35

вили, что она должна выйти за Ивана Ивановича Греча. Объя-
вленіе это ее разило. Она уважала И. И. Греча, какъ человѣка
умнаго и честнаго, но не могла любить его, и особенно не
расположена была къ нему за ссору его съ Екатериною Ми-
хайловною. Матери ея это было на руку: насолить сестрѣ
своей, хотя бы это стоило счастья ея дочери. И все это при-
крывалось громкими фразами о материнской нѣжности и
христіанскомъ долгѣ устроить судьбу своей дочери. Отецъ
мой былъ влюбленъ смертельно и въ пылу страсти не ви-
далъ, что нѣтъ счастья безъ взаимной любви. Бѣдственное
заблужденіе! 23-го августа 1786 года ихъ обвѣнчали, по лю-
теранскому обряду, не въ церкви, а на дому. Утромъ того
дня матушка еще надѣялась, что дѣло это какъ нибудь пе-
редѣлается, но въ десять часовъ мать объявила ей, что ее
обвѣнчаютъ послѣ обѣда. Она лишилась чувствъ, но ее от-
терли, и послѣ обѣда пасторъ Рейнботъ обвѣнчалъ ихъ. Ма-
тушка не могла стоять на ногахъ; должно было, при вѣн-
чаніи, поставить новобрачныхъ къ стѣнѣ. Сестры моего отца,
бывшія при томъ, не могли скрыть своего сожалѣнія и не-
годованія. Онѣ потомъ горько выговаривали отцу моему, что
онъ рѣшился воспользоваться властью безсовѣстной матери,
чтобы обладать дочерью. Бракъ этотъ не былъ счастливъ.

Отецъ мой, съ честностью и природнымъ умомъ, съ школь-
нымъ образованіемъ и навыкомъ къ службѣ, соединялъ по-
нятія, предразсудки, привычки, внушенные ему нелѣшымъ
бабьимъ воспитаніемъ, былъ отнюдь не золъ, а, напротивъ
любилъ дѣлать добро и помогать ближнимъ, но притомъ свое-
нравенъ, упрямъ, вспыльчивъ и не очень разборчивъ въ вы-
раженіяхъ своего гнѣва. Въ немъ являлась олицетворенная
проза: изящныя искусства, музыка, живопись, поэзія для него
не существовали. Онъ, думаю, по выходѣ изъ школы не чи-
талъ ни одной книги. Передъ концомъ жизни, матушка слу-
чайно прочла ему какую-то повѣсть; онъ восхитился ею до
крайности и просилъ, чтобы она чаще радовала его чте-
ніемъ. Но самое тяжелое свойство въ немъ было—капризы.

3*

36

Вдругъ, бывало, отъ какой нибудь бездѣлицы надуется, перестанетъ говорить съ кѣмъ бы то ни было и по цѣлымъ недѣлямъ не выходить изъ кабинета, а потомъ вдругъ развеселится, также безъ причины, и сдѣлается уже слишкомъ любезнымъ и угодливымъ. Насъ, дѣтей, онъ или баловалъ безъ мѣры, или терзалъ безъ вины. И съ нимъ должно было жить это неземное, поэтическое, ангельское существо. Ангельское—въ точномъ смыслѣ этого слова: матушка сдѣлала все въ мірѣ для исполненія своихъ обязанностей. Мужъ это видѣлъ, чувствовалъ, признавалъ и вдругъ оскорблялъ, обижалъ жену самымъ чувствительнымъ образомъ, а потомъ, образумившись, просилъ прощенія и разными угожденіями старался задобрить обиженную. Можно разсудить послѣ этого, долго ли онъ оставался въ мирѣ съ своею тещею. Мѣсяца черезъ два послѣ свадьбы, онъ обѣдалъ одинъ у сестры своей, Вѣры Ивановны. Въ тотъ день былъ у ней нѣмецкій осенній праздникъ: рѣзали капусту (это сѣверное собираніе винограда описалъ я въ моемъ романѣ: „Поѣздка въ Германію“). Сестра пеняла ему, что онъ пріѣхалъ одинъ, и послѣ обѣда послала за матушкою карету съ запискою, въ которой мужъ приглашалъ ее на семейный вечеръ. Матушка получила записку эту, когда была у Христины Михайловны (онъ жили не въ далекомъ разстояніи между собою), показала ее своей матери, и на вопросъ ея: „неужели ты поѣдешь?“ отвѣчала: „мужъ мой желаетъ этого“, и отправилась. На другой день послѣ обѣда, Христина Михайловна явилась къ намъ. Отецъ мой, увидѣвъ, что она идетъ, отложилъ въ сторону свою трубку, встрѣтилъ ее и поцѣловалъ у ней руку. „Я пришла къ вамъ“, сказала Христина Михайловна, задыхаясь отъ злобы:—„чтобы объясниться и требовать удовлетворенія. Для того ли выдала я за васъ дочь мою, чтобы она рѣзала капусту у вашихъ сестеръ!“ Отецъ мой остолбенѣлъ. Матушка старалась образумить фурію, увѣряя, что капуста вовсе дѣло постороннее, что ее пригласили въ семейный кругъ, гдѣ она, провела вечеръ съ удовольствіемъ. Христина

37

Михайловна стала браниться еще болѣе, но, видя, что ея слова не дѣйствуютъ, замахнулась на дочь свою. Тутъ лопнуло терпѣніе моего отца: онъ удержалъ руку бѣснующейся, и съ словами: „маршъ, мадамъ!“ вывелъ ее въ переднюю и захлопнулъ двери. Можно вообразить себѣ ужасное положеніе жены! Чрезъ нѣсколько времени произошло примиреніе, причемъ, какъ и всегда бывало впослѣдствіи, ссора была приписана недоразумѣнію. На этотъ разъ отецъ мой былъ правъ совершенно, но иногда отплачивалъ своей тещѣ слишкомъ жестоко.

Вскорѣ по выходѣ въ замужество моей матери, скончался отецъ ея, Яковъ Филипповичъ Фрейгольдъ (17-го декабря 1786 г.). Этотъ печальный случай ознаменованъ былъ удивительнымъ вѣщимъ сномъ матушки, которая дѣйствительно одарена была какимъ-то шотландскимъ вторымъ зрѣніемъ. Она провела цѣлый день у больного отца, читала ему книгу, подавала ему лекарство, радовалась облегченію его страданій и оставила его поздно вечеромъ. Ночью снится ей, что она видитъ отца на томъ же болѣзненномъ одрѣ. Подлѣ него стоять жена, сынъ и младшая дочь; передъ нимъ на столикѣ три чашки. Онъ беретъ одну и велить выпить ее сыну; другую выпиваетъ дочь. Взявъ третью чашку, больной оглядывается. „Гдѣ же другая дочь моя, гдѣ Катенька?“ — „Она дома“, возражаетъ жена: „она не очень здорова и, какъ я думаю, беременна. Дай, я выпью за нее“. — „Нѣтъ!“ сказалъ онъ: „у меня есть сынъ. Выпей, Александръ, эту чашку, за мать и за младенца“. Сынъ исполнилъ это приказаніе; больной опустился на подушку и закрылъ глаза. Матушка въ ужасѣ проснулась. Было три часа. Движеніе ея разбудило мужа

— Что съ тобою?

— Ничего, такъ что-то пригрезилось.

Онъ вскорѣ захрапѣлъ вновь, а она долго не могла заснуть. Онъ, по обыкновенію своему, всталъ рано, не будя ея и отправился къ должности. Подкрѣпивъ силы свои утреннимъ сномъ, матушка проснулась, одѣлась и сѣла за чай съ

38

золовкою, которая жила или гостила у нихъ. Вспомнивъ вид-
АННЫЙ ЕЮ СОНЪ, ОНА ПЕРЕСКАЗАЛА ЕГО ЕЛЕНѣ ИВАНОВѣ Гречъ.
„Екатерина Яковлевна“, спросила изумленная Елена Ивановна,
выпустивъ изъ рукъ чайникъ: „ДА КТО ЭТО МОГЪ СКАЗАТЬ ВАМЪ,
ЧТО БАТЮШКА Вашъ скончался?“ За этимъ послѣдовала сцена,
КОТОРУЮ ВСЯКІ ВООБРАЗИТЬ СЕБѣ МОЖЕТЪ. Довольно того, что
Я. Ф. Фрейгольдъ дѣйствительно умеръ ровно въ три часа.
ЧУВСТВУЯ ПРИБЛИЖЕНІЕ КОНЧИНЫ, ОНЪ ВЕЛѣЛЪ ПОЗВАТЬ ЖЕНУ И
ДѣТЕЙ, БЛАГОСЛОВИЛЪ ИХЪ И ТРЕБОВАЛЪ, ЧТОБЫ ПОСЛАЛИ ЗА СТАР-
ШЕЮ ДОЧЕРЬЮ. ХРИСТИНА МИХАЙЛОВНА ВОЗРАЗИЛА ЕМУ, ЧТО КА-
ТЕНЬКА НЕЗДОРОВА, ОБЪЯВИЛА, ЧТО ОНА ЧУВСТВУЕТЪ СЕБЯ БЕРЕ-
МЕННОЮ, И БРАЛАСЬ ПЕРЕДАТЬ ЕЙ БЛАГОСЛОВЕНІЕ ОТЦА.— „НѣТЪ!
СКАЗАЛЪ ОНЪ (ТОЧНО ТАКЪ, КАКЪ ВЪ СНОВИДѣНІИ),—У МЕНЯ ЕСТЬ
СЫНЪ. ПОДОЙДИ, АЛЕКСАНДРЪ, И ПРИМИ БЛАГОСЛОВЕНІЕ ДЛЯ СЕСТЫ
И ДЛЯ ЕЯ МЛАДЕНЦА!“ АЛЕКСАНДРЪ ЯКОВЛЕВИЧЪ ФРЕЙГОЛЬДЪ
СВЯТО ОСПОНИЛЪ ЭТО ПОРУЧЕНІЕ, БЫЛЪ ДРУГОМЪ И РУКОВОДИ-
ТЕЛЕМЪ ЭТОГО МЛАДЕНЦА, НО, КЪ НЕСЧАСТЬЮ, НЕ ДОВОЛЬНО ДОГО.

Матушка часто имѣла и вѣщія сновидѣнія, и необыкно-
венные предчувствія. Разскажу случай ничтожный, но не
менѣе того замѣчательный, бывшій уже на седьмомъ десяткѣ
ея жизни. Воротились съ дачи осенью въ городъ. Она спро-
сила у горничной теплыхъ башмаковъ, а та не знала, куда
заложила ихъ весною. Долго искали напрасно по всѣмъ уг-
ламъ. Вотъ матушка однажды заснула послѣ обѣда: ей чу-
дится, что она подходитъ къ шкапу, сдѣланному въ заколо-
ченныхъ дверяхъ, видитъ высокую круглую корзину (какія
УПОТРЕБЛЯЮСЬ ДЛЯ БУТЫЛЕЙ); ВЪ КОРЗИНКѣ ДО ВЕРХУ РАЗНЫЙ
ХЛАМЪ; ОНА ВЫНИМАЕТЪ ВСЕ И НА ДНѣ НАХОДИТЬ СВОИ ТЕПЛЫЕ
БАШМАКИ. ПРОСНУВШИСЬ, ВИДИТЪ ОНА, ЧТО ВЪ ТОЙ КОМНАТѣ СИ-
ДИТЪ ДОЧЬ ЕЯ, ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА, И, БОЯСЬ НАСМѣШКИ, НЕ
ГОВОРИТЪ О СВОЕМЪ ВИДѣНІИ, НО ЛИШЬ ТОЛЬКО ЕКАТЕРИНА ИВА-
НОВНА ВЫШЛА, ОНА ВСТАЛА СЪ ПОСТЕЛИ, ОТПЕРЛА ШКАПЪ, НАША
КОРЗИНУ И ВЪ НЕЙ, ПОДЪ ТРЯПКАМИ И ОБЛОМКАМИ, ИСКОМЫЕ
БАШМАКИ! НЕ РАЗЪ ЕЩЕ ПРИДЕТСЯ МНѣ ГОВОРИТЬ О МАТУШКѣ
БЛАГОДѣТЕЛЬНИЦѣ МОЕЙ И ВСЕГО МОЕГО РОДА, БЕЗЪ КОТОРОЙ НЕ

39

знаю, что было бы изъ меня и изъ всѣхъ насъ. Въ фамиліи
Гречей былъ какой-то зародышъ своенравія и упрямства, ко-
торый въ умныхъ называли твердостью характера, а въ про-
чихъ — злобою и жестокостью. Примѣръ умнаго упрямства
старшей линіи представляла тетушка Елена Ивановна; обра-
зецъ другаго — Вѣра Ивановна. Отецъ мой былъ въ срединѣ:
дѣйствовалъ вообще умно, а по внушенію капризовъ — очень
глупо. Упрямство это въ разныхъ отливахъ раздѣлялось и
братьями моими, Александромъ и Павломъ, и сестрою, Екате-
риною Ивановною. О себѣ не знаю, что сказать: я, кажется,
вовсе не упрямъ, но за то вспыльчивъ до крайности, и въ ми-
нуты страсти не помню, что говорю и дѣлаю. Этотъ элементъ
упрямства и капризовъ выразился и по женской линіи: Па-
велъ Христіановичъ Безакъ былъ несносенъ своимъ своенра-
віемъ; большая часть сыновей его наслѣдовали это свойство,
вредящее самому лучшему сердцу и свѣтлому уму.... Приз-
наюсь, что если во мнѣ этого было менѣе, нежели въ дру-
гихъ, я тѣмъ обязанъ моей матери.

Довольно толковалъ я о моей знаменитой династіи. Пора
приступить и къ самому себѣ.

Я родился во вторникъ, 3/14 августа 1787 года, въ де-
сятомъ часу до полудня. Въ этотъ день церковь празднуетъ
память преподобнаго Исаакія. Когда, по совершеніи родовъ,
довольно благополучныхъ, при произведеніи на свѣтъ пер-
венца, отецъ мой вышелъ въ залу, онъ нашелъ въ ней сто-
рожа своей экспедиціи, Исаака, съ тарелкою, на которой ле-
жали три хлѣбца.

— Имѣю честь поздравить ваше высокоблагородіе, я име-
нинникъ; примите, батюшка, хлѣбъ - соль.

— Да что это ты принесъ три хлѣба?

— Да какъ же, батюшка? Одинъ для вашей милости, дру-
гой для Екатерины Яковлевны.

— А третій?

— Для того, кого Богъ дастъ!

— Онъ уже далъ его, сказалъ отецъ мой, тронутый этимъ

40

случаемъ, одарилъ Исаака, понесъ хлѣбъ въ спальню и ска-
залъ матушкѣ: „Вотъ, Катенька, и хлѣбъ нашему Николаю.
Видно, Богъ его не оставитъ безъ хлѣба!“

Мѣстомъ моего рожденія былъ деревянный домъ Кола-
чевой, на Сергіевской улицѣ. Помню этотъ домъ потому, что
въ немъ впослѣдствіи жила бабушка Христина Михайловна,
и матушка не разъ говорила мнѣ, что я тамъ родился. Она
хотѣла кормить меня сама, но занемогла и должна была от-
казаться отъ этого услажденія материнскаго сердца: мнѣ на-
няли кормилицу, женщину здоровую, но придерживавшуюся
чарочки. Дивлось послѣ этого, что я не пьяница. Меня
окрестили. Вѣроятно, батюшка былъ въ то время въ войнѣ
съ бабушкою, потому что она не была моею воспріемницею.
Крестнымъ моимъ отцомъ былъ мужъ тетки моей, Вѣры Ива-
новны, полковникъ Петръ Ивановичъ Штеберъ, а воспріем-
ницею дочь его, Анна Петровна. Крестный отецъ, вмѣсто
подарка, привезъ на крестину паспортъ, по которому я, опре-
дѣленный капраломъ Конной Гвардіи, отпускался въ до-
мовый отпускъ до окончанія наукъ. Теперь обычай этотъ
можетъ казаться страннымъ, но въ то время былъ понят-
нымъ и справедливымъ. Чрезъ нѣсколько лѣтъ получилъ бы
я чинъ вахмистра, а потомъ былъ бы выпущенъ изъ полка
въ армію капитаномъ, а въ гражданскую службу титуляр-
нымъ совѣтникомъ. Такихъ малолѣтнихъ капраловъ и сер-
жантовъ считалось въ гвардіи до десяти тысячъ. Императоръ
Павелъ приказалъ взрослымъ изъ нихъ явиться на службу,
а прочихъ, въ томъ числѣ и меня, исключилъ. Дѣльно!

Въ 1789 г., 21-го марта, родился братъ мой Александръ.
Вскорѣ потомъ отецъ мой съѣздилъ курьеромъ въ Италію,
именно въ Геную, для исполненія займа, заключеннаго на-
шимъ правительствомъ съ тамошними банкирами. Разскажу
любопытный эпизодъ изъ его жизни. Когда онъ за нѣсколько
лѣтъ передъ тѣмъ былъ въ Голландіи, познакомился онъ съ
однимъ прелюбезнымъ итальянцемъ, полковникомъ Пеллег-
рини, который путешествовалъ съ своей женою, и замѣтивъ,

41

что хозяинъ гостинницы намѣренъ обмануть отца моего, не-
опытнаго молодаго иностранца, предупредилъ его. Это обстоя-
тельство сблизило ихъ; они были неразлучны; разставаясь,
Пеллегрини подарилъ отцу моему трость съ золотымъ набал-
дашникомъ, взявъ съ него слово, что онъ посѣтитъ его, въ
помѣстьѣ его близь Генуи, если бы ему случилось быть въ
Италіи. Пріѣхавъ въ Геную, отецъ мой сталъ освѣдомляться,
гдѣ именно помѣстье полковника Пеллегрини. Ему дали ад-
ресъ, спросили, почему онъ его знаетъ.

— Я видался съ нимъ за десять лѣтъ предъ симъ въ
Голландіи.

— Это невозможно, отвѣчали ему: полковникъ Пеллегрини
ослѣпъ за тридцать лѣтъ предъ симъ и съ тѣхъ поръ не
выѣзжалъ изъ своей деревни. Вѣроятно, кто нибудь назвался
его именемъ.

Человѣкъ, давшій это извѣстіе, говорилъ такъ опредѣли-
тельно, что отецъ мой не счелъ за нужное удостовѣриться
лично въ истинѣ его словъ. Что же? Вскорѣ потомъ вышло
въ свѣтѣ описаніе жизни и подвиговъ Каліостро и оказал-
лось, что онъ странствовалъ подъ именемъ полковника Цел-
легрини. Странное было тогда время. Просвѣщеніе распро-
странялось повсюду, а между тѣмъ вѣрованіе въ алхимію,
въ призываніе духовъ, въ предсказанія, въ ворожбу зани-
мали серьезно людей умныхъ и образованныхъ. Разскажу
еще анекдотъ. У отца моего былъ добрый пріятель, нѣкто
Штольцъ, служившій при театрѣ, и нерѣдко снабжавшій ма-
тушку билетами на ложи. У него была сестра, помнится,
Елисавета Петровна, старая, высокая, сухая, но умная и
рѣшительная дѣва, знаменитая въ свое время ворожея. Не
имѣя долго извѣстій о мужѣ, матушка начала было безпо-
коиться и попросила Елисавету Петровну поворожить ей.
Елисавета Петровна, разложивъ карты, въ ту же минуту
сказала:

— Не тревожьтесь: Иванъ Ивановичъ здоровъ и пріѣ-
деть сегодня.

42

Матушка засмѣялась.

— Не вѣрите, Екатерина Яковлевна? возразила ворожея. — Я останусь у васъ, чтобы быть свидѣтельницею его пріѣзда.

Онѣ поужинали. Готовясь идти спать, матушка стала смѣяться надъ ея предсказаніемъ.

— Не смѣйтесь, Екатерина Яковлевна, еще день не прошелъ: только половина двѣнадцатаго.

Въ эту самую минуту послышался конскій топотъ, стукъ колесъ и звонъ колокольчика. Дорожная повозка остановилась у крыльца. Онѣ выбѣжали на встрѣчу — это былъ ихъ путешественникъ!

Елисавета Петровна Штольцъ, уже въ утробѣ матери, испытала цѣлый романъ. Отецъ ея былъ портной и жилъ съ женою, гдѣ-то въ глуши, въ Коломнѣ, въ улицѣ, несовсѣмъ еще застроенной. По смерти одного родственника въ Москвѣ, ему досталось наслѣдство. Жена умершаго стала защищать свои права, и портной Штольцъ принужденъ былъ самъѣхать въ Москву. Это было зимою въ пятидесятыхъ годахъ XVIII столѣтія. Беременная жена осталась одна съ молодымъ его племянникомъ и съ крѣпостнымъ человѣкомъ. Въ то время отпустила она свою кухарку и наняла въ работницы молодую матросскую жену. Въ самый первый день ухватки, рѣчи и отвѣты этой бабы возбудили ея досаду и она рѣшилась отпустить ее на другой же день. Вечеромъ были у ней гости. Провожая ихъ, она увидѣла, что племянникъ и слуга спятъ въ прихожей, облокотясь на столъ, хотѣла разбудить ихъ, но не могла.

— Ихъ теперь хоть ножомъ рѣжь, сказала служанка, — не добудшься.

Это замѣчаніе поразило ее. Гости ушли. Мадамъ Штольцъ отправилась въ спальню и, объявивъ работницѣ, что она должна лечь съ нею въ одной комнатѣ, легла въ постель и начала читать библію. Въ это время вспомнила она, что у ней есть пистолетъ, порохъ и пули, отправилась въ другую комнату, зарядила пистолетъ и, воротясь, положила его на

43

ночной столикъ. Вдругъ слышитъ она, что на улицѣ раздаются шаги; снѣгъ хруститъ подъ лаптями и сапогами, и баба, приподнявшись, крадется къ ней.

— Куда ты? Ложись!

— Матушка, выпустите меня, крайняя нужда!

— Оставайся! нужду исправишь и здѣсь.

— Ахъ, матушка, что вы!

Въ это время хозяйка увидѣла у ней за пазухой кухонный ножъ.

— Это что? на что у тебя ножъ?

— Лучину колоть, матушка!

Хозяйка рѣшилась ее выпустить и тотчасъ заперла за нею двери. Слышитъ, отворяется дверь съ надворья въ кухню, входить какіе-то люди, приближаются къ дверямъ спальни и требуютъ, чтобы ихъ отворили. Хозяйка не отвѣчаетъ. Начинаютъ стучаться въ дверь, усиливаются ее выломить и, не успѣвъ въ томъ, уходятъ съ угрозами и ругательствами. Въ кухнѣ утихло, но голоса раздаются на улицѣ; слышно, что подставляютъ лѣстницу къ окну, кто-то влѣзъ и сталъ бить стекла въ окошко. Хозяйка, взявъ пистолетъ, встала съ постели и стала въ углу, прицѣлившись въ окно. Стекло вылетѣло. Разбойникъ, перекрестясь и сказавъ: „благослови, Господи“, просунулъ голову. Въ то самое мгновеніе раздался выстрѣлъ, и разбойникъ съ раздробленнымъ черепомъ упалъ навзничь съ лѣстницы. Прочіе разбѣжались. Мадамъ Штольцъ, запихнувъ отверстіе въ окнѣ подушкою, стала ждать, что будетъ. Выстрѣлъ разбудилъ сосѣдей. Сбѣжались испуганные и любопытные. Подняли разбойника; онъ былъ еще живъ и объявилъ имена своихъ соумышленниковъ. Но она не отворяла дверей до приѣзда полиціймейстера. Племянникъ и слуга приведены были въ чувство: злодѣйка опоила ихъ чѣмъ-то въ квасу, и если бы ихъ оставили еще нѣсколько времени въ этомъ опьянѣніи, они лишились бы жизни. Императрица Елизавета Петровна, узнавъ о храбромъ подвигѣ портнихъ, пожелала ее видѣть, обласкала ее и, узнавъ о

44

причинѣ поѣздки мужа ея въ Москву, приказала оказать ему въ его искѣ всякое пособіе. У ребенка же, которымъ была портниха беременна, была она восприемницею. Ребенокъ этотъ былъ знаменитая ворожея Елисаветы Петровны, которую помню очень хорошо.

О дѣтствѣ своемъ знаю я немного. Самое замѣчательное приключеніе со мною было слѣдующее: когда мнѣ было года полтора отъ роду, я, играя на полу, хотѣлъ встать, оступился и упалъ съ ужаснымъ крикомъ; не понятно, какъ вывихнулъ я себѣ правую ногу. Призваны были лучшіе хирурги и костоправы. Ногу вправили, но не совершенно: она осталась навѣкъ вывороченною, и до сихъ поръ я чувствую, что она слабѣе лѣвой. Отъ этого я не могъ танцовать, но ходить могъ и могу безъ устали очень долго, только на горы взбираться я не мастеръ. Говорятъ, что я съ первыхъ лѣтъ своей жизни оказывалъ большую понятливость и любознательность. До сихъ поръ помню первый свой подвигъ. Родители мои жили тогда на Невскомъ проспектѣ за Аничковымъ мостомъ, въ зеленомъ деревянномъ домѣ русскаго семебряника, насупротивъ Троицкаго переулка. Потомъ на этомъ мѣстѣ былъ домъ Сухозанета. Въ квартире нашей была комната съ однимъ выходомъ. Братъ Саша, лѣтъ двухъ отъ роду, забрался туда, заперъ дверь задвижкою и, не зная, какъ выйти, сталъ плакать и кричать. Напрасно учили его, какъ онъ можетъ отодвинуть задвижку: онъ не понималъ. Рѣшились впустить меня въ комнату чрезъ форточку (въ окнахъ были и двойныя рамы): я опустился, подошелъ къ запертой двери и отодвинулъ задвижку, какъ помню, съ большимъ торжествомъ. Припомню при этомъ случаѣ, что въ каменномъ флигелѣ этого дома жили небогатые русскіе купцы, хорошіе, честные люди, именно Чаплины, составившіе себѣ большое состояніе мѣховою торговлею. Одна ихъ родственница, Марөа, была у насъ нянькою и потомъ часто насъ навѣщала.

Говоря о жизни моего отца, упомянулъ я, что въ 1792

45

году онъ вышелъ въ отставку по какимъ-то пустякамъ и
очутился съ семействомъ своимъ въ крайней бѣдности. Тогда
жили мы въ домѣ Кострецова, который выходилъ окнами
въ ограду церкви Симіона и Анны, и, при перемѣнѣ обстоя-
тельствъ, принуждены были переселиться изъ бель-этажа въ
нижній. Бѣдственно было положеніе наше, особенно матуш-
кино. Для Александръ Яковлевичъ Фрейгольдъ былъ въ по-
ходѣ. Съ Христиною Михайловною отецъ былъ въ ссорѣ. Не
могу не упомянуть при этомъ случаѣ о тѣхъ, которые помо-
гали намъ въ этой крайности. Первымъ былъ сосѣдъ нашъ,
надворный совѣтникъ Иванъ Густавовичъ Нордбергъ, строгій и
упрямый шведъ, но благородный и добродѣтельный человекъ,
и жена его Марья Акимовна. Вторымъ, служившій подъ на-
чальствомъ отца моего въ экспедиціи о государственныхъ до-
ходахъ, Александръ Григорьевичъ Парадовскій. Они дѣлали
намъ всевозможное добро. Отецъ мой, виновникъ горя всего
семейства, былъ совершенно равнодушенъ, курилъ съ утра до
ночи трубку, расхаживая по комнатѣ, и ни о чемъ не заботил-
ся, а когда случалось, что въ домѣ нѣтъ ни копѣйки денегъ,
ни куска хлѣба, онъ уходилъ со двора, проводилъ день и
обѣдалъ у пріятелей и возвращался домой къ ночи. Когда
матушка ему выговаривала это, онъ отвѣчалъ: „что-жъ мнѣ
было дѣлать? вѣдь вы не умерли же съ голоду“. Къ довер-
шенію бѣдствія нашего, у насъ открылась оспа,— натураль-
ная, другой тогда не было. Первый заболѣлъ я: это было въ
январѣ 1794 года. Началось бредомъ: мнѣ чудилось, что
предъ мною стоитъ какой-то великанъ и опутываетъ себя
веревками. Моя болѣзнь была довольно сильная, но кончи-
лась благополучно, не оставивъ никакихъ слѣдовъ. У Але-
ксандра еще менѣе: на лицѣ было всего три оспины. У треть-
яго, Павла, оспа была сильнѣе и вскорѣ скрылась; полагаютъ,
что это было причиною его смерти, послѣдовавшей чрезъ годъ
послѣ того. Болѣе всѣхъ страдала семимѣсячная Катя: все
лицо ея покрыто было какъ бы макомъ и тѣло также. Она
долго не могла поправиться, и слѣды оспы остались на лицѣ

46

ея на всю жизнь. При этомъ случаѣ не лишнимъ будетъ
исчислить всѣхъ моихъ братьевъ и сестеръ: Александръ, род.
21-го марта 1789 г., ум. 22-го октября 1812 г. въ Москвѣ, отъ
ранъ, полученныхъ при Бородинѣ. Павелъ род. 21-го мая
1791 г., ум. въ февралѣ 1795. Павелъ (другой) род. 9-го мая
1797 г., ум. 16-го марта 1850 г. Екатерина здравствуетъ по-
нынѣ. Елисавета род. 23-го юня 1795 г., вышла въ 1819 г.
замужъ за Андрея Яковлевича Ваксмута (умершаго въ 1849 г.),
скончалась 21-го марта 1832 г.

Въ самое то время, когда крайность и страданія матуш-
ки достигли высшей степени, явилось пособіе. Неожиданно
пріѣхала сестра ея, Елисавета Яковлевна, и привезла, пом-
нится, сто рублей отъ тетушки Екатерины Михайловны.
Это было истинною манною въ пустынѣ! Я упоминалъ уже,
что Екатерина Михайловна была въ ссорѣ съ отцомъ моимъ
еще до женитьбы его и негодовала на этотъ бракъ. Хри-
стина Михайловна, своими продѣлками, возбудила гнѣвъ ея
и къ матушкѣ, ея крестницѣ и любимицѣ. Екатерина Ми-
хайловна не хотѣла ее видѣть, но, узнавъ о ея крайности,
поспѣшила ей помочь. Родная же мать отвѣчала на просьбу
матушки о пособіи, изреченіемъ Библіи: „Ищите и обрящете,
толцыте и отверзется вамъ, просите и дастся вамъ“. Отецъ
мой раздувалъ это пламя злости своимъ упорствомъ и вы-
стрѣлами въ слабую сторону бабушки. Въ заглавіе отвѣта
на одно письмо ея къ матушкѣ, онъ написалъ: „надворная
совѣтница Гречъ капитаншѣ Фокѣ“. Прекрасное средство жить
въ ладу съ родными! Бѣдственное наше положеніе прекра-
тилось опредѣленіемъ отца моего на службу секретаремъ въ
3-й департаментъ Сената. Въ этомъ способствовалъ ему оберъ-
прокуроръ этого департамента, Александръ Федоровичъ Ба-
шиловъ, другъ покойнаго дѣдушки Фрейгольда. Сенаторами
были, между прочими, графъ Александръ Сергѣевичъ Стро-
гановъ и Петръ Александровичъ Соймоновъ. Товарищемъ
отца моего былъ Сергѣй Ивановичъ Подобѣдовъ, братъ ми-
трополита Амвросія. Получивъ мѣсто, отецъ мой переселился

47

опять въ верхній ярусъ того же дома и чрезъ нѣсколько времени перебхалъ въ домъ Баскова (потомъ Норова, а теперь (1861) домъ принадлежитъ А. А. Краевскому) на Большой Литейной, на углу Девятой роты ¹). За квартиру, въ одиннадцать оконъ на улицу, со всѣми угодьями, платили тогда въ годъ 360 рублей. Описавъ обращеніе семейства къ лучшей участи, скажу, что могу припомнить о себѣ въ то время.

Чтенію началъ учить меня добрый Александръ Григорьевичъ Парадовскій, 3-го августа 1792 года, лишь только мнѣ исполнилось пять лѣтъ. Буква „у“ была первою, которую я узналъ. Читать выучился я очень скоро, потому что это интересовало мой умишко и дѣтское воображеніе. Началъ и писать, но это шло не такъ хорошо: тутъ нужны были физическіе пріемы, положеніе руки, держаніе пера, и я никакъ не могъ къ тому привыкнуть. Меня не принуждали, и я теперь держу перо, какъ шестилѣтній мальчикъ, и пишу прескверно, неровно и нечетко. Сколько разъ впослѣдствіи жалѣлъ я и раскаивался, что не умѣю писать четко и красиво! Это большое пособіе въ жизни и службѣ. Выучившись читать, старался я прочитать всевозможное: ярлыкъ на бутылкѣ вина, клокъ афишки, все возбуждало мое любопытство. Это продолжается и понынѣ: не могу видѣть ничего печатнаго, чтобы не прочесть. Врагъ чистописанія, я началъ. на первыхъ порахъ, употреблять грамоту на сочиненіе, и первою написанною мною фразою были слова: „бѣги, Николай, въ избушку!“ Почему я именно написалъ это, не знаю, но, написавши, радовался отъ души. Матушка питала эту любознательность разсказами басенъ и повѣстей; заставляла меня читать порусски, понѣмецки и пофранцузски, но отнюдь не принуждала. Каль! и я былъ слишкомъ снисходителенъ къ своимъ дѣтямъ. Отецъ мой забавлялся нами: то ласкалъ, то бранилъ насъ, но ничему не училъ, предоставляя это грамотной и начитанной женѣ своей. Слухъ о страсти моей къ

¹) Нынѣ Бассейная улица.

48

чтенію распространился по всей фамилії, и самый грамот-
ный представитель ея, Павелъ Христіановичъ Безакъ, пода-
рилъ мнѣ нѣ сколько дѣтскихъ книгъ, и сверхъ того полу-
чилъ я переведенное имъ „Описаніе Санктпетербурга“, проф.
Георги, которое много способствовало къ возбужденію дѣт-
скаго моего любопытства и во многомъ его удовлетворило.
Въ концѣ 1793 года отецъ мой купилъ мнѣ календарь на
1794 годъ (за 30 коп. мѣдью): это было основаніе моихъ по-
литическихъ и статистическихъ познаній. Я читалъ его такъ
часто, что затвердилъ имена всѣхъ владѣтельныхъ особъ въ
Европѣ. Отецъ мой очень этимъ любовался, и не разъ, тол-
куя, бывало, съ пріятелями о политикѣ, обращался ко мнѣ
съ вопросомъ, напримѣръ: „Какъ, бишь, Николя, зовутъ ны-
нѣ шняго датскаго короля?“ — „Христіанъ Седьмой!“ воскли-
цалъ я съ удовольствіемъ и гордостью. Я читалъ внимательно
перечень политическихъ извѣстій и, странное дѣло, досадо-
валъ, когда находилъ торжество французовъ, и радовался
успѣхамъ союзниковъ. Помню, какъ сквозь сонъ, грохотъ и
трескъ, раздавшіеся въ городѣ, когда взлетѣла на воздухъ
пороховая лабораторія на Выборгской сторонѣ; чиненыя бомбы
и гранаты поднимались и лопались въ воздухѣ. Однажды, по-
давая отцу моему умываться (это было 31-го марта 1794 г.),
услышалъ я пушечные выстрѣлы. Рукомойникъ задрожалъ у
меня въ рукахъ, и я со страхомъ вскричалъ: „шведы или
лабораторія!“ — „Ни то, ни другое!“ сказалъ отецъ мой, смѣю-
чись: „палять потому, что прошла Нева“. Еще помню одно
политическое событие. Шелъ процессъ несчастнаго Людови-
ка XVI. Мнѣ былъ тогда шестой годъ отъ роду, и я не могъ
понять, въ чемъ дѣло. Вдругъ приходитъ къ намъ однажды
вечеромъ Александръ Григорьевичъ Парадовскій и говоритъ:
„ну, матушка Екатерина Яковлевна! Злодѣи французы ко-
ролю своему голову такъ отчесали!“ Матушка горько за-
плакала, съ нею сдѣлалось дурно. Отчесали, думалъ я, видно
гребнемъ. На другой день нянька стала расчесывать мнѣ во-
лосы и какъ-то задѣла неосторожно. „Что ты, нянюшка,

49

сказалъ я:—да ты мнѣ этакъ голову отчешешь, какъ фран-
цузскому королю".—Чрезъ нѣсколько дней послѣ того явился
къ намъ квартальный надзиратель, какъ теперь вижу, чело-
вѣкъ высокаго роста, въ тогдашнемъ губернскомъ мундирѣ
(свѣтлосинемъ, съ черными бархатными лацканами). Батюшки
не было дома. Матушка приняла его. Въ то время приказано
было отыскать всѣхъ французскихъ подданныхъ въ Россіи
и привести ихъ къ присягѣ королю Людовику XVII. Такъ
какъ фамилія наша оканчивалась не на овъ или инъ, то и
слѣдовало узнать, какого мы племени. Матушка разсказала
полицейскому офицеру всю генеалогію обѣихъ линій, Грече-
вой и Фрейгольдовой и, объявивъ, что въ жилахъ нашихъ
течетъ кровь, смѣшанная изъ нѣмецкой, богемской, польской,
убѣдила, что въ ней нѣтъ ни капли французской.

Н. И. ГРЕЧЬ.

4

## ГЛАВА ВТОРАЯ.

Семейство Нордбергъ. — Фамилія Клодтъ-фонъ-Юргенсбурговъ. — Родня ихъ Белли. — Игра въ карты подъ выстрѣламъ. — Бородинскій эпизодъ. — «Старый баронъ». — Баронъ Карлъ Федоровичъ Клодтъ-фонъ-Юргенсбургъ. — Анекдоты о немъ. — Его столкновеніе съ Капцевичемъ. — Какъ проспали Макдональда въ 1812 году. — Безаки. — Павелъ Христіановичъ Безакъ. — Встрѣча его съ императоромъ Павломъ. — «Коммерческій уставъ», необнародованный. — Вечеръ у Обольянинова, 11-го марта 1801 г. — Кончина императора Павла. — Роль П. Х. Безака. — Всемогущество его при Прозоровскомъ и Вагратіонѣ. — Безакъ съ Закревскимъ и Блудовымъ. — Проектъ преобразованія Сената. — Безакъ и Перетцъ. — Рашеты. — Дѣти П. Х. Безака. — Шванебхи. — Дѣло кассира Кельберга. — Брискорны. — Семенъ Ивановичъ Великій и его товарищи: Брискорнъ, Вилламовъ, Дружининъ, Вестманъ, Миллеръ. — Разсказъ Дружинина о кончинѣ Павла І. — Фрейганги.

Напишу здѣсь нѣсколько портретовъ тогдашнихъ нашихъ знакомыхъ.

1) Нордбергъ (Nordberg), Иванъ Густавовичъ, точно сѣверная гора, твердая, чистая, непреклонная. Онъ былъ по происхожденію шведъ, родился въ Старой Финляндіи, но съ самыхъ малыхъ лѣтъ былъ ревностнымъ приверженцемъ Россіи. Во время шведской войны (1789—1790), онъ набралъ отрядъ волонтеровъ и дѣйствовалъ съ нимъ противъ шведовъ, въ окрестностяхъ Нейшлота, который въ то время былъ защищаемъ храбрымъ майоромъ Кузьминымъ. Это возбудило ненависть и злобу къ Нордбергу всѣхъ финскихъ патріотовъ: какъ

51

волка ни корми, а онъ все въ лѣсъ глядитъ. Онъ не могъ оставаться въ Финляндіи, переселился въ Петербургъ и служилъ въ разныхъ присутственныхъ мѣстахъ; наконецъ (1800 — 1802), совѣтникомъ здѣшняго губернскаго правленія, отличался строгимъ исполненіемъ своихъ обязанностей и присвѣрною честностью, но съ тѣмъ вмѣстѣ и самымъ несноснымъ упрямствомъ. Наскучивъ безпрерывною войною съ начальниками и товарищами, онъ вышелъ въ отставку и занялся управленіемъ частными имуществами. Лѣтъ десять управлялъ онъ, въ Зарайскомъ уѣздѣ, деревнями графини Мамоновой, при-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;велъ ихъ въ цвѣтущее состояніе, удвоилъ ея доходы. Она, въ благодарность, подарила ему домъ въ Москвѣ. Онъ было зажилъ тамъ съ семействомъ; вдругъ наступилъ 1812 годъ. Нордбергъ устроилъ въ своемъ домѣ больницу, написалъ на воротахъ: военный госпиталь, пригласилъ врача, самъ себя назначилъ смотрителемъ госпиталя, а жену и двухъ дочерей прислужницами и сидѣлками. Непріятель подступилъ. Всѣ совѣтовали ему бѣжать. Онъ оставался непреклонень. Москва загорѣлась. Жена его и дочери ушли пѣшкомъ, куда глаза глядятъ. Мать умерла отъ усталости и грусти; дочери, по изгнаніи непріятеля, воротились въ Москву, нашли вмѣсто дома кучи угля и пепла, а отца отыскали въ какомъ-то погребу. Оправившись кое-какъ, онъ занимался частными дѣлами и, наконецъ, принялъ управленіе помѣстьями Веневитинова, въ Воронежской губерніи; тамъ онъ поссорился съ помѣщикомъ и другимъ управляющимъ до того, что у него вынули въ домѣ оконныя рамы зимою, чтобы принудить его выѣхать. Онъ зажутался въ шубу и легъ въ постель. Не знаю, какъ его проводила полиція, и онъ очутился, въ 1823 году, въ Петербургѣ. Здѣсь написалъ онъ сильное письмо къ графу Аракчееву, начинавшееся словами: „У насъ, въ Россіи, нѣтъ правосудія“. Графъ, изумленный этою смѣлостью, пригласилъ его къ себѣ въ Грузино и разспросилъ обо всѣхъ обстоятельствахъ дѣла. Оказалось, что форма была на сторонѣ его противниковъ, и онъ не получилъ ничего.

4*

52

Тогда рѣшился онъ переселиться въ Финляндію, гдѣ у него былъ хуторъ (Heimat), отданный имъ, по выѣздѣ оттуда, во временное владѣніе зятю его (мужу сестры), пастору Горнборгу. Пріѣхавъ въ помѣстье и объявивъ желаніе вступить въ обладаніе имъ, онъ получилъ въ отвѣтъ отъ своего зятя, что это имѣніе уже не принадлежитъ ему. По выѣздѣ Нордберга за границу (то есть въ Россію!), его вызывали трижды чрезъ газеты, потомъ же, по истечении земской давности, ввели во владѣніе сестру его и зятя, потому что его дѣти, находившіяся также въ чужихъ краяхъ, чрезъ то лишились правъ своихъ. Онъ воротился въ С.-Петербургъ.

Я выросъ и былъ друженъ съ дѣтьми его. Первымъ другомъ отрочества моего былъ старшій сынъ его, Ефимъ Ивановичъ, воспитывавшійся въ Кадетскомъ корпусѣ съ нынѣшнимъ оберъ-шталмейстеромъ П. А. Фредериксомъ и умершій въ молодыхъ лѣтахъ. Дочь его, ровестницу мою, Анну Ивановну, называли моею невѣстою, и я, начитавшись романовъ, въ самомъ дѣлѣ вообразилъ себѣ, что влюбленъ въ нее. Она выѣхала изъ Петербурга въ 1802 году. Въ 1824 году входитъ въ мой кабинетъ неизвѣстный мнѣ пожилой человѣкъ, съ лицомъ, на которомъ изображались умъ и твердость характера, и спрашиваетъ меня: „вы ли Н. И. Гречч?“

— А вы Иванъ Густавовичъ Нордбергъ, возразилъ я, узнавъ его чрезъ двадцать два года. Онъ разсказалъ мнѣ вкратцѣ о своихъ приключеніяхъ и далъ свой адресъ.

На другой день я къ нему явился и нашелъ у него двухъ дочерей его. Моя бывшая невѣста явилась дѣвою уже пересзрѣлою, но имѣла лицо умное и интересное, съ выраженнымъ грусти и рѣшимости. Вторая казалась нездоровою. Я старался всячески быть полезнымъ старику, употреблялъ всѣ средства, чтобы принимать его какъ можно лучше и учтивѣе. Казалось, онъ чувствовалъ мое вниманіе, и вдругъ пропалъ. Я отправился къ нему на квартиру и узналъ, что онъ съѣхалъ, неизвѣстно куда, вѣроятно, выѣхалъ изъ Петербурга. Конечно, дѣло его въ Финляндіи рѣшилось въ его пользу,

53

подумалъ я, но страннымъ показалось мнѣ, что онъ не при-
ходилъ ко мнѣ проститься. Года чрезъ три вхожу въ ком-
нату матушки и вижу у ней даму въ глубокомъ траурѣ. Это
была Анна Ивановна Нордбергъ. Она объявила мнѣ, что отецъ
ея умеръ за нѣсколько времени до того. — „Гдѣ?“ — „Здѣсь, въ
Петербургѣ“. — Помилуйте, какъ же это онъ скрылся отъ
меня?“ Она замялась и объявила, что отцу ея показалось, будто
я не хочу принимать его. „Когда, сказала она, я говорила ему:
подите къ Николаю Ивановичу, онъ покачивалъ головою и
утверждалъ, что вы не хотите его видѣть“.

— Да изъ чего вы это заключаете?

— А вотъ изъ чего: всякій разъ, когда я его посѣщаю,
онъ, при уходѣ моемъ, провожаетъ меня до самыхъ дверей:
не явный ли это знакъ, что онъ не желаетъ, чтобы я прихо-
дилъ впередъ?

Вѣжливость моя къ старцу, къ человѣку истинно почтен-
ному и благородному, къ другу моего отца, была перетолко-
вана такимъ страннымъ образомъ! Съ тѣхъ поръ я смотрю,
какъ бы не провожать слишкомъ далеко людей мнительныхъ.
Я помѣстилъ Анну Ивановну въ домъ родственницы моей,
Маріи Павловны Крыжановской, для смотрѣнія за домомъ.
По отъѣздѣ Крыжановской изъ Петербурга, я предложилъ
ей и сестрѣ ея квартиру и содержаніе въ моемъ домѣ. Онѣ
жили у меня десять лѣтъ (1834—1844), и въ это время Анна
Ивановна оказала мнѣ и роднымъ моимъ самыя усердныя, не-
оцѣненные услуги, особенно въ попеченіи о больныхъ. На ея
рукахъ скончались сынъ мой Николай и Елизавета Павловна
Борнъ. По отъѣздѣ нашемъ въ чужіе края (1843), она оста-
валась въ моемъ домѣ при малолѣтней воспитанницѣ моей
дочери и потомъ отправилась въ Малороссію, къ младшему
брату своему Андрею, овдовѣвшему въ то время и пригла-
сившему къ себѣ обѣихъ сестеръ. Съ тѣхъ поръ я ничего не
слыхалъ о нихъ. Дай имъ Богъ всякаго благополучія! Анна
Ивановна могла бы составить счастье благороднаго человѣка,
но отецъ ея, по непостижимому своенравію, отталкивалъ всѣхъ

54

жениховъ и, можно сказать, за ѣлъ вѣкъ дочерей своихъ, а при-
томъ былъ человѣкъ самый честный и благородный. И сколько
въ свѣтѣ такихъ домашнихъ тирановъ!

2) Фамилія Клодтъ фонъ-Юргенсбургъ. Около 1730 года родился въ одномъ Эстляндскомъ помѣстѣ сынъ богатаго дворянина, баронъ Фридрихъ-Адольфъ Клодтъ фонъ-Юргенсбургъ, выросъ въ родительскомъ домѣ, выучившись нѣмецкой грамотѣ, бѣгацъ за дѣвками и зайцами, былъ опредѣленъ юнкеромъ въ кирасирскій полкѣ, жилъ въ Петербургѣ, моталъ, кутилъ, и продолжалъ то же въ Семилѣтнюю войну на поляхъ Пруссіи. Соскучивъ военною службою, по смерти отца, вышелъ въ отставку поручикомъ, женился на богатой наслѣдницѣ изъ фамиліи Швенгельмъ и зажилъ, какъ истый дворянинъ остзейскій, не отказывая себѣ ни въ чемъ. Онъ былъ человѣкъ очень не глупый, добраго сердца, благородныхъ правилъ, но легкомысленный, вѣтренный, любитель лошадей, картъ, обѣдовъ и попоекъ. Особенно отличался онъ вкусомъ и знаниемъ повареннаго дѣла: разсуждалъ пресерьезно о какомъ либо лакомомъ блюдѣ и облизывался. Жилъ, жилъ и наконецъ прожилъ все, что имѣлъ. Вдругъ досталось ему богатое наслѣдство. Прежній урокъ не проучилъ его: онъ закутилъ снова и вскорѣ не осталось у него ни гроша. Имѣнье описали и продали. По смерти жены, онъ женился (по эстлянд-скому обычаю, допускаемому законами лютеранской церкви) на младшей ея сестрѣ. И она вскорѣ скончалась. Дѣтство старшихъ дѣтей его, къ счастью ихъ, проходило во время перваго его богатства. Онъ старался дать имъ хорошее воспитаніе: между прочимъ, гувернерами и учителями дѣтей его были знаменитый астрономъ Шубертъ и ученый оріенталистъ Беллерманнъ, бывшій потомъ директоромъ гимназіи въ Берлинѣ. Но вотъ характерная черта тогдашняго остзейскаго воспитанія. Дѣти, обучались строго наукамъ математическимъ, физическимъ и историческимъ, изъ новыхъ языковъ знали только нѣмецкій, да и тому учились болѣе по навыку. Русскій языкъ узнали они въ военной службѣ, но безъ правилъ, безъ надле-

55

жащаго произношенія и правописанія. Французскій понимали только глазами, а не ухомъ. Къ счастью еще, первое банкротство отца послѣдовало, когда дѣти подросли, и имъ слѣдовало избрать родъ жизни. Въ прежнее золотое время, они сдѣлались бы собачниками; теперь отдали ихъ въ военную службу. Дѣти у него были: 1) Карлъ Өедоровичъ (род. въ 1765, умеръ въ 1823), о которомъ подробно будетъ сказано ниже. 2) Борисъ (Bernhard) Өедоровичъ, дослужившійся до генералъ-майора, женился, уже въ самыхъ зрѣлыхъ лѣтахъ, на горбатой, но весьма богатой графинѣ Тизенгаузенъ, здравствуетъ теперь еще (въ 1851 г.), въ эстляндскомъ своемъ помѣстьѣ. 3) Өедоръ Өедоровичъ и 4) Адольфъ Өедоровичъ служили въ арміи и умерли въ разное время. 5) Яковъ Өедоровичъ успѣлъ схватить и спасти часть материнскаго наслѣдства, купилъ небольшое имѣнье близь Везенберга и умеръ за нѣсколько лѣтъ предъ симъ. Дѣти его были кирасирами и прокутили материнское имѣніе: одинъ умеръ въ молодости, другой питается теперь въ Эстляндіи, взявъ на аренду частное имѣніе. 6) Густавъ Өедоровичъ, младшій изъ всѣхъ, не засталъ уже и крохъ прежняго богатства, выросъ неучемъ и наслѣдовалъ только безпечность и лѣность отца. Онъ, лѣтъ двадцати пяти, вдругъ исчезъ, отправился въ Германію, учился живоисси, но не достигъ большого совершенства; потомъ, воротясь въ Эстляндію, женился на дѣвицѣ фонъ-Бистромъ, прибылъ съ нею въ Петербургъ и помирился съ отцомъ незадолго до его кончины (1806). Впослѣдствіи жилъ онъ въ Ревелѣ, имѣлъ многихъ дѣтей и, затрудняясь въ содержаніи семейства, исчезъ вторично, жилъ гдѣ-то въ Курляндіи у католическаго пастора и лѣтъ чрезъ десять вновь явился въ своемъ семействѣ, и въ какой день! Въ день погребенія его дочери, прекрасной шестнадцатилетней дѣвицы, корторую онъ узналъ только въ гробѣ. Сыновья его съ честью служили въ полкахъ гренадерскаго корпуса. Самъ онъ умеръ за нѣсколько лѣтъ предъ симъ въ Эстляндіи.

У отца его были три дочери: старшая за какимъ-то эстляндскимъ дворяниномъ, помнится, Раутенштраухомъ. Другая,

56

Анна Өедоровна, на второмъ году отъ роду, по небрежности няньки, упала въ прудъ, была спасена отъ смерти, но оглохла и сдѣлалась слабоумною. Она умерла лѣтъ за пятнадцать предъ симъ, въ глубокой старости, въ Эстляндіи. Она жила у своего отца, потомъ, когда женился братъ ея, Карлъ Өедоровичъ, у него, а когда послѣдній, въ 1817 году, поѣхалъ съ семействомъ на службу въ Сибирь, ее отправили въ Эстляндію, гдѣ она и кончила грустную свою жизнь. У насъ, дѣтей, слыла она фрейлиною. Мы, признаться, частенько трунили надъ несчастною и выводили ее изъ терпѣнія. Третья дочь барона Клодта была, сказываютъ, красавица. Въ нее влюбился нѣкто Белли, гувернеръ старшихъ ея братьевъ, умный, красивый собою молодой человѣкъ, и она имѣла участь Элоизы; но его сдѣлали не Абеларомъ, а мужемъ ея, и дали ему мѣсто казначея въ Везенбергѣ. Въ молодости я былъ знакомъ и друженъ съ его дѣтьми, Яковомъ Карловичемъ и Иваномъ Карловичемъ. Белли учился въ Германіи въ университетѣ съ покойнымъ Опперманомъ и прислалъ сыновей къ нему, по возрастѣ. Якова опредѣлили въ инженерную кондукторскую школу; но онъ, убоясь бездны премудрости, вышелъ офицеромъ въ Кременчугскій полкъ и отправился въ походъ въ Финляндію, въ 1808 году. Перешедъ съ полкомъ чрезъ графицу, услышалъ онъ впереди выстрѣлы и вскорѣ на дорогѣ увидѣлъ убитыхъ нашихъ драгунъ. Блѣдныя лица, искаженные черты покойниковъ жестоко поразили юнаго героя, но ненадолго. Не прошло шести мѣсяцевъ, какъ онъ металъ банкъ съ поручикомъ Закревскимъ (бывшимъ московскимъ военнымъ генералъ-губернаторомъ и графомъ), на лодкѣ подъ шведскою картечью. Вдругъ, однимъ выстрѣломъ сбило столикъ передъ игроками. „Подайте другой столикъ и свѣжую колоду!“ закричалъ Белли. Онъ былъ человѣкъ самый добрый, благородный, но и самый безпечный. Удивляюсь, какъ онъ десять разъ не былъ разжалованъ за упущенія по службѣ, но все у него какъ-то съ рукъ сходилъ. Онъ женился въ двадцатыхъ годахъ на дѣвицъ Шредеръ и вскорѣ потомъ

57

умеръ. Иванъ Карловичъ Белли воспитанъ былъ въ 1-мь
кадетскомъ корпусѣ и выпущенъ въ армію. Чрезъ нѣсколько
лѣтъ написалъ онъ ко мнѣ очень дѣльное и грамотное рус-
ское письмо, извѣщан о томъ, что вступилъ въ бракъ съ ка-
кою-то помѣщицею въ полуденной Россіи, но съ тѣхъ поръ
не имѣю о немъ никакихъ свѣдѣній.

Дядя ихъ, Карлъ Өедоровичъ Клодтъ, въ Бородинскую
битву, въ званіи оберъ-квартирмейстера 8-го корпуса, подъѣ-
халъ къ Одесскому полку и смотрѣлъ на ходъ битвы. Подлѣ него
стоялъ красивенькій собою молодой офицерикъ и жаловался на
бездѣйствіе.—„Предосадно стоять, говорилъ онъ, во второй ли-
ніи. Дѣла не дѣлай, а того и смотри, что тебя убьютъ ни за что“.
Въ это самое мгновеніе оторвало у него ядромъ голову. „Белли!
бѣдный Белли!“ закричали офицеры, бросившись къ нему. Это
имя поразило Карла Өедоровича Клодтъ: такъ прозывалась
сестра его, но онъ ничего не могъ узнать объ убитомъ, кромѣ
того, что онъ за полгода выпущенъ былъ изъ 1-го кадетскаго
корпуса. Черезъ часъ К. Ө. Клодтъ долженъ былъ вести впе-
редъ колонну. Въ головѣ шелъ Кременчугскій полкъ, и пер-
вымъ взводомъ командовалъ Яковъ Карловичъ Белли. Карлъ
Өедоровичъ Клодтъ, не видавшій ни его, ни братьевъ его
нѣсколько лѣтъ, закричалъ ему:

— Здравствуй, Яша! нѣтъ ли у тебя брата въ Одесскомъ
полку?

— Въ этотъ полкъ выпущенъ братъ мой Петръ.

— Онъ убитъ, прощай, отвѣчалъ Клодтъ и поскакалъ впе-
редъ...

— Кончу разсказъ о старикѣ, родоначальникѣ ихъ.

Не знаю, какимъ образомъ познакомился съ нимъ отецъ
мой, но это было въ одинъ изъ антрактовъ его богатства,
то есть, когда ему, съ сыномъ Густавомъ (прочіе были въ
арміи), нечего было ъсть. Отецъ мой дѣлилъ съ ними послѣд-
нее и, поправившись въ своемъ состояніи, имѣлъ ихъ за сто-
ломъ ежедневно. Люди наши, разумѣется, на это негодовали
и называли ихъ въ насмѣшку нахлѣбниками. Стараго „барона“

58

(такъ мы всѣ называли его) чтилъ я и буду вѣкъ чтить
за любовь и уваженіе его къ моей матушкѣ. Меня онъ также
любилъ и ласкалъ, называя маленькимъ профессоромъ. По-
слѣднее обогащеніе его послѣдовало въ 1796 году. Онъ ку-
пилъ прекрасную мызу Рябово (принадлежавшую впослѣдствіи
В. А. Всеволожскому) въ С. Петербургскомъ уѣздѣ, нанялъ про-
сторный домъ на Сергіевской, давалъ обѣды, вечера, балы.
Вдругъ запутался онъ въ какую-то тяжбу. Имѣніе у него отняли
и онъ опять очутился ни съ чѣмъ, или съ весьма немно-
гимъ — съ надеждою. Ежедневно говорилъ онъ: завтра вы-
играю я мой процессъ; наступало завтра и ничего не при-
носило. Между тѣмъ, онъ не уменьшилъ своего хозяйства:
дворня у него была пребольшая; лошадей полная конюшня;
но люди его искали пропитанія на сторонѣ, а лошади съѣли
ясли, въ точномъ смыслѣ слова. Отецъ мой сжалился надъ
ними, и когда баронъ отъѣзжалъ отъ насъ вечеромъ, снаб-
жалъ его овсомъ и сѣномъ. Самъ же онъѣлъ и пилъ сладко,
дремалъ послѣ обѣда, потомъ садился за бостонъ или за гранд-
пасьянсъ, ужиналъ и уѣзжалъ домой, говоря: „завтра кончится
мой процессъ“. Самое грустное было то, что онъ увлекъ въ
свое разореніе и всѣхъ дѣтей своихъ, удержавъ въ своемъ
распоряженіи долю, причитавшуюся имъ послѣ матери, тетки
и дѣда. Наконецъ, очарованіе прошло. Онъ увидѣлъ, что ни-
когда не выиграетъ своего процесса, жестоко тѣмъ огорчился,
но вскорѣ утѣшился мыслію, что оставитъ дѣтямъ своимъ
въ наслѣдство плоды своей опытности и написалъ толстую
тетрадь подъ заглавіемъ: „Правила хозяйства, сельскаго и
домашняго, для сохраненія и увеличения имущества“.
Въ послѣднее время питался онъ у сына своего, Карла Өедоро-
вича, и у бабушки моей, Христины Михайловны. Иванъ Егоро-
вичъ обращался съ нимъ учтиво и деликатно. Онъ скончался
въ 1806 г. въ тѣсненькой квартирѣ, на Петербургской сторонѣ.

Сынъ его, Карлъ Өедоровичъ Клодтъ, былъ человѣкъ
умный, образованный, благородный, но чудакъ не послѣдній.
Получивъ, какъ я упоминалъ, прекрасное образованіе, осо-

59

бенно въ науках математическихъ, умѣя очень хорошо чер-
тить и рисовать, онъ былъ въ то же время очень пріятнымъ
музыкантомъ на віолончели: каждый изъ его братьевъ также
игралъ на какомъ нибудь инструментѣ. Терпѣніе, хладно-
кровіе, равнодушіе его были удивительныя. Къ тому присоед-
динялась насмѣшливость и страсть дразнить: онъ иногда очень
терзалъ мою матушку, которую, впрочемъ, любилъ и уважалъ
искренно. Какая нибудь ошибка или обмолька служила ему
забавою на нѣсколько недѣль. Къ этому присоединялась въ
молодыя лѣта большая лѣность и безопасность: начнетъ ри-
совать или играть на віолончели, и все забудетъ. Впослѣд-
ствіи обстоятельства отвадили его отъ этого. Сначала слу-
жилъ онъ въ артиллеріи, потомъ перешелъ въ Генеральный
Штабъ и оставался въ немъ до кончины. Въ 1800 г. женился
онъ на тетушкѣ Елиазветѣ Яковлевнѣ Фрейгольдъ и жилъ съ
нею очень счастливо, въ любви и согласіи. У старшаго его сына
воспріемникомъ былъ императоръ Павелъ и пожаловалъ отцу
дорогую табакерку, осыпанную брилліантами: у него выта-
щили ее изъ кармана на Царицыномъ лугу, при какомъ-то
парадѣ. Этотъ сынъ умеръ полугодовой. Была у нихъ дочь
Софія, прекрасное дитя, любимица бабушки Христины Ми-
хайловны: и та умерла лѣтъ трехъ. Потомъ родились: Вла-
диміръ (1803), Петръ (1805), Константинъ (1807). Жили они
на Петербургской сторонѣ, въ старомъ зеленомъ деревянномъ
домѣ Копейкина (теперь на этомъ мѣстѣ площадь), припе-
ресѣченіи Каменно-Островскаго проспекта Большимъ про-
спектомъ. Карлъ Өедоровичъ Клодтъ ходилъ разъ въ недѣлю
въ чертежную Генеральнаго Штаба, а остальное время про-
водилъ дома, рисуя и чертя въ засаленномъ сѣромъ сюртукѣ,
небритый, нечесанный. Однажды лѣтомъ, вышелъ онъ за во-
рота и смотрѣлъ на проходившихъ. Ведутъ подъ руки пья-
наго чиновника. Жена бранитъ его за дурное поведеніе.
„Знаю, матушка“, отвѣчаетъ онъ, „я пьяница и срамецъ,
хуже... хуже вотъ этого господскаго человѣка“, и указываетъ
на полковника и барона. К. Ө. Клодтъ, воротившись въ ком-

60

наты, съ наслажденіемъ разсказывалъ объ этой аттестаціі. Въ другой разъ, зашелъ онъ къ новому будочнику и завелъ съ нимъ знакомство, объявивъ, что онъ „крѣпостной чело- вѣкъ“ барона Клодта. Дня черезъ два проходить онъ мимо его въ мундирѣ, и когда будочникъ сталъ во фрунтъ, спра- шиваетъ: „узнаешь ли меня?“ — Съ дядюшкою Александ- ромъ Яковлевичемъ Фрейгольдомъ жилъ онъ въ искренней дружбѣ.

Въ концѣ юля 1804 г., К. Θ. Клодтъ отправился на ма- невры и, воротясь чрезъ двѣ недѣли, узналъ, что добрый шу- ринъ его похороненъ дней за пять предъ тѣмъ. Въ 1805 г. откомандировали его въ Тульчинъ, гдѣ была главная квар- тира арміи, назначенной въ Турцію. Онъ отправился туда со всѣмъ семействомъ. Въ 1806 г. армія двинулась далѣе, и тетушка съ двумя дѣтьми, беременная третьимъ, вороти- лась въ Петербургъ и поселилась въ домѣ Христины Ми- хайловны. К. Θ. Клодтъ пробылъ въ походѣ до окончанія войны съ турками и не прежде начала 1812 г. свидѣлся съ семействомъ на двѣ недѣли, чтобы разстаться съ нимъ еще на два года. К. Θ. Клодтъ изъ турецкаго похода писалъ къ женѣ очень рѣдко, иногда не болѣе разу въ мѣсяцъ, потому что письма пересылались не иначе, какъ чрезъ курьеровъ. И всякій разъ, бывало, онъ вырѣжетъ изъ карточки лошадку и вложить въ письмо въ подарокъ дѣтямъ. Второй сынъ его, Петръ, замѣтилъ, что когда его мать радуется, кланяется отъ отца, цѣлуетъ дѣтей—онъ всегда получаетъ въ подарокъ ло- шадку. Отецъ, мать, счастье, радость—затвердились въ его памяти подъ фигурюю лошади. И онъ сдѣлался первымъ въ мірѣ скульпторомъ лошадей!

Тетушка жила въ домѣ Христины Михайловны довольно пріятно: веселая, шутница, хохотунья, она умѣла окружать себя молодыми людьми. Таковы были тогда И. К. Борнъ, Ми- хаилъ Петровичъ Анненковъ (братъ генерала отъ инфанте- ріи, Николая Петровича, служившій въ гвардіи, въ Финлянд- скомъ полку, живетъ теперь лѣтъ тринадцать въ Курской

61

губерніи и служитъ по выборамъ дворянства), Владиміръ Андреевичъ Глинка (генералъ отъ артиллеріи, бывшій начальникъ Уральскихъ горныхъ заводовъ), Семенъ Васильевичъ Кохановъ (генералъ-лейтенантъ, своякъ Таліони) и пр. Бабушка ложилась спать послѣ ужина въ десятомъ часу. Тогда собирались на половинѣ тетушки и проводили время въ пріятной бесѣдѣ до глубокой ночи.

К. Θ. Клодтъ былъ офицеръ знающій и храбрый, но до крайности скромный и терпѣливый. Его безпрерывно обходили. Послѣ Лейпцигскаго сраженія былъ онъ произведенъ въ генералы и назначенъ комендантомъ въ Бременѣ. Въ 1815 году воротился онъ въ Петербургъ. На бѣду свою, онъ сталъ обходиться съ давнишнимъ товарищемъ своимъ, К. Θ. Толемъ, по-старинному, а Толь былъ въ то время генералъ-адъютантомъ и генералъ-квартирмейстеромъ Главнаго Штаба. Разгнѣвавшись за то, что Клодтъ пришелъ къ нему въ сюртукѣ и въ фуражкѣ, онъ выдумалъ для него мѣсто начальника штаба Сибирскаго корпуса, и Клодтъ отправился туда со всѣмъ своимъ семействомъ, въ началѣ 1817 года, служилъ тамъ честно и вѣрно, забылъ старинное приволье и рабочалъ безустанно. По его старанію, снята на карту значительная часть южной Сибири. Командиромъ корпуса былъ большой уродъ, гатчинскій герой, генералъ отъ артиллеріи Петръ Михайловичъ Капцевичъ, лицемѣръ и ханжа, жестоко разбитый французами (въ 1814 году) при Монмиралѣ. К. Θ. Клодтъ много терпѣлъ отъ него и молчалъ. Однажды Капцевичъ, въ присутствіи его, при докладѣ, разругалъ, оборвалъ самымъ наглымъ образомъ дежурнаго штабъ-офицера, полковника Золотарева. Когда К. Θ. Клодтъ на другой день явился къ нему по службѣ, Капцевичъ предложилъ ему подписать бумагу о томъ, будто полковникъ вывелъ его изъ терпѣнія грубостями и неповиновеніемъ.

— Помилуйте, ваше высокопревосходительство, сказалъ Клодтъ:—полковникъ не сказалъ ни слова и вынесъ величайшія оскорбленія.

62

— Хорошо, отвѣчалъ Капцевичъ,— вы заодно съ бунтовщикомъ! Но извольте помнить, что у васъ жена и восьмеро дѣтей. Я обо всемъ донесу по начальству.

Клодтъ взялъ перо, подписалъ требуемое, но, воротившись домой, слегъ въ нервную горячку и чрезъ девять дней умеръ. Старшіе три сына его уже два года были въ Петербургѣ, въ Артиллерійскомъ училищѣ. Тетушка прибыла въ С.-Петербургъ съ остальными; жила недолго: въ 1825 году скончалась она послѣ мучительной болѣзни. Я не оскорблю памяти добраго и благороднаго К. Ө. Клодта, разсказавъ одинъ анекдотъ изъ военной его жизни. При погонѣ за французами, въ 1812 году, онъ былъ начальникомъ штаба отдѣльнаго отряда, бывшаго подъ командою генерала Павла Васильевича Кутузова: они преслѣдовали маршала Макдональда, ретировавшагося изъ Курляндіи, и, по всѣмъ соображеніямъ, могли его отрѣзать и заставить положить оружіе. По донесеніямъ офицеровъ Генеральнаго Штаба, всѣ важные пункты были заняты, и Макдональдъ долженъ былъ проходить на другой день въ восемь часовъ. Наступилъ вечеръ.—"Что, баронъ?" спросилъ Павелъ Васильевичъ Кутузовъ, "не схрапнуть ли намъ немножко? Велите только, чтобъ насъ разбудили часа въ четыре". Баронъ охотно согласился, но ихъ разбудили не въ четыре часа утра, а въ одиннадцать часовъ. Макдональдъ между тѣмъ ушелъ благополучно. Къ довершенію неудачи, одинъ изъ офицеровъ, перепутавъ имена деревень, занялъ не тотъ пунктъ, который слѣдовало занять, такъ что никто и не замѣтилъ, какъ французы прошли. Въ противномъ случаѣ, тревога непремѣнно разбудила бы начальство. Отъ этого обстоятельства корпусъ Макдональда пробрался за границу, цѣлый и невредимый. Та же исторія, что и съ Чичаговымъ на Березинѣ. Кажется, судьба не хотѣла слишкомъ баловать насъ славою. Но и того, что мы пріобрѣли, довольно было съ насъ. Если бы придушили Наполеона въ Россіи, мы не имѣли бы славы войти въ Парижъ.

3) Фамилія Безакъ. О родоначальникѣ Христіанѣ Безакѣ го-

63

ворилъ я выше. У него былъ сынъ Павелъ Христіановичъ, родившійся 28-го сентября 1769 г. Отецъ приложилъ все стараніе свое о воспитаніи сына, но не могъ внушить ему своей кротости и смиренія. Павелъ Христіановичъ Безакъ былъ одаренъ необыкновенными способностями: умомъ быстрымъ, необыкновенною памятью, примѣрнымъ трудолюбіемъ и рѣдкою способностью къ дѣламъ. Къ сожалѣнію, эти блистательныя качества затемнялись въ немъ большимъ тщеславіемъ и такою же страстью къ пріобрѣтенію: то и другое въ немъ спорило, но тщеславіе одерживало верхъ. Отъ этой борьбы происходила шаткость его характера, неровность обращенія и удивительное въ умномъ человѣкѣ неумѣнье обращаться съ людьми: къ людямъ честнымъ и надежнымъ питалъ онъ очень часто недовѣріе и подозрительность и въ то же время слѣпо предавался льстецамъ и негодяямъ, ласкавшимъ его слабую сторону. Онъ не былъ золъ въ сердцѣ, но какъ бы стыдился быть добрымъ. Странная смѣсь добра и зла, упрямства и слабости, ума и безразсудства! Отецъ помѣстилъ его въ корпусъ не кадетомъ, а вольнымъ слушателемъ въ чинѣ сержанта Преображенскаго полка, но какъ тогда въ классы ходили не въ мундирахъ, то онъ, изъ экономіи, и не шилъ сыну мундира. Отецъ мой подарилъ молодому человѣку полную обмундировку, и за это, равно какъ и за другія родственныя услуги, П. Хр. Безакъ питалъ къ нему уваженіе и дружбу и, несмотря на причуды своего дяди, дѣлалъ ему всякое добро. Въ корпусѣ, между товарищами и сверстниками, онъ не имѣлъ друзей и впослѣдствіи не былъ знакомъ ни съ однимъ изъ нихъ: видно, они его не любили.

По производствѣ въ офицеры, онъ оставался въ корпусѣ, и я помню еще въ 1794 году, какъ онъ, на ученьѣ кадетъ въ саду корпуса, командовалъ взводомъ и равнялъ рядовыхъ шпагою. Это былъ день важный въ моей жизни, и я о немъ упомяну впослѣдствіи. Въ 1797 году Безакъ перешелъ въ Сенатъ секретаремъ въ Герольдію, а потомъ въ 1-й департаментъ, и обратилъ на себя вниманіе своего начальства тру-

64

долюбіемъ, умомъ и искусствомъ изложенія дѣлъ, какъ на
письмѣ, такъ и изустно. Старики сенаторы радовались, когда
очередь доклада была за Безакомъ, и неудивительно. Въ
канцеляріи Сената было въ то время мало людей, свѣтски
образованныхъ: появленіе человѣка умнаго, просвѣщенаго,
краснорѣчиваго изумило всѣхъ. Императору Павлу Безакъ
сдѣлался извѣстнымъ въ Монастырѣ, куда былъ отправленъ на
коронацію съ 1-мъ департаментомъ Сената. Онъ былъ въ
числѣ сенатскихъ секретарей, которые разѣзжали съ эскор-
томъ по городу и возглашали о предстоящемъ торжествѣ.
Императоръ Павелъ встрѣтился съ такимъ разѣздомъ на
перекресткѣ. Безакъ прочиталъ прокламацію смѣлымъ, гром-
кимъ голосомъ, ударяя на слова: державнѣйшаго, великаго
государя императора и т. п. Это понравилось государю: онъ
приказалъ узнать и записать имя молодого чтеца, и съ тѣхъ
поръ былъ всегда къ нему благосклоненъ. Открылось мѣсто
правителя канцеляріи въ новосоставленной Комиссіи опекун-
ства иностранцевъ. Безакъ былъ помѣщенъ. Вскорѣ переве-
денъ онъ былъ правителемъ въ канцелярію генералъ-проку-
рора, въ чинѣ коллежскаго совѣтника, въ 1800 году. Въ то
время генералъ-прокуроръ былъ родъ верховнаго визиря: ему
подчинены были юстиція, полиція и финансы. Во всѣхъ про-
чихъ вѣдомствахъ были прокуроры, ему подчиненные. Безака
стало на эту должность. У него были два экспедитора: стат-
скіе совѣтники Сперанскій и Клементій Гавриловичъ Голи-
ковъ, преданный безсмертію: югинымъ, въ лицѣ подьячаго
Клима Гавриловича Поборина, въ драмѣ его: „Великодушіе
или рекрутскій наборъ“.

Разскажу анекдотъ, который покажетъ, какъ производи-
лись тогда важныя дѣла и составлялись законы. Однажды,
во время пребыванія двора въ Гатчинѣ, генераль-прокуроръ
(Петръ Хрисанеовичъ Обольяниновъ), воротясь отъ импера-
тора съ докладомъ, объявилъ Безаку, что государь скучаетъ,
за невозможностью маневрировать въ дурную осеннюю по-
году, и желалъ бы имѣть какое-либо занятіе по дѣламъ

65

гражданскимъ.—„Чтобъ было завтра!" прибавилъ Обольяни новъ строгимъ голосомъ. Положительный Безакъ не зналъ, что дѣлать: пришелъ въ канцелярію и сообщилъ свое горе Сперанскому. Этотъ тотчасъ нашелъ средство помочь бѣдѣ.

— Нѣтъ ли здѣсь какой нибудь библіотеки? спросилъ онъ у одного придворнаго служителя.

— Есть, сударь, какая-то куча книгъ на чердакѣ, оставшихся еще послѣ свѣтлѣйшаго князя Григорія Григорьевича Орлова.

— Веди меня туда! сказалъ Сперанскій, отыскалъ на чердакѣ какія-то старыя французскія книги и въ остальной день и въ слѣдующую ночь написалъ набѣло: „Коммерческій уставъ Россійской Имперіи". Обольяниновъ прочиталъ его императору. Павелъ подмахнулъ: „Быть по сему", и наградилъ всю канцелярію. Разумѣется, что этотъ уставъ не былъ приведенъ въ дѣйствіе, даже не былъ публикованъ. Обнародовали только присоединенный къ нему штатъ Коммерцъ-коллегіи (15-го сентября 1800 г.).

Императоръ Павелъ училъ войска, выдумывалъ новыя формы, подписывалъ всякіе законы и постановленія, толкоко бы они противорѣчили Екатерининымъ, сажалъ подъ арестъ, ссылалъ въ Сибирь, производилъ въ генералы. дарилъ души сотнями и тысячами. Ужасное время! Я былъ тогда ребенкомъ, въ томъ возрастѣ, когда все кажется намъ въ розовомъ цвѣтѣ, когда живешь годы, о которыхъ потомъ вспоминаешь съ удовольствіемъ, съ сожалѣніемъ, что они прошли, а не могу и теперь, въ старости, вспомнить безъ страха и злобы о тогдашнемъ времени, когда самый честный и благородный человѣкъ подвергался ежедневно, безъ всякой вины, лишенію чести, жизни, даже тѣлесному наказанію, когда владычествовали злодѣи и мерзавцы, и всякій квартальный былъ тираномъ своего округа. Буду еще не разъ имѣть случай говорить объ этомъ царствованіи. Хорошо теперь зарочно хвалить времена императора Павла! Пожили бы при немъ, такъ вспомнили бы.

Н. И. ГРЕЧЬ.

5

66

Безакъ былъ одинъ изъ немногихъ людей, которые умер-
жались на мѣстѣ по смерти императора Павла. Вотъ что онъ
разсказывалъ о томъ. 11-го марта 1801 года пріѣхалъ онъ
къ Обольянинову, жившему тогда на Мойкѣ, на углу Поч-
тамскаго переулка, въ домъ нынѣшнемъ Карамзина ¹). Въ
передней встрѣтилъ онъ Зубовыхъ, князя Платона и графа
Валеріана: они надѣвали шубы и ѣхали домой.—„Il est temps,
mon frère“, сказалъ Валеріанъ. — „Je le crois aussi“, отвѣ-
чалъ Платонъ ²). Они вышли и поѣхали — въ собраніе заго-
ворщиковъ. Сигналъ къ тому поданъ былъ пробитіемъ зари
четвертью часа ранѣе обыкновеннаго, по приказанію воен-
наго губернатора Палена, сообщенному плацъ-майоромъ Ива-
номъ Саввичемъ Горголи, нынѣшнимъ вѣрноподданнымъ и
святошею ³). Безакъ вошелъ въ гостиную. За нѣсколькими
столами играли въ карты разные баре и вельможи. Онъ по-
дошелъ къ Обольянинову и подалъ ему бумагу съ сло-
вами:

— Извѣстная вашему высокопревосходитeљству бумага,
полученная отъ князя Александра Борисовича Куракина.

— А! знаю! сказалъ Обольяниновъ, взялъ бумагу, поло-
жилъ ее подъ подсвѣчникъ на столѣ и, вынувъ изъ-за па-
зухи другую, отдалъ Безаку съ словами: „тотчасъ исполнить!“

Что-жъ было въ этихъ бумагахъ? Послѣдніе роды импе-
ратрицы Маріи Феодоровны (великимъ княземъ Михаиломъ
Павловичемъ) были очень трудны, и медики объявили, что
она едва ли перенесетъ другіе, если бы ей случилось обе-
ременѣть. Императоръ Павелъ и прежде не строго держался
супружеской вѣрности, а теперь охотно отказался отъ брач-
наго ложа. Патентованною его фавориткою была княгиня
Анна Петровна Гагарина, урожденная княжна Лопухина,
прозванная Благодать.

¹) Въ этомъ домѣ жилъ графъ Лорисъ-Меликовъ въ 1880 году, и здѣсь было сдѣлано покушеніе на его жизнь. — Пр. ред.

2) Уже пора, братецъ. — И я того же мнѣнія.

3) Онъ умеръ сенаторомъ.

67

Первая бумага касалась фаворитки, а въ другой былъ написанъ новый титулъ императора, съ прибавленіемъ: „Царь Грузинскій“. Безакъ отправился съ нимъ въ сенатскую типографію, взялъ двухъ наборщиковъ и печатниковъ въ особую комнату, приставилъ къ ней военный караулъ, велѣлъ набрать титулъ, прочиталъ самъ корректуру, велѣлъ выправить, сжегъ корректурные листы, приказалъ оттиснуть три экземпляра и разобрать наборъ. Затѣмъ запечаталъ онъ оттиски и, надписавъ: „въ собственныея комнаты Его Императорскаго Величества“, отправилъ съ фельдъегеремъ въ дежурному камердинеру, съ приказаніемъ разложить ихъ на письменномъ столѣ государя такъ, чтобы они бросились ему въ глаза, лишь только онъ поутру подойдетъ къ столу. Было уже поздно, когда операція кончилась. Безакъ воротился домой и легъ спать съ женою, когда была она беременна старшимъ его сыномъ Александромъ, нынѣшнимъ генералъ-адъютантомъ и генералъ-губернаторомъ оренбургскимъ.

Въ первомъ часу входитъ въ комнату горничная дѣвушка и будитъ его: „приѣхалъ-де генералъ Рязановъ“. Безакъ вскочилъ и хотѣлъ одѣваться. Рязановъ (оберъ-прокуроръ 1-го Департамента) закричалъ сквозь двери: „Сусанна Яковлевна, позвольте мнѣ войти къ вамъ: дѣло преважное, мѣшкать нельзя“. Съ сими словами вошелъ онъ въ комнату, приблизился къ постели и съ низкимъ поклономъ сказалъ:

— Имѣю честь поздравить съ новымъ императоромъ Александромъ Павловичемъ.

— Какъ! чтò! ахъ! возопили и мужъ, и жена.

— Какъ и чтò, узнаете послѣ, продолжалъ Рязановъ,— а теперь извольте ѣхать къ государю: онъ васъ требуетъ. Безакъ накинулъ халатъ и вскочилъ съ постели.

— Эй, чесаться!

— Какое тутъ чесаться: надѣвайте мундиръ и спѣшите.

5*

68

Я довезу васъ до дворца. Безакъ надѣлъ красный мальтій-
скій мундиръ и повѣхалъ.

— Да что генералъ-прокуроръ?

— Онъ подъ арестомъ: я исправляю его должность.

Тутъ разсказалъ Рязановъ всю исторію въ главныхъ чер-
тахъ. Шриѣхали въ Зимній дворецъ, совершенно освѣщенный,
и вошли въ аванзалу, наполненную народомъ, т. е. народомъ
придворнымъ, въ числѣ которыхъ было нѣсколько человѣкъ
весьма навеселѣ.

— Herzens Bruder! закричалъ Паленъ Безаку: —wie kommst du her? ¹).

— Государь приказалъ мнѣ явиться.

— Такъ ступай. Да присягалъ ли ты?

— Нѣтъ еще.

— Вотъ тебя присяжный листъ.

Актъ былъ рукописный. Всѣ важнѣйшіе сановники подпи-
сали его. Осторожный Безакъ не могъ не прочитать его и
сказалъ Палену, отдавая листъ:

— Я его не подписываю. Въ немъ нѣтъ существенной
статьи по генеральному регламенту.

— А какой?

— „И высочайшаго престола его наслѣднику, который
отъ его величества назначенъ будетъ“.

— Правда, отвѣчалъ Паленъ: —а мы всѣ подписали. Хо-
роши же мы!

Онъ отнесъ въ кабинетъ, и государь своеручно вписалъ
пропущенныя слова между строками. Безакъ, подписавъ при-
сягу, вошелъ въ комнату государя. Александръ I, блѣдный,
съ красными на лицѣ пятнами, съ ощухшими отъ слезъ гла-
зами, ходилъ въ раздумье по комнатѣ.

— Сколько у васъ неисполненныхъ именныхъ указовъ?
спросилъ императоръ.

¹) Сердечный другъ! какъ ты здѣсь?

69

— Два, отвѣчалъ Безакъ, — состоявшіеся вчера о томъ и томъ-то.

— Сколько на лицо сенаторовъ?

— Столько-то.

— Привезите мнѣ списокъ ихъ. Я поручилъ должность генералъ-прокурора оберъ-прокурору Рязанову. Такъ ли я сдѣлалъ?

— Рязановъ оберъ-прокуроръ 1-го департамента, но старший по чину Оленинъ, оберъ-прокуроръ 3-го департамента.

— Такъ объявите ему, чтобы онъ принялъ должность. Поѣзжайте скорѣе за спискомъ.

Безакъ отправился въ канцелярію генералъ-прокурора, но домъ окруженъ былъ цѣлою ротою Семеновскаго полка, и его не хотѣли впустить. Съ трудомъ объяснилъ онъ, что идетъ въ канцелярію по высочайшему устному повелѣнію новаго государя...

Чрезъ нѣсколько дней прибылъ въ Петербургъ Александръ Андреевичъ Беклешовъ и вступилъ въ должность генералъ-прокурора. Онъ былъ воспитанъ въ Сухопутномъ корпусѣ, зналъ Безака, уважалъ отца его, и Павелъ Христіановичъ Безакъ остался при немъ во всей силѣ. При всемъ умѣ своемъ, онъ не имѣлъ одного необходимаго качества въ жизни — ровности въ характерѣ и умѣнья обращаться съ людьми: былъ то учтивъ, то грубъ, то гордъ, то снисходительенъ по внушенію минутнаго каприза, пріобрѣлъ уважение многихъ, но ничьей искренней дружбы и любви, надолдалъ тяжестью своего характера, оскорблялъ высокомѣріемъ и составилъ себѣ легіонъ враговъ, не сдѣлавъ, сколько мнѣ извѣстно, формальнаго зла никому и сдѣлавъ добро многимъ. Его обнесли хищникомъ, грабителемъ, взяточникомъ, выдумывали на него всякіе скандалёзные анекдоты. Между тѣмъ, онъ исполнялъ свои обязанности въ точности, умно, догадливо, и снискалъ благоволеніе своихъ начальниковъ, которые, сблизившись съ нимъ, души въ немъ не слышали. Брать-то онъ, конечно, бралъ, ибо однимъ жалованьемъ не

70

могъ бы не только составить себѣ состоянія, но и жить, какъ онъ жилъ, но низостей и несправедливостей никогда не дѣлалъ. Въ то время брали всѣ, и въ этомъ не было ничего предосудительнаго, по общему мнѣнію. Теперь берутъ также и больше, да не говорятъ о томъ.

Въ сентябрѣ 1802 года послѣдовало учрежденіе министерствъ, мѣра полезная и благодѣтельная, но такъ какъ она нарушала многія личныя выгоды, искореняла старинныя злоупотребленія, оскорбляла господствовавшіе издавна предразсудки, то и была встрѣчена общимъ порицаніемъ и ропотомъ. Беклешовъ, приверженецъ старины, вышелъ въ отставку; съ нимъ и Безакъ, не имѣвшій опоры у новыхъ мнистровъ. Безакъ поселился въ Кіевѣ, въ домѣ, подаренномъ ему Беклешовымъ, занимался коммерческими дѣлами съ польскими панами, игралъ съ ними въ карты, любезничалъ съ польками, къ досадѣ своей жены. Вдругъ объявлено было учрежденіе милици (въ концѣ 1806 г.), и Безакъ былъ избранъ на одно изъ важнѣйшихъ въ ней мѣстъ. Главнымъ начальникомъ ея назначенъ былъ генералъ-фельдмаршалъ князь Александръ Александровичъ Прозоровскій, имѣвшій тогда отъ роду семьдесятъ четыре года, дряхлый, безпамятный. Онъ взялъ къ себѣ помощникомъ статскаго совѣтника Безака, который вскорѣ сдѣлался главнымъ начальникомъ штаба и всего, чтò относилось къ службѣ. Видя, что дѣла идутъ скоро и исправно, князь полагался на него совершенно. Въ 1808 году Прозоровскій былъ назначенъ главнокомандующимъ дунайскою арміею, дѣйствовавшею противъ турокъ, и Безакъ остался его правою рукою. Тогда время было критическое, затруднительное. Наполеонъ соглашался, на словахъ, на уступку намъ Молдавіи и Валахіи, а между тѣмъ предписывалъ своему послу въ Константинополѣ препятствовать и заключенію мира, и уступкѣ намъ княжествъ. Въ нашей главной квартирѣ знали объ этомъ и доносили въ Петербургъ, но тогдашній канцлеръ, графъ Румянцевъ, опутанный Наполеономъ, не хотѣлъ тому вѣрить и увѣрялъ, что

71

все это выдумка англійскихъ агентовъ. Безакъ успѣлъ пе-
рехватить депеши Талейрана, выкралъ (при помощи убитаго
въ 1813 г. майора графа Мусина-Пушкина) секретную ин-
струкцію у французскаго консула Леду (въ Бухарестѣ). Ру-
мянцевъ возненавидѣлъ Безака, который раздавалъ алексан-
дровскія ленты, а самъ получилъ два раза брилліантовые
знаки къ Аннѣ 2-й степени, такъ какъ не желали дать ему чего
повыше. Чинъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника получилъ
онъ во время пребыванія Румянцева на конгрессѣ въ Фрид-
рихсгамѣ.

Въ августѣ 1809 г. умеръ Прозоровскій, и на мѣсто его
поступилъ князь Багратіонъ, другъ и пріятель Безака, кото-
рый при немъ еще болѣе усилился. Всѣ части военнаго
управленія и гражданское вѣдомство княжества лежали на его
отвѣтѣ, и все шло какъ нельзя лучше. Князь Багратіонъ
занимался только исключительно веденіемъ войны. У него
было не болѣе 19,000 человѣкъ войска, и онъ дѣйствовалъ
очень успѣшно, надѣясь въ слѣдующемъ году, пополнивъ
армію, усилить и успѣхи. Наступала осень. Надлежало пе-
рейти обратно на лѣвый берегъ Дуная, но въ Петербургѣ
требовали, чтобъ армія непремѣнно зимовала на правомъ бе-
регу. Багратіонъ не могъ этого исполнить и впалъ въ неми-
лость. Къ паденію его споспѣшествовали Милорадовичъ, Лан-
жеронъ и другіе, съ которыми онъ не ладилъ. Они не могли
прямо охуждать Багратіона, извѣстнаго и государю, и Россіи,
и сваливали всю вину на Безака, заставлявшаго ихъ, але-
ксандровскихъ кавалеровъ, стоять по часамъ въ своей перед-
ней, между тѣмъ какъ онъ пировалъ и любезничалъ съ мо-
лодыми вельможами, Воронцовымъ, Бенкендорфомъ и другими.
Къ начатію похода 1810 года, сформирована была армія въ
160,000 человѣкъ; но въ мартѣ, на мѣсто Багратіона, главно-
командующимъ назначенъ былъ гр. Каменскій. Отпуская его,
государь сказалъ, что въ арміи находится любимецъ Багра-
тіона, Безакъ, котораго должно выслать оттуда до пріѣзда
новаго главнокомандующаго, чтобы Безакъ не успѣлъ опу-

72

тать и его, какъ Прозоровскаго и Багратіона. И дѣйствительно, Каменскій, остановившись въ Яссиѣ, послалъ одного изъ своихъ адъютантовъ въ Бухарестъ, гдѣ царствовалъ Безакъ надъ главною квартирою, сидя въ богатой диванной на турецкихъ коврахъ.

„Янтарь въ устахъ его дымился“.

Докладываютъ Безаку, что пріѣхалъ адъютантъ главно-
командующаго. — „Проси“.
— Входитъ молодой майоръ съ геор-
гіевскимъ крестомъ.

— Кто вы, сударь? спрашиваетъ Безакъ, не двигаясь съ
мѣста.

— Майоръ Закревскій, адъютантъ главнокомандующаго графа Каменскаго.

— Что вамъ, сударь, угодно?

— Я пришелъ, чтобы принять у вашего превосходительства канцелярію и дѣла.

— Если вы, милостивый государь, имѣете понятіе о порядкѣ службы, вамъ должно знать, что мнѣ съ вами имѣть дѣло вовсе неприлично. Съ этимъ словомъ онъ позвонилъ. Вошелъ секретарь его Саражиновичть ¹).

— Позовите Омельяненку ²) и Сорокунскаго ³).

Явились.

¹) Павелъ Григорьевичъ Саражиновичъ, бывшій потомъ правителемъ канцеляріи генералъ-губернатора графа Ланжерона, въ Одессѣ, а наконецъ директоромъ Департамента врачебныхъ заготовленій Министерства внутреннихъ дѣлъ, умеръ въ Петербургѣ, въ 1848 г., отъ холеры, въ отставкѣ и крайней бѣдности.

2) Омельяненко, бывшій впослѣдствіи губернаторомъ въ Калугѣ и тайнымъ совѣтникомъ.

³) Акинөй Ивановичъ Сорокунскій, въ 1806 г., былъ мелкимъ чиновникомъ въ Дубосарской Почтовой конторѣ. Онъ послалъ въ Москву къ пріятелю своему голову сахару съ отправившеся туда эстафетою. За это государственное преступленіе былъ онъ судимъ и отрѣшенъ отъ службы, съ тѣмъ, чтобы его никуда не опредѣлять. Безакъ, проходя съ арміею кн. Прозоровскаго чрезъ Дубосары, пріискивалъ въ штатъ свой писцовъ, и главнокомандующій, по силѣ данной ему власти, опредѣлилъ къ себѣ Соро-

73

— Сдайте всё дѣла этому господину офицеру.

— Позвольте доложить, ваше превосходительство, сказалъ Закревскій, — что главнокомандующій требуетъ сдать бумаги и суммы въ двадцать четыре часа.

— А, такъ я могу еще командовать здѣсь цѣлые сутки. Знайте же, господа, если вы не сдадите дѣлъ въ два часа, я васъ предамъ военному суду. Саражиновичъ! скажите женѣ, что я сегодня же отправляюсь въ Петербургъ, да велите изготовить экипажи и все, что нужно.

— Къ вашему превосходительству еще присланъ кто-то, сказалъ Саражиновичъ.

— Кто это?

— Надворный совѣтникъ Блудовъ, отвѣчалъ Саражиновичъ: — онъ присланъ для принятія дѣлъ по дипломатической части.

— Съ этимъ господиномъ я и вовсе говорить не хочу. Саражиновичъ, сдай ему дѣла! Прощайте, господинъ офицеръ. А вы, господа, исполните мои приказанія въ точности.

Омельяненко и Сорокунскій исполнили приказанное имъ sans phrases, но Саражиновичъ жестоко подтрунилъ надъ приемщикомъ. Блудовъ прибылъ въ Молдавію съ Каменскимъ изъ Карамзинскаго теплаго гнѣзда, чувствительнымъ птенцомъ, напутствуемый томными стихами Жуковскаго. Изъ первыхъ его словъ, Саражиновичъ увидѣлъ, что новошріѣзжій не имѣетъ понятія о дѣлахъ и о порядкѣ службы, и порядочно подурачилъ его, толкуя, чтò входящія и исходящія бумаги, чтò отпуски и заголовки. Блудовъ обидѣлся насмѣшками подьячаго, но скрылъ свою досаду. Чрезъ двадцать два года, тайный совѣтникъ Дмитрій Николаевичъ Блудовъ вступилъ въ долж-

кунскаго, о которомъ всё жители Дубосаръ отзывались съ выгодной стороны. При первомъ представленіи къ наградѣ, сняли съ него опалу, потомъ произвели въ слѣдующій чинъ. Онъ оказался человѣкомъ способнымъ и благороднымъ. Умеръ въ званіи бесарабскаго гражданскаго губернатора и былъ оплакиваемъ всею областью. Къ Безаку сохранилъ онъ душевное почтеніе и благодарность.

74

Министра внутренних дѣл и вдруг въ числѣ своихъ
директоровъ увидѣлъ Саражиновича. Блудовъ, человѣкъ доб-
рый и благородный, но irritabile genus vatum, и чѣмъ менѣе
писатель извѣстенъ, тѣмъ болѣе онъ дорожить собою. Онъ не
обижалъ Саражиновича, былъ съ нимъ учтивъ, хотя и холо-
денъ. Но вдругъ возникла ошибка по части Саражиновича:
въ подрядахъ на поставку лекарствъ выставлена была не та
сумма, которую выставить слѣдовало. Пошелъ судъ. Блудовъ
не отягчалъ вины его, но и не вступался. Саражиновичъ ли-
шился мѣста и пропитанія. Онъ жилъ въ крайности, и на-
конецъ, по приглашенію сына моего, въ 1847 году читалъ
корректуру „Сѣверной Пчелы“, получая за листъ по рублю.

Воротимся къ Безаку. Проживъ года два въ Кіевѣ, онъ
прибылъ со всѣмъ своимъ семействомъ въ Петербургъ и
обратился къ старому пріятелю и подчиненному своему,
Сперанскому, который былъ тогда въ апогеѣ славы и силы.
Въ то время занимались преобразованіемъ Сената. Пред-
полагалось изъ 1-го департамента составить Правительству-
ющій Сенатъ, съ особыми правами, въ Петербургѣ. Прочіе
департаменты намѣревались размѣстить, подъ именемъ Судеб-
наго Сената, по важнѣйшимъ городамъ губернскимъ. Я самъ
читалъ печатные проекты этихъ преобразованій, не состояв-
шихся по встрѣтившимся тогда препятствіямъ. Въ Правитель-
ствующемъ Сенатѣ полагались статсъ-секретари, и одно изъ
этихъ мѣстъ Сперанскій объщалъ Безаку. Они долго занима-
лись этимъ дѣломъ. Безакъ приходилъ къ Сперанскому по ве-
черамъ и работалъ съ нимъ до глубокой ночи. 19-го марта
1812 г. приходитъ онъ къ нему и видитъ на дворѣ карету
министра полиціи Балашова, кибитку съ тройкою лошадей и
нѣсколько полицейскихъ. Безакъ догадался, чтò случилось,
поспѣшно ушелъ домой и на другой день узналъ, что Сперан-
скій и Магницкій сосланы,—неизвѣстно за что и куда. Опасаясь
той же участи, онъ цѣлый мѣсяцъ носилъ въ бумажникѣ
двѣ тысячи рублей, чтобы, въ случаѣ нужды, не оставаться безъ
денегъ. Но буря миновала его. Онъ остался невредимъ, хотя

75

лишился надежды получить мѣсто. Зажилъ онъ въ Петербургѣ бариномъ, имѣлъ большое семейство и, принадлежа къ числу людей, которые, имѣя хорошій достатокъ, безпрерывно боятся умереть съ голоду, впалъ въ большое недоумѣніе. Въ это время богатый откупщикъ Перетцъ, жидъ, но человѣкъ добрый и истинно благородный, зная умъ, способности и опытность Безака, предложилъ ему мѣсто помощника по конторѣ, съ жалованьемъ по 20 т. р. въ годъ и, сверхъ того, подарилъ ему каменный домъ. Безакъ рѣшился принять эту должность, по-правилъ свое состояніе и испортилъ всю карьеру званіемъ жидовскаго приказчика. Подумаешь, какъ несправедливы сужденія свѣта! Что тутъ дурного и предосудительнаго? Но это не принято, и дѣло конченное. Онъ пробылъ у Перетца года три, и потомъ они разошлись. Безакъ купилъ домъ у Самپсонія на Выборгской сторонѣ, занимался частными дѣлами, посредствомъ одного знакомаго ему купца торговалъ на биржѣ и въ 1824 г. былъ членомъ комиссіи о пособіи послѣ наводненія. Тутъ оказалъ онъ всѣ свои способности и удивилъ временныхъ губернаторовъ Выборгской стороны, Депрерадовича, Паскевича и гр. Комаровскаго. Ему дали Владиміра 3-ей степени. Но до звѣзды онъ не дожилъ, и это мучило его нескажанно. Бывшіе его писцы представляли твердь небесную, Станислава, Анны, Владиміра, иные и Александра. Онъ скончался въ Петербургѣ, 10-го июля 1831 г., въ первую холеру, запрятавъ неизвѣстно куда свои деньги, документы и т. п., которыхъ, какъ можно было заключить изъ словъ его, было на 600 т. р. асс. Объ этомъ скажу въ своемъ мѣстѣ, если доберусь до того времени. Теперь исчислю его семейственныя отношенія, мнѣ во многихъ отношеніяхъ важныя и близкія.

Онъ женился, лѣтъ 24-хъ отъ роду, на Сусаннѣ Яковлевнѣ Рашетъ, дочери знаменитаго скульптора, воспѣтаго Державнымъ, бывшаго директоромъ казенного фарфороваго завода. Странное дѣло: Рашетъ былъ французъ, жена его датчанка, а дѣти вышли совершенные нѣмцы и нѣмки, отъ сношенія съ петербургскими нѣмцами Васильевскаго острова. Еще за-

76

мѣчаніе: дочерей Рашета не красавицы, не умницы, а умѣли найти себѣ хороших мужей. Старшая была за дѣйств. ст. совѣтникомъ Өедоромъ Христіановичемъ Вирстомъ (умершимъ въ 1831 г.) и умерла рано, оставивъ сына. Вирстъ женился на сестрѣ Павла Христіановича Безака, и та умерла вскорѣ; потомъ вступилъ онъ въ бракъ съ дѣвицею Шульцъ, женщиною умною и почтенною: она жива понынѣ. Вторая изъ дочерей Рашета была Сусанна, жена Безака, безобразная, неуклюжая, грубая, глупая, канризная и при случаѣ злая; она командовала своимъ умнымъ мужемъ: онъ слушался ея безусловно, хотя частенько съ нею бранился. Она умерла вслѣдствіе удара, въ 1825 г., и мужъ оросилъ ея останки искренними горячими слезами. Третья, Эмилія, была за французскимъ эмигрантомъ Дореромъ (d'Horrer), о которомъ скажу, можетъ быть, современемъ. Четвертая, Юлія, была за славнымъ химикомъ и добрѣйшимъ человѣкомъ Петромъ Григорьевичемъ Соболевскимъ (умершимъ въ 1841 г.); пятая, Елизавета, за неважнымъ Гофманомъ, братомъ статсъ-секретаря, жива доньѣ. Сыновья Рашета также не пропали: Антонъ Яковлевичъ, статскій совѣтникъ, былъ директоромъ таможни въ Ригѣ, женатъ на умной женѣ, и дѣти у него вышли прекрасные, Павелъ и Владиміръ, оба военные; дочь за генераломъ барономъ Зальца; всѣ они умерли. Эмануилъ Яковлевичъ, храбрый солдатъ, умеръ генералъ-майоромъ. Карлъ Яковлевичъ, женатый на Елисаветѣ Ивановѣ Фрейгангѣ, — отецъ Евгенія Карловича и Ивана Карловича Рашетъ, людей посредственныхъ, но честныхъ и трудолюбивыхъ. Они теперь въ чинахъ и звѣздахъ.

У Павла Христіановича Безака были дѣти: 1) Елисавета Павловна (род. 6-го сентября 1795 г., умерла 23-го февраля 1842 года), вышедшая замужъ за внучатнаго брата и друга моего, Ивана Карловича Борна (умершаго 11-го января 1821 г.), краса женскаго пола, образецъ и вмѣстилище всѣхъ добродѣстелей. Былъ я связанъ съ нею, въ продолженіе многихъ лѣтъ, самою тѣсною и искреннею дружбою. Милый ликъ ея прово-

77

дитъ меня до могилы. Сподоблюсь ли, чтобы онъ встрѣтилъ меня
и тамъ! 2) Марія Павловна (родившаяся 8-го юня 1798 г.),
здравствующая нынѣ, вдова дѣйствительнаго статскаго совѣт-
ника Андрея Константиновича Крыжановскаго, мать много-
численнаго семейства. 3) Ольга Павловна (род. въ 1800 г.,
умерла въ 1820 г.) была замужемъ за артиллерійскимъ гене-
раломъ Николаемъ Мковлевичемъ Зварковскимъ, умершимъ
въ 1848 г., скончалась во вторыхъ родахъ, любезная жен-
щина и красавица. Дѣти ея — сынъ Александръ и дочь Марія,
замужемъ за Михаиломъ Никифоровичемъ Чичаговымъ. До-
стойная и примѣрная жена и мать семейства, воспитанная
теткою своею, Елисаветою Павловою. 4) Александръ Павло-
вичъ (род. 24-го апрѣля 1801 г.), генералъ-адъютантъ, орен-
бургскій генералъ-губернаторъ, человѣкъ большаго ума и
способностей, по, по примѣру отца, тщеславный хвастунъ.
5) Константинъ Павловичъ (родился въ 1802 г., умеръ 4-го
апрѣля 1845 г.), женившійся на моей дочери Софіи, человѣкъ
честный, умный, но своенравный, тщеславный и ужасный
эгоистъ, наконецъ помѣшался въ умѣ отъ неудовлетворен-
наго честолюбія. 6) Николай Павловичъ (родился въ 1804 г.),
дѣйствительный статскій совѣтникъ, лучшій изъ Безаковъ ду-
шою и сердцемъ. 7) Михаилъ Павловичъ (родился въ 1810 г.),
артиллерійскій генералъ, большой чудакъ, и 8) Павелъ Павло-
вичъ (род. въ 1815 г.), тоже полковникъ артиллеріи, человѣкъ
неглупый, честный, строгій въ исполненіи своихъ обязанно-
стей, но притомъ одногторонній педантъ. Еще была у нихъ
сестра Елена Павловна, больная нервами, которая умерла
дѣвицею въ 1846 году.

О Павлѣ Христіановичѣ Безакѣ долженъ я еще прибавить,
что онъ, по возвращеніи изъ Кіева въ Петербургъ, примкнулъ
было къ сильной тогда партіи богомоловъ и гернгутеровъ, при
посредствѣ стараго своего пріятеля, Карла Ивановича Габ-
лица, но не успѣлъ добиться ничего. Онъ переводилъ про-
повѣди полу-католическаго пастора Линдля; помогалъ Але-
ксандру Максимовичу Брискорну въ изданіи толкованій на Но-

78

вый Завѣтъ Госнера, за что порядочно поплатился, какъ видно будетъ впослѣдствіи.

4) Фамилія Шванебахъ. Не знаю точно, откуда она происходитъ. Кажется, прямо изъ Германіи. Отецъ двоихъ Шванебаховъ былъ щирый нѣмецъ. Христіанъ Өедоровичъ и Антонъ Өедоровичъ Шванебахи воспитаны были во 2-мъ (Инженерномъ) Кадетскомъ корпусѣ и познакомились въ нашемъ домѣ чрезъ дядю Александра Яковлевича Фрейгольда. Христіанъ Өедоровичъ Шванебахъ, человѣкъ серьезный и умный, служилъ по инженерной части и занимался формированіемъ инженерной команды, причемъ у него какъ-то выросъ прекрасный каменный домъ. Женатъ онъ былъ на русской дѣвицѣ, Варварѣ Пвановѣ Пашковской. Она была въ молодости красавицею и сохранила самую пріятную наружность до стариости. Съ матушкою моею она была въ самой тѣсной дружбѣ. Мужа своего она любила страстно и при одномъ припадкѣ его ревности чуть не лишила себя жизни. По смерти его, она жила тихо, въ одномъ изъ переулковъ Знаменской улицы, и благотворила всякому, кто прибѣгалъ къ ней съ просьбою о помощи. Я посѣщалъ ее непремѣнно 4-го декабря, въ день ея именинъ, и находилъ добрую, умную, миловидную старушку, въ кругу бывшихъ подчиненныхъ ея мужа, являвшихся къ ней съ поздравленіемъ, какъ будто бы она была ихъ начальницю. Разумѣется, являлись не всѣ. Нѣкоторые люди, обязанные ея мужу, чуждались ея и не обращали вниманія на ея просьбы, когда она вступалась за несчастныхъ. Она скончалась въ сороковыхъ годахъ, во время моего пребыванія заграницею. Не знаю, исполнена ли была ея просьба—быть похороненностью на иновѣрческомъ кладбищѣ подлѣ мужа. Митрополитъ Серафимъ положилъ на ея просьбу резолюцію: „Чтò она вретъ! Я и старѣе ея, а умирать не думаю“.

Антонъ Өедоровичъ Шванебахъ, служившій въ артиллеріи, былъ женатъ на дочери биржевого маклера Шпальдинга. Шванебахъ былъ человѣкъ пріятный, веселый и любимый всѣми: жилъ у тестя своего, котораго всѣ считали человѣ-

79

комъ достаточнымъ и честнымъ. Въ 1795-мъ году у Шванебаха крестили сына. Батюшка и матушка были на крестинахъ, данныхъ очень пышно; они, какъ и всѣ гости, были обижены дерзкимъ обращеніемъ и спѣсью кассира Заемнаго банка Кельберга и жены его, осыпанной кружевами и брилліантами. Кельбергъ грубилъ всѣмъ и каждому. Батюшка сказалъ Антону Өедоровичу Шванебаху: „Ну, братецъ, если ты станешь принимать и впередъ такихъ наглецовъ, то меня не зови“. Шванебахъ извинился тѣмъ, что принимаетъ Кельберга изъ уваженія къ своему тестю, который имѣетъ съ нимъ дѣла. На другой день утромъ батюшка получаетъ записку отъ Шванебаха: „Приѣзжайте, ради Бога, поскорѣе: тесть мой опасно занемогъ“. Батюшка поспѣшилъ къ нимъ. Входитъ въ комнату, здоровается съ Шванебахомъ и видитъ, что идетъ къ нему навстрѣчу Шпальдингъ, причесанный, какъ тогда водилось, въ утреннемъ сюртукѣ. „Вѣрно, онъ съ ума сошелъ!“ подумалъ батюшка: „лѣзетъ цѣловаться; не откусилъ бы онъ мнѣ носа“. Этого не случилось, но Шпальдингъ, поздоровавшись съ нимъ, сказалъ ему:

— Вообразите, Кельбергъ бѣжалъ въ эту ночь съ женою!

— Да мнѣ до того какое дѣло! вскричалъ отецъ мой: — чортъ его побери и съ нею.

— Но вы знаете, что онъ кассиръ Заемнаго банка, и у меня съ нимъ были денежныя дѣла. Что мнѣ посовѣтуете сдѣлать?

— Совѣтую вамъ отправиться сію минуту къ полиціймейстеру и объявить все, что знаете, проговорилъ отецъ мой, взялъ за руку Шванебаха и вывелъ въ переднюю.

— Увольте меня, Антонъ Өедоровичъ, отъ подаванія совѣтовъ вашему тестю: дѣло это плохое и пахнетъ Сибирью. Ему я не помогу, а себя могу сгубить.

Съ симъ словомъ онъ вышелъ изъ дому. Кельберга съ женою поймали. Оказалось, что въ кассѣ недостаетъ важныхъ суммъ. Куда онъ дѣвались? Кельбергъ давалъ ихъ Шпальдингу, а тотъ дѣйствовалъ ими на биржѣ. Поднялось

80

ужасное дѣло. Многія лица были въ немъ замѣшаны. Кон-
чилось оно уже при императорѣ Павлѣ: Кельберга, его жену,
Шпальдинга лишили правъ состоянія и честнаго имени,
ошельмовали публично и сослали въ Сибирь. Менѣе винов-
ныхъ наказали легче, а недостающую въ кассѣ сумму взы-
скали со всѣхъ чиновниковъ банка, съ виноватыхъ и съ
правыхъ и всѣхъ отставили отъ службы. Вотъ тогдашнее
правосудіе! Это дѣло, разумѣется, надѣлало много шуму. Въ
день исполненія казни, когда все наше семейство сидѣло за
ужиномъ и толковало объ этомъ странномъ событии, батюшка
сказалъ: „Ну, теперь это дѣло кончено, и я разскажу вамъ,
въ какой я былъ бѣдѣ. Слушайте. За нѣсколько мѣсяцевъ
предъ симъ (это было еще при Екатеринѣ), приглашаетъ меня
къ себѣ генералъ-прокуроръ (графъ Самойловъ), приводить
въ свой кабинетъ, гдѣ въ то время былъ управляющій тай-
ною канцеляріею, Макаровъ, и говоритьъ:

— Въ такомъ-то мѣсяцѣ вы совѣтовали женѣ одного государственного преступника искать пособія у какого-то господина, живущаго на Петербургской сторонѣ и имѣющаго орденъ. Спрашиваю васъ, именемъ государыни, кто этотъ господинъ? Подумайте и отвѣчайте. Я началъ ломать себѣ голову и называть всѣхъ знакомыхъ мнѣ кавалеровъ, живущихъ на Петербургской сторонѣ.

— Петръ Ивановичъ Мелиссино?

— Нѣтъ!

— Алексѣй Ивановичъ Корсаковъ?

— Нѣтъ!

— Болѣе не знаю тамъ никого, ваше сіятельство!

— Постарайтесь вспомнить. Оставайтесь здѣсь, въ кабинетѣ. Я буду къ государынѣ и возвращусь черезъ часъ. Если вы до того времени не вспомните, то отдамъ васъ на руки его превосходительства!

Съ сими словами указалъ онъ на Макарова, вышелъ съ нимъ и замкнулъ за собою кабинетъ. Я остался въ недoniumѣ и страхѣ. Совѣсть моя была чиста, но память измѣ-

81

няла. Вижу часовая стрѣлка приближается къ роковой ми-
нутѣ. Вдругъ раздался въ воротахъ стукъ кареты графа. Это
подѣйствовало на меня, какъ громовой ударъ, и въ ту же се-
кунду вспомнилъ я все дѣло, сѣлъ за столъ и сталъ писать.
Отворилась дверь, и вошелъ графъ.

— Ну что же, г. Гречъ!

— Вспомнилъ, вспомнилъ! закричалъ я: — дайте дописать.

Графъ оставилъ меня. Я написалъ, что зналъ, вышелъ къ графу въ другую комнату и подалъ ему записку. Прочитавъ ее, онъ сказалъ: „Хорошо. Узнаю, правда ли, и потомъ дамъ вамъ знать. Извольте идти“. Съ тѣхъ поръ я ждалъ каждый день, что меня призовутъ къ суду и допросу, но нынѣ все кончилось, и я могу сообщить вамъ мой страхъ и теперешнее успокоеніе. Записка же моя была слѣдующаго содержанія: „Жена находящагося подъ судомъ биржевого маклера Шпальдинга, котораго я знаю по приязни съ зятемъ его, артиллеріи капитаномъ Шванебахомъ, пріѣзжала ко мнѣ тогда-то и, объявивъ, что дѣло ея мужа поступило въ Сенатъ, умоляла меня помочь ему, такъ какъ я служу въ Сенатѣ. Я объявилъ ей, что это дѣло не по тому департаменту, въ которомъ я служу.

— А по которому? спросила она.

— По первому.

— А кто оное производитъ?

— Оберъ-секретарь и кавалеръ Иванъ Ивановичъ Бо-
гаевскій, живущій на Петербургской сторонѣ въ своемъ домѣ“,
„Вотъ вамъ, дѣти, урокъ!“ сказалъ мой отецъ: — „какъ должно
быть осторожнымъ въ дѣлахъ судебныхъ. Сообщеніе простаго
адреса показалось признакомъ преступленія и, если бы я не
вспомнилъ, въ чемъ дѣло, то подвергся бы розыску въ тай-
ной канцеляріи“.

Тайная канцелярія! ужасное слово, ужасное дѣло! Если бы
Александръ Первый не сдѣлалъ ничего во всю свою жизнь,
кромѣ уничтоженія тайной канцеляріи, и тогда имя его было бы
безсмертно и благословляемо. Люди не ангелы и чертей между

Н. И. ГРЕЧЬ.

6

82

ними много, слѣдственно, полиція, и строгая полиція, необхо-
дима и для государства, и для всѣхъ честныхъ людей, но
дѣйствія ея должны быть справедливы, разборчивы, должны
внушать довѣренность людямъ честнымъ и невиннымъ. Въ
послѣдніе годы царствованія Александрова опять было за-
шевелилась старая застѣночная политика, но, слава Богу,
нынѣ не то. Николай Павловичъ строгъ и взыскателенъ, но
благороденъ и откровененъ. У потребляя такихъ людей, какъ
графъ Бенкендорфъ, графъ Орловъ, Максимъ Яковлевичъ
фонъ-Фокъ, Леонтій Васильевичъ Дубельтъ, онъ отнялъ у
высшей полиціи все злобное, коварное, мстительное. Дай Богъ
ему много лѣтъ здравствовать!

Возвращусь къ Шванебаху. Онъ умеръ лѣтъ за двадцать
предъ симъ. Одинъ сынъ его, Христіанъ Антоновичъ ¹), слу-
житъ съ честью у принца Ольденбургскаго. Я съ удоволь-
ствіемъ увидѣлся и познакомился съ нимъ на обѣдѣ у про-
фессора Якоби. Онъ напомнилъ мнѣ, чертами лица своего,
добраго и умнаго отца. Другой сынъ Антона Өедоровича, видно,
родился въ дѣдушку: былъ подполковникомъ инженеровъ пу-
тей сообщенія и обворовалъ ужаснымъ образомъ смоленское
шоссе. Отъ него пострадалъ смоленскій губернаторъ, Николай
Ивановичъ Хмельницкій; самъ же Шванебахъ умеръ на гаупт-
вахтѣ на Сѣнной. Дѣдъ его, Шпальдингъ, въ царствованіе
Александра, былъ возвращенъ изъ Сибири и умеръ въ Смо-
ленскѣ, въ домѣ одной изъ дочерей своихъ, бывшей замужемъ
за тамошнимъ аптекаремъ.

5) Фамилія Брискорнъ. Родоначальникомъ ея придвор-
ный аптекарь Максимъ Брискорнъ. Дѣтей у него было какъ
стклянокъ въ аптекѣ, и всѣ они процвѣли и распространились.
Такъ какъ они были въ дружбѣ съ моимъ отцомъ, а нѣко-
торыя изъ нихъ и на меня имѣли непосредственное вліяніе,
то я и опишу всю эту фамилію. Пванъ Максимовичъ былъ
финляндскій помѣщикъ, человѣкъ очень добрый и умный,

¹) Уже скончался.

Пр. ред.

83

часто приїзжалъ къ отцу моему съ своего геймата, расхваливалъ тамошнюю свою жизнь и совѣтовалъ намъ туда переселиться. Карлъ Максимовичъ былъ прокуроромъ въ Ригѣ; Яковъ Максимовичъ вице-губернаторомъ въ Митавѣ, а потомъ въ Тифлисѣ; жена племянника его, В. И. Фрейганга, описала его кончину въ изданномъ ею путешествіи на Кавказъ. Максимъ Максимовичъ (отецъ нынѣшняго тайнаго совѣтника Максима Максимовича ¹) былъ въ военной службѣ и въ началѣ царствованія Павла служилъ майоромъ въ Перновскомъ гарнизонѣ. Жена его, лифляндка, связала изъ доброщенной овечьей шерсти пару перчатокъ и послала ихъ, при нѣмецкомъ письмѣ, къ императору Павлу, прося его употреблять эти варежки въ холодную погоду на вахтнарадѣ. Это наивное предложеніе понравилось Павлу. Онъ приказалъ послать ей богатыя серьги изъ кабинета при письмѣ на нѣмецкомъ языкѣ. Оказалось, что ни одинъ изъ статс-секретарей его не зналъ нѣмецкаго языка; вытребовали для этого чиновника изъ Иностранный коллегіи, и присланъ былъ коллежскій совѣтникъ Өедоръ Максимовичъ Брискорнъ.

Воспитаніе его сопряжено съ любопытнымъ эпизодомъ. Предъ вступленіемъ въ первый бракъ императора Павла, у него родился сынъ. Его, не знаю почему, прозвали Семеномъ Ивановичемъ Великимъ и воспитали рачительно. Когда минуло ему лѣтъ восемь, его помѣстили въ лучшее тогда петербургское училище, Петровскую школу, съ приказаніемъ дать ему наилучшее воспитаніе, и чтобы онъ не догадался о причинѣ сего предпочтенія, дали ему въ товарищи дѣтей неважныхъ лицъ, которыя съ нимъ наравнѣ обучались: Якова Александровича Дружинина, сына придворнаго камердинера; Өедора Максимовича Брискорна, сына придворнаго аптекаря; Григорія Ивановича Вилламова, сына умершаго инспектора классовъ Петровской школы ²); Христіана Ивановича Миллера, сына портного,

¹) Уже скончался.

Пр. ред.

²) Вилламовъ знаменитъ въ нѣмецкой литературѣ, какъ поэтъ и эллинистъ. Онъ возстановилъ изъ разныхъ обрывковъ древніе диэирамы, не

6*

84

и Илью Карловича Вестмана, тоже сына какого-то ремесленника. По окончаніи курса наукъ въ школѣ, государыня Екатерина II повелѣла помѣстить этихъ молодыхъ людей въ Иностранныхъ

дошедшіе до насъ въ цѣлости. Въ Германіи идетъ повѣрье, что онъ умеръ съ голоду. Это неправда: онъ умеръ въ бѣдности, въ нечистотѣ, среди ученаго и поэтическаго безпорядка, но не съ голоду. Оставшіяся послѣ него дѣти, сынъ Григорій и дочь Елисавета, взяты были на попеченіе пасторами Петровской церкви. Не знаю, по какому случаю Елисавета Ивановна Вилламова получила самое блистательное воспитаніе. Она была воспитательнице великой княжны Александры Павловны. Императрица Екатерина II ее жаловала, а императрица Марія Єеодоровна ненавидѣла. Она была замужемъ за тайн. сов. Сергѣемъ Сергѣевичемъ Ланскимъ; оговоривъ, она вдалась въ разныя спекуляціи, и разорилась. Потомъ занималась она литературою и издавала дѣтскія книги на французскомъ языкѣ. Я узналъ ее въ старости и не могъ надивиться ея уму, образованію и любезности. — Григорій Ивановичъ Вилламовъ былъ человѣкъ необыкновенного ума и дарованій. Онъ былъ опредѣленъ въ Иностранныю коллегію и вскорѣ отправленъ секретаремъ посольства въ Стокгольмъ. Тамъ женился онъ на дочери жившаго издавна въ Швеціи русскаго купца Артемія Семеновича Свербихина. Жена его была воспитаніемъ и образованіемъ шведка, а по религіи православная; онъ совершенно русскій человѣкъ и лютеранинъ. Государыня Марія Єеодоровна искала себѣ, въ 1801 году, секретаря. Вилламовъ въ то время случился въ Петербургѣ, былъ рекомендованъ государынѣ, понравился ей, поступилъ къ ней на службу, остался при ея особѣ до ея кончины, да и послѣ, до своей смерти, завѣдывалъ ея учрежденіями. Я не зналъ человѣка умнѣе, смѣтливѣе, любезнѣе его. Дарованія онъ имѣлъ удивительныя, особенно по секретарской должности: онъ писалъ правильно и краснорѣчиво порусски, понѣмецки и попранцузски, безъ приготовленія, все прямо набѣло; потомъ снимали съ писаній его отпуски въ канцеляріи. Почеркъ у него былъ прекрасный, и работалъ онъ съ удивительною легкостью. Однажды, пріятели побились съ нимъ объ закладъ: заставивъ его въ одно и то же время писать дѣльную бумагу порусски, разговаривать понѣмецки и пѣть французскій во-девиль. Въ бытность мою въ Гатчинѣ (въ 1820—1821 гг.) видалъ я об-разъ его жизни. Онъ помѣщался въ тѣсной квартирѣ изъ двухъ комнатъ, во флигелѣ дворца: одна комната завалена была бумагами, въ другой онъ спалъ. Поутру едва могли его добудиться. Государыня каждыя четверть часа присылала за нимъ то камердинера, то скорохода. Слуга его от-сылалъ ихъ словами: „Григорій Ивановичъ почиваетъ“, а между тѣмъ-пытался разбудить его. Наконецъ, часу въ десятомъ, онъ вставалъ, умы

85

ную коллегию и только одного изъ нихъ, Дружинина ¹), взяла
секретаремъ при своей собственной комнатѣ. Великій объя-
вилъ, что желаетъ служить во флотѣ, поступилъ, для окон-
чанія наукъ, въ Морской кадетскій корпусъ, былъ выпущенъ
мичманомъ, получилъ чинъ лейтенанта и сбирался идти съ ка-

вался и одѣвался наскоро, посыпалъ голову пудрою (къ императрицѣ
наче нельзя было являться) и выпивалъ чашку простывшаго сквернаго
придворнаго кофе, закусывая длиннымъ сухаремъ, забиралъ бумаги и
уходилъ къ государынѣ. Проработавъ у ней часу до перваго, возвращался
домой, бросалъ бумаги, надѣвалъ сюртукъ (осенью и зимою) и длинные
саноги и уходилъ бродить по саду и по лѣсу. Возвращался часу въ треть-
емъ и садился за работу: въ это время онъ обыкновенно отправлялъ
пустую корреспонденцію государыни съ нѣмецкими королевами и принцес-
сами на нѣмецкомъ и на французскомъ языкахъ. Потомъ отправлялся къ
обѣду императрицы, за которымъ былъ душою бесѣдны. Послѣ обѣда играль
съ внуками государыни, нынѣшнимъ цесаревичемъ Александромъ Николае-
вичемъ, нянчилъ Марію Николаевну и уходилъ домой; до семи часовъ
работалъ, а въ это время, явясь въ гостиной, наслался бесѣдою. Ужи-
налъ весело и, воротившись домой, работалъ до трехъ и до четырехъ
часовъ утра. Во время пребыванія государыни (въ 1812-1815 годах)
въ Гатчинѣ и зимою, онъ писалъ еще, въ заключеніе ночныхъ трудовъ,
на французскомъ языкѣ „Гатчинскую Газету", наполняя ее всякими умными
взорами и городскими сплетнями, и читалъ ее государынѣ послѣ доклада;
потомъ повторялъ чтеніе на вечерней бесѣдѣ. Память у него была уди-
вительная, и вообще преисполнень онъ былъ рѣдкими дарованіями. Въ
началѣ 1847 года сдѣлался съ нимъ параличъ, и онъ лишился употреб-
ленія языка. Знаками выразилъ онъ желаніе пріобщиться по обряду грече-
ской церкви, чтó и было исполнено. На другой день онъ умеръ и былъ
погребенъ, какъ православный боляринъ Григорій. Онъ всегда изъявлялъ
желаніе перейти, предъ кончиною, въ русскую вѣру, чтобы быть погребен-
нымъ подлѣ любимой его дочери, Анны Григорьевны Гепцѣ. Всѣ дѣти его
люди почтенные и достойные. Одинъ изъ нихъ былъ поэтъ и переводилъ
на русскій языкъ стихотворенія дѣда. Онъ утонулъ въ Дерптѣ, гдѣ учился.

¹) Яковъ Александровичъ Дружининъ оставался секретаремъ при им-
ператорской комнатѣ, не только до кончины императрицы, но и во все
парствованіе императора Павла, который весьма благоволилъ къ нему.
Падали вельможи, смѣнялись министры, начинались войны, заключались
мирные трактаты, весь міръ перемѣнялъ нѣсколько разъ свое положеніе—
Дружининъ оставался на своемъ мѣстѣ. Любопытно было сказаніе его о
послѣднемъ днѣ царствованія Павла. Окончивъ дѣла свои по комнатѣ

*

86

питаномъ Муловскимъ въ кругосвѣтную экспедицію. Вдругъ (въ 1793 г.) онъ заболѣлъ и умеръ въ Кронштадтѣ. Въ Записках Храповицкаго сказано: „Получено извѣстіе о смерти Сенюшки Великаго“. Когда онъ былъ еще въ Петровской школѣ, напечатанъ былъ переводъ его съ нѣмецкимъ подлинникомъ, подъ

царской, Дружининъ весь день 11-го марта 1801 г. хлопоталъ по дѣлу какой-то вдовы и пріѣхалъ домой поздно вечеромъ, утомленный дневною работою. Онъ уже готовился раздѣваться, какъ ему объявили, что пришелъ одинъ отставной истопникъ, служившій при отцѣ его, и, заливаясь слезами, объявилъ, что непремѣнно хочетъ его видѣть. — „Вѣрно, пьянь?“ спросилъ Дружининъ. — „Да, кажется, что такъ, но никакъ не отстаетъ, а утверждаетъ, что долженъ вамъ объявить что-то важное“, отвѣчалъ слуга. Дружининъ вышелъ въ кухню, гдѣ сидѣлъ истопникъ, и съ досадою спросилъ его: „Что тебе надо, Васильичъ? Ноди домой, да выпись“. — „Нѣтъ, батюшка Иковъ Александровичъ“, сказалъ тотъ, рыдая, „не пьянь и, а бѣда большая случлась. Онъ, судьрь, скончался“ — „Кто?“ — „Да онъ, батюшка, императоръ Павелъ Петровичъ“ — „Что ты, глупый пьяница, врешь! Еще доберешься до бѣдмъ“. — „Нѣтъ, батюшка, отнюдь не вру. Точно, сердечный померъ“. — „Перестань!“ сказалъ Дружининъ, далъ человѣку своему полтинникъ и велѣлъ нанять извозчика, чтобы отвезъ Васильича домой, а тотъ все твердилъ свое. Дружининъ легъ спать, всталъ, по обыкновенію, въ нять часовъ утра, причесался и поѣхалъ въ каретѣ во дворецъ. Подъѣхавъ къ Михайловскому Samку, видитъ большое стеченіе войска, слышитъ шумъ и бѣготню и думаетъ, что это какіе нибудь маневры. Внизу у крыльца видитъ знакомца своего, караульнаго офицера Семеновскаго полка, Николева, здоровается съ нимъ и идетъ вверхъ. Лишь только онъ хочетъ войти въ двери, двое семеновскихъ часовыхъ ставятъ передъ нимъ ружья на-крестъ: „Не велѣно пускать!“ Дружининъ, вообразивъ, что это шутка Николева, закричалъ ему сверху: „Вели же пропустить меня!“ — „Пропустить!“ сказалъ Николевъ, и Дружининъ вошелъ въ длинную анфиладу комнатъ; видитъ, изъ четвертой комнаты идетъ къ нему на встрѣчу камердинеръ государевъ въ глубокомъ траурѣ. Тутъ вспомнилъ онъ слова источника, движеніе на улицѣ, строительные часовыхъ, и догадался, въ чемъ дѣло. — „Что, Иковъ Александровичъ“, сказалъ камердинеръ, подошедши къ нему: — „конечно, вы пришли пропуститься съ тѣломъ?“ — „Точно такъ“, отвѣчалъ Дружининъ. — „Такъ пойдемте“, сказалъ камердинеръ: „царство ему небесное“. — Дружининъ поступилъ въ канцелярію статсъ-секретаря Н. Н. Новосильцова и былъ употребляемъ при многихъ тогдашнихъ преобразованіяхъ, потомъ переводѣ въ министерство финансовъ, былъ директоромъ канцеляріи министра

87

заглавіемъ: „Обидагъ, восточная повѣсть, переведенная Семеномъ Великимъ, прилежнымъ къ наукамъ юношею”. — Андрей Андреевичъ Жандръ, въ дѣтствѣ своемъ, видалъ Великаго въ Кронштадтѣ, гдѣ онъ каталъ Жандра на шлюпкѣ, сидя у руля...

Обратимся къ Брискорнамъ. Послѣдній изъ совоспитанниковъ Великаго былъ Федоръ Максимовичъ Брискорнъ. Наравнѣ съ другими, онъ поступилъ въ Иностранную коллегію, былъ секретаремъ посольства въ Голландіи, и, какъ я сказалъ выше, попалъ въ секретари къ императору Павлу. Государь иногда жестоко журилъ его, но однажды, въ жару благово-

а потомъ Мануфактурнаго департамента. Онъ былъ человѣкъ очень спо собный къ дѣламъ, мастеръ писать и отписываться, притомъ до чрезвычайности добръ, снисходителенъ и услужливъ. По утрамъ передняя его была наполнена нищими и — заимодавцами. Его срѣзала любовь къ женскому полу и плоды ея. Графъ Канкринъ сказалъ мнѣ о немъ однажды: „Яковъ Александровичъ добрый и способный человѣкъ; шаль только, что у него мною тѣтей”. Для поддержанія и содержанія всего своего исчадія, за- конąго и беззакониаго, издерживалъ онъ всѣ свои доходы, достаточные для иного; кромѣ того, принужденъ былъ не отказываться отъ благодарности и занималъ деньги, гдѣ могъ. Когда онъ умеръ, въ той самой ком- натѣ, гдѣ родился, едва было чѣмъ его похоронить. Ко мнѣ онъ всегда былъ очень добръ, и я никогда его не забуду. Такихъ людей нынче немного.

Илья Карловичъ Вестманъ служилъ весь вѣкъ въ Иностранный кол- легіи и былъ наконецъ оберъ-секретаремъ ея, что соотвѣтствовало нынѣ- шней должности директора канцеляріи, въ чинѣ тайнаго совѣтника; былъ человѣкъ умный и дѣловой. Теперь сынъ его, Владимиръ Ильичъ, зани- маетъ мѣсто отца съ честью и уваженіемъ ¹). — Христіанъ Ивановичъ Миллеръ служилъ при немъ и дослужился до чина д. ст. сов. (умеръ въ 1823 г.). Онъ былъ человѣкъ честный и добрый, но занимался только чиненьемъ перьевъ для государя Александра Павловича. Безъ его пособія слѣдовательно не обошлось ни одного манифеста, ни одного указа, ни одной записочки къ графу Аракчееву или къ Маріи Антоновнѣ Нарыш- киной.

¹) Онъ скончался уже въ званіи товарища министра иностранныхъ дѣлъ, при князѣ Горчаковѣ. Пр. ред.

88

ленія, подарилъ ему богатое помѣстье въ Курляндіи. При вступленіи на престолъ императора Александра, Брискорнъ былъ назначеннъ сенаторомъ. Онъ былъ человѣкъ умный и дѣльный, но притомъ странный, скрытный, недовѣрчивый, мнительный и имѣлъ одного друга, нѣкоего надворнаго совѣтника Кнорре. Это былъ человѣкъ тоже умный, но хитрый, лиса въ медвѣжьей шкурѣ, словомъ, большой плутъ. Брискорнъ жаловался ему однажды, что получаетъ мало дохода съ пожалованнаго ему курляндскаго имѣнія, въ соразумѣрности съ капиталомъ, котораго оно стоитъ. „Послушайте моего совѣта“, сказалъ Кнорре: „продайте это имѣніе и употребите капиталъ на извороты: я знаю людей, и вѣрныхъ людей, которые дадутъ десять процентовъ и болѣе. А между тѣмъ, стерегите, не продается ли гдѣ имѣніе въ Россіи по дешевой цѣнѣ. Вы его купите и будете имѣть вдвое болѣе дохода противъ курляндскаго“. Брискорнъ послушался, продалъ имѣніе, а деньги отдалъ другу Кнорре, чтобы пустить ихъ въ оборотъ. Между тѣмъ, приглянулось ему наше родовое помѣстье Пятая Гора, которое бабушка непремѣнно хотѣла сбыть съ рукъ, и онъ, согласившись въ цѣнѣ (155 т. р. асс.), далъ 15 т. р. въ задатокъ. Родственники его давно негодовали на тѣсную связь его съ Кнорре, и одинъ изъ его зятьевъ, статскій совѣтникъ Өедоръ Өедоровичъ Шауфусь, долго слѣдивъ за подвигами и продѣлками Кнорре, объявилъ Брискорну, что другъ его обманываетъ. Брискорнъ перепугался, и вмѣсто того, чтобъ обслѣдовать дѣло осторожно, накинулся на Кнорре и сталъ требовать у него своихъ денегъ. Кнорре не оробѣлъ: оскорбленный этою недовѣрчивостью, онъ объявилъ, что у него денегъ никакихъ нѣтъ, ибо онъ дѣйствительно не давалъ Брискорну росписокъ въ полученіи ихъ. Брискорнъ поднялъ тревогу, обратился къ государю и просилъ, чтобъ дѣло разсмотрѣли. Кнорре былъ схваченъ и объявилъ, что сенаторъ Брискорнъ употреблялъ его агентомъ для лихоимства, отдачею денегъ взаймы за большіе сверхъ-законные проценты, и вмѣсто денегъ представилъ векселя

89

разныхъ промотавшихся, несостоятельныхъ лицъ. Его стали судить, но и господинъ сенаторъ былъ обвиненъ въ ростовщичествѣ и лихоимствѣ. Брискорнъ получилъ часть своихъ денегъ съ большимъ трудомъ, и, войдя въ споръ съ вдовою Струковою, на которую имѣлъ претензію, для рѣшенія дѣла, женился на ней. Двѣ его дочери замужемъ за барономъ Мейендорфомъ и за Алексѣемъ Иракліевичемъ Левшинымъ. Брискорнъ умеръ около 1824 г., въ имѣніи жены своей, которая, говорятъ, соорудила надъ его прахомъ великолѣпную церковь.

Младшій изъ Брискорновъ былъ Александръ Максимовичъ. Онъ лежалъ въ оспѣ, когда хотѣли привить ее великому князю Александру Павловичу. У него взяли изъ руки матерію для прививки, и, когда великій князь благополучно перенесъ болѣзнь (тогда была оспа не коровья, а натуральная: ужасная, смертельная), мальчика записали въ Инженерный корпусъ, хотя онъ былъ и не фонъ. Онъ подружился съ дядюшкою Александромъ Яковлевичемъ Фрейгольдомъ и былъ у насъ вхожъ въ домѣ. Онъ былъ въ молодости человѣкъ умный, пріятный, хорошій актеръ, большой забавникъ. Это было въ 1795—1800 годахъ. Потомъ видѣлъ я его, въ 1804 году, у Өедора Максимовича Брискорна; живя нѣсколько лѣтъ, по службѣ, въ Ригѣ, онъ онѣмечился, толковалъ о нѣмецкой литературѣ, о Шиллерѣ, о Гёте, и т. п. Потомъ сталъ онъ придерживаться чарочки и въ то же время обратился въ гернгутеры, вышелъ въ отставку и поселился въ домѣ, купленномъ имъ у шурина своего, Шауфуса, на Выборгской сторонѣ, подлѣ Сампсоніевскаго кладбища. Шауфусъ выпросилъ себѣ это мѣсто по упраздненіи кладбища. Однажды (въ 1822 г.), пошелъ я, изъ любопытства, въ Мальтійскую католическую церковь на проповѣдь славившагося тогда пастора Линдля. Вижу, сидить старичокъ въ запачканномъ сюртукѣ, съ грязною въ рукахъ военною фуражкою и внимательно слушаетъ проповѣдь. Лицо что-то знакомое. Нѣтъ! не можетъ быть; это какой-то красноносый пьяница, а Бри-

90

скорнъ былъ молодецъ, даже франтъ. При выходѣ изъ церкви,
онъ подошелъ ко мнѣ и сказалъ: „Такъ-то узнаютъ старыхъ
пріятелей!“ Боже мой! Это дѣйствительно былъ Александръ
Максимовичъ. О дальнѣйшихъ его похожденіяхъ, имѣвшихъ
косвенное вліяніе и на мою участь, разскажу въ своемъ
мѣстѣ.

Написавъ столько страницъ о братьяхъ Брискорнъ, упо-
мяну, для полноты, и о сестрахъ. Катерина Максимовна
Фрейгангъ, скончавшаяся въ 1850 году, лѣтъ девяноста отъ
роду, мать оригинальнаго поколѣнія. Мужъ ея, сынъ знаме-
нитаго колбасника, учился медицинѣ въ Германіи и былъ
лейбъ-медикомъ императора Павла, въ бытность его вели-
кимъ княземъ, но, къ счастію Россіи, за нѣсколько времени
до вступленія его на престолъ, поссорился съ нимъ и былъ
выгнанъ. Онъ умеръ въ 1814 г., пользуясь славою хорошаго
и ученаго медика. Я сказалъ: „къ счастію Россіи“. Дѣйстви-
тельно, еслиъ онъ остался въ милости у Павла, всѣ эти
Фрейганги были бы теперь министрами и т. п. Софья Ма-
ксимовна была жена академика Келера, славнаго антикварія и
тяжелаго педанта. Марія Максимовна Леманъ,— жена бывшаго
управителя или камердинера князя Потемкина. Анна Ма-
ксимовна Шауфусь— милая и любезная дама. Мужъ ея былъ
неглупый, но безпокойный нѣмецъ. Я слышалъ, что подъ ко-
нецъ своей жизни она была очень несчастлива. Сущая жи-
вая икра всѣ эти поколѣнія Брискорновъ, Рашетовъ, Фрей-
ганговъ, разнородные, странные, умные, глупые, добрые, злые!

Полагаю, что эти предварительныя свѣдѣнія о лицахъ,
которыя будутъ встрѣчаться въ продолженіе моихъ Записокъ,
совсѣмъ не лишнія: это исчисленіе дѣйствующихъ лицъ драмы,
съ показаніемъ ихъ характеровъ и костюма. Дѣйствія и рѣчи
ихъ впереди.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Кудлаи. — Необыкновенный дискантъ. — Первия посѣщенія театра. — Кюль. — Брюмерзъ. — Ученіе у дяди Фрейгольда. — Экспромты — сатиры его. — Караулы во времена Екатерины II. — Вечера съ гостями на гауптвахтахъ. — Госпожа Михельцъ и ея завѣщаніе. — Стихотвореніе Греча на смерть брата въ 1795 г. — Крейцъ. — Барклай-де-Толли. — Екатерина II въ Царскосельскомъ саду. — Дачи на Черной Рѣчкѣ. — Строгановъ садъ. — Гулянья въ немъ. — Аттака княземъ Зубовымъ графа Строганова. — Безбородко и Трощинскій. — Случаи съ ними. — Екатерина II и И. И. Бецкій. — Разсказъ графа Румянцева о Екатеринѣ. — Дальновидность ея. — Случай съ сенатскимъ повытчикомъ. — Овечкинъ и Фокъ. — Воцареніе императора Павла. — Исторія его супружествъ. — Ассебургъ. — Фридрихъ II и Павелъ I. — Картина кагульскихъ маневровъ. — Новые порядки при Павлѣ I. — Архаровъ, Чулковъ, Копьевъ. — Ценсоръ Туманскій и пасторъ Зейдеръ. — Высылка изъ Петербурга отставныхъ и извозчиковъ. — Княжна Лопухина. — Графъ Кутайсовъ. — Вилліе и его удачная операція надъ Кутайсовымъ. — Сыновья Кутайсова.

Обращаюсь вновь къ самому себѣ и напишу нѣсколько воспоминаній о дѣтствѣ моемъ, не въ хронологическомъ порядке, ибо, право, теперь не помню, что прежде чего происходило.

У матушки моей была пріятельница Екатерина Игнатьевна Кудлай, у которой три сына, Николай, Дмитрій и Иванъ, были придворными пѣвчими, а дочь, отъ перваго брака, Аксинья Никитична, замужемъ за коллежскимъ ассессоромъ Костенскимъ, служившимъ при Царскосельской ассигнаціонной бу-

92

мажной фабрикѣ. Матушка съ нами переселилась на лѣто въ Царское Село и жила у нихъ. Домъ, въ которомъ они жили, каменный, въ два этажа, на берегу пруда, подлѣ бумажной фабрики, еще существуетъ. Въ моемъ романѣ: „Поѣздка въ Германію“ описалъ я чувства, которыя волновали меня, когда я, лѣтъ чрезъ двадцать, вновь вошелъ въ этотъ домъ. Въ тогдашнее время переселялись на лѣто въ Царское Село изъ экономіи: съѣстные припасы съ царской кухни продавались за безпѣнокъ. Батюшка часто навѣщалъ насъ и иногда при ходилъ изъ Петербурга пѣшкомъ, куря неоцѣненную свою трубку. Я помню это пребываніе въ Царскомъ Селѣ, какъ сквозь сонъ. Помню устроенную для игры маленькихъ вели- кихъ князей бесѣдку, обитую внутри сукномъ на ватѣ, чтобы дѣти не могли ушибиться. Не разъ игралъ я тамъ съ бра- томъ Александромъ. Дѣти Екатерины Игнатьевны всегда были преданы нашему дому и фамиліи, какъ увидите впослѣд- ствіи. Всѣ они перемерли; не знаю, остались ли у нихъ на- слѣдники ихъ имени. Николай Михайловичъ Кудлай умеръ въ 1823 г., въ клиникѣ Медико-Хирургической Академіи, отъ чахотки. Елисавета Павловна Борнъ, по моей просьбѣ, снаб- жала его кушаньемъ, по близости своего жительства. Дмитрій Михайловичъ Кудлай въ молодости былъ франтомъ и чувстви- тельнымъ мечтателемъ и женился на дочери начальника своего (по бумажной фабрикѣ) Крейтора. Жена его помѣ- шалась на святости. Онъ бывалъ у меня въ 1825 г.; умеръ, какъ я слышалъ, отъ невоздержанія. Иванъ Михайловичъ Кудлай былъ странствующій Жиль-Блазъ. По выпускѣ изъ пѣв- ческаго корпуса, онъ не хотѣлъ нигдѣ служить, а поживаль- ничалъ въ Петербургѣ, въ Царскомъ Селѣ, въ Павловскѣ, въ Петергофѣ и пр. Съ нимъ сдѣлалось удивительное дѣло. Въ дѣствѣ у него былъ необыкновенный дискантъ; потомъ про- палъ, а на двадцатомъ году возобновился и держался очень долго. Однажды братья долго не видали его послѣ сильной ссоры, причиненной его лѣностью и распутствомъ. Дмитрій Михайловичъ, великимъ постомъ, входитъ въ кабинетскую

93

ерковь (въ нынѣшнемъ Аничковскомъ дворцѣ), и вдругъ
пышитъ кантъ: „Да исправится молитва моя“, исполняемый
несравненнымъ, чистымъ, свѣжимъ дискантомъ; протѣсняется
квозь толпу и видитъ на клиросѣ не мальчика, не дѣвицу,
дюжаго брата Ивана. Это дарованіе открывало ему входъ
овсюду: его кормили, поили, одѣвали, ласкали... Помнится,
нѣ наконецъ пропалъ безъ вѣсти.

Важною эпохою въ пробужденіи моего ума и воображенія
 было первое посѣщеніе театра, въ концѣ 1794 года. Давали
 на деревянномъ театрѣ, бывшемъ на Царицыномъ лугу, рус-
кую комедію: „Поскорѣй, пока люди не провѣдали“, и за
его балетъ: „Арлекинъ, покровительствуемый феею“. Это
рѣлище произвело на меня сильное дѣйствіе, возродивъ въ
кушѣ моей мірѣ мечтаній и фантазіи. Только при фейерверкѣ,
которымъ оканчивался балетъ, я спрятался подъ скамью ложи.
Второю, видѣнною мною пьесою, была комедія же: „Честное
лово“, въ которой понравилась мнѣ сцена, какъ охотникъ
въ лѣсу развязываетъ узелъ, стелетъ на землѣ салфетку, вы-
нимаетъ ножъ, вилку и дорожный запасъ и начинаетъ зав-
тракать. Эту сцену повторллѣ я неоднократно самъ. Потомъ ви-
дѣлъ я „Начальное представленіе Олега“, великолѣпную драму,
сочиненную Екатериною II, бывалъ нѣ сколько разъ въ италь-
янской оперѣ и теперь еще очень хорошо помню пѣвцовъ
Ненчини (друга тетки Булгарина), Мандини, пѣвицъ Сапо-
ренти и Гаспарини; помню представленіе „Севильскаго Ци-
рюльника“, съ музыкою Паизіелло; очень помню романсъ Аль-
мавивы, удержанный и въ оперѣ Россини; видѣлъ франпуз-
скую оперетку: „Les deux petits savoyards;“ помню арію: „Sa-
chez, que Jeannette“. Все это питало мое воображеніе, пере-
селяло въ міръ чудесный, небывалый и возбуждало любовь
и страсть къ музыкѣ и литературѣ. Къ упомянутымъ выше
сего книгамъ, занимавшимъ меня въ дѣтствѣ, долженъ съ
благодарностью прибавить „Дѣтскую Библіотеку Кампе,“ не-
реведенную Шишковымъ: я выучилъ ее наизусть, но долженъ
сказать, къ чести моего дѣтскаго чутья: я чувствовалъ не-

94

равенство слога въ разныхъ ея частяхъ и заключалъ, что она написана не однимъ, а многими. Иногда прислушивался я, когда Парадовскій, чтецъ искусный и умный, читалъ матушкѣ моей поэмы и романы, переведенные на русскій языкъ: „Юсифа Битобѣ“, перев. Фонъ-Визина, „Біанку Капелло“ и повѣсти Мейснера, пер. Подшивалова. Въ это время проявилась во мнѣ охота и способность разсказывать и импровизировать. Я имѣлъ даръ возбуждать вниманіе сверстниковъ своими разсказами. Объ этомъ узналъ я очень поздно. Однажды, въ 1814 году, въ полной приемной залѣ военнаго генералъ-губернатора Вязмитинова, разсказывалъ я о какомъ-то происшествіи тогдашней войны, кажется, объ обстоятельствахъ покоренія Парижа. Всѣ слушали меня съ напряженнымъ вниманіемъ. По окончаніи разсказа, подошелъ ко мнѣ одинъ полковникъ и сказалъ: „Не знаю, кто вы, но вы должны быть Николаша Гречѣ: тому назадъ двадцать лѣтъ вы разсказывали точно такъ“.— „А вы—Костенька Васильевъ,“ возразилъ я ему. Точно, это былъ Константинъ... Васильевъ, внукъ Кострецовой, хозяйки дома у Симеона, гдѣ мы жили.

Матушка видѣла мою внимательность, радовалась ей и всячески старалась удовлетворить моей жаждѣ къ познаніямъ. Лучше было бы отдать меня въ какую нибудь хорошую школу, напримѣръ, въ Цетровскую, но это не сбылось. Батюшка, замѣчая мою охоту къ ученью, также радовался этому, соглашался, что нужно дать мнѣ надлежащее обученіе, но все отлагалъ до новаго года, до Святой, до сентября, опять до новаго года, и т. д. Когда дѣла отца моего поправились вступленіемъ въ службу, жизнь въ домѣ нашемъ сдѣлалась пріятною и веселою. Добрые пріятели у насъ обѣдали, играли въ карты, танцовали. Въ числѣ ихъ не могу пройти молчаніемъ товарища моего отца, по службѣ въ Экспедиціи казначейства, Данила Ивановича Кюля (Kühl): онъ былъ умный и пріятный собесѣдникъ и предалъ въ нашемъ домѣ имя свое безсмертію тѣмъ, что первый ввелъ у насъ бостонъ, вмѣсто прежнихъ виста и ломбера. Помню, какъ пламенно

95

любители картъ въ то время восхищались новою игрою. Теперь она забыта. Вистъ, преданный тогда острацисму, опять вступилъ въ свои права и уже вновь трепещетъ предъ преферансомъ, ералашемъ и тому подобными великими изобрѣтеніями. Кюль приводилъ къ намъ иногда побочнаго сына своего Андрея: онъ былъ постарше меня, не глупъ, но очень рѣзвъ, лѣнивъ и дерзокъ. Добру мы отъ него не научились. Близкими намъ пріятелями были А. М. Брискорнъ и Егоръ Астафьевичъ Брюмеръ, другъ и товарищъ дядюшки Александра Яковлевича Фрейгольда, любимый имъ, могу сказать, страстно. Я писалъ выше, какимъ образомъ бабушка Христина Михайловна испортила службу и всю судьбу своего сына. Не кончивъ еще польскаго похода, въ 1794 г., онъ прибылъ въ Петербургъ и остановился въ домѣ моего отца, въ отдѣльной квартирѣ, которая принадлежала къ нашей. Онъ занялся мною и сталъ учить меня тому, что зналъ самъ — ариometricкъ, по старымъ своимъ корпуснымъ тетрадямъ. Онъ толковалъ мнѣ правила математическія ясно и основательно. Я учился охотно и съ успѣхомъ, но не могъ пристраститься къ точнымъ наукамъ. Все бы читать что нибудь и составлять самому. Дѣйствительно, у меня занятія сочиненіями предупредили грамоту. Величайшимъ удовольствіемъ моимъ было, проснувшись рано утромъ, разсказывать брату Александру не минувшія, а будущія приключенія наши. Мы служили съ нимъ то въ статской, то въ военной службѣ, воевали, страдали отъ ранъ, получали награды, возвышались чинами; я женился на Аннѣ Ивановнѣ Нордбергъ, а онъ на другой красавицѣ, и т. д. Онъ слушалъ меня съ восторгомъ и иногда смягчалъ или усиливалъ вымышляемые мною удары судьбы, но вообще имъ покорялся. Онъ былъ очень рѣзвъ и не любилъ занятій, но слушанье этихъ сказокъ его укрощало. Видя, что я расположенъ сочинять, онъ вызывалъ меня словами: давай говорить, которыя, впослѣдствіи, отъ частаго употребленія, превратились въ звуки да уэ ги... Скудное, одностороннее воспитаніе, скажете вы; но оно не мѣшало

97

для меня неоцѣнны. Жаль, что я не помню стиховъ его
на курьезную коллекцію бывшаго впослѣдствіи вотчимомъ
его, Ивана Егоровича Фока:

Какъ комодикъ свой откроетъ
И бумажки всѣ разроетъ,
Сколько, сколько тамъ вещей,
Молотковъ разныхъ, клещей.
Тамъ старинные антики,
Хоть цѣною не велики, и т. д.

Подумаешь и посравнишь вѣкъ нынѣшній и вѣкъ минув-
шій! Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ.

Нынѣ не повѣрятъ, какъ отправлялась военная служба
въ тотъ громкій славою Екатерининъ вѣкъ!

Александръ Яковлевичъ Фрейгольдъ раза два въ мѣсяцъ
ходилъ въ караулъ, на арсенальную гауптвахту. Этотъ день
былъ для насъ, дѣтей, праздникомъ. Утромъ дядюшка надѣ-
валъ мундиръ, красный съ черными бархатными отворотами
и отправлялся на службу. Обѣденное кущанье носили къ
нему на гауптвахту, а послѣ обѣда вся фамилія съ гостями,
какіе случались, отправлялась къ нему на вечеръ. Онъ при-
нималъ гостей въ утреннемъ сюртукѣ, похожемъ на халатъ,
въ красныхъ сафьянныхъ сапогахъ. Раскрывались ломберные
столы, и бостонъ вступалъ въ свои права. Николай Михай-
ловичъ Кудлай приносилъ скрипку и игралъ въ антрактахъ;
братья его пѣли стихи Державина на свадьбу великаго князя
Александра Павловича:

Амуру вздумалось Психею
Рѣзвся поимать, и пр.

За круглымъ столомъ маменька разливала чай, а мы обѣ-
гали по комнатѣ и рѣзвились. Въ девятомъ часу являлся
сержантъ, рапортовалъ, что все обстоитъ благополучно и по-
лучалъ приказаніе бить зорю. Часу въ одиннадцатомъ пода-
вали холодный ужинъ, потомъ гости расходились, и деньщикъ
стлалъ постель караальному офицеру. Солдатами помыкали

Н. Н. ГРЕЧЬ.

7

98

офицеры, какъ крѣпостными людьми и наряжали ихъ въ част-
ную службу. У насъ случилась покража. Что-жъ? Въ про-
долженіе цѣлой зимы изъ роты Александра Яковлевича Фрей-
гольда наряжали къ намъ на каждую ночь двоихъ часовыхъ.
Солдаты были очень рады этой службѣ: ихъ кормили и поили
вдоволь и, подъ предлогомъ охраненія дома, они спали пре-
спокойно всю ночь. Намъ, дѣтямъ, этотъ постой былъ очень
пріятенъ: мы заставляли солдатъ разсказывать о походахъ
и слушали ихъ со вниманіемъ и восторгомъ. Въ числѣ ихъ
случались и барабанщики: отъ нихъ мы выучились мастерски
бить въ барабанъ, и я однажды изумилъ до чрезвычайности
дѣтей моихъ, ударивъ дробь на барабанѣ съ большимъ ис-
кусствомъ. Они не подозрѣвали во мнѣ этого военнаго ху-
дожества и не такъ бы удивились, если бы я заговорилъ по-
китайски.

Дома для насъ праздничнымъ днемъ была среда. И по-
чему? Батюшка въ этотъ день обыкновенно объдалъ не дома,
а у нѣкоей мадамъ Михельцъ, богатой, умной, образованной
вдовы нѣмецкаго купца, жившей въ довольствѣ и добрѣ на
Невскомъ проспектѣ, въ домѣ Петровской церкви. Она со-
бирала у себя по средамъ хорошую компанію, преимуществен-
енно мужчинъ, подчивала ихъ хорошимъ объдомъ и на-
ходила удовольствіе въ ихъ бесѣдѣ. Всѣ старались ей угож-
дать, прислушивались къ ея желаніямъ и т. п., особенно по
той причинѣ, что она, не имѣя ни дѣтей, ни другихъ род-
ственниковъ, давала знать, что раздастъ послѣ смерти свое
имѣніе своимъ пріятелямъ и знакомымъ. Она скончалась въ
исходѣ девяностыхъ годовъ, распредѣливъ дѣйствительно
всѣмъ своимъ середовымъ гостямъ имѣніе свое по ровной
части, такъ что каждому досталось понемногу. Наслѣдство
раздѣлили не вскорѣ послѣ смерти, потому что должно было
списываться съ чужими краями. Доля моего отца была ему
выплачена въ 1802 году, когда онъ былъ въ крайности, и
это обрадовало матушку и всѣхъ насъ. Нравъ моего отца
былъ такъ неровенъ, что мы считали тотъ день счастливымъ,

99

когда обѣдали безъ него. Матушка была строже его, но она
была справедлива и всегда одна и та же: мы и любили ее
больше, и боялись. Его же только опасались.

На осьмомъ году отъ рожденія испыталъ я первое силь-
ное горе: въ февралѣ 1795 г. умеръ брать мой Павелъ, на
пятомъ году жизни, какъ полагаютъ, вслѣдствіе застуды быв-
шей на немъ оспы. Всѣ мы были до крайности огорчены его
потерею. До сихъ поръ не могу я сносить запаху мускуса,
которымъ пахло послѣднее данное ему лекарство. Въ искрен
ней печали моей я написалъ на этотъ случай стихи, безъ
мѣры, безъ грамматическаго толку, но съ риофами и — съ
чувствомъ, которое глубоко тронуло матушку.

Не понимаю, какъ отецъ мой не употребилъ всѣхъ средствъ,
чтобы дать мнѣ воспитаніе литературное. Меня всѣ въ домѣ
звали профессоромъ, но отнюдь не въ похвалу, а въ на-
смѣшку, разумѣя подъ этими словами тяжелаго педанта, гор-
батаго и безобразнаго.

Нѣкоторыя тогдашнія связи и примѣры имѣли неблаго-
пріятное вліяніе на нравственность нашу. У сестры Кати
была няня, офицерская вдова, обѣдавшая съ нами за столомъ,
Пелагея Тихоновна Верещагина. Съ нею жилъ у насъ и сынъ
ея, дѣтина лѣтъ двадцати, служившій въ Экспедиціи о до-
ходахъ, человѣкъ очень шаткой нравственности и вредный
своимъ образомъ жизни. Еще невыгодно было для насъ об-
ращеніе съ негоднымъ мальчишкою, сыномъ жившаго въ од-
номъ съ нами домѣ булочника. Впрочемъ, трудно уберечь
мальчиковъ отъ дурныхъ знакомствъ, да и, можетъ быть, было
бы безполезно: обращеніе съ людьми разныхъ характеровъ
заставляетъ узнавать людей и развиваетъ понятіе объ общежи-
тіи. Люди, которые обходятся только съ честными и благо-
родными людьми, становятся односторонними и привыкаютъ
считать всѣхъ людей или ангелами, или чертями.

Разсудокъ и память моя укрѣплялись. Очень памятень
мнѣ 1796-й годъ. У отда моего былъ близкій пріятель, инже-
неръ-полковникъ Самуилъ Ивановичъ Крейцъ, родомъ гол-

7*

100

ландецъ, поступившій въ русскую службу съ Сухтеленомъ де-Волантомъ, де-Виттомъ и другими нидерландскими инженерами, человѣкъ очень умный и образованный. Онъ былъ вдовъ, имѣлъ одного сына, большаго болвана, и намѣренъ былъ жениться на тетушкѣ Еленѣ Ивановнѣ. Вдругъ, въ мартѣ 1796 г., онъ заболѣлъ и неожиданно умеръ. Опеку надъ нимъ ввѣрили моему отцу, который оттого имѣлъ много заботъ и досадъ. По этому случаю мы, т. е. я и братъ Александръ, зѣдили съ нимъ въ Царское Село, къ генералу Сухтелену, который жилъ въ Софіи, въ домѣ, занимаемомъ потомъ Александровскимъ Кадетскимъ Корпусомъ. У Сухтелена видѣлъ я Барклая-де-Толли, бывшаго, помнится, въ то время подполковникомъ; онъ произвелъ сильное во мнѣ впечатлѣніе строгою и умною своею физіономіею и георгіевскимъ крестомъ, который я увидѣлъ на немъ въ первый разъ въ жизни. Гуляя по саду, встрѣтились мы съ прогуливающеюся императрицею. Ее велъ подъ руку какой-то генералъ. Великіе князья, Александръ и Константинъ, шли подлѣ нея. За ними шла толпа придворныхъ и народа. Музыка играла польскій. Зрѣлище это затаилось въ моей памяти, вмѣстѣ съ сопровождавшими его звуками. Лѣтъ черезъ двадцать, И. К. Борнъ заигралъ этотъ польскій (Козловскаго, изъ оперы „Adèle et Dorsan“), и знакомые тоны вызвали изъ глубины души моей зрѣлище, видѣнное мною въ дѣтствѣ.

25-го мая все наше семейство отправилось на острова. Помню Каменный Островъ съ каменною тонею, садъ Строганова... Мы прошли на Черную Рѣчку. Нынѣ тамъ рядъ великолѣнныхъ и изящныхъ домовъ. Тогда это была простая деревня, къ тому еще до половины выгорѣвшая. Мы расположились въ одномъ крестьянскомъ домѣ, чтобы напиться чаю. Хозяйка предложила отдать его намъ внаймы. „А что цѣна?“ спросилъ батюшка. — „Двадцать пять рублей, сударь, ни копьейки менѣе“, — отвѣчала она. Ей дали въ задатокъ пять рублей, и чрезъ недѣлю мы переѣхали. Кромѣ насъ, никого не жило въ деревнѣ. Всѣ помѣщались въ одной избѣ. Кухня устроена

101

была на берегу, въ ямѣ, обведенной рогожами на шестахъ.
Скудно, бѣдно, неловко, а весело. Этотъ годъ кажется мнѣ
самымъ счастливымъ въ моемъ дѣтствѣ. Дядюшка Александръ
Яковлевичъ Фрейгольдъ пріѣзжалъ къ намъ частенько и при-
возилъ другихъ гостей. Мы ходили гулять по окрестностямъ,
катались на яликахъ, причемъ я выучился мастерски дѣй
ствовать весломъ. Въ воскресенье бывала музыка въ саду
Строганова. Туда стекалась многочисленная публика. Самъ
старикъ, графъ Александръ Сергѣевичъ Строгановъ, сидѣлъ
съ своею компаніею на крыльцѣ и любовался картиною дви-
жущагося народа. Батюшка служилъ секретаремъ департа-
мента, въ которомъ Строгановъ былъ сенаторомъ, слѣдственно,
былъ ему знакомъ; къ тому же, онъ пользовался большимъ съ
его стороны благоволеніемъ. Графъ крестиłъ сестру Лизу и
брата Павла (меньшаго). Графъ жаловался однажды, что ни
одинъ изъ посѣтителей не вздумаетъ пить чай на пригоркѣ,
за озеромъ, передъ его домомъ. Батюшка сдѣлалъ ему это удо-
вольствіе: въ одно воскресенье принесли туда столикъ, само-
варъ и чайный приборъ, и мы расположились на пригоркѣ.
Въ саду не было ни кофейни, ни трактира. Графскіе люди
продавали все съѣстное и питейное, и очень дешево, потому
что запасались провизіею изъ графскихъ кладовыхъ. Въ одной
сторонѣ сада устроена была галлерея для танцевъ; въ ней
играла музыка. Вокругъ ея разбиты были палатки, въ кото-
рыхъ можно было имѣть кушанье и напитки. Разъ проходили
мы мимо графа, сидѣвшаго на крыльцѣ.

— Что твои нѣмцы? спросилъ онъ у батюшки, — весе-
лятся-ли?

— Нѣтъ, ваше сіятельство, ждутъ васъ, чтобы открыть
балъ.

И почтенный старичокъ самъ отправился въ галлерею,
велѣлъ играть польскій и, поднявъ первую нѣмку, пошелъ
танцовать съ нею. За нимъ послѣдовали прочіе, и балъ за-
кипѣлъ.

Въ послѣдніе годы жизни Екатерины уже не было тѣхъ

102

празднествъ, турнировъ и т. п., которыми блистали первые
годы, когда все еще веселье было большое и искреннее. Од-
нажды государыня приказала князю Зубову привезть къ ней
графа Строганова. Онъ отправился на большомъ катерѣ съ
пушками, аттаковалъ его дачу, сдѣлалъ десантъ. Графъ Стро-
гановъ отпаливался своими пушками, наконецъ спустилъ флагъ,
былъ взять въ плѣнъ и отвезенъ во дворецъ. Строгановъ, На-
рышкинъ и т. п. были представителями забавъ аристократіи
благородной и чувствующей свое достоинство. Но Безбородки,
Завадовскіе, Храповицкіе и прочіе выскочки тѣшились не са-
мымъ приличнымъ образомъ. Безбородко былъ то же, что нынѣ
Вронченко, только въ большомъ размѣрѣ. Каждую субботу послѣ
обѣда, надѣвалъ онъ синій сюртукъ, круглую шляпу, бралъ
трость съ золотымъ набалдашникомъ и клалъ сто рублей въ
карманѣ. Вооруженный такимъ образомъ, онъ посѣщалъ са-
мые неблагопристойные дома. Зимою по воскресеньямъ бывалъ
онъ всегда въ маскарадахъ у Ліона ¹) и проводилъ время среди
прелестницъ часовъ до пяти утра. Въ восемь часовъ его бу-
дили, окачивали холодною водою, одѣвали, прichesывали, и по-
лусонный онъ ёздилъ во дворецъ съ докладомъ, но, предъ входомъ
въ кабинетъ государыни, стряхивалъ съ себя ветхаго
человѣка и становился умнымъ, серіознымъ, дѣльнымъ мини-
стромъ. Однажды государыня прислала за нимъ изъ Царскаго
Села. Гонецъ засталъ его среди пламенной оргіи. Безбородко
приказалъ пустить себѣ кровь изъ обѣихъ рукъ, протрезвился
и отправился. Государыня спросила у него: „готова ли такая-то
бумага". — „Готова, ваше величество", — отвѣчалъ онъ и, вы-
нувъ изъ-за пазухи другую какую-то бумагу, прочиталъ чего
требовала государыня. — „Хорошо, сказала она: — только мнѣ
хотѣлось бы пройти самой эту бумагу съ перомъ. Подай ее!"
Онъ упалъ на колѣни и признался въ обманѣ.

¹) На Невскомъ проспектѣ у Казанскаго моста, бывшій потомъ Энгель-
гардта, Ольхиной, а нынѣ принадлежащій Учетному и Ссудному банку.
Пр. ред.

103

Наконецъ государынѣ надоѣла эта геніальная Lüderli-
keit ¹), и она очень деликатно дала графу Безбородкѣ чув-
ствовать, что онъ старѣетъ, что ему трудно вставать рано, и
просила его присылать къ ней, вмѣсто себя, когонибудь изъ
своихъ секретарей. Графъ выбралъ коллежскаго совѣтника
Дмитрія Прокофьевича Трощинскаго. Онъ ъздилъ съ докла-
дами къ государынѣ и вскорѣ заслужилъ ея благоволеніе. Она
пожаловала ему (въ этомъ чинѣ) Владиміра второй степени,
подъ предлогомъ, что не привыкла работать съ секретаремъ
безъ звѣзды и потомъ, узнавъ, что онъ небогатъ, пожаловала
ему три тысячи душъ. Трощинскій былъ человѣкъ умный, смѣт-
ливый, трудолюбивый и очень добрый. Наружность его была
самая пріятная. Онъ сгубилъ себя связью съ какой-то гадкою
бабою, извѣстною подъ именемъ Матрешки, на которой впо-
слѣдствіи женился. Тогдашіе министры были не ангелы:
высокомѣрны, не очень доступны, иногда пристрастны, но зъ
нихъ было болѣе добродушія и простоты, болѣе человѣко-
любія и снисхожденія къ слабостямъ людскимъ. Въ то время
не было этихъ монархическихъ Робеспьеровъ, которые готовы,
на основаніи законовъ, казнить отца родного, только бы не
прослить человѣкомъ слабымъ и подкупнымъ. Они хотятъ
быть справедливыми, но справедливъ одинъ Богъ; а мы, люди,
должны быть терпѣливы и снисходительны.

Другіе повоиспеченные вельможи были таковы же: Завадов-
скій былъ пьяница и умеръ (въ январѣ 1812 г.), вспомнивъ
старинку, какъ говорили, съ старымъ другомъ свѣдимъ, кня-
земъ Лонухинымъ. Храповицкій, человѣкъ большого ума и
дарованій, былъ большой гуляка. Однажды пріѣхалъ въ Пе-
тербургъ какой-то степнякъ по дѣламъ своимъ и, имѣя письмо
къ Храповицкому отъ одного важнаго человѣка въ провин-
ціи, отправился къ нему, но не засталъ дома. Оттуда поѣхалъ
онъ на Крестовскій островъ, вошелъ въ трактиръ, и, видя
накрытый столъ, сѣлъ и велѣлъ подавать обѣдать. Прислуж-

¹) Распущенность.

104

ники, полагая, что онъ принадлежитъ къ компаніи, заказав-
шей объѣдъ, исполнили его требованіе. Въ это время вошла
эта компанія и расположилась за столомъ. Одинъ изъ ея чле-
новъ, увидѣвъ чужаго и замѣтивъ по его пріемамъ, что онъ
пріѣзжій провинціалъ, сталъ надъ нимъ подтрунивать. Стран-
никъ сначала отшучивался, но потомъ, когда нападенія уси-
лились, сталъ браниться, а наконецъ отвѣчалъ за дерзость по-
щечиною. Завязалась драка, изъ которой степной герой вышелъ
побѣдителемъ, оставивъ подъ глазами краснорожихъ своихъ
супостатовъ багровые слѣды своей храбрости. Выспавшись на
другой день, онъ поспѣшилъ поранѣе отправиться къ Храпо-
вицкому. „Баринъ дома, — сказали ему, — но не очень здоровъ и
никого не принимаетъ“. Пріѣзжій приказалъ однако доло-
жить о себѣ и сказать, что привезъ письмо отъ такого лица,
которому Храповицкій ни въ чемъ не откажетъ. И, дѣй-
ствительно, онъ былъ потомъ принять. Его ввели въ спальню,
завѣшенную со всѣхъ сторонъ. Приблизившись къ постели,
онъ съ низкимъ поклономъ отдалъ письмо и прибавилъ
комплиментъ отъ себя, но, лишь только раздались звуки его
голоса, Храповицкій сказалъ ему:

— Вашъ голосъ мнѣ что-то знакомъ. Я васъ видѣлъ, а
гдѣ — не помню.

— Быть не можетъ, отвѣчалъ тотъ, — чтобы я имѣлъ
это счастіе. Я только вчера пріѣхалъ въ Петербургъ.

— Нѣтъ, точно, я васъ знаю, сказалъ Храповицкій и
велѣлъ поднять стору.

Степнякъ взглянулъ на него и обмеръ: это былъ тотъ
самый человѣкъ, котораго онъ приколотилъ наканунѣ. Хра-
повицкій, позабавившись его смущеніемъ, подалъ ему руку и
сказалъ: „Ну, полно, помиримся. Сдѣлаю для васъ, чтó могу,
а кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ“. Онъ не только сдѣ-
лалъ все, чтó могъ, для посѣтителя, но и принималъ его съ
тѣхъ поръ какъ друга...

Все это разсказываю я вамъ на лугу, передъ домомъ графа
Строганова. Жизнь на Черной Рѣчке до того понравилась

105

всему нашему семейству, что отецъ мой рѣшился провести
тамъ и слѣдующій годъ: наняли другой, просторный домъ
съ садикомъ; пристроили къ нему галлерею; подлѣ соорудили
кухню и, въ ожиданіи будущихъ благъ, отправились осенью
въ городъ.

L'homme propose ¹). 6-го ноября скончалась Екатерина,
воцарился Павелъ, и не только нашъ домъ на Черной Рѣчкѣ,
но и весь Петербургъ и вся Россія опрокинулись вверхъ
дномъ. Кромѣ того, что надлежало быть всегда наготовѣ въ
городѣ, должно было, для проѣзда чрезъ воздвигнутые тогда
шлагбаумы, предъявлять паспортъ; впослѣдствіи всякъ, кто
выѣзжалъ за городъ, обязанъ былъ трижды публиковаться въ
газетахъ, какъ отъѣзжающій заграницу. Это называлось по-
рядкомъ и благоустройствомъ.

Кончиною Екатерины прекратился славный, счастливый
вѣкъ Россіи, но и этотъ вѣкъ былъ не безъ пятенъ, не безъ
страданій общихъ и частныхъ. Главною помѣхою совершен-
ному успѣху царствованія Екатерины была несправедливость
и противозаконность вступленія ея на престолъ. Вѣнецъ цар-
скій принадлежалъ ея сыну. Она должна была тяжкимъ тру-
домъ, великими услугами и пожертвованіями, дѣйствіями, про-
тивными ея сердцу и нраву, искупать то, чтō цари законные
имѣютъ безъ труда. Между тѣмъ, можетъ быть, эта самая
необходимость и была отчасти пружиною великихъ и бли-
стательныхъ дѣлъ ея. Мнѣ кажется, что она, успѣвъ во
многомъ, ошиблась въ одномъ: она жила слишкомъ долго.
Умри она по совершеніи двадцатипятилѣтія царствованія
ея, въ началѣ 1787 года, тогда не имѣли бы мы второй войны
турецкой, войны шведской, можетъ быть, не послѣдовало бы
окончательнаго раздѣла Польши, вреднаго и пагубнаго для
Россіи. Сынъ ея вступилъ бы на престолъ не на 43-мъ, а на
32-мъ году отъ рожденія, еще не совершенно раздраженный
и выведенный изъ терпѣнія ея любимцами. Но судьбы Божіи

¹) Человѣкъ предполагаетъ.

106

неисповѣдимы ¹). Не хочу писать здѣсь исторіи Екатерины; упомяну о нѣкоторыхъ чертахъ ея жизни и характера, не всѣмъ извѣстныхъ. Царствованіе ея было не только славное и громкое; оно было в,<u>полнѣ</u> народное.

Отецъ ея, принцъ Ангальтъ-Цербстскій, былъ комендан-
томъ въ Штеттинъ (какъ въ послѣдствіи и отецъ императ-
рицы Маріи Феодоровны), и жилъ съ женою въ разладѣ. Она
(уроженная принцесса Гольштинская) проводила большую часть
времени заграницею, въ забавахъ и въ развлеченіяхъ всякаго
рода. Во время пребыванія ея въ Парижѣ, въ 1728 году,
сдѣлался ей извѣстнымъ молодой человѣкъ, бывшій при рус-
скомъ посольствѣ, Иванъ Ивановичъ Бецкій, сынъ плѣнника
въ Швеціи князя Трубецкаго, прекрасный собою, умный,
образованный.

Екатерина II была очень похожа лицомъ на Бецкаго (ссы-
лаюсь на прекрасный его портретъ, выгравированный Ради-
гомъ). Государыня обращалась съ нимъ, какъ съ отцомъ, по-
ручила ему всѣ благотворительныя и воспитательныя заведе-
нія. Онъ основалъ воспитательные дома, Смольный Монастырь,
былъ президентомъ Академіи Художествъ и т. п. Воспитан-
ницы первыхъ вышковъ Смольнаго Монастыря, набитыя
ученостью, вовсе не знали свѣта и забавляли публику сво-
ими наивностями, спрашивая, напримѣръ, гдѣ то дерево, на
которомъ ростетъ бѣлый хлѣбъ? По этому случаю сочинены
были къ портрету Бецкаго вирши:

Иванъ Иванычъ Бецкій
Человѣкъ нѣмецкій,
Носилъ мундиръ шведскій,

¹) Это написано въ 1851 году, за четыре года до кончины императора. Николая Павловича, и заключаетъ въ себѣ что-то пророческое: умри Николай въ 1850 году, онъ не дожилъ бы до пагубной войны съ французами и англичанами, которая прекратила жизнь его и набросила на его царствованіе мрачную тѣнь. Но тѣнь эта существуетъ только для современниковъ. При свѣтѣ безпристрастной исторіи она исчезнетъ, и Николай станетъ на ряду самыхъ знаменитыхъ и доблестныхъ царей въ исторіи.

Прим. Греча.

107.

Воспитатель дѣтскій,
Въ двѣнадцать лѣтъ
Выпустилъ въ свѣтъ
Шестьдесятъ куръ,
Набитыхъ дуръ.

Извѣстно, что онъ дожилъ до глубокой старости. Екатерина была при немъ въ послѣднія минуты его жизни.

Прибывъ въ Россію нѣмецкою принцессою, Екатерина вела жизнь незавидную, но умѣла побѣдить всѣ препятствія. Графъ Николай Петровичъ Румянцевъ, бывшій при ней статс-секретаремъ и докладывавшій ей ежедневно по дѣламъ иностранной политики, разсказалъ мнѣ о ней слѣдующій анекдотъ: „Дивятся всѣ, сказала однажды Екатерина, какимъ образомъ я, бѣдная нѣмецкая принцесса, такъ скоро обруUNGБЬЛА и пріобрѣла вниманіе и довѣренность русскихъ. Приписываютъ это глубокому уму и долгому изученію моего положенія. Совсѣмъ нѣтъ! Я этимъ обязана русскимъ старушкамъ. Не повѣришь, Николай Петровичъ, какое вліяніе онѣ имѣютъ при всякомъ дворѣ. Я пріѣхала въ Россію, страну мнѣ вовсе неизвѣстную, не зная, что меня тамъ ожидаетъ. Мужъ мой не терпѣлъ меня и самъ не могъ внушить мнѣ ни любви, ни уваженія. Тетка, Елисавета Петровна, обходилась со мною довольно ласково, но чуждалась сблизиться со мною и мало мнѣ довѣряла. Всѣ глядѣли на меня съ досадою и даже съ презрѣніемъ. Дочь прусскаго генералъ-майора сбирается быть россійскою императрицею! Однажды, въ большомъ домѣ, въ многолюдномъ обществѣ, когда рѣчь зашла обо мнѣ, стали меня осмѣивать, унижать, только что не бранить. Вдругъ бабушка хозяина, современница Петра Великаго, за меня вступилась, стала увѣрять, что при дворѣ еще не бывало подобной мнѣ принцессы и что я предназначена судьбою составить счастіе и славу Россіи. Всѣ приутихли, всѣ безусловно согласились со старушкою, и съ тѣхъ поръ ни одно оскорбительное слово не было произнесено на мой счетъ въ

108

этомъ домѣ. Я замѣтила это обстоятельство и вознамѣрилась имъ воспользоваться. И въ торжественныхъ собраніяхъ, и на простыхъ сходбищахъ и вечеринкахъ, я подходила къ старушкамъ, садилась подлѣ нихъ, спрашивала о ихъ здоровьѣ, совѣтовала, какія употреблять имъ средства въ случаѣ болѣзни, терпѣливо слушала безконечные ихъ разсказы о ихъ юныхъ лѣтахъ, о нынѣшней скукѣ, о вѣтренности молодыхъ людей; сама спрашивала ихъ совѣта въ разныхъ дѣлахъ и потомъ искренно ихъ благодарила. Я знала, какъ зовутъ ихъ мосекъ, болонокъ, попугаевъ, дуръ; знала, когда которая изъ этихъ барынь именинница. Въ этотъ день являлся къ ней мой каммердинеръ, поздравлялъ ее отъ моего имени и подносилъ цвѣты и плоды изъ ораніенбаумскихъ оранжерей. Не прошло двухъ лѣтъ, какъ самая жаркая хвала моему уму и сердцу послышалась со всѣхъ сторонъ и разнеслась по всей Россіи. Самымъ простымъ и невиннымъ образомъ составила я себѣ громкую славу и, когда зашла рѣчь о занятіи русскаго престола, очутилось на моей сторонѣ значительное большинство".

— Въ другой разъ (говорилъ Николай Петровичъ), гosударыня, подписавъ, въ веселомъ расположеніи духа, нѣ- сколько поднесенныхъ ей бумагъ, одну за другою, спросила у меня.

— Какъ ты думаешь, Николай Петровичъ, трудное ли дѣло управлять людьми?

— Думаю, государыня, что труднѣе этого дѣла нѣтъ на свѣтѣ.

— И! пустое, возразила она: — для этого нужно наблюдать два, три правила, не больше.

— Согласенъ, ваше величество, но эти правила составляютъ достояніе и тайну великихъ и геніальныхъ людей.

— Нимало. Эти правила довольно извѣстны. Хочешь ли, я сообщу ихъ тебя?

— Какъ не хотѣть, ваше величество!

— Слушай же: первое правило — дѣлать такъ, чтобы люди думали, будто они сами именно хотятъ этого...

109

— Довольно, государыня, — сказалъ тонкій царедворецъ: — если успѣю употребить это правило на дѣлѣ, мнѣ прочія уже ненужны.

И, дѣйствительно, Екатерина умѣла употреблять это правило въ совершенствѣ. Вся Россия увѣрена была, что императрица, во всѣхъ своихъ дѣлахъ, только исполняетъ желаніе народа. Сообщу еще два истинные случая изъ ея царствованія.

Въ девяностыхъ годахъ произошла въ одномъ петербургскомъ трактирѣ драка между армейскими офицерами и мастеровыми, причемъ нѣсколько послѣднихъ были изувѣчены и одинъ убитъ. Произвели слѣдствіе и судъ. По мнѣнію всѣхъ инстанцій, трое изъ подсудимыхъ были виноваты кругомъ, а одинъ въ меньшей степени. На докладѣ Сената, государыня смягчила наказаніе, къ которому присуждены были три первые, но приговоръ надъ послѣднимъ приказала исполнить. Генералъ-прокуроръ, полагая, что эта резолюція положена по ошибкѣ, доложилъ о томъ государынѣ и получилъ въ ответъ: „Нѣтъ, я не ошиблась. Трое не такъ виновны, а послѣдній злодѣй“. Его сослали въ Сибирь. Лѣтъ черезъ двадцать обратился онъ къ императору Александру Павловичу съ просьбою объ облегченіи судьбы его. Дѣло пересмотрѣли въ Совѣтѣ, донесли государю, что люди, болѣе виновные, давно получили прощеніе, и испрашивали помилованія остальному. Государь согласился. Помилованный прибылъ въ Петербургъ и съ жаромъ благодарилъ государственнаго секретаря, А. Н. Оленина, за его предстательство. И что-жъ! Чрезъ полгода онъ оказался супFIG. извергомъ и опять былъ сосланъ въ Сибирь. Екатерина, изъ производства дѣла, увидѣла, что трое виновныхъ поступали въ жару гнѣва и страсти, а этотъ дѣйствовалъ хладнокровно. Это обстоятельство ускользнуло изъ виду всѣхъ слѣдователей и судей.

Вотъ другой анекдотъ. Одинъ повытчикъ 1-го Департамента Сената, запечатывая и надписывая пакеты съ высочайшими подписными укавами, рвалъ въ то же время негод-

110

ныя бумаги и въ разсѣяніи разорвалъ одинъ подписной указъ. Это считалось въ то время преступленіемъ уголовнымъ и государственнымъ. Что-жъ! Онъ переписалъ изорванный указъ вновь, нанялъ извозчика, отправился въ Царское Село и остановился въ аллеѣ, по которой государыня обыкновенно гуляла по вечерамъ. Завидѣвъ ее, онъ бросился на колѣни и вскричалъ:

— Матушка государыня! спасите меня!

Она подошла къ нему и выслушала разсказъ о его несчастіи.

— Вотъ, ваше величество, сказалъ онъ, — изорванный указъ, а вотъ и вновь переписанный. Потрудитесь подписать, а то оберъ-секретарь меня сгубитъ.

— Да какъ и чѣмъ подписать? спросила она въ недовумѣніи.

— Вотъ перо и чернила, сказалъ онъ, вынимая стклянку: — вотъ на этой скамейкѣ.

Государыня исполнила его просьбу. Онъ поцѣловалъ полу ея платья и ударился бѣжать къ своему извозчику. Чрезъ нѣсколько дней, при докладѣ генералъ-прокурора кн. Вязем-скаго, Екатерина спросила у него:

— Есть ли въ канцеляріи 1-го Департамента чиновникъ такой-то?

— Есть, ваше величество.

— Что онъ за человѣкъ?

— Честный и прилежный, но какъ онъ сдѣлался извѣстенъ вашему величеству?

Она разсказала о случившемся.

— Ахъ, онъ негодяй, дерзкій! закричалъ князь: — да какъ онъ смѣлъ! Вотъ я его!

— Не горячись, возразила Екатерина, — и не дѣлай ему ничего; не показывай даже, что знаешь объ этомъ. Ты не повѣришь, какъ меня порадовала и утѣшила довѣренность этого человѣка: онъ трепеталъ предъ оберъ-секретаремъ, а на меня надѣлся! Любовь и довѣріе народа мнѣ всего дороже!

111

Большою помѣхою славѣ Екатерины и совершенію ея великихъ плановъ была любовь ея къ фаворитамъ. Масонъ собранилъ намъ имена этихъ баловней счастія. Теперь это какъся неизвинительнымъ и достойнымъ осужденія, а тогда находили весьма обыкновеннымъ и не требующимъ извиненія. Притомъ, Екатерина умѣла и слабости свои облекать изяществомъ и величіемъ. Не менѣе того, Россія страдала отъ ея фаворитовъ, и еще болѣе отъ тѣхъ людей, которыхъ вывели эти фавориты. По артиллеріі, напримѣръ, былъ у князя Зубова правитель канцеляріі, Овечкинъ, который дѣлалъ величайшія несправедливости и мерзости. Особенно тѣснилъ онъ завѣдывавшаго постройками по артиллерійскому вѣдомству, вотчима матушкина, Ивана Егоровича Фока, который былъ человѣкъ не дальній, но честный и безкорыстный. При вступленіи на престолъ Павла, Овечкинъ былъ преданъ суду за разныя злоупотребленія и Фокъ былъ въ числѣ членовъ комиссіи, судившей его. Узнавъ объ этомъ назначеніи, Овечкинъ сказалъ: „Члены комиссіи были мною облагодѣтельствованы, но они подлецы, и я отъ нихъ ничего не ожидаю. Ивана Егоровича я обижалъ, но онъ человѣкъ благородный: на него вся моя надежда“. И. дѣйствительно, Фокъ употреблялъ всѣ средства, чтобы спасти прежняго своего гонителя, но это было невозможно; злоупотребленія были слишкомъ велики и очевидны, да и свыше велѣно было осудить. Овечкина разжаловали въ солдаты. Многіе другіе подобные злоупотребители власти были изобличены и наказаны, но самые хитрые ущѣлѣли и еще усилились.

Я помню день воцаренія императора Павла очень хорошо. Батюшка пріѣхалъ, по обыкновенію, изъ Сената къ обѣду часу въ третьемъ и, вошедши въ гостиную, гдѣ были матушка и всѣ домашніе, сказалъ съ поклономъ: „Поздравляю съ новымъ императоромъ Павломъ. Государыня скончалась“. Всѣ изумились и начали разспрашивать, какъ это было. Я бросился въ дѣтскую и сообщилъ вѣсть эту Пелагѣ Тихоновѣ: „II, батенька Николай Ивановичъ, отвѣчала она: —

*

112

съ утра знаемъ, да боимся говорить. Вѣдь и фалеторы приу-
тихли". Должно знать, что въ тѣ времена мальчики-форей-
торы кричали „пади" съ громкимъ продолжительнымъ виз-
гомъ и старались выказать этимъ свое молодечество. Съ этого
дня они утихли, и варварская мода болѣе не возобновлялась.
Батюшка разсказывалъ о присягѣ въ Сенатѣ и о глубокой
печали, въ которую погружены были сенаторы графъ Але-
ксандръ Сергѣевичъ Строгановъ и Петръ Александровичъ
Соймоновъ. „Нельзя было удержаться отъ слезъ, говорилъ
онъ,—видя искреннюю горесть этихъ почтенныхъ людей. При-
знаюсь, я старался сдерживать свои чувства, чтобы ихъ не
приписали лицемѣрію“. Эти господа имѣли поводъ къ сле-
замъ. Съ Екатериною закатилось для нихъ блистательное и
благотворное солнце XVIII вѣка. Наступилъ вѣкъ штиблетъ,
косъ, и т. п. воинскихъ украшеній; вѣкъ безотчетнаго само-
властія, варварства и произвола. Въ первыя минуты новаго
царствованія заговорили было о благихъ намѣреніяхъ госу-
даря, повторяли его счастливыя, утѣшительныя слова, изъяв-
ляли надежду, что долговременный опытъ и размышленіе
научили его наукъ царствовать; но вскорѣ все это исчезло
и истина явилась во всей своей, на этотъ случай непріятной,
наготѣ. Дня чрезъ три собрались у насъ военные, дядюшка
Александръ Яковлевичъ Фрейгольдъ, Шванебахъ и др. Стали
разсказывать о новой военной церемоніи, называемой вахт-
парадомъ, о гнусномъ Аракчеевѣ, о Котлубицкомъ, о Капце-
вичѣ, о Купріяновѣ и о другихъ гатчинцахъ, появившихся,
въ свитѣ государя, въ своихъ каррикатурныхъ прусскихъ ко-
стюмахъ, которые долженствовали сдѣлаться мундирами всей
русской арміи, смѣялись надъ нелѣнымъ „вонъ!“ (heraus!),
которое должно было вытѣснить прекрасное русское: „къ
ружью!“ Разумѣется, къ этому примѣшивали выдумки и пуфы.
Вотъ маленькій примѣръ. Всѣ офицеры должны были носить
камышевыя трости съ костянымъ набалдашникомъ. У дядюш-
киной трости отскочила верхняя крышка набалдашника. Онъ
вздумалъ приклеить ее сургучомъ.

113

Вдругъ входитъ къ нему нѣмецкій педантъ, инженеръ-майоръ Зеге-фонъ-Лауренбергъ, и спрашиваетъ, не новая ли это форма. „Точно, отвѣчалъ дядюшка,— вышелъ приказъ: снявъ верхушки съ набалдашниковъ, наполнить пустоту ихъ сургучомъ и сверху отпечатать на немъ свой гербъ, и когда, при представленіи государю или другому начальнику, онъ спроситъ у офицера: изъ дворянъ ли вы, слѣдуетъ, не говоря ни слова, поднять трость и показать свой гербъ“.

И этому вѣрили! Натурально, вѣрили потому, что иныя дѣйствительныя предписанія были еще нелѣпѣе этого. Помню, какое сильное дѣйствіе произведено было въ военной публикѣ арестованіемъ двухъ офицеровъ за какую-то неисправность во фронтѣ. Дотолѣ подвергались аресту только отъявленные негодяи и преступники закона. Арестованные были въ отчаяніи и хотѣли застрѣлиться со стыда. Для нихъ арестъ былъ то же, какъ если бы нынѣ раздѣли офицера предъ фронтомъ и высѣкли. Эти нелѣости и оскорбленіе въ бездѣлцахъ заглушили и дѣйствительное добро новаго царствованія. Приведу примѣръ матеріальный. Въ арсеналахъ стоятъ еще, вѣроятно, громоздкія пушки Екатерининскихъ временъ на уродливыхъ красныхъ лафетахъ. При самомъ началѣ царствованія Павла, и пушки, и лафеты получили новую форму, сдѣлались легче и поворотливѣе прежнихъ. Старые артиллеристы, въ томъ числѣ люди умные и свѣдущіе въ своемъ дѣлѣ, возопили противъ нововведенія. Какъ-де отмѣнять пушки, которыми громили враговъ на берегахъ Кагула и Рымника! Это-де святотатство! Самый громкій ропотъ, смѣшанный съ презрительнымъ смѣхомъ, раздался, когда вздумали стрѣлять изъ пушекъ въ цѣль. Этого-де не видано и не слыхано! Между тѣмъ, это было первымъ шагомъ къ преобразованію и усовершенію нашей артиллеріи, предъ которой пушки временъ очаковскихъ и покоренья Крыма ничтожны и безсильны.

Скажу нѣсколько словъ объ императорѣ Павлѣ. Злоба и ненависть, возбужденныя не столько несправедливостью его, сколько мелкими притѣсненіями и требованіями, преслѣдуютъ

Н. И. ГРЕЧЬ.

8

114

его и за гробомъ и заставляютъ выдумывать на него всякія
нелѣпости.

Павелъ І былъ воспитанъ рачительно, подъ попечитель-
ствомъ графа Н. И. Панина: это видимъ изъ любопытныхъ
записокъ Порошина; но изъ этого же источника явствуетъ, что
нравственная сторона была притомъ пренебрежена совершенно:
одиннадцатилѣтняго отрока поощряли въ страсти его къ фрей-
линѣ Чоглоковой. Хорошо ли это? Изъ тѣхъ же записокъ
видно доброе сердце Павла, видѣнъ умъ его и способности,
но въ то же время проглядываетъ нравъ его, горячій, вспыль-
чивый, упрямый, вздорный. И этого человѣка лишили при-
надлежавшаго ему трона; до сорокалѣтняго возраста держали
его въ удаленіи и взаперти; дѣтей отнимали у него вскорѣ
по рожденіи ихъ и воспитывали отдѣльно. Сама Екатерина
осмѣяла его страсть къ вахтпарадной службѣ въ комедіи
„Горе-Богатырь“ ¹). Удивительно ли, что онъ сдѣлался тако-
вымъ, какъ былъ?

Сообщу исторію двухъ супружествъ императора Павла,
почерпнутую мною изъ достовѣрнаго источника. Въ 1765 году
пріѣзжалъ въ Россию посолъ датскаго двора, баронъ Ашаць-
фонъ-Ассебургъ, прусскій подданный, для рѣшенія дѣла о
наслѣдствѣ гольстинскомъ, которое принадлежало Павлу І.
Извѣстно, что это дѣло кончено было къ обоюдному удоволь-
ствію трактатомъ между Россию и Данію въ 1773 году.
Ассебургъ воротился въ Данію еще ранѣе этого времени, на-
шелъ тамъ владычество временщика Струэнзее, не согласился
ему повиноваться, вышелъ изъ датской службы и поселился
въ своемъ родовомъ помѣстѣ. Екатерина, замѣтившая умъ
и способности Ассеурга въ производствѣ дѣла о Гольстиніи,
велѣла узнать, не желаетъ ли онъ вступить въ ея службу, и
когда онъ съ радостью принялъ это предложеніе, она объя-
вила, что жалуетъ ему чинъ тайнаго совѣтника и назначаетъ

¹) Она написана въ 1788 г., въ сентябрѣ, когда великій князь Павелъ
Петровичъ находился при войскахъ въ Финляндіи.
Пр. ред.

115

соотвѣтственное съ тѣмъ содержаніе, но желаетъ, чтобы это
поступленіе его въ русскую службу оставалось до времени
въ секретѣ. Въ то же время поручила она ему предпринять
путешествіе по Германіи, высмотрѣть тамошніе дворы и найти
невѣсту великому князю. Ассебургъ принялъ и исполнилъ
это порученіе. Чрезъ нѣсколько времени донесъ онъ государынѣ,
что изъ всѣхъ нѣмецкихъ принцессъ нашелъ онъ
достойными сего избранія только трехъ сестер принцессъ
Гессенъ - Дармштадтскихъ, особенно среднюю изъ нихъ.
Между тѣмъ, изъявилъ онъ сожалѣніе, что государыня торо-
пится эракосочетаніемъ сына: въ Штеттинѣ видѣлъ онъ дочь
тамошняго коменданта, герцога Виртембергскаго, Софію, ко-
торая красотою, умомъ и образованіемъ достойна была бы
этого сана, но она слишкомъ молода: ей только четырнад-
цатый годъ отъ роду. По донесенію Ассебурга, три Дарм-
штадтскія принцессы были приглашены приѣхать въ Петер-
бургъ, и одна изъ нихъ, подъ именемъ Наталіи Алексѣевны,
сдѣлалась великою княгинею. Бракъ совершенъ былъ съ
торжествомъ невиданнымъ и неслыханнымъ, но онъ не былъ
счастливъ: великая княгиня скончалась въ родахъ.

Павелъ былъ неутѣшенъ, и Екатерина рѣшилась скорѣе
женить его вторично. Вспомнивъ о принцессѣ Софіи, про-
живавшей въ Штеттинѣ, она отнеслась прямо къ другу и
союзнику своему, Фридриху, II, съ просьбою совѣта и содѣй-
ствія.

Онъ далъ, въ Санъ-Суси, подъ какимъ-то предлогомъ,
придворный балъ, на которомъ разъ въ жизни былъ въ
башмакахъ, и пригласилъ штеттинскаго коменданта съ женою
и дочерью, которая, между тѣмъ, помолвлена была съ прин-
цемъ Гессенъ-Дармштадтскимъ. На балѣ бесѣдовалъ онъ долго
съ принцессою; потомъ поговорилъ съ принцемъ и, обратив-
шись къ одному изъ своихъ генераловъ, сказалъ: „der Kerl
ist ein Narr; sie muss Kaiserin von Russland werden“'). Гово-
рятъ, что принцъ, услышавъ это рѣшеніе, горько разревѣлся.

1) Малый глупъ, а она должна быть императрицею Россійскою.

8*

116

Фридрихъ написалъ государынѣ, что невѣста достойна ея сына и просилъ прислать къ нему молодаго человѣка. Екатерина отправила цесаревича въ Берлинъ съ многочисленною и блистательною свитою. Первымъ его ассистентомъ былъ Румянцевъ, увѣнчанный свѣжими лаврами турецкой войны. Фридрихъ принялъ Павла съ большимъ уваженіемъ и, въ честь фельдмаршала, представилъ въ маневрахъ кагульскую битву. Въ Румянцевскомъ музеѣ есть картина, представляющая эти маневры. Фридрихъ II изображенъ въ синемъ прусскомъ мундирѣ, съ Андреевскою лентою; великій князь въ бѣломъ мундирѣ генералъ-адмирала и въ лентѣ Чернаго Орла, а Румянцевъ въ тогдашнемъ артиллерійскомъ мундирѣ, красномъ съ чернымъ воротникомъ и лацканами. Всѣ они изображены верхомъ. Эти маневры знаменуютъ начало незавидного для Россіи периода. Павелъ пристрастился тамъ не къ генію Фридриха, не къ побѣдамъ и славѣ его, а къ фрунту, къ косамъ, къ пуклямъ, ботфортамъ и прочимъ мелочамъ военной или штиблетной службы (Kamaschendienst, какъ говорятъ нѣмцы), и въ этомъ остался не безъ преемниковъ.

Въ Павлѣ эта страсть доходила до крайнихъ предѣловъ. Малѣйшая ошибка противъ формы, слишкомъ короткая коса, кривая пукля и т. п., возбуждали его гнѣвъ и подвергали виновнаго строжайшему взысканію. Но у насъ, гдѣ строгое, тамъ и смѣшное. Павелъ приказалъ всѣмъ статскимъ чиновникамъ ходить въ мундирахъ, въ ботфортахъ со шпорами. Однажды встрѣчается онъ съ какимъ-то регистраторомъ, который ботфорты надѣлъ, а о шпорахъ не позаботился. Павелъ подозвалъ его и просилъ:

— Что, сударь, нужно при ботфортахъ?

— Вакса, отвѣчалъ регистраторъ.

— Дуракъ, сударь, нужны шпоры. Пошелъ!

На этотъ разъ выговоръ этимъ и ограничился, но могло бы быть гораздо хуже. Я сказалъ, что статскіе должны были ходить въ мундирахъ. Должно знать, что фраки были запрещены: носили мундиръ или французскій кафтанъ, какіе

117

видимъ нынѣ на театральныхъ маркизахъ. Кесточайшую войну объявилъ императоръ круглымъ шляпамъ, оставивъ ихъ только при крестьянскомъ и купеческомъ костюмѣ. И дѣти носили треугольныя шляпы, косы, пукли, башмаки съ пряжками. Это, конечно, бездѣлицы; но онѣ терзали и раздражали людей больше вслакаго принтєсненія. Обременительно еще было предписаніе ёдущимъ въ каретѣ, при вѣрѣчѣ особъ императорской фамиліи, останавливаться и выходить изъ кареты. Частенько дамы принуждены были ступать прямо въ грязь. Въ случаѣ неполненія, карету и лошадей отбирали въ казну, а лакеевъ, кучеровъ, форрейторовъ наказывали тѣлесно и отдавали въ солдаты. Къ стыду тогдашнихъ придворныхъ и сановниковъ, должно знать, что они, при исполненіи, не смягчали, а усиливали требованія и наказанія. Однажды императоръ, стоя у окна, увидѣлъ идущаго мимо Зимняго дворца пьянаго мужика и сказалъ, безъ всякаго умысла или приказанія: „Вотъ идетъ мимо царскаго дома, и шапки не ломаетъ!" Лишь только узнали объ этомъ замѣчаніи государя, послѣдовало приказаніе: всѣмъ ёдущимъ и идущимъ мимо дворца снимать шапки. Пока государь жилъ въ Зимнемъ дворцѣ, должно было снимать шляпу при выходѣ на Адмиралтейскую площадь съ Вознесенской и Гороховой улицъ. Ни морозъ, ни дождь не освобождали отъ этого. Кучера, правя лошадьми, обыкновенно брали шляпу или шапку въ зубы.

Перехавъ въ Михайловскій замокъ, т. е. незадолго до своей кончины, Павелъ замѣтилъ, что всѣ, идущіе мимо дворца, снимаютъ шляпы, и спросилъ о причинѣ такой учивости.—„По высочайшему вашего императорскаго величества повелѣнію“, отвѣчали ему.—„Никогда я этого не приказывалъ!“ вскричалъ онъ съ гнѣвомъ и приказалъ отмѣнить новый обычай. Это было такъ же трудно, какъ и ввести его. Полицейскіе офицеры стояли на углахъ улицъ, ведущихъ къ Михайловскому замку и убѣдительнѣйше просили прохожихъ не снимать шляпъ, а простой народъ били за это выраже-

118

ніе вѣрноподданническаго почтенія. Можно наполнить цѣлые
томы описаніемъ тогдашнихъ порядковъ и приказаній. Люди,
которые въ царствованіе Екатерины не только не оказывали
уваженія къ Павлу, но и съ умысломъ его оскорбляли, сдѣ-
лались теперь, разумѣется, подлѣшими его рабами. Таковъ
былъ въ особенности тогдашній генералъ-губернаторъ пе-
тербургскій Николай Петровичъ Архаровъ, выставленный и
въ запискѣ Растопчина ¹) съ дѣйствительной своей стороны.
Онъ служилъ нѣсколько лѣтъ оберъ-полиціймейстеромъ и
отличался расторопшостью, смѣтливостью, угодливостью и под-
лостью. Всячески старался онъ узнавать всѣ желанія и при-
чуды Павла, предупреждалъ выраженіе его воли, превели-
чивалъ ее при исполненіи. Имя его будетъ жить въ спискѣ
изверговъ, вредящихъ государямъ болѣе самыхъ отъявлен-
ныхъ революціонеровъ, лишая ихъ любви и довѣренности
народной: Бирона, Аракчеева, Клейнмихеля. Но усердіе и
сгубило его. Павелъ вскорѣ замѣтилъ истинную пружину
его дѣйствій и уже въ 1797 году исключилъ его изъ службы.
Достойнымъ его помощникомъ былъ полиціймейстеръ Чул-
ковъ, выслужившійся такими же дѣяніями изъ сдаточныхъ.

Когда Павелъ I, при вступленіи на престолъ, ввелъ безо-
бразную прусскую форму мундировъ и т. п., одинъ бывшій
адъютантъ князя Зубова, Копьевъ ²), посланъ былъ съ ка-
кими-то приказаніями въ Москву. Раздраженный перемѣною
судьбы, онъ вз düşалъ посмѣяться надъ новою формою: сшилъ
себѣ, передъ отѣздомъ, мундиръ съ длинными, широкими
полами, привязалъ шпагу къ поясу сзади, подвязалъ косу
до колѣнъ, взбилъ себѣ преогромныя пукли, надѣлъ уродли-

¹) О первомъ днѣ царствованія императора Павла Петровича.

Прим. ред.

²) Алексѣй Даниловичъ Копьевъ, авторъ комедіи: „Леbedянская яр-
марка“, былъ очень уменъ и особенно остеръ, но большой циникъ въ сло-
вахъ и поступкахъ. Никто не уважалъ его. Онъ умеръ лѣтъ за десять
предъ симъ. Въ послѣднее время жизни занимался онъ торгами и по-
дрядами и отличался скупостью и неопрятностью.

119

вую треугольную шляпу съ широкимъ золотымъ галуномъ и
перчатки съ крагами. доходившими до локтя. Въ этомъ ко-
стюмъ явился онъ въ Москвѣ и увѣрлѣ всѣхъ, что такова
дѣйствительно новая форма. Императоръ, узнавъ о томъ, при-
казалъ привезти его въ Петербургъ и представить къ нему
въ кабинетъ. „Хорошъ! милъ!“ сказалъ онъ, увидѣвъ этотъ
шутовской нарядъ:—„въ солдаты его!“ Прикаваніе было исполнено. Копьеву въ тотъ же день забрили лобъ и зачислили въ одинъ изъ армейскихъ полковъ, стоявшихъ въ Петербургѣ. Чулковъ, прежде того нерѣдко стаивавшій у него въ передней, вздалѣмъ надъ нимъ потѣшиться, призвалъ его къ себѣ, осыпалъ ругательствами и насмѣшками и наконецъ сказалъ:

— Да говорятъ, братецъ, что ты пишешь стихи?

— Точно такъ, писывалъ въ былое время, ваше высокородіе!

— Такъ напиши теперь мнѣ похвальную оду, слышишь ли! Вотъ перо и бумага!

— Слушаю, ваше высокородіе! отвѣчалъ Копьевъ, подошелъ къ столу и написалъ: „Отецъ твой чулокъ, мать твоя тряпица, а ты самъ что за птица!“

Не знаю, что сказалъ и сдѣлалъ Чулковъ, только эти стихи мигомъ раснеслись по городу. Чулковъ палъ вмѣстѣ съ Архаровымъ, за непомѣрное вздорожаніе сѣна въ Петербургѣ, вслѣдствіе его глупыхъ распоряженій. На общее ихъ паденіе сдѣлана была каррикатура: Архаровъ былъ представленъ лежащимъ въ гробѣ, выкрашенномъ новою краскою полицейскихъ будокъ (черною и бѣлою полосою); вокругъ него стояли свѣчи въ новомодныхъ уличныхъ фонаряхъ. У ногъ стоялъ Чулковъ и утиралъ глаза сѣномъ. Архаровъ, съ исключеніемъ изъ службы, сосланъ былъ въ свои помѣстья, а въ 1800 г. получилъ позволеніе жить въ Москвѣ, гдѣ и умеръ, въ началѣ 1814 г., сопровождаемый до гроба общимъ презрѣніемъ. Достойный внукъ его ¹) поставилъ ему монументъ

¹) Побочный сынъ незаконной дочери Архарова съ какою-то француженкѣю

*

120

на 248 стр. ІІІ тома „Энциклопедическаго Лексикона“.
Николаемъ Петровичемъ не должно смѣшивать брата его,
Ивана Петровича (умершаго въ 1815 г.), человѣка добрайо
и благороднаго, отца Александры Ивановны Васильчиковой
и дѣда писателя графа В. А. Соллогуба.

Мало ли что предписывалось и исполнялось въ то время!
Такъ, напримѣръ, предписано было не употреблять нѣкото-
рыхъ словъ, напр., говорить и писать государство, вмѣсто
отечество; мѣщанинъ, вм. гражданинъ; исключить,
вмѣсто выключить. Вдругъ запретили вальсовать или,
какъ сказано въ предписаніи полиціи, употребленіе пляски,
называемой вальсеномъ. Вошло было въ дамскую моду носить
на поясѣ и чрезъ плечо разноцвѣтныя ленты, вышитыя круж-
ками изъ блестокъ. Вдругъ послѣдовало запрещеніе носить
ихъ, ибо-де онѣ похожи на орденскія. Можно вообразить,
какова была цензура! Нынѣшняя Шихматовская ¹) глупа,
но тогдашняя была уродлива и сопровождалась жестокостью.
Особенно отличался рижскій цензоръ Туманскій, кажется, Фе-
доръ Осиповичъ. Одинъ сельскій пасторъ въ Лифляндіи, Зей-
деръ, содержавшій лѣтъ за десять до того нѣмецкую библіо-
теку для чтенія, просилъ, чрезъ газеты, бывшихъ своихъ под-
писчиковъ, чтобы они возвратили ему находящіяся у нихъ
книги, и между прочимъ повѣсти Лафонтена: „Die Gewalt
der Liebe“ (Сила любви). Туманскій донесъ императору, что
такой-то пасторъ, какъ явствуетъ изъ газетъ, содержить пуб-
личную библіотеку для чтенія, а о ней правительству неиз-
вѣстно. Зейдера привезли въ Петербургъ и предали уголовному
суду, какъ государственнаго преступника. Палатѣ оставалось

¹) При министрѣ народнаго просвѣщенія, князѣ Ширинскомъ-Шихматовѣ, смѣнившемъ графа Уварова.

Пр. ред.

121

только прибрать наказаніе, а именно приговорить его къ кнуту и къ каторгѣ. Это и было исполнено. Только генералъ-губернаторъ гр. Паленъ приказалъ, привязавъ преступника къ столбу, бить кнутомъ не по спинѣ его, а по столбу. При Александрѣ І Зейдеръ былъ возвращенъ изъ Сибири и получилъ пенсію. Пмператрица Марія Єеодоровна опредѣлила его приходскимъ пасторомъ въ Гатчинѣ. Я зналъ его тамъ въ двадцатыхъ годахъ. Онъ былъ человѣкъ кроткій и тихій и, кажется, подъ конецъ жизни, попивалъ. Запьешь при такихъ воспоминаніяхъ!

Кончилось тѣмъ, что всѣ иностранныя книги были запрещены къ привозу безъ изъятія. И подѣломъ! А къ чему это послужило? Согласенъ, что есть книги, которыхъ распространенія правительство допускать не должно и не смѣетъ, но ихъ число не велико, да и тѣ слѣдуетъ запрещать, удерживать безъ шума, а то онѣ найдутъ себѣ путь въ Россию въ большемъ числѣ, нежели еслибы были позволены: запрещенный плодъ вкуснѣе и приманчивѣе всякаго другого. Нѣкоторая свобода тисненія бываетъ очень полезна правительству, показывая ему, кто его враги и друзья. Такимъ образомъ, „Отечественныя Записки“, до 1848 г., могли служить лучшимъ телеграфомъ къ обнаруженію, что за люди Герценъ (Искандеръ), Долгорукій и т. п. Публика это видѣла, молодежь съ жадностью впивала въ себя ядъ невѣрія и неуваженія къ святынѣ и власти. Одинъ фанфаронъ Уваровъ не видалъ и не зналъ ничего. Когда разразилась февральская революція (1848), тогда только хватились. Я не называю NN. въ числѣ людей опасныхъ: онъ возбуждалъ молодыхъ людей и распространялъ вредныя ученія вовсе не съ революціоннымъ намѣреніемъ; при всемъ радикализмѣ своего образа мыслей, онъ употреблялъ несчастныхъ вралей орудіями къ своему обогащенію, видя, что публика падка на смѣлые вещи. Самъ же онъ, конечно, охотно потянулъ бы веревку, если бы ихъ стали вѣшать. Оцять отступленіе—виноватъ! Сію минуту прочиталъ я брошюру Герцена Искандера (Sur le développement

122

pement des idées révolutionnaires en Russie) ¹) и подивился
безсовѣстности, съ какою онъ предаетъ нашему правительству
секреты своей партіи, оправдываетъ всѣ мѣры, которые при-
няты противъ его друзей и собратій, и доноситъ на Московскій
университетъ въ распространеніи зловреднаго ученія въ Рос-
сіи. Возможно ли вообразить подобную гнусность! Вотъ люди,
которые жалуются на государя и хотятъ передѣлать Россію!

Я пишу не исторію того времени и не исторію моей жизни,
а только воспоминанія и замѣчанія. Потому и считаю не
излишнимъ сообщать подробности, можетъ быть, мелочныя,
но которыя не пропадутъ такимъ образомъ совершенно. Нынѣ
трудно вообразить, какъ Павелъ въ то время вдругъ нажа-
луетъ тьму народа полковниками, генералами всѣхъ сортовъ,
а чрезъ полгода всѣхъ, безъ просьбы, уволить въ отставку;
такой участи подвергся вотчимъ матушки, Иванъ Егоровичъ
фонъ-Фокъ. Онъ въ два года съ половиною выскочилъ изъ
майоровъ въ генералъ-майоры, а потомъ былъ всемилостивѣйше
уволенъ съ мундиромъ. Видя, что число отставныхъ въ Пе-
тербургѣ усиливается, императоръ вдругъ велѣлъ выслать
всѣхъ ихъ изъ города, если они не имѣли недвижимости, про-
цесса и т. п. Теперь легко это написать, а каково было тогда!
Однажды ѳдемъ мы, съ семействомъ, ночью, отъ тетушки
Елисаветы Яковлевны. Дорогою встрѣчаются обозы легковыхъ
извозчиковъ. Что бы это значило? Одинъ извозчикъ нечаян-
но задавилъ кого-то. По донесеніи о томъ государю, послѣдо-
валъ приказъ: выслать изъ города всѣхъ извозчиковъ. Потомъ
ихъ воротили, видя крайнюю въ нихъ необходимость, но за-
претили дрожки, а велѣли имъ имѣть коляски. Нѣтъ спора,
что запрещеніе этого гнуснаго экипажа было бы очень полезно,
но не вдругъ, не въ одинъ день. Что сдѣлали извозчики? Снявъ
подушку съ дрожекъ, навязали на нихъ сверху сани — вотъ-
де и коляска!

Павелъ I обожалъ Генриха IV и старался подражать ему, —

¹) О развитіи революціонныхъ идей въ Россіи.

123

удачно ли, пусть скажетъ исторія. У него были и прекрасныя
Габріели, хотя онъ вообще любилъ и уважалъ свою супругу.
Первою, по времени, была Екатерина Ивановна Нелидова,
но главною и блистательною явилась Анна Петровна Лопу-
хина. Милости всякаго рода посыпались на ея отца и на всю
фамилію. Онъ былъ пожалованъ свѣтлѣйшимъ княземъ, по-
лучилъ мѣсто генералъ-прокурора, правда, не надолго. Ее
выдали замужъ за князя Павла Гавриловича Гагарина ¹);
выстроили для нея великолѣпный домъ на Дворцовой На-
бережной ²). Догадавшись, что имя Анна значитъ погрече-
ски благодать, назвали имъ самый большой корабль русскаго
флота; Благодать и Анна красовались на гренадерскихъ шап-
кахъ и на корабельныхъ флагахъ. Но должно отдать спра-
ведливость княгинѣ Аннѣ Петровнѣ: она не употребляла
своей власти во зло, а дѣлала добро, сколько могла.

Фаворитизмъ Кутайсова былъ еще удивительнѣе, хотя и
имѣлъ примѣръ въ брадобрѣѣ Лудовика ХІ. Плѣнный тур-
ченокъ мало-по-малу сѣвался оберъ-шталмейстеромъ, гра-
фомъ, Андреевскимъ кавалеромъ, и не переставалъ брить
государя. Наскучивъ однажды этимъ ремесломъ, онъ сталъ
утверждать, что у него дрожитъ рука, и рекомендовалъ, вмѣ-

¹) Князь П. Г. Гагаринъ былъ человѣкъ тихій, добрый, въ молодости пописывалъ стишки и женился изъ протекціи. По смерти Анны Петровны, онъ надписалъ на ея гробницѣ: „Супругъ моей и благодѣтельницѣ“! Ужъ хоть бы промолчалъ. Онъ оставался генералъ-адъютантомъ при Александрѣ І и былъ военнымъ посланникомъ при Наполеонѣ, въ 1809 году; въ 1810 г. и послѣдующихъ служилъ директоромъ одного изъ департаментовъ Военного Министерства, а потомъ вышелъ въ отставку и поселился въ помѣстѣ своимъ, на берегу Невы, насупротивъ Рыбацкой слободы, съ бывшего танцовщице Спиридоновою, окруженною стаею гнусныхъ собакъ. Не знаю, что сдѣлалось съ его имѣніемъ. Домъ, доставшійся ему послѣ жены, загорѣлся въ 1809 г., во время пребыванія здѣсь прусскаго короля и королевы; сгорѣлъ верхній этажъ, и онъ построилъ, вмѣсто его, нынѣшнюю безобразную галлерею.

²) Въ настоящее время на этомъ мѣстѣ выстроенъ домъ г-жи Жереб-
цовой.

Прим. ред.

124

сто себя, одного гвардейскаго фельдшера, очень искуснаго въ
этомъ дѣлѣ и исправлявшаго свою должность у многихъ
генераловъ. Но—таковъ былъ взглядъ Павла, что у бѣднаго
унтеръ-офицера, со страху, бритва вывалилась изъ руки, и
онъ не могъ приступить къ дѣлу. „Иванъ! закричалъ импе-
раторъ: — брѣй ты!“ Иванъ, снявъ Андреевскую ленту, засу-
чилъ рукава, и, вздохнувъ, принялся за прежнее ремесло.
Кутайсову обязанъ своимъ счастіемъ другой грибъ, не ту-
кій, а шотландскій. Джемсъ Вилліе прибылъ въ Россию въ
званіи подлекаря и опредѣлился въ Семеновскій полкъ бата-
ліоннымъ врачемъ. Онъ успѣлъ оказать важную услугу шефу
полка, великому князю Александру Павловичу, который обѣ-
щалъ ему свое покровительство, но не могъ ничего въ то
время сдѣлать. Вдругъ Кутайсовъ заболѣлъ нарывомъ въ
горлѣ. Его лечили первые придворные медики, но не смѣли
сдѣлать операціи надрѣзомъ нарыва и ждали дѣйствія на-
туры, а боль между тѣмъ усиливалась. По ночамъ дежурили
у него полковые лекаря. Вилліе явился въ свою очередь и
за ужиномъ порядочно выпилъ даровой мадеры, сѣлъ въ
кресла у постели и заснулъ. Среди ночи сильное храпѣніе
разбудило его. Онъ подошелъ къ больному и видитъ, что
тотъ задыхается. Не думая долго, онъ вынулъ ланцетъ, и
царапъ по нарыву. Гной брызнулъ изъ раны; больной мгно-
венно почувствовалъ облегченіе и пришелъ въ себя. Пьяный
Вилліе спасъ его. Можно вообразить радость императора
Павла: Вилліе пошелъ въ гору, былъ принятъ ко двору и
сдѣлался любимцемъ Александра І. Предвидя ожидающую его
фортуну, онъ выучился латинскому языку и по секрету про-
шелъ курсъ медицины и хирургіи. Смѣлость, быстрый взглядъ
и вѣрность руки много способствовали его успешкамъ. Даль-
нѣйшее поприще его извѣстно: онъ сдѣлался лейбъ-медикомъ
и любимцемъ Александра и, можетъ быть, своею отважностью
и самонадѣянностью былъ причиною его преждевременной кон-
чины. Онъ былъ начальникомъ военно-медицинской части въ
Россіи и во многомъ ее поднялъ, возбудилъ въ русскихъ

125

врачахъ чувство собственнаго достоинства и даровалъ имъ права, обезпечивавшія ихъ отъ притѣсненій военныхъ на-чальствъ. Вилліе проложилъ путь многимъ людямъ съ талан-тами, какъ скоро они ему покорялись ильстили. Всѣхъ нем-покорныхъ, кто бы они ни были, преслѣдовалъ онъ и тер-залъ всячески. Эгоизмъ и скупость его невѣроятны. Богатый, бездѣтный, онъ бралъ ежедневно по двѣ восковыя свѣчи изъ дворца, слѣдовавшія дежурному лейбъ-медику, и во всемъ поступалъ по этой мѣркѣ. Ему теперь (въ сентябрѣ 1851) болѣе восьмидесяти лѣтъ, и онъ проживетъ еще долго ¹).

Воротимся къ Кутайсову. По смерти Павла, поселился онъ въ Москвѣ и умеръ въ 1834 году. Сынъ его, Павелъ Ивановичъ, былъ человѣкъ добрый и ординарный: онъ умеръ сенаторомъ въ 1840 году. Младшій сынъ его, бывшій 16-ти лѣтъ полковникомъ артиллеріи, убитъ, въ чинѣ генералъ-майора, при Бородинѣ. Онъ былъ человѣкъ геніальный и благородный. Россія много въ немъ потеряла.

Самымъ знаменитымъ изъ любимцевъ Павла былъ графъ Алексѣй Андреевичъ Аракчеевъ. Такъ какъ я бывалъ съ нимъ въ сношеніяхъ и зналъ его коротко, то буду говорить о немъ въ своемъ мѣстѣ.

При всей тягости ига, которое лежало на Россіи въ цар-ствованіе Павла, нельзя сказать, чтобы онъ умѣлъ заглушить голосъ общаго мнѣнія. Приверженцы его, приближенные, хва-лили всѣ дѣла его; оптимисты старались его извинять и оправдывать, ухватывались за всякое обстоятельство, самое ничтожное, чтобы возвысить его добродѣтели и прикрыть не-достатки, но большинство народа, масса, его не любила и рѣдко кто скрывалъ эти чувства.

Мы все еще, по порядку повѣствованія, въ началѣ цар-ствованія Павла. Это время было ознаменовано нѣкоторым ш

¹) Онъ завѣщалъ свое огромное состояніе въ русскую казну, по меди-цинской части. Ему воздвигли за то монументъ передъ зданіемъ Медико-Хирургической Академіи въ С.-Петербургѣ, а родные его въ Шотландіи томятся въ нищетѣ. Но есть высшій судъ на небѣ!

*

126

подвигами ума и благородства, составлявшими основу харак-
тера Павла. Онъ почтилъ память отца своего, Петра III, ко-
тораго, подъ тѣмъ предлогомъ, что онъ умеръ некоронованный,
погребли не въ Петропавловской крѣпости, а въ Невскомъ
монастырѣ. Павелъ отправился туда, велѣлъ вскрыть склепъ,
въ которомъ погребенъ былъ императоръ, и оросилъ его
останки горькими слезами. Говорятъ, что тѣла не было во-
все: оно истлѣло; остались только нѣкоторыя части одежды.
Эти останки были вынуты изъ склепа и поставлены въ другой
гробъ, царски украшенный. Сначала отвезли гробъ со всею
подобающею церемоніею въ Зимній дворецъ и поставили на
катафалкѣ подлѣ тѣла Екатерины II. Я видѣлъ шествіе это
изъ окна квартиры мадамъ Михельцъ, въ домѣ Петровской
церкви. Гвардія стояла по объимъ сторонамъ Невскаго про-
спекта. Между великанами-гренадерами, въ изящныхъ свѣт-
лозеленыхъ мундирахъ съ великолѣпными касками, тѣснились
переведенные въ гвардію мелкіе гатчинскіе солдаты въ смѣ-
шномъ нарядѣ пруссаковъ Семилѣтней войны. Но общее
вниманіе обращено было на трехъ человѣкъ, несшихъ концы
покрова; то были: графъ Алексѣй Орловъ, князь Барятин-
скій и Пассекъ! Потомъ видѣлъ я оба гроба на одномъ ка-
тафалкѣ; видѣлъ и шествіе обоихъ гробовъ, по Милліонной
улицѣ и по наведенному на этотъ случай мосту отъ Мра-
морнаго дворца въ крѣпость. Достойны замѣчанія надписи
на гробницахъ: императоръ Петръ III родился 16-го февраля
1728 года, погребенъ 18-го декабря 1796. Екатерина II роди-
лась 21-го апреля 1729 г., погребена 18-го декабря 1796.
Подумаешь, говоритъ одинъ писатель, что эти супруги про-
вели всю жизнь вмѣстѣ на тронѣ, умерли и погребены въ
одинъ день. Пожалуй, это скажутъ будущіе историки, истол-
ковывая удѣлѣвшія надписи на неизвѣстномъ тогда рус-
скомъ языке! Это въ исторіи бываетъ частенько.

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Французские гувернеры. — Карлъ Ивановичъ Борнъ. — Почему родятся умныя дѣти? — Бароны Людвиги. — Прожектеръ Буше. — Крюковъ каналъ. — Тризна по герцогскому Виртембергскому. — Замерзшій офицеръ. — Егоръ Карловичъ Сиверсъ. — Эпизоды временъ Павла І. — Яковъ Михайловичъ Бородкинъ. — Ограженныя средства для образования. — Стремленія къ литературѣ. — Первый видѣнный литераторъ, Өедоръ Осиповичъ Туманскій. — Ручная типографія. — Первое издание мальчика — Греча. — Алертъ. — Свиданіе Суворова съ Кутайсовымъ. — Похороны Суворова. — Увольненіе отца. — Нужда въ семьѣ Греча. — Лекціи въ Академіи Наукъ. — Тогдашие академики. — Озерецковскій. — Анекдоты объ академикахъ. — Василій Ивановичъ Емсъ. — Ежегодные обѣды Газетной Экспедиціи. — Синій платокъ. — Тогданяя прислуга. — Кончина Павла І. — Стихотворенія Карамзина, Державина. — Соучастники Палена и Зубовыхъ. — Горгомъ. — Александръ І и Лагарпъ. — Общая радость. — Перемѣны въ общемъ быту. — Шевалье, любовница Кутайсова. — Александръ Ивановичъ Чернышевъ и отношенія его къ Наполеону. — „С.-Петербургскій Журналъ“ — Возникновеніе мысли о министерствахъ. — Поступокъ офицера Шубина. — Смерть Араужо. — Цесаревичъ Константинъ Павловичъ. — Статсъ-секретарь Молчановъ. — Стихотворенія Шишкова на тогдашнихъ министровъ.

Этими воспоминаніями видѣнаго принимаюсь вновь за нить моей собственной жизни. Мнѣ былъ отъ роду десятый годъ, брату Александру восьмой; надлежало подумать серьезно о нашемъ воспитаніи. Батюшка, къ большому моему, впослѣдствіи, сожалѣнію, оставилъ мысль отдать меня въ Петровскую школу, гдѣ я могъ бы приобрѣсть основательныя первоначальныя свѣдѣнія, привыкнуть къ труду и порядку. Вмѣсто того, по совѣту, кажется, г. Дорезона, пріятеля его, онъ взду-

128

малъ взять французскаго гувернера, изъ многочисленныхъ эми-
грантовъ, наводнившихъ тогда Россію. И, дѣйствительно, взяли
человѣка среднихъ лѣтъ, monsieur Delagarde, умнаго, любез-
наго, образованнаго, но неопытнаго и несвѣдущаго въ дѣлѣ
воспитанія и обученія. Делагардъ одѣвался и пудрился со
вкусомъ, называлъ меня monsieur Nicolas и заставлялъ чи-
тать изъ азбуки, поправляя произношеніе. Тѣмъ уроки окан-
чивались. Механическое чтеніе надоѣдало мнѣ. На третьей
страницѣ я начиналъ зѣвать и закрывалъ книгу. Мусье Де-
лагардъ не противорѣчилъ, и урокъ тѣмъ кончался. Его лю-
били въ домѣ за любезность и веселость: онъ съ утра до ве-
чера игралъ на фортепіанѣ и распѣвалъ французскія аріи.
Особенно любилъ онъ одну: „О Richard, o mon roi!“ Вскорѣ
однако увидѣли, что такое ученье не ведетъ ни къ чему.
У него съ батюшкою была крупная экспликація, но вскорѣ
потомъ онъ заболѣлъ отъ простуды и умеръ. Грустно и те-
перь вспомнить, какъ бѣдный французъ умиралъ на чужбинѣ.
Вмѣсто его взять былъ другой французъ, monsieur de Moren-
court, уже обжившійся въ Россіи, тяжелый, лѣнивый, люби-
тель чарочки и порядочный невѣжда. Всѣ уроки ограничи-
вались механическимъ чтеніемъ и письмомъ; о языке и грам-
матикѣ ни слова. Де-Моренкуръ какъ-то повздорилъ съ ба-
тюшкою и получилъ увольненіе. Уроки дядюшки Александра
Яковлевича Фрейгольда также прекратились. Только занимался
нами Дмитрій Михайловичъ Кудлай, также не весьма грамот-
ный, но, по крайней мѣрѣ, добрый и усердный къ дѣлу, съ не-
развращенною нравственностью. Матушка дѣлала, чтò могла,
но она могла немного, притомъ же я выросталъ изъ гарем-
наго воспитанія, и слѣдовало заняться мною серьезнѣе.

Упомяну здѣсь о нѣкоторыхъ эпизодахъ. Въ 1797 году
прибылъ къ намъ изъ Кронштадта докторъ Карлъ Ивановичъ
Борнъ, по кончинѣ жены его, Катерины Карловны, урожден-
ной Врангель, о которой я упоминалъ выше, при исчисле-
ніи родословной Фрейгольдовой фамиліи. Онъ остановился
у насъ въ домѣ съ дѣтьми своими: Иваномъ, Терезою и

129

Екатериною, на перепуть въ Новгородъ, куда онъ былъ
перемѣщенъ. Я говорилъ о немъ выше. Онъ очень любилъ и
уважалъ мою матушку, и первый замѣтилъ мои дарованія:
понятливость, воображеніе, счастливую память. Забавляясь бе-
сѣдою со мною на ломаномъ русскомъ языкѣ, онъ спраши-
валъ у матушки, чтò она дѣлала тогда, когда была беременна
мною.—, "Спала очень много", отвѣчала она.—, "Вотъ и причина
ума этого мальчика,— говорилъ онъ: — вы спали, умъ вашъ
покоился и безпрепятственно дѣйствовалъ на плодъ вашего
чрева". Съ тѣхъ поръ онъ безпрерывно посылалъ спать жену
свою, когда она была беременна. Борнъ отправился въ Нов-
городъ и умеръ въ 1799 г. Дѣти его были привезены въ Пе-
тербургъ и подпали опекѣ Христины Михайловны.

Другая, важнѣйшая перемѣна послѣдовала у насъ въ домѣ
отъ сношеній отца моего съ барономъ Людвигомъ. Статскій
совѣтникъ, баронъ Иванъ Христофоровичъ Людвигъ, прези-
дентъ Юстицъ-Коллегіи лифляндскихъ и эстляндскихъ дѣлъ,
былъ человѣкъ добрый, умный и почтенный, но большой кол-
пакъ и флегма. Жена его, Софья Ивановна, урожденная Буше,
женщина умная, ласковая и большая кокетка. У нихъ было
пятеро сыновей (Петръ, Карлъ, Яковъ, Александръ и Алексѣй)
изъ коихъ въ то время старшему было семнадцать лѣтъ, а
младшему годъ, и четырнадцатилѣтняя дочь Александра Ива-
нсьна. Отецъ мой уважалъ барона и увлекался любезностью
баронессы, которая, какъ было слышно, не отвергала ничьего
оиміама; говорили даже, что только старшій сынъ былъ дѣй-
ствительно сынъ ея мужа, а у остальныхъ были разные отцы
которыхъ называли по именамъ. По прозвищу Boucher, можно
бы было подумать, что она была француженка. На дѣлѣ выхо-
дило противное. Отецъ ея былъ нѣмецъ, по прозванію Флей-
шеръ. Не знаю, какимъ образомъ онъ попалъ во Францію и
въ Вестъ-Индію. Только тамъ находить его исторія. Онъ былъ
человѣкъ очень умный, добрый, любезный, но большой про-
жектеръ и вѣтренникъ. Въ молодыхъ лѣтахъ, на Мартиникѣ,
влюбился онъ въ одну прекрасную креолку и понравился ей

Н. И ГРЕЧЬ.

9

130

но она не хотѣла носить варварской фамиліи Флейшеръ. Онъ
назвался Флейшеръ де-Буше, а потомъ слылъ просто monsieur
Boucher. Въ началѣ царствованія императрицы Екатерины,
прибылъ онъ въ Россію, вошелъ въ связи съ значительными
людьми, получилъ привилегію на продажу изготовляемаго имъ
табаку во всѣхъ городахъ Россіи (4-го августа 1766, см. № 12,
715 Полн. Собран. Закон.), потомъ выдумалъ онъ способъ кор-
мить лошадей не сѣномъ и овсомъ, а какими-то дешевыми
катышками и т. п. Буше принадлежалъ къ особому роду лю-
дей, называемыхъ прожектерами: имѣя острый умъ и нѣко-
торыя свѣдѣнія, они выдумываютъ, по внушенію своего вооб-
раженія, разныя штуки и средства, разсчитываютъ на мил-
люны барыша, принимаются за дѣло съ пламенною ревностью,
но, еще не кончивши, охладѣваютъ къ нему и бросаются на
иное, иногда совершенно противоположное. Вся жизнь ихъ про-
ходитъ въ такихъ обаяніяхъ и разочарованіяхъ; они нахо-
дятся всегда наканунѣ несмѣтныхъ выигрышей, а въ настоя-
щемъ нуждаются и голодаютъ. Таковы были впослѣдствіи
Гаттенбергеръ и Шуадебаръ. Вижу еще теперь предъ собою
Буше, этого милаго, невысокаго роста старичка, въ старомод-
номъ кафтанѣ, съ развѣвающимися сѣдыми волосами, съ пріят-
ною на устахъ улыбкою, съ мечтательностью во взорѣ. Онъ былъ
всегда веселъ и любезенъ, терпѣлъ нужду, не жалуясь на судьбу,
и былъ благодаренъ за всякое добро. Въ концѣ 1800 года, онъ
затѣялъ добываніе кремней въ Подольской губерніи и, не
имѣя нужнаго на то капитала, женился, имѣя около семи-
десяти лѣтъ, на какой-то зрѣлой дѣвѣ, мамзель Эльсонъ, чтобы
воспользоваться ея приданымъ для осуществленія своихъ пред-
положеній. Онъ уѣхалъ съ нею въ Подолію и вскорѣ умеръ.
Говорятъ, что милая супруга доколотила старика. П подѣ-
ломъ! Дочь его, Софія Ивановна, была баронесса фонъ-Люд-
вигъ.

Не знаю, какъ наша фамилія съ ними познакомилась; ка-
жется, чрезъ барона Клодта. Батюшка, какъ я говорилъ,
уinchченъ былъ любезностью баронессы; но матушка ея не жа-

131

ловала, хотя и припимала ее учтиво и ласково. Помню одну
слабость баронессы: она не терпѣла кошекъ и когда бывала
у насъ, нашего добраго кота Ваську запирали въ чуланѣ.
Однажды за ужиномъ, въ самомъ разгарѣ веселой и шумной
бесѣды, баронесса вдругъ поблѣднѣла и задрожала.—, "Чтò съ
вами?" спросила у нем матушка съ участіемъ. Она съ тру-
домъ произнесла: —, "Un chat, il y a ici un chat! " ¹) Посмотрѣли.
Васька ушелъ изъ-подъ ареста и спѣлъ подъ столомъ. Она
услышала близость кошки чутьемъ. Въ жестокую взму баро-
несса простудилась и впала въ чахотку. Употреблены были
всѣ средства для излеченія ея, но безуспѣшно. Переѣхавъ
весною на дачу, на Карповкѣ, она сказала, вошедши въ го-
стиную: „Кажется, довольно будетъ мѣста, чтобы помѣстить
мой гробъ!" Но не ея гробъ слѣдовало помѣщать. Мужъ ея,
человѣкъ толстый и сырой, вдругъ пораженъ былъ апоплек-
сіею и въ нѣсколько минутъ умеръ. Умирающая вдова умо-
ляла батюшку принять на себя опеку надъ дѣтьми, которыя
вскорѣ сдѣлаются круглыми сиротами. Онъ имѣлъ неосто-
рожность согласиться. Обремененный службою, онъ не имѣлъ
ни досуга, ни охоты заниматься своими собственными дѣлами,
которыя были въ безпрерывномъ разстройствѣ и, по влеченію
добраго своего сердца, навязалъ на себя чужія дѣла съ тя-
гостною отвѣтственностью. Не стану входить ближе въ эти
непріятныя обстоятельства, прикрытыя временемъ и давностью;
скажу только, что эти заботы и труды имѣли бѣдственное
вліяніе на его физику и мораль, подкоали его здоровье и
были отчасти виною его рановременной кончины. Опытъ опе
кунства надъ молодымъ Крейцомъ не научилъ его: онъ ри-
нулся, очертя голову, въ другую пучину.

Мы жили въ домѣ Быкова, на Литейной. Это было очень
неудобно. Батюшка долженъ былъѣ зѣдить каждый день въ Се-
нать и нерѣдко попадался на встрѣчу императору. Вотъ ужъ
подлинно можно было сказать: „близь царя, близь смерти!" Въ

1) Кошка, здѣсь находится кошка.

9*

132

має 1798 г. нанялъ онъ домъ барона Людвига, въ нынѣшней
Ново-Исаакіевской улицѣ, принадлежавшій потомъ Коростов-
цеву. (Тогда на мѣстѣ нынѣшнихъ конногвардейскихъ казармъ
простиралась предъ этимъ домомъ площадь до самаго Крюкова
канала, теперь засыпаннаго, съ устроеннымъ надъ нимъ бульва-
ромъ). Домъ этотъ былъ тогда въ одинъ этажъ съ погребомъ, въ
которомъ помѣщалась кухня. Часть его, выходившая на Поч-
тамтскую улицу, занимаема была извозчичьимъ дворомъ. Глав-
нымъ достоинствомъ этого дома былъ садъ, разведенный на
томъ мѣстѣ, гдѣ теперь американская церковь. Уцѣлѣли еще
два-три клена, подъ которыми я игралъ въ дѣтствѣ съ бра-
томъ и сестрою. И, действительно, одинъ этотъ садъ оста-
вилъ во мнѣ пріятное впечатлѣніе о тогдашнемъ времени.
Оно было тяжело вообще и въ частности. Надлежало осте-
регаться не преступленія, не нарушенія законовъ, не ошибки
какой-либо, а только несчастія, слѣпаго случая: тогда жили
точно съ такимъ чувствомъ, какъ впослѣдствіи, во времена
холеры. Прожили день — и слава Богу. На дворѣ у насъ на-
нималъ квартиру квартальный комиссаръ (такъ назывались
тогда помощники надзирателей) 14-го класса, Сатаровъ, сынъ
бывшаго сторожа въ Экспедиціи о расходахъ. Онъ былъ ти-
раномъ и страшилищемъ всего дома: его слушались со стра-
хомъ и трепетомъ; отъ него убѣгали, какъ отъ самого Павла І.
Доносъ такого мерзавца, самый несправедливый и нелѣшый,
могъ имѣть гибельныя слѣдствія. Впрочемъ, доставалось и
имъ, полицейскимъ. Въ 1798 году, въ жестокое зимнее время,
Павелъ І совершалъ панихиду по тестѣ своемъ, герцогѣ Вир-
тембергскомъ. Служба пропсходила въ католической церкви.
Вдоль Невскаго проспекта стояла фронтомъ вся гвардія. Мы
смотрѣли церемонію изъ квартиры нюренбергскаго купца Се-
бастіана Гешта, выходившей на площадку предъ церковью.
Въ ожиданіи окончанія службы въ церкви, Павелъ І разѣз-
жалъ верхомъ, надуваясь и пыхтя по своему обычаю. Вели-
кие князья Александръ и Константинъ Павловичи, какъ те-
перь ихъ вижу, въ семеновскомъ и измайловскомъ мундирахъ,

133

бѣгали на морозѣ предъ церковью, стараясь согрѣться. Одинъ полицейскій офицеръ стоялъ на краю площадки, во фронтѣ. Вдругъ подали сигналъ. Всѣ поспѣшили къ мѣстамъ. Раздались музыка, ружейные выстрѣлы, пушечная пальба. Потомъ войска прошли церемоніальнымъ маршемъ. Все утихло; площадь опустѣла. Одинъ только этотъ полицейскій стоялъ на мѣстѣ. Къ нему подошелъ другой, коснулся его, и онъ упаль на снѣгъ: несчастный замерзъ!

Домашнія обстоятельства также не были утѣшительны. Состояніе наше поправилось. У насъ бывали обѣды, вечера; иногдаѣ здили въ театръ, но истиннаго удовольствія и отрады не было отъ перемѣнчиваго характера батюшки, отъ его капризовъ. Матушка удивляетъ меня, когда я теперь о ней подумаю. Одно ласковое слово со стороны мужа, два дня спокойствія — и она оживала, была весела, принимала участіе въ удовольствіяхъ. Въ это время услаждала ее своею дружбою Варвара Ивановна Шванебахъ; въ домѣ были молодыя дѣвицы Людвигъ, племянницы барона, дочери умершаго брата его, Карла, обладателя секретомъ шафгаузенскаго пластыря; матушкина родственница по теткѣ Марьѣ Михайловнѣ, Христина Вилимовна Шрейбергъ. Умная, веселая, но безобразная собою, она внушила сильную страсть Карлу Карловичу Людвигу, брату упомянутыхъ дѣвицъ: онъ женился на ней впослѣдствіи. Присутствіе дѣвицъ привлекало молодыхъ людей. У насъ часто бывали: Измайловскаго полка пограничъ графъ Егоръ Карловичъ Сиверсъ ¹), артиллерійскій

¹) Сиверсъ получилъ графское достоинство при Павлѣ, въ лицѣ дяди его, ученика моего дѣда, знаменитаго генералъ-губернатора, начальника путей сообщенія, бывшаго посланникомъ въ Польшѣ, Якова Ефимовича (умершаго въ 1808 г.). Павелъ далъ ему графство и, узнавъ потомъ, что у него только дочери (за Гюццелемъ и Икскулемъ), распространилъ графскій титулъ на его братьевъ, Петра и Карла. Егоръ Карловичъ бывалъ у насъ еще пажемъ и за отличіе былъ выпущенъ изъ камеръ-пажей въ поручики Измайловскаго полка. При вступленіи на престолъ Александра І, онъ вышелъ въ отставку полковникомъ, поѣхалъ въ Дерптъ, а потомъ въ Геттингенъ, чтобы кончить свое образованіе и, воротившись, поступилъ

134

офицеръ Василій Григорьевичъ Костенецкій, прославившійся
впослѣдствіи своими странностями, плацъ-майоръ Бревернъ и
многіе др. Въ то ужасное время и самыя невинныя удоволь-
ствія приправлялись страхомъ и горечью. Однажды у насъ,
послѣ танцевъ, ужинали человѣкъ двѣнадцать. Вдругъ по-
слышался звонокъ, и въ столовую комнату вошелъ плацъ-
майоръ Бревернъ. Одинъ изъ сидѣвшихъ за столомъ моло-
дыхъ офицеровъ, не знавшій, что Бревернъ вхожъ у насъ въ
домѣ, смутился и поблѣднѣлъ. Бревернъ замѣтилъ это и
вздумалъ позабавиться: не здороваясь ни съ кѣмъ, подошелъ
прямо къ нему и, потрепавъ его по спинѣ, сказалъ: „Не
угодно ли, сударь, пожаловать со мною!“ Офицеръ едва не
упалъ въ обморокъ. Матушка, догадавшись въ чемъ дѣло,
съ негодованіемъ обратилась къ Бреверну и просила его ос-
тавить въ ея домѣ глупыя шутки. Онъ расхохотался, и дѣло
кончилось общимъ смѣхомъ. Съ тѣхъ поръ почувствовалъ я
отвращеніе къ такимъ глупымъ мистификаціямъ и самъ ни-
когда не позволялъ ихъ себѣ. Еще ненавистнѣе мнѣ, когда
кому либо сообщать пріятную новость и, обрадовавъ его,
потомъ объявить: „Неправда, этого не было: я только пошу-
тилъ!“ Глупо и безсовѣстно!

Отъ этихъ энизодовъ обращусь вновь къ самому себѣ.
Батюшка все откладывалъ помѣщеніе насъ въ какое либо
училище. Причиною тому была и безпечность его, и недо-
статокъ средствъ. Слѣдовало для этого одѣть и снарядить
насъ вполнѣ и внести деньги за пансіонъ впередъ, а отъ

въ службу по инженерной части, былъ командиромъ шіонерныхъ полковъ,
а потомъ директоромъ Главнаго Инженернаго Училища (умеръ въ 1827 г.).
Онъ былъ человѣкъ неглупый, честный, благородный, но ужасный педантъ
и мелоченъ до крайности. И замѣчалъ неоднократно, что довершеніе уче-
нія въ „рѣлляя лѣта рѣдко приносить пользу существенную: оно набиваетъ
память, но не укреплять рассудка, а это главное. Ребенокъ, юноша, ус-
вонываетъ себѣ преподаваемые имъ предметы, переваривающі ихъ въ своей
головѣ и потомъ действуютъ ними, какъ благопріобрѣтенною собственностью.
Люди взрослые всегда остаются чуждыми существу изучаемаго дѣла и
теряются въ подробностяхъ.

135

доходовъ его, за исключеніемъ содержанія дома, оставалось
очень немного. Къ счастью моему, рекомендовали ему одного
частнаго учителя, Якова Михайловича Бородкина, который
получилъ воспитаніе въ Сухопутномъ Корпусѣ; онъ былъ въ
немъ гимназистомъ, т. е. воспитанникомъ изъ недворянъ, готов
вившихся въ учительскую должность. Повѣрять ли, что этому
русскому человѣку обязанъ я немногими свѣдѣніями о грамматикѣ
французской, о которой, при учителяхъ - французахъ,
и въ поминѣ не было! Онъ притомъ училъ и рисовать. Я
сначала оказалъ было хорошіе успѣхи въ рисованіи, но оно
мнѣ вскорѣ надоѣло: словесность одна занимала мой умъ и
воображеніе. Я читалъ все, что только могъ найти. Самымъ
пріятнымъ чтеніемъ того времени былъ для меня Киль-Блазъ
въ старинномъ переводѣ. Пзъ этой книги почерпнулъ я мно-
гія понятія о свѣтѣ и людяхъ; но, не смотря на то, вообще
былъ въ свѣтѣ и съ людьми, во всю мою жизнь, въ раз-
ладѣ. Французскій языкъ зналъ я очень плохо. Нѣмецкій
слышалъ въ домѣ чаще, и къ тому матушка заставляла
меня читать вслухъ нѣмецкія книги. Однажды, въ ка-
комъ-то нѣмецкомъ сборникѣ, нашелъ я описаніе солнечной
системы, солнца, планетъ, неподвижныхъ звѣздъ. Это меня
чрезвычайно заняло, и я, для лучшаго впечатлѣнія этихъ
предметовъ въ памяти, вз düşалъ перевести всю статью на
русскій языкъ. Батюшка, видя, что я пишу что-то со вни-
маніемъ, спросилъ, что я дѣлаю.— „Перевожу съ нѣмецкаго,“
отвѣчалъ я. Онъ не сказалъ ни слова, но позвалъ матушку.
Она стала за мною и начала читать подлинникъ, а потомъ
переводъ. Это ее восхитило. Со слезами на глазахъ (помню
это очень живо) сказала она батюшкѣ: „Il traduit très bien“ ¹).
Онъ улыбнулся и похвалилъ меня. Тѣмъ это и кончилось.
Всѣ усилія матушки къ доставленію мнѣ бѣльшихъ средствъ
образованія были напрасны.

Мнѣ на роду было написано оставаться самоучкою. Лите-

¹) Онъ переводить очень хорошо.

239

сія молила Бога о дарованіи достойнаго наслѣдника црестолу Екатерины. Богъ и природа сдѣлали для него все: люди извратили и испортили все, что могли. Извѣстно враждебное, неестественное и пагубное отношеніе Екатерины къ ея наслѣднику, Павлу. Эта умная, даровитая, великая женщина, которой Россія обязана своимъ устройствомъ (не говоримъ благо устройствомъ) и просвѣщеніемъ, находилась къ сыну своему, какъ говорятъ французы, въ ложномъ положеніи. Она занимала тронъ Россіи по праву случая и талантовъ, по убѣжденію, что она полезна и необходима Россіи, но за-конное право наслѣдства было на сторонѣ сына, котораго она умѣла держать въ почтительномъ повиновеніи, не имѣя возможности внушить ему любовь и довѣренность. Неровный, непостоянный характеръ Павла, при добромъ сердцѣ и умѣ необыкновенномъ, всегда былъ ему препятствіемъ къ точ-ному и благому исполненію обязанностей царскихъ, а долго-временная, тягостная подчиненность не только матери, но и любимцамъ ея, дерзкимъ и наглымъ, совершенно сбили его съ пути и раздражили до крайности. На людей умныхъ на-ходятъ минуты забвенія; на Павла находили минуты добра и здраваго смысла ¹). Однимъ изъ самыхъ тягостныхъ для

¹) Дѣйствительно въ императорѣ Павлѣ чувство долга и чести нерѣдко одерживало верхъ надъ вспыльчивостью и гнѣвомъ. Вотъ тому нѣсколько примѣровъ. Въ 1820 г., Григорій Ивановичъ Вилламовъ, водя меня по Гатчинскому дворцу, обратилъ мое вниманіе на одинъ удивительный бюсть Каракаллы и прибавилъ: „Но еще замѣчательнѣе здѣсь вотъ эта дверь. У ней, въ царствованіе императора Павла, всегда стоялъ придворный ла-кей, чтобы отпирать ее при проходѣ государя на половину императрицы: это происходило регулярно въ шесть часовъ утра. Разъ какъ-то Павелъ пришелъ нѣсколькими минутами ранѣе; видитъ: нѣтъ лакея, и вспыхнулъ гнѣвомъ. Несчастный ушелъ было въ другую комнату, но, услышавъ шаги, поспѣшнулъ на свое мѣсто. Павелъ поднялъ на него палку. Лакей поспѣшно вынулъ изъ кармана часы, поднесъ императору и сказалъ:

— Государь! я не виноватъ. Теперь шесть часовъ безъ пяти минутъ.

— Виноватъ! отвѣчалъ императоръ, опустилъ палку и пошелъ въ дверь.

240

него лишеній было отчужденіе отъ него дѣтей. Лишь только
бывало великая княгиня Марія Өедоровна разрѣшится отъ

Однажды профзжалъ онъ мимо какой-то гауптвахты. Караульный офи-
перъ въ чемъ-то ошибся.

— Подъ арестъ! закричалъ императоръ.

— Прикажите сперва смѣнить, а потомъ арестуйте, сказалъ офи-
церъ.

— Кто ты? спросилъ Павелъ.

— Подпоручикъ такой-то.

— Здравствуй, поручикъ!

При одномъ докладѣ Өедора Максимовича Брискорна, императоръ
Павелъ сказалъ рѣшительно:

— Хочу, чтобы было такъ.

— Нельзя, государь!

— Какъ нельзя! мнѣ нельзя!

— Сперва перемѣните законъ, а потомъ дѣлайте, какъ угодно.

— Ты правъ, братецъ, отвѣчалъ императоръ, успокоившись.

Въ 1800 году, нѣсколько исключенныхъ изъ службы офицеровъ, сослан-
ныхъ на жительство въ Смоленскъ, напившись пьяны, вынесли свои мун-
диры на дворъ п, при толпѣ народа, сожгли ихъ. Генералъ-губернато-
ромъ былъ тамъ Михаилъ Михайловичъ Философовъ, человѣкъ необыкно-
веннаго ума и характера, отличившійся, въ должности посланника при
коненгагенскомъ дворѣ, въ странную эпоху владычества Струэнзе ¹).

¹) Говорятъ, что партія Струэнзе отравила Философова однимъ пи-
тіемъ съ Христіаномъ VII. Несчастный король выpiлъ весь стаканъ и
лишился разсудка. Философовъ, прихлебнувъ, не допилъ; у него осталось
временное разстройство, не вредившее ни уму, ни чувствамъ его.

Узнавъ о безразсудномъ поступкѣ офицеровъ, онъ приказалъ арестовать
ихъ п ждалъ прибытия Павла, который въ то время объѣзжалъ западныя
губерніи. Государь, узнавъ объ этомъ дорогою, прибылъ въ Смоленскъ въ
величайшемъ раздраженіи и отправился прямо въ соборъ. При входѣ во
храмъ, Философовъ сталъ въ дверяхъ п, протянувъ руки въ обѣ стороны,
не пускалъ государя.

— Это что? воскликнулъ императоръ.

— Въ священномъ Писаніи, возразилъ Философовъ твердо и спокойно,—
сказало: „Гнѣвный да не входитъ въ домъ Божій“!

Павелъ остановился, подумалъ и сказалъ: „Я не гнѣвенъ, я равноду-
шенъ: прощаю всѣхъ!“

241

бремени, ребенокъ поступалъ въ полное завѣдываніе императрицы. Въ лѣтнее время великая княгиня пріѣзжала родить въ Царское Село, послѣ родовъ возвращалась въ Гатчину или Павловскъ, а дитя оставалось на попеченіи бабушки, которая воспитывала внучатъ по своимъ видамъ и понятіямъ,

— Итакъ, гряди во имя Господне! отвѣчалъ Философовъ, отступилъ въ сторону и низко поклонился. Государь въ тотъ же день пожаловалъ ему андреевскую ленту.

Н. И. ГРБЧЪ.

*

16

242

ни мало не спрашиваясь отца и матери. Не говорю, чтобы Павелъ могъ дать своимъ дѣтямъ воспитаніе лучшее, но они получали воспитаніе превратное, противорѣчившее законамъ природы.

Прекрасный младенецъ и отрокъ, Александръ сдѣлался предметомъ неусыпныхъ и нѣжнѣйшихъ попеченій Екатерины. Она составила для него планъ воспитанія, писала и печатала учебныя книги, сказки, исторіи, отыскивала ему лучшихъ наставниковъ. Не надѣясь найдти для царскаго сына хорошихъ воспитателей въ Россіи (ихъ и теперь въ ней нѣтъ), она обратилась въ чужіе края и, по совѣту извѣстнаго Гримма, пригласила швейцарца Лагарпа. Выборъ былъ самый несчастный! Лагарпъ былъ человѣкъ умный, основательно ученый, правдивый, честный, но республиканецъ въ душѣ и революціонеръ, чтò доказано дѣйствіями его по выѣздѣ изъ Россіи ¹).

¹) Фридрихъ-Цесарь Лагарпъ (La Нагре) родился отъ благородной швейцарской фамилии, въ Роллѣ, въ 1754 году. Онъ учился правамъ въ Тюбингенскомъ Университетѣ и нѣсколько времени былъ адво катомъ въ Бернѣ. Въ 1782-мъ году былъ приглашенъ въ Петербургъ и сдѣлался воспитателемъ великихъ князей Александра и Константина Павловичей.

Окончивъ порученное ему дѣло въ 1798 году, онъ воротился въ отечество свое, освящанный милостями Екатерины II. Потомъ онъ жилъ въ Бернѣ и въ Парижѣ и дѣятельно занимался политикою. Въ Швейцаріи былъ онъ, въ 1798 году, избранъ въ члены Гельветической директоріи, за что императоръ Павелъ лишилъ его чиновъ и пенсіона. Въ 1802 году пріѣзжалъ онъ въ С.-Петербургъ, чтобы поздравить своего воспитанника со вступленіемъ на престолъ, и впослѣдствіи жилъ близъ Парижа, въ Плесси-Пике, занимаясь земледѣліемъ и естественными науками. По взятии Парижа, Александръ посвѣтилъ его, пожаловалъ въ чинъ тайнаго совѣгника и надѣлъ на него андреевскую ленгу. На Вѣнскомъ конгрессѣ онъ убѣдилъ Александра вступиться за кантоны Ваадскій и Аргаусскій, притѣсненные бернскою аристократіею. Послѣдніе годы свои провелъ онъ въ Роллѣ, пользуясь общимъ вниманіемъ и уваженіемъ. Скончался Лагарпъ 26-го марта 1838 года. Года за два до его смерти, разгласили въ газетахъ, что какой-то книгопродавецъ купилъ у него всю корреспонденцію его съ Александромъ и намѣренъ обнародовать ее послѣ его смерти. Это было непріятно императору Николаю Павловичу. Было поручено нашему

243

Такой человѣкъ не годился въ воспитатели наслѣднику. са-
модержавнаго престола, владыкъ націи, которой большая
часть томилась въ вѣковомъ, законами утвержденномъ, раб-
ствѣ. Лагарпъ старался внушить своему питомцу правила
чести, добродѣтели, милосердія и терпимости, но не могъ
передать ему любви къ отечеству, уваженія къ его нравамъ,
обычаямъ, законамъ и основнымъ правиламъ, къ народу, не-
образованному, но богатому всѣми стихіями добра и славы.
Понятно, что царедворцы завидовали счастливому пришельцу,
пользовавшемуся довѣренностью царицы, и всѣчески выра-
жали ему нелюбовь свою, а онъ платилъ имъ глубокимъ пре-
зрѣніемъ и ненавистью, какія внушалъ и Александру, ста-

посланнику въ Швейцаріи, «митрію Петровичу Северину, узнать, въ чемъ состояла эта переписка, и, если можно, получить копіи съ писемъ Александра I. Северинъ поѣхалъ, подъ предлогомъ прогулки, въ Роль, посѣтилъ Лагарпа, умѣлъ заслужить его уваженіе и довѣренность, но не говорилъ, зачѣмъ приѣхалъ. Однажды Лагарпъ сказалъ ему:

— Не удивительно, что Александръ любилъ меня, но чѣмъ заслужилъ я вниманіе императора Николая, который ко мнѣ такъ милостивъ? Скажите, сдѣлайте милость, какимъ образомъ могъ бы я возблагодарить Государя или принести ему удовольствіе.

— Трудненько, сказалъ тонкій дипломатъ, — порадовать или удивить чѣмъ либо владыку полусвѣта, но дайте мнѣ срокъ, подумаю.

Чрезъ нѣсколько дней говоритъ онъ Лагарпу: „Кажется, я нашелъ вамъ средство угодить Государю. Онъ воспитываетъ своего сына совершенно въ духѣ покойнаго Александра; для этого отыскиваетъ всѣ материалы и акты царствованія покойнаго императора. Я увѣренъ, что ему очень пріятно будетъ имѣть копіи съ писемъ, которые, какъ извѣстно писалъ къ вамъ Александръ“.

— Копіи! вскричалъ Лагарпъ: — какъ смѣю я послать копіи! Пошло подлинныя. Я самъ ихъ знаю наизусты, а послѣ моей смерти они могутъ попасть въ нескромныя руки“. Собравъ рачительно всѣ письма, съ копіями своихъ отвѣтовъ, Лагарпъ присовокупилъ къ перепискѣ хронологическій и избучный реестръ, переплелъ ее великолѣпно и вручилъ Северину. Государь, обрадовавшись этому подарку, благодарилъ Лагарпа письменно, а Северину далъ орденъ св. Анны 1-й степени. Письма эти, вѣроятно находятся въ библіотекѣ нынѣшняго Государя.

16*

244

раясь убѣдить его въ той истинѣ, что всегда и вездѣ царедворцы были люди ограниченные, подлые и коварные ¹).

Отъ этого противорѣчія между уроками наставника и обстановкою молодаго принца произошли тѣ неровности, которыя

¹) Доказательствомъ тому, до какой степени Александръ не довѣрялъ своимъ приближеннымъ и презиралъ ихъ, служитъ слѣдующее происшествіе, разсказанное мнѣ очевидцемъ. По вторичномъ взятіи Парижа, въ 1815 году, Александръ жилъ тамъ нѣсколько времени, именно во дворцѣ Элизе, и въ свободное время охотно бесѣдовалъ съ герцогомъ Веллингтономъ, раскрывая предъ нимъ всѣ тайны своего сердца. Однажды Веллингтонъ пригласилъ къ себѣ на вечеръ нѣсколько лицъ изъ свиты государствой: Воронцова, Л. В. Васильчикова, гр. Строганова, и н. др. Когда они къ нему пріѣхали, адъюнантъ герцога объявилъ имъ, что императоръ Александръ прислалъ за нимъ и что герцогъ, надѣясь вскорѣ воротиться, просилъ ихъ подождать его. Дѣйствительно, онъ пріѣхалъ домой вскорѣ, извинился предъ своими гостями, но въ этотъ вечеръ былъ скученъ и молчаливъ болѣе обыкновеннаго. Видно, что-то тяготило ему душу. Гости, замѣтивъ это, стали допытываться о причинѣ. Онъ долго не хотѣлъ отвѣчать; наконецъ уступилъ настояніямъ любимаго имъ Воронцова и объявилъ, что Александръ изумилъ и огорчилъ его при нынѣшнемъ свиданіи: жаловался на свое одиночество, на неимѣніе вѣренаго, искренняго друга.

— Мнѣ кажется, государь, сказалъ ему Веллингтонъ, — что окружающая васъ лица подали вамъ самыя несомнѣнныя доказательства своего усердія и вѣрности къ вашей особѣ, особенно въ теченіе послѣднихъ трехъ лѣтъ.

— Нѣтъ! возразилъ императоръ: — они миѣ не друзья; они служили Россиі, своему честолюбію и корысти.

Фельдмаршалъ умолкъ. Генералъ-адъютанты Александра, въ досадѣ и негодованіи, залились слезами. Александръ жаловался, что не имѣлъ друзей, но самъ онъ былъ ли кому либо искреннимъ другомъ? Болѣе всего любилъ онъ князя Петра Петровича Долгорукаго, но онъ умеръ рано, и Богъ знаетъ, что было бы впослѣдствіи. Вотъ плоды уроковъ Лагарпа!

Dissimuler—c'est regner. (Скрытничать — значитъ царствовать). Такъ, но тогда и не требуйте любви отъ другихъ.—Въ одномъ англійскомъ журналѣ читалъ я, что, въ началѣ 1812 года, въ парламентѣ шла рѣчь о поступленіи маркиза Веллеслея, брата Веллингтонова, въ русскую службу первымъ министромъ, за неимѣніемъ въ ней способныхъ и достойныхъ людей. Интересно было бы отыскать эту статью; она дѣйствительно существуетъ.

245

встрѣчаемъ въ характерѣ, образѣ мыслей и дѣйствіяхъ Александра. При первомъ взглядѣ и особенно, когда онъ этого хотѣлъ, увлекалъ онъ всякаго, но впослѣдствіи скоро охладѣвалъ и перемѣнялся, прикрывая свои истинныя чувства личинами прежней дружбы. Въ случаѣ надобности, онъ подавлялъ свои чувства и убѣжденія, особенно если тщеславіе заставляло его возбуждать въ людяхъ мнѣніе о постоянствѣ его расположенія къ кому-либо. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ искренно любилъ покойную королеву прусскую Луизу ¹) (мать императрицы Александры Феодоровны); по кончинѣ ея оказывалъ ея мужу еще болѣе привязанности и уваженія, нежели прежде, несомнѣнно желая показать свѣту, что склонность его къ королевѣ была непорочная и безкозырьстная. Онъ не отгонялъ отъ себя людей, которые ему почему либо надобли и перестали нравиться. Нѣтъ! поцѣлуетъ бывало — и укажетъ двери. Усиленіе знаковъ его милости было сигналомъ паденія того, къ кому они обращались. Наканунѣ отставки графа Кочубея, онъ самъ привезъ фрейлинскій шифръ его дочери. Дальновидный царедворецъ сталъ вслѣдъ затѣмъ укладываться въ дорогу.

Образованіе Александра было болѣе блистательное и многостороннее, нежели основательное и прочное. Онъ выучилъ многое наизусть, говорилъ по-французски какъ дофинъ, но не умѣлъ безошибочно писать по-русски, и впослѣдствіи говаривалъ шутя, что сожалѣетъ о невозможности запретить указомъ уполномоченіе буквы н. Въ то время, когда ему слѣдовало бы при-

¹) Мать нынѣшняго императора германскаго Вильгельма I.

Пр. Ред.

*

246

няться строго за ученіе, укрѣпить свой разсудокъ, распростра-
нить кругъ своихъ познаній путешествіемъ по Россіи и по чу-
жимъ краямъ и прилежнымъ наблюденіемъ бытій человѣче-
скихъ, не ограничиваясь легкими очередками учебной книги,—
его женили (на шестнадцатомъ году). Екатерина спѣшила на-
сладиться плодами своихъ трудовъ и попеченій, хотѣла имѣть
преемника, любезнаго ей умомъ своимъ и сердцемъ, ею создан-
наго, радоваться и правнуками. Ранняя женитьба разстроила
его во всѣхъ отношеніяхъ: истощила два прелестные цвѣтка,
не давъ имъ развернуться. Это обстоятельство имѣло вліяніе,
грустное вліяніе, на всю его жизнь. Онъ не вкусилъ счастія
родительскаго и самъ увялъ ранѣе времени. Смерть Екате-
рины и вступленіе на престолъ Павла измѣнили порядокъ
и наружность дѣлъ, но не характеръ и мнѣнія Александра ¹).

¹) Есть преданіе, что Екатерина составила завѣщаніе, которымъ, на
основаніи закона, предоставляющаго русскому императору избрать и на-
значить себѣ преемника, устраняла Павла отъ царствованія и передавала
корону старшему его сыну. Говорятъ, что въ секретѣ былъ одинъ Безбо-
родный. Онъ переписалъ завѣщаніе въ двухъ экземплярахъ и, по подписа-
ніи его Екатериной, скрѣпилъ и запечаталъ: одинъ экземпляръ надлежало
отправить въ Москву, для храненія въ Успенскомъ соборѣ; другой отдать
въ 1-й департаментъ Сената. Безбородко отправилъ пакеты по принадлеж-
ности, но въ нихъ, вмѣсто завѣщанія, была бѣлая бумага, и, по воцареніи
Павла, представилъ ему подлинникъ. Вѣроятно, но правда ли это — не знаю.
Достойны замѣчанія слѣдующіе стихи Державина, въ одѣ на вступленіе
на престолъ Александра:

Стоитъ (Екатерина) въ порфирѣ и вѣщаетъ,
Сквозь дверь небесну, долу зря:
Се небо нынѣ посылаетъ
Вамъ внука моего въ царя.
Внимать вы прежде не хотѣли
И презрѣли мою любовь:
Вы сами отъ себя терпѣли.--
Я нынѣ васъ спасаю вновь.

Стихи стихи въ печати измѣнены. Въ подлинникѣ четвертый стихъ
былъ:

Назначивъ внука вамъ въ царя.

247

Онъ былъ кроткій и покорный сынъ, въ точности исполнялъ
волю отца, смнгчалъ, сколько могъ, его строгія, часто не-
справедливыя и нелѣпыя мѣры, и сдѣлался надеждою, лю-
бовью, божествомъ народа. Всѣ были обворожены его красо-
тою, кротостью, благодушіемъ, вѣжливостью, снисходитель-
ностью. Народъ толпился вокругъ него, бѣгалъ за нимъ, въ
его глазахъ читалъ упованіе и отраду. Александръ усердно
и добросовѣстно исполнялъ возложенныея на него служебныя
обязанности, помогалъ, дѣлалъ добро офицерамъ и нижнимъ
чинамъ полковъ, состоявшихъ подъ его командою, но не вы-
казывался, не кокетничалъ. Вокругъ него собрались благород-
ные люди: В. П. Кочубей, П. В. Чичаговъ, М. Н. Муравьевъ,
графъ П. А. Строгановъ, князь А. А. Чарторыжскій, Н. Н.
Новосильцевъ, князь П. П. Долгорукій, А. А. Витовтовъ,
М. А. Салтыковъ. Съ нѣкоторыми изъ нихъ онъ занимался
изученіемъ предметовъ философіи, исторіи, политики, литера-
туры. Плодами трудовъ его товарищей было изданіе „С.-Петер-
бургскаго Журнала“ (въ 1799 году), выходившаго подъ редак-
ціею И. П. Пнина, при помощи Александра Өедосѣевича
Бестужева.

Свидѣтельствомъ выставленной нами выше двуличности
и перемѣнчивости Александра служитъ то, что, окруживъ
себя этою блистательною плеядою, онъ, конечно, безъ вѣдома
ихъ, сблизился въ то же время съ человѣкомъ не глупымъ,
но хитрымъ, коварнымъ, жестокимъ, грубымъ, подлымъ и
необразованнымъ, Аракчеевымъ ¹). Этотъ безсовѣстный, но

Услуга Безбородко Павлу кажется тѣмъ вѣроятнѣе, что Павель воз-
велъ его въ княжеское достоинство и подарилъ ему четырнадцать тысячъ
душъ. Иванъ Саввичъ Горголи разсказывалъ мнѣ еще болѣе, будто бы
Екатерина II умерла отъ отравы, которую поднесли ей стараніями Без-
бородко. Но это невѣроятно. Горголи, именно, хотѣлъ этимъ анекдотомъ
оправдаться въ роли, которую самъ игралъ при другомъ случаѣ.

¹) Графъ Алексѣй Андреевичъ Аракчеевъ (родился въ 1769 г., умеръ въ 1834 г.) происходилъ отъ старинной, но бѣдной фамиліи Новгородской губерніи. Одинъ изъ предковъ его былъ генераломъ въ арміи Миниха, дѣйствовавшей въ Крыму. Алексѣй Аракчеевъ, молодымъ маль-

248

дальновидный варваръ успѣлъ подмѣтить слабую сторону Александра, неуваженіе его къ людямъ вообще и недовѣрчивость къ людямъ высшаго образованія, и вkrался къ нему въ милость, но вѣроятно самъ просилъ его не выказывать

чикомъ, пришелъ пѣшкомъ въ Петербургъ съ рекомендательнымъ письмомъ къ митрополиту Гавріилу. Преосвященный, принявъ его ласково, подарилъ ему рублевикъ и опредѣлилъ въ тогдашній Артиллерійскій и Инженерный (что нынѣ 2-й кадетскій) корпусъ. Образованіе тогда было скудное: лучше всего преподавалась математика, и Аракчеевъ оказалъ въ ней большіе успѣхи, но ужъ въ дѣтствѣ оказывалъ коварство, низость и подлость, допусилъ на товарищей и кланялся начальникамъ. Зато ненавидѣли его товарищ, и самый сильный изъ нихъ, великанъ Костенецкій, больно колотилъ его. Видно, въ благодарность за его уроки, Аракчеевъ потомъ перевелъ его въ гвардію. Непосредственнымъ начальникомъ его былъ корпусный офицеръ Андрей Андреевичъ Клейнимхель, женившійся на красавицѣ Аннѣ Францовѣ Ришаръ, которую очень жаловалъ генералъ Мелииссино, директоръ корпуса. По выпускѣ въ офицеры, Аракчеевъ оставлень былъ въ корпусѣ для преподаванія кадетамъ артиллеріи, дослужился въ 1790 г. до капитанскаго чина и былъ взятъ генераломъ Мелииссино въ адъютанты. Въ то же время преподавалъ онъ математическія науки и въ частныхъяхъ, между прочимъ, сыновьямъ гр. Н. И. Салтыкова. Въ 1792 году великий князь Павелъ Петровичъ просилъ Мелииссино найти ему хорошаго офицера для командованія батареею при его Гатчинскихъ батальонахъ Мелииссино рекомендовалъ Аракчеева. Капитанъ вскорѣ заслужилъ вниманіе великаго князя дѣятельностью по службѣ, точностью и строгимъ исполненіемъ всѣхъ приказаній, какъ бы они нелѣпы и безтолковы ни были; особенно нравилось строгое наблюденіе имъ воинской дисциплины. По вступленіи Павла на престолъ, Аракчеевъ произведенъ былъ въ полковники и въ генералъ-маіоры, получилъ орденъ св. Анны 1-й степени, титулъ барона и двѣ тысячи душъ (село Грузино) въ Новгородской губерніи.

Замѣчательно, что онъ служилъ въ то время не по артиллеріи, а командовалъ Преображенскимъ полкомъ и былъ с.-петербургскимъ комендантомъ. Въ командованіи полкомъ обязанность его была истребить въ офицерахъ и нижнихъ чинахъ духъ свободы и уваженіе къ самимъ себѣ; онъ оскорблялъ офицеровъ, а у солдатъ срывалъ усы съ частью губы. Не знаю, излишество или недостатокъ усердія не понравились Павлу; только Аракчеевъ, въ 1798 г., былъ отставленъ отъ службы, но съ чиномъ генералъ-лейтенанта.

Въ томъ же году онъ опять вошелъ въ милость, былъ назначенъ командиромъ гвардейскаго артиллерійскаго батальона и инспекторомъ всей

249

своего къ нему благоволенія слишкомъ явно: онъ во всю
жизнь свою боялся дневнаго свѣта.

Существованіе тѣсной связи Александра съ Аракчеевымъ,
въ бытность его наслѣдникомъ престола, извѣстно мнѣ по
одному неважному обстоятельству. Аракчеевъ получилъ ка-

артиллеріи, возведенъ въ графское достоинство, получилъ александров-
скую ленту и мальтійскій командорскій крестъ. Въ 1799 году, за какіе-
то безпорядки въ артиллерійскихъ гарнизонахъ и арсеналахъ, былъ
вновь отставленъ. Говорятъ, что Павелъ, недѣли за двѣ до кончины своей,
пригласилъ его пріѣхать въ Петербургъ и вновь вступить въ службу.

Замѣчательно, что, въ первые годы царствованія Александра, Арак-
чеевъ стоялъ въ тѣни, давая другимъ любимцамъ износиться, чтобы по-
томъ захватить государя вполнѣ. Онъ особенно сталъ усиливаться съ 1807
года, когда угасли въ Александрѣ порывы молодыхъ мечтаній, когда онъ
совершенно разочаровался въ людяхъ. Въ то время Аракчеевъ принесъ
Россіи существенную пользу преобразованіемъ нашей артиллеріи и-
неніемъ многихъ важныхъ порученій государя. Напримѣръ, въ финлянд-
ской войнѣ, когда наши генералы не рѣшались пройти по льду на Аланд-
скіе острова и на шведскій берегъ, ъздилъ къ нимъ Аракчеевъ и убѣдилъ
ихъ исполнить волю государеву.

Въ Аракчеевѣ была дѣйствительно ложка меду и бочка дегтю.

Онъ придрался къ главнокомандующему, графу Буксгевдену, за нею,
нѣ сколькихъ пудовъ пороха и нанисалъ ему грубое отношение. На это
Буксгевденъ отвѣчалъ сильнымъ письмомъ, въ котором представилъ раз-
ницу между главнокомандующимъ арміею, которому государь поручаетъ
судьбу государства, и ничтожнымъ царедворцемъ, хотя бы онъ и назва-
вался военнымъ министромъ. Этотъ отвѣтъ стоилъ дорого Буксгевдену, но
разошелся въ публикѣ, къ радости большинства ея. Аракчеевъ не зналъ
или не думалъ, чтобъ это письмо было извѣстно. Однажды, у себя за сто-
ломъ, говоря со мной о какомъ-то историкѣ, неучтиво отзывавшемся о Ру-
мянцевѣ, онъ сказалъ: „да знаете ли вы, что такое главнокомандующій?“
и повторилъ слова врага своего. Я не зналъ куда дѣваться, и боялся

* *

250

кую-то должность, помнится, С.-Петербургскаго коменданта,
и, чувствуя свою неграмотность, вытребовалъ себя въ писцы
лучшаго студента Московскаго университета, обѣщая сдѣ-
лать его счастье. Къ нему присланъ былъ Петръ Николае-
вичъ Шараповъ (бывшій потомъ учителемъ въ Коммерческомъ

смотрѣть на бывшихъ при томъ. Еще достойно вниманія, что Аракчеевъ
и Балашовъ видѣли необходимость удалить Александра изъ арміи въ на-
чалѣ 1812 года и достигли цѣли, заставивъ Шишкова написать о томъ
государю. Что хорошо, то хорошо.

Аракчеевъ не былъ взяточникомъ, но поіьзовался всякимъ случаемъ
для охраненія своего кармана. Онъ жилъ въ домѣ 2-й артиллерійской
бригады, которой онъ былъ шефомъ, на углу Литейной и Кирочной
(деревянный домъ этотъ существуетъ донынѣ). Государъ сказалъ ему од-
нажды:

— Возьми этотъ домъ себя.

— Благодарю, Государь, — отвѣчалъ онъ: — на что мнѣ онъ? Пусть
остается вашимъ; на мой вѣкъ станетъ.

Безкорыстно, неправда ли? Но истинною причиною этого безкорыстія
было то, что домъ чинили, перекрашивали, топили, освѣщали на счетъ
бригады, а если бы была на немъ доска съ надписью: „Домъ графа Арак-
чеева", — эти расходы пали бы на хозяина.

По окончаніи войны, Александръ возьимѣлъ странную и несчастную
мысль: завести военные поселенія,—для пѣхоты на сѣверѣ, для конницы—
на югъ Россіи. Онъ полагалъ получать изъ этихъ округовъ и рекрутъ,
съ дѣтства уже готовившихся въ военную службу, и продовольствіе, и
обмундированіе, и вооруженіе ихъ въ устроенныхъ въ поселеніяхъ фабри-
кахъ и заводахъ, а остальную часть Россіи освободить отъ рекрутства и
податей на Военное Министерство. Здѣсь не мѣсто излагать невозможность
и неполнимость милліономъ людей производить то, что отбывали дотолѣ
съ трудомъ и истощеніемъ пятьдесятъ милліоновъ. Скажу только объ ис-
полненіи. Оно возложено было на Аракчеева, и онъ взялся осуществить
безтолковую мечту, грезу. Нѣсколько тысячъ душъ крестьянъ превращены
были въ военныхъ поселянъ. Старики названы инвалидами, дѣти кантони-
стами, взрослые рядовыми. Вся жизнь ихъ, всѣ занятія, всѣ обычаи по-
ставлены были на военную ногу. Женили ихъ по жеребью, какъ кому
выпадетъ, учили ружью, одѣвали, кормили, клали спать по формѣ. Вмѣ-
сто привольныхъ, хотя и невзрачныхъ, крестьянскихъ избѣ, возникли
красивенькіе домики, вовсе неудобные, холодные, въ которыхъ жильцы
должны были ходить, сидѣть, лежать, по установленной формѣ. Напримѣръ:

251

училищѣ), человѣкъ неглупый, кроткій, трудолюбивый и свѣдущій. Аракчеевъ обременялъ его работою, обижалъ, обходился съ нимъ, какъ съ крѣпостнымъ человѣкомъ. Исключенный изъ службы по капризу Павла, Аракчеевъ почувствовалъ сожалѣніе къ честному труженику и поручилъ его по-

„На окошкѣ № 4 полагается занавѣсь, задергиваемая на то время, когда дѣти женскаго пола будутъ одѣваться“.

Эти учрежденія возбудили общій ропотъ, общія проклятія. Но желѣзная рука Аракчеева, Клейнмихель, сдерживала осчастливленныхъ, по мнѣнію Александра, крестьянъ въ страхѣ и повиновеніи. Въ южныхъ колоніяхъ казацкая кровь не вытерпѣла. Вспыхнуло возстаніе: оно было потушено кровью и жизнью людей, выведенныхъ изъ предѣловъ человѣческаго терпѣнія генералъ-маіоромъ Саловымъ, поступавшимъ притомъ съ величайшимъ безчеловѣчіемъ. Аракчеевъ безсовѣстно обманывалъ императора, потворствуя его прихоти, увѣрялъ его въ благоденствіи и довольствѣ солдатъ, а вспышку приписывалъ вліянію людей злонамѣренныхъ и иностранныхъ эмиссаровъ. До какой степени простиралось въ этомъ его безственство, онъ доказалъ отчетомъ, поданнымъ имъ Николаю Павловичу по вступленіи его на престолъ, и обнародованнымъ въ газетахъ.

Аракчеевъ взялъ къ себѣ Настасью осенью 1796 года, но вскорѣ потомъ вступилъ въ законный бракъ съ дѣвицею Хомутовою, благовоспитанною и нѣжною. Чрезъ нѣсколько недѣль брака, жена увидѣла, къ какому гнусному уроду ее приковали: онъ не понималъ благородства и нѣжности чувствъ, не любилъ, не уважалъ ея, и они вскорѣ разошлись. Настасья осталась его хозяйкою и тайною совѣщанцю. Между тѣмъ, имѣлъ онъ и фаворитку изъ высшаго класса, жену бывшаго оберъ-секретаря Синода, Варвару Петровну Пукалову, миловидную, умную и образованную женщину, которая, пользуясь своею властью надъ дикобразомъ, была посредницею между имъ и просителями. Въ одной изъ тогдашнихъ сатиръ, въ исчисленіи блаженствъ, сказано было: „Блаженъ... чрезъ Пукалову кто протекціи не пскалъ“. Тиранъ Сибирь, Пестель, жилъ въ одномъ домѣ съ Пукаловою и чрезъ нее дѣйствовалъ на друга ея сердца.

Въ началѣ связи Аракчеева съ Настасьею, родился у ней сынъ Миханлъ. Въ дѣствѣ былъ онъ хорошенькій и умный мальчикъ. Аракчеевъ воображалъ, что изъ него выйдетъ великій человѣкъ, и старался дать ему хорошее воспитаніе. Онъ отдалъ его (въ 1809 г.) въ Петровскую школу, именно пансіонеромъ ко мнѣ. По этому случаю познакомился я съ Аракчеевымъ и бывалъ у него. Медленное, методическое преподаваніе наукъ въ нѣмецкой школѣ не понравилось нѣжному родителю. Не принимая въ уваженіе того, что Мишка его плохо зналъ первыя правила ариф-

252

кровительству Александра, сказавъ: „Наслѣдникъ мнѣ другъ,
и тебя не оставитъ“. Дѣйствительно, Шараповъ получилъ
хорошее мѣсто: впослѣдствіи сгубила его чарочка.

Аракчеевъ, замѣтивъ въ бумагахъ какого либо высшаго
чиновника толкъ и хорошій слогъ, освѣдомлялся, кто его
метики, онъ требовалъ, чтобы его учили геометріи, и когда это оказалось
невозможнымъ, взялъ его изъ училища, отдалъ въ какой-то пансіонъ, а
потомъ помѣстилъ въ Пажескій корпусъ. Отдавая въ школу, онъ назвалъ
его: Михайло Ивановъ Лукинъ, купеческій сынъ; потомъ далъ ему фами-
лію Шумскій. Мальчикъ этотъ былъ выпущенъ въ гвардію и ноступилъ
въ флигель-адъютанты, которыхъ число тогда было очень ограниченно.
Между тѣмъ, онъ сдѣлался совершеннымъ негодяемъ и горькимъ пьяницею.
Послѣ катастрофы, сгубившей почтенныхъ родителей, достойный ихъ сынъ
переведенъ былъ въ армію и тамъ спился совершенно. Потомъ пошелъ
онъ въ монахи и умеръ въ Соловецкомъ монастырѣ.

Аракчеевъ похоронилъ Настасью подлѣ того мѣста, гдѣ приготовилъ
могилу для себя, и вырѣзалъ на гробѣ ея слѣдующую надпись, сочинен-
ную имъ самимъ:

Здѣсь погребенъ двадцати-семилѣтній другъ
Анастасія,
Убіенная села Грузина дворовыми людьми.
Убіена
За нелицемерную и христіанскую ея
Къ графу любовь.

По смерти Настасьи, Аракчеевъ разсмотрѣлъ ея переписку съ разными
особами и нашелъ вѣрныя свидѣтельства ея плутней и взяточничества.
Онъ отправилъ найденные въ наличности подарки къ тѣмъ особамъ, отъ
которыхъ они были получены, и, какъ я слышалъ, велѣлъ перенесть трупъ
Настасьи на обыкновенное кладбище.

По увольненіи отъ службы, Аракчеевъ вздаль отправиться въ чужіе
края, гдѣ незадолго до того былъ принимаемъ съ уваженіемъ, какъ до-
вѣренный человѣкъ Александра. Времена перемѣнились: его принимали
менѣе нежели равнодушно. Желая напомнить о своемъ прежнемъ величіи,
онъ напечаталъ въ Берлинѣ переводъ (французскій) писсемъ къ нему импера-
тора Александра. Этотъ поступокъ усилилъ справедливое къ нему негодованіе
императора Николая и окончательно прекратилъ его поприще. Когда
онъ въѣзжалъ во Францію, таможня отобрала у него серебряны вещи,
предлагая возвратить ему при обратномъ выѣздѣ его изъ Франціи или
изломать ихъ и отдать ему. Онъ избралъ послѣднее, но, когда таможен-

253

секретарь, переводилъ его къ себѣ, обѣщалъ многое, сначала
холилъ и ласкалъ, а потомъ начиналъ оказывать ему холод-
ность и презрѣніе. Такъ приблизилъ онъ къ себѣ почтеннаго
и достойнаго Василія Романовича Марченко и внослѣдствіи
сдѣлалъ его своимъ злѣшшимъ врагомъ. Потомъ вытащилъ

ный служитель сталъ развивать серебряный чайникъ, пришелъ въ общен-
ство, бросился на него и схватилъ за воротъ. Сопровождавшіе его съ тру-
домъ уладили дѣло.

Не находя отрады и развлечения заграницею, Аракчеевъ воротился
въ Россию и прожилъ до конца своей жизни въ Грузинѣ. Онъ все еще
считался на службѣ, но не подавалъ никакого знака жизни. Всѣ его
оставили. Когда, въ 1831 году, вспыхнулъ бунтъ въ поселенныхъ войскахъ.
онъ испугался и пріѣхалъ изъ Грузина въ Новгородъ. Не знаю, кто
былъ тогда новгородскимъ губернаторомъ (помнится, Демпферъ). Онъ при-
казалъ объявить графу, что онъ, присутствіемъ своимъ въ Новѣгородѣ,
мутитъ народъ, и велѣлъ емуѣ хать обратно въ Грузино. Въ это время
пріѣхалъ въ Новгородъ, по повелѣнію государя, графъ А. О. Орловъ. Узнавъ
о поступкѣ губернатора, онъ призвалъ его къ себѣ, спросилъ, по какому
праву онъ выгоняетъ предсѣдателя Государственного Совѣта, когда не
смѣетъ безъ причинъ выслать изъ города и отставного солдата, надѣлъ
александровскую ленту и поѣхалъ къ надшему вельможѣ. Аракчеевъ былъ
приведенъ въ восхищеніе этимъ вниманіемъ. „Ваше посѣщеніе, графъ",
сказалъ онъ Орлову, „было для меня тѣмъ пріятнѣе, что я никогда не
вилалъ васъ у себя въ передней... Нынѣшнія происшествія огорчительны.
Жалѣю только, что нѣтъ здѣсь Петра Андреевича (Клеймихеля): онъ
могъ бы насладиться зрѣлищемъ — илодомъ своихъ усердныхъ трудовъ!"
Аракчеевъ, въ уединеніи своемъ, принималъ посѣщенія сосѣднихъ помѣ-
щицъ и каждую увѣрялъ, что сдѣлаетъ ее своюю наслѣдницею. И въ этомъ
отчужденіи, въ этомъ униженіи противъ прежней высоты, ему умерѣлъ не
хотѣлось. Послѣднія слова его были: „проклятая смерть!" Онъ умеръ въ
апрѣлѣ 1834 года, и звѣстіе о томъ пришло въ Петербургъ наканунѣ
присяги наслѣдника Александра Николаевича, по наступленіи его совер-
шеннолѣтія. Для распоряженій о погребеніи его и о прочемъ посланъ былъ
въ Грузино Клеймихель.

Я былъ въ придворной церкви у обѣдни и при присягѣ цесаревича.
Любопытно было видѣть и слышать чистосердечные отзывы объ Аракче-
евѣ людей, знавшихъ его коротко. Всѣхъ откровеннѣе и умнѣе говорилъ
бывшій при немъ долго Василій Романовичъ Марченко, ненавидѣвшій и
презиравшій его всѣми силами своей души. Нѣкоторые изъ бывшихъ его
клеверетовъ обрадовались его смерти: она ихъ увѣрила, что онъ не воро-

*

254

онъ изъ провинціи простого, неученаго, но умнаго и дѣль-
наго Сырнева. По окончаніи ревизіи Сибири, выпросилъ онъ у
Сперанскаго Батенькова, посадилъ его въ Совѣтѣ военныхъ
поселеній и потомъ до того насолилъ ему, что Батеньковъ
пошелъ въ заговоръ Рылѣева. Между тѣмъ, Аракчеевъ хо-
рошо умѣлъ отличать подлецовъ и льстецовъ. Такимъ обра-
зомъ втерся къ нему бывшій потомъ генералъ-провіантмей-
стеромъ въ Варшавѣ, Василій Васильевичъ Погодинъ, чело-
вѣкъ необразованный, но неглупый, смѣтливый, честолю-
бивый. Онъ началъ свою карьеру въ Министерствѣ Юстиціи,
женился на отставной любовницѣ гр. Шереметева, сдѣлалъ
себѣ тѣмъ состояніе и пошелъ въ люди. Что лучше, думалъ
онъ, какъ служить у Аракчеева? втерся къ нему, работалъ
неутомимо, кормилъ и поилъ Батенькова, чтобы пользоваться
его умомъ, льстилъ графу, соглашался на всѣ гнуснѣйшія
его мѣры и, повидимому, обратилъ на себя милостивое его
вниманіе. Однажды, когда онъ докладывалъ, графа вызвали

тится. Борись Яковлевичъ Княжнинъ, бывшій командиръ полка графа Аракчеева, узнавъ въ перкви о кончинѣ его, сказалъ, перекрестясь: „царство ему небесное! себя успокоилъ и всѣхъ успокоилъ“.

Произнося такой строгій судъ надъ Аракчеевымъ, мы винимъ не столько его, сколько Александра, который, наскучивъ угодливостью и царедвор-ствомъ людей образованныхъ и умныхъ, бросился въ объятія этого нрав-ственного урода. Аракчеевъ былъ тѣмъ, чѣмъ создала его природа. Долж-но отдать ему справедливость: онъ, какъ сказано выше, преобразовалъ (въ 1809 г.) къ лучшему нашу артиллерію и прилежно работалъ въ долж-ности военного министра, до назначенія въ это званіе благороднаго и добродѣтельнаго Барклая. Еще спасибо ему за то, что онъ обратилъ вни-маніе Александра на Канкрина, но онъ сдѣлалъ это не потому, чтобы постигалъ достоинства этого необыкновеннаго человѣка, а только въ пику врагу своему, Гурьеву. Не случись подъ рукою Канкрина, онъ рекоменд-валъ бы Андреа Ивановича Абакумова. Ничто такъ не характеризуетъ подлости духа графа Аракчеева, какъ отмѣтка въ положеніи, которымъ прибавлялось жалованье артиллерійскимъ офицерамъ: „Ротнымъ команди-рамъ прибавки не полагается, потому что они пользуются доходами отъ ротъ“. Конфирмуя это положеніе, государь не видалъ, что этимъ офи-ціально признаютъ и донускаютъ воровство.

255

въ другую комнату. Погодинъ воспользовался этой минутою
и заглянулъ въ лежавшіе на столѣ формулярные списки, въ
которыхъ Аракчеевъ вписывалъ свои аттестаціи для подне-
сенія государю. Противъ своего имени прочиталъ онъ: „глупъ,
подлъ и лѣнивъ“. И Погодинъ разсказывалъ это всѣмъ, жа-
луясь на несправедливость и неблагодарность.

Полагаю, что Александръ видѣлъ въ свѣтскихъ друзьяхъ
своихъ будущихъ своихъ помощниковъ предъ глазами свѣта,
а въ Аракчеевѣ готовилъ цѣпную собаку, чѣмъ онъ и былъ
во всю свою жизнь. Аракчеевъ выбралъ себѣ девизомъ: „Безъ
лести преданъ“. Изъ этого общій голосъ сдѣлалъ: „Бѣсъ
лести преданъ“.

Причуды, сумасбродство, тиранство Павла, возрастая еже-
дневно, достигли высшей степени. Нынѣшнее поколѣніе не
можетъ составить себѣ о томъ понятія. Мнеѣ смѣшно, когда
толкуютъ о деспотизмѣ Николая Павловича. Пожили бы вы
съ его родителемъ, заговорили бы иное. Все трепетало предъ
Павломъ, особенно честные и добрые изъ его подданныхъ.
Почтенные люди, выѣзжая поутру со двора къ должности,
прощались съ домашними, не зная, гдѣ будутъ обѣдать,— дома
или на первой станціи по дорогѣ въ Сибирь. Павелъ вообра-
жалъ себя справедливымъ, а никогда не бывало въ Россіи
такого неправосудія, какъ въ его время: честныхъ людей
гнали и губили, негодяевъ и мерзавцевъ возвышали. Напри-
мѣръ: полиціймейстеромъ въ Петербургѣ былъ обанкрутив-
шійся трактирщикъ Морелли. Первымъ любимцемъ его былъ
турченокъ, фердшалъ Кутайсовъ, графъ, шталмейстеръ и ан-
дреевскій кавалеръ. Любовница Кутайсова, французская пѣ-
вицу Шевалье, раздавала мѣста, жаловала чинами, рѣшала
процессы съ публичнаго торгу. Истинные патріоты,— Ва-
сильевъ, Беклешовъ, и проч. были въ немилости и изгнаніи.
Павелъ разсорился со всѣми своими союзниками и, въ сума-
сбродствѣ своемъ, вз düşалъ вызывать на дуэль римскаго им-
ператора Франца II. Онъ вступилъ въ дружбу съ коварнымъ
Наполеономъ Бонапарте и, забывъ всѣ свои донъ-кихотства

256

за Бурбоновъ, выгналъ Людовика XVIII съ его семействомъ,
среди зимы, изъ Митавы и призналъ французскую республику.
Мало этого: онъ согласился съ Бонапарте завоевать у англи-
чанъ Остъ-Индію и уже двинулъ свои войска въ степь. Ан-
глійскій флотъ, пробившись сквозь Зундъ, шелъ на Крон-
штадтъ, тогда очень плохо укрепленный. Дѣла внутреннія
были въ совершенномъ разстройствѣ.

При кончинѣ Павла, въ Государственномъ казначействѣ
было всего четырнадцать тысяч рублей деньгами. 1-го май
ни одинъ чиновникъ не получилъ бы жалованья. Торговля
и промышленность остановились. О наукахъ тогда и помину
не было. Взлелѣянная Екатериною литература замерзла. Въ
народѣ господствовало какое-то нѣмое оцѣпеньіе. Все пред-
вѣщало какой нибудь страшный переломъ.

257

Россія привѣтствовала воцареніе Александра съ невыра-
зимымъ восторгомъ. Первые поэты того времени славили его
вступленіе на престолъ. Карамзинъ, Херасковъ, Державинъ,
Дмитріевъ писали восторженные стихи на этотъ случай.

Ода Карамзина была выраженнымъ искреннихъ чувствъ
всей Россіи, отличаясь не пареніемъ, не восторженностью,
а умными мыслями и благородными чувствованіями. Ода
Державина показываетъ, до какой степени можетъ закалиться
поэзія въ душѣ человѣка. При вступленіи на престолъ Але-
ксандра, онъ лишился мѣста государствнаго казначея, но
написалъ похвальную оду новому государю громкими, звуч-
ными, вдохновенными стихами, въ которыхъ немилосердно
каралъ его предшественника. Въ негодованіи на новыхъ ми-
нистровъ, онъ подписалъ подъ портретомъ Александра:

Се видъ величія и ангельской души!
Ахъ, еслиъ вокругъ него всѣ были хороши!

Платонъ Зубовъ возразилъ:

Конечно, намъ Державина не надо:
Паршивая овца и все испортитъ стадо.

Изъ записокъ Державина можно видѣть, какія причины
Зубовъ имѣлъ не уважать его.

Александръ воспользовался всѣми зависящими отъ него
средствами, чтобы прекратить злоупотребленія и несправед-
ливости предшествовавшаго царствованія и поправить что

Н. И. ГРЕЧЬ.

17

258

возможно. Тогдашнє манифесты (2-го апріля 1801 года) и указы останутся навѣки памятниками его любви къ правосудію и милосердія. Онъ возвратилъ народу права его; онъ расторгъ оковы, наложенные на торговлю и промышленность. Наканунѣ общественной смерти Павла, состоялся указъ Коммерцъ-коллегіи, вслѣдствіе именнаго указа о запрещеніи вывоза изъ русскихъ портовъ какихъ бы то ни было товаровъ! Возвращены были права Сенату; обуздана тиранская и самовольная полиція; исключеннымъ изъ службы даны были надлежащіе аттестаты; позволенъ выѣздъ заграницу и въѣздъ въ Россію; допущенъ ввозъ книгъ и нотъ изъ чужихъ краевъ, и наконецъ уничтожена ужасная Тайная канцелярія, остатокъ варварской старины и инквизиціи. Россія отдохнула и прославила его имя. Александръ нашелъ утѣшеніе горестному своему чувству во всеобщей къ нему любви. Такъ продолжалось въ первые годы его царствованія: учреждены были министерства; образовалось Министерство Народнаго Просвѣщенія; основались университеты и гимназіи, изданъ былъ либеральный цензурный уставъ; преобразована Комиссія составленія законовъ; прилагаемы были старанія о теченіи дѣлъ гражданскихъ и объ искорененіи злоупотребленій. Финансы, при стараніи перваго въ Россіи министра финансовъ, графа Васильева, были приведены въ порядокъ; всѣ отрасли государственнаго управленія и быта получили новую жизнь и силу. Нельзя сказать, чтобы всѣ и тогда были довольны настоящимъ порядкомъ дѣлъ. Простан и тихая жизнь государя, его бережливость, его снисхожденіе къ людямъ, которые того не заслуживали, и главное — внушенія зависти и злобы — возбуждали порицанія его правленія и дѣйствій. Эти порицанія проявлялись въ рукописныхъ стихотвореніяхъ.

259

Прекрасное это время, благотворное, кроткое, спокойное, продолжалось до 1805 года. Достойно замѣчанія, что и заря царствованія Екатерины II продолжалась лѣтъ шесть благотворно для Россіи. Тогда увлекли ее замыслы властолюбія и честолюбія: война турецкая и раздѣлъ Польши. Благо и польза Россіи стали на второмъ планѣ. Потомъ возникъ и у нея Аракчеевъ, — образцовый варваръ Потемкинѣ, и опуталъ ее какъ злой нарукъ: онъ много повредилъ и ея славѣ, и благу Россіи.

Въ 1801 году революціонныя войны были прекращены заключеніем мира въ Люневиллѣ, между торжествующею Франціею и изнеможенною неудачными походами Австріею. Въ 1802 г. подписанъ былъ мирный трактатъ между Франціею и Англіею въ Амьенѣ, но не надолго. Въ 1803 году Англія нарушила миръ, вслѣдствіе многихъ самовольныхъ поступковъ Наполеона. Россія была въ сторонѣ, но, въ мартѣ 1804 г., случилось происшествіе, изумившее всю Европу. Бонапарте, вопреки всѣмъ правамъ и законамъ, велѣлъ схватить въ Германіи жившаго тамъ спокойно герцога Ангіенскаго, потомка Бурбонскаго дома, привезти его въ Парижъ, посадить въ тюрьму и разстрѣлять вслѣдствіе беззаконнаго приговора. Этотъ поступокъ преисполнилъ мѣру терпѣнія Европы, но Англія не имѣла средствъ выразить свое неудовольствіе, находясь уже въ войнѣ съ Франціею. Австрія не могла двинуться отъ нанесенныхъ ей ранъ. Пруссія боялась посsoрититься съ Франціею. Возвысилъ голосъ одинъ Александръ. Въ званіи поруки въ сохраненіи Люневилльскаго мира, онъ подалъ протестъ Регенсбургскому сейму противъ нарушенія нейтралитета Германіи. Протестъ этотъ былъ написанъ въ выраженіяхъ сильныхъ, но умѣренныхъ и вѣжливыхъ. Бонапарте отвѣчалъ дерзко и нагло. Тъеръ называетъ ноту Александра неблагоразумною. Нѣтъ! это наименованіе слѣдуетъ дать отвѣту Наполеона, ибо онъ стоилъ ему трона. На жалобу Александра, что принцъ Бурбонскій захваченъ былъ не во Франціи, а заграницею, на чужой землѣ, Наполеонъ от-

17*

261

Разгласіе сь Францією увлекло Александра на поприще политики и войны. Дерзости и захваты Бонапарте вывели Европу изъ терпѣнія. Всѣ, и самые недальновидные люди, понимали, что, при существованіи этого человѣка, миръ въ Европѣ невозможенъ. Новый императоръ жилъ и дышалъ войною, и тревожа, оскорблял, грабя всѣхъ, кого могъ, утверждалъ, что все это дѣлаетъ для своей защиты отъ государствъ, возбуждаемыхъ противъ него золотомъ Англіи. Сдѣлаемъ здѣсь одно замѣчаніе, выведенное нами изъ всей исторіи Франціи ХІХ вѣка. За исключеніемъ времени царствованія Бурбоновъ обѣихъ линій, особенно старшей, она возвышалась, устроивалась, распространялась, побѣждала, торжествовала — обманомъ и ложью, чтò продолжается и понынѣ. Пишу эти строки 9-го ноября 1857 года и утверждаю, что это стереотипное и исключительное орудіе Наполеоновской династіи сгубитъ и нынѣшняго Гришку Отрепьева, называемаго Лудовикомъ-Наполеономъ III. Владычество этого племени въ Европѣ есть въ ней то же, что преобладаніе золотушнаго начала въ человѣческомъ тѣлѣ. Впрочемъ, французовъ нельзя

въ Вильнѣ. На двадцатомъ году отъ роду, получилъ онъ георгіевскій крестъ изъ рукъ Суворова на штурмѣ Праги; командовалъ, въ войнѣ 1806-1807 г., Псковскимъ драгунскимъ полкомъ и въ началѣ 1812-го назначенъ былъ командиромъ 2-го резервнаго кавалерійскаго корпуса. Въ званіи генералъ-адъютанта, провожалъ онъ императора въ дрисскій лагерь. Александръ, увѣлеченный разсказами шарлатана Пфуля, воображалъ пайти тамъ нѣчто въ родѣ Кенигштейна и Гибралтара, изумился, увидѣвъ невыгодное положеніе и ничтожность укрепленій мѣста, избраннаго для удержанія напора Наполеонова. Онъ отошелъ въ сторону и залился слезами. Корфъ, не догадываясь объ этомъ изліяніи чувствъ, подошелъ къ Александрѣ. Императоръ опомнился, отеръ слезы, но съ того времени вознегодовалъ на свидѣтеля его слабости. Бывшій дотолѣ любимецъ отодвинутъ былъ въ ряды дюжинныхъ людей. Напрасны были подвиги его храбрости, свидѣтельства его самоотверженія. Всѣ прочіе генералы были ему предочитаемы. Съ трудомъ получилъ онъ, по окончаніи войны 1815 года, алекіандровскую ленту, но не былъ призываемъ къ лицу государя. Онъ пережилъ Александра; скончался въ 1826 году.

262

угомонить ничёмъ такъ, какъ ложью, хвастовствомъ и блескомъ.

Въ 1805 годус озрѣлъ этотъ нарывъ и разразился австрійскою камнаніею. Ульмъ и Аустерлицъ рѣшили судьбу Европы въ пользу Наполеона. Осталась нетронутою Пруссія, но и ея часъ пробилъ вскорѣ. Наполеонъ, уступивъ ей не принадлежавшій ему Гановеръ, поссорилъ ее тѣмъ съ Англіею и въ то же время своими дерзостями и кознями при нудилъ ее къ вызову, увѣряя, что хочетъ мира. Все одно: l'empire c'est la paix (имперія—миръ). Прусская камнанія 1806 года не имѣла подобной себѣ въ исторіи. Это Росбахская битва въ пятнадцати мѣстахъ. Русскіе не успѣли подойти вовремя, но, столкнувшись съ Наполеономъ, дали ему знать свою храбрость и стойкость при Эйлау. А онъ наконецъ взялъ свое. Побѣдою подъ Фридландомъ онъ доказалъ, что намъ еще рано съ нимъ бороться. Англія помогала намъ вяло. Австрія хитрила и мошенничала, какъ всегда. Александръ увидѣлъ себя въ необходимости склониться на миръ, и онъ былъ заключенъ въ Тильзитѣ. Тьеръ и другіе историки не рѣшили еще, искрененъ ли былъ Александръ въ дружбѣ, которую при семъ случаѣ заключилъ съ Наполеономъ. Нѣтъ! истиннымъ другомъ не былъ онъ съ нимъ никогда и ни минуты ему не вѣрилъ. Онъ, можетъ быть, не хотѣлъ съ нимъ войны, можетъ быть, надѣлся сначала, что и Наполеонъ будетъ съ нимъ откровененъ и прямодушенъ, но этого не было. Рана, нанесенная нотою о герцогѣ Ангіенскомъ, не заживала. Да и кто могъ ужиться съ Наполеономъ? Онъ бросался на друга и на недруга, какъ бѣшеная собака, и только совершенное, рабское подчиненіе его власти могло, и то ненадолго, удержать его жадность и дерзость въ нѣкоторыхъ предѣлахъ. Говорятъ, что Парижскій миръ постыднѣе Тильзитскаго. Нѣтъ! нѣтъ! Мы въ 1856 г. заключили миръ, видя, что продолженіе войны не можетъ повести къ успѣхамъ, уступили свое, не взяли чужаго. Но тогда мы взяли изъ рукъ недавняго врага оласть (Бѣлостокскую), отнятую нами у на-

263

шего друга и союзника, и этимъ набросили тѣнь на наше
безкорыстіе. Въ оправданіе наше говорили, что еслибы мы и
не взяли ея, она все же осталась бы за герцогствомъ Вар-
шавскимъ и не была бы оставлена во владѣніи Пруссіи. Я
полагаю, что Александръ взялъ эту полосу земли въ угожденіе
Наполеону и для увѣренія его въ своей дружбѣ, взялъ ее съ
вѣдома и согласія короля прусскаго. При заключеніи Тиль-
зитскаго мира, Александръ именно сказалъ королю и коро-
левѣ прусскимъ: „Потерпите; мы свое воротимъ. Онъ сло-
митъ себѣ шею. Несмотря на всѣ мои демонстраціи и на-
ружныя дѣйствія, въ душѣ я вашъ другъ и надѣюсь дока-
зать вамъ это на дѣлѣ“.

## ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Перемѣна въ императорѣ Александрѣ.—Удаленіе однихъ дѣятелей, возвышеніе другихъ.—Предсказаніе Талейрана о Нессельродѣ.—„Надобно быть отчасти и философомъ“.—Несочувствіе къ войнѣ со шведами.—Неудачное веденіе войны съ Турціею.—Прозоровскій, Вагратіонъ, Каменскій.—Блистательное окончаніе ея Кутузовымъ.—Министръ полиціі, Балашевъ.—Правая его рука Сангленъ.— Случаи съ Коленкуромъ и примѣры его наглости и униженія.—Примѣты разрыва съ Наполеономъ.—Ближайшія лнца къ императору Александру въ ту эпоху.— Высылка Сперанскаго и Магницкаго.—Нѣмцы, окружавшіе императора Александра.—Свѣтлыя и тѣневыя стороны эпохи 1812—1815 годовъ.—Востановленіе Польши.—Ошибочность этой мѣры.—Пренебреженіе внутренними дѣлами Россіи.—Зародышъ неудовольствія.—Переходъ къ аскетизму.—Вліяніе князя А. Н. Голпцына.—Отзывъ Вильмена.—Нѣмецкія купчихи.—Библейскія общества.—Господство святошъ.—Министерство Народнаго Просвѣщенія.—Магницкій и Руничъ.—Изгнанія профессоровъ.—Исторія экзамена профессора Плисова въ гимназіи.—Оправданіе Гаупаха.—Судьба Рунича.—Судьба Магницкаго.—Происки Аракчеева противъ князя А. Н. Голпцына.—Предательство Магницкаго.—Процессъ Госпера.

Тильзитскій миръ огорчилъ Россію, но не ослабилъ ея: напротивъ того, далъ ей средства и поводъ продолжать войну съ Турціею и пріобрѣсть Финляндію, но для Россіи имѣлъ онъ слѣдствія пагубныя тѣмъ, что произвелъ въ Александрѣ существенную перемѣну. Съ тѣхъ поръ прекратились или чрезвычайно ослабли благородныя его помышленія о благѣ и просвѣщеніи Россіи. Онъ сдѣлался недовѣрчивѣе и нелюдимѣе прежняго. Достойные слуги его были удалены или удалились сами. Графъ П. А. Строгановъ, опасаясь, что его

265

употребятъ по дипломатической части въ сношеніяхъ съ врагомъ Европы и Россіи, перешелъ въ военную службу. Чичаговъ сдалъ министерство морское жалкому маркизу Траверсе. Новосильцевъ прозябалъ попечителемъ Петербургскаго учебнаго округа, доколѣ не былъ (1-го января 1811 г.) смѣнень фанфарономъ Уваровымъ. Князь П. П. Долгорукій, М. Н. Руравьевъ умерли. Возвысились глупые и педобрые Куракины, неспособный говорунъ Румянцевъ, мнимо-справедливый, безтолковый князь Д. И. Лобановъ-Ростовскій. По смерти графа Васильева (1807 г.), управлялъ Министерствомъ Финансовъ государственный казначей Федоръ Александровичъ Голубцевъ и, изобличенный неосторожностью секретаря во взяткахъ, уступилъ мѣсто ничтожному графу Гурьеву. Съ другой стороны, возникъ Аракчеевъ во всей красѣ своей. Александръ болѣе и болѣе пренебрегалъ ненавистными ему внутренними дѣлами, ограничиваясь военными и дипломатическими. „Честь“, какъ говорили во время французской революціи, „удалилась въ армію“. Войны съ турками и со шведами были школою для нашихъ генераловъ и офицеровъ.

По дипломатической части Александръ наблюдалъ хитрую и умную политику Лудовика XV. Послами и посланниками его въ чужихъ краяхъ были вельможи и знатные баре: князья Куракины, Долгорукіе, гр. Головкинъ, но только для виду, по поверхности; истинными же исполнителями царской воли и повѣренными его тайнъ были совѣтники и секретари посольствъ: графъ Нессельродъ, Анштетъ, Каподистрія. И государственный канцлеръ, графъ Румянцевъ, не зналъ тайныхъ думъ и намѣреній государя. Онъ и оба Куракина увѣрены были въ искренней, непоколебимой дружбѣ Александра къ Наполеону и, увѣряя въ этомъ послѣдняго, давали ему въ томъ неоспоримыя доказательства. Одинъ Талейранъ проникъ истинное свойство тогдашнихъ дѣлъ ¹), но, не любя Напо-

¹) Въ молодости моей, въ 1808 и 1809 годахъ, давалъ я уроки рускаго языка саксонскому посланнику, графу Эйнзиделю, прекратившіеся

266

леона, предвидя неизбѣжное его паденіе, хотя имперія была тогда на высшей степени силы и славы, не выводилъ его изъ заблужденія. Политика тогдашняя была не безполезна Россіи, но не оправдывалась законами нравственными. Всякое прикосновеніе къ революціи французской и ея гнуснымъ исчадіямъ, наполеонидамъ, губитъ и срамитъ всякую державу, дотолѣ чистую и благородную. Мы безмолново согласились на разбойничій набѣгъ Наполеона на Испанію и Португалію, не предвидя, что онъ тамъ расшибетъ себѣ лобъ; не принимали участія въ войнѣ Австріи, поднявшей оружіе на притѣснителя Европы (1809 г.), и въ этомъ случаѣ были правы, ибо можно было предвидѣть, что мы успѣха имѣть не будемъ; но вотъ что нехорошо: Россія, въ званіи союзницы Франціи, двинула, подъ начальствомъ кн. С. Θ. Голицына, войска свои противъ Австріи, но дѣйствовала слабо и вяло. Французамъ она не могла, а австрійцевъ обидѣла. Полумѣры безсовѣстныя и

съ переводомъ его въ Парижъ. По заключеніи мира, онъ опять присланъ былъ къ нашему двору. На одномъ публичномъ спектаклѣ, въ 1816 году, на которомъ присутствовали императорская фамилія и весь дворъ, очутился я въ креслахъ подлѣ моего бывшаго ученика и разговорился съ нимъ.

— Не дивитесь ли вы перемѣнамъ, которые произошли въ ваше отсутствіе? спросилъ я. Кто бы подумалъ, что эти господа такъ скоро выскочатъ? Вотъ Волконскій, вотъ Чернышевъ, бывшій тогда поручикомъ, вотъ Нессельродъ.

— Объ этомъ не говорите, возразилъ графъ; я имѣлъ о немъ вѣрное предсказаніе. Одпажды, объдая въ Парижъ у вашегоъ посла, князя Куракина, я очутился подлѣ Талейрана. Куракинъ вралъ безъ милосердія. „Не трудно, князь, сказалъ я Талейрану, сладить съ такими дипломатами, какъ эти русскіе“. —Правда ваша, сказалъ онъ.—Куракинъ ужасный оселъ, но вотъ этотъ маленькій нѣмецъ (указывая на сидѣшаго противъ него Нессельрода) пойдетъ далеко.

Нессельродъ былъ особенно указанъ государю барономъ Штейномъ, въ началѣ 1812 года, когда безтолковость и недальновидность графа Румянцева всѣхъ приводила въ отчалпіе. Предсказаніе Талейрана сбылось в圓ѣ.

267

вредныя. Общее мнѣніе Россіи порицало Александра. Напо-
леонъ осрамилъ его, давъ ему изъ земель, отнятыхъ у Австріи,
не именно какую нибудь область, а четыреста тысячъ душъ,
какъ бывало у насъ цари награждали своихъ клевретовъ.

На войну со Швеціею надобно смотрѣть съ иной стороны
Правительство наше имѣло къ Россіи обязанность обеспечить
сѣверо-западную ея границу. Владѣнія Швеціи начинались
въ небольшомъ отдаленіи отъ Петербурга. Крѣпости ея вла-
дычествовали сѣверными берегами Финскаго залива. Финляндія,
огромная гранитная стѣна, давила плоскую Ингерманландію.
Сѣверная наша столица, въ случаѣ войны со Швеціею, ко-
торая пользовалась бы пособіемъ одной изъ сильныхъ дер-
жавъ Европы, очутилась бы на краю гибели ¹). Въ началѣ

¹) Сообщаю любопытную черту о расположеніи Александра къ его свояку, королю шведскому Густаву IV. Въ 1801 году генералъ-квартирмерейстеромъ при государѣ былъ почтенный и достойный генералъ (вопслѣдствіи графъ) Петръ Коринловичъ Сухтеленъ, человѣкъ весьма умный учтивый, кроткій въ обращеніи, но, тѣмъ не менѣе, настойчивый въ своихъ убѣжденіяхъ. Не знаю, кто изъ приближенныхъ къ государю, Ливенъ, Волконскій, что ли, сдѣлалъ ему непріятность, и вѣроятно немаловажную, потому что Сухтеленъ пожаловался государю. Александръ старался усвоingоить его, просилъ забыть оскорбленіе, можетъ быть, неумышленно нанесенное, и прибавилъ: „il faut avoir un peu de philosophie". (Надобно быть отчасти и философомъ). Сухтеленъ не былъ доволенъ отвѣтомъ, но замолчалъ. Дня чрезъ два послѣ того, было у государя собраніе генераловъ, для обсужденія разныхъ стратегическихъ вопросовъ, впрочемъ, въ одной теоріи, ибо о войнѣ тогда не помышляли. Стали говорить, какія границы были бы всего выгоднѣе для Россіи.

— Что вы думаете об этомъ, Сухтеленъ? спросилъ императоръ.

Сухтеленъ всталъ, не говоря ни слова, взялъ со стола линейку и на
картѣ Россіи, висѣвшей предъ собраніемъ, провелъ черту по рѣкѣ Торнео.

— Полно, полно, сказалъ государь: эта граница намъ недоступна.
Что скажетъ своякъ мой, король шведскій?

— Sire, отвѣчалъ Сухтеленъ: il faut avoir un peu de philosophie. (Государь, надобно быть отчасти и философомъ). Присутствующіе не поняли всего значенія этихъ словъ. Александръ закусилъ губы, но такъ какъ колкость этого возраженія назвѣстна была ему одному, то не сердился на Сухтелена.

263

царствованія Александра (1802), шведскій король Густавъ IV, приказавъ выкрасить русскую половину моста на пограничной рѣкѣ Кюменѣ шведскими красками (синею и желтою), нарушилъ тѣмъ одну статью Верельскаго трактата и на жалобы Россіи отвѣчалъ высокомѣрно. Наша армія двинулась къ границѣ, и судьба Финляндіи была бы рѣшена тогда же, если бы Англія не употребила всѣхъ своихъ средствъ для примиренія враждующихъ. Въ 1807 году, по заключеніи Тильзитскаго мира, король шведскій, не понимая ни положенія своего, ни обязанностей къ сосѣднимъ державамъ, онять оскорбилъ Россію своими сумасбродными требованіями и дерзостями. Александръ воспользовался этимъ случаемъ и исполнилъ то, что имѣли въ виду его предшественники, взялъ Финляндію и обезпечилъ тѣмъ сѣверо-западъ Россіи. Хотя это завоеваніе было очень полезно, но такъ какъ оно было сдѣлано противъ союзника и родственника, то не одобрялось общимъ мнѣніемъ въ Россіи. При молебствіи, по взятіи Свеаборга, въ Исаакіевскомъ соборѣ, было въ немъ очень мало публики, и проходившіе по улицамъ, слыша пушечные выстрѣлы въ крѣпости, спрашивали, по какому случаю палять. Услышавъ, что это дѣлается по случаю взятія важнѣйшей крѣпости въ Финляндіи, всякъ изъ нихъ, махнувъ съ досады рукою, въ раздумѣѣ шелъ далѣе. Русскій народъ чуялъ, что не тамъ развяжется традиція, которая готовилась въ Европѣ.

Война на югѣ не имѣла такихъ же счастливыхъ резуль-
татовъ потому, что вѣрный нашъ союзникъ Наполеонъ под-
стрекалъ противъ насъ Турцію, между тѣмъ какъ враги
наши, англичане, ей помогали. Къ тому же, эта война была
ведена довольно безтолково. Въ 1808 году, когда положено
было вести ее серьезно, назначили въ главнокомандующіе
восьмидесятилѣтняго князя Прозоровскаго: всѣ его старанія
клонились къ тому, чтобы умереть на правомъ берегу Дуная.
Богъ услышалъ его молитву: онъ скончался 9-го августа
1809 года. Команду послѣ него принялъ князь Багратіонъ
и молодецки началъ кампанію. Александръ, въ видахъ за-

269

падной политики, хотѣлъ, чтобъ армія осталась зимовать на правомъ берегу Дуная. Это было невозможно по недостатку тамъ продовольствія. Багратіонъ отказалъ въ томъ рѣшительно и впалъ въ немилость. Въ теченіе зимы онъ сформировалъ армію въ сто шестьдесятъ тысячъ человѣкъ и готовился открыть кампанію. Вдругъ на его мѣсто былъ назначень графъ Каменскій. Кампанія 1810 года началась блистательно и кончилась:бдственно, несчастнымъ птурмомъ Рущука, одною изъ сильнѣйшихъ неудачъ, какія претерпѣла Россія. Графъ Каменскій былъ человѣкъ храбрый, умный, свѣтскій, образованный и отличился въ званіи дивизіоннаго генерала въ шведскую войну, особенно переходомъ по льду чрезъ Ботническій заливъ, но чтобы командовать арміею, у него не стало силъ. Онъ удалился изъ арміи, занемогъ вскорѣ и умеръ (4-го мая 1811, на тридцать пятомъ году отъ роду). Кончина молодого блистательнаго полководца опечалила всю Россію, но нельзя не видѣть въ этомъ грустномъ обстоятельствѣ милосердія Божія. Еслибы Каменскій кончилъ удачно кампанію съ турками, онъ непремѣнно былъ бы назначеннѣ главнокомандующимъ арміею противъ французовъ (въ 1812 году), никакъ не согласился бы на выжидательныя и отступательныя дѣйствія, пошелъ бы прямо на Наполеона, былъ бы разбитъ непремѣнно, и вся новая исторія Россіи и Европы прияла бы иной видъ, — а какой — легко можно сказать теперь, по исходѣ полувѣка. Темны и неисповѣдимы пути Божіи! Отъ нетерпѣнія молодаго русскаго генерала на берегахъ Дуная въ 1810 году зависѣла судьба царствъ и народовъ! — „Не съ чего, такъ съ бубенъ!“ говорятъ игроки. Такъ и при Александѣрѣ. Некого послать на выручку, такъ Кутузова. Александѣръ не любилъ его, по правилу старой русской пословицы: рыбакъ рыбака далеко въ плесѣ видитъ; но въ важнѣйшихъ случаяхъ принужденъ былъ прибѣгать къ нему, и Кутузовъ его спасалъ. Удивительная кампанія съ турками въ 1811 году и заключеніе Бухарестскаго мира въ 1812 г., принадлежащія къ рѣдкимъ подвигамъ стратегіи и дипломатіи,

270

и безъ 1812 года предали бы имя Кутузова безсмертію и
благодарному воспоминанію Россіі.

Выше исчислилъ я перемѣну лицъ при дворѣ и въ управ-
леніи. Съ лицами перемѣнился и духъ правленія. Прежняя
любовь къ законности и просвѣщенію, къ либеральнымъ идеямъ,
исчезла. Мѣсто ея заступили недовѣрчивость, скрытность, не-
уваженіе къ людямъ достойнымъ, возвышеніе подлецовъ и
негодяевъ. Цензура изъ благородной и снисходительной сдѣ-
лалась строгою, придирчивою. Не учреждалось новыхъ учи-
лищъ, кромѣ спеціальныхъ, т. е. духовныхъ и медицинскихъ.
Лицей былъ учрежденъ съ особою цѣлью, которая, однако,
не знаю почему, была потомъ выпущена изъ виду ¹). Госу-
дарственный Совѣтъ преобразованъ былъ по образцу Напо-
леонова. Въ законодательствѣ служилъ руководствомъ Code
Napoléon. Учреждено было Министерство Полиціи, подъ вѣдѣ-
ніемъ посредственнаго и слабохарактернаго Балашева, у ко-
тораго правою рукою былъ фанфаронъ Санглентъ ²). Война

¹) Говоритъ, что Александръ хотѣлъ воспитать въ лицѣ братьевъ своихъ, Николая и Михаила, наравѣ съ будущими подданными, и что политическія обстоятельства помѣшали ему исполнить это. Невѣроятно: Николаю Навловичу, въ 1811 году, при открытіи лицея, былъ уже мест- надцатый годъ. А мысль эта, если она была, заслуживаетъ всякаго уваженія. Лицею (то есть первымъ выпускамъ) обязана Россія многими достойными и блистательными людьми.

2) Александръ Дмитриевичъ Балашевъ, не знаю какимъ обра-
зомъ, сдѣлался довѣреннымъ лицомъ Александра. Онъ былъ оберъ-полицій-
мейстеромъ сперва въ Москвѣ, потомъ въ Петербургѣ, и назначенъ былъ
министромъ полиціи, при учрежденіи этого министерства въ 1809 году, въ
подражаніе Наполеону. Онъ окружилъ себя людьми не великаго достоин-
ства. Въ числѣ ихъ былъ Лавровъ, человѣкъ неглупый, въ дѣлахъ опыт-
ный, но грубый и суровый: онъ ввелъ сѣченіе въ число полицейскихъ
средствъ надъ людьми, изъятыми отъ тѣлеснаго наказанія. Балашевъ спро-
силъ его однажды, каковъ экзекуторъ въ исполнительномъ департаментѣ.
„Золотой человѣкъ!“ отвѣчалъ Лавровъ: „приведутъ арестанта; онъ разомъ
закрнитъ: штаны долой и ложись на скамью“. Лавровъ былъ впослѣд-
ствіи сенаторомъ, и не изъ худыхъ. Начальникомъ Особенной канцеляріи,
что нынѣ III Отдѣленіе собственной канцеляріи Е. И. В., былъ хвастунъ,

["271", "съ Англіею ведена была вяло съ обѣихъ сторонъ: и Россія,\nи Англія чувствовали, что не имъ должно сражаться между\nсобою, а предстояло соединиться для сопротивленія общему\nврагу человѣчества. Между тѣмъ, и эта война тяготила насъ.\nНе было ни кофе, ни винограднаго вина въ общемъ употреб-", "негодай Сангленъ, побочный сынъ какого-то Голицына, рожденный въ\nРевелѣ, носившій французское имя и притомъ—православный! Нахватав-\nшись разныхъ поверхностныхъ знаний, не умѣя порядочно писать ни на\nкакомъ языкѣ, онъ имѣлъ искусство ошеломить, озадачить кого угодно\nсвою смѣлостью и самонадѣянностью. Онъ взялся устроить высшую тай-\nную полицію, набралъ шпіоновъ, завелъ доносы, морочилъ Балашева раз-\nными навѣтами и выдумками и нѣкоторое время умѣлъ пускать пыль въ\nглаза до того, что иногда ёздилъ съ докладами прямо къ государю.\nАлександръ не довѣрялъ никому, даже своему министру полиціи, и Сан-\nгленъ служилъ ему соглядаемъ. Вечеромъ и ночь императоръ посылалъ\nза нимъ по секрету и спрашивалъ, что дѣлается въ министерствѣ. Triste\nsort des rois! (Грустная участь царей)! Сангленъ, разумѣется, выдавалъ\nсвоего начальника головою. Но такая служба не можетъ быть продолжи-\nтельною. Александръ вскорѣ разгадалъ Санглена и удалилъ его съ крова-\nвою обидою. Балашевъ, узнавъ о продѣлкахъ Санглена въ Вильнѣ (въ маѣ\n1812-го), открылъ глаза царю. Александръ притворился, что полюбилъ Санг-\nлена какъ друга, и особенно на одномъ балѣ преслѣдовалъ его своими лю-\nбезностями, приглашалъ танцовать, подчивалъ мороженымъ и т. и. Сангленъ,\nупидѣвъ, что наступилъ его послѣдній часъ, просилъ увольненія отъ долж-\nности. Его опредѣлили въ главную квартиру Барклал, по особымъ пору-\nченіямъ, но не употребляли. Кутузовъ, прибывъ къ арміи, выгналъ его. По-\nлучивъ въ 1816 г. пенсіонъ въ 4,000 р. асс., онъ поселился въ подмосков-\nной деревнѣ и прожилъ долго . . . . . . . . . . . . . . . . .

272

бленіи публики: богатые и знатные, конечно, ъли и пили, что хотѣли, но всѣ прочіе терпѣли недостатокъ въ первыхъ по-
требностяхъ, жаловались, роптали. Больѣе всего было уни-
женіе Россіи. Бонапарте умышленно прислалъ послами двухъ
участниковъ въ убійствѣ герцога Ангіенскаго, Савари и Ко-
ленкура. Первый оставался недолго, зато послѣдній игралъ
роль проконсула. Общее мнѣніе, общее негодованіе обвиняло
Александра, а онъ самъ терпѣлъ болѣе всѣхъ, принужденъ
былъ скрывать свои мысли и чувства, видѣлъ страданіе своего
народа и не могъ помочь ему. Тяжелое, грустное время ¹)

¹) Разскажу при семъ случаѣ анекдотъ, слышанный мною отъ оче-
идца (Ө. И. Ласковскаго). Въ началѣ 1809 года, въ пребываніе въ Петер-
бургѣ прусскаго короля и королевы, всѣ знатнѣйшія государственныя и
при дворныя особы давали великолѣпные балы въ честь знаменитыхъ гостей.
А. Л. Нарышкинъ сказалъ притомъ о своемъ балѣ: „J'ai fait ce que je
dois, mais je dois aussi tout ce que j'ai fait“ (я сдѣлалъ, что я долженъ
былъ сдѣлать, но я также долженъ за все, что я сдѣлалъ). Въ числѣ пер-
выхъ лицъ двора былъ графъ А. С. Строгановъ, врагъ Наполеона, тогдаш-
няго нашего союзника, удалявшійся отъ всякаго соприкосновенія съ Ко-
ленкуромъ. На балѣ у Нарышкина, Александръ сказалъ старику: „Ты дать
балъ и не будешь дурачиться. Понимаешь!“ Графъ безмолвно поклонился.
Эго значило: пригласить и Коленкура. Графъ исполнилъ приказаніе. Но
вотъ что случилось. Наканунѣ бала пріѣзжаетъ къ нему чиновникъ Ми-
нисгерства Иностранныхъ Дѣлъ и привозитъ записку Коленкура къ графу
Румянцеву съ жалобою, что онъ не приглашенъ на завтрашній вечеръ къ
Строганову. Посылаютъ за секретаремъ графскимъ, Ласковскимъ. „Какъ
не приглашенъ!“ сказалъ Ласковскій чиновнику:—„его имя стоитъ первое
въ спискѣ. Ваши же (министерскіе) курьеры развозили билеты. Призвать
курьеровъ“ Они явились.

— Развезли ли билеты по адресамъ?

— Развезли, только одного не нашли.

— А кого?

— Дюка де Висанса.

Тутъ недоразумѣніе объяснилось. Новый титулъ посла не дошелъ еще
до свѣдѣнія экзекутора въ министерствѣ. Ласковскій отправился съ чинов-
никомъ къ Коленкуру и объяснилъ причину ошибки. Великолѣпный балъ
кончился ужиномъ. Въ одномъ концѣ залы накрытъ былъ круглый столъ
на девять кувертовъ, по числу царственныхъ особъ, удостоившихъ балъ
своимъ посвященіемъ. Отъ этого круглаго стола тянулись два длинные-

273

Сколько труда стоило Александру уклониться отъ брачнаго союза Наполеона съ одною изъ нашихъ великихъ княженъ, а глупые, безсовѣстные невѣжды французскіе (вслѣдъ за ними и нѣкоторые нѣмцы) утверждаютъ, будто Александръ раздраженъ былъ предпочтеніемъ эрцгерцогини австрійской. У народовъ есть чутье, или второе зрѣніе. Когда Наполеонъ былъ на апогеѣ славы, когда весь міръ предъ нимъ преклонялся и трепеталъ, честные и благородные люди въ Россіи и въ чужихъ краяхъ предвидѣли и предчувствовали его паденіе, какъ теперь предвидятъ неминуемое паденіе его достойнаго племянника: тотъ былъ дневной разбойникъ, а этотъ ночной воришка.

Разрывъ съ Наполеономъ, или первые его примѣты начались года чрезъ два послѣ Тильзитскаго мира. Я упомянулъ о негодованіи Наполеона на вялость, съ какою мы помогали ему въ 1809 году противъ Австріи. Онъ началъ бы на насъ тогда же, если бы не былъ запутанъ въ Испаніи: для успѣш-

стола для вѣрноподданныхъ и прочихъ. Предъ самымъ окончаніемъ танцевъ, Коленкуръ вошелъ въ столовую, увидѣлъ распоряженіе, по которому онъ исключался изъ общества царскихъ особъ, и рѣшился захватить свое мѣсто наглостью. Онъ сталъ у круглаго стола и взялся за стулъ.

Входятъ гости. Александръ въ первой парѣ велъ королеву, взглянулъ увидѣлъ Коленкура, догадался и сказалъ королевѣ: „Сегодня позвольте мнѣ не садиться подлѣ васъ. Ужъ и такъ мнѣ нѣтъ покою отъ моей жены. Буду ходить вокругъ стола и ухаживать за всѣми“ Королева стала, смѣOCьчась, возражать. Императрица Елисавета Алексѣевна, понявъ мысль государя, начала играть роль ревнивой жены. Государь не садился и былъ до крайности любезенъ со всѣми, и особенно съ Коленкуромъ, который согналъ его съ мѣста и потомъ жестоко поплатился за свою наглость. Вспомнилъ ли онъ объ этомъ вечерѣ, когда онъ, утромъ 19-го марта 1814 года, съ порученіемъ Наполеона подъѣхалъ верхомъ къ воротамъ замка Пантенъ, изъ котораго Александръ готовился вступить въ Парижъ? У воротъ русскій часовой закричалъ: „Слѣзай съ лошади, с. сынъ!“ И онъ сошелъ съ коня и, спивъ шляпу, потупивъ голову, прошелъ съ выраженнымъ битаго французскаго парикмахера между рядами нашихъ офицеровъ, которыхъ бывало возмущалъ своимъ высокомѣріемъ и наглостью. Такимъ образомъ вскорѣ пройдутъ и Морни, и Валевскій, и всѣ эти подлые рабы корсиканскихъ звѣрей. (Написано 16-го июля 1858 г.).

В. И. ГРЕЧЬ.

18

["274", "наго боя съ нами надлежало собраться съ силами, что онъ\nи сдѣлалъ. Первымъ выраженіемъ его злобы былъ отзывъ его\nвъ Законодательномъ Собраніи, въ началѣ 1811 года, по слу-\nчаю изданія у насъ новаго тарифа. Онъ сказалъ: „Мелочныя\n(mesquines) мѣры Россіи не повредятъ нашимъ фабрикамъ“.\nПри общемъ безмолвіи, при могильной тишинѣ, господство-\nвавшей въ тогдашней политической литературѣ Европы, эти\nслова были многозначительны.", "Александръ предвидѣлъ бурю: всѣ враждебныя происше-\nствія и обстоятельства закалили его по природѣ мягкое сердце,\nвнушили ему твердость и настойчивость, какихъ мы отъ него\nне надѣялись и не ожидали, особенно при его тогдашней об-\nстановкѣ. Братъ его, Константинѣ, былъ . . . . . . . . . . . . . .

275

ваетъ своихъ затаенныхъ мыслей? Александръ, самъ двулич-
ный и скрытный, напрасно ждалъ и требовалъ прямоты'отъ
другихъ. Будь онъ чистосердечнѣ съ Кочубеемъ, онъ, ко-
нечно, нашелъ бы въ немъ отголосокъ. Барклай былъ чело-
вѣкъ возвышенный и честный, но ограничивался тѣмъ, что
зналъ въ самомъ дѣлѣ: военною частью. Къ тому же, онъ былъ
холоденъ въ обращеніи и нелюбимъ русскими, которые его
не понимали и безсовѣстно порицали. Честь Пушкину, что
онъ прекрасными своими стихами отдалъ должную справед-
ливость неузнанному и непонятому другу правды и добра.
А прочіе! Румянцевъ, Аракчеевъ, Балашевъ, князь А. Н. Го-
лицынъ, графъ Гурьевъ, князь Алексѣй Ив. Горчаковъ, Арм-
фельтъ — одно ничтожество за другимъ.

Въ мартѣ 1812 года произошла история съ Сперанскимъ.
Въ то время занимались преобразованіемъ Государственнаго
Совѣта. И Сенатъ положено было передѣлать. Сперанскій,
въ званіи государственнаго секретаря, которое онъ сочинилъ
самъ для себя, работалъ 17-го марта съ Александромъ до
одиннадцати часовъ вечера. Когда ударилъ этотъ часъ, госу-
дарь сказалъ: „Довольно поработали!“ всталъ (кажется, пере-
крестилъ Сперанскаго). „Прощай, Михаилъ Михайловичъ! До-
брой ночи! До свиданья“. Михаилъ Михайловичъ отправился.
Выѣхавъ изъ Зимняго дворца, онъ увидѣлъ свѣтъ въ квар-
тирѣ Магницкаго (который жилъ на Дворцовой площади, въ
верхнемъ ярусѣ дома Кушелева, гдѣ нынѣ зданіе Главнаго
Штаба) и вздалѣмъ къ нему заѣхать. Всходить и видить
ужасное разстройство. Всѣ двери настежь. Жена Магницкаго
(француженка) встрѣчаетъ его въ изступленіи и объявляетъ
ему, что министръ полиціи лишь только арестовалъ ея мужа
и отвѣзъ неизвѣстно куда. Сперанскій изумился, но догадался
въ ту же минуту, что подобная участь ожидаетъ и его, утѣ-
шалъ несчастную женщину, какъ могъ, объѣщалъ ей поста-
раться о ея мужѣ и поѣхалъ домой. Онъ имѣлъ время по-
думать, потому что жилъ на краю города, на углу Сергиев-
ской и Таврической улицъ, насупротивъ Таврическаго сада.

18*

276

Пріхавъ на дворъ, онъ увидѣлъ экипажъ Балашева и кибитку тройкой и догадался, въ чемъ дѣло. Какая причина (не говорю вина) побудила поступить со Сперанскимъ такъ нечестно? Я думаю, что единственною тому причиною было его плебейское происхожденіе. Воспитанные французскими гувернерами, баричи не могли перенести мысли, что ими управляетъ поповичъ, и обвиняли его въ дѣлахъ, которыя, по его докладу, рѣшали и утверждали сами. Въ біографіи Штейна утверждается, что Сперанскій учреждалъ тайныя общества при помощи Фёслера и Розенкампфа: это вздоръ. Магницкій дѣло другое, но и онъ виновенъ былъ не въ измѣнѣ, а только въ легкомысліи и болтливости. Различіе характера и души обоихъ сосланныхъ оказалось впослѣдствіи во всемъ своемъ свѣтѣ. Ссылка Сперанскаго принесла свою пользу, обратила на себя вниманіе и толки публики и отвлекла ее отъ другихъ важнѣйшихъ дѣлъ. Враги Сперанскаго торжествовали, но не дай Богъ никому подобнаго торжества. Гдѣ они? Всѣ умерли, не оставивъ ни сожалѣнія, ни памяти о себѣ, а имя Сперанскаго будетъ блистать, доколѣ будутъ существовать законы въ Россіи. На мѣсто его государственнымъ секретаремъ назначенъ былъ Шишковъ, человѣкъ неглупый и почтенный, но вовсе не способный ни къ какимъ дѣламъ. Движимый течлымъ чувствомъ любви къ отечеству, онъ написалъ нѣсколько манифестовъ; лучшимъ изъ нихъ было извѣстіе о потерѣ Москвы. Шутники говорили, что, для возбужденія въ немъ краснорѣчія, должно было сгорѣть Москвѣ. Это сказалъ Блудовъ. По законному возмездію судьбы, пишетъ онъ самъ теперь манифесты, а они гораздо хуже сочиненныхъ Шишковымъ. Ни рыба, ни мясо. Средина между бѣдною „Лизою“ и „Марьиною Рощею“; даже не смѣшно.

Александръ, на безлюдьѣ, воспользовался давнишнимъ правиломъ, которое потомъ было выговорено и внесено въ законъ Грибоѣдовымъ: „намъ безъ нѣмцевъ нѣтъ спасенья“. Первымъ приближеннымъ къ нему совѣтникомъ былъ генералъ Пфуль, преподававшій ему въ теченіе двухъ лѣтъ тео-

277

рію военнаго искусства. Можетъ быть, что планъ кампаніи 1812 года, составленный Пфулемъ, былъ нехорошъ, но Александръ, искуснымъ веденіемъ кампаніи въ 1813 и 1814 годахъ, доказалъ, что воспользовался уроками умнаго и знаю- щаго тактика. При немъ состояли также генералы Клаузе- вицъ, Мюфингъ, Вольцогенъ; но самое благодѣтельное на него вліяніе имѣлъ бывшій прусскій министръ, баронъ Штейнъ, человѣкъ, какіе родятся вѣками, служившій ему вѣрно, усердно и безкорыстно. Послѣдніе четверо оставили по себѣ записки, могутія служить матеріалами къ тогдашней исторіи. Не все въ нихъ изложено совершенно безпристрастно, но они многое объясняютъ изъ тогдашнихъ обстоятельствъ. Слава Кутузова, Барклая, Багратіона, Витгенштейна, Платова, Воронцова, Ермолова, Кутайсова, Толля, не померкнетъ отъ ошибокъ и недосмотровъ писателей иностранныхъ, но еще возвысится ихъ безпристрастіемъ. Должно сказать по совѣсти, что если нѣкоторыя изъ сихъ лицъ слишкомъ рѣзко отзываются о на- шихъ генералахъ и государственныхъ людяхъ, то имъ изви- нительно. У насъ господствуетъ нелѣпое пристрастіе къ ино- страннымъ шарлатанамъ, актерамъ, поварамъ и т. п., но ино- странецъ, замѣчательный умомъ, талантами и заслугами, рѣдко оцѣняется по достоинству: наши критики выставляютъ стран- ныя и смѣшныя стороны пришельцевъ, а хорошее и достой- ное хвалы оставляютъ въ тѣни. Разумѣется, если русскій и иностранецъ равнаго достоинства, я всегда предпочту рус- скаго, но, доколѣ не сошелъ съ ума, не скажу, чтобы какой- нибудь Башуцкій, Арбузовъ, Мартыновъ были лучше Бенниг- сена, Ланжерона или Паулуччи. Къ тому, должно отличать нѣмцевъ (или германцевъ) отъ уроженцевъ нашихъ Остзей- скихъ губерній: это русскіе подданные, русскіе дворяне, охотно жертвующіе за Россію кровью и жизнью, и если иногда пред- почитаются природнымъ русскимъ, то оттого, что домашнее ихъ воспитаніе было лучше и нравственнѣе. Они не знаютъ русскаго языка въ совершенствѣ, и въ этомъ виноваты не они одни: когда наша литература сравняется съ нѣмецкою, у нихъ

*

278

исчезнетъ преимущественное употребленіе нѣмецкаго языка,
а теперь можно ли негодовать на нихъ, что они предпочи-
таютъ Гете и Лессинга — Гоголю и Щербинѣ?

Я написалъ эти строки въ оправданіе Александра: по-
мышляя о спасеніи Россіи, онъ искалъ пособій и средствъ
повсюду и предпочиталъ иностранцевъ, говорившихъ ему
правду, своимъ подданнымъ, которые ему льстили, лгали,
интриговали и ссорились между собою. Да и чѣмъ лифлян-
децъ Барклай менѣе русскій, нежели грузинъ Багратіонъ?
Скажете: этотъ православный, но дѣло идетъ на войнѣ не о
происхожденіи Святаго Духа! Всякому свое по дѣламъ и за-
слугамъ. Александръ воздвигъ памятникъ своему правосудію
и безпристрастію, поставивъ рядомъ статуи Кутузова и Бар-
клая. Дѣло противъ Наполеона было не русское, а обще-
европейское, обще-человѣческое, слѣдственно всѣ благородные
люди становились въ немъ земляками и братьями: итальянцы
и нѣмцы, французы (эмигранты) и голландцы, португальцы и
англичане, испанцы и шведы — всѣ становились подъ одно
знамя

Впрочемъ, отказаться въ крайнихъ случаяхъ отъ совѣта
и участія иностранцевъ было бы то же, что, по внушенію
патріотизма, не давать большому хины, потому что она ра-
стетъ не въ Россіи.

Наполеонъ вторгнулся въ Россию. Обстоятельства и по-
слѣдствія этого вторженія извѣстны. Не прошло шести мѣ-

279

сяцевъ, какъ великолѣпная армія его исчезла, и онъ въ
легкихъ санкахъ бѣжалъ съ Коленкуромъ, приговаривая:
du sublime au ridicule il n'y a souvent qu'un pas ¹). Але-
ксандръ явилъ въ теченіе этого года твердость, какой отъ
него не ожидали, особенно зная его обстановку. Послѣ потери
Москвы, возвысились голоса, требовавшіе мира. И чьи? Им-
ператрицы Маріи Феодоровны, великаго князя Константина
Павловича, Аракчеева, Румянцева и нѣкоторыхъ другихъ.
Раздѣляли его убѣжденіе императрица Елисавета Алексѣевна,
великая княгиня Екатерина Павловна и принцесса Антонія
Виртембергская (урожденная принцесса Кобургская). Однимъ
изъ главныхъ его совѣтниковъ и поддержчиковъ былъ, какъ
выше сказано, баронъ Штейнъ: онъ понялъ, что потеря
Москвы есть уже освобожденіе Европы, и нашелъ сочувствіе
въ государѣ и въ нѣкоторыхъ его приближенныхъ.

Если въ 1812 году Александръ Павловичъ явилъ благо-
родную твердость духа въ опытахъ и бѣдствіяхъ, въ 1813
онъ снискалъ славу искуснаго и прозорливаго дипломата. Ему
удалось рѣшить задачу, надъ которой трудились напрасно
многіе великіе люди: онъ успѣлъ соединить, для достиженія
общей цѣли, всѣ разрозненные государства Германіи; онъ
успѣлъ вдохнуть единочувствіе и единомысліе въ разнона-
родныя войска, составлявшія армію, которая дѣйствовала
противъ Наполеона. Должно было соединять въ одномъ лицѣ
и кротость, и твердость, и уступчивость, и настойчивость, и
ласку, и грозу — все вовремя, все кстати. И въ этомъ онъ
успѣлъ совершенно и удивительно. Соединенными силами
всей Европы, за исключеніемъ Даніи, низринута была власть
Наполеона въ Германіи, и онъ принужденъ былъ отступить
за Рейнъ съ потерею большей части вновь набранной имъ
арміи. Но упорный и надменный духъ его не упалъ, не унылъ:
онъ все еще надѣялся на звѣзду свою и выдержалъ тяжелую
кампанію 1814 года, которая, дивными соображеніями и част-

¹) Отъ великаго до смѣшнаго часто растояніе — одинъ шагъ.

280

ными успѣхами, равнялась съ первымъ его мастерскимъ по-
ходомъ, 1796 года, въ Италіи. И здѣсь окончательнымъ,
рѣшительнымъ и блистательнымъ исходомъ войны обязана была
союзная армія уму и твердости Александра: безъ его непре-
рывныхъ усилій и убѣжденій, союзники не дерзнули бы
пойти на Парижъ и, можетъ быть, нашлись бы въ необхо-
димости очистить Францію, когда Наполеонъ сталъ на со-
общеніяхъ ихъ съ Рейномъ. Слава благоразумія, доблести и
великодушія Акександра достигла, вшествіемъ его въ Парижъ,
своего апогея. Едва ли какой либо государь въ мірѣ имѣлъ
такое торжество. Черезъ восемнадцать мѣсяцевъ по занятіи
Наполеономъ Москвы, по истребленіи сильныхъ и неистовыхъ
враговъ, вступилъ онъ въ Парижъ въ челѣ всей арміи, къ
которой присоединились войска остальной Европы, и подалъ
руку Веллингтону, пришедшему изъ-за Пиреней, вступилъ въ
Парижъ не при проклятіяхъ и оскорбленіяхъ, а при радост-
ныхъ восклицаніяхъ жителей вражеской столицы. Впрочемъ,
возгласы и восторги вѣренныхъ, легкомысленныхъ францу-
зовъ менѣе нежели ничего.

Счастье благопріятствовало Александру даже многими
потерями. Первая — смерть Кутузова. Думали, что онъ не
могъ бы вести войны такъ успѣшно: онъ не ужился бы съ
нѣмцами, напримѣръ, съ Блюхеромъ, и они не согласи-
лись бы его слушаться. Вторая — смерть Моро. Еслибы онъ
остался живъ и сопровождалъ Александра, вся слава доста-
лась бы ему.

281

Великодушіе вообще не всегда бывает у
мѣста. Почему было не взять контрибуціи съ Парижа за
Москву? Французы не кричали бы намъ: vive l'Empereur!
посердились бы и заплатили. Добро, сдѣланное имъ, они
тотчасъ забыли, а пеню чувствовали бы долго, и это было бы
имъ очень здорово. И великодушіе, оказанное Наполеону,
было излишнее и вредное, чтò оказалось ровно чрезъ годъ.

За обаяніемъ славы вскорѣ послѣдовало разочарованіе.
Александръ, посѣтивъ навремя Петербургъ, гдѣ уклонялся
отъ всякихъ торжествъ и встрѣчъ, отправился на Вѣнскій
конгрессъ; но побѣдитель и тріумфаторъ на полѣ брани дол-
женъ былъ бороться съ гораздо большими препятствіями въ
стѣнахъ мнимо мирнаго кабинета. Люди и правительства, осво-
божденные и спасенные имъ, сдѣлались его врагами; Англія,
окончившая при его помощи продолжительную, изнуритель-
ную войну; Австрія, возвратившая, при пособіи Россіи, всѣ по-
тери свои съ лихвою; Франція, обязанная ему тѣмъ, что не
была стерта съ карты Европы,— соединились и положили дѣй-
ствовать противъ Россіи. Въ то самое время, какъ владыки
этихъ земель изливались въ выраженіяхъ взаимной дружбы,
уваженія и благодарности, министры ихъ подписали трактатъ
о противодѣйствіи Александру. Этотъ секретный трактатъ
присланъ былъ Александру Наполеономъ, который, воротясь
съ острова Эльбы, нашелъ его на столѣ въ кабинетѣ бѣжав-
шаго Лудовика XVIII. Появленіе Наполеона прекратило эти
дипломатическіе ковы и заставило Европу, забывъ частныя
разногласія, возобновить свой союзъ противъ демона вражды
и кровопролитія. Вѣнскій конгрессъ возобновился послѣ Ва-
терлоосской битвы и былъ конченъ къ удовольствію нѣкото-
рыхъ царей и къ неудовольствію многихъ народовъ. Прои-
зошло замѣчательное явленіе. Русскій императоръ домогался

282

пріобрѣтенія ненужнаго, тяжелаго и вреднаго, какъ ему
предсказывали и друзья, и враги, и какъ доказали послѣд-
ствія и ему, и его преемнику. Александръ впалъ въ большую
ошибку. Побѣда и слава растворили его мягкое сердце,
зачерствѣвшее было въ трудахъ, опасностяхъ и особенно въ
союзѣ съ Наполеономъ: союзы съ Бонапарте и его исча-
діями всегда были пагубны для державъ Европы. Въ Але-
ксандрѣ проснулись и либеральныя идеи, очаровавшія начало
его царствованія. Въ 1814 году онъ побудилъ Лудовика
XVIII дать французамъ хартію, а на Вѣнскомъ конгрессѣ хло-
поталъ о дарованіи германскимъ державамъ представитель-
наго образа правленія. Въ Вѣнѣ окружили его поляки,
Чарторыжскій, Костюшко, Огинскій и другіе, напомнили ему
прежнія его обѣщанія и исторгли у него честное слово, что
онъ употребитъ всѣ свои силы, чтобы возстановить Польшу
и дать ей конституцію. Европа видѣла въ этомъ требованіи
замыслы властолюбія и распространенія предѣловъ и увели-
ченія силъ Россіи. Австрія и Пруссія опасались вліянія этой
конституціи на свои польскія области. Англія и Франція не
хотѣли, чтобы Россія въѣхала клиномъ въ Европу. Всѣ
русскіе министры возстали противъ этого, даже бывшіе въ
ея службѣ иностранцы — Штейнъ, Каподистрія и Поццо-ди-
Борго. Нессельродъ впалъ было въ немилость государеву;
употребленъ былъ дипломатъ-писарь Анштетъ, которому
все было нипочемъ, лишь бы онъ могъ ſсть страсбургскіе
паштеты. Иностранны, особенно австрійцы и пруссаки, согла-
шались и на присоединеніе Варшавскаго герцогства къ Россіи,
только бы въ немъ не было представительнаго правленія.
Александръ настоялъ на своемъ и, получивъ герцогство съ
небольшими уступками сосѣдямъ, назвалъ его королевствомъ
въ Европѣ и царствомъ въ Россіи. Поляки негодовали на это
наименованіе тѣмъ болѣе, что въ полномъ титулѣ „Царь Поль-
скій“ постоянно былъ подлѣ „Сибирскаго“. Русскіе были огор-
чены дарованіемъ исконнымъ врагамъ нашимъ правъ, которыхъ
мы сами не имѣли. Награждены были люди, лѣзшіе на стѣны

283

Смоленска и грабившіе Москву, а защитники Россіи, вѣрные сыны ея, оставлены были безъ вниманія: имъ заплатили варяго-русскими манифестами Шишкова. Александръ упрямился въ исполненіи слова, даннаго врагамъ Россіи, окружавшимъ его польскимъ измѣнникамъ, а развѣ онъ другихъ словъ своихъ не нарушилъ? За послѣднее никто бы не винилъ его, если бы оно было сдѣлано въ пользу Россіи. Но какъ бы онъ былъ великъ, когда бы, по окончаніи войны, не взялъ себѣ ничего! Какъ ничего? А слава безкорыстія, великодушія, а успокоеніе Европы насчетъ властолюбія и жадности Россіи? Онъ выигралъ бы этимъ во сто разъ болѣе, нежели пріобрѣлъ занятіемъ Польши. И къ чему онъ это сдѣлалъ?

Супостаты наши боялись усилить Россію присоединеніемъ къ ней Польши, а это ее ослабило. Финансы герцогства были разстроены. Россія давала въ годъ нѣсколько милліоновъ рублей серебромъ на содержаніе арміи, которая потомъ сражалась противъ нея. А нравственное зло! Четыре милліона измѣнниковъ, закоренѣлыхъ враговъ нашихъ, сдѣлались русскими гражданами, дворянами: ядовитая жидкость влилась въ жилы Россіи. За одно должно благодарить поляковъ: они разочаровали Александра и заплатили Россіи по-польски, за добро зломъ, оправдали предсказанія друзей и недрузей нашихъ.

По учрежденіи царства, надлежало избрать намѣстника. Выборъ Александра палъ на храбраго генерала Зойончека, лишившагося ноги при Бородинѣ. Думали, что поляки будутъ довольны признаніемъ ихъ храбрости, единственной ихъ добродѣтели, которую они, впрочемъ, раздѣляютъ со всѣми разбойниками. Не тутъ-то было! Каждый изъ магнатовъ считалъ одного себя способнымъ и достойнымъ занять первое мѣсто въ государствѣ. Всѣ они разлетѣлись

285

вѣроятно, и займется, а, между тѣмъ, накопилось дѣлъ гро-
мады. Въ „Бесѣдѣ любителей Российскаго Слова“ было торже-
ственное собраніе съ музыкою и пѣніемъ. Хоръ пѣлъ стихи,
сочиненные на этотъ случай Державинымъ, въ которыхъ
было сказано:

„И хочетъ благомъ онъ заняться своихъ днесь чадъ, своихъ дѣтей“

Но ожиданія не оправдались. Аракчеевъ сдѣлался силь-
нѣе, нежели когда нибудь.

Для объясненія послѣдовавшихъ мыслей и дѣлъ Александра, должно обратить вниманіе на религіозное его направленіе. Не знаемъ, каково было состояніе его вѣрованій въ молодыхъ его годахъ, но съ 1812 года они получили направленіе строго аскетическое. Говорятъ, что первымъ тому виновникомъ былъ князь Александръ Николаевичъ Голицынъ ¹). Когда, по занятіи Москвы, всѣ бывшіе при дворѣ

¹) Князь Александръ Николаевичъ Голицынъ (родился 8-го декабря 1773 г., скончался 22-го ноября 1844 г.) былъ человѣкъ доброго сердца, одаренный большимъ придворнымъ тактомъ и знаниемъ, чего не должно ему говорить; но умъ и разсудокъ его были весьма тѣсные. Есть преданіе, что камеръ-юнкеръ Дм. А. Гурьевъ (впослѣдствіи министръ финансовъ) и онъ были высланы императоромъ Павломъ изъ города за глупость. Голицынъ набрался незрѣлыхъ духовныхъ идей, вѣроятно, въ то время, когда былъ оберъ-прокуроромъ въ Синодѣ. Современемъ онѣ перешли въ мистицизмъ и въ ученіе англійскихъ методистовъ. И этотъ человѣкъ былъ министромъ Просвѣщенія и Духовныхъ Дѣлъ? Его окружили невѣжды, фанатики и негодяи, и этотъ добрый, почтенный человѣкъ сдѣлался орудіемъ гоненій, преслѣдованій, почти злодѣяній. Люди ученые благородные (напримѣръ, Александръ Петровичъ Куницынъ) сдѣлались жертвами козней адскаго союза, который окружилъ его. Главнымъ противъ

*

286

впали въ уныніе, онъ одинъ сохранялъ равнодушіе и спокойствіе. Это не укрылось отъ взора императора. Не зная, чему приписать такое расположеніе духа, при общемъ уныніи, онъ спросилъ у князя, гдѣ онъ беретъ такую твердость. Князь вынулъ изъ кармана Библію и сказалъ, что въ этой книге почерпнулъ онъ увѣренность въ непремѣнномъ спасеніи Россіи. Александръ призадумался. Въ 1813 году, во время перемирія, посѣтилъ онъ гернгутскія селенія въ Силезіи (Гнadenбергъ, Гнadenфрей и пр.); тамъ восхитился онъ порядкомъ, опрятностью и смиреніемъ жителей (моравскихъ братьевъ), взялъ у нихъ нѣсколько книгъ духовнаго содержанія и погрузился въ мистику. Потомъ сблизился онъ съ помѣшавшеюся на святости баронессою Криднеръ, старавшею лицемѣріемъ святости искупить грѣшки юныхъ лѣтъ.

никомъ его былъ Аракчеевъ. Князь оказывалъ къ нему презрѣніе и даже никогда не кланялся. Александру это, видно, и правилось по правилу: Divide et impera! Князь Голицынъ дѣлалъ много добра бѣднымъ и страждущимъ и щедро награждалъ своихъ подчиненныхъ, къ сожалѣнію, очень часто негодяевъ. На почтѣ принимали гривенныя письма чиновники съ звѣздою Станислава. Любопытное зрѣлище представляетъ человѣкъ слабохарактерный, управляемый обстоятельствами. Съ одной стороны, въ Министерствѣ Просвѣщенія и по Почтовому Вѣдомству окружали его ханжи и плуты; съ другой стороны — директоромъ Департамента Духовныхъ Дѣлъ былъ Александръ Ивановичъ Тургеневъ, добрый человѣкъ, но пустой, надутый вѣтреникъ, конечно, ничему не вѣрившій. Онъ жилъ въ верхнемъ этажѣ министерскаго дома и, надъ кабинетомъ гонителя наукъ и просвѣщенія, сочинялъ либеральную конституцію и бесѣдовалъ съ одномышленнымъ Николаемъ Тургеневымъ! И въ то время, когда составлялись ковы противу царя, участники въ нихъ, великодушные либералы, позволяли преслѣдовать людей, подозрѣваемыхъ въ свободомысліи, и, скажемъ болѣе, еще указывали на нихъ, чтобы отвести отъ себя взоры тайной полиціи.

Впрочемъ, о придворныхъ можно сказать то же, что Крыловъ говорилъ объ иностранныхъ воспитателяхъ:

> — „И лучшая змѣя по мнѣ ни къ чорту не годится“.

Соaktuа, для характеристики ки. Голицына, истинное происшествіе, которое касалось меня очень близко. Въ 1820 году, Жуковскій приснесъ ко мнѣ русскій переводъ одной сказочки Перро, переведенной съ

287

Вотъ что значило воспитаніе Александра, основанное на ска-
зочкахъ и на порывахъ чувствительности. Весь вѣкъ свой
прошатался онъ между крайностями. Въ 1814 году, знаменитый
внослѣдствіи писатель и министръ Вилльменъ, въ присут-
ствіи Александра во Французской Академіи, получилъ призъ
за похвальное слово Монтескье, былъ обласканъ импера-
торомъ и явился къ нему на другой день. Въ бытность
мою въ Парижѣ, въ 1817 году, разсказывая мнѣ о разго-
ворѣ своемъ съ императоромъ, Вилльменъ сказалъ: „до сихъ
поръ не могу понять, что хотѣлъ мнѣ сказать вашъ царь.
Рѣчи его были смѣсью либеральныхъ идей съ Библіею. Что
въ нихъ общаго?“

Въ самомъ дѣлѣ, въ головѣ его произошло странное смѣ-


французскаго ученицею его, великою княгинею Александрою
Феодоровною,
и просить, чтобы я напечаталъ ее въ своей типографіи въ числѣ десяти
экземпляровъ, но съ тѣмъ, чтобы эта книжка не была въ обыкновен-
ной цензурѣ, что онъ говорилъ объ этомъ князю Голицыну, и князь, изъ-
явивъ свое согласіе, объщалъ извѣстить меня офиціально о напечатаніи
ея безъ обыкновенныхъ формалностей. Великая княгиня хотѣла по этой
книжечкѣ учить читать своего сына. Я папечаталъ книжечку. Нѣтъ пэ-
вѣщенія отъ Голицына. Жуковскій пишетъ изъ Павловска, что великая
княгиня ждетъ оттисковъ. Что тутъ дѣлать? Я повезъ рукопись къ цен-
зору Тимковскому, и онъ подписалъ ее. Вслѣдъ за этимъ послалъ экземп-
пляры Жуковскому. Вдругъ поднялась буря. Голицынъ, забывъ (?) объ
обещаніи, данномъ Жуковскому, написалъ къ военному генералѣ-губерна-
тору графу Милорадовичу, что въ типографіи Греча напечатана книга,
недозволенная цензурою, и просилъ поступить съ содержателемъ типогра-
фіи на основаніи законовъ. Графъ потребовалъ у меня объясненія. Я пред-
ставилъ рукопись, одобренную Тимковскимъ за двѣ недѣли предъ тѣмъ, и
сказалъ, что одобреніе не выставлено на заглавномъ листкѣ по ошибкѣ
фактора типографіи. Дѣло тѣмъ и кончилось. Хорошо было, что я не
положился на словесное позволеніе министра: было бы мнѣ много хлопотъ.
Добрый Жуковскій очень сожалѣлъ о непріятностп, сдѣланной мнѣ, и го-
ворилъ мнѣ, что выговаривалъ князю Голицыну, а тотъ извинился, что
запросъ (имъ подписанный) былъ составленъ, безъ его вѣдома, въ его
канцеларіи.—По доносамъ и наговорамъ Магніцкаго, я былъ предметомъ
гоненія Министерства Просвѣщенія, а потомъ преданъ былъ суду съ его
же чиновниками!

288

шеніе. Онъ никогда не любилъ свѣта, его удовольствій и
развлеченій; никогда не бывалъ ни въ театрѣ, ни въ концертѣ;
изъ искусствъ любилъ одну архитектуру; удалялся отъ бе-
сѣды съ людьми учеными и умными, которыхъ, по своему
образованію и уму, могъ бы постигать и цѣнить. По вече-
рамъ ѣздилъ пить чай къ нѣмецкимъ купчихамъ, госпожамъ
Бахерахъ, Кремеръ и т. и. порядочнымъ дурамъ. Читалъ онъ
одни французскіе романы и выписки изъ иностранныхъ га-
зетъ. Видно, онъ скучалъ, и, послѣ шумной и блистательной
славы, все казалось ему безмолвнымъ и мрачнымъ. При дворѣ
составились двѣ партіи. Съ одной стороны, графъ Аракчеевъ,
окруженный подлыми рабами, въ сравненіи съ которыми самъ
онъ былъ героемъ добродѣтели; съ другой — князь А. Н.
Голицынъ, къ которому примыкали Гурьевъ и другие подоб-
ные. Аракчеевъ не участвовалъ въ духовныхъ помыслахъ и
подвигахъ Александра, смотря на нихъ издали съ скотскимъ
благоговѣніемъ злаго пса, еще неувѣреннаго въ своихъ сп-
лахъ, чтобы напасть на враговъ своихъ. Голицынъ же сдѣ-
лался повѣреннымъ дупи императора, двигателемъ и ору-
діемъ его чувствъ и мыслей. Первымъ помощникомъ его
былъ служившій дотолѣ по почтовой части при Козодавлевѣ,
Василій Михайловичъ Поповъ, человѣкъ довольно образован-
ный, знавшій иностранные языки и писавшій очень поря-
дочно по-русски, но умомъ ограниченный, суевѣрный свя-
тоша, преданный мистикамъ. Сподвижникомъ его былъ ди-
ректоръ Почтоваго Департамента, Николай Дмитриевичъ
Кулковскій. Они были люди честные, искренніе, убѣжден-
ные въ истинѣ своихъ вѣрованій. Къ этимъ добрымъ и хоро-
шимъ людямъ примкнула толпа изувѣровъ и лицемѣровъ,
ища спасенія на томъ свѣтѣ и благъ въ нынѣшнемъ, шед-
шихъ по кресту къ крестамъ, чинамъ и деньгамъ. Главнымъ
орудіемъ ихъ действій и стремленій было изданіе и распро-
страненіе Библіи на всѣхъ возможныхъ языкахъ. Дѣло хо-
рошее и действительно душеспасительное, но не единое
на потребу, ибо зломыслѣ человѣческое превращаетъ и

289

цѣлебное питіе въ отраву, изъ слова Божія извлекаетъ
своими ухищреніями вредъ и ядъ. Они вошли въ сно-
шеніе съ Лондонскимъ Библейскимъ Обществомъ: въ Рос-
сію пріѣхали многіе англійскіе миссіонеры, Паттерсонъ, Чен-
дерсонъ, Пинкертонъ, и при ихъ руководствѣ составилось
Русское Библейское Общество, которое стало печатать Библіи
на употребительныхъ въ Россіи языкахъ и разсылать ихъ.

Князь Голицынъ (въ 1817 г.), назначенный министромъ На-
роднаго Просвѣщенія и Духовныхъ Дѣлъ, поощрялъ и на-
граждалъ ревнителей Библіи, успѣвъ преклонить на свою
сторону архіепископа Филарета и другихъ важныхъ духов-
ныхъ особъ. Хорошее дѣло, переводъ Библіи на русскій языкъ,
къ сожалѣнію не исполнилось, но это можно было сдѣлать
въ тиши, безъ шума, безъ лицемѣрія и изувѣрства. Кто не
принадлежалъ къ Обществу Библейскому, тому не было хода
ни по службѣ, ни при дворѣ. Люди благоразумные пробав-
лялись содѣйствіемъ коśвеннымъ или молчаніемъ: таковы
были Сперанскій, Козодавлевъ и т. п. Тщеславные шуты,
люди безъ убѣжденій и совѣсти, старались подъиграться подъ
общій тонъ, но не всегда удачно. Такимъ образомъ Уваровъ,
произнесшій, въ 1819 году, при открытіи въ Петербургскомъ
Университетѣ каоедры восточныхъ языковъ, ультра-либераль-
ную рѣчь, за которую внослѣдствіи самъ себя посадилъ бы
въ крѣпость, потомъ сталъ охать, выворачивать глаза и твер-
дить въ своихъ всенародныхъ рѣчахъ о необходимости чтенія
слова Божія, но никакъ не могъ поддѣлаться подъ господствую-
щій тонъ и съ отчаянія перешелъ изъ Министерства Просвѣ-
щенія въ Департаментъ Мануфактуръ и при сей вѣрной ока-
зіи разорилъ нѣсколько московскихъ фабрикъ, мѣшавшихъ
его собственнымъ фабрикамъ. Вся эта комедія была бы только
смѣшна, если бы она не превратилась въ трагедію. Къ рев-
нителямъ Библіи, глупымъ и умнымъ, присоединились злодѣи
и негодяи и употребили во зло слабости и заблужденіе го-
сударя. Самый злой, коварный и вредный былъ изъ нихъ
Михаилъ Леонтьевичъ Магницкій. По возвращеніи изъ ссылки,

Н. И. ГРЕЧЬ.

19

290

былъ онъ назначенъ сначала вице-губернаторомъ въ Воронежѣ,
потомъ гражданскимъ губернаторомъ въ Симбирскѣ. Замѣтивъ,
откуда дулъ вѣтеръ, онъ вздумалъ имъ воспользоваться. Не толь-
ко онъ завелъ въ Симбирскѣ Библейское Общество и прину-
ждалъ всѣхъ чиновниковъ и дворянъ вступать въ оное членами,
но и сталъ жечь на площади сочиненія Вольтера и другихъ
подобныхъ писателей XVIII вѣка: онъ зналъ ихъ очень хо-
рошо, ибо до ссылки своей былъ безбожникомъ и кощуномъ
перваго класса. Это аутодафе понравилось государю, и хотя
для виду порицали въ газетахъ излишнее усердіе губерна-
тора, но на дѣлѣ увидѣли въ немъ сильнаго поборника
и вѣрнаго друга. Онъ былъ назначенъ членомъ Главнаго
Правленія Училищъ и попечителемъ Казанскаго Университета.
Что онъ тамъ дѣлалъ, какими негодяями и бездѣльниками
окружилъ себя, какъ жестоко, нагло и насмѣшливо гналъ
честныхъ и полезныхъ людей, не соглашавшихся быть его
клевретами, шшіонами и рабами, объ этомъ можно написать
нѣсколько томовъ. Искреннимъ другомъ и чтителемъ его
былъ попечитель С.-Петербургскаго Учебнаго Округа, Дмитрій
Павловичъ Руничъ, старавшійся превзойти даже Магницкаго
въ его сатанинскихъ подвигахъ. Третьимъ въ этомъ миломъ
совѣтѣ былъ директоръ Педагогическаго Института, Дмитрій
Александровичъ Кавелинъ, жалкій и глупый, но тихій ли-
цемѣръ, отецъ достойнаго сына, профессора Константина Ми-
тріевича, бывшаго наставника цесаревича Николая-
дровича. Руничъ взялся за С.-Петербургскій Университетъ при
помощи инспектора университетскаго пансіона, Якова Ва-
сильевича Толмачева, выкралъ тетрадки нѣсколькихъ студен-
товъ, выписалъ изъ нихъ казавшіяся предосудительными мѣста,
которыхъ самъ не понималъ, составилъ изъ нихъ обвини-
тельный актъ и предалъ суду университетскаго совѣта про-
фессоровъ Раупаха, Германа, Арсеньева и Галича. Едва ли
найдется въ лѣтописяхъ инквизиціи что либо подобное! Про-
фессоры эти лишились мѣстъ, другіе вышли изъ службы,
негодуя и стыдясь служить въ такомъ министерствѣ. Сооб-

291

щаю подробности этого траги-комическаго дѣла. Дѣйствовав-
шія въ немъ лица сошли со сцены. Живъ одинъ Руничъ ¹),
оставленный женою и дѣтьми, больной, полуумный.

Самое неудачное изъ нашихъ министерствъ есть именно
Министерство Народнаго Просвѣщенія. Впрочемъ, можетъ
быть, это такъ кажется мнѣ, потому что я слѣдилъ за нимъ
съ большимъ вниманіемъ, нежели за другими, и имѣлъ съ нимъ
болѣе сношеній. Оно учреждено было благою мыслію Але-
ксандра Павловича въ 1802 году. Министромъ назначенъ былъ
графъ Петръ Васильевичъ Завадовскій, человѣкъ большаго
ума, обогащенный познаніями тогдашняго времени, но при-
томъ лѣнивецъ и пьяница. Онъ не успѣлъ бы ничего сдѣ-
лать, если бы не придано было ему въ помощь Главное Пра-
вленіе Училищъ, въ которомъ засѣдали М. Н. Муравьевъ (то-
варищъ министра и попечитель Московскаго Учебнаго Округа),
Н. Н. Новосильцевъ (попечитель С.-Петербургскій), князь Чар-
торыжскій (попечитель Виленскій), графъ П. А. Строгановъ,
Клингеръ (попечитель Дерптскій), и т. д. Они образовали это ми-
нистерство; они учредили новыя ученыя и учебныя заведенія и
возобновили старыя, составили благородный цензурный уставъ
и т. п. Но это время было непродолжительно. Политическія
дѣла разстроили этотъ благородный союзъ и произвели въ
умѣ и сердцѣ Александра остуду къ предмету, за который
онъ взялся было съ жаромъ пламеннаго юноши. По смерти
Муравьева, занялъ его мѣсто графъ Алексѣй Кирилловичъ Ра-
зумовскій, человѣкъ умный и образованный, но большой ба-
ринъ и лѣнивецъ, любитель одной науки—ботаники, при ко-
торой онъ допускалъ необходимость латинскаго языка. Впо-
слѣдствіи, сдѣлавшись министромъ Просвѣщенія, онъ пору-
чилъ всѣ дѣла директору своей канцеляріи, Ивану Ивано-
вичу Мартынову.

Бывши попечителемъ, онъ ненавидѣлъ Мартынова и го-
ворилъ, что желаетъ быть министромъ единственно для того,

¹) Онъ также уже скончался.

*

Прим. ред.

19*

292

чтобы выгнать этого негоднаго человѣка. На самомъ же дѣлѣ
Мартыновъ сдѣлался у него сильнѣе, нежели былъ у Зава-
довскаго. Когда спросили графа Разумовскаго, почему онъ не
держить даннаго слова, онъ отвѣчалъ: „Ахъ, вы не повѣрите,
какъ мнѣ пріятно, когда этотъ бывшій врагъ мой доклады-
ваетъ мнѣ стоя и потомъ засыпаетъ пескомъ, когда я под-
писываю бумаги“. А дѣла? а польза службы? а просвѣщеніе?
а Россія? Кто же станетъ заботиться о такихъ пустякахъ!

Уваровъ, рѣшившійся жениться на устарѣлой его до-
чери, сдѣланъ былъ попечителемъ С.-Петербургскаго Учеб-
наго Округа. Въ 1816 году графъ Разумовскій былъ смѣ-
ненъ въ Министерствѣ Просвѣщенія княземъ А. Н. Голи-
цынымъ. Разумовскаго подсидѣлъ директоръ лицея, Егоръ
Антоновичъ Энгельгардтъ.

Онъ пользовался милостью Александра, къ которому успѣлъ подольститься подъ личиною
прямодушія. Въ 1816 году, по прибытіи Александра въ
Царское Село, онъ будто невзначай попался ему навстрѣчу
въ саду, и на вопросъ государя, что онъ дѣлаетъ, отвѣчалъ,
что огорченъ выговоромъ министра. Государь полюбопытство-
валъ знать за что; Энгельгардтъ отвѣчалъ: „Въ декабрѣ про-
шлаго года представлялъ я министру о необходимости сдѣлать
торги на постройку лѣтнихъ панталонъ воспитанникамъ и не
получилъ никакого отвѣта. Въ январѣ повторилъ предста-
вленіе. И тутъ отвѣта не было. Въ мартѣ третье представле-
ніе и новый отказъ. Вотъ наступилъ май, и я сшилъ панта-
лоны безъ торговъ. Въ октябрѣ наконецъ получилъ я разрѣ-
шеніе на торги, но тогда донесъ, что панталоны уже сшиты
и изношены. Министръ сдѣлалъ мнѣ строжайшій выговоръ
за ослушаніе предъ начальствомъ и за неисполненіе прика-
заній“. Чрезъ недѣлю Разумовскій былъ отставленъ. И Эн-
гельгардтъ просидѣлъ на мнѣстѣ недолго. Его уходили свя-
тоши. Потомъ онъ вкрался въ милость къ Канкрину и сдѣ-
ланъ былъ директоромъ редакціи „Земледѣльческой Газеты“.
Работу всю отправлялъ редакторъ Степанъ Михайловичъ Усовъ,

293

а Энгельгардтъ, подъ предлогомъ изученія земледѣлія, выпи-
сывалъ себѣ на казенный счетъ журналы о садоводствѣ.
Когда интригантъ Заблоцкій прибралъ въ руки „Земледѣль-
ческую Газету“, Усова, создавшаго этотъ органъ печати, уво-
лили безъ всего, безъ награды, безъ привѣта, за двадцати-
лѣтній слишкомъ трудъ, а Энгельгардту дали полный пен-
сіонъ. Энгельгардтъ хвалился своимъ постоянствомъ. Оно
состояло въ томъ, что онъ всю жизнь ходилъ въ темно-го-
лубомъ фракѣ съ чернымь стоячимъ воротникомъ и въ чер-
ныхъ чулкахъ и башмакахъ. Онъ умѣлъ обморочить не одного
умнаго и образованнаго человѣка.

Зная въ князѣ Голицынѣ человѣка кроткаго, добраго, бла-
гонамъреннаго, многіе надѣялись отъ него всякихъ благъ—

Но на счастье прочно
Всякъ надежду кинь:
Къ розѣ, какъ нарочно,
Привилась полынь.

Тогдашнія происшествія въ Европѣ, неудовольствія Гер-
маніи на исходъ Вѣнскаго конгресса, обманувшаго надежды
нѣмцевъ, пожертвовавшихъ всѣмъ для сверженія иноземнаго
ига, въ ожиданіи лучшей будущности; волненія въ универ-
ситетахъ, умерщвленіе Коцебу студентомъ Зандомъ—все это
заставляло призадумываться и искать средствъ къ успокоенію
умовъ и къ прекращенію безпорядковъ. Вздумали водворять
религію распространіемъ Библіи и сочиненій Эккартсгаузена
и Юнгъ-Штиллинга. Вошелъ въ моду Лабзинъ, Поповъ, Маг-
ницкій, Руничъ, Кавелинъ и тому подобные ханжи; лице-
мѣры и плуты завладѣли Голицынымъ и его министерствомъ.
Главную роль игралъ при томъ Магницкій. Ему отданъ былъ
на сѣденіе Казанскій Университетъ. Пріѣхавъ туда и взгля-
нувъ на профессоровъ, онъ тотчасъ отличилъ подлецовъ отъ
порядочныхъ людей: первыхъ приближалъ къ себѣ, возвы-
шалъ, представлялъ къ наградамъ; другихъ преслѣдовалъ,
обижалъ и выбонялъ. И въ этомъ поступалъ онъ какъ крово-
жадные члены Комитета Общественнаго блага (du salut public)

*

294

во Франціи. Является къ нему профессоръ, толкуетъ съ нимъ, сообщаетъ свои мнѣнія, можетъ быть, приносить жалобы. Магницкій слушаетъ его внимательно, благосклонно. По окончаніи рѣчи говоритъ: „Я имѣлъ до васъ просьбу и надѣюсь, что вы ее исполните“. Профессоръ кланяется. „Вотъ листъ гербовой бумаги, потрудитесь написать прошеніе объ увольненіи васъ отъ службы и будьте увѣрены, что оно вскорѣ будетъ исполнено“. Студентовъ заставлялъ онъ ходить въ церковь какъ можно чаще; инспектору и профессорамъ предписано было присматривать, кто изъ нихъ молится съ большимъ усердіемъ, по гримасамъ ихъ, повышалъ и награждалъ. Ханжество, лицемѣріе, а съ тѣмъ вмѣстѣ развратъ и нечестіе дошли тамъ до высшей степени. Особенно отличался подлостями всякаго рода профессоръ Пальминѣ, поступившій туда изъ плохихъ учителей С.-Петербургской Гимназіи. Когда іезуитскій уставъ Казанскаго Университета былъ введенъ въ Петербургѣ, казанскій ректоръ Никольскій поздравилъ „петербургскую обитель благочестія и просвѣщенія“ отношеніемъ, составленнымъ трудами благочестиваго Пальмина. Эта бумага сдѣлалась извѣстною и возбудила общій смѣхъ. Магницкій видѣлъ, что его дураки пошли слишкомъ далеко, и обратилъ свой гнѣвъ на Пальмина. Это же обстоятельство подало Магницкому средство или, лучше сказать, предлогъ расторгнуть связь свою съ Голицынымъ и передаться Аракчееву.

Руничъ былъ ревнителемъ, поклонникомъ, подражателемъ и каррикатурою Магницкаго. Тотъ былъ хитрый и разсчетливый плутъ, насмѣхался надъ всемъ въ свѣтѣ, дурачилъ кого могъ и пользовался слабостями и глупостью людей. Руничъ былъ дуракъ, хвастунъ, пустомеля; фанатизмъ его былъ неестественный, а прививной: попадись онъ въ руки Рылѣева, онъ былъ бы повѣшенъ вмѣстѣ съ нимъ. Подражая во всемъ Магницкому, восхищалсь его Робеспіеровскими подвигами въ Казани, Руничъ хотелъ повторить то же съ большимъ блескомъ и громомъ въ Петербургѣ. Помощникомъ его былъ профессоръ русской словесности Яковъ Васильевичъ Толмачевъ,

295

переведенный въ университетъ изъ петербургской семинаріи
за то, что училъ грамотѣ побочныхъ дочерей графа Разумов-
скаго.

Толмачевъ досталъ тайными путями тетрадки сту-
дентовъ. Это мнѣ извѣстно въ точности. Братъ Бориса Кар-
ловича Данзаса, Генрихъ, умершій въ молодыхъ лѣтахъ, ле-
жалъ больной неопасною болѣзнію въ лазаретѣ и слышалъ,
какъ Толмачевъ подговаривалъ студентовъ выдать ему те-
традки ихъ товарищей. На возраженія ихъ, онъ отвѣчалъ:
„Что ихъ щадить, этихъ проклятыхъ нѣмцевъ: всѣхъ ихъ
надо выгнать. Отъ нихъ житья нѣтъ!“ На жертву избраны
были профессоры Германъ, Раупахъ, Арсеньевъ и Галичъ.
Германъ, ученикъ знаменитаго Шлецера, въ Геттингенѣ, былъ
человѣкъ умный и ученый, но тяжелый, лѣнивый и довольно
легкомысленный. Онъ преподавалъ въ университетѣ всеобщую
статистику умно и дѣльно, но поверхностно. Гораздо инте-
реснѣе и важнѣе были частныя лекціи его въ обществѣ мо-
лодыхъ офицеровъ и другихъ любителей наукъ. По минова-
ніи бури, онъ поступилъ инспекторомъ классовъ въ Смоль-
номъ Монастырѣ и Екатерининскомъ Институтѣ и пользов-
вался до конца жизни своей милостями императрицы Маріи
Өедоровны. Онъ издалъ нѣсколько книгъ о статистикѣ на
русскомъ и на нѣмецкомъ языкѣ, не отличающихся внутрен-
нимъ достоинствомъ и написанныхъ поверхностно, но былъ
человѣкъ честный и добрый и никогда не замышлялъ ничего
дурного: это требуетъ напряженія и труда, а онъ любилъ нѣгу
и лѣнь. Умеръ онъ въ 1838 г. Эрнстъ Раупахъ, впослѣдствіи
извѣстный драматическій писатель, былъ гувернеромъ дѣтей
князя П. М. Волконскаго и, по протекціи Уварова, посту-
пилъ въ университетъ сперва профессоромъ нѣмецкой лите-
ратуры, а потомъ всеобщей исторіи. Онъ былъ протестантъ
и поэтъ, слѣдственно преподавалъ свой предметъ свободно,
не стѣсняясь узкими взглядами суевѣровъ. Можетъ быть,
онъ былъ и неостороженъ, но никакъ не былъ ни револю-

296

ціонеромъ, ни безбожникомъ. Лекціи его были тѣмъ безвред-
нѣе, что онъ преподавалъ на нѣмецкомъ языкѣ, котораго
девять десятыхъ студентовъ не понимали, а остальные были
протестанты. Полагаю, что онъ навлекъ на себя негодованіе
начальства тѣмъ, что понималъ и презиралъ тогдашнихъ
своихъ командировъ.

Константинъ Ивановичъ Арсеньевъ, ученикъ Германа,
человѣкъ благородный, честный и кроткій, подпалъ гнѣву
начальства за то, что не согласился жениться на племян-
ницѣ ректора Зябловскаго. Какой извергъ! Онъ долженъ бы
былъ взять примѣръ съ извѣстнаго литератора, переводчика
Исторіи Гиллиса, Алексѣя Григорьевича Огинскаго, который,
для пріобрѣтенія протекціи, женился на тещѣ Толмачева!
Арсеньевъ, служа въ Инженерномъ Училищѣ, пользовался
милостями великаго князя Николая Павловича и впослѣд-
ствіи былъ учителемъ нынѣшняго государя Александра Ни-
колаевича. Въ 1848 году, будучи уже тайнымъ совѣтникомъ
и членомъ Совѣта Министерства Внутреннихъ Дѣлъ, онъ
подвергся немилости императора Николая, по доносу пред-
сѣдателя секретной цензуры, Д. П. Бутурлина, за одно вы-
раженіе въ письмѣ, при котором онъ поднесъ свою книгу
цесаревичу; но этотъ гнѣвъ не имѣлъ вредныхъ для Ар-
сеньева послѣдствій.

Александръ Ивановичъ Галичъ, человѣкъ добрѣйшій,
основательно учившійся философіи, но слабый и безхарак-
терный, былъ игрушкою учениковъ Петровской школы,
въ которой онъ смѣнилъ меня, въ 1813 году, въ званіи
старшаго учителя русскаго языка. Не умѣя, при всей своей
учености, справиться съ высшими классами, онъ просилъ
перевести его въ классъ для преподаванія чтенія, что и
было исполнено: потомъ получилъ онъ мѣсто профессора
философіи въ университетѣ. Онъ написалъ „Исторію Фило-
софскихъ Системъ“, по нѣмецкимъ источникамъ, варвар-
скимъ и темнымъ слогомъ. Изъ этой несчастной книги из-
влекли матеріалы къ обвиненію его. Ему самому приписали

297

чужія мнѣнія, которыя онъ приводилъ въ исторіи. Профессоры университета раздѣлились на двѣ стороны — бѣлую и черную. На бѣлой были: Балугіянскій, Лодій, Бутырскій, Плисовъ, Шармуа, Деманжъ, Грефе, Чижовъ, Соловьевъ, Вишневскій, Ржевскій, Радловъ и директоръ училищъ Тимковскій. На черной: Дегуровъ, Зябловскій, Толмачевъ, Роговъ, Поповъ и Щегловъ. Первые придерживались своего мнѣнія и выражали оное по искреннему убѣжденію, по долгу правды и чести; послѣдніе слѣдовали чужимъ указаніямъ по зависти, подлости, трусости и желанію выслужиться у гнуснаго начальства. По составленіи Руничемъ и его кле вретами обвинительныхъ пунктовъ, подсудимымъ сдѣланы были допросы въ засѣданіяхъ университета, 3-го, 4-го и 7-го ноября 1821 года. Подробное и вѣрное описаніе этихъ засѣданій составлено было тогда же профессоромъ Плисовымъ ¹). Едва ли можно повѣрить, чтобы нѣчто подобное могло случиться въ XIX вѣкѣ, въ царствованіе Александра І. Рукопись Плисова разошлась по рукамъ. Святоши, узнавши о томъ, стали его преслѣдовать. Плисовъ преподавалъ естественное право въ гимназіи. Кавелинъ обѣщалъ Руничу сгубить его на тогдашнемъ экзаменѣ. Сообщаю исторію этого экзамена, написанную Плисовымъ.

»Записка о частномъ испытаніи въ С.-Петербургской Гимназіи учениковъ седьмаго класса, произведенномъ 7-го дня декабря 1821 года, по предмету естественнаго права“.

»Испытаніе началось въ присутствіи г. исправляющаго должность ректора университета, Зябловскаго, директора гимназіи, Тимковскаго, инспектора гимназіи, Миддендорфа, и профессора университета, Плисова, какъ преподающаго въ гимназіи право. Вскорѣ потомъ прибылъ въ собраніе директоръ университета, Кавелинъ, а спустя нѣсколько и г. Руничъ.

»Профессоръ Плисовъ представилъ программу, или оглав-

¹) См. приложенія въ концѣ книги, примѣчаніе І.

298

еніе статей и предметовъ, пройденныхъ подъ его руковод-
ствомъ изъ естественнаго права. Г. Зябловскій вызывалъ уче-
никовъ и самъ предлагалъ вопросы. До прибытія Рунича не
произошло ничего особеннаго, кромѣ того, что когда, по при-
чинѣ постороннихъ предметовъ, въ которые Кавелинъ вво-
дилъ учениковъ чрезъ даваемые имъ посторонніе вопросы,
испытаніе удалялось отъ своей цѣли и проф. Плисовъ хо-
тѣлъ то замѣтить, то Кавелинъ предупредилъ его, сказавши:
„это у васъ скверная привычка мѣшаться, и я вамъ
скажу однажды навсегда, что если вы осмѣлитесь го-
ворить, то можно будетъ вывести васъ вонъ“. Пли-
совъ отвѣчалъ молчаніемъ, а между тѣмъ, г. Кавелину угодно
было заставить ученика Лаубе проговорить наизустъ Деся-
тословіе, а сей, приведенъ будучи въ замѣшательство, сдѣлалъ
ошибку, пропустивши слова: елико на небеси горѣ. Вслѣдъ
затѣмъ вызваны другіе воспитанники, кои говорили десять
заповѣдей. Наконецъ прибылъ г. Руничъ, и образъ испыта-
нія еще больше измѣнился.

„Вызванный г. Зябловскимъ воспитанникъ долженъ былъ
говорить: о правильномъ понятіи, названіи, предметѣ
и опредѣленіи естественнаго права. Сказавши сперва'
что названіе естественнаго права существовало прежде, не-
жели оно составило предметъ особой науки, и что прежде,
нежели составилось правильное объ оной понятіе, съ онымъ
названіемъ соединяемы были многія, весьма различныя, —
воспитанникъ началъ потомъ излагать (исторически) разныя
сіи понятія. Г. Руничъ остановилъ его на мнѣніи Гоббеза,
который, какъ говорилъ воспитанникъ, разумѣлъ подъ естест-
веннымъ правомъ систему правъ, приличныхъ людямъ въ
какомъ-то естественномъ состояніи, предшествовавшемъ об-
щежительному и гражданскому. Г. Руничъ рѣшительно объ-
явилъ, что „о естественномъ правѣ и невозможно
имѣть никакого другого понятія: что это должно
быть опредѣленіемъ сей науки“. Воспитанникъ начиналъ
доказывать, что „они имѣютъ совсемѣмъ другое понятіе и опре-

299

дѣленіе сей науки; что естественное право въ понятіи Гоб-
беза было бы предметомъ пустыхъ умствованій, игрою вооб-
раженія, не имѣло бы никакой практической пользы", и т. п.
„Вы меня хотите переучивать!" прервалъ г. Руничъ, —
„оставьте сей напрасный трудъ“. Профессоръ Плисовъ
начиналъ также говорить, но г. Кавелинъ велѣлъ ему мол-
чать, грозя выслать его вонъ. Между тѣмъ, испытаніе
продолжалось и статья для вопроса осталась та же. Говоря
о разныхъ названіяхъ естественнаго права, воспитанникъ,
между прочимъ, сказалъ: „естественное право можно бы на-
звать философіею права, если бы сіе названіе или слово не
имѣло такого неопредѣлительнаго значенія“. — „Это и есть
безумная философія!“ прервалъ г. Руничъ довольно длин-
нымъ разсужденіемъ, изъ котораго однако никто не понялъ
ничего.

„Профессоръ Плисовъ сказалъ, что, именно для избѣжа-
нія сего недоразумѣнія и предубѣжденія, онъ не даетъ естест-
венному праву сего названія. Г. Кавелинъ велѣлъ ему
молчать, съ прежнею угрозою. „Исторія положительнаго
права“, говорилъ между прочимъ воспитанникъ далѣе,— „слу-
жить доказательствомъ тому, что, кромѣ нарочитыхъ законовъ,
существуютъ также положенія здраваго разума и обычаи, кои
во многихъ случаяхъ замѣняютъ недостатокъ нарочитыхъ
законовъ“. Г. Руничъ прервалъ это разсужденіе и наконецъ
сказалъ, что естественное право не предполагаетъ ни исторіи,
ни положительнаго права, ни нарочитыхъ законовъ, а „по-
тому отнюдь не слѣдуетъ о томъ говорить (!)“.

„Вызваны вновь воспитанники и предложенъ другой во-
просъ: Доказательство, что естественное право, какъ
особая, отдѣльная отъ прочихъ, наука существуетъ.
Продолжая отвѣчать на оный, воспитанникъ говорилъ: „вся-
кій человѣкъ при здравомъ разумѣ различаетъ правое отъ
несправедливаго, какъ въ своихъ поступкахъ, такъ и въ по-
ступкахъ другихъ людей, хотя бы о томъ не было никакого
постановленія въ нарочитомъ законѣ или хотя бы положи-

300

тельный законъ опредѣлялъ противное". Трудно припомнить
всѣ слова и выраженія, коими г. Руничу угодно было нѣ-
сколько разъ прерывать оное краткое, но ясное изложеніе;
наконецъ изъ длиннаго своего и отрывистаго разсужденія онъ
вывелъ и сказалъ заключеніе: „Всѣ люди по природѣ
глупы и безумны".—„Глупые и безумные, намъ подобные,
составляютъ исключеніе изъ правила", отвѣчалъ воспитан-
никъ. „Цѣлыя республики глупыхъ и безумныхъ пред-
ставляетъ намъ исторія", сказалъ г. Руничъ; „примѣ-
ромъ тому служить республика Абдератовъ (!)".—„Это
Виландовъ романъ, а не исторія", говорилъ профессоръ Пли-
совъ, но его не слушали, а разговоръ совершенно посторон-
ній и сужденія, нимало не относящіяся къ дѣлу, продолжаемы
были г. Кавелинымъ, въ довольно обидныхъ насчетъ про-
фессора Плисова выраженіяхъ, о безуміи ученыхъ. Одно
постороннее слово рождало постороннюю мысль, одна посто-
ронняя мысль — другую, еще постороннѣйшую. Наконецъ
профессоръ Плисовъ принужденъ былъ доложить, „что глав-
ная цѣль испытанія состоитъ въ томъ, чтобы удостовѣриться
въ степени познаній и успѣховъ, сдѣланныхъ воспитанни-
ками въ наукѣ". Онъ просилъ продолжать испытаніе, не
устраняясь въ постороннія матеріи, нимало не принадлежа-
щія къ предмету.—„Вы осмѣливаетесь меня учить!" прервалъ г. Руничъ.—„Я никакъ не беру на себя этого труда, ваше превосходительство", отвѣчалъ профессоръ Плисовъ.—„Да и что за умъ, въ самомъ дѣлѣ, продолжалъ г. Руничъ,—„умъ, разумъ, разумѣніе, сила мышленія—это вѣроятно также не маловажную у васъ играетъ роль".—„Безъ сомнѣнія, отвѣчалъ профессоръ Плисовъ,—„она также предполагается во всякомъ мыслящемъ человѣкѣ, и хотя есть люди, кои мыслятъ, что не должно мыслить, но большая часть говорить это по подражанію другимъ, другіе подражаютъ въ томъ третьимъ и т. д.; однако-жъ, если дойти до перваго чудака, который мыслитъ, что не должно мыслить, то онъ все же мыслитъ". Сіе посторон-

301

нее отступленіе прервано другимъ, еще постороннѣйшимъ,
разговоръ между гг. Руничемъ и Кавелинымъ продолжался,
а испытаніе удалялось отъ своей цѣли.

„Нѣкоторые изъ воспитанниковъ, видя необходимость или
почитая себя въ состояніи отвѣчать на всякія постороннія
матеріи, въ постороннихъ вопросахъ имъ предлагаемыя, про-
должали вдаваться въ оныя и судить по-своему. Профессоръ
Плисовъ объявилъ, что онъ не ручается за правильность та-
ковыхъ сужденій. „Это ваша обязанность!“ сказалъ г. Ру-
ничъ.—„Я отвѣчаю за правильность сужденій, относящихся
къ преподанной мною наукѣ,—возразилъ профессоръ Плисовъ;
но предметы, о которыхъ предлагать изволите, ни посред-
ственно, ни непосредственно не входили никогда въ составъ
оной“.

„Тутъ вызваны нѣсколько воспитанниковъ вдругъ. Что
есть государство? Верховная власть? Какимъ образомъ люди
оставили естественное состояніе? Какъ пожертвовали они
свободою? Что есть подчиненность? и прочіе вопросы, одинъ
за другимъ, предложены были отъ г. Рунича.—Г. Кавелинъ
сопровождалъ оные своими сужденіями въ выраженіяхъ до-
вольно странныхъ, хотя и не совсѣмъ понятныхъ, и пр.
Отчего произошло то, что одинъ повелѣваетъ, а мил-
ліоны должны повиноваться? Безъ сомнѣнія, лучше
повелѣвать, нежели повиноваться? Какъ можно по-
нять или представить себѣ возможною эту жертву?
и т. п. Профессоръ Плисовъ объявилъ, „что вопросы о го-
сударствѣ и верховной власти относятся къ публичному и
государственному праву, котораго онъ не проходилъ съ вос-
питанниками, что, вопреки сужденію г. Кавелина, онъ имѣетъ
о сихъ важныхъ предметахъ совершенно другія учебныя по-
нятія, и что такъ какъ онъ не проходилъ публичнаго права,
то самое оное сужденіе г. Кавелина, которое онъ, профес-
соръ, объявляетъ не только превратнымъ, но и ни сѣмъ
несообразнымъ, можетъ послужить соблазномъ для воспи-
танниковъ“. Г. Руничъ велѣлъ профессору молчать, а, между

302

тѣмъ, воспитанники, разспрашиваемы будучи, отвѣчали какъ могли, не сказавши однако-жъ ничего противнаго здравому смыслу и существу дѣла. Профессора спросили: прини- маетъ ли онъ это за свое ученіе? Онъ повторилъ ска- занное прежде, что не проходилъ публичнаго права. — „От- куда же воспитанники получили всѣ сіи понятія?“ спросилъ г. Руничъ. — „Кромѣ тѣхъ понятій, отвѣчалъ Плисовъ, — кои они въ теченіе годичнаго курса заимствовали отъ меня по части преподанной мною имъ науки, они могутъ имѣть разныя другія, но я еще разъ повторяю, что я не прохо- дилъ публичнаго права, къ которому относятся предложен- ные вопросы“. — „Вы меня никакъ не проведете и въ томъ не увѣрите, возразилъ г. Руничъ. — Вы хотите меня обмануть! Вы хотите ускользнуть подобно проф. Ба- лугіянскому, который, призванъ будучи въ Главное Правленіе Училищъ, вилялъ, вилялъ и старался вся- чески ускользнуть отъ подобныхъ вопросовъ, а на- конецъ долженъ былъ сознаться“. — „Я не проходилъ публичнаго права, повторилъ проф. Плисовъ; — а впрочемъ, въ сужденіи и объясненіи воспитанника не нахожу ничего про- тивнаго здравому смыслу, или въ какомъ бы то ни было отношеніи предосудительнаго“.

„Вмѣсто того, чтобы тутъ же спросить г. директора ги- мназіи, или инспектора, или какихъ учениковъ, и удостовѣ- риться въ томъ, въ чемъ, неизвѣстно по какой причинѣ, не довѣряли проф. Плисову, который, кажется, не имѣлъ ни- какой надобности скрывать то, что послужило бы ему же въ похвалу, т. е., если бы кромѣ естественнаго права, част- наго, означеннаго въ его программѣ, онъ прошелъ и публич- ное,—вмѣсто всего этого г. Руничъ продолжалъ: — „Такъ вы не проходили государственнаго права? Вотъ я тот- часъ это узнаю! Возьмемъ статью о поступкахъ (по программѣ)“. — „О сравненіи поступковъ съ законами“, сказалъ г. исправляющій должность ректора университета выз- ванному имъ ученику. Сей послѣдній, опредѣливши понятіе о

303

поступкѣ, началъ различные роды оныхъ по различію отноше-
ній. „Всякій поступокъ, говорилъ онъ, — „предполагаетъ дѣй-
ствіе, но поступки не всегда состоять въ дѣйствіи; упущеніе
дѣйствія называется также поступкомъ, когда предполагается,
что оно могло, или не долженствовало быть сдѣлано. Въ семъ
отношеніи поступки раздѣляются на положительные, кои
состоять въ содѣланіи, и отрицательные, состоящіе въ упу-
щеніи, напр., пойти, куда должно идти, есть поступокъ
положительный; остаться есть поступокъ отрицательный“.
— „Этотъ примѣръ не годится, прервалъ Руничъ, — „идти
есть дѣйствіе физическое“. — „Но оно можетъ быть предме-
томъ нравственныхъ и юридическихъ отношеній“, отвѣчалъ
воспитанникъ. — „Приведите другой примѣръ“, сказалъ проф.
Плисовъ. — „Кто оказываетъ другому милость, помощь, сни-
схожденіе и т. п., отвѣчалъ воспитанникъ, — или, напр., плат-
тить долгъ, тотъ совершаетъ поступокъ положительный; кто
того не дѣлаетъ, тотъ чрезъ упущеніе совершаетъ поступокъ
отрицательный“. — „А! прервалъ г. Руничъ, — и послѣ этого вы
все еще будете говорить, что не преподавали публичнаго
права, когда, какъ извѣстно, платежъ долга, какъ поступокъ
положительный, относится къ публичному праву (?)“.

„Ученикъ пораженъ былъ не меньшимъ удивленіемъ,
какъ и самъ профессоръ, который послѣ таковаго объясненія
считалъ уже излишнимъ всякое дальнѣйшее съ своей стороны
и потому отвѣчалъ молчаніемъ. Испытаніе продолжалось, но,
вмѣсто даннаго вопроса, г. Руничъ предложилъ другой, преж-
ній: Доказательство, что естественное право суще-
ствуетъ. Доказавши, что общія понятія о правѣ, или естест-
венные законы, существуютъ, воспитанникъ продолжалъ:
„Сіи общія понятія, или естественные законы вездѣ
и всегда одинаковы, существенны, и потому заключаются
въ самой природѣ человѣка“. — Вы никакъ не увѣрите
меня въ томъ, что естественные законы вездѣ и всегда
одинаковы“, возразилъ г. Руничъ. — „Исторія и ежеднев-
ный опытъ всякаго въ томъ убѣждаютъ, отвѣчалъ воспитан-

304

никъ;—за нѣсколько тысячелѣтій люди различали добродѣ-
тели отъ порока и справедливость отъ несправедливости
такъ же, какъ различаютъ и нынѣ и такъ, какъ будутъ раз-
личать до тѣхъ поръ, пока человѣкъ останется человѣкомъ!!—
„Исторія полна злодѣевъ! прервалъ Руничъ,— и потому
отнюдь не можетъ служить доказательствомъ (!)“.—
„Это же самое“, отвѣчалъ воспитанникъ,— и доказываетъ уже
то, что злодѣйство различали, а это только мы и сказать
хотѣли“.—„Сколько протекло тысячелѣтій, о которыхъ
вы говорите?“ спросилъ Руничъ.—„Мы употребляемъ здѣсь
опредѣлительное выраженіе вмѣсто неопредѣлительнаго“, от-
вѣчалъ воспитанникъ,— „И въ томъ отношеніи, въ которомъ
мы говоримъ“, прибавилъ проф. Плисовъ,— „нѣтъ нужды въ
точныхъ вычисленіяхъ“. Г. Руничъ продолжалъ свое раз-
сужденіе, а г. Кавелинъ въ такихъ выраженіяхъ и словахъ,
кои при всей странности трудно припомнить.

„Между тѣмъ, данъ былъ другой вопросъ вызваннымъ
воспитанникамъ: „О различіи между правомъ естественнымъ
и правомъ государственномъ“. Одинъ изъ нихъ между про-
чимъ сказалъ: „оное различіе состоитъ и въ томъ, что за-
коны, составляющіе предметъ въ правѣ, бываютъ различны,
по различію мѣста и различію времени на одномъ и томъ же
мѣстѣ, а потому терпятъ перемѣны и изъятія; напротивъ
того, законы естественные, начертанные въ сердцѣ каждаго
человѣка, какъ доказывали уже прежде, составляющіе пред-
метъ права естественнаго, суть законы постоянные, непре-
мѣнные и существенные“. Доказательство сего послѣдняго
сказано было уже прежде, при семъ же вопросѣ. Но когда
самое положеніе принято было г. Руничемъ за нѣчто несо-
образное, противное, опасное, или въ какомъ-то отношеніи
предосудительное, и когда онъ, изъявляя то и требуя настоя-
тельно, чтобы оное положеніе было повторено нѣсколько разъ,
началъ тутъ же для себя писать оное по словамъ воспитан-
ника, то сей послѣдній, на вопросъ: почему естественные за-
коны постоянны, непремѣнны и существенны, отвѣ-

305

чалъ перифразомъ, сколько можно помнить: потому что они
основываются на общихъ началахъ ума.—, Вы имѣете и
другія доказательства", отвѣчалъ проф. Плисовъ.—, Отъ сего
вы отступаетесь?" спросилъ его г. Руничъ.—, Я и въ семъ
не нахожу ничего несообразнаго", отвѣчалъ профессоръ. Изъ-
являя свое убѣжденіе въ противномъ, г. Руничъ положилъ
къ себѣ въ карманъ записанное имъ со словъ воспитанника
положеніе, говоря притомъ: „вотъ это ужъ къ чему ни-
будь пригодится!" Замѣчал ужъ притомъ, что время при-
мѣтно уходить и испытаніе болѣе и болѣе удалается отъ
своей цѣли, г. директоръ гимназіи считалъ своимъ долгомъ
о томъ и о другомъ напомнить, чтó и сдѣлалъ, подошедши
къ г. исправляющему должность ректора университета; впо-
слѣдствіи г. исправляющій должность ректора университета
представилъ о томъ г. Руничу, который отвѣчалъ ему: „Я
хочу испытать прежде его (указывая на проф. Плисова)
и ученіе, которое онъ разсѣевалъ”. — „Вашему превосхо-
дительству угодно испытать меня?” спросилъ скромно проф.
Плисовъ.— „Ну, да”, отвѣчалъ г. Руничъ.— „Позвольте од-
нако-жъ доложить вашему превосходительству, что здѣсь, ка-
жется, не мѣсто для испытанія меня”, сказалъ проф. Пли-
совъ.— „Какъ! прервалъ г. директоръ университета,— „изъ
чего вы взяли, что васъ экзаменовать хотятъ?” — Изъ соб-
ственныхъ словъ его превосходительства,“ отвѣчалъ Пли-
совъ”. — Да не такъ ли вы сказали, ваше превосходительство,
прервалъ г. директоръ университета (оборотясь къ г. Руничу),
не такъ ли вы сказали, что предоставляете г. профессору
экзаменовать учениковъ.— „Точно такъ“, отвѣчалъ Руничъ.
„Вы не дослышали, г. Плисовъ, продолжалъ онъ; — изъ чего
вы взяли,— продолжайте экзаменовать,— спрашивайте, давайте
вопросы— продолжайте“.— „Это опять другое распоряженіе,
какое угодно вашему превосходительству дѣлать,” сказалъ
профессоръ Плисовъ. „Первое состояло въ томъ, чтобы экза-
меновать меня. Я это очень хорошо. слышалъ, такъ какъ и
всѣ предстоящіе, а потому осмѣливаюсь доложить, что хотя

Н. И. ГРЕЧЬ.

20

306

мое званіе і увольняється меня оть всякаго дальнейшаго испы-
танія, однако-жь, я охотно оному подвергнусь, предполагая
притомь, какъ само собою разумѣется, что испытуючій
будеть имѣть основательное свѣдѣніе въ наукѣ".— „Про-
должайте экзаменовать сами! прервалъ Руничъ; — „или вы хо-
тите, чтобы я обвинилъ васъ въ неповиновеніи?"

„Тутъ профессоръ Плисовъ, который и не начиналъ до сихъ
поръ еще экзаменовать (потому что вызовъ учениковъ и пред-
ложеніе для вопросовъ общихъ статей по программѣ дѣлалъ г.
исправляющій должность ректора университета, Зябловскій, а
профессору, при всякомъ случаѣ, когда онъ начиналъ говорить,
велично было м'оччать), принужденъ былъ дать ученику во-
просъ, а между тѣмъ, спустя нѣсколько времени, просилъ изви-
нить его, что не можетъ продолжать, по причинѣ приклю-
чившагося ему круженія головы, и вышелъ изъ собранія.

По разсмотрѣніи Руничемъ учебныхъ тетрадокъ, донесъ онъ
о нихъ министру: „Хотя въ тетрадкахъ Плисова не найдено
ничего предосудительнаго, но это самое и доказываетъ, что
онъ человѣкъ вредный, ибо, при устномъ преподаваніи, могъ
прибавлять, что ему вздумается". Плисовъ былъ уволенъ отъ
должности. Впослѣдствіи былъ онъ директоромъ Департам-
мента Духовныхъ Дѣл Иностранныхъ Исповѣданій по Ми-
нистерству Внутреннихъ Дѣлъ, и отставленъ Перовскимъ за
то, что не хотѣлъ скрѣпить противозаконной, по его мнѣ-
нію, бумаги. Онъ умеръ въ званіи члена консультаніи въ
Министерствѣ Юстиціи.

Дѣло профессоровъ кончилось ничѣмъ. Германъ посту-
пилъ на службу къ императрицѣ Маріи Феодоровнѣ. Рау-
пахъ вышелъ въ отставку, уѣхалъ въ Германію, посвятилъ
себя драматической литературѣ, и пріобрѣлъ большую из-
вѣстность. Сообщаемъ его отвѣтъ Руинку на обвиненія
въ безбожіи ¹). Арсеньевъ былъ опредѣленъ по Статисти-

14 Novembre 1821.

¹) Votre excellence m'a proposé des questions auxquelles il m'est impossible de répondre à fond, étant privé de tous les papiers, qui me se-

307

ческому Отдѣленію въ Министерствѣ Внутреннихъ Дѣлъ.
Когда Руничъ, получивъ за свои подвиги орденъ св. Вла-

raient nécessaires pour une telle réponse, je crois cependant au total pouvoir Vous la donner d'une manière satisfaisante. — Étant connu de Vous depuis six ans et habitué à la frequente communication des idées qui a du avoir lieu pendant ce temps, j'ose croire n'avoir pas besoin de Vous assurer que la propagation préméditée d'un système d'Atheisme et des principes destructifs du bien général, dont je suis chargé dans les papiers du ministre du 19 Septembre, n'a jamais pu entrer dans mon ésprit et qu'une semblable intention a été de tout temps étrangère à mon âme. Si j'avais mes cahiers, je pourrais vous citer de morceaux qui sont en opposition directe avec le plan honteux dont on m'accuse; mais mes accusateurs se sont bien gardé de les relever. On s'est au contraire contenté de tirer de leur ordre naturel toutes les phrases, qui parraissent temoigner contre moi; et Vous savez combien il est aisé, en agissant de cette manière, de faire tomber les soupçons sur toutes les assertions possibles et que l'on pourrait, en procédant ainsi, accuser aussi bien que moi, tous les professeurs du monde. Je n'ai pas pu naturellement retenir de mémoire tous les passages extraits de mes cahiers comme dangereux, ne les ayant entendu lire qu'une fois; mais au total, les erreurs, dont on m'accuse, peuvent se reduire aux trois points suivants.

1) On me blâme d'avoir rapporté dans mes leçons les opinions religieuses des anciens peuples de l'Orient. Destiné à enseigner l'histoire à des jeunes gens de 20 à 24 ans et à en faire des professeurs d'histoire, j'ai cru de mon devoir de la leur exposer dans toute son étendue les opinions religieuses dont je parle en formant une partie. La Religion, la véritable comme la fausse, a toujours été la base de l'existence, donc il résulte, qu'il est impossible de juger d'un peuple comme d'un individu sans connaître ses opinions religieuses. Parmi les croyances anciennes se trouvent, comme vous savez, quelques unes, qui contrarient la Révélation, d'autres, qui lui ressemblent, d'autres enfin, qui lui sont absolument étrangères; mais quoi qu'il en soit, de ces trois divisions, qui dans le monde entier s'est avisé de penser qu'un professeur, qui rapporte ces opinions, exprime là-dessus sa propre conviction ou suppose par là à ces rêveries la moindre réalité? J'ai montré à mes auditeurs, comment l'homme, livré à lui même et non appuyé par la Révélation, était tombé dans les égarements; mais ai-je par cela enseigné que ces erreurs fussent la verité! Si l'on avait lu mes cahiers avec quelque attention, on aurait vu, que jamais telle chose n'a pu m'entrer dans l'éprit. Je me rapelle d'avoir dit positivement, que pour nous autres, qui avons été élevés dans une religion révélée, il est

20*

308

диміра 2-й степени, явился къ великимъ князьямъ, Николай
Павловичъ благодарилъ его за изгнаніе Арсеньева, который

difficile de comprendre, comment l'homme a pu tomber dans les religions
anciennes. Je me souviens encore d'avoir dit à mes auditeurs au sujet de
quelques opinions qui se rapprochaient de la Révélation, que ces opinions
avaient été très vraisemblablement transportées du Christianisme dans le
paganisme par les Gnostiques et les Manichéens pendant les premiers
siècles de l'Eglise. J'ai employé cette explication entre autres en parlant
de la cérémonie du Daroun chez les Perses, qui sans doute a une ressem-
blance exterieure avec notre sacrement de la S-te Cène, en citant à ce
sujet un passage de l'apologie de St. Justin Martyr qui dit: On celèbre
dans les Mystères de Mithra la St. Cène par quoi les mauvais esprits
pretendent se jouer des saintes cérémonies des Chretiens. Où donc est,
en rapportant ces paroles, la mauvaise intention dont on m'accuse. Au
surplus je n'ai donc rien inventé, mais j'ai tout puisé dans les ecrivains
grecs et latins, auxquels mes auditeurs, connaissant les deux langues,
pourraient avoir recours aussi bien que moi. Veut on leur rendre ces re-
cherches impossibles, alors il faut leur defendre les auteurs grecs et latins
et nommement les écrits des Pères de l'Eglise dont la plupart, temoin:
Eusèbe, Clement d'Alexandrie etc., traitent de cette matière.

2) On m'accuse de n'avoir pas enseigné l'histoire des Israélites dans
le sens de l'Écriture Sainte. Cela provient visiblement de ce que l'on con-
fond la science avec la Révélation. La science, comme vous me l'ac-
cordez, sans doute, est la totalité des connaissances que l'esprit humain
peut acquerir par ses propres forces, donc il suit, qu'elle appartient à la
sphère inferieure de l'intelligence. La Révélation au contraire est la
totalité des connaissances auxquelles l'homme n'aurait pu attendre sans
le secours immediat de la Divinité; elle entre donc dans la sphère supe-
rieure de la Foi. Elle nous est donnée pour nous éclairer et nous con-
soler là où la science humaine nous abandonne. Il existe par consequent
deux genres d'histoire: l'histoire scientifique ou profane et l'histoire révélée
ou sacrée. La première représente les événements ainsi qu'ils parraissent
naturellement à l'oeil, qui n'est pas éclairé par la Révélation; l'autre
représente les événements ainsi qu'il se développent au flambeau de la
Révélation. J'ai été destiné à enseigner l'histoire profane, l'histoire sacrée
étant du domaine de celui qui enseigne la Religion, et comment aurai-je
osé, moi protestant, enseigner à des jeunes gens de la communion grecque
l'histoire sacrée? J'ai donc représenté l'histoire politique des Israélites
dans le sens scientifique ou profane, sans avoir jamais osé, même pas une
seule expression, que cette histoire ne parut sous un point de vue entière-
ment different, quand on la considère sous le rapport de la Révélation.

309

могъ теперь посвятить все свое время Инженерному Учи-
лищу, и просилъ выгнать изъ университета еще Нѣсколько

Je n'ai pas abordé l'histoire religieuse des Israélites parceque comme Révélation elle était directement du ressort de l'histoire sacrée. Est-ce ma faute, à moi, si mes accusateurs ne savent pas faire la différence entre la science et la Révélation? qu'ils ne veulent pas penser qu'ailleurs seulement on peut interdire la parole à la science, quand elle a l'audace d'attaquer la Révélation, par consequent de se hasarder dans le domaine de la Foi, tandis qu'elle n'a ni le droit, ni le moyen d'y pretendre! Ce qui au reste ne peut guère arriver qu'à la science superficielle, ou plutôt à la demi-science.

3) Je dois avoir enseigné, que les gouvernements sont fondés sur l'oppression des peuples. En vérité je n'aurais jamais supposé, que l'on aurait pu faire un semblable reproche à un homme dont les opinions sont aussi complètement monarchiques que les miennes. Aussi n'a-t-on, si je ne me trompe, pu decouvrir dans mes cahiers que deux phrases, qui servent, dit-on, à établir cette accusation. Dans l'une des deux phrases j'ai dit: quelqu'uns pretendent, que les gouvernements ont été établis immédiatement par Dieu, mais il nous manque pour cela des preuves historiques. Et n'ai-je pas raison? La vérité, que l'autorité des gouvernements vient de Dieu, ne s'appuye ni sur la science, ni sur l'histoire profane. Elle a une origine bien plus imposante, puisqu'elle découle de la Révélation. Dans l'autre endroit j'ai parlé de l'empire des Assyriens et des Chaldéens, fondé sur des conquêtes, en ajoutant, que ce sont là les premières monarchies régulières dont l'histoire fasse mention en les comparant c'est à dire avec les monarchies primitives modifiées par les Pontifes et les chefs de Tribus. Est-ce que cela ne serait pas vrai, par hasard? et cela s'appelle-t-il enseigner que les monarchies soient fondées sur l'oppression? Est-ce que la plupart des souverains de l'Europe ne possedent pas une partie de leurs états par droit de conquête, et a-t-on jamais nommé cela oppression? Et supposant même, que les plus anciennes monarchies eussent été fondées sur l'oppression, quelle application pourrait-on en faire à nos monarchies actuelles hériditaires depuis mille ans? En vérité je ne le comprends pas.

Voilà tout ce que je puis vous dire sur ces matières, étant privé de
mes papiers. J'aurais donné cette même explication à la séance de l'Uni-
versité du 3 Novembre, si le chagrin intime, causé par un tel événement
et des souffrances physiques ne m'auraient empeché d'entreprendre, séance
tenante, un travail de quelques heures au moins, et si tant d'autres cir-
constances ne s'y étaient jointes pour me faire craindre de nouveau une inter-
prétation défavorable d'un mot quelconque que j'aurais peut-être mal choisi.

Je suis avec respect etc.

310

человѣкъ подобныхъ, чтобы съ пользою употребить ихъ на службу. Самъ Руничъ сгубилъ себя. Надлежало перестроить зданіе, купленное для Петербургскаго Университета въ Семеновскомъ полку, гдѣ нынѣ Синодальное подворье, на углу Кабинетской улицы. Руничъ исходатайствовалъ согласіе мнистра строить эти зданія не съ подрядовъ, а хозяйственнымъ образомъ, получилъ милліонъ триста тысячъ рублей къс. по смѣтѣ, отдѣлалъ себѣ квартиру, построилъ отхожія мѣста и кончилъ—за недостаткомъ суммъ. Его и всѣхъ чиновниковъ, прикосненныхъ къ дѣлу, предали слѣдствію и суду и приговорили къ взысканію съ нихъ недоимки. Но взять было нечего. Руничъ дѣтей своихъ роздалъ по казеннымъ заведеніямъ, а самъ шатался по улицамъ съ владимірскою звѣздою, отпустивъ себѣ усы, горланилъ, хвасталъ и жаловался, обѣдалъ гдѣ случалось и такъ провелъ свой вѣкъ. Наконецъ, онъ впалъ въ болѣзнь и ребячество. Дм. В. Дашковъ надъ нимъ сжалился и помогъ ему. Равно ходатайствовалъ за него и князь Варшавскій. Достойно замѣчанія, что Магницкій, втянувъ Рунича въ свой кругъ, потомъ представлялся, что удерживаетъ его отъ необдуманныхъ поступковъ и предсказывалъ ему худой конецъ. Замѣчательно также, что, по паденіи Голицына, потухла въ Руничѣ и ревность къ вѣрѣ, заставлявшая его дѣлать всякія несправедливости и преслѣдовать людей. Въ послѣдній день масляницы 1824 года приходитъ ко мнѣ отъ него человѣкъ и приглашаетъ къ обѣду на вторникъ, увѣдомляя, что у него будетъ обѣдать Сергѣй Николаевичъ Глинка. Я изумился и спросилъ у посланнаго, не ошибается ли онъ.—„Во вторникъ на первой недѣлѣ великаго поста православные не кушаютъ скоромнаго, а до постной пищи я не охотникъ и потому прошу извинить меня нездоровьемъ“.—„Что вы, сударь“, возразилъ мнѣ съ язвительною улыбкою посланный. „Вы говорите о временахъ прошлыхъ. Нынче у насъ мясоѣдъ круглый годъ“. Я отправился къ Руничу въ назначенный день и нашелъ, что онъ, видно для возбужденія аппетита, играетъ съ какимъ-то мо-

311

лодымъ человѣкомъ на билліардѣ и въ то же время толкуетъ ему литургію Василію Великаго. Пріѣхалъ С. Н. Глинка. Обѣдъ былъ самый скромный и бесѣда отнюдь не велико-постная! Руничъ оставался попечителемъ округа и въ ми-нистерство Шишкова, до открытія безпорядковъ по хозяй-ственной части, и всячески старался къ нему подбиться. На экзаменѣ гимназіи, Шишковъ, утомясь испытаніемъ учениковъ въ какихъ-то скучныхъ предметахъ, вз düşалъ посмотрѣть книги, разложенные на столѣ предъ нимъ, для раздачи въ награду ученикамъ. Взялъ одну и развернулъ: „О старомъ и новомъ слогѣ русскаго языка“; другую: „Разговоръ о Слова-весности“; третью: „Дѣтская Библіотека“—все его собствен-ныя сочиненія! Шишковъ видимо смутился. Шутники говорили, что потомъ, когда онъ, по приглашенію попечителя, пришелъ къ нему на завтракъ, дѣти Рунича (а ихъ была куча) за-пѣли хоромъ изъ „Дѣтской Библіотеки“:

Хоть весною и тепленько,
А зимою холодненько и проч.

И Магницкій не избѣжалъ своей участи. Ниже сказано, какъ онъ поѣхалъ на поклоненіе въ Грузино. Тамъ онъ вся-чески льстилъ и пресмыкался, но врядъ ли умѣлъ надуть Змѣя-Горыныча. Аракчеевъ, употребивъ его въ свою пользу, бросилъ бы какъ выжатый лимонъ. Магницкій, уѣзжая, под-несъ Аракчееву описаніе вѣщаго сна, будто бы видѣнаго имъ, когда онъ ночевалъ въ Грузинѣ: въ этомъ снѣ видѣлъ онъ дивныя вещи въ будущемъ и предсказывалъ успѣхи и всякое счастіе поборнику православія. Воротясь въ Петербургъ, занялся онъ какими-то планами о преобразованіи просвѣще-нія и духовной части въ Россіи.

27-го ноября 1825 года, Магницкій сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ и сочинялъ — Богъ знаетъ что. Входитъ къ нему ренегатъ, примкнувшій къ православію, но человѣкъ чест-ный, сенаторъ Матвѣй Петровичъ Штеръ. Магницкій пока-знываетъ ему съ торжествомъ написанную имъ бумагу. „От-

*

312

крою глаза государю! " говорить онъ: „ увидитъ всю мерзость людей! "

— Вы пишете къ государю? спросилъ Штеръ.

— Къ государю, а что?

— Государь скончался.

Магницкій опустился на стулъ и, преклонивъ голову, закрылъ глаза руками. Между тѣмъ, Штеръ, сообщилъ ему подробности плачевнаго событія. Чрезъ нѣсколько минутъ Магницкій вскочилъ и закричалъ: — „Пишу къ императору Константину Павловичу“. Единственнымъ дѣломъ, которое дозволилъ себѣ Николай Павловичъ, до вступленія своего на престолъ, была высылка Магницкаго. Ему велѣно былоѣ хать въ мѣсто служенія своего, въ Казань. Онъ барахтался нѣсколько времени, но принужденъ былъ повиноваться. Вскорѣ онъ былъ уволенъ отъ службы, съ приказаніемъ жить въ Ревелѣ. Впослѣдствіи жилъ онъ въ Одессѣ, гдѣ и умеръ. Всѣ его старанія выкарабкаться оттуда были напрасны.

У Магницкаго былъ одинъ сынъ, хорошенькій собою, умный мальчикъ, служившій въ гвардейскихъ гусарахъ. За какую-то шалость онъ былъ выписанъ изъ гвардіи. Я видѣлъ его потомъ у Ростислава (Өеофила Матвѣевича Толстаго). Онъ былъ человѣкъ образованный и пріятный. Женатый уже, онъ влюбился въ другую замужнюю женщину, сошелъ съ ума и умеръ.

Голицынъ, Поповъ и ихъ приверженцы восхищалась плодами трудовъ своихъ. Но—on n'est jamais trahi que par les siens, что значитъ по-русски: „не выкормя, не выпоя, ворога не узнаешь“. Аракчеевъ издавна, со всею злобою зависти. смотрѣлъ на успѣхи и распространеніе силы Голицына. Подъ вліяніемъ его внушеній, составилась партія антиголицынская;

313

ее составляли: петербургскій митрополитъ Серафимъ,

петербургскій оберъ - полиціймейстеръ, Иванъ Васильевичъ Гладковъ, сестра его, игуменья казанскаго женскаго монастыря Назарета, Прасковья Михайловна Нилова, урожденная Бакунина, и еще нѣкоторыя особы, собиравшіяся у вдовы Державина. Чрезъ кого дѣйствовать на Голицына—не знали. Думали, думали, и наконецъ догадались пощупать Магницкаго, не согласится ли святой человѣкъ съиграть роль Іуды, измѣнить своему благодѣтелю. Между тѣмъ, В. М. Поповъ не согласился на предложеніе Магницкаго объ исключеніи изъ службы казанскаго профессора Пальмина, котораго онъ самъ недѣли за двѣ представилъ къ ордену за христіанскую его душу и положеніе Комитета Министровъ было уже утверждено государемъ. Къ тому же, Магницкій получилъ все, чего могъ ожидать: аренду, земли, пенсіонъ, единовременное награжденіе: съ чего было ему оставаться долѣе у Голицына? Онъ склонился на предложенія благороднаго Аракчеева и поѣхалъ на поклоненіе въ его Мекку (Грузино).

Тамъ Іуда Искариотскій раскрылъ предъ Вельзевуломъ всѣ подробности, всѣ таинства Библейскаго Союза, всю нелѣпость, всѣ ухищренія друзей своихъ: онъ могъ сдѣлать это легко и скоро, ибо самъ былъ въ этихъ продѣлкахъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ. Новые друзья условились, какъ погубить Голицына, и дѣйствительно въ томъ успѣли. Подробности этого дѣла, извѣстныя мнѣ потому, что я былъ въ нихъ если не дѣйствующимъ, то страдательнымъ лицомъ, будутъ изложены въ примѣчаніи. Государя убѣдили, что Голицынъ и его приверженцы составили заговоръ противъ православной церкви, распространяли ученіе протестантизма и намѣрены водворить въ Россіи безбожіе и нечестіе. Выкрали для того подлымъ образомъ корректуру одной книги Госнера, печатавшейся съ одобренія цензуръ князя Голицына, выпи-

314

сали изъ нея нѣсколько мѣстъ и дали имъ кривой толкъ.
Слабый Александръ испугался, отнялъ у Голицына Мини-
стерство Просвѣщенія и Духовныхъ Дѣлъ, оставивъ его только
главноначальствующимъ надъ Почтовымъ Департаментомъ,
смѣнилъ Александра Ивановича Тургенева, бывшаго дирек-
торомъ Департамента Духовныхъ Дѣлъ, и директора Депар-
тамента Просвѣщенія, Попова, съ преданіемъ послѣдняго уго-
ловному суду. Министромъ на мѣсто Голицына поступилъ
выжившій въ то время изъ ума безтолковый Шишковъ, за
сочиненіе нелѣпаго разбора означенной заподозрѣнной книги.
Не знаемъ, что стало бы съ лицами прикосновенными къ
этому дѣлу, если бы не умеръ Александръ.

Это любопытное, такъ называемое дѣло Госнера могу я
описать во всей подробности, потому что самъ участвовалъ
въ немъ—страдательнымъ лицомъ. Описаніе мое будетъ спра-
ведливое и безпристрастное, потому что, по истеченіиlor-
комъ тридцати лѣтъ, исчезли въ душѣ моей всѣ неудоволь-
ствія и огорченія, претерпѣнныя мною: осталось воспоми-
наніе о любопытной драмѣ.

Въ то время, когда мистицизмъ, методизмъ, библизмъ и
тому подобныя повѣтрія проникли въ Россію и распростра-
нились въ ней, какъ сорная трава на черноземѣ, приѣхали
сюда два католические священника: Линдль и Госнеръ. Оба
они, не отрекаясь отъ католицизма, проповѣдывали какой-то
мистическій протестантизмъ, говорили южно-нѣмецкимъ на-
рѣчіемъ, прямо, грубо, съ убѣжденіемъ и съ краснорѣчіемъ
проповѣдниковъ среднихъ вѣковъ. Линдль проповѣдывалъ
въ Мальтійской церкви, а Госнеръ въ большой католической
(св. Екатерины), на Невскомъ проспектѣ. Католики видѣли
въ этихъ проповѣдникахъ предателей и еретиковъ и про-
клинали ихъ. Слушателями ихъ были отчасти вѣрующіе и
убѣжденные, но не находившіе достойной духовной пищи въ
поученіяхъ пасторовъ протестантскихъ и православныхъ свя-
щенниковъ, но большая часть ихъ ходила на эти поученія
изъ подлой угодливости покровителю ихъ Голицыну, и т. п.

315

Магницкій, Руничь, Кавелинъ, Поповъ, Пезаровіусъ (основа-
тель „Русскаго Инвалида“), Ливенъ (князь Карлъ Андреевичъ),
Адеркасъ, директоръ Петровской школы, Шубертъ, Сѣровъ
и т. д. окружали ихъ каеедры, выворачивали глаза, взды-
хали, плакали, становились на колѣни. Желающіе знать содер-
жаніе, направленіе и слогъ этихъ рѣчей, могутъ прочесть
напечатанныя тогда, въ русскомъ переводѣ, три проповѣди
Линдля.

Госнеръ написалъ въ то время толкованія на Новый За-
вѣтъ на нѣмецкомъ языкѣ. Карлъ Карловичъ фонъ-Поль
(впослѣдствіи тайный совѣтникъ и директоръ Канцеляріи
Министерства Внутреннихъ Дѣлъ при Блудовѣ), одобрилъ
эту книгу къ напечатанію; думаю, онъ читалъ ее, стоя на
колѣняхъ. Другой усердный читатель Госнера, отставной
инженеръ-генералъ-маіоръ Александръ Максимовичъ Брис-
корнъ (дядя Максима Максимовича, пострадавшаго въ дѣлѣ
Политковскаго), занимавшійся поперемѣнно пуншемъ и Биб-
лиею, вздумалъ перевесть эти толкованія на русскій языкъ;
но, получивъ въ Инженерномъ Корпусѣ образованіе безгра-
мотное, споткнулся на первомъ шагу и нанялъ для перевода
бывшаго казанскаго профессора Яковкина и одного чинов-
ника 5-го класса Трескинскаго. По окончаніи перевода пер-
ваго тома, Брискорнъ принесъ рукопись Павлу Христіано-
вичу Безаку (моему двоюродному брату), съ которымъ мы
вмѣстѣ купили и содержали типографію. Безакъ, какъ для
увеличенія доходовъ типографіи, такъ и изъ угодливости къ
партіи Голицына, къ которой принадлежалъ другъ его Ни-
колай Дмитріевичъ Жулковскій, охотно взялся напечатать
книгу, но, взглянувъ на переводъ, ужаснулся. Не было ни
смыслу, ни толку. Надлежало все исправить. Я обязанъ былъ
принять участіе въ этой адской работѣ. Цѣлые дни прохо-
дили у насъ въ корректурахъ. Брискорнъ умеръ въ концѣ
1823 года. Госнеръ принялъ на себя продолженіе изданія.
Василій Михайловичъ Поповъ взялся кончить переводъ и
перевелъ нѣсколько главъ.

316

Между тѣмъ произошла катастрофа, о которой я упоми-
налъ выше. Магницкій, передавшись Аракчееву, возгласилъ,
что Голицынъ покровительствуетъ шайкѣ безбожниковъ и
злодѣевъ, которые пытаются сгубить въ Россіи христіан-
скую вѣру, и взялся доказать это книгою Госнера, которая
печатается съ вѣдома и позволенія Голицына. Для этого нужны
были доказательства, должно было выкрасть изъ типографіи
книгу или хотя листокъ ея. „Дайте мнѣ три неважныя слова",
сказалъ какой-то инквизиторъ: „я найду въ нихъ средство
сгубить сочинителя“. Однажды, въ мартѣ 1824 г., явился ко
мнѣ нѣкто Платоновъ, крещеный жидъ, извѣстный шпіонъ,
умѣвшій пробраться и въ порядочный домъ, напримѣрѣ, къ
князю Салтыкову, и съ іезуитскою покорностью просилъ дать
ему, хотя бы только прочесть, листочекъ изъ душеспаситель-
ной книги Госнера, печатаемой въ моей типографіи. Зная
этого молодца, я отвѣчалъ ему, что, во-первыхъ, я не смѣю
распоряжаться чужою собственностью, а во-вторыхъ, книга не
отпечатана, слѣдственно билета на выпускъ въ свѣтѣ не
получено, и я не въ правѣ выпускать ее изъ типографіи.
Онъ сталъ всячески ублажать меня. Я отвѣчалъ сухо, что
не дамъ, и просилъ его оставить меня въ покой. Не успѣвши
у меня, подлецы нашли другой путь. Узнали, что Брискорнъ
давалъ корректуру для прочтенія доктору Христіану Яковле-
вичу Витту. Нѣкто Степановъ, чиновникъ 5-го класса, при-
кинулся больнымъ, послалъ за Виттомъ, и на вопросъ, чѣмъ
онъ боленъ, отвѣчалъ: „стражду не тѣломъ, а душою. Меня
давятъ тяжкіе грѣхи. Только духовная пища можетъ утолить
меня. Вотъ если бы я могъ прочитать хоть строчку святаго мужа
Госнера, я непремѣнно бы выздоровѣлѣ“. Виттъ, не замѣчая и
не подозрѣвая ничего, отвѣчалъ: „въ этомъ случаѣ могу служить
вамъ. У меня есть два листочка этой книги, и я пришлю ихъ
вамъ“. „Благодѣтель! спаситель!“ отвѣчалъ ему Степановъ.

Получивъ листки, онъ воспрянулъ съ одра болѣзни и
кинулся къ оберъ - полиціймейстеру; тотъ отдалъ листки
Магницкому. Магницкій на первой же страницѣ нашелъ

317

богохульство и безбожіе и препроводилъ къ Аракчееву.
Аракчеевъ отдалъ ихъ на разсмотрѣніе Шишкову. Шишковъ,
занимавшійся только корнями славянскаго языка, не пони-
мавшій ни богословія, ни философіи, сталъ разбирать листы.
Цитаты и стихи изъ Библіи приведены были не на славян-
скомъ языке, а въ русскомъ переводѣ, такъ что храбрый адми-
ралъ нашелъ безбожіе и побужденіе къ мятежу въ словахъ
самого Спасителя. Такъ, напримѣръ, изъ словъ: „и не бойтесь
убивающихъ тѣло, бойтесь могущихъ убить душу“, онъ
вывелъ, что авторъ учитъ не бояться суда царскаго, и т. п.
Критика его оканчивалась словами: „читал таковыя мерзости,
перо изъ рукъ моихъ упадаетъ“. Подписали: Александръ
Шишковъ, Василій Ланской, тогдашній министръ Вну-
треннихъ Дѣлъ.
Вскорѣ разнесся въ городѣ слухъ объ этой книгѣ и ея бо-
гопротивномъ содержаніи. Ко мнѣ пріѣхалъ правитель Кан-
целяріи Военнаго Генералъ-Губернатора, графа Милорадо-
вича, Н. И. Хмельницкій, и спрашиваетъ, одобрена ли цен-
зурою печатаемая у меня книга. Я показалъ ему одобреніе.
Прибѣжалъ Булгаринъ и говоритъ, что надо мною сбирается
гроза. Я отвѣчалъ, что, дѣйствуя по совѣсти и по законамъ,
не боюсь никакой грозы. Да и что мнѣ было тогда до глу-
пыхъ свѣтскихъ и судебныхъ отношеній! Меня поразилъ
ударъ, какого не могъ отвратить ни Александръ I, ни весь
Священный Союзъ: 24-го апреля 1824, въ шесть часовъ
утра, умерла моя милая одиннадцатилѣтняя дочь Ольга; ве-
черомъ въ тотъ же день, родилась другая, Александра.
Стеченіе и бореніе противоположныхъ чувствъ заглушало во
мнѣ всѣ мои мысли, и я могъ бы въ то время перенести
безтрепетно самые жестокіе удары. — Въ самый этотъ не-
счастный для меня день, Платоновъ (я узналъ его по опи-
санію) приходилъ ко мнѣ въ типографію, нашелъ одного
ученика на крыльцѣ и предлагалъ ему сто рублей за четыре
экземпляра листовъ Госнеровой книги. Мальчикъ просилъ
его придти на другой день. Онъ явился и объщалъ троимъ

318

ученикамъ двѣсти рублей за два экземпляра. Они отвѣчали, что не смѣютъ и не могутъ сдѣлать этого безъ вѣдома фактора. Искуситель удалился. Какъ сожалѣлъ я, что мнѣ не сказали о первомъ его посѣщеніи! Я захватилъ бы его при второмъ пришествіи, скрутилъ бы ему руки, какъ вору, и повелѣ бы его съ дворникомъ моимъ среди бѣлаго дня на съѣзжую 1-й части, мимо Гладкова и Милорадовича! Я покажался письменно Милорадовичу на подкупъ моихъ людей и, разумѣется, не получилъ отвѣта. Къ чему были имъ нужны печатные экземпляры, когда они имѣли уже корректуру? Они хотѣли, предъявленіемъ этихъ экземпляровъ, подтвердить выдуманную и распространенную ими ложь, будто я напечаталъ двѣ тысячи экземпляровъ и распространилъ ихъ въ публикѣ. И Александръ I вѣрилъ этому! 27-го апреля, въ воскресенье, послѣ обѣда, является ко мнѣ одобрившій эту книгу къ напечатанію цензоръ Александръ Степановичъ Бируковъ, и говоритъ съ умильною улыбкою: „Ну, попали мы съ вами, Николай Ивановичъ!“ — „Что за мы?“ возразилъ я. „Вы, вы одни восхищались Госнеромъ; вы съ Магницкимъ стояли предъ нимъ на колѣняхъ, вы подписывали рукопись со всѣми нелѣпостями: вы и отвѣчайте. Я только напечаталъ то, что вы одобрили, и если бы объявилъ, что не хочу печатать этой книги, Голицынъ предалъ бы меня суду, какъ богохульника и бунтовщика“. Бируковъ отвѣчалъ дерзко: „Да вы Богъ знаетъ что прибавили къ одобренной мною рукописи! Отдайте мнѣ рукопись!“ — „Не отдамъ!“ отвѣчалъ я: „она одна мое спасеніе. Вы исключите теперь изъ нея что угодно, а я подвергнусь отвѣту“. Онъ всячески старался убѣдить меня. Я отвѣчалъ, что рукопись у П. Хр. Безака, товарища моего по типографіи, и тѣмъ отдѣлался отъ него. На другой день призвалъ я переплетчика, заставилъ его при себѣ переплесть рукопись, перемѣтилъ въ ней страницы, продѣлъ шнурокъ, и, гдѣ были сдѣланы перемѣны въ рукописи цензоромъ, отмѣтилъ на полѣ. Изготовилъ и жду. Во вторникъ утромъ приї

319

халъ ко мнѣ адъютантъ графа Милорадовича, графъ Мантейфель, и просилъ пожаловать къ графу. Я взялъ рукопись и пріѣхалъ, по назначенію, оставивъ ее у кучера. Милорадовичъ встрѣтилъ меня какъ-то торжественно и, сказавъ: „qu'il est l'organ de Sa Majesté“ (что онъ органъ его величества), объявилъ, что государь императоръ, обязанный пещись о благочестіи и нравственности своихъ подданныхъ, требуетъ, чтобы не было печатаемо ничего богопротивнаго и безнравственнаго.

— И потому, сказалъ онъ, спрашиваю васъ, какъ вы смѣли напечатать книгу, не получивъ на то билета изъ цензуры?

Узнавъ наканунѣ, что таковъ былъ въ Комитетѣ Министровъ отзывъ князя Голицына, я отвѣчалъ ему:

— Неудивительно, что ваше сіятельство, какъ человѣкъ военный, не знаете подробностей цензурнаго и типографскаго дѣла. Странно только, какъ оно неизвѣстно министру Происвѣщенія. Цензурный билетъ выдается изъ комитета по отпечатаніи книги и по сличеніи печатнаго экземпляра съ одобренною рукописью, а печатается книга по такой рукописи безъ всякаго билета. Книга не была еще отпечатана, а потому надобности въ билетѣ не настояло.

— А рукопись была одобрена?

— Была, ваше сіятельство.

Казалось, онъ сомнѣвался въ правдѣ словъ моихъ.

— Можете ли вы представить ее мнѣ?

— Я взялъ ее съ собою; она у моего кучера. Позвольте послать за нею Фогеля (шипона 1-го класса), котораго я видѣлъ въ передней.

— Извольте.

Принесли рукопись. Графъ, увидѣвъ, что она продѣта шнуромъ за печатью и что всѣ листы ея помѣчены, сказалъ, улыбаясь:

— Вы приняли всѣ предосторожности.

— Я зналъ, отвѣчалъ я,—съ кѣмъ буду имѣть дѣло: эти святоши—люди безсовѣстные и наглые.

Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ. Видно было,

320

что онъ почелъ было меня принадлежащимъ къ шайкѣ Маг-
ницкаго и подобныхъ.

— Чья эта рука? спросилъ онъ.

— Рука писаря, отвѣчалъ я, — перебѣлившаго переводъ покойнаго Брискорна.

— А это?

— Профессора Яковкина.

— А это?

— 5-го класса Трескинскаго.

— А это?

— Дѣствительнаго статскаго совѣтника Попова, дирек-
тора Департамента Министерства Просвѣщенія.

— Точно ли?

— Точно, ваше сіятельство.

— Да какъ цензоръ могъ дозволить все это?

— Цензоръ не виноватъ: онъ не читалъ рукописи и под-
писалъ ее по волѣ своего начальства, князя Голицына, Ру-
нича, Попова и прочихъ.

— Чѣмъ вы это докажете? спросилъ графъ.

— А вотъ чѣмъ. Вотъ стихъ изъ Библіи: „Иисусъ ходилъ...
исцѣляя всякую болѣзнь и всякую немощь въ людяхъ“. Въ
рукописи ошибка: вмѣсто „въ людяхъ“, написано „въ лоша-
дяхъ“. Если бы цензоръ читалъ ее, то непремѣнно поправилъ
бы эту непростительную описку.

Графъ, разсмѣявшись, согласился со мною, и мы разста-
лись. Въ донесеніи своемъ онъ совершенно оправдалъ меня
и другаго содержателя типографіи, Края, печатавшаго нѣмец-
кій подлинникъ. Вообще во всемъ этомъ дѣлѣ графъ Мило-
радовичъ велъ себя честно и благородно.

Имѣя давнишнюю злобу на Безака, который насолилъ ему
въ турецкую кампанію 1809 г., когда былъ директоромъ кан-
целяріи князя Багратіона, Милорадовичъ всячески допыты-
вался, не участвовалъ ли и онъ въ этомъ дѣлѣ. Я отвѣчалъ,
что я одинъ содержатель типографіи, и только долженъ за
нее деньги Безаку.

321

Комитетъ Министровъ рѣшилъ предать суду за составленіе этой книги Попова, Яковкина, Трескинскаго, цензоровъ Бирукова и фонъ-Поля, содержателей типографій Греча и Края. За двухъ послѣднихъ вступились нѣкоторые члены, находя ихъ невинными. Шишковъ замѣтилъ: „если они невинны, то оправдаются по суду“. Прекрасное сужденіе! Прочіе съ нимъ согласились. Впослѣдствіи я спрашивалъ у Канкрина:

— Какъ вы могли согласиться съ такою гнусностью?

Онъ отвѣчалъ: „Дѣло шло о выгодахъ православія. Нессельродъ, Моллеръ и я, какъ протестанты, не противились нимѣму и согласились съ большинствомъ“. Поповъ былъ преданъ суду въ Сенатѣ, Яковкинъ, Трескинскій и оба цензоры въ Уголовной Палатѣ, а мы, содержатели типографій, какъ люди, производящіе свободный промыселъ, въ Надворномъ Судѣ. Процессъ тянулся. Разумѣется, что въ Сенатѣ, какъ въ верхней инстанціи, онъ былъ рѣшенъ прежде, нежели въ низшихъ присутственныхъ мѣстахъ. Всѣ сенаторы, отличавшіеся извѣстнымъ своимъ благородствомъ и независимымъ мнѣніемъ, пристали къ сторонѣ сильнаго Аракчеева, всѣ — кромѣ одного, Ивана Матвѣевича Муравьева-Апостола. Разсмотрѣвъ и обсудивъ дѣло со вниманіемъ и чистою совѣстью, онъ написалъ свое рѣшительное и основанное на здравомъ смыслѣ и на законахъ мнѣніе, въ которомъ доказывалъ несправедливость обвиненія и невинность прикосновенныхъ къ дѣлу лицъ, особенно Попова, подлежавшаго непосредственно суду Сената. По разногласію въ Департаментѣ, дѣло слѣдовало перенести въ Общее Собраніе. Докладная записка о немъ была напечатана и разошлась въ публикѣ. Изумленіе и негодованіе было всеобщее. Домло и до государя. Онъ встревожился и хотѣлъ узнать правду, но, не смѣя сдѣлать этого явно, далъ знать Муравьеву подъ рукою, чтобы онъ въ такое-то утро былъ въ такой-то аллеѣ ¹) Каменнаго Острова, гдѣ Александръ Пав-

¹) Говорятъ, что это свиданіе было въ Березовой аллеѣ, идущей по берегу Каменнаго Острова, противоположному Новой Деревнѣ.

Пр. ред.

21

Н. И. ГРЕЧЬ.

322

ловичъ часто прогуливался съ Елисаветою Николаевною Ку-
совою, урожденною Тухачевскою, препорядочною полуфранцуз-
скою дурою. Въ назначенное утро (это было въ августѣ 1825
года) онъ встрѣтился будто невзначай съ Муравьевымъ, сѣлъ
съ нимъ на скамью, сталъ говорить о Сенатѣ и спросилъ, какія
важныя дѣла производились у нихъ недавно. Муравьевъ исчи-
слилъ ихъ и въ томъ числѣ назвалъ дѣло Попова. Императоръ
пожелалъ узнать подробности, и Муравьевъ разсказалъ все
откровенно, смѣло и справедливо. Александръ поблагодарилъ
его, но не изъявилъ своего мнѣнія. Вскорѣ потомъ уѣхалъ онъ
въ Таганрогъ, гдѣ судьба положила предѣлъ днямъ его. Не
знаю, какое направленіе принялъ бы этотъ процессъ при жизни
Александра. По вступленіи на престолъ императора Николая,
рухнулось все это зданіе, составленное изъ флигелей Арак-
чеевскаго и Голицынскаго. Царствовать началъ россійскій
самодержецъ, а не добрый нашъ угодникъ Запада, спраши-
вавшій: „что говорятъ обо мнѣ въ салонѣ мадамъ Сталь?
какъ отозвется Шатобріанъ?“ Пали и исчезли и протестант-
скіе іезуиты съ своими библіями, изъ которыхъ черкесы дѣ-
лали патроны, и съ трактатами, пославшими не одного че-
ловѣка въ домъ умалишенныхъ. Пали и исчезли Фотій и дру-
гіе монахи, полуплуты и полудураки! Николай Павловичъ
умеръ, и его можно хвалить безъ зазрѣнія совѣсти. Скажу прямо
и отъ души: и онъ, и его внутреннее правленіе Россіі было
лучше Александрова. Александръ былъ чуждъ и непристу-
пенъ своему народу, онъ рисовался и кокетничалъ, а дѣла
не дѣлалъ: разумѣю послѣдніе его годы. Вдругъ, бывало, па-
детъ на кого нибудь немилость: „не давать ходу!“ былъ тех-
ническій терминъ этой инквизиціи. Явишься къ какому ни-
будь министру, требуешь, если не правосудія, то объясненія,
отвѣта. Нѣтъ отвѣта: пожимаютъ плечами. Наконецъ добьешься:
„ступайте къ графу Алексѣю Андреевичу“. А этотъ былъ не-
приступенъ, какъ китайскій богдыханъ. При Николаѣ по-
ступали иногда крутенько, но скоро и рѣшительно. При ка-
комъ либо доносѣ, промахѣ или недоразумѣніи, идешь къ

323

фонъ-Фоку, или къ Дубельту, или прямо къ Бенкендорфу и къ
Орлову, объяснишь дѣло, оправдаешься или получишь замѣ-
чаніе; тѣмъ и кончится. Какъ часто Николай просилъ про-
щенія у особъ, обиженныхъ имъ въ пылу гнѣва или нетер-
пѣнія!

Уже

теперь (въ їюлѣ 1858) начинаетъ заниматься для Николая
заря правды. Современемъ онъ явится въ исторіи во всемъ
своемъ блескѣ, чести и доблести.

Процессъ нашъ длился до 1828 года по всей формѣ суда
и кончился въ Сенатѣ совершеннымъ оправданіемъ подсу-
димыхъ. Я получилъ въ вознагражденіе (22-го января 1829 г.)—
чинъ статскаго совѣтника. Этому процессу обязана существо-
ваніемъ „Сѣверная Пчела“. Въ 1824 году, видя, что мнѣ
нѣтъ ходу по Министерству Просвѣщенія, я обратился къ
Канкрину, съ просьбою принять меня къ себѣ на службу.
Онъ зналъ меня и прежде (я имѣлъ случай сдѣлать добро
его сестрѣ, госпожѣ Шлютеръ) и изъявилъ свое согласіе.
Вдругъ узнали, что я преданъ суду. Канкринъ объявилъ, что
я не могу поступить къ нему на службу до оправданія. Что
дѣлать? „Сынъ Отечества“ шелъ вяло. Мы съ Булгаринымъ
затѣяли изданіе „Сѣверной Пчелы“ и начали ее съ 1-го ян-
варя 1825 года.

*

21*

## ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Общий ропотъ послѣ 1815 года. — Тогдашнє офицеры и нижнє чины гвардія. — Замѣчательный обѣдъ. — Строгости дисциплины. — Полковникъ Шварцъ и Семеновскій полкъ. — Безпорядки въ полку. — Александръ I и Меттернихъ. — Старынкевичъ. — Ланкастерская метода. — Предложеніе Ланглеса. — Графъ Сиверсъ. — Н. М. Сипягинъ. — Центральная школа для гвардейскихъ солдатъ. — Начальникъ ея И. Г. Вурцовъ. — Помощникъ его Павелъ Ивановичъ Греччъ. — 7-е ноября 1824 года. — Награды въ турецкую и польскую кампанію. — Паденіе Сипягина. — Посѣщеніе Александромъ I центральной школы. — Учрежденіе ланкастерскихъ школъ въ полкахъ. — Распространеніе ихъ по другимъ вѣдомствамъ. — Разговоръ Александра I съ Чаадаевымъ о Н. И. Гречѣ. — Стихотвореніе Шелехова. — Доносы Воейкова. — Разговоръ съ графомъ Кочубеемъ. — Обходъ наградами. — Вліяніе на награды разныхъ лицъ. — Благоволеніе и немилость императрицы Маріи Феодоровны. — Послѣдніе годы царствованія императора Александра Павловича. — Эпизодъ съ Шумскимъ. — Убіеніе его матери, Настасьи. — Губернаторъ Жеребцовъ. — Воспитаніе великихъ князей и великихъ княженъ. — Эпизодъ съ королемъ Виртембергскимъ.

Въ политическомъ отношеніи жизнь и царствованіе Александра, съ 1815 года, были также безпокойны, неровны и никакъ не походили на первыя лѣта его владычества, благія и кроткія. Не въ одной Россіи, во всѣхъ государствахъ Европы народъ былъ разочарованъ и обманутъ. Тонули—топоръ сулили, вытащили—топорища жаль. Низверженіе преобладанія Наполеонова произошло при восклицаніяхъ: „да здравствуетъ независимость, свобода, благоденствіе народовъ, владычество законовъ!“ Всѣ ждали наступленія какого-то Астреина вѣка.

325

Вѣнскій конгрессъ показалъ, что о народахъ и правахъ ихъ
нику не заботится. Одинъ Александръ ратовалъ, на зло всѣмъ
и во вредъ себѣ, за безмозглыхъ поляковъ. Между тѣмъ ли-
беральныя или, какъ называлъ ихъ Александръ, законо-сво-
бодныя идеи разлетѣлись, укоренились, разцвѣли и принесли
плоды во всей Европѣ. Началось ропотомъ, кончилось мяте-
жемъ. Въ разныхъ мѣстахъ Германіи, въ Испаніи, въ Порту-
галіи и особенно въ Италіи, народъ, подстрекаемый често-
любцами и поджигателями, возсталъ на правительство и при-
нудилъ неограниченныхъ дотолѣ владыкъ своихъ надѣть цѣпи
конституціоннаго правленія, за которымъ скорыми шагами
шли республика и анархія. Государи Европы испугались и
стали совѣтоваться, какъ бы усмирить эти волненія и утвер-
дить свои престолы. Александръ видѣлъ справедливость
ихъ опасеній и раздѣлялъ ихъ испугъ, но рѣшительно на-
чалъ дѣйствовать противъ либерализма только послѣ Троп-
наускаго конгресса, въ которое время вспыхнула вѣстница
судебъ, семеновская исторія.

Какъ въ XVIII вѣкѣ пребываніе французскихъ генераловъ
и офицеровъ въ Сѣверной Америкѣ подало случай занести
сѣмена возмущенія во Францію, такъ въ началѣ ХІХ наши
молодцы заразились либеральными идеями во Франціи, по-
ощряемые къ тому правилами и мнѣніями своего законнаго
государя. Общее мнѣніе не батальонъ; ему не скажешь:
„смирно!“ Не только офицеры, но и нижніе чины гвардіи на-
брались заморскаго духа; они чувствовали и видѣли свое
превосходство предъ иностранными войсками, видѣли, что тѣ
войска, при меньшемъ образованіи, пользуются большими льго-
тами, большимъ уваженіемъ, имѣютъ голосъ въ обществѣ.
Это не могло не возбудить въ началѣ просто ихъ соревно-
ванія и желанія стать наравнѣ съ побѣжденными. Я былъ
свидѣтелемъ обѣда, даннаго въ 1816 году гвардейскимъ фельд-
фебелямъ и унтеръ-офицерамъ однимъ обществомъ (масон-
скою ложею). Люди эти вели себя честно, благородно, съ
чувствомъ своего достоинства; у многихъ были часы и сереб.

326

ряныя табакерки. Нѣкоторые вклеивали въ свою рѣчь фран-
цузскія фразы. Одни изъ постороннихъ зрителей объѣда вос-
хищались этою перемѣною, другіе пожимали плечами. Офи-
церы дѣлились на двѣ неравныя половины. Первые, либералы,
состояли изъ образованныхъ аристократовъ; это было мень-
шинство; послѣдніе, большинство, были служаки, люди про-
стые и прямые, исполнявшіе свою обязанность безъ всякихъ
требованій. Аристократы либеральные занимались тогдашними
дѣлами и кознями, особенно политическими, читали новыя
книги, толковали о конституціяхъ, мечтали о благѣ народа,
и въ то же время смотрѣли съ гордостью и презрѣніемъ на
плебейскихъ своихъ товарищей. Въ числѣ послѣднихъ было
не мало Репетиловыхъ, фанфароновъ, которые, не имѣя ни
твердаго ума, ни основательнаго образованія, повторяли фразы
людей съ высшими взглядами и восхищались надеждою, что
современемъ Пестель или Сергѣй Муравьевъ отдастъ имъ
справедливость и введетъ ихъ въ свой кругъ.

Наконецъ высшее начальство замѣтило послабленіе дисци-
плины и фронта въ войскахъ гвардейскаго корпуса и сочло
нужнымъ попритянуть возжи. Бригадными командирами 1-й
гвардейской дивизіи назначены были: первой бригады (полки
Преображенскій, Семеновскій и Егерскій) великій князь Ми-
хаилъ Павловичъ, а второй (полки Лейбъ-Гренадерскій, Пав-
ловскій и Саперный батальонъ) Николай Павловичъ. Въ Пре-
ображенскомъ полку назначили командиромъ (на мѣсто барона
Розена) умнаго и благороднаго полковника Карла Карловича
Пирха; въ Семеновскомъ (на мѣсто Потемкина) армейскаго
служаку, строгаго исполнителя своихъ обязанностей, Θедора
Ефимовича Шварца. Этотъ несчастный выборъ былъ причи-
кою всей бѣды. Шварца, человѣка чужаго, не аристократа,
приняли офицеры съ явнымъ презрѣніемъ, которое вскорѣ
выразилось эпиграммами и насмѣшками. Братъ мой, слу-
жившій въ Финляндскомъ полку, предсказывалъ мнѣ, что
добра въ Семеновскомъ не будетъ. Онъ стоялъ однажды въ
караулѣ въ семеновскомъ госпиталѣ. Одинъ батальонъ учился.

327

Пошелъ сильный дождь. Офицеры укрылись въ корридорахъ госпиталя и, несмотря на присутствіе солдатъ, издѣвались и ругались надъ полковыми командирами, и какъ нарочно по-русски. Я самъ былъ свидѣテлемъ одной сцены. Потемкинъ не съѣзжалъ еще съ квартиры полковаго командира, въ деревянномъ домѣ по Загородному проспекту, насупротивъ лѣтнихъ палатъ Обуховской больницы. Въ палатахъ загорѣлось. Солдаты въ казармахъ, завидѣвъ дымъ, поднявшійся въ той сторонѣ, всѣ, безъ приказанія, опрометью бросились спасать домъ бывшаго любимаго командира. „Отецъ нашъ, Яковъ Алексѣевичъ!“ кричали они: „онъ не то, что этотъ подлецъ Шварцъ“. Офицеры дали прощальный объѣдъ Потемкину, произносили тосты, плакали, бранили Шварца (который приглашенъ не былъ), а послѣ объѣда нѣкоторые изъ нихъ, разгоряченные шампанскимъ, подошли къ квартирѣ Шварца и громко его ругали.

По званію моему, директора полковыхъ училищъ, я познакомился со Шварцемъ и нашелъ въ немъ добраго, простаго православнаго человѣка, въ которомъ не было и тѣни нѣмца. Онъ видѣлъ свое ложное положеніе, горевалъ о немъ, предчувствовалъ бѣду и говорилъ о томъ, не зная, какъ вывернуться. Презрѣніе къ нему офицеровъ, неуваженіе и дерзость солдатъ доходили до высшей степени.

Онъ нашелся принужденнымъ наказать одного унтер-офицера, и пламя, таившееся подъ пепломъ, вспыхнуло. Одна рота, первая гренадерская, оказала ослушаніе; ее не могли успокоить добромъ и отправили въ крѣпость. Весь полкъ пришелъ въ волненіе, требовалъ возвращенія роты, и, когда въ томъ было отказано, равномѣрно былъ арестованъ и отведенъ въ крѣпость. Всему виновато было начальство. Корпусной командиръ, Васильчиковъ, впрочемъ человѣкъ городородный, былъ нездоровъ, приставилъ мушку къ боку и поручилъ дѣло безтолковому царедворцу Бенкендорфу. Все дѣлалось глупо и безразсудно.

На Александра это происшествіе произвело сильное и

328

бѣдственное впечатлѣніе по одному особенному обстоятельству. Онъ находился на конгрессѣ въ Троппау. Лишь только исторія эта сдѣлалась извѣстною, австрійскій посланникъ, Лебцельтернъ, отправилъ о ней донесеніе съ курьеромъ къ Меттерниху. Васильчиковъ, съ своей стороны, послалъ своего адъютанта, Чаадаева, но нѣсколькими часами позже, потому что дежурный штабъ-офицеръ, Александръ Ивановичъ Казначеевъ, племянникъ Шишкова, не успѣлъ такъ скоро написать краснорѣчивое донесеніе. Случилось такъ, что именно въ то самое время государь, толкуя съ Меттернихомъ о воленіяхъ Европы, сказалъ, что она можетъ положиться на вѣрную русскую армію. Меттернихъ возразилъ ему: „Государь! въ сію самую минуту готовился я донести вамъ, что первый полкъ вашей гвардіи взбунтовался. Вотъ депеша Лебцельтерна“. Александръ остолбенѣлъ, какъ громомъ пораженный. Черезъ нѣсколько часовъ прибылъ Чаадаевъ, и извѣстіе о происшествіи подтвердилось. Александръ сталъ доискиваться причинъ и находилъ ихъ въ зараженіи войска (а не офицеровъ) либеральными идеями, и тутъ, дѣйствительно, въ числѣ подозрительныхъ назвалъ и меня.

Такъ какъ неизвѣстный лѣтописецъ русскій (въ „Полярной Звѣздѣ“, Герцена) обнаружилъ, что имя мое произнесено было въ этихъ важныхъ событияхъ, то я считаю обязанностью изложить здѣсь въ подробности всѣ обстоятельства, по которымъ я сдѣлался соприкосновеннымъ къ важнымъ дѣламъ тогдашняго времени. Въ первое время пребыванія моего въ Парижѣ (въ 1817 году) прихожу я къ состоявшему тогда при графѣ Воронцовѣ Николаю Александровичу Старынкевичу (впослѣдствіи сенатору въ Варшавѣ), самому умному и любезному человѣку, отъявленному либералу. Онъ сидѣлъ за какими-то огромными таблицами, на которыхъ начертана была русская азбука, и на вопросъ мой: что это считать? отвѣчалъ: „это таблицы для обученія чтенію, по недавно изобрѣтенной удивительной методѣ, ланкастерской. При пособіи ея сотни человѣкъ могутъ безъ учителя выучиться

329

грамотѣ въ самое короткое время. Эти таблицы составлены для обучения солдатъ нашего корпуса въ Мобежѣ". Я сталъ разсматривать таблицы и нашелъ, что онѣ составлены съ совершеннымъ незнаниемъ свойствъ русской азбуки, напримѣръ, между прочимъ, буква ж поставлена была въ числѣ гласныхъ. На замѣчаніе мое о томъ, Старынкевичъ сказалъ:

— Да вы не знаете этой методы!

— Такъ, но я знаю русскую азбуку.

— Посвятите меня въ ея тайны, — сказалъ Старынкевичъ насмѣшливо, и я написалъ предъ нимъ раздѣленіе русскихъ буквъ, которое впослѣдствіи изложилъ въ моей грамматикѣ. Онъ началъ спорить. Къ нему въ то время пришелъ профессоръ персидскаго языка, Ланглесъ.

— Посмотрите, — сказалъ ему Старынкевичъ: — вотъ господинъ Гречъ сообщаетъ неизвѣстную мнѣ доселѣ систему русской азбуки.

Ланглесъ полюбопытствовалъ узнать ея составъ и свойства. Я изложилъ ему истинную систему нашихъ буквъ, отличительныя свойства полугласныхъ, дѣленіе гласныхъ на твердыя и мягкія, согласныхъ на произносимыя разными органами; показалъ сродство ихъ, сліяніе и сочетаніе, измѣненія обѣихъ буквъ отъ присоединенія къ другимъ. Ланглесъ пришелъ въ восхищеніе, списалъ мою систему, и тутъ же предложилъ мнѣ мѣсто профессора русскаго языка въ парижскомъ училищѣ живыхъ восточныхъ языковъ, котораго я, къ сожалѣнію, принять не могъ. Старынкевичъ убѣдился въ истинѣ и важности моей системы. По его просьбѣ, составилъ я таблицы азбуки, складовъ и словъ для обучения чтенію и письму по ланкастерской методѣ, посѣщалъ училище взаимнаго обучения въ Rue St. Jean de Beauvais, зѣдилъ съ Сергѣемъ Ивановичемъ Тургеневымъ, секретаремъ графа Воронцова, въ королевскую типографію, чтобы заказать буквы для перепечатанія таблицъ. Тѣмъ занятіе мое и кончилось: я не думалъ, чтобы мнѣ пришлось употребить эти опыты на дѣлѣ. По приѣздѣ въ Петербургъ, посѣтилъ я, по постороннему дѣлу, инже-

330

неръ-генерала графа Егора Карловича Сиверса; мы разговорились, между прочимъ, о методахъ обученія, и я упомянулъ о ланкастерской. Графъ сказалъ мнѣ, что ему хотелось бы выписать кого-либо изъ Франціи, для введенія этой методы обученія въ кантонистскихъ школахъ. Я объявилъ ему, что посвященъ во всѣ таинства этого ученія и могу быть ему полезнымъ. Онъ очень этому обрадовался и предложилъ мнѣ вступить членомъ въ Комиссію составленія учебныхъ пособій кантонистамъ поселенныхъ войскъ, въ которой онъ былъ предсѣдателемъ. Я былъ тогда на службѣ почетнымъ библіотекаремъ въ Императорской Публичной Библиотекѣ, состоявшей въ вѣдѣніи Министерства Просвѣщенія. По требованію гр. Аракчеева, меня откомандировали въ Комиссію, въ которой, подъ предсѣдательствомъ гр. Сиверса, были членами генералы Перскій (директоръ 1-го Кадетскаго Корпуса) и Петровъ, флигель-адъютантъ полковникъ Клейникомъ, священникъ Герасимъ Петровичъ Павскій, ст. сов. Иванъ Осиповичъ Тимковскій и я, коллежскій ассессоръ Гречѣ. Я написалъ руководство къ учрежденію и дѣйствіямъ училищъ, составилъ таблицы, книги и пр., но вскорѣ разошелся въ мнѣніяхъ съ гр. Сиверсомъ, который былъ человѣкъ образованный и почтенный, но тяжелый педантъ и крохоборъ. Меня уволили съ чиномъ надворнаго совѣтника.

Между тѣмъ я вошелъ въ моду. Въ концѣ 1818 года, начальникъ штаба гвардейскаго корпуса, Николай Мартыновичъ Сипягинъ, поручилъ мнѣ заведеніе центральной школы для обученія содатъ гвардейскаго корпуса. Не могу не сказать здѣсь нѣсколько словъ объ этомъ добромъ, любезномъ, умномъ человѣкѣ въ частной жизни, храбромъ на войнѣ, прилежномъ и дѣловомъ въ службѣ, но притомъ крайне честолюбивомъ и — придворномъ, то есть жертвовавшемъ всѣмъ удовлетворенію своего тщеславія. Онъ служилъ въ походахъ 1812—1815 гг. при графѣ Милорадовичѣ, былъ вездѣ правою его рукою, въ званіи начальника штаба его отряда. По назначеніи Милорадовича командиромъ гвар-

331

дейскаго корпуса, Сипягинъ, сдѣлавшись и здѣсь начальни-
комъ штаба, умѣлъ оттѣснить его и забрать въ свои руки
всю власть. На пути его стоялъ генералъ Криденеръ, почему-
то возбудившій неудовольствіе императора, который однако
изъявлялъ желаніе съ нимъ примириться. Сипягинъ мѣшалъ
Криденеру сблизиться съ государемъ, увѣряя, что Александръ
все еще гнѣвается на него. Начальникъ штаба былъ на
дѣлѣ корпуснымъ командиромъ; дѣлалъ что хотѣлъ, пере-
водилъ офицеровъ въ гвардію по своему усмотрѣнію, разда-
валъ батальоны, полки и проч., но никому не дѣлалъ зла;
напротивъ, дѣлалъ добра, сколько могъ. Между прочимъ, я
обязанъ ему вѣчною благодарностью за переводъ брата моего
въ гвардію. Мнѣ лично онъ не успѣлъ сдѣлать ничего, но
его дружеское, благородное, довѣрчивое со мною обращеніе
останется на всю жизнь въ благодарномъ моемъ воспомина-
ніи. Какая разница съ преемникомъ его, добрымъ, но пу-
стымъ Бенкендорфомъ!

Школа устроена была въ просторныхъ залахъ новопо-
строенныхъ казармъ Павловскаго полка, на Царицыномъ Лугу.
Ученики были набраны изъ всѣхъ полковъ гвардейскаго и
гренадерскаго корпусовъ, числомъ до двухъ сотъ пятидесяті.
Въ числѣ ихъ было нѣсколько грамотныхъ унтеръ-офицеровъ,
служившихъ учителями. Начальникомъ школы опредѣленъ
былъ гвардейскаго генеральнаго штаба штабсъ-капитанъ Иванъ
Григорьевичъ Бурцовъ, человѣкъ возвышенной души, благород-
нѣйшаго сердца, большаго ума и рѣдкаго образованія. Онъ,
въ началѣ 1819 г. (по паденіи Сипягина), перешелъ въ юж-
ную армію, къ полковнику П. Д. Киселеву, назначенному
начальникомъ ея штаба; былъ друженъ съ нѣкоторыми ге-
роями 14-го декабря, но не участвовалъ въ ихъ замыслахъ
и даже не зналъ о нихъ; въ 1824 г. былъ уже команди-
ромъ Уфимскаго полка, но, по открытіи заговора, обратилъ
на себя неудовольствіе государя и былъ переведенъ въ дру-
гой полкъ (Мингрельскій) младшимъ штабъ-офицеромъ. Въ
1828 и 1829 годахъ отличился онъ своими подвигами въ

332

Азіятской Турціі, назначенъ былъ командиромъ Херсонскаго гренадерскаго полка, произведенъ былъ въ генералы, но тѣмъ и прекратилось его блистательное поприще: онъ былъ убитъ при Байбуртѣ (23-го іюня 1829 г.), на тридцать пятомъ году отъ рожденія. Нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія, что Бурцовъ, оставшись въ живыхъ, сдѣлался бы великимъ полководцемъ. Память его дорога для всѣхъ, кто имѣлъ счастье знать его.

Сказалъ доброе слово о чужомъ человѣкѣ, позволяю себѣ написать нѣсколько строкъ въ память человѣка мнѣ близкаго. Помощникомъ ему назначенъ былъ братъ мой, Павелъ Ивановичъ, бывшій тогда прапорщикомъ въ Финляндскомъ полку. Онъ былъ человѣкъ не блистательный, несобобщительный, скромный, молчаливый (мой антиподъ!), ревностный служака и честный солдатъ. Вся жизнь его была цѣпью препятствій, и лишь только онъ вышелъ на торную дорогу, смерть прекратила дни его. По примѣру средняго нашегоъ брата, Александра, убитаго потомъ при Бородинѣ, и Павелъ хотѣлъ служить въ артиллеріи и поступилъ во 2-й Кадетскій Корпусъ, но, въ концѣ 1812 года, отъ дурнаго содержанія въ корпусѣ, жестоко заболѣлъ: все тѣло его покрылось струпьями. Только неусыннымъ, нѣжнымъ попеченіямъ нашей доброй, несравненной матери, обязанъ онъ былъ спасеніемъ отъ смерти и возстановленіемъ здоровья. По болѣзни онъ былъ уволенъ изъ корпуса, и то съ большимъ трудомъ, потому что въ 1812 году нужны были офицеры, и ихъ выпускали совершенными еще дѣтьми. Когда братъ выздороѣлъ, положили быть ему чиновникомъ гражданскимъ, но лишь только онъ увидѣлъ военный мундиръ на одномъ сверстникѣ, родственникѣ моей жены, то объявилъ, что никакъ не можетъ быть статскимъ. Между тѣмъ онъ учился въ гимназіи и все налегалъ на математику. Его опредѣлили юнкеромъ въ гвардейскую артиллерію, и года чрезъ два выпустили въ армію подпоручикомъ. Но и тутъ не обошлось безъ затрудненія. Когда ему надлежало явиться на смотрѣ къ графу Аракчееву, начальнику артиллеріи, онъ какъ-то на-

333

теръ себѣ ногу и не могъ надѣть сапога. 'Его исключили изъ списка производимыхъ. Къ счастью, я зналъ графа, при посредствѣ Мишки Шумскаго, написалъ къ нему о томъ письмо и требовалъ моему брату новаго смотра. Графъ былъ особенно въ духѣ, осмотрѣлъ брата и аттестовалъ его.

Выше говорилъ я, что Сипягинъ перевелъ брата въ гвардію. Онъ назначилъ его было въ гвардейскую артиллерію, но такъ какъ не дали пятисотъ рублей правителю канцеляріи инспектора артиллерін барона Меллеръ-Закомельскаго, Александру Яковлевичу Перрену, то объявлено было, что въ артиллеріи гвардейской нѣтъ вакансіи. И такъ братъ мой, оставивъ артиллерію, поступилъ въ егеря, въ Финляндскій полкъ. Передъ самымъ его прибытіемъ въ полкъ, когда уже отдано было въ приказѣ о переводѣ его, полковой казначей Колокуцкій промоталъ казенныя деньги. Офицеры сложились, чтобы внести ихъ, и Павелъ лишился значительной части своего жалованья.

Во время наводненія, 7-го ноября 1824 года, стоялъ онъ въ караулѣ въ Галерной Гавани, въ ветхой караульѣ, построенной на берегу на сваяхъ. Вода поднялась доверху. И караульные, и арестанты взобрались на крышу; зданіе каралось во всѣ стороны. Ежеминутно ждали паденія его и неминуемой смерти. Солдаты, любившіе своего офицера (онъ командовалъ ихъ ротою), хотѣли спасти его, высадивъ на одно изъ судовъ, которыхъ бурею гнало мимо караульни, сбивались даже спустить его насильно, но онъ, отбившись отъ нихъ, объявилъ, что предоставляетъ каждому изъ нихъ спасаться, какъ кто можетъ; самъ же сойдетъ съ поста послѣднимъ. Одинъ солдатъ дѣйствительно спасся такимъ образомъ. Смерклось. Вода начала сбывать. Изъ морскихъ казармъ замѣтили бѣдствіе караульни и отправили на помощь катеръ (причемъ съ трудомъ добились у смотрителя веселъ: онъ боялся, что погибнетъ казенное добро). Тутъ опять началась борьба, чтобы офицеръ ъхалъ первый на катерѣ, который, можетъ быть, потомъ бы и не могъ придти вторично.

*

334

Братъ посадилъ на катеръ нѣсколько солдатъ съ арестан-
тами и унтеръ-офицеромъ и дожидался ихъ возвращенія. на
расшатанномъ зданіи караульни. Отправивъ такимъ образомъ
всѣхъ (шестьдесятъ нижнихъ чиновъ и двадцать двухъ аре-
стантовъ), онъ съ старшимъ унтеръ-офицеромъ поѣхалъ по-
слѣднимъ. Спасены были и всѣ бумаги; пропали только два
кивера. Лишь только отвалилъ катеръ въ послѣдній разъ,
домъ рухнулъ въ воду. Ночевали они въ морской казармѣ,
поужинавъ черствымъ хлѣбомъ, которымъ подѣлились съ
ними добрые моряки. На другой день офицеры Финляндскаго
полка, узнавъ отъ спасенного солдата о бѣдствіи, въ кото-
ромъ онъ оставилъ караулъ, пошли на то мѣсто, гдѣ стояла
караульня, чтобы отыскать хотя слѣды несчастныхъ. Имъ
навстрѣчу идетъ караулъ съ барабаннымъ боемъ. За это
дивное спасеніе караула, командиръ полка, генералъ Шен-
шинъ, получилъ Владиміра второй степени, а поручикъ Гречъ
не удостоился даже изъявленія благодарности . . . . . .

14-го декабря 1825 г. рота моего брата стояла въ ка-
раулѣ, въ Зимнемъ Дворцѣ. Государь Николай Павловичъ
отрекомендовалъ его принцу Евгенію Виртембергскому, какъ
извѣстнаго ему, отличнаго офицера, на котораго можно по-
ложиться, и тутъ братъ мой узналъ, что государь думаетъ,
будто онъ получилъ Аннинскій крестъ за наводненіе, а не
за командованіе школою за пять лѣтъ до того! Въ то время
великій князь не былъ еще ихъ дивизіоннымъ командиромъ.
Павелъ Ивановичъ Гречъ простоялъ въ караулѣ двое сутокъ,

335

и занимался составлением бланков, при которых препровождали арестантов в крепость.

В 1827 г., наскучив гарнизонною службою и не успевъ снискать благоволенія великаго князя Михаила Павловича, перешел онъ офицеромъ въ Пажескій Корпус, но вскорѣ стосковался по военной службѣ, и когда, въ 1828 г., сказанъ былъ походъ въ Турцію, перепросился на прежнее мѣсто. И эта карьера была ему невыгодна. При осадѣ Варны, стоя по колѣни въ холодной водѣ, онъ лишился употребленія ногъ отъ ревматизма; по взятіи крѣпости, онъ отправленъ былъ съ другими больными и ранеными на далматскомъ суднѣ въ Одессу. Ихъ носило цѣлый мѣсяцъ по Черному морю, и они едва не погибли. Между тѣмъ всѣ товарищи брата, участвовавшіе въ походѣ, были награждены крестами, а онъ, командиръ роты Его Высочества, обойденъ былъ потому, что его считали утонувшимъ. Къ тому присоединилось еще одно обстоятельство. Въ продолженіе Турецкой войны наблюдалось правило—давать въ награду отличившимся офицерамъ двухъ дѣйствующихъ батальоновъ кресты, а не чины, чтобы не обидѣть офицеровъ батальона, остававшагося въ Петербургѣ. Въ польскую кампанію, въ продолженіе которой батальонъ моего брата оставался въ Петербургѣ, это правило было оставлено: штабсъ-капитаны и поручики, оставившіе моего брата капитаномъ, вернулись полковниками. Онъ командовалъ ротою двѣнадцать лѣтъ, и во все это время подвергался замѣчаніямъ, придиркамъ и выговорамъ великаго князя Михаила Павловича, который уважалъ его, но поступалъ такъ по какому-то странному предубѣжденію. Наконецъ, онъ произведенъ былъ въ полковники и вскорѣ получилъ батальонъ. И тутъ обошлось не безъ бѣды. На маневрахъ въ Гатчинѣ, осенью 1844 года, лошадь его, испугавшись нечаянныхъ выстрѣловъ, упала съ нимъ навзничь на мостовую (на возвышеніи Коннетабля), и онъ такъ сильно ушибъ затылокъ, что лишился памяти. Это было въ виду императора Николая Павловича. Его внесли во дворецъ. Государь и государыня

336

принимали самое жаркое участіе въ его положеніи и радо-
вались его выздоровленію. Въ 1847 году былъ онъ назна-
ченъ с.-петербургскимъ плацъ-маіоромъ и вскорѣ снискалъ
полное вниманіе и довѣренность государя, уваженіе началь-
ства города и всѣхъ, кто имѣлъ съ нимъ дѣло, былъ произ-
веденъ въ генералъ-маіоры и назначенъ вторымъ комендан-
томъ. Въ этой должности онъ могъ удовлетворить влеченіямъ
добраго своего сердца, облегченіемъ участи и страданій тѣхъ
лицъ, которыя, находясь подъ военнымъ судомъ, содержа-
лись въ ордонансъ-гаузѣ. 16-го марта 1850 г. скончался онъ
скоропостижно. Государь, услышавъ о его смерти отъ ко-
менданта, сказалъ: „онъ былъ достойнѣйшій человѣкъ“. Эти
слова вырѣзаны на его надгробномъ камнѣ на Волковомъ
кладбищѣ. За гробомъ шли, проливая слезы умиленія и бла-
годарности, люди, сидѣвшіе у него подъ арестомъ!

Кто станетъ укорять человѣка за многорѣчіе, когда идетъ
дѣло о его другѣ? А я говорю здѣсь о родномъ братѣ. Le
frère est un ami donné par la nature ¹).

Возвратимся къ солдатской школѣ. Учебною частью завѣ-
дывалъ я только сначала: вскорѣ моя помощь сдѣлалась не-
нужною. Ученіе продолжалось съ удивительнымъ успѣхомъ.
Въ концѣ втораго мѣсяца, солдаты, не знавшіе дотолѣ ни аза,
выучились читать и съ таблицъ и по книгамъ; многіе писали
уже порядочно. Нельзя вообразить прилежанія, рвенія, удо-
вольствія, съ какими они учились: предъ ними разверзался
новый міръ. Сипягинъ былъ въ восторгѣ. Васильчиковъ (Л. В.),
Бистромъ (Карлъ Ив.), Потемкинъ, Храповицкій и многіе
другіе пріѣзжали смотрѣть училище и не могли надивиться.
Ожидали, что пожалуетъ самъ государь. Однажды, вовсе не-
ожиданно, пріѣхалъ начальникъ главнаго штаба, князь Вол-
конскій, осмотрѣлъ школу съ явнымъ неудовольствіемъ, сдѣ-
лалъ нѣсколько замѣчаній Бурцову за несоблюдение солдатами
формы, и уѣхалъ. Вскорѣ за нимъ прибылъ Сипягинъ и, уз-

¹) Братъ — это другъ, данный природою.

337

навъ, что прієзжалъ князь Волконскій (который за полчаса
обѣщалъ ему поѣхать въ школу на другой день съ нимъ
самимъ), измѣнился въ лицѣ. Это было первымъ признакомъ
его паденія. Второй признакъ замѣтили въ томъ, что коман-
диръ Павловскаго полка, Адамъ Бистромъ (недостойный братъ
Карла Ивановича), велѣлъ выкинуть изъ сарая казармъ разныя
вещи Сипягина, которые тамъ дотолѣ хранились съ благо-
говѣніемъ. Паденіе Сипягина послѣдовало оттого, что государь
гдѣ-то встрѣтился съ Криденеромъ и сталъ укорять его,
что онъ упрямится и не хочетъ покориться, сколько не убѣ-
ждали его къ тому чрезъ Сипягина. Кридинеръ отвѣчалъ и
доказалъ, что Сипягинъ именно отсовѣтовалъ ему обращаться
къ государю. Къ тому же Сипягинъ тяготилъ своимъ пре-
восходствомъ корпуснаго командира, Васильчикова. Положили
сбыть его съ рукъ, и сбыли: онъ былъ пазначенъ команди-
ромъ 6-й пѣхотной дивизіи, стоявшей въ Ярославлѣ.

Перенесъ онъ эту невзгоду съ величайшею твердостью и
спокойствіемъ. Я былъ у него на другое утро, по напечатаніи
приказа о его перемѣщеніи. Онъ говорилъ со мною равно-
душно, изъявлялъ только сожалѣніе, что не дождался пло-
довъ школы. Призвалъ къ себѣ гвардейскаго капельмейстера,
Дёрфельда, заказалъ ему новые инструменты для шести пол-
ковъ своей дивизіи и просилъ доставить ему учителей. То-
варищи Сипягина, пресмыкавшіеся предъ нимъ наканунѣ,
прислали къ нему Николая Ивановича Демидова, чтобы по-
смотрѣть, какъ онъ выглядитъ. Сипягинъ принялъ гене-
ралъ-лейтенанта стоя, въ сюртукѣ и ночныхъ сапогахъ, не
вынимая изо рта сигары, не прося его садиться, и преравно-
душно говорилъ о новомъ своемъ назначеніи, какъ будто бы
это было повышеніе. Демидовъ не зналъ куда дѣваться.

Разграбле-
ніемъ города Вазы, въ Шведскую войну, онъ осрамилъ себя на-
вѣки, но, не смотря на это, былъ потомъ—главнымъ началь-
никомъ военно-учебныхъ заведеній! Сипягинъ уѣхалъ въ
тотъ же вечеръ, командовалъ усердно 6-ю дивизіею, потомъ

Н. И. ГРЕЧЬ.

*

22

388

20-ю въ Пензѣ. Тамъ, въ 1824-мъ году, смотрѣлъ ее Александръ и восхитился ея совершенствомъ. Между прочимъ третья шеренга всѣхъ полковъ была выучена артиллерійской службѣ. Случись, что перебьютъ въ дѣлѣ прислугу у пушекъ, строевые солдаты замѣнятъ ее мгновенно. Государь возвратилъ Сипягину прежнюю милость. Онъ пріѣзжалъ въ Петербургъ, и я обрадованъ былъ его встрѣчею и пріемомъ. Подомъ онъ былъ военнымъ губернаторомъ въ Тифлисѣ, дѣйствовалъ успѣшно противъ непріятелей (въ Персидскую войну), и умеръ въ 1827 году отъ болѣзни.— Память его не исчезнетъ въ сердцахъ людей, знавшихъ его въ частной жизни.

Училище шло своимъ чередомъ. Бурцовъ, оставивъ службу при гвардейскомъ корпусѣ, рекомендовалъ моего брата, какъ совершенно способнаго замѣнить его. Я продолжалъ свой надзоръ. Но училище утратило часть своего блеска. Новый начальникъ штаба, А. Х. Бенкендорфъ, былъ человекъ къ пріятный, образованный, добрый, но равнодушный къ дѣламъ, выходившимъ изъ обыкновеннаго круга. Между тѣмъ назначеніе школы было достигнуто. Въ полгода всѣ солдаты въ ней выучились грамотѣ, разумѣется, лучше или хуже. 19-го іюля 1819 года происходилъ смотрѣ ея Александромъ I. Государь пріѣхалъ, въ сопровожденіи Васильчикова, Бенкендорфа, А. Ө. Орлова и нѣсколькихъ другихъ генераловъ, былъ очень веселъ и доволенъ, любовался пестротою разнокалиберныхъ мундировъ, обласкалъ меня. Произведенъ былъ экзаменъ и кончился къ общему удовольствію. При этомъ произошелъ неважный случай, могущій служить прибавленіемъ къ истинѣ: большія дѣйствія отъ малыхъ причинъ. Главнымъ указателемъ или мониторомъ въ классѣ былъ кавалергардскій унтеръ-офицеръ Горшковъ, красавецъ, миловидный собою, умный и проворный. Но и на старуху бываетъ ироруха! Когда брать мой скомандовалъ къ началу упражненій, Горшковъ сбился и не такъ повторилъ команду. Я взглянулъ на него и попачалъ головою. Горшковъ покраснѣлъ, улыбнулся и поправился. Эта безмолвная перемолька не ускользнула отъ вни-

339

манія Александра І, какъ оказалось впослѣдствіи. Между тѣмъ государь очень милостиво благодарилъ меня за стараніе о его солдатахъ (опричникахъ) и уѣхалъ совершенно довольный. Училище ему понравилось, и онъ приказалъ учредить по такому же училищу въ каждомъ полку гвардейскаго корпуса.

Я былъ назначеннъ директоромъ съ 5,000 рублей жало-
ванья; за экзаменъ получилъ перстень въ 3,000 руб.; брату
моему данъ орденъ св. Анны 3-й степени; унтеръ-офицеры,
бывшіе мониторами, произведены въ 14-й классъ, словомъ все
шло какъ по маслу. Я составилъ уставы, руководства и учеб-
ныя таблицы, напечаталъ ихъ и разсылалъ по арміи. Начали
учреждаться школы: онъ были устроены въ Преображенскомъ
полку ¹), въ Московскомъ ²), въ Егерскомъ ³), въ Кавалергард-
скомъ. Въ другихъ готовились. Здѣсь долженъ я опять сдѣ-
лать отступленіе.

Введеніе ланкастерской методы не ограничилось гвардейскими полковыми училищами. Въ началѣ 1820 года, императрица Марія Федоровна поручила мнѣ, чрезъ почетнаго опекуна, Карла Федоровича Модераха, ввести эту методу въ классахъ воспитанниковъ и воспитанницъ воспитательныхъ домовъ Петербургскаго и Гатчинскаго; это было исполнено вскорѣ и съ успѣхомъ. Потомъ заведены были, существующія понынѣ, училища солдатскихъ дочерей полковъ гвардіи (первое въ Семеновскомъ полку, другое въ Большой Конюшенной). И здѣсь успѣхъ совершенно оправдалъ и методу, и способъ ея приложенія. Въ то же время составилъ я, преимущественно изъ членовъ масонской ложи избраннаго Михаила (графа Федора Петровича Толстаго, Федора Николаевича Глинки, Петра Яков-

¹) Начальникомъ этой школы былъ подпоручикъ Игнатьевъ, нынѣ гене-
ралъ-отъ-инфантеріи, С.-Петербургскій военный губернаторъ.

2) Начальникомъ школы былъ поручикъ Б. А. Фридериксъ, нынѣ гене-
ралъ-лейтенантъ.

3) Начальникомъ школы былъ поручикъ Алексей Васильевич Семенов, нынѣ сенаторъ.

22*

340

левича фонъ-Фока, Василія Ивановича Григоровича, Николая Ивановича Кусова и н. др.), общество для заведенія училища взаимнаго обученія, и мы открыли одну школу (на 360 чело- вѣкъ) въ домѣ Шабишева, на углу Вознесенской и Садовой улицъ. Во всѣхъ этихъ начинаніяхъ былъ я дѣйствующимъ ли- цомъ. Кажется, по естественному порядку вещей, слѣдовало бы Министерству Просвѣщенія воспользоваться моими знаніями и опытностью и употребить меня на пользу народныхъ школъ, которыя находились тогда и находятся нынѣ въ жалкомъ по- ложеніи. Вышло противное. Министерство Просвѣщенія (то- есть главный его двигатель, Магницкій) возненавидѣло меня, осмѣлившагося дѣйствовать въ пользу общую безъ его вѣ- дома, и положило стереть меня съ лица земли. Можетъ быть я самъ подалъ къ тому поводъ явными и громкими своими сужденіями объ этихъ лицемѣрахъ и негодяяхъ. Обстоятель- ства имъ благопріятствовали.

Семеновская исторія изумила и огорчила Александра. Онъ получилъ извѣстіе о ней въ Троппау, какъ сказано выше. Вмѣсто того, чтобы видѣть въ этомъ неповиновеніи вспышку нетерпѣнія избалованныхъ солдатъ, которыхъ хотѣли обра- тить къ прежнему порядку, онъ вообразилъ, что это есть про- явленіе революціонныхъ замысловъ, о существованіи которыхъ онъ давно догадывался. Случилось такъ еще, что король прусскій сообщилъ ему догадку свою о существованіи въ Швейцаріи центральнаго комитета для возмущенія Европы. Александръ спросилъ у Чаадаева, прибывшаго изъ Петербурга съ донесеніемъ о непріятномъ происшествіи:

— Знаешь ли ты Греча?

— Знаю, ваше величество.

— Бывалъ ли онъ въ Швейцаріи?

— Бывалъ, сколько знаю, — отвѣчалъ Чаадаевъ по всей справедливости.

— Ну такъ теперь я вижу, — продолжалъ государь, и прибавилъ: — боюсь согрѣшить, а думаю, что Гречь имѣлъ участіе въ семеновскомъ бунтѣ.

444

всѣ эти гнусныя средства считаются у нихъ добродѣтелями,
когда только ведутъ къ предположенной цѣли. Станемъ ли об-
винять лятавую собаку, что она, по внушенію своей натуры,
гоняется за дичью, а кошку, что она ловитъ мышей?

Булгаринъ оправдывается тѣмъ, что онъ передался фран-
цузамъ въ то время, когда, какъ выше сказано, Франція
была съ Россией въ дружбѣ и въ союзѣ; но что мѣшало
ему, при началѣ войны 1812 года, не перейти обратно въ
русскую службу, а удалиться куданибудь и остаться ней-
тральнымъ? Это совѣтовалъ ему не только законъ чести, но
и голосъ благоразумія. Отъ этой измѣны покрылъ онъ себя
безславiemъ и не могъ добиться уваженія ни у которой партіи.

Плѣнныхъ привели или, какъ говорятъ, „пригнали“ въ
Россію. Вдругъ прекратилась война взятіемъ Парижа и низ-
ложеніемъ Наполеона: плѣнныхъ размѣняли и полякамъ объ-
явили безусловную амнистію. Булгаринъ, съ другими освобож-
денными поляками, явился въ Варшавѣ къ цесаревичу. Кон-
стантинъ Павловичъ принялъ его ласково и, указавъ на преж-
нихъ товарищей его, Жандра, Албрехта и пр., въ звѣздахъ
и лентахъ, сказалъ:

— И ты былъ бы теперь генераломъ, если бы остался
у меня.

— Ваше высочество! отвѣчалъ Булгаринъ:—я служилъ мо-
ему отечеству.

— Хорошо, хорошо! возразилъ великій князь:—теперь по-
служи мнѣ!

Цесаревичъ предложилъ воротившемуся патріоту любое
комендантское мѣсто въ Царствѣ Польскомъ, но Булгаринъ
отказался, объявивъ, что долженъѣхать къ матери и при-
вести въ порядокъ разстроенное свое имѣніе. Онъ, дѣйстви-
тельно, любилъ и уважалъ свою мать, и когда, бывало, хотѣлъ
подкрѣпить какую-нибудь колоссальную ложь, то клялся, при
ея жизни, сѣдинами матери, а по смерти — ея тѣнью. Онъ
свидѣлся съ нею, но имѣнія не нашелъ, потому, вѣроятно, что
его и не бывало. Между тѣмъ, возобновилъ онъ знакомство

445

съ своими родственниками. Дядя его, Павелъ Булгаринъ,
бывшій литовскимъ подконюшымъ (подлый этотъ чинъ былъ
въ большомъ уваженіи въ Польшѣ), полюбивъ Θаддея за жи-
вой характеръ, за умъ и находчивость, поручилъ ему вести
процессъ его съ родственникомъ, графомъ Тышкевичемъ и Пар-
чевскимъ, или собственно два процесса: одинъ съ Парчевскимъ
противъ Тышкевича, другой съ Тышкевичемъ противъ Парчев-
скаго. Дѣло шло объ восьми тысячахъ душъ. Булгарину за
ходатайство объщано было пять процентовъ, т. е. четыреста
душъ. Процессъ производился въ Сенатѣ, и новый ходатай от-
правился въ С.-Петербургъ. Здѣсь принятъ онъ былъ въ домѣ
зятя своего, Искрицкаго, и, не знаю какъ, попалъ во француз-
скій кругъ у генераловъ Базена, Сеиновера и пр., читалъ имъ
свои сочиненія, которые кто-то переводилъ для него на фран-
цузскій языкъ.

Въ началѣ фев аля 1820 года, явился у меня въ кабинетѣ
человѣкъ лѣтъ тридцати, тучный, широкоплечій, толстоносый,
губанъ, порядочно одѣтый, и заговорилъ со мною пофран-
цузски: „Excusez, monsieur, si je vous derange...“ ¹).

Замѣтивъ съ перваго слова, что ему трудно говорить по-
французски, я прервалъ его рѣчъ вопросомъ:

— Говорите ли вы порусски?

— Говорю-съ. Я полякъ.

— Итакъ, къ чему толковать пофранцузски? Скажите
мнѣ, пожалуйте, что вамъ угодно?

Тогда объявилъ онъ мнѣ, что пришелъ по просьбе одного
французскаго литератора, г. де-Сенъ-Мора, человѣка необык-
новенно умнаго, ученаго и благороднаго, который намѣренъ
читать лекціи о французской литературѣ.

— Да какой онъ партіи? спросилъ я: —кажется, отъявлен-
ный роялистъ?

— Точно, самый ревностный приверженецъ законной
династіи.

¹) Извините, милостивый государь, если я васъ безпокою.

446

— Какъ же онъ можетъ быть умнымъ человѣкомъ? ска-
залъ я. — Умный легитимистъ въ нынѣшнее время не по-
ѣдетъ изъ Франціи, чтобы искать хлѣба заграницею. Видно,\ онъ олухъ и не знаетъ, что дѣлать, или такъ уменъ, что ви-
дитъ близкое паденіе своей партіи. Вообще, въ нынѣшней
Франціи умъ, знанія, дарованія — на лѣвой сторонѣ. Мой со-
бесѣдникъ захохоталъ весело.

— Такъ вотъ вы какой! А я думалъ, что вы ревнитель
Бурбоновъ и монархическаго начала.

Мы разговорились и познакомились. Это былъ Өаддей
Булгаринъ.

Я былъ въ то время отъявленнымъ либераломъ, напитав-
шись этого духа въ краткое время пребыванія моего во Франціи
(въ 1817 г.). Да и кто изъ тогдашнихъ молодыхъ людей былъ
на сторонѣ реакціи? Всѣ тянули пѣсню конституціонную, въ
которой запѣвалою былъ императоръ Александръ Павловичъ.
Оппозиція Аракчееву, Голицыну и всѣмъ этимъ темнымъ вла-
стямъ была тогда въ модѣ, была дѣломъ извѣстнымъ, славою
и знаменемъ тогдашняго юнаго поколѣнія. Самымъ либераль-
нымъ журналомъ была „Сѣверная Почта“, выходившая подъ
вѣдѣніемъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ, Козодавлева. Семенов-
ская исторія еще не навлекала мрачныхъ тучъ на горизонтѣ
свѣтлыхъ идей и мечтаній. Революціи греческая, а потомъ
испанская и итальянская, встрѣчали въ Россіи, какъ и вездѣ,
ревностныхъ друзей и поборниковъ. Булгаринъ, какъ щирый
полякъ, не могъ не раздѣлять этого движения умовъ. Въ моемъ
домѣ онъ узналъ Бестужевыхъ, Рылѣева, Грибоѣдова, Батен-
кова, Тургеневыхъ и пр. — цвѣтъ умной молодежи! Нѣсколько
разъ долженъ я напоминать, что Булгаринъ былъ въ то время
отнюдь не тѣмъ, чѣмъ онъ сдѣлался впослѣдствіи: былъ ма-
лый умный, любезный, веселый, гостепріимный, способный къ
дружѣ и искавшій дружбы людей порядочныхъ. Между тѣмъ,
по національной природѣ своей, онъ не пренебрегалъ зна-
комствомъ и милостью людей знатныхъ и особенно сильныхъ.
Умѣлъ онъ сойтись и съ гнуснымъ Магницкимъ, и съ сума-

447

сбороднымъ Руничемъ, и съ глупымъ Кавелинымъ, познакомился
съ лицами, окружавшими Аракчеева, пролѣзъ и къ нему самому.

До 1823 года онъ литературою занимался мало, посвя-
щая все свое время, всю свою дѣятельность веденію своего
процесса. И мнѣ кажется, что занятія этимъ процессомъ,
сопряженныя съ уловками и продѣлками, которые не всегда
оправдываются законами чести и долга, имѣли вредное влія-
ніе на развитіе его понятій и характера. Для достиженія
своей цѣли, онъ употреблялъ всѣ возможныя средства: съ
утра до вечера таскался по сенаторскимъ и оберъ-проку-
рорскимъ переднимъ, навѣщалъ секретарей и стряпчихъ,
кормилъ и подкупалъ ихъ, привозилъ игрушки и лаком-
ства ихъ дѣтямъ, подарки женамъ и любовницамъ. Польская
natура нашла въ этихъ маневрахъ обильную пищу своей
низкопоклонности, лести, хвастовству и хлѣбосольству съ опре-
дѣленною цѣлью. Эти подвиги, оправдываемые свойствомъ
его занятій, произвели въ его умѣ смѣшанную теорію пра-
вилъ войны, сутяжничества и литературы. Потерявъ воз-
можность продолжать съ успѣхомъ военную службу, онъ по-
шелъ въ стряпчіе; видя, что можно пріобрѣсть литературою
извѣстность, а съ нею и состояніе, онъ наконецъ взялся за
нее, руководствуясь на каждомъ изъ сихъ поприщъ прави-
лами — достигнуть цѣли жизни, т. е. удовлетворенія тще-
славію и любостяжанію. Эта теорія не могла ему притомъ
быть человѣкомъ не злымъ, добрымъ, сострадательнымъ, бла-
готворительнымъ и, въ минуту порыва, готовымъ на пожер-
твованіе.

Булгаринъ почиталъ и уважалъ добрыя стороны въ лю-
дяхъ, даже тѣ, которыхъ самъ не имѣлъ. Такимъ образомъ
постигъ онъ всю благость, все величіе души Грибоѣдова,
подружился съ нимъ, былъ ему искренно вѣренъ до конца
жизни, но не знаю, осталась ли бы эта дружба въ своей
силѣ, если бы Грибоѣдовъ вздалмѣ издавать журналъ и
тѣмъ сталъ угрожать „Пчелѣ“, то есть увеличенію числа ея
подписчиковъ. Признаюсь, если бы я зналъ, каковъ Булга-

448

ринъ дѣйствительно, то есть какимъ онъ сдѣлался въ ста-
рости, я ни за что не вошелъ бы съ нимъ въ союзъ. Но эти
порывы мнѣ казались простыми вспышками вѣтрянаго само-
любія. Я не видѣлъ, что въ немъ скрывалась только исклю-
чительная жадность къ деньгамъ, имѣвшая цѣлію не столько
накопленіе богатства, сколько удовлетвореніе тщеславія. Фрид-
рихъ II сказалъ однажды о полякахъ: „нѣтъ подлости, ко-
торой бы не сдѣлалъ полякъ, чтобы добыть сто червонцевъ, ко-
торые онъ потомъ выбросить за окно“. Къ тому должно еще
прибавить, что человѣкъ можетъ исправиться отъ тѣхъ при-
вычекъ и слабостей, которые привились къ нему отъ лож-
наго воспитанія, отъ дурныхъ обществъ и примѣровъ, и т. п.;
но врожденныя свойства его, и хорошія, и дурныя, съ го-
дами крѣпнутъ и возрастаютъ. Такъ было и съ Булгаринымъ:
въ молодости онъ былъ любезенъ, остеръ, добродушенъ, обхо-
дителенъ; эти качества исчезали въ немъ съ каждымъ годомъ,
и съ каждымъ годомъ увеличивалось въ немъ чувство зави-
сти, жадности и своекорыстія, заглушая добыря его свойства.
Я приписываю странности и причуды Булгарина его воспи-
танію, обстановкѣ и послѣдовавшимъ обстоятельствамъ его
жизни; но въ самой основѣ его характера было что-то не-
вольно дикое и звѣрское. Иногда, вдругъ, ни съ чего или
по самому ничтожному поводу, онъ впадалъ въ какое-то изступ-
леніе, сердился, бранился, обижалъ встрѣчнаго и попереч-
наго, доходилъ до бѣшенства. Когда, бывало, такое изступле-
ніе овладѣетъ имъ, онъ пуститъ себѣ кровь, ослабѣетъ и
потомъ войдетъ въ нормальное состояніе. Во время такихъ
припадковъ, онъ дѣйствительно казался сумасшедшимъ и бѣ-
шенымъ, и было бы несправедливо винить его за то: это
были припадки болѣзни нрава, уступавшіе механическимъ
средствамъ, т. е. кровопусканію. Когда я убѣдился въ воз-
растаніи недружелюбія, зависти и злобы въ Булгаринѣ, на-
добно было бы расторгнуть нашу связь, но отъ нея зави-
сѣло благосостояніе моего семейства. Я сносилъ съ терпѣ-
ніемъ всѣ его причуды, подозрѣнія и оскорбленія, но не-

449

рѣдко выходилъ изъ терпѣнія: такъ, въ 1853 году, не могъ не возстать противъ него всенародно, вслѣдствіе его жалкаго и подлаго идолопоклонства Контскимъ. Потомъ поступилъ онъ со мною безчестно и открылъ всю глубину своей души. Между тѣмъ, онъ впалъ въ болѣзнь, и я не могъ ни-чего сдѣлать.

Въ то время, какъ я познакомился съ Булгаринымъ, онъ не довѣрялъ еще своему искусству владѣть русскимъ языкомъ въ литературномъ отношеніи, писалъ дѣловыя бумаги при помощи подъячихъ, и очень искусно, чтò видно изъ выиграннаго имъ процесса своего дяди. Между тѣмъ, хотѣлось ему заработать что нибудь литературною работою. Онъ вз düşалъ издать „Оды Горація“ съ коментаріями Ежевскаго и другихъ критиковъ, но самъ онъ зналъ полатыни очень плохо, просто сказать, зналъ этотъ языкъ, какъ какая нибудь полька, посѣщающая католическую церковь. Ему помогъ одинъ мой родственникъ, и книжка вышла изрядная. Ежевскій и нѣкоторые другие латинисты жаловались на заимствованіе ихъ примѣчаній, но Булгаринъ оправдался тѣмъ, что упомянулъ объ этихъ заимствованіяхъ въ своемъ предисловіи. Въ то время втерся онъ къ Магницкому и Руничу и старался, при ихъ помощи, ввести эту книгу въ училища, но обѣщанія ихъ ограничились словами. Книга не раскупалась, и Булгаринъ рѣшился пожертвовать ее въ пользу училищъ.

Въ намѣреніи упрочить свое существованіе литературными трудами, онъ обратился къ русской и славянской исторіи. Набравъ нѣсколько историческихъ матеріаловъ, сталъ онъ издавать „Сѣверный Архивъ“, печаталъ въ немъ статьи интересныя, но впадалъ въ страшные промахи, особенно по недостаточному знанію иностранныхъ языковъ, коверкалъ имена собственныя, смѣшивалъ событія, и если бы издавалъ теперь, то не избѣжалъ бы обличеній и насмѣшекъ, но въ тѣ блаженныя времена, когда „печатный каждый листъ казался намъ святымъ“, и не то сходило съ рукъ. Желая придать сухому журналу болѣе интереса для читающей

Н. И. ГРЕЧЬ.

29

450

публики, Булгаринъ вздалъ издавать при немъ особые листки, подъ заглавіемъ „Волшебный Фонарь“, и тутъ попалъ въ свою колею. Небольшія, вообще сатирическія, картины нравовъ и историческіе очерки понравились публикѣ и поощрили его усердіе. Занявшись легкою литературою, онъ оставилъ ученую, для которой не имѣлъ ни основательныхъ познаній, ни особеннаго дарованія. Я помогалъ ему усердно, особенно сглаживая слогъ, который отзывался полонизмами и галлицизмами. Въ 1824 году разразилась надо мною катastroфа Госнера. Канкринъ хотѣлъ, предъ тѣмъ, взять меня на службу въ Министерство Финансовъ, но, узнавъ, что я преданъ суду, отложилъ это до моего оправданія. Тогда затѣяли мы съ Булгаринымъ изданіе „Сѣверной Пчелы“, не прекращая ни „Сына Отечества“, ни „Сѣвернаго Архива“. Позволеніе на то Министра Просвѣщенія получили мы безъ труда. Булгаринъ былъ знакомъ съ (бывшею потомъ женою Шишкова) Лобаршевскою и чрезъ нея втерся къ старику. Онъ даже называлъ и считалъ себя ея родственникомъ, доколѣ Шишковъ былъ министромъ.

При начатіи „Сѣверной Пчелы“ (въ январѣ 1825 г.), я уже вытрезвился отъ либеральныхъ идей волею и неволею и удерживалъ сарматскія порывы Булгарина. За это ему доставалось отъ либераловъ. Рылѣевъ, раздраженный вѣрно-подданническими выходками газеты, сказалъ однажды Булгарину: „когда случится революція, мы тебя на „Сѣверной Пчелѣ“ голову отрубимъ“. Особенно образумила меня семеновская исторія, доказавъ мнѣ, что можно попасть въ бѣду безъ всякой вины.

Булгаринъ, до испытанія силъ своихъ въ мелкой литературѣ, вздалъ заняться преимущественно русскою исторіею и выбралъ для этого периодъ Самозванцевъ, при котором пользовался польскими источниками. Героинею его была Марина Мнишекъ. Въ маѣ 1823 года, происходило публичное чтеніе Общества Соревнователей Просвѣщенія и Благотворительности.

451

По болѣзни президента, Ө. Н. Глинки, предсѣдательство-
валъ я, какъ вице-президентъ. Читаны были отрывки изъ
біографіи фонъ-Визина, кн. Вяземскаго, стихи Василія Ив.
Туманскаго и т. п., и, между прочимъ, отрывки изъ „Біogra-
фіи Марины Мнишекъ“, Булгарина. Статья была слабая, плохо
написанная. Онъ не читалъ ее, а мямлилъ, и паденіе было
совершенное. Это разсердило Булгарина и отвадило на нѣ-
сколько лѣтъ отъ русской исторіи, которую онъ было счи-
талъ игрушкою. При успѣхѣ своихъ повѣстей и мелкихъ
статеекъ, задумалъ онъ своего „Ивана Ивановича Выжигина“,
писалъ его долго, рачительно, и имѣлъ въ немъ большой
успѣхъ. Года въ два разошлось до семи тысячъ экземпляровъ.
Романъ этотъ нынѣ забытъ и находится въ пренебреженіи,
котораго не заслужилъ. Должно вспомнить, что онъ былъ,
по времени, первымъ русскимъ романомъ и что имъ нача-
лась обличительная наша литература. Многія черты и ха-
рактеры схвачены въ немъ удачно и умно. Видя успѣхъ
„Ивана Выжигина“, книгопродавецъ Алексѣй Заикинъ за-
казалъ Булгарину „Петра Выжигина“, который былъ не-
сравненно слабѣе и не принесъ выгоды. Алексѣй Заикинъ
умеръ въ холеру 1831 года, не дождавшись окончанія изда-
нія романа „Дмитрій Самозванецъ“, по мнѣ, еще слабѣе,
особенно тѣмъ, что авторъ берется изображать чувства любви
и нѣжности. Онъ зналъ любовь и зналъ на практикѣ, но не
ту, которую описываютъ въ романахъ.

Въ 1836 году, затѣялъ онъ большую спекуляцію, сочине-
ніе книги: „Россія въ историческомъ, географическомъ
и литературномъ отношеніи“. Сотрудникомъ ему былъ
профессоръ Н. А. Ивановъ (сперва бывшій въ Дерптѣ, а по-
томъ въ Казани ¹). Трагикомическая судьба этого изданія
описана мною въ статьѣ объ „Энциклопедическомъ Лексиконѣ“.
Послѣднимъ большимъ предпріятіемъ Булгарина были его

¹) Наоборотъ, онъ сперва былъ въ Казани, а потомъ въ Дерптѣ, гдѣ
и познакомился съ Булгаринымъ.
Пр. ред.

29*

452

„Воспоминанія“, или „Записки“, которых вышло несколько частей. Въ нихъ много забавнаго, интереснаго, но — правду ли онъ писалъ? Не всегда. Я не думаю, чтобы онъ лгалъ умышленно, но онъ украшалъ события и, безпрерывно разсказывая ихъ устно, самъ привыкалъ вѣрить, что они случались точно такъ, какъ онъ ихъ разсказываетъ. Многое, напримѣръ, что онъ говоритъ обо мнѣ, случилось не такъ, какъ онъ пишетъ. Иное прибавлялъ онъ съ разсчетомъ и, какъ говорятъ нынѣ, съ заднею мыслію. Такъ, я спросилъ у него однажды, на что онъ, въ своихъ „Запискахъ“, приплелъ исторію о подвигахъ Наполеона I въ Байоннѣ, въ 1808 году: они вовсе не идутъ къ дѣлу. Онъ признался мнѣ, что внесъ этотъ эпизодъ, чтобы сказать о прибытіи въ Байонну графа А. И. Чернышева, курьеромъ отъ императора Александра Павловича и угодить тѣмъ графу, котораго просилъ о переходѣ свояка его, полковника Руднева, въ гвардейскій генеральный штабъ! Все штуки, все продѣлки, все интриги! А у него былъ такой самородный талантъ, что онъ могъ бы обойтись и безъ этихъ средствъ! Онъ писалъ съ большою легкостью, что называется, съ плеча, но легкомысліе его было еще больше. Никогда, бывало, не справится съ источникомъ или съ дѣйствительностью какого либо случая, а пишетъ, какъ въ голову прийдетъ. Такимъ образомъ онъ бросился однажды на нѣмцевъ за то, что они употребляютъ слово luxuriös, слово неблагопристойное. Совсѣмъ нѣтъ: понѣмецки оно значитъ просто роскошный и происходитъ отнюдь не отъ французскаго luxure. Въ другой разъ онъ вздумалъ утверждать, что нѣмецкій писатель Геллертъ жилъ devять лѣтъ въ Россіи, всегда любилъ ее и воспоминалъ о ней съ удовольствіемъ. Геллертъ же не выѣзжалъ изъ Лейпцига. Булгаринъ, вѣроятно, смѣшалъ его съ Гердеромъ. Говорю о промахахъ, которые проскользнули въ печати, а сколько исключено и исправлено было въ рукописяхъ! Онъ зналъ русскій языкъ хорошо, но былъ очень слабъ въ грамматикѣ и, напримѣръ, никакъ не могъ различить падежей

453

мѣстоимія: ея и ее; всегда онъ писалъ: любить ея.
И латыни доставалось подъ перомъ его, хотя онъ очень любилъ латинскія цитаты. Такъ, вмѣсто: sine qua non, онъ писалъ: si non qua non, и любилъ вставлять латинскія слова для объясненія русскихъ терминовъ, какъ то: снимокъ (facsimile) и т. п.

Не могу исчислить всѣхъ его изданій. Въ сороковыхъ годахъ онъ редактировалъ газету „Экономъ“, которую онъ предпринималъ съ экономическимъ разсчетомъ.

Между тѣмъ, скажу прямо: онъ не заслуживалъ той брани, тѣхъ клеветъ, которыми его осыпали при жизни и осыпаютъ по смерти. Главною тому причиною было, что онъ ни съ кѣмъ не умѣлъ ужиться, былъ очень подозрителенъ и щекотливъ, и, при первомъ словѣ, при первомъ намекѣ, бросался на того, кто казался ему противникомъ, со всею силою злобы и мщенія. Такъ, напримѣръ, произошла его вражда съ Н. А. Полевымъ, продолжавшаяся нѣсколько лѣтъ. Полевой началъ свой „Телеграфъ“ въ одно время съ „Пчелою“. Ужъ этого было бы довольно, но онъ дерзнулъ упомянуть въ своемъ объявленіи, что странно отвергать переводы въ журналахъ, а Булгаринъ именно говорилъ объ этомъ въ одной изъ своихъ программъ. Вотъ и загорѣлась война. Признаюсь теперь, по истеченіи пятидесятى лѣтъ, что я могъ бы въ то время остановить Булгарина, но меня забавляла эта брань, къ тому же я былъ товарищемъ Булгарина и считалъ обязанностью попомогать ему въ оборонѣ; да и высокомѣрный и заносчивый Полевой самъ подавалъ къ тому поводъ. Въ 1827 году сошлись мы съ Полевымъ на объѣдѣ у П. П. Свиньина, объяснились и съ тѣхъ поръ оставались друзьями, но съ Булгаринымъ не обходилось безъ вспышекъ.

Всего болѣе повредилъ Булгарину разрывъ съ благородною партіею нашей литературы: Карамзина, Жуковскаго, Пушкина. Первый поводъ къ тому подалъ мерзавецъ Воейковъ своими переносами, сплетнями, клеветами. Въ его биографіи сказано о томъ подробно. Между тѣмъ, все могло

454

обойтись безъ явной войны; и, действительно, несколько лѣтъ продолжалась перепалка, но большею частью холостыми порядами. Въ статьѣ объ „Энциклопедическомъ Лексиконѣ“ говорилъ я о спорѣ, поднятомъ Булгаринымъ по поводу объявленія его о числѣ подписчиковъ на „Инвалидѣ“ и на „Сынъ Отечества“. Съ тѣхъ поръ господствовала на полѣ бранномъ тишина, но война разразилась вновь въ 1829 г., и поводомъ къ ней было увольненіе отъ „Пчелы“ одного сотрудника.

Должно замѣтить, что мы съ Булгаринымъ имѣли по „Пчелѣ“ разныхъ сотрудниковъ. Мои, по переводамъ и выпискамъ изъ иностранныхъ газетъ, работали лѣтъ по десяти и болѣе. Со всѣми разстался я дружелюбно и остался въ добрыхъ съ ними сношеніяхъ ¹). Булгаринъ бралъ и отставлялъ, привлекалъ и выгонялъ своихъ сотрудниковъ безпрерывно и обыкновенно оканчивалъ дѣло съ ними громкимъ разрывомъ, сопровождавшимся непримиримою враждою. Онъ трактовалъ ихъ, какъ польскій магнатъ трактуетъ служащихъ ему шляхтичей: то нпруетъ, кутитъ, кохается съ ними, то обижаетъ ихъ словесно и письменно, какъ наемниковъ, питающихся отъ крохъ его трапезы. Въ числѣ этихъ несчастныхъ илотовъ былъ Орестъ Михайловичъ Сомовъ, учившійся въ Харьковскомъ Университетѣ. Онъ зналъ французскій и итальянскій языки и очень хорошо писалъ порусски, переводилъ умно и толково и рачительно исполнялъ всю мелкую работу по газетѣ. Нрава былъ онъ добро и кроткаго, человѣкъ честный и благородный, но совершенно недостаточный. По сотрудничеству въ „Пчелѣ“, получалъ онъ по четыре тысячи рублей (асс.) въ годъ, за составленіе фельетоновъ, смѣси, объявленій о книгахъ, съ короткимъ обсуж-

¹) Моими сотрудниками были: Николай Ивановичъ Юханцовъ (потомъ д. ст. сов. по Министерству Финансовъ), Петръ Яковлевичъ фонъ-Фокъ (тоже), Евгеній Карловичъ Рашетъ (тайн. сов.), Павелъ Павловичъ Безакъ (нынѣ генер.-маіоръ), Амплій Николаевичъ Очкинъ (ст. сов.).

455

деніемъ ихъ и т. д. Онъ работалъ у насъ года два. Вдругъ,
въ концѣ 1829 года, Булгаринъ за что-то прогнѣвался на
него и завопилъ: „Вонъ Сомыча! вонъ его!“ и, дѣйствительно,
объявилъ ему отставку. Лишенный такимъ образомъ средствъ
къ существованію, Сомовъ предложилъ свои услуги барону
Дельвигу, который задумалъ издавать „Литературную Га-
зету“, но, по лѣности и безопасности своей и по непривычкѣ
къ мелочамъ редакціи, охотно принялъ его предложеніе.
Вотъ Булгаринъ и струсилъ, видя, что на него поднимется
невзода. Встрѣтясь съ Сомовымъ, въ декабрѣ 1829 г., на
Невскомъ проспектѣ, спрашиваетъ:

— Правда ли, Сомычъ, что ты присталъ къ Дельвигу?

— Правда!

— И вы будете меня ругать?

— Держись!

Эти слова, какъ искра, взорвали подкопъ въ сердцѣ и въ
головѣ Өаддея. Воротившись домой, онъ сѣлъ за письменный
столъ и написалъ статью на объявленіе о „Литературной
Газетѣ“, сталъ бранить и унижать ее еще до выхода перваго
нумера. Но этого было для него недовольно. Узнавъ, что
Пушкинъ намѣренъ помогать Дельвигу своимъ содѣйствіемъ,
онъ еще болѣе испугался и, не дожидаясь перваго выстрѣла
съ непріятельской батареи, самъ началъ атаку, не противъ
Пушкина-писателя, а противъ Пушкина-человѣка. Въ фелье-
тонѣ № 30-го „Сѣв. Пчелы“ (1830), выставивъ, будто бы изъ
англійскихъ журналовъ, двухъ французскихъ писателей, го-
воритъ объ одномъ: „онъ природный французъ, служащій
усерднѣе Бахусу и Плутусу, нежели музамъ, который въ
своихъ сочиненіяхъ не обнаружилъ ни одной высокой мысли,
ни одного возвышеннаго чувства, ни одной полезной истины,
у котораго сердце холодное и нѣмое, существо какъ устрица,
а голова родъ побрякушки, наполненной гремучими риэмами,
гдѣ не зародилась ни одна идея, который, подобно изступ-
леннымъ въ баснѣ Пильня, бросающимъ камни въ небеса,
бросаетъ риэмами во все священное, чванится предъ чернью

456

вольнодумствомъ, а тишкомъ ползаетъ у ногъ сильныхъ, чтобы позволили ему нарядиться въ шитый кафтанъ".

Въ то время Пушкинъ дѣйствительно старался о получении званія камеръ-юнкера, единственно для того, чтобы возвить свою красавицу-жену ко двору и въ большой свѣтѣ. Слова фельетона задѣли его за живое, но напрасно онъ сердился: этихъ намековъ никто не думалъ примѣнять къ нему; никто, кромѣ особъ, приближенныхъ къ нему, не зналъ о его домогательствѣ, и я самъ, если бы мнѣ растолковали, что; въ этой каррикатурѣ Булгаринъ хотѣлъ изобразить Пушкина, никакъ не согласился бы на помѣщеніе ея въ „Пчелѣ“. Бѣдный Пушкинъ! Онъ не догадывался, что Булгаринъ, какъ зловѣщій воронъ, прокаркнулъ ему о бѣдственной судьбѣ, которая ожидала его на паркетѣ, ибо нѣтъ сомнѣнія, что онъ погибъ вслѣдствіе досады придворныхъ дураковъ на то, что среди ихъ явился человекъ къ умный и геніальный. Какого нибудь Баркова или Пельчинскаго терпѣли равнодушно. Поеди нокъ Пушкина произошелъ отъ интригъ нѣкоторыхъ сверстниковъ его по двору ¹). Булгаринъ, видя, что первый выстрѣлъ его не отозвался въ обществѣ, зарядилъ свое ружье вторично. Однажды, кажется, у А. Н. Оленина, Уваровъ, не любившій Пушкина, гордаго и не низкопоклоннаго, сказалъ о немъ: „что онъ хвалится своимъ происхожденіемъ отъ негра Аннибала, котораго продали въ Кронштадтѣ (Петру Великому) за бутылку рома!“ Булгаринъ, услышавъ это, не пре-

¹) Впослѣдствіи узналъ я, что подкидныя письма, причинившія поединокъ, писаны были княземъ Ив. Сер. Гагаринымъ, съ намѣреніемъ подразнить и помучить Пушкина. Несчастный исходъ дѣла поразилъ князя до того, что онъ разстроился въ умѣ, уѣхалъ въ чужіе края, принялъ католическую вѣру и поступилъ въ орденъ іезуитовъ. Въ пребываніе мое въ Парижѣ (1845—47 г.), былъ онъ послушникомъ монастыря въ Монружѣ и исправлялъ самыя унизительныя работы; потомъ въ іезуитскомъ домѣ (la rue des Postes) училъ грамотѣ нищихъ мальчишекъ. Впослѣдствіи, кажется, повышенъ былъ въ чинѣ.

457

минулъ воспользоваться случаемъ и повторилъ въ „Сѣвер-
ной Пчелѣ“ этотъ отзывъ. Этимъ объясняются стихи Пуш-
кина: „Моя родословная“ (Соч. Пушкина, І, 469). Буквы
В. Ф. значатъ: Видокъ Фигляринъ, какъ называлъ Пушкинъ
Булгарина.

Эта оскорбительная выходка, не вызванная Пушкинымъ,
озлобила его на Булгарина и возбудила негодованіе во всѣхъ
литераторахъ, любившихъ первостепеннаго нашегоъ поэта. Она
и была причиною той ненависти, той злобы, которую питала
и питаетъ къ Булгарину бѣльшая часть нашихъ писателей.

На меня Пушкинъ дулся недолго. Онъ вскорѣ убѣдился
въ моей неприкосновенности къ штукамъ Булгарина и, какъ
казалось, старался сблизиться со мною. Мы разъ какъ-то
встрѣтились въ книжномъ магазинѣ Белизара (потомъ Дю-
фура ¹). Онъ поклонился мнѣ неловко и принужденно: я по-
дошелъ къ нему и сказалъ, улыбаясь: „Ну, на что это похо-
дить, что мы дуемся другъ на друга? Точно Борька Өедо-
ровъ съ Орестомъ Сомовымъ“. Онъ расхохотался и сказалъ:
„Очень хорошо!“ (любимая его поговорка, когда онъ былъ
доволенъ чѣмъ нибудь). Мы подали другъ другу руку, и миръ
былъ возстановленъ.

Въ концѣ 1831 года, вознамѣрившись издавать „Совре-
менникъ“, Пушкинъ приѣзжалъ ко мнѣ и предлагалъ мнѣ
участіе въ новомъ журналѣ. Я отвѣчалъ, что принялъ бы
его предложеніе съ величайшимъ удовольствіемъ, но не знаю,
какъ освободиться отъ моего „польскаго пса“. Пушкинъ самъ
сознался, что это невозможно, и прибавилъ, смѣючись: „Да
нельзя ли какъ нибудь убить его“? У меня стало бы до-
вольно досуга на это занятіе, но Булгаринъ преогорчилъ бы
жизнь мою, если бы увидѣлъ, что журналъ Пушкина, при
моемъ содѣйствіи, идетъ не худо, а „Пчелу“ я не могъ оста-
вить безъ совершеннаго себѣ разоренія.

Я не могу писать сплошь о похожденіяхъ и дѣйствіяхъ

¹) Нынѣ Мелье.

Пр. ред.

458

Булгарина, потому что они состоять изъ отдѣльныхъ явле-
ній и подвиговъ. Разскажу нѣкоторые, лишь замѣчательные,
эпизоды. Въ числѣ ихъ важна исторія нашего ареста 30-го
января 1830 года.

Въ декабрѣ 1829 г. вышелъ „Юрій Милославскій",
М. Н. Загоскина, и произвелъ самое выгодное впечатлѣніе
въ нашей публикѣ. Его читали вездѣ, — и въ гостиныхъ, и въ
мастерскихъ, въ кругахъ простолюдиновъ и при высочай-
шемъ дворѣ, и неудивительно: это былъ первый, по вре-
мени, истинно-русскій романъ, не безошибочный, несовер-
шенный, наполненный анахронизмами и несообразностями,
историческими и грамматическими промахами, но оригиналь-
ный, написанный съ какимъ-то милымъ простодушіемъ, точно
разсказъ доброй бабушки о былыхъ временахъ. Всѣ восхи-
щались „Юріемъ“, прощая его недостатки: досадовалъ и сер-
дился на него одинъ Булгаринъ, отпечатывавшій послѣдніе
листы своего „Дмитрія Самозванца“. Досада внушена ему
была не авторскимъ самолюбіемъ, боявшимся превосходства
своего соперника въ литературѣ, а боязню за коммерческій
успѣхъ своего новаго произведенія. Вотъ онъ и началъ напа-
дать на Загоскина и на его сочиненія. Самую жестокую статью
(въ № 7—9 „Сѣв. Пчелы“ 1830) написалъ, по усильной
просьбѣ Булгарина, нашъ сотрудникъ Амплій Николаевичъ
Очкинъ. Грамматическіе и историческіе промахи замѣтилъ
я, многогрѣшный. Дѣло обошлось бы безъ шуму, если бы
не вступился за Загоскина Воейковъ; онъ нещадно обругалъ
и Булгарина, и всѣхъ его сотрудниковъ, обвинивъ ихъ въ
несправедливости и зависти. Государь, которому понравился
„Юрій Милославскій“ до того, что онъ приблизилъ Загос-
кина къ своей особѣ, вознегодовалъ на эту перебранку и
велѣлъ Бенкендорфу объявить воюющимъ сторонамъ, чтобы
онъ прекратили бой. Бенкендорфъ передалъ приказаніе Ма-
ксиму Яковлевичу фонъ-Фоку, а этотъ нѣжный, добрый чело-
вѣкъ смягчилъ выраженіе неудовольствія государева, объя-
вивъ Булгарину, что въ этихъ перебранкахъ не должно звать

459

противниковъ по имени. „Слушаю-съ“, отвѣчалъ Булгаринъ, сѣлъ и написалъ (напечатанную въ 13 № „Пчелы“, 30-го января) жаркую отповѣдь Воейкову, не назвавъ Загоскина.

Въ этотъ день пріѣхалъ я домой къ обѣду около четырехъ часовъ. Мнѣ подаютъ конвертъ съ офиціальною надписью: „Его Высокородію Н. И. Гречу, отъ генералъ-адъютанта Бенкендорфа“. Въ немъ нашелъ я офиціальное приглашеніе, за нумеромъ, немедленно явиться къ Шефу Жандармовъ. Недоумѣвая, о чемъ идетъ дѣло, я отправился къ Бенкендорфу. Онъ встрѣтилъ меня съ важною офиціальною миною и, отдавая пакетъ на имя с.-петербургскаго коменданта, Башуцкаго, сказалъ:

— Я говорилъ вамъ неоднократно, чтобы вы прекратили ваши перебранки. Теперь терпите. Извольте ѣхать съ этой бумагою къ коменданту.

— Помилуйте, ваше высокопревосходительство, сказалъ я: — когда вы мнѣ говорили?

— Не я самъ, а Максимъ Яковлевичъ отъ меня, именемъ государя.

— Да не мнѣ лично.

— Все равно—Булгарину или вамъ. Вы должны были бы его удерживать.

— Позвольте, сказалъ я, попросить васъ: пошлите адъютанта или кого-нибудь другаго ко мнѣ въ домъ съ объявленіемъ, что я остался объѣдать у васъ. Обо мнѣ будутъ безпокоиться. Домашніе мои Богъ знаетъ что подумаютъ, когда я не ворочусь.

— Извольте, отвѣчалъ добрый Бенкендорфъ: — это будетъ исполнено; но вы теперь же извольте ѣхать.

Я повиновался, поѣхалъ въ Зимній Дворецъ, явился къ коменданту, подалъ ему пакетъ. Башуцкій, привыкшій къ посланіямъ сего рода, не сказалъ мнѣ ни слова, сѣлъ за столъ и началъ писать приказаніе о посаженіи меня на гауптвахту. Въ это самое время вошелъ Воейковъ. Я не видалъ его давно и ужаснулся, взглянувъ на него теперь. Онъ

460

вошелъ, сгорбясь и прихрамывая (онъ упалъ за нѣсколько
мѣсяцевъ съ дрожекъ и крѣпко ушибся), исхудалый, блѣд-
ный, съ широкимъ чернымъ пластыремъ, покрывавшимъ носъ
и часть щеки. Башуцкій, кончивъ бумагу, сказалъ мнѣ:

— Извольте идти съ плацъ-адъютантомъ на дворцовую
гауптвахту.

— Ваше высокопревосходительство, сказалъ я ему: — я
здоровъ и могу просидѣть въ какомъ угодно мѣстѣ. Потру-
дитесь, пожалуйста, посадить на дворцовую гауптвахту, сухую
и теплую, г. Воейкова: вы видите, онъ слабъ и боленъ. Хо-
лодъ и сквозной вѣтеръ могутъ повредить ему.

— Не безпокойтесь, отвѣчалъ комендантъ: — я и г. Воей-
кова посажу въ теплое мѣсто.

Воейковъ, изумленный моимъ предложеніемъ, бросился ко
мнѣ на шею съ восклицаніемъ: Ah, mon généreux ami, je
vous reconnais à cette générosité!¹)

Я съ трудомъ удержалъ его отъ великодушнаго облобы-
занія меня и пошелъ по корридорамъ дворца, подъ присмо-
тромъ плацъ-адъютанта. Не знаю, что обратило на себя мое
вниманіе; я остановился и посмотрѣлъ въ сторону. Офицеръ,
полагая, можетъ быть, что препровождаемый въ тюрьму го-
сударственный преступникъ высматриваетъ, какъ бы улизнуть,
сказалъ мнѣ, вирочемъ, очень учтиво: „Не извольте останов-
ливаться и смотрѣть по сторонамъ: вы нашъ!“ Пришли на
гауптвахту. Въ тотъ день былъ въ ней караулъ отъ Прео-
браженскаго полка, лишь только воротившагося изъ турец-
каго похода, и караульнымъ офицеромъ былъ штабсъ-капи-
танъ князь Несвицкій, съ которымъ видался я въ Англій-
скомъ клубѣ. Прочитавъ бумагу, закричалъ онъ придворному
лакею, накрывавшему на столъ: „Еще приборъ!“ и пригла-
силъ меня сѣсть. Тутъ же нашелъ я Александра Христіано-
вича Граве и еще нѣсколько знакомыхъ офицеровъ. Сѣли за
придворный столъ, очень хорошій, и усладились виномъ изъ

¹) Мой великодушный другъ, я васъ узнаю по этому великодушію.

461

царскаго погреба. Въ пріятномъ обществѣ, выслушавшемъ
со смѣхомъ исторію и поводъ моего заключенія, не видалъ
я, какъ прошло время до вечера. Мнѣ дали въ распоряже-
ніе вѣстоваро: я написалъ домой о моей катастрофѣ и про-
силъ прислать мнѣ подушку и книтъ, именно: „Les mémoires d'un homme d'Etat". Пришелъ братъ мой, бывшій тогда
капитаномъ Финляндскаго полка, и не могъ скрыть огорче-
нія, что находитъ меня подъ арестомъ. Я успокоилъ его
изложеніемъ всего дѣла: видно, онъ думалъ, что со мною
сдѣлалось Богъ знаетъ что. Въ девять часовъ прибылъ де-
журный по карауламъ, полковникъ баронъ Константинъ Ан-
тоновичъ Шлиппенбахъ и, увидѣвъ меня арестантомъ, рас-
хохотался, и въ ту же минуту вошелъ флигель-адъютантъ съ
объявленіемъ: „Государь позволяетъ вамъѣхать домой".
Признаюсь, мнѣ лѣнь былаѣхать: я было уже расположился
провесть ночь на диванѣ съ моею подушкою, читая мою
книгу. Воротясь домой, гдѣ меня ожидали съ нетерпѣніемъ
и страхомъ, я, входя въ комнату, запѣлъ арію изъ нѣмецкой
оперы „die Schwestern von Prag“:

Wer niemals in der Wache war,
Kennt dies Vergnügen nicht ¹).

На другой день пригласилъ меня къ себѣ Бенкендорфъ,
обошелся со мною очень учтиво, обнялъ меня и старался
утѣшить и успокоить во вчерашней невзгодѣ. Я говорилъ
съ нимъ, улыбаясь, и увѣрялъ, что ни мало не сѣтую на
государя, потому что не заслужилъ его немилости. „Неужели
можно мнѣ сердиться на архитектора, когда съ его строенія
упадетъ камень на голову! Мало ли чего не бываетъ въ свѣтѣ!“
Этотъ оборотъ ему понравился и онъ хвалилъ меня потомъ
предъ другими за это равнодушіе, прибавляя: c'est que c'est
un homme d'esprit! ²) Такъ дѣло съ моей стороны прекра-
тилось. Впослѣдствіи я узналъ, что А. А. Закревскій, у ко-

¹) Кто никогда не бывалъ въ караулѣ, не знаетъ этого удовольствія.

²) Потому что онъ умный человекъ.

462

тораго я былъ на службѣ по Министерству Внутреннихъ
Дѣлъ, услыхавъ о моемъ арестѣ, одѣлся, чтобыѣ хать къ
государю и просить о моемъ освобожденіи, но остался,
узнавъ, что я уже выпущенъ. И В. А. Жуковскій просилъ, или
сбирался просить о томъ государя.

Воейкова комендантъ отправилъ въ Старое Адмиралтей-
ство. Булгаринъ въ тотъ день обѣдалъ у И. В. Прокофьева ¹)
въ большой командіи. Лишь только онъ принялся за свѣжую
икру, ему подали посланіе Бенкендорфа. Онъ взялъ конвертъ,
понюхалъ и сказалъ шутя сидѣвшему подлѣ него городскому
главѣ, Николаю Ивановичу Кусову: „Не крѣпостью ли пах-
нетъ? Я поѣду къ генералу, но ты, Николай Ивановичъ, бе-
реги мою икру. Ворочусь сейчасъ“. Бенкендорфа не было
дома, и Булгарину отдали бумагу къ коменданту. Башуцкій
легъ отдохнуть послѣ обѣда, и Булгаринъ дожидался его,
голодный, до семи часовъ. Тогда отправили и его въ теплое
мѣстечко. Жена его, узнавъ, что мужъ ея сидить въ Адми-
ралтействѣ, отправилась въ Старое и спросила у входа:

— Гдѣ сидитъ подъ арестомъ сочинитель, что книжки
пишетъ? Ей сказали:

— Здѣсь, сударыня, извольте войти!

Она входитъ въ комнату и попадаетъ въ объятія—Воей-
кова.

— Какими судьбами Богъ принесъ васъ сюда, Елена
Ивановна?

— Ахъ, это не тотъ! отвѣчаетъ она со злобою:—это ка-
налья и мошенникъ Воейковъ. Мне надо Булгарина.

— Вѣрно онъ отправленъ въ Новое Адмиралтейство, ска-
зали ей. Она отправилась туда и очутилась въ нѣжныхъ
объятіяхъ чувствительнаго Фаддея.

Это происшествіе очень огорчило Булгарина: ему стыдно
было, что другіе за него поплатились, и онъ выразилъ свое
огорченіе Бенкендорфу, называлъ себя обиженнымъ, обезче-

¹) Директора Россійско-Американской Компаніи. Пр. ред.

463

щеннымъ, говорилъ объ отчаяніи жены и проч. Недѣли
чрезъ три вышелъ „Дмитрій Самозванецъ“, и авторъ его
получилъ въ подарокъ отъ государя богатый брилліантовый
перстень. Въ память нашего ареста, онъ подписалъ подъ
портретомъ государя: „30 января 1830 г.“, и никогда не
прощалъ этого оскорбленія.

Булгарина обвиняли во взятках за статьи, но онъ не
бралъ денегъ, а довольствовался небольшою частичкою вы-
хваляемаго товара или дружескимъ обѣдомъ въ превозне-
сенной новой гостинницѣ, вовсе не считая этого предосуди-
тельнымъ: бралъ вознагражденіе, какъ берутъ плату за объ-
явленія, печатаемыя въ газетахъ. И я бралъ взятки своего
рода: печатая статьи о новопріѣзжихъ знаменитыхъ арти-
стахъ, я приглашалъ ихъ къ себѣ на вечера, и они тѣшили
своими талантами меня, мою семью, моихъ пріятелей. Когда,
въ 1845 году, въ Боннѣ, на празднествѣ при открытіи па-
мятника Бетховену, я вошелъ, въ гостинницѣ Zum goldenen
Stern, въ общую столовую, бросились ко мнѣ Листъ, Серве,
Сивори, Дулькенъ, Блазъ съ женою и еще нѣкоторые другіе
артисты, бывавшіе въ Петербургѣ, и потомъ нили за мое
здоровье. Это изумило Жюль-Жанена, сидѣвшаго за столомъ
подлѣ меня.

— Какъ они превозносятъ русскаго журналиста! сказалъ
онъ: — намъ не добиться этой чести!

— Точно такъ, возразилъ Блазъ: — въ Парижѣ мы подчи-
ваемъ журналистовъ, а въ Петербургѣ журналисты насъ
угощали.

Еще оскорбительнѣе и несправедливѣе было обвиненіе
Булгарина въ шпіонствѣ. Опишу всѣ случаи и обстоятель-
ства, подавшіе поводъ къ этому гнусному обвиненію. Я былъ
знакомъ съ директоромъ Особенной Канцеляріи Министра
Внутреннихъ Дѣлъ (что нынѣ III Отдѣленіе Собственной
Его Величества Канцеляріи), Максимомъ Яковлевичемъ фонъ-
Фокомъ, съ 1812 года и пользовался его дружбою и благо-
склонностью. Онъ былъ человѣкъ умный, благородный, нѣж-

464

ный душою, образованный, въ службѣ честный и справедли-
вый. Ему обязаны государь и Россія многими благими мы-
слями и дѣлами (съ 1825 по 1831 годъ, въ котором онъ
умеръ, 27-го августа, въ день покоренія Варшавы); Бенкен-
дорфъ былъ одолженъ ему своею репутаціею ума и знанія
дѣла. Въ послѣдніе годы царствованія Александра, впалъ
онъ въ немилость, по наговорамъ и кознямъ Магницкаго и
другихъ негодяевъ, старавшихся посредствомъ его столкнуть
графа Кочубея. Онъ не былъ удаленъ отъ службы, но всѣ
дѣла по секретной части производились у Аракчеева и у
военнаго генералъ-губернатора, графа Милорадовича. Эта се-
кретная часть занималась пустяками и ничтожными доно-
сами, не понимала ни духа, ни желанія публики, и дала
совершиться гнусному и пагубному взрыву 14-го декабря
1825 года. На другой день послѣ петербургской вспышки,
написалъ я записку о причинахъ этого возмущенія и, между
прочимъ, сказалъ, что тому способствовало удаленіе многихъ
способныхъ людей, и въ томъ числѣ М. Я. фонъ-Фока. Я
подалъ эту бумагу новому военному генералъ-губернатору,
П. В. Кутузову, для поднесенія государю; но такъ какъ въ
то время, для секретныхъ дѣлъ, составлено было III Отдѣленіе
Канцеляріи Его Императорскаго Величества, то онъ препро-
водилъ туда и эту бумагу. Такимъ образомъ, она попалась
въ руки фонъ-Фоку, который узналъ изъ нея мою искреннюю
дружбу и уваженіе къ нему, бывшему тогда въ немилости и
всѣми оставленному. Это сблизило насъ еще болѣе и доста-
вило мнѣ случай дѣлать, при посредствѣ фонъ-Фока, много
добра и еще болѣе предупреждать зла. Булгаринъ побаи-
вался его, помня за собою многіе грѣшки, впрочемъ, неваж-
ные и происходившіе отъ польской дерзости, смѣшанной съ
трусостью. Когда, въ июнѣ 1826 г., обнародовано было „До-
несеніе Слѣдственной Коммиссіи“ и оказалось, кто именно
и за что обвиненъ, слѣдственно нельзя было опасаться ни-
какихъ по этому дѣлу обвиненій, я, между разговорами, ска-
залъ Булгарину: „Теперь это дѣло прошлое. Помнишь ли

465

ты разговоръ нашъ 14-го декабря, когда мы сходили съ
крыльца, чтобы ёхать въ Сенатъ за манифестомъ? Ты ска-
залъ мнѣ: „Если бы я зналъ, что ты умѣешь хранить тайну,
то сообщилъ бы тебѣ секретѣ“ . Я отвѣчалъ: „Не хочу знать
твоихъ глупыхъ секретовъ“ . — „Ну, ну, не сердись! Скажу
тебѣ, что Александръ Бестужевъ бѣжитъ въ эту ночь“ . На
это я возразилъ: „Такъ вотъ твой секретъ! Что тутъ див-
наго? Бестужевъ, адъютантъ герцога Виртембергскаго, ко-
нечно нагрубилъ или сдѣлалъ какую либо непріятность ве-
ликому князю (такъ мы называли тогда Николая Павловича),
и теперь струсилъ. Скажи, пожалуйста, кто тебѣ тогда от-
крылъ это?" Булгаринъ отвѣчалъ, смутившись: „Это мнѣ ска-
зала танта"¹), и прервалъ разговоръ. На другой день, 25-го
июня, пришелъ онъ ко мнѣ поутру и, нашедши нѣсколько
чужихъ, повелъ меня въ другую комнату и сказалъ дрожа-
щимъ голосомъ съ умилительнымъ видомъ: „Любезный Гречъ!
Понимаю, что ты, какъ вѣрноподданный государя, обязанъ
доносить ему обо всемъ, что можетъ быть ему полезно. Но
мнѣ, какъ старому другу, сдѣлай одолженіе, если ты, по
долгу присяги, донесъ объ нашемъ разговорѣ фонъ-Фоку,
признайся откровенно, чтобы я могъ принять мои мѣры“.

Я не зналъ, смѣяться ли мнѣ или сердиться этому глу-
пому навѣту, и отвѣчалъ: „Если ты думаешь, что я подлецъ,
то я хочу, чтобы ты, по крайней мѣрѣ, не думалъ того же
о фонъ-Фокѣ. Требую, чтобы ты непремѣнно сегодня же по-
ѣхалъ со мною къ нему и узналъ, что это за человѣкъ“.

Мы дѣйствительно отправились на дачу къ фонъ-Фоку, и я
представилъ ему Булгарина съ слѣдующими словами: „Вотъ

¹) Тетка жены Булгарина, извѣстная въ свѣтѣ и въ литературѣ подъ названіемъ танты, какъ говоритъ Измайловъ о дворовой собакѣ: предо- брая, презлая! Имя ея не разъ встрѣчается въ эпиграммахъ на Булгарина, напримѣръ:

Гдѣ Булгаринъ Өаддей
Не боится когтей
Танты.

Н. И. ГРЕЧЬ.

30

466

Булгаринъ, о котором я доносилъ вамъ, что онъ участвуетъ
въ заговорѣ Рылѣева и Бестужева". М. Я. Фонъ-Фокъ при-
нялъ насъ дружески. Булгаринъ развыпался въ любезностяхъ
и остротахъ и понравился, какъ хозяину, такъ и всему его
семейству, водворился у него въ домѣ и посѣщалъ его еже-
дневно, но не доносилъ, а выспрашивалъ и выглядывалъ, не
грозитъ ли какая либо бѣда ему или „Пчелѣ". Онъ былъ
представленъ фонъ-Фокомъ и Бенкендорфу, кланялся, льстилъ
и хвалилъ попольски, но никогда не былъ употребляемъ по
секретнымъ дѣламъ и только развѣ жаловался на обиды,
которыя претерпѣвалъ отъ Воейкова, Краевскаго и другихъ
журналистовъ. Онъ до крайности боялся жандармеріи и, за-
видя издали лошадь съ синимъ чапракомъ, хватался за шляпу
и кланялся. Бенкендорфу понадобился польскій секретарь.
Өаддей рекомендовалъ ему друга своего, Леонарда Викен-
тьевича Ордынскаго, человѣка честнаго, на сколько полякъ
можетъ быть честенъ ¹). Булгаринъ полагалъ, что будетъ
чрезъ Ордынскаго еще лучше узнавать, не готовится ли какая
напасть на „Пчелу", но ошибся въ своемъ разсчетѣ. Ордын-
скій, утвердясь на своемъ мѣстѣ, поднялъ носъ предъ своимъ
патрономъ и на вопросъ Булгарина: „неужели ты не будешь
сообщать мнѣ, если кто нибудь станетъ мнѣ угрожать изъ
графскаго кабинета“? отвѣчалъ съ благородною гордостью че-
ловѣка, не имѣющего нужды въ спрашивающемъ: „Ничего
тебѣ не скажу, ибо не хочу осрамить твоей рекомендаціи,
и ни въ какомъ случае не нарушу моихъ обязанностей ни
для кого“. Булгаринъ опѣшилъ, испугался неожиданной чест-
ности своего бывшаго друга и кліента и даже сталъ его
бояться. Ордынскій не только не прекращалъ съ нимъ дружбы,
но сблизился съ нимъ еще болѣе, водворился у него въ

¹) Н. И. Гречъ не любилъ поляковъ, чѣмъ и объясняются подобные неоднократные отзывы его о нихъ. Онъ говорилъ, что эта нелюбовь къ полякамъ вкоренена въ немъ, между прочимъ, Булгариннымъ.

Прим. ред.

467

домъ и сталъ хозяйничать и командовать, какъ у себя. Бул-
гаринъ не смѣлъ пикнуть и предоставилъ ему дѣлать, что
угодно. До какихъ предѣловъ простиралась эта уступчивость,
по совѣсти, сказать не могу. Она прекратилась только смертью
Ордынскаго, въ маѣ 1852 года. Булгаринъ почтилъ память
его въ „Сѣверной Пчелѣ“ великолѣпнымъ некрологомъ. Онъ
имѣлъ всѣ причины оплакивать Ордынскаго, который удер-
живалъ его отъ многихъ необдуманныхъ и даже неблагород-
ныхъ поступковъ. Если бы Ордынскій былъ въ живыхъ до
1856 года, не послѣдовало бы тѣхъ непростительныхъ под-
виговъ противъ меня, которыми Булгаринъ посрамилъ свою
память.

Люди, не знающіе дѣла, обвиняютъ Булгарина въ томъ,
будто бы онъ донесъ на роднаго племянника своего, подпору-
чика генеральнаго штаба Демьяна Александровича Искриц-
каго въ томъ, что онъ былъ у Рылѣева въ собраніи мятеж-
никовъ 13-го декабря. Это сущая ложь. Искрицкій приходилъ
ко мнѣ 14-го декабря, часовъ въ 12 утра, потомъ остановился
подъ окнами моей квартиры въ домѣ Бремме, на углу Исаа-
кіевской площади и Новоисаакіевской улицы, и простоялъ
часовъ до четырехъ, то есть до сумерекъ. На третій день
приходитъ ко мнѣ Булгаринъ и разсказываетъ, что Иск-
рицкій объявилъ ему, что наканунѣ мятежа онъ былъ у Ры-
лѣева, видѣлъ нѣкоторыхъ офицеровъ и другихъ, но въ раз-
говорахъ и сужденіяхъ ихъ не участвовалъ. Булгаринъ при-
бавилъ, что это объявленіе его сконфузило, потому что у
него, можетъ быть, спросятъ, зналъ ли онъ о присутствіи
Искрицкаго у Рылѣева: что дѣлать въ этомъ случаѣ? Я от-
вѣчалъ: „Если спросятъ, то отвѣчай правду, а пока не сира-
шиваютъ, молчи“. Въ это время Булгаринъ былъ въ страш-
ной тревогѣ и всячески старался допроситься, чтò происхо-
дить въ Слѣдственной Комиссіи, кто и что отвѣчаетъ, и
т. п. Между тѣмъ, братъ Демьяна, Александръ Искрицкій,
бывшій тогда юнкеромъ въ Артиллерійскомъ Училищѣ, при-
шелъ къ Булгарину въ небытность его дома и попросилъ

30*

468

его жену отдать ему книгу его, назвавши ее Lenchen (Леночка), какъ называли ее до свадьбы, бывшей за четыре мѣсяца предъ тѣмъ. Вдругъ выскочила танта изъ другой комнаты и закричала: „Мой племянницъ нѣтъ есть Lenchen. Онъ есть Frau Capitänin von Boulgarin ¹)“. Искрицкій отвѣчалъ, улыбаясь: „Она все та же наша liebes Lenchen“ (милая Леночка), и ушелъ съ книгою. Когда Булгаринъ воротился домой, танта вскинулась на него: „Къ чему же вы женились на Lenchen, когда ваши племянники трактуютъ ее, какъ дѣвку? Сейчасъ приходилъ вашъ племянникъ Александръ и разругалъ ее наповалъ!“ Булгаринъ вспылилъ, сѣлъ за письменный столъ и настрочилъ къ Демьяну ужаснѣйшее письмо, назвавъ отца его взяточникомъ, а мать (свою сестру) непотребною женщинюю, спрашивалъ, какъ братъ его, Александръ, дерзнулъ разругать благородную женщину, и грозилъ приколотить всѣхъ ихъ. Вскорѣ затѣмъ Демьянъ явился къ Булгарину, у котораго сидѣлъ тогда въ гостяхъ Владиславъ Максимовичъ Княжевичъ и, держа въ рукахъ письмо, спросилъ:

— Кто это написалъ?

Булгаринъ, поблѣднѣвши, отвѣчалъ: „я!“

— Такъ вотъ тебѣ, подлецъ! возразилъ племянникъ, уда-
ривъ его въ щеку. Булгаринъ отвѣчалъ тѣмъ же. Княже-
вичъ поспѣшилъ уйти. Въ ожесточенной дракѣ они прико-
лотили другъ друга. Лицо Булгарина покрылось синяками;
онъ сорвалъ съ Искрицкаго эполеты и аксельбантъ, и оба
они слетѣли съ лѣстницы. На другой день явился ко мнѣ
Булгаринъ въ синихъ очкахъ, которые носилъ послѣ вся-
каго подобнаго побоища, и объявилъ: „Бѣда мнѣ. Я побилъ
вчера подлеца Демьяна и теперь вижу, что я погибъ. Онъ
донесетъ, что я зналъ о присутствіи его въ собраніи у Ры-
лѣева“. Я старался успокоить его, но онъ былъ неутѣшенъ.
Чрезъ нѣсколько дней встрѣтился съ нимъ Андрей Андрее-
вичъ Ивановской, чиновникъ канцеляріи Слѣдственной Ко-

¹) Жена капитана фонъ-Булгарина.

469

миссіи, и сказалъ ему: „Бѣдный Искрицкій! его возьмутъ
завтра. Доискались, что онъ былъ, наканунѣ 14-го числа, въ
совѣтѣ у Рылѣева“. Булгаринъ обмеръ и, воротясь домой,
написалъ Демьяну Александровичу, что имѣетъ сообщить
ему о важномъ дѣлѣ, и просилъ его прийти. Демьянѣ, думал,
что случилось что нибудь съ его отцомъ или матерью, при-
бѣжалъ немедленно. Булгаринъ, указывая ему на стаканъ
съ водою, сказалъ:

— Смотри, Демьянъ, восьмой стаканъ холодной воды пью
и не могу утолить огня, который жжетъ меня. Тебя возь-
мутъ завтра.

— Покорнѣйше васъ благодарю за доносъ, отвѣчалъ
Демьянъ Александровичъ.

— Нѣтъ, возразилъ Булгаринъ, бросившись на колѣни
и сложивъ пальцы накрестъ: — клянусь тебя „сѣдинами“
моей матери, я не доносилъ на тебя.

— Такъ почему же вы это знаете?

— Узналъ случайно, сказалъ Оаддей: — но отъ кого, ска-
зать не смѣю. Повѣрь мнѣ, клянусь.

— Дудки! промолвилъ Искрицкій и пошелъ домой.

На другой день явился въ чертежной Топографическаго
Депо адъютантъ Кутузова, полковникъ Манзей, и спросилъ
у бывшихъ тамъ офицеровъ:

— Кто изъ васъ господинъ Искрицкій?

— Я, отвѣчалъ Демьянъ Александровичъ: — что вамъ
угодно?

— Пожалуйте со мною.

— Куда? въ крѣпость?

— Точно такъ!

— Иду. — Прощайте, господа, сказалъ онъ товарищамъ: —
это штуки Булгарина.

Чрезъ нѣсколько недѣль приѣхалъ въ Петербургъ Але-
ксандръ Михайловичъ Искрицкій. Булгаринъ просилъ меня
пойти къ нему и объяснить дѣло. Искрицкій, который былъ
всегда очень хорошъ со мною, встрѣтилъ меня съ огорче-

470

ніемъ, но учтиво, и, когда я заговорилъ о Булгаринѣ, прер-
валъ меня словами:

— Ради Бога, Николай Ивановичъ, не говорите объ этомъ
подлецѣ, котораго я одѣвалъ, обувалъ, кормилъ, когда онъ
возвратился изъ плѣна, нагой, босой и голодный. Не вѣрю
никакимъ доказательствамъ.

— Итакъ, отложимъ это дѣло до освобожденія Демьяна Александровича. Онъ приговоренъ къ шестимѣсячному аресту въ крѣпости: это время пройдетъ скоро, и тогда я докажу вамъ истину моихъ словъ.

Въ продолженіе ареста, посылалъ я къ отцу французскія
книги для чтенія Демьяну, и онъ обходился со мною дру-
жески. Наконецъ, осенью 1826 года, приходитъ ко мнѣ Бул-
гаринъ и говорить: „Демьянъ выпущенъ и уже дома. Сдѣлай
милость, поди туда и уладь наше дѣло“. Я пошелъ съ удо-
вольствіемъ. Демьянъ Александровичъ Искрицкій лежалъ на
канапе въ гостиной. Увидѣвъ меня, онъ вскочилъ и бросился
меня обнимать, благодаря за неоставленіе его въ крѣпости.
И отецъ, и мать благодарили меня со слезами за мое участіе.
Когда улеглись первые порывы, я сказалъ молодому чело-
вѣку:

— Демьянъ Александровичъ! Теперь ваша обязанность
примирить вашихъ родныхъ, объяснивъ, какъ было дѣло.
Вѣдь не Булгаринъ донесъ на васъ. Демьянъ покраснѣлъ и
смутился.

— Помилуйте, Николай Ивановичъ, сказалъ отецъ его: —
что вы насъ смущаете, говорите о человѣкѣ, котораго мы
всѣ ненавидимъ и презираемъ. Сынъ мой всталъ изъ могилы
полумертвый, а вы напоминаете ему о подлецѣ, который его
сгубилъ было.

— Александръ Михайловичъ! возразилъ я: — я думалъ,
что принесу вамъ удовольствіе, помиривъ Булгарина съ его
роднею, а если вамъ это неугодно, дѣлайте какъ хотите.
Я не имѣю въ этомъ никакого голоса.

Поговоривъ еще нѣсколько минутъ, я отправился къ Бул-

471

гарину и объявилъ ему о моемъ неуспѣхѣ. Тѣмъ дѣло и
кончилось. Демьяна Искрицкаго перевели тѣмъ же чиномъ
въ оренбургскій гарнизонъ и, когда открылась война съ Пер-
сіею, послали на Кавказъ. Онъ служилъ очень усердно,
сражался храбро (при графѣ П. П. Сухтеленѣ) противъ не-
пріятеля, и, при заступничествѣ этого благороднѣйшаго че-
ловѣка, конечно, выбрался бы изъ крайняго положенія, но не
дожилъ до того и умеръ отъ болѣзни въ селеніи Царскіе
Колодцы. Впослѣдствіи узналъ я отъ Сухтелена, что онъ
до конца своей жизни называлъ Булгарина виновникомъ его
несчастія. Это было нехорошо. На Искрицкаго показалъ въ
Слѣдственной Комиссіи графъ Коновницынъ, а Булгаринъ
только велѣ себя, какъ безмозглый полякъ, но никогда не
думалъ доносить. Эта клевета чернила Булгарина при жизни,
чернитъ и по смерти. Долгомъ поставляю протестовать про-
тивъ такой несправедливости. Все произошло отъ трусости
(lacheté) Булгарина, смѣшанной съ дерзостью и необуздан-
ностью нрава. Всему источникомъ была гнусная, злая баба
(танта), которую самъ Булгаринъ ненавидѣлъ въ душѣ своей.

Я сказалъ выше, что смерть Ордынскаго отняла у Булга-
рина послѣднюю нравственную опору: онъ пересталъ бояться
строгости Ордынскаго и предался влеченію всѣхъ страстей
своихъ.

Теперь разскажу мои послѣдня сношенія съ нимъ.
Въ 1838 году, когда мы передавали „Пчелу“ Смирдину и
брали себѣ въ сотрудники Полевого, составленъ былъ нами
бюджетъ, по которому сынъ мой, Алексѣй, получалъ, за со-
трудничество, въ годъ по три тысячи рублей ассигнаціями.
Года чрезъ три Булгаринъ вздалѣмъ отнять у него эти деньги
подъ тѣмъ предлогомъ, что я, живучи за границею, долженъ
платить ему за труды отъ себя, а не изъ общей кассы: онъ
упустилъ изъ виду, что самъ проводилъ большую часть года
въ Дерптѣ и въ Карловѣ и въ это время тамъ не занимался
„Пчелою“ непосредственно. Онъ объявилъ свою претензію на
эти деньги въ письмѣ къ моему сыну. Всего грустнѣе и

472

подлѣе въ этомъ покушеніи то, что онъ старается въ письмѣ
увѣрить моего сына, будто я не люблю его такъ, какъ лю-
битъ его онъ, Булгаринъ. Сынъ мой отвѣчалъ письмомъ.
Матеріальнымъ слѣдствіемъ этой переписки было то, что сынъ
мой пересталъ получать изъ кассы „Пчелы“ по 3 т. р., и я
въ то же время ассигновалъ ему изъ моей частной кассы
по 5,000 рублей. Морально же этотъ отвѣтъ моего сына глу-
боко уязвилъ Булгарина.

Къ этому принадлежитъ любопытный эпизодъ подвиговъ
Булгарина. Онъ сталъ сообщать мнѣ разныя пустыя и не-
лѣпыя статьи, переводныя и оригинальныя, сыновей своихъ
Болеслава и Владислава, и просилъ печатать въ „Пчелѣ“ подъ
ихъ именемъ. Ему хотѣлось сдѣлать ихъ сотрудниками.

Чрезъ нѣсколько времени спрашиваетъ онъ у нашего пись-
моводителя Кузнецова:

— Сколько получаетъ Алексѣй Николаевичъ за участіе
въ „Пчелѣ“?

— Сколько? Ничего, отвѣчаетъ Кузнецовъ: — вѣдь вы у него
отняли доходъ, который онъ получалъ.

Оаддей забылъ объ этомъ своемъ подвигѣ и надѣялся за-
ставить меня платить такую же сумму его дѣтямъ, какую
получалъ мой сынъ. Съ этой минуты прекратилось сотрудни-
чество дѣтей его, и онъ уже не упоминалъ о ихъ талантахъ,
которые дотолѣ превозносилъ до небесъ.

Теперь слѣдуетъ приступить къ послѣднему, самому ин-
тересному и продолжительному акту жизни и подвиговъ Бул-
гарина и дѣйствій его со мною, который даетъ полное по-
нятіе о его нравственномъ характерѣ и о преобладавшихъ
въ немъ страстяхъ.

Въ 1840 году, по минованіи срока первому нашему кон-
тракту, Булгаринъ началъ крѣпко настаивать на заключеніи
новаго и самъ написалъ его вчерѣнѣ со всякими для меня
уступками, напримѣръ: доходъ съ „Пчелы“ полагалъ онъ
дѣлить не поровну, а мнѣ получать пять тысяч рублей (асс.)
болѣе противъ него; въ случаѣ его смерти, я обязывался вы-

473

платить его женѣ и дѣтямъ въ первый годъ три тысячи, во второй—двѣ тысячи, въ третій—тысячу рублей асс.; тѣмъ и прекращались всѣ мои обязанности, и „Пчела“ поступала въ мою исключительную и безусловную собственность. Я не зналъ, чему приписать такую щедрость, думалъ, что ему насолила жена или танта, и пр., но, разумѣется, охотно согласился. Контрактъ былъ заключенъ во всей формѣ, подписанъ нами и явленъ у нотаріуса. Вскорѣ, видно, Булгаринъ раскаялся и однажды съ замѣшательствомъ объявилъ мнѣ, что желаетъ еще, чтобы я выдѣлилъ послѣ его смерти извѣстную сумму на воспитаніе его дѣтей. Я согласился охотно; онъ бросился обнимать и цѣловать меня. Чрезъ нѣсколько времени, когда пришлось сводить счеты, управляющій нашъ (Монтандръ) объявилъ мнѣ, что Булгаринъ велитъ дѣлить доходъ поровну, а не такъ, какъ положено было въ контрактѣ. Я отвѣчалъ, что это, конечно, произошло по ошибкѣ, и при первомъ слушаѣ спросилъ о томъ у Булгарина. Онъ смѣшался, сталъ поглядывать въ сторону и объявилъ, что объяснится объ этомъ со мною послѣ. Я не возражалъ, и тѣмъ дѣло кончилось.

Въ концѣ 1847 года, когда мнѣ минуло шестьдесятъ лѣтъ, вз düşалъ я сложить съ себя бремя изданія „Сѣверной Пчелы“ и передать мои права сыну моему, Алексѣю. Для этого образился я съ просьбою о позволеніи на сію передачу къ министру Просвѣщенія, графу Уварову и шефу жандармовъ, графу А. Θ. Орлову, и получилъ отъ нихъ письменное на то согласіе. Засимъ написалъ я о томъ къ Булгарину, который тогда находился въ Дерптѣ, въ твердомъ упованіи, что и онъ согласится, но я ошибся въ разсчетѣ: онъ не хотѣлъ признать въ сынѣ моемъ равнаго себѣ, требовалъ себѣ званія главнаго редактора и, въ случаѣ моей смерти и перехода половины „Пчелы“ въ полное обладаніе моего сына, уплаты ему (Булгарину) десяти тысячъ рублей серебромъ. Видя такое непостижимое и дерзкое упорство, мы съ сыномъ рѣшились оставить дѣло въ прежнемъ положеніи.

Доколѣ живѣ былъ сынъ мой, я молчалъ о контрактѣ,

474

но, по смерти его ¹), въ 1851 году, просилъ у Булгарина
предъявленія мнѣ подлиннаго, потому что копіи въ бумагахъ
сына моего не оказалось. Онъ отвѣчалъ изъ Дерпта, что
контрактъ находится въ Петербургѣ, а пріѣхавъ въ Петер-
бургъ, сказалъ, что контрактъ, вѣроятно, остался въ Дерптѣ
и онъ его отыскать не можетъ ²). . . . . . . . . . . . . .

¹) Алексѣй Николаевичъ Гречѣ скончался, въ мартѣ 1850 года, на англійскомъ пароходѣ, на пути изъ Европы на островъ Мадеру, куда онъ, больной чахоткою, былъ отправленъ врачами и погребенъ въ Атлантическомъ океанѣ.

Пр. ред.

²) Затѣмъ у Греча должно было слѣдовать описание его натянутыхъ отношеній къ Булгарину въ послѣдніе годы его жизни, но этого описанія въ переданныхъ издателю бумагахъ не оказалось. Раздоръ между ними отражался даже въ „Сѣверной Пчелѣ“, по поводу полемики о скрипачѣ Аполлинаріѣ Контскомъ. Офиціальный миръ между Гречемъ и Булгаринымъ возстановился въ концѣ 1856 года, но о прежнемъ дружествѣ между ними не было болѣе рѣчи. Доказательствомъ тому служить слѣдующее письмо Греча къ Булгарину послѣ уже возстановленія офиціального мира:

„Напрасно ты употребляешь слово „дружба“ въ сношеніяхъ нашихъ. Послѣ твоихъ поступковъ со мною по поводу неотысканія заключенного нами контракта, послѣ открытія моего, какимъ образомъ ты возстановилъ противъ меня роднаго моего сына, послѣ тѣхъ оскорбленій, которые ты ми нанесъ—дружба между нами существовать не можетъ: остались одни литературныя или даже коммерческія отношенія.

„Ты не подчиненъ моей волѣ въ финансовыхъ монпхъ дѣлахъ, а, пре-
доставляя ихъ мнѣ, получалъ все, что тебѣ, по условіямъ, слѣдовало, и
если иногда сомнѣвался въ исправности счетовъ, то, при первомъ моемъ
объясненіи, соглашался, что я правъ. Ни одна твоя копѣйка не тяготитъ
моей совѣсти.

„Нынѣшній недочетъ произошелъ не отъ увеличенія расходовъ, а отъ уменьшенія доходовъ. Мы не смѣли отставать отъ другихъ журналовъ, должны были расширить журналъ, увеличить число сотрудниковъ, плату за статьи, за телеграфическія депеши и тому подобное. Наши недочеты произошли отъ рождения и распространенія дешевыхъ газетъ, нерепеча- тывающихъ нашу тяжелую работу. Тягаться и судиться съ ними было бы напрасно.

„Я никакъ не могу согласиться на то, чтобы ты продалъ свою часть.
Тогда мнѣ придется свою бросить, ибо „Пчелу“ купитъ какой либо

475

Сохраняя въ потомствѣ память людей честныхъ, благородныхъ и добродѣтельныхъ, считаю обязанностью моею не оставлять въ неизвѣстности и антиподовъ ихъ, съ которыми случалось мнѣ встрѣчаться въ жизни. Пусть увидятъ люди, подобные имъ, что вредныя ихъ наклонности и низкія дѣла не укрываются отъ дневнаго свѣта, что всегда найдутся люди, которые разоблачатъ ихъ и выставятъ ихъ чувства, помыслы

спекулянтъ, мошенникъ, для употребленія ее во зло и для приданія ей нынѣшняго, противнаго мнѣ, характера.

„Но я согласенъ продать „Пчелу“ вмѣстѣ съ тобою. Только это можетъ послѣдовать не иначе, какъ съ будущаго новаго года. Вопервыхъ, сдѣлали покупки, заподряды и тому подобныя условія, которыхъ покупщикъ не приметъ. Вовторыхъ, къ концу года число подписчиковъ будетъ болѣе нынѣшняго, слѣдовательно и покупная цѣна будетъ выше. Въ третьихъ, отдать „Пчелу“ другому среди года и тѣмъ нарушить обязанность нашу къ нубликѣ, было бы дѣло безчестное и унизительное, на которое я согласиться не хочу и не могу. Начали, такъ должны и кончить.

„Вотъ мое мнѣніе, отъ котораго я не отступлюсь“

27-го декабря 1854 г., въ зданіи Перваго Кадетскаго Корпуса праздновался пятидесятилѣтній юбилей литературной дѣятельности Н. И. Греча. Въ число распорядителей празднества (Я. И. Ростовцева, П. И. Рикорда, А. М. Княжевича, графа Θ. Π. Толстаго, В. И. Панаева) Булгаринъ не былъ приглашенъ, такъ какъ въ 1854 году между имъ и Грчемъ раздоръ былъ въ полномъ разгарѣ. Видя себя въ неловкомъ положеніи, Булгаринъ обратился съ слѣдующимъ письмомъ къ генералъ-адъютанту Ростовцеву:

„Милостивый Государь, Яковъ Пвановичъ! Будучи другомъ и неразлучнымъ товарищемъ на литературномъ поприщѣ съ Николаемъ Ивановичемъ Грчемъ, съ 5-го февраля 1820 года, я къ крайнему моему удивленію и сердечному удовольствію, узналъ только изъ газетъ, что въ концѣ декабря 1854 года будетъ празднованъ юбилей пятидесятилѣтней полезной дѣятельности въ литературѣ Н. И. Греча. Многія лица, даже мнѣ вовсе незнакомыя, относятся ко мнѣ для полученія билетовъ на торжество, полагая, что я, какъ старый другъ и товарищъ Н. И. Греча, долженъ знать все, касающееся до юбилея. Вашему превосходительству хорошо извѣстно, что я, непревосходительный, ничего объ этомъ не знаю. Но, полагая, что на юбилѣ будутъ присутствовать люди всѣхъ званій, знающіе литературныя заслуги Н. И. Греча, и я желалъ бы, съ двумя моими сыновьями, быть свидѣテлемъ торжества перваго русскаго грамотѣя, а потому покорнѣйше прошу ваше превосходительство приказать

476

и подвиги на позоръ и урокъ потомству. Если подобные люди, прочитавъ написанныя мною правдивыя и безпристрастныя строки, сдѣлаютъ хотя одною мерзостью меньше, я награжденъ за трудъ мой.

Александръ Өедоровичъ Воейковъ происходилъ отъ ста-
ринной и почтенной фамиліи; пращуръ его, Воейко, Войтя-
говъ сынъ, владѣтель Терговскій, прибылъ, въ 1384 году, изъ
Пруссіи съ полутораста человѣками къ князю Димитрію Ю-
анновичу Донскому, принялъ православіе, получилъ въ корм-
леніе городъ Дмитровъ и былъ пожалованъ бояриномъ. Многіе
его потомки были въ большихъ чинахъ и обладали богатыми
помѣстьями. Изъ нихъ особеннаго вниманія достоинъ гене-
ралъ-аншефъ Өедоръ Матвѣевичъ (род. въ 1703, умеръ въ
1778), бывшій въ Семилѣтнюю Войну генералъ-губернато-
ромъ занятой тогда нашими войсками Пруссіи, и который оста-
вилъ тамъ, своимъ правосудіемъ, благоразуміемъ и кротостью,
неизгладимое донынѣ воспоминаніе.

Не знаемъ, въ которомъ колѣнѣ происходилъ отъ своего
пращура нашъ герой, родившійся въ 1779 году. У него былъ
братъ Иванъ Өедоровичъ. Оба они воспитаны въ Московскомъ
Университетскомъ Пансіонѣ и потомъ служили въ гвардіи. Иванъ
оставался въ военной службѣ до 1820 года, когда я зазналъ
его. Александръ избралъ другую карьеру. Замѣчу здѣсь, что
въ прежніе годы москвичи въ Петербургѣ держались тѣсно

одному изъ вашихъ писарей обстоятельно увѣдомить меня, сколько надобно платить за билетъ съ особы для присутствованія на торжествѣ и гдѣ получать билеты. Весьма многіе, даже изъ иногородныхъ почитателей Н. И. Греча, желали бы знать, какой вкладъ должно принесть въ общее пожертвованіе; но какъ дѣло сохраняется въ тайнѣ, то и намѣреніе останется безъ исполненія.

Съ истиннымъ уваженіемъ и совершенною преданностію честь имѣю
быть Вашего Превосходительства, Милостиваго Государя, покорнѣйшимъ
слугою, Өаддей Булгаринъ.

23 ноября 1854.

Прим. ред.

477

и усердно помогали другъ другу. Знакòмъ по Москвѣ зна-
чило—другъ, прiятель, чуть не родной, и чего бы онъ ни
дѣлалъ, во всемъ помогали ему добрые родичи; все ему схо-
дило съ рукъ. Александръ Воейковъ вышелъ изъ службы
при императорѣ Павлѣ, поселился въ Москвѣ, началъ ша-
лить, играть, пить и спустилъ всѣ свои двѣ тысячи душъ;
шатался среди самаго гнуснаго общества, здилъ по разнымъ
губернiямъ и какъ-то захалъ въ Бѣлевъ, гдѣ жилъ Жуков-
скiй, знакомый съ нимъ по Москвѣ. Воейковъ имѣлъ при-
родное остроумiе и даръ писать стихи, зналъ, съ грѣхомъ
пополамъ, французскiй языкъ и болѣе ничего. Въ Бѣлевѣ
втерся онъ въ кругъ Жуковскаго, который имѣлъ удивитель-
ную слабость къ пустымъ людямъ, терпѣлъ ихъ и помогалъ
имъ. Талантъ Воейкова, какъ и душа его, разведенъ былъ
желчью. Онъ писалъ не эпиграммы, а полные пасквили, и
если бы не одолѣвала его лѣнь, онъ напоролъ бы цѣлые томы
всякихъ ругательствъ на людей честныхъ и почтенныхъ
Всѣмъ извѣстень его „Сумасшедшiй Домъ“, въ которомъ
съ большою замысловатостью разныя лица размѣщены по
кельямъ — не по винѣ и заслугамъ, а болѣе по расположе-
нiю къ нимъ автора. Любилою его формою стихотворенiя
были посланiя, раздѣлявшiлся, какъ полосы полицейскихъ
будокъ, на бѣлыя и черныя. Онъ въ нихъ или лыстилъ знат-
нымъ, сильнымъ и богатымъ, или осыпалъ бранью людей,
которыхъ ненавидѣлъ; а онъ не любилъ никого въ мiрѣ,
всего менѣе тѣхъ, кто дѣлалъ ему добро.

Въ 1812 году пошелъ онъ было въ ополченiе, но былъ ли
на дѣйствительной службѣ и какiе совершилъ подвиги — не-
извѣстно. Онъ воротился по окончанiи войны въ Россiю, въ
Бѣлевъ, гдѣ готовилось ему неожиданное и незаслуженное
счастiе. Тамъ жила одна почтенная дама, Екатерина Аθа-
насьевна Протасова, рожденная Бунина, мать Александры Ан-
дреевны и Марьи Андреевны. Должно знать, что отецъ ея,
Андрей Ив. Бунинъ, внѣ брака прижилъ Василiя Андреев-
ича Жуковскаго. Жуковскiй жилъ у сестры, какъ сынъ

478

родной, и весьма естественно влюбился въ одну изъ доче-
рей ея, Марью Андреевну. Я не зналъ ея лично, а слы-
шалъ, что она не была такая красавица, какъ сестра ея, но
была также женщина умная, милая и кроткая. Жуковскій, на
основаніи буквы законовъ, могъ бы вступить въ бракъ съ нею;
но Екатерина Атанасьевна, боясь грѣха, не соглашалась вы-
дать дочь за дядю, и это препятствіе къ исполненію его
единственнаго желанія, къ достиженію счастія и отрады въ
жизни, внушило ему то глубокое уныніе, то безотрадное на
землѣ чувство, которымъ дышать всѣ его стихотворенія. Шил-
леръ былъ счастливѣе его.

Марья Андреевна вышла впослѣдствіи замужъ за достой-
наго человѣка, дерптскаго профессора Мойера, составила его
счастіе, но сама жила недолго. Александра Андреевна сдѣ-
лалась предметомъ страсти Воейкова; но смѣлъ-ли онъ, ни-
чтожный человѣкъ, промотавшійся дворянинъ, какъ называлъ
его Милоновъ, мечтать о счастіи—получитьея руку! Что же
случилось?

Въ апрѣлѣ 1814 года, Воейковъ явился въ домѣ Прота-
совыхъ въ глубокомъ траурѣ, съ плрезами, и могильнымъ
голосомъ объявилъ, что онъ осиротѣлъ въ мірѣ, что братъ
его умеръ отъ ранъ, полученныхъ имъ при взятіи Парижа.

— У меня теперь двѣ тысячи душъ, а я — бѣднѣйшій
человѣкъ въ мірѣ.

Непритворная, какъ казалось, горесть его тронула весь жен-
скій міръ, къ которому, по мягкости сердца, принадлежалъ и
Жуковскій; но двѣ тысячи душъ произвели также сильный эф-
фектъ. Послышались произносимыя въ такихъ случаяхъ ше-
потомъ фразы: „дѣвушку пристроить; женится—перемѣнится",
и тому подобныя тривіальные аксіомы нелѣпаго бабьяго ле-
ксикона. Воейковъ посватался, и Сашеньку за него отдали.
День свадьбы (14-го іюля 1814 года) вырѣзалъ онъ на своей
печаткѣ. Едва прошли двѣ недѣли медоваро мѣсяца, какъ
явился братъ Иванъ, въ опроверженіе поданнаго Воейко-
вымъ въ Тульскую Гражданскую Палату прошенія: справить

479

и отказать за нимъ двѣ тысячи родовыхъ душъ, по кончинѣ
брата, падшаго за вѣру и царя. Иванъ Өедоровичъ былъ тя-
жело раненъ въ правую руку и, имѣя надобность въ день-
гахъ, написалъ приказъ своему старостѣ рукою товарища.
Староста, не смѣя вѣрить чужой рукѣ, принесъ письмо къ
Александру, а тотъ воспользовался этимъ случаемъ, чтобы
жениться на пятнадцати-лѣтней красавицѣ. Что было дѣлать?
Двѣ тысячи душъ исчезли. Осталась одна только душа —
Александра Воейкова. Вотъ Жуковскій и написалъ къ Але-
ксандру Тургеневу: „Спаси и помилуй! найди мѣсто Воей-
кову; нельзя ли на вакансію Андрея Кайсарова (убитаго при
Рейхенбахѣ)?" Тургеневъ привелъ въ движеніе свою артил-
лерію и Воейковъ былъ опредѣленъ ординарнымъ профессо-
ромъ русской словесности въ Дерптскомъ Университетѣ. Онъ
былъ совершенный невѣжда: на лекціяхъ своихъ, на кото-
рыя являлся очень рѣдко, не преподавалъ ничего, а только
читалъ стихи Жуковскаго и Батюшкова, приправляя свое
чтеніе насмѣшками надъ Хвостовымъ, Шишковымъ и пр.
Нѣмцамъ, ненавидящимъ трудный русскій языкъ, это было
на руку. Такъ продолжалось шесть лѣтъ, во все время по-
печительства Клингера, который тоже не любилъ ни Россіи,
ни языка ея. Въ 1820 году поступилъ попечителемъ Дерпт-
скаго Университета князь Карлъ Андреевичъ Ливенъ. По
пріѣздѣ его въ Дерптъ, разумѣется, явились къ нему, на
общій смотръ, всѣ профессоры. Онъ сталъ принимать ихъ
одного за другимъ и многимъ изъ нихъ отдавалъ какія-то
бумаги, приговаривая: „вотъ доносъ на васъ". Когда подошелъ
Воейковъ, князь поблѣднѣлъ и закричалъ:

— Вонъ отсюда! Господа, всѣ эти гнусные доносы написаны этимъ . . . . . . . . Убирайся . . . . . . . .

Съ прочими профессорами князь говорилъ по-нѣмецки,
это же привѣтствіе произнесъ на чистѣйшемъ русскомъ языкѣ.

Воейковъ опять обратился къ Жуковскому и Тургеневу.

„Подлецы нѣмцы“, писалъ онъ: — „ненавидящіе всѣхъ русскихъ и особенно патріотовъ и честныхъ людей, обнесли

480

меня у Ливена. Какъ благородный человекъ (онъ всегда такъ величалъ себя), я не могъ снести гласнаго оскорбленія и принужденъ выйти. Я писалъ къ нему не доносы, а благо- намъренные совѣты".

Стали искать мѣсто Воейкову. Жуковскій всномнилъ, что, за четыре года предъ тѣмъ, я предлагалъ ему (Жуковскому) сотрудничество въ „Сынѣ Отечества“, объщая 6,000 руб. въ годъ. Тогда онъ отказался, имѣя въ виду мѣсто у великой княгини, а теперь вздало предложить мнѣ Воейкова. Прі- ѣхалъ ко мнѣ, сталъ выхвалять дарованія своего друга, его прилежаніе и т. п., и убѣждалъ взять его въ сотрудники, увѣряя, что мнѣ будутъ помогать своими трудами онъ, самъ Жуковскій, К. Н. Батюшковъ, князь П. А. Вяземскій, В. Л. Пушкинъ, Н. И. Тургеневъ, Д. Н. Блудовъ и всѣ друзья его. Я не зналъ Воейкова вовсе, но, воображая, что про- фессоръ долженъ же быть человекъ знающій и грамотный, согласился на предложеніе. Въ то же время познакомился я и сблизился съ Булгаринымъ, который тогда былъ совѣмъ не тотъ, что впослѣдствіи. Воейковъ переселился въ Петер- бургъ и получилъ мѣсто чиновника особыхъ порученій въ Де- партаментѣ Духовныхъ Дѣлъ, гдѣ Александръ Тургеневъ былъ директоромъ. Въ то время образовалось Артиллерійское Учи- лище (нынѣшняя Михайловская Академія). Зять мой, Андрей Яковлевичъ Ваксмутъ (командовавшій учебными артиллерій- скими ротами), пріѣхалъ ко мнѣ отъ директора этого учи- лища, генерала Александра Дмитриевича Засядко, съ предло- женіемъ мѣста инспектора классовъ, съ жалованьемъ въ пять тысячъ рублей. Я былъ тогда директоромъ училищъ Гвар- дейскаго Корпуса и не могъ принять другой должности; по- благодаривъ за вниманіе, я предложилъ взять Воейкова. За- сядко, полагаясь на мою рекомендацію, опредѣлилъ Воей- кова, который тотчасъ же написалъ къ нему льстивое посла- ніе, и за то, при открытіи училища, былъ представленъ къ ордену. Воейковъ сыгралъ при этомъ случаѣ преловкую штуку. Онъ пришелъ къ Засядкѣ и съ умиленнымъ сердцемъ говорить:

481

— Во всемъ бѣда! Вы, конечно, представите меня къ
2-й степени Анны, а я ужъ представленъ къ ней Тургене-
вымъ за службу въ его департаментѣ, да еще съ брилліан-
тами. Вездѣ неудачи!

Вотъ ему и дали 3-й степени Владиміра. Чрезъ нѣсколько
дней послѣ того, пріѣхалъ я къ нему и нашелъ у него боль-
шую компанію — мужскую и дамскую. Онъ вз düşалъ, по сво-
ему, потрунить надъ мною и сказалъ во всеуслышаніе:

— Вотъ товарищъ и другъ Николай Ивановичъ, а не
можетъ снести, что мнѣ дали третьяго Владиміра. Съ тѣхъ
поръ онъ пересталъ носить своего четвертаго.

Гости не знали, какъ принять это благосклонное замѣ-
чаніе, но я надоумилъ ихъ, сказавъ:

— Помилуйте, Александръ Өедоровичъ, ну, стану ли я
завидовать кому бы то ни было въ незаслуженномъ крестѣ?

Всѣ расхохотались.

— Мило, остро! сказалъ Воейковъ: — я сшилъ себѣ те-
традку и записываю въ ней всѣ острыя слова Греча. Напе-
чатаю и обогащусь.

— Вы меня счастливѣе, возразилъ я: — мнѣ съ васъ пожи-
виться нечѣмъ.

Я привелъ этотъ случай для того, чтобы показать, до ка-
кой степени Воейковъ былъ презираемъ и принужденъ былъ
сносить всѣ насмѣшки и оскорбленія. Въ собственной своей
гостиной онъ не отвѣчалъ, но потомъ отомщалъ сторицею.

Между тѣмъ, Воейковъ сталъ заниматься въ редакціи
„Сына Отечества", но ни одно изъ объщаній Жуковскаго,
ни одно изъ моихъ ожиданій не исполнилось. Воейковъ ра-
боталъ тяжело, лѣниво. Статьи его были вялы и неинтересны.
Онъ занялся критикою, написалъ обозрѣніе прежнихъ и
тогдашнихъ журналовъ, пресыщенное лестью и желчью; со-
ставилъ разборъ „Руслана и Людмилы", но такъ плохо, такъ
неосновательно, что возбудилъ общее неудовольствіе. Для на-
полненія страницъ, онъ прибавлялъ къ своимъ сужденіямъ
длинныя выписки изъ разбираемыхъ стихотвореній, состав-

Н. И. ГРЕЧЬ.

31

482

лялъ ссылки изъ оглавленій и каталоговъ. На него поли-
лись со всѣхъ сторонъ антикритики, печатавшіяся, большею
частью, въ самомъ „Сынѣ Отечества“. Онъ отвѣчалъ дерзко
и грубо. Сохраню для потомства одинъ споръ его по зна-
чительности лица, съ которымъ онъ завязался.

Въ гостиной или передней Карамзина, куда Воейковъ
ползалъ на поклоны, дали ему прекрасную эпитафію младенцу,
написанную Батюшковымъ въ Неаполѣ. Она была напечатана
въ № 35-мъ „Сына Отечества“ 1820 г.:

О, русскій, милый гость изъ отческой земли!
Молю тебя, замѣть сей памятникъ безвѣстный:
Здѣсь матерь и отецъ надежду погребли;
Здѣсь я покоюся, младенецъ ихъ прелестный.
Шепни имъ отъ меня:
Не сѣтуйте, друзья!
Моя завидна скоротечность:
Не знала жизни я, а знаю вѣчность.

Сообщившій это стихотвореніе Воейкову, вѣроятно на па-
мять, написалъ въ возраженіе, въ № 36-мъ, слѣдующее письмо
къ издателю „Сына Отечества“:

„Царское Село, 29-го августа 1820 г. Въ послѣднемъ ну-
мерѣ вашего журнала помѣщена эпитафія младенцу, которая
сочинена въ Неаполѣ моимъ пріятелемъ Батюшковымъ, а въ
Россію привезена мною. Это послѣднее обстоятельство весьма
неважно, но я сообщаю вамъ объ ономъ потому, что въ моемъ
мнѣніи оно даетъ мнѣ лишнее право, если не сердиться и
досадовать, то, по крайней мѣрѣ, жаловаться, видя, что но-
вое и, несмотря на краткость, прекрасное произведеніе моего
друга является въ первый разъ русскимъ читателямъ не въ
настоящемъ, и даже — простите мнѣ за искренность сего вы-
раженія — въ обезображенномъ видѣ. Грубыя ошибки пере-
писчика или типографщика портятъ всякое сочиненіе, но еще
болѣе стихи, въ коихъ иногда все дѣйствіе и все достоин-
ство слога зависятъ отъ нѣкотораго искуснаго расположенія
словъ, и слѣдственно разрушаются при малѣйшей перемѣнѣ.

483

Сихъ разрушительныхъ перемѣнъ или ошибокъ въ эпитафіи русскаго младенца, судя по пространству всей надписи, очень много. Позвольте мнѣ ихъ замѣтить для васъ и для читателей вашего журнала.

„Первые четыре стиха папечатаны исправно; съ пятаго начинаются безпрерывныя погрѣшности.

„Такая риөма и такіе стихи едва ли годны для конфектнаго билета; Батюшковъ не въ состояніи написать подобныхъ; сверхъ того, онъ знаетъ, что нѣтъ нужды шеитать того, что можно и хорошо сказать вслухъ. Въ его надгрубіи младенецъ говоритъ просто:

Имъ молви отъ меня: не плачьте, о друзья!
Моя завидна скоротечность:
Не знала жизни я,
А знаю вѣчность.

„Вы видите, милостивый государь мой, что неизвѣстный посредникъ между вами и авторомъ, преобразивъ сначала одинъ, если не хорошій, то обыкновенный стихъ, въ два плоскіе, за то при концѣ, какъ будто въ вознагражденіе, сдѣлалъ изъ двухъ прекрасныхъ стиховъ одинъ почти дурной:

„Надобно ли замѣчать, что здѣсь нашъ поэтъ, постигнувшій тайны своего искусства, не безъ намѣренія, посредствомъ механизма стиховъ, представилъ отдѣльно двѣ великія, но различныя выгоды скоротечности умершаго младенца. Первая, что онъ не зналъ жизни, то есть, бѣдствій и заблужденій; другая, еще важнѣйшая, что знаетъ вѣчность, что безъ испытаній и горя снискалъ то благо, которое составляетъ одно— и цѣль, и цѣну жизни. Въ самой гармоніи сихъ короткихъ стиховъ, заключающихъ рѣчь изъ гроба, есть что-то нѣжное, пріятно-унылое, равно приличное мыслямъ о спокойствіи смерти и о тихомъ счастіи невинности въ небесахъ. Но вся

31*

484

сія прелесть исчезаетъ отъ неудачной и, вѣроятно, неумыш-
ленной поправки въ доставленномъ къ вамъ спискѣ. Разстоя-
ніе и время производятъ одинаковое дѣйствіе, и нашъ жи-
вой соотечественникъ, потому только, что живетъ въ отда-
ленности, осужденъ раздѣлять участь древнихъ писателей:
его стихи, кои равняются въ достоинствѣ съ лучшими над-
писями греческой антологіи, уже сдѣлались жертвою безпа-
мятныхъ рапсодовъ или безграмотныхъ переписчиковъ. По
счастію, не будучи ни Аристархами, ни Вольфами, мы мо-
жемъ исправить сдѣланное ему зло при самомъ началѣ: вы,
милостивый государь мой, конечно не откажетесь помочь въ
этомъ.

„Примите увѣреніе въ моемъ истинномъ почтеніи“.

На это Воейковъ, въ № 37-мъ „Сына Отечества“, возра-
зилъ:

„Благодарность знаменитому литератору.

„Прочитавъ въ 36-й книжкѣ „Сына Отечества“ письмо
пріятеля Батюшкова и друга Батюшкова о надгробной над-
писи, которую сей пріятель и другъ нашего славнаго поэта
вывезъ изъ Неаполя въ Россію (какъ нѣ когда Солонъ Иліаду),
я чрезвычайно испугался. Опрометью бросился я къ нѣ кото-
рымъ нашимъ поэтамъ, удостоивающимъ меня своего благо-
расположенія, и узналъ отъ нихъ, что ошибка моя не такъ
велика, какъ сочинитель письма къ издателю „Сына Отече-
ства“ желаетъ ее выставить, что „имъ молви“ немного сти-
хотворнѣе словъ „шепни имъ“; что послѣдній стихъ, будучи
произведенъ въ пятистопные, можетъ быть, выигралъ, и что
единственная ошибка состоитъ въ раздѣленіи стиха:

Пмъ молви отъ меня: не сътуйте, друзья!

„Сія послѣдняя могла бы почесться важною, если бы
первая половина сего стиха не риөмовала со второю. Поэты,
пріятели мои, видя мое смущеніе, поспѣшили пріискать нѣ-
сколько подобныхъ риөмъ въ сочиненіяхъ нашего Батюш-
кова, который, несмотря на то, что онѣ не богаты, остается

485

попрежнему однимъ изъ первоклассныхъ русскихъ поэтовъ.
Вотъ сіи примѣры: „мечей, друзей“, часть II, стр. 47; „очей“,
„друзей“, часть II, стр. 51; „друзья“, „края“, часть II, стр.
61; „друзьямъ“, „намъ“, тамъ же; „друзей“, „Цирцей“, тамъ
же, стр. 79.

„Я не стихотворецъ; самъ не знаю мѣры содѣяннаго про-
ступка, а поэтамъ-друзьямъ своимъ не совсемѣ довѣряю.
Дружба можетъ ввесть ихъ въ заблужденіе, и потому, несмотря
на ихъ доводы, не смѣю совершенно оправдываться; поспѣш-
ность моя (съ какою диктовалъ я и потомъ не свѣрилъ) ис-
казила безсмертные стихи того поэта, о которомъ одинъ
нашъ стихотворецъ справедливо сказалъ:

А, ты въ вѣнцѣ изъ розъ и съ прадѣдовской чашей,
Пѣвецъ веселія и бѣдствій жизни нашей,
Роскошный Батюшковъ! плѣнительный твой даръ,
Любви, поэзіи, вина и славы жаръ,
Овидій, сладостный, любимецъ музъ Горацій,
Анакреонъ и ты, вы вѣруете въ грацій:
И дѣвы чистыя бесѣдуютъ съ тобой
На берегахъ Невы, подъ тѣнью липъ густой,
И роза пышная на лѣду при нихъ алѣетъ,
ІІ обрывать ее косматый мразъ не смѣетъ,
И солнце яркое съ безоблачныхъ небесъ
Зимою нѣжиться зоветъ въ прохладный лѣсъ.
У Тасса взялъ ты жезлъ Армиды чудотворный,
И гордый нашъ языкъ, всегда тебѣ покорный,
Волшебникъ! подъ твоимъ перомъ роскошенъ, жив,
Затѣйливъ, сладостенъ, и легокъ и шутливъ,
Рисуя намъ любви и муку, и блаженство:
Прелестный, пламенный твой слогъ есть совершенство ¹).

„Признавшись въ винѣ моей, мнѣ осталось поблагодарить
неподписавшаго своего имени сочинителя письма, который,
судя по ревности, съ какою защищаетъ честь великаго пи-
са еля, самъ долженъ быть знаменитымъ поэтомъ и, конечно,

¹) Изъ поэмы самого Воейкова: „Искусства и Науки“, „Вѣст. Евр.¹“
1819 г.

486

кромѣ незабвенной перевозки восьми стиховъ изъ Неаполя, оказалъ важныя услуги россійской поэзіи: онъ поступилъ со мною довольно вѣжливо, и я счастливъ, что онъ, а не другой кто, пожурилъ меня. Я бы могъ попасться въ руки къ одному изъ тѣхъ немилосердныхъ крикуновъ, которые, будучи больны желчью, всѣ предметы видятъ въ желтомъ цвѣтѣ, или, что еще хуже, къ тѣмѣ, кои, страдая чернью (сплиномъ), то есть охотою все видѣть въ черномъ цвѣтѣ и выуча наизустъ Лагарпа, какъ сорока Якова, перебранили и перецѣнили все русское отъ поэмы до эпиграммы, хотя сами ни одною запятою не обогатили отечественной словесности. Отъ такихъ людей брань нестерпима. П. К—въ..."

П знаете ли, кто былъ этотъ литераторъ, котораго Воейковъ трактовалъ такъ cavalièrement? Дмитрій Николаевичъ Блудовъ...

Этотъ литературный споръ можетъ подать нынѣшнему и будущему поколѣніямъ литературы понятіе о томъ, въ какомъ райскомъ положеніи невинности и незлобія была тогдашняя наша словесность. Неправильная редакція одного стишка волновала и раздражала писателей. И все это дѣлалось изъ чистой, безкорыстной любви къ словесности; правда, по внушенію самолюбія и пристрастія къ своей партіи, но безъ всякаго разсчета на какую либо выгоду. Но именно съ того времени, съ 1820 года, возникла въ литературѣ нашей новая эра вѣка не желѣзнаго, а ассигнаціоннаго, продолжающагося нынѣ въ формѣ кредитныхъ билетовъ. Особенно содѣйствовали этому два новые писателя — Воейковъ и антагонистъ его, Булгаринъ, имѣвшіе послѣдователями Сенковскаго и всю братію литературныхъ торгашей и барышниковъ.

Сотрудничество Воейкова въ „Сынѣ Отечества“ продолжалось съ половины 1820 г. до начала 1822 года. Обѣщанного имъ содѣйствія другихъ литераторовъ, какъ я сказалъ выше, не было.

Въ концѣ 1820 года занемогла великая княгиня Александра Оеодоровна и съ великимъ княземъ отравилась въ

487

Берлинъ. Жуковскій поѣхалъ съ ними, присылалъ иногда стихи свои, но серьезно не принималъ участія въ журналѣ. Друзья его охладѣли къ Воейкову, который успѣлъ насолить всѣмъ, ибо голосъ злобы и зависти былъ въ немъ сильнѣе разсчета, выгодъ и пользы. Какимъ образомъ, спросятъ у меня, умѣлъ онъ еще держаться въ свѣтѣ при такомъ образѣ мыслей, при такихъ чувствахъ и поступкахъ? Онъ обязанъ былъ всѣмъ своимъ существованіемъ несравненной женѣ своей, прекрасной, умной, образованной и добрѣйшей Александрѣ Андреевнѣ, бывшей его мученицею, сдѣлавшейся жертвою этого человѣка. Всякъ, кто зналъ ее, кто только приближался къ ней, становился ея чтителемъ и другомъ. Благородная, братская къ ней привязанность Жуковскаго, преданная безсмертію въ посвященіи „Свѣтланы“, извѣстна всѣмъ. Потомъ первыми гостями ея были Александръ Нвановичъ Тургеневъ и Василій Алексѣевичъ Перовскій. Булгаринъ нѣкоторое время сходилъ отъ нея съ ума. Между тѣмъ, всѣ эти связи были чистыя и святыя и ограничивались благородною дружбою. Разумѣется, въ свѣтѣ толковали не такъ: поносили ее, клеветали и лгали на нее. Такова судьба всѣхъ возвышенныхъ людей среди уродовъ, съ которыми они обречены жить. Женская зависть играла въ этомъ не послѣднюю роль.

Воейковъ торговалъ и промышлялъ не прелестями, а кротостью своей жены. Напримѣръ, пріѣдетъ Александръ Тургеневъ и идетъ, по обычаю, въ ея кабинетъ. Двери заперты.

— Что это? спрашиваетъ онъ у Воейкова.

— Она заперлась, отвѣчалъ Воейковъ: — плачетъ.

— Плачетъ! О чемъ?

— Какъ о чемъ? Въ домѣ копѣйки нѣтъ, не на что обѣдать завтра. Заплачешь съ горя.

— Пусти меня къ ней.

— Не пущу; дай мнѣ пятьсотъ рублей.

— Возьми!

Отпираютъ дверь кабинета. Тургеневъ находитъ Але-

488

ксандру Андреевну дѣйствительно въ слезахъ, но вслѣдствіе
огорченій, претерпѣнныхъ ею отъ мужа.

Стараясь заводить связи съ людьми денежными, но про-
стоватыми, Воейковъ замѣтилъ въ передней Департамента
Духовныхъ Дѣлъ одного купца, который приходилъ нѣсколько
дней сряду.

— Что вамъ угодно? спросилъ онъ учтиво.

— Мнѣ слѣдуетъ получить плату за дрова, которые я
ставилъ въ разныя мѣста вашего вѣдомства, но не знаю, по-
чему мнѣ не выдаютъ ихъ. Казначея не могу допроситься.

Воейковъ идетъ въ кабинетъ Тургенева и говоритъ ему,
что, къ стыду департамента, казначей притѣсняетъ постав-
щика дровъ, купца Кривоносова, вѣроятно, съ умысломъ
принудить его къ скидкѣ. Раздраженный Тургеневъ призы-
ваетъ казначея и съ гнѣвомъ велитъ ему въ ту же минуту
удовлетворить купца. Обрадованный этимъ, Кривоносовъ яв-
ляется на другой день къ Воейкову, благодаритъ его и
спрашиваетъ, чѣмъ можетъ послужить ему. Воейковъ проситъ
только его дружбы и говоритъ, что готовъ служить ему,
чѣмъ можетъ. Въ то время приступали къ перестройкѣ Ар-
тиллерійскаго Училища.

— Вотъ случай, сказалъ Воейковъ Кривоносову, котораго
началъ посѣщать прилежно:—воспользоваться законною при-
былью. Я засѣдаю въ Строительной Комиссіи. Предсѣдатель
ея, генералъ Засядко, другъ мнѣ. Въ числѣ членовъ нахо-
дится и Тургеневъ. Явитесь только на торги. Вамъ уступятъ
съ удовольствіемъ. Только надобно задобрить казну: она глупа
и легко поддается на удочку. Я придумалъ средство. Въ
училищѣ заводятъ библіотеку. Пожертвуйте на нее что ни-
будь. Васъ, воцервыхъ, наградятъ медалью; вовторыхъ, не
будутъ мѣшать вамъ въ торгахъ. Ручаюсь вамъ за Засядку
и за Тургенева, друзей моихъ.

— Хорошо, отвѣчалъ Кривоносовъ: даю пятнадцать ты-
сячъ рублей.

Воейковъ полетѣлъ къ Засядкѣ.

489

— Нашелъ олуха, ваше превосходительство! восклицаетъ онъ: — я убѣдилъ купца Кривоносова пожертвовать 15 тыс. руб. на нашу библіотеку, для полученія медали.

Засядко, разумѣется, принялъ это извѣстіе съ благодарностью и сказалъ:

— Вы доставили намъ эту находку, вы ею и распоряжайтесь. Вотъ вамъ реестръ книгъ, какія намъ нужны преимущественно; на остальную же сумму изберите книги по вашему благоусмотрѣнію.

Воейковъ, получивъ деньги, отправился къ книгопродавцу П. В. Сленину, торговавшему французскими и отчасти русскими книгами.

— Иванъ Васильевичъ! солнце намъ восходитъ. Начальство Артиллерійскаго Училища поручило мнѣ составить ему библіотеку. Вотъ реестръ книгъ, которые необходимы. Прибавьте къ тому разныхъ книгъ учебныхъ, историческихъ, какихъ угодно, только въ переплетахъ. Цѣны ставьте, какія хотите. Разумѣется, сохраните наружную благовидность.

Сленинъ понялъ и исполнилъ порученіе. Требовались книги по военнымъ наукамъ, обыкновенныя и дешевыя: онъ набралъ ихъ легко и дешево. На остальную, отъ 15 т. руб., сумму навалилъ онъ кучу книгъ старыхъ, разрозненныхъ, большею частью съ толкучаго рынка, въ самомъ піитическомъ безпорядкѣ. Такимъ образомъ, въ числѣ томовъ „Всемірнаго Путешественника“ встрѣчались томы „Новѣйшей Поварихи“, „Письмовника“, „Сонника“ и т. п., а на переплетѣ выставлено: „Всемірный Путешественникъ“, томъ такой-то. Воейковъ принялъ книги и отправилъ въ училище; тамъ разставили ихъ по шкафамъ, какъ онѣ стоятъ, вѣроятно, и донынѣ. Деньги Воейковъ взялъ себѣ сполна, а Сленину далъ въ счетъ уплаты нѣсколько сотъ экземпляровъ непроданныхъ его „Образцовыхъ сочиненій въ прозѣ“. Впослѣдствіи уплачивалъ онъ ему процентами за продажу „Русскаго Инвалида“.

490

Сленинъ заикнулся было однажды, что намѣренъ искать
уплаты.

— Осмѣлься, сказалъ Воейковъ, у меня въ карманѣ твой
собственнооручный счетъ: я докажу, что ты безбожно обма-
нулъ казну своими цѣнами, и тогда не дадутъ тебя ни ко-
пѣйки, да еще и подъ судъ упрячутъ!

Между тѣмъ, Кривоносовъ ждалъ торговъ. Воейковъ объя-
вилъ ему, что предварительно должно дать объѣдъ членамъ
Строительной Комиссіи.

— Съ радостью, отозвался Кривоносовъ: — милости про-
симъ. Когда прикажете?

Воейковъ назначилъ день и наканунѣ говорить женѣ,
въ присутствіи Тургенева:

— Сашенька! завтра ты должна хать со мною объѣдать
къ купцу Кривоносову.

— Это что за уродъ? спрашиваетъ она.

— Не уродъ, а другъ и благодѣтель мой, отвѣчаетъ
Воейковъ.—Непремѣнно поѣзжай; я далъ слово.

— А мнѣ можно будетъ хать съ вами? спросилъ Тур-
геневъ, желая провести день съ Александрою Андреевною.

— Можешь, отвѣчалъ Воейковъ, только надѣнь звѣзду и
каммергерскій ключъ.

Тургеневъ охотно облекся въ свои регаліи, и они отпра-
вились... Воейковъ, представляя жену и Тургенева хозяину,
сказалъ ему потомъ, отведя въ сторону:

— Александръ Дмитриевичъ (Засядко) не могъ пріѣхать.
Очень жалѣетъ. Онъ приглашенъ къ объѣду великимъ кня-
земъ Михаиломъ Павловичемъ.

Обѣдъ и вина были на славу. Тургеневъ насладился и
обѣдомъ, и бесѣдою Александры Андреевны, не догадываясь,
какую роль играетъ.

Черезъ несколько дней начались торги. Явился и Кри-
воносовъ со своюю медалью на шеѣ. Предсѣдатель Комиссіи,
генералъ Засядко, узнавъ, кто онъ, приказалъ подать ему
стулъ и рекомендовалъ его прочимъ членамъ Комиссіи, какъ

491

почтеннаго и благонамѣреннаго патріота, обогатившаго своими
пожертвованіями библіотеку училища. Но тѣмъ и кончилось
торжество Кривоносова. Торги шли строго и круто, что на-
зывается, въ обрѣзъ. Членами Комиссіи были доки, понаучив-
шіеся на казенныхъ постройкахъ. Кривоносовъ вышелъ изъ
Комиссіи, какъ не солоно хлебалъ: ни одного и малѣйшаго
подряда ему не досталось. Все происходило на законномъ
основаніи, безъ малѣйшаго послабленія въ чью бы то сторону
ни было. Вотъ онъ и идетъ къ Воейкову.

— Что-жъ вы не приходили въ Комиссію?

— Это не мое дѣло, я служу по учебной части и въ хо-
зяйственную не вмѣшиваюсь.

— А Тургеневъ развѣ не членъ ел? И его не было.

— Вотъ вы дураки, купцы, всѣ такіе. Тургеневъ не слу-
житъ при училищѣ и никого тамъ не знаетъ.

— Да вы объщали, Александръ Федоровичъ.

— Что я объщалъ? Что тебя примутъ въ Комиссіи съ
отличіемъ. И приняли: сиволапаго мужика посадили рядомъ
съ генералами. Что же ты думалъ, что они помогутъ тебѣ
обмануть и обокрасть казну? За кого ты ихъ принимаешь?
Берегись, услышать, что ты ихъ считалъ за мошенниковъ,
худо тебя будетъ.

Кривоносовъ умолкъ и тѣмъ дѣло кончилось. Впрочемъ,
Воейковъ стащилъ съ него еще сверхъ того. По смерти Кри-
воносова, нашли въ его бумагахъ векселя Воейкова на пять
тысячъ рублей. Воейковъ отказался отъ уплаты, потому что
векселя были просрочены, и отзываясь, что Кривоносовъ былъ
ему другъ, подарилъ эти деньги, а взялъ векселя такъ, для
проформы!

Вотъ каковъ былъ человѣкъ, съ которымъ я имѣлъ дѣло,
съ которымъ былъ въ товариществѣ. Ему мало было шести
тысячъ рублей, которые онъ получалъ даромъ при изданіи
„Сына Отечества". Онъ вздалмѣ удалить меня совершенно.
Когда случился несчастный бунтъ въ Семеновскѣмъ полку,
онъ доносилъ на меня, называлъ меня виновникомъ мятежа,

492

возбужденнаго мною посредствомъ полковаго училища. Не имѣвъ успѣха въ проискахъ своихъ, клонившихся къ тому, чтобы выгнать меня изъ города и чтобы онъ остался полнымъ хозяиномъ „Сына Отечества“, онъ вздаль меня пугать. Пріѣхавъ ко мнѣ однажды утромъ, въ январѣ 1821 года, онъ говоритъ мнѣ:

— Вамъ худо. Вы обнесены у государя. Начальство васъ предало. Совѣтую вамъ удалиться. Поѣзжайте въ чужіе крал и тамъ обождите бурю, а я, между тѣмъ, буду заниматься „Сыномъ Отечества“ и стану вѣрно выплачивать доходъ вашему семейству.

Я сначала остолбенѣлъ, но вскорѣ одумался и сказалъ:

— Я ни въ чемъ не чувствую себя виноватымъ. Если меня обвинятъ, буду просить слѣдствія и суда. Бѣгство мое будетъ свидѣтельствомъ какого-нибудь преступленія, а я не сдѣлалъ ничего и не боюсь ни закона, ни царя.

— Какъ угодно, отвѣчалъ онъ:—а я исполнилъ свой долгъ, предостерегъ васъ. Въ случаѣ бѣдны, пеняйте на самого себя.

Булгаринъ пришелъ ко мнѣ въ тотъ же день и, узнавъ, что мнѣ наговорилъ Воейковъ, утвердилъ меня въ мнѣніи что все это мошенничество и козни негодяя, и что я не долженъ его слушать. Пistorія эта прошла со шкваломъ, какъ говорятъ моряки, но товарищество съ Воейковымъ сдѣлалось мнѣ невыносимымъ. Лишь только пріѣхалъ изъ-заграницы Жуковскій, я обратился къ нему, разсказалъ все, что произошло, и убѣдительно просилъ освободить меня отъ Воейкова. Въ то время Пезаровіусъ удалился отъ „Русскаго Инвалида“. Жуковскій успѣлъ доставить мѣсто редактора Воейкову и принудилъ его отказаться отъ участія въ „Сынѣ Отечества“. Я вздохнулъ свободно. Разумѣется, что Воейковъ сдѣлался моимъ отъявленнымъ врагомъ и всячески нападалъ на меня.

Забавна была притомъ одна продѣлка съ нимъ Булгарина. Воейковъ, желая показать превосходство „Русскаго Инвалида“ надъ „Сыномъ Отечества“, выставилъ въ немъ, что на „Сынѣ

493

Отечества" 750 подписчиковъ, а на „Русскій Инвалидъ“—
1700. Булгаринъ воспользовался этимъ и подалъ въ Коми-
тетъ 18-го августа прошеніе объ отдачѣ ему въ аренду изда-
нія этой газеты, обязуясь платить вдвое противъ того, сколько
получаютъ отъ Воейкова, и въ обезпеченіе исправной уплаты
представлялъ въ залогъ пятьсотъ душъ. Комитетъ, имѣя цѣ-
лію умноженіе доходовъ съ газеты, не могъ не принять во
вниманіе этого предложенія. Семейство Воейкова пришло въ
ужасъ. Жуковскій пріѣхалъ ко мнѣ и просилъ отклонить
бѣду, угрожающую друзьямъ его. Я взялся уговорить Бул-
гарина. При этомъ случаѣ Жуковскій сказалъ мнѣ:

— Скажите Булгарину, что онъ напрасно думалъ уязвить меня своею эпиграммою ¹); я во дворецъ не втирался, не жму руки никому. Но онъ принесъ этимъ большое удобствіе Воейкову, который прочиталъ мнѣ эпиграмму съ невыразимымъ восторгомъ.

Дѣло уладилось. Булгаринъ взялъ назадъ свое прошеніе.
Воейковъ просилъ меня сблизить его съ бѣшенымъ полякомъ,
чтобы покончить всѣ раздоры. Мы поѣхали съ нимъ къ Бул-
гарину. Когда мы вошли въ кабинетъ, Булгаринъ лежалъ
на диванѣ и читалъ книгу. Воейковъ подошелъ къ нему и,
подавая палку, сказалъ:

— Бейте меня, Өаддей Венедиктовичъ, я заслужилъ это;
только пожалѣйте жену и дѣтей!

Рѣдкое явленіе въ исторіи литературы! Впрочемъ, Воей-
кову доставалось по спинѣ и натурою. Однажды обѣдали у

¹) Изъ савана одѣлся онъ въ ливрею,
На ленту промѣнялъ онъ миртовый вѣнецъ,
Не подражая больше Грею,
Съ указкой втерся во дворецъ.
И что же вышло наконецъ?
Предъ знатными, сгибая шею,
Онъ руку жметъ каммеръ-лакею —
Евѣдный цѣвецъ!

По отзывамъ нѣкоторыхъ лицъ, это эпиграмма Пушкина, а по другимъ — Воейкова.

494

него, въ Царскомъ Селѣ, Жуковскій, Гнѣдичъ, Дельвигъ и еще
нѣсколько человѣкъ знакомыхъ. Рѣчь зашла за столомъ о
томъ, можно ли желать себѣ возвращенія молодости. Мнѣнія
были различны. Жуковскій сказалъ, что не желалъ бы вновь
пройти сквозь эти уроки опыта и разочарованія въ жизни.
Воейковъ возразилъ:

— Нѣтъ! я желалъ бы помолодѣть, чтобы еще разъ же-
ниться на Сашенкѣ...!

(Это выражено было самымъ циническимъ образомъ). Всѣ
смутились. Александра Андреевна заплакала. Поспѣшили
встать изъ-за стола. Мужчины отправились въ верхнюю свѣ-
телку, чтобы покурить, и, по чрезвычайному жару, сняли съ
себя фраки. Воейковъ пришелъ туда тоже и вз düşалъ ска-
зать что-то грубое Жуковскому. Кроткій Жуковскій схватилъ
палку и безжалостно избилъ статскаго совѣтника и кавалера
по обнаженнымъ плечамъ. А на другой день опять помогалъ
ему, во имя Александры Андреевны.

— Бѣда наша, сказалъ я однажды: — если Александра Ан-
дреевна въ беременности захочетъ поѣсть хрящу изъ Гречева уха. Пріѣдетъ Жуковскій и станетъ убѣждать: „сдѣ-
лайте одолженіе, позвольте отрѣзать хоть только одно ухо,
или даже половину уха; у васъ еще останется другое цѣлое, а,
вмѣсто отрѣзаннаго, я вамъ сдѣлаю наставку изъ замши.
Только бы утолить голодъ Александры Андреевны“.

Обширное поле подвигамъ Воейкова открылось послѣ 14-го
декабря. У него хранилась на всякій случай записка, полу-
ченная имъ, въ 1820 году, отъ Булгарина, проигравшаго дѣло
свое въ сенатѣ:

„Все пропало. Я погибъ. Злодѣи меня сгубили. Проклинаю
день и часъ, когда я пріѣхалъ въ Россію. Не знаю, что дѣ-
лать и на что рѣшиться, чтобы выпутаться изъ ужаснаго
моего положенія. Θ. Булгаринъ“.

Воейковъ прибавилъ къ этому только число: „15-ое декабря
1825 г.“ и представилъ въ полицію. Дѣло скоро объяснилось
и пе имѣло послѣдствій. Въ концѣ декабря пришелъ ко мнѣ

495

Владиславъ Максимовичъ Княжевичъ и принесъ письмо, по-
лученное имъ отъ неизвѣстнаго, въ котором изъявлялось
удивленіе, что, при арестованіи бунтовщиковъ и злодѣевъ,
оставили на волѣ двухъ важнѣйшихъ: Греча и Булгарина.
Адресъ написанъ былъ рукою Воейкова и записка запечатана
его печатью, о которой я упоминалъ выше. Я тогда лежалъ
больной въ постели, послалъ за Жуковскимъ и, когда онъ
пріѣхалъ, отдалъ ему произведеніе его друга и родственника.
Жуковскій ужаснулся, поблагодарилъ меня за пощаду и ска-
залъ, что уйметъ негодяя, но видно не успѣлъ. Недѣли чрезъ
двѣ Алексѣй Николаевичъ Оленинъ получилъ письмо изъ
Москвы отъ тамошняго военнаго генералъ-губернатора, князя
Д. В. Голицына, о ругательныхъ письмахъ и доносахъ, по-
лученныхъ тамъ многими лицами, между прочимъ, издате-
лемъ „Телеграфа“ Н. А. Полевымъ и самимъ Голицынымъ.
Князь, приведенный въ негодованіе гнусными навѣтами пи-
семъ, хотѣлъ было послать ихъ прямо къ государю, для оты-
сканія и наказанія подлыхъ клеветниковъ, но предварительно
спросилъ у Полеваго, не знаетъ ли онъ, чьею рукою они на-
писаны. Полевой отвѣчалъ, что это, кажется ему, почеркъ
руки петербургскаго литератора Олина. Князь вспомнилъ, что
видѣлъ этого литератора у А. Н. Оленина и полагалъ, что
Оленину непріятно будетъ, что опозорятъ знакомаго ему че-
ловѣка. Подозрѣвая, можетъ быть, что въ прозвищѣ его со-
кращено имя отца, какъ въ Бецкомъ, Пнинѣ, Умянцовѣ и
т. п., отправилъ онъ письма къ Оленину, для вразумленія моло-
даго смѣльчака. Въ этихъ письмахъ онять называемы были
Гречъ и Булгаринъ заговорщиками и бунтовщиками. Оле-
нинъ, прочитавъ письмо, сказалъ съ досадою:

— Какое мнѣ дѣло до Олина? Разъ какъ-то Гнѣдичъ
привозилъ его ко мнѣ, а, впрочемъ, я его не знаю. И что я
за полицейскій?

Въ это время вошелъ въ комнату секретарь его, извѣст-
ный археографъ и разборщикъ рукописей, А. Н. Ермолаевъ.
Оленинъ далъ ему письмо и сообщилъ о своемъ недоумѣніи.

496

— Я знаю эту руку, сказалъ Ермолаевъ. Это рука пья-
ницы (Иванова, Григорьева, что ли, не знаю), котораго мы
выгнали изъ канцеляріи.

— Отыскать его, сказалъ Оленинъ.

Чрезъ часъ привели пьянаго писаря и онъ объявилъ со
слезами, что это точно его рука, что онъ написалъ двадцать
копій этого письма, по пяти рублей за каждую, по требова-
нію Воейкова, и запечаталъ ихъ, а адресы надписывалъ уже
потомъ самъ сочинитель. И тутъ дѣло пошло обычнымъ че-
редомъ: нослали не за оберъ-полиціймейстеромъ, а за Жу-
ковскимъ. Воейкова пожурили вновь и подвели подъ ми-
лостивый манифестъ — прекрасныхъ глазъ Александры Ан-
дреевны.

Такимъ образомъ влачилъ онъ жизнь свою. Издавалъ
„Инвалидъ“, „Новости Литературы“, „Славянинъ“ и „Лите-
ратурныя Прибавленія“, изрыгая въ нихъ брань и хулу на
все честное, благородное, воскуривалъ өиміамъ знатнымъ и
богатымъ. Жена его, изнуренная бѣдственнымъ своимъ поло-
женіемъ, впала въ чахотку и отправилась въ Италію. За нѣ-
 сколько дней до отъѣзда, въ присутствіи Жуковскаго, попро-
сила она у Воейкова почтовой бумаги.

— Поди ко мнѣ въ кабинетъ, сказалъ онъ: — найдешь на
моемъ письменномъ столѣ.

Она пошла, и чрезъ нѣсколько минутъ воротилась блѣд-
ная и въ слезахъ, неся въ рукахъ бумагу. Это была эпита-
фія, заблаговременно написанная ея мужемъ для начертанія
на ея могилѣ!

Александра Андреевна умерла въ Ниццѣ, въ іюнѣ 1829 года, оставивъ по себѣ въ душахъ всѣхъ, кто зналъ ее, не-изгладимое воспоминаніе ея достоинствъ, добродѣтелей и страданій.

Я нѣсколько лѣтъ не видался съ Воейковымъ, встрѣчал
его иногда ѣдущаго въ дрожкахъ или въ саняхъ по ули-
цамъ на поклоны и на пакости, какъ написалъ о немъ Бул-
гаринъ:

497

Лишь только занялась заря
И солнце стало надъ горой,
Воейковъ детъ на разбой:
Сарынь на кичку кинь.

Онъ разъ свалился съ дрожекъ, расшибъ себѣ ногу и
охромѣлъ, приплюснулъ носъ и носилъ среди лица пластырь
подъ черною повязкою. Булгаринъ, увидѣвъ его впервые
подъ этою печатью, воскликнулъ стихомъ Батюшкова:

И трауромъ покрылся Капитолій!

Разскажу послѣднія похожденія мои съ Воейковымъ. По
смерти Александры Андреевны, вступилъ онъ въ бракъ съ
какою-то дѣвицею Некрасовою (кажется, съ кухаркою его),
подбился къ И. Н. Скобелеву и къ Л. В. Дубельту, льстилъ
имъ и питался крохами отъ ихъ транезы.

Осенью 1838 года, давнишній знакомый мой, полковникъ
Лахманъ, пріѣхавъ въ Петербургъ, пригласилъ меня къ себѣ
обѣдать. Я нашелъ у него Воейкова еще въ жалчайшемъ
противъ прежняго положеніи. Я обошелся съ нимъ учтиво,
какъ съ старымъ знакомымъ, и онъ пригласилъ меня къ
себѣ на вечеръ. Нельзя было отговориться. Я поѣхалъ къ
нему съ Лахманомъ и нашелъ у него Скобелева и еще нѣ-
 сколько лицъ. Мы провели время за чаемъ очень пріятно,
слушая росказни „отца-командира“. Воейковъ жилъ гдѣ-то на
Литейной, въ переулкѣ, въ невзрачномъ деревянномъ домикѣ.
Уходя отъ него, я не могъ не пригласить его къ себѣ. Вотъ,
въ первый изъ моихъ четверговъ, онъ является ко мнѣ, са-
дится въ кружокъ съ немногими гостями. Пьемъ чай, бесѣ-
дуетъ. Вдругъ зашла рѣчь о покойномъ графѣ Павлѣ Петро-
вичѣ Сухтеленѣ, одномъ изъ честнѣйшихъ и благороднѣй-
шихъ людей въ мірѣ. Всѣ принялись хвалить его. Воейковъ
соглашался, что графъ былъ уменъ и храбрѣ, но прибавилъ:
„онъ былъ развратникъ, человѣкъ самой подлой нравствен-
ности“. Поднялся споръ. Всѣ вступаются за Сухтелена. Воей-
ковъ прямо настаиваетъ на своемъ. Въ это время входитъ

Н. И. ГРЕЧЬ.

32

498

въ комнату нѣкто Гибаль, прожившій нѣсколько лѣтъ въ
Оренбургѣ въ домѣ графа и бывшій свидѣテлемъ его скоро-
постижной кончины.

— Александръ Богдановичъ! сказалъ я: — рѣшите нашъ
споръ. Вы коротко знали графа Сухтелена: не правдали,
онъ былъ человѣкъ чистой нравственности?

— Чистѣйшей въ мірѣ, отвѣчалъ Гибаль. — Мы всячески
старались подсмотрѣть за нимъ какую либо слабость и не
успѣли. Онъ былъ безпороченъ, какъ агнецъ.

Воейковъ смутился этимъ объясненіемъ, всталъ, опираясь
на костыль, и отправился на утечку. Я пошелъ за нимъ
чрезъ билліардную комнату. Тамъ игралъ Петръ Шльичъ
Юркевичъ съ къмъ-то; они разговаривали о военныхъ дѣй-
ствіяхъ, не помню какихъ-то.

— Да это напечатано было въ реляціи! сказалъ другой.

— А развѣ ты не знаешь поговорки, возразилъ Юрке-
вичъ: — „лжетъ, какъ реляція“!

Тутъ Воейковъ возвысилъ свой вѣрноподданническій голосъ:

— Молодой человѣкъ! какъ вы смѣете говорить это? Ре-
ляціи пишутся и издаются правительствомъ, и кто называетъ
ихъ ложью, тотъ....

— Молчать, шпіонъ! закричалъ я: — вонъ изъ моего дома!

Воейковъ разинулъ было ротъ, но я подошелъ къ нему
и еще громче закричалъ:

— Вонъ!...

— Иду, иду, промолвилъ онъ и вышелъ въ переднюю.

Съ тѣхъ поръ я не видалъ его.

Онъ умеръ 16-го іюня 1839 г., написавъ письмо къ Л. В.
Дубельту о неоставленіи жены его: „она-де женщина про-
стая, но благородная въ душѣ“.

Въ числѣ замѣчательныхъ литературныхъ событий, о кото-
рыхъ я долженъ упомянуть для обозначенія моего въ нихъ
участія, находится юбилей Крылова, въ февралѣ 1838 года,
котораго начало и обстоятельства выставлены были не только
въ русскихъ, но и въ иностраннымъ журналахъ (именно въ

499

„Allg. Zeitung“) въ превратномъ видѣ, для меня обидномъ и огорчительномъ. Скажу объ этомъ случаѣ нѣсколько правдивыхъ словъ.

Нѣсколько зимъ сряду нѣкоторые литераторы и артисты собирались по вечерамъ, въ среду, у Н. В. Кукольника, для проведенія времени въ дружеской бесѣдѣ. Хотя въ числѣ со- бесѣдниковъ были трое записныхъ гулякъ и пьяницъ (самъ хозяинъ, К. П. Брюловъ и М. И. Глинка), но вообще собра- нія эти были благопристойныя и тихія, при всей свободѣ ли- тературнаго разгула. На одномъ изъ этихъ вечеровъ зашла рѣчь о Крыловѣ и о долговременной его литературной дѣя- тельности. Стали считать и нашли, что онъ трудился на Пар- насѣ долѣе пятидесятіи лѣтъ. Тутъ я предложилъ отпраздно- вать его юбилей. Мысль эту приняли съ единодушнымъ вос- торгомъ. Составили планъ празднества и назначили членовъ- учредителей комитета. Выбраны были: А. Н. Оленинъ, графъ Мих. Ю. Віельгорскій, К. П. Брюловъ, Кукольникъ, Карл- гофъ и я. Я въ ту же минуту написалъ программу юбилея. Ее передали бывшему тутъ же Владиславлеву, адъютанту графа Бенкендорфа, для испрошенія высочайшаго соизволе- нія. Графъ съ удовольствіемъ взялся за дѣло и на другой же день поднесъ программу государю. Николай Павловичъ, лю- бившій Крылова, обрадовался этому случаю оказать ему свою милость, пожаловалъ Крылову Станислава второй степени со звѣздою и позволилъ отпраздновать юбилей по программѣ. Дѣло поступило для исполненія въ III Отдѣленіе Собственной Е. В. Канцеляріи, которое, найдя, что оно подлежитъ исполненію со стороны Министерства Народнаго Просвѣщенія, отправило его къ С. С. Уварову. Что же онъ сдѣлалъ? Въ досадѣ на то, что не онъ былъ избранъ предсѣдателемъ комитета, онъ исклю- чилъ изъ числа учредителей графа Віельгорскаго, Брюлова, Ку- кольника и меня и назначилъ на мѣсто ихъ Куковскаго, князя Одоевскаго и еще кого-то изъ своихъ клевретовъ. Я не зналъ этого, и, слышавъ только, что государь принялъ наше предложеніе съ удовольствіемъ, ждалъ офиціальнаго о

3.»

500

томъ увѣдомленія. Вдругъ получаю письмо отъ Жуковскаго,
съ увѣдомленіемъ объ имѣющемъ быть юбилеѣ и съ препро-
вожденіемъ пятидесятіи билетовъ для раздачи желающимъ въ
немъ участвовать. Это меня взбѣсило. Устранили учредите-
лей юбилея отъ участія въ немъ и еще дразнятъ. Я возвра-
тилъ билеты Жуковскому при письмѣ, въ которомъ объявилъ,
что не только не берусь раздавать билеты, но и самъ не пойду
на юбилей. Въ этомъ случаѣ я поступилъ неосмотрительно:
мнѣ надлежало бы самому пойти къ Жуковскому и съ нимъ
объясниться. Булгаринъ и Полевой (Николай Алексѣевичъ,
бывшій въ то время нашимъ сотрудникомъ) объявили, что не
пойдутъ и они.

Наканунѣ юбилея (во вторникъ, 1-го февраля) сидѣлъ я во
французскомъ театрѣ. Вдругъ прибѣгаетъ Булгаринъ, вызы-
ваетъ меня въ корридоръ и объявляетъ, что высшее началь-
ство (т. е. графъ Бенкендорфъ) желаетъ и требуетъ, чтобы
мы были на юбилеѣ непремѣнно, и что онъ пойдетъ за би-
летами къ Смирдину, у котораго они продавались. Я отвѣ-
чалъ, что никакое высшее начальство не можетъ предписать
мнѣ, чтобы я въ такой-то день обѣдалъ за мои деньги именно
тамъ-то, что я жестоко оскорбленъ и считаю подлостью идти
по приказанію туда, откуда меня выгнали, но объявилъ, что
вмѣсто себя пошлю сына. Съ этими словами далъ я Булга-
рину пятьдесятъ рублей, чтобы онъ взялъ билетъ. Между тѣмъ,
новые учредители, узнавъ о моемъ отказѣ, запретили давать
намъ билеты. Смирдинъ объявилъ, что всѣ билеты разобраны.
Только Полевой добылъ себѣ билетъ при посредничествѣ князя
Одоевскаго. На другой день облекся я въ госпитальный ха-
латъ и написалъ къ Крылову самое дружеское, теплое письмо,
съ поздравленіемъ и съ изъявленіемъ сожалѣнія, что болѣзнь
не дозволяетъ мнѣ выйти со двора. Когда многочисленная,
отборная публика собралась на юбилеѣ, многіе, зная друже-
скія мои отношенія къ Крылову, съ удивленіемъ замѣтили
мое отсутствіе. Первый графъ А. Н. Чернышевъ спросилъ у
Уварова:

501

— Что это значитъ? Я не вижу Греча; почему нѣтъ его?

— Не знаю, отвѣчалъ Уваровъ съ досадою.

Нотомъ обратился къ нему и Канкринъ: „что это значитъ, Сергъй Семеновичъ, что Греча нѣтъ на юбилеѣ?“ Уваровъ взбѣсился и пошелъ съ жалобою къ Бенкендорфу, называя неявку мою съ Булгаринымъ стачкою и бунтомъ. Между тѣмъ, юбилей прошелъ благополучно, блистательно, громко, но холодно. Пѣли очень хорошіе куплеты кн. Вяземскаго. За нѣсколько лѣтъ до того, Вяземскій, въ одномъ посланіи своемъ, воспѣвалъ трехъ баснописцевъ „Ивановъ“: Лафон-тена, Хемницера и Дмитриева, а слона-то и не замѣтилъ; теперь же возгласилъ: „Здравствуй, дѣдушка Крыловъ“.

На другой день позвали меня съ Булгаринымъ къ Дубельту. Леонтій Васильевичъ объявилъ намъ, что графъ Бенкен-дорфъ на насъ гнѣвается и что мы, не явившись на юбилей не могли причинить ему большаго неудовольствія.

— Извините, ваше превосходительство, отвѣчалъ я: — могли, но не причинили.

— Какъ такъ? спросилъ онъ съ изумленіемъ:

— Вчера, на юбилеѣ, продолжалъ я: — когда встали изъ-за стола, подвыпившій дѣйствительный статскій совѣтникъ Карлгофъ подошелъ къ сотруднику нашему, Полевому, и сказалъ ему: „явился, п..., когда приказали“. Полевой, безчинов-ный литераторъ, проглотилъ обиду, не сказавъ ни слова. А если бы Карлгофъ сказалъ это мнѣ, я отвѣтилъ бы его пре-восходительству какъ слѣдовало и сегодня, конечно, од-ного изъ насъ не было бы уже въ живыхъ. Я уклонился отъ присутствія на юбилеѣ, вслѣдствіе тяжелой обиды, нанесен-ной мнѣ Уваровымъ, исключеніемъ меня изъ числа учреди-телей празднества, которое придумано и предложено было мною.

— Напишите все это, сказалъ Дубельтъ: — чтобы мы могли отвѣчать Уварову.

Я сѣлъ и тутъ же набѣло изложилъ все дѣло. Чрезъ нѣсколько дней Дубельтъ, при встрѣчѣ со мною, сказалъ мнѣ:

502

— Уваровъ проситъ оставить это дѣло безъ дальнѣйшаго
слѣдствія.

— Охотно, сказалъ я: — вѣдь не я начиналъ его.

Воейковъ напечаталъ въ „Инвалидѣ“, что мы съ Бул-
гаринымъ не хотѣли участвовать въ юбилеѣ. Я отвѣчалъ въ
„Пчелѣ“, что мы наканунѣ не могли получить билета. Жу-
ковскій, не зная истиннаго положенія дѣла, возразилъ въ
„Инвалидѣ“, что прислалъ ко мнѣ билеты за нѣсколько дней и
я отъ нихъ отказался. Я, вслѣдствіе объщанія, даннаго Дубельту
объ оставленіи этого дѣла безъ послѣдствій, не могъ отвѣ-
чать. Уваровъ злился на меня жестоко. При открытіи новаго
университетскаго зданія (25-го марта 1838 г.), увидѣлъ меня
Сперанскій, подошелъ ко мнѣ и сталъ дружелюбно говорить
со мною, выражая свое удовольствіе, что я, въ письмахъ
своихъ изъ Франціи, описывая пребываніе мое въ замкѣ Ва-
лансеѣ, сказалъ, что Талейранъ съ удовольствіемъ вспоми-
налъ о Сперанскомъ, котораго онъ видѣлъ, въ 1808 г.,
въ Эрфуртѣ. Уваровъ, не видя, съ кѣмъ говоритъ Сперан-
скій, подошелъ было къ нему, но, увидѣвъ меня, измѣнился
въ лицѣ и хотѣлъ отойти. Я охотно и учтиво уступилъ ему
мѣсто.

Чрезъ нѣсколько времени послѣ этого былъ я въ засѣ-
даніи Академіи Наукъ, при объявленіи о назначеніи Деми-
довской преміи. Входитъ Уваровъ. „Ну,—думаю я:—опять
онъ бросить на тебя эзѣиный взглядъ“. — Ничуть не бы-
вало. Увидѣвъ меня, подошелъ онъ ко мнѣ и началъ разго-
варивать со мною очень ласково. Я изумился этому и обра-
довался, ибо нашему брату, журналисту, накладно быть не
въ ладахъ съ министромъ Просвѣщенія.

На другой день загадка разрѣшилась. Ко мнѣ пріѣхалъ
директоръ его канцеляріи, почтенный, добрый, благородный
В. Д. Комовской, и сообщилъ просьбу Уварова: помѣстить въ
„Пчелѣ“ окончательный выводъ изъ прошлогодняго отчета
его о Министерствѣ Просвѣщенія. Я охотно исполнилъ его
желаніе и съ тѣхъ поръ, встрѣчаясь со мною, онъ былъ

["503", "учтивъ и привѣтливъ. Съ Жуковскимъ объяснялся я о дѣлѣ юбилея не прежде 1843 г., когда посѣтилъ его, проѣзжая чрезъ Эмсъ. Это объясненіе происходило въ присутствіи Гоголя. Между тѣмъ, Жуковскій, по случаю того же юбилея, чуть не разссорился съ Уваровымъ. Въ рѣчи своей на юбилѣ, Жуковскій упомянулъ съ теплымъ участіемъ о Пушкинѣ, котораго Уваровъ ненавидѣлъ за стихи его на выздоровленіе графа Шереметева. Уваровъ приказалъ подать къ себѣ изъ цензуры, въ рукописи, всѣ статьи о юбилѣ Крылова и исключилъ изъ нихъ слова Жуковскаго о Пушкинѣ. Жуковскій жестоко вознегодовалъ на это и настоялъ на томъ, чтобы рѣчь его (не помню, гдѣ именно) была напечатана в-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;;в-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;в-&

504

безъ одобренія ея обыкновенною цензурою. Съ тѣхъ поръ онъ жестоко на меня сердился, считалъ меня личнымъ своимъ врагомъ. Когда, въ декабрѣ 1852 года, ему дали голубую ленту, я, зная бѣдственное его физическое и нравственное положеніе, вслѣдствіе претерпѣнныхъ имъ неудовольствій, искренно тому порадовался и, встрѣтившись съ П. Г. Ободовскимъ ¹) на Невскомъ проспектѣ, объявилъ ему об этомъ пожалованіи. Ободовскій поспѣшилъ къ Уварову съ поздравленіемъ, и на вопросъ, кто сообщилъ ему о томъ, добрый Ободовскій отвѣчалъ, что сообщилъ ему эту новость я, и притомъ съ большимъ удовольствіемъ. Уваровъ этимъ былъ очень обрадованъ и говорилъ всѣмъ, въ свидѣтельство справедливости этой награды: „Вообразите, и Гречъ тому радуется!“ Бѣдный графъ! если бы онъ не отчуждалъ меня отъ себя, то нашелъ бы во мнѣ не чиновника, а искренняго друга, въ тысячу разъ вѣрнѣе и искреннѣе тѣхъ лицъ, которыми онъ окружилъ себя, которые ему льстили, угождали, а потомъ бросили и даже надъ нимъ насмѣхались.

¹) Въ то время инспекторъ классовъ въ Екатерининскомъ Институтѣ, въ Петербургѣ.

ПРИМѣЧАНИЕ І, КЪ СТРАН. 297.

Историческая записка о дѣлѣ С.-Петербургскаго Университета.

С.-Петербургскій университетъ имѣлъ несчастіе навлечь себѣ ужасное
нареканіе со стороны своего начальства и чрезъ то обратить на себя вни-
маніе не только столицы, но всей Россіи, а можетъ быть и цѣлой Европы.
Внезапное обвиненіе профессоръ: Германа, Раупаха, Галича и адъюнктъ-
профессора Арсеньева возбудило любопытство публики, состраданіе всѣхъ
людей благомыслящихъ и участіе самого монарха. Поводъ къ сему об-
виненію отъ начальства объявленъ, но истинныя причины, оставаясь за-
гадкою для всякаго посторонняго, подразумѣваются и рано или поздно
могутъ быть обнаружены, введены и доказаны, какъ изъ связи проис-
шествій и обстоятельствъ, больше частію извѣстныхъ, такъ и изъ офи-
ціальныхъ бумагъ.

Самое производство сего дѣла въ университетскихъ собраніяхъ ноября
3-го, 4-го и 7-го дня 1821 года, при которомъ настоятельно требовалось
обвиняемыхъ непремѣнно осудить по самому обвиненію, отнявъ всѣ воз-
можныя и законныя средства къ ихъ оправданію,— само это по себѣ
уже достопримѣчательное во многихъ отношеніяхъ производство дѣла есть
только простое и весьма естественное слѣдствіе оныхъ причинѣ. Не стоило
ни малѣйшаго труда изложить со всею историческою точностію, по край-
ней мѣрѣ, главнѣйшія происшествія, случившіяся въ сихъ собраніяхъ,
чрезвычайныхъ не по одному названію, но и по сущности. Оставалось
только сличить и повѣрить, больше частію написанныя тогда же для
памяти, замѣчанія тѣхъ изъ членовъ конференціи, кои полагали, что не
иначе можно слѣдовать преднамѣреваемымъ, притомъ чужимъ и посторон-
нимъ планамъ, какъ развѣ забывши долгъ, поправши честь, презрѣвши
стыдъ и усыпя совѣсть.

II

Застданіе 3-го ноября.

Подъ предсѣдательствомъ г. исправляющаго должность попечителя С.-
Петербургскаго учебнаго округа, д. с. с. и кавалера Дмитрія Павловича
Рунича. Началось въ 10 часовъ утра. Предполагалось, что главная цѣль
сего собранія оставалась для членовъ неизвѣстною, потому что тайно и
необыкновеннымъ образомъ приглашенные къ оному обвиняемые профес-
соры собраны были въ особомъ уединенномъ отъ присутствія залѣ.

По прибытіи предсѣдательствующаго, г. Рунича, и директора г. Каве-
лина, избранъ профессоръ Плисовъ, за болѣзнію конференцъ-секретаря
Бутырскаго, къ исправленію его должности.

Читаны сперва г. президентомъ собранія два отношенія къ нему г. Мин.
Дух. Дѣлъ и Н. Просв., при которыхъ препровождались два Высочайшія по-
велѣнія о томъ, что С.-Петербургскій Университетъ удостоенъ титула Импе-
раторскаго университета, и что профессоръ Балугіанскій увольняется отъ
званія ректора.

Третьимъ отношеніемъ г. министръ предлагаетъ исправленіе должности
ректора въ университетѣ поручить до времени г. заслуженному профес-
сору Зябловскому.

Потомъ г. Руничъ велѣлъ подать портфель и вслѣдъ затѣмъ началъ
читать самъ же представленіе свое на имя г. министра Д. Д. и Н.
П., содержаніемъ коего было то, что, еще прежде вступленія его въ ис-
правленіе должности попечителя С.-Петербургскаго учебнаго округа, до-
ходили до него слухи, что въ здѣшнемъ университетѣ преподается ученіе
на правилахъ разрушительныхъ, что онъ тому не вѣрилъ, предполагая,
что примѣръ Казанскаго Университета и профессора Куницына, вѣроятно
подѣйствовалъ, что, вступивши въ отправленіе должности попечителя, онъ
препоручилъ г. директору взять (тайно) отъ нѣкоторыхъ студентовъ и
воспитанниковъ благороднаго пансіона дѣланныя ими записки по части
преподаванія нѣкоторыхъ профессоровъ, что изъ сихъ записокъ усмотрѣлъ
онъ, что профессоръ Раупахъ проповѣдуетъ явно обдуманную систему
невѣрія и проч., что профессоръ Германъ изъ статистики, науки простой,
дѣлаетъ то же. Тутъ слѣдовали разныя ужасныя, неимовѣрныя и даже
въ различныхъ отношеніяхъ невозможныя преступленія, въ коихъ оные
профессоры обвинялись отъ г. исправляющаго должность попечителя, и,
между прочимъ, сколько номнить можно, въ маратизмѣ и робеспіеризмѣ.
Такого же рода были обвиненія профессора Галича и адъюнктъ-профес-
сора Арсеньева.

Вслѣдъ затѣмъ читалъ г. Руничъ послѣдовавшее на то предложеніе г. ми-
нисгра, при которомъ препровождаетъ выписки изъ тетрадей и книгъ и
заготовленные въ Главномъ Правленіи Училищъ вопросные пункты, на ко-

III

горные предлагаетъ требовать отъ обвиняемыхъ профессоровъ отвѣтовъ, для сужденія и мнѣнія по оному конференціі.

Г. Руничъ велѣлъ экзекутору позвать въ присутствіе сперва профессора Германа, а между тѣмъ позволилъ себѣ не только укорительныя и неумѣстныя замѣчанія на счетъ отзыва Германа къ ректору, но также странныя, а еще болѣе неприличныя насмѣшки на счетъ тутъ находившихся собственноручныхъ его тетрадей, называя оныя гадкими, мерзкими, чтобы взять въ руки, и къ тому еще смердящими. Онъ даже предлагалъ нюхать оныя кому угодно, показывая со своей стороны отвращеніе отъ какого-то дурнаго запаха и зажимая носъ. При семъ не поощаженъ даже покойный Шлецеръ, бывшій учитель Германа.

Между тѣмъ, явился въ присутствіе Германъ; г. Руничъ читалъ ему вопросыные пункты, до обвиненія его касающіеся, а г. Кавелинъ выписки изъ студенческихъ тетрадей. Чтеніе продолжалось долго; Германъ наблюдалъ молчаніе и между тѣмъ сѣлъ на одинъ изъ стоявшихъ въ особомъ ряду позади стульевъ, кон вѣроятно для того и были поставлены.

По окончаніи чтенія, г. Руничъ требовалъ, чтобы Германъ тутъ же былъ тотчасъ письменные отвѣты на каждый вопросный пунктъ особо. Проекратно обращался Германъ къ собранію съ просьбою о сообщеніи ему оныхъ вопросныхъ пунктовъ на домъ, дабы ему можно было въ способной духѣ дать удовлетворительные на оные отвѣты, но г. Руничъ отказывался совершенно невозможностью того позволить,—велѣлъ ему сацдиться тутъ же за особымъ столомъ и немедля писать отвѣты. Германъ безпрекословно повиновался.

Профессоръ Плисовъ долженъ былъ сѣсть съ нимъ вмѣстѣ, чтобы читать и переводить оные вопросыные пункты, но, видя продолжаемыя со стороны г. Руича и словами, и тѣлодвиженіями, неприличныя насмѣшки на счетъ помянутыхъ тетрадей Германа, и частію развлекаясь, частію показывая знаки удивленія, останавливался при чтеніи обвинительныхъ пунктовъ. Замѣти то, г. Руничъ сирашивалъ г. Кавелина довольно двусмысленно: развѣ г. Плисовъ не русскій?

Тутъ Германъ, сперва чрезъ Плисова, а потомъ самъ лично, началъ просить о позволеніи писать отвѣты въ особой камерѣ. Г. Руничъ не соглашался, а наконецъ, по представленіямъ нѣкоторыхъ членовъ, просьба Германа уважена и Плисовъ отряженъ съ нимъ, для надзора при составленіи письменныхъ его отвѣтовъ въ особой камерѣ.

Между тѣмъ, по приказанію г. Руича, призванъ профессоръ Раупахъ, который, вошедши въ присутствіе и учтиво поклонясь собранію, сѣлъ тотчасъ на одномъ изъ позади стоявшихъ стульевъ. Онъ просилъ позволенія говорить пофранцузски, но ему читали порусски, и онъ увѣрялъ, что понимаетъ. По прочтеніи обвиненій, г. Руичъ требовалъ отъ Раупаха, какъ прежде и отъ Германа, но только съ нѣкоторыми угрозами, чтобы

IV

онъ тутъ же садился и писалъ немедленно отвѣты на каждый вопросный пунктъ особо.

Раупахъ отвѣчалъ, что это въ тогдашнемъ положеніи его невозможное дѣло, и что онъ не иначе можетъ отвѣчать, какъ тогда, когда возвращены ему будутъ собственныя его тетради и тетради того изъ студентовъ, по которымъ сдѣланы выписки.

„Итакъ, вы не повинуетесь собранію, сказалъ ему г. Руничъ, а слѣдовательно и Главному Правленію Училищъ, а потому и министру, а посему и государю (указывая на зерцало, которое тутъ нарочито для сего случая поставлено, ибо ни прежде, ни послѣ не было зерцала въ собраніи правленія и конференціи), словомъ, не повинуетесь верховной власти, поставленной отъ Бога, и не признаете никакого закона“. Члены конференціи изумились. „On ne peut pas m'imposer une loi, que je suis incapable de remplir“, отвѣчалъ Раупахъ кротко и съ нѣкоторымъ благороднымъ негодованіемъ на подобныя заключенія. „Ah! on ne peut pas vous imposer une loi?“ прервалъ его торопливо г. Руничъ, повторяя сіи слова и пропустивши послѣднія. „Que je suis incapable de remplir“, прибавлялъ всякій разъ Раупахъ.

„Ну, посмотримъ, что далѣе будетъ, продолжалъ г. Руничъ; садитесь тамъ за столомъ и отвѣчайте, какъ можете и что хотите“.

Раупахъ сѣлъ за особый столъ и написалъ свой отвѣтъ, въ которомъ подтвердилъ свой отзывъ о невозможности дать удовлетворительные отвѣты на предложенные ему вопросыные пункты.

Отвѣтъ сей измѣненъ переводомъ профессора Толмачева, какъ то многіе при чтеніи журнала замѣтили. Когда Раупахъ отдалъ письменный свой отвѣтъ, велѣно ему выйти. Г. Кавелинъ приказалъ экзекутору взять его подъ свой присмотръ, а сей увѣрлѣ всѣхъ, что Раупаха выгнали изъ присутствія.

Тогда г. Руничъ началъ не только ругать его всякими поносными словами, но и называть бунтовщикомъ, возмутителемъ, государственнымъ измѣнникомъ (rebelle, incendiaire), повторялъ онъ, произнося сіи ужасныя слова и не давая выговорить ни одного слова.

Г. Кавелинъ говорилъ, что если бы г. президентъ послушался его и сдѣлалъ отношеніе къ оберъ-полиціймейстеру, чтобы прислалъ человѣка четыре жандармовъ, то тогда между голыхъ палашей, стоя за налоемъ, Раупахъ бы того не сдѣлалъ; впрочемъ, можно и теперь еще послать на гауптвахту.

Съ неописаннымъ изумленіемъ профессоры: Лодій, Балутіанскій, Грефе, Чижовъ, Соловьевъ, Деманжъ, Шармоа, Вншневскій, Ржевскій, адъюнктъ-профессоръ Радловъ и директоръ училищъ Тимковскій начали говорить, дѣлать свои представленія и свято увѣрить, что въ поведеніи Раупаха ни малѣйше не было ничего подобнаго, но г. Руничъ и г. Кацелинъ не да-

V

вали никому произнесть ни одного слова. Ужасъ и справедливое
негодованіе изъявляло собраніе, хотя и признаться должно, что иные
члены показывали притомъ нѣкое странное разнодушіе. Исправляющего
должность конференцъ-секретаря, профессора Плисова, не было въ со-
браніи, и впослѣдствіи уже объяснилась причина, почему онъ именно,
а не другой кто, отряженъ къ профессору Герману.

Между тѣмъ, Плисовъ принесъ данные Германомъ письменные отвѣты.
Г. Руничъ и г. Кавелинъ продолжали повторять ужасныя названія воз-
мутителя, бунтовщика, государственного измѣнника и проч., на француз-
скомъ и на русскомъ языкѣ, стараясь всячески увѣрить въ томъ и Пли-
сова; впослѣдствіи, при подписаніи журнала, уговаривали даже къ тому,
чтобы онъ подписался: „хотя я и не былъ свидѣテлемъ возмутительныхъ
поступковъ Раупаха, но согласенъ съ мнѣніемъ тѣхъ, кои почитаютъ оные
таковыми“.

Отвѣтъ Германа на главный вопросный пунктъ: что приведете вы въ
оправданіе, что въ запискахъ вашихъ не содержится разрушительныхъ
правилъ относительно къ религіі, государству и проч., былъ слѣдующій:
1) Моя совѣсть, которая чиста. 2) Разсмотрѣніе всѣхъ началъ, кои я при-
знаю своими, ибо въ читанныхъ мнѣ выпискахъ изъ студенческихъ тет-
радей замѣтилъ я превратныя мысли, коихъ и не признаю своими. La
révision faite par des juges compétents, versés dans les sciences politiques.
Потомъ просилъ законныхъ средствъ къ своему оправданію. Онъ призванъ
въ присутствіе. Г. Руничъ дѣлалъ ему упрекъ въ томъ, что онъ такимъ
образомъ ни его, ни Главнаго Правленія Училищъ не принимаетъ pour
les juges compétents, что такой отзывъ Германа не можетъ быть принять
и пр. Наконецъ ему велѣли выйти и дожидаться. „Отвѣты Германа, ска-
залъ г. Руничъ, съ неудовольствіемъ:—были бы впрочемъ достаточны, еслибы
не сіе противозаконное требованіе: révision par les juges compétents,
которое никакъ не можетъ быть допущено. Потомъ спирашивалъ, что
дѣлать съ объясненіемъ Раупаха. Всѣ члены единогласно отвѣчали, что
надлежитъ призвать его въ другой разъ, дабы онъ могъ, если хочетъ,
подобно Герману, въ особой камерѣ, сколько время ему позволитъ, писать
отвѣты на каждый вопросный пунктъ особо, и потомъ такое подробнѣй-
шее перваго объясненіе представить начальству; если же онъ того не за-
хочетъ дѣлать, то довольствоваться прежнимъ его объясненіемъ и пред-
ставить начальству.

Когда Раупахъ въ другой разъ явился въ собраніе, то г. Руничъ вы-
разилъ заключеніе въ превратномъ смыслѣ, якобы конференція упорно
настоитъ и требуетъ, чтобы Раупахъ непремѣнно отвѣчалъ на каждый во-
просный пунктъ особо, и притомъ опять тутъ же и въ присутствіи. Профессоры
Балугіанскій, Грефе и нѣкоторые другие старались объяснить настоящее
заключеніе конференціі. Раупахъ рѣшился отвѣчать, какъ могъ; сѣлъ въ

VI

углу сь г. Кавелинымъ, который читалъ ему порознь вопросные пункты.
Написавши отвѣты, въ которыхъ ограничился простымъ отрицаніемъ обви-
неній и требованіемъ времени и законныхъ средствъ къ своему оправда-
нію, Раупахъ отдалъ оные г. Руничу. При прочтеніи отвѣтовъ, Раупаху
велѣли выйти. Тогда г. Руничъ опять началъ называть его возмутите-
лемъ, бунтовщикомъ и проч. „Какъ милостиво правительство, говорилъ
онъ: — что позволяетъ преступникамъ свободно являться предъ судь, вмѣсто
того, что надлежало бы между жандармовъ съ голыми палашами заста-
вить ихъ за налоемъ писать отвѣты! Но и сін отвѣты Раупаха оскорби-
тельны для собранія: они не содержатъ въ себѣ ничего, кромѣ упорнаго
запирательства, продолжалъ онъ.— Я бывалъ при подобныхъ криминаль-
ныхъ слѣдствіяхъ, въ коихъ преступники во всемъ запирались такъ же,
какъ и нынѣ Раупахъ, и знаю, что потомъ слѣдуетъ дѣлать, а между тѣмъ
на основаніи предписанія министра, приступимъ къ опредѣленію нашего
мнѣнія, и какой приговоръ мы сдѣлаемъ по отвѣтамъ профессоровъ Гер-
мана и Раупаха?“

Тутъ велѣлъ онъ Плисову собирать мнѣнія, начиная по порядку съ
младшихъ членовъ, изъ коихъ иные, какъ-то: Роговъ, Поповъ и Щегловъ,
изъявляли всю готовность давать оны " начинали уже говорить обстоя-
тельство, которое явно показывало, что они о преднамѣренномъ произ-
водствѣ дѣла были достаточно вразумлены и наставлены.

„Собирайте голоса и мнѣнія“, сказалъ г. Руничъ Плисову, который мед-
лилъ и навлекъ чрезъ то несправедливые упреки г. Рунича.

Профессоръ Балугіанскій спрашивалъ, о чемъ назначено судить и
давать мнѣнія? Г. Руничъ отвѣчалъ ему грубыми насмѣшками. Профессоръ Соловьевъ спрашивалъ о томъ же и услышалъ отъ него, кромѣ грубыхъ объясненій, угрозы. Профессору Грефе, который начиналъ дѣлать также свои представленія, сказалъ Руничѣ, что Грефе предубѣжденъ въ пользу обоихъ обвиняемыхъ профессоровъ; впрочемъ, можетъ быть, это происходитъ и отъ одной доброты сердца, прибавилъ онъ. Однако же, не-смотря на грубыя насмѣшки и сильныя выраженія, въ которыхъ г. Руничъ объяснялся, прибавляя, что онъ никакъ не думалъ встрѣтить такое со-противленіе въ членахъ конференціі, собранныхъ имъ по предписанію министра, — несмотря на все это, профессоры Балугіанскій, Грефе, Со-ловьевъ, Чижовъ и нѣкоторые другіе объявили, что они изъ предложенія министра и изъ начатаго производства не видятъ, въ чемъ должно состоять ихъ мнѣніе. Тогда г. Руничъ, подумавши сперва немного, предложилъ два мнѣнія, сказавши притомъ и повторяя нѣсколько разъ понѣмецки, по-французски и порусски, что „мы здѣсь не для того, чтобы судить и опре-дѣлять заключеніе, что это только для формы и въ исполненіе предписанія г. министра, что Главное Правленіе Училищъ будетъ само судить“. Первый предложенный для мнѣнія вопросъ былъ: удовлетворительны ли отвѣты

VII

профессоръ Германа и Раупаха. Всѣ члены, кои были предварительно
предубѣждены и вразумлены въ разсужденіи производства дѣла, отвѣчали
на сей двусмысленный и неопределенный вопросъ въ одинъ голосъ: не-
удовлетворительны.

Другіе спрашивали, въ какомъ отношеніи идеть дѣло: о томъ ли только,
чтобы убѣдиться, что такимъ образомъ начатое и произведенное дѣло не
приведетъ ни къ какому объясненію, или о томъ, чтобы изслѣдовать дальше,
требовать отвѣтовъ, предоставя обвиняемымъ средства и способы къ оправ-
данію, какихъ они по закону въ правѣ съ своей стороны требовать.

Г. Руничъ говорилъ однимъ: „nous ne sommes pas ici pour juger“, „ска-
жите только ваше мнѣніе прямо на вопросъ, безъ всякихъ отношеній“
подтверждалъ онъ другимъ; „тутъ что-то кроется, говорилъ онъ:—вообще
это какіе-то крючки, уловки, ябедничество, наконецъ заговоръ!
Что это значитъ? гдѣ я? Такъ ли и всегда въ конференціи происходили
совѣщанія?" и проч. Продолжая такимъ образомъ говорить и не давая ни-
кому произнести ни одного слова, требовалъ, чтобы непремѣнно по-
даваемы были мнѣнія на вопросъ и притомъ въ одномъ словѣ: да или
нѣтъ. Такимъ-то образомъ другіе отвѣчали, что оные отвѣты недоста-
точны къ объясненію вопросовъ, разумѣлъ и даже прибавляя въ нарочитыхъ
мнѣніяхъ, что оные отвѣты и не могли быть достаточны, судя по времени
и способамъ, къ тому предоставленнымъ.

Зябловскій, Кавелинъ и Руничъ къ тому прибавляли, что не только
не удовлетворительны, но и въ оскорбительныхъ выраженіяхъ.
Профессоръ Плисовъ, исправляющій должность конференцъ-секретаря,
медлилъ отмѣчать сіе прибавленіе, частію удивляясь явной неоснователь-
ности оного, а частію предполагая, что если бы отвѣты оныхъ профессо-
ровъ и въ самомъ дѣлѣ были въ оскорбительныхъ выраженіяхъ, то, на
основаніи законовъ, не надлежало бы оныхъ принимать. Г. Руничъ требо-
валъ, чтобы прибавленіе сіе было непремѣнно записано, и Плисовъ не
могъ и не смѣлъ прекословить.

Потомъ предложенъ для мнѣнія другой вопросъ, который г. Руничъ и
г. Кавелинъ диктовали конференцъ-секретарю по словамъ, не заключав-
шимъ въ связи никакого смысла, и который четыре раза былъ писанъ,
поправленъ, переписываемъ снова на особый листъ и опять поправленъ,
наконецъ остался въ сихъ почти словахъ: Можно ли допустить мнѣ-
ніе профессоровъ Германа и Раупаха въ томъ, что они не при-
знаютъ выписокъ, составленныхъ въ Главномъ Правленіи Учи-
лищъ и отъ г. министра въ общее собраніе университета пре-
провожденныхъ, законными и на собственномъ ихъ ученіи
основанными?

Исключая самого г. Рунича и г. Кавелина, никто не понималъ, а мо-
жетъ быть, и понынѣ рѣдкій понимаетъ смыслъ сего вопроса. Изъ отвѣ-

VIII

товъ профессоровъ Германа и Раупаха не видно, чтобы они сомнѣвались въ томъ, что выписки изъ ихъ тетрадей въ Главномъ Правленіи Учищѣ составлены, или что онъ отъ г. министра пренровождены. Равнымъ образомъ, никто почти не понималъ и не зналъ, какой законности выписокъ оные профессора не признаютъ. Профессоры: Лодій, Балугіан-кій, Грефе, Чижовъ, Соловьевъ, Деманжъ, Шармоа, Вишневскій, Пли совъ, Ржевскій, директоръ училищъ Тимковскій и адъюнктъ-профессоръ Радловъ просили объясненія смысла сего предлагаемаго вопроса. Прочіе молчали, ожидая, что скажетъ г. Руничъ. Г. Руничъ прерывалъ всякаго порознь и никому не давалъ произнесть ни одного слова. Требовалъ, чтобы мнѣнія были собираемы. Но когда приступали къ собиранію голосовъ, начиная съ младшихъ членовъ, и когда даже и тѣ, кои, какъ примѣчено и прежде и впослѣдствіи явно оказалось, были предубѣжденны и поставлены въ разсужденіи производства дѣла, не знали, какъ отвѣчать, то г. Руничъ объяснилъ сей вопросъ, сказавши: „Неужели вы думаете, что можно бы допустить такое противозаконное мнѣніе профессоровъ Германа и Раупаха?“—тогда большая часть отвѣчили, что „не можно“. Иные даже не понимали, что сіе предложеніе значило и къ чему оно послужить; нѣкоторые дали особыя письменныя мнѣнія разнаго содержанія.

Впослѣдствіи, г. директоръ, взявши съ собою черновыя бумаги на-домъ, вымаралъ въ семъ вопросѣ слово: законными и заставилъ исправ-ляющего должность конференцъ-секретаря Плисова переписать сей вопросъ на особый листъ, увѣряя, что, въ минуту его отсутствія изъ собранія оное слово отѣнено, тогда отрицательные отвѣты: „не можно“ приняли другой смыслъ, и нѣкоторыя особыя мнѣнія другихъ профессоровъ не имѣли непосредственнаго отношенія къ вопросу.

Г. Руничъ, въ свою очередь, написалъ на черновомъ листѣ собственно-ручно длинное мнѣніе профессоровъ Германа и Раупаха дерзко, грубо, оскорбительно, противозаконно. Читая и повторяя сіе мнѣніе, неодно-кратно склонялъ членовъ на оное согласиться.

Но когда и изъ того нельзя еще было вывести никакого рѣшитель-наго осужденія профессоровъ Германа и Раупаха, то г. Руничъ началъ диктовать по словамъ прежній вопросъ, который самъ по себѣ былъ со-вершенно понятенъ, и привелъ въ немалое изумленіе всякаго, кто не былъ предубѣжденъ и остался безпристрастнымъ. Вопросъ сей состоялъ въ слѣдующихъ словахъ: „Принявъ въ соображеніе неудовлетворительность данныхъ профессорами Германомъ и Раупахомъ отвѣтовъ, съ одной сто-роны, а съ другой—важность, заключающуюся въ вопросахъ, на кои онъ сдѣланы, т. е. предложенныхъ сихъ вопросныхъ пунктовъ, и личное по-веденіе профессора Раупаха въ общемъ присутствіи, остается для исполненія предписанія г. министра Д. Д. и Н. П. рѣшить: какого мнѣнія

IX

конференція о преподанных іми учених і о благонадежності их, как
наставников юношества?" Тутъ-то явно оказалось, что многіе изъ чле-
новъ не только были предупреждены на счетъ сего вопроса, но вра-
зумлены и на счетъ отвѣта на оный и вообще предубѣждены въ пользу
незаконнаго производства сего дѣла. Ибо адъюнктъ-профессоры: Роговъ,
Поповъ и Щегловъ, не дожидаясь еще, пока сей вопросъ будетъ нали-
санъ, при самыхъ первыхъ, диктованныхъ г. Руничемъ начальныхъ сло-
вахъ, изъ коихъ другіе ничего еще понять не могли, начали писать мнѣ-
ніе и отвѣты. Имъ послѣдовали немедленно профессоры: Дегуровъ и Тол-
мачевъ; Зябловскій приготовлялся также писать. Г. Кавелинъ и г. Руничъ
еще съ большимъ противъ прежняго ожесточеніемъ и крикомъ оспари-
вали всякаго, кто только осмѣливался представлять, что на сей вопросъ
нельзя еще отвѣчать, что г. Руничъ самъ повторялъ прежде неоднократно,
что „мы здѣсь не для того, чтобы судить и дѣлать рѣшительныя опре-
дѣленія“; что изъ отвѣтовъ профессоровъ Германа и Раупаха, недостаточ-
ныхъ къ объясненію вопросовъ, какъ неудовлетворительныхъ, нельзя еще
ничего заключить; наконецъ, что надлежитъ представить онымъ профессо-
рамъ всѣ законныя средства и способы къ ихъ оправданію, и что они имѣютъ
право того требовать.

Послѣднія сіи представленія подѣйствовали на г. Рунича и Кавелина,
которые сперва прерывали каждаго и, не давая никому выговорить ни
одного слова, стращали всякаго наказаніемъ соумышленничества съ
обвиняемыми. Говорили о заговорѣ, о возмутительномъ яко бы поступкѣ
Раупаха, называя его бунтовщикомъ, о томъ, что, вѣрно, хотятъ защищать
его, подражать ему; г. Кавелинъ говорилъ неоднократно объ отношеніи
къ оберъ-полиціймейстеру и жандармахъ съ голыми палашами. Чувствуя
ужасную несправедливость такихъ упрековъ и явный обманъ, всѣ благо-
мыслящіе члены, по непривычкѣ къ такимъ явленіямъ, тронуты были до
слезъ.

Между тѣмъ, послѣднія представленія о томъ, чтобы дать обвиняемымъ
всѣ возможныя средства къ ихъ оправданію и что они имѣютъ право
того требовать, привели въ недоумѣніе и замѣшательство г. Рунича и
г. Кавелина, потому что и тотъ, и другой всячески старались удалить даже
мысль о томъ и для того неоднократно повторяли и словесно, и письменно, что
Главное Правленіе Училищъ судило уже это дѣло и будетъ судить, что мы
здѣсь не для того, чтобы судить и дѣлать рѣшительное опредѣленіе.

Подумавши немного, г. Руничъ спросилъ, какого же мнѣнія конферен-
ція о преступленіяхъ, въ которыхъ оныхъ профессоровъ обвиняютъ (невѣріе,
безбожіе и проч.). „Сіи преступленія ужасны, но въ отношеніи къ обвиняе-
мымъ профессорамъ еще недоказаны“, былъ отвѣтъ. „А выписки, прислан-
ныя изъ Главнаго Правленія Училищъ! говорилъ г. Руничъ. Ну, судя по
симъ выпискамъ, какого мнѣнія конференція о подобномъ ученіи?“ поло-

Н. И. ГРЕЧЬ.

33

X

жилъ онъ въ вопросъ, и всѣ начали писать свои мнѣнія. Между тѣмъ, адъюнктъ-профессоры: Роговъ, Щегловъ и Поповъ начали читать свои готовыя уже и притомъ безусловныя мнѣнія на вопросъ, такъ какъ онъ былъ предлагаемъ прежде.

Такая торопливая наглость не могла быть приписана одной неопытности сихъ молодыхъ людей, коихъ весьма еще недавно видѣли за учебескою скамьею.

Роговъ читалъ первый, осуждалъ Раупаха во всемъ и полагалъ незаслуживающимъ довѣренности: причина тому извѣстна. Каеведра Раупаха ему обещана, и, сверхъ того, другія лестныя награды и знаки отличія. О Германѣ отзывался Роговъ, что онъ бывшій его учитель. Г. Руничъ похвалилъ его, даже благодарилъ, сколько нѣкоторые припомнять, за первое; похвалилъ, за послѣднее и совѣтовалъ молчать о томъ, что онъ учился у Германа.

Потомъ читалъ свое мнѣніе Щегловъ, которому обещана каеведра физики и, сверхъ того, знаки отличія. Удивительно, съ какою наглостью сей молодой человѣкъ прозносилъ рѣшительный приговоръ въ такомъ дѣлѣ, котораго онъ совершенно не разумѣлъ и которое даже по виду не было еще доказано, осуждая безусловно обвиняемыхъ профессоровъ, вообще полагалъ ихъ совершенно не заслуживающими никакой довѣренности, и, что еще ужаснѣе, ссылаясь на всѣ извѣстные ему, Щеглову,—какіе-то законы, какъ будто есть какіе законы, по коимъ можно осудить безъ суда и права!—съ такимъ ожесточеніемъ упоминалъ онъ о Раупахѣ, называлъ его безнадежнымъ и проч. Къ поведенію Германа и Щегловъ былъ снисходительнѣе, говоря, что онъ, вирочемъ, человѣкъ добрый. качество, которое по дѣлу не могло служить Герману въ пользу.

„Браво, прекрасно, безподобно! повторялъ г. Руничъ, прерывая его въ чтеніи.—Вотъ каковы должны быть мнѣнія! Господа! я напередъ объявляю, что я мнѣнія г. Щеглова. Я очень радъ, г. Щегловъ, что вы имѣете такую твердость, и почти не сомнѣвался“, и т. п.

Г. Кавелинъ улыбался, нѣкоторые изъ членовъ ему въ томъ подражали; прочіе поражены были изумленіемъ и негодованіемъ.

Но когда вслѣдъ затѣмъ г. адъюнктъ Поповъ и потомъ профессоры Дегуровъ и Толмачевъ, коимъ всѣмъ также обещаны награды и знаки отличія, начали читать свои мнѣнія, такого же содержанія, въ такомъ же духѣ и тонѣ, то сироведливое негодованіе возрасло до того, что прочіе опять поражены были до слезъ, профессору же Балугіанскому сдѣлался родъ обморока и онъ не могъ сидѣть на своемъ стулѣ.

Прочіе профессоры: Плисовъ, Ржевскій, Вишневскій, Шармуа, Деманжъ, Чижовъ, Грефе, Балугіанскій и Лідій, также директоръ училищъ Тимковскій и адъюнктъ-профессоръ Радловъ, не признавая по таковому производству дѣла обвиняемыхъ ни виновными, ни невинными, и принужденны будучи дать свое мнѣніе о самомъ обвиненіи, т. е., о тѣхъ преступлѣ-

XI

ніяхъ, о которыхъ исправляющій должность понечителя писалъ въ своемъ
представлениі г. министру, и о тѣхъ вопросныхъ пунктахъ и выпискахъ,
кои присланы изъ Главнаго Правленія Училищѣ, отвѣчали въ письменныхъ
своихъ мнѣніяхъ почти единогласно, что, судя по выпискамъ, ученіе, въ
оныхъ содержащееся, безъ всякаго сомнѣнія, подлежитъ и подлежало бы
отверженію; иные прибавляли, что такое ученіе (какъ ученіе) было бы
ужасно, не могло бы быть терпимо ни въ какомъ ни публичномъ, ни
приватномъ заведеніи, и что тотъ, кто преподавалъ бы такое ученіе, не
заслуживалъ бы никакого довѣрія! Нные писали особыя мнѣнія, въ конхъ
требовали предоставить профессорамъ Герману и Раупаху всѣ законные
средства и способы къ ихъ оправданію.

Между тѣмъ, готовилось другое важное и ужасное явленіе. Профессоръ Шармуа, въ письменномъ своемъ мнѣніи на сей вопросъ, между про-чимъ, сказалъ: je ne me trouve pas en compétence d'y répondre.

Надлежало видѣть, а описать или представить невозможно, то ужасное ожесточеніе, съ какимъ г. Руничъ устремился на профессора Шармуа по одному только явному, съ своей стороны, недоразумѣнію сихъ словь понимая изъ оныхъ, яко бы профессоръ Шармуа посредствомъ оныхъ оспаривалъ его президентское право предлагать вопросы. Г. Кавелинъ старался схватить сіе письменное мнѣніе профессора Шармуа и вырвать оное изъ рукъ, но Шармуа самъ подалъ оное добровольно г. Руничу, который читалъ, перечитывалъ и остался въ прежнемъ недоразумѣніи или, по крайней мѣрѣ, съ намѣреніемъ оное обнаруживалъ. Профессоры Балуганскій, Грефе, Лодій и нѣкоторые другие старались его освободить отъ онаго, но сіи старанія остались тщетны, потому что гг. Руничъ и Кавелинъ не только не давали никому произнесть ни одного слова, но и заглушали всякаго крикомъ, который проницалъ сквозь каменные своды къ живущимъ вверху, и который внятно былъ слышанъ студентами въ ближнихъ комнатахъ, отдѣляемыхъ отъ собранія камерою и корридоромъ; всѣ студенты вообще были занерты въ своихъ комнатахъ.

Г. Руничъ кричалъ, что Шармуа, отвѣчая такимъ образомъ, не только оспариваетъ права его, яко президента, но не признаетъ слѣдовательно ни законности собранія, ии предписанія министра, а слѣдовательно, противится и верховной власти. Потомъ, хвалясь своими предками, заслугами и достоинствами, по качеству члена Главнаго Правленія Училищѣ, попечителя и президента, онъ продолжалъ ругать профессора Шармуа всячески язвительными, поносными и укорительными словами, называя себя сыномъ отечества, вѣрнымъ подданнымъ государю, истиннымъ христіаниномъ, а профессора Шармуа пришлецомъ, чадомъ революціи, выходцемъ изъ отечества Маратовъ и Робесіеровъ, бунтовщикомъ, государственнымъ измѣнникомъ, некрещенымъ.

Профессоръ Шармуа отвѣчалъ съ свойственною ему откровенностію,

33*

XII

скромностію и благородствомъ, кои однако-же гг. Руничъ и Кавелинъ почитали замѣшательствомъ и трусостью, что онъ ничѣмъ не заслужилъ такихъ упрековъ, что гнѣвъ его превосходительства основывается на собственномъ его недоразумѣніи, что ему и на мысль не приходило оспаривать его права. Гг. Руничъ и Кавелинъ прерывали его прежними укорительными выраженіями; даже молодость его, какъ профессора, причтена ему въ укоръ. Шармуа клялся, что онъ не имѣлъ ни малѣйшаго побужденія, ни повода, ни намѣренія оспаривать чьи либо права, но самая клятва его обращена гг. Кавелинымъ и Руничемъ въ смѣхъ; между тѣмъ, вѣроятно, самыя слова: „чьи либо права“, произнесенные профессоромъ Шармуа, подали г. Руничу новую мысль: „Вы нарушили права цѣлаго собранія, которое въ лицѣ моемъ обижается и должно обижаться“, сказалъ онъ, и вдругъ, вопреки всякому порядку и законамъ, именно же вопреки указу 31-го декабря 1769 года, отдѣленіе 2-е, въ которомъ нарочито выражено никому отнюдь не отступать отъ самой точности предписанныхъ въ генеральномъ регламентѣ всѣмъ членамъ должностей и, чрезъ выступленіе изъ предѣловъ своего званія, не наносить одному противъ другого раздраженій и партикулярныхъ неудовольствій и недоброжелательствъ, дабы чрезъ то не заводить другъ противъ друга въ недѣльные голоса, а потомъ и въ персональные протесты, чѣмъ единственно не только дѣламъ, но и самымъ мѣстамъ разрушеніе причиняется, — вдругъ г. Руничъ обращается къ собранію съ двусмысленными, условными и неопредѣленными, какъ и прежде, въ общемъ дѣлѣ вопросами, и не давая никому опомниться отъ изумленія, требуетъ на оные мнѣнія собранія, надѣясь чрезъ то уловить вслѣдко.

Первый предложенный имъ вопросъ состоялъ въ томъ: позволительно ли профессору Шармуа оспаривать права президента или смѣетъ ли онъ то дѣлать? Всѣ единогласно отвѣчили, что непозволительно, не смѣетъ, разумѣя, какъ само по себѣ слѣдуетъ, то, что президентскихъ правъ вообще никто оспаривать не смѣетъ и что если бы кто осмѣлился это сдѣлать, то это былъ бы поступокъ непозволительный. Вопросъ и отвѣтъ, но приказанію г. Рунича, записаны Плисовымъ на особомъ листѣ.

Вслѣдъ затѣмъ г. Руничъ велѣлъ писать другой вопросъ: Какимъ почитаетъ конференція поступокъ Шармуа и чего онъ достоинъ? Всѣ принялись писать мнѣнія. Профессоры Балугіанскій, Грефе и Деманжъ, пытались остановить непріятное явленіе, соблазнъ подающее, и самому г. Руинчу дѣлающее немного чести, но г. Руничъ вмѣстѣ съ г. Кавелинымъ не внимали никакимъ представленіямъ, продолжали ругать профессора Шармуа и увѣрять, что вся конференція должна обижаться его поступкомъ. Присемъ г. Руничъ забылся до того, что между прочимъ сказалъ: неужели почитаете меня мальчишкою (polisson)?

XIII

Тутъ профессоръ Дегуровъ, заботясь о чести г. Рунича болѣе, нежели о своей собственной, и, сидя подлѣ профессора Шармуа, началъ говорить ему нѣчто на ухо, а потомъ, обратясь къ г. Руничу, сказалъ, что профессоръ Шармуа согласился просить извиненія. Г. Руничъ догадался; Шармуа молчалъ и не изъявлялъ ни малѣйшаго желанія то сдѣлать. Г. Кавелинъ началъ вынуждать его просить прощенія, угрожая ему въ приветномъ случаѣ всѣми бѣдствіями суда по формѣ, но Шармуа продолжалъ молчать. Тогда г. Руничъ съ своей стороны началъ говорить гораздо синисходительнѣе, однако-же показывая, что простить Шармуа не можетъ. „Какъ Руничъ, какъ христіанинъ, сказалъ онъ:—я бы васъ охотно простиł, но какъ президентъ, въ лицѣ коего Шармуа обидѣлъ все собраніе, не могу простить“. Тутъ Шармуа безъ дальнѣйшаго затрудненія всталъ, и, обратясь къ членамъ собранія, произнесъ слѣдующія слова: „Если вы, милостивые государі, обижаетесь моимъ какимъ либо неумышленнымъ поступкомъ, то покорнѣйше прошу простить меня!“ Всѣ члены изъявили чистосердечное согласіе.

Съ примѣтною радостью схватилъ г. Руничъ всѣ бумаги, мнѣніе членовъ о томъ: смѣетъ ли Шармуа или кто либо другой оспаривать права президента, мнѣнія по другому вопросу и самое мнѣніе Шарму на общій предложенный г. Руничемъ вопросъ о профессорахъ Германѣ и Раупахѣ — и изорвалъ тутъ же.

Все сіе странное явленіе относительно профессора Шармуа, за выключеніемъ мѣста, въ которомъ оно происходило, ужасныхъ словъ, г. Руничемъ произнесенныхъ, и тяжкой обиды, профессору Шармуа чрезъ то причиненной, походило на театральное.

Между тѣмъ, профессоръ Балугіанскій, который во все продолженіе дѣла при подобныхъ случаяхъ не скрывалъ знаковъ удивленія, и при напасти, претерпѣнной профессоромъ Шармуа, явно обнаруживалъ оные, началъ читать свое мнѣніе на общій предложенный г. Руничемъ вопросъ: Судя по выпискамъ, присланнымъ отъ Главнаго Правленія Училищѣ, какого мнѣнія конференція о подобномъ ученіи и проч. Ученіе, предложенное въ сихъ выпискахъ, сказалъ г. Балугіанскій въ своемъ мнѣніи, ужасно и не можетъ быть терпимо ни въ какомъ ни публичномъ, ни приватномъ заведеніі. Профессоры, кои преподавали бы такое ученіе, были бы недостойны никакого довѣрія отъ правительства.

Всѣ члены собранія удивились и большая часть изъ нихъ обрадовались, что самъ г. Руничъ, который, какъ замѣчено выше, вопреки всякому порядку и закону, не въ очередь и слишкомъ еще рано присталъ къ на-пристрастнѣйшему мнѣнію Щеглова, самъ Руничъ, а вмѣстѣ съ нимъ (сколько помнить можно) гг. Кавелинъ и Зябловскій, пристали безусловно къ сему, поданному Балугіанскимъ, условному мнѣнію, которое, какъ отвѣтъ на предположеніе общее, до обвиняемыхъ профессоровъ Германа

XIV

и Раупаха, кои не могли быть осуждены по одному обвиненію, не касалось. Причина такой перемѣнъ въ г. Руничѣ и снисхожденія къ Балугіанскому, которому онъ вслѣдъ затѣмъ началъ расточать свои ласкательства, подразумѣвалась изъ словъ и поступковъ г. Руича въ отношеніи къ профессору Шармуа и прежде еще къ профессору Раупаху.

Но какимъ же поражены были ужасомъ члены конференціи, когда на другой же день исправляющій должность конференцъ-секретаря, профессоръ Плисовъ, объявилъ г. Балугіанскому, что г. Кавелинъ на дому у себя сдѣлалъ подлогъ въ семъ его мнѣніи, вымаравши въ переводѣ онаго условную частицу „бы“ и заставивши его, Плисова, переписать переводъ сего мнѣнія въ такомъ видѣ на особый листъ. При чтеніи журнала, который составлялъ не Плисовъ, а самъ Кавелинъ, въ собраніи 7-го ноября, это въ самомъ дѣлѣ обнаружилось.

Засѣданіе кончилось пополудни въ 9¼ часовъ. На другой день, въ 10 часовъ поутру, назначено другое собраніе для производства дѣла Галича и Арсеньева.

Г. Кавелинъ взялъ съ собою всѣ бумаги и приказалъ Плисову на другой день поутру явиться къ нему на домъ въ шесть часовъ, для приведенія въ порядокъ бумагъ и составленія журнала.

## Предъ собраніемъ 4-го ноября.

На другой день, предъ собраніемъ, узнали, что бумаги не приведены еще въ порядокъ, и журналъ чрезвычайнаго собранія 3-го ноября еще не составленъ.

Между тѣмъ, до времени прибытія членовъ въ направленное собрание 4-го ноября, когда Плисовъ, въ прилежащей къ канцеляріи аудиторіи, съ канцелярскими служителями приводилъ въ порядокъ привезенныхъ г. Кавелинымъ бумаги вчерашняго собранія, Толмачевъ, который находился тутъ же, занимаясь сочиненіемъ вымысловъ на поведеніе въ собраніи профессора Раупаха и не зная еще, въ какомъ превратномъ отношеніи подѣйствовали на профессора Плисова намеки и наставленія г. Кавелина обратился къ нему съ вопросомъ: въ какомъ порядкѣ подаютъ члены голоса? „Роговъ, Радловъ, Поповъ, Щегловъ и т. д.“, отвѣчалъ Плисовъ. „Радловъ нѣмецъ, съ тѣмъ нечего дѣлать, сказалъ Толмачевъ, я пойду къ русскимъ.“—„А зачѣмъ, если смѣю спросить, возразилъ Плисовъ.“—„Скажу, чтобы не разбивались въ голосахъ; я какъ загартую, то такъ и пойдетъ“,— отвѣчалъ Толмачевъ съ безстыдною довѣренностью и при всѣхъ тутъ находившихся канцелярскихъ служителяхъ. Онъ и въ самомъ дѣлѣ подходилъ тутъ же къ Рогову, Попову и Щеглову и давалъ имъ шепотомъ какіе-то совѣты и наставленія.

Профессоръ Шармуа прислалъ свидѣтельство доктора о своей болѣзни.

XV

Профессоръ Чижовъ объявилъ, что профессоръ Соловьевъ находится
даже въ опасности жизни и что вчерашнее собраніе до того разстроило
тѣлесныя, а еще болѣе душевныя силы г. Соловьева, что онъ тогда же
лишился даже памяти и, вышедши изъ собранія ночь, вмѣсто того, чтобы
идти домой въ 6-ю линію, очутился въ Коломнѣ, самъ про то ничего не
зная, а бывъ привезенъ на свою квартиру матросами, впалъ въ чрезвы
чайное разслабленіе, тѣлесное и душевное. Между тѣмъ, собрались члены.

## Засѣданіе 4-го ноября.

Началось въ 11 часовъ утра.

Если не по важности, то, по крайней мѣрѣ, по чрезвычайности проис-
шествій и разнообразности явленій, сіе засѣданіе не уступаетъ нимало
предшествовавшему. Г. Руничъ читалъ заготовленные въ Главномъ Прав-
леніи Училищъ, для отвѣтовъ Галича, вопросные пункты — (обвиненіе въ
невѣріи, безбожіи и нарушительныхъ правилахъ, и проч.), а г. Кавелинъ
читалъ въ то же время изъ книги Галича „Исторія философскихъ системъ“.

Галичъ излагалъ въ своей книгѣ системы всѣхъ знатнѣйшихъ древ-
нихъ и новыхъ философовъ въ историческомъ видѣ и не прибавляя сво-
его ни одного слова. Сіи системы и мнѣнія мѣстами выписаны изъ его
книги и поставлены ему въ преступленіе.

Нѣкоторые изъ членовъ конференціи осмѣлились замѣтить и говорили,
что Галичъ не можетъ подвергнуться отвѣтственности за мнѣнія людей,
коихъ нѣсколько уже тысячъ лѣтъ какъ нѣтъ на свѣтѣ, даже въ томъ
случаѣ, когда бы доказано было, что сіи мнѣнія ложны; что, обязанъ будучи
разсказывать и излагать сіи чужія мнѣнія, онъ погрѣшилъ бы противъ
исторической вѣрности, если бы позволилъ себѣ какую либо въ оныхъ
перемѣну; что печатная книга Галича, пропущенная въ цензурѣ, служитъ
уже доказательствомъ, что въ ней не нашли ничего противнаго. Всѣ тако-
выя представленія были тщетны. Г. Руничъ упрекалъ Галича въ томъ,
что онъ въ своей книгѣ не опровергаетъ сихъ системъ, кои, впрочемъ,
частію сами себя, а частію взаимно одна другую опровергаютъ, какъ
то ясно и въ книгѣ Галича представлено.

Г. Руничъ уподоблялъ сію книгу тлетворному яду или заряженнымъ
пистолетамъ, положеннымъ среди играющихъ дѣтей, либо дикихъ, не зна-
ющихъ огнестрѣльнаго оружія. „Я самъ, если бы не былъ истиннымъ
христіаниномъ и если бы благодать свыше меня не освѣняла,
я самъ не отвѣчаю за поползновеніе при чтеніи книги Галича“.

Между тѣмъ, Галичъ позванъ въ присутствіе. Г. Руничъ тотчасъ обра-
тился къ нему съ назидательнымъ, но слишкомъ длиннымъ и частію не-
приличнымъ увѣщаніемъ, въ выраженіяхъ чрезвычайно страшныхъ.

Поводомъ къ такому увѣщанію, какъ изъ самихъ словъ г. Рунича за-

XVI

ключалось, было то, что Галичъ русскій, и какихъ ругательствъ не говорилъ онъ при семъ случаѣ насчетъ всѣхъ иностранцевъ, въ Россіи пребывающихъ, а особливо замѣчая, что нѣкоторые изъ членовъ конференціи, родомъ иностранцы, до которыхъ слѣдовательно сіи ругательства непосредственно касались, оными обижались.

Потомъ, между ласковыхъ словъ, дѣлая Галичу горькія упреки въ мнимой его неблагодарности къ мѣсту, въ которомъ онъ (Галичъ) самъ воспитанъ, къ отечеству, къ Богу и къ государю, и обвиняя его въ невѣріи, въ безбожіи, въ святотатственномъ нападеніи на божественность откровенія и т. п., г. Руничъ, между прочимъ, сказалъ: „Вы явно предпочитаете язычество христіанству, распутную философію дѣвственной невѣстъ, христовой церкви, безбожнаго Канта самому Христу, а Шеллинга и Духу Святому“.—Не значило ли это, въ понoшеніe Галичу, непотребно ругаться святineю, и притомъ—въ присутственномъ мѣстѣ и при зерцалѣ. „Подите, сказалъ г. Руничъ Галичу, и напишите отвѣтъ достойный васъ, достойный правительства, по повелѣнію коего вы сюда призваны, наконецъ, достойный той довѣренности, которую оно можетъ впредь имѣть къ вамъ“. Галичъ вышелъ въ особую камеру съ адъюнктомъ Роговымъ, а между тѣмъ присванъ въ присутствіе адъюнктъ-профессоръ Арсеньевъ.

Г. Руничъ обратился къ нему также съ увѣщаніями, подобно какъ и къ Галичу, но только какъ бы для вида, собственно же для того, чтобы послѣ тѣмъ съ большимъ ожесточеніемъ устремиться на него съ ругательствами и злословіями.

Когда г. Руничъ запинался, то г. Кавелинъ договаривалъ язвительныя слова, и когда тотъ уже, такъ сказать, почти задыхался, то сей заступалъ его мѣсто. Кромѣ обвиненій по вопроснымъ пунктамъ, на кои надлежало отвѣчать Арсеньеву, кромѣ упрековъ въ мнимой неблагодарности къ Богу, къ государю и отечеству, Арсеньевъ долженъ былъ слушать, какъ его злословятъ въ глаза, называя невѣждою, глупцомъ и проч.

Г. Руничъ, ошибаясь въ правилахъ чести и границахъ благопристойности и не стыдясь никакихъ вымысловъ, забывался даже до того, что, при чтеніи одной изъ обвинительныхъ статей насчетъ крѣпостнога состоянія, сказалъ: „Вы сами, г. Арсеньевъ, весьма еще недавно вышли изъ крѣпостнаго званія“. Арсеньевъ отвѣчалъ, что онъ не происходитъ изъ таковаго званія.

Причина такового ожесточенія гг. Рунича и Кавелина противъ Арсеньева, какъ г. Кавелинъ, въ тотъ же день ввечеру у себя на дому и въ присутствіи профессора Плисова, Толмачева и нѣкоторыхъ канцелярскихъ служителей признался, было то, что Арсеньевъ, какъ тогда же говорилъ Кавелинъ, обвинялся только за компанію Герману, презрѣлъ многократныя его (Кавелина) приглашенія къ себѣ на домъ, при которыхъ могъ

XVII

бы въ томъ увѣриться и знать, какъ себя вести. „Я такъ и не надѣлся на него, прибавилъ тогда же Кавелинъ:—а особливо съ тѣхъ поръ, какъ онъ, глупецъ, не соображая ни мало временныхъ обстоятельствъ, бросился, и къ кому же? Къ великому князю!“

Послѣ брани, злословія и ругательствъ, Арсеньеву читаны были г. Ру-
ничемъ вопросные пункты, а г. Кавелинымъ выписки изъ печатной
книги, изданной Арсеньевымъ, и вдобавокъ, изъ дѣтскихъ записокъ
и замѣчаній, дѣланныхъ однимъ или нѣкоторыми изъ воспитанниковъ
пансіона по предмету статистики, преподаваемой въ ономъ Арсеньевымъ.

Арсеньевъ объявлялъ и прежде, а теперь подтверждалъ тоже, что онъ
никогда не давалъ воспитанникамъ въ запискахъ ни одного слова; что онъ
не отвѣчаетъ за тѣ слова и выраженія, въ коихъ кто либо изъ воспитан-
никовъ пансіона самъ, можетъ быть изъ шалости, а можетъ быть и по
нащенію, дѣлалъ свои замѣчанія; что онъ теорію статистики преподавалъ
по печатной книгѣ профессора Германа, изданной въ 1807 году отъ Глав-
наго Правленія Училищъ и одобренной правительствомъ. „Это не послу-
житъ вамъ въ оправданіе, прервалъ его Руничъ:—что книга напечатана и
одобрена отъ правительства; тогда было время, а теперь другое“.
При семъ разсказалъ г. Руничъ, что Главное Правленіе Училищъ препо-
ручило своему ученому комитету разсмотрѣть всѣ прежде напечатанныя
и одобренные книги, что теперь уже 18 разныхъ сочиненій, изданныхъ и
одобренныхъ отъ прежняго Главнаго Правленія Училищъ, усмотрѣны въ
два дня (!), сколько изъ его словъ упомнить можно, предосудительными и
развратными и проч., и скоро будутъ осуждены на истребленіе! До
васъ доберутся тутъ же, сказалъ онъ сидящему по лѣвую къ нему
сторону Директору Училищъ и цензору Тимковскому. Много мнѣ пред-
лежитъ хлопотъ! продолжалъ онъ, но моля ревность все преодолѣть“.
Горе книгамъ! а особливо одобреннымъ отъ прежняго Главнаго Пра-
вленія Училищъ, думалъ всякий изъ членовъ собранія, въ то время, когда
нѣкоторые изъявляли сожалѣніе только насчетъ трудовъ и хлопотъ, подъ-
емлемыхъ г. Руничемъ.

Арсеньевъ продолжалъ свое объясненіе и говорилъ дальше, что ста-
тистику европейскихъ государствъ проходилъ онъ по порядку статей, из-
ложенныхъ въ теоріи, заимствуя матеріалы изъ разныхъ иностранныхъ
статистическихъ сочиненій, а статистику Российскаго Государства читалъ
онъ по своей собственной печатной книге, съ утвержденія и одобре-
нія самого директора пансіона, г. Кавелина.

„Грѣшенъ, ваше превосходительство, сказалъ г. Кавелинъ:—при-
знаю, что я прежде одобрилъ и утвердилъ въ руководство для препода-
ванія въ пансіонѣ статистики печатную книгу г. Арсеньева, но по ней
же читаютъ статистику и въ лицѣ, и въ благородномъ онаго пан-
сіонѣ. Однако-же, это вамъ не извиненіе, г. Арсеньевъ, продолжалъ онъ:—

XVIII

теперь это мое прежнее одобреніе вашей книги не у мѣста, и я теперь же оное беру назадъ".

Упомнить всѣ обвинительные пункты и въ порядкѣ изложить тѣмъ труднѣе, что они читаны наскоро и какъ бы мимоходомъ, однако-же вообще можно сказать, что не было ни одного такого обвиненія въ оныхъ пунктахъ, которому бы соотвѣтствовало доказательство.

Напримѣръ, вопросный пунктъ: что приведете вы въ оправданіе того, что дерзнули открывать величайшія государственныя тайны?

„Послушайте, Михайло Андреевичъ, говорилъ г. Руничъ Балугіанскому: — самому графу Гурьеву, вѣроятно, неизвѣстны тѣ государственныя тайны, кои намъ г. Арсеньевъ открываетъ; послушайте, г. Плисовъ, это и до васъ также касается по части преподаванія финансовъ“.

Г. Кавелинъ, понизя тонъ, дрожащимъ голосомъ и съ примѣтнымъ даже страхомъ, читалъ изъ выписокъ, присланныхъ отъ Главнаго Правленія Училищъ, доказательство на сіе обвиненіе Арсеньева въ открытіи государственныхъ тайнъ. Это было то самое мѣсто въ книгѣ Арсеньева, въ которомъ онъ говорить о суммѣ выпущенныхъ въ обращеніе ассигнацій, основывая сіи статистическія извѣстія не только на публичныхъ актахъ, но и на всемилостивѣшихъ манифестахъ, изданныхъ во всенародное извѣстіе. Слѣдовательно, это были такія государственныя тайны, кои извѣстны всѣмъ и каждому, кому о томъ вѣдать надлежитъ.

Профессоры Балугіанскій и Плисовъ, къ которымъ въ особенности обращалъ рѣчъ г. Руннчъ, молчали, прочіе изъявляли знаки удивленія.

Такого же рода были и другія обвиненія, на которые по вопроснымъ пунктамъ требовались отвѣты отъ Арсеньева. Онъ, напр., говорилъ о безопасности и о свободѣ промышленности, какъ о средствахъ къ достиженію цвѣтущаго состоянія оной, какъ о главнѣйшемъ правилѣ управленія, не только признанномъ въ теоріи, но и принятомъ на практикѣ въ нашемъ отечествѣ, равно какъ и во всякомъ просвѣщенномъ государствѣ, а по присланнымъ изъ Главнаго Правленія Училищъ вопроснымъ пунктамъ за сіе именно обвиняютъ его (Арсеньева) въ томъ, что онъ преподаетъ тѣмъ самымъ правила разрушительныя и нисповергающія гражданскія и государственныя связи.

Арсеньевъ говорилъ въ своей книгѣ, что свобода промышленниковъ и промысловъ есть самое вѣрное ручательство въ преумноженіи богатства частнаго и народнаго, а вопросный особый пунктъ, на основаніи того, обвиняетъ его въ посмѣяніи мѣрамъ того правительства, подъ благотворнымъ вліяніемъ коего онъ живетъ и пользуется всѣми выгодами жизни.

Онъ говорилъ мимоходомъ о правленіи Наполеона, а вопроснымъ пунктомъ это примѣнено къ нашему отечеству, и когда при чтеніи сего

XIX

мѣста профессоръ Плисовъ это замѣтилъ, то г. Руничъ, упрекнувши его въ соумышленничествѣ, запретилъ тутъ же Арсеньеву писать то въ своихъ отвѣтахъ.

Наконецъ, послѣ многихъ неприличныхъ прицѣпокъ и придирокъ г. Руича къ профессору Балугіанскому, который на неумѣстныя шутки отвѣчалъ молчаніемъ, Арсеньев отпущенъ въ особую камеру, для составленія письменныхъ отвѣтовъ на вопросы пункты; не успѣлъ онъ выйти, какъ адъюнктъ Роговъ принесъ письменный отвѣтъ Галича. Онъ состоялъ, сколько помнить можно, въ слѣдующихъ словахъ: „Сознавая невозможность отвергнуть или опровергнуть предложенные мнѣ вопросы пункты, прошу не помянуть грѣховъ юности и невѣдѣнія (подписано) Галичъ“.

По прочтеніи сего отвѣта, г. Руничъ зарыдалъ, ему послѣдовали въ томъ и нѣкоторые изъ членовъ. Галичъ призванъ въ присутствіе. „Послѣ сего, воскликнулъ Руничъ:—могу ли я рѣшиться бросить на васъ камень?“ Онъ бросился обнимать, привѣтствовать и поздравлять Галича; увлекаясь восторгомъ, онъ называлъ Галича блуждающею овцою, оглашеннымъ, обращеннымъ, просвѣтившимся. Увѣрялъ все собраніе, что обращеніе сіе есть чудесное дѣйствіе благодати Божіей, что въ сію самую минуту благодать коснулась его (Галичева) сердца, что только слѣпотствующій умъ того не видить, что признаніе Галича относится къ славѣ Спасителя міра, что настырь овецъ подъялъ его на рамена свои и несетъ уже въ домъ Израилевъ. Всѣ сіи выраженія слово въ слово записаны.

Г. Кавелинъ подтверждалъ сіе видѣніе и потомъ бросился также обнимать, привѣтствовать и поздравлять Галича. То же сдѣлалъ въ свою очередь г. Зябловскій.

Всѣ члены собранія были чрезвычайно тронуты и приведены въ изумленіе.

Конечно, одинъ только Галичъ подтвердить можетъ, сколько подѣйствовали на него предварительныя увѣщанія г. Кавелина и угрозы, что онъ, Галичъ, въ противномъ случаѣ объявленъ будетъ сумасшедшимъ, какъ то г. Кавелинъ подтверждалъ ему чрезъ Плисова, который и въ семъ случаѣ не могъ выполнить препорученія, и чрезъ священника Пацкаго, а, можетъ быть, еще чрезъ многихъ другихъ, сколько подѣйствовало на него настоящее его положеніе, страшные упреки, произнесенные г. Руничемъ, и сколько внутреннее сознаніе невинности оспаривало наружное признаніе, которое къ тому еще и двусмысленно.

Г. Руничъ обратился потомъ къ Галичу. „Любезный Александръ Ивановичъ! сказалъ онъ, перемѣная тонъ и съ примѣтнымъ неудовольствіемъ:— наружность можетъ быть обманчива. Чѣмъ бы, напримѣръ, могли вы на опытѣ доказать то, въ чемъ настоящее положеніе ваше подаетъ поводъ сомнѣваться?“ Галичъ не отвѣчалъ ни слова.—„Не согласились ли

XX

бы вы, продолжал г. Руничъ: — запечатлѣть свое признаніе тѣмъ, чтобы
издать вновь вашу „Исторію философскихъ системъ“ и въ предисловіи къ
оной торжественно описать ваше обращеніе и отреченіе отъ мнимаго про-
свѣщенія, на лжеименитомъ разумѣ основаннаго?“

Галичъ молчалъ. Г. Руничъ задумался, потомъ вдругъ принялъ веселый
видъ, и съ прежнимъ восторгомъ, или, лучше сказать, съ новымъ восхи-
щеніемъ обратился къ собранію, которое уже приготовлялось услышать
сообщеніе новаго видѣнія: „Но на что намъ другіе доводы? Самое уже сіе
сознаніе г. Галича не явнымъ ли служить доказательствомъ, что вредныя
и опасныя ученія дѣйствительно были въ здѣшнемъ университетѣ, а слѣ-
довательно и во всемъ учебномъ округѣ допущены? А сего уже и довольно,
а сего уже и довольно“, повторилъ онъ нѣсколько разъ и такимъ значи-
тельнымъ тономъ, что рѣдкій не могъ понять, что въ томъ только и со-
стояла главная цѣль.— „Пусть теперь усиливаются доказывать противное",
прибавилъ онъ съ явною нескромностью, которую тотчасъ г. Кавелинъ
далъ ему замѣтить, прервавши торопливо его рѣчь.

Тутъ г. Руничъ обратился опять къ Галичу, говорилъ, что онъ дол-
женъ непремѣнно получить прощеніе, что онъ самъ будетъ о томъ хода-
тайствовать у министра, что, до будущаго опредѣленія рода ученыхъ за-
нятій Галича, онъ теперь заботится о новой для него должности.

Наконецъ, Галичъ вышелъ изъ присутствія, вслѣдъ затѣмъ Арсеньевъ
принесъ свои письменные отвѣты и подалъ оные г. Руничу.

При первомъ взглѣдѣ на сіи отвѣты гг. Руича и Кавелина, полились
прежнія ругательства со стороны того и другаго на Арсеньева. При-
чина тому та, что Арсеньевъ въ оныхъ письменныхъ отвѣтахъ защищался
и требовалъ законныхъ средствъ къ своему оправданію. При чтеніи оныхъ,
г. Руничъ коверкалъ слова, ломалъ языкъ, кривлялся, смѣялся
и даже хохоталъ, между тѣмъ кончилъ чтеніе отвѣтовъ Арсеньева и
велѣлъ ему оставить собраніе.

Вслѣдъ затѣмъ предложены отъ г. Руича разные вопросы для мнѣнія
конференціи:

Удовлетворительны ли отвѣты Арсеньева, могутъ ли печат-
ныя книги: „Исторія философскихъ системъ“, Галича, и „Ста-
тистика Россіи“, Арсеньева, быть употребляемы въ руковод-
ство къ преподаванію и, наконецъ, заслуживаютъ ли Галичъ и
Арсеньевъ, какъ наставники юношества, довѣренности прави-
тельства?

Какія на каждый изъ сихъ вопросовъ были мнѣнія каждаго порознь
изъ членовъ, припомнить трудно. Довольно, что по симъ частнымъ мнѣ-
ніямъ слѣдовало одно общее заключеніе: что отвѣтъ Арсеньева недоста-
точенъ, и, судя по времени и предоставленнымъ ему средствамъ къ тому,
и не могъ быть достаточенъ; что Галичъ и Арсеньевъ, какъ по своимъ

XXI

познаніямъ, такъ и по нравственнымъ достоинствамъ, заслуживаютъ до-
вѣренности правительства въ качествѣ наставниковъ юношества, наконецъ,
что даже и тогда, когда изданныя ими для руководства печатныя книги
признаны будутъ негодными къ классическому употребленію, они могутъ
преподавать лекціи по другимъ книгамъ, кои имъ будутъ предписаны въ
руководство.

Между тѣмъ, въ продолженіе сего засѣданія профессоръ Деманжъ по-
далъ г. Руничу бумагу, объявляя, что профессоръ Шармуа препоручилъ
ему представить оную собранію.

„Боже мой! возможно ли это?“ воскликнулъ г. Руничъ, приподнявши
листокъ и увидѣвши ясно, что это протестація Шармуа въ причиненной
ему вчерашній день тяжкой обидѣ.

„Милостивые государи! продолжалъ онъ жалкимъ тономъ: — вотъ чѣмъ платить Шармуа за мое и ваше снисхожденіе къ его простунку. Онъ протестуетъ противъ сего моего и вашего снисхожденія, и когда же? Тогда, когда всѣ акты, доказывающіе простунокъ, по общему и единодушному вашему согласію, уничтожены“ (сравн. засѣд. 3-го ноября).

Смущеніе г. Рунича возросло до того, что онъ обращался нѣсколько
разъ къ Деманжу и ожидалъ или даже спрашивалъ, сколько нѣкоторые
номянѣтъ, не возьметъ ли онъ поданной имъ бумаги назадъ.

Профессоры Балугіанскій и Грефе начали говорить и предлагали не
читать въ семъ собраніи протеста Шармуа и оставить до будущаго, и
если профессоръ Шармуа будетъ настаивать въ томъ, чтобы дать дѣлу надле-
жащій ходъ, то тогда оно пойдетъ законнымъ порядкомъ. Всѣ были со-
гласны на сіе представленіе.

Г. Руничъ началъ опять, поапрежнему, ругать профессора Шармуа,
называя его мошенникомъ и проч. Послѣ сего обратился къ профессо-
рамъ Балугіанскому и Грефе, наговорилъ тому и другому множество ласко-
выхъ словъ насчетъ ихъ добродушія, благородства и проч. Упрашивалъ
Балугіанскаго служить при университетѣ съ нимъ вмѣстѣ, объщалъ ему
званіе заслуженнаго профессора и проч., и проч. Наконецъ, разсудилъ запе-
чатать протестъ Шармуа своею печатью и отдать для сохраненія г. Балугіан-
скому. Засѣданіе кончилось въ 4 часа пополудни. Назначено собраться
7-го числа, въ 6 часовъ пополудни, для подписания протоколовъ. Г. Каве-
линъ взялъ съ собою всѣ бумаги и приказалъ профессору Плисову явиться
къ нему на домъ въ тотъ же день, въ 8 часовъ вечера, для составленія
протоколовъ.

ПРИМЧАНІЕ ІІ, КЪ СТРАН. 349.

Для объясненія семеновской исторіи прилагаю оправдательную записку, составленную на французскомъ языкѣ для императора Александра Павловича полковникомъ Вадковскимъ, пострадавшимъ при этомъ событиі.

Въ апрѣлѣ мѣсяцѣ 1820 года, полковникъ Шварцъ переведенъ былъ въ л.-г. Семеновскій полкъ. Примѣтивъ вспыльчивость новаго полководца, предвидя непріятности, могущія чрезъ то быть мнѣ навлекаемы, рѣшился я оставить вышесказанный полкъ и просилъ о переводѣ своемъ въ полевые полки ¹). Вскорѣ послѣ сего получилъ я письма отъ генераловъ Ермолова, Дибича и Храповицкаго, которые предлагали мнѣ полки и брались поддержать предиринимаемое мною. Его высочество великій князь Михаилъ Павловичъ былъ столько милостивъ, что изволилъ обѣщать мнѣ свое покровительство. Всякій день ожидалъ я представленія моего въ полковые команды и утвержденія его величества.—Желаніе мое однако не совершилось.

Въ маѣ мѣсяцъ того же года, во время командованія мною 3-мъ баталюономъ, замѣтивъ, что грубое и строгое обхожденіе г. полковника Шварца отяготительно было для подчиненныхъ, принялъ я намѣренніе идти къ

¹) Лишь одному несчастью приписать я могу неусибѣхъ всѣхъ моихъ предиріятій на счетъ перевода моего въ полевые полки! Генералами Ермоловымъ, Дибичемъ, Горчаковымъ, Потемкинымъ и Храповицкимъ были предлагаемы и частію обѣщаны мнѣ полки, къ командованіюѣкоторыхъ былъ даже я представленъ; но приключеніе, случившееся въ л.-г. Семеновскомъ полку, заставивъ меня исполнять обязанность другихъ, прервало всѣ способы, которые могъ я употребить для собственныхъ своихъ выгодъ!

XXIII

нему для представленія моихъ замѣчаній ²). Того же дня, въ пять часовъ пополудни, получилъ я, чрезъ полковника Обрескова, приглашеніе отъ г. начальника Гвардейскаго Штаба, не медля, явиться къ нему. Совершенно лишнимъ полагаю пояснить, какимъ образомъ и отъ кого генералъ Бенкендорфъ узналъ, что я намѣренъ былъ идти къ полковнику Шварцу. Г. начальникъ Штаба требовалъ отъ меня свѣдѣнія на счетъ обращенія г. полковаго командира съ подчиненными. Войдя съ нимъ во всѣ подробности, я представилъ ему все, что мнѣ по сему случаю извѣстно было.— Генералъ Бенкендорфъ просилъ меня оставить мое намѣреніе, увѣряя, что чрезъ сей поступокъ, могущій обратить на полкъ гнѣвъ государя императора, я пользы оному полку никакой не принесу. Именемъ же г. корпуснаго командира далъ мнѣ почувствовать, что ежели Семеновскій полкъ, для избѣжанія всѣхъ непріятностей, рѣшится еще нѣ сколько потерпѣть, то въ малое время увидить счастливую перемѣну ³), ибо г. корпусный командиръ долгомъ себѣ поставить представить на видъ его императорскому величеству грубое и тягостное обращеніе съ подчиненными г. полковаго командира; притомъ генералъ Бенкендорфъ приказалъ мѣху спокоить гг. офицеровъ ⁴) ввѣреннаго мнѣ баталіона и позволилъ передать имъ вышеупомянутыя его слова, что и было въ тотъ же день исполнено ⁵).

Одиночныя ротныя, баталіонныя, полковыя ученья и лагерь заняли
полкъ юнь, юль, августъ и сентябрь мѣсяцы.

Наконецъ 1820 года, октября 17-го дня, во второмъ часу пополуночи,
получилъ я отъ г. капитана Кашкарова письменное донесеніе, въ кото-

²) Намѣреніе мое идти къ полковому командиру не ясно ли доказываетъ, что я имѣлъ въ виду общую пользу? Ежели же въ полку существовало начало заговора, не къ безразсудку ли, не къ сумасшествію ли долженствовало тогда приписать принятую мною таковую мѣру?

³) Его превосходительство подъ названіемъ счастливой перемѣны не понималъ ли новаго полковаго командира, котораго объщалъ мнѣ и progressimъ баталіоннымъ командирамъ?

⁴) Нѣкоторые изъ нихъ явили желаніе в’dыдти въ отставку.

5) Ежели бы, какъ то старались внушить Государю Императору, без-
порядокъ, случившійся въ л.-г. Семеновскомъ полку, могъ назваться воз-
мущеніемъ, имѣющимъ начало свое за нѣ сколько мѣсяцевъ ранѣе; ежели
въ маѣ мѣсяцѣ, въ свиданіи моемъ съ генераломъ Бенкендорфомъ, изъ
словъ и донесеній моихъ замѣтить или предвидѣть можно было, что об-
щее неудовольствіе полка на полковника Шварца могло бы возродить
заговоръ, не обязанность ли была его превосходительства довѣдаться ис-
тины, принять тогда же благоразумныя мѣры и тѣмъ въ началѣ искорен-
нить зло? Къ чему припишемъ также мы пяти-мѣсячное молчаніе г. кор-
пуснаго командира? Не извѣщенъ ли онъ былъ обо всемъ г. начальникомъ
штаба Гвардейскаго Корпуса?

XXIV

ромъ объявлял онъ миѣ, что рота его императорскаго величества, ввѣ-
ренная его командѣ, собравшись безъ его на то приказанія въ 10 часовъ
вечера, просила покорно довести до свѣдѣнія моего, „что тягость тру-
довъ, возлагаемыхъ ежедневно на нее г. полковымъ командиромъ, пре-
возмогла силы ея и тѣмъ понуждала искать убѣжища въ справедливости
высшаго начальства“. Г. капитанъ Кашкаровъ увѣдомилъ меня, въ томъ
же донесеніи, что, по единому его приказанію, люди разошлись по комна-
тамъ и легли спать; я долгомъ почелъ дождаться утра для выслушанія
просьбы подчиненныхъ: неожиданное мое прибытіе въ роту, среди ночи
полагалъ я лишнимъ ⁶).

Птакъ, въ седьмомъ часу утра, пріѣхавъ въ роту, приказалъ не медля
ей собраться.—Тщетно доказывалъ я людямъ беззаконные ихъ поступки,
тщетно говорилъ я имъ, что таковое нарушеніе военныхъ постановленій
долженствовало навлечь на нихъ гнѣвъ и наказаніе Государя Импера-
тора. Въ отвѣтъ моимъ упрекамъ, моимъ увѣщеваніямъ и угрозамъ, люди
только просили меня довести до свѣдѣнія высшаго начальства: „что без-
престанныя чистка и бѣленіе аммуниціи не только лишали ихъ собствен-
ности, но часто даже и въ самые воскресные дни не позволяли имъ ис-
полнять христіанскій долгъ, слушаніемъ божественной литургіи“. При-
казавъ людямъ разойтись, чтò и было исполнено, поѣхалъ я къ полковому
командиру и донесъ ему о случившемся проишествіи.— По принятіи сло-
веснаго моего рапорта, полковникъ Шварцъ поѣхалъ неизвѣстно мнѣ куда,
увѣряя, что поспѣшить обо всемъ извѣстить высшее начальство ⁷).—Того
же утра, въ 11 часовъ, его высочество великій князь Михаилъ Шавловичъ,

⁶) Ежели бы рота не расходилась, то дѣйствительно обязанность мол была явиться въ оную и возстановить надлежащій порядокъ: но капитанъ Кашкаровъ увѣдомилъ меня въ своемъ донесеніи, что люди, безъ шума, безъ сопротивленія, послушно, почтенно и покорно, приняли его приказанія, разошлись по комнатамъ и легли спать. Здравый разсудокъ, опытность и самое повиновеніе нижнихъ чиновъ ясно и неоспоримо доказывали, что бунта еще никакого не существовало. Глубочайшее спокойствіе царствовало въ ротѣ; люди спали. Для чего-жъ бы я пріѣхалъ? Будить ихъ? тревожить? собирать? допрашивать? Суетливая, робкая, неумѣстная предосторожность, которая, возстановивъ людей противъ меня, могла бы имъ показаться страхомъ съ моей стороны и дать имъ мысль о силѣ ихъ.

⁷) Мнѣ кажется, что, при соображеніи долга службы съ здравымъ умомъ, входило иѣкоторымъ образомъ въ обязанность полкового командира пріѣхать самому въ роту, самому оную допросить и самому привести ви-
новныхъ, или рѣшительностью своею—въ страхъ, или разсудительствію—
въ раскаяніе. Неожиданное появленіе полковаго командира среди возстав-
шихъ на него несомнѣнно поразило бы мятежниковъ. Инспекторскій
смотръ кончилъ бы начатое, давъ людямъ способъ законно явить свое
неудовольствіе.

XXV

сопровожденный г. начальникомъ Гвардейскаго Штаба, генералъ-адъютан-
томъ Бенкендорфомъ, пріѣхалъ въ роту его величества.—Его высочество
и генералъ Бенкендорфъ, вошедши прямо въ комнату фельдфебля, по-
требовали тамъ отъ меня и отъ капитана Кашкарова словесныхъ рапор-
товъ насчетъ незаконнаго сѣора людей; нѣкоторыхъ изъ нихъ, въ томъ
числѣ дежурнаго и дневальныхъ, допрашивали они по одиночкѣ, потомъ
приказали мнѣ собрать роту гренадеровъ въ нижнемъ, а стрѣлковъ въ
верхнемъ корридорахъ. По исполненіи сего, его высочество, сперва грена-
дерамъ, а потомъ и стрѣлкамъ, изволилъ попрекать преступленіе ихъ.
Замѣтивъ неудовольствіе людей отъ раздѣленія ихъ на двѣ части, я не
медля доложилъ о семъ генералу Бенкендорфу: по предложенію уже моему,
вся рота сведена была въ нижній корридоръ, гдѣ начальникъ штаба сталъ
оную допрашивать. Люди, на сдѣланные имъ вопросы, совершенно то же
отвѣчали, чтō передъ симъ уже говорили капитану Кашкарову и мнѣ.
Генералъ Бенкендорфъ, при всемъ стараніи, не могъ уговорить ихъ. Рота
упорствовала и представляла съ покорностію, однако, тягость трудовъ,
возложенныхъ на нее полковымъ командиромъ.—Распустивъ людей, его
превосходительство приказалъ капитану Кашкарову и мнѣ, къ 8-ми часамъ
вечера, доставить въ Гвардейскій Штабъ письменные рапорты о выше-
сказанномъ происшествіи ⁸). Въ три часа пополудни, когда я былъ на
квартирѣ капитана Кашкарова, для составленія съ нимъ рапортовъ, тре-
буемыхъ отъ насъ, ѳздовой, присланный ко мнѣ, объявилъ волю его высо-
чества, дабы сей же часъ явиться къ нему. По прибытіи моемъ во дво-
рецъ, великій князь спросилъ, что дѣлается въ полку? и не замѣтилъ ли я
въ ономъ какого либо безпорядка? Смѣло отвѣчалъ я его высочеству, что
вездѣ, сколь могъ я замѣтить, существовали порядокъ и тишина.—Хотя и
не моя обязанность была, но упрашивалъ я его высочество прекратить
сіе происшествіе, не доводя оное до свѣдѣнія высшаго начальства, какимъ
либо домашнимъ наказаніемъ. Бригадный командиръ на то согласился, съ
тѣмъ однако, чтобы, поѣхавъ въ роту его величества, обратно бы привезъ
ему раскаляніе нижнихъ чиновъ въ вышеупомянутомъ проступкѣ. Прибывъ
туда и собравъ роту, употребилъ я всѣ способы, дабы доказать людямъ
важность ихъ вины и дабы вразумить ихъ, что одно признаніе въ оной
могло еще возратить прежнее къ нимъ благорасположеніе начальниковъ,
но тщетно.

⁸) Меня обвиняютъ въ томъ, что, пріѣхавъ въ роту, я не умѣлъ ни отыскать зачинчиковъ, ни прекратить безпорядки. Чѣмъ оправданъ будеть неусибкъ генерала Бенкендорфа, который, находясь немалое время въ казармѣ и имѣвъ, какъ по званію своему, такъ по власти и чину, стократъ болѣе меня способовъ, не могъ однако же довѣдаться истины? И если мнимая моя медленность учинила зло, была ли польза отъ нерѣшитости начальниковъ?

Н. И. ГРЕЧЬ.

34

XXVI

Я поѣхалъ обратно во дворецъ и доложилъ обо всемъ его высоче-
ству. Генералъ Бенкендорфъ, случившійся тутъ, приказалъ мнѣ того же
опять дня, къ 8-ми часамъ вечера, привести роту въ Штабъ Гвардей-
скаго Корпуса, рядовыхъ въ шиннеляхъ и фуражныхъ шапкахъ, унтеръ-
офицеровъ же въ киверахъ съ тесаками: при оной ротѣ велѣно было на-
ходиться только капитану Кашкарову и мнѣ. Генералъ Бенкендорфъ былъ
такъ милостивъ, что изволилъ мнѣ самъ открыть причины сего ночнаго
пхода. По его словамъ, г. корпусный командиръ, „желая видѣть людей,
но будучи самъ нездоровъ, а посему въ невозможності принѣхать въ полкъ,
требовалъ ихъ въ штабъ для учиненія имъ допросовъ ⁹)“ — Пріѣхавъ въ
полкъ, первою обязанностью почелъ я довести до свѣдѣнія г. полковаго
командира данные мнѣ г. начальникомъ штаба приказалі; не нашедъ
его дома и увѣдомивъ о оныхъ дежурнаго при полку г. штабсъ-капитана
Рындина, повелъ я роту, которую принужденъ былъ собирать при свѣчахъ:
на всѣхъ лицахъ изображены были неудовольствіе и страхъ. Наконецъ,
сопровождаемый не малымъ количествомъ праздныхъ людей, прибылъ я
на мѣсто назначенія и выстроилъ роту на площади, противъ штаба. Тутъ
разсмотрѣвъ, что, по причинѣ скопившагося народа, мѣсто нисколько не
приличествовало къ допрошенію людей, принялъ я на себя смѣлость дать
сіе замѣтить г. начальнику штаба, въ присутствіи г. корпуснаго коман-
дира и генерала Бистрома, сидѣвшихъ тогда въ сѣняхъ штаба. Генералъ
Бенкендорфъ отвѣчалъ мнѣ: „что во избѣжаніе таковыхъ неудобствій,
приняты уже надлежащія мѣры, что манежъ отпертъ и ослѣщенъ“ По-
томъ приказалъ онъ мнѣ ввести въ оный людей, что и было исполнено.
Въ манежѣ нашелъ я, уже выстроенные въ аммуниціяхъ и съ ружьями,
двѣ роты л.-г. Павловскаго полка. Г. корпусный командиръ, прибывшій въ
оный вмѣстѣ съ нами, окружилъ себя людьми въренной мнѣ команды:
что говорилъ онъ имъ, мнѣ неизвѣстно, но вѣроятно люди допрашиваемы
не были, ибо я не слыхалъ ни одного отвѣта. Вскорѣ послѣ того, прика-
залъ онъ имъ идти въ Петропавловскую крѣпость, подъ конвоемъ выше-
означенныхъ ротъ ¹⁰). — Я же, во время выступенія роты изъ манежа

⁹) Довольно странно должно было всѣмъ показаться, что болѣзнь, по-
мѣшавшая генералъ-адъютанту Васильчикову принѣхать въ полкъ, не по-
мѣтала ему также, въ 7 часовъ вечера, прибыть въ манежъ, который,
какъ всѣмъ извѣстно, не менѣе былъ отдаленъ отъ квартиры, занимаемой
его превосходительством!

¹⁰) Нужно замѣтить, что, когда роту ввели въ манежъ, барабанщи-
ковъ и флейтщиковъ отпустили домой; фельдфебель и унтеръ-офицеры,
проводивъ оную въ крѣпость, были также отосланы въ полкъ. Мудрено
ли было разнестись слуху о заточеніи роты его величества въ крѣпость?

XXVII

похвалъ, по приказанию корпуснаго командира, въ штабъ, гдѣ и ожидалъ
прибытия его превосходительства. Генералъ Васильчиковъ не замедлилъ
пріѣхать; принявъ меня весьма благосклонно, опъ изволилъ войти со мною
во всѣ подробности случившагося, велѣлъ мнѣ ѣхать въ полкѣ и сообщить
полковнику Шварцу, дабы онъ не медля явился къ нему. Возвратившись
съ капитаномъ въ полкѣ, рапортовавъ я обо всемъ г. полковому командиру
и явилъ ему волю генерала Васильчкова, прося притомъ его, по
причинѣ недостатка людей въ вѣренномъ мнѣ баталіонѣ, снабдать меня
приказаніями касательно составленія нашихъ карауловъ, имѣющихъ быть
на другой день.—По принятіи психъ приказаній, поѣхалъ я въ баталіонъ,
для передачи онъхъ фельдфебелямъ: въ ротахъ нашелъ я всѣхъ людей
спящими, дежурныхъ и дневальныхъ при своихъ мѣстахъ, однимъ словомъ,
обыкновенный и надлежащій порядокъ. Въ первой ротѣ подошелъ ко мнѣ
случившійся тамъ, не знаю по какимъ причинамъ, полковой адъютантъ
Бибиковъ. Именемъ г. полковаго командира приказалъ я ему, съ каждой
роты всего полка, нарядить по 20-ти человѣкъ рядовыхъ, къ дополненію
карауловъ на мѣсто роты его величества. Не имѣя никакого подозрѣнія,
отправился я домой, а Бибиковъ поспѣшилъ въ канцелярію, для вышеп-
означенного наряда. Но, чтобы исполнить приказанія г. полковаго командира,
надлежало будить во всѣхъ ротахъ фельдфебелей; во всѣхъ ротахъ
капральныхъ унтеръ-офицеровъ; во всѣхъ ротахъ правящихъ ефрейторовъ;
во всѣхъ капральствахъ по пяти человѣкъ рядовыхъ!! Изъ сего воспо-
слѣдовали (полагаю я) вопросы, отвѣты, прибавленія къ онымъ и вѣро-
ятно вотъ какимъ образомъ весь полкъ въ теченіе, можетъ быть, получаса
извѣщенъ былъ о заточеніи роты его величества въ казематахъ Петро-
павловской крепости.

По возвращеніи моемъ на свою квартиру, едва прошелъ часъ времени
какъ посланный ко мнѣ верхомъ вѣстовой увѣдомилъ меня, что первая
рота собралась въ корридорѣ. (Одѣшлись со всею возможной скоростію,
не медля я поѣхалъ въ баталіонъ. Прибывъ въ первую роту, принявъ рапортъ
дежурнаго при оной унтеръ-офицера и узнавъ отъ него, что весь бата-
ліонъ находится въ казармѣ 3-й роты, поспѣшилъ я въ оную, гдѣ дѣй-
ствительно нашелъ всѣхъ людей вѣреннаго мнѣ баталіона, толлящихся
въ безпорядкѣ и шумѣ. Присутствіе мое возстановило тинину и молча-
ніе. Люди, сколь позволяла имъ тѣснога, выстроились и выровнялись.
Разсиросивъ у нихъ причину таковаго ихъ собища въ необыкновенный
часъ и безъ приказанія на то начальства, получилъ я отъ нихъ въ от-
вѣть, что они локойными быть не могутъ безъ роты его величества. Объ-
язывавъ имъ, что не ихъ дѣло входить въ распоряженіе начальниковъ
своихъ, приказалъ я имъ разойтись по комнатамъ и готовиться къ ка-
раулу, на что они отвѣчали: „что начальству никогда сопротивляться не
хотѣли, что къ караулу будутъ готовы, но не иначе, какъ съ головою,

34*

XXVIII

то есть, съ ротою его величества, ибо безъ нея не къ чему пристраиваться".

Касательно же полковника Шварца единственно изъявляли они желаніе видѣть его и просить у самого его освобожденія роты его величиства; даже и поговаривали, что надо идти его искать. Мнѣ, какъ баталіонному командиру, надлежало помѣшать имъ исполнить таковое намѣреніе. Но какъ? и какимъ способомъ? Действовать строго и рѣшительно, употребить угрозы и наказанія почиталъ я не легкимъ дѣломъ, ибо шумящая толпа, забывъ уже всякую дисциплинну, могла бы ослушаться. Что-жъ бы воспослѣдовало? Мятежники таковымъ ослушаніемъ, показавъ явное презрѣніе къ чину и званію моему, познали бы степень силы своей, потеряли бы всякое ко мнѣ уваженіе, а чрезъ то лишили бы меня возможности остановить ихъ. Они бы въ присутствіи моемъ ворвались въ дверь, вышли бы изъ роты, разбѣжались бы по полку, искали бы полковаго командира, бились бы силою въ кабаки и такимъ образомъ нарушили бы, можетъ быть, спокойствіе всего города. Итакъ, довѣріе ихъ и любовь ко мнѣ были единственное орудіе, которымъ еще можно было действовать, и единственная препона, еще могшая остановить ихъ стремленіе. Я приказалъ и получилъ отъ нихъ обѣщаніе ждать меня часъ времени въ корридорѣ 3-й роты, объявивъ, что имѣю намѣреніеѣхать къ начальникамъ для донесенія имъ о происшедшемъ и для исходатайствованія баталіону моему прощенія. По сему видно, что таковую мѣру принялъ я, дабы чѣмъ бы то ни было обуздать людей, изъявляющихъ громогласно желаніе оставить роту и идти искать полковаго командира. Настоящая же цѣль моя была, сообразно 136-му артикулу воинскаго сухопутнаго устава, идти къ полковнику Шварцу, донести ему обо всемъ и уговорить его пріѣхать въ баталіонъ, или, по крайней мѣрѣ, снабдить меня приказаніями, приличными случаю. Полковникъ Шварцъ имѣлъ квартиру свою въ полку, а потому я не сомнѣвался, что возвращусь гораздо прежде назначеннаго мною срока; но, къ несчастью, я его не нашелъ дома... Чувствуя однако, сколь время дорого было, и не желая потерять довѣрия нижнихъ чиновъ, увѣренъ будучи, что начальники не замедлять снабдить меня наискорѣйшими приказаніями или совѣтами, поѣхалъ я къ бритадному командиру и донесъ ему о вышесказанномъ. Великій князь приказалъ мнѣѣхать за генераломъ Бенкендорфомъ; прибывши на квартиру г. начальника штаба, нашелъ уже у него полковаго адъютанта Бибикова, который доносилъ ему, что 1-й баталіонъ и часть прочихъ двухъ баталіоновъ, вышедши изъ казармъ, собирались на полковомъ дворѣ 11). По по-

11) Нѣсколько разъ приводилъ я на память генераламъ, у которыхъ былъ въ ночи 18-го числа, что баталіонъ меня ожидаетъ. Несомнѣно и дождался бы онъ меня, ежели бы нечаянное возвращеніе наряженнаго

XXIX

лученіи сего словеснаго рапорта, генералъ Бенкендорфъ послалъ Биби-
кова къ великому князю съ тѣмъ, что самъ къ нему не будетъ, но про-
сить его высочество не медля прибыть въ домъ г. корпуснаго начальника;
мнѣ же повелѣно былоѣ хать въ штабъ, для собранія всѣхъ адъютантовъ
онаго, по исполненіи чего также явиться къ генералу Васильчикову.

Симъ послѣднимъ былъ я допрошенъ о всемъ случившемся. Принявъ до-
несеніе мое, корпусный командиръ былъ такъ милостивъ, что спросилъ
у меня мнѣніе мое насчетъ встрѣтившихся обстоятельствъ въ л.-г. Се-
меновскомъ полку и позволилъ изложить ему мѣры, полагаемыя мною по-
лезнѣйшими для возстановленія надлежащаго порядка. Я осмѣлился про-
сить одной милости и дерзнулъ предложить два совѣта: милость была та,
чтобы г. корпусный командиръ возвратилъ роту его величества, которая
по сему несчастному случаю уже не одна виновна была; слѣдовательно,
весь полкъ долженъ былъ съ нею наказаніе терпѣть. Возвращеніе же оной
роты, возстановивъ порядокъ и тишину, помѣшало бы сему несчастному
случаю разгласиться; притомъ я смѣлъ отвѣчать, что, по отдачѣ роты
полку, оный на другой день вступить въ караулъ, а тѣмъ прервутся вся-
кие шумъ и роптаніе. Главнѣйшая причина моей просьбы была та, что,
предвидя гласность сего происшествія, предвидя огорченіе, могущее черезъ
то быть нанесено всемилостовѣйшему государю императору моему, стра-
шась вліянія, которое могло оно имѣть на народъ и войско, единая цѣль
моя, единое желаніе мое были: какими-то либо мѣрами ни было въ ту
же самую ночь установить порядокъ и тѣмъ самымъ утать отъ народа
вышеописанное приключеніе. По смѣнѣ же съ караула, г. корпусный
командиръ всегда воленъ былъ производить наказаніе, которое бы заблаго-
разсудилъ. Совѣтъ мой былъ, первый: чтобы г. корпусный начальникъ
изволилъ самъ немедленноѣ хать въ полкѣ, а второй, чтобы онъ велѣлъ
привести роту артиллерійскую на полковой дворъ и попробовалъ бы
нѣсколькими выстрѣлами постращать виновныхъ. Вскорѣ, по предложенію
сего послѣдняго совѣта, разсмотрѣлъ я самъ неосновательность онаго ¹²).
Г. корпусный командиръ, посовѣтовавшись съ генераломъ Бенкендорфомъ,
изволилъ мнѣ отвѣчать, что роты его величества ни подъ какимъ видомъ
не возвратить, ибо таковой поступокъ докажетъ слабость начальства;
ѣ хать не медля въ полкѣ также отказалъ, но велѣлъ мнѣ объявить со-
бранной толпѣ, что къ 8-ми часамъ утра прибудетъ онъ самъ въ полкѣ

караула, изъ бывшаго въ тотъ вечеръ маскарада, не привело людей въ
отчаяніе, давъ имъ думать, что оный присланъ былъ для установленія въ
3-й ротѣ порядка.

¹²) Вѣроятно, невооруженная толпа, испугавшись строгихъ мѣръ, принятыхъ противу ея, не стала бы защищаться, но разбѣжалась бы по городу, что могло бы имѣть довольно пагубныя послѣдствія.

XXX

и сдѣлаетъ инспекторскій смотръ; до того же времени долженъ былъ я, пятый штабъ-офицеръ въ полку, мимо самаго полковаго командира, мимо старшихъ двухъ баталіонныхъ командировъ, увѣщевать людей, дабы разошлись и легли спать. Тутъ же при мнѣ, приказалъ онъ генералу Бенкендорфу нарядить л.-г. Измайловскій полкъ въ караулѣ, а самъ явилъ намъреніеѣ хать къ графу Милорадовичу, къ которому предписалъ мнѣ послать офицера съ донесеніемъ о вліяніи, которое будутъ имѣть переданныя мною въ полкъ приказанія его. Я отправилъ для сего къ его сіятельству дежурнаго при полку штабсъ-калітана Рындина.

Съ сего времени дѣйствовалъ уже я, по приказанію высшаго начальства, и ежели были какія либо ошибки, весьма тяжело будетъ мнѣ принять оныя на свою отвѣтственность. Совѣсть моя чиста! угрызенія не тяготятъ сердце мое! я исполнилъ свой долгъ, и поступилъ открыто; открыто и со всемю возможною ревностію старался смирить мятежниковъ и угождать тѣмъ, отъ конхъ я зависѣлѣ. Смѣло скажу, что не разъ усматривалъ я достиженіе своей цѣли, какъ въ собственныхъ и личныхъ одобреніяхъ начальниковъ, такъ и въ лестныхъ похвалахъ, коими они сопроводили порученіе мнѣ втораго баталіона; смѣло говорю, что вездѣ дѣйствовавъ по ихъ повелѣніямъ, не отклонялся отъ чести и закона и во всѣхъ случаяхъ сего приключенія старался соображать мѣры свои съ обязанностями подчиненіаго, подданнаго и христіанина.

Итакъ, возвратясь въ полкъ, я нашелъ оный на полковомъ дворѣ, толпящимся въ шумѣ и безпорядкѣ. Передавъ возмутителямъ приказанія г. корпуснаго командира, я вновь увѣщевалъ ихъ, вновь говорилъ имъ, чтобы они разошлись, легли бы спать и приготовлялись бы къ назначенному смотру. Люди, снимая фуражки, являя всѣ наружные знаки, уваженія, не прекращали однако же упорствовать, объявляя, что твердо намѣрены оставаться на площади и ждать на оной возвращенія имъ роты его величества.

Между 3-мъ и 8-мъ часами утра, приїзжали въ разныя времена гг. генералы графъ Милорадовичъ, Потемкинъ, Бистромъ и Бенкендорфъ <sup>13)</sup>. Всѣ говорили толпѣ, всѣ увѣщевали оную, но никто не успѣлъ. Одни

13) Въ теченіе сей ночи что дѣлалъ генералъ Васильчиковъ? Могъ ли онъ забыть, что цѣлый полкъ въ безпорядкѣ ждалъ его на площади полковаго двора, не внимая ни просьбамъ, ни угрозамъ своихъ офицеровъ? могъ ли онъ не подумать, что сей толпѣ легко было разбѣжаться и тѣмъ усилить безпорядокъ? Нельзя здѣсь не замѣтить, что если сего не случилось, то единственно тѣмъ обязаны старанію гг. офицеровъ, которые, сколько могли, мѣшали людямъ разсъпаться! Я самъ остановилъ немалое число нижнихъ чиновъ, желавшихъ воспользоваться общимъ смятеніемъ, чтобы ворваться въ кабаки.

XXXI

генералъ Потемкинъ, силою привязанности къ нему прежнихъ подчиненныхъ, возьмѣлъ на нихъ небольшое влияніе; нижніе чины, окруживъ его превосходительство, съ большимъ вниманіемъ слушали упреки стараго ихъ командира; многіе изъ нихъ проливали слезы; нѣкоторые уже строились и, убѣжденные офицерами, казались согласными войти въ должное повиновеніе... Но внезапный пріѣздъ генерала Бистрома, коему корпуснымъ командиромъ повелѣно было принять командованіе л.-г. Семеновскаго полка, неожиданное, говорю, прибытіе его превосходительства, отвлекши людей отъ словъ генерала Потемкина, какъ бы напомнило имъ причипу ихъ сборища и какъ бы укоренило въ нихъ намѣреніе,—не отступать отъ требованія роты его величества. Въ то время замѣтивъ, что народъ и любопытные количествомъ своимъ лишили свободнаго проѣзда мимо площади, страшась влиянія, которое могло имѣть надъ праздною толпою возмущеніе гвардейскаго полка, и видя притомъ, что медленность начальниковъ усугубляла лишь упрямство виноватыхъ, я испросилъ поволеніе у старшаго меня полковника Ефимовича Ăхать къ его высочеству и, именемъ всего корпуса офицеровъ, ходатайствовать у него освобожденія, хотя на короткое время, заточенной его величества роты. Получивъ таковое позволеніе, я поспѣшилъ во дворецъ и прибылъ въ оный въ то самое время, какъ великій князь принималъ вѣстовыхъ, въ томъ числѣ и семеновскихъ ¹⁴). — Бригадный командиръ, не отринувъ моей просьбы, поѣхалъ немедленно къ корпусному; я же возвратился въ полкъ.

Въ 9 часовъ утра, уже и самъ генералъ Васильчиковъ пріѣхалъ въ оный. Нетерпѣливая толпа, едва давъ ему выдти изъ кареты, вся двинулась къ нему. Корпусный командиръ приказалъ ей разойтись, стать поротно и побаталіонно; но и его повелѣніе осталось неисполненнымъ. Когда же полкъ сталъ просить о возвращеніи роты его величества, генералъ Васильчиковъ рѣшительно отказалъ и велѣлъ оному слѣдовать въ Петронавловскую крѣпость. Тогда нижніе чины, въ видѣ неустроенной толпы, а не гвардейскаго полка, поспѣшно устремились за своими полковыми начальниками. Въ крѣпости уже и волею генерала Васильчикова они выстроились въ взводныя колонны справа, по командѣ своихъ бата-

¹⁴) Именно 6-й роты, коей ординарца, вѣстоваго и двухъ человѣкъ со щетками нашелъ я въ залѣ у его высочества. Того же дня, и по обыкновенію, были разосланы вѣстовые во всѣ мѣста; посему трудно вѣрить, чтобы бунтъ существовалъ до такой степени, какъ начальство хотѣло оный его императорскому величеству представить; ибо въ таковомъ служащѣ, то есть, когда бы возмущеніе было слѣдствіемъ какого либо заговора или замышленія, невѣроятно бы было, чтобы полкъ собрался на площадь безъ оружія, въ рубашкахъ, въ шинеляхъ и безъ полной обуви; еще бы ненатуральнѣе было вѣстовымъ не выдти изъ ежедневнаго порядка и слѣдовать къ назначеннымъ имъ мѣстамъ.

XXXII

ліонныхъ командировъ, послѣ чего люди поротно были посажены въ казематы; дежурные офицеры оставлены при нихъ, а остальные отпущены домой.

На другой день, то есть 19-го числа, въ 7 часовъ утра, посланный ко мнѣ адъюнтантъ отъ г. корпуснаго командира объявилъ мнѣ, что его превосходительство требуетъ меня въ Петропавловскую крѣпость. Генералъ Васильчиковъ, который находился тогда со многими генералами въ командантскихъ покояхъ, принявъ меня весьма благосклонно, предложилъ мнѣ командованіе второго баталіона. Я представилъ его превосходительству, что, командуя уже первымъ, мнѣ трудно будетъ принять на свою отвѣтственность и другой, въ которомъ числились два полковника, изъ коихъ одинъ былъ старѣе меня. Генералъ Васильчиковъ отвѣчалъ мнѣ, что сіи полковники въ прошедшую ночь оба сказались больными и что, по причинѣ назначеннаго второму баталіону похода въ крѣпость Свеаборгъ, сей баталіонъ вручалъ онъ мнѣ, почему и надѣлся (прибавилъ онъ), что люди, подъ моимъ начальствомъ, сохранивъ должные порядокъ, тишину и устройство, не замедлять возвратить полку благорасположеніе и прощеніе государя императора. Одинъ часъ мнѣ данъ былъ для того, чтобы пропститься съ родителями и приготовиться къ походу.

Возвращаясь въ крѣпость, я встрѣтилъ на дорогѣ л.-г. Казачій, Кавалергардскій и Гренадерскій полки, которые всѣ подвигались къ Троицкому мосту¹⁵). Корпусный командиръ, давъ мнѣ нѣкоторыя инструкціи и вручивъ деньги, приказалъ мнѣ собрать баталіонъ и выстроить оный въ колонну. По исполненіи сего приказанія, гг. генералы Васильчиковъ, Милорадовичъ, Закревскій и многіе другіе подошли къ людямъ, вновь увѣщевали пхъ, давали имъ совѣты на счетъ будущаго ихъ поведенія и обѣщались исходатайствовавъ имъ прощеніе у государя императора. Тутъ же прочтенъ былъ нижнимъ чинамъ приказъ, который отрѣшалъ полковника Шварца отъ командованія полкомъ. Что касался до моей ревности, оная была возвышена до необыкновенной степени. Всѣ восхваляли то, что я чтилъ простымъ исполненіемъ обязанностей. Всѣ превозносили меня. Не знаю, за что? Всѣ прославляли мое стараніе! Многіе даже говорили, что оное не останется безъизвѣстнымъ государю императору.

¹⁵) По принимаемымъ мѣрамъ начальниками, всякий здравомыслящій долженъ былъ заключить, что непріятель находится въ окрестностяхъ города: ибо, встрѣчая въ одномъ мѣстѣ Кавалергардскій полкъ, въ другомъ—Конногвардейскій, здѣсь Лейбъ-Казаковъ, тамъ артиллерію, далѣе пѣхоту—нельзя было думать, что всѣ сіи войска тронулись для усмиренія горсти обезоруженныхъ людей. Таковыми мѣрами начальство лишь обнаружило всему городу и въ одну минуту происшествіе, которое могло даже долженствовало пребыть скрытнымъ.

XXXIII

Послѣ, простившись со мною и съ людьми, генералъ Васильчиковъ приказалъ мнѣ оныхъ посадить на приготовленные три штамбота. Вотъ какимъ образомъ, 19-го числа октбря мнѣсяца, въ 11-ть часовъ пополуночи, сопутствуемый вѣтромъ и дождемъ, я поплылъ изъ Санктпетербурга, предводительствуя восемью стами въ ветхихъ шинеляхъ одѣтыхъ людей, изъ коихъ половинное число было почти безъ обуви.

Въ Кронштадтъ приѣхалъ я весьма поздно; людей, обмокшихъ и цѣлый день неѣвшихъ, въ самый городъ не впустили, а помѣстили на военный корабль по имени „Память Евстахія“ Оный стоялъ на рейдѣ въ самомъ жалкомъ положеніи, безъ окошекъ, безъ рамъ, безъ бортовъ и налитый водою ¹⁶). — На немъ ждалъ я шесть дней вооруженія трехъ фрегатовъ, назначенныхъ для баталіона: въ числѣ оныхъ фрегатъ „Іогана-Шарлота“ былъ назначенъ того же года въ ломъ.

25-го числа, наконецъ мы подняли якорь и поплыли къ Свеаборгу ⁴⁷). Морозы, вѣтры, снѣга и дожди безпокоили насъ во всю переправу, что тѣмъ тягостнѣе было, что люди почти никакой одежды не имѣли. На пятый день прибылъ я къ мѣсту назначенія, но съ двумя только ротами: другія двѣ, будучи въ невозможности противиться вѣтрамъ, должны были 12 дней прожить на ревельскомъ рейдѣ, послѣ чего и соединились со мною въ Свеаборгѣ. Баталіонъ квартировалъ смирно и тихо, въ чемъ ссылаюсь на начальниковъ сей крѣпости. Оную оставилъ я 25-го ноября, въ силу высочайшаго приказа, отданнаго 2-го числа того же мнѣсяца, а 15-го января 1821 г. вступилъ я съ баталіономъ въ городъ Псковъ ⁴⁸). Распредѣленіе людей по дивизіямъ, разсчетъ артурныхъ денегъ и раздача имущества солдатскаго по рукамъ задержали меня два дня во Псковѣ.

¹⁶) Не могу не замѣтить, что на кораблѣ „Память Евстахія“, по малой помощи, данной мнѣ начальствомъ, едва могъ я устроить между подчиненными какой либо порядокъ касательно ихъ пищи. Всѣ страшились, всѣ взирали на мою команду, какъ на опаснѣйшихъ нарушителей общаго спокойствія, и строгій приказъ воспрещалъ ей входъ въ Кронштадтъ и всякое съ онымъ сообщеніе. Долженъ также здѣсь прибавить, что если я счастливо доплылъ до Свеаборга, то я это приписываю не понеченію и не старанію начальниковъ, но единственно Провидѣнію, избавившему отъ гибели суда, которыея, по ветхости своей, нисколько не казались способными къ дальному пути.

¹⁷) Не взирая на законъ Петра Великаго, запрещающаго въ таковое позднее время пускать военные корабли въ море.

¹⁸) Въ теченіе похода 2-го баталіона, изъ крѣпости Свеаборга въ городъ Псковъ, сильнѣйшая корь задержала меня въ Выборгѣ. Вмѣсто требуемыхъ шести недѣль для совершеннаго выздоровленія отъ сей опасной въ моихъ лѣтахъ болѣзни, я, не взирая на увѣщанія докторовъ, догналъ ввѣренную мнѣ команду на тринадцатый день.

XXXIV

По истечении оныхъ и соображась съ приказанными г. дежурнаго гене-
рала, я сдалъ баталіонъ старшему по миѣ и въ вечеръ 16-го числа от-
правился въ С.-Петербургъ, гдѣ явился къ генералъ-адъютанту Орлову,
бывшему тогда презусомъ суда, учрежденнаго надъ полковникомъ Швар-
цомъ. Послѣ трехъ-недѣльнаго пребыванія въ столицѣ и давъ въ выше-
упомянутую комиссію нѣкоторыя требованныя отъ меня объясненія, я
былъ отправленъ въ Костромской пѣхотный полкѣ. За отсутствіемъ ко-
мандира онаго, барона Врангеля, принялъ я сей полкѣ въ командованіе.
Апрѣля 6-го дня, я получилъ приказаніеѣ хать въ городъ Псковъ и явиться
тамъ къ генералъ-адъютанту Лаптеву. По случаю назначеннаго 1-й пѣхо-
ной дивизіи похода, я уже не нашелъ его превосходительства въ семъ
городѣ, по узналъ предписаніемъ, оставленнымъ мнѣ, что, по высочайшей
волѣ, велѣно производить надо мною слѣдствіе за то, что, какъ показалъ
г. подполковникъ Куковскій, я былъ главною виною происшедшихъ въ
Псковѣ безпорядковъ во время распредѣленія по дивизіямъ людей вто-
рого баталіона бывшаго Семеновскаго полка ¹⁹). Пэслѣдованіе сего двѣ
было поручено генералу Жеребцову. Назначенный тогда походъ 1-му пѣ-
хотному корпусу, къ коему меня прикомандировали, былъ причиною тому,
что въ теченіе двухъ мѣсяцевъ я имѣлъ пребываніе свое въ городахъ
Ритѣ, Шавли, Митавѣ, Ковнѣ, Вильнѣ и Динабургѣ.

Генералъ Жеребцовъ разсмотрѣлъ доносы, сдѣланные на меня, равно какъ и аттестаты пачальниковъ тѣхъ губерній и городовъ, чрезъ которые я проходилъ, присланные ему въ доказательство хорошаго поведенія ниж-нихъ чиновъ, состоявшихъ тогда подъ моею командою. Его превосходи-тельство, изслѣдовать и тѣ и другіе, открылъ нелѣпость и несправедли-вость всѣхъ существующихъ обвиненій, и я былъ оправданъ. Но сіе было недостаточно! Пмѣя, вѣроятно, сильныхъ враговъ, я долженъ былъ остаться виноватымъ ²⁰), а потому, не взирая на рѣшеніе судіп. очистившаго

¹⁹) Не знаю, какая причина побудила г. Куковскаго учинить на меня столь несправедливый доносъ; но незвѣстно мнѣ, что, чрезъ день послѣ моего отъѣзда изъ Пскова, онъ приѣхалъ въ оный городъ, видѣлся съ генераломъ Лаптевымъ и, вѣроятно, вотъ какимъ образомъ, не довѣдаясь истины п не давъ себѣ времени основать свои показанія, онъ представилъ на меня рапортъ, по которому и отданъ я былъ подъ слѣдствіе.

²⁰) Вотъ двадцать мѣсяцевъ, какъ я гонимъ безпрестанно по дѣлу Семеновскаго полка! Сравнивъ таковыя преслѣдованія съ похвалами, конми осыпали меня генералы во время происшествія, припомнивъ данное мнѣ нѣкоторыми обещаніе довести мою ревность до свѣдѣнія государя импе-ратора, не могу не заключить, что имѣю сильныхъ враговъ, не могу не думать, что оные стараются меня погубить во мнѣніи царя моего, какъ безпокойнаго свидѣтеля ихъ важныхъ ошибокъ.

XXXV

меня отъ всякихъ доносовъ, я получилъ наистрожайшій выговоръ, частію
за неумѣстныя выраженія, а частію и за то, что... исполнилъ свой долгъ.

15-го числа юня, я былъ отправленъ обратно въ полкъ. Съ онымъ
сдѣлалъ я походъ; съ онымъ вступилъ на новыя квартиры, назначенные
ему Воронежской губерніи въ деревнѣ Равенкахъ. Едва располагался я
поправить свое здоровье и имѣніе, совершенно разстроенные вышеупо-
мянугыми походами и поѣздками, какъ присланное въ полкъ новое при-
казаніе отъ высшаго начальства увѣдомило меня, что я преданъ воен-
ному суду за то, что „слабымъ и несообразнымъ съ долгомъ службы
поведеніемъ своимъ я далъ усилиться безпорядку, происшедшему въ ко-
мандованіе мое первымъ баталіономъ прежняго состава л.-г. Семенов-
скаго полка“ Судъ долженъ былъ производиться въ Штабѣ Гвардейскаго
Корпуса и мнѣ приказано было явиться къ генералъ-адъютанту Василь-
чикову. 25-го числа октября, я прибылъ въ Витебскъ, но, по случаю пе-
ревода штаба изъ онаго города въ Минскъ, я уже не засталъ генерала
Васильчикова, а явился къ генералъ-адъютанту Орлову, назначенному
презусомъ вышесказанной комиссіи; послѣ сего вскорѣ и началось дѣло-
производство.

Въ свиданіи моемъ съ генераломъ Орловымъ, 20-го числа февраля мѣ-
сяца, его превосходительство объявилъ мнѣ, что, спустя 4 дня, прочтена
будетъ мнѣ выписка всѣхъ моихъ отвѣтовъ, послѣ чего черезъ двѣ не-
дѣли и самое дѣло будетъ приведено къ концу.

Мѣсяцъ прошелъ!.. Но ни выписки, ни рѣшенія я не слыхалъ! Знаю
только несомнительно, что, противу всѣхъ законовъ, существующихъ въ
Россіи, 1-го числа марта мѣсяца весь составъ нашего дѣла былъ съ
эстафетою отправленъ въ С.-Петербургъ.

Апрѣля мѣсяца 14-го дня, я былъ призванъ въ комиссію; судьи, про-
читавъ мнѣ краткую выписку всего дѣла и присоединенное къ ней отно-
шеніе генерала Васильчикова, требовали отъ меня, чтобы я всѣ сіи бу-
маги подписалъ! Найдя вышесказанное отношеніе во всѣхъ пунктахъ не-
согласнымъ съ правдою и не желая, подписавъ оное, дать поводъ думать,
что я нахожу показанія генерала Васильчикова истинно справедливыми,
то есть, что я признаю себя совершенно виновнымъ, я просилъ у г. пре-
зуза и получилъ отъ него позволеніе на сіе отношеніе отвѣчать; но, имѣвъ
на то только 8 часовъ даннаго времени, не успѣвъ посему упомянуть о
каждомъ пункте отдѣльно, находя впрочемъ, что оные почти всѣ противны
были истинѣ, я, по праву всякаго подсудимаго, подалъ въ комиссію ра-
портъ, коимъ вообще опровергалъ все показанное на меня генераломъ
Васильчиковымъ.

Наконецъ, въ засѣданіи 22-го числа того же мѣсяца, мнѣ прочитана
была сентенція! Я приговоренъ къ лишенію чести, имѣнія и живота

XXXVI

1) за то, что потерял записку капитана Кашкарова, тогда какъ никакой законъ не обязывалъ меня оную сохранить;

2) за то, что я на другой день только приѣхалъ въ роту его величи-
ства, тогда какъ я имѣлъ на то важныя причины, совершенно
меня оправдывающія;

3) за то, что я не употребихъ для возстановленія порядка какія либо
рѣшительныя мѣры, тогда какъ никто изъ старшихъ къ сему сред-
ству не прибѣгалъ;

4) за то, что я не довольно пространно отвѣчалъ на отношеніе гене-
рала Васильчикова. Какой былъ бы мой приговоръ въ противномъ
случаѣ?²¹).

Вотъ посуленная мнѣ награда! Вотъ мзда, обѣщанная генералами! Пят-
надцать лётъ служу царю моему и отечеству! Смѣю льстить себя мы-
слю, что въ теченіе сего времени не безъ успѣховъ всегда старался я
стяжать благорасположеніе начальниковъ, любовь товарищей и довѣріе
подчиненныхъ... Нынѣ гонимый... преслѣдуемый... жертва нечестиваго
суда, могу ли не роптать на тѣхъ, кои скрываютъ истину государю им-
ператору? на тѣхъ, кои, уже лишивъ меня его милостей, паносять еще
сильнѣйшіе удары чести моей? Я невинень! Гласъ совѣсти и истины вѣ-
щаетъ мнѣ, что во всѣхъ моихъ поступкахъ я действовалъ какъ должно.
Но если и самое оправданіе тяготитъ того, кто не заслужилъ обвиненія,
долженъ ли я равнодушно видѣть себя въ лицѣ всей арміи осужденнымъ
на то, къ чему приговариваютъ и самыхъ измѣнниковъ? могу я хладно-
кровно видѣть себя лишеннымъ всѣхъ способовъ оправдаться предъ моимъ
царемъ?

²¹) Я приговорень по 134-му артикулу воинскаго сухопутнаго устава. Предлагаю всѣкому здравомыслящему прочесть сію выписку и спрашиваю: есть ли въ оной, хотя бы и одна строка, которая бы соотвѣтствовала упомянутымъ обстоятельствамъ въ вышесказанномъ артикулѣ. Предполагая даже, что я виновенъ и что мною сдѣланы были найденные судомъ ошибки, заслуживаю ли я, наравнѣ съ преступникомъ, лишенія чести, имени и живота?..

ПРИМѣЧАНИЯ КЪ СТР. 247.

Въ этихъ примѣчаніяхъ сообщены краткія біографіи лицъ,
упоминаемыхъ на стр. 247.

Викторъ Павловичъ Кочубей (впослѣдствіи графъ и князь, родился въ 1768 г., умеръ 3-го іюля 1834 г.) принадлежитъ къ числу самыхъ замѣчательныхъ и блистательныхъ людей Россіи въ первой половинѣ ХІХ вѣка. Родной племянникъ и воспитанникъ знаменитаго князя Безбородко, прекрасный наружностью, умный, высокообразованный, несказанно пріятный въ обращеніи, въ дѣлахъ трудолюбивый, смѣтливый и (сколько можно) справедливый, онъ вышелъ въ люди очень рано: на двадцать четвертомъ году отъ рожденія былъ тайнымъ совѣтникомъ, посломъ въ Константинополѣ; при императорѣ Павлѣ, былъ вице-канцлеромъ, получилъ, въ числѣ многихъ наградъ, и графское достопнство, но впослѣдствіи былъ отставленъ. Александръ, сблизившійся съ нимъ еще при жизни Екатерины (свидѣтельствомъ тому служить письмо къ нему Александра, напечатанное въ книгѣ барона Корфа), совѣтовался съ нимъ при учрежденіи министерствъ и далъ ему новоучрежденное тогда, на самыхъ либеральныхъ основаніяхъ, Министерство Внутреннихъ Дѣлъ. Кочубей образовалъ эту часть, имѣя директоромъ своей канцеляріи Сперанскаго; вице-директоромъ былъ Магницкій, секретаремъ министра—Лубяновскій. Въ числѣ многихъ заслугъ этого министерства, должно считать не послѣднею исправленіе и обогащеніе русскаго дѣлового слога. Между тѣмъ, любовь Александра къ Кочубею охладѣла. Нельзя было оставаться и другомъ Аракчеева, и другомъ Кочубей. Кочубей оставилъ Министерство Внутреннихъ Дѣлъ въ 1809 году.

Въ 1819 году, Кочубей вновь занялъ мѣсто министра Внутреннихъ

XXXVIII

Дѣлъ, но это уже было не то: онъ не дѣлалъ зла, старался дѣлать добро, но вообще валилъ пень черезъ колоду. Въ 1827 году, Николай Павловичъ назначилъ его предсѣдателемъ Государственного Совѣта. Кочубей оставилъ по себѣ хорошую память, хотя и не былъ тѣмъ, чѣмъ могъ бы быть при другой обстановкѣ — и сверху, и снизу, а особенно съ боку: подлѣ графа Аракчеева не могъ существовать съ честью и съ пользою никакой министръ. Съ Аракчеевымъ ладилъ только іезунтъ Сперанскій. Кочубей былъ такъ высокъ во всѣхъ отношеніяхъ, что пресмыкавшійся скаредъ не могъ его достигнуть и ужалить: итакъ, взялись за исполнителей его дѣлъ, именно за самаго благороднаго изъ нихъ — Максима Яковлевича фонъ-Фока, и сгубили бы его непремѣнно, если бы не умеръ Александръ. Трудно держать въ рукахъ перо, при изображеніи этой слѣпоты царей, этой гнусности подлецовъ, этого безсилія честныхъ людей. Бѣдная Россія! бѣдное человѣчество!

Павелъ Васильевичъ Чичаговъ, сынъ знаменитаго адмирала Василья Яковлевича, побѣдителя шведовъ при Ревелѣ и Выборгѣ въ 1790 году, родился въ 1762 г., воспитанъ былъ въ Морскомъ Коршусѣ и находился при отцѣ своемъ въ иоходѣ противъ шведовъ. Въ мирное время онъ служилъ въ англійскомъ флотѣ, долго жилъ въ Англіи, женился на дочери моряка Проба и освоился съ языкомъ, правами и обычаями его отечества, сдѣлался совершеннымъ англійскимъ аристократомъ, но при всемъ томъ пламенно любилъ Россію и служилъ ей усердно и безкорыстно. Характеромъ онъ былъ твердъ, смѣлъ, отваженъ, честенъ и правдолюбивъ но притомъ своенравенъ, гордъ, имѣлъ честолюбіе необузданное и высокое миѣніе о самомъ себѣ. Навлекши на себя чѣмъ-то немилость императора Павла, онъ былъ разжалованъ изъ контръ-адмираловъ въ матросы и посаженъ въ крѣпость; но, чувствуя себя чистымъ и правымъ, перенесъ эту невзгоду безстрашно и хладнокровно. Павелъ приказалъ, въ своемъ присутствіи, сорвать съ него мундиръ. Онъ повиновался безирекословно, но, до силѣя мундира, вынулъ изъ кармана его бумажникъ, сказавъ: „мундиръ вашъ, а деньги мои“ Александръ назначилъ его товарищемъ морского министра, умнаго и почтеннаго Н. С. Мордвинова, но Чичаговъ не могъ переносить подчиненности; пользуясь кротостью начальника, онъ прибралъ всю власть въ свои руки и вскорѣ потомъ самъ назначенъ былъ министромъ. Чичаговъ ревностно занялся преобразованіемъ морской части, старался прекратить злоупотребленія, изгонялъ людей неспособныхъ и вредныхъ, отыскивалъ и возвышалъ достойныхъ, старался не объ умноженіи числа кораблей, а о хорошей постройкѣ и исправномъ вооруженіи ихъ, старался о снабженіи ихъ всѣми орудіями и учеными средствами, прилагалъ попеченіе о распространеніи между офицерами

XXXIX

познаній і опытності. Разумєтся, его понимали немногіе. Вольшинство, т. е. невѣжды, завистники, лѣнтянія і мошениники, поносили клееватіли на него, утверждал, что онъ истребитъ флотъ, когда онъ, вмѣсто шестидесяти неповоротливыхъ і гнилыхъ кораблей, предложилъ ограничиться двадцатью четырьмя исправными во всѣхъ отношеніяхъ.

Онъ выдержалъ эту пытку не долго 1809 года, вышелъ въ отставку и поѣхалъ путешествовать по Европѣ. На его вмѣсто поступилъ слабый и недальновидный Маркизъ де-Траверсе, окружилъ собл неспособными людьми и ворами ¹) и довелъ флотъ до самаго жалкаго состоянія. Тайная лѣтопись говоритъ притомъ, что онъ обязанъ былъ милостью Александра глазамъ хорошенькой гувернантики-француженки. Императоръ, проѣзжал на западъ Россіи или заграницу, будто невзначай, всегда останавливался въ помѣстьѣ маркиза, Романшинѣ, и проводилъ у него нѣсколько днейъ въ рыцарскихъ подвигахъ.—Маркизъ хлопоталъ только о построеніи большаго числа кораблей и, спустивъ на воду, не заботился о пихъ. Линейный корабль „Лейпцигъ“, спущенный на воду въ Невѣ, почему-то опоздалъ быть отправеннымъ въ Кронштадтъ до наступленія зимы, простоялъ года два предъ самымъ домомъ министра и сгнилъ совершенно. Въ 1821 году, Александръ продалъ испанскому королю, для обратнаго завоеванія американскихъ колоній, нѣсколько линейныхъ кораблей. Ихъ привели въ Кадыксъ, но они оказались совершенно гнилыми. Александръ подарилъ королю, въ замѣшъ ихъ, нѣсколько „новыхъ“ фрегатовъ. При семъ случаї упомяну о любопытномъ обстоятельствѣ. Король испанскій, не имѣя денегъ на покупку кораблей, предложилъ Александру уступить ему за нѣсколько линейныхъ кораблей Калифорнію, предвидя, что она вскорѣ ускользнетъ у него изъ рукъ. Александръ отказался, объявивъ, что не слѣдуетъ пользоваться стѣсненнымъ положеніемъ другого монарха. Подумавшѣ: какъ обогатилась бы Россиі, если бы это нелѣпое безкорыстіе не было внушено Александру личнымъ тщеславіемъ! А стѣсненнымъ положеніемъ свояка своего, короля шведскаго, охотно воспользовался.

Воротимся къ Чичагову. Онъ жилъ заграницею, большею частью въ Парижѣ, и не безъ занятій: наблюдалъ за дѣйствіями Наполеона и извѣщалъ государя обо всемъ замѣчательномъ, что укрывалось отъ пустаго и слабоумнаго Куракина (кн. Александра Борисовича), бывшаго посломъ въ Парижѣ. Есть даже преданіе, что Чичаговъ воспрепятствовалъ одному жестокому оскорбленію, которое Бонапартъ хотѣлъ, предъ явнымъ разрывомъ съ Россиєю, нанести Александру. Дерзкій выскочка вздалъ назначить въ придворня дамы къ императрицѣ Маріи-Луизѣ нѣсколько природныхъ принцессъ Германіі и въ томъ числѣ наслѣдную принцессу

¹) Правитель канцеляріі его, Папковъ, женатый на прачкѣ изъ крѣпостныхъ дѣвокъ, былъ главнымъ изъ его грабителей.