БЫЛИНЫ НОВГОРОДСКІЯ:

<table><tr><td>І. Молодость Василія Буслаева (съ карт.)</td><td>223</td></tr><tr><td>ІІ. Смерть Василія Буслаева</td><td>239</td></tr><tr><td>ІІІ. Садко дѣлается богатымъ гостемъ</td><td>243</td></tr><tr><td>IV. Садко въ Поддонномъ царствѣ (съ карт.)</td><td>249</td></tr></table>

БЫЛИНЫ МОСКОВСКІЯ, КАЗАЦКІЯ И ПЕТРОВСКІЯ:

<table><tr><td>І. Взятіе Казани Грознымъ царемъ</td><td>259</td></tr><tr><td>ІІ. Оговоръ царевича передъ Грознымъ (съ карт.)</td><td>260</td></tr><tr><td>ІІІ. Ермакъ, покоритель Сибири</td><td>266</td></tr><tr><td>IV. Царевичъ Димитрій и Борисъ Годуновъ</td><td>270</td></tr><tr><td>V. Гришка Отрепьевъ и Марина Мнишекъ</td><td>271</td></tr><tr><td>VI. Смерть Стеньки Разина</td><td>274</td></tr><tr><td>VII. Азовъ</td><td>279</td></tr><tr><td>VIII. Плачъ войска по Петрѣ</td><td>277</td></tr></table>

БЫЛИНЫ БЕЗЪИМЯННЫЯ:

<table><tr><td>І. О добромъ молодцѣ и рѣкѣ Смородинѣ</td><td>281</td></tr><tr><td>ІІ. Татарскій полонъ</td><td>284</td></tr><tr><td>ІІІ. О Горюшкѣ (съ карт.)</td><td>286</td></tr><tr><td>IV. «Ужъ какъ палъ туманъ на синѣ море...»</td><td>287</td></tr><tr><td>Примѣчанія къ былинамъ</td><td>III</td></tr><tr><td>Алфавитный Указатель требующихъ объясненія собственныхъ именъ и необычныхъ словъ, встрѣчающихся въ билинахъ</td><td>XXXI</td></tr><tr><td>Отзывъ печати о «Книгѣ былинъ»</td><td>XLII</td></tr></table>

ОГЛАВЛЕНІЕ.

СТРАН.

<table><tr><td>Введеніе къ былинамъ</td><td>ІХ</td></tr></table>

БЫЛИНЫ КІЕВСКІЯ:

<table><tr><td>I. Вольгà Всеславьевичъ (съ картинкой)</td><td>3</td></tr><tr><td>II. Дунай Ивановичъ сватомъ князя Владиміра</td><td>12</td></tr><tr><td>III. Дунай Ивановичъ и Настасья королевична</td><td>23</td></tr><tr><td>IV. Алеша Поповичъ (съ карт.)</td><td>27</td></tr><tr><td>V. Первый бой Добрыни Никитича съ змѣемъ Горынчищемъ</td><td>36</td></tr><tr><td>VI. Второй бой Добрыни съ змѣемъ (съ карт.)</td><td>41</td></tr><tr><td>VII. Ставёръ Годиновичъ и Василиса Микулична</td><td>49</td></tr><tr><td>VIII. Соловей Будиміровичъ (съ карт.)</td><td>60</td></tr><tr><td>IX. Исцѣленіе Ильи Муромца.</td><td>71</td></tr><tr><td>X. Илья Муромецъ, черниговцы и Соловей разбойникъ (съ карт.)</td><td>77</td></tr><tr><td>XI. Микула Селяниновичъ (съ карт.)</td><td>93</td></tr><tr><td>XII. Святогоръ</td><td>101</td></tr><tr><td>XIII. Добрыня Никитичъ и Настасья Микулична</td><td>105</td></tr><tr><td>XIV. Илья Муромецъ и Святогоръ (съ карт.)</td><td>109</td></tr><tr><td>XV. Илья Муромецъ и Идолище</td><td>114</td></tr><tr><td>XVI. Илья Муромецъ въ ссорѣ съ княземъ Владиміромъ</td><td>121</td></tr><tr><td>XVII. Илья Муромецъ и Калинъ царь (съ карт.)</td><td>130</td></tr><tr><td>XVIII. Чурила Плёнковичъ (съ карт.)</td><td>148</td></tr><tr><td>XIX. Дюкъ Степановичъ</td><td>156</td></tr><tr><td>XX. Добрыня Никитичъ въ отъѣздѣ (съ карт.)</td><td>178</td></tr><tr><td>XXI. Михайло Потыкъ</td><td>190</td></tr><tr><td>XXII. Илья Муромецъ и Сокольникъ (съ карт.)</td><td>198</td></tr><tr><td>XXIII. Три поѣздочки Ильи Муромца (съ карт.)</td><td>209</td></tr><tr><td>XIV. Какъ перевелись богатыри на святой Руси</td><td>211</td></tr></table>

Младенецъ, едва перенявшій нѣсколько отрывочныхъ словъ, подъ живымъ впечатлѣніемъ окружающего міра, въ которомъ все для него ново, подъ вліяніемъ нянюшкиныхъ чудныхъ сказокъ и пѣсенокъ, начинаетъ безъ умолку лепетать и щебетать, пока языкъ и слухъ его не разовьются до связной рѣчи и музыкальныхъ звуковъ. Точно также и всякая юная отрасль великой человѣческой семьи, выходя изъ первобытнаго состоянія и пробуждаясь къ духовной жизни, ощущаетъ безотчетную потребность—все свое фантастическое міросозерпаніе, всѣ выдающиеся случаи изъ жизни цѣлаго народа или главныхъ общественныхъ дѣятелей облечь въ замысловатый разсказъ, который, за отсутствіемъ или малою распространенностью письменности, и передается устно изъ поколѣнія въ поколѣніе, притомъ въ стихотворной и музыкальной формѣ, ласкающей слухъ и легко сохраняемой памятью. Никакое народное гульбище, никакое семейное торжество не можетъ обойтись безъ вдохновенного носителя народной поэзіи—безъ „рапсода“ (греческое названіе слагателей эпическихъ пѣсень, принятое во всѣхъ литературахъ), который, подъ звуки безъискусственного струннаго инструмента, напѣваетъ про милую, славную старину. Ълагодаря своему метрическому складу, народное сказание даже въ теченіи столѣтій не подвергается особенно существеннымъ измѣненіямъ и сохраняетъ свой самобытный характеръ, совершенствуясь главнѣйше въ отдѣлкѣ: умѣлый рапсодъ твердо запоминаетъ и дословно повторяетъ всякій разъ тѣ неожиданные обороты въ ходѣ повѣствованія, тѣ картинныя сравненія и звучные стихи, которые въ глазахъ его слушателей зажигаютъ восторженный огонь или на устахъ ихъ вызываютъ довольную улыбку. Замѣчая, напротивъ, что слушатели начинаютъ звѣвать, разсѣянно поглядывать по сторонамъ,— смѣтливый разсказчикъ не преминетъ въ слѣдующій разъ сократить не въ мѣру разросшееся описание, навѣвающее скуку, причемъ съ художническимъ чутьемъ наложить на всю картину,

1

X

смотря по обстоятельствамъ, больше или темныхъ или свѣт-
лыхъ красокъ. Если при такомъ-то выраженіи, при та-
комъ-то стихъ слушатели, недоумѣвая, переглядываются, мор-
щатся или почесываютъ за ухомъ, онъ остережется вторично
вызвать то-же впечатлѣніе, и неудобопонятное выраженіе, не-
уклюжій стихъ, при новомъ пересказѣ, замѣняются другимъ
выраженіемъ и стихомъ; если впечатлѣніе на этотъ разъ за-
мѣтно благопріятѣе, то новое выраженіе, новый стихъ и впредь
идутъ въ дѣло; если нѣтъ, то они оцять передѣлываются, по-
ка не удовлетворятъ, наконецъ, и самого повѣствователя и его
слушателей. Тѣмъ не менѣе ядро народнаго сказанія, т.-е. его
основное содержаніе и наиболѣе удачные обороты сохраняются
вѣками: въ варіантахъ эпическихъ пѣсень, записанныхъ, напр.,
въ наше время въ Нижегородской губерніи, дословно повторяются
цѣлыя фразы варіантовъ тѣхъ-же пѣсень, записан-
ныхъ 100 лѣть назадъ въ Сибири и 200 лѣтъ назадъ въ
Москвѣ. Отрывочныя сказанія, одухотворенныея одною общею
идеею, вращающіяся около одного главнаго событія, около
одной первенствующей личности, мало по малу, какъ-бы сами
собою, сливаются въ одинъ сплошной разсказъ, который въ
окончательномъ видѣ и обращается въ народную эпочею. Та-
кимъ образомъ, народная эпочея есть опоэтизированная исторія
народа, разсказанная имъ самимъ.

Русская эническая пѣсня не выработалась до стройной
эпохи, остановившись на переходной ступени—отдѣльныхъ
рансодій, носящихъ у насъ названіе „былинъ“ (разсказъ о бы-
ломъ), а также „старинъ“ (разсказъ о старинѣ) или просто
„пѣсень“ *). Но, по единству мѣста дѣйствія, времени и лич-
ностей, былины могутъ быть раздѣлены на нѣсколько глав-
ныхъ группъ или „цикловъ“: 1) древнѣйшій циклъ—о полу-
миотическихъ герояхъ до-владимірской эпохи, такъ-называемыхъ
„старшихъ“ богатыряхъ, 2) кіевскій или владиміровъ циклъ,
3) новгородскій, 4) московско-петровскій и 5) казацкій.

Былины о „старшихъ“ богатыряхъ, относительно проис-
хожденія которыхъ мнѣнія ученыхъ изслѣдователей еще рас-
ходятся (см. прим. 3 въ концѣ книги), стоять по содержанію

*) Совершенно особнякомъ отъ нашегоъ былеваго творчества стоить народное произведение ХІІ вѣка—«Слово о Полку Игоревѣ», которое, разсказанное устами современника, хотя и отличается задушевною непосредственностью, образностью и нѣкоторымъ ритмическимъ складомъ, но описываетъ только частный эпизодъ изъ боевой жизни новгородъ-сѣверскаго князя Игоря Святославича и лишено основнаго условія пѣсни—болѣе или менѣе правильнаго стихотворнаго размѣра.

XI

своему близко къ слѣдующему затѣмъ былевому кругу—о „младшихъ“, владиміровыхъ богатыряхъ: одинъ изъ „старшихъ“ богатырей, Сухманъ, даже прямо находится при князѣ Владимірѣ; двое, Святогоръ и Самсонъ, попадаются (въ двухъ разныхъ былинахъ) кіевскому богатырю Ильѣ Муромцу, который оказывается притомъ крестникомъ Самсона; двѣ дочери четвертаго старшаго богатыря, Микулы Селяниновича (Василиса и Настасья Микуличны), состоять въ замужествѣ за двумя кіевскими богатырями (Ставромъ Годиновичемъ и Добрынею Никитичемъ). Такимъ образомъ, былины о „старшихъ“ богатыряхъ, если нѣ сколько и предшествуютъ „владимірову“ циклу, то находятся съ нимъ въ непосредственной связи какъ лицами, такъ и мѣ стомъ дѣйствія (въ древней кіевской Руси); поэтому онѣ могутъ быть разсматриваемы и какъ часть кіевскаго эпоса.

Кругъ былиń, относящихся собственно къ кіевскому эпосу, изъ всѣхъ былевыхъ цикловъ наиболѣе обширенъ и замѣчанные. Всѣ былины этого круга имѣютъ своимъ предметомъ „князя-солнышка“, „ласковаго Владиміра столько-кіевскаго“, т.-е. Владиміра Святаго (980—1014 г. г.), съ его богатырскою дружиной. Князь-солнышко—центральное свѣтило, около которого вращается его планетная система—богатыри и богатырицы, сверкающіе, однако, не только заимствуемымъ отъ центральнаго солнца свѣтомъ, но и своимъ собственнымъ внутреннимъ огнемъ, какъ свѣтились имъ въ древнѣйшую эпоху мірозданія и небесные спутники нашегоъ дневняго свѣтила, пока не остыли понемногу и не покрылись твердою корою, отсвѣчивающею только солнечный блескъ. Княжеская „гридня“, подобно римскому форуму,—свѣтовой фокусъ общественной и государственной жизни, изъ которого исходить и въ который возвращаются всѣ лучи ея: подъ звонъ „полуторапудовыхъ“ чашъ, подъ звуки „яровчатыхъ“ гуслей, здѣсь сливки древне-кіевскаго общества щеголяютъ другъ передъ другомъ кто чѣмъ гораздъ, сватаются, интригуютъ, ссорятся, мирятся, замыпляютъ богатырские выѣзды противъ насильниковъ внутреннихъ и внѣшнихъ и отдыхаютъ на лаврахъ послѣ многолѣтняго стоянія на сторожевой „заставѣ“.

Что Владиміръ Святой съ его богатырскою дружиной сдѣлался главнымъ центромъ нашегоъ народнаго эпоса — объясняется тѣмъ, что парствованіе этого князя, „краснымъ солнышкомъ“ разсѣявшаго лежавшій дотолѣ надъ Русью мракъ язычества и кочевой неурядицы, было дѣйствительно

1*

XII

самою свѣтлою эпохою до-татарскаго времени. Послѣ же долголѣтняго гнета азіятскихъ пришельцевъ, славный богатырскій вѣкъ „князя-солнышка“ долженъ былъ представляться народу въ еще болѣе радужныхъ краскахъ, и даже подвиги героевъ позднѣйшихъ — Дмитрия Донскаго, Ермака — безсознательно пріурочивались новѣйшими рапсодами все къ тому-же „солнечному“ вѣку.

Былины новгородскаго круга воспѣваютъ героевъ Новгорода начала XII вѣка, т.-е. того именно цвѣтущаго періода его, когда онъ служилъ центромъ торговато движенія сѣверной Руси. Герои эти уже не богатыри въ полномъ смыслѣ слова, ратоборствующіе за отчизну, за вѣру, „за вдовъ, сиротъ и бѣдныхъ людей“; это, вѣрнѣе, удальцы, совершающіе подвиги не для блага другихъ, а просто ради удальства или для личной своей пользы. Но удальство ихъ все-же развертывается такъ широко, описывается такъ своеобразно и ярко, что возсоздаетъ передъ нами живую картину древняго Новгорода и возбуждаетъ въ насъ невольное сочувствіе къ самимъ удальцамъ. Удальцы эти двоякаго рода: вольница и купцы. Въ „славномъ Великомъ Новѣ-городѣ“, кромѣ русскаго и иноземнаго купечества, совершенно естественно стекался также массами всякій безпріютный людъ. Людъ этотъ, не имѣвшій иного достоянія, какъ развѣ свою кипучую молодость и беззавѣтную отвагу, помышлялъ лишь объ одномъ: гдѣ бы выказать свою удаль и гдѣ бы поживиться на чужой счетъ. Нуженъ былъ только ловкій человѣкъ, чтобы сплотить эту вольницу около себя въ непреоборимо-сильную дружину. И вотъ является такой ловкій человѣкъ — Василій Буслаевъ, который, кромѣ удали и тѣлесной силы, обладаетъ еще и другими цѣнными качествами: денежными средствами, именитымъ родствомъ и недюжиннымъ для того времени образованіемъ (умѣетъ читать, писать, пѣть по-церковному). Неудивительно, что ему съ его молодецкой дружиной удается сдѣлаться грозою цѣлаго Новгорода, а затѣмъ попасть и въ народную пѣсню. Рядомъ съ героемъ вольницы, однако, выдвигается своего рода богатырь и изъ совершенно противоположнаго лагеря — изъ богатаго, степеннаго купечества. И Василій Буслаевъ воюетъ уже не мечомъ или копьемъ, какъ доблестные богатыри кіевскіе, а просто-нà-просто дубиною (червлёнымъ вязомъ) или осью тележною; Садкò же, богатырь купеческій, борется хоть и не дубьёмъ, да рублемъ, выкупая весь Новгородъ. И у него, какъ у тѣхъ, своя богатырская дружина, но дружина эта—община торговая, необходимая ему, какъ охранная стража при его

XIII

кочевомъ, небезопасномъ и полномъ приключеній образѣ жизни
торговаго гостя. Былинъ о Василіѣ Буслаевѣ и Садкѣ-купцѣ
записано нѣсколько десятковъ; но всѣ онѣ могутъ быть
сведены къ 4-мъ отдѣльнымъ пѣснямъ: по двѣ на каждаго
удальца. Кромѣ Василія Буслаева и Садки-купца, въ нов-
городскихъ былинахъ является главнымъ дѣйствующимъ ли-
цомъ еще только гость Терентьице; но былина о послѣд-
немъ—шуточная и описываетъ случай изъ будничной жизни
новгородскихъ купцовъ.

Въ числѣ былинъ изъ до-татарскаго періода, стоящихъ внѣ
кіевскаго и новгородскаго круговъ, можно упомянуть здѣсь
развѣ только про былину о *Сурович-Суздальчи* (родомъ изъ
Суздаля, торгуетъ же по *Сурожскому* или Азовскому морю);
но былина эта, описывающая борьбу *Суровца-Суздальца* съ
татарскимъ царемъ Кумбаломъ или Курбаномъ Курбановичемъ,
въ литературномъ отношеніи не имѣть интереса.

Татарщина, обрушившаяся на Русь въ началѣ XIII вѣка,
такимъ тяжелымъ гнетомъ легла на грудь русскаго народа,
что на долго, на цѣлые вѣка заглушила въ ней вольную
пѣсню. Только изъ удѣльнаго періода дошло до насъ нѣskоль-
ко слабыхъ попытокъ въ эпическомъ родѣ. Но эти такъ-на-
зываемыя княжескія пѣсни, по своей малочисленности и раз-
розненности, едва ли могутъ почитаться даже особымъ цик-
ломъ, а по содержанію и складу своему на столько безцвѣт-
ны, что не останавливаютъ вниманія.

Только съ средины XVI вѣка, народное творчество нашло
себѣ опять въ лицѣ Ивана Васильевича Грознаго (1533—
1584 г. г.) героя, стоящаго, при всѣхъ своихъ недостаткахъ,
по уму и силѣ характера головою выше своихъ окружающихъ.
Здѣсь описываемыя событія по большей части идутъ уже ря-
домъ съ историческими фактами, и потому былины этого кру-
га, московско-петровскія, какъ и примыкающія къ нимъ ка-
зацкія, могутъ быть названы также историческими пѣснями.
Но пѣсни эти, и по духу, и по формѣ своей, уже значитель-
но разнятся отъ пѣсень древней Руси—кіевскихъ и новгород-
скихъ. Тамъ, при могучихъ фантастическихъ образахъ, раз-
сказъ течетъ величаво-спокойно, разливаясь нерѣдко весьма
широко и какъ-бы даже щеголяя частыми повтореніями. Въ
московскихъ былинахъ эта основная черта эпической поэзіи
почти отсутствуетъ; здѣсь общій характеръ—краткость изло-
женія, быстрота и драматизмъ дѣйствія, а затѣмъ и заду-
шевная, элегическая нота, которая, чѣмъ ближе къ нашему

XIV

времени, тѣмъ звучитъ громче. Въ то-же время все чаще по-
падаются книжныя выраженія, повторяющія языкъ москов-
скихъ лѣтописей.

Послѣ Грознаго спла былевой пѣсни опять ослабываетъ.
Наиболѣ выдающіяся личности, наиболѣе памятные момен-
ты до-петровской Руси, правда, находить еще отголосокъ въ
пѣснѣ: памятуются въ ней царевичъ Димитрій Угличскій и
Борисъ Годуновъ, Гришка Отрепьевъ и Тушинскій воръ,
Михайло Скопинъ, Василій Шуйскій и Прокопъ Ляпуновъ,
Козьма Мининъ п князь Пожарскій. Но истинно поэтическій
элементъ проявляется уже только урывками.

Съ воцареніемъ Петра І, народное вдохновеніе какъ-бы
на время окрыляется. Энергіческій, строгій образъ великаго
преобразователя, какъ и нѣкоторыя частности изъ его го-
сударственной и семейной жизни, живо воскрешаютъ въ
памяти народной незабытаго еще въ теченіи ста
слишкомъ лѣтъ Грознаго. Для прославленія взятія Азова
оказывается уже готовый матеріалъ въ былинѣ о взятіи
Казани; расправа со стрѣльцами напоминаетъ знакомую
старую пѣсню о томъ, какъ Грозный царь Иванъ Васильевичъ
„выводилъ измѣну изъ Москвы"; заключенная въ монастырь
царица повторяетъ жалобу другой царственной схимницы; пре-
данное войско плачетъ по умершемъ царѣ и тамъ, и здѣсь.
Кромѣ указанныхъ тэмъ, „петровскія" пѣсни слагались и по
поводу шведскихъ походовъ и волненія донцовъ, причемъ дѣй-
ствующими лицами являются Графъ Борисъ Петровичъ Ше-
реметевъ, князья Долорукіе, Семенъ Палій и Иванъ Крас-
нощековъ, донцы Флоръ Миняевичъ, Сенька Маноцкій и Не-
красовъ, шведскій король, Мазепа, Шлиппенбахъ и Лёвен-
гауптъ. Не говоря, однакожь, уже и о томъ, что о наиболѣе
прославившихъ царствованіе Петра внутреннихъ реформахъ
народное творчество умалчиваетъ (единственный на-
мекъ на государственныя мѣропріятія Петра встрѣчается въ
пѣснѣ о Ладожскомъ каналѣ), и въ излюбленныхъ этимъ твор-
чествомъ тэмахъ полётъ его еще ниже, чѣмъ въ пѣсняхъ о
Грозномъ. Тѣ изъ „петровскихъ“ былинѣ, гдѣ преобладаетъ
элементъ элегическій и лирическій, придающій имъ извѣстную
образность и звучность, составляютъ уже переходъ къ народ-
нымъ пѣснямъ семейнымъ и разгульнымъ; другія же, переда-
ющія въ болѣе или менѣе сухихъ, отрывочныхъ чертахъ го-
лые факты, отзываются простыми реляціями.

Съ смертію Петра умолкаетъ навсегда и настоящая быле-

XV

вая пѣсня. Солдатскія пѣсни, слагавшіяся еще послѣ того и въ царствованіи Екатерины II, и въ 1812 году, и въ наше время, имѣютъ съ былевою поэзіею одно только общее: что пріурочиваются къ извѣстнымъ историческимъ событиямъ; но лишены уже всякаго литературнаго значенія.

Параллельно съ былиными московско-петровскаго цикла возвикали былины казацкія, воспѣвающія героевъ казачества: *Ермака, Стеньку Разина* и другихъ. Судьба этихъ героевъ и въ самыхъ былинахъ находится въ такой тѣсной зависимости отъ царей московскихъ, что былины объ нихъ составляютъ только необходимое дополненіе къ общей картинѣ былевой Москвы. И здѣсь, чѣмъ далѣе, тѣмъ менѣе плавно и спокойно течетъ стихотворный разсказъ, прерываемый личными изліяніями пѣвца. Богатыри-казаки, покорпвшіе царство Сибирское, мельчаютъ и обращаются въ разгульныхъ бродягъ, въ разбойничковъ-"затюремщичковъ"; стройная былина переходить въ простую удалую пѣсню.

Кромѣ перечисленныхъ рязрядовъ былѣнъ можно различить еще одинъ: разрядъ былѣнъ безъименныхъ или молодежныхъ. Сложенные въ свое время объ опредѣленномъ лицѣ, былины эти, благодаря своему преимущественно пѣвучему складу и лирическому характеру, не успѣли еще разложиться въ побывальщину или прозаическую сказку, но съ теченіемъ времени утратили уже имя воспѣваемаго лица и потому не могутъ быть прямо отнесены къ тому или другому былевому кругу. Онѣ служатъ какъ-бы послѣднею ступенью отъ настоящихъ былѣнъ къ обыкновеннымъ народнымъ пѣснямъ.

Первымъ собирателемъ нашихъ народныхъ былѣнъ былъ англичанинъ *Ричардъ Джемсъ*, въ рукопись котораго, начинающуюся съ 1619 года (со „ста двадцать седьмаго года осьмой тысячи“), вошли одинъ былины московскія. Только въ началѣ слѣдующаго XVIII вѣка, *Киршего Даниловымъ* (вѣроятно, казакъ сибирскій) были записаны и наиболѣе извѣстныя былины кіевскія и новгородскія, которые, такимъ образомъ, по *рукотисному* своему возрасту на сто лѣть моложе московскихъ. Въ печати же рукопись Кирши, подъ названіемъ „Древнія Россійскія Стихотворенія“, появилась впервые всего въ 1804 году. Кромѣ этого изданія, до второй четверти настоящаго столѣтія былины, именно московскія, печатались, также съ рукописей, только въ пѣсенникахъ Чулкова, Трутовскаго, Новикова, Сопикова и др. Съ этого времени начинается прилежное записываніе былѣнъ съ устѣ народа нѣсколькими

XVI

ревностными собирателями народной старины, преимущественно
тремя: П. В. Кирпьевскимъ (10 томовъ „Пѣсень“, изд. съ
1860—1874 г.), П. Н. Рыбниковымъ (4 тома „Пѣсень“, изд.
съ 1861—1867 г.) и А. Θ. Гильфердингомъ (1 томъ „Онеж-
скихъ былиń“ въ 1336 стран. мелкой печати, изд. въ 1873 г.).

Однако, и до послѣдняго времени для большинства нашего
читающего общества эти чисто-народныя произведенія остава-
лись недоступными, какъ потому что они разсѣяны по мно-
жеству дорого-стоющихъ книгъ въ нѣсколькихъ десяткахъ варі-
янтовъ, такъ и потому, что едва-ли хотъ одинъ пзъ записанныхъ
варіянтовъ, сколько бы онъ ни превосходилъ другіе варіянты той-
же былины интересными подробностями или поэтическими кра-
сотами, можетъ произвести вполнѣ цѣльное впечатлѣніе, имѣя
всегда нѣсколько испорченныхъ стиховъ, явныя недомольки или
несогласныя съ требованіями современного изящнаго вкуса и
нравственности выраженія и частности.

Первыя „попытки соединенія разныхъ варіянтовъ былиń
въ одну и изложенія ихъ правильнымъ стихомъ“ принадлежать
графу Л. Н. Толстому, составившему сводъ 4-хъ былиń о
„старшихъ“ богатыряхъ (Вольф, Микуль, Сухманъ и Свято-
горѣ). Опытъ въ томъ-же родѣ сдѣланъ былъ В. П. Острогор-
скимъ въ его былевомъ разсказѣ „Илья Муромецъ, кресть-
янскій сынъ“.

Наша задача была—дать русскимъ читателямъ и, въ осо-
бенности, русскому юношеству возможность—въ одной, не: слишкомъ объемистой книгѣ, близко ознакомиться съ лучшими перла-
ми русской народной эпической поэзіи. Съ этой цѣлью сли-
чивъ, по стихамъ, всѣ извѣстные варіянты избранныхъ былиń,
выбравъ лучшіе, по нашему мнѣнію, стихи, устранивъ или
смягчивъ все слишкомъ грубое и сгладивъ шероховатости стихо-
сложенія, затруднявшія плавное теченіе стиховъ,— мы соста-
вили возможно-полный сводъ каждой былины, причемъ не пре-
небрегли, конечно, ни былинами съ полуразрушеннымъ стихомъ
или такъ-называемыми „побывальщинами“, ни прозаическими
„богатырскими сказками“, представляющими только послѣд-
нюю стадію разложенія былиń. Расположивъ затѣмъ былины
въ хронологическомъ порядке, мы въ отношеніи кіевскихъ бы-
линъ, представляющихъ какъ-бы разрозненные части цѣлой
народной эпохи, позволили себѣ, для большей занимательности
разсказа, послѣдовать примѣру нѣмца Зимрока и финлянда
Ленрота, которые, въ новѣйшее время, разрозненные отрывки
древне-германской „Пѣсни объ Амелунгахъ“ и финской „Кале-

XVII

валы" сгруппировали въ связныя поэмы: не касалсь существа
былинъ, мы связали ихъ въ возможно-послѣдовательную хрони-
ку, стоявшія же отдѣльно отъ владимірова круга былины о „стар-
шихъ“ богатыряхъ вложили въ уста славнаго „загусельщика“—
Добрыни Никитича, какъ то часто встрѣчается и въ другихъ
народныхъ эпическихъ пѣсняхъ.

Имѣвшійся у насъ въ распоряженіи матеріалъ для свода
избранныхъ былинъ прочихъ былевыхъ цикловъ, по количе-
ству, хотя еще богаче матеріала, послужившаго намъ для воз-
становленія древне-кіевской эпопеи, но по качеству своему
онъ значительно уступаетъ послѣднему; почему, при строгомъ
выборѣ, всѣ остальные разряды былинъ дали въ общей слож-
ности едва третью часть того, что далѣ одинъ древне-кіевскій
эпосъ. Сводъ былинъ о новгородскихъ удальцахъ приведень
нами вполне"). Зато изъ слѣдующихъ разрядовъ: московскаго,
цетровскаго и казацкаго, а также изъ былинъ безъимянныхъ,
мы выбрали только такие образцы, которые имѣютъ действи-
тельное литературное достоинство и притомъ, разумѣется, по
содержанію своему, вообще соответствуютъ настоящему изда-
нію, предназначенному для большинства читающего общества,
въ томъ числѣ и для юношества. Въ виду той связи, которая
существуетъ между героями казачества съ царями московскими,
мы сочли нужнымъ былины казацкія помѣстить хронологиче-
ски среди былинъ московскихъ, вслѣдъ за которыми располож-
жили былины цетровскія, какъ составляющія прямое ихъ про-
долженіе.

Что касается былевыхъ анахронизмовъ, то мелкіе позднѣйшіе
наросты (какъ-то: огнестрѣльное оружіе въ древнемъ Кіевѣ, под-
зорныя трубки, постоянный эпитетъ Ильи Муромца „казакъ“ и
т. п.) нами, по возможности, устранены; крупныхъ, органически-
сросшихся со всѣмъ былевымъ эпосомъ (какъ, напр., вало-
вое наименованіе всѣхъ внѣшнихъ враговъ кіевлянъ „тата-
ровьями“) мы не считали себя въ правѣ тронуть, чтобы не-
нарокомъ не посягнуть на самобытное ядро разсказа. Значеніе
важнѣйшихъ изъ такихъ анахронизмовъ, какъ и вообще всѣхъ
встрѣчающихся въ былинахъ фактовъ, личностей и предметовъ,
требующихъ поясненія, указано въ приложенныхъ въ концѣ
книги *Примечаніяхъ*, гдѣ помѣщены нами и нѣкоторые,

*) Шуточная новгородская библиотека о гострой Терентьи, удобная только для специального изданія, помѣщена нами въ «Историч. Библиотекѣ». 1878 года, № 3.

XVIII

заслуживающіе вниманія, варіянты былевых стиховъ. Для созраненія самобытнаго характера былиń мы равнымъ образомъ удержали значительное число вышедшихъ уже изъ употребленийія или малоизвѣстныхъ народныхъ словъ, Алфавитный Указатель которымъ также приложенъ.

Относительно стихосложенія былиń находимъ неизлишнимъ объяснить слѣдующее:

Первоначальный размѣръ большей части былиń—правильный хореическій: 4, 5 или 6 хореевъ, изъ которыхъ послѣдній, чрезъ прибавленіе короткаго слога, обращенъ въ дактиль; напр.:

«Въ стольномъ бѣло горо дѣ во Кіевѣ.»

Этотъ размѣръ, соблюдаемый лучшими рапсодами довольно строго, принять нами въ большей части былиń. Рѣдкія отступленія допущены нами только въ тѣхъ случаяхъ, когда и у рапсодовъ, для большей выразительности, послѣдняя стопа растянута еще на одинъ лишній слогъ, на котором слышится полу-удареніе, какъ въ слѣдующемъ ироническомъ возгласѣ богатырицы Настасьи Микуличны:

«Я-то думала, комарики покусываютъ,
Анъ то русскіе богатыри пощёлкиваютъ.»

Изъ сколькихъ бы стопъ ни состоялъ хореическій стихъ, привычный слухъ различаетъ всегда ни болѣе, ни менѣе, какъ три ударенія, изъ которыхъ послѣднее упадаетъ на длинный слогъ послѣдней стопы:

«Въ стольномъ было гормѣ во Кіевѣ
Да у лӑсковаго князя у Владиміра
Было пированьице почестенъ пиръ
Нӑ многихъ князей, на бояровъ.»

(Или:

«На многихъ князей, на бояровъ.»)

Особенно важно имѣть въ виду это правило при чтеніи такихъ стиховъ, гдѣ конецъ послѣдней стопы составляетъ от-

XIX

дѣльное слово, имѣющее въ прозаической рѣчи свое особое
удареніе, противоположное стихотворному; напр., должно чи-
тать „во чистомъ полѣ“, „ни одной птички“, а не „во чистомъ
полѣ“, „ни одной птички“. Чтобы при выговариваніи словъ,
требующихъ необычнаго ударенія, не встрѣчалось недоразумѣ-
нія, нами надъ подлежащими слогами поставленъ знакъ ударенія.

У большей части народныхъ пѣвцовъ, вирочемъ, правильный
хореический размѣръ утратился: неизмѣннымъ остается только
условіе, чтобы въ стихѣ было три ударенія; изъ слоговъ же,
неимѣющихъ ударенія, можетъ быть выпущено, по надобности,
 сколько угодно, лишь бы между двумя слогами съ удареніемъ
оставался одинъ безъ ударенія. Такъ образовался особый раз-
мѣръ, полухореический, полудактилический *) (хорошо извѣстный
всякому читателю по знаменитой лермонтовской „Пѣснѣ про
царя Ивана Васильевича, молодаго опричника и удалаго купца
Калашникова“, очевидно, навѣянной на чуткаго поэта „Древни-
ми Стихотвореніями“ Кирши Данилова):

«Закатилося красное солнышко,
Закатилось за горушки высокія,
За моря глубокія, широкія,
Разсаждались часты звѣзды по свѣтлѣ небу.»

Нерѣдко первое ударение въ стихѣ бываетъ и не на третьемъ
слогѣ, а на второмъ или на первомъ:

«Дружина моя добрая, хоробрал,
Тридцать молодцевъ безъ едінаго!»

Точно также къ концу стиха нерѣдко прибавляются лиш-
ніе слоги, изъ которыхъ въ такомъ случаѣ послѣдній полу-
чаетъ нѣкоторое ударение, сообщающее стиху особенную разма-
шистую упругость:

«Я какъ ржій напашу да въ скирды сложу,
Въ скирды сложу, съ поля выволочу,
Съ поля выволочу, дома въмолочу,
Драни надеру да піва накурю,

*) Подъ дахтилемъ (—) мы разумѣемъ здѣсь вообще стопу изъ одного длиннаго и двухъ короткихъ слоговъ, такъ какъ и амфибрахій (—), и анапестъ (—) обращаются въ дактиль, если въ началѣ стиха выпустить одинъ или два слога.

XX

Пйва накурю да гостей наберӳ,—
Стӑнутъ гости пйть, станутъ кӳшати,
Станутъ здрӑвствовать менӑ да похвӑливатей:
— Ай ти здрӑвствуешь, Микӳла Селянйовичтъ!»

Только въ 6-мъ и въ 8-мъ стихахъ сохранено здѣсь обыкновенное дактилическое окончание(——). Такимъ полухореichескимъ, полудактилическимъ размѣромъ изложены у насъ всего пять былинъ кiевскихъ, а именно: три о „старшихъ“ богатыряхъ (№№ 1, 11 и 12) и первая и послѣдняя объ Ильѣ Муромцѣ (№№ 9 и 23). Не говоря уже о томъ, что возстановить въ этихъ былинахъ, безъ ущерба для ихъ содержанiя, правильный хореическiй стихъ, которымъ онѣ вѣроятно также были нѣкогда сложены, представлялось бы очень затруднительнымъ, такъ какъ не имѣется на лицо ни одногоъ варіанта ихъ такого стихосложенiя,—по нашему мнѣнію, неровный, своевольный хореиско-дактилическiй размѣръ даже соответствуетъ какъ стихiйному характеру старшихъ богатырей и понявляющихся въ первой былинѣ объ Ильѣ каликъ переходихъ, такъ и нетвердымъ шагамъ муромскаго героя, сейчасъ послѣ исцѣленiя его отъ тридцатилѣтняго паралича и при закатѣ его головой покачиваетъ.

Третій размѣръ, весьма схожій съ предъидущимъ, отличается отъ него только обилiемъ во многихъ стихахъ дактилическихъ стопъ:

«Высота-ли—высота поднебесная!
Г.лубота—глубота океанъ-море!»

Или:

«Здрӑвствуешь, солнышко Владймiръ князь
Дай, государь, намъ праведный судъ,
Дай на Чурйлу сына Плёнковича.»

Благодаря дактилямъ, стихъ дѣлается игривымъ, какъ-бы рѣзво скачущимъ. Этимъ размѣромъ поются всѣми рапсодами и изложены и у насъ двѣ веселыя былины объ удалыхъ молодцахъ кiевскихъ: Соловѣ Будимiровичѣ (№ 8) и Чурилѣ Плёнковичѣ (№ 18). Къ этому-же размѣру приближается и бывла московская о Гришкѣ Отрепьевѣ (№ 5).

Былины лирическаго характера принимаютъ любимый раз-

XXI

мѣръ обыкновенныхъ народныхъ пѣсень, гдѣ, вслѣдствіе двой-
наго соединенія дактиля съ анапестомъ, въ стихѣ остается
всего два ударенія (—|—), и стихъ пріобрѣ-
таетъ особенную пѣвучесть:

«Ужъ какъ палъ туманъ на синё море.»

Этимъ складомъ (съ неизбѣжными въ народной пѣснѣ от-
ступленіями) поются четыре изъ приведенныхъ въ настоящемъ
сборникѣ былиń: былина о „царевичѣ Димитріѣ и Борисѣ
Годуновѣ“, послѣдняя петровская („Плачъ войска“) и двѣ
безъимяныя: „Татарскій полонъ“ и „Ужъ какъ палъ туманъ“.

Съ замѣною второй половины двойнаго стиха дактилемъ,
стихъ укорачивается еще на два слога (—|—) и
даетъ столь-же звучный, довольно рѣдкій размѣръ, которымъ
изложена у насъ одна былина („О добрымъ молодцѣ и рѣкѣ
Смородинѣ"):

«Отломйлася вѣточка
Отъ кудрйваго дєревца.»

Наконецъ, слѣдуетъ упомянуть еще объ одномъ стихосло-
женіи, рѣзко отличающемся отъ обыкновеннаго былеваго стиха
амфибрахическимъ окончаніемъ (—), вмѣсто дактилическаго
(—):

«Подымалась полтавская батӑлья.»

Образцы этого размѣра, свойственнаго главнѣйше „солдат-
скимъ“ пѣснямъ, можно видѣть въ прим. 132.

Что касается прибаутокъ къ былинамъ, этихъ вызывающихъ
ритурнелей въ началѣ или въ концѣ ихъ, то, не стѣсняясь
размѣромъ самой былины, онѣ или принимаютъ лихой дакти-
лическій складъ:

«Нӑшему хозяину честь бы былӑ!»

или раскидываются широкимъ хореическимъ стихомъ, съ хоре-
ческимъ же окончаніемъ:

«Охъ, вы, рощи, рощи зеленыя! липушки цвѣтнѣя!»

или коротко обрываются:

«Здунинай-най-най!
Болѣ пѣть впередъ не знай.»

Гомеровскія пѣсни въ древней Греціи пѣлись, какъ из-
вѣстно, речитативомъ. Напѣвы нашихъ народныхъ рапсодовъ

XXII

также очень просты и не ушли далеко отъ речитатива. У каж-
даго пѣвца для десятковъ былиń одинъ, два, много три раз-
ныхъ напѣва; но ускореніемъ или замедленіемъ пѣнія, воз-
вышеніемъ или пониженіемъ голоса чрезвычайно разнообразится
напѣвъ, такъ что тотъ-же немногосложный мотивъ на нѣskоль-
кихъ нотахъ въ одной былинѣ звучить грозно-торжественно,
въ другой протяжно-уныло, въ третейй весело-игриво. „Въ
Ставрѣ“, какъ выразился пѣвецъ Рябининъ, „надо пѣть толще,
а въ Потыкѣ тоньше.“

Какое впечатлѣніе производить это пѣніе въ безъискус-
ственной сельской обстановкѣ на всякаго свѣжаго человѣка—
лучше вссго можно видѣть изъ описанія г. Рыбникова пред-
принятой имъ въ маѣ 1860 года поѣздки въ Заонежье, гдѣ
ему въ первый разъ удалось услышать настоящаго „скази-
теля“, какъ называютъ себя тамошніе рапсоды. Приводимъ
здѣсь описаніе это собственными словами собирателя:

„Знакомые мои оттоваривали меня всячески отъ поѣздки
водою: по ихъ словамъ, озеро Онежское очень бурное, пере-
мѣнные вѣтра совершенно неожиданныы, а въ разныхъ мѣстахъ
разсѣяно множество мелей и подводныхъ камней. Но хозяинъ
соймы (лодки) понравился мнѣ своимъ привѣтливымъ обраще-
ніемъ и словоохотливостью, и я скоро уговорилъ его перевести
меня въ Пудожгорскій приходъ. Въ свѣтлую и холодную ве-
сеннюю ночь мы простились съ „баженымъ“ (милымъ) город-
комъ и поѣхали къ Ивановскимъ островамъ. Поднялся „стрѣт-
ный“ вѣтеръ. Чѣмъ дальше мы подвитались впередъ, тѣмъ
сильнѣе онъ разыгрывался, и только къ утру, часовъ черезъ
шесть самой утомительной работы, измученные гребцы при-
стали къ Шуй-Наволоку—пустынному, болотистому и лѣсистому
острову, въ 12 верстахъ отъ Петрозаводска. На островѣ
стоитъ закопченая „фатера“ — домикъ, куда въ меженнюю
и осеннюю пору, при затишѣ, противномъ вѣтрѣ и бурѣ,
проѣзжіе укрываются на ночь. Около пристани было много
лодокъ изъ Заонежья, и „фатера“ народомъ полнымъ - полна.
Правду сказать, она была черезчуръ смрадна и грязна, и хоть
было очень холодно, но не похотѣлась мнѣ взойти въ нее на
отдыхъ. Я улегся на мѣшкѣ около тощаго костра, заварилъ
себѣ чаю въ кастрюлѣ, выпилъ и поѣлъ изъ дорожнаго запаса,
и, притрѣвшись у огонька, незамѣтно заснулъ. Меня разбудили
странные звуки: до того я много слыхивалъ и пѣсень, и сти-
ховъ духовныхъ, а такого напѣва не слыхалъ. Живой, при-
чудливый и веселый, порой онъ становилсь быстрѣе, порой

XXIII

обрывался и ладомъ своимъ напоминальъ что-то стародавнее,
забытое нашимъ поколѣніемъ. Долго не хотѣлось проснуться и
вслушаться въ отдѣльныя слова пѣсни: такъ радостно было ос-
таваться во власти совершенно новаго впечатлѣнія. Сквозь
дрему я разсмотрѣлъ, что шагахъ въ трехъ отъ меня сидитъ
нѣсколько крестьянъ, а поетъ-то сѣдатый старикъ, съ оклѣ-
дистою, бѣлою бородою, быстрыми глазами и добродушнымъ
выраженіемъ въ лицѣ. Присосѣдившись на корточкахъ у по-
тухшаго огня, онъ оборачивался то къ одному сосѣду, то къ
другому, и пѣлъ свою пѣсню, перерывая ее иногда усмѣшкою.
Кончилъ пѣвецъ, и началъ пѣть другую пѣсню: тутъ я разо-
бралъ, что поется бывина о Садкѣ-купцѣ, богатомъ гостѣ. Ра-
зумѣется, я сейчасъ же былъ на ногахъ, уговорилъ крестьянина
повторить пропѣтое и записалъ съ его словъ. Сталъ разспраши-
вать, не знаетъ ли онъ еще чего-нибудь. Мой новый знакомецъ,
Леонтій Богдановичъ, изъ деревни Серёдки, Кижской волости,
пообѣщалъ мнѣ сказать много бывинъ: и про Добрынюшку
Никитича, про Илью Муромца и про Михайла Потыка сына
Ивановича, про удалаго Василья Буслаевича, про Хотенушку
Блудовича, про сорокъ каликъ съ каликою, про Святогора бо-
гатыря, да зналъ-то онъ варіянты неполные и какъ-то не до-
сказывалъ словъ. Впрочемъ, на первый разъ и записывалось
какъ-то неохотно, а больше слушалось. Много я впослѣдствіи
слыхалъ рѣдкихъ бывинъ, помню древніе превосходные напѣ-
вы; пѣли ихъ пѣвцы съ отличнымъ голосомъ и мастерскою
дикцію, а по правдѣ скажу, не чувствовалъ уже никогда то-
го свѣжаго впечатлѣнія, которое произвели плохіе варіянты
бывинъ, пропѣтые разбитымъ голосомъ старика Леонтья на
Шуй-Наволокѣ.“

Хотя бывины поются въ настоящее время и „каликами",
пѣвцами по ремеслу, спеціальность которыхъ — „духовные"
стихи, но настоящими носителями и рачителями народнаго
эпоса являются „сказители", непромышляющие своимъ пѣніемъ,
а занимающиеся имъ, какъ истинные художники, изъ любви
къ искусству. Они обыкновенно — зажиточные крестьяне: по
мѣткому замѣчанію другаго собирателя бывинъ, Гильфердинга,
— бывины, повидимому, укладываются только въ такихъ голо-
вахъ, которыя соединяютъ природный умъ и память съ по-
рядочностью, необходимою и для практическаго успѣха въ
жизни.“ Лучшимъ изъ живущихъ сказителей почитается выше-
упомянутый старикъ - крестьянинъ деревни Серёдки, Кижской
волости, Пудожскаго уѣзда, Олонецкой губерніи, Трофимъ

XXIV

Григорьевичъ **Рябининъ** (портретъ котораго прилагается къ нашей книгѣ) — ученикъ двухъ извѣстнѣйшихъ олонецкихъ пѣвцовъ начала нынѣшняго столѣтія: Ильи Елустафьева и дяди Рябинина—Игнатія Андреевыхъ. Кромѣ крестьянъ, хоршіе рапсоды встрѣчаются и между нѣкоторыми переходжими ремесленниками, именно между занимающимися портнымъ и саножнымъ мастерствами. Замѣчательно однако, что самая незначительная часть пѣвцовъ грамотна: какъ слѣпой, прозрѣвъ, теряетъ прежнюю тонкость осязанія, такъ и человѣкъ грамотный не въ состояніи уже удержать въ памяти пространныхъ стихотворныхъ рапсодій въ нѣсколько сотъ стиховъ.

Первымъ гонителемъ свободнаго народнаго творчества было варварство, вторымъ — цивилизація. Былевая пѣсня наша, пѣвшаяся когда-то „загусельщиками“ и „каликами переходжими“, вездѣ, гдѣ она слушалась охотно: и на княжескихъ пирахъ, и на семейныхъ торжествахъ горожанъ и крестьянъ, и всенародно—на рынкахъ и базарахъ,—съ татарскимъ погромомъ по-неволѣ смолкла на мѣстѣ своего зарожденія и искала спасенія въ дали, на сѣверѣ и на востокѣ, гдѣ ей можно было еще vольно раздаваться. Но на смѣну татарамъ явились тутъ просвѣщеніе и грамотность и, съ каждымъ шагомъ впередъ, оттѣсняли стародавнюю пѣсню все далѣе. Лучшіе образцы историческихъ былевыхъ пѣсень сохранились до насъ благодаря лишь тому счастливому обстоятельству, что были записаны благовременно, за сотни лѣтъ назадъ. Былины же древне-кіевскія и древне-новгородскія должны были быть отыскиваемы новѣйшими собирателями на отдаленнѣйшихъ окраинахъ, въ губерніяхъ Олонецкой, Архангельской, Пермской и сибирскихъ, въ селеніяхъ, лежащихъ среди лѣсовъ и болотъ, въ сторонѣ отъ большихъ дорогъ, отъ торговой и заводской дѣятельности, преимущественно между раскольниками, крѣпко держащимися старины. Но и тамъ начинаетъ понемногу вымирать поколѣніе истыхъ пѣвцовъ. Какъ слышалъ г. Рыбниковъ въ Пудожѣ отъ старожиловъ, еще не такъ давно—въ началѣ настоящаго столѣтія, у мѣстныхъ обывателей всѣхъ сословій собирались вечеринки „съ сказителями“; но теперь сказители „вышли изъ моды“ и находятъ себѣ внимательныхъ слушателей только въ деревняхъ. Даже на сельской Шунгской ярмаркѣ, въ Повѣнецкомъ уѣздѣ, калики, распѣвавшіе на погостѣ, кромѣ духовныхъ стиховъ, и былевыя пѣсни, исчезли съ 50-хъ годовъ, но не столько вслѣдствіе равнодушія слушателей, сколько „ради порядка“, по состоянію земской полиціи. Этотъ,

XXV

простонародный „продуктъ“ постигла общая участь всякаго мало требуемаго товара: съ уменьшеніемъ спроса, уменьшилось и его производство: лучшіе пѣвцы—старики съ семью-восемью десятками за плечами; молодое поколѣніе, зараженное промышленнымъ духомъ новаго времени, слушаетъ ихъ пѣсню однимъ ухомъ и перенимаетъ ее туго. Недалеко то время, когда передъ пронзительнымъ свистомъ локомотива и фабрикъ окончательно замолкнетъ задушевная пѣсня о сѣдой старинѣ!

Тѣмь большее значеніе, поэтому, пріобрѣтаютъ записанные нашими почтенными собирателями еще „съ голоса“ послѣднихъ пѣвцовъ обрывки русскаго народнаго эпоса. Поэтому же, надѣемся, будетъ неизлишенъ и настоящій, возможно-полный, систематическій сводъ лучшихъ изъ этихъ обрывковъ, своего рода антологія нашей народной энической поэзіи.

5

Наливали чару зеленà вина,
Наливали чару пива пьянаго,
Наливали чару меду сладкаго,
Слили всѣ три чары во единую:
Стала мѣрой чара въ полтора ведра,
Стала вѣсомъ чара въ полтора пуда;
Подносили молоду Добрынюшкѣ.
Принималъ ее Добрыня единой рукой,
Выпивалъ ее Никитичъ единымъ духомъ,
Самъ Владиміра на томъ поздравствоваль.
И спроговорить Владиміръ столько-кіевскій:
„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
А бери-ка ты гусёлышки яровчаты,
Поподёрни-ка во струнки золочёныя,
По уныльному сыграй намъ, по умильному,
Во другой сыграй да по весёлому.“
Какъ беретъ Добрыня во бѣлы руки
Тѣ звончатыя гусёлышки яровчаты,
Поподёрнетъ да во струнки золочёныя,
Заиграетъ стихъ Еврейскій по уныльному,
По уныльному да по умильному—
Во пиру всѣ призадумались,
Призадумались да позаслушались.
Заигралъ Добрыня по весёлому,
Игрище завелъ отъ Ерусолима,
Игрище другое отъ Царя-града,
Третіе отъ стольна града Кіева—
Во пирѣ привелъ всѣхъ на весельице.
Какъ Владиміру игра та показалася,
Говорить Владиміръ столько-кіевскій:
„Ай же ты, лихой игрокъ Добрынюшка!
Распотѣшь-ка мнѣ еще князей да бояровъ,
Звесели могучіихъ богатырей:
Заведи старінку стародавнюю
Про того про старшаго богатыря,
Про удалаго Вольгѣ Всеславьча.“ (6)
Какъ повелѣ опять Добрыня по гусёлышкамъ,
Заигралъ напѣвки святорусскія,
Заводиль старінку стародавнюю
Про удалаго Вольгѣ Всеславьча:

* * *
* * *

6

„Закатилося красное солнышко,
Закатилось за горушки высокія,
За моря глубокія, широкія,
Разсаждались часты звѣзды по свѣтлѣ небу—
Нарождался на матушкѣ святой Руси
Молодой богатырь Вольгà Всеславьевичъ.

Только будетъ Вольгѣ полтора часа.

Говорить Вольгà, будто громъ гремить:

„—А и гой еси, сударыня матушка,
Молодая Марова Всеславьевна!
Ты не пеленай во пелену червчатую,
Не поясай въ поясься шелковые—
Пеленай меня, сударыня матушка,
Въ крѣпкія латы булатныя,
А на буйну голову клади златъ шеломъ,
Въ праву руку — палницу свинцовую,
Чтобы вѣсомъ была палица въ триста пудь.—

„Рось-подрось Вольгà до пяти годковъ,
Какъ пошёлъ Вольгà по сырой землѣ—
Мать-сырà земля всколыбалася,
По темнымъ лѣсамъ звѣри разбѣжались,
По подоблачью птицы разлеталися,
По синю морю рыбы разметалися.
И пошёлъ Вольга Всеславьевичъ,
Обучаться всякимъ хитростямъ-мудростямъ:
Обучался первой хитрости-мудрости—
Обертываться яснымъ соколомъ;
Обучался другой хитрости-мудрости—
Обертываться сѣрёмъ волкомъ;
Обучался третьей хитрости-мудрости—
Обертываться туромъ — золотые рога.

Да задался отъ семи годовъ,
Обучался до двѣнадцати.

Сталъ дружину себѣ набирать Вольгà.
Дружинушку добрую, хоробрую,
Набиралъ дружину три года:
Самому Вольгѣ пятнадцать лѣтъ,
И всей его дружинѣ по пятнадцати.

Тридцать молодцевъ набралъ безъ единаго,
Становился самъ тридцатымъ.

„И возговорить Вольгà таковы слова:

„— Дружина моя добрая, хоробрая.

7

Тридцать молодцевъ безъ единаго!
Слушайте-ка братца большаго,
Дѣлайте-ка дѣло повелѣное:
Отъ моей отъ славы богатырскія
Звѣри ушли во темны лѣса,
Ниццы умли подъ болока,
Рыбы ушли во синё море,
Во синё море, въ глубокі станы:
Вейте-ка тенёта шелкѣвыя,
Становите-ка ихъ во темнѣмъ лѣсу,
Во темнѣмъ лѣсу, по сырой землѣ,
И ловите въ нихъ куницъ и лисицъ,
Всякихъ дикихъ звѣрей и черныхъ собылей.—

„Они слушали братца большаго,
Дѣлали дѣло повелѣное:
Вили тенета шелкѣвыя,
Становили ихъ во темнѣмъ лѣсу,
Во темнѣмъ лѣсу, по сырой землѣ,
Новили три дня и три ночи—
Не могли добыть ни одного звѣрка.
Обернулся Вольга лютымъ звѣрёмъ,
Поскачилъ въ темный лѣсъ, по сырой землѣ,
Загонялъ въ тенета куницъ и лисицъ,
Всякихъ дикихъ звѣрей и черныхъ собылей;
Ни медвѣдю, ни волку спуску нѣть;
Да и мелкимъ звѣрюшкомъ не брёзгиваль:
Забиралъ поскакучихъ заюшекъ,
Бралъ и малыхъ горнастаюшекъ.
И поилъ-кормилъ онъ дружинушку,
Обувалъ-одѣвалъ добрыхъ молодцевъ,
И носили они шубы соболиныя,
Перемѣнныя шубы-то — барсовыя.

„И возговарить Вольга таковы слова:
„— Дружинушка моя добрая, хоробрая!
Слушайте-ка братца большаго,
Дѣлайте-ка дѣло повелѣное:
Звѣри въ лѣсахъ всѣ повыловлены;
Вейте-ка сѣти шелкѣвыя,
Становите-ка ихъ во темнѣмъ лѣсу,
Во темнѣмъ лѣсу, на самый верхъ,
И ловите въ нихъ гусей-лѣбедей,
Сѣрыхъ уточекъ и малыхъ пташечекъ.—

8

„Они слушали братца большаго,
Дѣлали дѣло повелѣное:
Вили сѣточки шелковыя,
Становили ихъ во темнѣмъ лѣсу,
Во темнѣмъ лѣсу, на самый верхъ,
Ловили три дня и три ночи—
Не могли добыть ни одной птички.
Обернулся Вольга яснымъ соколомъ,
Полетѣлъ Вольга по подоблачью,
Заворачивалъ въ сѣти гусей-лѣбедей
Сѣрыхъ уточекъ и малыхъ пташечекъ.
И попль-кормилъ онъ дружинушку,
Всѣ-то яства у него отборныя,
Перемѣнныя яства — сахарныя.
„И возговорить Вольга таковы слова:
— Дружина моя добрая, хоробрая!

Слушайте-ка братца большаго,
Дѣлайте-ка дѣло повелѣное:
Звѣри-птицы въ лѣсахъ всѣ повыловлены:
Вы берите-ка топоры дроворубные,
Стройте-ка судёнышко дубовое,
Ладьте-ка тоневья шелковые,
Поплавочки кладите чиста золота,
Вызжайте на спнё море,
И ловите рыбу-сёмжинку, бѣлужинку,
Дорогую рыбу осётринку,
Да и щученьку, малую плотпченьку.—
„Они слушали братца большаго,

Дѣлали дѣло повелѣное:
Брали топоры дроворубные,
Строили судёнышко дубовое,
Ладили тоневья шелковые,
Вызжали на синё море,
Ловили три дня и три ночи —
Не могли добыть ни одной рыбки.
Обернулся Вольга рыбой-щучиной,
Опустился Вольга во синё море,
Изъ глубокихъ становъ рыбъ повыпугалъ.
Заворачивалъ рыбу-сёмжинку, бѣлужинку,
Дорогую рыбку осётринку,
Бралъ и щученьку, малую плотиченьку...

„Какъ прошла тутъ слава великая

9

Ко стольному граду Кіеву,

Что индейский царь (7) снаряжается,

Стольный Кіевъ градъ взять похваляется,

Божьи церкви разорить, на дымъ пустить.

„И возгворить Вольгà таковы слова:

— Дружина моя добрая, хордобрая!

А и есть ли удалый добрый молодецъ,

Чтò сходилъ бы во царство индейское,

Про царя Салтыка Ставрульевича

Да про думу его тайную провѣдати,

Думаетъ ли йхать на святую Русь?

Таго молодца я буду жаловать

За его за услугу великую.—

„Тутъ всё мòлодцы добрые, хорòбрые —

Большій туляется за средняго,

Средній туляется за мěньшаго,

А отъ меньшаго и отвѣту нѣтъ.

Какъ-бы листъ со травой пристилается,

Вся дружина его приклоняется:

— Ужъ какого ли удàла добра мòлодца

Нѣтъ опричъ тебя, Вольгъ Всеславича!—

— Такъ ужъ видно жь Вольгѣ самому пойти!

„Обернулся туромъ — золотые рога,

Первый скокъ за цѣлу версту скочилъ,

А другой-то скокъ не мголи найти.

Добѣжалъ до царства индейскаго,

Обернулся малой птицей-пташицей,

Садился на царское окошечко,

И слушалъ рѣчи тайныя.

„Говорить царь Салтыкъ Ставрульевичъ

Со своею царицей Азвяковной:

—Ай же ты, жена возлюбленная,

Молодая царица Азвяковна!

Знаешь ли мою царскую выдумку?—

„Говорить царица Азвяковна:

—Ай же, царь Салтыкъ Ставрульевичъ!

Какъ мнѣ знать твою царскую выдумку?—

„Говорить царь Салтыкъ Ставрульевичъ:

—Я задумалъ хать на святую Русь,

Завоюю девять городовъ на Руси,

Подарю города девяти сынамъ,

Самому себѣ возьму славный Кіевъ градъ,

11

Полетѣлъ далече во чисто поле,

Ко дружинушкѣ добраей, хороброей,

Разбудилъ удалыхъ добрыхъ молодцев:

—Гой, дружина моя добрая, хоробрая!

Не время теперь спать, пора вставать!

Мы пойдемте-ка къ царству индейскому!—

„И пошли они къ царству индейскому,
Подошли къ стѣнѣ бѣлокаменной;

Крѣпкà стѣна бѣлокаменна,

Вороты въ стѣнѣ желѣзныя,

Крюкй-засовы всѣ мѣдные,

Стоять кафулы денны-нощны,

Стоитъ подворотня—дорогъ рыбій зубъ,

Мудрёные вырѣзы вырѣзаны,

А и только въ вырѣзъ мурашу пройти.

Закручились молодцы, запечалились:

—Потерять, знать, даромъ буйны головы!

А и какъ намъ будетъ стѣну пройти?—

„Молодой Вольга догадливъ былъ:
Самъ себя обернулъ мурашикомъ
И всѣхъ добрыхъ молодцев мурашками—

Прошли они стѣну бѣлокаменну,

На ту сторону, въ царство индейское.

Обернулъ опять добрыми молодцами

Со всею со сбруею ратною,

Говорить имъ самъ, приказъ даетъ:

—Дружина моя добрая, хоробрая!

Вы ходите-ка по царству индейскому,

Вы рубите-ка и стараго и малаго,

Не оставьте въ царствѣ на сѣмена;

Оставьте только женскій полъ,

Красныхъ дѣвушекъ-душечекъ по выбору

Немного немало—семь тысячей.—

„А и ходятъ они по царству индейскому.

А и рубятъ и стараго и малаго,

А и только оставляютъ женскій полъ,

Немного немало—семь тысячей.

А станемъ-ка теперь полонү дѣлить.—

„Чтò было на дѣлежь дорого,
Чтò было на дѣлежь дешево?

16

Дорогаго хрусталя восточнаго,
Со краями позлачёными,
Наливать во чару зеленá вина,
Да не малую стопу, а полтора ведра,
Разводилъ медами да стоялыми,
И подносить тихому Дунаюшкѣ:
Скоро бралъ Дунаюшка Ивановичъ
Чарочку отъ князя во бѣлы ручки,
Принимать одною ручкою,
Выпивалъ однимъ душкомъ,
Подавалъ назадъ Владиміру,
Понизёнько князю поклоняется:

— Гой еси ты, батюшка Владиміръ князь!
А не надобно мнѣ силы княженецкія,
И не надобно мнѣ золотой казны:
Да не биться же мнѣ тамъ, не рàтиться;
Дай-ка только мнѣ товарища любимаго,
Молода Добрынюшку Никитича:
Роду онъ, Добрынюшка, хорошаго,
Да умѣетъ онъ съ людьми и рѣчъ вести;
Созволь еще сходить намъ на конюшенъ дворъ,
Выбрать двухъ жеребчиковъ неѣзжанныхъ,
Выбрать два сѣдѣлышка недёржанныхъ,
Да еще вѣ плёточки нехлѣстанныхъ,
Самъ пиши-ка ярлыки да скорописчаты
() томъ добромъ дѣлѣ да о свàтовствѣ.“

Бралъ опять Владиміръ чару во бѣлы ручки,
Наливать во чару зеленá вина,
Разводилъ медами да стоялыми,
И подносить молоду Добрынюшкѣ:

— Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!
А пожалуй-ка къ Дунаю во товарищи;
Да идите съ нимъ вы на конюшенъ дворъ,
Да берите тамъ всего, чтò надобно.“

Скоро всталъ Добрыня на рѣзвѣ ножки,
Скоро бралъ отъ князя чару во бѣлы ручки.
Принимать одною ручкою,
Выпивалъ однимъ душкомъ,
Понизёнько князю кланялся;
Скоро шли они съ палаты бѣлокаменной,
Выходили на конюшенъ дворъ,
Бралл двухъ жеребчиковъ неѣзжанныхъ,

17

Брали два сѣдѣлышка недѣржанныхъ,
Да еще двѣ плѣточки нехлыстанныхъ,
Сами обкольчужились, облатились,
Приняли еще отъ князя солнышка
Ярлыки тѣ скорописчаты,
Сѣли на добрѣхъ коней, поѣхали;

А и видѣли ихъ на коней-то сядючи,
Да не видѣли ихъ на коняхъ поѣдучи:
Будто ясны сѣколы воспѣрхнулъ,
По пути-дорожкѣ только пыль пошла.

Какъ поѣхали они тутъ изъ земли въ землю,
Изъ земли въ землю да изъ орды въ орду,
Пріѣзжали скоро въ хоробру Литву.
Ко тому ли королю литовскому,
Заѣзжали на широкій королевскій дворъ,
Становились противъ самыхъ окошечекъ,
Соскочили со добрѣхъ коней.

Говорить Дунаюшка Ивановичъ:
„Ай же ты, Добрынюшка Никитичъ младъ!

Ты побудь-ка тутъ, покарауль коней,
Нодъ окошечкомъ косящатымъ похаживай,
За собой добрѣхъ коней поваживай,
Во палаты королевскія поглядывай,
Носівай на выруку, какъ позвову тебя."

Самъ проходитъ во палаты королевскіе;
Знаетъ онъ порядки королевскіе:
Что не надо ни креститься, ни молитвиться,—

Бьетъ челомъ лишь королю онъ, поклоняется:
„Здравствуй, батюшка, король ты хороброй Литвы!

На Дуная тутъ король оглѣнется:
„Ай же, тихій ты Дунай да сынъ Ивановичъ!

А и жилъ ты у меня вѣдь цѣлыхъ девять лѣть:
Трі года ли жилъ во конюхахъ,
Трі года ли жилъ во столѣникахъ,
Трі года ли жилъ во клюшникахъ,
Киль-служилъ мнѣ вѣрой-правдою.

За твои услуги молодецкія
Посажу тебя теперь за бѣльшій столъ,
Посажу за бѣльшій столъ, во мѣсто большее,
Бѣшь-ка дѣ-сыта да пей-ка дѣ-люби."

Посадилъ за бѣльшій столъ, во мѣсто большее
Тихаго Дунаюшку Иванова,

3*

18

Самъ Дуная сталъ выспрашивать, вывѣдывать:

„А скажи, Дунай, скажи-ка, не утай себя,
За какимъ ты дѣломъ къ намъ пожаловалъ?

Насъ ли повидать, себя казать,

Аль по старому пожить да мнѣ служить?“

„Гой ты, батюшка, король ты хороброй Литвы!
Я не васъ пріѣхать повидать, себя казать,
Не по старому пожить, тебя служить,
Я прибылъ о добромъ дѣлѣ къ вамъ — о сваѣтовствѣ
На твоей на дочери Апраксіи

За Владиміра за князя солнышка.“

Положилъ онъ ярлыки тутъ на дубовый столъ;
А король въ сердцахъ ихъ мѣчеть о кирпичатѣ полѣ,
Чёрны кудри рветъ себѣ на гдѣловѣ,

Говорить самъ таковы слова:

„Глупый князь Владиміръ столько-кіевскій!
Мѣньшую-то дочку сватаеть,
Бдѣшую во дѣвкахъ засадилъ!
Коль Апраксью за кого просватаю,
Такъ просватаю во Золотѣ Орду,
За того собаку царя Каліна.

Самого тебя, Дунаюшка Ивановичъ,
Кабы преждѣ не служилъ мнѣ вѣрой-правдою,
За твои за рѣчи неумильныя

Посадилъ бы въ погреба глубокіе,
Позадвинуłъ бы дощечкамъ желѣзнымп,
Позасыпалъ бы пескамъ рудожелтыми,
Пропитомствовалъ бы хлѣбушкомъ-водицею;
Погостилъ бы у меня ты въ хороброй Литвѣ,
Ума-разума въ головку понабрался бы.“

Какъ тутъ тихому Дуная за бѣдѣ пало,
Новскочилъ Дунаюшка да на рѣзвѣ ножки,
Поднялъ ручку выше гдѣловы,
Кулакомъ ударилъ пò столу —

Столъ дубовый порастрёскался,
Питья на столѣ порасплескāмися,
Вся посуда на столѣ разсыпалась.

Какъ забѣгалъ тутъ король по застолью,
Куньей шубкой укрывается:

„Ахти, братцы! вòть такъ на бѣду попалъ,
Ахти, братцы! на великую.

Какъ съ бѣдой, не знаю, развязатися?“

19

Со двора ли тутъ бѣгцы бѣгутъ, гонцы гонять:

„Ай ты батюшка, король нашъ хороброй Литвы!

Бѣшь ты, пьешь да утѣшаешься,

А невзгоды надъ собой не вѣдаешь:

На твоемъ дворѣ на королевскоемъ

Добрый молодецъ невѣдомый уродствуетъ:

Во лѣвой рукѣ два повода шелковыхъ—

Держить двухъ коней да богатырскіихъ,

Во правой рукѣ дубинка сорочинская,

Чебурацкаго свинцу наліта въ сорокъ пудъ.

Яснымъ сѣколомъ онъ пò двору полётываетъ,

Чернымъ ворономъ онъ пò двору попàрхиваетъ,

Изъ конца въ конецъ онъ пò двору поскакиваетъ,

На всѣ стороны дубинкою помахиваетъ,

Крупной силы пòбилъ сорокъ тысячей,

Мелкой силушки—и смѣты нѣть.

Неужто намъ пзъ-за дѣвки всѣмъ погинутъ?“

А король-то бѣгаетъ по застолью,

Куньей-шубкой укрывается:

„Ай же, тихий ты Дунаюшка Ивановичъ!

Ужъ попомни-ка ты стару хлѣбъ да соль,

Поуйми-ка своего товарища,

Видно, дочушка самимъ вамъ Богомъ сўжена.

Ужъ вы, служки, нянюшки да мамушки!

Вы бѣгите-ка во тèремъ ко златымъ верхамъ.

Отомкните трйдевять замочиковъ,

Трйдевять да сторожчиковъ,

Къ молодой Апраксьѣ королевичнѣ,

Поумйте дѣвицу бѣлёхонько,

Сокрутите хорошоонько,

Проводите на широкій дворъ,

Посадите на добрà коня,

Отпустите на святую Русь,

Во замужество за князя за Владиміра.“

Выходилъ Дунай тутъ на крутойкрылецъ,

Унималъ любимаго товарища:

Полно же тебя теперь уродствовать,

А и есть намъ, видно, помочь божія.“

Проходилъ самъ ко златымъ верхамъ,

Трйдевять замочиковъ отщёлкивалъ,

Дверцы со крюковъ выставливалъ—

21

Вѣдь за нами есть погоня богатырская.
Поѣзжай-ка со Апраксьей королевичной
На святую Русь, во стольный Кіевъ градъ,
Къ ласковому князю ко Владиміру.
Отвези ему поклоны, челомъ-битьице,
Да подай ему невѣсту во бѣлы ручки.
Самъ я здѣсь останусь, во чистомъ полѣ,
Со богатыремъ побиться да поратиться."

И садили красну дѣвицу да на добрą коня,
На добра коня да къ головѣ хребтомъ,
Самъ Добрынюшка садился къ головѣ лицомъ,
Распростился и поѣхалъ съ красной дѣвицей
На святую Русь, на стольный Кіевъ градъ.
Тихій же Дунаюшка Иванович
Не съ упадкою, а со прихваткою.
Со прихваткой богатырскою
ѣдеть ко богатырю на стрѣтушку.

Какъ не двѣ тутъ горушки скатилися—
Сѣхалися два могучіихъ богатыря,
Попытать ли богатырскихъ плечь,
Поспробовать отваги молодецкія;
Сдѣлали разъѣздъ въ чистомъ полѣ,
Сѣхались во однѣ мѣсто.
Пріударили во палицы булатныя,
Словно громъ грянѣлѣ въ поднебесьи—
Налицы въ рукахъ ихъ приломилися.
Какъ разъѣхались опять въ чистомъ полѣ,
Сѣхались во однѣ мѣсто,
Пріударили во сабли острыя—
Остры сабли притупилися.

Въ третій разъ разъѣхались въ чистомъ полѣ,
Сѣхались во однѣ мѣсто,
Пріударили во копья долгомѣрныя—
Вышибъ тихій тутъ Дунай Иванович
Изъ сѣдла лихаго супротивничка,
Со добрą коня сронилъ да на сырѣ землю,
Самъ едва лишь усидѣлъ въ сѣдлѣ,
Не казнилъ удала супротивничка,
Только ко сырой землѣ коньемъ прижалъ,
Въ бѣлу грудь тупымъ концомъ уперъ:

„Ты скажись-ка мнѣ, удалый добрый молодецъ,
Ты коей земли, коей орды,

22

Коегò отца да кòей матерн?“

Добрый мòлодецъ ему отвѣтъ держить:

„Ай же, тихий ты Дунай да сынъ Ивановичъ!

Что же ты меня не опозналъ?

Во одной дороженькѣ со мною Ђзживалъ,

Во одной бесѣдушкѣ со мною сиживалъ,

Со одной и чарочки со мною кушивалъ.

Жилъ у насъ вѣдь ровно девять лѣтъ:

Три года ли жилъ во конюхахъ,

Три года ли жилъ во стольникахъ,

Три года ли жилъ во клюшникахъ.“

„Ай же ты, Настасья королевична!

А почти ты Ђздишь по чистù полю,

Поленицею удалою полàкуешь?“

„А почти вы, святорусскie богàтыри,

Увезли сестрцу мнѣ любимую?

А полàковать я Ђзжу во чистò поле—

Поискать себѣ да супротивницка:

А и кто меня побьетъ въ чистòмъ полѣ,

За того мнѣ и замўжъ идти!“

Говорить Дунаюшка Ивановичъ:

„Во семи земляхъ служилъ я, во семи ордахъ,

Не съумѣлъ себѣ я выжить красной дѣвицы,

А теперь я во чистòмъ полѣ

Супротивницу нашелъ себѣ, обрўчницу.

Ай ты, молода Настасья королевична!

Собирайся-ка со мною въ путь-дороженьку,

Скидывай-ка златъ шеломъ со буйной головы,

Скидывай-ка латы со кольчугою,

Обряжайся по-джвичьему

Во простую епанёчку бѣлую,

Да поѣдемъ-ка со мной во стольный Кіевъ градъ,

Къ ласковому князю ко Владиміру,

Сходимъ вмѣстѣ въ церковь божію,

Примемъ вмѣстѣ по златù вѣнцу.“

Обряжалася Настасья по-джвичьему,

Сѣли на добрѣхъ коней, поѣхали,

Прибыли во стольный Кіевъ градъ,

Подъїзжали къ матушкѣ ко церкви божіей;

А Владиміръ князь съ Апраксьей королевичной

Въ церковь божію ужъ ко вѣнцу идетъ.

На церковномъ на крыльцовъ сестрицы встрѣтились,

24

Кто гораздъ стрѣляти изъ туга лука,
Кто гораздъ поѣздить на доброй конѣ;

Умный хвалится отцомъ да матерью.
А безумный—молодой женой.

Какъ выходить тутъ Дунаюшка Ивановичъ
Изъ-за тѣхъ изъ-за столовъ дубовыхъ,
Изъ-за тѣхъ скамеечекъ окольныхъхъ.

Отъ своей семеюшки любимыя,
Молодой Настасьи королевичны;

Сталъ Дунай по горенкѣ похаживать.
Пословечно выговаривать:

„А и нѣту молодца во Кіевѣ
Противъ тихаго Дунаюшки Иванова:
Отъ того отъ коромъ Литовскаго
Вѣтащилъ двѣ бѣлыхъ лебеди.

Самъ себя женилъ и друга подарилъ.“

Говорить ему Настасья королевична:
„Ай же ты, Дунаюшка Ивановичъ!

Не цустымъ ли ты, Дунай. расхвастался?
Хоть не долго здѣсь, во Кіевѣ, я побыла.

Много я во Кіевѣ повызнала:
Нѣту силой молодцевъ, ухваткою
Супротивъ Самсона да Самойлова.
Нѣту поѣздкой молодцевъ, посадкою
Супротивъ Михайла Потыка Иванова,
Уговоромъ молодцевъ, смиреньицемъ
Противъ молода Добрынюшки Никитча,
Красотою молодцевъ, утожествомъ

Противъ князя солнышка Владиміра,—
А на выстрѣлъ нѣту изъ туга лука

Супротивъ Настасьи королевичны:

На твою головку молодецкую
Покладу свое колечико серебряно.
Понаставлю свой булатный ножъ.

Отойду сама да на пятьсотъ шаговъ,
Трі раза калёну стрѣлочку повыстрѣлю,
Пропущу сквозь то колечико серебряно,
По тому по остріо ножёвому.

Чтобы разсѣклась стрѣлочка калёная
На двѣ равныхъ половиночки.

Обѣ вѣсомъ и на взглѣдъ равны,
Покатились бы на двѣ стороны..

25

Не сронили бы колечика съ головушки."

Какъ тутъ тихому Дунаю ко стыду пришло,

Говорить Дунаюшка Ивановичъ:

А мы выйдемъ-ка съ тобою во чисто поле,

Востроты другъ ў друга отвѣдаемъ,

Кто стрѣлять гораздѣй изъ туга лука."

Выходилъ Дунай съ ней во чисто поле,

Полагалъ колечико серебряно

На свою ли на головку молодецкую,

Понаставилъ свой булатный ножъ;

Отошла Настасья королевична

Отъ Дуная на пятьсотъ шаговъ,

Брала въ ручки түтой лукъ разрывчатый,

Налагала стрѣлочку калёную:

Натянула за ухо тетивочку.

И спущала стрѣлочку калёную:

Пропустила сквозь колечико серебряно,

По тому по острю ножёвому;

Расколочась стрѣлочка калёная

На двѣ равныхъ половиночки,

Покатились на двѣ стороны,

Не сронили съ головы колечика.

Трі раза Настасья королевична

Пропустила стрѣлочку калёную

Во колечико серебряно,

По тому по острю ножёвому,

Да не сшибла съ головы колечика.

Говорить Дунай ей таковы слова:

Становись-ка супротивъ меня."

Полагалъ колечико серебряно

Ей на буйную головушку.

Понаставилъ свой булатный ножъ,

Отошель самъ на пятьсотъ шаговъ.

Первый разъ стрѣлилъ — перёстрѣлилъ,

Другой разъ стрѣлилъ — не дострѣлилъ,

Третій разъ стрѣлилъ — попасть не могъ.

Какъ у тихаго Дунаюшки Иванова

Разгорѣлося тутъ ретиво сердцо,

Ретиво сердцо да молодецкое;

26

Сталъ онъ стрѣлочкой помахивать,

Самъ ли стрѣлочкѣ да выбоваривать:

„Ай же ты, моя стрѣла любимая!

Ужь пади-ка ты не нà воду, не нà землю,

Попади-ка ты Настасьѣ да во бѣлу грудь.“

Восполошилась княгинюшка Апраксія,

Стала тихаго Дуная уговаривать:

„А и гой еси ты, мой любимый зятюшка,

Молодой Дунай да сынъ Ивановичъ!

Тө была лишь шуточка пошучена.“

Возмолилася ему и молодà жена,

Кланялася въ землю, убивалася,

Горючьмй слезами уливалася:

„Гой еси ты, мой любезный ладушка,

Молодой Дунаюшка Ивановичъ!

Ты прости, прости меня во женской глупости!

Ты оставь-ка шутку до другаго дня;

Ты теперь, Дунаюшка, хмѣльнёшенекъ,

Ты теперь, Дунаюшка, пьянёшенекъ,

Угодишь и въ-правду въ молодӳ жену,

Сдѣлаешь головку безповинную.“

Стали всѣ князья да бояре,

Сильные, могучіе богатыри

Тихаго Дуная уговаривать.

Озадорился Дунай, не слушаетъ,

Налагаетъ стрѣлочку калёную;

Спѣла у туга лука тетивочка,

Угодила стрѣлочка калёная

Молодой Настасьѣ да во бѣлу грудь,

Пала молода Настасья на сырӳ землю,

Облилася кровію горючею;

Туть Настасьѣ п славу поютъ.

Подошелъ Дунаюшка Ивановичъ,

Запечалился Дунаюшка, расплакался.

Говоритъ самъ таковы слова:

„Гдѣ головкой пала лебедь бѣлая,

Тамъ пади головкой п ясёнъ соколь!“

Вынималъ изъ ноженъ саблю острую,

Становѣлъ въ сырӳ землю тупымъ концомъ,

Падалъ самъ на саблю ретивѣмъ сердцомъ;

Туть и тихому Дунаюшкѣ славӳ поютъ.

Гдѣ головкой пала лебедь бѣлая,

29

Шляха сорочинская да земли греческой,

Шеленуга подорожная

Чебурацкаго свинцу наліта въ тридцать пудъ.

Говорить калика перехожая:

„Ой вы той еси, удалы добры молодцы!
Видѣлъ я за славной за Сафатъ-рѣкой

Молода Тугарина Змѣвича: (17)

Въ вышину-то онъ, Тугаринъ, трехъ сажень.

Промежъ плечъ-то у него коса сажень,
Промежъ глазъ-то каленą стрѣла,

Конь крылатый подъ Тугариномъ какъ лютый звѣрь;

Изъ хайлища-то огднь пышетъ,

Изъ ушей-то дымъ столбомъ валить.“

Привязался тутъ Алешенька Поповичъ младъ:

„Ай ты, братецъ мой, калика перехожая!

Дай свое мнѣ платьице каличее,

Самъ возьми мое да богатырское,

Дай мнѣ лапотки семи шелковъ,

Подковыренные чистымъ сєребромъ,

Передокъ унизанъ краснымъ золотомъ,

Шубку соболиную да долгополую,

Шляпу сорочинскую да земли греческой,

Шеленугу подорожную

Чебурацкаго свинцу наліту въ тридцать пудъ.“

Не отказывалъ калика перехожая,

Дать ему свое онъ платьице каличее,

Надѣвалъ самъ платье богатырское.

Наряжается Алешенька каликою,

Взялъ съ собою шеленугу подорожную

Чебурацкаго свинцу наліту въ тридцать пудъ,

Взялъ еще въ запасъ чингалище булатное,

И пошелъ за славную Сафатъ-рѣку.

Какъ завидѣлъ тутъ Тугаринъ сынъ Змѣвичъ младъ

Отъ далі Алешеньку Поповича,

Заревѣлъ, собака, зычнымъ голосомъ.

Инъ продрогнула дубравушка зелёная,

Младъ Алеша еле живъ идетъ.

Говоритъ ему Тугаринъ сынъ Змѣвичъ младъ:

„Ай ты той еси, калика перехожая!

Не слыхалъ ли ты да не видалъ ли гдѣ

Про млада Алешу про Поповича?

Я бъ Алешу закололъ копьемъ,

30

Закололь копьемъ, спалилъ огнемъ."

Говорить Алешенька каликою:

„Ай ты гой еси, Тугаринъ сынъ Змѣевичъ младъ!

Подъѣзжай ко мнѣ поближе ты, ко старчищу:

Не слыхать мнѣ отъ далі-то, чтò ты гговоришь."

Подъѣзжалъ къ нему Тугаринъ сынъ Змѣевичъ младъ.

Какъ сверстался младъ Алеша со Тугариномъ,

Шелепугою его по головѣ хлестнулъ,

Буйну голову Тугарину разбилъ-расшибъ,

Повалилъ собаку на сѣру землю.

Самъ вскочилъ ему на чёрну грудь.

А и взмолится Тугаринъ сынъ Змѣевичъ младъ:

„Гой еси, калика перехожая!

Ты не самъ ли есть Алешенька Поповичъ младъ?

Если ты Алеша—побратаемся."

Въ тѣ поры Алешенька врагу не вѣровалъ,

Отрубить ему онъ буйну голову.

Поснималь съ него онъ платье цвѣтное,

Платье цвѣтное да нà сто тысячей,

Самого во торокй вязалъ,

Одѣвался въ платье цвѣтное,

На коня его садился, на лютà звѣря,

И поѣхалъ ко своимъ бѣллімъ шатрамъ.

Какъ увидѣли его Екимъ съ каликою,

Испужались, сѣли на добрыхъ коней,

Побѣжали ко Ростову городу.

Настпгаетъ ихъ Алешенька Поповичъ млаѣ.

Какъ обёрнется Екимъ Ивановичъ,

Показался онъ ему Тугариномъ.

И выдёргивалъ онъ боевую палицу,

Палицу булатную во тридцать пудъ,

И бросалъ ее назадъ себя—

Угодилъ Алешѣ въ груди бѣлыя,

Сшибъ Алешу изъ черкасскаго сѣдёлышка,

И упалъ онъ на сырѣ землю.

Соскочилъ Екимъ тутъ со добрà коня,

Сѣлъ ему на груди бѣлыя,

Ладить ихъ пороть ему чингалищемъ—

И увидѣлъ золотъ чуденъ крестъ на немъ,

Самъ заплакалъ, говорить каличищу:

„По грѣхамъ мнѣ, видно, учинилося,

Что убить я братца своего родимаго!"

31

Стали оба тутъ его трясти, качать,
Падали ему питья заморстаго,
И пришелъ онъ отъ того ко живности.
Помѣнялися они съ каликой платвицемъ:
Надѣвалъ калика платвице каличее,
Надѣвалъ Алеша богатырское,
А Тугарина-то платье цвѣтное
Положили въ торокй къ себѣ.
Сами сѣли на добрѣхъ коней,
И поѣхали ко городу ко Кіеву,
Къ ласковому князю ко Владиміру.

Какъ пріѣхали они во Кіевъ градъ,
Какъ заѣхали на княженецкій дворъ,
Соскочили со добрѣхъ коней,
Привязали ко столбамъ дубовымъ
И пошли во гридни свѣтлыя.
А у ласковаго князя у Владиміра
Со его княгиней со Апраксіей
Поразставлены столы дубовые,
И идетъ хорошъ почестенъ пиръ.
Какъ вошли во гридни свѣтлыя,
Молятся святому Спасу образу,
Бьютъ челомъ на всѣ четыре стороны,
Князю со княгинею въ особину.

Говорить имъ ласковый Владиміръ князь:
„Гой еси вы, добры молодцы!
А и какъ же васъ зовутъ по имени,
Величаютъ по изотчеству?
Вамъ по имени бы можно мѣсто дать,
По изотчеству пожаловать."

Говорить Алешенька Поповичъ младъ:
„Я изъ славнаго Ростова, красна город
Сынъ Леонья, стараго попа соборнаго,
А зовутъ Алешею Поповичемъ.
Повѣрѣчалъ путемъ Тугарина Змѣевича,
Головѣ срубилъ чудовищу,
Въ торокахъ его привезъ къ тебе."

Какъ возраhxется тутъ Владиміръ княз
Говорить Алешѣ таковы слова:
„Гой еси, Алешенька Поповичъ младъ!
А садись-ка ты да по отечеству
Во большое мѣсто, во большой уголъ,

34

Взвился тутъ Тугаринъ и съ палать ушёлъ,
На добря коня садился, на лютя звёря;
Поднялся на крыльяхъ его добрый конь,
Полетѣлъ высоко близъ подъ облакомъ.
Со товарищами и Алеша вонъ пошелъ;
На добрыхъ коней садились,
И поѣхали ко славной ко Сафатъ-рѣкѣ;
Поразставили бѣлы шатры,
Отпустили кônей въ зелены луга,
Сами стали опочивъ держать.

Тутъ Алеша цѣлу ночь не спалъ—
Цѣлу ночь стоитъ да на востокъ лицомъ,
Со слезами Богу молится:
„Дай-ка, Господи, мнѣ тучу грозную,
Тучу грозную со градомъ-дождичкомъ,
Подмочило бы коня крылатаго
У Тугарина Змѣевича,
Опустился бы Тугаринъ на сырѣ землю,
Было бы мнѣ съ нимъ посѣхаться.“

По тому ли по Алешину моленію,
По Господнему да по велѣнію,
Наставала туча грозная,
Туча грозная со градомъ-дождичкомъ,
Подмочило крылья у коня крылатаго,
Палъ Тугаринъ на сырѣ землю.
Прибѣгаетъ тутъ Екимъ Ивановичъ
Ко Алешѣ съ радостною вѣсточкой,
Что Тугаринъ ъдетъ по сырой землѣ.
Скоро младъ Алеша снаряжается,
Взялъ съ собою палицу тяжелую,
Взялъ еще въ запасъ чингалище булатное,
И садился на добря коня,
Ёдетъ ко Тугарину на стрѣтушку.
А Тугаринъ ъдетъ на доброй конѣ,
На доброй конѣ да по сырой землѣ,
Увидалъ Алешеньку Поповича,
Заревѣль, собака, зычнымъ голосомъ:

„Гой еси, Алешенька Поповичъ младъ!
Хошь ли, я тебя огнемъ спалю?
Хошь ли, я тебя конемъ стопчу?
Хошь ли, я тебя копьемъ убью?“

Замахнулся онъ чингалищемъ булатнымъ.

35

Чтобы снять съ Алеши буйну голову;
А Алеша былъ востёръ собой:

Завернулся за ту гриву лошадиную;
Промахнулося чингалище булатное
И ушло въ сырѣ землю до чёрена.

Говорить Алешенька Тугарину
Изъ-за гривы лошадиныя:

„Гой же ты, Тугаринъ сынъ Змѣевичъ младъ!
Бился ты со мною о великъ закладъ:
Биться-драться одинъ-нà-одинъ,
А вѣдь за тобою силы смѣты нѣтъ
На меня Алешу на Поповича.“

Какъ оглянется Тугаринъ тутъ назадъ себя,
Младъ Алеша былъ востёръ собой:
Вывернулся изъ-за гривы лошадиныя,
Да ударить палицей тяжелою
Въ буйну голову Тугарина Змѣевича—
Своротилося главіще на правѣ страну,
Туловіще да на лѣвую.

Соскочилъ Алеша со добрà коня,
Бралъ чингалище булатное,
Прокололъ собак уши въ голодѣ,
Да главіща-то не можетъ на плечо поднять,
Жалкимъ голосомъ кричитъ товарищамъ:

„Гой если, мои вы вѣрные товарищи!
Подсобите-ка главіще на плечо поднять.“

Подъѣзжали вѣрные товарищи,
Помогли главіще на плечо поднять.
И несетъ его Алеша ко добрѣ коню,
Привязалъ кудёрушками желтыми
Къ стременамъ ко лошадинымъ,
И повезъ ко городу ко Кіеву.

Какъ пріхали они во Кіевъ градъ,
Какъ захали на княженецкій дворъ,
Бросилъ онъ середь двора чудовище.
Увидалъ ихъ ласковый Владиміръ князь,
Выходилъ къ нимъ на краснò крыльцо,
Проводилъ ихъ въ гридни свѣтлыя,
За убраные столы сажалъ,

Самъ Алешѣ приговаривалъ:

„Гой если, Алешенька Поповичъ младъ!
Ужъ живи-ка ты теперь у насъ во Кіевѣ,

36

Послужи-ка мнѣ, князю Владиміру;
До-люби тебя пожалую."

Такъ про молода Алешу старину поютъ,
Морю синему на тишніну,
Добрымъ людямъ на послѣшанье.

БЫЛИНА ПЯТАЯ.

ПЕРВЫЙ БОЙ ДОБРЫНИ НИКИТИЧА СЪ ЗМѣЕМЪ
ГОРЫНЧИЩЕМЪ.

Середи ли было лѣта краснаго,
Во жары ли непомѣрные Петровскіе,
Захотѣлося Добрынюшкѣ Никитичу
Во студёной быстрой рѣченькѣ
Окупати тѣло богатырское.
Приходилъ Добрыня къ родной матушкѣ,
Ко честной вдовѣ Афимѣ Александровіѣ,
Говорилъ ей таковы слова:
„Ай же ты, моя родитель-матушка!
Ужъ ты дай-ка мнѣ прощеньице,
Дай прощеньице-благословеньице
Съѣздить ко той славной ко Пучай-рѣкѣ: (¹⁹)
Мнѣ охота во студёной, быстрой рѣченькѣ
Окупати тѣло богатырское."

Говорить Добрынѣ родна матушка,
Та честнѣ вдова многоразумная:
Гой еси ты, свѣть мой, чадо милое,
Душенька Добрынышка Никитичъ младъ!
Ты не ѣзди-ка купаться во Пучай-рѣкѣ;
Та Пучай-рѣка свирѣпая, сердитая:
Изъ-за первой струйки какъ огонь сѣчётъ,
Изъ-за средней струйки искры сыплются,
Изъ-за третей струйки дымъ столбомъ валить,

37

Дымъ столбомъ валитъ да съ жаромъ-пламенемъ. "

Не послушался Добрыня рòдной матушки,
Выходилъ онъ изъ столовой горенки
Да во славныя палаты бѣлокаменны,
Одѣвалъ одёжицу дорожную,
Накрывался шляпой земли греческой,
Заходилъ въ широкъ конюшенъ дворъ
И уздалъ, сѣдлалъ добрà коня;
Бралъ копье съ собою долгомѣрное,
Түгой лукъ да каленъ стрѣлы,
Саблю острую да палицу тяжелую—
Не для драки бралъ, для кроволитьца,
Для потѣхъ бралъ для молодецкія.
Какъ садился тутъ Добрыня на добрà коня,
Какъ сѣзжалъ да съ широкà двора
Съ молодымъ слугою, съ малымъ пàробкомъ,—
Шлеткою добрà коня понуживалъ,
Палицей булатною поигрывалъ,
Долгомѣрнымъ копьемъ да новорачивалъ.
Какъ поѣхалъ по чистù полю да ко Пучай-рѣкѣ,
Какъ проѣздалъ часть-другой по красну солнышку-
Богатырское-то тѣло разгорѣлося,
Разгорѣлося да распотѣлося.
Приправлялъ коня онъ къ быстрой рѣченькѣ,
Соскочилъ скорèнько со добрà коня,
Бросилъ поводъ малу пàробку:
„Ай же ты, дѣтинка, малый пàробокъ!
Подержи-ка мнѣ, покарауль коня.“

Снялъ съ головки шляпу земли греческой,
Разболакивалъ одёжицу дорожную,
Штаники со спусками да чёрны чоботы,
Скидывалъ рубашку миткалиную,
Да спустился во студёну, быстру рѣченьку.
Заходилъ за стрүечку за первую,
Заходилъ за стрүечку за среднюю,
Говоритъ самъ таковы слова:

„Мнѣ, Добрынѣ, говорпла матушка,
Мнѣ, Никитичу, наказывала родная:
— Не купайся ты, Добрыня, во Пучай-рѣкѣ;
Та Пучай-рѣка свирѣпая, сердитал.—
Анъ Пучай-то рѣченька кротка, смирна,

38

Будто лужица дождёвая."

Не успѣлъ Добрыня слово смолвити,
Вѣтра нѣтъ, а тучу нӑнесло,
Тучи нѣтъ, а будто дождь дождить,
И дождя-то нѣтъ, а громъ гремить,
Громъ гремить, да свищетъ молнія.
Ни отколь на молода Добрынюшку
Налетѣло змѣище Горынчище,
Лютая змѣя о трехъ о головахъ,
О двѣнадцати змѣя о хоботахъ.
Говорить ему змѣя проклятая:

„А вѣдь стары люди-то пророчили,
Что убиту быть мнѣ, змѣищу Горынчищу,
Молодымъ Добрынею Никитичемъ,
А теперь Добрыня самъ въ моихъ рукахъ!
Захочу теперь—Добрыню я огнемъ сожгу,
Захочу теперь—Добрыню съѣмъ-сожру,
Захочу теперь—Добрыню въ хобота возьму,
Въ хобота возьму, да во полонъ снесу."

Отвѣчаетъ ей Добрынюшка Никитичь младъ:

„Ай же ты, змѣя проклятая!
Ты поспѣй-ка захватить Добрынюшку,
Въ тў пору Добрынюшкой и хвастайся,
А теперь Добрыня не въ твоихъ рукахъ."

Плавать онъ, Добрыня-то, гораздь вѣдь былъ:
Какъ у тамошняго бережка ныркомъ нырнулъ,
Такъ у здѣшняго повынырнулъ;
Вышелъ по желтү песку да на круглой берегъ.
Въ тў пору-то пӑробокъ былъ торопокъ:
Вонъ угналъ коня Добрынина,
Взялъ съ собой копье Добрынино,
Түгой лукъ и каленъ стрѣлы,
Саблю острую и палицу тяжелую—
Нечѣмъ-то ему съ змѣею попротивиться.
А она опять летить, проклятая,
Сыплетъ искрами горючими,
Жжетъ ему да тѣло бѣлое.
Приужахнулося сердце богатырское!
Поглядѣлъ Добрынюшка по бережку—
Не случилось ничему лежать на бережкѣ,
Нечего-то взять ему въ бѣлѣ ручки.

40

Въ хобота свои змѣнные,
Унесла съ собой на гòру Сорочинскую, (22)
Во пещерушки свои змѣнныя.

Въ тў пору Добрынинъ малый пàробокъ
Подбѣгалъ опять къ нему, ко добру молодцу,
Подаваль одежцу дорожную,
Подводиль коня да богатырскаго.

Только сѣлъ Добрыня на добра коня—
Какъ не тѣни темныя затèмнѣли,
Какъ не тучи черныя попадали—
Какъ летить по воздуху змѣя проклятая,
Въ хоботахъ несетъ да князеву племянницу.

Тутъ молоденькій Добрыня закручинился,
Закручинился Добрыня, запечалился.

Въ Кіевъ градъ Добрыня поворотъ держалъ,
Пріѣзжалъ на свой широкій дворъ,
Проходилъ въ палату бѣлокаменну,

Во столову горенку ко рòдной матушкѣ,
Да садился на брусòву лавочку,
До самой земли повѣсилъ буйну голову,
Ни словечкомъ не промолвился.

Подходила ко Добрынѣ рòдна матушка,
Стала старая его выпрашивать,
Стала старая вывѣдывать:

„Ты объ чемъ, Добрынюшка, кручиншься?
Ты объ чемъ, мой свѣть, печалишься?

Отвѣчаетъ ей молоденькій Добрынюшка:

„Не объ чемъ я не кручинюсл,
Не объ чемъ я не печалюся;

Только дай-ка, матушка, прощеньице,
Дай прощеньице-благословеньице

Мнѣ сходить ко князю ко Владиміру:
У него, у князя у Владиміра,

Зачался початень пиръ да на двѣнадцать дёнъ,
На многихъ князей его, на бояровъ,

Да на всѣхъ могучіихъ богатырей.“

Говоритъ Добрынѣ рòдна матушка:

„Ай ты, свѣть мой, душенька Добрынюшка!
Не ходи-ка ты ко князю на початень пиръ,

А живи-ка во своемъ дому, у матушки,

Хлѣба-соли ѣшь-ка до-сыта,

42

Вы подумайте-ка, братцы, посовѣтуйтесь:

На кого бы мнѣ накинуть служебку,

Служебку не малую, великую,

Съѣздить на ту гòру Сорочинскую,

Ко пещерушкамъ змѣинымъ

Отыскать, добыть любимую племянницу?"

То услышавши, могучіе богатыри

Большіе туляются за средніихъ,

Средніе хоронятся за мѣньшіихъ,

А отъ меньшіихъ по чину и отвѣту нѣтъ.

Какъ выходить тутъ изъ-за стола съ-за средняго

Молодой Алешенька Леонтьевичъ:

„Гой ты, батюшка Владиміръ столько-кіевскій!

Былъ вчерась я во чистомъ полѣ,

Видѣлъ у Пучай-рѣки Добрынюшку:

Съ змѣищемъ Горынчищемъ онъ дрался-рѣтился,

Покорилась змѣя ему, винилась,

Называла братцемъ большіимъ,

Нарекалася сама сестрою мѣньшею.

Ты пошли-ка на ту служебку Добрынюшку:

Онъ тебѣ любимую племянницу

Безъ бою, бозъ драки-кроволитьица

У названой у сестры своей повѣпросить."

И возговорилъ Владиміръ столько-кіевскій:

Ты садись-ка на добра коня,

Поѣзжай-ка на ту гòру Сорочинскую,

Ко пещерушкамъ змѣинымъ,

Добывай-ка мнѣ любимую племянницу,

Молоду Забавушку Путятичну.

Не добудешь мнѣ племянницы—

Прикажу тебѣ, Добрынѣ, головѣ рубить."

Опустилъ Добрыня буйну голову,

Утопилъ во столѣ дубовый очи ясныя,

Ни словечка на тѣ рѣчи не отвѣтствовалъ.

Онъ вставалъ изъ-за столовъ дубовыхъхъ,

Выходилъ изъ-за скамеечекъ окольныхъхъ,

Отдавалъ великое почтеніе

Князю за весёло шированьице,

И пошелъ къ своимъ палатамъ бѣлокаменнымъ.

Какъ пришелъ въ столовую во горенку

43

Ко своей ко рòдной матушкѣ,

Говорить ему туть рòдна матушка,

Та честнà вдова Афимья Александровна:

„Гой еси ты, свѣтъ мой, чадо милое,
Душенька Добрынюшка Никитичъ младъ!

Ты объ чемъ, про чтò такъ пригорюнился,
Пригорюнился да закручинился?

Мѣсто ли въ пиру былò не пò чину,

Чарой ли въ пиру тебя подобнесли,

Али пьяница-дуракъ поосмѣялъ въ глаза?"

Отвѣчаетъ ей Добрынюшка Никитичъ младъ.

„Мѣсто-то въ пиру мнѣ было пò чину,
Чарою въ пиру меня не добнесли,

Пьяница-дуракъ не осмѣялъ въ глаза;

А накинулъ на меня Владимиръ князь

Служебку не малую, великую—

Ко пещерушкамъ змѣинымъ,

Отыскать ему, добыть племянницу,

Молоду Забаву дочь Путятичну."

Говорить Добрынѣ рòдна матушка:

„Ты ложись-ка спать поранѣй съ вечера,
Мудренѣе утро будетъ вечера:

Встанешь утрушкомъ отъ молодецка сна,

Заходи въ конюшеньку стоялую,

Выводи буркà съ конюшеньки,

Дѣдова коня матёраго,

А стоить бурка пятнадцать лѣтъ,

По колѣна ноженьки въ назёмъ зарощены,

Дверь по пòясу въ назёмъ ушла."

И ложился спать Добрыня съ вечера,

Утрушкомъ вставалъ ранёшенько,

Умывался водушкой бѣлёшенько,

Утирался полотёнышкомъ сушохонько,

Подкрутился хорошохонько,

Выходилъ къ конюшенькѣ стоялоей,

Изъ назема дверь повытащилъ,

Дѣдову коню матёрому

Изъ назема ноженьки повыдернулъ.

Выводилъ за уздицу тесьмӑную

На широкій дворъ добрà коня,

Сталъ добрà коня засѣдлывать, улаживать:

44

Полагалъ сперва подпотничекъ,
На подпотничекъ клалъ потничекъ,
Сверху потничка еще да войлочекъ,
А на войлочекъ черкасское сѣдѣлышко—
Что сѣдѣлышко-то изукрашено:
Цѣнными шелками пообшівано,
Да червоннымъ золотомъ обвівано.
Сталь подтягивать тутъ подпруги шелковоньки,
Втягиваетъ въ нихъ шпеньки булатные,
Полагаетъ пряжки красна золота:
Шелкъ не пòрвется, булать не пòтрется,
Красно золото не ржавѣетъ,
Добрый мòлодецъ въ сѣдѣ не стàрбетъ.
Всѣхъ подтягивалъ двѣнадцать подпруговъ,
Клалъ еще тринадцатый для крѣпости,
Чтобы добрый конь изъ-подъ сѣдла не выскочилъ,
Добра мòлодца въ чистòмъ полѣ не выронилъ.

Какъ садился тутъ Добрыня на добрà коня,
Какъ съѣзжалъ да съ широкà двора,
Провожала его рòдна матушка,
Подавала на поѣздѣ плёточку,
Плеточку семи шелковъ да разныхъхъ,
Говорила, слезы утпраючи:
„Гой еси ты, свѣтъ мой, чадо милое,
Ты возьми-ка плеточку семи шелковъ:
Какъ прiѣдешь на ту гору Сорочинскую,
Какъ начнешь змѣенышей потаптывать,
Да не станетъ бурушко поскакивать,—
Ты хлыщи буркà промèжъ ушей,
Промежъ ногъ хлыщи да промежъ заднiихъ:
Станетъ у тебя буркà поскакивать,
Прочь отъ ногъ змѣенышей отряхивать,
Всѣхъ притончетъ до единаго.“

Отломилась вѣточка съ садовой яблоньки,
Откатилось яблочко отъ яблоньки,
Отъѣзжаетъ сынъ отъ рòдной матушки
Въ чужедальнюю сторонушку.
День уходить за день будто дождь дождить,
А недѣля за недѣлю какъ рѣка бѣжить.
ѣдетъ днемъ Добрынюшка по красну солнышку,
ѣдетъ ночью онъ по свѣтлу мѣсяцу;
Въѣхалъ на ту гору Сорочинскую,

47

Не пройти въ пещерушки змѣиныя.

Онъ желѣзнныя подпоры прочь откидывалъ,
Мѣдные затворы вонъ отдвигивалъ,
Проходилъ въ пещерушки змѣиныя.

А сидить тамъ полоновъ-то много множество:

Съ сорокà земель царей, царевичей,
Съ сорокà ли королей да королевичей,
А простой-то силушки и смѣты нѣтъ.

И спироговорилъ Добрынюшка Никитичъ младъ:

„Ай же вы, цари, царевичи,
Короли да королевичи,
Ты, простая силушка несмѣтная!
Выходите-ка на божью волюшку,
Расходитесь по своимъ мѣстамъ,
По своимъ мѣстамъ да по своимъ домамъ.“

* Стали выходить они на божью волюшку;
И пошелъ у нихъ великій шумъ.
Не видать одной Забавушки Путятичны.
Проходилъ Добрыня всѣ пещерушки,
Приходилъ къ послѣдней ко двѣнадцатой—
Только тутъ нашелъ Забавушку Путятичну,
Ко стѣнѣ руками врозь приковану.
Со стѣны снималъ онъ красну дѣвушку,
Бралъ ее за бѣлы ручушки,
Выводилъ съ пещерушекъ змѣиныхъ,
Говорилъ ей таковы слова:
„Ай же ты, Забава дочь Путятична!
Для тебя яѣздилъ-странствовалъ,
Для тебя съ змѣею былся-рӑтился.
Мы поѣдемъ-ка теперь во Кіевъ градъ,
Къ твоему ко дядушкѣ любимому,
Къ ласковому князю ко Владиміру.“

И садился тутъ Добрыня на добрӑ коня,
И садиль съ собою красну дѣвушку,
И повезъ съ собою по чистӳ полю.
Говорить Добрынѣ красна дѣвушка,
Молода Забава дочь Путятична:

„За твою за выслугу великую
Назвала бы я тебя, Добрыню, батюшкой—
Называть мнѣ такъ Добрыню нё можно;
За твою за выслугу великую
Назвала бы братцемъ да родимымъ—

49

БЫЛИНА СЕДЬМАЯ.

СТАВЕРЪ ГОДИНОВИЧЪ И ВАСИЛИСА МИКУЛИЧНА (²³)

Въ стольномъ было городъ во Кіевѣ
Да у ласковаго князя у Владиміра
Было пированьице, почестень пиръ
На многихъ князей, на бояровъ,
На всѣхъ гдѣстующекъ столовыхъ,
На всѣхъ людушекъ торговыхъ,
На всѣхъ званыхъ-браныхъ, приходящіихъ.
На пиру всѣ наѣдалися,¹
На честнѣмъ всѣ напивалися,
Чѣмъ-нибудь всѣ похвалялися:
Кто хвалился славнымъ отечествомъ,
Кто удѣлымъ молодечествомъ,
Иной хвастался добрѣмъ конемъ,
А другой ли шелковѣмъ портомъ,
Изо всѣхъ гостей Ставёръ Годиновѣчъ, (²⁴)
Молодой торговый гость черниговскій, (²⁵)
Лишь одинъ сидитъ, не ѳстъ, не пьеть, не кушаетъ,
Бѣлой лебеди не рушаетъ,
Да ничѣмъ-то молодецъ не хвастаетъ.
Ходить солнышко Владиміръ князь по горенкѣ,
Самъ Ставрѣ да воспроговорить:
„Ахъ ты, молодой Ставёръ да сынъ Годиновичъ!
Что же ты сидишь, не ѳшь, не пьешь, не кушаешь,
Бѣлой лебеди моей не рушаешь,
Да ничѣмъ-то, молодецъ, не хвастаешь?
Али нечѣмъ вамъ, черниговцамъ, похвастати?"
Отвѣчаетъ молодой Ставёръ Годиновичъ:
„Нечѣмъ мнѣ, Ставрѣ, предъ вами здѣсь похвастати!
Мнѣ похвастать—не похвастать отцомъ-матушкой:
Отца-матушки моихъ въ живыхъ ужъ нѣтъ.
Мнѣ похвастать—не похвастать золотой казной:
Золота казна торговая не тودится,
Малы денежки торговыя не держатся.
Мнѣ похвастать—не похвастать цвѣтнымъ платьицемъ:
Цвѣтны платьица мои не носятся:

5*

50

У меня есть тридцать молодцевъ,
Тридцать молодцевъ—портныхъ все мастеровъ,
Шьютъ кафтанцы мнѣ все снова-нà-ново;
День держу кафтанчикъ, подержу другой,
Да снесу кафтанчикъ въ лавоньку на рыночекъ,
Вамъ же, князьямъ-бóярамъ, повыпродамъ,
А возьму съ васъ цѣну полную.
Мнѣ похвастать—не похвастать крѣпкимъ чоботомъ:
Чоботы мои не держатся:
У меня есть тридцать молодцевъ,
Тридцать молодцевъ—сапожныхъ мастеровъ,
Шьютъ мнѣ чоботы все снова-нà-ново;
День держу ихъ, проношу другой,
Въ лавоньку снесу опять на рыночекъ,
Вамъ же, князьямъ-бóярамъ, повыпродамъ,
А возьму съ васъ цѣну полную.
Мнѣ похвастать—не похвастать и добрѣмъ конемъ:
Добры кóни у меня не збдятся:
У меня кобылочки все златошерстныя,
Все даютъ жеребчиковъ хорошенькихъ;
Чтo получе-то жеребчики—тo збжу самъ,
Чтo похуже—тo сгоню на рыночекъ,
Вамъ же, князьямъ-бóярамъ, повыпродамъ,
А возьму съ васъ цѣну полную.
А и нěчѣмъ мнѣ предъ вами хвастати.
Развѣ мнѣ похвастать молодой женой,
Василисой дочерью Микуличной? (²⁶)
Какъ во лбу-то у нея свѣтѣлъ мѣсяцъ,
По косйцамъ—звѣзды частыя,
Брōвушки чернѣе чёрна сòболя,
Очушки яснѣе ясна сокола;
Всѣхъ васъ, князей-бóяровъ, продасть да вýкупить;
А тебя, Владиміра, съ ума сведетъ.“
На то слово на пиру всѣ призамолжнули,
А Владиміру то слово не слюбилося,
И спроговорить Владиміръ таковы слова:
„Гой вы, слуги мои, слуги вѣрные!
Вы берите-ка Ставрà Годинова
За его за ручушки за бѣлыя,
За его за перстни за злачёные,
Отведите-ка во погребà холодные
За его хвастки да за великіе,

52

Подрубили по-мужскй ей русы косыньки,
Приносили ей одежицы посыльныя,
Засѣдлали ей коня да богатырскаго.
Накрутилась Василиса въ платья цвѣтныя,
Назвалась посломъ со Золотой Орды,
Что грознымъ посломъ Василіемъ Микуличемъ,
Набралà дружинушки хоробрыя,
Сорокъ молодцевъ—все молодыхъ борцовъ,
Сорокъ молодцевъ—все молодыхъ стрѣльцовъ,
И поѣхала посломъ ко Кіеву,
Къ ласковому князю ко Владиміру.

Половину ли дороженьки поѣхали,
А на встрѣчу имъ изъ Кіева грозёнъ посолъ;
Съѣхались послы тутъ, поздоровались;
Какъ великіе послы послуются,
Ручка объ ручку они цѣлуются.

Сталъ изъ Кіева посолъ выпрашивать:
„Ай и гой же вы, удàлы добры мòлодцы!
Вы куда поѣхали, куда васъ Богъ несётъ?”

Говорятъ ему, послу, да таковы слова:
„Мы изъ дальней, де, земли, изъ Золотой Орды,
Отъ грозна царя собаки Кàлина,
А поѣхали ко городу ко Кіеву,
Къ ласковому князю ко Владиміру,
Взять всѣ дани-выходы-невыплаты
За немного, за немало—за двѣнадцать лѣтъ,
Что за всякий годъ да по три тысячи.”

Какъ изъ Кіева посолъ-то позадумался,
Позадумался, въ отвѣтъ проговорилъ:
„Самъ я, де, изъ Кіева грозёнъ посолъ,
Бду ко Ставрѣ Годінову въ Черниговъ градъ,
Дворъ его тамъ запечатати,
Молоду жену его во Кіевъ взять.”

Говорятъ ему удàлы добры мòлодцы:
„Прежде былъ у насъ тамъ постоянный дворъ;
Нынѣ завзжàли — никого въ дому:
Молода жена Ставрòва ўбиралася
Въ дальнюю землю, во Золотù Орду.”

Скоро кіевскій посолъ тутъ поворотъ держалъ.
Призжалъ во Кіевъ градъ ко князю солнышку,
Разсказалъ ему, Владиміру, тихохонько,
Что изъ дальней, де земли, изъ Золотой Орды,

53

Ђдетъ къ Кіеву немилостивъ посланничекъ
Отъ грознӑ царя собаки Кӑлина.

А и больно тутъ Владиміръ запечалился;

Покидалися всѣ, пометалися;

Улицы метутъ, да ставять ельничекъ; (29)

Передь воротами ждутъ посланничка

А грозёнъ посолъ Васильюшка Микиличь сынъ,
Не дойдучи до города до Кіева,
Пораздёрнулъ во чистомъ полѣ бѣлой шатёръ,
Оставлялъ дружину у бѣлла шатра,

Ђдетъ самъ во Кіевъ градъ ко князю солнышку.

Приѣзжалъ посолъ во княженецкій дворъ,
Поскакалъ посолъ да со добрӑ коня,

Во сырѣ землу копье тупымъ концомъ,
А шелковый поводъ на злачённый гвоздь,

У дверей не спрашивалъ придверниковъ,

Прямо шелъ въ полаты бѣлокаменны,

По ступенцамъ ставится тихошенько,

По сѣнямъ идетъ да полегошенько,

Входитъ въ гриднюю княженецкую,

Крěститъ очи по писаному,

И ведетъ поклоны по учённому,

Клонится на всѣ четыре стороны,

Князю солнышку съ княгинею въ особину,

Наипаче же той князевой племянницѣ,

Молодой Забавушкѣ Путятичнѣ.

Говорить грознў послу Владиміръ князь:

„Здравствуешь, посолъ ты съ Золотой Орды!
Ты саднсь-ка съ нами за дубовый столъ,
Отдохни съ широкой со дороженьки.“

Говорить въ отвѣтъ ему грозёнъ носолъ:

„Гой еси ты, князь Владиміръ стольно-кіевскій!
Недосугъ сидѣть послу, разсиживать,
Насъ, пословъ, за то не жалуютъ..
Какъ послалъ меня собака Кӑлинъ царь
Взять съ тебя всѣ дани-выхходы-невыплаты
За немного, за немало—за двѣнадцать лѣтъ,
Что за всякий годъ да по три тысячи;
Какъ я самъ, посоль Васильй да Микиличь сынъ,
Взять себѣ хочу въ супружество
Молоду твою любимую племянницу,

54

Что по имени Забаву дочь Путятичну.“

„Ай ты, молодой Васильюшка Микуличъ сынъ!

Я пойду съ племянницей, подумаю.“

Выводилъ племянницу изъ горенки,
Спрашивалъ племянницу, вывѣдывалъ:

„Ай же ты, моя любезная племянница!

Ты пойдешь ли за того грознà посла,
За младà Василія Микулича?“

Говорить ему племянница тихохонько:

„Ай же ты, мой дядюшка возлюбленный!

Что-то у тебя теперь затѣяно,

Что-то у тебя задумано?

Не отдай ты дѣвицы за женщину,

Не надѣлай смѣху по святой Руси.“

„Ай же ты, любезная племянница!

Какъ же не отдать мнѣ за грознà посла,

За грознà посла собаки царя Кàлина?“

„А не быть же то грознӳ послу—быть женщинѣ.

Знаю я примѣты всѣ по-женскому:

Какъ по ўлочкѣ идетъ—что уточка плыветь,

А по горенкѣ ступаетъ почастѣнечко;

Какъ на лавочкѣ сидить—колѣнца вмѣстѣ жметъ,

Съ поволокою глаза поваживаетъ.

Рѣчь со провизгомъ у ней по-женскому,

Бёдра крўтеньки у ней по-женскому,

Ручки бѣленьки у ней по-женскому,

А и пальчики-то тоненьки по-женскому,

Даже дужки отъ колецъ не вышли всѣ.

Двое нà двое намъ будетъ хоть съ тоски пропасть!“

„Я пойду, посла да попровѣдую:

Буде онъ не молодецъ, а женщина,

Не пойдетъ онъ по-мужский боротися.“

Взялъ-повыбралъ князь семь молодцовъ-борцовъ,
Пять братовъ Причтёнковъ, двухъ Хапиловыхъ,(30)

Выводилъ ихъ на широкій дворъ,

Приходилъ къ Василію Микуличу.

Говорилъ самъ таковы слова:

„Молодой Василій ты Микуличъ сынъ!

Не угодно ль со борцами да потѣшиться,

55

На широкомъ на дворѣ да поборотися?"

Отвѣчаетъ младъ Васильюшка Микиличъ сынъ:

„А и нѣкому же у меня боротися:

Во чистомъ полѣ борцы мон оставлены;

Самому мнѣ развѣ поотвѣдати?

Я вѣдь съизмала по улочкѣ побѣгиваль,

Шуточки съ ребятками пошучиваль."

И выходить ко борцамъ онъ на широкій дворъ;

Середи двора они становятся,

На борьбу на руконашку сходятся.

Молодой Васильюшка Микиличъ сынъ

Какъ возьметъ во праву руку трехъ борцовъ,

Какъ возьметъ во лѣву руку трехъ другихъ борцовъ,

Столконетъ ихъ вмѣстѣ да раскинетъ врозь,

А седьмаго-то смахнётъ въ серёдочку—

На земі лежать всѣ семь борцовъ, не могутъ встать.

Плюнулъ князь Владиміръ, да и прочь пошелъ:

„Глупая Забава, неразумная!

Долоь волосъ у тебя, умъ кротокъ:

Женщиною назвала богатыря:

Экаго посла здѣсь и не видано!"

Позаспòрилась Забава съ княземъ-дядюшкой:

„Ай же ты, мой государь-свѣтъ дядюшка!

А не быть же то грознў послу—быть женщинѣ:

Всѣ примѣты у него по-женскому."

„Я пойду, еще посла провѣдую:

Не пойдетъ стрѣлять онъ изъ туга лука."

Выводилъ онъ тутъ двѣнадцать молодцовъ-стрѣльцовъ,

Славныхъ все, могутъихъ богатырей,

Приходилъ къ Василію Микиличу:

„Молодой Василій ты Микиличъ сынъ!

Не угодно ль со стрѣльцами да потѣшиться.

Изъ туга лука стрѣлять да за цѣлѣ версту?"

„Во чистомъ полѣ стрѣльцы мон оставлены;

Самому мнѣ развѣ поотвѣдати?

Изъ туга лука съ ребятками пострѣливаль."

Выходили тутъ двѣнадцать молодцовъ-стрѣльцовъ,

Изъ туга лука стрѣляютъ по сырѣ дубу,

56

Попадаютъ за цѣлѣ версту во сѣрой дубъ;
Отъ ихъ стрѣлочекъ калёныхъхъ,
Отъ стрѣльбы ихъ богатырскія
Только сѣрой дубъ шатается,
Будто отъ погоды сильныя.

Говорить посоль Васильюшка Микуличъ сынъ:
„Гой еси, Владиміръ столько-кіевскій!
Богатырскихъ вашихъ мнѣ луковъ не надобно.
Прикажи-ка мнѣ мой малый лукъ подать,
Волокитное лучёнышко, завозное.“

Какъ тутъ кинулись удалы добры молодцы:
Подъ одинъ ли рогъ несутъ пять молодцевъ,
Подъ другой другіе пять несутъ,
Тридцать молодцевъ колчанъ калёныхъ стрѣл тащать.

Говорить посоль Васильюшка Владиміру:
„Ужъ потѣшу-ка тебя я, князя солнышка!“
Какъ береть во рученьку во лѣвую
Стрѣлочку калёную булатную,
Вытягаетъ тѣтой лукъ да за ухо:
Спѣла шёлкова тетівка у туга лука,
Взвыла да пошла стрѣла калёная—
Всѣ тутъ сильные, могучіе богатыри
Бросилися будто угорѣлые,
Князь Владиміръ окарачъ наползался;
Хлестнетъ стрѣлка по сырѣ дубу,
Изломала дубъ во черенья ножёвые.

Говорить посоль Василій таковы слова:
„Какъ ни жаль сыра дуба мнѣ, кряковистаго,
Болѣ жаль мнѣ стрѣлочки калёныя:
Не найти мнѣ стрѣлки во чистомъ полѣ.“

Шлюнулъ князь Владиміръ, да и прочь пошель,
Говорить себѣ да таковѣ слово:
„Развѣ самъ посла я попровѣдую.“
Приказалъ принесть дощечку шахматну,
Понаставить золоты тавлёички,
Говорилъ послу да таковы слова:
„Молодой Василій ты Микуличъ сынъ!
Не угодно ли со мной самимъ потѣшиться,
Поиграть во шахматы заморскіе?“

Отвѣчаетъ младъ Васильюшка Микуличъ сынъ:
„Игроки мон въ чистомъ полѣ оставлены;
Самому мнѣ развѣ поотвѣдати?

57

Я вѣдь съйзмала тавлейками постӳпывалъ,
Всѣхъ ребятокъ въ шашки-махматы обыгрывалъ."

„Ай же ты, лихой игрокъ Васильюшка!
Ты поставь-ка на дощечку дани-выходы,
Самъ я, князь, поставлю стольный Кіевъ градъ."

Стали тутъ тавлейками застӳпывать,
Стали по доскѣ ходить-гулять.

Въ первый разъ посолъ ступёнь ступилъ—
Ко Владиміру не доступилъ;

Во другой ступилъ—призаступилъ,
Въ третій разъ ступилъ—игру повыигралъ,

Шахъ и матъ, да и тавлейки подъ доску:

„Ай ты, князь Владиміръ столько-кіевскій!
Проигралъ ты мнѣ свой стольный Кіевъ градъ."

Говорить ему Владиміръ князь:

„Ты изволь меня, посолъ, взятъ головой съ женой!"

И проговорить посолъ да таковы слова:

„А не надобно же мнѣ тебя съ княгинею,
Да не надобно и вашего мнѣ Кіева:

Ты отдай-ка за меня замӳжъ племянницу
Молоду Забавушку Путятичну."

На великихъ радостяхъ Владиміръ князь
Не пошелъ Забаву больше спрашивать,
Сталъ любимую племянницу просватывать

За грознӑ посла Василія Микулича:

„А и гой же ты, Васильюшка Микуличъ сынъ!
Хотъ сейчасъ честнымъ пиркомъ да и за свадебку."

Зачали они справлять свадебку,
Заводили столованьице—почестень пиръ.
Пиръ идетъ у нихъ уже по третій день,
А сегодня имъ идти ко церкви божіей.

Закручился посолъ тутъ, запечалился.
Говорить ему Владиміръ столько-кіевскій:

„Что же, молодой Васильюшка, не веселъ ты?
Что же буйную головушку повѣсилъ ты?"

Отвѣчаетъ молодой Васильюшка:

Что-то мнѣ на разумѣ не весело:
Либо померъ дома рѣдный батюшка,
Либо матушка велѣла долго жить.
Нѣтъ ли у тебя веселыхъ загусѣщиковъ,
Поиграть въ гусѣлышки ярônчаты,
Спѣть що новы времена, про нынѣшни,

58

Да про стары времена, доселѣшни?“

Доставалъ Владиміръ загусельщиковъ—

Все играютъ да не весело,
Не могли развеселить посла.

Говорить посолъ Васильюшка Микуличь сынъ:

Нѣтъ ли у тебя здѣсь затюрѣмщиковъ,
Чтò умѣли бы играть въ гусёлышки?“

Выпускалъ Владиміръ затюремщиковъ,
Стали тѣ играть въ гусёлышки—

Всѣ играютъ да не весело.

Говорить опять посолъ Васильюшка:

„А и гдѣ же здѣсь живетъ, во Кіевѣ,
Молодой торговый гость черниговскій,
Что по пмени Ставёръ да сынъ Годиновичъ?

Про него идетъ молва великая,
Что куда гораздъ играть въ гусёлышки,
Пѣть про новы времена, про нынѣшни,

Да про стары времена, доселѣшни.“

Говорить себѣ Владиміръ князь:

„Мнѣ какъ выпустить Ставрà, такъ не видать Ставра,
А не выпустить Ставрà, такъ разгнѣвить посла.“

Да не смѣлъ Владиміръ разгнѣвить посла,
Посылаетъ за Ставрòмъ Годиновымъ.

Выводили съ погребовъ Ставрà Годинова,
Приводили на почёстень пиръ.

Повскочилъ посолъ тутъ на рѣзвы ноги,
Посадилъ Ставрà да супротивъ себя,
Супротивъ себя въ скамью дубовую.

Сталъ Ставёръ гусёлышки налаживать,
Сталъ ко стрункѣ струночку натягивать:

Первую наладилъ съ града Кіева,
А другъү наладилъ изъ Чернигова,
Третію наладилъ изъ Царя-града;

Сыгрыши повелъ великіе,
Величаетъ князя со княгинею,

А пришѣвки пришѣваетъ съ-за спня моря.

Всѣ князья да бояре сидятъ, дивуются,
Всѣ богатыри молчатъ, заслушались,

А послу вздремнулось, захотѣлось сиать.

Говорить посолъ Ставрù да таковы слова:

„Здравствуешь ты, развесёлый молодець,

59

Молодой Ставёръ да сынъ Годиновичъ!

Ты меня никакъ ни дпозналъ?“

Говорить въ отвѣтъ Ставёръ Годиновичъ:

„Не откуда жь мнѣ и знать тебя.“

Говорить посолъ да таковы слова:

„Гой есп ты, князь Владиміръ стольно-кіевскій!

Мнѣ твоихъ не надо даней-выходовъ,

Ты пожалуй-ка меня веселымъ молодцемъ,

Молодымъ Ставрёмъ Годиновымъ.“

„Какъ отдать Ставрӑ, такъ не видать Ставра,
Не отдать Ставрӑ, такъ разгнѣвить посла.“

Отдавалъ Ставрӑ послу съ рукъ нӑ руки.

„Ай ты, молодой Ставёръ Годиновичъ!

Мы поѣдемъ-ка съ тобою во чисто поле,
Посмотрѣть дружинушку хоробрую.“

Сѣли на добрыхъ коней, поѣхали,
Приѣзжали ко дружинушкѣ хорѣдоей.

Шелъ посолъ Василій во бѣлой шатерѣ,

Сокрутился Василисой въ платья женскія:

„Здравствуешь, Ставёръ Годиновичъ!

А теперь-то ты меня не знаешь ли?“

Отвѣчаетъ тутъ Ставёръ Годиновичъ:

„Здравствуешь, моя любимая семеюшка,
Молодая Василиса дочь Микулична!“

„А за что же ты, Ставёръ Годиновичъ,
Засажёнъ былъ княземъ въ погреба холодные?“

„Я тобой похвасталъ, молодой женой,
Что всѣхъ князей-бояровъ продашь да выкупишь,
Самого Владиміра съ ума сведешь.

А теперь скорѣй посядемъ на добрыхъ коней,

Въ свою сторону уѣдемъ, во Черниговъ градъ.“

Говорила Василиса дочь Микулична:

„А не честь же, не хвала намъ молодецкая
Воровски уѣхати изъ Кіева;

Мы поѣдемъ свадебку доигрывать.

Князья-бояре-то проданы, выкӳплены,

Солнышко Владиміръ князь съ ума сведёнъ.“

Воротилися во стольный Кіевъ градъ,

61

Изъ-подъ дуба было, дуба съраго,
Изъ-подъ вяза, вяза съ-подъ червлёнаго,
Изъ-подъ кустышка да съ-подъ ракитова,
Съ-подъ березыньки да съ-подъ кудрявыя,
Изъ-подъ камешка да изъ-подъ бѣлаго
Выходила, выбѣгала мать Днѣпра-рѣка,
Пала устьемъ въ море, море Черное.
Изъ-за моря, моря Чернаго
Съ-за того лукоморья зелёнаго,
Ото славна города отъ Вѣденца,
По той матушкѣ да по Днѣпра-рѣкѣ
Какъ не чёрны тученьки затучили,
Какъ ни сѣни облачки задёргали—
Выбѣгали-выгребали тридцать кōраблей,
Тридцать кōраблей да все червлёныхъхъ:
А одинъ корабликъ наперёдъ бѣжитъ,
Наперёдъ бѣжитъ да какъ соколъ летить.
Хорошо корабли изукрашены,
Хорошо корабли изнаряжены,
А соколъ-корабликъ получше всѣхъ:
Высокōшенько головушка приподнята,
Носъ-корма сведены по-туриному,
Широкй бока по-звѣриному—
Хорошо нашъ корабликъ изукрашень всѣмь!
Вмѣсто очей было вставлено
По драгòму камню по яхонту,
Вмѣсто бровей было врощено
По заморскому черному соболю,
Вмѣсто усовъ было воткнуто
Два булатные острые ножичка,
Вмѣсто ушей было вдёргано
Два горнастаюшка зимніе—
Хорошо нашъ корабликъ изукрашень всѣмь!
Вмѣсто гривы было прибивано
Двѣ лисицы бурнастыя заморскія,
Вмѣсто хвоста повѣшано
Два медвѣдя бѣлые заморскіе—
Хорошо нашъ корабликъ изукрашень всѣмь!
Тонки парусы были дорогой камки,
Дорогой камочки хрущатыя,
Толсты снасти-канаты семи шелковъ,
Остры якори были булатные,

62

А колечики у якорей серебряныя,
Еще лапочки были золоченыя—
Хорошо нашъ корабликъ изукрашень всѣмь!

Середи того сōкола-кораблика
Чердачёкъ стоить зёлень мурӑвленый,
Потолокъ подёрнутъ рытымъ бархатомъ,
Стѣны крыты-обиты чернымъ соболемъ,
Изнавѣшаны лисицами-куницами,
Дорогими соболями заморскими.
Въ чердакѣ—бесѣдочки спидѣльныя,
На бесѣдочкахъ сидитъ купавъ молодёцъ
Молодой Соловей сынъ Будйміровичъ, (³¹)

Со своей государыней со матушкой,
Съ молодой Ульяной Васильевной,
А вокругъ спидитъ его дружинушка,
До трехъ сотъ молодцовъ переборныхъхъ;
У всѣхъ платье одѣто скурлать-сукна,
Кушаками подпоясаны шёлковыми,
На головкахъ шляпочки пуховыя,
А на ножкахъ сапожки-зелёнъ сапфьянъ,
На сапожкахъ пряжечки серебряныя,
А подбиты гвоздочками золочеными.
Молодой Соловей сынъ Будйміровичъ
Во гусёлышки играетъ во яровчатыя,
Струнку ко стрункѣ натягиваетъ,
Найгрышъ по голосу налаживаетъ,
По звончатымъ струночкамъ похаживаетъ,
Игры-сыгрыши ведетъ отъ Царя-града,
А другіе ведетъ отъ Ерусоліма,
И всѣ малые припѣвки съ-за синą моря,
Съ-за синą моря Веденецкаго,
Съ-за того лукоморья зелёнаго;
Звеселяетъ родитель-матушку,
Молодую Ульяну Васильевну,
Спотѣшаетъ дружину хоробрую.

Какъ встаетъ тутъ Соловей со бесѣдушки,
По кораблику по сōколу похаживаетъ,
Желтыми кудёрками потряхиваетъ,
Говорить самъ таковы слова:

„Гой еси вы, гости-корабельщики,
И вы всѣ, цѣловальники любимые!
Вы послушайте-ка братца большаго,

63

Дѣлайте-ка дѣло повелѣное:
Подымайте всѣ пàрусы хрущатые,
Побѣгайте ко славному ко Кіеву,
Къ ласковому князю ко Владиміру."

Они слушали братца большаго,
Дѣлали дѣло повелѣное:
Подымали всѣ парусы хрущатые,
Побѣгали ко славному ко Кіеву,
Къ ласковому князю ко Владиміру.

Говорить Соловей сынъ Будиміровичъ:
„Гой вы, братцы, гости-корабельщики,
И вы всѣ, цѣловальники любимые!
Вы берите-ка щупалы желѣзныя,
Шупалы желѣзныя, долгомѣрныя,
Шупайте во славномъ во синёмъ морѣ,
Мѣрьте лудья подводныя,
Чтобы намъ, молодцамъ, проѣхати."

Они дѣлали дѣло повелѣное:
Брали щупалы желѣзныя, долгомѣрныя,
Шупали во славномъ во синёмъ морѣ,
Лудья подводныя проѣхали.

Говорить молодой Соловеюшко:
„Гой вы, братцы, гости-корабельщики,
И вы всѣ, цѣловальники любимые!
Возставайте-ка на рей на верхнія,
Поглядите-ка на славный на Кіевъ градъ,
Далеко ли стоить славный Кіевъ градъ?
Поглядите пристань корабельную,
Чтобы намъ, молодцамъ, попасть туда."

Они дѣлали дѣло повелѣное:
Возставали на рей на верхнія,
Говорять сами таковы слова:
„Ай ты, младъ Соловей сынъ Будиміровичъ!
Не далёко стоить славный Кіевъ градъ,
И видать ужъ пристань корабельную."
Скоро ъхали-проѣхали подъ Кіевъ градъ,
Забѣгали во пристань корабельную,
Остры якори метали во Днѣнру-рѣку.

Говорить опять Соловеюшко:
„Гой вы, братцы, гости-корабельщики,
И вы всѣ, цѣловальники любимые!
Вы мечите-ка три сходеньки на кругъ бережокъ.

6

64

Перву сходеньку мечите золоченую,
Другу сходеньку мечите серебряную,
Третью сходеньку мечите поволжаную;
Да берите-ка подарочков умильныхъ:
Дорогихъ соболей, куницъ да лисиць,
А и матушки камочки заморскія:
Что заморскія камочки узорчатыя.“
Они дѣлали дѣло повелѣное:
Пометали три сходеньки на круть бережокъ,
Брали тѣ подарочки умильные,
Самъ беретъ онъ гусёлышки яровчаты
Да идетъ по сходеньки золоченой,
Его матушка идетъ по серебряной,
А хоробрая дружина по поволжаной.
И пошелъ онъ на славный княженецкій дворъ;
Входитъ прямо во грцдню стѣтлую,
Крестъ кладетъ да по писѣному,
И поклоны ведетъ по учёному,
На всѣ три на четыре стороны,
Князю солнышку Владиміру въ особину,
Подаётъ ему подарочки умильные:
Дорогихъ соболей, куницъ да лисиць,
А ту матушку камочку узорчатую
Молодой княгинюшкѣ Апраксіи,
Говоритъ самъ таковы слова:

„Принимайте худые подарочки,
А на златѣ-серебрѣ не погнѣваться.“ (32)
Князю солнышку дары полюбились,
А княгинюшкѣ напаче того,
Развернула камочку—дивуется,
На плечахъ головушка качается:
Что камочка-то двуличнева,
Въ красномъ золотѣ не согнется,
Въ чистомъ сѣребрѣ не сломится,
Жемчугомъ кругомъ изнасажена;
Да не дорого столько злато-сѣребро,
Сколько дороги узоры заморскіе:
Всѣ-то хптрости на нихъ Царя-града,
Всѣ-то мудрости Ерусѣлима,

А все замыслы Соловья Будимірова. (33)
Воспроговорить княгиня Апраксія:
„Ай ты, солнышко князь столько-кіевскій!

65

Ты умѣй-ка честить добра молодца,
Ты умѣй-ка его и пожаловати."

Воспроговорить князь столько-kiевскiй:

„Гой ты, душечка, удалый добрый молодецъ!

Ты не царь ли какой, не царевичъ ли,
Не король ли какой, королевичъ ли?

За твои за подарочки умильные
Какъ тебя честить, чѣмъ жаловати?

Города ль тебя надо съ пригородками,
Али сѣла тебя надо со приселками,

Али надо безсчетной золотой казны?"

Отвѣчает Соловей Будимировичъ:

„Гой еси ты, князь столько-кіевскiй!

„Какъ не царь я, не царевичъ я,
Не король, не королевичъ я,
Какъ торговый я гость съ-за синя моря,

Ото славнаго города отъ Вѣденца,
Молодой Соловей сынъ Будимiровичь.

И не надо городовъ мнѣ съ пригородками,
И не надо мнѣ сѣлъ со приселками,

И не надо безсчетной золотой казны—
У меня и своей ести дò-любi."

„Гой еси ты, Соловей сынъ Будимировичъ!

Такъ зачѣмъ же ты побывалъ сюда?

Не торгiомъ ли торговать на съѣздѣ ко мнѣ,

Аль прiѣхалъ такъ, на житьё пожить?"

Отвѣтъ держитъ младъ Соловеюшко:

„Не торгiомъ торговать на съѣздѣ къ тебе,
Я прiѣхалъ такъ, на житьё пожить.

За твоей за лаской княженецкою

Бласлови мнѣ, князь, слово вымолвить:

Ты позволь мнѣ мѣстечка малѣшчко,

Гдѣ построить, паставить бы три тèрема."

Говорить ему князь столько-кiевскiй:

„А ты стройся-ка на горкѣ конной,
Гдѣ жонки да бабы пироги пекутъ,

Гдѣ малые ребятки калачи продаютъ,

Калачи продаютъ, барышничаютъ." (34)

„Какъ уѣх горка-то конная мнѣ нè люба,
Гдѣ жонки да бабы пироги пекутъ,

6*

66

Ужъ ты дай-ка мѣстечко мнѣ подлѣ себя,

У своей, государь, племянницы,

Молодой Забавы Путятичны,

Во ея, государь, зеленомъ саду,

Въ вишеньѣ да въ орѣшеньѣ.“

И возговарить Владиміръ таковò слово:

„За твои за подарки великіе,

За твои за рѣчи учливыя,

Ты бери себѣ мѣсто, гдѣ прилюбится,

Въ зеленомъ хоть саду во Забавиномъ,

Въ вишеньѣ да во орѣшеньѣ.“

„Благодарствуешь, князь стольно-кіевскій,
На твоей почесткѣ княженецкоей!“

Скоро тутъ Соловей поворотъ держалъ,

Приходилъ ко дружинушкѣ хороброей,

Воспроговорилъ да таковы слова:

„Гой вы, братцы, дружинушка хоробрая!

Дѣлайте-ка дѣло повелѣное:

Скидывайте кафтанцы скурлатъ-сукна,

Надѣвайте кожанцы рабочіе,

Разувайте сапожки-зеленъ сафьянъ,

Обувайте лапотцы липовые,

Берите топорики булатные,

Подите во Забавинъ во зелёный садъ,

Поставьте мнѣ въ вишеньѣ, въ орѣшеньѣ

Къ утру-свѣту три терема златоверхіихъ,

Что верхъ бы со верхами совивались,

Совивались да соплетались,

Молодая Забава Путятична

На верхи бы на тѣ оглядѣлася,

Намъ самимъ бы съ утра туда жить пойти.“

Они слушали братца большаго,

Дѣлали дѣло повелѣное:

Скидывали кафтанцы скурлатъ-сукна,

Надѣвали кожанцы рабочіе,

Разували сапожки-зеленъ сафьянъ,

Обували лапотцы липовые,

Брали топорики булатные,

Скоро шли во Забавинъ зелёный садъ;

Съ поздня вечера до полѣночи

Будто дятлы въ дерево пощелкивали,

67

А къ полӳночи поспѣли три терема,
Что верхй-то со верхами совиваются,
Совиваются да соплетаются,
Въ теремӑхъ трое сѣничекъ снарядныхъ:
Первы сѣнички—рѣшетчатыя,
Други сѣнички—стекольчатыя,
Третьи сѣнички—красна золота;
А вокругъ поставленъ булатный тынъ,
По серӗдочкѣ—гостиный дворъ;
Къ утру-свѣту туда и жить пошли.
Зазвонили рано къ заутренѣ,
Ото сна Забава пребуждалася,
Поглядѣла во окошечко косящатое,
Во хорошій свой, во зеленый садъ,
Въ вишенье да въ орѣшенье—
Счудовӑлася Забава, сдивовӑлася:
Во хорошемъ ея, во зеленомъ саду
Что стоять три терема златоверхіе,
Во-четвёртыхъ стоитъ гостиный дворъ.
Говорила Забава дочь Путятична:
„Что за чудо теперь мнѣ счудилося?
За ночь пиво-вино воспрокурилося?
Ай вы, пянюшки мои да мамушки,
Ай вы, красныея сѣнныя дѣвушки!
Вы подите-ка, поглядите-ка:
Какъ вечдръ-то стоялъ мой зеленый садъ,
Какъ стоялъ онъ вечдръ пустымъ-пусто,
А теперечко стоитъ густымъ-густо:
Три построено въ немъ терема златоверхихъ,
Во-четвёртыхъ построень гостиный дворъ.“

Отвѣчаютъ ей пянюшки, мамушки,
Ея красныея сѣнныя дѣвушки:
„Ай ты, матушка Забавушка Путятична!
Ты изволь-ка сама сходить, посмотреть:
Твое счастье къ тебе вѣдь на дворъ пришло.“
Скоро туть Забава наряжается:

Обувала бошмачки на босӳ ногу,
Надѣвала накидничекъ на одно плечо,
Подвязалася платочкомъ шёлковымъ,
Брала за руку любезную подручницу,
По крылечику спущалась полегѣненько,
По дорожкѣ бѣжала поскорѣшенько

68

Во хорошій свой, во зелёный садъ,
Въ вишенье да въ орѣшенье.
Какъ у перваго терема послушала,
У тѣхъ сѣничекъ у рѣшетчатыхъ—
Въ тоемъ теремѣ ли стучитъ-бренчитъ,
Стучитъ-бренчитъ, щелчитъ-молчитъ: (33)
Тутъ лежитъ Соловьёва золота казна,
Золота казна безсчетная.
У другаго терема послушала,
У тѣхъ сѣничекъ у стекольчатыхъ—
Въ этомъ теремѣ шопоткомъ говорятъ:
Тутъ старушечка Богу молится,
За любимое чадо умаливаетъ,
За младаго Соловья Будимірова.
Какъ у третьяго терема послушала,
У тѣхъ сѣничекъ у золоченыхъ—
Въ этомъ теремѣ во гудки гудять,
Во гусёлки играютъ-наигрываютъ,
Пляшутъ, скачутъ, поютъ, прикокуивають:
Соловьёва тутъ дружинушка хоробрая,
А и самъ Соловей сынъ Будиміровичъ.
Говорить Забава дочь Путятична:
„Ай же ты, любезная подручница!
А зайдемъ-ка мы во терёмъ съ тобой.“
Заходили онѣ въ сѣни золоченыя,
Отворяли во терёмъ двери нà-пяту—
А и больно тутъ Забава испужалася,
Чудо въ теремѣ ей показалося:
Солнце нà небѣ—солнце и въ теремѣ,
Мѣсяцъ нà небѣ—мѣсяцъ и въ теремѣ,
Звѣзды нà небѣ—звѣзды и въ теремѣ,
Здри нà небѣ—здри и въ теремѣ,
А и вся красота поднебесная.
Во одномъ ли углу говорятъ-гуторӑть,
Во другомъ ли поютъ, во гудки гудять,
Во гусёлки играютъ во звончàтыя,
На серёдкѣ идутъ смѣхи, скокъ да плясь,
А и всякія утѣхи несказӑныя.
Испужалася Забава, перепӑлася,
Подломились ея ноженьки рѣзвыя.
Молодой Соловейко догадливъ былъ,
Побросаль гусёлки звончàтыя.

69

Подхватилъ красну дѣвицу за бѣлъ ручки,
Становилъ ее на рѣзвы ножки,

Поклонился, дѣвицу поздравствовалъ:

»А и здравствуешь, Забавушка Путятична,
Молодая княженецкая племянница!«

Поклонилася Забава понизёшенько,
Говорила сама да поскорёшенько:

»Ай ты, душечка, заѣзжій добрый мòлодецъ!
Ты ли, мòлодецъ, холость, нежёненъ есть,
Да и я, красна дѣвица, на выданьѣ.« (36)

Говорить Соловей сынъ Будиміровичь:

»Всѣмъ ты дѣвица, мнѣ въ любовь пришла,
Тѣмъ лишь, дѣвица, мнѣ не прилюбилася,
Что сама себя, дѣвица, просватала.“

Какъ тутъ дѣвица прослезилася,
Со дѣвичьяго стыда со великаго
Поскорёшенько поворòть держить,
Поворотъ держить, домой бѣжить.

А самъ душечка Соловей сынъ Будиміровичь
Во сердцахъ-то на то не осёрдился,
Какъ идетъ онъ поскорёшенько,
Поскорёшенько идетъ, скорымъ-скоро
Къ кнюзю солнышку большимъ сватомъ,
Князю солнышку низко кланяется,
Говорить самъ таковы слова:

»Гой еси ты, князь столько-кіевскій.
Какъ зашелъ я къ тебя докладъ держать;
Бласлови мнѣ, князь, слово вымолвить.“

Говорить ему князь столько-кіевскій:

»Гой еси ты, младъ Соловеюшко!
А какой ты зашелъ мнѣ докладъ держать?«

»Я такой-то зашелъ докладъ держать—
Что о добромъ дѣлѣ, о свàтовствѣ.

Есть любимая у тебя племянница,

А нельзя ль за меня ее замўжъ отдать?«

Какъ тутъ правили они рукобитьце,
Какъ просваталъ князь столько-кіевскій
Ту любимую свою племянницу

За младà Соловья да Будимîрова,

Какъ пошелъ у нихъ почёстень пиръ,
А честнымъ пиркомъ и за свадебку.

Приходилъ тутъ душечка добрый мòлодецъ

71

БЫЛИНА ДЕВЯТАЯ.

ИСЦЪЛЕНІЕ ИЛЬИ МУРОМЦА.

Ой вы, люди мои, люди добрые,
Люди добрые, сосѣди ближніе!
Вы прийдите-ка посидѣть ко мнѣ,
Вы скажите-ка мнѣ про старое,
Про старое да про бывалое,
Про того Илью про Муромца.

* * *

Въ старину было въ стародавнюю,
Когда князь Владиміръ вѣнецъ держалъ,
Во томъ славномъ городѣ во Муромѣ,
Во большомъ селѣ во Карачаровѣ, (37)
Жилъ крестьянинъ Иванъ Тимофеевичъ;
У того крестьянина изо всѣхъ дѣтей
Было дѣтище одно любимое,
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ.
Какъ сидѣлъ онъ сиднемъ ровно тридцать лѣтъ,
Тридцать лѣтъ не имѣлъ ни рукъ, ни ногъ,
На печи ли яму подъ собой протёръ.
День и ночь онъ Богу молится,
Восполошится только, опомнится,
Какъ заслышитъ вѣсти отъ странниковъ
Про того Соловья разбойника,
Чтò дорóгу залегъ на Кіевъ градъ;
Станеть спрашивать о немъ, вывѣдывать.

„Чтò тебѣ до разбойника, дитятко?—
Говорить государь его батюшка.
Ничего онъ на то не отвѣтствуетъ,
Самому же все и во снѣ и въявь
Соловей разбойникъ представляется—
И молиться окаянный не дастъ ему!

Приходило время лѣтнее,
Время страдное, дни сѣнокосные,
Уходилъ государь его батюшка

72

Со родителемъ его со матушкой, (³⁸)

Да со всѣмь семействомъ любимымъ,
На работушку на ту крестьянскую,
Очищать отъ дубья-колодья пожню,—
Оставался дома одинъ Илья.

Идуть мимо тутъ старцы незнакомые,
Нища братія, калики перехожіе, (³⁹)

Становились подъ окошечко косящато,
Говорили Ильѣ таковы слова:

„Ай же ты, Илья Муромецъ, крестьянскій сынь!
Возставай-ка на рѣзвѣ ноги,
Отворяй-ка ворота широкія,
Впускай-ка каликъ во храмину;
Подавай-ка каликамъ напитися.“

Отвѣтъ держитъ каликамъ Илья Муромецъ:

„Ай же вы, калики перехожіе!
Радъ бы васъ впустить во храмину,
Радъ бы вамъ подать напитися,
Да вотъ сиднемъ сижу ужь тридцать лѣтъ,
Тридцать лѣтъ не имѣю ни рукъ, ни ногъ.“

Говорятъ калики перехожіе:
„Ай же ты, Илья, возставай-ка самъ!“

Илья Муромецъ сидитъ, силу пробуетъ:
Тронетъ правую ногу—поднимается,
Тронетъ лѣвую—и та поднимается.
Возставалъ Илья на рѣзвѣ ноги,
Отворялъ ворота широкія
Впускалъ каликъ во храмину;
Взялъ тогда братіну въ полтора ведра,
Опускался въ подвалы глубокіе,
Наливалъ братіну пивомъ крѣпкіимъ,
Подносилъ каликамъ перехожіимъ.
Отпивали калики перехожіе,
Подавали назадъ Ильѣ Муромцу:

„А испей-ка, Илья, ты послѣ насъ.“
Принималъ отъ каликъ Илья Муромецъ,
Испивалъ братіну за единый духъ—
Только пиво-то и видѣли.
У Ильюши сердце разгорѣлося,
Тѣло бѣлое да распотѣлося.
И возгōоворятъ калики перехожіе:

„Чтò теперь ты чуешь въ себѣ, Илья?“

73

Бьетъ челомъ Илья, каликъ поздравствовалъ:
„Чуя здравіе въ себѣ великое.“

Говорятъ калики переходіе:

„А подай-ка ты намъ еще испить.“

Взялъ Илья братіну больше прежняго,
Опускался въ подвалы ниже прежняго,
Наливалъ братіну пивомъ крѣпче прежняго,
Подносилъ каликамъ переходімъ.

Отпивали калики переходіе,

Подавали назадъ Ильѣ Муромцу:

„А испей-ка еще ты послѣ насъ.“

Испивалъ онъ братіну за единый духъ—
Только пиво-то и видѣли.

И возгōворятъ калики переходіе:

„Чтo теперь ты чуешь въ себѣ, Илья?“

„Слышу силушку въ себѣ великую:

Кабы столбъ былъ отъ земли до небушка,
Во столбу утверждено золото кольцо—

За кольцо бы взялъ, перевернѣлъ землю.“

Говорятъ калики промежъ себя:

„Много силушки дано Ильѣ!

Не снесетъ его мать-сыра земля.

Надо будетъ поубавить ему силушки.“

Говорятъ калики Ильѣ Муромцу:

Отпивали калики переходіе,

Подавали назадъ Ильѣ Муромцу:

„Много ль чуешь еще въ себѣ силушки?“

„Да убавилось будто на половинушку.“

„А и будетъ съ тебя этой силушки.

Будешь ты, Илья, великъ богатырь,
На бою тебя смерть не написана;

Ты постой-ка за вѣру христіанскую,

Бейся-рӑтися съ силой невѣрною,

74

Со богатырями сильными, могучими
Да со всею поленientsю удалою;
Не ходи только драться-рӑтиться
Со могучимъ Святогоромъ-богатыремъ:
Черезъ силу носить его земля;
Не бейся и съ родомъ Микулинымъ:
Его любить матушка-сырӑ земля;
Не ходи еще на Вольгӳ Всеславьича:
Онъ не силой возьметъ, такъ хитростью-мудростью.
А теперь доставай-ка себѣ коня,
Коня добраго, коня богатырскаго:
Выходи во раздолье чисто поле:
Какъ услышишь заржучпсь жеребчика,—
Чтo запросить крестьянинъ за жеребчика,
Хотъ запросить цѣлыхъ пятьсотъ рублей,—
Ты давай за него пятьсотъ рублей,
Станови его въ сруйѣ на три мѣсяца,
Бѣлояровой пшеной его откармливай,
Ключевой водой его отпаивай,
А пройдетъ тому времени три мѣсяца—
Ты по трй ночи въ саду его поваживай,
Въ трехъ росахъ его во утреннихъ выкатывай, (40)
Подводи ко тыну ко высокому:
Станетъ конь тутъ поигрывать, поплясывать,
Головою повертывать, потряхивать,
Въ лошадиныя ноздри пофыркивать,
Черезъ тынъ взадъ-впередъ перескакивать—
Ты сѣдлай тогда добрӑ коня,
Полагай на него доспѣхи крѣпкіе,
Повзжай на немъ во чисто поле,
Повезетъ онъ тебя по святой Руси,
И богатыремъ сильнымъ, святорусскіимъ
Ты по всей святой Руси прославишься.“

Тутъ калики ушли, потерялися.

И пошелъ Илья ко родителямъ,
За три пòприща дòтъ дому на зàймище,
На работушку на ту крестьянскую,
Отъ дубья-колодья очистить палъ.
Отъ работы отъ той поумаявшись,
Его рòдные отдыхаютъ-спятъ.

Взялъ Илья топоръ во бѣлѣ ручки,
Началъ чистить пòжню-займище:

75

Все добьё-колодьё повырубилль,
Во глубокую рѣку повыгрузилль,
Развалилъ все займище великое
И топоръ по корень въ пень воткнўлъ—
Не начистпли семействомъ всѣмъ въ три дня,
Сколько онъ начистилъ въ три часа.
Какъ возстали со сна родители,
Удивлялись они, испужалися:
„Что за чудо такое подѣялось?
Кто сработалъ за нась роботушку?“
Подходилъ къ нимъ Илья Муромець,
Расказалъ про каликъ перехожіихъ,
Какъ поилль онъ ихъ пивомъ крѣпкіимъ,
Какъ давали и они ему испить,
Какъ почуялъ онъ здравіе великое,
Получилъ великую силушку.
И пошелъ Илья во чисто поле,
Услыхалъ заржучись жеребчика.
Какъ ведетъ мужикъ жеребчика,
Жеребчика косматаго, шелудиваго. (41)
Не рядился Илья, купилъ жеребчика,
Становилъ его въ срубъ на три мѣсяца,
Бѣлояровой пшеной его откармивалъ,
Ключевой водой его отнавалъ;
А прошло тому времени три мѣсяца—
Сталъ по трі ночи въ саду его поваживать,
Въ трехъ росàхъ его во утреннихъ выкатывать,
Подводилъ ко тыну ко высокому;
Сталъ жеребчикъ понгрывать, поплясывать,
Головою повертывать, цотряхивать,
Въ лошадиныя ноздри пофыркивать,
Черезъ тынъ взадъ-впередъ перескакивать.
Осѣдлалъ, зауздалъ его Илья,
Полагалъ на него доспѣхи крѣпкіе,
Говорилъ самъ таковы слова:
„Ай ты, славный мой, богатырскій конь!
Послужи-ка мнѣ вѣрою-правдою!“
Обкольчужился Илья, облатился,
Сталъ пытать мечи булатные;
Какъ сожметъ въ кулакѣ рукоять меча—
Сокрушится рукоять, разсыплется;
Кинулъ бабамъ мечи онъ лучину драть,

76

Самъ береть три пòлосы булатныя,
Въ каждой пòлосъ-то по трй пуда,
Три стрѣлы изъ полосъ себѣ выковалъ,
Закаилиль во утробѣ мать-сырой земли,
Положилъ ихъ во глубокъ колчанъ,
Положилъ во налучникъ свой тўгой лукъ,
Бралъ съ собой кошье долгомѣрное,
Бралъ еще и палицу булатную.

Какъ не сырой дубъ къ землѣ клонится,
Не листочки по землѣ разстилаются—
Разстилается сынъ передъ батюшкой,
Себѣ просить благословеньица

Да на вѣки нерушимое:

„Гой еси ты, родимый, милый батюшка!
Ужъ ты дай-ка мнѣ благословеньице:
Я поѣду во славный стольный Кіевъ градъ,
Заложиться за князя за Владиміра,
Послужить ему вѣрою-правдою,
Постоять за вѣру христіянскую.“

Говорить старый Иванъ Тимофеевичъ:

„Гой ты, свѣть мой, чадо порождёное!
Я на добрыя дѣла благословлю тебя,
На худыя дѣла благословенья нѣтъ.
Какъ поѣдешь ты путемъ-дорогою,
Не помысли зломъ на татарина,
Не убей въ чистомъ полѣ христіянина.“

Поклонился Илья отцу дò земли,
Заходилъ еще за Оку-рѣку
Ко тому Миколѣ Заручёвскому,
Отслужилъ обѣдню запрестольную,
Становилъ свѣчу въ двадцать-пять рублей,
Посулилъ впередъ пятьдесятъ рублей,
Самъ давалъ завѣты великие:

„Въ Кіевъ градъ проѣхать въ полтора часа,
Межь обѣдней ранней и утренней,
Поспѣвать ко столу княженецкому,
Ко обѣду тому воскресенскому,
Путь держать дорожкой прямо-зжею,
Не натягивать туга лука,
Не накладывать каленой стрѣлы,
Не кровавить копья долгомѣрнаго,
Не кровавить и палицы булатныя,

77

На прощанье еще во лàдонку
Взялъ земельки родной малу горсточку,
На прощанье пустилъ по Окъ-рѣкѣ
Оржанаго хлѣбушка корочку,
Самъ Окъ-рѣкѣ приговаривалъ:
„А спасибо жь тебя, матушка Ока-рѣка,
Что поила, кормила Илью Муромца.“
Еще видѣли—сѣлъ на коня Илья,
А не видѣли—куда поѣздку далъ.

БЫЛИНА ДЕСЯТАЯ.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ, ЧЕРНИГОВЦЫ И СОЛОВЕЙ РАЗБОЙНИКЪ.

Охъ вы, рощи, рощи зеленыя! лìпушки цвѣтныя!
Вы, кусточки молодые! вы, орѣшники густые!
Разрослись вы, расплодились по крутымъ берегамъ,
По крутымъ берегамъ, все по быстрымъ рѣкамъ,
'коло Волги, коло Камы, 'коло Дона-рѣки!
Обтекаютъ эти рѣки славны русски города,
Протекаетъ рѣка Волга 'коло Муромскихъ лѣсовъ,
Какъ плывутъ-то, восплываютъ красны лодочки на ней:
Красны лодочки краснѣютъ, чёрны шляпоньки чернѣютъ,
Чёрны шляпоньки чернѣютъ на гребцахъ-молодцахъ,
На самòмъ-то на старшòмъ-то чёрна сòболя колпакъ.
Они ъдутъ-воспѣваютъ все про Муромски лѣса,
Они хвалятъ-величаютъ все удàла молодцà,
Все удàла молодцà Илью Муромца!

* * *

Какъ изъ славна города изъ Мурома,
Изъ того села изъ Карачарова
Начиналася поѣздка богатырская:
Вызжалъ удалый добрый мòлодець
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичь.

78

Онъ стоялъ заутреню во Муромѣ,

Положилъ завѣты крѣпкіе:

Въ Кіевъ градъ проѣхать въ полтора часа
Межь обѣдней раннею и утренней,
Поспѣвать къ обѣду княженецкому,
Путь держать дорожкой прямоѣзжею,
Рукъ дорожкой не кровавити.

Какъ первой ускокъ свой богатырскій конь
Далъ во полпути отъ Мурома—

Съ-подъ конпыть его ударилъ ключъ живой;
У ключа Ильюша сырой дубъ срубилъ,
Надъ ключомъ часовню устанавливалъ,
На часовнѣ имечко свое подписывалъ:

„ѣхалъ святорусскій богатырь, крестьянскій сынъ,
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ.“

О сю пòру льется родничокъ живой,
О сю пору же стоитъ надъ нимъ часовенька; (42)
А въ ночи къ ключу студёному
Ходить звѣрь-медвѣдь воды испить,
Понабраться сылы богатырскія.

Какъ другимъ ускокомъ богатырскій конь
Перенесъ Ильюшу черезъ Муромъ градъ;
А за третіym ускокомъ Илья Муромець
Подъѣзжалъ ко городу Чернигову. (43)
У того ли города Чернигова
Силы-рӑтища стойтъ чернымъ черно,
Нагнано чтò чёрна вòрона.
Подступили подъ Черниговъ три царевича,
Съ каждымъ силы сорокъ тысячей.

Богатырско сердце неуёмчиво, разгòрчиво:
Чтo веселый огонёчикъ разыграется,
Чтo морозъ палящій разгорается.

Говорить себѣ Ильюша таковò слово:
„Не хотѣлось бы отцу быть супротивникомъ,
Не хотѣлось бы и заповѣдь переступить;
Да хоть всякій заповѣди кладывалъ,
А не всякій заповѣди сдерживалъ.“

Подъѣзжаетъ онъ къ силушки великоей,
Да не хочетъ натянуть свой тўгой лукъ,
Палицу, копье свое кровавити—
Сырой дубъ беретъ онъ въ три обòймени,
Изъ земли повывернулъ, повыдернулъ

79

Со камёньями да со кореньями,
Сталъ сырёмъ дубомъ по силушкѣ погуливать,
Силушку добрёмъ конемъ потаптывать;
Гдѣ махнетъ—тамъ силы улицы,
Отмахнется—часты площади;
Добивается до трехъ царевичей,
Говорить имъ таковы слова:
„Охъ, вы гой еси, мои царевичи!
Во полонъ ли мнѣ васъ, братцы, взять,
Али буйны головы съ васъ снять?
Какъ въ полонъ васъ взять — дѣвать васъ нёкуда:
У меня дороженьки заѣзжія,
У меня хлѣба завозные;
А какъ головы снять—царски сѣмена сгубить.
Разъѣзжайтесь-ка вы по своимъ ордамъ,
По своимъ ордамъ да по по своимъ мѣстамъ;
Да чините, разносите таковѣ славу,
Что святая Русь да не пуста стоить,
Есть еще на матушкѣ святой Руси
Сильные, могучіе богатыри.“
Заѣзжалъ онъ тутъ во славный во Черниговъ градъ,
Подъѣзжалъ ко церкви божіей,
Ко тому Ивану ко Великому:
А во церкви божьей люди Богу молятся,
Каются да пріющаются,
Съ бѣлымъ свѣтушкомъ прощаются.
Заходилъ Илья во славный божій храмъ,
Крестъ кладетъ да по писаному,
И поклонъ ведеть да по учёному:
Поклоняется святому Спасу образу,
Во-другихъ святыя Божьей матери,
Въ-третьихъ всему міру христіянскому:
„Ужъ вы здравствуйте-ка, мужчикъ черниговцы!
Вы объ чемъ тутъ каетесь да пріющаетесь,
Съ бѣлымъ свѣтушкомъ прощаетесь?“
Отвѣчають мужчикъ черниговцы:
„Мы объ томъ тутъ каемся да пріющаемся,
Съ бѣлымъ свѣтушкомъ прощаемся,—
Обступили нашъ Черниговъ три царевича,
Наступаютъ силой трижды сорокъ тысячей.“
Говорить имъ Илья Муромецъ:
„Вы идите-ка на стѣну городовую,

81

Заколодѣла дорожка, замурӑвѣла;
Какъ по той пути-дороженькѣ
Тридцать лѣтъ никто пѣхотою не хаживалъ,
На добройъ конѣ никто не зѣзживалъ.
А стоять тамъ три заставушки великія:
Первая застава (⁴⁴)—во лѣсахъ во Брынскіихъ
Грязь топучая, корбà зыбучая;
А друстая—у березы у покляпыя,
У той славной рѣчки у Смородиной, (⁴⁵)
У того креста у Леванидова,
Воръ сидить на трехъ дубахъ да на семи сукахъ,
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичь; (⁴⁶)
Какъ засвищетъ онъ по-соловьиному,
Зашипитъ, разбойникъ, по-змѣйному,
Закричитъ, собака, по-звѣриному—
Отъ того отъ посвисту солѣвьяго,
Отъ того отъ попину змѣинаго,
Отъ того отъ покрику звѣринаго
Всѣ-то травушки-мурӑвы уплетаются,
Всѣ лазуревы цвѣточки отсыпаются,
Темны лѣсушки къ землѣ всѣ приклоняются,
А чтѣ есть людей—то всѣ мертвы лежатъ.
Третьяя ли заставушка великая—
Домъ стоить у Соловья разбойника
На семи дубахъ да на семи верстахъ;
Какъ живетъ тамъ молода жена Соловьева
Со тремя со дочерьми родимыми—
Мимо не пройти ни конному, ни пѣшему.
Прямоѣзжей-то дорожкой будетъ триста верстъ,
А околою дорожкой цѣла тысяча.“

Пораздумался удалый Илья Муромець;

„А не честь же, не хвала мнѣ молодецкая
ѣхати дорожкою околою;

Ужъ поѣду-ка дорогой прямоѣзжею.“

Какъ не буйны вѣтрушки завѣяли—

Какъ поѣхалъ тутъ удалый добрый молодецъ
Неоколькою дорожкой, прямоѣзжею;

Браль во ручку плёточку шелковеньку,
Билъ коня да по тучнымъ бедрамъ,
Вынуждалъ скакать всей силушкой великою;

Осержался добрый богатырскій конь,
Со горы на гòру перескакивалъ,

7*

82

Со холма да нà холмъ перемахивалъ,
Мелки рѣченьки, озёрки промежь ногъ спускалъ.

И привезъ его онъ во лѣса во Брынскіе,
Ко той первой ко заставушкѣ—

Ко грязъи топучеей, корѣк зыбучеей;

Развалились мостики калиновы,

А и ѣхати имъ больше нёкуда.

Соскочилъ удалый со добрӑ коня,

Лѣвою рукой ведетъ коня на поводѣ,

Правою рукой дубьё-колодье рветъ,

Про себя моститъ мосточики дубовые.

Сѣлъ опять удалый на добрӑ коня,

Проѣзжаетъ ровно тридцать версть,

Подъѣзжаетъ ко другой заставушкѣ—

Ко березѣ ко покляпоей,

Ко той славной рѣчкѣ ко Смородиной,

Ко тому кресту ко Леванидову,—

Услыхалъ тутъ Соливьино гнѣздышко.

Скоро онъ срываетъ маковъ листъ,

Затыкаетъ уши въ головѣ,

ѣдеть прямо къ Соловьину гнѣздышку.

Не дожхалъ до гнѣзда онъ за три пòприща.

Отъ далі услышалъ добра молодца

Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ:

„А какой невѣжа проѣзжаетъ тутъ
Мимо моего гнѣзда да Соловьинаго?“

Какъ засвищетъ онъ по-соловьиному,
Зашипитъ да по-змѣиному,
Закричитъ да по-звѣриному—

Мать-сырӑ земля продрòгнула,

Всѣ-то травушки-мурӑвы уплетàлися,

Всѣ лазуревы цвѣточки отсыпàлися,

Темны лѣсупки къ землѣ всѣ приклонились,

Добрый конь Ильюшинъ на колѣна палъ;

На конѣ сидитъ Ильюша, не сворòхнется,

На головушкѣ кудёрышки не стряхнутся.

Бралъ опять онъ плеточку шелковеньку,

Говорить самъ таковы слова:
„Ахъ ты, волчья сыть, медвѣжья выть!

Не ходилъ ты развѣ, конъ мой, пò лѣсу,

Не слыхалъ ты пòсвисту соловьяго,

84

Старшая—Невея Соловьевична,
Средняя—Ненила Соловьевична
И меньшàя—Пелька Соловьевична.
Какъ глядять тѣ дѣтушки Солòвьевы
Во окошечко косящато,
Сами говорятъ да таковы слова:
„Ай ты, наша матушка-родителекъ,
Акулина дочь Дудентьевна!
Ђдетъ государь нашъ батюшка
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ.
На добрòмъ конѣ сидить, на богатырскоемъ,
А везетъ онъ мужичищу-деревенщину
У булатнаго у стремени прикавана,
Кверху ноженьки, а внизъ головушка.“

Прибѣгала Акулина дочь Дудентьевна,
Пò поясъ въ окошечко бросалася,
Закричала жалкимъ голосомъ:
„Ай же, глупыя вы дѣтушки,
Неразумныя вы дѣтушки!
Ђдетъ мужчище-деревенщина,
На добромъ конѣ сидить, на богатырскоемъ,
А везетъ-то государя-батюшку
У булатнаго у стремени прикòвана,
Кверху ноженьки, а внизъ головушка.
Вы бѣгите-ка скорѣе на широкий дворъ,
Поднимите подворотеньку чугунную,
Да убейте на проѣздѣ въ воротàхъ его,
Выручите батюшку желаннаго!“

Побѣжали эти дочушки Солòвьевы,
Впереди всѣхъ Пелька Соловьевична;
Поднимала Пелька подворотеньку,
Подворотеньку во девяносто пудъ,
Ладила ударить Илью въ буйну голову.
Да была его ухватка богатырская,
Осадиль Илья назадъ добра коня,
Пролетѣла мимо подворотенька.
Пнулъ еще ногою дѣвку подъ спину—
Улетѣла дѣвка за широкий дворъ,
Нажилà себе увѣчье вѣковѣчное. (47)
Закричалъ тутъ дѣткамъ во всю голову
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ:
„Ай же глупыя вы дѣтушки,

85

Неразумныя вы дѣтушки!

Подворотней ли убить вамъ мòлодца,
Коли самъ я свистомъ не сразуилъ его?

Вы зовите мòлодца въ гостèбище,
Вы дарите мòлодца подарками,
Выкупайте батюшку желаннаго.“

Стали звать онъ Илью въ гостёбище,
Выносили цѣнные подарочки,
Золотой казны даютъ ему три тысячи—

Не беретъ Ильюшенька трехъ тысячей;

Обѣщаютъ тридцать тысячей—

Не беретъ п тридцати онъ тысячей:

„Мнѣ подарочковъ неправедныхъ не надоно,
И не выдамъ вамъ я батюшки-разбойника;

Я свезу его во Кіевъ градъ,

На вино пропью да на калачъ проѣмь.“

„Ай же ты, удалый добрый мòлодецъ!

Ты бери съ насъ злата-сèребра,

Ты бери съ насъ скатна жемчугу,

Сколько сможетъ увезти твой добрый конь,

Сколько самъ снесешь на плёчахъ богатырскіихъ;

Только намъ оставь кормильца-батюшку,

Хоть не ради прокòрмленьица,

Хоть бы ради поглядѣньица.“

Говоритъ Илья имъ таковы слова:

„Ай вы, малы дѣтушки Солòвьевы!
Не оставлю и на поглядѣньице.

Поѣзжайте-ка за мною на прощеньице:

Покладите все имёне-богачество,

Всю несчётну золотù казну

На телѣги на ордынскія,

Да катите къ славну стольну Кіеву,

Къ ласковому князю ко Владиміру:

Можетъ, тамъ вамъ и отдамъ кормильца-батюшку.“

Самъ поѣхалъ къ славну стольну Кіеву,
Поспѣваль къ объденькѣ ко позднеей.

Входитъ онъ во славный божий храмъ,

Крестъ кладетъ да по писàному,

И поклонъ ведетъ да по учёному,

Всѣмъ святымъ нконамъ поклоняется:

„Не исполнилъ я завѣта божьяго,
Окровавилъ руки въ чѣловѣчью кровь:

86

Надо бы служить во храмѣ Богу молебенъ."

Отстоявши позднюю обѣденьку,
Ђдѣтъ ко палатамъ княженецкіимъ,
Приїзжалъ на княженецкій дворъ,
Привязалъ коня ко столбику точёному,
Ко тому колечку золочёному,
Дверь въ палаты нà-пяту размахивалъ,
Заходилъ во гридню княженецкую,
Клалъ тутъ крестъ да по писӑному,
Велъ поклоны по учёному,
На четыре на сторонки низко кланялся,
Князю солнышку съ княгинею въ особину,
Всъмъ еще князьямъ его да подколѣннымъ.

„Здраствуешь, удалый добрый молодецъ!
Ты коей земли, коей орды?
Какъ тебя, скажись, зовутъ по имени,
Нарекаютъ по отечеству?“

Отвѣчаетъ добрый молодецъ:

„Гой еси ты, батюшка Владиміръ князь!
Я изъ славна города изъ Мурома,
Изъ того села изъ Карачарова,
Святорусскій богатырь, крестьянскій сынъ,
Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ.“

„Ай ты Илья Муромецъ Ивановичъ!
А давно ль ты выхалъ изъ Мурома,
А какой дорожкой ђхалъ ты во Кіевъ градъ?“

Отвѣчаетъ Илья Муромецъ:
„Я стоялъ заутреню во Муромѣ,
Положилъ завѣты крѣпкіе
Въ Кіевъ градъ проѣхать въ полтора часа
Межь обѣдней раннею п утренней,
Поспѣвать къ обѣду княженецкому.
Да дорожкой дѣло призамѣшкалось:
Ђхалъ я дорожкой прямоїзжею,
Мимо славна города Чернигова,
Ђхалъ ли еще лѣсами Брынскими,
Мимо той березыньки покляпыя,
Мимо славной рѣченьки Смородиной,
Мимо славнаго креста да Леванидова;
Лишь поспѣлъ къ обѣденькѣ ко позднеей.“

87

Какъ сидѣлъ Алеша тутъ Поповскій сынъ,
Говоритъ Алешенька Владиміру:

„Гой ты, ласковое солнышко Владиміръ князь!
Во глазахъ дѣтина завирается,
Во глазахъ надъ нами насмѣхается!
Ужъ ему ли, деревенщинѣ, проѣхати
Прямохожею дорожкой, прямоѣзжею?
У того у города Чернигова
Силы нагнано чернымъ черно:

Сѣру заюшкѣ въ три года вкругъ не добскакать,
Ясну соколу въ три года да не доблетѣть.

Во лѣсахъ во Брынскихъ грязь топучая,
Грязь тошучая, корбà зыбучая;

А у той березы у покляпыя,
У той славной рѣчки у Смородиной,
У того креста у Леванидова,
Воръ сидитъ на трехъ дубахъ да на семй сукахъ,
Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ;

Какъ засвищетъ онъ по-соловьиному,
Зашипитъ, разбойникъ, по-змѣпному,
Закричитъ, собака, по-звѣриному—

Темны лѣсушки къ землѣ всѣ приклоняются,
А что есть людей—то всѣ мертвы лежать.“

Говорить удалый Илья Муромець:

„Гой ты, солнышко Владиміръ стольно-кіевскій!
Соловей разбойникъ на твоемъ дворѣ:
Выбилъ я ему, злодѣю, правый глазъ,
Приковалъ его ко стремечку булатному.“

Какъ тутъ солнышко Владиміръ стольно-кіевскій
Возставалъ скорѣнько на рѣзвы ножки,
Кунью шубоньку накинулъ на однѣ плечко,
Соболйну шапочку да на одно ушко,
Выходилъ съ княгиней на широкій дворъ
Посмотрѣть на Соловья разбойника;
Какъ тутъ пометаллись всѣ князья да бояре,
Покидались всѣ могучіе богатыри:

Богатырь Самсонъ Самойловичь,

Богатырь Суханъ Домантьевичь,

Богатырь Добрынюшка Никитить младъ,

Богатырь Алешенька Поповскій сынъ,

88

Съ ними семъ братовъ Сбродовичей,
Два еще брата Хапилова;
Да еще ли мужики Залѣшане—
Выбѣгали всѣ за княземъ на широкій дворъ,
Подбѣгали къ Соловью разбойнику.
А разбойничекъ висить у стремени,
Травянымъ мѣшкомъ виситъ, согнутъ корчагою,
Лѣвымъ глазомъ-то глядитъ на Кіевъ градъ,
Правымъ глазомъ, чтò подстрѣлень, на Черниговъ градъ.

Говорить ему Владимиръ столько-кіевскій:
„Ай ты, Соловей разбойникъ сынъ Рохмановичъ!
Засвищи-ка ты по-соловьиному,
Зашипи-ка по змѣиному,
Закричи-ка по-звѣриному.

Пусть потѣшатся мои князья да бояре,
Пусть услышать всѣ могучіе богатыри.“

Отвѣчаетъ Соловей Рахмановичъ:
„Не у васъ сегодня хлѣба кушаю,
Такъ не васъ сегодня и послушаю!
Я сегодня кушалъ у Ильи у Муромца,
Одного Ильюшу и послушаю.“

Говорить Владимиръ столько-кіевскій:
„Ай ты, Илья Муромерецъ Ивановичъ!
Прикажи-ка ты разбойнику
Засвистать по-соловьиному,
Зашипѣть да по-змѣиному,
Закричать да позвѣриному.“

Говорить удалый Илья Муромерецъ:
„Ужъ ты гой еси, нашъ батюшка Владимиръ князь!
Не во гнѣвъ бы вамъ съ княгиней показалося:
Я тебя ли, батюшку, возьму подъ назушку
Подъ другой прикрою матушку княгинюшку.
Ай ты, Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ!

Ужъ потѣшь-ка князя батюшку,
Засвищи-ка да полѣ-свистомъ,
Зашипи-ка да полѣ-шипомъ,
Закричи-ка да полѣ-крикомъ.“

Отвѣчаетъ Соловей Рахмановичъ:
„Ай ты, славный Илья Муромерецъ!
Какъ не ходятъ у меня уста сахарныя,
Запеклись горючей кровью, запечатаны:
Ты стрѣлилъ меня во правый глазъ,

90

Ты уйми-ка Соловья разбойника,
Чтобы не свисталъ по-соловьиному,
Князей-бюяровъ оставилъ мнѣ на сѣмена! "

Какъ катятъ тутъ дѣтушки Соловьевы
На широкій княженецкій дворъ
Много множество телѣгъ ордынскіихъ.
На имѣніе-богачество Соловьево
Солнышко Владиміръ князь обзярился.

Говорить удалый Илья Муромецъ:

„Ай ты, солнышко Владиміръ князь!
Не тобой они приказаны,
Не тобой же и назадъ отпустятся!—
Гой вы, малы дѣтушки Соловьевы!
Вы катите-ка опять назадъ къ себѣ
Все свое имѣніе-богачество,
Всю несчётну золотѣ казну:
Не видать ужъ вамъ кормильца-батюшки;
Вамъ не надо по міру скитатися,
Будетъ чѣмъ до смерти пропитатися,
Обойдётеся и безъ кормильца-батюшки.“

Покатили дѣтушки Соловьевы
Все имѣніе богачество—заплакали.

Говорить Илья разбойнику:
„Ай ты Соловей разбойникъ сынъ Рахмановичъ!
Я велѣлъ тебя свистать полѣ-свистомъ:
Ты почти свисталъ во весь во соловьиный свистъ?“
Какъ отдернетъ онъ разбойника отъ стремени,
Выводилъ за ручки во чисто поле,
Ко сырѣ дубу привязывалъ,
Түгой лукъ разрывчатый натягивалъ,
Стрѣлочку калёную накладывалъ
И стрѣлилъ ему во бѣлу грудь,
Раздробилъ злодѣю бѣлу грудь,
Говорилъ самъ таковы слова:

„Полно же тебя свистать по-соловьиному,
Полно же тебя шапѣть да по-змѣиному,
Полно же тебя кричать да по-звѣриному,
Полно же тебя слезить отцовъ и матерей,
Полно же тебя вдовить молодушекъ,
Полно же тебя спротать малыхъ дѣтушекъ!“

И спроговорилъ Владиміръ столько-кіевскій:

„Благодарствуешь, удалый Илья Муромецъ,

91

Что избавилъ насъ отъ смерти отъ напрасныя!

Нареку тебя я имечко по новому:

Будь ты первый богатырь во Кіевѣ,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичь,
Да живи у насъ во стольномъ Кіевѣ,
Дѣкъ живи отнынѣ п вѣку! "

И пошли они къ обѣду княженецкому.

Говорить Владиміръ стольно-кіевскій:

„Гой еси ты, первый богатырь нашъ кіевскій,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичь!

Жалую тебя тремя мѣстами я:

Перво мѣсто—въ рядѣ со мной садись,
Друго мѣсто—въ рядѣ съ княгинею,
Третье мѣсто—куда самъ захошь.“

Заходилъ Илья со кônничка,
Пожалъ всѣхъ князей да бояровъ,
Сильныхъ, могучіихъ богатырей:

Очутился противъ самаго Владпміра.

Смѣлому Алешѣ за бѣдѣ пало,
Взялъ Алеша со стола булатный ножъ,
Кинулъ во Илью во Муромца;
На лету поймалъ Илья булатный ножъ,
Да воткнулъ его въ дубовый столъ.

Говорить Ильѣ Добрынюшка Никитичъ младъ:

„Гой ты, первый богатырь нашъ кіевскій,
Старый Илья Муромецъ Ивановичь!

Держимъ всѣ мы на тебя надёжу крѣпкую;

Ужъ примин-ка ты меня, Добрынюшку,
А со мной и моего ли братца мѣншаго,
Смѣлаго Алешеньку Поповича,

Во свои во братья во крестовые;

Будешь ты, Илья, намъ братцемъ большіимъ,
Я, Добрыня, буду братцемъ средніемъ,

А Алеша—братцемъ меньшіемъ.“

Говорить ему Алешенька Поповичъ младъ:

„Во своемъ ли ты умѣ, Добрынюшка,
Во своемъ ли, братецъ мой, во разумѣ?
Самъ изъ роду ты, Добрыня, изъ боярскаго,

Я, Алешенька, изъ стараго поповскаго,
А ему никто не знаетъ роду-племени,
Принесло его не вѣсть откудова,

Назвался крестьянскимъ сыномъ изъ-подъ Мурома,

92

Да чудить у насъ во Кіевѣ, уродствуетъ."

Былъ тутъ славный богатырь Самсонъ Самойловичъ,
Говорить Ильѣ Самсонъ Самойловичъ:

„Гой ты, мой возлюбленный племянничекъ,
Первый богатырь нашъ Илья Муромецъ!

На Алешку больно ты не гнѣвайся:

Роду онъ поповскаго, захлышева,
И каковъ онъ трезвъ, таковъ и пьянъ,

Лучше всѣхъ бранится, лучше ссорится!"

„Ай ты, дядюшка Самсонъ Самойловичъ!

Не во гнѣвѣ же и тѣбѣ будь сказано:

Самъ доселѣ слылъ ты старшіимъ богатыремъ,
А теперь кого въ племянники пожаловалъ,

Надъ собою нѣ большимъ кого призналъ?

Деревенщину, засельщину!"

Говорить Самсонъ Самойловичъ:

Ты гораздъ играть во гүсельцы звончатыя,
Пѣть про времена про стародавнія.

Вынимай-ка гүсельцы звончатыя,

Поналадь-ка струнки золочёныя,

Выбирай-ка сыгрыши хордшеньки,

Спой Алешѣ на послѣшанье старинушку

Про того про деревенскаго богатыря,

Про Микулу Селянинова." (48)

Вынималъ Добрыня гүсельцы звончатыя,

Сталъ шелкдвыя тетивочки потягивать,

Золочёны струночки подлаживать,

Учалъ по тѣмъ струночкамъ похаживать,

Учалъ-почалъ голосомъ поваживать;

Выигрышь беретъ со матушки святой Руси—

Про того Микулу Селянинова,

А напѣвки все свои, Добрынины.

93

БЫЛИНА ОДИННАДЦАТАЯ.

МИКУЛА СЕЛЯНИНОВИЧЬ.

„Ой вы, люди мои, люди добрые!

Я скажу вамъ старину стародавнюю:

„Въ стольномъ городѣ было во Кіевѣ
Народился младъ Вольгà Всеславьевичъ.
Сталъ Вольгà ростѣть-матерѣть,
Обучался Вольгà многимъ мудростямъ:
Щукой-рѣбою ходить во сйніихъ моряхъ,
Птицей-сѣколомъ летать подъ болотка,
Сѣрымъ волкомъ рыскать во чистыхъ поляхъ.
Уходили всѣ рыбушки въ глубокіе станы,
Улетали всѣ птичушки за болотка,
Убѣгали всѣ звѣрюшки во тёмныя лѣса.
Сталъ онъ, Вольгà, ростѣть-матерѣть,
Подбиралъ себѣ дружинушку хордбрую,
Свёрстныхъ себѣ волосомъ да голосомъ,
Рѣчью, пословицей, походкою,
Всей поступочкою молодецкою,
Тридцать молодцевъ да безъ единаго,
Самъ-то Вольгà былъ во тридцатыхъ.

„Какъ не стали мужчины тутъ со двухъ городовъ:
Съ славна Гурчевца да со Орѣховца,
Даней-пошлинъ платить во Кіевъ градъ,—
Молодой Вольгà Всеславьевичъ
Со дружинушкой хордброю справляется,
За получкой къ городамъ тѣмъ снаряжается;
Все берутъ они жеребчиковъ молоденькихъ,
Все молоденькихъ берутъ да темнокаріихъ.

„Вотъ посѣли на добрѣхъ коней, поѣхали,
Выѣзжали во раздольице чисто поле,
Услыхали во чистомъ полѣ оратая:
Оретъ въ полѣ орӑтай, посвистываетъ,
У оратая сошка поскрипываетъ,
А омѣшики по камешкамъ почіркиваютъ.
Ёдутъ молодцы впередъ до оратая,

94

Ђдутъ день они съ утра до вечера.

А не могутъ до оратая дођхати.

Оретъ въ полѣ оратай, посвистываетъ.

У оратая сошка поскрипываетъ,

А омѣшики по камешкамъ починкиваютъ.

Другой день они Ђдутъ да оратая,

Другой день съ утра до вечера,

Оретъ въ полѣ оратай, посвистываетъ,

У оратая сошка поскрипываетъ

Третій день они Ёдутъ до оратая,

Третій день идетъ ко полудню—

Только тутъ оратая нађхали.

Оретъ въ полѣ оратай, понукиваетъ,

На кобылушку свою погукиваетъ,

Съ края въ край бороздочки помётываетъ,

Въ край уїдеть—и другаго не видать,

Изв земли дубья-колодья вывёртываетъ,

А великіе каменья всѣ въ борозду валитъ;

Только кудри у оратая качаются,

Скатнымъ жемчугомъ по плѣчамъ разсыпаются.

У оратая кобылка-то солдовая,

На кобылкѣ гужики шелковые,

Хвостъ-отъ до земли растилается,

Грива колесомъ завивается.

Сошка у оратая дубовая,

А омѣшики на сопкѣ чиста сєребра,

На омѣшикахъ присошекъ красна золота.

„Говорить Вольгà таковы слова:

—Богъ тебя помочь, орӑтаюшко?

Что орать ли, пахать да крестьянствовати,

Съ края въ край бороздки помётывати!—

„Говорить оратай таковы слова:

—Да поди-ка ты, Вольгà Всеславьевичъ!

Надо божью помочь намъ крестьянствовати,

Съ края въ край бороздки помётывати.

Самъ далече ль Ђдешь, куда путь держишь

Со своею со дружинушкой хорђброю?—

—Ђду съ града Кіева ко двумъ городамъ:

Къ славну Турчевцу да ко Орѣховцу:

95

Не хотятъ мужики даней-пошлинъ платить.—

—Ай ты, младъ Вольгà Всеславьевичъ!

Во томъ Гурчевцѣ да во Орѣховцѣ

Мужики-то живуть все разбойники:

Я недавно былъ тацъ—третьёго днп,

Закупилъ себѣ соли цѣлыхъ трй мѣха,

А и въ каждомъ мѣху было по сту пудъ,

Положилъ на кобылку на соловую,

На кобылку на солову Обнеси-Голова,

Самъ я, молодецъ, садился—ровно сорокъ пудъ,

И поѣхалъ по Гурчевцу-Орѣховцу.

Какъ тутъ стали мужики меня захватывать,

Тѣ разбойники гурчевцы-орѣховцы,

Стали грòшей подорожныхъ съ меня просить.

Сталъ я грòшей подорожныхъ мужикамъ дѣлить;

Да чѣмъ меньше грошей стало ставиться,

Тѣмъ просителей все больше стало ставиться.

А я былъ съ шальгой подорожною,

Сталъ дѣлить имъ грòшей подорожныхъхъ:

Да кой стоя стоялъ, тотъ и сидя сидить,

А кой сидя сидѣлъ, тотъ и лёжа лежить—

Положилъ ихъ, разбойниковъ, до тысячи.—

—Ай же ты, орӑтай-орӑтаюшко!

Поѣзжай-ка ты со мною во товарищахъ.—

„Собрался съ нимъ оратай во товарищахъ.

Съ сошки гужики шелковеньки повыстегнулъ,

Да кобылку соловеньку повывернулъ,

Самъ садился на кобылку соловеньку;

Всѣ посѣли на добрѣхъ коней, поѣхали.

—Ай же ты, Вольгà Всеславьевичъ!

А оставилъ я вѣдь сошку во бороздочкѣ;

Да не для-ради прохожаго-провзжаго:

Маломожный наѣдетъ—не управленъся,

А богатый наѣдетъ—не позарится;

Не наѣхалъ бы на сошку свой братъ мужикъ:

Онъ какъ сошку съ земельки, то повыдернетъ,

Изъ омѣшиковъ земельку повытряхнетъ,

Да изъ сошки омѣшики повыколнетъ—

Нечѣмъ будетъ самомў мнѣ крестьянствовати.

Ужъ пошли-ка ты дружинушку хорѣбрую,

Чтобы сошку съ земельки повыдернули,

8

97

Сталъ Вольгà оратаю покрикивати,

Сталъ Вольгà колпакомъ помахивати:

—Стой-ка ты, постой, оратаюшко!

Кабы эта кобылка конёмъ была,

За коня бы я далъ пятьсотъ рублей.—

„Говорить въ отвѣтъ оратаюшко:

—Глупый ты, Вольгà, неразумный, Вольгà!

Я кобылку взялъ жеребёночкомъ,

Однолѣткомъ-жеребёночкомъ съ-подъ матушки,

Далъ за жеребёночка пятьсотъ рублей,

А теперь цѣна кобылкѣ цѣла тысяча.

Кабы эта кобылка да конёмъ была,

Экому коню бы смѣты не было.—

„Говорить Вольгà Всеславьевичъ:

—Ай же ты, оратай-оратаюшко!

Какъ тебя, скажьсь-ка, именёмъ зовутъ,

Какъ величаютъ по отечеству?—

Я какъ ржи напашу да въ скирды сложу,

Съ поля выволочу, дома вымолочу,

Йрани надеру да пива накурю,

Пива накурю да гостей заберу,—

Станутъ гости пить, станутъ кушати,

Станутъ здравствовать меня да похваливати:

„Ай ты здравствуешь, Микула Селянйновичь!“—

„Ъхали впередъ добры молодцы,

Подъѣзжали подъ Гурчевецъ-Орѣховецъ,

Да наъхали на драку, на великій бой. (50)

Мужики-то эти гурчевцы-орѣховцы

Отъ далі узнали добрыхъ молодцевъ,

А и были же злодѣи тутъ догадливы:

На той рѣченькѣ ли да на быстроей

Понадѣлали мосточниковъ поддѣльныхъ.

Молодой Вольгà самъ догадливъ былъ:

Посылалъ на мосточки впередъ себя

Эту силушку—дружинушку хордбрую.

Какъ зашла эта силушка великая

Да на тѣ на мосточки поддѣльные,

Подломились мосточекъ поддѣльные,

Стала сила въ рѣченькѣ тонуть да гинѣть.

Какъ тутъ младъ Вольгà со Микулушкой

8*

99

Вычивает чару за единый вздохъ.

Говорить Бермята сынъ Васильевичъ:

А не тѣмъ лишь та поѣздка кончилась:

Какъ Вольгà во Кіевъ градъ ворочался,
Тутъ Микула, слышно, зазывалъ Вольгу
Въ домъ свой во гостёбище почестное.

Какъ пріѣхали къ посельцу Микулину,
Выходили въ стрѣту имъ три дѣвицы,
Славныя три дочери Микулины,
Поленицы молодыя все, удалыя,

Всѣ въ родителя и силою, и мудростью:

Старша—Василиса дочь Мпкулична,

Средня—Марья дочь Микулична

И меньшà—Настасья дочь Микулична,

Принимали гостя съ честью-почестью...“

„Ай ты, славный загусельщикъ нашъ добрынюшка!

Поленицъ удалыхъ и забылъ какъ разъ!

Ты поди-ка, сослужи-ка Богу мòлебенъ,

Что Микула твой уже преставился:

За твою за память молодецкую

Наградилъ бы онъ тебя изъ рукъ свопхъ

Тѣми-же грошàми подорожными—

Шелепугой подорожною.

Хоть и живы дочери Микулины,
Да вотъ та, чтò поумн, старшая

Василиса дочь Мпкулична

За Ставрà Годиннова замўжъ пошла,

Во Чернитовѣ за муженькомъ живетъ,

На печи лежитъ да калачи жуетъ;

Всѣхъ съумѣла здѣсь продать да выкупить,

А Владиміра-то князя и съ ума свела:

И тебя не обошла бы благодарностью.

Но вотъ сёстры у нея еще на выданьѣ,
Обѣ поленицы же удалыя,

Во раздольцѣ чистомъ полѣ полякуютъ;

Вы сѣдлайте-ка скорѣй добрыхъ коней,

Ты, Добрыня, со своимъ со братцемъ большинмъ:

Съ первымъ ли богàтыремъ Ильею Муромцемъ;

Выѣзжайте во раздольице чисто поле,

Во чистомъ полѣ порыскайте, поклйкайте—

100

Можетъ, выключите поленицъ удàлыхъ;
Тутъ побить ихъ во бою вамъ, добрымъ мòлодцамъ,
Уже дѣло не великое—послѣднее;
А кто поленицу во бою побьетъ,
За того она вѣдь и замӳжъ идетъ,
Прямо въ церковь божью ко златӳ вѣнцу,
Отъ вѣнца честнымъ пиркомъ ли и за свадебку!

Только бўде, какъ Ставрӑ Годинова,
Приберутъ васъ ко бѣлымъ рукамъ—
Не взыщите, братцы, не прогнѣвайтесь!“

Отвѣчаетъ старый Илья Муромецъ:
„Старому жениться—не ко младости,
Вѣкъ со бабой бабиться—не къ радости.
Да не биться мнѣ п съ родомъ со Микулинымъ:
Любитъ мать-сырӑ земля его.

А случитъ нелегкая посѣхаться
Съ поленицею удàлой во чистòмъ полѣ—
Изъ сѣдла собью дѣвчйну на сырӳ землю,
Коли взмолится—спущу во живности,
Заупрямится—предамъ и смерти скороей.

Да не дай мнѣ Боже биться съ бабою,
Дай мнѣ поедищиковъ-богатырей,
Супротивъ меня могучихъ супротивниковъ!

Тутъ какъ самъ Господь положить нà душу :
Либо силушки другъ у друга отвѣдаемъ,
Либо же крестами побратаемся.“

А Алеша все не унимается,
Говорить Ильѣ, самъ усмѣхается:
„Коль нащдетъ мужика Микулушка,

Своего же брата гурчевца-орѣховца—
Сплушку надъ мужкомъ извѣдаетъ,
Нахлыстаетъ шеленугой дò-люби;
А нащдетъ сильнаго богатыря,
Такъ вѣрнѣе побрататься съ нимъ.“

Говорить Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Ай же, смѣлый ты Алешенька Поповичъ младъ!

Любо всякому могучему богатырю
По чистӳ полю порыскать, пополяковать,
Силой съ супротивникомъ помѣряться,
А съ невѣрнымъ за святую Русь
Прозакладывать и буйну голову,
Простоять хоть вѣкъ свой на заставушкѣ,

102

Засѣдлалъ онъ коня богатырскаго,
Выѣзжаетъ на путь-дороженьку.
Встрепенулося сердце молодецкое,
Заиграла силушка по жилочкамъ,
Такъ вотъ живчикомъ и переливается;
А и грузно ему отъ этой силушки,
Грузно, будто отъ тяжкаго бремени:
Не съ кѣмъ силой-то богатырю помѣряться.
И выкидываетъ онъ палицу булатную
Выше облака ходячаго изъ виду вонъ,
На бѣлѣ руки опять подхватываетъ:

„—Кабы мнѣ да земную тягу найти,
Утвердилъ бы въ небесі кольцо,
Привязалъ бы къ кольцу цѣпь желѣзную,
Притянулъ бы небо къ землѣ-матушкѣ,
Повернулъ бы землю краемъ вверхъ,
И смѣшалъ бы земныхъ со небесными!—
„Усмотрѣлъ онъ тутъ во чистомъ полѣ

Добра мòлодца пѣхотою йдучи;
За плечами у добра мòлодца
Была малая сумочка перемётная.
Какъ припуститъ скакать онъ добра коня
Во всю силу во лшадиную—

Добрый мòлодецъ идетъ пѣхотою,
Не нагнать его коню богатырскому.

Какъ поѣдетъ тихою вольготою—
Добрый мòлодецъ впередъ не наступываетъ.

„И окликнулъ Святогоръ добра мòлодца:

„—Гой еси ты, прохожий добрый мòлодецъ!

Ты постой-ка, постой немножечко.

Какъ скакать припущу добра коня
Во всю силу во лшадиную—

Ты идешь впередъ пѣхотою,
Не нагнать тебя коню богатырскому;

Какъ поѣду тихою вольготою—
Ты идешь, впередъ не наступываешь.—

„Обождалъ его прохожий добрый молодецъ,
Полагалъ со плечь со могучихъ
На земь малую сумочку переметную.

Говорить Святогоръ добрУ мòлодцу:

— А скажи-ка мнѣ, добрый мòлодецъ,
У тебя чтò за ноша въ этой сумочке?—

103

„Отвѣчаетъ ему добрый мòлодецъ:

—Ай же, славный ты великанъ-богатырь!

Попытайся-ка взять мою ношицу
На свои на плечи на могучія,
Побѣжать съ ней по раздольцу чистù полю.—

„Опущался славный великанъ-богатырь
Со добра коня къ малой сумочкѣ,
Принимался за малую сумочку;
Принимался сперва однимъ перстомъ—

Эта малая сумочка переметная
На сырой землѣ не сворòхнется.

Принимался тогда одной рукой—
Эта сумочка все не сворòхнется.

Ухватилъ обѣими ручками—
Все-то съ мѣста она не сворòхнется.

Принимался всею силой великою,
Припадалъ обѣлой грудью богатырскою
Къ этой малой сумочкѣ переметноей,

Захватилъ всею силой великою—
Во сырù землю угрязнулъ по колѣночки,
По обѣлу лицу не слёзы—кровь течеть.

Уходилось сердце молодецкое,
Только малый духъ подпустить успѣлъ

Подъ ту малую сумочку переметную,
Говорить самъ таковы слова:

—Не вздымалъ такой ноши я òтъ роду!
Много силы во мнѣ, а не пòдъ сплу.
Чтò во сумочкѣ твоей понакладано?
Кто ты самъ есть, удалый добрый мòлодецъ,
Какъ зозвутъ тебя именемъ, отечествомъ?—

Отвѣчаетъ удалый добрый мòлодецъ:

—Въ моей малой сумочкѣ переметноей
Вся земная тяга понагрўжена,

А я самъ—Микула Селянновичъ.—“

* * *

На скамью кладетъ Добрынюшка гусёлушки,
Говорить самъ таковы слова:

„Гдѣ угрязнулъ Святогоръ въ сырù землю,
Тутъ, какъ баютъ, онъ и встать не могъ,
Тутъ былò ему и преставленіе:

104

Наказалъ Господь за похвальбу великую!"

„А неправильно же баютъ такъ.

Ко Святымъ Горамъ онъ поворотъ держалъ,
И понынѣ на Святыхъ Горахъ живетъ,
Да не смѣетъ долу опущатися,

Разъѣзжаетъ лишь по щелейкамъ по каменнымъ."

„Гой ты, князь Владиміръ столько-кіевскій!

Кто же правъ изъ нихъ, кто облыгаетъ насъ:

Старый ли Бермята сынъ Васильевичъ

Или молодой Добрынюшка?

Не пошлешь ли ты кого къ Святымъ Горамъ

Правду-истину извѣдати,

Святогора попровѣдати?

Ужъ пошли-ка перваго богатыря,

Стараго удàла Илью Муромца:

Тутъ они, какъ Богъ положитъ на душу,

Либо силушки другъ ў друга отвѣдаютъ,

Либо же крестами побратаются."

Какъ вскочиль тутъ старый на рѣзвѣ ноги,
Выходилъ изъ-за скамеечекъ околныхъхъ,

Воспроговорилъ да таковъ слова:

Вѣрно слово молвилъ младъ Алешенька:

Соизволь мнѣ съѣздить ко Святымъ Горамъ;

Не довѣтъ сильному богатырю

На покоѣ дома жить, животъ кормить."

Отвѣчаетъ батюшка Владиміръ князь:

„Ай ты, старый Илья Муромецъ Ивановичъ!

Поѣзжай же ко Святымъ Горамъ,
Да бери себѣ въ товарищи любимые

Изо всѣхъ богатырей здѣсь самолучшаго."

Говорить тутъ старый Илья Муромецъ:

Возставай-ка на рѣзвѣ ноги,

Снаряжайся-ка во путь-дороженьку,

Поѣзжай со мною во товарищахъ:

На лугахъ на тѣхъ на Леванидовыхъ,

У креста того у Леванидова,

Мы съ тобою побратаемся,

Золочёными крестами помѣняемся,

254

Перво триста стадо пропусти, смотри,
Не бери себѣ княгинюшки;

И другое триста стадо пропусти, смотри,
Не бери себѣ княгинюшки.

А какъ третье триста стадо пропускать зачнешь—
На концѣ идетъ, увидишь, дѣвица,

Коей хуже нѣтъ, чернѣе нѣтъ: (¹¹⁴)
Ту проси себѣ въ княгинюшки.

Да смотри, когда поженишься,
Не цѣлуй, не обнимай ее.

Быть тебе тогда вѣдь на святой Руси,
Увидать тогда и бѣлый свѣтъ,
Увидать и солнце красное."

Приводилъ Царь триста красныхъ дѣвушекъ,
Приглашалъ Садкà, купца богатаго,
Выбирать себѣ княгинюшку по разуму.

Перво триста стадо пропустилъ Садкò:

„Нѣтъ-де мнѣ княгинюшки по разуму."

И другое триста стадо пропустилъ Садкò:

„Нѣтъ и въ этомъ стадѣ мнѣ княгинюшки."

Какъ тутъ третье триста стадо пропускать зачалъ—
Увидалъ въ концѣ остатномъ дѣвицу,
Коей хуже нѣтъ, чернѣе нѣтъ.

Браль ее себѣ въ княгинюшки по разуму:
„Ай ты, батюшка Поддонный Царь!

Эта мнѣ дѣвица полюбилася."

Не отказывалъ ему Поддонный Царь,
Отдавалъ ему дѣвицу во княгинюшки;

Заводилъ по нихъ почестенъ пиръ,
Столованьице на весь поддонный міръ.

Не забылъ Садкò наказа строгаго:

Не обнялъ онъ, не поцѣловалъ жены

А какъ послѣ пиру заспалъ въ крѣпкій сонъ,
Свои рученьки еще къ груди прижалъ...

Поутру проснулся ото снà Садко—
Увидалъ тутъ бѣлый Божій свѣтъ,
Увидалъ и солнце красное.

Самъ лежить-то онъ подъ Новымъ-городомъ
На крутомъ кряжу у Волхъ-рѣки,

Только лѣвой-то ногою во быстрòй рѣкѣ,
А жены поддонной и во слыху нѣтъ.

И вскочилъ Садкò тутъ, испужался онъ,

БЫЛИНА ПЕРВАЯ.

ВЗЯТІЕ КАЗАНИ ГРОЗНЫМЪ ЦАРЕМЪ.

Охъ вы, гости, гости званые,
Гости званы, гости браные!
Ужъ сказати ли вамъ, гости, про диковинку,
Про диковинку такую не про мӑленьку—
Про царевъ походъ на славный на Казӑнь-городъ?

* * *

Какъ онъ, Грозный Царь Иванъ Васильевичъ,
Скоплялъ силушку да ровно тридцать лѣтъ,
Ровно тридцать лѣтъ и три года;
Сокопивши силу, воевать пошелъ
Подъ то славно царство подъ Казанское.
Не дошедши до Казани города,
Становился батюшка нашъ въ зеленѣхъ лугахъ,
Въ зеленѣхъ лугахъ во заповѣдныхъхъ;
Подводилъ подкопы подъ Булатъ-рѣку,
Подводилъ и подъ Казанку подъ рѣку,
Бочечки дубовыя закатывалъ
Съ лютымъ зельемъ—чернымъ порохомъ,
Затеплялъ на бочкахъ свѣчи воску яраго.

А татарки по стѣнѣ похаживаютъ,
Грознаго Царя подразниваютъ:
„Какъ не взять тебя Казань-городъ ни въ сто лѣтъ,
Какъ ни въ сто лѣтъ и не во тысячу!“

Воспалилося сердечко государево,
Утопилъ онъ очи во сырѣ землю:

„Подавай мнѣ пушкарей сюда,

261

Во палатушках во бѣлокаменныхъ,
На столахъ на бѣлодѣбовыхъ
Скатерти разостланы да браныя,
Яствушки поставлены сахàрныя.
Во большомъ углу сидитъ самъ Грозный царь,
А вокругъ сидятъ его князья да бояре,
Пьютъ они да хлѣба кушаютъ,
Бѣла лебедя да рушаютъ,
Во полют-ппру да порасхвастались:
Сильный хвалится своею силою,
А богатый—зоротой казной.
Государь-царь распотѣшился,
Выходилъ изъ-за стола съ-за бѣлодѣбова,
По палатушкамъ похаживалъ.
Во краснo окно поглядывалъ,
Черны кудри частымъ гребешкомъ расчёсывалъ,
Самъ возгговорилъ да таковы слова:
„Ой вы, глупые бояре, неразумные!
Чѣмъ вы хвалитесь, перехвалятесь?
Силушка-то къ вам отъ Господа,
А богатство отъ меня пришло.
Ужъ какъ мнѣ-то можно похвалитися:
Вынесъ я порфиру изъ Царя-града,
Взялъ Казань-городъ и славну Астрахань,
Вывелъ я туманъ изъ-за синя моря,
Вывелъ я измѣнунку изъ Нова-гдрода,
Вывелъ и изъ-Пскова, изъ каменной Москвы!“

Говорить Малюта сынъ Скурлатовичъ:
„Ахъ ты гой еси, нашъ родный батюшка,
Грозный царь Иванъ Васильевичъ!
Вывелъ ты измѣнунку изъ Нова-гдрода,
Вывелъ ты измѣну и изъ-Пскова,
Да не вывести тебя ее изъ каменной Москвы:
Можетъ быть, измѣна за столомъ сидитъ,
За столомъ сидитъ да во глаза глядитъ,
ѣстъ и пьетъ съ тобою съ одного блюда,
Цвѣтно платье носить съ одного плеча.“
За то слово царь спохватится,
На царевича (117) самъ злобно озирается:
„А скажи, скажи-ка, въ чемъ измѣна есть?“
Говорить злодѣй Малюта сынъ Скурлатовичъ:
„Гдѣ съ тобой мы улицею хали,

266

БЫЛИНА ТРЕТЬЯ.

ЕРМАКЪ, ПОКОРИТЕЛЬ СИБИРИ. (125)

Какъ на славныхъ на ступяхъ было саратовскихъ,
Что пониже было города Саратова,
А повыше было города Камышина,
Собиралися казаки, люди больные,
Собирались они, братцы, во единый кругъ,
Гребенскіе и Донскіе и Яицкіе;
Атаманъ у нихъ Ермакъ сынъ (126) Тимофеевичъ,
Есаулъ у нихъ Асташка сынъ Лаврентьевичъ; (127)
Стали думать они думушку единую,
Со крѣпкѣ ума, со полна разума.

И возговорить Ермакъ сынъ Тимофеевичъ:

„Ужъ какъ лѣто-то проходить, лѣто теплое,
А зима-то настанется холодная;
Еще гдѣ-то намъ, казацамъ, зимоваться будетъ?

Некорыстна у насъ шутка вѣдь зашучена:

Какъ гуляли мы по морюшку по синему,
Какъ стояли на протокѣ да на Ахтубѣ,
Мы убили вѣдь посланничка персидскаго (128)

Со солдатами его да со матросами,

Животомъ его всѣмъ покорыстались:

Какъ-то будетъ намъ на то отвѣтствовать?

Намъ на Волгѣ жить—такъ все ворами слыть,
На Яикъ идти—такъ переходъ великъ,
Подъ Казань идти—тамъ Грозенъ царь стоитъ,
Грозенъ царь Иванъ Васильевичъ;

У него тамъ силы много множество.

Мнѣ ли, Ермаку, тамъ быть повѣшену,
Вамъ ли, казакамъ, быть переловленнымъ

Да по крѣшкимъ тюрьмамъ поразсоженнымъ.

Мы уйдемъ-ка въ Усолье, ко тѣмъ Строгоновымъ,
Ко тому Григорью ко Григорьевичу—
Возьмемъ много свинцу-пороху, запасу хлѣбнаго.

А какъ вскроется весна-то красная,
Мы тогда-то, братцы, во походъ пойдемъ,

Да вину свою заслужимъ предъ Грознымъ царемъ.“

268

Выплывали на Турӳ-рӗкку,
По Турӗ-рӗкӗ поплыли въ Епанчу-рӗкку,
И тутъ жили до Петрова дня.
Еще тутъ ли управлялися:
Понадӗлали людей соломенныхъ,
И нашили на нихъ платье цвӗтное:
Было-то у Ермака дружины триста молодцевъ,
А ужъ съ тӗми стало больше тысячи.
И поплыли по Тоболь-рӗкӗ,
И приплыли въ юрты Мӑденски;
Полонили тутъ князька татарскаго,
Дабы путь казалъ имъ по Тоболь-рӗкӗ.
Во тӗхъ устьяхъ во Тобольскіихъ
Собирались во единый кругъ,
Стали думать думушку единую:
Какъ-бы имъ принлыть ко той горӗ Тобольскоей?
Верхнимъ устьемъ самъ Ермакъ пошелъ,
Нижнимъ устьемъ ли Асташка сынъ Лаврентьевичъ.
Выплывалъ Асташка на Иртышъ-рӗку,
Подъ ту саму гору подъ Тобольскую.
Загорӗлся тутъ у нихъ великій бой
Со татарами со Котовскими.
Ыьютъ татары въ нихъ со той крутой горы,
Стрӗлы какъ-бы частый дождь летятъ,
А казӑкамъ взять ихъ нӗ можно.
Бились день съ утра до вечера;
Прйбили татаръ казӑки не мало число,
А татары смотрятъ да дивуются,
Каковы-то русски люди крӗпкіе,
Что убить-то ни единаго не могутъ ихъ:
Каленӗхъ стрӗлъ въ нихъ какъ въ снопики (129) налӗплено,
А казӑки всӗ живӗ стоять.
Въ тӗ поры Ермакъ сынъ Тимофеевичъ
Выходилъ лукою Соуксанскою
Во рӗкӳ Сибирку, до устья дошелъ,
Полонилъ Кучумъ-царя татарскаго;
Перваго князька-то полонёнаго
Отпустилъ къ татарамъ Котовскимъ,
Чтобы въ дракӗ съ казакӑми помирилися:
„Ужъ-де вашего царя въ полонъ взяли
Атаманомъ Ермакомъ да Тимофеевымъ.“
То услышавши, татары сокротились,

272

А онъ во мыльнѣе моется,

Маринка—во умываленкѣ;

Бояре пошли отъ заутрени,

А Гришка-Разстрижка со мыльни идетъ,

Маринка—со чистой умываленки;

На немъ тулушь восемьсотъ рублей,

На ней саянъ въ цѣлу тысячу.

Идетъ у Ивана Великаго,

Вскричитъ туть, взреветъ зычнымъ голосомъ:

„Есть ли у меня звонарики?

Звоните въ набольшій колоколъ,

Для-ради гостя дальняго,

Гостя дальняго, тестя любимаго.“

Всходить на крылечко красное,

Вскричитъ онъ, взреветъ зычнымъ голосомъ:

„Есть ли у меня пушкарики?

Свезите снарядъ-пушки за городъ,

За тѣ ли ворота Серпуховскія:

Завтра у меня піръ будетъ

Для-ради тестя любимаго.“

Вышелъ на крылечко на заднее,

Вскричитъ, взвопитъ зычнымъ голосомъ:

„Есть ли у меня повары,

Мои батюшковы приспѣшнички?

Варите ъству скоромную,

Варите другую—постную,

Скоромну ъству—гуси-лебеди,

А постну ъству—рыбу бѣлую:

Завтра у меня піръ будетъ

Для-ради тестя любимаго,

Про Юрья панà Стредомірскаго.“

Скоромну ъству самъ кушаетъ,

А постну ъству раздачей даетъ;

Честнія иконы подъ себя стелетъ,

А чудны кресты подъ пятъ кладетъ.

Въ тѣ поры бояре домышлялися,

И думные дьяки догадались,

Въ Боголюбовъ монастырь пометалися

Ко царицѣ Мароѣ Матвѣевны: (131)

„Ай же ты, свѣтъ наша матушка,

Царица Мароа Матвѣевна!

Прямой ли царь на царствѣ сидитъ,

275

У воротъ стоятъ все грозны сторожи,
Грозны сторожи все, бравые солдатушки:
Никуда-то добрымъ молодцамъ нѣтъ выпуску,
Нѣтъ ни выпуску, ни ходу изъ крѣпкой тюрьмы.
Только я ли, добрый молодецъ, не пойманъ былъ,
По прозванью меня звали Стенька Разинъ сынъ.

Я не годъ гулялъ вѣдь и не двя года,
Я гулялъ-то ровно тридцать лѣтъ.
Какъ пошелъ тутъ ко синю морю,
Ко синю морю да ко Дунай-рѣкѣ,
У Дунай-рѣки ли перевозъ кричалъ:

„Отвезите-ка меня вы, добра молодца,
На тү сторону, на бѣлый камешекъ!“

Сталъ на бѣломъ камешкѣ кончатися,
При кончинушкѣ ли сталъ наказывать,
Сталъ наказывать и выговаривать:

„Ахъ вы, милые да сотоварищи!
Вы возьмите-ка свой түгой лукъ,
Натяните каленү стрѣлу,
Прострѣлите мою бѣлу грудь!

Схороните меня промежь трехъ дорогъ:
Промежь Муромской, Владимірской и Кіевской.
Въ праву руку дайте саблю острую,
Въ лѣву руку—каленү стрѣлу,
Въ головахъ поставьте чуденъ-дивенъ кресть,
Во ногахъ поставьте воронą коня.
Кто ни йдетъ, ни йдетъ мимо молодца,
Всякъ поклонится кресту, помолится:
Что не воръ лежитъ тутъ, не разбойничекъ,
А лежитъ тутъ Стенька Разинъ сынъ!—“

Приходили сотоварищи,
Помолилися на чуденъ-дивенъ крестъ,
Тому, братцы, сдивовались,
Стенькѣ Разину всѣ поклонялись:
„Ужъ ты встань-ка, сотоварищъ нашъ,
Ты возьми-ка въ руки саблю острую,
Въ лѣву руку каленү стрѣлу,
Ты ударь-ка буйной палицей
По бедрамъ по нашимъ по широкіимъ,
Что не выручили со бѣлą камня,
Со бѣлą камня да со Дунай-рѣки,
Со Дунай-рѣки широконькой!“

276

Погрузили Стеньку Разина
Сотоварищи тутъ во Дунай-рѣку;
Со Дунай-рѣки ли на Амуръ пошли;
У Амуръ-рѣки крутà гора,
Что крутà гора высокая;
На горѣ той распрощалися,
Всѣ другъ другу поклонялись:
„Ужъ мы, братцы, разойдемтесь-ка,
Разойдемтесь по дикимъ мѣстамъ!“

БЫЛИНА СЕДЬМАЯ.

АЗОВЪ. (¹³²)

Охъ вы, бѣдныя головушки солдатскія,
Какъ ни днемъ ни ночью вамъ покою нѣтъ!
Еще съ вечера солдатамъ приказъ отданъ былъ,
Со полүночи солдаты ружья чистили,
Ко бѣлү свѣту солдаты во строю стоять,
Во строю стоять, да по ружью держать.
Какъ не золотая трубонька вострѣубила,
Не серебряна саповочка возыграла,
Какъ возговорить самъ батюшка нашъ православный царь:
„Ой вы гой еси, князья да бояре!
Вы придумайте мнѣ думу-думушку:
Еще какъ-то взяти намъ Аздвъ-городъ?“
Промолчали князья-бояре,
Прослезился самъ нашъ батюшка.
„Ой вы гой еси, мои солдатушки!
Вы придумайте мнѣ думу крѣпкую:
Еще какъ-то взяти намъ Аздвъ-городъ?“
Какъ не яры пчёлушки шумятъ-гудятъ—
Какъ возговорятъ въ отвѣтъ солдатушки.
„Взять ли намъ, не взять ли—бѣлой грудію!“
На восходѣ было красна солнышка,
На закатѣ было свѣтла мѣсяца,
На зарѣ они на приступъ шли

284

„Ай же ты, баба старая,
Стара баба, матёрая!
Потопила не я его—
Похвальба молодецкая.“

БЫЛИНА ВТОРАЯ.

ТАТАРСКИЙ ПОЛОНЪ. (135)

У колодеза у холоднаго,
Что у ключика у гремучаго,
Красна дѣвушка воду черпала.
Какъ наѣхали злы татӑровья,
Полонили красну дѣвушку,
Полоня, ее замужъ выдали
За младого за татарченка.

И прошло тому ровно трі года,
Полонили они старую женщину.
Не шумъ шумить, не громъ гремить—
Злой татарченокъ полонъ дѣлить:
Теща зятюшкѣ досталася.

Онъ привезъ ее на дикүю степь,
На дикүю степь къ молодой женѣ:
„Еще вотъ тебя, молода жена,
Вѣковѣчная работница,
Нашимъ дѣткамъ нянька-мамушка.
Ты заставь ее дѣлать три дѣла:
Перво дѣло-то—кудельку прясть,
Друго дѣло-то—гусей пасти,
Третье дѣло-то—дитю качать.“

Стала дѣлать теща трі дѣла:
Руками-то кудельку прясть,
Глазами-то гусей пасти,
Ногами-то дитю качать,
Дитю качать, прибаюкивать:
„Ты баю-баю, мое дитятко,
Ты люлю-люлю, мое милое!

286

БЫЛИНА ТРЕТЬЯ.

О ГОРЮШКѣ. (136)

Отчего ты, Горе, зародилося?
Зародилося ты, Горе, отъ сырой земли,
Изъ-подъ камешка да изъ подъ сѣраго,
Изъ-подъ кустышка да съ подъ ракитова.
Во лаптишечки ты, Горе, пообулося,
Въ рогозйночки ты, Горе, понадѣлося,
Понадѣлося, лычинкой подпоясалось,—
Приставало Горе къ добру молодцу.

Видить молодецъ: отъ Горя дѣться некуда,—
Молодецъ отъ горя во чисто поле,
Во чисто поле да сѣрымъ заюшкомъ.
А за нимъ ужъ Горе вслѣдъ идетъ,
Вследъ идетъ и тенета несетъ,
Тенета несетъ шелковыя:

„Ужъ ты стой-ка, не ушелъ бы, добрый молодецъ!“

Видить молодецъ: отъ Горя дѣться некуда,—
Молодецъ отъ Горя во быстрѣйку,
Во быстрѣйку да рыбой-щукою.
А за нимъ ужъ Горе вслѣдъ идетъ,
Вследъ идетъ и неводъ несетъ,
Неводъ несетъ шелковые:

Видить молодецъ: отъ Горя дѣться некуда,—
Молодецъ отъ Горя во огнѣвушку,
Во огнѣвушку до во постелюшку.
А за нимъ ужъ Горе вслѣдъ идетъ,
Вследъ идетъ да во ногахъ сидить:

Видить молодецъ: отъ Горя дѣться некуда,—
Молодецъ отъ Горя въ гробовы доски,
Въ гробовы доски да во могилушку,
Во могилушку да во сырѣй землю.
А за нимъ ужъ Горе вслѣдъ идетъ,
Вследъ идетъ да со лопаткою,

287

Со лопаткою да со телѣжкою:

„Ужъ ты стой-ка, не ушелъ бы добрый мололецъ!“

Только добрый молодецъ и живъ бывалъ:

Позарыло Горе во могилушку,

Во могилушку, во мать сырѣ землю.

Тутъ ли молодцу вѣдь и славѣ поють.

БЫЛИНА ЧЕТВЕРТАЯ.

«УЖЬ КАКЪ ПАЛЪ ТУМАНЪ НА СИНЕ МОРЕ...»

Ужъ какъ палъ туманъ на синё море,
А злодѣй-тоска въ ретиво сердце;

Не сходить туману съ синя моря,

Да не выдти кручинѣ изъ сердца вонъ.

Не звѣзда блеститъ далече во чистомъ полѣ—

Курится огонёчекъ малёшенекъ.

Посланъ возлѣ огонёчка телковой коверъ,

А на коврикѣ лежитъ добрый молодецъ,

Прижимаетъ платкомъ рану смертную,

Унимаетъ молодецку кровь горючую.

Подлѣ молодца стоитъ его добрый конь;

И онъ бьетъ своимъ копытомъ вь мать сырѣ землю,

Будто слово хочетъ вымолвить хозяину:

„Ты вставай, вставай-ка, добрый молодецъ!

Ты садись-ка на меня, своего слугу,

Отвезу я тебя на святую Русь,

Къ отцу-матери, къ роду-племени,

Къ роду племени, къ молодой женѣ!“

Какъ вздохнетъ тутъ добрый молодецъ—

Подымалась у удалаго крѣпка грудь,

Опустились у него руки бѣлыя,

Растворилась его рана смертная,

Пролилась ручьемъ кровь горючая,

И промолвилъ добрый молодецъ своему коню:

„Ахъ ты, конь мой, конь, лошадь вѣрная!

Ты бѣги-ка, мой конь, на святую Русь,

Отцу-матери скажи челобитьице,

20

288

Роду-племени скажи по поклону всѣмъ,
Молодой женѣ скажи волюшку:
Что женился я на другой женѣ,
Что за ней я взялъ поле чистое:
Насъ сосватала сабля острая,
Положила спать каленà стрѣла.
Да еще ли одинъ скажи поклонъ:
Малымъ дѣтушкамъ благословеньице.
Мнѣ не столько жаль вѣдь роду-племени,
И не столько жаль молодой жены,
Сколько жаль моихъ малыхъ дѣтшекъ:
Остались дѣтушки малѣшеньки,
Малѣшеньки дѣтушки, глупѣшеньки,
Натерпятся холода и голода! "

1. (Стран. 3). «Леванидовъ чудный крестъ» есть крестъ, взятый Владиміромъ Святымъ изъ Корсуня (греческаго Херсонеса въ Крыму), послѣ принятія тамъ св. крещенія, и водруженный потомъ въ Кіевѣ на лугахъ, получившихъ отъ креста названіе «луговъ Леванидовыхъ». Самый крестъ названъ Леванидовымъ, вѣроятно, по епископу Левонтію. У креста Леванидова обыкновенно «братаются» богатыри, и отъ него же начинаются ихъ богатырскія поѣздки. Затѣмъ онъ оказывается вообще повсюду, гдѣ начинается какое-нибудь знаменательное дѣйствіе, какъ въ данномъ случаѣ — у истока Волги.

2. (Стр. 3). «Бѣлый горючій камень Латырь» (отъ греческаго электронъ), «Латырь-камень», «бѣлый горючій камень» или просто «горючій камень» есть янтарь, который, обладая, по повѣрью народному, большими цѣлебными и вообще чародѣйными свойствами, служить, какъ крестъ Леванидовъ, но еще чаще его, мѣстомъ отправленія богатырей на разнаго рода подвиги, и лежить обыкновенно на перекресткахъ трехъ дорогъ. Балтійское море, побережье котораго особенно изобилуетъ янтаремъ, называется по немъ Латырь-моремъ:

«Ахъ Латырь-море всѣмъ морямъ отецъ,
А Латырь-камень всѣмъ камнямъ отецъ.»

(Изъ «Голубиной Книги.»)

Впрочемъ, янтарь, какъ показали недавнія раскопки, встрѣчается и около Кіева, на правомъ берегу Днѣпра, иногда кусками до двухъ фунтовъ вѣсомъ.

3. (Стр. 4). Слово «богатырь» нѣкоторыми учеными производится отъ слова Богъ, въ виду того, что богатыри, по представленію народному, — существа съ высшими божественными качествами, полубоги. По мнѣнію другихъ, оно выработалось изъ древняго буйтуръ (прозвище, между прочимъ, князя Всеволода

IV

Святославича въ «Словѣ о полку Игоревѣ»), составленнаго изъ словъ буй (дикій) и туръ (зубръ, волъ). Полубогами-титанами по-преимуществу являются богатыри до-владимірской эпохи, такъ называемые «старшіе» богатыри — исполніскіе миёческіе пред- ставители прежней стихійной кочевой жизни, борющіеся не столь-ко съ людьми, сколько съ непокорными силами природы, тогда какъ «младшіе» богатыри, которые тѣломъ меньше и слабѣе стар- шихъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и человѣчнѣ ихъ, осѣдло группиру-ясь около кіевскаго князя Владиміра, служатъ опоэтизированныміи типами сложившейся русской общины. Главнѣйшіе изъ «стар- шихъ» богатырей: Вольгà Всеславьевичъ, Микула Селяни- новичъ и Святогоръ; кромѣ нихъ, встрѣчаются въ билинахъ: Самсонъ (отъ ветхозавѣтнаго Самсона «съ семью власами ан- гельскими на головѣ») Самойловичъ, Суханъ или Сухманъ (суш-манъ, изсушаемый, изсыхающій) Доманьевичъ (христі- янское Дементьевичъ—передѣлка изъ первоначальнаго миёчес- каго Одихманьевичъ), Полканъ (полуконь), Колыванъ (об- разъ котораго совершенно неопредѣленный) и проч. Принадлеж- ность «старшихъ» богатырей къ кореннымъ русскимъ героямъ по- ставлена новѣшими изслѣдователями въ нѣкоторое сомнѣніе въ виду того, что въ побывальщинѣ объ «Аникѣ-воинѣ», заимство- ванной, какъ надо полагать, изъ Византіи (см. прим. 52), упоми- наются старшіе богатири: Святогоръ, Самсонъ, Колыванъ; при- чемъ два случая изъ жизни Святогора: о кольцѣ, которымъ этотъ богатырь хвалится притянуть небо къ землѣ и повернуть самую землю «краемъ вверхъ», и о «сумочкѣ переметной», въ которой вся «тяга земная» (см. кіевскую былину XII), —цѣликомъ вошли и въ разсказъ объ Аникѣ. Мы съ своей стороны полагали бы воз- можнымъ помирить новое мнѣніе съ прежнимъ. Въ болгарскомъ сказаніи о Маркѣ Кралевичѣ повторяются, съ нѣкоторой варія- ціей, тѣ-же два случая. Постоянное мѣстопребываніе Святогора — Святыя горы (вѣроятно, Карпаты), откуда онъ не смѣетъ спу- ститься, такъ какъ его «не носить земля», одинаково почти близ-ко къ древнему Кіеву и къ Болгаріи, и Святогоръ могъ оказать-ся, такимъ образомъ, одновременно и русскимъ и болгарскимъ ге- роемъ. Съ кіевскою же Русью его особенно сроднилъ кореннойъ рус- скій богатырь Илья Муромецъ, которому онъ, умирая, передалъ всю свою силу (см. кіевскую былину XIV). Затѣмъ, по нашему мнѣнію, скорѣе въ сомнительную побывальщину объ Аникѣ-воинѣ перенесены рапсодами сказанные два случая изъ жизни Святого- ра, чѣмъ наоборотъ. Противъ «подлинности» двухъ другихъ глав- ныхъ «старшихъ» богатырей, Вольгі и Микулы, не было выска- зываемо сколько-нибудь серьёзныхъ возраженій. Кстати, впрочемَا, не безъинтереснымъ находимъ упомянуть, что возбуждалось та- кое мнѣніе, не нашедшее однако отголоска, будто даже всѣ вооб- ще наша былевая поэзія древне-кіевская и древне-новго-родская есть не болѣе, какъ повтореніе разныхъ восточныхъ порѣмъ и мон- голо-тюрскихъ и татарскихъ пѣсень.

V

4. (Стрн. 4). «Поленицы» или «поляницы» (отъ полевать, поляковать), обыкновенно дочери «старшихъ» богатырей (наприм. Микулы Селяниновича),—амазонки древней Руси, дѣвицами «полюютъ» въ чистомъ полѣ и силой, ловкостью, удалью превосходятъ часто богатырей. Выйдя же замужъ, онѣ дѣлаются са-мыми преданными, любящими женами и только въ исключительныхъ случаяхъ проявляютъ еще свои богатырскія наклонности (какъ Василиса Микулична). Рыцкая на конѣ за приключеніями, участвуя въ княжескихъ пиршествахъ, играя въ шашки-махматы, даже сватаясь лично за богатырей, поленицы пользуются полною равноправностью съ мужчинами, которая, такимъ образомъ, народомъ нашимъ уже въ древности охотно предоставлялась женщинѣ, если она умѣла постоять за себя.

5. (Стран. 4). Добрыня Никитичч, какъ показываетъ самое имя его — олицетвореніе мягкосердія богатырскаго: при большой тѣлесной силѣ, онъ, безъ крайней необходимости, и мухи не обидитъ, но для защиты сиротъ, вдовъ и «безсчастныхъ» женѣ, самъ домовитый семьянинъ, готовъ драться до послѣдней капли крови. Его кротость доходитъ иногда даже до робости (см. былину объ «Ильѣ Муромцѣ и Сокольникѣ»). Сынѣ боярина Никиты Романовича, онъ своимъ «вѣжествомъ», «уговоромъ», «смиреницемъ» вполнѣ оправдываетъ свое боярское происхожденіе; а ко всему этому, онъ и артистъ въ душѣ: мастеръ пѣть и играть на модномъ инструментѣ — гусляхъ. Нѣкоторыми рапсодами Добрыня называется племянникомъ князя Владиміра, т.-е. родственникомъ его, меньшимъ лѣтами. У Нестора же имя «Добрыня» носить дядя Владиміра Святаго, дававшій ему мудрые совѣты. Вѣчная юность красавца-боярина выражается краснорѣчиво въ его постоянномъ прозвищѣ «младъ», которое, для усиленія, иногда даже удваивается: «молодой Добрынюшка Никитичч младъ».

6. (Стран. 5). Старшій богатырь Вольгà Всеславьевичч — титанъ-охотникъ и воинъ, изучившій, для порабощенія всей одушевленной природы (звѣрей, птицъ, рыбъ и людей), всѣ хитро-сти-мудрости, заключающіяся главнымъ образомъ въ оборотничествѣ, т.-е. въ способности принимать образъ разныхъ животныхъ. Имя его «Вольгà» или «Волхъ» происходитъ отъ одного корня съ словомъ волхвѣ — кудесникъ, жрецъ, занимающійся волхвованіемъ. Отъ Волха же производятъ названіе рѣки Волхова. Почти нѣтъ сомнѣнія, что въ полубога Вольгу былевымъ творчествомъ преображенъ историческій Олегъ, который, по славѣ всевѣдѣнія, вѣдовства и въ Несторовой Лѣтописи называется Вѣшимъ. Не безъинтересно указать здѣсь на другаго богатыря-оборотня-князя Игоря въ «Словѣ о полку Игоревѣ»: совершая побѣгъ свой изъ земли половецкой, Игорь, чтобъ отвести глаза врагамъ, оборачивается поперемѣнно то въ горностал, то въ гоголя, то въ волка, то въ сокола. Очество Вольгй «Всеславьевичч» или «Святославичч» заимствовано рапсодами отъ брата Владиміра Святаго— Олега Святославича.

VI

7. (Стрн. 9). Вмѣсто «индейскаго» царя «Салтника Ставрульевича» и царицы его «Азвяковны» (Узбековна), въ нѣкоторыхъ варіантахъ выступаютъ «турецкій» царь «Турецъ-Санталъ» съ царицей «Панталовной». Походъ Вольгъ съ его дружиной въ «индейское» (или турецкое) царство есть, вѣроятно, набѣръ Олега на Царь-градъ въ 906 году.

8. (Стрн. 12). Ближайшіе приближенные князя Владиміра — «князья-бояре» не играютъ въ былинахъ почти никакой роли, какъ въ драмѣ «лица безъ рѣчей». Изъ дѣтей боярскихъ — «боярченковъ» набирается придворный штатъ князя: «стольники», «чашники», «кравчіе» и т. д., въ число которыхъ поступаютъ, впрочемъ, и богатыри, какъ, напр., Добрыня Никитичъ (по происхождію своему бояринъ) и Чурила Плёнковичъ. Изъ князей и бояръ въ былинахъ называются поименно только Блудъ (у Нестора подъ 980 годомъ), Часъ, Путята (отецъ Забавы Путятичны, племянницы Владиміра) и Бермята Васильевичъ, иначе Пермята, Перминъ или Перміль (происхожденіемъ, вѣроятно, изъ Перми). Послѣдній, съ прозвищемъ «старый», служить князю, такъ-сказать, ходячимъ архивомъ, дающимъ во всякое время необходимыя справки о предметахъ, никому другому неизвѣстныхъ.

9. (Стран. 13). Всѣ чужія страны на востокъ отъ Кіева называются обыкновенно «ордами», а на западъ «землями» или «Литвами». Въ ордахъ царствуютъ «цари» съ «царевичами» и «даревнами», въ земляхъ и Литвахъ «короли» съ «королевичами» и «королевнами» («королевичнами»).

10. Стрн. 13). Былевая Апраксія (Евпраксія) королевич-на есть, по всему вѣроятію, лѣтописная Рогнѣда, дочь положецкаго князя Рогволода, отказывавшаяся сначала отъ замужества съ княземъ Владиміромъ, но вышедшая потомъ за него, по убіеніи отца ея Рогволода.

11. (Стрн. 14). Дунай Ивановичъ относится нѣкоторыми къ числу «старшихъ» богатырей (см. прим. 3), такъ какъ, образившись, умирая, въ старшую рѣку славянъ Дунай, онъ какъ-бы возвращаетъ природѣ ея стихійную силу и самъ дѣлается олицетвореніемъ всѣхъ рѣкъ вообще, такъ что съ теченіемъ времени въ устахъ народа обратился даже въ нарицательное имя: «за рѣками, за дунаями». Прозвище «тихій», принадлежащее рѣкѣ Дунаю у всѣхъ славянъ, присвоено въ былинахъ и богатырю Дунаю Ивановичу.

12. (Стран. 23). Въ нѣкоторыхъ пересказахъ этой былины, вмѣсто «Дуная Ивановича» и «Настасьи королевичны», поставлены «Донъ Ивановичъ» и «Нѣпра» (Днѣпра, Днѣпръ) королевична».

13. (Стрн. 27). Былина объ «Алешѣ Поповичѣ» въ основныхъ своихъ чертахъ представляетъ много общаго съ былиою объ «Ильѣ Муромцѣ и Идōлищѣ»: тамъ и здѣсь русскій богатырь, готовясь на бой съ чудовищемъ-врагомъ, маскируется каликой

VII

перехожею, чтобы не быть узнаннымъ; тамъ и здѣсь роковое
столкновеніе вызывается обжорствомъ чудовища, причемъ и самое
глумленіе русскаго богатыря надъ «обжорищемъ» выражается въ
одномъ и томъ-же наивно-остроумномъ сравненіи (съ собакой и
коровой, «треснувшими» отъ обжорства). Съ другой стороны, всѣ
мелкія подробности этихъ былинъ и всѣ приемы каждого изъ
двухъ богатырей: лукаваго Алеши и прямодушно-грубаго Ильи,
настолько различны и соответствуютъ характерамъ того и дру-
гаго, что не оставляютъ никакого сомнѣнія въ самостоятельности
обоихъ разсказовъ. Остается принять, что въ нихъ описываются
два отдѣльныя, но весьма схожія событія, безсознательно выли-
тыя народнымъ творчествомъ, по ихъ тождественности, въ одну
и ту-же поэтическую форму. Всѣ мнѣнія нашихъ ученыхъ схо-
дятся на томъ, что въ убіеніи Ильею великаго и страшнаго Идо-
лища слѣдуетъ видѣть уничтоженіе при Владимірѣ ідолопоклон-
ства на Руси. Сравнивая, съ этой точки зрѣнія, былину объ
«Алешѣ Поповичѣ» съ былиною объ «Ильѣ и Идѣлищѣ», мы не
могли не остановиться на мысли, что и въ первой изъ нихъ вра-
гомъ русскаго богатыря является языческій идолъ: первоначаль-
ныя попытки введенія въ языческой Руси христіянства весьма
естественно должны были исходить отъ христіянскаго духовен-
ства, нашедшаго къ намъ доступъ еще при Св. Ольѣ, приняв-
шей христіянство; и вотъ миссія изверженія идоловъ возлагается
въ былевомъ эпосѣ, прежде всего, на богатыря изъ «богомольной
(тороны) ——города Ростова, на сына стараго попа соборнаго (вѣ-
роятно епископа) Леонтія—Алешу Поповича. Первый бой его съ
идоломъ происходитъ еще по пути къ стольному Кіеву; причемъ,
какъ-бы для зачуранія себя отъ нечистой силы онъ заимствуетъ
у богомольнаго странника его посохъ и весь, каличій нарядъ.
Преодолѣвъ врага посредствомъ уловки и отрубивъ ему голову,
богатырь приѣзжаетъ въ Кіевъ. Но здѣсь идолопоклонство еще въ
«илѣ, и только-что пораженный идолъ торжественно воздвигаютъ
вновь и чествуютъ обильными жертвами: онъ сѣдаетъ по цѣлой
ковритѣ «монастырской», проглатываетъ заразъ бѣлую лебедь,
охлѣстываетъ духомъ чары зеленя вина въ полтора ведра. Алеша
Поповичъ, насмѣявшись надъ чудовищемъ, вызываетъ его на новый
бой: весь дворъ княжескій, весь народъ и даже заѣзжіе купцы
держатъ поруки за идола; одинъ владыка черниговскій ручается
за торжество христіянства. И въ этотъ разъ, благодаря своей
хитрости, Алешѣ удается справиться съ сильнымъ врагомъ. Но
«кончательно уничтожить «Идѣлище» со всей его «силой невѣр-
ной» суждено только богатырю-крестьянину Ильѣ Муромцу.

14. (Стрн. 27). Алешѣ Поповичу, подобно Добрынѣ, хотя и
нѣсколько рѣже, присвоивается прозвище «младѣ». Онъ изъ
всѣхъ богатырей наименѣе любимъ народомъ, что высказывается
какъ въ изсбраженіи съ видимымъ удовольствіемъ и обстоятель-
ностью комическихъ положеній въ его жизни и въ презрительной

IX

кана, на внучкѣ которого былъ женатъ сынъ Владиміра Мономаха Андрей. По тождеству именъ двухъ Владиміровъ, имя позднѣйшаго головецкаго хана, вѣроятно, перенесено народомъ и въ памятное ему царствованіе Владиміра Святаго. Отчество «Змѣевичъ» присвоено Тугарину, какъ потомку нечистой силы, которая всѣми народами олицетворяется чаще всего въ образѣ змѣя или дракона.

18. (Стрн. 32). Оживленіе убитаго уже разъ Тугарина объясняется, какъ изложено въ прим. 13-мъ, возстановленіемъ разрушеннаго идола. Затѣмъ вообще, какъ отродье змѣиное, Тугаринъ долженъ обладать особенной жизненной силой.

19. (Стрн. 36). «Пучай-рѣка» — нынѣшняя Почайна. Въ нѣкоторыхъ варіянтахъ, вмѣсто Пучая, встрѣчается «Израй-рѣка», отъ библейскаго Израиля.

20. (Стрн. 39). Змѣя предлагаетъ Добрынѣ побратимство — обычное между богатырями братство «крестовое» или «названное».

21. (Стрн. 39). Племянница Владимірова «Забава» называется иногда также «Запавой» или «Любавой». Имя отца ея «Путяты» встрѣчается въ лѣтописяхъ въ эпоху, непосредственно предшествовавшую Владиміру Мономаху, и, подобно имени Тугарина (см. выше прим. 17), перешло впослѣдствіи въ былевые рассказы о времени Владиміра Святославича.

22. (Стран. 40). Большихъ горъ въ предѣлахъ древней Руси нѣтъ, и потому, вмѣстѣ съ неясностью понятія о горѣ, и самая названія горъ въ былинахъ какія-то миочическія. Всего чаще упоминаются: 1) «Латырь-гора» (воображаемый возвышенный берегъ Латырь-моря, т.-е. Балтійскаго моря); 2) гора «Сорочинская» (сарацинская, арабская), которая, по представленію народному, помѣщается гдѣ-то на берегу Хвалынскаго (Каспійскаго) моря; 3) «Святая горы», на которыхъ живетъ богатырь Святогоръ, — вѣроятно, Карпаты.

23. (Стрн. 49). О богатырищѣ Василисѣ Микуличнѣ и мужѣ ея существуютъ двѣ разныя былины, построенные на одномъ и томъ-же мотивѣ: что мужъ ея впадаетъ въ немилость князя Владиміра; но развитіе и развязка дѣствія въ одной былиńѣ комичны, въ другой трагичны. Мы выбрали первую редакцію, какъ потому, что послѣдняя, по развязкѣ, весьма схожа съ помѣщаемою здѣсь былиною о «Дунаѣ Ивановичѣ и Настасѣ королевичнѣ», такъ и потому, что въ послѣдующихъ былинахъ упоминается о счастливомъ супружествѣ еще здравствующихъ Стабра и Василисы. Въ трагическомъ пересказѣ былины, мужъ Василисы называется Данилой Ловчаниномъ и посылается княземъ въ «службу дальнюю, невзворотивную», на Буянѣ-островъ. Съ горя, что онъ сдѣлался «неугодень» князю, Данило, побивъ предварительно враговъ, падаетъ грудью на «вострой копье». Василиса, съ тоски, «спарываетъ» себѣ также «бѣлую грудь» надъ трупомъ мужа.

X

24. (Стрн. 49). Въ Лѣтописи (Новгородской) Ставёръ упоми-
нается въ первый разъ подъ 1118 годомъ. Въ числѣ нѣ которыхъ
другихъ бояръ новгородскихъ, присягавшихъ въ Кіевѣ Владимі-
ру Мономаху, но неугодныхъ ему, онъ былъ отправленъ въ снѣ-
ку. Тождественность событія и одинаковость яменъ царствующихъ
князей послужили слагателямъ билинѣ поводомъ къ наименова-
нію Ставромъ одного изъ богатырей Владиміра Святаго, причемъ
родиною его, вмѣсто Новгорода, называется Черниговъ.

25. (Стрн 49). Торговля въ старину производилась по боль-
шей части мѣновая, и купцы находились постоянно въ разѣбъ-
дахъ, т.-е. вездѣ были гостями; отсюда названіе ихъ — «гости
торговые».

26. (Стрн. 50). Василиса Микилична — старшая дочь Ми-
кулы Селяниновича (см. былину объ немъ). Въ народныхъ сказ-
кахъ она называется также «Василисою Золотою Косою»,
«Василисою Премудрою» и «Прекрасною».

27. (Стрн. 51). Подъ выраженіемъ «посадить на овесъ и на
воду», очевидно, слѣдуетъ разумѣть «на хлѣбъ (овсяный) и на
воду».

28. (Стрн. 51). «Грознымъ» (страшнымъ) представляется про-
столюдину всякій посолъ, застающій его врасплохъ нежданою не-
гаданою вѣстью.

29. (Стрн. 53). По плохому состоянію дорогъ въ древней Руси,
по нимъ ставились вѣхи.

30. (Стрн. 54). Въ былинахъ «лицами безъ рѣчей», подобно
князьямъ-боярамъ, являются еще такъ-называемые «скучен-
ные» богатыри, цѣлыя кучи которыхъ, по общему ихъ свойству,
носять одно общее имя: «братья Притченки» (отъ прыткій),
«Хапиловы» (отъ хапать, хватать — «хваты»), «Сбродови-
вичи» (отъ сбродъ), «мужики Залѣшане» (отъ залѣсье, лѣсъ).

31. (Стран. 62). Молодому заѣзжему венеціянскому купцу, ода-
ренному удивительнымъ искусствомъ пѣнія и игры на гусляхъ
(подъ которыми здѣсь слѣдуетъ понимать, конечно, нѣчто въ родѣ
итальянской мандолины или гитары), дано имя искуснѣйшей пѣв-
чей птицы — «Соловья», точно также, какъ и знаменитому вы-
левому Соловью разбойнику, свистъ которого если и не умиля-
етъ, то сражаетъ всякаго съ ногъ. Отчество «Будиміровичъ», составленное илъ словъ буди и міръ, усиливаетъ еще артистиче-
ческое значеніе Соловья, который, какъ Орфей, своей чарую-
щей игрой пробуждаетъ весь окружающій міръ.

32. (Стран. 64). «На златѣ-серебрѣ не погнѣваться» —
значитъ: князь не прогнѣвается, что ему не дарятъ злата-сереб-
ра: такимъ подаркомъ его не удивишь.

33. (Стрн. 64). «Всѣ-то хитрости на нашихъ Царя-града,
Всѣ-то мудрости Ерусолима,
А все замыслы Соловья Будимірова» —
означаетъ: всѣ подробности узоровъ были заморскіе, но соедине-
ніе ихъ въ одно стройное цѣлое принадлежало самому Соловью.

XI

34. (Стран. 65). Какъ человѣку торговому, князь предлагаетъ Соловью Будиміровичу для застройки «бойкое» мѣсто; но Соловью, хотя и строющему затѣмъ, кромѣ теремовъ, гостиный дворъ, не того надобно.

35. (Стран. 68). Соловьёва золота казна «стучитъ-бренчитъ, щелчитъ-молчитъ»—т.-е. только и словшно пересыпаніе деве! ъ.

36. (Стран. 69). По одному варіанту, Соловей Будиміровичъ съ Забавой Путятичной тутъ-же мѣняются перестнями; но Соловьева матушка отсрочиваетъ свадьбу до тѣхъ поръ, пока сынъ не расторгуется. Соловей отѣзжаетъ за синія моря. Между тѣмъ является къ князю Владиміру съ подарками «голый щапъ» (бѣдный щеголь) «Давидъ Поповъ», и князь отдастъ за него илеянницу. Во время свадебнаго пира, однако, возвращается Соловей Будиміровичъ, и Забава изъ-за стола съ радостью бросается къ нему и выходитъ за него. Этотъ эпизодъ явно заимствованъ изъ былины о «Добрынѣ въ отѣздѣ», такъ какъ не только общее содержаніе его, но и многія мелкія подробности и даже цѣлая фразы схожи съ концомъ послѣдней былины; «голый» же «щапъ Поповъ» есть, очевидно, «бабій пересмѣшникъ» Аленша «Поповичъ».

37. (Стран. 71). Пока совершаются богатырями кіевскаго князя описываемыя въ предъидущихъ былинахъ подвиги,—далеко на сѣверѣ, въ нынѣшней Владимірской губерніи, подъ Муромомъ, въ деревушкѣ Карачаровѣ безвѣстно прозябаетъ растительною жизнью параличный крестьянскій сынъ Илья Муромерцъ, которому суждено сдѣлаться впослѣдствіи спасителемъ отчизны отъ враговъ внутреннихъ, духовныхъ и внѣшнихъ. Здѣсь предоставленный въ геченіи десятилѣтій самому себѣ, въ дали отъ суеты мірской, какъ прикованный къ скалѣ Прометей, Илья исподоволь набирается того безкорыстнаго, человѣчнаго духа, который необходимъ истинному оберегателю общественныхъ интересовъ, остаются щемуся вѣкъ безсемейнымъ бобылемъ для вящей пользы общинъ. На родинѣ его, въ селѣ Карачаровѣ, и въ настоящее время есть крестьяне Ильюшины, которые съ гордостью производятъ отъ него родъ свой.

38. (Стран. 72). Мать Ильи Муромца, по преданію, называлась Ефросиньей Яковлевой.

39. (Стран. 72). Въ теченіи тридцатилѣтняго «сидѣнія» Ильи Муромца, въ немъ какъ-бы назрѣваютъ исполинскія силы, необходимыя для предстоящихъ ему подвиговъ, непреодолимыхъ для другихъ смертныхъ. Но вывести его изъ неподвижности можетъ только внѣшняя, сверхъестественная, искупительная сила; такими ангелами-искупителями являются могуіе представители вѣчнаго движенія, былаго кочевья—калики перехожіе, однимъ словомъ своимъ пробуждающіе къ жизни его онѣмѣлые члены, однимъ прикосновеніемъ губъ къ напитку, который онъ испиваетъ послѣ нихъ, дѣлающіе изъ него сильнѣйшаго богатыря.

XII

40. (Стран. 74). Заря, по народному повѣрью, самое действительное время для совершенія всякихъ чаръ, роса же заревая обладаетъ, будто-бы, особенною цѣлебною силой, и купаніе въ ней подъ Ивановъ день принадлежитъ къ древнѣйшимъ обрядамъ славянъ.

41. (Стран. 75). Какъ самъ Илья Муромецъ, до пробужденія богатырскихъ силъ его поданнымъ каликами питьемъ, находится въ безпомощномъ, параличномъ состояніи, такъ и богатырскій конь его, до купанія въ чародѣйной утренней росѣ, долженъ быть болѣзненнымъ, шелудивымъ.

42. (Стран. 78). «Въ полюпу» отъ села Карачарова къ Мурому, дѣfectительно, воздвигнута надъ ключомъ часовня во имя пророка Ильи, который, такимъ образомъ, является какъ-бы антегеломъ муромскаго богатыря.

43. (Стран. 78). Вмѣсто Чернигова, въ разныхъ варіянтахъ называются «Бѣжеговъ», «Бекетовецъ», «Кидишъ», «Кряковъ», «Смолягинъ» (Смоленскъ) и «Турговъ».

44. (Стран. 81). «Заставы» въ былинахъ бываютъ двоякаго рода: заставы вражьи — преграды, встрѣчаемыя богатырями на своемъ пути со стороны враговъ или вообще враждебной силы, и, въ противоположность имъ, заставы богатырскія — небольшія крѣпосцы, большею частью по окраинамъ государства, на которыхъ стоитъ богатырская дружина, «братья крестовая» или «назвӑная», обороною отчизны отъ внѣшнихъ враговъ.

45. (Стран. 81). Рѣка «Смородина» или «Самородина» есть миеческая рѣка, сама рождающаяся и, подобно древне-греческой Летѣ, безпощадно поглощающая въ своихъ волнахъ всѣхъ смертныхъ, переплывающихъ ее. Поэтому она протекаетъ и мимо Соловьинаго гнѣзда, гдѣ всякому прохожему грозитъ неминуемая смерть.

46. (Стран. 81). Соловей разбойникъ, залегающій тридцать лѣтъ дорогу въ стольный Кіевъ, олицетворяетъ собою вообще главныхъ внутреннихъ враговъ возникающаго государства — шайки разбойниковъ, которая разсѣяться суждено первому нашему герою — Ильѣ Муромцу. Кто не испытывалъ невольной дрожи темною ночью въ глухомъ мѣстѣ при неожиданномъ рѣзкомъ свистѣ, служащемъ обыкновенно условнымъ знакомъ для злоумышленниковъ? Неудивительно, что народное воображеніе одарило прототипъ русскихъ разбойниковъ убійственнымъ соловьинымъ свистомъ, отъ котораго онъ и получилъ свое имя. Отчество же его «Рахмановичъ» производится отъ слова рахманъ или брахманъ, т.-е. браминъ— индейскій жрецъ и кудесникъ. Иногда онъ называется и «Птицей Рахманной», «Алатырцемъ некрещёнымъ» (отъ Латырморя), а по батюшкѣ «Одихмантьевичемъ» (какъ и старшій богатырь Сухманъ) или «Ахматовичемъ» (отъ татарскаго Ахмата).

47. (Стран. 84). По другимъ пересказамъ, неожиданное нападеніе до того раздражило нашегоъ богатыря, что онъ раззорилъ

XIII

все гнёздо Соловьиное и «показнилъ» всю семью, за исключением самого отца-разбойника, котораго повезъ съ собой въ Киевъ.

48. (Стран. 92). Какъ Вольга Всеславьевичъ есть полубогъ-охотникъ и воинъ, побѣждающий всю одушевленную природу, такъ Микула Селяниновичъ есть «любимый землею» полубогъ-крестьянинъ, божественный представитель земледѣлія и первой осѣдлости на Руси, который, изборазживая своею чудесною сохою вдоль и поперегъ всю матушку святую Русь, порабощаетъ питательную силу земли. Имя его «Микула» — Микола, Николай; отчество «Селяниновичъ» показываетъ, что онъ сынъ селянина, т.-е. крестьянина; въ видѣ исключенія онъ величается и «Никитичемъ». Сыновей у него нѣтъ; но, по одинаковости происхожденія, изъ «младшихъ» богатырей всего ближе приходится ему главнѣйшій — Илья Муромецъ. Второй, послѣ Ильи, младшій богатырь—Добрыня Никитичъ, типъ семьянина, женится на одной изъ трехъ поленицъ-дочерей Микулы — Настасьѣ, старшая сестра которой, Василиса, замужемъ за богатыремъ-купцомъ Ставромъ. Такимъ образомъ Микула есть, въ нѣкоторомъ родѣ, родоначальникъ младшихъ богатырей.

49. (Стран. 96). Тяжесть сохи Микулиной, которой не могла осилить вся дружина Вольгъ, есть та-же самая «земная тяга» которую затѣмъ тщетно силится одолѣть въ переменой сумкѣ Микулиной великанъ-Святогоръ (см. бывину о немъ).

50. (Стран. 97). По Лѣтописи, Олегъ подъ Гурчевцемъ или Вручевцемъ нашелъ смерть: «Побѣгъшю же Ольгу съ вои своими въ градъ, рекомый Вручій, бяше черезъ гроблю мостъ ко вратамъ граднымъ: тѣснячеся другъ друга пихаху въ гроблю; и спехнуша Ольга съ мосту въ дебрь, падаху людье мнози, и удавиша кони человѣци. И погребоша Ольга на мѣстѣ у города Вручего, и есть могила его и до сего дня у Вручего.»

51. (Стран. 101). Двухъ главныхъ «старшихъ» богатырей, о которыхъ имѣются отдѣльныя бывины, Вольги Всеславьевича и Микулы Селяниновича, при князѣ-солнышкѣ Владимірѣ нѣтъ уже въ живыхъ. Изъ прочихъ старшихъ богатырей, нѣкоторые также сошли уже со сцены; другіе, не умѣя освоиться съ условиями осѣдлой жизни, доживаютъ кое-какъ свой вѣкъ, не совершалі уже никакихъ богатырскихъ подвиговъ. Одинъ изъ нихъ, Святогоръ удалился отъ свѣта на свои Святыя горы, и единственная попытка его (описываемая въ настоящей бывинѣ) приложить свою исполнскую мощь къ новымъ житейскимъ условиямъ—къ земско-му дѣлу—почти погубила его: онъ по колѣна угрязъ въ землю, и кровь, вмѣсто пота, потекла по лицу его. Онъ — представитель грубой физической силы кочеваго періода, которая, какъ самостоятельная стихія, въ строгомъ строѣ одухотворенной нравственнымъ началомъ гражданской жизни не имѣть уже мѣста и долгожна умереть. Изрѣдка Святогору присвоивается отчество — «Колывановичъ».

52. (Стран. 109). По одному пересказу, встрѣча Ильи Муромца

XIV

съ Святогоромъ происходитъ тотчасъ по первомъ выъздѣ его изъ родительскаго дома. Но конь Святогоровъ возить своего хо-
зяина съ Ильею трое сутокъ; Илья же, простоявъ въ Муромѣ
заутреню, къ поздней обѣднѣ того-же дня поспѣлъ въ Кіевѣ,
слѣдовательно, по пути, очевидно, не могъ трехъ сутокъ про-
быть въ карманѣ Святогора. Затѣмъ, разсказывая въ Кіевѣ кня-
зю о помѣхахъ, замедлившихъ его своевременное прибытие къ обѣ-
ду «княженецкому», онъ ни въ одномъ варіянтѣ не упоминаетъ о
своей встрѣчѣ съ Святогоромъ. Далѣе, рекомендуясь Святогору,
онъ, въ нѣсколькихъ пересказахъ, называетъ себя богатыремъ
изъ Кіева (значитъ, ѣдущимъ изъ Кіева, а не впервые въ Кіевъ),
и указываетъ даже цѣль своей поѣздки—повидать Святогора, не-
виданнаго еще кіевскими богатырями. Поэтому, не можетъ быть,
кажется, сомнѣнія, что поѣздку свою на Святые Горы Илья со-
вершилъ уже послѣ перваго пріѣзда своего въ Кіевъ съ Соло-
вьемъ разбойникомъ. — Рядомъ съ настоящею былиною могла бы
быть помѣщена извѣстная побывальщина объ «Аникѣ-воинѣ»,
имѣющая также тэмою гибель представителя грубой богатырской
силы, который, судя по встрѣчающимся въ разсказѣ именамъ од-
нихъ старшихъ богатырей (Святогора, Самсона и Колывана), дол-
женъ бы также быть изъ числа ихъ (см. прим. 3). Но, не гово-
ря уже о книжномъ и разрушенномъ стихѣ этой побывальщины,
дѣлающемъ возстановленіе ея довольно затруднительнымъ, мы не
сочли удобнымъ включать ее въ сводъ образцовъ русскаго наро-
днаго эпоса и по ея апокрифическому происхожденію. Какъ по-
дробности основной ея тэмы — борьбы «храбраго человѣка» Ани-
ки со смертью, такъ и греческое имя ея героя (Аникита, т.-е.
«непобѣдный») сближаютъ ее съ византійскою поэмою о «Ди-
генисѣ-Акритѣ» (также «непобѣдимомъ»), извѣстною и въ рус-
скихъ пересказахъ. При этомъ, впрочемъ, не можемъ не указать
на то, что недалеко отъ Вологды есть мѣсто, обросшее въ на-
стоящее время мелкимъ кустарникомъ и носящее еще названіе
Аникина лѣса, по имени жившаго тамъ нѣкогда разбойника
Аники, о которомъ разсказываеться то-же, что и о Аникѣ-воинѣ,
съ тою лишь любопытною разницею, что въ завѣтной котомкѣ
(сумѣ) странника, попадающагося Аникѣ, комь земли, оказыва-
ются еще частицы антидора и святая мощи, въ которыхъ, та-
кимъ образомъ, какъ-бы заключается главная таинственная сила
котомки.

53. (Стран. 114). Вдохнувъ въ себя могучій богатырскій духъ Святогора и получивъ въ наслѣдство его славный мечъ (называемый въ одномъ варіянтѣ мечомъ-кладенцомъ), Илья Муромецъ дѣлается прямымъ воспріемникомъ древнихъ русскихъ титановъ—«старшихъ» богатырей, и можетъ смѣло выступить на защиту отечества, противъ всѣхъ враговъ духовныхъ (Идōлища) и внѣшнихъ (царя Калина), какъ выдержалъ уже убійственный свистъ врага внутренняго (Соловья разбойника).

54. (Стран. 115). Въ «Идōлищѣ» (иначе «Одолище») — отъ.

XV

одолѣть) представляется метафорически, как надо полагать, старший изъ древнерусскихъ боговъ Перунъ (отъ глагола пересть, бить), соответствующій греческому Зевсу-громовержцу. «Силу поганную», сопровождающую Идолище, составляютъ прочіе боги: Купало — богъ земледѣлія, Волосъ — богъ скотоводства, Стрибогъ — богъ вѣтровъ, Ладо — богъ семейнаго счастья и любви. Коляда — богъ міра, и другие. Всѣ боги древней Руси олицетворялись кумирами, которымъ, для большей внушительности, придавался обыкновенно возможно грозный видъ огромными размѣрами тѣла, множествомъ головъ и страшными чертами лица; причемъ каждый кумиръ имѣлъ свои необходимые, наводящіе ужасъ аттрибуты, въ видѣ многоголовыхъ ящеровъ, змѣевъ и т. п. Туловище громоноснаго Перуна было искусно вырѣзано изъ дерева и стояло на желѣзныхъ ногахъ; голова его была серебряная съ золотыми усами, а въ рукѣ у него сверкала молныя изъ рубиновъ и карбункуловъ.

55. (Стрн. 115). Смѣлый Алеша Поповскій сынъ, первый изъ русскихъ богатырей дерзнувшій свергнуть одиночный идолъ (Тугарина Змѣевича), не нашелъ въ себѣ, однако же, достаточно му жества, чтобы выступить противъ всего сонмища языческихъ бо говъ.

56. (Стрн. 120). По лѣтописнымъ свѣдѣніямъ, Владиміръ Свя тославичъ, окрестившись въ Херсонѣ (близъ нынѣшняго Севастополя) въ 988 году, по возвратѣ въ Кіевъ, прежде всего распоря дился уничтоженіемъ языческихъ идоловъ. Идолъ Перуна, возвы шавшійся на священномъ холмѣ противъ самаго княжескаго т ерема, былъ привязанъ къ лошадиному хвосту и, подъ палочными ударами, спущенъ подъ гору въ Днѣпръ. Здѣсь бѣдный идолъ, будто-бы, съ рыданіями и воплями пытался еще выбиться на бе регъ: но его схватили, и, съ тяжелымъ камнемъ на шеѣ, онъ по шелъ ко дну. Послѣ этого, убѣжденный въ безпомощности своихъ старыхъ боговъ, народъ повалилъ толпами къ рѣкѣ, гдѣ, стоя въ водѣ, по примѣру Христа, и былъ окрещенъ іереями. Прочіе ку миры были также или разбиты, или сожжены.

57. (Стрн. 121). Былина объ «Ильѣ Муромцѣ въ ссорѣ съ княземъ Владиміромъ» заслуживаетъ особеннаго вниманія пото му, что въ ней муромскій герой, «помѣшавъ учёныя мѣста» на пиру у Владиміра и усадивъ затѣмъ рядомъ съ собою бѣд ный пролетаріатъ—«голей кабацкихъ», удовольствовавшись самъ, впрочемъ, мѣстомъ середнимъ,—ратуетъ за равноправность со словій, которая лишь 9 вѣковъ спустя, въ минувшее царствоваваніе, по собственной державной волѣ въ Бозѣ почивающаго нынѣ Царя-Освободителя, дарована русскому народу въ столь широкой мѣрѣ—въ крестянской реформѣ, всесословныхъ земскихъ и городскихъ учрежденіяхъ, гласномъ судѣ съ присяжными и все общей воинской повинности.

58. (Стрн. 130). Поголовное побіеніе татаръ Ильею Муром-цемъ. разсказываемое въ билинѣ объ немъ и царѣ Кāлинѣ, не

21

XVI

соотвѣтствуетъ никакой исторической битвѣ въ особенности, какъ
и въ самомъ царѣ Калинѣ не слѣдуетъ искать какой-нибудь опре-
дѣленной исторической личности: царь Калинъ есть лицо соби-
рательное, внѣшній врагъ по преимуществу, и въ побѣжденіи
этого врага съ его несчетной силой должно видѣть вообще побѣ-
доносныя дѣйствія оружія Владиміровыхъ богатырскихъ дружинъ
противъ азіятскихъ варваровъ, особенно неченѣговъ, безпре-
станно вторгавшихся въ русскіе предѣлы; причемъ побѣдные ла-
вры, естественно, предоставляются все тому-же любимому быле-
вому герою — Ильѣ Муромцу. Татарское иго, однако, запечатлѣ-
лось въ памяти народной на столько глубоко, что позднѣйшими
рапсодами, вмѣсто тѣхъ или другихъ враговъ владимірской Руси,
ведѣ называются одни «татаровыя», а вмѣсто царя Калина.
нерѣдко выступаетъ «Батый Батмевичъ» («Батыга», «Буте-
янъ Бутелновичъ») или «Мамай»; такъ что въ окончатель-
номъ избіеніи силы царя Калина, описываемомъ съ такимъ тор-
жествомъ, воспѣвается безсознательно и сверженіе татарскаго ига,
совершившееся 500 лѣтъ спустя (въ 1480 году).

59. (Стрн. 138). Интересно сравнить это описаніе несмѣтныхъ
полчищъ царя Калина съ разсказомъ Волынскаго Лѣтописца о
нашествіи Батыя въ 1237 году: «Приде Батый Кыеву въ силѣ
тяжьцѣ, многомъ множествомъ силы своей, и окружаи градѣ и остол-
пи сила татарьская, и бысть градѣ во обдержаньи велицѣ. И бѣ
Батый у города, и отроци его обсѣдяху градѣ, и не бы слышати
отъ гласа скрипанія телѣгъ его, множества ревѣнія вельблудъ его
и рѣжанія отъ гласа стадѣ конь его.»

60. (Стрн. 147). Достойно вниманія, что князь Владиміръ до-
бровольно предоставляетъ здѣсь народу ту самую льготу, кото-
рою прежде Илья Муромецъ обусловилъ примиреніе свое съ княземъ.

61. (Стрн. 148). Чурила Плёнковичъ есть яркій типъ по-
лучившаго свѣтскій лоскъ того времени богатаго купеческаго сын-
ка, живущаго въ полное свое удовольствіе, незнающаго ўдержу
своимъ затѣямъ и поставившаго себѣ жизненною цѣлью — своимъ
щегольствомъ и удалью разудивить весь міръ. Въ этихъ видахъ
онъ поступаетъ и на службу къ князю, при дворѣ которого есть
чѣмъ и предъ кѣмъ блеснуть. Свою удалю онъ возвысился до
богатырства; но онъ ограничивается только придворною должно-
стью, а не примыкаетъ къ земской богатырской дружинѣ: ему,
обѣломицему красавцу и щеголеватому волокитѣ, не до защиты от-
чизны, въ чистомъ полѣ, въ дождѣ и выютѣ. или на дальнейхъ, без-
людныхъ «заставахъ», въ дали отъ столичнаго комфорта. Имя
«Чурила» (или «Чурило») нѣ которыми языковѣдами производится
отъ предполагаемаго родоначальника его Чура, какого-то древ-
няго славянскаго бога, которому вѣроятно возвигались вѣрѣчав-
шіеся въ старину на перекресткахъ идолы — чурки или чуры.
и которымъ и донынѣ чураются въ заговорахъ и заклинаніяхъ.
Имя же «Чура» тѣми-же лингвистами сближается съ именемъ гре-
цескаго бога Гермеса (Меркурія).

XVII

62. (Стрн. 152). Имя «Плёнъ» («Плёнко», «Плёнчище») происходитъ вѣроятно отъ слова плѣнъ, полонъ: плѣнные, полоненные продавались нѣкогда въ рабство, составляя весьма важную статью торговли; одному изъ главныхъ торговцевъ этимъ живымъ товаромъ легко могло быть присвоено соответственное имя Плёнъ. Происхожденіемъ же этотъ «гость» — «Сурòжа-нинъ», т.-е. съ Сурожа (Азовскаго моря).

63. (Стрн. 156). Ни въ одной другой былиń столь свойственный русскому народу простодушный юморъ не достигаетъ такой силы, какъ въ былиń о «Дюкъ Степановичѣ»: не знаешь чтο забавнѣе: небывалны ли чудеса Дюкова «посельница» и наивное удивленіе «общѣнивающихъ» ихъ русскихъ богатырей, или же самъ пѣвецъ былины, искренно вѣрующій во всѣ эти чудеса и невинно подтрунпвающій, вмѣстѣ съ Дюкомъ, надъ простячкàми-кіевлянами. Особенно яркій контрастъ представляетъ самоувѣренно-спокойное хвастовство выложеннаго западно-европейской цивилизацией Дюка съ доморощеннымъ ухарствомъ кіевскаго фата Чурили. Хотя Дюкъ и величается въ былиń «бояриномъ», но, судя по имени, онъ едва ли не Dux, герцогъ, который, впрочемъ, какъ усматривается изъ конца былины, не гнушается заниматься и (столь прибыльнымъ) торговымъ дѣломъ; для этого дѣла-то онъ въ сущности, можетъ быть, и прибылъ въ Кіевъ, и пущенная имъ въ глаза кіевлянамъ пыль, которою ослѣплять такъ умѣютъ насъ и современные иностранные «гости», послужила ему лучшей редакамой, добывшей ему право вѣчнаго безпошлиннаго торга. Родина Дюка — родственная намъ Галицкая Русь («Галичъ проклятая»), которая однако, какъ лежащая за предѣлами Владимировыхъ владѣній, помѣщается неособенно сильными въ географіи рапсодами гдѣ-то тамъ—въ «Индіи богатой».

64. (Стрн. 158). О значеніи купанія въ росѣ см. прим. 40.

65. (Стрн. 178). Невѣжа-черный воронъ олицетворяетъ собою цѣлое вражеское полчище.

66. (Стрн. 180). «Участь-таланъ» Ильи Муромца въ томъ, что ему «смерть на бою не писана».

67. (Стрн. 180). Сборы Добрыни въ дорогу описываются здѣсь, нѣкоторыми рапсодами, такъ-же обстоятельно и тѣми-же словами, какъ и сборы его на гору Сорочинскую противъ змѣя Горынчища, для избавленія Забавы Путятичны (см. былину о второмъ боѣ его съ змѣемъ). Такъ какъ такое-же подробное описание сѣборовъ, съ незначительными отступленіями, должно было быть сохранено нами, по его характеристичности, еще въ двухъ былинахъ, гдѣ героями являются два другіе богатыря (Илья Муромецъ, въ былиń объ немъ и царѣ Калинѣ, и Дюкъ Степановичѣ), то въ настоящей былиń мы сочли умѣстнымъ выбрать сокращенную редакцію, незадерживающую дѣйствія.

68. (Стрн. 182). Одинъ пѣвецъ (правда, лучшій — Рябининъ) повѣствуетъ здѣсь и о самыхъ подвигахъ Добрыни Никитича; причемъ Добрыня дается княземъ Владиміромъ въ товарищи другому

21*

XVIII

богатырю — Василію Казиміровичу, отправляющемуся къ королю (царю) Бутеяну Бутеяновичу (Батыю) отвезти дани-выходні за двѣнадцать съ половиною лѣтъ; но, прибывъ къ Бутеяну, отодвигаетъ Василія на второй планъ и выступаетъ самъ главнымъ дѣствующимъ лицомъ. Такъ какъ ни въ одномъ изъ прочихъ многочисленныхъ (до тридцати) пересказовъ былины о «Добрынѣ въ отѣздѣ» — о похожденіяхъ Добрыни ничего не упоминается, то мы склоняемся къ мнѣнію, что разсказъ объ этихъ похожденіяхъ перенесенъ Рябининымъ въ настоящую былину изъ какой-нибудь другой самостоятельной былины, отрывки которой и передаются также нѣкоторыми другими рапсодами. Не включая затѣмъ этихъ богатырскихъ приключеній въ нашу сводную былину, тѣмъ болѣе, что они повредили бы цѣльности и занимательности всего разсказа, имѣющего предметомъ эпизодъ изъ семейной жизни Добрыни, — мы не можемъ, тѣмъ не мнѣе, не привести здѣсь въ извлеченіи весьма картиннаго описанія Добрынныхъ подвиговъ:

На вопросъ Бутеяна Бутеяновича:

«—Ай же вы, дородны добры мòлодцы!
Кто изъ васъ гораздъ играть во шашки-махматы,
Да во славныя во тàвлеи нъмецкія? *)

Василій Казиміровичъ отвѣчаетъ:

«—Дома у меня всѣ игроки оставлены,
Только ести у меня надеюшка
Что на Спаса, на Пречисту Богородину
Да на своего на братца на крестоваго,
На млада Добрынюшку Никитича.»

Кликнули Добрынюшку Никитича. «Со великой со горячности» просмотрѣлъ Добрыня одинъ «ступèнь» шашечный и проигралъ Бутеяну добрâ коня богатырскаго. Подъ другую игру король ставитъ залогомъ великую безсчетную золоту казну, а русскій мòлодецъ свою буйную головушку. На этотъ разъ, однако, Добрыня обыгрываетъ короля. Тогда король предлагаетъ другаго рода состязаніе:

«—Кто изъ васъ гораздъ стрѣляти изъ тугà лука,
Пропущати стрѣлочку каленую
По тому по острю ножевому,
Чтобы въсомъ ровно шла да на двѣ стороны,
Угодила бы въ колечико серебряно?»

Василій Казиміровичъ посылаетъ, вмѣсто себя, опять своего братца крестоваго. Побѣжали слуги королевскіе за лукомъ.

«Какъ несутъ Добрынѣ тугой лукъ разрывчатый
Подъ конецъ несетъ лукъ сто татàровей,
Подъ другой несетъ другое сто,
Подъ середочку еще да третье сто,
Всѣ идутъ татаровья — покрязхвають.
Бралъ Добрыня тугой лукъ разрывчатый,

*) «Нѣмецкія» — явно новѣйшая редакція.

XIX

Сталъ Добрыня стрѣлочку накладывать,
Сталъ шелквую тетивочку потягивать—
Заскрипѣли полосы булатныя,
Заревѣли эмѣи у туга лука,
Исломался тугой лукъ, полопался,
Со бедра его Добрыня бросилъ о землю.»

Какъ Добрыня играетъ здѣсь только роль «товарища» Василія Казиміровича, такъ у него самого взять пажомъ молодой Ивануща Дубровичъ; этого пажа онъ посылаетъ къ коню богатырско-му отстегнуть отъ праваго стремени его собственное «дрянное лучёнышко завозное».

«Какъ во томъ луку разрывчатомъ, въ тупомъ концѣ,
Были сдѣланы гуселышки яровчаты,
Да не для-ради красы-угожества,
Для-ради потѣхи молодецкія...»
«Какъ беретъ Добрыня тугой лукъ разрывчатый,
Самъ становится да на рѣзві ножки
Супротивъ колечика серебряна,
Какъ кладетъ онъ тугой лукъ подъ ножку лѣвую,
Съ лѣвой ножки на право плечо:
Защелкала тутъ тетивочка шелковая,
Натянулся у Добрыни тугой лукъ,
Наложилъ онъ стрѣлочку каленую,
Три раза стрѣлилъ по острію ножевому,
Три раза попалъ въ колечико серебряно.»

Послѣ него стрѣляетъ Бутеянт:

«Первый разъ стрѣлилъ—перёстрѣлилъ,
Другой разъ стрѣлилъ—не дюстрѣлилъ,
Третій разъ стрѣлилъ—попасть не могъ.—

Королю дѣло не слюбилося, и онъ предлагаетъ бороться.

«Какъ на улицѣ-то ходятъ три борца,
Три борца да три татарина,
Дружка дружку за воротъ похватываютъ,
Дружка дружку ва земь да побрасываютъ.»

Добрыня сходитъ съ крыльца и спрашиваетъ Бутеяна: какъ при- кажетъ съ ними драться—со всѣми ли вдругъ или по одиночкѣ? Бутеянъ отвѣчаетъ, что можетъ драться, какъ ему угодно. Тогда Добрыня перваго татарина хватаетъ за воротъ, втораго за гою-ву, третьяго за волосы, бросаетъ о сырѣ землю и зашибаетъ до смерти. «Та борьба была поборона.» Бутеянъ, испугавшись, не только отказывается отъ привезенныхъ ему русскими богатырями даней-выходовъ, но даетъ имъ еще «грамоту повинную» платить съ своей стороны кіевскому князю дани-выходны «вѣкъ пò вѣку.»

69. (Стрн. 190). Какъ указано въ прим. 16, калики переходіе-е были послѣдними представителями былой кочевой жизни. Бога-тырь Михайло Пòтыкъ, выступающій въ одной былінѣ (о «Со-рока каликахъ», непомѣщенной здѣсь) во главѣ каликъ, есть по-преимуществу богатырь-бродяга, какъ показываетъ самое про-звище его: «Пòтыкъ» (потыкаться, слоняться по міру) или «По-токъ» (неудержимо-подвижный, какъ потокъ, рѣка). Изъ эпохи

XX

кочевья, къ которой онъ принадлежить еще своимъ существомъ. богатырь этотъ влечетъ за собою всю языческую обстановку: желugu-оборотня, подземныхъ гадовъ, добывающихъ живую воду, и проч. Но христіянское начало въ немъ все-таки пустило уже столь глубокіе корни, что еретица-жена тщетно пытается погубить его, и сама, по смерти мужа, несетъ заслуженное наказаніе, будучи обречена живою лечь съ нимъ въ могилу.

70. (Стрн. 191). «Бѣлою Лебедью», въ которую обыкновенно обращались красавицы-женщины-оборотни сказочныхъ временъ, стали называться впослѣдствіи вообще женщины-красавицы. А вдотья Лиходѣевна (иначе Лиховидьевна) есть, по нѣкоторымъ варіянтамъ, дочь царя Лиходѣя Лиходѣевича.

71. (Стрн. 192). Безшабашный разгулъ есть одна изъ характеристическихъ чертъ бродяжничества, представителемъ которого служитъ Потыкъ.

72. (Стрн. 193). Со стороны довѣрчиваго Потыка такой уговоръ былъ искреннимъ выраженнымъ безграничной супружеской вѣрности, тогда какъ Бѣлая Лебедь Авдотья Лиходѣевна, какъ показали послѣдствія, имѣла при этомъ свой особый злой умыселъ.

73. (Стрн. 194). По нѣкоторымъ пересказамъ, вѣсть о смерти жены застаетъ Потыка на чужбинѣ, въ ордѣ царя Налета Налетовича (иначе царя заморскаго Бухаря), гдѣ онъ, по примѣру Добрыни (см. прим. 68), обыгрываетъ царя въ шашки-шахматы.

74. (Стрн. 194). Покойники въ старину доставлялись въ церковь не иначе, какъ на саняхъ.

75. (Стрн. 197). Уже разъ отпѣтные покойники, въ случаѣ ожivenія, вновь освящаются.

76. (Стрн. 197). Въ нѣкоторыхъ варіянтахъ былины разсказываются еще дальнѣйшія похождения Потыка, вызванныя побѣгомъ жены его къ королю литовскому: волшебница Лебедь Бѣлая подноситъ погнавшемуся за ней мужу «зелья забыдущаго» и обращаетъ его въ бѣлый горючій камешекъ (см. прим. 2); но братья названые его Илья Муромецъ и Добрыня, при помощи встѣтившагося имъ калики переходжаго, приподнимаютъ грузный камешекъ, который раскалывается и выпускаетъ на свѣтъ божій Потыка. Несмотря на уговариванья братцевъ крестовыхъ, мягкосердый Потыкъ вторично идетъ въ Литву за женюю, которая снова успѣваетъ слабому до зеленя вина мужу преподнести, подъ видомъ зеленя вина, соннаго зелья. Тутъ, однако, спасаетъ его, посредствомъ уловки, дочь королевская Настасья, съ которой Потыкъ и «принимаетъ по злату вѣнцу», снявъ предварительно буйную голову чародѣйскъ-женѣ за ея «поступки неумильные».

77. (Стрн. 198). «Васька Долгополистный», «Долгополый», «Долгополище», иначе называемый еще «Василіемъ Казимировичемъ», «Долгомѣровичемъ» или «Игнатьевичемъ», а также: «Пьяницей», оба съ Михайлой Потыкомъ — знаменитые пьяницы.

78. (Стрн. 200). Смотрѣніе въ даль изъ кулака молодецкаго

XXI

соотвѣтствует современному наблюдению въ подзорную трубку, которая, впрочемъ, какъ анахронизмъ, иногда упоминается и рап- содами.

79. (Стрн. 204). «Не улова птицы, теребишь ее, Не сваривши птицы, Богу молишься»—

значитъ: не поймавъ птицы, уже щиплешь ее; не сваривъ птицы, садишься за столъ.

80. (Стрн. 205). По одному пересказу, послѣ боя на копьяхъ, богатыри еще тягаются черезъ гривы лошадиныя:

«Тягами желѣзными хваталися,
Черезъ гривы лошадиныя тянулись,
Другъ друга никто не перетягивалъ,
Другъ другъ богатыри не ранили.»

81. (Стрн. 206). У всѣхъ исчадій тымы груди черныя, тогда какъ у людей, хотя бы и враговъ, онъ бѣлыя.

82. (Стрн. 207). «Латыгорка» (иначе «Латымірка», «Лы-горка», «Горынинка», «Горынчанка», въ сказкахъ «Баба-Яга»), богатырица царства тымы, получила свое имя отъ Латырь-горы, которая есть ничто иное, какъ берегъ Латырь-моря (Вал-тійскаго).

83. (Стрн. 207). «Сокольникъ» (иначе «Соловникъ», «Бо-рисъ Козловъ», «Збудъ королевичъ младъ», «Жидовинъ богатырь», «Татарченокъ Бусурманченокъ») есть предста- витель темной силы, такъ что бой его съ Ильей Муромцемъ есть какъ-бы аллергорическая борьба начала тымы и зла съ свѣтлымъ, нравственнымъ началомъ.

84. (Стрн. 207). Сокольникъ называется также сыномъ Ильи Муромца.

85. (Стрн. 216). Нѣкоторые рапсоды заставляютъ «стараго» послѣ этого умереть.

«Какъ приѣхалъ опять во Кіевъ градъ,
Ко пещерамъ тѣмъ ко кіевскимъ,
Прилетала сила невидимая,
И взимали стараго со добра коня,
Заносили во пещеры во кіевски;
Тутъ ли старый и опочивъ держалъ,
Тутъ матеръ человѣкъ и окаменѣлъ,
И понынѣ его мощи нетлѣнныя.»

Въ кіевскихъ пещерахъ, дѣйствительно, до настоящаго времени показываются мощи Ильи.

86. (Стрн. 217). Существуетъ мнѣніе, что былина о томъ, «Какъ перевелись богатыри на святой Руси», — значительно поз- днѣйшаго происхожденія, чѣмъ всѣ прочія былины Владимірова круга. Поводомъ къ такому мнѣнію должно было послужить при- веденное выше (въ прим. 85) окончаніе былины о «Трехъ поѣз- дочкахъ Ильи Муромца», который, по нѣкоторымъ пересказамъ, умеръ свою смертью при возвратѣ съ послѣдней поѣздки, — чѣмъ оправдалъ на дѣлѣ предсказаніе каликъ перехожихъ, давшихъ

XXII

сму богатырскую силу: что смерть ему на бою не написана. Притомъ-же была на гибели богатырей имѣется вполне лишь въ одномъ пересказѣ. Но подобное мнѣніе едва ли основательно. Каждый былевой богатырь есть типъ, живущій вѣка, и продолжительность жизни богатырей соответствуетъ грандіознымъ размѣрамъ всего ихъ бытія; поэтому неʻтъ ничего удивительнаго, если богатыри Владимірова времени дожили до перваго нашествія на Русь Чингисхана въ 1223 году (слишкомъ 200 лѣтъ по смерти Владиміра). До татаръ они имѣли дѣло съ половцами, печеньгами и другими безпокойными, но, относительно, слабыми сосѣдями (впослѣдствіи въ устахъ народа получившихъ общее прозваніе «татаръ»), и постоянныя побѣды надъ этими врагами должны были вселить въ нихъ самоуверенность, доходящую до самообольшенія. И первыя полчища новой «невѣдомой» силы, накатившейся съ Востока, наши богатыри не могли не встрѣтить съ тою-же самонадѣянностью, выразившеюся въ возгласѣ вѣчнаго хвастуна Алеши Поповича:

«Подавай намъ силу хоть небесную: *) Мы и съ тою силой, братцы, справимся!»

За это-то самохвальство, по благочестивому воззрѣнію народа. Провидѣніе и ниспосылаетъ имъ двухъ грозныхъ супротивниковъ, которые, разрубаемые по-поламъ, удваиваются только числомъ и наконецъ наступаютъ такою несмѣтною силой, что богатыри въ паническомъ страхѣ обращаются въ бѣгство и окаменѣваютъ—окаменѣваютъ въ незыблемыхъ образахъ народнаго богатырскаго эпоса. Въ глазахъ народа, эти супротивники—вызванная богохульникомъ Алешей сила небесная; въ дѣйствительности же это—невиданные долголѣ легіоны азіятскихъ варваровъ, по мѣрѣ истребленія, подобно саранчѣ. прибывающихъ все большими и бѣльшими массами и этими массами окончательно подавляющихъ нашу немногочисленную богатырскую дружину. Поэтому были на гибели богатырей, созданная, какъ надо полагать, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ татарскаго нашествія, по мнѣнію нашему, достойно заключаетъ древне-кіевскій богатырскій эпосъ, отдѣльныя былины котораго также возникали постепенно въ периодъ времени отъ Владиміра до первыхъ годовъ татарскаго владычества.

87. (Стрн. 217). Въ виду божественнаго происхожденія, которое дается народомъ двумъ супротивникамъ русскихъ богатырей, представляется естественнымъ перенесеніе дѣйствія къ библейской Сафатъ-рѣкѣ.

88. (Стрн. 217). О «Горденкѣ» («Гордей», «Годинъ», Хотенъ) Блудовичѣ и Иванѣ Гостиномъ сынѣ есть двѣ отдѣльныя былины, мало, однако, замѣчательныя.

89. (Стрн. 217). Въ подлинникѣ единственнаго цѣльнаго варіянта былины здѣсь названъ, по очевидному недоразумѣнію, нов-

*) Варіянтъ: «не здѣшнію».

XXIII

городскій удалець Василій Буслаевичь; мы считали себя въ правѣ замѣнить его «старшимъ» кіевскимъ богатыремъ Самсономъ Самойловичемъ, который одинъ изъ всѣхъ богатырей кочеваго періода їздить, хотя и неохотно, «поляковать» съ младшимъ поколѣніемъ богатырей и, конечно, долженъ былъ также погибнуть на-равнѣ съ послѣдними въ борьбѣ съ «нездѣшней» силой.

90. (Стрн. 219). Замѣчательно, что роковой вызовъ небесамъ, повлекшій за собою гибель всей богатырской братіи, влагается въ уста все того-же Алеши Поповича, ядовитый языкъ котораго рассвѣваетъ повсюду разладъ и раздоръ.

91. (Стрн. 223). О Василії Буслаевѣ въ Лѣтописи (именно Никоновой) говорится вообще только разъ, какъ о посадникѣ Васкѣ Буславичѣ, скончавшемся въ 1171 году. Уменьшительное Васька въ былійѣ вполне соотвѣтствуетъ типу народнаго удальца; причемъ во второй былійѣ объ немъ (о его смерти), когда удалецъ отчасти остепенился, оно уже не повторяется. Имя отца Василія «Буслай» или «Буславъ» — сокращенное славянское «Богуславъ».

92. (Стрн. 223). Мужики новгородскіе—мужи, горожане.

93. (Стрн. 223). Изъ этого надо заключить, что отецъ Василія былъ въ древнемъ Новгородѣ лицомъ именитымъ, чуть-ли не посадникомъ, въ пользу чего говоритъ также раннее обученіе Василія грамотѣ, письму и пѣнію церковному.

94. (Стрн. 227). Вмѣсто Θομы Горбатенькаго, называется также Котельная Пригарина.

95. (Стрн. 231). Разнорѣчіе: бой дружины Васильевой продолжается трое сутокъ.

96. (Стрн. 232). По нѣкоторымъ варіянтамъ, дѣвушка-черновушка (иначе Чернавка, дѣвка поварёная), прежде чѣмъ бѣжать за Василіемъ, сама еще побиваетъ коромысломъ малую толику «мужиковъ» новгородскихъ.

97. (Стрн. 233). Старчище Ондронище (Андронище), иначе Игнатьище, Елизарище или пилигримище — странникъ (peregrinus), калика перехожій, имѣвшій главное пристанище въ мѣстномъ Кирилово-Бѣлозерскомъ монастырѣ.

98. (Стрн. 234). Варіянтъ:

«Я иду—Василью смерть несу!»

99. (Стрн. 234). «Дамъ же я тебѣ ячіко о Петровѣ днѣ.»
Стало быть, бой былъ въ Петровки.

100. (Стрн. 234). «А у стараго во лбу и глазъ ужь вѣку нѣтъ» — т.-е. старецъ и при жизни еще слѣпѣ былъ.

101. (Стрн. 236). Есть слѣдующее отрывочное начало былины о «Смерти Василія Буслаева», которое могло бы служить какъ-бы присказкой ея:

«По синю морю корабличекъ бѣжить, таки бѣжить;
Къ Нову-городу корабличекъ спѣшить, таки спѣшить;
По кораблику Васильюшка погуливаетъ,

XXIV

Онъ во звонкія гусёльчики поигрываетъ:

«Ахъ. вы гусли, вы гусли, гусёльчики мои,

«Заирайте, вы гусли, при мнѣ, таки при мнѣ,

«При мнѣ, таки при мнѣ, при Васильѣ молодцѣ,

«При Васильѣ молодцѣ, при купеческомъ сынкѣ!»

Хотя, однакоже, умѣнье играть на гусляхъ ни мало не противорѣчило бы общему характеру новгородской вольницы, но ни гдѣ, кромѣ приведенного отрывка, не упоминается о подобномъ искусствѣ Василія Буслаева; почему оно присвоено ему здѣсь едва-ли не случайно отъ настоящаго «загусельщика» Садкā купца или же отъ кіевскаго завѣзжаго артиста-богатыря Соловья Будиміровича, которже оба также «похаживаютъ» по своимъ кораблямъ.

102. (Стрн. 237). Вмѣсто Өаворъ-горы, называются также Сіонъ-гора и гора Сорочинская (см. прим. 22).

103. (Стрн. 238). Островъ Куминскій — въ устьѣ р. Кумы, впадающей въ Каспійское море.

104. (Стрн. 239). Встрѣчаемая Василіемъ Буслаевымъ на Өаворъ-горѣ голова нѣкоторыми изслѣдователями сравнивается съ древне-греческою головою Медузы.

105. (Стрн. 243). Въ билинѣ Садкō, прежде чѣмъ сдѣлаться богатымъ гостемъ, не болѣе какъ веселый молодецъ, т.-е. гусяляръ или даже скоморохъ, добывающий себѣ хлѣбъ насущный игрою на гусляхъ. Въ Лѣтописяхъ же XII вѣка онъ упоминается неоднократно уже какъ Сотко Богатой или Съдко Сытиничь, ностроившій въ 1167 году церковь св. мучениковъ Бориса и Глѣба въ Новгородѣ. Такимъ образомъ Садкō долженъ былъ быть современникомъ Василія Буслаева, умершаго, по Лѣтописи, въ 1171 году. Производятъ имя Садкō различно: отъ слова Садокъ (уменьшит. слова садъ), отъ званія сотникъ (сотскій) или же, на-конецъ, отъ лѣтописнаго отчества его Сытиничь (Сытничь), происходящаго отъ имени Сытъ или Сытой (нѣм. Satt, лат. Satur).

106. (Стрн. 243). Поддонный Царь—также Царь Морской, Царь Водяной, Водяникъ, Водовикъ. По одному варіанту, Садкō является въ Новгородъ съ матушки Волги-рѣки, поклонъ которой приноситъ братцу ея, озеру Ильменю; Ильмень же, въ образѣ добраго молодца, даетъ тотъ же совѣтъ, чтò и Поддон-ный Царь.

107. (Стрн. 246). Въ первой билинѣ о Василіѣ Буслаевѣ, по нѣкоторымъ пересказамъ, въ числѣ мужей (мужиковъ) новгородскихъ упоминаются Никола Зиновьевичъ и Θομα Родіоно-вичъ. Весьма вѣрятно, что это—тѣ-же настоятели Лука Зино-вьевъ и Θομα Назарьевъ, чтò упоминаются въ первой были-нѣ о Садкѣ, такъ какъ Садкō и Василій Буслаевъ, какъ выше сказано, должны были быть современниками.

108. (Стрн. 248). Разнорѣчіе: Садкō «пораздумался», что не выкупить ему товаровъ со всего бѣлкā свѣта: «богатъ я, Садко, да богатѣе меня Новгородъ», — и отдаетъ свой проигранный закладъ.

XXV

109. (Стрн. 349). Черные корабли, вмѣсто обычнаго эпитета «червлёные», въ противоположность Сацкову кораблю — бѣлому кречету.

110. (Стрн. 249). «Дружки-братья, корабельщики»—иначе: «Ярижки, люди наемные, наемны люди, подначальные».

111. (Стрн. 250). Извѣстный купеческій девизъ: «не надуть—не продать»—въ былое время, когда гости торговые, какъ птицы залетныя, всегда могли уклониться отъ преслѣдованія со стороны обманутыхъ покупателей, безъ сомнѣнія, былъ еще болѣе въ ходу, чѣмъ въ нашъ практическій, но и просвѣщенный вѣкъ. Садкѣ, конечно, не составлялъ исключенія изъ общаго правила, и потому совершенно понятно его желаніе, во что бы то ни стало, по древнему языческому обычію, откупиться отъ подлежащаго божества — сначала богатымъ даромъ, а затѣмъ и человѣческую жертвою.

112. (Стрн. 251). По одному варіанту, Садкѣ въ правую руку беретъ образъ «Миколы Угодника», а въ лѣвую гусли.

113. (Стрн. 253). Вмѣсто Царицы Поддонной, Садку является также Святитель Никола (образъ котораго имъ взятъ былъ съ собой).

114. (Стрн. 254). Дѣвушка чернал или поварёная, играющая извѣстную роль и въ первой былинѣ о Васильѣ Буслаевѣ,— едва-ли не разновидность встрѣчающейся столь часто въ сказкахъ разныхъ народовъ Замарашки (Сандрильоны).

115. (Стрн. 260). Въ варіянтѣ (другаго стихосложенія), который мы находимъ у Кирши Данилова, Иванъ Васильевичъ, еще великій князь, а не царь московскій, съ прозваніемъ Прозритель, милостиво принимаетъ отъ царицы казанской Елены ковригу съ солью, а саму царицу велитъ крестить и затѣмъ въ монастырь постричь, супругу же ея, царю Симеону, за гордость его, что не встрѣтилъ съ хлѣбомъ-солью, «вынялъ ясны очи косицами», и. снявъ съ него царскую корону и порфиру, «царской костыль въ руки принялъ».

> «И въ то время князь воцарился,
> И насѣлъ въ Московское царство;
> Что тогда-де Москва основалась,
> И съ тѣхъ поръ великая слава.»

116. (Стрн. 260). Воспѣваемый въ былинѣ объ «Оговорѣ царевича передъ Грознымъ» эпизодъ изъ жизни Грознаго включенъ графомъ Ал. Толстымъ въ извѣстную историческую повѣсть его «Князь Серебряный».

117. (Стрн. 261). Здѣсь разумѣется сынъ Грознаго, Феодоръ Ивановичъ, котораго нѣкоторые рапсоды такъ и называютъ по имени.

118. (Стрн. 262). И въ настоящее время еще сохранилось названіе Поганыхъ прудовъ.

119. (Стрн. 263). Никита Романовичъ—третій и младшій братъ царицы Анастасіи Романовны, отецъ которой Романъ Юрьевичъ

XXVI

былъ царскимъ околоничимъ, изъ рода Андрея Кобылы, вышед-
шаго изъ Пруссіи въ XIV вѣкѣ.

120. (Стрн. 263). Разнорѣчіе: «нерадошну вѣстку» приносить
Никитѣ Романовичу слуга его. (Такъ и въ «Князѣ Серебряномъ»).

121. (Стрн. 263). Варіянтъ: Никита Романовичъ, для спасенія царевича, жертвуетъ своимъ любимымъ клюшникомъ (или коню- хомъ):

«Ужъ ты гой еси. Малюта сынъ Скурлатовичъ!
Не твой кусь, да не тебѣ и кушати!
Ужъ ты на-тко да насытися
Молодымъ моимъ ли клюшникомъ!»

Малюта, срубивъ клюшнику голову, приноситъ окровавленную
саблю царю.

122. (Стрн. 264). По разнорѣчію, въ то время, какъ осталь-
ной народъ печалится, у Никиты въ селѣ его Романовскомъ пирѣ
«на веселѣ», въ трубы трубятъ, въ барабаны бьютъ. Извѣстив-
шись о томъ отъ бояръ Годуновхъ, разгнѣванный царь велить
привести Никиту предъ свои ясны очи.

123. (Стрн. 265). Или же Никита выпрашиваетъ себѣ самого
Малюту.

124. (Стрн. 265). Послѣ настоящей былины изъ семейной жи-
зни Грознаго могла бы слѣдовать другал, того-же рода былина о
«Кострюкѣ», гдѣ описывается кулачная борьба шурина царскаго
Кострюка Темрюковича съ двумя московскими «молодчиками», оси-
ливающими его въ концѣ концовъ. Описаніе это, однако, настоль-
ко безцвѣтно, что мы ограничимся здѣсь лишь началомъ былины.
служащимъ какъ-бы вступленіемъ къ ней и довольно живо пере-
дающимъ отношенія къ Грозному его первой супруги Анастасіи:

«Приутихло-приуныло море синее,
Глядючись со тѣхъ со черныхъ кōраблей,
Со тѣхъ марсовъ корабельныхъ
И со тѣхъ со трубочекъ подзорныхъ
На тѣ круты-красны бережки
И на тѣ поля зеленыя.
Приутихли-приуныли круты-красны бережки,
Приутихли-приуныли и поля зеленыя,
Глядючись на государевъ дворъ:
Представляется царица благовѣрная,
Молода Настасья дочь Романовна;
Въ головахъ сидятъ-то два царевича,
А въ ногахъ сидятъ двѣ молоды княжны,
Супротивъ стоитъ самъ Грозный царь,
Грозный царь Иванъ Васильевичъ.
Говорить царица таковѣ рѣ чи:
«Ужъ ты слушай, царь, послушай-ка,
Чтò тебѣ, царица, я повыскажу:
Не будь яръ ты, будь ты милостивъ
До своихъ до двухъ младыхъ царевичей:
Когда будутъ они во полнѣмъ умѣ,
Во полнѣмъ умѣ, во твердомъ разумѣ,
Тогда будутъ обороной отъ иныхъ земель.
Еще слушай, царь, послушай-ка:

XXVII

Когда будут дѣвицы да во полнѣмъ умѣ,
Во полнѣмъ умѣ, во твердомъ разумѣ,
Отдавай тогда дѣвѣцъ замужъ.
Еще слушай, царь, послушай-ка,
Чтò тебя, царица, я повыскажу:
Не будь яръ ты, будь ты милостивъ
До своихъ князей и до думныхъ бояръ,
До того до дядюшки любимаго
И до своего до крестнаго до батюшки,
До того Богдана Сирскаго:
Тутъ вѣдь твоя дума крѣпкая.
Еще слушай, царь, послушай-ка:
Не будь яръ ты, будь ты милостивъ
До своихъ солдатушекъ служащихъ:
Тутъ вѣдь твоя сила вѣрная.
Еще слушай, царь, послушай-ка:
Не будь яръ ты, будь ты милостивъ
До всего народу православнаго.
Еще слушай, царь, послушай-ка,
Чтò тебя, царица, я принакажу,
Чтò принакажу тебя, повыскажу:
Какъ, царица, я преставлюся,
Не женись ты, царь, во золотой Ордѣ
На купавѣ той татарской
На той Марьѣ на Темрюковѣ,
Хоша много есть у ней приданаго,
Много злыхъ, поганыхъ татаровей.
Хоша есть у ней и брателко родимое,
Молодой Кострюкъ-Мострюкъ Темрюковичъ,—
А женись ты, царь, во каменной Москвѣ.»
«Тутъ царица и преставилась,
Тутъ царицъ и славѣ poютъ.»

Тѣмъ не менѣе, однако, спустя три мѣсяца, Грозный отправляется за Марьей Темрюковной въ Орду, откуда беретъ съ собой и ея «брателку Кострюка-Мострюка»—героя былины.

125. (Стрн. 266). Разсказъ о походѣ Ермака въ Сибирь самъ по себѣ хотя и прозаиченѣ, но заслуживаетъ особеннаго вниманія по своимъ подробностямъ, позволяющимъ слѣдить за покорителемъ шагъ за шагомъ едва-ли не съ бѣльшею точностью, какъ по имѣющимся историческимъ даннымъ.

126. (Стрн. 266). Ермакъ, иначе Ермилъ.

127. (Стрн. 266). Рядомъ съ Ермакомъ, одна была назначена вмѣсто есаула Асташки Лаврентьевича, двухъ другихъ атамановъ: Самбура Андреевича и Анофрия Степановича.

128. (Стрн. 266). Посолъ персидскій (въ Персію отъ Ивана Васильевича Грознаго)—Карамышевъ Семенъ Константиноевичъ, объ убіеніи котораго казаками сложена также особая бывина, сама по себѣ мало замѣчательная.

129. (Стрн. 268). Татары видятъ, что казаки ни дать, ни взять снопики, но не догадываются, что это—выставленныя впередъ соломенныя чучела.

130. (Стрн. 270). Одна была разсказываетъ далѣе, какъ Ермакъ, посланный царемъ къ Котовскимъ татарамъ, «брать дані-выходы въ казну государеву», погибаетъ при возмущеніи

XXVIII

татаръ: собираясь перескочить на другую ладью, онъ оступается на «переходнѣ обманчивой», которая «съ верхняго конца подымалася и на него опущалася, расшибла ему буйну голову и бросила въ ту Енисей быстру-рѣку». Въ дѣйствительности, какъ извѣстно, Ермакъ утонулъ въ Прыгышѣ.

131. (Стрн. 272). Царица, мать царевича Дмитрия Угличскаго, 7-ая супруга Грознаго Марія Өедоровна, изъ рода Нагихъ, въ иночествѣ Марена, такъ и названа въ бывшѣ.

132. (Стрн. 276). Изъ разряда бывшѣ «петровскихъ», литературное значеніе, по своей цѣльности и поэтическому складу, имѣютъ лишь помѣщаемыя здѣсь былины «Азовъ» и «Плачъ войска о Петрѣ», а также былины о стрѣлецкихъ смутахъ и постриженіи царицы Евдокіи, которые, однако, по своему содержанію, не могли войти въ это популярное изданіе. Въ прочихъ бывинахъ петровскихъ встрѣчаются только изрѣдка, цѣнными самородками въ грудахъ булыжника, яркіе поэтическіе образы. Не можемъ не привести здѣсь наибольѣ удачные изъ нихъ:

Сборъ русскихъ противъ шведовъ описываются устами самого «батюшки православнаго царя Петра Алексѣевича» слѣдующимъ образомъ:

«Еще пишетъ король шведскій ко мнѣ грамотку,
Онъ-де будетъ, король шведскій, ко мнѣ кушати.
Ужъ мы столики разставимъ ли—Преображенскій полкъ,
Скатерти разстелемъ—полкъ Семеновскій,
У насъ вилки да тарелки—полкъ Извмайловскій,
У насъ пойница медвяны—полкъ драгунушекъ,
У насъ кушанья сахарны—полкъ гусарушекъ,
Подчивать заставимъ—полкъ пѣхотушекъ.»

Въ противоположность такому свѣтлому, ободрительному взгляду виновника похода на предстоящія войску трудности, само войско (въ другомъ образцѣ) смотритъ на дѣло съ болѣе будничной стороны:

«Гдѣ намъ день дневать, ночь коротать?
Намъ денекъ дневать во чистомъ полѣ,
Во чистомъ полѣ, подъ яснымъ небомъ;
Ночь коротати во темномъ лѣсу,
Во темномъ лѣсу, во сыромъ бору;
Намъ постелечка—мать сыра земля,
Намъ зголовьице—зло кореньице,
Умываньице—частый мелкій дождь,
Утираньице—шелковая трава!»

На гражданскихъ чиновъ одна вѣсть о войнѣ производить наническій страхъ. Когда «батюшка первый императоръ» «докажается до сенату»,

«Изъ каретушки да вылѣзаетъ,
Во присутствіе да самъ заходитъ—
Сенаторы всѣ да спугались,
Изъ рукъ перья у нихъ повалились,
Изъ очей слезы да покатились.»

Полтавскій бой, вдохновившій и перваго нашего поэта къ его

XXIX

замѣчательной поэмъ, описывается въ народной пѣснѣ по своему, просто и картинно:

«Подымалась полтавская баталья.
Запалить шведская сила
Изъ большого снаряда—изъ пушки;
Запалить московская сила
Изъ мелкаго ружья—изъ мушкета.
Не врупень чеснокъ разсыпался:
Смѣшалася шведская сила.
Распахана шведская пашня,
Распахана солдатской бѣлой грудью;
Орана шведская пашня
Солдатскими ногами;
Боронена шведская пашня
Солдатскими руками;
Посѣяна новая пашня
Солдатскими головами;
Поливана новая пашня
Горячей солдатской кровью.»

Былина-пѣсня о «Ладожскомъ каналѣ» начинается такъ:

«Ахъ, далече-далече, въ чистомъ полѣ,
Расплечется травушка зеленѣя,
Унимаетъ ее мати земля сырая:
Не плачь, не плачь, трава-мурава,
Не одной тебѣ въ чистомъ полѣ тошненько,
И мнѣ еще того тошнѣе.
Какъ халъ государь-царь изъ-подъ Риги,
Велѣлъ меня, землюшку, копати,
И рвы, и колодези вырывати,
Ключевую воду испускати.»

Далѣе пѣсня переходитъ вообще въ жалобу безъимяннаго молодца, собирающагося «съ великія печали посхимиться.»

133. (Стрн. 277). «Плачъ войска о Петрѣ», подобно былинѣ объ Азовѣ, повторяетъ старѣйшіе мотивы, а именно стародавнюю пѣсню о «Громѣ Гремучемъ».

134. (Стрн. 281). О былевой рѣкѣ Смородинѣ см. прим. 45. Нѣкоторыми «сказителями» былиń безъимянному молодцу настоящей былины присвоивается имя богатыря Добрыни Никитича или царя Петра Алексѣевича. Мы сочли, однакоже, за лучшее вовсе упустить имя, такъ какъ въ былиń о томъ, «Какъ перевелись богатыри на святой Руси», Добрыня погибаетъ въ числѣ прочихъ богатырей; въ варіянтѣ же Кирши Данилова тотъ-же молодецъ уѣзжаетъ на чужбину съ кручины, что государь-царь (т.-е. царь Петръ Алексѣевичъ) на него «гнѣвъ взложилъ»; стало быть, молодецъ здѣсь, очевидно, не можетъ быть въ то-же время и Петромъ Алексѣевичемъ.

135. (Стрн. 284). Былина о «татарскомъ полонѣ», по всему вѣроятію, сложилась уже послѣ татарскаго ига въ периодъ набѣговъ крымскихъ татаръ на южную Русь, — въ пользу чего говорить и то, что соотвѣтственная этой былиń пѣсня есть и на магоросійскомъ языкѣ.

А.

Аззяковна (царица) жена индейскаго царя Салтыка Ставрульевича (см. прим. 7).

Алеша Поповичъ — см. прим.
13 и 14.

Апраксія—стольная княгиня кіевская (см. прим. 10).

Афимья Александровна — мать Добрыни Никитича.

Б.

Базыга — хрычъ.

Баса — краса.

Башлыкъ (отъ восточнаго башъ — голова, атаманъ, преимущественно рыболовный.

Безвременье — невзгода.

Бермята Васильевичъ — см.
прим. 8.

Бесъда — скамья.

Бласловить — благословить.

Богатырь — герой (см. прим. 3).

Богачество — богатство.

Богорадные старцы — богадѣленные въ церковномъ страннопріимномъ домѣ.

Большой уголъ — главный уголъ, гдѣ стоять образа.

Браный — узорчатый, вышивной.

Братовство — братство.

Буде — если.

Булатъ — сталь; булатный — стальной.

Буркò—бурый конь.

Бурнастый — бурый.

Бусы-галеры — извѣстный род судна.

Бѣгецъ — бѣгунъ.

Бѣлояровая штена — шпеница-кукуруза.

В.

Вальякъ — рѣзьба; валъяще-  
тый—рѣзной.

Василиса Микилична — старшая дочь Микилы Селяниновича (см. прим. 23 и 26).

Василій Буслаевъ—см. прим.
91.

Васька Долгополистый или Долгополый — см. прим. 77.

Вдвоемъ — вдвое; «вдвоемъ тө-
бя» — вдвое противъ тебя.

Вдовить — лишать жену мужа.

Веденецъ — Венеція; веденец-  
кій — венеціянскій.

Верёхъ — верхъ.

Взимать — брать.

Вливать — выливать.

Во всю голову — во все горло.

Волжанка — клюка изъ дерева таволги.

Волокитный — волочащійся съ
мѣста на мѣсто.

Волхъ-рѣка — Волховъ.

Вольга Всеславьевичъ — см.
прим. 6.

Вольгота — свобода, вольный шагъ.

Во-потай (впотай) — тайно.

Воспроговорить — выговорить.

Воспрокуриться — подняться, ударить въ голову (въ переносномъ смыслѣ).

Бранъ — воронъ.

Выжлецъ борзой — ловчій песь.

Выигрышъ — содержаніе пѣсни.

Вырука — выручка.

XXXIV

Выступка—поступь, осанка; выступкою щапить — щеголять поступью, осанкою.

Выть—1) ёда, кормъ («медвѣзья выть»); 2) количество ёдны за разъ.

Выщапливать — щеголять.

Выщербить — выломать часть пѣлго.

Вѣчество — вѣжливость.

Вѣковѣчный — начинающийся съ начала вѣка или продолжающийся до конца вѣка.

Г.

Главище (глава) — голова.

Глуздырь — птенецъ.

Голь кабацкая — народъ обѣдный-вѣшій, бездомный.

Горденко Блудовичъ — см. прим. 88.

Гостебище — пирушка, гости.

Гость торговый — купецъ; гость корабельный — мореходный купецъ (см. прим. 25).

Граять — каркать.

Гридня — столовая комната.

Грудью пойти — поскакать.

Грядка — шесть для вѣшанья одежды.

Гуна — верхнее платье.

Гурчевецъ (Вручевецъ, Вручій) — вѣроятно, Овручъ (Волынской губ.) (см. прим. 50).

Гусёлышки, гусельцы — гусли.

Д.

Державушка (держава) — владыка.

Держать — носить, тратить; держаться — издерживаться.

Дивоваться — удивляться.

Добрыня Никитичъ — см. прим. 5.

Довлѣет — подобаетъ, прилично.

Догадка — догадливость.

Долинà — длина, вышина.

Домовище — гробъ.

Дунай Ивановичъ — см. прим. 11.

На дымъ пустить — пожечь.

Дѣянѣе — дѣйствіе.

Дѣяться — дѣлаться.

Дюкъ Степановичъ — см. прим. 63.

Е.

Еврейскій стихъ — духовный.

Епанёчка (епанча) — плащъ.

Ерусòлимъ — Іерусалимъ.

Ж.

Жаровой лѣсъ — рослый, выросшій на припекѣ, на жару.

Жалкій — жалобный.

Живность — жизнь.

З.

Забава Шутятична — племянница князя Владиміра (см прим. 21).

Завидливый, завидущій — зачистливый.

Заводь — заливъ, защищенный отъ вѣтра.

Завозный — взятый на дорогу, привезенный для дороги.

Заворачивать — забирать.

Завѣсистая шапка — съ завѣсами, которые можно опускать и приподнимать.

Завѣтъ — обѣтъ.

Загусельщикъ — гусяляръ.

Задаться — поступить въ обучение или на службу.

Задёрнуть — приготовить.

Зазыватель — позвовщикъ.

Займище — топкое мѣсто, иногда поросшее тростникомъ или лѣсомъ.

Закататься — закатываться.

Заколодить — покрыться колодежемъ.

Залѣшанинъ (имя нарицательное) — лѣсной житель, дикарь;

XXXV

отъ того же корня: мужики
Залѣшане (см. прим. 30) и Ни-
кита Заолѣшанинъ — подъ
именемъ котораго скрывается
Илья Муромецъ (см. кіевскую
был. XVI).

Замуравѣть — покрыться мура-
вою.

Заносливый — заносчивый.

Заповѣдь — см. завѣтъ.

Заружиться — отъ заржать.

Застава — преграда (см. прим. 44).

Застолье — мѣсто за столомъ.

Застояться — остановиться.

Затохоль — затхлый запахъ.

Затыхаться — сдѣлаться зат-
хлымъ.

Затюремщикъ — заключенникъ.

Захвастливый — хвастливый.

Захлыщевый — забубенный, от-
чаянно-смѣлый.

Захошь — см. хошь.

Зачинъ — начало.

Звеселять — взвеселять.

Земь — земля.

Златоверховатый — съ золо-
тымъ верхомъ.

Златъ — золотой.

Зобать —; есть что-нибудь мелкое,
разсыпчатое.

Зычный — звучный.

И.

Иванъ Гостинный сынъ — см.
прим. 88.

Идомище — см. прим. 13 и 54.

Избыть — избавиться.

Изотчество, изотчина — отцов-
ское имя.

Илья Муромецъ — см. прим. 37.

Индйское царство — см. прим.
7.

Индія богатая — см. прим. 63.

Испокоить — комъ громи или зем-
ли изъ-подъ кошта.

Исполошаться — всполошиться.

Источенька — разноцвѣтный
струйчатый поясъ.

К.

Кавурка (каурка) — каурый (жел-
торный) конь.

Калика переходная — нищій ка-
лѣка (см. прим. 16).

Калинъ царь — см. прим. 58.

Камень бѣлый горючій или,
просто, горючій — янтарь (см.
прим. 2).

Камочка — камка (см. саянъ).

Кирпичать полъ — кирпичный.

Ключивать — быть ключни-
комъ.

Княгиня — молодая въ бракѣ.

Кожанъ, кожанецъ — 1) не-
выдѣланный овчинный тулупъ;
2) кожанный мѣшокъ.

Кой — который.

Коковка — загнутый верхній ко-
нецъ палки (клюки).

Коло — около.

Колпакъ — см. шляпа.

Колыбаться — колебаться.

Конникъ — залавокъ сейчасъ при
входѣ въ дверь, послѣдній уголъ.

Конюхать — быть конюхомъ.

Корба — чаща мелкаго лѣса.

Косица — високъ.

Кочета — см. укручины.

Красовитный — красивый.

Крестьянствовать — занимать-
ся крестьянскимъ дѣломъ.

Крылецъ — крылько.

Крылосъ — клиросъ.

Кряжъ крутой — каменистый бер-
регъ.

Кряковистый — съ корявымъ
пнемъ, суковатый.

Кудельба — см. курево.

Купавъ — красивый; купава —
красавица.

Курево — пыль столбомъ.

Л.

Ладить — приготовлять, приготовиться; ладиться — 1) собираться; 2) быть въ пору.

Ластинье — тонкая дрань.

XXXVI

Латыгорка — мать Сокольника (см. прим. 82).

Латырь-камень — янтарь (см. прим. 2).

Латырь-море — Балтийское (см. прим. 2).

Леванидовъ крестъ — корсунскій (см. прим. 1).

Леванидовы луга — см. прим. 1.

Литва — всякая земля на западъ отъ Кіева (см. прим. 9).

Ложня — спальная комната.

Луда — подводный камень.

Лукоморье — излучина морскаго побережья.

Луна небесная — твердь.

Люби — отъ любовь; до-люби — сколько угодно; по-люби — по душѣ.

Въ любовь придти — по сердцу придти, понравиться.

## М.

Маломожный (маломочный) — малосильный.

Мамельфа Тимофеевна — мать Дюка Степановича и Василия Буслаева.

Марова Всеславьевна — мать Вольгі Всеславьевича.

Марова Матвѣевна — мать царевича Дмитрия Угличскаго (см. прим. 131).

Матёрый, матьёй — престарелый и сильный.

Матерѣть — рости, становиться большимъ и сильнымъ.

Меженный — отъ межень, жаркая лѣтняя пора.

Микула Селяниновичъ — см. прим. 48.

Михайло Потыкъ Ивановичъ — см. прим. 69.

Младъ — молодой.

Могота — мощь.

Молитвиться — молиться.

Мосты — настланные переходы наружныхъ сѣней.

Мудрости искать надъ кѣмъ — стараться неperхитрить, опутать чарами.

Муравленный — муравью, разводами расписной, пестрый.

Мурашъ — муравей.

Мурзамецкій — отъ мурза (эпитетъ копья).

Мурманка — шапка, имѣющая съ обѣхъ сторонъ завѣсъ, которые можно опускать и приподнимать.

## Н.

Набольшій — наибольшій, глава.

По набобью — сколько надобно.

Надейный — надěжный.

Наигршъ — содержаніе пѣсни.

Наконъ — разъ.

Накрутиться — накутаться, нарядиться.

Налучникъ, налушно — чахолъ на лукъ.

Наметывать (служебку) — навлагать.

Напускъ — сильное нападеніе.

Напустить — напуститься.

Нарядить — справиться.

Науличье — площадь на улицѣ.

Нахтарма — непушистая сторона мѣха.

Невѣжа-черный воронъ — см. прим. 65.

Немудрый — простой.

Неорлённый — безъ царскаго орла.

Неуёмчивы й — неукротимый.

Неумильный — невѣжливый.

## О.

Обзариться — заглядѣться, польститься.

Обкольчужиться — надѣть кольчугу.

Облатиться — надѣть латы.

Ободверина — притолока и косяки у дверей.

XXXVII

Обоймень—что можно обнять двумя руками.

Оболоко—облако.

Обцѣнщикъ—оцѣнщикъ.

Объумѣться—придти въ себя.

Огнёвушка—горячка.

Одинцовый—темнозеленый.

Одноличный — одинаковаго лица.

Одномѣдный—изъодной мѣди.

Озадориться—раззадориться.

Окаракою, окарачь — на четверенькахъ.

Окатиться—раскатиться.

Околенька—оконница.

Окольный —идущій около чего-нибудь.

Омѣшикъ—рало у сохи.

Опережь—прежде.

Опознать—узнать.

Опочивъ держать — опочивать.

Опочинуться—уснуть.

Опсковъ—Псковъ.

Оратай—землепашецъ.

Орать—пахать.

Орда — земля, сторона (см. прим. 9).

Ордынскій—отъ орда.(Эпитетъ телѣги).

Орѣховецъ — вѣроятно, вы-мышленный городъ.

Въ особину—особенно.

Отвѣдать—попробовать.

Отчина — см. изотчина.

Ошарашиться — стать дыбомъ.

## II.

Палатный брусъ—гряда, откуда и гредня или гридня (столовая).

Палица (палка)—дубинка.

Палъ—обгорѣлый лѣсъ.

Паробокъ—слуга.

Пенье—пни.

Перелестникъ (судейскій)—обманщикъ. (Эпитетъ Алеши Поновича).

Перёное крылечко — съ перёками
или перилами.

Перепасться — перенугаться.

Перещанить — перещеголять.

Писчикъ — писарь.

Платённый — платяной.

Пленъ (Пленко, Пленчи-
ще) Сурожанинъ — отецъ
Чурилы Пленковича (см. прим.
62).

Повалешное — пòдать съ валь-
ка, съ портомойни.

Поверткій — поворотливый, про-
ворный.

Проволжаный — изъ дерева
таволги.

Паволька — воля.

Поворотъ держать — вернуться.

Повѣнечное — подать съ брака.

Повѣтерь — попутный вѣтеръ.

Погода — непогода.

Погодиться — пригодиться.

Погрязывать, угрязывать — погружаться въ грязь, въ землю.

Подвигаться — подвизаться,
совершать подвиги, полевать.

Поддонный царь — см. прим.
106.

Подираться — драться.

Подковыренные лапти —
проплетенные вторично.

Подколѣный — младшій (отъ
колѣно, старшій въ семьѣ или
въ родѣ).

Подкрутиться — приподѣться.

Подорожникъ — попадающійся
на дорогѣ. («Разбойнички-по-
дорожнички»).

Подорожный — 1) взятый на дорогѣ или на дорогу; 2) платимый за дорогу.

Подсолнечникъ — зонтик, опахало.

Подстолѣе — мѣсто подъ сто-
ломъ.

Пожадѣться — исполниться
жажды, изныть.

XXXVIII

Позариться—польститься.

По казаться—понравиться.

Покляпый — наклоненный в
одну сторону.

Полевать — рыскать по чисту
полю, отыскивая приключеній.

Поленица — женщина-богаты-
рица (см. прим. 4); также и
иноземные богатыри.

Полонà—взятое въ плѣнъ.

Полонъ—1) плѣнъ; 2) плѣнникъ.

Полтеи—половинки тѣлъ уби-
тыхъ.

Получка—дань.

Поляковать — см. полевать.

Помялушко (помело) — метла
для выметанія печи.

По поряд и — рядкомъ.

Попротивиться — вступить
въ бой.

Поразстрониться — посторо-
ниться.

Пороша — молодой снѣгъ.

Порученьки — перила.

Порыскучій — см. рыскучій.

Поселица (поселье) — мѣсто
поселенія, постояннаго житель-
ства.

Поскакучій — отъ поскаки-
вать. (Эпитетъ зайца).

Поскочить — поскакать.

Пословаться — вести посоль-
ское дѣло.

Поступка — поступь.

Посыльный — посольскій.

Потникъ — подстилка подъ
сѣдло, чтобы не тереть спинъ
лошади.

Поучёный — знающий.

Почестка — почесть.

Прикакувать — ликовать.

Приниматься къ рѣчамъ—
обращать вниманіе.

Присошекъ — лопатообразная
часть сохи, накладываемая по-
перемѣнно то на одинъ, то на
другой омѣшикъ, для откиды-
ванія вспаханной земли.

Пристилаться — разстилаться.

Притченки — см. прим. 30.

Прихватка — ухватка.

Причѣть — причитанія.

Пригрюшиться — погрузиться.

Приужахнуться — ужаснуться.

Провизгъ — визгливый тонъ
рѣчи.

Провѣшиться — заговорить.

Пропитомство — пропитаніе;
пропитомствовать — пропи-
тать.

Просто — легко.

Путыни — путы.

Пучай-рѣка — Почайна (см.
прим. 19).

Пѣхотою — пѣшкомъ.

Нӑ пяту отворить дверь — на-
стежь.

P.

Разболакивать — разоблачать-
ся, скидавать.

Развалить — расчистить.

Разгорчивый — легко разго-
рающийся.

Разрывчатый — отъ разры-
ваться. (Эпитетъ лука).

Ратиться — сражаться.

Ратовье — жердь.

Рогачъ — рукоятка у сохи.

Родитель, родителекъ —
родной, родная.

Розстань — перекрестокъ.

Рудожелтый — красножелтый.

Рукобитье — обрядъ сговора.

Рыбій зубъ — моржовая кость.

Рыкучій — издающий рынок.

Рыскучій — рыскающий.

C.

Садкò купецъ — см. прим. 105.

Салтыкъ Ставрульевичъ—
см. прим. 7.

XXXIX

Самсонъ Самойловичъ —
см. прим. 3.

Сановочка — дудочка.

Сафатъ-рѣка — см. прим. 15.

Сахарный — сахарный. (Эпи-
тетъ яствъ и устъ).

Саянъ (итал. Сая) — то-же, чтò
«камка хрущатая», полушеко-
вая, протканная золотомъ ткань,
а затѣмъ и одежда изъ этой
ткани.

Сбродовичи — см. прим. 30.

Сверстаться — поровняться.

Сверстный — равный, подходя-
щій.

Сворочнуться — пошевелиться.

Святогоръ — см. прим. 51.

Святая Горы — см. прим. 22.

Сдивоваться — удивляться.

Семья, семеюшка — общее
названіе супруговъ въ отноше-
ніи другъ друга.

Середа — полъ.

Сила — войско.

Сиротать — лишать родителей.

Скорбить — доводить до скорби.

Скурлатъ — шерстяная ткань
разнаго цвѣта.

Слава пдетъ — молва; славупѣть
кому-нибудь — пѣть въ честь
умершаго.

Слезить — вводить въ слезы.

Смёртушка — смерть.

Смородина (рѣка) — см. прим. 45.

Смѣта — счетѣ.

Снарядный — нарядный.

Сокольникъ — см. прим. 83.

Сокротиться — укротиться,
смириться.

Сокрутиться — одѣться.

Соловей Будиміровичъ —
см. прим. 31.

Соловей разбойникъ — см.
прим. 46.

Соловый — бledножелтый.

Сорочинскій — сарацинскій,
арабскій; гора Сорочинская —
см. прим. 22.

Сироговорить — проговорить.

Спустить — отпустить.

Спѣть — глаголъ, выражающій
пѣніе спускиваемой тетивы или
стрѣлы.

Ставёръ Годиновичъ — см.
прим. 24.

Стаметъ (аксамитъ) — бархать.

Становитый — статный.

Старина, старинка, ста-
ринушка — пѣсня про сте-
рину, билина.

Статья — 1) свойство характера,
качество, выпавшее кому-ни-
будь на долю; 2) саман участь,
судьба.

Столованье — нированье.

Стольничать — быть стольни-
комъ.

Сторожокъ — спускная дверь.

Стоялый — 1) давно стояній
(эпитетъ меда); 2) гдѣ есть
стойло (эпитетъ конюшни).

Стредомірскій (панъ) —
Сендомірскій (воевода Юрій
Мнишекъ).

Стрѣта — встрѣча.

Ступа, ступокъ — тихій шагъ.

Ступень — ходъ (въ игрѣ).

Сумиться — сомнѣваться.

Супротивиться — драться, вступать въ бой.

Супротивникъ (супротив-
ника) — равный по силѣ или
по другому свойству против-
никъ, а также вообще ровня.

Супротивъ — 1) напротивъ;
2) супротивъ кого силой, кра-
сотой — ровня.

Сухань Домантьевичъ —
см. прим. 3.

Сходня, сходенька — гѣ-
стница.

Сцапина — царапина.

Счудиться — сотвориться (о
чудѣ).

Счудоваться — быть пораженнымъ чудомъ.

XL

Съ-подъ—изъ-подъ.

Сыгрышъ—музыка, напѣвъ.

Сытă (медвяная) — жидкій пче-
линый медѣ.

Сыть — то, чѣмъ бывають сыты.
(«Волчья сить»).

Сѣдатый — сѣдой.

T.

Тавлен (tabula) — шашки, шах-
маты.

Тайницкій — потайной.

Тать — воръ.

Толкучій — сталкивающийся.

Тоневля — тони, рыболовный
сѣти.

Тороки — дорожный мѣшокъ, су-
ма за сѣдломъ.

Тощиться — истощаться.

Тугаринъ Змѣевичъ — см.
прим. 13 и 17.

Тулиться — прятаться: тули-
ма — тулящійся, прятающійся.

Туръ — зубръ, волъ.

У.

Увалиться — пропалиться.

Углаже — Угличъ.

Угодить — попасть.

Угожество — красота.

Уграживать — угрожать.

Угрязывать — см. нагрязывать.

Укладный — изъ закаленаго
желѣза.

Укручины — уключины, въ ко-
торыхъ ходятъ весна.

Укрѣпа — крѣпость.

Улещать — ластиться.

Уливаться — заливаться.

Уловный — гдѣ кто уловленъ,
найденъ.

Умильный — умѣлый. Щажи-
вый. любезный.

Уныльный — унылый.

Упадка — упадокъ духа: не с
урадкою — безъ боязни.

Уповодъ — пріемъ.

Управа — посадка.

Уродствовать — проказить,
чудить.

Утопить (очи) — уставить.

Утріе — утро.

Утѣшенье (утѣшье) — тишина;
«синему морю на утѣшенце» —
чтобъ было тихо.

Уѣда — кушанье.

Х.

Хайлище — пасть.

Хамкать — лаять по-собачьи.

Хапиловы — см. прим. 30.

Хвалынское море — Каспій-
ское.

Хоробрый — храбрый.

Хошь — захошь — хочешь, захо-
чешь.

Христовъ день — Свѣтлое
воскресенье.

Хрушатый (хрустящий, шеле-
стящий) — жесткій, плотный.

Ц.

Царёвъ — постоянный эпитет
кабака.

Цѣловальникъ — цѣловавшій,
въ знакъ вѣрности, крестъ ко-
му-нибудь.

Ч.

Чашничать — быть чашникомъ.

Чебурацкій (?) — эпитет
свинца.

Челемъ — битчикъ — челобит-
чикъ

Червленный — багряный, пур-
пуровый

Червчатый — красноватый.

Чернавушка — см. прим. 96 и
и 114.

Чернедь — чернь.

Чернизина — черное пальто.

Черный дьяконъ — іеродья-
конъ.

XLII

ОТЗЫВЪ ПЕЧАТИ

O

„КНИГЪ БЫЛИНЪ“

„Кому неизвестны эти эпические русскія произведенія съ ихъ органи-
альнымъ, чисто-народнымъ языкомъ, смѣлыми, яркими и образными
оборотами рѣчи, съ ихъ глубокой поэзіей? Намъ думается, что эта «КНИГА
БЫЛИНЪ» можетъ оказать особыя услуги въ качествѣ семейнаго чтенія,
къ которому прислушиваются вечеромъ дѣти и взрослые, уютно собравшись
за столомъ. Взрослыхъ поразить поэзія образовъ, удивительная сила и
мѣткость языка, тонкій юморъ, обилѣ сравненій и параллелей, вызываемыхъ
этими былинами въ человѣнѣ, знакомомъ съ памятниками и исторіей все-
общей литературы. Для дѣтей здѣсь впервые откроется міръ русскаго
богатырскаго эпоса; разъ запавъ въ дѣтское воображеніе и память, могучія
фигуры этого полумянеческаго, полумисторическаго міра навсегда останутся
въ нихъ запечатлѣнными. Нельзя не порадоваться въ этомъ отношеніи
за нашихъ дѣтей. Сокровища русской народной поэзіи достаются имъ
теперь легко и просто, тогда какъ въ «наше» время только-что начиналась
еще разработка этихъ сокровищъ, и мы почти впервые знакомились съ
лими на университетской скамьѣ. Народная поэзія драгоцѣнна тѣмъ, что
она даетъ каждому возрасту то, что можетъ быть имъ воспринято. Вотъ,
почему мы думаемъ, что «КНИГЪ БЫЛИНЪ» должно быть отведено мѣсто
во всякомъ русскомъ домѣ.“

«Московскія Вѣдомости» 1880 г. № 77.

Благопріятные отзывы о «КНИГѣ БЫЛИНѣ» дали и многие другие органы
нечати: «Новое Время», «С.-Петербургскія Вѣдомости», «Голосъ», «Нра-
вительственный Вѣстникъ», «Вѣстникъ Европы», «Нива», «St.-Petersbur-
ger Zeitung» и проч.

ПОСТУПИЛА ВЪ ПРОДАЖУ НОВЫМЪ ИЗДАНІЕМЪ КНИГА:

ДЪТСКІЯ СКАЗКИ.

РАЗСКАЗАЛЪ В. П. АВЕНАРИУСЪ.

Съ 65-ю РИСУНКАМИ Н. Н. КАРАЗИНА. ЦѣНА: ВЪ ВУМАЖКѣ—1 р. 60 к., ВЪ КРАСИВОЙ ПАПКѣ—2 р.

ОТЗЫВЪ ПЕЧАТИ:

«Авторъ этой книги хорошо извѣстенъ своей прекрасной и широко-
распространившейся «КНИГОЮ БЫЛИНЪ», которая стѣлалась необходимою
книгою не только для дѣтей, которые на ней освоиваются съ роднымъ
языкомъ и народной поэзіей, но и для юношества, изучающаго ее на
урокахъ словесности. Достаточно извѣстенъ авторъ нашъ и по своему
«СБОРНИКУ СКАЗОКъ». Въ настоящее время, выбравъ изъ разошелшагося
уже въ продажѣ своего сборника «ТРИДЦАТЬ ЛУЧШИХЪ НОВЫХЪ СКАЗОНЪ»,
наиболѣе удачныя простонародныя и иностранныя сказки, г. Авенаріусъ
присоединилъ къ нимъ лучшія изъ напечатанныхъ имъ въ дѣтскихъ жур-
налахъ сказокъ съ займствованнымъ содержаніемъ и свои оригинальныя,
такъ что новая книга его состоитъ изъ трехъ отдѣловъ: 1) Оригинальныя
сказки («Сказка о муравьѣ-богатырѣ», «Сказка о пчелѣ-Мохнатѣкѣ» и «Чтo
комната говорить»); 2) Пересказы русскихъ простонародныхъ сказокъ (всего
15 сказокъ; однѣ изъ нихъ пересказаны прозой, другія—стихами), и 3)
Пересказы иностранныхъ сказокъ (всего 10).

«Лучшимъ отдѣломъ надо безспорно считать первый. Эти сказки—
оригинальныя въ полномъ смыслѣ этого слова; въ нихъ сказывается за-
мѣчательный талантъ автора сочетать сказочный интересъ, быструю смѣну
дѣйствій, живость разсказа съ дѣловитостью, если можно такъ выра-
зиться. Дѣло въ томъ, что въ названныхъ сказкахъ сообщаются реальные
знанія, касающіяся жизни муравьевъ, пчелъ; но это дѣлается такъ ис-
кусно, что эта реальная сторона не давитъ, не гнететъ фантастической
канвы сказки, не нарушаетъ живости ея, не расколаживаетъ поэзіи и
телей задушевности разсказа. Притомъ разсказъ проникнутъ мѣстами
юморомъ, вполне доступнымъ дѣтямъ; паконецъ, юные читатели встрѣ-
чаютъ безпрестанно вполнѣ здравые и правственные взгляды, которые
естественно вытекаютъ изъ хода дѣйствія, а это, конечно, не то, что
докучливая мораль, которою такъ часто допинаютъ дѣтей многіе писа-
тели и писательницы дѣтскихъ разсказовъ.

«Пересказы русскихъ простонародныхъ сказокъ тоже очень удачны...
Иностранныя сказки почти всѣ граціозны и остроумны и прочутся дѣтьми
9—12 лѣтъ съ интересомъ; намъ пришлось убѣдиться въ этомъ на опытѣ.

«Книга издана весьма изящно, на прекрасной бумагѣ, четкимъ шриф-
томъ, украшена множествомъ рисунковъ, и ее можно рекомендовать какъ
прекрасный подарокъ дѣтямъ..

«ЖЕНСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ», 1884 г., НОЯБРЬ, № 9.

Двѣ изъ вышеупомянутыхъ оригинальныхъ сказокъ: «Сказка о пчелѣ-
Мохнатѣкѣ» и «Чтo комната говорить», написанныя на премію С.-Петербург-
скаго Фрёбелевскаго общества, по особой программѣ для дѣтскихъ раз-
сказовъ, удостоены этимъ обществомъ, каждая, первой преміи.

ТИПОГРАФІЯ С. ДОВРОДЪ