„Меня всегда пугало то обиліе плохихъ стихотво-
„реній, которое наводняло литературу по смерти каждаго
„поэта, сколько-нибудь обращавшаго на себя вниманіе
„публики. Не говоря уже о печатныхъ источникахъ, вы-
„капывались рукописныя тетрадки съ дѣтскими упраж-
„неніями автора, — тетрадки, иногда даже происхожденія
„сомнительнаго; оказывались альбомы; припоминались экс-
„промпты. И все это печаталось въ журналахъ, сборни-
„кахъ, отдѣльныхъ статьяхъ, съ именемъ покойнаго, а
„потомъ переходило въ полное собраніе его сочиненій, и
„переходило иногда зря, безъ необходимыхъ поясненій:
„дурное перемѣшивалось съ хорошимъ, отдѣланное съ
„неотдѣланнымъ; даже въ пьесахъ, много разъ печатав-
„шихся при авторѣ, возстановлялись потомъ, по черновой
„рукописи, стихи и цѣлыя строфы, зачеркнутыя имъ и
„очевидно ненужныя.

„Всякому дорого свое, и я не желалъ бы, чтобъ
„случилось что-нибудь подобное съ моими стихотвореніями.
„Поэтому я рѣшился самъ пересмотрѣть старые журналы,

VI

„газеты и отдѣльныя брошюры *, въ которыхъ, начи-
„ная съ 1838 года, помѣщалъ я свои первые опыты, и
„напечатать въ *Приложеніяхъ* къ моимъ стихотвореніямъ
„тò, что окажется сколько-нибудь характернымъ, адрессуя
„теперь же къ моимъ роднымъ и гг. библіографамъ мою
„покорнѣйшую просьбу: не перепечатывать ничего осталь-
„ного, послѣ моей смерти“.

Такъ писалъ покойный поэтъ въ „Примѣчаніи“ къ
Приложеніямъ, приготовляя въ 1864 году къ изданію
третью часть собранія своихъ стихотвореній, и я, какъ
сестра покойнаго, сочла своею обязанностью свято испол-
нить его волю. Высказанная имъ мысль положена по-
этому въ основаніе и настоящаго, посмертнаго изданія:
всѣ произведенія поэта, изданныя имъ при жизни въ
6-ти книгахъ, и особо, подъ названіемъ: „Послѣднія

* „Тетрадки съ дѣтскими упраженіями я упрочтожилъ; въ альбомы не пи-
сывалъ; экспромтовъ не говарювалъ“.

VII

П'єсни“, раздѣлены и теперь на дв'є группы, изъ кото-
рыхъ одна, самая главная, занимаетъ собою первые
три тома нынѣшняго изданія, а другая, съ стихотворе-
ніями, какъ выразился самъ поэтъ, „ сколько нибудь
характерными“ — составляетъ „Приложенія“, помѣщенныя
въ четвертомъ томѣ.

Основнымъ текстомъ для посмертнаго изданія послу-
жило изданіе 1873 года, послѣднее — сдѣланное самимъ
авторомъ. Незадолго до своей смерти, онъ, повидимому,
былъ занять мыслью приготовить текстъ новаго изданія;
послѣ него сохранился экземпляръ, который онъ перечи-
тывалъ, исправлялъ, мѣстами сокращалъ, измѣнялъ раз-
мѣщеніе стихотвореній, обозначалъ годъ, когда было
паписано то или другое стихотвореніе, дѣлалъ примѣ-
чанія и т. д. Но эта работа, къ сожалѣнію, осталась не-
оконченною. Изъ шести частей своего полнаго собранія
авторъ успѣлъ пересмотрѣть только первыя четыре части,
которыя и снабжены имъ примѣчаніями; смерть не доз-
волила ему сдѣлать того же для послѣднихъ двухъ частей.

VIII

По этому я обратилась къ С. И. Пономареву, кото-
рый обязательно взялъ на себя закончить, насколько то
возможно, работу, предпринятую самимъ авторомъ.

С. И. Пономаревъ избралъ для посмертнаго изданія хронологическій порядокъ. Въ большинствѣ случаевъ онъ руководился прямыми указаніями самого автора, а гдѣ авторъ оставляетъ совсемъ безъ указаній, хронологія опредѣляется временемъ перваго появленія стихотвореній въ печати.

Настоящее посмертное изданіе можетъ быть названо
полнымъ только въ томъ смыслѣ, что въ него вошло все,
чтó поэтъ самъ допустилъ въ послѣднее собраніе своихъ
стихотвореній, 1873 года, и чтó явилось въ „Послѣд-
нихъ Пѣсняхъ“ 1877 года. С. И. Пономаревъ прибавилъ
къ этому только тѣ, впрочемъ, немногія стихотворенія,
которыя, видимо, были опущены авторомъ по забывчи-
вости, и на которая онъ, однако, сдѣлалъ указаніе въ
своихъ бумагахъ; кромѣ того, приведены всѣ стихотво-

IX

ренія, появившіяся въ періодическихъ изданіяхъ непо-
средственно послѣ смерти Некрасова, въ теченіи всего
1878 года.

Самый текстъ стихотвореній мѣстами исправленъ
самимъ поэтомъ, нѣкоторыя строфы имъ выпущены; всѣ
эти исправленія и выпуски сдѣланы въ настоящемъ изда-
ніи, но и прежніе варіанты занесены въ примѣчанія,
вмѣстѣ съ другими, какія случались въ предшествовав-
шихъ изданіяхъ.

Въ основу „Примѣчаній“ къ стихотвореніямъ положены
замѣтки самого поэта; къ этому С. И. Пономаревъ при-
соединилъ подробныя библіографическія указанія и до-
полнилъ ихъ тѣми свѣдѣніями, какія дошли до него, по
поводу того или другого стихотворенія, а также крити-
ческими отзывами, сопровождавшими появленія стиховъ
Некрасова въ печати. Всѣ примѣчанія, ко всѣмъ четы-
ремъ томамъ, соединены вмѣстѣ и размѣщены въ томъ же
самомъ хронологическомъ порядке, какому слѣдуетъ из-

X

даніе стихотвореній, въ прибавленіяхъ, вошедшихъ въ составъ четвертаго тома.

Сверхъ „Примѣчаній“, въ составъ четвертаго тома вошли также всѣ разнообразныя свѣдѣнія, какія успѣлъ С. И. Пономаревъ собрать, относительно прежнихъ изданій какъ стихотвореній, такъ и прозы Некрасова, перечень статей о немъ, его портретовъ, автографовъ, музыкальныхъ произведеній, вызванныхъ его поэзіею, родій на его стихи и т. п.

Біографическія свѣдѣнія, напечатанныя въ первомъ томѣ, собраны и изложены А. М. Скавичевскимъ въ особой статьѣ, которая первоначально появилась въ „Отечественныхъ Запискахъ“ 1878 года (май), и здѣсь повторяется въ исправленномъ и дополненномъ видѣ.

Оригиналъ портрета Н. А. Некрасова избранъ, такъ сказать, имъ самимъ. Когда въ февралѣ 1877 года дѣло шло о выборѣ оригинала для помѣщенія портрета Некрасова при VII-мъ томѣ „Русской Библіотеки“, посвященной выбору изъ его стихотвореній, онъ выразилъ же-

XI

ланіе воспроизвести его фотографический портретъ начáла
60-хъ годовъ, какъ лучшій по его мнѣнію. По справкамъ
оказалось, что ориганалъ, сохранившійся у А. Н. Пыпина,
былъ сдѣланъ уже давно извѣстнымъ въ С.-Петербургѣ
фотографомъ г. Деньеромъ; на основаніи нѣкоторыхъ дан-
ныхъ можно съ увѣренностью утверждать, что портретъ
былъ снятъ не ранѣе 1859 года и не позже 1861 г., когда
Некрасову было около сорока лѣтъ отъ роду. Портретъ
вырѣзанъ на стали и отпечатанъ у А. Ф. Брокгауза,
въ Лейпцигѣ.

При всемъ стараніи сдѣлать настоящее изданіе какъ
можно болѣе достойнымъ памяти покойнаго поэта, я не
считаю себя вполнѣ достигшею предположенной цѣли;
иное было невозможно по недостатку времени, многое
оказывалось пока не своевременнымъ.

ИЗДАТЕЛЬНИЦА.

С.-Петербургъ.

27 декабря, 1878 года.

XIV

гимъ въ Херсонской губерніи, онъ случайно познако-
мился съ семействомъ богатаго польскаго магната Ан-
дрея Закревскаго и влюбился въ старшую дочь его
Александру Андреевну, которая и съ своей стороны
отвѣчала склонности молодого русскаго офицера. Но о
согласіи родителей, игравшихъ въ Варшавѣ видную
роль, нечего было и думать. Что могло быть общаго
между бѣднымъ, едва грамотнымъ армейскимъ офице-
ромъ и дочерью знатнаго польскаго богача, получив-
шею изысканное образованіе, красавицы, окруженной
поклонниками, по богатству и знатности не уступавши-
ми ея родителямъ? Тогда, не долго думая, Алексѣй
Сергѣевичъ увезъ свою возлюбленную прямо съ бала и
обвѣнчался съ нею по дорогѣ въ свой полкѣ. Разгнѣ-
ванный тесть отвергъ свою дочь и не выдалъ ей капи-
тала, назначеннаго ей въ приданое. И вотъ, жизнь из-
пѣженной и привыкшей къ роскоши польской панни съ
перваго же дня потянулась среди всякаго рода лишеній
и дрязгъ походной армейской жизни. Пространствовавъ
еще нѣсколько лѣтъ съ полкомъ, дослужившись до чина
капитана, Алексѣй Сергѣевичъ вышелъ въ отставку и
поселился съ семействомъ въ родовомъ своемъ имѣніи
Ярославской губерніи и уѣзда, въ сельцѣ Грешневѣ, на
почтовомъ трактѣ, по Владимірской дорогѣ.

Вотъ какія свѣдѣнія сообщаетъ сестра покойнаго
поэта, Анна Алексѣевна Буткевичъ, о состояніи своихъ
родителей:

„Сельцо Грешнево, начинавшееся и оканчивавшееся
 столбами съ надписью столько-то душъ, принадлежав-
шихъ гг. Некрасовымъ, составляло только небольшую
часть родовыхъ нашихъ помѣстій, находившихся, кро-
мѣ Ярославской, еще въ Рязанской, Орловской и Сим-
бирской губерніяхъ. Въ одно время, довольно отда-
ленное, все имѣніе представляло въ цѣломъ нѣсколько
тысячъ душъ. Изъ нихъ прадѣдъ нашъ (воевода) про-

XV

игралъ половину; дѣдъ нашъ, штыкъ-юнкеръ въ отстав-
кѣ, проигралъ вторую; отцу нашему проигрывать было
нечего, а въ карты играть онъ тоже любилъ. Къ выходу
его въ отставку, по случаю раздѣла имѣнія съ братья-
ми, на всѣхъ, т.-е. трехъ братьевъ и двухъ сестеръ,
оставалось 400 душъ“.

Изъ этого сообщенія мы можемъ заключить, что
имѣніе родителей Н. А. Некрасова едва ли превышало
100 душъ. Между тѣмъ семейство Алексѣя Сергѣевича
было весьма многочисленно: всего было 13 братьевъ и
сестеръ, изъ которыхъ въ живыхъ остались, по смерти
поэта, лишь два брата его, Константинъ и Өедоръ
Алексѣевичи, и одна сестра, Анна Алексѣевна. Алек-
сѣй Сергѣевичъ, повидимому, не отличался скопидом-
ствомъ, жизнь велъ разгульную, страстно любя охоту
и карты; кромѣ того, имѣлъ какія-то тяжбы по имѣ-
нію, чтобѣ еще болѣе разстраивало благосостояніе семьи,
и послѣдняя становилась не рѣдко въ затруднительное
положеніе. Соображая все это, мы можемъ заключить,
что если на долю Н. А. Некрасова и досталось кое-что
родовое, то это могли быть лишь жалкія крохп.

„Сельцо Грешнево,— сообщаетъ далѣе сестра покой-
наго поэта: — стоитъ на низовой ярославско-костромской
дорогѣ. Трактъ этотъ назывался Владимірскимъ и Си-
бирскимъ. Барскій домъ выходилъ на самую дорогу, и
все, чтò по ней ѳхало и было видно, начиная съ почти-
ыхъ троекъ и кончая арестантами, закованными въ
цѣпи въ сопровожденіи конвойныхъ, было постоянной
пищей нашего дѣтскаго любопытства. Во всемъ осталь-
номъ Грешневская усадьба ничѣмъ не отличалась отъ
обыкновеннаго типа тогдашнихъ помѣщичьихъ усадебъ.
Мѣстность ровная, плоская, перерѣзываемая извилистою
рѣчкою Самаркою. Передъ нею пастбища, луга, нивы,
а позади безконечные дремучіе лѣса, сливающіеся съ
горизонтомъ. Не вдалекѣ Волга.

XVI

„Въ самой усадьбе болѣе всего замчателенъ ста-
рый обширный садъ, обнесенный рѣшетчатымъ забо-
ромъ, остатки котораго сохранились донынѣ. Ничего
остального нѣтъ и слѣда. Гдѣ стоялъ обширный домъ,
тамъ теперь скромное зданіе съ надписью: „Распивочно
и на вынось“ — и ничего больше. Самый трактъ, по слу-
чаю сильныхъ весеннихъ разливовъ, давно упразднень;
почтовая гоньба идетъ теперь по другому, высокому бе-
регу Волги, гдѣ въ старое время почтаѣ здила только
весною, по случаю бездорожицъ. Куда какъ глухо тамъ
теперь стало. Не вѣрится, что 20 верстъ до Ярославля
и 40 до Костромы“.

Николай Алексѣевичъ родился еще во время походной жизни отца, въ 1821 году 22 ноября, въ Подольской губерніи, въ Винницкомъ уѣздѣ, въ какомъ-то еврейскомъ мѣстечкѣ. Онъ очень рано началъ помнить себя. По крайней мѣрѣ, въ памяти его живо сохранился со всѣми подробностями эпизодъ вступленія въ наслѣдственный пріютъ, между тѣмъ, какъ ему было тогда всего три года. „Я помню, — разсказывалъ онъ впослѣдствіи матери: — какъ мы подъѣхали къ дому, какъ меня взяли на руки; кто-то свѣтилъ, идя впереди, и внесли въ компату, въ которой былъ на половину снятъ полъ и виднѣлись земля и поперечины. Въ слѣдующей компа-
тѣ я увидалъ двухъ старушекъ, сидѣвшихъ передъ на-
горѣвшей свѣчей, другъ противъ друга, за большимъ
столомъ (это были бабушка и тетка Алексѣя Сергѣеви-
ча). Онѣ вязали чулки и объ были въ очкахъ“. Хоро-
шая память всю жизнь составляла одно изъ главныхъ
качествъ ума Н. А. Некрасова.

Но не веселыя картины дѣтства сохранились въ этой, такъ рано пробудившейся памяти. Въ нѣкоторыхъ своихъ стихотвореніяхъ Н. А. Некрасовъ даетъ намъ ясное представление о впечатлѣніяхъ, вынесенныхъ имъ

XVIII

ло привязанность его къ ней, то можно себѣ предста-
вить, чтоб долженъ былъ чувствовать несчастный маль-
чикъ при видѣ слезъ и рыданій этого прекраснаго суще-
ства, всѣхъ тѣхъ униженій и оскорбленій, какія она
безропотно переносила, наконецъ, холодности и измѣны
со стороны общаго тирана. Какое мрачное, ёдкое, непри-
миримое ожесточеніе на всю жизнь долженъ былъ выпе-
сти юноша изъ всего этого ада кромѣшнаго! А что сло-
ва поэта представляютъ въ поэмѣ: „Мать“, не вымыш-
ленныя, а живыя черты, непосредственно относящіяся
къ его личной жизни, въ этомъ можетъ убѣдить насъ
свидѣтельство Θ. М. Достоевскаго, знавшаго Н. А. Некра-
сова въ эпоху его молодости и передающаго о немъ
слѣдующее воспоминаніе („Дневникъ писателя“, № 12,
1877 г.):

„Лично мы сходились мало и рѣдко, — говоритъ г. До-
стоевскій, — и лишь однажды вполпѣ съ беззавѣтнымъ,
горячимъ чувствомъ, именно въ самомъ началѣ нашего
знакомства, въ сорокъ-пятомъ году, въ эпоху „Евѣдныхъ
людей“. Тогда было между нами нѣсколько мгновеній,
въ которыя, разъ навсегда, обрисовался передо мною
этотъ загадочный человекъ самой существенной и са-
мой затаенной стороной своего духа. Это именно, какъ
мнѣ разомъ почувствовалось тогда, было раненое въ са-
момъ началѣ жизни сердце, и эта-то никода не зажив-
шая рана его и была началомъ и источникомъ всей
страстной, страдальческой поэзіи его на всю потомъ
жизнь. Онъ говорилъ мнѣ тогда со слезами о своемъ дѣп-
ствѣ, о безобразной жизни, которая измучила его въ роди-
тельскомъ домъ, о своей матери — и то, какъ говорилъ онъ
о своей матери, та сила умиленія, съ которой онъ вспо-
миналъ о ней, рождали уже и тогда предчувствіе, что
если будетъ что-нибудь святое въ его жизни, но такое,
что могло бы спасти его и послужить ему маякомъ, путе-
вой звѣздой даже въ самыя темныя и роковыя мгновенія

XIX

судьбы его, то уже, конечно, лишило одно это первоначальное дытское впитательное дытских слезы, дытских рыданій вмѣстѣ, обнявшись идѣ-нибудь украдкой, чтобъ не выдали (какъ разсказывалъ онъ мнѣ) съ мученицей-матерью, съ существомъ, столь любившимъ его. Я думаю, что ни одна потомъ привязанность въ жизни его не могла бы такъ же, какъ эта, повліять и властительно подѣйствовать на волю и на пныя темныя неудержимыя влечения его духа, преслѣдовавшія его всю жизнь..."

Въ дореформенной помѣщчьей жизни мы встрѣчаемъ многочисленные примѣры, что дѣти, воспитавшіяся при такихъ обстоятельствахъ, при какихъ воспитывался Н. А. Некрасовъ, въ первые же годы дѣтства получали стремленіе сближаться съ народомъ. Естественно, что ничто такъ не сближаетъ людей, какъ общій гнетъ или общее горе. Отъ шума и содома грязныхъ оргій и дикихъ порывовъ необузданнаго гнѣва — малотки убѣгали въ дѣвичьи, въ людскіе флигеля, а не то и въ деревню, если она была по близости отъ усадьбы. Тамъ они находили свои дѣтскія привязанности среди простого люда, страдали за нихъ и съ ними, плакали и заступались за своихъ любимцевъ. То же самое, безъ сомнѣнія, было и съ Н. А. Некрасовымъ, какъ онъ свидѣтельствуетъ объ этомъ въ своемъ стихотвореніи „Родина“:

> Но помню я: здѣсь что-то всѣхъ давило,
> Здѣсь въ маломъ и большомъ тоскѣмьо сердце ныло.
> Я къ нямъ убылъ...

> „За нашимъ садомъ, — сообщаетъ объ этомъ предметѣ сестра покойнаго поэта, — непосредственно начинались крестьянскія избы. Я помню, что это сосѣдство было постояннымъ огорченіемъ для нашей матери: толпа ребятишекъ, нарочно избирающая для своихъ игръ мѣсто воззлѣ рѣшетки усадебнаго сада, какъ магнитъ притягивала туда брата, никакія преслѣдованія не помогали. Впо-

Б*

XX

слѣдствіи онъ продѣлалъ лазейку и при каждомъ удобномъ случаѣ вылѣзалъ къ нимъ въ деревню, принималъ участіе въ пхъ играхъ, которыя нерѣдко оканчивались общей дракой. Иногда высмотрѣвъ, когда отецъ уходилъ въ мастерскую, гдѣ доморощенный столиръ Баталинъ изготовлялъ незатѣйливую мебель, братъ зазывалъ къ себѣ своихъ пріятелей. Бѣловолосыя головы одна за другою пролѣзали въ садъ, разсыпались по аллеямъ и начинали безразличное опустошеніе отъ цѣтовъ до зеленой смородины и пр. Заслыша гамъ, старуха-нянька, пригоровившаяся выживать „пострѣловъ!“ трусіла съ другого конца сада, крича: „баринъ, баринъ идетъ“. Снутые ребята бросались опрометью къ своей лазейкѣ. Впослѣдствіи, когда братъ уже былъ въ гимназіи и пріѣзжалъ въ деревню на каникулы, сношенія съ пріятелями возобновлялись: онъ пропадалъ по цѣлымъ днямъ, бродилъ съ ними по лѣсамъ или отправлялся на рѣку удить рыбу. Еще позднѣе, когда онъ пріѣзжалъ уже изъ Петербурга (съ 1844 года), тѣ же пріятели возили его въ своихъ незатѣйливыхъ экипажахъ на охоту“.

Въ то же самое время, какъ было уже говорено выще, передъ окошками родительской усадьбы постоянно мелькали сцены изъ народной жизни весьма мрачнаго характера: бурлаки, охая и крехтя, тянули свои ламки, оглашая окрестность своими заунывными пѣснями; по дорогѣ проходили, звени цѣпями, этапы съ каторжниками. Одно время отецъ Некрасова былъ исправникомъ и любилъ часто, скуки ради, брать сына въ разъѣзды по дѣламъ службы. Такимъ образомъ, мальчикъ 12—13 лѣтъ присутствовалъ при разныхъ сценахъ народной жизни, иногда очень печальныхъ и раздирающихъ душу, при уголовныхъ слѣдствіяхъ, при вскрытии труповъ и кулачныхъ расправахъ въ духѣ прежняго времени. Все это и само по себѣ должно было тяжело дѣйствовать на воспріимчивые нервы мальчика, но это дѣй-

XXII

Любезна маменька. примите
Сей следый трудъ
И разсмотрите,
Годитесь ли куда-нибудь.

Впослѣдствіи опъ читалъ все безъ разбора, что по-
падалось въ руки и, по собственнымъ словамъ его, „что
прочитаетъ, тому и подражаетъ“. Такимъ образомъ, къ
15-ти годамъ составилась у него уже цѣлая тетрадь, съ
которой онъ и уѣхалъ въ Петербургъ.

Что же касается первоначальнаго обученія, то имъ
занимались съ дѣтьми наемные учителя изъ ярославскихъ
семинаристовъ, а въ 1832 году Н. А. Некрасовъ былъ
опредѣленъ въ ярославскую гимназію. Изъ-подъ суроваго
гпета родительскаго дома одиннадцатилѣтній мальчикъ
попалъ вдругъ на безграничную свободу почти вполпѣ
самостоятельной жизни: онъ поступилъ въ гимназію при-
ходящимъ, а для жительства ему съ братомъ была на-
нята отдѣльная квартира въ городѣ, и къ нимъ при-
ставленъ былъ для прислуживанія и надзора крѣпостной
человѣкъ, причемъ, конечно, праздники и каникулы
братья проводили дома, въ деревнѣ.

Такой внезапный переходъ отъ строгости домашней
ферулы къ безграничной свободѣ, при отсутствіи всякаго
разумнаго надзора и попеченія за дѣтьми, самъ по себѣ
не представлялъ ничего утѣшительнаго. Но зло еще уве-
личивалось недобросовѣстностью дядьки. Ему полагалось
на содержаніе, какъ себя, такъ и дѣтей, по 50 копьекъ
въ сутки, и деньги сдавались ему на руки, но опъ 20
копьекъ удерживалъ себѣ и тратилъ ихъ на выпивку,
проспекивая по цѣлымъ днямъ въ кабакѣ, а тридцать
копьекъ отдавалъ дѣтямъ, предоставляя имъ кормиться
на нихъ, гдѣ и кàкъ угодно. Они не отставали отъ своего
пестуна и въ свою очередь шатались по трактирамъ.

Квартира Некрасовыхъ сдѣлалась притономъ всякаго
рода гимназическихъ шалостей, сначала дѣтскихъ, а по-

XXIII

томъ уже и не дѣтскихъ. Ученье шло при этомъ, разумѣется, не завидно. Особенно не удавались Н. А. Некрасову древніе языки. Одинакожъ, все-таки въ теченіи шести лѣтъ онъ дотянулъ кое-какъ до 5-го класса. По всей вѣроятности, онъ прошелъ бы и весь курсъ, но, къ несчастью, примѣшались весьма натянутыя отношенія къ начальству. Продолжая неуклонно писать стихи, Н. А. Некрасовъ, между прочимъ, написалъ нѣсколько шуточныхъ и скабрёзныхъ сатиръ на товарищей и на гимназическое начальство. Сатиры эти съ восторгомъ читались и заучивались наизусть товарищами, но когда, наконецъ, дошли онѣ до начальства, оставаться долѣе въ гимназіи было немыслимо.

Въ одно время съ этимъ преждевременнымъ выходомъ изъ гимназіи произошло событие, произведшее на юношу не менѣе потрясающее впечатлѣніе: это была смерть любимаго брата Андрея, первая потеря близкаго человека. По словамъ сестры Николая Алексѣевича, эта потеря произвела сильный нравственный переворотъ въ юношѣ; онъ словно очнулся отъ той распущенности, въ какой провелъ свои гимназические годы, впервые серьёзно задумался о своей участи. Подобныя размышленія, конечно, еще болѣе обострялись тѣмъ опальнымъ положеніемъ, какое испытываетъ въ родительскомъ домѣ юноша, исключенный изъ училища. Отецъ Некрасова, послѣ неудачи сына въ гимназіи, рѣшился послать его доканчивать ученіе въ Петербургъ въ дворянскій полкъ (одинъ изъ тогдашнихъ корпусовъ, бывшій на Петербургской сторонѣ). Этимъ исполнялось всегдашнее желаніе его, чтобы сынъ шелъ по его пути въ военную службу. И вотъ, съ родительскимъ письмомъ отъ пріятеля отца, ярославскаго прокурора Полозова, къ начальнику III округа корпуса жандармовъ, генералу Полозову, и вмѣстѣ съ тѣмъ съ тетрадкою стиховъ, отправился 15-летній мальчикъ одинъ одинехонекъ, скудно снаб-

XXIV

жений матеріальными средствами, изъ деревенской глушки въ омутъ столичной жизни. Въ которомъ это было году, объ этомъ существуютъ разнорѣчивыя извѣстія. Такъ, въ краткой біографіи, приложенной къ изданію стихотвореній Н. А. Некрасова, „Русская Библіотека“, вып. VII, и паписанной со словъ Н. А. Некрасова, означенъ 1839 г. Между тѣмъ, по сообщенію сестры покойнаго, онъ отправился въ Петербургъ 20-го июля 1838 года, полгода спустя послѣ смерти любимаго брата, везя съ собою традку стиховъ. Самъ же Николай Алексѣевичъ, не разъ и при многихъ свидѣтеляхъ, говорилъ, что онъ прибылъ въ Петербургъ въ 1837 году, именно въ годъ смерти Пушкина. Это послѣднее извѣстіе согласуется и съ разскажами Некрасова о первыхъ своихъ мытарствахъ въ Петербургѣ, причемъ онъ представлялъ себя во время этихъ мытарствъ 15-ти-летнимъ мальчикомъ; въ 1839 же году ему было уже 17 летъ.

Во всякомъ случае, время, въ которое Н. А. Некрасовъ прибылъ въ столицу, принадлежитъ къ числу саламыхъ печальныхъ, какъ въ русской жизни вообще, такъ въ литературѣ въ особенности. Жизнь, казалось, совершенно замерла и окоченѣла. Ни малѣйшаго просвѣта въ будущемъ, ни тѣни какого-либо движенія въ настоящемъ. Разъединенность, мелкость интересовъ, скука и анатія безусловно царствовали во всѣхъ слояхъ общества. Только въ Москвѣ шевелилось въ тиши кое-что похожее на искоторое умственное броженіе, въ отвеченныхъ сферахъ метафизики. Тамъ слагались новые философско-литературныя партіи, готовыя лѣтъ черезъ пять выступить на состязаніе, воспитывались и развивались новыя, могучія силы. Петербургъ же представлялъ изъ себя полнѣйшую „мерзость запустѣпія“, совершенно согласно съ слѣдующимъ началомъ одного малозвѣстнаго стихотворенія Н. А. Некрасова:

XXV

Въ то время нусто и мертво
Въ литературѣ нашей было.
Скончался Пушкинъ — безъ него
Любовь къ ней въ публику осталася.
Ничья могучая рука
Ее не направляла къ цѣлѣ.
Лишилъ два задорныхъ полынья
На первомъ планѣ въ ней шумѣли.

Это была эпоха тріумвирата Сенковскаго, Греча и Булгарина, которые безусловно царили въ петербургской прессѣ, раздавали вѣнки на славу и безсмертіе своиѣтъ приверженцамъ и кліентамъ, и глумились свысока надъ такими дорогими русскими именами, какъ Гоголь и Лермонтовъ. Полевой въ это время не тревожилъ уже мо- лодыя сердца задоромъ романтическаго свободомыслія. „Телеграфъ“ давно былъ закрытъ, и издатель его мы- кался по петербургскимъ редакціямъ и книжнымъ лав- камъ, приницкаясь до кумовства съ вышепоименованными тріумвирами и подлаживаясь подъ господствующій въ литературѣ ихъ камертонъ, порицалъ Гоголя, ставилъ на сцену патріотическія драмы и издавалъ спекулятивныя книжонки, помышляя лишь о прокормленіи семейства. Бѣлинскій былъ извѣстенъ въ этой литературѣ, какъ не- доучившійся мальчишка, задорный московскій крикунъ, разражающійся гегелевскими цитатами съ чужого голоса, и надъ нимъ тоже глумились свысока. Его звѣзда только что восходила. Онъ сотрудничалъ еще въ жалкихъ, едва влачившихъ свое существованіе московскихъ журналь- цахъ и къ тому же былъ управленъ въ то время правымъ лагеремъ гегелизма, чтобѣ въ сильной степени затемняло его природное, геніальное, критическое чутье. Литера- турныя свѣтила первой величины, Жуковскій, Лермон- товъ — чуждались литературныхъ кружковъ и пребывали въ великосвѣтскихъ и придворныхъ сферахъ. Гоголь, только-что замышлявшій „Мертвыя Души“, бѣжалъ за границу, смущенный и разочарованный тѣми враждеб-

XXVI

ными толками, какіе возбудилъ въ полуобразованномъ
обществѣ его „Ревизоръ“; онъ былъ уже исполненъ ми-
стицизма и объятъ той душевной болѣзнью, которая раз-
рушила его талантъ и свела его въ преждевременную
могилу. Литературные кружки состояли изъ посредствен-
ностей, въ родѣ Кукольника, Воейкова, Р. Зотова, Ти-
моеева, Бернета, Межевича и т. п., которые вообраз-
жали себя геніями и, въ напыщенномъ самолюбіи, то
ублажали другъ друга грубою лестью, то грызлись, осы-
пал другъ друга оскорбительными колкостями и бранью
устно и печатно. Въ то же время, на первомъ планѣ въ
литературѣ господствовала спекуляція. Это былъ вѣкъ
необузданнаго литературнаго ажіотажа, когда впервые
люди полнились ясно сознали, что литература не есть одно
безкорыстное служеніе музамъ, по вмѣстѣ съ тѣмъ и
коммерческое дѣло, при удачномъ веденіи которого можно
наживаться. И вотъ, различнаго рода литературныхъ дѣлъ
мастера и лавочники, люди безъ всякихъ убѣжденій,
безъ знания дѣла, иногда и съ весьма покладливою со-
вѣстью, съ алчностью ухватились за эту сторону лите-
ратурной промышленности — и духъ спекуляціи всецѣло
воцарился въ петербургской литературѣ, заразивъ даже
и такія когда-то почтенныя личности, какъ Н. А. Поле-
вой. Въ печати духъ этотъ выразился цѣлымъ рядомъ
эфемерныхъ изданий, въ родѣ „Панорамы С.-Петербурга“
Башуцкаго, „Энциклопедическаго лексикона“ Плюшара,
„Утренией Зари“ Владиславлева, массы всякаго рода
альманаховъ, сборниковъ и лубочныхъ, на скорую руку
сострянанныхъ изданий для полуобразованнаго класса,
исторій великихъ людей, сказокъ, иностранныхъ рома-
новъ скабрёзнаго содержанія, и т. п. Еще болѣе уси-
лился этотъ спекулятивный духъ, когда перестали раз-
рѣшать основаніе новыхъ журналовъ; тогда существовав-
шіе журналы стали перепродаваться за значительныя
суммы. Нѣкоторые изъ немногихъ, имѣвшихъ привилегіи

XXVII

на изданіе журналов'я и кое-какъ издававшіе ихъ —
ловко воспользовались этимъ и перепродавали ихъ, дѣ-
лая такимъ образомъ очень хорошія спекуляціи. И въ
этомъ-то омутѣ пришлось провести Н. А. Некрасову пер-
вые самые нѣжные и впечатлительные годы своей юно-
сти. Очень можетъ быть, что этой школѣ онъ былъ обя-
занъ и тѣмъ литературно-промышленнымъ практицизмомъ,
какой развился въ немъ ко времени знакомства съ Бѣ-
линскимъ. Юный, 16-ти-лѣтній литературный работникъ,
какъ волѣ трудившійся ради скуднаго заработка, вмѣсто
правильнаго развитія въ разумномъ кружкѣ, въ духѣ
тѣхъ или другихъ идей, только и слышалъ, что одни
спекулятивно-копѣчные разсчеты; вокругъ него то и
дѣло раздувались и лопались литературно-коммерческія
предпріятія — и долгое время, цѣлые годы, литературное
дѣло было обращено къ нему преимущественно своею
матеріально-промышленною стороною.

Въ первые дни по прибытіи въ Петербургъ, Некрасовъ не покидалъ еще намѣренія поступить въ дворянскій полкъ, явился къ Полозову съ рекомендательнымъ письмомъ, былъ имъ представленъ Я. И. Ростовцову, и дѣло было почти рѣшено. Но случайная встрѣча съ ярославскимъ товарищемъ, студентомъ Андреемъ Глушицкимъ, перерѣшила всю судьбу юноши. Глушицкій вмѣстѣ съ двумя другими студентами Ильенковымъ и Коссовымъ (впослѣдствіи извѣстными учеными технологами и заслуженными профессорами) начали отговаривать Некрасова отъ поступленія въ корпусъ и развивать передъ нимъ всѣ пре имущества университетскаго образованія, и такъ увлекли его, что Некрасовъ рѣшился во что бы то ни стало идти въ университетъ. Остановка была за вступительными экзаменами, такъ какъ Некрасовъ былъ слабъ въ древнихъ языкахъ и въ математикѣ, но Глушицкій познакомилъ своего товарища съ профессоромъ духовной

XXVIII

семинаріи, Д. П. Успенскимъ, и они вдвоемъ взялись
приготовить Некрасова въ университетъ. Тогда Некра-
совъ сообщилъ Полозовымъ о своемъ намѣреніи промѣ-
нять дворянскій полкъ на университетъ. Они одобрили
это намѣреніе и вмѣстѣ съ тѣмъ сообщили о томъ въ
Ярославль своему родственнику. Когда, наконецъ, узналъ
объ этомъ отецъ Некрасова, онъ воспалалъ сильнымъ
гнѣомъ на ослѣшнаго сына и отписалъ ему, что если
онъ не отложитъ своего намѣренія идти въ университетъ
и не покорится родительской волѣ, то пусть онъ
впредь не рассчитываетъ ни на одну копѣйку родитель-
ской помощи, а существуетъ—какъ и чѣмъ знаетъ.

Такимъ образомъ, шестнадцатилѣтній мальчикъ очу-
тился безъ всякихъ средствъ къ жизни и безъ всякаго
положенія съ 150 рублями въ карманѣ и съ паспортомъ
„недоросля изъ дворянъ“, по которому Н. А. Некрасовъ
жилъ до конца своихъ дней.

Онъ поселился съ какимъ-то незвѣстнымъ товари-
щемъ по университету на Малой-Охтѣ. Довольствовать-
ся имъ приходилось очень немногимъ: у сожителя былъ
еще крѣпостной мальчикъ, приставленный къ нему ро-
дителями — и они не могли тратить болѣе 15 коп. на
тронхъ на обѣдѣ, который брали изъ какой-то ужасаю-
щей кухмистерской. Пріятныя, должно быть, впечатлѣнія
оставили на себѣ эти пятнадцати-копѣечные обѣды на
тронхъ, когда Некрасовъ, будучи уже на смертномъ
одрѣ, серьезно говорилъ, что именно этимъ обѣдамъ
онъ былъ обязанъ зародышемъ той болѣзни, которая
сводила его, 40 лѣтъ спустя, въ гробъ. Потомъ Некра-
совъ перебрался къ профессору Успенскому, у котораго
ему было все-таки немного посытнѣе, хотя и довольно
occasionally безпокойно. Это былъ человѣкъ добрый и очень
усердно занимался со своимъ ученикомъ классическими
языками.

Пришелъ экзаменъ. Приготовленіе Успенскаго ока-

XXIX

залось такимъ успѣшнымъ, что извѣстный тогда профессоръ римской словесности Фрейтагъ, очень требовательный латинистъ, поставилъ ему на приемномъ экзаменѣ изъ латинскаго языка—5 „съ плюсомъ“; „но въ физическихъ наукахъ,—читаемъ мы въ біографіи при „Русской Библиотекѣ“, т. VII, г. Стасюлевича,—самъ почтенный филологъ Успенскій былъ слабъ, и это отразилось роковымъ образомъ на его ученикѣ: Некрасовъ чувствовалъ, что изъ физики онъ не можетъ получить отмѣтки выше единицы. Это бы еще ничего, такъ какъ одна единица въ то время не была препятствіемъ къ поступлѣю въ университетъ; но бѣда заключалась въ томъ, что льготная единица была уже пріобрѣтена на экзаменѣ изъ географіи у профессора Касторскаго.

„Въ виду такого печальнаго обстоятельства, Некрасовъ рѣшился явиться къ ректору П. А. Плетневу и откровенно высказать ему свое положеніе: онъ противъ воли отца поступаетъ въ университетъ — и теперь, если его не примутъ въ число студентовъ, его положеніе будетъ отчаянное. Плетневъ справился о прочихъ отмѣкахъ,绝лично рекомендовавшихъ юношу, желавшаго притомъ поступить на философскій факультетъ (нынѣ — историко-филологическій), и обнадежилъ Некрасова обѣщаніемъ ходатайствовать за него въ совѣтѣ. На основаніи этого обѣщанія, Некрасовъ совсѣмъ не явился на экзаменъ изъ физики, и вслѣдствіе того въ совѣтѣ о немъ не было и рѣчи. Потому же и Плетневъ не вспомнилъ о немъ, но послѣ, при свиданіи, убѣждалъ его все-таки не оставлять университета и поступить вольнослушателемъ. Некрасовъ сначала не рѣшался. Нѣсколько дней спустя, на старомъ исаакіевскомъ мосту онъ видитъ, что кто-то догоняетъ и идетъ съ пимъ рядомъ, всматриваясь въ него. Это былъ Плетневъ. Онъ снова сталъ убѣждать его, и Некрасовъ подалъ прошеніе. Такъ

XXX

началась университетская жизнь Некрасова, продолжав-
шаяся въ теченіи 1839 — 1841 годовъ“.

Матеріальное положеніе Некрасова во все это время было самое отчаянное: приходилось пробиваться кое-какъ грошовыми уроками и случайными журнальными работами, которыя не всегда были подъ рукою. „Ровно три года, — говорилъ Некрасовъ, — я чувствовалъ себя постоянно, каждый день, голоднымъ. Приходилось ъсть не только плохо, не только въ проголодь, но и не каждый день. Не разъ доходило до того, что я отправлялся въ одинъ ресторанъ въ Морской, гдѣ дозволяли читать газеты, хотя бы ничего не спросилъ себѣ. Возьмешь, было, для виду газету, а самъ пододвинешь къ себѣ тарелку съ хлѣбомъ и ъшь“... Силы Некрасова постоянно надршвались, и, наконецъ, онъ сильно заболѣлъ. Доктора объяснили причину болѣзнія продолжительнымъ голоданіемъ и приговорили уже его къ смерти. Однакоже, молодой и крѣпкій организмъ вынесъ болѣзнь, оставившую все-таки, по убѣжденію Некрасова, свои слѣды на всю жизнь его.

Нужно ли говорить о томъ, что матеріальное поло-
женіе, и безъ того незавидное, было окончательно по-
дорвано этою болѣзнію. Приходилось пользоваться ми-
лостью квартырныхъ хозяевъ, какого-то отставного ун-
теръ-офицера и его жены, у которыхъ онъ нанималъ
комнату на Разъѣзжей-Улицѣ. Задолжалъ имъ Некра-
совъ во время болѣзни рублей сорокъ. „Хозяинъ, —
разсказываетъ онъ, — еще ничего, но хозяйка сильно
безнокоилась, что я умру и деньги пропадутъ. За пере-
городкою постоянно слышались разговоры по этому
поводу. Наконецъ, въ одинъ прекрасный день, ко мнѣ
явился хозяинъ, объяснилъ свои опасенія съ полною
откровенностью и просилъ меня написать ему роспис-
ку въ томъ, что я оставляю ему за долгъ свой че-
моданъ, книги и остальные вещишки. Я написалъ.

XXXI

Думаю: чего добраго, не станутъ и хоронить, да и люди они были дѣйствительно бѣдные. Черезъ нѣсколько времени миѣ стало, однако, лучше, и я вскорѣ настолько уже оправился, что рѣшился пойти съ Разъѣзжей на Выборгскую-Сторону, къ одному знакомому студенту-медику. Добравшись кое-какъ до него, я тамъ засидѣлся до поздняго вечера. Возвращаясь ночью домой, сильно прозябъ, такъ какъ на мнѣ было холодное пальтишко, а дѣло было осенью — въ октябрѣ или въ ноябрѣ. Прихожу къ дверямъ, звоню разъ, другой... Не пускаютъ, говорятъ, что въ моей комнатѣ поселился уже другой жилецъ. Что же касается до моего долга, то хозяева считаютъ себя волнѣ удовлетворенными моимъ имуществомъ, которое я имъ отдалъ за долгъ, въ чемъ и выдалъ росписку. Скверно стало мнѣ. Я остался одинъ на улицѣ, остался безъ ничего, въ плохомъ пальтишкѣ въ осеннюю холодную ночь. Побрелъ я, куда глаза глядятъ, не сознавая куда и зачѣмъ, пробрался на Невскій и сѣлѣ тамъ на скамеечку, какія выставляются у ресторановъ для посѣтителей. Прозябъ. Чувствовалъ сильную усталость и упадокъ силъ. Наконецъ, уснулъ. Разбудилъ меня какой-то старикъ, оказавшійся пищимъ, который, проходя мимо, сжалился надо мною и пригласилъ меня съ собою куда-то ночевать. Я пошелъ. Пришли на Ва-спльевскій Островъ, въ 15-ю линію. Тамъ, въ самомъ концѣ улицы, стоялъ деревянный, полуразвалившійся домикъ, въ которой мы и вошли. Въ домѣ оказалось много народу. Все это были нищіе, которые собирались здѣсь ночевать. Не помню я всѣхъ разговоровъ, которые велись здѣсь, помню только, что я написалъ кому-то прошеніе и получилъ за это 15 коп."

Замѣчательно, что тутъ же, почти рядомъ съ такою страшною нищетою, голодомъ и трущобными сценами притона нищеты, Н. А. Некрасовъ видалъ передъ собою картины сытой и праздной роскоши и даже самъ порою

XXXII

участвовалъ на ея утонченныхъ пипрахъ. „Въ тѣ вре-
мена, — читаемъ мы въ вышеупомянутой біографіи „Рус-
ской Библіотеки“, — преимущественно въ университетѣ
сосредоточивалась молодёжь изъ знати, и университет-
скіе товарищескіе кружки смѣшивали въ себѣ всѣ со-
стоянія и званія. Бѣдный молодой человѣкъ, съ бюдже-
томъ чуть не въ нѣсколько копѣекъ въ день, легко
сближался съ юношами выстихъ и богатыхъ классовъ, —
и не только сближался, но, благодаря своимъ личнымъ
талантамъ, способностямъ и веселому характеру, могъ
даже первенствовать между ними; на студенческихъ со-
браніяхъ и пипушкахъ, устраиваемыхъ въ то время на
подобіе нѣмецкихъ кнейповъ и коммершей, предводи-
тельствовалъ не тотъ, кто знатнѣе всѣхъ, но кто лучше
дрался на эспадронахъ и рапирѣ, кто былъ мужествен-
нѣе и физически ловче. Въ такихъ-то веселыхъ и раз-
гульныхъ товарищескихъ кружкахъ внезапно очутился
провинціальный юноша, взросшій въ деревѣ, и тутъ-то
ознакомился впервые съ обыденною жизнію и нравами
другихъ общественныхъ классовъ, которые безъ универ-
ситетской жизни остались бы ему извѣстными только
по слухамъ. Эта новая обстановка, какъ и прежняя де-
ревенская, не осталась безъ вліянія въ будущемъ на
поэзію Некрасова и на самый его характеръ, а также
и на условія дальнѣйшей жизни: завязанныя имъ тогда
связи сохранились и впослѣдствіи; недостатки и слабая
сторона жизни выстихъ общественныхъ слоевъ стали
ему знакомы изъ первыхъ рукъ — и хорошо знакомы“.

При такой тяжелой борьбѣ за существованіе, Некрасову, конечно, нечего было и думать о правильномъ развитіи таланта путемъ свободнаго и несрочнаго творчества. Онъ долженъ былъ приняться почти сряду по пріѣздѣ въ Петербургъ (15-ти лѣтъ) за черный литературный трудъ въ видѣ разныхъ срочныхъ журналь-

XXXIII

ныхъ работъ, навертывавшихся ему случайно. Рабо-
талъ онъ такимъ образомъ и въ „Литературныхъ при-
бавленіяхъ“ къ „Инвалиду“, и въ „Литературной Га-
зетѣ“ А. Краевскаго, и въ „Сыпѣ Отечества“ Н. А. По-
левого, съ которымъ познакомилъ его какой-то профес-
соръ университета, и въ „Пантеонѣ“, и въ „Отечествен-
ныхъ Запискахъ“; писалъ водевили для Александрин-
скаго театра, былъ поставщикомъ у книгопродавца Поляко-
ва азбукъ и сказокъ по его заказу (такова, напримѣръ,
сказка „Баба-Яга“, лѣтъ черезъ тридцать вновь издан-
ная по какому-то праву г. Печаткинымъ съ громкимъ име-
немъ автора). Такимъ образомъ, по собственнымъ его
словамъ, онъ написалъ въ своей жизни до 300 печат-
ныхъ листовъ прозы. Отъ этой массы написаннаго осо-
бенно большая доля выпала на рецензіи. „Разбирать
приходилось, — разсказывалъ Николай Алексѣевичъ, —
всякія книги, какія только попадались подъ руки, не
однѣ художественния, но подъ-часъ и самыя ученыя.
Собственныхъ-то благопріобрѣtenныхъ знаній на это, ко-
нечно, не хватало: за то выручала публичная библіотека.
Пойдешь туда, подымешь всю ученость по предмету кни-
ги, ну, и ничего, сходило съ рукъ“.

Особенно помогъ ему встать на ноги и избавиться
отъ крайностей нищеты Григорій Францовичъ Бенецкій,
бывшій тогда наставникомъ-наблюдателемъ въ пажескомъ
корпусѣ и преподавателемъ въ дворянскомъ полку. Гдѣ и
какъ познакомился съ нимъ Некрасовъ — неизвѣстно. Это
былъ очень хорошій человѣкъ, судя по словамъ Некрасова, и
послѣдній всегда вспоминалъ о немъ съ любовью и ува-
женіемъ. Онъ содержалъ что-то въ родѣ приготовитель-
ного пансіона для поступающихъ въ пажескій корпусъ
или дворянскій полкъ и предоставилъ Н. А. Некрасову
занятія при этомъ пансіонѣ по всѣмъ русскимъ пред-
метамъ. Это избавило юношу, по крайней мѣрѣ, отъ
прелестей ночлеговъ подъ открытымъ небомъ. Бенецкому

Н. НЕКРАСОВЪ. — Т. І.

B

XXXIV

же былъ обязанъ Некрасовъ и появленіемъ изданія сво-
ихъ дѣтскихъ стихотвореній, подъ заглавіемъ: „Мечты и
Звуки“. Матеріальное положеніе его въ 1840 году во-
обще настолько уже улучшилось, что онъ могъ даже
сконить нѣсколько деньжонокъ для этого изданія. Но
онъ все-таки, по всей вѣроятности, не рѣшился бы на
это дѣло, если бы его не склонилъ къ тому Бенецкій,
обязавшись продать по билетамъ заранѣе рублей на 500.
Принявшись за изданіе, Некрасовъ все-таки колебался, и
на него нашло однажды такое раздумье, что онъ готовъ
былъ отказаться отъ дѣла; но было уже поздно: Бенец-
кій успѣлъ продать до сотни билетовъ, и деньги
были прожиты. Какъ тутъ быть? Въ раздумьи Н. А.
Некрасовъ рѣшился пойти за совѣтомъ къ Жуковскому.
„Меня принялъ, — разсказывалъ Некрасовъ, — сѣденькій,
согнутый старичокъ, взялъ книгу и велѣлъ придти че-
резъ нѣсколько дней. Когда я пришолъ, онъ похвалилъ
одно изъ этихъ стихотвореній, сказалъ, что у меня есть
талантъ, но къ этому прибавилъ:

— Вы потомъ пожалѣете, если выпустите эту книгу.

Я сказалъ ему на это, что теперь уже поздно, и
объяснилъ почему.

— Тогда снимите съ книги ваше имя, — посовѣто-
валъ Жуковскій.

Некрасовъ послушался этого совѣта, и книжка ушла
лишь съ заглавными буквами его фамиліи Н. Н. Это
небольшая книжонка въ восьмую долю листа, напеча-
танная на сѣрой бумагѣ, въ 102 страницы, въ типо-
графіи Егора Алипанова. На заглавной страницѣ вы-
ставленъ 1840 годъ, цензурная же отмѣтка, съ подписью
цензора А. Фрейганта, помѣчена 25-го іюля 1839 года.
Книга наполнена небольшими лирическими стихотворе-
ніями в. Никакъ дѣтскаго характера. Въ нихъ нѣтъ
ни малѣйшаго проблеска позднѣйшаго Некрасовскаго
таланта. Это рядъ несвязныхъ и безсодержательныхъ

XXXVI

Нѣть! тотъ же все проснулся ты,
Такой же дряхлый, обветшалый,
Еще дряхлый безъ покрывала...
Скрой безобразье наготы,
Опять подъ мрачной ризой ночи!
Поддѣльнымъ блескомъ красоты,
Ты не мои обманешь очи!..

Изданіе Некрасова встрѣтило, какъ всѣмъ извѣстно,
безпощадный отзывъ Бѣлинскаго въ „Отечественныхъ Запи-
сках.“ Это былъ одинъ изъ тѣхъ краткихъ отзывовъ,
какіе можно встрѣтить въ каждой книжкѣ тогдашнихъ
журналовъ по поводу безпрестанно появлявшихся въ то
время изданій стихотвореній юныхъ поэтовъ, претендо-
вавшихъ на славу Пушкина. Бѣлинскій въ своей рецензіи
не входитъ вовсе и въ разборъ стиховъ Некрасова, а
ограничивается нѣсколькими бѣглыми мыслями о томъ,
какой промахъ дѣлаютъ люди, не одаренные поэтиче-
скимъ талантомъ, выступая на литературное поприще
со стихами. Проза для нихъ благодарнѣе стиховъ:
„Если въ прозѣ нѣтъ даже чувства и воображенія, то
могутъ быть умъ, остроуміе, наблюдательность, или хоть
гладкій языкъ... Если стихи нишетъ человѣкъ, лишен-
ный отъ природы всякаго чувства, чуждый всякой мысли,
неумѣщій владѣть стихомъ и риѣмою, онъ, подъ весе-
лый часъ, еще можетъ позабавить читателя своею без-
дарностью и ограниченностью: всякая крайность имѣетъ
свою цѣну, а потому В. К. Третьяковскій, „профессоръ
элоквенціи и паче хитростей поэтическихъ“ — есть без-
смертный поэтъ; но прочесть цѣлую книгу стиховъ, встрѣ-
тить все знакомыя и истертыя чувствованьица, общія
мѣста, гладкіе стишки, и много-много если наткнуться
иногда на стихъ, вышедшій изъ души въ кучѣ риѣмо-
ванныхъ строчекъ, воля ваша, это чтеніе, или, лучше
сказать, работа для рецензентовъ, а не для публики,
для которой довольно прочесть въ журналѣ извѣстіе въ

XXXVII

родѣ: „Выхалъ въ Ростовъ“. Посредственность въ стихахъ нестерпима. Вотъ мысли, на которые навели насъ „Мечты и Звуки“ г-на Н. Н.“

Вотъ и вся рецензія Бѣлинскаго, тѣмъ болѣе жестокая, чѣмъ короче и сжатѣе она. Впрочемъ, въ „Сѣверной Пчелѣ“, „Библіотекѣ для чтенія“ и „Современникѣ“ Плетнева, Некрасовъ прочѣлъ болѣе лестныя для себя рецензіи, видѣвшія въ его стихахъ проблески таланта и возлагавшія на него надежды. Книга, розданная на комиссію въ разные магазины, конечно, не пошла, и впослѣдствіи Некрасовъ, какъ извѣстно, самъ ее скупалъ и истреблялъ, подобно Гоголю, истребившему такимъ образомъ своего „Ганца-Кюхельгартена“.

Неудача съ „Мечтами и Звуками“ имѣла, между прочимъ, прискорбное вліяніе на оставленіе Некрасовымъ университета, какъ объ этомъ свидѣтельствуетъ г. Николай Глушицкій со словъ своего покойнаго брата Андрея Глушицкаго. (См. письмо его въ „Петербургскомъ Листкѣ“ 1878 г.)

„Некрасовъ, въ качествѣ вольнаго слушателя, посѣщалъ университетскія аудиторіи въ 1839, 1840 и 1841 годахъ. Всего больше онъ любилъ посѣщать лекціи тогда еще молодого и краснорѣчиваго профессора русской славесности А. В. Никитенко, пока тотъ однажды, въ одной изъ своихъ лекцій о новѣйшей русской литературѣ, жестоко и безпощадно не поострилъ и даже не поглумился надъ Николаемъ Алексѣевичемъ, какъ надъ начинавшимъ поэтомъ. А. В. Никитенко было извѣстно, что въ числѣ его слушателей находится и ярославскій гимназистъ Некрасовъ, уволенный изъ 5-го класса гимназіи за свою сатиру на тамошнее начальство, и что этотъ недоучившійся гимназистъ, не пугаясь великихъ тѣней Пушкина и другихъ нашихъ знаменитыхъ поэтовъ, дерзко осмѣливается выступить передъ публикою съ своимъ толщимъ сборникомъ стихотвореній „Мечты и Звуки“, въ

XXXVIII

которыхъ, — по мнію А. В. Никитенко, — не было ни
признака таланта, ни толку, ни ладу, а лишь одна вода,
да дубовые стихи и одно пустое рилетство, отъ
которыхъ А. В. совѣтовалъ поскорѣе исцѣлиться автору.
Таковъ, въ сущности, былъ приговоръ А. В. Никитенко
надъ нашимъ начинающимъ поэтомъ. Честь и слава стой-
кости и увѣренности Некрасова въ своихъ поэтическихъ
силахъ, что онъ малодушно не подчинился этому прежде-
временному приговору и смѣло продолжалъ свою литера-
турную дѣятельность. Опрометчивое и даже отчасти не-
умѣстное сужденіе о Некрасовѣ, какъ о молодомъ поэтѣ,
произнесенное въ университетской аудиторіи, однако,
нѣсколько имѣло и дурныя послѣдствія для Николая
Алексѣевича: онъ тотчасъ же распрощался съ аудиторіей
суроваго профессора-словесника, а потомъ вскорѣ и во-
все покинулъ университетъ, не переставая, впрочемъ,
поддерживать и продолжать дружбу и сношенія съ сво-
ими земляками и товарищами, оставшимися въ универ-
ситетѣ“.

Съ 1841 по 1845 годъ, слѣдуетъ периодъ жизни
Некрасова,—самый темный въ біографическомъ отноше-
ніи. Это былъ важнѣйшій периодъ во всей его жизни,
потому что въ продолженіи его окончательно сформиро-
вались всѣ его и умственныя, и нравственные силы, и
подъ конецъ его онъ является уже передъ нами та-
кимъ, какимъ оставался почти неизмѣнно во всю свою
послѣдующую жизнь. Въ то же время, въ этотъ периодъ,
отъ стихотвореній, помѣщенныхъ въ „Мечтахъ и Зву-
ках“, онъ перешелъ къ стихотвореніямъ, напечатан-
нымъ въ началѣ перваго тома изданія его произведеній.
Но кàкъ произошла эта сформировка и этотъ радикаль-
ный переворотъ, изъ посредственнаго риѳемослагателя
сдѣлавшій первостепеннаго поэта, — это остается не-
объясненнымъ. Мы знаемъ только, что въ это время,

XXXIX

продолжая жить литературным трудомъ, онъ вращался въ самыхъ разнообразныхъ кружкахъ, великосвѣтскихъ, чиновныхъ, литературныхъ, театральныхъ, студенческихъ и пр. Къ этому же времени относится и знакомство его съ кружкомъ Бѣлинскаго, который, безъ сомнѣнія, и былъ главнымъ двигателемъ умственнаго развитія Некрасова и виновникомъ переворота, опредѣлившаго всю дальнѣйшую литературную дѣятельность его.

„Въ началѣ 40-хъ годовъ, — говоритъ объ этомъ И. Панаевъ въ своихъ воспоминаніяхъ, — къ числу сотрудниковъ „Отечественныхъ Записокъ“ присоединился Некрасовъ; нѣкоторыя его рецензіи обратили на него вниманіе Бѣлинскаго, и онъ познакомился съ нимъ. До этого Некрасовъ имѣлъ прямыя сношенія съ Краевскимъ. Я въ первый разъ встрѣтилъ Некрасова въ половинѣ 30-хъ годовъ (?) у одного моего пріятеля. Ему было тогда лѣтъ 17, онъ только-что издалъ небольшую книжечку своихъ стихотвореній, подъ заглавіемъ: „Мечты и Звуки“, которую впослѣдствіи онъ скупалъ и истреблялъ. Мы возобновили знакомство съ нимъ черезъ семь лѣтъ (?). Онъ, какъ и всѣ мы, очень увлекался въ это время Жоржъ-Зандомъ. Онъ былъ знакомъ съ нею только по русскимъ переводамъ. Я звалъ его къ себѣ и обѣщалъ прочесть ему отрывки, переведенные мною изъ „Спиридіона“. Некрасовъ вскорѣ послѣ этого зашелъ ко мнѣ утромъ, и я тотчасъ же приступилъ къ исполненію своего обѣщанія.

„Съ этихъ поръ мы видѣлись чаще и чаще. Онъ съ каждымъ днемъ болѣе сходился съ Бѣлинскимъ, разсказывалъ намъ свои горькія литературныя похожденія, свои разсчеты съ редакторами различныхъ журналовъ, и принесъ однажды Бѣлинскому свое стихотвореніе: „На дорогѣ“.

„Некрасовъ произвелъ на Бѣлинскаго съ самаго начала очень пріятное впечатлѣніе. Онъ полюбилъ его за

XL

его рѣзкій, нѣсколько ожесточенный умъ, за тѣ страда-
пія, которыя онъ испыталъ такъ рано, добиваясь куска
насущнаго хлѣба, и за тотъ смѣлый, практическій
взглядъ, не по лѣтамъ, который вынесъ онъ изъ своей
труженической и страдальческой жизни — и которому
Бѣлинскій всегда мучительно завидовалъ.

„Некрасовъ пускался передъ этимъ въ изданіе раз-
ныхъ мелкихъ литературныхъ сборниковъ, которые по-
стоянно приносили ему небольшой барышъ. Но у него
уже развивались въ головѣ болѣе обширныя литератур-
ныя предпріятія, которыя онъ сообщалъ Бѣлинскому.

„Слушая его, Бѣлинскій дивился его сообразитель-
ности и сметливости и восклицалъ обыкновенно:

— „Некрасовъ пойдетъ далеко... Это не то, что мы...
Онъ, наживетъ себѣ капиталецъ!

„Ни въ одномъ изъ своихъ пріятелей Бѣлинскій не
находилъ ни малѣйшаго практическаго элемента и, пре-
величивая его въ Некрасовѣ, онъ смотрѣлъ на него съ
какимъ-то особеннымъ уваженіемъ.

„Литературная дѣятельность Некрасова до того вре-
мени не представляла ночего особеннаго. Бѣлинскій по-
лагалъ, что Некрасовъ навсегда останется не болѣе,
какъ полезнымъ журнальнымъ сотрудникомъ, но когда
онъ прочелъ ему свое стихотвореніе: „На дорогѣ“, у
Бѣлинскаго засверкали глаза, онъ бросился къ Некра-
сову, обнялъ его и сказалъ чуть не со слезами на
глазахъ:

— „Да знаете-ли вы, что вы поэтъ — и поэтъ
истинный?

„Съ этой минуты Некрасовъ еще болѣе возвысился
въ глазахъ его... Его стихотвореніе: „Къ Родинѣ“, при-
вело Бѣлинскаго въ восторгъ. Онъ выучилъ его наизусть
и послалъ его въ Москву къ своимъ пріятелямъ... У
Бѣлинскаго были эпохи, какъ я уже говорилъ, когда
онъ особенно увлекался кѣмъ-нибудь изъ своихъ дру-

XLI

зей... Въ эту эпоху онъ былъ увъ Некрасовымъ и
только и говорилъ о немъ. Некрасовъ съ этихъ поръ
сдѣлался постояннымъ членомъ нашего кружка".

Къ этому периоду увлечения Некрасовымъ относятся
и тѣ строки письма Бѣлинскаго къ Тургеневу, которые
приводитъ А. Н. Пыпинъ въ своей біографіи Бѣлин-
скаго (см. 275 стр. II части): „Некрасовъ написалъ
недавно страшно-хорошее стихотвореніе (дѣло идетъ о
стих. „Нравственный человѣкъ“, помѣщенномъ въ № 3
„Современника“). Если не попадетъ въ печать (а оно
назначается въ № 3), то пришлю къ вамъ въ рукописи.
Чтó за талантъ у этого человѣка! И чтó за топоръ его
талантъ!“

Въ вышеприведенной выдержкѣ изъ воспоминаній
И. Панаева проглядываетъ уже передъ нами то ради-
кальное различіе въ складѣ воспитанія, которое сра-
зу обнаружилось между Некрасовымъ и кружкомъ Бѣ-
линскаго. Съ одной стороны, передъ нами идеалисты,
воспитавшіеся преимущественно по книгамъ, судившіе
обо всемъ съ различныхъ теоретическихъ, философскихъ
точекъ зрѣнія, выработанныхъ западною наукою, но въ
то же время до дѣтской простоты и наивности чуждые
практики жизни и того индуктивнаго знанія ея и
парода, какое дается только непосредственнымъ опы-
томъ, путемъ всевозможныхъ столкновеній съ различ-
ными житейскими дрязгами. Съ другой стороны, мы видимъ
человѣка, несмотря на свои 23-24 года, прожженнаго
практакою жизни, успѣвшаго ожесточиться подъ гнетомъ
борьбы за существованіе и въ то же время представ-
лявшаго изъ себя непосредственную натуру, чернозем-
ную силу, чуждую какого-бы то ни было идейнаго раз-
витія. Это различіе еще ярче обрисовывается передъ
нами въ разсказахъ самого Некрасова о своихъ спо-
рахъ и столкновеніяхъ съ людьми, принадлежавшими
къ кружку Бѣлинскаго.

XLII

„Тяжелое, — говорил онъ, — производили на меня впе-
чатлѣніе всѣ эти люди: преобладала чисто фраза, діа-
лектика, говорились общія мѣста, говорили больше о
западной Европѣ, видно было незнаніе русской жизни
и русскаго народа. Я сознавалъ, что все это было не
то, чтò намъ нужно, по въ то же время спорить съ
ними не могъ, потому что они знали гораздо больше
меня, гораздо больше меня читали. Сознавая все боль-
ше и больше, что намъ нужно нѣчто иное, я началъ
работать, учиться"...

Эти слова вдвойнѣ многознаменательны: наглядно указывая намъ на то различіе, какое существовало между Некрасовымъ и его новыми друзьями, въ то же время они свидѣтельствуютъ и о томъ сильномъ вліяніи на умственное развитіе Некрасова, какое было произведено столкновениемъ его съ кружкомъ Бѣлинскаго. Въ нихъ такъ и сквозитъ пробудившееся сознаніе недостатка теоретическаго развитія, научныхъ знаний и необходимости восполнить этотъ пробѣлъ. Такое сознаніе естественно должно было развиться въ Некрасовѣ вслѣдствіе соприкосновенія съ средою, болѣе его умственно развитою и обогащенною знаніями. Рядомъ съ этимъ и нравственные идеалы Некрасова должны были значительно возвыситься и расшириться. Онъ не могъ не проникнуться тѣмъ горячимъ энтузіазмомъ къ новымъ идеаламъ и требованіямъ отъ жизни, какой господствовалъ въ кружкѣ подъ вліяніемъ Бѣлинскаго. По крайней мѣрѣ, въ томъ образѣ, въ какомъ рисуетъ намъ Некрасова г. Достоевскій въ своемъ „Дневникѣ писателя“, разсказывая о знакомствѣ своемъ съ нимъ именно въ ту эпоху его жизни, мы видимъ достаточную долю того самаго восторженнаго идеализма, съ которымъ Некрасовъ стоялъ, по своимъ словамъ, въ такой оппозиціи. Вотъ чтó разсказываетъ г. Достоевскій:

„Тогда (это тридцать лѣтъ тому!) произошло чтó-то

XLII

такое молодое, свѣжее, хорошее — изъ того, что остается павсегда въ сердцѣ участвовавшихъ. Намъ тогда было по двадцати съ немногимъ лѣтъ. Я жилъ въ Петербургѣ, уже годъ какъ вышелъ въ отставку изъ инженеровъ, самъ не зная зачѣмъ, съ самыми неясными и неопредѣленными цѣлями. Былъ май мѣсяцъ сорокъ-пятаго года. Въ началѣ зимы, я началъ вдругъ „Бѣдныхъ людей“, мою первую повѣсть, до тѣхъ поръ ничего не писавши. Кончивъ повѣсть, я не зналъ, какъ съ пей быть и кому отдать. Литературныхъ знакомствъ я не имѣлъ совершенно никакихъ, кромѣ развѣ Д. В. Григоровича, но тотъ и самъ еще ничего тогда не написалъ, кромѣ одной маленькой статейки: „Петербургскіе шарманщики“ въ одинъ сборникъ. Кажется, онъ тогда собирался уѣхать на лѣто къ себѣ въ деревню, а пока жилъ нѣкоторое время у Некрасова. Зайдя ко мнѣ, онъ сказалъ: „Принесите рукопись (самъ онъ еще не читалъ ея); Некрасовъ хочетъ къ будущему году сборникъ издать, я ему покажу“. Я снесъ, видѣлъ Некрасова минутку, мы подали другъ другу руки. Я сконфузился отъ мысли, что пришелъ съ своимъ сочиненіемъ, и поскорѣй ушелъ, не сказавъ съ Некрасовымъ почти ни слова...

„Вечеромъ того же дня, какъ я отдалъ рукопись, я пошелъ куда-то далеко къ одному изъ прежнихъ товарищей; мы всю ночь проговорили съ нимъ о „Мертвыхъ Душахъ“ и читали ихъ, въ который разъ, не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: „а не почитать-ли намъ, господа, Гоголя!“ — садятся и читаютъ, и, пожалуй, всю ночь. Воротился я доймой уже въ четыре часа, въ бѣлую, свѣтлую, какъ день, петербургскую ночь. Стояло прекрасное теплое время, и, войдя къ себѣ въ квартиру, я спать не легъ, отворилъ окно и сѣлъ у окна. Вдругъ звонокъ, чрезвычайно меня удивившій, и вотъ Григоровичъ и Некрасовъ бро-

XLIV

саются обнимать меня, въ совершенномъ восторгѣ, и
оба чуть сами не плачутъ. Они наканунѣ вечеромъ во-
ротились рано домой, взяли мою рукопись и стали чи-
тать на пробу: „съ десяти страницъ видно будетъ“. Но
прочтя десять страницъ, рѣшили прочесть еще десять,
а затѣмъ, не отрываясь, просидѣли уже всю ночь до
утра, читая вслухъ и чередуясь, когда одинъ уставалъ.
„Читаетъ онъ про смерть студента, — передавалъ мнѣ по-
томъ уже наединѣ Григоровичъ: — и вдругъ я вижу, въ
томъ мѣстѣ, гдѣ отецъ за гробомъ бѣжитъ, у Некра-
сова голосъ прерывается, разъ и другой, и вдругъ не
выдержалъ, стукнулъ ладонью по рукописи: „Ахъ, чтобъ
его!“ — это про васъ-то, и этакъ мы всю ночь“. Когда
они кончили (семь печатныхъ листовъ!), то въ одинъ
голосъ рѣшили идти ко мнѣ немедленно: „Что-жъ та-
кое, что спитъ, мы разбудимъ его, это выше сна!“ По-
томъ, приглядѣвшись къ характеру Некрасова, я часто
удивился той минутѣ: характеръ его замкнутый, почти
мнительный, осторожный, мало сообщительный. Такъ, по
крайней мѣрѣ, онъ мнѣ всегда казался, такъ что та
минута нашей первой встрѣчи была, во-истину, проявле-
ніемъ самаго глубокаго чувства. Они пробыли у меня
тогда съ полчаса, въ полчаса мы Богъ знаетъ сколько
переговорили, съ полслова понимая другъ друга, съ
восклицаніями, торопясь; говорили и о поэзіи, и о правдѣ,
и о „тогдашнемъ положеніи“, разумѣется, и о Гоголѣ,
цитируя изъ „Ревизора“, и изъ „Мертвыхъ Душъ“, но
главное о Бѣлинскомъ. „Я ему сегодня же снесу вашу
повѣсть, и вы увидите — да вѣдь человѣкъ-то, человѣкъ-
то какой! Вотъ вы познакомитесь, увидите, какая это
душа!“ — восторженно говорилъ Некрасовъ, тряся меня
за плечи обѣими руками. „Ну, теперь спите, спите, мы
уходимъ, а завтра къ намъ!“...

„Некрасовъ снесъ рукопись Бѣлинскому въ тотъ же
день. Онъ благоговѣлъ передъ Бѣлинскимъ и, кажется,

XLV

всьхъ больше любилъ его во всю свою жизнь. Тогда
Некрасовъ ничего еще не написалъ такого размѣра, какъ
удалось ему вскорѣ, черезъ годъ потомъ. Некрасовъ
очутился въ Петербургѣ, сколько мнѣ извѣстно, лѣтъ
шестнадцати совершенно одинъ. Писалъ онъ тоже
чуть не съ 16-ти лѣтъ. О знакомствѣ его съ Бѣлинскимъ
я мало знаю, но Бѣлинскій его угадалъ съ самаго на-
чала и, можетъ быть, сильно повліялъ на настроеніе его
поэзіи. Несмотря на всю тогдашнюю молодость Некра-
сова и на разницу лѣтъ ихъ, между ними навѣрно ужъ
и тогда бывали такія минуты и уже сказаны были та-
кія слова, которые вліяютъ на вѣкъ и связываютъ не-
разрывно... „Новый Гоголь явился!“ закричалъ Некра-
совъ, входя къ нему съ „Бѣдными людьми“. — „У васъ
Гоголи-то, какъ грибы растутъ“, строго замѣтилъ ему
Бѣлинскій, но рукопись взялъ“...

Вотъ въ видѣ какого восторженнаго и увлекающа-
гося романтика рисуется передъ нами Некрасовъ въ
разсказѣ г. Достоевскаго. Что же касается до сборни-
ковъ, изданныхъ Некрасовымъ, о которыхъ говоритъ Па-
наевъ, то ихъ извѣстно намъ четыре: „Статейки въ сти-
хахъ безъ картинокъ“, изд. въ 1843 г.; „Физіология
Петербурга“, изд. въ 1845 году: „Первое апрѣля“, изд.
въ 1846 г.; и „Петербургскій Сборникъ“ — 1846 г.

„Статейки въ стихахъ безъ картинокъ“ — этотъ сбор-
никъ изданъ былъ въ двухъ томахъ, по 30 коп. каждый.
Содержаніе сборника лирическо сатирическое; здѣсь мы
встрѣчаемъ „Говоруна“, сатиру, явившуюся потомъ въ
полномъ изданіи стихотвореній Некрасова.

„Физіология Петербурга“ вышла въ двухъ томахъ.
Сборникъ этотъ носитъ еще на себѣ слѣды того спе-
кулятивнаго духа петербургской прессы, въ школѣ ко-
торой Некрасовъ былъ воспитанъ. Даже самая мысль
изданія подобнаго сборника отзывается подражаніемъ
другому, столь же спекулятивному предпріятію — именно

XLVI

„Панорамѣ Петербурга“ Башуцкаго, о чемъ можно сう-
дить и по предисловію, въ которомъ излагается цѣль
изданія сборника:

„Во Франціи, —читаемъ мы въ предисловіи,— обо вся-
комъ уголкѣ ея, сколько-нибудь и въ какомъ-нибудь
отношеніи замѣчательномъ, не одна книга написана, а
сочиненія о Нарижѣ образуютъ собою большую отдѣль-
ную литературу. Правда, Петербургъ описанъ не разъ
въ отношеніи топографическомъ, климатическомъ, меди-
цинскомъ и т. п. Башуцкій, въ своей Панорамь Пе-
тербурга, предпринялъ было описать не только вишности
первой нашей столицы (улицы, зданія, домы, рѣки, ка-
налы, мосты и т. д.), съ историческимъ обозрѣніемъ
построенія и распространенія города, но и бросить
взглядъ на характеристическія отличія петербургскаго
быта и нравовъ; но почему-то его предпріятію, весьма
полезному и прекрасно начатому, не суждено было дой-
ти до окончанія, не говоря уже о томъ, что, со време-
ни его изданія, Петербургъ во многомъ уже измѣнился.
Сверхъ того, книга г-на Башуцкаго имѣтъ въ виду
преимущественно описаніе, а не характеристику Петер-
бурга, и ея типъ и характеръ болѣе офиціальный,  
нежели литературный. Содержаніе нашей книги, напро-  
тивъ, не описаніе Петербурга въ какомъ бы то ни было  
отношеніи, но его характеристика преимущественно со  
стороны нравовъ и особенностей его народонаселенія...

„Что касается лично до составителей этой книги,
они совершенно чужды всякихъ притязаній на поэти-
ческій пли художественный талантъ; цѣль ихъ была са-
мая скромная — составить книгу въ родѣ тѣхъ, кото-
рыя такъ часто появляются во французской литературѣ
и, занявъ вниманіе публики, уступаютъ мѣсто новымъ
книгамъ въ томъ же родѣ. Все самолюбіе составителей
этой книги ограничивается надеждою, что читатели най-
дутъ, можетъ быть, въ нѣкоторыхъ, если не во всѣхъ

XLVII

изъ нашихъ очерковъ петербургской жизни болѣе или
менѣе мѣткую наблюдательность, болѣе или менѣе вѣр-
ный взглядъ на предметъ, который взялись они изобра-
жать. Что же касается до нѣсколькихъ статей, помѣ-
щенныхъ въ нашей книгѣ и подписанныхъ извѣстными
въ нашей литературѣ именами, эти имена сами отвѣ-
чаютъ за ихъ достоинство, и мы предоставляемъ су-
дить о нихъ публикѣ".

Такимъ образомъ: „Физіологія Петербурга“ не есть
безразличный литературный сборникъ или альманахъ,
какіе часто выходили въ то время, по является приуро-
ченнымъ къ опредѣленной спеціальной цѣли, сообразно
которой подобраны и всѣ статьи. Такъ, въ первой части,
тотчасъ же послѣ вступленія, помѣщена статья Бѣлин-
скаго: „Петербургъ и Москва“; далѣе слѣдуетъ разсказъ
В. И. Луганскаго — „Петербургскій дворникъ“; Д. В.
Григоровича — „Петербургскіе шарманщики“; Е. П. Гре-
бенки — „Петербургская Сторона“, и заканчивается пер-
вая часть разсказомъ самого Некрасова: „Петербургскіе
углы“, отдѣльно отъ прочихъ разсказовъ почему-то про-
цензурованнымъ Никитенкою. Этотъ незатѣйливый раз-
сказикъ Некрасова носитъ на себѣ яркое отраженіе его
прежней литературной нищеты. Героемъ его является
интеллигентный пролетарій, нанимающій уголъ на зад-
немъ дворѣ у квартирной хозяйки и созерцающій изъ
своего угла пьяную оргію прочихъ обитателей трущобы,
справляющихъ новоселье нового постояльца. Въ этомъ
заключается все содержаніе разсказика, чуждаго какой-
бы то ни было идей и написаннаго вполнѣ въ духѣ
жанра или „натуральной школы“, какъ тогда выража-
лись. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ видно явное желаніе по-
дражать гоголевскому комизму.

Во второй части сборника, среди ряда статей и раз-
сказовъ, точно также трактующихъ о нравахъ и особен-
ностяхъ петербургской жизни, Некрасовъ помѣстилъ

XLVIII

большую свою сатиру — „Чиновникъ“, вошедшую по-
томъ въ приложеніе къ третьей части послѣдняго изда-
нія его сочиненій.

Сборникъ былъ украшенъ рисунками Тима, Бернард-
скаго и Маслова. Издателемъ „Физіологіі Петербурга“
является книгопродавецъ Ивановъ, а Некрасовъ назы-
вается лишь редакторомъ сборника.

За этимъ сборникомъ, въ слѣдующемъ 1846 году,
является альманахъ: „Первое апрѣля“. Полное его загла-
віе слѣдующее: „Первое апрѣля, комическій иллюстри-
рованный альманахъ, составленный изъ разсказовъ въ
стехахъ и прозѣ, достопримѣчательныхъ писемъ, куп-
летовъ, пародій, анекдотовъ и пуфовъ“, С.-Петербургъ.
1846 г. Начинается сборникъ комическімъ вступле-
ніемъ, въ которомъ авторъ, потѣшаясь надъ обычаемъ
надувать другъ друга 1-го апрѣля, разсказываетъ, какъ
надуваютъ въ Петербургѣ въ этотъ день въ разныхъ
слояхъ общества. „Просимъ васъ однако, любезнѣйшій
читатель, говорится въ концѣ вступленія: — не думать,
что все сказанное нами сколько-нибудь касается на-
шей книги; нѣтъ! оно такъ только къ слову пришлось.
Мы не интриганы и, смѣемъ увѣрить, гордимся этимъ.
Скажемъ болѣе, трудъ нашъ добросовѣстенъ, до того
добросовѣстенъ, что мы рѣшились даже посвятить нѣ-
 сколько страницъ однимъ пуфамъ, разнымъ лживымъ
анекдотамъ и совершенно невѣроятнымъ исторіямъ съ тою
только цѣлію, чтобы заглавіе книги „Первое Апрѣля“
имѣло какое-нибудь значеніе, смыслъ; хоть сколько нибудь
относилось бы къ содержанію и не показалось бы публи-
кѣ одною пустою обманчивою вывѣскою, выставленною
такъ только для приманки. Если же благосклонному чи-
тателю нѣкоторыя страницы, тѣ или другія, придутся
не по вкусу, то да проститъ онъ насъ великодушно,
или — что еще лучше — пусть вырветъ ихъ вовсе вонъ
изъ книги. Богъ съ ними, мимо ихъ! Пусть предастъ

XLIX

ихъ даже пламени, закуритъ ими трубку, обернетъ что-
нибудь, словомъ — распорядится этою дрянью по благо-
усмотрѣнію. Мы заранѣе на все соглашаемся и утѣ-
шаемся тѣмъ только, что вѣдь „единъ Богъ безъ
грѣха“.

Послѣднія строки написаны не даромъ: онъ имѣютъ
то значеніе, что въ книжкѣ на каждомъ шагу вы встрѣ-
тите личные намеки и обличенія. Такова статейка о томъ,
„какъ одинъ господинъ пріобрѣлъ себѣ за безцѣнокъ
домъ въ полтораста тысячъ“, обличающая нѣкоего Вед-
рина (Погодина), „столь прославившагося своими путе-
выми записками“. Такова „Портретная галерEAя“, заклю-
чающая въ себѣ пять стихотворныхъ портретовъ раз-
ныхъ личностей того времени; изъ нихъ особенно за-
мѣчательна всѣмъ извѣстная эпиграмма на Булгарина:

Онъ у насъ восьмое чудо.

У него завидный правъ... И т. д.

Такой-же обличительный характеръ имѣютъ статейки:
„Дядюшка и племянникъ“, „Пощечина“, а также и „Во-
девилистъ“.

Здѣсь же помѣщена шутка Кульчицкаго, имѣюща
отношеніе къ страсти Бѣлинскаго къ преферансу: „Кāкъ
играютъ въ новѣйшее время въ преферансъ образован-
нѣйшіе люди“. Книжка переполнена Некрасовскими ку-
плетами. Между ними находится и пріобрѣвшая попу-
лярность извѣстная пародія на стихотвореніе Лермон-
това: „И скучно, и грустно—и некого въ карты надуть“.  
Изъ вошедшихъ въ позднѣйшія изданія стихотвореній  
Некрасова здѣсь помѣщено только одно: „Передъ дож-  
демъ“. Книга украшена массою карриkatурныхъ поли-  
типажей. Некрасовъ самъ уже является издателемъ ея,  
безъ участія какой-либо внигопродавческой фирмы.

Въ томъ же 1846 году былъ изданъ Некрасовымъ и

Н. НЕКРАСОВЪ.—Т. І.

Γ

L

третій альманахъ, извѣстный подъ заглавіемъ: „Шетер-
бургскій Сборникъ“.

Этотъ сборникъ не имѣетъ уже ничего общаго съ
предыдущими, ни по своей внѣшности, ни по своему со-
держанію. Тутъ уже не бросается намъ въ глаза спе-
куляція, нѣтъ зазывающихъ предисловій. Почтенный по
своимъ размѣрамъ сборникъ имѣетъ вполне солидно-ли-
тературный видъ и напоминаетъ собою толстый нумеръ
журнала, совершенно въ родѣ одного изъ нумеровъ по-
слѣдовавшаго за нимъ „Современника“. Здѣсь встрѣ-
чается рядъ лучшихъ литературныхъ именъ того времени:
Тургенева (Помещникъ), Искандера (Капризы и Раздумье),
А. Майкова, Соллогуба, Кронеберга. Начинается сбор-
никъ „Бѣдными людьми“, Достоевскаго, оканчивается
„Мыслями и замѣтками о русской литературѣ“ Бѣлин-
скаго. Самъ издатель помѣстилъ въ немъ четыре своихъ
стихотворенія: „Въ дорогѣ“, „Пьяница“, „Колыбельная
пѣсне“, и „Отрадно видѣть“.

Практическіе совѣты Некрасова, а еще болѣе успѣхъ
этихъ сборниковъ, такъ подѣйствовали на Бѣлинскаго,
что и самъ онъ увлекся-было издательскою дѣятельностью
и предпринялъ изданіе сборника подъ заглавіемъ: „Ле-
віаѣанъ“. Уже было собрано много матеріалу для этого
изданія, когда, лѣтомъ 1846 года, во время путешествія
Бѣлинскаго по Россіи, Некрасовъ съ Панаевымъ порѣ-
шили купить у Плетнева Пушкинскій „Современникъ“,
влачившій самое жалкое существованіе. По возвращеніи
изъ путешествія, Бѣлинскій такъ былъ уavlеченъ новымъ
предпріятіемъ Некрасова, дававшимъ возможность всему
кружку Бѣлинскаго имѣть свой самостоятельный борганъ,
что оставилъ тотчасъ же свое намѣреніе издавать „Ле-
віаѣанъ“ и передалъ Некрасову для первыхъ нумеровъ
„Современника“ весь собранный для проектировавшагося
сборника матеріалъ. Съ 1847 года, „Современникъ“ на-
чалъ издаваться подъ новой редакціей.

LI

Здѣсь мы приближаемся къ факту, всѣмъ извѣстному, но до-сихъ поръ мало разъясненному — размолькѣ Некрасова съ Бѣлинскимъ и кружкомъ его изъ-за положенія Бѣлинскаго въ „Современникѣ“. Принимая въ разсчетъ значеніе Бѣлинскаго, какъ вообще въ литературѣ, такъ и по отношенію его къ новому журналу, друзья Бѣлинскаго ожидали, что онъ войдетъ въ журналъ полнымъ хозяиномъ его, рядомъ съ Некрасовымъ и Панаевымъ, не только въ литературномъ, но и въ матеріальномъ отношеніи; по Бѣлинскій вошелъ въ журналъ лишь въ качестве постояннаго сотрудника по критическому отдѣлу съ опредѣленною годовою платою сначала въ 7,000, а потомъ въ 10,000 р. ассигн. Это положеніе показалось нимъ слишкомъ второстепеннымъ для Бѣлинскаго; они охладѣли къ новому журналу и заявили, что они будутъ смотрѣть на него, какъ на новыя „Отечественныя Записки“, и будутъ посылать свои статьи безразлично въ оба журнала. Что касается до самого Бѣлинскаго, то, сколько можно судить изъ обнародованной до сихъ поръ переписки (см. „Бѣлинскій“, соч. А. Н. Пыпина, т. II, гл. 9), положеніе его во всемъ этомъ недоразумѣніи было между двухъ огней. Онъ то соглашался со своими друзьями относительно ненормальности своего положенія въ „Современникѣ“, писалъ рѣзкія письма о Некрасовѣ и вступалъ съ нимъ въ личныя объясненія, то становился на сторону послѣдняго и начиналъ укорять друзей въ неправильномъ пониманіи дѣла и въ совершенно неосновательномъ охлажденіи ихъ къ „Современнику“.

Для разъясненія этого обстоятельства мы сопоставимъ рядомъ взгляды на него двухъ главныхъ виновниковъ разлада — Бѣлинскаго, въ видѣ писемъ его къ Тургеневу, помѣщенныхъ въ „Воспоминаніяхъ Тургенева о Бѣлинскомъ“ („Вѣстникъ Европы“, 1869 г., № 3), и двѣ записки Некрасова, написанныя имъ вскорѣ по обнародованіи г. Тургеневымъ этихъ писемъ. Вотъ письма Бѣлинскаго:

г*

LII

1) „С.-Петербургъ, 19-го февраля 1847 года.—Получилъ отъ К. ругательное письмо, но не показалъ Некрасову. Послѣдній ничего не знаетъ, но догадывается, а дѣлаетъ все-таки свое. При объясненіи со мною онъ былъ не хорошъ; кашлялъ, заикался, говорилъ, что на то, чтó я желаю, онъ, кажется, для моей же пользы согласиться никакъ не можетъ, по причинамъ, которые сейчасъ же объяснитъ, и по причинамъ, которыхъ не можетъ мнѣ сказать. Я отвѣчалъ, что не хочу знать никакихъ причинъ — и сказалъ мои условия. Онъ повеселѣлъ и теперь при свиданіи протягиваетъ мнѣ обѣ руки — видно, что доволенъ мною! По тону моего письма, вы можете ясно видѣть, что я не въ бѣшенствѣ и не въ преувиличеніи. Я любилъ его, такъ любилъ, что мнѣ и теперь иногда то жалко его, то досадно на него — за него, а не за себя. Мнѣ трудно переболѣть внутреннимъ разрывомъ съ человѣкомъ, а потомъ — ничего. Природа мало дала мнѣ способности ненавидѣть за лично нанесенные мнѣ несправедливости; я скорѣе способенъ возненавидѣть человѣка за разность убѣжденій или за недостатки и пороки, вовсе для меня лично безвредные. Я и теперь высоко цѣню Некрасова, и тѣмъ не менѣе онъ въ моихъ глазахъ — человѣкъ, у котораго будетъ капиталъ, который будетъ богатъ, а я знаю, кāкъ это дѣлается. Вотъ ужъ началъ съ меня. Но довольно объ этомъ.

... „Скажу, какъ новость: я, можетъ быть, буду въ Силезіи. Б. достаетъ мнѣ 2,500 руб. асс. Я было начисто отказался — ибо съ чѣмъ же я бы оставилъ семейство — а просить, чтобы мнѣ выдали жалованье за время отсутствія — мнѣ не хотѣлось. Но послѣ объясненія съ Некрасовымъ я подумалъ, что церемониться глупо. Онъ очень былъ радъ, онъ готовъ былъ сдѣлать все, только бы я... Я написалъ къ Б., и теперь отвѣтъ его рѣшитъ дѣло.

2) „С.-Петербургъ, 1-го марта 1847.—Скажу вамъ,

LIII

что я почти перемѣнилъ мое мнѣніе насчетъ источника
извѣстныхъ поступковъ Некрасова. Мнѣ теперь кажется,
что онъ дѣйствовалъ добросовѣстно, основываясь на
объективномъ правѣ — а до понятія о другомъ, высшемъ,
онъ еще не доросъ — а пріобрѣсти его не могъ, по при-
чинѣ того, что выросъ въ грязной положительности и
никогда не былъ ни идеалистомъ, ни романтикомъ на
нашъ манеръ. Вижу — изъ его примѣра — какъ этотъ
идеализмъ и романтизмъ можетъ быть полезенъ для иныхъ
натуръ, предоставленныхъ самимъ себѣ. Гадки они —
этотъ идеализмъ и романтизмъ; но чтó за дѣло чело-
вѣку, что ему помогло дурное на вкусъ лекарство, даже
и тогда, если, избавивъ его отъ смертельной болѣзни,
привило къ его организму другія, но уже не смертель-
ныя болѣзни; главное тутъ не то, что оно гадко, а то,
что оно помогло“.

Вотъ чтò написалъ Некрасовъ подъ главнымъ впе-
чатлѣніемъ этихъ двухъ писемъ:

„Мнѣ попался здѣсь „Вѣстникъ Европы“, и я про-
челъ выдержки изъ писемъ Бѣлинскаго. Прямо беру ихъ
на себя, ибо онѣ для меня — не новость. Не такой былъ
человѣкъ Бѣлинскій, чтобъ долго молчать. Помолчавъ
нѣ сколько дней, онъ высказалъ мнѣ горячо и болѣе
рѣзко, чѣмъ въ этихъ письмахъ, свое неудовольствіе и
свои сожалѣнія о внутреннемъ разрывѣ со мною и съ
Панаевымъ. Можетъ быть, плодомъ этихъ объясненій и
было второе письмо къ Тургеневу, въ значительной долѣ
уничтожающее первое. Сопоставивъ эти два письма, оста-
нется, что „Н. дѣйствовалъ добросовѣстно, но не пере-
ходилъ той черты, гдѣ начиналась его невыгода, изъ-за
принципа, до котораго онъ не доросъ“. Кажется, такъ?
Я останавливаясь на этомъ. Я былъ очень бѣднѣ и
очень молодъ, восемь лѣтъ боролся съ нищетою, видѣлъ
лицомъ къ лицу голодную смерть, въ 24 года я уже

LIV

былъ надломленъ работой изъ-за куска хлѣба. Не до
того мнѣ было, чтобы жертвовать своими интересами
чужимъ. Бѣлинскій это понималъ, иначе не написалъ
бы въ томъ же первомъ обвиняющемъ меня письмѣ, что
онъ и теперь меня высоко цѣнитъ. А во второмъ письмѣ
онъ говоритъ, что почти перемѣнилъ свое мнѣніе и на-
счетъ источника моихъ поступковъ. Съ меня этого до-
вольно. Я не знаю, исчезло-ли въ его воззрѣніи на меня
впослѣдствіи это почти, но отношенія наши до самой
его смерти были короткія и хорошія. Я не былъ точно
идеалистъ (иначе прежде всего не взялся бы за журналъ,
требующій практическихъ качествъ), еще менѣе былъ я
равенъ ему по развитію; ему могло быть скучно со мною,
но помню, что онъ всегда былъ радъ моему приходу.
Отношенія его ко мнѣ до самой смерти сохраняли тотъ
характеръ, какой имѣли въ началѣ. Бѣлинскій видѣлъ
во мнѣ богато-одаренную натуру, которой недостаетъ
развитія и образованія. И вотъ около этого-то держа-
лись его бесѣды со мною, имѣвшія для меня значеніе
поученія ¹). Несмотря на сильный по тому времени успѣхъ
„Современника“ въ первомъ году, мы понесли отъ пер-
ваго года 10,000 убытка (въ 1-мъ году „Современникъ“
имѣлъ 2000 подписчиковъ); денежныя заботы, необходимы
много работать — всѣ, такъ-сказать, черновыя ра-
боты по журналу: чтеніе и исправленіе рукописей, а
также и добываніе ихъ, чтеніе корректуръ, объясненіе
съ цензорами, возстановленіе смысла и связи статей
послѣ ихъ карандашей лежали на мнѣ, да я еще пи-
салъ рецензіи и фельетоны, — все это, а также и послѣ-
довавшія съ февраля 1848 года цензурныя гоненія, со-
провождавшіяся крайней шаткостью почвы подъ ногами
каждаго причастнаго тогда къ литературѣ — довело мое

¹) Дальѣ вычеркнуты Некрасовымъ слѣдующія строки: „онъ ловилъ меня часто на словахъ — и одно слово давало ему поводъ высказать мнѣ многое, чтó было для меня и ново, и полезно“.

LV

здоровье до такого разстройства, что Бѣлинскій часто
говаривалъ, что я немногимъ лучше его. Бѣлинскій во-
обще зналъ мою тогдашнюю жизнь до мельчайшей точ-
ности и строго говаривалъ мнѣ: „Чтó вы съ собой дѣ-
лаете, Некрасовъ? смотрите! берегитесь! иначе съ вами
то же будетъ, что со мною“. При этомъ въ его умираю-
щихъ глазахъ я уловилъ однажды выраженіе, которое
не умѣю иначе истолковать, какъ тою любовью, о кото-
рой упоминается въ письмѣ къ Тургеневу, какъ о поте-
рянной мною. Въ этомъ взглядѣ была еще глубокая
скорбь. Впослѣдствіи я узвалъ отъ общихъ нашихъ дру-
зей, что въ близкой моей смерти онъ былъ убѣжденъ
положительно. Припоминая и тысячу разъ передумывая,
я прихожу къ убѣжденію, что главная моя вина въ томъ,
что я дѣйствительно не умеръ вскорѣ за нимъ, но
за эту вину я готовъ выносить не только клеветы г.
А., но и тонкіе намеки г. Т., которые онъ хитро ста-
рается скрѣпить авторитетомъ Бѣлинскаго“.

Вотъ и другая записка подобнаго же рода, открываю-
щая намъ другую сторону дѣла, именно отношеніе Не-
красова къ Ив. Панаеву:

„Мнѣ попался здѣсь № 4 „В. Евр.“ и я прочелъ на-
меки Тургенева и выдержки изъ писемъ Б. Прямо беру
эти выдержки на себя, ибо онѣ для меня не новость,
все это, даже въ болѣе прямомъ и рѣзкомъ видѣ слы-
шалъ я отъ самого Бѣлинскаго; онъ былъ не такой че-
ловѣкъ, чтобы молчать. Подувшись на меня нѣсколько
дней, онъ самъ высказалъ мнѣ свои неудовольствія и
свое сожалѣніе о послѣдовавшемъ въ немъ внутреннемъ
разрывѣ со мною. Послѣдовали объясненія не со мною
однимъ, но и съ Панаевымъ. Не надо думать, чтобъ я
имѣлъ тогда то вліяніе на Панаева, какое пріобрѣлъ впо-
слѣдствіи. Онъ былъ десятью годами старше меня и
находился въ эту эпоху на верху своей извѣстности.

LVI

Я его, какъ и онъ меня—тогда зналъ мало; онъ былъ для меня авторитетъ; притомъ деньги на журналъ были его (моихъ было только 5 т. р. асс., которые незадолго до того дала мнѣ взаймы на неопредѣленный срокъ Наталья Александровна Герценъ). Даже контрактъ съ Плетневымъ былъ заключенъ на имя одного Панаева. Значитъ, въ сущности, онъ одинъ былъ хозяиномъ дѣла. Только впослѣдствіи, спустя нѣсколько лѣтъ, при перемѣнѣ контракта съ Плетневымъ, прибавлено было въ контрактъ мое имя, чѣмъ права мои уровнялись съ правами Панаева. Не хочу этимъ сказать, что Панаевъ помѣшалъ мнѣ сдѣлать желаемое Бѣлинскимъ, но я не могъ бы этого сдѣлать по-мимо его. А мнѣніе Панаева было то же, чтó и мое, именно, что предоставленіе Бѣлинскому доли было-бы безплодно для него и опасно для дѣла, въ виду неминуемо близкой смерти Бѣлинскаго, которая была рѣшена врачами, чтó не было тайной ни для кого изъ другихъ его: пришлось бы связать себя въ будущемъ, имѣя дѣло не съ нимъ, а съ его наслѣдниками... Это особен- но пугало Панаева“.

Чтобы ясно представить себѣ нравственный міръ Некрасова въ эту эпоху, въ которую онъ является передъ нами окончательно сформированнымъ человѣкомъ, надо обратить вниманіе прежде всего на общее состояніе нравственныхъ идеаловъ въ это время, а потомъ мы увндимъ, какъ ярко эти общіе идеалы отразились въ одномъ изъ тогдашнихъ произведеній Некрасова, весьма важномъ въ этомъ отношеніи.

Въ эту эпоху на Западѣ бродили новыя политико-экономическія ученія, которые представляли собой насущный вопросъ дня, обусловливая собою какъ общественные, такъ и индивидуально нравственные идеалы, но въ нашей жизни эти ученія, если и усвоивались нѣкоторыми наиболѣе передовыми и начитанными людьми, то оста-

LVII

вались въ отвлеченной сферѣ науки, безъ малѣйшаго
примѣненія нетолько къ общественнымъ интересамъ, но
и къ личному поведенію. Но этого мало, что люди, усле-
кавшіеся мечтами объ осуществленіи въ отдаленномъ
будущемъ теорій всеобщаго благосостоянія — въ настоя-
щемъ продолжали руководствоваться рутинною практи-
кою жизни: передъ умственными очами ихъ носились
такіе нравственные идеалы, которые, не имѣя ничего
общаго съ новыми политико-экономическими ученіями,
тѣмъ не менѣе увлекали людей, въ свою очередь, какъ
нѣчто новое и прогрессивное. Это обусловливалось тѣмъ,
что Россія въ эту эпоху доживала свой патріархально-
крѣпостной складъ жизни. Съ каждымъ днемъ онъ чув-
ствовался все болѣе и болѣе невыносимымъ. Въ оппозиціи
крѣпостной распущенности нравовъ, у насъ явились но-
вые буржуазные идеалы бережливости, скопидомства, се-
мейной чистоты и наживы путемъ индивидуальнаго труда
или честной промышленности. Въ русскомъ обществѣ подоб-
ные идеалы развились тѣмъ быстрѣе, что передъ нашими
глазами былъ уже готовый образецъ ихъ на Западѣ, гдѣ въ
то время буржуазный строй достигъ апогея своего влады-
чества и поражалъ насъ своими успѣхами промышленности,
представляя бросающуюся въ глаза противоположность съ
сонною неподвижностью и апатіею помѣщичьей жизни,
день ото дня клонившейся къ полному разоренію. Въ
силу этого, въ литературѣ нашей и начали появляться
типы практическихъ Адуевыхъ, эпергическихъ Штоль-
цевъ, предпріимчивыхъ помѣщиковъ и купцовъ на ма-
неръ англійскихъ проприетеровъ и негоціантовъ — въ
противоположность изнѣженнымъ, распущеннымъ, непрак-
тичнымъ и лѣниво-соннымъ обитателямъ Обломовокъ.

Нѣтъ никакихъ данныхъ, чтобы судить о томъ, ус-
пѣлъ-ли усвоить Некрасовъ въ то время, когда вращался
въ кружокъ Бѣлинскаго, тѣ новыя политико-экономическія
идей, которыми до пѣкоторой степени увлекался теоре-

LVIII

тически кружокъ, и насколько могъ онъ ихъ усвоить, но мы имѣемъ несомнѣнныя данныя, что онъ былъ въ это время всецѣло увлеченъ тѣми буржуазно-нравственными иденталами, о которыхъ идетъ здѣсь рѣчь. Объ этомъ мы можемъ судить по роману его „Три страны свѣта“, который, въ цѣломъ своемъ составѣ, представляетъ изъ себя не что иное, какъ апофеозъ честной наживы путемъ энергической, практической предпріимчивости. На первыхъ же страницахъ этого романа рисуется передъ нами герой его Каютинъ въ видѣ интеллигентнаго пролетарія, въ образѣ котораго Некрасовъ вспоминаетъ свою молодость. Каютинъ, подобно автору, вышелъ изъ помѣщичьей среды. „Отецъ его промотался; на послѣднія деньги отправилъ сына въ Петербургъ къ старому сослуживцу съ просьбою опредѣлить малчика въ дворянскій полкъ. Съ тѣхъ поръ Каютинъ не видалъ своего отца и своей родины. Старикъ скоро умеръ. Его деревню, проданную съ публичнаго торга, купилъ родственникъ покойнаго, приходившійся дядею нашему герою по матери. Поступить въ дворянскій полкъ возможности не представилось, за что Каютинъ, нечувствовавшій призванія къ военной службѣ, впослѣдствіи горячо возблагодарилъ судьбу. Его отдали въ гимназію. За него платилъ дядя. Каютинъ никогда не отличался особеннымъ прилежаніемъ, но, начавъ понимать свое положеніе, учился настолько хорошо, что выдержалъ экзаменъ въ университетъ. Около того времени дядя, человѣкъ причудливый, рышительно отказался давать ему содержаніе. Каютинъ сталъ жить уроками, причемъ имѣлъ удовольствіе убѣдиться собственнымъ опытомъ, какъ труденъ и подъ-часъ юрекъ хлѣбъ, добываемый продажею свосю времени въ томъ периодъ жизни, который нуженъ человѣку на собственное образованіе. Кончивъ курсъ, онъ пробовалъ служить, но служба требуетъ труда упорнаго и непрерывнаго, а Каютину хотѣлось жить. Онъ не всегда являлся аккуратно къ своей должности

LIX

и подвергался выговорамъ. Тутъ примѣшались дѣла, которые называют Ѳердечными — Каютинъ сошелся съ Полинькой (бѣдной швеей — сиротой) и горячо полюбил еее: аккуратно ходить на службу не оказалось уже никакой возможности. Каютинъ вышелъ въ отставку и возвратился къ урочкамъ, проводя все остальное время у своей невѣсты..."

Въ началѣ романа мы находимъ его въ страшной нищетѣ, и вмѣстѣ съ тѣмъ онъ вполне олицетворяетъ собою типъ, выросшій на почвѣ крѣпостного строя жизни. Онъ добрѣ, великодушенъ, никакая обида и непріятность долго не застаиваются въ немъ, и потому онъ вѣчно сохраняетъ веселое настроеніе, и вмѣстѣ съ тѣмъ — онъ лѣнивъ, вѣтрень, безпеченѣ. Хозяинъ выставляетъ у него раму за неплатежъ квартирныхъ денегъ, а онъ, возвращаясь поздно домой съ пьяной пирушки, не замѣчаетъ этого, ложится спать въ комнатѣ, продуваемой осеннимъ вѣтромъ, и у него ночью крадутъ послѣднее платье. Отправляясь искать счастья по бѣлу свѣту на послѣднія трудовыя деньги, занятыя у Полиньки, онъ проигрываетъ эти деньги въ карты на одной изъ станцій, какимъ-то незнакомымъ совѣмъ людямъ, и вслѣдъ затѣмъ, самовольно завладѣвая ружьемъ смотрителя станціи, отправляется на озеро бить утокъ, затѣмъ попадаетъ на помѣщичью свадьбу и влюбляетъ въ себя невѣсту и т. д.

Размышляя съ Полинькой о своемъ печальномъ положеніи, Каютинъ додумывается до слѣдующихъ мыслей, составляющихъ весь узелъ романа:

— Въ Петербургѣ тебѣ нельзя работать, а въ пропвинціи дѣлать негчего, — сказала Полинька.

— Нечего! — воскликнулъ Каютинъ. — Кáкъ — нечего? Напротивъ, тамъ-то и работа нашему брату! Недаромъ говорятъ, — продолжалъ онъ съ шутливою торжественностью: — что отечество наше велико и обильно! Въ разнообразной производительности нашихъ лѣсовъ и горъ,

LX

земель и необъятных рѣк скрываются неисчерпаемые источники богатствъ, неразработанные, нетронутые! Нужно только умѣнье, да твердая, желѣзная воля... Бывают же примѣры и у насъ, что человѣкъ, неимѣвшій гроша, черезъ десять, двадцать лѣтъ ворочаетъ сотнями тысячъ; а отчего? онъ отказываетъ себѣ во всемъ, отказывается отъ всего... обрекаетъ себя на безсрочную разлуку съ роднымъ угломъ, съ дѣтьми, со всемъ дорогимъ его сердцу... Съ опасностью жизни переплываетъ онъ огромныя пространства на плоту, на дрянной баркѣ, мерзнетъ, мокнетъ, питается Богъ знаетъ чѣмъ, и надежда выгодно сбыть дрова, получить гривну на рубль за доставку чужого хлѣба подкрѣпляетъ и одушевляетъ его въ долгомъ, скучномъ и опасномъ плаваніи. Только успѣлъ онъ вздохнуть спокойно, почувствовавъ подъ ногами твердую землю, какъ новый выгодный оборотъ увекаетъ его часто на совершенно-противоположный конецъ нашего необъятнаго царства. И вотъ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ онъ уже мчится на оленяхъ по унылой и однообразной тундрѣ, покупаетъ, вымѣниваетъ у дикарей звѣриныя шкуры, братается съ ними... А черезъ годъ, ему, можетъ быть, придется быть въ Сибири... Та же опять борьба, лишенія, вѣчный страхъ и вѣчная, неумирающая надежда... Вотъ какъ куются денежки, Полинька! „Счастье!“ говоримъ мы, когда такой человѣкъ воротится къ намъ съ милліонами. А многіе безъ дальнихъ справокъ просто пожалуютъ его въ плуты... Не всѣ наживаются плутнями и рѣшительно никто не наживался безъ долаго, упорнаго, самоотверженнаго труда... Но мы—бълоручики: мы ждемъ, чтобы деньги сами пришли къ намъ, упали съ неба... о, тогда мы рadeхоньки!... да притомъ всѣ мы большіе господа: если мы не служимъ, такъ намъ давай, по крайней мѣрѣ, занятіе профессора, литератора, артиста... Званіе артиста конецъ нашъ,—а купецъ, подрядчикъ, промышленникъ... намъ

LXI

обидно и подумать! Как будто быти дьятилным купцом не похотнєе и не полезне, чьмє ничего недълающим гулякой, каковъ я, напримѣръ... А, не правда ли, Полинька?

— Ну, ты еще будешь дѣлать, — отвѣчала она. — Вѣдь ты годъ только какъ вышелъ изъ университета: когда же тебѣ...

— И еще надо взять въ разсчетъ, — началъ Каютинъ, увлеченный своею мыслію: — что люди, пускаю- щіеся у насъ въ такіе отважные промыслы, всѣ они безъ образованія, даже часто безъ свѣдѣній, необхо- димыхъ въ томъ дѣлѣ, которому они посвятили себя. Врожденный умъ, инстинктъ, — скорѣе: желѣзная настой- чивость, постепенно пріобрѣтаемый опытъ, русская смет- ливость, да русское авось — вотъ единоственные ихъ ру- ководители... Что же можетъ сдѣлать человѣкъ, у ко- тораго при доброй волѣ, трудолюбіи, настойчивости и умѣ, разумѣется, есть еще свѣдѣнія?... Я имѣю, — про- должалъ Каютинъ, одушевляясь болѣе и болѣе и начи- ная скорыми шагами ходить по комнатѣ: — нѣкоторая свѣдѣнія въ механикѣ, въ горномъ искусствѣ... водяные пути сообщенія были всегда предметомъ особынныхъ моихъ занятій....

— Поѣзжай въ провинцію! — тихо и нерѣшительно сказала Полинька“.

Всѣдѣствіе этого разговора Каютинъ и отправился въ провинцію сколачивать копѣйку торговлею. Послѣ долгихъ странствій по тремъ странамъ свѣта, всевоз- можныхъ мытарствъ, неудачъ, опасностей и разнообраз- ныхъ столкновеній со всевозможнаго рода людьми, Каю- тинъ прибылъ въ Петербургъ совершенно перерожден- нымъ: изъ сонливаго шелопая и бѣлоручки онъ превра- тился въ предпріимчиваго, энергическаго и практически- скаго дѣльца и привезъ своей Полинькѣ нѣсколько со- тенъ тысячъ, которая сдѣлали ее счастливою.

Лелѣяніе подобнаго рода буржуазныхъ идеаловъ въ

LXII

ту эпоху не только не мѣшало любви и сочувствію къ
народу, но даже объ вещи казались вполне солидарны-
ми другъ съ другомъ и выходящими одна изъ другой.
Подобно тому, какъ во Франціи, въ прошломъ столѣтіи,
люди, глубоко проникнутые стремленіями улучшить участь
народа, воображали, что стобитъ только справиться съ феода-
лизмомъ, и народъ тотчасъ же процвѣтетъ, вслѣдствіе
одного того, что каждому будутъ дарованы право и сво-
бода наживаться честнымъ трудомъ по тому или другому
промыслу, такъ точно и у насъ разсуждало большинство
интеллигентныхъ людей до крымской кампаніи: отрицалось
одно заданіе крестьянскаго хлѣба на почвѣ крѣпостного
права, и въ этомъ одномъ видѣлось все зло, при чемъ
думали: стоило только освободить народъ отъ крѣпост-
ной зависимости, и ничто не помѣшаетъ ему наживаться
въ волюшку, мирно эксплуатируя богатства родного края.

На такой точкѣ зрѣнія стоялъ и Некрасовъ, когда
писалъ свои „Три страны свѣта“. Но было бы совер-
шенно ошибочно предполагать, чтобы однимъ идеаломъ
узкаго практицизма весь исчерпывался этотъ человѣкъ.
Въ тѣхъ же „Трехъ странахъ свѣта“, во второмъ томѣ
пхъ, въ дневникѣ Каютина, мы видимъ нѣсколько какъ-
бы случайно брошенныхъ взглядовъ на русскаго крестья-
нина, взглядовъ, глубоко прочувствованныхъ и весьма
многознаменательныхъ, которые совершенно выходить
изъ рамокъ того времени, въ которыхъ были высказаны,
и не теряютъ своей современности до сегодня. Взгляды
эти показываютъ намъ все богатство и многостороннюю
сложность натуры Некрасова. Вотъ эти взгляды:

„Въ моихъ странствованіяхъ и несчастіяхъ и тру-
дахъ одна была у меня отрада, безъ которой, можетъ
быть, я не вынесъ бы своей тяжелой раны. Не зналъ
я русскаго крестьянина; готовны истины были въ основѣ
моего о немъ мнѣнія. Какъ всѣ мы, изъяснялъ я каж-

LXIII

дый поступокъ его по внѣшности факта, а еще чаще
старался удаляться такихъ мыслей, также какъ и столк-
новеній съ простымъ классомъ.

„Но необходимость свела меня съ нимъ, скука и общая доля сблизила; познакомился и породнился я съ русскимъ крестьяниномъ... среди моря, гдѣ равно каждому не разъ грозила смерть, въ снѣжныхъ степяхъ, гдѣ отогрѣвали мы другъ друга рукопашной борьбой, а подъ-часъ и дыханьемъ, въ сырой и тѣсной избѣ, гдѣ голодные и холодные жались мы другъ къ другу, шестьдесятъ дней не видя солнца Божьяго...

„Труденъ доступъ къ его сердцу. Онъ суровъ, не-
разговорчивъ, неохотно обнаруживаетъ свое чувство; глу-
боко запрятываетъ въ душу тяжелую кручину. Опи-
бается тотъ, кто иначе думаетъ, кто, побродивъ по ба-
зару въ праздничный день, увидавъ двѣ-три деревенскія
сходки, поговоривъ, хоть и за чаркой, съ нѣсколькими
мужиками, думаетъ знать всю ихъ подноготную... Ка-
локъ такой наблюдатель! Нѣтъ, сердце его открывается
не всякому и не вдругъ. Вотъ ужъ кажется, ты доволь-
но сблизился съ нимъ: онъ воленъ съ тобою въ обра-
щеніи, и за словомъ въ карманъ не ходить; ты ду-
маешь, говоритъ онъ тебя свою подноготную... Погоди,
она у самого у него неясна, а ты не настолько распо-
ложилъ его къ себѣ и расшевелилъ, чтобы она у него
выяснилась, облеклась въ слово... Ты самъ скоро убѣ-
дишься, что не поймалъ еще истины, когда замѣтишь,
что черезъ день онъ уже говоритъ не то, съ полнымъ
равнодушіемъ, которое такъ часто тебя обманывало, при-
водя къ ложнымъ и неотраднымъ выводамъ! Будешь
говорить ты съ нимъ еще разъ, узнаешь болыше, услы-
шишь много опять новаго, но и тутъ часто не то еще,
чего ищешь... Будь простъ и добръ, а главное — будь
искрененъ, спрячь подальше чувство собственнаго пре-
восходства, умѣй отстранить всѣ порывы неизбѣжной

LXIV

надменности, которая невольно пробивается въ подоб-
нихъ отношеніяхъ, да еще не показывай, что ты ста-
раешься подъ него подладиться, и тогда только можешь
ждать его искренности...

„И тогда увидишь ты, что въ немъ есть душа, чув-
ство, энергія, а что главное, въ немъ много ироніи,
проніи дѣльной и мѣткой, которая уже, можетъ быть,
давно твою собственную особу пустила ходячей притчей
по всему околотку...

„Ни въ комъ, чромѣ русскаго крестьянина, не встрѣ-
чалъ я такой удалні и находчивости, такой отважности,
при совершенномъ отсутствіи хвастовства (замѣтьте—чер-
та важная!) и, опять повторяю, такой удивительной на-
смѣшливости. Эти черты ужели мало говорятъ въ поль-
зу его?

„Я много люблю русскаго крестьянина, потому что хорошо его знаю. А кто, подобно многимъ нашимъ юношамъ, послѣ обычной „жажды дѣлъ“, вналъ въ апатію и сидитъ, сложа руки, кого тревожатъ скептическія мысли, безотрадныя, безвыходныя, тому совѣтую я, подобно мнѣ, прокатиться по раздольному нашему царству, побывать среди всякихъ людей, посмотрѣть всякихъ видовъ...

„Въ столкновеніи съ народомъ, онъ увидитъ, что много жизни, здоровыхъ и свѣжихъ силъ въ нашемъ миломъ и дорогомъ отечествѣ, увидитъ, что все идетъ впередь... можетъ быть иначе, чѣмъ думали кабинетные теоретики, но совершенно согласно съ характеромъ народнымъ, съ его судьбами, древними и настоящими, и съ непзѣннымъ закономъ историческимъ... Увидитъ и устыдится своего бездѣйствія, своего скептицизма, и самъ, какъ русскій человѣкъ, разохотится, расходится: откинетъ лѣнь и положитъ посильный трудъ въ сокровищницу развитія, славы и процѣтанія русскаго народа"...

Вотъ чтò думалъ Некрасовъ въ моментъ смерти Бѣ-
линскаго и въ первые годы изданія „Современника“.

LXV

Здѣсь, кстати, не лишнимъ будетъ сказать нѣсколько
словъ какъ о беллетристикѣ, такъ и вообще о прозѣ
Некрасова. Изъ беллетристическихъ произведеній Некра-
сова наиболее извѣстны: „Опытная женщина“, повѣсть, на-
печатанная въ „Отечественныхъ Записках“, 1841 года;
„Необыкновенный завтракъ“, „Отеч. Зап.“, 1843 г.; „Пе-
тербургскіе углы“ въ „Физіологіи Петербурга“ 1846 г.;
„Три страны свѣта“, „Современникъ“ 1848—1849 г.;
„Новоизобрѣтенная привилегированная краска Дирлинга
и К°, „Совр.“ 1850 г.; „Мертвое озеро“ „Совр.“ 1851 г.;
„Тонкій человѣкъ“ „Совр.“ 1855 г.“ Во всѣхъ этихъ
произведеніяхъ Некрасовъ является полнымъ привержен-
цемъ натуральной школы. Во многихъ мѣстахъ онъ впа-
даетъ въ явное подражаніе. Гоголю, какъ относительно
его юмора, такъ и манеры изображенія пошлости пре-
имущественно въ мелочахъ обыденной жизни. Такъ, на-
примѣръ, „Новоизобрѣтенная привилегированная краска“
очень напоминаетъ собою „Невскій проспектъ“ Гоголя.
Сюжетъ этой повѣсти заключается въ томъ, что петер-
бургскій шалопай, въ родѣ поручика Пирогова, волочит-
ся за женою красильщика Дирлинга, а тотъ подмѣчаетъ
это и жестоко мститъ ему тѣмъ, что выкрашиваетъ его
физіономію своей нелиничей краской и ставитъ его
въ весьма непріятное положеніе передъ невѣстой, за
которую герой сватается. Въ тоже время, въ беллетри-
стикѣ Некрасова преобладаетъ конкретный, фотографи-
ческій элементъ. Большинство характеровъ и даже сю-
жетовъ взяты непосредственно изъ действительности.
Изъ этого не исключается даже и такой сложный по
составу и мѣстами сказочный романъ, какъ „Три страны
свѣта“, написанный на манеръ французскихъ романовъ
школы Евгенія Сю. Въ романѣ этомъ найдется не
мало живыхъ чертъ тогдашней петербургской жизни.
Такъ, напримѣръ, всѣ подробности о книгопродавческой
фирмѣ Кирпичева и К° представляются фотографическими

Н. НЕКРАСОВЪ.—Т. І.

д

LXVI

снимками съ одной изъ извѣстнѣйшихъ въ то время
книгопродавческихъ фирмъ.

По свидѣтельству Авд. Як. Головачовой (бывшей
Панаевой) писаніе „Трехъ странъ свѣта“ происходило
такъ: сначала Н. А. Некрасовъ съ г-жою Панаевой со-
ставили общими совѣщаніями сюжетъ романа, а потомъ
распредѣлили, какую кому изъ нихъ писать главу, и у г-жи
Головачевой есть томъ „Трехъ странъ свѣта“, въ кото-
ромъ обозначено, чтó было написано ею и чтó Некрасо-
вымъ. Изъ этихъ отмѣтокъ видно, что все, касающееся
интриги и вообще любовной части романа, принадлежить
перу г-жи Панаевой; Некрасовъ же на свою долю из-
бралъ детальную, аксессуарную часть, комическія сцены,
черты современной жизни и описаніе путешествій Каю-
тина. Затѣмъ, если въ романѣ участвовало третье лицо,
то оно парадіруетъ въ видѣ какого-то купца, который
разсказалъ Некрасову во всѣхъ подробностяхъ, кāкъ
проводятъ барки черезъ боровицкіе пороги. Руководству-
ясь этимъ разсказомъ, Некрасовъ совсемъ передѣлалъ
6-ю главу 4-й части романа, такъ какъ онъ никогда не
былъ на боровицкихъ порогахъ и описалъ-было несо-
всѣмъ вѣрно крушеніе барокъ Каютина.

Что же касается „Мертваго озера“, то Некрасову
принадлежитъ въ немъ лишь одинъ сюжетъ, въ соста-
вленіи котораго онъ принималъ участіе вмѣстѣ съ г-жою
Панаевой, и много что двѣ-три главы. А затѣмъ Некра-
совъ захворалъ, слегкъ въ постель и рѣшительно отка-
зался продолжать романъ. Такимъ образомъ, „Мертвое
озеро“ почти всецѣло принадлежитъ перу г-жи Панаевой.

Что касается до прозы Некрасова въ истинномъ
смыслѣ этого слова, то вся она состоитъ изъ критики,
рецензій, журналистики, фельетоновъ, носившихъ въ то
время характеристическое названіе „смѣси“ и т. п. Какъ
на болѣе выдающіяся и позднѣйшія его критическія
статьи, мы можемъ указать на „Журнальныя замѣтки“

LXVII

въ „Современникъ“ 1856 года, которыя онъ писалъ по
случаю отъѣзда заграницу И. Панаева, завѣдывавшаго
этимъ отдѣломъ. Статьи эти можно легко отличить по
тому, что всѣ онѣ начинаются со словъ „читатель“ (на
это отличіе есть письменное указаніе въ бумагахъ Не-
красова).

Какъ критикъ, Некрасовъ является защитникомъ
„натуральной школы“ отъ различныхъ нападокъ на нее
какъ въ московской, такъ и въ петербургской прессѣ,
и вообще, не вводя ничего новаго, онъ твердо придер-
живается идей Бѣлинскаго. Тонъ его рецензій и жур-
нальныхъ обозрѣній отличается бросающеюся въ глаза
благодушною мягкостью и отсутствіемъ всякаго полеми-
ческаго задора. Каждаго писателя онъ, прежде чѣмъ вы-
разить свое несогласіе съ нимъ, старается осыпать
лестными похвалами, въ каждой разбираемой вещи ста-
рается открыть свои хорошія стороны и достоинства.
Трудно объяснить причину подобнаго характера его
критическихъ замѣтокъ: происходилъ ли онъ вслѣд-
ствіе цензурныхъ условій того времени, когда маломаль-
ски задорный, рѣзкій тонъ, хотя бы не заключавшій
въ себѣ ни малѣйшаго слѣда чего-либо политическаго,
возбуждалъ уже подозрѣнія цензуры, какъ нѣчто нару-
шающее мирное настроеніе общества и благочиніе, — или
это зависѣло оттого, что въ то время количество лите-
ратурныхъ силъ было еще крайне ограничено, всѣ лите-
раторы, болѣе или менѣе знакомые между собою, не
раздѣлялись еще на такіе непримиримо враждебные ла-
гери, какъ впослѣдствіи, а, напротивъ того, сближались
общими тяжелыми условіями ихъ положенія, наконецъ,
въ рѣдкомъ изъ нихъ Некрасовъ не подозрѣвалъ чело-
вѣка, который завтра же могъ пригодиться въ качествѣ
сотрудника „Современника“; такъ что здѣсь руководилъ
Некрасовымъ особенный тактъ журналиста, хотя, конечно,
мягкость Некрасовской критики могла обусловливаться

д*

LXVIII

и благодушными чертами его характера. По крайней
мѣрѣ, въ бумагахъ Некрасова находится слѣдующая за-
мѣтка, записанная сестрою покойнаго съ его словъ. Дѣло
идетъ о началѣ знакомства Некрасова съ Бѣлинскимъ,
когда Некрасовъ не былъ еще издателемъ журнала. Онъ
написалъ въ то время рецензію на романъ Загоскина
въ какой-то газетѣ. Позже, когда Бѣлинскій познакомил-
ся съ Некрасовымъ, онъ сказалъ ему:

— Вы вѣрно смотрите, но зачѣмъ вы расхвалили Ольгу?

— Нельзя, говорятъ, ругать все сплошь, — отвѣчалъ
Некрасовъ.

— Надо ругать все, чтó не хорошо, Некрасовъ, воз-
разилъ Бѣлинскій: — нужна одна правда!

Журнальную дѣятельность Некрасова, начиная съ
основанія „Современника“, можно раздѣлить на три
періода: первый періодъ — отъ 1847 по 1855 годъ — пред-
ставляется самой мрачной эпохой, какъ въ его журналь-
ной дѣятельности, такъ и вообще въ жизни. Бѣлинскій
умеръ въ 1848 году. Наступилъ періодъ самой мрачной
реакціи, ударившейся въ панику подъ впечатлѣніемъ
европейскихъ событий 1848 года. Журналъ все это вре-
мя висѣлъ на волоскѣ, безъ денегъ, безъ подписчиковъ,
подъ непрестаннымъ Дамокловымъ мечомъ цензуры. До
какой степени доходила въ то время строгость цензуры,
можно судить по „Шлюстрированному Альманаху“, кото-
рый издатели „Современника“ обѣщали выдать своимъ
подписчикамъ въ приложеніи къ журналу въ 1848 году.
Альманахъ этотъ предполагался въ видѣ увѣсистаго тома,
въ родѣ „Петербургскаго Сборника“, но онъ таялъ, та-
ялъ и достигъ до 7¼ печатныхъ листовъ, но и въ та-
комъ тощемъ видѣ разсылка его подписчикамъ „Совре-
менника“ была воспрещена, и подписчики были такимъ
образомъ невольно обмануты. Между тѣмъ сборникъ заклю-
чалъ въ себѣ самыя невинныя вещи: „Семейство Тальнико-

LXIX

выхъ „Станицкаго, „Лола Монтесъ“, Дружинина, „Смотри-
ны и рукобитье“, В. Даля, „Встрѣча на станціи“, И. Пана-
ева, Старушка“, Майкова, „Заборовъ“, Гребенки и проч.
Вся бѣда была въ томъ, что большинство этихъ произве-
деній принадлежало къ натуральной школѣ, въ которой въ
то время видѣли все зло и положили по возможности
истребить ее съ корнемъ.

Съ 1853 года положеніе „Современника“ сдѣлалось еще болѣе критическимъ: началась война, которая убавила число подписчиковъ и безъ того довольно скудное; однимъ было не до чтенія журналовъ въ это мрачное время, другие предпочли журналу газету. Въ 1856 году Некрасовъ предпринялъ-было изданіе своихъ стихотвореній, но изданіе это было безусловно запрещено. Ко всему этому присоединилась тяжкая болѣзнь, которая была слѣдствіемъ частію ненормальной жизни въ молодости, частію неустанной, изнурительной работы, такъ какъ въ это время весь журналъ лежалъ на его плечахъ. Это была упорная, неподдавшаяся никакимъ леченіямъ болѣзнь горловыхъ органовъ. Лучшіе доктора русскіе и иностранные опредѣли горловую чахотку и присудили его къ неизбѣжной смерти. Видя передъ собою прибли- женіе могилы, поэтъ, какъ это было и впослѣдствіи лѣтъ черезъ двадцать, началъ писать свои послѣднія пѣсни:

Душа мрачна, мечты мои унылы,
Грядущее рисуется темно.
Привычки, прежде milыя, постылы
И горекъ дымъ сигары. Рѣшено!
Не ты горѣка, любимая подруга
Ночныхъ трудовъ и одинокихъ думъ —
Мой жребій горекъ. Младнаго недуга
Я не избѣгъ. Еще мой свѣтелъ умъ,
Еще въ надеждѣ глупой и послушной
Не ищетъ онъ отрады малодушиной,
Я вижу все... А рано смерть, идетъ,
И жизни жаль мучительно. Я молодъ,

LXX

Теперь поменьше мелочныхъ заботъ,
И рѣже въ дверь мою стучится голодъ:
Теперь бы могъ я сдѣлать что-нибудь.
Но поздно!... И т. д.

Въ сущности же, было не только не поздно, но, на-
противъ того, рано: настоящая дѣятельность Некрасова,
наиболѣе благотворная и широкая, предстояла ему еще
впереди. Какъ ни мрачны были тучи, со всѣхъ сторонъ
сгустившіяся надъ его головою, и какъ ни казалось,
что и конца имъ не будетъ, что его ждетъ впереди одна
неминуемая гибель, но вдругъ повѣяло отраднымъ те-
пломъ, тучи разсѣялись, засіяло солнышко, бури какъ
не бывало, и новою жизнью и энергіею преисполнился
совсѣмъ-было увядшій поэтъ. Во-первыхъ, болѣзнь вовсе
не оказалась такою смертельною, какъ предрекли ме-
дики. Профессоръ медико-хирургической академіи Шипу-
линскій опредѣлилъ ее совсѣмъ иначе и предписалъ
сообразно своему опредѣленію леченіе, шедшее въ пол-
ный разрѣзъ со всѣми мнѣніями знаменитостей, и выздо-
ровленіе Некрасова, тщетно проведшаго передъ тѣмъ
зиму въ Римѣ и зябнувшаго тамъ немилосердно въ
холодныхъ отеляхъ, пошло такъ быстро, что вскорѣ отъ
минимой чахотки не осталось и слѣда, кромѣ нѣкото-
рой слабости голоса. А затѣмъ кончилась крымская
война, началась эпоха либерализма и реформъ. „Совре-
менникъ“ ожилъ: къ нему начали приливать новыя мо-
гучія литературныя силы, и количество подписчиковъ съ
каждымъ годомъ начало возростать тысячами.

Здѣсь начинается второй периодъ журнальной дѣя-
тельности Некрасова, который слѣдуетъ считать съ 1856
по 1866 годъ. Это былъ периодъ наибольшаго развитія
силъ и дѣятельности Некрасова. Умственный и нрав-
ственный горизонтъ поэта значительно раздвинулся подъ
вліяніемъ того сильнаго движенія, какое началось въ
обществѣ, и тѣхъ новыхъ людей, которые окружили его.
Прежніе идеалы оттѣсняются новыми, и, подобно тому,

LXXI

какъ Бѣлинскій не любилъ, когда ему напоминали объ его
прежнихъ статьяхъ, въ родѣ „Бородинской годовщины“
или „Менцеля“, такъ и Некрасовъ неохотно потомъ
вспоминалъ о грѣхахъ своей молодости, въ родѣ „Трехъ
странъ свѣта“. Это просвѣтленіе отразилось и въ твор-
чествѣ поэта. Изъ прежде горячаго, но крайне неопредѣ-
леннаго протеста противъ пошлости, насилія, рабства и
всяческаго угнетенія, онъ теперь обращается въ пѣвца
народнаго горя — въ широкомъ и глубокомъ, но вполнѣ
опредѣленномъ смыслѣ. Все лучшее и наиболье силь-
ное написано имъ въ этотъ второй периодъ его жур-
нальной дѣятельности: „Размышленія у параднаго подъ-
ѣзда“, „Морозъ Красный-носъ“, „Коробейники“, „Же-
лѣзная дорога“, „Крестьянскія дѣти“ и проч. Въ то же
время не перестаетъ онъ принимать дѣятельное участіе и
въ изданіи журнала: и своимъ руководительствомъ, и
своими практическими совѣтами, и связями, и, наконецъ
личными трудами. Такъ, между прочимъ, ему принадле-
житъ мысль о приложеніи „Свистка“ къ „Современ-
нику“. Мысль эта явилась у него еще во время пребы-
ванія въ Римѣ въ 1856 году. Ему тамъ часто попада-
лась въ руки одна изъ мѣстныхъ сатирическихъ газетъ
и, подъ впечатлѣніемъ ея, онъ вознамѣрился завести
„Свистокъ“ при „Современникѣ“. Въ „Свисткѣ“ этомъ
было помѣщено не мало его сатирическихъ куплетовъ,
изъ которыхъ нѣкоторые вошли въ приложеніе ко 2-й
части полнаго собранія его сочиненій. Между прочимъ,
ему принадлежитъ „Дружеская переписка Москвы съ
Петербургомъ“, приписанная Добролюбову и напечатан-
ная въ IV томѣ сочиненій Добролюбова (см. стр. 518,
изд. 1871 г.). Добролюбовъ написалъ лишь одни при-
мѣчанія къ этимъ куплетамъ. Въ то же время, и мате-
ріальное благосостояніе Некрасова окончательно упрочи-
лось лишь въ этотъ второй периодъ его жизни. Кромѣ
успѣха „Современника“, Некрасовъ не мало былъ обяз-
анъ этимъ и изданію своихъ стихотвореній, которое

LXXII

было, наконецъ, ему разрѣшено въ 1860 году, вслѣдствіе ходатайства графа А. В. А. По этому поводу въ бумагахъ Некрасова находится слѣдующаго рода собственноручная его записка:

„Великая моя благодарность графу А. В. А., онъ много сдѣлалъ для меня, выхлопотавъ въ 60 году поволеніе на изданіе моихъ стихотвореній, что запретилъ Норовъ въ 1856 году. Это дало мнѣ до 150,000. Желаю, чтобы это было напечатано послѣ моей смерти. Н. Некрасовъ“.

Прекращеніемъ „Современника“, въ 1866 году, кончается второй периодъ журнальной дѣятельности Некрасова, и затѣмъ слѣдуютъ два года переходнаго состоянія, весьма тяжелаго. Съ 1868 года начинается третій периодъ, въ которомъ Некрасовъ является уже во главѣ „Отечественныхъ Записокъ“, и периодъ этотъ длится до его смерти.

Въ эти послѣднія десять лѣтъ своей жизни, Некрасовъ былъ все также дѣятеленъ и бодръ духомъ, талантъ его стоялъ все на той же высотѣ, и творчество его ознаменовалось рядомъ произведеній, неуступающихъ прежнимъ — каковы: „Русскія женщины“, „Кому на Руси жить хорошо“ и проч.; но въ то же время физическія силы начали измѣнять ему съ каждымъ годомъ, онъ замѣтно старѣлъ, хилѣлъ, а въ послѣднія пять лѣтъ часто началъ и прихварывать.

Жизнь въ послѣдніе годы велъ онъ довольно однообразную. Зимы проводилъ въ своей городской квартирѣ, на Литейной, въ домѣ Краевскаго, въ которой онъ продолжилъ лѣтъ двадцать. Зимою писалъ онъ весьма мало. Лѣтомъ уѣзжалъ или къ брату, въ ярославское имѣніе послѣдняго, или же въ Чудово, гдѣ онъ имѣлъ охотничью дачу. Тутъ-то обыкновенно, среди сельской обстановки и природы, и возбуждалось въ немъ поэтическое творчество, и рѣдкая осень обходилась безъ того, чтобы,

LXXIII

по возвращеніи въ городъ, онъ не привозилъ чего-либо
новаго, чтó читалъ обыкновенно друзьямъ и обработы-
валъ для печати, пока столичная жизнь не втягивала
его въ свое колесо. Большое вліяніе на его творчество
имѣла врожденная и унаслѣдованная отъ отца страсть
къ охотѣ. Объ этомъ предметѣ вотъ какія свѣдѣнія со-
общаетъ сестра покойнаго:

„Братъ мой всю жизнь любилъ охоту съ ружьемъ
и лягавой собакой. Десяти лѣтъ, онъ убилъ утку на
Пчельскомъ озерѣ. Былъ октябрь; окраины озера уже
заволокло лѣдомъ; собака не шла въ воду. Онъ поплылъ
самъ за уткой и досталъ ее. Это стобило ему горячки,
но отъ охоты не отвадило. Отецъ бралъ его на свою
псовую охоту, но онъ не любилъ ея. Приучили его къ
верховой ђздѣ очень оригинально и не особенно нѣжно.
Онъ самъ разсказывалъ, что однажды восемнадцать разъ
въ день упалъ съ лошади. Дѣло было зимой — мягко.
За то послѣ всю жизнь онъ не боялся никакой лошади
и смѣло садился на клячу и на бѣшенаго жеребца.
Но ђздить любилъ шагомъ и хорошо стрѣлялъ съ лошади.

„По мѣрѣ того, какъ средства его росли и онъ дѣ-
лался самостоятельнымъ, онъ придалъ охотѣ своей ха-
рактеръ, по своему вкусу и своимъ планамъ. Охота была
для него не одною забавою, но и средствомъ знако-
миться съ народомъ. Каждое лѣто періодически повто-
рялось одно и то же. Поработавъ нѣсколько дней, братъ
начиналъ собираться. Это значило, подавали къ крыльцу
простую телѣгу, которую нагружали провизіей и поро-
хомъ. Затѣмъ, вечеромъ, или рано утромъ на другой
день, братъ отправлялся самъ въ легкомъ экипажѣ съ
любимой собакой, рѣдко съ товарищемъ. Товарища на
охотѣ братъ не любилъ. Онъ пропадалъ на нѣсколько
дней, иногда на недѣлю и болѣе. По разсказамъ, происхо-
дило вотъ чтó: въ разныхъ пунктахъ охоты у него были
уже знакомцы—мужики-охотники. Онъ до каждого дѣз-

LXXIV

жалъ и охотился въ его мѣстности. Поѣздъ, сперва изъ двухъ троекъ, доходилъ до пяти, брались почтовыя лошади, ибо братъ собиралъ своихъ провожатыхъ и уже не отпускалъ ихъ до извѣстнаго пункта.

„По окончаніи утренней охоты, выбиралось удобное мѣсто; братъ со всей компаніей завтракалъ, говорилъ самъ мало или дремалъ. Компанія, которая получала не мало водки и сколько угодно мяса, была разговорчива — братъ слушалъ, или нѣтъ, это — его дѣло.

„Онъ говаривалъ, что самый талантливый процентъ изъ русскаго народа отдѣляется въ охотники; рѣдкій разъ не привозилъ онъ изъ своего странствія какого-либо запаса для своихъ произведеній. Такъ, однажды, при мнѣ онъ вернулся и засѣлъ за „Коробейниковъ“, которыхъ потомъ при мнѣ читалъ крестьянину Кузьмѣ. Въ другой разъ засѣлъ на два дня — и явились „Крестьянскія дѣти“. Въ самомъ дѣлѣ, развѣ можно выдумать форму этой идилліи? этотъ сарай съ цвѣтными глазками:

Чу! шопотъ какой-то... а вотъ вереница
Вдоль щели внимательныхъ глазъ!
Все сѣрые, каріе, синіе глазки —
Смѣшались, какъ въ полѣ цвѣты... II т. д.

„Орина, мать солдатская, сама ему разсказывала свою ужасную жизнь. Онъ говорилъ, что нѣсколько разъ дѣлалъ крюкъ, чтобы поговорить съ нею; а то боялся сфальшивать. Одно стихотвореніе, о которомъ сожалѣлъ, что не написалъ его, это — эпитафіи. Съ однимъ изъ своихъ друзей-охотниковъ, онъ однажды переходилъ кладбище. Гаврило разсказывалъ ему о покойникахъ, могилы которыхъ обращали на себя вниманіе брата. Я помню только эпитафію:

Зимой игралъ въ картишки
Въ уѣздномъ городишкѣ,
А лѣтомъ жилъ на волѣ,
Травилъ зайчишекъ груды,
И умеръ пьяный въ полѣ
Отъ водки и простуды.

LXXV

„На зимней охотѣ съ нимъ, однажды, былъ казусъ. Онъ набралъ до восьмидесяти человѣкъ и ѳхалъ на медвѣдя. Мужики шли впереди. Увидалъ братъ зарево покара и всю свою команду повернулъ отъ медвѣдя туда. Деревню спасли, но охота на тотъ день пропала. Мужики не жалѣли медвѣдя, и убить его брату не пришлось, а деньги отдай. Надували его мужики много, но часто поступали съ нимъ честно. Кругъ его лѣтней охоты — луга смежныхъ губерній — Ярославской, Костромской, Владимирской. Онъ ихъ хорошо зналъ, и большая часть его типовъ принадлежитъ средней Россіи. Память у него была удивительная; онъ записывалъ однимъ словесикомъ цѣлый разсказъ и помнилъ его всю жизнь по одному записанному слову. При работѣ, тетради эти съ непонятными никому отмѣтками были передъ его глазами“.

Первые признаки болѣзни, сведшей Некрасова въ могилу, появились уже въ началѣ 1875 года, но Некрасовъ перемогался больше года, продолжая вести прежнюю жизнь и не обращая особенного вниманія на болѣзнь, которую приписывалъ геморроидальнымъ припадкамъ, и былъ увѣренъ, что они не представляютъ никакой серьёзной опасности. Но къ веснѣ 1876 года, болѣзнь начала заявлять себя такъ сильно и мучительно, что потребовала уже серьёзнаго леченія. Лѣто провелъ Некрасовъ въ Гатчинѣ, въ упорной борьбѣ со своею болѣзнію, а осенью долженъ былъ ѳхать въ Крымъ, сильно уже ославѣвшій и изнемогшій. Воротился онъ изъ Крыма, гдѣ пожиловалъ его докторъ Боткинъ, зимою въ Петербургъ—и уже почти не вставалъ съ постели, изрѣдка только прогуливаясь по комнатѣ. Жестокія нервныя боли, увеличиваясь день ото дня, къ веснѣ 1877 года, дошли до нестерпимыхъ, чисто адскихъ мукъ. Въ рѣдкія минуты успокоенія Некрасовъ не переставалъ слѣдить за литературою и жизнію, читалъ газеты, корректуры, писалъ свои послѣдняи пѣсни. Такъ во время пребыванія своего въ Крыму

LXXVI

онъ написалъ, по словамъ докт. Н. А. Бѣлоголоваго
(„Болѣзнь, Н. А. Некрасова“, Отеч. Зап., 1878 г.
№ 10), поэму въ 1800 стиховъ, посвятивъ ее лечившему
его тогда С. П. Боткину. Препятствія, встрѣтившіяся къ
напечатанію этой поэмы, были послѣдними литературными
непріятностями Некрасова. Жестоко пораженный этою
неудачею, Некрасовъ встрѣтилъ однажды Бѣлоголоваго
слѣдующими словами:

— Вотъ оно, наше ремесло литератора! Когда я на-
чалъ свою литературную дѣятельность и написалъ пер-
вую свою вещь, то тотчасъ же встрѣтился съ ножницами;
прошло съ тѣхъ поръ 37 лѣтъ, и вотъ я, умирая, пишу
свое послѣднее произведеніе, и опять-таки сталкиваюсь
съ тѣми же ножницами!

Сознаніе близости смерти не покидало его еще съ осени
1876 года. Уже тогда, вспоминая свою прежнюю болѣзнь
(50-хъ годовъ) и сравнивая ее съ настоящей, онъ говорилъ:

— Тогда всѣ доктора въ одинъ голосъ приговорили
меня къ смерти, а у меня внутри не переставало жить
убѣжденіе, что я останусь жить, а теперь совсемъ наоборотъ:
доктора все обнадеживаютъ, а я убѣжденъ, что
мнѣ не встать...

Каково было положеніе Некрасова весною 1877 года,
можно судить по слѣдующему листочку, сохранившемуся
въ его бумагахъ:

„Мартъ, 77 г.—Худо мнѣ! Мой домъ — постель. Мой
міръ — двѣ комнаты: пока освѣжаютъ одну — лежу въ
другой. Полъ-рюмки кипрскаго меня опьяняютъ; гранъ
ошіума дѣлаетъ меня идіотомъ, не всегда давая сонъ.
Стиховъ уже писать не могу, но днями нападаетъ на
меня самомнѣніе. На-дняхъ муза моя на прощанье про-
пѣла мнѣ такую пѣснь:

Пускай чуть слышенъ голосъ твой,
Не громки тэмы пѣснопѣнья,
Но ты воспрянешь за чертой
Неотразимаго забвенья!“

LXXVII

12-го апрѣля 1877-го года, была сдѣлана надъ Некрасовымъ вѣнскимъ хирургомъ, Биляротомъ, операція, которая спасла его отъ неминуемо-угрожавшей смерти, въ нѣкоторой степени облегчила его страданія и продлила его существованіе на восемь съ половиною мѣсяцевъ.

Но незавидно было это—не столько существованіе, сколько постепенное угасаніе. Больной былъ такъ уже слабъ, что лѣтомъ, несмотря на всю необходимость для него сухого, здороваго и свѣжаго воздуха, его могли едва перевезти на Черную-Рѣчку, гдѣ онъ провелъ лѣто на дачѣ графа Строгонова. Какъ онъ страдалъ и чтó онъ чувствовалъ въ это время, объ этомъ можно судить по слѣдующему, сохранившемуся въ его бумагахъ, листочку его дневника, который онъ принялся-было писать во время своей дачной жизни:

„14-го июня.—Буду писать, чтó приходитъ въ голову; надо же убивать время.

Онъ не былъ злобенъ и коварень,
Но былъ мучительно ревнивъ,
Но былъ въ любви неблагодарень
И къ дружбѣ перадивъ.

„Сибиряки обнаружили особенную симпатію ко мнѣ со времени моей болѣзни. Много получаю стиховъ, писемъ и телеграммъ. Было двѣ съ двумя десятками подписей. Я хотѣлъ сдѣлать на это намекъ въ стихотворение „Баюшки-баю“ — и было тамъ четыре стиха:

Ни ужъ несеть изъ дебрей снѣжныхъ
На гробъ твой лавры и вѣнецъ
Друзей невѣдомыхъ и нѣжныхъ
Хранимый Богомъ посланецъ.

—да побоялся, не глупо ли будетъ. А теперь этого вопроса рѣшить не могу и подавно.

„Вообще, изъ страха и нерѣшительности и за порею памяти, я, передъ операціей, испортилъ въ поэмѣ „Мать“ много мѣстъ, замѣнилъ точками иныя строки.