149

дительству”. Тутъ-же по несчастію прибавилась слава Листа какъ извѣстнаго Ловласа, дамы толпились около него, такъ какъ крестьянскіе мальчики на проселочныхъ дорогахъ толпятся около проѣзжаго, пока закладываютъ лошадей, любознательно разсматривая его самаго, его колязку, шапку... все слушало одного Листа, все говорило только съ нимъ однимъ, отвѣчало только ему. Я помню что на одномъ вечерѣ Хомяковъ краснѣя за почтенную публику, сказалъ мнѣ: "Поспоримте пожалуста о чемъ-нибудь, чтобъ Листъ видѣлъ, что есть здѣсь въ комнатѣ люди не исключительно занятые имъ." Въ утѣшенніе нашимъ дамамъ, я могу только одно сказать, что Англичанки точно такъ-же мѣтались, толпились, тормошились, не давали проходу другимъ знаменитостямъ Кошуту, потомъ Гарибальди и пр., по горе тѣмъ, кто хочетъ учиться хорошимъ манерамъ у Англичанокъ и ихъ мужей!

Второй “знаменитый” путешественник былъ тоже въ нѣ-которомъ смыслѣ “Промией нашихъ дней” только что онъ свѣтъ кралъ не у Юпитера, а у людей. Этотъ Промией вос-пѣтый не Глинкой, а самимъ Пушкеннымъ въ посланіи къ Лукулу, былъ министръ народнаго просвѣщенія С. С. (еще не графъ) Уваровъ. Онъ удивлялъ насъ своимъ многоязычіемъ и разнообразіемъ всѣкой всячины которую зналъ; настоящій сидѣлецъ за прилавкомъ просвѣщенія, онъ берегъ въ памяти обращики всѣхъ наукъ, ихъ казовые концы или лучше начала. При Александрѣ онъ писалъ либеральныя брошюрки по фран-цузски, потомъ переписывался съ Гёте по нѣмецки о греческихъ предметахъ. Сдѣлавшись министромъ онъ толковалъ о славянской поэзіи IV столѣтія, па что Качеповскій ему замѣтилъ, что тогда впору было съ медвѣдями сражаться нашимъ праотцамъ, а не то что пѣснопѣть о самоорганийскихъ богахъ и самодержавномъ милосердіи. Въ родѣ патента онъ носилъ въ карманѣ письмо отъ Гёте, въ которомъ Гёте ему сдѣлалъ прекурьезный комплиментъ, говоря: "Напрасно извиняется вы въ вашемъ слогѣ; вы достигли до того, до чего я не могъ достигнуть, вы забыли нѣмецкую грамматику."

Вотъ этотъ-то действительный тайный Пикъ де ла Миран-

150

доль завелъ поваго рода испытанія. Онъ великъ отобрать лу-
чихъ студентовъ для того, чтобъ каждый изъ нихъ прочелъ
по лекціи изъ своихъ предметовъ вмѣсто профессора. Деканы
разумѣется выбрали самыхъ бойкихъ.

Лекціі эти продолжались цѣюю недѣю. Студенты должны
были приготовляться на всѣ темы своего курса, деканъ выни-
малъ билетъ и имя. Уваровь созвалъ всю московскую знать.
Архимандриты и сепаторы, генералъ-губернаторъ и Ив. Ив.
Дмитріевъ всѣ были на лицо.

Мнѣ пришлось читать у Ловецкаго изъ Минералогіи — и
онъ уже умеръ!

Гдѣ нашъ старецъ Ланжеронъ?
Гдѣ нашъ старецъ Бенигонъ?
И тебя уже не стало,
И тебя какъ не бывало!

Алексей Левопьевич Ловецкій былъ высокій, тяжело
двигавшійся, топорной работы мущина съ большимъ ртомъ и
большимъ лицемъ совершенно ничего невыражавшимъ. Сни-
мая въ корридор свою гороховую шинель, украшенную
воротниками разнаго роста, какъ носили во время перваго
консулата; онъ еще не входя въ аудиторію, начиналъ ро-
внымъ и безстрастнымъ (что очень хорошо шло къ каменному
предмету его) голосомъ: "Мы заключили прошенную
лекцію, сказавъ все что слѣдуетъ о кремнеземіи", потомъ
онъ садился и продолжалъ "о глиноземіи..." У него были
созданы пепзмѣнныя рубрики для формулярныхъ снисковъ
каждаго минерала, отъ которыхъ онъ никогда не отступалъ;
случалось что характеристика иныхъ опредѣлялась отрицате-
льно "кристализація" — не кристализуется, употребленіе —
никуда не употребляется, польза—вредъ приносимый орга-
низму . . . . ."

Впрочемъ онъ не бѣжалъ ни поэзіи, ни нравственныхъ
отмѣтокъ и всякій разъ когда показывалъ поддѣльные камни
и разсказывалъ какъ ихъ дѣлаютъ, онъ прибавлялъ "Господа,
это обманъ." Въ сельскомъ хозяйствѣ онъ находилъ мораль-
ными качествами хорошаго пѣтуха, если онъ "охотникъ пѣть

151

и до куръ” и отличительнымъ свойствомъ аристократическаго
барапа Алексейй Левонтьевичь находилъ “пляшивыя колѣники”.
Онъ умѣлъ тоже трогательно повѣствовать, какъ мушки раз-
сказывали какъ онъ въ прекрасный лѣтній день гуляли по
дереву и были залиты смолой, сдѣлавшейся янтаремъ, и
всякій разъ добавлялъ “Господа, это прозопопея.”

Когда деканъ вызвалъ меня, публика была нѣсколько уто-
млена, двѣ математематическія лекціи распространили уныпіе
и грусть на людей не понявшихъ ни одногоъ слова. Уваровъ
требовалъ что-нибудь поживѣе и студента съ “хорошо повѣ-
шаннымъ языкомъ”, Щепкинъ указалъ на меня.

Я взошелъ на каосдру. Ловецкій сидѣлъ возлѣ неподвижно,
полюка руки на ноги какъ Мемпонъ или Озирись и боялся...
Я шеннулъ ему, “экое счастье, что мнѣ пришлось у васъ
читать, я васъ не выдамъ.” — “Не хвались и дучи на рать...”
отпечаталъ едва шевеля губами и не смотря на меня почтен-
ный профессоръ. Я чуть не захохоталъ, по когда я взглянулъ
передъ собой, у меня зарябло въ глазахъ, я чувствовалъ что
я поблѣднѣлъ и какая-то сухость покрыла языкъ. Я никогда
прежде не говорилъ публично, аудиторія была полна студен-
тами—они надѣились на меня; подъ каосдрой за столомъ
“сильные міра сего” и всѣ профессора нашего отдѣленія. Я
взялъ вопросъ и прочелъ не свопмь голосомъ “о кристализа-
ціи, ея условіяхъ, законахъ, формахъ”.

Пока я придумывалъ съ чего начать, мнѣ пришла сча-
стливая мысль въ голову, если я и ошибусь, замѣтать можетъ
профессора, но ни слова не скажуть, другіе-же сами ничего не
смыслять, а студенты—лишь бы я не срѣзался на полдорогѣ,
будутъ довольны, потому что я у нихъ въ фаверѣ. И такъ во
ими Гайю, Вернера и Мичерлиха, я прочелъ свою лекцію—
заключилъ ее философскими разсужденіями и все время
относился и обращался къ студентамъ, а не къ министру.
Студенты и профессора жалѣ мнѣ руки и благодарили, Уваровъ
водилъ представлять кназю Голицыну — онъ сказалъ что-то
одними гласными, такъ что я не понялъ. Уваровъ обещалъ
мнѣ книгу въ знакъ намаги и никогда не присылалъ.

152

Второй разъ и третій я совсемъ иначе выходилъ на спену.
Въ 1836 году я представлялъ “Угара”, а жена жандармскаго
полковника “Мареу”, при всемъ вятскомъ бо-мондѣ и при
Тюфьевѣ. Съ мѣсяцъ времени мы дѣяли репетицію, а
все таки сердце сильно билось и руки дрожали, когда
мертвая тишина вдругъ замѣнила увертюру и занавѣсь
стала какъ-то страшно пошевеливаясь подниматься, мы съ
Мареой ожидали за кумисами начала. Ей было меня до
того жаль, или до того она боялась что я испорчу дѣло,
что она мнѣ подала огромный стаканъ шампанскаго, по и
съ нимъ я былъ едва живъ.

Съ легкой руки министра народнаго просвѣщенія и жан-
дармскаго полковника, я уже безъ нервныхъ явленій и са-
молюбивой застѣнчивости явился на польскомъ митингѣ въ
Лондонѣ, это былъ мой третій публичный дебютъ. Отставной
министръ Уваровъ, былъ замѣненъ отставнымъ министромъ
Ледрю-Ролленемъ.

Но не довольно-ли студентскихъ воспоминаній? я боюсь не
старчество-ли это останавливатся на нихъ такъ долго; приба-
вью только нѣсколько подробностей о холерѣ 1831 года.

Холера, это слово такъ знакомое теперь въ Европѣ, дома-
шнее въ Россіи до того, что какой-то патріотическій поэтъ
называетъ холеру, единственной вѣрной союзницей Пиколал,
раздалось тогда въ первой разъ на Съверѣ. Все трепетало
страшной заразы, подвигавшейся по Волгѣ къ Москвѣ. Пре-
величенные слухи наполняли ужасомъ воображеніе. Болѣзнь
шла капризно, останавливалась, перескакивала, казалось обо-
шла Москву и вдругъ грозная вѣсть “Холера въ Москвѣ!”—
разнеслась по городу.

Утромъ одинъ студентъ политическаго отдѣленія, почув-
ствовалъ дурноту, на другой день онъ умеръ въ университет-
ской больницѣ. Мы бросились смотрѣть его тѣло. Онъ исху-
далъ какъ въ длинную болѣзнь, глаза ввалились, черты были
искажены, возлѣ него лежалъ сторожъ занемогшій въ ночь.

Намъ объявили что Университетъ велѣно закрыть. Въ на-
шемъ отдѣленіи этотъ приказъ былъ прочтенъ профессоромъ

153

технологии Деписовымъ; онъ былъ грустенъ, можетъ быть испуганъ. На другой день къ вечеру умеръ и онъ.

Мы собрались изъ всѣхъ отдѣленій на большой университетскій дворъ; что-то трогательное было въ этой толпящейся молодежи, которой вельмо было разстаться передъ заразой. Лица были блѣдны, особенно одушевлены, многіе думали о родныхъ, друзьяхъ, мы простились съ казеннокоштными, которыхъ отъ насъ отдѣляли карантинными мѣрами и разбрелись пебольшими кучками по домамъ. А дома всѣхъ встрѣтили вонючей хлористовой известью, уксусомъ четырехъ разбойниковъ, и такой діэтой, которая одна безъ хлуру и холеры могла свести человѣка въ постель.

Странное дѣло, это печальное время осталось какимъ-то торжественнымъ въ моонхъ воспоминаніяхъ.

Москва приняла совсѣмъ иной видъ. Публичность, непозвостная въ обыкновенное время, давала новую жизнь. Экипажей было меньше, мрачныя толпы народа стояли на перекресткахъ и толковали объ отравителяхъ; кареты, возившія больныхъ, шагомъ двигались сопровождаемыя полицейскими; люди стоялись отъ черныхъ фуръ съ трупами. Бюлтени о болѣзни печатались два раза въ день. Городъ былъ оцѣпленъ какъ въ военное время и солдаты пристрѣлили какаго-то бѣднаго дьячка, пробиравшагося черезъ рѣку. Все это сильно занимало умы, страхъ передъ болѣзнію отнялъ страхъ передъ властями, жители роптали, а тутъ вѣсть за вѣстью—что тотъ-то занемогъ, что такой-то умеръ...

Митрополитъ устроилъ общее молебствіе. Въ одинъ день и въ одно время священники съ хоругвями обходили свои приходы. Испуганные жители выходили изъ домовъ и бросались на колѣни во время шествія, прося со слезами отпущеннія грѣховъ; самые священники, привыкшіе обращаться съ Богомъ за нанибрата, были серьезпы и тронуты. Доля ихъ шла въ Кремль; тамъ на чистомъ воздухѣ, окруженный высшимъ духовенствомъ, стоялъ колѣно-преклоненный митрополитъ и молился—да мимо идетъ чаша сія. На томъ-же мѣстѣ онъ молился объ убіеніи Декабристовъ шесть лѣть тому назадъ.

22

154

Филаретъ представлялъ какаго-то опозиціоннаго Іерарха, во имя чего онъ дѣлалъ опозицію, я никогда не могъ понять. Развѣ во имя своей личности. Онъ былъ человѣкъ умный и ученый, владѣлъ мастерски русскимъ языкомъ, удачно вводя въ него церковно-славянскій, все это вмѣстѣ не давало ему никакихъ правъ на опозицію. Народъ его не любилъ и пазывалъ масономъ, потому что онъ былъ въ близости съ княземъ А. Н. Голицынымъ и проповѣдывалъ въ Петербургѣ въ самой разгарѣ библейскаго общества. Синодъ запретилъ учить по его катихизну. Подчиненное ему духовенство трепетало его деспотизма; можетъ именно по соперничеству они ненавидѣли другъ друга съ Николаемъ.

Филаретъ умѣлъ хитро и ловко унижать временную власть, въ его проповѣдяхъ просвѣчивалъ тотъ христіянскій, неопредѣленный соціализмъ, которымъ блистали Лакордеръ и другіе дальновидные католики. Филаретъ съ высоты своего перво-святительнаго амвона говорилъ о томъ, что человѣкъ никогда не можетъ быть законно орудіемъ другаго, что между людьми можетъ только быть обмѣна услугъ, и это говорилъ онъ въ государствѣ гдѣ поласserенія рабы.

Онъ говорилъ колодникамъ въ пересыльномъ острогѣ на Воробьевыхъ горахъ: "Гражданскій законъ васъ осудилъ и гонить, а церковь гонится за вами, хочетъ сказать еще слово еще помолиться объ васъ и благословить на путь. Нотомъ утѣшая ихъ онъ прибавлялъ, что они, наказанные, покончили съ свопмъ прошедшимъ, что имъ предстоитъ новая жизнь, въ то время какъ между другими (вѣроятно другихъ кромѣ чиповинковъ не было на лицѣ) есть еще большіе преступники", и онъ ставилъ въ примѣръ разбойника распятаго вмѣстѣ съ Христомъ.

Проповѣдь Филарета на молебствіи по случаю холеры превзошла всѣ остальныя; онъ взялъ текстомъ, какъ ангелъ предложилъ въ наказаніе Давиду избрать войну, голодъ пли чуму; давидъ избралъ чуму. Государь пріѣхалъ въ Москву взбѣшенный, послалъ министра двора князя Волхонскаго намылить Филарету голову и грозился его отправить митропо-

155

итомъ въ Грузию. Митрополить смиренно покорился и разо-
слаłъ новое слово по всѣмъ церквамъ, въ которомъ пояснялъ,
что напрасно стали бы искать какое-нибудь приложение въ
текстѣ первой проповѣди къ благочестивѣйшему императору,
что Давидъ это мы сами, погрязнувшись въ грѣхахъ. Разумѣется
тогда и тѣ поняли первую проповѣдь, которые не добрались
до ея смысла сразу.

Такъ игралъ въ опозицію московскій митрополить.

Молебствѣе такъ-же мало помогло отъ заразы, какъ хори-
стая известь; болѣзнь увеличивалась.

И былъ все время жесточайшей холеры въ 1849 въ Парижѣ.
Болѣзнь свирѣпствовала страшно. Юньскіе жары ей помогали,
бѣдные люди мерли какъ мухи; мѣщане бѣжали изъ Парижа,
другіе сидѣли на заперти. Правительство, исключительно за-
нанное своей борьбой противъ революціоперовъ, педумало брать
дѣятельныхъ мѣръ. Тщедушныя колекты были несоразмѣрны
требованіямъ. Бѣдные работники оставались покинутыми на
произволъ суды, въ больницахъ не было довольно кроватей,
у полиціи не было достаточно гробовъ, и въ домахъ, биткомъ
набитыхъ разными семьями, тѣла оставались дни по два во
внутреннихъ комнатахъ.

Въ Москвѣ было не такъ.

Князь Д. В. Голпцынъ, тогдашній генералъ-губернаторъ,
человѣкъ слабый, но благородный, образованный и очень
уважаемый, увлекъ московское общество и какъ-то все улади-
лось по домашнему, т. с. безъ особенного вмѣшательства пра-
вительства. Составился комитетъ изъ почетныхъ жителей —
богатыхъ помѣщиковъ и купцовъ. Каждый членъ взялъ себѣ
одну изъ частей Москвы. Въ нѣсколько дней было открыто
двадцать, больницъ, они не стоили правительству ни копѣйки,
все было сдѣлано на пожертвованные деньги. Купцы давали
даромъ все что пужно для больницъ — одѣяла, бѣлье и теплую
одежду, которую оставляли выздоровливавшимъ. Молодые
люди шли даромъ въ смотрители больницъ, для того чтобъ
приношенія не были на половину украдены служащими.

Университетъ не отсталъ. Весь медицинскій факультетъ,

156

студенты и лекаря en masse привели себя в распоряжение холерного комитета; ихъ разослали по большинцамъ и они остались тамъ безвыходно до конца заразы. Три или четыре мѣсяца эта чудная молодежь прожила въ большинцахъ ординаторами, фельдшерами, сидѣками, письмоводителями — и все это безъ всякаго вознагражденія и притомъ въ то время, когда такъ преувеличенно боялись заразы. Я помню одного студента Малороссіянна, кажется Финхелаурова, который въ началѣ холеры просился въ отпускъ по важнымъ семенныѣ дѣламъ. Отпускъ во время курса даютъ рѣдко, онъ пакопецъ получилъ его; въ самое то время, какъ онъ собирался ѣхать, студенты отправлялись по большинцамъ; Малороссіянинъ положилъ свой отпускъ въ карманъ и пошелъ съ ними. Когда онъ вышелъ изъ большинцы, отпускъ былъ давно просроченъ — и онъ первый отъ души хохоталъ надъ своей поѣздкой.

Москва, по видимому сочная и вялая, занимающаяся сплетнями и богомольемъ, свадьбами и ищѣмъ — просыпается всякій разъ когда надобно и становится въ уровень съ обстоятельствами, когда надъ Русью гремить гроза.

Она въ 1612 г. кроваво обвиняласьъ съ Россией и сплавилась съ нею огнемъ 1812.

Она склонила голову передъ Петромъ, потому что въ звѣриной лапѣ его была будущность Россиі. Но она съ ропотомъ и презрѣніемъ приняла въ своихъ стѣнахъ женщину обагренную кровью своего мужа, эту Леди Макбетъ безъ разкаянія, эту Лукрецію Борджію безъ итальянской крови, русскую царицу и ймецкаго пронзожденія — и она тихо удалилась изъ Москвы, хмури брови и надувая губы.

Хмури брови и надувая губы, ждали Наполеопъ ключей Москвы у Драгомиловской заставы, нетерпѣливо играя мундштукомъ и теребя перчатку. Онъ не привыкъ одинъ входить въ чужіе города.

“Но не попала Москва моя,”

Какъ говорить Пушкинъ — а зажгла самое себя.

Явилась холера, и снова народный городъ показался полнымъ сердца и энергіи!

Въ Москвѣ не царь — въ Москвѣ Россия!

ГЛАВА VII.

Молодая юность и артистическая жизнь — Шиллеровский период
— Семья героев — Три гроба — Сец-Симонизмъ и Н. Полевой.

Послѣ окончательного экзамена, профессора заперлись для счета баловъ, а мы волниемые надеждами и сомнѣниями, бродили маленькими кучками по коридору и по сѣнямъ. Иногда кто-нибудь выходилъ изъ совѣта, мы бросались узнать судьбу, но долго еще не было ничего рѣшено; паконецъ вышелъ Гейманъ. — “Поздравляю васъ, сказалъ онъ миѣ — вы кандидатъ.” Кто еще, кто еще? — Такой-то и такой-то. — Миѣ разомъ сдѣалось грустно и весело; выходя изъ-за университетскихъ воротъ я чувствовалъ, что не такъ выхожу какъ вчера, какъ всякой день, я отчуждался отъ Университета, отъ этаго общаго родительскаго дома, въ которомъ провелъ такъ юно-хорошо четыре года; а съ другой стороны меня тѣшило чувство признаннаго совершеннолѣтія и, отчего-же не признаться, и названіе кандидата полученное сразу.

Alma Mater! Я такъ много обязалъ Университету и такъ долго послѣ курса жилъ его жизнію, съ нимъ, что не могу вспоминать о немъ безъ любви и уваженія. Въ неблагодарности онъ меня не обвинить по-крайней мѣрѣ, хотя вообще я ненавижу благодарность, она лишаетъ человѣка свободы, подчиняетъ его; благодарность начало рабства, начало неравенства. Но въ отношеніи къ Университету это чувство миѣ легко, оно нераздѣльно съ любовью, съ свѣтлымъ воспоминаніемъ молодаго развитія . . . . . и я благославляю его изъ дальней чужбины!

Годъ проведенный нами послѣ курса, торжественно заклю-

158

чилъ первую юность. Это былъ продолжительный пиръ дру-
жбы, обмѣна людей, вдохновенья, разгума.

Небольшая кучка университетских друзей, пережившая
курсъ, представляла удивительное явление. Всѣ жили еще
общими спмнатіями и фантазіями, пикто не думалъ о матері-
альномъ положеніи, объ устройствѣ будущаго. Я не похвалилъ
бы этого въ людяхъ совершеннолѣтнихъ, но дорого цѣню въ
юношахъ. Юность, гдѣ только она не изсякла отъ правствен-
наго растлѣнія мѣщанствомъ, вездѣ непрактична, тѣмѣ больне
она должна быть такою въ странѣ молодой, имѣющей много
стремленій и маю достигнутаго. Сверхъ того быть непракти-
ческимъ далеко не значитъ быть во лжк, все обращенное
къ будущему имѣть непремѣнно долю идеализма. Безъ не-
практическихъ патуръ всѣ практики остановились бы на
скучномъ повторяющемся одномъ и томъ-же.

Наконецъ идеальная восторженность, лучше всякихъ пра-
воученій, хранить отъ истинныхъ паденій. Я помню юно-
шескія оргіи, разгульныя минуты хватавшія иногда черезъ
край, я не помню пи одной безправственной исторіи въ па-
шемъ кругу, ничего такого, отъ чего человѣкъ е с e р e з e н о
долженъ былъ краснѣть, что старался бы забыть, скрыть. Все
дѣалось открыто, открыто рѣдко дѣается дурное. Половина,
больше половины сердца, была не туда направлена гдѣ праз-
дная страстность и болѣзненный эгоизмъ сосредоточиваются
на нечистыхъ помыслахъ и троять пороки.

Многочисленнымъ нашъ кругъ никогда не былъ, не смотря
на то что мы сближались быстро и горячо.

— Хочешь познакомиться съ К., о которомъ ты столько
слышалъ, говорить мнѣ одинъ изъ нашихъ друзей.

— Непремѣнно хочу.

— Приходи завтра въ семь часовъ вечера, да не опоздай,
онъ будетъ у меня.

Я прихожу, моего пріятеля нѣть дома. Высокій мунцина
съ выразительнымъ лицемъ и добродушно свирѣпымъ взгля-
домъ изъ подъ очковъ дожидается его. Я беру книгу, онъ
берсть книгу.—Позвольте, говорить опъ, да вы Г?

159

— Да, а вы К?

— Да, очень радъ.

Начивается разговоръ... живѣй, живѣй.—Позвольте, грубо
перебиваетъ меня К., позвольте, сдѣлайте одолженіе говорите
миѣ ты.

— Будемте говорить Ты.

И съ этой минуты, которая могла быть въ 1831 году, мы
съ К. были друзьями черезъ всю жизнь.

Я считаю большимъ несчастіемъ положеніе парода, ко-
тораго молодое поколѣніе не имѣть юности, мы уже замѣтили,
что одной молодости на это недостаточно. Самый уродLYВЫЙ
періодъ пѣмецкаго студенства во сто разъ лучше мѣщанскаго
совершенолѣтія молодежи во Франціи и Англии; для меня
американскіе пожилые люди лѣть въ пятнадцать отроду —
просто противны.

Во Франціи пѣкогда была блестящая аристократическая
юность, потомъ революціонная. Всѣ эти С. Жюсты п Гоши,
Марсо и Демулен', героянческие дѣти выросченные на мрачной
поэзіи: Кан-Кака, были настоящіе юноши. Революція была
сдѣлана молодыми людьми; пп Дантонъ, пп Робессьеръ, пп
самъ Людовикъ XVI не пережили своихъ тридцати пяти лѣтъ.
Съ Наполеономъ изъ юношей дѣлаются ординарцы, съ реста-
враціей, "съ воскресеніемъ старости", юность вовсе несовмѣ-
стна, — все стаповится совершенолѣтнямъ, дѣловымъ, т. е.
мѣщанскимъ.

Послѣдніе юноши Франціи были — Сен-Симонисты п
Фаланга. Нѣсколько исключений не могутъ измѣнить проза-
нически-плоской характеръ французской молодежи. Деку и
Лебра застрѣлились оттого, что они были юны въ обществѣ
стариковъ. Другие бились какъ рыба выкинутая изъ воды па
грязномъ берегу, пока одинъ не попались па барыку, другие
на іезуитскую уду.

Но такъ какъ возрастъ беретъ свое, то большая часть
французской молодежи отбываетъ юность артистическимъ
періодомъ т. с. живетъ, если нѣть денегъ, въ маленькихъ кафes,
съ маленькими гризетками въ quartier Latin, и въ большихъ

160

кафе съ большими Лоретками, если есть деньги. Вместо Шиллеровскаго періода, это періодъ Поль-де-Коковскій; въ немь наскоро и довольно мизерно тратится сила, энергія, все молодое и человѣк готовь—въ commis торговыхъ домовъ. Артистический периодъ оставляетъ на днѣ души одну страсть — жажду денегъ и сей жертвуется вся будущая жизнь, другихъ интересовъ пѣть; практическіе люди эти смѣются надъ общинами вопросами, престрають женщинъ (слѣдствіе многочисленныхъ побѣд надъ побѣжденными по ремеслу). Обыкновенно артистический периодъ дѣлается подъ руководствомъ какаго-нибудь истасканаго грѣшника, изъ увидшихъ знаменитостей, d'un vieux prostitué, живущаго на чужой счетъ, какаго-нибудь актера, потерявшаго голосъ, живописца, у комтораго трясутся руки; ему подражаютъ въ произношеніи, въ питьѣ, а главное въ гордомъ взглядѣ на людскія дѣла и въ основательномъ знании блюдъ.

Въ Англии артистический периодъ замѣненъ пароксизмомъ мыльныхъ ориентальностей и эксцентрическихъ любезностей, т. е. безумныхъ продѣлокъ, нелѣныхъ тратъ, тяжелыхъ шалостей, увѣсистаго, по тщательно скрытаго, разврата, безплодныхъ, повзлокъ въ Калабрію или Квито, на Югъ, на Сѣверъ—по дорогѣ лошади, собаки, скачки, гіуные объѣды, а тутъ и жена съ пеимовѣрнымъ количествомъ румяныхъ и дебѣлыхъ baby, обороты, Times, Парламентъ, и придавливающій къ землѣ Ольдъ-Портъ.

Дѣлали шалости и мы, пировали и мы, но основной тонъ былъ не тотъ.

Всего чаще собирались мы у Н.; больной отецъ его уѣхалъ на житье въ свое Пепзепское имѣнье; Н. жилъ одинъ, у него была довольно большая квартира, а главное онъ принадлежалъ къ тѣмъ спмпатическимъ натурамъ, которые образуютъ первую стрѣлку кристаллизаціи во всякой массѣ беспорядочно встрѣчающихся атомовъ. Брошенные куда бы то ни было, они дѣлаются сердцемъ организма, если только онъ возможенъ.

Но рядомъ съ его свѣтлой, веселой комнатой, обитой кра-

161

сными обоями съ золотыми полосками, гдѣ мы позьмо и сер-
дце настежь приходили отдыхать отъ домашнихъ непріятно-
стей и правительственныхъ гадостей, спорить цѣлыя почти на
пролетъ, а иногда и цѣлыя почти кутить—посѣщали мы тихой
кровъ одного изъ нашихъ друзей, въ которомъ чуть-ли не
внервые появились уважать семейную жизнь.

Вадимъ часто оставлялъ наши бесѣды и уходилъ домой, ему
было скучно, когда онъ не видалъ долго сестеръ и матери.
Намъ жившимъ всей душою въ товариществѣ, было странно,
какъ онъ могъ предпочитать свою семью—нашей.

Онъ познакомилъ насъ съ нею. Въ этой семьѣ все носило
сѣды царскаго посѣщенія, она вчера пришла изъ Сибири,
она была раззорена, замучена и вмѣстѣ съ тѣмъ полна того
величія, которое кладетъ несчастіе не на каждаго страдальца,
а на чело тѣхъ, которые умѣли вынести.

Ихъ отецъ былъ схваченъ при Павлѣ въ слѣдствіе какого-то
политическаго доноса, брошенъ въ Шлюсельбургъ и потомъ
сослапъ въ Сибирь на поселенье. Александръ возвратилъ ты-
сячіи сосланныхъ безумнымъ отцомъ его, по II. былъ забыть.
Онъ былъ племянникъ того II., который участвовалъ въ убій-
ствѣ Петра III и потомъ былъ гепераль-губернаторомъ въ
польскихъ провинціяхъ; онъ могъ требовать долю наслѣдства
уже перешедшаго въ другія руки, эти-то другія рукъ и задер-
жали его въ Сибири.

Содержась въ Шлюсельбургѣ, II. женился на дочери одного
изъ офицеровъ тамошняго гарнизона. Молодая дѣвушка знала
что дѣю кончится дурно, но не остановилась устрашенная
ссылкой. Сначала они въ Сибири кой-какъ перебивались,
продавая послѣдняемъ вещи, по страшная бѣдность шла неотра-
зимо и тѣмъ скорѣе, что семья росла числомъ. Въ пуждѣ, въ
работѣ, лишенные теплой одежды, а иногда пасущаго хлѣба,
они умѣли выходить, вскормить цѣлую семью львенковъ;
отецъ передалъ имъ неукротимый и гордый духъ свой, вѣру
въ себя, тайну великихъ песчастій, онъ воспиталъ ихъ при-
мѣромъ; мать самоотверженіемъ и горькими слезами. Се-
стры не уступали братьямъ въ героической твердости. Да,

23

162

чего бояться словъ—это была семья героевъ. Что они всѣ вынесли другъ для друга, что они дѣялись для семьи—невѣроятно, и все съ поднятой головой, нисколько не сливились.

Въ Сибири у трехъ сестеръ была какъ-то одна пара башмаковъ; онъ ее берегли для прогулки, чтобъ посторонnie не видали країїпости.

Въ началѣ 1826 года, Н. было разрѣшено возвратиться въ Россию. Дѣю было зимой; шутка-ли поделятся съ такой семьей безъ шубъ, безъ депетъ, изъ Тобольской губерніи, а съ другой стороны сердце рвалось, ссылка всего певыносимѣе послѣ ся окончанія. Поплелись наши страдальцы кой-какъ; кормилица крестьянка, кормившая кого-то изъ дѣтей во время болѣзни матери, принесла свои депетъ кой-какъ сколоченныя ею, имъ на дорогу, прося только, чтобъ и ее взяли; ямщики провели ихъ до русской границы за безцѣпокъ или даромъ; часть семьи шла, другая щала, молодежь смѣнялась, такъ они перешли дальній зимній путь отъ Уральскаго хребта до Москвы. Москва была мечтою молодежи, ихъ падеждой—тамъ ихъ ждали голодъ.

Правительство прощая Н. и не думало имъ возвратить какую-нибудь долю имѣнья. Нестощенный усилиями и лишеніями старикъ слѣгъ въ постель; не знали чѣмъ будуть обѣдать завтра.

Въ это время Николай праздновалъ свою коронацію, пиры слѣдовали за иниари, Москва была похожа на тажело убранную бальную залу, вездѣ огни, щиты, паряды... Двѣ старшихъ сестры, ии съ кѣмъ не совѣтуются, пишутъ просьбу Николаю, разсказываютъ о положеніи семьи, просять пересмотрѣ дѣла и возвращеніе имѣнья. Утромъ, онъ тайкомъ оставляютъ домъ, идутъ въ Кремль, пробиваются впередъ и ждутъ “вѣнчанаго и превознесеннаго” царя. Когда Николай сходилъ со ступеней краснаго крыльца, двѣ дѣвушки тихо выступили впередъ и подняли просьбу. Онъ прошелъ мимо, сдѣлавъ видъ что незамѣчаетъ ихъ; какой-то флигель-адъютанть взялъ бумагу, полиція повела ихъ на стѣзжую.

163

Николаю тогда было около тридцати лѣтъ и опъ уже были способенъ къ такому бездушію. Этотъ холодъ, эта выдержка припадлежать натурамъ рядовымъ, мелкимъ, кассирамъ, экземпкуторамъ. Я часто замѣчалъ эту непоколебимую твердость характера у почтовыхъ экспедиторовъ, у продавцевъ театральныхъ мѣстъ, билетовъ на желѣзной дорогѣ, у людей которыхъ беспрестанно тормашать и которымъ ежеминутно мѣшаютъ; они умѣютъ не видѣть членовѣка глядя на него, и не слушать его стоя возлѣ. А этотъ самодержавный экспедиторъ съ чего выучился не смотрѣть и какая необходимость не опоздать минутой на разводъ?

Дѣвушекъ продержали въ Части до вечера. Псептанныя, оскорбленныея, онѣ слезами убѣдили частнаго пристава отнوبтить ихъ домой, гдѣ отсутствіе ихъ должно было переполошить всю семью. Но просьба ничего не было сдѣлано.

Не вынесъ больше отецъ, съ него было довольно, онъ умеръ. Остались дѣти одни съ матерью, кой-какъ перебиваясь съ дня на день. Чѣмъ больше было нуждъ, тѣмъ больше работали сыновья; трое бlesещимъ образомъ окопчили курсъ въ Унпверситетѣ и вышли кандидатами. Старшіе уѣхали въ Петербургъ, оба отличные математики, они сверхъ службы, (одинъ во флотѣ, другой въ инженерахъ), давали уроки и отказывая себѣ во всемъ, посылали въ семью вырученныя деньги.

Живо помню я старушку мать въ ея темномъ канюлѣ пѣюмомъ чепцѣ; худое блѣдное лицо ея было покрыто морщинами, она казалась съ виду гораздо старше нежели была, одни глаза пѣсколько отстали, въ нихъ было видно столько кротости, любви, заботы и столько прошлыхъ слезъ. Она была влюблена въ своихъ дѣтей, она была ими богата, знатна, молода... она читала и перечитывала намъ ихъ письма, она съ такимъ свято глубокимъ чувствомъ говорила нихъ своимъ слабымъ голосомъ, который и иногда измѣнялся и дрожалъ отъ удержанныхъ слезъ.

Когда они всѣ бывали въ сборѣ въ Москвѣ и садились за свой простой обѣдъ, старушка была вибѣ себя отъ радости,

164

ходила около стола, хлопотала и вдруг остановилась, смотрела на свою молодежь с такою гордостью, съ такимъ счастьемъ и потомъ поднимала на меня глаза какъ будто спрашивая “не правда-ли какъ они хороши?” — Какъ въ эти минуты миѣ хотѣлось броситься ей на шею, поцаловать ея руку. И къ тому же они дѣйствительно всѣ были даже наружно очень красивы.

Она была счастлива тогда... Зачѣмъ она не умерла за однимъ изъ этихъ объѣдовъ?

Въ два года она лишилась трехъ старшихъ сыновей. Одинъ умеръ блестяще, окруженный признаниемъ враговъ, середь усѣховъ, славы, хотіи и не за свое дѣю сложилъ голову. Это былъ молодой генералъ, убитый Черкесами подъ Дарго. Лавры не лечать сердца матери... Другимъ даже не удалось хорошо погибнуть; тяжелая русская жизнь давила ихъ, давила—пока продавила грудь.

Бѣдная мать! И бѣдная Россия!

Вадимъ умеръ въ Февралѣ 1843 г., я былъ при его кончинѣ и тутъ въ первый разъ видѣлъ смерть близкаго человѣка и притомъ во всемъ не смягченномъ ужасѣ ея, во всей безсмысленной случайности, во всей тупой, безправственной несправедливости.

Десять лѣтъ передъ своей смертью, Вадимъ женился на моей кузинѣ и я былъ шаферомъ на свадьбѣ. Семейная жизнь и перемѣна быта развели насъ пѣсколько. Онъ былъ счастливъ въ своемъ aparte, по виѣшней сторона жизни не давалась ему, его предприятія не шли. Не за долго до нашего ареста онъ поѣхалъ въ Харьковъ, гдѣ ему была объщана каоведра въ Успенский. Его поѣздка хотя и спасла его отъ тюрьмы, по имя его не ускользнуло отъ полинецкихъ ушей. Вадиму отказали въ мѣстѣ. Товарищъ попечителя признался ему, что они получили бумагу, въ силу которой, имъ не велѣно ему давать каоведры, за извѣстные правительству связи его съ злоумышленными людьми.

Вадимъ остался безъ мѣста, т. е. безъ х.г.ба—вотъ его Вятка.

Насъ сослалі. Сношенія съ нами были опасны. Черные

165

годы пужды наступили для него, въ семи лѣтней борьбе съ
добываніемъ скучныхъ средствъ, въ оскорбительныхъ столкно-
веніяхъ съ людьми грубыми и черствыми, вдали отъ друзей,
безъ возможности переклажутся съ ними; здоровые мышцы
его износились.

— Разъ, сказывала мнѣ его жена потомъ,— у насъ вышли
всѣ деньги до послѣ дней копьейки; на канунѣ я старалась
достать гдѣ-нибудь рублей десять, нигдѣ не нашла, у кого
можно было занять пѣсколько, я уже запила.—Въ лавоч-
кахъ отказались давать приписы, начше какъ на чистыя
деньги; мы думали объ одномъ — что — же завтра будутъ
ѣсть дѣти? Печально сидѣть Вадимъ у окна, потомъ весталь
взялъ шляпу и сказалъ что хочетъ пройтиться. Я видѣла что
ему очень тяжело, мнѣ было страшно, но все-же я радова-
лась что онъ пѣсколько разсѣется. Когда онъ ушелъ, я бро-
силась на постель, и горько, горько пакала, потомъ стала
думать что дѣлать—всѣ сколько-нибудь цѣнныя вещи, коль-
цы, ложки давно были заложены; я видѣла одинъ выходъ,
приходилось идти къ нашимъ, и просить ихъ тяжелой,
холодной помощи. Между тѣмъ Вадимъ бродилъ безъ опре-
дѣленной цѣли по улицамъ и такъ дошелъ до Петровскаго
бульвара, проходя мимо лавки Ширяева, ему пришло въ
голову спросить не продалъ- ли онъ хоть одинъ экземпляръ
его книги; онъ былъ дней пять передъ тѣмъ, по ничего не
нашелъ, съ страхомъ взошелъ онъ въ его лавку. “Очень
радъ васъ видѣть, сказалъ ему Ширяевъ, отъ петербург-
скаго корRESPONDента письмо, онъ продалъ на 300 рублей
вашихъ книгъ, желаете получить?” — И Ширяевъ отсчиталъ
ему пятнадцать золотыхъ. Вадимъ потерялъ голову отъ радо-
сти, бросился въ первый трахтиръ за съѣстными припасами,
купилъ бутылку винна, фруктъ и торжественно прискакалъ на
извощикъ домой. Я въ это время разбавила водой остатокъ
бульона для дѣтей, и думала удѣлить ему пемного, увѣривши
его что я уже была, какъ вдругъ онъ входитъ съ кулькомъ и
бутылкой, веселый и радостный какъ бывало.—II она рыдала
и не могла выговорить ни слова...

166

Послѣ ссылки я его мелькомъ встрѣтилъ въ Петербургѣ и нашелъ его очень измѣнившимся. Убѣжденія свои онъ сохранили, но онъ ихъ сохранилъ какъ войнѣ не выпускаетъ меча изъ руки, чувствуя что самъ рапенъ на вылетъ. Онъ былъ задумчивъ, изнуренъ и сухо смотрѣлъ впередъ. Такимъ я его засталъ въ Москвѣ въ 1842 году, обстоятельства его нѣ сколько поправились, труды его были оцѣнены, но все это пришło поздно — это эполеты Полежаева, это прошеніе Кольрейфа — сдѣланное не русскимъ царемъ, а русской жизнію.

Вадимъ таялъ, туберкулозная чахотка открылась осенью 1842 года, страшная болѣзнь, которую миѣ привелось еще разъ видѣть.

За мѣсяцъ до его смерти я съ ужасомъ сталъ примѣчать, что уствельныя способности его тухнутъ, слабѣютъ точно догорающія свѣчи, въ компатѣ становилось темнѣе, смутиѣе. Онъ вскорѣ сталъ съ трудомъ и усилиемъ принескивать слово для пескладной рѣчи, остановивался на вишенныхъ созвучіяхъ, потомъ онъ почти и не говорилъ, а только заботиво спрашивалъ свои лекарства и не пора-ни принять.

Одной февральской почью часа въ три, жена Вадима при-
сала за мной; больному было тяжело, онъ спрашивалъ меня,
я подошелъ къ нему и тихо взялъ его за руку, его жена назвала
меня, онъ посмотрѣлъ долго, устало, не узналъ и закрылъ
глаза. Привели дѣтей, онъ посмотрѣлъ на ихъ, но тоже ка-
жется не узналъ. Стоя его становился тяжеле, онъ утихалъ
минутами и вдругъ продолжительно вздыхалъ съ крикомъ;
тутъ въ ближней церкви ударили въ колоколъ; Вадимъ при-
слушался и сказалъ "Это Заутрення". Больше онъ не произ-
несъ ни однаго слова... Жена рыдала на колѣнахъ у кровати
возлѣ покойника; добрый, милый молодой человѣкъ изъ уни-
верситетскихъ товарищей, ходившій послѣднее время за нимъ,
суетился, отодвигалъ столъ съ лекарствами, нодиндалъ сторы...
я вышелъ вонъ, на дворѣ было морозно и свѣтло, восходящее
солнце ярко свѣтило на снѣгъ, точно будто сдѣлалось что-ни-
будь хорошее, я отправился заказывать гробъ.

Когда я возвратился, въ маленькомъ домѣ царила мертваи

167

тишина, покойникъ по русскому обычаю лежалъ на столѣ въ
залѣ, поодаль сидѣлъ живописецъ Рабусъ, его пріятель и ка-
рандашомъ сквозь селзъ снималъ его нортретъ; возлѣ покой-
ника, молча, сложа рукъ съ выраженіемъ безконечной грусти
стояла высокая женская фигура; ни одинъ артистъ не съумѣлъ
бы извать такую благородную и глубокую “Скорбь”. Кен-
щина эта была не молода, но сѣдѣь строгой, величавой кра-
соты остались; завернутая въ длиную черную бархатную
мантилью на гарпастаевомъ мѣху, она стояла неподвижно.

Я остановился въ дверяхъ.

Прошли двѣ - три минуты, та - же тишина, но вдругъ она
поконилась, крѣпко поцаловала покойника въ лобъ и сказавъ
“Прощай! прощай другъ Вадимъ”, твердыми шагами пошла
во внутреннія комнаты. Рабусъ все рисовалъ, онъ кивнулъ
миѣ головой, говорить намъ не хотелось, я молча сѣлъ у окна.

Женщина эта была сестра графа Захара Чернышева, со-
сланнаго за 14 Декабря, Е. Черткова.

Симоновскій архимандритъ Мелхиседецъ самъ предложилъ
мѣсто въ своемъ монастырѣ. Мелхиседецъ былъ иѣкогда про-
стой илотникъ и отчаянный раскольникъ, потомъ обратился
къ православію, пошелъ въ монахи, сдѣлялся игумномъ и
накопецъ архимандритомъ. При этомъ онъ остался плотни-
комъ, т. е. не потерялъ ни сердца, ни широкихъ плечь, ни
краснаго, здороваго лица. Онъ зналъ Вадима и уважалъ его за
его историческія изысканія о Москвѣ.

Когда тѣю покойника явилось передъ монастырскими во-
ротами, онъ отворились и вышелъ Мелхиседецъ со всеми
монахами встрѣтить тихимъ, грустнымъ пѣніемъ бѣдный гробъ
страдальца и проводить до могилы. Недалеко отъ могилы Ва-
дима поконятся другой прахъ дорогой намъ, прахъ Веневити-
нова съ падписью “Какъ зналъ онъ жизнь, какъ мало жилъ!”
Много зналъ и Вадимъ жизнь!

Судьбѣ и этаго было маго. Зачѣмъ въ самомъ дѣлѣ такъ
долго зажилилась старушка мать? Видѣла конецъ ссылки, видѣла
своихъ дѣтей во всей красотѣ юности, во всемъ блескѣ таланта,
чего было жить еще! Кто дорожить счастіемъ, тотъ долженъ.

168

пскать ранней смерти. Хроническаго счастья также нѣтъ, какъ
петающаго льда.

Старшій братъ Вадима умеръ, нѣсколько мѣсяцев снысти
послѣ того какъ ђюмѣдъ былъ убить, онъ простудился, запу-
стилъ болѣзнь, подточенный организмъ не выписъ. Врядъ
было-и ему сорокъ лѣтъ, а онъ былъ старшій.

Эти три гроба, трехъ друзей, отбрасывая назадъ длинныя
черныя тѣпи и даже послѣдніе мѣсяцы юности виднѣются
сквозь погребальный крепъ и дымъ кадилъ...

Этимъ окончается первая часть нашей юности, вторая
начинается тюрьмой. Но прежде нежели мы взойдемъ въ нее,
надобно уномянуть въ какомъ направленіи, съ которыми думами
она застала насъ.

Годы слѣдовавшіе за усмиреніемъ польскаго возстанія были
страшны, Николай выросъ и осѣлся въ строгости; на всемъ
чувствовался его тяжелой каблукъ. Но насъ уже не это одно
мучило; мы начали съ внутреннимъ ужасомъ разглядывать,
что и въ Европѣ и особенно во Франціи, откуда ждали пароль
и лозунгъ, дѣла идуть не ладно; самыя либеральныя теоріи
становились намъ подозрительны.

Дѣтскій либерализмъ 1826 года сложившійся мало по малу
въ то французское воззрѣніе, которое проповѣдывали Лафайеты
и Бепжамецъ Копстан', пѣли Беранже, терялъ для насъ послѣ
губели Польши свою чарующую силу.

Тогда-то часть молодежи, и въ ея числѣ Вадимъ, бросились
на глубокое и серьезное изученіе русской исторіи.

Другая въ изученіе нѣмецкой философіи.

Нашъ небольшой кружокъ съ Н., не принадлежалъ ни
къ тѣмъ, ни къ другимъ. Мы слишкомъ сжились съ нѣными
идеями, чтобъ скоро поступиться ими; вѣра въ беранжеровскую
застольную революцію была потрясена. Но мы искали чего
то другаго, чего не могли найти ни въ Несторовской лѣтописи,
ни въ трансцендентальномъ идеализмѣ Шеллинга.

Середь этаго броженія, середь догадокъ, успешій понять

169

сомнёній пугавшихъ насъ попались въ наши руки Сен-
Симонистскія брошюры, ихъ проповѣдип, ихъ процессъ. Они
поразили насъ.

Поверхностные и цеповерхностные люди довольно смѣялись
надъ отцомъ Енфантен' и надъ его Апостолами; время инаго
признанія наступаетъ для этихъ предтечь соціализма.

Торжественно и поэтически являлись середь мѣщанскаго
міра эти восторженные юноши съ своими неразрѣзными жи-
летами, съ отросчеными бородами. Они возвѣстили новую
вѣру, имъ было что сказать, и было во имя чего позвать пе-
редъ свой судъ старый порядокъ вещей, хотѣвшій ихъ судить
по кодексу Наполеона и по орлеанской религіи.

Съ одной стороны освобожденіе женщины, призваніе
ее на общій трудъ, отданіе ея судебъ въ ея руки, союзъ съ нею
какъ съ ровнымъ.

Съ другой оправданіе, искупленіе плоти, Réhabilitation
de la chair!

Великія слова, заключающія въ себѣ цѣлый міръ новыхъ
отношеній между людьми, міръ здоровья, міръ духа—но и міръ
красоты, міръ естественно нравственный и потому правствен-
но чистый. Много издѣвались надъ свободой женщины, надъ
признаніемъ правъ плоти, придавая словамъ этимъ смыслъ
грязный и пошлый; наше монашески-развратное воображеніе
боится плоти, боится женщины. Добрые люди поняли, что
очистительное крещеніе плоти есть отходная христіанства:
развѣ это не религія жизни шла на смѣну религіи смерти,
религія красоты на смѣну религіи бичеванія и худобы отъ
поста и молитвы? Распятое тѣло воскресало въ свою очередь,
и не стыдилось больше себя; человѣкъ достигалъ созвучнаго
единства, догадывался что онъ существо цѣлое, а не составленъ
какъ маятникъ изъ двухъ разныхъ металловъ, удерживающихъ
другъ друга, что врагъ спаяный съ нимъ изчезъ.

Какое мужество надобно было имѣть, чтобъ произнести
всенародно во Франціи эти слова освобожденія отъ спири-
туализма, который такъ силень въ понятіяхъ Французовъ и
такъ вовсе не существуетъ въ ихъ поведеніі.

24

170

Старый міръ, осмѣянный Вольтеромъ, подобленный рево-
люціей, но закрепленный, перешитый и упроченный мѣщан-
ствомъ для своего обхода, этаго еще не испыталъ. Онъ хотѣлъ
судить отщепленцевъ на основаніи своего тайно соглашеннаго
лицемѣрія, а люди эти обличины его. Ихъ обвиняли въ отсту-
пничествѣ отъ христіанства, а они указали падъ головой судьи
образъ завѣшанный послѣ революціи 1830 г. Ихъ обвиняли
въ оправданіи чувственности, а они спросили у судьи, цѣю-
мудренно-ли онъ живеть?

Новый міръ толкался въ дверь, наши души, наши сердца
растворялись ему. Сен-Симонизмъ легкъ въ основу нашихъ
убѣжденій и нензимѣнно остался въ существенномъ.

Удобов печатаемые, искренно-молодые, мы легко были под-
хвачены мощной волной его и рано переплыли тотъ рубежъ,
на котором останавливаются цѣлые ряды людей, складываютъ
руки, идутъ назадъ или ищутъ по сторонамъ броду — черезъ
море!

Но не всѣ рискнули съ нами. Соціализмъ и реализмъ оста-
ются до сихъ поръ пробными камиями, броненными на путяхъ
революціи и науки. Группы иловцовъ, прибитые волнами со-
бытій или мышленіемъ къ этимъ скамамъ, немедленно разста-
ются и составляютъ двѣ вѣчные партіи, которые мѣняя одежду
проходятъ черезо всю исторію, черезъ всѣ персевороты, черезъ
многочисленныя партіи и кружки состоящіе изъ десяти юно-
шей. Одна представляетъ—логику, другая—исторію, одна—
діалектику, другая — ембріогенію. Одна изъ нихъ правѣе,
другая — возможнѣе.

О выборѣ не можетъ быть и рѣчи, обуздать мысль труднѣе
нежели всякую страсть, она влечетъ невольно, кто можетъ ее
затормозить чувствомъ, мечтой, страхомъ послѣдствій, тотъ и
затормозить ее; но не всѣ могутъ. У кого мысль береть верхъ,
у того вопросъ не о прилагаемости, не о томъ — легче или
тяжеле будетъ, тотъ ищетъ истину и неумолимо, неплицерятно
проводить начала какъ С. Симонцы пѣкогда, какъ Прудонъ
до сихъ поръ.

Кругъ нашъ еще тѣспѣе сомкнулся. Уже тогда въ 1833 г.,

171

Гибералы смотрѣли на насъ изъ-подлобья, какъ на сбив-
шихся съ дороги. Передъ самой тюрьмой Сен-Симонизмъ
поставилъ рубежъ между мной и Н. А. Полевымъ. Полевой
былъ человѣкъ необыкновенно ловкаго ума, дѣятельнаго, легко
претворяющаго всякую пищу; онъ родился быть журнали-
стомъ, лѣтописцемъ успѣховъ, открытій, политической и уче-
ной борьбы. Я познакомился съ нимъ въ концѣ курса—и
бывалъ иногда у него и у его брата Ксенофонта. Это было
время его пущей славы, время предшествовавшее запрещенію
“Телеграфа”.

Этотъ-то человѣкъ жившій послѣднимъ открытіемъ, вчера-
шнимъ вопросомъ, новой новостью въ теоріи и въ событияхъ,
мѣнявшійся какъ хамелеонъ, при всей живости ума не могъ
понять Сен-Симонизма. Для насъ Сен-Симонизмъ былъ
откровеніемъ, для него безуміемъ, пустой утопіей мѣшающей
гражданскому развитію. Сколько я ни ораторствовалъ, ни
развивалъ, ни доказывалъ, Полевой былъ глухъ, сердился,
становился желѣчепъ. Ему была особенно досадна опозиція,
дѣляемая студентомъ, онъ очень дорожилъ своимъ вліяніемъ
на молодежъ и въ этомъ преніи видѣлъ что она ускользаетъ
отъ него.

Одинъ разъ, оскорбленный нелѣпостью его возраженій, я
сму замѣтилъ, что онъ такой-же отсталый консерваторъ, какъ
тѣ, противъ которыхъ онъ всю жизнь сражался. Полевой
глубоко обидѣлся моими словами и качая головой сказалъ мнѣ
"Придетъ время, и вамъ въ награду за цѣлую жпзнь успѣй,
и трудовъ, какой-пибудь молодой человѣкъ улыбаясь скажетъ
—Ступайте прочь, вы отсталый человѣкъ." Мнѣ было жаль
его, мнѣ было стыдно что я его огорчилъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ
я понялъ, что въ его грустныхъ словахъ звучалъ его приго-
воръ. Въ пихъ слышался уже не спільный боецъ, а отжившій,
устарѣлый гладіаторъ. Я понялъ тогда, что впередъ онъ не
двинется, а на мѣстѣ устоять не съумѣетъ съ такимъ дѣятель-
нымъ умомъ и съ такимъ непрочнымъ грунтомъ.

Вы знаете что съ нимъ было потомъ—онъ принялся за
Парашу Сибирячку . . .

III.

ЗАПАДНЫЕ АРАБЕСКИ

( Изъ четвертой части Записокъ Искандера ”)

(1847 — 1852)

I.

СОНЬ

Помните- ли, друзья, какъ хорошъ былъ тотъ зимній день,
солнечный, ясный, когда шесть-семь троекъ провожали насть
до Черной Грязи, когда мы тамъ въ нослѣдній разъ сдвинули
стаканы и рыдая разстались?

Былъ уже вечеръ, возокъ заскрипѣлъ по снѣгу, вы смотрѣлъ
печально вслѣдъ и недогадывались, что его были похороны
и вѣчная разлука. Всѣ были на лицо, одного только недоста-
вало, ближайшаго изъ близкихъ, онъ одинъ былъ далекъ и
какъ будто своимъ отсутствіемъ омылъ руки въ моемъ отѣздѣ.

Это было 21 Января 1857 года.

Съ тѣхъ поръ прошли семь лѣтъ (*) и какіе семъ лѣтъ!
Въ ихъ числѣ 1848 и 1852.

Чего и чего не было въ это время, и все — все рухнуло —
Общее и Частное, европейскіл революція и домашній кровъ,
свобода міра и личное счастіе.

(*) Писано въ концѣ 1853 года.

174

Камня на камень не осталось отъ прежней жизни. Тогда
я был во всей силой развитія, моя предшествовавшая жизнь
дала мпѣ залоги. Я смѣю шелъ отъ васъ съ опрометчивой
самонадѣянностью, съ падменнымъ довѣріемъ къ жизни. Я
торопился оторваться отъ маленькой кучки людей, тѣсно сжив-
шихся, близко подошедшихъ другъ къ другу, связанныхъ
глубокой любовью и общимъ горемъ. Меня манила дальше, ширь,
открытая борьба и вольная рѣчь, я искалъ независимой арены
мпѣ хотѣлось попробывать свои силы на волѣ...

Теперь, и ужъ и не жду ничего, ничто послѣ видѣнаго и
испытанаго мною не удивить меня особенно, и не обрадуетъ
глубоко; удивленіе и радость обузданы воспоминаніями бида-
го, страхомъ будущаго. Почти все стало мпѣ безразлично и
я равно не желаю ни завтра умереть, ни очень долго жить;
пускай себѣ конецъ придетъ также случайно и безмысленно
какъ начало.

А вѣдь я нашелъ все чего искалъ, даже признаніе со сторо-
ны стараго, себѣдовольнаго міра—да рядомъ съ этимъ утрату
всѣхъ вѣрованій, всѣхъ благъ, предательство, коварные удары
изъ-за угла и вообще такое нравственное растѣніе, о кото-
ромъ вы не имѣете и понятія.

Трудно, очень трудно мнѣ начать эту часть разсказа; от-
ступая отъ нея я написалъ три предшествующія части, по
наконецъ мы съ нею лицомъ къ лицу. Въ сторону слабость,
кто могъ пережить, тотъ долженъ имѣть силу помнить.

Съ половины 1848 года мпѣ нечего разсказывать, кромѣ
мучительныхъ испытаній, неотомщенныхъ оскорбленій, неза-
служенныхъ ударовъ. Въ памяти одни печальные образы,
собственныя и чужія ошибки; ошибки лицъ, ошибки цѣныхъ
народовъ. Тамъ гдѣ была возможность спасенія, тамъ смерть
переѣхала дорогу...

— Послѣдними днями нашей жизни въ Римѣ, заключается
свѣтная часть воспоминаній, начавшихся съ дѣтскаго про-
бужденія мысли, съ отроческаго обрученія на Воробьевыхъ
горахъ.

175

Испуганный Парижемъ 1847 г., я было раньше раскрылъ глаза, но снова увлекся событиями кипѣвими возлѣ меня. Вся Пталія “просыпалась” на моихъ глазахъ; я видѣлъ Немополитанскаго короля сдѣланнаго ручнымъ и Папу смиренно просящаго милостыню народной любви — я снова вѣрилъ, вихрь поднявшій все, унесъ и меня, вся Европа взяла одрѣ свой и пошла . . . въ припадкѣ лунатизма, принятаго намъ за пробужденіе. Когда я пришелъ въ себя, все изчезло — la Sonnambula испуганная полицей упала съ крыши, друзья разсѣялись или съ ожесточеніемъ добивали другъ друга . . . П я очутился одинъ одинехонекъ между гробовъ и колыбылей— сторожемъ, защитникомъ, мстителемъ и ничего не стумѣлъ сдѣлать, потому что хотѣлъ сдѣлать больше обыкновеннаго.

И теперь я спжу въ Лондонъ, куда меня служайпо забросило и остаюсь здѣсь, потому что не знаю что изъ себя дѣлать. — Чужая порода людей кишить, метется около меня, объятая тяжелымъ дыханьемъ океана, міръ распускающійся въ хаосъ, терлющійся въ туманѣ, въ которомъ очертанія смутились, въ которомъ огонь дѣлаетъ только тусклыя пятна.

... А та страна обмытая темпо-синимъ моремъ, пакрытая темпо-синимъ небомъ... Она одна осталась свѣтлой полоской — по ту сторону кладбища.

О Римъ, какъ люблю я возвращаться къ твоимъ обманамъ, какъ охотно перебираю я день за день времи, въ которое я былъ пьянъ Тобою!

... Темная ночь. Корсо покрыто народомъ, кое-гдѣ факелы. Въ Парижѣ уже съ мѣсяцъ провозглашена республика. Новости пришли изъ Милана, тамъ дерутся, народъ требуетъ войны, носится слухъ что Карлъ Альбертъ идетъ съ войскомъ. Говоръ недовольной толны похожъ па перемѣжающійся ревъ волны, которая то приливаетъ съ шумомъ, то тихо переводитъ духъ.

Толны строются, онѣ идутъ къ пізмонтскому послу узнать объявлена-ли война.

— Въ ряды, въ ряды, съ намъ — кричатъ десятки голосовъ.

— Мы иностранцы.

— Тѣмъ лучше, Santo dio, вы наши гости.

176

Пошли и мы,

Впередъ гостей, впередъ дамъ, впередъ le donne forestière !

И толпа съ страшнымъ крикомъ одобрѣнія разступилась.
Чичероваккю и съ нимъ молодой Римляниńъ, поэтъ народныхъ
пѣсенъ, продаются съ зпаменемъ, трибунъ жметъ рукъ да-
мамъ и становится съ ними въ главѣ десяти, двѣнадцати тысячъ
человѣкъ—и все двинулось въ томъ величавомъ и стройномъ
порядкѣ, который только свойствененъ одному римскому на-
роду.

Передовые взошли въ Палаццо и черезъ нѣсколько минутъ
двери залы разстворились на балконѣ. Посолъ явился успо-
коить народъ и подтвердить вѣсть о войнѣ, слова его приняты
съ изступенной радостью. Чичероваккю былъ на балконѣ,
сильно освѣщенный факелами и канделабрами и возлѣ него
осѣненные зпаменемъ Италіи четыре молодыя женщины, всѣ
четыре русскія—не странно-ли? Я какъ теперь ихъ вижу
на этой каменной трибунѣ и внизу колыхающійся, безчислен-
ный народъ, мѣшавшій съ криками войны и проклятіями
іезуитамъ, привѣтливое Evviva le donne forestiere.

Въ Англіи ихъ и насъ освистали бы, осыпали бы грубо-
стями, а можетъ и каменьями. Во Франціи приняли бы за
подкупныхъ агентовъ. А здѣсь аристократическій пролетарій
потомокъ Марія и древнихъ трибуповъ, горячо и искренно
привѣтствовалъ насъ. Мы имъ были приняты въ европейскую
борьбу ... и съ одной Италіей не прервалась еще связь любви,
по-крайней мѣрѣ сердечной памяти.

— П будто все это было . . . опьяненіе, горячка? Но я
незавидую тѣмъ, которые не увлеклись тогда изящнымъ
сновидѣніемъ. Долго спать все-же нельзя было, неумолимый
Макбетъ дѣйствительной жизни, заносилъ уже свою руку чтобъ
убить “сонъ” . . . и

My dream was past—it has no further change!

## II.
ВЪ ГРОЗУ.

... Вечеромъ 24 розвращались съ place Maubert, я взошелъ въ кафе на набережной Orsay. Черезъ нѣсколько минутъ раздался нестройный крикъ и все ближе и ближе; я подошелъ къ окну, уродливалъ, комическая banlieu шла изъ окрестностей на помощь порядку; неуклюжіе, плюгавые полумужки и полулавочники, нѣсколько на веселѣ, въ скверныхъ мундирахъ и старинныхъ киверахъ шли быстрымъ, но безпорядочнымъ шагомъ съ крикомъ "Да здравствуетъ Людовикъ Наполеонъ!"

Этотъ зловѣщій крикъ я тутъ услышалъ въ первый разъ. Я не могъ выдержать и когда они поравнялись, закричалъ изо всѣхъ силъ "Да здравствуетъ республика!" Ближніе къ окну показали мнѣ кулаки, офицеръ пробормоталъ какое-то ругательство, грозя шпагой; и долго еще слышался ихъ привѣтственный крикъ человѣку шедшему казнить половинную революцію, убить половинную республику, наказать собою — Францію, забывшую въ своей кичливости другіе народы и свой собственной пролетаріать.

Двадцать пятаго или шестаго Юня, въ 8 часовъ утра мы вышли съ А. на Елисейскія поля; канонада которую мы слышали ночью умолкла, по временамъ только трещала ружейная перестрѣлка и раздавался барабанъ. Улицы были пусты, по обѣимъ сторонамъ стояла національная гвардія. На Place de la Concorde былъ отрядъ Мобили; около нихъ стояло нѣсколько бѣдныхъ женщинъ съ метлами, нѣсколько тряпичниковъ и дворниковъ изъ ближнихъ домовъ, у всѣхъ лица были мрачны и поражены ужасомъ. Мальчикъ лѣтъ 17, опираясь на ружье

25

178

что-то разказывалъ, подонили и мы. Одинъ и всѣ его товарищи, такіе-же мальчики были въ попьяна, съ лицами запачкан- ными порохомъ, съ глазами воспаленными отъ неспалыхъ ночей и водки; многие дремали упирая подбородокъ на ру- жейное дуло. "Пу лежъ туть что было, этого и описать нельзя, онъ помогалъ—да, и они таки хорошо дрались, ну только и мы за нашихъ товарищей заплатили! сколько ихъ понадало! я самъ до дула всадилъ штыкъ пяти или шести человѣкашъ; помонятъ"! добавилъ онъ, желая себя выдать за закосѣялого злодѣя. "Кеңщипы были обѣдны и молчали, какой-то двор- никъ замѣтилъ "по дѣю мерзавцамъ!..." но диное замѣ- чаніе не нашло ни малѣшаго отзыва. Это было слишкомъ низкое общество, чтобъ сочувствовать рѣзнь и несчастному мальчишкѣ, изъ которого скѣяли убійцу.

Мы молча и печально пошли къ Маделенѣ. Тутъ насъ остановилъ кордонъ національной гвардіи. Сначала пошли въ карманахъ, спросили куда мы идемъ и пропустили; но слѣ- дующій кордонъ, за Маделеной отказалъ въ пропускѣ и ото- слалъ насъ назадъ; когда мы возвратились къ первому, насъ снова остановили, "да вѣдь вы видѣли что мы сейчасъ туть шли?" — Не пропускайте, закричалъ офицеръ. — "Что вы смѣетесь надъ нами, что-ли?" спросилъ я его. — Тутъ нечего толковать, грубо отвѣтиль лавочникъ въ мундирѣ, — берите ихъ и въ полицію, одного я знаю (онъ указалъ на меня) я его не разъ видѣлъ въ емётахъ, съ толпой работниковъ, другой такой-же долженъ быть, они оба не Французы, я отвѣчаю за все—впередъ." Два солдата съ ружьями впереди, два за нами, по солдату съ каждой стороны—повели насъ. Первый встрѣтив- шійся человѣкъ былъ представитель съ глуной воронкой въ петлицѣ; это былъ Токвиль, писавшій объ Америкѣ. Я обра- тился къ нему и разсказалъ въ чемъ дѣло, путить было нечего, они безъ всякаго суда держали людей въ тюрьмѣ, бросали въ Тюльрійскіе подвалы, разстрѣливали. Токвиль даже не спро- силъ кто мы, онъ весьма учтиво расklанялся и отпустилъ нижеслѣдующую пошлость "законодательная власть не имѣть никакаго права вступать въ распоряженія исполни-

179

тельной.” Какъ-же ему было не быть потомъ министромъ
при Бонапартѣ?

“Исолнительная власть” повела насъ по бульвару въ ули-
цу Шосе д’Антии’ къ комиссару полиціи. Кстати не мѣшаетъ
замѣтить, что ни при арестѣ, ни при обыскѣ, ни во время
путі я не видѣлъ ни однаго полицейскаго, все дѣлали мѣща-
не-воины. Бульваръ былъ совершенно пустъ, всѣ лавки за-
перты, жители бросались къ окнамъ и дверямъ, услышавъ
наши шаги и спрашивали что мы за люди, des émeutiers
étrangers, отвѣчалъ нашъ конвой, и добрые мѣщане смотрѣли
на насъ со скрежетомъ зубовъ.

Изъ полиціи насъ отослали въ hôtel des Capucines; тамъ
было министерство иностранныхъ дѣлъ, но на это время ка-
кая-то временная полицейская комиссія. Мы съ конвоемъ
взошли въ обширный кабинетъ. Плѣшивой старикъ въ очкахъ
и весь въ черномъ, сидѣлъ одинъ за столомъ, онъ снова спро-
силъ насъ все то что спрашивалъ комисаръ—гдѣ ваши виды?
—Мы ихъ никогда не носимъ ходя гулять. . . . . . Онъ взялъ
какую-то тетрадь, долго просмотривалъ ее, по видимому ни-
чего не нашелъ и спросилъ провожатаго: “Почему вы
захватили ихъ?” —Офицеръ велилѣ, онъ говорить, что это
очень подозрительные люди. — “Хорошо, сказалъ старикъ, я
разбиру дѣло, вы можете идти.”

Когда наши провожатые ушли, старикъ просилъ насъ
объяснить причину ареста. Я ему разсказалъ и прибавилъ
что офицеръ можетъ меня видѣлъ 15 Мая у Собранья и что
вчера было со мной сѣдующее: я былъ въ кафе Комартин',
вдругъ сдѣлалась фальшивая тревога, эскадронъ драгуновъ
пронесся во весь опоръ, національная гвардія стала строиться,
я и человекъ пять бывшихъ въ кафе, подошли къ окну ;
національной гвардеецъ стоявшій внизу грубо закричалъ :
Слышали что-ли, чтобъ окна были затворены? Тонъ его
далъ мнѣ право думать что онъ не со мной говорить, и я не
обратилъ ни малѣйшаго вниманія на его слова, къ тому-же я
былъ не одинъ, а случайно стоялъ впереди. Тогда защи-
тникъ порядка поднялъ ружье и такъ какъ дѣло было въ rez

180

de chaussée, хотѣлъ пырнуть штыкомъ, по я замѣтилъ его движеніе, отступилъ и сказалъ другимъ: "Господа, вы свидѣтели, что я ему ничего не сдѣлалъ, или это такой обычай у націопальной гвардіи—колоть иностранцевъ!"— Mais c'est indigne, mais cela n'a pas de nom! Подхватили мои сосѣди. Испуганный трахтирщикъ бросился закрывать окна, сержантъ съ подлой наружностью явился съ приказомъ гнать всѣхъ изъ кофейной, мнѣ казалось, что это былъ тотъ самый господинъ, который велѣлъ насъ остановить. Къ тому-же кафе Комартинъ два шага отъ Маделены. Я все это разсказалъ старику,

— Вотъ тото господа, видите что значить неосторожность, зачѣмъ въ такое время выходить со двора, умы раздражены, кровь течетъ . . .

Въ это время націопальный гвардесцъ привелъ какую-то служанку, говоря что офицеръ ее схватилъ въ то самое время какъ она хотѣла бросить въ ящикъ письмо адресованное въ Берлинъ. Старицъ взялъ пакетъ и велѣлъ солдату идти.

— Вы можете отправляться домой, сказалъ онъ намъ, только пожалуста не ходите прежними улицами, особенно мимо кордона, который васъ схватилъ. Да постойте, я вамъ дамъ провожатаго, онъ васъ выведетъ на Елисейскія поля, тамъ можете пройти.

— Ну и вы, замѣтилъ онъ служанкѣ, отдавая письмо, до котораго не дотронулся, бросьте ваше письмо въ другой ящикъ гдѣ-нибудь подальше.

И такъ полиція защищала отъ вооруженныхъ мѣщанъ!

Ночью съ 26 на 27 Юня, разсказываетъ Пьер Леру, онъ былъ у Сенара, прося его распорядиться на счетъ плѣнныхъ, которые задыхались въ подвалахъ Тьюльри. Сенаръ человѣкъ извѣстный своимъ отчаяннымъ копсерватизмомъ, сказалъ Пьеру Леру "а кто будетъ отвѣчать за ихъ жизнь на дорогѣ, ихъ перебьетъ національная гвардія? Еслибъ вы пришли часомъ раньше, вы застали бы здѣсь двухъ полковниковъ, я на силу ихъ унялъ, и кончилъ тѣмъ, что сказалъ имъ, если эти ужасы будутъ продолжаться, то я вмѣсто президентскаго стула въ собраніи, займу мѣсто за баррикадой."

181

Часа черезъ два послѣ того какъ я пришелъ домой, явился дворникъ, незнакомый человѣкъ во фракѣ и человѣка четыре въ блузахъ, дурно скрывавшихъ муниципальные усы и жан- дармскую выправку. Незнакомецъ растегнулъ фракъ и жилетъ, и съ достоинствомъ указывая на трехцвѣтный шарфъ, сказалъ что онъ комисаръ полиціи Барле (тотъ самый, кото- рый въ народномъ собрании втораго Декабра взялъ за ши- воротѣ человѣка взявшаго въ свою очередь Римъ—генерала Удино), и что ему велѣно у меня сдѣлать обыскъ. Я подалъ ему ключи и онъ принялся за дѣло точно такъ какъ Миллеръ въ 1834 г.

Взошла моя жена; комисаръ сталъ извиняться, какъ жан- дармскій офицеръ пріѣзжавшій отъ Дуббельта. Жена моя спо- койно и прямо глядя на него сказала, когда онъ въ за- ключеніи рѣчи просилъ быть снисходительной. "Это была бы жестокость съ моей стороны, не понять вашего поло- женія, вы довольно наказаны обязанностью дѣлать то что вы дѣлаете."

Комисаръ покраснѣлъ до ушей, но не сказалъ ни слова. Порывшись въ бумагахъ и отложивъ цѣлый ворохъ, онъ вдругъ подошелъ къ камину, понюхалъ, потрогалъ золу и важно обращаясь ко мнѣ спросилъ. "Съ какой цѣлью вы жгли бумаги?"

— Я не жегъ бумаги.

— Помилуйте зола еще теплая.

— Нѣтъ, она не теплая.

— Monsieur, vous parlez à un magistrat?

— А зола все-же холодная, сказалъ я вспыхнувъ въ лицѣ и поднявъ голосъ.

— Что-же я солгалъ?

— Отчего-же вы имѣете право сомнѣваться въ моихъ сло- вахъ... вотъ съ вами, какие-то честные работники, пусть попробуютъ. Ну да еслибъ я и жегъ бумагу, во-первыхъ, я въ правѣ жечь, а во-вторыхъ что-же вы сдѣлаете?

— Больше у васъ нѣтъ бумагъ?

— Нѣтъ.

182

— У меня есть еще несколько писемъ и презаниматель-
ныхъ, пойдемте ко мнѣ, сказала моя жена.

— Помилуйте, ваши письма.

— Пожалуста не церемонтесь... вѣдь вы исполняете вашъ
долгъ, пойдемте. Комисаръ таки пошедъ, слегка взглянулъ
на письма большей частію изъ Италіи и хотѣлъ выйти.

— А вотъ вы и не видали что тутъ внизу—письмо изъ
консьержри, видите, не хотите-ли взять съ собой,

— Помилуйте сударыня, отвѣчаль квартальной респу-
блики — вы такъ предубѣждены, мнѣ этаго письма вовсе
ненужно.

— Что вы намѣрены сдѣлать съ русскими бумагами? —
спросилъ я.

— Ихъ переведуть.

— Вотъ въ томъ-то и дѣло, откуда вы возместе переводчика,
если изъ русскаго посольства, то это равняется доносу; вы
погубите пять, шесть человѣкъ. Вы меня искренно обязете,
если упомянете въ procès verbal, что я настоятельно прошу
взять переводчика изъ польской централизаціи.

— Я думаю что это можно.

— Благодарю васъ; да вотъ еще просьба, понимаете вы
 сколько-нибудь по итальянски.

— Немного.

— Я вамъ покажу два письма, въ нихъ слово Франція не
упомянуто, писавшій ихъ въ рукахъ панской полиціи, вы
увидите по содержанію, что ему плохо будетъ если письма
дойдутъ до Пунція.

— Mais ah ça! замѣтилъ комисаръ, начинавшій входить
въ человѣческое достоинство, вы кажется думаете, что мы въ
связи со всеми деспотическими полиціями. Намъ дѣла
нѣтъ до чужихъ. Попеволѣ мы должны брать мѣры у себя,
когда на улицахъ льется кровь и когда иностранцы мѣшаются
въ наши дѣла.

— Очень хорошо, стало вы письма можете оставить.

Комисаръ не солгалъ, онъ дѣйствительно немного зналъ
по итальянски и потому повертѣвши письма положилъ ихъ
въ кармантъ, обѣщаясь ихъ возвратить.

183

Тѣмъ его визить и кончился. Письма Итальянца онъ
отдалъ на другой день, но мои бумаги канули какъ въ воду;
прошелъ мѣсяцъ, я писалъ письмо къ Каваньяку, спраши-
вая его отчего полиція не возврашаетъ моихъ бумагъ и не
говорить о томъ что нашла въ нихъ, вещь можетъ очень не-
важная для нея, но чрезвычайно важная для мой чести.

Послѣднее было вотъ на чемъ основано. Иль сколько знако-
мыхъ вступились за меня, находя безобразнымъ визить ко-
мисара и задерживаніе бумагъ. "Мы желали удостовѣрится,
сказалъ префектъ полиціи или Ламорисьеръ, не агентъ - ли
онъ русскаго правительства." Это гнусное подозрѣніе я
услышалъ тутъ въ первый разъ. Я остолбенѣлъ отъ удивленія
для меня это было совершенно ново; моя жизнь шла такъ
публично, такъ открыто какъ въ хрустальномъ ульѣ, и вдругъ
сальное обвиненіе и отъ кого—отъ республиканскаго прави-
тельства, этаго нельзя было такъ оставить.

Черезъ недѣлю меня потребовали въ префектуру, Барле
былъ со мною; насъ принялъ въ кабинетѣ Дюку, моло-
дой чиновникъ, очень похожій на петербуржскаго начальни-
ка отдѣленія изъ развязныхъ. "Тенералъ Каваньякъ, сказалъ
онъ мнѣ, поручилъ префекту возвратить ваши бумаги безъ
малѣйшаго разбора. Свѣдѣнія собранныя объ васъ дѣлаютъ
его совершению излишнимъ, на васъ не падаетъ никакаго рода
подозрѣніе, вотъ ваша портфель, неугодно-ли вамъ подписать
предварительно эту бумагу."

Это была росписка въ томъ, что "бумаги вѣ сполна мнѣ
возвращены."

Я пріостановился и спросилъ не будетъ - ли правительству,
если я взгляну на бумаги.

— До нихъ не дотрогивались. Впрочемъ вотъ печать.

— Печать цѣла, замѣтилъ успокоительно Барле.

— Моей печати тутъ нѣтъ, Да ее и не прикладывали.

— Это моя печать, да вѣдь у васъ былъ ключикъ.

Не желая отвѣтить грубостью, я улыбнулся. Это взбѣсило
обоихъ, начальникъ отдѣленія сдѣлался начальникомъ депар-
тамента, схватилъ ножикъ и взрѣзывая печать сказалъ довольно

iii.

ПРИМѣТЫ

... Но не хорошо было и дома; мы слишком настраивались, слишком много видели, тишина и подавленность наступившія послѣ битвы и ужасовъ перваго гоненія, дали назрѣть всему черному и грустному запавшему въ душу.

Черезъ мѣсяцъ я писалъ “Вечеромъ 26 июня послѣ побѣды мы услышали правильные залпы съ небольшими разстановками и съ барабаннымъ боемъ, — вѣдь это разтрѣливаютъ! сказали мы въ одинъ голосъ и отвернулись другъ отъ друга. Я прижалъ лобъ къ стеклу окна и молчалъ; за такія минуты ненавидятъ десять лѣтъ, мстятъ всю жизнь. — Горе людямъ забывающимъ такія минуты!”

А жена мол окою того-же времени писала въ Москву: “Я смотрю на дѣтей и плачу, миѣ становится страшно, я не сшѣю больше желать чтобъ они были живы, можетъ и ихъ ждетъ такая-же ужасная доля.” Какъ много падобно было прострадать, чтобъ мысль эта могла явиться въ сердцѣ матери, страстно любившей дѣтей, и насколько больше чтобъ найти силу высказать ее да еще письменно. Въ этихъ словахъ отголосокъ всѣго пережитаго, послѣдній слѣдъ потерянныхъ вѣрованій, замѣненныхъ страшными воспоминіями. Въ нихъ виднѣются и ом尼бусы набитые трупами, и плѣнные съ связанными руками, провожаемые ругательствомъ и бѣдный глуухонѣмой мальчикъ подстрѣленный въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нашихъ воротъ...за то что не слышалъ “Passez au large!”

— Реакція торжествовала; сквозь блѣдно-синюю республику виднѣлись черты прегендентовъ; национальная гвардія ходила

26

186

на охоту по блузамъ, префектъ полиціін дѣлалъ оblingвы по розамъ и катакомбамъ отыскивая скрывавшихся. Люди менѣе воинственные доносили, подслушивали.

До осени мы были окружены своими, сердились и грустили на родномъ языке; Т. жили въ томъ-же домѣ, М. О. у насъ, А. и Т. р. приходили всякой день; по все глядѣю вдаль, кружокъ нашъ расходился. Нарякъ, вымытый кровью, не удерживалъ больше; всё собирались хать безъ особенной необходимости, вѣроятно думали спастись отъ внутренней тягости, отъ юньскихъ дней взошедшихъ въ кровь, и которые они везли съ собой.

Зачѣмъ не уѣхать и я? Многое было бы спасено и мнѣ пе пришлось бы принесть столько человѣческихъ жертвъ и столь-ко самого себя на закланіе богу жестокому и безопощадному.

День нашей разлуки съ Т-ми и съ М. О., какъ-то особо каркнулъ ворономъ въ моей жизни, я и этотъ сторожевой крикъ пропустилъ безъ винтаніи, какъ сотни другихъ.

Всякій человѣкъ много испытавшій припоминать себѣ дни, часы, рядъ едва замѣтныхъ точекъ, съ которыхъ начинается переломъ, съ которыхъ вѣтеръ тянеть съ другой стороны; эти знаменія или предостереженія вовсе не случайны, они послѣдствія, начальныя воплощенія готоваго вступить въ жизнь, обличенія тайно бродящаго и уже существующаго. Мы не замѣчаемъ эти психические примѣты, смѣемся надъ ними какъ надъ просыпанной солонкой и потушеной свѣчей, потому что считаемъ себя несравненно независимѣе, нежели на дѣлѣ и гордо хотимъ сами управлять своей жизнію.

На канунѣ отъѣзда нашихъ друзей, они и еще человѣка три, четыре близкихъ знакомыхъ собрались у насъ. Путешественники должны были быть на желѣзной дорогѣ въ 7 часовъ утра; ложится спать не стоило труда, всѣмъ хотелось лучше вмѣстѣ провести послѣдние часы. Сначала все шло живо, съ тѣмъ нервнымъ раздраженіемъ которое всегда бываетъ при разлукѣ, но мало по малу темное облако стало заволакивать всѣхъ... разговоръ не клеился, всѣмъ сдѣлалось не по-себѣ, налитое вино выдыхалось, натянутыя шутки не веселили. Кто-то увидя

187

розвіть отримати занавесь і лица освіти. Письмо синевато-близь-
дным п'ятомъ какъ на римской оргіі Кутюра.

Всѣ были печальны; я задыхался отъ грусти.

Жена моя сидѣла на небольшомъ диванѣ, передъ ней на
колѣяхъ и скрывая лице на ея груди, стояла младшая дочь
Т. "Consuelo di sua alma" какъ она ее звала. Она любила
страстно мою жену и йхала отъ нея поневолѣ, въ глушь дере-
венской жизни; ея сестра грустно стояла возлѣ. Консуела
шептала что-то сквозь слезь, а въ двухъ шагахъ молча и мра-
чно сидѣла М. О.; она давно свыклась съ покорностью судьбѣ,
она зпала жизнь и въ ея глазахъ было просто "Прощайте",
въ то время какъ сквозь слезы молодыхъ дѣвушекъ все-таки
просвѣчивало "До свиданья."

Потомъ мы поѣхали ихъ провожать. Въ высокомъ, пустомъ,
каменномъ амбаркадерѣ было пронзительно холодно, двери
хлюпали неистово и сквозный вѣтеръ дулъ со всѣхъ сторонъ.
Мы усѣлись въ уголъ на лавкѣ; Т. пошелъ хлюпотать съ чемо-
данами. Вдругъ дверь отворилась и два пьяныхъ старика
шумно взошли въ залу. Платья ихъ были замараны, лица
пскажены, отъ нихъ несло дикимъ развратомъ. Они взошли
ругаясь, одинъ хотелъ ударить другого, тотъ посторонился и
размахнувшись что есть сплы ударилъ его самаго въ лице,
пьяный старикъ полетѣлъ со всѣхъ ногъ. Голова его съ ка-
кимъ-то дребезжащимъ, пронзительнымъ звукомъ щелкнулась
о каменной полѣ; онъ вскрикнулъ, приподнялъ голову,
кровѣлась ручьями по сѣдымъ волосамъ и камнямъ. Полиція
и пасажиры съ пепстовствомъ бросились на другаго старика.

Съ вечера раздраженные, взволнованные въ натянутомъ
состояніи, мы крѣшились, по страшное эхо раздавшееся въ
огромной залѣ отъ костянаго звука ударившагося черепа,
произвело во всѣхъ что-то истерическое. Нашъ домъ и весь
нашъ кругъ былъ во всѣ времена чисты и свободенъ отъ
"траги-первическихъ явленій", но это было сверхъ силъ, я
чувствовалъ дрожь во всемъ тѣлѣ, жена моя была близка къ
обмороку, а тутъ звопокъ—пора, пора! и мы осталлись вдругъ
за рѣшеткой—один.

188

Ничего иѣть грубѣе и оскорбительѣе для разстоящагося,
какъ полицейскія мѣры во Франціи на желѣзныхъ дорогахъ;
онѣ крадуть у остающагося послѣднія двѣ-три минуты . . .
они еще тутъ, машина не свиснула еще, поѣздъ не отошелъ,
но между вами загородка, стѣна и рука полицейскаго— а
вамъ хочется видѣть какъ сядуть, какъ тронутся съ мѣста,
потомъ следить за отдаленіемъ, за пылью, дымомъ, точкой,
следить когда уже ничего не видать . . .

... Молча пріѣхали мы домой. Кена моя тихо проплакала всю дорогу, жаль ей было своей Консуло; по временамъ завертывались въ шаль, она спрашивала меня, "Помнишъ этотъ звукъ, онъ у меня въ ушахъ."

Дома я уговорилъ ее прилечь, а самъ сѣлъ читать газеты;
читалъ, читалъ и premier Paris и фельетоны и смѣсь, взгля-
нулъ на часы—еще не было двѣ падцати . . . вотъ день! Я
пошелъ къ А., онъ тоже ѣхалъ на дняхъ; съ нимъ отправились
мы гулять, улицы были скучнѣе чтенія, такая тоска . . . точно
угрызенія совѣсти томили меня, "пойдемте ко мнѣ обѣ-
дать," сказалъ я, и мы пошли. Кена моя была рѣшительно
больна.

Вечеръ былъ безсвязенъ, гулять. "И такъ рѣшено, спросилъ я А., прощаясь—вы ѣдите въ концѣ недѣли?

— Рѣшено.

— Кутко будетъ вамъ въ Россіи.

— Что дѣлать, мнѣ ѣхать необходимо, въ Петербургѣ я не останусь, уѣду въ деревню. Вѣдь и здѣсь теперь не богъ зна-
етъ какъ хорошо, какъ бы вамъ не пришлось раскаляться что
остаетесь.

Я тогда еще могъ возвратиться, корабли не были соз-
жены, Ребильо и Карлье не писали еще своихъ доносовъ,
по внутри дѣло было рѣшено. Слова А. между тѣмъ все-таки
непріятно коснулись моихъ обнаженныхъ первъ, я подумалъ
и отвѣчалъ "Нѣтъ, для меня выбора нѣтъ, я долженъ остать-
ся -и если раскаюсь, то скорѣе въ томъ, что не взялъ ружье
когда мнѣ его подавалъ работникъ за барикадой на Place
Maubert."

189

Много разъ въ минуты отчаянія и слабости, когда горечь
переполняла мѣру, когда вся моя жизнь казалась мнѣ одной
продолжительной ошибкой, когда я сомнѣвался въ самомъ
себѣ, въ послѣднемъ, въ остальномъ—приходили мнѣ
въ голову эти слова: “Зачѣмъ не взялъ я ружья у работника,
и не остался за баррикадой.” Невзначай сраженный пулей, я
унесь бы съ собой въ могилу еще два-три вѣрованія . . . .

И опять потянулось время . . . день за день . . . сѣрое,
скучное . . . Мелькали люди, сближались на день, проходили
мимо, изчезали, гибли. Къ зимѣ стали являться изгнанники
другихъ странъ, спасшіеся матросы другихъ кораблекру-
шеній; полные самоуверенности, надеждъ, они принимали
реакцію подымавшуюся во всей Европѣ, за минмолетный
вѣтеръ, за легкую неудачу, они ждали завтра, черезъ недѣлью,
свой чередъ . . .

Я чувствовалъ что они ошибаются, но мнѣ нравилась ихъ
ошибка, я старался быть непослѣдовательнымъ, боролся съ
себой, и жилъ въ какомъ-то тревожномъ раздраженіи. Время
это осталось у меня въ памяти какъ чадной, угарной день...
я металался отъ тоски туда, сюда, искалъ разсѣяній...въ книгахъ,
въ шумѣ, въ домашнемъ отшельничествѣ, на людяхъ, но все
чего-то недоставало, смѣхъ не веселилъ, тяжело пьянило вино,
музыка рѣзала по сердцу и веселая бесѣда оканчивалась почти
всегда мрачнымъ молчаніемъ.

Внутри все было оскорблено, все опрокинуто, очевидныя
противурѣчія, хаосъ; снова ломка, снова ничего нѣтъ.
Давно окончанныя основы нравственного быта превра-
щались опять въ вопросы; факты сурово подымались со
всѣхъ сторонъ и опровергали ихъ. Сомнѣніе заносило свою
тяжелую ногу на послѣднія достоянія, оно перетряхивало не
церковную ризницу, не докторскія мантіи, а революціонныя
знамена . . . изъ общихъ идей оно пробиралось въ жизнь.
Пропасть лежить между теоретическимъ отрицаніемъ и
сомнѣніемъ переходящимъ въ поведеніе; мысль смѣла,
языкъ дерзокъ, онъ легко произносить слова, которыхъ сердце

190

боится, въ груди еще тѣютъ вѣрованія и надежды, тогда когда забѣжавшій умъ качаетъ головой. Сердце отстаетъ, потому что любить—и когда умъ приговориваетъ и казнить, оно еще прощается.

Можетъ въ юности, когда все кляпитъ и несется, когда такъ много будущаго, когда потеря однихъ вѣрованій расчищаетъ мѣсто другимъ; можетъ въ старости когда все становится безразлично отъ устали, эти переломы дѣлаются легче;—но nel mezzo del camin di nostra vita, они достаются не даромъ.

Что-же накопецъ все это—шутка? Все завѣтное что мы любили, къ чему стремились, чему жертвовали. Жизнь обманула, история обманула, обманула въ свою пользу; ей нужны для закваски сумашедшіе, и дѣла нѣтъ что съ ними будетъ когда они придутъ въ себя, она ихъ употребила—пусть доживаются свой вѣкъ въ инвалидномъ домѣ. Стыдъ, досада! А тутъ возлѣ простосердечные друзья жмутъ плечами, удивляются вашему малодушію, вашему нетерпѣнію, ждутъ завтрашняго дня и вѣчно озабоченные, вѣчно занятые однимъ и тѣмъ же, ничего не понимаютъ, не останавливаются ни передъ чѣмъ, вѣчно идутъ—и все ни съмѣста... Они васъ судять, утѣшаютъ, журятъ — какая скука, какое наказанье!

“Люди вѣры, люди любви”, какъ они пазываютъ себя въ противуположность намъ людямъ “сомнѣнья и ограничанья” не знаютъ что такое полоть съ корнемъ упованія взлѣзаныя цѣлой жизнію, они не знаютъ болѣзни и стинны, они не отдавали никакаго сокровища съ тѣмъ “громкимъ воплѣмъ” о которомъ говорить поять:

> Jech riss sie blutend aus dem wunden Herzen
> Und weinte laut und gab sie hin.

Счастливые безумцы, никогда не трезвѣющіе, имъ незапкома внутренняя борьбра, они страдаютъ отъ виѣшнихъ причинъ, отъ злыхъ людей и случайностей, внутри все цѣло, совѣсть покойна, они довольны. Оттого-то червь точацій другихъ имъ кажется капризомъ, эпикурэмомъ сытаго ума, праздной проніей. Они видятъ что раненый смѣется надъ

191

своей деревяшкой и заключают что ему операція пичего не
стоила, имъ въ голову не приходитъ отъ чего онъ состарился
не по лѣтамъ и какъ ноетъ отнятая нога при перемѣнѣ погоды
при дуновеніи вѣтра.

Моя логическая исповѣдь, исторія недуга черезъ который
пробивалась оскорбленная мысль, осталась въ рядѣ статей,
составившихъ "Съ того берега". Я въ себѣ преслѣдовалъ ими
послѣдніе идолы, я ироніей метилъ имъ за боль и за обманъ;
я не надъ ближнимъ издѣвался, а надъ самимъ собой и снова
увѣченный мечталъ уже быть свободнымъ, по тутъ и запился.
Утративъ вѣру въ слова и знамена, въ канонизированное
человѣчество и единую спасающую церковь западной цивил-
изаціи, я вѣрилъ въ нѣсколько человѣкъ, вѣрилъ въ себя.

Видя что все рушится, я хотѣлъ спастись, начать новую
жизнь, отойти съ двумя, тремя въ сторону, бѣжать, скрыться
отъ... лишнихъ. И надменное поставилъ заглавіемъ послѣ-
дней статьи : Omnia mea mecum porto !

Жизнь разпущенная, опаленная, полуувядшая въ омутѣ
событій, въ круговоротѣ общихъ интересовъ—обособлялась,
снова сводилась на периодъ юнаго лиризма, безъ юности, безъ
вѣры. Съ этимъ fara da me, моя лодка должна была разбиться
о подводные камни и разбилась. Прадва я уцѣлѣлъ, но безъ
всего...

IV.

ТИФОИДНАЯ ГОРЯЧКА.

Зимой 1848 года была больна моя маленькая дочь. Она долго разнемогалась, потом сдѣлалась небольшая лихорадка и казалось прошла; Райе, извѣстный докторъ, совѣтывалъ ее прокатить не смотря на зимній день. Ногода была прекрасная, но не теплая. Когда ее привезли домой, она была необыкновенно блѣдна, просила ѣсть и недождавшись бульона уснула возлѣ насъ на диванѣ; прошло нѣсколько часовъ сонъ продолжался. Фохтъ, брать натуралиста, студентъ медицины, служился у насъ. "Посмотрите, сказалъ онъ, на ребенка, вѣдь это вовсе не естественный сонъ." Мертвая, слегка синеватая блѣдность лица испугала меня, я положилъ руку на лобъ, лобъ былъ совершенно холодный. Я бросился самъ къ Райе, по счастью засталъ его дома и привезъ съ собой. Малютка не просыпалась; Райе приподнялъ ее, сильно потрёсъ и застанѣлъ меня громко звать ее по имени ... она раскрыла глаза, сказала слова два и снова заснула тѣмъ-же сномъ, тяжелымъ, мертвымъ, дыханіе едва, едва было замѣтно; она въ этомъ состояніи, съ небольшими перемѣнами, оставалась нѣсколько дней, безъ пищи и почти безъ питья; губы почернѣли, ногти сдѣлались синіе, на тѣлѣ показались пятны, это была тифоидная горячка. Райе почти ничего не дѣлалъ, ждалъ, слѣдилъ за болѣзнью и не слишкомъ обнадеживалъ.

Видъ ребенка былъ страшенъ, я ждалъ съ часа на часъ кончины. Блѣдная и молчащая сидѣла моя жена, день и ночь

193

у кроватки, глаза ея покрылись тѣмъ жемчужнымъ отливомъ, которымъ высказывается усталь, страданіе, истощеніе силъ и неестественное напряженіе нервъ. Разъ часу во второмъ ночи мнѣ показалось что Тата не дышитъ, я смотрѣлъ на нее скрываясь, жена моя догадалась, "У меня кружится въ головѣ, сказала она мнѣ, дай воды." Когда я подалъ стаканъ, она была безъ чувствъ. Н. Т. приходившій дѣлить мрачные часы наши, побѣжалъ въ аптеку за аммоніакомъ, — я стоялъ неподвижно между двумя обмершими тѣлами, смотрѣлъ на нихъ и пичего не дѣлалъ. Горничная терла руки, мочила виски моей женѣ. Черезъ нѣсколько минутъ она пришла въ себя. — Что? сропасила она.—"Кажется Тата открывала глаза", сказала наша добрая, милая Лупза. Я посмотрѣлъ — будто просыпается; я назвалъ ее шопотомъ по имени, она раскрыла глаза и улыбнулась черными, сухими и растреснувшими губами. Съ этой минуты здоровье стало возвращаться.

Есть яды которые злѣе, мучительнѣе разлагаю человѣка, нежели дѣтскія болѣзни, я и их знаю, но тупаго яда, берущаго истомой, обезсиливающаго въ тиши, оскорбляющаго страшной ролей празднаго свидѣтеля — хуже нѣть.

Тотъ кто разъ на своихъ рукахъ держалъ младенца и чувсгвовалъ какъ онъ холодѣлъ, тяжелѣлъ, становился каменнымъ; кто слышалъ послѣдній стопъ, которымъ тщедушный организмъ умоляетъ о пощадѣ, о спасеніи, просится оставаться на свѣтѣ; кто видѣлъ на своемъ столѣ красивый гробикъ обитый розовымъ атласомъ и бѣленькое платьице съ кружевами такъ отличающееся отъ желтаго личика, тотъ при каждой дѣтской болѣзни будетъ думать—отчего-же не быть и другому гробику—вотъ на этомъ столѣ?

Несчастіе самая плохая школа! Конечно человѣкъ много尝试авшій выносливѣе, но вѣдь это оттого что душа его помята, ослаблена. Человѣкъ изнашивается и становится трусливѣе отъ перенесенного. Онъ теряетъ ту увѣренность въ завтрашнемъ днѣ, безъ которой ничего дѣлать нельзя; онъ становится равнодушнѣе, потому что свыкается съ страшными мыслями, наконецъ онъ боится несчастій эгоистически т. е. боится снова

27

194

перечувствовать рядъ цемящихъ страданій, рядъ замираній
сердца, которыхъ память—не разносится съ тучами.

Стонъ больнаго ребенка наводить на меня такой внутренній ужасъ, обдаетъ такимъ холодомъ, что я долженъ дѣлать большія усилия, чтобъ побѣдить эту чисто первую память.

На другое утро той-же ночи, я въ первый разъ пошель пройтиться; на дворѣ было холодно, трогуары были слегка посыпаны инѣемъ, но не смотря ни на холодъ, ни на ранній часъ, толны народа покрывали бульвары, мальчишки съ крикомъ продавали бюлтени — слишкомъ пять мильоповъ голосовъ клали связанную Францію къ ногамъ Людовика Наполеона.

Осиротѣвшая передняя, накопецъ нашла своего барина !

V.

ОТЪЗДЪ.

... Оставаться въ Парижъ было безумно; я взялъ пассъ у одного Валаха и отправился въ Кеневу. (*)

Тогда еще возили Францію Lafitte и Calliard, дилижансы ставили на желѣзную дорогу, потомъ снимали помнится въ Шалонѣ и опять гдѣ-то ставили. Со мной въ купѣ сѣлъ худощавый мущина, загорѣлый съ подстриженными усами, довольно непріятной наружности и подозрительно посматри-вавшій на меня, съ пимъ былъ небольшой сакъ и шпага завернутая въ клеенку. Очевидно что это былъ переодѣтый городской сержанть. Онъ тщательно осмотрѣлъ меня съ ногъ до головы, потомъ уткнулся въ уголъ и не произнесъ ни одного слова. На первой станціи онъ подозвалъ кондукто-ра и сказалъ ему что онъ забылъ превосходную карту, что онъ его обязетъ давши ключекъ бумаги и пакетъ. Кондукторъ замѣтилъ, что онъ имѣетъ минуты три времени до звонка, сержанть выпрыгнулъ и возвратившись, еще подозрительно нѣе осматривалъ меня. Часа четыре продолжалось молчаніе, даже позволеніе курить онъ у меня спросилъ молча и я отвѣчалъ также головой и глазами и выпусти самъ сигару. Къ вечеру онъ спросилъ меня: “Вы въ Кеневу?”—“Нѣтъ, въ Люнъ,” отвѣчалъ я. — “А!” — Тѣмъ разговоръ и кончился. Черезъ нѣсколько времени отворилась дверь и кондукторъ съ затру-

(*) Какъ справедливы были мои опасения, доказалъ полнцейской обыскъ, сдѣланный дня три послѣ моего отъѣзда въ домъ моей матери въ Ville d'Avray. У нея захватились всѣ бумаги, даже переписку ся горничной съ моимъ поваромъ. Разказъ о 13 Юнѣ, я не счелъ своевременнымъ нечатать теперь.

196

дненіемъ всунуць п.жѣшивую фигуру, въ пространномъ горо-
ховомъ пальто, въ цвѣтномъ жилетѣ, съ толстой тростью,
мѣшкомъ, зонтикомъ и огромнымъ животомъ. Когда этотъ
типъ добродѣтельнаго дяди, усѣлся между мной и сержантомъ,
я его спросилъ не давши ему придти въ себя отъ одышки,
Monsieur, vous n'avez pas d'objection? Онъ кашляя,
обтирая потъ и повязывая фуляромъ голову, отвѣчалъ мнѣ:
“Сдѣлайте одолженіе, помилуйте, мой сынъ который теперь
въ Алжирѣ, всегда курить, il fume tojours” и потомъ съ
хлегкой руки пошелъ разсказывать и болтать; черезъ полчаса
онъ уже допросилъ меня откуда я и куда йду, услышавъ что
я изъ Валахіи, онъ съ свойственной Французу учтивостью
прибавилъ: “Ah! c'est un beau pays,” хотя и не зналъ
навѣрно въ Турціи она или въ Венгрии.

Сосѣдъ мой отвѣчалъ на его вопросы очень лаконически.
—Monsieur est militaire ? —Oui, monsieur. — Monsieur
a été en Algérie ? —Oui, Monsieur. — Мой сынъ тоже,
старшій, онъ и теперь тамъ. — Вы вѣрно въ Оранъ ? — Non,
monsieur. — А въ вашихъ странахъ есть делижансы? — Между
Ясами и Бухарестомъ, отвѣчалъ я съ неподражаемой самоу-
вѣренностью. Только у насъ делижансы ходять на во-
лахъ, — Это привело въ крайне удивленіе моего сосѣда и
онъ навѣрно присягнулъ бы что я Валахъ; послѣ этой
счастливой подробности, даже сержантъ смягчился и сталъ
разговорчивѣе.

Въ Ліонѣ я взялъ свой чемоданъ и тотчасъ поѣхалъ въ дру-
гую делижансы-контору, вскарабкался на имперіалъ и черезъ
пять минутъ скакалъ уже по женевской дорогѣ. Въ послѣ-
днемъ большомъ городѣ, на площадкѣ нередъ полицейскимъ
домомъ сидѣлъ за столомъ комисаръ полиціи съ писаремъ,
около стояли жандармы, тутъ свидѣтельствовали предвари-
тельно пассы. Примѣты не совсемъ шли ко мнѣ, а потому
слѣзая съ имперіала, я сказалъ жандарму — Mon brave,
пожалуста гдѣ бы на скорую руку выпить стаканъ вина съ
вами, укажите, такой жаръ мочи нѣть.

— ,Па вотъ тутъ два шага кафе моей родной сестры.

197

— А какъ-же быть съ пассомъ?

— Давайте сюда, я отдамъ моему товарищу, онъ принесетъ.

Черезъ минуту мы осушали съ жандармомъ бутылку Бонъ въ кафѣ его родной сестры, а черезъ пять его пріятель принесъ пассъ, я ему поднесъ стаканъ, онъ приложилъ руку къ киверу и мы отправились друзьями къ дилижансу. Первой разъ сошло хорошо съ рукъ. Пріѣзжаемъ на границу—рѣка, на рѣкѣ мостъ, за мостомъ піэмонтская таможня. Французскіе жандармы на берегу таскаются во всѣхъ направленіяхъ, ищутъ Ледрю-Роллена, который давно проѣхалъ или по-крайней мѣрѣ Феликса Пья, который все-таки проѣдеть, и также какъ я съ валахскимъ пассомъ.

Кондукторъ замѣтилъ намъ, что здѣсь окончательно способрять виды, что это продолжается довольно долго, съ полчаса, въ силу чего совѣтывалъ поѣсть въ почтовомъ трахтирѣ. Мы взошли и только усѣлись, прикатилъ другой люнской дилижансь; входить пасажиры и первой—мой сержанть; фу про-пасть какая, я-же ему сказалъ что ѣду въ Люнъ. Мы съ нимъ сухо поклонились, онъ также кажется удивился, однако не сказалъ ни слова.

Пришелъ жандармъ роздалъ пассы, дилижансы были уже на той сторонѣ; “извольте господа отируясь пѣшкомъ черезъ мостъ.” Вотъ тутъ-то думаю и пойдеть исторія. Вышли мы . . . вотъ и на мосту—исторіи нѣть, вотъ и за мостомъ—исторіи нѣть.

— Ха, ха, ха, сказалъ перво смѣясь сержантъ, переѣхали таки, фу, какъ будто какая-нибудь тяжесть свалилась.

— Какъ, сказалъ я, да вы?

— Да вѣдь и вы кажется?

— Помилуйте, отвѣчалъ я, смѣясь отъ души, прямо изъ Бухареста, чуть не на волахъ.

— Ваше счастье, сказалъ мнѣ кондукторъ грозя пальцемъ, а впередъ будьте осторожище, зачѣмъ вы мальчичку который васъ привелъ въ контору, дали два франка на водку. Хорошо что онъ тоже нашъ, онъ миѣ тотчасъ сказалъ, должно быть

198

красный, ни минуты не остался въ Люпѣ, и такъ обрадовался
мѣсту, что миѣ далъ два франка на водку. Ну молчи, не твое
дѣло, сказалъ я ему, а то услышить бестія какая-нибудь по-
лицейская пожалуй и остановить.

На другой день мы пріѣхали въ Кеневу, эту старинную
гавань гонимыхъ... "Во время смерти короля сто пятдесятъ
семействъ, говорить Миршле въ своей истории XVI столѣтія,
бѣжали въ Кеневу; спустя пѣкоторое время еще тысяча че-
тыреста. Выходцы французскіе и выходцы изъ Италіи оспо-
вали истинную Кеневу, это удивительное убѣжище между
тремя націями; безъ всякой опоры, боясь сампъ Швейцар-
цевъ, оно держалось одной нравственной силой."

Швейцарія была тогда сборнымъ мѣстомъ куда сходились
со всѣхъ сторонъ уцѣлѣвшіе остатки европейскихъ движеній.
Представители всѣхъ неудавшихся революцій, кочевали между
Женевой и Базелемъ, толпы ополченцевъ переходили Рейнъ,
другіе спускались съ С. Готара или шли изъ-за Юры. Тру-
сливое федеральное правительство еще не смѣю открыто ихъ
гнать, кантоны еще держались за свое старинное, святое право
убѣжища.

Точно на смотру, церемоніяльнымъ маршемъ проходили по
Женевѣ, остававлиались, отдыхали и шли дальше, всѣ эти
люди, которыми была полна молва, которыхъ я любилъ за
очно и къ которымъ теперь торопились на встрѣчу...

VI.

IL PIANTO

Послѣ Ююльскихъ дней я видѣлъ что революція побѣждена; по вѣрилъ еще въ побѣжденныхъ, въ падшихъ, вѣрилъ въ чудотворную силу мощей, въ ихъ правственную могучесть; въ Женевѣ я сталъ понимать яспѣе и ясенѣе, что революція не только побѣждена, по что она должна была быть побѣжденной.

У меня кружилась голова отъ моихъ открытій, пропасть открывалась передъ глазами и я чувствовалъ какъ почва из-чезала подъ ногами.

Не реакція побѣдила революцію. Реакція вездѣ оказалась тупой, трусливой, выжившей изъ ума, она вездѣ позорно отступила за уголъ передъ напоромъ пародной волны и воровски выжидала времени въ Парижѣ и въ Неаполѣ, въ Вѣнѣ и Берлиниѣ. Революція пала какъ Агринина подъ ударами своихъ дѣтей и что всего хуже безъ ихъ сознанія; героизма, юношескаго самоотверженія было больше нежели разумѣнія, и чистыя, благородныя жертвы пали, не зпая за что. Судьба остальныхъ врядъ не была-ли печальѣе. Они въ раздорѣ между собой, въ личныхъ спорахъ, въ печальномъ самообольщеніи, разъѣдаемые необузданнымъ самолюбіемъ, останавливались на своихъ неожиданныхъ дпяхъ торжества и не хотѣли ни снять увидшихъ вѣпковъ, ни вѣнчальнаго наряда, не смотря на то что невѣста обманула.

Несчастія, праздность и нужда внесли нетѣринимость, упрямство, раздраженіе . . . эмиграціи разбивались на меленькия

200

кучки, которых средоточием дѣлались имена, ненависти, а не начала. Взглядъ постоянно обращенный назадъ и переключительное, замкнутое общество — начало выражаться въ рѣчахъ п мысляхъ, въ пріемахъ и одежѣ; новый цѣхъ складывался и костѣнѣлъ рядомъ съ другими, цѣхъ выходцевъ. И такъ какъ Василій великій писалъ Григорію Назиазину, что онъ “утопаетъ въ постѣ и наслаждается лишеніями”, такъ явились теперь добровольные мученики, страдавшие по званію, несчастные по ремеслу, и въ пхъ числен добросовѣстнѣйшіе люди; да и Василій великій откровенно писалъ своему другу объ оргіяхъ плотоумерцѣвленіяхъ и о нѣгѣ гопѣнія! Но при всемъ этомъ, сознаніе не двигалось ни на шагъ, мысль дремала... И еслиъ эти люди были призваны звукомъ новой трубы п новаго пабата, они какъ девять спящихъ дѣвъ, продолжали бы тотъ день въ который заснули.

—Сердце изнывало отъ этихъ тяжелыхъ истинъ, трудную страницу воспитанія приходилось пережить.

... Печалью сидѣлъ я разъ въ мрачномъ, пепріятномъ Цюрихѣ, въ столовой у моей матери; это было въ концѣ Декабря 1849. Яѣхалъ на другой день въ Парижъ; день былъ холодный, снѣжный, два-три полѣна нехотя, дымясь и треща, горѣли въ каминѣ, всѣ были заняты укладкой, я сидѣлъ одинъ одинехонекъ: женевская жизнь носилась передъ глазами, впереди все казалось темно, я чего-то боялся и мнѣ было такъ невыносимо, что еслиъ я могъ, я бросился бы на колѣна и плакалъ бы, и молился бы, но я не могъ и вмѣсто молитвы написалъ скрглатіе —мой эпилогъ къ 1849. (*)

“Разочарованіе, усталь, Blasirtheit!” сказали объ этихъ выборѣвшихъ строкахъ демократическіе рецензенты. Да, разочарованіе! Да, усталь! ... Разочарованіе, слово битое, пошлое, дымка подъ которой скрывается лѣнь сердца, эгоизмъ придающій себѣ видъ любви, звучная пустота самолюбія, имѣющего притязаніе на все, силы — ни на что. Давно намѣли намъ всѣ эти высшія, неузнанныя натуры, исхудалыя

(*) См. "Съ того берега" страницу 151.

201

отъ зависти и несчастныя отъ высокомѣрія — въ жизни и въ
романахъ. Все это совершенно такъ, а врядъ нѣтъ-ли чего
либо истиннаго, особенно принадлежащаго нашему времени
на дѣти этихъ страшныхъ и сихическихъ болей, вырождаю-
щихся въ смѣшныя пародіи и въ пошлой маскарадъ.

Поэтъ нашедшій слово и голосъ для этой боли, былъ слишкомъ гордъ чтобъ притворяться, чтобъ страдать для руковод者, напротивъ онъ часто свою горькую мысль высказывалъ съ такимъ юморомъ, что добрые люди помирали со смѣха. Разочарованіе Байрона больше пежели капризъ, больше не-жели личное настроеніе. Байронъ сломился оттого, что его жизнь обманула. А жизнь обманула не потому что требованія его были ложны, а потому что Англии и Байронъ были двухъ розныхъ возрастовъ, двухъ розныхъ воспитаній и встрѣтились именно въ ту эпоху, въ которую туманъ разсѣялся.

Разрывъ этотъ существовалъ и прежде, по въ нашъ вѣкъ онъ пришелъ къ сознанію, въ нашъ вѣкъ больше и больше обличается невозможность посредства какимъ-нибудь вѣрованіемъ. За римскимъ разрывомъ што Христіанство, за Христіанствомъ вѣра въ цивилизацію, въ человѣчество. Либерализмъ составляетъ послѣднюю религію, но его церковь не другаго міра, а этаго, его теодиция — политическое ученіе; опъ стоить на землѣ и не иметь мистическихъ примиреній, ему надобно мириться въ самомъ дѣлѣ. Торжествующій и потомъ побитый либерализмъ раскрылъ разрывъ во всей наготѣ; болѣзненное сознаніе этаго выражается ироніей современного человѣка, его скептицизмомъ, которымъ онъ мететъ осколки разбитыхъ кумировъ.

Ироніей высказывается досада, что истина логическая не
одно и тоже съ историей историко-социалистической, что сверхъ діалектиче-
скаго развитія, она иметь свое страстное и случайное разви-
тие, что сверхъ своего разума, она иметь свой романъ.

Разочарованья (*) въ нашемъ смыслѣ слова, до революціи

(*) Вообще “нашъ” скептицизмъ не былъ извѣстенъ въ прошломъ вѣкѣ, одинъ
Дидро и Англия даютъ исключеніе. Въ Англии скептицизмъ былъ съ давнихъ
временъ дома и Байрона естественно идеть за Шекепиромъ, Гоббсомъ и Юморомъ.

28

202

не знали; XVIII столѣтіе было одно изъ самыхъ религіозныхъ временъ исторіи. Я уже не говорю о великомученіи С. Июстѣ или объ апостолѣ Іван-Гацѣ, но развѣ Папа Вольтеръ, благославлявшій Франклинова внука во имя Бога и Свободы, не былъ піэтистъ своей человѣческой религіей?

Скептицизмъ провозглашенъ вмѣстѣ съ республикой 22
Сентября 1792 года.

Якобинцы и вообще революціонеры принадлежали къ
меньшинству отдѣлившемуся отъ народной жизни развитіемъ,
они составляли нѣчто въ родѣ свѣтскаго духовенства, готоваго
пасти стада людскія. Они представляли въсшую мысль
своего времени, его въсшее, но не общее сознаніе, не
мѣслѣ всѣхъ.

У новаго духовенства не было понудительныхъ средствъ,
ни фантастическихъ, ни насильственныхъ — съ той минуты
какъ власть выпала изъ ихъ рукъ, у нихъ было одно орудіе,
убѣженіе, но для убѣженія недостаточно правоты, въ этомъ
вся ошибка, а необходимо еще одно—мозговое равенство!

Пока длилась отчаянная борьба, при звукахъ святой пѣсни
Гугенотовъ и святой Марсельезы, пока костры горѣли и кровь
лилась, этого неравенства не замѣчали; но наконецъ тяже-
лое зданіе феодальной монархіи рухнулось, долго ломали
стѣны, отбивали замки . . . . . еще ударъ — еще проломъ
сдѣланъ, храбрые впередъ, вороты отперты—и толпа хлы-
нула, только не та которую ждали. Кто это такіе? Изъ какого
вѣка? Это не Спартанцы, не великій populus Romanus.
Davus sum non Ædipus! Неотразимая волна грязи залила
все. Въ террорѣ 93, 94 года выразился внутренній ужасъ
Якобинцевъ, они увидѣли страшную ошибку, хотѣли ее по-
править гильотиной, но сколько ни рубили головъ, все-таки
склюнили свою собственную передъ силою восходящаго обще-
ственного слоя. Все ему покорилось, онъ пересилилъ револю-
цію и реакцію, онъ затопилъ старыя формы и наполнилъ ихъ
собой, потому что онъ составлялъ единственно дѣятельное и
современное большинство, Сіэсъ былъ больше правъ нежели
думалъ, говоря что мѣщане — “все.”

203

Мѣщане не были произведены революціей, они были го-
товы съ своими преданіями, и нравами, чуждыми на другой
ладъ революціонной идеи. Ихъ держала аристократія въ чер-
номъ тѣлѣ и на третьемъ планѣ; освобоженные, они прошли
по трупамъ освободителей и ввели свой порядокъ. Меньшин-
ство было или раздавлено или распустилось въ мѣщанство.

Нѣсколько человѣкъ каждаго поколѣнія оставались упор-
ными хранителями идеи вопреки событиямъ; эти Левиты ея,
а можетъ Астеки, несутъ несправедливую казнь за монополъ
исключительнаго развитія, за мозговое превосходство сытыхъ
кастъ, кастъ досужихъ, имѣвшихъ время работать не одними
мышцами.

Насъ сердить, выводить изъ себя нелѣпость несправедли-
вость этаго факта. Какъ будто кто-нибудь (кромѣ насъ самихъ)
обѣщалъ, что все въ мірѣ будетъ изящно, справедливо и
идти какъ по маслу. Довольно удивлялись мы отвлеченной
премудрости природы и историческаго развитія, пора дога-
даться что въ природѣ и исторіи много случайнаго, глупаго,
неудавшагося, спутаннаго. Разумъ, мысль всегда на концѣ,
это заключеніе; все начинается тупостью новорожденнаго;
возможность и стремленіе лежатъ въ немъ, но прежде нежели
онъ дойдетъ до развитія, и сознанія, онъ подвергается ряду
виѣшнихъ и внутреннихъ віяній, отклоненій, остановокъ; у
однаго вода размягчитъ мозгъ, другой падая сплюснетъ его,
оба останутся идіотами, третій не упадетъ, не умретъ скарла-
тиной — и сдѣлается поэтомъ, военачальникомъ, бандитомъ,
судьей. Мы вообще въ природѣ, въ исторіи и въ жизни, всего
больше зпаемъ удачи и успѣхи; мы теперь только начинаемъ
чувствовать, что не все такъ хорошо подтасовано, какъ каза-
лось, потому что мы сами неудача, проигранная карта.

Сознаніе безсилія идеи, отсутствія обязательной силы исти-
ны надъ действительнымъ міромъ, огорчаетъ насъ. Новаго
рода манихеизмъ овладѣваетъ нами, мы готовы par dépit
вѣрить въ разумное (т. е. намѣренное) зло, какъ вѣрили въ
разумное добро, это послѣдняя дань которую мы плотимъ
идеализму.

204

Боль эта пройдет со временемъ, трагической и страстный характеръ уляжется; ее почти нѣтъ въ Новомъ Святѣ Соединенныхъ Штатовъ. Этотъ народъ молодой, предпринимчивый, болѣе дѣловой нежели умный, до того запятъ устройствомъ своего жилья, что вовсе не знаетъ нашихъ мучительныхъ борлей. Тамъ сверхъ того нѣтъ и двухъ образованій. Лица, состояющіе слои въ тамошнемъ обществѣ, безпрестанно мѣняются, они подымаются, опускаются съ итогомъ credit и debit каждаго. Дюжая порода англійскихъ колонистовъ, разростается страшно; если она возметъ верхъ, люди съ ней не сдѣлаются счастливые, но будутъ довольны. Довольство это будетъ пошлѣе, бѣднѣе, суще того, которое посилось въ идеалахъ романской Европы, но съ нимъ не будетъ ни царей, ни централизаціи, а можетъ не будетъ и голода. Кто можетъ совлечь съ себя стараго европейскаго Адама и переродиться въ новаго Юнатана, тотъ пусть ѣдить съ первымъ пароходомъ куда-нибудь въ Висконсинъ или Канзасъ, тамъ навѣрно ему будетъ лучше нежели въ европейскомъ разложеніи.

Тѣ которые не могутъ, тѣ останутся дождвать свой вѣкъ какъ обращики прекраснаго сна, которымъ дремаю человѣчество. Они слишкомъ жили фантазіей и идеалами, чтобъ в:ойти въ разумной американской возрастъ.

Большой бѣды въ этомъ нѣтъ, насъ не много и мы скоро вымремъ!

Но какъ люди такъ развиваются вонъ изъ своей среды?..

Представьте себѣ оранжерейнаго юношу, хоть того, который описалъ себя въ the Dream, представьте его себѣ лицемъ къ лицу съ самымъ скучным, съ самымъ тяжелымъ обществомъ, лицемъ къ лицу съ уродивымъ минотавромъ англійской жизни, неловко спаениомъ изъ двухъ животныхъ, одного дряхлаго, другаго по колѣна въ тонкомъ болотѣ, раздавленнаго какъ Кариатида, котораго постоянно натянутые мышцы не даютъ ни капли крови мозгу. Еслибъ онъ умѣлъ приладиться къ этой жизни, онъ вмѣсто того чтобъ умереть за тридцать лѣтъ въ Греціи, былъ бы теперь Лордъ Пальмерстонъ или Сирь Джопъ Россель. Но такъ какъ онъ не могъ, то ничего

20:5

нѣть удивительнаго, это онъ съ своимъ Чайльдомъ говорить
кораблю : — “Неси меня куда хочешь — только вдаль отъ
родины.”

Но что-же ждало его въ этой дали? Испанія вырѣзываемая
Наполеономъ, одичалая Греція, всеобщее воскрешеніе всѣхъ
смердящихъ Лазарей послѣ 1814 года; отъ нихъ нельзя было
снастись ни въ Равенѣ, ни въ Діодати. Байронъ не могъ удо-
выетвориться по нѣмецки теоріями sub species eternitatis, ни
по французски политической болтовней, и опъ сломился, но
слюмился какъ грозный Титанъ, бросая людямъ въ глаза свое
презрѣніе, не золотя пилию.

Разрывъ, который Байронъ чувствовалъ какъ поэтъ и геній
сорокъ лѣтъ тому назадъ, послѣ ряда новыхъ испытаній, послѣ
грязнаго перехода отъ 1830 къ 1848 г. и гнуснаго отъ 48 до
сегодняшняго дня, поразилъ теперь многихъ. И мы какъ
Байронъ не знаемъ куда дѣйся, куда преклонить голову.

Реалисть Гёте такъ-же какъ романтикъ Шиллеръ, этой
разорванности не знали. Одинъ былъ слишкомъ религіозенъ,
другой слишкомъ философъ. Оба могли примириться въ отвле-
ченныхъ сфералъ. Когда “духъ отрицанья” является такимъ
путникомъ какъ Мефистофель, тогда разрывъ еще не страшENT;
насмѣшливая и вѣчно противурѣчащая натура его, еще рас-
плывается въ высшей гармоніи и въ свое время прозвучитъ
всѣму—sie ist gerettet. Не таковъ Люциферъ въ Каинѣ; это
печальный Ангелъ тьмы, на его любу тускло мерцаетъ звѣзда
горькой думы, полнаго внутреннаго распаденія, котораго
концы не сведешь. Онъ не острить отрицаніемъ, не смѣшить
дерзостью невѣрія, не манить чувственностью, не достаетъ ни
наивныхъ дѣвочекъ, ни вина, ни брильянтовъ, а спокойно
вычетъ къ убійству, тянетъ къ себѣ, къ преступленью—той
непонятой силой, когорой зоветъ человѣка въ иныя минуты
стоячая вода, освѣщенная мѣсяцемъ—ничего не объщая въ
безотрадныхъ, холодныхъ, мерцающихъ объятіяхъ своихъ,
кромѣ смерти.

Ни Каинъ, ни Манфредъ, ни Дон-Жуанъ, ни Байронъ, не
имѣютъ никакаго заключенія, никакаго вывода, никакой раз-

206

вязки, никакаго “нравоученія.” Можетъ съ точки зрѣнія
драматическаго искуства это и не идетъ, но въ этомъ-то и
печать искренности и глубины разрыва. Эпилогъ Байрона,
его послѣднее слово, если вы хотите, это the Darkness, вотъ
результатъ жизни начавшейся со “Сна”. Дорисуйте картину
сами: Два врага, обезображенные голодомъ умерли, ихъ съѣли
какія-нибудь ракообразныя животныя... корабль догниваетъ
—смоленой канатъ качается себѣ по мутнымъ волнамъ въ
темнотѣ, холодъ страшный, звѣри вымираютъ, исторія уже
умерла и мѣсто расчищено для новой жизни, наша эпоха
зачислится въ четвертую формацію, т. е. если новый міръ
дойдетъ до того, что съумѣетъ считать до четырехъ.

Наше историческое призваніе, наше дѣяніе въ томъ и со-
стоить, что мы нашимъ разочарованіемъ, нашимъ страданіемъ
доходимъ до смиренія и покорности передъ истиной, и изба-
вляемъ отъ этихъ скорбей слѣдующія поколѣнія. Нами че-
ловѣчество протрѣзвляется, мы его спохмѣлье, мы его боли
родовъ. Если роды кончатся хорошо, все пойдетъ на пользу;
но мы не должны забывать, что по дорогѣ можетъ умереть
ребенокъ или мать, а можетъ и оба, и тогда—ну тогда исторія
съ своимъ мормонизмомъ начнетъ новую беременность... E
sempre bene, господа!

Мы знаемъ какъ природа распоряжается съ личностями—
 послѣ, прежде, безъ жертвъ, на грудахъ труповъ —ей все
равно, она продолжаетъ свое, или такъ продолжаетъ что
попало—десятки тысячъ лѣтъ наносить какой-нибудь кора-
ловой рифъ, всякую весну покидая смерти забѣжавшіе ряды.
Полипы умираютъ не подозрѣвая что они служили прогрес-
су рифа.

Чѣму-нибудь послужимъ и мы. Взойти въ будущее какъ
элементъ, не значить еще, что будущее исполнить наши
идеалы. Римъ не исполнилъ ни Платонову республику,
ни вообще греческой идеалъ. Средніе вѣка не были
развитіемъ Рима. Современная мысль западная взойдетъ,
воплотится въ исторію, будетъ имѣть свое влѣяніе и мѣсто,
такъ какъ тѣло наше взойдетъ въ составъ травы, барановъ,

207

котлетъ, людей. Памъ не правится это безсмертіе—что-же съ этимъ дѣлать?

Теперь я уже привыкъ къ этимъ мыслямъ, они не путаютъ меня. Но въ концѣ 1849 года, я былъ ошеломленъ ими, и не смотри на то, что каждое событие, каждая встрѣча, каждое столкновеніе, лице—на перерывъ обрывали послѣдніе земленые листы, я еще упрямо и судорожно искалъ выхода.

Оттого-то я теперь и цѣню такъ высоко мужественную мысль Байрона. Онъ видѣлъ что выхода нѣтъ и гордо высказалъ это.

Я былъ несчастенъ и смущенъ когда эти мысли начали посѣщать меня; я всячески хотѣлъ бѣжать отъ нихъ . . . . я стучался какъ путникъ потерявшій дорогу, какъ нищій во всѣ двери, останавливалъ встрѣчныхъ и распрашивалъ о дорогѣ, но каждая встрѣча и каждое событие вели къ одному результату — къ смиренію передъ истиной, къ самоотверженному принятію ея.

... Три года тому назадъ я сидѣлъ у изголовья больной и видѣлъ какъ смерть стягивала ее безжалостно шагъ за шагомъ въ могилу. Эта жизнь была все мое достояніе. Мгла стлалась около меня, я дичалъ въ тупомъ отчаяніи, но не тѣшилъ себя надеждами, не предалъ своей горести ни на минуту, одуряющей мысли о свиданіи за гробомъ.

Такъ ужъ съ общими вопросами и подавно не стану кривать душой!

208

Какъ два химических вещества имѣющія сродство, соединяются при первомъ соприкосновеніи. Когда начальное印象ніе прошло, превосходство Юга обнаружилось; вездѣ гдѣ Французы остались нѣ сколько дольше, они неминуемо попадали подъ иго Италианокъ, которые потомъ дѣ лали изъ нихъ что хотѣ лі".

Мы спрашиваемъ всѣ хъ жившихъ въ Италии, можно-ли изящнѣ е, вѣ рнѣ е, рѣ зче обрисовать весь полуостровъ отъ спѣшныхъ Альпъ до растопленнаго кратера Этны, до этихъ глазъ "безъ дѣ тства" — и все на одной страничѣ.

Разумѣется, изъ книги Мишле нельзя научиться исторіи XVII столѣтія, такъ какъ изъ книги Карлейя нельзя паучиться исторіи революціі; это не вступленія, а заключенія, завершенія, эпилоги, послѣ днія слова. Передо мнойлежить одинъ изъ chef d'œuvre-овъ учебной литературы, the Earth and Man, or Physical Geography in its relation to the history of Mankind, — сокращенные лекціи Арнольда Гюйо (Guyot) читанныя имъ въ Бостопѣ. Это одинъ изъ тѣ хъ рѣ дкихъ вполнѣ достигнувшихъ своей цѣ лі трудовъ, въ которыхъ не знаемъ чему больше удивлятся ясности, глубинѣ, простотѣ и пѣ сжатости (*). И не смотри на то, географіи нельзя выучится по ней.

Такого рода книги предполагаютъ школьное зпаніе фактовъ. Они являются послѣ предварительнаго, такъ сказатъ мнемоническаго труда привесть въ порядокъ скученное, объяснить узнанное, дохнуть огнемъ спільной мысли, чтобъ сплавить песчинки въ прозрачный хрусталь.

II. Мишле, мы извѣ щаемъ объ этомъ съ величайшей радождостью, — одинъ изъ первыхъ объщалъ намъ свое дѣятельное участие въ "Полярной Звѣздѣ". Какъ глубоко и ясно онъ понимаетъ теперь — послѣ нашей дружеской полемики (**)

(*) Мы чрезычайно рекомендуемъ нашимъ переводчикамъ эту книгу, цепcuра се пропуститъ. Она вышла въ Лондонѣ въ 1852 году.

(**) Въ 1851 году Мишле издалъ свою лесепду о Костюшкѣ. Я счелъ долгомъ показать знаменитому историку, что онъ ошибочно смотритъ на Россию паписать длиное письмо (La Russie et le Socialisme, lettre à M. J. Michelet — 1851, Nice.—2e Ed. 1855, Jersey). Французское правительство не только запретило первое издание, по укралило его на марсельской таможнѣ. Мишле съ величайшимъ беспристрастіемъ принялъ монъ замѣ чанія, требовалъ серьезныхъ объясній, согласился съ пини, п все это съ той искренностью и простотой, которая только припадлежитъ людямъ страстно любящимъ писту.

209

наше положение, всего лучше показывает его прекрасное
письмо.

ПИСЬМО Н. МИШЛЕ КЪ ИЗДАТЕЛЮ.

Вы не усомнились въ моемъ пскренномъ сочествіи вашему прекрасному предприятію, не смотря на то, что многіе изъ моихъ словъ, писанныхъ подъ вѣяніемъ ужаса наводимаю Россіей, могут показаться несправедливыми и жестокими — и вы были совершенно правы, любезный другъ!

Вы думаете, что я готовъ принять сердечное участіе въ вашемъ русскомъ и общечеловѣческомъ дѣлѣ? Безъ всякаго сомнѣнія.

Въ моей теперичной комнатѣ, въ которой я еще не илѣлъ удовольствія васъ видѣть, вwillить портретъ Русскаго; портретъ этотъ полонъ трагическаго смысла для меня, онъ мнѣ вдвойнѣ дорогъ — это черты нашего Бакунинна, набросанныя умирающей рукой вашей жены. Часто не могу я оторвать глазъ отъ него и думаю и думаю, такое множество чувствъ возбуждаетъ онъ, такое море мыслей.

Тутъ Западъ тутъ, Востокъ, тутъ ихъ Союзъ.

Западъ — твердый мечь, неустранимый воинъ, проснущійся прежде нежели пробить февральскій часъ и написавшій остремъ стали (на табличкахъ Реформы) вызовъ Пиколаю.

Востокъ — страдательное противудѣйствіе святой Руси — Руси иноплеменного правительства, терзающего ее и развивающего внутреннее стремленіе сорваться съ пути, по которому толкается ее лукавая власть и сдѣлаться тѣмъ, чѣмъ природа назначила быть — мирнымъ переводчикомъ между Европой и Азіей.

И въ тѣхъ-же чертахъ я вдулъ залогъ будущаго Союза; пре-
данность обнимавшую всѣ страны въ своей любви къ отече-
ству. Иѣмцы тѣснить Россію, помогаютъ правительству — это
знать всякий. И между-тѣмъ какъ только раздался древній

27

210

германскій кликъ: "Кто хочетъ умереть съ нами, за свободу
Германіи?" явился Русскій, сталъ въ первые ряды и ни одинъ
Нѣмецъ не опередилъ его. Когда Германія будетъ Германіей,
она поставить ему памятникъ.

До тѣхъ поръ пусть онъ занимаетъ мѣсто у очага и въ
сердцѣ Француза, который также какъ вы, Любезный Гер-
ценъ, велъ отчаянную войну противъ царя—за Францію, за
Польшу и еще больше — войну за Россию.

Водружайте смѣло знамя этого боя въ вашемъ обозрѣніи.
Весь міръ будетъ ему рукоплескать.

Теперь самые простѣйшие люди начинаютъ догадываться, что
освобождение России необходимо для всемірнаго освобождения.

Для людей мыслящихъ становится яснѣе, что многіе во-
просы остающіеся темными, неразрѣшенными на Западѣ,
найдутъ свое объясненіе въ восточномъ переворотѣ. Задача
соціализма можетъ только быть вполнѣ разрѣшена сообща,
семейно, совокупностью освобожденныхъ народовъ и съ уча-
стіемъ младшаго изъ нихъ, который инстинктомъ, въ своемъ
бытѣ, нашелъ естественные сочетанія, оказавшіяся искусствен-
ными попытками вездѣ.

Слава вашего Пестеля состоять въ томъ, что опъ провидѣлъ
въ безконечномъ разнообразіи народныхъ потребностей и
призваній, что ваша революціонная идея не совпадаетъ съ
западной; переворотъ и будущее онъ вызывалъ изъ внутрен-
ностей вѣковой народной жизни. Онъ указалъ на село какъ
на начальную основу, онъ принималъ общію за животвор-
ную стихію, монаду будущей русской Республики, находя
"республиканскую" форму болѣе естественной для России
"чѣмъ татарскій паризмъ и нѣмецкій цесаризмъ".

Будьте-же увѣрены, любезный другъ, что мы очень знаемъ
сколько новыхъ откровеній принесетъ намъ райо или поздно
русскій переворотъ.

“Звѣзда” восходящая у полюса пусть свѣтить и для насъ,
съ тѣмъ живымъ мерцаніемъ, обыкновеннымъ въ вашихъ по-
лупрозрачныхъ почахъ сѣвера, которыхъ дѣвственный чистый
свѣть больше, солнечнаго походить на свѣтъ мысли.

212

воззрѣніе па жизнь, съ своими преданіями и правилами, съ своимъ добромъ и
злозъ, съ своими приемами и съ своей нравственностью и низшаго порядка.

Такъ какъ рыцарь былъ первообразъ міра феодальнаго, такъ купецъ сталъ
первообразомъ нового міра, господа замѣнились хозяевами. Купецъ самъ по себѣ
лице стертое, промежуточное; посредникъ между однимъ, который производить
и другимъ который потребляетъ, онъ представляетъ нѣчто въ родѣ дороги, повоз-
ки, средства.

Рыцарь былъ больше онъ самъ, больше лице и берегъ какъ понималъ
свое достоинство, оттого-то онъ въ сущности и не зависилъ ни отъ богатства,
ни отъ мѣста; его личность была главное; въ мѣщанинѣ личность прячется
или не выступаетъ, потому что не она главное, главное товаръ, дѣю, вещь,
главное собственность.

Рыцарь былъ страшная невѣжда, драчунъ, бретеръ, разбойникъ и монахъ,
пьяница и піэтистъ, но онъ былъ во всемъ открытъ и откровененъ; къ тому-же
онъ всегда готовъ былъ лечь костями за то, что онъ считалъ правымъ; у него
было свое нравственное уложеніе, свой кодексъ чести, очень произвольный, но
отъ котораго онъ не отступалъ безъ утраты собственнаго уваженія или уваженія
ровныхъ.

Купецъ человѣкъ мира, а не войны, упорно и настойчиво отстаивающий свои
права, но слабый въ нападеніи; расчетливой, скупой, онъ во всемъ видитъ торгъ
и такъ какъ рыцарь вступаетъ съ каждымъ встрѣчнымъ въ поединокъ, онъ мѣ-
рится съ пимъ—хитростью. Его предки средневѣковые горожане, спасались
отъ насилий и грабежа, принуждены были лукавить, они покупали покой и свое
собственное достояніе уклончивостью, скрытностью, скимаясь, притворяясь,
обуздывая себя. Его предки держа шляпу и кланялись въ поясъ, обзитывали
рыцаря; качая головой и вздыхая говорили сосѣдамъ о своей бѣдности, зарывая-
потомъ охоту деньги въ землю. Все это естественно перешло въ кровь и мозгъ
потомства и сдѣалось физиологическимъ признакомъ особаго вида людскаго —
называемаго среднимъ состояніемъ.

Пока онъ было въ несчастномъ положеніи и соединялось съ свѣтлой закраиной
аристократіи для защиты своей вѣры, для завоеванія своихъ правъ, онъ было
исполнено всѣнія и поэзіи. Но этаго стало не на долго и Санчо-Панса завадѣвъ
мѣстомъ, запросто развивались на просторѣ, далъ себѣ полную волю и потерялъ
свой народный юморъ, свой здравый смыслъ; вулгарная сторона его натуры
взяла верхъ.

Подъ віляніемъ мѣщаства все перемѣнилось испод+vоль въ Европѣ. Рыцарская
честь замѣнялась бугалтерской честностью, изящные нравы — нравами чин-
ными, вѣжливостью—чопорностью, гордость—обидчивостью, парки—огородами,
дворцы — гостиницами, открытыми для всѣхъ (т. е. для всѣхъ имѣющихъ
деньги.)

Прежній, устарѣлыя, но послѣдовательныя попытія объ отношеніяхъ между
людьми были потрасены, по новаго сознанія настоящихъ отношеній между
людьми не было раскрыто. Хаотической просторъ этотъ, особенно способствовалъ
развитіе всѣмелкія и дурныя стороны мѣнаства подъ всемогущимъ віляніемъ
нпчѣмъ необузнанаго стяганія.

Разберите моральные правила, которые въходу съюювѣка, чего тутъ иѣть?—

213

Рямскія понятія о государствѣ сь готіческимъ раздѣленіемъ властей, протестантизмъ и политическая экономія, Salus populi и censun pour soi, Брутъ и Фома Кемпійскій, Евангеліе и Бентамъ, приходоразсходное счетоводство и Ж. Ж. Руссо. Сь такимъ сумбуромъ въ головѣ и сь магнитомъ вѣчно притягиваемымъ къ золоту въ груди, не трудно было дойти до тѣхъ пехѣностей, до которыхъ дошли передовыя страны Европы.

Вся правственность свелась на то, что неимущій долженъ всѣми средствами приобрѣтать, а имущій хранить и увеличивать свою собственность; флагъ который поднимаютъ на рынкѣ для открытія торга, сталъ хоругвію нового общества. Человѣкъ de facto сдѣлался принадлежностью собственности; жизнь свелась па постоянную борьбу изъ-за денегъ.

Политическій вопросъ сь 1830 года, дѣлается исключительно вопросомъ мѣщанскимъ и вѣковая борьба высказываеться страстями и влеченіями господствующаго состоянія. Жизнь свелась на биржевую игру, все превратилось въ мѣняльныя лавочки и рынки—редакція журналовъ, избирательныя собрапія, камеры. Англичане до того привыкли все приводить къ лавочной номенклатурѣ, что называютъ свою старую Англиканскую церковь—Old Shop.

Всѣ партіи и оттѣнки мало по малу раздѣлились въ мірѣ мѣщапскомъ на два главные стана, сь одной стороны мѣщане собственники, упорно отказывающіе поступиться своими монополями, сь другой неимущіе мѣщане, которые хотятъ вырвать изъ ихъ рукъ ихъ достояніе, но не имѣютъ сны, т. е. сь одной стороны скупость, сь другой зависть. Такъ какъ действительно правственного начала во всемъ этомъ нѣтъ, то и мѣсто лица въ той или другой сторонѣ опредѣляется внѣшними условіями состоянія, общественнаго положенія. Одна волна онозиціи за другой достигаетъ побѣды т. е. собственности или мѣста и естественно переходитъ со стороны зависти на сторону скупости. Для этого перехода ничего не можетъ быть лучше какъ безилдная качка парламентскихъ преній — она даетъ движение и предѣлы, даетъ видъ дѣла и форму общихъ интересовъ—для достиженія своихъ личныхъ цѣлей.

Парламентское правосніе, не такъ какъ оно истекаетъ изъ народныхъ основъ англо-саксонскаго Common-law, а такъ какъ оно сложилось въ государственный закопъ—самое коюсальное бѣличье колесо въ мірѣ. Можно- ли величественно стоять на одномъ и томъ-же мѣстѣ, придавая себѣ видъ торжественнаго марша, какъ оба англійские парламенты?

Но въ этомъ-то сохраненіи вида—и главное дѣло.

Во всемъ современно-европейскомъ, глубоко лежатъ двѣ черты, явно идущія изъ-за прилавка, сь одной стороны лицемѣріе и скрытность, сь другой выставка и étalage. Продать товаръ лицемъ, купить за полцѣны, выдать дрянь за дѣло, форму за сущность, умолчать какое-нибудь условіе, воспользоваться буквальнымъ смысломъ, казаться вмѣсто того чтобъ быть, вести себя прілично вмѣсто того чтобъ хорошо себя вести, хранить внѣшній respectabilitæt вмѣсто внутреннаго достоинства.

Въ этомъ мірѣ все до такой степени декорація, что самое грубое невѣжество получило видъ образования. Кто изъ пасъ не остановилъся, краспѣя за певѣденіе западнаго общества (я здѣсь не говорю объ учепыхъ, а о людяхъ составляющихъ то — что называется обществомъ.) Образованія теоретическаго, серьезнаго

214

быть не можетъ; оно требуетъ слишкомъ много времени, слишкомъ отыс-
каетъ отъ дѣ ла. Такъ какъ все лежащее вѣ торовыхъ оборотовъ и "эксплуа-
таціи" своего общественного положенія не существенно въ мѣщанскомъ
обществѣ, то ихъ образованіе должно быть ограничено. Оттого происходить та
испѣпность и тяжесть ума, которую мы видимъ въ мѣщахъ всякой разъ, когда
имъ приходится съѣхать съ битой и торбой дороги. Вообще хитрость и лицемеріе
далеко не такъ умы и дальновидны, какъ воображаютъ; ихъ діаметръ бѣднѣ
и плаванье мелко.

Англичане это знаютъ и потому не оставляютъ битыя колен и выносять не только тяжелые, но хуже того, смѣшные неудобства своего готизма, боясь всякой перемѣны.

Французские мѣщане не были такъ осторожны, и со всѣмъ своимъ лукавствомъ и двоедушіемъ—оборвались въ Имперію.

Увѣренные въ своей побѣдѣ, они провозгласили основой новаго государствен-
наго порядка всеобщую подачу голосовъ. Это ариеметическое знамя
было имъ симпатично, истина опредѣлялась сложеніемъ и вычтапіемъ, ее можно
было прикидывать на счетахъ и мѣтить булавками.

И что-же они подвернули суду всѣхъ голосовъ, при современномъ
состояніи общества? —Вопросъ о существованіи республики. Они хотѣли ее
убить пародомъ, сѣять изъ нея пустое слово, потому что они не любили ее.
Кто уважаетъ истину пойдѣтъ-и, тотъ спрашивать мнѣніе встрѣчного попре-
ччяго? Что ссільъ Колумбъ или Коперинкъ пустили Америку и движение
земли на голоса?

Хитро было придумано, а въ послѣдствіяхъ добряки обочились.

Щель сдѣлавшаяся между партеромъ п актерами, прикрытая сначала восточ-
нымъ ковромъ Ламартиновскаго краснорѣчія, дѣлалась больше и больше,
юньская кровь ее размыла, и тутъ-то разграженному народу поставили вопросъ
о президентѣ, отвѣтомъ на него вышелъ изъ цени протирая заспанные гмала
Людовикъ Наполеонъ и забралъ все въ руки, т. е. и мѣщанъ, которые вообра-
жали по старой памяти, что опъ будетъ царствовать, а они править.

То что вы видите на большей сценѣ государственныхъ событий, то микро-
списки повторяется у каждого очага. Мѣщанское растѣніе пробралось во
всѣ тайники семейной и частной жизни. Никогда католицизмъ, никогда
рыцарство не отпечаталось такъ глубоко, такъ многосторонно на людяхъ—
какъ буржуазія.

Дворянство обязывало. Разумѣется такъ какъ его права были долею фантасти-
ческія, то и обязаніости были фантастическія, но они дѣлали извѣстную кру-
говую поруку между равными. Католицизмъ обязывалъ съ своей стороны еще
больше. Рыцари и вѣрующіе часто не исполняли своихъ обязанностей, но со-
знавіе, что они тѣмъ парушали ими самими признанный общественной союзъ,
не позволяло имъ быть свободными въ отступленийъ, ни возводить въ норму
своего повседенія. У нихъ была своя праздничная одежда, своя офиціальная
постановка, которыея не были ложью, а скорѣй ихъ идеаломъ.

Намъ теперь дѣла нѣтъ до содержанія этаго идеала. Ихъ процессъ рѣшепъ
и давно проигранъ. Мы хотимъ только указать, что мѣщанство напротивъ

215

и къ чему не обязываетъ, ни даже къ военной службѣ, если только есть
охотники, т. е. обязываетъ per fas et nefas имѣть собственность. Его Еванге-
лие коротко: "Наживайся, умножай свой доходъ какъ песокъ морской,
пользуйся и злюпотребляй своимъ денежнымъ и правственнымъ капиталомъ не
раззоряясь, и ты сыто и почетно достигнешъ долголѣтія, женишъ твоихъ дѣтей
и оставишъ по себѣ хорошую память."

Отрицаніе міра рыцарскаго и католическаго было необходимо и сдѣлалось не
мѣщанами, а просто свободными людьми, т. е. людьми отрѣшившимися отъ
всякихъ гуртовыхъ опредѣлій. Тутъ были рыцари какъ Ульрихъ фонъ Гутенъ
и дворяне какъ Аруетъ Вольтеръ, ученики часовѣцковъ какъ Руссо, полковые
лекаря какъ Шиллеръ и купеческіе дѣти какъ Гете. Мѣщанство воспользовалось
ихъ работой и явилось освобожденнымъ не только отъ царей, рабства, но и отъ
всѣхъ общественныхъ тягъ, комрѣ складчины для пайма охраняючаго ихъ
правительства.

Изъ протестантизма они сдѣлали свою религію, религію примирявшую
совѣсть христианства съ занятіемъ ростовщика, религію до того мѣщанскую,
что народъ лившій кровь за нее, се оставшілъ. Въ Англіи, чѣрѣ пе ходить
въ церковь.

Изъ революціі они хотѣли сдѣлать свою республику, но опа ускользнула
назъ подъ ихъ паціа, такъ какъ античпал цивилизація ускользнула отъ
варваровъ, т. е. безъ мѣста въ вастоящемъ, по съ надеждой па Instaurationem
magnam.

Реформація и революція были самі до того испуганы нустотою міра, въ
который они входили, что они искали спасенія въ двухъ мопашествахъ:
въ холодномъ, скучномъ ханжествѣ пуританизма и въ сухомъ, патианнымъ
цивилизмѣ республиканскаго формализма. Квекерская и якобинская нетерпи-
мость были основаны на страхѣ, что ихъ почва не тверда; они видѣли что
имъ надобны были сильныя средства чтобъ увѣрить однихъ что это церковь,
другихъ что это свобода.

Такова общая атмосфера европейской жизни. Опа тяжеле и невыносимѣе
тамъ, гдѣ современное западное состояніе наиболее развито, тамъ гдѣ оно вѣр-
нѣе своимъ началамъ, гдѣ оно богаче, образованѣе, т. е. промышленнѣе.
И вотъ отчего гдѣ-нибудь въ Италіи или Испаніи не такъ невыносимо
удушило жить какъ въ Англіи и во Франціи... И вотъ отчего горпая, бѣдная,
сельская Швейцарія, единственный клотекъ Европы, въ который можно
удалиться съ миромъ.

И—ръ.

1 Октября 1855,
Isle of Wight, Ventnor.

IV.

МѣСТО РОССІИ НА ВСЕМІРНОЙ ВЫСТАВКѣ.

Трудно мыслителю добраться до истины, еще труднее сдѣлать ее понятной другимъ; трудно художнику согласить въ своемъ произведёніи идеальныя требованія съ условіями дѣйствительности; трудно человеку любящему — любить долго съ постоянной искренностью; но изъ всѣхъ трудностей подлунной жизни, самая трудная говорить правду въ полні- тикѣ. Тутъ между истиной и правдой различіе ясное, я разумѣю подъ правдой то, что самъ правдой счптаю, а истина бываетъ правдой для всѣхъ. Но рѣчь пдетъ о правдѣ и о трудности ся высказывать вѣ отношеніи къ пред- метамъ политическимъ, я не говорю о тѣхъ трудностяхъ, которые всѣмъ извѣстны и очевидны; кто не зпаетъ что правду говорить опасно и даже невозможно почти во всѣхъ странахъ Европы? Но это опасность привычная; невозмож- жность, которая преодолѣвается усилиемъ. Есть другія трудности таящіяся въ положеніи и въ личности каждого подвизающегося за правду. Мы охотно подвергаемся опа- сностямъ внѣшнимъ, съ рѣшительностью обрекаемъ себя на жертву пепріязненной дѣйствительности, но вести борьбу съ собой самими пLI съ близкими намъ, несравненно для насъ тяжеле. Положимъ что я достигъ до яснаго понятія о пре- дметѣ, но всегда-и рѣшусь я высказать мое задушевное мнѣніе, когда знаю напередъ что оно пдетъ наперекоръ не только общеприятнымъ мнѣніямъ людей съ которыми я связанъ, но даже въ пѣкоторой мѣрѣ ихъ интересамъ. Къ

30

218

тому-же въ дѣлахъ политики, сознательно или безсознательно даже лучше между людьми руководятся не однимъ разумомъ, но и чувствомъ, т. е. привычкамъ, стремленіями и инстинктомъ, тѣмъ что называется вѣрой.

Если разумъ съ инстинктомъ въ разладѣ, что побѣдить? Дозволить - ли инстинктъ побѣду разума выразить ясно и публично. Инстинктивная сторона человѣка принимающая необходимое и значительное участие въ политикѣ держить свободу личной мысли въ тѣныхъ границахъ. Инстинктъ выражаются въ привычкахъ и наклонностяхъ, ближе родить людей между собою нежели отвлеченные, безличные выводы разума; инстинктъ требуетъ согласія, опоры, участья другихъ и не допускаетъ человѣка действовать одиночно, даже для проявления очевидkeitшей истины. Отъ всего этаго происходить неизбѣжность взаимныхъ уступокъ, перемирій, кортыя даютъ мысли выраженной уже, не характеръ искренной правды, а какой-то видъ дипломатическаго договора, заключенного послѣ долгихъ цреній.

Кто осмѣлится сказать что онъ не подверженъ ни одному изъ указанныхъ вліяній? Я по-крайнѣй мѣрѣ исповѣдаю открыто мою погрѣмительность: говорить о Россіи для меня тѣмъ труднѣе, что я не имѣю притязанія умножить собой ряды блестящихъ критиковъ и сатириковъ, которыми отличается русская литература и русская мыслительность; я думаю что пришло время намъ о себѣ говорить Европѣ другое что-нибудь, нежели постоянныя отрицанія и насмѣшки. Съ готовностью труда и стремленія выступаю я на то поприще, которое А. Герценъ открылъ для вольныхъ Русскихъ въ возрожденной Полярной Звѣздѣ и потому считаю нужнымъ прежде всего оговорится на счетъ трудности высказывать правду, хотя и старался сильно быть ей во всемъ вѣрнымъ. Если слова мои найдутъ въ Россіи сочувственный отголосокъ, я буду смѣлѣе, легче и отраднѣе будетъ мнѣ говорить то, что совѣсть моя считаетъ правдой, но что будетъ истиной дѣйствительной только тогда, когда въ моихъ очеркахъ русская душа сама себя узнаетъ.

219

Я привыкъ уважать людей въ той мѣрѣ, въ какой обращеніе съ ними развивається мою личную свободу или способствуетъ ей; отъ людей эта привычка перешла на предметы неодушевленные и я цѣню только тѣ страны, тѣ учрежденія, тѣ пронизведенія искусствъ или промышленности, вліяніе которыхъ прямо-ли посредственно-ли всепомоществуютъ моей свободѣ, или открываютъ ей новый путь. Разумѣется что тутъ подъ именемъ свободы я попмаю не одно только право вольной перемѣны мѣста или тому подобное, но свободу инстинную, полную, т. е. возможность развитія всѣхъ свойствъ данныхъ намъ природой и исторіей.

Носіе нѣсколькихъ годовъ унынія и, можно сказать тоски, я въ первый разъ свободно вздохнулъ подъ стекляннымъ свободомъ дворца промышленности. Но образу мыслей и по направленію я припадежу къ числу тѣхъ, которые убѣждены что наука и промышленность одинъ только могутъ довести насъ къ завоеванію свободы, что въ послѣдующемъ своемъ развитіи онъ дадутъ намъ и новыя вѣрованія и новое искусство и гражданское устройство соответственное требованіямъ и нуждамъ доселѣ непримиримымъ современнаго человѣка. Я ожидаю многаго отъ всемірной выставки въ Парижѣ, разумѣется мнѣ извѣстно было настоящее положеніе европейской промышленности, я зналъ что дѣятельность ея направлена исключительно къ увеличению чистой прибыли, т. е. къ барышничеству, что немногіе изъ фабрикантовъ присоединяютъ къ этому тщеславіе, легко удовлетворяемое купленными похвалами или разноцѣтными лентами придворныхъ орденовъ, что даже тѣ изъ нихъ, которые по личнымъ миніямъ стоять на сторонѣ прогреса не умѣютъ и не знаютъ согласить своихъ внутреннихъ убѣжденій ст. офиціальными занятіями и что сіѣдовательно въ сферѣ промышленности не должно надѣяться на примененіе, на торжественное проявленіе совершенныхъ требованій. Но не смотря на то я полагался на науку, которая своимъ примѣрами и внушеніями обязана оценивать матеріальную производительность, полагался на постоянный, необходимый перевесъ высшей промышленности передъ визшей; а думать что булу

220

по-крайней мѣрѣ уѣшенъ совершеннымъ уничтоженіемъ лавочничества, и откровенно признаюсь, что вполне ошибся. Первое впечатленіе было отрадно только по сравненію со всемъ находящимся вѣ дворца промышленности.

Кромѣ политическаго устройства, Франція въ настоящее время поражаетъ наблюдателя безпрестаннымъ стѣсенціемъ, суженіемъ жизни. Право собственности до такой степени обобщается, не въ отношеніи къ людямъ владѣющимъ, но къ предметамъ обладаемымъ, что скоро можетъ быть Фраццы будуть отдавать на откупъ издыхаемый ими азотъ, для утученія полей и получать каждый pro rata за число кубическихъ футовъ газа имъ произведенного и слѣдовательно составляющего его собственность. Сложная счетность, щепетильная бухгалтерія, которые становятся необходимы при этомъ распространеніи правъ собственности, дѣлаютъ жизнь во Франціи всѣкій годъ, всѣкій мѣсяцъ, всѣкій день, затруднительнѣе и утомительнѣе. Для заѣзжаго, для иностранца все это можетъ быть предметомъ наблюденій любопытныхъ и часто забавныхъ, но для парижскаго жителя, если самъ онъ не поклоняется златому тельцу чистой прибыли и или не можетъ ему покланяться за недостаткомъ капитала, отношенія ко всему окружающему до такой степени хлопотливы, мудрены, натянуты и непрізнепны, что онъ часто желалъ бы лучше жить въ степахъ Монголіи или въ пустыняхъ экваторіальной Африки. Въ этихъ особенностяхъ парижской жизни, даже доведенныхъ до крайпости, есть своя хорошая сторона; опредѣленность отношеній, даже строгая и неудобная, всегда лучше разпущенности но если эта опредѣленность имѣть единственной цѣлью чистую прибыль, т. е. жизнь на вашъ счетъ безчисленныхъ промышленниковъ, то горе человѣку не имѣющему той-же цѣли, или лишенному средствъ къ ея достижению. Въ старые годы обирали только большихъ господъ, въ Россіи и по сіе время тоже продолжается, но правила нового лавочничества несравненно проще и удобоприложимѣе, оно обираетъ всѣхъ вообще, по въ особенности тѣхъ, которые сами не лавочники и обирать такъ что приведенный ими въ ни-

221

щету, долженъ быть благодаренъ если они не выставятъ его
въ добавокъ безчестнымъ человѣкомъ. Если вы художникъ,
то дѣлаетесь собственностью торговца картинами, продавца
красокъ и фабриканта рамъ; если вы писатель, то вы законно
припадлежите книгопродавцамъ, типографамъ, хозяевамъ
журналовъ и пр.; если вы просто человѣкъ благонамѣренный
и дѣятельный, ищущій быть полезнымъ, то вы попадете въ
кабалу къ разнымъ чеодаламъ, у которыхъ часто нѣтъ другаго
права на это превосходство, кромѣ какой-нибудь тысячи
франковъ наличными деньгами. Сверхъ того, всѣхъ и каждого
считаютъ своей припадлежностью: мясники, буличники, мо-
лочники, угольщики, водоносы и пр., они продаютъ васъ
вмѣстѣ съ своимъ fond de commerce,

Пакопецъ, та чистая прибыль, которую слуги ваши прю-
брѣтаютъ, стакиваясь съ поставщиками и обкрадывая васъ,
становится ихъ неотъемлемой, святой собственностью; попы-
тайтесь отнять ее у нихъ! Такъ какъ все это правда, то ко-
нечно никто не будетъ спорить, что жизнь въ Парижѣ тяжела
и горестна, и что посѣщеніе и расматривание всемірной
выставки и ея чудесъ, могло представляться мнѣ на первый
взглядъ отрадой и утѣшеніемъ.

Дѣйствительно, глаза разбѣгались на многочисленность, на
разнообразіе и роскошь произведеній, къ тому-же многія
изобрѣтенія чисто научныя возбуждали любопытство, какъ
то: усовершенствованный механизмъ круговаго маятника,
выдуманнаго докторомъ Фуко для ощутительнаго доказатель-
ства обращенія нашей планеты на своей оси; новый способъ
приготовленія бронзы посредствомъ гальванизма, пайденный
извѣстнымъ Рюольцомъ; нѣкоторыя замѣчательныя дополне-
нія къ разнымъ системамъ паровыхъ машинъ; любопытные
опыты фотографіи и гальванопластики. Все это привлекало и
развѣкало, впинаніе было остановлено, но неудовлетворено.
Я искалъ все того что предположилъ себѣ найти, т. е. очеви-
днаго, примаго влянія успешныхъ науки на матеріальную
производительность въ особенности, рѣшительныхъ доказа-
тельствъ развитія высшей сосредоточенной промышленности

222

ицостібовательно унічтоженія лавочничества. Вмѣсто того,
чѣмъ болѣе я всматривался, тѣмъ болѣе отовсюду пахло лаво-
чнымъ духомъ, такъ называемые трофеи, разставленные по сре-
динах огромной залы, представлялись настоящими лавками, но
въ размѣрахъ уменьшенныхъ, такъ что роскошныя и блестящія
произведения, панолнявшія эти шкапы, развѣ цѣной только
превосходили обыкновенные выставки въ окнахъ парижскихъ
магазиновъ, но въ разнообразіи и въ изящной пестротѣ далеко
имъ уступали. И что-же находилось въ этихъ огромныхъ
стеклянныхъ шкапахъ: вмѣсто того чтобы выставить рядъ
продуктовъ отъ самаго простаго и дешеваго, до самаго слож-
наго, изящнаго и дорогаго, промышленники, изъ которыхъ
значительная часть даже не имѣтъ права на это, названіе,
потому что они только перекунщики предпочли избрать такія
издѣлія, которые къ настоящей промышленности относятся
такъ, какъ потолокъ къ пебу, и составили свою выставку изъ
невообразимыхъ браслетовъ и ожерелей, изъ шитыхъ золо-
томъ мантій дозволительныхъ по придворному этикету только
одной императрицѣ; изъ брильянтовыхъ эполетъ герцога
брауншвейгскаго, стоящимъ богъ знаетъ сколько сотъ тысячь,
или даже миллионовъ и. т. п.

Я писколько не утверждаю чтобы въ нынѣшнемъ положеній
европейскаго общества, возможно было пли даже желательно
исключить произведения роскоши изъ всемірной выставки,
напротивъ пхъ обозрѣніе въ многихъ отношеніяхъ должно
принести практическую пользу, но одинъ этѣ произведенія
отдѣльно отъ серіи къ которой принадлежать не имѣютъ пи-
какого положительнаго значенія и могутъ служить только
предметомъ любопытства. Я говорю теперь о впечатлѣніи
произведенномъ выставкой съ самаго начала; потомъ когда
сдѣлали новую пристройку и выставили драгоцѣнныя каменья
и уборы принадлежащіе французской коронѣ, выставка полу-
чила еще болѣе характеръ собранія любопытныхъ и занима-
тельныхъ предметовъ. Очевидно въ глазахъ французской
администраціи и французскихъ производителей, выставка
была нѣчто въ родѣ соревнованія на преміи (ип. соцоис-

223

pour les primes) въ родѣ экзамена и когда роздавали кресты, медали и почетныя упоминанія, то я дивился почему не роздаютъ также дубовыхъ вѣнковъ какъ школьникамъ въ Сорбонѣ. Я говорю объ общемъ впечатленіи выставки, о томъ что бросалось въ глаза каждому не спеціальному человѣку и публикѣ; особливо воскресная весьма хорошо поняла это значеніе всемірнаго базара. Конечно, разсматривая подробно, обстоятельно, многому было можно научиться въ галереяхъ выставки; но общій ея характеръ былъ исключительно любопытный, она походила на то, что въ старину на Руси называлось Кунстъ-камерой; народъ прогулывался подъ стекляными сводами и по великолѣпнымъ лѣстницамъ такъ-же какъ онъ ходить по египетскимъ, этрусскимъ или вавилонскимъ заламъ Лувра и смотрѣлъ на придворныя мантіи шитыя жемчугомъ и перьями колибри, съ тѣмъ-же удивленнымъ и насмѣшливымъ взглядомъ, съ какимъ онъ смотрить на пеленки мумій или на завитыя бороды ассирійскихъ царей-буйволовъ.

Я далеко не технологъ, но знаю достаточно положеніе современной промышленности и понимаю условія ея развитія; на нынѣшней выставѣ кромѣ пѣкоторыхъ спеціальностей научиться было нечему; дѣйствительные успѣхи промышленности или измѣненія въ ходѣ ея развитія совершаются не такъ быстро какъ вообразили пѣкоторые панегиристы механики; со времени послѣдней лондонской выставки собственно не произведено и не произошло ничего нового, слѣдовательно главная, отличительная черта парижской экспозиціи — ея безполезность. Безполезность полная, совершенная для чести промышленности, для благосостоянія Франціи для успѣховъ науки. Разумѣется что я не обязанъ упоминать о пользѣ для парижскихъ содержателей гостиницъ, для ресторановъ, кафе и пр.; но представляется еще другая, непредвиденная польза отъ этаго шумнаго и пестраго базара, а именно возможность безпреступнаго наблюдателя вывести изъ факта, которому Французы и Англичане придаютъ великую важность, заключенія о состояніи и о характерѣ ихъ просвѣщенія.

Впервые на этой выставкѣ два богатѣйшіе и производи-

221

тельны йшие народы въ Европы, такъ соединили и перемѣшали
свидѣтельства своей дѣятельности, что весьма трудно и почти
невозможно отдѣлить ихъ однаго отъ другаго въ оцѣнки ихъ
производительной силы. Конечно промышленность обоихъ
народовъ носить свой особенный характеръ, но они намѣренно
и ненамѣренно такъ много занимствовали другъ у друга
со времени лондонской выставки и наиболѣе со временни
дружескаго союза, что особенности изчезаютъ въ массѣ чертъ
одннакихъ или подобныхъ. Всякій Французъ и всякий Ан-
гличанинъ знаетъ, что вкусь и отдѣла принадлежности пер-
ваго, количество и дешевизпа — промышленныя качества
другаго. Но эти послѣдния достоинства принадлежатъ Англича-
намъ не какъ націи, а какъ единственнымъ въ мірѣ облада-
телямъ условій высокой промышленности; между тѣмъ какъ
свойства Француза составляютъ его неотъемлемую, личную
собственность. Англичанамъ стало очевидно что заморскіе
сосѣди, перещеголяли ихъ во всѣхъ дѣлахъ вкуса, и въ по-
сѣдніе четыре года они принялись усвоивать себѣ это
качество. Завели школы, выписали модели, но главное, пе-
реманили фрацузскихъ артистовъ и мастеровыхъ и, такимъ
образомъ въ короткое время достигли если не равентства съ
французскими произведеніями, то по-крайнѣй мѣрѣ безопи-
днаго съ ними сравненія. Теперь мы стало быть избавлены отъ
труда отыскивать отличительныя признаки той или другой
народности въ ея индустриальномъ проявліи и беремъ во-
обще ихъ промышленность какъ отраженіе такъ называемаго
западнаго просвѣщенія.

Я уже сказалъ, что полагаюсь на промышленность и на
науку, какъ на тѣ сплы которыя въ близкой, можетъ быть, бу-
дущности готовить міру возможность обновленія. Наука своє
дала и постоянно даетъ все что отъ ней можно требовать, по
современная промышленность не удовлетворяетъ и материаль-
нымъ, и нравственнымъ нуждамъ общества. Индустриаль-
ный лиризмъ такъ часто проявлянійся въ журналахъ
основанныхъ банкпрами для прославленія всѣхъ ихъ пред-
пріятій, успѣшнѣ убѣдить европейскую публику, что промы-

225

тленность въ нашъ вѣкъ исполніла чудеса и стремится къ
достиженню чудесъ еще удивительнѣйшихъ. Это сущая ложь!
Говорить о желѣзныхъ дорогахъ, о телеграфахъ электрическихъ,
но это открытія науки, а что промышленность изъ нихъ сдѣ-
лала, тѣмъ хвастаться нечего. Желѣзныя дороги послужили
доселѣ не столько къ сокращенію разстояній и къ умноженію
сношеній между производителями, сколько къ вящему пора-
бощенію тружениковъ капиталистами, а между этими мень-
шахъ и среднихъ —большими. Желѣзныя дороги замѣнили фео-
дальные герцогства и маркизаты, дали осѣдлость индустріаль-
нымъ династіямъ, которые изобрѣтеніемъ электрическихъ
сообщеній воспользовались такъ какъ сильнѣйшіе изъ фео-
дальныхъ владѣителей умѣли воспользоваться открытіемъ по-
роха для того чтобы покорить и уничтожить слабѣйшихъ.
Одному изъ индустріальныхъ лириковъ, который въ пионче-
скомъ восторгѣ восклицалъ что мысль человѣческая не будетъ
болѣе находить ни ограничевій, ни препятствій съ той поры
какъ ей открыта возможность перелетать отъ одного конца
земли до другаго, г. Вельо, отвѣчалъ весьма справедливо, что
прежде его мысли, назеллектризованная проволока передаетъ
повелѣнія, которымъ онъ принужденъ повиноваться. Что
умноженіе и ускореніе сообщеній должно современемъ спо-
собствовать развитію свободы, въ томъ нѣть сомнѣнія, но
вѣдь и порохъ такъ-же есть орудіе освобожденія, а въ продолж-
женіе трехъ вѣковъ, какъ его употребляютъ, насколько въ
дѣйствительности подвинулась свобода? Ново-европейская
цивилизація, также какъ и всѣ ей предшествовавшія,
имѣть сторону матеріальную и сторону нравственную. Съ
XVI вѣка какъ она начала развиваться и по сіе время
нравственная сторона выражена только въ одной наукѣ;
общество постоянно находилось и находится подъ гнетомъ
рѣшительного преобладанія стороны матеріальной. Въ чемъ
собственно состоитъ эта сторона? Отличительная черта
новѣйшей гражданственности въ этомъ направленіи — цен-
трализація и все общественное устройство изъ нея выте-
кающее, т. е. армія, полиція, бюрократія и пр. Рядомъ со

31

226

всемъ этимъ развиваются промышленность и торговля, по
при нынѣшнемъ порядкѣ вещей онъ требуютъ покрова всѣхъ
этихъ установіеній и безъ централизація не могутъ надѣяться
на успешѣ. Еще разъ я долженъ оговориться: индустрия
сама по себѣ, по своему происхожденію и по конечной цѣнѣ,
отъ правительствъ независима, но при современныхъ усле-
віяхъ и особенно при настоящемъ устройствѣ собственности,
она дѣлается незольно и по необходимости подчиненной
центральной власти.

Къ матеріальной-же сторонѣ просвѣщенія можно причи-
слить еще распространеніе элементарнаго собранія, по-
тому что оно въ себѣ нравственнаго почти ничего не заклю-
чаетъ и только даетъ монополистамъ новый способъ непо-
средственнаго дѣствія на массы и слѣдовательно новое
орудіе къ ихъ порабощенію. Вотъ сферы матеріальной пи-
вилизаціи со всемъ ея содержаніемъ. Сверху она ограни-
чена наукой, которая часто выходя изъ сферы чистой мысли,
становилась слѣпымъ орудіемъ централизаціи или индустria-
лизма, но въ продолженіе времени она можетъ для нихъ
быть только орудіемъ разрушительнымъ. Снизу матеріа-
льная цивилизація подчерта жизнью народной, которую
уничтожить или поглотить она не въ состояніи, но ослабляетъ
и развращаетъ постоянно. Все это можно было видѣть на
всемірной выставкѣ или лучше сказать заключить изъ ея
внимательнаго осмотрѣнія, но что было всего очевидицѣ,
это застой обличавшійся во всѣхъ главнѣйшихъ и дѣлѣйнѣ-
шихъ отрасляхъ промышленности. Наглядная многочи-
сленность изобрѣтеній не должна вводить въ заблужденіе:
это все изобрѣтенія мелочныя, такія которыя могутъ быть
испробованы съ небольшой пздержкой или вовсе безъ издер-
жки; изобрѣтенія важныя, значительныя, могутъ произ-
вести индустриальные перевороты, требующія предвори-
тельныхъ дорогихъ экспериментовъ, не могутъ болѣе прол-
вляться, потому что капиталы поглащены всѣ безъ исключенія
биржевыми спекуляціями. Что-же оставалось промышленни-
камъ для того чтобы дать своимъ произведеніямъ видъ повости?

227

Съ одной стороны они придумали колосальность, съ другой припнаровленіе стариннаго великолѣпія къ мелочнымъ потребностямъ современной жизни. Изъ этого произошли зеркала которыя будутъ на своемъ мѣстѣ развѣ только въ кельнскомъ соборѣ, люстры, для поддержанія которыхъ нужно нарочно строить потолки и пр. Рядомъ съ этимъ преувеличеніемъ размѣровъ удивляло также странное смѣшеніе веществъ, без-образное накопленіе украшеній въ мебеляхъ, въ одежѣ, въ экипажахъ, подъ предлогомъ роскоши. На атласѣ бархатъ, на бархатѣ кружева, на кружевахъ золото. Какая-же это роскошь! Это богатство только, истинная роскошь не исключаетъ прототы. Я упоминаю объ этомъ потому что Французы издавна отличавшіеся вкусомъ, кажется теряютъ и это качество подъ впіяніемъ индустриального направленія. И какое-же наконецъ послѣднее заключительпосв впечатлѣніе всей этой роскоши, всего этаго блеска, всѣхъ этихъ нагроможденныхъ сокровищъ. Для труженика и для мыслителя не больше утѣшенія въ этой великолѣнной залѣ, чѣмъ въ погребальныхъ храмикахъ египетскихъ пирамидъ или въ гробницахъ царей Босфора Киммерійскаго. Тамъ также много золота и драгоцѣнностей также все привлекаетъ художественной отдѣлкой и даже можетъ быть во всемъ болѣе смысла и вкуса, болѣе истиннаго великолѣпія, нежели въ произведеніяхъ современной промышленности.

Какъ скоро съ перваго взгляда не очевидно что трудъ ведеть къ освобождению, какъ скоро его произведенія выражаютъ ни прогресивное развитіе жизни, а служать только украшеніямъ мертваго этοя, трудъ становится овратительнымъ, на немъ тяготѣть гнеть древнаго проклятія: "Въ потѣ лица твоего будешь ты ѣсть хлѣбъ твой!"

Египтяне работали, работали Римляне, работали и работаютъ безъ устали Китайны, но была-ли свобода въ Египтѣ и въ Римѣ, есть-ли свобода въ Китаѣ? При нынѣшнемъ направленіи промышленности, зависящемъ отъ правъ и устройства собственности, пѣтъ возможности чтобы трудъ велькъ освобоженію. Обладаніе капиталомъ, необходимое для того уже чтобы получить воспитаніе, еще болѣе необходимое какъ

228

условіе всякой дѣятельности въ обществѣ, подчинить человеку такимъ уступкамъ, ставить его въ столь ложное положеніе, что свободы дѣйствительной ему достигнуть почти невозможно. А тѣ которые о капиталѣ даже и бредить не смѣютъ, тѣ для которыхъ трудъ съ развитіемъ роскоши среднихъ классовъ, становится болѣе и болѣе тягостнымъ, какая-же будущность свободы можетъ открыться для нихъ, или даже для ихъ дѣтей. Съ ужасомъ можно предвидѣть близкое устройство европейскаго общества въ такомъ видѣ: Сверху небольшое число людей постоянно обогощающихся, подъ нимъ средній классъ, котораго рѣдкіе члены возносятся случайно до богатства, а большая часть раззорительнымъ дѣйствіемъ роскоши ниспроставергаются въ тьму чромѣшную, гдѣ плачь и скрежетъ зубовъ, т. е. въ рабочую массу изъ которой, какъ изъ ада нѣть выхода. Въ этомъ аду впрочемъ все въ порядкѣ, есть и больницы и богадѣльни, пристанища для дѣтей и для стариковъ. Непочтительное правительство и великолушные богачи о всемъ позаботились. Только сиди себѣ смирно, не шевелись, не бунтуй, будетъ тебя все и съ голову не умрешь, и жепишься пожалуй, и дѣтей народишь чтобы они и потомки ихъ насла ждались во вѣки вѣковъ той-же блаженной жизнію подъ сѣнью отеческаго правительства и добродѣятельныхъ хозяевъ.

Что-же такое просвѣщеніе выраженное всемірной выставкой? Въ чемъ состоять просвѣщеніе истинно-человѣческое, какая настоящая цѣль его? Развитіе личности посредствомъ и для отношеній болѣе и болѣе разнообразныхъ, болѣе и болѣе сложныхъ къ другимъ людямъ и къ цѣлому міру. Чѣмъ эти отношенія обширнѣе и вмѣстѣ съ тѣмъ сознательнѣе, правильнѣе, тѣмъ личность чувствуетъ себя возвышеннѣе, опредѣленнѣе, тѣмъ болѣе достигаетъ истинной свободы, т. е. сознательнаго и ревностнаго исполненія непреложныхъ законовъ природы. Въ настоящій моментъ своего развитія западноевропейское человѣчество идетъ по пути рѣшительно противъ вуположному. Мы уже сказали, что матеріальная сторона въ современномъ просвѣщеніи беретъ незаконный перевесъ (слово матеріальный мы употребляемъ въ обыкновенномъ

229

ежедневномъ смыслѣ), т. е. на первой взглядъ проевѣщение
представлено центризаціей, бюрократіей, арміей, полиціей
и юриспруденціей. Промышленность береть каждый годъ
болѣе мѣста, но не можетъ еще спорить по значенію и по
вліянію ни съ однимъ изъ понменованыхъ установленій, въ
особенности потому, что она пока опирается не на природныя
свои опоры, т. е. на пауку и на народъ, а на опору ложную
и не надежную, на право собственности. Это право въ своихъ
видоизмѣніяхъ обусловливало всегда различныя обществен-
ныя устройства и зависящія отъ нихъ формы мышленія и
сознанія. Теперь въ новомъ своемъ фазисѣ, въ собственности
безотвѣтственной, изобрѣтенной западно-европейской
буржуазіей съ 1789 года, право собственности служить основ-
ваніемъ небывалому порядку вещей, котораго полное выра-
женіе существуетъ только во Франціи. Наполеоновскій кодексъ
опредѣляеть право собственности, какъ право duser et d'a-
buser. Юрископсулты изобрѣтіе это опредѣліе, думали
конечно дать личности твердую и вѣрную опору, но вышло
напротивъ, собственность стала личностью, а личность сдѣла-
лась рабыней своего права. Отъ этаго, а не отъ другой какой-
причины происходить невозможность для Франціи учредить
въ средѣ своей какой-либо гражданскій порядокъ; безотвѣт-
ственная собственность, это отрицаніе общества, ибо
доселѣ въ каждомъ обществѣ, на богатыхъ лежали всякія и
тяжкія обязанности. Отрѣшаясь отъ обязанностей, они отрѣ-
шаются и отъ общества, которое становится простымъ по-
лицейскимъ учрежденіемъ, годнымъ для устрашенія и для
усмиренія массъ.

Общество, какъ соединеніе успій и стремленій къ одной
цѣли, дѣйствительно не существуетъ во Франціи и потому въ
извѣстной мѣрѣ надо признать необходимость полицейскаго
устройства. Безотвѣтная собственность не только раз-
рѣшила общественные связи, но и самую личность, какъ мы
сказали поработила и унишила. Какъ скоро этотъ отчаянный
парадоксъ перешелъ во всеобщее убѣжденіе, все стали пре-
вращать въ собственность. Чиновникъ безъ малѣйшаго угры-

2:30

зенія совѣсти прпсягает десяти разыпчымъ правительствамъ,
должность есть его священная собственность. Офицеръ отпра-
вляется на какую угодно войну или экспедицію, хотя бы она
была ему совѣмь не подушѣ, чинъ-его неотъемлемая соб-
ственность, и онъ почтетъ себя обезчесченнымъ выйда въ от-
ставку добровольно.

Это безумное право доведено накопецъ до того, что по новой
французской юриспруденціі, отецъ можетъ заставить мало-
лѣтнихъ дѣтей (въ качествѣ собственности) перемѣнить рели-
гію. Съ одной стороны чудовищное развитіе правъ собствен-
ности, останавливаетъ всякое благое движение и подчиняетъ
общество строжайшей и несноснѣйшей неподвижности; съ
другой успѣхи промышленности имѣютъ прямымъ слѣдствіемъ
шаткость и невѣрность отношеній и положеній. Во всемъ чтоб
могло бы служить къ успѣху общественнаго развитія застой;
а въ томъ, что должно бы дать личности самоуверенность и
достоинство постоянная измѣчивость. Общество колеблется
и личность унижается. Такіе разительные и ужасающіе нелю-
статки возпаграждены съ одной стороны наружнымъ поряд-
комъ, съ другой нѣ которыми случайностями, открывающими
оть времени до времени возможность немногочисленнымъ с.
частливцамъ проникнуть въ ряды капиталистовъ.

Современно западно-европейское общество можетъ быть
характеризовано, какъ деспотизмъ безотвѣтственной
собственности ограниченный лотерейей. Лотерея бываетъ
различная въ разныхъ странахъ, въ Англии выигрышей мало,
но за то они огромпы, званіе альдермана или даже лордъ-мера
для купцовъ, санъ канцлера для законниковъ, нѣ сто представи-
теля въ нисшей палатѣ для людей политическихъ, для всѣхъ
вообще честолюбцевъ министерство и камера перовѣ. Чудная
лотерея! Блескъ нѣ сколькихъ десятковъ возможныхъ выигры-
шей удерживаетъ подъ тяжкимъ игомъ миллионы несчастныхъ
тружениковъ. Во Франціи выигрыши несравненно менѣе
цѣнны, но за то ихъ гораздо болѣе. Выигрыши эти состоять
изъ должностей зависящихъ отъ правительства и дающихъ
право на пожизненные пенсіоны, а отъ части изъ чистой

131

прибыли и пріобрѣтенной торговлею или промышленностью. Англичанинъ считаетъ трудъ чѣмъ-то необходимымъ, даже святымъ, богатѣя, онъ не забывасть трудиться, если не для виццаго обогащенія, то изъ честолюбія; между тѣмъ какъ Французъ для того только согласецъ трудиться, чтобы отъ всякаго труда избавиться и жить de ses rentes.

Въ сущности, тотъ и другой народъ равно подчинены лотерейному устройству; первый съ большимъ достоинствомъ, но также съ большей глупостью; второй безъ всякаго достоинства, но съ вѣрнѣйшими, хотя весьма умѣренными шансами. Зрѣлище всемірной выставки привело насъ незабѣжно къ разсмотрѣнію началъ западно-европейской цивилизаціи, и вотъ что наконецъ мы выводимъ изъ этого разсмотрѣнія. Оставляя съ намъреніемъ въ сторонѣ Германію, которая въ матеріальномъ отношеніи не представляетъ ничего особеннаго отъ Англіи и Франціи, въ этихъ двухъ странахъ мы нашли рѣшительное преобладаніе наружнаго надъ внутреннымъ, матеріальнымъ надъ умственнымъ и нравственнымъ. Этѣ двѣ страны объявивъ Россіи войну въ защиту цивилизаціи, тѣмъ самымъ исключили Россію изъ всемірной выставки и мы слѣдовательно для того, чтобы обозначить мѣсто Россіи, принуждены были заняться изслѣдованіемъ о началахъ цивилизаціи, представленной въ дворцѣ промышленности.

Къ этой характеристикѣ должно прибавить еще одинъ фактъ, именно самодовольствіе, отличающее западную цивилизацію. Въ Англіи и во Франціи черта эта проявляется съ рѣшительной наглостью. Не всегда такъ было, великіе мужи XVIII вѣка и ихъ послѣдователи, не думали скрывать національныхъ недостатковъ, но охотно смѣялись надъ своими соотечественниками. Отъ Вольтера презрѣніе и непависть къ слабости и невѣжеству современниковъ, наслѣдовательъ Байронъ и никто лучше этихъ двухъ великихъ поэтовъ не описывалъ и не проклиналъ недостатки и пороки французскаго и англійскаго характера; но теперь другое дѣло! Вмѣстѣ съ постепеннымъ и усиленнымъ развитіемъ буржуазіи проявились наружу всѣ ея мелкія каравечества: самохвалічество ципическое, неуваженіе ко всѣмъ и ко

232

всему прямо до ея интересовъ не касающемся, безстыдная
измѣнчивость въ мнѣніяхъ и т. п.

Буржуазія по образу и по подобію своему создала прессу
по наружности свободную, по въ самомъ дѣлѣ порабоченную
ни сколько не менѣе чѣмъ въ государствахъ деспотическихъ,
и наконецъ образовала такъ пазываемое общественное
мнѣніе, которое прямо или пе прямо, ноѣ вінѣ зависить
отъ правительствъ и отъ капиталистовъ. Униженіе и подлѣ
общественнаго мнѣнія въ буржуазной Европѣ не существовало
никогда ничего въ мірѣ. Молчаніе среднихъ вѣковъ, Турковъ
передъ Падишахомъ верхъ человѣческаго достоинства въ
сравненіи съ рабски-шумнымъ потаканіемъ общественнаго
мнѣнія — всѣмъ самымъ неожиданнымъ капризамъ власти
полицейской или денежной. Самохвалічество дошло до того, что
между всѣми умными людьми Франціи и Англіи, между всѣми
столь многочисленными періодическими изданіями той и другой
страны, не нашлось ни одногоаго, который осмѣлился бы
посмѣяться надъ парижской выставкой хотя она во всемъ
почти была смѣшна, и врядъ-ли въ чѣмъ-нибудь, случайно
могла подать поводъ къ дѣльному разсужденію. Ознакомѣ изъ
Французовъ многіе сознавали несвоевременность и безсмы-
сленность ея устройства, но не смѣли бороться съ обществен-
нымъ мнѣніемъ; Англичане всѣ видѣли недѣлость
и совершенную безполезность выставки, но молчали или
говорили противъ своего убѣжденія, потому что слишкомъ
нуждались въ союзникахъ. Это самообожаніе представляетъ
новую точку смѣжности между цивилизаціями западно-евро-
пейской и китайской.

Что касается до права, то мудрено оспоривать у серединнаго
государства преимущество древности и непрерывности въ
успѣхахъ просвѣщенія. Что-же было бы еслибы Россія пред-
ставлена была на всемірной выставкѣ, т. е. еслибъ императоръ
Николай не началъ войны, которая въ то время для одной
Россіі только могла быть невыгодной. Конечно, русскія про-
изведенія не сравнялись бы ни качествомъ, ни количествомъ
съ англійскими и съ французскими, но и отстали бы не далеко.

233

Во-первыхъ, естественные произведенія, разнообразіемъ и
богатствомъ, вѣроятно превзошли бы всѣ другія. Роскошь
драгоцѣнныхъ камней всѣхъ цвѣтовъ и видовъ, слитки пла-
тины и золота, малахиты и бирюза, образчики всѣхъ извѣ-
стныхъ металовъ, перья золотыхъ фазановъ и шкуры бѣлыхъ
медвѣдей, хлопчатая бумага и гагачій пухъ, превосходнѣйшіе
и дорожайшіе во всемъ мірѣ мѣха, моржовые зубы изъ кас-
пійскаго моря и мамонтовыя кости съ береговъ ледовитаго
оксана, строевой лѣсъ всѣхъ сортовъ отъ сибирскаго кедра до
мингрельскаго зеленаго дуба и всѣ хлѣбныя растенія какія
только земный шаръ производить. Все это составило бы
выставку конечно не менѣе привлекательную разнообразіемъ
нежели выставка Англіи со всѣми ея колоніями и во всякомъ
случаѣ болѣе занимательную, потому что она представляла бы
производительность сплошнаго материка, населеннаго и обла-
даемаго однимъ почти племенемъ, а не владѣнія разсѣянныя
по всему пространству планеты и обитаемыя неисчисленными
племенами.

Что касается до промышленности, извѣстное дѣло, что
Россія отъ Англіи и отъ Франціи далека, но въ томъ чѣмъ
отличалась послѣдняя выставка, она могла бы безъ труда идти
по ихъ слѣдамъ. Чудовищныя зеркала и огромныя фарфоро-
выя вазы и у насъ умѣютъ дѣлать, оправлять брильянты въ
серебро и золото тоже знаютъ и многіе говорятъ будто лучше
чѣмъ въ Парижѣ. Парчи наши врядь-ли не превосходять
люнскіи и белгійскія, бархаты у насъ дѣлаютъ не хуже чѣмъ
въ Шіэмонтѣ, въ Швейцаріи или въ Пруссіи. Вотъ въ отпоше-
ніи къ роскоши. А что касается до дешевыхъ товаровъ для
недостаточныхъ классовъ, то наши затрапезы, выбойки,
шелковые кушаки, валенныя шляпы, кожи и готовые сапоги,
конечно показались бы болѣе сообразными съ условіями ис-
тиной дешевизны, нежели мпимодешевыя одежды для рабо-
tnиковъ, выставленныя въ парижскомъ дворцѣ промышлен-
ности. Что-же заключить изъ этаго?

Россія въ цивилизаціи несколько не разнится отъ западной
Европы и отстала въ промышленности потому только, что

32

234

промысленность теперь къ эпохѣ буржуазной, а въ Россіи
буржуазіи нѣтъ. Касательно самой цивилизаціи, тѣ которые
упрекаютъ Россію въ недостаткѣ ея, врядъ-ли сами знаютъ
изъ какихъ элементовъ европейская цивилизація составлена.
Въ Россіи есть и спіьная централизація и армія содержимая
въ строжайшей дисциплине и бюрократія хлопотливая и
многочисленная и вездѣсущая полиція, чего-же не достаетъ
для полной цивилизаціи? Однаго только—юриспруденціи.
Эта отрасль западной цивилизаціи никакъ не могла къ намъ
привиться. Коренные условия славянскаго характера и
общественнаго устройства никакъ не могли дозволить рим-
скому праву, переинначенному, но сохраненному на Западѣ,
приняться на нашей почвѣ. Въ особенности подѣйствовали
на это двѣ причины: иное устройство собственности, и
другія понятія о справедливости. Собственность, искони у
Славянѣ была отвѣтственная, до такой степени даже, что она
рѣдко бывала личной, а большей частью родовой или общин-
ной. Изъ этой особенности произошло смѣшёніе по сіе
время господствующее въ отношеніи къ главной собствен-
ности въ Россіи—къ землѣ. Крѣпостный крестьянинъ
считаетъ себя владѣителемъ земли, а помѣщикъ считаетъ
крестьянина своей собственностью, хотя ни на то, ни на
другое нѣтъ въ дѣйствительности никакаго законнаго подтвер-
жденія.

Запутанность и неопредѣленность отношеній въ этомъ
случаѣ, нисколько не должно приписывать одному только
варварству и отсталости; неопредѣленность, по-крайней
мѣрѣ лежить въ самыхъ усіовіяхъ славянскаго характера, и
освобожденіе крестьянъ достигнутое средствами національ-
ными, нисколько не поведетъ къ западному обозначенію и
ограниченію собственности. Для Славянина правосудіе не
есть война а примиреніе, сближеніе и потому западная юри-
спруденція никогда у насъ не пуститъ корней. Безъ этой
юриспруденціи буржуазія нигдѣ существовать не можетъ,
потому что буржуазія и права свои и капиталы оттягала
мало по малу у привилегированныхъ классовъ, а теперь

235

посредствомъ той-же юриспруденціи защищается отъ натиска народа. У насъ этаго ничего нѣтъ, да и быть не можетъ, слѣдовательно и промышленность въ современномъ ея развитіи сдѣлается для насъ только тогда доступной, когда выйдетъ изъ буржуазной опеки. То, что Россія заняла у Европы, т. е. централизацію со всѣми ея слѣдствіями, называютъ обыкновенно просвѣщеніемъ и не безъ справедливости. Сравнительно съ средневѣковымъ разъединеніемъ, это обобщеніе, хотя и насильственное, помогаетъ успѣхамъ человѣчности; но помогаетъ не прямо и часто напротивъ замедляетъ ихъ, дѣлясь лучшимъ и опаснѣйшимъ оруdiемъ деспотизма. Ктому-же это механическое просвѣщеніе потерявшее всякую связь съ своимъ источникомъ, ведетъ къ униформированію всѣхъ народовъ, лишая ихъ личности, стирия преданія и насильственно измѣния національныя учрежденія или отношенія различныхъ классовъ.

Такимъ образомъ въ Россіи крѣпостное состояние въ нынѣшнемъ своемъ видѣ, обязано существованіемъ введенію западнаго просвѣщенія. Славянская неопредѣленность отношеній и прежде подавала поводъ къ многимъ злоупотребленіемъ, но при Петрѣ попытки водворить у насъ европейскую юриспруденцію и строгую правильность отношеній, повели къ приравненію холоповъ съ крестьянами, т. е. къ порабощенію послѣднихъ. Если бы г. г. европейскіе публицисты знали хоть сколько-нибудь русскую исторію, о которой такъ много говорятъ, то посвѣстились бы упрекать насъ въ варварствѣ злѣ то, что они-же намъ навязали его съ своимъ просвѣщеніемъ. Мы сказали въ кратцѣ о значеніи, которое имѣла бы Россія на послѣдней парижской выставкѣ, но этимъ цѣль наша далеко еще недостигнута, мы желаемъ воспользоваться этимъ случаемъ для того, чтобъ показать самой Россіи и Европѣ, какіе элементы жизненности существуютъ въ нашемъ отечествѣ, и какой Россія предстанетъ Европѣ, на будущихъ выставкахъ, однимъ словомъ, мы желаемъ опередить нѣсколько и отгадать тотъ отвѣтъ, котораго Европа требусть теперь отъ Россіи съ оружіемъ въ рукахъ.

236

Изучающие русскую историю, должны быть всем поражены господствующимъ ея характеромъ—послѣдовательностью. Не той діалектической, отвлечённой послѣдовательностью, означеномавшей постепенное образованіе французскаго единства, и приготовленіе единства европейскаго; не той юридической послѣдовательностью которая запечатлѣла развитіе англійскаго эгоизма; но послѣдовательностью живой, разумной и страстной разомъ, въ которой общественный фатализмъ участвовалъ столько-же какъ личная свобода.

До XIII вѣка русская исторія совпадаетъ съ исторіей обще-
славянской. Племя славянское въ разгулѣ первой молодости,
смѣло и беззаботно разсыпалось на огромномъ пространствѣ
отъ Урала до Эльбы, отъ Балтійскаго моря до Адриатическаго.
Всѣ отрасли его были тогда смѣшаны и языки не достигнувъ
еще строгой определенности, были только нарѣчіями. Наше-
ствіе Татаръ разомъ пересѣкло юность, и приготовило для
Россіі тѣ горькія испытанія, которые воскормляютъ народы
мужественные. Храбрые русскіе князья, побѣжденные не
врагами обыкновенными, а какими-то чудовищами, которыхъ
ситали исполнителями гнѣва Божія, спаслись передъ карой
небесной въ непроходимые лѣса Сѣвера, уносясь съ собой вос-
поминаніе объ Олегѣ, который пригоздилъ щить свой на
вратахъ Царяграда, и о Владимірѣ завоевавшемъ крестъ и
византійскую царевну. Духовепство послѣдову за князьями
и вмѣстѣ съ греческимъ крестомъ перенесло на Сѣверъ сла-
ьянскую Библію. Эта книга была залогомъ нашей народности,
въ ней находилось ручательство за то что латынщина насъ не
поглотить, какъ она поглотила племена литовскія и финскія;
въ ней-же открылся и сохранился для насъ неизсяIRMый
источникъ языка чистаго, богатаго, правилнаго, приложен-
наго къ выраженію высокихъ идей и поэтическихъ обра-
зовъ. (*)

(*) Иностранные, толкующие свысока о варварствѣ Россиі, упускаютъ изъ
вида два факта необыкновенной важности. То, что у насъ былъ полный персвѣд
Библіи, тогда какъ подобнаго не существовало еще ни на одномъ изъ ново-
европейскихъ языковъ; и то, что перковная служба совершалась въ Россиі па
народномъ языке съ II столѣтія, между тѣмъ какъ въ Германіи и въ Апгліи
народный языкъ введенъ въ уногрѣбленіе только со времени рѣформаціи. Влѣяніе

237

Вотъ, тамъ за лѣсами, среди плюской возвышенности, зани-
мающей мѣсто между четырьмя морями, сосредоточивается
жизнь славяно-русская. Бѣдный городокъ съ деревянными
стѣнами и башнями, возведенный на холмахъ на подобіе гор-
даго Рима и великолѣпной Византіи, блюдеть въ бревенчатыхъ
хнижахъ Крестъ и Библію, вѣру народную и языкъ народный.
Мало по малу московское княжество, сжатое между Татарами
и Литвой, въ спорѣ съ равными или превосходящими его
силами—Тверью, Рязанью, Новгородомъ—но въ себѣ самомъ
единое, крѣпнѣстъ, растетъ и мужаетъ, не только властолюбивою
волей князей, но и христолюбивымъ умомъ святителей и са-
мымъ участіемъ болѣе и болѣе живымъ народа представленнаго
и боярами и духовными и купцами. Постепенное его развітіе
представляетъ конечно одно изъ занимательныхъйшихъ зрѣлищъ
въ исторіи новаго времени. Сначала присоединеніе малыхъ
удѣловъ, потомъ покореніе и поглощеніе другихъ великихъ
княжествъ и наконецъ по уничтожиніи Новгорода и Пскова,
соприкосновеніе и начало побѣдительной борьбы съ Литвой.
Когда Кіевъ опять припадлижить одному государству съ Мо-
сквой, судьба Литвы уже рѣшена.

Я не отрицаю въ исторіи участія соводы. Литва могла въ
извѣстную эпоху сдѣлаться славянскимъ центромъ, у ней были
для этого иѣкоторыя условия недостававшія Москвѣ, по моментъ
прошелъ и послѣ Уніи, одна Москва съ греческимъ крестомъ
и съ славянской Библіей осталась возможнымъ средоточіемъ
для Славинъ. Московскіе назва припали титуль царей всея
Россіи, сдѣдовательно достигли своей цѣли. Впервые въ
исторіи явился примѣръ народа побѣжденнаго, уничтожнаго,
упичтоженнаго, который собственными силами, безъ помощи
какой-либо случайности, постоянствомъ, мужествомъ и вѣрой
достигаетъ возстановленія въ видѣ болѣе прежняго блестящемъ,
съ новыми условиями силы правственной и материальной. Но
въ самомъ этомъ торжествѣ заключалось такъ-же и условіе
такого измѣненія на умственное и правственное развітие этихъ двухъ странъ,
неоспоримо и слишкомъ очевидно для того чтобы нужно о немъ разпространяется.
Просимъ приложить то-же разъясніе и къ Россиі.

238

упадка; какъ все органическое, т. е. живущее жизнью полной,
Москва должна была переродиться.

Прямое соприкосновеніе съ Польшей мѣняло положеніе
вопроса, который ставился теперь между Славянствомъ Вос-
точнымъ и Западнымъ. Для того чтобы способствовать къ ихъ
соединенію если не къ примирѣнію, должно было Россіи от-
казаться отъ самой себя и пойти въ ученье къ Западу, въ глу-
бинѣ сердца спрятавъ вѣру отцовъ и славянскія убѣжденія.
Наружно и въ этомъ предпріятіи Россія успѣла. Теперь на-
ступалъ моментъ остановки, но не здѣсь мѣсто распростра-
няться о ея принчинахъ.

Здѣсь мы только хотѣли показать въ настоящемъ свѣтѣ,
отличительную, характеристическую черту русскаго націо-
нальнаго характера — упругость, которую можно сравнить
съ геройскимъ постоянствомъ европейскаго племени. Въ
Жидахъ господствуетъ семетическій идеализмъ, уничтожаю-
щій подъ ногами ихъ землю и дѣлающій ихъ гражданами
цѣлаго міра; въ Русскихъ преобладаетъ славянская положи-
тельность, которая связываетъ ихъ нераздѣльно съ почвой,
позволяетъ имъ двигаться только по неразрывному материку
и заставляетъ разсѣливаться на огромномъ пространствѣ отъ
Чукотскаго Носа до южнаго берега Крыма. Столкновеніе съ
Европой въ 1812 году, доказало что это качество принадле-
жить русскому народу не въ однихъ только борьбахъ съ со-
племенниками. Послѣдняя война предпринятая, какъ мы уже
сказали, при самыхъ невыгодныхъ условіяхъ, должна была
убѣдить всѣхъ разумныхъ наблюдателей, что и теперь Русскіе
не измѣнили добродѣтелямъ предковъ. Миръ, если онъ состо-
ится, докажетъ это вѣроятно еще съ большей очевидностью.
Постоянства, твердости и упругости почти чудотворной, ни
кто не можетъ отрицать въ русскомъ характерѣ. Какія другія
качества къ этому присоединяются?

Рядомъ съ упругостью мы ставимъ разумность. т. е. прео-
бладаніе во всѣхъ важныхъ случаяхъ народной жизни, раз-
сужденія надъ увлеченіемъ, расчета надъ страстью. Прежде
принятія христіанской вѣры, Владиміръ разсылаетъ пословъ

239

чтобы освѣдомиться о достоинствахъ и недостаткахъ различ-
ныхъ вѣроисповѣданій. Намъ дѣла нѣтъ до того на сколько
это сказаніе истроически достовѣрно, народъ принимающій
его на вѣру, отражаетъ въ своемъ довѣріи собственную су-
щность и мы понимаемъ изъ этой легенды что значило для
Русскихъ-Славянъ крещеніе, сопровождаемое низверженіемъ
Перуна.

Потомъ въ продолженіи нѣсколькихъ вѣковъ, какая посто-
янная разумность во всей политикѣ Москвы, разумность дохо-
дящая иногда до геройства, иногда напротивъ до цинической
разчетливости. Наконецъ когда Москва должна была умереть
отъ руки Петра Великаго и возродиться въ лицѣ его, когда
Россія должна была пойти въ ученье къ Западу, какого учителя
выбрала она себѣ, какую страну поставила себѣ въ примѣръ?
Не Францію Людовика XIV, уточченную образованіемъ, по
унижевную самымъ наглымъ и свирѣпымъ деспотизмомъ, не
Англію укоренявшуюся въ обманахъ конституціоннаго равно-
вѣсія—а Голандію, только что вышедшую побѣдительницей
изъ гигантской борьбы съ всемощнымъ французскимъ коро-
лемъ, Голандію въ которой возстаніе за вѣру, основало сво-
боду политическую и гдѣ строгая простота нравовъ соединилась
съ независимостью умственнаго развитія. Тамъ Петръ учился,
оттуда вывезъ для Россіи примѣры и уроки образованія.

Послѣ того когда Франція въ продолженіи XVIII вѣка,
силой анализа приготовляла разрушеніе устарѣвшаго порядка
и основаніе новаго общественнаго устройства, почему всѣ
образованные люди въ Россіи, выучились по французски, не
смотря на то, что Германія къ намъ была ближе и что лите-
ратура ея со стороны художественной, была несравенно
привлекательнѣе? Я говорю только о фактахъ имѣющіхъ зна-
ченіе всеобщее; ихъ достаточно, я думаю, для того чтобы
доказать въ русской душѣ и въ русской національной жизни
эту основу разумности, которая составляетъ одно изъ необхо-
димыхъ условій долговѣчія.

За разумностью слѣдуетъ качество на первый взглядъ ей
противуположное, качество въ московской периодъ не суще-

240

ствовавшее и напоминающее отчасти славянскую удаль и распущенную XI и XII вѣковъ. Качеству этому мудрено дать имя и чтобъ составить о немъ полное понятіе, мы приведемъ слова человѣка необыкновенно умнаго, но считавшаго порокомъ то, что мы считаемъ добродѣтелью. Вотъ что говорить П. Я. Чаадаевъ въ знаменитомъ своемъ письмѣ, напечатанномъ въ въ “Телескопѣ” 1836 года.

“Для души есть діэтетическое содержание, точно такъ-же какъ и для тѣла; умѣнье подчинять ее этому содержанію необходимо . . . . Это одна изъ самыхъ жалкихъ странностей нашего общественного образования, что истины давно известныя въ другихъ странахъ и даже у народовъ, во многихъ отношеніяхъ, менѣе насъ образованныхъ, у насъ только-что открываются. И это оттого, что мы никогда не шли вмѣстѣ съ другими народами; мы не принадлежимъ ни къ одному изъ великихъ семействъ человѣчества, ни къ Западу, ни къ Востоку, не имѣемъ преданій ни того, ни другаго. Мы существуемъ какъ бы вѣнѣ времени и всемірное образование человѣческаго рода не коснулось насъ . . .

“Вы ищите даже того, чѣмъ наполнить вашъ день, не то что цѣлую жизнь. Вамъ не достаетъ даже тѣхъ предметовъ, которые въ другихъ странахъ составляютъ эту необходимую рамку жизни, гдѣ всѣ произшествія дня размѣщаются такъ естественно; условіе столь-же нужное для здоровья правственного какъ чистый воздухъ для здоровья тѣлеснаго . . .

“Посмотрите вокругъ себя. Все какъ будто на ходу. Мы всѣ какъ будто странники. Нѣтъ ни у кого сферы определенного существования, нѣтъ ни на что добрыхъ обычаевъ, не только правилъ, нѣтъ даже семейного средоточія; нѣтъ ничего чтобы привязывало, чтобы пробуждало ваши сочувствія, расположенія; нѣтъ ничего постоянного, непремѣнного; все проходитъ, протекаетъ, не оставляя слѣдовъ ни на вѣншности, ни на васъ самихъ. Дома мы будто на постоѣ, въ семействахъ какъ чужіе, въ городахъ какъ будто кочуемъ и даже больше чѣмъ племена блуждающія по нашимъ степямъ, потому что эти племена привязаннѣе къ своимъ пустынямъ, чѣмъ мы къ нашимъ городамъ . . .”

241

Все это выполнило справедливо, справедливо и то, что такое душевное состояние проходить отъ песуществованія живыхъ преданій и отъ недостатка къ нимъ довѣрія. Само по себѣ и для личностей оно безъ сомнѣнія тягостно, но составлять ли оно для общества въ котором проявляется условіе силы или ослабленія, добродѣтель или порокъ?

Но нашему искреннему и глубокому убѣждению, эта не-
стойкость въ русскомъ обществѣ есть добродѣтель. Россіи
должно было отказаться отъ московскихъ преданій пастолько
насколько онѣ могли быть обязательными договорами иcontra-
инить только живую силу элементовъ национальности въ языкѣ
и въ вѣрѣ. Безъ этаго отреченія мы остались бы по сіе время
Московитами и пи насколько не подвинули бы вопроса о
славянскомъ едниствѣ. Съ другой стороны, если мы усво-
или себѣ ту или другую систему преданій, изъ существова-
щихъ на Западѣ въ XVII столѣтіи, т. е. говоря по просту,
подчинились бы католическому единству или присоединились
бы къ протестантизму, то необходимо потеряли бы свою ори-
гипальность и слѣдовательно всякую возможность самобытной
дѣятельности.

Намъ предстоялъ одинъ раціональный выходъ подчиниться
сознательно условіямъ нашего положенія; русскій умъ смѣю
и безъ оглядки рѣшился на это, и за что-же ставить ему такую
рѣшимость въ вину? Всѣ образованные Русскіе въ томъ по-
ложеніи въ какомъ находятся западные Европейцы достигнѣе
философическаго образованія, т. е. въ совершенномъ разрывѣ
съ преданіемъ, такимъ образомъ что по обыкновенному про-
цессу логическаго развитія, каждое поколѣніе становится въ
непріязненной противоположности къ поколенію предъиду-
щему. Просвѣщенные классы въ Европѣ, подвергающіеся
только на поверхности вліяпію философическихъ системъ,
спасаются отъ нестойкости безсознательнымъ сбереженіемъ
преданій, въ видѣ обязательныхъ привычекъ.

Человѣчески говоря, что-же лучше, пустота-ли наполнен-
ная ничтожествомъ испепелившимся и недовжимымъ, или
пустота отвергающая всякое пеистинное наполненіе и по

33

242

этому самому алчущая истины, движения жизни? На этот вопрос отвѣчает съ одной стороны исторія Россіи, которой содержаліе болѣе и болѣе богатое, доказывает несомнѣнно и положительно, что нестойкость русской душы не можно отнесіти къ слабости; съ другой, могучія личности, объемлющія все западное развитіе въ тепетахъ русскаго попиманія и сохраняющія совершенно свѣжими, во льду русской разумности самыя противуположныя системы, писколько ихъ не смѣшивая и не покоряясь ни одной изъ нихъ.

Пусть никто не говорить мнѣ по этому поводу объ исключеніяхъ. Однажды случилось мнѣ разсуждать объ этомъ предметѣ съ Мицкевичемъ, и я раздраженный въ это время какимъ-то проопшествіемъ въ отечествѣ, съ заносчивостью юности сказалъ ему:

— Пу, конечно, у насъ было однажды пять человѣкъ, которые любили свободу, за то ихъ и повѣсили.

— Не говорите такъ, отвѣчалъ поэтъ съ упрекомъ, смерть мучениковъ не можетъ быть безплодной. А сами вы что-же?

— Можетъ быть и я случайное исключение.

— Да, если ваши убѣжденія имѣютъ корень въ воображаніи а не въ сердѣ и въ разумѣ, но если они созрѣли на огнѣ чувства и возросли при свѣтѣ мысли, то вы не исключеніе такъ-же какъ я не считаю исключеніемъ зрѣлаго яблока сорваннаго вѣтромъ съ дерева, а указаніемъ на то, что пора выбирать плоды.

Это воспоминаніе о незабвенномъ иоэтѣ приводить мнѣ на память стихи, въ которыхъ онъ не безъ преувеличенія изобразилъ безхарактерность русскихъ физіономій:

> "... Twarz każdego jest jak ich kraina,
> Pusta, otwarta i dzika równina;
> J z ich serc jako z wulkanów podziemnych
> Jeszcze nieprzeszedł ogień aż do twarzy,
> Ani się w ustach rozognionych żarzy,
> Ani zastyga w czola zmarszczkach ciemnych;
> Jak w twarzach ludzi wschodu i zachodu,
> Przez które przeszło tyle po kolei
> Podań i zdarzeń, żalów i nadziei,
> Źe każda Twarz jest pomnikiem narodu,

243

Tu oczy ludzi, jak miasta tej ziemi,
Wielkie i czyste i nigdy zgiełk duszy
Niezwykłym rzutem zreucie nieporusz y...
... Ale gdy słonce wolności zaświeci,
Jakiż z powłoki tej owad wyleci ?
Czy motyl jasny wzniesie się nad ziemię,
Czy éma wypadnie, brudne no cy plemię ?"

Нельзя отрицать в этом описаніи нѣ которой степени справедливости, по должно замѣтить, что оно относится къ физіономіямъ деревенскимъ, посящимъ вездѣ почти характеръ простоты и, что можетъ быть не рѣдко поэтъ принималъ Чухонцевъ за Русскихъ. Впрочемъ такъ какъ мы по историческому ходу увѣ рены, что не злой, а добрый духъ довершить очертанія этихъ безхарактерныхъ лицъ, то мы не жалѣмъ о ихъ неопределенности, особенно когда сравниваемъ ихъ съ физіономіями западными, на которыхъ духъ унынія, лицемѣрія, раболѣпства и ненависти паложилъ печать неизгладимую.

Въ самомъ дѣ лѣ, какъ неутѣшно смотрить славянскій чело-
вѣ къ на эти лица гдѣ каждая морщина выражаетъ собой
цифру и до кончика поса все условлено готовыми формами и
привычными формулами. Всякая физіономія представляетъ
собой уравненіе, по безъ х и у, ихъ величины опредѣлены
давно уже окончанными выкладками.

Изъ этой движимости русскаго характера, въ новое время
вытекаетъ другое свойсво съ ней сродное, именно возмож-
ность, желаніе и таланть надъ собой самими смѣятся, кото-
рымъ Русскіе отличались и отличаются въ продолженіи цѣлаго
почти столѣтія. Вмѣсто западнаго самодовольсва, о которомъ
мы говорили, въ Россіи господствуетъ самоосмѣяніе. Русскіе
предають самихъ себя бичу комической музы, съ той-же ге-
ройской рѣшимостью, съ которой они поперемѣнно прини-
маютъ и отвергаютъ всѣ современныя философскія системы.
Для того чтобы послѣ всѣхъ этихъ ядовъ оставаться невреди-
мыми, противуядіе должно быть силы необыкновенной у-
новыхъ Митридатовъ. Противуядіе состоять именно въ само-
осмѣяніи, основанномъ не на той пали другой системѣ, не па-
томъ или другомъ перенятомъ минѣніи, а почерпающемъ жизнь

244

изъ глубины народного духа неудовлетворенного заинтересован-
ными формами и непрестанно стремящегося достигнуть само-
сознания в формѣ своеобразной.

“Недоросль” Фонъ Визина, “Ябеда” Капниста, “Горе отъ
ума” Грибоѣдова, “Ревизоръ” Гоголя, “Свои люди сочтемся”
Островскаго—всѣ эти комедіи, представляющія только одну
общую черту, въ неподдѣльной нскренности выражаютъ своей
нослѣдовательностью различныя фазисы русскаго общества.
Отъ одной комедіи до другой, разстояніе времени не велико,
пятнадцать, много что двадцать лѣтъ, но развитіе народнаго
духа въ новой формѣ имъ принятой, обозначается всякой разѣ
въ большѣ значительныхъ разшѣрахъ. Между “Недорослемъ” и
“Горемъ отъ ума” разстояніе правственное и художественное
такъ-же велико какъ между “Фарсой адвоката Пателена” (l’avo-
cat Patelin) и Мизантропомъ Монера, изъ которыхъ пер-
вая отражаетъ средневѣковое общество, а второй олицетворяетъ
характеристическія типы новѣшаго времени.

Послѣ “Горя отъ ума” прогрессъ идетъ вширь, а не вглубь.
Ближайшее, болѣе непосредственное сліяніе искусства съ жи-
знью народной, но необогащеніе содержанія. Впрочемъ если
мысль прямо не выигрываетъ, то талантъ комическій дости-
гаетъ особенно въ Гоголѣ, зпаченія уже не исключительно
национальнаго.

Гдѣ-же, въ какомъ обществѣ, древнемъ или новомъ, была
сатира такъ плодовита, такъ талантлива и такъ непосредственно
вынятельна? Мы такъ привыкли надъ всѣмъ своимъ смѣяться,
что миѣ какъ будто совѣстно папомнить здѣсь объ афинскомъ
народѣ, который одинъ былъ въ этой-же мѣрѣ охотникъ до
комедіи и чувствителенъ къ ея жалу.

И вотъ этотъ русскій народъ, представляемый пошлыми,
невѣжественными западными журналистами, какъ обречен-
ный на вѣчное варварство, какъ сгнившій прежде зрѣлости,
какъ лишенный равно ума, таланта и характера.

Люди смыслящіе и благонамѣренные, которыхъ въ Европѣ
благодаря Бога, не мало, согласятся что я ничего не преувели-
чилъ въ пзюренномъ мной дослѣ, но эти самые люди имѣ-

24.5

ютъ право сиросить меня, отчего-же соединеніе такихъ основательныхъ и блиestищъ свойствъ не произвело логически необходимаго слѣдствія, не породило оригинальныхъ, дѣятельныхъ личностейъ, и вслѣдствіе того умственной производительности, которая бы могла завоевать себѣ мѣсто въ исторіи развитія европейскаго человѣчества?

На этотъ вопросъ я постараюсь отвѣчать со всевозможной
искренностью.

Въ замѣчательныхъ личностяхъ недостатка въ Россіи иѣтъ,
но личности эти или находятся въ сферѣ офиціальной и по-
глющены тамъ огромностью однообразія и нѣмотой правитель-
ственнаго механизма, или проявляютъ духъ непріязненный
правительству и гибнутъ перазвившись, потому что до сего
времени не имѣли никакой твердой опоры ни въ преданіи,
ни въ современности.

Остаютсяѣ только литературы личности, которые
могутъ въ извѣстной степени достигать и дѣйствительно до-
стигали иногда полнаго цвѣта. Но литература паходится въ
неразрывной и живой связи со всѣми другими проявленіями
народнаго духа, съ политикой, съ философіей, съ промышлен-
ностью, съ соціальной организаціей. Въ странѣ гдѣ вся дѣя-
тельность была доселѣ направлена почти исключительно и съ
возрастающимъ наслѣдомъ къ матеріальному расширенію и
къ установлению механическаго порядка, литература должна
была большей частію принять форму примаго или непрямаго
протеста, вслѣдствіе этаго литераторы подвергались той-же
опаѣ, тѣмѣ-же гоненіямъ и той-же гибели, какъ и всѣ другие
бунтовщики.

Не смотря на то, голоса Пушкина, Лермонтова, Гоголя,
которые всѣ трое умерли молоды, пробились сквозь тьму двой-
наго невѣжества опомосявающего Россію изнутри и извѣ;
сочиненія ихъ получили право гражданства въ европейской
литературной республикѣ, на ряду съ нѣкоторыми новѣшими
пронзведеніями авторовъ еще доселѣ не убитыхъ ни горемъ,
ни преслѣдованіями.

Все это мы разбираемъ, излагаемъ и обсуживаемъ, но уже

246

не жалуемся по прежнему: мы знаемъ, что это не дѣло рукъ человѣческихъ, а на исторію жалобы неумѣстны.

Что касается до личностей, то онъ въ Россіи не проявляются кромѣ указанныхъ причинъ, проистекающихъ отъ педостатка свободы, еще по другимъ причинамъ противуположнымъ. Отрѣшались отъ своего народнаго преданія, не для того чтобы принять другое готовое, по съ цѣлью изученія и обсужденія результатовъ жизни всѣхъ европейскихъ народовъ, русскій духъ обрекалъ себя на труженчество, съ одной стороны матеріально-скучное и тягостное, съ другой опасное, стольже какъ увлекательное, требующее разомъ — глубокой вѣры и сильной воли. Пе всѣмъ, даже между лучшими людьми, суждено и возможно было идти съ рѣшительностью по тому или другому направленію.

Души чувствительныя, одаренные стремленіями и способностями многосторонними, по не рѣшавшіяся подчиниться ни произвольной дисциплини materiальнаго деспотизма, пи раціональному порядку свободы, погружались и погружаются въ испытанія и въ паслажденія жизни непосредственной.

Одно изъ главныхъ различій западной Европы съ славянскимъ Востокомъ состоитъ въ понятіи о любви и въ устройствѣ отношеній между обоими полами. Система безотвѣтственной собственности имѣла свое влияніе и на супружество. Уже по праву римскому, женщина даже въ лучшихъ условіяхъ, была почти собственностью мужа; въ правѣ буржуазномъ она объявленная навсегда несовершеннолетней, становится покованной къ собственности и получаетъ свободу только подъ условіемъ потери всякаго достоянія.

Насъ упрекаютъ, и по справедливости, въ излишне-долгомъ сохраненіи крѣпостнаго права; по что-же такое законодательство о женщинахъ, въ Англии и во Франціи, какъ не то-же самое крѣпостное право? Въ извѣстныхъ случаяхъ французскій кодексъ оправдываетъ мужа убившаго законную свою жену, подобнаго права помѣщика никогда не имѣли въ Россіи надъ своими крѣпостными людьми,

У насъ женщины по закону во всемъ равны съ мущинами

247

и только по предписаню церкви должны мужьям повиноваться; гражданский законъ отдаетъ въ полное ихъ распоряжениеі имущество наследственное и благоприобретенное, следовательно признаетъ гражданское ихъ равенство съ мужьями. Такое положение женщины совершенно мѣняетъ половыя отношенія; у насъ чаще любовь господствуетъ надъ собственностью, пежели собственность покоряетъ любовь, между тѣлѣ какъ на Западѣ первенство собственности всѣми признано и никому не приходить въ голову его осноривать иначе какъ въ романахъ.

Любовь занимаетъ въ жизни русскихъ людей мѣсто несравненно важнѣйшее и обширнѣйшее нежели на Западѣ. Тамъ въ слѣдствіе долгаго и многообразнаго историческаго развитія, она принимаетъ вообще ходъ правильный, напередъ предвидимый и какъ будто размѣренный, ограничиваетъ свое вліяніе одной молодостью и превращается потомъ въ любезную болтовню. У насъ, силы души не поглощенные ни страстной дѣятельностью партій, ни даже чувствомъ долга и необходимостью труда, предаются съ полнымъ самозабвеніемъ любви, увексясь потокомъ того что называютъ русской праздностью и русской лѣнью.

Сколько прекрасныхъ, сколько замѣчательныхъ личностей гибнуть въ буряхъ страсти, навсегда теряя силу участія къ какой бы то ни было дѣятельности, проводя жизнь въ безвыходномъ уныніи или предаваясь безпрестанно новой и вѣчно обманутой надеждѣ, отыскать однажды пригрезившійся имъ идеалъ.

Наконецъ есть еще причина, по которой личности, даже сильныя, замѣчательныя и оригинальныя, не проявляются къ Россіи публично. По сіе время русской человѣкъ, крестьянинъ-ли, помѣщикъ-ли, нросвѣщенный, равно какъ невѣжда, не сознаетъ необходимости труда. Трудъ для насъ—работа, т. е. виѣшнее принужденіе, а не сознательное употребленіе своихъ силъ, (*) намъ бы хотѣлось чтобы всѣ желанія наши

(*) Мы все какъ-то живемъ въ сказочномъ мірѣ, въentricъ живой волѣ и мерзлой волѣ, Жаръ-Птицѣ и Бабѣ-Ягѣ.

248

совершались по щучьиму величину, по нашему прошелью. В этом я по совѣсти не вижу кореннаго, противу-человѣческаго порока, какимъ онъ долженъ представляться всякому западному человѣку.

Апгличанинь работаетъ съ охотой просто за деньги; Французъ трудится припѣвающи, въ надежѣ наслажденій, которые купить временнym трудомъ; Нѣмецъ отчетливо исполняетъ свое дѣло, по той или другой причинѣ, прибавляя ко всему глубокое чувство долга. Одинъ Сѣверо-Американецъ можетъ, безъ хвастовства и безъ лжи, сказать что онъ трудится для своихъ собственной и общественной. Когда русскому человѣку можно будетъ указать эту-же цѣль, и онъ станетъ трудиться ревностно, живо и постоянно. Указать эту цѣль и вести къ ней дѣло тѣхъ, которые сами ее видятъ, знаютъ къ ней путь и любить свободу всей душой и всемъ сердцемъ. Горе! если любить только для самихъ себя.

Я отвѣчалъ на вопросъ почему въ Россіи мало личностей замѣчательныхъ, прямо и отчетливо; теперь долженъ прибавить, что по моему убѣжденію, личностей сильныхъ и оригинальныхъ въ Россіи пайдется довольно. Чья-же вина если иностранцы о нихъ не имѣютъ понятія? Здѣсь я стою па почвѣ не твердой. О лицахъ живущихъ въ Россіи говорить мудрено, однакоже попытаюсь исполнить этотъ долгъ не слишкомъ опасаясь слѣдствій.

Какая страна, на примѣрѣ, можетъ представить личность болѣе самобытную, благородную, смѣлую и всегда себѣ самой вѣрную, какъ П. Я. Чаадаевъ, слова котораго мы недавно повторили съ уваженіемъ, должнымъ мнѣнію такаго человѣка.

Петръ Яковлевичъ по воспитанію принадлежитъ къ второй эпохѣ царствованія Александра. Молодое поколѣніе развивалось тогда въ Петербургѣ подъ влѣшениемъ Козефа де Местра, Шатобріана и нѣмецкихъ романтиковъ. Содержаніе въ этомъ направлѣніѣ было не совсемъ действительное, по пока оно не превращалось въ мистицизмъ, давало опору независимости характерамъ. Чаадаевъ отъ природы слишкомъ быхъ здраво-мыслящъ для того чтобы предаться мистицизму; мнѣнія его

249

юности обозначаются тѣмъ, что онъ былъ однимъ изъ большай-
нихъ друзей Пушкипа. Преданный свѣсткой жизни, какъ
прилично было его положенію и той дѣятельности ума и ха-
рактера, которая всегда его отличала, онъ съ молоду пользов-
вался уваженіемъ сверстникомъ и цѣлаго общества, за умъ, за
таланты, за любезность, но особенно за достоинство характера.
Это качество готовило ему вскорѣ испытанія. Царствованіе
Алексанрда омрачалось болѣе и болѣе, свирѣпый Аракчеевъ
забралъ всю власть въ свои руки; трудно становилось чело-
вѣку съ нѣжнымъ чувствомъ чести и съ высокимъ понятіемъ
о правахъ личности, дышать въ этомъ воздухѣ; не смотря на
молодость и неважный чинъ, онъ былъ на примѣтѣ какъ
одинъ изъ безпокойныхъ, и скоро принужденнымъ нашелся
оставить службу, отказаться отъ офиціальной будущности и
уѣхать за границу.

Что онъ въ продолженіи нѣсколькихъ лѣть дѣлалъ въ Европѣ
минѣ извѣстно только отчасти, всего болѣе я слыхалъ объ немъ
отъ покойнаго Ламенне, который питалъ къ нему высокое
уваженіе и называлъ его русскимъ дѣ Местромѣ. Послѣ
этихъ годовъ странствія, Чаадаевъ возвратясь въ Россію, по-
селился въ Москвѣ и жилъ тамъ постоянно безъ выѣзда.

Вотъ человѣкъ, одаренный конечно способностями необы-
кновенными, умомъ геніальнымъ, рѣчью свободной и увле-
кательной, но не проявившій своихъ великихъ и блестящихъ
качествъ нигдѣ комъ свѣтской жизни; и этотъ человѣкъ,
лишенный богатства, неимѣющій чина, непринадлежащій
даже къ знатному семейству, дѣлается однимъ изъ важнѣйшихъ
лицъ въ Москвѣ и потомъ мало по малу въ цѣлой Россіи.

Скромный домикъ его посѣщаемъ постоянно сенаторами,
членами государственного совѣта, генералъ - адъютантами,
обер-церемониейестерами и даже министрами. Всѣхъ онъ
принимаетъ съ равной любезностью, но и съ равнымъ досто-
инствомъ, передъ всѣми неизмѣнно онъ остается самимъ собой
и въ этомъ - то тайна его всѣми признаннаго превосходства.

Обладующій обширными свѣденіями, слѣдившій за нрав-
ственнымъ и политическимъ развитіемъ Европы и Россіи,

34

250

въ продолжевін четверти столѣтія, Чаадаевъ знакомъ и съ идеями и съ людьми. Самъ онъ неучаствующій и нежелающій участвовать въ непосредственной дѣятельности, сохранѣеть полное безпристрастіе; а по достоинству и примотѣ характера говоритъ всегда правду или то, что правдой считаетъ, о систе-махъ, о происшествіяхъ, о лицахъ.

Въ Россіи, въ царствованіе Николая, когда правду нельзя было ни печатать, ни писать, ни говорить, ни даже думать, когда за правду ссылали въ Сибирь, отправляли на Кавказъ, сажали въ Шлисельбургъ, Чаадаевъ говорилъ всегда и о всемъ правду. Можно прибавить безнаказанно, потому что медвѣжья шутка Николая, объявившаго его сумашедшимъ, не имѣла и не могла имѣть никакихъ для него послѣдствій. Послѣ, какъ и прежде, русское общество равно его уважало, а самъ онъ равно говорилъ правду послѣ какъ и прежде.

Явленіе это и самое существованіе такой личности, оправ-дываетъ Россію въ многихъ обвиненіяхъ. Чаадаевъ прина-длежить къ породѣ героевъ: въ Римѣ, при Діоклеціанѣ онъ былъ бы мученикомъ, при Иванѣ Грозномъ онъ назывался бы Адашевымъ, при Петрѣ великомъ Яковымъ Долгорукимъ, теперь онъ Чаадаевъ.

Придетъ время, Россія напишетъ дѣйствительно имя его на-тѣхъ обломкахъ, о которыхъ пророчилъ Пушкинъ.....

..... Обозрѣніе мое окончено и я считаю нужнымъ при-бавить только одно краткое объясненіе.

Все что я говорю о Россіи и о Русскихъ, можно назвать панегирикомъ или, по-крайней мѣрѣ апологіей—правда. Но я сначала объявилъ что не имѣю сатирическаго расположенія. Дѣло не въ названіи. Есть- ли въ моей апологіи истина? Вотъ вопросъ; а въ томъ что я отъ истины не отсту пилъ, убѣждаетъ меня моя научная совѣсть.

Мы также было бы непріятно, если бы приняли за намѣ-ренную сатиру описанія нѣкоторыхъ частностей западнаго развитія, которыми статья моя начинается. Я нисколько не принадлежу къ непавистникамъ европейскаго Запада. Живши долго въ разныхъ странахъ его, я свыкся съ его нравами,

251

уважаю і люблю великія національності его составляючія,
особенно Францію, которую считаю вторымъ отечествомъ.

Франціи я повторилъ въ новомъ видѣ тѣ укоры, которые
она слыхала отъ любимыхъ сыновъ своихъ; но отъ укоровъ
далеко до проклятія или до приговора. Приговора я не про-
изнесу не только Франціи, матери революціи, въ будущности
которой я увѣренъ; но даже ни Англіи эгоистической, но тру-
долюбивой, ни Германіи тяжелой на подъемъ, но глубокой и
рѣшительной въ убѣжденіяхъ.

Западу предстоитъ обновленіе, такъ-же какъ и намъ самимъ.
Перерожденная Россия займетъ свое мѣсто въ Европѣ пре-
образованной, и тогда примиренные народныя массы не
будутъ упрекать одна другую, такъ какъ упрекаютъ теперь
другъ друга привилегированные классы различныхъ націй.
Западные Европейцы перестанутъ считать освобожденныхъ
Русскихъ варварами, а мы не будемъ болѣе мечтать о скорой
гибели гніящаго Запада и о всемірномъ господствѣ славян-
скаго племени.

Для всѣхъ племенъ, для всѣхъ идей и для всякаго труда есть
на землѣ мѣсто. Соединимъ наши усилия для того, чтобы не
было нигдѣ притона, ни пристанища для рабства, для невѣ-
жества и для лжи.

Н. САЗОНОВЪ.

V.

ПИСЬМА.

I.

Милостивый государь,

Ваша Полярная Звѣзда показалась на петербуржскомъ горизонѣ, и мы привѣтствуемъ ее, какъ нѣкогда Виблеемскіе пастыри привѣтствовали ту свѣтную звѣзду которая загорѣлась надъ колыбелью рождающейся свободы. Если бы вы видѣли съ какимъ энтузіазмомъ читаютъ ее, переписываютъ статьи, пересказываютъ ихъ содержанія, повторяютъ самыя выраженія ваши, это доставило бы вамъ не одну сладкую минуту въ печальномъ изгнаніи, вдали стъ любимой вашей Россіи. Всѣ благородные сердца молодаго поколѣнія, жадно чувствующіе потребность свободнаго слова, вамъ сочувствуютъ.

Необходимость въ свободномъ журналѣ въ послѣднее время сдѣалась очевидною. Воздухъ на Руси съ сорокъ девятаго года сталъ нестерпимо-удушливымъ. Мыслящему человѣку труднѣе было дышать у насъ, чѣмъ въ аду, не только Дантовомъ, но даже и православномъ, потому что съ заклепаннымъ на-глухо ртомъ, мы не могли даже стонать. Ежедневно совершались передъ нами позорные подвиги безсмысленнаго десотизма. Угнетѣніе достигло крайнихъ предѣловъ. Въ университетахъ открыто гнали науку, вводили казарменное право. Въ гимназіяхъ древніе языки замѣнили маршировкой, въ