ОГЛАВЛЕНІЕ.

<table><thead><tr><th></th><th>стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Всеволодъ Михайловичъ Гаршинъ (Матеріалы для біографіі).<br>Я. Абрамова.</td><td>1</td></tr><tr><td>Стихотворенія В. М. Гаршина. І. Плѣнница. ІІ. *.*. III. Свѣча.</td><td>65</td></tr><tr><td>Письма И. С. Тургенева къ В. М. Гаршину.</td><td>68</td></tr><tr><td>На похоронахъ Всев. Гаршина. Стих. А. Плещеева. (Изъ «Спв. Впстн.»)</td><td>74</td></tr><tr><td>Смерть Всев. Гаршина. Стих. Д. Мережковскаго. (Изъ «Спв. Впстн.»)</td><td>75</td></tr><tr><td>Памяти В. М. Гаршина. Стих. Н. Пушкарева.</td><td>76</td></tr><tr><td>Памяти Всеволода Михайловича Гаршина. В. Фаусека.</td><td>77</td></tr><tr><td>О Всеволодѣ Гаршинѣ. М. Малышева.</td><td>124</td></tr><tr><td>Писатель. (Памяти Всеволода Михайловича Гаршина). М. Л.</td><td>130</td></tr><tr><td>Жизнь. Стих. А. Ольхина.</td><td>146</td></tr><tr><td>Смерть В. М. Гаршина. Г. Успенскаю (Переработано изъ статьи, помѣщенной въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ»)</td><td>147</td></tr><tr><td>«Такъ тяжело, такъ горько мнѣ и больно...». Стих. А. Плещеева.</td><td>160</td></tr><tr><td>Изъ дневника читателя. Н. Михайловскаго (Изъ «Спв. Впстн.»)</td><td>161</td></tr><tr><td>Смерть. Стих. Д. Мережковскаго.</td><td>192</td></tr><tr><td>Гаршинъ какъ народный и дѣтскій писатель. Х. Алчевской. (Изъ II т. книги «Что читать народу»)</td><td>193</td></tr><tr><td>«Красный цвѣтокъ». И. Сиккорскаго (Изъ «Впстника клинической и судебной психіатріи и невропатологіи»).</td><td>208</td></tr><tr><td>Впередъ. (Поэма Ф. Коппё). Переводъ О. Чюминой.</td><td>215</td></tr><tr><td>Будничныя сцены. (Наброски). А. Михайлова.</td><td>218</td></tr><tr><td>Вечерняя заря. Стих. Алексія Жемчужникова.</td><td>273</td></tr><tr><td>Счастливое открытіе. Каронина.</td><td>274</td></tr><tr><td>Изъ далека. Мечта. Стих. А. Ольхина.</td><td>283</td></tr><tr><td>На Волгѣ. (Отрывокъ). В. Короленко.</td><td>284</td></tr><tr><td>Каменотесъ. Стих. Д. Минаева.</td><td>293</td></tr><tr><td>Припадокъ. Антона Чехова.</td><td>295</td></tr><tr><td>«Въ разсвѣтной полночи надъ ясною столицей...» Стих. С. Андреевскаго.</td><td>320</td></tr><tr><td>Віронъ-челобитчикъ. (Сказка). Н. Щедрина.</td><td>321</td></tr></tbody></table>

ОГЛАВЛЕНІЕ РИСУНКОВЪ.

1) Портретъ В. М. Гаршина 1877 г.

2) Портретъ В. М. Гаршина 1885 г.

3) Могила В. М. Гаршина.

4) Видъ г. Харькова и его окрестностей. Рис. І. Е. Крачковскаго.

5) Рисунокъ А. К. Беггрова.

6) » Н. Г. Богданова.

7) » П. А. Врюллова.

8) » Е. Е. Волкова.

9) Къ разсказу «Четыре дня». Рисунокъ Н. Н. Дубовскаго.

10) Ненастье. Рисунокъ А. А. Киселева.

11) Художникъ. Рисунокъ М. П. Клодта.

12) Къ разсказу «Atalea princeps». Рисунокъ Г. П. Кондратенко.

13) Рисунокъ К. Я. Крыжицкаго.

14) Охотникъ. Рисунокъ Н. Д. Кузнецова.

15) Съ картины «Выговоръ». К. В. Лемоха.

16) Музыкантъ. Рисунокъ В. Е. Маковскаго.

17) Къ разсказу «Медвѣди». Рисунокъ М. Е. Малышева.

18) } Съ картины «Христосъ и грѣшница». Рис. В. Д. Полѣнова.

19) }

20) Къ разсказу «Художники». Рисунокъ И. Е. Рѣпина.

21) Съ картины «На войну». Рисунокъ К. А. Савицкаго.

22) Сосновый лѣсъ. } Рисунки И. И. Шишкина.

23) Заря.

24) Съ картины «Кочегаръ». Рисунокъ Н. А. Ярошенко.

Іншь настоящаго сборника почтить память покойнаго В. М. Гаршина и получить средства увѣковѣчить ее учрежденіемъ народной школы имени покойнаго.

Сборникъ имѣетъ характеръ складчины; писатели и художники внесли въ него каждый свою лепту для достиженія намѣченной цѣли; кромѣ того въ него вошли всѣ, какіе только удалось собрать, матерьялы и воспоминанія для характеристики покойнаго какъ писателя и человѣка.

По окончательной распродажѣ изданія, лица, принявшія на себя веденіе дѣла (Я. В. Абрамовъ, А. Я. Гердъ, М. Е. Малышевъ, П. О. Морозовъ, А. Н. Плещеевъ и Н. А. Ярошенко), почтутъ своимъ долгомъ опубликовать подробный отчетъ по изданію сборника.

ВСЕВОЛОДЪ МИХАЙЛОВИЧЪ ГАРШИНЪ.

(МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ БІОГРАФІИ).

Всеволодъ Михайловичъ Гаршинъ родился 2-го февраля
1855 года въ имѣніи его бабки А. С. Акимовой, «Пріят-
ная долина», Бахмутскаго уѣзда, Екатеринославской
губерніи. Отецъ его былъ военный и мелкій помѣ-
щикъ. О дѣтскихъ годахъ жизни Всеволода Михайло-
вича извѣстно мало. Извѣстно только, что ему при-
шлось много постранствовать, перебывать въ самыхъ
разнообразныхъ мѣстностяхъ Россіи. Деревня Екате-
ринославской губерніи, Харьковъ, Старобѣльскъ, Петербургъ, Петро-
заводскъ—вотъ какія разнообразныя воспоминанія оставило дѣтство
Всеволоду Михайловичу. По нѣкоторымъ извѣстіямъ, ребенкомъ
Вс. Мих. обнаруживалъ многія качества, которые характеризовали его
и въ зрѣломъ возрастѣ. Онъ былъ такъ-же добръ, мягокъ, кротокъ и
любимъ всѣми въ дѣтствѣ, какъ и въ послѣдніе годы его жизни. Вмѣ-
стѣ съ тѣмъ еще ребенкомъ онъ проявлялъ ту же способность увлече-
нія, которая затѣмъ играла такую большую роль въ его жизни. Жур-
налъ «Родникъ», въ котором напечатаны воспоминанія о покойномъ,
между прочимъ, разсказываетъ такую характерную исторію. Еще че-
тырехлѣтнимъ ребенкомъ Вс. Мих., наслушавшись разсказовъ слуги-
солдата о походахъ и войнахъ, рѣшился идти на войну, чтобы принять
участіе въ ея бѣдствіяхъ, для чего принялся за сборы, прощался съ
родными, горько плача, —и только кое-какъ могъ быть отвлеченъ отъ

1

2

этой идеи. Тотъ же «Родникъ» отмѣчаетъ еще одну любопытную черту изъ дѣтства Вс. Мих. И ребенкомъ онъ отличался тою изумительною красотою, которою сіяли его лице и особенно глаза и въ юношествѣ и въ зрѣломъ возрастѣ. Это была поистинѣ «неземная» красота, и, по словамъ «Родника», она производила такое впечатлѣніе на совершенно постороннихъ людей, что они сравнивали ее съ красо-тою Юанна Крестителя въ. Дрезденской галлерѣ. Мы, знавшіе Вс. Мих. уже въ зрѣломъ возрастѣ, ваемъ вѣроятность сообщаемаго «Родникомъ», ибо красота покойнаго и въ зрѣломъ возрастѣ сохранила тотъ же «неземной» характеръ. Особенно хороши были его глаза,—большіе, кроткіе, грустные, сіяющіе...

Внѣшнія условія дѣтской жизни покойнаго были далеко не изъ благопріятныхъ. Еще ребенкомъ Вс. Мих. пришлось пережить многое такое, что выпадаетъ на долю лишь немногихъ. Говорить объ этомъ, однако, неудобно въ виду того, что до сихъ поръ еще живы участники драмъ, невольнымъ свидѣテлемъ которыхъ былъ Вс. Мих. Во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что дѣтство имѣло боль-шое вліяніе на складъ характера покойнаго. По крайней мѣрѣ, онъ самъ объяснялъ многія особенности своего характера именно воз-дѣйствіемъ фактовъ изъ своей дѣтской жизни.

Въ 1864 году, девяти лѣтъ отъ роду, Вс. Мих. поступилъ въ пер-вый классъ с.-петербургской 7-й гимназіи (нынѣ 1-е реальное учили-ще). О гимназическихъ годахъ покойнаго извѣстно также мало. Учил-ся онъ хорошо и оставилъ самыя пріятныя воспоминанія въ своихъ учителяхъ и воспитателяхъ. Среди товарищей онъ съ первыхъ же лѣтъ пріобрѣлъ много друзей, съ которыми и поддерживалъ затѣмъ самыя задушевныя отношенія до самой смерти. Въ этомъ возрастѣ въ немъ уже ярко проявлялись всѣ тѣ прелестныя черты его характера которыя позднѣе невольно очаровывали и покоряли всякаго, имѣвшаго съ нимъ какое-либо дѣло: его необычайная мягкость въ отношеніяхъ къ людямъ, глубокая справедливость, уживчивость, строгое отноше-ніе къ себѣ, скромность, отзывчивость на горе и радость ближняго и многое другое. Вмѣстѣ съ тѣмъ, уже въ это время проявлялись весьма замѣтно и тѣ умственныя качества Вс. Мих., которыя затѣмъ такъ пышно развились въ Гаршинѣ—юношѣ и зрѣломъ человѣкѣ: его вдум-чивое отношеніе ко всему видѣнному, слышанному и читанному, спо-

3

собность быстро схватывать сущность дѣла и находить разрѣшеніе вопроса, видѣть въ предметѣ тѣ стороны, которые обыкновенно ускользаютъ отъ вниманія другихъ, оригинальность выводовъ и обобщеній, способность быстро и легко пріискивать доводы и аргументы въ подкрѣпленіе своихъ воззрѣній, умѣнье находить связь и зависимость между предметами, какъ бы они затемнены ни были, и т. д. Авторъ одного изъ воспоминаній о покойномъ, видѣвшій его въ началѣ 1866 года, т. е. когда Вс. Мих. было всего 11 лѣтъ, передаетъ весьма интересныя свѣдѣнія о характерѣ и умственномъ настроеніи его въ этотъ периодъ жизни. Мы приведемъ здѣсь отрывокъ изъ этихъ воспоминаній.

«Помню, мнѣ нравились въ маленькомъ Всеволодѣ—пишетъ г. Рейнгардтъ ¹) — любознательность и основательное знаніе тѣхъ предметовъ, съ которыми онъ успѣлъ познакомиться. Онъ очень любилъ естественныя науки и сильно интересовался ими. Пользуясь полной свободой, проводя часто время со взрослыми, онъ не былъ похожъ на тѣхъ дѣтей, которыя любятъ корчить большихъ, вмѣшиваться въ разговоры, резонерствовать. Ничего подобнаго у него не было. Онъ былъ добрымъ, милымъ ребенкомъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, очень умнымъ. Впрочемъ, я помню, какъ онъ однажды вмѣшался въ разговоръ взрослыхъ, но это вмѣшательство было необходимо и вышло само собой. Какъ-то вечеромъ собрались у Екатерины Степановны ²) нѣсколько знакомыхъ, между которыми были довольно извѣстныя въ интеллигентныхъ кружкахъ лица. Мы съ Всеволодомъ сидѣли въ сторонѣ и о чемъ-то вполголоса трактовали. По какому-то поводу одна дама, очень образованная и начитанная особа, задала вопросъ: почему такъ легко подымается якорь изъ воды, между тѣмъ какъ онъ такъ крѣпко держится на днѣ, что скорѣе лопнетъ во время бури якорная цѣнь, чѣмъ сдвинется корабль? Изъ присутствовавшихъ никто не могъ дать отвѣта; одинъ, очень образованный господинъ, замѣтилъ, между прочимъ, что надо спросить моряка. Услышавъ это, Всеволодъ всталъ съ своего мѣста и подошелъ туда, гдѣ шелъ разговоръ объ якорѣ.—«Вотъ почему его

¹) «Волжскій Вѣстникъ», 1888 г., № 101.

²) Мать В. М-ча.

1*

["4", "такъ легко поднять», — обратился онъ къ вопрошавшей особѣ, — и\nзатѣмъ объяснилъ весьма просто и наглядно способъ подъема якоря.\nОказалось, что образованные люди, изучавшіе физику и много разъ,\nвѣроятно, видѣвшіе поднятіе якоря, не могли дать объясненія от-\nносительно очень простого и обыкновеннаго явленія, которое объ-\nяснилъ гимназистъ 3-го или 4-го класса (на самомъ дѣлѣ второго).\nВъ то время меня очень поразило описанное обстоятельство. Меня\nпоразило не столько его знаніе, сколько умѣнье весьма просто и\nнаглядно объяснить непонятную для многихъ вещь. Этотъ фактъ,\nда и многіе другіе, заставили меня предполагать въ то время, что\nизъ Всеволода Гаршина выйдетъ или замѣчательный ученый, или\nзамѣчательный педагогъ... Всеволодъ Михайловичъ, насколько я\nуспѣлъ замѣтить, былъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

5

экскурсіямъ по болѣе или менѣе глухимъ мѣстамъ Вс. Мих. со-
хранилъ и позднѣе и охотно отдавался имъ, какъ читатель можетъ
прочитать въ воспоминаніяхъ г. Фаусека. По любви В. М. къ
природѣ, въ немъ все предвидѣли будущаго естествоиспытателя,
какъ удостовѣряетъ тотъ же авторъ воспоминаній въ «Родникѣ».
«Всѣхъ окружающихъ очень занималъ мальчикъ, постоянно во-
зившійся съ лягушками, ящерицами и жуками. Однажды онъ рас-
поролъ брюхо лягушкѣ, разсмотрѣлъ ея внутренности, затѣмъ акку-
ратно зашилъ, приложилъ деревяннаго масла, обязалъ тоненькимъ
бинтикомъ, и лягушка послѣ этого ускакала». Интересуясь живот-
нымъ міромъ, Вс. Мих. еще больше интереса проявлялъ къ міру
растеній. Страсть собирать гербаріи проявилась у него рано, и уже
13 лѣтнимъ мальчикомъ, уѣзжая изъ Старобѣльска въ Петербургъ
съ каникулъ, онъ везъ гербій, собранный имъ въ теченіе лѣта.
Любовь къ собиранію растеній онъ сохранилъ до конца своихъ дней
и при всякомъ удобномъ случаѣ отдавался этому дѣлу. — Однако,
естествоиспытателемъ Вс. М. не сдѣлался. Сохраняя всю жизнь
любовь къ живой природѣ, интересуясь естествознаніемъ, онъ,
однако, не придавалъ первостепеннаго значенія естественнымъ нау-
камъ, въ особенности біологіи, въ общей суммѣ человѣческихъ зна-
ній и приписывалъ имъ лишь служебную роль, какъ это мы уви-
димъ ниже.

Внѣшнія условія жизни В. М. въ описываемый періодъ жизни
оставались по прежнему мало благопріятными. Дѣло доходило до
того, что, напр., въ 1868 году, В. М., тогда 13 лѣтній мальчикъ,
долженъ былъ одинъ, безъ чьего либо руководства и покровитель-
ства, отправляться изъ Старобѣльска въ Петербургъ къ началу
занятій въ гимназіи. Впрочемъ, съ этого времени условія жизни
В. М. улучшились, благодаря тому, что онъ устроился въ симпатич-
ной семьѣ одного изъ своихъ товарищей по гимназіи, В. Н. Афанасье-
ва. Скоро, также благодаря одному изъ товарищей, В. М. Латкину,
онъ нашелъ доступъ въ семью А. Я. Герда, которому, какъ онъ
самъ выражался, онъ былъ обязанъ болѣе, чѣмъ кому либо другому,
въ дѣлѣ своего умственнаго и нравственнаго развитія. По пере-
ходѣ въ 6-й классъ гимназіи В. Мих. былъ принятъ въ пансіонъ
на казенный счетъ.

6

Въ періодъ жизни въ семьъ Афанасьевыхъ В. М. проявлялъ уже стремленіе, такъ сказать, къ общественной дѣятельности. Между прочимъ, однимъ изъ проявленій этого стремленія было образованіе библіотеки. Къ добыванію средствъ на пріобрѣтеніe книгъ онъ при-влекъ нѣсколько товарищей; средства добывались самыми разнообраз-ными способами: собирались членскіе взносы и добровольныя пожер-твованія; деньги, отпускаемыя на завтракъ, шли туда же; прода-вались старыя тетрадки въ мелочныя лавочки и т. д. Книги пріобрѣтались самымъ экономическимъ способомъ: не было въ Петер-бургѣ букиниста, которому В. М. съ товарищами не надоѣли бы, розыскивая разрозненные книги старыхъ журналовъ. Собранныя книги разрывались и изъ нихъ составлялись цѣльные романы, повѣсти и проч., и все это переплеталось опять-таки экономическимъ способомъ: кое-что изъ переплетныхъ инструментовъ было пріобрѣ-тено, а остальное замѣнялось домашнею утварью.

Въ старшихъ классахъ гимназіи В. М. началъ уже пробовать «сочинять». Отъ этого времени осталось небольшое сочиненіе его, поданное въ 1872 году учителю словесности. В. М. въ это время было 17 лѣтъ. Сочиненіе, о которомъ мы говоримъ, носитъ въ себѣ, конечно, всѣ слѣды юношеской неопытности, но въ то же время въ немъ уже замѣтно присутствіе таланта. Вотъ это юношеское про-изведеніе въ полномъ видѣ.

## Смерть.

«Я прочиталъ «Смерть» Тургенева и не могу не согласиться съ нимъ, что русскій человѣкъ умираетъ удивительно. Другого слова и не подберешь. Припомните смерть Максима, обгорѣвшаго, мельника, Авенира Сорокоумова — какъ они умирали: тихо, спо-койно, какъ будто исполняя свою непремѣнную обязанность. И развѣ это не обязанность?

Помню и я смерть близкаго мнѣ, дорогого человѣка, Е. Ф. Ф. Часто, бывало, сажалъ онъ меня въ своей комнатѣ и заставлялъ слушать докучные разсказы о томъ, откуда происходитъ слово *серъга* (не помню уже откуда, кажется, съ языка Фризовъ или Бетовъ),

7

что ни одному филологу доподлинно неизвѣстно происхожденіе слова хорошо. Былъ онъ человѣкъ маленькій, крайне некрасивый, съ такимъ же землянымъ цвѣтомъ лица, какой былъ у Авенира Сорокоумова. Былъ онъ записнымъ филологомъ; писалъ диссертацію на магистра, зѣдилъ и къ Костомарову, и къ Срезневскому, которые признавали въ немъ глубоко-ученаго языковѣда. Умеръ Е. Ф. — и вся его ученость канула въ Лету. Но не въ томъ дѣло; я взялся описывать его смерть.

Е. Ф. страдалъ болѣзнь, погубившею много добрыхъ и умныхъ, сильныхъ и слабыхъ людей. Онъ страшно пилъ. Когда я жилъ вмѣстѣ съ нимъ на дачѣ въ 1866 году, однажды онъ попросилъ у меня пучекъ соломы; я принесъ, Е. Ф. молча перерѣзалъ ее на трубочки вершка по три и спряталъ въ столъ. Скоро я узналъ, для какого страшнаго употребленія предназначаются эти трубочки: онъ тянулъ черезъ нихъ вино. Конечно, я утащилъ несчастную солому и забросилъ ее въ рѣку.

Это было лѣтомъ 1866 г., когда въ Петербургѣ и по его окрестностямъ страшно свирѣпствовала холера. Соломенки помогли ей убить Е. Ф. Онъ заболѣлъ, нашъ докторъ И. П. Б. вылечилъ его отъ холеры, но не спасъ отъ воспаленія въ кишках и печени. Черезъ мѣсяцъ послѣ начала болѣзни Е. Ф. пришлось очень плохо.

Онъ умеръ въ сентябрѣ, въ дождливый вечеръ. Онъ лежалъ на постели; его густые волосы падали на липкій, зеленоватый лобъ, покрытый каплями пота. Тѣло исхудало страшно, на ребрахъ осталась одна кожа; на ногахъ и спинѣ были пролежни. На столикѣ предъ нимъ горѣли двѣ лампы (онъ уже жаловался на недостатокъ свѣта), стояли лекарства, лежали его любимыя нѣмецкія книжки, да тетрадь съ диссертаціею. Я сидѣлъ въ углу комнаты и смотрѣлъ на сцену съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ. Какъ ни любилъ я моего Е. Ф., какъ ни былъ привязанъ къ нему, но зная что черезъ четверть часа онъ умретъ, я уже не жалѣлъ о немъ. Это не была холодность или равнодушіе: я уже отпѣлъ и похоронилъ своего больного друга; передо мной лежалъ просто умирающій человѣкъ, а я видѣлъ смерть еще въ первый разъ. Надъ больнымъ склонился его другой другъ, бывшій товарищъ. Далеко уже теперь онъ, за Атлантическимъ океаномъ, но какъ теперь помню его блѣдное, страдающее за боль-

8

ного лице. Всѣ мои воспоминанія объ этомъ человѣкѣ касаются только смерти Е. Ф.

Больной лежалъ почти неподвижно, только губы шептали что-то, изрѣдка произнося слова. Его другъ уговаривалъ его причаститься. Е. Ф. жилъ атеистомъ и хотѣлъ умереть такъ, какъ жилъ. Послали за священникомъ; онъ пришелъ. Это былъ высокій худощавый человѣкъ въ широкой рясѣ, со строгимъ худымъ греческимъ профилемъ и симпатичнымъ лицемъ. Онъ наклонился надъ кроватью; Е. Ф. отрицательно покачалъ головой. «Не надо»—тихо произнесъ онъ. «Уже пора-бы»—сказалъ священникъ. Другъ бросился уговаривать больного, говоря, что черезъ четверть часа онъ умретъ. Е. Ф. серьезно слушалъ сначала, потомъ на лицѣ его появилась широкая добродушная улыбка. «Какой ты странный, Лева! всю жизнь былъ умнымъ человѣкомъ, а теперь глупости говоришь. Ну, умру,— ну, что же такое? Пора и на покой; жаль только—диссертацію не кончу». Все это онъ говорилъ шепотомъ; послѣднія слова были слышны только Левѣ и мнѣ (я подошелъ къ кровати). «Дописалъ-бы ты ее... охъ, да вѣдь ты математикъ», какъ-бы вспомнилъ онъ. Онъ замолчалъ; наступила долгая томительная тишина.

Священникъ началъ исповѣдывать. «Уйдите, батюшка, пожалуйста; Лева, попроси батюшку уйдти». «Да причастись ты, Бога ради, отца-то успокой!» Е. Ф. не отвѣчалъ, наконецъ онъ выговарилъ уже съ трудомъ: «Дайте свѣчку, темно... уже пора зажигать». Подали свѣчей. Вдругъ больной оживился, приподнялся даже, схватилъ Леву за руку и сказалъ ему: «А если Reine Glaube?...» Онъ не кончилъ и упалъ мертвый на подушку. Я заплакалъ. Лева зарыдалъ, какъ ребенокъ... Священникъ какъ-то странно смутился и поспѣшно сталъ снимать съ себя эпитрахиль. На лицѣ мертваго осталось странное выраженіе; ни испуга, ни боли душевной, ничего на немъ не было: оно было спокойно.

И страненъ
Былъ томный ликъ его чела.

Его похоронили на Волковомъ кладбищѣ. Отцу написали, что сынъ умеръ, какъ христіанинъ. На могилѣ поставили маленькій памятникъ, окруженный другими, подъ которыми лежатъ люди,

9

умершіе такимъ-же страннымъ образомъ, какъ Е. Ф. Также умерли
и Тургеневскіе Максимъ, мельникъ, Авениръ, старушка-помѣщица.
Ни бравurства, ни горести, ни страха не увидите вы на лицѣ
умирающаго русскаго человѣка: въ послѣднюю минуту жизни онъ
будетъ заботиться о своихъ дѣлахъ, о какой-нибудь коровѣ, о томъ,
чтобы заплатить священнику за свою отходную. Вѣрующій былъ
человѣкъ — онъ точно обрядъ надъ собой совершитъ; невѣрующій
умретъ въ большинствѣ случаевъ безъ сознательнаго раскаянья, не
отступивъ отъ того, за что онъ стоялъ предъ самимъ собой всю
жизнь, что досталось ему послѣ тяжелой борьбы».

3-е мая 1872 г.

На этомъ сочиненіи учитель словесности поставилъ отмѣтку 4¹/₂.

Повидимому, съ этого времени В. М. серьезно задумалъ сдѣ-
латься писателемъ. По крайней мѣрѣ, въ одномъ изъ писемъ позд-
нѣйшаго времени онъ указываетъ, что попытки его писать, пока
для себя, начались именно во время пребыванія въ старшихъ клас-
сахъ гимназіи.

Во время пребыванія въ 6 классѣ и въ особенности въ 7-мъ,
т. е. въ концѣ 1872 года, у В. М. впервые стали проявляться
признаки недуга, отравившаго ему жизнь и сведшаго его въ могилу.
Въ это время въ Петербургѣ жилъ его старшій братъ Викторъ
(позднѣе застрѣлившійся), и В. М. обратилъ его квартиру въ сосре-
доточіе разнообразныхъ предпріятій, которыя всецѣло завладѣли имъ
въ это время и были доводимы имъ до ненормальныхъ крайностей.
Онъ былъ поглощенъ устройствомъ всевозможныхъ коллекцій—гер-
барія, коллекціи минераловъ, зоологической и т. д., причемъ при-
давалъ своимъ занятіямъ какое-то особенное, чуть не міровое зна-
ченіе. Затѣмъ онъ занялся гальванопластикой, устройствомъ хими-
ческой лабораторіи, проведеніемъ въ квартиру газа и мн. др. Увѣ-
ренный въ чрезвычайной важности своихъ занятій, онъ увлекъ
ими и многихъ изъ своихъ товарищей. Но этимъ онъ не доволь-
ствовался; ему хотѣлось, чтобы важность затѣянныхъ имъ пред-
пріятій была признана и взрослыми и чтобы послѣдніе также при-

10

няли въ нихъ участіе. Въ виду этого онъ съ горячностью разъ-
яснялъ всѣмъ и каждому значеніе своихъ затѣй и въ особенности
энергично нападалъ на директора гимназіи, настойчиво желая при-
влечь его на свою сторону. Его странности, крайнее нервное воз-
бужденіе, припадки обратили на него общее вниманіе и заставили
помѣстить его въ больницу св. Николая для душевно-больныхъ. Здѣсь
онъ первое время велъ себя сравнительно спокойно и пользовался
полной свободой. Онъ перевезъ сюда свою лабораторію, переплетные
инструменты, задумалъ у другихъ больныхъ учиться музыкѣ,
англійскому языку, говоря, что и время леченія нельзя терять даромъ,
вообще велъ себя хотя и нервно, но разумно. Скоро, однако,
недугъ его усилился. Онъ сталъ спаивать другихъ больныхъ, поль-
зуясь находившимся въ его лабораторіи спиртомъ. Однажды, поль-
зуясь правомъ отпуска, онъ купилъ рояль и приказалъ доставить его
въ больницу (деньги на задатокъ онъ взялъ подъ какимъ-то предло-
гомъ у брата). Болѣзнь шла crescendo, и въ началѣ 1873 года онъ
былъ уже настолько болѣнъ, что къ нему не всегда пускали навѣ-
щавшихъ его. Иногда на него находили минуты просвѣтленія и
онъ вспоминалъ все, что дѣлалъ въ периоды безумія. Мало по
малу здоровье его, повидимому, оправилось; но когда онъ былъ
взятъ изъ больницы, съ нимъ стали случаться рѣзкіе нервные при-
падки по ночамъ. Тогда его помѣстили въ лечебницу д-ра Фрея,
гдѣ разумное леченіе оправило его и лѣтомъ 1873 года онъ былъ
снова совершенно здоровъ.

Въ слѣдующемъ году В. М. успѣшно окончилъ курсъ гимна-
зіи и поступилъ въ Горный Институтъ.

Къ этому времени относится стихотвореніе В. М., написанное
подъ впечатлѣніемъ картинъ Верещагина. Стихотвореніе это, какъ и
другія, написанныя В. М., не было напечатано при его жизни и
появилось послѣ его смерти въ воспоминаніяхъ г. Засодимскаго,
напечатанныхъ въ газетѣ «День». Довольно слабое съ технической
стороны, стихотвореніе это любопытно въ томъ отношеніи, что съ
одной стороны даетъ понятіе объ отношеніи В. М. къ искусству,
отъ котораго онъ требовалъ не удовлетворенія потребности наслаж-
денія изящнымъ, а высокаго служенія дѣлу нравственнаго усовер-
шенствованія человѣчества, распространенія гуманности, а съ другой—

12

тестъ противъ несправедливости родины, губящей своихъ дѣтей для
достиженія разныхъ эфемерныхъ цѣлей. Такое отношеніе къ ис-
кусству—требованіе отъ него общественнаго служенія—осталось у
В. М. и позднѣе, какъ сохранилась и его чуткая способность
находить и выяснять общественное значеніе художественныхъ про-
изведеній. Объ этомъ мы еще будемъ имѣть случай говорить ниже.
А теперь отмѣтимъ тотъ любопытный фактъ, что уже въ 1874 г.,
какъ показываетъ приведенное стихотвореніе, В. М. считалъ виновною
въ гибели убитыхъ и погибшихъ инымъ путемъ на войнѣ — родину,
т. е. всѣхъ членовъ даннаго общества. Позднѣе этотъ взглядъ при-
велъ его къ убѣжденію объ обязательности для каждогоъ принять
на себя долю общаго бѣдствія, представляемаго войною, что, какъ
увидимъ ниже, заставило его поступить въ ряды дѣйствующей арміи
во время русско-турецкой войны.

Во время пребыванія въ Горномъ Институтѣ В. М. съ долж-
нымъ вниманіемъ относился къ своимъ учебнымъ занятіямъ. Но
они не увлекали его, не захватывали его души. Теперь онъ уже
всецѣло отдался мысли сдѣлаться писателемъ. Онъ писалъ много,
но истреблялъ все написанное, хотя не всегда былъ недоволенъ тѣмъ,
что писалъ. Онъ боялся выступить въ печати, опасаясь неуспѣха,
такъ какъ для него въ это время вопросъ о томъ, можетъ ли онъ
быть писателемъ или нѣтъ, являлся настоящимъ «быть или не быть».
Вотъ что, между прочимъ, писалъ В. М. лѣтомъ 1875 года А. Я.
Герду изъ Харькова, куда онъѣздилъ проводить каникулы: «Дѣ-
лаю довольно мало; это касается институтскихъ занятій; вообще
же я сижу за столомъ цѣлое утро и исписываю весьма значитель-
ное количество бумаги. То, что я пишу, очень интересуетъ меня и,
будучи близко моему сердцу, доставляетъ хорошія минуты... Мои
литературные замыслы очень широки и я часто сомнѣваюсь въ
томъ, смогу ли исполнить поставленную задачу. То, что написано,
по моему, удачно; само собою разумѣется, что я не могу не быть
пристрастнымъ, не смотря на самое строгое и недоверчивое отно-
шеніе къ своимъ силамъ... Но если я буду имѣть успѣхъ?!... Дѣло
въ томъ (это я чувствую), что только на этомъ поприщѣ я буду
работать изо всѣхъ силъ, стало быть успѣхъ—вопросъ въ моихъ
способностяхъ и вопросъ, имѣющій для меня значеніе вопроса жизни

13

и смерти. Вернуться уже я не могу. Какъ вѣчному жиду голосъ какой-то говоритъ: «Иди, иди», такъ и мнѣ что-то суетъ перо въ руки и говоритъ: «Пиши и пиши». Не подумайте, что это застанвитъ меня бросить ученье. Нѣтъ, я очень хорошо знаю, что будь я семи пядей во лбу, курсъ даже и Горнаго Института мнѣ необходимъ: вѣдь я совершеннѣйшій еще невѣжда...»

Въ 1876 г. В. М. впервые выступилъ въ печати, напечатавъ маленькій разсказъ. Самъ В. М., однако, не придавалъ значенія этому своему печатному первенцу, также какъ и статьямъ о художественныхъ выставкахъ, появившимся вслѣдъ затѣмъ въ «Новостяхъ», и считалъ начало своей литературной дѣятельности съ «Четырехъ дней», появившихся въ «Отечественныхъ Запискахъ» за 1877 годъ.

Какъ ни сильно было желаніе В. М. писать, событія жизни, къ которымъ онъ относился съ болѣзненною чуткостью, отвлекали его отъ удовлетворенія своей потребности выражать происходившіе въ немъ процессы мысли въ художественныхъ образахъ. 1876 годъ былъ, какъ извѣстно, мрачнымъ годомъ. Болгарія обливалась кровью; Россія готовилась къ войнѣ съ Турціею; Австрія готова была соединиться съ Турціею противъ Россіі. Положеніе дѣлъ было неопредѣленное и обѣщавшее мало хорошаго. Въ обществѣ царило возбужденіе. Сборы пожертвованій разнаго рода на славянъ, добровольческое движеніе въ Сербію, сборъ арміи въ Кишиневѣ—все это взбудоражило всѣ слои общества. Какъ все это отражалось на В. М., видно изъ слѣдующихъ отрывковъ изъ писемъ его къ Н. С. Дрентельну, писанныхъ лѣтомъ 1876 г. изъ Харькова:

> «18²vil76. Харьковъ... Пишу я теперь съ отчаяньемъ; вчера исписалъ нѣсколько листовъ бумаги. Работа удовольствія не доставляетъ, скорѣе какое-то злобное, желѣчное чувство. Если это такъ пойдетъ всегда, то незавидная предстоитъ мнѣ участь. А не писать не могу, да и что со мною будетъ безъ этого»...

> «18¹⁸vil76. Харьковъ... За сообщеніе новостей изъ профессорскаго міра весьма благодаренъ, хотя, по правдѣ сказать, электрофорная машина Теплова и соединеніе химическаго и физическаго обществъ интересуютъ меня гораздо меньше, чѣмъ то, что турки перерѣзали 30,000 безоружныхъ стариковъ, женщинъ и ребятъ. Плевать я

14

хотѣлъ на всѣ ваши общества, если они всякими научными теоріями никогда не уменьшатъ вѣроятностей совершенія подобныхъ вещей»...

«18\_\_\_\_76. Харьковъ... Дражайшій Н. С., пиши, пожалуйста. Ей Богу, я также нуждаюсь въ чьихъ-нибудь письмахъ. Если бы ты зналъ, каково бываетъ у меня на душѣ, особенно со времени объявленія войны ¹). Если я не заболѣю это лѣто, то это будетъ чудомъ.

Получилъ письмо отъ Alexander Heard, Esq-re изъ London’a. Тоже тоскуетъ. Господи, куда-же дѣваться? Развѣ въ самомъ дѣлѣ удариться въ гартмановщину или еще въ какую-нибудь ерундищу? Не ударишься ни во что подобное; мозги все таки такъ положительно устроены, что Гартманъ не соблазнить»...

Возвратившись въ Петербургъ, В. М. съ жаднымъ вниманіемъ слѣдилъ за извѣстіями съ Балканскаго полуострова. Извѣстія эти производили самое потрясающее впечатлѣніе на его чуткую душу. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ не могъ безъ ужаса думать о тѣхъ бѣдствіяхъ, которые должны были обрушиться на русскій народъ въ виду ставшей неизбѣжною войны съ турками. Свое тогдашнее душевное состояніе В. М. изобразилъ позднѣе въ разсказѣ «Трусь». Герой этого разсказа, какъ помнить читатель, приходитъ въ ужасъ отъ реляцій, въ которыхъ кратко говорилось о томъ, что въ томъ или другомъ дѣлѣ убито только столько-то, ранено—столько-то, и, все болѣе проникаясь мыслью объ обязанности для него принять и на себя долю обрушившагося на русскій народъ бѣдствія, отправляется, наконецъ, рядовымъ на театръ военныхъ дѣйствій. Такъ именно поступилъ и В. М. Онъ бросилъ переходные экзамены (со второго на третій курсъ Горнаго Института) и отправился въ дѣйствующую армію. Примѣръ его увлекъ и двухъ его товарищей: одинъ изъ нихъ, В. Н. Афанасьевъ, въ семьѣ котораго В. М. прожилъ несколько лѣтъ гимназическаго ученья, какъ о томъ было уже упомянуто выше, — отправился вмѣстѣ съ В. М., а другой, художникъ М. Е. Малышевъ, явился на театръ военныхъ дѣйствій позднѣе, въ августѣ.

¹) Рѣчь идетъ или о сербско-турецкой войнѣ, или только о мобилизаціи русской арміи, такъ какъ собственно война Турціи объявлена Россию весною 1877 года.

15

Въ Кишиневѣ В. М. и его товарищъ поступили рядовыми въ 138-ой Болховской пѣхотный полкъ и черезъ день выступили въ походъ. Походъ къ Дунаю былъ очень тяжелъ. В. М. приходилось страдать вдвойнѣ: и какъ рядовому, на долю котораго выпадали всѣ тягости похода, и какъ интеллигентному человѣку, сердце котораго возмущалось печальнымъ положеніемъ нашего солдата, царившими въ арміи злоупотребленіями, которыя теперь раскрывались передъ ними во всей наготѣ, и т. д. По словамъ его сотоварища, В. Н. Афанасьева, В. М. весь походъ перенесъ замѣчательно хорошо. Не смотря на всю трудность похода, большіе переходы, грязь, жару, жажду, никогда онъ не былъ въ числѣ отсталыхъ; и не только самъ, казалось, легко переносилъ всѣ тягости похода, но и другихъ подбодрялъ,—то займетъ разсказомъ, то поподчується табакомъ, то пристыдить. По приходѣ на привалъ или ночлегъ, онъ первый бѣжалъ съ манеркой за водою, и пока другіе отдыхали, онъ уже устраивалъ чай, и т. д. Позднѣе В. М. описалъ сдѣланный имъ походъ къ Дунаю въ «Записках рядового Иванова». Отъ этого времени сохранилось нѣсколько писемъ В. М., изъ которыхъ мы приведемъ здѣсь нѣкоторыя выдержки.

## Изъ писемъ къ И. Е. Малышеву.

«Кишиневъ. $\frac{5}{7}$ 77. Мы очень удачно пріѣхали въ Кишиневъ: пріѣхали вчера, 4 мая, а завтра, 6-го, уже выступаемъ въ походъ съ 138 пѣхотнымъ полкомъ. Служить будемъ въ ротѣ у Ив. Наз. Афанасьева, брата Васи (товарищъ В. М.), и притомъ вмѣстѣ. Одинаковый ростъ позволяетъ намъ даже во фронтѣ стоять рядомъ. Не знаю, каково вынесемъ мы походъ. Выступивъ завтра въ 5$^{1}$/$_{2}$ часовъ утра, мы приедемъ въ Баніасъ (покуда наша конечная цѣль, мѣстечко на Дунаѣ противъ Рущука) 28 мая. Походъ—пѣшкомъ, по 20—30 вв. въ день.

Итакъ, почти на мѣсяцъ мы лишены всякихъ сношеній съ міромъ: можетъ быть, непридется увидѣть ключка печатной бумаги, такъ какъ маршрутъ избѣгаетъ всѣхъ городовъ. Только черезъ Плоешти (гдѣ теперь главная квартира) придется проходить.

16

Писалъ бы больше, да нужно идти представляться полковому командиру.

До свиданья. Когда-то увидимся? Да и увидимся-ли еще?»

«1 июня. Бивуакъ въ дер. Баніасъ, предм. г. Бухареста. Походъ нашъ по первому маршруту конченъ: мы пришли въ Баніасъ, который оказался вовсе не на Дунаѣ, а около Бухареста (наши офицеры, не имѣя картъ, ошиблись). Дня черезъ 3 или 4 идемъ на Дунай. Сдѣланный походъ былъ не легокъ. Переходы доходили до 48 верстъ. Это — при страшной жарѣ, въ суконныхъ мундирахъ, ранцахъ, съ шинелями черезъ плечо. Въ одинъ день изъ нашего батальона упало на дорогѣ до 100 человѣкъ: по этому факту можете судить о трудности похода. Но мы съ В. (т. е. Афанасьевымъ) держимся и не плошаемъ. Хорошо, что теперь уже идемъ въ очень легкихъ костюмахъ: бѣлыя рубахи и штаны».

## Изъ письма къ А. Я. Герду.

«Черница (между Бѣлою и Рущукомъ). 1877 г. 9 июля.... Что писать, я рѣшительно не знаю. Правда, впечатлѣній множество, но если бы я вздумалъ излагать ихъ, то необходимо вдался бы въ такія подробности, которые сдѣлали бы доставку этого письма невозможною. Удивляюсь нашимъ корреспондентамъ! Какъ они ухитряются писать, лавируя между Сциллою и Харибдою, — достойное изученія явленіе.

Наша дивизія (35), какъ вы вѣроятно знаете изъ газетъ, прикомандирована къ Рущукскому отряду. До сихъ поръ я не слышалъ ни одногоъ выстрѣла и до того привыкъ къ мирному характеру нашегоъ похода, что мнѣ теперь кажется, что мы и вернемся въ Россію, не бывъ въ бою. Впрочемъ, кто знаетъ?

Вчера вернулся изъ довольно интереснаго путешествія. Изъ Коссова, гдѣ мы стояли раньше, мы, т. е. я, Афанасьевъ и еще трое солдатъ были посланы въ Тырново за покупками для роты. Мы отправились рано утромъ, а въ 10 ч. нашей бригадѣ приказано было выступить, и когда мы вернулись изъ Тырнова, то не

17

нашли на мѣстѣ бивуака ничего, кромѣ золы и проч. признаковъ
оставленнаго лагеря. Куда ушелъ отрядъ — неизвѣстно. Два дня
блуждали мы и наконецъ догнали нашъ полкѣ уже здѣсь, въ
Черницѣ.

Тырново — преинтересный городъ. Узкія, кривыя улицы (уз-
кія до того, что во многихъ мѣстахъ разъѣхаться нельзя), двухъ-
трехъ-этажные дома съ выдающимися верхними этажами, от-
крытыя на улицу лавки и мастерскія, водоемы. Болгаре радуются,
вѣшаютъ поперекъ своихъ переулковъ гирлянды, а въ окнахъ
лоскутки бумаги съ надписями въ родѣ: «Ура, ура, ура, царь
Александръ!» Въ деревняхъ этой радости меньше. Весьма понят-
ныя причины этого не могу изложить вамъ.

Говорить съ болгарами не составляетъ особаго труда, особенно
съ грамотными, знающими церковный языкъ. Съ однимъ же об-
разованнымъ лавочникомъ я объяснялся совершенно свободно»...

Извѣсѣма къ И. Е. Малышеву.

«Ковачица. 29 июля 77 г. Наиболѣе выдающееся событіе
нашей жизни вамъ уже описалъ Вася; поэтому не стану распро-
страняться объ немъ. Скажу только, какое впечатлѣніе произвелъ
на меня видъ раненыхъ, крови, труповъ и прочихъ аксесуаровъ
войны.

Я никогда не ожидалъ, чтобы при моей нервности я до
такой степени спокойно отнесся къ сказаннымъ предметамъ. Трупы
мы видѣли истинно ужасные; одного турку вмѣсто того, чтобы
зарывать, казаки обложили снопами и зажгли! Представьте, что
изъ него вышло. Черная, обугленная масса, приблизительно подхо-
дящая по формѣ къ человѣческому тѣлу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ
трещины, въ которыхъ видно красное мясо. Черепъ оскалилъ зубы;
они рѣзко выдаются на черномъ фонѣ своею бѣлизною. Тамъ, гдѣ
были ноги, какія-то черныя, угольныя бревна. Кости высовыва-
ются изъ нихъ, потому что ступни отвалились. И все это отъ
пятидневнаго лежанія на солнцѣ издаетъ невыносимый запахъ.
(Перечитавъ это описание, я всею душою пожелалъ, чтобы вамъ

2

18

не пришлось читать его за столомъ). И представьте, даже такое нехудожественное описаніе дѣйствуетъ на меня самого болѣе непріятно, болѣе вывертываетъ душу, чѣмъ самый видъ неизвѣстнаго правовѣрнаго.

Тоже и раненые. Непріятно слушать, читать объ ужасныхъ ранахъ, видѣть ихъ на картинахъ; но на самомъ дѣлѣ впечатлѣніе значительно смягчается. А какія ужасныя бываютъ раны! Я пересмотрѣлъ около 150 человѣкъ и видѣлъ страшно искалѣченныхъ людей. Особенно непріятны раны въ лице.

Констатировано, что турки стрѣяли, между прочимъ, и разрывными пулями.

18 и 19 іюля нашъ батальонъ (2-й) посылали прибрать трупы послѣ боя. Турки лежали какъ посѣянные. Нашихъ было гораздо меньше. Да и сами-то они меньше. Турецкіе солдаты (бывшіе въ этомъ дѣлѣ) — огромный, жирный народъ. Раздуло ихъ въ пять дней ужасно. На позиціи осталось множество большихъ цинковыхъ ящиковъ и цѣлыя груды гильзъ. Страшно подумать, что все это было высыпано въ наши нѣсколько ротъ.

Полковника-венгерца узнали по надписи на клинкѣ: Patrona Hungariae, Virgo Maria. Кромѣ того на бѣльѣ у него мѣтка латинскими буквами — А. М.

Обмундировка турокъ, аммуниція и оружіе — превосходны. Ружья Снайдера лучше нашихъ Крнка, но хуже Бердана, но зато ружья Пибоди лучше даже и Бердана. Заряжаются моментально. Кромѣ Снайдера и Пибоди у турокъ были еще «магазинныя» ружья, изъ которыхъ можно выпустить безъ перерыва чуть ли не 20 пуль.

Это-то хорошее оружіе отчасти и было причиною турецкой неудачи. Имѣя огромное количество патроновъ и скорозаряжающіяся ружья, они не жалѣли патроновъ и сыпали пулями, не цѣлясь, тогда какъ наши солдаты стрѣляли рѣдко, да мѣтко.

Изъ газетъ вы, конечно, знаете, гдѣ стоитъ 13 корпусъ и каково его назначеніе. Быть можетъ, къ тому времени, какъ это письмо дойдетъ до васъ, вы уже прочтете о дѣлѣ, въ которомъ мы, конечно, будемъ участвовать. Турки непремѣнно будутъ наступать на насъ отъ Разграда и Шумлы.

Теперь они отъ насъ верстахъ въ 10—12. Видно каждый

19

день зарево то тамъ, то сямъ. Это горятъ болгарскія деревни. Са-
михъ болгаръ рѣжутъ. Богатѣйшіе хлѣба, уже готовые (рожь даже
осыпается) стоятъ неприбранными. Несчастная страна! сколько она
заплатитъ выкупа за свое освобожденіе!

Вообще турки — премилый народъ. Недѣли двѣ назадъ казаки
привели двухъ негодяевъ («мирныхъ» жителей), которые изнаси-
ловали дѣвочку лѣтъ 15, а потомъ перерѣзали ей жилы на рукахъ».

Во время похода В. М. сошелся весьма близко съ солдатами. По своей натурѣ онъ не могъ держаться въ сторонѣ отъ окружающихъ его сѣрыхъ шинелей, не могъ воспользоваться своимъ привиллегированнымъ положеніемъ «барина», которымъ остается человѣкъ его положенія даже и въ качествѣ рядового. Напротивъ, В. М. всячески избѣгалъ пользоваться какими либо привиллегіями, несъ всѣ тягости службы и похода наравнѣ со всѣми солдатами, принималъ участіе во всѣхъ работахъ и т. д. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ, какъ интеллигентный человѣкъ, былъ полезенъ солдатамъ во многихъ отношеніяхъ: писалъ и читалъ письма, давалъ разнаго рода объясненія по различнымъ поводамъ, объяснялся съ начальствомъ за солдатъ и т. д. Добрая, кроткая натура В. М. скоро распоположила къ нему всѣхъ его товарищей по службѣ. Солдаты полюбили его и память о немъ долго хранилась между ними. Когда позднѣе солдаты роты, въ которой служилъ В. М., узнали, что онъ почему-то не получилъ ордена св. Георгія, къ которому былъ представленъ, они крайне сожалѣли, что не присудили ему ротный Георгій въ надеждѣ, что онъ и безъ того получитъ этотъ орденъ. Самъ В. М. весьма привязался къ своимъ товарищамъ по походу и многихъ изъ нихъ охотно вспоминалъ. Вообще онъ сильно заинтересовался положеніемъ солдатъ, какъ и вообще многими сторонами военнаго дѣла. Его разсказы о войнѣ были всегда очень печальные. Его ужасало не только обиліе жертвъ людьми, приносимыхъ войнѣ на поляхъ битвъ, но и многія другія стороны дѣла, не менѣе ужасныя. Онъ съ негодованіемъ разсказывалъ о ненужныхъ лишеніяхъ и бѣдствіяхъ, которымъ подвергались солдаты ради каприза или

2*

20

корыстныхъ цѣлей разныхъ лицъ. Говорилъ онъ также много о разныхъ обѣдствіяхъ, выпадающихъ на долю населенія мѣстностей, занятыхъ войсками — почти все равно непріятельскими или дружественными. Вообще, самое ужасное, что В. М. видѣлъ въ войнѣ, это то обстоятельство, что во время ея люди утрачиваютъ слишкомъ много человѣческихъ чертъ и слишкомъ много воли даютъ звѣрскимъ качествамъ, животнымъ инстинктамъ. Особенно поразительны были разсказы В. М. объ одной сторонѣ дѣла, которую почему-то всегда оставляютъ безъ вниманія какъ военные нисатели, такъ и очевидцы-разсказчики. Мнѣ, по крайней мѣрѣ, не приходилось ни читать объ этой сторонѣ дѣла, ни слышать отъ кого-либо, кромѣ В. М. Дѣйствительно, эта сторона дѣла весьма щекотлива во многихъ отношеніяхъ. Постараюсь, однако, дать о ней понятіе, насколько смогу. Представьте себѣ, что въ какомъ-нибудь городѣ, мѣстечкѣ или селѣ сосредоточены десятки тысячъ войскъ, состоящихъ преимущественно изъ людей въ самомъ цвѣтущемъ возрастѣ, изъ которыхъ притомъ большій или меньшій процентъ отличается далеко не примѣрною нравственностью. Представьте также, что это скопище здоровыхъ, молодыхъ, полныхъ силы людей находится большее или меньше время въ полномъ бездѣйствіи. Можно представить себѣ, что изъ этого должно выйдти для мѣстнаго населенія. Правда, разнаго рода аферисты, имѣя въ виду столь сосредоточенный «спросъ», слѣдуютъ за арміями съ партіями «живого товара». При несоотвѣтствіи размѣровъ «спроса» на этотъ товаръ съ предложеніемъ его, несчастныя проститутки подвергаются прямо самому ужасному истязанію. В. М. приводилъ по этому поводу до такой степени чудовищные факты, что у слушателей буквально становились волоса дыбомъ. Но какъ ни интензиво идетъ использованіе «живого товара», все таки его далеко не хватаетъ для удовлетворенія спроса, и тогда приходится расплачиваться мѣстному населенію...

В. М. пришлось принять участіе въ двухъ дѣлахъ съ турками. Первое было небольшимъ дѣломъ. Послѣ него позиція осталась за турками, которые, однако, затѣмъ очистили ее. Были посланы войска для уборки и погребенія труповъ. И здѣсь-то былъ найденъ среди труповъ живымъ солдатъ того же Болховскаго полка,

21

въ котором служилъ и В. М.: несчастный четыре дня оставался на
полѣ сраженія съ перебитыми ногами, безъ пищи и воды. Этотъ
случай и послужилъ темой для перваго разсказа В. М., доставив-
шаго ему извѣстность: «Четыре дня».

Вторымъ дѣломъ, въ которомъ участвовалъ В. М., было сра-
женіе при Аясларѣ, описанное имъ въ «Новостяхъ». Въ реляцін
объ этомъ сраженіи сказано, что «рядовой изъ вольноопредѣляю-
щихся В. Гаршинъ примѣромъ личной храбрости увлекъ впередъ
товарищей въ атаку, во время чего и раненъ въ ногу». Приводимъ
здѣсь относящееся къ этому факту письмо В. М. къ И. Е.
Малышеву.

«Бѣла. 56 военный временный госпиталь. 20 авг. 1877 г.
Пишу къ вамъ лежа; поэтому прошу извинить за, можетъ быть,
ужъ слишкомъ дурной почеркъ. Вѣроятно, вы уже знаете отъ В.
о томъ, что мнѣ прострѣлили ногу. Рана неопасная, но всетаки
придется провозиться съ нею мѣсяца 3—4.

Лежу я въ 56 военномъ временномъ госпиталѣ. Такъ какъ В.,
вѣроятно, описывалъ вамъ бой, то о немъ умолчу. Могу сказать,
впрочемъ, что мы лицемъ въ грязь не ударили. Я удивлялся самъ
своему спокойствію: жаркій споръ съ вами изъ-за жидовъ (въ
былыя времена) производилъ во мнѣ гораздо большее волненіе. В.
скажетъ вамъ то же самое. Гранатамъ, конечно, кланялись земно,
да и нельзя было не кланяться: безъ этихъ поклоновъ разнесло бы
на кусочки. Пахнётъ дымъ (орудія стояли отъ насъ всего на 1200—
1300 шаговъ), жужжитъ граната, прямо на тебя. Бросишься нич-
комъ и чрезъ секунду, когда съ воемъ и визгомъ пронесутся надъ
тобою осколки, встаешь, весь засыпанный землею. Около—ямы: это
мѣсто, гдѣ «она» разорвалась.

Меня ранили (точно дубиной хватило) тотчасъ же послѣ того,
какъ мы отбили турецкую атаку. Помню, какъ я сѣлъ на землю
и закрывалъ оба отверстія раны руками. Кровь лилась: я перетя-
нулъ ногу выше раны платкомъ, снялъ съ плеча шинель, сухарн,
отстегнулъ патроны и поползъ. Ахъ, какъ трудно ползти съ про-
стрѣленной ногой, да еще подъ выстрѣлами, когда пули визжать
и лопаются около твоего носа. Гранаты рвало чуть не около меня.
Однако, Богъ спасъ, я протащился шаговъ съ сотню; тутъ меня

22

подняли нашъ барабанщикъ и еще какой-то унтеръ-офицеръ и по-
вели. Больная нога цѣнялась за кусты... Съ полверсты вели они
меня, наконецъ, встрѣтили носилки, и я закачался на нихъ. Это
была сущая благодать. Черезъ два часа я уже ѣхалъ, перевязанный,
въ фургонѣ въ дивизіонный лазаретъ.

О нашей санитарной части я ничего не могу сказать, кромѣ
хорошаго. Такая заботливость, такой уходъ, что хоть куда. Сестры—
сущіе ангелы и ангелы, не торчащіе даромъ, а работающіе не хуже
докторовъ.

14 авг. насъ привезли сюда, въ Бѣлу. Здѣсь пробуду я, быть
можетъ, недѣли двѣ.

Лежу, конечно, цѣлый день (нога въ лубкѣ), ѣмъ (винограду
фунта по 3 въ день), пью, сплю. Два раза въ день перевязка: сквозь
рану просунули дренажъ и промываютъ карболовой кислотой.

Сейчасъ пріѣхалъ транспортъ раненыхъ 140-го Зарайскаго полка.
Это дѣло 18-го августа. Бѣдные зарайцы цѣлый день держались
противъ цѣлой арміі! Убитыхъ и раненыхъ множество.

Вообще, наша дивизія хоть изъ молодыхъ, а уже потрепаны
изрядно всѣ четыре полка. Рядомъ со мною положили офицера
съ раздробленною стопою».

Походъ со всѣми его тягостями, военные дѣйствія, а затѣмъ
и рана не охватили, однако, В. М. всецѣло, не заставили его забыть
то, что онъ оставилъ позади себя, въ Петербургѣ. Напротивъ, всѣ
вопросы, всѣ явленія нашей жизни, которые занимали и волновали
его ранѣе, продолжаютъ занимать и интересовать и теперь. Въ пись-
махъ онъ усиленно проситъ писать о томъ, что дѣлается въ Петер-
бургѣ и вообще въ Россіи; проситъ о присылкѣ газетѣ и, получивъ
таковыя, несказанно радуется и благодарить приславшихъ. Онъ
крайнѣ радуется встрѣчѣ съ людьми, съ которыми можно говорить
о Петербургѣ, и еще болѣе — съ людьми, только что прибывшими
изъ Петербурга. Онъ не забываетъ всѣхъ своихъ друзей, помнитъ
ихъ радости и горести и постоянно думаетъ о нихъ. Позднѣе, въ
письмѣ, написанномъ одному другу изъ Харькова, немедленно по
прибытіи туда въ числѣ другихъ раненыхъ съ театра войны, В. М.
пишетъ: «Дорогой мой, знаешь ли ты, что твое хроническое горе
до того въѣлось и въ мое существованіе, что въ самые мучитель-

23

ные дни похода, въ тѣ дни, когда не хотѣлось бы думать ни о чемъ, и тогда часто вспоминался мнѣ другой міръ страданій, тотъ, что сидитъ въ твоемъ больномъ организмѣ. И думалъ я, что ни мои кровавыя мозоли на ногахъ, ни перетянутыя ранцемъ и винтовкою плечи, ни голоданье, ни жажда, ничто не можетъ сравниться съ тѣмъ, что испытываешь ты, что испытывать доводилось и мнѣ»...

Въ Харьковъ В. М. былъ доставленъ 4 сентября. Черезъ два дня онъ уже писалъ на театръ дѣйствій оставшимся тамъ товарищамъ. Между прочимъ, онъ описывалъ свое путешествіе отъ Бѣлы до Харькова. «25 авг. нами нагрузили транспортъ и повезли. Шоссе каменистое, трясетъ, да еще хололъ, чтобы подогнать, иногда катаетъ рысью. Мы ночевали около той самой горы, гдѣ, помнишь, у насъ былъ большой бивуакъ. Холодъ былъ страшный и я простудился и схватилъ лихорадку. Совсѣмъ она меня изнурила. Да еще рана, не перевязанная два дня, уже начала вонять. Просто бѣда. Пріѣхали въ Фортешти, переночевали, а утромъ я уже катилъ на санитарномъ поѣздѣ Берлинскаго креста. Очень хорошо ёздить на этихъ поѣздахъ. Въ Яссахъ насъ пересадили на поѣздѣ Александры Юсифовны. Ёхалъ я на немъ до Бирзулы, а отсюда просто во второмъ классѣ».

О своемъ житьѣ въ Харьковѣ В. М. писалъ В. Н. Афанасьеву отъ 12 сент.: «Ежедневно ко мнѣ являются разные посѣтители; жду скоро даже одного генерала. Десятки разъ приходится мнѣ повторять о нашемъ положеньи, о туркахъ, какъ они вооружены, каково дерутся и пр., и пр. Надоѣло порядкомъ. Надоѣло также и валяться. Ужъ второй мѣсяцъ, какъ я нахожусь въ горизонтальномъ положеніи, да кажется придется оставаться въ немъ еще не одинъ мѣсяцъ. Рана идетъ хорошо, но страшно медленно. Ужъ очень много мяса выхватила проклятая пуля. А тутъ еще любезная сестра милосердія помогла: обожгла ногу чистою карболовою кислотою. Обжогъ мучаетъ еще больше раны».

Ко всѣмъ невзгодамъ присоединилась еще лихорадка, замучившая В. М. до полусмерти. Выздоровленіе шло медленно. Рана долго не затягивалась, да и потомъ долго нельзя было ходить. Но для такой живой натуры неподвижность была не по силамъ. Поэтому

24

онъ часто ѳздилъ кататься по городу, а дома ухитрялся какъ-то
ползать по комнатамъ, вытянувъ впередъ туго забинтованную ногу.

Въ первые же дни по пріѣздѣ въ Харьковъ онъ принялся за
обработку разсказа «Четыре дня», набросаннаго еще въ Болгаріи,
въ лазаретѣ. Разсказъ былъ посланъ въ «Отечественныя Записки»
и немедленно появился въ октябрьской книжкѣ этого журнала.
Разсказъ произвелъ потрясающее впечатлѣніе. Художественное изо-
браженіе одной капли тѣхъ страданій, которыя приносить война,
оказалось достаточнымъ для того, чтобы заставить всѣхъ предста-
вить себѣ всю картину ужасовъ войны и задрожать отъ нея.
Всѣмъ стало ясно, что написать такое произведеніе могъ только
недюжинный талантъ. Давнишнее желаніе В. М. сдѣлаться писа-
テлемъ осуществилось: онъ сталъ писателемъ съ немедленно же
признаннымъ талантомъ.

А, между тѣмъ, этотъ писатель былъ въ это время не болѣе
какъ «рядовымъ изъ вольноопредѣляющихся», обязаннымъ прослу-
жить установленный срокъ. Надъ этимъ приходилось задумываться
Иное дѣло идти «подставлять свою грудь», какъ выражается герой
«Четырехъ дней», и иное дѣло тянуть лямку «нижняго чина» въ
мирныхъ условіяхъ,—гдѣ нибудь въ глупши, при казарменномъ житьѣ,
съ «ученьями», фронтами, караулами и проч. И В. М. начинаетъ
безпокоить данный вопросъ съ первыхъ же дней пребыванія въ
Харьковѣ. Въ письмѣ отъ 25 сентября этого (1877) года къ
Н. С. Дрентельну читаемъ: «Мнѣ дали Георгія (какъ мы уже упоми-
нали, В. М. почему-то не получилъ этого ордена). Несмотря на
такое поощреніе моей храбрости, я вовсе не желаю (отхотѣлъ)
снова идти въ огонь. Постараюсь вывернуться: взять отпускъ для
совершеннаго выздоровленія на многіе мѣсяцы. Если дадутъ на
продолжительный срокъ, то въ январѣ увидимся, ибо я явлюсь въ
Петербургъ. Примусь за работу снова и на этотъ разъ ужъ совсемъ
по своему. Что изъ этого выйдетъ, еще не знаю. Только планъ мо-
его самообученія курьезенъ»...

Весною 1878 года В. М. былъ произведенъ въ офицеры.
Около этого времени у него явилась особая идея, связанная съ
мыслью о необходимости служить. Въ письмѣ отъ 18 мая онъ
пишетъ Н. С. Дрентельну: «Отъ очень многихъ хорошихъ людей

25

выданъ и мнѣ аттестатъ «хорошаго». Эти хорошія качества (буде они существуютъ) нужно наконецъ пустить въ оборотъ. Ты, вѣроятно, удивишься, когда я скажу тебя, на что я рѣшился. Я хочу оставаться въ военной службѣ. Буду даже добиваться академіи». Около этого же времени В. М. въ письмѣ къ товарищу-офицеру разъясняетъ и самую свою идею. «Мы съ тобой достаточно убѣдились въ плохомъ положеніи нашей арміи. Мы хотимъ уходить изъ нея именно потому, что въ ней для насъ скверно, душно. Если такъ будутъ разсуждать всѣ, видящіе гадость въ военной средѣ, то никогда и среда не измѣнится. Не лучше ли намъ влѣзть въ эту среду? Можетъ быть, что-нибудь и сдѣлаемъ путнаго. Можетъ быть, со временемъ мы будемъ имѣть возможность не дозволить бить солдата, какъ это дѣлается теперь, не дозволить вырывать изъ его рта послѣднюю корку хлѣба». Но такое настроеніе продолжалось у В. М. не долго. Уже отъ 7 авг. онъ пишетъ тому же лицу: «Дѣла мои очень скверны. Чувствую непреоборимое желаніе удрать изъ службы, а между тѣмъ это едва ли удастся». Въ концѣ 1878 года онъ, наконецъ, получилъ отставку.

Отмѣтимъ здѣсь еще не-безъинтересный фактъ, что мысль о поступленіи въ военную службу являлась у В. М. нѣсколько разъ и въ болѣе позднее время. Характерно, что къ убѣжденію о необходимости для него поступленія на службу В. М. приходилъ или въ началѣ припадковъ безумія, или въ тяжелыя минуты отчаянія за свою способность къ какому либо дѣлу. Такъ въ 1880 г., послѣ того, какъ В. М. надѣлалъ рядъ удивительныхъ странностей въ Петербургѣ, Москвѣ и по деревнямъ нѣсколькихъ губерній (о чемъ будемъ говорить ниже), почти наканунѣ поступленія въ харьковскую лечебницу для душевнобольныхъ, онъ въ письмѣ къ А. Я. Герду отъ 25 апрѣля сообщаетъ о своемъ рѣшеніи поступить въ какой-нибудь кавалерійскій полкъ. Еще позднѣе, оправившись отъ душевнаго недуга, но находясь въ самомъ мрачномъ настроеніи, онъ пишетъ (отъ 10 янв. 1882 г.) В. А. Фаусеку: «А знаете ли, В. А., мнѣ часто приходитъ въ голову: не махнуть ли и мнѣ въ свой Болховскій полкъ? Завязнуть туда по уши, да и все. Ей Богу, правда: ну, на какого чорта я гожусь, если не писать, а писать я, право, кажется, не буду никогда. Буду солдатъ обучать

26

«словесности»; и то хоть хорошо, что бить ихъ по мордѣ не стану»...

Возвратимся, однако, къ хронологической послѣдовательности нашего разсказа. Мы оставили В. М. въ Харьковѣ осенью 1877 г. съ прострѣленной ногой, принужденнымъ лежать въ кровати или ползать на рукахъ. Мало по малу онъ началъ поправляться, сталъ ходить на костыляхъ и въ декабрѣ могъ уже уѣхать въ Петербургъ. Въ Петербургъ онъ усиленно стремился во все время своей болѣзни. Передъ отъѣздомъ онъ писалъ В. Н. Афанасьеву: «Послѣзавтра утромъ я уѣзжаю въ Питеръ, безъ денегъ, больной, но все таки ѣду. Очень ужъ захотѣлось Питера. Предвижу въ немъ не мало себѣ затрудненій. Хотя литературная работа теперь для меня вполне обезпечена, но вотъ загвоздка: въ 55 (кажется) № Летучаго В. Листка есть приказъ, воспрещающій «военнослужащимъ» всякое литераторство. Но я буду писать, пока не посадятъ. Къ январьской книжкѣ, думаю, поспѣю написать новенькое.

Мнѣ, къ удивленію моему, дали (безъ всякой съ моей и матушкиной стороны просьбы) отпускъ на годъ, а что еще лучше— даровой билетъ до Петербурга. Впрочемъ, нога у меня попорчена надолго — это вѣрно. Болитъ часто, устаетъ послѣ полуверсты колылянья на палочкѣ.

Болѣю еженедѣльно и все разными напастями. Теперь желудочная лихорадка... Просто горе. Нервы разстроились совершенно и все мое спокойствіе, пріобрѣтенное за походъ, пошло къ черту».

Черезъ нѣсколько дней В. М. былъ уже въ Петербургѣ. Здѣсь, среди друзей, онъ снова вошелъ въ свою обычную колею и отдался писательству. Въ это время имъ написанъ маленькій разсказъ «Очень маленькій романъ», мало извѣстный публикѣ, благодаря тому, что онъ былъ напечатанъ почему-то въ «Стрекозѣ». Въ эту же зиму В. М. написалъ «Происшествіе». Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ усиленно заботился о своемъ научномъ и художественномъ образованіи. Его чрезвычайная любовь къ живописи особенно сильно сказалась теперь. Онъ съ особеннымъ удовольствіемъ посѣщалъ художественные выставки, долго всматривался въ картины, вдумывался въ нихъ и онѣ говорили ему многое, что оставалось совершенно недоступнымъ и неизвѣстнымъ толпѣ посѣтителей выставокъ. До какой

27

степени занимали его въ это время вопросы художественнаго твор-
чества, наглядно показываетъ слѣдующее письмо его, найденное въ
бумагахъ покойнаго И. Н. Крамского. В. М. въ это время не былъ
лично знакомъ съ Крамскимъ, но счелъ себя въ правѣ обратиться
къ нему за разъясненіемъ по поводу его картины «Христосъ въ
пустынѣ».

«Спб. 14/11 78. Милостивый Государь Иванъ Николаевичъ! Беру
на себя смѣлость обратиться къ вамъ съ покорнѣйшею просьбою.
Я увѣренъ въ правотѣ моего мнѣнія, и для себя вовсе не сталъ бы
безпокоить васъ, но мнѣ хотѣлось бы получить разъясненіе отъ
васъ самихъ, для того чтобы другихъ выесть изъ заблужденія.
Дѣло идетъ о моментѣ, изображаемомъ вашею картиною «Христосъ
въ пустынѣ». Утро ли это 41-го дня, когда Христосъ уже
рѣшился и готовъ идти на страданіе и смерть, или та минута, когда
«пріиде къ нему бѣсъ», какъ выражаются мои оппоненты. Я
увѣренъ въ правотѣ перваго толкованія. Видѣть въ фигурѣ Иисуса
страданіе и борьбу только потому, что у него измученное лице,—
это показываетъ очень поверхностное знакомство съ человѣческою
душою. «Если-бъ онъ рѣшился, онъ имѣлъ бы сіяющее лице», ска-
залъ мнѣ одинъ изъ публики. Христу сіять изъ-за сознанія того,
что онъ рѣшился на хорошее дѣло! «Какой, дескать, я хорошій!»

Тѣ черты, которые вы придали своему созданію, по моему,
вовсе не служатъ къ возбужденію жалости къ «страдальнцу» (го-
ворю это потому, что одинъ изъ толкователей нашелъ, что лице
Христа ужасно жалко). Нѣтъ, меня онѣ сразу поразили, какъ
выраженіе громадной нравственной силы, ненависти ко злу, со-
вершенной рѣшимости бороться съ нимъ. Онъ поглощень своею
наступающею дѣятельностью, онъ перебираетъ въ головѣ все, что
онъ скажетъ презрѣнному и несчастному люду, отъ котораго онъ
ушелъ въ пустыню подумать на свободѣ; онъ сейчасъ же взялъ бы
связку веревокъ и погналъ изъ храма безстыжихъ торгашей. А
страданіе до него теперь не касается: оно такъ мало, такъ ничтожно
въ сравненіи съ тѣмъ, что у него теперь въ груди, что и мысль
о немъ не приходитъ Иисусу въ голову»....

Увлекаясь искусствомъ, В. М. не забывалъ въ то же время и
научнаго образованія. Онъ много читалъ въ это время. Но это не

28

было чтеніе систематическое, и когда ему было предложено однимъ
другомъ пройдти систематическій курсѣ біологіи, онъ категорически
отказался. «Ты рекомендуешь мнѣ курсѣ біологіи, — писалъ онъ
Н. С. Дрентельну отъ 18 мая 1878 года, — точно будто не знаешь.
что у меня въ головѣ постоянно будетъ сидѣть вопросъ: на кой чортъ
мнѣ эта біологія? Вопросъ «зачѣмъ» до такой степени овладѣлъ моимъ
существомъ, что ни за что, не дающее непосредственныхъ резуль-
татовъ, я не рискну взяться. Писательство имѣетъ результаты непо-
средственные—изящное (насколько изящное—это другой вопросъ)
произведеніе, шевеляющее если не мозги, то чувства (въ моемъ случаѣ,
беря меня) людей. Вотъ почему я писать не брошу. Учиться (т. е.
читать разныя умныя книжки) я не брошу до смерти, но взяться
за какой-нибудь «курсѣ» не ради себя, своего любопытства, я ни-
когда не возьмусь. «Что онъ дѣлаетъ?» Учится! До какихъ же
это поръ я буду учиться, до какихъ поръ съ меня не будетъ ни
шерсти, ни молока?» Нѣсколько позднѣе, отъ 7 авг., В. М. писалъ
тому же лицу: «А все таки поступлю въ университетъ. Конечно,
біологіей заниматься не буду. Что ты ни разговаривай, а съ легкой
руки Писарева пошедшее мнѣніе о значеніи естественныхъ наукъ
я мало раздѣляю». Въ это время В. М. уже начала увлекать
исторія, сдѣлавшаяся любимымъ предметомъ его занятій въ по-
слѣдній періодъ его жизни, какъ увидимъ низке. Для лучшаго
ознакомленія съ исторіей, онъ осенью 1878 г. поступилъ даже
вольнослушателемъ на историко-филологическій факультетъ петер-
бургскаго университета, гдѣ пробылъ, однако, недолго.

Относительно своихъ литературныхъ занятій В. М. писалъ
В. Н. Афанасьеву въ январѣ 1878 года слѣдующее: «Литератур-
ныя мои дѣла находятся въ блестящемъ положеніи, если брать
«потенціалъ». Только пиши, а брать вездѣ будутъ. Въ нѣкоторые
журналы («Слово», «Пчела») я приглашенъ самими редакціями.
Но печататься теперь я буду только въ крайнемъ случаѣ. Пишу,
правда, я довольно много, но все это для меня этюды и этюды; вы-
ставлять же ихъ я не желаю, хотя увѣренъ, что они шли бы
не безъ успѣха. Буду печатать столько, чтобы только просу-
ществовать».

Оживленіе, охватившее В. М. по переѣздѣ его въ Петербургъ,

29

продолжалось, однако, недолго, всего нѣсколько мѣсяцев. Уже
21 февраля 1878 г. онъ пишетъ В. Н. Афанасьеву: «Петербургъ
уже надоѣлъ мнѣ хуже горькой рѣдкіи. Стремлюсь изъ него удрать.
Собственно говоря, здѣсь можно было бы жить и интересно: мнѣ
открыта полная возможность познакомиться со всемкими знаме-
нитостями; да со мною что то сдѣлалось странное: прежняя страсть
къ знакомствамъ исчезла. Особенно не хочется знакомиться съ
разными генералами отъ интеллигенціи, можетъ быть, потому, что
не хочется «ученичествовать» и съ почтеніемъ выслушивать слова,
изрекаемыя на манеръ пророчествъ. Богъ съ ними. Къ своей ли-
тературѣ я сталъ относиться стролѣ. Художественныя рецензіи
нить бросилъ, ибо вѣдь собственно это было съ моей стороны
шарлатанство. Буду работать побольше, вылѣзать поменьше, авось,
что нибудь и выйдетъ?» Еще позднѣе, отъ 2-го апрѣля, онъ писалъ
тому же лицу: «Живу я скверно. Скверность исходитъ изъ меня
самого, потому что внѣшнія обстоятельства всѣ благополучны.
Часто спрашиваешь: какого еще тебя рожна нужно? и не находишь
отвѣта. Но что рожѣнъ этотъ гдѣ-то завалился и необходимо его
сыскать — это ясно какъ день. Полторы недѣли какъ я приѣхалъ
въ Харьковъ и до сихъ поръ что называется палецъ о палецъ не уда-
рилъ. Не дѣлаю рѣшительно ничего. Хандра, печальныя сообра-
женія о своемъ ничтожествѣ.

Одинъ хохолъ, никогда до тѣхъ поръ не пившій, напился пьянъ
и началъ горько плакать. «Чего ты ревешь?» «Да какъ же я па-
хать буду, какъ же я косить буду, когда я теперь и на печь взлѣсть
не могу».

Вотъ и я нахожусь теперь въ точно такомъ же положеніи.
Впрочемъ, не думаю, чтобъ это продолжалось долго: вокругъ все
такъ хорошо. Весна и прочія обстоятельства».

Къ безпредметной тоскѣ, выгнавшей В. М. изъ Петербурга
уже въ концѣ марта и, кажется, съ этого времени аккуратно по-
вторявшейся каждую весну, присоединилось еще серьезное физи-
ческое страданіе. Скоро по приѣздѣ въ Харьковъ В. М. серьезно
заболѣлъ. Двѣ недѣли онъ провелъ безъ сна и безъ пищи, перенося
ужасную боль. Послѣ болѣзни онъ долго едва могъ ходить.

А тутъ еще возня съ «военнымъ званіемъ», отъ котораго

30

В. М. долго не могъ отдѣлаться. 6 мая онъ писалъ В. Н. Афа-
насьеву изъ Харькова: «Поздравляю тебя съ чиномъ... Себя съ
производствомъ не поздравляю, а, напротивъ, желалъ бы быть
скромнымъ унтеръ-офицеромъ. Дѣло въ томъ, что отнынѣ мой го-
дичный отпускъ пропадаетъ, и я, какъ и всѣ офицеры, обязанъ
свидѣтельствоваться. Хотя я хромаю до сихъ поръ, но вдругъ при-
знаютъ здоровымъ — и отправляйся къ вамъ въ Виддинѣ. При моемъ
теперешнемъ состояніи здоровья (нервы) это мнѣ смерть. Если бы
я былъ способенъ пьянствовать, я спился бы въ Виддинѣ въ мѣ-
сяцѣ. Чую это и смотрю на полкъ какъ на гробъ. Мнѣ очень плохо:
хандрю, потому что не могу ничего дѣлать, ничего не дѣлаю, по-
тому что хандрю. Всѣ вокругъ работаютъ; одинъ я палецъ о палецъ
не ударю. Тоска.

Пиши скорѣе и чаще. Не считайся, пожалуйста, со мною
письмами, потому что мнѣ письма писать теперь такъ трудно. Не
всегда найдешь время, свободное не отъ работы, а отъ мучитель-
ной тоски, совершенно затуманивающей голову».

Въ маѣ В. М. оправился. «Весна и прочія обстоятельства»,
т. е. общество молодежи, подѣствовали на него благотворно. Онъ
сталъ веселъ, оживленъ. Вскорѣ онъ уѣхалъ въ Орловскую губернію,
въ имѣніе своей тетки, гдѣ прожилъ около мѣсяца. Тоска оставила
его и онъ съ одушевленіемъ отдавался лѣтнимъ деревенскимъ удо-
вольствіямъ. Но это продолжалось не долго. По приѣздѣ въ Харь-
ковъ онъ снова затосковалъ. Желая какъ нибудь избавиться отъ
тоски, В. М. прибѣгалъ къ страннымъ средствамъ: «долю ла-
тынь, которая приноситъ мнѣ всетаки нѣкоторое утѣшеніе, —
писалъ онъ 7 авг. изъ Харькова Н. С. Дрентельну,— считаю Куно-
Фишера. Куно-Фишеръ очень хорошій нѣмецъ, но по правдѣ ска-
зать мнѣ теперь не до него». И дѣйствительно, ему было не до
«хорошихъ нѣмцевъ». «Писать мнѣ теперь ужасно трудно,— продолж-
жаетъ онъ въ томъ же письмѣ, — хотя очень хочется написать
что-нибудь къ сентябрю. Пишу тую, да что и напишу, безжа-
лостно рву»...

Прошло лѣто — и В. М. снова явился въ Петербургъ.

Зима 1878—79 гг. была очень тяжела для В. М. Съ одной
стороны онъ впервые познакомился съ цензурными терніями, явив-

31

* шимися препятствіемъ для разработки многихъ и очень многихъ занимавшихъ его темъ; а съ другой — тогдашнее время и, вообще, было полно событий, тяжело ложившихся на его впечатлительную душу. Онъ лишился многихъ друзей и знакомыхъ, что еще больше заставило его чувствовать тягость тогдашняго общаго положенія вещей. Что касается собственно внѣшней стороны жизни В. М., то зима 1878 — 79 гг. была повтореніемъ предшествующей зимы. Онъ писалъ, читалъ, по прежнему интересовался наукою и искусствомъ. Въ это время имъ написаны «Трусъ» и «Встрѣча». Такъ какъ произведенія В. М. всегда были крайне субъективны, то по указанному перечню написанныхъ имъ въ данную зиму произведеній можно судить и о томъ, что онъ переживалъ въ это время.

Весною В. М. былъ уже снова въ Харьковѣ. Въ это время съ особенною силою проявилась одна особенность его характера. Въ то время, какъ въ душѣ его царилъ самый ужасный мракъ, по внѣшности онъ могъ казаться самымъ счастливѣшимъ и беззаботнѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Въ воспоминаніяхъ В. А. Фаусека В. М. рисуется въ данную эпоху душою веселой компаніи, состоявшей изъ молодежи обоего пола и предававшейся всевозможнымъ удовольствіямъ. И, однако, онъ въ это время написалъ своихъ «Художниковъ», а нѣсколько позднѣе «Attalea princeps», — произведенія, мрачное содержаніе которыхъ стоитъ въ такомъ противорѣчіи съ веселымъ настроеніемъ, повидимому овладѣвшимъ имъ въ это время. Еще болѣе мрачными оказываются нѣкоторыя письма В. М. изъ этой эпохи. Въ письмѣ къ старому другу, написанномъ тотчасъ по возвращеніи изъ веселой экспедиціи въ Куряжскій монастырь, которая описана въ воспоминаніяхъ В. А. Фаусека, В. М. отвечается о своемъ весельи, о совершаемыхъ имъ прогулкахъ и т. п., какъ о чемъ-то въ родѣ «Пира во время чумы». Къ сожалѣнію мы не можемъ привести выдержекъ изъ этого щемящаго сердце письма, которое ясно свидѣтельствуетъ о томъ, что между действительнымъ душевнымъ настроеніемъ В. М. и его внѣшнимъ поведеніемъ лежала цѣлая пропасть, что участіе въ веселой компаніи было для него только средствомъ забвенія (онъ въ помянутомъ письмѣ такъ и выражается: «забываться не мѣшаетъ»), тѣмъ, чѣмъ для другихъ служитъ часто «чара зелена вина», съ тою разницею,

32

что послѣдняя даетъ хоть временное забвеніе, а В. М. ни на ми-
нуту не могъ забыть того, что его мучило. Дѣйствительно, время
тогда было весьма мало располагающее къ веселью и пріятнымъ
прогулкамъ. О дѣйствительномъ душевномъ настроеніи В. М. того
времени могутъ дать слабое понятіе выдержки изъ слѣдующаго
письма его къ А. Я. Герду отъ 25 апр.: «Что-то у васъ въ Пи-
терѣ теперь дѣлается! Не спрашиваю, а только восклицаю, потому
что не такое теперь время, чтобы спрашивать что бы то ни было.
У насъ «тихо и спокойно», хотя... Повѣрка паспортовъ надѣлала
много бѣды. На Москалевкѣ, напр. (я передаю то, что вездѣ го-
ворятъ), повѣсились мужъ и жена, оставивъ 6 ч. дѣтей. Паспор-
товъ не было для прописыванія... на этомъ свѣтѣ. Они и отпра-
вились туда, гдѣ не введена еще паспортная система....

....Работа по немножку подвигается впередъ. Двигалась бы
конечно, и не понемногу, если бы, работая, приходилось думать о
томъ, что писать, а не о томъ чего не писать. Иногда просто
въ мрачность приходишь при мысли: что если такъ придется всю
жизнь?

Прочелъ Маудсли «Душу». Хочу Гризингера прочесть и кромѣ
того хожу со студентами V курса въ психіатрическую больницу на
«разборъ больныхъ». Какая это интересная вещь! Дурная сторона:
невольно начинаешь «разбирать» не больныхъ, а т. наз. «здоровыхъ»
и находишь то Tabsucht, то Wahnsinn. Что, впрочемъ, неизбѣжно
должно случаться при внимательномъ разсмотрѣніи людскихъ по-
ступковъ. Профессоръ, дай Богъ ему здоровья, не гонитъ съ лекціи,
такъ что я надѣюсь походить на Сабурову дачу (больница) еще съ
мѣсяцъ. Что-нибудь въ головѣ останется...» ¹).

Тяжелое душевное состояніе заставляло В. М. искать «забвенія»
не только въ веселыхъ экскурсіяхъ съ молодежью, но также и въ
перемѣнѣ мѣста. Это лѣто онъ порядкомъ поѣздилъ, посѣщая своихъ

¹) Интересъ къ психіатріі сохранился у В. М. и поздиѣе. Въ письмѣ отъ 9 дек. 1883 года къ В. М. Латкину онъ пишетъ: «По поводу «Краснаго Цвѣтка» познакомился со мной психіатръ Николаевской больницы, докторъ Сиккорскій... Не по этому поводу, а вообще скажу, что эта наука—психіатрія—меня восхищаетъ. Великимъ психіатрамъ (пока ихъ почти не было) будетъ дана великан власть и добран власть, ибо великій психіатръ не можетъ быть скотомь»...

33

многочисленныхъ друзей; былъ онъ въ Екатеринославской губерніи, въ Донской области, въ Орловской губерніи. Осенью онъ снова попалъ въ Харьковъ уже окончательно разстроеннымъ. Тогдашнее состояніе его подробно описано въ воспоминаніяхъ В. А. Фаусека.

Въ ноябрѣ онъ уѣхалъ въ Петербургъ. Если впечатлѣнія предшествующей зимы били В. М., давили его душу, разрывали на части его сердце, то зима 1879—80 гг. была еще безпощаднѣе въ этомъ отношеніи. Въ эту зиму имъ написана «Ночь», содержаніе которой ясно говоритъ о тогдашнемъ его душевномъ настроеніи. Недугъ В. М. все росъ. Возбужденіе его достигло крайнихъ предѣловъ и, наконецъ, разразилось кризисомъ. Вслѣдъ за покушеніемъ на представителя Верховной Распорядительной Коммиссіи, гр. Лорисъ-Меликова, В. М. явился къ послѣднему, чтобы уѣдить его въ необходимости «примиренія» и произнесенія «всепрощенія». Явился онъ ночью и, хотя графа въ то время строго охраняли, В. М. былъ до такой степени проникнутъ сознаніемъ важности и необходимости своей миссіи и это сознаніе придавало его обращенію, его голосу и всей его фигурѣ такой повелительный видъ, что онъ былъ допущенъ къ гр. Лорисъ-Меликову и долго бесѣдовалъ съ нимъ. Графъ отнесся къ нему, какъ къ большному, и отпустилъ его. Съ этого момента дальнѣйшія дѣйствія В. М. пріобрѣтаютъ все болѣе ненормальный характеръ. Всѣ видѣвшіе его въ это время говорятъ о немъ, какъ о человѣкѣ крайне возбужденномъ и дѣйствовавшемъ полубезсознательно. Скоро онъ уѣхалъ въ Москву. Здѣсь онъ совершилъ рядъ странныхъ и нелѣпыхъ поступковъ. Зачѣмъ-то ему захотѣлось поговорить съ тогдашнимъ московскимъ оберъ-полиціймейстеромъ Козловымъ и онъ избралъ для того такой странный способъ. Зайдя позднимъ вечеромъ въ публичный домъ, онъ сталъ угощать его обитательницъ и, накутивъ на приличную сумму, отказался платить; былъ составленъ протоколъ и его самого отправили въ участокъ, причемъ по дорогѣ онъ выбросилъ зачѣмъ-то бывшіе съ нимъ 25 р. Въ участкѣ онъ потребалъ личнаго свиданія съ Козловымъ и, добившись своего, имѣлъ съ нимъ разговоръ, подобный тому, который велъ съ Лорисъ-Меликовымъ. Изъ Москвы В. М. ўздалъ въ Рыбинскъ, гдѣ получилъ остававшіеся въ полку 100 руб. слѣдовавшихъ ему подъемныхъ денегъ. Деньги эти тамъ-же

3

34

истратилъ на покупку новаго костюма, а бывшій на немъ подарилъ корридорному служителю въ гостинницѣ. Во время пребыванія въ Москвѣ онъ строилъ самые неосуществимые планы о поѣздках по разнымъ частямъ Россіи, въ Болгарію и т. п. Много толковалъ о романѣ изъ болгарской жизни, задуманномъ имъ въ это время, мечталъ объ изданіи своихъ разсказовъ подъ заглавіемъ «Страданія человѣчества» и т. п. Въ то же время онъ до такой степени тосковалъ, что бывшій въ это время въ Москвѣ его старый другъ В. Н. Афанасьевъ долженъ былъ посвящать ему все свободное время и хоть немного отвлекать его отъ тоски. Проживъ двѣ недѣли, В. М. рѣшилсяѣ хать въ Харьковъ, но такъ какъ у него не было денегъ, то пришлось заложить часы и кольцо. Однако, В. М. большую часть вырученной этимъ путемъ суммы истратилъ на разныя, совершенно ненужныя ему покупки, такъ что только при помощи В. Н. Афанасьева онъ могъ взять билетъ до Тулы, гдѣ онъ разсчитывалъ достать денегъ на дальнѣйшую дорогу.

Изъ Тулы В. М. прислалъ письмо А. Я. Герду, которое мы
приводимъ здѣсь.

«Тула. 13
II 1880. Сегодня пріѣхалъ въ Тулу послѣ двухнедѣль-
наго житья въ Москвѣ и поѣздки въ Рыбинскъ (мнѣ нужно было
быть въ полку за полученіемъ моего офицерскаго «содержанія»,
которое «вышло», какъ говорятъ солдаты, только два мѣсяца на-
задъ). Я послалъ вамъ изъ Москвы только одно письмо, да и то
о постороннемъ дѣлѣ, такъ какъ дѣлъ всевозможныхъ было по гор-
ло. Нужно было разругаться съ «Русскими Вѣдомостями» (?), сойд-
тись съ «Русскимъ Курьеромъ» (газета, имѣющая будущность, какъ
мнѣ кажется, хорошую), найдти кучу знакомыхъ и пр., и пр. А
писать вамъ и именно вамъ—просто нужно, это потребность. Вамъ,
а не Володѣ (В. М. Латкину), не Надѣ (Н. М. Золотилова, впослѣд-
ствіи супруга В. М.) я пишу именно потому, что вы уже пережили,
и можетъ быть не разъ, страшный кризисъ, который я испыталъ
въ эту зиму. Не знаю, вамъ, можетъ быть, не приходилось въ
минуту отчаянья найдти правду, къ которой я стремился, что было
силѣ, всегда, какъ только началъ сознавать и понимать; вамъ,
можетъ быть, не приходилось надѣвать себѣ петлю на шею и по-
томъ,—что всего страшнѣе,—снимать ее. Я не знаю, доходили

35

ли Вы въ острые періоды развитія до такихъ минутъ, но я впрю,
да пожалуй даже чувствую, пожалуй и знаю, что не легко далось
вамъ то сравнительное, душевное спокойствіе, какимъ вы обладали
всегда, когда я зналъ васъ. Володя старше меня на полгода, но
жизнь текла его всетаки ровнѣе, чѣмъ моя. Она не давала ему medi-
camenta heroica, какъ мнѣ. Этимъ и только этимъ я объясняю то
обстоятельство, что даже Володя, который понимаетъ меня съ полу-
слова, почти ничего не понялъ изъ моего поведенія 15—25 февраля.
Онъ думалъ даже, что со мною повторяется старая исторія 1872
года, что я схожу съ ума... Господи! да поймутъ ли наконецъ
люди, что всп болѣзни происходятъ отъ одной и той же причины,
которая будетъ существовать всегда, пока существуетъ невѣжество!
Причина эта—неудовлетворенная потребность. Потребность умствен-
ной работы, потребность чувства, физической любви, потребность
претерпѣть, потребность спать, пить, ёсть и такъ далѣе Всп
болѣзни, А. Я., рѣшительно всѣ, и «соціализмъ» въ томъ числѣ,
и гнётъ въ томъ числѣ, и кровавый бунтъ вродѣ пугачевщины
въ томъ числѣ.

Такъ было и со мною.

Я все отклоняюсь въ сторону. Я хотѣлъ писать вамъ о себѣ,
о своемъ (хотѣлъ написать «внутреннемъ», но тутъ это слово не
идетъ: вмѣсто него нужно было поставить «всякомъ») состояніи. Я
никогда за 20 лѣтъ не чувствовалъ себя такъ хорошо, какъ теперь.

Работа кипитъ свободно, легко, безъ напряженія, безъ утом-
ленія. Я могу всегда начать, всегда остановиться. Это для меня
просто новость. Не знаю, отчего не видно II кн. «Русскаго Богат-
ства?» Читали-ли вы ее? Тамъ у меня нѣтъ почти ничего, но въ
мартовскомъ № начинается большая, большая вещь. Для III кн.
уже набрано, вчера я послалъ уже послѣднія странички. Вы уви-
дите по первому отрывку въ 1¹/₂ печатныхъ листа, что это только
начало. Написано у меня (вполнѣ) ихъ уже 6—7, а заготовлено на
ключкахъ всего съ написаннымъ до 15 и книга все еще не кон-
чена» ¹).

¹) О существованіи большого произведенія, долженствовавшаго носить названіе «Люди и война» и служить протестомъ противъ войны, В. М. сообщалъ многимъ изъ своихъ друзей. Къ сожалѣнію, во время дальнѣйшаго безумія В. М. все, написанное

3*

36

Изъ Тулы, совершивши здѣсь также рядъ странныхъ поступковъ, В. М. уѣхалъ куда-то верхомъ, бросивъ всѣ свои вещи въ гостинницѣ. Въ это время онъ совершилъ цѣлый рядъ странствованій то верхомъ, то пѣшкомъ, по Тульской и Орловской губерніямъ, что-то проповѣдывалъ крестьянамъ, жилъ нѣкоторое время у матери извѣстнаго критика Писарева, попалъ въ Ясную Поляну, имѣніе гр. Льва Толстого, ставилъ послѣднему какіе-то мучившіе его вопросы, иногда выдавалъ себя за тайнаго правительственнаго агента и т. д. Въ это время его отыскивалъ братъ его, г. Евгеній Гаршинъ, которому, наконецъ, и удалось настигнуть его и уговорить йхать съ нимъ въ Харьковъ. Въ Харьковѣ онъ продолжалъ совершать самые странные поступки, какъ это можно видѣть изъ воспоминаній В. А. Фаусека. Однако, онъ былъ настолько тихъ и покоенъ, что окружающіе его считали излишнимъ помѣщать его въ больницу. Самъ онъ отнюдь не считалъ себя больнымъ. Между прочимъ онъ писалъ въ это время А. Я. Герду: «Я имѣлъ бы резонъ серьезно обидѣться на васъ за ваше молчаніе, а особенно за подозрѣніе въ сумасшествіи, которое только причинило безпокойство у насъ дома и очень разсердило меня на Володю. Онъ выкинулъ удивительную штуку. Ничего не понимая въ моемъ поведеніи, сразу рѣшить, что я помѣшанъ (хороша логика!), напутать мать, налгать (конечно, незлонамѣренно) на меня, на себя и на всѣхъ, вообще заварить такую кашу, что братъ долженъ былъ йхать отыскивать меня въ Орловскую губернію. Матушка чуть не заболѣла, деньги истрачены даромъ, и я недѣли двѣ былъ взбѣшенъ, что со мною случается рѣдко». Въ то же время В. М. строилъ планы относительно своей литературной дѣятельности. «По немногу продолжаю «Люди и война», которые выросли до двухъ погодочныхъ томовъ, — писалъ онъ въ томъ же письмѣ. Для апрѣльской книжки «Русскаго Богатства» уже послано, для юля, августа и сентября ужъ совсем готово, а для мая и июня еще нѣтъ, такъ

имъ, погибло безслѣдно; остался только отрывокъ, помѣщенный въ «Русскомъ Богатствѣ» и вошедшій во вторую книжку «Разсказовъ» В. М. подъ названіемъ: «Деньщикъ и офицеръ». Можетъ быть, впрочемъ, сообщенія В. М. о написанномъ имъ были просто продуктомъ больной фантазіи.

37

какъ прежде нужно съѣздить въ Бердичевскій уѣздъ на старыя
квартиры (зима 76—77 г.) нашего полка. А безъ этого писать
невозможно»...

Проживъ въ Харьковѣ 3 недѣли, В. М. неожиданно исчезъ
изъ него, и брату его снова пришлось отыскивать его. Онъ ока-
зался въ Орлѣ, въ домѣ умалишенныхъ, куда посадили его послѣ
нѣсколькихъ его чудачествъ. Состояніе его въ это время было
буйное, и его пришлось везти связаннымъ, въ отдѣльномъ купе.
Въ Харьковѣ онъ прямо былъ доставленъ въ больницу умалишен-
ныхъ на Сабуровой дачѣ, куда за годъ до того онъ ходилъ слушать
лекціи по психіатріі. Онъ узнавалъ всѣхъ, сознавалъ, что онъ ду-
шевно боленъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ постоянно жилъ въ мірѣ фан-
тазій и говорилъ посѣтителямъ самыя невѣроятныя вещи. На Са-
буровой дачѣ онъ прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ. Затѣмъ, по совѣту
проф. Ковалевскаго, онъ былъ перевезенъ въ Петербургъ въ ле-
чебницу д-ра Фрея. Здѣсь онъ оправился, т. е. пересталъ жить
въ мірѣ фантазій, пересталъ быть безумнымъ. Но онъ представлялъ
собою человѣка, совершенно разбитаго и физически, и нравственно,
какой-то полутрупъ. Въ такомъ видѣ его привезли къ роднымъ въ
Харьковъ, а отсюда его взялъ къ себѣ въ деревню его дядя
В. С. Акимовъ.

Въ деревнѣ В. М. прожилъ съ конца 1880 г. до весны 1882
года. Имѣніе В. С. Акимова, д. Ефимовка, лежитъ въ Херсонскомъ
уѣздѣ, возлѣ Днѣпровско-Бугскаго лимана. Мѣсто крайне уединен-
ное и какъ разъ подходившее В. М. въ его тогдашнемъ состояніи.
Отсутствіе всякихъ рѣзкихъ впечатлѣній, полное спокойствіе, степ-
ное раздолье — все это какъ нельзя болѣе благопріятствовало успо-
коенію душевному и физическому выздоровленію. Къ тому же
родственники, у которыхъ жилъ В. М., были крайне добры къ нему
и онъ всегда вспоминалъ съ удовольствіемъ о своемъ житьѣ въ этой
прекрасной семѣ. Онъ велъ самый регулярный образъ жизни,
правильно питался, ходилъ иѣздилъ по окрестностямъ, катался
зимою на конькахъ по лиману. Оправившись нѣсколько, онъ взялся
и за умственныя занятія необременительнаго свойства: писалъ про-
токолы въ камерѣ своего дяди, мирового судьи, учился англійскому
языку, читалъ кое-что, переводилъ (въ это время онъ перевелъ

38

«Colomba» Мериме; переводъ напечатанъ въ 1883 г. въ «Изящной Литературѣ»). У В. С. Акимова оказалась недурная библіотека, особенно много было въ ней французскихъ авторовъ, и В. М. пронялся перечитывать французскихъ беллетристовъ и поэтовъ.

Мало по малу В. М. оправился и развеселился. Многія письма его изъ этого періода полны веселаго юмора, забавныхъ разсказовъ и свидѣтельствуютъ о полномъ душевномъ спокойствіи ихъ автора. Приведемъ здѣсь отрывокъ изъ одного письма къ В. А. Фаусеку.

«Ефимовка. 18 8/2 82 года... Для насъ съ дядей третьяго дня кончились большія треволненія, а именно: забили всѣ сваи подъ строющуюся здѣсь пристань. Вытянули отъ берега мостъ на 60 саж., а на концѣ его еще платформа, куда будутъ приставать разные «Св. Николаи» и «Съ нами Боги», т. е. каботажки. Били сваи по льду, а ледъ плохой, вѣсу же въ бабѣ 20 пуд., да въ копрѣ 40, да свая, да 25 человѣкъ. Вообще было страшновато. Одной матерщины издержано рабочими и подрядчиками столько, что хватило бы болѣе скромнымъ людямъ на всю жизнь. Куплеты «Ой дубинушка» поражали меня своею совершенною нелѣпостью: до такой степени глупы, что сквернословіе и не кажется сквернословіемъ, а такъ только... звукъ одинъ гремящій. Но когда дѣло доходило до водки, то они сейчасъ же принимали нѣсколько осмысленный характеръ. А именно пѣли:

Нашъ панычъ (это я) красавчикъ

Поднесетъ вина стаканчикъ,

а также

Нашъ хозяинъ (дядя В. С.) красавчикъ,

съ тѣмъ же неизмѣннымъ окончаніемъ. Въ виду такого настроенія умовъ мѣстное единственное напоминающее намъ, россіянамъ, о конституціи учрежденіе (ибо для чего же, какъ не для кабака, была учреждена «Зала совѣщательная?») торговало недурно. Даже я въ качествѣ «красавчика» при своей бѣдности долженъ былъ пріобрѣсти четверть крови сатаны. Да что тутъ! За Бугскимъ лиманомъ (а онъ верстъ семь ширины) есть село Паручино; тамош-

39

ній попъ уговорилъ крестьянъ закрыть кабакъ, «потому-де, что
все равно черезъ полтора мѣсяца всѣмъ кабакамъ конецъ». И
можете себѣ представить, что паручинцы пѣшкомъ путешеству-
ютъ по льду съ спеціальною цѣлью напиться въ здѣшнемъ, ефи-
мовскомъ кабакѣ. Если разрѣдятъ кабаки, то это поведетъ къ
непроизводительному расходу народнаго труда, ибо мало ли его
нужно будетъ употребить на проходъ 7, 10, 12 верстъ, отдѣляю-
щихъ гг. потребителей отъ продукта. — А, впрочемъ, сказать, что
пьютъ много, право, грѣхъ. Пьютъ нѣкоторые такъ, что, по соб-
ственному ихъ сознанію: «усé у вódци та у вódци», но вѣдь не
не всѣ же «у водци».

Спокойное состояніе нерѣдко, однако, прерывалось то воспо-
минаніями о прошломъ, угрызеніями совѣсти за совершенное во-
время безумія (В. М. считалъ себя виноватымъ и въ этомъ), то
мыслями о будущемъ, причемъ у него являлось разочарованіе въ
своихъ силахъ, неувѣренность и боязнь за будущее. Письма В. М.,
писанныя имъ въ такія минуты, тяжело читать. Такъ онъ пи-
шетъ А. Я. Герду отъ 22 дек. 1881 г.: «Живу въ такой тишинѣ
и такомъ спокойствіи, въ какомъ никогда не жилъ. Да и вообще-то
въ первый разъ въ жизни живу на одномъ и томъ же мѣстѣ цѣ-
лый годъ. Все это, говорятъ, хорошо въ душевно-гигіеническомъ
отношеніи. Оно должно быть такъ и есть, но кромѣ избѣгаемой
Сциллы есть еще Харибда, въ которую я ясно для себя попадаю:
чувствую, что глупѣю и опускаюсь съ каждымъ мѣсяцемъ. О бу-
дущемъ стараюсь не думать, что, конечно, также хорошо въ ги-
гіеническомъ отношеніи, но зато скверно во всѣхъ другихъ от-
ношеніяхъ».

Чѣмъ дальше шло время, тѣмъ мучительнѣе становился для
В. М. вопросъ о будущности. Въ концѣ пребыванія въ Ефимовкѣ
онъ пишетъ В. А. Фаусеку:

«Ефимовка. 18⅜—82 г. Я въ послѣднее время опять повѣсилъ носъ
на квинту (ей Богу, не могу уяснить себѣ этого выраженія). При-
чины этому самыя резонныя: оставаться дольше въ Ефимовкѣ за-
зорно, хотя я и знаю, что я здѣсь не составляю тяготы,—зазорно
передъ самимъ собою: вѣдь нужно же, наконецъ, куда-нибудь дѣ-
ваться. Полкъ—чудище обло. (Какъ мы уже знаемъ, В. М. поду-

40

мывалъ въ это время поступить въ военную службу). Матушка пишетъ, что хорошо я бы сдѣлалъ, если бы постарался попасть въ городские учителя въ Петербургѣ; оно, положимъ, и хорошо,—только дѣло въ томъ, что я считаю себя совершенно негоднымъ для такого дѣла. Когда-то я даже слово далъ себѣ никогда не лѣзть въ педагогію. Да, наконецъ, и не легко вовсе захватить одну изъ 20 открывающихся въ этомъ году ваканцій: я увѣренъ, что на 20 мѣстъ явится, по крайней мѣрѣ, 120 конкуррентовъ, которые всѣ болѣе меня имѣютъ право на мѣсто. Прибѣгать къ помощи протекціи, чтобы мнѣ оттереть дѣйствительно годнаго человѣка,— какъ то погано».

На литературныя занятія В. М. никогда не смотрѣлъ какъ на источникъ средствъ къ жизни. Да и не могъ смотрѣть, принимая во вниманіе трудность, съ которой ему давалась работа, и вытекающую отсюда малую количественную продуктивность. Особенно послѣ болѣзни онъ ясно понималъ всю невозможность возложить всѣ надежды по части заработка на литературу. Въ письмѣ къ В. Н. Афанасьеву отъ 31 дек. 1881 г. онъ пишетъ: «Писать я не могу (должно быть), а если и могу, то не хочу. Ты знаешь, что я писалъ, и можешь имѣть понятіе, какъ доставалось мнѣ это писаніе. Хорошо или нехорошо выходило написанное, это вопросъ посторонній; но что писалъ я въ самомъ дѣлѣ одними своими несчастными нервами и что каждая буква стоила мнѣ капли крови, то это, право, не будетъ преувеличеніемъ. Писать для меня теперь— значитъ снова начать старую сказку и черезъ три—четыре года, можетъ быть, снова попасть въ больницу душевно-больныхъ. Богъ съ ней, съ литературой, если она доводитъ до того, что хуже смерти, гораздо хуже, повѣрь мнѣ. Конечно, я не отказываюсь отъ нея навсегда: черезъ нѣсколько лѣтъ, м. б., и напишу что-нибудь. Но сдѣлать литературныя занятія единственнымъ занятіемъ. жизни — я рѣшительно отказываюсь».

На сколько жгучъ былъ въ это время для В. М. вопросъ о томъ, чѣмъ заняться, въ какой работѣ искать средствъ къ жизни и насколько онъ считалъ себя непригоднымъ ни къ чему, ясно показываетъ то обстоятельство, что онъ въ это время серьезно думалъ о поступленіи вновь въ военную службу и велъ по этому поводу

41

продолжительную переписку съ старымъ товарищемъ-офицеромъ.
Намъреніе это, какъ мы уже знаемъ, осталось невыполненнымъ.

Въ послѣднее время своего пребыванія въ Ефимовкѣ В. М. написалъ свою прелестную сказочку «То чего не было». Поводомъ къ написанію послужило слѣдующее обстоятельство. Дѣти А. Я. Герда задумали издавать рукописный дѣтскій журналъ «Малень-кій Корабликъ» и пригласили сотрудничать въ немъ и В. М. Однако, написанная имъ сказка, какъ онъ самъ признавалъ, была не дѣтская, а «скалдырническая», т. е. слишкомъ мизантро-пическая. Сказка эта появилась въ журналѣ «Устои». Но она стала извѣстною среди публики еще ранѣе напечатанія и возбудила раз-ные толки. По этому поводу В. М. жалуется въ письмѣ къ В. А. Фаусеку (отъ 26 февр. 1882 г.) на излишнюю прозорливость тол-кователей: «Господи! вотъ гдѣ истинные мизантропы, серъ! Экій, подумаешь, нюхъ! Гдѣ и нѣтъ ничего—и тамъ слышится имъ за-пахъ. Клянусь моимъ свиданьемъ съ вами: мнѣ и въ голову не приходило, что за этими Антонами и мухами можно угадывать что-нибудь комѣ мухъ и Антоновъ. Какъ хорошо прежде было: сиди себѣ и бряцай «рукой разсѣянной», а теперь только начнешь бряцать—думаешь: просто струну невинную зацѣпилъ, анъ оказы-вается, что NN за носъ задѣлъ».

Любопытно, что В. М., вообще, отвергалъ какое-либо аллегори-ческое толкованіе своихъ сказокъ. Конечно, это былъ абсурдъ, ибо идейная аллегорія сказокъ слишкомъ очевидна. Но надо и то ска-зать, что толкованія, прилагавшіяся къ сказкамъ В. М., могли вывесть изъ терпѣнія всякаго: до такой очевидной нелѣпости они доходили...

Въ маѣ 1882 года В. М. былъ уже въ Петербургѣ. Въ числѣ причинъ, влекшихъ его сюда, было и желаніе повидаться съ Тур-геневымъ. Послѣдній сочувственно отнесся къ В. М. съ появлінія его первыхъ разсказовъ, а когда съ В. М. разразилось несчастіе (болѣзнь), симпатіи Тургенева къ молодому писателю еще усили-лись. Когда В. М. оправился послѣ болѣзни, онъ вступилъ въ пе-реписку съ маститымъ писателемъ. Уцѣлѣвшія письма Тургенева къ В. М. печатаются здѣсь же, въ «Сборникѣ». Тургеневъ соби-рался приѣхать на лѣто 1882 года въ Россію и приглашалъ В. М.

42

провести это лѣто у него въ имѣніи (Спасское-Лутовиново). Тяже-
лый недугъ не позволилъ Тургеневу побывать въ Россіи, но онъ
всетаки приглашалъ В. М. пріѣхать въ Спасское и пожить тамъ,
сколько ему пожелается. В. М., прибывъ въ Петербургъ, занялся
изданіемъ первой книжки своихъ «Разсказовъ». Когда книга была
напечатана, В. М. воспользовался приглашеніемъ Тургенева и от-
правился въ Спасское. Здѣсь въ это время гостилъ поэтъ Я. П.
Полонскій съ семьей и такимъ образомъ образовалось небольшое
общество. В. М. съ удовольствіемъ отзывался о времени, прове-
денномъ въ имѣніи Тургенева, говоря, что тамошняя обстановка
какъ нельзя лучше благопріятствовала душевному успокоенію
и работѣ. Въ это время имъ были написаны «Записки рядового
Иванова».

Осенью В. М. былъ снова въ Петербургѣ. Не разсчитывая
жить литературными заработками, В. М. сталъ искать какихъ-либо
постороннихъ занятій. Таковыя нашлись... въ Гостинномъ дворѣ.
Именно В. М. поступилъ въ помощники управляющаго торговою
частью Анноловской писчебумажной фабрики. Обязанности В. М.
были чѣмъ то вродѣ обязанностей конторщика и отнимали у него
по нѣсколько часовъ каждый день, иногда дѣлаясь довольно тяже-
лыми и отнимавшими почти цѣлый день. За это В. М. получалъ
50 руб. въ мѣсяцѣ. Занятія эти продолжались, однако, не долго,—
и въ слѣдующемъ году В. М. получилъ мѣсто секретаря съѣзда
представителей желѣзнодорожныхъ дорогъ. Въ слѣдующемъ же
1883 г., 11-го февраля, В. М. женился на слушательницѣ женскихъ
врачебныхъ курсовъ, Надеждѣ Михайловнѣ Золотиловой.

Съ этого времени жизнь В. М. могла бы быть крайне сча-
стливою, если бы не внутренній червякъ, который точилъ его,
Семейная жизнь В. М. была очень счастлива, до того счастлива,
что даже удивляла его и онъ писалъ всегда друзьямъ о своей се-
мейной жизни, какъ объ «удивительномъ исключеніи изъ матримо-
ніальныхъ порядковъ». Кромѣ взаимной любви, связывавшей В. М.
съ женою, и взаимнаго соотвѣтствія характеровъ, большое значе-
ніе для В. М. имѣло то обстоятельство, что Надежда Михайловна
была женщина-врачъ. Больной, а такимъ, какъ увидимъ ниже,
В. М. бывалъ очень часто, онъ нуждался не только въ заботли-

43

вомъ уходѣ, но и въ разумномъ, медицинскомъ присмотрѣ. В. М. хорошо понималъ, какъ много заботъ, хлопотъ и страданій доставлялъ онъ женѣ и очень высоко цѣнилъ ея заботливость и терпѣніе въ отношеніяхъ къ нему.

Матеріальные заботы были сняты съ В. М., благодаря занимаемому имъ мѣсту. Занятія его вознаграждались въ размѣрахъ, вполне достаточныхъ для покрытія скромныхъ потребностей его и его жены. Мѣсто секретаря сѣзда представителей дорогъ было таково, что оно требовало усиленныхъ и даже очень усиленныхъ занятій лишь небольшое время года—1—2 мѣсяца, когда собирался самый сѣздь; въ остальное же время текущія дѣла отнимали у В. М. немного времени и были необременительны. Отношенія къ со служивцамъ и служебному начальству у В. М. съ начала же установились самыя задушевныя.

Матеріальная обезпеченность избавила В. М. отъ печальной необходимости, выпадающей у насъ нерѣдко на долю писателей, не исключая и самыхъ крупныхъ талантовъ,—необходимости писать не тогда, когда хочется, когда есть потребность высказаться, а тогда, когда къ тому побуждаетъ матеріальный недостатокъ. В. М. избѣжалъ этого «голодающаго» творчества. Онъ могъ писать именно тогда, когда хотѣлъ. И, устроивши свою жизнь окончательно, онъ усиленно принялся за литературную работу. Въ половинѣ 1883 года онъ писалъ сразу три разсказа (одинъ изъ нихъ «Красный цвѣтокъ»). Съ этого же времени онъ задумалъ написать болшую историческую повѣсть или историческій романъ изъ эпохи Петра Великаго, о чемъ онъ мечталъ еще въ ранніе годы юности, какъ онъ признавался самъ, и для этого усиленно занялся чтеніемъ историческихъ изысканій и сырыхъ матеріаловъ, относящихся къ данной эпохѣ. Содержаніе повѣсти или романа должно было представлять борьбу старой и новой Россіи. Предетавителями послѣдней должны были быть самъ Петръ и «пирожникъ», а впослѣдствіи князь Меньшиковъ, а представителемъ первой—извѣстный подъячій Докукинъ, рѣшившійся поднести столь страшному для современниковъ Петру знаменитое «письмо», въ которомъ онъ прямо и рѣшительно указалъ великому преобразователю всѣ темныя стороны его богатырской дѣятельности, падавшія тяжелымъ гнётомъ на народную массу.

44

Фигура Петра производила еще въ дѣтствѣ громадное впечатлѣніе
на В. М., а оригинальная личность Докукина заинтересовала его
при первомъ же знакомствѣ съ нею. Мысль объ историческомъ
романѣ не оставляла В. М. до самой его смерти и онъ всѣ эти годы
постоянно былъ занятъ ознакомленіемъ съ матеріалами по исторіи
эпохи Петра І, а также предшествующаго и послѣдующаго времени.

Но на пути работъ В. М., его плановъ, стоялъ точившій его
червякъ, губилъ задуманныя работы, лишалъ энергіи и приводилъ въ
состояніе крайней апатіи. Червякъ этотъ—боязнь снова подверг-
нуться психическому заболѣванію. Къ чему что-нибудь начинать,
если не увѣренъ въ томъ, что кончишь начатое, что не проснешься
завтра въ состояніи безумія? Эта ужасная боязнь давила, ложилась
тяжелымъ гнётомъ на душу В. М. Пишущему эти строки В. М.
не разъ говорилъ: «Я предпочиталъ бы страдать самою ужасною
болѣзнью, быть сифилитикомъ, отличаться крайнимъ уродствомъ,
наконецъ, потерять обѣ руки, только избавиться бы отъ этой ужасной
боязни сумасшествія». Трудно сказать, былъ ли В. М. избавленъ
отъ этой боязни когда-либо, ибо даже въ минуты совершеннаго спо-
койствія и счастья онъ порою совершенно неожиданно говорилъ
такія вещи, которые ясно показывали, что и въ эти минуты
его точилъ все тотъ же червякъ. Время отъ времени эта боязнь
безумія усиливалась и тогда онъ впадалъ въ состояніе крайней ме-
ланхоліи. Періоды эти совпадали обыкновенно съ лѣтнимъ временемъ,
и съ наступленіемъ теплаго времени и самъ В. М., и его окружа-
ющіе такъ уже и ждали наступленія меланхолическаго состоянія.

Первое лѣто, проведенное въ Петербургѣ послѣ болѣзни (1883 года), В. М. былъ избавленъ отъ припадка меланхоліі. Онъ былъ веселъ, оживленъ, полонъ энергіи и надеждъ. Отъ писемъ его этого времени вѣетъ бодростью и юморомъ. Приводимъ выдержки изъ нѣкоторыхъ писемъ.

Извѣ писемъ къ В. М. Латкину.

Спб. 3 іюня 1883 г... «Карамзина подчитывалъ, думаю купить Соловьева».

«Спб. 22 іюня 1883 г... «Въ пятницу ѣду съ Успенскимъ и

45

Мишей (М. Е. Малышевъ) въ экскурсію на богомолье. Въ Тихвинѣ
празднуютъ 500-лѣтіе явленія Тихвинской иконы Божьей Матери,
такъ вотъ мы хотимъ посмотрѣть на сіе торжество и свойственныя
ему чудеса...

Завидую тебе въ томъ отношеніи, что ты читаешь на свободѣ
Спинозу. Когда я читалъ его, то мнѣ приходили въ голову тѣ-же
мысли, что и тебѣ: какъ К. Ф. будетъ критиковать систему и что
я сдѣлаюсь спинозистомъ. Однако, современемъ впечатлѣніе осла-
бѣло: слишкомъ теорія отвлеченна и слишкомъ мало связана съ
жизнью. Такъ что осталось воспоминаніе о прелестномъ симпатич-
номъ художественномъ произведеніи, а примѣненія системы къ
объясненію жизни не вышло ни на грошъ. Чтобы быть спинози-
стомъ, нужно быть Спинозой и жить такъ, какъ онъ. Нужно не
думать такъ, какъ онъ, а быть такимъ.

Читаю я теперь все беллетристику. Прочелъ Бальзака «Евгеній
Гранде»; что за огромный талантъ! «Мизераблей» читаю по фран-
цузски; удивительная смѣсь чувства и надутости, ума и (смѣлое
слово!) глупости, художества и балагана. Новый романъ Гюи-Мо-
пасана началъ читать: умно и твердо, но только всетаки видишь
Флоберова раба. Хочу достать «La tentation de S. Antoine». По
тѣмъ отрывкамъ, которые знаю, это нѣчто колоссальное ¹). У
насъ въ литературѣ за эти мѣсяцы ничего нѣтъ. Одинъ Г. Ив.
(Успенскій) ужасно разсмѣшилъ, разсказывая, какъ при приготов-
леніи икры на доску садится россійскій мужикъ и, нажимая на
нее своими природными дарованіями, безъ всякаго посредства интел-
лигенціи и запада, производить цѣнность въ 100 р. Салтыковъ
не пишетъ...

Тороплюсь кончать разсказъ; выходить слабовато. Большую

¹) Тутъ кстати привести мнѣнія В. М. о нѣкоторыхъ французскихъ писателяхъ, выраженные въ болѣе раннемъ письмѣ (отъ 28 ноября 1881 г.) къ В. А. Фаусеку: «Ламартинъ—болтунище ужасный. Мюссе все тужится быть умнымъ и изящнымъ; Хри-стосъ его знаетъ, м. б., онъ и изященъ, только для пониманія этого изящества нужно хорошо знать языкъ; для меня онъ ужъ очень скученъ, какъ губернскія вѣдомости. Гюго же хоть и враль, да зато ужъ и мастеръ. Можетъ быть, вамъ попадется какъ-нибудь подъ руку «Les orientales»: не забудьте тамъ посмотрѣть «Le Djinns»—это такой, я вамъ

46

вещь отложилъ до окончанія этого разсказа. Жаль, что выходитъ довольно нецензурно, и не знаю, пуститъ-ли Салтыковъ.

Познакомился съ Надсономъ; что за милый, прелестный юноша! И какую онъ мнѣ прочелъ новую вещь: просто не вѣрится, что ему только 20 лѣтъ. И неужели ему суждено оцвѣсти, не успѣвши разцвѣсть? Онъ такой дохлый и чахлый и грудь болитъ...

...На службѣ у меня затишье, придешь, распечатаешь два-три пакета, запишешь ихъ и сидишь часа два-три за газетами, или пишешь разсказъ, или письмо, какъ теперь. Вообще, кромѣ времени съѣздовъ, эта должность почти синекура. Не только не утомляешься, но какъ-то лучше чувствуешь, сходивъ сюда. Отношенія къ сослуживцамъ у меня весьма дружествныя...

Р. S. А знаешь ли ты, какой слухъ ходить? Будто главнымъ начальникомъ по дѣламъ печати будетъ Катковъ!»...

## Изъ письма къ В. А. Фаусеку.

«Спб. 18 9/ii 83... Послѣднее письмо съ печальною исторіею юнкера Шмидта получилъ давно, да долго собирался отвѣчать, а тутъ еще подвернулась поѣздка въ Тихвинъ на 500-лѣтіе Тихвинской иконы Божьей Матери. Ёздили мы съ Малышевымъ и прозвѣздили прекраснѣйшую недѣлю. Туда ёхали по желѣзной дорогѣ и на почтовыхъ, а назадъ—на почтовыхъ и на пароходѣ по Сяси, каналамъ и Невѣ.

Пишу, В. А., и пишу разомъ три разсказа: понятно, что всѣ три (изъ которыхъ одинъ большой и кончится очень не скоро) двигаются весьма медленно. Одинъ относится къ временамъ моего сидѣнья на Сабуровой дачѣ: выходитъ нѣчто фантастическое, хотя, на самомъ-то дѣлѣ, строго реальное...

Письмо это пишу на службѣ, на которой хоть шаромъ показати—дѣлать нечего теперь въ лѣтніе мѣсяцы. Чувствую, что еже-

скажу, турдефорсъ стихоплетства. А впрочемъ, всѣ трое вмѣстѣ не стоютъ томика Лермонтова».

47

дневное хожденіе въ опредѣленное мѣсто и недолговременное тамъ
сидѣнье (часа 2¹/₂—3¹/₂) приносить мнѣ большую пользу со стороны,
такъ сказать, психо-гигиенической. Работа, когда и есть, такъ
мало утомительна, что совсемъ нельзя сравнивать съ той каторгой,
которую я вынесъ, когда былъ a gentleman of City (т. е. служилъ въ
Гостинномъ дворѣ). Тамъ я дѣйствительно попробовалъ труда.

Что вамъ еще сказать о себѣ? Послѣзавтра минетъ полгода,
какъ мы обвѣнчались, и эти полгода — самые счастливые дни моей
жизни; и чувствуется, что такъ пойдетъ надолго, если не вмѣша-
ются какія-нибудь внѣшнія обстоятельства».

Извѣзь письма къ В. М. Латкину.

«Спб. 9/21 дек. 1883 г... Новостей у насъ особенныхъ ника-
кихъ нѣтъ; развѣ, что работы по сѣзду у меня стало теперь много,
потому что онъ оканчивается 15-го; пишу разные доклады, вожусь
съ типографіею и прочее. Впрочемъ, черезъ двѣ-три недѣли все
это кончится и опять будетъ благоденственное житіе. Теперь, ко-
нечно, не пишу ничего; въ январѣ же примусь за работу и,
кажется, прилежно...

Вышелъ I т. Достоевскаго, содержащій въ себѣ его переписку.
Дурную услугу оказали ему Страховъ и Майковъ. Если бы мнѣ
довелось писать подобныя гадости и потомъ увидѣть ихъ напеча-
танными — право, повѣсился бы. Кромѣ прежнихъ чертъ новая —
такая невыносимая хлестаковщина (въ раннихъ письмахъ, періода
«Б. людей»), что дико видѣть подпись «Ө. Достоевскій»...

Вотъ одиннадцатый мѣсяцъ, какъ мы обвѣнчались. Всегда буду
помнить этотъ годъ съ благодарностью Богу и судьбѣ. И надѣемся,
что наша жизнь будетъ долго также спокойна (глупое слово, —
найди самъ): очень ужъ мы съ нею сошлись»...

Благополучіе В. М. было, однако, неполное, такъ какъ си-
дѣвшій въ немъ червь давалъ себя знать иногда даже и въ это
благополучнѣйшее время. Видимо, В. М. имѣлъ въ это время силы
не давать разыгрываться этому червю, но, тѣмъ не менѣе, онъ
нѣтъ-нѣтъ да показывался. Это отражалось и на перепискѣ В. М.,

48

въ которой среди полныхъ благодушія, спокойныхъ писемъ появлялись и письма самаго мрачнаго характера. Еще 18 мая 1883 г. В. М., получивъ отъ В. А. Фаусека извѣстіе о самоубійствѣ ихъ общей знакомой, писалъ ему слѣдующее:

«Ваше письмо о бѣдной Надѣ глубоко взволновало меня, но по правдѣ сказать, удивило очень мало. Разучились ли мы всѣ (нынѣ живущіе люди) удивляться, — чего-чего не насмотрѣлись! — или просто такого исхода жизни Нади нужно было ожидать — не знаю. А впрочемъ, думаю, что послѣдняя причина вѣроятнѣе. Право, какъ посмотришь теперь, когда ужъ все кончено и рѣшеніе задачи найдено, на данные этой задачи, такъ кажется, что иначе и быть не могло. Что могла дать ей жизнь, да еще при такой рѣдкой гордости? Можетъ быть, и было что-нибудь, что спасло бы ее отъ смерти, если бы она снизошла до того, чтобы нагнуться и поднять это что-то, но она предпочла поступить, какъ тотъ испанскій король, который задохся, а не вынесъ жаровни съ угольями изъ своей спальни, потому что по этикету выносить жаровню долженъ былъ особо назначенный для этого донъ или тамъ грандъ какой-то: гранда этого не случилось и король умеръ. Написалъ я это, да и боюсь, что вы поймете меня не такъ: я ничего дурного о Надѣ сказать не хочу, а только думаю, что у нея были черезчуръ большія требованія отъ жизни. А впрочемъ, все это, м. б., вранье. Всѣ люди, которыхъ я зналъ, раздѣляются (между прочими дѣленіями, которыхъ, конечно, множество: умные и дураки, Гамлеты и Донъ-Кихоты, лѣнтяи и дѣятельные и проч.) на два разряда, или вѣрнѣе, распредѣляются между двумя крайностями: одни обладаютъ хорошимъ, такъ сказать, самочувствіемъ, а другие— сквернымъ. Одинъ живетъ и наслаждается всякими ощущеніями: ёстъ онъ — радуется, на небо смотрить — радуется. Даже низшія физіологическія отправленія совершаетъ съ видимымъ удовольствіемъ. Прійдетъ изъ ватерклозета и говорить: «ну, братъ, да и хорошо же я и проч.» Это я не разъ слышалъ, да навѣрно и вы тоже. Словомъ, для такого человѣка самый процессъ жизни — удовольствіе, самое сознаніе жизни — счастіе. Вотъ какъ Платоша Каратаевъ. Такъ ужъ онъ устроенъ, и я не вѣрю ни Толстому, ни кому иному, что такое свойство Платоши зависить отъ міро-

49

соверцанія, а не отъ устройства. — Другіе же совсѣмъ напротивъ:
озолоти его, онъ все брюжить; все ему скверно; успѣхъ въ
жизни не доставляетъ никакого удовольствія, даже если онъ: въ
лице. Просто человѣкъ неспособенъ чувствовать удовольствія, —
неспособенъ да и все тутъ. Отчего? — конечно, не я вамъ это
скажу: когда Бернары найдутъ хвостики самыхъ хвостиковъ нер-
вовъ ¹) и все поймутъ и опишутъ, тогда сейчасъ и объяснятъ.
Посмотрятъ подъ микроскопомъ и скажутъ: ну, братъ, живи, по-
тому что если тебя даже каждый день сѣчь станутъ, то и тогда
ты будешь доволенъ и будешь чувствовать себя великолѣпно. А
другому скажутъ: плохо твое дѣло, никогда ты не будешь доволенъ:
лучше заблаговременно помирай. И такой человѣкъ помретъ. Такъ
умерла и Надя. Ей тоже все сладкое казалось горькимъ. Да и
сладкаго немного было»...

Переходя затѣмъ къ себѣ, В. М. пишетъ въ томъ же письмѣ:
«Служу, женатъ. Вообще «очень потолстѣлъ и играетъ на скрипкѣ» ²),
на сколько можетъ предаваться такому занятію человѣкъ, который
по устройству своему тоже склоненъ принимать сладкое, если не
за горькое, то за не очень сладкое. Насколько я могу быть до-
воленъ, кажется, доволенъ. Недоволенъ только тѣмъ, что почти
ничего не пишу. Пугаюсь даже, Викторъ Андреевичъ, не кончилъ
ли я своей литературной карьеры. До такой степени трудно писать,
думать, что я и не знаю. Въ гологѣ ли у меня совершается какой-
то скверный процессъ («хвостики» портятся), или это «такъ»—
временное затмѣніе напало? Не знаю, но только хотя писать охота
смертная, да участь горькая—ничего не выходитъ».

Въ октябрѣ В. М. пишетъ тому же В. А. Фаусеку: «Я очень
благополученъ, дорогой мой другъ, даже въ сущности счастливъ,
внѣшне и лично, разумѣется, ибо благородство души моей столь
велико, что уловляя себя на минуту на мысли, что жить вообще
хорошо, сейчасъ же подыскиваешь какую-нибудь пакость для при-
веденія себя въ должное состояние и страдальца по Достоевскому и К°».

Но кромѣ внутренняго червяка, кромѣ «устройства», мѣшаю-

¹) Выраженіе изъ «Братьевъ Карамазовыхъ» Достоевскаго.

²) Изъ «Горя отъ ума».

4

50

щаго принимать сладкое за сладкое, кромѣ опасенія порчи «хвостиковъ», счастью В. М. мѣшала и его чрезвычайная впечатлительность. Печальныя явленія жизни дѣйствовали на него слишкомъ подавляющимъ образомъ. Насколько можно было, ближніе охраняли В. М. отъ болѣзненныхъ впечатлѣній, но впечатлѣнія эти давались жизнью въ такомъ изобиліи, что никакія предохранительныя мѣры не могли спасти отъ нихъ. И впечатлѣнія эти били В. М., мучили его и подготавливали почву для развитія недуга.

«6-го были мы вмѣстѣ съ Васей у Х., — писалъ В. М. 23 дек. 1883 г. В. М. Латкину: — собралось на имянины человѣкъ 15 молодыхъ учителей, адъюнктовъ, лаборантовъ и прочей ученой братіи. Нехорошее я вынесъ впечатлѣніе. Разговоры объ единицахъ, рѣшеніе геометрическихъ курьезовъ, разговоры о трихлорметилбензоломилоидномъ окислѣ какой то чертовщины (я, конечно, навралъ въ этомъ названіи, какъ дикарь — но si non e vero, e ben trovato) —это часть первая. Гнуснѣйшіе въ полномъ смыслѣ слова анекдоты — соединеніе ужасной чепухи, съ безцѣльной и неостроумной пахабщиной (какая-то турецкая или ташкентская) —это вторая. Основательная выпивка — третья. И больше ничего. Ни одного не только разумнаго, а хоть сколько-нибудь интереснаго слова. Право, какое то одичаніе...

Да и вообще одичаніе. Какъ мы привыкли, напр., къ этому свѣжеванію. Толкуютъ, конечно, потому что любопытно и интересно, но ужаса никакого, такого ужаса, какой испытываетъ человѣкъ въ морѣ, а онъ (ужасъ) в...

Къ 1884 году В. М. былъ уже въ значительной мѣрѣ разстроенъ какъ внѣшними впечатлѣніями, такъ и внутреннимъ червякомъ. 30 янв. 1884 г. онъ пишетъ В. М. Латкину: «Попытки писать удаются не особенно хорошо. Въ ночь на 1-е января написалъ сказку для Павленковскаго сборника, да на томъ и покончилъ. Теперь пытаюсь писать «большое» и изъ жизни, съ бытописаніемъ, но жизнь до такой степени переплелась съ нецензурными явленіями, что постоянно натыкаешься на нихъ и разбиваешь себѣ лобъ. Просто хоть брось. Нужно брать такие исключительные сужеты, какіе я бралъ до сихъ поръ, чтобы не испытывать этого неудобства. Читаю довольно много. Купилъ себѣ Шлоссера (XVIII в.) и все его читаю. Думаю понемножку научиться исторіи, а по-

51

томъ, потомъ—написать что-нибудь историческое. Очень бы мнѣ
этого хотѣлось, да только не знаю, когда я буду знать достаточно
для того, чтобы писать историческую повѣсть или романъ. Память
у меня въ родѣ рѣшета стала: сегодня прочелъ — завтра нѣтъ ни-
чего. А всетаки читаю Шлоссера съ истиннымъ удовольствіемъ. —
У насъ скверно. Газеты бросилъ читать, до такой степени вся
жизнь преисполнена всевозможными свинствами»...

Скоро В. М. стало еще хуже. Въ февралѣ онъ уже страдалъ
припадкомъ меланхоліи, съ этихъ поръ аккуратно появлявшейся
каждый годъ. Мрачное состояніе В. М. въ значительной мѣрѣ
было вызвано въ этотъ разъ цѣлымъ рядомъ непріятностей, обру-
шившихся на В. М., непріятностей частью личнаго, частью обще-
ственнаго характера. 3-го февраля В. М. писалъ В. А. Фаусеку:
«Теперь я «влачу жизнь». Именно не живешь, а влачишь жизнь,
т. е. не прилагаешь къ ней никакихъ стараній, а отдаешься пас-
сивно: пусть будетъ, что будетъ. Съ нетерпѣніемъ ожидаю пере-
мѣны настроенія (точно морякъ вѣтра!), чтобы что-нибудь писать.
Пробовалъ я было писать, да что-то не идетъ... Вчера мнѣ минуло
29 лѣтъ. Довольно скверное чувство овладѣваетъ мной при мысли,
что тридцать лѣтъ черезъ годъ и что молодость прошла. А впро-
чемъ, куда ни посмотришь, молодость далеко не обрѣтается въ
авантажѣ. Можетъ быть и лучше, что моя молодость прошла»...

Однако, въ это время В. М. все еще могъ отдаваться занятіямъ,—читать историческія работы, знакомиться съ новой литературой и т. д. Но скоро и эти занятія сдѣлались для него невозможными. Отъ 1 іюня онъ пишетъ В. А. Фаусеку о своемъ страданіи «самой скверной, безпричинной хандрой», и о томъ, что онъ «ужасно боится, какъ бы не заболѣть». «Мнѣ не такъ страшно умереть, какъ заболѣть».

Къ счастію, онъ не заболѣлъ. Съ одной стороны онъ обязанъ
былъ этимъ уходу жены, какъ это онъ и самъ признаетъ въ
письмахъ, а съ другой — и здоровье, нагулянное во время пребы-
ванія въ Ефимовкѣ, взяло свое. Къ августу онъ уже оправился и
вошелъ въ обычную колею своей жизни.

Послѣдующая жизнь В. М. въ значительной мѣрѣ представ-
ляла точную копію перваго года, проведенного въ Петербургѣ послѣ

4*

52

болѣзни. Та же служба въ съѣздѣ, тотъ же образъ жизни, тѣ же
начинанія по части писательства, рѣдко доводившіяся до конца,
благодаря припадкамъ меланхоліи, то же обширное и разнообразное
знакомство, то же обширное чтеніе, преимущественно историческихъ
книгъ, тотъ же горячій интересъ къ текущимъ явленіямъ русской
литературы и русскаго искусства, и наконецъ тѣ же припадки ме-
ланхоліи, которые въ началѣ весны каждый годъ ожидались В. М.
и его друзьями и которые съ каждымъ годомъ дѣлались все про-
должительнѣе, начинаясь раньше и кончаясь позже. Въ воспоми-
наніяхъ В. А. Фаусека читатель найдетъ систематическое описаніе
послѣднихъ лѣтъ жизни В. М. и характеристику его, какъ чело-
вѣка. Я же ограничусь здѣсь приведеніемъ выдержекъ изъ писемъ
В. М. за этотъ періодъ, которыея дадутъ понятіе читателю о тѣхъ
же предметахъ словами самого В. М.

Извѣписемъ къ В. М. Латкину.

«10 авг. 84. Спб.... Очень я сошелся съ Рѣпинымъ. Какъ
человѣкъ онъ мнѣ нравится не меньше, чѣмъ какъ художникъ.
Такое милое, простое, доброе и умное созданіе Божіе этотъ Илья
Ефимычъ, и къ этому еще, насколько я могъ оцѣнить, сильный
характеръ, при видимой мягкости и даже нѣжности. Не говорю
о томъ, какъ привлекателенъ уже самый талантъ его. Я, кажется,
писалъ тебя, что онъ началъ мой портретъ. Скоро онъ будетъ
конченъ ¹)...

Ты спрашиваешь, что я пишу. Приступаю только къ напи-
санію той самой старинной штуки о художникѣ, его амантѣ и
злодѣй-убійцѣ ²), которую ты, помнится, одобрялъ. Выйдетъ что-то
листа въ четыре, а можетъ быть и больше—по моимъ привычкамъ
вещь огромная, надъ которой придется сидѣть мѣсяца 2—3. Нѣтъ,
я не настоящій писатель! Все пишется такъ медленно, туго, да

¹) В. М. имѣлъ весьма обширное знакомство какъ среди художниковъ, такъ и въ
мірѣ драматическихъ артистовъ. Почти всѣ наиболее крупныя имена обоихъ этихъ
міровъ были въ наилучшихъ отношеніяхъ съ пимъ, а многіе были и въ самыхъ дру-
жественныхъ.

2) «Надежда Николаевна».

53

еще хорошо, если пишется, а то вѣдь со времени сказки о жабѣ я не написал двухъ страницъ».

«Спб. 18-15/2-84. У насъ все благополучно. Я продолжаю ревностно служить и довольно аккуратно пишу свой разсказъ, изъ котораго листа 2¹/₂ уже готовы, а всего будетъ 4. Онъ появится въ 1 кн. 85 г. «Русской Мысли». Кромѣ того занимаюсь своимъ переплетнымъ ремесломъ. Очень много читаю по исторіи и литературѣ»...

«18/11 1884 г. Спб.... 29 у насъ съѣздъ и работы теперь очень много, а тутъ какъ на грѣхъ со мною приключился довольно острый припадокъ писанья, такъ что теперь работаю довольно много. Художникъ-убійца подходитъ къ концу; нарочно для него ходилъ въ «залъ общедоступныхъ увеселеній» (нѣчто въ родѣ Марцинкевича) и тамъ созерцалъ множество б. и б. Кромѣ художника-убійцы готовится къ новому году нѣкоторая тайная вещь, которая тебя весьма удивитъ».

«Спб. 23/хп 1884. Дорогой другъ! Получилъ я твое грустное посланіе о нашихъ семейныхъ огорченіяхъ. Что до меня касается, то меня подвигъ Гаршина (кажется, его зовутъ Өед. Никол., это сынъ моего старшаго дяди) ¹) не произвелъ особо удручающаго впечатлѣнія, т. е. особенно болѣе удручающаго, чѣмъ если бы это былъ не Гаршинъ, а Семеновъ или Петровъ. Я этого человѣка не видѣлъ никогда; мальчикомъ 8 лѣтъ видѣлъ одного изъ его братцевъ; вотъ и всѣ наши отношенія. Конечно, всетаки тяжело и досадно. Но что меня мучитъ, такъ это то обстоятельство, что куда ни взглянешь, вездѣ то же. Л-ы воры, Гаршины — воры, родные Г.—воры. А NN, чертъ его знаетъ, что съ нимъ случилось но онъ стоитъ на ряду со всѣми: растратилъ земскія, мужицкія, деньги. Сколько разъ меня спрашивали, иные съ дѣйствительнымъ участіемъ, другіе, желая поиспытать: «не родня ли вамъ этотъ Гаршинъ, кторый и проч.?» Я довольно равнодушенъ къ этому....

Я очень счастливъ, очень много работаю. Хандрильнаго пе-
ріода не было съ весны, а что еще важнѣе, не было и возбужденія.

¹) Рѣчь идетъ о Гаршинѣ, предсѣдателѣ одной уѣздной земской управы, скрыв-
шемся безъ вѣсти и оставившемъ послѣ себя земскую кассу расхищенною.

54

Однимъ словомъ, tonus нормальный, какъ говорить Надя. Можетъ быть, и избѣгну третьей высидки въ сумасшедшемъ домѣ».

«$\frac{20}{п}$-85. Спб.... Драму я, конечно, бросилъ. Я думаю, что если бы я работалъ одинъ, то изъ нея вышло бы что-нибудь путное, но съ Д., который все это затѣялъ, вдвоемъ, конечно, работать нельзя... Кажется, что я сдамъ все Д. и откажусь отъ всякихъ правъ на сіе двухъ-геніальное твореніе.

Въ «Русской Мысли» напечатана первая половина разсказа «Надежда Николаевна»... Напиши мнѣ откровенно, что это такое. Самъ я разсказомъ недоволенъ. Знаю, что будутъ ругать меня жестоко, и не за тѣ недостатки, которые вижу я, а за вещи постороннія: за отсутствіе политики, за занятіе любвями и ревностями въ наше время, когда и пр...

Ђздилъ въ Москву; повидаться съ Львомъ Николаевичемъ Толстымъ не удалось. Толстой уѣхалъ въ деревню....

Я чувствую настоященную потребность говорить съ нимъ. Мнѣ кажется, что у меня есть сказать ему кое-что. Его послѣдняя вещь ужасна. Страшно и жалко становится человѣка, который до всего доходитъ «собственнымъ умомъ»....

Какъ мнѣ жалко, что тебя здѣсь нѣтъ! Пріѣхалъ П. и говоритъ, что ты вездѣ споришь объ искусствѣ, всегда ставишь русское такъ высоко, какъ истинный «сынѣ отечества». Въ какомъ бы восторгѣ былъ ты теперь, увидѣвъ «Ивана Грознаго» Рѣпина. Да, такой картины у насъ еще не было, ни у Рѣпина, ни у кого другого,— и я желалъ бы осмотрѣть всѣ европейскія галлереи для того только, чтобы сказать тоже и про Европу.... Представь себѣ Грознаго, съ котораго соскочилъ царь, соскочилъ Грозный, тиранъ, владыка, — ничего это нѣтъ; передъ тобою выбитый изъ сѣдла звѣрь, который подъ вліяніемъ страшнаго удара на минуту сталъ человѣкомъ. Я радъ, что живу въ то время, когда живетъ Илья Ефимовичъ Рѣпинъ. У меня нѣтъ похвалы для этой картины, которая была бы ея достойна»...

«$\frac{18}{\frac{13-25}{п}}$-85 г. Спб.... «Обзоръ дѣтской литературы» ¹) — вы-

¹) «Обз. д. лит.» издавался подъ редакцією В. М. Гаршина и А. Я. Герда кружкомъ учащихъ. Изданіе пріостановилось вслѣдствіе бодѣяні, а затѣмъ смерти В. М.

55

пускъ за 1884 г. скоро пришлемъ тебя: сегодня мы съ А. Я. будемъ читать послѣдній листъ корректуры.

«Надежда Николаевна», кажется, имѣетъ нѣкоторый успѣхъ у читателей... Предполагаю получить смертельный мордобой отъ Скабичевскаго, Единицы (см. «Недѣлю») и прочихъ. Одинъ Буренинъ, быть можетъ, будетъ благосклоненъ, какъ всегда....

....Я мечтаю часто (и даже не мечтаю, а думаю) черезъ годъ— два уйти отсюда въ провинцію. Если можно будетъ гдѣ-нибудь пристроиться земскимъ секретаремъ, то это было бы весьма и весьма превосходно. Не скажу, чтобы я тяготился своимъ секретарствомъ; нѣтъ, работа не тяжелая, часто очень интересная. То техника, то юридические вопросы; во всемъ этомъ многому поучаешься, конечно, не какъ техникъ и юристъ, а какъ человѣкъ и маратель бумаги. Но хочется уйти въ деревню; измочаливаетъ по немногу петербургская жизнь. Да и просто пора перемѣнить декорации. Кромѣ того, что будетъ здѣсь дѣлать Надя? Тутъ въ Питерѣ около 150 женщинъ-врачей, ибо онъ по большей части стремятся остаться здѣсь, что представляетъ, по моему, даже нѣкоторое извращеніе идеи женскихъ курсовъ. Рано или поздно, мы уѣдемъ въ глушь, не порвавъ связи съ Питеромъ, безъ котораго всетаки жить невозможно».

«1/13 апр. 85 г. Спб... Очень радъ тому, что ты съ сочувствіемъ относишься къ нашимъ стремленіямъ въ деревню. Вижу въ этомъ единственный путный исходъ и для себя, и для Нади. На большинство оставшихся здѣсь женщинъ-врачей досадно бываетъ смотрѣть: толкутся тутъ безъ дѣла и безъ денегъ, бѣдствуютъ, а тамъ работы непочатый уголъ...

Принимаюсь за Р.¹) Хочу сдѣлать изъ нея центральную фигуру довольно сложной штуки (сложной для моихъ силъ, умѣнья). Надо писать, надо, чувствую я это и мнѣ стыдно за... хотѣлъ было написать «свою лѣнь прежнихъ годовъ», да это несправедливо»...

«1 мая 1885. Спб... Я совсемъ испортилъ себѣ за послѣднее время расположеніе духа: пошли въ нашемъ болотѣ дрязги и сплетни: разругались мы съ N и, кажется, навсегда... Тутъ еще пошли

¹) Народная учительница, покончившая жизнь самоубійствомъ.

56

разныя бабьи сплетни (не объ амурныхъ дѣлахъ, къ счастью, а объ литературныхъ дрязгахъ) и вообще чертъ знаетъ что. Все это и гнусно, и скучно, и разстраиваетъ мою дряблую нервную систему.

Ты прочелъ, должно быть, мою «Надежду Николаевну», конторую я послалъ тебя тотчасъ же по полученіи оттисковъ изъ Москвы. Напиши мнѣ о ней что нибудь, не стѣсняясь. Я чувствую, что заслужилъ за нее многіе и многіе упреки. Конечно, не съ той стороны, съ которой выругала критика. А это было цѣлое гоненіе. Я радъ только, что успѣлъ притерпѣться и разныя слова въ родѣ «чепухи» и т. п., изрыгаемыя Скабичевскимъ и К°, меня очень мало задѣваютъ.

Ты самъ свой высшій судъ...

Но дѣло въ томъ, что на этомъ-то судѣ я не могу сказать «доволень». Я чувствую, что мнѣ надо переучиваться сначала. Для меня прошло время страшныхъ отрывочныхъ воплей, какихъ-то «стиховъ въ прозѣ», какими я до сихъ поръ занимался: матеріалу у меня довольно и нужно изображать не свое я, а большой внѣшній міръ. Но старая манера навязла въ перо и оттого-то первая вещь съ нѣкоторымъ дѣйствіемъ и попыткой ввести въ дѣло нѣ сколько лицъ рѣшительно не удалась. Что вещь вышла не «реальная», о томъ я не забочусь. Богъ съ нимъ, съ этимъ реализмомъ, натурализмомъ, протоколизмомъ и прочимъ. Это теперь въ разцѣтѣ или вѣрнѣе въ зрѣлости и плодъ внутри уже начинаетъ гнить. Я ни въ какомъ случаѣ не хочу дожевывать жвачку послѣднихъ пятидесятіи—сорока лѣтъ и пусть лучше разобью себѣ лобъ въ попыткахъ создать себѣ что-нибудь новое, чѣмъ идти въ хвостѣ школы, которая изъ всѣхъ школъ, по моему мнѣнію, имѣла меньше всего вѣроятія утвердиться на долгіе годы. Ибо она-то и представляетъ чистое «искусство для искусства» не въ философскомъ смыслѣ этого слова, а въ скверномъ. Для нея нѣтъ ни правды (въ смыслѣ справедливости), ни добра, ни красоты, для нея есть только интересное и не интересное, «заковыристое и не заковыристое».

Придется и это лѣто сидѣть въ Петербургѣ. Тоска, хочу со злости лѣтомъ засѣсть за работу и сидѣть не разгибаясь, пока не кончу...

57

«²⁹IX 85. Спб... Мои дѣла очень плохи. Я сдѣлалъ большую глупость: вмѣсто того, чтобы лѣтомъ взять отпускъ и уѣхать куда-нибудь въ деревню, я все перемогался, и вотъ дотянулъ до того, что сталъ никуда негоднымъ. Спасибо Ф. Е. Фельдману ¹) за то, что онъ отнесся участливо къ моему плачевному состоянію и освободилъ меня отъ работы на неопредѣленное время, не смотря на то, что теперь съѣздъ и очень важный, съ премногими хлопотами и возней. Я сижу дома, ничего не дѣлаю и иногда подвергаюсь припадкамъ тоски, отъ которой навзрыдъ реву по часу. Вотъ уже три недѣли, какъ я не на службѣ, еще недѣли четыре или пять можно пользоваться добротою Ф., потомъ придется бросить мѣсто, если я не приду въ сколько нибудь сносное состояніе и не буду способенъ работать. Не для фразы скажу тебя, что часто горько сожалѣлъ я, что пуля восемь лѣтъ тому назадъ не взяла немного лѣвѣе. Что это за жизнь: вѣчный страхъ, вѣчный стыдъ передъ близкими людьми, жизнь которымъ отравляешь. За что Надѣ такое горе? и за что мнѣ такая любовь и самоотверженіе? Она теперь живетъ мною однимъ, а во мнѣ еще хватаетъ гадости иногда капризничать и ссориться съ нею.

Я никогда такъ не хотѣлъ умереть, какъ теперь. О самoyбійствѣ я, конечно, не думаю: это была бы послѣдняя подлость.

Голова постоянно болитъ, памяти нѣтъ, безсиліе и вялость постоянно валять на постель. И надо всѣмъ этимъ мучительный страхъ сойдти съума и опять испытать весь этотъ адъ.

Ну, будетъ объ этомъ!...

Это письмо лежало цѣлыхъ двѣ недѣли неоконченнымъ: попробую сегодня дописать его. Мнѣ гораздо лучше: я не реву, чувствую себя физически бодрѣе и, кажется, на этой недѣлѣ пойду служить. Что можетъ быть глупѣе такого положенія: теперь я боюсь уже не меланхоліи, а маніи, не зная, нормально ли мое улучшеніе или только кажущееся, и не зная, не пойдетъ ли мое благополучное самочувствіе все crescendo до тѣхъ поръ, пока не придется засаживать меня къ Фрею. По этимъ строчкамъ ты можешь судить, въ какомъ безобразномъ состояніи находится моя душа.

¹) Непосредственный начальникъ В. М. по съѣзду.

58

Все о себѣ и о себѣ. Это одно приводить меня въ отчаянье. Чув-
ствуешь себя не полнымъ человѣкомъ, а какимъ-то существомъ,
единственное назначеніе котораго — бороться противъ болѣзни. И
эта болѣзнь составляетъ единственный интересъ жизни. Не гнус-
но ли это?...

...Такъ какъ Ν. Ν. умираетъ, то былъ на прошлой недѣлѣ у него. Вѣроятно, больше не увижу никогда: онъ очень плохъ. Старое умираетъ, молодое не ростетъ. Ростутъ все какія-то свиныя рыла или совершенно дохлыя души вродѣ моей. Господи, если-бы только пять лѣтъ жизни, но только здоровой, работящей жизни! Тогда хоть-бы и умереть».

«Спб. 7/1185 г.... Я уже мѣсяцъ хожу на службу и первое время какъ нарочно навалило чудовищное количество работы, такъ что я ужасно уставалъ и раздражался. По немногу, однако, успокоился, такъ какъ теперь и работы стало меньше. Если бы на носу не было новаго съѣзда, то можно было бы приняться за новый разсказъ, который уже давно сложился у меня въ головѣ, да и на бумагѣ»...

«11/1185. Спб... За это время было у насъ много всякой работы. Я только что вчера кончилъ сессію присяжнаго, къ счастью продолжавшуюся только 8 дней, но всетаки достаточно измучившую. А тутъ и «Обзоръ дѣтской литературы» печатается, и на службу приходилось заглядывать, и вообще всякая хурда-мурда.

Не пропусти въ газетахъ дѣло Нѣмчиновыхъ о подлогѣ: я былъ на немъ присяжнымъ и ужасно изволновался, пока мы наконецъ не обвинили его и не оправдали ее.

Все бы ничего; теперь очень хорошо. Но проклятое воспоми-
наніе о пережитыхъ болѣзняхъ все сидитъ «увнутрѣ», какъ гово-
рятъ жиды, и увѣренъ, что мнѣ, конечно, еще не разъ придется
вынести меланхолическіе приступы. Какъ Эзопъ, который, идя съ
горы, плакалъ, что ему придется взбираться на гору, такъ и я, не
смотря на свое веселое, ровное и спокойное настроеніе, вижу впе-
реди крутой подъемъ, да еще и не одинъ»...

59

Извіз письма къ В. А. Фаусеку.

«Спб. 9/IV 86 г... О себѣ скажу, что я въ этомъ году кажется буду свободенъ отъ своего бѣса. Просто не вѣрится даже, что это лѣто онъ оставитъ меня въ покой; однако, пока нѣтъ никакихъ повѣстокъ съ его стороны. Работы много, но этимъ не огорчаюсь; пустяки не бередятъ сердца, какъ почти всегда бываетъ весною, и я въ первый разъ съ 82 г. чувствую себя весною настоящимъ человѣкомъ.

Живемъ мы благополучно и очень дружно. «Агей» появится въ «Русской Мысли» въ апрѣлѣ; я уже отослалъ туда корректуру. «Четыре дня» прошли въ цензурѣ и съ картинками и надняхъ выйдутъ въ посредственномъ изданіи ¹) (запишите каламбуръ!!). XXV общій сѣздѣ, который будетъ въ четвергъ на Θοминой недѣлѣ, не далъ мнѣ кончить повѣствованія о Р., но послѣ него наступитъ тихое и мирное житіе, здравіе и спасеніе и тогда, о тогда!...

....Я уже заручился правомъ отпуска, но вслѣдствіе нѣкоторыхъ важныхъ соображеній рѣшился перенести его на начало августа. Маршрутъ мой будетъ такой: Спб., Носковцы, Одесса, Николаевъ, Севастополь, Южный берегъ, Новороссійскъ, Пятигорскъ, Кисловодскъ и прочее; если благоугодно, — Ставрополь и затѣмъ домой»...

Скоро, однако, всѣ надежды и планы В. М. разлетѣлись, какъ дымъ. «Бѣсъ» снова посѣтилъ его. Онъ снова не могъ ходить на службу и проводилъ все время почти безъ движения въ Сухопутной таможнѣ (у Екатерингофа), въ квартирѣ родныхъ его жены. Я посѣщалъ его въ это время нѣсколько разъ. Мнѣ приходилось видѣть его больнымъ и въ предшествующія лѣта, но никогда онъ не производилъ на меня такого тяжелаго впечатлѣнія, какъ въ это лѣто. Особенно тяжело было видѣть его въ первое посѣщеніе. Онъ лежалъ полураздѣтый и увѣралъ, что не можетъ подняться съ постели. Дѣйствительно, онъ страшно исхудалъ и казался совершенно обезсиленнымъ. Между прочимъ, онъ жаловался на сильную

¹) т. е. изданіи «Посредника».

60

боль въ одномъ мѣстѣ головы, боль, доводившую его до того, что онъ кричалъ. Мало по малу, разговаривая съ В. М. о текущихъ литературныхъ явленіяхъ, а также о французскихъ и англійскихъ писателяхъ, въ особенности о Диккенсѣ, въ симпатіяхъ къ которому мы съ нимъ сходились, я отвлекъ его мысли отъ его собственнаго состоянія, и онъ мало по малу пободрѣлъ, забылъ о своей головной боли, всталъ съ постели и даже предложилъ мнѣ погулять по садику и огороду, прилегавшимъ къ дому. Мы отправились, ходили, лежали на землѣ — и В. М. былъ очень разговорчивъ и почти веселъ. Между прочимъ, онъ много смѣшного рассказывалъ по поводу полуразрушившихся построекъ, стоявшихъ предъ нами, выстроенныхъ въ ожиданіи громаднаго наплыва товаровъ, подлежащихъ таможенному осмотру, но оказавшихся не нужными за отсутствіемъ этихъ товаровъ. Но затѣмъ какой-то неосторожный вопросъ съ моей стороны навелъ его мысли снова на него самого, — и онъ сразу измѣнился: почувствовалъ себя уставшимъ, больнымъ, поспѣшилъ въ комнаты, — и я оставилъ его совсемъ разнемогшимся. Въ такомъ же родѣ были и остальные наши свиданія. Въ его болѣзни большую роль играло разстроенное воображеніе, но насколько онъ дѣйствительно страдалъ, лучше всего показывали его пожелтѣвшее осунувшееся лице, его худоба и полная неспособность что-либо дѣлать въ периодъ болѣзни. Между прочимъ, онъ жаловался въ это лѣто на то, что у него пропала довольно большая работа: въ теченіе предшествующей зимы она сложилась у него въ головѣ и уже въ значительной мѣрѣ была перенесена на бумагу; оставалось связать отдѣльныя части — и повѣсть была бы готова, но болѣзнь помѣшала этому, и онъ, какъ увѣрялъ, забылъ, что собственно онъ хотѣлъ написать. Кажется, эта работа была имъ сожжена.

Къ зимѣ 1886 г. В. М. опять оправился. Въ эту зиму я видѣлся съ нимъ особенно часто. Помимо свиданій безъ особенно опредѣленной цѣли, мы сходились часто потому, что работали вмѣстѣ надъ обработкою матеріала для дальнѣйшихъ выпусковъ «Обзора дѣтской литературы». Никогда В. М. не казался мнѣ такимъ веселымъ и полнымъ жизни, какъ въ эту зиму 1886—87 гг. Между прочимъ, онъ усиленно интересовался въ это время худо-

61

жественными работами и старался просвѣтить на этотъ счетъ меня,
совершеннаго профана по этой части: онъ чуть не читалъ мнѣ цѣ-
лыя лекціи по теоріі и исторіи искусства, затащилъ разъ на пе-
редвижную выставку и т. д. Въ это время онъ написалъ для
«Сѣвернаго Вѣстника» статью—отчетъ по поводу очередной вы-
ставки. Глядя на него, на его оживленіе, невольно хотѣлось вѣрить
въ то, что онъ избавился отъ своего недуга. Особенно бодрымъ
выглядывалъ онъ послѣ того, какъ раннею весною 1887 г. сдѣлалъ
двухнедѣльную экскурсію въ Крымъ въ обществѣ нѣskолькихъ
друзей. Надежды на освобожденіе отъ «бѣса» подкрѣплялись еще
тѣмъ, что «бѣсъ» этотъ не приходилъ, несмотря на то, что обыч-
ный срокъ его прихода уже наступилъ. Уже въ половинѣ юня
В. М. былъ еще вполне здоровъ и строилъ разные планы какъ
относительно начатія исторической повѣсти, такъ и относительно
поѣздокъ въ Англію, на югъ Россіі и т. п. Но «бѣсъ» пришелъ,
когда его всего менѣе ожидали и уже не оставлялъ В. М. до са-
мой смерти.

На этотъ разъ, кромѣ внутренней причины, дѣйствовали
внѣшнія причины. На В. М. обрушился рядъ непріятностей, при-
ведшихъ къ полному разрыву съ близкими ему людьми.

Болѣзнь В. М. сначала проявлялась въ формѣ, болѣе легкой
сравнительно съ предшествовавшими годами, но затѣмъ она крайне
усилилась и съ наступленіемъ холоднаго времени не только не
исчезла, какъ бывало прежде, но сдѣлалась еще интенсивнѣе. Ко
всему, переносимому В. М., присоединился еще рядъ новыхъ не-
пріятностей. Съ начала болѣзни В. М., по обыкновенію, былъ осво-
божденъ отъ исполненія своихъ обязанностей по съѣзду до улучшенія
царства и рѣшился приступить къ исполненію обязанностей се-
кретаря, не смотря на свое печальное состояніе. Но когда онъ
явился на службу, временно замѣнявшій его господинъ встрѣтилъ
его крайне грубо и заявилъ ему, что онъ, соглашаясь замѣнить
В. М., разсчитывалъ занять его мѣсто на всегда. Грубая выходка
замѣстителя В. М. такъ подѣйствовала на него, что онъ немедленно
заявилъ объ оставленіи имъ мѣста секретаря. Съ этого времени

62

къ пислу другихъ давившихъ В. М. мыслей присоединились еще мысли о томъ, что ему нечѣмъ будетъ жить, что теперь онъ ни къ чему негоденъ и неспособенъ и что онъ вынужденъ будетъ обременять свою жену заботами о его содержаніи.

При болѣзненномъ состояніи В. М., на него крайне вредно отражалась каждая мелкая непріятность, а въ эту зиму 1887—88 года какъ нарочно этихъ непріятностей выпало на его долю весьма немало. Помню, между прочимъ, какъ болѣзненно отозвалась на немъ грубая выходка одного изъ «начинающихъ писателей». «Начинающіе писатели» — истинный бичъ писателей, пріобрѣвшихъ имя. Каждый писатель съ именемъ осаждается письмами «начинающихъ писателей», присылкою имъ рукописей съ требованіемъ категорическаго отвѣта на вопросъ—«есть- ли у меня талантъ»? — порученіями «пристроить» рукописи въ то или другое изданіе и, наконецъ, явкою собственныхъ персонъ «начинающихъ писателей». В. М., какъ человѣкъ безконечно добрый, былъ въ особенности жертвою «начинающихъ писателей». Они засыпали его письмами, требовали отзывовъ о своихъ произведеніяхъ и надоѣдали своими посѣщеніями ¹). В. М. относился къ обращавшимся къ нему юношамъ, дѣвицамъ, а порою и старцамъ, начинавшимъ «писать», мягко и деликатно, но не считалъ никогда нужнымъ смягчать своего мнѣнія о ихъ произведеніяхъ и говорилъ всегда, что думалъ, — что, конечно, инымъ изъ «начинающихъ писателей» не нравилось. Одинъ изъ этихъ «начинающихъ писателей», надоѣдавшихъ В. М. въ зиму 1887—88 гг., которому В. М. откровенно высказалъ свое невысокое мнѣніе объ его «произведеніи», наговорилъ В. М. кучу самыхъ невозможныхъ дерзостей, чѣмъ разстроилъ несчастнаго В. М. до послѣдней степени болѣзненности.

Еще болѣе болѣзненно дѣйствовали на В. М. разныя непріятныя исторіи, совершавшіяся въ это время въ литературномъ мірѣ. В. М.

¹) Нѣкоторые изъ этихъ «начинающихъ писателей», послѣ смерти В. М. поспѣшили отрекомендовать себя близкими друзьями покойнаго и напечатать въ органахъ мелкой прессы свои «воспоминанія» о немъ. Неудивительно, что люди, бывшіе у В. М. всего по нѣсколько разъ, злоупотребляя его терпѣніемъ и добротою, могли въ своихъ «воспоминаніяхъ» только приводить собственные фантазіи, часто доходя въ этомъ занятіи до изумительной виртуозности.

63

всегда крайне скорбѣлъ передъ раздорами, царящими въ литературномъ мірѣ, вызываемыми сплошь и рядомъ чисто личными отношеніями. Въ зиму 1887—88 гг. было особенно много такихъ печальныхъ явленій,— и они крайне болѣзненно отзывались на впечатлительной натурѣ В. М.

Въ началѣ 1888 года съ В. М. произошелъ любопытный эпизодъ, вполне характерный для этой свѣтлой личности. Проходя ночью по Невскому проспекту, В. М. сдѣлался свидѣテлемъ возмутительной сцены: по распоряженію агента общественной нравственности два дворника волокли дѣвушку, заподозрѣнную въ приституціи. В. М. возмутился такимъ безцеремоннымъ обращеніемъ съ человѣкомъ, хотя бы онъ бы и проституткою, и вступился за несчастную. Заступничество его увлекло и собравшуюся на мѣстѣ толпу, которая также вступилась за дѣвушку. Явилась полиція, и послѣ разныхъ пререканій нѣсколько лицъ съ В. М. отправились въ участокъ заявить жалобу на жестокое обращеніе агентовъ полиціи съ заподозрѣнной. Тамъ, вмѣсто принятія жалобы, переписали всѣхъ явившихся и привлекли ихъ къ отвѣтственности за нарушеніе общественной тишины и порядка. На разбирательствѣ у мирового судьи (конечно, оправдавшаго всѣхъ привлеченныхъ къ дѣлу) высказалась во всей ясности симпатичная, глубоко-гуманная, всепрощающая натура В. М. Въ то время, какъ другие участники дѣла не могли иначе, какъ съ глубокой злобой, говорить объ агентѣ врачебно-полицейскаго комитета, арестовавшемъ несчастную дѣвушку, о дворникахъ, тащившихъ ее, и о полицейскомъ чиновнике, грубо встрѣтившемъ протестантовъ, явившихся въ участокъ заступаться за арестованную, В. М. относился ко всѣмъ этимъ лицамъ безъ малѣйшей злобы, указывая на то, что корень зла не въ этихъ исполнителяхъ медико-полицейскаго надзора, а въ самомъ этомъ надзорѣ, въ тѣхъ условіяхъ жизни, которые создали и поддерживаютъ этотъ надзоръ. И таковъ В. М. былъ всегда и во всемъ. Онъ ненавидѣлъ зло, но любилъ людей; онъ боролся со зломъ, но щадилъ людей...

Къ марту 1888 года состояніе В. М. нѣсколько улучшилось и явилась надежда на его выздоровленіе. Но надежда эта оказалась тщетною. О послѣднихъ дняхъ жизни В. М. и о его смерти читатель найдетъ свѣдѣнія въ воспоминаніяхъ В. А. Фаусека.

ПИСЬМА И. С. ТУРГЕНЕВА КЪ В. М. ГАРШИНУ.

50 Rue de Douai. 24/12-10 февр. 82 г.
Paris.

Любезнпйшй Гаршинъ!

Какъ мнѣ было пріятно получить отъ васъ (правда, давно уже) — письмо — и какъ мнѣ совѣстно, что я такъ долго не отвѣчалъ вамъ! Посылаю теперь къ вамъ нѣсколько строкъ черезъ вашего брата Евгенія. Свѣдѣнія, которыя онъ мнѣ доставилъ о васъ — были утѣшительнаго свойства. Вы очевидно поправились, были болѣе бодры, принимались за работу. Надѣюсь, что все это продолжалось и продолжается и что недалеко то время, когда вы опять будете въ состояніи вернуться къ русской литературѣ, на страницах которой вы, въ этомъ увѣренъ, оставите замѣтный слѣдъ. — Пусть не смущаетъ васъ перерывъ, происшедшій въ вашей дѣятельности. Вотъ вамъ примѣръ: извѣстный всему свѣту композиторъ Гуно (хорошій мой пріятель) — впалъ, будучи лѣтъ 25, въ болѣзнь, совершенно подобную вашей — что не помѣшало ему потомъ написать Фауста и т. д., и т. д. и быть совершенно нормально здоровымъ. — Я слышу, что вы очень успѣшно занимаетесь англійскимъ языкомъ; это прекрасно... а тамъ въ одно прекрасное утро, и перо въ руки возьмете.

69

Я думаю въ началѣ апрѣля выѣхать отсюда—а съ первыхъ чиселъ мая я уже въ деревнѣ, въ которой проведу лѣто. — Я и въ прошломъ году разсчитывалъ на то, что авось вы у меня погостите; а уже въ нынѣшнемъ вы навѣрно мнѣ не откажете. — Воздухъ тамъ отличный, гулять есть гдѣ—спокойствіе и тишина полныя... Словомъ все, что нужно для того, чтобы окончательно поправиться и работать.

Напишите мнѣ, гдѣ вы теперь находитесь и какіе ваши планы? — Изъ письма вашего брата ко мнѣ я могъ заключить, что вы собирались пріѣхать въ Петербургъ на мѣсяцъ. Исполнили ли вы ваше намѣреніе?

Позвольте вамъ сказать: до свиданія—и будьте увѣрены въ томъ чувствѣ дружественнаго участія, которое къ вамъ питаетъ преданный вамъ

Ив. Тургеневъ.

(Seine et Oise)
Буживаль
Les Frènes

8-го июня 1882 г.
27-го Мая.

Любезный Всеволодъ Михайловичъ, васъ быть можетъ удивило мое продолжительное молчаніе; но вскорѣ послѣ вашего письма — я занемогъ довольно серьезно, пролежалъ два мѣсяца въ постели— и хоть меня перевезли третьяго дня сюда для испытанія, не подѣйствуетъ ли на меня перемѣна воздуха—но я еще далекъ отъ выздоровленія и не могу ни ходить, ни стоять, безъ сильныхъ болей въ груди. Эта глупая болѣзнь заставила рухнуть всѣ мои планы— такъ какъ сами доктора не знаютъ, когда она можетъ прекратиться.— Особенно досадно мнѣ то, что я, по всѣмъ вѣроятіямъ, не въ состояніи буду поѣхать въ Россію, въ деревню, гдѣ вы обѣщались погостить.— Эта неизвѣстность всякій разъ удерживала меня, когда я хотѣлъ писать къ вамъ; жаль было разстаться съ надеждой возобновленія прошлогодняго житья; но теперь дѣлать

70

нечего, и я считаю обязанностью предупредить васъ, что меня
въ Россіи нынѣшнимъ лѣтомъ не будетъ—и, что стало быть, не
буду имѣть удовольствія видѣться и познакомиться съ вами.

Братъ вашъ прислалъ мнѣ вашъ небольшой разсказецъ. —
Изъ него я усмотрѣлъ двѣ вещи—во 1-хъ, что вашъ своеобразный
талантъ не ослабѣлъ, и во 2-хъ, что вы выздоровѣли совершенно.
Слѣдовательно, вамъ надобно приняться теперь за что нибудь
крупное—хоть за продолженіе того разсказа, который появился
въ «Русскомъ Богатствѣ» и былъ прерванъ вашимъ нездоровьемъ.
Очень бы я обрадовался извѣщенію о возобновленіи вашей дѣя-
тельности: вы знаете, какое участіе она во мнѣ возбуждаетъ.

Мой адресъ вѣрный—все тотъ же:

Paris, 50, Rue de Douai.

Крѣпко жму вашу руку и
остаюсь преданный вамъ

Ив. Тургеневъ.

(Seine et Oise)

Bougival

Les Frènes

Четвергъ 17-го августа. 82 г.

Ваше письмо, любезный Гаршинъ, меня очень обрадовало. Мнѣ
пріятно думать, что вы освоились въ Спасскомъ и что вамъ тамъ
хорошо. Нечего и прибавлять, что вы можете оставаться тамъ,
сколько полюбится.—Чувства, которые вы мнѣ описываете—именно
тѣ, которые предшествуютъ появленію или возобновленію творческой
дѣятельности.—Да не пугаетъ васъ излишекъ мыслей, образовъ,
сюжетовъ; не выбирайте ничего изъ нихъ насильно, по предвзя-
тымъ соображеніямъ; дайте чему нибудь изъ нихъ созрѣть и овла-
дѣть вами; всякій пишущій хорошо знаетъ по опыту, когда это
совершится—и тогда начинайте большую ли, маленькую вещь—это
все равно: дубъ и цвѣтокъ зарождаются одинаково.—Гоните отъ себя
напрасный страхъ, не возвращайтесь мыслью къ вашему прошед-

72

и мѣры—простота и красивость формы—and какъ результатъ всего—
оригинальность. Я даже не вижу, какой-бы совѣтъ вамъ препо-
дать; —могу только выразить желаніе, чтобы жизнь вамъ не по-
мѣшала, а напротивъ дала-бы вашему созерцанію ширину, разно-
образіе и спокойствіе, безъ котораго никакое творчество немыслимо.

На счетъ же того, что вы мнѣ говорите о моемъ призваніи—
въ отношеніи къ молодому поколѣнію писателей—скажу вамъ, что
теперешняя невозможность исполнить это призваніе—вотъ главная
причина моей досады на глупую болѣзнь, осудившую меня на не-
возможное прозябаніе вдали отъ Россіі.—Тяжело также и то, что
я не могу даже предвидѣть, когда прекратится это прозябаніе.—
Облегченіе моихъ припадковъ не настолько значительно, чтобы я
могъ предаваться надеждамъ. Остается не думать объ этомъ и
ждать у моря погоды.

Радуюсь, что пребываніе ваше въ деревнѣ пошло вамъ въ
пользу и возвратило васъ къ литературной работѣ.—Не думаете-ли
вы продолжать исторію одного деньщика (заглавія не помню)—
которая появилась въ одномъ нынѣ прекратившемся журналѣ? —
Помнится, начало мнѣ очень нравилось.

Прошу васъ поклониться отъ меня всѣмъ спасскимъ жителямъ.
Крѣпко и дружески жму вамъ руку

Ив. Тургеневъ.

Р. Ѕ. Зачѣмъ у васъ въ концѣ «Ночи» сказано: лежалъ «че-
ловѣческій трупъ»? Вѣдь онъ себя не убилъ—да и не видно, чтобъ
онъ умеръ отъ другихъ причинъ.—Эта неясность производитъ въ
читателѣ впечатлѣніе недоумѣнія, чего особенно слѣдуетъ избѣгать.

Парижъ
50, Rue de Douai
$\frac{21}{9}$-го дек. 82.

Любезный шей Гаршинъ!

Посылаю вамъ при семъ переводъ вашей «Ночи», появившійся
въ «Revue politique et litteraire»; извиняюсь, что нѣсколько запоздалъ
этой отсылкой.

75

Смерть Всеволода Гаршина.

Ногиъ и онъ—когда тотъ слухъ къ намъ долетѣлъ,
Не вѣрилось, и въ страхъ мы внимали,
Мысль отрывалась вдругъ отъ мелкихъ, пошлыхъ дѣлъ,
Отъ будничной заботы и печали;

«И онъ, и онъ погибъ», блѣднѣя мы шептали.

Насъ ужасъ леденилъ нежданнаго конца;

И что-то пронеслось, и душу намъ смутило,

И содрогнулися безпечныя сердца

Предъ этой новою открывшейся могилой...

Какъ будто всѣ почувствовали вдругъ,

Что слишкомъ близки намъ его мученья,

И что недугъ его—для всѣхъ родной недугъ;

Какъ будто поняли мы сердцемъ на мгновенье

Послѣдній вопль его предсмертныхъ мукъ...

Зачѣмъ такъ много силъ дала ему природа?

Вѣдь съ чуткой совѣстью и страстною душой

Нельзя привыкнуть жить межъ насъ во тьмѣ глухой...

И онъ страдалъ всю жизнь, не находя исхода,

Истерзанъ внутренней, незримою борьбой.

О горе тѣмъ, кто въ наше время

Проснулся хоть на мигъ отъ рокового сна,—

Какимъ отчаяньемъ душа его полна,

И какъ онъ чувствуетъ тоски гнетущей бремя!

О горе тѣмъ, кто смѣлъ донынѣ сохранить

Живую душу человѣка,

Кто не успѣлъ въ себѣ сознанья задушить

И кто во прахъ не палъ предъ идолами вѣка!

Въ немъ скорь за всѣхъ людей была такъ велика,

Что нѣжнымъ ландышемъ главу къ землѣ склонялъ,

На нивѣ жизненной онъ палъ, изнемогая,

Какъ будто ядомъ «Краснаго цвѣтка»

Была отравлена душа его больная...

Друзья, вотъ безконечный рядъ могилъ,—

Рѣдкѣетъ кругъ бойцовъ... не стало лучшихъ силъ.

Все честное хоронимъ мы послушно,

Но долго-ли еще намъ, братья, хоронить?..

Вѣдь жизнь теперь, какъ склепъ, гдѣ такъ отъ труповъ душно,

Что скоро намъ самимъ нельзя въ немъ будетъ жить...

ПАМЯТИ

ВСЕВОЛОДА МИХАЙЛОВИЧА ГАРШИНА.

ервое знакомство мое съ Всев. Мих. Гаршинымъ отно-
сится къ веснѣ 1876 года. Ему было тогда лѣтъ
двадцать, онъ былъ студентомъ перваго курса Гор-
наго Института. Я былъ почти мальчикъ и учился
въ гимназіи, въ Харьковѣ, вмѣстѣ съ его братомъ.
г. Евгеніемъ Гаршинымъ. Въ семьѣ моего товарища мнѣ
часто приходилось слышать про его старшаго брата,
Всеволода; кажется, къ этому времени относятся его
первыя попытки писать, и чуть ли онъ не помѣстилъ уже тогда
гдѣ-то своего перваго разсказа. Родные ожидали его пріѣзда къ
лѣту, на каникулы. Однажды, помню, въ отличное майское утро,
къ низкому окошку небольшого одноэтажнаго домика, гдѣ я жилъ,
подошелъ Гаршинъ, мой товарищъ, и съ нимъ молодой человѣкъ
въ студенческой, горной фуражкѣ--его братъ Всеволодъ, котораго
онъ привелъ ко мнѣ, чтобы познакомить насъ, и немедленно выта-
щить меня гулять вмѣстѣ. Но прежде чѣмъ идти гулять, молодой
студентъ обратилъ живое вниманіе на мой акварій, стоявшій на
окнѣ, по просту на большую банку съ тритонами, улитками, ряской

78

и другими водяными травами; онъ зналъ ихъ латинскія названія, чѣмъ сразу доставилъ мнѣ большое удовольствіе; мнѣ, ученику классической гимназіи, пришлось тогда, кажется, въ первый разъ въ жизни встрѣтить человѣка, знающаго названія растеній и занимающагося ботаникой. Этотъ общій нашъ интересъ къ ботаникѣ и вообще къ естественнымъ наукамъ и послужилъ первой, исходной точкой завязавшагося между нами знакомства.

Не помню теперь, гдѣ провелъ Вс. Мих. лѣто 1876 года; кажется, въ Харьковѣ, въ самомъ городѣ, гдѣ я продолжалъ съ нимъ постоянно видаться въ августѣ мѣсяцѣ, вернувшись изъ деревни по окончаніи гимназическихъ каникулъ. Въ этомъ же году онъ успѣлъ еще разъ побывать въ Харьковѣ, зимою, на Рождественскихъ праздникахъ.

Объ его образѣ жизни, объ его занятіяхъ во время его непродолжительныхъ наѣздовъ домой за этотъ периодъ времени, немного сохранилось у меня теперь въ памяти подробностей. Помню, одно время онъ учился играть на віолончели; онъ доставалъ инструментъ у стараго харьковскаго музыканта П., съ сыномъ котораго учился вмѣстѣ въ Горномъ Институтѣ, и съ увемъ упражнялся на немъ. На лицѣ его отражалось глубокое удовольствіе, когда онъ водилъ смычкомъ по струнамъ, и самъ онъ слушалъ съ наслажденіемъ свою музыку, но особенныхъ успѣховъ онъ не оказывалъ и скоро, кажется, бросилъ.

Главнымъ и кореннымъ умственнымъ интересомъ была и тогда для него, конечно, художественная литература; бесѣды о литературѣ были преобладающей, почти исключительной тэмой въ домѣ Гаршиныхъ. Кружокъ юношей, собиравшихся у нихъ, платилъ тогда особую дань поклоненія и удивленія Диккенсу, и Всев. Мих. всецѣло раздѣлялъ наши чувства; Диккенсъ всегда оставался однимъ изъ его любимыхъ писателей.

— Пришелъ 1877-й годъ, и весной была объявлена война. Всеволодъ былъ въ это время въ Петербургѣ. Черезъ нѣсколько дней послѣ манифеста 12-го апрѣля родные его получили отъ него письмо, гдѣ онъ извѣщалъ, что оставляетъ Горный Институтъ и идетъ на войну вольноопредѣляющимся. Для его матери это было большое горе, а для его молоденькихъ харьковскихъ пряіителей—

79

смѣлый и великодушный поступокъ; съ этихъ поръ съ именемъ изящнаго и симпатичнаго петербургскаго студента былъ соединенъ какой-то особенный ореолъ душевнаго благородства, ореолъ, не покидавшій его до самой смерти и пріобрѣтавшій все новыхъ и новыхъ друзей его имени. Проѣздомъ на театръ войны онъ пробылъ несколько дней въ Харьковѣ; мать плакала и собирала его въ дорогу; онъ утѣшалъ ее, сколько могъ. Его друзья собрались на вокзалъ проводить его и пожелать ему благополучнаго возвращенія. Онъ спѣшилъ въ Кишиневъ, гдѣ догналъ свой полкъ, и былъ, по особому Высочайшему приказу, зачисленъ вольноопредѣляющимся.

Черезъ три мѣсяца онъ уже вернулся. Чуть ли не въ первомъ дѣлѣ, въ которомъ онъ участвовалъ, въ дѣлѣ подъ Аясларомъ, 11 Августа, онъ былъ раненъ и война для него кончилась. Онъ былъ отправленъ въ Харьковъ къ роднымъ на поправленіе. Хотя онъ и писалъ домой о своей ранѣ и о скоромъ пріѣздѣ, но почему-то— не помню уже теперь—ему не удалось извѣстить ихъ телеграммой о днѣ пріѣзда, и никто не встрѣтилъ его на вокзалѣ, когда онъ прибылъ въ Харьковъ съ партіей раненыхъ. Ему наняли извозчичью коляску и отправили въ офицерскій баракъ, на другой конецъ города. Проѣзжая по улицамъ, онъ все ждалъ, не встрѣтить ли кого-нибудь, и перваго попавшагося знакомаго окликнулъ, остановилъ и попросилъ пойдти увѣдомить мать о его пріѣздѣ.

На другой день я узналъ объ этомъ отъ его брата и побѣжалъ въ больницу. Я засталъ В. М. въ постели, но бодраго и веселаго; онъ былъ раненъ пулей въ ногу — въ ту самую ногу, которую сломалъ потомъ при своемъ предсмертномъ паденіи съ лѣстницы, раненъ на вылетъ, но безъ поврежденія костей и крупныхъ сосудовъ. Въ тотъ же день мы перевезли его въ маленькую квартиру его родныхъ, на Мало-Сумской улицѣ, гдѣ онъ и пробылъ все время до своего выздоровленія.

Это время его выздоровливанія было счастливое и веселое время; рана его шла хорошо, и онъ пролежалъ, я думаю, всего мѣсяцъ или полтора. Когда ему перевязывали и промывали ее, онъ стоналъ отъ боли и капризничалъ; но въ остальное время чувствовалъ себя по большей части хорошо и былъ въ самомъ веселомъ и хорошемъ настроеніи духа. Изъ Петербурга пріѣхалъ навѣстить

80

его товарищъ и пріятель Вл. М. Латкинъ и прожилъ нѣсколько времени въ Харьковѣ; товарищи его брата, молодые люди и молодыя дѣвицы толпились постоянно въ домѣ Гаршиныхъ, и В. М. рѣдко оставался одинъ. Длинные вечера проходили въ неистощимыхъ разговорахъ, шуткахъ и смѣхѣ.

Съ этимъ временемъ совпадаетъ и начало настоящей литературной дѣятельности В. М.—если не считать тѣхъ робкихъ юношескихъ опытовъ, о которыхъ я упоминалъ выше. Не помню въ Харьковѣ ли онъ написалъ «Четыре дня», или еще раньше, въ Болгаріи, въ лазаретѣ; но помню, какъ однажды онъ показалъ мнѣ съ волненіемъ запечатанный довольно толстый конвертъ и сказалъ, что это рукопись его разсказа, и что онъ рѣшается послать ее «прямо въ Отечественныя Записки». Кажется, ее отвезъ и передалъ въ редакцію журнала Вл. Мих. Латкинъ.

Мало по малу онъ сталъ ходить сперва съ костылемъ, потомъ опираясь на палку; сталъ дѣлать небольшія прогулки пѣшкомъ, или йздить кататься. Поправившись совершенно, онъ уѣхалъ, покинется уже въ началѣ зимы, въ Петербургъ. «Четыре дня» были напечатаны и имѣли большой успѣхъ; Гаршинъ сдѣлался писателемъ.

Война кончилась, и оставаться въ военной службѣ В. М. не хотѣлось; помню, что ему пришлось не мало возиться и хлопотать, пока ему дали отставку; но все это происходило въ Петербургѣ, и я не знаю подробностей его мытарствъ. Знаю только, что онъ пробылъ довольно долгое время въ Николаевскомъ военно-сухопутномъ го-спиталѣ «на испытаніи».

Въ теченіе первыхъ трехъ лѣтъ нашего знакомства, 76—79, В. М. пользовался полнымъ душевнымъ здоровьемъ. Меланхолическое угнетеніе, которое такъ преслѣдовало его въ послѣдніе годы его жизни, въ этомъ періодѣ не появлялось ни разу. Хотя ему приходилось переносить довольно тяжелые физические недуги, рану, напр., но на его психическое здоровье они не оказывали никакого дѣйствія. Я помню его постоянно живымъ, бодрымъ, чрезвычайно оживленнымъ; онъ легко возбуждался и приходилъ въ волненіе въ разговорѣ о предметахъ, его интересовавшихъ. Онъ охотно спорилъ, гораздо охотнѣе, чѣмъ впослѣдствіи, когда порой безучастно выслушивалъ совершенно

81

ему враждебныя мнѣнія, отвѣчая на нихъ молчаніемъ; спорилъ онъ «упорствуя, волнуясь и спѣша», — Тургеневъ примѣнялъ этотъ стихъ къ Бѣлинскому,—горячился и сердился. О своемъ бывшемъ уже периодѣ безумія, онъ, кажется, не любилъ говорить, не любилъ, вѣроятно, даже и думать; по крайней мѣрѣ я не помню, чтобы онъ когда-нибудь словомъ упомянулъ объ немъ, и я зналъ объ его болѣзни только отъ его родныхъ.

Онъ горячо любилъ природу. Пріѣзжая въ Харьковъ изъ Петербурга въ маѣ мѣсяцѣ, въ самый разгаръ украинской весны, онъ всей душой уходилъ въ наслажденіе ею. Въ первый же день пріѣзда, едва успѣвъ повидаться съ матерью и братомъ, онъ ужъ уходилъ бродить въ Университетскій садъ или куда-нибудь за городъ. Слово бродить, впрочемъ, не подходитъ къ его прогулкамъ: онъ не бродилъ, а бѣгалъ, быстрой и неровной, слегка качающеся походкою.

Его походка и еще болѣе его манера вообще гулять, его странныя привычки при этомъ, хорошо отражали на себѣ его характеръ, болѣзненное безпокойство и напряженность его духа. Я часто бывалъ его спутникомъ и любилъ бѣгать по Харькову вмѣстѣ съ Вс. М. Съ нимъ я забирался иногда въ такие закоулки, куда бы никогда не попалъ одинъ. Во время прогулокъ ему приходили въ голову одна фантазія за другой: то въ садъ, то на лодкѣ кататься, то поѣхать въ Курязъ по желѣзной дорогѣ. Его планы измѣнялись постоянно, и выходя съ нимъ изъ дому, я ужъ привыкъ заранѣе знать, что совершенно неизвѣстно, гдѣ мы будемъ и когда вернемся домой. Впослѣдствіи въ Петербургѣ я убѣдился, что эти привычки его сохранились вполнѣ.

## II.

Онъ былъ всегда оживленъ и веселъ, но никогда онъ не былъ такъ полонъ кипучимъ весельемъ, такой жизненностью, такой суетливой энергіей, какъ весной 1879 года. Онъ напечаталъ уже несколько разсказовъ, и талантъ его былъ всѣми признанъ; въ головѣ его кипѣли планы и литературные замыслы. Въ Петербургѣ

6

82

онъ свелъ знакомства въ литературном мірѣ и всюду былъ
принятъ съ участіемъ, уваженіемъ и съ большими надеждами на
его талантъ. Все это придавало ему бодрости и веселья, и онъ
пріѣхалъ въ маѣ въ Харьковъ въ самомъ счастливомъ настроеніи
духа. Въ одно время съ нимъ въ Харьковъ заѣхали на нѣкоторое
время «на этюды» два его пріятеля, художники М. Е. Малышевъ
и І. Е. Крачковскій. Составилась довольно обширная компанія
молодежи, молодыхъ людей и дѣвицъ, душою которой былъ Всеволодъ
Михайловичъ. Не всѣ члены этого кружка были между собою
близки, иные даже мало знакомы между собою; но всѣ относились
съ одинаковою симпатіею къ В. М., и онъ былъ центромъ,
соединявшимъ все общество. Мы собирались чуть не каждый день,
чаще всего у Гаршиныхъ, въ другой разъ у кого либо изъ
знакомыхъ, и постоянно предпринимали отдаленные загородныя
прогулки. Цѣлое учредительное собраніе обсуждало ихъ планъ, и
особый комитетъ бралъ на себя финансовую часть: исполненіе
всѣхъ расходовъ и равномѣрную раскладку ихъ между участниками;
могу прибавить, что расходы на вино составляли самую скромную
долю стоимости всей экспедиціи. Нѣкоторыя изъ такихъ экскурсій
требовали значительной доли героическаго самоотверженія; мы
вставали, напр., въ 4 часа утра, чтобы поспѣть къ раннему утрен-
нему поѣзду въ Куряжскій монастырь, и, проведя тамъ цѣлый
день на свѣжемъ воздухѣ и пропустивши всѣ обратные поѣзда,
имѣли мужество возвращаться домой ночью, пѣшкомъ—девять
верстъ по довольно плохой дорогѣ. И В. М. первый будилъ
насъ рано утромъ и, казалось, никогда не уставалъ; ходить
пѣшкомъ, бродить по лѣсу, кататься въ лодкѣ — никогда ему не
надоѣдало.

Постоянные развлеченія не мѣшали однако В. М. работать. Въ
это время онъ писалъ «Художниковъ»; впослѣдствіи меня удивлялъ
контрастъ между грустнымъ тономъ разсказа, между мрачными
картинами, занимавшими тогда воображеніе автора, и тѣмъ яснымъ
состояніемъ его духа, настроеніемъ безудержной веселости, въ
которомъ онъ находился все время. Этотъ контрастъ между мрач-
ной работой воображенія и веселымъ и спокойнымъ личнымъ
состояніемъ духа я замѣчалъ у Гаршина и позднѣе; на него

83

указывалъ и Гл. Ив. Успенскій въ своей статьѣ о В. М. послѣ его смерти ¹).

Въ юнѣ Вс. М. уѣхалъ изъ Харькова. Онъ поѣхалъ на югъ, заѣхалъ къ знакомымъ по Петербургу слушательницамъ медицинскихъ курсовъ, около станціи Амвросіевки, пробылъ у нихъ нѣ- сколько дней, затѣмъ отправился черезъ Ростовъ къ одному доктору (Ө. Г. Попову) въ Землѣ Войска Донского. Я проводилъ лѣто въ деревнѣ въ тѣхъ же мѣстахъ на югѣ, и онъ обѣщалъ ко мнѣ заѣхать, но съ нимъ случилось приключеніе на желѣзной дорогѣ, о которомъ онъ извѣстилъ меня въ слѣдующемъ письмѣ.

«Орловская губ. Кромской уѣздѣ, сельцо Мураевка. ¹⁵√ 79. Дорогой В. А. Не пришлось мнѣ къ вамъ заѣхать: виновата сама судьба и еще одинъ джентльменъ цыганскаго происхожденія. По порядку: выѣхалъ изъ Х. Пріѣхалъ въ Амвросіевку...» и по пріѣздѣ онъ на- скочилъ на неожиданное событие въ домѣ его знакомыхъ, которое и описываетъ весьма забавно подъ титуломъ «трагическаго элемента». Этотъ «трагическій элементъ», впрочемъ, благополучно окончившійся, я, къ сожалѣнію, долженъ пропустить и привожу продолженіе его письма:

«Пробылъ четыре дня, ѣду дальше. Въ Таганрогѣ выхожу на вокзалъ вмѣстѣ съ вещами, чтобы не украли вещи безъ меня или меня безъ вещей. Ёду. Луна. Море. Аспектъ. Садится про- хвостъ, цыганская морда, въ чуйкѣ, съ серебрянной часовой цѣпочкой, лѣтъ сорока, весьма разговорчивыхъ свойствъ. Болтаетъ».

Разговоръ его съ «цыганской мордой», весьма курьезнаго

¹) Статья моя была уже написана, когда я познакомился съ біографіей В. М., составленной Я. В. Абрамовымъ, и узналъ, что въ это же время письма его изъ Харькова къ знакомымъ были полны жалобъ на тоску, на мрачное расположеніе духа, на недовольство жизнью. Я. В. Абрамовъ сообщилъ мнѣ нѣкоторые отрывки изъ его писемъ, не приведенные въ біографіи, особенно замѣчательные по странному, болѣзненному тону. А между тѣмъ, сколько я и стараюсь припомнить, я всетаки не могу его себѣ представить въ это время иначе, какъ въ самомъ лучшемъ настроеніи духа. Можетъ быть, многое ускользало тогда отъ моего вниманія, но всетаки я видѣлся съ нимъ почти каждый день, помню безконечные разговоры и споры о разныхъ вещахъ, часто серьезныхъ и мрачныхъ, и помню его всегда бодрымъ и радостнымъ. Такая разница въ настроеніи В. М. въ обществѣ людей и наединѣ, такая радьвоенность ощущеній указываетъ, вѣроятно, на значительное уже нарушеніе душевнаго равновѣсія, наступавшее у него въ это время.

6*

84

свойства, къ сожалѣнію, тоже относится къ категоріи «трагическаго элемента» и потому долженъ быть пропущенъ.

.... « Она (морда) ложится и храпитъ. Я сижу и думаю. Думы переходятъ въ грезы, а грезы чортъ знаетъ во что. Засыпаю сидя послѣ послѣдней (передъ Ростовомъ) станціи. Слышу свистокъ. (Не люблю свистковъ, сэръ). Просыпаюсь—поѣздъ гремитъ, стрѣлки, красные огни, словомъ—всякая дрянь. Нужно собрать вещи. Но куда исчезла морда? Лѣзу подъ скамейку за чемоданомъ— и о ужасъ! О мое шелковое платье, о мои новыя рубашки, о рукописи, о цыганская морда! Ты все унесла! Выскочила она на ходу. Я остаюсь въ одной русской рубашкѣ. Өедосъ (д-ръ Ө. Г. Поповъ), куда я пріѣхалъ на другой день, сшилъ мнѣ еще красную. Жилъ у него полторы недѣли, т. е. больше не жилъ, а йздилъ съ нимъ по дѣламъ въ тѣ страны, гдѣ текутъ рѣки: Калитва и двѣ Калитвенціи. Откуда казаки взяли такой суффиксъ? Продавали тамъ землю мужикамъ. Видѣлъ много мужиковъ, но обо всемъ этомъ, равно какъ о полуторанедѣльномъ пребываніи въ Харьковѣ, о дальнѣйшей поѣздкѣ и о пребываніи у Гердовъ, гдѣ я теперь нахожусь, еще будетъ время разсказать. Заѣхать къ вамъ я не могъ по причинѣ отсутствія приличнаго костюма, что, надѣюсь, ясно видно изъ моего разсказа».

Но недолго длилось у Вс. М. въ этомъ году его веселое, жизнерадостное настроеніе. Теперь я думаю даже, что и не къ добру оно было, что то состояніе крайней энергіи духа и неистощимаго веселья, въ которомъ я его помню весной 1879 года, уже было, можетъ быть, предвозвѣстникомъ приближающейся реакціи—упадка душевныхъ силъ и душевной болѣзни. Послѣ лѣтнихъ каникулъ я увидѣлся съ нимъ снова въ октябрѣ мѣсяцѣ; на этотъ разъ онъ пріѣхалъ въ Харьковъ такимъ, какимъ я его еще никогда не видалъ. У него развивалась меланхолія. Онъ находился въ томъ состояніи неопредѣленной и мучительной тоски, которое впослѣдствіи находило на него каждое лѣто и свело его, наконецъ, въ могилу. Дѣлать онъ ничего не могъ; онъ чувствовалъ страшную апатію и упадокъ силъ; не только всякая работа была ему мучительно тяжела, всякое проявленіе воли, всякій поступокъ казался ему тяжелымъ, мучительнымъ. Всякое, самое простое дѣйствіе тре-

85

бовало отъ него напряженія душевныхъ силъ, совершенно непро-
порціональнаго значенію дѣйствія и физической работѣ, съ нимъ
сопряженной. Душу его угнетала постоянная тоска. Онъ измѣнился
и физически; осунулся, голосъ сталъ слабымъ и болѣзненнымъ,
походка вялая; онъ шелъ, понуря голову, и, казалось, даже идти
было для него непріятнымъ и болѣзненнымъ трудомъ. Его мучила
безсонница. Цѣлый день онъ не могъ ничего дѣлать, а по ночамъ
лежалъ до 4, до 5 часовъ и не могъ заснуть. Онъ проводилъ ночи
за чтеніемъ романовъ и старыхъ журналовъ. Чтеніе, случайное и
неправильное, перваго, что попадется подъ руку, было единственное
доступное ему занятіе. Ничто не могло доставить ему удовольствія
или обрадовать его. Самое ощущеніе удовольствія стало для него
недоступно; всѣ душевныя проявленія были для него болѣзненны.

Онъ ходилъ иногда къ знакомымъ, разъ или два былъ въ театрѣ,
или въ концертѣ, куда его затаскивали почти насильно, но нигдѣ
не покидалъ своего мрачнаго вида.

Эту осень я жилъ у Гаршиныхъ и почти все свое свободное время проводилъ съ В. М. Всякія утѣшенія или ободренія были для него безполезны, и я избѣгалъ съ нимъ говорить объ его душевномъ настроеніи, какъ я это дѣлалъ обыкновенно и впослѣдствіи, при повтореніи его недуга.

Я указалъ ему разъ, въ славный осенній день, на красивый
и далекій видъ съ одной изъ улицъ города. Онъ поморщился. «Что
мнѣ до этого вида,—говорилъ онъ.—Счастье человѣка не въ космосѣ,
а въ томъ микрокосмѣ, который въ душѣ!» И въ его микрокосмѣ
не было въ это время ощущенія счастья.

Помню, какъ однажды онъ прочиталъ мнѣ наизустъ—наизустъ
онъ зналъ множество стиховъ—любимое свое Лермонтовское стихо-
твореніе: «Не смѣйся надъ моей пророческой тоской, я зналъ, ударъ
судьбы меня не обойдетъ»... Онъ стоялъ передо мной, неподвижно
вперивъ въ меня взглядъ, и въ его печальныхъ, серьезныхъ гла-
захъ, въ его глухомъ, взволнованномъ голосѣ было столько тоски,
столько глубокаго убѣжденія, столько увѣренности въ пророческой
правдѣ тѣхъ словъ, которые онъ произносили. «Но я безъ страха
жду довременный конецъ,—давно пора мнѣ міръ увидѣть новый»—
читалъ онъ, и я слышалъ въ этихъ словахъ и въ его тонѣ выра-

86

женіе его задушевной мысли, безнадежной, тяжелой увѣренности въ своей гибели.

Но прогулки подкрѣпляли его физическія силы, разговоръ отвле- калъ отъ сосредоточенія на мрачныхъ мысляхъ. Мало по малу у насъ составилась привычка сейчасъ послѣ обѣда уходить изъ дому и послѣ маленькой прогулки идти пить чай къ одной изъ его хорошихъ харьковскихъ знакомыхъ, учительницѣ женской гимназіи А. Ф. Т. Визиты эти мы дѣлали чуть не каждый день и В. М. не разъ извинялся и просилъ у нея прощенія, что заносить къ ней свою тоску; но эти посѣщенія доставляли ему нѣкоторый отдыхъ. Мы сидѣли, пили чай, говорили объ литературѣ или о чемъ-нибудь по- стороннемъ; тихая, спокойная обстановка, разговоръ, уносившій его далеко отъ его личныхъ несчастій, деликатное и мягкое участіе хо- зяйки хорошо на него дѣйствовали, и онъ чувствовалъ себя лучше и спокойнѣе въ ея комнатѣ и въ ея присутствіи. Онъ вставалъ и уходилъ, извиняясь, что надоѣдаетъ ей своимъ печальнымъ видомъ, а на другой день приходилъ опять, чтобы «жаловаться» и чтобы «поговорить о чемъ-нибудь хорошемъ».

Позднѣе, въ Петербургѣ, онъ говорилъ мнѣ, что никогда не за- будетъ ея участія и дружбы, что, думая объ этомъ тяжеломъ времени, онъ всегда вспоминаетъ свои посѣщенія А. Ф. и бесѣды съ ней за послѣобѣденнымъ чаемъ. «За то, что она для меня тогда дѣлала, я ей до конца жизни буду благодаренъ» — говорилъ онъ.

Онъ пробылъ въ Харьковѣ около полутора мѣсяца и состо- яніе его не улучшалось несколько, скорѣе все ухудшалось. Въ половинѣ ноября онъ уѣхалъ въ Петербургъ, одержимый тоской и смутными, мрачными опасеніями.

Вскорѣ послѣ него я тоже уѣхалъ изъ Харькова на всю зиму и имѣлъ объ немъ мало свѣдѣній. Съ нимъ я не переписывался; отъ его родныхъ я зналъ, что они получаютъ отъ него иногда письма, и, повидимому, все болѣе и болѣе бодрыя. Наконецъ, въ мартѣ 1880 г. я получилъ печальную и поразившую меня неожи- данностью вѣсть, что Гаршинъ сошелъ съума.

Онъ уѣхалъ изъ Петербурга, направляясь куда-то, въ Сара- товскую, кажется, губернію, но сперва хотѣлъ заѣхать въ Харьковъ. Пробывъ нѣсколько времени въ Москвѣ, онъ доѣхалъ до Тулы,

87

гдѣ и остался. Родные его въ Харьковѣ получили отъ него оттуда письмо и ждали его со дня на день. Онъ все не ёхалъ. Наконецъ, послѣ долгаго ожиданія, и не получая отъ него больше никакихъ извѣстій, не получая отвѣта на письма, они снеслись по телеграфу съ тульскимъ полиціймейстеромъ и получили отъ него отвѣтъ слѣдующаго содержанія: Всеволодъ Гаршинъ проживалъ въ гостинницѣ, взялъ такого-то числа наемную верховую лошадь и, оставивъ въ гостинницѣ всѣ свои вещи, исчезъ, неизвѣстно куда. Его братъ немедленно поѣхалъ въ Тулу, сталъ его искать по губерніи и, найдя черезъ нѣкоторое время у однихъ его знакомыхъ (кажется уже около Орла), пріѣхалъ съ нимъ вмѣстѣ въ Харьковъ. Всеволодъ былъ на границѣ полнаго безумія.

Я поѣхалъ въ Харьковъ, мнѣ хотѣлось его увидѣть. Это было въ концѣ марта или въ первыхъ числахъ апрѣля, на Вербной или на Страстной недѣлѣ. Я пришелъ къ Гаршинымъ часовъ въ восемь вечера и не засталъ Всеволода; онъ давно уже ушелъ куда-то и все еще не возвращался. Его родные стали разсказывать мнѣ подробности его заболѣванія и его похожденій. Мнѣ не хотѣлось уходить, не дождавшись и не увидѣвши Всеволода. Гаршины жили тогда въ маленькомъ, двухъ-этажномъ флигелѣ во дворѣ, на Подгорной улицѣ. Въ верхнемъ этажѣ былъ балконъ, выходившій въ садикъ. Въ нижнемъ помѣщалась ихъ столовая; окна ея выходили во дворъ; мы сидѣли здѣсь и пили чай; я помѣстился около самаго окошка. Долго мы сидѣли за самоваромъ; время шло, а Всеволода все не было; ужъ совсемъ свечерѣло, и на дворѣ стояла темная, пасмурная, весенняя ночь. Его хотѣли дождаться съ чаемъ; всѣмъ намъ было жутко; мы и такъ были возбуждены, а его долгое отсутствіе заставляло невольно безпокоиться. Гдѣ онъ? ужъ не сотворилъ ли чего нибудь. Вдругъ я услыхалъ рѣзкій и быстрый стукъ въ окошко, у котораго я сидѣлъ; оглянулся—и, при свѣтѣ лампы, стоявшей на столѣ, съ трудомъ разглядѣлъ Всеволода. Онъ прохудилъ по двору, увидѣлъ меня въ освѣщенное окошко и застучалъ мнѣ, весело улыбаясь и оживленными жестами выражая мнѣ привѣтствіе. Черезъ минуту онъ вбѣжалъ въ комнату и сталъ шумно выражать мнѣ, какъ радъ меня видѣть. Я не узналъ того Всеволода, съ которымъ простился осенью на Харьковскомъ вокзалѣ.

88

Онъ похудѣлъ и страшно загорѣлъ на мартовскомъ солнцѣ и вѣтрѣ во время своихъ скитаній по Тульской и Орловской губерніямъ. Онъ сталъ совсѣмъ какой-то черный отъ загара. Глаза его горѣли, какъ уголья; выраженіе тайной грусти, обыкновенно свѣтившееся въ нихъ, исчезло. Они сіяли теперь радостно, возбужденно и гордо. И весь онъ былъ такъ странно оживленный и счастливый, какимъ я его еще не видалъ.

На немъ было пальто и черная шляпа съ широкими полями. И пальто, и платье были по грудь совершенно сырыя. Онъ разсказалъ намъ, что давно уже, чуть не съ полудня, ушелъ за городъ и тамъ гулялъ все время; въ одномъ мѣстѣ онъ наткнулся на рѣчку, не могъ ее обойдти и перешелъ въ бродъ: вода была ему по грудь. Нѣсколько часовъ ходилъ онъ мокрый, къ вечеру обсохъ немного, но все еще былъ сырой; мы не могли убѣдить его пойдти переодѣться. Съ нимъ была папка, а въ ней, между листами газетной бумаги, онъ принесъ съ собой множество первыхъ весеннихъ цвѣтовъ; съ чувствомъ необыкновенной радости и удовольствія сталъ онъ ихъ перебирать, показывать мнѣ и перекладывать. Я спросилъ его, зачѣмъ они ему? «А какъ-же! — воскликнулъ онъ. — Это для Герда гербарій; ему это очень нужно».

Я пробылъ въ Харьковѣ два или три дня, и каждый день по долгу проводилъ съ нимъ время. Онъ былъ въ состояніи крайняго возбужденія; лихорадочная дѣятельность его, разговоръ безъ умолку не прекращались ни на минуту. Отъ его осенней тоски не осталось и слѣда. Онъ имѣлъ теперь вида человѣка увѣреннаго въ себѣ, гордаго, довольнаго, совершенно счастливаго. Онъ вовсе не производилъ страшнаго или непріятнаго впечатлѣнія; онъ былъ такъ же мягкокъ въ обращеніи, ласковъ и любезенъ, какъ всегда. По крайней мѣрѣ, я его видѣлъ такимъ. Мнѣ разсказывали, что иногда онъ приходилъ въ состояніе крайняго раздраженія и вспыльчивости. При мнѣ этого не случалось, и въ немъ не было ничего, внушенного безпокойство. Но его чрезвычайное нервное напряженіе невольно передавалось и его собесѣднику, и присутствіе его волновало; разговоръ съ нимъ, по неволѣ осторожный и неискренній, былъ тяжелъ. Говорилъ онъ безъ умолку, постоянно перескакивая съ одного предмета на другой, но безумнаго собственно въ это время

89

въ его разговорѣ еще было мало. Всѣмъ впечатлѣніямъ внѣшняго
міра онъ былъ еще доступенъ, и бредъ его больного духа въ это
время еще не заслонялъ передъ нимъ дѣйствительности, какъ это
было позднѣе; только отношеніе къ дѣйствительности было у него
ненормальное. Изрѣдка проскальзывало въ его разсказахъ кой-что
такое, чего, можетъ быть, и не было съ нимъ на самомъ дѣлѣ, а
только казалось или мерещилось ему; въ общемъ же онъ еще до-
вольно ясно сознавалъ и себя, и дѣйствительность. Постороннему,
чужому человѣку онъ съ перваго раза вѣроятно не показался бы
сумасшедшимъ, а только очень оживленнымъ, счастливымъ и какимъ-
то страннымъ человѣкомъ.

На другой день я пришелъ къ нему утромъ, часовъ въ 11, и
засталъ его на балконѣ верхняго этажа ихъ домика, среди страш-
наго хаоса вещей. Въ одной изъ этихъ комнатъ наверху онъ от-
городилъ себѣ уголъ, заставилъ его какими то шкапами и заклеилъ
всѣ его стѣны вырѣзками изъ газетъ и рисунками изъ книгъ и
иллюстрированныхъ издапій. На балконѣ же было чистое столпо-
твореніе вавилонское; протянуты какія то веревки, небольшой круг-
лый столикъ, опрокинутый къ верхъ ногами, какъ-то долженъ былъ,
по его словамъ, приводиться этими веревками въ движеніе... Онъ
былъ весь погруженъ въ сооруженіе этой путаницы, веселъ и
оживленъ, какъ наканунѣ, радостно привѣтствовалъ меня и не-
медленно посвятилъ меня въ свои занятія. Онъ устраивалъ именно
машину для приготовленія изъ глины цвѣточныхъ горшковъ. За-
чѣмъ они ему? Да какъ же, въ комнатахъ для цвѣтовъ нужны горшки
(кажется, у Гаршиныхъ тогда никакихъ цвѣтовъ не было) и онъ
непремѣнно хотѣлъ ихъ сдѣлать самъ. «Скажите мнѣ,—спросилъ
онъ вдругъ,—какая по вашему самая лучшая, первая книга на
свѣтѣ?» Я, конечно, затруднился отвѣтить ему. «Самая лучшая
книга—это Робинзонъ Крузо. Эта книга учитъ, что человѣкъ вполне
можетъ довольствоваться самимъ собою, можетъ все дѣлать для
себя самъ». Онъ сталъ много и горячо говорить въ пользу этой
мысли и доказывать, что если каждый человѣкъ будетъ все самъ
для себя дѣлать и не заставлять работать на себя другихъ, не бу-
детъ зависѣть отъ другихъ людей, то жить будетъ лучше, и масса
всякаго рода зла исчезнетъ со свѣта. Онъ самъ хотѣлъ жить со-

90

образно своимъ мыслямъ, все дѣлать самъ,—и начиналъ съ того,
что строилъ машину для производства цвѣточныхъ горшковъ.

Напомню, что онъ говорилъ это въ 1880 году, когда еще во-
просъ о томъ, что «человѣкъ долженъ все для себя дѣлать самъ»,
не поднимался еще у насъ въ литературѣ и въ обществѣ, ученіе
нравственности Л. Н. Толстого не проникало еще въ публику, да
и самъ авторъ «Въ чемъ моя вѣра?» стоялъ еще на той точкѣ зрѣ-
нія, о которой онъ разсказалъ намъ въ «Исповѣди». Слѣдовательно,
Всев. Мих. въ это время самъ по себѣ, самостоятельно,
хотя и больной духомъ, пришелъ къ тѣмъ взглядамъ, которые вы-
сказывалъ позднѣе Л. Н. Толстой.

Въ этомъ разговорѣ Гаршинъ не касался литературныхъ до-
стоинствъ Роб. Крузо, а говорилъ только о его тенденціи; и тен-
денція эта казалась ему весьма высокою, настолько высокою, что
онъ называлъ его «лучшею книгою на свѣтѣ». Позднѣе (въ 1886 году)
мнѣ случалось нѣсколько разъ говорить съ нимъ объ этой же книгѣ.
и его взглядъ былъ совсѣмъ другой. Всеволодъ Михайловичъ при-
нималъ тогда участіе въ составленіи «Обзора дѣтской литературы»,
издававшагося подъ редакціей его и А. Я. Герда. Объ Робинзонѣ
Крузо, какъ о патентованной дѣтской книжкѣ, рѣчь заходила часто,
и Гаршинъ, діаметрально противоположно своему прежнему мнѣнію,
не одобрялъ духа этой книги. По его словамъ, описаніе жизни
Робинзона въ одиночествѣ, и мораль разсказа «человѣкъ можетъ
обойтись безъ другихъ людей»—проникнуты эгоистическимъ, себя-
любивымъ духомъ, и весь разсказъ есть «апоееозъ индивидуализма».
Онъ противополагалъ ему другую книгу про Робинзона французскаго
писателя Сентина, гдѣ та же самая тема обработана въ совершенно
противоположномъ духѣ. Робинзонъ Сентина подъ вліяніемъ одино-
чества, безъ общества другихъ людей, томился страшной тоской,
искалъ какой нибудь привязанности; единственнымъ такимъ суще-
ствомъ, къ которому онъ могъ привязаться, была маленькая при-
рученная имъ обезьянка, и когда она погибла, онъ совершенно оди-
чалъ и впалъ въ звѣроподобное состояніе. Эта идея казалась ему
гораздо болѣе нравственной и вѣрной и онъ такъ заинтересовался
Сентиномъ, что хотѣлъ самъ сдѣлать переработку той же фабулы.
Одно время онъ даже ходилъ въ Публичную Библіотеку и со-

91

биралъ литературный матеріалъ для своего разсказа; но, кажется,
отъ этой мысли его отвлекло обычное весеннее нездоровье, и
поздпѣе онъ къ ней не возвращался.

Онъ написалъ отзывъ объ книгѣ Сентина, изданной по русски
для дѣтей, для «Обзора дѣтской литературы»; но третій выпускъ
этого изданія уже не появлялся, и его рецензія не была напе-
чатана.

Возвращаюсь къ разсказу. Въ этотъ же день я ходилъ гулять
съ В. М. и, какъ и прежде, много и долго бродилъ съ нимъ по
улицамъ. Обыкновенно довольно безпокойный спутникъ, теперь онъ
сталъ еще тревожнѣе; ежеминутно его вниманіе перескакивало съ
одного предмета на другой; желанія его и цѣли его прогулки по-
стоянно мѣнялись; то онъ останавливался передъ окнами магази-
новъ, гдѣ его внезапно привлекала какая нибудь бездѣлушка или
заглавіе книги, то заходилъ въ лавку или куда-нибудь въ ма-
стерскую безъ всякой надобности. Все время онъ безъ умолку
говорилъ, и говорилъ почти все о себѣ, о своихъ желаніяхъ и
планахъ. Во время этой прогулки онъ разсказалъ мнѣ вкратцѣ
про свое посѣщеніе графа Лорисъ-Меликова передъ отѣздомъ изъ
Петербурга, посѣщеніе, странныя и трогательныя подробности
котораго я узналъ лишь позднѣе отъ него же, когда онъ, уже
здоровый, передавалъ мнѣ все, что было съ нимъ въ эту ночь, его
поведеніе, его рѣчи и отвѣты графа. — Теперь же я слушалъ
его и не зналъ, вѣрить ему или не вѣрить. Потомъ онъ разска-
зывалъ мнѣ, съ таинственнымъ и многозначительнымъ видомъ, не-
договаривая и говоря намеками, о какихъ-то странныхъ похожде-
ніяхъ въ Москвѣ, гдѣ онъ будто бы былъ задержанъ, причемъ
долженъ былъ тайно выбросить свои деньги изъ кармана, — кому-
то былъ предъявленъ и т. д. Объ томъ, какъ онъ потихоньку
выбросилъ свои деньги, онъ говорилъ съ такимъ значительнымъ,
таинственнымъ и гордымъ видомъ, какъ будто это было что то
необходимое и важное, и удавшееся ему, и онъ гордился своею
удачею. Я не зналъ, вѣрить ему или нѣтъ, не зналъ, все ли въ
его разсказѣ правда, или все продуктъ его разстроенного вообраз-
женія, или на половину правда, на половину бредъ; и не знаю
этого и до сихъ поръ.

92

У тромъ слѣдующаго дня я засталъ его уже за другимъ занятіемъ. Во дворѣ, въ глухомъ углу между двумя каменными стѣнами и заборомъ, онъ дѣятельно и торопливо перекапывалъ заступомъ землю, приготовляя грядки, для цвѣтовъ или для огорода. Я замѣтилъ ему, что онъ выбралъ темное мѣсто для своихъ насажденій; онъ оглянулся, посмотрѣлъ на окружающія стѣны и немедленно возразилъ: «это ничего, я оклею стѣны листами бѣлой бумаги, тогда будетъ много отраженнаго свѣта».

Я уѣхалъ и увидѣлъ его вновь черезъ мѣсяцъ, въ маѣ, уже въ Харьковской больницѣ для умалишенныхъ, на такъ называемой Сабуровой дачѣ; теперь онъ былъ въ такомъ состояніи, что съ перваго слова въ немъ видѣнъ былъ сумасшедшій. Я посѣтилъ его вмѣстѣ съ его братомъ и д-ромъ П. Г. Поповымъ. Мы нашли его въ большомъ саду, принадлежащемъ больницѣ; онъ встрѣтилъ насъ привѣтливо, узналъ всѣхъ троихъ—узнавать знакомыхъ онъ, кажется, не переставалъ и въ самый разгаръ болѣзни—и много съ нами разговаривалъ. Онъ бралъ по очереди то брата, то меня, то д-ра Попова и, гуляя подъ руку по аллѣ, горячо бесѣдовалъ. Онъ говорилъ со мною торжественно и таинственно о какихъ-то важныхъ своихъ предпріятіяхъ, но трудно было понять что нибудь въ его рѣчахъ. Онъ говорилъ о своихъ врагахъ; гдѣ-то за стѣной, на которую онъ робко указывалъ, жилъ какой-то принцъ или князь, его врагъ, съ которымъ у него должна была быть дуэль; лицо его на мгновеніе вспыхнуло злобой — странное, непривычное ему выраженіе. Съ какою искреннею, тяжелою ненавистью смотрѣлъ онъ и указывалъ мнѣ на тотъ уголъ сада, гдѣ въ его фантазіи жилъ этотъ вымышленный врагъ его! Но это выраженіе быстро исчезло, какъ только разговоръ его принялъ другое направленіе. Мои очки привлекли его вниманіе, онъ попросилъ ихъ у меня и надѣлъ; но, обладая хорошимъ зрѣніемъ, онъ не могъ смотрѣть въ нихъ и, отодвинувъ ихъ на самый кончикъ носа, смотрѣлъ сверху. Вдругъ, замѣтивъ, что мнѣ неловко безъ очковъ, онъ захотѣлъ ими подѣлиться — переломилъ оправу, отдалъ мнѣ одно стекло, а другое оставилъ у себя въ рукахъ.

Онъ былъ худъ и изнуренъ, страшно возбужденъ и взволнованъ. Общій строй его, тонъ его разговора, привѣтствія, которыми

93

отъ времени до времени онъ обмѣнивался съ другими больными,—
все казалось мнѣ дикимъ, страннымъ, непохожимъ на прежняго
В. М. Я живо припомнилъ все это позднѣе, читая «Красный цвѣ-
токъ».

Я надолго уѣхалъ изъ Харькова и за время его болѣзни не
видѣлъ больше Всеволода Михайловича. Пробывъ нѣкоторое время
на Сабуровой дачѣ, оставившей въ немъ, какъ я знаю, самое
дурное воспоминаніе, онъ былъ перевезенъ въ Петербургъ и по-
мѣщенъ здѣсь въ лечебницѣ д-ра Фрея, гдѣ скоро и оправился.
Но до полнаго выздоровленія было еще далеко. Безуміе прошло,
но смѣнилось вновь состояніемъ тоски и крайняго упадка силъ,
въ еще болѣе жестокой степени, чѣмъ то, которымъ его болѣзнь
началась. Въ такомъ положеніи его привезли осенью 1880 г. къ
роднымъ въ Харьковъ; люди, видѣвшіе его въ это время, говорили,
что онъ производилъ ужасное впечатлѣніе: это былъ живой трупъ,
нравственный трупъ. Всякая душевная дѣятельность была поражена
въ немъ, онъ находился въ состояніи глубокаго угнетенія и безъ-
исходной тоски. Такимъ его увидѣлъ дядя его, Вл. Ст. Акимовъ,
пріѣхавшій на короткое время въ Харьковъ, и увезъ его къ себѣ
въ деревню.

Въ деревнѣ В. С. Акимова, Ефимовкѣ, въ Херсонской губерніи,
около Днѣпровско-Бугскаго лимана, недалеко отъ Николаева, В. М.
прожилъ почти полтора года. Спокойная, деревенская жизнь, забот-
ливый уходъ и дружелюбіе всего семейства его дяди, южно-русскій
климатъ и природа, которые онъ такъ любилъ, мало по малу сдѣ-
лали свое дѣло и онъ сталъ оправляться, но чрезвычайно медленно
и постепенно.

Когда онъ оправился настолько, что сталъ интересоваться
окружающимъ міромъ и возобновилъ свои прежнія связи и отно-
шенія, я сталъ ему писать и обмѣнивался съ нимъ отъ времени
до времени письмами во все время его жизни въ деревнѣ.

Весной 1882 года, чувствуя себя наконецъ в здоро-
вымъ, онъ поѣхалъ въ Петербургъ. По дорогѣ онъ заѣхалъ въ
Харьковъ, гдѣ въ это время уже не было его родныхъ, и пробылъ
у меня два дня. Я увидѣлъ его мужественнымъ, загорѣлымъ, бод-
рымъ и очень веселымъ. Хотя въ Петербургѣ его ожидала полная

94

неизвѣстность, какъ онъ устроитъ свою судьбу въ матеріальномъ отношеніи, но онъ былъ, тѣмъ не менѣе, веселъ и волновался ожиданіемъ вновь увидѣть старый міръ, старыхъ друзей.

Я, конечно, ни словомъ не намекалъ ему объ его болѣзни; но не успѣлъ онъ пробыть въ моей комнатѣ пятнадцати минутъ, умываясь и переодѣваясь съ дороги, какъ уже сказалъ мнѣ: «я еще долженъ вамъ очки купить». Я не обратилъ вниманія на это замѣчаніе, и онъ больше не заводилъ уже рѣчи объ очкахъ; но я былъ непріятно пораженъ его словами: неужели онъ помнить все, что было съ нимъ во время его болѣзни? Дѣйствительно, онъ все помнилъ.

Вотъ что онъ писалъ мнѣ еще изъ Ефимовки, въ отвѣтъ на мое первое письмо къ нему:

«Живу я, что называется, понемногу, вѣрнѣе, совѣтмъ не живу, т. к. отправляю только растительные процессы: тѣмъ, сплю, встаю, опять тѣмъ и т. д. Думать—почти не думаю, да, по правдѣ сказать, оно и лучше, потому что все, что только наводитъ на какія нибудь мысли, такъ темно и неприглядно... Болѣе всего угнетаютъ меня безобразныя, мучительныя воспоминанія послѣднихъ двухъ лѣтъ. Господи, какъ извращаетъ человѣка болѣзнь! Чего я только не надѣлалъ въ своемъ безумствѣ. Хотя и существуетъ мнѣніе, что человѣкъ съ больнымъ мозгомъ не отвѣтственъ за свои поступки, но я по себѣ вижу, что оно не такъ. По крайней мѣрѣ то, что называется совѣстью, мучить меня ничуть не менѣе за сдѣланное во время изступленія, какъ еслибы его и вовсе не было».

Нѣсколько ниже въ томъ же письмѣ онъ дѣлаетъ слѣдующія замѣчанія:

«Живешь, живешь благополучно—вдругъ какъ тать въ нощи—нервозность. Мнѣ кажется, впрочемъ, что если бы я велъ жизнь не столь безобразную (въ головномъ отношеніи), а правильно работалъ, т. е. добросовѣстно вызубрилъ бы курсъ хоть Горнаго Института, то, м. б., и не заболѣлъ бы. Думаю, вопреки всѣмъ психіатрамъ, что умственный трудъ—правильный, конечно,—не способствуетъ, а предотвращаетъ развитіе «психоза»—есть же на свѣтѣ такія скверныя слова».

Годы не ослабляли въ немъ этого тягостнаго чувства. Позднѣе, въ Петербургѣ, онъ не разъ говорилъ мнѣ о своей болѣзни. Онъ

200

Разсказъ «Изв записок рядового Иванова» мы рекомендуемъ для развитыхъ дѣтей, подростковъ и взрослыхъ.

Медвѣди. Соч. В. Гаршина. Рисунки Ел. Бёмъ. Изд. «Посредника». Птб. 1887 г. 16 стр. Цѣна 1 к.

Разсказъ «Медвѣди» начинается такъ:

«Въ 1875 году кончился пятилѣтній срокъ льготы, данной цыганамъ-вожакамъ медвѣдей для окончанія ихъ промысла. Они должны были явиться въ назначенные для сбора мѣста и сами перебить своихъ звѣрей. Мнѣ случилось видѣть такую казнь въ Бѣльскѣ».

И затѣмъ съ художественной драматичностью, свойственной таланту В. Гаршина, нарисована картина этой тяжелой казни. Особенно драматиченъ старикъ-цыганъ передъ смертью друга своего и товарища, стараго медвѣдя. Его горячая рѣчь произвела потрясающее впечатлѣніе на слушателей изъ народа. Плакали не только женщины, плакалъ даже дѣдъ Бруско, не проронившій никогда, кажется, ни одной слезинки на чтеніи. Да и какъ же было ему не плакать, ему, одинокому, бездѣтному старику, сосредоточившему всю свою нѣжность на разныхъ несчастныхъ животныхъ. Ему вспомнилась, вѣроятно, при этомъ и жалкая калѣка-галка, которую онъ приручилъ настолько, что она скакала за нимъ неотлучно, куда бы онъ ни пошелъ, и приблудившаяся собака Мургелъ, и всѣ его друзья, вскормленные и вспоенные имъ изъ чувства собраданія и сожалѣнія. Слезы дѣда Бруска были такъ необычны, что всѣ обратили на нихъ вниманіе.

— От не дай Бдже, ще й за ведмідём плакати! (Вотъ, не дай Богъ, еще за медвѣдемъ плакать!)—замѣтила баба Параска съ свойственнымъ ей резонерствомъ, но остальные горячо вступились за Бруска: «падіж отъ Бдга був, а не од людей, и то жалко! Він, може, не за ведмідём, а за старим плаче! Хоч и проти звіря, а чувствительно» (Падежъ былъ отъ Бога, а не отъ людей, и то жаль! Онъ, можетъ, не о медвѣдѣ, а о старикѣ плачетъ! Хоть и про звѣря, а чувствительно),—говорили вокругъ и разсказали по этому поводу исторію, какъ на дняхъ старшина, желая отомстить

201

одной бѣдной женщинѣ, заперъ на замокъ ея овецъ, и какъ она,
босая и оборванная, сбѣгала ночью за 30 верстъ къ исправнику и
возвратилась къ утру съ запиской объ освобожденіи несчастныхъ
овецъ. Разсказъ былъ полонъ такого глубокаго драматизма, что
могъ-бы послужить прекрасной темой для кисти художника.

Воспоминанія о медвѣдяхъ живо сохранились еще въ памяти
нашихъ деревенскихъ слушателей: одни изъ нихъ подвергались
когда-то леченію цыганъ, ложась подъ медвѣдя, другіе вспоми-
нали, въ чью именно избу не хотѣлъ войти медвѣдь, и признавали
это вѣрнымъ признакомъ присутствія вѣдьмы, однимъ словомъ
разсказъ какъ эхо отзывался въ душѣ слушателей. Описывалось-ли
чувство тревоги, которое невольно сообщилось медвѣдямъ, въ толпѣ
откликались: «а як-же! чувствують, де тревога, чувствують!»
Произносилъ-ли цыганъ свою жгучую рѣчь, въ отвѣтъ на нее
слышалось: «як дитіну жаліе! Ой, Боже-ж мій, як-же его біти!»
(Какъ ребенка жалѣетъ! Ахъ, Боже мой, какъ-же его убить!) Бро-
сался-ли къ ружью съ отчаяніемъ сынъ старика, въ хатѣ тоже
раздавалось порывистое — «бий» (бей). И по окончаніі чтенія слу-
шатели долго не могли отдѣлаться отъ обуявшей ихъ душевной
тревоги.

— Хтò-ж старòго годувàтиме, мòже в острòзì померè? (Кто-жъ
старика будетъ кормить, можетъ быть въ острогъ умретъ?)—гово-
рила баба Марья, соболзънья.

— Ему не наживи жалко, а дружества, він его як семьяніна
любів (Ему не наживы жаль, а дружбы, онъ его какъ семьянина
любилъ), — пояснила кому-то старостиха.

— Отце произвели, що и я плàкав,— говорилъ оправившійся
дѣдъ Бруско.

Александра внимательно разсматривала картинки и поясняла,
качая головой: «старий плàче!» (Старикъ плачеть!)

Демьяна-же по обыкновенію занималъ вопросъ о сочинителѣ.
«Будьте лàскові, ростолкùйте нам, хтò це сочинив!» (Будьте такъ
добры, объясните намъ, кто это сочинилъ!) — обратился онъ къ
учительницѣ.

Учительница объяснила, что это авторъ «Четырехъ дней на
полѣ сраженья», «Сигнала», и «Записокъ рядового Иванова», про-

202

читанныхъ уже ею въ деревнѣ.— « Тай добра-ж він, мабудь, людіна,
що усё таке жалостливе опісуе» (Да и добрый-же онъ, должно
быть, человѣкъ, что все такое трогательное описываетъ), — замѣтилъ
Демьянц.

— Хоч-би здàлека ему поклонйтися! (Хоть бы издалека
ему поклониться!) — добавилъ кто-то еще болѣе восторженно.

Разсказъ «Медвѣди» можетъ читаться и пониматься всѣми
возрастами. Мы знали 10-ти лѣтняго мальчика, который читалъ
его такъ выразительно и прекрасно, что можно было заслушаться.
Разсказъ этотъ слѣдуетъ отнести къ той серіи художественныхъ
произведений, которыя, не ставя себѣ задачею воспитательныхъ
цѣлей, тѣмъ не менѣе воспитываютъ въ читателѣ гуманное чув-
ство состраданія къ животнымъ, какъ напр. «Муму» Тургенева.

Сигналъ. Разсказъ Всеволода Гаршина. Изд. «Посредника».
Петербур. 1887 г. 16 стран. Ц. 1¼ к.

Разсказъ «Сигналъ» былъ прочтенъ нами въ деревнѣ и вызвалъ
къ своему герою, желѣзнодорожному сторожу Семену, всеобщее
расположеніе и симпатію. Еще вначалѣ, при описании того, какъ
добросовѣстно относился онъ къ службѣ, слушатели говорили одоб-
рительно: « бережё службу, гарнà людіна! » (Хорошо относится къ
службѣ, хорошій человѣкъ!) Не то было по отношенію къ сосѣду
его, сторожу Василію. Мрачная фигура молчаливаго, скрытнаго и
недовольнаго человѣка не выяснилась для нихъ даже и тогда.
когда Василій началъ высказывать Семену открыто свои желчные
взгляды на вещи.

— Як звірь! И того ще одібьё од міста (Точно звѣрь! И того
еще отъ мѣста отобьетъ), — недоброжелательно говорили о немъ, и
только кто-то одинъ замѣтилъ въ его оправданіе: « и ђвсі він не
одбивà, він тільки своі мислі викладà» (И вовсе онъ не отбиваетъ,
онъ только сообщаетъ свои мысли). Особенно возмущалъ ихъ не-
умѣстный ропотъ Василія въ то время, какъ ему было тепло и
уютно, и онъ получалъ жалованья 12 руб. Одинъ изъ слушателей,
сравнивая это положеніе съ своимъ, говорилъ не безъ зависти:
« и чогò таки Бога гнівить, — як-би мені самому таку должность

203

далі!»... (Къ чему Бога гнѣвить, — кабы мнѣ такую должность дали!)...

— Воні усі такі пасмурні (Всѣ они такіе пасмурные), — добавилъ его сосѣдъ, вспоминая сторожа сосѣдней будки.

Не расположившись, такимъ образомъ, къ этому желчному человѣку, они приняли почти равнодушно непріятность Василія, когда начальникъ дистанціи, взбѣшенный его жалобой, ударилъ его по физіономіі. — Хібà-ж з начальствомъ можна разговірювати! — Прогнàли! Màбуть зуби повибивàв — щокà завьязана (Развѣ-жъ можно съ начальствомъ разговаривать! — Прогнали! Вѣрно зубы выбилъ — щека подвязана), — равнодушно говорили они, и только одинъ единственный защитникъ Василія возразилъ опять: «такъ ёму-ж желалося обличиті» (вѣдь онъ-же хотѣлъ обличить), и когда Василій отправился въ городъ съ жалобой, онъ добавилъ съ сочувствіемъ: «обіду несё!» (обиду несетъ!)

Намъреніе Василія снять рельсы и испортить путь вызвало въ слушателяхъ крайне раздраженіе, но самаго мотива поступка никто не понялъ. «Під сусіда пàкость рòбить. — На якòму участку? — Та вжё-ж на Семеновім, під жінку-ж не зрòбить. — Тай врёдне-ж!» (Сосѣду на пакость дёлаетъ. На какомъ участкѣ? — Да ужъ конечно на Семеновомъ, не сдѣлаетъ-же такъ, чтобъ на жену подумали. — Да и зловредный-же!) — волновались они, но никто изъ нихъ не остановился на мысли, что Василій мстилъ за оскорбленіе желѣзнодорожному начальству, все приписывалось его личной злобѣ и ожесточенію.

Великодушная рѣшимость Семена разрѣзать себѣ руку и смотрить кровью платокъ тронула всѣхъ до слезъ. «Як Спаситель за мир хрещёний. — От чоловік! памятник-би ему постановить» (Какъ Спаситель за міръ крещеный. — Вотъ человѣкъ! памятникъ слѣдовало бы ему поставить!) — восторженно говорили о немъ, а одна изъ женщинъ окружила его даже ореоломъ мученичества и при словахъ: «чья-то рука подхватила знамя и подняла высоко навстрѣчу подходящему поѣзду»... — воскликнула съ энтузіазмомъ: «Àнголъ!»

Но когда этотъ воображаемый ангелъ оказался Василіемъ, ей видимо не хотѣлось помириться съ этой мыслью, и она продолжала

204

жала находчиво: «та мòже ще й меж пассажирів праведні були,
тим люде й спаслись» (можеть быть между пассажирами правед-
ники были, потому люди и спаслись).

— Все-ж таки шіддєржав товарища (Все-жъ таки поддержалъ товарища), — возвысилъ свой голосъ защитникъ Василія. — Він покаявсь вже на его кровь (Онъ покаялся уже, видя его кровь), — возразили ему.

— А чи помайлують его, чи ні? (А помилуютъ его или нѣтъ?)—
спросилъ онъ опять.

— Де-ж там его міловати, коли він такий зловредный (Какъ-
же его миловать, когда онъ такой зловредный) — отвѣчали ему.

Чтеніе давно уже кончилось, а разговоры продолжались.
«Якій народ è на світі — свою руку пробив! За чужий путь смерть
получив! У якому місті він кинув крòв, — мòже ще опамьятуетца?
Мало таких людей на білім світі. А мòже, як пошукàти, то й
знайдеш. Менè й дòсі морòзить. И гарно, та мало, хоч-би запитàти
сочинителя, чи живий він, чи ні» (Какіе люди есть на свѣтѣ —
руку свою пробилт! За чужой путь смерть получил! Въ какомъ мѣстѣ
онъ пустилъ себѣ кровь, — можетъ быть еще придетъ въ себя? Мало
такихъ людей на бѣломъ свѣтѣ. А можетъ быть, если поискать, то
и найдешь. Меня и до сихъ поръ знобитъ. И хорошо, да мало, хоть-
бы спросить у сочинителя, живъ онъ или нѣтъ), — говорили ожив-
ленно вокругъ, какъ-бы не наговорившись еще вволю до рѣшимости
расходиться.

Сказка о жабѣ и розѣ. В. Гаршина.

Когда человѣкъ посвятитъ себя воспитанію дѣтей, не по нем-
волѣ, а по призванію, онъ часто чувствуетъ потребность дѣлиться
съ ними своими мыслями и впечатлѣніями. Встрѣчая художественно-
литературное произведеніе, онъ невольно задается вопросомъ, какъ
отнесутся къ нему дѣти, и доставитъ ли оно имъ то высокое на-
слажденіе, какое доставило оно лично ему. То же было съ нами
по поводу сказки В. Гаршина «Жаба и роза».

Сказка эта помѣщена въ сборникѣ для взрослыхъ ¹) и, тѣмь

¹) См. «ХХV лѣтъ. 1859—1884. Сборникъ, изданный Комитетомъ общества для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ». Спб. 1884 г.

205

не менѣе, мы не только прочли ее съ дѣтьми, но рѣшились даже отвести ей нѣсколько строкъ въ нашемъ Указателѣ съ цѣлью обратить на нее вниманіе составителей сборниковъ или вызвать изданіе отдѣльной брошюркой.

Содержаніе сказки таково: въ заброшенномъ цвѣтникѣ ста-
риннаго сада расцвѣла прекрасная роза, и тутъ же сидѣла отвра-
тительная жаба, почувствовавшая желаніе слопать ее. На этотъ
цвѣтникъ еще ранѣе приходилъ задумчивый, блѣдный мальчикъ,
но ему не суждено было увидать пышный расцвѣтъ прекрасной
розы, и онъ лежалъ теперь въ постельѣ исхудалый и больной.
У изголовья его сидѣла печальная сестра и тихо читала ему лю-
бимую книгу. Вдругъ мальчикъ почувствовалъ желаніе вдохнуть
въ себя еще разъ прекрасный запахъ розы. Сестра поспѣшила
исянить просьбу больного, и въ тотъ моментъ, какъ жаба была
близка къ цѣли, дѣвушка отбросила ее ногою и бережно срѣзала
цвѣтокъ.

Сказка кончается такъ: «Когда мальчикъ увидѣлъ сестру съ
цвѣткомъ въ рукѣ, то въ первый разъ послѣ долгаго времени слабо
улыбнулся и съ трудомъ сдѣлалъ движеніе худенькой рукой.

«— Дай ее мнѣ, — прошепталъ онъ: — я понюхаю.

«Сестра вложила стебелекъ ему въ руку и помогла подвинуть ее къ лицу. Онъ вдыхалъ въ себя нѣжный запахъ и, счастливо улыбаясь, прошепталъ: —ахъ, какъ хорошо...

«Потомъ его личико сдѣлалось серьезнымъ и неподвижнымъ,
и онъ замолчалъ... навсегда.

«Роза хотя и была срѣзана прежде, чѣмъ начала осыпаться, чувствовала, что ее срѣзали не даромъ. Ее поставили въ отдѣльномъ бокалѣ у маленькаго гробика. Тутъ были цѣлые букеты и другихъ цвѣтовъ, но на нихъ, по правдѣ сказать, никто не обращалъ вниманія, а розу молодая дѣвушка, когда ставили ее на столъ, поднесла къ губамъ и поцѣловала. Маленькая слезинка упала съ ея щеки на цвѣтокъ, и это было самымъ лучшимъ происшествіемъ въ жизни розы. Когда она начала вянуть, ее положили въ толстую старую книгу и высушили, а потомъ, уже черезъ много лѣтъ, подарили мнѣ. Потому-то я и знаю всю эту исторію».

206

Мы прочли эту сказку въ семейной школѣ интеллигентнымъ
дѣтямъ, возрастомъ отъ 8 до 10 лѣтъ. Дѣти прослушали ее съ
начала до конца съ тѣмъ затаеннымъ дыханіемъ, которое служить
первымъ признакомъ глубокаго впечатлѣнія (особенно въ классѣ
маленькихъ дѣтей), и только по окончаніи чтенія послышались
вопросы.

— Зачѣмъ здѣсь написано сказка, когда это правда? — сказалъ
оживленно и горячо одинъ изъ мальчиковъ, вперивъ въ учитель-
ницу свои проницательные черные глаза.

— А гдѣ его родители? — перебилъ его другой: — отчего одна сестра сидитъ?

— Онъ долженъ знать, — подхватилъ третій: — если ему пода-
рили цвѣтокъ. (Подъ словомъ «онъ» мальчикъ подразумѣвалъ
сочинителя).

Очевидно, дѣти безгранично вѣрили происшествію, и только
одинъ маленькій резонеръ, прослушавшій за свой короткій вѣкъ не
мало произведеній съ аллегорической подкладкой, замѣтилъ вдум-
чиво: «увѣряю васъ, здѣсь что-то другое подразумѣвается, это не
жаба и не роза, а, можетъ быть, добро и зло, я навѣрное не
знаю».

Но дѣти не обратили на него вниманія и продолжали ожив-
ленно толковать о прочитанномъ. — Мнѣ понравилось про ежа, —
говорилъ одинъ мальчикъ другому, быстро пересаживаясь къ нему
на скамью безъ позволенія учительницы: — онъ сперва испугался
Васи, а потомъ посмотрѣлъ, что онъ такой слабый, и развернулся.

— А мнѣ смѣшно на жабу, какъ она все грозила: — я тебя
слопаю!

— Я такъ и зналъ, что она до нея не доберется, что нибудь
да помѣшаетъ, — замѣтилъ другой.

— А я думалъ, что она ее съѣстъ, и мнѣ все время страшно
было, — добавилъ третій.

— Ну, дѣти, полно разговаривать, — сказала учительница: —
кто перескажетъ мнѣ всю сказку съ начала до конца?

Всѣ руки быстро поднялись въ знакъ согласія, одинъ только
мальчикъ-резонеръ сидѣлъ задумавшись, не слыша, повидимому,
вопроса учительницы.

207

Пересказы шли очень оживленно, ни малѣйшей подробности изъ жизни цвѣтника не было забыто, и главными героями въ пересказѣ дѣтей выступали роза и жаба, а о мальчикѣ упоминалось въ концѣ довольно коротко и блѣдно. Очевидно, борьба розы съ жабою произвела на дѣтей впечатлѣніе болѣе сильное, чѣмъ образъ мечтательнаго ребенка и его преждевременная смерть.

Въ воскресной школѣ впечатлѣнія получились нѣсколько иныя. Чтеніе слушали развитые подростки отъ 12 до 14 лѣтъ и взрослыея дѣвушки. Въ моментъ смерти ребенка многія изъ нихъ тихо плакали, и по окончаніи чтенія нѣсколько минутъ въ классѣ царила глубокая тишина.

— Какъ хорошо! — сказала наконецъ вздохнувъ одна изъ взрослыхъ дѣвушекъ.

— Какъ жаль сестру! — замѣтила другая.

Въ пересказѣ онѣ детальнѣе всего останавливались на братѣ и сестрѣ и пропускали не мало подробностей, подмѣченныхъ дѣтьми въ цвѣтникѣ.

Прошло двѣ недѣли или, вѣрнѣ сказать, два учебныхъ воскресенья. Въ эти оба воскресенья мы читали сказки Андерсена «Она никуда не годилась» и «Подъ ивой». Обѣ вещи очень понравились нашимъ юнымъ слушательницамъ. Тѣмъ не менѣе, по окончаніи второго чтенія одна изъ нихъ подошла къ учительницѣ и сказала заискивающимъ тономъ: «позвольте узнать, сочинилъ-ли еще что-нибудь тотъ сочинитель, котораго вы читали намъ «Жабу и розу?»»

— Сочинилъ, а что?

— Мы вотъ сговорились просить васъ (и она указала на своихъ сотоварищей по классу) еще почитать его сочиненій.

— Хорошо, прочту когда-нибудь, — отвѣчала учительница и задумалась надъ вопросомъ, какое изъ произведеній В. Гаршина можетъ быть доступно ученицамъ воскресной школы.

Х. Алчевская.

КРАСНЫЙ ЦВЕТОКЪ.

РАЗСКАЗЪ ВСЕВОЛОДА ГАРШИНА.

«Отеч. Зап.,» 1883 г. Октябрь.

ри недостаточности и несовершенствѣ симптомато-
логіи психозовъ, тщательное и подробное описаніе
самочувствія больного можетъ имѣть большое значе-
ніе. Въ особенности цѣнны описанія, сдѣланныя
талантливыми людьми, имѣвшими несчастіе пере-
нести душевную болѣзнь; такія описанія могутъ по-
служить высоко-поучительнымъ клиническимъ мате-
ріаломъ. Изображеніе симптомовъ афазіи на основаніи самонаблюденія,
впервые сдѣланное проф. Лорда, пріобрѣло ему безсмертную извѣст-
ность. Въ свою очередь, такое же значеніе имѣютъ и описанія аффек-
товъ и патологическихъ душевныхъ состояній, сдѣланныя поэтами.
Нѣкоторые изъ типовъ, созданныхъ творчествомъ Шекспира, оцѣнены
психіатрической критикой только триста лѣтъ спустя послѣ смерти
поэта; а Шекспировское изображеніе аффектовъ даже въ настоящее
время во многихъ отношеніяхъ незамѣнимо. Эти мысли невольно
возникаютъ въ умѣ при чтеніи разсказа, заглавіе которого при-
ведено выше. Мы находимъ въ немъ правдивое, чуждое аффектаціи
и субъективизма, описаніе маніакального состоянія, сдѣланное въ
художественной формѣ. Разсказъ представляетъ собою не просто
сырой матеріалъ, годный для исторіи болѣзни. Это скорѣе картина

209

болѣзненнаго самочувствія, освѣщенная тонкимъ проницательнымъ анализомъ художественнаго таланта. Въ этомъ отношеніи короткій разсказъ *Гаршина* представляетъ интересъ для психіатра. Фабула разсказа проста. Больной въ состояніи маніакальнаго возбужденія помѣщается въ заведеніе для душевно-больныхъ; при сильномъ возбужденіи, аффектахъ, безпокойствѣ, безсонныхъ ночахъ болѣзнь принимаетъ дальнѣйшее развитіе, появляются опредѣленныя идеи бреда; при возростающемъ безпокойствѣ, больной постепенно слабѣетъ и умираетъ отъ истощенія силъ. Въ первый периодъ болѣзни еще нѣтъ установившихся идей бреда, существуютъ только разнообразные порывы экспансивнаго мышленія. Во второмъ периодѣ болѣзни появляются идеи бреда, и дѣятельность больного главнымъ образомъ связывается съ этими идеями. Вотъ бредъ больного и исторія его развитія.

Уже въ первый день послѣ своего вступленія въ больницу, больной замѣтилъ въ садикѣ два цвѣтка мака какой-то особой породы, отличавшейся необыкновенной яркостью своего цвѣта. Изо дня въ день на этихъ цвѣткахъ все болѣе и болѣе останавливалось вниманіе больного и наконецъ онъ пришелъ къ мысли, что въ этихъ цвѣткахъ сконцентрировано міровое зло и что, уничтоживъ ихъ, онъ сдѣлаетъ высокій подвигъ геройства. Къ этому направляется вся дальнѣйшая дѣятельность больного.

Изображеніе общаго маніакальнаго возбужденія со смутными экспансивными идеями, которые еще не приняли опредѣленной конкретной формы и представляются сознанію больного въ видѣ неясныхъ силуэтовъ — это изображеніе съ полнымъ правомъ можно назвать классическимъ. Въ особенности рельефно представлено совмѣстное существованіе двухъ сознаній — *нормальнаго* и *пато-логическаго*. Приведемъ этотъ отрывокъ цѣликомъ.

« Онъ сознавалъ, что онъ въ сумасшедшемъ домѣ онъ созналъ даже, что онъ боленъ. Иногда, какъ въ первую ночь, онъ просыпался среди тишины послѣ цѣлаго дня буйнаго движенія, чувствуя ломоту во всѣхъ членахъ и страшную тяжесть въ головѣ, но въ полномъ сознаніи. Можетъ быть отсутствіе впечатлѣній въ ночной тишинѣ и полусвѣтѣ, можетъ быть, слабая работа мозга только-что проснувшагося человѣка, дѣлали то, что въ такія

14

210

минуты онъ ясно понималъ свое положеніе и былъ какъ будто бы
здоровъ. Но наступалъ день; вмѣстѣ со свѣтомъ и пробужденіемъ
жизни въ больницѣ, его снова волною охватывали впечатлѣнія;
больной мозгъ не могъ справиться съ ними, и онъ снова былъ
безумнымъ. Его состояніе было странною смѣсью правильныхъ
сужденій и нелѣпостей. Онъ понималъ, что вокругъ него всѣ
больные, но въ то же время въ каждомъ изъ нихъ видѣлъ какое-
нибудь тайно скрывающееся или скрытое лицо, которое
прежде или о которомъ читалъ или слыхалъ. Больница была
населена людьми всѣхъ временъ и всѣхъ странъ. Тутъ были и
живые, и мертвые. Тутъ были знаменитые и сильные міра, и
солдаты, убитые въ послѣднюю войну, и воскресшіе. Онъ видѣлъ
себя въ какомъ-то волшебномъ заколдованномъ кругѣ, собравшемъ
въ себя всю силу земли, и въ горделивомъ изступленіи считалъ
себя за центръ этого круга. Всѣ они, его товарищи по больницѣ,
собрались сюда затѣмъ, чтобы исполнить дѣло, смутно пред-
ставлявшееся ему гигантскимъ предпріятіемъ, направленнымъ къ
уничтоженію зла на землѣ. Онъ не зналъ, въ чемъ оно будетъ со-
стоять, но чувствовалъ въ себѣ достаточно силъ для его испол-
ненія» (стр. 303).

Нерѣдко можно встрѣтить въ обычныхъ описаніяхъ болѣзни
указанія на фактъ борьбы двухъ сознаній. Эта борьба дѣйстви-
тельно существуетъ и наблюдается въ нѣкоторыхъ формахъ психи-
ческихъ болѣзней; въ острыхъ же быстро развивающихся маніакаль-
ныхъ состояніяхъ подобной борьбы не существуетъ; напротивъ того,
здоровое сознаніе, здоровыя мысли являются совершенно безсиль-
ными на ряду съ безумнымъ сознаніемъ, бузумными идеями и
дѣйствіями, которые кажутся естественными, доставляютъ пріят-
ное самочувствіе и тѣмъ самымъ исключаютъ всякій анализъ и
критику. Именно это безсиліе здороваго сознанія съ неподражаемымъ
искусствомъ передано авторомъ. Очевидно, здоровое сознаніе только
существуетъ рядомъ съ патологическимъ, но никакой борьбы при
этомъ нѣтъ.

Такой же отпечатокъ клинической правды носить изображеніе
свѣтлыхъ промежутковъ и переходъ отъ нихъ къ болѣзненному
приступу.

211

«Онъ очнулся ночью. Все было тихо; изъ сосѣдней большой комнаты слышалось дыханіе спящихъ больныхъ. Гдѣ-то далеко монотоннымъ, страннымъ голосомъ разговаривалъ самъ съ собою больной, посаженный на ночь въ темную комнату, да сверху, изъ женскаго отдѣленія, хриплый контральто пѣлъ какую-то дикую пѣсню. Больной прислушивался къ этимъ звукамъ. Онъ чувствовалъ страшную слабость и разбитость во всѣхъ членахъ; шея его сильно болѣла.—Гдѣ я? Что со мной? пришло ему въ голову. И вдругъ съ необыкновенной яркостью ему представился послѣдній мѣсяцъ его жизни, и онъ понялъ, что онъ боленъ и чѣмъ боленъ. Рядъ нелѣныхъ мыслей, словъ и поступковъ вспомнился ему, заставляя содрогаться всѣмъ существомъ.—Но это кончено, слава Богу, это кончено! прошепталъ онъ и снова уснулъ... На нѣсколько мгновеній онъ проснулся въ полной памяти, и какъ будто-бы здоровымъ, затѣмъ, чтобы утромъ встать съ постели прежнимъ безумцемъ» (стр. 300).

Общее чувственно-двигательное возбужденіе маніака нарисовано мѣткими чертами. Всѣ периферическія впечатлѣнія представляются гораздо болѣе сильными (въ количественномъ отношеніи), чѣмъ каковы они на самомъ дѣлѣ: теплая ванна кажется кипяткомъ (стр. 299), два красные цвѣтка мака кажутся ему необыкновенно яркими, какъ два красные уголька (стр. 305) и т. под. Общее чувство и иннерваціонныя чувства отличаются необыкновенной силой и яркостью: протягивая руку, больной чувствуетъ жаръ и колотье въ этой рукѣ, а потомъ во всемъ тѣлѣ, какъ будто бы какой-то сильный токъ пронизывалъ все его тѣло (стр. 304 — 305). Но въ то-же время болевая чувствительность видимо понижена во всѣ моменты, когда возрастаетъ возбужденіе. Во время свѣтлыхъ промежутковъ больной чувствуетъ страшную слабость, разбитость членовъ, боль (стр. 300), но какъ только начинается возбужденіе, боль и усталость исчезаютъ: «съ шатающейся походкой и, часто спотыкаясь, больной продолжаетъ свою бишенную ходьбу и говоритъ, говоритъ безъ конца», производитъ отчаянное напряженіе силъ, дѣлаетъ себѣ обширныя ссадины на плечахъ, на локтяхъ, на ногахъ (стр. 310) и ничего этого не замѣчаетъ.

14*

["212", "Ассоціації болѣзненныхъ идей подмѣчены и прослѣжены авторомъ съ поразительной тонкостью. Эта сторона разсказа съ психіатрической точки зрѣнія имѣетъ высокія достоинства. Приведемъ примѣры. Теплая ванна (стр. 299) показалась больному кипяткомъ, и въ безумной головѣ внезапно мелькнула безсвязная, отрывочная мысль объ испытаніи кипяткомъ и каленымъ желѣзомъ. Боль на затылкѣ отъ снятой мушки «показалась больному концомъ всего. Онъ отчаянно рванулся всѣмъ тѣломъ, вырвался изъ рукъ сторожей, и его нагое тѣло покатилось по каменнымъ плитамъ. Онъ думалъ, что ему отрубили голову».", "Но всего нагляднѣ раскрыта удивительная механика ассоціативныхъ репродукцій при переходѣ больного изъ періода маніакального возбужденія въ періодъ, выражающійся фиксированными идеями бреда. Больного поразилъ необыкновенно яркій цвѣтъ мака. Изъ этого впечатлѣнія возникаютъ слѣдующіе главные идейные ряды:", "красный цвѣтъ—кровь;", "макъ-ошіумъ—ядъ;", "ядъ—зло;", "зло—его антитезы.", "Впрочемъ лучше привести въ подлинникѣ это несравненное воспроизведеніе болѣзненныхъ ассоціацій.", "«Онъ не спалъ всю ночь. Онъ сорвалъ этотъ цвѣтокъ, потому что видѣлъ въ такомъ поступкѣ подвигъ, который онъ обязанъ былъ сдѣлать. При первомъ взглядѣ сквозь стеклянную дверь алые лепестки привлекли его вниманіе, и ему показалось, что онъ съ этой минутыѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

213

спряталъ его у себя на груди. Онъ надѣялся, что къ утру цвѣтокъ
потеряетъ всю свою силу. Его зло перейдетъ въ его грудь, его
душу и тамъ будетъ побѣждено или побѣдить—тогда самъ онъ
погибнетъ, умретъ, но умретъ, какъ честный боецъ и какъ пер-
вый боецъ человѣчества, потому что до сихъ поръ никто не осмѣ-
ливался бороться разомъ со всѣмъ зломъ міра» (стр. 307).

Аффекты, которые больной испытывалъ, отличаются необык-
новенной силой. Когда свѣжіе росистые листья коснулись тѣла
больного, онъ победилъ какъ смерть и въ ужасъ широко рас-
крылъ глаза, холодный потъ выступилъ у него на лбу (стр. 305).
Когда больной впервые увидѣлъ цвѣты мака и впился взоромъ въ
это зрѣлище — то въ это время столѣко дикой злобы и ненависти
горѣло въ го безумныхъ глазахъ (стр. 302), что фельдшеръ, уви-
дѣвши его въ такомъ аффектѣ, чуть не отшатнулся въ испугѣ.
Но и независимо отъ этихъ сильныхъ аффектовъ, больной нахо-
дился безпрерывно въ состояніи сплошного аффективнаго возбуж-
денія, совпадающего съ идеями бреда. Эти аффекты истощаютъ его:
онъ изнемогаетъ въ призрачной несуществующей борьбѣ, но всетаки
изнемогаетъ (стр. 307).

Подъ вліяніемъ безпрерывнаго аффективнаго состоянія, мышле-
ніе больного не перестаетъ быть крайне субъективнымъ при пол-
номъ сохраненіи логики. Субъективированіе распространено не только
на предметное мышленіе, но и на мышленіе символическое, на
мышленіе словами: «Больной гулялъ по саду до самаго вечера,
заводя знакомства и ведя странные разговоры, въ которыхъ каж-
дый изъ собесѣдниковъ слышалъ только отвѣты на свои безумныя
мысли, выражавшіяся нелѣпо-таинственными словами. Больной хо-
дилъ то съ однимъ товарищемъ, то съ другимъ, и къ концу дня
еще болѣе убѣдился, что «все готово», какъ онъ сказалъ самъ
себѣ» (стр. 305).

Въ практическомъ отношеніи достойно упоминанія указаніе
на то, до какой степени въ терапіи маніакального состоянія имѣть
значеніе безусловный покой больного и удаленіе всякихъ впечат-
лѣній. Незначительный шумъ, малѣйшее лишнее слово вызывали
у больного цѣлый приступъ безумныхъ идей, аффекты и крайне
безпокойство. Дурное направленіе болѣзни съ исходомъ въ смерть

214

вѣроятно вызвано недостаточнымъ изолированіемъ больного отъ
внѣшнихъ впечатлѣній. Въ заключеніе разсказа мы встрѣчаемъ
одну любопытную черту, хорошо знакомую только психіатрамъ.
Больного, истощившаго всѣ свои силы подъ вліяніемъ великодуш-
ной, но безумной идеи бреда, нашли мертвымъ «съ свѣтлымъ, спо-
койнымъ выраженіемъ лица, его истощенныя черты выражали ка-
кое-то горделивое счастье». Не касаясь художественнаго значенія
такого окончанія разсказа, мы укажемъ только на его клиническій
смыслъ. Психіатры знаютъ, что душевная болѣзнь не обезличиваетъ
человѣка, что высшая интеллигенція и благородныя черты харак-
тера остаются и среди болѣзни. Высшія и низшія натуры между
больными отличаются такъ же, какъ и между здоровыми. Психі-
атрамъ давно известно, что даже такие тяжелые виды болѣзни,
какъ прогрессивный параличъ, гдѣ болѣзненный процессъ доводитъ
человѣка до крайняго безумія и почти изглаживаетъ всѣ слѣды
человѣчности, даже въ этомъ состояніи, тѣмъ не менѣе, подъ
вліяніемъ ли участія къ больному или при иныхъ условіяхъ—
иногда на минуту можетъ вспыхнуть яркое проявленіе чувства и
мысли, на которыея, казалось, больной уже болѣе не способенъ.
Тамъ же, гдѣ нѣтъ ослабленія умственныхъ силъ—это начало сказы-
вается съ полной силой и благородныя черты индивидуальности не
уничтожаются, а только направляются въ иную сторону. Въ этомъ
кроется причина того глубокаго участія, которое внушаютъ пси-
хіатру больные, лишенные разсудка, и за которое, въ свою очередь,
эти больные платятъ психіатру довѣріемъ и уваженіемъ. «Никакое
начальство не пользуется такимъ почтеніемъ отъ своихъ подчинен-
ныхъ, какимъ докторъ-психіатръ отъ своихъ помѣшанныхъ», гово-
ритъ авторъ (стр. 302).

Эти слова справедливы, какъ и все въ этомъ замѣчательномъ
психологическомъ этюдѣ.

И. Сиккорскій.

215

В ПЕРЕДЬ!

(Поэма Ф. Коппе).

I.

Въ одежъ траурной, со скорбію во взоръ
У хижины своей сидятъ, смотря на море:
Вдова погибшаго недавно моряка
И сынъ ея. Печаль обоихъ глубока...
Воспоминаніе о страшномъ ураганѣ,
Надѣлавшемъ бѣды у береговъ Бретани,
Преслѣдуетъ вдову. Теперь морская гладь
Недвижна и тиха, и кто бы могъ узнать
Въ ея поверхности спокойной и лазурной—
Могучій океанъ безжалостный и бурный,
Сгубившій осенью до двадцати судовъ,
Разбитыхъ бурею у самыхъ береговъ?
Но чѣмъ свѣтлѣе день и солнышко яснѣе,
Тѣмъ сердце у вдовы сжимается больнѣе
При мысли о быломъ.

«Мой бѣдный муженѣкъ!»

Вздыхаетъ женщина; — а право, не въ упрекъ
Ему будь сказано, отчасти
И самъ онъ виноватъ... Обязаны въ несчастьи
Мы ближнимъ помогать — я знаю... Да къ чему
Бросаться въ омутъ самому
И Бога искушать? Давно такого шквала
Не видывали здѣсь; къ обѣду я сбирала,
Когда сказалъ, нахмуряся, Матвѣй:
— А жаль мнѣ тѣхъ, кто нà морѣ, ей-ей! —
И вышелъ. Несмотря на бурную погоду,
У пристани собралося народу
Не мало. Рыбаки, толкуя межъ собой,
Смотрѣли издали на волнъ морскихъ прибой—
Какъ вдругъ, замѣтивъ судно,
Чтo гибло на мели у Сенъ-Ромэнскихъ скалъ—
Матвѣй не выдержалъ и громко закричалъ:
— Эй, лодку! — Это безразсудно, —

216

Сказали многіе, а онъ на весь народъ
Какъ крикнетъ, разсердясь:— Кажися, между нами
Трусишекъ не было, а съ вѣтромъ да волнами
Мы знаемся давно! Спускайте же мой боть,
Не даромъ носитъ онъ прозваніе: «Впередъ!»—
Они отчалили... Блѣднѣя отъ волненья,
Мы ждали ихъ, но всѣ безъ исключенья,
Всѣ тамъ остались—не спасся ни одинъ,
И ни куска отъ лодки злополучной
Найдти мы не могли!... Жанб, мой милый сынъ,
Ты обѣщался мнѣ остаться неотлучно
При матери, сказалъ, что морякомъ
Не сдѣлаешься ты!... Латинскимъ языкомъ
Займися съ батюшкой, какъ самъ онъ предлагаетъ,
Но въ море не ходи... Оно меня пугаетъ!
Учись прилежнѣе, а тамъ,
Богъ дастъ, священникомъ ты сдѣлаешься самъ!»

2.

Но сынъ молчитъ. И сумраченъ и тихъ—
Онъ думаетъ о сверстникахъ своихъ,
Которые, уѣхавъ на разсвѣтѣ,
Въ заливѣ, тамъ закидываютъ сѣти...
Онъ прежде былъ проворнѣйшимъ изъ нихъ,
За то теперь скучаетъ онъ жестоко!
Освободясь отъ длиннаго урока,
Какъ любитъ онъ на берегу морскомъ
Бродить одинъ, иль съ хохотомъ и визгомъ
Карабкаться на скалы босикомъ
И подставлять соленымъ, ъдкимъ брызгамъ
Свое лицо! У сына моряка
Рождается глубокая тоска
По челнокамъ съ рыбацкими снастями,
Чтò вдалекъ бѣгутъ подъ парусами,
Гонимые попутнымъ вѣтеркомъ...
И все же онъ не будетъ морякомъ!

3.

А время все идетъ. Въ осеннее ненастье
Опять у береговъ случилося несчастье.

БУДНИЧНЫЯ СЦЕНЫ.

(НАВРОСКИ).

1.

ыла весна. Стояло теплое, тихое и ясное утро воскреснаго дня. Съ церковныхъ колоколенъ неслись веселые звуки благовѣста. Солнце поднялось ужъ довольно высоко и заливало яркимъ свѣтомъ улицы, сады и дома. Его лучи проникли и въ небольшую комнату въ мезонинѣ одного изъ деревянныхъ домиковъ на Петербургской сторонѣ. Окно этой чистенькой, оклеенной свѣтленькими обоями, уютной комнатки выходило въ садъ, гдѣ уже давно цвѣли сирени. Въ ней, обставленной ставрой, но заботливо подновлявшейся новымъ лакомъ мебелью краснаго дерева, помѣщались между прочимъ двѣ кровати съ чистыми простынями, съ бѣлыми одѣялами изъ пикэ, съ украшенными прошивками наволочками на подушкахъ. На одной кровати спалъ сладкимъ утреннимъ сномъ румяный, полнолицый, курчавый блондинъ; на другой лежалъ только что проснувшійся нѣсколько худощавый, нѣсколько блѣдный, но отличавшійся красивыми правильными чертами лица брюнетъ. У обоихъ едва пробивались усики, оба походили скорѣе на школьниковъ, чѣмъ на взрослыхъ людей. Проснувшійся брюнетъ сладко потянулся и всталъ. Не одѣваясь, онъ

219

подошелъ къ окну, раздвинулъ дешевенькія, но ослѣпительно бѣлыя кисейныя занавѣси, заглянулъ въ садъ, посмотрѣлъ на спящаго товарища, какъ бы раздумывая, можно ли открыть окно или нельзя, наконецъ желаніе подышать свѣжимъ воздухомъ и насладиться ароматомъ цвѣтущей сирени взяло верхъ и онъ распахнулъ окно, широко дохнувъ всею грудью. Онъ заглянулъ въ садъ, чтобы убѣдиться, что тамъ никого нѣтъ, и присѣлъ на подоконникъ. Въ саду было тихо и пусто. Только чирикали и суетились внизу на усыпанныхъ толченымъ кирпичемъ дорожкахъ воробьи, да слышалось, какъ гдѣ-то въ сторонѣ, на надворной голубятнѣ, ворковали голуби.

Блондинъ открылъ глаза.

— Экая весна-то стоить! — проговорилъ молодой человѣкъ, наслаждаясь прелостью затишья, свѣта, тепла.

— Что? развѣ ужъ пора вставать, Гриша? — спросилъ онъ.

— Десять часовъ, — отозвался брюнетъ.

Блондинъ зѣвнулъ и засмѣялся, показавъ два ряда бѣлыхъ зубовъ.

— А я бы цѣлый день спалъ, благо праздникъ. Нечего сказать, люблю поспать.

— Ахъ, ты байбакъ! Недаромъ Мишкой назвали, — пошутилъ Григорій. — Взгляни, что за утро-то. Восторгъ!

— То-то ты и сидишь въ одной рубашкѣ на окнѣ, — опять засмѣялся блондинъ. — Погоди, вотъ Кирила Ивановичъ или Анисья Петровна увидятъ, скажутъ, что ихъ Марью Кириловну компрометируешь.

Сидящій на подоконникѣ товарищъ отвѣтилъ:

— Они всѣ теперь у обѣдни. Сестра Соня тоже вѣрно ушла къ обѣднѣ.

— Да, а вотъ мы съ тобой, Гриша, давно не были у обѣдни, — сказалъ блондинъ. — Исакій, жаль, далеко, а тамъ хорошо поютъ. Тоже въ Почтамтской и въ Конюшенной церквахъ хорошіе хоры. Люблю я хорошее пѣніе. Особенно, когда Херувимскую...

Гриша вздохнулъ, проговорилъ разсѣянно: — Кто хорошаго не любить!

Онъ сидѣлъ теперь, опустивъ голову, смотря внизъ на садикъ,

220

задумчивый, грустный. Густые черные волосы безпорядочно падали на его блѣдный лобъ. Черные глаза безцѣльно опустились внизъ и слѣдили за прыгающими на аллейкахъ садика воробьями. Лежавшій на постели блондинъ всматривался въ него и наконецъ окликнулъ:

— Гриша!

Тотъ нервно вздрогнулъ.

— А? что?

— Опять задумался. О чемъ?

— Такъ... самъ не знаю... вдругъ вотъ защемитъ иногда сердце... и съ чего, кто его знаетъ...

— Къ чорту всякую михлюдію! Чего намъ носы вѣшать? Слава Богу, живемъ себѣ: молоды, при мѣстѣ, устроились не дурно.

Онъ осмотрѣлся кругомъ, какъ бы мысленно провѣряя свои слова о томъ, что они устроились недурно.

— У иной барышни нѣтъ такой спальни. Свѣтло, чисто, франтовато, — продолжалъ онъ. — Право, наша квартира точно игрушечка...

Григорій усмѣхнулся и отвѣтилъ:

— А я вотъ только что о томъ-же думалъ: у Топорковыхъ садъ тоже точно игрушечка... Да, все игрушечное: и садъ, и домъ, и наша квартира... Ужъ и сами-то мы со своимъ счастьемъ не игрушки-ли?..

Его товарищъ засмѣялся.

— Ну, зафилософствовалъ!.. Нѣтъ, я, право, доволенъ жизнью. Да ужъ одно то, что мы вмѣстѣ, какъ братья, живемъ, чего стоитъ! Ей Богу!

Онъ поднялся съ постели, сильный, здоровый, немного толстоватый, и, весело улыбаясь, расправился, потянувшись широко руками. Онъ отыскалъ портсигаръ, досталъ папиросу, закурилъ и подошелъ къ Гришѣ.

— Мы съ тобой при сестричкѣ Софьѣ Аркадьевнѣ, какъ у Христа за пазухой живемъ,—проговорилъ онъ, похлопавъ по плечу Гришу.—Я, знаешь, никогда и во снѣ не видѣлъ, что жизнь можетъ сложиться такъ хорошо. Это я тебя и твоей сестрѣ обязанъ.

Онъ протянулъ руку Гришѣ и крѣпко сжалъ его руку.

— Спасибо, другъ!

221

— Ну, вотъ еще, есть за что благодарить. Ђшь и шьешь за свои деньги, а если мы хорошо относимся къ тебе, такъ ты самъ знаешь, какъ любимъ мы, я и сестра, тебя. Не будь тебя съ нами, намъ просто стало бы странно, пусто въ домъ...

Въ сосѣдней комнатѣ раздался звонъ посуды, послышались женскіе шаги. Кто-то тамъ говорилъ осторожнымъ шопотомъ и одна изъ разговаривающихъ тихо покашливала, видимо стараясь пересилить этотъ кашель.

— Софья Аркадьевна вернулась, — сказалъ Миша.

— Да, — отвѣтилъ Григорій и тихо прибавилъ: — Все кашляетъ... тревожитъ меня этотъ кашель...

— Ну, вотъ! Простудилась она немного, — отозвался Миша.

Гриша взглянулъ на него выразительными черными глазами.

— А если это не простуда, а начало чахотки?

— Ну-у! протянулъ тотъ.

Григорій вздохнулъ и махнулъ рукою.

— Что-жъ, хорошаго я могу не ждать, а дурного...

Онъ оборвалъ рѣчь, по его лицу скользнула горькая усмѣшка и онъ отрывисто закончилъ:

— Макаромъ меня надо было-бы назвать, а не Григорьемъ.

Въ двери послышался легкій стукъ.

— Молодежь, вставать пора! — раздался ласковый по тону, но слегка осипнувшій женскій голосъ.

— Сейчасъ, сейчасъ, сестричка! — весело крикнулъ Миша. — Мы уже встали. Философствуемъ вотъ.

Онъ торопливо пошелъ къ постели и сталъ одѣваться. Григорій медленно послѣдовалъ его примѣру.

2.

Въ столовой, игравшей роль и гостинной, и зала уже были поданы кофе и завтракъ. Около стола стояла стройная дѣвушка лѣтъ тридцати съ небольшимъ. Это была Софья Аркадьевна Живаго. Сразу можно было угадать, что она родная сестра Григорія. Они были, какъ двѣ капли воды, похожи другъ на друга. Ее можно-бы было назвать красавицей, если бы она не была такъ

222

худощава. Одѣтая въ сѣрое гладкое платье съ пунцовымъ бантомъ
спереди у шеи, она по фигурѣ производила впечатлѣніе очень мо-
лоденькой дѣвушки, но, всматриваясь въ ея лице, можно было за-
мѣтить морщинки около глазъ, тонкія черточки на лбу, безчислен-
ные меленькіе слѣды безчисленныхъ меленькихъ невзгодъ, печалей
и огорченій. Въ ея двишеніяхъ была непринужденная грація и
нѣкоторая, усвоенная въ послѣднее время усиленная подвижность.
Казалось, она упорно старалась быть развязною и подвижною, что-
бы показать, что она здорова, бодра, весела. Сила воли,
энергія характера или настойчивое упрямство — назовите это какъ
угодно — заставляли ее не падать духомъ двѣнадцать лѣтъ тому
назадъ, когда умеръ ея отецъ, не ныть, когда около трехъ лѣтъ
ея мать пролежала въ постели и наконецъ скончалась, не отпус-
тить рукъ, когда ей пришлось остаться вдвоемъ съ братомъ, еще
не кончившимъ гимназическаго курса, и ходить за больной теткой.
Мало того, она чуть не поссорилась съ братомъ за то, что онъ
тотчасъ по окончаніи гимназіи взялъ мѣсто въ банкѣ, а не пошелъ
въ университетъ. Долго она доказывала ему, что онъ можетъ пе-
ребиться уроками, а она перебьется шитьемъ. Но онъ былъ не менѣе
настойчивымъ, чѣмъ она: онъ уже понималъ, что шитьемъ она
только окончательно загубитъ свое здоровье, разстроенное и безъ
того, а онъ самъ, учась и уча, будетъ только жить въ проголодь,
будучи плохимъ студентомъ и плохимъ учителемъ. Можетъ быть,
онъ рѣшилъ бы иначе, еслибы кромѣ ихъ двухъ ртовъ у нихъ
не было еще третьяго рта — сестры ихъ матери, медленно угасав-
шей старухи, жившей на ихъ счетъ. Его соображеніе оказалось
вѣрнымъ. Не смотря на упорный трудъ сестры, не смотря на по-
лучаемое имъ жалованье, не смотря на даваемые имъ уроки, они
едва сводили концы съ концами: въ домѣ былъ лишній ротъ и его
приходилось кормить. Больная старуха чувствовала, что она свя-
зала ихъ по рукамъ и ногамъ. Она молилась о своей смерти, но
освободить отъ себя племянника и племянницу не могла, такъ какъ
въ больницу ее, какъ неизлечимую, не принимали, а въ богадѣльнѣ
она числилась уже пятый годъ кандидаткой. Но если старушка
мучилась мыслью, что она заѣдаетъ вѣкъ племянника и племянницы,
то они сами никогда еще даже на минуту не останавливались на

223

этой мысли. Тетка когда-то вынянчила ихъ; они ее любили, какъ
мать; тяготило ихъ не ея присутствіе у нихъ, а ея страданія; когда
ея ревматизмъ дѣлался нестерпимымъ, они бѣжали къ доктору, въ
алтеку, дѣлали ей разные компрессы, ухаживали за нею, не ду-
мая о какихъ нибудь «жертвахъ», а только заботясь, чтобы ей
стало легче. Какъ ни тяжело имъ было возиться съ нею, но если
бы она умерла—въ ихъ квартирѣ имъ показалось-бы цусто, въ
ихъ жизни потерялась-бы цѣль, такъ какъ они привыкли оба съ
кѣмъ нибудь нянчиться, съ отцомъ, съ матерью, съ теткою. Скоро
послѣ поступленія Гриши на службу случилось неожиданное обсто-
ятельство. У Григорія былъ въ гимназіи одинъ изъ любимыхъ дру-
зей, Михаилъ Александровичъ Яковлевъ. Яковлевъ былъ однимъ
изъ безпечнѣйшихъ людей: байбакъ, увалень, лѣнтяй по натурѣ,
благодушный простякъ, онъ шелъ въ гимназіи плохо и наконецъ
его исключили. Онъ обратился къ Григорію, прося мѣста. Григорій
пристроилъ его въ банкъ и предложилъ ему жить вмѣстѣ съ нимъ
и съ его сестрой. Яковлевъ обрадовался. Онъ могъ жить, не думая
и не заботясь ни о чемъ: ни о столѣ, ни о чистотѣ, ни о бѣльѣ,
ни объ одеждѣ. Такая жизнь была идеаломъ его счастія. Рады
были его переѣзду въ ихъ квартиру и Живаго: ихъ тетка по боль-
шей части не являлась даже въ общей комнатѣ, не завтракала, не
обѣдала съ племянникомъ и племянницей; въ квартирѣ было нѣ-
 сколько тоскливо, казалось, гдѣ-то тутъ стоить покойникъ; Яков-
левъ долженъ былъ внести въ домъ нѣкоторое оживленіе. Такъ и
случилось. Вотъ уже слишкомъ полтора года, какъ они живутъ
всѣ вмѣстѣ, вполне довольные судьбой, повидимому счастливые,
не требовательные. Иногда, правда, у Софьи Аркадьевны вдругъ
сожмется сердце при мысли, что ея братъ, бывшій первымъ уче-
никомъ въ гимназіи, испортилъ свою карьеру для нея и для ста-
рухи-тетки. Порой Григорій Аркадьевичъ вдругъ опечалится и
омрачится, заслышавъ зловѣщее покашливанье сестры. Но эти
тучки проходятъ, какъ только появляется Михаилъ Александро-
вичъ; безпечный и благодушный, онъ развлекаетъ и смѣшитъ брата
и сестру, ласкается къ нему и цѣлуетъ у нея руки. При дѣтяхъ
мы невольно стараемся улыбаться, а Михаилъ Александровичъ—
дитя, большое дитя по характеру, развитію, образованію.

224

— А вы ужъ и у обѣдни побывали, сестричка? — раздался его веселый голосъ въ столовой и онъ наклонился, чтобы поцѣловать руку Софья Аркадьевны.

На ея щекахъ выступилъ легкій румянецъ, когда она нагнулась, чтобы поцѣловать его въ голову.

— Нѣтъ, Миша, я сегодня тоже проспала. Только на рынокъ сходила, — отвѣтила она, не распространяясь о томъ что у нея ночью были страшные приступы кашля. — А Гриша всталъ?

— Онъ раньше меня поднялся, изволилъ все природой людбоваться, а можетъ быть, и подкарауливалъ кого-нибудь. Тоже тихоня-тихоня, а пальца въ ротъ ему не клади.

Онъ плутовато улыбнулся. Она погрозила ему.

— Чужія тайны выдаете!

— Чьи это тайны онъ выдаетъ? — спросилъ вошедшій при этихъ словахъ Григорій Аркадьевичъ.

Сестра, цѣлуясь съ братомъ, отвѣтила:

— Чьи-же, какъ не твои. Говоритъ, что ты кого-то подкарауливалъ въ саду. Ужъ не Марью ли Кириловну?

— Вотъ выдумали! — съ усмѣшкой сказалъ Гриша.

— Что-жъ, я желала бы тебя такую хорошенькую невѣсту,— ласково замѣтила сестра.

— Ну, развѣ въ лицѣ дѣло? И какой я женихъ!

— А мнѣ что же вы не посовѣтуете за ней приударить?

— Вамъ, Миша, еще рано,— отвѣтила Софья Аркадьевна и ея щеки опять покрылись румянцемъ. — Вы еще мальчикъ и было-бы жаль, если-бы вы женились теперь...

Онъ безпечно засмѣялся.

— Да я и не женюсь! Ужъ потому не женюсь, что пришлось-бы уѣхать отсюда...

Она ласково взглянула на него.

— Баловать васъ было-бы некому?

— Ну да, сестрички не было-бы... Вѣдъ за женой-то самому пришлось бы ухаживать. А ужъ на это меня не хватить...

— Ахъ, ты байбакъ! — шутливо сказалъ Григорій Аркадьевичъ. — Еще хорошо, что откровенно сознаешься въ своихъ грѣхахъ... Смотри, жизнь не проспи...

225

— Ну, толкуй! — отозвался Яковлевъ и спросилъ:

— Кстати, что мы сегодня вечером намѣрены дѣлать? Хорошо бы послѣ обѣда махнуть на Крестовскій. Погода отличная.

— Что-жъ, можно, — согласился Гриша. — Не все же у Зоологическаго сада сидѣть.

— Да въ воскресенье и нельзя. Очень ужъ много народу въ паркѣ.

Они очень часто весною и лѣтомъ проводили вечерніе часы въ паркѣ около Зоологическаго сада, слушая музыку, долетавшую оттуда. Иногда они видѣли даже, какъ ходили тамъ акробаты по высоко натянутому канату. Въ самый садъ заходили они рѣдко: девяносто копѣекъ на удовольствіе въ хозяйскомъ бюджетѣ бывали не всегда.

Окончивъ утренній кофе, Софья Аркадьевна пошла заглянуть въ кухню, потомъ въ комнату тетки, затѣмъ вернулась снова въ столовую и усѣлась у открытаго окна за шитье. Молодые люди прошли въ свою комнату, Гриша взялъ книгу, притютился у окна, а Миша, побродивъ безцѣльно по комнатѣ, захватилъ легкую фуражку и пошелъ въ садъ.

3.

Садикъ при домѣ титулярнаго совѣтника Кирила Ивановича Топоркова былъ не великъ, но въ немъ было всего понемножку: были тутъ и кусты сирени, и лѣтніе цвѣты въ клумбахъ и кусты смородины и кружовника, и пара яблоней, и грядка огурцовъ, и бесѣдка, и качель. Все это было въ миніатюрныхъ размѣрахъ, казалось игрушечнымъ, тѣмъ не менѣе всѣмъ этимъ гордились Топорковъ и его жена нисколько ни меньше, чѣмъ онъ гордился своимъ Станиславомъ на шеѣ, носившимся даже при отправленіяхъ въ баню, а она своею бѣлою турецкою шалью, надѣвавшеюся исключительно на свадьбы и къ обѣднямъ въ большіе праздники. Жильцы «чистой» половины дома, т. е. Софья Аркадьевна Живаго и ея братъ и Михаилъ Александровичъ Яковлевъ пользовались правомъ «гулять» въ этомъ садикѣ, чего не дозволялось жильцамъ

15

226

съ «черной» половины дома Топорковыхъ, то есть содержавшей въ
подвалѣ «углы» прачкѣ, сапожнику изъ надворнаго флигеля, быв-
шему на ножахъ съ домохозяиномъ ради своихъ семерыхъ дѣтей,
и двумъ престарѣлымъ дочерямъ статскаго совѣтника Каратеевымъ,
жившимъ въ томъ же флигелѣ и бывшимъ на ножахъ съ Анисьей
Петровной. Софья Аркадьевна и Григорій Аркадьевичъ почти не
пользовались своимъ правомъ—она не могла шить въ саду, онъ не
могъ тамъ читать, за то Михаилъ Александровичъ нерѣдко про-
водилъ здѣсь цѣлые часы въ свободное время весной, лѣтомъ и
осенью. И теперь по обыкновенію онъ пробрался на свое любимое
мѣсто, къ качелямъ, прилегъ на доску, закурилъ папиросу и сталъ
тихо покачиваться, подталкивая качель легкимъ прикосновеніемъ
опущенной ноги къ землѣ. Больше всего любилъ онъ это полудре-
мотное состояніе: качель немного убаюкиваетъ, солнце сильно грѣ-
етъ спину, глаза безцѣльно смотрятъ, какъ проползаетъ по дорож-
кѣ какая-нибудь козявка, какъ вдругъ слетитъ на песокъ воробей,
осмотрится кругомъ, проскачетъ быстро-быстро впередъ и вдругъ
чего-то смертельно испугается и разомъ упорхнетъ въ кусты; въ
головѣ нѣтъ никакихъ думъ, надеждъ, сомнѣній, а только стоитъ
одно неподвижное сознаніе; «хорошо жить на свѣтѣ».

— У-у! — вдругъ раздалось надъ самымъ его ухомъ.

Онъ даже не пошевельнулся, только лѣниво проговорилъ:

— Меня-то ужъ не испугаете!

Потомъ не спѣшно выпрямился и протянулъ руку молодень-
кой дѣвушка въ малороссійскомъ костюмѣ.

— Вотъ вѣдь вы какой, воскликнула она немного капризнымъ
тономъ,— никогда, никогда васъ не испугаешь!

Онъ усмѣхнулся.

— А вы, Марья Кириловна, и не пугайте, потому все равно не испугаюсь.

Онъ сталъ закуривать снова потухнувшую папиросу. Моло-
дая дѣвушка спросила:

— Хотите качаться?

— Лѣнь, — отвѣтилъ онъ.

Она сдѣлала гримасу и сѣла на скамью противъ качель,
сорвала листикъ березы и начала его покусывать.

227

Михаилъ Александровичъ уперся локтями въ колѣни, опустилъ
на ладони голову, уставился голубыми глазами въ землю и, ка-
жется, забылъ о существованіи молодой дѣвушки, не разговаривалъ
съ ней, не смотрѣлъ на нее. Впрочемъ, что же ему было и смот-
рѣть на нее, когда онъ ее зналъ, какъ самого себя. Ничѣмъ не от-
личалась она отъ сотенъ и сотенъ шестнадцати и семнадцати
лѣтнихъ дочерей титулярныхъ и не титулярныхъ совѣтниковъ, —
дочерей, носящихъ дома вышитые, дома смитые малороссійскіе
костюмы, то есть какіе-то смитые вмѣстѣ, какъ у арлекиновъ,
бумажные и холщевые лоскутья разныхъ цвѣтовъ съ пестрыми
узорами, разнокалиберныя и разноцвѣтныя стеклянныя бусы, на-
мотанныя на шею, и вороха разнообразныхъ лентъ и ленточекъ на
шеѣ и въ висящей сзади, не слишкомъ пышной, не слишкомъ
длинной косѣ петербургской барышни. «Ростъ средній, лице круглое,
ротъ умѣренный, глаза свѣтлые, волосы русые», можно написать
въ паспортахъ этихъ барышенъ и въ графѣ особыхъ примѣтъ вы-
ставить: «особыхъ примѣтъ нѣтъ». Къ этому можно-бы прибавить:
«голосокъ щебещущій, манеры умѣренно свободныя, рѣчи пустяшныя,
но мило капризныя, мысли всегда однѣ и тѣ же: «онъ въ меня
долженъ влюбиться», «онъ въ меня влюбился», «противный, когда
же онъ въ меня влюбится». Страстей нѣтъ никакихъ, кромѣ од-
ного страстнаго желанія выйдти замужъ законнымъ бракомъ «за
него», т. е. за перваго встрѣченнаго мужчину, у котораго хватитъ
храбрости жениться. Михаилъ Александровичъ, не смотря на свою
молодость, зналъ до двадцати подобныхъ дѣвушекъ, только видѣлъ
ихъ рѣже, чѣмъ Марью Кириловну.

— Васъ, вѣрно, и изъ гимназіи потому исключили, что вы
такой лѣнтяй,—сердито проговорила Марья Кириловна.

— Да, за лѣность, — равнодушно отвѣтилъ Яковлевъ.

— Какъ это хорошо! — съ гримасой окала она.

— Мнѣ что-жъ, служу вотъ...

— За то чина никакого нѣтъ...

— На что мнѣ чинъ? Я дворянинъ. Жалованья хватаетъ. По-
служу—еще прибавятъ. Да у меня еще въ будущемъ бабка въ Астра-
хани умретъ, кое-какія крохи оставить. Тетка тоже въ Казани есть,
для меня копить... Въ университетъ я, все равно, не пошелѣ-бы.

15*

228

— Отчего это?

— А вы отчего не пошли на курсы?

Она сдѣлала гримасу.

— Мнѣ не въ гувернантки готовиться.

— А куда же?

— Вотъ вопросъ! Замужъ выйду.

Онъ ничего не возразилъ. Оба помолчали немного.

— А Григорій Аркадьевичъ, вѣрно, ужъ за книгой сидитъ?—
спросила она.

— Да.

— Люблю я молодыхъ людей, когда ихъ все такъ интересуетъ.
Онъ, должно быть, очень умный!

— О, да, онъ хорошій человѣкъ, и онъ, и сестра,—искренно
прибавилъ Михаилъ Александровичъ.

— Ну, въ нее-то вы влюблены! — воскликнула она. — Какъ-же
вамъ не хвалить ее.

Онъ поднялъ голову и взглянулъ прямо ей въ лице.

— Что вы выдумываете, барышня?

— Это не я, а всѣ говорятъ.

— Кто же всѣ?

— Папа, мама. Извѣстно, если дѣвушка и молодой человѣкъ
вмѣстѣ живутъ, сейчасъ влюбятся.

Онъ покачалъ головой.

— Глупости это! Софьѣ Аркадьевнѣ тридцать слишкомъ лѣтъ,
а мнѣ двадцать одинъ годъ...

— Потому-то вы и влюблены другъ въ друга. Мальчики
всегда влюбляются сперва въ старухъ, а старухи въ мальчиковъ.

— Ишь какая вы опытная.

— А вы несмысленочекъ!

На дворѣ раздался крикъ. Сиповатый басъ кричалъ на кого-то:

— Ахъ, вы пострѣлы, опять грязнымъ ковшемъ въ кадку
лѣзите! Да я вамъ вихры натрясу! Подождите вы у меня. Всѣхъ
васъ и съ отцомъ, и съ матерью вышвырну изъ дому!

— Ахъ, папа опять воюетъ съ ребятишками сапожника.
Вотъ-то воевода! — воскликнула, заливаясь смѣхомъ, Марья Кири-
ловна. — Комедія просто! Нашелъ тоже себѣ развлеченье!

229

Калиточка въ садъ со двора отворилась и въ садъ вошелъ приземистый, плотный, съ большимъ брюшкомъ человѣкъ лѣтъ пятидесятъ, въ измятой коломянковой парѣ, съ орденомъ на шеѣ. Это былъ самъ Кирила Ивановичъ Топорковъ.

— Нѣтъ, каковы разбойники, каковы разбойники! — волнуясь, заговорилъ онъ, кивнувъ головой Яковлеву. — Кадку съ водой опять опакостили. Грязный ковшъ, а они изъ нея воду черпаютъ, лакаютъ сами изъ ковша и потомъ остатки опять въ кадку же льютъ. Чортъ ихъ знаетъ, можетъ, еще наплюютъ въ ковшъ-то, а мы потомъ пей эту воду. Негодяи! И опять удрали!

Онъ присѣлъ на скамью, разгоряченный, красный, отдувающийся, и сталъ клѣтчатымъ бумажнымъ платкомъ отирать потъ со лба и съ блестящей, точно лакированной лысины.

— Что-жъ ты ихъ не выгонишь? — спросила дочь, поддразníвая его. — Я бы минуты ихъ не держала въ домѣ.

— А ты, матушка, прежде найди мнѣ другихъ жильцовъ, тогда я и выгоню ихъ, — внушительно отвѣтилъ Топорковъ, сдвигая для острастки густыя брови.

И обратился къ Яковлеву.

— Въ могилу они меня сведутъ, въ могилу! — А что вы станете дѣлать? Вонъ у насъ теперь, даже на Петербургской сторонѣ въ каждой улицѣ есть пустыя квартиры, ну, значитъ и терпи отъ всякаго жильца. Дома-то у насъ, у домохозяевъ, теперь вотъ-съ гдѣ сидятъ.

Онъ показалъ на жирный затылокъ лысой головы.

Дочь засмѣялась и замѣтила:

— Вотъ и мама на ножахъ съ Каратаевыми, а тоже дер- житъ ихъ въ домѣ.

Топорковъ серьезно и строго сказалъ:

— То бабьи дрязги, въ церкви впереди другъ передъ дружкой хочется встать, вотъ и все. А этотъ ракалья наплодилъ семенныхъ разбойниковъ, и либо отравятъ насъ они, либо подожгутъ домъ, либо окна у всѣхъ перебьютъ. Тутъ дѣло не въ томъ, кто старше: дочери-ли статскаго совѣтника или жена титулярнаго совѣтника?

Онъ вдругъ благодушно засмѣялся.

230

— Ахъ, ужъ эти женщины! Препираются изъ за глупостей, а сути понять не могутъ. Да по мнѣ, будь онѣ хоть дочерями министра — чихать на это хотѣлъ. Да-съ! Домохозяинъ я, домохозяинъ, а онѣ жилицы — вотъ въ чемъ моя привилегія! Вотъ не позволилъ имъ ходить въ садъ — и сидятъ въ четырехъ стѣнахъ у окошечка подгорюнясь, на сапожницкихъ поросятъ любуясь, и ничего подѣлать не могутъ.

Дочь опять засмѣялась звонкимъ ребяческимъ смѣхомъ.

— Ну, еще что? — строго спросилъ отецъ, бросая на нее устрашающий взглядъ.

— Да ты значитъ не знаешь, папа? воскликнула она. — Ха, ха, ха! Не знаешь! Онѣ сегодня объявили черезъ Ивана мамѣ, что онѣ желаютъ лѣтомъ пользоваться садомъ...

— А вотъ когда я былъ на службѣ, такъ мнѣ все хотѣлось затесаться въ кабинетъ господина министра, — перебилъ ее съ ироніей въ голосѣ отецъ и укоризненно покачалъ головой:

— Ахъ, ты вѣтрогонка, вѣтрогонка! Мало-ли что кому желаительно.

— Да онѣ велѣли сказать Ивану, что имъ Фомичевъ предлагаетъ квартиру у себя въ домѣ съ правомъ посѣщать его садъ, — цоясняла дочь.

— Фомичевъ? — переспросилъ Топорковъ, сдвигая брови. — Фомичевъ? Вотъ-то подлецъ! Въ одномъ министерствѣ служили, а каверзу подпущаетъ своему-же брату! — И онѣ-то дуры! У Фомичева мезонинъ-то хуже рогоженной палатки. Снѣгъ тамъ по угламъ не таетъ.

— Лѣтомъ-то? — вставила дочь.

— Не лѣтомъ, а зимою! — сердито возразилъ отецъ и спросилъ: — что же мать сказала?

— Велѣла сказать, что никогда этого не будетъ, а потомъ, когда Иванъ ушелъ...

Она, кусая губы, чтобы удержаться отъ смѣха, замолчала на полусловѣ.

— Ну, что же потомъ? — спросилъ отецъ, сурово смотря на нее.

— Ха, ха, ха! не могу я! — залилась смѣхомъ дочь. — Мама... мама сказала, что жить она болѣе не можетъ отъ этихъ обидъ... и... и уйдетъ въ монастырь...

231

Она опять залилась смѣхомъ.

— Не смѣй вышучивать мать! — крикнулъ Топорковъ и обратился къ Яковлеву: — Вотъ-съ она жизнь домохозяина. — Тутъ-съ тебя самого допекаетъ какой-нибудь сапожникъ со своими семью поросятами, а съ другой стороны твоей женѣ садятся на шею какія-то полуумныя, старыя дѣвы, дочери статскаго совѣтника, госпожи Каратаевы. И что прикажете дѣлать: пляши по ихъ дудкѣ или не досчитывайся десятковъ, сотенъ рублей въ карманѣ. Лавируйте-съ тутъ. Вы-съ тутъ такъ сказать онеръ, а васъ вотъ возьмутъ да о козырной двойкой и прихлопнутъ. И молчите, и ни гу-гу, и покоряйтесь...

Онъ, разводя коротенькими руками, въ волненіи всталъ съ мѣста и, отдуваясь, мелкими шажками направился къ дому, бормоча подъ носъ:

— Надо обсудить, надо рѣшить...

Марья Кириловна пожала плечами.

— Смѣшить меня все это. Стоитъ заниматься такими мелочами. Ну, выйдутъ жильцы—другіе явятся.

— А убытки? — сказалъ Яковлевъ.

— Мы не разоримся отъ потери какой-нибудь сотни рублей. Слава Богу, мы не на какое-нибудь грошовое жалованье живемъ. Папаша и мамаша просто это отъ скуки развлекаютъ себя...

Ея лицо, съ вздернутымъ носикомъ приняло высокомѣрное презрительное выраженіе. Яковлевъ лѣниво всталъ.

— Куда вы? По Софьѣ Аркадьевнѣ соскучились? — насмѣшливо спросила Марья Кириловна.

И, не дожидаясь отвѣта, сказала.

— А какъ нѣжно она цѣлуетъ васъ въ голову...

Онъ отрубилъ:

— Что вы за вздоръ говорите!

— Да, да, ужъ я видѣла. Вы къ ней къ ручкѣ, а она васъ въ голову нѣжно такъ...

Она кокетливо улыбнулась.

— Что-жъ, вы не дурны собой, только увалень вы... вотъ ужъ я никогда не обратила-бы на такого вниманія.

Онъ усмѣхнулся и, ничего не отвѣчая ей, направился къ дому. Она посмотрѣла ему въ слѣдъ и топнула по песку ногой.

232

— Ахъ, противный байбакъ! Ничего не понимаетъ. А вотъ захочу и заставлю ухаживать за собой!

Она улыбнулась и стала напѣвать:

«Мы всѣ невинны отъ рождения
И нашей честью дорожимъ»...

4.

Часовъ въ пять Софья Аркадьевна, ея братъ и Яковлевъ отправились на прогулку по островамъ. Сперва пошли прямо въ Петровскій паркъ и сразу очутились среди зелени, уже не напоминавшей о городѣ. Кругомъ на травѣ сидѣли группы людей, раздавался звонкій смѣхъ дѣтей, кое-гдѣ молодежь играла въ горѣлки. И сестру и брата, и ихъ спутника, охватило свѣтлое праздничное настроеніе; они, небогатые люди, стоявшіе, можетъ быть, только на одну ступень выше этой толпы, любили эти петербургскія картины: простой рабочій людъ, отдыхающій на лысыхъ лужайкахъ; молодую трудящуюся бѣдноту, наслаждающуюся этими невинными развлеченіями; томящихся по цѣлымъ мѣсяцамъ въ тѣсныхъ квартиренкахъ дѣтей, привѣтствующихъ весну какъ освободительницу изъ тюрьмы. Они нѣсколько разъ присаживались на скамьи, смотрѣли на эти оживленныя группы, прислушивались къ говору и смѣху, обмѣнивались впечатлѣніями, тихо смѣялись сами.

— Люблю я смотрѣть на этотъ людъ, — задумчиво замѣтилъ Гриша. — И хорошо, и какъ-то грустно становится на душѣ: чувствуешь, что они искренно веселятся, и сознаешь, что нѣтъ у нихъ ничего отраднаго въ жизни, комѣ этого скуднаго веселья.

— Ну, ну, не пускайся въ философію! — весело перебилъ его Яковлевъ. — Весело имъ — и слава Богу! Еслибы жизнь дала только минуту счастья, я и тогда-бы ее любилъ. Право, хорошая эта штука — жизнь. Такъ, Софья Аркадьевна?

Она сидѣла безмолнвно и думала въ эту минуту, какъ тяжело умирать молодой, какъ хотѣлось-бы пожить. На вопросъ Яковлева она молча кивнула головой и тихо сжала его руку.

— Да, и я люблю жизнь, — тихо сказала она.

233

Ея безсознательное движеніе или ея грустный тонъ заставили Яковлева взглянуть на нее. Она сидѣла съ задумчивымъ выраже-
ніемъ лица, придававшимъ этому лицу особенную прелесть, что-то
мягкое, что-то привлекающее, какъ материнская ласка; въ то-же
время это лицо, раскраснѣвшеся отъ ходьбы и жара, казалось те-
перь особенно моложавымъ, дѣвически свѣжимъ. Она показалась
Яковлеву почти красавицей.

Гриша поднялся съ мѣста, чтобы идти дальше. Спутники по-
слѣдовали его примѣру. Михаилъ Александровичъ предложилъ
руку Софьѣ Аркадьевнѣ. Она пошла подъ руку съ нимъ.

— Нѣтъ — философствовать тутъ нечего, когда живется хорошо,—оживленно проговорилъ Яковлевъ,—когда даже желанія нѣтъ лучшей жизни.

— А вамъ именно такъ хорошо живется? Да? — спросила Софья Аркадьевна съ лаской.

— Съ вами-то? Еще-бы!

Онъ безсознательно положилъ свою лѣвую руку на ея руку.

— Ахъ, вы милый юноша! — съ улыбкой проговорила она.

Они свернули на Крестовскій, прошли къ мосту на Елагинъ
островъ и остановились.

Куда теперь идти: на Елагинъ, чтобы взглянуть на взморье,
или къ крестовскому трактиру, чтобы посидѣть около него, по-
слушать издали музыку и сѣсть на конку для возвращенія домой?
На Елагинъ далеко, лучше свернуть къ трактиру, посидѣть тамъ
и потомъ ѣхать домой.

— А что если зайдти въ садъ? — замѣтилъ вскользь Михаилъ
Александровичъ.

— А финансы? — съ улыбкой сказала Софья Аркадьевна.

— Ну, пятьдесятъ-то копѣекъ! — возразилъ онъ.

— А прошлый мѣсяцъ сколько не хватило?

— Рубля.

— Значитъ теперь не хватаетъ еще болѣе.

Онъ вздохнулъ. Григорій Аркадьевичъ засмѣялся.

— Что-же ты не прославляешь жизнь за то, что не смѣешь пятьдесятъ копѣекъ бросить на удовольствіе? — спросилъ онъ.

Софья Аркадьевна вступилась за жизнь:

234

— Да развѣ это лишенія, — не видѣть аккробатовъ, не слышать шансонетокъ? Тутъ и простору больше и...

Гриша перебилъ ее:

— Не на одно это не достаетъ полтинниковъ!

Михаилъ Александровичъ уже повеселѣлъ снова и шутливо проговорилъ:

— Оставьте его, съ его философіей, а сами будемъ любить жизнь и наслаждаться всѣмъ, чѣмъ можемъ.

Онъ слегка прижалъ ея руку ближе къ себѣ, невольно, безъ всякой задней мысли. И она, и онъ, оба мягкіе, оба нуждающіеся въ ласкѣ, оба братски любящіе другъ друга, были счастливы въ эту минуту. Десятки разъ они ходили такъ рука объ руку, по-жимали другъ другу руки, говорили, что они любятъ другъ друга. Никогда не искали они во всемъ этомъ двусмысленности, чего-нибудь недосказаннаго.

Послушавъ музыку, они сѣли въ конку и поѣхали домой. Ми-хаилъ Александровичъ стоялъ на платформѣ и курилъ. Около него стояли какіе-то молодые люди и болтали о пассажирахъ.

— Вонъ у старушки красный носъ, вѣрно, клюкнуть бабушка не дура. А этотъ господинъ нахохлился, какъ индюкъ, вѣрно, какой-нибудь столоначальникъ отъ подчиненнаго съ имянинъ ёдетъ и сознаетъ что онъ «оказалъ честь».

— Нѣтъ, ты взгляни, что за глаза! — шепнулъ одинъ изъ нихъ пріятелю.

Тотъ сталъ всматриваться.

— Да, братъ, отдай все и то мало.

— Тутъ ужъ не подкрашено ничего.

— Худовата только.

— Это-то и смакъ. Страстныя женщины рѣдко бываютъ кол-ровами. Мнѣ теперь всю ночь будутъ сниться эти глаза.

— А это, вѣрно, ея братъ, тоже такіе глаза.

— Должно быть, только у нея они выразительнѣе...

Михаилъ Александровичъ угадалъ, о комъ говорили два пріятеля. Дѣйствительно, ни у кого не видалъ онъ такихъ глазъ, большихъ, черныхъ, съ поволокой, съ немного желтоватыми бѣлками, съ длинными и густыми черными рѣсницами. Онъ былъ почти

235

гордъ тѣмъ, что эти глаза восхищаютъ посторонннихъ. Пусть-ка
разсмотрятъ эти посторонніе всю ее; ея грація, ея зубы, ея брови,
ея носъ, ея руки, все это въ своемъ родѣ совершенство. Не въ
дѣвушкахъ-бы ей оставаться, а за первымъ богачемъ быть-бы за-
мужемъ. Съума-бы отъ нея всѣ тогда сходили. А вотъ пришлось
остаться въ дѣвушкахъ, ради того, что всю молодость отдала уходу
за отцомъ, за матерью, за теткой, за братомъ, за нимъ. Добрая,
она способна пригрѣть каждаго, кто нуждается въ ея заботахъ.
Вотъ и его пригрѣла.

— Старыя дѣвы всегда влюбляются въ молодыхъ, а мальчики
въ старыхъ дѣвъ.

Эти слова Топорковой вдругъ вспомнились ему и ему стало
даже гадко на минуту. Дѣвчонка еще, а ужъ всякую мерзость
знаетъ и ищетъ вездѣ. Потомъ онъ разсудилъ, что въ данномъ
случаѣ не было-бы даже ничего гадкаго и смѣшного, если-бы онъ
влюбился въ Софью Аркадьевну. Вонъ и посторонніе удивляются ея
красотѣ. Конечно, она-то не влюбится въ него и не можетъ
влюбиться, потому что она его за мальчика считаетъ. А если она
его любить какъ брата, такъ онъ ей за это благодаренъ.

— Пора выходить, послышался около него голосъ Софьи
Аркадьевны.

Онъ позвонилъ. Конка пріостановилась и онъ помогъ Софьѣ
Аркадьевнѣ сойдти со ступеньки. Всѣ трое направились къ
дому, Михаилъ Александровичъ велъ свою спутницу подъ руку
и искоса любовался ея разгорѣвшимися лицомъ, ея блестящими
глазами.

«Ну, сегодня и мнѣ всю ночь будутъ сниться ея глаза», не-
вольно подумалъ онъ, вспомнивъ слова своихъ сосѣдей по конкѣ.

Вернувшись съ прогулки, Миша сбросилъ съ себя пиджакъ,
взялъ гитару и, подсѣвъ къ окну, началъ мечтательно подбирать какой-
то мотивъ чувствительнаго романса. Григорій прошелъ съ сестрою
къ теткѣ. Минутъ десять спустя, онъ вернулся въ свою комнату,
озабоченный и пасмурный, тоже сбросилъ пиджакъ и, взявъ пер-
вую попавшуюся книгу, сталъ читать, запустивъ пальцы въ волосы
и облокотясь на столъ. Михаилъ Александровичъ искоса погляды-
валъ на него, смутно угадывая, что Григорій чѣмъ-то встревоженъ.

236

Они давно сжились другъ съ другомъ и каждый угадывалъ по
выраженію лица, что дѣалось въ душѣ другого.

— Что нибудь случилось? — спросилъ наконецъ Яковлевъ.

— Теткѣ опять хуже стало, — отрывисто отвѣтилъ Живаго.

Оба смолкли. Наконецъ Григорій Аркадьевичъ не выдержалъ,
отодвинулъ книгу, всталъ и заходилъ по комнатѣ.

— Опять Соня всю ночь проведетъ безъ сна, — въ волненіи
заговорилъ онъ. — А и у самой здоровье надорвано. Того и жди,
что свалится съ ногъ. Вотъ ты жизнь восхвалялъ. Нечего ска-
зать, хороша она. Пытка какая-то! — Тетка страдаетъ страшно и
терзается, что изъ-за нея Соня мучится. Соня выбивается изъ силъ,
чтобы помочь ей, и въ то же время ее безпокоитъ, что мнѣ при-
ходится каждый лишній грошъ тратить на докторовъ и лекарства,—
тратить и сознавать, что все это дѣлается только для отсрочки
дня смерти. А я? Не могу я увѣрить тетку и сестру, что ихъ
тревога — пустяки, что ходить года и года за больной весело для
сестры, что я только для того и желаю гнуть горбъ, чтобы поку-
пать лекарства и платить докторамъ. Начни я разсказывать эту
чепуху, конечно, ни тетка, ни сестра не повѣрятъ. Ну, выйди изъ
этого заколдованнаго круга... Чортъ бы его побралъ!

Онъ горько усмѣхнулся.

— Вонъ въ Китаѣ, говорятъ, стариковъ, когда они въ тя-
гость, вывозятъ куда-то умирать, въ лѣсъ, что-ли... И чортъ знаетъ
что за характеры у насъ: ну, вотъ дѣлаемъ все, что можемъ, а
все кажется, что еще мало заботишься, упрекаешь за что-то себя,
точно не все сдѣлалъ, что могъ...

Онъ махнулъ рукой.

— Эхъ, счастливы тѣ, у кого нѣтъ сердечныхъ привязанно-
стей, кто ихъ ставитъ на послѣдній планъ, а на первый дѣло вы-
двигаетъ. Вонъ я читалъ про Эдисона, что онъ поѣхалъ съ женой
въ свадебное путешествіе да зашелъ на свой заводъ, заинтересо-
вался какимъ-то новымъ изобрѣтеніемъ, забылъ о женѣ и пробылъ
на заводѣ нѣсколько недѣль. Счастливецъ! Мать умирай у него—
онъ все же будетъ думать не о ней, а о своемъ дѣлѣ...

Миша задумчиво произнесъ:

— Какое-же у насъ дѣло?

["237", "Гриша оживился.", "— Да, да, точно, какое-же у насъ дѣло! Гимназію ради семейныхъ обстоятельствъ бросаемъ, книги къ чорту бросили, потому надо на жратву добывать денегъ. Вонъ сестра меня за это распекала, а сама... всю молодость, всю жизнь загубила ради тѣхъ-же заботъ о родныхъ...", "Онъ снова сѣлъ къ столу, облокотился на него и опустилъ голову на руки.", "Миша задумался, понуривъ голову и безсознательно беря какіе-то чуть слышные аккорды на гитарѣ. Слова Гриши о Софьѣ Аркадьевнѣ навели его мысль на эту бѣдную дѣвушку. Красавица, умная, образованная, и вотъ гибнетъ ни за грошъ, ни за денежку, ради родныхъ. Ему даже захотѣлось, чтобы тетка Софьи Аркадьевны умерла поскорѣе. Руки бы она развязала.", "— Господа, чай поданъ! — раздался голосъ Софьи Аркадьевны.", "Молодые люди встрепенулись, надѣли пиджаки, пошли въ столовую. Софья Аркадьевна разливала чай и старалась побольше двигаться, казаться бодрою. Все это плохо удавалось ей и чѣмъ болѣе она чувствовала, что это ей удается плохо, тѣмъ болѣе развязности напускала она на себя.", "— Сегодняшняя прогулка у меня изъ ума не выходитъ! — говорила она. — Такіе дни, какъ нынче, и весною даже на рѣдкость.", "— Да, день хорошій, — замѣтилъ Михаилъ Александровичъ, немного озадаченный ея веселымъ тономъ.", "— Я имъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

238

— Куда ты? Ужъ не спать-ли? Ахъ, соня этакій!

— Къ теткѣ, — коротко отвѣтилъ онъ и ушелъ изъ комнаты.

Она вдругъ смолкла, опустила на грудь голову, какъ-бы съежилась.

— Плоха она? — тихо спросилъ Михаилъ Александровичъ.

Софья Аркадьевна очнулась.

— Плоха... можетъ завтра-же умереть... и можетъ прожить несколько лѣтъ, — отвѣтила она глухо. — О, пусть живетъ, пусть живетъ, но Гриша... Ахъ, хоть бы бросилъ онъ насъ, ее и меня! Смотрѣть я на него не могу. За что онъ губитъ лучшіе годы изъ-за двухъ старухъ.

— Софья Аркадьевна! — воскликнулъ Михаилъ Александровичъ. — Что вы говорите!

— Ну да, ну да! Двѣ старухи, обѣ въ гробъ смотрятъ, а онъ губитъ себя изъ-за нихъ. Ея дни сочтены, а мои — кто знаетъ, сколько протяну, а жизнь все же кончена. А онъ ради насъ губитъ себя. Вы думаете, я не понимаю, каково было ему бросить гимназію, отказаться отъ карьеры? Я все знаю. Онъ самолюбивъ, онъ сознаетъ свои силы, онъ въ душѣ долженъ проклинать свое рѣшения отдать все будущее на поддержаніе двухъ ненужныхъ жизней.

Она встала, подошла къ окну, чтобы скрыть слезы. Михаилъ Александровичъ послѣдовалъ за ней. Онъ былъ растроганъ, чувствительный, мягкосердечный.

— Полноте, голубушка, — заговорилъ онъ, остановившись около нея. — Не мучьте себя этими сомнѣніями. Гриша такъ любить васъ, что никогда ему и въ голову не придетъ, что онъ губитъ себя для васъ. Да и чѣмъ онъ губитъ? Въ университетъ не пошелъ? Экая бѣда! И безъ университета приняли на службу. Онъ радъ, что онъ можетъ быть полезнымъ вамъ. Да иначе и быть не можетъ. Я чужой, а я все отдалъ-бы ради васъ. Развѣ можно васъ не любить, зная васъ близко? Я такихъ-то дѣвушекъ и не видалъ, какъ вы...

Онъ взялъ ея руку и поднесъ къ губамъ.

— Ну, не плачьте! А то еще Гриша вернется, увидитъ! Зачѣмъ его огорчать! Это его огорчитъ, если онъ узнаетъ, о чемъ вы плачете...

239

— Да, вы правы! — тихо сказала она, стараясь улыбнуться. —
Добрый вы мальчикъ!

Онъ опять началъ цѣловать ея руку, не зная, что сдѣлать,
чтобы успокоить ее. Его почти дѣтские добродушные глаза загля-
дывали ей въ лицо съ такой братской любовью, съ такой нѣж-
ностью, что она невольно улыбнулась.

— Милая моя сестричка, на рукахъ-бы я васъ носилъ, только-
бы вы были счастливы! — порывисто сказалъ онъ и прибавилъ: —
Вы и не знаете, какъ мы васъ оба любимъ, и я, и Гриша...

Ему хотѣлось ее обнять, расцѣловать, прижать къ своей
груди, только-бы она не плакала, только-бы ея лицо прояснилось
улыбкой. Онъ былъ въ эту минуту и чувствительнымъ братомъ,
утѣшающимъ сестру, и влюбленнымъ мальчуганомъ, не рѣшаю-
щимся приласкать обожаемую женщину. Его заботливость, его нѣж-
ность, его мягкость отрадно подѣйствовали на нее, нуждающуюся
въ ласкѣ. На землѣ у нея не было никого, кто могъ-бы прила-
скать ее: больной теткѣ было не до ласкъ; братъ относился къ
ней мягко, любовно, но, слишкомъ серьезный, вѣчно озабоченный,
никогда не допускалъ какихъ-бы то ни было чувствительныхъ
сценъ; подруги по гимназіи давно уже отстали отъ нея, вѣчно
возившейся съ больными родственниками, не появлявшейся въ об-
ществѣ. Михаилъ Александровичъ былъ единственнымъ человѣкомъ,
который по праву мальчика, съ десяти-лѣтняго возраста нребы-
вавшаго въ домѣ въ качествѣ близкаго знакомаго, могъ ласкаться
къ ней, не смущая ее, не возбуждая въ ея душѣ вопроса о при-
личіи и неприличіи. Эти ласки въ тяжелую минуту были для нея
тѣмъ же, чѣмъ являются для плачущей матери ласки ребенка, и
она, не стѣсняясь, называла его:

— Мой милый мальчикъ! Хорошій мой мальчикъ!

Мужчины въ немъ она не чувствовала.

Вошелъ Григорій и озабоченно проговорилъ:

— Завтра надо доктора позвать.

— Зачѣмъ же? — замѣтила Софья Аркадьевна. — Я знаю всѣ
средства, которые нужно употребить. Докторъ не поможетъ. То же
пропишетъ.

— Но все-же надо позвать, — отвѣтилъ онъ. — Помнишь, что

240

было во время смерти отца! Не на что было позвать доктора и онъ умеръ, а мать потомъ покоя не знала. «Заложить себя надо было, — говорила, — а все же пригласить доктора».

— Папа и такъ умеръ-бы, это-же и докторъ послѣ его смерти призналъ, — замѣтила Софья Аркадьевна.

— А все же мать мучили упреки совѣсти. Нѣтъ, другъ мой, тутъ ужъ нечего финтить: надо дѣлать то, что слѣдуетъ дѣлать, если есть душа и совѣсть...

Онъ поцѣловалъ сестру и проговорилъ:

— Спокойной ночи не желаю, потому что знаю, что это на- прасное желаніе...

Софья Аркадьевна попробовала пошутить, что она будетъ от- лично спать, но шутка не удалась. Григорій и Яковлевъ прошли въ свою комнату, перекинулись нѣсколькими незначительными фразами и Яковлевъ улегся, сладко потягиваясь и позѣвывая. Онъ чувствовалъ себя необыкновенно хорошо, какъ можетъ только чув- ствовать юноша, вполне здоровый, довольный жизнью, не требующій отъ нея больше, чѣмъ она даетъ. Все вызывало въ немъ пріятныя ощущенія: прикосновеніе къ тѣлу свѣжаго, чистаго постельнаго бѣлья, уютность комнатки съ свѣтлыми обоями, мягкій свѣтъ отъ лампы, прикрытой абажуромъ, красивая фигура Гриши, читающаго, облокотясь на столъ, книгу. Взглядъ Яковлева остановился на этомъ блѣдномъ, прекрасномъ лицѣ. Какія длинныя черныя рѣсницы у Гриши; у нея тоже такія. Похожъ онъ на нее, но она еще кра- сивѣе. Можетъ быть, она теперь тоже такъ сидитъ и читаетъ. На минуту Гриша поднялъ голову, чтобы закурить папиросу. Какія у него чудесные глаза, а у нея еще лучше. Какъ хороша, должно быть, она теперь, въ бѣломъ ночномъ туалетѣ. Мита за- жмурилъ глаза, представляя въ своемъ воображеніи ее и улы- баясь уже полудремотной улыбкой влюбленнаго, которому снится любимая дѣвушка.

5.

Слѣдующій день былъ будничный, понедѣльникъ. Предстояло шесть дней однообразнаго образа жизни: утромъ отправленіе въ банкъ,

241

въ четыре часа возвращеніе домой, объдъ, потомъ часъ лежанья на
постели, далъе прогулка въ паркъ, сидѣнье около Зоологическаго
сада, вечерній чай, затѣмъ сонъ въ ожиданіи слѣдующаго утра,
съ которымъ начиналось тоже, что было вчера. Михаила Алексан-
дровича эта жизнь не тяготила, онъ любилъ даже ее именно за
то, что не объ чемъ было думать. Мало того, иногда ему даже
бывало безконечно весело: товарищи по службѣ приносили порой
холостые анекдоты, заставлявшіе хохотать до упаду; подчасъ въ
паркѣ случалось натыкаться на интересныя сцены; бывали случаи
мелкихъ интрижекъ, завязывавшихся сегодня, забывавшихся зав-
тра. Григорій Аркадьевнѣ обыкновенно не принималъ участія ни
въ этихъ анекдотахъ, ни въ этихъ наблюденіяхъ въ паркѣ, ни въ
этихъ интрижкахъ, нѣсколько презрительно называя за все это
Яковлева и другихъ молодыхъ товарищей «юбошниками»; теперь-
же ему и подавно было некогда заниматься этими пустяками, такъ
какъ уроковъ у него было набрано не мало и хотѣлось ему на-
брать ихъ еще больше, чтобы покрыть экстренные расходы въ домѣ,
связанные съ обострившеюся болѣзнью тетки. Болѣзнь тетки при-
бавила работы и Софѣ Аркадьевнѣ; ей нужно было хозяйничать,
шить и ходить за больною. Съ Яковлевымъ и братомъ она схо-
дилась только за объдомъ, за чаемъ, на нѣсколько минутъ. Молодые
люди обмѣнивались нѣсколькими фразами о здоровыи, о мелкихъ
домашнихъ событияхъ, о новостяхъ дня. Порой, видя, что лице
Софьи Аркадьевны утомленно, Яковлевъ украдкой совѣтовалъ ей
беречь себя; подчасъ на это получался горькій отвѣтъ, чтой ей не
для кого себя беречь; тогда онъ упрекалъ ее и крѣпко сжималъ
ея руку или прикасался къ этой рукѣ губами. Разъ какъ-то онъ
даже замѣтилъ въ увлеченіи:

— Вы и не знаете, какъ я васъ люблю!

— Нѣтъ знаю, отвѣтила оне просто,— и очень благодарна вамъ,
Миша, за это.

Она даже погладила его по головѣ, и онъ на лету поцѣловалъ
ея руку въ ладонь. Въ эту минуту ее позвали къ теткѣ и она,
озабоченная, вышла изъ комнаты.

— Ей Богу, я бы жениться готовъ на ней, невольно прого-
ворилъ Яковлевъ, охваченный восхищеніемъ передъ этой дѣвушкой,

16

242

не походившей ни на одну изъ тѣхъ, съ которыми ему приходилось сближаться.

Онъ въ мечтахъ о ней вышелъ въ садъ, присѣя на качель и встрѣтилъ тамъ Марью Кириловну. Они поздоровались. Она говорила о пустякахъ, ненужныхъ, необдуманныхъ, лишь бы щебетать. Онъ слушалъ разсѣянно, не сознавая, что она говоритъ, перешелъ отъ думъ о Софьѣ Аркадьевнѣ къ думамъ о дѣвушкахъ вообще, о мелкихъ интрижкахъ. Наконецъ всталъ, чтобы идти. Топоркова подтрунила надъ нимъ, что онъ при прощаніи цѣлуетъ руку у Софьи Аркадьевны.

— Что-жъ тутъ такого, что я подхожу къ ней къ рукѣ? — лѣниво сказалъ Михаилъ Александровичъ. — Мужчины очень часто цѣлуютъ руки у дамъ.

Что-же вы ко мнѣ не подходите къ рукѣ? — вызывающимъ тономъ спросила Марья Кириловна.

Яковлевъ разсмѣялся.

— А вамъ-бы хотѣлось? — спросилъ онъ.

— А если бы и такъ? — задорно произнесла она.

— Что-жъ, я пожалуй...

Онъ всталъ съ мѣста, взялъ и поднесъ къ губамъ ея маленькую, почти еще дѣтскую руку, обнажавшуюся почти до локтя, и засмотрѣлся на нее. Марья Кириловна засмѣялась.

— Вы думали, что я васъ поцѣлую въ голову, какъ Софья Аркадьевна, и ошиблись.

— Да я же ничего не думалъ, — отвѣтилъ онъ.

И невольно улыбнулся, взглянувъ на ея румяное личико съ полуоткрытымъ ртомъ. На минуту въ немъ проснулось желаніе взять ее и поцѣловать въ губы. Но онъ удержался отъ этого и только замѣтилъ:

— Охъ, бойкая вы барышня!

— А вы хомякъ! Васъ еще учить надо обращенію съ моло-
дыми дѣвушками.

— Вы учить будете?

— Я.

— Посмотримъ.

Онъ пошелъ домой, усмѣхаясь. Ему вспомнилось, какъ года

243

четыре тому назад его учила одна горничная, какъ надо обращаться съ дѣвушками, и научила. Потомъ другія горничныя брались за ту же роль и убѣждались, что онъ уже обученъ давно всякому маленькому развратцу.

— Ну, эта не горничная, съ ней нужно ухо востро держать, — подумалъ онъ, — а жаль. Рожица плутоватая.

Онъ пошелъ домой, привалился на постель. Ему показалось душно. Сонъ бѣжалъ отъ глазъ. Онъ поднялся съ постели, захватилъ фуражку.

— Куда? — спросилъ Григорій Аркадьевичъ.

— Пошляться, — отвѣтилъ Яковлевъ. — Провѣтриться надо.

Живаго взглянулъ на него.

— Нездоровъ, что ли?

— Нѣтъ такъ, кровь приливаетъ къ головѣ.

Григорій Аркадьевичъ усмѣхнулся.

— Еще бы: йшь, пьешь, спишь и только, тутъ и до кон- драшки достукаешься, а не то съ жиру бѣситься станешь...

— Ну, толкуй! — шутливо отвѣтилъ Яковлевъ и вышелъ.

Съ каждымъ днемъ все сильнѣе и сильнѣе начала забавлять Марью Кириловну игра съ Яковлевымъ. Она прозвала его медвѣ- женкомъ и со смѣхомъ говорила, что она его заставляетъ ходить по канату. Уронитъ она нарочно тамбурный крючекъ и заста- вить Михаила Александровича поднять его, а потомъ, когда онъ лѣниво подаетъ ей оброненную вещь, приказываетъ ему же поцѣ- ловать ей ручку.

Весь красный, онъ повинуется и самъ не знаетъ, почему долго не выпускаетъ изъ своихъ рукъ ея руки — отъ лѣни, или оттого, что ему пріятно пожимать эту ручку. Порой она сядетъ на доску ка- чели и прийдетъ ему встать на конецъ доски и качать ее. Онъ повинуется и покачиваетъ головой, смотря внизъ на ея полненькую шейку, на ея плечи, сквозящія изъ подъ прошивокъ малороссійскаго костюма. Но всего веселѣе ей становится тогда, когда она подстав- ляетъ свои руки къ его губамъ въ то время, когда въ пяти шагахъ отъ нихъ ея отецъ, весь красный, пыхтящій, возится около цвѣтовъ.

— Страшно? — шепчетъ она насмѣшливо Михаилу Александро- вицу.

16*

244

— Чего же страшно? — спрашиваетъ онъ.

— А вдругъ папа обернется и увидитъ! подшучиваетъ она.

Но Топоркову не до нея: его жизнь въ послѣднее время и такъ полна треволненій. Дочерей статскаго совѣтника Каратаевыхъ ему удалось побѣдить хитростью. Имъ не было дано ни согласія, ни несогласія на посѣщеніе сада, а въ это время у Фомичева заняли надворный мезонинъ. Тогда дѣвицамъ Каратаевымъ было объявлено, что сада посѣщать имъ не позволятъ. На нѣсколько дней это доставило болшую радость Топоркову и его женѣ и въ ихъ кватирѣ поднимался смѣхъ, какъ только заговаривали о Каратаевыхъ, а говорили о нихъ въ домѣ постоянно. Но съ семерями ребятишками сапожника сладить было труднѣе. Они продолжали безчинствовать самымъ неистовымъ образомъ: вѣшались на палисадники сада, лазили на крышу помойной ямы, скатываясь съ нея, какъ съ горы, играли въ бабки и въ лошадки, поднимая на дворѣ невообразимый визгъ, ходили въ буквальномъ смыслѣ слова на головахъ и колесомъ по двору, наконецъ распугивали хозяйскихъ голубей и обливали вondой хозяйскую кошку. Баталія изъ-за нихъ была ежедневная. Но что хуже всего, такъ это то, что дѣвицы Каратаевы начали принимать живое участіе въ дѣтяхъ сапожника. Выражалось это тѣмъ, что жена сапожника подъ вечеръ становилась передъ окнами барышенъ и, подгорюнясь рукой, жаловалась барышнямъ: «забиждаютъ ея дѣтокъ малыхъ». Она мать, она имъ вихры треплетъ, но чужимъ ихъ въ обиду не дастъ. Барышни Каратаевы сочувственно вздыхали и поддакивали ей въ пику домохозяевамъ. Эти бесѣды не ускользали ни отъ дворниковъ, ни отъ кухарки Топорковыхъ и слуги аккуратно докладывали объ этомъ господамъ, съ одной стороны желая показать свою преданность, а съ другой для того, чтобы господа знали, какъ за глаза-то ихъ честятъ. Впрочемъ, однимъ домомъ дѣло не могло ограничиться и перешло въ сосѣднія лавки, гдѣ оно и трактовалось на всѣ лады лавочниками и лавочницами весьма охотно, такъ какъ плохія дѣла оставляли очень много свободнаго времени для бесѣдъ, и бесѣдовалось охотнѣе всего про какую-нибудь пакость. Бывали минуты, когда Топорковъ, узнавъ отъ дворника, кухарки или жены о лавочныхъ сплетняхъ, просто «сатанѣлъ», какъ онъ самъ говорилъ, и готовъ былъ

245

исколотить всю семью сапожника и выругать дѣвицъ Каратаевыхъ такими словами, какихъ онъ по своему благородству и по своей невинности даже и не слыхивали. Но выгнать сапожника или Каратаевыхъ онъ все же не рѣшался и притомъ лѣтомъ. Сапожникъ платилъ за квартиру хорошую цѣну и не требовалъ ремонта, хотя квартира давно уже напоминала скорѣе хлѣвъ для свиней, чѣмъ человѣческое жилище. Одно это чего стоило. Каратаевы тоже были дорогими жилицами, такъ какъ деньги у нихъ были вѣрныя и ни разу съ ними дѣло не доходило до мирового. Всѣ эти соображенія удерживали его отъ крутыхъ мѣръ, но чѣмъ сильнѣе было сознаніе, что къ крутымъ мѣрамъ нельзя прибѣгнуть, тѣмъ яростнѣе былъ гнѣвъ въ душѣ Топоркова. А тутъ еще какъ нарочно подвертывались разныя мелочи: какой-то острякъ изъ знакомыхъ съ Топорковымъ чиновниковъ замѣтилъ:

— А сапогъ-то у тебя подгулялъ!

— Какой сапогъ? — спросилъ Топорковъ, смотря себѣ на ноги.

— А на вывѣскѣ-то у воротъ. Такъ и видно, что пьяный сапожникъ въ домѣ живетъ: сапогъ и тотъ съ пьяна валится.

Топорковъ разсердился и замѣтилъ пріятелю, что тотъ вздоръ мелетъ. Тѣмъ не менѣе въ тотъ же день, подходя къ своему дому, онъ остановился передъ вывѣской у воротъ. Вывѣска была домодѣльная и изображенный на ней черный сапогъ на бѣломъ фонѣ былъ не только уродливъ, но и кривъ—совершенно пьяный, тыкающійся носомъ въ стѣну. Разсматривая его, Топорковъ поморщился и тутъ-же былъ пораженъ новымъ открытіемъ: на дощечку синяго цвѣта золотыми литерами было написано: «Домъ отставнаго титулярнаго совѣтника Кирила Петровича Топоркова»: а тотчасъ подъ нею была бѣлая вывѣска съ пянымъ сапогомъ и съ надписью: «сапожникъ».

— Это чертъ знаетъ, что такое! — проворчалъ Топорковъ. — Еще кто нибудь подумаетъ, что это я сапожникъ. Надо заставить его фамилію выставить и перемѣстить куда-нибудь вывѣску. А то, изволите видѣть, нашелъ мѣсто, куда ее повѣсить.

Въ такомъ настроеніи, конечно, Топоркову было не до того, что происходило за его спиною между его дочерью и Михаиломъ Александровичемъ. Не видалъ онъ, какъ его дочь подставляла къ

246

губамъ Яковлева свои ручки, не замѣчалъ и того, когда она
дулась на противнаго медвѣдя... «Противный медвѣдь» между тѣмъ
испытывалъ нѣчто странное. Онъ въ послѣднее время находился
постоянно въ какомъ-то возбужденномъ состояніи и только и меч-
талъ о красотѣ Софьи Аркадьевны, представляя себѣ, что было-бы,
если бы она была молоденькой дѣвушкой, — да о шаловливыхъ
выходкахъ Марьи Кириловны, представляя себѣ, что было-бы, если-
бы она была не барышней, а горничной.—Софья Аркадьевна, если-бы
у нея не было спѣшной работы, тревогъ за больную тетку, печали
о надрывавшемся въ трудѣ братѣ, могла-бы замѣтить, что Михаилъ
Александровичъ сталъ какъ-то особенно нѣженъ съ нею; но она
объ этомъ вовсе не думала, а только была благодарна ему за то,
что онъ такой «добрый мальчикъ». Марья Кириловна съ своей
стороны замѣчала, что ея «противный медвѣдь» сталъ болѣе развяз-
нымъ и даже черезчуръ иногда смѣлымъ, такъ что ей приходи-
лось съ притворнымъ неудовольствіемъ ради приличія надувать
губки, тѣ самыя губки, которыея только-что были обожжены по-
цѣлуемъ Михаила Александровича. Въ то же время Григорій
Аркадьевичъ замѣтилъ, что Яковлевъ, этотъ байбакъ, увалень,
лежебокъ, сталъ какъ-то непосѣдливъ, куда-то все бѣгалъ, чего-то
искалъ, метался, какъ охотничья собака, потерявшая слѣдь.
Иногда вечеромъ, когда Григорій Аркадьевичъ садился у лампы
почитать передъ сномъ, онъ слышалъ, какъ лежавшій въ постели
Яковлевъ восклицалъ:

— Эхъ-ма!

— Что ты? — спрашивалъ Григорій.

Яковлевъ конфузился, отвѣчалъ:

— Такъ, ничего!

Или начиналъ жаловаться на глупую холостяцкую жизнь.

— Бѣгаешь, какъ соврась безъ узды... Въ каждую женскую
юбку, кажется, влюбленъ... И неудачи мнѣ все... нынче ни одной
интрижки не удается завязать...

Потомъ, легкомысленный, не способный къ глубокимъ впечат-
лѣніямъ, онъ уже со смѣхомъ разсказывалъ о своихъ ловеласни-
ческихъ неудачахъ за послѣднее время и вспоминалъ объ успѣхахъ
прошлыхъ лѣтъ, когда онъ жилъ еще не у Живаго, а у разныхъ

247

«квартирныхъ хозяекъ», гдѣ всегда были подъ рукой разныя горничныя. Григорій Аркадьевичъ морщился, замѣчая коротко:

— Пошлости все это у тебя на умѣ!

— Буду старикомъ, тогда другое дѣло. А въ мои годы всѣ такъ живутъ волей-неволей.

— Пакостники вы, — отзывался Григорій Аркадьевичъ и, уткнувшись въ книгу, читалъ еще усерднѣе, чѣмъ прежде.

Интимная жизнь пріятеля очень мало интересовала его за послѣднее время. Онъ былъ весь поглощенъ службой, уроками, заботами о деньгахъ на леченье тетки и горькими соображеніями о томъ, что никогда не сбудутся его мечты. Мечты эти были: такъ или иначе добиться возможности поступить въ университетъ, кончить тамъ курсъ. Какъ это сдѣлать — этого онъ не зналъ; не зналъ онъ даже и того, что влекло его въ университетъ: наука, дипломъ или что нибудь иное, тѣмъ не менѣе онъ страстно желалъ этого, смутно недовольный жизнью. Но влеченіе поступить въ университетъ оставалось покуда не осуществимымъ: поступить въ университетъ — значило бросить службу или отказаться отъ большей части уроковъ, а безъ этого нельзя просуществовать въ его положеніи съ сестрой и теткой на рукахъ.

Приходила между тѣмъ осень. Вечера стали длиннѣе и темнѣе. Михаилъ Александровичъ иногда просиживалъ цѣлые часы въ эти вечера въ саду. Въ темнотѣ и онъ, и Марья Кириловна стали нѣсколько развязнѣе, смѣлѣе и въ то же время чаще происходили между ними довольно странныя сцены: то Марья Кириловна называла его «противнымъ» и дулась на него; то онъ вдругъ отрывался отъ нея и, какъ сумасшедшій, убѣгалъ изъ сада, сердито говоря ей, что «хорошо ей играть въ кошки и мышки, а каково ему».

Вдругъ однажды совершенно неожиданно онъ засталъ Марью Кириловну въ слезахъ.

— Что съ вами? — спросилъ онъ ее.

— Да, вотъ вы говорили, что я играю въ кошки и мышки, — заговорила, она плача. — А выходитъ, что это вы играли въ кошки и мышки.

— Что вы чепуху говорите! — воскликнулъ онъ.

248

— Нѣтъ, не чепуху! Теперь вотъ всѣ говорятъ, что вы цѣло-
вали меня, и Богъ вѣсть что выдумываютъ. Весь городъ знаетъ...

— Да говорите толкомъ, что случилось! — прервалъ онъ ее.

— А вотъ то-же, что всѣ узнали все!...

Она стала разсказывать. Жена сапожника разъ говорила съ
Каратаевыми и тѣ замѣтили, что въ садъ Топорковы не пускаютъ
никого изъ жильцовъ, потому что имъ хотѣлось бы однихъ жени-
ховъ туда напустить. Ужъ если такъ, то и отдавали бы квартиры
только молодымъ людямъ. Сапожница на это замѣтила, что не
для чего имъ имѣть нѣсколькихъ жениховъ, довольно и одного.
Потомъ таинственно передала, что ея ребятишки видѣли, какъ
Михаилъ Александровичъ цѣловалъ Марью Кириловну.

— Мамашу у обѣдни съ женихомъ поздравляли! — продолжала всхлипывая, Марья Кириловна, — а мама сегодня меня съ утра пилитъ. Что-жъ, я дѣвочка еще, я дурачилась, а теперь вотъ вся Петербургская знаетъ. Вамъ хорошо, вы подурачились и конецъ, а меня теперь никто замужъ не возьметъ...

— Вотъ бѣда-то! — задумчиво проговорилъ Михаилъ Алексан-
дровичъ, покусывая ногти.

— Да, бѣда, только не для васъ! — капризно сказала Топоркова.

— Ну, вотъ еще! Мнѣ это очень непріятно! — отвѣтилъ Яковлевъ.

— Было-бы непріятно, такъ не то-бы говорили, — сказала она и отвернулась.

Онъ въ полутьмѣ взглянулъ на нее, полненькую, бѣленькую,
румяненькую, съ вздернутымъ носикомъ.

— Вы сердитесь? — спросилъ онъ и хотѣлъ ее привлечь къ
себѣ.

Она отодвинулась и проговорила:

— Оставьте, противный!

— Вотъ какъ! противный! А я думалъ, что вы меня любите.

— За что мнѣ васъ любить теперь? За то, что ославили?
Если бы вы точно женихомъ были, такъ конечно никто-бы не
смѣлъ говорить...

Яковлевъ разсмѣялся. Никогда ему не приходило въ голову,
что онъ ея женихъ. Теперь-же ему даже смѣшно стало отъ того,

249

что онъ прежде не думалъ объ этомъ. Что можетъ быть естествен-
нѣе, какъ сдѣлаться ея женихомъ? Онъ молодъ, она тоже, они
давно цѣлуются тайкомъ, станетъ онъ ея женихомъ—можно будетъ
цѣловаться при всѣхъ, не надо будетъ искать интрижекъ. Вдругъ
ему представилось, какъ онъ заживетъ въ этомъ-же домѣ, будетъ
обниматься въ этомъ-же саду съ женою. Онъ, все еще продолжая
смѣяться, спросилъ:

— А вы-бы пошли за меня?

Она промолчала. Онъ потянулъ ее къ себѣ.

— Оставьте! — оттолкнула она его. — Я не дурочка, чтобы надо
мной смѣяться.

— Да я не надъ вами смѣюсь, а отъ радости.

— Отъ какой это?

— Отъ радости при мысли, что вы согласитесь выйдти за
меня замужъ.

Она лукаво взглянула на него однимъ глазомъ.

— Вы въ правду?

— Ей Богу!

Онъ хотѣлъ ее обнять.

— Нѣтъ! нѣтъ! — крикнула она отшатываясь.

Онъ опечалился, недоумѣвая.

— Отказываете! — проговорилъ онъ. — За что-же?.. А я ужъ
совсѣмъ ожилъ... Боитесь, можетъ быть, что у меня малы средства?
Такъ на первое время хватитъ, а тамъ... Бабушка у меня въ
Кіевѣ, она все мнѣ оставитъ. Сама ни пьетъ, ни йстъ, а все
копитъ деньги...

— И отдастъ все монахамъ! — закончила Марья Кириловна.

— Она монаховъ не любитъ, — протестовалъ онъ. — Она для меня копитъ. Я ее два года тому назадъ видѣлъ, она мнѣ сказала, что все для меня копитъ. Тетка еще есть, по гувернанткамъ живетъ. Та тоже кое-что скопила для меня-же. Меня онѣ любятъ. Правда, онѣ меня только два раза и видѣли. Ну, да это что. Понравился я имъ лицемъ. Карточки мои у нихъ въ рамкахъ на столахъ стоять.

— Удивительный красавецъ! — съ пренебреженіемъ сказала
Марья Кириловна.

250

— Вы прежде тоже говорили,—началъ онъ.

— Ничего не говорила! Гадкій! Противный! подите прочь!

Она съ гrimасой отвернулась отъ него. Онъ всталъ, нѣсколько
растерявшійся, недоумѣвающій:

— Подите прочь, гадкій, гадкій хвастунишка!..

Онъ вздохнулъ и пошелъ, лѣнивый, неповоротливый. Вдругъ
раздался громкій смѣхъ и двѣ руки обвили его шею.

— Не пущу! не пущу! — раздался голосъ смѣющейся Мары
Кириловны и она поцѣловала его въ самое ухо звонкимъ по-
цѣлуемъ.

Онъ повернулся, поднялъ ее, какъ ребенка, и перенесъ опять
къ скамейкѣ, гдѣ они только что сидѣли.

— Ахъ, какія мы дѣти, какія мы дѣти! — восхищалась она. —
Цѣлое лѣто были влюблены другъ въ друга и ничего не понимали!
Что теперь Каратаевы будутъ говорить! А папа, а мама! Я ихъ
обману, буду притворяться огорченной и вдругъ объявлю: «Мы
женихъ и невѣста! » Господи! Господи! какъ весело!

Онъ тоже былъ вполне счастливъ, такъ какъ теперь у него
уже не будетъ никакихъ хлопотъ по части интрижекъ, можно
будетъ жить еще спокойнѣе, чѣмъ прежде. Онъ уже и теперь на
правахъ жениха могъ фамильярничать съ нею, она тоже въ со-
знаніи, что она его невѣста, не противилась ему.

6.

Михаилъ Александровичъ не хотѣлъ ничего разсказывать
прежде времени дома и всетаки долженъ былъ разсказать все.
Его лице приняло такое глупо-блаженное выражение, оно сдѣлалось
такимъ широкимъ и маслянымъ, что его на слѣдующій-же день
спросила Софья Аркадьевна, что съ нимъ случилось. Онъ хотѣлъ
сказать: «ничего» и сказалъ: «я женюсь».

— Вы? — воскликнула она и засмѣялась: — Миша, не смѣшите!
Вы-же еще мальчикъ!

— Мнѣ двадцать второй годъ! — отвѣтилъ онъ.

— Да у васъ еще усовъ нѣтъ.

251

— Я подстригаю, — наивно пояснилъ онъ и тотчасъ-же по-
правился: — Это что-же, у иныхъ до тридцати лѣтъ нѣтъ усовъ,
у блондиновъ. Развѣ это причина не жениться?

Она сдѣлалась серьезною.

— Да вы не шутите? Точно хотите сдѣлать эту глупость?
Полноте! Подумайте.

— Теперь уже поздно,—отвѣтилъ онъ и сдѣлалъ лице взрос-
лаго, говорящаго, что корабли уже сожжены.

Она испугалась за него. Бѣдный мальчикъ попался вѣрно на
удочку, въ ловушку.

— На комъ-же женитесь? — спросила она.

— На Марьѣ Кириловнѣ!

— Господи! двое дѣтей! — воскликнула она. — Она еще, ка-
жется, въ коротенькомъ платьицѣ ходитъ.

— Вы-же сами желали Гришѣ такую невѣсту.

— Я-же шутила, говорила, что у нея смазливая рожица,
вотъ и все. Но серьезно — развѣ можно такимъ жениться, какъ
вы и она.

Онъ опять повторилъ:

— Теперь уже поздно!

Ему хотѣлось этой фразой отдѣлаться отъ дальнѣйшихъ на-
ставленій и намекнуть на то, что они, онъ и его невѣста, уже
вполнѣ върослые, рѣшившіе все безъ всякихъ чужихъ совѣтовъ.
Дѣйствительно Софья Аркадьевна не могла ничего возражать на
его фразу и только съ искреннимъ сожалѣніемъ сказала:

— Бѣдный вы мальчикъ!

Онъ немного обидѣлся и сказалъ:

— Яѣвѣнѣ счастливъ! Вы не знаете, какое счастіе любить
и быть любимымъ!

Она промолчала. Когда пришелъ Григорій Аркадьевичъ и
остался съ нею наединѣ, она передала ему новость. Онъ не изу-
мился и только сказалъ, что этого нужно было ждать.

— Подцѣпили бѣднаго мальчика на удочку,— горячо проговорила
она.— Это навѣрное сами Топорковы подстроили. Они такіе люди...

— Глупости! — прервалъ онъ. — Всегда у него только юбки и
были на умѣ. Работалъ-бы, какъ я, такъ шашни не шли-бы въ голову.

252

Она вступилась за своего любимца.

— Ну, зачѣмъ-же обвинять его. Онъ такой чистый мальчикъ...

— Ахъ, что ты мнѣ говоришь! Не было горничной, за которой онъ не бѣгалъ-бы. Только о томъ и думалъ, гдѣ-бы поцѣлуй сорвать...

Она смутилась отъ неожиданности, поблѣднѣла.

— Что ты говоришь? — тихо, съ испугомъ сказала она.

— Конечно, такъ! Всѣ они, эти вербные херувимы, только о томъ и думаютъ еще со школьной скамьи. Горничная такъ горничная, чужая жена такъ чужая жена, имъ все равно, лишь-бы свести интрижку.

— Позволь, позволь! — запротестовала она. — Ты этого объ немъ никогда мнѣ не говорилъ! Ты сердишься на него теперь и потому...

— Да за что мнѣ сердиться на него? — съ изумленіемъ спросилъ братъ. — Дочь у меня есть, невѣста для него? Вотъ глупости! А не говорилъ я объ этомъ, такъ ты знаешь, Соня, что я не охотникъ говорить объ этой грязи, да особенно еще съ тобою. Теперь къ слову пришлось, а то — намъ-то что за дѣло до чужой жизни? И своихъ заботъ у насъ по горло.

Онъ перемѣнилъ разговоръ, заговорилъ о теткѣ, о томъ, что сказалъ докторъ. Софья Аркадьевна отвѣчала ему, какъ во снѣ. Мысль о томъ, что Михаилъ Александровичъ только о томъ и думалъ, какъ бы гдѣ-нибудь горничную поцѣловать, теперь не покидала ее и впервые она почти со злобой думала о томъ, что онъ цѣловалъ ей руки, обнималъ ее, какъ братъ, принималъ ея поцѣлуи въ голову, — онъ, не мальчикъ, не Миша, а взрослый мужчина, юбошникъ, пакостникъ. Она не выдержала и, отвѣчая на вопросы брата, неожиданно замѣтила:

— Все-же ты долженъ былъ предупредить меня, что это далеко не наивный мальчикъ.

И сама сконфузилась, что сказала это. Братъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ на нее:

— Предупредить? тебя? Соня, вѣдь ты-же...

Онъ не кончилъ, не желая обижать ее фразой о томъ, что она старая дѣва. Но она договорила за него:

— Старая дѣва? — хотѣлъ ты сказать. Ну да, старая дѣва, но все же... я смотрѣла на него, какъ на мальчика, я иногда...

253

Она стиснула зубы и отрывисто проговорила:

— Да я, можетъ быть, не захотѣла-бы, чтобы такой развра-
щенный мальчишка видѣлъ меня одѣтой по домашнему, въ какой-
нибудь блузь... ночной кофтѣ...

Гриша ничего не понималъ. Съ чего она волнуется? Не все
ли ей равно, въ какомъ нарядѣ видѣлъ ее Яковлевъ? Онъ судилъ
объ этомъ, какъ юноша, какъ молодой мужчина. Въ какихъ наря-
дахъ ни видятъ другъ друга мужчины, чего они не разсказыва-
ютъ другъ другу, ничему не придаютъ значенія. Впрочемъ онъ
даже и не вдумывался въ слова сестры. Безъ того есть заботы,
посерьезнѣе этихъ пустяковъ. Не обратилъ онъ вниманія и на то,
что сестра за обѣдомъ была суха и сдержана въ разговорахъ съ
Яковлевымъ. Напротивъ того, Михаилъ Александровичъ это от-
лично подмѣтилъ и въ душѣ ему стало смѣшно. Въ это утро Марья
Кириловна въ болтовнѣ съ нимъ спросила его:

— А Софья Аркадьевна позволяетъ тебя жениться?

Онъ засмѣялся.

— Да развѣ она мое начальство?

— Влюблена она въ тебя! — пояснила Марья Кириловна. —
Узнаетъ, расплачивается и станетъ отговаривать.

— Она и пробовала отговаривать, сказалъ онъ и засмѣялся. —
Да я сказалъ, что уже поздно.

— Ну, что же, надулась на тебя?

— Вотъ еще? Просто пожалѣла, что я женюсь, такъ какъ я
молодъ и ты тоже молода.

— Не засиживаться же, подобно ей, въ старыхъ дѣвахъ. —
А ты, признайся, былъ въ нее влюбленъ? — Да?

— Нѣтъ!

— Лжешь, лжешь, лжешь! По глазамъ вижу! Поди тоже,
цѣловалъ? — Да, да? Признавайся!

Онъ покаялся, привралъ немного, дразня ее, хвастая, что и
другія были влюблены въ него по уши.

— Противный! — Теперь ты и думать о ней не смѣй, а то я
глаза ей выцарапаю! — Ей Богу! Она на тебя станетъ дуться и ты
тоже дуйся на нее. Слышишь!

Онъ вспомнилъ теперь этотъ разговоръ и ему было смѣшно.

254

Вѣдь и точно она дуется. Маня угадала, что она была влюблена въ него. Ну, да и онъ немножко мечталъ о ней. Не то чтобы влюбленъ былъ, а чувствовалъ что-то странное, волненіе какое-то при видѣ ея. Въ послѣднее время каждая женщина приводила его въ волненіе, потому что онъ безсознательно уже былъ влюбленъ въ Маню. А что если бы онъ серьезно приударилъ за Софьей Аркадьевной? Она-бы окончательно сошла съ ума. Пожалуй, на все-бы пошла, даромъ что кажется неприступной. Охъ, ужъ эти старыя дѣвы, никакъ не могутъ примириться съ мыслью, что ихъ пѣсенка спѣта. Чуть что—сейчасъ размякнутъ, пойдутъ нѣжности. Ему было немножко смѣшно, немножко жалко ее. Ему не хотѣлось, если бы она на него дулась.

— Вы сердитесь на меня? — нѣжно спросилъ онъ ее послѣ обѣда.
Она смутилась.

— Съ чего вы взяли! За что?

— Что я женюсь, — неловко пояснилъ онъ.

Она разсердилась.

— Это ваше дѣло, не касающееся до меня, — сухо отвѣтила она.

Онъ безтактно началъ пояснять:

— Я молодъ, — нелзя-же не любить; влюбился...

— Зачѣмъ вы мнѣ это разсказываете? прервала она его. — Вы все это уже сказали мнѣ. Вы счастливы и слава Богу.

— Добрая вы дѣвушка! — проговорилъ онъ и хотѣлъ поцѣловать ея руку.

Она почти пугливо отшатнулась.

— Что это у васъ за привычка, Михаилъ Александровичъ, при каждомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ цѣловать женскія ручки? — сказала она насмѣшливо.

— Михаилъ Александровичъ? — съ упрекомъ проговорилъ онъ.

— Не могу-же я васъ звать Мишей! Вы уже не мальчикъ, а женихъ.

— Для васъ я всегда останусь Мишей, — съ чувствомъ проговорилъ онъ.

— Ахъ да, я и забыла, что я такая старуха, что могу называть такъ молодыхъ людей вашихъ лѣтъ, сказала она и разсердилась на себя за эту фразу.

255

Она сознавала, что ей нужно уйдти, чтобы не наговорить еще какихъ-нибудь глупостей.

7.

Михаилъ Александровичъ и Марья Кириловна не могли за-
помнить въ своей жизни болѣе пріятнаго времени, чѣмъ время
передъ свадьбой. Бѣготня по магазинамъ и шитье приданнаго,
толки о томъ, какъ Каратаевы остались съ носами со своими сплет-
нями, комическіе и шутливые разговоры о Софьѣ Аркадьевнѣ, при-
чемъ Миша начиналъ немного бахвалиться и привирать, что онъ
давно видѣлъ влюбленность Софьи Аркадьевны, но «не обрѣзалъ
ее», а Марья Кириловна съ безпощадностью счастливой дѣвушки,
выходящей замужъ, совсем злорадно смѣялась надъ старой дѣвой,
и наконецъ свиданья въ саду, гдѣ нибудь въ сѣняхъ съ безцере-
монными нѣжностями, съ сознаніемъ, что теперь все можно, все
это такъ разнообразило жизнь, что ни женихъ, ни невѣста не
торопились свадьбой, не стремились приблизить то время, когда о
нихъ перестанутъ судачить ближніе и они сами не будутъ инте-
ресоваться ихъ судаченьемъ, а заживутъ «какъ папа съ мамой».
Настала глухая осень, теплые вечера смѣнялись холодомъ, въ саду
встрѣчаться было не удобно, видѣться только при папѣ и мамѣ
было не особенно интересно и Марья Кириловна стала забѣгать
къ Михаилу Александровичу. Увидитъ, что Григорій Аркадьевичъ
ушелъ, и забѣжитъ къ Мишѣ. Тутъ начинался смѣхъ, визгъ, возня.
Софья Аркадьевна даже не повѣрила служанкѣ, когда та въ пер-
вый разъ доложила ей, что къ молодому барину пришла хозяйская
дочь. Но она тотчасъ же убѣдилась въ истинѣ этихъ словъ, услы-
шавъ звонкій хохотъ въ комнатѣ Яковлева. Странное чувство про-
снулось въ ея душѣ. Она сконфузилась за эту дѣвушку. Потомъ
ее охватило злость при звукахъ этого визга, бѣготни, криковъ. Ей
точно личное оскорбленіе было нанесено этимъ посѣщеніемъ и когда
оно повторилось, она не выдержала, расплакалась, а потомъ пожа-
ловалась брату.

— Это Богъ знаетъ что такое! — говорила она. — Эта дѣвочка
стала бѣгать сюда, хоочетъ, возится.

— Намъ-то что за дѣло! — сказалъ братъ.

256

— Да вѣдь это у насъ въ квартирѣ! Ты долженъ сказать ему,
что это просто неделикатно.

— Ну, нечего ссориться изъ-за такихъ пустяковъ. И такъ
онъ скоро перебдетъ. Тогда и кончится все.

— Ахъ, какъ это ты не можешь понять, что это просто не-
уваженіе, неделикатность, невѣжество! Ты, какъ товарищъ, можешь
это сказать ему. Не мнѣ-же говорить...

— Ну, хорошо! хорошо! — сказалъ Григорій Аркадьевичъ. —
Нервною ты стала, Соня, въ послѣднее время.

— Ахъ, побылъ-бы ты на моемъ мѣстѣ, тогда и узналъ-бы,
почему я нервною стала.

— И мнѣ не легко; —коротко отвѣтилъ онъ.

Она смолкла, тревожно взглянувъ на его лице, исхудалое,
блѣдное, болѣзненное. На время она забывала о себѣ и думала снова
только о немъ. Всю жизнь онъ испортитъ себѣ ради нея и боль-
ной тетки. Проклятое положеніе! Она всю молодость убила для
родныхъ, теперь онъ всю будущность изъ за того-же губитъ.

Григорій Аркадьевичъ между тѣмъ вечеромъ мелькомъ замѣ-
тилъ Михаилу Александровичу, что неловко, что его невѣста хо-
дитъ къ нему. Онъ говорилъ осторожно, разъясняя товарищу, что
эти посѣщенія могутъ вызвать дурные толки. Яковлевъ слушалъ
его спокойно, разсѣянно, не считая даже нужнымъ возражать на
«глупости». Въ тотъ же день онъ со смѣхомъ разсказывалъ Марьѣ
Кириловнѣ, какъ Григорій Аркадьевичъ его «приличіямъ» учитъ,
и прибавилъ:

— Намъ цѣловаться хочется, а онъ о приличіяхъ толкуетъ.
Плевать намъ на людей, пусть брешутъ изъ зависти.

— Да, да, это изъ зависти! — воскликнула Марья Кириловна. —
Лопнуть готовы отъ зависти. Это ты знаешь, кто его настроилъ?
Она, Софья Аркадьевна! Старая дѣва! Ахъ, какъ я рада, какъ я
рада, что всѣ мнѣ завидуютъ! Теперь меня озолоти, такъ я тебя
никому не уступлю. Ей Богу!

— Ну, а двѣсти тысячъ-бы дали отступного—отдала-бы? шу-
тилъ Яковлевъ.

— Двѣсти тысячъ? Да кто-жъ бы далъ за тебя двѣсти тысячъ? —
воскликнула она съ изумленіемъ.

257

— А если-бы дали? — допрашивалъ онъ.

На минуту она задумалась, потомъ засмѣялась:

— Знаешь, что! Я взяла-бы двѣсти тысячъ, а тебя-бы не уступила все-же!

Онъ началъ ее цѣловать, смѣясь и дурачась.

На другой день она встрѣтилась на лѣстницѣ съ Софьей Аркадьевной и, поздоровавшись съ нею, замѣтила:

— А вы сердитесь, что я бываю у Миши?

Этотъ въ упоръ сдѣланный вопросъ заставилъ Софью Аркадьевну смутиться и покраснѣть.

— Не сержусь, сказала она,— но мнѣ жаль васъ. Мало-ли что могутъ говорить дурные люди про васъ.

— Очень меня это безпокоить! — воскликнула Топоркова. И что же могутъ говорить? Я его невѣста! Вѣдь вы-же вотъ бывали въ его комнатѣ, жили съ нимъ.

Софья Аркадьевна еще болѣе смутилась отъ этого развязнаго тона.

— Онъ былъ жильцомъ у насъ, сказала она. — Тутъ нѣтъ ничего компрометирующаго. И притомъ я уже немолодая дѣвушка.

— Ну, да, положимъ, вы уже старая дѣвушка, но людямъ-то все равно, про кого сплетки дѣлать, про молодую или про старую. Да и старая могутъ дурить не хуже молодыхъ. Пословица-то не даромъ говорить: «сѣдина въ бороду, а бѣсъ въ ребро».

Она засмѣялась.

— А ужъ про жениха и невѣсту, что ни говори — ихъ не убудетъ. Коли и говорятъ, такъ съ зависти. Конечно, есть чему и завидовать. Мой Миша — отдай все и то мало! Да вы сами знаете, какой онъ. Онъ говорилъ мнѣ, что вы симпатію къ нему чувствуете...

Софья Аркадьевна въ смущеніи поспѣшила проститься съ нею. Никогда она не испытывала того, что испытала теперь. Оскорбленіе, злоба, горечь душили ее. Поразили не слова, а тонъ, взгляды, улыбки. На дерзость можно-бы отвѣтить дерзостями. На эти насмѣшливые взгляды и улыбки нечѣмъ было отвѣтить. Вернувшись домой, она услышала шумный смѣхъ въ комнатѣ Яковлева. Звонкій женскій голосъ говорилъ:

17

258

— Знаю я, знаю, у кого ты ручки цѣловалъ! Всѣхъ старыхъ
дѣвъ приворожилъ! Теперь конецъ, ни у кого, кромѣ меня, не
будешь ихъ цѣловать.

— А вотъ пойду и разцѣлую! — отвѣчалъ со смѣхомъ Михаилъ
Александровичъ.

— А я скандалъ произведу!

— А я тебя запру здѣсь!

Кто-то побѣжалъ къ дверямъ вынимать ключъ, начали бѣгать,
возиться.

— Господи! Это-же Богъ знаетъ что! — воскликнула Софья
Аркадьевна въ своей столовой и залилась слезами.

И некуда было бѣжать. Въ комнатѣ, служившей спальнею
ей и ея теткѣ, было тяжело дышать отъ запаха лекарствъ, было
тяжело слушать вздохи старухи; здѣсь-же было слышно каждое
слово, произнесенное въ комнатѣ брата и Яковлева. Вечеромъ,
когда вернулся братъ, Софья Аркадьевна сказала ему:

— Нѣтъ, это переходитъ всякую мѣру терпѣнія! Намъ про-
сто надо переѣхать отсюда.

— Что еще случилось? — спросилъ онъ, усталый, изнурившийся.

Она разсказала все подробно. Онъ поморщился.

— Пошляки!

— Да, да, именно пошляки! — согласилась она.

— Но какъ-же переѣхать? — въ раздумьи началъ онъ. — Во
первыхъ, мѣсяцъ въ началѣ. Потомъ какъ перевезти тетку въ эти
холода? Какую квартиру еще найдемъ. Наконецъ лишніе расходы.

— Да вѣдь все равно переѣзжать придется, — торопливо про-
говорила она. — Вѣдь нельзя-же здѣсь остаться, когда онъ женится.
Ты не забудь, что тогда убавятся получки. Трехъ комнатъ мы не
можемъ нанимать. Двѣ нужно нанять. Да наконецъ если-бы и
можно было нанимать три, то намъ жизнь отравили-бы эти люди...

— Ну, это пустяки!

— А семью сапожника, а Каратсаевыхъ не изводятъ они? —
запальчиво произнесла она. — Ахъ эти проклятыя чернильные души!

Онъ молча ходилъ по комнатѣ, соображая, какъ поступить,
гдѣ взять денегъ. Въ головѣ мелькали мысли: «пальто теплое
надо сдѣлать; калоши купить; панталоны легкіе дольше нельзя

259

носить. А у сестры—все-ли у нея есть? Ей еще не нужно-ли чего-нибудь?» Она вдруг подъ вліяніемъ того-же самаго процесса мыслей, громко проговорила:

— И еще тетя привередничаетъ за послѣднее время. Того не йстъ, другого не хочетъ!

Онъ даже остановился отъ неожиданности и только проговорилъ съ упрекомъ:

— Соня!

— Ну да, ну да! — запальчиво отвѣтила она. — Вѣдь я же хозяйничаю, я знаю, чего стоятъ всѣ эти рябчики. Ты выбиваешься изъ силъ, ты на себя не похожъ, а тутъ...

— Я не жалуюсь, Соня!

Она желчно засмѣялась, съ желчной ироніей проговорила:

— Взгляни въ зеркало: ты ходячая жалоба!

Онъ вспылилъ.

— Ты нестерпима въ послѣднее время. Развѣ я виноватъ, что я худощавъ, что я не вербный херувимъ, не откормленный теленокъ? Вѣдь этакъ жить нельзя, если мы будемъ считать за жалобы и упреки со стороны человѣка даже и то, что онъ не толстъ, не красенъ...

Она смотрѣла на него пристальнымъ, безпощаднымъ взглядомъ и не прерывала его рѣчи.

Когда онъ смолкъ, она спросила:

— Ну, все ты сказалъ? Да?

И тутъ-же прибавила:

— И все это ложь, ложь и ложь! Или ты станешь увѣрять меня, что ты пошлякъ въ родѣ Михаила Александровича, довольный своей жизнью рабочаго вола? Ну, скажи, что такъ, скажи! Да если-бы ты такимъ былъ, я бы тебя презирала! Что мы, мѣщанскія или чиновническія дѣти? У насъ отецъ учитель былъ. Меня въ учительницы готовили. Тебѣ съ пеленокъ о наукѣ толковали, въ профессора съ дѣтства готовили, общественнаго дѣятеля изъ тебя хотѣли сдѣлать. А ты хочешь меня увѣрить, что ты не жалуешься, что тебя не на что жаловаться! Ахъ, ты!

Она закашлялась и долго не могла начать говорить. Онъ болѣзненно стиснулъ зубы и наконецъ съ усиліемъ сказалъ:

17*

260

— Можно быть недовольнымъ жизнью и въ тоже время имѣть настолько ума и характера, что-бы не ныть о томъ, что недостижимо. Этакъ, пожалуй, пришлось-бы жаловаться на судьбу и за то, что нѣтъ двухсотъ тысячъ...

Она уже перестала кашлять и рѣзко сказала:

— Тутъ не о двухстахъ тысячахъ рѣчъ, а объ университет-скомъ образованіи. Не можешь ты не думать о немъ и не знать, что будь у тебя развязаны руки, поступилъ-бы ты въ университетъ, вышелъ бы изъ этой засасывающей тины. Тутъ по неволѣ пожелаешь, чтобы Богъ прибралъ поскорѣ лишніе рты.

Ему точно страшно стало. Никогда онъ не думалъ объ этомъ. Но онъ ежедневно мечталъ объ университетѣ, не додумываясь до того, когда можетъ исполниться его желаніе. Могло оно исполниться только тогда, когда умрутъ тетка и сестра. Именно это покуда еще не приходило ему въ голову. Онъ какъ-то досадливо говорилъ:

— Богъ тебя знаетъ, что съ тобой дѣлается въ послѣднее время! Никогда я не думалъ перешагнуть черезъ чьи-нибудь трупы къ счастію. И что такое счастіе?

Онъ остановился передъ нею:

— Или ты думаешь, что тетка не была счастлива, когда няньчилась, не досыпая ночей, съ тобою и со мною, когда она слѣпла надъ шитьемъ, чтобы помогать нашимъ отцу и матери поднять насъ на ноги? А ты сама: несчастною себя чувствовала, что ли, ходя за любимымъ больнымъ отцемъ, за доброю больною матерью, когда твои сверстницы рыскали по баламъ, завязывали интрижки, ловили жениховъ? Что-жъ ты не послѣдовала ихъ при-мѣру, не бросила семью ради того, чтобы быть счастливой? Или счастіемъ по твоимъ понятіямъ было нѣчто другое? Говори-же, если ужъ начала!

На его вопросы не слышалось отвѣта. Онъ взглянулъ на сестру. Она сидѣла, опустивъ голову и закрывъ лице руками, слегка вздрагивая всѣмъ тѣломъ отъ беззвучныхъ рыданій. Онъ подошелъ къ ней, ласковый, растроганный, смущенный, и заговорилъ:

— Соня, Соня, полно!.. Оставимъ этотъ разговоръ...

Онъ поцѣловалъ ее въ голову, гладя по волосамъ, какъ ре-

261

бенка. Она быстро вытащила платокъ, торопливо отерла слезы и
опять заговорила энергично, возбужденная, прерываясь на каж-
домъ словѣ:

— Ну да, да, и для тетки, и для меня было счастіемъ жертво-
вать собой для другихъ... Да въ чемъ счастіе-то было? Въ томъ,
что вотъ мы отдадимъ свою жизнь, чтобы поднять, выхотить кого-
то, любимаго, дорогого... Такъ тетка думала, няньчясь со мною,
такъ думала я, когда ты росъ... Помнишь, ты первое сочиненіе
написалъ, еще готовясь въ гимназію —отецъ, уже больной, улыбнулся
и сказалъ: «профессоромъ ты у меня будешь, не то, что мы учи-
телишки»... Оно, это сочиненіе, и теперь у меня, я его сто разъ
перечитывала тогда... думала: «сама погибну — тебя спасу... отъ
жертвъ»...

Онъ хотѣлъ остановить ее, она почти съ негодованіемъ пере-
била его.

— Мы не мѣщане, не чернильныя души, думающія только,
какъ-бы набить карманъ... У насъ есть свое честолюбіе, свои иде-
алы... Это наслѣдственное, съ молокомъ матери мы это всосали...
Да, я-бы въ кухаркахъ была счастлива, еслибы могла сказать:
«мой братъ профессоръ; это я его профессоромъ сдѣлала»... И что-
же, вотъ какой-нибудь пошлякъ, — ему какая-то бабушка, какая-то
тетенька, видѣвшія его два раза въ жизни, за его смазливую ро-
жицу наслѣдство оставятъ... Онъ вотъ ради этой рожицы невѣсту
нашелъ съ домомъ... а мы жертвуемъ другъ другу жизнью и за-
ѣдаемъ вѣкъ того, кому жертвовали жизнью... и просвѣта нѣтъ
впереди... Что тебѣ-то выпадетъ на долю? Насъ съ теткой докор-
мить и остаться измызганной тряпкой, одинокому, не видя даже
цѣли для чего жить...

Онъ снова хотѣлъ заговорить. Она не дала ему времени скажать слово.

— Я вотъ цѣлыя ночи объ этомъ думаю... какія мысли при-
ходятъ иногда въ голову... «Когда-же, когда-же будетъ конецъ?»—
проносится въ головѣ и почти ненависть поднимается къ теткѣ:
«зачѣмъ живетъ?»... Стыдно станетъ иной разъ передъ старухой, а
не могу, не могу переломить себя...

Онъ тихо сказалъ:

262

— Полно! Вѣдь не думала-же ты этого прежде? Съ чего теперь приходитъ въ голову?

— Моложе была, потому и смотрѣла на все легкомысленнѣе! — отвѣтила она глухо.

— И вдругъ состарилась? — ласково пошутилъ онъ, стараясь, казаться веселымъ.

— Да, вдругъ! — отвѣтила она. — Люди напомнили, что я старая дѣва... обстоятельства заставили оглядѣться кругомъ...

Въ комнату прибѣжала служанка.

— Барышня, васъ зовутъ, — сказала она. — Старая барыня... худо имъ...

— Худо? Ахъ, Господи, что случилось! — воскликнула Софья Аркадьевна съ испугомъ и на ходу замѣтила брату: Ты не уходи, голубчикъ. Можетъ быть, за докторомъ надо будетъ сходить. Ахъ, бѣдная, что съ ней опять...

Она быстро, покашливая, пошла изъ комнаты. Не прошло и четверти часа какъ она тревожно вернулась въ столовую и затопорила брата хать за докторомъ. Скорѣе надо привезти его; душитъ старушку; дышать несчастная не можетъ. На лицѣ Софья Аркадьевны выражались испугъ, печаль, горе. Братъ поцѣловалъ ее въ лобъ и тихо проговорилъ:

— Береги себя!

— Что я! — коротко отвѣтила она. — На ея муки страшно смотрѣть! Поторопись!...

8.

У Топорковыхъ все было уже готово къ свадьбѣ и уже шли безконечные толки о томъ, какъ устроить свадебный вечеръ — дома или въ кухмистерской, кого позвать и кого не звать. Марья Кириловна готова была созвать весь городъ на свадьбу: пусть всѣ смотрятъ, за какого красавца она выходитъ. Она настаивала даже, чтобы позвали сестеръ Каратаевыхъ: пусть лопнутъ отъ зависти, когда увидятъ, какой балъ задаютъ они, Топорковы. А ужъ что брата и сестру Живаго надо пригласить — объ этомъ и толковать нечего: пусть этотъ выжатый лимонъ, господинъ ученый, посмот-

263

ритъ, какъ весело тѣмъ, кого любятъ, за кого выходятъ молодень-  
кія дѣвушки замужъ, да кстати пусть и сестрица его полюбуется  
на чужое счастье, чахлая злючка, чопорная барышня.

— Три года въ домѣ жили и познакомиться не умѣли! Чѣмъ
чванятся? — волновалась Марья Кириловна. — Что они думали, что за
ними бѣгать будутъ? Или боялась сестричка, что ея братца-кор-
мильца похитятъ у нея, да что ей по міру придется идти? Очень
нуженъ ея братецъ кому-нибудь! Его откормить прежде надо а
ужъ потомъ заводить съ нимъ разговоры о любви. Зачахъ.

— Да ты ужъ не была-ли въ него влюблена, что такъ сер-
дишься на него? — пошутилъ Михаилъ Александровичъ. — Я ревно-
вать стану.

Она сдѣлала гримасу.

— Была-бы влюблена, заставила-бы и его влюбиться! Будто
ужъ такъ трудно вашего брата влюбить!

— Ну, не всякаго.

— Давай пари держать, что влюблю его въ себя.

— А какъ же я-то? Въ отставку? Я не хочу!

— А, испугался! Ну, такъ и не спорь!

Среди этого веселья вдругъ случилась непріятность. За три  
дня передъ свадьбой разнесся по дому слухъ, что кто-то умеръ въ  
домѣ. Кто? У Живаго въ квартирѣ. Да кто? Старушка какая-то,  
жила она у нихъ... «Какая старушка?» съ недоумѣніемъ спраши-  
вали всѣ. Въ домѣ почти никто не зналъ ее, никогда никто ее не  
видалъ, многіе даже не знали о ея существованіи. Три года не  
выходила она изъ своей комнаты. Три года за ней ходила одна  
Софья Аркадьевна, да заглядывалъ къ ней Григорій Аркадьевичъ.  
Даже кухарѣ нечего было сплетничать о ней, да, впрочемъ, ку-  
харка Живаго и не любила сплетничать, была похожа на своихъ  
господъ, серьезная, суровая, молчаливая. Про нее въ околодкѣ такъ  
и говорили, что «на ней чортъ верхомъ зѣздить». Но чѣмъ менѣе  
знали о существованіи этой умершей старушки, тѣмъ болѣе произ-  
вела толковъ ея смерть. Кто она? какова была? что оставила?  
Квартира Живаго съ первой-же панихиды превратилась въ нѣчто  
въ родѣ «толкучки»: всѣ кумушки изъ окрестныхъ жительницъ  
шли взглянуть на покойницу и разсматривали ее, какъ какое-то чудо.

264

— Да въ чемъ у нея душа-то держалась? Одни кости да кожа! — разсуждали бабы, всматриваясь въ темное, маленькое, какъ кулакъ, морщинистое лице.

— И росту-то, ровно дите малое! Совсѣмъ карлица была, должно быть, — разсуждали другія посѣтительницы.

— Ахъ, мать моя, малъ золотникъ да дорогъ, — философствовали въ третьей группѣ.

— Что говорить: мала птичка да ноготокъ востеръ, — соглашались слушательницы. — Небось мала была, а ѣла, какъ и большіе.

— Ну, да какъ ни какъ, а все же слава Богу, что руки развязала, — замѣчали наиболѣе практическія созданія. — Старый человѣкъ всегда въ тягость... Коли деньги — не въ тягость!

— Нѣтъ, ты не говори. И съ деньгами въ тягость, потому лучше имѣть эти деньги да безъ старой бабки тамъ либо тетки въ придачу.

— Вотъ видишь, никто о ней и не убивается, — подтверждали наблюдательныя сосѣдки, глядя на брата и сестру Живаго.

Они стояли на панихидѣ, какъ статуи, почти не крестясь, не двигаясь, опустивъ руки съ горящими свѣчами, понуривъ головы. Оба эти исхудалыя лица были блѣдны, точно выточены изъ мрамора. Какое-то тупое выраженіе безсмысленности, одервенѣлости застыло на нихъ. Черные большіе глаза смотрѣли въ одну точку, какъ бы недоумѣвая, что происходитъ вокругъ нихъ. Вотъ лежитъ маленькій трупъ, похожій на скелетъ. Неужели это именно та женщина, которая помогла имъ вырости, воспитаться, образоваться? Неужели это та женщина, про которую говорила еще недавно Софья Аркадьевна, что она заѣдаетъ вѣкъ Гриши? Неужели это та женщина, которая три года молила Бога о смерти, чтобы развязать руки племяннику и племянницѣ и въ теченіе послѣднихъ трехъ мѣсяцевъ съ черствостью и эгоизмомъ умирающей мучила капризами и прихотями этихъ-же любимыхъ ею людей?

— Не надо-ли тебѣ денегъ? — участливо спросилъ Яковлевъ послѣ панихиды, подходя къ Григорію Аркадьевичу и Софью Аркадьевнѣ. — У меня хотя и много расходовъ, но мнѣ тетка и бабка прислали на свадьбу.

265

— Благодаримъ, мы справимся, — отвѣтила за брата Софья Аркадьевна.

Григорій Аркадьевичъ ничего не отвѣтилъ на это и только спросилъ потомъ у сестры:

— Но какъ мы вывернемся?

— Ну, ужъ ты не безпокойся! — отвѣтила она. — Это мое дѣло. У этихъ господъ не попросимъ.

Она ушла въ свою комнату и стала собирать все, что можно было заложить или продать, свое, теткино.

— Тоже наслѣдство! — съ горечью бормотала она, отбирая вещи покойной тетки.

Стоя на колѣняхъ и торопливо выбирая изъ нижняго ящика вещи старушки, старомодные платки, распоротыя платья, лоскутки, она все бросала въ кучу на полъ, почти не глядя на этотъ хламъ. На самомъ днѣ ящика ей попалось что-то завернутое тщательно въ бумагу и перевязанное розовой ленточкой. Помимо ея воли въ ея головѣ мелькнуло слово «деньги». У нея дрогнули руки, когда она начала развязывать ленту. Развязавъ ее, она развернула бумагу; въ бумагѣ было нѣчто странное, приведшее ее въ недоумѣніе. Тамъ лежалъ крошечный дѣтскій чепчичекъ и въ немъ уже высохшіе тонкіе дѣтскіе волосы. Софья Аркадьевна, присѣвъ на полъ, смотрѣла на эти вещи и силилась что-то вспомнить, наконецъ ея глаза впились въ кружевца на чепчикѣ, и она, закрывъ лицо руками, горько зарыдала. Она не слыхала, какъ вошелъ къ ней братъ. Онъ на минуту остановился, пораженный безпорядкомъ, потомъ замѣтилъ, что сестра плачетъ, подошелъ къ ней, окликнулъ ее.

— Полно, Соня, полно!

— Взгляни! взгляни! — прошептала она, указывая ему на вещи, лежавшія у ней на колѣняхъ. — Твой первый чепчичекъ... я и кружева вязала... твои волосы, когда первый разъ тебя остригли... Какъ святыню берегла она... тетя... а мы рады, что вотъ... освободила...

Онъ хотѣлъ что-то сказать. Она замахала рукой.

— Ступай, ступай, милый!.. Поплакать мнѣ надо... легче будетъ... Ступай!

Онъ молча повиновался ей.

Черезъ три дня по одной и той же лѣстницѣ утромъ спусти-

266

лась похоронная процессія, а вечеромъ сошли женихъ и невѣста,
отправляясь вѣнчаться. Во всемъ околоткѣ шли толки—«къ добру
это или къ худу». Рѣшили, что къ добру: попа встрѣтить — къ
худу, покойника — къ добру; ну, значитъ и тутъ къ добру, а не
къ худу. Впрочемъ, сами Топорковы и женихъ съ невѣстой оста-
вались вполне равнодушными къ этому событию: они знали, что у
нихъ все идетъ къ добру; они любятъ другъ друга; у родителей
есть домъ, который потомъ имъ достанется; бабка и тетка Миши
прислали деньги на свадьбу и послѣ смерти оставятъ все ему, по-
тому что имъ и невѣста его понравилась лицомъ, какъ онѣ рѣ-
шили, увидавъ посланную имъ фотографическую карточку; балъ въ
кухмистерской удался на славу и даже маленькая непріятность
доставила удовольствіе — къ закускѣ не подали икру, а въ счетъ
ее поставили, вслѣдствіе чего кухмистеръ сдѣлалъ нѣкоторую
скидку, т. е. осталась маленькая экономія противъ смѣты, безъ
особенной обиды гостямъ, не замѣтившимъ даже, что икры не было
за закуской. На слѣдующій день молодыхъ не тревожили до двѣ-
надцати часовъ и позвали ихъ только къ завтраку, съ котораго
и началась вполне семейная жизнь: Топорковъ и Михаилъ Алекс-
сандровичъ явились въ столовую въ туфляхъ и халатахъ; Топор-
кова и Марья Кириловна явились въ чепцахъ и въ капотахъ,
только у послѣдней капотъ былъ распашной; раздались поцѣлуи и
веселый говоръ, напоминавшій немного о вчерашнемъ кутежѣ и
ужинѣ; зять и тесть похлопывали другъ друга по колѣнкамъ, мать
и дочь, обѣ особенно оживленныя въ это утро, неумолкаемо та-
рантили о вчерашнихъ событияхъ, о нарядахъ гостей, о чьихъ-то
поддѣльныхъ брилліантахъ, о какой-то безстыдницѣ, нарумянив-
шейся и набѣлившейся такъ, что штукатурка валилась съ лица.
День-ли былъ такой свѣтлый или сонъ былъ такой сладкій, но
всѣ четверо были совсѣмъ розовыми и точно смазанными масломъ.
Еще завтракъ не былъ конченъ, когда къ обществу присоединился
«крестный» Павлинъ Павлиновичъ Черемисовъ, сухой и длинный,
довольно неряшливый старикъ. Ему очень обрадовались, не смотря
на то, что онъ приходилъ всегда въ домъ только поѣсть. Всѣ знали,
что онъ былъ пятнадцать лѣтъ экзекуторомъ и что у него есть
духовное завѣщаніе, гдѣ онъ не забылъ «крестницу»...

267

9.

— Соня, ты не прiискала еще квартиру? — спрашивалъ Григорiй Аркадьевичъ возвращаясь съ уроковъ.

— Нѣтъ еще! — отвѣтила Софья Аркадьевна.

— Я нашелъ двѣ.—Сходи, взгляни.

— Хорошо, хорошо.

Эти разговоры происходили ежедневно въ квартирѣ Живаго и ежедневно Софья Аркадьевна медила съ наймомъ новаго пoмѣщенiя. За какiя-нибудь двѣ недѣли она перемѣнилась до неузнаваемости. Кашляла страшно, исхудала, глаза ввалились. Братъ толковалъ о докторѣ—она отговаривалась, что все это пустяки, или лгала, что была у доктора. По вечерамъ, когда братъ приходилъ домой, онъ, несмотря на усталость, проводилъ время съ нею, стараясь развлечь ее разсказами о должности, объ урокахъ, о новостяхъ дня. Она слушала, а въ концѣ концевъ какъ-то случайно сводила разговоръ на одну и ту же тему.

— Какъ это ужасно, что человѣкъ въ болѣзни совершенно измѣняется. Помнишь, я тебѣ говорила о теткѣ въ послѣднiе дни ея жизни. Вѣдь ужъ какъ она насъ любила, а въ послѣднее время капризы и прихоти стали просто невозможными. То не хорошо, другое дурно, угодить нельзя...

— Мозгъ ненормально дѣйствовалъ,—нервы разстроились,— замѣчалъ онъ.

— Да, да! Это ужасно! — Любимый человѣкъ и можетъ сдѣлаться въ тягость.

— Ну, не всегда-же это бываетъ.

— Конечно, при скоропостижной смерти...

— Да и не только при скоропостижной. Иногда человѣкъ до послѣдней минуты сохраняетъ вполнѣ умственныя способности...

— Рѣдко это, должно быть, бываетъ.—И какъ поручиться, что именно на твою долю выпадетъ это счастье...

Онъ перемѣнялъ разговоръ. Но она снова возвращалась къ той-же темѣ.

— Теперь вотъ мнѣ часто вспоминаются мелочи недавняго

268

прошлаго. Я тебѣ говорила, какъ привередничала тетя. Но ты всего не знаешь. Разъ я сказала ей, что не могу исполнить ея желанія, что денегъ нѣтъ. Она заплакала: «Когда вы были малы и хворали, я вамъ этого не говорила». Какъ ножемъ меня ударили въ сердце эти слова.

— Бѣдная Соня, много ты вынесла,—ласково сказалъ онъ.—А ты еще говорила, что мнѣ хуже, чѣмъ тебя.

— Ты не такъ понялъ, замѣтила она.—Я только говорила, что моя жизнь—невозвратное прошлое, а твоя жизнь—поправимое будущее.

Онъ начиналъ читать, чтобы развлечь ее.

Она слушала разсѣянно, смотря сосредоточнено.—Наконецъ она замѣчала:

— Какое страшное чувство эгоизмъ. Ради него человѣкъ гов-
товъ погубить сотни ближнихъ...

— Да, но это-же чувство первый стимулъ къ движенію впе-
редъ,— вставилъ онъ.

— Черезъ трупы другихъ.

Чтеніе продолжалось. Какъ-то въ романѣ встрѣтилось описаніе
старой дѣвы.

— Ужасное положеніе этихъ несчастныхъ, — сказала Софья Аркадьевна.

— Легкій предметъ для пошлыхъ каррикатурныхъ очерковъ,— сквозь зубы проговорилъ братъ.

— Нѣтъ, вѣдь онѣ точно смѣшны. Помнишь, какъ я шила галстучки изъ остатковъ и сама повязывала ихъ Михаилу Александровичу?

— Что-жь тутъ смѣшного? Добродушіе,— досадливо сказалъ онъ.

— Ну, чего хитрить? Личико смазливое подкупило, нравилось, что онъ называетъ сестричкой и ручки цѣлуетъ.

— Зачѣмъ ты клевещешь на себя!—почти сердито сказалъ Гриша.

Она усмѣхнулась.

— Это не клевета, а правда, мой другъ. Да я и не стыжусь этого. Всѣ мы такія, однѣ почище, другія погрязнѣе. Что-жъ дѣлать? Это меня теперь не волнуетъ. Когда есть серьезныя заботы и тревоги, къ пустякамъ относишься равнодушно.

269

Она начала въ это время опять давать уроки, упорно желая
пріобрѣсти крупную практику, но здоровье измѣняло, да она и не
берегла его. Какъ-то братъ замѣтилъ, что она сильно кашляетъ;
бывшая въ комнатѣ кухарка сварливо и грубо сказала:

— Еще-бы, не берегутъ себя, такъ здоровой не будутъ. Точно
на зло кому!

— Ну, не вмѣшивайся не въ свое дѣло,—сердито отвѣтила
Софья Аркадьевна.

— Не мое дѣло? — А захвораете, тогда чье дѣло будетъ хо-
дить за вами? — еще болѣе рѣзко сказала кухарка.

— Тебя не попросятъ ходить.

— Такъ что-же, изъ своей квартиры при родномъ братѣ да
при своей служанкѣ въ больницу барышню повезти, что ли?

Она почти съ гнѣвомъ взглянула на Софью Аркадьевну и,
удаляясь, проговорила:

— Выдумаютъ тоже!

Григорій Аркадьевичъ тоже пожурилъ сестру за то, что она
не бережетъ себя.

Оказалось, что кухарка и братъ правы: беречь себя было
нужно. Она захворала сильнѣе и слегла.

— Докторъ, скоро это кончится? — тревожно спрашивала она
доктора.

— Трудно опредѣлить заранѣе день выздоровленія, — началъ онъ

— Я не о выздоровленіи, — перебила она. — Когда умру?

— О, вы умирать собираетесь! — улыбнулся онъ. — Нѣтъ, отъ
этого не умираютъ...

По уходѣ доктора кухарка не удержалась и сдѣлала ей вы-
говоръ:

— Что, достукались? Вотъ теперь и лечитесь! Этакъ и въ
могилу можно угодить.

— Я смерти не боюсь!

— Ну, боитесь, не боитесь, а придетъ она, когда ей часъ
назначенъ, васъ не спроситъ.

«Когда часъ назначенъ». Эти слова засѣли въ голову Софьи
Аркадьевны. Когда часъ назначенъ, не раньше — не позже. Это
ужасно! Можетъ быть, придется его ждать цѣлые годы. «Не бе-

270

речь себя, такъ до могилы достукатся можно», опять вспомнились слова кухарки. Да, можно достукаться до могилы, но прежде хворать, хворать, хворать, какъ теперь, разорять еще и еще брата. Нѣтъ, надо кончить разомъ. Но какъ? Ждать выздоровленія? Утопиться? Отравиться чѣмъ-нибудь? Нѣтъ, ждать нельзя... Надо теперь. Ну, а если она отравится, а ее спасутъ? Нѣтъ, надо какъ-нибудь иначе. Потомъ ей стало вдругъ тяжко при мысли, какъ это отозвется на братѣ. Плакать онъ будетъ, захвораетъ, можетъ быть. Бѣдный, бѣдный! Но все же легче это перенести, чѣмъ всю жизнь загубить для нея. И кому она нужна? Она металась на постели и при каждомъ ея сильномъ движеніи въ комнатѣ появлялась кухарка.

— Что тебѣ? — спрашивала больная нетерпѣливо.

— Ничего, такъ зашла. Можетъ, что надо, — грубовато отвѣчала та.

— Ничего мнѣ не надо! Оставь меня!

— Нельзя же, какъ чуркѣ, лежать, — отрывисто произносила кухарка. — Вонъ старая барыня была больна, вы, почитай, по недѣлямъ не спали.

— Такъ это я.

— Ну, а это я. Взялась служить, такъ и надо служить, — коротко отвѣчала та, уходя.

Разъ Софья Аркадьевна остановила ее.

— Добрая ты женщина!

— Я то? — съ удивленіемъ спросила кухарка.

— Да вотъ заботишься обо мнѣ.

— Я служу у васъ, такъ кому-же и заботиться о васъ? Не съ улицы-же народъ брать! Баринъ на занятіяхъ.

— Тяжело ему, бѣдному.

— Всѣмъ тяжела служба, пока молодъ. Привыкнетъ потомъ.

Опять эти слова поразили Софью Аркадьевну. «Привыкнетъ потомъ», не станетъ никуда стремиться, затяется въ лямкѣ отупляющей работы. Да, да, надо скорѣе кончить. Она еще думала, какъ покончить съ собою, когда до нея долетѣли веселые звуки фортепіано снизу отъ Топорковыхъ. Тамъ была вечеринка. «Веселятся», мелькнуло въ головѣ Софьи Аркадьевны. Эти уже втяну-

271

лись, ничего имъ больше не надо. Опошлились и счастливы. Тина засосала. И онъ опошлится и будетъ счастливъ. Она торопливо встала, обвела комнату мутными глазами, замѣтила какой-то крючекъ на стѣнѣ, обрадовалась, направилась къ нему, потомъ вдругъ опомнилась, что она не одѣта, сконфузилась и торопливо стала одѣваться. Вошла кухарка, заслышавъ движеніе въ комнатѣ барышни.

— Что это вы?

— Одѣться хочу, платье надѣть, — прерывисто сказала больная.

— Да что вы, — запротестовала та.

— Нѣтъ, нѣтъ, ступай! Я одѣнусь, позвову тебя, если надо...

Кухарка ушла, ворча и качая головой. Нѣкоторое время она слушала, какъ возилась больная, потомъ та закашляла, послышалось что-то въ родѣ хрипѣнія. Кухарка остановилась въ раздумьи: «идти или не идти къ барышнѣ?» Наконецъ, она рѣшилась войти къ ней, пораженная наступившей тишиной. Она вошла и остолбенѣла: барышня стояла у стѣны съ поникшей головой, съ висящими вдоль тѣла руками. Не долго думая, рѣшительнымъ движеніемъ кухарка бросилась вынимать изъ петли несчастную. Та уже холодѣла. Она едва успѣла ее положить на постель, какъ послышался звонокъ. Кухарка побѣжала отпирать дверь. Пришелъ Григорій Аркадьевичъ. Кухарка бросилась къ нему.

— Несчастіе у насъ! Сестрица повѣсилась!

— Что, — крикнулъ онъ, какъ безумный, и бросился въ спальню сестры.

Онъ подбѣжалъ къ ней, началъ ее щупать. Холодна.

— За докторомъ! за докторомъ! — крикнулъ онъ.

— Срамъ-то, батюшка, срамъ-то! — воскликнула служанка. — Съ чего позорить бѣдную! Людишки-то что будутъ болтать про нее, голубушку? При собственной квартирѣ, брата имѣя, служанку держа, и вдругъ на этакой грѣхъ пошла. Молчать ужъ лучше.

Онъ, присѣвъ на полу около постели, не понималъ, что говорить служанка, и машинально повторялъ:

— Идите, идите, родная... доктора надо... доктора... нельзя-же такъ...

Она, качая головой, неохотно повиновалась.

Онъ остался одинъ передъ трупомъ. Въ мертвой тишинѣ ясно

272

и отчетливо проносились звуки фортепіано. Кто-то сильно откала-
чивалъ галопъ. Григорій Аркадьевичъ, не выпуская изъ рукъ руки
сестры, даже сталъ прислушиваться, какъ-бы во снѣ, къ музыкѣ.
Онъ не понималъ, что съ нимъ дѣлается, обводя комнату безсмысленнымъ взглядомъ. На глаза случайно попалась лежавшая на
столѣ бумажка — бѣлое пятно, озаренное свѣтомъ лампы. Маши-
нально онъ потянулъ бумажку со стола и прочелъ четко написан-
ныя на ней слова:

«Гриша, прости меня! Болѣзнь такъ мучительна, что дольше
не могу выносить этихъ мукъ. Не вини меня, голубчикъ, за недо-
статокъ терпѣнія. Будь счастливъ. Твоя любящая сестра Соня».

Григорій Аркадьевичъ прочелъ эти строки, упалъ на бездыхан-
ный трупъ сестры съ крикомъ:

— И ты думала, что я повѣрю этой лжи! Я-то, я-то! Ни-
когда, не повѣрю! Никогда! Мученница моя святая!

Охваченный отчаяніемъ, онъ цѣловалъ, какъ безумный, ея
глаза, ея губы, ея руки, приподнималъ ея голову, какъ бы желая
вызвать ее къ жизни...

Когда пришелъ докторъ, онъ засталъ Григорія Аркадьевича
повидимому спокойнымъ, сидящимъ уже на постели около трупа
Софьи Аркадьевны. На колѣняхъ у него лежалъ дѣтскій чепчичекъ,
полный дѣтскихъ волосъ: этотъ чепчичекъ минутъ за пять передъ
тѣмъ нашелъ Григорій Аркадьевичъ рядомъ съ письмомъ на сто-
ликѣ у сестры, весь смоченный слезами. Въ послѣднія минуты она
цѣловала его.

А. Михайловъ.

СЧАСТЛИВОЕ ОТКРЫТІЕ.

(РАЗСКАЗЪ).

а востокъ еще не показалось и бѣлой полоски свѣта,
какъ уже Никита всталъ, чтобы привести въ ис-
полненіе свое страшное рѣшеніе.

Тихо онъ надѣлъ на плечи кафтанъ, отыскалъ
шапку и взялъ припасенную за ночь котомку для
дальней дороги. Чтобы не разбудить дѣтей и не
возбудить подозрѣнія въ Варварѣ, онъ не зашелъ
въ сѣни, гдѣ они спали, а прямо прошелъ мимо.

Совсѣмъ темно еще было на дворѣ; только одна безпокойная
курица упала съ насѣста и слѣпо бродила по двору. Посреди
двора спали двое телять; неподалеку отъ нихъ лежала корова и
тяжело вздыхала. Изъ конюшни слышалось хрустѣнье сѣна на
зубахъ лошадей. Въ воздухѣ послышался вдругъ торопливый свистъ
крыльевъ дикихъ утокъ, улетавшихъ съ хлѣбовъ.

Грустнымъ, послѣднимъ взглядомъ оглядѣлъ Никита весь
свой дворъ, когда проходилъ черезъ него, и дрожащей рукой
отворилъ калитку. Калитка запищала, и этотъ пискъ отозвался
въ его измученномъ сердцѣ рѣзкой болью; онъ же ему напомнилъ,
что надо торопиться, иначе проснется Варвара. И перекрестившись,
онъ вышелъ на улицу.

Нельзя ему больше оставаться въ своемъ домѣ и жить съ

275

Варварой, а черезъ нее и дѣтей приходится бросать. И прежде они дрались, каждую недѣлю изъ-за всего дрались. Но хуже вчерашняго дня еще не бывало. Она ему покарябала руки и правую щеку, когда онъ хотѣлъ связать ее. Оба послѣ того выбѣжали на дворъ, а тамъ ужъ со всей улицы сосѣди сбѣжались и облѣпили заплоты; мужики и бабы черезъ заплотъ глядятъ, мальчишки же сидятъ между кольями, какъ воробьи. Что такое? Обыкновенно что,—Никита съ Варварой дерутся.

Утренній холодъ пронизывалъ насквозь Никиту; онъ вздрагивалъ всѣмъ тѣломъ, но продолжалъ идти по темной улицѣ вонъ изъ деревни. И припоминалъ весь срамъ своей домашней жизни, припоминалъ, быть можетъ, больше затѣмъ, чтобы его намѣреніе — совсѣмъ уйдти изъ дому—не ослабло.

Обыкновенно они дрались по праздникамъ, въ будни-же только невзначай, чѣмъ попало. Вчерась она объ его високъ расколотила обливную латку въ пятнадцать копѣекъ, а въ прошлый праздникъ угодила ему въ самое темя ушкомъ отъ подойника. Сосѣдямъ забавно смотрѣть на такую подлость. Вчерась даже старыя бабы, которыея ужъ скрючившись, и тѣ полѣзли на плетень смотрѣть. Даже изъ дальнаго конца прибѣгали мужики.

При этомъ воспоминаніи гнѣвъ закипѣлъ въ сердцѣ Никиты. Поправивъ на плечѣ котомку, онъ быстрѣе зашагалъ по темной улицѣ. Вдругъ взглядъ его упалъ на дворъ, мимо котораго онъ проходилъ; дворъ тотъ былъ загороженъ прясломъ изъ жердей и принадлежалъ старому тестю Никиты. Здѣсь, бывало, Никита, въ поздній вечеръ подлѣзалъ тихонько подъ прясло и около колодца цѣловался съ Варварой; а когда, бывало, старикъ взойдетъ на крыльцо и скажетъ: «ты что тамъ, Варюшка, дѣлаешь?» она отвѣчала: «Я воду пью, тятька». Слѣпой старикъ безпрестанно удивлялся, какъ много воды пьетъ Варюшка по вечерамъ... Эти нѣжныя воспоминанія вызвали теперь горечь и тоску.

— И что-же вышло апосля!—сказалъ онъ вслухъ. Голосъ его громко раздался въ спящей улицѣ и заставилъ его опомниться.

Онъ зашагалъ дальше, не останавливаясь около избы тестя. Нѣжныя воспоминанія только разбередили его рану, но не поколебали рѣшенія. А гнѣвъ овладѣлъ имъ, когда онъ припомнилъ, что

18*

276

было вслѣдъ за тѣмъ, какъ черезъ прясло и въ подворотню не
нужно ужъ было лазить.

Она непокорная и гордая. Черезъ два мѣсяца послѣ вѣнца
она ужъ разсѣкла ему бровь косыремъ около питейнаго заведенія.
А что дальше пошло — не приведи Богъ никому. Черезъ полгода
сосѣди ужъ облѣнляли заборы, ребята садились между кольями у
плетней, и даже вся улица сбѣгалась смотрѣть, какъ они цапаются.
Обыкновенно Варвара не разбирала, какая домашность ей попадетъ
въ руки и отбивалась чѣмъ попало. Озлится какъ вѣдьма и воетъ
на всю деревню. Никогда она не желала покориться. Въ полѣ
разъ они начали цапаться, а она схватила съ огня котелъ, гдѣ
варилась каша со свинымъ саломъ, и обварила ему всю шею, плечи
и даже по спинѣ за рубаху каша потекла. Чуть, было, въ ту
пору онъ не убилъ ее.

При этомъ воспоминаніи Никита замеръ отъ ужаса.

На востокѣ показалась слабая полоска свѣта; середина ея
окрасилась розовымъ оттѣнкомъ. Кое-гдѣ пѣли уже пѣтухи. Никита
быстрѣе зашагалъ и вышелъ за деревню.

Только на мгновеніе гнѣвъ его уступилъ мѣсто нѣжной мысли
о двухъ ребятишкахъ, которыхъ онъ навсегда покинулъ; но когда
ему припомнилось, какъ эти ребятишки дрожали при дракахъ отца
съ матерью, гнѣвъ снова вернулся въ измученное сердце его.

Ребята вчерась попрятались въ курятникъ, когда онъ съ Вар-
варой полосовался на дворѣ при многолюдномъ стеченіи. А то
бывало и хуже. Однажды Варвара держала Митьку за руки, а онъ
ухватилъ его за ноги и тащили каждый къ себѣ. Только ужъ
сосѣди розняли. А Сеньку Варвара то и дѣло хлопала по голо-
вешкѣ, изъ-за того, что отецъ любитъ крошку. Просто звѣри.

Утренія сумерки закрывали поля; дальній лѣсъ виднѣлся
только какъ темная стѣна, загородившая свѣтъ. Вокругъ стояла
мертвая тишина. Все живое еще непробудно спало. Одинъ только
Никита не зналъ покоя. Онъ шелъ по дорогѣ и мрачныя мысли
изнуряли его. Когда гнѣвныя воспоминанія его утихли, на него
напали слабость и отчаяніе. Добровольно покинувъ домъ, поля,
дѣтей, жену, онъ теперь, среди сумерекъ, почувствовалъ себя
пропадающимъ.

277

Быть можетъ поэтому онъ очень обрадовался, когда за собой
вдругъ услыхалъ стукъ телѣги. Сперва нельзя было разобрать,
откуда раздается стукъ, но скоро позади Никиты показалась ло-
шадь съ телѣгой; въ телѣгѣ виднѣлись вилы и грабли, а на
передкѣ сидѣлъ Иванъ Николаичъ, молоканинъ. При видѣ Ивана
Николаича, Никита еще болѣе обрадовался: хотя они были разной
вѣры, но уважали другъ друга и жили въ дружбѣ. Поздоровав-
шись, они отправились вмѣстѣ. Иванъ Николаичъ сидѣлъ на
передкѣ, Никита шагалъ подлѣ него.

— Далеко-ли идешь, Никита? — спросилъ Иванъ Николаичъ.

— За тыщи верстъ, Иванъ Николаичъ, — сказалъ Никита
слабымъ голосомъ.

— Надолго-ли?

— Навсегда, Иванъ Николаичъ.

И не дожидаясь разспросовъ друга, Никита во всемъ открылся ему. Онъ навсегда покидаетъ деревню и бѣжитъ за тысячи верстъ, чтобы уже никогда не вернуться. Больше силъ его нѣтъ терпѣть домашній срамъ.

— Отъ страму и ухожу, Иванъ Николаичъ. Знаешь самъ мое житье, страмитъ она меня и въ будни, и въ праздникъ, изъ дальнаго конца даже прибѣгаютъ смотрѣть наши драки. Все я перепробовалъ,—уговаривалъ и честью, и сурьезно училъ,—нѣтъ, но покоряется... Да что разсказывать,—самъ знаешь житье мое.

Слушая Никиту, Иванъ Николаичъ задумался.

Долго они молчали; Иванъ Николаичъ сидѣлъ на облучкѣ,
Никита понуро шагалъ возлѣ него.

— Все ты перепробовалъ говоришь? — наконецъ спросилъ Иванъ
Николаичъ.

— Какъ есть все! и честью, и сурьезно — ничто не беретъ.

Иванъ Николаичъ покачалъ головой задумчиво.

— Да, Никита, знаю я твое житье. На деревнѣ всѣ съ ува-
женіемъ къ тебѣ, а вотъ дома порядку у тебя нѣтъ... Такъ все
перепробовалъ — говоришь?

— То есть какъ есть всѣ способы! — съ отчаяніемъ возразилъ
Никита.

Но Иванъ Николаичъ опять покачалъ головой.

278

— А не пробовалъ ты уваженіе? Очень тоже хорошее средство,—задумчиво возразилъ Иванъ Николаичъ.

— Это въ какомъ же родѣ? — спросилъ Никита съ изумленіемъ, и лучъ надежды освѣтилъ его темную душу.

— А это вотъ въ какомъ родѣ. Варвара твоя умная и потому ты попробуй съ ней поумнѣе. По нашему, по деревенски мужъ завсегда желаетъ лупить жену свою, и которая баба силы не имѣетъ, та покоряется. Варвара же твоя умная, съ ней нельзя сурьезно...

— А какъ-же?

— Съ ней надо съ уваженіемъ, — твердо проговорилъ Иванъ Николаичъ.

— Это, стало быть, мнѣ покориться? — спросилъ съ недоумѣніемъ Никита.

— Совсѣмъ даже не туда ты... Не покоряйся, а только отдай ей все, чего самъ отъ нея желаешь. Тебѣ хочется, чтобы она не бранилась? А ты возьми, да самъ первый не бранись. Тебѣ желательно, чтобы она чугуномъ не дралась? Не дерись и ты первый кнутовищемъ. А напротивъ, уважь и полюби, яко Христосъ возлюби церковь свою.

Никита недовѣрчиво слушалъ этотъ монотонный голосъ друга.

— А ежели она сама зачнетъ брехать, либо карябать?

— Не зачнетъ, ежели ты не пожелаешь. Истинно тебѣ говорю, не зачнетъ въ морду тебѣ заѣзжать, ежели ты первый не зачнешь. Ну, только прямо тебѣ скажу, кнутовища и прочіе сурьезные предметы надо ужъ совсѣмъ бросить, не годятся они въ этомъ случаѣ.

— Бросить? — недовѣрчиво, но уже съ признакомъ радости спросилъ Никита.

— Навсегда, чистосердечно оставь. Не зачинай первый страмиться и страмъ уйдетъ изъ твоего дому, и миръ посѣтитъ тебя,— говорилъ монотонномъ голосомъ Иванъ Николаичъ.

Здѣсь дорога раздваивалась; Иванъ Николаичъ долженъ былъ свернуть налѣво. Никитѣ же слѣдовало идти направо. Но онъ въ нерѣшительности остановился. Въ свою очередь Иванъ Николаичъ, прежде чѣмъ совсѣмъ свернуть за уголъ перелѣска, еще разъ обратился къ пораженному Никитѣ:

279

— Послушайся меня, Никита, ступай домой и будешь благо-
дарить меня съ теченіем времени.

На этомъ они разстались.

Никита проводилъ его взглядомъ и не трогался съ мѣста.
Твердое рѣшеніе его уйти изъ дома навсегда разбилось теперь
объ удивительныя, таинственныя слова друга. Но онъ не смѣлъ
вѣрить въ счастье, которое тотъ предсказывалъ ему, потому что
совѣтъ былъ чудной, небывалый. Семейная каторга была такимъ
общимъ въ деревнѣ порядкомъ, что никто не зналъ ничего иного.
Не зналъ и Никита. До этой минуты онъ наивно вѣрилъ въ свое
полное право учить жену кнутовищемъ и другими хозяйственными
предметами; когда же Варвара воспротивилась такому воспитанію,
то онъ счелъ себя несчастнымъ человѣкомъ; а когда Варвара въ
ихъ борьбѣ завоевала себѣ право воюющей стороны и на кнуто-
вище отвѣчала «нечѣмъ попало», то Никита увидѣлъ себя оконча-
тельно посрамленнымъ.

Прошло много времени съ той минуты, какъ Иванъ Николаичъ
скрылся за лѣсомъ, а Никита все стоялъ на одномъ мѣстѣ, тер-
заемый сомнѣніями, мыслями, нерѣшительностью.

Между тѣмъ востокъ вспыхнулъ пожаромъ восходящаго солнца;
брызги свѣта окропили поля и лѣса, проникли въ темные овраги
и засверкали на соломенныхъ крышахъ покинутой деревни, играя
въ дымовыхъ столбахъ, поднявшихся надъ сотней домовъ. Слышался
скрипъ колодезныхъ журавлей, лай собакъ и пѣнье пѣтуховъ, пе-
реливавшееся изъ конца въ конецъ.

Никита посмотрѣлъ на всю эту знакомую картину и почув-
ствовалъ, что убѣжать отсюда онъ не можетъ. Силъ его на это
не хватитъ, убѣжать-то.

Онъ тихо направился обратно къ деревнѣ, такъ тихо, какъ
будто кто тянулъ его на веревкѣ. Лучъ надежды проникъ въ его
сердце, но онъ не смѣлъ вѣрить, чтобы съ Варварой возможно было
сладить.

Больно ужъ они разозлившись другъ на друга. Еще не прошло
двухъ мѣсяцевъ со свадьбы, а ужъ они поцапались. Это произошло
около питейнаго заведенія. Никита былъ на веселѣ, а тутъ она
подвернулась и давай его срамить. Ну, онъ разгнѣвался, схватилъ

280

изъ плетня пучекъ хворосту и давай ее лупить. А она его косы-
ремъ. Злющая она.

Никита продолжалъ слабо подвигаться по дорогѣ въ деревню
и со стыдомъ опять припоминалъ.

Нынче на Святой онъ также попилъ съ пріятелями въ ка-
бакѣ, а Варварѣ это не понравилось. Когда онъ пришелъ домой, то
она начала ему говорить все поперекъ, и такъ его разгнѣвала, что
онъ ухватилъ ее за сарафанъ и разодралъ его до самаго низу.
Платокъ же ошибъ съ головы и растопталъ ногами. Когда Варвара
выбѣжала на дворъ, онъ погнался за ней съ лопатой. Тутъ скоро
сбѣжались сосѣди и облѣпили заборъ. Срамъ.

Никита при этомъ воспоминаніи снялъ шапку и обтеръ рука-
вомъ холодный потъ со лба. Ему сдѣлалось отчего-то такъ со-
вѣстно, что онъ еле двигался ногами по направленію къ деревнѣ.
Но солнце уже поднялось высоко; многіе выбѣзжали въ поле; изъ
деревни слышалось ржанье лошадей и стукъ телѣгъ. Никита уско-
рилъ шагъ, скоро прошелъ вплоть до околицы и снова очутился
на улицѣ. Но сердце его страшно щемило какое-то новое чувство
при воспоминаніи о вчерашнемъ случаѣ.

Вчерась она разбила латку въ пятнадцать копѣекъ объ его
високъ и покарябала ему руки. Но онъ-то развѣ истуканомъ сто-
ялъ? Съ утра они стали браниться, и до тѣхъ поръ бранились, пока
онъ взялъ кнутовище, и хотя послѣ она выдернула у него изъ рукъ
кнутовище, но онъ кулаками могъ ее бить сколько угодно. А когда
сбѣжался народъ, то онъ уже отдѣлалъ ее въ кровь.

Никита был уже недалеко отъ дома; краска стыда залила вдругъ
его лицо, когда онъ шелъ мимо тестя. Что онъ сдѣлалъ съ Варварой!

— Вѣдь вѣрно, что я первый зачиналъ страмиться! — вдругъ
раздалась небывалая мысль въ его головѣ и облила его сердце
стыдомъ и жалостью. Это было открытіе, столько же позорное,
сколько и неожиданное. Всю жизнь вести какъ чистый звѣрь и
считать себя въ полномъ правѣ!

А всю вину валить на Варвару!

— Страмникъ, больше ничего! — раздавались еще слова въ го-
ловѣ Никиты, когда онъ вошелъ съ котомкой за плечами въ свой
дворъ и увидалъ жену.

281

Варвара давно встала и работала на дворѣ связки изъ осоки для сноповъ. Красивое лицо ея послѣ вчерашняго дня узнать было нельзя. Щеки опухли; подъ глазами синяки; лобъ сверху до низу и съ права на лѣво покрытъ шишками. Когда она увидала входившаго Никиту, она ничего не сказала и не спросила, куда онъ собрался уходить; бросила только одинъ бѣглый взглядъ своими большими, прекрасными глазами; но въ этомъ взглядѣ была смертельная ненависть.

Никиту этотъ взглядъ облилъ такимъ ужасомъ, что онъ го-
товъ былъ въ порывѣ раскаянія, вызваннаго чудными мыслями,
пасть ей въ ноги и попросить прощенія за погубленную жизнь.
Но вмѣсто этого онъ молча прошелъ на задній дворъ, впрягъ въ
рыдванъ лошадей и поѣхалъ со двора за сѣномъ. Она также дол-
жна была ѣхать съ нимъ, но онъ не позвалъ ее и не могъ ска-
зать ей ни слова.

Только садясь на передній рыдванъ, онъ тихо проговорилъ:

— Оставайся, Варвара, дома... Одинъ управлюсь. — Это онъ выговорилъ сурово, хотя внутри у него были нѣжныя слова.

Но съ этой поры круто измѣнился Никита. Чудная мысль,
случайно брошенная ему, глубоко запала въ его голову. Онъ сдѣ-
лался задумчивымъ и тихимъ.

Также круто измѣнилась и вся его жизнь. Онъ твердо дер-
жался чудной мысли, которая измѣнила весь его внутренній міръ.
О кнутовищѣ и прочихъ земледѣльческихъ орудіяхъ не было и
помину. Его отношенія къ Варварѣ сдѣлались какъ разъ обрат-
ными. Онъ старался никогда не употреблять браннаго слова. Если
же какое дѣло ей было не подъ силу, онъ помогалъ ей.

Но трудно забывается прошлое. Еще труднѣе укрощаются
звѣри.

Сначала новое обращеніе Никиты вызвало у Варвары только
подозрительность и испугъ. Она съ ужасомъ смотрѣла на него и
подозрѣвала, что онъ придумываетъ ей какую-нибудь особенную,
еще небывалую каверзу.

— Чистый изуитъ сталъ! — думала она со страхомъ и еже-
дневно ждала чего-то страшнаго. Ни въ доброту, ни въ услужли-
вость, ни въ ласковыя слова его она не вѣрила. Когда же Никита

282

сталъ грустить отъ такой неудачи, то грусть его она также объ-
яснила по звѣриному:

— Должно быть, тоскуетъ, что не можетъ мнѣ досадить.

Прекрасное лицо ея сдѣлалось пугливымъ и хитрымъ.

Больше полгода прошло такъ. На Никиту уже стало находить
отчаяніе. И однажды, въ порывѣ этого отчаянія, онъ не выдержалъ.

— Варвара! Ты чего боишься меня? — сказалъ онъ разъ въ сумерки.

Когда Варвара на это промолчала, выразивъ на лицѣ только
ужасъ, онъ еще разъ повторилъ свои слова. Она опять промолчала,
только задрожала.

— Не бойся меня, Христа ради!.. Вѣдь это ужъ вѣрно, что больше пальцемъ я тебя не трону. И ты худого мнѣ не дѣлай. Бросимъ, давай старое-то...

Онъ хотѣлъ еще многое сказать, но отъ тоски не могъ. Вар-
вара съ страшнымъ испугомъ повернула лицо въ его сторону и
хотѣла сказать что-нибудь поперекъ, но силъ на это у ней больше
не было. Она молча вышла на крыльцо и заплакала.

Но зато въ эту ночь они проговорили до самаго разсвѣта, какъ
будто послѣ долгой разлуки.

Съ той поры сосѣди и мужики изъ дальняго конца перестали
облѣплять заплоты у двора Никиты; они долго ждали, когда будетъ
драка, и сначала удивлялись, не видя ее, но мало по малу при-
выкли къ такому необычайному обстоятельству. Не удивлялся
только одинъ Иванъ Николаичъ.

Каронинъ.

НА ВОЛГЪ.

(ОТРЫВОКЪ).

I

Зыйдя на верхнюю палубу парохода, Дмитрій Пар-
фентьевичъ вздохнулъ полной грудью. День кончал-
ся, солнце висѣло надъ лѣсистой горой. Картина
рѣки была величава и спокойна. Гдѣ-то далеко
свистѣлъ пароходъ, бѣляна разсѣлась на стрежкѣ
широко и грузно и, казалось, не движется, точно
сонная купчиха. На плотахъ зажигались огоньки
костровъ, — плотовщики варили себѣ ужинъ. Двѣ
небольшія барки, сцѣпившись бортъ о бортъ и поставленныя на-
искось къ теченію, шли сплавомъ, чуть-чуть покачиваясь надъ
зеркальною гладью рѣки, и подъ ними, зыблясь и колыхаясь, по-
висло ихъ отраженіе въ синѣющей глубинѣ. Когда струя отъ паро-
хода, широко разбѣжавшись, коснулась этого отраженія, оно вдругъ
изломалось и разлетѣлось. Казалось, будто зеркало разбилось вне-
запно и долго шевелились и сверкали его осколки...

— Хорошо, Груня?... — сказалъ Дмитрій Парфентьевичъ, садясь
рядомъ съ дочерью.

— Да, — коротко отвѣтила она. — Дѣвушка была одѣта въ
темное. Надвинутый назадъ платокъ покрывалъ тѣнью блѣдное

285

молодое лицо; большіе глаза глядѣли изъ-подъ платка мечтательно и задумчиво.

— Главное дѣло, благодать и спокой... — сказалъ опять Дмит-
рій Парфентьевичъ нравоучительно. Его собственная жизнь тоже
склонялась къ закату, и ему казалось, что ничего не можетъ
быть лучше спокойствія при угасающемъ днѣ... Только спокойствіе
и молитвы послѣ грѣшной суеты и утомленія... Храни Богъ отъ
новыхъ желаній, храни Богъ отъ новаго искушенія.

— А? Груня?... — взглянулъ Дмитрій Парфентьевичъ на дочь,
спрашивая о собственныхъ мысляхъ.

— Да, — потупилась дѣвушка. Но глаза ея, такъ-же мечта-
тельно убѣгавшіе туда, гдѣ золотилась рѣчная даль, а горы тихо
закутывались синеватою мглою,— казалось, искали чего-то другого.

Публика на палубѣ была настроена такъ-же тихо и полу-
мечтательно. Кой-гдѣ слышались отдѣльные разговоры, кое-кто
собирался пить чай у столиковъ; на кормѣ виднѣлась кучка та-
таръ. Они ёхали изъ Астрахани, возвращаясь домой. Это былъ
старикъ-патріархъ съ тремя сыновьями. Четвертаго, любимца, по-
хоронили въ чужомъ городѣ. Невѣдомо съ чего захворалъ. Ахмет-
зянъ похворалъ съ недѣлю и померъ. Все въ волѣ Аллаха, —
говорило суровое лицо старика, но ему предстояло еще сообщить
матери о смерти любимаго сына...

Все дышало тишиной и миромъ и не подозрѣвалъ въ эту
минуту Дмитрій Парфентьевъ, что ему этотъ тихій вечеръ го-
товитъ искушеніе.

II.

Невдалекѣ отъ нихъ частью на скамьѣ у столика, частью на
палубѣ, на узлахъ расположилась кучка пассажировъ. Тутъ было
нѣсколько плотовыхъ съ Унжи, какая-то толстая и добродушная
мѣщанка, старикъ, тоже повидимому изъ мелкихъ мѣщанъ. Цен-
тромъ кучки въ данную минуту служилъ пароходный лакей
третьяго класса, молодой еще парень, родственникъ добродушной
старухи. Одѣтъ онъ былъ въ потертомъ и засаленномъ сюртукѣ,
на лѣвомъ борту котораго болтался жетонъ съ надписью — № 2-й.

286

Черезъ плечо у него висѣла салфетка, которою онъ съ одинако-
вымъ успѣхомъ вытиралъ и залитые столы, и стаканы. Онъ только-
что пронесъ по палубѣ подносъ съ приборами, широко разставляя
локти врозь и глядя въ одно время и передъ собой, и подъ ноги.
Поставивъ подносъ и отряхнувъ вокругъ него пыль со столика
салфеткой, онъ направился къ упомянутой кучкѣ своихъ знако-
мыхъ, сѣлѣ на кончикъ скамьи и прямо приступилъ къ начатому
ранѣе разговору.

— На этотъ случай я вотъ что скажу, — произнесъ онъ съ
видомъ человѣка, увѣреннаго въ томъ, что собирается
сказать... Я кулакомъ перекрещусь и то дѣйствуетъ. Да, вотъ
такъ: во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Все равно,
дѣйствуетъ. Вы какъ думали?

И онъ оглянулся на своихъ слушателей, какъ человѣкъ, пред-
ложившій на разрѣшеніе остроумную загадку.

— Кулакомъ говоришь? — въ изумленіи переспросилъ одинъ
изъ унженскихъ мужиковъ.

— Да, кулакомъ.

Слушатели мотаютъ головами съ видомъ сомнѣнія и укоризны.
Мѣщанинъ строго обращается къ парню.

— Н-ну, ужъ это оставь. Ужъ это ты заговорилъ свыше
Бога...

— Что такое?

— А то, что напримѣръ тебѣ такъ дозволено, чтобы кула-
комъ крестное знаменіе творить. Не можетъ быть. Это никогда
не дѣйствуетъ.

— Анъ дѣйствуетъ.

Парень окинулъ слушателей радостно сіяющимъ взглядомъ и
только что хотѣлъ дать рѣшеніе загадки, какъ отъ одного изъ
столовъ послышался нетерпѣливый стукъ ложечки по стакану.

Парня точно подкинуло пружиной. Въ одно мгновеніе онъ былъ
на другомъ концѣ палубы, схватывалъ чайники, сбѣгалъ къ ма-
шинѣ и обратно, уставлялъ, отряхивалъ, опять бѣгалъ внизъ, при-
носилъ заказанное, извивался вокругъ столовъ, подаваясь впередъ
туловищемъ и подбирая животъ, въ галантной позѣ лакея, знающаго
хорошія манеры.

287

— Ну, это онъ сверхъ ума,—шумѣли между тѣмъ въ кучкѣ.

— Навралъ малый, что говорить.

— Это не можетъ быть, чтобы кулакомъ... Это не дѣйствуетъ...

— Нѣтъ, дѣйствуетъ,—подбѣгаетъ опять парень и присаживается на край скамейки.

— Нѣтъ, это неправильно,—поднимается нѣсколько голосовъ. Это озорство, болѣе ничего...

— Какъ можно!...

— Кто тебѣ этакое позволилъ?...

— А вы вотъ послушайте, что я вамъ скажу. Можетъ, и не озорство. Тепериче былъ у насъ на фабрикѣ, на суконной, гдѣ я жилъ, парень одинъ. Такъ ему, этому парню машиной всю пятерню отхватило, какъ есть, даже вовсе... Вотъ теперь и думайте: какъ тому парню быть, ежели у него одна култышка осталась...

Публика озадачена.

— Вотъ ты куда гнешь...

— Ишь ты. А вѣдь это, братцы, какже... Вѣдь ужъ если ему, парню-то этому, самому лѣвой рукой кститься...

— Что ты, что ты, — замахалъ рукой мѣщанинъ. — Нѣшто лѣвой-то рукой возможно...

— Ну, а на правой какъ-ты тутъ персты сложишь, ежели на ней одна култышка?

— Вотъ, то-то, и есть,—торжествовалъ парень.

Его задача пріобрѣла мгновенно популярность. Ближайшіе пассажиры прислушивались, дальніе вставали и подходили къ говорившимъ. Даже молодой купчикъ Сидоровъ, очень авторитетно бе- сѣдовавшій о политикѣ за чайнымъ столикомъ съ какимъ-то тол- стымъ господиномъ, удостоилъ обратить благосклонное вниманіе на ловкую задачу. Онъ постучалъ ложечкой и поманилъ парня.

— Эй, услужащій. Сколько съ насъ?... Э-э-э, тово... Какъ ты это говоришь: култышкой?

— Такъ мы себѣ, ваше здоровье,—промежу себя...

— Нѣтъ, а ловко, не правда-ли?

Толстый господинъ отвѣчалъ невнятно, потому-что справлялся въ это время съ бутербродомъ.

Одни татары сидѣли на кормѣ, не принимая участія въ общемъ

288

разговорѣ. Они молчали или изрѣдка перекидывались короткими замѣчаніями на родномъ языкѣ.

### III.

Дмитрій Парфентьевъ насторожился, какъ боевой конь при звукахъ трубы. Груня не отрывала глазъ отъ дальней перспективы горъ и рѣки, но легко было догадаться, что она уже ея не видитъ. Не поворачивая головы, она внимательно слушала то, что говорили сосѣди.

Дмитрій Парфентьевъ искоса поглядѣлъ на нее. Прежде, когда-то, она непремѣнно обратилась бы къ нему съ довѣрчивымъ вопросомъ: какъ-же, тятенька, это? Но теперь ей какъ будто не было дѣла до мнѣнія отца.

А между тѣмъ, онъ былъ выше всей этой темной толпы, которая теряется отъ такихъ пустыхъ преткновеній въ дѣлѣ вѣры. Онъ поднялся и подошелъ къ разговаривающимъ. Его крупная, сухая фигура, вся какъ-то сурово-чистая, въ платьѣ стариннаго покроя, сразу обратила на себя общее вниманіе.

— Сомнѣваетесь? — спросилъ Дмитрій Парфентьевъ.

— Такъ точно, господинъ купецъ. Потому что, видите-ли... Вотъ малый говоритъ: кулакомъ кститься могу.

— Слыхалъ, не разсказывай! Малый дуракъ.

— То-то вотъ... всѣ мы темные.

— Это вѣрно... темные вы. А ежели разсудить какъ слѣдоваетъ, по писанію значитъ и по руководству, то здѣсь удивительного нѣтъ нисколько.

Кучка слушателей сразу увеличилась. Теперь всѣ уже заинтересовались высокимъ старикомъ съ спокойными и величаво-сุровыми манерами. Дмитрій Парфентьевъ не сконфузился отъ всеобщаго вниманія. Ему не впервой. Одна только слушательница интересовала его во всей этой толпѣ; это его начетчица, его непокорная молельщица Груня. Онъ по своему любилъ дочь и его суровое сердце надрывалось отъ ея взгляда «ушибенной пташки». Онъ страстно желалъ ей благодатнаго успокоенія, къ которому такъ

289

близко уже было его собственное сердце. Но ея непокорство поды-
мало въ его строгой душѣ цѣлую бурю сдержанной ярости, которая
боролась съ любовью и привыкла ее побѣждать.

Груня сидѣла одна на своемъ мѣстѣ, неподвижная и сдержанно-
внимательная.

— Вотъ послушайте, — доносился до нея увѣренный и жосткій
голосъ отца. Вотъ есть какой правильный крестъ и этому кресту
мы держимся во спасеніе.

— Раскольникъ, — пронеслось въ толпѣ. — Два-три человѣка
изъ купцовъ, очевидно охотники до религіозныхъ состязаній, уже
проталкивались впередъ, готовые вмѣшаться.

— Мы не раскольники, — продолжалъ Дмитрий Парфентьевъ, —
и исповѣдуемъ правую вѣру. Этому кресту вѣрили святые отцы
и патриархи. Потому-что такъ научаетъ святый Феодоритъ.

Онъ высоко поднялъ руку съ двойнымъ перстослodeniемъ.

— Большой палецъ теперича пригни къ мизинному и безымян-
ному. Стало быть въ ознаменованіе святыя Троицы. Три лица во-
едино. Два пальца подыми кверху: божество и человѣчество, два
естества. И еще Феодоритъ говоритъ: пригни одинъ палецъ средній.
Значитъ: человѣчество предъ Божествомъ преклонилось. Вотъ.

— Погоди! — вмѣшался одинъ изъ пробившихся впередъ куп-
цовъ. А св. Кириллъ говоритъ иначе.

— Св. Кириллъ говоритъ тоже самое. Только оба пальца ве-
литъ держать прямо.

— Стало быть, выходитъ разность.

— Погоди, ваше степенство, не мѣшай, — остановили взра-
жателя. Дай кончить... Какъ насчетъ култышки-то.

— А на этотъ счетъ вотъ какъ: ежели ему оторвало пальцы,
онъ тутъ невиновенъ. Значитъ такъ попустилъ Господь. А безъ
крестнаго знамени ему жить невозможно. Стало быть обязанъ онъ
креститься правой рукой, а персты слагать мысленно, по указанію
святыхъ отецъ.

— Вотъ это такъ, — правильно.

— Чего вѣрнѣе! — слышались одобренія.

Дмитрий Парфентьевъ оглянулся на дочь. Что ему эти
одобренія, что эти похвалы. А она, Груня, опять смотрѣла прямо

19

290

передъ собой и на ея лицѣ виднѣлось равнодушіе: какъ будто
отецъ сказалъ то, что ей давно было извѣстно, чего она ожидала
и что ей давно надоѣло.

Брови старика сдвинулись и въ голосѣ зазвучала угроза.

— А ежели онъ и мысленно сложитъ персты щепотью — и
то неправильно. Щепотникъ повиненъ есть гееннѣ огненной... Про-
клятъ въ сей жизни и въ будущей...

Какъ потокъ, внезапно прорвавшій плотину, — толпа слушателей заволновалась и зашумѣла. Въ этой на первый взглядъ однородной и однообразной кучкѣ чуекъ, сибирокъ, мужицкихъ самодѣльныхъ азямовъ — какъ-то сразу обозначились двѣ партіи. Одни одобряли Дмитрія Парфентьева, — другие нападали на него, подступая и про- тискиваясь съ разныхъ сторонъ.

— Нѣтъ, погоди! А вы зачѣмъ раздѣляете три ипостаса? Гдѣ у васъ первые-то персты?...

— А ты, ваше степенство, сто-пятое слово читалъ?..

— Читалъ сто-пятое слово о свѣтопреставленіи.

Дмитрій Парфентьевъ стоялъ въ серединѣ, непотерявшійся
и спокойный. Только каждый разъ, когда онъ обращался къ кому-
нибудь изъ нападавшихъ, — онъ пронизывалъ его взглядомъ упор-
нымъ и злымъ.

А пароходъ, шлепая колесами и разбивая синюю гладь рѣки,
все дальше уносилъ мимо зеленыхъ горъ и буераковъ эту кучку
ожесточенно спорившихъ людей. Онъ обогнулъ песчаную косу и
когда крутая гора, скрывавшая поворотъ, уплыла назадъ и умень-
шилась, изъ-за нея опять открылась широкая рѣчная даль. Солнце
краснымъ шаромъ повисло уже надъ самой водой, а съ востока
будто легкими взмахами вечернихъ тѣней бѣжали по лугамъ сумерки,
все замѣтнѣе налегая на Волгу.

IV.

Вдругъ молчаливая кучка татаръ поднялась со своихъ мѣстъ
на кормѣ и ровной походкой направилась на край верхней палубы
къ кожухамъ. Тамъ они сняли верхнія одежды и разостлали ихъ
на полу. Затѣмъ, скинувъ туфли и поставивъ ихъ около подстилки,

291

сами благоговѣйно ступили на халаты. Отблескъ заката заигралъ на строгихъ татарскихъ лицахъ. Ихъ рослыя фигуры рѣзко выступали на свѣтломъ похолодѣвшемъ небѣ.

— Молятся... —тихо сказалъ кто-то и нѣсколько человѣкъ, отдѣлившись отъ спорящей кучки, приблизились къ периламъ. За ними послѣдовали другіе; споры стали стихать.

Татары стояли, зажмуривъ глаза, высоко поднявъ брови и будто возносясь мыслью туда, гдѣ, въ вышинѣ, угасали лучи дневного свѣта. По временамъ они разжимали сложенныя подъ грудью руки, прикладывали ихъ кистями къ колѣнямъ, и тогда головы въ бараньихъ, широкихъ кверху шапкахъ низко, низко опускались. Затѣмъ они подымались опять, протягивая къ свѣту распростертыя ладони.

И губы басурманъ шептали слова невѣдомой и непонятной, но видимо благоговѣйной молитвы.

— Тоже вотъ, — сказалъ какой-то мужикъ и замолкъ нерѣшительно, не досказавъ своей мысли.

— Свой обрядъ тоже сполняютъ, — прибавилъ другой.

— Да, молются тоже.

Всѣ татары припали вдругъ къ полу, прикасаясь челами къ палубѣ, и затѣмъ быстро поднялись. Трое молодыхъ взяли свои халаты и туфли и опять прошли на прежнія мѣста на кормѣ. Старикъ остался одинъ.

Онъ усѣлся, поджавъ подъ себя ноги, и губы его шевелились, а на красивомъ лицѣ съ сѣдой бородой виднѣлось странное и трогательное выраженіе: смѣсь глубокаго страданія, смягченнаго благоговѣніемъ передъ высшею волею. Рука его быстро перебирала четки.

— Вишь ты, и четки у него, — раздался тихій голосъ изъ кучки зрителей.

— Радѣтельный старичокъ.

— Объ сынѣ онъ это... Сынъ у него въ Астрахани померъ,— пояснилъ какой-то купецъ, ёхавшій снизу вмѣстѣ съ татарами.

—Охъ-хо-хо... — философски вздохнулъ кто-то. — Всякому человѣку хочется спастися. Ни одному не хочется погибнуть, какой-бы онъ ни былъ, хошь, скажемъ, и татаринъ...

Теперь уже трудно было разглядѣть, кто говоритъ въ неопредѣленно-темнѣшей кучкѣ зрителей. Всѣ лица сливались, только от-

19*

292

дѣльная фигура молящагося старика виднѣлась на краю обноса, надъ водой. Онъ тихо покачивался взадъ и впередъ.

— Какъ-же теперь, тятя?... послышался вдругъ тихій вопросъ. Это Груня обращалась къ отцу, который подошелъ къ ней, но не садился, смотря поверхъ головъ въ сторону татарина.

— Какъ-же теперь думать: дойдетъ-ли эта молитва?

Груня говорила тихо, но этотъ молодой и уже изстрадавшійся голосъ ясно слышали всѣ и у всѣхъ онъ отозвался тѣмъ-же вопросомъ: «дойдетъ-ли?»

Водворилось молчаніе. Глаза невольно подымались кверху, какъ бы стараясь уловить среди синевы вечерняго неба невидимый полетъ хотя и чуждой и непонятной, но исполненной живого чувства, молитвы...

— Какъ, чай, не дойти... опять нерѣшительно мягко произноситъ прежній добродушный голосъ мужика. Чай, тоже некому другому молятся. Все Богу-же.

— Все ему, батюшкѣ. Видишь, на небо смотрятъ.

— Кто знаетъ, кто знаетъ... раздаются задумчиво голоса въ темнотѣ.

— Охъ, трудное дѣло—пути-то Господни.

И опять водворилось молчаніе.

На носу заскрипѣлъ блокъ, фонарь золотой звѣздой взлетѣлъ на верхушку мачты; волна плескалась гдѣ-то глубоко въ сумракѣ, отдаленный свистокъ чуть виднаго парохода тихо прозвенѣлъ надъ засыпающей рѣкою. Въ небѣ одна за другой зажигались яркія звѣзды, и синяя ночь безшумно неслась надъ лугами, горами и орагами Волги.

И Грунѣ казалось, что земля спрашиваетъ о чемъ-то, а небо молчитъ, исполненное вопроса и тайны.

Дмитрій Парфентьевъ тоже молчалъ. Быть можетъ, и ему хоть на мгновеніе казалось тоже самое, что и Грунѣ. Но вдругъ его суровый голосъ нарушилъ очарованіе минуты:

— Ну, ступай внизъ, Грунька... Ступай. Нечего здѣсь дѣлать. Сонма это нечестивая. Одинъ соблазнъ...

Груня безропотно встала...

Октябрь 1888 г.

Влад. Короленко.

293

КАМЕНОТЕСЬ.

(ЯПОНСКАЯ СКАЗКА).

Илъ-былъ въ японскомъ царствѣ бѣднякъ-каменотесъ,
Работалъ много, иго нужды тяжелой несъ
И сталъ роптать. «Ахъ, если-бъ, — взывалъ онъ къ небесамъ, —
Разбогатѣть! Лежалъ бы по цѣлымъ я часамъ
На дорогихъ цыновкахъ, всегда-бѣ ходилъ въ шелку»...

Мольбу такую слыша, Духъ добрый бѣдняку

Желанное богатство далъ сразу. О нуждѣ

Забылъ разбогатѣвшій работникъ, о трудѣ

Не помышлялъ, на мягкихъ цыновкахъ возлежалъ

И нѣжился подъ шелкомъ и пухомъ одѣялъ.

На улицѣ однажды кортежъ увидѣлъ онъ:

Шелъ мимо императоръ, который окруженъ

Былъ свитою блестящей своею; впереди

Шуты и скороходы бѣжали; назади

Надъ головой владыки громадный зонтъ несли;

Прохожіе съ поклономъ склонялись до земли

Передъ его особой. — «Ахъ, что въ богатствѣ мнѣ, —

Каменотесъ воскликнулъ: — когда въ родной странѣ

Со свитою, по царски, ходить я не могу!

Зачѣмъ не царь я?» — «Въ этомъ тебѣ я помогу», —

Шепнулъ ему Духъ добрый, и въ ту-жъ минуту вдругъ

Въ царя преобразился работникъ бывшій. Вкругъ

Его толпилась свита, молчаніе храня,

И зонтъ несли роскошный надъ нимъ въ сіяньи дня.

А солнце сильно грѣло и жаръ былъ нестерпимъ.

— «Я царь, но велика ли мнѣ честь назваться имъ, —

Замѣтилъ императоръ, — когда я изнемогъ

Отъ зноя, обезсилѣлъ отъ головы до ногъ...

Не лучше-ли быть солнцемъ!» — «Такъ будь имъ», Духъ сказалъ,

И, обратившись въ солнце, царь въ небѣ засіялъ

Лучами золотыми, — какъ ласку и привѣтъ,

На землю проливая живительный свой свѣтъ.

Вдругъ набѣжала туча и стала въ вышинѣ

Между землей и солнцемъ. — «Какая дерзость! мнѣ

Свѣтить она мѣшаетъ, — воскликнулъ свѣточъ дня:

Ужъ если такъ, быть тучей удобнѣй для меня».

294

И духъ сказалъ: «Пусть будетъ по твоему!» Тогда
Свершилось превращенье. Надменна и горда,
Въ лазури неба туча мгновенно разрослась,
Грозою разразилась, на землю пролилась
Такимъ дождемъ, что скоро изъ береговъ своихъ
Озера, рѣки вышли и съ ревомъ волны ихъ
Окрестность затопили. Стоялъ одинъ утесъ
Незыблемо: могучій потокъ его не снесъ
Въ своемъ напорѣ грозномъ.—«Хорошій мнѣ урокъ!—
Сказала туча гнѣвно:—сопротивляться могъ
Грозѣ моей какой-то ничтожный камень! Съ нимъ
Не лучше-ль помѣняться мнѣ жребіемъ своимъ?»
—«Твою исполну волю», отвѣтилъ духъ. Въ гранитъ
Преобразилась туча, принявъ утеса видъ.
И тотъ утесъ недвижный, холодный и нѣмой,
Не чувствовалъ ни бури, ни холода зимой,
Ни солнца жаркимъ лѣтомъ, ни града, ни дождя.
Утесъ однажды только былъ изумленъ, слѣдя
За тѣмъ, какъ у подножья его одинъ бѣднякъ
То молотомъ, то ломомъ работать началъ такъ
Усердно, что кусками гранитъ летѣлъ кругомъ.
—«Такъ вотъ кого назвать я могу своимъ врагомъ,
Врагомъ опаснымъ!—гнѣвно проговорилъ утесъ:—
Онъ, человѣкъ ничтожный, простой каменотесъ,
Изъ нѣдръ моихъ рвать можетъ куски большихъ камней!
О, если при сравненьи со мною, онъ сильнѣй,
То лучше человѣкомъ мнѣ быть!»—И не былъ глухъ
Къ желанію утеса ему покорный Духъ.
И вновь въ каменотеса бѣднякъ былъ превращенъ,
Опять въ каменоломнѣ работать началъ онъ,
Въ поту лица насущный хлѣбъ добывалъ опить
И пересталъ на жребій тяжелый свой роптать.

Дмитрій Минаевъ.

ПРИПАДОКЪ.

I.

тудентъ-медикъ Майеръ и ученикъ московскаго учи-
лища живописи, ваянія и зодчества Рыбниковъ при-
шли какъ-то вечеромъ къ своему пріятелю студенту-
юристу Васильеву и предложили ему сходить съ ними
въ С—въ переулокъ. Васильевъ сначала долго не со-
глашался, но потомъ одѣлся и пошелъ съ ними.

Падшихъ женщинъ онъ зналъ только по на-
слышкѣ и изъ книгъ и въ тѣхъ домахъ, гдѣ онѣ живутъ, не былъ
ни разу въ жизни. Онъ зналъ, что есть такія безнравственные
женщины, которые подъ давленіемъ роковыхъ обстоятельствъ—
среды, дурного воспитанія, нужды и т. п., вынуждены бываютъ
продавать за деньги свою честь. Онѣ не знаютъ чистой любви, не
имѣютъ дѣтей, не правоспособны; матери и сестры оплакиваютъ
ихъ, какъ мертвыхъ, наука третируетъ ихъ какъ зло, мужчины
говорятъ имъ ты. Но не смотря на все это, онѣ не теряютъ об-
раза и подобія Божія. Всѣ онѣ сознаютъ свой грѣхъ и надѣются на
спасеніе. Средствами, которые ведутъ къ спасенію, онѣ могутъ поль-
зоваться въ самыхъ широкихъ размѣрахъ. Правда, общество не про-
щаетъ людямъ прошлаго, но у Бога святая Марія Египетская счи-
тается не ниже другихъ святыхъ. Когда Васильеву приходилось по
костюму или по манерамъ узнавать на улицѣ падшую женщину,

296

или видѣть ея изображеніе въ юмористическомъ журналѣ, то всякій разъ онъ вспоминалъ одну исторію, гдѣ-то и когда-то имъ вычи- танную: какой-то молодой человѣкъ, чистый и самоотверженный, по- любилъ падшую женщину и предложилъ ей стать его женою, она же, считая себя недостойною такого счастья, отравилась.

Васильевъ жилъ въ одномъ изъ переулковъ, выходящихъ на Тверской бульваръ. Когда онъ вышелъ съ пріятелями изъ дому, было около 11 часовъ. Недавно шолъ первый снѣгъ и все въ при- родѣ находилось подъ властью этого молодого снѣга. Въ воздухѣ пахло снѣгомъ, подъ ногами мягко хрустѣлъ снѣгъ, земля, крыши, деревья, скамьи на бульварахъ—все было мягко, бѣло, * молодо, и отъ этого дома выглядывали иначе, чѣмъ вчера, фонари горѣли ярче, воздухъ былъ прозрачнѣй, экипажи стучали глуше, и въ душу вмѣстѣ со свѣжимъ, легкимъ морознымъ воздухомъ просилось чувство, похожее на бѣлый, молодой, пушистый снѣгъ.

— Невольно къ этимъ грустнымъ берегамъ,— запѣлъ медикъ пріятнымъ теноромъ,— меня влечетъ невѣдомая сила...

— Вотъ мельница... — подтянулъ ему художникъ. — Она ужъ развалилась...

— Вотъ мельница... Она ужъ развалилась... — повторилъ ме- дикъ, поднимая брови и грустно покачивая головою.

Онъ помолчалъ, потеръ лобъ, припоминая слова, и запѣлъ громко и такъ хорошо, что на него оглянулись прохожіе:

— Здѣсь нѣкогда меня встрѣчала свободнаго свободная любовь...

Всѣ трое зашли въ ресторанъ и, не снимая пальто, выпили у буфета по двѣ рюмки водки. Передъ тѣмъ, какъ выпить по второй, Васильевъ замѣтилъ у себя въ водкѣ кусочекъ пробки, поднесъ рюмку къ глазамъ, долго глядѣлъ въ нее и близоруко хмурился. Медикъ не понялъ его выраженія и сказалъ:

— Ну что глядишь? Пожалуйста, безъ философіи! Водка дана, чтобы пить ее, осетрина — чтобы _ѣ_сть, женщины — чтобы бывать у нихъ, снѣгъ — чтобы ходить по немъ. Хоть одинъ вечеръ поживи по человѣчески!

— Да я ничего... — сказалъ Васильевъ смѣясь. Развѣ, я от- казываюсь.

Отъ водки у него потеплѣло въ груди. Онъ съ умиленіемъ

297

глядѣлъ на своихъ пріятелей, любовался ими и завидовалъ. Какъ у этихъ здоровыхъ, сильныхъ, веселыхъ людей все уравновѣшено, какъ въ ихъ умахъ и душахъ все закончено и гладко! Они и поютъ, и страстно любятъ театръ, и рисуютъ, и много говорятъ, и пьютъ и голова у нихъ не болитъ на другой день послѣ этого; они и поэтичны, и распутны, и нѣжны, и дерзки; они умѣютъ и работать, и возмущаться, и хохотать безъ причины, и говорить глупости; они горячи, честны, самоотвержены и, какъ люди, ничѣмъ не хуже его, Васильева, который сторожить каждый свой шагъ и каждое свое слово, мнителенъ, остороженъ, и малѣйшій пустякъ готовъ возводить на степень вопроса. И ему захотѣлось хоть одинъ вечеръ пожить такъ, какъ живутъ пріятели, развернуться, освободить себя отъ собственнаго контроля. Понадобится водку пить? Онъ будетъ пить, хотя бы завтра у него лопнула голова отъ боли. Его ведутъ къ женщинамъ? Онъ идетъ. Онъ будетъ хохотать, дурачиться, весело отвѣчать на затрогиванья прохожихъ...

Вышелъ онъ изъ рестораны со смѣхомъ. Ему нравились его пріятели—одинъ въ помятой широкополой шляпѣ съ претензіей на художественный безпорядокъ, другой въ котиковой шапочкѣ, человѣкъ не бѣдный, но съ претензіей на принадлежность къ ученой богемѣ; нравился ему снѣгъ, блѣдные, фонарные огни, рѣзкіе, черные слѣды, какіе оставляли по первому снѣгу подошвы прохожихъ; нравился ему воздухъ и особенно этотъ прозрачный, нѣжный, навивный, точно дѣвственный тонъ, какой въ природѣ можно наблюдать только два раза въ году: когда все покрыто первымъ снѣгомъ и весною въ ясные дни, или въ лунные вечера, когда на рѣкѣ ломаетъ ледъ.

— Невольно къ этимъ грустнымъ берегамъ, запѣлъ онъ вполголоса, — меня влечетъ невѣдомая сила...

И всю дорогу почему-то у него и у его пріятелей не сходилъ съ языка этотъ мотивъ, и всѣ трое напѣвали его машинально, не въ тактъ другъ другу.

Воображеніе Васильева рисовало, какъ минутъ черезъ десять онъ и его пріятели постучатся въ дверь, какъ они по темнымъ корридорчикамъ и по темнымъ комнатамъ будутъ красться къ жен-

298

щинамъ, какъ онъ, воспользовавшись потемками, чиркнетъ спичкой,
и вдругъ освѣтитъ и увидитъ страдальческое лицо и виноватую
улыбку. Невѣдомая блондинка или брюнетка навѣрное будетъ съ
распущенными волосами и въ бѣлой ночной кофточкѣ; она испу-
гается свѣта, страшно сконфузится и скажетъ: — «Ради Бога, что
вы дѣлаете! Потушите!» Все это страшно, но любопытно и ново.

П.

Пріятели съ Трубной площади повернули на Грачевку и скоро
вошли въ переулокъ, о которомъ Васильевъ зналъ только по на-
слышкѣ. Увидѣвъ два ряда домовъ съ ярко-освѣщенными окнами
и съ настежь открытыми дверями, услышавъ веселые звуки роялей
и скрипокъ—вуки, которые вылетали изъ всѣхъ дверей и мѣша-
лись въ странную путаницу, похожую на то, какъ будто гдѣ-то
въ потемкахъ надъ крышами настраивался невидимый оркестръ,
Васильевъ удивился и сказалъ:

— Какъ много домовъ!

— Это что! — сказалъ медикъ.—Въ Лондонѣ въ десять разъ
больше. Тамъ около ста тысячъ такихъ женщинъ.

Извощики сидѣли на козлахъ такъ-же покойно и равнодушно,
какъ и во всѣхъ переулкахъ; по тротуарамъ шли такіе же прохо-
жіе, какъ и на другихъ улицахъ. Никто не торопился, никто не
пряталъ въ воротникъ своего лица, никто не покачивалъ укориз-
ненно головой... И въ этомъ равнодушіи, въ звуковой путаницѣ
роялей и скрипокъ, въ яркихъ окнахъ, въ настежь открытыхъ
дверяхъ чувствовалось что-то очень откровенное, наглое, удалое и
размашистое. Должно быть, во время оно на рабовладѣльческихъ
рынкахъ было такъ же весело и шумно, и лица и походка людей
выражали то же равнодушіе.

— Начнемъ съ самаго начала, — сказалъ художникъ.

Пріятели вошли въ узкій корридорчикъ, освѣщенный лампою
съ рефлекторомъ. Когда они отворили дверь, то въ передней съ
желтаго дивана лѣниво поднялся человѣкъ въ черномъ сюртукѣ, съ
небритымъ лакейскимъ лицомъ и съ заспанными глазами. Тутъ

299

пахло какъ въ прачешной и уксусомъ. Изъ передней вела дверь въ ярко-освѣщенную комнату. Медикъ и художникъ остановились въ этой двери и, вытянувъ шеи, оба разомъ заглянули въ комнату.

— Бона-сера, сеньеры, риголетто—гугеноты—травіата! — началъ художникъ, театрально раскланиваясь.

— Гаванна — таракано — пистолето! — сказалъ медикъ, при-
жимая къ груди свою шапочку и низко кланяясь.

Васильевъ стоялъ позади нихъ. Ему тоже хотѣлось театрально раскланяться и сказать что-нибудь глупое, но онъ только улыбался, чувствовалъ неловкость, похожую на стыдъ, и съ нетерпѣніемъ ждалъ, что будетъ дальше. Въ дверяхъ показалась маленькая блондинка лѣтъ 17—18, стриженная, въ короткомъ голубомъ платѣ и съ бѣлымъ эксельбантомъ на груди.

— Что-жъ вы въ дверяхъ стоите? — сказала она. — Снимайте ваши пальты и входите въ залу.

Медикъ и художникъ, продолжая говорить по итальянски, вошли въ залу. Васильевъ нерѣштительно пошелъ за ними.

— Господа, снимайте ваши пальты! — сказалъ строго лакей. — Такъ нельзя!

Кромѣ блондинки, въ залѣ была еще одна женщина, очень полная и высокая, съ нерусскимъ лицомъ и съ обнаженными руками. Она сидѣла около рояля и раскладывала у себя на колѣняхъ пасьянсъ. На гостей она не обратила никакого вниманія.

— Гдѣ же остальные барышни? — спросилъ медикъ.

— Онъ чай пьютъ... — сказала блондинка. — Степанъ, — крикнула она, — пойди скажи барышнямъ, что студенты пришли!

Немного погодя, въ залу вошла третья барышня. Эта была въ ярко-красномъ платѣ съ синими полосами. Лицо ея было густо и неумѣло накрашено, лобъ прятался за волосами, глаза глядѣли не мигая и испуганно. Войдя, она тотчасъ-же запѣла сильнымъ, грубымъ контральто какую-то пѣсню. За нею показалась четвертая барышня, за нею пятая...

Во всемъ этомъ Васильевъ не видѣлъ ничего ни новаго, ни любопытнаго. Ему казалось, что эту залу, рояль, зеркало въ дешевой золотой рамѣ, эксельбантѣ, платье съ синими полосами и тупыя, равнодушныя лица онъ видѣлъ уже гдѣ-то и не одинъ

300

разъ. Потемокъ же, тишины, тайны, виноватой улыбки, всего того, что ожидалъ онъ здѣсь встрѣтить и что пугало его, онъ не видѣлъ даже тѣни.

Все было обыкновенно, прозаично и неинтересно. Один только слегка раздражало его любопытство—это страшная, словно нарочно придуманная безвкусица, какая видна была въ карнизахъ, въ немѣныхъ картинахъ, въ платьяхъ, въ эксельбантѣ... Въ этой безвкусицѣ было что-то характерное, специфическое.

— Какъ все бѣдно и глупо! — думалъ Васильевъ. — Что во всей этой чепухѣ, которую я теперь вижу, можетъ искусить нормального человѣка, побудить его совершить страшный грѣхъ — купить за рубль живого человѣка? Я понимаю любой грѣхъ ради блеска, красоты, грациі, страсти, вкуса, но тутъ-то что? Ради чего тутъ грѣшать? Впрочемъ... не надо думать!

— Борода, угостите портеромъ! — обратилась къ нему блондинка.

Васильевъ вдругъ сконфузился.

— Съ удовольствіемъ... — сказалъ онъ, вѣжливо кланяясь. — Только извините, сударыня, я... я съ вами пить не буду... Я не пью...

Минутъ черезъ пять пріятели шли уже въ другой домъ.

— Ну зачѣмъ ты потребовалъ портеру? — сердился медикъ. — Милліонщикъ какой! Бросилъ шесть рублей такъ здорово-живешь, на вѣтеръ!

— Если она хочетъ, то отчего же не сдѣлать ей этого удовольствія? — оправдывался Васильевъ.

— Ты доставилъ удовольствіе не ей, а хозяйкѣ. Требовать отъ гостей угощенія приказываютъ имъ хозяйки, которымъ это выгодно.

— Вотъ мельница... — запѣлъ художникъ. — Она ужъ развалалась...

Прійдя въ другой домъ, пріятели постояли только въ передней, но въ залу не входили. Такъ-же, какъ и въ первомъ домѣ, въ передней съ дивана поднялась фигура въ сюртукѣ и съ заспаннымъ лакейскимъ лицомъ. Глядя на этого лакея, на его лицо и поношенный сюртукъ, Васильевъ подумалъ: — «Сколько долженъ

301

пережить обыкновенный, простой русскій человѣкъ, прежде чѣмъ судьба забрасываетъ его сюда въ лакеи? Гдѣ онъ былъ раньше и что дѣлалъ? Что ждетъ его? Женатъ ли онъ? Гдѣ его мать и знаетъ ли она, что онъ служитъ тутъ въ лакеяхъ?» И ужъ Васильевъ невольно въ каждомъ домѣ обращалъ свое вниманіе прежде всего на лакея. Въ одномъ изъ домовъ, кажется, въ четвертомъ по счету, былъ лакей маленькій, тщедушный, сухой, съ цѣпочкой на жилеткѣ. Онъ читалъ «Листокъ» и не обратилъ никакого вниманія на вошедшихъ. Поглядѣвъ на его лицо, Васильевъ почему-то подумалъ, что человѣкъ съ такимъ лицомъ можетъ и украсть, и убить, и дать ложную клятву. А лице въ самомъ дѣлѣ было интересное: большой лобъ, сѣрые глаза, приплюснутый носикъ, мелкія, стиснутыя губы, а выраженіе тупое и въ то же время наглое, какъ у молодой гончей собаки, когда она догоняетъ зайца. Васильевъ подумалъ, что хорошо бы потрогать этого лакея за волосы: жесткіе они или мягкіе? Должно быть, жесткіе, какъ у собаки.

### III.

Художникъ оттого, что выпилъ два стакана портеру, какъ-то вдругъ опьянѣлъ и неестественно оживился.

— Пойдемте въ другой! — командовалъ онъ, размахивая руками.—Я васъ поведу въ самый лучшій!

Приведя пріятелей въ тотъ домъ, который по его мнѣнію былъ самымъ лучшимъ, онъ изъявилъ настойчивое желаніе плясать кадриль. Медикъ сталъ ворчать на то, что музыкантамъ прийдется платить рубль, но согласился быть vis-à-vis. Кадриль начался.

Въ самомъ лучшемъ было такъ же не хорошо, какъ и въ самомъ худшемъ. Тутъ были точно такія же зеркала и картины, такія же прически и платья. Осматривая обстановку и костюмы, Васильевъ уже понималъ, что это не безвкусица, а нѣчто такое, что можно назвать вкусомъ и даже стилемъ С—ва переулка и чего нельзя найти нигдѣ въ другомъ мѣстѣ, нѣчто цѣльное въ своемъ безобразіи, не случайное, выработанное временемъ. Послѣ того, какъ онъ побывалъ въ восьми домахъ, его ужъ не удивляли ни цвѣта

302

платьевъ, ни длинные шлейфы, ни яркіе банты, ни матросскіе костюмы, ни густая фіолетовая окраска щекъ; онъ понималъ, что все это здѣсь такъ и нужно, что если бы хоть одна изъ женщинъ одѣлась по человѣчески, или если бы на стѣнѣ повѣсили порядочную гравюру, то отъ этого пострадалъ бы общій тонъ всего переулка.

— Какъ неумѣло онѣ продаютъ себя! — думалъ онъ. — Неужели онѣ не могутъ понять, что порокъ только тогда обаятельнѣ, когда онъ красивъ и прячется, когда онъ носитъ оболочку добродѣтели? Скромныя черныя платья, блѣдныя лица, печальныя улыбки и потемки сильнѣе дѣйствуютъ, чѣмъ эта аляповатая мишура. Глупыя! Если онѣ сами не понимаютъ этого, то гости бы ихъ поучили, что-ли...

Барышня въ польскомъ костюмѣ съ бѣлой мѣховой опушкой подошла къ нему и сѣла рядомъ съ нимъ.

— Симпатишный брюнетъ, что-жъ вы не танцуете? — спросила она. — Отчего вы такой скучный?

— Потому что скучно.

— А вы угостите лафитомъ. Тогда не будетъ скучно.

Васильевъ ничего не отвѣтилъ. Онъ помолчалъ и спросилъ:

— Вы въ которомъ часу ложитесь спать?

— Въ шестомъ.

— А встаете когда?

— Когда въ два, а когда и въ три.

— А вставши, что дѣлаете?

— Кофій пьемъ, въ седьмомъ часу обѣдаемъ.

— А что вы обѣдаете?

— Обыкновенно... Супъ или щи, биштексъ, дессертъ. Наша мадамъ хорошо содержитъ дѣвушекъ. Да для чего вы все это спрашиваете?

— Такъ, чтобы поговорить...

Васильеву хотелось поговорить съ барышней о многомъ. Онъ чувствовалъ сильное желаніе узнать, откуда она родомъ, живы ли ея родители и знаютъ ли они, что она здѣсь, какъ она попала въ этотъ домъ, весела ли и довольна, или же печальна и угнетена мрачными мыслями, надѣется ли выйти когда-нибудь изъ своего