывокъ изъ
Некрасова. Въ тотъ день онъ очень много волновался и
вышелъ на эстраду совсемъ большой и блѣдный. Голость
его, благодаря волненію, пріобрѣлъ какую-то нервную вы-
разительность, и онъ произвелъ большое впечатлѣніе на
слушателей. Онъ получилъ много апплидисментовъ, чи-
талъ что-то на bis, пожималъ множество рукъ и прини-
малъ поздравленія. Это были первые его апплидисменты.
Они вскружили ему голову. Всю недѣлю потомъ онъ го-
товился къ слѣдующему вечеру, но на этотъ разъ уже
выбралъ отрывокъ изъ собственнаго недоконченнаго ро-
мана. Онъ взялъ, именно, ту послѣднюю главу, которую
написалъ первой и въ которой изображалась смерть героя
романа на пустынномъ берегу Волги. Въ этотъ вечеръ
онъ волновался еще больше и когда вышелъ на эстраду,
ничего не видѣлъ, кромѣ лежавшей передъ нимъ тет-
радки. Публика не забыла его и встрѣтила апплидис-
ментами. Онъ читалъ выразительно, съ разстановкой и,
пожалуй, недурно, и вообще—имѣлъ нѣкоторый успѣхъ.

Послѣ этого онъ уже не могъ пропустить ни одного
вечера, чтобы не выйти на эстраду и не прочитать что-
нинѣудь. Онъ замѣтилъ, что проза не производить боль-
шого впечатлѣнія и поэтому сталъ сочинять очень чув-
ствительные стихи спеціально для исполненія на вечерахъ
кружка.

Занятый новыми впечатлѣніями и увѣлеченный новой
„общественной дѣятельностью“, онъ какъ-то все не могъ
возобновить свои прежнія занятія. „Ничего, какъ-нинѣудь за-
сяду и въ три дня, не вставая, прикончу весь романъ!“—
утѣшалъ онъ себя.

48

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Въ этихъ пріятныхъ занятіяхъ прошло полтора мѣсяца. Въ это время онъ пережилъ еще одно жгучее волненіе. Въ „Обозрѣвателѣ“ была напечатана вторая статья. Онъ уже двѣ недѣли посѣщалъ кабинетъ для чтенія, пересматривалъ всевозможныя газеты, но отвѣра нигдѣ не нашелъ. Даже Кульчинъ на этотъ разъ не сказалъ ни слова. Для него это было зловѣщимъ признакомъ; онъ не стерпѣлъ и въ одну изъ субботъ отправился къ Кульчину безъ Наденьки.

Кульчинъ приялъ его съ прежней любезностью, но с статьёю не сказалъ ни слова, будто умышленно избѣгая разговора о ней. Сергѣй Иванычъ не разъ намекали наводилъ рѣчъ на этотъ предметъ, но критикъ упорно не понималъ его.

Тогда онъ заговорилъ прямо:

— Я искалъ вашего отвѣра въ послѣднихъ нумерахъ'...

— Напрасно, милѣйшій, не найдете!... — прямо отвѣтилъ Кульчинъ.

Сергѣй Иванычъ не зналъ, что еще сказать, но критикъ заговорилъ уже самъ.

— Ваша статья, милѣйшій мой, меня опечалила. Я предпочелъ выждать чего-нибудь лучшаго и возврѣжался отъ отвѣра... Вѣдь, это повтореніе „Улиты“ въ маленькомъ видѣ!... Знаете что: чтобы быть писателемъ originalнымъ, всегда интереснымъ, живымъ, — мало пскры Божіей; нужны знанія, развитіе, широкій горизонтъ... Вотъ этого-то нашимъ писателямъ и не достаетъ... Вѣдь, наши таланты чуть только научились читать и писать — уже и валяютъ повѣсти... И читаютъ только самихъ себя... При томъ у васъ этотъ золапэмъ... выходитъ — довольно грубовато!... Вы, вѣроятно, очень много пишете?..

Сергѣй Иванычъ не отвѣтилъ. Онъ скоро ушелъ отъ критика и, прия домой, былъ очень мраченъ, ходилъ по комнатѣ и не отвѣчалъ на вопросы Наденьки. Кульчина онъ уже считалъ своимъ личнымъ врагомъ и, повидимому, не придавалъ значенія ни одному изъ его словъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, онъ думалъ. Но въ сущности

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

49

слова критика оставили глубокий слѣдъ въ его душѣ. Онъ молча согласился, что послѣдняя статья напоминаетъ „Улиту“, что она написана слишкомъ спѣшно, съ плеча...

Но это настроеніе удручало его не долго. Взглядъ его упалъ на отрывки романа, разбросанные по этажерѣ. „Постойте-ка! Я покажу вамъ свою настоящую силу!“...— промолвилъ онъ, перебирая отрывки, и съ этой минуты засѣлъ за романъ съ такимъ треніемъ, какого не зналъ прежде.

Двѣ недѣли онъ не выходилъ изъ комнаты. Въ это время онъ никого не принималъ, съ Наденькой обращался грубо, капризничалъ,—но ему все прощалось, потому что онъ находился подъ вліяніемъ вдохновенія. Онъ позабылъ даже о „Литературно-танцовальномъ кружкѣ“; значительно похудѣлъ и поблѣднѣлъ за это время. Онъ писалъ днемъ и ночью, истребляя массу кофе и крѣпкаго чаю; подъ конецъ нервы его напряглись до послѣдней степени, онъ раздражался при малѣшемъ шумѣ, а крикъ инфанта, еще недавно такъ ласкавшій его слухъ, приводилъ его въ бѣшенство. Онъ писалъ и переписывалъ въ одно и то-же время, и когда, по прошествіи мѣсяца, увидѣлъ передъ собою чистенькую, довольно толстую и очень четко исписанную тетрадь, то вдругъ совершенно измѣнился; на лицѣ его весь тотъ день сіяла улыбка, онъ былъ добръ, любезенъ, нѣженъ и милъ, потому что чувствовалъ себя такъ, какъ будто только-что для спасенія отечества со- вершилъ трудный и величественный подвигъ. Онъ то-и-дѣло бралъ въ руки рукопись, перепистывалъ, просматривалъ и потрясалъ ею въ воздухѣ.

— Посмотримъ, что они теперь скажутъ! что запоетъ этотъ многорѣчивый господинъ Кульчинъ! — торжественно воскликалъ онъ.

Рукопись была отправлена въ редакцію „Всероссій- скаго Обозрѣвателя“, и Сергій Иванычъ предался отдох- новенію. Нечего и упоминать, что онъ снова надѣлъ распорядительскій значекъ и появился на эстрадѣ въ „Литературно-танцовальнотъ кружкѣ“. Жизнь Степовицкихъ

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

4

50

ПОВЪСТЯ И. Н. ПОТАПЕНКО.

опять полилась бойкимъ веселымъ потокомъ. Занялись
отдачей старыхъ запущенныхъ визитовъ и пріемомъ зна-
комыхъ. Супруги почти ежедневно возвращались домой
послѣ двухъ часовъ ночи. Наденька совѣмъ сдала инфанта
на руки Любѣ и Сонѣ, которыя вели поэтому жизнь
отшельническую и съ каждымъ днемъ больше и больше
отвыкали отъ людского общества и даже отъ Наденьки.
Въ это время Сергѣй Иванычъ однажды случайно встрѣ-
тилъ гдѣ-то на улицѣ Рябинина. Онъ выразилъ-было восторгъ,
но какъ-то вдругъ спохватился и довольно холодно спро-
силъ стараго пріятеля, какъ онъ поживаетъ. Рябининъ
отвѣчалъ, что живетъ по-прежнему и что, вообще, жизнь
не пріучила его къ переменамъ.

— А ты? — спросилъ онъ: — каковы твои успѣхи?

— Мы преуспѣваемъ, — съ снисходительной шутли-
востью отвѣтилъ Сергѣй Иванычъ: — напечаталъ другую
статью, кончилъ большой романъ, избранъ въ члены „Ли-
тературно-танцовальнаго кружка“...

— Ну, желаю тебя дальнѣйшаго успѣха! — промол-
вилъ Өедотъ Семенычъ, какъ-бы отказываясь выслуши-
вать дальнѣйшее перечисленіе подвиговъ автора „Улиты“.
Онъ попросилъ кланяться Наденькѣ и распрощался.

Все было-бы прекрасно и Степовицкіе вполне были-
бы довольны своей судьбой, если-бы не одно маленькое об-
стоятельство. Подходилъ срокъ платить за квартиру, а въ
кошелѣ у нихъ было пусто. Редакція „Всероссійскаго Обоз-
рѣвателя“ что-то медлила отвѣтомъ, а другихъ источни-
ковъ у нихъ не было. Конечно, это затрудненіе было
временное. Какъ только прочтутъ въ редакціи романъ,
сейчасъ-же впередъ отвалять половину гонорара. А пока
нужно было опять прибѣгнуть къ залогу нѣкоторыхъ ве-
щицъ. Наконецъ, Сергѣй Иванычъ отправился въ редак-
цію за окончательнымъ отвѣтомъ.

Редактора онъ не засталъ. Въ редакціи были только
Григорій, да Семенъ Иванычъ, который принялъ его чрез-
вычайно любезно.

— Вамъ ничего не говорилъ редакторъ? Здѣсь моя

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

51

рукопись есть... Я просилъ прочитать!.. — обратился онъ
къ Семену Иванычу.

— Ничего не сказывалъ!.. А какъ называется ваша
рукопись?..

— „Дѣти и внуки“, — съ гордостью отчеканилъ Сер-
гѣй Иванычѣ.

— Позвольте... Я сейчасъ справлюсь!.. — Семенъ Ива-
нычъ подошелъ къ окну и сталъ рыться въ кучѣ сло-
женныхъ тамъ рукописей. Изъ середины онъ вытащилъ
„Дѣтей и внуковъ“ и взглянулъ на обложку.

— Къ возврату,— довольно безпечно промолвилъ онъ.

— Какъ къ возврату? — Сергѣй Иванычъ едва не
пошатнулся.

Написано: „къ возврату!“ Вотъ прочитайте! Ну, зна-
читъ—къ возврату! Извольте получить!..

Да, да, онъ видѣлъ собственными глазами; большими
буквами синимъ карандашомъ написано: „къ возврату“!

Но этого все-таки не можетъ быть. Тутъ какое-то
недоразумѣніе.

— Нѣтъ-ли тутъ ошибки? — дрожащимъ голосомъ
спросилъ Сергѣй Иванычѣ.

— Право—не знаю! Дождитесь редактора!

— Я дождусь!.. — Онъ сѣлъ у окна и дѣлалъ видъ,
что смотрить на улицу, но ровно ничего не видѣлъ. Се-
менъ Иванычъ что-то такое говорилъ о театрѣ; разска-
зывалъ содержаніе оперетки, которую онъ видѣлъ вчера.
Но авторъ „Дѣтей и внуковъ“ ничего не слышалъ. Онъ
очнулся только тогда, когда раздался звонокъ и вслѣдъ
затѣмъ вошелъ редакторъ.

— Вы назначили къ возврату?.. — прямо и даже не
поздоровавшись спросилъ онъ.

— Къ сожалѣнію, къ сожалѣнію!.. — отвѣтилъ редак-
торъ, нѣсколько удивленный такой стремительностью.

— Но почему-же?

— Какъ вамъ сказать?.. Неудобно!..

— Но почему неудобно?

Редакторъ разсердился.

4*

52

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— Потому что нельзя печатать чепуху!..

— Чепуху? — У Сергъя Иваныча на мгновеніе сердце перестало биться.

— Ахъ, милѣйшій! — поправился редакторъ, видя, что его приговоръ дурно повліялъ на собесѣдника; — и зачѣмъ вы беретесь за разрѣшеніе такихъ грандіозныхъ задачъ?.. Вѣдь, это все выдумка, сочиненіе... Я читалъ и удивлялся, куда дѣвался вашъ талантъ? Мораль, сентенція, напыщенность, дѣланность и выдумка, выдумка на каждомъ шагу... И даже не умно! Вы не сердитесь! Я вамъ даю совѣтъ: работайте надъ маленькими сюжетами... Не беритесь за рѣшеніе міровыхъ вопросовъ... „Дѣти и внуки“! Ха-ха-ха! Нѣтъ нигдѣ на свѣтѣ такихъ дѣтей и внуковъ, какихъ вы изобразили!.. Давайте намъ что-нибудь вродѣ „Улиты“... А романъ... Это еще впереди!... Это вамъ мой дружескій совѣтъ! — Сергъей Иванычъ поблагодарилъ и, прижимая къ сердцу рукопись „Дѣтей и внуковъ“, выбѣжалъ вонъ. Онъ былъ взбѣшенъ и оскорбленъ такимъ исходомъ дѣла. „Все это ложь, пристрастіе!.. Видно, и тутъ нужна протекція!.. Имя нужно!.. Подпиши я подъ своимъ романомъ громкое имя, — до небесъ вознесли-бы“! И тутъ-же у него явилась мысль немедленно отнести романъ въ другую редакцію. Онъ вынулъ изъ кармана резинку и тщательно вытеръ синій карандашъ на оберткѣ рукописи. Потомъ онъ снесъ ее въ журналъ „Миражъ“ съ покорнѣйшей просьбой прочитать какъ можно скорѣе.

Онъ пришелъ домой блѣдный, но съ яснымъ, улыбающимся лицомъ. Боже сохрани—разсказать Наденькѣ всю правду. Она придетъ въ отчаяніе и, главное,— усомнитесь въ немъ.

— Все еще не прочитано!.. Масса матеріала!.. Придется еще подождать!.. — объяснилъ онъ.

Въ тотъ-же день вечеромъ онъ читалъ въ „Литературно-танцовая льномъ кружкѣ“ сцену изъ романа „Дѣти и внуки“ и въ этомъ нашелъ немалое утѣшеніе.

Тѣмъ временемъ вопросъ о деньгахъ все назрѣвалъ.

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

53

У Степовицкихъ былъ ничтожный запасъ предметовъ роскоши и онъ весь уже перешелъ въ ломбардъ. Наденька прямо заявила, что скоро они останутся безъ хлѣба. Сергѣй Иванычъ уже сдѣлалъ кое-какіе маленькіе долги у сочленовъ по кружку; нужно было думать о болѣе существенномъ источникѣ. Впрочемъ, онъ еще слишкомъ вѣрилъ въ свой романъ и ни на минуту не допускалъ, чтобы онъ не понравился въ редакціи „Миража“. Но тамъ тянули ужасно. Онъ уже справлялся раза три. Въ это время у него явилась идея. Онъ пишетъ для кружка много маленькихъ стихотвореній. Почему не пристроить ихъ куда-нибудь въ небольшое еженедѣльное изданіе! И онъ снесъ кое-что въ три журнала разомъ, а черезъ недѣль узналъ, что половина принята. Это значительно подняло его духъ. Вѣдь, это можетъ служить порядочнымъ подспорьемъ. И онъ началъ прилежно строчить маленькіе сонеты и очерки въ стихахъ и прозѣ, басни и даже анекдоты въ лицахъ. Со всѣми этими родами творчества онъ справлялся довольно легко, и нѣкоторые журналы принимали отъ него такого рода работу даже съ благодарностью.

Но самъ онъ смотрѣлъ на это занятіе, какъ на забаву и, конечно, не думалъ дѣлать его своею спеціальностью.

VIII.

Однажды Сергѣй Иванычъ пришелъ домой съ совершенно блѣднымъ лицомъ и съ какимъ-то сумасшедшимъ горячечнымъ видомъ.

— Что съ тобой? Ты нездоровъ? — спросила испуганная Наденька.

Сергѣй Иванычъ глубоко вздохнулъ и вынулъ изъ кармана сложенную вдвое, измятую рукопись „Дѣтей и внуковъ“.

— Не приняли? — еще больше испугалась Наденька.

— Цензура... Говорятъ... не пропуститъ!.. — тихо процѣдилъ Сергѣй Иванычъ.

54

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— Что-жь мы будемъ дѣлать? — вырвалось у Наденьки: — вѣдь, у насъ ничего, ничего нѣтъ!.. Вѣдь, мы должны больше сотни рублей...

Сергѣй Иванычъ, какъ ужаленный, вскочилъ съ мѣстَا и забѣгалъ по комнатѣ. Нервнымъ голосомъ оскорбленнаго человѣка онъ говорилъ ужасныя вещи. Вотъ какъ она утѣшаетъ его! Вмѣсто того, чтобы вмѣстѣ съ нимъ возмущаться положеніемъ дѣлъ, благодаря которому лучшія произведенія должны лежать подъ спудомъ,—она напоминаетъ ему о долгахъ, о деньгахъ... Извольте послѣ этого искать утѣшенія у семейнаго очага!.. Женщинѣ недоступны высшія побужденія человѣческой души! Она не можетъ подняться выше обыденныхъ удобствъ, довольства, снытости и пр., и пр. Наденька была оскорблена, но молчала, не желая еще больше раздражать мужа. Впрочемъ, онъ скоро раскалялся и началъ извиняться.

— Я говорилъ просто подъ вліяніемъ возмущенія. Въ самомъ дѣлѣ, что-жь, теперь дѣлать? — въ свою очередь, спросилъ онъ.

Это былъ очень важный вопросъ. Вѣдь, всё надежды возлагались на романъ. Въ счетъ огромнаго гонорара заложено много вещей, надѣлана масса долговъ.

Какъ теперь быть? Приходилось усиленно строчить сонеты, басни и разнаго рода четыре-шести-и восьмистиспія въ юмористическомъ родѣ. Но какой ужъ тутъ юморъ, коли на душѣ кошки скребутъ. Притомъ, сколько ни пиши этихъ пустяковъ, дѣла основательно не поправить. Вѣдь отъ романа ожидался тысячный гонораръ, а тутъ какіе-то гроши...

И онъ ходилъ, опустивъ голову, нарасно придумывая исходъ. Слѣдовало-бы сейчасъ-же засѣсть и „навалять“ какой-нибудь небольшой очеркъ или повѣсть. Но ничего не приходило въ голову, а о вдохновеніи не могло быть и рѣчи. Какое тутъ вдохновеніе, когда дѣвочки—Соня и Люба—принуждены питаться одной колбасой да чаемъ и даже похудѣли, бѣдныя.

Между тѣмъ, они не переставали бывать въ „Лите-

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

55

ратурно-танцовальномъ кружкѣ". Въ немъ они находили
большое утѣшеніе; Наденька забывала о житейскихъ не-
взгодахъ, когда кружилась въ вальсѣ; Сергѣй Иванычъ
совершенно забывался, когда всходилъ на эстраду и де-
кламировалъ одинъ изъ своихъ сонетовъ. Впрочемъ, въ
послѣднее время онъ забывался и другимъ способомъ. "До-
вольно часто его можно было видѣть въ буфетѣ, засѣдаю-
щимъ за столикомъ съ какимъ-нибудь поэтомъ или репор-
теромъ.

Сочлены, давно уже знавшіе о томъ, что онъ пишетъ
большой романъ (объ этомъ зналъ весь кружокъ и даже
нѣкоторые изъ публики), часто освѣдомлялись о судьбѣ
его произведенія.

— Столкновеніе съ цензурой!.. Ничего не подѣлаешь!.. —
мрачно отвѣчалъ Сергѣй Иванычъ.

— Ну, вотъ! Я вамъ говорилъ! Говорилъ, вѣдь, —
подбѣгалъ къ нему поэтъ Панчинъ: — вотъ вы теперь на
себѣ испытали!.. Я-же вамъ говорю: у меня семь боль-
шихъ поэмъ... Ничего не подѣлаешь!..

Однако, это очень мало утѣшало Степовицкаго. Онъ
замѣтно худѣлъ и постоянно былъ мрачно настроенъ. Дома,
на что ни взглянетъ, все говорило ему о кризисѣ, о дол-
гахъ, о нищетѣ... А взяться за перо у него не хватало
силъ. Наденька втихомолку плакала и часто показывалась
съ красными глазами. Это раздражало его въ конецъ...
„Не можетъ стоически переносить ничтожныя житейскія
невзгоды! Хотя бы не показывала!" И онъ часто, очень
часто уходилъ изъ дому, встрѣчалъ какого-нибудь знако-
маго поэта, одного изъ тѣхъ, что, повидимому, безропотно
посвятили свою жизнь на борьбу съ цензурой, заходилъ
въ портерную и тамъ засиживался за полночь.

А здоровье его, между тѣмъ, съ каждымъ днемъ раз-
странвалось. То грудь побаливала, то голова, то такъ—
сплинѣ какой-то.

Самый критическій моментъ наступилъ, когда хозяева
потребовали плату за квартиру. Уже два мѣсяца не пла-

56

ПОВЪЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

тили они. Имъ заявили это въ грубой, оскорбительной
формѣ. Это было позорно и такъ продолжаться не могло.
Наденька молчала, но на лицѣ ея можно было прочитать
укоръ. Весь этотъ день Сергѣй Иванычъ не говорилъ съ
нею, но въ душѣ его совершадась ужасная работа. Тамъ
происходила отчаянная драка между самолюбіемъ, лю-
бовью къ Наденькѣ, къ семьѣ, благоразуміемъ и новой
привычкой къ легкой, безпечной жизни... Къ вечеру онъ
не выдержалъ и, прижавши голову къ Наденькину плечу,
разрыдался. Изъ другой комнаты выбѣжали испуганныя
дѣвочки. Никогда прежде ничего подобнаго не было. Всѣ
старались успокоить его.

— Что это за жизнь! Что за подлая жизнь!.. — ры-
дая восклицалъ онъ. — Наденька! Я подлецъ, я надувалъ
тебя... Нехотя надувалъ... Боялся сказать правду!.. Нѣтъ,
не цензура!.. глупая отговорка!.. Цензура ни причемъ!
просто, чепуха — этотъ мой романъ, выдумка, сочиненіе!..
Вотъ и все!.. Такъ сказали, такъ оно и есть!.. Изолгался,
на каждомъ шагу, вѣдь, ложь, тщеславіе... И этотъ глу-
пый кружокъ... Что въ немъ? Игра маленькихъ, под-
ленькихъ самолюбій!.. Пошленькое самоуслажденіе неудач-
никовъ... Господи, какъ все это глупо, низко, пошло!..

Онъ вдругъ поднялся и выпрямился во весь ростъ.
На лицѣ его не было уже и слѣдовъ малодушія.

— Работать надо! Спину гнуть! Читать, учиться, на-
блюдать, разсуждать!.. Правда, Наденька? Будемъ рабо-
тать скромно, тихо, бросимъ это разъигрыванье непризнан-
ныхъ талантовъ!.. О, Оедотъ! Онъ тысячу разъ былъ
правъ: талантишко, именно, талантишко! Работай и тогда
кое-что сдѣлаешь! А вѣдь это что? Это значитъ. — смот-
рѣть на литературу, какъ на дойную корову!.. Какъ-бы
мнѣ увидѣть Оедота!.. Обнять его!..

Онъ тутъ-же написалъ Рябинину письмо. въ кото-
ромъ заклиналъ его зайти. Оедотъ Семенычъ явился въ
тотъ-же день вечеромъ, и какъ онъ былъ радъ, когда
узналъ, что пріятель, наконецъ, образумился. Они горячо
обнялись.

СВЯТОЕ ИСКУССТВО.

57

— Хочешь, у насъ освободилась вакансія надзирательская? Я похлопочу! — предложилъ онъ.

Сергѣй Иванычъ съ восторгомъ принялъ это предложеніе. Трудно ему будетъ, отвыкъ, вѣдь, онъ отъ работы, излѣнился: эта проклятая легкость жизни, которой онъ научился въ кружкѣ, совсемъ сбила его съ толку. Сначала лгалъ по-немножку и краснѣлъ, потомъ появилась крупная ложь и краснѣть пересталъ. А, въ концѣ-концовъ еще распьянствовался. Право, это былъ какой-то кошмаръ, а совсемъ не жизнь. Долой все это! Къ чорту!.. И какой пошлой, ничтожной показалась ему его дѣятельность въ „Литературно-танцовальномъ кружкѣ“! Вѣдь, все это—ни больше, ни меньше, какъ щекотаніе маленькихъ самолюбій, не нашедшихъ удовлетворенія ни на какомъ болѣ существенномъ поприщѣ!.. Вспомнились ему Овчинниковъ и Бѣляевъ... Вѣдь, вотъ они-же ушли изъ кружка, не смотря на то, что сами основали его. А люди они, несомнѣнно, талантливые, и въ литературѣ ихъ имена считаются почтенными.

Въ этотъ вечеръ Сергѣй Иванычъ часто подходилъ къ Любѣ и Сонѣ и гладилъ ихъ по головкамъ. „Бѣдныя дѣвочки! васъ совсемъ забыли!“ — думалъ онъ.

Недѣли три прошло съ этого памятнаго дня. Степовицкіе ни разу не пошли въ кружокъ; зато Θεδωτъ бывалъ у нихъ почти каждый день, а одинъ разъ привезъ къ нимъ сестру, и они проболтали весь вечеръ. Между тѣмъ, хлопоты его насчетъ надзирательскаго мѣста для пріятеля были удачны. Ему обещали.

Въ одномъ изъ своихъ „журнальныхъ обозрѣній“, Кульчинъ рядомъ со многими другими именами писателей, „нѣкогда обнаруживавшихъ присутствіе искры Божіей, иначе говоря, подававшихъ надежды, но не оправдавшихъ оныя“, упомянулъ имя нашего героя и тутъже поставилъ вопросъ: отчего въ нашей литературѣ такъ много дѣятелей этого рода? И разрѣшалъ этотъ вопросъ слѣдующимъ образомъ: „Искра Божія есть у всякаго, кому Богъ далъ живую, впечатлительную душу. У вся-

58

ПОВЪЕСТНИ. Н. ПОТАПЕНКО.

каго непремѣнно найдется нѣчто такое, что онъ можетъ
и хочетъ повѣдать міру. Обыкновенные люди повѣряютъ
это „нѣчто“ своимъ друзьямъ, знакомымъ, любимому че-
ловѣку—въ минуту откровенности, потому что они не
умѣютъ писать, не владѣютъ перомъ. Тотъ-же, кто мало-
мальски умѣетъ обращаться съ фразой, берется за перо
и сообщаетъ міру свое маленькое нѣчто. И это нѣчто—
живое слово, потому что оно прочувствовано, продумано,
пережито, потому что оно отъ души и оно производитъ
впечатлѣніе таланта. Но сказавъ его, онъ сказалъ все
и больше онъ уже ничего не скажетъ, а если скажетъ,
то или повторить прежнее, или это будетъ нѣчто сухое,
холодное, придуманное, бездушное. Этимъ, по нашему, и
отличается искра Божія, которая есть у всякой живой
души, отъ таланта, который видитъ иными, ему только
свойственными, очами и видитъ то, чего не видятъ другіе,
у котораго всегда найдется сказать что-нибудь свое по по-
воду всякаго, съ виду незамѣтнаго явленія. Вотъ отчего
такъ густы ряды „подающихъ надежды“, но никогда не
оправдывающихъ оныя“.

Прочитавъ эту тираду, авторъ „Улиты“ впалъ въ
глубокую задумчивость. Ужъ не правъ-ли въ самомъ дѣлѣ
Кульчинъ? Не принадлежитъ-ли и онъ, авторъ „Улиты“,
къ тѣмѣ, у которыхъ хватило „искры Божіей“, чтобы
сказать свое маленькое нѣчто и потомъ замолкнуть на-
всегда? Онъ долго думалъ на эту тему.

— Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! — порывисто промолвилъ онъ,
съ силой ударивъ кулакомъ по столу. — Я чувствую всѣмъ
своимъ существомъ, что мое „нѣчто“ еще не все ска-
зано, что я могу еще кое-что повѣдать міру!.. Работать
тихо, скромно, терпѣливо, согнувши спину! Смотрѣть на
литературу, какъ на храмъ великому, прекрасному и
правдивому Богу, а не какъ на выгодную, доходную
статью!

Работать, работать, работать!

Таково было его рѣшеніе. А что изъ этого вый-
детъ,— мы не знаемъ.

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

(Изъ деревенской хроники).

Баринъ еще спитъ.

Румяное южное солнце уже выплыло изъ-за ближняго лѣска и озолотило созрѣвшую рожь и зеленѣющіе стебли молодой пленицы. Пушистые колосья ржи тихимъ утреннимъ вѣтромъ важно покачивались изъ стороны въ сторону, налегая другъ на друга и шелестя своими золотистыми усами. Движенія ихъ были полны достоинства. Они горделиво кивали своими массивными золотыми головками, и ихъ непрерывный шелестъ казался спѣшнымъ, дѣловымъ шепотомъ. Эта тайна, которую они чуть слышно передавали другъ другу, заключалась въ томъ, что нынѣшнимъ лѣтомъ они дадутъ земледѣльцу самъ-сто. Весело смотрѣлъ лѣсокъ, кивая верхушками деревъ и, вмѣстѣ съ капризнымъ говоромъ вѣтра и шелестомъ зеленыхъ вѣтвей, посылая раскинувшимся у ногъ его селамъ и хуторамъ поздравленія. Онъ поздравлялъ ихъ съ началомъ уборки ржи, поздравлялъ съ надеждой на хоршій сборъ, поздравлялъ съ урожаемъ.

А баринъ все спить.

Самсонъ Платоновичъ Перехватовъ въ лѣтніе дни вставалъ въ шесть часовъ. Другой хозяинъ на его мѣстѣ подымался-бы раньше солнца и летѣлъ-бы на поле или

62

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

на мельницу, или куда тамъ слѣдуетъ, чтобы посмот-
рѣть, распорядиться по хозяйству; а Самсонъ Платоно-
вичъ Перехватовъ преспокойно потягивается себѣ въ
постели, прикрывшись шелковымъ одѣяломъ малиноваго
цвѣта и не предвидя отъ наступающаго дня ничего,
кромѣ прибытковъ... Иначе и быть не могло. Первая
тому причина: Самсонъ Платоновичъ Перехватовъ носить
на себѣ чинъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника, чинъ,
что-бы вы тамъ ни говорили, не маленькій. Получилъ
онъ его за безкорыстную службу въ в—ской духовной
консисторіи, гдѣ онъ прослужилъ ровно двадцать-пять
лѣтъ, пройдя всѣ неизбѣжныя ступени уничтоженія и
дойдя, наконецъ, при помощи единственнаго своего та-
ланта—терпѣнія, до той точки, на которой позволяется
расправить крылья. Прослуживъ двадцать-пять лѣтъ въ
качествѣ „бѣднаго чиновника, горбомъ зарабатывающаго
себѣ дневное пропитаніе“ (такъ онъ всегда выражался,
когда хотѣлъ получить „благодарность“ за какую-нибудь
чиновную услугу), онъ, наконецъ, сказалъ себѣ: довольно!
Послѣ чего неизвѣстно куда нырнулъ и черезъ годикъ
безъ малаго вдругъ вынырнулъ среди полей и лѣсовъ,
среди рыболовныхъ озеръ и богатыхъ камышами мелко-
водныхъ рѣченокъ в—скаго уѣзда, и вынырнулъ безъ
горба, въ качествѣ законнаго владѣльца съ лишнимъ
тысячъ трехъ десятинъ этихъ самыхъ полей, лѣсковъ,
озеръ и рѣченокъ. Мѣстные обыватели только хлопали
глазами отъ удивленія, откуда, дескать, вынырнула эта
загадочная рыба? Послѣ уже для всѣхъ стало ясно, что
рыба эта была изъ породы шукъ и явилась она въ мѣст-
ныя благословенные палестины для того, чтобы карась
не дремалъ.

Вторая причина тому, что Самсонъ Платоновичъ по-
зволялъ себѣ долго нѣжиться въ постели, заключалась
въ его хозяйственной предусмотрительности. Онъ не хуже
другого зналъ, что сегодня необходимо начинать уборку
ржи, иначе тяжелое перезрѣвшее зерно станетъ высы-
паться на землю; зналъ, что въ этомъ случаѣ каждый

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

63

пропущенный день стоилъ тысячи рублей; тѣмъ не менѣе
сердце его было спокойно. Онъ былъ совершенно увѣ-
ренъ, что ему не придется ударить пальцемъ о шалецъ,
потому-что къ нему придутъ и со смиреннымъ покло-
номъ попросятъ позволенія снять для него рожь, сложить
ее въ сношы и свезти на его гумно.

Въ этотъ день онъ не хочетъ подыматься даже въ
шесть часовъ. Онъ съ удовольствіемъ измѣняетъ обычаю
и въ половинѣ седьмого произносить: „пусть подождутъ
бездѣльники!“ Причемъ послѣднее слово произносится имъ
скорѣе въ смыслѣ похвалы, чѣмъ ругательства.

Въ половинѣ седьмого Самсонъ Платоновичъ рѣшилъ,
что пора начинать день.

Обшпрный дворъ Перехватова былъ необычно ожив-
ленъ съ пяти часовъ. Какъ только поднялось солнце,
онъ огласился неумолкаемымъ говоромъ. Говоръ былъ
сначала сдержанный, мирный, но, по мѣрѣ того, какъ
подымалось солнце, онъ становился нетерпѣливѣе. Чело-
вѣкъ сорокъ мужиковъ чаще и чаще подымали головы,
посматривая на солнце и подчасъ, казалось, упрашивая
его-не торопиться, подождать. Мужики довольно замѣтно
дѣлились на двѣ группы. Въ одной, которая была по-
больше, преобладали русыя бородки клиномъ, цвѣтныя
сорочки на-выпускъ и свѣжіе лапти изъ молодого лыка.
Въ другой угловато и молчаливо глядѣли смуглыя лица
съ длинными усами, черныя барашковыя шапки, изъ-
подъ которыхъ струились капли пота, что, повидимому,
доставляло особенное удовольствіе угрюмымъ усачамъ.
Здѣсь преобладали босыя ноги, покрытыя грубой кожей,
принадлежавшей, повидимому, бегемоту. Изрѣдка попа-
дались высокіе сапоги такихъ размѣровъ, что въ каж-
дый изъ нихъ можно было влѣзть втроемъ. Отъ нихъ
несло пріятнымъ запахомъ дегтя, который заглушалъ
даже острый ароматъ поздняго цвѣта акацій, распустив-
шихся въ саду Перехватова. Если на нѣкоторыхъ изъ
нихъ обувь сильно напоминала обыкновенные лапти и
была сплетена изъ того-же лыка, то она утрачивала уже

64

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

названіе лаптей и именовалась „постолàми“. Не трудно было съ перваго взгляда опредёлить, что первую группу составляли великороссы, вторую-же — прямые потомки запорожцевъ. И тѣ и другіе были кровными, родовыми обывателями села Погорѣловки, раскинувшагося по берегамъ извилистой мелководной рѣченки, не имѣвшей никакого спеціального названія.

— А кто, братцы, заплатить намъ за нонѣшнее утро?—говорилъ сутуловатый приземистый мужикъ изъ группы великороссовъ, поглядывая на солнце.

— Та мабуть нихто другій, якъ Богъ!—иронически процѣдилъ сквозь зубы типичный малороссъ съ длинными сѣдоватыми усами, снявъ сивую шапку и вытирая вспотѣвшій затылокъ рукавомъ сорочки.

— Онъ-то, извѣстно, заплатить, а только, брать, на Бога надѣйся, говорятъ, а самъ не плошай!—отвѣтилъ великороссъ, снисходительно поглядывая въ сторону собесѣдника.

— А какъ думаешь, Шавкунъ, дозволить или не дозволить?—обратился приземистый великороссъ все къ тому-же собесѣднику.

— А Богъ его знае! може дозволыть, а може й ни!— равнодушно отвѣчалъ Шавкунъ, но подумавши прибавилъ:—а вже-жъ дозволыть!

— Сейчасъ видно хохла! Точно ему и дѣла нѣтъ, цѣдить себѣ: „може дозволить, а може ны!“ А ежели не дозволить?—передразнилъ другой великороссъ, полюже.

— А якъ не дозволыть?.. Ну, тоди... Що-жъ ты зъ нымъ зробышь? Винъ тоби, що захоче, то и зробе!.. До его уси паны зъ города издять!.. Не дозволыть, то такъ и пидемъ до дому!..

— Дозволыть!.. Не можно, щобъ не дозволыть!—заявилъ другой малороссъ, не вынимая изо рта коротенькой трубки, отъ которой отдѣлялся ароматный дымокъ махорки.—Якъ-же винъ може не дозволить, колы е бумажка!? Въ бумажни-жъ и написано!

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

65

— Вотъ и видно, что хохолъ! А бумажка-то эта нѣшто у тебя? Гдѣ она? Ну-ка вынь, да положь! А бумажка-то у него. Что хочетъ, то и сдѣлаетъ съ нею!

— Хиба-жь я не знаю, що въ неи напысано? Не бійся, я-же бачивъ, якъ винъ пысавъ. Я-жь грамотный! И що тутъ знать? Кожну зиму беремо въ его землю, то кожный разъ одинаково пыше. Я взявъ у его земли на шисть карбованцевъ, отъ — и прынисъ сегодня гроши. А якъ-бы не прынисъ, то бувъ-бы повыненъ одробыть ему на его жити, та ще такъ неначе-бъ то я взявъ у его дванацять карбованцевъ. Отъ и усе дило!

— И что болтать-то зря? Дозволить, не дозволить! Что тутъ дозволять? — вмѣшался новый ораторъ въ лап-тяхъ и поярковой шляпъ. У него былъ чрезвычайно веселый и беззаботный видъ; онъ часто смѣялся и по-казывалъ свои бѣлые зубы. Можно было замѣтить, что молчавшіе мужики слушали его съ предпочтительнымъ вниманіемъ. — Кто-жь можетъ не дозволить мнѣ запла-тить мон деньги? Я долгъ принесъ по роспискѣ, а ты бери — вотъ и весь сказъ! А я пойду сѣмъ по своему дѣлу! Хе, хе, хе! Вотъ выдумали хохлы! Спасибо скажетъ, потому — всякому приятно получить.

— А я тебѣ доложу, братецъ ты мой, — ветупилъ въ разговоръ мужикъ, сидѣвшій на землѣ поодаль и до сихъ поръ упорно молчавшій. Онъ говорилъ хриплымъ голосомъ, почти шепотомъ, по временамъ прерывая рѣчь свою сухимъ, короткимъ кашлемъ. У него было очень некрасивое лицо, глубоко изрытое оспой; жиденькая ра-стительность песочнаго цвѣта несколько не скрадывала его уродливости. — Доложу я тебѣ, что онъ поломается, и здорово. Потому — самъ посуди: нынѣшній день — въ самый разъ трогать рожь. Помѣшкай день, другой и все пошло прахомъ. А гдѣ у него работники? Прочіе хо-зяева за недѣлю понанимали артели косарей, а у него ни души.

— Извѣстно, ни души, потому онъ на нашего брата надѣялся!

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

5

66

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— То-то и есть, что надъявся! А оттого надъявся, что всякое лѣто наши мужики хлѣбъ ему снимали! Я самъ, поди. уже шестой годикъ снимаю ему по двѣ десятины... И снимешь, и свяжешь, и свезешь, потому— не платилъ... Обязательство... А по нонѣшнему времени—работникъ три рублика въ день стоитъ. Десятина-то ему рубликовъ въ восемь обойдется... Такъ оно и невыгодно, потому мы за два подрядились!..

— Чего подрядились? Мы не подряжались! Сказано—ежели не уплатимъ, а мы вотъ денежки принесли! Н-да! попляшетъ баринъ-то! Ему несходно! Оно на даровщину, извѣстно, сходнѣе!... Эй, слышь-ты, Тимофей!—обратился веселый мужикъ къ барскому лакею, проходившему изъ барскихъ комнатъ въ кухню. — Баринъ-то твой сегодня встанетъ?

— Еще пропотѣешь въ волю! Барину-то спѣшить некуда! презрительно взглянулъ на него лакей.—Чай, баринъ тебѣ нуженъ, а не ты барину!

Наконецъ, мужикамъ сказали, что баринъ одѣлся и сейчасъ выйдетъ къ нимъ.

— Михаилъ Кузьмичъ! Ты, ежели што, такъ сказывай за всѣхъ!—обращались мужики къ веселому товарищу, а тотъ насмѣшливо подмигивалъ въ пространство, какъ будто тамъ скрывался его невидимый соображникъ.

Самсонъ Платоновичъ шелъ медленно, степенно передаваясь и своей тяжелой поступью заставляя дрожать деревянную мебель, разставленную на крылечке. Съ перваго взгляда онъ совершенно оправдывалъ свое библейское имя. При видѣ этого великана-Самсона, невольно приходили въ голову бѣдные филистимляне, уложенные имъ на мѣстѣ при помощи ослиной челюсти. Саженный ростъ и широкія приподнятыя плечи, а на спинѣ, пониже шеи, рельефное возвышеніе—слѣдъ того самаго горба, которымъ онъ въ продолженіи четверти вѣка снискивалъ и, наконецъ, снискалъ себѣ благосостояніе. Онъ горделиво несъ свои два подбородка, всегда

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

67

гладко выбритые, какъ и все его красное лоснящееся лицо,—привычку бриться ежедневно онъ почиталъ свя-щенной, потому-что ею сопровождалось достиженіе чина дѣйствительнаго статскаго совѣтника. Толстыя губы его не сходились, потому-что нижняя, благодаря своей тл-желовѣсности, слишкомъ тянула книзу. Вѣки опусти-лись, что, по мнѣнію Самсона Платоновича, должно было (значать величіе, тогда какъ въ дѣйствитель-ности это придавало ему видъ спящаго, чему не мало способствовало его непрерывное сопѣніе. Онъ держалъ обѣ руки на животѣ, иногда приподнимая одну изъ нихъ, чтобы повертѣть у шеи,—привычка, пріобрѣтен-ная имъ въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ надѣвалъ Анну,— орденъ, полученный имъ за усердіе, при выходѣ въ отставку.

— Ну, что, мои милые? Зачѣмъ пожаловали?—мол-вилъ Самсонъ Платоновичъ, обращаясь къ мужикамъ. У него оказался нѣсколько хриплый, но мягкій и даже какъ будто ласковый голосъ. Онъ чуть-чуть улыбнулся и показалъ свои желтые зубы, между которыми, на самомъ видномъ мѣстѣ, не хватало одного.

Мужики сняли шапки и низко поклонились:

— Къ вашей милости, Самсонъ Платоновичъ!.. Мы вотъ по части деньженокъ!.. По части землицы, значитъ... О зимѣ которую!..

— Ага!—ласково протянулъ Самсонъ Платоновичъ,— ну, что-жь, дѣло хорошее! Давно пора, милѣйшіе; время жаркое,—скоро, поди, и сышаться станетъ! Можно и начинать съ Богомъ!..

Мужики помолчали. Нѣкоторые искоса посматривали на Михайла Кузьмича и выразительно подмигивали ему. Михайло сдѣлалъ шагъ впередъ и вышелъ изъ толпы.

— Да мы къ тебѣ, Самсонъ Платонычъ, съ прось-бицей!—промолвилъ онъ просительнымъ тономъ.—Время дѣйствительно горячее. Такъ что-бы ты дозволилъ намъ свою-то рожь собирать!.. Что на твоей землѣ которая...

5*

68

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Вотъ мы всѣ, какъ есть тутъ, забрали у твоей милости...

— Постой, постой, братецъ! Ты больно шибко болтаешь! — остановилъ его баринъ, — я что-то не пойму!.. не соображу сразу! — Но руки его какъ-то вдругъ отдѣлились отъ брюха, на котором величественно покоились. Онъ отлично понялъ, въ чемъ дѣло, и обдумывалъ уже, что ему слѣдуетъ предпринять.

— Наше дѣло короткое; извольте выслушать, ваша, милость, продолжалъ, между тѣмъ, Михайло Кузьмичъ. — По осени мы сняли у вашей милости землицы, кто сколько могъ, за денежки!.. И былъ тогда такой сказъ, что ежели до лѣтняго Ивана не принесемъ, такъ каждый за эту провинность должônъ вашей милости отработать за десятину по двѣ. Извѣстно—условіе!.. А служай мужикъ заартачится и не пойдетъ, такъ нѣтъ ему земли, и рожь, что на ней посѣяна, — мужчья, значитъ—вся, какъ есть, вашей милости пойдетъ. Такой былъ разговоръ. Теперь до Ивана-то еще съ недѣль будетъ, а рожь-то ужь созрѣла... Вотъ мы и принесли вашей милости, какъ по обязанности каждаго, кто, значитъ, сколько забиралъ и съ придаткомъ... А намъ, значитъ, чтобы было дозволено хлѣбушекъ собирать. Теперь оно какъ разъ самое время! Деньжонокъ-то мужикъ позаработалъ сѣнокосомъ, вотъ и принесли вашей господской милости!..

Баринъ молчалъ, замолкъ и Михайло Кузьмичъ. Онъ находилъ, что дѣло изложено достаточно ясно. Самсонъ Платоновичъ молчалъ не потому, чтобы у него не нашлось словъ для отвѣта. Слова были на-готовѣ во всякое время; ничего не могло быть легче, какъ сказать: „подите вонъ, я васъ знать не хочу! Снимайте мнѣ хлѣбъ, а иначе я самъ стану снимать, но только тогда я вмѣстѣ со своимъ и вашъ сниму и вы останетесь зимоваться безъ ржи“. Но это было-бы беззаконіе, а Самсонъ Платоновичъ былъ человѣкъ закона. Въ головѣ его юрко мелькали одинъ за другимъ планы, одинъ лучше

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

69

другого, носъ успешно нюхалъ воздухъ, краска на лицѣ
его, и безъ того не отличавшемся блѣдностью, станови-
лась все гуще и гуще, — оно уже сдѣлалось фіоле-
товымъ. Наконецъ, всѣ планы вмигъ были вытѣснены
однимъ, геніальность котораго не подлежала никакому со-
мнѣнію. Съ лица его мигомъ исчезли начинавшіе-было
уже появляться признаки негодованія,—оно просіяло до
такой степени, что просіяли и мужички, понавъ это
сіяніе въ благопріятномъ для себя смыслѣ.

— А когда, говоришь, вы обязались уплатить мнѣ
долгъ? — спросилъ, вмѣсто того, баринъ.

— А обязались мы уплатить вашей милости на
Ивана, — отвѣтилъ Михайло Кузьмичъ.

— Такъ, такъ! Ну, а Ивана-то будетъ на той не-
дѣлѣ, въ пятницу?

— Такъ точно! На той недѣлѣ, въ пятницу! — хоромъ
подтвердили мужики.

— Ну, вотъ и прекрасно! Такъ вы на Ивана-то и
приносите денежки, какъ условлено! Такой былъ дого-
горъ, и договоръ — сами знаете — паче денегъ... На
Ивана я приму денежки, а вы начнете свою розь уби-
рать, и дѣло наше будетъ по закону!.. А придатка мнѣ
вашего не нужно... Зачѣмъ придатокъ? Я не ростов-
щикъ, не беру процентовъ!..

Мужики переглянулись, какъ-бы желая сказать: „вотъ онъ куда повернулъ!“ А Самсонъ Платоновичъ, какъ человѣкъ благополучно вышедшій изъ затрудненія, зало- жилъ руки въ карманы штановъ и прошелся по кор- ридору.

— Такъ какъ-же это будетъ? Рожь-то высыплется!
Она и теперь уже еле-еле крѣпка! Этакъ невозможно!
Ужъ вы, ваша милость, помилосердствуйте!..

— Зачѣмъ? — спокойно возразилъ Самсонъ Платоно-
вичъ,—надо, чтобы никто не былъ въ обидѣ... Сами-же
вы заключали условіе, чтобы уплатить на Ивана, ну,
такъ по условію и надо все выполнить. Законъ — прежде
всего...

70

ПОВЪСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

— Да кто-жь его зналъ, что оно раньше созрѣетъ?! Такъ, значитъ, Богъ захотѣлъ!.. Божья воля такая!..

— Божья воля! — согласился помѣщикъ, — а мое слово вамъ такое: хотите собирать рожь до Ивана, — кладите деньги назадъ, въ кошельки, и соберите мою рожь, какъ дѣлали прежде каждый годъ, пока не разбогатѣли, не зазнались; а не хотите, — до Ивана!..

— Такъ какъ-же это, ваша милость? Этакъ нельзя, это не по-божески, не по-христіански! За что-жь насъ обижать? Мы не графы какіе-нибудь, чтобы терять свое задаромъ!

— Михайло Кузьмичъ совершенно перемѣнилъ тонъ. Онъ энергично встряхвалъ остатками своихъ лусыхъ кудрей, въ голосѣ его слышался задоръ, такъ что даже Сам-сонъ Платоновичъ вскинулъ на него удивленные глаза.

— Мы тоже свои права имѣемъ! Въ роспискѣ этого не сказано, чтобы акуратъ на Ивана. А сказано тамъ, что ежели до Ивана не заплатимъ, такъ тогда... Это не законъ!.. Сами вотъ объ законѣ все поминаете, а его-то самаго тутъ и не видно!.. Какой-же это законъ?!

— Что-о? Что-о? Зако-онъ? Росписка? А ну-ка по-кажи росписку! Ну-ка! Гдѣ твоя росписка? Давай! Ну!

Это предложеніе точно ошеломило мужиковъ. Михайло Кузьмичъ увидѣлъ, что всѣ его слова о правахъ, о законѣ — пустые звуки, потому что росписки — у Перахватова, и онъ можетъ сдѣлать съ ними все, что захочетъ. Но дерзкій тонъ противъ его воли увлекалъ его дальше. Въ немъ кипѣла обида; хотѣлось отомстить хоть словами, потому что онъ ясно видѣлъ свое безсиліе.

— Эхъ, ба-аринъ! — съ ядовитой насмѣшкой произнесъ онъ, и произнесъ такъ громко, точно хотѣлъ, чтобы его слышала вся Погорѣловка и окружающіе ее хутора. — Мужика вздумали грабить! Должно, вы въ Христа не въруете, Бога не боитесь! Не разживетесь-же вы съ этого добра, нѣ-ѣтъ!..

— Что? Что? Какъ ты смѣешь? Какъ ты смѣешь, поганецъ? Ты знаешь, кто я? Знаешь? Я покажу тебя,

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

71

покажу! Я предводителю, я... губернатору... Я... Вонъ
всѣ, мерзавцы, отсюда! Вонъ со двора!..

Мужики энергично толкали въ бокъ Михайла Кузь-
мича, дѣлая знаки, чтобы онъ замолчалъ. Но тотъ не
уминался. Если-бъ онъ и захотѣлъ остановиться, то уже
не смогъ-бы удержать тѣхъ сильныхъ словъ, которыея
сыпались съ языка его. Онъ умолкъ только тогда, когда
Перехватовъ, сообразивъ, что дѣло, пожалуй, можетъ
кончиться необлагопріятно для его боковъ, скрылся въ
передней, изо-всей мочи хлопнувъ дверью. Тогда Ми-
хайло вдругъ оборвалъ свою рѣчь и, оглянувшись, изъ-
подлобья посмотрѣлъ на товарищей. Лицо его утратило
обычное выраженіе веселости, губы высохли отъ вол-
ненія.

— Опуталъ! — протянули мужики. — Что-жь теперь
дѣлать, братцы?

— Проваливайте, проваливайте, молодцы! Чего топ-
таться на мѣстѣ? Тутъ вамъ не мѣсто! — промолвилъ Ти-
мофей, появляясь изъ передней, причемъ смотрѣлъ со-
вершенно такъ, какъ будто ему самому нанесли ужасную
обиду.

— По домамъ! — промолвилъ кто-то, и мужики надѣли
шляпы и шапки съ такимъ энергичнымъ движеніемъ,
точно хотѣли навсегда пригвоздить ихъ къ своимъ го-
ловамъ. Молча ушли они съ помѣщичьяго двора.

II.

Өедотъ Өедотовичъ Бѣднягинъ, въ качествѣ пого-
рѣловскаго писаря, занималъ весьма скромное помѣщеніе
при волостномъ правленіи. Его многочисленное семей-
ство, состоявшее изъ супруги, старой матери и шесте-
рыхъ ребятъ, младшіе изъ которыхъ постоянно торчали
на глазахъ и непремѣнно попадались подъ руку, когда
дѣло было къ сѣху, за что получали педагогическое
воздѣйствіе, въ видѣ пинковъ и благотворнаго тасканья
за волосы, старшіе вѣчно пищали и галдѣли, а всѣ во-

72

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

обще ежеминутно просили хлѣба, даже и въ то время,
когда держали его въ рукахъ,—это семейство ютилось
въ одной комнатѣ, перегороженной ситцевой занавѣской,
за которой стояли: супружеская кровать и большой зе-
леный сундукъ, вмѣщавшій въ себѣ всё благосостояніе
семейства Бѣднягиныхъ. Самъ глава семейства былъ
очень маленькій, сухощавенькій человѣкъ съ небольшой
головкой и подвижнымъ лицомъ темнаго цвѣта. Едва-ли
кто-нибудь видѣлъ его спокойно сидящимъ, сложа руки,
безъ всякаго дѣла; едва-ли кто-нибудь могъ предста-
вить этого маленькаго человѣка иначе, какъ съ сильно
озабоченнымъ лицомъ, съ размашисто и крючковато пи-
шущей рукой, которая, казалось, передвигалась со строчки
на строчку по инерціи и врядъ-ли когда-нибудь спо-
собна была остановиться. Но она останавливалась, когда
изъ сѣней въ комнату волостного правленія, гдѣ обык-
новенно засѣдалъ Өедотъ Өедотовичѣ, доносился крикъ
одного изъ открысковъ его рода. Тогда онъ кидалъ
перо и летѣлъ въ сѣни, мирилъ поссорившихся роди-
чей, причемъ обиженнаго гладилъ по головѣ, а обидчика
таскалъ за ухо, тутъ-же по дорогѣ собственнымъ кула-
комъ вытиралъ подъ носомъ у одного изъ шести себѣ
подобныхъ и немедленно снова стремглавъ летѣлъ въ
правленіе и продолжалъ неукоснительно строчить. Въ
этомъ маленькомъ человѣкѣ жили великія семейныя до-
бродѣтели. Пятнадцать лѣтъ онъ безъ отдыха бѣгалъ
на посылкахъ, а потомъ строчилъ съ единственною
цѣлью—наполнить рты своихъ птенцовъ. По мѣрѣ того,
какъ увеличивалось количество этихъ ртовъ,—росла его
энергія, лицо становилось озабоченнымъ, рука быстрѣе
бѣгала по бумагѣ.

Въ тотъ самый моментъ, когда рука Өедота Өедото-
вича, позабывшаго обо всемъ на свѣтѣ, точно мотылекъ
порхала по листу бумаги, изъ чего выходило какое-то
„отношеніе“ въ одно изъ безчисленныхъ губернскихъ
учрежденій, властныхъ въ судьѣ деревенскаго обывате-
ля,—низкая дверь волостного правленія растворилась, и

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

73

ВЪ комнату вошел коренастый, плечистый мужикъ лѣтъ пятидесятіи — высокій, съ красивой самоуверенной осанкой, съ русой окладистой бородой и со спокойными сѣрыми глазами. Сейчасъ можно было замѣтить, что онъ собрался куда-то не въ обычное мѣсто, потому что на немъ были большіе сапоги и приличный кафтанъ синяго сукна.

— Оедоту Оедотовичу наше почтеніе! — промолвил вошедшій, протянувъ свою широкую мозолистую руку. Оедотъ Оедотовичъ вложилъ въ нее свою маленькую ручку и, вмѣсто привѣтствія, сдѣлалъ вопросительное лицо.

— Помѣщикъ требуетъ! — заявилъ вошедшій, садясь. — Прибѣгалъ Тимошка, лакей ихній, сказывалъ, чтобъ ста- роста съ писаремъ безпремѣнно... Тамъ у нихъ что-то вышло съ нашими мужиками. Тимошка сказывалъ: они, говорить, ему денежки принесли за землю, что сняли у него, а онъ денегъ не беретъ, ну, и хлѣбъ тоже снимать не дозволяетъ. Потому у него разсчетъ. Косарь нынче вздорожалъ, а наши мужики въ прежніе годы, почитай, что задаромъ ему снимали... Вотъ онъ и теперь захотѣлъ.

— Да я-то что здѣсь стану дѣлать? — пропищалъ Оедотъ Оедотовичъ своимъ тоненькимъ голоскомъ. Во время разсказа старосты онъ быстро соображалъ и, хотя не понималъ своей роли въ этой исторіи, поспѣшилъ, однако-жъ, струсить на всякій случай. Незвѣстно, чего захочетъ Перехватовъ, но назвѣстно, что онъ съ предво- дителемъ за панибрата. Захочетъ Перехватовъ — обла- годѣтельствуетъ, захочетъ — со свѣта сжигетъ. Федотъ Федотовичъ инстинктивно ухватился за стулъ, на кото- ромъ сидѣлъ, словно желалъ убѣдиться, что подъ нимъ еще есть почва.

— Такъ надо идти! ? — полувопросительно промолвилъ староста.

— На что-бы это ему?.. Охъ, Господи!.. — промолвилъ Оедотъ Оедотовичъ и сталъ напяливать на себя сюртукъ съ какими-то коронными металлическими путовицами. Это былъ его парадный сюртукъ. Его надѣвалъ онъ пре-

74

ПОВЪЕСТИ П. Н. ПОТАПЕНКО.

имущественно въ тѣхъ случаяхъ, когда ему приходилось трепетать, потому что таковы въ большинствѣ парадные случаи въ жизни маленькой канцелярской крысы.

Они стояли на крыльцовъ у Перехватова, когда было уже десять часовъ. Погорѣловскія власти терпѣливо ждали, пока ихъ позвовутъ. Наконецъ, ихъ повели въ комнаты и, что всего удивительнѣе, прямо въ кабинетъ Перехватова, что составляло особенную честь. Въ этомъ кабинетѣ, окно котораго выходило въ громадный фруктовый садъ, было очень много образовъ въ золоченныхъ ризахъ, съ вѣчно зажженной передъ ними лампадкой, стоялъ открытый шкафъ, наполненный книгами религіозно-нравственного содержанія, былъ даже налой, на котором покоился тяжеловѣсный молитвенникъ въ бархатномъ пепереплетѣ съ золотымъ крестомъ.

Лицо Перехватова нисколько не обещало бури. Оно было спокойно и неподвижно, глаза едва выглядывали изъ-подъ тяжелыхъ вѣкъ. При появлініи властей онъ поднялся.

— Изволили звать насъ, ваше превосходительство?! — промолвилъ Өедотъ Өедотовичъ, опустивъ руки почти по военному и робко смотря въ лицо Перехватову.

Совершенно иначе держалъ себя староста. Онъ вошелъ довольно смѣло и, остановившись у двери, принялъ почти непринужденную позу. Онъ даже не смотрѣлъ на Перехватова, а устремилъ свои взоры куда-то въ окно, гдѣ разсматривалъ вѣтвистое вишневое дерево. Перехватовъ протянулъ руку Өедоту Өедотовичу и старостѣ и, указавъ на стулья, промолвилъ:

— Садитесь, господа! Дѣло очень важное!

При этомъ онъ поправилъ на шеѣ своей Анну, конторую успѣлъ надѣть для внушительности. Староста, замѣтивъ это движеніе, обратилъ вниманіе и на орденъ, причемъ немедленно почувствовалъ нѣкоторую робость и пересталъ глядѣть въ окно.

— Я обращалось къ вамъ, господа, какъ къ здѣшнему начальству... Понимаете? — началъ Перехватовъ чрез-

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

75'

вычайно важнымъ тономъ, на что Өедотъ Өедотовичъ
совсѣмъ уже было собрался отвѣтить: „понимаемъ, ваше
превосходительство“, но тотъ безъ остановки продолжалъ:
—Знаете-ли вы, что у васъ дѣлается! Понимаете-ли
вы, какія злыя сѣмена произрастаютъ въ умахъ погорѣловскихъ мужиковъ, на какой, можно сказать, пагубный
путь повели вы въренную вами волость.

Власти съ недоумѣніемъ и испугомъ посмотрѣли другъ
на друга. „Что у насъ дѣлается? — “спрашивали они другъ
друга глазами.

— Плохое-же вы начальство, когда не видите того,
что дѣлается у васъ подъ носомъ! — продолжалъ Самсонъ.
Платоновичъ такимъ тономъ, какъ будто великодушно
хотѣлъ дать гостямъ своимъ благой совѣтъ безъ малѣйшей тѣні корысти. — А между тѣмъ дѣло уже далеко
зашло! Народъ у васъ распущенъ, страшно распущенъ,
до того распущенъ... Знаете, что я вамъ скажу?! Если
во-время не спохватиться, не принять мѣръ, не поналечь
на него, такъ... такъ я боюсь, не случилось-бы бунта.

— Ваше превосходительство! Этого никогда не вы-
вало и быть не можетъ! — воскликнулъ испуганный Өе-
дотъ Өедотовичъ.

— Съ нашимъ-то мужикомъ? Хе—хе! — добродушно
посмѣялся староста, — гдѣ ужь тутъ! У насъ народъ все
захудальный, смиренный! Куда ему бунтовать! Напрасно
безпокоитесь, ваша милость!

— Ну, нѣтъ, Данило Федосѣичъ! Это ужь мнѣ лучше
знать, нужно-ли тутъ безпокоиться или не нужно! — мягко,
но, вывѣстѣ съ тѣмъ, и многозначительно возразилъ Пе-
рехватовъ. — Я человекъ бывалый! Я вижу очень хорошо
такое, чего вамъ во вѣкъ не увидѣть, хоть вы всѣ
глаза проглядите! Я, братъ, тертый калачъ! И ужь если
я говорю, что тутъ дѣло опасное, такъ ты только знай—
оглядывайся. Ужь это вѣрно будетъ. Ты говоришь—ни-
чего? А знаешь, что у меня было сегодня? Знаешь, что
выкинули твои смирные мужики? Денежки принесли!
А это хорошо? А чѣмъ это пахнетъ? Да всѣ разомъ!

76

ПОВЪЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

Это что такое? Стачка! Стакнулись! А что, если это
дальше пойдетъ? А что если вся деревня, а за нею дру-
гая, третья, да весь уѣздъ, а тамъ губернія, а? Такъ
это чѣмъ пахнетъ? Ну, что ты скажешь тогда? Вотъ
соберутся всѣ, да и начнутъ: не хотимъ работать госпо-
дамъ! Подавай намъ пять цѣлковыхъ въ день! А тамъ
дальше: не станемъ платить податей! А тамъ еще дальше,
еще и еще... а? Съ дубинками въ рукахъ, понимаешь?
Да ты знаешь, что это такое? Вы знаете, что это такое?
Это, братъ, какъ называется? Бунтъ, бунтъ! Какъ-же!
Шесть лѣтъ исправно работали, а теперь вдругъ—на!
И ты говоришь, Данила Федосѣичъ,— не безпокоиться.
Такъ ты разсуди, что изъ этого выходитъ!..

Власти сидѣли на своихъ мѣстахъ, и разсуждали
на тему: „что изъ этого выходитъ“. Они чувствовали,
точно какое-то пламя поджигаетъ ихъ со всѣхъ сторонъ.
Перехватовъ, какъ дважды два—четыре, доказалъ, что
въ Погорѣловкѣ—бунтъ. Это ясно, какъ день и на этотъ
счетъ не остается никакихъ сомнѣній. Староста, правда,
волновался сравнительно меньше. Значеніе такихъ словъ,
какъ „бунтъ“, „возмущеніе“—для него было не совсемъ
ясно. Никогда онъ ничего подобнаго не видѣлъ, да и
не слыхивалъ, чтобы это было гдѣ-нибудь по беззости.
Его волненіе происходило отъ того зловѣщаго шипѣнія,
какимъ Самсонъ Платоновичъ сопровождалъ свое кар-
канье. Другое дѣло—Өедотъ Өедотовичъ. Въ эту ми-
нуту онъ чувствовалъ себя самымъ несчастнымъ человѣ-
комъ въ цѣломъ мірѣ. Вѣдь, онъ имѣлъ понятіе, правда—
очень смутное, даже о революціи, потому что не разъ
слыхалъ это слово, причемъ у произношившихъ его
пѣна закипала у рта и изъ глазъ сыпались искры. Онъ
былъ уничтоженъ, убитъ.

— Куй желѣзо, пока горячо! — продолжалъ Перехва-
товъ, тономъ своего голоса все больше и больше напо-
миная графа Сенъ-Бри въ сценѣ освященія мечей. —
Надо во-время потушить... Надо взять ихъ въ руки!
Наказать примѣрнымъ образомъ!.. Положимъ, крутыхъ

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

77

мѣръ не нужно. Нужно действовать мѣрами мяткими...
человѣчными... Вотъ что, по моему,— Перехватовъ за-
говорилъ почти октавой, такъ что староста, не отличав-
шійся тонкимъ слухомъ, долженъ былъ вытянуть шею и
подставить правое ухо,— вотъ что надо сдѣлать... взять
этакъ, да и... однимъ словомъ, взять да и собрать по-
дати!..

— Какъ такъ собрать подати? — широко раскрывъ
глаза, крикнулъ староста. Окъ просто онѣvil. Вотъ
это уѣж, именно то, чего онъ никакъ не ожидалъ.

— Ваше превосходительство! — жалобно пропищалъ
Өедотъ Өедотовичъ, — если вы не изволите шутить, то
это невозможно! Н-невозможно! — съ какой-то безнадеж-
ностью въ голосѣ повторилъ онъ.

— Я очень хорошо знаю, что возможно и что не-
возможно! — надменно проговорилъ Самсонъ Платоновичъ.
Онъ начиналъ уже склоняться на сторону репрессалій,
такъ какъ было очевидно, что его не понимаютъ. — И
если я призвалъ васъ сюда и трачу время съ вами, то,
конечно, не для того, чтобы разсказывать басни! Я шу-
тить не люблю!... Говорю вамъ — необходимо собрать
подати. Не-об-ходимо! Сейчасъ-же! Сегодня-же! Это—самая
разумная дисциплинарная мѣра! Это имъ напомнить, что
надъ ними есть начальство!..

— Это какъ вашей милости будетъ угодно! — заявиł. ст.
староста почтительно, — только чтобы подати собирать въ
этакую пору, это — нѣ-ѣтъ!.. Н-нѣтъ! Никакъ невозможно!
Ничего изъ этого и не выйдетъ!

— Ну, какъ хотите, какъ хотите!.. развѣлъ руками
Самсонъ Платоновичъ, — какъ хотите, господа! Я чело-
вѣкъ посторонній!.. А только, если что случится — на себя
пеняйте, на себя!.. Такъ невозможно?

— Никакъ невозможно! рѣшительно заявилъ староста
и даже пожалъ плечами въ знакъ того, что онъ не по-
нимаетъ даже, какъ могла прийти въ голову такая мысль.

Өедотъ Өедотовичъ поднялся; но онъ, повидимому,
думалъ иначе. Онъ не рѣшился-бы такъ категорически

78

ПОВЪЕСТИ П. Н. ПОТАПЕНКО.

заявить, что это невозможно; онъ зналъ Перехватова и
умѣлъ читать въ словахъ его то, что въ нихъ едва-едва
проглядывало. И онъ прочиталъ следующее: „Какъ хо-
тите! Мое дѣло, сторона! Но только помните — я вамъ
этого не прощу! Я подведу вамъ такую штуку, что бу-
дете довольны! У меня кумъ — предводитель“!

— Такъ съ Богомъ! Я предупредилъ васъ; я сдѣ-
лалъ свое дѣло!.. — закончилъ Самсонъ Платоновичъ.

Староста уже повернулся къ двери, но Федотъ Федотовичъ
стоялъ на мѣстѣ, какъ прикованный. Уйти съ такимъ
тяжелымъ камнемъ въ груди — это было выше его силъ.

— Ваше превосходительство! — робко промолвилъ онъ,
не глядя на Перехватова, который гордымъ окомъ, пови-
дипмому, провожалъ гостей за дверь. — Позвольте подумать,
1 аше превосходительство!..

— Подумайте! Подумайте! — разрѣшилъ Перехва-
товъ,— отчего не подумать! А мнѣ, вѣдь, все равно.

— Нечего тутъ и думать! — махнулъ рукой староста. —
Этакого дѣла нигдѣ еще не бывало!.. — Просимъ про-
щенья! — поклонился онъ, а за нимъ отвѣсплѣ чуть не зем-
ной поклонъ Федотъ Федотовичъ, и они оба направились
къ двери.

— Ахъ да! Я и забылъ! — вдругъ спохватился Сам-
сонъ Платоновичъ. — У меня къ тобѣ. Федотъ Федото-
вичъ, дѣльце есть! Я давно собирался... Ты на минутку
останься, а староста подождетъ тебя!..

Староста вышелъ. У Федота Федотовича отлегло. Онъ
сразу обнялъ умомъ своимъ всю суть дѣла. Онъ понялъ,
насколько Перехватовъ тутъ „посторонний“ человѣкъ и
видѣлъ, что услуги его, Федота Федотовича, будутъ что-
нибудь стоить.

Тутъ картина совсемъ перемѣнилась.

Самсонъ Платоновичъ въ одинъ мигъ лишился всего
своего величія. Глаза его открылись и забѣгали, движенія
изобличали крайнюю поспѣшность; величественная, тягу-
чая, плавная рѣчь его замѣнилась скороговоркой; кавалось,
и самый размѣръ его уменьшился. Онъ осмотрѣлся кру-

ПОТЪШНАЯ НСТОРИЯ.

79

гомъ и подошелъ къ выходной двери, какъ-бы желая
убѣдиться, что староста вышелъ. Потомъ онъ взялъ Өе-
дота Өедотовича подъ руку и въ одно мгновеніе, точно
соломенку, перетащилъ его къ окну.

— Ты, братецъ, непремѣнно обдѣлай мнѣ это дѣло:
слышишь? Непремѣнно! Въ убыткѣ не останешься! Зна-
ешь, вѣдь, что я умѣю благодарить!.. — заговорилъ онъ
почти шепотомъ.

— Закона такого нѣтъ! Можно подъ судъ угодить,
вотъ оно что! Не вы будете отвѣчать, а я!..

— Найдемъ законъ, найдемъ! Ужъ это ты мнѣ пре-
доставъ! Въ воскресенье у меня будетъ предводитель...
Понимашь?.. Въ случаѣ чего, говори — предписаніе! И
предписаніе будетъ, когда понадобится!.. Только вотъ этого
болвана урезонь! Безъ него нельзя? А?

— Невозможно!

— Такъ ты урезонь! Скажи, дескать... ну, да ты
самъ придумаешь! А если будутъ спрашивать, да расшы-
тывать... Ну, тамъ война, что-ли!.. Говори, что скоро
будетъ война, такъ казнѣ, значить, деньги нужны... По-
нимаешь?.. А бояться нечего! Я ужъ тамъ все обдѣлаю!..
Ступай и помни!..

Өедотъ Өедотовичъ только кивалъ утвердительно го-
ловой, докладывая этимъ, что онъ все понимаетъ.

— Да вотъ что! Ты знаешь этихъ... бунтовщиковъ?
Такъ собственно насчетъ этихъ... А другихъ не надо
тѣснить!.. Ступай!.. Надѣюсь, братъ...

Өедотъ Өедотовичъ вышелъ. Въ залѣ онъ остано-
вился и испустилъ такой глубокій вздохъ, точно передъ
этимъ, впродолженіи цѣлаго часа, не давали ему ды-
шать. Изъ кабинета онъ вышелъ съ рѣшимостью исполнить
порученіе Перехватова. Впродолженіи всего этого раз-
разговора онъ находился подъ исключительнымъ вліяніемъ
чувства самосохраненія. Онъ видѣлъ и понималъ только
одно, что Перехватову ничего не стоитъ его, вмѣстѣ съ
семействомъ, выжить изъ тѣсной избы волостного прав-
ленія, оставивъ безъ хлѣба и безъ крова. Качества

80

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

сердца его превосходительства были извѣстны Өедоту
Өедотовичу лучше, чѣмъ кому другому. Но теперь, когда
онъ очутился въ залѣ одинъ, когда изъ растворенного
окна на него пахнуло свѣжимъ воздухомъ, онъ точно
проснулся, точно съ глазъ его вдругъ спала повязка, и
ему пришла въ голову мысль, что, вѣдь, это, въ сущности,
безчеловѣчное предпріятіе. Онъ хорошо зналъ крестьян-
скую обстановку; ему лучше, чѣмъ кому другому, было
извѣстно, что значитъ отнять у мужика пять рублей во
время съемки хлѣба. Доброе сердце заговорило въ немъ-
и, казалось, готово было побѣдить эгопистическія чувства.

Данила Федосѣнчѣ дождался на крыльцовъ. Онъ нич-
 сколько не думалъ о предметѣ недавняго разговора, по-
рѣшивъ, что это—барская затѣя, а мало-ли какія затѣи
не приходятъ въ голову барамъ. Однако, его поразплѣ
угнетенный видъ Өедота Өедотовича.

— И съ чего это ему въ голову вступило? Въ толкъ
не возьму! И этакое скажетъ человѣкъ! Подати, говоритъ,
сбирать!..

— Съ чего вступило? Ужъ это, Данила Федосѣнчѣ,
не намъ знать, а только ежели оно вступило, такъ ужъ
вступило! — изрекъ Өедотъ Өедотовичѣ. — И будетъ оно
тамъ сидѣть, пока онъ не скиветъ насъ со свѣту!..
Знаешь, куда онъ угнать можетъ? Подъ судъ! Въ Сибирь!
Вонъ куда! Ни за грошъ погубить!

— За что въ Сибирь? Что я худого сдѣлалъ?

— А что ты сдѣлалъ худого сабакъ? Ничего! А она
на тебя лаетъ и за пкру хватаетъ!.. Ты знаешь, что
онъ сдѣлалъ прежнему писарю, Ходовичу? То сдѣлалъ,
что его теперь ни на одно мѣсто не принимаютъ! Бол-
тается по городу — оборванный, общарпанный, нищій, а
семья съ голоду мретъ!.. А за что?.. За то, что не
угождалъ ему, носъ, говоритъ, подымалъ!.. Такъ проша-
дать, вѣдь, тоже не хочется! У меня семья, дѣти малыя!..
Въ воскресенье, говоритъ, предводитель пріѣдетъ! Ну,
тутъ, значитъ, если захочетъ и придавитъ тебя пальцемъ,
какъ блоху какую-нибудь, потому блоха и есть!.. Да и

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

81

тебѣ, Данила Федосѣичь, не сдобровать!.. Потому ты—
главный!

Староста былъ обыкновенный „семейственный“ мужикъ.
Онъ принадлежалъ къ большинству, которому своя шкура
дороже всего на свѣтѣ, большинству, обладающему доб-
рымъ сердцемъ и готовому совершить доброе дѣло, помочь
ближнему и даже принести маленькую жертву на пользу
земляковъ,— пока не видится замѣтнаго ущерба собствен-
ному благосостоянію. Но чуть только передъ ними изъ-за
тумана выглянетъ угроза, они немедленно ощущаютъ
страхъ за цѣлость свою и своей семьи, и дѣлаются
способными на всякую пакость, съ единственною цѣлью
защитить свои интересы.

— Такъ какъ-же ты полагаешь, Оедотъ Оедотычъ?—
спросилъ староста уже далеко не такимъ безразличнымъ
тономъ, какимъ говорилъ прежде, когда смотрѣлъ на
предложеніе Перехватова, какъ на барскую блажь.

— Дай время, Данила Федосѣичъ! Надо подумать!—
отвѣчалъ Оедотъ Оедотовичъ послѣ долгаго молчанія.

Данила Федосѣичъ охотно предоставилъ ему думать
и за себя. И за него. и они разошлись близь волостного
правленія. Староста пошелъ на поле, браня Перехватова
за отнятое время, и пуще того за нарушеніе его душев-
наго спокойствія; а Оедотъ Оедотовичъ вошелъ въ ком-
нату волостного правленія и заперся тамъ на крючокъ.
Онъ отказался даже отъ обѣда.

Два часа ходилъ онъ изъ угла въ уголъ по комнатѣ,
ходилъ онъ въ своемъ парадномъ мундирѣ, потому что
позвабилъ снять его. И все-то онъ „думалъ“ и „думалъ",
хотя, по совѣсти говоря, онъ почти, навѣрное, зналъ,
что ничего новаго не придумаетъ, и что шкура, стоіь
драгоцѣнная и почти единственная его собственность,
возьметъ верхъ надъ слабымъ проявленіемъ человѣчныхъ
инстинктовъ.

III.

Часамъ къ семи вечера въ Погорѣловкѣ изъ устъ

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

6

82

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

ВЪ уста переходила странная молва. Утверждали, что нѣмецъ обьявидь войну нашему Царю, вслѣдствіе чего казнѣ понадобился деньги. Какая-то бойкая баба изъ магороссійскаго лагеря разказывала эту исторію въ такихъ постическихъ образахъ. Съ такими опредѣленными подробностями, что у служащихъ ее бабъ не оставалось никакихъ сомкнѣй. Она случайно проходила мимо волостного правления, где на кръюлѣчкѣ сидѣли староста и писарь. потативая прохладительный квасть.

— Эй, слышь ты, Перепичка! — кликнулъ ее писарь. —
ты ничего не слыхала?

Перепичка такъ и опустила руки. Что такое могло
случиться, чего-бъ она не слыхала? Да кому-же и слы-
хать, какъ не ей. Перепичкѣ, черезъ голову которой
проходятъ всѣ порогіловія новости, прежде чѣмъ раз-
несутся по селу. А между тѣмъ она ничего не слыхала.

— Война съ нѣмцами будетъ! Вотъ оно что! Ну,
чего разинула ротъ? Вишь ты, все знаешь, а этого не
знаешь!..

— Охъ, лышко! Та не вже-жъ война?

— Говорить тѣбѣ, что война, — подтвердилъ староста, —
и подати вельѣно сопрать... Потому нѣмецъ силенъ, по-
роху много надѣлалъ, а мы все землю пахали... Приказъ,
говорю, вышелъ, чтобъ подати...

Перепичка больше ужъ и не слушала. Она уже не
могла устоять на мѣстѣ, — ее такъ и понесло впередъ,
что бывало всегда, когда она узнавала какую-нибудь но-
вость. Тогда она чувствовала непобѣдимую потребность
высказаться и стремглавъ летѣла къ сосѣдкамъ. Пере-
пичка очень быстро пропустила новость черезъ собствен-
ную фантазію, при чемъ получилась чрезвычайно яркая
картина. Вѣсть переходила изъ устъ въ уста и по пути
украшалась новыми картинами. Леткомысленныя бабы вѣ-
рили безусловно. Среди мужиковъ, однако, новость была
встрѣчена подозрительно.

— Да тѣбѣ должно быть приснилось, старая вѣдома. —
обращались они къ Перепичкѣ. Но Перепичка клялась

ПОТЪШНАЯ ИСТОРИЯ.

83

Христомъ Богомъ, соглашалась, чтобъ у нея лопнули
глаза, отсохъ языкъ, чтобъ она провалилась въ тарта-
рары и проч. и проч., если ей не сказалъ этого самъ
староста. Ходили въ волостное правленіе. Писарь имѣлъ
дѣловой видъ. Онъ уже укрѣпился въ той мысли, что
необходимо заботиться о своей шкурѣ. Староста удалился
домой. Это посовѣтовалъ ему самъ Өедотъ Өедотовичѣ,
который боялся, чтобъ тотъ не испортилъ дѣла.

— Слыхалъ ты, Өедотъ Өедотычъ, что бабы бре-
шутъ? Будто война съ нѣмцемъ!.. — освѣдомлялись мужики.

— Да, на то похоже! — невозмутимо отвѣчалъ Өе-
дотъ Өедотовичѣ. Онъ находился въ мундирѣ и сильно
выпячивалъ свою маленькую впалую грудь.

— И будто подати собирать будутъ?

— Да, и подати! Сегодня и готовьтесь! Припа-
сайте!

— А по какимъ, значитъ, правамъ это самое раз-
зореніе будетъ?

— По какимъ правамъ? А вотъ!.. Өедотъ Өедо-
товичъ вынулъ изъ бокового кармана бумагу и, развер-
нувъ, показалъ ее мужикамъ. Въ глаза бросилась огром-
ная сургучная печать, которая немедленно произвела
свое дѣйствіе.

— Значитъ — предписаніе?

— А видишь? Не самъ-же я выдумалъ! — Өедотъ
Өедотовичъ развелъ руками. дескать — тутъ ужъ ничего
не подѣлаешь, потому бумага — за печатью.

— А може ты брешешь? — недовѣрчиво спросилъ ма-
лороссъ.

— А ты грамотный?

— Ни, не вмію!

— Ну, то-то и есть! А то самъ-бы прочиталъ!

— Отъ — лыхо! Якъ не те, то друге, а якъ не друге,
то десяте! Якъ не жукъ, то градъ, а не градъ, то панъ,
а якъ не панъ, то нимця Господь посылае! Мабуть за
грѣхи! — философски изрекъ малороссъ.

Когда справки были наведены и розсказни сабъ под-

6*

84

ПОВЪСТНИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

тверждены мужиками, погорѣловцамъ пришлось повѣрить. Вольшинство примирилось съ необходимостью, потому что у большинства еще не были истрачены остатки рублей, заработанныхъ на сѣнокосѣ. Но были и такіе, которые опустили головы. Въ перспективѣ видѣлась продажа лошаденки и домашняго скарба.

Сейчасъ послѣ захода солнца, по селу стали расхаживать сотскіе и десятскіе. Өедотъ Өедотовичъ въ сильной ажитаціи бѣгалъ изъ комнаты волостного правленія въ свою комнату, причемъ не замѣчалъ, какъ сбивалъ съ ногъ своихъ собственныхъ чадъ, оставлялъ безъ впиванія ихъ носы, требовавшіе сильнаго ремонта, и, вообще, ничего не видѣлъ и не слышалъ. Онъ былъ очень храбръ, пока не начался сборъ, но какъ только сотскіе вооружились палками и пошли по домамъ, онъ нервно забѣгалъ по своимъ владѣніямъ, точно черезъ его маленькое туловище пропустили электрическій токъ. Это были напрасныя тревоги. Никогда еще не удавалось собрать подати такъ мирно, какъ въ этотъ разъ. Дѣло въ томъ, что сотскіе относились необычайно снисходительно къ плательщикамъ. Когда оказывалось, что въ избѣ нѣтъ ни гроша, они молча выходили и шли дальше, помня наказъ писаря, чтобы не тѣснить мужиковъ. У „бунтовщиковъ“, разумѣется, были деньги. Тѣ самыя, что припасли они для Перехватова. А этого только и нужно было. Когда сотскіе вернулись въ волостное правленіе и объявили, что все благополучно, Өедотъ Өедотовичъ разинулъ ротъ отъ удивленія. У него свалилась гора съ плечъ. Одно—бѣда: Михайла Кузьмича не оказалось дома, и нигдѣ не могли найти его. Жена его могла только объяснить, что онъ передъ задомъ солнца заложилъ свою клячу въ повозку п уѣхалъ изъ села, сказавъ, что вернется, должно быть, поздно. Это обстоятельство значительно сбавило радость Өедота Өедотовича: онъ зналъ, что Михайло былъ мужикъ рѣшительный, зналъ онъ также, что отъ Перехватова онъ ушелъ озлобленный. Что-бы это онъ такое придумалъ?

ПОТБШНАЯ ПСТОРИЯ.

85

Не натворилъ-бы чего!.. Оецотъ Еедотовичъ почувствовалъ, что шкура у него какъ будто стала побаливать.

Раннее солнце слѣдующаго утра, повидимому, собиралось зажечь землю. Не успѣло оно показаться изъ-за ближняго лѣса, какъ стало накалять воздухъ своими яркими лучами. Еще два-три такихъ дня — и хлѣбъ изжарится на явиѣ и отъ него останутся одни пустые колосья.

Перехватовъ въ это утро поднялся раньше обыкновеннаго. Онъ плохо спалъ ночь, думая о предстоящихъ убыткахъ, въ случаѣ, если не удастся его остроумная выдумка. Онъ сильно пожурилъ себя за то, что во-время не подумалъ о наймѣ рабочихъ. Вѣдь, стоило сегодня-же, въ тотъ самый день, когда были у него „бунтовщики“, отправиться въ губернскій городъ — и можно было успѣть захватить партію рабочихъ. Это, конечно, обошлось-бы недешево. Это стоило-бы въ пять разъ дороже, чѣмъ „по домашнему способу“, т. е. почти даровымъ трудомъ мѣстныхъ обывателей. Но зато ему не грозили-бы тогда громадные убытки, которые теперь стоять передъ нимъ и пугаютъ его жадное воображеніе. Вѣдь, стоитъ „этимъ олухашъ“ одинъ разъ въ жизни — именно этотъ разъ — поступить умно, т. е. заартачиться и наотрѣзъ отказаться отъ работы, — и пропало около двухъ-сотъ десятинъ ржи, да какой ржи! Такой не найдется въ цѣломъ уѣздѣ.

Въ четыре часа утра Перехватовъ былъ уже на ножахъ, чѣмъ непріятно удивилъ своего вѣрнаго Тимофея, которому искренно хотѣлось спать. Перехватовъ позвалъ его къ себѣ.

— Не приходили? — спросилъ онъ Тимофея, которому никакъ не удавалось протереть лѣвый глазъ, вслѣдствіе чего окружающіе предметы, а въ томъ числѣ и самъ баринъ, представлялись ему въ двухъ экземплярахъ.

— Кто такіе? — спросилъ тотъ чрезвычайно недружелюбнымъ тономъ.

— А эти... Вчерашніе...

86

ПОВЪЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

— Мужичье-съ?.. — сообразилъ Тимофей. — Нѣтъ, не бывали.

Черезъ полчаса Перехватовъ опять звалъ Тимофей.

— Нѣтъ еще?..

— Не видно! Можетъ, позвать прикажете?

— Боже сохрани! И ты у меня никому ни слова! Слышишь?

— Слушаю-съ!

Тимофей дѣйствительно сообразилъ, какъ ему надо держать себя. Перехватовъ частенько поглядывалъ въ окно, въ ту сторону, гдѣ подымалось солнце.

„Охъ. какое прозрачное! Настоящее горнило! Сожжетъ!“ — размышлялъ онъ и начиналъ носиться по комнатамъ съ такою легкостью, точно въ немъ было не воемь пудовъ вѣсу. — „Ну, пусть! Пусть я поплачусь! Но ужъ и вы будете знать меня, молодцы!“ — мысленно обращался онъ къ своимъ обидчикамъ.

А обидчики въ половинѣ шестого уже наполняли дворъ Перехватова. Они совсемъ не были похожи на вчерашнихъ; можно было подумать, что это совсемъ другіе. Не осталось и слѣдовъ вчерашняго ожиденія. Лица выражали покорность. Даже разговоровъ почти не было слышно. Изрѣдка только кто-нибудь подымалъ голову вверхъ, къ солнцу, и односложно замѣчалъ:

— Палитъ!

На что другіе даже не отвѣчали. точно имъ было рѣшительно все равно — палитъ и ни не палитъ.

На крыльцѣ показался Тимофей.

— А что?.. Самсонъ Платонычъ спятъ еще?.. — несмѣло спросили мужики.

— Извѣстно, спятъ! Чего ему спозаранку подуматься-то? Для вашей милости, что-ли? — съ неподражаемымъ нахальствомъ отвѣчалъ Тимофей и сейчасъ-же пошелъ докладывать барину.

Перехватовъ вынулъ часы и, глядя на циферплатъ, просидѣлъ въ комнатѣ ровно пять минутъ. Затѣмъ онъ

ПОТБШНАЯ ПСТОРИЯ.

87

снялъ сюртукъ и надѣлъ халатъ. Это должно было обо-
значать, что онъ недавно съ постели.

Когда онъ показался на крыльцовъ, мужики дружно сняли шапки и столь-же дружно откашлялись, словно собирались всѣ разомъ заговорить. Перехватовъ былъ медлителенъ и величественъ, какъ вчера. Можно было подумать, что онъ былъ совершенно безработенъ насчетъ положенія дѣлъ.

— Что, скажете, мои милые? — неизмѣнно спросилъ онъ тѣмъ-же мягкимъ тономъ, какимъ началъ рѣчить свою вчера.

Мужики помолчали, очевидно, въ ожиданіи, что заговоритъ кто-нибудь одинъ. Но такъ какъ Михайлы не было и ораторъ не выискивался, то заговорили всѣ разомъ. Тутъ слышалось и „ваша милость“, и „солнце, вишь, какъ расходилось“, и „на двори, неначе въ пекли пече“ и Богъ знаетъ, чего только ни слышалось, но понять нельзя было ничего.

Впрочемъ, Перехватовъ понялъ все, что ему было нужно.

— Ничего не пойму! Говори кто-нибудь одинъ!.. — остановилъ онъ мужланіе толпы. Послышался хрипливый голосъ болѣзненного мужика съ изрытымъ оспой лицомъ, того самаго, который вчера предсказывалъ неблагорѣятный исходъ дѣла. Оказалось, что онъ краснорѣчивѣе всѣхъ.

— Дозволь, ваша милость, какъ ты вчера приказывалъ, — хрипѣлъ онъ изо всей мочи, — посберемъ твою рожь, а тамъ, коли твоя милость будетъ, и свою!.. Мы согласны!..

— Какъ такъ? — съ изумленіемъ воскликнулъ Перехватовъ, — почему-жь вы денегъ не несете? У, васъ, вѣдь полные карманы денегъ, какъ-же это вы такъ? Вотъ ужъ не понимаю! Ей-ей, въ толкъ не возьму!..

— Денежки-то? Да вотъ, Господь послалъ наказаніе за грѣхи наши! Вчерась подати отдали, потому— война, сказываютъ, съ нѣмцемъ. Приказъ такой вышелъ!..

88

ПОВЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— Война? Это новость! Какъ-же это мнѣ никто не сказалъ?.. Такъ позволить вамъ хлѣбъ снимать? Гмѣ!.. Не знаю, право!..

— Дозволь, ваша милость! Время вонъ какое опасное! Гляди—все прахомъ пойдетъ! И твое, и наше!

Мужики низко кланялись.

Перехватову очень хотелось поломаться. Его очень забавляло это затруднительное положеніе смиренныхъ просителей, которые вчера еще являлись къ нему съ грозными требованіями. Но дорогое время шло, — оно стоило денегъ.

— Ну, такъ и быть: ступайте! Только смотрите: вы должны мнѣ скосить, собрать и свозить на мѣсто! По условію, потому условіе—законъ. Я сейчасъ пришло приказчика! Ну, ступайте съ Богомъ! — проговорилъ онъ, приподнявъ обѣ руки и чуть не благословляя мужиковъ на доброе дѣло.

— Покорно благодаримъ! — въ одинъ голосъ промолвили просители и поклонились Перехватову чуть не въ ноги. Они повалили съ помѣщичьяго двора съ такой энергіей, точно каждому изъ нихъ выдали по сотнѣ рублей. Скоро они были уже въ полѣ, и на помѣщичьей землѣ раздавалась музыка звенящихъ косъ. Это была работа, какой еще никогда не видѣли перехватовскія нивы и поля. Мужики высыпали сюда цѣлыми семьями. У кого былъ взрослый сынъ, тотъ тащилъ сына, у кого дочка — тотъ дочку, у кого племянникъ — племянника. Нашлась работа и подросткамъ; бабы въ этотъ день не топили печей и не кормили ребятъ, — онѣ громадили за мужиками, вязали снопы и складывали ихъ въ небольшія копны.

Никогда мужикъ не старался такъ для себя, какъ на этотъ разъ для барина. Въ полдень перехватывали наскоро сваренную жидкую кашу и снова принимались за работу. Отдыха не полагалось. Только подростки, не будучи въ силахъ выносить тридцатиградусной жары, стремглавъ обѣжали въ ближайшую мелководную рѣчку,

ПОТБШНАЯ ПСТОРИЯ.

89

барахтались тамъ въ тязи и затѣмъ вновь возвращались къ снопамъ. И чѣмъ больше палило солнце, тѣмъ энергичнѣе налегали мужики на косы, тѣмъ старательнѣе громадили и вязали снопы бабы и ребята. Желтая нива, точно золотое море, слегла колыхалась отъ легкаго жгучаго вѣтра. Косари посматривали влѣво, гдѣ, въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ помѣщичьей нивы, желтѣла ихъ колосистая рожь, изъ-за которой они совершали этотъ непосильный подвигъ на пользу помѣщика.

Она словно дружелюбно кивала имъ своими полными верхушками, звала къ себѣ и всякій разъ вливала въ нихъ новую энергію. Работали сплошь, кто сколько успѣетъ, безъ всякихъ счетовъ, лишь бы поскорѣе окончить и приняться за свою.

На другой день вечеромъ, когда солнце, въ послѣдній разъ отразившись въ зеркалѣ извилистой погорѣловской рѣчки, спряталось въ зеленой гущинѣ камыша и надъ неизящными сельскими избами, вмѣстѣ съ сѣрыми сумерками, пронеслось дуновеніе вечерней прохлады, когда, точно по сговору, вдругъ замолили неугомонные степенные пѣсенники, спрятавшись по своимъ гнѣздамъ, и только горластыя вороны продолжали все-таки свои вечерніе переговоры,—на широкую, огороженную площадь, гдѣ помѣщалось гумно Перехватова, въѣздали послѣдніе возвы ржи.

Пять огромныхъ стоговъ были уже выведены по всѣмъ правиламъ архитектуры. Красивыя верхушки окачивались правильными шести-угольными звѣздами изъ сноповъ. Прибывшіе возвы дали матеріалъ для двухъ ножныхъ огромныхъ стоговъ, и вотъ — работа окончена и мужики, поднявъ свои усталыя головы, тщательно осматриваютъ свои созданія. Отъ этого занятія ихъ отвечаетъ торжественное появленіе Перехватова. Окруженный цѣлой свитой своихъ прислужниковъ, онъ выступаетъ съ торжественной улыбкой на устахъ. За нимъ несутъ изрядный запасъ водки и ломтей чернаго хлѣба. Мужики сняли шапки, не давая себѣ отчета: снимаютъ-

90

ПОВЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

ли они передъ Перехватовымъ или передъ внушитель-
нымъ боченкомъ съ водкой, которая, послѣ жестокихъ
трудовъ, является самымъ лучшимъ другомъ мужика.
Перехватовъ собственоручно подносить по большой рюмкѣ
каждому, мужицк крестятся, выпиваютъ и кряхтятъ.

— Благодарю, друзья мои! — отечески произносить
Самсонъ Платонычъ. — Искренно благодарю. Вы испол-
нили свой долгъ добросовѣстно: и я доволень, и вы до-
вольны! Завтра вы начнете убирать свою рожь... Я
ничего не имѣю противъ этого.

Что Перехватовъ былъ доволенъ, въ этомъ никто
не сомнѣвался, но изъ чего онъ заключилъ, что и му-
жики такъ-же довольны—это неизвѣстно.

Когда мужики разошлись, Перехватовъ долго еще
ходилъ вокругъ только-что возведенныхъ стоговъ и по-
тиралъ руки отъ неизъяснимаго удовольствія. Все это
громадное зданіе, которое, въ концѣ-концовъ, принесетъ
ему тысячные барыши, онъ возвелъ почти даромъ. И онъ
преклонялся предъ собственной ловкостью. Когда онъ
вернулся домой, то совершенно неожиданно засталъ у себя
дорого гостя. Мѣстный предводитель дворянства, князь
Захудальный, по пути изъ губернскаго города, заѣхалъ къ
нему переночевать.

Съ виду князь ни въ какомъ случаѣ не оправдывалъ своего прозванія. Напротивъ, онъ былъ даже слишкомъ тученъ, такъ что когда ему приходилось говорить рѣчь при открытіи дворянскихъ собраній, то, несмотря на то, что рѣчи эти отличались краткостью. Князь всегда останавливался на срединѣ и дѣлалъ продолжительный одыхъ. Князю было лѣть за шестьдесятъ. Высокій и тяжеловѣсный, онъ двигался медленно и соображалъ нисколько не быстрѣе. Нпрое, совершенно выбритое лицо его не давало никакого понятія о его душевномъ настроевіи. Оно всегда выражало одно и то-же — именно, что князю тяжело передвигаться съ мѣста на мѣсто и наилучше онъ чувствовалъ себя, когда, окончивъ немноголожное дневные труды, ложился въ постель.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

193

Она обсуждала и примѣряла каждую мелочь моего
кабинета; это доставляло ей удовольствіе. Я не могу
сказать, чтобы это и для меня было безразлично. Я вы-
дѣлъ, что она вся проникнута заботой обо мнѣ, о моихъ
удобствахъ и это мнѣ было пріятно.

Мы устроились, но такъ какъ дачный сезонъ еще
былъ почти въ началѣ, то оставили за собой дачу и рѣ-
шили жить поперемѣнно то въ городѣ, то на дачѣ.
Тетка не могла мѣшать намъ вести скитальческій образъ
жизни. Она была до такой степени не требовательна, что
если-бы о ней не подумали два дня, она все это время
продремала-бы въ своемъ креслѣ и не попросила-бы ſсть.
Я перенесъ всѣ свои пожитки въ нашу квартиру. Ольга
встрѣтила ихъ съ восторгомъ. Моя цростая чернильница
была признана необычайно-изящной и удобной, пресквер-
ные часы съ будильникомъ оказались лучше всякаго
хронометра и были поставлены на самомъ видномъ мѣстѣ.
Что-же касается моихъ книгъ, то всѣ онѣ были най-
дены необыкновенно умными, хотя это были обыкновен-
ныя книги по юриспруденціи, которой Ольга никогда не
интересовалась. На все это Ольга переносила тѣ чувства,
которыя питала ко мнѣ, и я могъ прямо выводить за-
ключеніе, что она отъ меня въ восторгѣ. Съ какою-то
особенною нѣжностью она, въ качествѣ хозяйки, приняла
въ свое вѣдѣніе мое бѣлье и мой несложный гардеробъ.
Она съ потѣшнымъ удивленіемъ разсматривала мой фракъ,
объясняя, что никакъ не могла представить его, какъ
отдѣльную единицу.

— Я никогда не видѣла фрака, я видѣла только
мужчинъ во фракѣ.

Такъ прошло четыре дня. Все это время внутри у
меня копошилась тревога. Я не получалъ никакихъ из-
вѣстій отъ Турчаниновыхъ. Это было странно. Не мо-
жетъ быть, чтобы тамъ ничего не случилось. Если ни-
чего хорошаго, то что-нибудь дурное. Дѣло такъ обо-
стрилось, что не могло тянуться въ одномъ и томъ-же
положеніи. Но вотъ, наконецъ, я увидѣлъ изъ окна

И. Н. ПОТАЧЕНКО. Т. І.

13

194

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

нашей городской квартиры Кремчатова, который почти
бѣжалъ, запыхавшись и толкая прохожихъ. Я видѣлъ,
что онъ остановился у нашего входа, и пошелъ ему на-
встрѣчу. Не дожидаясь звонка, я открылъ дверь. Ольга
была въ спальнѣ. Она вбивала въ стѣну гвозди и не
слышала, какъ вошелъ Кремчатовъ. Я взглянулъ на
него вопросительно. Этотъ человѣкъ, не зная, въ чемъ
дѣло, сдѣлался какъ бы участникомъ заговора. Онъ по-
нималъ мои взгляды.

— Надежда Алексеевна заболѣла! — отрывисто и тихо
сказалъ онъ.

Въ это время Ольга вышла къ намъ. Кремчатовъ, съ
явнымъ умысломъ — завелъ разговоръ о какомъ-то инте-
ресномъ гулянѣ, которое предстояло въ одномъ изъ
загородныхъ садовъ.

— Это называется „праздникъ розъ“. Дамамъ при
входѣ будутъ поднесены великолѣпные букеты изъ розъ...
Три оркестра военной музыки, хоръ и пѣсенники...

— Какъ это непріятно — передъ свадьбой заболѣть! —
сказалъ я: — ты слышала? Надежда Алексеевна заболѣла?!

Ольга поблѣднѣла. Со дня нашей свадьбы о На-
деньѣ мы не упоминали ни однимъ словомъ. Мнѣ даже
показалось, что она умышленно избѣгала говорить о ней.

— Турчанинова? Что-же съ ней? — спросила она.
Кремчатовъ былъ огорожень. Какъ истый заговорщикъ,
онъ не допускалъ, чтобы можно было при Ольгѣ по
какому-бы то ни было поводу упоминать о Наденькѣ.
Но я считалъ, что разговоръ о ея болѣзни въ особен-
ности съ сожалѣніемъ, что это произошло передъ свадьбой.
не представляетъ ничего опаснаго, между тѣмъ мнѣ нужно
узнать, что это за болѣзнь.

— А вотъ Василій Васильевичъ разскажетъ намъ,
что у Надежды Алексеевны?

— Я думаю, что ничего опаснаго. Она, положимъ,
въ постели, но настолько бодра, что можетъ писать.
Мнѣ даже было предложено подождать, пока она напи-
шетъ письмо своему брату Виктору, и я опустилъ его

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

195

ВЪ ящикъ... Былъ тамъ докторъ Аларчинъ — знаете— Семенъ Семенычъ? Сказалъ, что нервное потрясеніе, результатъ безсонныхъ ночей.

Я не разспрашивалъ, въ полной увѣренности, что это сѣвлаетъ за меня Ольга. И я не ошибся.

— Воображаю состояніе ея жениха! — сказала она.

— О, да! — прибавилъ я: — вѣдь онъ влюбленъ въ нее, какъ котъ!..

— Масловитый тамъ... Да, онъ очень взволнованъ... Сидитъ у ея постели и все твердитъ, что съ ума сойдетъ, если она не встанетъ.

„Право, браво“! чуть не закричалъ я вслухъ. Мне хотелось хлопать въ ладоши. Значитъ, онъ уже допущенъ. Ну, теперь дѣло его пойдетъ на ладъ. Въ дни болѣзни будутъ оцѣнены его доброе сердце и собачья привязанность. Ужъ онъ, конечно, окружилъ ее царскимъ уходомъ и, если Надя пролежитъ дня три-четыре, успѣетъ сѣвлаться тамъ своимъ человѣкомъ. Ничто такъ не сбираетъ людей, какъ ухаживание во время болѣзни. Масловитый, которому никакъ не удавалось достаточно сильно выразить свое чувство словами, имѣетъ случай доказать его на дѣлѣ. Онъ не поспить двѣ-три ночи, что можетъ только принести пользу его комплексіи, будетъ по цѣлымъ часамъ смотрѣть ей въ глаза. Надя встанетъ и у нея готовъ мотивъ для извѣстнаго шага:— благодарность. Я думаю, что это именно такъ случится. Я совершенно увѣренъ, что и Анна Гавриловна такъ думаетъ, иначе она била-бы тревогу и писала-бы мнѣ письма.

— Теперь я вамъ скажу новость,— заявилъ въ заключеніе Кремчатовъ.— Вы видите вотъ это?

Онъ указалъ на массивное кольцо, украшавшее его палецъ. Мы, разумѣется, видѣли.

— Неужели вы женились? — спросили мы оба.

— Нѣтъ, я только обручился.—Свадьба назначена черезъ десять дней. Я надѣюсь, что вы сѣлаете мнѣ честь...

13*

196

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Мы конечно выразили удовольствіе и обѣщали.
Свадьба будетъ церемонная.

Кремчатовъ вмѣстѣ съ безнадежнымъ стремленіемъ
къ оригинальности имѣлъ роковое влеченіе къ самымъ
обыкновеннымъ шаблонамъ. Я увѣренъ, что онъ всю
жизнь не былъ-бы спокоенъ, если-бы его свадьба совер-
шилась безъ всякаго ухаживанія, безъ обрученья, безъ
музыки съ танцами и безъ шараднаго ужина, — какъ это
было съ нами.

— Значитъ, вы закончили курсъ взаимнаго
изученія? — спросилъ я.

— О, да! Могу сказать, что мы знаемъ другъ друга
до мельчайшихъ подробностей. Я пойду въ церковь
такъ-же спокойно, просто и увѣренно, какъ сажусь каж-
дый день за объденный столъ!..

XIII.

Я не могу сказать, чтобы семейная жизнь стѣсняла
меня. Пока я встрѣчалъ въ ней только одно большое
неудобство: Ольга никакъ не соглашалась признать мою
индивидуальность. Когда я отправлялся куда-нибудь по
дѣлу и заявлялъ ей объ этомъ, она одѣвала шляпку и
говорила:

— Ну, что-жь, я готова, идемъ! — и обязательно
сопровождала меня. Она останавливалась по возможности
ближе къ тому мѣсту, гдѣ былъ я. Если я входилъ во
дворъ, она стояла въ подворотнѣ, если я поднимался по
лѣстницѣ, она ждала на ступенькѣ. Подобные эпизоды
всегда тяготили ее, она отпускала меня съ сожалѣніемъ,
и лицо ея выражало такое отчаяніе, словно я уѣзжалъ
на нѣсколько недѣль. Когда-же я возвращался, она встрѣ-
чала меня съ восторгомъ, какъ послѣ долгой разлуки.

Когда я садился въ своемъ кабинетѣ за письменный
столъ писать, она становилась за моей спиной и, обнявъ
обѣими руками мою шею, молча слѣдила за моей рукой.
Иногда начиналъ ходить по комнатѣ, обдумывая что-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

197

нибудь, не имющее никакого отношенія к нашему
житью; она присоединялась ко мнѣ, дружески охваты-
вала меня за талію и сопровождала меня, увѣ-
ренная, что я думаю о томъ-же, о чемъ и она, то-есть
приблизительно на тему: какъ хорошо намъ быть вмѣстѣ!..
Она и не подозрѣвала, что подъ-часъ во время такой
прогулки мои мысли были Богъ знаетъ гдѣ, въ груди
у меня закипала тревога и я забывалъ, что она—тутъ,
рядомъ со мной. Будь на ея мѣстѣ другая женщина, я
пожалуй протестовалъ-бы, но она дѣлала все это съ
такой безконечной нѣжностью, въ ея взорѣ столько было
привязанности. что одно ея прикосновеніе смягчало мою
тревогу.

Ольга рѣшительно поправилась. Я замѣтилъ, что она
почти перестала кашлять, блѣдность, которая меня такъ
пугала прежде, почти исчезла съ ея лица; она сама на-
блюдала, что немножко толстѣеть.

— Если-бы всѣ были счастливы, больныхъ не бы-
ло-бы на землѣ! — радостно говорила она.

Вообще въ нашей квартирѣ никогда не умолкала рѣчь о
счастьи во всевозможныхъ комбинаціяхъ. Это могло-бы на-
доѣсть, если-бы говорилось съ цѣлью теоретической, но
Ольга говорила отъ избытка чувства; она просто изливалась.

Что до меня, то я чувствовалъ себя хорошо. Если
я не былъ влюбленъ, то всегда былъ пріятно взволно-
ванъ. Влюбленные, исполненные страсти, взоры Ольги вы-
зывали во мнѣ страстное волненіе.

Одинъ разъ только Ольга заставила меня встрево-
житься. Это именно въ тотъ день, когда былъ у насъ
Кремчатовъ и когда я при ней завелъ рѣчь о болѣзни
Наденьки. Весь день и вечеръ она была блѣдна и почти
не говорила со мной. Я не могъ понять: неужели этотъ
разговоръ могъ вызвать въ ней ревность?

Я ждалъ, что она сама заговорить объ этомъ, но
она упорно молчала и, кажется, была очень несчастна.
Я рѣшился заговорить первый.

198

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— Какъ тебе не стыдно, Ольга? — сказалъ я, под-
свѣвъ къ ней.

Она прижалась ко мнѣ и всплакнула.

— Стыдно, стыдно! Но что-жь подѣлаешь, когда я не могу простить ей?

— Чего?

— Что ты любилъ ее когда-то!..

И при этихъ словахъ она разсмѣялась и вытерла
слезы. Я тоже смѣялся; этимъ и кончился весь инци-
дентъ. Мы совершенно помирились.

Нечего и говорить, что всё эти дни Ольга ничего
не читала. Попадавшіяся ей книги она шутя швыряла
въ сторону и смѣясь называла ихъ своими кровными
врагами.

— За что ты ихъ такъ? — спрашивалъ я.

— Онъ слишкомъ долго обманывали меня! Я искала
въ нихъ успокоенія, онъ все обѣщали, а дать его не
могли... Богъ съ ними, я имъ прощаю.

Изъ знакомыхъ насъ посѣщалъ только Вѣтвицкій,
который мнѣ ужасно надоѣлъ. До сихъ поръ я не имѣлъ
случая наблюдать его такъ часто. Я не могъ понять,
какъ можно быть до такой степени однообразнымъ и не-
изобрѣтательнымъ. Казалось, онъ ничего не зналъ, комрѣ
одной евангельской заповѣди, изъ которой слѣдовало, что
надо отдавать свою жизнь на служеніе ближнему. Съ
этой точки зрѣнія онъ неизмѣнно порицалъ личное
счастье. Меня удивляла и Ольга, которая, несмотря на
то, что была, казалось, ко всему равнодушна. комрѣ
моей особы, горячо спорила съ нимъ по два часа сряду.

Меня онъ просто таки не признавалъ и обращался
со мной очень грубо. Я, разумѣется, не претендовалъ на
него за это. Въ часы этихъ продолжительныхъ споровъ
я пользовался нѣкоторой свободой. Я могъ уходить въ
другую комнату, лежать одиноко на кушетке, ходить
изъ угла въ уголъ. Я ихъ не слушалъ и, забывая объ
ихъ присутствіи, пользовался этимъ временемъ, чтобы
приводить въ порядокъ свои мысли.

ЗДРАВЫЙ ПОНЯТІЯ.

199

Вотъ уже три недѣли прошло со дня нашей свадьбы. Кромѣ извѣстія, принесенного тогда Кремчатовымъ, я не получалъ съ того берега никакихъ свѣдѣній. Однажды я зашелъ въ университетъ и мнѣ подали телеграмму отъ Виктора. Она гласила: „Спѣшу выразить тебя мое негодованіе и презрѣніе. Мы больше не знакомы“.

Этотъ лаконическій комплиментъ относился конечно къ моей женитьѣ. Отсюда я заключилъ, что Наденька обсуждала это обстоятельство и писала о немъ Виктору. Благородный юноша возмутился, это вполне естественно, и его „негодованіе и презрѣніе“ нисколько меня не обижали.

Просить Кремчатова, чтобъ онъ съѣздилъ туда, я не хотелъ, тѣмъ болѣе, что онъ былъ совершенно поглощенъ приготовленіями къ своей свадьбѣ. Онъ бѣгалъ по городу, какъ угорѣлый. Мы встрѣчали его разъ десять на день.

— Можете себѣ представить! — воскликалъ онъ съ искреннимъ волненіемъ: — до сихъ поръ фрачная пара не готова!

— Да вѣдь у васъ есть отличный фракъ! Зачѣмъ вамъ было заказывать?

— О, что вы? Развѣ можно вѣнчаться въ старомъ фракѣ? Весь мой туалетъ долженъ быть дѣвствень, какъ моя невѣста! — совершенно серьезно возразилъ онъ.

Въ другой разъ онъ хлопоталъ о кольцахъ, въ третій—о каретахъ, и при этомъ видъ у него былъ до той степени торжественный, что, казалось, обрядъ вѣнчанья уже начался. За два дня до свадьбы къ намъ забѣжала Марья Николаевна. Она была въ восторгѣ, что дѣло приходитъ къ концу.

— Вы не можете себѣ представить, какъ это меня интересуетъ! — шепнула она Ольгѣ.

— То есть, что собственно?

— Да вотъ это... Какъ это замужемъ!.. Вдругъ сдѣлашься дамой...

При этомъ отъ нея вѣяло жаромъ, вся она горѣла,

200

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

толстыя щеки были красны, глаза блестѣли. Вообще видно было, что она понимаетъ гораздо больше, чѣмъ это ей казалось. Ольга сказала ей, что романъ сдѣлается скучнымъ, если она заранѣе узнаетъ его конецъ, и этимъ отдѣлалась отъ нея. Между тѣмъ было ясно, что Марья Николаевна пришла съ цѣлью получить нѣсколько прак- тическихъ совѣтовъ.

Въ этотъ-же вечеръ мы получили изящно отпеча-
танные на глазированной бумагѣ съ золочеными краями
пригласительные билеты, сообщавшіе, что Василій Ва-
сильевичъ Кремчатовъ и Марья Николаевна Крючкова,
по случаю своего бракосочетанія тамъ-то и тогда-то,
почтительнѣйше просять каждого изъ насъ отужинать
вмѣстѣ съ ними въ ресторанѣ „Сѣверная звѣзда“. При-
глашеніе поставило насъ въ затруднительное положеніе.
У Ольги не было соотвѣтствующаго случаю платья. Но
Кремчатовъ, забѣжавшій къ намъ на другой день утромъ
узнать, получили-ли мы приглашеніе, сказалъ, что это
ничего, что будутъ и другія лица изъ нашего кружка
и что вообще онъ чуждъ предразсудковъ. Признаюсь,
мнѣ порядочно таки не хотѣлось идти на эту свадьбу.
Я вообще избѣгаю неподходящаго ко мнѣ общества, но
Ольга настаивала. Ей казалось, что это будетъ очень
забавно. Такъ какъ у нея не было параднаго платья, то
я нашелъ неудобнымъ одѣть фракъ и облачился въ чер-
ный сюртукъ, а она выбрала самый веселый изъ имѣв-
шихся у нея цвѣтовъ — розовый. Въ такомъ видѣ мы
отправились въ церковь. Первое, что насъ поразило,
это блестящее освѣщеніе; были зажжены оба паникадила,
въ церкви стояла уже изрядная толпа. Мы заняли скром-
ное мѣсто среди публики и смотрѣли, какъ строго си-
стематически въ церковь входили румяныя дѣвицы въ
легкихъ газовыхъ платьяхъ всевозможныхъ цвѣтовъ, но,
разумѣется, радостныхъ оттѣнковъ; ихъ вводили дебе-
лые и упитанные кавалеры во фракахъ и обѣлыхъ пер-
чаткахъ; явился Кремчатовъ. Онъ вошелъ твердой, почти
царственной поступью, съ глубоко сосредоточеннымъ за-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

201

думчивымъ видомъ, не глядя по сторонамъ. Онъ былъ
блѣденъ и, какъ казалось, взволнанъ. Пѣвчіе очень
громко пропѣли ему псаломъ. Наконецъ, замахали плат-
ками, заволновались. Кремчатовъ величественно напра-
вился къ порогу и ввелъ въ церковь за руку толстую,
раскраснѣвшуюся и сіяющую отъ радостнаго волненія
Марью Николаевну. Она была вся въ обѣломъ, съ цир-
ляндой цвѣтовъ на головѣ, съ длиннѣйшей фатой, до-
ходившей до земли; пѣвчіе встрѣтили ее еще громче,
чѣмъ Кремчатова, а когда они кончили, начался обрядъ.

— Ты знаешь, это имѣеть свою прелесть! — шеннужа
мнѣ Ольга, — во всемъ этомъ, особенно въ нарядѣ не-
вѣсты, есть что-то необычайно праздничное... Какъ-то
чувствуется, что такого праздника въ твоей жизни больше
уже никогда не будетъ!..

Я наблюдалъ за Кремчатовымъ. Онъ, видимо, былъ
проникнутъ всею серьезностью своего шага, внимательно
вслушивался въ молитвы и не отвлекался въ сторону.
Марья Николаевна, наоборотъ, выражала нетерпѣніе,
переступала съ ноги на ногу, оглядывалась, шенталась
съ подругами и даже тихонько смѣялась, закрывая ротъ
ладонью. Она пробовала заговорить съ Кремчатовымъ
и раза два сообщила ему что-то на ухо, но онъ словно
и не слышалъ, стоялъ неподвижно и съ неподвижнымъ
лицомъ, со взоромъ, устременнымъ въ одну точку. Вѣн-
чанье кончилось, они поцѣловались, сходили къ алтарю.
ихъ стали поздравлять, пожимали имъ руки, цѣловались
съ ними. Потомъ все это размѣстилось въ экипажахъ
и уѣхало въ „Сѣверную звѣзду“.

— Не пойти- ли намъ домой? — спросилъ я Ольгу,
когда мы вышли изъ церкви.

Было часовъ десять вечера. Ночь стояла тихая и
свѣтлая. Я предпочелъ-бы отправиться въ городской
садъ, гдѣ нѣмецкія пѣвицы исполняли веселыя пѣсенки.
Но Ольга ни за что не согласилась.

— Они обидятся, они насъ вѣнчали, и вдругъ мы
не пойдемъ!..

202

ПОВЕСТИ И. Н. ПОТАНЕНКО.

Пришлось уступить. Все-таки я настоялъ на томъ, чтобы пойти часамъ къ двѣнадцати, т. е. къ ужину. Часа два мы гуляли по улицамъ.

Когда мы вошли въ залъ, кавалеры устанавливали стулья для своихъ дамъ и искали визави. Насъ встрѣтилъ Кремчатовъ, онъ обрадовался и сейчасъ-же повелъ представлять своему тестю. Николай Егорычъ Крючковъ оказался господиномъ лѣтъ за пятьдесятъ; фигура у него была гигантская. Плечистый, плотный, высокій и краснощекій, онъ выглядѣлъ сорокалѣтнимъ молодцомъ. Въ черной бородѣ едва-едва просвѣчивали сѣдины, на головѣ упѣлѣли всѣ волосы — густые и длинные, на концахъ вьющіеся. Онъ былъ въ длинномъ сюртукѣ, въ высокихъ сапогахъ, съ всученными въ головищи штанами; вообще сейчасъ можно было догадаться, что онъ принадлежитъ къ торгующей братіи и я смутно припоминалъ, что видѣлъ его гдѣ-то за прилавкомъ. Было совершенно непонятно, какимъ образомъ Кремчатовъ попалъ къ нему въ зятья. Одинъ видъ этого господина ясно показывалъ, что внѣ прилавка для него не существуетъ позвіи. Мадамъ Крючкова, которой мы также были представлены, оказалась совѣмъ старухой съ бѣднымъ, сморщеннымъ лицомъ, на котором отражались слѣды многочисленныхъ женскихъ болѣзней. „Народила дюжину ребятъ и спасовала“. думалось при видѣ этого лица.

Это былъ первый случай, что Ольга добровольно разлучилась со мной. Она ушла куда-то съ Марьей Николаевной, а я остался съ Крючковымъ.

— Танцовать не изволите? — почтительно обратился ко мнѣ Николай Егорычъ.

Я замѣтилъ, что онъ съ особенною почтительностью обращался со всѣми знакомыми Кремчатова. Ихъ вoproчемъ было немного, такъ какъ большинство изъ нашего кружка на лѣто разѣвались. Я замѣтилъ Мишурина, плотная фигура котораго большею частью вертѣлась около буфета,— Карцева, изящно одѣтаго, томнаго и кокетливаго,

ЗДРАВЫЯ ПОПЯТІЯ.

203

онъ танцовалъ,— и Вѣтвицкаго, который рѣшился оставить свою крылатку въ передней и былъ въ темно-синемъ пид-жакѣ и розовомъ галстухѣ. Онъ собралъ вокругъ себя порядочную компанію изъ приказчиковъ и обморочивалъ ихъ своей ученостью. Аудиторія его уже порядочно выпила и, кажется, издѣвалась надъ нимъ, принимая его за дурачка, потому что изъ дебелыхъ глотокъ часто раздавался хохотъ, а онъ ораторствовалъ. Мнѣ ужасно хотѣлось послушать, о чемъ онъ проповѣдуетъ, но неловко было оставить любезнаго тестя. Притомъ-же я былъ почти увѣренъ, что едва онъ увидитъ меня, какъ тотчасъ замолчитъ.

Я отвѣтилъ, что никогда не танцую.

— Вотъ нашъ Василій Васильевичъ тоже не танцуетъ. Головастый онъ, страсть.

Я не понялъ и взглянулъ вопросительно.—Это вы насчетъ этого слова—головастый?—сталъ пояснять тесть:— это... какъ-бы сказать... съ большимъ умомъ человѣкъ! Говоритъ какъ—заслушаешься! Бывалый тоже. Такой молодой, а уже свѣтъ изъѣздилъ.

— Да, онъ путешествовалъ! — сказалъ я въ видѣ реплики.

— Да какъ-же! въ Испаніи былъ! Да-съ! И таланты имѣетъ. Рисуетъ... Онъ вотъ свою женку, Машу, списалъ у насъ... Цѣлыхъ два мѣсяца онъ ее ежедневно въ позицію сажалъ и списалъ. Оно, положимъ, не такъ-то похоже, да вѣдь лицо-то человѣчье нелегко схватить... И польки, кадрели сочиняетъ — первый сортъ! Я, знаете, самъ довольно несвѣдущъ, а одначе почитаю способныхъ людей. У меня завсегда для нихъ первое мѣсто. Вы не смотрите, что я такой, какъ-бы сказать, вродѣ быка... Не менѣе того у меня въ головѣ мысли есть и люблю поразсуждать, на чемъ примѣръ земля держится...

Изъ дальнѣйшаго объясненія Николая Егоровича оказалось, что онъ чуждъ предразсудка насчетъ китовъ и многое другое. Я понялъ, что и онъ вышилъ.

204

ПОВЪЕСТНИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

Понялъ также и то, какимъ оружіемъ аттаковавъ
Кремчатовъ эту крѣшность.

За ужиномъ мы сидѣли рядомъ съ Ольгой. Она раз-
сказала мнѣ, что Марья Николаевна вся дрожитъ отъ
волненія. Вѣтвицкій оставилъ свою проповѣдь и началъ
усердно йсть и еще усерднѣе пить. Подъ конецъ ужина
онъ былъ совершенно пьянъ, но все-таки поднялся, взялъ
бокалъ и началъ плести ойолесенную насчетъ того, что же-
ниться въ наше время постыдно.

— Его надо вывести! — тихонько сказалъ я одному
изъ своихъ сœйдей, и четыре рослыхъ приказчика испол-
нили мой совѣтъ съ большимъ знаниемъ дѣла.

Кажется, изъ всего огромнаго общества только мы съ
Ольгой были трезвы. Послѣ ужина мы ушли. Кремчатовъ
ужасно долго жалъ намъ рук и благодарилъ насъ. Марья
Николаевна была въ такомъ волненіи, что начала пла-
кать; ее утѣшали. Такъ что мы ушли, не прощав-
шись съ нею.

— Странная пара! — воскликнула Ольга на улицъ.

— Отчего? Кремчатовъ, конечно, взялъ за своей
толстушкой не одну тысячу, значитъ онъ поправить
свои дѣла: а когда дѣла идутъ хорошо, люди всегда
могутъ быть счастливы, если они не очень глупы!..

— Ты думаешь?

— Я думаю, что если-бы у насъ съ тобою было не
двѣсти, а только двадцать въ мѣсяцѣ, наше счастье было
ровно въ десять разъ скромнѣе.

— Это что за математика? Ха-ха-ха!..

— Математикъ слишкомъ мало преподаютъ значенія.
Если-бы люди могли всегда составлять строго-математи-
ческую пропорцію между своими цѣлями и своими сплами,
не было-бы слезъ на землѣ. Надо считать каждую каплю
креви и даже каждую каплю пота...

Я сказалъ это не для краснаго словца. Въ моей
жизни въ самомъ дѣлѣ математика играла важную роль.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

205

XIV.

На другой день, часовъ въ двѣнадцать, у насъ
были молодые Кремчатовы. Они пришли прощаться. Въ
тотъ-же день въ три часа отходилъ пароходъ, который
долженъ былъ увезти ихъ въ Крымъ. Василій Василье-
вичъ былъ солиденъ и удивительно серьезенъ, къ чему
его обязывало положеніе главы семейства. Марья Ни-
колаевна была немножко блѣдна и глядѣла какъ-то
конфузливо. Мужа она называла Васенькой и даже Ва-
силькомъ.

— Мы проѣздимъ всего три недѣли, — важно объ-
яснилъ Кремчатовъ, — это необходимо. Счастье, знаете,
требуетъ уединенія... Потомъ мы вернемся уже прямо
въ нашу новую квартиру. Разумѣется, здѣсь ее отыщутъ
и обставятъ безъ насъ... Вы понимаете, что эту мелкую
композиторскую работу я брошу. Я теперь обдумываю
либретто и музыку для оперы, которая сдѣлаетъ мнѣ
имя... Я собираю матеріалъ. Кстати, такъ какъ сюжетъ
взятъ изъ эпохи татарскаго ига, я воспользуюсь нашимъ
путешествіемъ по Крыму и кое-что запишу изъ татарскихъ
мелодій. У истиннаго художника ни одно движеніе не
пропадаетъ даромъ. Каждый его шагъ — это буква его
поэмы, такътъ его симфоніи, мазокъ картины.

Въ то-же время Марья Николаевна отозвала Ольгу
въ другую комнату и, чуть не плача, говорила:

— Посовѣтуйте Васеньку, упросите его не хать!
Ну, что за радость — таскаться... Успѣемъ когда-нибудь
послѣ... И какая уже это любовь — въ дорогѣ...

Ольга посовѣтовала, но безуспѣшно. Кремчатовъ по-
вторялъ, что счастье требуетъ уединенія. Это было рѣшено
безповоротно, тѣмъ болѣе, что ему необходимо собрать кое-
какой матеріалъ. Марья Николаевна распрощалась съ
нами съ самымъ печальнымъ видомъ.

206

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Всѣ эти эпизоды занимали меня очень мало, но всегда больѣе или менѣе отвлекали мои мысли отъ главнаго. Мы проводили время довольно однообразно. Ольга не отпускала меня ни на шагъ отъ сèя. „Это медовый мѣсяцъ“, — смѣясь говорила она. Ночевали мы большею частью въ городѣ, но дни проводили на дачѣ. Увѣривъ сèя, что болѣзнь Наденьки должна привести къ желанному результату, я тѣмъ не менѣе испытывалъ муки ожиданія и. пожалуй, сомнѣнія. Меня начинало снѣдать желаніе во что бы то ни стало узнать, что тамъ дѣлается; я спильно подозрѣвалъ, что въ университетѣ есть писмо на мое имя, но рѣшительно не могъ придумать повода сходить туда. Тутъ я почувствовалъ, что Кремчатовъ былъ мнѣ необходимъ. Я безъ него, какъ безъ рукъ и, признаюсь, я предалъ проклятію его свадебное пустешествіе.

Это было дня черезъ четыре послѣ свадьбы моего друга. Мы съ Ольгой рѣшили сдѣлать основательную прогулку и шли пѣшкомъ изъ города на дачу. Путешествіе должно было составить верстъ пять. Мы шли полемъ, на порядочномъ разстояніи отъ пыльной дороги, параллельно которой пролегали рельсы. Вдругъ я случайно взглянулъ на дорогу и осталѣлъ. Открытая коляска Масловитаго неслась на всѣхъ парахъ по направленію къ городу. Въ ней сидѣлъ Иванъ Евсеичъ—сияющій, счастливый, а рядомъ съ нимъ Надя—въ своемъ простомъ сценевомъ платьѣ; она что-то оживленно говорила и непринужденно смѣялась. Мнѣ показалось, что она похудѣла и блѣдна, и я объяснилъ это болѣзнью.

Нѣтъ возможности описать мое состояніе. Такъ трепещетъ сердце у художника въ тотъ моментъ, когда онъ набросалъ послѣдній штрихъ своей картины и смотритъ на нее, отступивъ нѣсколько шаговъ и видитъ, что это именно то, что онъ задумалъ. Такъ, должно быть, торжествовалъ Лессепсъ въ день открытія Суэцкаго канала... Не знаю почему, но мнѣ вдругъ захотѣлось расцѣловать мою Наденьку, погладить ее по головкѣ и сказать: „умница,

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

207

умница ты моя! " И въ эту минуту я увидѣлъ, что об-
ладаю почти невѣроятной выдержкой. Я переживалъ всѣ
эти ощущения и только на секунду остановился, какъ-
бы споткнувшись. но сейчасъ-же продолжалъ путь. Ольга
что-то мнѣ возражала, я ей тоже возражалъ (ужь не
помню. о чемъ вели мы споръ) и. кажется, довольно не-
глупо. Ольга была лицензурка и не обратила вниманія на
промчавшуюся по дорогѣ коляску.

Это было передъ заходомъ солнца. Мы шли на дачу
съ пѣлью переночевать тамъ, но я нашелъ, что это не-
удобно. Я вспомнилъ, что завтра въ восемь часовъ я
обѣщалъ быть у своего будущаго патрона и привелъ еще
десятокъ причинъ, ужъ не помню какихъ. Мнѣ просто
было не въ моготу оставаться на дачѣ, когда я былъ
увѣренъ, что въ городѣ меня ждетъ письмо, изъ котораго
я узнаю, какъ все это случилось. Я торопилъ Ольгу,
чтобы не опоздать на поѣздъ. Между тѣмъ ей пред-
стояла очень серьезная работа — перемѣнить бѣлье те-
тушкѣ, что дѣлалось два раза въ недѣлю. Эта операція
обыкновенно длилась около часу, такъ какъ тетушку
нужно было держать на рукахъ. Однако мы благополучно
поспѣли на поѣздъ и вернулись въ городъ къ одиннадцати
часамъ.

— Мы сейчасъ-же ляжемъ, потому что намъ завтра
надо рано вставать! — сказала Ольга.

— Ты можешь спать сколько тебя угодно! — возразилъ я.

— Какъ? Развѣ мы не вмѣстѣ пойдемъ?

— Помилуй, что ты! Я пробуду у него часа два.
Не стоять-же тебя все это время на улицѣ!..

— Ахъ, какъ это скучно!.. Ты всегда будешь у него
такъ долго?

— Нѣтъ, гораздо дольше! Разумѣется, если у насъ
совсѣмъ не будетъ дѣлъ, то я могу и дома сидѣть. Но
этого, я думаю, и ты не желаешь!..

— Я не желаю никакихъ дѣлъ! Я хочу только,
чтобы ты былъ со мной?

Ольга опечалилась. Я приласкалъ ее, повторилъ, что

208

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

люблю ее и самъ конечно всемкимъ дѣламъ предпочитаю ее—это убаюкало мою жену. Вообще моя ласка примиряла ее со всемкими непріятностями.

На другой день около восьми часовъ я нѣжно поцѣловалъ мою жену и помчался въ университетъ. Швейцаръ подалъ мнѣ довольно толстый пакетецъ съ адресомъ, написаннымъ рукою Анны Гавриловны. Я разорвалъ его и тутъ-же приступилъ къ чтенію длиннаго посланія моей несостоявшейся тещи.

„Ахъ, Андрей Николапчъ, какъ мнѣ хочется тебя расцѣловать! — такъ начиналось письмо Анны Гавриловны. Ты — прямо геніальный человекъ да и только. Все дѣлается по твоему, какъ ты назначишь. Въ настоящее время я живу на дачѣ Ивана Евсепча. какъ полная хозяйка всего, что у него есть. Всѣ эти богатства, на которые мнѣ даже взглянуть было страшно, теперь наши, наши, наши! И вотъ какъ случилось это.

„Въ послѣднемъ моемъ письмѣ я извѣщала тебя, что Наденька, узнавъ о твоей женитьбѣ, сдѣлалась насмѣшливой и надъ Иваномъ Евсепчемъ смѣялась насчетъ его толщины. Въ тотъ-же день она Виктору написала въ такомъ родѣ, что, дескать, она предполагала съ твоей стороны образъ дѣйствій, не помню еще какое слово, систему, кажется, а на повѣрку выходить, что ты женился на другой, слѣдовательно про свою любовь ты лгалъ, съ твоей стороны простая измѣна и ты, выходить, обыкновенный подлецъ. Я и не заступалась, ужъ ты извини, а мое мнѣніе ты знаешь о тѣбѣ, такъ сердиться не будешь. Я даже подлила масла въ огонь: „Вотъ видишь, говорю. я такъ и говорила. Скажу тѣбѣ, что я и прежде замѣчала, что у него что-то есть съ этой Олениной“. — Очень можетъ статься, отвѣтила она, для чего-же онъ меня морочилъ? И еще наканунѣ разлукъ въ страстной любви объяснялся?

„А я-то еще маслица: а потому, говорю, что, можетъ, экономію соблюдалъ: у насъ ему жизнь дешево обходилась! А она: — можно и этого ожидать! Удивительно,

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

209

какъ она всему дурному про тебя стала вѣрить! Прежде,
бывало, чуть заикнусь, прямо ротъ рукой закрываетъ, а
теперь поди ты“!

Я на минуту остановился и подумалъ: —потому вѣ-
ритъ, что ей это нужно. Вѣритъ ради собственнаго оправ-
данія. Отлично, отлично. Такъ и надо.

„Хорошо. Пославши письмо Виктору,—между про-
чимъ Викторъ мой совсѣмъ дуралей, пишетъ ей каждый
день и все сбиваетъ. Ты, говоритъ, родилась для че-
стной жизни, для труда и прочее. А она: вотъ видите,
и Викторъ тоже говоритъ! Я отписала ему: слушай ты,
говорю, дурандасъ, ежели, говорю, еще хоть одно этакое
глупое слово ей напишешь, такъ въ будущемъ, ежели
что, ни одной копѣйки не получишь. И что-жь ты ду-
маешь, пересталъ! Больше ни слова. Не знаю, зачѣмъ
это они на себя напускаютъ. Такъ пославши письмо
Виктору, она за меня принялась. Устроила мнѣ такую
сцену, что даже до сей поры содрагаюсь. Начала хохо-
тать мнѣ въ лицо. А, говоритъ, очень вамъ хочется раз-
богатѣть! Дочку старикашекѣ отдаете затѣмъ, чтобы са-
мой, какъ сыръ въ маслѣ кататься! Дармоѣдничать, го-
воритъ, захотѣли! Легкой жизнью соблазнились. Ха-ха-
ха, да ха-ха-ха, дальше—больше. Вы, говоритъ, не
мать, а сводница и я, говоритъ, васъ презираю, и
Андрея Николаевича вашего презираю, и эту сладо-
страстную толстую свинью презираю, всѣхъ, говоритъ,
презираю. И опять это ха-ха-ха, да ха-ха-ха, а
потомъ вдругъ слезы, рыданія, истерика, обморокъ, охъ,
Вожей мой!.. Я потерялась. Уложила ее въ постель, а
сама сейчасъ къ Аларчину — онъ близко тутъ на дачѣ
живетъ. Масловитый былъ въ городѣ. Шріѣхалъ вече-
ромъ и къ намъ. Спрашиваетъ про Наденьку, а я ему
и говорю: больна, въ постели, обморокъ, истерика...
Онъ какъ зарыдаетъ, да такъ громко, что на весь домъ.
Наденька слышала и, представь, улыбнулась. „Впустите,
говоритъ, его ко мнѣ“. Она, разумѣется, въ кофточкѣ
и подъ одѣяломъ лежитъ блѣдная, волосы распушены,

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

14

210

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

глаза блестятъ; хорошонькая такая, какъ никогда, прямо красавица. Онъ это вошелъ, подошелъ къ кровати, да хлопъ на колѣни: — ежели вы, говорить, помрете, такъ я съ ума сойду! а самъ схватилъ ея руку и цѣлуетъ. И она ничего, только сказала: вотъ вы, говорить, какой. Знаешь, другъ Андрей Николаичъ, я способила, радовалась, но глазамъ своимъ не вѣрила. Онъ докторовъ натаскалъ цѣлую кучу, да все важныхъ. Доктора сказали — пустьки, потрясеніе и пройдетъ. Иванъ. Евсеичъ три дня не отходилъ отъ нея, выписалъ изъ города цвѣтовъ, лакомствъ и всякихъ штукъ. Она ничего, благосклонна. А на третій день прямо сказалъ ей: вотъ, говорить, Надежда Алексѣевна, вы мнѣ два раза отказали, а теперь я въ третій прошу васъ: не могу безъ васъ жить, будьте моей женой. Я знаю, говоритъ, отчего вы смущаетесь. Что я очень богатъ, но не молодъ, такъ похоже, будто вы изъ-за денегъ... Ну, что-жъ такое! Пускай изъ-за денегъ. Развѣ деньги не сила? Берите и употребляйте на какія хотите добрыя дѣла. Я слышала это изъ другой комнаты, сердце у меня страшно билось: что, думаю, она ему скажетъ? Слышу слабый голосокъ, этакій болѣзненный: „хорошо, говоритъ, пусть будетъ по вашему. Убѣдилась я, говоритъ, что вы добрый и меня дѣйствительно любите“! Не знаю, что ужъ тамъ у нихъ было, только черезъ минуту онъ высокилъ, бросился ко мнѣ, обнялъ меня, поцѣловалъ и майомой назвалъ“.

Я перевелъ духъ. Ко мнѣ подобѣжалъ кто-то изъ варищей и началъ сообщать, что онъ зачисленъ по министерству юстиции. Хотя я и не возражалъ ему, тѣмѣ не менѣе онъ горячо доказывалъ мнѣ, что это гораздо лучше, чѣмъ адвокатура. Должно быть, я посмотрѣлъ на него довольно недружелюбно, потому что онъ, не кончивъ своей рѣчи, убѣжалъ. Эта поэма, которую я читалъ, поэма, нацапанная рукой Анны Гивриловны на разрозненныхъ листочкахъ, казалась мнѣ величайшимъ художественнымъ произведениемъ.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

211

„На другой день Наденька встала—веселая, какъ ни въ чемъ не бывало. Со мной была хороша и нѣжна, называла меня мамочкой и спрашивала, довольна-ли я. Само собой, я была довольна. Она ужасно торопила Ивана Евсеича. Онъ все хотѣлъ, чтобы была свадьба сообразно его средствамъ, а она ни за что. Въ тотъ-же день, какъ она встала съ постели, онъ пришелъ такъ часовъ въ пять, а она ему: здѣсь, говоритъ, вашъ экипажъ? Ладно. Мама, позвовите доктора Аларчина, а вы еще кого-нибудь. Сядемъ въ экипажъ, поѣдемъ въ Акуловку—тутъ въ двѣнадцати верстахъ, и обвѣнчаемся. Иванъ Евсеичъ потерялся, но возражать не рѣшился. Такъ и поѣхали. А изъ Акуловки прямо на дачу Масловитаго, да ужъ тамъ и основались. Наденька такая нервная, все торопится. Послѣ завтра заграницу ѣдутъ, и я остаюсь полной хозяйкой всего, что у Ивана Евсеича есть. Вотъ тебя вся история. Вѣдь все это сдѣлалъ ты, а я не могу до сихъ поръ опомниться. Вдругъ такое счастье! А! Какъ уѣдутъ заграницу, я буду одна. Пріѣзжай съ своей женушкой, Ольгой Михайловной, которую я люблю, какъ свою дочь. Расцѣлую тебя и на первомъ мѣстѣ посажу. Пріѣзжайте ко мнѣ погостить на цѣлую недѣлю! Твоя любящая тебя Анна Турчанинова“.

Сбоку была приписка: „и денегъ, сколько хочешь, дамъ“.

Прочитавъ это письмо, я поспѣшилъ домой. Бѣдная Ольга опечалена тамъ вопросомъ, кто одѣнетъ ей чулки, и такъ какъ она уже свыклась съ мыслью, что одѣнетъ ихъ безъ меня, что было-бы въ первый разъ послѣ нашей свадьбы, то мой внезапный приходъ будетъ для нея настоящимъ подаркомъ. Я такъ и сдѣлалъ. Я вошелъ въ квартиру черезъ кухню, тихонько пробрался въ спальню, подкрался къ моей женѣ и поцѣловалъ ее прямо въ чуть-чуть надутыя губки. Она пришла въ дикій восторгъ. Я тоже былъ въ восторгѣ, но, разумѣется—по другому поводу. Безъ сомнѣнія, въ восторгѣ былъ и Масловитый, достигнувъ своей завѣтной цѣли,

14*

212

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

была въ восторгъ Анна Гавриловна, да думаю, что и Наденька, почувствовавъ въ своихъ рукахъ милліоны, ничего не имѣла противъ своего новаго положенія.

Всѣ, значитъ, были довольны, и если причиной этого былъ я, то, конечно, такимъ результатомъ нельзя было не гордиться.

XV.

Мнѣ очень хотѣлось побывать у новой владѣлицы замка Масловитаго, но я не спѣшилъ. Во-первыхъ, такая поспѣшность взбудоражила-бы мою жену, которая во всякомъ случаѣ не должна была знать, что я очень интересуюсь тамошними дѣлами, а во вторыхъ—Анна Гавриловна вообразитъ, что я поспѣшилъ поклониться ея милліонамъ. Напротивъ, я хотѣлъ показать ей, что очень радъ за Наденьку, но что въ то-же время до ея милліоновъ мнѣ нѣтъ рѣшительно никакого дѣла.

И день ото дня я откладывалъ свой визитъ. Мнѣ нужно было приготовить къ этому Ольгу. Я сообщилъ ей о замужествѣ Наденьки.

— Я очень рада, очень рада! — съ полной искренностью заявила она: — я всегда думала, что эта дѣвушка создана для блестящей обстановки. Когда я видѣла ее въ нашемъ кружкѣ, мнѣ все казалось, что она не на своемъ мѣстѣ. Я очень, очень рада!

— Да, это ей больше подходитъ. Она теперь за-
границей съ мужемъ. Знаешь, я думаю, что намъ слѣ-
дуетъ съѣздить къ ея матери, посѣтить ее. Какъ ты
думаешь?

— Если ты хочешь, я не прочь. Но я не думаю,
чтобъ это слѣдовало.

По ея голосу я замѣтилъ, что въ ней зашевелилось
непріятное чувство, которое всегда вызывалось въ ней
при воспоминаніи о Турчаниновыхъ.

— Нѣтъ, именно слѣдуетъ. Я не хочу, чтобъ кто-
нибудь имѣлъ право объяснять нашъ союзъ, который

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

213

для постороннего взгляда кажется внезапнымъ, какими-
нибудь экстраординарными обстоятельствами, напримѣръ
тѣмъ, что я поссорился съ Турчаниновыми. Пусть всѣ
знаютъ, что мнѣ не нужно было ни съ кѣмъ ссориться
для того, чтобъ полюбить тебя, что я люблю тебя, со-
храняя самыя лучшія отношенія съ семействомъ, къ ко-
торому всегда былъ близокъ. Поэтому мы должны по-
бывать тамъ.

Это объясненіе понравилось Ольгѣ.—Да, пожалуй,
что ты правъ. Ты всегда правъ, это удивительно!

Но и послѣ этого разговора я не спѣшилъ. Я хо-
тѣлъ, чтобы Ольга сама напомнила мнѣ, даже поторо-
пила меня. И это она сдѣлала ровно черезъ недѣлю.

— Надо-же сѣздить къ Аннѣ Гавриловнѣ! — сказала
она, — въ самомъ дѣлѣ это неловко!

— Пожалуй, сѣздимъ! — равнодушно отвѣтилъ я, и
мы собрались. Мы поѣхали въ воскресенье. Стояла
юльская жара. Поѣздъ былъ биткомъ набить городской
публикой, жаждущей дачнаго воздуха. Намъ пришлось
стоять на платформѣ. Когда мы доѣхали до конечной
станціи и сошли на землю, я вдругъ почувствовалъ, что
воспоминанія овладѣваютъ мною, покоряютъ меня. Вспо-
мнилась мнѣ послѣдняя сцена, когда я сказалъ: „прощай,
Надюкъ“! и подумалъ, что это, можетъ быть, навсегда.
Я не скажу, чтобъ мнѣ сдѣлалось грустно. Мнѣ было
жаль потерять такую женщину, какъ Надежда Але-
ксѣевна, мнѣ было досадно, когда я представилъ себѣ,
что этотъ простодушный толстякъ, сгорая и дрожа отъ
старческой страсти, сжимаетъ ее въ своихъ объятіяхъ,
и единственно благодаря тому, что у него много денегъ.
Но эти обущенія не задѣвали меня глубоко. Взамѣнъ
всего этого я обладалъ другой красивой женщиной и
главное—я имѣлъ право смотрѣть на всѣхъ этихъ чув-
ствующихъ себя счастливыми людей съ высоты своего
великодушія. Вѣдь это я сдѣлалъ ихъ всѣхъ счаст
ливыми, я, который съумѣлъ своевременно и умно отка-
зать себѣ въ томъ, что могло-бы доставить мнѣ много

214

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАНЕНКО.

сладкихъ минутъ. Да, вступая на эту почву, я чувствовалъ себя героемъ.

Мы прошли мимо голубенькой дачки Турчаниновыхъ.
Ставни въ ней были на-глухо закрыты, а калитка за-
перта огромнымъ замкомъ.

Не знаю, почему я вспомнилъ стараго чиновника,
который двадцать пять лѣтъ копилъ изъ своихъ скуд-
ныхъ заработковъ, а, можетъ быть, и душой покривилъ,
чтобъ устроить это гнѣздышко для своихъ птенцовъ. И
конечно голубенькая дачка казалась ему верхомъ рос-
коши и онъ былъ внѣ себя отъ восторга въ тотъ день,
когда почувствовалъ себя ея обладателемъ. И вдругъ
такое пренебреженіе! Впрочемъ если онъ что-нибудь
теперь знаетъ объ этомъ, то навѣрное не сердится и
одобряетъ.

— Ахъ, какая прелесть! — воскликнула Ольга, когда мы вошли въ паркъ Масловитаго. Новая хозяйка, по новизнѣ дѣла, очевидно, пускала въ ходъ всѣ рессурсы. Десятокъ фонтановъ били разомъ во всѣхъ углахъ сада, издали доносился ревъ каскада; невообразимая масса цвѣтовъ пестрѣла живымъ ковромъ. Я повелъ Ольгу въ тѣнистую аллею, гдѣ сразу обдало насъ прохладой.

— Прелесть! Восторгъ! — съ искреннимъ увлечениемъ воскликнула Ольга; когда-же мы дошли до обрыва и передъ нашими глазами открылся замѣчательный спускъ, окруженный съ одной стороны шумящимъ и пѣнящимся каскадомъ, съ другой — густо-зеленымъ лугомъ, а внизу — купальня, представлявшая изъ себя цѣлый домъ причудливой архитектуры съ развѣвавшимся флагомъ на вышкѣ, паровой катеръ, ялики, мостики, Ольга вспле- снула руками.

— Вѣдь это должно стоить страшныхъ денегъ! —
почти съ ужасомъ воскликнула она: ай-ай-ай! Сколько
можно было-бы голодныхъ накормить!

Она была подавлена этой картиной, которая вмѣсто
того, чтобъ прельстить ее, повергала ее въ уныніе.

Между тѣмъ мы не замѣчали, какъ уже впродол-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

215

женіи нѣсколькихъ минутъ солидная дама, казавшаяся еще болѣе солидной отъ покроя ея блузы, ешитой изъ легчайшей ткани обѣлаго цѣта, сортъ и названіе которой я затруднился-бы опредѣлить, стоя на балконѣ—махала платкомъ въ нашу сторону. Она надрывалась, стараясь что-то такое довести до нашего свѣдѣнія, но шумъ каскада мѣшалъ намъ слышать. Я узналъ хорошо мнѣ знакомое лицо Анны Гавриловны, которая показалась мнѣ до того потѣшной въ своей широчайшей блузѣ съ множествомъ пуфовъ и складокъ, что я разсмѣялся. Мы пошли по направленію къ ней и наконецъ разслышали:

— Господи! Что же это вы? Такіе желанные гости, а мнѣ никто и не доложилъ! Я смотрю, смотрю... Кажется, они!..

„Вишь, подумалъ я, — она нынче съ докладомъ! Какъ скоро прививаются пріятныя привычки!“.

По узкой лѣсенкѣ мы взошли на балконъ; въ ту-же минуту я попалъ въ горячія и потныя объятія Анны Гавриловны.

— Желанный ты мой! Ужъ вы не сердитесь— обратилась она къ Ольгѣ — что я этакъ-то вашего муженька! Вѣдь мы съ нимъ давніе друзья... Позвольте и васъ, голубушка!

Она расцѣловала и Ольгу. Мы вошли въ дачу. Обстановка оставалась та-же, что и при Масловитомъ. Только изъ одной больной комнаты удалили рѣдкостную мебель и Анна Гавриловна устроила здѣсь себѣ спальню съ широкой рѣзной кроватью, съ изящнымъ туалетомъ и прочими принадлежностями. Она высказывала восторгъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и журила за то, что долго не вспоминали о ней.

— Но я какъ погляжу на васъ, голубушка Ольга Михайловна, такъ даже душа радуется. Какая вы хорошенькая! Я такъ рада, что у моего Андрея такая хорошенькая жена! Я, знаете, мало видѣла васъ и, признаться, даже не ожидала, что вы такая красавица! То

216

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

есть такъ рада, такъ рада! Вѣдь онъ для меня все одно, что родной сынъ.

Въ самомъ дѣлѣ Ольга моя такъ расцвѣла въ по-слѣднее время, что я самъ любовался ею. Удивительно, какъ хорошіетъ женщина отъ любви.

Анна Гавриловна тотчасъ приняла экстренные мѣры къ тому, чтобъ угостить насъ сообразно нашему достоинству. Раздавались звонки, появлялись люди во фракахъ, изъ нѣдрѣ подвальнаго этажа былъ извлеченъ самъ главный поваръ и были произнесены названія нѣкоторыхъ кушаній, которыя должны были поспѣть моментально.

— И доложите барину... Попросите его сюда!.. — приказала Анна Гавриловна.

Мы вопросительно переглянулись съ Ольгой. Развѣ они не за- границей?

— Это Викторъ, Викторъ! Какъ-же, онъ здѣсь!

Викторъ? Это интересно. Вѣдь мы-же съ нимъ „больше не знакомы“. Посмотримъ, что это будетъ за встрѣча. Я думаю, въ этомъ волшебномъ паркѣ, среди этой роскоши, которая ему и не снилась, онъ значительно смягчился.

— Ты вѣдь знаешь Виктора Алексѣевича? — спросилъ я Ольгу, когда Анна Гавриловна зачѣмъ-то вышла.

— Какъ-же, какъ-же! Этотъ симпатичный юноша? Такой идеалистъ, увлекающійся... Я его видѣла прошлымъ лѣтомъ. Онъ при первомъ-же знакомствѣ чуть не побилъ меня за то, что я купила себѣ на шляну перо въ пять рублей. Въ немъ много огня и искренности!

Викторъ пришелъ минутъ черезъ десять. Онъ, очевидно, не зналъ, что гость, о которомъ ему „доложили“, — я. Онъ вошелъ и остановился на порогѣ, какъ вкопанный. Совершенно неподготовленный къ этой встрѣчѣ, онъ, повидимому, соображалъ, какъ ему поступить въ виду его знаменитой телеграммы. Онъ былъ въ голубой рубашкѣ съ косымъ воротомъ, длинные волосы спускались почти до плечъ и лѣзли на лобъ. Русая бородка окаймляла его красивое выразительное лицо. Видъ у немъ былъ волшебный студенческий.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

217

Положеніе его было глупое. Одно изъ двухъ,—или онъ долженъ былъ тотчась-же повернуться и выйти, или мы должны были расцѣловаться, какъ старые друзья. Я поднялся, но съ совершенно равнодушнымъ и замкнутымъ видомъ, какъ встаютъ при появлениі незнакомаго чело- вѣка. Лицо мое не выражало никакого намѣренія, но все-таки это было движеніе, оно такъ или иначе выру- чало его; онъ могъ, если хотѣлъ, объяснить его, какъ извѣстный шагъ съ моей стороны. И въ самомъ дѣлѣ, это движеніе помогло ему рѣшить задачу. Онъ прямо подошель ко мнѣ и мы расцѣловались.

— Никакъ не ожидалъ, что это ты здѣсь!.. —ска- залъ онъ и пожалъ руку моей жены.

Несмотря однако на такое хорошее начало, онъ, ви- димо, стѣсялся и чувствовалъ себя неловко. Объ этомъ я заключилъ изъ того, что онъ началъ говорить о пред- стоящихъ ему выпускныхъ экзаменахъ, причемъ старался самымъ подробнѣйшимъ образомомъ перечислить всѣ пред- меты. При этомъ онъ какъ-то все обращался къ Ольгѣ, явно избѣгая моихъ взглядовъ. „Да, онъ дѣйствительно смягчился!“ — подумалъ я, и такъ какъ Ольга, у которой было неискоренимое пристрастіе ко всему, что относилось къ студенчеству, начала распрашивать его объ универ- ситетской жизни въ Кіевѣ, то я воспользовался этимъ для того, чтобы выйти и отыскать Анну Гавриловну. Безъ сомнѣнія, она мнѣ разскажетъ кое-что болѣе интересное. Пройдя рядъ комнатъ, я попалъ въ обширную столовую, гдѣ уже накрытъ былъ завтракъ. Анна Гавриловна сто- яла у раскрытаго буфета. Обиліе слугъ не могло окон- чательно отвадить ее отъ привычекъ чиновницы — хо- зяйки.

— Что-же вы мнѣ разскажете, Анна Гавриловна? — промолвилъ я, подойдя къ ней очень близко.

— Ангелъ ты мой, Андрей Николаичъ! Видишь, какъ все хорошо вышло! — она стала говорить впол- голоса. — Можешь себѣ представить, какъ только это она обвѣнчалась, такъ сейчасъ и пошла вертѣть имъ. Даже

218

ПОВЪЕСТІ И. Н. ПОТАПЕНКО.

удивительно. Что онъ скажетъ, она ему напротивъ. Онъ непремѣнно хотѣлъ здѣсь поблаженствовать мѣсяца два, а она—нѣтъ, нѣтъ, за-границу сію минуту, моментально... Мнѣ она тихонько сказала: у меня, говорить, здѣсь совѣсть безпокоится. И чего ради? Не понимаю! Что тутъ дурного, ежели ей счастье такое пришлось? Его, Ивана-то Евсеича, сейчасъ всего какъ есть переродѣла. Съ ногъ до головы. Вы, говорить, эти широкія разгильдяи бросьте, я, говорить, этого не люблю. Одѣла его совѣтмъ англичаниномъ какимъ-то. А онъ только радостно улыбается и все дѣлаетъ... Теперь они въ Римѣ. Пишетъ, что очень тамъ жарко, черезъ двѣ недѣли поѣдутъ въ Швецію, что-ли... А для тебя у меня кое-что естъ!—прибавила Анна Гавриловна совѣтмъ тихо и при этомъ даже оглянулась. Отъ него, отъ Ивана Евсеича.

Она сдѣлала мнѣ знакъ, чтобы я подождалъ и вышла. Что-жь, со стороны Ивана Евсеича было вполнѣ естественно оставить мнѣ нѣсколько прочувствованныхъ строкъ. А Наденька однако смягчилась. Всѣ они смягчились, когда почувствовали въ своихъ рукахъ много золота. Странно только, что она ни слова не написала мнѣ. Неужели она такъ-таки и не поняла ничего изъ моего плана и осталась въ увѣренности, что съ моей стороны это была простая измѣна.

Анна Гавриловна вернулась и подала мнѣ небольшой пакетецъ безъ всякой надписи.

— Просилъ непремѣнно отдать тѣбѣ въ рукп! — прибавила она.

Я взялъ пакетъ и положилъ его въ карманъ. У меня есть эта привычка—держивать въ карманѣ интересныя письма, прежде чѣмъ распечатать ихъ.

— Ну-съ, а обо мнѣ не вспоминала? — спросилъ я какъ-бы между прочимъ.

— Ни, ни! Ни однимъ словомъ! Даже удивительно!

Черезъ пять минут мы завтракали. Анна Гавриловна распорядилась достать изъ погреба — у Маслови-таго былъ замѣчательный погребъ — бутылку хереса, ко-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

219

торому было около сорока лѣтъ. Это собственно для меня,—ей было извѣстно, что я люблю выпить рюмку хорошаго хереса. Викторъ молчалъ и, такъ какъ ему нужно было что-нибудь дѣлать, пилъ больше, чѣмъ слѣдуетъ. Къ концу завтрака у него заблестѣли глаза, онъ придвинулся къ Ольгѣ, налилъ ей въ рюмку вина и предложилъ выпить вмѣстѣ.

— Я замѣчаю, что вы ничего не пьете! — сказалъ онъ съ преувеличенною развязностью. — Это ложный взглядъ на вещи. Надо пить, потому что это весело! Господа! — возгласилъ онъ, обращаясь ко всѣмъ, но понявъ, что къ Аннѣ Гавриловнѣ его рѣчъ не можетъ относиться, обратился прямо ко мнѣ: — можно быть хорошимъ человѣкомъ и пользоваться жизнью! Не правда-ли, Андрей?

Онъ выпилъ залномъ стаканъ вина и, шумно вставъ съ мѣста, подошелъ ко мнѣ. Очевидно, у него кружилась голова. Въ эту минуту его покривое здоровымъ румянцемъ лицо, было вдохновенно и красиво. — Андрей! позволь пожать твою руку! — Я протянулъ ему руку, которую онъ крѣпко стиснулъ: — Прости, братъ, я тебя чертовски обидѣлъ... А межь тѣмъ я въ милліонъ разъ хуже тебя!.. Ты лучше насъ всѣхъ! Да, да, да! Ты лучше насъ всѣхъ.

Ольга, которая сперва была смущена этимъ пьянымъ объясненіемъ, простила ему, потому что онъ хвалилъ меня. Въ заключеніе Викторъ объяснилъ, что онъ въ сущности—свинья и совершенно разстроенный ушелъ къ себе.

— Это съ нимъ нерѣдко бываетъ! — со вздохомъ пояснила Анна Гавриловна. — Какой-то бѣсъ мучитъ его. Боюсь, какъ-бы онъ не закутилъ!

Мы оставались у Анны Гавриловны еще около часу. Когда мы прощались, Викторъ вышелъ растрепанный и заспанный и молча пожалъ намъ руки. Мы сказали ему свой адресъ и просили заявлять.

— Какой странный юноша! — сказала Ольга, когда

220

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

МЫ ШЛИ ВДВОЕМЪ ПО БОЛЬШОЙ ДОРОГЬ. МЫ РѣШИЛИ ДОЙТИ
ДО СВОЕЙ ДАЧИ ПѣШКОМЪ: — ИМЕННО, КАКЪ СКАЗАЛА СТАРУХА,
КАКОЙ-ТО БѣСЬ МУЧИТЬ ЕГО!

— Я знаю, что это за бѣсъ. Почуявъ въ рукахъ
своихъ силу, онъ страстно жаждетъ жизни въ свое удо-
вольствіе, но тѣни прежнихъ хорошихъ словъ, которыхъ
онъ въ своей жизни сказалъ такъ много, безпокоять
его... Но, разумѣется, тѣни все будутъ блѣднѣть и блѣд-
нѣть и наконецъ совѣщать растаютъ въ воздухѣ...

— Ахъ, Андрей, какой у тебя ужасный взглядъ на
людей!..

— Люди не лучше моего взгляда, повѣрь! Ты уви-
дишь, какъ развернется этотъ юноша, мой другъ Вик-
торъ Алексѣевичъ!..

МЫ ПРИШЛИ ДОМОЙ. У МЕНЯ ЯВЛІОСЬ ЖЕЛАНІЕ РАСПЕ-
ЧАТАТЬ ПИСЬМО МАСЛОВИТАГО ПРИ ОЛЬГѣ. МНѣ ХОТѣЛОСЬ
ПРОВЕРТЬ, НАСКОЛЬКО БЛАГОТВОРНО ПОДБЙСТВОВАЛЪ НА НЕЕ
УРОКЪ, КОТórЫЙ Я ЕЙ ДАЛЪ РАНЬШЕ. Я ВЫНУЛЪ КОНВЕРТЪ,
РАСПЕЧАТАЛЬ, РАЗВЕРНУЛЪ ПОЧТОВУЮ БУМАГУ И, КЪ МОЕМУ
ИЗУМЛЕНІЮ, УВИДѣЛЪ ТАМЪ НЕБОЛЬШУЮ РОЗОВАТУЮ БУМАЖКУ,
НА КОТОРЫЙ БЫЛО НАПЕЧАТАНО: „С—СКІЙ БАНКЪ“, А ВНИЗУ
СТОЯЛА ПОДПИСЬ МАСЛОВИТАГО. МНѣ БРОСИЛОСЬ ВЪ ГЛАЗА
КРУПНЫЯ ЖИРНЫЯ ЦИФРЫ „50,000“, И Я ПОЧУВСТВОВАЛЪ,
ЧТО РУКИ, КОТORYA ДЕРЖАЛИ ПИСЬМО И ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ БУ-
МАЖКУ, ЗАДРОЖАЛИ.

— Мерзавецъ! — какъ-то непроизвольно вырвалось у
меня и мнѣ стоило большого усилия воли, чтобы не ском-
кать или не разорвать письмо.

— Что это? — тревожно спросила Ольга, увидѣвъ
вѣроятно на лицѣ моемъ недобное выражение.

Я тотчасъ спохватился и сдержалъ себя. Я даже
заставилъ себя расхохотаться. — Глупость всегда спѣшить
доказать самое себя! — сказалъ я съ видомъ равнодушія. —
Господинъ Масловитый прислалъ мнѣ плату за свое су-
пружеское счастье! Ха-ха-ха!..

Я передалъ Ольгѣ чекъ и очень пожалѣлъ объ этомъ.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

221

Она вдругъ вся превратилась въ страшный гнѣвъ. Щеки ея покрылись яркой краской, глаза загорѣлись.

— Да какъ онъ смѣлъ? Какъ смѣлъ? — повторяла она: — какъ онъ смѣлъ? — и вдругъ рѣшь ея прервалась потокомъ рыданій. Съ ней сдѣлалось что-то вродѣ истерики. — Вѣдь это обида! Страшная, гнусная обида! Какъ онъ смѣлъ? Какъ онъ смѣлъ? — говорила она въ то время, какъ рыданія душили ее.

Мои увѣщанія не имѣли ни малѣйшаго успѣха. Тетушка, которая дремала въ сосѣдней комнатѣ, проснулась и всполюшилась.

— Господи! Господи! Она плачетъ! Вотъ тебя и счастье! Ай-ай-ай! Только всего полтора мѣсяца!.. — жалошно бормотала она.

— Ольга, это неразумно. Этотъ господинъ по своему правъ. Онъ привыкъ всякую услугу оплачивать деньгами. Онъ считаль-бы себя безчестнымъ, если-бъ не заплатилъ мнѣ... Онъ глупъ, а къ глупости надо относиться снисходительно...

Въ это время я читалъ маленькое письмо Масловитаго: „Глубокоуважаемый Андрей Николаичъ! Не подумайте, что я хочу оцѣнить ваше великодушіе или заплатить вамъ за него. Нѣтъ, оно неоцѣнимо и оплатить его я не въ состояніи. Но я считаю, что все мое имущество принадлежитъ вамъ и это только нпчотжная часть того, на что вы имѣете право“...

Превосходно: я имѣю право, а онъ пользуется этимъ правомъ. Веллколѣнно. Впрочемъ, все это онъ писалъ отъ чистаго сердца, въ этомъ я не сомнѣвался.

— Ты долженъ оскорбить его, унизить, уничтожить! — гнѣвно кричала Ольга. — Неужели ты не чувствуешь этого? Ты говоришь такъ спокойно... Что-же это? Что-же это такое?

— Оскорбить? Напротивъ, я покажу ему, какъ поступаютъѣ вполнѣ порядочные люди. Вотъ...

Я сѣлъ за столъ и написалъ: „Мплостивая государыня, Надежда Алексѣевна! Вашъ уважаемый мужъ, оставивъ для меня дѣловую записку, по странной ошибкѣ, вложилъ

222

ПОВЪСТІ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

туда чекъ на 50.000 рублей. Спѣшу пісправить эту
опіюку почтеннѣйшаго Ивана Евгеніча и посылаю вамъ
упомянутый чекъ съ покорнѣйшей просьбой передать его
по назначенію. Я совершенно понимаю, что счастье быть
вашимъ мужемъ сѣдало его разѣяннымъ и очень радъ,
что это случилось со мной, а не съ другимъ человѣкомъ,
который могъ-бы злоупотребить этой разѣянностью.

Примите увѣреніе въ моей неизмѣнной преданности".

Я прочиталъ это письмо Ольгѣ.

— Да, да, сейчасъ-же отоплемъ. Только, по моему,
этой прибавки насчетъ счастья и разѣянности не надо.

Но дія меня была очень важна эта прибавка и я ее
оставилъ. Я написалъ адресъ—въ Римъ, poste restante
и мы отправились на почту. Ольга только тогда успо-
колась, когда мы сдали письмо почтовому чиновнику и
получили квитанцію.

Признаюсь, я былъ очень доволенъ инцидентомъ.
Ольга должна была одѣнить мое безкорыстіе, а у Наденьки
мой отвѣтъ долженъ былъ поднять мопѣ пошатнувшіеся
шаны.

Зачѣмъ мы在这 пятьдесятъ тысячъ? Онъ дадутъ
мнѣ возможность занять квартиру на двѣ комнаты
больше,ѣсть объѣдіи пикантнѣй, пить лучшее вино и
курить сигары среднего достоинства. Пожалуй, и жена
моя будетъ иметь лишь не платѣе, я выпишу себѣ деся-
токъ лишнихъ книгъ. Но развѣ это то множество. ко-
торое даютъ миллионы? Я и такъ недурно объѣдаю. пью
порядочное вино и доволенъ своею квартирою. Изъ-за
удовольствія распоряжаться какими-нибудь пятью десятью
тысячами не стоило портить такъ хорошо задуманный
планъ.

XVI.

Въ половинѣ сентября мы окончательно переселились
въ городъ. Мало-по-малу стали съѣзжаться знакомые,
начался сезонъ. Въ городѣ С. были клубы и разныя

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

223

собранія, но до насъ, т. е. до меня съ Ольгой и другихъ членовъ нашего маленькаго кружка, это не касалось. Мы проводили время или дома, или другъ у друга, или въ театрѣ.

Кремчатовы вернулись изъ брачнаго путешествія, Ва-
силій Васильевичъ дѣятельно приводилъ въ порядокъ
собранный имъ матеріалъ для большой оперы, которой
было предназначено сдѣлать ему имя. Марью Николаевну
постоянно тошило, что приводило ея мужа въ торже-
ственное настроеніе, такъ какъ означало, что онъ сдѣлается
отцомъ. Они занимали огромную квартиру въ десять
комнатъ. Обстановка была новая и солидная. Въ домѣ
у нихъ постоянно толклись какіе-то мало имъ самимъ
извѣстные люди, которые вѣчно закусывали и запивали.

— Мы проживаемъ тысячъ восемь въ годъ! — съ гор-
достью говорилъ Кремчатовъ..

Ему доставляла удовольствіе не самая жизнь въ до-
вольствѣ, такъ какъ онъ былъ философъ и не придавалъ
этому значенія, а именно тотъ фактъ, что онъ проживаетъ
восемь тысячъ, что у него открытый домъ и всякий
можетъ недурно провести у нихъ время.

Вѣтвицкій бросилъ свою чертежную работу и за-
нялся репортерствомъ.

— Вы не можете себѣ представить, сколько слезт.
приходится вытирать бѣднымъ людямъ — при этомъ за-
нятіи! Съ какой массой зла приходится бороться!

Этотъ человѣкъ ни за что не хотѣлъ сознаться, что онъ просто зарабатываетъ хлѣбъ.

Карцевъ на другой день послѣ экзаменовъ поступилъ
на службу въ судебную палату. У него была маленькая
протекція и онъ разсчитывалъ пойти хорошо. Онъ бы-
валъ у насъ и у Кремчатова рѣдко, причемъ извинялся
тѣмъ, что у него много работы по службѣ. Мишуринъ
наоборотъ заходилъ къ намъ очень часто, а къ Крем-
чатову каждый день, мотивируя это тѣмъ, что у него хо-
рошая водка и есть чѣмъ закусить. Онъ записался въ
адвокаты, но дѣлъ пока не имѣлъ, постоянно былъ на-

224

ПОВЪЕСТНИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

веселъ, толстѣлъ и подавалъ надежды сдѣлаться пья-
ницей. Остальные разбрелись по разнымъ должностямъ
и занятіямъ, появлялись у насъ изрѣдка и о „самоу-
совершенствованіи“ больше не думали. Я попробовалъ,
было, одинъ разъ собрать кружокъ и предложилъ за-
няться „умными разговорами“, но пришли только Ми-
шуринъ и Вѣтвицкій, и, разумѣется, умныхъ разгово-
ровъ не вышло. Вѣтвицкій излагалъ великія преимуще-
ства своей новой профессіи, а Мишуринъ выпивалъ и
закусывалъ. Однимъ словомъ—съ выходомъ изъ школы
кончилась теоретическая часть жизни и началась практиче-
ская. Въ самоусовершенствованіи больше никто не нуждался.

Это было въ октябрѣ. Наступили первые легкіе
холода, но обыватели С., привыкшіе къ южному теплу,
поспѣшили затопить печи. Мой кабинетъ отапливался
каминомъ, Ольга любила это мѣстечко; по вечерамъ
она садилась у камина и весело глядѣла на яркое
пламя. Я уже недѣли двѣ посѣщалъ по вечерамъ
своего патрона, знакомясь съ дѣлами. Это мнѣ не достав-
ляло никакого заработка, но я не хотѣлъ выступать въ
роли неопытнаго юнца, котораго можетъ сбить съ толку
всякій бездарный прокуроръ. Я считалъ, что сперва
надо до тонкости изучить суть адвокатскаго дѣла.

Было около десяти часовъ, когда я пришелъ домой.
Въ моемъ кабинетѣ на столѣ горѣла лампа. Ольга сп-
дѣла неподалеку отъ пылавшаго кампна и шила какой-то
небольшой кусокъ холета. На стулѣ около нея лежали
кучей еще нѣсколько такихъ-же кусковъ. Когда я по-
цѣловалъ ее, она посмотрѣла на меня какимъ-то торже-
ственнымъ взглядомъ.

— Это что за тряпки? — спросилъ я.

— Это не тряпки. Это пеленки! — ровнымъ и прос-
тымъ тономъ отвѣтила она.

— Пеленки?

Конечно, для меня больше не нужно было разъясненій.
Я горячо обнялъ мою жену и поцѣловалъ съ такою ис-
кренностью, какую рѣдко мнѣ приходилось испытывать.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

225

— Давно? спросилъ я.

— Четвертый мѣсяцъ на исходѣ!

— И ты мнѣ до сихъ поръ не сказала?

Она разсмѣялась.—Въ этомъ дѣлѣ часто бываютъ ошибки. Сегодня я узнала навѣрное. Уже никакихъ сом-мнѣній.

Она встала и прижалась ко мнѣ. — Только осторож-но! сказала она съ улыбкой. — Не прижимай меня такъ. Ты можешь обезпокоить нашегоъ сына!..

Она начала описывать мнѣ степень своего счастья. Вѣдь она считала себя больной и неспособной сдѣлаться матерью. Но съ тѣхъ поръ, какъ это сдѣлалось фак-томъ, она почувствовала массу новыхъ силъ. Да, именно, это излечило ее. Беременность проходила легко. Легкая тошнота и незначительныя головныя боли—вотъ все, чѣмъ она страдала, но и объ этомъ я не зналъ впро-долженіи четырехъ мѣсяцевъ.

Я однако не увлекался иллюзіями. Я зналъ, что подобные случаи прилива силъ во время беременности у слабыхъ субъектовъ ведутъ за собой страшное ослабле-ніе послѣ родовъ и часто кончаются катастрофой. Я боялся, что Ольга не перенесетъ родовъ и при этой мы-сли у меня сердце сжималось отъ грусти. Я успѣлъ сильно привязаться къ этой женщинѣ; теперь-же, когда въ ней билось сердце моего ребенка, она стала для меня неимовѣрно дорога.

Марья Николаевна, узнавъ о положеніи Ольги, при-шла въ дикій восторгъ. Она принадлежала къ тѣмъ лю-дямъ, которые ничего не могутъ дѣлать безъ компаніи. Но она поражалась стоццизмомъ Ольги.

— И вы не боитесь? Совсѣмъ-таки не боитесь? — А я умираю отъ страха. Вѣдь это ужасно, ужасно, ужасно!..

Ольга вела дѣятельную жизнь, много ходила, соб-ственоручно шила все „приданое“ нашему будущему потомку. Состояніе ея духа было бодрое. По временамъ

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

15

226

ПОВЪСТИ П. Н. ПОТАПЕНКО.

она даже пѣла, чего прежде съ нею никогда не было.
У нея оказался маленькій и довольно пріятный голосъ.

Нечего и говорить, что я долженъ былъ нести вмѣ-
стѣ съ нею всю тяготу беременности, насколько это для
меня было возможно. Я принималъ самое дѣятельное уча-
стіе въ приготовленіи ванны, которую Ольга брала черезъ
день, я дѣлалъ вмѣстѣ съ нею ежедневно моціонъ—ровно
столько, сколько это необходимо для беременной женщины,
я участвовалъ въ обсужденіи фасоновъ разныхъ частей
„приданаго“, даже помогалъ кропить и иногда, когда у
Ольги уставали руки, вертѣлъ колесо ручной швейной
машинки. Машуринъ, часто застававшій меня за этимъ
занятіемъ, смѣялся по этому поводу и замѣчалъ. Что онъ
затрудняется рѣшить, кто изъ насъ собирается пропазвести
на свѣтѣ — Ольга пли я. Это было въ самомъ дѣлѣ не-
множко странно, но Ольга этого требовала; она такъ по-
нимала супружество: все вмѣстѣ, общими силами. Въ ян-
варѣ наши прогулки по улицамъ обращали общее внима-
ніе. Въ то время, какъ Марья Николаевна ходила для
моціона по своей обширной квартире, стыдясь выйти на
улицу, Ольга дѣлала это съ гордостью.

20-го февраля въ три часа утра я мчался на извоз-
чикѣ за нашей акушеркой. Ольга кривилась, но старалась
не стонать и ходила по комнатѣ. Когда мы шріѣхали и
вопили въ квартиру, она была обѣдна, но бодрилась и не
хотѣла лечь въ постель. Видимо, она очень страдала. Я
сказалъ, что пойду за докторомъ, но она запретила мнѣ
дѣлать это.

Я чувствовалъ въ это время, какъ между мною и ею
устанавливается желѣзная, неразрывная связь. Я уже те-
перь понималъ, что послѣ этихъ, испытанныхъ ею мукъ.
потеря этой женщины была бы для меня страшнымъ
ударомъ.

Пробило шесть часовъ, когда послѣ отчаяннаго по-
слѣдняго стона матери появилась на свѣтѣ моя дочь. Я
увидѣлъ ея черную миниатюрную головку и смуглое ли-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

227

чико и подумалъ, что она будетъ напоминать мнѣ свою
мать. Роды кончились благополучно.

Марья Николаевна не могла посѣтить Ольгу. Какъ
разъ въ это время она собиралась родить. Но она начала
собраться спишкомъ рано. Кремчатовъ забѣжалъ ко мнѣ
на другой день послѣ рожденія моей дочери взголнован-
ный и встрепанный. Онъ спрашивалъ у меня совѣта, ка-
кихъ докторовъ пригласить ему. Я рекомендовалъ свою
акушерку, которая была очень искусна.

— Ну, какъ можно! Могу- ли я довѣрить судьбу
своей жены и ребенка акушеркѣ. Тѣмъ болѣе, что сред-
ства мои позволяютъ принять всѣ предосторожности...

И онъ принялъ всѣ предосторожности. У него была
акушерка и два доктора, которымъ, впрочемъ, нечего
было дѣлать, потому что Марья Николаевна родила съ
замѣчательной легкостью въ какіе-нибудь три часа. Но
Кремчатовъ гордился тѣмъ, что его сынъ явился на свѣтъ
въ присутствіи двухъ докторовъ.

Я не знаю, какимъ образомъ узнала Анна Гаврилов-
на о событии въ моемъ домѣ. Она явилась со всей тор-
жественностью, приличной ея состоянію. Карета Масло-
витаго, запряженная вороными рысаками, съ важнымъ
кучеромъ, съ ливрейнымъ лакеемъ на козлахъ, стояла у
нашего подъѣзда. Анна Гавриловна сняла свою драго-
цѣнную шубу и вошла въ черномъ шелковомъ платѣ,
украшенномъ массой кружевъ. Она привезла тонкое дѣт-
ское одѣяло изъ мягкой козьей шерсти, спеціально вы-
писанное съ Кавказа для моей дочери, и массивный зо-
лотой крестъ и просила принять все это отъ бабушки. Я
не считалъ себя вправѣ отказаться. Она спдѣла у Ольги
съ полѣ-часа, но я видѣлъ по лицу ея, что она не уѣдетъ,
пока не скажетъ мнѣ нѣчто. Я далъ ей возможность сдѣ-
лать это, предложивъ ей осмотрѣть въ подробностяхъ
нашу квартиру. Мы были въ гостиной, когда она сказала
мнѣ вполголоса:

— Они въ Швейцаріи... Ты знаешь, у нея скоро бу-
детъ ребенокъ. Вотъ ея послѣднее письмо... Я взялъ въ

15*

228

ПОВЪСТИ П. Н. ПОТАПЕНКО.

руки письмо и крѣпко сжалѣ его. Среди окружающей меня обстановки, когда жена моя, изнеможенная мучительными родами, лежала въ постели, а рядомъ съ нею въ маленькой кроваткой спалѣ мой ребенекъ, котораго я уже любилъ, этотъ разговоръ и это письмо были конечно неумѣстны. Но въ душѣ моей очень легко уживались эти два интереса—къ тому, что здѣсь и къ тому, что тамъ. Достигнувъ ближайшей цѣли, я оставилъ жизнь идти своймъ порядкомъ. Я былъ доволенъ своей личной жизнью и жилъ ею. Я зналъ, что Наденька еще не успѣла испечерпать весь интересъ своего новаго положенія. Ни торопиться, ни торопить было не къ чему. Жизнь сама устроитъ то, что хорошо направлено умѣлой рукой. Мои нервы были всегда спокойны. Но это письмо вдругъ заставило меня перенестись мысленно туда. Десять мѣсяцевъ—такой солидный периодъ времени, за который не мѣшаетъ представить отчетъ. Это письмо было для меня косвеннымъ отчетомъ. Изъ него я долженъ былъ узнать, что вышло изъ моего созданія.

Анна Гавриловна уѣхала. Ольгѣ надо было спать, я удалился въ кабинетъ и занялся письмомъ. Оно было не длинно. Двѣ странички обыкновенного листа почтовой бумаги. Видно было, что Надежда Алексѣевна не находила большого удовольствія въ изліяніяхъ передъ матерью.

Письмо зак.почалось въ описаніп поэтической мѣстности, гдѣ лежалъ „нашъ замокъ“. Но въ концѣ его, въ post-scriptum, было пропавлено: „черезъ три мѣсяца я сдѣлаюсь матерью“. И ничего о томъ, счастлива-ли она, довольна-ли своймъ положеніемъ. Но, должно быть, она была счастлива, потому что объ этомъ молчатъ; говорятъ-же, изливаются тогда, когда посвящаетъ нечастье.

И ни слова обо мнѣ. Неужели она до спхъ поръ еще не понимаетъ? Пойметъ, рано или поздно пойметъ...

Я возвратился къ Ольгѣ. Она лежала въ лихорадкѣ.

— Вотъ видишь, сказала она, — говорилъ, что я больная женщина. Какая это была клевета! Я не только родила хорошо, а еще отлично выкормлю нашу дочку!..

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

229

XVII.

Ольга встала съ постели, но была еще очень слаба.
Докторъ совѣтовалъ ей взять кормилицу, но она обидѣ-
лась и наотрѣзъ отказалась.

— Я никому не довѣрю своей дочки. Да и зачѣмъ?
У меня такая масса молока.

Дѣйствительно, у нея не было недостатка въ молокѣ,
тѣмъ не менѣе я замѣчалъ, что кормленіе истомляетъ ее.
У нея часто кружилась голова, ее тянуло ко сну. Ребе-
покъ велъ себя спокойно и повидимому былъ сытъ и
доволенъ своимъ положеніемъ. Этотъ ребенокъ, кромѣ не-
посредственнаго наслажденія любить его, чувствовать себя
отцомъ, доставилъ мнѣ совершенно особенное удовольствіе.
Съ появленіемъ его на свѣтѣ, нѣжные узы, которыми
сковывала меня любовь моей жены, ослабѣли, я получилъ
нѣкоторую свободу. Я могъ спокойно сидѣть одинъ въ
своемъ кабинетѣ въ то время, какъ Ольга купала ре-
бенка, пеленала, кормила и всячески возилась съ нимъ.
Изъ дому я уходилъ одинъ, заходилъ къ знакомымъ,
раза-два побывалъ даже въ замкѣ Масловитаго, гдѣ Анна
Гавриловна угощала меня сорокалѣтней мадерой. Ольга
такъ была занята своимъ материнствомъ, что не замѣ-
чала моей распущенности.

Цѣлый мѣсяцъ мы тщательно изучали календарь,
отыскивая имя для нашей дочери. Ольга находила, что
ни одно имя не подходитъ къ ней. Дѣвочка обѣщала
быть брюнеткой съ большими темными глазами. Было на-
конецъ рѣшено назвать ее Клеопатрой. Анна Гаври-
ловна пріѣхала и категорически заявила, что желаетъ
быть крестной матерью. Я предоставилъ Ольгѣ выска-
заться по этому поводу. Вѣроятно потому, что у насъ
своемъ не было близкихъ знакомыхъ, она согласилась.
Марью Николаевну, жену Кремчатова, она считала:слишкомъ легкомысленной для этого. Когда-же возникъ во-просъ о крестномъ отцѣ, то Ольга вспомнила о своемъ

230

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

братѣ, Иванѣ Михайловичѣ. Онъ будетъ записанъ, а
при обрядѣ его кто-нибудь замѣнитъ. Я ничего не имѣлъ
противъ этого, хотя этотъ братъ для меня представлялся
мифическимъ. По какимъ-то особеннымъ обстоятельствамъ
онъ въ эту осень не приѣхалъ въ городъ или, можетъ
быть, только не заѣхалъ къ сестрѣ.

Маленькой Клеопатрѣ было два мѣсяца, когда ее
крестили. Анна Гавриловна привезла ей царскіе подарки:
невѣроятной тонкости крошечное бѣлье, которое счита-
лось дюжинами, брилліантовый крестъ и драгоцѣнное
одѣяло. Ольга сначала покосилась на нее, но затѣмъ по-
думала, что малютѣ будетъ очень удобно въ этихъ нѣж-
ныхъ вещицахъ и примирилась. Кремчатовъ держалъ
Клеопатру, замѣняя кума. Марья Николаевна пришла
со своимъ сыномъ, котораго назвали Василіемъ для того,
чтобы продолжить до безконечности фірму Васильевъ
Васильевичей. Его уже давно окрестили, такъ какъ
этого потребовали родственники съ купеческой стороны.

Какъ-то разъ, возвратившись отъ моего патрона, я
увидѣлъ въ столовой накрытый столъ о трехъ прибо-
рахъ. Я подумалъ, что у насъ обѣдаетъ Кремчатовъ.
Ольга вышла мнѣ навстрѣчу. Глаза ея блестѣли, на ще-
кахъ былъ яркій румянецъ, она видимо была взволнована.

— Иванъ приѣхалъ! шепотомъ сообщила она мнѣ.
Я не сразу понялъ, о комъ идетъ рѣчь. — Пванъ, мой
брать! — пояснила она.

— Что-же, отлично! Познакомимся, я радъ! ска-
залъ я своимъ обыкновеннымъ тономъ.

Ольга взглянула на меня растерянно и какъ-бы ко-
лебалась въ чемъ-то.

— Развѣ онъ привезъ какую-нибудь печальную
вѣсть? спросилъ я.

— Нѣтъ... но онъ... онъ не одобряетъ...

— Не одобряетъ?.. Чего?..

Ольга глядѣла въ сторону и въ глазахъ ея стояли
елезы. Этотъ подавленный тонъ, это колебаніе и волне-
ніе—въ одинъ мигъ почему-то нарисовали передо мной

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

231

дикую тяжеловѣсную фигуру въ длинномъ кафтанѣ и въ
большихъ сапогахъ, небритую и нечесанную, упорно и грубо
неодобряющую все и вся во что-бы то ни стало, и притомъ,—
все это во имя великой идей, что и подавляетъ мою
обѣдненькую, слабенькую духомъ и тѣломъ Ольгу. И входя
въ залъ, гдѣ находился братъ Иванъ, я былъ въ до-
статочной степени предубѣжденъ противъ этого человѣка.

Я вошелъ и представился: — мужъ Ольги, Андрей
Николаичъ!

Братъ Иванъ поднялся съ дивана и поклонился мнѣ
неловко и конфузливо. Тутъ я убѣдился, что мое пред-
ставление несколько не походило на дѣйствительность.
Братъ Иванъ былъ пониже средняго роста, плечистъ и
повидимому силенъ. Лицо его, густо обросшее кудрявыми
русыми баками и бородой, не выражало ни большого ума,
ни замѣтной глупости. Это было лицо средняго человѣка,
скорѣе мѣщанина, чѣмъ интеллигентнаго. Большіе голубые
глаза смотрѣли мягко и спокойно; волосы на головѣ были
благообразно причесаны съ проборомъ сбоку. Одѣтъ онъ
былъ въ сѣрую пиджачную пару плохого сукна и пре-
скверно сшитую. Ничего протестующаго, упорнаго, энер-
гичнаго въ его фигурѣ не было. Напротивъ, всѣ его
движенія показывали, что онъ сильно стѣсняется и какъ
бы проситъ снисхожденія.

— А я, видите, не зналъ, что сестра замужемъ! сказалъ онъ нѣ сколько хриплымъ, но совершенно мирнымъ теноромъ.

— Какъ-же, какъ-же! подтвердилъ я тономъ шутки:—
не только замужемъ, а даже успѣла сдѣлать васъ дядей
и крестнымъ папенькой вмѣстѣ!..

— Да, да, да! Онъ улыбнулся, показалъ свои обѣ-
лые зубы, такіе-же крупные, какъ у Ольги и замолчалъ.
Повидимому, онъ не зналъ, о чемъ говорить со мной.
Но я рѣшился съ перваго-же разу составить себѣ хоть
приблизительное понятіе объ этомъ человѣкѣ.

— Вы, кажется, не совсемъ одобряете ея замуже-
ство? сказалъ я.

232

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАНЕНКО.

Братъ Иванъ покраснѣлъ и смѣшался.

— Не собственно — Ольги... Я вообще думаю, что это мѣшаетъ... сказалъ онъ, сильно запинаясь.

Я мысленно сдѣлалъ сближеніе этого человѣка съ моимъ другомъ Вѣтвицкимъ. Очевидно, это были люди одной школы. Но меня удивляло, что такой повидимому слабо убѣжденный человѣкъ моть такъ глубоко смутить мою жену.

— Чему-же это можетъ помѣшать? спросилъ я.

— Чему? переспросилъ онъ, глядя чуть-чуть въ сторону отъ меня:—что-бы вы сказали, если-бы солдаты какой-нибудь воюющей страны, идя на войну, забрали-бы съ собой своихъ женъ и на придачу къ нимъ—свои теплые перины? Что-бы вы сказали, если-бы въ то время, какъ трубачъ затрубилъ призывъ къ сраженію, эти воины валялись-бы съ своими женами на мягкихъ перинахъ въ любовномъ упоеніи? Врагъ наступаетъ, ряды его надви-гаются все ближе и ближе, а трубачъ напрасно трубитъ воинственный мотивъ, воины не слышатъ... Они пре-даются любви!..

По мѣрѣ того, какъ онъ, глядя въ сторону отъ меня, говорилъ, въ глазахъ его разгоралось пламя, го-лосъ его становился мужественнѣе и крѣпче. Онъ преоб-ражался на моихъ глазахъ. „Фанатикъ“,—подумалъ я,— и рѣшилъ не возражать ему, а дослушать его до конца. Я видѣлъ, что онъ не остановится, не оборветъ свою рѣчь, пока не скажетъ все. И онъ продолжалъ:

— Вы сказали-бы, что эти воины никогда не годятся и что сраженіе будетъ проиграно... Но развѣ вы дѣлаете не то-же? Придите къ намъ и посмотрите, какъ слѣшные люди бродятъ въ темнотѣ, спотыкаясь на калѣдомъ шагу. И каждое мало-мальски видючее животное старается схва-тить его своими острыми когтями, присосаться къ нему и высосать нѣсколько капель его крови... Если-бы вы ви-дѣли пъзь окна вашей столовой, что слѣной человѣкъ переходя улицу, рискуетъ попасть подъ колеса экипажа, развѣ вы могли-бы спокойно кончать вашъ объѣдь? А тамъ

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

233

именно слѣпые люди на常常омъ шагу натыкаются на опасность, и слѣпота ихъ отъ умственной темноты про- исходить. И пока останется на родной землѣ хоть одинъ слѣпецъ, никто изъ зрячихъ не имѣтьь права наслаж- даться жизнью, никто не имѣтьь права кончать свой объѣдъ...

Послѣднія слова онъ произнесъ гнѣвно и при этомъ
метнулъ на меня своимъ пламеннымъ взглядомъ. Я за-
мѣтилъ ему очень мягкимъ тономъ:

— Но вѣдь Ольга не такъ здорова, вы сами знаете!..

— Оттого и не здорова, что жизнь не настоящую
ведетъ. Знаете, когда замѣчаютъ, что лошадь худѣетъ,
ее отводятъ въ табунъ на поправку. Природа — самая
лучшая аптека! Вотъ и ей-бы слѣдовалоѣ хать въ де-
ревию, въ нашъ табунъ...

И онъ засмѣялся послѣднему сравненію.

Я хотелъ спросить, въ чемъ заключается это лече-
ніе, но подумалъ, что у меня нѣтъ основаній разсчиты-
вать на его откровенность. Ольга конечно объяснитъ мнѣ
все это. Я воспользовался тѣмъ, что онъ засмѣялся, и
нашелъ этотъ моментъ удобнымъ для того, чтобы при-
гласить его объѣдать. Онъ молча поднялся и пошелъ за
мной. За объѣдомъ къ нему возвратилась та стѣненность,
съ которой онъ меня встрѣтилъ. Онъ занимался, гово-
рилъ отрывисто и ежеминутно благодарилъ. Ольга молчала,
но молчаніе ея было какое-то тенденціозное. Взглядъ ея
скользилъ по разнымъ предметамъ, но ни разу не оста-
новился ни на мнѣ, ни на братѣ. Когда изъ дѣтской до-
несся кацризный пискъ моей дочери, она точно обрадо-
валась этому и поспѣшно уѣхала.

Иванъ Михайловичъ ѣлъ основательно и много, но не пилъ ни водки, ни вина.

— Никогда не пью! объяснилъ онъ: — у насъ слишкомъ много пьютъ для того, чтобы я могъ позволить себѣ эту роскошь.

Когда мы уже ли и пррожное — экстраординарное блюдо,
заказанное въ виду приѣзда Ивана Михайловича, — явился

234

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Кремчатовъ съ своей супругой. Василій Васильевичъ давно уже слышалъ о братѣ Олыпі Михайловны, какъ о замѣчательномъ человекѣ, и такъ какъ онъ имѣлъ пристрастие ко всему замѣчательному, то сейчасъ-же присталъ къ нему.

— Мнѣ очень приятно... Мы съ вами товарищи по оружію!... — сказалъ онъ.

Иванъ Михайловичъ вскинулъ на него глаза.

— Ну, да... Вы, можетъ быть, не знаете? Я—оперный композиторъ.

— Но я никогда не занимаюсь музыкой, возразилъ Иванъ Михайловичъ.

— Это ничего. Вы живете въ деревни съ просвѣтительными целями, я при посредствѣ музыки облагороживаю тру-же толпу.

— Это немножко не такъ! конфузливо замѣтилъ Иванъ Михайловичъ: — Эта, ваша благородная музыка, никогда не доходитъ до моихъ земляковъ.

— Непосредственно—да, но доходитъ путемъ незамѣтнаго простому глазу вліянія на общее повышеніе вкуса.

И Кремчатовъ принялся очень пространно доказывать Ивану Михайловичу свое положеніе. Хотя Ивану Михайловичу и не было известно, что Кремчатовъ еще только собирался писать оперу, тѣмъ не менѣе онъ видимому сразу понялъ, что передъ нимъ человекъ. У котораго чешется языкъ и только поэтому не возражалъ.

— Ну, вотъ видите, вы со мной согласны! — сказалъ наконецъ Кремчатовъ, а Иванъ Михайловичъ, слегка кивнувъ головой, всталъ и спросилъ у меня, гдѣ Ольга.

— Она съ Клеопатрой! отвѣтилъ я. — Зачѣмъ вамъ она?

— Проститься. Я хочу выѣхать съ вечернимъ поѣздомъ. Ночью буду дома.

— Ну, полноте, что вы!

— Сестра, вы говорите, тамъ? — онъ указалъ по наведанію къ дѣтской и, не дождавшись отвѣта, пошелъ

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

235

туда. Черезъ минуту оттуда вышла къ намъ Марья Николаевна. Она была немного смущена.

— Вашъ родственникъ пришелъ и сказалъ мнѣ: прошу васъ, оставьте насъ вдвоемъ съ сестрой!.. Такой странный!..

— Вы его извините, сказалъ я, — онъ деревенскій.

Между тѣмъ у меня явилось дурное предчувствіе. Мнѣ казалось, что тамъ, въ дѣтской, непремѣнно должна происходить тяжелая сцена. Съ одной стороны—рядъ строгихъ и жестокихъ упрековъ, съ другой—слезы, отчаянье, малодушіе. Я поспѣлъ немного съ моими гостями и за-tbѣmъ прошелъ къ дѣтской. Я подошелъ къ двери на ципочкахъ и, остановившись, могъ слышать весь разговоръ, происходившій въ комнатѣ.

— Ты такъ рѣдко пріѣзжаешь и такъ спѣшишь! — съ укоромъ говорила Ольга.

— Мнѣ здѣсь не нравится, Ольга... Я стѣсненъ...

— Тебѣ не нравится мой мужъ? — робко и, какъ мнѣ показалось, съ сердечнымъ замираніемъ спросила она.

— Н-нѣтъ... Я не могу этого сказать... Но онъ мнѣ чужой, чужой...

— Мнѣ близкій, а тебя чужой...

— Да. Что дѣлать!.. Мы разные люди. Онъ меня не пойметъ...

— Кто? Андрей? Андрей? горячо вступилась Ольга: — Онъ такой умный, онъ все пойметъ, все...

— Тутъ не въ умѣ дѣло. И грустно мнѣ видѣть, что ты закабалилась своему личному счастью. Этотъ комфортъ, довольство. Теперь у тебя младенецъ и ужъ съ тебя взяты гладки.

— Ахъ, Иванъ! Да что-же я могла? Я ничего не могла. Я была безполезна.

— Тѣмъ больше. Ты не смѣла взять счастье. Это чужое счастье... Понимаешь ты? Ни одна капля счастья не проходить даромъ. Ты берешь ее, значитъ кто-то дѣтой теряетъ... Однако прощай, прощай!.. Я тебя все высказалъ, а ты забудь. Самое лучшее!..

236

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Два поцѣлуя, одинъ — очевидно — Ольгѣ, а другой Клеопатрѣ.

При этомъ мнѣ послышался глубокій вздохъ, вылетѣвшій изъ груди Ольги. Я, разумѣется, поспѣшно удалился. Меня бѣсила эта тупая ограниченность, такъ неотступно навязывающая свои узкіе взгляды слабому существу. Мнѣ хотелось сказать ему это, но я рѣшалъ пощадить Ольгу. Черезъ пять минутъ онъ былъ одѣтъ и прощался съ нами, глядя изъ-подлобья. Ольга держала на рукахъ нашу дѣвочку и была болѣзненно блѣдна. Я съ нетерпѣніемъ ждалъ, когда наконецъ уйдетъ этотъ тяжелый человѣкъ.

Онъ формально пожалъ наши руки, столь-же формально поцѣловалъ Ольгу и вышелъ на улицу. Мы посидѣли минутъ десять всѣ вмѣстѣ. Кремчатовъ, чувствуя неловкость положенія, началъ разсказывать о Мишуринѣ, который не только закусывалъ у него, а еще домой бутерброды уносиł. Я разсмѣялся и Ольга, какъ мнѣ казалось, тоже. Но вмѣстѣ съ тѣмъ она какъ-то неожиданно встала и ушла къ себѣ въ комнату; по ея движеніямъ или не знаю почему—я тонко почувствовалъ, что съ ней творится неладное. Вѣроятно Кремчатовы прочитали на моемъ лицѣ безпокойство, потому что сейчасѣ распространялись и ушли. Я пошелъ въ спальню. Остановившись на порогѣ, я увидѣлъ, что Клеопатра лежитъ на кушеткѣ и безспокойно размахиваетъ ручками. Ея смуглое личико выражаетъ крайнее недовольство жизнью, она сейчасъ заплачетъ. Ольга-же полулежитъ на кровати, уткнувъ лицо въ подушку.

— Ольга! — окликнулъ я.

Она вздрогнула и еще больше зарылась лицомъ въ подушку. Я подошелъ къ ней.—Ольга, милая, что съ тобой?!

Она вся дрожала. Я услышалъ сдавленныя рыданія. Я хотѣлъ утѣшить ее и нѣжно охватилъ рукой ея талію. Она какъ-то вся сѣежилась и точно хотѣла высвободиться. Потомъ она подняла лицо—смертельно блѣд-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

237

ное, съ воспаленными глазами, съ большими красными
пятнами вокругъ нихъ.

— Андрей, уйди, уйди... Я не могу!..

— Я уйду, если это тебя успокоить, Ольга! ска-
залъ я, пораженный этимъ первымъ отказомъ ея отъ
моей ласки. Я поцѣловалъ ея руку и направился къ
двери. Но въ тотъ-же мигъ я услышалъ позади себя
потокъ рыданій. Я обернулся. Ольга протянула ко мнѣ
обѣ руки. Я быстро подошелъ къ ней и она сжала меня
въ порывистыхъ страстныхъ объятіяхъ. Я чувствовалъ,
что на мою голову вмѣстѣ съ ея поцѣлуями капали
горячія слезы. Я спрашивалъ, что съ нею.

— Не знаю, милый, не знаю!.. Но я почувствовала... Мнѣ показалось, что болѣзнь моя опять пришла... И что я умру... И что это былъ обманъ. Ужасный обманъ!..

И она цѣловала меня и Клеопатру и рыдала и го-
ворила о смерти, пока мнѣ не удалось успокоить ее и
усынить на моихъ рукахъ.

XVIII.

— Если ваша жена будетъ продолжать кормить ре-
бенка, — сказалъ мнѣ докторъ, — она... ей это принесетъ
весьма глубокій вредъ!

Докторъ конечно не хотѣлъ огорчить меня и по-
тому подыскалъ наполѣе мягкое выражение. „Прине-
сетъ весьма глубокій вредъ“, это означало ничто иное,
какъ то, что Ольгѣ грозить скорый конецъ. Въ этомъ
докторъ былъ правъ, но не ошибался-ли онъ, припи-
сывая это кормленію? Я самъ не могъ понять этого.
Почему эта глубокая перемѣна въ Ольгѣ совпала съ
краткимъ и страннымъ визитомъ Ивана Михайловича?
Почему именно послѣ этого зловѣщаго визита въ ней
какъ-бы оборвалась та струна, которая придавала ея
жизни счастливый колоритъ и эта жизнь сдѣлалась не-
чальной?

238

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Перемѣна произошла рѣшительно во всемъ. Ольга, еще за нѣсколько дней передъ тѣмъ упивавшаяся счастьемъ быть женой и матерью, Ольга, дорожившая каждой моей лаской и съ восторгомъ глядѣвшая на свою Клеопатру, вдругъ какъ-бы охладѣла къ намъ обоимъ. Я по цѣлымъ часамъ просиживалъ въ своемъ кабинетѣ за письменнымъ столомъ и она не только не приходила „мѣшать“ мнѣ, но даже не всегда откликалась на мой призывъ. Иногда я уходилъ изъ дому утромъ и возвращался къ обѣду и это ее не тревожило, она только освѣдомлялась о томъ, гдѣ я былъ и этимъ ограничивался весь интересъ ея къ моей особѣ. Это начинало безпокоить меня. Однажды я подсѣлъ къ ней и, ласково обнявъ ее талю, началъ говорить о томъ, что не дурно-бы поискать хорошенькую дачку, нарисовалъ ей цѣлый планъ, какъ устроиться. Она не отстраняла меня, но и не отвѣчала на мою ласку.

— Что-же, Ольга, повѣдемъ завтра? а? — спросилъ я.

— Никуда я не поѣду... Мне все равно! отвѣтила она, не глядя на меня.

— Почему-же?

— Такъ. Не знаю, почему... Мне все равно, гдѣ жить, или вѣрнѣе — гдѣ умирать!..

— Что ты говоришь, Ольга? Съ какой стати тебѣ думать о смерти? За этотъ годъ ты такъ хорошо по-правилась, такъ мужественно родила нашу дочку. Ты совсемъ другимъ человѣкомъ стала. Теперь ты слабовата, но это оттого, что ты еще не оправлась.

— Я и не оправлюсь больше! — сказала она до той-кой степени простымъ и убѣжденнымъ тономъ, что мнѣ сдѣлалось страшно.

— Полно, что за глупости ты говоришь?

— Нѣтъ, не глупости! Я это знаю, вижу, чувствую. Да иначе и быть не можетъ. Весь этотъ годъ я жила однимъ страшнымъ напряженіемъ нервовъ. Я думала, что это было здоровье и счастье, а это было только отчаянное усилие жить...

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

239

Спокойствіе, съ которымъ онаально раскрывала передо мной свою рану, потрясало меня. Мнѣ просто хотѣлось плакать. А она продолжала: — я хотѣла обмануть природу, но это никогда не удается. Я очень скоро умру, Андрей, очень скоро!

Ужаснѣе всего было то, что я не могъ пскренно возражать ей на это. Вѣдь это была правда. Когда докторъ сказалъ мнѣ о „весьма глубокомъ вредѣ“, который принесетъ Ольгѣ кормленіе, я сказалъ ей объ этомъ.

— Ты должна перестать кормить, сказалъ я: — мы возьмемъ кормилицу.

— Хорошо! отвѣтила она, — возьмемъ кормилицу!..

Я подумалъ: что, если-бы я сказалъ ей это мѣсяцъ назадъ? Она возмутилась-бы, прижала-бы къ груди Клеопатру и сказала-бы, что никому не позволить кормить ее. Да, это, кажется, было такъ, какъ она объясняла: годъ страшнаго напряженія нервовъ. Подъ случайнымъ вліяніемъ безпощаднаго укора этого страннаго человѣка, едѣ брата, который, очевидно, задавилъ ее своей дикой фанатической, убѣжденностью, это напряженіе сразу упало и она вдругъ почувствовала невѣроятное утомленіе. Во-льзнь ея не потухала, она тлѣла подъ страстнымъ проявленіемъ жажды жизни и теперь грозила разгорѣться въ пожирающее пламя.

Мы взяли кормилицу. Ольга сдала ей на руки Клеопатру безъ малѣйшаго сокрушенія. У нея теперь появилась новая потребность. Она уходила къ себѣ въ спальню, ложилась на кровать и такъ проводила по нѣскольку часовъ, вытянувшись во весь ростъ на спинѣ и положивъ ладони подъ голову.

— Я устала, страшно устала! говорила она, когда я заходилъ къ ней и пытался развлечь ее разговоромъ. Я смотрѣлъ на ея лицо, которое похудѣло, осунулось и сдѣлалось блѣднымъ, и думалъ о томъ, какъ быстро пошło у ней все на убыль. Сидя съ тревогой въ кабинетѣ, я не разъ слышалъ сдержанный плачъ и подавленные вздохи.

240

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— О чемъ ты, Ольга? спрашивалъ я, но Ольга
смотрѣла на меня сурово, съ сдвинутыми бровями, съ
рѣзкой складкой на лбу. Моя жена, прежде столь до-
вѣрчиво открывавшая мнѣ свою душу, теперь для меня
замкнулась. Мнѣ даже показалось, что въ ея отношеніи
ко мнѣ явилось что-то враждебное.

Такъ прошло почти все лѣто. Въ домѣ нашемъ было
сумрачно. Ни прежняго смѣха, ни дружескихъ задушев-
ныхъ бесѣдъ, ничего этого теперь не было. Говорились
короткія отрывистыя фразы, — Ольга произносила ихъ
сквозь зубы и глядя мимо моихъ глазъ, я—съ осторож-
ностью, боясь, чтобы случайно не раздражить ее, не за-
ставить убить въ спальню вздыхать и плакать. Наши
отношенія имѣли такой видъ, будто въ одномъ домѣ по
необходимости поселились враги и каждый далъ себѣ
слово до поры до времени сдерживать свои враждебныя
чувства.

Но уже въ августѣ я убѣдился, что Ольга совсемъ
плоха. Задержанная болѣзнь, какъ-бы прорвавъ постав-
ленную на ея пути плотину, спѣшила наверстать поте-
рянное время. Къ Ольгѣ вернулись безсонница и кашель,
который будилъ меня ночью и заставлялъ вздрагивать
и вскакивать съ постели. Я подходилъ къ ея кровати,
предлагалъ ей воды, бралъ ея руку, но рука ея была
безучастна и на мою ласку, на мое сочувствіе не было
отвѣта.

— Ольга, тебѣ надо лечиться! говорилъ я ей.

Въ отвѣтъ на это губы ея складывались въ саркастиче-
ски-презрительную мину и я понималъ, что она не вѣритъ
ни въ какое леченіе, а вѣритъ только въ близкую и
несомнѣнную смерть. Однажды ночью я былъ разбуженъ
страшнымъ припадкомъ кашля у Ольги. Когда я от-
крылъ глаза, она сидѣла въ постели и стонала. Я по-
дошелъ къ ней и увидѣлъ на подушкѣ огромное кровя-
ное пятно. Я взялъ ея рукп, перецѣловалъ ихъ и по-
чувствовалъ, что глаза мои наполнились слезами.

— Ольга milaia, дорогая, послушай меня, моя го-

ЗДРАВЫЯ ПОПЯТЫЯ.

241

Лубка... Ты еще можешь жить, а между тѣмъ ты сама себя толкаешь къ смерти. Послушай меня, твоего единственного друга: лечись! Поѣдемъ въ Швейцарію завтра-же, сейчасъ-же!

Должно быть, она слышала, какъ дрожалъ мой головъ и чувствовала, что я говорю искренно и что она очень дорога для меня. Она посмотрѣла на меня довѣрчиво и приложила къ моей щекѣ свой холодный лобъ.

— Нѣтъ, отвѣтила она, — помнишь, что сказалъ Иванъ Михайловичъ?

При этомъ имени я ощутилъ въ груди негодованіе. Конечно, этотъ дикій человекъ къ имѣлъ на нее глубокое вліяніе и былъ единственной причиной такого скораго конца. Не смути онъ ее своими деспотическими упреками, быть можетъ, еще долго въ ней не началась-бы реакція и она могла-бы еще лишній годъ прожить на свѣтѣ.

— Ахъ, Ольга, неужели ты не видишь, что я твой единственный и самый искренній другъ, а Иванъ Михайловичъ только твой тиранъ, не болѣе?

Она отрицательно качала головой.

Черезъ четверть часа у ея кровати были два доктора. Но конечно имъ не долго пришлось изслѣдовать ее, потому что болѣзнь ея была ясна и несомнѣнна.

— Сію-же минуту — въ Швейцарію! сказали мнѣ въ одинъ голосъ оба врача: — спасти нельзя, но поправить и продлить жизнь можно.

— Видишь, Ольга, врачи мнѣ сказали, что ты можешь прожить еще двадцать лѣтъ, если сейчасъ уѣдешься отсюда, говорилъ я ей.

— Врачи солгали! просто и повидимому спокойно отвѣтила она.

Но я рѣшился добиться ея согласія. Я зналъ, что это мнѣ не удастся помимо Ивана Михайловича, поэтому я въ то-же утро написалъ ему: „Ольга умираетъ. Вашъ немедленный пріѣздъ необходимъ“. Я не могъ только придумать, съкѣмъ послать это письмо. Почта везла-бы

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

16

242

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

его три дня, телеграмма-же могла недѣлью пролежать на станции. Въ это время къ намъ зашелъ Мишуринъ.

— Вы пришли кстати, сказалъ я и объяснилъ ему, въ чемъ дѣло. Этотъ упорный человѣкъ, Иванъ Михайловичъ, можетъ, получивъ письмо, отложить его въ столону. Вѣдь онъ каменный. Нуженъ живой человѣкъ, который, въ случаѣ надобности, взялъ-бы его силой. Мишуринъ, разумьется, сейчасъ-же согласилсяѣхать. Все его время было свободно. Да если-бы у него и дѣло было, онъ его бросилъ-бы.

— Вотъ вамъ письмо, а вотъ деньги. Возьмите ихъ побольше на всякий случай...

Мишуринъ сконфузился. — Денегъ у меня, дѣйствительно, нѣтъ! сказалъ онъ. Я погналъ его на вокзалъ и онъ уѣхалъ съ десятичасовымъ поѣздомъ.

Эти сутки, что я провелъ въ ожиданіи, были для меня мучительны. Ольга, правда, была ласкова со мной, позволила даже помочь ей одѣться, но о поѣздѣ не хотѣла и слышать. Между тѣмъ, слабость ея была такъ велика, что, пройдя черезъ комнату, она уже чувствовала головокруженіе и должна была садиться.

Я не спалъ всю ночь, съ нетерпѣніемъ ожидая, когда пробьетъ шесть часовъ. Около этого времени приходилъ поѣздъ, который долженъ былъ привезти Ивана Михайловича. Утро было ясное. Поднялось солнце и цѣлый снопъ яркихъ лучей залилъ свѣтомъ мою комнату. Ольга послѣ безсонной ночи спала крѣпко. Я услышалъ стукъ экипажа и взглянулъ въ окно. На извозчикьей бричке сидѣли Мишуринъ и Иванъ Михайловичъ. Я осторожно открылъ дверь и впустилъ ихъ въ столовую.

Иванъ Михайловичъ былъ блѣденъ. По глазамъ его я видѣлъ, что онъ очень встревоженъ. Онъ не могъ усидѣть на мѣстѣ и все порывался ходить по комнатѣ.

— Что-же именно, позвольте узнать? Что-же именно? спрашивалъ онъ крайне неспокойнымъ голосомъ.

— Да вѣдь вы-же знаете, что у нея давно была чахотка!

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

243

— Да, я это зналъ. Но въ послѣдній разъ я видѣлъ ее: "ДОРОВОЙ..."

— Она поправилась. Благодаря хорошо сложившимся обстоятельствамъ, благодаря тому, что она была счастлива, конецъ былъ отсроченъ и, быть можетъ, надолго. Но вы... извините меня... вы своими ненужными и безтактными укорами повергли ее въ отчаяніе и это было поворотнымъ пунктомъ...

— Не говорите этого, пожалуйста! возразилъ онъ, мрачно сверкая глазами, но это былъ не гнѣвъ, а страхъ. Да, я видѣлъ, что онъ теперь спохватился и боится, чтобы какъ-нибудь не убѣдиться въ правотѣ моихъ словъ.

— Вѣдь я-же говорилъ то, что думаю и чувствую, это—мое убѣжденіе!

Но я былъ слишкомъ взбѣшенъ для того, чтобы остаться. Убѣжденіе! Да ужъ если это дурацкое убѣжденіе дѣйствительно твое кровное, то имѣй мужество взять на себя и отвѣтственность за послѣдствія. Между тѣмъ для меня было очевидно, что Иванъ Михайловичъ струсиль и очень былъ озабоченъ тѣмъ, чтобы какъ-нибудь отстранить отъ себя отвѣтственность.

— Какъ-же, какъ-же! горячо гов орилъ я:—это большой подвигъ—наперекоръ всѣмъ самымъ очевиднымъ обстоятельствамъ твердить свое убѣжденіе, хотя-бы отъ этого передъ вами слабое существо сгибалось, какъ лоза... Упереться въ стѣну лбомъ и стоять такимъ образомъ непоколебимо... О, это страшный подвигъ! Удивительный подвигъ! Но вы при этомъ видѣли, какъ пагубно дѣйствовало это на Ольгу, какъ подавляло, уничтожало ее!.. И вы наслаждались сознаніемъ своей силы надъ нею, а ея счастье, ея жизнь васъ не занимали... Извините меня, но я не могу относиться къ этому иначе, какъ съ него-дованіемъ.

Иванъ Михайловичъ сидѣлъ у круглаго столика, поставивъ на него локти и закрывъ лицо въ ладоняхъ. Мне показалось даже, что онъ закрылъ и уши, поэтому я прекратилъ свое объясненіе. Съ меня, впрочемъ, было

10*

244

ПОВЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

достаточно и того, что я довелъ до его свѣдѣнія свое
настоящее мнѣніе о немъ и заставилъ его смутиться.

Подали самоваръ. Видъ накрытаго стола съ чайной
посудой, со сливками, съ свѣжимъ масломъ, съ шипящимъ
самоваромъ смягчилъ напряженное состояніе. Я хлопоталъ
около стола, Мишуринъ намазывалъ и ълъ бутерброды,
Иванъ Михайловичъ всталъ и ходилъ по комнатѣ, вни-
мательно обходя столъ и стулья.

— Господа, неугодно-ли? Ольга еще поспитъ, а мы
тѣмъ временемъ подкрѣпимся. Иванъ Михайловичъ, вот-
вашъ чай! Берите!

Иванъ Михайловичъ взялъ свой чай и началъ маш-
нально мѣшать его.

— У меня сегодня масса хлопотъ, продолжалъ я:—
вѣдь надо добыть заграничные паспорта, уложить чемо-
даны... Я хотѣлъ-бы, чтобы завтра курьерскимъ выѣхать.
Для Ольги дорогъ каждый часъ!.. Я надѣюсь, что Иванъ
Михайловичъ уговоритъ ее ѣхать въ Швейцарію.

Иванъ Михайловичъ отодвинулъ стаканъ съ чаемъ.

— Что-жъ, вы полагаете, что я нешремѣнно хочу ея
смерти? вызывающимъ тономъ промолвилъ онъ.

— Боже меня сохрани! Потому я и надѣюсь. Да и
вообще, къ чему намъ ссориться? Въ тотъ разъ я позна-
комился съ вашими взглядами, а сегодня познакомилъ
васъ со своими, вотъ и все. Теперь, въ виду живого
человѣка, которому надо спасти жизнь, мы позабудемъ о
своихъ убѣжденіяхъ и будемъ тумать только о его жизни.

Въ восемь часовъ Ольга проснулась и позвала меня.
Это былъ хорошій признакъ. Я помогъ ей одѣться,
принесъ ей чаю и сказалъ, что у насъ гость.

— Кто? спросила она.

— Твой братъ, Иванъ Михайловичъ!

Она улыбнулась и въ то-же время на лицѣ ея выра-
зилось страданіе. Она какъ-бы спрашивала: „неужели онъ
будетъ опять мучить меня“?—Ты скажи, чтобы онъ не
бранилъ меня! — слабымъ голосомъ промолвила она.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

245

— О, нѣтъ, онъ сегодня добродушно настроенъ и даже благосклоненъ ко мнѣ!

Я попросилъ Ивана Михайловича войти въ спальню. На этотъ разъ я счелъ своей обязанностью присутствовать при ихъ свиданіи. Онъ поцѣловался съ нею и сѣлъ на стулѣ близъ кровати. Онъ былъ болѣденъ и глядѣлъ растерянно. Его, очевидно, поразила наружность Ольги и вѣроятно онъ тутъ-же окончательно созналъ, что виноватъ въ этой перемѣнѣ. Голосъ его звучалъ слабо и невѣренно.

— Мужъ твой жалуется, что ты его не слушаешь, сказалъ онъ, стараясь придать своей рѣчи шутливый тонъ,— а развѣ ты не знаешь, что жена должна во всемъ повиноваться своему мужу? Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, здоровье прежде всего. Пожизай-ка сейчасъ въ Швейцарію!

Ольга взглянула на него съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Она ждала отъ него другихъ рѣчей.

Убѣдившись, что онъ не намѣренъ ни укорять ее, ни читать ей свои суровыя нравоученія, она вздохнула съ облегченіемъ и, къ моему полному удовольствію, стала говорить о томъ, что мнѣ предстоптъ съ нею масса хлопотъ, что я самъ долженъ укладываться и пр.

Я оставилъ ее съ братомъ и полетѣлъ доставать паспорты. Мне объщали приготовить ихъ на утро слѣдующаго дня. Оттуда я поѣхалъ прямо къ Аннѣ Гавриловѣ на дачу. Было около десяти часовъ утра, когда мой извозчикъ подкатилъ меня къ воротамъ знакомой дачи. Я быстро прошелъ черезъ паркъ, не замѣчая ни цвѣтовъ, ни рабочихъ.

— Дома Анна Гавриловна? спросилъ я перваго попавшагося лакея.

— Онъ еще спятъ-съ! — отвѣтилъ онъ.

Анна Гавриловна, будучи вдовой чиновника, вставала въ шесть часовъ, а сдѣлавшись тещей милліонера, стала спать до десяти.

— Пожалуйста, разбудите ее и передайте вотъ эту карточку! сказалъ я.

246

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Лакей нерѣшительно взялъ мою карточку, но мой
упорно настойчивый видъ придалъ ему рѣшимости и онъ
побѣжалъ наверхъ. Черезъ три минуты онъ возвратился.

— Пожалуйте, онъ сейчасъ одѣнутся и выйдутъ! говорилъ онъ крайне любезно и предупредительно. Меня проводили въ столовую. Я сталъ у окна и глядѣлъ на море, которое волновалось и шумѣло. Мимоходомъ я взглянулъ на берегъ и мнѣ показалось, что купальня Масловитаго сильно запущена, а половина я ликовъ стоитъ на пескѣ, очевидно, дожидаясь ремонта. Ясное дѣло, что Анна Гавриловна не очень интересовалась фантазіями Масловитаго.

Черезъ десять минутъ я уже пожималъ руку Анны Гавриловны, а она цѣловала меня въ лобъ. Она журила меня за то, что забылъ ее, освѣдомлялась о здоровьѣ Ольги и Клеопатры, но я на ея вопросы не отвѣчалъ.

— Вотъ, Анна Гавриловна, имѣете прекрасный случай услужить мнѣ! сказалъ я.

— Что такое? Говори, говори!

— Ольга очень опасна. Вы знаете, у нея наслѣдственная чахотка и она быстро таетъ...

— Господи, Боже мой!

— Я завтра-же увезу ее въ Швейцарію, въ горы... Вы должны взять къ себѣ Клеопатру съ кормилицей и смотрѣть за ней, какъ за родной дочерью.

— Да что ты говоришь, Андрей Николаичъ! Да неужто она мнѣ не родная? Ахъ, Боже мой!..

— Кромѣ того вы возьмете къ себѣ старую и больную тетку Ольги, устроите за нею хорошій уходъ...

— И возьму! И мѣста, и людей у меня пропасть! Прямо съ ума сходить отъ бездѣлья.

— Ну-съ, и наконецъ, дадите мнѣ, денегъ тысячъ пять, потому что своихъ у меня не хватить!..

Эта послѣдняя просьба привела въ восторгъ Анну Гавриловну. Она сказала, что сегодня-же возьметь въ банкѣ деньги и привезеть мнѣ.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

247

Дома я засталъ странную картину. Ольга сидѣла на стулѣ, а Иванъ Михайловичъ, по ся указаніямъ, укладывалъ въ чемоданъ бѣлье. Онъ совсемъ ми смирился и смотрѣлъ овечкой. Мнѣ было пріятно видѣть, что этотъ человекъ, такъ высокомѣрно забраковавшій меня, теперь спасовалъ передо мной.

— Съ кѣмъ-же мы оставимъ нашу бѣдную Клеопатрочку? спросила Ольга.

Положимъ, ребенка брать съ собой было невозможно и я уже раньше позаботился о судьбѣ моей дочери, но все-таки этотъ вопросъ меня удивилъ.

Я думалъ, что Ольгѣ во всякомъ случаѣ не придетъ въ голову мысль о разлукѣ съ Клеопатрой, и что мнѣ придется убѣждать ее, доказывать ей, что это необходимо. Но Ольга теперь была уже не та. Почувствовавъ опять въ груди своей смерть, она вдругъ стала глубоко равнодушна ко всему, что привязывало ее къ жизни.

Я объяснилъ, что Клеопатра будетъ прекрасно полмѣшена у Турчаниновой, это тѣмъ болѣе хорошо, что Анна Гавриловна ея крестная мать. Къ моему удивлению, и это сообщеніе не вызвало на лицѣ Ольги никакого выраженія недовольства. Я и про тетку сказалъ.

— А я полагалъ тетушку къ себѣ свезти? замѣтилъ Иванъ Михайловичъ. Но этимъ ограничился и не настаивалъ.

Часа въ два заѣхала Анна Гавриловна, зашла къ Ольгѣ, наговорила кучу прочувствованныхъ словъ о томъ, что она любитъ ее, какъ родную, что Клеопатра будетъ ей служить утѣшеніемъ, что за тетушкой она будетъ ухаживать, какъ за ребенкомъ, а Ольгѣ обѣщала, что она очень скоро поправится и пріѣдетъ обратно. Затѣмъ она зашла ко мнѣ въ кабинетъ и воровскимъマйнеромъ вручила мнѣ деньги.

— Тутъ десять тысячъ, голубикъ! Мало-ли что можетъ случиться. Надо, чтобы ни въ чемъ для нея не было недостатка. А ежели выйдутъ, прямо мнѣ телеграфируй, требуй... Въ ту-же минуту вышлю.

248

ПОВЪСТНИ К. Н. ПОТАПЕНКО.

Я взялъ и поблагодарилъ. Она была права: слѣдо-
вало ожидать всякихъ случайностей.

Кремчатовъ, который пришелъ, когда мы обѣдали,
увидѣвъ за столомъ Ивана Михайловича, сдѣлалъ кис-
лую мину. Когда-же онъ узналъ, что мы Ёдемъ за-gra-
ницу, сейчасъ-же началъ припоминать эпизоды изъ своего
былого путешествія. И я, и Ольга слышали ихъ уже не
разъ, поэтому онъ обращался больше къ Ивану Михай-
ловичу, который, повидимому, далъ себѣ слово вести
себя смирно и слушалъ его молча, но съ видомъ вни-
манія.

— Да вы собственно куда? спросилъ онъ меня.

— Въ Швейцарію, доктора совѣтуютъ намъ въ
Веве!..

— Веве? Отлично! Я вамъ дамъ рекомендацію.
Тамъ у меня есть пріятель, м-г Гартье, содержатель
пансіона, вы только назовите ему мое имя и онъ при-
метъ васъ, какъ родныхъ! Я у него въ пансіонѣ жилъ
три недѣли... Это замѣчательная личность, вы увидите.

— А оттуда въ октябрѣ поѣдемъ въ Италію.

— О, это еще лучше! Въ Италіи я жилъ цѣлыхъ
шесть мѣсяцевъ! Въ Римѣ у меня есть прелестныя зна-
комства... Напримѣръ, профессоръ живописи синьоръ
Пикалотти, ахъ, что это за интересная личность!.. Я
его, знаете, занесъ въ свою книгу замѣчательныхъ ти-
повъ... Ему только напомните signor Kremtchatoff и онъ
съ восторгомъ вамъ весь Римъ покажетъ!.. У меня вездѣ
есть связи...

Все это, разумѣется, не подлежало провѣркѣ, и
если-бы я вз düşалъ основать свое благополучіе въ за-
граничномъ путешествіи на связяхъ и рекомендаціяхъ
Кремчатова, то, вѣроятно, не далеко уѣхалъ-бы. Но
Кремчатовъ принесъ миѣ огромную пользу. Съ своей
обычной любезностью и рѣдкой любовью къ дѣлу, онъ
взялъ на себя всѣ хлопоты о мелочахъ, пустился дѣ-
лать закупки, заказы, взялся достать покойное купэ,
купилъ билеты, размѣнялъ кредитки на франки, сло-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

249

вомъ, принялъ на себя все то, отъ чего главнымъ образомъ голова идетъ кругомъ при сборахъ въ дорогу. Но онъ, именно, любилъ это ощущеніе, когда отъ хлопотъ голова кружится и человѣкъ чувствуетъ себя дѣловитымъ и озабоченнымъ. Кажется, онъ принималъ это за нѣкоторый родъ вдохновенія.

На другой день, когда до отхода повѣда оставалось не болѣе получаса, у насъ въ квартирѣ были всѣ ближайшіе знакомые, т. е. Кремчатовы, Мишуринъ, Анна Гавриловна и Вѣтвицкій. Ольга одѣвала дорожный ватерпруфъ. Иванъ Михайловичъ отвелъ меня въ столо-ую и сказалъ:

— Я виноватъ передъ вами. Я много думалъ и пришелъ къ мысли, что къ слабымъ нельзя примѣнять тѣ требованія, которыя примѣнимы къ намъ... Этого я не принялъ во вниманіе.

Онъ говорилъ это съ важно сосредоточеннымъ видомъ, какъ-будто сообщалъ мнѣ какое-нибудь открытіе. Но ему просто нужно было обосновать, пріурочить къ какому-нибудь тезису перемѣну въ своемъ поведеніи. Перемѣна-же эта, по моему, произошла оттого, что онъ воочію увидѣлъ больную, страдающую Ольгу и ему сдѣлалось жаль ее; сквозь толстую броню доктринерства пробилось живое чувство къ живому человѣку, вотъ и все.

Принесли Клеопатру, Ольга поцѣловала ее горячо и крѣпко, но такъ-же точно попрощалась-бы она съ нею. если-бы уѣзжала на цѣлый вечеръ въ театръ. Тетку она попросила не скучать, на что та только махнула рукой.

Черезъ четверть часа мы сидѣли въ купэ. Окна вато-гона были раскрыты. Теплыя сумерки позволяли это. Десять минутъ еще оставалось для того, чтобы мы не знали, что сказать другъ другу. Наконецъ, ударилъ третій звонокъ.

— Ахъ, чорть возвими! воскликнулъ Кремчатовъ, ударя себя ладоюю въ лобъ: — я приготовилъ вамъ письма къ m-g Гартье и къ синьору Пикалотти, и мо-

250

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

жете себѣ представить — забылъ ихъ дома! Какая досада!

Я не имѣлъ времени выразить сожалѣніе по этому поводу, такъ какъ поѣздъ двинулся и наши друзья скоро превратились для насъ въ туманныя фигуры.

XIX.

Переѣздъ до Женевы мы сдѣлали безъ долгихъ остановокъ и безъ приключеній, а отсюда на пароходѣ доставились въ Кларанъ.

Мы остановились въ отелѣ, задній фасадъ котораго, казалось, выросталъ изъ самаго озера. Двѣ комнаты во второмъ этажѣ, съ окнами на озеро, съ балкономъ, подъ которымъ колыхались голубья волны, привели насъ въ восторгъ. Изъ оконъ видны были горы, раскинувшіяся по ту сторону озера. Солнечные лучи заливали обѣ комнаты яркимъ, ослѣшительнымъ свѣтомъ.

— О, какъ здѣсь хорошо! воскликнула Ольга и, совершенно утомленная, сладостно растянулась на широкомъ мягккомъ и удобномъ диванѣ. — Брось, пожалуйста, эти скучные чемоданы и сядь здѣсь около меня!

И она съ давно небывалой страстью прижалась ко мнѣ и цѣловала меня. Все прежнее вернулось. По этому началу я долженъ былъ ждать отъ Швейцаріи настоящихъ чудесъ.

Вдругъ она отняла свою правую руку и вытерла набѣжавшія слезы.

— О чемъ это, Ольга? спросилъ я.

— Я не понимаю, какъ это могло случиться! Какъ я могла оставить мою крошку! говорила Ольга дрожащимъ голосовъ: — каково ей тамъ безъ меня? Какъ я могла, какъ я смѣла? Не понимаю, не понимаю!.. Я даже не простилась съ ней какъ слѣдуетъ... Бѣдная моя Клеопатрочка! Отчего ты не повліялъ на меня! Ты долженъ былъ-бы приказать мнѣ! Какое-то отупѣніе на меня нашло...

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

251

Я успокоилъ ее, сказавъ, что ребенка нельзя было везти въ совершенно неизвѣстный намъ край.

Съ перваго-же дня нашего пріѣзда я отдалъ все свое время Ольгѣ. Она опять требовала, чтобы я дѣлалъ все то, что она дѣлаетъ. Я бродилъ съ нею по нѣ- сколько часовъ сряду по горнымъ тропинкамъ, водилъ ее къ виноградникамъ и даже ђлъ съ нею виноградъ, хотя это мнѣ не доставляло никакого удовольствія и было для меня безполезно, опять водилъ ее въ горы или ка- талъ на лодкѣ по озеру. Къ ней почти совсѣмъ возвра- тилась бодрость духа, только я не замѣчалъ, чтобы она полнѣла. Лицо ея оставалось худымъ, но цвѣтъ его съ каждымъ днемъ становился свѣжѣе.

Это было въ октябрѣ. Нашъ отель сталъ уже за- мѣтно пустѣть, да и во всемъ курортѣ замѣчалось мень- ше суеты и оживленія. Ольга съ утра была грустна и жаловалась на головную боль. Я хотѣлъ усадить ее въ экипажъ и прокатить куда-нибудь подальше.

— Нѣтъ, я не поѣду сегодня! Ты не можешь себѣ представить, какая у меня тоска, какъ сердце отъ нея сжимается... Какое-то страшное предчувствіе...

— Знаешь что, Андрей, прибавила она послѣ мол- чанія:—исполни сейчасъ-же одну мою просьбу. Сядь за столъ, возьми перо и бумагу и пиши.

Я исполнилъ ея желаніе.

— Пиши: „Въ С. Аннѣ Гавриловнѣ Турчаниновой. Немедленно пришлите сюда Клеопатру съ кормилицей и еще съ кѣмъ-нибудь!“ продиктовала мнѣ Ольга,—ты не можешь себѣ представить, какъ мнѣ безумно хочется ее видѣть. Мне кажется, что если я не увижу ея теперь, то уже никогда не увижу.

Я внимательно заглянулъ ей въ лицо. Въ немъ не было ничего трагическаго. Грустное выраженіе, съ кото- рымъ она въ этотъ день встала съ постели, теперь смяг- чилось. „Что она этимъ хочетъ сказать?“ — подумалъ я. Я позвонилъ и приказалъ отправить телеграмму въ Россію.

252

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Въ это время намъ принесли обѣдъ (мы обѣдали у себя); Ольга сѣла за столъ и начала ѣсть. Она съ прежней твердостью бралась за каждое кушанье и начинала ѣсть его, но скоро оставляла тарелку.

— Какой сегодня невкусный обѣдъ! говорила она послѣ каждого блюда. И эти невкусные обѣды пошли потомъ каждый день. Ольга потеряла аппетитъ. По вечерамъ она просила меня плотнѣе прикрывать дверь балкона. Ея болѣзненно чувствительные нервы ощущали сыгрость, которой я еще не замѣчалъ. По вечерамъ она сидѣла закутавшись въ плѣдъ и вздрагивая. Черезъ недѣль мы должны были оставить нашу прелестную квартиру надъ самымъ озеромъ и переселились въ другую часть отеля, откуда не было видно ни озера, ни горъ.

Спустя дней десять послѣ отсылки телеграммы, мы увидѣли изъ окна подъѣхавшую къ отелю коляску, въ которой сидѣла сама Анна Гавриловна и кормилица съ Клеопатрой на рукахъ. „Нѣтъ, это не спроста, подумалъ я, — это должно находиться въ связи съ событиями“.

— Что? Не ожидали? а? весело воскликнула Анна Гавриловна. — Вотъ вамъ ваша чернавочка!.. Посмотрите, какая она стала толстуха!.. Я подумала, съ кѣмъ-же можно отправить такую крошку? Ну, а самой давно уже хотелось повидать заграницу. Вотъ и махнула.

Ольга дивилась ея любезности и не знала, какъ благодарить ее. Она взяла Клеопатру на руки, прижимала и цѣловала ее и не спускала съ нея глазъ. Это было для нея настоящимъ праздникомъ. Клеопатра не дичилась ея, улыбалась ей и протягивала рученки для поцѣлуевъ. Ея смуглое личико удивительно напоминало лицо самой Ольги. Анна Гавриловна сейчасъ-же потребовала себѣ помѣщеніе, конечно, самое роскошное въ отелѣ. Ей отвели три комнаты съ великолѣпнымъ видомъ на горы. Она нашла, что это нѣчто волшебное и что едва-ли въ раю лучше. Я навѣстилъ ее, пользуясь тѣмъ, что Ольга поглощена своей маленькой гостьей.

— А она у тебя плоховата! съ сожалѣніемъ ска-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

253

зала Анна Гавриловна:—ты извини, я что вижу, то и говорю!.. А ты знаешь, почему я пріѣхала?

— Ужь, конечно, не спроста! отвѣтилъ я шуткой.

— А разумѣется, не спроста! Положимъ, я крошку не отпустила-бы какъ-нибудь. Я привязалась къ ней, какъ къ родной дочери... Но и кромѣ того на-дняхъ сюда переѣдутъ они...

— Они? Зачѣмъ? спросилъ я нѣсколько поспѣшно и съ большимъ интересомъ, чѣмъ это слѣдовало-бы. Не знаю, поняла-ли Анна Гавриловна, что я испыталъ при этомъ сообщеніи. Оно разомъ пробудило въ душѣ моей интересъ къ событіямъ, которому я давалъ дремать вtcченіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ. Зачѣмъ они пріѣдутъ? Я не хотѣлъ этого. Я не хотѣлъ встрѣтить Надю желой Масловитаго, я также не хотѣлъ, чтобъ эта новая струна начала звучать въ моемъ сердцѣ, когда не умолкла еще другая, допѣвающая свою тихую мелодію.

— Развѣ она не знаетъ, что мы здѣсь?

— Знаетъ. Они заѣзжали въ С. Знаешь, вѣдь у нихъ родился сынъ и умеръ... Ахъ, ты не можешь себѣ представить, въ какомъ мы были горѣ. Особенно Иванъ Евсеичъ... Онъ такъ убивался, что было страшно за него... Мальчишка, какъ двѣ капли воды, походилъ на него. И какъ берегли его, а вотъ поди-же!..

— Но если она знаетъ, зачѣмъ-же ей ѣхать сюда?

— Я тебя скажу, Андрей: когда она была въ С., она мнѣ созналась: я, говоритъ, до тѣхъ поръ не успокоюсь, пока не поговорю съ Андреемъ. У меня, говорить, страшно много накопилось.

— Ага!..

— Вотъ она сюда и ѣдетъ, чтобы повидаться съ тобой!

— Ну-съ, а вы передайте ей, что я не хочу этого свиданія...

— Что? Ты не хочешь? съ изумленіемъ спросила Анна Гавриловна.—Впрочемъ, прибавила она какъ-то

254

ПОВЪЕСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

замявшись, — разумѣется, она виновата передъ тобой, очень виновата.

— И какъ вы думаете, Анна Гавриловна, въ чемъ она передо мной виновата?

— Да какъ-же! Все-жъ-таки она была твоей не-вѣстой, а вышла за другого!

Я разсмѣялся.

— Ахъ, Анна Гавриловна, блаженство сдѣлало васъ нанавной и поубавило у васъ памяти. Развѣ вы забыли, что я прежде женился на другой? Да вѣдь вы-же очень хорошо знаете, что я желалъ этого брака — Надежды Алексѣевны съ Масловитымъ и что я его и создалъ!

— Это такъ, такъ!..

— А если это такъ, то въ чемъ-же Надежда Алексѣевна можетъ быть виновата передо мной? Рѣшительно ни въ чемъ, какъ и я передъ нею. Мы совершенно квиты съ нею.

— Почему-же тогда ты не хочешь видѣться съ нею?

— Потому что терпѣть не могу фальшивыхъ положеній. Неужели вы этого не понимаете? Наши отношенія съ Надеждой Алексѣевной не могутъ быть иными, какъ самыми чистыми; мы оба слишкомъ умны для того, чтобъ могло быть иначе. Но ея мужъ и моя жена имѣютъ полное основаніе думать иначе. Ольга очень подозрительна во всемъ. что касается этого пункта. Я знаю, что ей жить осталось недолго, зачѣмъ-же я безъ особенной нужды буду отравлять остатокъ ея жизни? Что-же касается господина Масловитаго, то его подозрительность можетъ и вамъ, и Надѣ обойтись слишкомъ дорого... Поняли, Анна Гавриловна?

— Ахъ, поняла, голубчикъ, поняла!.. съ большимъ чувствомъ сказала Анна Гавриловна и при этомъ изъ груди ея вырвался глубокій вздохъ. Этотъ вздохъ, вѣроятно, былъ вызванъ мрачнымъ представленіемъ о возможности заплатить дорого за подозрительность Масловитаго.

Анна Гавриловна сію-же минуту сѣла за столъ и

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

255

написала Надѣ письмо, которое я нашел убѣдительнымъ. Она довольно правильно излагала мои мысли. Въ концѣ былъ прибавленъ совѣтъ поселиться гдѣ-нибудь близъ Женевы и ни въ какомъ случаѣ не йздить въ Кларанъ.

Наступили сырые дни. Мы закупорили окна и усердно топили камины. Наша жизнь теперь сосредочилась въ трехъ комнатахъ (мы взяли третью для Клеопатры съ кормилицей). Ольга какъ-бы забыла о томъ, что существуютъ горы, свѣжій воздухъ, озеро и даже люди. У нея не было ни малѣйшаго желанія выйти изъ комнаты и подышать воздухомъ.

Въ голову ея не приходило ни одной мысли о бу-
дущемъ, о завтрашнемъ днѣ. Она жила крайне одно-
образными, но неизмѣнно пріятными впечатлѣніями, ко-
торыя доставляли ей—я, Клеопатра и теплота пламени
въ каминѣ. Сама она сдѣлалась до послѣдней степени
нѣжной, слабой и хрупкой. Глядя на нее, я думалъ о
синемъ огонькѣ догоравшей свѣчи. Огонекъ можетъ долго
мигать, но стоить только неосторожно пройти мимо, и
струя движущагося воздуха разомъ погаситъ его. Мнѣ
позволялось уходить изъ дому за покупками и за пись-
мами на почту. Тогда я заходилъ къ Аннѣ Гавриловнѣ.
Тутъ до моего свѣдѣнія доводилось все, что касалось
семейства Масловитыхъ. Они жили въ Женевѣ. Иванѣ
Евсеичѣ не находилъ въ этомъ никакого удовольствія
и не понималъ этого выбора. Онъ говорилъ, что Же-
нева неинтересна и странно было засѣсть въ ней на-
долго, когда можно было-бы провести зиму на югѣ
Италіи или въ другомъ подходящемъ мѣстѣ. Но Надя
упорно настаивала на этомъ и онъ согласился.

Частые разговоры съ Анной Гавриловной наводили
меня на рядъ оживленныхъ мыслей. Прежде всего я
постарался пересмотрѣть тотъ багажъ, который давно
уже лежалъ въ моемъ сердцѣ хорошо замкнутымъ и не-
провѣреннымъ, это—мои чувства къ Надѣ. Къ моему
удивленію, багажъ оказался слегка попорченнымъ. Я

256

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

вынималъ вещицу за вещицей, разсматривалъ ее со
всѣхъ сторонъ и убѣждался, что она не вызываетъ уже
во мнѣ ни восторга, ни желанія, ни даже того теплаго
дружескаго чувства, которое всегда связывало меня съ
Надей. Нѣтъ, жизнь-таки взяла отъ меня свою дань.
Полуторагодичная близость моя съ Ольгой, пережитыя
вмѣстѣ радости и горе заставляли меня чувствовать,
что Ольга—самое близкое мнѣ существо, и видѣть Надю,
стоящей гдѣ-то въ сторонѣ и чужой мнѣ. Существованіе
крошки-Клеопатры какъ-бы доканчивало эту картину,
клало на нее послѣдній и самый рѣшительный штрихъ.

Короткая швейцарская зима проскользнула мимо насъ
быстро и незамѣтно. Въ половинѣ февраля уже стояла
весна во всей красотѣ зелени, цвѣтовъ и тепла.

— Ну, теперь и я стану дышать воздухомъ!
сказала Ольга. Ее потянуло на улицу и въ горы. Я
тоже разсчитывалъ на то, что ароматный воздухъ укрѣ-
питъ ее; за зиму она ослабѣла и проявляла постоянную
усталость. Я заставилъ ее одѣться почти по-зимнему и
мы вышли. Пройдя десятокъ шаговъ, мы должны были
остановиться. Ольгу опьянилъ воздухъ, у нея закру-
жилась голова. Но черезъ минуту она оправилась и мы
пошли дальше.

Никогда еще въ жизни Ольга не была такъ ожи-
влена, мила и нѣжна со мной, какъ въ это утро. Она
говорила, что ощущаетъ въ груди какой-то невѣроятный
восторгъ, брала мою руку и прикладывала къ своему
сердцу.

— Слушай, какъ бьется!

И я слышалъ, что біеніе ея сердца было неистово.

— Никогда еще мнѣ такъ не хотѣлось жить и лю-
бить тебя, какъ сегодня, въ эту минуту. Ужасно,
ужасно! голосомъ, исполненнымъ нѣжности и страсти
восклицала она и прижималась ко мнѣ и сжимала мою
руку.

Поднявшись шаговъ на пятьдесятъ на одинъ изъ
многочисленныхъ холмовъ, окружающихъ мѣстность, мы

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

257

отыскали уединенный уголокъ. Ольга заставила меня
съесть на травѣ и взять ее на руки. Обвивъ цѣпкими
руками мою шею и страстно прижавшись ко мнѣ, она
сидѣла на моихъ колѣняхъ неподвижно и молча. Сердце
ея билось неправильно и стучало, какъ молотъ.

— Пусть говорить, что хочетъ, мнѣ теперь все
равно! сказала она дрожащимъ голосомъ мнѣ на ухо.

— Кто?

— Иванъ Михайловичъ! Пусть не одобряетъ, упре-
каетъ, мнѣ все равно. Я такъ и умру, прижавшись къ
тебѣ!..

И она съ страшнымъ усилиемъ сжала меня въ сво-
ихъ объятіяхъ. Но вдругъ я почувствовалъ, что руки
ея ослабѣли, и я едва успѣлъ подхватить ее своими ру-
ками. Лицо ея было блѣдно, вѣки опустились и за-
крыли глаза.

— Ольга!

Я прислушался къ сердцу, оно билось слабо и мед-
ленно. Ольга была въ глубокомъ обморокѣ. Порывъ
страсти оказался ей не по силамъ.

Когда она очнулась, то была невроятно слаба. Я
почти донесъ ее до нашего отеля. Къ вечеру этого дня
у нея явился припадокъ сильнаго кашля и температура
тѣла вдругъ поднялась. Мы позвали доктора, который
уложилъ ее въ постель.

— Спокойствіе, никакихъ волненій, поменьше раз-
говоровъ! сказалъ старый докторъ по-нѣмецки, а когда
я проводилъ его въ коридоръ, онъ спросилъ меня:

— Эта дама — ваша жена?

Я понялъ, зачѣмъ онъ объ этомъ спрашивалъ, и
отвѣтилъ:

— Да, это моя жена, докторъ, но я знаю горькую
истину и вы также можете не скрывать ея отъ меня...

— Въ такомъ случаѣ мнѣ нечего вамъ прибавить!
сказалъ онъ, пожимая мнѣ руку болѣе сочувственно,
чѣмъ это дѣлаютъ обыкновенно доктора.

Возвратившись къ Ольгѣ, я сѣлъ на стулѣ у из-

П. Н. ПОТАПЕНКО. Т. 1.

17

258

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

головья и старался смотрѣть ей въ лицо бодро, какъ смотрятъ на больного, котораго докторъ обѣщалъ завтра подпять съ постели. Но я былъ ужасно разстроенъ. Сердце у меня сжималось отъ жалости при видѣ этого прекраснаго существа, которое угасало на моихъ глазахъ. Мнѣ жаль было Ольги, такъ мало прожившей на свѣтѣ и еще меньше вкусившей счастья, мнѣ было досадно за то, что она умирала, заранѣе присужденная къ этому и не будучи ни капли и ни въ чемъ виновата. Мнѣ жаль было и моего короткаго счастья, которое досталось мнѣ случайно. Какъ призъ ко всему тому, что меня ожидало. Я зналъ, что мнѣ предстоитъ еще цѣлая жизнь и что то, къ чему я стремился, еще не начиналось. Но мнѣ было жаль этого. Я сравнилъ себя съ дѣловымъ человѣкомъ, который пришелъ къ адвокату посовѣтоваться по своему важному дѣлу. Онъ спѣшить, ужасно спѣшить и негодуетъ на то, что ему приходится ждать очереди. Въ ожиданіи онъ садится за столъ, небрежно протягиваетъ руку къ одной изъ раскрытыхъ книгъ и читаетъ прямо съ середины, не давая себѣ труда перевернуть нѣсколько страницъ назадъ, къ началу. Но вотъ передъ нимъ развертывается занимательная история, онъ углубляется, онъ ув, онъ уже прикованъ къ ней и ему хочется узнать конецъ. Въ это время наступила его очередь, его зовутъ. И онъ съ досадой закрываетъ книгу и вспоминаетъ о своемъ дѣлѣ.

Ольга взяла мою руку и положила ее къ себѣ на лобъ. Голова ея была горяча, щеки горѣли болѣзненно-яркимъ румянцемъ. Она говорила мнѣ:

— Милый! спасибо и за то, что было! Я и такъ просрочила свой паспортъ! И она улыбнулась своей шутки. Я долженъ былъ замолчать, потому что высказывать пустяшныя утѣшенія человѣку, который такъ основательно знаетъ, что все это ложь и что онъ осужденъ на смерть, — это звучить какъ-то пошло.

— Цѣлуй меня, ласкай! Я хочу умереть совер-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

259

шенно счастливой! сказала она опять. Я припалъ къ ея сухимъ губамъ и цѣловалъ.

— Нѣтъ, ты не цѣлуй меня въ губы... Такъ можно заразиться!..

Эти слова почему-то вызвали у меня на глазахъ слезы. Въ самомъ дѣлѣ, это было страшно трагично, эта смерть съ яснымъ сознаніемъ того процесса, который происходитъ внутри, сознаніемъ того, какъ одна за другой истлѣваютъ тонкія ткани легкихъ.

Ольга потребовала къ себѣ Клеопатру, нѣжно поцѣловала ее въ обѣ щечки, перецѣловала ея рученки и велѣла унести крошку къ Аннѣ Гавриловнѣ.

— Ей нельзя дышать этимъ воздухомъ! пояснила она. Я хочу, чтобы она жила дольше моего!

Передъ вечеромъ я зашелъ на минуту къ Аннѣ Гавриловнѣ. Я засталъ ее въ странномъ состояніи. Она полулежала на диванѣ и, подперши щеку ладонью, самымъ мрачнымъ образомъ смотрѣла въ полъ.

При моемъ появлініи она не встала, а только покачала головой и громко вздохнула.

— Что съ вами? спросилъ я.

— Ахъ, я разстроена, я ужасно разстроена! промолвила она, сохраняя свою классическую позу. — Сейчасъ была у меня Надя...

— Надя? Она рѣшилась?

— Да, дѣло очень, очень важное...

Тутъ Анна Гавриловна встала и начала говорить очень оживленно, предварительно справившись, хорошо ли притворена дверь въ сосѣднюю комнату.

— Дѣло важное и безъ тебя мы тутъ, какъ безъ головы. Вчера они, то есть Надя съ Иваномъ Евсеилемъ. Ђздили въ коляскѣ кататься... Ну, ничего, какъ слѣдуетъ. Пріѣхали, сѣли чай пить... Вдругъ онъ хватается за голову, да „ахъ“! и повалился на спинку кресла... Она къ нему, а онъ задыхается. Сейчасъ доктора, пить, нюхать, растирать... Ахъ, ты, Господи, мой Создатель! Еле въ сознаніе привели. Докторъ сказалъ,

17

260

НОВОСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

что ничего, „частный ударъ“ — говоритъ, но однако есть опасность, можетъ повториться и тогда капутъ... Теперь онъ въ постели, лѣвую часть ему отняло... Но понимаешь ты. Андрей Николаевичъ, что ежели повторится, капутъ! Понимаешь?

Я, разумѣется, понималъ очень хорошо, въ чемъ дѣло.

— Такъ Надя очень безпокоится насчетъ завѣщанія? прямо спросилъ я.

— Надя-то? Господи помилуй! Даже и не заикнулась. Пріѣхала на одну минутку и просить меня перенѣхать туда, потому ей одной ухаживать за больнымъ трудно. Ей и въ голову не придетъ это, однако-жь самъ посуди, дѣло такое, что надо подумать...

— Да, конечно надо подумать, сказалъ я: — да только тутъ ничего нельзя придумать, вотъ что жаль!..

— Какъ-же такъ? съ испугомъ воскликнула Анна Гавриловна: — надо-же какъ-нибудь.. Нельзя-же такъ!..

— Ровно ничего нельзя придумать, Анна Гавриловна! Согласитесь сами, нельзя-же больному человеку сказать: такъ какъ ты можешь скоро внезапно умереть. то изволь написать завѣщаніе! Это вѣрный способъ завѣстить его написать завѣщаніе въ пользу другихъ!..

— Ахъ, ты, Господи! Да какъ-же? Да неужели же такъ и оставить?

И Анна Гавриловна совсемъ упала духомъ и поникла головой.

— Надѣйтесь на Бога, пока только это и остается!.. сказалъ я, но желая все-таки оживить въ ней надежду, я прибавилъ: — видите-ли, тутъ все зависитъ отъ одного обстоятельства. Есть на свѣтѣ одинъ документикъ...

Анна Гавриловна быстро подняла голову и подарила меня взглядомъ, полнымъ жаднаго любопытства.

— Да, мнѣ извѣстно, что есть одинъ документикъ, который можетъ стоить миллионы, а можетъ и нуль...

— Ну? Что-жь это, ты меня замучить вздумалъ?

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТТЯ.

261

— Нѣтъ, но помучить васъ мнѣ все-таки придется. Больше на этотъ счетъ я вамъ ничего не скажу, потому что вы хотя и умная женщина, но все-таки женщина. Дамъ только вамъ одинъ совѣтъ: поѣзжайте сюю минуту туда и самымъ тщательнымъ образомъ, со всемю свойственностью вамъ нѣжностью, ухаживайте за Иваномъ Евсеичемъ. При этомъ ни однимъ, хотя-бы самымъ ничтожнымъ, намекомъ не наводите его на мысль о завѣщаніи, а если эта мысль сама придетъ ему въ голову и онъ ее выскажетъ, старайтесь увѣрить его, что въ этомъ нѣтъ ни малѣйшей надобности, что онъ еще долго проживетъ, и что вы и слышать не хотите объ этомъ. А мнѣ пишите post restante, а въ важныхъ случаяхъ сами приѣзжайте...

— Пусть будетъ такъ! покорно согласилась Анна Гавриловна:—ужъ ежели ты это говоришь, такъ значитъ такъ надо!..

— Именно!..

Анна Гавриловна черезъ полчаса уѣхала.

Теперь меня занимала мысль о томъ, чтобы навѣстить больного, заглянуть ему въ глаза и убѣдиться, все-ли тамъ благополучно. Но это сдѣлать было нелегко. Я былъ одинъ около Ольги, ухаживая за нею, какъ самая добросовѣстная сидѣлка. Она была невѣрятно истощена и слаба. Почти непрерывныя мученья сдѣлали ее капризной. Она не хотѣла пить лекарство, говорила, что я угощаю ее сквернымъ виномъ, жаловалась на то, что ей не даютъ итальянской колбасы, которой ей страстно захотѣлось и упрекала меня за то, что я выходилъ два раза въ день на полчаса на улицу, увѣряя, что я оставляю ее одну на цѣлые сутки. Иногда она заставляла меня сѣсть на кровати и говорила съ оттѣнкомъ горькой обиды:

— Я очень тебя благодарна... Конечно, ты посвящаешь мнѣ все свое время... Ты улыбаешься мнѣ, но я знаю, что въ душѣ ты меня ненавидишь... Тебѣ просто возиться съ больной... Ахъ, больные такъ скучны, такъ некрасивы...

262

НОВОСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— Полно, мой другъ, что ты говоришь? Ты меня обижаешь! возражалъ я, цѣлую ея руки.

— Это ты дѣлаешь, чтобы утѣшить больную, а въ душѣ ты думаешь: ахъ, когда-бы ужь скорѣе она умерла!.. Я знаю, знаю!..

И она старалась вырвать изъ моихъ рукъ свои руки, повертывалась лицомъ къ стѣнѣ, закутывалась съ головой въ одѣяло и оттуда до моихъ ушей доносился глухой кашель.

— А эта... г-жа Масловитая... Надежда Алексѣевна... Она тоже здѣсь? опять начинала она, и брови ея сдвинулись, а въ глазахъ свѣтилось недоброжелательство.

— Толстякъ умретъ и я умру... Что-же, вы свободны, можете жениться...

— Стыдно тебя, Ольга, говорить такъ! вотъ все, что я могъ возразить ей на это.

Но вдругъ на нее находило раскаяніе. на глазахъ показывались слезы, она привлекала къ своей больной груди мою голову и исхудавшей, влажной рукой гладила мои волосы.

— Прости меня бѣдненькую!.. Ты самый добрый, самый лучший, самый великолушный человекъ на свѣтѣ! А я ничего тебя не доставляю, кромѣ хлопотъ и безпокойства! Прости. милый!..

Все это совершенно лишало меня возможности съѣздить въ Женеву. Между тѣмъ, это было крайне необходимо. Мало-ли какія мысли могутъ придти въ голову старику, быть можетъ, уже чувствующему приближеніе смерти. Одно мое появленіе въ его спальнѣ уже будетъ достаточно для того, чтобы дать его мыслямъ надлежащее направленіе.

Ольга была очень недовольна виномъ. Конечно это происходило отъ большезненнаго вкуса, но я рѣшилъ воспользоваться этимъ обстоятельствомъ. Я увѣрилъ ее, что вино дѣйствительно дурное и что хорошее можно достать въ Женевѣ и притомъ надо, чтобы это я сдѣлалъ лично. Кромѣ того, я объщалъ посовѣтоваться съ тамошнимъ

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

263

знаменитымъ врачемъ. Я-то зналъ, что ни одинъ въ мірѣ врачъ не спасетъ ея, но ничто такъ не утѣшаетъ больныхъ, какъ хорошая ложь.

Ольга согласилась отпустить меня; я вызвалъ телеграммой Анну Гавриловну, которая пріѣхала на ночь. Моя жена, разумѣется, и не подозвѣвала, что она живетъ въ Женевѣ.

— Ему гораздо, гораздо лучше! сообщила мнѣ Анна Гавриловна. Къ сожалѣнію, я не могъ сказать этого свою больную.—О томъ не было рѣчи ни разу! таинственно прибавила она.

Утромъ на другой день я выѣхалъ въ Женеву первымъ поѣздомъ.

Grand hôtel national—огромная гостиница надъ берегомъ озера. Здѣсь останавливаются люди, могущіе проживать не меньше ста франковъ въ день. Когда я спросилъ о господинѣ Масловитомъ, слуги отеля засуетились и съ полдевятка ихъ проводили меня во второй этажъ. Я постучалъ въ дверь.

— Entrez!

Конечно, это былъ голосъ Надежды Алексѣевны. По тембру я не совѣмъ узналъ его, онъ сталъ немного ниже и, какъ мнѣ показалось, мягче. Но кто-же другой могъ это быть?

Наши положенія были неравны. При первыхъ звукахъ этого голоса, я вздрогнулъ и на минуту почувствовалъ себя потерявшимъ самообладаніе, но сейчасъ-же опомнился, собрался съ силами и взялъ себя въ руки. Я могъ войти съ лицомъ холоднымъ, спокойнымъ и ничего не выражавшимъ, кромѣ формальной почтительности къ хозяинѣ дома. Надя-же не ожидала моего пріѣзда и все то, что я пережилъ наединѣ, за закрытою дверью, она должна была пережить лицомъ къ лицу со мной.

Я вошелъ. Надежда Алексѣевна сидѣла у окна въ маленькомъ низкомъ креслѣ; на колѣняхъ у нея лежала книга. Я моментальнымъ взглядомъ окинулъ комнату. Здѣсь

264

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

не было больше никого. Дверь въ сосѣднюю комнату была полуоткрыта.

— Вы? какимъ-то чужимъ голосомъ произнесла она и уронила книгу на коверъ. На ея блѣдныхъ щекахъ мгновенно появилась краска, она даже не встала, а такъ и застыла на мѣстѣ.

Я поклонился, потомъ подошелъ къ ней ближе и ждалъ, что мнѣ протянутъ руку. Но замѣшательство Нади продолжалось дольше, чѣмъ слѣдовало-бы. Она смотрѣла на меня, приподнявъ голову и, кажется, ни-чего не видѣла. Но вотъ она провела рукой по лбу, какъ-то вся приободрилась, приподняла плечи и твердо встала.

— Я вамъ очень рада! сказала она далеко нетвердымъ голосомъ и протянула мнѣ руку.

Я пожалъ руку и сказалъ:

— Надѣюсь, что здоровье Ивана Евсеича гораздо лучше!

— Да, онъ сегодня вспоминалъ о васъ, онъ будетъ радъ... Я сейчасъ скажу ему...

Надя, очевидно, чувствовала большую неловкость и съ удовольствіемъ ухватилась за поводъ уйти. Шаги ея были слишкомъ тверды для того, чтобы можно было считать ихъ спокойными. Когда она скрылась за дверью, я подошелъ къ окну и взглянулъ въ даль. Словно окутанная розовымъ туманомъ, тамъ виднѣлась тѣнь какой-то громады. уходящей своей вершиной въ небо: это былъ Монблантъ, видимый отсюда только въ ярко-солнечный день.

— Андрей Николаевич?! Боже мой! Какъ это пріятно! Прошу ко мнѣ, прошу!.. услышалъ я голосъ Масловитаго, повидимому изъ третьей комнаты.

Не дожидаясь возвращенія Нади, чтобы еще разъ не заставить ее чувствовать неловкость, я вошелъ въ сосѣднюю комнату, которая оказалась очень длинной, прошелъ ее и очутился въ спальнѣ Ивана Евсеича. Онъ сидѣлъ въ креслѣ неподалеку отъ окна. Драпли отдѣляло его кровать

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

265

Отъ остальной части комнаты, которая поэтому не имѣла
вида спални.

Пванъ Евсеичъ опустился и замѣтно постарѣлъ. Ды-
ханіе его было затруднено и сопровождалось сопѣніемъ.
Онъ былъ въ широкомъ шелковомъ халатѣ съ причуд-
ливыми разводами на зеленомъ фонѣ. Лѣвая рука его при-
держивала толстую палку, похожую на костыль.

— Съ вашей стороны это очень любезно! сказалъ Масловитый: — у васъ своя больная, а вы все-таки навѣстили старика! Садитесь!..

Я пожалъ его руку и сѣлъ. Эти нѣсколько фразъ уже утомили его. Я разсматривалъ его и старался опредѣлить, насколько онъ проченъ. Минѣ казалось, что такъ основательно подточенное зданіе не можетъ долго стоять и должно очень скоро рухнуть. Когда я отвелъ отъ него глаза и медленнымъ взглядомъ осмотрѣлъ комнату. Нади уже не было. Я задалъ себѣ вопросъ: что это. — продолжающееся ощущеніе неловкости или хорошій разсчетѣ — оставить меня на единѣ съ Масловитымъ и предоставить такимъ образомъ свободу поговорить съ нимъ? Вдругъ у меня въ головѣ мелькнула мысль — не ушла-ли Надя въ альковъ и не сидить-ли она за драпи? Я всталъ и подошелъ къ драпи.

— А здѣсь ваша спальня? сказалъ я п. чуть-чуть развинувъ шелковую матерію, увидѣлъ огромную кровать, кресло и умывальникъ. Нади тамъ не было. Возвращаясь къ своему мѣсту, я замѣтилъ, что и дверь въ содѣднюю комнату была хорошо притворена. Это сдѣлала Надя.

— Да, да, отвѣчалъ Масловитый, тамъ я пролежалъ больше недѣли! А знаете, я вспоминалъ васъ!..

Я давалъ ему возможность отдыхать послѣ каждой фразы. Я рѣшилъ ни о чемъ, какающемся дѣла, не разспрашивать его прямо, а только наводить его на извѣстныя мысли и заставить самого высказаться.

— Неужели? спросилъ я.

— Да, я думалъ: вотъ я поправляюсь, а могло слу-

266

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

читься иное... Могъ и отправиться къ отцамъ... Что это было-бы, если-бы мы тогда не предусмотрѣли? А теперь я спокоенъ... Мои любимцы обезпечены!

— Объ этомъ не стоить думать! сказалъ я.— Вотъ вы встанете и еще всѣхъ насъ переживете.

— Ото! Какъ-бы не такъ. Я на это вовсе не разсчитываю... А ваша супруга?

— О, она отлично поправляется! Я скоро поставлю ее на ноги.

Я солгалъ безъ всякаго приготовленія, но это было къяне необходимо. Когда человѣкъ сидить по цѣлымъ часамъ въ креслѣ одинъ, его воображеніе успешно разботаетъ. Мало ли на кавія картины могло напасть воображеніе Масловитаго, если-бы онъ зналъ настоящее положеніе дѣла! Здѣсь играетъ свою роль каждая мелочь. Конечно Масловитый не могъ думать, что Надя, молодая и сильная, послѣ его смерти, непремѣнно останется ему вѣрна и посвятить свою жизнь печальному вдовству. На этотъ счетъ вѣроятно онъ не заблуждался. Но кавія бы картины изъ этой области ни рисовались его праздному старческому воображенію, вовсе не было полезно для дѣла совать въ нихъ мою особу. Нѣтъ, этой особѣ надо было держаться отъ всего этого какъ можно дальше.

— Слава Богу! сказалъ Масловитый.

Слѣ меня было совершенно достаточно этого разговора, тѣмъ богѣ, что Иванъ Евсенчѣ, видимо, былъ утомлень. Я всталъ и объявилъ, что хочу поспѣть на обливайшій поѣздъ. Когда я подалъ ему руку, онъ притянулъ меня къ себѣ и сказалъ почти на ухо:

— Знаете, до какой степени она дитя... Никогда ни слова о будущемъ! И старуха тоже... Вотъ умиралъ. А онъ даже не закинулись... Ужъ вы, въ случае чего, позаботьтесь, чтобы ихъ никто не обидѣлъ...

Онъ ещеближе притянулъ меня къ себѣ, обнялъ правой рукой и попѣловалъ меня въ губы. Это было неожиданнымъ. Но прочнымъ ручательствомъ за то, что намѣренія его тверды и что безъ меня тутъ ничего не перемѣнилось.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

167

— Вы безжалостный человек! сказалъ онъ пониженнымъ голосомъ, не выпуская моей руки: — когда я получилъ отъ жены этотъ честь съ вашимъ письмомъ, я былъ пристыженъ и уничтоженъ. Я понялъ, что поступилъ безтактно. Но вѣдь это было отъ сердца...

Я увѣрилъ его, что именно такъ и понялъ, возвратилъ-же чекъ потому, что никогда ни отъ кого не беру денегъ, даже отъ друзей.

Пожелавъ ему скораго выздоровленія, я вышелъ. Длинная комната была пуста; я плотно притворилъ дверь въ спальню, а пройдя эту комнату, притворилъ и вторую дверь. Надя стояла у окна, въ полъ-оборота ко мнѣ. Я сразу замѣтилъ, что она необычайно взволнована. Ея значительно пополнѣвшая грудь вздымалась порывисто и нервно, губы были сжаты, а брови нахмурены. Я подошелъ къ ней и протянулъ ей руку; она дала мнѣ свою.

— Какъ поживаете, Надежда Алексѣевна? спросилъ я простымъ дружескимъ тономъ, не выпуская ея руки. Она отвѣтила мнѣ прерывающимся голосомъ:

— Не такъ легко отвѣтить на этотъ вопросъ, Андрей Николаевичъ! Я не знаю, хорошо-ли вы сдѣлали, что пріѣхали...

— Повѣрьте, дорогой другъ, что хорошо!.. Развѣ вы не знаете, что я дѣлаю только то, что хорошо?..

Я подѣловалъ ея руку и вышелъ. Я долженъ былъ сдѣлать это для избѣжанія спены, которая могла-бы доставить мнѣ наслажденіе, но была-бы несвоевременной и излишней. Я убѣдился только въ двухъ вещахъ: что Надя похорошѣла, чуть-чуть прибавившаяся полнота шла къ ней и что она вся въ моей власти..

XX.

Не прошло и недѣли, какъ события приняли чрезвычайно рѣшительный оборотъ. Ольга, хотя и увѣренная въ близкой смерти, но не думавшая, что она стоитъ за

268

ПОВЪЕСТ И. Н. ПОТАПЕНКО.

дверью, выжидая удобнаго момента, чтобы войти, теперь
вдругъ какъ-бы почувствовала ея холодъ. И это былъ
страшный переходъ отъ тихаго примиреннаго спокой-
ствія къ безпомощному отчаянію. Часа въ два ночи, ко-
гда въ отелѣ была мертвая тишина и даже съ улицы
не доносилось шума человѣческихъ шаговъ, когда я си-
дѣлъ и дремалъ въ креслѣ передъ столомъ, на которомъ
тускло горѣлъ ночникъ, и кромѣ меня и больной никого
не было въ трехъ комнатахъ, — Ольга проснулась, съ
услѣпѣмъ поднялась и сѣла на кровати. Полураздѣтая,
съ распущенными черными волосами, смертельно блѣдная
и до невѣролтія исхудалая, она была страшна. Я очнулся
отъ дремоты, оглянулся и холодъ пробѣжалъ по моимъ
членамъ. Ольга широко раскрыла глаза, которые каза-
лись пылающими, и хрипłымъ голосомъ произнесла:

— Смерть, смерть идетъ!.. Смотри!..

И я видѣлъ, какъ она отшатнулась къ стѣнѣ и при-
жалась къ ней, а руки протянула впередъ, какъ-бы за-
щищаясь ими.

— Успокойся, милая, это бредъ! сказалъ я тихо,
Она отрицательно покачала головой.

— Нѣтъ, я не въ бреду... Ахъ, если-бы это былъ бредъ!
Нѣтъ, я ее чувствую, ужасную, безжалостную... Милый, ми-
лый!.. Развѣ нельзя сдѣлать такъ, чтобы я пожила еще не-
множко... Немно-жечко!.. Жить такъ хочется и нель-
зя!.. Совсѣмъ, совсѣмъ нельзя!.. И никто ничего не
можетъ подѣлать: ни любовь твоя, ни умъ твой, такой
здравый, находчивый... Что-жъ онъ ничего не при-
думаетъ?

— Андрей, Андрей! вдругъ заговорила она пре-
рывистымъ сдавленнымъ голосомъ: — отдай все, что у
насъ есть, только пусть спасутъ меня! Ахъ, пусть спа-
сутъ. пусть спасутъ! Годъ жизни, мѣсяцъ, недѣлю, день!..

И она зарыдала. Я успокоивалъ ее, но это не по-
могло. Слова отчаянія вылетали изъ ея груди вмѣстѣ
съ кашлемъ, стъ вздохами и рыданьями. Почти цѣлый
часъ это продолжалось, пока она не истомилась въ ко-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

269

нецъ. Тогда она, упавъ на подушку, заснула тяжелымъ неспокойнымъ сномъ. Страшные сны видѣлись ей. Дол- жно быть, смерть представлялась ей въ томъ дикомъ образѣ, въ какомъ мы научились представлять ее съ дѣтства и представляемъ такою до старости, несмотря на массу точнѣйшихъ знаний и на глубочайшій скепти- цизмъ... Смерть—въ образѣ холоднаго скелета съ по- стукивающими одна о другую челюстями, съ острой ко- сой въ рукѣ. Ольга вскрикивала, бросалась въ уголъ кровати и плакала во снѣ. Въ эту ночь я искренно и глубоко страдалъ, потому что мнѣ было невыразимо жалъ эту объдную женщину.

Часовъ въ десять сонъ Ольги сдѣлался спокойнымъ и крѣпкимъ. Я воспользовался этимъ для того, чтобы побывать въ номерѣ Анны Гавриловны и посмотрѣть Клеопатру. Дѣвочка отлично вела себя въ Швейцаріи. Въ особенности благоприятно повліяла на нее весна. Она пополнѣла и щечки ея сдѣлались похожими на розы.

Едва я успѣлъ поцѣловать мою дочку, какъ за дверью послышались торопливые шаги, а черезъ двѣ секунды дверь съ шумомъ распахнулась. Анна Гавриловна. рас- краснѣвшаяся, запыхавшаяся и вспотѣвшая, вовѣрала въ комнату и повалилась въ кресло.

— Охъ, дай перевести духъ! Господи, Создатель! Опомниться не могу! Охъ, батюшки мои!.. Батюшки мои!.. Андрей Николаичъ, голубчикъ, голубчикъ нашъ!..

Не успѣлъ я раскрыть ротъ для того, чтобы спросить. въ чемъ дѣло, какъ она уже разразилась громкимъ плачемъ. Я вдругъ понялъ причину ея отчаянія и, хотя случай былъ въ сущности печальный, мнѣ ужасно захотѣлось разсмѣяться. Но я, разумѣется, воздержался отъ этого. боясь оскорбить убийтую своеобразнымъ горемъ женщину.

— Иванъ Евгеньї.. спросилъ я.

— Въ эту ночь. Нежданно-негаданно. Совсѣмъ хо- дить сталъ. Въ корридоръ уже выходилъ. Думали, окон- чательно поправится, и вдругъ—хлопъ!.. Господи, помилуй насъ грѣшныхъ!

270

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

— Позвольте, однако. Что-же это значитъ „хлопъ“? Заболѣлъ онъ? Второй ударъ?

— Умеръ! прихлопнуло его, полъ-часа не пожилъ... Такъ, заболталъ что-то языкомъ, и разобрать нельзя было что... Я таки не выдержала. Вижу—послѣдній моментъ и думаю—все равно. И говорю ему: голубчикъ ты нашъ! Иванъ Евсепчъ! Отходишь! А какъ-же мы то? Наденька какъ будетъ? А онъ: „бал... бал... Ан... бал...“ Только и слышала отъ него!.. Охъ, все прошло!..

— Гмъ... „Ан... и бал“? Ну, „Ан“... это можетъ означать Андрей Николаичъ... сказалъ я умышленно спокойнымъ тономъ.

— А и въ самомъ дѣлѣ! Это такъ и есть!.. Какъ-же это я не догадалась?

— А „бал“... „бал“... тоже что-нибудь означаетъ...

— Означаетъ? А ты знаешь, что? съ жадностью спросила Анна Гавриловна.

— Можетъ быть, и знаю!.. Впрочемъ, не въ этомъ дѣло, а въ томъ, что вы напрасно пріѣхали. Какъ-же можно было оставить Надю одну съ покойникомъ? Вѣдь она тамъ въ конецъ разстроится...

— Знаю, голубчикъ, но не могла!.. Обончательно растерялась. Какъ подумала это—вотъ понаvdутъ сродники его и скажутъ: полно вамъ хозяинчать!.. убуйрайтесь! А я не въ такомъ уже возрастѣ, чтобы мнѣ легко было мѣнять положеніе...

— Однако-жь, вы въ этомъ самомъ возрастѣ довольно легко одинъ разъ уже перемѣнили его!.. Но разговаривать некогда. Поѣзжайте сейчасъ-же, обратнымъ поѣздомъ. Устройте Ивану Евсепчу пышныя похороны; онъ ихъ, безъ сомнѣнія, заслужилъ, и затѣмъ ждите отъ меня совѣтовъ. Но сюда не пріѣзжайте, это неудобно. Я конечно на похоронахъ быть не могу. У меня у самого на рукахъ умирающая жена!.. А главное—не безпокойтесь!

— Говоришь, не безпокойтесь?

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

271

— Да, да! Не безпокойтесь. И Надъ скажите, чтобы не безпокоплась!

— Ну, вотъ видишь, не даромъ пріѣхала. Вотъ ты сказалъ, и отъ сердца отлегло. А то я точно какъ будто умомъ помрачилась!.. Я ѣду, ѣду!

Два дня послѣ этого я провелъ съ Ольгой. На утро третьяго дня я, совершенно обезsitенный двумя безсонными ночами и скуднымъ роздухомъ закупоренной комнаты, вышелъ прогуляться. (остояніе моего духа было отвратительно. Втеченіи двухъ сутокъ, сидя почти безпрерывно глазъ на глазъ съ больной и наблюдая это медленное, но явное умираніе, я негодоваль на судьбу. Зачѣмъ это? Какая цѣль заставлять человѣка быть безполющнымъ свидѣテлемъ своего собственнаго умиранія? Если ужъ рѣшено безповоротно, что надо умереть, если уже не будетъ ни одного мгновенья счастья, развѣ не справедливѣе сразу и заблаговременно перерѣзать полусгнившую нить жизни?

Наконецъ и для меня лично это было мучительно. Я всегда готовъ оказать человѣку услугу и даже принести небольшую жертву; но надо, чтобы это имѣло смыслъ и было для кого-нибудь полезно. Для Ольги-же ужъ ничто не могло быть полезно; она была вычеркнута изъ списка живыхъ, хотя еще дышала, двигалась, могла говорить и, навѣрно, мыслила.

Самъ я никогда не думалъ о смерти и терпѣть не моту всего мертваго и умирающаго. Я умѣлъ любить только то, что живетъ, и, анализируя свои чувства, я видѣлъ, что по отношению къ Ольгѣ у меня осталось только два чувства: долгъ и жалость. Между тѣмъ меня уже тянуло къ живому дѣлу, которое открывалось передо мной. Оно было въ моихъ рукахъ и въ груди моей уже вновь разгаралась прежняя страсть къ дѣятельному творчеству, которая восемнадцать мѣсяцевъ спала.

Быстро пройдя шаговъ триста, я очутился за городомъ. Передо мной была подошва горы. Густой яркозеленый лѣсъ вы himselfe надъ моей головой. Небо было

272

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

ясное, воздухъ теплый и мягкій. Здѣсь начналась дорога—спираль, по которой здили наверхъ въ экипажахъ. Въ ту минуту, когда я вынулъ изъ кармана часы и размышлялъ о томъ, успѣю-ли я вернуться домой къ приходу доктора, если подымусь на полверсты въ гору.— Я увидѣлъ приближенійся экипажъ, который быстро двигался по широкой дорогѣ, проходившей внизу. Что это? Анна Гавриловна съ Надей? Значитъ похороны были вчера, а сегодня онъ не выдержали и чуть свѣтъ сѣли въ экипажъ, даже не дождавшись поѣзда. Вещи, очевидно, были отправлены по желѣзной дорогѣ, потому что въ коляскѣ не было ничего, кромѣ дорожнаго сака и плѣда. Я стоялъ отъ нихъ шагахъ въ двухъ стахъ; онъ смотрѣли въ сторону города и потому меня не замѣтили. Но я слѣдилъ за ними съ своего возвышеннаго мѣста. Неужели онъ поѣдутъ въ нашъ отель? Это невозможно. Нѣтъ. вотъ онъ остановились у другого. рядомъ съ нашимъ. онъ сошли на землю и вошли въ подъездѣ.

Я быстро направился туда-же. По свѣжимъ слѣдамъ я сейчасъ-же нашелъ ихъ номеръ. Дверь была полюоткрыта, но я все-таки постучалъ.

— Кто это? спросила Анна Гавриловна и прибавила съ дурнымъ произношеніемъ: —entrez!

Я вошелъ. Нади здѣсь не было. Очевидно, она переодѣвалась въ другой комнатѣ. Анна Гавриловна, увидѣвъ меня, почему-то почувствовала приливъ нѣжности, приняла меня въ свои объятія и расцѣловала.

— Только не сердись, голубчикъ, не могла выдержать, не могла! И Надю потащила. Какъ я ее оставлю одну? — Какъ только похоронили его, какъ пришла я домой, въ гостинницу, такъ мнѣ прямо сдѣлалось страшно! Смотрю это я кругомъ и думаю: а что, ежели сейчасъ придутъ невѣдомо откуда племянники, да и скажуть: ничего вашего нѣтъ, все наше! Поблаженствовали молъ и довольно! Такъ это меня въ дрожь и бросило всю... Ночь не спала, а чуть разсвѣло, сейчасъ и маршъ сюда. Все-таки около тебя тутъ спокойнѣй! Не будешь сердиться?

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

273

— Нѣтъ, буду, непремѣнно буду.

— За что-же?

— Не скажу вамъ этого, Анна Гавриловна! Все равно не поймете!..

— Ну, и не говори, не надо. Только не сердись, голубчикъ!

Она была на все согласна, въ полной увѣренности, что судьба ея въ моихъ рукахъ. Съ какой трогательной надеждой смотрѣла она мнѣ въ глаза, какъ-бы умоляя: защити, не дай въ обиду! Неужто я даромъ отдала старику дочку, а ты невѣсту? Въ глубинѣ души она конечно не допускала мысли, что я могъ дать такой промахъ; она безотчетно вѣрила въ меня.

— Надюша, ты скоро? спросила она, заглянувъ въ сосѣднюю комнату.

— Скоро! отвѣтила Надежда Алексѣевна.

— Ну, ты погоди минутку, я пойду распоряжусь тамъ! обратилась ко мнѣ Анна Гавриловна, но по глазамъ ея я видѣлъ, что распоряжаться ей было не о чемъ и что это съ ея стороны былъ дипломатический ходъ. Не хотѣла-ли она ускорить нашъ съ Надей tête-à-tête? Она вышла и очень старательно приперла дверь. У меня мелькнула мысль, что, должно быть, также точно она находила случаи распорядиться въ послѣдніе дни своего пребыванія въ голубенькой дачѣ, когда покойный Иванъ Евсеичъ еще вздыхалъ отъ неудовлетворенной страсти. Впрочемъ, это было такъ естественно съ ея стороны...

Я остался одинъ. Среди тишины я слышалъ раздававшійся въ сосѣдней комнатѣ шелестъ платья. Я чувствовалъ себя неспокойно. Потому- ли это было, что мнѣ, быть можетъ, предстояло рѣшительное объясненіе, — я зналъ, что Надя ощущала потребность въ немъ, — или просто потому, что въ сосѣдней комнатѣ была полураздѣтая женщина, которую я еще такъ недавно любилъ горячо и искренно, и притомъ красивая женщина, но

И. Н. ПОТАПЕНКО. Т. І.

18

274

ПОВЪСТИ Н. Н. ПОТАПЕНКО.

сердце у меня застучало порывисто. Я приблизился къ двери и спросилъ:

— Вы выйдете, Надежда Алексѣевна?

Я ужасно сердился на свой голосъ за то, что онъ въ эту минуту утратилъ свою твердость и увѣренность и выдавалъ мое волненіе.

— Черезъ двѣ минуты! отвѣтила Надя,— и странное дѣло! въ ея голосѣ я разслышалъ тотъ-же оттѣнокъ сдержаннаго волненія, который былъ и въ моемъ. Мнѣ казалось, что я слышу, какъ ея сердце бьется ускоренно и неровно.

Тутъ въ моей головѣ мелькнула смѣлая мысль. Я спросилъ себя: почему я долженъ подчиниться этимъ двумъ минутамъ? Если я дождусь ее здѣсь, она выйдетъ ко мнѣ, собравшись съ духомъ, побѣдивъ въ себѣ волненіе и придавъ своему лицу строгій видъ. Тогда наше объясненіе будетъ, вѣроятно, основательно и длинно. Мы будемъ тщательно подбирать благородные мотивы нашимъ поступкамъ, а кончимъ тѣмъ, что подадимъ другъ другу руку, потому что иначе и быть не можетъ. Надя теперь немыслима безъ меня, а у меня нѣтъ никакихъ основаній отказаться отъ нея. Если-же я войду сейчасъ къ ней, смущеніе сдѣлаетъ наше объясненіе краткимъ, быть можетъ, даже молчаливымъ и это приведетъ къ тому-же результату.

Я смѣло открылъ дверь и вошелъ. Надя стояла спиной ко мнѣ, наклонившись передъ небольшимъ зеркаломъ и поправляла волосы. Она была въ обѣлой юбкѣ и въ корсетѣ. Шея, плечи и руки ея были открыты. Я не знаю, увидѣла-ли она меня въ зеркальѣ или услышала мои шаги, но она быстро обернулась и испуганно попятилась въ сторону, какъ-бы ница предмета, за который можно было-бы спрятаться.

— Я не готова! сказала она и смотрѣла на меня большими удивленными глазами.

— Два года и двѣ минуты—это слишкомъ много, довольно двухъ лѣтъ! промолвилъ я, направляясь къ ней.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

275

— Нѣтъ, сперва надо объясниться, Андрей... Николаевичь!..

Я подошелъ къ ней совсѣмъ близко и схватилъ ея руку. Я чувствовалъ, что мною двигаетъ страсть, что я долженъ крѣпко обнять и прижать къ себѣ это прекрасное тѣло, которое я давно уже привыкъ считать своимъ.

— Надя! сказалъ я тихо: — развѣ ты можешь прojить безъ меня остальную жизнь? Скажи это и я сейчасъ уйду и мы больше никогда не встрѣтимся.

— Нѣтъ, нѣтъ, это было-бы ужасно, Андрей! сказала она въ самомъ дѣлѣ съ выраженіемъ ужаса.

Я охватилъ ея талію объими руками и привлекъ ее къ своей груди. Она покорно подчинилась мнѣ.

— Ну, Надюкъ, теперь объясняйся! промолвилъ я съ улыбкой.

— Не къ чему... Мнѣ и такъ все ясно! отвѣчала она, прижимаясь ко мнѣ.

— Скажи мнѣ теперь, ты страшно негодовала на меня? Былъ моментъ, когда ты ненавидѣла меня!

— Да, Андрей, да, но зато потомъ я себя презирала. Я поняла, что ты сдѣлалъ все это для меня, и мнѣ было такъ стыдно передъ тобой, я жаждала встрѣчи, чтобы сказать тебе это... Знаешь что, Андрей? Я тебя скажу съ полной откровенностью, потому что ты — это все равно, что я. Ты былъ правъ...

— Въ чемъ?

— Во всемъ, что сдѣлалъ. Бѣдность — это ужасное ярмо. Богатство стоитъ всякой жертвы, даже такой... Я ни о чемъ не жалѣю.

— Значитъ, ты была счастлива?

— Я не буду лгать тебя, Андрей. Ты не сомнѣваешься, что я всегда любила тебя и мнѣ всегда хотѣлось, чтобы ты былъ около меня, но я не страдала. Съ такими средствами, какія были у меня, можно даже этого достигнуть. Я развлекалась, не было минуты, чтобы я не получала какого-нибудь новаго впечатлѣнія. Мы

18*

276

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

изъѣздили всю Европу, всѣ ея уголки... Только въ по-
слѣднія недѣли я начала ощущать какую-то тоску и
вотъ поселилась поближе къ теоф...

О, мои давнишніе уроки! Вы не пропали даромъ,
вы сдѣлали свое прекрасное дѣло. Это даже черезчуръ
здравые взгляды, я даже не ожидалъ отъ Нади такихъ
успѣховъ. Впрочемъ, это въ сильной степени зависѣло
оттого, что оба мы — и я, и Надя, — были вполне здо-
ровые, вполне нормальные люди и когда смотрѣли на
вещи, то видѣли ихъ такими, какія онъ есть на са-
момъ дѣлѣ. Надя еще была не тверда въ этомъ, когда
я встрѣтился съ ней. Ея темпераментъ вполне подхо-
дилъ для этого. Это правильный темпераментъ, когда
нервы здраво откликаются на то, что на нихъ дѣй-
ствуетъ прямо и непосредственно. Мы сдержанные и умны,
когда жизнь ставитъ намъ задачи, требующія нашего
ума и характера; поэтому насъ считаютъ холодными и
сухими. Но у насъ въ груди отыскивается достаточно
огня и мы способны дойти до самозабвенія, когда мы
знаемъ, что для этого наступило время и что это ни-
чего не испортить. Пусть кто-нибудь скажетъ, что онъ
въ моемъ положеніи сидѣлъ-бы такъ съ женщиной и съ
такимъ искреннимъ чувствомъ пожималъ-бы ея руку,
когда въ пятидесятъ шагахъ умирала другая женщина,
которую я также искренно любилъ? Думалъ-ли-бы онъ
въ это время, что та все равно умретъ, что тамъ уже
ничего не можетъ измѣниться, и что живое слѣдуетъ
предпочесть мертвому или умирающему? А въдь ни я,
ни Надя (это въ особенности, потому что она была жен-
щина) въ нашемъ разговорѣ ни разу не вспомнили объ
Ольгѣ, хотя оба знали, что, быть можетъ, теперь она
зоветъ меня.

Я даже думаю, что самъ Кремчатовъ, несмотря на
его безнадежное стремленіе къ оригинальности, въ этомъ
случаѣ струсилъ-бы передъ велѣніями ходячей морали.

Въ сосѣдней комнатѣ скрипнула дверь. Я понялъ,
что вошла Анна Гавриловна и всталъ, чтобы дать воз-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

277

можность Надѣ уйти за ширму. Но Надя не успѣла этого сдѣлать, потому что через двѣ секунды Анна Гавриловна уже была передъ нами. Тутъ она не выдержала и бросилась цѣловать поочередно меня и Надю. Очень понятливая женщина была Анна Гавриловна. Вѣдь весь ея восторгъ происходилъ отъ того, что она увидѣла меня рядомъ съ Надей, которая была полураздѣта. И изъ этой нѣмой комбинаціи она поняла все.

— Ахъ, милые мои голуби! восклицала она: — вѣдь вотъ судьба. Судьбы не избѣжишь. Вотъ вы таки опять соединились!..

Надя ушла за ширму. Ей было неловко оставаться такъ при матери въ моемъ присутствіи. Я простился и вышелъ. Но Анна Гавриловна послѣдовала за мной и въ корридорѣ остановила меня.

— Андрей Николаевичъ, не мучь мою ты душу! Скажи, какъ теперь это будетъ? Что мы теперь, богачи или пищіе?

— Ахъ, Анна Гавриловна, какъ у васъ мало терпѣнія! А я ужасно спѣшу!..

И я дѣйствительно пошелъ къ выходу.

— Мучитель ты мой, мучитель! съ любовнымъ укоромъ сказала она мнѣ вслѣдъ: — вотъ-же пять ночей не буду спать отъ этого!.. Ей Богу!

Я поклонился ей издали и вышелъ на улицу. Мне надо было сдѣлать нѣсколько шаговъ для того, чтобы дойти до нашего отеля. Еще не дойдя до подъезда, я замѣтилъ, что четверо слугъ въ безнокойствѣ ходили по тротуару и тревожно глядѣли во всѣ стороны, какъ-бы высматривая кого. Увидѣвъ меня, одинъ изъ нихъ побѣжалъ мнѣ навстрѣчу. Предчувствіе катастрофы застаньило мое сердце сильно забиться, я ускорилъ шаги.

— Что-нибудь случилось? поспѣшно спросилъ я.

— О, мы васъ давно пищемъ, monsieur, съ вашей женой очень плохо!..

— Что-же именно?

— Она встала съ постели и начала крѣпко звонить.

278

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Мы пришли и застали ее почти безъ чувствъ. Она успѣла сказать: „мужа, мужа позвовите“! Мы уложили ее, monsieur, но васъ не могли найти, потому что не знали, что вы такъ близко. Мы послали за вашимъ врачемъ и онъ пришелъ.

Я бѣгомъ пустился въ нашъ номеръ. Когда я вошелъ, до слуха моего долетѣли тихіе стоны. Докторъ сидѣлъ на стулѣ близъ кровати и, мрачно сдвинувъ брови, смотрѣлъ на больную. Ольга лежала лицомъ вверхъ, грудь ея тяжело и неровно вздымалась и это мучительное дыханіе сопровождалось какимъ-то пѣвучимъ хрипомъ. Темныя вѣки были закрыты. Я вошелъ чуть слышно и шепотомъ спросилъ у доктора:

— Что было съ нею?

— Припадокъ жизни за минуту до смерти! также шепотомъ отвѣтилъ докторъ и, крѣпко пожавъ мнѣ руку, вышелъ.

Я подошелъ къ самому изголовью и наклонился надъ лицомъ умирающей. Мнѣ показалось, что я слышалъ уже запахъ трупа. Я положилъ руку на ея лобъ. Вѣки поднялись, она увидѣла меня и слабо улыбнулась.

— Я почувствовала, что умираю... Боялась безъ тебя умереть... Звала тебя... Я сейчасъ, сейчасъ!.. говорила она страннымъ голосомъ, совсемъ чужимъ, хрипнымъ и прерывистымъ и говорила какъ-то торопливо, какъ-бы боясь, что не успѣетъ сказать все, что нужно.

— Ты хочешь видѣть Клеопатру? спросилъ я.

— Хотѣла-бы увидѣть крошку... Да не надо... Здѣсь воздухъ ядовитый... Пусть живетъ крошка... Милый, дай мнѣ руку... Вотъ такъ!.. Не женись больше... Люби нашу дочку... Научи ее быть счастливой... Я не умѣла... Я опоздала... Ты дашь мнѣ клятву, Андрей?

Она смотрѣла мнѣ въ глаза острымъ, пронизываящимъ взглядомъ, который, казалось, не видѣлъ ни лица моего, ни глазъ, а смотрѣлъ прямо въ душу мнѣ. И я почувствовалъ въ груди своей холодъ и страхъ. Неужели она читаетъ въ душѣ моей? Вѣдь есть въ шротѣ тайны,

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

279

которыхъ я не знаю, и тотъ, чье тѣло испытываетъ послѣднія успія борьбы, а душа уже наполовину въ другомъ мірѣ, быть можетъ, видитъ мои мысли.

— Какую? спросилъ я дрожащимъ голосомъ, ощу-
щая страхъ передъ тѣмъ, что она скажетъ.

— Что-бы ни случилось, ты не женишься на Надеждѣ Алексеевиțѣ...

Я смотрѣлъ ей въ лицо, не спуская съ нея глазъ.

— Даешь клятву, Андрей? повторила она.

Каждая секунда промедленія была-бы пстолкована ею
дурно. Цвѣлый вихрь мыслей неясныхъ, неопредѣленныхъ,
неуловимыхъ пронесся въ моей головѣ и я только чув-
ствовалъ, что онъ пронесся ураганомъ, но никогда по-
томъ не могъ дать себѣ отчета, о чемъ были эти мысли.
Знаю только, что въ сердцѣ у меня въ этотъ мигъ было
ощущеніе чего-то страшнаго.

— Даю, Ольга! твердо сказалъ я.

Она приподняла мою руку и поднесла ее къ своимъ гу-
бамъ. „Нѣтъ, подумалъ я, — она не читаетъ въ моей
душѣ“.

Я сѣлъ на кровати и продолжалъ держать ея руку.
Она смотрѣла на меня и старалась улыбаться.

— Разскажи мнѣ что-нибудь... прошептала она: —
что-нибудь счастливое...

Она говорила это и почти задыхалась. Рука ея, ко-
торую я держалъ въ своей рукѣ, была холодна. Мнѣ
казалось, что на вытянувшемся лицѣ ея, на котором не
было и тѣни прежней жизни и привлекательности, я
читалъ страшное успѣе протянуть хоть на нѣсколько
мгновеній эту шаткую жизнь. Я чувствовалъ, что надо
скорѣе исполнить ея желаніе, что она, лишенная силъ
въ самомъ дѣлѣ быть счастливой, имѣетъ право, по
крайней мѣрѣ, вспоминать о своемъ короткомъ счастьѣ.
Но, какъ это всегда бываетъ въ критическую минуту, я
не зналъ, что сказать, съ чего начать. Она помогла мнѣ.

— Какъ ты тогда пришелъ ко мнѣ... намекнула она.
Я понялъ, что рѣчь идетъ о томъ вечерѣ, когда она

280

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

страннымъ и неожиданнымъ для насъ обоихъ образомъ
сдѣлалась моей женой. Я началъ говорить поспѣшно:

— Ты сидѣла одна... Самоваръ шипѣлъ... Я поста-
вилъ его на столъ... Заварилъ чай... Я поилъ тебя чаемъ,
ухаживалъ за тобой...

— Дальше, дальше!.. прошептала она, вздрагивая
всѣмъ тѣломъ.

Глаза ея были широко раскрыты и все лицо ея сіяло
восторгомъ. Очевидно, она вмѣстѣ съ моимъ разсказомъ
пřипоминала и то дивное ощущеніе не ожиданнаго счастья
раздѣленной любви, которую она долго и безнадежно хра-
нила въ сердцѣ.

— Мы пошли въ садъ... Стемнѣло... На темно-голу-
бомъ небѣ загорѣлись яркія звѣзды... Вблизи раздавался
плескъ морской волны... Мы сидѣли рядомъ...

— Боже мой, Боже мой! съ усилиемъ простонала она
и голова ея безпокойно заметалась по подумкѣ:—говорп.
милый!..

— Я чѣмъ-то обидѣлъ тебя, ты встала, отвернулась
и смотрѣла въ даль... Я глядѣлъ на тебя. Ты была такъ
прекрасна... Я всталъ, схватилъ твою руку и сказалъ,
что люблю тебя... Ты вздрогнула и упала въ мои объя-
тія... Ты сдѣлалась моей женой...

Въ это время она вдругъ вскрикнула и заметалась
вся. Скомканное одѣяло полетѣло на полѣ. Съ невѣрят-
ной живостью она поднялась, сѣла и охватила мою шею
своими тонкими, исхудавшими руками.

— Возьми меня на рук!.. Унеси меня!.. Спаси меня!..

Я подхватилъ ея худенькое тѣло обѣими руками. Она
крѣпко прижалась къ моей груди своей грудью, а руками
схватила мою голову и старалась привлечь ее къ сѣобѣ съ
такимъ видомъ, словно у нея хотѣли отнять ее.

— Клятву, клятву!.. Не смѣй, слышшишь? Не смѣй!
промолвила она страшнымъ, задушеннымъ голосомъ и вдругъ
разомъ вся встрепенулась и замерла.

Ольга умерла на монхъ рукахъ. Послѣдней ея радостью
было воспоминаніе о томъ счастьѣ, которое я ей далъ.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

281

Насколько это было въ моей власти, я довелъ до конца иллюзию ея счастья...

## XXI.

Три мѣсяца, которые прошли послѣ этихъ памятныхъ для меня событий, были наполнены скучными дѣловыми заботами. Похоронивъ Ольгу, мы всѣ поѣхали въ С. Сюда привезли гробъ Масловитаго и похоронили его въ родномъ городѣ при самой торжественной обстановкѣ. Анна Гавриловна была права. Сейчасъ-же точно изъ земли выросли племянники и другихъ степеней родственники и стали разнюхивать. Иванъ Евсеичъ умеръ скоропостижно,—это давало имъ надежду, что онъ не успѣлъ сдѣлать завѣщаніе. Но, разумьется, иллюзія эта была очень скоро разрушена. Балуцкій представилъ суду хранившійся у него документъ, и объдные родственники, скрежеща зубами, должны были скрыться въ тѣ норы, изъ которыхъ вышли. Надя была объявлена единственной законной наслѣдницей всего, что было у Масловитаго.

Когда все окончательно устроилось, я сказалъ Надѣ въ присутствіи Анны Гавриловны:

— Теперь, Надежда Алексѣевна, можетъ быть, я имѣю право предложить вамъ руку и сердце?

Надя разсмѣялась, потому что это подразумѣвалось само собой. Но Анна Гавриловна выразила легкій протестъ:

— Знаешь, Андрей Николаевичъ, я боюсь, ловко-ли это будетъ! Не подождать-ли вамъ до года?

Но я посмотрѣлъ на нее такъ выразительно, что она сейчасѣ-же замахала руками и объявила, что это она такъ себѣ болтнула, а вовсе не настанваетъ. Еще-бы! Вынести на своихъ п.лечахъ такую сложную и запутанную исторію, переживъ эти два года двойной жизни, въ которой были моменты, когда я, очертя голову, ставилъ на карту все, чѣмъ дорожилъ, два года ежеминутной тревоги о томъ, все-ли идетъ такъ, какъ надо, какъ я намѣтилъ... И теперь, когда столь дорого мнѣ стоившее зданіе доведено

282

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

ло конца и надо только войти въ него, чтобъ воспользоваться всѣми его удобствами,— я стану ждать до года изъ-за какихъ-то до меня не касающихся неловкостей передъ обществомъ? Это было-бы очень глупо. Что скажетъ общество? О, оно никогда ничего не скажетъ дурного про людей, у которыхъ—три миллиона! Но есть и и другія соображенія. Въ настоящую минуту Надя не можетъ представить себѣ свое будущее безъ меня, но кто мнѣ поручится за то, что втекеніи года въ ея чувствахъ не произойдетъ перемѣны? Нѣтъ, ужъ я рисковалъ довольно и больше не нахожу въ этомъ никакого удовольствія.

Мы обвѣнчались черезъ два для послѣ того, какъ я сдѣлалъ свое шуточное предложение. Еще двѣ недѣли я употребилъ на то, чтобъ устроиться. Изъ домовъ Масловитаго (ихъ была въ городѣ цѣкая дюжина) я выбралъ тотъ, въ которомъ жилъ покойникъ. Онъ стоялъ въ центѣ города и былъ приспособлѣ къ тому, чтобы расположиться въ немъ по-барски. Я, разумѣется, удалілъ изъ него все, что забавляло Масловитаго: роскошную, но крайне неудобную мебель, коллекцію часовъ и т. п. Два этажа этого дома были раздѣлены между членами нашего семейства. Мы съ Надей заняли нижній этажъ, тутъ-же помѣщалась Клеопатра съ своей кормилицей, которая теперь стала нянькой. Наверху расположилась Анна Гавриловна, и тамъ-же были отведены комнаты старой Ольгиной теткѣ, которая все жила, хотя уже почти исключительно во снѣ. Даже извѣстіе о смерти Ольги не поразшло ея. Она только расширила глаза и попыталась поднять руку, чтобы перекреститься, но это ей не удалось. Она досыпала свой скучный вѣкъ, почти не понимая, что вокругъ ея дѣлается.

Викторъ не жилъ съ нами. „Бѣсъ“, который въ немъ сидѣлъ, когда мы съ Ольгой видѣли его на дачѣ, разыгралъ-было съ нимъ очень опасную шутку... Выдержавъ въ Кіевѣ экзаменъ на врача, Викторъ вдругъ закутилъ и довелъ себя до того, что слегкъ въ постель.

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

283

Но поправившись, онъ почувствовалъ, что „бѣсъ“ осталъ его въ покой. Освободившись отъ этого досаднаго спутника, Викторъ сталъ смотрѣть на вещи вполне здраво; онъ приѣхалъ въ С., снялъ огромную квартиру, роскошно отдѣлалъ ее и открылъ приемъ. Эффектная обстановка, экспажъ и здравый взглядъ на вещи дѣлали свое дѣло. Викторъ начиналъ входить въ моду. Когда мы встрѣтились съ нимъ, я совсемъ не узналъ его. Куда дѣвалась эта диковатая угловатость манеръ, эта рѣзкость въ обращеніи, эта юношеская порывистость въ высказываніи своихъ взглядовъ? Теперь это былъ милый, веселый молодой человѣкъ, любезный и пріятный въ обращеніи, избѣгавшій серьезныхъ и тяжелыхъ темъ и повидимому пскавшій въ жизни одного, какъ-бы не пропустить случаяесело и беззаботно провести время.

Покончивъ съ обстановкой, я занялся тщательнымъ изученіемъ дѣлъ Масловитаго, которыхъ я теперь былъ полнымъ хозяиномъ. Эти дѣла были сильно запущены. Послѣдніе два года Иванъ Евсеевичъ, занявшись запоздалой любовью, позмѣнилъ своей обычной аккуратности и ограничивался тѣмъ, что получать доходы. Доходы эти проходили черезъ руки Анны Гавриловны, которая, разумѣется, должна была имѣть въ виду всякія могущія произойти случайности. И хотя теперь возможность этихъ случайностей была устранена, но я сильно подозрѣвалъ, что она держала въ какомъ-нибудь банкѣ, а то въ сундукѣ — сотню тысячъ „своего“ капитала. Какъ-бы ни было хорошо настоящее, человѣкъ лучше чувствуетъ себя, когда у него есть про запасъ что-нибудь „свое собственное“. Управляющіе домами, почувствовавъ, что возжи ослабѣли, тоже, разумѣется, не потеряли времени даромъ. Большой загадкой для меня было положеніе дѣлъ въ двухъ имѣніяхъ, которые находились въ сосѣднемъ уѣздѣ. Но это я отложилъ на послѣ.

Только черезъ четыре мѣсяца послѣ приѣзда изъ заграницы, я въ состояніи былъ подумать о своихъ ста- рыхъ знакомыхъ. Прежде всего мнѣ захотѣлоь отыскать

284

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Кремчатова. Я уже раньше былъ нѣсколько удивленъ, встрѣ-
тивъ его новый вальсъ, выставленный въ окнѣ магазина. Я
помнилъ, что, получивъ приданое, онъ отказался отъ
этой работы, какъ мелкой и несоотвѣтствовавшей его
возвышеннымъ стремленіямъ и рѣдкимъ способностямъ.
„Должно быть, его потянуло къ прежнему занятію, просто
рука зачесалась“, объяснилъ я мысленно. Я взялъ его
адресъ въ магазинѣ и отправился на поиски.

Прежде всего меня удивило, что онъ жилъ во дворѣ
и притомъ довольно тѣсномъ и непривлекательномъ.
Надо было подняться по деревянной лѣстницѣ во вто-
рой этажъ. Тутъ я нашелъ стеклянную дверь. Сбоку надъ
звонкомъ визитная карточка Кремчатова. Я позвонилъ.
Въ полутемной передней что-то зашевелилось и зашар-
кало мягкими туфлями. Мнѣ отперла дверь какая-то ста-
руха въ грязной кофтѣ и въ столь-же грязномъ платкѣ
на головѣ.

— Это квартира Кремчатовыхъ? спросилъ я.

— Квартира? спросила меня въ свою очередь ста-
руха: — квартира-то это моя! А Кремчатовъ тутъ живетъ,
это дѣйствительно. Пожалуйте вонъ въ ту дверь!

Ничего не понимая, я подошелъ къ указанной двери
и постучалъ.

— Войдите! отвѣчалъ мужской голосъ.

Я вошелъ. Это была небольшая комната въ два
окна, съ кроватью, диваномъ, двумя столами, шкафомъ,
комодомъ, нѣсколькими стульями и стѣннымъ зеркаломъ.
Украшеніемъ служили нѣсколько картинъ, развѣшанныхъ
по стѣнамъ безъ рамъ, очевидно, кисти Кремчатова. У
стѣны стояло старое шанино, которое я узналъ. Крем-
чатовъ былъ въ коротенькой жакеткѣ, изъ-подъ которой
выглядывала ночная сорочка съ растегнутымъ воротомъ.
Онъ сидѣлъ на стулѣ передъ раздвинутымъ ломбернымъ
столомъ, который служилъ письменнымъ. Передъ нимъ
лежалъ на-половину исписанный большими каракулями
листъ нотной бумаги.

Когда я вошелъ, онъ поднялъ голову и прищурился.

ЗДРАВЫЯ ПОЯНТІЯ.

285

— Василій Васильевич! сказалъ я.

Тутъ онъ узналъ меня, вскочилъ съ мѣста и чуть не перепрыгнулъ черезъ столъ. Во всякомъ случаѣ чернильница лежала на боку, а на зеленомъ сукнѣ стояла лужа чернилъ.

Онъ съ большимъ чувствомъ трижды поцѣловалъ меня.

— Откуда? Когда? Какимъ образомъ? спрашивалъ онъ, снимая съ меня пальто.

Я отвѣчалъ и въ то-же время недоумѣвалъ: что все это значитъ? Кремчатовъ живетъ въ одной комнатѣ съ жалкой обстановкой и повидимому одинъ.

— Вы одинъ? спросилъ я его.

— Нѣтъ, не одинъ. Вотъ мой сожитель!

Онъ указалъ мнѣ на кровать, гдѣ дѣйствительно я увидѣлъ ребенка, который спалъ, завернувшись въ одѣяло.

— И только?

— Только!

— А гдѣ-же Марья Николаевна?

— Гдѣ она? Я могу васъ спросить о томъ-же. Не знаю, гдѣ. Знаю одно, что ея нѣтъ со мной.

Это онъ сказалъ сильно пониженнымъ голосомъ и даже на полминуты опустилъ вѣки глазъ.

— Ничего не понимаю! сказалъ я. — Можетъ быть, объ этомъ нельзя спрашивать?

— Да, нельзя. Вообще нельзя, но вамъ можно. Я всегда особенно довѣрялъ вамъ. Садитесь, голубики, я все разскажу вамъ, насколько это позволяютъ мои чувства. Садитесь.

Мы сѣли другъ противъ друга. Я присмотрѣлся къ его лицу; оно замѣтно похудѣло. Волосы на его маленькой головѣ значительно порѣдѣли и торчали въ разныя стороны. Онъ запустилъ бородку, которая начиналась съ самаго нижняго конца подбородка, оставляя весь подбородокъ и щеки голыми, чтò придавало ей видъ приставной.

286

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАНЕНКО.

— Такъ вы хотите знать, какъ это случилось? Ви-
дите-ли, мы прожили наши средства. Это вышло какъ-
то незамѣтно: вы знаете, я никогда не считаю денег,
когда онъ у меня есть... Я разсчитывалъ на оперу, ко-
торую тогда писалъ; думалъ кончу, поставлю въ Москвѣ,
можно было-бы заработать върныхъ три тысячи, а за-
тѣмъ послѣдовалъ-бы цѣлый рядъ оперъ... Я имѣлъ въ
виду выпустить нѣчто вродѣ вагнеровской трилогіи, я
и теперь эту идею обрабатываю. Но, понимаете, мнѣ это
тогда не удалось, настроенія подходящаго не было... Намъ
грозила нищета. Тесть предлагалъ мнѣ средства, но я
отказался: я не имѣю привычки жить на чужой счетъ.
Я сказалъ женѣ: я не могу содержать тебя, какъ слѣ-
дуетъ, а потому объявляю тобѣ: ты свободна... Ну, вотъ
я и остался одинъ съ ребенкомъ...

— Оригинально! сказалъ я для того, чтобъ доста-
вить ему удовольствіе, но я, разумѣется, очень хорошо
понималъ, что вся эта история сочинена имъ, можетъ
быть, даже сію минуту. Конечно, дѣло было не такъ
и внослѣдствіи я узналъ отъ Каширина, что оно было
гораздо проще и печальнѣй. Они действительно очень
скоро прожили приданое, но разсчетливый тесть не пред-
ложилъ имъ больше ни кончѣки. Кремчатовъ сталъ пи-
сать романсы и вальсы и кое-какъ сводилъ концы съ
концами. Они жили въ двухъ комнатахъ и столовались
въ кухмистерской. Но все это не пgrало существенной
роли. Кремчатовъ съ перваго-же дня брачной жизни
сталъ мучить Марью Николаевну своими „твердыми при-
ципами“. Онъ заставлялъ ее жить исключительно для
семейства, т. е. для него. Онъ не пускалъ ее ни къ
знакомымъ, ни въ театръ и даже гулять позволялъ не
иначе, какъ съ нимъ. Такимъ образомъ онъ старался
выработать изъ нея типъ „идеальной жены“. Вдоба-
вать это всему этому, онъ постоянно пичкалъ ее своими
произведеніями, заставляя ее по пяти разъ слушать без-
конечныя аріи своей оперы. Марья Николаевна сначала
покорялась, потомъ стала тихонько, въ его отсутствіе

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

287

хаживать къ прежнимъ подругамъ и наконецъ, найдя
себѣ временнаго друга въ лицѣ какого-то офицера, сбѣ-
жала, оставивъ ему ребенка. Кремчатовъ былъ огороженъ,
но преслѣдовать ее не сталъ. Онъ почувствовалъ себя
глубоко оскорбленнымъ; поэтому съ болью въ сердцѣ рѣ-
шилъ игнорировать ее и сейчасѣ-же началъ передъ зна-
комыми разыгрывать роль человѣка, довольнаго своимъ
новымъ положеніемъ и даже немножко героя. Онъ такъ
хоросшо умѣлъ ставить себя въ чужія положенія, и эта
роль затлушала въ душѣ его оскорбленное чувство мужа.

— Ну, а вы? Давно пріѣхали? Какъ Ольга Михай-
ловна? спрашивалъ Кремчатовъ.

— У меня большія перемѣны. Ольга умерла уже
четыре мѣсяца назадъ.

— Умерла?! Ахъ, бѣдная, бѣдная!

— Умеръ также мужъ Надежды Алексѣевны...

— Да?

— И теперь мы женились съ Надеждой Але-
ксѣевной. Старая дружба имѣетъ свои права...

— Ахъ, вотъ какъ! Вотъ какъ! Да, да, конечно!
Я всегда говорилъ, что вы созданы другъ для друга...

Я сталъ настойчиво звать его къ себѣ. Онъ ломался.
„Я теперь живу отшельникомъ, исключительно для
сына“. Но потомъ согласился. Онъ кликнулъ хозяйку
и велѣлъ ей позвать какую-то Марфу. Эта Марфа
жила въ томъ-же дворѣ и была у него „приходящей“
няней. Когда онъ уходилъ, она являлась и сидѣла съ
ребенкомъ.

Въ этотъ день Кремчатовъ обѣдалъ у насъ и за
обѣдомъ держалъ чрезвычайно грустный тонъ, все смот-
рѣлъ на часы и говорилъ, что долженъ сейчасъ уйти
къ сыну, которому посвятилъ жизнь. Но за фруктами
онъ повеселѣлъ и принялся разсказывать старая исторін
о своихъ путешествіяхъ и разсказывалъ ихъ до позд-
няго вечера, ни разу уже не вспомнивъ о сынѣ. Онъ
ни на іоту не измѣнился, также какъ и его исторіи.

Мишуринъ самъ отыскалъ меня. Однажды мнѣ до-

288

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

ложили о приходѣ какого-то человѣка. По тону, какимъ это сообщалось, я понялъ, что человѣкъ этотъ не вну-шаетъ довѣрія моей прислугѣ. Когда-же онъ вошелъ ко мнѣ, я былъ пораженъ его видомъ. Лицо его, рас-плывшееся и обрюзгшее, прямо говорило о томъ, что эти два года онъ былъ пьянъ. А костюмъ, состоявшій изъ засаленнаго сюртука, потертыхъ, обтрепанныхъ внизу штановъ и грязной рубахи, подтверждалъ это.

— Голубчикъ, что это съ вами? спросилъ я, дру-жески пожимая его руку.

— Со мной, чертъ знаетъ что! отвѣтилъ онъ, грузно опускаясь въ кресло.—Пьянствую!

— Изъ-за чего? Горе у васъ что-ли?

— Какое тамъ горе? Какое у меня можетъ быть горе? Я одинъ, на плечахъ—никого!

— Такъ что же?

— А вотъ, какъ видите. Сначала выпивалъ и за-кусывалъ. Невинное и пріятное занятіе. Зайдешь къ одному — выпьешь и закусшь, зайдешь къ другому — то-же самое. Вошло въ привычку. И вотъ, изволите видѣть, жизнь превратилась въ одну большую выпивку съ закуской... Теперь и хочется отстать, да не могу. Вполнѣ сознаю, что гнусно изображать изъ себя пьяное животное, да вотъ не за что зацѣпиться. Нѣтъ ничего такого сильнаго, что могло-бы тебя отвлечь въ сторону...

— А живете чѣмъ? Есть практика?

— Какая тамъ практика! Корректуру въ газетѣ читаю...

Однимъ словомъ, дѣла Мишурина стояли очень плохо. Мнѣ было искренно жаль этого симпатичнаго и неглупаго человѣка и я далъ себѣ задачу какъ-нибудь поднять его. Я рѣшилъ устроить ему практику. При деньгахъ это было нетрудно сдѣлать. Я сказалъ ему объ этомъ.

— Да, пожалуй, толковая работа можетъ починить меня. Да вѣдь для этого нужны средства...

— Я вамъ ихъ дамъ!..

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

289

Онъ сконфузился и замялся, но я очень скоро убѣ-
дилъ его не только согласиться на это, но и взять
сейчасть-же нѣсколько сотенныхъ для того, чтобъ при-
вести себя въ порядокъ. Онъ ушелъ отъ меня чрезвы-
чайно оживленный и явно обрадованный, а вечеромъ
пришелъ приличнымъ человѣкомъ и въ такомъ уже
видѣ представился Надѣ и Аннѣ Гавриловнѣ. Я ас-
сигновалъ на устройство его судьбы десять тысячъ и
записалъ это въ книгу предстоящихъ расходовъ, гдѣ у
меня была заведена рубрика: „расходы на пріятелей“.

Вѣтвицкаго я встрѣтилъ случайно, на улицѣ. Уви-
дѣвъ меня, онъ остановился и засмѣялся дѣланнымъ
смѣхомъ на букву a, подпустивъ въ этотъ смѣхъ про-
пасть сарказма.

— Слышалъ, слышалъ! Вы теперь милліонеръ!?  
Ха-ха-ха!.. Ловко-же вы обдѣлали ваши дѣлишки!..

— Я думаю! Не заняться-же мнѣ было обдѣлы-
ваніемъ вашихъ дѣлишекъ! возразилъ я съ усмѣшкой.

— Не моихъ-съ! Есть милліоны людей, дѣла ко-
торыхъ очень запутаны. Вы обязаны отдать имъ ваши
милліоны!.. Если это сдѣлаетъ сотня богачей, то соці-
ально-экономічній вопросъ будетъ самъ собою рѣшень!

— Я охотно сдѣлаю это, сказалъ я шутя, — но
подожду, пока это сдѣлаютъ девяносто девять: я буду
сотымъ!

Онъ ушелъ отъ меня съ презрительной миной. Дня
черезъ три я увидѣлъ его у себя въ кабинетѣ. Онъ
былъ немножко взволнованъ и больше обыкновеннаго
размахивалъ руками.

— Я къ вамъ по дѣлу, по очень важному дѣлу!
сказалъ онъ.

— Вы придумали новое рѣшеніе соціально-эконо-
мическаго вопроса? спросилъ я безъ всякой злобы.

— Пожалуй, если хотите. Видите-ли, мнѣ нужна
почва для личныхъ столкновеній съ публикой, нужна,
такъ сказать, аудиторія живого слова. Необходимо не-
посредственно изъ устъ въ уста передавать другимъ

И. Н. ПОТАПЕНКО, Т. І.

19

290

ПОВЪЕСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

свои убѣжденія. Надо увеличивать ряды людей идеи,
борцовъ. Для этого я рѣшилъ жениться и открыть
кухмистерскую. Да-съ, вы не удивляйтесь! Всѣ мои
кліенты по обѣдамъ будутъ моими адептами. Человѣкъ
наболѣ воспріимчивъ къ истинѣ именнот огда, когда онъ
ѣстъ, потому что въ это время онъ бываетъ спокоенъ,
благодушенъ и искрененъ. Да-съ. Я хочу жениться на
одной акушеркѣ... Такъ вотъ—вы должны оказать со-
дѣйствіе этому благому дѣлу...

— То есть дать денегъ?

— Разумѣется! Вы должны это сдѣлать!

Мнѣ понравилось, что онъ не просилъ денегъ, а
требовалъ. Когда дѣло касается денегъ, то требованіе
всегда звучитъ какъ-то почтеннѣе, чѣмъ просьба. Я
увѣренъ, что Вѣтвицкій вовсе не кривилъ душой, а
былъ глубоко убѣжденъ, что открываетъ кухмистерскую
единственно ради рѣшенія соціально-экономическаго во-
проса. Дѣло, разумѣется, было проще. Ему надоѣло пе-
ребиваться собачьимъ трудомъ репортера мелкой про-
винціальной газеты и хотѣлось чего-нибудь болѣе по-
ложительнаго и спокойнаго. Но привыкнувъ пріурочи-
вать всѣ свои дѣйствія къ „соціально-экономическому
вопросу“, которому отъ этого было ни тепло, ни хо-
лодно, —онъ и кухмистерскую вполне искренно свалилъ
въ ту же-кучу.

Въ графѣ „расходы на пріятелей“ я прибавилъ еще
десять тысячъ.

Въ это-же время я получилъ письмо отъ Ивана
Михайловича Оленина. Онъ писалъ кратко: „Мило-
стивый государь, Андрей Николаичъ! До меня дошла
печальная вѣсть о смерти сестры Ольги и, такъ какъ
вы въ настоящее время женились на другой и притомъ
получили такое огромное богатство, что въ состояніи
хорошо обезпечить вашу дочь отъ моей сестры, то по-
лагаю, будетъ справедливо, если вы передадите въ мои
руки землю, принадлежавшую Ольгѣ, для того, чтобы я
могъ ею распорядиться, какъ распорядился своей соб-

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

291

ственной. Полагаю, что такое употребленіе этого иму-
щества будетъ вполнѣ достойно ея памяти, такъ какъ
покойница была предана дѣлу безкорыстнаго служенія
нуждающемуся ближнему и отдалась-бы ему всей душой,
если-бы ее не смущали разныя неблагопріятныя вліянія".
Тутъ было и немножко самовосхваленія и упрекъ по
моему адресу и много-много холодности и черствости по
отношенію къ покойницѣ и къ ея дочери. Я поспѣшилъ
отвѣтить ему: "Ничего не имѣлъ-бы противъ, но по
закону не имѣю права, ибо земля есть неотъемлемая
собственность Клеопатры. Но, можетъ быть, вамъ будетъ
угодно получить стоимость этой земли, которую я цѣню
въ двадцать тысячъ рублей? Въ такомъ случае вы
можете получить ихъ въ банкирской конторѣ Ц., куда
я внесъ ихъ на ваше имя".

Дней черезъ десять контора дала мнѣ знать, что
господинъ Оленинъ деньги получилъ полностью. Я ни
на минуту не сомнѣвался, что онъ употребитъ ихъ дѣй-
ствительно для благихъ цѣлей, но тѣмъ не менѣе былъ
очень радъ, что дѣло обошлось безъ личной встрѣчи
съ нимъ.

Такимъ образомъ перемѣна въ моемъ положеніи уже
благопріятно отразилась на положеніи моихъ знакомыхъ.
Мишуринъ началъ пріобрѣтать видъ приличнаго адво-
ката и я уже не разъ видѣлъ его спѣшившимъ на
извозчикѣ въ судъ. Съ портфелемъ подъ мышкой, съ
выглядывавшими изъ-подъ короткаго пальто фалдами
новаго фрака, онъ радовалъ мое сердце. Правда, онъ
всегда былъ немножко на-веселѣ, но трудно было сразу
избавиться отъ дурной привычки, при томъ-же отъ
этого было далеко до пьяницы.

Вѣтвицкій уже женился на своей акушеркѣ и от-
страивалъ помѣщеніе для „аудиторіи живого слова",
т. е. для кухмистерской. На свадьбу онъ не звалъ ни-
кого, потому что „не такое нынче время, чтобъ зани-
маться подобными пустяками“. Но помѣщеніе для кух-
мистерской обѣщало быть очень недурнымъ.

19*

292

ПОВЪСТИ И. Н. ПОТАПЕНКО.

Одинъ только Кремчатовъ оставался неустроеннымъ. Я изрѣдка заходилъ къ нему и видѣлъ, какъ онъ перебивался изо дня въ день. Сынъ доставлялъ ему множество хлопотъ, отрывая его отъ занятій, а ночью превращая его въ няньку. Но онъ былъ невозутимъ, никогда не жаловался на судьбу, только иногда принималъ видъ торжественной печали, сохраняя его до первого, пришедшаго ему въ голову, анекдота.

— Послушайте, вамъ слѣдовало-бы устроиться лучше! сказалъ я ему однажды, заставъ его за рисованіемъ одного изъ безчисленныхъ „этюдовъ“.

— Всякому человѣку слѣдовало-бы устроиться лучше! замѣтилъ онъ съ улыбкой.—Это неопровержимо.

— Этого нельзя достигнуть, что-же касается васъ, то это не трудно.

— Разумѣется, и я, въ концѣ концовъ, достигну этого!.. сказалъ онъ съ убѣжденіемъ.

— Но не такъ скоро. А пока... Возьмите у меня денегъ. Я охотно дамъ вамъ тысячъ пять, десять...

— Я знаю, что вамъ ихъ некуда дѣвать. Но развѣ вы думаете, что я сорная куча, куда можно бросать то, чего некуда дѣвать?

— Совсѣмъ нѣтъ. Вамъ нужны деньги, а у меня есть лишнія, вотъ и все. Когда заработаете, отдадите.

— Вы хотите лишить меня удовольствія истратить деньги, которые я зарабатываю... Нѣтъ, благодарю васъ, очень благодарю. Но я обойдусь. Я скоро кончу свою большую оперу, это дастъ мнѣ тысячи три, а затѣмъ примусь за огромную картину, которую я давно задумалъ. Картина должна дать мнѣ тысячи четыре... Какъ вы находитесь эту группу деревьевъ? спросилъ онъ, указывая на правую сторону этюда.

Группа деревьевъ была очень сомнительна, но Кремчатовъ вѣрилъ въ нее, поэтому и я сказалъ, что она хороша. Я еще разъ попытался убѣдить его взять деньги, но онъ наотрѣзъ отказался.

— Я дорожу вашей дружбой!.. отвѣтилъ онъ.