— 154 —

XIII.

Юня 23-го.

Давно я къ вамъ не писалъ. Но, Боже мой! Что мнѣ было
писать? Вотъ уже восьмая недѣля, какъ я лежу на одномъ
боку, и если вы бѣзжаю на полчаса, то эта прогулка удается
рѣдко: для нея, во-первыхъ, я долженъ чувствовать себя нѣ-
сколько лучше; во-вторыхъ, день долженъ быть жаркій, ясный
и совершенно безвѣтренный. Все это трудно согласить и по-
тому я лежу. И лежу убитый, кромѣ болѣзни, невыносимою
тоскою. Впрочемъ, теперь мнѣ немного легче, потому что
дыханіе становится свободнѣе. И не стану благодарить васъ
за ваше приглашеніе: вы, конечно, понимаете, что я цѣню
вполнѣ всю прелѣсть деревенской жизни съ ея удобствами,
всю ея пользу для больнаго; но приглашеніемъ вашимъ, къ
несчастію, я не могу воспользоваться. Для этого мнѣ нужно
окрѣпнуть и потверже встать на ноги. Согласитесь, что я
правъ: на это есть много причинъ и въ числѣ главныхъ от-
сутствіе доктора, совѣты котораго мнѣ покамѣсть необходимы.
Итакъ, мысль о деревенской жизни волею-неволею я принуж-
денъ оставить до бодѣ благопріятнаго времени, а когда оно
настанетъ, — извѣстно Богу. Но довольно о моей болѣзни;
право, тошно... О новостяхъ нашихъ я не могу вамъ ничего
сообщить, потому что если онѣ до меня и доходать, то я
пропускаю ихъ мимо ушей. Какъ-то не до нихъ, тѣмъ бо-
лѣе, что замѣчательнаго не слышно ничего. «Воронежская
Бесѣда» напечана, но еще не получена изъ Петербурга, что
очень мнѣ досадно. Мнѣ хочется, чтобы она была поскорѣе
въ вашихъ рукахъ для того, чтобы, между прочимъ, вы про-
читали помѣщенныя мною въ ней разныя разности и сказа-
ли о нихъ свое мнѣніе. Журналы идутъ такъ слабо, что не-
чѣмъ отвести душу. Между тѣмъ чтеніе въ моемъ положеніи
остается единственною отрадою. Всѣмъ сердцемъ преданный
вамъ

П. Никитинъ.

— 155 —

XIV.

7-го июля.

Не судите меня строго за безпорядочность моих отвѣтовъ.
Лежа третій мѣсяцъ въ четырехъ стѣнахъ, безъ надежды на
лучшее, не имѣя силъ даже ходить по комнатѣ, потому что
захватываетъ дыханіе, — трудно сохранить душевное спокой-
ствіе. Говорить мнѣ тяжело, писать тѣмъ болѣе. Ногда при-
ходять минуты такой тоски, что Божій свѣтъ становится не-
милымъ. Доктора рѣшили, что у меня ревматизмъ, который
можетъ протянуться на долгое время. Я покорился, молчу и
принимаю лѣкарства, — но, увы! они не помогаютъ. Впрочемъ,
я не теряю надежды; со мной бывало и хуже.

Отъ всей души желаю вамъ здоровья и счастья. Писать
болѣе, право, нѣтъ мочи, довольно и того, что я сказалъ вамъ:
что мнѣ хотя и плохо, но все еще живется. Всѣмъ сердцемъ
преданный вамъ

Н. Никитинъ.

## ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Лѣто 1861 года.—Открытіе мощей Св. Тихона Задонскаго.—Состояніе Никитина.—Свиданіе его съ В. А. Кокоревымъ.—Духовное завѣщаніе.—Отецъ.—Послѣдня именны.—Смерть и погребеніе.— Заключеніе.—Послѣсловіе.

Болѣзнь Никитина приняла роковой характеръ. — Врачъ, въ послѣднее время пользовавшій Никитина, одинъ изъ милѣйшихъ нашихъ знакомыхъ, но плохой эскулачъ, совершенно растерялся. Пришлось пригласить другаго, увѣреннаго во всенамогущей силѣ своей науки. Выборъ былъ очень удаченъ: увѣренность врача сообщилась больному, который отдался въ полное его распоряженіе, что съ Никитинымъ никогда прежде не бывало. Больной сдѣлался даже восторженнымъ почитателемъ врачебнаго искусства и не разъ заводилъ рѣчь о немъ. «Вѣдь, вотъ чувствую, что безъ лѣкарства не проживу и двухъ недѣль, а выпьешь нѣсколько ложекъ микстуры,—ну, какъ будто и станетъ легче и надеждишка появится!» — не разъ говорилъ Никитинъ въ первое время своей болѣзни, — и «надеждишка», въ самомъ дѣлѣ, его не покидала, тѣмъ болѣе, что болѣзнь не лишала его возможности сидѣть, ходить по комнатѣ, немножко пройтись по улицѣ въ хорошую году и даже, по совѣту врача, выѣхать за городъ въ покойномъ экипажѣ. Болѣзнь не отняла у Никитина возможности читать, вести дѣловую переписку, счеты по магазину, но серьёзныхъ вещей Никитинъ читать уже не могъ; серьёзное чтеніе его или утомляло, или возбуждало, а онъ и безъ того съ каждымъ днемъ болѣе приходилъ въ возбужденное состояніе, близкое къ экстазу. Бросивъ романы, Никитинъ началъ бы lo читать

— 157 —

историческія сочиненія, но и они ему наскучили. Журналовъ онъ не могъ видѣть равнодушно; онъ былъ къ нимъ просто безпощадень. «Все ложь и мерзость!» — не разъ восклицалъ Никитинъ, просматривая толстыя книги журналовъ и отбрасывая ихъ въ сторону. Но одинъ журналъ привлекъ къ себѣ все его вниманіе: это было «Православное Обозрѣніе», гдѣ въ то время печатались записки Чеботарева, келейника преосв. Тихона Задонскаго. Какъ извѣстно, въ Августѣ 1861 года происходило открытіе мощей этого святителя. Въ тогдашней духовной журналистикѣ стали появляться статьи о жизни и дѣятельности Св. Тихона. Само собою разумѣется, что эти статьи нигдѣ не читались съ такимъ любопытствомъ, какъ въ Воронежѣ и въ Воронежской губерніи, гдѣ память объ этомъ святителѣ, умершемъ въ началѣ осьмидесятыхъ годовъ прошлаго вѣка, была еще очень свѣжа, и имя его пользовалось величайшимъ уваженіемъ. Глубоко гуманный, просвѣщенный, литераторъ и витія, святитель Тихонъ былъ образцемъ простоты, кротости и истинно-христіанскаго смиренія, — качествъ, такъ свойственныхъ нашимъ древнимъ іерархамъ. Въ это время въ Воронежской и отчасти Орловской губерніяхъ (въ Елецкомъ уѣздѣ) находилось еще много не только дворянскихъ и купеческихъ, но и крестьянскихъ семействъ, въ которыхъ сохранялись преданія о личномъ знакомствѣ или о перепискѣ съ ихъ прадѣдами преосвященнаго Тихона. Смѣло можно сказать, что Задонскъ, одинъ изъ красивыхъ уѣздныхъ городковъ, обязанъ своимъ существованіемъ Св. Тихону; ему же обязанъ своимъ процвѣтаніемъ и пустынный Толшевскій монастырь, находящійся въ Воронежскомъ уѣздѣ, хотя Св. Тихонъ прожилъ въ немъ недолго. Трудно представить себѣ бѣльшее величіе въ томъ высокомъ уваженіи, которымъ народная память окружила образъ святаго мужа. Какъ художникъ, Никитинъ былъ пораженъ этимъ нравственнымъ величіемъ. Съ особенною восторженностію читалъ онъ въ запискахъ Чеботарева послѣдніе дни жизни Св. Тихона. «Вотъ это я понимаю! Вотъ она гдѣ правда-то!» не разъ восклицалъ Никитинъ, чуя и свои послѣдніе дни. По поводу предстоящаго открытія мощей, не только Воронежъ, но и вся губернія ожи-

— 158 —

вились и наполнились сотнями тысячъ богомольцевъ, шед-
шихъ и хавшихъ со всѣхъ концовъ Россіи.—Не говоримъ
о Задонскѣ: топографически онъ почти не существовалъ. Во-
семьдесятъ четыре версты, отдѣляющія этотъ городъ отъ Во-
ронежа превосходнѣйшимъ шоссе, представляли сплошную
улицу, по которой стремились волны народа. Все это про-
странство было буквально усѣяно лавочками и столиками съ
съѣстными припасами и изыми потребностями, необходимыми
для десятковъ тысячъ ежедневно проходящихъ богомольцевъ.
Ни съ чѣмъ нельзя было сравнить этой картины, единствен-
ной въ своемъ родѣ! Никитинъ не могъ быть свидѣテlemъ
этой картины; но событіе открытія мощей совершенно его
поглотило и, кажется, значительно поддержало его угасающую
жизнь. Съ напряженнымъ вниманіемъ онъ выслушивалъ разсказы
посѣтившихъ Задонскъ и самъ какъ бы напрашивался на
подобные разсказы. Послѣ такого настроенія естественѣ
былъ переходъ къ Евангелію. Это была послѣдняя книга, ко-
торую Никитинъ читалъ въ своей жизни, читалъ до самой
смерти, ни слова и ни съ кѣмъ не говоря о прочитанномъ.
Ясно, что великая книта глубоко переживалась и прочувство-
валась однимъ изъ «страдающихъ и обремененныхъ», стоя-
щимъ на пути къ вѣчному упокоенію!..

Какъ напрочно, лѣтомъ 1861 года, всѣ пріятели Никитина
поразъѣхались изъ Воронежа. Я тоже сдѣлалъ двѣ небольшія
повѣздки по Воронежской и Орловской губерніямъ. Возвра-
тившись домой въ концѣ юля, я, ничего не нашелъ лучшаго
въ положеніи Никитина. Врачъ, пользовавшій его, уже объ-
явилъ намъ, что больной не жилецъ на этомъ свѣтѣ. Почти
каждый день я посѣщалъ больнаго. Невыносимо были тяжелы
эти посѣщенія. За возбужденіемъ слѣдовала у Никитина апатія
и тоска. Большею частію онъ молчалъ и лежалъ съ закры-
тыми глазами; нерѣдко я замѣчалъ, что они были особенно
красны. Какъ напрочно, все лѣто старикъ пилъ безъ удержу
и не только не понималъ положенія сына, но безобразничалъ
на пропалую. Часто онъ пугалъ умирающего сына, врываясь
въ его комнату въ пьяномъ, безобразномъ видѣ, босой и въ
одномъ бѣльѣ. Никѣмъ неудерживаемый —ибо А. Н. Тюрина,

— 159 —

ходившая за больнымъ Иваномъ Саввичемъ, не могла съ нимъ
справиться, онъ давалъ просторъ своей брани и своимъ ру-
камъ, обыкновенно вооруженнымъ въ подобныя минуты соле-
ными огурцами, которые онъ бросалъ куда ни попало. —
«Аннушка! уведи, ради Бога, старика!» едва говорилъ уми-
рающій сынъ. Но что могла сдѣлать Аннушка съ расходив-
шейся бурей? — «Когда же, наконецъ, умретъ Никитинъ?» го-
ворили вовсе не шутя люди, хотя и не близкіе къ Ивану
Саввичу, но искренно его уважавшіе, знавшіе, чтó съ нимъ и
вокругъ него творится. Этотъ роковой вопросъ: когда же на-
ступитъ конецъ? — увы! пришлось задавать себѣ даже тѣмъ,
которымъ былъ такъ дорогъ умирающій.

Но съ августа здоровье Никитина какъ будто стало по-
правляться. Онъ былъ въ состояніи выходить со двора и даже
кататься. Раза два или три мы съ нимъ гуляли вмѣстѣ, вмѣстѣ
пріискивали новое помѣщеніе для магазина и заходили въ самый
магазинъ отдохнуть и посмотрѣть. Съ начала болѣзни завѣды-
валъ магазиномъ и жилъ въ немъ молодой человѣкъ, окончив-
шій курсъ въ Московскомъ университетѣ, Н. Н. Чеботарев-
скій, теперь имъ распоряжались мальчики, Акиндинъ и Миша.
Въ одно изъ такихъ посѣщеній, въ самомъ концѣ августа,
мы удалились съ Иваномъ Саввичемъ въ заднюю комнату,
исправлявшую у него должность кабинета. Онъ легкъ отдохнуть
на дивантъ; я сидѣлъ на одномъ изъ двухъ стульевъ. Затво-
ренная дверь, ведущая въ магазинъ, вдругъ и поспѣшно отво-
ряется. Входитъ незнакомый мужчина высокаго роста и обра-
щается ко мнѣ съ вопросомъ: «вы Иванъ Саввичъ?» Я ука-
залъ глазами на диванъ. «Я Кокоревъ», сказалъ вошедшій.
Лежавшій съ полузакрытыми глазами Никитинъ вскакиваетъ
съ дивана. выпрямляется во весь ростъ и, взявши за руку
г. Кокорева, голосомъ полнымъ прежней силы, хотя часто
обрывающимся, начинаетъ ему говорить... мы затрудняемся
сказать, что говорить? Не рѣчь же? Не монологъ? Но это
было въ самомъ дѣлѣ что-то въ родѣ рѣчи-монолога. Мы за-
трудняемся припомнивъ все, что было сказано, и какъ было
сказано! В. А. Кокоревъ былъ болѣе чѣмъ смущенъ этою
сценою: въ первый разъ онъ видѣлъ Никитина и въ такомъ

— 160 —

положеніи!... Онъ пробовалъ было остановить потокъ смутив-
шихъ его благодарственныхъ словъ; но тщетно.— «Нѣтъ, по-
стойте... дайте мнѣ все высказать», говорилъ надрывающійся,
страстный голосъ: «вы дали мнѣ новую жизнь... вы... вы спас-
ли меня... не подойди такъ скоро смерть, я не остался бы
здѣсь, въ этомъ городѣ... здѣсь мнѣ душно!...» Голосъ Ни-
китина норвался отъ истерическихъ рыданій; ему сѣдалось
дурно. Когда оправился Никитинъ, я поспѣшилъ оставить его
вдвоемъ съ Кокоревымъ и, поспѣтъ того, дня два или три не
навѣщалъ его. Я началъ надѣяться на его выздоровленіе.—
Мнѣ казалось, что Никитинъ видимо оживаетъ, начинаетъ
интересоваться многимъ и всего болѣе «Воронежской Бесѣ-
дой», уже отпечатанной и присланной уже въ готовыхъ ли-
стахъ; свиданіе съ г. Кокоревымъ прошло, я зналъ, благо-
получно: въ тотъ же вечеръ они еще разъ видѣлись. Но вотъ
1-го сентября я получаю записку, уничтожившую мои на-
дежды:

Другъ мой! Пріѣзжайте ко мнѣ сегодня въ свободные для васъ часы. Нужно написать духовное завѣщаніе. Теперь ужъ, пожалуйста, безъ возраженій: по окончаніи этого дѣла, мнѣ будетъ легче. Васъ позвольте просить быть моимъ душепри- кащикомъ. Не откажитесь! Кому же кромѣ? Кого бы при- гласить изъ священниковъ,—право не знаю; не придумаете ли? Пріѣзжайте, если можно, съ Чеботаревскимъ, и будьте со мною похладнокровнѣе при свиданіи,— иначе я не вы- держу. Бумаги гербовой, если нужно, возьмите; деньги най- дете въ магазинѣ. Весь вашъ Н. Никитинъ».

Предоставляемъ самому читателю рѣшить, чего стоило Ни-
китину совершеніе духовнаго завѣщанія! Чего стоило чело-
вѣку въ его положеніи прощаться съ жизнію и со всѣмъ, что
пріобрѣтено такою дорогою цѣною! Никитину страшно не
хотѣлось умирать: часто, особенно въ послѣднія шесть недѣль,
и украдкою отъ меня, онъ плакалъ какъ ребенокъ. Духов-
ное завѣщаніе было совершено 10-го сентября. Эти десять
дней—ужасное время!... Они прошли въ мучительныхъ при-
готовленіяхъ и толкахъ. Никитинъ совѣтовалъ мнѣ, тотчасъ же
послѣ его смерти, распродать книжный магазинъ по частямъ,

— 161 —

пустивъ вещи по номинальной цѣнѣ. Когда же значитель-
ная часть будетъ такимъ образомъ распродана, остальные
вещи, «хламъ», какъ онъ выражался, событь за что ни по-
пало, съ аукціона. Я было заикнулся о моемъ невѣствѣ
въ торговомъ дѣлѣ, о неумѣньи распоряжаться вообще и т. п.

— Да чѣмъ тутъ и распоряжаться-то, возразилъ Ники-
тинъ: вѣдь, много-много, за всеми уплатами и расходами,
останется тысячи три.

Съ полнымъ спокойствіемъ и самообладаніемъ распорядил-
ся большой своимъ имуществомъ и даже входилъ въ мель-
чайшія подробности по новову похоронъ. Прежде Никитинъ
хотѣлъ было предоставить вырученныя отъ продажи магази-
на деньги въ пользу какого-нибудь учебнаго или ідіаготвори-
тельнаго заведенія. Я безъ труда уговорилъ его сдѣлать сво-
ими наслѣдниками хотя дальнейъ, но обѣдныхъ родныхъ его
съ отцовской и материнской стороны. А отецъ? вопросъ объ
отцѣ былъ невыносимо тяжелый и такимъ остается до сихъ
поръ... У отца оставался постоянный дворъ и домъ, что по
меньшей мѣрѣ приносило 300—400 р. дохода; отцу остав-
лилась вся движимость въ домъ: мебель, платѣе, разныя вещи
и т. п.; но свого книжнаго магазина Никитинъ не хотѣлъ
отдать отцу, не хотѣлъ дать въ немъ старину ни матѣйшей
доли участія!... Постѣ смерти Ивана Саввича старикъ не могъ
остаться безъ всякаго призора. не могъ умереть съ голоду:
собственность, которою онъ располагалъ, т. е. большая усаль-
ба и дворъ, стоила немногоъ меньше книжнаго магазина; онъ
могъ найти себѣ наслѣдниковъ, которые не оставятъ его ста-
рости безъ присмотра, что и дѣйствительно потомъ случи-
лось. Чѣмъ больше безобразничалъ старикъ, тѣмъ больше те-
рялъ опъ всякую способность къ разсчету: онъ не столько
тратилъ деньги на проной, сколько терялъ ихъ, дарилъ кому
зря, просто бросалъ или разрывалъ кредитные билеты: знай,
молѣ, нашихъ! Ивану Саввичу давно приходилось (конечно,
послѣ страшныхъ сцепь) не давать старину на руки болѣе
трехъ или пяти рублей, самому покупать для него водку; но
и это не много помогало: Савва Евтѣичъ находилъ случай
брать деньги впередъ у постоянцевъ, занимать у знакомыхъ,

Сочиненія И. С. Никитина.

11

— 162 —

отдавать подъ залогъ вещи и т. п. Словомъ, разсуждая здра-
во и безпристрастно (а такъ разсуждалъ Никитинъ при со-
ставленіи духовнаго завѣщанія), старицъ былъ все равно, что
малое дитя, безсильное управлять своею судьбой. Но... отецъ!...
такія отношенія при послѣднемъ смертномъ часѣ!... обще-
ственное мнѣніе!... даютъ же дитяти опекуна-распорядитела,
почему же и не дать его этому взбамшенному старому су-
масроду?... Почему же не смягчить свирѣпости этого льва,
хотя бы малою долей наслѣдства, — пусть и погибетъ эта
доля, если нѣтъ возможности сохранить се?... Но умирающій
сынъ оставался глухъ къ совѣтамъ включить отца въ духов-
ное завѣщаніе! При всемъ тогдашнемъ моемъ вліяніи на Ни-
китина, не смотря на совѣты отца духовнаго *) и другихъ
близкихъ ему лицъ, онъ оставался непреклоннымъ, говоря:
«Это безполезно, и деньги пойдутъ прахомъ. Старицъ имѣть
домъ, возьметъ къ себѣ племянника съ женою и, я убеждёнъ,
доживетъ свой вѣкъ спокойнѣе тенерешняго. Вы меня знаете,
а другіе пусть говорить обо мнѣ, что хотятъ». За два дня
до совершенія завѣщанія, я приѣхалъ къ Никитину часовъ
въ 7 утра, вмѣстѣ съ духовникомъ. Мы нашли его сидящимъ
въ креслахъ. Онъ готовился къ принятію Св. Таинъ. Пови-
давшись съ нами, онъ довольно бодро всталъ и, къ изумлѣ-
нію нашему, попелся въ другую половину домика, которую
занималъ отецъ. Старицъ еще спалъ; за все это лѣто я не
болѣе двухъ разъ видѣлъ его трезвымъ. Черезъ несколько
минутъ мы услышали уже знакомыя мнѣ истерическія рыда-
нія и слова: «Батенька! Простите меня!» Никитинъ стоялъ
на колѣняхъ передъ безчувственно-спящимъ отцомъ; но въ
отвѣтъ на эту предсмертную просьбу, громко раздававшуюся
по опустѣлому дому, было слышно одно бормотанье полусон-
наго пьянаго человѣка. Оставивъ больнаго съ священникомъ,
я вышелъ въ другую комнату. Черезъ четверть часа я снова
услышалъ напугавшія меня рыданія. Я поспѣшилъ въ комнату

*) Профессора семинариі іеромонаха Арсенія (Иващенки), потомъ архиман-
рита, редактора Витебской семинариі и члена Комитета Духовной Цензуры,
ученаго автора многихъ церковно-историческихъ статей и книги „Пісторись
церковныхъ событий въ связи съ гражданскими“.

— 163 —

больнаго, гдѣ уже все было кончено, и нашелъ его тихо плачущимъ. «Теперь ничего... Мнѣ легко! Вѣдь, вы знаете, другъ мой, что я не могу плакать!» — сказалъ онъ, посмотрѣвъ на меня кротко и спокойно. Въ Никитинѣ было всегда сильно развито религіозное чувство, хотя онъ не разъ жалѣлъ о томъ, что утратилъ его младенческую непосредственность. Послѣдняя, казалось, теперь снова его посѣтила...

При составленіи духовнаго завѣщанія, Никитинъ предполагалъ выручку отъ проданнаго имущества, за всѣми расходами и уплатою долговъ, въ 2,100 р. сер. Приблизительное опредѣленіе долей наслѣдства было необходимо для его наслѣдниковъ, людей безграмотныхъ; имъ приблизительно было опредѣлено,—на какую сумму каждый изъ нихъ можетъ разсчитывать. Всѣхъ наслѣдниковъ было тринадцать человекъ; они должны были получить 7-ю, 14-ю, 16-ю, 20-ю и 40-ю доли изъ вырученной отъ продажи магазина суммы. Наслѣдники Никитина, какъ мы сказали, были дальними его родственниками отъ двоюродныхъ сестеръ Тюриныхъ до дочери «Портнаго», воспѣтаго имъ въ одномъ изъ задушевнѣйшихъ стихотвореній. Къ нимъ вполне относится слѣдующая строфа изъ этой же письса:

Вѣдность голодная, грязью покрытая,
Вѣдность несмѣлая, обѣдность забитая,—
Днемъ она гибнетъ, и въ полночь и за полночь,
Гибнетъ она,—и никто не идетъ на помочь,
Гибнетъ она—и опоры нѣтъ волоса,
Теплаго сердца, знакомаго голоса...

Тринадцать семействъ такихъ обѣдняковъ нашли себя теплое сердце и значительно улучшили свое положеніе... *)

Духовное завѣщаніе было передано въ запечатанномъ конвертѣ Аннѣ Николаевнѣ Тюриной. Содержаніе его старику оставалось неизвѣстнымъ.

26-го сентября былъ день имени Никитина. Со дня совершенія духовнаго завѣщанія я навѣщалъ его сжедневно.

*) Книжный магазинъ Никитина былъ проданъ мною за семь тысячъ восьмьсотъ руб. сереб. За разными расходами, на долю наслѣдниковъ arose 7664 руб. 84 коп. сереб., т. е. больше чемъ втрое, какъ предполагалось и на что они разсчитывали.

11*

— 164 —

Онъ угасалъ съ каждымъ днемъ. Меня онъ какъ будто сталъ
бояться. «Чудакъ этотъ М. Θ., говорилъ умирающій сестрѣ, —
онъ думаетъ, что я умру! А я чувствую, что встану: мнѣ
теперь стало легче. Ты только не говори ему этого, Ан-
нушка, а то разсердится». Больного мучила мысль, что онъ
не можетъ писать къ Второву, возвратившемуся уже изъ-за
границы, не можетъ съ нимъ проститься. Мнѣ поручилъ Ни-
китинъ исполнить эту печальную обязанность. «Смотрите же,
пріѣзжайте вечеромъ на именины чай пить, — знаете какъ
всегда, да непремѣнно съ сестрою», еще задолго до 26-го
числа говорилъ мнѣ Иванъ Саввичъ. Вечеромъ въ этотъ день
я явился одинъ. Я сѣлъ за тѣмъ же круглымъ столомъ «на
жалкихъ ножкахъ», вокругъ которого обыкновенно возсѣдали
гости, собиравшися на вечеринки Никитина. Нередъ тѣмъ
же диваномъ «съ подушкою худою» стоялъ этотъ столъ; но
на диванѣ не гости сидѣли, а лежалъ умирающій хозяинъ-
именинникъ. Смерть уже положила на немъ печать свою. Его
глаза были большею частію закрыты; пылающія уста горѣли
чахоточнымъ пламенемъ. Я сѣлъ и осмотрѣлся кругомъ. Боже!
какая перемѣна!... Могилой повѣяло на меня отъ этой кар-
тины смерти, отъ пустоты и молчанія, царствующихъ во всемъ
домѣ. Вошелъ Савва Евтѣичъ, трезвый и прибранный по
случаю именинѣ сына, и сѣлъ. Безчувственно пожавъ мнѣ
руку, Никитинъ снова погрузился въ забытье: для успокоенія,
докторъ давалъ ему сильные приемы морфія. Кое-какъ гло-
тая чай, по-праздничному, впрочемъ, подававшійся, шепотомъ
разговаривали мы со старикомъ. Старикъ очнулся совершен-
но и, кажется, понималъ безнадежное положеніе сына. Тихо
и кротко началъ онъ мнѣ жаловаться на больного, говоря,
что онъ тревожится, сердится понапрасну, совсемъ не бере-
жетъ и убиваетъ себя. — «Вотъ хоть бы вы ему посовѣтовали
успокоиться; насъ онъ совсемъ не слушаетъ», закончилъ
свою жалобу Савва Евтѣичъ. Жалобы на крайнюю раздра-
жительность умирающего я слышалъ не разъ отъ Анны Ни-
колаевны. При самомъ началѣ этого разговора Никитинъ
очнулся и замѣтно сталъ прислушиваться къ словамъ отца.
Не разъ онъ вскидывалъ глазами, и что-то похожее на улыбку

— 165 —

я замѣтилъ на его лицѣ. При послѣднихъ словахъ старика, онъ совѣмъ открылъ глаза и какъ-то тревожно смотрѣлъ на насъ обоихъ. Я чувствовалъ потребность сказать хоть что нибудь — и сказалъ фразу о необходимости спокойствія для больного. Никитинъ быстро приподнялся съ дивана и сталъ на ноги, шатаясь и едва держась руками за столѣ. Онъ былъ страшень, какъ поднявшійся изъ гроба мертвецъ.

— «Спокойствіе!... — воскликнулъ умирающій. — Теперь поздно говорить о спокойствіи!... Я себя убиваю!.. Нѣтъ, — вотъ мой убійца!...» Горячіе глаза его обратились къ ошеломленному и уничтоженному отцу. Умирающій опустился на диванъ, застоналъ и обратился къ стѣнѣ, погрузившись снова въ забытье. Этою сценою окончилось послѣднее празднованіе именинъ Никитина. Старикъ снова запилъ...

Смерть прекратила страданія Никитина 16-го октября, въ половинѣ пятаго часа по-полудни. Съ самаго ранняго утра, неотрезвившійся старикъ не выходилъ изъ комнаты умирающего сына. Онъ стоялъ у его смертнаго одра и взывалъ сип-лымъ голосомъ: «Кому отказываемъ магазинъ? Гдѣ ключи? Подай сюда духовную!» Эти слова, не произносимыя, а вы-кликаемыя, повторялись на всѣ лады: «Иванъ Саввичъ! подай ключи... Иванъ Саввичъ! гдѣ деньги», и т. д. Произноси-лись и слова, угрожающія проклятіемъ!... Умирающій судо-рожно вздрагивалъ и умолялъ глазами сестру отвести старика въ другую комнату. Я былъ свидѣテлемъ этой сцены въ три часа по-полудни. Кое-какъ я утомилъ старика, сказавъ, что духовная у меня, что содержаніе ея онъ скоро узнаетъ, что деньги всѣ цѣлы. Я не имѣлъ духу присутствовать при по-слѣднихъ минутахъ умирающего страдальца. Я былъ уничто-женъ картиною такой смерти. «Баба, баба!» еще былъ въ силахъ сказать мнѣ Никитинѣ. Это были послѣднія его сло-ва. Все было уже кончено, когда черезъ часть я возвратился съ сестрою въ этотъ домъ смерти и ужасовъ.

По окончаніи первой панихиды, въ присутствіи духовен-ства и множества лицъ, собравшихся въ домъ, было вскрыто духовное завѣщаніе. Старикъ взвылъ, когда узналъ, что онъ обойдень паслѣдствомъ. Но слово проклятія не сорвалось съ

— 166 —

устъ его... Ночь на 17-е октября... Но не дай Богъ переживать никому такой ночи! На столѣ лежалъ мертвецъ. Въ пустынномъ домѣ поднялась суета отъ нензѣжнаго прихода близкихъ и постороннихъ лицъ и отъ неизбѣжныхъ въ нодоныхъ случаяхъ хлопотъ; но среди всего этого раздавались дикіе воили, прерывавшіе нечальное, монотонное чтеніе палтыри. Для ободренія себя старикъ прибѣгалъ къ извѣстному средству, ругался и врывался въ комнату, гдѣ лежалъ трупъ сына. Я вынужденъ былъ напомнить ему о своихъ правахъ душеи и прикащика. Куда тѣбѣ! Онъ просто лѣзъ ко мнѣ съ угрозами и ругательствами. Я принужденъ былъ наконецъ постращать его закономъ, призваніемъ полиціи... И все это происходило передъ неостывшимъ еще трупомъ!... Спѣшимъ прибавить, что смерть сына не прошла даромъ Саввѣ Евтѣичу: могучій старикъ крѣпко осунулся и одряхлѣлъ лѣтъ на десять. На другой день и при погребеніи онъ былъ трезвъ и кротокъ и тихо илакалъ. Я заходилъ къ нему и потомъ. Онъ почти ослѣнь и безъ провожатаго уже не могъ ходить. Охотно и незлобно говорилъ онъ о сынѣ, интересовался поставленнымъ на его могилѣ намятникомъ и каждый разъ заводилъ рѣчь о духовномъ завѣщаніи, объясняя умолчаніе въ немъ своего имени наговоромъ злыхъ людей; ибо-де «Иванъ Саввичъ не таковскій былъ человѣкъ, чтобы забыть отца; а что они между собою иногда ссорились, такъ мало- ли чего не бываетъ,— вѣдь, и горшокъ съ горшкомъ сталкивается!» Старикъ пережилъ сына только тремя годами. Послѣдніе дни жизни его прошли очень спокойно, но извѣстная болѣзнь не покидала его до гробовой доски.

Похороны Никитина, сверхъ чалнія и требованія покойнаго, вышли торжественныя. Явились все духовенство Смоленскаго каевральнаго собора; явились толпы учащейся молодежи, гимназисты и семинаристы, кадетскій корпусъ присалѣ вышускной классы; собралось много самой разнообразной публики. Гробъ до собора и потомъ до могилы несли на рукахъ. На голову мертвеца возложили лавровый вѣнокъ. Въ соборъ прибылъ новый начальникъ губерніи, М. П. Чертковъ, и многія изъ почетнѣйшихъ лицъ го-

— 167 —

рода. Новая могила была приготовлена какъ-разъ подлѣ
старой, вырытой назадъ тому девятнадцать гѣть и тоже
знаменательной въ исторіи нашей литературы,—подлѣ могилы
Кольцова, на такъ называемомъ Новомъ, или Митрофанов-
скомъ, кладбищѣ. День погребенія былъ ясный и теплый.
Кроткій лучъ осеняго солнца, проходя чрезъ церковные сво-
ды, смягчалъ строгое и печальное лицо Никитина. Когда я
всматривался въ это лицо, чтобы не забыть его во вѣкѣ,
дорогой образъ живымъ и говорящимъ возставалъ передо мною
изъ гроба, и смежившіяся уста, казалось, говорили мнѣ:

> Ты останешься живъ,
> Ты обо мнѣ и о моихъ поступкахъ
> Разскажешь тѣмѣ, кто знать ихъ пожеластъ.

(Гамлетъ. Перев. Кронеберга. Ст. 231).

II разсказать я счелъ своимъ нравственнымъ долгомъ...

Еще нѣ сколько словъ. Мы старались избѣгать идеализаціи
при изображеніи жизни Никитина. Мы ослабляли тѣни, но
только не въ очертаніи его характера. Мы не подводимъ ито-
говъ, не дѣлаемъ выводовъ изъ сказаннаго, предоставляя это
сдѣлать самому читателю. Просимъ его еще разъ не забыть
объ одномъ: Никитинъ возрасталъ и развивался въ эпоху мра-
ка, въ невыносимой духотѣ обѣднаго и темнаго быта. Но въ
душѣ своей онъ носилъ другой идеалъ, къ которому стремился
съ мужествомъ героическимъ. Передъ концомъ своей жизни
онъ расцвѣлъ на мгновеніе, когда почуялъ вѣяніе инаго, свѣ-
жаго воздуха, приближеніе поры, къ которой онъ такъ об-
ращался:

> Прійдетъ ли наконецъ пора,
> Когда блеснуть лучи разсвѣта,—
> Когда зародышни добра
> На почвѣ, солнцемъ разогрѣтой,
> Взойдутъ, созрѣютъ въ свой чередъ.
> И принесутъ сторчный плодъ,—
> Когда минетъ проказа вѣка
> И воцарится честный трудъ,—
> Когда увидимъ человѣка—
> Добра божественный сосудъ?

— 168 —

Ота проказа вѣка не обошла Никитина, какъ и всѣхъ его
современниковъ, развивавшихся при одинаковыхъ съ нимъ
условіяхъ.

Мы не дѣлаемъ оцѣнки литературнымъ произведеніямъ Ни-
китина. Лучшая поэма, имъ созданная — его жизнь; лучшій
типъ — онъ самъ.

Много лѣтъ прошло, какъ была составлена нами біографія
Никитина, и почти четверть вѣка. какъ его не стало. Да по-
зволено намъ будетъ присовокупить къ сказанному, въ видѣ
послѣсловія, слѣдующія строки.

Послѣ смерти Никитина я прожилъ въ Воронежѣ четыре
года. Ни прежде, ни послѣ я не былъ такъ доволенъ своимъ
служебнымъ положеніемъ и тѣмъ родомъ частныхъ занятій,
который въ это время выпадалъ на мою долю (нашр.), редак-
ція губернскихъ вѣдомостей, устройство въ городѣ публичной
библиотеки и т. п.); но и за всѣмъ этимъ, Никитинъ не по-
забывался: смерть его произвела въ душѣ моей тяжелую рану,
которую плохо залѣчивало время. Въ моей умственной, ду-
ховной жизни я почувствовалъ какую-то пустоту, чего-то не-
доставало: казалось, у меня сразу убыло силы; казалось, вдругъ
оборвалась моя молодость. Меня начало тянуть изъ Воронежа,
гдѣ прошли мои гимназические годы, гдѣ я прожилъ осьмнад-
цать лѣтъ,— лучшую пору молодости. Я выѣхалъ изъ Воро-
нежа въ 1865 году и уже болѣе въ него не возвращался.
Но за двадцать послѣднихъ лѣтъ и до сего часа, гдѣ я ни
жилъ, всегда и вездѣ полоса прошлаго воронежскаго времени,
обнимающая собою 1857—1861 годы, рисуется въ моихъ
воспоминаніяхъ въ самомъ свѣтломъ, лучезарномъ видѣ и на
ней ярко выступаетъ образъ Никитина во всей полнотѣ его
обаянія. Въ чемъ же заключалось оно, это обаяніе? — Въ
томъ именно, что близкое общеніе съ Никитинымъ подни-
мало вашъ духъ и возбуждало вашу энергію; этотъ чело-
вѣкъ былъ олицетвореніе труда, живое воплощеніе идеи,
замысла; вблизи его нельзя было ни задремать, ни опустить
рукъ. Никитинъ былъ рожденъ если не повелѣвать, то руко-
водить другими,— идти если не впереди всѣхъ, то рядомъ съ
лучшими, избранными. Это была натура преимущественно

— 169 —

мужеская, а не женственная, не пассивная. Таковъ онъ былъ
и въ дружбѣ, — крѣпкій, независимый и лично свободный!
Духовный ростъ Никитина совершался на глазахъ друзей его;
послѣдніе, какъ умѣли и могли, конечно, помогали этому ро-
сту, но больше непосредственно, чѣмъ посредственно. Говорить
о какомъ-то подчиненіи Никитина друзьямъ, о какомъ-то вос-
питаніи его послѣдними, могутъ только люди, не знавшіе лич-
но Никитина, не имѣвшіе, стало быть, и понятія о той гар-
моніи всѣхъ душевныхъ способностей — ума, воли, чувства,
фантазіи,—которая поражала въ немъ наблюдателя и какою
не обладалъ ни одинъ изъ друзей его. Придайте подобному
человѣку печать даровитости,—и вы получите личность, пол-
ную обаянія, привлекающую къ себѣ и увлекающуюся, но
совершенно неспособную къ какой-либо страдательной роли.
Такихъ цѣльныхъ и крѣпкихъ натуръ, какъ Никитинъ, мало
вырабатываетъ наша русская жизнь; такіе люди не забываются.

Тамбовъ.
Май—юнь 1885 года.

8

1849

Какъ я любилъ, когда порой,
Краса угрюмая природы,
Ты спорилъ съ сильною грозой
Въ минуты страшной непогоды,
Когда большихъ твоихъ дубовъ
Вершины темныя качались,
И сотни разныхъ голосовъ
Въ твоей глуши перекликались...

Или, когда свѣтило дня
На дальнемъ западѣ сіяло
И яркимъ пурпуромъ огня
Твою одежду освѣщало!
Межь-тѣмъ, въ глуши твоихъ деревъ
Была ужь ночь, а надъ тобою
Цѣпь разноцвѣтныхъ облаковъ
Тянулась пестрою грядою.

И вотъ я снова прихожу
Къ тебя съ тоской моей безилодной,
Опять на сумракъ твой гляжу
И голосъ слушаю свободный.
Н, можетъ быть, въ твоей глуши,
Какъ узникъ, волей оживленный,
Забуду скорь моей душа
И горечь жизни обыденной.

VI.

Н*. Д*.

Не отравляй минутъ успокоенья
Болѣзненнымъ предчувствіемъ утратъ:

10

1849

И не прежній разгулъ, не любовь, —
Въ душу горькая дума запала...
Все погибло подъ холодомъ лѣтъ,
Чтó когда-то отрадою было,
И надежды на счастіе нѣтъ,
И въ природѣ все стало уныло:
Лѣсъ, нахмурясь, какъ слабый старикъ,
Погруженный въ тяжелую думу,
Головою кудрявой поникъ,
Будто тужитъ о чемъ-то угрюмо;
Вѣтеръ съ тучею, съ синей волной
Рѣчь сердитую часто заводить;
Блѣдный мѣсяцъ надъ сонной рѣкой,
Одинокій, задумчиво бродить...
Въ годы прежніе міръ былъ иной:
Какъ невѣста, земля убиралась,
Что камышъ, хлѣбъ стоялъ золотой,
Стѣшь зеленымъ ковромъ разстилилась;
Лѣсъ привѣтно подъ тѣнь свою звалъ,
Вѣтеръ весело пѣлъ въ чистомъ полѣ.
По ночамъ ярко мѣсяцъ сіялъ,
Рѣки шумно катились въ море.
И, какъ пиръ, жизнь привольная шла,
Душа воли, простора иросила,
Подъ грозою отвага была,
И не знала усталости сила.
А теперь, тяжкой грустью убить,
Какъ живая развалина ходишь,
И душа по-неволѣ скорбитъ,
И слезу по-неволѣ уронишь,
И подумаешь молча порой:
Нѣтъ, старикъ, не бывающие годы!
Межь людьми ты теперь ужъ чужой,
Лишній гость межь гостями природы.

20

1850

Колышется трава и желтый колосъ зрѣетъ,
И, тучныхъ пажитей обильные плоды,
Стоятъ соломою накрытые скирды;
За гибкимъ тростникомъ глубокіе заливы
Какъ зеркало блестять; на золотыя нивы
Спускается туманъ прозрачною волной,
И зарево зари сіяетъ надъ рѣкой.
И, кажется мнѣ, все какой-то дышетъ, тайной,
И забываю я тогда свой день печальный,
Съ оставленнымъ трудомъ безъ жалобы мирюсь,
Гляжу на небеса и въ тишинѣ молюсь.

XIX.

КЛЮЧЬ.

Въ глубокомъ ущельи, межъ каменныхъ илитъ,
Серебряный ключъ одиноко звучитъ;
Звучитъ онъ и точитъ жемчужныя слезы
На черные корни засохшей березы,
И катятся съ камня тѣ слезы ручьемъ,
Безплодно теряясь въ ущельи глухомъ.
Давно ужь минули счастливые годы,
Когда онъ, любимецъ цвѣтущей природы,
Алмазныя брызги кругомъ разсыпалъ,
Когда его путникъ отрадою звалъ,
Когда дерева близъ него выростали,
И листья зеленые тихо шептали,
И самъ онъ, при свѣтѣ блестящей луны,
Разсказывалъ чудныя были и сны.
Теперь, одинокий, заросъ онъ травою,
Сталъ скуденъ и мутенъ, и знойной порою
Къ нему не приходитъ пробитой тропой

22

1850

Вотъ бѣдный шалашъ рыболова, гдѣ вечеромъ
рѣзвыя дѣти
Играютъ трепещущей рыбой и ищутъ въ травѣ
водяной
Улитокъ и маленькихъ камней, обточенныхъ синей
волной;
Какъ лебеди, бѣлыя тучи надъ полемъ плывуть
караваномъ,
Надъ чистой рѣкою спятъ ивы, одѣтыя легкимъ
туманомъ,
И, къ свѣтлымъ струямъ наклонившись, сквозь
чуткій прерывистый сонъ,
Тростникъ молчаливо внимаетъ таинственной му-
зыкѣ волнъ.

## XXI.

Оставь печальный твой разсказъ,
Насмѣшки желчію облитый,
И сердца гнѣвъ полуоткрытый,
И блескъ заимствованныхъ фразъ.

Уже-ль намъ новы эти слезы,
И повѣсть грустная утратъ,
Ума обманутыя грезы,
И заблужденій длинный рядъ?

Уже-ль мы сами не читали
Любви и ревности страницъ,
Или на мраморѣ гробницъ
О милыхъ сердцу не рыдали?..

24

1850

Что мы постыдно позабыли
Прекрасный міръ живыхъ идей
І что позоромъ заблейми
Себя, какъ гражданъ и людей;

Что нѣтъ въ насъ силъ для возрожденья,
Что мы безчувственно влачимъ
Оковы зла и униженья
И разорвать ихъ не хотимъ...

Объ этомъ плачь! И, можетъ статься,
Заставшь ты кого-нибудь
Въ своемъ безсиліи сознаться
ІІ строго на себя взглянуть.

## XXII.

Когда закатъ прощальными лучами
Спокойныхъ водъ озолотитъ стекло,
Іляжетъ тѣнь ночная надъ полями,
И замолчитъ веселое село,
И на цвѣтахъ, и на травѣ душистой
Блеснетъ роса. посланница небесъ,
ІІ тканію тумана серебристой
Одѣнется темнокудрявый лѣсъ;—
Съ какою-то отрадой непонятной
На Божій міръ я въ этотъ часъ гляжу
И въ тишинѣ природы необятной
Покой уму и сердцу нахожу;
И чужды мнѣ земныя впечатлѣнья,
І такъ свѣтло во глубинѣ души:
Мнѣ кажется, со мной въ уединеньи
Тогда весь міръ бесѣдуетъ въ тиши.

28

1851

XXVI.

ЮГЪ И СЪВЕРЪ.

Есть сторона, гдѣ все благоухаетъ;
Гдѣ ночь, какъ день безоблачный, сіяетъ
Надъ зыбью водъ, и моря вѣчный шумъ
Таньственно оковываетъ умъ;
Гдѣ въ сумракѣ садовъ уединенныхъ,
Сіяющей луной осеребренныхъ,
Подъемлется алмазною дугой
Фонтанный дождь надъ сочною травой;
Гдѣ статуи безмолнствуютъ угрюмо,
Объятыя невыразимой думой;
Гдѣ говорятъ такъ много о быломъ
Развалины, покрытыя плющемъ;
Гдѣ на коврахъ долины живописной
Ложится тѣнь отъ рощи кипарисной;
Гдѣ все быстрѣй и зрѣетъ, и цвѣтетъ;
Гдѣ жизнь безпечнѣе идетъ.

Но мнѣ милѣй роскошной жизни юга
Сѣдой зимы полуночная вьюга,
Морозъ и вѣтръ, и грозный шумъ лѣсовъ,
Дремучій боръ по скату береговъ,
Просторъ степей, и небо надъ степями
Съ громадой тучъ и яркими звѣздами.
Глядишь кругомъ,—все сердцу говоритъ:
И деревень однообразный видъ,
И городовъ обширныя картины.
И снѣжныя безлюдныя равнины,
И удали размашистый разгулъ,
И русскій духъ, и русской пѣсни гулъ,

36

1852

XXX.

ПѣВЦУ.

Не пой о счастіи, пѣвецъ, не утѣшай
Себя забавою ничтожной;
Пусть это счастіе невозмутамый рай,—
Оно въ нашъ вѣкъ лишь призракъ ложный.
Пусть пѣснь твоя звучна,—она одинъ обманъ
И обольстительныя грезы:
Она не исцѣлитъ души глубокихъ ранъ
И не осушитъ сердца слезы.

Взгляни, какъ наша жизнь лѣнивая идетъ
И скучно, и однообразно,
Запечатлѣнная тревогою заботъ
Одной дѣйствительности грязной;
Взгляни на всѣ плоды, которые въ нашъ вѣкъ
Собрать доселѣ мы успѣли,
На все, чѣмъ окруженъ и занять человѣкъ
До позднихъ лѣтъ отъ колыбели:—

Вездѣ откроешь ты печальные слѣды
Ничтожества, иль ослѣпленья,
Причины тайныя безсмысленной борьбы,
Нетвердой вѣры и сомнѣнья,
Замѣтишь грубаго ничтожества печать,
Добра и чести оскорбленье,
Безсовѣстный разсчетъ, обдуманный развратъ,
Или природы искаженье.

И многое прочтетъ внимательный твой взоръ
Въ страницахъ ежедневной жизни...

38

1852

И моха желтаго узоръ,
Однообразно испещренный,
Покрылъ разбитыя колонны,
Какъ чудно вытканный коверъ.

Чье это древнее жилище,
Пустыни грустная краса?
Надъ нимъ такъ свѣтлы небеса,—
Оно печальнѣе кладбища!
Гдѣ эти люди съ ихъ страстями
И позабытымъ ихъ трудомъ?
Гдѣ безъименный, старый холмъ
Надъ ихъ истлѣвшими костями?

Была пора, здѣсь жизнь цвѣла,
Пороки, можетъ быть, скрывались,
Иль благородныя дѣла
Рукою твердой совершались.
Н, можетъ быть, среди нировъ,
Пѣвецъ, въ минуты вдохновенья,
Здѣсь пѣлъ о доблестяхъ отцовъ
И плагалъ, полный умиленья;
И пѣснямъ сладостнымъ его
Въ восторгѣ гости удивлялись,
И дружно кубки вкругъ него
Въ честь славныхъ дѣдовъ наполнялись
Теперь все тихо... нѣтъ слѣда
Минувшей жизни. Небо ясно,
Какъ и въ протекшіе года,
Земля цвѣтущая прекрасна...
А люди?.. Этотъ вѣтерокъ,
Пустыни житель одинокій,
Разносить, можетъ быть, далеко
Съ ихъ прахомъ смѣшанный песокъ!..

40

1852

Здѣсь кости положивъ однѣ,
Витаетъ духъ вашъ безтѣлесный?
Чѣмъ занять онъ въ міру иномъ?
Что онъ, безстрастный, созерцаетъ?
И помнить- ли онъ о земномъ,
Иль все за гробомъ забываетъ?
Быть можетъ, небомъ окруженъ,
Жилецъ божественнаго свѣта,
Какъ на песчинку, смотритъ онъ
На нашу бѣдную планету;
Иль, можетъ быть, сложивъ съ себя
Свои тѣлесныя оковы,
Безъ нихъ другаго бытія
Не отыскалъ онъ въ мірѣ новомъ.
Быть можетъ, все, чѣмъ мы живемъ,
Чѣмъ умъ и сердце утѣшаемъ,
Землѣ, какъ жертву, отдаемъ
И въ ней одной похороняемъ...
Нѣтъ! прочь безплодное солнѣнье!
Я върю истинѣ святой,—
Святымъ глаголамъ Откровенья
О нашей жизни неземной.
И сладко мнѣ въ часы страданья
Припоминать, порой, въ тиши,
Загробное существованье
Неумирающей души!

1853

45

XXXV *).

Не повторяй холодной укоризны:
Не суждено тебѣ меня любить,
Безпечный миръ твоей невинной жизни
Я не хочу безжалостно сгубить.
Тебѣ-ль, съ младенчества не знавшей огорченій,
Со мною объ-руку идти однимъ путемъ,
Глядѣть на зло, на грязь, и гаснуть за трудомъ,
И плакать, можетъ быть, подъ бременемъ лишеній,
Страдать не день, не два,—всю жизнь свою стра-
дать!

Но гдѣ-жь на это силъ, гдѣ воли нужно взять?
И что себѣ въ тотъ часъ скажу я въ оправданье,
Когда, убитая и горемъ, и тоской,
Упрекомъ мнѣ и горькою слезой
Отвѣтишь ты на ласки и лобзанье?
Слезы твоей себѣ не могъ-бы я простить...
Но кто-жь меня безчувствію научить
И, наконецъ, заставитъ позабыть
Все, чтò меня и радуетъ, и мучить,
Чтó для меня, подъ холодомъ заботъ,
Подъ гнетомъ нуждъ, печали и сомнѣній,—
Единая отрада и оплотъ,—
Источникъ думъ, надеждъ и пѣснопѣній?

XXXVI.

ЗАСОХШАЯ БЕРЕЗА.

Въ глуши на почвѣ раскаленной
Береза старая стоить;
Въ ея вершинѣ обнаженной
Зеленый листъ не шелестить.

*) См. „Примѣчанія“, стр. 6, № 7-й.

48

1853

XXXVIII.

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ.

Невидимой цѣпью
Жизнь связана тѣсно
Съ таинственной смертью
И въ самомъ началѣ
Зародыша жизни
Сокрыта возможность
Его разрушенья,
И въ жалкихъ остаткахъ
Ничтожнаго праха
Таятся начала
Для будущей жизни...
Такъ годы проходить
И цѣлые вѣки,
И все поглощаетъ
Могущество смерти,
Всегда оставаясь
Источникомъ жизни;
И такъ существуетъ
Доселѣ природа,
Служа колыбелью
И вмѣстѣ могилей.

XXXIX.

УСПОКОЕНІЕ.

О, умъ мой холодный!
Зачѣмъ, углоняясь
Отъ кроткаго свѣта
Божественной вѣры,

1853

55

На лонѣ мира и природы,—
Тó на землѣ былъ рай небесъ!

Пришла пора... иныя строки
Въ страницахъ жизни я прочелъ,
И въ нихъ тяжелые уроки
Уму и сердцу я нашелъ.

О, если-бъ въ пору перехода
Изъ дѣтства въ зрѣлые года
Широкій путь моя свобода
Нашла для скромнаго труда!

Согрѣтый мыслію живою,
Какъ гражданинъ и человѣкъ,
Быть можетъ, свѣтлою чертою
Тогда-бъ отмѣтилъ я свой вѣкъ!

Но горекъ жребій мой суровый
И много силъ я схоронилъ,
Пока дорогу жизни новой,
Средь зла и грязи, проложилъ!

И грустно мнѣ, и стыдно вспомнить
Ничтожность прожитыхъ годовъ:
Чтобы пустоту ихъ всю пополнить,
Отдать полжизни-бъ я готовъ!

Но дни идутъ, идутъ безплодно...
И больно мнѣ, что и теперь
Одною мыслью благородной
Я не загладилъ ихъ потерь!

Что въ массу общаго познанья
Другимъ взыскательнымъ вѣками,

60

1853

И древней Греціи священныя мѣста,
Когда жидовская спокойна синагога?
Когда мятежниковъ, безчестія сыновъ,
Орудіе крамолъ, тревогъ и возмущенья,
Не заклеймили вы печатію презрѣнья,
Но дали ихъ толпамъ гостепріимный кровъ?
Скажите намъ, враги Руси миролюбивой:
Уже-ль вы лучшаго предлога не нащли,
Чтобы извлечь свой мечъ въ войнѣ несправедливой
И положить свой прахъ въ поляхъ чужой земли?
Уже-ль чужихъ умовъ холодное коварство
Васъ въ жалкихъ палачей умѣло обратить,
И для безславія жестокаго тиранства
Народныя права заставило забыть?
Ужели въ лѣтопись родной своей отчизны
Не стыдно вамъ внести свой собственный позоръ,
Потомковъ заслужить суровый приговоръ
И современниковъ живыя укоризны?
Иль духа русскаго досель вы не узнали?
Иль неизвѣстно вамъ, какъ Сѣвера сыны,
За оскорбленіе родной своей страны,
По слову царскому мильонами вставали?
Вамъ хочется борьбы! но страшенъ будетъ споръ
За древнія права, за честь Руси державной:
Мы вашей кровію скрѣпимъ нашъ договоръ—
Свободу христіанъ и вѣры православной!
Мы вновь напомнимъ вамъ героевъ Рымника,
И ужасъ Чесменскій, и славный бой Кагула,
И грозной силою холоднаго штыка
Смиримъ фанатиковъ надменнаго Стамбула!
Впередъ, святая Русь! Тебя зоветъ на брань
Народа твоего поруганная вѣра!
Съ тобой и за тебя молитва христіанъ!
Съ тобой и за тебя Святая Матерь-Дѣва!

1853

61

Придетъ пора,—ее недолго ждать,—
Оцѣнятъ твой порывъ, поймутъ твой подвигъ
громкій,
И будетъ свѣтъ тебя рукоплескать,
И позавидуютъ тебя твои потомки.

XLVIII *).

СТАРИКЪ ДРУГОЖЕНЕЦЪ.

Удружилъ ты мнѣ, сватъ, молодою женой!
Стала жизнь мнѣ и радость не въ радость:
День и ночь ни за-что она споритъ со мной
И бранитъ мою бѣдную старость;
Ни за-что, ни про-что малыхъ пасынковъ бьетъ,
Да заводитъ съ сосѣдями ссоры;
Кто что ёстъ, кто что пьетъ и какъ дома жи-
ветъ, —
Хоть бѣжать—какъ начнетъ разговоры.
И ужь пусть бы сама человѣкомъ была!
Не повѣришь, весь домъ разорила!
И грозилъ ей,—да что!.. значитъ, волю взяла!..
Женскій стыдъ,—Божій гнѣвъ позабыла!
А любовь... ужь куда тутъ! молчи про любовь!..
За себя мнѣ бѣда небольшая,—
Погубилъ я дѣтей, погубилъ свою кровь:
Доканаетъ ихъ мачиха злая!
Эхъ! не прежняя мочь, не была пора,
Молодецкая удалъ и сила,—
Не ходить бы женѣ, не спросясь со двора,
И воды бы она не взмутила...

*) См. „Примѣчанія“, стр. 10, № 11-й.

1854

67

Съ пейзажемъ дремлющихъ долинъ,
Рисуются въ волнахъ тумана,
И моря Мертваго краса
Сквозь сонъ глядптъ на небеса.
А тамъ, на западѣ, далеко,
Лазурныхъ Средиземныхъ волнъ
Разливъ могучій огражденъ
Песчанымъ берегомъ широко...
Темнѣетъ... всюду тишина...
Вотъ ночи вспыхнули свѣтила,—
И ярко полная луна
Садъ Геөсиманскій озарила.
Въ травѣ подъ вѣтвями оливъ
И померанцевъ неподвижныхъ,
Сыны Божественнаго Слова,
Спятъ три апостола всемірныхъ,
И сонъ ихъ сладокъ, и глубокъ.
Но тяжело спалъ міръ суровый:
Вѣковъ наслѣдственный порокъ
Его замкнулъ въ свои оковы,
Проклятье праотца на немъ
Пятномъ безславія лежало
И, съ каждымъ вѣкомъ, новымъ зломъ
Его, какъ язва, поражало...
И въ цѣломъ мірѣ въ эту пору
Одинъ Учитель лишь не спалъ
И, чуждый общему позору,
Судьбу всемірную рѣшалъ.
За слово истины высокой
Голгоөскій крестъ предвидѣлъ Онъ
И, чувствомъ скорби возмущенъ,
Отцу молился одиноко:
«Отецъ! Отецъ! душа Моя
Въ нѣмой тоскѣ изнемогаетъ,

58

68

1854

Картина будущаго дня
Мнѣ сердце кровью обливаетъ;
Я знаю, этотъ день придетъ,—
На жертву отданный народу,
Твой Сынъ Божественный умреть,
Умретъ за общую свободу...
Проклятье черни загремитъ
Надъ головой, вѣнцомъ покрытой,
И подвигъ жертвы очернитъ
Насмѣшка злобы ядовитой,
И тѣ, которымъ со креста
Пошлю Я даръ благословенья,
Съ улыбкой гордаго презрѣнья
Подымутъ руби на Христа...
Отецъ! Отецъ! пусть чаша эта
Минуетъ Сына Твоего:
Мнѣ горько видѣть злобу свѣта
За искупленіе его!
Но если Твоему народу
Позоръ Мой славу принесетъ,
Пускай за общую свободу
Сынъ человѣческій умреть!»
Молитву кончивъ, грусти полный,
Къ ученикамъ онъ подошелъ
И, увидавъ ихъ сонъ спокойный,
Сказалъ имъ: «встаньте, часъ пришелъ.
Оставьте сонъ свой и молитесь,
Чтобъ въ искушеніе не впасть,
Тогда вы въ вѣрѣ укрепитесь
И съ вѣрой встрѣтите напасть».
Сказалъ—и тихо удалился
Туда, гдѣ прежде плакалъ Онъ,
И, новой скорбью возмущень,
На землю палъ Онъ и молился:

1854

69

Отецъ! Ты въ міръ Меня послалъ,
Но Сына міръ Твой не приемлетъ;
Ему любовь Я завѣщалъ,
Моимъ глаголамъ онъ не внемлетъ;
Я былъ врачемъ его больныхъ,
Я за враговъ Моихъ молился,—
И надо Мной Ерусалимъ,
Какъ надъ обманщикомъ, глумился!
Народу миръ Я завѣщалъ,—
Народъ судомъ Мнѣ угрожаетъ;
Я въ мірѣ мертвыхъ воскрешалъ,—
И міръ Мнѣ крестъ приготовляетъ!..
Отецъ! Отецъ Мой! чаша эта
Да мимо идетъ отъ Меня!
Ты Богъ любви, начало свѣта,
И все возможно для Тебя!
Но если кровь нужна святая,
Чтобы землю съ небомъ примирить,—
Твой вѣчный судъ благословляя,
На крестъ готовъ Я восходить!»
И снова, тайной грусти полный,
Къ ученикамъ Онъ подошелъ
И, увидавъ ихъ сонъ спокойный,
(казалъ имъ: «встаньте—часъ пришелъ:
Ужъ не далеко царство славы,
Близка великая борьба.
Молитесь: скоро въ день кровавый
Земли окончится судьба».
Сказалъ и снова удалился
Подъ тѣнь смоковницъ и оливъ
И тамъ, колѣна преклонивъ,
Опять онъ плакалъ и молился:
«Отецъ! Отецъ! Мнѣ тяжело!
Мой умъ колеблется, темнѣетъ;

70

1854

Все человѣческое зло
На мнѣ единомъ тяготѣетъ;
Позоръ людской,—позоръ вѣковъ,—
Все на себя Я принимаю,
Но самъ подъ тяжестью оковъ,
Какъ человѣкъ, изнемогаю...
Отецъ! спаси же Свой народъ!
Дай мнѣ на подвигъ укрѣпление!
И Сынъ Твой съ радостью умретъ
Великой жертвой примиренья!..»
И руки къ небу Онъ подъялъ
И весь въ молитву превратился...
Огонь лице Его сжигалъ,
Кровавый потъ по немъ струился.

И вдругъ съ безоблачныхъ небесъ,
Эдема блескомъ окруженный,
Явился въ садъ уединенный
Глашатай Божіихъ чудесъ.
Былъ чуденъ взоръ его спокойный,
И безмятежно и свѣтло
Одушевленное чело;
И ликъ сіялъ, какъ полдень знойный,
И близъ Учителя онъ сталъ,
И рѣчью свыше вдохновенной
Освободителя вселенной
На славный подвигъ укрѣплялъ,
И самъ, подобный легкой тѣни,
Но полный благодатныхъ силъ,
Свои воздушныя колѣни
Съ молитвой пламенной склонилъ

Весь міръ въ ту пору спалъ глубоко;
Была па небѣ тишина;

1854

71

Лишь въ царствѣ мрака одиноко
Страдалъ безплодно сатана.
Онъ зналъ, что въ мірѣ колебался
Его владычества кумиръ,
И что за этотъ падшій міръ
Вѣнецъ и крестъ приготовлялся.
Онъ понималъ, о чемъ, одинъ,
Молился Праведникъ великій,
И плакалъ мрачный властелинъ
О славѣ свѣтлаго Владыки.

Луна сіяла. Небожитель
Спѣшилъ въ Эдемъ по облакамъ;
Межь тѣмъ могучій Искупитель
Опять пришелъ къ ученикамъ,
И въ это чудное мгновенье
Какъ былъ онъ истинно великъ,
Какимъ огнемъ одушевленья
Горѣлъ Его прекрасный ликъ!
Какъ ярко отражали очи
Всю волю твердую Его,
Какъ любовались на Него
Свѣтила блѣдной полуночи!..
И вотъ Учитель имъ сказалъ:
«Вставайте: близокъ день печали,
И часъ предательства насталъ!»
И звукъ мечей остроконечныхъ
Садъ Геосиманскій пробудилъ,
И отблескъ факеловъ зловѣщихъ
Лице Іуды освѣтилъ.

72

1854

LII.
СЛАДОСТЬ МОЛИТВЫ.

Бываютъ минуты,—тоскою убитый,
На ложѣ до утра безъ сна я сижу,
И нѣтъ на устахъ моихъ теплой молитвы,
И съ грустью на образъ святой я гляжу.

Вокругъ меня въ комнатѣ тихо, безмолнвно...
Лампада въ углу одиноко горитъ,
И кажется мнѣ, что святая икона
Мнѣ въ очи съ укоромъ и строго глядитъ.

И дума за думой на умъ мнѣ приходитъ,
И жаръ непонятный по жиламъ течетъ,
И сердце отрады ни въ чемъ не находитъ,
И волосъ отъ тайнаго страха встаетъ.

И вспомню тогда я тревогу желаній,
Пѣгучія слезы тяжелыхъ утратъ,
Невѣрность надежды и горечь страданій,
И скрытый подъ маской глубокій развратъ,

Всю бѣдность и суетность нашего вѣка,
Всѣ мелочи жалкихъ, ничтожныхъ заботъ,
Все зло въ этомъ мірѣ, всю скорбь человѣка,
И грозную вѣчность, и съ жизнью разсчетъ;

И вспомню я крестъ на Голгоѣ позорной,
Облитаго кровью Страдальца на немъ,
При шумѣ и кликах насмѣшки народной
Поникшаго тихо покорнымъ челомъ...

1854

75

«Овесъ мой—овинный, изба—та же баня,
Не какъ у сосѣда,—зубовъ не сберешь;
И есть гдѣ прилечь, посидѣть, обсушиться,
А квасъ, то есть брага, и нехотя пьешь.

«Въѣзжайте-ка, братцы; намъ стыдно считаться:
Ужъ я по-пріятельски васъ угощу,
И встрѣчу, какъ водится, хлѣбомъ и солью,
И съ хлѣбомъ и солью съ двора отнущу».

Послушались дворника добрые люди:
На дворъ помѣстились, коней отпригли,
Къ санямъ привязали и корму имъ дали,
И въ теплую избу чрезъ сѣни вошли.

Снявъ шапки, святымъ образамъ помолились,
Обчистили иней пушистый съ волосъ,
Раздѣлись, тулупы на нары поклали
И рѣчь завели про суровый морозъ.

Погрѣлись близь печки и руки умыли,
И, грудь осѣнивши широкимъ крестомъ,
Хозяйкѣ хлѣбъ-соль подавать приказали,
И ужинать сѣли за длиннымъ столомъ.

И вотъ, въ сарафанѣ, покрытая кичкой,
Къ гостямъ молодая хозяйка вошла;
Сказала: «здорово, родные, здорово!»
И каждому порознь поклонъ отдала;

По крашеной ложкѣ имъ всѣмъ разложила,
И соли въ солонкѣ, и хлѣбъ подала,
И въ чашкѣ глубокой, съ надтреснутымъ краемъ,
Изъ кухни горячія щи принесла.

76

1854

И блюда за блюдомъ пошла перемѣна...
Извощики молча и дружно Ёдятъ,
И потъ начинаетъ съ нихъ градомъ катиться,
Глаза оживились и лица горитъ.

«Послушай, хозяюшка!» молвилъ извощикъ,
Съ трудомъ проглотивши свинины кусокъ:
«Нельзя ли найти намъ кваску-то получше,
Вѣдь, этотъ слѣпому глаза продеретъ?»

— И, что ты, родимый! квасокъ-атъ что брага,
Его и купцамъ доводилося пить.
«Спасибо, хозяйка!» сказалъ ей извощикъ,
«Не скоро намъ брагу твою позабыть».

— Ну, полно-те спорить, вишь съ бабой связался! —
Промолвилъ другой, обтирая усы:
Аль къ тещѣ съ женою пріѣхалъ на праздникъ?
Чтó есть, то и ладно, а нѣтъ — не проси! —

«Вѣстимо, Данилычъ,» сказалъ ему третий:
«За хлѣбомъ и солью шумѣть не рука;
Вѣдь, мы не бояре: чтó есть, тѣмъ и сыты...
А ну-ка, хозяюшка, дай-ка гуська!»

— Эхъ, братцы! рукою расправивши кудри,
Товарищамъ молвилъ дѣтина одинъ:
Разъ, зѣдилъ я лѣтомъ въ Макарьевъ на тройкѣ,
Нанялъ меня, знаешь, купеческій сынъ.

— Ну, что за раздолье мнѣ было въ дорогѣ!
Признаться, ужъ попилъ тогда я винца!
Какъ свистнешь, бывало, и тронешь лошадокъ,
Захочешь потѣшить порой молодца, —

1854

77

— И птицей несется залетная тройка,
Линь пыль поднимается чернымъ столбомъ,
Звенитъ колокольчикъ, и версты мелькаютъ,
На небѣ ни тучки и поле кругомъ,

— Въ лицо вѣтерокъ подуваетъ на встрѣчу,
И на сердцѣ любо, и пышетъ лицо...
Пріѣхалъ въ деревню: готова закуска,
И дворника дочка подноситъ винцо.

— А вечеромъ, знаешь, мой купчикъ удалый,
Какъ этакъ порядкомъ уже подгульнетъ,
На улицу выйдетъ, вся грудь на распашку,
Вокругъ себя парней толпу соберетъ,

— Одѣлитъ деньгами и весело крикнетъ.
«А ну-ка, валяй: не бѣлы-то снѣги!»
И парни затянутъ, и самъ онъ зальется,
И тутъ ужъ его кошелекъ береги.

— Бывало, шепнешь ему: «Яковъ Петровичъ!
Припрячь кошелекъ-то,—вѣдь, спроситъ отецъ».
«Молчи, братъ! за словомъ въ карманъ не полѣзу:
Въ товарѣ убытокъ,—и дѣлу конецъ».

Такъ, сидя на лавкѣ за хлѣбомъ и солью,
Смѣясь, мужики продолжаютъ разсказъ:
И, стоя близъ печки, качаясь въ дремотѣ,
Ихъ слушаетъ дворникъ, прищуривши глазъ,

И думаетъ самъ онъ съ собою спросонокъ.
«Однако отъ этихъ барышъ мнѣ придетъ;
Обса-то, вотъ видишь, по мѣрочкѣ взяли,
А ѣсть,—такъ одинъ за троихъ уберетъ.

78

1854

«Куда-жь это, Господи, все уложилось!—
Баранина, щи, поросенокъ и гусь,
Лапша и свинина, и медъ на заѣдки...
Ну, я же по своему съ ними сочтусь!»

Вотъ кончился ужинъ. Извощики встали...
Хозяйка мочалкою вытерла столъ,
А дворникъ внесъ въ избу охапку соломы,
Взглянулъ изъ-подлобья и молча ушелъ.

Провѣдавъ лошадокъ, сводивъ ихъ къ колодцу,
Извощики снова всѣ въ избу вошли.
Постлали постель, помолились Богу,
Раздѣлись, разулись и—спать залегли.

И все замолчало... Лишь въ кухнѣ хозяйка,
Поставивъ посуду на полку рядкомъ,
Изъ глиняной чашки, при свѣтѣ огарка,
Попла теленка густымъ молокомъ.

Но вотъ, наконецъ, и она улеглася,
Подъ голову старый зипунъ положивъ,
И крѣпко на печкѣ горячей заснула,
Всѣ хлопоты кухни своей позабывъ.

Все тихо... всѣ сцятъ... и давно уже полночь.
Раскинувшись руки, храпятъ мужики;
Лишь, хрювая, въ кухнѣ больной поросенокъ
Въ широкой лоханѣ сбираетъ куски...

Свѣтать начинаетъ. Извощики встали...
Хозяйка остатокъ огарка зажгла,
Гостямъ утереться дала полотенце,
Ковшомъ въ рукомойникъ воды налила.

1854

79

Умылися гости, предъ образомъ стали,
Молитву, какую умѣли, прочли
И къ спящему дворнику въ избу другую
За кормъ и хлѣбъ-соль разсчитаться вошли.

Сердитый, спросонокъ, глаза протирая,
Поднялся онъ съ лавки и счеты сыскалъ,
За столъ сѣлъ нахмурясь, потеръ свой затылокъ
И молвилъ: «ну, кто изъ васъ что забиралъ?»

— Заборъ ты нашъ знаешь: мы поровну брали;
А ты вотъ за ужинъ изволь положить
Себѣ не въ обиду и намъ не въ убытокъ,—
Съ тобою хлѣбъ-соль намъ впередъ чтобъ водить.

«Да что же, давай четвертакъ съ человѣка:
Оно хоть и мало,—да такъ ужь и быть».
— Не много-ли будетъ, почтенный хозяинъ?
Богатъ скоро будешь! нельзя-ли сложить?

«Нѣтъ, складки, ребята, не будетъ и гроша,
И эта цѣна-то пустякъ-пустякомъ;
А будете спорить—заплатите вдвое:
Ворота, вѣдь, заперты добрымъ замкомъ».

Подумавъ, извощики крѣпко вздохнули,
Н, нехотя вынувъ свои кошельки,
Хозяину деньги сполна отсчитали
Н въ путь свой, въ дорогу сбираться пошли.

Всю выручку въ старый сундукъ положивши,
Хозяинъ одѣлся и вышелъ на дворъ
Н, видя, что гости коней запрягаютъ,
Взялъ ключъ и замокъ на воротахъ отперъ.

80

1854

Накинувъ арканы на шеи лошадокъ,
Извощики стали съѣзжать со двора.
«Спасибо, хозяинъ!» промолвилъ послѣдній:
«Смотри, разживайся съ чужаго добра!»

— Ну, съ Богомъ, любезный! сказалъ ему дворникъ:
Еще изъ-за гроша ты сталъ толковать!
Впередъ, просимъ милости, къ намъ заѣзжайте,
Ужъ мнѣ не учиться, кого какъ принять.

LIV *).

ССОРА.

«Не пора-ль, Пантелей, постыдиться людей
И опять за работу приняться!
Промотаяъ хомуты, промоталъ лошадей,—
Вѣрно, по міру хочешь таскаться?
Вѣдь и такъ отъ сосѣдей мнѣ нѣ ту житья,
Показаться на улицу стыдно;
Словно въ трубы трубятъ: чтò, родная моя,
Твоего Пантелея не видно?
А ты думаешь: гдѣ же опричь ему быть,
Чай, опять загулялъ съ бурлаками?...
И сердечко въ груди закинитъ—закипить,
И, вздохнувши, зальешься слезами».
— Не дурачь ты меня, мужъ женѣ отвѣчалъ,
Я не первый денечъ тебя знаю.
Да по чьей же я милости пьяницей сталъ
II теперь ни за-что пропадаю?

*) См. „Примѣчанія“, стр. 18, № 15-й.

1854

81

Не вино съ бурлаками,— я кровь свою пью,
Ею горе мое заливаю,
Да за чаркой тебя проклинаю, змѣю,
И тебя, и себя проклинаю!
Ахъ, ты время мое, золотая пора,
Не видать ужь тебя, вѣрно, болѣ!
Какъ, бывало, съ зарей, на телѣгахъ съ двора
ѣдешь рожь убирать въ свое поле:—
Сбруя вся на заказъ, кони—любо взглянуть,
Словно звѣри изъ упряжи рвутся;
Не успѣешь, бывало, вожжей шевельнуть,—
Ужъ, голубчики, вихремъ несутся.
Пашешь,— пѣсню поешь, косишь,— устали нѣтъ;
Придетъ праздникъ,— помолишься Богу,
По деревнѣ идешь,— и почетъ, и привѣтъ:
Старики уступаютъ дорогу!
А теперь... Одного я вотъ въ толкъ не возьму:
Въ закромахъ у насъ чисто и пусто;
Ину пору и нѣту соломы въ дому,
Въ кошелѣ и подавно не густо;
Не тебя-жь поглядишь,— что откуда идетъ,
Что ни праздникъ,— иная обновка...
Оно, можетъ, тебѣ и Господь подаетъ,
Да не вѣрится... что-то не ловко!..—

«Не велишь ли ты мнѣ въ старыхъ тряпкахъ
ходить!»

Покраснѣвши, жена отвѣчала:
«Кажись, было на что мнѣ обновки купить,—
Я, вѣдь, цѣлую зимушку пряла.
Вотъ тебѣ-то, неряхѣ, великая честь!
Бишь, онъ рѣчи какія заводить:
Самому же лаптишекъ не хочется сплесть,
А зищунъ-то онучи не стоитъ».

Соч. И. С. Никитина. Т. 1.

6

82

1854

— Поистерся немного: не всѣмъ щеголять;
Бѣдняку чтò Богъ далъ, то и ладно.
А ты любишь гостей-то по платью встрѣчать?
Сосѣдъ ходитъ не даромъ нарядно.—

«Ахъ, родные мои», закричала жена:
«Ужъ и гостя привѣтить нѣтъ воли!
Ну, хорошъ муженѣкъ, хороши времена:
Не води съ людьми хлѣба и соли!
Да вотъ на-ка тебя! Не по-твоему быть!
Я не больно тебя испугалась!
Таки будетъ сосѣдъ ко мнѣ въ гости ходить,
Чтобъ сердечко твое надрывалось!»
— Коли такъ, ну и такъ! мужъ женѣ отвѣчалъ:
Мнѣ тебя переучивать поздно;
Ужъ и то я грѣха много на душу взялъ,
А сосѣда попробовать можно...
Перестанемъ кричать! собери-ка поѣсть:
Я и то другой день безъ объда,
Дай хоть хлѣба ломоть, да влей щей, коли есть,
Молоко-то оставь для сосѣда.—

«Да вотъ хлѣба-то я не успѣла испечь!»
Жена, съ лавки вскочивши, сказала:
«Коли хочешь поѣсть, почини прежде печь...»
И на печку она указала.
Мужъ ни слова на это женѣ не сказалъ;
Взялъ зипунъ свой и шапку съ постели,
Постоялъ у окна, головой покачалъ
И пошелъ, куда очи глядѣли.
Только онъ изъ воротъ, сосѣдъ вотъ онъ—идетъ,
Шляпа на бокъ, халатъ на распашку,
Отъ коневьихъ сапогъ чистымъ дегтемъ несетъ,
И застегнута лентой рубашка.

1854

91

LVIII.
УПРЯМЫЙ ОТЕЦЪ.

— «Ты хоть плачь, хоть не плачь, — быть по-моему!

Я сказалъ тебя: не послушаю!
Молода еще, рано умничать!
«Мой женихъ-де вотъ и буянъ, и мотъ,
Онъ въ могилу свелъ жену первую...»
Ты скажи прямѣй: мнѣ, молѣ, батюшка,
Полюбился сынъ Кузьмы-мельника.
Такъ сули ты мнѣ горы золота,—
Не владѣть тобой сыну знахаря.
Онъ добро скопилъ,— пусть имъ хвалится:
Наживи же онъ имя честное!
Я съ сумой пойду, умру съ голода,
Не отдамъ себя на посмѣшище,—
Не хочу я быть родней знахаря!
Колдуновъ у насъ въ роду не было.
А ты этимъ-то мнѣ, безстыдница,
За мою хлѣбъ-соль платить вздумала,
Жениховъ своихъ пересуживать!
Да ты знаешь ли власть отцовскую?
Съ пастухомъ, велю, подъ вѣнецъ пойдешь!
Не учи, скажу: такъ мнѣ хочется!»

Захватило духъ въ груди дочери,
Полотна бѣлѣй лицо сдѣлалось,
И, дрожа, какъ листъ, съ мольбой горькою
Къ старику она въ ноги бросилась:
«Пожалѣй меня, милый батюшка,
Не сведи меня во гробъ заживо!

92

1854

Аль въ избѣ твоей я ужь лишняя,
У тебя въ дому не работница?..
Ты, кормилецъ мой, самъ говаривалъ,
Что не выдашь дочь за немилаго.
Не губи же ты мою молодость:
Лучше въ дѣвкахъ я буду стариться,
День и ночь сидѣть за работою!
Откажи, родной, свахѣ засланной».

— «Хороша твоя рѣчь, разумница;
Только гдѣ ты ей научилась?
Понимаю я, что ты думаешь:
Мой отецъ, молъ, старъ,— ему бѣлый гробъ,
Красной дѣвушкѣ своя волюшка...
Али, можетъ быть, тебѣ нелюбо,
Что отецъ въ почетъ по селу пойдетъ,
Что богатый зять тестю бѣдному
При нуждѣ, порой, будетъ помочью?
Такъ ступай же ты съ моего двора,
Чтобъ ноги твоей въ домѣ не было!»

«Не гони меня, сжалься, батюшка,
Ради горькихъ слезъ моей матушки!
Вѣдь, она тебя Богомъ, при смерти,
Умоляла быть мнѣ защитою...
Не гони, родной,— я, вѣдь, кровь твоя!»

— «Знаю я твои бабьи присказки!
Что по мертвому, что-ль, расплакалась?
Да хоть встань твоя мать-покойница,
Я и ей скажу: «быть по моему!»
Прокляну, коли не послушаешь...»

Протекло семь дней: дѣло сладилось.
Отецъ празднуетъ свадьбу дочери.

1854

93

За столомъ шумятъ гости званые;
Подъ хмѣлькомъ, старицъ пляшетъ съ радости,
Зятемъ, дочерью выхваляется.
Зять сидитъ въ углу, гладитъ бороду,
На плечахъ его кафтанъ новенькій,
Сапоги съ гвоздьми, съ мѣдной прошвою *),
Подпоясанъ онъ краснымъ поясомъ.
Молодая съ нимъ сидить объ руку,
Сарафанъ на ней съ рядомъ пуговокъ,
Кичка съ бисернымъ подзатыльникомъ,—
Но лицо бѣлѣй сиѣга чистаго:
Вѣрно, много слезъ красной дѣвицей
До вѣнца въ семь дней было пролито...

Вотъ окончился деревенскій пиръ,
Проводилъ старицъ съ двора дѣтище.
Только пыль пошла вдоль по улицѣ,
Когда зять, надѣвъ шляпу на ухо,
Бо весь духъ пустилъ тройку дружную,
И безъ умолку подъ дугой большой
Залилися два колокольчика...

Замолчало все въ селѣ къ полночи,
Не спалось только сыну мельника,
Онъ сидѣлъ и пѣлъ на завалинѣ:
То души тоска въ пѣсѣ слышалась,
То разгулѣ, будто воля гордая,
На борьбу звала судьбу горькую.

Сталъ одинъ старицъ жить хозяиномъ,
Молодую взялъ въ домъ работницу...

*) Въ вѣкоторыхъ селахъ Воронежской губерніи задники крестьянскихъ сапоговъ прошиваются, для щегольства, мѣдною проволокою.

94

1854

Выпалъ первый снѣгъ. Зиму-матушку
Деревенскій людъ встрѣтилъ весело;
Мужички въ извозъ отправляются,
На гумнахъ вездѣ молотьба идетъ,
А старикъ съ утра до полуночи
Въ кабакѣ сидитъ, пригорюнившись.
«Чтоб, старинушка, чай, богатый зять
Хорошо живетъ съ твоей дочерью?..»
Подъ хмѣлькомъ иной ему вымолвитъ;
Вмигъ сожметъ Пахомъ брови съ просѣдью
И, потупивъ взоръ, скажетъ нехотя:
— «У себя въ дому за женой смотри,
А въ чужую кѣлѣть не заглядывай!»—
«За женой-то мнѣ глядѣть нечего;
Лучше ты своимъ зятемъ радуйся:
Вонъ теперь въ грязи онъ на улицѣ».

Минулъ свадьбѣ годъ. Насталъ праздничекъ.
Разбудилъ село колокольный звонъ;
Мужички идутъ въ церковь весело;
На крещеный людъ смотритъ солнышко.
Въ церкви Божіей бѣлый гробъ стоитъ,
По бокамъ его два подсвѣчника;
Въ головахъ одинъ, въ зипунѣ худомъ,
Сирота-Пахомъ думу думаетъ
И не сводитъ глазъ съ мертвой дочери...
Вотъ окончилась служба долгая,
Мужички снесли гробъ на кладбище;
Приняла земля дочь покорную.
Обернулся зять къ тестю блѣдному
И сказалъ, заткнувъ руки за-поясъ:
«Не пришлось пожить съ твоей дочерью!
Хлѣбъ и соль была, кажись, вольная,
А все какъ-то ей нездоровилось...»

96

1854

И ваши слезы сосчитаетъ,
Оцѣвитъ каждую изъ нихъ.
Онъ весь любовь, и жизнь, и сила,
Съ Нимъ благо все, съ Нимъ свѣтъ во тьмѣ!..
И, наконецъ, скажите мнѣ,
Ужели такъ страшна могила?
Что лучше: раньше умереть,
Или страдать и сокрушаться,
Глядѣть на зло, и зло терпѣть,
И вѣровать, и сомнѣваться?
Утраты, нужды испытать,
Прочесть весь свитокъ жизни горькой,
Чтобъ у дверей могилы только
Ихъ смыслъ таинственный понять?..
Блаженъ, кто къ вѣчному покою,
Не испытавъ житейскихъ волнъ,
Причалилъ рано утлый челнѣ,
Хранимый вышнею рукою!
Кто знаетъ? можетъ быть, въ тотъ часъ,
Когда въ тиши, въ тоскѣ глубокой,
Вы на молитвѣ одинокой
Стоите долго,—подлѣ васъ
Вашъ сынъ, теперь жилецъ небесный,
Стоитъ, какъ ангелъ безтѣлесный,
И слышитъ васъ и, можетъ быть,
За васъ молитвы онъ творить;
Иль въ хорѣ ангеловъ летаетъ,
И,—чуждый всѣхъ земныхъ заботъ,—
И славу Бога созерцаетъ,
И гимны райскіе поетъ!
Къ чему же плачъ? Настанетъ время,
Когда въ надзвѣздной сторонѣ,
За все земное бремя
Вознаградитесь вы в: полнѣ.

1854

97

Тамъ, окруженный неба свѣтомъ,
Сынъ радость съ вами раздѣлитъ,
И, по разлукѣ въ мірѣ этомъ,
Васъ вѣчность съ нимъ соединитъ.

LX *). ВЕЧЕРЪ ПОСЛѣ ДОЖДЯ.

Замерли грома раскаты. Дождемъ окропленное поле,
Послѣ грозы, озарилось улыбкой румянаго солнца.
Заревомъ пышетъ закатъ. Золотисто-румяныя тучи
Ярко горятъ надъ вершиной кудряваго лѣса.
Спятъ неподвижныя нивы, обвѣяны нѣгой ве-
черней.
О, какъ хорошъ этотъ воздухъ, грозой и дождемъ
освѣженный!
Какъ ему рады повсюду, куда онъ проникъ бла-
годатный!
Видѣлъ я въ полдень вотъ этотъ цвѣтокъ темно-
синій: отъ жару
Грустно свернувъ лепестки, онъ клонился къ землѣ
раскаленной;
Вотъ онъ опять развернулся и держится прямо
на стеблѣ.
Солнце-художникъ покрыло его золотистою крас-
кой,
Свѣтлыя капли, какъ жемчугъ, горятъ на головѣ
махровой;
Крѣпко прильнула къ нему хлопотливо-жужжащая
пчелка,
Сокъ ароматный сбирая. А какъ забѣлѣлася ярко

*) См. „Примѣчанія“, стр. 20, № 17-й.

Соч. И. С. Никитина. Т. І.

7

98

1854

Гречка расцвѣтшая, чистой омытая влагой отъ пыли!

Издали кажется, снѣгъ это бѣлой лежитъ поло- сою.

Словно воздушный цвѣтокъ, стрекоза опустилась на колосъ;

Бѣдная! долго ждала она капли прозрачной изъ тучки.

Вышелъ сурокъ изъ норы своей темной; кругомъ оглянулся,

Сталъ осторожно на заднія лапки и слушаетъ: тихо...

Только кричитъ гдѣ-то перепелъ, и распѣваетъ овсянка;

Весело свистнулъ онъ и водицы напился изъ лужи.

Вотъ пожилой мужичокъ показался изъ лѣсу. Подъ мышкой

Держитъ онъ свѣжія лыки. Окинуви поле гла- зами,

Шляпу онъ снялъ съ головы, сѣдиной серебристой покрытой,

Тайно молитву творя, осѣнился крестомъ и про- молвилъ:

«Экую радость послалъ намъ Господь—пролив- ной этотъ дождикъ!

Хлѣбъ-отъ въ недѣлю поправится такъ, что его не узнаешь».

106

1854

В кругъ ульевъ ветловый плетень. За избюю
На толстыхъ столбахъ обветшалый навѣсъ;
Правѣе ворота съ одной верею,
А далѣе поле, дорога и лѣсъ.
И какъ хорошо это поле! Вотъ гречка
Межь рожью высокой и спѣлымъ овсомъ
Бѣлѣется ярко, чтó млечная рѣчка;
Вотъ стелется просо зеленымъ ковромъ,
Сглоняяся къ почвѣ густыми кистями;
Съ нимъ рядомъ желтѣетъ овесъ золотой,
Красиво качая своими кудрями;
А воздухъ струится прозрачной волной,
И солнце такъ ярко, привѣтио сіаетъ!
Вонъ коршунъ лукавый надъ рожью плыветъ,
Вдали колокольчикъ звенитъ, замираетъ,
И міръ насѣкомыхъ немолчно поетъ.

Близь пчельника, въ полѣ, подъ тѣнью рагиты,
Съ купцомъ и сватами пчелинецъ сидитъ,
Широкая лысина шляпой покрыта,
Глаза его мутны, лицо все горитъ;
Лежатъ на щекахъ загорѣлыхъ морщины,
И просѣдь бѣлѣетъ въ его волосахъ,
Рубашка на немъ изъ крученой холстины,
А ноги въ онучахъ и новыхъ лаптяхъ.
Съ нимъ рядомъ бесѣдуютъ три его свата:
До плечь изъ-подъ шапокъ ихъ кудри висятъ,
Всѣ въ синихъ рубахахъ, на шапкахъ заплаты,
Всѣ пылью покрыты съ лица и до пять.
Предъ ними, на бѣлой разостланной тряпкой,
Ведро деревянное съ квасомъ стоитъ,
Желтѣется медъ въ неокрашенной чашкѣ *)

*) Въ свободное время, любимое занятие пчелицевъ, кромѣ починки старыхъ ульевъ, выдѣлка изъ дерева чашекъ, ложекъ и т. п. Эти произведения, разумѣется, самой грубой работы.

1854

107

И чернаго хлѣба краюха лежитъ,
Напротивъ пчелинца, въ поддевкѣ суконной,
Въ жилетѣ и въ плисовыхъ черныхъ штанахъ,
Купецъ темнорусый на травкѣ зеленой
Сидитъ, подбоченясь, съ бутылкой въ рукахъ.
Подалѣе, въ кичкѣ, въ цвѣтномъ сарафанѣ *),
Невѣстка пчелинца, нагнувшись, стоитъ:
И съ саломъ свинымъ, на чугунномъ таганѣ,
Яичницу въ глиняной чашкѣ варитъ **).
Лѣвѣй, по дорогѣ, близь ивы тѣнистой,
Двѣ лошади подлѣ повозокъ стоять,
И два медолома во ржи золотистой,
Позавтракавъ, трубки лѣниво курятъ.
Безоблачно небо; безлюдно все поле;
Лишь пчелы жужжать, не смолкая, кругомъ,
Да громко, подъ тѣнью ракитъ, на просторѣ,
Ведутъ мужички свои рѣчи съ купцомъ.

## 1-й сватъ.

Нѣтъ, ты ужъ на свата, купецъ, положися:
Вѣдь, онъ не захочетъ душою кривить;
Давай-ка задатокъ, да Богу молися,
Товаръ то-же золото, можно купить.

## ПЧЕЛИНЕЦЪ.

Не знаю я, сватушка, хитрыхъ уловокъ;
Да мой и родитель-то былъ не таковъ.
Ты видишь, что за десять лучшихъ колодокъ***)
Всего-то я выпросилъ триста рублевъ.

*) Продажа меду у мужичка-чельника считается праздникомъ. Въ это время онъ пратлашаетъ родныхъ и знакомыхъ погулять на счетѣ погулятеля, и бабы надвваютъ тогда лучшее платѣе.

**) Япчейца—любимое полевое кушанье деревенскихъ пчелинцевъ.

***) Улей и колодка имѣютъ одно и то-же значеніе.

108

1854

КУПЕЦЪ.

Эхъ, скупъ ты, Кудимычъ! грѣшишь противъ Бога!
Знать, вздумалъ на старости въ кладъ собирать.
И двадцать цѣлковыхъ, по-моему, много:
Вѣдь, было-бъ и мнѣ изъ чего хлопотать.

2-Й СВАТЪ.

Вѣстимо, гдѣ польза, легка и работа,
Я помню, говаривалъ кумъ мой Сысой:
Родись только просо, косить не забота,
Семья будетъ съ вашей, хозяинъ съ казной.

ПЧЕЛИНЕЦЪ

Да, сватушка, любо на свѣтѣ съ казною,—
А я вотъ на старости лѣтъ обѣднѣлъ;
Лишился дѣтишекъ, да вотъ и съ женою
Жить вмѣстѣ не долго Господь мнѣ велѣлъ.
Невѣстка, ты знаешь, зимой овдовѣла;
Самъ старъ: и пахать, и косить ужъ не въ мочь;
Тутъ горе—избушка недавно сгорѣла;
Одна мнѣ утѣха осталася—дочь.
Господь дастъ, голубушку къ мѣсту пристрою
(А ей наступлѣ девятнадцатый годъ),
Тогда и глаза я покойно закрою.
Да денегъ-то нѣтъ: вся надежда на медѣ.

КУПЕЦЪ.

Э, полно грустить-то... А лучше, Кудимычъ,
Давай-ка вотъ выпьемъ по чаркѣ одной!

ПЧЕЛИНЕЦЪ.

Спасибо, родимой мой, Яковъ Данизычъ!
Премного доволенъ, спасибо, родной!

1854

109

КУПЕЦЪ.

Да кушай, дружище! Зачѣмъ тутъ считаться?
Сторгуемся,—ладно, а нѣтъ,—не порокъ;
Мнѣ стыдно отказомъ твоимъ обижаться:
Я знаю тебя ужъ не первый годокъ.

ПЧЕЛИНЕЦЪ.

Да какъ же! Еще твой родитель покойный
Лѣтъ двадцать со мной по-пріятельски жилъ.
Вотъ былъ человѣкъ-то! Ужъ этакой скромный!
А какъ онъ моихъ ребятишекъ любилъ!
За то, коли бабы порой посмѣются
И скажутъ, бывало: «вонъ Ёдетъ купецъ!»
Ребята мои его ждутъ, не дождутся,
Глядятъ на дорогу,—и играмъ конецъ.
Душа былъ покойникъ!.. Повѣришь, бывало,
Полсотни колодокъ онъ кунитъ съ двухъ словъ.

КУПЕЦЪ.

Я самъ не охотникъ болтать, что попало.
Да что-жь, вѣдь, десятокъ не триста-жь рублевъ!

ПЧЕЛИНЕЦЪ.

Ну, двадцать пять сбавлю: оно дешевенько,
Да надо тебя дать копьейку нажить!

КУПЕЦЪ.

Спасибо, Кудимычъ. Испей-ка маленько!
Успѣемъ поладить: куда намъ спѣшить!

ПЧЕЛИНЕЦЪ.

Я выпью; гляди только, Яковъ Данилычъ,
Чтобъ дѣло покончить по совѣсти намъ!

1854

111

Смотри-же, какъ съ свекромъ-то ладить я буду,
Такъ ты, молодица, меня поддержи;
А я и въ другой разъ тебя не забуду;
Теперь лишь по-прежнему мнѣ послужи.

Поморщившись, баба стаканъ осушила
И вытерла губы слегка рукавомъ,
Намазала меду на хлѣбъ, закусила
И бойко промолвила свекру потомъ:
«Зачѣмъ у васъ, батюшко, дѣло-то стало?
Уважь коли можно, кунецъ-атъ хорошъ;
Иной нападетъ, вѣдь, такой трипыхало,—
Пожалуй, и денегъ гроша не возьмешь.
Вотъ прошлое лѣто, у свата Степана,
Какой-то проѣзжій его подпоилъ,
А послѣ, мошенникъ, надѣлалъ изъяну,
И къ вечеру слѣдъ его въ полѣ простылъ».

— «Ты сущую правду сказала про свата»,
Поднявшись, пчелинецъ съ трудомъ бормоталъ,
«Купцы надуваютъ, вѣдь, нашего брата,—
Я самъ этотъ грѣхъ на себѣ испыталъ.
Ну, слушай-же, Яковъ Данилычъ! Вотъ видишь,—
Признаться, ей-Богу въ умѣ не было,
За то, что въ разсчетѣ меня не обидишь,
Долой семь цѣлковыхъ! куда что ни шло!»

«Нѣтъ, какъ не придется. Я радъ бы душою,
Да слишкомъ, любезный, цѣна высока,
Ты, видно, не хочешь поладить со мною,
А ждешь къ себѣ въ гости купца-кулака?
Что-жь? — Вольному воля; пожалуй, какъ, знаешь,
Но только такого, какъ я, не найдешь:

112

1854

Съ меня ты червонцы всегда получаешь *),
Съ другаго и лыками всѣхъ не возьмешь».

Пахомовна ложки, межь тѣмъ, разложила,
Холоднаго квасу въ ведро подлила,
Поближе гостей всѣхъ присѣсть пригласила
И въ чашкѣ яичницу имъ подала.
И, весело гутори, около чашки
Сваты и пчелинецъ усѣлись въ кружокъ;
Разгладили бороды, скинули шапки
И каждый взялъ ложку и хлѣба кусокъ,
И дружно обѣдъ свой они продолжали.
Но хмельный пчелинецъ не тѣлъ и молчалъ;
Глаза старика черезъ силу моргали
И носъ его въ воздухѣ что-то клевалъ.
Купецъ и Пахомовна рядомъ сидѣли,
И глазъ не сводилъ съ нея ловкій сосѣдъ,
И щеки молодки румянцемъ горѣли...
Вотъ медомъ окончился сытный обѣдъ.

— «Спасибо за хлѣбъ-соль и ласку, Кудимычъ»,
Сваты говорили и силились встать.
«Спасибо тебя тоже, Яковъ Данилычъ,
Довольны, родимый: ужъ неча сказать!» —

«Не стоитъ, сваточки: вы вовсе не тѣли»,
Сватамъ, спотыкаясь, пчелинецъ сказалъ:
«А чтобы одну вы мнѣ пѣсенку спѣли?
Я пѣсенъ, признаться, давно не слыхалъ!»
— «Ну, что же, Кудимычъ, какъ будемъ мы
ладить?»

*) Мужики степныхъ губерній почитаютъ для себя величайшего обидою, если имъ платятъ за какой-либо товаръ разорванными билетами или старою серебряною монетою.

1854

113

Платкомъ утираясь, промолвилъ купецъ:
«Нельзя ли съ цѣны твоей что-нибудь сбавить?
Скажи покороче,— и дѣлу конецъ».

«Да вотъ что, кормилецъ, я сбавлю немного:
Ты хочешь мнѣ двѣсти и двадцать отдать?
Не то,— такъ ступай себѣ... вонъ и дорога!
Я больше не стану съ тобой толковать».

— «Сто двадцать!... упрямъ ты маленько,
Кудимычъ!»
Какъ-будто обидясь, купецъ повторилъ,

«Сто двадцать! Сто двадцать! какъ знаешь,
Данилычъ!
Ни гроша не сбавлю,— и такъ уступилъ!» *)

— «Ну, вѣрно, часъ добрый! помолимся Богу!
Куплю хоть въ убытокъ, на зло кулакамъ!...»
И, синій картузъ приподнявши немного,
Съ пчелинцемъ ударилъ купецъ по рукамъ.
«Да только, братъ, вотъ что: вѣдь, яаю
На Божію волю, на милость твою,
И если я ульи плохіе сломаю,
Поправь, ради дружбы, ошибку мою».

«Не бойся, родимый, обиды не будетъ...
Родитель мой по смерть всегда говорилъ:
Будь честенъ, Ванюшка, Господь не забудетъ,
Гляди, чтобы ты никого не забылъ».

*) Подобного рода продѣлки нѣкоторыми покупателями меду употребляются нерѣдко. Пьяный пчелинецъ безсознательно повторяеть слова купца, «, что всего удивительнѣе, онять остается его церятелемъ: проснавшись, бѣдникъ не помнитъ ничего, сочтетъ выученные за медъ деньги и скажетъ: „Эхъ, дешевенько я отдалъ медъ этому купцу: ну, видно его счастье!"

Соч. И. С. Пирина, Т. І.

8

114

1854

— «Давайте, ребята, проворнѣй кадушку!» *)

Работниковъ кликнувъ, купецъ имъ сказалъ:
«Да кстати сейчасъ же зажгите курушку **)
И вмѣстѣ съ ножемъ не забудьте рѣзецъ; ***)
Теперь ужь позволь намъ, хозяинъ, за дѣло,
И тотчасъ ребята работу начнутъ».

«Часъ добрый, часъ добрый! работайте смѣло!
Пускай себѣ съ Богомъ на пчельниковъ идутъ».

И вотъ медоломы къ труду приступили.
Купецъ мужичковъ продолжалъ угощать,
И вновь даровое вино они пили,
И стали съ покупкой купца поздравлять.
Но праздникъ былъ полный для свата Ивана:
Смекнувъ, что безъ дѣла сидѣть не рука,
Досталъ онъ жилейку свою изъ кармана
И, кашлянувъ, началъ играть трепака.
Не долго Пахомовна смирно сидѣла,
Ей сватова пѣсня знакома была,—
Въ красавицѣ-бабѣ вся кровь закинѣла
И, вставши, плясать она бойко пошла;
И крѣпко подъ тактъ застучала котами,
Рукой подбоченяся, грудью впередъ,
И тихо вокругъ поводила глазами,
И традомъ катился съ лица ея потъ.

«Спасибо, невѣстка, воскликнулъ Кудимычъ:
Всему свое время—гулять, такъ гулять!..
Какъ думаешь, батюшка, Яковъ Данилычъ,
Такого намъ праздника долго, вѣдь, ждать?»

*) Въ кадушку кладется медѣ, вынутый изъ улья.

**) Курушкою медоломы подкуриваютъ пчелъ.

***) Большой ножъ п рѣзецъ (острый желѣзный крюкъ необходимы при очищеніи улья.

1854

115

— «Катай! и моя не щербата конъйка!»
Вскочивъ и шатаясь, сватъ Карпъ закричалъ:
«Ну что-жь ты тамъ дремлешь съ своею жилейкой?
Играй веселѣе, коли заигралъ!»
И, свистнувъ, онъ крѣпко притопнулъ ногами,
Хватилъ о-земь шапку, подперся въ бока,
Тряхнулъ молодецки густыми кудрями,—
И началъ въ присядку плясать трепака.
И долго со звукомъ жилейки сливался
И свистъ его звонкій, и стукъ сапоговъ...
На пляску съ улыбкой купецъ любовался
И думалъ: «ну, разъ я надулъ мужчковъ,
Не дурно-бъ теперь и въ другой постараться».
Межь тѣмъ подошелъ ужь одинъ медоломъ...

«Ну что, братъ: успѣли-ли съ медомъ убраться?»
Хозяинъ работнику молвилъ тишкомъ.

— «Вотъ, есть о чемъ думать! вѣдь, намъ не
учиться!
Ну, польза, хозяинъ, отъ меду придетъ:
Полтиною можно на рубль поживиться;
Всѣ ульи на выборъ... отличнѣйшій сортъ!

«Ступай же, тамъ все убери хорошенько:
Мы скоро поѣдемъ», купецъ отвѣчалъ.
«Ну, что, другъ Кудимычъ! Вѣдь, дѣло пло-
хонько:
Ты медомъ-то крѣпко меня наказалъ!
Не дай ужь въ обиду,—прибавь двѣ колодки...
Такая досада! и самъ я не свой!»

— «Охъ, нѣтъ-ли, родимый, какой тутъ уловки?»
Кудимычъ сказалъ, покачавъ головой.

8*

116

1854

«Какой же уловки?... Я развѣ мошенникъ?
Ты, стало-быть, хочешь меня обижать?»

— «Ей-Богу, не думалъ!.. пойдемъ-ка на пчельникъ:
Колодку сверхъ счета не шутка отдать». —
Купецъ говорилъ, что одной маловато,
Но твердо пчелинецъ стоялъ на своемъ
И тутъ-же сослался на перваго свата,
Примолвивъ: «мы знаемъ, вѣдь, дѣло-то въ чемъ!»
Насллу упрямый купецъ согласился,
Пчелинцу сто двадцать рублей отсчиталъ.
ІІ честью своей передъ нимъ похвалился,
ІІ шляпу въ подарокъ ему обѣщалъ *).

И, вотъ, всѣ на пчельникъ отправились вмѣстѣ.
Пахомовна въ тряпку посуду взяла,
И только на прежнемъ, оставленномъ мѣстѣ
Дымился огонь и бѣдѣла зола.
Толкая другъ-друга, махая руками,
Сваты охмѣлѣвшіе медленно шли,
И пыль загребали съ дороги ногами,
И подъ рукъ свата-пчелинца вели.

«Ну, вотъ когда вдоволь мы всѣ погуляли!»
Сватамъ, съ разстановкой, старицъ говорилъ:
«Вишь, дѣло какое... и медъ мы продали,
И шляпу мнѣ добрый купецъ посулилъ.
Вотъ праздникъ-то Богъ далъ!.. Теперь я съ казною...
Еще десять ульевъ послѣднихъ продамъ;
Построю избушку... и дочку зимою
За парня хорошаго за-мужъ отдамъ...

*) Подарить пчелинцу рукавцы или шляпу—каждый покупатель считаетъ своего обязанностью.

1854

117

Постойте... постойте... вѣдь, я и забылся...
Эхъ, то-то, вѣдь старому пить не рука!
Я, кажется, съ вами, за что-то бранился?..
Простите, родные, меня старика!»

«Да что ты, Кудимычъ!» сваты отвѣчали:
«Не грѣхъ-ли объ этомъ тебя говорить,
Коли отъ тебя мы обиду видали?
Намъ по-вѣкъ, родимый, тебя не забыть»,
Сватъ Карпъ говорилъ, головою кудравой качая,
И, старую шапку назадъ заломивъ,
Съ открытою грудью шелъ, пѣснь напивая:

Эхъ, воля моя, молодецкая воля!
Не надолго, вѣрно, была ты дана:
Сгубила тебя горемычная доля,
На вѣкъ погубила злодѣйка-жена!
Какъ вспомнишь ту волю,—слеза навернется,
И съ горя-бъ на свѣтъ, на людей не гля-
дѣлъ!
Да видно—живи, молодецъ, какъ живется,
Когда свое счастье беречь не умѣлъ!»

И долго сваты на дорогѣ шумѣли...
Но силы остатокъ имъ сталъ измѣнять:
Ихъ очи безъ цѣли и мысли глядѣли,
И рѣчи ихъ трудно ужь было понять.
До пчельника кой-какъ съ трудомъ дотащив-
шись,
Межь ульевъ бродили они съ полчаса
И всѣ, наконецъ, на траву повалившись,
Въ тяжелой дремотѣ закрыли глаза.
И все приутихло... Одинъ лишь Кудимычъ,
Порою, невнятно, сквозь сонъ бормоталъ:

118

1854

«Сто двадцать... сто двадцать... какъ знаешь,
Данилычъ!
Ни гроша не сбавлю... Я сразу сказалъ».

Садилось солнце. Волнистыя нивы
Горѣли румянцемъ. Весь занадъ пылалъ.
Чуть слышно шептали зеленыя ивы;
Вечерней прохладою воздухъ дышалъ.
Очистивши улей, подарокъ пчелинца,
Купецъ отдалъ обѣ миткаль и платки,
Примолвивъ: «Ну, вотъ тебя вдругъ три гос-
тинца,
Носи, не жалѣй, съ моей легкой руки;
У тебя, вѣдь, обновокъ, я думаю, мало?»

— «Охъ, мало, касатикъ! откуда ихъ взять?
Намъ, послѣ пожара, какъ лѣто настало,
И хлѣбъ-то пришлось у людей занимать!
Теперь хоть отъ меду копѣйка собьется, —
Старикъ не минуетъ избушку купить;
А дочь-то опять жениха не дождется...
Да, плохо, кормилецъ мой, стало намъ жить!
Я думаю въ городъ... въ кухарки наняться...
Не-то похоронимъ, глядишь, старика,
Дочь станетъ въ селѣ безъ пріюта шататься,
И я-то останусь тогда безъ куска...»

— «Эхъ, жаль», купецъ думалъ: «дѣла въ
безпорядкѣ...
Въ другой разъ тутъ нечего будетъ купить.
Ну, если-бъ я зналъ, что пчелинецъ въ упадкѣ, —
Мнѣ въ мутной водѣ рыбу легче-бъ ловить...»

Межь-тѣмъ ужъ коней запрягли медоломы;
Купецъ сѣлъ въ повозку, картузъ приподнялъ,

128

1854

Иногда ей случится обновку купить
Для утѣхи, такъ скажетъ: «напрасно!
Мы безъ этого будемъ другъ-друга любить,
Чтó ты тратишься, соколъ мой ясный!»
Какъ въраю съ нею жилъ!.. Да не намъ, вѣрно, знать,
Гдѣ и какъ насъ кручина застанетъ!
Улеглася жена въ землю на-вѣки спать...
Вспомнишь,— жизнь не мила тебя станетъ!
Вся надежа была,— словно вылитый въ мать,
Темнорусый красавецъ-сынишка.

По складамъ уже псалтырь было началъ читать...
Думалъ: «выйдетъ, молъ, въ люди мальчишка!»
Да не то ему Богъ на роду написалъ:

Заболѣлъ отъ чего-то весною,—
Я и забокъ къ нему, знахарей призывалъ
И поплѣ наговорной водою,
Объщалъ рублевую свѣчку купить,
Предъ игоною въ церкви поставить,—
Не услышалъ Господь... и пришлось положить
Сына въ гробъ, на кладбище отправить...
Было горько мнѣ, другъ, въ эти черные дни!
Опустились совсемъ мои руки!
Стали хлѣбъ убирать,—въ полѣ пѣсни, огни,
А я сохну отъ горя и скуки!

Сняга перваго ждалъ: я продамъ, молъ, вотъ рожь,
Справлю сани, извозничать буду,—
Вдругъ,—бѣда за бѣдой,—на скотину падежъ...
Чай, по гробъ этотъ годъ не забуду!

Кой-какъ зиму провелъ; вижу,—честь мнѣ не та:
То на сходѣ иной посмѣется;

«Дескать,—всякая вотъ что-ни-есть мелкота
Тоже въ дѣло мірское суется!»

То бранить за глаза: «не съ его-де умомъ
Жить въ нуждѣ: видишь, какъ онъ лѣнится;

1854

129

Нѣтъ, по нашему такъ: кояи быть молодцомъ,
Не тужи, хоть и горе случится! »
Образумиплъ меня людской смѣхъ, разговоръ;
Видно, Богъ свою помощь мнѣ подалъ!
Запросилась душа на широкій просторъ...:
Взялъ я на спортъ, подушное отдалъ...
И пошелъ въ бурлаки. Разгуляли тоску
Волги-матушки синія волны!..
Коли отдыхъ придетъ,—на крутомъ бережку
Разведешь огонекъ въ вечеръ темный,
Изъ товарищей пѣсню одинъ заведетъ,
Тѣ подхватятъ,— и въ мигъ встрепенешься,
Съ головы и до ногъ жаръ и холодъ пойдетъ,
Слезы сдержишь,— и самъ тутъ зальешься!
Непогода-ль случится, и вдругъ посѣтить
Мою душу забытое горе,—
Есть разгулъ молодцу: Волга съ шумомъ бѣжить
И про волю поетъ на просторѣ;
Ретивое забьется,— и вспыхнешь огнемъ!
Осень, холодъ,— не надобна шуба!
Сядешь въ лодку,—гуляй! размахнешься весломъ,
Силой съ бурей помѣряться любо!
И летишь по волнамъ, только брызги кругомъ...
Крикнешь: «ну, теперь Божія воля!
Кояи жить,— будемъ жить, умереть,— такъ
умремъ!»
И въ душѣ словно не было горя!

Соч. Н. С. Никитина Т. 1

9

130

1854

LXV.

Подлѣ рѣки одиноко стою я подъ тѣнью ракиты;
Свѣтъ ослѣпительный солнца скользитъ по ши-
рокимъ уступамъ
Горъ мѣловыхъ, будто снѣгомъ нетающимъ плотно
покрытыхъ;
Въ зелени яркой садовъ, подъ горою, бѣлѣются
хаты,
Бродятъ лѣниво вдоль луга стада,— и но пыль-
ной дорогѣ
Тянется длинный обозъ; погоняя воловъ утомлен-
ныхъ,
Тихо идутъ чумаки, и одинъ черномазый хохле-
нокъ
Спитъ крѣпкимъ сномъ на возу, беззаботно рас-
кинувши руки.

Поглядите налѣво: о, Боже, какая картина!
Влага прозрачная, кажется, дышетъ разлившись
широко!

Синее небо и бѣлыя тихо плывущія тучки;
Берега желтый песокъ, неподвижнаго лѣса вер-
шины,
Тонкій пушистый камышъ, и рыбакъ, опускающій
сѣти,—

Все отразилось въ стеклѣ этой влаги такъ живо
и ясно,
Что вдохновенный художникъ съ свою волнебною
кистью,

Смѣлый поэтъ съ своимъ словомъ послушнымъ
сознали-бъ эдѣсь оба

Жалкую бѣдность искусства предъ жизнію вѣчной
природы!..

1854

131

Съ перваго взгляда все кажется просто, но сколько
тутъ сияы,
Жизни, величія, новыхъ предметовъ для пѣсенъ
и думы...

Слышишь-ли эти немолчные звуки серебряной влаги?
Что она хочетъ сказать? не разгула-ли проситъ
и воли?

Иль на своемъ языке непонятномъ и годы, и вѣки
Вторитъ свободно торжественный гимнъ вездѣсу-
щему Богу?

Есть-ли таинственный смыслъ въ этомъ говорѣ
вѣтра съ листами?

Я-ли одинъ созерцаю присутствіе Бога въ твореньи,
Иль надо мною здѣсь духи витаютъ незримой
толпою,
Жизнію, мнѣ незнакомой, живутъ, и доступень
имъ лучшій,
Полный прекраснаго, міръ съ его тайнами, силой
и славой?

Видно, не чуждъ онъ и мнѣ: будто что-то родное
я слышу

Въ шопотѣ вѣтра съ травою и въ говорѣ волнъ
подъ ногами.

Вижу на каждомъ шагу своемъ тайны; но сладко
мнѣ думать:

Въ царствѣ природы не лишній я гость съ моей
думой и пѣсней.

9*

132

1854.

LXVI.

ЛЁСНИКЪ И ЕГО ВНУКЪ.

«Дѣдушка, дѣдушка! Вотъ я чудесъ-то когда
насмотрѣлся!
Пѣсней наслушался всякихъ!.. и вспомню, такъ
сердце забьется.

Утромъ я сѣлъ на полянѣ подъ дубомъ и сталъ
дожидаться,
Скоро ли солнышко встанетъ. Въ лѣсу было тихо,
такъ тихо,
Словно все замерло... Вижу я,— тучки на небѣ
алѣютъ—

Больше да больше,— и солнышко встало! Кагъ
будто пожаромъ
Лѣсъ освѣтило! Цвѣты на полянѣ,— листы на
деревьяхъ,—

Ожило все, засіяло... ну, точно смѣется сквозь
слезы

Божьей росы!.. Сквозь просѣку увидѣлъ я чистое
поле:

Яркимъ румянцемъ покрылось оно, а пары под-
нимались

Выше и выше, и золотомъ тучки отъ солнца го-
рѣли.

Богъ вѣсть, кто строилъ изъ тучекъ мосты, ко-
локольни, хоромы,
Горы какія-то съ мѣдными шапками... Диво и
только!

Глянулъ я вверхъ: надо мною на вѣткахъ была
паутина, —

Мнѣ показалось, серебряной сѣти я вижу узоры.

1854

133

Самъ-то паукъ длинноногий, какъ умный хозяинъ,
поутру
Вышелъ, работу свою осмотрѣлъ и двѣ ниточки
новыхъ
Бойко провелъ, да и скрылся подъ листикомъ,—
вотъ ужъ лукавый!..

Вдругъ на сухую березу сѣлъ дятелъ и носикомъ
длиннымъ

Началъ стучать, будто вымолвить хочетъ: «про-
снитеся, сони!»

Слышу: малиновка гдѣ-то запѣла, за нею другая,
И раздалися въ кустахъ голоса, будто праздникъ
великій

Вольныя птички встрѣчали... такъ весело!.. Вѣ-
теръ прохладный

Что-то шеннулъ потихоньку осинѣ, — она встре-
пенулась,
Съ листьевъ посыпались свѣтлыя капли, какъ
дождикъ, на травку;

Вдругъ зашумѣли березы, орѣшникъ, и лепетъ,
и говоръ

По лѣсу всюду пошелъ, словно гости пришли на
бесѣду...»

— «Охъ, ты, кудрявый шалунъ, на яву начи-
наешь ты грезить!

Вѣтеръ въ лѣсу зашумѣлъ, — у него это чудо
большое.

Любишь ты сказки-то слушать и самъ ихъ раз-
сказывать мастеръ.

Вишь, вчера вечеромъ сѣлъ у ручья, да глазѣетъ
на звѣзды,

Невидаль точно какая! Кололъ-бы ты лучше лу-
чину!

134

1854

Что, и ручей, чай, вчера разсказалъ тебѣ новаго
много?»

— «Какъ же, разсказывалъ, дѣ душка! Я лю-
бовался сначала,
Какъ потухала заря, и на небѣ одна, за дру-
гою,
Звѣздочки стали выглядывать; мнѣ показалось въ
ту пору:
Ангеловъ свѣтлыя очи глядятъ къ намъ оттуда
на землю.
Видѣ ль я, какъ поднимался и мѣ сяцъ надъ лѣ-
сомъ; не знаю,
Что онъ не смотритъ, какъ солнышко? все будто
думаетъ что-то.

Любо мнѣ было. Прилегъ я на травку подъ ивой
зеленой,—
Слышу, ручей говорить: «хорошо мнѣ журчать
въ темномъ лѣ сѣ:
Въ полночь туть дивы приходятъ ко мнѣ, поютъ
пѣ сни и пляшутъ;
Только раздолья здѣсь нѣ тъ. Будетъ время, я
выйду на волю,
Выйду изъ темнаго лѣ са, увижу и синее море;
Въ морѣ дворцы изъ стекла и сады съ золотыми
плодами;
Есть тамъ русалки, бѣ лѣ й молока ихъ открытыя
плечи;
Очи, какъ звѣзды, горятъ; въ волосахъ дорогіе
каменья.
Есть тамъ старикъ-чародѣй; разсылаетъ онъ вѣ т-
ры по волѣ;
Слушаютъ рыбы его; вѣ сти чудныя рѣ ки прино-
сятъ...»

136

1854

Гибкій высокій тростникъ и ракитъ изумрудная зелень.

Здѣсь чуть замѣтная зыбь ослѣпительно блещетъ отъ солнца,
Тамъ—вонъ, отъ тѣни крутыхъ береговъ вороненюю сталью

Кажется влага. Вдали полосою широкой, что скатерть,

Тяется лугъ, поднимаются горы, мелькаютъ въ туманѣ

Села, деревни, лѣса, а за ними синѣется небо.

Тихо кругомъ. Лишь шумитъ, не смолкая, вода у плотины,

Словно и проситъ простора, и ропщетъ, что мельнику служить,

Да иногда пробѣжить по травѣ вѣтерокъ невидимкой,

Что-то шеннетъ ей, и, вольный, умчится далеко.

Вотъ ужъ и солнце совсемъ закатилось, но пышетъ доселѣ

Алый румянецъ на небѣ. Рѣка, берега и деревья
Залиты розовымъ свѣтомъ, и свѣтъ этотъ гаснетъ, темнѣетъ...

Вотъ еще разъ онъ мелькнулъ на поверхности дремлющей влаги,

Вотъ отъ него пожелтѣвшій листокъ на прибрежной осинѣ

Вдругъ, какъ червонецъ, блеснулъ, засіялъ—и угасъ постепенно.

Тѣни густѣютъ. Деревья вдали принимать начинаютъ Странные образы. Ивы стоять надъ водою, какъ будто

Думаютъ что-то и слушаютъ. Боръ какъ-то смотритъ угрюмо.

1854

137

Тучи, кагъ горы, подъятыя къ небу невидимой силой,
Грозно плывутъ и растутъ, и на нихъ прихотли-
вою грудой
Башенъ, разрушенныхъ замковъ и скалъ громоздятся
обломки.

Чу! пахнулъ вѣтерокъ! Пушистый тростникъ за-
шепталъ, закачался,
Утки плывутъ торопливо къ осокѣ, откуда-то съ
крикомъ

Чибисъ несется, сухіе листы полетѣли съ ракиты.
Темнымъ столбомъ закружилась пыль на песчаной
дорогѣ,

Быстро, стрѣлою колѣнчатой молнія тучи разсѣгла,
Пыль поднилася густѣе,—и частою, круиною дробью
Дождь застучалъ по зеленымъ листамъ; не прошло
и минуты,

Онъ превратился ужь въ ливень, и боръ встрепе-
нулся отъ бури,

Чтò исполинъ, закачалъ головою своею кудрявой
И зашумѣлъ, загудѣлъ, словно нѣсколько мельницъ
огромныхъ

Начали разомъ работу, вращая колеса и камни.

Вотъ все покрылось на мигъ оглушительнымъ сви-
стомъ, и снова

Гулъ непонятный раздался, похожій на шумъ во-
допада.

Волны, покрытыя бѣлою пѣной, то къ берегу
хлынутъ,

То побѣгутъ отъ него и гуляютъ вдали на свободѣ.

Молнія ярко блеснетъ, вдругъ освѣтитъ небо и
землю,

Мигъ—опять все потонетъ во мракѣ, и грома удары
Грянутъ, кагъ выстрѣлы страшныхъ орудій. Де-
ревья со скрипомъ

138

1854

Гнутся и вѣтвями машутъ надъ мутной водою.
Вотъ еще разъ прокатился ударъ громовой.—и
береза
На берегъ съ трескомъ упала, и вся загорѣлась,
какъ свѣточъ.
Любо глядѣть на грозу! Отчего-то сильнѣй въ это
время
Кровь обращается въ жилахъ, огнемъ загораются очи,
Чувствуешь силы избытокъ и хочешь простора и
воли!
Слышится что-то родное въ тревогѣ дремучаго бора,
Слышатся пѣсни, и крики, и грозныхъ рѣчей от-
голоски...
Мнится, что ожили богатыри старой Матушки-Руси,
Съ недругомъ въ битвѣ сошлись и могучія мѣ-
ряютъ силы...
Вотъ темносиная туча рѣдѣетъ. На влажную землю
Изрѣдка падаютъ капли дождя. Словно свѣчи, на
небѣ
Кое-гдѣ звѣзды блеснули. Порывистый вѣтеръ сла-
бѣетъ,
Шумъ постепенно въ бору замираетъ. Вотъ мѣ-
сяцъ поднялся,
Кроткимъ серебрянымъ свѣтомъ осыпалъ онъ бора
вершину,
И, послѣ бури, всюду глубокая тишь воцарилась,
Небо по-прежнему смотритъ съ любовью на землю.

LXVIII.

ВОЛѣСТЬ.

«Сходи-ка, старуха, невѣстку провѣдать,
Не стала-бъ она на дворѣ голосить?»

1854

139

— «А что тамъ я стану съ невѣсткою дѣлать?
Вѣдь, я не могу ей руки подложить.
Вотъ нажили, Богъ далъ, утѣху подъ старость!
Твердила тебѣ: «захотѣлъ ты, молъ, взять,
Старикъ, бѣлоручку за сына на радость,—
Придется тебѣ на себя попенять»;—
Вотъ такъ и сбылось! Что ни день—съ ней за-
бота:
Тутъ вотъ это не такъ, тамъ вотъ то не по ней,
То, вишь, не подъ силу ей въ полѣ работа,
То скажетъ: въ избѣ зачѣмъ держимъ свиней.
Печь топишь,—головка отъ дыму кружится,
Все ей вотъ опрятной, да чистою быть,
А хлѣвъ велишь чистить,—ну, тутъ и лѣнится,
Чуть станешь бранить,—и пойдетъ голосить:
«Ихъ-охъ! Ихъ-охъ!»—

— «Старуха, побойся ты Бога!
Зачѣмъ ты объ этомъ кричишь день и ночь?
Ну, знахаря кликни: бѣды-то немного,—
У бабы, вѣдь, болѣсть, ей надо помочь.
А лгать тебѣ стыдно! она не лѣнится,
Безъ дѣла и часу не станетъ сидѣть;
Бранить ее станешь,—отвѣтить боится;
Коли ей ужъ тошно,—уйдетъ себѣ въ клѣть
И плачетъ украдкой, и мужу не скажетъ;
«Зачѣмъ, дескать, ссору въ семьѣ начинать?»
Смотри-же, Господь тебя, право, накажетъ,
Невѣстку напрасно не слѣдъ обижать».

— «Охъ, батюшки, кто говорить-то,—досада!
Лежи на печи, коли Богъ наказалъ;
Ослѣпъ и оглохъ, ну, чего-жь тебѣ надо?
Туда-же жену переучивать сталъ!

1854

141

Ударилъ ихъ объ полъ, тряхнулъ волосами
И крикнулъ: «ну, матушка, вотъ я и пьянъ!»

— «Что это ты сдѣлалъ? когда это было?
Ты отъ роду не пилъ и капли вина».
«Я не пилъ, когда мое сердце не ныло,
Когда, какъ былинка, не сохла жена!»

— «Спасибо, сыночекъ!.. спасибо, безпутный!..
Ужъ я и ума не могу приложить!
Куда-же мнѣ дѣться теперь, безпріютной?
Невѣсткѣ что скажешь, начнетъ голосить,
Не то сложитъ руки, и горя ей мало;
Старикъ только ѣстъ, да лежитъ на печи,
А вотъ и отъ сынка почета не стало, —
Живи — сокрушайся, терпи, да молчи!
Ахъ, Царь мой небесный! Да это подъ старость
Хотъ руки пришлось наложить!
Взростила, взлѣяла сына на радость,
Онъ мать-то ужъ скоро не станетъ кормить!»

— «Неправда! я по смерть кормить тебя буду!
Я лучше зипунъ свой послѣдній продамъ,
Пойду въ кабалу, а тебя не забуду,
И крошку съ тобой раздѣлю пополамъ!
Ты мною болѣла, подъ сердцемъ носила
Меня, и твоимъ молокомъ я вспоенъ,
Съизмала меня ты къ добру приучала,—
И вотъ тебя честь и земной мой поклонъ...
Да чѣмъ-же невѣстка тебя помѣшала?
За что на жену-то мою нападать?»—

— «Гляди ты, безпутный, пока я не встала, —
Я скоро заставлю тебя замолчать!»

142

1854

— «На, бей меня, матушка! бей, чтобъ отъ боли
Я плакалъ и выплакалъ горе мое!
Эхъ-ма! не далось мнѣ таланта и доли!
Когда-жь пропадешь ты, худое житье?»—

— «Вотъ дѣло-то! жизнь тебѣ стала постыла!
Ты вздумалъ вино-то отъ этого пить?
Такъ вотъ же тебѣ!..»

И старуха вскочила
ІІ кинулась палкою сына учить.
Невѣстка къ ней броситься съ лавки хотѣла,
Но только что вскрикнула: «сжалься, хоть разъ!»
И вдругъ—поматнулась назадъ, поблѣднѣла—
И на полъ упала.

— «Помилуй ты насъ,
Царица Небесная, Мать Пресвятая!
Ахъ, батюшки! — гдѣ тутъ вода-то была?
Что это съ тобою, моя золотая?»
Надъ бабой свекровь голосить начала.

— «Ну, матушка, Богъ тебѣ будетъ судьею!..»
Сынъ тихо промолвилъ и самъ зарыдалъ.

— «Чай, плачутъ?.. Аль вѣтеръ шумить за
стѣною?»
Проснувшись старицъ на печи разсуждалъ:
«Не слышу... Чай, сынъ о женѣ все горюетъ;
У ней это болѣсть, тутъ можно понять,
Старуха не смыслитъ, свое мнѣ толкуетъ,
А нѣтъ, чтобы знахаря къ бабѣ позвать».

146

1854

Барыня сдѣлала что-то неладно, —
Мужъ, сгоряча-то, ее побранилъ;
Правду сказать, вѣдь, оно и досадно;
Онъ безъ ума ее, слышно, любилъ.
Та, — дѣло барское, знаешь, обидно, —
Къ матушкѣ нѣжной отправилась въ домъ,
Да сиротою прикинулась, видно, —
Съ годъ и жила со старухой вдвоемъ.
Только и тутъ она что-то... да это
Дѣло не наше, я самъ не видалъ...
Баринъ-атъ сохъ; иногда до разсвѣта
Съ горя и глазъ, говорятъ, не смыкалъ.
Все, вишь, грустилъ, да жены дожидался,
Ей поклониться онъ самъ не хотѣлъ;
Ну, а потомъ въ путь-дорогу собрался,
Нанялъ меня и къ женѣ полетѣлъ.
Какъ помирился онъ съ нею, — не знаю,
Барыня что-то сердита была...
Самъ-атъ я, братецъ ты мой, помекаю —
Мать по-неволѣ ее прогнала.
Вотъ мы поѣхали. Вижу, ласкаетъ
Баринъ жену: то въ глаза ей глядитъ,
То, знаешь, ноги ковромъ укрываетъ,
То этакъ ласково съ ней говоритъ, —
Ну, а жена пожимаетъ плечами,
Въ сторону смотритъ, — ни слова въ отвѣтъ...
Онъ и присталъ къ ней почти со слезами:
«Или въ тебя и души, дескать, нѣтъ?
Я, дескать, все забываю, прощаю...
Такъ же люблю тебя, милый мой другъ...»
Тутъ она молвила что-то, — не знаю,
И покатилась со смѣху вдругъ...
Баринъ притихъ. Ужъ и зло меня взяло!
Я какъ хвачу кореннаго кнутомъ...

1854

147

Послѣ одумался, — совѣстно стало:
Тройка шла на гору, шла-то съ трудомъ;
Конь головой обернулся немного,
Этакъ глядитъ на меня, все глядитъ...
«Ну, молъ, ступай ужъ своею дорогой.
Грѣхъ мой на барынѣ, видно, лежитъ...»
Вотъ мы... о чемъ бишь я рѣчь велъ сначала?
Да, я сказалъ, что тутъ баринъ притихъ.
Вотъ мы и Ёдемъ. Ужъ ночь наступала.
Я приударилъ лошадокъ лихихъ.
Въѣхали въ городъ... Эхъ-ма! забываю,
Чей это дворъ, гдѣ коней я кормилъ!
Дворъ-то мощеный... постой, вспоминаю...
Нѣтъ, провались онъ, совсѣмъ позабылъ!
Ну, ночевали. Заря занималась...
Баринъ проснулся—глядь: барыни нѣтъ!
Кинулись шарить,—искать,—не сыскалась;
Только нашли у воротъ одинъ слѣдъ,—
Кто-то, знать, былъ съ подрѣзными санями...
Мы тутъ въ погоню. Ужъ день разсвѣталъ;
Верстъ этакъ семь пролетѣли полями,—
Слѣдъ неизвѣстно куда и пропалъ.
Мы завернули въ село, да въ другое,—
Нѣтъ нигдѣ слуху; а баринъ сидитъ,
Руки ломаетъ.—Лицо-то больное,
Самъ-атъ озябъ, словно листъ весь дрожитъ...
Что мнѣ съ нимъ дѣлать? Проѣхалъ немного
И говорю ему: «слѣду, молъ, нѣтъ;
Этой-вотъ что ли держать намъ дорогой?»
Онъ и понесъ чепуху мнѣ въ отвѣтъ,
Сердце мое облилось тогда кровью!
«Эхъ, погубилъ, молъ, сердечный ты мой,
Жизнь и здоровье горячей любовью!»
Ну и привезъ его къ ночи домой.

10*

1855

153

Вотъ и солнце встаетъ, изъ-за пашень
блеститъ,
За морями ночлегъ свой покинуло;
На поля, на луга, на макушки ракитъ
Золотыми потоками хлынуло.
Бдетъ пахарь съ сохой, Бдетъ,—пѣсню поетъ;
По плечу молодцу все тяжелое...
Не боли ты, душа! отдохни отъ заботь!
Здравствуй солнце, да утро веселое!

LXIXII.

ВЪ ЛѣСУ.

(послѣ виздоровленія).

Привѣтъ тебя, знакомецъ мой кудрявый!
Прими меня подъ сѣнь твоихъ дубовъ,
Раскинувшихъ навѣсъ свой величавый
Надъ гладью свѣтлыхъ водъ и зеленью луговъ.

Какъ жаждалъ я, измученный тоскою,
Въ недугъ медленномъ старая, какъ въ огнѣ,
Твоей прохладою упиться въ тишинѣ
И на траву прилечь горячей головою!

Какъ часто въ тягостномъ безмолвіи ночей,
Въ часы томительнаго бдѣнья,
Я вспоминалъ твой мракъ, и музыку рѣчей,
И птицъ веселый свистъ и пѣнье,

И дни давнишніе, когда свой скучный домъ
Я покидалъ, ребенокъ нелюдимый,
И, молча, въ сумракѣ твоемъ
Бродилъ, взволнованный мечтой невыразимой!

1855

155

LXXIV.

ВНЕЗАПНОЕ ГОРЕ.

Вотъ и осень прошла. Убранъ хлѣбъ золотой,
Все гумно у сосѣда завалено...
У меня только смотритъ оно сиротой,—
Ничего-то на немъ не поставлено!

А ужъ я-ль свою силу для пашни жалѣлъ,
Былъ лѣнивъ за любимой работую,
Иль, какъ надо, удобрить ее не успѣлъ,
Или началъ посѣвъ не съ охотою?

А ужъ я-ли кормилицѣ—теплой веснѣ,
Не былъ радъ—и обычая стараго
Не держался, для гостьи съ людьми наравнѣ,—
Не затеплилъ свѣчи воску яраго!..

Депь и ночь все я думалъ: авось, молъ, дождусь!
Стану осенью рожь обмолачивать,—
Все, глядишь, на одежу дѣтишками собьюсь
И оброкъ буду въ пору уплачивать.

Не дозрѣла моя голосистая рожь,
Крупнымъ градомъ до корня побитая!..
Ужъ когда-же ты, радость, на дворъ мой войдешь?
Охъ, бѣда ты моя непокрытая!

Посидятъ, вѣрно, дѣтки безъ хлѣба зимой,
Безъ одежи натерпятся холоду...
Привыкайте, родимые, къ долѣ худой!
Закаляйтесь въ кручинушкѣ смолоду!

1855

157

И ну—кричать: «а ты—что за дворянка?
Котовъ-де нѣтъ, да сѣла и сидитъ...»
И тутъ пойдетъ такая перебранка,
Что у тебя въ ушахъ инда звенитъ.

Братъ за жену, глядишь, замолвитъ слово
И дурой мою-то назоветъ,
А у тебя на слово пять готово,—
Вотъ, сударь мой, потѣха и пойдетъ!

Все это такъ... И при отцѣ бывало.
Да старичокъ насъ скоро разводилъ;
Чуть крикнетъ: «эй!»—бѣжишь куда попало,
Не то—бѣда! Охъ, крути покойникъ былъ!

Какъ померъ онъ, мой братъ и позазнался:
Срамитъ меня, срамитъ мою жену:
Вы, дескать, что? Старшимъ-то я остался,
Я, говоритъ, васъ вотъ какъ поверну!

И повернулъ... Тутъ надо лыкъ на ланти,
Онъ бражничать возьмется, да гулять:
Ты цѣпъ берешь, онъ лѣзетъ на палати,
Ну, одному не растянуться стать.

Жена его все, знаешь, поджигаетъ:
«Дѣлись, дескать! Твой братъ-то лежебокъ,
Какъ кукольку жену-то снаряжаетъ,
Изподтишка весь домъ поразволокъ...»

Сама-то, вишь, она скупенька больно,
Готова вѣкъ въ отрепьяхъ пропадать,
Да любитъ жить хозяйкой самовольной,
По-своему все, знаешь, повершать.

158

1855

Ну, а моя бабенка не сварлива,
А грѣхъ таить,—отъ щегольства не прочь,
Да и того... въ работѣ-то лѣнива,
Что есть, то есть,—тутъ ложью не помочь.

Вотъ, сударь мой, и завязалось дѣло:
Что день, то шумъ, подъ шумомъ и заснешь,
И брату-то все это надоѣло,
И мнѣ равно,—и начали дѣлежъ.

Сперва-то мы по совѣсти дѣлились;
Не сладились,—взялись было за судъ,—
Ну, кое-какъ въ расправѣ помирились,
Остался споръ за старенькій хомутъ...

И я кричу, и братъ не уступаетъ:
Нѣтъ, говоритъ, хоть тресни, не отдамъ!
Я за шлею,—онъ, знаешь, вырываетъ,
Да норовитъ ударить по рукамъ.

И смѣхъ, и грѣхъ!.. Стоимъ за дрянь горою...
Вдругъ, сударь мой, моргнуть я не усиѣлъ,
Какъ крикнулъ братъ: «возьми, пусть за тобою!»
Да на меня хомутъ-то и надѣлъ.

Я сгоряча въ шлеѣ позапутлялся;
Народъ оретъ: «вонъ обрядилъ коня!..»
Ужъ такъ-то я въ ту пору растерялся,—
Инда слеза прошибла у меня!..

Вамъ, сударь, смѣхъ... Нѣтъ, тутъ смѣшнаго мало:
Вѣдь, братъ-то мой по-барски чаялъ жить;
Взялся за гужъ,—анъ силы не достало,
Тужилъ, тужилъ—и началъ съ горя пить.

1855

163

Сердце просить не слезъ,
А живетъ отрадой;
Вотъ умрешь,—ну, тогда
Ничего не надо.

LXXVIII.

19 ОКТЯБРЯ.

Что это за утро! Серебряный иней
На зелени луга лежитъ;
Камышъ пожелтѣвшій надъ рѣчкою синей
Сквозною оградой стоитъ.

Надъ черною далью безлюдной равнины
Клубится прозрачный туманъ,
И длинныя нити сѣдой паутины
Опутали сѣрый бурьянъ.

А небо такъ чисто, свѣтло, безмятежно,
Что вонъ—далеко въ сторонѣ
Я вижу—мелькнулъ рыболовъ бѣлоснѣжный
И тонетъ теперь въ вышинѣ!

Веселой прохладой луговъ освѣженный,
Я краснаго солнышка жду,
Любуюсь на пашни, на лѣсъ обнаженный,
И въ сонную чащу вхожу.

Листы шелестятъ у меня подъ ногами,
Два дяtera гдѣ-то стучатъ...

11*

168

1856

LXXX.

НОВАЯ УТРАТА.

Давно-ль повеселѣлъ мой уголокъ печальный,
Давно-ль я межь друзей сидѣлъ,
И слушалъ ихъ, и радовался тайно?..
И вотъ опять осиротѣлъ!

Кругомъ глубокое молчанье...
Однимъ я позабытъ, другой умчался въ даль,
Да и кому нужна моя печаль?
У всякаго свое страданье!

Послѣдній другъ безвременно зарытъ...
Угасъ, замученный борьбою
Съ суровой долею, съ безчувственной смьею,
Тоскою медленной убитъ.

Погибли молодыя силы.
Безжалостной судьбы не могъ онъ побѣдить...
Мой бѣдный другъ! И гробъ твой до могилы
Не удалось мнѣ проводить.

Все чудится: я слышу милый голосъ,
Все жду, что другъ отворить дверь...
Одинъ остался я теперь,—
На сжатой нивѣ позабытый голосъ.

Безоблачны покуда небеса,
Но сердце у меня не даромъ замираетъ,
И этотъ стихъ не даромъ вызываетъ
Слезу на грустные глаза...

1856

169

Такъ иногда, передъ грозою,
Надъ зеркальной поверхностью рѣки,
Тревожно дѣлая круги,
Щебечетъ ласточка порою...

LXXXI.

У кого нѣтъ думы
И заботъ-кручины,
Да за то есть радость—
Уголокъ родимый,

Сядетъ онъ, усталый.
Съ милою женою,
Отдохнетъ въ бесѣдѣ
Сердцемъ и душою.

На дворѣ невзгода,—
Свѣчка нагараетъ...
На полу малютка
Весело играетъ.

Къ дому онъ подходитъ,—
Путь неровный—гладокъ;
Ужинать присядетъ,—
Бѣдный ужинъ сладокъ.

Не съ кѣмъ подѣлиться
Теплыми словами,—
Поведешь бесѣду
Съ голыми стѣнами!

176

1856

Долго-ль буду я тутъ одиноко бродить,
Слушать пѣсню и свистъ соловьиный,
Надрывать свою грудь, свое сердце крушить,
Молча сдерживать слезы кручины?

На печаль, милый другъ мой, тебя я узналъ,
На тоску я съ тобой повстрѣчался,
На бѣду моимъ свѣтомъ и счастьемъ назвалъ,
Всей душою къ тебя привязался!

Ужъ и такъ мои дни были днями потерь:
Гибли молодость, сила, здоровье...

Выносилъ я, терпѣлъ... Каково-жъ мнѣ терпѣть,—
Знаетъ Богъ, да мое изголовье!

Нѣтъ, не жить мнѣ съ тобою подъ крышей одной:
Какъ простимся,—и полно встрѣчаться!

Тяжело мнѣ и горько разстаться съ тобой,
.Легче-бъ тѣлу съ душою разстаться!

И за что-жь ты, мой другъ, у меня отнята?..
Ты права. Не тебя обвиняю;

Виноватъ, видно, я, да моя бѣднота...

Въ первый разъ я ее проклинаю!

LXXXIX.

* * *

Разсыпались звѣзды, дрожать и горятъ...

За пашнями диво творится:

На воздухѣ синія горы висятъ,

И въ полыми людъ шевелится.

— 10 —

11 — 5—16 строки этого стихотворения принадлежать позднейшей
редакции и заменяют слѣдующие стихи п-рвой редакции, на-
печатанные въ изд. 1856 г. (стр. 102—104):

Судить добрыхъ людей, малыхъ пасынковъ бьетъ,
Да съ соѣдями ссоры заводить;

Ято что йсть, ято что пьетъ и какъ дома живетъ,

Все наружу съ насмѣшкой выводить;

Ходить изъ дому въ домъ, переносить слова,

Выдаетъ небылицы за были;

У себя-же въ дому не рости хоть трава,—

И съ иконъ не смететъ густой пыли.

По недѣлямъ въ избѣ соръ на лавкахъ лежить,

Въ стекла тусклыя свѣтъ не проходить,

По угламъ на стѣнахъ путина вчиситъ,

Плѣсень съ мокраго пола не сходить;

На холодной печи ребятишки кричать,

Инда сердце въ тоскѣ замираетъ,—

Дѣла мачихъ нѣть, хоть ложись умирать,—

На заботы, ни горя не знаетъ;

Отъ двора моего отучила родныхъ,

Отказала знакомымъ съ порога,

Звать не хочетъ молвы, пересудовъ хулыхъ,

На людей не боится, ни Бога...

Тяжкимъ. долгимъ трудомъ я добро собиралъ,

Много нуждъ перенесъ и заботы.

Худо йль, мало пилъ, рѣдко спалъ-отдыхалъ,

Не повладывалъ рукъ за работой:

То на пашнѣ съ зорей, съ бороной и сохой,

То съ цѣнномъ на гумнѣ заваленнымъ,

То въ лѣсу съ топоромъ, то съ широкой косой

На степени, иль въ лугу отведенномъ.

Вездѣ былъ, успѣвалъ, силу-матушку квалъ,

Свою бѣдность хотѣлъ я поправить,—

И спорилось въ рукахъ: не чужимъ собирать.

Думалъ счастье дѣтишкамъ оставать,

Чтобъ они въ сиротѣвѣ на отцовскую лѣнь,

Послѣ смерти моей, не пеняли

И меня, старика, при нуждѣ, въ черый день

Добрымъ словомъ всегда поминали...

Да на старости лѣтъ умъ за разумъ зашелъ

У меня въ головѣ посѣдѣлой:

Въ тихій домъ своей жену молодую я ввелъ,

И жена принялася за дѣло

И пошло все вверхъ дномъ: потекло серебро,

Какъ вода между рукъ, на обновки;

Началася гульба,— и погибло добро

Въ одинъ годъ отъ безстыдной мотовки.

— 18 —

Про себя-жъ одинъ,
Молча, думаетъ:
Вишь, сидятъ они,
Прохлаждаются.

А овса, такъ вотъ
Почти не брали;
Угощу-жъ я васъ
По-пріятельски!

15.— Въ изд. 1856 г. это стихотвореніе напечатано со многими варіантами (125—130 стр.); отмѣчаемъ главнѣйшіе:

Послѣ 18-го стиха были помѣщены шесть слѣдующихъ:

Только видно его я ничѣмъ не залюь
Лишь одну свою жизнь скоротаю.
Ты не знаешь, небось, какъ я прежде живалъ,
Все умѣя про нужду готовить,
Пока замужъ тебя, бѣлоручку, не взялъ,
Не посмѣвши отцу прекословить.

Стихи 29—33 соотвѣтствуютъ слѣдующимъ стихамъ издания 1856 г.:

Самъ работаешь до ночи, устал иѣтъ,
Противъ вѣтру вся грудь на распашку,
Лишь коса зазвенитъ, какъ рука размахнетъ,
И отъ поту хоть выжми рубанку.
Придетъ праздникъ,—одѣшлись, глядишь молодцомъ,
Сходишь въ церковь, помолишься Богу,
И идешь по селу, вьются кулри кольцомъ,
Старики уступаютъ дорогу!
А теперь,—знать, за грѣхъ меня Богъ наказалъ,—
Надо мною смѣиться всѣ стали...
И, вздохнувъ глубоко, онъ оцять продолжалъ,
И глаза его вдругъ засверкали:
Одиного я маленько вотъ въ толкъ не возьму:

Между 56 и 57 стихами выкинуты слѣдующіе четыре стиха:

Аль досада беретъ, что сталъ голъ, какъ соколъ,
Что ужъ нечѣмъ пришло охмѣляться?
Та бѣда—не бѣда, онъ другую нашелъ,
Захотѣлъ надъ женой издѣваться.

Послѣ 88 стиха выпущены четыре:

Да, вѣдь, я, братъ, видалъ и почище тебя
И умѣлъ въ ихъ бокахъ ломать кости;
Ты ступай, куда шелъ, вонъ дорога твоя,
А я знаю, къ кому иду въ гости.

Стихи 94—92:

Загричалъ Пантей, размахнувшись,—
И онъ такъ хватилъ мѣтко сосѣда въ високъ,
Инда съ часъ тотъ лежалъ, растянувшись...

— 19 —

16—Въ Толстовскомъ изданіи это стихотвореніе было напечатано (стр. 5—6) въ слѣдующей редакціі:

Полно спать тебе, степь, подъ туманомъ:
Зпры-матушки кончился срокъ;
Съ юга гости летятъ караваномъ,
Настаетъ весны теплый денекъ.

Уберись, какъ невѣста, цвѣтами
И умой лицо первымъ дождемъ,
Грудь накрой травы новой шелками,
Изукрасься росы жемчугомъ.

Посмотри: небеса надъ тобою
Развернулись шатромъ голубымъ,
Вьются бѣлыя тучки толпою,
Блещетъ солнце огнемъ золотымъ.

Вѣтерокъ тебя иѣжить, ласкаетъ,
Вѣетъ юною жизнію день,
И отъ тучекъ слегка пробѣгаетъ
По груди твоей длинная тѣнь.

Скоро гости къ тебе соберутся,
Гнѣзда дѣтямъ своимъ будутъ вить,
Съ утра до ночи пѣсни польются,
Станутъ гости до осени жить.

И растительной жизни избыткомъ,
Какъ младенца любимаго мать,
Свѣжихъ соковъ здоровымъ напиткомъ
Ты начнешъ траву щедро питать.

И трава на привольномъ просторѣ
Шелкъ зеленыхъ кудрей разовьетъ,
По зарямъ сквозь дремоту, чтō море,
Съ вѣтромъ шопотъ и шумъ заведетъ.

Косари, помолясь предъ иконой,
Изъ далекихъ придутъ хуторовъ,
Огласятъ тебя пѣснью знакомой
И намечутъ душистыхъ стоговъ.

И тогда отдыхай беззаботно,
Ногружайся въ глубокій свой сонъ;
Про тебя сложу пѣснь я охотно
И отдамъ тебе низкій поклонъ.

— 20 —

17—Первымъ десяти стихамъ соответствуютъ, по изданію 1856 года, слѣдующіе (стр. 149—150):

Буря утухла. Грядой облака потянулись къ востоку;
Грома глухіе раскаты вдали замирать начинаютъ;
Вотъ они смолкли, и огненный ликъ заходящаго солнца
Снова блеснулъ изъ-за тучи—и вмигъ загорѣлся весь западъ,
Нѣжнымъ румянцемъ покрылась опушка кудряваго лѣса,
Капли дождя засіяли на немъ будто чудные камни.
Слышу, о чемъ-то таинственно шепчется вѣтеръ съ листами;
Рѣчи его непонятны для нашего грубаго слуха,
Но понимаютъ ихъ, вѣрно, листы, отвѣчая имъ дружно.
Около лѣса желтѣется ржи неоглядное море,
Искрами блещетъ небесная влага на иглахъ колосьевъ;
Жадно они напились ея послѣ долгой засухи;
Сладко дремать имъ теперь, наклоняясь надъ сырой землею,
Воздухъ прохладный вдыхая, подъ кротко-сіяющимъ небомъ.
О, какъ хорошъ этотъ воздухъ, грозой и дождемъ освѣженныю,
Какъ ощутительно вѣетъ онъ новою силой и жизнью!
Какъ ему рады повсюду, вуда онъ проникъ, благодатный!
Видѣлъ я въ подень вотъ этотъ цвѣтокъ темносиній: отъ жару
Грустно свернувъ лепестки, онъ клонился къ землѣ раскаленной:
Вѣрно, увялѣ-бы онъ, если-бы на день продлилась засуха.
Что-же теперь? Окропленный дождемъ, оживленный прохладой,
Снова онъ весь развернулся и держится прямо на стеблѣ.

18—Въ изданіи 1856 г. это стихотвореніе напечатано съ значительными варіантами. Вотъ главнѣйшіе (стр. 153—162):

Стихотвореніе начинается слѣдующимъ куплетомъ:
Скоро будетъ полночь...
Тишина въ избѣ;
Только вѣтеръ воетъ
Жалобно въ трубѣ,

Строфы 3, 5 и 6 читаются такъ:

Въ старомъ зипунишкѣ,
Прислонясь къ стѣнѣ,
Дремлетъ подлѣ печки
Мальчикъ на скамьѣ.

Съ дремящимъ малюткой
Рядомъ мать сидитъ

И, лаская сына,
Кротко говорить:

«Ты-бы легъ, касатикъ,
Вѣдь, ужъ ночь давно;
На-ка вотъ пубенку,
Вишь, какъ холодно».

Строфы 7—11 представляютъ слѣдующую редакцію:

— «А зачѣмъ-же, мама,
Ты сама сидишь,

И вечоръ все пряла
И теперь не спишь?»

— 23 —

У притолки парень
Въ халатѣ стоить:
Онъ, бѣдный, печаленъ
И въ землю гладить;

Лицо не красиво,
На видъ простоватъ,
Но сложенъ на-диво
Отъ плечъ и до пятъ.

«Ну, слушай: готово!
Хотъ трудъ мой великъ,—
Промолвили сурово
Кудесникъ-старикъ:

«Я сдѣлаю дѣло:
Красотка твоя
И душу и тѣло
Огдастъ за тебя!»

И тихо онъ началъ
Шелтать наговоръ:

«На морѣ на Окияня
«Бѣлый камень Алатыръ:
«На немъ баня огнемъ нышетъ
«Съ раскаленною доской.
«Тридцать три тоски оттуда
«Всюду мчатся: на югъ,
«На пути и перепутья,
«Западъ, съверъ и востокъ.
«Киньтесь вы, тоски, къ дѣ-
вицѣ
«Въ разумъ, въ сердце, въ
очи, въ ликъ,
«Въ жилы, кости и суставы,
«Въ тѣло бѣлое и кровь!
«Чтобъ о немъ она крушилась,
«Тосковала день и ночь,
«Чтобъ лляней онъ былъ утѣхой,
«Милѣй солнышка и сна,
«Свѣта бѣлаго дороже,
«Лучше матери, отца!
«Будетъ слово мое крѣпко,
«И не снимется тоска
«Тѣмъ, кто въ морѣ выпьетъ
воду,
«Траву выщиплетъ въ поляхъ!»

«Иди! до свиданья!
И помни мой трудъ:
Мои заклинанья
Не даромъ пойдутъ».

— «Спасибо, кормиелецъ!
За все заплачу;
Поможешь,— гостинецъ
Съ поклономъ вручу.

«Крупы, коли скажешь,—
Мѣшокъ ни-почемъ!
А денегъ прикажешь—
И деньги найдемъ».

И съ радости дома
Такъ парень мой спалъ,
Что бури и грома
Всю ночь не слыхалъ.

Во снѣ ему снилось,
Что онъ ужъ женатъ,
Что, Богъ далъ, родилось
Ужъ двое ребятъ.

Пять дней пролетѣло...
Вотъ разъ, вечеркомъ,
На лавкѣ, безъ дѣла,
Лежитъ онъ ничкомъ.

На крѣпкій рук
Припавъ головой,
Колотитъ отъ скучи
Объ лавку ногой.

Лучина горѣла
Въ свѣтцѣ на полу,
Старушка сидѣла
За прялкой въ углу,—

И вдругъ повернулся,
Плечо пошелъ,
Зѣвнулъ, потянулся
И громко сказалъ:

«Слышь, матушка! ба-
ють,
У насъ въ деревняхъ

— 24 —

Вишь, доки бываютъ,—
И вѣрить-то страхъ!

«Кого, вишь, присушать,
Не милъ станетъ свѣтъ:
Тоска такъ и душить!..
Чтò правда, аль нѣтъ?»

—«Охота, ролимый,
Про дрянь вспоминать!
Бываютъ, вѣстимо...»
Отвѣтила мать.

«Ну, правда, такъ лад-
но!»
Сынъ думалъ: «дождусь!..
Эхъ, жить буду славно,
Коли я женюсь!»...

Но, видно, напрасно
Кудесникъ шенталъ
И дѣвицѣ красной
Тоской угрожалъ,—
Тоска не являлась...
А жаль: вѣдь, плуту
Навѣрно-бъ досталось
Взять съ парня крупу.

Другаго красотка
Любила тайкомъ
За нѣсни, походку
И кудри кольцомъ.

А парень гуляетъ:
Какъ праздникъ придетъ,
Лицо умываетъ
И гребень беретъ,

И кудри направо,
Налѣво завьетъ,
Подумаетъ: «браво!
И пальцемъ щелкнетъ.

Какъ снѣгъ въ чистомъ полѣ,
Рубашка на немъ,
Кумачъ на подолѣ
Сверкаетъ огнемъ.

На шляпѣ высовой
Межь черныхъ двухъ лентъ,
Блестить одиноко
Витой позуиентъ.

Онучи обвиты
Кругомъ бичевой,
И лапти оббиты
Суровой пенькой.

Тряхнетъ волосами,
Идетъ въ хороводъ.
«Ну, вотъ, дескать, нами
Любуйся народъ!»

И свистнетъ, и станетъ
Плясать молодцомъ,
Отъ ногъ инда встанетъ
Чыль темнымъ столбомъ.

Но какъ-то, случайно,
Узналъ наконецъ
Про дѣвкину тайну,
На грѣхъ, молодецъ.

Вся кровь закипѣла
Въ бѣднягѣ... «Такъ вотъ!
Онъ думалъ: въ чемъ дѣло,
Кудесникъ-то вретъ.

«Дождется-жь онъ пла-
ты!
Ну, я съ нимъ того...
Обманщикъ проклятый,
Я вспомню его!»

И два дни, угрюмый,
Убитый тоской,
Все думалъ онъ думу
Въ избушкѣ своей.

На третій,— лишь только
Отправилась мать
На рѣчку въ ведерко
Водицы набрать,

И день загорѣлся,—
Съ постели онъ всталъ,

— 25 —

Обулся, одѣлся,
Котомку съискалъ,

Въ тряпицѣ рубашку
Въ нее положилъ,
И съ ложкою чашку
Туда-жь опустилъ,

Халать для дороги,
Про непогодь, взялъ...
Мать входитъ; онъ въ
ноги
Ей палъ и сказалъ:

«Ну матушка! горько,
Признаться, идти
Съ родимой сторонки...
А, видно, прости!»

Мать такъ и завыла:
— «Касатицъ ты мой!
Ахъ, крестная сила!
Что-жь это съ тобой?» —

«Эхъ, топно, родная!
И днемъ, и во снѣ
Сторонка чужая
Все грезится мнѣ.

«Нуждѣ не учиться,
Косить не боюсь,
Пойду потрудиться:
Съ казной ворочусь».

Какъ мѣлъ, поблѣднѣла
Отъ словъ его мать;
На лавку присѣла
И что-то сказать

Хотѣла, какъ видно,
Раскрыла ужь ротъ, —
Но очи недвижно
Смотрѣли впередъ

Безъ мысли, безъ цѣли,
И, словно свинецъ,
Уста посинѣли...
Ну, словно мертвецъ!

«Эхъ-ма! я старуху
Никакъ испугалъ!
Не слышно и духу...»
Сынокъ разсуждалъ.

«Вотъ горе, ей-Богу!
Жаль полъ-то мочить:
Водой бы немного
Ее окатить».

Межь-тѣмъ встрепену-
лась
Старушка, отъ сна
Какъ будто проснулась
Въ тревогѣ она;

Вздохнула, привстала,
Припомнила все,
И вдругъ зарыдала:
— «Дитя ты мое!

«Да какъ-же подъ ста-
рость,
Мнѣ жить-то одной?
Вѣдь, ты моя радость,
Кормилецъ родной!»

И къ сыну припала
На грудь головой
И все повторяла:
— «Кормилецъ род-
ной!»

Сынъ крѣпко рукою
Хватилъ себя въ лобъ,
И думалъ съ собою:
«Прямой остолопъ!

«Ну, вотъ тебе—здрав-
ствуй!..
Наладилось мнѣ:
Иди, малый! парствуй
Въ чужой сторонѣ!

«А, стало, старушка
Одной пропадать!
Казны-то полушки,
Вѣдь, негдѣ ей взять».

— 27 —

Чибиса надъ болотами тонкими,
И проснувшихся нтицъ въ одну пѣсню слились
Голоса переливами звонкими,
Вотъ и солнце взошло. Пробудилась земля,
Дерева и кусты тѣнь откинули,
И, какъ волны, потоки лучей на поля,
На луга и лѣса разомъ хлынули.
Засіяла рѣка, заблестѣла роса,
Смотритъ весело травка душистая,
Разноцвѣтнымъ огнемъ освѣтились лѣса,
Тонетъ въ золотѣ рожь колосистая.
Всюду радость и жизнь, всюду пѣсни звучатъ...
Тамъ дымокъ надъ селомъ подымается;
Тутъ шумитъ рыбаки, въ полѣ косы звенять,
Вотъ на тройкѣ ямщикъ заливается...
Только я какъ чужой среди бѣлаго дня,
И не въ радость мнѣ утро веселое:
Безъ разсвѣта лежитъ на душѣ у меня
Ночью темною горе тяжелое.

УТРО (2-я редакція).

Звѣзды гаснутъ. Поля и дороги молчатъ.
Полоса ранней зорьки алѣется.
Надъ заливами ивы въ дремотѣ сgoятъ;
За рѣкою лѣсъ темный чернѣется.
Чтo дитя въ пеленахъ, спить спокойно рѣка,
Лить камышъ шелеститъ и колышется,
Иль порою зашепнутъ листья лозняка,
Пли крикъ дикой цапли послышанъся.
Воздухъ влаженъ; отъ сочныхъ, зеленыхъ луговъ,
Окропленныхъ росой серебристою
И задернутыхъ бѣлою тканью паровъ,
Тихо вѣетъ прохладой душистою.
Тронѣть вѣтки куста,—словно крупный жемчугъ,
Канли съ сонныхъ листовъ осыпаются...
И, куда ни посмотришь,—безлюдье вокругъ,
Но луга и поля просыпаются.
Гдѣ-то свистнулъ куликъ; пронеслись надъ рѣкой
Утки съ шумомъ и Богъ-вѣсть гдѣ сокрылись...
Въ полѣ перепелъ крикнулъ, за нимъ и другой...
Вотъ стада чибисовъ закружилися...
Ужъ заря поблѣднѣла. Окрѣпъ вѣтерокъ,
И, рѣдѣя, туманъ подымается.
Показалася далъ; загорѣлся востокъ,
Яркимъ пуриуромъ лѣсъ покрывается...
Дождалася румянаго утра земля,
Птицы теплые гнѣзда покинули

I.

НОВАЯ БОРЬБА.

пять призывъ къ войнѣ! Еще на Русь святую
Двѣ тучи новыя грозу свою несутъ
И снова нашу Русь на битву роковую,
На битву страшную, помѣряться зовутъ!

И не забыли мы своей недавней славы,—
Еще не прожилъ силъ великій нашъ народъ,
И такъ же грозный онъ, и такъ же величавый,
Какъ буря зашумить и двинется впередъ.

Впередъ за христіанъ, позорно умерщвленныхъ!

Впередъ за нашу честь и за права отцовъ,
За славу мѣстъ, нечестьемъ оскорбленныхъ,
За вѣру русскую,—наслѣдіе вѣковъ!

Пришла теперь пора для нашего народа
Рѣшить своимъ мечемъ современный вопросъ,
Свята-ли христіанъ поруганныхъ свобода

И крѣпокъ-ли досель нашъ сѣверный голосъ?..

Понятно Англіи кичливое волненье:

Народный русскій духъ немного ей знакомъ;

Она не видѣла Полтавскаго сраженья,
И чужды ей нашъ снѣгъ и Бородинскій громъ.

И, можетъ быть, она узнаетъ слишкомъ поздно
Своей политики запятнанную честь,

И начатой войны разсчетъ неосторожный,
И нашу правую воинственную месть.

Но этотъ ли Парижъ, ужъ дважды пощаженный
Благословеннаго державною рукой,

14*

- 4 -

Опять подъемлетъ мечъ безчестно обнаженный,
Заранѣ хвастаясь безславною борьбой!
Вы-ль это, жаркіе поклонники свободы,
Объ общемъ равенствѣ твердившіе всегда.
На брань позорную сзываете народы
И защищаете насилье безъ стыда!
Вы-ль, представители слѣдіые просвѣщенья,
Сыны Британіи и Франціи сыны,
Забыли все свое народное значение
П стали съ гордостью подъ знаменемъ .Іуны!..
Съ какимъ презрѣніемъ потомокъ оскорбленный,
Краснѣя, вашъ позоръ въ исторію внесетъ
И, гнѣвомъ праведнымъ невольно увлеченный,
Постыдный вашъ союзъ, быть можетъ, проклянетъ!
Но славу Сѣвера, наслѣдіе столѣтій,
Но честь своей страны Россія сохранитъ!
Возстанетъ старъ и младъ, и женщины, и дѣти.
И благородный гнѣвъ въ сердцахъ ихъ закипитъ!
П далеко нашъ кличъ призывный пронесется,
П пробудитъ онъ всѣхъ униженныхъ Славянъ.
П грозно племя ихъ въ одинъ народъ сольется
П страшною карой падетъ на Мусульманъ!
П вновь увидитъ міръ, какъ мы въ борьбѣ кровавой
Напомнимъ сбопищамъ забывшихся враговъ
Свой богатырскій мечъ, запечатлѣнный славой,
П силу Русскую, и доблести отцовъ!

1554 года.

— 14 —

За Русь! гремитъ народный голосъ.
За Русь! по ратямъ кликъ идетъ.
И дыбомъ подымается мой волосъ,—
За Русь! душа и тѣло вопіетъ.

Все во гнѣвѣ проснулось и все закипѣло;
Великою мыслью все царство живетъ;
На страшныя битвы за правое дѣло
Народъ оскорбленный, какъ буря, идетъ.

Задвигались рати, какъ тучи съ громами,
Откликнулись стени, вздрогнули лѣса,
Мелькаютъ знамена съ святыми крестами,
И меркнутъ отъ пыли густой небеса.

За нашихъ героевъ отмщенье настало:
По сушѣ, по морю гулъ битвы пошелъ,—
И знамя Ислама позорно упало,
Надъ Карсомъ поднялся двуглавый орелъ.

Да царствуетъ наша родная держава,
Сыновъ-исполиновъ безсмертная мать!
Да будетъ тебя вѣковѣчная слава,
Облитая кровью могучая рать!

Пусть огнедышащихъ орудій
Намъ зѣвы мѣдные грозить,—
Мы не закроемъ нашей груди
Гранитомъ стѣнъ и сталью латъ.

Любовь къ отчизнѣ закалила
Въ неравныхъ спорахъ нашъ народъ,—
Вотъ сверхъестественная сила
И чудотворный нашъ оплотъ!

1857

5

Воля да раздолье
И пріютъ отъ бури.

Запоетъ зорею—
Кто-нибудь услышитъ,
Веселѣе смотритъ,
Легче грудью дышетъ.

Ты-же, какъ ни бейсн,
Все не въ честь, не въ радость:
И другимъ ненуженъ,
И себѣ-то въ тягость.

## IV'.

Первый громъ прогремѣлъ. Яркій блескъ въ синевѣ,
Въ тепломъ воздухѣ пѣсни и нѣга;

Голубые цвѣтки въ прошлогодней травѣ
Показались на свѣтѣ изъ-подъ снѣга.

Пригрѣваются стекла лучемъ золотымъ;
Вербы почки свои распустили;

И съ надворья гнѣздо, надъ окошкомъ моимъ,
Сизокрылые голуби свили!

Что за робкіе гости! чуть мимо идешь,—
Торопливо головки поднимутъ,

Смотрятъ долго и зорко... Того только ждешь,
Что бѣдняжки пріютъ свой покинутъ.

Какъ я радъ имъ! Боюсь и окно отворять:
Все мнѣ кажется, ихъ испугаю;

Беззащитнымъ созданьямъ легко помѣшать,
А легко-ль имъ живется—я знаю.

1857

15

Мертвые въ мирѣ почили,
Дѣло настало живымъ.

Рыхлая почва готова,
Сѣйте, покуда весна:
Добраго дѣла и слова
Не пропадутъ сѣмена.
Гдѣ мы и какъ ихъ добыли—
Внукамъ отчетъ отдадимъ...
Мертвые въ мирѣ почили
Дѣло настало живымъ.

XIV.

* * *

Незамѣнимая, безцѣнная утрата!
И вѣра въ будущность, и радости труда,
Чѣмъ жизнь была средь горести богата,—
Все сгублено безъ цѣли и плода!
Какъ хрупкое стекло, все въ дребезги разбито
Желѣзнымъ молотомъ судьбы!
Такъ вотъ зачѣмъ такъ много лѣтъ прожито
Въ тяжеломъ воздухѣ, средь горя и борьбы!
Осталась боль... Незримо и несмѣло,
Но врагъ подходитъ въ тишинѣ.
До времени изношенное тѣло
Горитъ на медленномъ огнѣ...
Жизнь обманула горько и обидно!
А все не вѣрится... все хочешь на пути,
Въ глухой степи, гдѣ зги не видно,
Хоть точку свѣтлую найти.
Но гдѣ-жь она? Гдѣ отдохнуть возможно?

24

1858

## XX.

### ДЪДУШКА.

Лысый, съ бѣлой бородою,
Дѣлушка сидитъ.
Чашка съ хлѣбомъ и водою
Передъ нимъ стоитъ.

Бѣлъ, какъ лунь, на лбу морщины,
Съ испитымъ лицомъ,
Много видѣлъ онъ кручины
На вѣку своемъ.

Все прошло; пропала сила,
Притупился взглядъ;
Смерть въ могилу уложила
Дѣтей и внучатъ.

Съ нимъ въ избушкѣ закоптѣлой
Котъ одинъ живетъ.
Старъ и онъ, и спитъ день цѣлый,
Съ печи не спрыгнетъ.

Сарику не много надо:
Лапти сплесть, да сбыть—
Вотъ и сытъ. Его отрада—
Въ Божій храмъ ходить.

Къ стѣнѣ, около порога,
Станетъ тамъ, кряхтя,
И за скорби славитъ Бога,
Божіе дитя.