ние, годившееся в качестве прибежища ничуть не хуже
перечисленных.

Когда идущие поровнялись с ним, вожаки поднялись
на полукруглую площадку подъезда и знаками остано-
вили голову процессии. Многостворчатые двери входа
открылись, и шествие в полном составе, шуба за шубой и
шапка за шапкой стало вливаться в вестибюль школы
и подниматься по ее парадной лестнице.

— В актовый зал, в актовый зал! — кричали сзади
единичные голоса, но толпа продолжала валить дальше,
разбредаясь в глубине по отдельным коридорам и клас-
сам.

Когда публику всё же удалось вернуть, и все рассе-
селись на стульях, руководители несколько раз пытались
объявить собранию о расставленной впереди ловушке,
но их никто не слушал. Остановка и переход в закрытое
помещение были поняты как приглашение на импрови-
зированный митинг, который тут же и начался.

Людям после долгого шагания с пением хотелось
посидеть немного молча, и чтобы теперь кто-нибудь дру-
гой отдувался за них и драл свою глотку. По сравнению
с главным удовольствием отдыха безразличны были нич-
тожные разногласия говоривших, почти во всем соли-
дарных друг с другом.

Поэтому наибольший успех выпал на долю наихуд-
шего оратора, не утомлявшего слушателей желанием
следить за ним. Каждое его слово сопровождалось ре-
вом сочувствия. Никто не жалел, что его речь заглушает-
ся шумом одобрения. С ним торопились согласиться из
нетерпения, кричали «позор», составляли телеграмму
протеста и вдруг, наскучив однообразием его голоса, как
один, и, совершенно забыв про оратора, шапка за шапкой
и ряд за рядом толпой спустились по лестнице и высы-
пали на улицу. Шествие продолжалось.

Пока митинговали, на улице повалил снег. Мостовые
побелели. Снег валил всё гуще.

Когда налетели драгуны, этого в первую минуту не
подозревали в задних рядах. Вдруг спереди прокатился

46

нарастающий гул, как когда толпою кричат «ура». Крики «караул», «убили» и множество других слились в что-то неразличимое. Почти в ту же минуту на волне этих звуков по тесному проходу, образовавшемуся в шарах-нувшейся толпе, стремительно и бесшумно пронеслись лошадиные морды и гривы и машущие шашками всадники.

Полувзвод проскакал, повернул, перестроился и врезался сзади в хвост шествия. Началось избиение.

Спустя несколько минут улица была почти пуста. Люди разбегались по переулкам. Снег шел реже. Вечер был сух, как рисунок углем. Вдруг садящееся где-то за домами солнце стало из-за угла словно пальцем тыкать во всё красное на улице: в красноверхие шапки драгун, в полотнище упавшего красного флага, в следы крови, протянувшееся по снегу красненькими ниточками и точками.

По краю мостовой полз, притягиваясь на руках, стонущий человек с раскроенным черепом. Снизу шагом в ряд ехало несколько конных. Они возвращались с конца улицы, куда их завлекло преследование. Почти под ногами у них металась Марфа Гавриловна в сбившемся на затылок платке и не своим голосом кричала на всю улицу: «Паша! Патуля!»

Он всё время шел с ней и забавлял ее, с большим искусством изображая последнего оратора, и вдруг пропал в суматоhe, когда наскочили драгуны.

В переделке Марфа Гавриловна сама получила по спине нагайкой и хотя ее плотно подбитый ватою шушун не дал ей почувствовать удара, она выругалась и погрозила кулаком удалявшейся кавалерии, возмущенная тем, как это ее, старуху, осмелились при все честном народе вытянуть плеткой.

Марфа Гавриловна бросала взволнованные взгляды по обе стороны мостовой. Вдруг она по счастью увидела мальчика в противоположном тротуаре. Там в углублении между колониальной лавкой и выступом каменного особняка толпилась кучка случайных ротозеев.

47

Туда загнал их крупом и боками своей лошади драгун, въехавший верхом на тротуар. Его забавлял их ужас и, загородив им выход, он производил перед их носом манежные вольты и пируэты, пятил лошадь задом и медленно, как в цирке, подымал ее на дыбы. Вдруг впереди он увидел шагом возвращавшихся товарищей, дал лошади шпоры и в два-три прыжка занял место в их ряду.

Народ, сжатый в закоулке, рассеялся. Паша, раньше боявшийся подать голос, кинулся к бабушке.

Они шли домой. Марфа Гавриловна всё время ворчала. — Смертоубийцы проклятые, окаянные душегубы! Людям радость, царь волю дал, а эти не утерпят. Всё бы им испакостить, всякое слово вывернуть наизнанку.

Она была зла на драгун, на весь свет кругом и в эту минуту даже на родного сына. В моменты запальчивости ей казалось, что всё происходящее сейчас, это всё штуки Купринькиных путаников, которых она звала промахами и мудрофелями.

— Злые аспиды! Что им, оглашенным, надо? Никакого понятия! Только бы лаяться да взорить. А этот, речистый, как ты его, Пашенька? Покажи, милый, покажи. Ой помру, ой помру! Ни дать, ни взять как вылитый. Тру-ру ру-ру-ру. Ах ты зуда — жужелица, конская строка.

Дома она накинулась с упреками на сына, не в таких, мол, она летах, чтобы ее конопатый болван вихрьстый с коника хлыстом учил по заду.

— Да что вы ей-Богу, маменька! Словно я право казачий сотник какой или шейх жандармов.

9

Николай Николаевич стоял у окна, когда показались бегущие. Он понял, что это с демонстрации, и некоторое время всматривался вдаль, не увидит ли среди расходящихся Юры, или еще кого-нибудь. Однако, знакомых не окавалось, только раз ему почудилось, что быстро про-

48

шел этот (Николай Николаевич забыл его имя), сын Дудорова, отчаянный, у которого еще так недавно извлекли пулю из левого плеча и который опять околачивается, где не надо.

Николай Николаевич приехал сюда осенью из Петербурга. В Москве у него не было своего угла, а в гостиницу ему не хотелось. Он остановился у Свентицких, своих дальних родственников. Они отвели ему угловой кабинет наверху в мезонине.

Этот двуэтажный флигель, слишком большой для бездетной четы Свентицких, покойные старики Свентицкие с незапамятных времен снимали у князей Долгоруких. Владение Долгоруких с тремя дворами, садом и множество разбросанных в беспорядке разностильных построек выходило в три переулка и называлось по старинному Мучным городком.

Несмотря на свои четыре окна, кабинет был темноват. Его загромождали книги, бумаги, ковры и гравюры. К кабинету снаружи примыкал балкон, полукругом охватывавший этот угол здания. Двойная стеклянная дверь на балкон была наглухо заделана на зиму.

В два окна кабинета и стекла балконной двери переулок был виден в длину, — убегающая вдаль санная дорога, криво расставленные домики, кривые заборы.

Из сада в кабинет тянули лиловые тени. Деревья с таким видом заглядывали в комнату, словно хотели положить на пол свои ветки в тяжелом инее, похожем на сиреневые струйки застывшего стеарина.

Николай Николаевич глядел в переулок и вспоминал прошлогоднюю петербургскую зиму, Гапона, Горького, посещение Витте, модных современных писателей. Из этой кутерьмы он убрал сюда, в тишь да гладь первопрестольной писать задуманную им книгу. Куда там! Он попал из огня в полымя. Каждый день лекции и доклады, не дадут опомниться. То на Высших женских, то в Религиозно-философском, то на Красный Крест, то в Фонд стачечного комитета. Забраться бы в Швейцарию, в глушь лесного кантона. Мир и ясность над озером, небо

49

и горы, и звучный, всему вторящий, настороженный воз-
дух.

Николай Николаевич отвернулся от окна. Его пома-
нило в гости к кому-нибудь или просто так без цели на
улицу. Но тут он вспомнил, что к нему должен прийти по
делу толстовец Выволочнов, и ему нельзя отлучаться. Он
стал расхаживать по комнате. Мысли его обратились к
племяннику.

Когда из приволжского захолустья Николай Нико-
лаевич переехал в Петербург, он привез Юру в Москву
в родственный круг Веденяпиных, Остромысленских, Се-
лявиных, Михаелисов, Свентицких и Громеко. Для на-
чала Юру водворили к безалаберному старику и пусто-
меле Остромысленскому, которого родня запросто вели-
чала Федькой. Федька негласно сожительствовал со
своей воспитанницей Мотей и потому считал себя потря-
сателем основ, поборником идеи. Он не оправдал возло-
женного доверия и даже оказался нечистым на руку,
тратя в свою пользу деньги, назначенные на Юрино со-
держание. Юру перевели в профессорскую семью Гро-
мско, где он и по сей день находился.

У Громеко Юру окружала завидно благоприятная
атмосфера.

— У них там такой триумвират, — думал Николай Николаевич: Юра, его товарищ и одноклассник гимназист Гордон и дочь хозяев Тоня Громеко. Этот тройственный союз начитался «Смысла любви», и «Крейцеровой сонаты» и помешан на проповеди целомудрия.

Отрочество должно пройти через все неистовства
чистоты. Но они пересаливают, у них заходит ум за ра-
зум.

Они страшные чудаки и дети. Область чувственно-
го, которая их так волнует, они почему-то называют
«пошлостью», и употребляют это выражение кстати и
некстати. Очень неудачный выбор слова! «Пошлость»
это у них и голос инстинкта, и порнографическая лите-
ратура, и эксплуатация женщины, и чуть ли не весь мир

50

физического. Они краснеют и бледнеют, когда произносят это слово!

Если бы я был в Москве, — думал Николай Николаевич, — я бы не дал этому зайти так далеко. Стыд необходим, и в некоторых границах... А, Нил Феоктистович! милости просим, — воскликнул он и пошел на встречу гостю.

10

В комнату вошел толстый мужчина в серой рубашке, подпоясанной широким ремнем. Он был в валенках, штаны пузырились у него на коленках. Он производил впечатление добряка, витающего в облаках. На носу у него злобно подпрыгивало маленькое пенсэ на широкой черной ленте.

Разоблачаясь в прихожей, он не довел дело до конца. Он не снял шарфа, конец которого волочился у него по полу, и в руках у него осталась его круглая войлочная шляпа. Эти предметы стесняли его в движениях и не только мешали Выволочнову пожать руку Николаю Николаевичу, но даже на словах поздороваться с ним.

— Э — мм, — растерянно мычал он, осматриваясь по углам.

— Кладите, где хотите, — сказал Николай Николаевич, вернув Выволочнову дар речи и самообладание.

Это был один из тех последователей Льва Николаевича Толстого, в головах которых мысли гения, никогда не знавшего покоя, улеглись вкушать долгий и неомраченный отдых и непоправимо мельчали.

Выволочнов пришел просить Николая Николаевича выступить в какой-то школе в пользу политических ссылных.

— Я уже раз читал там.

— В пользу политических?

— Да.

— Придется еще раз.

Николай Николаевич поупрямился и согласился.

51

Предмет посещения был исчерпан. Николай Николаевич не удерживал Нила Феоктистовича. Он мог подняться и уйти. Но Выволочнову казалось неприличным уйти так скоро. На прощание надо было сказать что-нибудь живое, непринужденное. Завязался разговор, натянутый и неприятный.

— Декаденствуете? Вдались в мистику?

— То-есть это почему же?

— Пропал человек. Земство помните?

— А как же. Вместе по выборам работали.

— За сельские школы ратовали, и учительские семинарии. Помните?

— Как же. Жаркие были бои. Вы потом, кажется, по народному здравию подвизались и общественному призрению. Не правда ли?

— Некоторое время.

— Нда. А теперь эти фавны и неноферы, эфебы и «будем как солнце». Хоть убейте, не поверю. Чтобы умный человек с чувством юмора и таким знанием народа... Оставьте, пожалуйста... Или, может быть, я вторгаюсь... Что-нибудь сокровенное?

— Зачем бросать наудачу слова, не думая? О чем мы препираемся? Вы не знаете моих мыслей.

— России нужны школы и больницы, а не фавны и ненофары.

— Никто не спорит.

— Мужик раздет и пухнет от голода...

Такими скачками подвигался разговор. Сознавая перед никчемностью этих попыток, Николаей Николаевич стал объяснять, что его сближает с некоторыми писателями из школы символистов, а потом перешел к Толстому.

— До какой-то границы я с вами. Но Лев Николаевич говорит, что чем больше человек отдается красоте, тем больше отдаляется от добра.

— А вы думаете, что наоборот? Мир спасет красота, мистерии и тому подобное, Розанов и Достоевский?

— Погодите, я сам скажу, что я думаю. Я думаю,

52

что если бы дремлющего в человеке зверя можно было
остановить угрозою, всё равно, каталажки или загробно-
го воздаяния, высшею эмблемой человечества был бы цир-
ковой укротитель с хлыстом, а не жертвующий собою
проповедник. Но в том-то и дело, что человека столетия-
ми поднимала над животным и уносила высь не палка,
а музыка: неотразимость безоружной истины, притяга-
тельность ее примера. До сих пор считалось, что самое
важное в евангелии нравственные изречения и правила,
заключенные в заповедях, а для меня самое главное то,
что Христос говорит притчами из быта, поясняя истину
светом повседневности. В основе этого лежит мысль,
что общение между смертными бессмертно и что жизнь
символична, потому что она значительна.

— Ничего не понял. Вы бы об этом книгу написали.

Когда ушел Выволочнов, Николаем Николаевичем
овладело страшное раздражение. Он был зол на себя за
то, что выболтал чурбану Выволочнову часть своих за-
ветных мыслей, не произведя на него ни малейшего впе-
чатления. Как это иногда бывает, досада Николая Ни-
колаевича вдруг изменила направление. Он совершенно
забыл о Выволочневе, словно его никогда не бывало.
Ему припомнился другой случай. Он не вел дневников,
но раз или два в году записывал в толстую общую тет-
радь наиболее поразившие его мысли. Он вынул тетрадь
и стал набрасывать крупным разборчивым почерком.
Вот что он записал.

«Весь день вне себя из-за этой дуры Шлезингер.
Приходит утром, засиживается до обеда и битых два
часа томит чтением этой галиматы. Стихотворный
текст символиста А. для космогонической симфонии
композитора Б. с духами планет, голосами четырех сти-
хий и прочая и прочая. Я терпел, терпел и не выдержал,
взмолился, что, мол, не могу, увольте».

«Я вдруг всё понял. Я понял, отчего это всегда так
убийственно нестерпимо и фальшиво даже в Фаусте. Это
деланый, ложный интерес. Таких запросов нет у совре-

53

менного человека. Когда его одолевают загадки вселенной, он углубляется в физику, а не в гекзаметры Гезиода.

Но дело не только в устарелости этих форм, в их анахронизме. Дело не в том, что эти духи огня и воды вновь неярко запутывают то, что ярко распутано наукою. Дело в том, что этот жанр противоречит всему духу нынешнего искусства, его существу, его побудительным мотивам.

Эти космогонии были естественны на старой земле, заселенной человеком так редко, что он не заслонял еще природы. По ней еще бродили мамонты и свежи были воспоминания о динозаврах и драконах. Природа так явно бросалась в глаза человеку и так хищно и ощутительно — ему в загривок, что, может быть, в самом деле всё было еще полно богов. Это самые первые страницы летописи человечества, они только еще начинались.

Этот древний мир кончился в Риме от перенаселения.

Рим был толкучкою заимствовавших богов и завоеванных народов, давкою в два яруса, на земле и на небе, свинством, захлестнувшимся вокруг себя тройным узлом, как заворот кишок. Даки, горулы, скифы, сарматы, гиперборейцы, тяжелые колеса без спиц, заплывшие от жира глаза, скотоложество, двойные подбородки, кормление рыбы мясом образованных рабов, неграмотные императоры. Людей на свете было больше, чем когда-либо впоследствии, и они были сдавлены в проходах колизея и страдали.

И вот в завал этой мраморной и золотой безвкусицы пришел этот легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек, человек-плотник, человек-пахарь, человек-пастух в стаде овец на заходе солнца, человек, ни капельки не звучащий гордо, человек, благодарно разнесенный по всем колыбельным песням матерей и по всем картинным галереям мира».

54