["341", "Эта догадка пришла въ Петербургъ и пала, какъ свѣжее\nерно, на удобренную землю. Кто смѣлъ противорѣчить мнѣ-\nнію государя о поводахъ къ этимъ безпорядкамъ! Дѣйстви-\nельно, должна быть тому причинною революціонная мысль;\nа гдѣ она таится? Какъ гдѣ? Въ полковыхъ школахъ. А кто\nанесъ ее? Разумѣется, Гречъ. Началось съ того, что число\nколъ ограничилось существующими: новыхъ не заводили,\nа и въ прежнихъ стѣснили продолженіе уроковъ, занимая\nолдатъ службою. Сколь глубоко вкоренилась въ Александрѣ\nныль о революціонномъ началѣ этого дѣла, явствуетъ изъ\nого, что онъ прогнѣвался на графа Павла Петровича Сух-\nелена, который сообщилъ отцу своему (поселаннику въ Сток-\nольмѣ) вѣрныя свѣдѣнія о существѣ этого дѣла. Отецъ на-\nечаталъ ихъ въ газетахъ. Александръ думалъ, что этимъ\nотятъ прикрыть истину, и во всю жизнь не прощалъ этого\nрафу П. П. Сухтелену, одному изъ достойнѣйшихъ своихъ\nпугъ и подданныхъ. Къ подавленію меня присоединились еще\nругie обстоятельства и случаи . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

342

Авторъ былъ извѣстенъ, но начальство гвардіи хотѣло его
скрыть, и стихи были приписаны мнѣ. „Онъ не военный",
сказалъ Бенкендорфъ,—„да и вообще о немъ государь нехо-
рошаго мнѣнія, такъ что его щадить!" Непремѣнно хотѣли
приписать мнѣ участіе въ подговорѣ солдатъ къ бунту, по-
тому только, что я очень часто бывалъ въ училищѣ солдат-
скихъ дочерей (состоявшемъ въ Семеновскомъ полку), а это
вѣдь была моя служба. Казначеевъ, дежурный штабъ-офицеръ
въ гвардейскомъ штабѣ (нынѣ сенаторъ въ Москвѣ), не бла-
говолилъ ко мнѣ за критику на грамматику Россійской Ака-
деміи, которою обидѣлся дядя его, Шишковъ. Признаюсь,
всѣхъ лучше обходился со мною Грибовскій (библіотекарь и
секретарь Комитета 18-го августа). Говорятъ, онъ доносилъ
на своего благодѣтеля, Глинку, но Глинка былъ, хотя и неви-
ненъ, но въ какой нибудь связи съ либералами, а я былъ имъ
чуждъ совершенно, и Грибовскій зналъ это въ точности. Но
всего замѣчательнѣе было, что главные навѣты на меня про-
изошли отъ Воейкова, человѣка мною призрѣннаго и обла-
годѣтельствованнаго. Онъ былъ моимъ половинщикомъ въ
„Сынѣ Отечествѣ" и старался сжить меня съ рукъ, чтобы
завладѣть всѣмъ журналомъ, клеветалъ и доносилъ на меня,
и словесно и письменно, и когда это удалось, совѣтовалъ мнѣ
бѣжать заграницу для уклоненія себя отъ гоненій, прини-
мая на себя изданіе въ пользу моего семейства. Я былъ оше-
ломленъ этимъ предложеніемъ, но Булгаринъ, бывшій тогда
еще человѣкомъ порядочнымъ, открылъ мнѣ глаза. Впрочемъ,
я переносилъ тогдашнія бури, невзгоды и опасенія равно-
душно, по той причинѣ, что сердце мое страдало отъ суще-
ственныхъ потерь, и я ожесточился противъ другихъ ударовъ
судьбы. 12-го декабря 1820 г. умерла любезная моя свояче-
ница, Сусанна Даниловна Мюссаръ, а 11-го января 1821 г.
скончался первый другъ мой въ мірѣ, Иванъ Карловичъ Борнъ.

Въ январѣ 1821 г. прислалъ ко мнѣ графъ В. П. Кочу-
бей, тогдашній министръ Внутреннихъ Дѣлъ, своего ка-
мердинера и просилъ пріѣхать къ нему на другой день

343

вечеромъ. У меня бывали частныя сношенія съ графомъ: я
доставлялъ ему учителей. Пріѣзжаю и нахожу въ приемной
залѣ М. Я. фонъ-Фока, директора Особенной Канцелярии Ми-
нистерства Внутренних Дѣлъ (что нынѣ III Отдѣленіе государ-
даревой канцелярии). Насъ позвали въ гостиную. Графъ,
страдая подагрою, лежалъ на диванѣ. Мы сѣли по сторонамъ.
Графъ заговорилъ со мною объ учителѣ русскаго языка,
котораго я рекомендовалъ ему и который оказался пьяницею.
Я объщалъ ему пріискать другаго и, думая, что дѣло кон-
чилось, всталъ, чтобы откланяться и уйти, тѣмъ болѣе, что
фонъ-Фокъ пріѣхалъ съ портфелемъ, слѣдственно, по дѣламъ
службы.

— Куда вы это спѣшите? — сказалъ графъ: — вотъ не хотите
посидѣть съ больнымъ человекомъ. Что вы подѣлываете?
Какъ идутъ ваши солдатскія школы?

— Очень плохо, ваше сіятельство: видно полковые командиры боятся, чтобы солдаты не сдѣлались ученѣе ихъ, и потому ни мало не радѣютъ объ успѣхахъ школъ, уже существующихъ, и объ учрежденіи новыхъ.

— А какъ принимаютъ солдаты это обученіе? Какъ они
учатся?

— Они принимаютъ это какъ величайшее благодѣяніе и
учатся съ большимъ усердіемъ.

— И семеновскіе хорошо учились?

— Семеновскіе еще вовсе не учились.

— Почему такъ? — спросилъ графъ съ удивленіемъ.

— Потому что въ Семеновскомъ полку и школы не было.

При этомъ взглянулъ я на фонъ-Фока и замѣтилъ, что
онъ, переглянувшись съ графомъ, улыбкою выражалъ подтвер-
жденіе сказаннаго мною.

— Почему-жъ не было?

— Школы учреждаемы были по возможности и по благо-
усмотрѣнію полковыхъ командировъ, особенно адъютантовъ.
Въ Семеновскомъ полку матеріальное устройство классовъ
было кончено, люди назначены, но я въ училищѣ не бывалъ,

344

да и не зналъ, гдѣ именно оно въ полку находится. Въ субботу явился ко мнѣ фельдфебель отъ полковаго адъютанта, флигель-адъютанта Бориса Петровича Бибикова, съ вопросомъ, нельзя ли сдѣлать открытіе школы въ понедѣльникъ. Я отвѣчалъ, что въ тотъ день положено быть открытію школы въ Лейбъ-Гренадерскомъ полку, и потому должно отложить до вторника. Между тѣмъ случилось извѣстное происшествіе, и школа не открывалась.

Графъ видимо былъ доволенъ моимъ отвѣтомъ, и, послѣ другихъ ничтожныхъ разговоровъ, я откликся. Впослѣдствіи я узналъ, что это былъ допросъ, произведенный по высочайшему повелѣнію, и что гр. Кочубей, въ своемъ донесеніи, изложилъ это дѣло въ истинномъ его свѣтѣ и выставилъ совершенную мою невинность. Какое счастье, что я попался въ руки честныхъ и безпристрастныхъ людей! Впрочемъ, мои похожденія этимъ не кончились. Воспользовались выступленіемъ гвардіи въ походъ (въ началѣ 1821 г.) для закрытія училища, съ чѣмъ вмѣстѣ прекращалось званіе директора. На бумагѣ о томъ государь написалъ своеручно: „а надворнаго совѣтника Греча не оставить безъ пропитанія“. Когда мнѣ объявили о томъ, я отправился къ Л. В. Васильчикову (корпусному командиру) и объявилъ ему, что считаю себя обиженнымъ, что благодарю государя за вниманіе, въ пропитаніи не нуждаюсь, но имѣю все право требовать гласнаго признанія непорочности и безукоризненности моей службы.

— Чего же вы хотите? — спросилъ Васильчиковъ.

— Я дослуживаю послѣдній годъ въ настоящемъ чинѣ: дайте мнѣ чинъ коллежскаго совѣтника, который слѣдуетъ мнѣ и безъ того чрезъ четыре мѣсяца за выслугу лѣтъ, но упомянувъ въ указѣ, что это повышеніе есть награда за вѣрную и усердную мою службу по званію директора полковыхъ школъ.

— Справедливо, — отвѣчалъ Васильчиковъ, въ которомъ былъ одинъ порокъ, что онъ былъ большой баринъ и придворный: — постараюсь объ этомъ и надѣюсь на успѣхъ.

345

Я сдалъ свою должность въ штабѣ; гвардія вышла въ
походъ; чинъ мнѣ не выходилъ, и я вскорѣ утѣшился. Ну,
стоитъ ли этимъ тревожиться! Я и теперь легко переношу
эти дрянныя неудачи, а тогда! Въ молодости чего не вы-
терпишь, а мнѣ былъ тридцать четвертый годъ отъ роду.
Что-жъ вышло на дѣлѣ? Васильчиковъ дѣйствительно пред-
ставилъ государю и получилъ согласіе дать мнѣ чинѣ, если
не надстоитъ къ тому препятствій по службѣ, а какъ я былъ
почетнымъ библіотекаремъ Императорской Публичной Библіо-
теки, она же имѣла несчастье состоять въ вѣдомствѣ Мини-
стерства Народнаго Просвѣщенія, то запросъ о неимѣніи пре-
пятствій отправенъ былъ изъ штаба въ таковое. Тамъ это
отношеніе попало въ руки Магницкаго. Этотъ гадъ натѣ-
шился при семъ случаѣ, написавъ въ отвѣтъ, что надворный
совѣтникъ Гречь не только не достоинъ награды, но и не
можетъ быть терпимъ на службѣ, по вреднымъ своимъ
правиламъ и дѣйствіямъ, по явлному сопротивленію волѣ
начальства и дерзкимъ къ оному отзывамъ. А я отъ роду
не имѣлъ сношенія съ этимъ начальствомъ, и если писалъ
къ нему бумаги, то эти бумаги исходили отъ Управленія
Общества Училищъ Взаимнаго Обученія и подписывались не
мною. Въ то же время предписано было этому управленію
удалить меня отъ участія въ дѣлахъ его. Послѣднее было
мнѣ извѣстно, но о первомъ отзывѣ я не зналъ. Начальство
Штаба, получивъ его на походѣ и видя гнусную несправе-
дливость Министерства Просвѣщенія, пожалѣло обо мнѣ и не
сообщило о томъ, а я думалъ, что меня забыли! Между тѣмъ
я оставался на службѣ въ Воспитательномъ Домѣ и въ учи-
лищахъ солдатскихъ дочерей, но золотые дни мои прошли.
Со мною обходились внимательно и учтиво, но холодно.
Государыня уже не приглашала меня къ обѣдамъ въ Гат-
чинѣ, рѣже обращала ко мнѣ рѣчь, и т. п.

При открытии втораго училища солдатскихъ дочерей, въ
Большой Конюшенной, государыня жестоко сердилась на
архитектора, который далеко пошелъ за смѣту. На внутреннее

346

устройство классовъ мнѣ отпустили тысячу рублей. Оно обо-
шлось въ семьсотъ рублей, и остатокъ представленъ былъ
мною по начальству. Для смягченія гнѣва на архитектора, Гр.
И. Вилламовъ представилъ государынѣ мой отчетъ. Она обра-
довалась, оборотилась ко мнѣ ласково и сказала: „я отъ васъ
иного и не ожидала“. Что-жъ, когда меня представили къ
наградѣ, она отозвалась: „Que voulez-vous que je lui donne?
c'est un grand seigneur!“') Въ 1822 году представила она
меня однако къ Аннинскому ордену втораго класса. Вмѣсто
того мнѣ вышелъ чинъ, уже за годъ выслуженный мною.
Я довелъ о томъ до свѣдѣнія императрицы. Она поручила
Вилламову спросить у государя, почему онъ, утвердивъ
всѣ награды въ представленіи, перемѣнилъ одну, назна-
ченную Гречу. „Доложите матушкѣ“, отвѣчалъ Александръ,
„что Гречъ, какъ мнѣ извѣстно, именно желалъ награды
чиномъ. Я не могъ исполнить этого прежде, а теперь
воспользовался случаемъ“. Достойная вниманія черта харак-
тера Александра! Онъ воззимѣлъ на меня подозрѣніе, потомъ
увѣрился въ невинности моей и желалъ сдѣлать мнѣ добро,
но боялся гадинъ, пресмыкавшихся вокругъ его престола.
Душевная моя признательность слѣдуетъ его памяти за мо-
гилу! Я служилъ еще года два по этимъ заведеніямъ, но,
видя, что не могу принести, въ новыхъ обстоятельствахъ,
всей пользы, какой ожидали, вышелъ въ отставку съ пре-
красными аттестатами. Частная школа взаимнаго обученія,
принесшая въ свое время много пользы, потомъ исчезла отъ
недостатка вниманія и соревнованія.

При этомъ случаѣ скажу о службѣ моей при императрицѣ
Маріи Өедоровнѣ. Она пригласила меня, какъ я уже сообщалъ,
къ учрежденію въ Воспитательномъ Домѣ классовъ взаимнаго
обученія, чрезъ почетнаго опекуна, Карла Өедоровича Моде-
раха, и главнаго надзирателя, А. И. Нейдгардта (братъ гене-
ралъ-адъютанта, командовавшаго на Кавказѣ). Недѣли чрезъ

1) Чего хотите, что бы я ему дала? Это большой барни.

347

двѣ по начатіи классовъ (въ мартѣ 1820), государыня при-
ѣхала посмотреть новую методу на двѣвичьей половинѣ. Когда
меня представили ей, она заговорила со мною пофранцузски;
я отвѣчалъ ей такъ же. Потомъ она попросила меня начать
упражненія, и когда я скомандовалъ: „смирно“, изумилась и
сказала: „какъ вы хорошо говорите порусски!“ Модерахъ
подошелъ къ ней и сказалъ: „какъ г. Гречу не говорить
порусски: его двѣдъ былъ моимъ профессоромъ въ кадетскомъ
корпусѣ и самъ онъ русскій писатель и грамматикъ“. Госу-
дарыня спросила меня о моемъ происхожденіи и, узнавъ,
что оно большею частью нѣмецкое, изъявила свое удоволь-
ствіе. И впослѣдствіи, когда я представлялся ей, когда до-
кладывалъ ей по двѣламъ службы, она изъявляла ко мнѣ свое
благоволеніе до того, что однажды сказала окружавшимъ ее:
„вотъ человѣкъ, котораго можно было бы употребить при
воспитаніи моего внука“ (нынѣшняго государя Александра
Николаевича). Впослѣдствіи императрица ко мнѣ охладѣла, и я
приписывалъ это неудачамъ службы моей вообще, но чрезъ нѣ-
 сколько времени узналъ, что я сдѣлался жертвою придворной
интриги. Приближенные ея, узнавъ о ея отзывѣ, приведен-
номъ мною выше, рѣшились воспрепятствовать исполненію
этого предположенія, находя вѣроятно, что человѣкъ смѣлый,
открытый, пылкій, независимый, не будетъ хорошимъ настав-
никомъ юнаго царевича. Однажды, послѣ обѣда, въ Гатчинѣ
(это было осенью 1820 года), нянька англичанка принесла
маленькаго великаго князя Александра Николаевича въ такъ
называемый арсеналъ, нижній этажъ гатчинскаго дворца, въ
которомъ были столовая государыни и залы вечернихъ ея
собраній. Государыня удалилась; остались нѣсколько чело-
вѣкъ, въ томъ числѣ адъютантъ великаго князя Михаила
Павловича (Илья Гавриловичъ Бибиковъ) и еще гусарскіе
офицеры. Гр. И. Вилламовъ няньчилъ младенца, великую
княжну Марію Николаевну. Потомъ они, и съ ними я, окру-
жили великаго князька и начали играть съ нимъ. Шевичъ
сказалъ ему: „Ваше высочество, представьте дядюшку Кон-

348

стантина Павловича". Ребенокъ поднялъ и сжалъ носикъ.
Всѣ расхохотались. „Смотрите", сказалъ Бибиковъ нянькѣ:
„если онъ будетъ похожъ на этого дядюшку, мы вамъ свер-
немъ шею". Потомъ говорено было еще многое на этотъ счетъ,
между прочимъ смѣялись, что ребенокъ называетъ снѣгъ бѣ-
лыми мухами. Я спросилъ у няни, каковъ у него нравъ.
„Предобрый", отвѣчала она: „онъ очень жалостливъ, и, уви-
дѣвъ недавно нищаго мальчика, сказалъ съ сожалѣніемъ:
„Poor boy" (бѣдный мальчикъ). У него въ рукѣ былъ кусокъ
кренделя. Я протянулъ къ нему руку и сказалъ: „пожалуйте:
мнѣ!" Онъ тотчасъ отдалъ. „Такъ вы знаете, прибавилъ я,
что значитъ и good boy (хорошій мальчикъ)". Изъ этихъ не-
винныхъ словъ сплели предлинную сказку, приписали мнѣ
сказанное офицерами, прибавили еще кое-что и донесли все-
подданнѣйше. Засимъ послѣдовало отчужденіе мое, а я и не
догадывался о причинѣ.

Чрезъ нѣсколько лѣтъ (въ 1830 году), на большомъ обѣдѣ
у Василія Васильевича Энгельгардта, очутился я за столомъ
подлѣ И. Г. Бибикова. Онъ разсказалъ тутъ при всѣхъ мою
придворную мезавантюру, говорилъ, что его спрашивали
объ этомъ случаѣ, что онъ всячески старался оправдать меня,
завѣряя, что предосудительныя рѣчи произнесены были не
мною, и пр., но все было напрасно. Въ Сангедринѣ, у кня-
гини Ливенѣ, положено было удалить опаснаго человѣка и
исполнено въ точности. Главнымъ орудіемъ въ томъ былъ
гофмаршалъ баронъ Албедиль, котораго всѣ работники и
мастеровые называли „баронъ Обидѣлъ".— Мечта о томъ, что
я, можетъ быть, сдѣлаю карьеру при дворѣ, ласкала меня
слегка, но недолго, и я разстался съ нею безъ сожалѣнія,
а потомъ, размысливъ хорошенько, благословилъ судьбу, что
мимолетная мысль императрицы Маріи Θеодоровны не осу-
ществилась. Я не ужился бы никакъ при дворѣ, и недѣли
чрезъ двѣ изгнали бы меня, какъ изъ шустеръ-клуба, mit
Skandal (съ скандаломъ). Человѣкъ законнорожденный, чест-
ный, откровенный, можетъ быть и слишкомъ болтливый, врагъ

349

подлости, глупости и невѣжества — не устоялъ бы на паркетѣ.
Довольно того, что я вблизи видѣлъ всю эту мишуру.

Недѣли за двѣ до семеновской исторіи, былъ я въ Гат-
чинѣ. Въ этотъ день не являлся я къ государынѣ, но вече-
ромъ подошелъ съ толпою народа къ окнамъ арсенала; у
императрицы было собраніе. Въ большой залѣ двигались при-
дворные и другія лица. Видно было ихъ хорошо, но не было
слышно что говорили.

Какъ они вертѣлись, кланялись, ухмылялись, точно куколь-
ная комедія

Между тѣмъ, назвавъ людей, которые мнѣ вредили у
Маріи Θεодоровны, поименую и тѣхъ, которые благородно за
меня вступались. Это были Гр. П. Вилламовъ, А. К. Шторхъ,
Н. М. Карамзинъ и И. Θ. Саврасовъ. Съ такими заступни-
ками и потеря дѣла не лишаетъ отрады!

Семеновскій полкъ былъ раскасированъ; офицеры его были
переведены въ армію ¹). Составленъ былъ другой полкъ изъ
гренадерскихъ батальоновъ. Но Александру нанесена была
глубокая рана. Онъ сдѣлался задумчивъ, печаленъ, подозрите-
ленъ, еще менѣе сталъ вѣрить людямъ откровеннымъ и бла-
городнымъ, обративъ все свое вниманіе и слухъ, съ одной
стороны, ко внушеніямъ Аракчеева и ему подобныхъ, а съ
другой, къ совѣтамъ мистиковъ и святошъ. Въ такомъ полож-
женіи оставался онъ до конца своей жизни. Тщетно разди-
раемая дикими тиранами Греція поднимала къ нему окро-
вавленныя свои руки. Онъ видѣлъ въ несчастныхъ жертвахъ
мусульманскаго изувѣрства мятежниковъ и якобинцевъ. Тур-
ція приписывала это долготерпѣніе слабости Росси и дѣй-

¹) См. Приложеніе въ концѣ кнгги, примѣчаніе II.

350

ствовала съ нами дерзко и нагло. Примиритель Европы не хотѣлъ воевать.

Присоедините къ этимъ политическимъ смятеніямъ нравственное и духовное направленіе Александра, какъ мы его описали выше, и вы составите себѣ понятіе о положеніи его души въ послѣдніе годы его пребыванія въ здѣшнемъ свѣтѣ. Разочарованный въ вѣрованіяхъ своихъ глубокому библейскому христіанству, онъ обратился не къ православію, а къ слабой и грязной его сторонѣ, къ монахамъ, глупымъ и изувѣрнымъ. Внукъ Екатерины, ученикъ Лагарпа, сдѣлался поклонникомъ изувѣра-фанатика Фотія, принималъ у себя разныхъ ханжей и монаховъ и цѣловалъ имъ руки. Канунъ отъѣзда своего въ Таганрогъ провелъ онъ въ бесѣдѣ съ схимникомъ въ Александро-Невской Лаврѣ. Окружавшіе его . . . люди, преимущественно Іуда Магницкій, пугали его и заставляли дѣлать несправедливости: они всячески старались очернить въ его глазахъ бывшаго Министра Внутреннихъ Дѣлъ, Кочубея, и директора Особой Канцеляріи (что нынѣ Ш-е Отдѣленіе Собственной Канцеляріи), благороднѣйшаго Максима Яковлевича фонъ-Фока, донесли, что состоящая въ вѣдѣніи его цензура иностранныхъ книгъ позволила къ продажѣ богопротивную книгу. Книга эта (впрочемъ, позволенная самимъ Кочубеемъ, находившимся во время доноса заграницею) была извѣстный Брокгаузеновъ „Conversations Lexicon", въ котором ученіе о Богородицѣ изложено было по догматамъ протестанской церкви. Читавшихъ ее двухъ цензоровъ, Лерке и Гуммеля, посадили въ крѣпость. Это случилось 8-го августа 1825 года, и въ тотъ самый день сгорѣлъ Преображенскій Соборъ. Цензоровъ выпустили наканунѣ отъѣзда государева: въ тотъ же день призывали фонъ-Фока въ тайную комиссію, собиравшуюся у Аракчеева, и старались вывѣдать, кто одобрилъ книгу. Фонъ-Фокъ отвѣчалъ твердо: „Одобрилъ ее графъ Кочубей, но не подписалъ о томъ бумаги; я сдѣлалъ отмѣтку на полѣ, и одинъ отвѣчаю“. Его отпустили, чего онъ не

351

ожидалъ, думая, что будетъ ночевать въ Алексѣевскомъ Раве-
линѣ. Грустное воспоминаніе! И это происходило въ царст-
вованіе государя добраго, благороднаго, желавшаго счастья
своему народу, ревностнаго христіанина!

Къ этому же времени принадлежитъ любопытный эпизодъ
изъ жизни Аракчеева. Александръ осматривалъ, лѣтомъ 1825
года, новгородскія военные поселенія и былъ восхищенъ
этимъ уродливымъ произведеніемъ его прихоти, которой ис-
полненіе могъ принять на себя только одинъ Аракчеевъ и
воспитанникъ его, Клейнмихель. Оставляя поселенія, Але-
ксандръ сказалъ графу: „Любезный Алексѣй Андреевичъ! тре-
буй чего хочешь: я ни въ чемъ не откажу тебѣ“. Аракчеевъ
сталъ на колѣни и съ сатанинскимъ лицемѣріемъ сказалъ:
„Прошу одного, государь, позвольте мнѣ поцѣловать вашу
ручку“. Дружеское обнятие было отвѣтомъ. Оттуда государь
пріѣхалъ въ лагерь подъ Краснымъ Селомъ, гдѣ встрѣтилъ
его весь штабъ гвардейскаго корпуса. Подошли дежурные
генералъ-адъютантъ и флигель-адъютантъ. Послѣднимъ былъ
Шумскій, воспитанникъ, т. е. побочный сынъ Аракчеева,
прижитый имъ съ подлою бабою Настасьею Өедоровною.
Шумскій былъ совершенно пьянъ; онъ подошелъ къ государю,
споткнулся, упалъ и его вырвало. Александръ, брезговавшій
всѣмъ, что походило на пьянство и его послѣдствія, былъ
выведенъ изъ себя этимъ послѣднимъ жвленіемъ, обратился
къ Аракчееву и сказалъ: „ваша рекомендація, графъ, покор-
нѣйше благодарю!“ и пошелъ далѣе. Шумскаго подняли; онъ
исчезъ и не появлялся болѣе; говорятъ, его увезли въ Грузино
и тамъ спрятали. Негодованіе государя не имѣло слѣдствій,
ибо Аракчеевъ слишкомъ глубоко угнѣздился въ его сердцѣ.
Провидѣніе приняло на себя поразить злодѣя.

Наложница его, какъ слышно было, бѣглая матросская
жена, была женщина необразованная, грубая, подлая, злая,
къ тому безобразная, небольшого роста, съ хамскимъ ли-
цомъ и грузнымъ тѣломъ. Владычество ея надъ графомъ
было такъ сильно, что въ народѣ носился слухъ, будто она

352

его околдовала какимъ-то питьемъ, и когда Александръ выбалъ въ Грузинѣ, варила волшебный супъ и для его стола, чтобы внушить ему благоволеніе и дружбу къ графу. Она обходилась со слугами и людьми графа очень дурно, наговаривала на нихъ, подвергала жестокимъ наказаніямъ безъ всякой вины, и особенно тиранила женщинъ и дѣвокъ. Онѣ вышли изъ терпѣнія. Въ отсутствіи графа, осматривавшаго поселенія, вошли онѣ ночью (въ сентябрѣ 1825 года) въ ея спальню, убили ее, отсѣкли ей голову, и потомъ сами объявили о томъ земскому начальству. Аракчеевъ, узнавъ о томъ, оцѣпѣнѣлъ было, а потомъ впалъ въ бѣшенство, похоронилъ ее съ почестью, подлѣ могилы, которую заготовилъ себѣ въ церкви села Грузина и самъ сочинилъ ей надгробную надпись. Онъ извѣстилъ государя о постигшемъ его несчастіи и въ отвѣтъ получилъ письмо, въ которомъ Александръ выражалъ ему свое соболѣзнованіе, уговаривалъ его и поручалъ уроду Фотію принять на себя утѣшеніе царскаго друга въ постигшемъ его несчастіи.

Едва вѣришь глазамъ, читая эти письма. Первымъ движеніемъ Аракчеева было отомстить несчастнымъ, увеннымъ въ преступленіе невыносимымъ тиранствомъ. Опасаясь, чтобы, при ревизіи этого дѣла въ Сенатѣ, не открылось нѣкоторыхъ тайнъ его домашней жизни, онъ приказалъ новгородскому гражданскому губернатору, Жеребцову, повесть дѣло такъ, чтобы оно рѣшено было Уголовною Палатою, безъ переноса въ Сенатъ. Преступниковъ было болѣе девяти (двадцать шесть), и поэтому непремѣнно слѣдовало представить процессъ Сенату. Что же сдѣлалъ подлецъ-губернаторъ? Раздѣлилъ подсудимыхъ на три категоріи, каждую не болѣе девяти человѣкъ, составилъ изъ одного дѣла три и ускользнулъ отъ ревизіи Сената.

Между тѣмъ воцарился Николай I. Вышелъ милостивый манифестъ, по которому смягчались казни, еще не исполненныя. Полученнаго въ Новгородскомъ Губернскомъ Правленіи манифеста не объявляли и приговоръ, жестокій, вар-

353

варскій, исполнили. Императоръ Николай Павловичъ ужаснулся, но дѣло было такъ искусно облечено во всѣ законныя формы, что не къ чему было придраться. Къ тому и не хотѣли срамить памяти государя, лишь только умершаго, но чрезъ полгода воспользовались безпорядками въ Новгородской Губерніи, при проходѣ гвардіи въ Москву на коронацію, и выгнали Жеребцова. Аракчеевъ барахтался еще нѣ сколько времени, какъ утопающій, но его солнце закатилось навѣки.

Вотъ каковы были послѣдніе дни жизни императора Александра, который, своимъ добрымъ сердцемъ, благородствомъ души, умомъ, образованіемъ, твердостью и упованіемъ на Бога въ несчастіяхъ и глубокимъ смиреніемъ въ дни успѣховъ и славы, достоинъ былъ лучшей участи. Въ цвѣтѣ лѣтѣ мужества онъ скучалъ жизнью, не находилъ отрады ни въ чемъ, искалъ чего-то и не находилъ, опасаясь вѣрить честнымъ и умнымъ людямъ, и довѣрялъ хитрому льстецу, не дорожилъ своимъ саномъ, и между тѣмъ ревновалъ къ совмѣстникамъ. Я говорилъ выше, какъ онъ, бывъ наслѣдникомъ, внушилъ общую къ себѣ любовь всей Россіи, какъ она обрадовалась, когда онъ вступилъ на престолъ.

Н. И. ГРЕЧЬ.

*

23

## ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Причина зарождения заговора 1825 года. — Главныя дѣйствовавшія въ немъ лица. — П. И. Пестель. — Его отецъ и мать. — Уши госпожи Шевалье. — Первый нумеръ на выпускномъ экзаменѣ. — Высѣченный маіоръ. — Свиданіе съ Рейнботомъ. — К. Θ. Рылѣевъ. — Его стихотвореніе на Аракчеева. — Картофельный носъ Аракчеева. — Бибіотека Желѣзникова. — Вербованіе въ заговорщики — Потомки Рылѣева и Муравьева. — Разговоръ съ Батеньковымъ. — Голова и руки. — Казенныя дрова. — Булгарпнъ и Рылѣевъ. — Предсмертное письмо Рылѣева. — Три брата Муравьевы-Апостолы. — Каховскій въ 1812 году въ Москвѣ. — Приключенія Вильгельма Карловича Кюхельбекера. — Его дуэль съ Пушкинымъ. — Бѣтство его и поимка въ Варшавѣ. — Михаилъ Кюхельбекеръ. — Якубовичъ. — А. А. Бестужевъ (Марлинскій). — Его добровольная сдача. — Разговоръ его съ императоромъ Николаемъ. — Н. А. Бестужевъ. — Его военная служба. — Неудавшееся переодѣваніе. — Его участь. — Другіе братья Бестужевы. — Встрѣча М. М. Муравьева съ Коленкуромъ. — Причина помѣшательства поэта Батюшкова. — Пущины. — Семейство Тургеневыхъ. — Двѣ литературныя партіи. — Исторія Боголюбова. — Александръ и Сергѣй Тургеневы. — Николай Ивановичъ Тургеньевъ. — Его осужденіе. — Участіе въ томъ Блудова. — Его сочиненія. — Батеньковъ. — Сближеніе его съ Сперанскимъ и Аракчеевымъ. — Жестокое его наказаніе. — Штейнгель, Одоевскій, Оболенскій. Мухановъ. — Корниловичъ и Галяминъ. — Торсонъ, Цебриковъ, Рѣпинъ, Лунинъ. — Подвигъ г-жи Гебль. — Самоотверженіе дѣвцы Ледантю. — Фонъ-дер-Бригенъ. — Партія виста. — Общій выводъ.

Едва ли случалось въ мірѣ какое либо великое бѣдствіе, возникло какое либо ложное и вредное ученіе, которое въ началѣ своемъ не имѣло хорошаго повода, благой мысли. Первое движеніе ума и совѣсти человѣческой почти всегда бываетъ чистое и доброе: потомъ прививаются къ нему по-

357

мысли и страсти, порождаемые невѣжествомъ и злыми на-
клонностями, и изъ благотворнаго сѣмени возрастаетъ древо
зла и пагубы. Такъ бываетъ со всѣми революціями, и нрав-
ственными, и политическими. Изъ христіанскаго усердія воз-
никъ кровожадный фанатизмъ католиковъ; отъ желанія очи-
стить религію отъ суевѣрія произошло вольнодумство про-
тестантовъ; изъ свѣтлыхъ идей 1789 года—кровавыя сцены
1793 г.; изъ возстановленія порядка единоначаліемъ Напо-
леона I—порабощеніе Европы тяжкому и постыдному игу.

И у насъ бѣдственная и обильная злыми послѣдствіями
вспышка 14-го декабря 1825 года имѣла зерномъ мысли чи-
стыя, намѣренія добрыя. Какой честный человекъ и истинно
просвѣщенный патріотъ можетъ равнодушно смотрѣть на
нравственное униженіе Россіи, на владычество въ ней дикой
татарщины! Государство, обширностью своею не уступающее
древней римской монархіи, окруженное восемью морями, оро-
шаемое великолѣпными рѣками, одаренное особою, неизвѣст-
ною въ другихъ мѣстахъ, силою плодородія, скрѣпленное
единствомъ и плотностью, обитаемое сильнымъ, смышленнымъ,
добрымъ въ основаніи своемъ народомъ,— представляетъ съ
духовной стороны зрѣлище грустное и даже отвратительное.
Честь, правда, совѣсть у него почти неизвѣстны и соста-
вляютъ въ душахъ людей исключеніе, какъ въ иныхъ стра-
нахъ къ исключеніямъ принадлежатъ пороки. Не крѣпостное
состояніе у насъ ужасно и отвратительно: оно составляетъ
только особую форму подчиненности и бѣдности, въ кото-
рыхъ томится болѣе половины жителей всякаго и самаго
просвѣщенаго государства. У насъ злоупотребленія срос-
лись съ общественнымъ нашимъ бытомъ, сдѣлались необхо-
димыми его элементами. Можетъ ли существовать порядокъ
и благоденствіе въ странѣ,

гдѣ нѣтъ правды въ судахъ,
порядка въ управленіи, где честные и добродѣтельные люди

359

Война 1812 года возвысила мнѣніе русскихъ о самихъ себѣ и о своемъ отечествѣ. Въ 1813 году сроднились они мыслью и сердцемъ съ мнѣмцами, искавшими независимости, правъ и свободы, которыхъ лишилъ ихъ свирѣпый завоеватель, гонитель чести, правды, просвѣщенія. Rettung von Tyranenketten! ¹) пѣли они съ Шиллеромъ. Во Франціи русскіе были свидѣтелями сверженія тяжкаго ига съ образованной націи, учрежденія конституціоннаго правленія и торжества либеральныхъ идей. Возвращаются въ Россію и что видятъ? Несправедливости, притѣсненія, рабство, низость и безчестіе.

Молодые, пламенные, благородные люди возымѣли ревностное желаніе доставить торжество либеральнымъ идеямъ, подъ которыми разумѣли владычество законовъ, водвореніе правды, безкорыстія и честности въ судахъ и въ управленіи, искорененіе вѣковыхъ злоуротребленій, подтачивающихъ дерево русскаго величія и благоденствія народнаго. Составилось общество, основанное на самыхъ чистыхъ и благородныхъ началахъ, имѣвшее цѣлью: распространеніе просвѣщенія, под-

¹) Освобожденіе отъ цѣпей тирана.

360

держаніе правосудія і поощреніе промышленности і уси-
леніе народнаго богатства. Это были благонравныя дѣти,
игравшія обоюдо-острыми кинжалами, сжигавшія фейерверкъ
подъ пороховыми бочками. Нѣкоторые изъ нихъ, встрѣтивъ
съ самаго начала препятствія, убѣдившись въ неисполнимости
ихъ мечтательныхъ замысловъ, отказались отъ участія въ
дѣлахъ общества; другие оставались въ немъ, надѣясь что
нибудь сдѣлать; иные еще, честолюбивые мечтатели, взду-
мали воспользоваться такимъ союзомъ для удовлетворенія
своимъ страстямъ, для низверженія правительства и для
овладѣнія верховною властью, во благо народа, говорили
они, но на дѣлѣ для утоленія собственной ихъ жадности.
Къ этимъ сумасбродамъ присоединилось нѣсколько злодѣевъ,
подъ маскою патріотовъ, и какъ зло на свѣтѣ всегда сильнѣе
добра, послѣдніе и одолѣли. Въ числѣ участниковъ было
нѣсколько легкомысленныхъ вѣренниковъ, которые не смѣли
отстать отъ другихъ, кричали и храбрились, въ надеждѣ, что
все кончится громкими фанфаронадами, не дойдетъ до дѣла.
Всего грустнѣе было то, что заговорщики заманили съ свою
шайку нѣсколько прекрасныхъ молодыхъ людей, едва вышед-
шихъ изъ дѣтскаго возраста и не понимавшихъ, что заста-
вляютъ ихъ предпринимать.

Такимъ образомъ составилось это разнокалиберное ско-
пище. Такимъ образомъ подготовились и разыгрались элементы
этой нелѣпой стачки, стоившей многихъ слезъ и страданій цѣ-
лымъ семействамъ и могшей навлечь на Россію неисчислимыя
бѣдствія.

При началѣ всякаго драматическаго творенія исчисляются
дѣйствующія въ немъ лица, съ изложеніемъ ихъ характера
и съ описаніемъ костюмовъ. Такъ поступаю и я: исчислю и,
 сколько могу, опишу каждогоъ изъ дѣйствовавшихъ, то есть
только тѣхъ, которыхъ или я зналъ лично, или о комъ
имѣлъ достовѣрныя свѣдѣнія.

1) Павель Ивановичъ Пестель—полковникъ и командиръ Вятскаго пѣхотнаго полка. Достойно замѣчанія, что

361

первенствующимъ изъ заговорщиковъ былъ сынъ жестоко-
сердаго проконсула, врага всякой свободной идеи, всякаго
благороднаго порыва. Отецъ его, Иванъ Борисовичъ Пестель,
былъ человѣкъ очень умный, хорошо образованный, можетъ
быть и честный, но суровый, жестокій, неумолимый. При
императорѣ Павлѣ былъ онъ почтѣ-директоромъ въ Пе-
тербургѣ, а братъ его въ той же должности въ Москвѣ.
Однажды призываютъ его къ императору. Павелъ въ гнѣвѣ
говоритъ ему: „вы, сударь, должны брать примѣръ съ вашего
брата: онъ удержалъ одну иностранную газету, въ которой
было сказано, будто я велѣлъ отрѣзать уши мадамъ Шевалье,
а вы ее выпустили въ свѣтъ. На что это похоже?" Пестель
отвѣчалъ, не смутившись: „точно выпустилъ, государь, именно
для того, чтобы обличить иностранныхъ вралей. Каждый ве-
черъ публика видитъ въ театрѣ, что у ней уши цѣлы, и,
конечно, смѣется надъ нелѣпою выдумкою.“—„Правда! Я ви-
новать. Вотъ, сказалъ Павелъ (написавъ нѣсколько словъ
на лоскуткѣ бумаги объ отпускѣ изъ кабинета брилліанто-
выхъ серегъ въ 6000 р.),—поѣзжай въ кабинетъ, возьми
серъги, отвези къ ней и скажи, чтобы она надѣла ихъ не-
премѣнно сегодня, когда выйдетъ на сцену“.

Впослѣдствіи Пестель былъ генералъ-губернаторомъ въ
Сибири и затмилъ собою подвиги всѣхъ проконсуловъ, Клейва,
Гастингса и подобныхъ. Сибирь стонала подъ жесточайшимъ
игомъ. Пестель окружилъ себя злодѣями и мошенниками:
первымъ изъ нихъ былъ Николай Ивановичъ Трескинъ, граж-
данскій губернаторъ иркутскій. До сихъ поръ живо въ Си-
бири воспоминаніе о тѣхъ временахъ. Пестель долго управ-
лялъ Сибирью изъ Петербурга, для того чтобы ему не под-
сидѣли у двора. Жилъ онъ на Фонтанкѣ, насупротивъ Ми-
хайловскаго замка, на одномъ крыльѣ съ Пуколовою, лю-
бовницею Аракчеева, и чрезъ нее держался у него въ мило-
сти. Притомъ онъ считалъ себя самымъ честнымъ и справ-
ведливымъ человѣкомъ, гонителемъ неправды и притѣсненія.
Однажды, разсказывалъ мнѣ сынъ его, Борисъ Ивановичъ, не

362

спалъ онъ цѣлую ночь отъ негодованія на неправосудіе лю-
дей, видѣвъ наканунѣ на нѣмецкомъ театру драму, въ кото-
рой былъ выставленъ безсовѣстный судья. Я долженъ замѣ-
тить здѣсь, почему зналъ Пестеля. У меня былъ въ пансіонѣ
(когда я служилъ старшимъ учителемъ въ Петровской школѣ)
третій сынъ его, Борисъ Ивановичъ, мальчикъ неглупый, но
злой нравомъ: въ дѣтствѣ у него отняли ногу, послѣ какой-
то болѣзни, и это имѣло вліяніе на его характеръ. Отецъ
привезъ его ко мнѣ (въ 1810 г.) вмѣстѣ со старшими сыновьями,
Павломъ и Владиміромъ, только что возвратившимися изъ Дрез-
дена, гдѣ они видѣли Наполеона. Я спросилъ у Павла Ивано-
вича, каковъ теперь собою Наполеонъ. „Говорятъ-де, что потол-
стѣлѣ“, сказалъ Павелъ Ивановичъ, смѣясь и указывая на отца,
который стоялъ спиною къ намъ: „вотъ точно какъ батюшка",
а старикъ Пестель былъ малорослый толстякъ. Жена его, урож-
денная фонъ-Крокъ (дочь сочинительницы писемъ объ Ита-
ліи и Швейцаріи, урожденной фонъ-Дицъ), была женщина ум-
ная и не только образованная, но и ученая. Не знаю, какъ
она уживалась съ своимъ тираномъ (хотя, впрочемъ, полити-
ческіе тираны бываютъ иногда самыми нѣжными мужьями),
но дѣтямъ своимъ, особенно Павлу, внушала она высокомѣ-
ріе и непомѣрное честолюбіе, соединявшіяся съ хитростью и
скрытностью. Въ немъ было нѣчто іезуитское. Ума онъ былъ
необыкновеннаго, поведенія безукоризненнаго. Онъ и брать
его, Владиміръ, воспитывались въ Дрезденѣ, подъ руковод-
ствомъ умной и просвѣщенной бабки. Напрасно станутъ обви-
нять иностранное воспитаніе: отчего же одинъ Павелъ зара-
зился имъ, а Владиміръ остался вѣрноподданнымъ, въ день
казни брата пожалованъ былъ флигель-адъютантомъ, по-
томъ служилъ ревностно и, наконецъ, былъ губернаторомъ въ
Крыму.

Возвращеніе Павла Пестеля въ Россию и поступленіе его
на службу сопровождалось замѣчательными обстоятельствами.
Онъ былъ камеръ-пажемъ и, по прибытіи въ Петербургъ,
явился въ корпусъ на выпускной экзаменъ. Это было въ мартѣ

363

1812 года ¹). До явки его конченъ былъ общій экзаменъ, и
камеръ-пажъ Владиміръ Адлербергъ удостоенъ былъ перваго
нумера. Это было въ то время очень важно. Первый по
экзамену получалъ чинъ поручика гвардіи и дорогую дорож-
ную шкатулку; второй чинъ подпоручика; прочіе выпускались
прапорщиками. Приказано было сдѣлать экзаменъ Пестелю;
оказалось, что онъ былъ по наукамъ и языкамъ несравненно
выше Адлерберга; ему слѣдовалъ первый призъ. Пошли хло-
поты и интриги. Мать Адлерберга (начальница Смольнаго
Монастыря) бросилась съ просьбою къ императрицѣ Маріи
Өеодоровнѣ: „Мой-де сынъ учился съ успѣхомъ всему, что
преподается въ корпусѣ, получилъ прилежаніемъ и успѣхами
первое мѣсто. Пріѣхалъ Пестель, и моего Владиміра ставятъ
на второе. Да виноватъ ли онъ, что его не учили тому, чему
учатъ въ Дрезденѣ? Теперь приѣдетъ еще какой нибудь про-
фессоръ, и ему должны будутъ уступить наши бѣдныя дѣти.
Гдѣ тутъ справедливость? вступитесь за моего сына“. Съ дру-
гой стороны Пестель, чрезъ сосѣдку свою Пукалову, искалъ
помощи у верховнаго визиря. Аракчеевъ доложилъ государю,
что Адлербергъ награжденъ уже казеннымъ содержаніемъ и
обученіемъ, а Пестель не получилъ отъ казны ничего, обра-
зовался самъ собою и на свой счетъ, а потому заслуживаетъ
преимущества. Государь отвѣчалъ, и матушкѣ своей и другу,
что поступитъ по всей справедливости, и, когда кандидаты
въ герои явились къ нему на смотрѣ, сказалъ имъ: „Господа,
поздравляю васъ всѣхъ прапорщиками новаго гвардейскаго,
Литовскаго, полка“ (нынѣ Московскій). Замѣчательно, что
одинъ изъ состязателей теперь генералъ-адъютантъ, графъ,
андреевскій кавалеръ, министръ ²), а другой повѣшенъ какъ
преступникъ! Судьбы Божіи неисповѣдимы!

Пестель служилъ усердно и честно, былъ храбръ въ сра-

1) Не въ 1811 ли году?

Прим. ред.

2) Графъ Владиміръ Өедоровичъ Адлербергъ скончался 8-го марта 1884 года.

Прим. ред.

364

женіи, но и человѣколюбивъ послѣ боя. Въ 1814 году онъ
былъ адъютантомъ графа Витгенштейна. Его послали съ не-
многими казаками съ какимъ-то порученіемъ въ Баръ-сюръ-
Объ. Прискакавъ въ этотъ городокъ, Пестель видитъ на улицахъ
большое смятеніе. Баварцы вытѣснили французовъ, недавнихъ
своихъ союзниковъ, и грабятъ немилосердно. Изъ одного дома
несутся раздирающіе крики. Пестель входитъ туда съ каза-
комъ и видитъ, что три баварца вытаскиваютъ тюфякъ изъ-
подъ умирающей старухи. Она кричитъ и проситъ пощады.
Пестель сталъ было уговаривать солдатъ, чтобы они сжали-
лись надъ несчастною, а когда они отвѣчали ему ругатель-
ствами, то приказалъ казакамъ выгнать негодяевъ нагай-
ками. Когда они выбѣжали на улицу, раздался голосъ ба-
варскаго маіора, курившаго (въ халатѣ) трубку въ окнѣ вто-
раго этажа. „Что это значить? Бьютъ людей, какъ собак!
Какъ вы смѣете?“ Пестель оглянулся и закричалъ казакамъ:
„Стащить скотину!“ Маіора стащили, и тутъ же высѣкли.
Грабежъ кончился. Баварское начальство пожаловалось, но Вит-
генштейнъ замѣтилъ, чтобы не доводили этого до свѣдѣнія
Александра: тогда было бы еще хуже. Впослѣдствіи Пе-
стель дослужился до полковника и былъ командиромъ Вят-
скаго полка, стоявшаго въ Подоліи. При началѣ греческаго
возстанія, его посылали въ Молдавію и Валахію, чтобы узнать
причинахъ и свойствъ этого возстанія. Въ донесеніи своемъ
онъ сказалъ, что это то же самое, что освобожденіе Россіи
отъ татарскаго ига. Александръ принялъ донесеніе благо-
склонно, но грекамъ, какъ извѣстно, не помогалъ. Лица, за-
мыслившія заговоръ, не могли не принять къ себѣ Пестеля, и
онъ вскорѣ сдѣлался главнымъ действующимъ лицомъ его. Онъ
пріѣхалъ въ Петербургъ. Я видалъ его въ собраніяхъ ма-
сонскихъ ложъ. Онъ молчалъ, и замѣчалъ случаи и лица. Роста
былъ онъ невысокаго, имѣлъ умное, пріятное, но серьезное
лицо. Особенно отличался онъ высокимъ лобомъ и длинными
передними зубами. Уменъ и зубастъ! Участіе его въ замыс-
лахъ революціи явствуетъ изъ офиціальныхъ бумагъ. Какая

365

была его цѣль? Сколько я могу судить, личная, своекорыстная. Онъ хотѣлъ произвести суматоху; пользовались ею, завладѣть верховною властью въ замышленной сумасбродами республикѣ. Достойно замѣчанія, что онъ составилъ себѣ роль, которую чрезъ четверть вѣка разыгралъ съ успѣхомъ другой бунтовщикъ, Лудовикъ-Наполеонъ, по тому непреложному закону, что плохая монархія производитъ республиканцевъ, а плохая республика тирановъ. Достигнувъ верховной власти, Пестель далъ бы несомнѣнно волю своей отцовской крови, сдѣлался бы жесточайшимъ деспотомъ. При слѣдствіи и судѣ, онъ велъ себя твердо и рѣшительно, но не всегда говорилъ правду, и старался оправдаться во многихъ уликахъ; иногда игралъ разныя роли. Есть слухъ, что онъ предъ смертью не хотѣлъ исповѣдываться и причащаться. Это неправда: его не было въ спискахъ причащавшихся у православнаго священника, потому что онъ былъ лютераниномъ. Его приобщалъ тогдашній пасторъ и суперъ-интендентъ Рейнботъ, жившій въ то время подлѣ меня на Черной Рѣчке. Въ первомъ часу ночи пріѣхалъ къ нему адъютантъ генералъ-губернатора (чуть ли не нынѣшній оберъ-форшнейдеръ, завѣдующій просвѣщеніемъ Россіи ¹), разбудилъ его и просилъ пріѣхать въ крѣпость для напутствія приговоренныхъ къ смерти преступниковъ. Рейнботъ впослѣдствіи разсказывалъ мнѣ о послѣднемъ своемъ свиданіи съ Пестелемъ. Онъ нашелъ его не упадшимъ въ духѣ, но безпокойнымъ и тревожнымъ. Послѣ первыхъ словъ о поводѣ къ этому свиданію, Пестель началъ говорить о своемъ дѣлѣ, сталъ оправдываться, жаловаться на несправедливость суда и приговоръ, причемъ безпрестанно хватался за галстухъ. Рейнботъ, выслушавъ его внимательно, сказалъ ему: „Теперь вамъ не до свѣта и не до его мнѣній: вы должны помышлять о томъ, что вскорѣ явитесь предъ Бо-

¹) Тайный совѣтникъ Мухановъ, бывшій товарищемъ министра народнаго просвѣщенія Ковалевскаго, назначеннаго на этотъ постъ въ 1858 году.

Прим. ред.

366

гомъ". Въ дальнѣйшей бесѣдѣ, Пестель еще порывался оправдываться, но Рейнботъ наводилъ его на предметъ своего посѣщенія; наконецъ Пестель покорился и исполнилъ обрядъ съ благоговѣніемъ, и просилъ пастора передать послѣднее прости его родителямъ. Вообще, онъ показался Рейнботу неоткровеннымъ іезуитомъ, даже въ эту великую минуту.

2) Кондратій Өедоровичъ Рылѣевъ — соучастникъ Пестеля, но самая рѣзкая ему противоположность. Одинъ былъ аристократъ и мѣтиль въ цари; другой — человѣкъ не важный и самъ не зналъ, чего хотѣлъ. Рылѣевъ, небогатый дворянинъ, былъ воспитанъ въ 1-мѣ Кадетскомъ Корпусѣ, показывалъ съ дѣтства большую любознательность, учился довольно хорошо чему учили въ корпусѣ, велъ себя порядочно, но былъ непокоренъ и дерзокъ съ начальниками, и съ намѣреніемъ подвергался наказаніямъ: его сѣкли нещадно; онъ стался выдержать характеръ, не произносилъ ни жалобъ, ни малѣйшаго стона, и, ставъ на ноги, опять начиналъ грубить офицеру. Онъ былъ выпущенъ въ артиллерію, вскорѣ вышелъ въ отставку и былъ, по выборамъ дворянства, засѣдателемъ въ Петербургской Уголовной Палатѣ, служилъ усердно и честно, всячески старался о смягченіи судьбы подсудимыхъ, особенно простыхъ, беззащитныхъ людей. Въ то же время былъ онъ правителемъ дѣлъ Правленія Россійско-Американской Компаніи. Какъ я слышалъ отъ директора компаніи, Ивана Васильевича Прокофьева, онъ въ началѣ своего служенія трустился ревностно и съ большою пользою, но потомъ, одурѣвъ отъ либеральныхъ мечтаній, охладѣлъ къ службѣ и валилъ чрезъ пень колоду. Поэтическаго дарованія онъ не имѣлъ и писалъ стихи негладкіе, но замѣчательные своею желчью и дерзостью. Въ посланіи къ Вяземскому, написанномъ будто бы въ подражаніе Персіевой сатирѣ къ Рубелліи и напечатанномъ въ „Невскомъ Вѣстникѣ“, онъ говорилъ очень явно объ Аракчеевѣ:

> „Надменный временщикъ, и подлый и коварный,
> Монарха хитрый льстецъ и другъ неблагодарный,

367

Неистовий тиранъ родной страны своей,
Взнесенный въ высшій санъ пронырствами злодѣй,
Ты на меня взирать съ презрѣніемъ дерзаешь,
И въ грозномъ взорѣ мнѣ свой ярый гнѣвъ являешь!
Твоимъ вниманіемъ не дорожу, подлецъ!"

Въ одномъ отношеніи Рылѣевъ стоитъ выше своихъ со-
участниковъ. Почти всѣ они, замышляя зло противъ прави-
тельства и лично противъ государя, находились въ его службѣ,
получали чины, ордена, жалованье, денежныя и другія на-
грады. Рылѣевъ, замысливъ дѣйствовать противъ правитель-
ства, пересталъ пользоваться его пособіемъ и милостями.

Въ этомъ отношеніи могу сообщить любопытный анекдотъ,
характеризующій либераловъ всѣхъ временъ и странъ. Ни-
колай Ивановичъ Тургеневъ, будучи статсъ-секретаремъ Го-
сударственнаго Совѣта, пользуясь разными окладами и т. п.,
толковалъ громогласно объ всѣхъ министрахъ, и особенно
истощалъ все свое краснорѣчіе на обличеніе Аракчеева. Въ
началѣ 1824 года, изъявилъ онъ желаніеѣхать заграницу:
ему дали чинъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника, орденъ
Владиміра 3-ей степени и, кажется, тысячу червонцевъ на
проѣздѣ. Тургеневъ обѣдывалъ обыкновенно въ Англійскомъ
Клубѣ и послѣ обѣда возвращался домой пѣшкомъ, но, вскорѣ
уставая отъ хромоты, отдыхалъ на скамьѣ аллеи Невскаго
Проспекта. Вечеромъ въ апрѣлѣ (1824), мы шли съ Булга-
ринымъ по проспекту, увидѣли отдыхающаго Тургенева и
присѣли къ нему. Булгаринъ сталъ разсказывать, какъ я
наканунѣ въ большой компаніи уличалъ гравера Уткина въ
лѣности, и говорилъ: „ты выгравировалъ картофельный носъ
Аракчеева, получилъ за то пенсію и пересталъ работать“.
Булгаринъ думалъ, что разсмѣшитъ Тургенева—вышло иное.
Онъ сказалъ съ нѣкоторою досадою: „съ чего взяли, будто
у Аракчеева картофельный носъ: у него умное русское лицо!
Насъ такъ и обдало кипяткомъ. „Вотъ наши либералы!“ ска-
зали мы въ одинъ голосъ: „дай имъ на водку, все простятъ!“

Воротимся къ Рылѣеву. Откуда могли залѣзть въ его

*

368

голову либеральныя идеи? Прочіе заговорщики воспитаны
были заграницею, читали иностранныя книги и газеты, а
этотъ неучъ, котораго мы обыкновенно звали „цивибелемъ“,
откуда набрался этого вздору? Изъ книги „Сокращенная
Библіотека“, составленной для чтенія кадетъ учителемъ
корпуса, даровитымъ, но пьянымъ, Желѣзниковымъ, который
помѣщалъ въ ней цѣликомъ разные республиканскіе разсказы,
описанія, рѣчи, изъ тогдашнихъ журналовъ. Утверждаютъ,
что мятежники 14-го декабря были большею частью лице-
исты. Неправда, были два лицеиста, Пущинъ и Кюхельбе-
керъ, да и послѣдній былъ полоумнымъ: большею частью
были въ числѣ ихъ воспитанники 1-го Кадетскаго Корпуса,
читатели библіотеки Желѣзникова. Заманчивыя идеи либе-
рализма, свободы, равенства, республиканскихъ доблестей
ослѣпили молодаго, недообразованнаго человѣка! Читай онъ
по-французски и по-нѣмецки, не говорю уже по-англійски,
онъ съ ядомъ нашелъ бы и противоядіе. За улыбающимися
обѣщаніями и свѣтлыми мечтами 1789 года, резверзла бы
предъ нимъ пасть свою гидра 1793 года! Революціи 1830 и
1848 годовъ имѣли благія послѣдствія для направленія умовъ
въ Европѣ, показавъ, что, за свободою для народовъ, не по-
нимающихъ ея и къ ней непривыкихъ, слѣдуетъ своеволіе;
за своеволіемъ жесточайшій деспотизмъ. Мечтанія и обаянія
пылкаго оптимизма исчезаютъ предъ свѣтомъ исторіі. Ка-
жется, опытъ научилъ насъ, что извѣстный образъ правленія,
какъ пища человѣческая, равно несвойственъ всѣмъ наро-
дамъ. Націи холодныя, разсудительныя, притомъ нравствен-
ныя и преимущественно прозаически-протестантскія, могутъ
жить подъ правленіемъ разсудка и права, выражающихся
формою представительною. Англичане, шведы, датчане, гол-
ландцы, сѣверные германцы (а не глупые австрійцы), сѣверо-
американцы, подъ этою формою живутъ счастливо и успѣшно.
Народы племенъ романскаго и славянскаго къ ней неспо-
собны: у нихъ должна царствовать палка, да и палка. Упаси
бывало Боже, въ двадцатыхъ годахъ, возгласить эти прѣсныя

369

математическія истины: поднимутъ тебя на смѣшки, выста-
вятъ дуракомъ и, что еще хуже, подлецомъ, рабомъ и шпіо-
номъ! Большинство либеральныхъ умовъ было такъ велико,
что его рѣшенія считались мнѣніемъ общимъ, за немногими
исключеніями; къ нему привыкли, какъ къ закону всесильной
моды, никто не смѣлъ ему противорѣчить, въ немъ сомнѣ-
ваться. П въ этой толпѣ олуховъ и пустомелей вращались
лица, замыслившія мятежъ и перемѣну правительства, но
такъ какъ они говорили такъ же, какъ всѣ, никто не замѣ-
чалъ ихъ, и потому неудивительно, что объдный генералъ-
губернаторъ графъ Милорадовичъ, въ эпоху общаго жуж-
жанія, не могъ отличить мухъ ядовитыхъ отъ просто жуж-
жавшихъ и только грязныхъ. Къ тому же запѣвалами въ
этомъ хорѣ были аристократы, подававшіе тонъ въ высшемъ
обществѣ. Вотъ за ними и полѣзли мошки и букашки.

Рылѣевъ былъ не злоумышленникъ, не формальный револю-
ціонеръ, а фанатикъ, слабоумный человѣкъ, помѣшавшійся на
пунктѣ конституціи. Бывало сядетъ у меня въ кабинетѣ и возь-
метъ „Гамбургскую Газету“; читаетъ, ничего не понимая,
строчку за строчкою; дойдетъ до слова constitution (консти-
туція), вскочить и обратится ко мнѣ: „Сдѣлайте одолженіе,
Николай Ивановичъ, переведите мнѣ, что тутъ такое. Должно
быть очень хорошо!" Фанатизмъ силенъ и заразителенъ, и по-
тому неудивительно, что необразованный Рылѣевъ успѣлъ
увлечь за собой людей, которые были несравненно выше
его во всѣхъ отношеніяхъ, напримѣръ, Александра Бестужева.
Однажды шли они вдвоемъ изъ засѣданія Общества Соревно-
вателей Просвѣщенія и Благотворительности и толковали,
какимъ образомъ можетъ быть направлено это общество къ
какой либо высшей, практической цѣли. Тогда Рылѣевъ от-
крылъ Бестужеву о замыслѣ и поступкахъ, по его словамъ,
благородныхъ людей, имѣющихъ цѣлью преобразованіе Россіи,
и взялъ съ него слово приступить къ этому скопищу. Съ Ни-
колаемъ Тургеневымъ Рылѣевъ познакомился у меня, 4-го
октября 1882 года, на празднованіи десятилѣтія „Сына Оте-

Н. И. ГРЕЧЬ.

24

370

чества". Меня и многихъ изумило, что надутый аристократъ
и геттингенскій дурень долго бесѣдовалъ съ плебеемъ и ка-
детомъ, который даже не говорилъ по-французски. Могли ли
мы воображать, о чемъ они толкуютъ и до чего дойдетъ бѣд-
ный цвибель! Рылѣевъ сдѣлался двигателемъ и душою этого
дѣла, искалъ, набиралъ соумышленниковъ, внушалъ имъ свои
революціонныя мечтанія, писалъ сатирическіе и возмутитель-
ные стихи.

Сообщу средства, какими эти господа вербовали рекрутъ,
въ которыхъ предполагали законный по нимъ ростъ. Однажды
Рылѣевъ сидѣлъ у меня вечеромъ въ кабинетѣ, одинъ со
мною, и толковалъ о разныхъ неинтересныхъ предметахъ.
Вдругъ сказалъ онъ:

— Удивительно, какъ иногда можно очутиться въ непріят-
номъ положеніи.

— Точно, отвѣчалъ я,— мало ли что бываетъ.

— А что по вашему, спросилъ онъ:—было бы вамъ не-
пріятнѣе всего?

— Всего непріятнѣе было бы,— отвѣчалъ я,— если бы мнѣ
слѣдовало завтра заплатить три тысячи рублей, которыя я
долженъ на честное слово, и у меня не было бы ни ко-
шѣйки.

— Это пустое,— сказалъ Рылѣевъ:—есть случаи гораздо
непріятнѣе.

— А какіе, напримѣръ?

— Вотъ,— сказалъ онъ, вперивъ въ меня свои вѣчнодви-
жущіеся маленькіе глаза.— Если бы вамъ открыли, что суще-
стствуетъ заговоръ противъ правительства, и пригласили бы въ
него вступить? А? что бы вы сдѣлали?

— Это рѣшить нетрудно,— отвѣчалъ я хладнокровно, и
вовсе тогда не подозрѣваю, что онъ говорить это съ какимъ
либо намѣреніемъ:— я поступилъ бы съ пріятелемъ, какъ со-
вѣтовалъ графъ Растопчинъ поступать съ французскими шпіо-
нами: за хохолъ да и на съѣзжую.

— Возможно ли,— сказалъ онъ,— такъ думать! Подумайте,

["371", "если бы заговоръ былъ составленъ для блага и спасенія государства, какъ, напримѣръ, противъ Павла Перваго.", "— Нѣтъ, Кондратій Өедоровичъ,— отвѣчалъ я,— заговоры составляются не для блага государства, а для удовлетворенія тщеславія или корыстолюбія частныхъ лицъ. Пользы они не принесутъ никакой, кромѣ горькаго урока. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

372

кой глупый семинаристъ судить о литературѣ, о политикѣ? Можетъ ли онъ быть хорошимъ, вѣрнымъ подданнымъ? А ему вѣрятъ, а не вѣрятъ мнѣ, извѣстному писателю, дворянину, отцу семейства; стану ли я измѣнять правительству, дѣйствовать вопреки его видамъ?.." При этихъ словахъ, сказанныхъ безъ умысла, отъ глубины души, Муравьевъ, видимо, смутился, тотчасъ уѣхалъ и уже не являлся болѣе.

Третья вербовка была еще оригинальнѣе. Въ ноябрѣ 1825 г., за мѣсяцъ до вспышки, я обѣдалъ у Булгарина съ Батеньковымъ и Погодинымъ. Батеньковъ пилъ досуха, и въ концѣ обѣда спросилъ еще шампанскаго. Эти господа въ послѣднее время пили непомѣрно, какъ бы стараясь тѣмъ придать себѣ духу или выбить что-то изъ ума и памяти. Булгаринъ, не желая оскорбить чувство бережливости своей, сказалъ ему: „Пойдемъ ко мнѣ въ кабинетъ и выпьемъ тамъ на просторѣ". Встали и пошли. На столъ поставили бутылку, наполнили стаканы. Батеньковъ, развалившійся съ трубкою въ зубахъ на диванѣ, духомъ выпилъ стаканъ, крякнулъ и сказалъ:

— Ахъ, какъ все гадко въ Россіи! Житья скоро не будетъ. Неправда ли, Николай Ивановичъ?

— Кому пызнать это, — отвѣчалъ я, — если не вамъ, мизинцу правой руки государственной!

— Нѣтъ, — продолжалъ онъ, — невтерпежъ приходитъ. Булгаринъ испугался этихъ словъ изъ устъ Батенькова.

— Ну, полно, — сказалъ онъ, — что ты людей морочишь, аракчеевскій шпіонъ.

— Молчи, — возразилъ Батеньковъ: — я не съ тобою говорю. Ты полякъ, и чѣмъ для насъ хуже, тѣмъ для васъ лучше. Я говорю съ Николаемъ Ивановичемъ: онъ сынъ отечества, и согласится со мною, что все это надо передѣлать и перемѣнить.

— Да нашли ли вы на то средство? — сказалъ я, чтобы сказать что нибудь.

— Нашелъ! Надобно составить тайное общество, набрать

373

въ него, сколько найдется, честныхъ людей въ Россіи, при-
брать въ руки власть и разсадить этихъ людей по всѣмъ
мѣстамъ. Тогда Россія переродится.

Булгаринъ трусилъ и показывалъ мнѣ знаками, чтобы я
не соглашался. Батеньковъ продолжалъ:

— Конечно вы, Николай Ивановичъ, не откажетесь вступить въ такое общество?

— Разумѣется, не откажусь.

Булгаринъ поблѣднѣлъ. Батеньковъ поднялся, выпустилъ
трубку изо рта.

— Въ самомъ дѣлѣ? — спросилъ онъ.

— Въ самомъ дѣлѣ, — отвѣчалъ я: — только у меня есть
одно маленькое условіе.

— Какое?

— Чтобы предсѣдателемъ этого общества былъ оберъ-
полиціймейстеръ Иванъ Васильевичъ Гладковъ.

Булгаринъ восхитился, расхохотался и закричалъ:

— Ай да Гречъ! браво, браво! предсѣдатель Гладковъ!

Батеньковъ возразилъ съ досадою:

— Да вы шутите, Николай Ивановичъ?

— И вы, конечно, шутите, Гаврило Степановичъ, отвѣ-
чалъ я.

Разговоръ принялъ другое направленіе. Я приписывалъ
эти отзывы Батенькова внушеніямъ паровъ шампанскаго, не
воображая, чтобы членъ Совѣта военныхъ поселеній могъ въ
здравомъ умѣ говорить такія вещи. Чрезъ нѣсколько дней
послѣ 14-го декабря, узналъ я, что и онъ былъ въ этомъ
заговорѣ. Не приписываю себѣ никакой заслуги, что не по-
палъ самъ въ эту кутерьму. Меня предохранила отъ того,
вопервыхъ, семеновская исторія: въ ней видѣлъ я, какъ
легко было запутаться однимъ словомъ, однимъ какимъ либо
необдуманнымъ шагомъ. Вовторыхъ, берегла меня милость
Божія! Сколько запутано было въ это дѣло людей, винов-
ныхъ столько же, какъ и я, слышавшихъ дерзкія рѣчи и
не донесшихъ о нихъ, потому что считали ихъ пустыми и

374

ничтожными. Такъ, напримѣръ, въ донесеніи слѣдственной комиссіи отзывъ Якубовича („вы хотите быть головами, господа! Пусть такъ, но оставьте намъ руки“) сказанъ былъ въ моемъ присутствіи. Это было въ субботу, 26-го ноября, на обѣдѣ у директора Американской Компаніи, Ивана Васильевича Прокофьева. Обѣдали у него, сколько помню, Θ. Н. Глинка, Батеньковъ, Якубовичъ, Рылѣевъ, Михаилъ Кюхельбекеръ, Александръ Бестужевъ, Штейнгель, Мухановъ, я и еще нѣ сколько человекъ. Булгарина, помнится, не было. Бесѣда была шумная, веселая и препріятная. Добрый хлѣбосолъ ходилъ вокругъ стола и подливалъ вина, добываемаго за шкуры сивучей и котиковъ, не догадываясь кого подчиваетъ. Вдругъ Батеньковъ спросилъ:

— А гдѣ Николай Ивановичъ Кусовъ? (тогдашній городской голова).

Прокофьевъ отвѣчалъ ему:

— Остался за Невою (которая тогда только что стала).

— Голова! — сказалъ Батеньковъ: — какое славное званіе голова! ну что значитъ противъ этого какой нибудь маіоръ ¹)! Ахъ, если бы быть головою!

¹) Г. Завалишинъ (см. „Древняя и Новая Россія“ т. III, 1876 г. стр. 211) сдѣлалъ слѣдующую поправку къ этому мѣсту записокъ Греча: Во-первыхъ, всѣмъ извѣстно, что обѣды у Ивана Васильевича Прокофьева, сибиряка по прошсхожденію и великаго хлѣбосола (такъ называемые „обѣды съ министрами“, потому что на нихъ бывали и министры), никогда не давались въ субботу, а были постоянно по пятницамъ; во-вторыхъ, 26-го ноября никто изъ военныхъ и быть не могъ, потому что и тогда уже (хотя и не такъ шумно, какъ внослѣдствін, безъ газетнаго оглашенія, какъ теперь это водится) бывали также георгіевскіе парады и праздники, отвлекавшіе военныхъ, а георгіевскихъ кавалеровъ было тогда еще очень много, за отечественную войну; въ-третьихъ, день 26-го ноября былъ въ 1825 году не въ субботу, а въ четвергъ, такъ какъ, даже по воспоминаніямъ и самого Греча, не могъ быть въ субботу, потому что Гречь, говоря далѣе о В. К. Кюхельбекерѣ, разсказываетъ, что 29-го ноября было воскресенье, слѣд. 26-е не могло быть въ субботу; въ-четвертыхъ, Михайло Кюхельбекеръ не могъ быть на обѣдѣ, потому что не былъ даже знакомъ съ Прокофьевымъ и никогда у него не бывалъ, да и не имѣлъ повода

11

375

Якубовичъ сказалъ на это:

— Будьте головами, только намъ развляжите руки.

Всѣ мы, непричастные къ Удольфскимъ таинствамъ, при-

быть; бывалъ же братъ его, Вильгельмъ, и то только по связи съ жившими
въ самомъ домѣ Росс. - Америк. Компаніи, Рылѣевымъ, секретаремъ, или
правителемъ дѣлъ управленія Компаніи, и Орестомъ Сомовымъ, помощни-
комъ Рылѣева. Кромѣ того, изъ упоминаемыхъ Гречемъ не было на обѣдѣ
ни Александра Вестужева, ни Муханова. Въ-нятыхъ, если бы это было
26-го ноября, то Нева не могла бы помѣшать Кусову пріѣхать, такъ какъ
въ 1825 году она стала въ день праздника Введенія Пресвятныя Богоро-
дицы, 21-го ноября; а наконецъ, и это лучше всего, Кусовъ-то именно и
присутствовалъ на этомъ обѣдѣ (онъ былъ старшій изъ директоровъ Рос-
сійско Американской Компаніи и предсѣдатель ея правленія; третій ди-
ректоръ былъ Андрей Ивановичъ Северинъ), и именно разсказъ Кусова
объ одномъ обстоятельствѣ и подалъ Батенькову поводъ къ возраженію,
разумѣется, не такому нелѣному, какое приписываетъ ему Гречь; потому
что спирашивается: какой смыслъ могли бы имѣть слова, приводимыя Гре-
чемъ: „голова! какое славное званіе! ну, что значитъ противъ этого какой
нибудь маіоръ!“ Всякій пойметъ, что приплетать тутъ какого нибудь
маіора было бы ни къ селу, ни къ городу, какъ говорится, потому что
сравненіе съ маіорскимъ чиномъ или званіемъ никакъ уже не могло бы,
конечно, служить мѣриломъ значенія какого нибудь важнаго мѣста, долж-
ности или званія; къ тому же, Н. И. Кусовъ даже лично самъ былъ уже
тогда въ чинѣ выше маіора.

Я самъ присутствовалъ на этомъ обѣдѣ, какъ представившій обсуж-
давшійся тогда въ общихъ собранияхъ проектъ о преобразованіи управле-
нія колоніями и о расширеніи колоніи Россъ въ Калифорніи.

Начать съ того, что этотъ обѣдъ былъ въ исходѣ октября, а не ноября.
Кусовъ сталъ разсказывать объ одномъ непріятномъ столкновеніи съ по-
лиціею по городскому управленію. Батеньковъ доказывалъ Кусову, что ему
не слѣдуетъ уступать, и сказалъ: „такъ зачѣмъ же вы и голова?“—„Что
дѣлать, отвѣчалъ Кусовъ,— у насъ, какъ вы знаете, городской голова хо-
рошъ только, какъ исполнитель приказаній, а въ другомъ не имѣть пи-
какого значенія“. — „Вотъ то-то и есть, Пиколай Ивановичъ! — возразилъ
Батеньковъ,— а вотъ, еслибы я былъ здѣсь городскимъ головою, то у
меня званіе головы и въ Петербургѣ значило бы не меньше, чѣмъ лорда-
маіора въ Лондонѣ“. (Lord-Mayor, лордъ-меръ Лондона).

Всякій пойметъ, что былъ большой смыслъ сравнивать городскаго
голову съ лордомъ-маіоромъ Лондона, и чистая безсмыслица сравнивать
его съ „какимъ нибудь маіоромъ“.

376

няли эти слова раненаго на Кавказѣ офицера, съ повязанною головою, за желаніе его подраться съ горцами. И сколько такихъ порывовъ и намековъ промелькнуло у насъ мимо ушей!

Какая была цѣль Рылѣева? Онъ самъ ее не зналъ. Учреждёніе ли конституціоннаго правленія, водвореніе ли республики? только бы пошумѣть, подраться, пролить крови и заслужить статью въ газетахъ, а потомъ въ исторіи. Нечего сказать! Завидная слава!

12-го декабря, въ бывшемъ у него въ квартирѣ предуповительномъ собраніи заговорщиковъ, онъ вынудилъ у нихъ согласіе взбунтовать войска и народъ 14-го числа, и потомъ, при слѣдствіи, откровенно признался, что былъ главнымъ дѣятелемъ, и если бы хотѣлъ, то могъ бы все остановить.

14-го декабря Рылѣевъ самъ на площади не сражался, но бѣгалъ повсюду, какъ угорѣлая кошка, поощрялъ своихъ соумышленниковъ, приглашалъ людей изъ народа къ участію въ бунтѣ, причемъ происходили иногда сцены пресмѣшныя и оригинальныя. Когда начала напирать гвардія и впереди ея корпусный командиръ, генералъ Воиновъ, Рылѣевъ закричалъ мужикамъ:

— Что вы стоите, братцы! Бейте ихъ: они ваши злодѣи!

— Да чѣмъ прикажете?

— Хоть вотъ этими полѣньями,— сказалъ онъ, указавъ на дрова, складенные у забора Исаакіевской церкви.

— Помилуйте, ваше благородіе,— отвѣчали ему,— какъ можно! Дрова-то казенные!

Когда кончилась драка, Рылѣевъ скитался не знаю гдѣ, но къ вечеру пришелъ домой. У него собралось нѣсколько героевъ того дня, между прочими баронъ Штейнгель: они сѣли за столъ и закурили сигары. Булгаринъ, жестоко ошеломленный взрывомъ, о которомъ онъ имѣлъ темное предчувствіе, пришелъ къ нему часовъ въ восемь, и нашелъ честную компанію, преспокойно сидящую за чаемъ. Рылѣевъ всталъ, преспокойно отвелъ его въ переднюю и сказалъ:

377

„Тебѣ здѣсь не мѣсто. Ты будешь живъ, ступай домой. Я погибъ! Прости! Не оставляй жены моей и ребенка“. Поцѣловалъ онъ его и выпроводилъ изъ дому. Онъ не только не устрашался смерти, но и встрѣчалъ ее съ какою-то гордою радостью. Выслушавъ смертный приговоръ, онъ написалъ къ женѣ своей письмо слѣдующаго содержанія:

„Богъ и государь рѣшили участь мою, я долженъ умереть, и умираю смертью позорною, да будетъ Его святая воля! Мой милый другъ! Предайся и ты волѣ Всемогущаго, и Онъ утѣшить тебя! За душу моли Бога: Онъ услышитъ твои молитвы; не ропщи ни на Него, ни на государя, это будетъ безразсудно и грѣшно: намъ ли постигнуть неисполнѣдимыя судьбы непостижимаго? Я ни разу не возропталъ во все время моего заключенія, и за то Духъ Святой дивно утѣшилъ меня; подивись, мой другъ, и въ сію минуту, когда я занять только тобою и нашею малюткою, я нахожусь въ такомъ утѣшительномъ спокойствіи, что не могу выразить тебя. О, милый другъ! какъ спасительно быть христіаниномъ! Благодарю моего Создателя, что Онъ меня просвѣтилъ и что я умираю во Христѣ. Это дивное спокойствіе порукою, что Творецъ не оставитъ ни тебя, ни нашей малютки. Ради Бога, не предавайся отчаянію, ищи утѣшенія въ религіи. Я просилъ нашего священника, чтобы посѣщалъ тебя, слушай совѣтовъ его и поручи ему молиться о душѣ моей. Отдай ему одну изъ золотыхъ табакерокъ, въ знакъ признательности моей, или, лучше сказать, на память, потому что возблагодарить его можетъ одинъ Богъ за то благодѣяніе, которое онъ оказалъ мнѣ своими бесѣдами. Ты не оставайся здѣсь долго, а старайся кончить скорѣе дѣла свои и отправиться къ почтеннѣйшей матушкѣ. Проси ее, чтобы она простила меня, равно всѣхъ родныхъ своихъ проси о томъ же. Екатеринѣ Ивановѣ ¹) и дѣтямъ ея кланяйся, и скажи, чтобы она не роптала на меня за И. П. ²): не я его вовлекъ въ

¹) Родственница Рылѣева, генеральша Малютина.

²) Сынъ Малютиной.

378

общую бѣду—онъ самъ это засвидѣтельствуетъ. Я хотѣлъ было просить свиданія съ тобой, но раздумалъ, чтобы не разстроить тебя. Молюсь за тебя и Настеньку и за бѣдную сестру молю Бога и буду всю ночь молиться. Съ разсвѣтомъ будетъ у меня священникъ, мой другъ и благо-dѣтель, и опять причаститъ меня. Настеньку благословляю мысленно нерукотвореннымъ образомъ Спасителя и поручаю всѣхъ васъ святому покровительству живаго Бога! Прошу тебя болѣе всего заботиться о воспитаніи ея; я желалъ бы, чтобы она воспитана была при тебѣ. Старайся перелить въ нее свои христіанскія чувства и она будетъ счастлива, не смотря ни на какія превратности въ жизни, и когда будетъ имѣть мужа, то осчастливитъ и его, какъ ты, мой милый, мой неоцѣненный другъ, осчастливила меня въ продолженіе восьми лѣтъ. Могу ли, мой другъ, благодарить тебя словами? они не могутъ выражать чувствъ моихъ. Богъ вознаградить за все!

„Почтеннѣйшей П. В. моя душевная, искренняя, пред- смертная благодарность. Прощай, велятъ одѣваться. Да будетъ его святая воля.

„Твой искренній другъ Кондратій Рылѣевъ. 13-го іюля 1826 года“.

Онъ сдѣлалъ къ письму коротенькую приписку, въ ко- торой распоряжался какою-то неважною суммою, будто ѣхалъ на дачу. Онъ былъ изъ числа тѣхъ трехъ несчастныхъ, ко- торые сорвались съ петли и были повѣшены вторично. Го- ворятъ, онъ сказалъ при томъ: „и въ этомъ неудача!“ Можно сказать, что онъ погибъ отъ несваренія въ желудкѣ нераз- жеванной либеральной пищи.

3) Сергѣй Ивановичъ Муравьевъ-Апостолъ, сынъ бывшаго въ Мадридѣ русскимъ посланникомъ, Ивана Матвѣевича Муравьева-Апостола (человѣка необыкновеннаго ума, познаній, учености, талантовъ), воспитанъ былъ въ Парижѣ, въ Политехническомъ Училищѣ, служилъ въ Семеновскомъ полку и былъ, во время бунта (въ 1820 г.), командиромъ

379

роты его величества, оказавшей непослушаніе. Онъ былъ
любимъ и уважаемъ своими солдатами, употреблялъ всѣ сред-
ства, чтобы удержать ихъ, но не успѣлъ въ томъ. Его пере-
вели въ армію подполковникомъ въ Черниговскій шѣхотный
полкъ. Вѣроятно, эти неудачи по службѣ распалили дре-
мавшія въ немъ страсти. Я видалъ Сергѣя Ивановича Му-
равьева въ домѣ Алексѣя Николаевича Оленина: онъ былъ
не очень сообщителенъ, по учтивъ, привѣтливъ и пріятенъ
въ обращеніи, разумѣется, съ душкомъ аристократическимъ.
Въ тѣсномъ кругу былъ онъ веселъ и остеръ. Однажды
Алексѣй Николаевичъ Оленинъ жаловался на необразованность
нашей публики, именно, что въ одномъ публичномъ чтеніи
въ Императорской Библіотекѣ слетѣло съ верхней галлереи
яблоко. „Cela doit vous faire plaisir, сказалъ Муравьевъ! On a
ecouté avec fruit“ ¹). Нравомъ онъ казался очень кротокъ, и
въ немъ никакъ нельзя было подозрѣвать того изступленнаго
революціонера, того безумнаго предводителя шайки мятеж-
никовъ (и еще обманутыхъ), какимъ онъ явился впослѣд-
ствіи. Общество людей, въ обыкновенное время похоже на
озеро, гладкое въ безвѣтріе. Когда буря всколышетъ его,
поднимутся на поверхность такія уродливыя гадины, о су-
ществованіи которыхъ нельзя было бы и подумать. Конечно,
Сергѣй Муравьевъ получилъ идеи и направленіе отъ воспитанія
своего во Франціи, но сколько молодыхъ людей русскихъ,
воспитанныхъ тамъ, остались чистыми и вѣрными! По всему
видно, что Сергѣй Муравьевъ дѣйствовалъ рѣшительно, твердо,
по внутреннимъ убѣжденіямъ, и остался имъ вѣренъ до
конца. Онъ привезенъ былъ въ петербургскую крѣпость
въ концѣ января. Когда его посадили въ казематъ, онъ
написалъ на оборотѣ оловянныхъ тарелокъ, на которыхъ
подавалось кушанье арестантское: „Сергѣй Муравьевъ здѣсь“.
Съ тѣхъ поръ стали давать имъ посуду глиняную. Отцу
позволили посѣтить его въ тюрьмѣ. Старый дипломатъ огор-

¹) Это должно быть вамъ пріятно. Слушали не безъ плода.

380

чился, увидѣвъ сына своего въ изодранномъ мундирномъ
сюртукѣ, обрызганномъ кровью (Сергѣй Муравьевъ былъ
раненъ, когда его взяли), и сказалъ, что пришлетъ ему другое
платье.—„Не нужно“, отвѣчалъ сынъ: „Я умру съ пятнами
крови, пролитой за благо отечества!“ Такое ослѣпленіе не-
постижимо! Несчастные слѣпцы не видѣли, что ведутъ свое
отечество на край гибели. Удайся хотя часть ихъ безразсуд-
наго, нелѣпаго и глупаго замысла, пропала бы Россія, сто-
явшая при кончинѣ Александра на высокой степени славы и
могущества.

Я полагаю, что виною дѣйствій Сергѣя Муравьева была
семеновская исторія. Не случись ея, онъ преспокойно про-
служилъ бы въ гвардіи, получалъ бы чины, или поступилъ бы
въ флигель-адъютанты, женился бы на богатой барынѣ и
былъ бы теперь гдѣ нибудь хорошимъ военнымъ губернато-
ромъ. Нѣтъ сомнѣнія, что начала либерализма были посѣяны
въ немъ воспитаніемъ и обученіемъ во Франціи, но они за-
глохли бы въ шумѣ свѣта, высохли бы отъ лучей царской ми-
лости: "остался бы человѣкъ благородный, умный, полезный оте-
честву. Онъ командовалъ въ Семеновскомъ полку ротою его
величества, которая любила его какъ отца. Прибывъ благо-
временчо въ казармы, онъ успѣлъ бы усмирить волненіе, но
какая-то нелѣпая вѣсть вновь воспалила солдатъ. „Ваше
высокоблагородіе! кричали они: не троньте насъ, мы идемъ
за своихъ“. Переводъ его въ армію, заградивъ ему путь
службы, возбудилъ ненависть къ престолу въ высшей сте-
пени, а бесѣда съ Пестелемъ и другими поддержала этотъ
огонь, и Муравьевъ ринулся въ бездну.

Достойно замѣчанія, что однимъ изъ первыхъ крикуновъ-
либераловъ въ Южной арміи былъ знаменитый впослѣдствіи
начальникъ Штаба жандармовъ, Леонтій Васильевичъ Ду-
бельтъ. Когда арестовали участниковъ мятежа, всѣ спраши-
вали: „Что же не берутъ Дубельта?“ Впрочемъ долгъ спра-
ведливости требуетъ сказать, что Дубельтъ, въ послѣдней
своей старости, велъ себя какъ честный и благородный че-

381

ловѣкъ; если не сдѣлалъ много добра, то отвратилъ много зла, и старался помочь и пособить всякому. Онъ былъ очень полезенъ при безтактномъ Бенкендорфѣ и при добромъ, умномъ, но безпечномъ Орловѣ. Главнымъ недостаткомъ его было, что онъ обѣщалъ многое, чего не могъ исполнить. Еще имѣли на него большое вліяніе женскіе глазки.

Братъ Сергѣя Ивановича, Ипполитъ, убитъ былъ при усмиреніи мятежа при Бѣлой Церкви. Матвѣй Ивановичъ, другой братъ, человѣкъ слабаго тѣлосложенія, малорослый, тщедушный (тяжело раненый въ 1831 г.), какъ видно, увлекся Сергѣемъ: увидѣвъ всю важность своего преступенія, онъ впалъ въ отчаяніе и искренно раскался. По прощеніи осужденныхъ за мятежъ, онъ поселился въ Москвѣ.

4) Подпоручика Бестужева-Рюмина я не зналъ, слышалъ только, что онъ былъ нечестивый, безтолковый фанатикъ, не знавшій самъ, чтò говоритъ и дѣлаеть.

5) Петръ Каховскій, уроженецъ Смоленской губерніи, сдѣлался мнѣ извѣстнымъ лѣтомъ въ 1825 году, когда онъ приходилъ въ гости къ Кюхельбекеру, жившему у меня, во время пребыванія семейства моего на дачѣ. Онъ былъ человѣкъ съ виду невзрачный съ ничтожнымъ лицомъ и отопырившеюся губою, которая придавала ему видъ какой-то дерзости. Образованіе его было небольшое. Извѣстно, что онъ былъ убійцею Милорадовича, полковника Стюрлера и еще ранилъ одного офицера. Однажды, вечеромъ, когда пилъ я чай съ Кюхельбекеромъ, пришелъ къ нему Каховскій и между прочимъ разсказалъ о приключеніяхъ своего дѣтства. Онъ былъ въ какомъ-то пансіонѣ въ Москвѣ, въ 1812 году, когда вступили туда французы. Пансіонъ разбѣжался, и Каховскій остался гдѣ-то на квартирѣ. Въ этомъ домѣ поселились французскіе офицеры и съ мальчикомъ ходили на добычу. Однажды приобрѣли они нѣсколько стклянокъ разнаго варенья. Должно было откупорить. За это взялся Каховскій, но какъ-то неосторожно засунулъ палецъ въ горлышко стклянки и не могъ его вытащить. Французы смѣя-

*

382

лись и спрашивали, какъ онъ освободитъ свой палецъ. „А вотъ какъ!“ сказалъ мальчикъ и, размахнувшись, разбилъ стклянку объ голову одного француза. Его приколотили за эту дерзость и выгнали. Это начало объщало многое, и онъ сдержалъ объщанное.

6) Князь Сергѣй Трубецкой — самая жалкая фигура (chevalier de la triste figure) въ этомъ кровавомъ игрищѣ. Длинный, сухопарый, носатый, женатый на дочери графа Лаваля, образованный по-французски, но довольно ограниченный умом․ ․ ․ ․ ․ ․ ․ ․ ․ ․ ․ ․ ․ Я не знаю, почему онъ вошелъ въ славу и почетъ у нашихъ либераловъ. Какъ мужики боялись въ бунтѣ бросать казенными дровами, такъ и либералы, проповѣдывавшіе равенство, охотно забирали подъ свои знамена князей и князьковъ всякаго рода, и Трубецкихъ, и Оболенскихъ, и Щепиныхъ, и Шаховскихъ, и Голициныхъ, и Одоевскихъ, и графовъ, и бароновъ. Cela sonne bien ¹)! Князя Трубецкого всѣ знали за добряка и самаго ничтожнаго человѣка, и потому именно не могли бы подозрѣвать не только въ начальствѣ надъ заговорщиками, но и въ участіи съ ними. Онъ и повелъ себя удивительно. 12-го числа былъ у Рылѣева на сходбищѣ, условился въ дѣйствіяхъ, но, проснувшись на утро 14-го числа, опомнился, струсилъ, пошелъ въ штабъ, присягнулъ новому государю и спрятался у свояка своего, графа Лебцельтерна, австрій-скаго посланника. Когда его схватили и привели къ государю, онъ бросился на колѣни и завопилъ: „la vie, Sire!“ 2) Государь отвѣчалъ съ презрѣніемъ: „Даю тебя жизнь, чтобы она служила тебя стыдомъ и наказаніемъ“. Онъ пережилъ время заточенія и живетъ нынѣ въ полуденной Россіи.

7) Вильгельмъ Карловичъ Кюхельбекеръ,—комическое лицо мелодрамы. Онъ воспитывался въ лицеѣ съ Пушкинымъ, Дельвигомъ, Корфомъ и др., успѣлъ хорошо въ нау-

1) Звонъ отъ того хорошій.

2) Жизни, государь!

383

ках и отличался необыкновеннымъ добродушіемъ, безмѣр-
нымъ тщеславіемъ, необузданнымъ воображеніемъ, которое
онъ называлъ поэзіею, раздражительностью, которую можно
было употреблять въ хорошую и въ дурную сторону. Онъ
былъ худощавъ, долговизъ, неуклюжъ, говорилъ протяжно
съ нѣмецкимъ акцентомъ. По выходѣ изъ лица, былъ онъ
учителемъ въ одной изъ петербургскихъ гимназій; потомъ
поѣхалъ въ чужіе края секретаремъ при Александрѣ Льво-
вичѣ Нарышкинѣ, который было полюбилъ его, но вскорѣ
принужденъ былъ съ нимъ разстаться. Въ Парижѣ Кюхель-
бекеръ свелъ знакомство съ какими-то либеральными лите-
раторами и вздаль читать на французскомъ языкѣ лек-
цію въ Атенеѣ о литературѣ и политическомъ состояніи Рос-
сіи, наполненную вздорными идеями, которые тогда (1820 г.)
были въ модѣ. Часть публики смѣялась надъ нимъ; другая
рукоплескала его выходкамъ. Въ концѣ рѣчи онъ сдѣлалъ
какое-то размашистое двишеніе рукою, ошибъ свѣчу, ста-
канъ съ водою, хотѣлъ удержать и самъ слетѣлъ съ ка-
оедры. Сдинъ сѣдой якобинецъ слушалъ его внимательно
и поддержалъ его словами: „Ménagez-vous, jeune homme! Votre
patrie a besoin de vous“ ¹). Нарышкинъ, узнавъ объ этомъ,
взбѣсился и выгналъ отъ себя Кюхельбекера, который про-
палъ бы въ Парижѣ безъ помощи благороднаго Василья
Ивановича Туманскаго (человѣка съ замѣчательнымъ та-
лантомъ, неизвѣстно почему оставившаго службу и свѣтъ).
Онъ же помогъ Кюхельбекеру пробраться въ Россію. Здѣсь
онъ жилъ то въ Москвѣ, то въ Петербургѣ, издавалъ въ
Москвѣ съ княземъ Одоевскимъ журналъ „Мнемизину“, по-
томъ участвовалъ въ разныхъ изданіяхъ петербургскихъ.
Пушкинъ любилъ Кюхельбекера, но жестоко надъ нимъ из-
дѣвался. Жуковскій былъ званъ куда-то на вечеръ и не
явился. Когда его спросили, зачѣмъ онъ не былъ, онъ отвѣ-
чалъ: „Мнѣ что-то нездоровилось ужъ наканунѣ, къ тому же

¹) Берегите себя, молодой человекъ! Ваше отечество пуждается въ васъ!

384

пришел Кюхельбекеръ, и я остался дома". Пушкинъ написалъ:

„За ужиномъ объѣлся я,
Да Яковъ заперъ дверь оплошно,
Такъ было мнѣ, мои друзья,
И кюхельбекерно и тошно“.

Кюхельбекеръ взбѣсился и вызвалъ его на дуэль. Пушкинъ принялъ вызовъ. Оба выстрѣлили, но пистолеты заряжены были клюквою, и дѣло кончилось ничѣмъ. Жаль, что зарядъ Гекерна былъ не клюквенный! Кюхельбекеръ служилъ въ 1824 году и на Кавказѣ, гдѣ пріятелемъ его былъ Грибоѣдовъ, встрѣтившій его у меня, и съ перваго взгляда принявшій его за съумасшедшаго. На Кавказѣ онъ тотчасъ надѣлалъ глупостей, и Ермоловъ, называвшій его „хлѣбопекаремъ“, выпроводилъ чудака. Въ Петербургѣ онъ занимался литературою, и въ послѣднее лѣто (1825 г.) жилъ у меня, когда семейство мое было на дачѣ, какъ я сказалъ, говоря о Каховскомъ. Въ сентябрѣ онъ отъ меня выѣхалъ и поселился въ домѣ Булатова, что нынѣ Китнера, на углу Почтамтской улицы и Исаакіевской площади. Въ обвинительномъ актѣ сказано, что онъ приступилъ къ обществу вмѣстѣ со многими другими; потомъ, что его приняли послѣ полученія извѣстія о смерти Александра, или даже наканунѣ происшествія. Въ воскресенье, 29-го ноября, онъ объѣдалъ у меня, былъ тихъ, скроменъ, изъявлялъ сожалѣнія о смерти государя и прибавлялъ, улыбаясь: „добрый былъ человѣкъ Александръ Павловичъ; другой царь не такъ поступилъ бы со мною“. 14-го декабря, когда я, въ собраніи моего семейства (изъ постороннихъ были при томъ Булгаринъ, племянникъ его, генерального штаба подпоручикъ Демьянъ Александровичъ Искрицкій и маклеръ Толченовъ), читалъ манифестъ, раздался громкій звонъ колокольчика въ передней, и вошелъ Кюхельбекеръ, разстроенный, со взглядомъ театральнаго бандита, и, не здраваясь ни съ кѣмъ, подошелъ и спросилъ у меня:

385

— Qu'est ce que vous lisez là? Je crois que c'est le manifeste?

— Oui, c'est le manifeste. Ecoutez! ¹) отвѣчалъ я и продолжалъ чтеніе.

Когда я остановился на одномъ какомъ-то пунктѣ, онъ спросилъ порусски.

— А позвольте узнать, отъ котораго числа отреченіе Константина Павловича?

Я отвѣчалъ:

— Я и не видалъ. Посмотримъ: отъ 26-го ноября.

— Отъ 26-го, возразилъ онъ, — хорошо! прощайте!

Булгаринъ, съ которымъ онъ въ то время былъ на ножахъ, сказалъ ему, подавая руку:

— Здравствуйте, Вильгельмъ Карловичъ!

Онъ отвѣчалъ: „здравствуйте и прощайте!“ Съ этими словами онъ ринулся изъ комнаты. Матушка спросила у меня, что съ нимъ сдѣлалось.

— Ничего,— отвѣчалъ я:—вѣроятно пишетъ оду на восшествіе на престолъ.

Это было часу въ двѣнадцатомъ утра. Вскорѣ потомъ актеръ Каратыгинъ и еще кто-то встрѣтили его идущаго въ изступленіи къ Исаакіевской площади.

— Слышали ли вы, — спросилъ одинъ изъ нихъ: — на Исаакіевской площади бунтъ.

— Знаю,— отвѣчалъ Кюхельбекеръ,— это наше дѣло.

Подвигъ его на площади описанъ въ книгѣ барона Корфа, который однако, щадя школьнаго своего товарища, не называетъ его по имени. Онъ мѣтилъ пистолетомъ въ великаго князя Михаила Павловича, которому былъ обязанъ своимъ воспитаніемъ. Онъ былъ его пансіонеромъ, до вступленія въ лицей. Достойно замѣчанія, что люди смѣтливые и проворные не успѣли бѣжать, а взбалмошный и безтолковый

¹) — Что вы читаете? Полагаю, что это манифестъ.

— Да, это манифестъ. Послушайте!

Н. И. ГРЕЧЬ.

25

386

„хлѣбопекарь“ утекъ изъ Петербурга и ушелъ бы заграницу,
еслибы самъ не сдѣлалъ колоссальной глупости.

Когда сдѣлалось извѣстнымъ, что Кюхельбекеръ бѣжалъ,
приняты были всѣ средства, чтобы узнать, гдѣ онъ, и схва-
тить его. И меня при этомъ тревожили. Въ самый день
14-го декабря, часу въ первомъ ночи, когда всѣ въ домѣ у
меня улеглись спать, раздался громкій звонъ колокольчика
у дверей. Я вскочилъ съ постели, накинулъ на себя халатъ
и вышелъ въ гостиную. Двери отворились, и вошелъ полицій-
мейстеръ Чихачевъ, сопровождаемый отрядомъ Санта-Херман-
дада, квартальными, жандармами, драгунами и т. п. Не из-
виняясь въ томъ, что потревожилъ меня, онъ сказалъ мнѣ:
„извольте отвѣчать на эти вопросы“, и подалъ мнѣ бумагу,
на которой было написано: „Гдѣ живетъ Кюхельбекеръ? Гдѣ
живетъ Каховскій?“ При этомъ имени написано было, въ скоб-
ках, у Вознесенскаго моста, въ гостинницѣ Неаполь, въ
домѣ Мюссара. Было еще нѣсколько именъ, которыхъ не
упомню. Я отвѣчалъ:

— Кюхельбекеръ живетъ, сколько я знаю, неподалеку
отсюда, въ домѣ Булатова. У Каховскаго адресъ показанъ,
но вѣрно ли, мнѣ неизвѣстно. О прочихъ не знаю.

— Точно ли такъ? — спросилъ Чихачевъ.

— Точно!

— Знаете ли вы кто написалъ это? Самъ государь.

— Хорошо пишетъ! — сказалъ я.

Полиціймейстеръ откленялся.

Въ четвертокъ (17-го декабря) пришелъ ко мнѣ братъ
мой, стоявшій въ караулѣ въ Зимнемъ Дворцѣ двое сутокъ.
Мы пошли съ нимъ пройтись по улицамъ, и около четырехъ
часовъ подошли обратно къ моей квартирѣ (въ домѣ Бремме ¹),
на углу Новоисаакіевской улицы и Исаакіевской площади.
Я спросилъ, будетъ ли онъ у меня объѣдать. Братъ извинялся

¹) Домъ этотъ теперь перестроенъ, надстроенъ и принадлежитъ Глу-
ховскому.

387

тѣмъ, что не хочетъ въ нынѣшнее смутное время оставлять
свою роту. Вдругъ увидѣли мы жандарма, который усили-
вался разобрать прозваніе домохозяина на бляхѣ дома.

— Кого тебя надобно? — спросилъ я.

— Въ домѣ Бремме ищу коллежскаго совѣтника Греча.

— На что тебя?

— Оберъ- полиціймейстеръ проситъ его придти тотчасъ
къ нему.

— Я этотъ Гречъ, — отвѣчалъ я: — ступай и скажи, что я
сейчасъ буду.

Съ тѣмъ вмѣстѣ сказалъ я брату: „ты знаешь, куда я
иру. Если не ворочусь, отыщи меня и приходи ко мнѣ“.

Нанялъ я извозчика, заѣхалъ къ Булгарину (жившему въ
Офицерской, въ домѣ Струговщикова, нынѣ Сольскаго) и
объявилъ куда йду. Когда я вошелъ въ гостиную оберъ-
полиціймейстера, Александра Сергѣевича Шульгина, онъ, хва-
тивъ полный стаканчикъ рому, и вѣроятно съ утра не первый,
сказалъ мнѣ довольно учтиво:

— Я долженъ попросить у васъ объясненія по одному
дѣлу и прошу васъ сказать сущую правду, по долгу чести
и присяги.

— И безъ этого предисловія, во всякомъ случаѣ, скажу
вамъ сущую правду. Что вамъ угодно знать?

— Знаете ли вы Кюхельбекера?

— Знаю и очень коротко: онъ жилъ у меня все нынѣш-
нее лѣто.

— И вы его узнаете, когда его вамъ покажутъ?

— Непремѣнно.

— Итакъ, пожалуйте.

Онъ ввелъ меня въ другую комнату. Тамъ поднялся съ
софы высокій, худощавый, молодой человѣкъ.

— Кюхельбекеръ ли это?

— Нѣтъ!

— А кто онъ?

— Не знаю.

25*

388

Тогда молодой человѣк возопилъ жалкимъ голосомъ:

— Какъ это, Николай Ивановичъ, вы не хотите узнать меня.
Сколько разъ видали меня у Александра Өедоровича Воей-
кова. Я Протасовъ, племянникъ Александры Андреевны.

Я вглядѣлся и вспомнилъ, что дѣйствительно его тамъ
видалъ.

— Довольно, — сказалъ Шульгинъ: — намъ нѣтъ нужды
знать, кто онъ; довольно того, что онъ не Кюхельбекеръ.

— Въ этомъ я могу васъ увѣрить, сказалъ я; да какъ
вы напали на этого господина?

— Мы ищемъ Кюхельбекера по сообщеннымъ намъ при-
мѣтамъ. Вотъ полиція нашла этого долговязаго господина,
какъ онъ кутилъ въ загородныхъ трактирахъ, и наложила
на него руку. Извините, что я васъ обезпокоилъ.

— Очень радъ, что не больше, — отвѣчалъ я и попросилъ
скорѣе отпустить невиннаго.

Полиція искала Кюхельбекера по его примѣтамъ, которые
описалъ Булгаринъ очень умно и мѣтко. Но въ Петербургѣ
Кюхельбекера не было. Онъ, не знаю какъ, пробрался до
Варшавы, и оттуда легко успѣлъ бы уйти заграницу. Еслибы
онъ говорилъ и имѣлъ дѣло только съ поляками и жидами,
то вѣроятно ускользнулъ бы отъ поисковъ, но судьба навела
его на русскихъ. Онъ вошелъ въ одну харчевню или пивную
лавочку въ Прагѣ (предмѣстье Варшавы) и, увидѣвъ пирую-
щихъ тамъ солдатъ, сѣлъ съ ними, началъ бесѣдовать и
вздумалъ ни съ чего подчивать ихъ пивомъ. Въ этой бесѣдѣ
открылся онъ весь, какъ былъ и какъ описанъ въ примѣтахъ.
Одинъ изъ присутствующихъ, унтеръ-офицеръ гвардіи Волын-
скаго полка, Григорьевъ, догадался, кто долженъ быть этотъ
взбалмошный угоститель, и закричалъ: „братцы, возьмите его;
это Кюхельбекеръ!“ Раба Божія схватили, заковали и отпра-
вили въ Петербургъ. — Такъ какъ главною его виною было,
что онъ мѣтилъ пистолетомъ въ Михаила Павловича, то вели-
кій князь просилъ о пощадѣ его. Кюхельбекеръ не былъ
сосланъ въ Сибирь, а сидѣлъ нѣсколько лѣтъ на гауштах-

389

тахъ въ Финляндіи и въ западныхъ губерніяхъ. Между про-
чимъ содержался онъ въ Динабургской крѣпости, но ходилъ
на свободѣ и занимался обученіемъ дѣтей коменданта. На-
конецъ онъ былъ освобожденъ, жилъ у сестры своей (Глинки)
въ Смоленской губерніи и тамъ умеръ. Великій князь, ко-
нечно, поступилъ великолушно, испросивъ облегченіе судьбы
несчастнаго, но Кюхельбекеръ былъ взбалмошный, полупо-
мѣшанный человѣкъ и не могъ подлежать суду уголовному
(unzurechnungsfähig ¹). Гораздо справедливѣе и человѣко-
любивѣе было бы отправить его на жительство въ деревню
къ сестрѣ въ самомъ началѣ. Виноваты были тѣ, которые
взбаламутили слабую голову.

8) Михаилъ Карловичъ Кюхельбекеръ—братъ Виль-
гельма, но мало на него похожій; твердый характеромъ,
скромный, хорошій морской офицеръ, правдивый и неуступ-
чивый. Онъ видѣлъ все сумасбродство своего брата и старался
его удерживать. «Вообразите, говорилъ Вильгельмъ, братъ
Михайло считаетъ меня дуракомъ». Михаилъ Кюхельбекеръ
увлеченъ былъ въ заговоръ, вѣроятно, дружбою съ Николаемъ
Бестужевымъ и Торсономъ и безропотно подвергался постиг-
шему его жеребью. Братья не видались во все продолженіе
процесса. Когда ихъ вывели изъ каземата (13-го іюня 1826 г.)
на гласисъ Петропавловской крѣпости для выслушанія при-
говора, а можетъ, для отправленія въ Кронштадтъ, востор-
женный Вильгельмъ, еще размягченный въ тюрьмѣ, кинулся
къ Михаилу со слезами и съ высокопарными фразами о
покаяніи, раскаяніи, покорности судьбѣ, и т. п. Михаилъ
отвѣчалъ твердо и спокойно: «Я зналъ, что дѣлалъ, зналъ,
что произойдетъ изъ этого, и безропотно подвергаюсь заслу-
женному». Когда сосланнымъ въ Сибирь предложено было,
въ напутствіе, исполнить долгъ христіанскій, покаяніемъ и
причащеніемъ святыхъ тайнъ, Вильгельмъ, пріобщившись съ
глубокимъ чувствомъ и горькими слезами, просилъ пастора

1) Невмѣняемъ.

390

смягчить затверділое сердце его брата. Михаилъ встрѣтилъ пастора учтиво, почтительно, и спокойно сказалъ: „не чувствую теперь необходимости пріобщаться. Ёду въ Сибирь по рѣшенію правительства, какъ бывало отправлялся въ походъ. Не зная за собою никакого грѣха, думаю, что могу ѣхать и такъ“. Онъ отправился въ Сибирь и безмолнвно исполнялъ все, чего отъ него требовали. По минованіи годовъ каторги, онъ перешелъ на поселеніе, и тамъ познакомился съ одною молодою дѣвицею (кажется, дочерью священника), женился на ней и былъ совершенно счастливъ! Что-жъ? Чрезъ нѣсколько лѣтъ узнали, что онъ когда-то крестиłь съ нею ребенка и бракъ былъ расторгнутъ, на основаніи богопротивнаго закона о духовномъ родствѣ. Что было съ нимъ потомъ, не знаю. Думаю только: „Должно же непремѣнно быть возмездіе на томъ свѣтѣ за бѣдствія, претерпѣваемыя людьми въ нынѣшнемъ отъ варварскихъ законовъ, вымышленныхъ невѣжествомъ, злобою и фанатизмѣ“ ¹).

¹) Дм. Ив. Завалишинъ (см. „Древнюю и Новую Россію“ 1876 г., т. III, стр. 211) замѣчаетъ, по поводу отзыва Н. И. Греча о М. К. Кюхельбекерѣ, что „Михаилъ Карловичъ былъ очень добрый человѣкъ, чрезвычайно услужливый, съ „золотымъ сердцемъ“, какъ говорили, но очень слабаго характера, за что его упрекали лично и постоянно самые лучшіе его пріятели, предвидя большую для него опасность отъ такого недостатка, какъ, къ несчастію, это и сбылось впослѣдствіи, на поселеніи, гдѣ слабость характера именно погубила его, вовлекши въ несоотвѣтственное общество и въ запутанныя семейныя отношенія, повлекшія къ расторжению его брака. Братъ же его не только не вовлекалъ его въ тайное общество, но Михаилъ Карловичъ вовсе и не зналъ, что братъ его участвуетъ въ немъ, какъ и самъ до 14-го декабря не зналъ ничего о тайномъ обществѣ. Попалъ онъ въ довольно высокій разрядъ по ошибкѣ, какъ это объяснилось, къ счастію его, уже слишкомъ поздно. Дѣло было въ томъ, что мало знавшіе офицеровъ Гвардейскаго Экипажа смѣшали его съ Арбузовымъ и дѣлали показанія на Мих. Карл., относившіяся къ Арбузову. Точно также онъ не могъ быть у版权所有ъ 14-го декабря дружбою съ Николаемъ Бестужевымъ и Торсономъ потому, что если и зналъ ихъ, какъ всѣ моряки знали другъ друга, то вовсе не былъ съ ними въ отношеніяхъ даже и простаго знакомства; принялъ же участіе въ дѣйствіи

391

9) **Александръ Ивановичъ Якубовичъ**, капитанъ знаменитаго Нижегородскаго драгунскаго полка, былъ чело- вѣкъ умный и образованный, но самый коварный, безсо- вѣстный, подлый и звѣрскій изъ всѣхъ участниковъ заговора и мятежа. Въ молодости служилъ въ гвардіи и былъ сосланъ на Кавказъ за участіе въ поединкѣ графа А. В. Завадовскаго съ Шереметевымъ (который въ немъ былъ убитъ). Грибоѣ- довъ, бывшій секундантомъ Завадовскаго, отправился туда на службу и, поступивъ въ канцелярію Ермолова, приобрѣлъ его уваженіе и дружбу. Якубовичъ, недовольный Грибоѣдовымъ, по случаю этой дуэли, вызвалъ его въ Тифлисѣ и имѣлъ звѣрство умышленно ранить его въ правую руку, чтобы ли- шить Грибоѣдова удовольствія играть на фортешіано. Къ счастью, рана была неопасна, и Грибоѣдовъ, излечившись, могъ играть попрежнему. Якубовичъ храбро сражался съ горцами, былъ раненъ въ голову и приѣхалъ въ Петербургъ лѣтомъ 1825 года. Онъ ходилъ съ повязкою на головѣ, го- ворилъ громко, свободно, довольно умно и краснорѣчиво, и вошелъ въ сношенія съ шайкою Рылѣева. Въ немъ заговор- щики видѣли нѣчто идеальное, возвышенное: это былъ Дан- тонъ новый революціи. 23-го ноября былъ я на именинахъ Александра Бестужева (въ квартирѣ Сомова, въ домѣ Аме- риканской Компаніи). Бесѣда была пріятельская, веселая, живая, но довольно скромная. Въ одиннадцатомъ часу приѣхалъ изъ театра Якубовичъ и началъ говорить очень дѣльно объ

Гвардейскаго Экипажа на томъ же основаніи, какъ и другіе офицеры. Далѣе весь разсказъ о разговорѣ 13-го юля съ нимъ брата, объ убѣжденіи къ причащенію и вообще о причащеніи будто бы отправляемыхъ въ Сибирь, есть чистѣйшій вымыселъ. Моряки были собраны отдѣльно, такъ какъ для выслушанія приговора ихъ отправляли въ Кронштадтъ; когда вели мимо тѣхъ, которые собраны были въ каре, чтобы вести ихъ на гласисъ, то едва было время, чтобы поздороваться и перемолвить по слову, а не произносить цѣлыя рѣчи и увѣщанія. Въ Сибирь Михаилъ Карловичъ былъ отправленъ только 5-го февраля слѣдующаго года съ Глѣбовѣсскимъ, Рѣпинскимъ и Розеномъ и, слѣдовательно, не имѣлъ надобности въ напутствованіи, котораго, впрочемъ, никому и не предлагали".

392

обязанностяхъ офицера, отряженнаго на отдѣльный постъ: онъ утверждалъ, что такой офицеръ не долженъ связываться словами данной ему инструкціи, а обязанъ дѣйствовать по своимъ соображеніямъ. Собственно либеральнаго и предосудительнаго не было сказано ни слова: въ то время не знали еще о кончинѣ государя. Изъ донесенія слѣдственной когмиссіи видно, что Якубовичъ собственно не вступалъ въ заговоръ, но объщалъ заговорщикамъ свои услуги. Видно, что онъ поступалъ двулично. На площади онъ подходилъ къ государю и предлагалъ ему свои услуги, чтобы убѣдить мятежниковъ сдаться. Государь поручилъ ему сказать имъ, что даруетъ прощеніе всѣмъ, кромѣ главныхъ зачинниковъ. Якубовичъ пошелъ къ нимъ и, воротясь, донесъ, что они не соглашаются. Онъ заговорилъ еще что-то въ полголоса. Государь наклонился, чтобы его выслушать. Вѣроятно, Якубовичъ имѣлъ намѣреніе убить государя, но у него не стало духу къ исполненію. Вечеромъ пріѣхалъ онъ въ домъ генералъ-губернатора, чтобы узнать, что дѣлаетъ графъ Милорадовичъ. Въ это время ѣхалъ къ графу, лежавшему въ конногвардейскихъ казармахъ, адъютантъ его, Александръ Павловичъ Башуцкій. Якубовичъ предложилъ свезти его въ своей каретѣ четверкою. Башуцкій согласился и, войдя въ карету, почувствовалъ, что сѣлъ на пистолеты.

— Это что?

— Они заряжены, — сказалъ Якубовичъ. — Бунтовщики хотѣли меня убить за то, что я не соглашался войти въ заговоръ съ ними.

Якубовичъ является самымъ гнуснымъ лицомъ въ этомъ дѣлѣ. Другіе разбойники и убійцы, Каховскій, Щепинъ и т. п., дѣйствовали безчестно, звѣрски, но съ какимъ-то убѣжденіемъ, а онъ игралъ и словомъ и дѣломъ. Имѣй онъ силу, не знаю, что бы вышло: я слыхалъ, что и въ Сибири оказывалъ онъ ту же безсовѣстность, то же коварство и былъ наказанъ, какъ наказываютъ каторжниковъ. И такой человѣкъ

393

жилъ и дѣйствовалъ между нами! И мы раздѣляли съ нимъ трапезу, мы подавали ему руку!

10) Александръ Александровичъ Бестужевъ, характеръ совершенно противоположный предъидущему: добрый, откровенный, благородный, преисполненный ума и талантовъ, красавецъ собою. Вступленіе его въ эту сатанинскую шайку и содѣйствіе его могу приписать только заразительности фанатизма, неудовлетворенному тщеславію и еще фанфаронству благородства. Отецъ Бестужева, Александръ Федосѣевичъ, умершій рано, какъ я слышалъ, былъ человѣкъ умный и почтенный: онъ издалъ двѣ книги о воспитаніи военнаго юношества. Мать была женщина простаго званія. Александръ Бестужевъ учился въ Горномъ Кадетскомъ Корпусѣ и, вступивъ въ военную службу, былъ адъютантомъ главноуправляющего Путями Сообщенія, генерала Бетанкура, а потомъ поступившаго въ ту же должность герцога Александра Виртембергскаго, брата императрицы Маріи Феодоровны. Онъ влюбился было въ прелестную дочь Бетанкура, успѣлъ снискать ея благоволеніе, но отецъ не соглашался на бракъ его. Бестужевъ впалъ въ уныніе и искалъ развлеченій, при скучной и безотрадной должности адъютанта докладывать о приходящихъ и отказывать докучливымъ. Познакомившись съ Рылѣевымъ, который былъ несравненно ниже его и умомъ, и дарованіями, и образованіемъ, заразился его нелѣпыми идеями, вдался въ омутъ, и потомъ не могъ или совѣстился выпутаться, руководствуясь правилами худо понимаемаго благородства; находилъ, вѣроятно, удовольствіе въ хвастовствѣ и разглагольствіяхъ, и погибъ! Вѣроятно мучило его и желаніе стать выше, подняться до степени аристократовъ, игравшихъ роль въ обществѣ. Мало ему было славы и чести въ русской литературѣ, въ которой онъ явился съ блистательнымъ успѣхомъ и съ нѣкоторыми особенностями въ мысляхъ и оборотахъ, которые одинъ пріятель назвалъ „Бестужевскими каплями“. Повѣсть его „Амалатъ-Бекъ“ и нѣкоторыя другія, написанныя имъ подъ гнетомъ тяжкихъ обстоятельствъ,

394

среди тундръ якутскихъ или подъ солдатскою шинелью въ
ущеліяхъ Кавказа, свидѣтельствуютъ о его неотъемлемыхъ,
своеобразныхъ талантахъ, которые, созрѣвъ въ жизни благо-
пріятной, дали бы ему почетное мѣсто въ первомъ ряду
русскихъ писателей. Онъ просилъ меня изъ Якутска о при-
сылкѣ ему книгъ. Дѣло было щекотливое. Благонамъренныя
книги глупы или по крайней мѣрѣ скучны. Другихъ нельзя
было отправить. Что же я сдѣлалъ? Послалъ ему нѣсколько
латинскихъ классиковъ, съ переводомъ en regard, и пособія
къ изученію латинскаго языка. Онъ этимъ воспользовался,
и чрезъ нѣсколько времени сталъ понимать и читать римлянъ,
которымъ прежде того вздалъ было подражать.

Въ мятежъ дѣйствовалъ онъ въ Московскомъ полку, но не
онъ, а капитанъ князь Щепинъ-Ростовскій звѣрски ранилъ
нѣсколько человѣкъ изъ начальниковъ, старавшихся образу-
мить ошеломленныхъ солдатъ. Потомъ отправился онъ на
площадь, впереди увлеченнаго батальона, размахивая саблею
и крича: „Ура Константинъ! Долой Николая! Извести кар-
тофельницу!“ Народъ думалъ, что не офицеры ведутъ солдатъ,
а солдаты ихъ гонятъ. Одна дама, увидѣвъ его на Исаакіев-
ской площади въ окно, впереди неистовый толпы, открыла
форточку и закричала: „Александръ Александровичъ! сту-
пайте сюда. Здѣсь васъ не тронуть!“ Онъ былъ главнымъ
дѣйствующимъ лицомъ на площади, и, когда мятежники раз-
бѣжались, успѣлъ уйти и гдѣ-то скрыться. На другой день,
услышавъ, что забираютъ людей невинныхъ, что главные
зачинщики стараются слагать вину на другихъ, онъ явился
вечеромъ на гауптвахту Зимняго Дворца и сказалъ дежур-
ному по караульнямъ полковнику:

— Я Александръ Бестужевъ. Узнавъ, что меня ищутъ,
явился самъ.

Это было произнесено спокойно, просто. Увидѣвъ моего
брата, бывшаго въ караулѣ, онъ сдѣлалъ видъ, будто его
не знаетъ.

— Вяжите его, — сказалъ солдатамъ одинъ унтеръ-офицеръ.

395

— Не троньте его, возразилъ Василій Алексѣевичъ Пе-
ровскій, только что назначенный въ флигель-адъютанты: — онъ
не взятъ, а самъ явился,— и повелъ его къ государю. Бесту-
жевъ просто, откровенно и правдиво изложилъ предъ госу-
даремъ все, какъ было, и умѣлъ заслужить вниманіе прямо-
душнаго Николая. Слова Бестужева принимаемы были безъ
малѣйшаго сомнѣнія. Государь спросилъ у него:

— Скажи правду, участвовали ли въ вашемъ дѣлѣ журналисты?

— Нѣтъ, ваше величество, они не имѣли о немъ ни
малѣйшаго понятія.

— Какъ же это? вы были съ ними въ безпрестанныхъ
сношеніяхъ.

— Булгарину мы не могли ввѣриться. Онъ полякъ и дѣло
Россіи ему чуждо. Греча мы не хотѣли запутать: онъ не
одного съ нами мнѣнія, притомъ онъ отецъ семейства, да
еще слишкомъ довѣрчивъ и откровененъ: тотчасъ разболталъ
бы нашу тайну.

Когда допросъ кончился и Бестужева повели въ крѣпость,
великій князь Михаилъ Павловичъ нагналъ его на крыльцѣ
и спросилъ убѣдительно:

— Скажи правду, Бестужевъ, знали ли Гречъ и Булгаринъ о вашемъ замыслѣ?

— Ваше высочество! — сказалъ Бестужевъ, — клянусь всѣмъ,
если еще могу чѣмъ кляться: они были чужды всему этому
дѣлу и понятія о немъ не имѣли.

Вслѣдствіе этого, всѣ навѣты и доносы были отвергаемы
государемъ и насъ не тронули. Долгомъ считаю объявить
объ этомъ въ честь Бестужева и для выраженія ему чувствъ
искренней благодарности за могилою. Онъ видитъ и слышитъ меня.

Таковъ онъ былъ и во все продолженіе производства
дѣла: говорилъ прямо и просто сущую правду и, сколько
совмѣстно съ нею, щадилъ другихъ. Государь, довольный
его откровенностью и правдивостью, объщалъ ему прощеніе

396

и сдержалъ свое слово, но по своему. Его не отсылали на такъ называемую каторгу, но отправили на жительство въ русскій Сорренто, Якутскъ, а оттуда перевели въ кавказскій корпусъ солдатомъ. Бестужевъ несъ службу безропотно и усердно, получилъ чинъ унтеръ-офицера, георгіевскій крестъ, былъ произведенъ въ прапорщики и погибъ въ дѣлѣ съ горцами въ лѣсу. Тѣло его не было найдено. Повышенію его по службѣ и смягченію его судьбы повредила одна исторія. Онъ имѣлъ любовницу, унтеръ-офицерскую дочь. Она застрѣлилась у него въ квартирѣ. Обстоятельства этого самоубійства были неясны. Подозрѣвали и обвиняли въ умерщвленіи ея ревность Бестужева. Дѣло это извѣстно Богу. Намъ остается только жалѣть, отъ глубины сердца, о потерѣ чело- вѣка, который, при другой обстановкѣ, сдѣлался бы полез- нымъ своему отечеству, знаменитымъ писателемъ, великимъ полководцемъ: можетъ быть, графъ Бестужевъ отстоялъ бы Севастополь. Богъ суди тѣхъ сумасбродовъ и злодѣевъ, ко- торые сгубили достойныхъ иной участи молодыхъ людей и лишили Россію благороднѣйшихъ сыновъ! Остался урокъ по- томству; да пользуются ли уроками? Послушайте, что гово- рятъ и толкуютъ нынѣ! (1859 г.).

11) Николай Александровичъ Бестужевъ, капитанъ-лейтенантъ, старшій братъ Александра, человѣкъ рѣдкихъ качествъ ума, разсудка и сердца, искренній мнѣ другъ, усту- палъ Александру въ блистательныхъ талантахъ и въ пылкости характера, но замѣнялъ эти качества другими менѣе вели- колѣпными, но тѣмъ не менѣе достойными обратить на него вниманіе и уваженіе людей. Онъ былъ воспитанъ въ Морскомъ Корпусѣ и уже гардемариномъ былъ въ дѣйствительномъ сраженіи, при взятіи англичанами, 14-го августа 1808 года, линейнаго корабля „Всеволодъ“, бывшаго подъ командою капитана Руднева. Корабль „Всеволодъ“, отрѣзанный отъ эскадры впадшаго въ ребячество престарѣлаго адмирала Ханыкова, былъ аттакованъ двумя англійскими линейными кораблями: одинъ билъ его съ носу, другой съ боку. Онъ не

397

сдавался и тогда, когда изъ тысячи человѣкъ экипажа оставалось еще только восемьдесятъ. Флагъ его былъ не спущенъ, а сбитъ непріятельскимъ ядромъ. Бестужевъ былъ на одномъ изъ катеровъ, которые завозили канатъ. Я познакомился съ нимъ въ 1817 году, отправляясь во Францію на кораблѣ „Не тронь меня“, на котором онъ былъ лейтенантомъ. Мы съ нимъ подружились и оставались въ неразрывныхъ сношеніяхъ до несчастной эпохи 14-го декабря. Бестужевъ занимался и литературою, писалъ умно и пріятно. Въ „Сынѣ Отечества“ напечатано любопытное его описаніе гибели брига „Фалькъ“, взятое Головнинымъ въ собраніе статей важнѣшихъ кораблекрушеній. Въ послѣднее время находился онъ при начальнику маяковъ въ Балтійскомъ морѣ, вице-адмиралѣ Леонтіи Васильевичѣ Спафарьевѣ, и лично содѣйствовалъ улучшенію этой части морскаго управленія, но скучалъ и искалъ развязенія. Главною его слабостью была страсть къ женскому полу, особенно къ порядочнымъ замужнимъ женщинамъ. И въ Кронштадтѣ и въ Петербургѣ было у него нѣсколько нѣжныхъ связей, особенно занимала его одна любовь кронштадтская. И женщины привязывались къ нему легко и страстно.

Но какъ могъ человѣкъ умный, разсудительный, принять участіе въ этомъ сумасбродномъ, нелѣпомъ предпріятіи? Я могу растолковать его тѣмъ только, что Николай Бестужев поступилъ въ заговоръ позже своихъ братьевъ, которыхъ онъ любилъ глубоко: онъ рѣшился раздѣлить съ ними ожидавшую ихъ участь, и бросился стремглавъ въ бездну. Направленію его ума содѣйствовало еще другое обстоятельство. Въ 1821 году „ходилъ“ онъ, какъ говорить моряки, на эскадрѣ въ Средиземное море и нѣсколько дней пробылъ въ Гибралтарѣ. Тамъ видѣлъ онъ, съ высоты утеса, какъ испанцы королевскіе разстрѣливали на перешейкѣ взятыхъ ими безоружныхъ либераловъ, сообщниковъ Ріего, разстрѣливали, какъ татей и разбойниковъ, сзади. Это зрѣлище заронило въ душу его ненависть къ деспотическому испанскому

398

правительству; да русское-то чёмъ было виновато? У насъ только что кололи аракчеевскими и голицынскими булавками, а кнуты еще были окунуты въ святую воду! Но кто проникнетъ въ душу человѣка, кто постигнетъ ея двишенія и порывы?

Сердце наше кладезь мрачный,
Тихъ, спокоенъ сверху видъ,
А спустись на дно—ужасный
Крокодилъ на немъ лежитъ.

Николай Бестужевъ об у меня на именинахъ 6-го декабря съ братьями своими, Александромъ и Павломъ. Николай пришелъ позже, и я сказалъ ему:

— Пришелъ, спасибо. А я думалъ, что ты измѣнишь!

— Никогда не измѣню! — сказалъ онъ твердымъ голосомъ, взглянувъ на Александра. А я, олухъ, еще пожалъ ему руку.

14-го числа онъ вывелъ на площадь Гвардейскій Экипажъ. Въ немъ было нѣсколько матросовъ, служившихъ подъ командою Бестужева на походѣ въ Средиземное море. „Ребята! знаете ли вы меня? Пойдемте же!“ И они пошли. Я видѣлъ, какъ экипажъ, мимо конногвардейскихъ казармъ, шелъ бѣгомъ на площадь. Впереди бѣжали въ растегнутыхъ сюртукахъ офицеры и что-то кричали, размахивая саблями. Я не узналъ въ числѣ ихъ Бестужева, да и до такой степени былъ увѣренъ въ неучастіи его, что, услыхавъ о дѣлахъ Александра сказалъ съ сердечнымъ уныніемъ: „бѣдный Николай Александровичъ! Какъ ему будетъ жаль брата!“

По прекращеніи волненія, Николай Бестужевъ уѣхалъ на извозичьихъ саняхъ въ Кронштадтъ; переночевавъ у одной знакомой старушки, онъ на другой день сбрилъ себѣ бакенбарды, подстригъ волосы, подрисовалъ лицо, одѣлся матросомъ, и пошелъ на Толбухинъ маякъ, лежащій на западной оконечности Котлина острова. Тамъ предъявилъ онъ командующему унтеръ-офицеру предписаніе вице-адмирала Спафарьева о принятіи такого-то матроса въ команду на маякъ.

399

— Ну, а что ты умѣешь дѣлать? спросилъ грозный ко-
мандиръ.

— А что прикажете, — отвѣчалъ Бестужевъ, прикинувшись
совершеннымъ олухомъ.

— Вотъ картофель, очисти его.

— Слушаю, государь, — отвѣчалъ онъ, взялъ ножъ и при-
нялся за работу.

Полиція, не находя Бестужева въ Петербургѣ, дога-
далась, что онъ въ Кронштадтѣ, и туда послано было пред-
писаніе искать его. Это было поручено одному полицейскому
офицеру, который, лично зналъ Бестужева, заключилъ, что
онъ конечно отправился на маякъ, чтобы оттуда пробраться
заграницу. Прискакалъ туда, вошелъ въ казарму и пере-
кликалъ всѣхъ людей. „Вотъ этотъ явился сегодня“, сказалъ
унтеръ-офицеръ. Полицейскій посмотрѣлъ на Бестужева и
увидѣлъ самое дурацкое лицо въ мірѣ. Всѣ сомнѣнія исчезли:
здѣсь нѣтъ Бестужева; должно искать его въ другомъ мѣстѣ.
Когда полицейскій вышелъ изъ казармъ, провожавшій его
денщикъ (бывшій прежде того денщикомъ у Бестужева) ска-
залъ ему:

— Вѣдь новый-то матросъ господинъ Бестужевъ: я узналъ
его по слѣдамъ золотаго кольца, которое онъ всегда носить
на мизинцѣ.

Полицейскій воротился, подошелъ къ мнимому матросу,
который опять принялся за свою работу, ударилъ его слегка
по плечу и сказалъ:

— Перестаньте притворяться, Николай Александровичъ,
я васъ узналъ.

— Узнали? — сказалъ Бестужевъ, — такъ поѣдемъ.

Военный губернаторъ отправилъ его въ Петербургъ, подъ
арестомъ въ саняхъ на тройкѣ. Когда пріостановились передъ
гауптвахтою при выѣздѣ, онъ сказалъ случившимся тамъ
офицерамъ:

— Прощайте, братцы! Ёду въ Петербургъ: тамъ ждутъ
меня двѣнадцать пуль.

*

400

Дорогою по заливу, поровнявшись съ полыньею, онъ хотѣлъ было выскочить изъ саней, чтобы броситься въ воду, но былъ удержанъ. Въ Петербургѣ привезли его къ Морскому министру фонъ-Моллеру, который ненавидѣлъ Бестужева. Онъ велѣлъ скрутить ему на спинѣ руки и отправить днемъ по Англійской набережной и по Адмиралтейскому бульвару въ Зимній Дворецъ. Одинъ изъ адъютантовъ накинулъ на него шинель. Во дворцѣ развязали ему руки и привели къ императору.

— Вы блѣдны, вы дрожите,— сказалъ ему государь.

— Ваше величество! — отвѣчалъ Бестужевъ: — я двое сутокъ не спалъ и ничего не ſлѣ.

— Дать ему объѣдать! — сказалъ государь.

Бестужева привели въ маленькую комнату Эрмитажа (въ которомъ помѣщался тогда государь, по случаю передѣлки комнатъ Зимняго Дворца), посадили на диванѣ за столъ и подали придворный объѣдь.

— Я не пью краснаго вина,— сказалъ онъ офиціанту: по дайте бѣлаго.

Онъ преспокойно пообѣдалъ, потомъ приклонился къ попушкѣ дивана и крѣпко заснулъ. Пробудясь часа черезъ два, всталъ и сказалъ:

— Теперь я готовъ отвѣчать.

Его привели въ прежнюю залу. Тамъ поклонился онъ Василію Алексѣевичу Перовскому, какъ короткому знакомому, и, увидѣвъ новаго флигель-адъютанта, Алексѣя Петровича Лазарева, сказалъ ему:

— Ну, Алешка! теперь перестанешь шалить!

Его ввели въ кабинетъ государя. Онъ не только отвѣчалъ смѣло и рѣшительно на всѣ вопросы, но и самъ начиналъ говорить: изобразилъ государю положеніе Россіи, исчислилъ неисполненныея объѣщанія, несбывшіяся надежды, и объяснилъ поводы и ходъ замысловъ. Государь выслушалъ его внимательно, и нѣтъ сомнѣнія, что не одна истина, дотолѣ неизвѣстная, упала въ его душу.

401

Обрядъ лишенія чиновъ и дворянства былъ исполненъ
надъ флотскими офицерами въ Кронштадтѣ, на военномъ
кораблѣ. Ихъ отвезли туда изъ петербургской крѣпости ночью,
на арестантскомъ катерѣ. Бестужевъ спокойно бесѣдовалъ
дорогою съ командующимъ и караульными офицерами, не
жаловался, не сѣтовалъ на судьбу.

— Я заслужилъ смерть, — говорилъ онъ, и ожидалъ ее.
Теперь все время, что проживу, будетъ для меня барышемъ
и подаркомъ. Но вотъ кого мнѣ жаль — этихъ бѣдныхъ
юношей (указывая на приговоренныхъ мичмановъ, спав-
шихъ крѣпкимъ сномъ молодости): они дѣти и не знали чтò
дѣлали.

Такъ, Николай Александровичъ, они дѣти, но зачѣмъ
тѣ, которые знали чтò дѣлаютъ, увлекали дѣтей? Тяжкая отвѣт-
ственность за гибель этихъ юношей легла на васъ, старшихъ,
умныхъ, предъ ихъ родителями и предъ Богомъ! Правитель-
ство въ этомъ винить нельзя: оно еще смягчило наказаніе,
по собственному вашему признанію.

Въ Кронштадтѣ онъ взошелъ по трапу на корабль, бодро и
свободно, учтиво поклонился собравшейся тамъ комиссіи
адмираловъ и спокойно выслушалъ чтеніе приговора.

— Сорвать съ него мундиръ! — закричалъ одинъ изъ адми-
раловъ, вѣроятно, породнившійся съ Бестужевымъ посред-
ствомъ своей супруги.

Два матроса подбѣжали, чтобы исполнить приказаніе
благонамѣреннаго начальства. Бестужевъ взглянулъ на нихъ
такъ, что они остолбенѣли, снялъ съ себя мундиръ, сложилъ
его чиннехонько, положилъ на скамью и сталъ на колѣни,
по уставу, для переломленія надъ нимъ шпаги. Когда его
привезли назадъ въ Петропавловскую крѣпость, для отправ-
ленія въ ссылку, я пошелъ къ военному генералъ-губерна-
тору, добрѣйшему Павлу Васильевичу Голенищеву-Кутузову,
и просилъ его дать мнѣ свиданіе съ Николаемъ Бестужевымъ.

— Родственникъ ли вы ему? — спросилъ Кутузовъ.

— Нѣтъ, ваше высокопревосходительство.

Н. И. ГРЕЧЬ.

26

402

— Такъ нельзя.

— Никакъ нельзя?

— Никакъ!

— Но позвольте мнѣ проститься съ нимъ хотя письменно:
онъ другъ мнѣ.

— Извольте.

Я сѣлъ за столъ и написалъ нѣсколько строкъ, продик-
тованныхъ мнѣ сердцемъ. Кутузовъ самъ отдалъ ихъ Бесту-
жеву и разсказалъ мнѣ, съ какимъ восторгомъ несчастный
принялъ этотъ привѣтъ дружбы. И „любовь" его не остав-
ляла. Одна дама прислала ему изъ Кронштадта свой порт-
ретъ и колоду картъ для препровожденія времени грандъ-
пасіансомъ. Бестужевъ, мастеръ на всѣ руки, сберегъ рыбныя
кости отъ своего обѣда, повытаскалъ нитей изъ наволочки,
и изъ этихъ припасовъ, безъ всякаго инструмента, смасте-
рилъ красивенькій гребешокъ. Не знаю, дошелъ ли онъ по
адресу. Чрезъ нѣсколько лѣтъ, на танцовальномъ вечерѣ у
адмирала Петра Ивановича Рикорда, гдѣ было нѣсколько
дамъ изъ Кронштадта, двѣ молоденькія, хорошенькія дѣвицы,
дочери одного адмирала, посматривали на меня съ большимъ
вниманіемъ и какъ бы хотѣли заговорить со мною, а я этого
и не замѣтилъ. Имъ интересенъ былъ во мнѣ другъ друга
ихъ матери... Бестужевъ скоро нашелся въ ссылкѣ, занимаясь
чтеніемъ, живописью. Въ первые годы нарисовалъ онъ нѣ-
сколько акварельныхъ портретовъ, въ томъ числѣ и свой,
очень похожій, только по лбу шла глубокая морщина, про-
веденная страданіями. Потомъ занялся онъ механическими
работами: придумалъ какую-то повозку, удобную для того
края, и вообще старался быть сколь возможно полезнымъ въ
своемъ кругу. Онъ скончался въ 1854 году, не дождавшись
своего освобожденія. Императоръ Николай Павловичъ лишалъ
себя большаго наслажденія, заключающагося въ правѣ мило-
вать. Караетъ законъ, но законъ постановленъ людьми, и
людьми же исполняется, а люди ошибаются на каждомъ

403

шагу. Благость же и милосердіе исходятъ отъ Божества и
не ошибутся никогда.

12) Михаилъ Александровичъ Бестужевъ, третій братъ, человѣкъ простой и недальній, былъ лейтенантомъ во флотѣ и перешелъ потомъ въ Московскій полкъ (полагаютъ, чтобы успѣшнѣе содѣйствовать въ мятежѣ); онъ участвоваль въ бунтѣ безъ сознанія, что поступаетъ дурно. Тоже можно сказать и о четвертомъ, Петрѣ Бестужевѣ. Онъ былъ лейтенантомъ. Наказаніе сильно подѣйствовало на душу послѣдняго; онъ помѣшался въ умѣ и былъ отданъ матери съ тѣмъ, чтобы жить у ней въ Новгородской губерніи, и тамъ умеръ. Пятый братъ, Павелъ, мальчикъ живой и умный, воспитанный въ Артиллерійскомъ Училищѣ, былъ во время мятежа въ верхнемъ офицерскомъ классѣ. Его не удостоили чести принять въ этотъ гнѣельный кругъ, но онъ пострадалъ за родство съ несчастными. Въ августѣ 1826 года, во время иллюминаціи по случаю коронаціи, Павелъ Бестужевъ пропталкивался въ толпѣ народа на Невскомъ проспектѣ, у Казанскаго Моста, и за что-то поспорилъ съ однимъ изъ прожожихъ, но безъ всякихъ послѣдствій. Воейковъ, смотрѣвшій иллюминацію изъ окна книжнаго магазина Слёнина, бывшаго въ домѣ Энгельгардта ¹), донесъ полиціи, что Бестужевъ буянилъ на улицѣ и произносилъ дерзкія рѣчи: его отправили на Кавказъ, гдѣ онъ нѣсколько лѣтъ боролся въ горахъ съ черкесами, а въ Сухумъ-Кале съ убійственною лихорадкою. Онъ прилежно занимался артиллеріею и придумалъ новые превосходные діоптры для прицѣла орудій; на отливку ихъ онъ пожертвовалъ своимъ мѣднымъ чайникомъ. Изобрѣтеніе его было найдено полезнымъ и онъ переведенъ былъ въ бригаду, стоявшую въ Москвѣ. Онъ выслужился и, какъ я слышалъ, женился на любезной и богатой дѣвицѣ. Итакъ уцѣлѣлъ хотя одинъ Бестужевъ! Что сталось съ Михаиломъ, не знаю.

13) Артамонъ Захарьевичъ Муравьевъ—полковникъ,

¹) Нынѣ Учетнаго и ссуднаго банка.

Пр. ред.

26*

404

командиръ Ахтырскаго гусарскаго полка, братъ графини Кан-
криной, надутое, не весьма умное существо. Я бывалъ съ
нимъ на обѣдахъ у Чебышева и коротко его не знаю; только
онъ отнюдь не походилъ на заговорщика.

14) Никита Михайловичъ Муравьевъ, сынъ Михаила Никитича, молодой, благородный, образованный, добрый человѣкъ, нѣсколько серьезный и дикій, былъ офицеромъ Генеральнаго Штаба и находился среди самаго омута заговора. Онъ былъ мечтателемъ, фанатикомъ либерализма. Увидѣвъ слишкомъ поздно бездну, въ которую ринулся съ своими собобщниками, онъ ужаснулся и искренно раскаялся въ своемъ непростительномъ заблужденіи, которому началомъ была благородная любовь къ отечеству. Достойно замѣчанія, какимъ образомъ зародились въ немъ идеи Запада. Онъ произведенъ былъ въ офицеры въ 1815 году и находился въ штабѣ князя Волконскаго при вторичномъ занятіи Парижа. Ему дали квартирный билетъ въ такой-то улицѣ, подъ нумеромъ такимъ-то. Муравьевъ отыскиваетъ домъ—огромный, великолѣпный и, не желая безпокоить жильцовъ бель-этажа, идетъ въ верхній ларусъ и предъявляетъ билетъ. Его встрѣчаютъ съ досадою и жалобами.

— Мы люди обѣдные, живемъ въ тѣснотѣ, дѣлиться съ вами не можемъ: подите въ бель-этажъ къ г. Ледюку ¹): онъ живетъ на просторѣ, одинъ, и помѣстить васъ гораздо лучше.

Муравьевъ спускается по крыльцу, звонитъ у дверей.
Отворяютъ.

— Monsieur Le Duc?

— C'est ici, monsieur, entrez ²), отвѣчаетъ лакей и вводитъ его въ комнаты.

Его встрѣчаетъ учтиво человѣкъ среднихъ лѣтъ, благо-
родной наружности и, увидѣвъ билетъ, говоритъ:

¹) Le Duc, т. е. герцогъ.

2) — Господинъ Ледюкъ?

— Здѣсь, сударь, войдите.

405

— Радуюсь, что ко мнѣ на постой назначенъ русскій. Извольте выбрать себѣ комнату. Скромный офицеръ отвѣчаетъ, что будетъ доволенъ всякою.

— Не угодно ли вотъ эту? — спрашиваетъ господинъ, оборяя дверь въ уютный кабинетъ съ алковомъ, въ которомъ стояла кровать.

— Очень охотно, — отвѣчаетъ Муравьевъ, — благодарю васъ всепокорнѣйше.

— Да вы съ дороги устали, вѣроятно, проголодались. Позвольте предложить вамъ завтракъ.

— Принимаю съ удовольствіемъ.

Въ ту же минуту накрыли на столъ и принесли великолѣпный завтракъ съ шампанскимъ и пр. Хозяинъ радовался аппетиту молодаго человѣка, подчивалъ его, стараясь угодить ему. Насытившись, Муравьевъ всталъ, поблагодарилъ, и сказалъ, что долженъ идти по службѣ. Въ передней спросилъ онъ у слуги:

— Кто этотъ господинъ Ледюкъ.

— C'est le Duc de Vicence.

— C'est donc monsieur de Caulincourt, ancien ambassadeur en Russie.

— Oui, monsieur! ¹).

Муравьевъ поспѣшилъ воротиться въ гостиную и извинялся предъ хозяиномъ, что поступилъ съ нимъ такъ cava lièrement.

— Ни мало! — отвѣчалъ Коленкуръ: — хорошо было бы, если бы всѣ поступали въ землѣ непріятельской, какъ вы. Я искренно преданъ вашему государю, въ немъ одномъ вижу надежду на спасеніе Франціи; о Россіи сохраняю самое пріятное воспоминаніе и считаю обязанностью служить русскимъ чѣмъ могу. Вы одолжите меня, если будете ежедневнымъ

¹) — Это герцогъ Виченскій.

— Слѣдовательно, это г. де-Коленкуръ, бывшій посломъ въ Россіи

— Точно такъ, сударь.

406

моимъ гостемъ. Вы найдете у меня общество, въ котором
не соскучитесь.

Дѣствительно, общество было очень интересное: оно
состояло изъ бонапартистовъ и революціонеровъ; между про-
чими приходилъ очень часто Бенжаменъ-Констанъ. Замѣча-
тельно во Франціи постоянное сродство бонапартизма съ ре-
волюціею: синій мундиръ подбитъ краснымъ сукномъ. И ны-
нѣшній Гришка Отрепьевъ, принизивъ Францію самымъ по-
стыднымъ и оскорбительнымъ игомъ, твердить о правилахъ
1789 года, низвергшихъ династію Бурбоновъ. Въ этой инте-
ресной компаніи неопытный молодой человѣкъ напитался
правилами революціи, полюбилъ республику, возненавидѣлъ
руское правленіе. Удивительно ли, что онъ вступилъ въ
союзъ, составившійся для нисповерженія трона: въ слѣпотѣ
своей, онъ воображалъ, что идетъ къ блистательной цѣли.

Поэтъ Батюшковъ, двоюродный братъ Муравьева, будучи
всѣмъ обязанъ отцу, нѣжно любилъ сыновей. Батюшковъ со-
стоялъ въ двадцатыхъ годахъ при посольствѣ въ Неаполѣ, ви-
дѣлъ всю ничтожность, всю гнусность революціи, и потомъ содро-
гался, видя казни, которымъ подвергаемы были не одни пре-
ступники, но также восторженные мечтатели и легкомыслен-
ные говоруны. Воротясь въ Россію, онъ, вѣроятно, узналъ
отъ Никиты Муравьева о существованіи тайныхъ замысловъ;
можетъ быть, ему и предложено было вступить въ союзъ...
Онъ ужаснулся и сошелъ съ ума. Вотъ, по моему мнѣнію,
истинная причина разстройства его разсудка. Онъ вознена-
видѣлъ родъ Муравьевыхъ, гнушался Никитою, проклиналъ
его мать, называя ее, по фамиліи отца, Колокольцовою... Въ
то время (1822) вышла моя „Исторія Русской Литературы“.
Въ ней помѣщено сужденіе П. А. Плетнева о твореніяхъ
Батюшкова, о его поэтическомъ дарованіи, сужденіе самое
справедливое и благоприятное. Батюшковъ нашелъ въ немъ
не только оскорбленіе, но и доносъ, жаловался на Плетнева,
называя его, будто по ошибкѣ, Плетаевымъ. Напрасно всѣ мы,
особенно честный, благородный Гнѣдичъ, не подозрѣвая, чтобы

407

болѣзнь его могла усилиться до такой степени, старались его
образумить. Въ послѣдній разъ видѣлся я съ нимъ, встрѣ-
тившись въ Большой Морской. Я сталъ убѣждать его, про-
силъ, чтобы онъ пораздумалъ о мнѣніи Плетнева. Куда! и
слышать не хотѣлъ. Мы разстались на углу Исаакіевской
площади. Онъ пошелъ далѣе на площадь, а я остановился
и смотрѣлъ вслѣдъ за нимъ съ чувствомъ глубокаго унынія.
И теперь вижу его субтильную фигуру, какъ онъ шелъ,
потупивъ глаза въ землю. Вѣтеръ поднималъ фалды его фрака...
Всѣхъ лучше ладилъ съ нимъ кроткій, терпѣливый Жуков-
скій, но и тотъ, наконецъ, съ грустью въ душѣ, отказался
отъ надежды образумить несчастнаго друга. И вотъ Россія
лишилась геніального поэта, благороднаго человѣка, полез-
наго гражданина! И сколько еще потеряла она отъ послѣд-
ствій этого бѣдственнаго стеченія людей и обстоятельствъ.

Братъ Никиты Муравьева, Александръ, корнетъ Кавалер-
гардскаго полка, молодой, тихій и недальній человѣкъ, удо-
стоенъ былъ участія въ заговорѣ и погибъ ни за что.

15) Иванъ Ивановичъ Пущинъ—одинъ изъ воспитанни-
ковъ Царскосельскаго Лицея, перваго блистательнаго выпуска,
благородный, милый, добрый молодой человѣкъ, истинный
филантропъ, покровитель бѣдныхъ, гонитель неправды. Въ
добродѣтельныхъ порывахъ, для благотворенія человѣчеству,
вступилъ онъ на службу, безвозмездно по выборамъ, въ Уго-
ловную Палату, познакомился на бѣду свою съ Рылѣвымъ,
увлекся его сумасбродствомъ и фанатизмомъ и сгубилъ себя.
Онъ выстрадалъ слишкомъ тридцать лѣтъ въ Сибири; былъ
освобожденъ съ прочими, женился и въ нынѣшнемъ (1859
году) умеръ отъ болѣзни въ Петербургѣ. Я не имѣлъ случая
видѣть его по возвращеніи. Память о его умѣ, сердцѣ и ха-
рактерѣ и глубокое сожалѣніе о его несчастіи останется
навѣки въ глубинѣ души моей. Братъ его, капитанъ Гвар-
дейскаго Сапернаго баталіона, человѣкъ тоже хорошій и
благородный, пострадалъ также.

16) Николай Ивановичъ Тургеневъ. Достойна замѣ-

408

нія судьба этого семейства. Отецъ ихъ, Иванъ Петровичъ Тургеневъ, бывшій кураторомъ Московскаго Университета, другъ и товарищъ Новикова, поплатился и пострадалъ за эту дружбу при гоненіи, воздвигнутомъ на мартинистовъ въ концѣ царствованія Екатерины II. Сколько можно догадываться, она преслѣдовала въ нихъ не вольнодумцевъ, не якобинцевъ, а приверженцевъ наслѣдника своего, Павла Петровича. Это явствуетъ и изъ того, что Павелъ, человѣкъ, конечно, не либеральный, освободилъ и возвысилъ всѣхъ ихъ, лишь только вступилъ на престолъ. У Ивана Петровича Тургенева было четыре сына: Андрей, Александръ, Николай и Сергѣй. Всѣ они получили основательное и блистательное воспитаніе, сначала въ Московскомъ Университетѣ, потомъ въ Геттингенскомъ Университетѣ, и обѣщали принести своему отечеству большую пользу своими дарованиями, умомъ, познаніями и характеромъ. Надежды эти не сбылись. Андрей, товарищъ Жуковскаго, умеръ въ молодыхъ лѣтахъ: память его осталась въ прекрасной элегіи, написанной его другомъ. Прочіе трое были въ государственной служѣ и шли впередъ очень быстро и счастливо. Каждый изъ нихъ имѣлъ по нѣскольку мѣстъ, разумѣется, съ хорошимъ жалованьемъ: Александръ былъ и директоромъ Департамента Духовныхъ Дѣлъ, и статсъ-секретаремъ въ Государственномъ Совѣтѣ, и въ Комиссіи Составленія Законовъ: немногое дѣлалъ самъ, прочее заставлялъ дѣлать другихъ, разѣзжалъ съ визитами, по обѣдамъ и баламъ, былъ человѣкъ умный, пріятный и очень добродушный, особенно если дѣло или лицо не касались мнѣній и интересовъ партіи. А къ какой партіи онъ принадлежалъ? По служѣ, къ Голицынской, анти-Аракчеевской, а по литературѣ — къ Карамзинской. Свѣтъ литературный дѣлился тогда на двѣ, рѣзко обозначенныя, партіи — Шишкова и Карамзина. Къ первой принадлежали всѣ Кутузовы, Кикинъ, И. С. Захаровъ, Хвостовъ (Александръ Семеновичъ), князь Шаховской и вообще большая часть членовъ Бесѣды Любителей Русскаго Слова. Къ

["409", "слѣдней—Дмитріевъ, Блудовъ, Дашковъ, Тургеневъ, Жу-\nвскій, Батюшковъ, В. Л. Пушкинъ, Вяземскій и т. д. Дер-\nвинъ, Крыловъ, Гнѣдичъ держались средины, болѣе скло-\nясь къ послѣдней.", "Карамзинолатрія достигла у его чтителей высшей степени: о только осмѣливался сомнѣваться въ непогрѣшимости ихъ кола, того предавали проклятію и преслѣдовали не только литературно. Гораздо легче было ладить съ самимъ Карам-нымъ, человѣкомъ кроткимъ и благодушнымъ, нежели съ о изступленными сеидами. Духъ партіи ихъ былъ такъ си-нъ, что они не только предавали острацизму достойнѣй-ихъ людей, дерзавшихъ не обожать Карамзина, но и прибли-ли къ себѣ гнусныхъ уродовъ, поддѣлывавшихся подъ ихъ нъ. . . . . . . . . . . . . . .

410

муже... Вигеля, величайшаго въ мірѣ подлеца Воейкова. Второю
собенкою этого круга былъ Жуковскій. Его любили, че-

— Долго ли проживетъ онъ въ этихъ мученіяхъ?

— Онъ умретъ, лишь только вынуть ножъ изъ раны.

— Да кто на это рѣшится?

Тогда девяти или десятилѣтній сынъ его, Вареоломей, смѣло подошель
къ кровати больного и, безтрепетно вынувъ ножъ, прекратилъ тѣмъ и стра-
данія, и жизнь своего отца. Дивный примѣръ сыновней любви и само-
отверженія!

Императрица Марія Феодоровна нзьявила глубокое сожалѣніе объ
этомъ несчастномъ случаѣ, призрѣла осиротѣвшее семейство и поручила
юнаго Вареоломея попеченію князя Алексѣя Борисовича Куракина. Князь
исполнилъ желаніе государыни, взялъ юнаго героя и далъ ему воспитаніе,
наравнѣ съ своимъ роднымъ сыномъ, воспитаніе свѣтское, блистательное,
и потомъ опредѣлилъ Боголюбова въ Коллегію Нностранныхъ Дѣлъ. Онъ
былъ командированъ въ Корфу, къ генералу Анрепу, познакомился тамъ
съ Бенкендорфомъ и другими молодыми людьми первыхъ фамилій; потомъ
былъ при посольствѣ въ Мадридѣ и Вѣнѣ, подъ начальствомъ Дм. П
Талищева. Въ послѣднее время числился онъ при министерствѣ и личѣ
въ Петербургѣ, имѣя входъ въ лучшіе дома, и находился въ дружескихъ
связяхъ съ Тургеневымъ, Блудовымъ и другими свѣтскими людьми. Я
зналъ его только потому, что видѣлъ иногда у Тургенева и у Воейкова,
но въ 1831 году, когда открылась холера, онъ былъ назначенъ попечите-
лемъ квартала 1-й Адмиралтейской части, въ которой частнымъ попечи-
телемъ былъ С. С. Уваровъ, съ которымъ онъ вошелъ въ тѣсныя связи
по родству Уварова съ кн. Куракинымъ. Боголюбовъ, посѣщая дома раз-
ныхъ обывателей, зашелъ и ко мнѣ. Мы разговорились съ нимъ и познако-
мились, не говоря, подружились.

Когда я перехвалъ въ свой домъ (въ юли 1831 года), онъ продолжалъ
посвѣщать меня, иногда у насъ обѣдалъ и забавлялъ всѣхъ своими анек-
дотами и остротами; только нельзя было остеречься отъ его пальца. „Плохо
лежить, брюхо болить“ Онъ воровалъ все, что ни попадалось ему подъ
руки. Спальная моя была внизу; кабинетъ на антресоляхъ. Одѣвалось по-
утру, я оставлялъ въ спальнѣ бумажникъ. Однажды пришелъ ко мнѣ Бого-
любовъ, заглянулъ въ спальню и, видя, что меня тамъ нѣтъ, взобрался въ
кабинетъ и, посидѣвъ около часу, ушелъ. Я отправился со двора и, пере-
ходя чрезъ мостикъ на Мойкѣ, встрѣтился съ наборщикомъ, которому за
что-то обѣщалъ дать на водку, остановилъ его, вынулъ изъ кармана бу-
мажникъ, чтобы, изъ бывшихъ въ немъ пятнадцати рублей, вынуть синень-
кую. Не тутъ-то было: бумажникъ оказался пустымъ! Въ другой разъ,

411

стили, боготворили. Малѣйшее сомнѣніе въ совершенствѣ
его стиховъ считалось преступленіемъ. Выгоды Жуковскаго
были выше всего. Павелъ Александровичъ Никольскій, из-

вороться домой передъ обѣдомъ, нахожу, что Боголюбовъ сидить у меня
въ залѣ передъ столомъ, покрытымъ газетами, и читаетъ одну. Разгово-
рившись съ нимъ, я увидѣлъ у него за назухою въ боковомъ карманѣ
картинку моднаго журнала и безъ всякаго умысла сказалъ ему, шутя:

— Къ какой это дамѣ несете вы моды, услужливый кавалеръ? Онъ
облѣднѣлъ и застегнулъ фракъ, сказавъ:

— Да къ одной почтенной барынѣ.

Я поглядѣлъ на пачку новыхъ газетъ: дѣйствительно, въ ней не до
ставало моднаго журнала. До обѣда зашелъ я къ матушкѣ, сестрѣ и до-
нерямъ и разсказалъ имъ штуку Боголюбова. Онъ остался у насъ обѣ-
цать; сверхъ того, обѣдалъ у насъ одинъ французъ Бонне, разодѣтый ку-
колкою. Между разговорами я сказалъ ему: „Какъ вы можете въ нашемъ
климатѣ (это было въ глубокую осень) одѣватъся такъ легко: и фракъ, и
жилетъ у васъ на распашку. Долго ли простудиться! Вотъ посмотрите на
этого застегнутаго дипломата: какъ онъ сохраняется. Подумаешь, что онъ
прячетъ краденое“. Домашніе мои были въ страхѣ, что Боголюбовъ оби-
дится. Но все прошло благополучно.

Однажды, во вторникъ на первой недѣлѣ великаго поста (mardi gras)
приѣхалъ ко мнѣ звать меня къ обѣду Булгаринъ и при этомъ случаѣ
взялъ у меня двѣсти рублей; потомъ онъ отправился въ Большой Театръ
и купилъ тамъ пять билетовъ, по пяти рублей, на вечерній маскарадъ.
Обѣдали у него свитскій генералъ графъ Нессельродъ (дв оюродный братъ
министра иностранныхъ дѣлъ), одинъ польскій полковникъ, Боголюбовъ
и я. Бесѣда за столомъ была препріятная. Послѣ обѣда гости, кромѣ Бого-
любова, тотчасъ отправились по домамъ; Булгаринъ проводилъ ихъ, въ
томъ числѣ и меня. Боголюбовъ оставался, и когда воротился Булгаринъ,
простился съ нимъ и ушелъ также. Въ комнатѣ, гдѣ мы сидѣли послѣ
обѣда, было бюро, на которое Булгаринъ положилъ свой бумажникъ.
Хвать, всѣ оставшіеся въ немъ сто семьдесятъ пять рублей исчезли. Та-
кихъ случаевъ зналъ я, знали всѣ, до тысячи, но никто не успѣлъ за-
стать и уличить Боголюбова съ поличнымъ. А сколько онъ утащилъ у
меня книжекъ! Добро бы укралъ полныя сочиненія, а то почти все раз-
розилъ. Я говорилъ выше, что онъ былъ знакомъ и коротокъ съ Бенкен-
дорфомъ. Говорили, что онъ былъ его шпіономъ. Не знаю этого въ точ-
ности, но эту славу раздавали многимъ, и мнѣ самому, потому и не дерзаю
говорить о томъ положительно. Вспомню только одинъ случай. Однажды,
когда Уваровъ былъ въ Москвѣ, Боголюбовъ пришелъ ко мнѣ и прочиталъ

412

давая „Пантеонъ Русской Поэзии“, не думалъ, что можетъ
повредить Куковскому, помѣщая въ „Пантеонъ“ его стихотво-
ренія. Александръ Тургеневъ увидѣлъ въ этомъ денежный

письмо, въ которомъ тогдашній товарищъ министра просвѣщенія увѣдом-
лялъ его, стараго друга, о разныхъ встрѣчахъ, о блюдахъ въ Англійскомъ
Клубѣ, о рѣчахъ и сужденіяхъ нѣкоторыхъ именитыхъ особъ.

— Неправда ли, интересно? спросилъ у меня Боголюбовъ.

— И очень, отвѣчалъ я.

— Я читалъ это письмо генералу (тогда Бенкендорфъ не былъ еще графомъ), и ему оно понравилось.

Оставляю читателя догадываться, кто игралъ здѣсь какую роль. Дружба Боголюбова съ Бенкендорфомъ пресѣклась трагическою сценою. Однажды Боголюбовъ приходитъ къ нему, ни о чемъ не догадываясь, и видитъ, что его появленіе произвело на графа сильное впечатлѣніе.

— Qu’avez vous, cher comte ¹)? спрашиваетъ Боголюбовъ. Бенкендорфъ подаетъ ему какую-то бумагу и спрашиваетъ:

— Кто писалъ это?

Это была перлюстрація письма, посланнаго Боголюбовымъ къ кому-то
въ Москву: онъ насмѣхался въ немъ надъ дѣйствіями правительства и
называлъ самого Бенкендорфа жалкимъ олухомъ. Это письмо доставилъ
графу почти-директоръ Булгаковъ, ненавидѣвшій автора. Боголюбовъ по-
блѣднѣлъ, задрожалъ и упалъ на колѣни.

— Простите минуту огорченія и заблужденія старому другу!

— Какой ты мнѣ другъ? закричалъ Бенкендорфъ. — Ордынскій! ве-
лите написать въ канцелярии отношеніе къ военному генералъ-губернатору
о высылкѣ этого мерзавца за городъ. Боголюбовъ плакалъ, рыдалъ, ва-
лялся въ ногахъ и смягчилъ приговоръ.

— Убирайся, подлецъ! сказалъ Бенкендорфъ: — чтобы твоя нога никогда не была у меня! Боголюбовъ удалился. Этотъ случай разсказанъ былъ Булгарину Ордынскимъ, секретаремъ Бенкендорфа.

Съ Уваровымъ сохранилъ онъ связь до конца своей жизни: видно,
между ними были какіе-то секреты, но Уваровъ стыдился этой связи.
Ондажды Боголюбовъ засталъ меня за сочиненіемъ одной статьи, помѣ-
щенной потомъ въ „Щелѣ“, о началѣ „Сына Отечества“.

— Что же вы ее не печатаете?

— Должно прежде цензуры показать Сергію Семеновичу, сказалъ я: —
потому что въ ней идетъ рѣчь о нему, а я не сберусь идти къ нему.

— Сдѣлайте мнѣ одолженіе, Николай Ивановичъ, поручите это дѣло

¹) Что съ вами, любезный графъ?

413

ущербъ для Жуковскаго, котораго сочиненія тогда еще не
были напечатаны полнымъ собраніемъ, и, однажды загово-
ривъ о нихъ съ Гнѣдичемъ на обѣдѣ у графини Строга-
новой, назвалъ Никольскаго воромъ. Гнѣдичъ вступился за
Никольскій, узнавъ о томъ, пересталъ печатать въ „Пантеонѣ“
сочиненія Жуковскаго. Эти изступленные фанатики требо-
вали не только признанія таланта въ Карамзинѣ, уваженія
къ нему, но и самаго слѣпаго языческаго обожанія. Кто
только осмѣливался судить о Карамзинѣ, видѣть въ его тво-
реніяхъ малѣйшее пятнышко, тотъ, въ ихъ глазахъ, стано-
вился злодѣемъ, извергомъ, какимъ-то безбожникомъ. В. Л.
Пушкинъ сказалъ о приверженцахъ Шишкова:

И аще смѣетъ кто Карамзина хвалить,
Нашъ долгъ, о людіе, злодѣя истребить.

То же можно было сказать о противной партіи, переложивъ
только первый стихъ:

И аще смѣетъ кто Карамзина судить.

Приверженцы Карамзина составили особое закрытое ли-
тературное общество подъ названіемъ Арзамаса, въ которое

минѣ: я очень часто бываю у Сергія Семеновича и непремѣнно исполню
ваше желаніе.

Я, врагъ всѣхъ министерскихъ переднихъ, согласился и отдалъ ему
статью. Чрезъ недѣлю добрый и любезный Василій Дмитриевичъ Комов-
скій, директоръ Канцеляріи Министра Народнаго Просвѣщенія, привезъ
ко мнѣ эту статью, одобренную къ напечатанію и, отдавая ее мнѣ, просилъ
именемъ Уварова, не относиться къ нему чрезъ Боголюбова, а являться
лично или передавать чрезъ канцелярію.

Боголюбовъ умеръ въ мартѣ 1842 года, послѣ кратковременной болѣзни,
оставивъ двухъ сестеръ, престарѣлыхъ дѣвицъ, безъ всякаго пропитанія.
Вѣроятно, Уваровъ не оставилъ ихъ. Я спрашивалъ у домашнихъ Бого-
любова, не остались ли послѣ него книги, въ числѣ которыхъ находились
многія, взятыя имъ у меня. Мнѣ отвѣчали: не осталось ничего.

И все это примерло: и Боголюбовъ, и Бенкендорфъ, и Уваровъ! Къ
чему послужило воровство одному, царедворничество другому, тщеславіе
и властолюбіе третьему?

414

принимали людей, поклявшихся въ обожаніи Карамзина и
въ ненависти къ Шишкову. Каждый при вступленіи долженъ
былъ прочитать похвальное слово, сатиру или что нибудь
подобное въ восхваленіе идола и въ униженіе противника.
Я былъ всегда ревностнымъ чтителемъ Карамзина, не по
связямъ и не по духу партіи, а по искренному убѣжденію;
ненавидѣлъ Шишкова и его нелѣпыхъ хвалителей и подра-
жателей; но не налагалъ на себя обязанности кадить Ка-
рамзину безусловно и безпрестанно, и потому не только не
былъ принятъ въ Арзамасъ, но и сдѣлался предметомъ не-
годованія и насмѣшекъ его членовъ. Приверженцы же Шиш-
кова злились на меня за дѣйствительную мою оппозицію.
Впослѣдствіи роли перемѣнились. Напримѣръ, Блудовъ, самый
изступленный карамзинистъ, вѣровавшій въ „Бѣдную Лизу",
какъ въ Варвару великомученицу, сдѣлался, по Министер-
ству Просвѣщенія, товарищемъ Шишкова. Одинъ Дашковъ
остался вѣренъ своему призванію. Лѣтъ чрезъ пятнадцать
послѣ того, бывши товарищемъ министра Внутреннихъ Дѣлъ,
онъ, при встрѣчѣ, спросилъ у меня:

— И вы не обратились къ Шишкову?

— Нѣтъ, отвѣчалъ я: — остался при прежнемъ мнѣніи. А
вы, Дмитрій Васильевичъ?

— И я т-т-т-о-же. У меня два в-в-ра-га: Ш-и-ш-шковъ и
т-т-урки, сказалъ онъ, заикаясь.

Воротимся къ Александру Тургеневу. Онъ былъ любим-
цемъ князя Голицына и служилъ очень счастливо. Этотъ
добрый, но вѣтранный и мечтательный человѣкъ былъ, въ
званіи директора Департамента Духовныхъ Дѣлъ, однимъ изъ
секретарей Библейскаго Общества и наружнымъ привержен-
цемъ англійскаго мистицизма. Жилъ онъ въ верхнемъ этажѣ
казеннаго дома, занимаемаго А. И. Голицынымъ (на Фонтанкѣ,
насупротивъ Михайловскаго замка, гдѣ нынѣ живетъ гр.
Адлербергъ). Братья Тургеневы были связаны между собою
самою нѣжною любовью и жили вмѣстѣ: всѣ они были хо-
лостые. Сергей Ивановичъ учился, какъ и прочіе, въ Мо-

415

сковскомъ, а потомъ въ Геттингенскомъ Университетѣ, и, по
фамильному праву Тургеневыхъ, имѣлъ мѣста и получалъ
жалованье по разнымъ вѣдомствамъ: онъ былъ секретаремъ
при графѣ М. С. Воронцовѣ, командовавшемъ корпусомъ,
стоявшимъ во Франціи, а потомъ, между прочимъ, состоялъ
при Комиссіи Составленія Законовъ. Послѣ паденія Сперан-
скаго (1812 г.), дѣла въ ней шли вяло и безотчетливо. Чи-
новники—синекюристы, не уважавшіе пустаго и подлаго своего
начальника, барона Розенкампфа, раздѣлили дѣла между со-
бою полюбовно, пописывая, каждый про себя, что ему взду-
мается. Сергѣй Тургеневъ писалъ проектъ Уголовнаго Устава.
Однажды, въ томъ 1823 года, на Черной Рѣчѣ, я засталъ
его за работую и полюбопытствовалъ посмотрѣть. Составляя
лѣстницу преступленій и полагаемыхъ за каждое наказаній,
онъ написалъ: „№ 2. За умыселъ государственной измѣны,
посягательство на особу государя и т. п., — смертная казнь.
№ 3. За раскаяніе въ томъ, ссылка въ Сибирь и т. д.“,
вмѣсто того, чтобы сказать: „въ случаѣ раскаянія, казнь
смягчается“. Прочитавъ эти строки, я сказалъ ему мое мнѣ-
ніе. Онъ самъ разсмѣялся и сказалъ: „да я это только такъ
набросалъ“. А посмотрѣвши на этихъ господъ, бывало, по-
думаешь: вотъ великіе, государственные люди, поднимаютъ
носъ, презираютъ всѣхъ, весь родъ человѣческій, кромѣ Ка-
рамзина, Орденскаго Капитула и Государственнаго Казна-
чейства.

Самымъ умнымъ и солиднымъ и, къ тому, наиболее знаю-
щимъ былъ младшій, Николай, хромой на лѣвую ногу отъ
слѣдствій золотухи. И онъ учился въ Геттингенѣ, и онъ
шелъ по службѣ счастливо и быстро, но онъ заслуживалъ
это добросовѣстнымъ исполненіемъ своей обязанности, при-
мѣрною дѣятельностью и благороднымъ безкорыстіемъ. Онъ былъ
правителемъ дѣлъ у знаменитаго барона Штейна и пользовался
его искреннею дружбою и довѣренностью; впослѣдствіи онъ
былъ помощникомъ статсъ-секретаря въ Государственномъ
Совѣтѣ. Онъ имѣлъ глубокія познанія въ финансовой наукѣ,

416

чему доказательствомъ служитъ его „Опытъ теоріі налоз-
говъ“ и писалъ порусски, какъ нынѣ, конечно, никто не пи-
шетъ. Живя и служа долго въ чужихъ краяхъ, онъ увлекся
очень легко понятіями о законности, о свободѣ и равенствѣ
людей, и точно помѣшался на мысли, впрочемъ, справедли-
вой, о необходимости истребленія рабства въ Россіи ¹) и о
введеніи въ ней благоустроеннаго правленія. Въ Государ-
ственномъ Совѣтѣ онъ былъ вѣрнымъ послѣдователемъ бла-
городнаго, но пылкаго мечтателя, графа Николая Семеновича
Мордвинова, одного изъ достойнѣйшихъ людей, родившихся
на небогатой ими русской почвѣ. Не удивительно, что Турге-
нева пригласили ко вступленію въ Союзъ Благоденствія, что онъ
участвовалъ въ его собранияхъ, трудахъ и планахъ, но этотъ
союзъ прекратился въ 1821 году и съ тѣхъ поръ не воз-
обновлялся. Тургеневъ участвовалъ въ послѣдовавшихъ со-
бытіяхъ и дѣлахъ только сочувствіемъ своимъ, только вы-
раженіемъ своихъ мнѣній и желаній, но ни словомъ, ни дѣ-
ломъ. Обвиненіе его и осужденіе его произошли отъ легко-
мыслія, безтолковости и — tranchons le mot — глупости Блу-
дова, который, можетъ быть, увлекся и желаніемъ явить свое
безпристрастіе—безощадностью къ брату бывшаго его друга
и сопоклонника въ храмѣ святаго Карамзина. Николай Тур-
геневъ былъ въ отсутствіи изъ Россіи съ весны 1824 года,
слѣдственно не могъ участвовать въ дѣлахъ, происходившихъ
въ 1825 году, и вообще не могъ быть уличенъ ни въ ка-
комъ преступленіи. Братъ его, Александръ, употреблялъ всѣ
средства къ его спасенію, и напрасно.

Лѣтомъ 1826 года (отличавшимся необыкновенною засухою) шелъ я въ свѣтлую полночь по Невскому проспекту. Вижу: идутъ по другую его сторону Александръ Тургеневъ и Блудовъ, взявшись подъ руки. Александръ смотрить Блудову въ лицо съ выраженіемъ недоумѣнія, боязни и печали.

¹) Онъ былъ у меня третьаго дня (27-го мая 1859 г.) и говорилъ точно то, что и въ 1816 г., когда я видѣлъ его впервые.

417

Блудовъ въ глубокомъ траурѣ и въ плерезахъ, размахиваетъ правою рукою и говоритъ что-то съ жаромъ. Дѣло кончилось осужденіемъ Николая Тургенева къ позорной смертной казни за цреступленіе, котораго онъ „не могъ“ сдѣлать. Его обвиняли въ словахъ, произнесенныхъ будто бы имъ въ 1825 году, когда онъ былъ въ чужихъ краяхъ. Винили Тургенева за то, что онъ не явился къ суду, когда его приглашали.

Я порицаю его за изданіе книги: „La Russie et les Russes“. Онъ имѣлъ все право оправдаться предъ своими соотечественниками и Европою, но долженъ былъ сдѣлать это съ простотою и благородствомъ, тономъ благороднымъ и приличнымъ. Ему повѣрили бы:ѣнѣ. Но онъ избралъ тонъ дерзкій, бранчливый, отзывавшійся желчью и злобою. Человѣкъ правый такъ оправдываться не долженъ. Во всемъ этомъ plaidoyer ¹) не видать ни искры чувства, любви къ отечеству, къ его страданіямъ. Въ немъ господствуетъ строгая логика предубѣжденія, которую другою логикою опровергнуть можно. И притомъ, какая односторонность! Тургеневъ полагаетъ все спасеніе Россіи отъ прекращенія крѣпостнаго права. Мнѣ кажется, что это одно намъ не поможетъ, и что, при совершенномъ разстройствѣ нравственности и недостаткѣ истинной душевной религіи, при безнравственности мелкихъ чиновниковъ нашихъ, освобожденіе дикихъ рабовъ принесетъ Россіи полное разореніе и неисчислимыя бѣдствія. Пишу эти строки 2-го июля 1859 года. Дай Богъ, чтобы мое предчувствіе не сбылось.

Еще одно обстоятельство говоритъ противъ Тургенева. Доколѣ живъ былъ братъ его Александръ, доколѣ еще Николай не получилъ всего своего наслѣдства изъ Россіи, онъ молчалъ, но, получивъ деньгами все свое фамильное до-

¹) Защитительной рѣчи.

Н. И. ГРЕЧЬ.

*

27

418

стояніе, онъ заговорилъ смѣло. Прощу это всякому, только не либералу. Это я говорю по искренней совѣсти, а не по чему иному. Въ 1853 году, встрѣтился я съ Тургеневымъ въ Парижѣ, въ Rue de la Paix, подошелъ къ нему, поздоровался съ нимъ. Онъ изумился.

— Я думалъ, сказалъ онъ, — что вы не захотите узнать меня.

— А почему же нѣтъ? Я вижу въ васъ стараго знакомца, котораго всегда уважалъ, и безчестно было бы, если бы я отъ васъ отрекся.

— А вотъ, Жуковскій, сказалъ онъ, не хотелъ видѣться со мною въ Женевѣ, безъ высочайшаго позволенія.

— Жуковскій иное дѣло, сказалъ я: — онъ служилъ при дворѣ, при обученіи царскихъ дѣтей, слѣдственно обязанъ былъ наблюдать отношенія, которыя меня не связываютъ.

На другой день пригласилъ онъ меня къ себѣ. Я обѣдалъ у него два раза, въ кругу милой семьи, и всячески старался образумить его насчетъ императора Николая Павловича. Когда онъ воротился въ Петербургъ въ 1856 году, первый его визитъ былъ у меня. И нынѣ, въ 1859 году, посѣтилъ онъ меня и упрекалъ, что я ничего не пишу объ освобожденіи крестьянъ. Я сказалъ ему, что считаю это дѣло важнымъ и необходимымъ, желаю и надѣюсь ему успѣха, но писать не стану, потому что не имѣю объ этомъ предметѣ достаточныхъ目的ній. Кажется, онъ не былъ этимъ очень доволенъ. Онъ приѣхалъ въ Россию, чтобы вступить во владѣніе тремя стами душъ, доставшимися ему по наслѣдству. Любопытно знать, откажется ли онъ отъ нихъ на основаніи своихъ теорій. Жаль, что Россія не пользовалась умомъ, дарованіями и знаніями этого необыкновеннаго человѣка. Онъ сдѣлался бы превосходнымъ министромъ финансовъ или юстиціи. А тамъ Вроченко, Брокъ, Панинъ! Братъ его, Сергѣй, находился въ 1825 году въ Дрезденѣ, любезномъ ему потому, что онъ былъ секретаремъ генералъ-губернатора князя Реннина. Узнавъ

419

об' участи, постигшей брата его, Николая, онъ сошелъ съ умъ
и вскорѣ умеръ.

Должно отдать полную справедливость благородству брата
его Александра. Послѣ несчастія, которому подвергся Николай,
онъ вышелъ въ отставку, несмотря ни на какія убѣжденія
и объщанія. Александръ Ивановичъ Тургеневъ отправился
въ чужіе края и занимался тамъ отыскиваніемъ, въ архи-
вахъ и библіотекахъ, матеріаловъ и документовъ касательно
Русской Исторіи. Онъ нѣсколько разъ пріѣзжалъ въ Россию
и умеръ въ Москвѣ, въ 1854 году.

Не такъ поступили другие родственники погибшихъ въ
этомъ водоворотѣ: напримѣръ, графиня Лаваль, теща князя
Трубецкаго, давала пиры и балы, между тѣмъ какъ дочь ея
изнывала съ благороднымъ самоотверженіемъ въ Сибири..

27*

420

17) Гавріилъ Степановичъ Батенькоѣъ, сынъ бѣднаго
офицера, служившаго въ Сибири, воспитывался въ 1-мъ Ка-
детскомъ Корпусѣ, учился съ большимъ прилежаніемъ и былъ
выпущенъ въ артиллерію. Въ 1814 году, на походѣ во
Францію, командовалъ онъ въ одномъ сраженіи двумя ору-
діями и, окруженный многочисленнымъ французскимъ отря-
домъ, защищался отчаянно, не хотѣлъ сдаваться и палъ со
всею своею командою. Въ донесеніи сказано было: „потеряны
двѣ пушки, со всею прислугою, отъ чрезмѣрной храбрости
командовавшаго ими офицера Батенькова“. Французы, убирая
мертвыя тѣла, замѣтили въ одномъ изъ нихъ признаки
жизни, привели израненнаго въ чувство и отравили въ лаза-
ретъ; это былъ Батеньковъ. Его вылечили и вскорѣ размѣ-
няли. По возвращеніи въ Россію, не чувствуя охоты къ
гарнизонной службѣ, ограничивающейся караулами и нара-
дами, Батеньковъ перешелъ въ вѣдомство путей сообщенія;
тамъ охотно приняли хорошаго математика. Онъ принялся
за дѣло усердно и внимательно и вскорѣ пріобрѣлъ славу
умнаго, знающего, полезнаго, но „безпокойнаго“ человѣка,
титулъ, даваемый всякому, кто не терпитъ дураковъ и мо-
шенниковъ. Его не выгнали, а командировали въ Иркутскъ,
гдѣ онъ не могъ мѣшать никому, потому что тамъ по части
путей сообщеній ровно ничего не дѣлаютъ. Въ 1816 году
происходила знаменитая ревизія Сибири. Сперанскій былъ
посланъ туда для изслѣдованія злоупотребленій, притѣсненій
и тиранствъ Пестеля, Трескина и другихъ коршуновъ, тер-
завшихъ нѣсколько лѣтъ эту несчастную страну. Сперанскій
очутился тамъ, какъ въ лѣсу, среди дикихъ звѣрей и подлыхъ
скотовъ, не зналъ, на кого положиться, кого избрать себѣ въ
сотрудники. Въ числѣ представлявшихся ему лицъ, замѣтилъ
онъ инженеръ-маіора путей сообщенія, явившагося къ нему
съ прочими чиновниками Иркутской губерніи. Молодой че-
ловѣкъ говорилъ умно, свободно, безъ работѣпства, и показы-

421

валъ совершенное знаніе тамошняго края и лицъ. Сперанскій взялъ его въ свою канцелярію и вскорѣ уѣдился, что не ошибся. Батенковъ понялъ дѣло въ совершенствѣ и вскорѣ сдѣлался правою рукою Сперанскаго. Онъ владѣлъ перомъ въ высокой степени и написалъ много проектовъ и въ томъ числѣ (замѣчательно!) „Уставъ о ссылныхъ“.

По возвращеніи Сперанскаго въ Петербургъ и по представленіи имъ донесеній и отчетовъ своихъ въ Государственный Совѣтъ, всѣ знающіе люди изумились скорой и тщательной ихъ обработкѣ. Графъ Аракчеевъ, искавшій людей собныхъ, спрашивалъ у Сперанскаго, кто помогалъ ему. Сперанскій назвалъ Батенкова и, по просьбѣ Аракчеева, предложилъ ему вступить въ службу по военнымъ поселеніямъ. Батенковъ принялъ предложеніе съ тѣмъ, чтобы ему не давали ни чиновъ, ни крестовъ, а только положили хорошее содержаніе. Его назначили членомъ Совѣта Военныхъ Поселеній съ десятью тысячами рублей (ассигн.) жалованья. Онъ работалъ усердно и неутомимо. Аракчеевъ былъ имъ доволенъ, называлъ его: „мой математикъ“, но мало-по-малу охладѣлъ къ нему, сталъ имъ пренебрегать, обременялъ работую, не давая никакого поощренія. Батенковъ жилъ въ Петербургѣ у Сперанскаго (въ домѣ Армянской церкви), занимался науками, напримѣръ, изъясненіемъ египетскихъ іероглифовъ и изслѣдованіемъ разныхъ отраслей государственного управления. Однажды прочиталъ онъ мнѣ прекрасный проектъ устройства гражданской и уголовной части, въ которомъ было много ума, начитанности, наблюдательности и ни малѣйшей собственно политической идеи, которая заставила бы подозрѣвать его въ либерализмѣ. Всѣ знали, что онъ приближенъ къ Аракчееву и пользуется его довѣренностью, а потому многое боялись и остерегались его. Видя въ немъ человѣка умнаго, интереснаго и пряmodушнаго, я обращался съ нимъ просто и находилъ большое удовольствіе въ его бесѣдѣ. Выше описалъ я сцену, бывшую у меня съ нимъ на обѣдѣ у Булгарина. Я принялъ его слова за шутку или, по

422

крайней мѣрѣ, за простое предположеніе безъ всякаго умысла:
Но видно онъ въ то уже время сошелся съ заговорщиками,
но не считалъ ихъ дѣла серьезнымъ, потому говорилъ о ихъ
планахъ откровенно и свободно, не подозрѣвая ихъ проти-
возаконности и опасности.

26-го ноября 1825 г., объдалъ я съ нимъ у И. В. Про-
кофьева и до обѣда бесѣдовалъ. Онъ сообщилъ мнѣ, что ему
надоѣло служить у гадины Аракчеева, что онъ выходитъ въ
отставку и хочетъ посвятить себя наукамъ, занявъ гдѣ ни-
будь мѣсто профессора математики. Все это было сказано
просто, равнодушно, безъ злобы или огорченія. Съ тѣхъ поръ
до декабрскихъ дней мы съ нимъ не видались. Я просту-
дился на похоронахъ графа Милорадовича и слегъ въ по-
стель. Ко мнѣ пришелъ не помню кто-то изъ канцеляріи
графа Милорадовича и сказалъ, между прочимъ, что взяли
Батенкова. Это меня изумило до крайности. „Такимъ обра-
зомъ, сказалъ я, доберутся и до графа Аракчеева“. Оказа-
лось потомъ, что Батенковъ завербованъ былъ въ эту па-
губную компанію Рылѣвымъ и увлекся своимъ воображе-
ніемъ, нелѣпою мечтою преобразованій въ государственномъ
составѣ. Онъ думалъ, что это одни предположенія, одна го-
лословная утопія. Онъ не бывалъ на сходбищахъ и сужде-
ніяхъ у Рылѣева ¹), и весь день 12-го декабря, когда герои
бунта разсуждали объ исполненіи своего замысла, просидѣлъ
въ гостяхъ у Александры Ивановны Ростовцовой, матери
Якова Ивановича Ростовцова. Его обвинили въ законопро-
тивныхъ замыслахъ и въ знаніи умысла на цареубійство и
въ приготовленіи товарищей къ мятежу планами и совѣтами.
Судомъ былъ онъ приговоренъ къ вѣчной каторжной работѣ,
но на дѣлѣ наказанъ былъ гораздо строже, могу сказать, съ
безчеловѣчіемъ. Его продержали два года въ крѣпости Шварт-
гольмѣ и потомъ осьмнадцать лѣтъ въ казематѣ Петропавлов-

¹) Показаніе о томъ въ донесеніи Слѣдственной Комиссіи (пзд. въ Спб.), но тоже ложное.

423

ской. До вступленія въ должность шефа жандармовъ графа Орлова не давали ему ни бумаги, ни книгъ. Онъ видѣлъ только тюремщиковъ, приносившихъ кушанье, всегда по-двое, чтобы кто нибудь съ нимъ не заговорилъ. Въ первые че- тыре года онъ несказанно мучился, а потомъ попривыкъ и въ немногіе часы, которые проводилъ на воздухѣ въ малень- комъ садикѣ, разведенномъ по распоряженію человѣколюбиваго М. Я. фонъ-Фока среди Алексѣевскаго равелина, копался въ землѣ, какъ-то добылъ ростокъ яблони, посадилъ его въ землю и жилъ до того, чтоѣлѣ съ него яблоки.

Въ 1844 году дали ему газеты.

Кто помогъ Батенькову въ его ужасномъ положеніи? Комендантъ Шванъ Никитичъ Скобелевъ, простой русскій человѣкъ, выслужив- шійся изъ солдатъ, вѣкъ не говорившій пофранцузски. Онъ при одномъ случаѣ напомнилъ государю о бѣдномъ Батень- ковѣ и наконецъ добился, что его освободили изъ крѣпости и отослали на поселеніе въ Томскую губернію. Въ заключе- ніи своемъ онъ разучился было говорить, хотя и привыкъ мы- слить вслухъ. Онъ забылъ нѣкоторыя обыкновенные слова, напримѣръ: тараканъ! Въ 1856 году былъ онъ прощенъ вмѣстѣ съ прочими и поселился въ Калутѣ. Въ нынѣшнемъ (1859) году пріѣхалъ въ Петербургъ, и я имѣлъ несказан- ное удовольствіе съ нимъ свидѣться. Онъ сохранилъ свой умъ, простой и твердый, но сдѣлался тише и молчаливѣе; о несчастіи своемъ говорить скромно и великодушно и не жалуется, видя во всемъ неисповѣдимую волю Божію. Не понимаю, какъ могли поступить съ нимъ такъ несправедливо

*

424

и жестоко! Николай Павловичъ не былъ жестокосердъ. Бен-
кендорфъ и Дубельтъ—люди добрые: за что же бѣдный Ба-
теньковъ пострадалъ болѣе другихъ? Недоумѣваю.

18) Бар'онъ Владиміръ Петровичъ Штейнгель, вос-
питанный, сколько мнѣ извѣстно, въ Морскомъ Корпусѣ,
былъ человѣкъ умный и нѣсколько лѣтъ служилъ правитель-
лемъ Канцеляріи Московскаго Военнаго Генералъ-Губернатора,
графа Тормасова, пользовался его довѣренностью и, какъ
слышно было, употреблялъ ее во зло. По смерти графа, онъ
былъ уволенъ отъ службы и потомъ никакъ не могъ до-
биться опредѣленія куда либо. Онъ попалъ въ разрядъ тѣхъ,
при имени которыхъ въ тайномъ государевомъ реестрѣ по-
мѣчено было: „не давать ходу“. Напрасны были всѣ его ста-
ранія и просьбы, напрасны всѣ ходатайства и представитель-
ства. Негодованіе и безпокойства довели Штейнгеля до от-
чаянія. Тогда познакомился онъ съ Рылѣевымъ и, узнавъ о за-
мыслахъ либераловъ, присталъ къ нимъ; послѣдствіемъ была
ссылка въ Сибирь. Онъ выжилъ время своего заточенія и
теперь живетъ въ Петербургѣ, у сына своего, полковника
Генеральнаго Штаба, человѣка, сколько я слышалъ, хорошаго
и достойнаго.

19) Князь Иванъ Александровичъ Одоевскій, кор-
нетъ Конной гвардіи, молодой мальчикъ, миловидный, лю-
безный, но видно безхарактерный и начитавшійся вздорныхъ
книгъ, былъ вовлеченъ въ Рылѣевскую шайку, вѣроятно
самъ не зная какъ, присутствовалъ 12-го и 13-го декабря
на совѣщаніяхъ у Рылѣева и игралъ тамъ донъ-кихотскую
роль. 14-го декабря, смѣнившись съ внутренняго караула во
дворцѣ, отправился онъ съ командою въ казармы, присягнулъ

425

новому государю въ полковой церкви, потомъ переодѣлся и
пошелъ на площадь. Онъ ъздилъ, въ концѣ ноября, въ Мо-
скву и, возвращаясь оттуда, встрѣтился на одной станціи съ
Магницкимъ, ъхавшимъ поневолѣ въ Казань, бесѣдовалъ
съ нимъ и потомъ разсказывалъ мнѣ очень забавно объ этой
встрѣчѣ. Я не замѣчалъ въ Одоевскомъ ни малѣйшей на-
клонности къ тому, что вскорѣ потомъ случилось. Дальнѣй-
шихъ судебъ его не знаю.

20) Князь Евгений Петрович Оболенскій, бывшій
адъютантомъ почтеннаго генерала Карла Ивановича Би-
строма, молодой человѣкъ, благородный, умный, образованный,
любезный, пылкаго характера и добрѣйшаго сердца, увле-
ченъ былъ въ омутъ Рылѣвымъ и погибъ. Онъ выжилъ
срокъ заточенія въ Сибири, получилъ прощеніе и живетъ
теперь въ Калугѣ. Я не знаю его коротко, но встрѣчался съ
нимъ въ обществахъ и не могъ имъ налюбоваться. По сло-
вамъ лицъ, знающихъ его, и именно Я. И. Ростовцова, Рос-
сія много въ немъ потеряла.

21) Петръ Александрович Мухановъ, гвардіи офи-
церъ, образованный и неглупый добрякъ, любезный въ об-
ществѣ, забавникъ и шутникъ, извѣстный въ своемъ кругу
подъ кличкою „ротмистра Галла“, запутался въ тенетахъ,
вѣроятно, и самъ того не зная.

22) Александръ Осипович Корнилович, штабс-
капитанъ Генеральнаго Штаба, добрый, образованный, любез-
ный человѣкъ, занимался съ успѣхомъ литературою и особенно
Русскою Военною Исторіею, участвовалъ въ переводѣ на рус-
скій языкъ „Исторіи войны 1812 года“ Бутурлина. Издалъ онъ
также очень хорошій альманахъ, подъ заглавіемъ „Русская
Старина“ и пр. Онъ попался въ эту исторію, какъ куръ во щи.
У него была страсть знакомиться и бывать въ знатныхъ до-
махъ, въ кругу блистательной аристократіи: у графини Ла-

426

валь, у Лебцельтерна (австрійскаго посланника) и пр. Въ
концѣ 1825 года, отправился онъ въ полуденную Россію, ка-
жется, для свиданія съ матерью, и привезъ во Вторую армію
поклоны отъ разныхъ лицъ въ Петербургѣ и письма Му-
равьевымъ, Пестелямъ и прочимъ. Тамъ приняли его за
участніка въ либеральныхъ замыслахъ и дали ему поруче-
нія въ Петербургъ. Самолюбіе не позволило ему признаться,
что онъ не состоитъ въ сообществѣ съ сіятельными либе-
ралами. Онъ пріѣхалъ въ Петербургъ утромъ 12-го декабря
и явился прежде всего къ Булгарину, который принялъ
„отца Корнилу“, какъ звалъ его, съ радушіемъ, предложилъ
остаться объѣдать и жить у него въ домѣ. Корниловичъ от-
казался необходимостью развезть разныя порученія Муравьева
и другихъ по знатнымъ домамъ, объѣщалъ пріѣхать вечеромъ,
но не сдержалъ слова и остановился у пріятеля своего, Ге-
неральнаго Штаба полковника Галямина. На третій день
(14-го декабря), отправляясь утромъ со двора, онъ отдалъ
Галямину письмо на имя своей матери и просилъ переслать
къ ней. Поднялась исторія. Галяминъ, догадываясь, что Кор-
ниловичъ въ толпѣ, бросилъ письмо въ каминъ. За это онъ
былъ переведенъ въ гарнизонъ. Корниловичъ подпалъ общей
участи: въ пятомъ разрядѣ онъ былъ приговоренъ въ пят-
надцати-лѣтней каторжной работѣ, но года черезъ три пе-
реведенъ былъ солдатомъ въ кавказскій корпусъ: тамъ
успѣлъ онъ службою на дѣлѣ доказать свои познанія и хо-
рошія качества, былъ отличенъ начальниками и предста-
вленъ къ производству въ офицеры, но умеръ, не дождавшись
того, въ Царскихъ Колодцахъ.

12-го декабря Булгаринъ пришелъ ко мнѣ и, съ большою
пощадою моему авторскому самолюбію, сказалъ, что я жар-
кою статью о смерти Александра I повредилъ „Пчелѣ“
(тогда шла подписка на 1826 годъ), и что, по словамъ Кор-
ниловича, „toute la seconde armée en est indignée“ ¹). Я от-

¹) И что вся Вторая армія въ негодованіи на нее.

427

вѣчалъ, что Корниловичъ судить такъ по словамъ какого либо взбалмошнаго фанфарона и аристократа, что статья моя по-нравилась всей русской публикѣ, которую я знаю вполне, а мнѣніями этихъ либеральныхъ шутовъ не дорожу нимало. Корниловичъ былъ искреннимъ другомъ Петра Муханова; они жили вмѣстѣ и вмѣстѣ погибли!

23) Константинъ Петровичъ Торсонъ,—капитанъ-лейтенантъ, серьезный и достойный человѣкъ, искусный и ученый морякъ. Онъ сдѣлалъ много полезныхъ перемѣнъ и приспособленій въ устройствѣ такелажа военныхъ кораблей, которые заслужили одобреніе морскаго начальства. Въ 1821 году онъ былъ лейтенантомъ на кораблѣ, на которомъ великій князь Николай Павловичъ, съ супругою, отправился въ Пруссію. Онъ успѣлъ обратить на себя вниманіе великаго князя и пошелъ бы далеко, еслибы не оступился. Вѣроятно, Николай Бестужевъ пригласилъ его въ ненавистную шайку. Гдѣ была у васъ совѣсть, Николай Александровичъ? Впрочемъ, эти несчастные слѣпцы считали свое дѣло справедливымъ и святымъ и, заманивая легкомысленнаго добряка въ свои губительныя тенета, думали и говорили, что по-священіемъ въ свои тайны дѣлаютъ ему честь. У Торсона была престарѣлая мать и предоставная сестра. Государь назначилъ имъ въ пенсію жалованье, которое получалъ Торсонъ. По смерти матери, сестра его, Катерина Петровна, высокая, статная дѣвица, умная и миловидная, отправилась въ Сибирь къ брату. Не знаю, чтò сталось съ ними. Многіе думали, что она тамъ выйдетъ за Николая Бестужева.

24) Николай Романовичъ Цебриковъ, — поручикъ лейбъ-гвардіи Финляндскаго полка, жертва случая. Онъ стоялъ съ батальономъ своего полка за городомъ, кажется, въ Гостилищахъ, и, ничего не зная, пріѣхалъ 14-го декабря въ Петербургъ, чтобы погулять на праздникахъ съ товарищами полка, стоявшаго на Васильевскомъ Островѣ. Подъѣхавъ отъ Синяго моста къ конногвардейскому манежу и видя толпу народа, онъ высокилъ изъ саней и спросилъ, чтò случилось. Вдругъ

["428", "видить, бѣжить мимо манежа на Сенатскую площадь Гвардейскій экипажъ; впереди офицеры съ обнаженными саблями. Цебриковъ зналъ многихъ изъ нихъ, потому что родной его братъ служилъ въ экипажѣ. Онъ закричалъ имъ: „Куда васъ чортъ несетъ, карбонары!“ Это подслушалъ какой-то квартальный и донесъ, что Цебриковъ кричалъ: „Въ каре противъ кавалеріи!“ Обвиненіе было такъ ложно и такъ нелѣпо, что Цебриковъ оправдывался въ немъ предъ Слѣдственною Комиссіею съ негодованіемъ. Оправданіе назвали упрямствомъ и дерзостію: онъ былъ причисленъ къ двадцатому (самому легкому) разряду и приговоренъ къ разжалованію въ солдаты съ выслугою. По внушенію взбалмошнаго Дибича, государь усилилъ наказаніе разжалованіемъ безъ выслуги и съ лишеніемъ дворянства . . . . . . . . . . . .

429

дошелъ къ нему Карамзинъ и съ усмѣшкою просилъ про-
должать. Лунинъ отвѣчалъ новыми вздорами, къ забавѣ и
потѣхѣ гостей. Думаю, что либералы не удерживали его отъ
неблагоразумныхъ и дерзкихъ рѣчей, чтобы обратить на него
вниманіе правительства и прикрыть тѣхъ, которые меньше
говорили, а больше дѣйствовали. Врядъ ли этотъ пустомеля
былъ въ заговорѣ.

27) Иванъ Александровичъ Анненковъ, кавалер-
гардскій поручикъ, интересенъ по одному романическому
эпизоду въ его жизни. Онъ былъ въ связи съ какою-то мо-
лодою француженкою, Жюстиною, помнится, швеею изъ мод-
наго магазина. За мѣсяцъ до 14-го декабря, наканунѣ отъ-
ѣзда по какимъ-то дѣламъ въ Москву, сидѣлъ онъ у ней
вечеромъ въ глубокомъ раздумьѣ. Она спросила у него о при-
чинѣ такого унынія.

— Скучно мнѣ, сказалъ онъ: — у меня нѣтъ ни одного друга. Случись со мной какое либо несчастіе, меня всѣ покинутъ. А теперь ухаживаютъ за мною только потому, что я богатъ.

— Ошибаешься, другъ мой! сказала Жюстина съ жаромъ: —
у тебя есть вѣрный друг — это я.

— Да, возразилъ онъ: — пока я въ счастіи, а случись со
мною что-либо...

— А что такое?

— Если, напримѣръ, меня лишатъ всего и сошлютъ въ
Сибирь.

— Я тебя не оставлю, поѣду съ тобой, буду все дѣлить,
буду работать за тебя, докажу, что люблю тебя искренно и
безкорыстно.

Эти слова тронули Анненкова: онъ далъ ей на другой день
запись на 50 т. р., облеченную въ законную форму. Разразилась
буря. Анненковъ привезенъ былъ изъ Москвы въ Петропав-
ловскую Крѣпность, осужденъ на вѣчную каторгу (по второму
разряду), смягченную на двадцать лѣтъ. Лишь только голодные
французскіе авантюристы въ Петербургѣ провѣдали, что у

430

мамзель Жюстины пятьдесят тысяч рублей приданаго, они, по закону: elle gagne à être connue, бросились к ней с жаркими изъявленіями пылкой страсти. Она отринула всѣ предложенія, отправилась въ Москву, встрѣтила государя на улицѣ, бросилась предъ нимъ на колѣни и молила о дозволеніиѣ хать въ Сибирь за Анненковымъ, чтобы тамъ выдти за него замужъ. Просьба ея была принята. Она поѣхала въ Сибирь, обѣнчалась съ Анненковымъ и жила съ нимъ въ мирѣ и согласіи. Сколько времени продолжалась эта связь, живы ли они еще — не знаю, но подвигъ французской работницы заслуживаетъ воспоминанія и уваженія ¹).

¹) Г. Леонидъ Грове (Русскій Вѣстникъ, 1868 г., XII, стр. 703) объясняетъ иначе этотъ эпизодъ изъ жизни Ивана Александровича Анненкова: «Разсказъ г. Греча объ Анненковыхъ положительно невѣренъ, и я считаю долгомъ возстановить истину относительно этихъ лицъ, которыхъ имѣю честь хорошо знать (И. А. Анненковъ служить теперь Нижегородскимъ уѣзднымъ предводителемъ дворянства). Невѣста Анненкова, упоминаемая Гречемъ, была дочь французскаго полковника Жоржа Гебль (Geuble), убитаго въ Испаніи гверильясами, 23-го октября 1809 г. Н. А. Анненковъ никогда не давалъ ей записи на 50,000 р., какъ говорить г. Гречъ. Во время ареста, въ портфельѣ его дѣйствительно было 60,000 р., которые взялъ одинъ изъ его родственниковъ, и уже потомъ, вслѣдствіе просьбы, поданной г-жею Анненковой изъ Сибири (самъ Анненковъ былъ лишенъ права подавать прошенія), деньги эти были возвращены Анненковымъ, по повелѣнію императора Николая Павловича. При ссылкѣ же Анненкова въ Сибирь, г-жа Гебль продала свои шали для того, чтобы купить ему все необходимое для дальнѣйшей и трудной дороги. По отѣзѣ Анненкова въ Сибирь, она подала императору, который находился тогда въ Вязьмѣ, просьбу о дозволеніи слѣдовать за своимъ женихомъ, съ тѣмъ, чтобы выйти за него замужъ. Вмѣстѣ съ разрѣшеніемъ на просьбу г-жи Гебль, покойный императоръ прислалъ ей 3,000 р. изъ собственныхъ денегъ. Съ этой суммой она отправилась въ путь.

«Вотъ подвигъ г-жи Анненковой. Во имя своей безкорыстной любви, она принесла въ жертву молодость, спокойствіе, обольщеніе свѣта. Въ ея душѣ еще живы были воспоминанія о свѣтломъ небѣ Франціи, о роскоши всемірной столицы, о любимомъ братѣ (братъ г-жи Анненковой живъ и теперь; нѣсколько лѣтъ тому назадъ, онъ былъ комендантомъ Безансона); но она ни минуты не колебалась оставить все,— даже надежду увидать

431

28) Другой подвигъ самоотверженія женскаго, но выше,
благороднѣе, святѣ прежняго, усладилъ послѣдніе годы од-
ного достойнаго человѣка, сгубленнаго сумасбродами и не-
годлями. Ротмистръ Василій Петровичъ Ивашевъ, адъю-
тантъ графа Витгенштейна, сынъ богатаго симбирскаго по-
мѣщика, пользовался во Второй арміи репутаціею самаго бла-
городнаго человѣка. Онъ былъ въ дружьѣ съ Пестелемъ,
Муравьевымъ и другими героями заговора, зналъ многое, но
не рѣшался донести. И при слѣдствіи онъ постоянно удер-
живался отъ всякихъ показаній на бывшихъ своихъ това-
рищей. Жестокая судьба постигла его: онъ былъ пригово-
ренъ (по второму разряду) къ вѣчной каторгѣ и безмолнво
подвергся своей участи. До того времени бывалъ онъ въ
отпуску въ деревнѣ у замужней сестры своей, Елисаветы
Петровны Языковой, которая имѣла при дѣтяхъ францу-
женку Ледантю, женщину пожилую, съ дочерью. Молодая
дѣвица почувствовала весьма понятное влеченіе къ блиста-
тельному аристократу, молодцу и любезному, но, чувствуя,
какое пространство ихъ раздѣляетъ, затаила рождающуюся
страсть въ глубинѣ своего сердца. Вдругъ этотъ гвардейскій
офицеръ, будущій генералъ, превратился въ бѣднаго каторж-
ника, отверженнаго обществомъ. Не размышляя долго, она
объявила и матери своей, и Е. Н. Языковой, что намѣрена
раздѣлить участь любимаго ею человѣка,ѣхать въ Сибирь,
выйти за него замужъ и стараться нѣжною, благородною
любовью смягчить его страданія. Написали къ Ивашеву. Онъ
принялъ предложеніе съ восторгомъ, потому что и самъ пи-
талъ къ этой дѣвицѣ глубокое уваженіе и сердечную склон-

снова дорогую отчизну. Она пошла за своимъ женихомъ, за человѣкомъ,
отъ котораго въ то время отвернулись всѣ близкіе, въ тундры Сибирп,
занесенные снѣгомъ вѣчной зны, одѣтыя ночью, мракъ которой озаряется
только лучами сѣвернаго сіянія. Она дѣлила съ нимъ его лишенія, трудн,
страданія. Ея нѣжная заботливость спасла его. Подобная любовь, къ со-
жалѣнію, такъ рѣдко встрѣчается въ мірѣ, что большинство людей не въ
состояніи понять ее п смотрятъ на нее съ недовѣріемъ".

432

Молье. По испрошеніи соизволенія государя, дѣвица отправилась въ Сибирь и обвѣнчалась съ избраннымъ другомъ. Бракъ былъ самый счастливый, но, какъ всякое счастіе въ жизни, не долгій. Они имѣли троихъ дѣтей. Мать скончалась въ родахъ съ послѣднимъ. Ровно черезъ годъ, и Ивашевъ послѣдовалъ за нею. У насъ, говорятъ, нѣтъ благородныхъ и трогательныхъ предметовъ для составленія романа. А этотъ случай! Но кстати ли описаніе такихъ чувствъ и дѣлъ благости и великодушія въ нынѣшнемъ омутѣ литературы нашей, среди картинъ разврата, нечестія и разгара подлыхъ страстей!

29) Александръ Өедоровичъ фонъ-деръ-Бригенъ, полковникъ Измайловскаго полка, человѣкъ самый благородный, добрый, умный, воспитанный, сдѣлался невинною жертвою дружескихъ связей. Онъ былъ обвиненъ въ томъ единственно, что сообщилъ князю Трубецкому въ Кіевѣ о дерзкихъ фанфаронадахъ Якубовича, который хвастался, что хочеть убить Александра І. Кто-жъ не зналъ объ этихъ донъ-кихотскихъ выходкахъ отъявленнаго негодяя! Въ то время жалобы на правительство возглашались громко. Всѣ желали перемѣны, но, не надѣясь на великаго князя Константина Павловича и не понимая характера Николая, предавались всемкимъ предположеніямъ и мечтаніямъ. Еслибы сослать всѣхъ тѣхъ, которые слышали о сумасбродныхъ замыслахъ и планахъ того времени, не нашлось бы мѣста въ Сибири. Меня перваго слѣдовало бы сослать въ Нерчинскъ, а Булгарина, конечно, и далѣе. Эти больные разговоры, пѣніе не революціонныхъ, а сатирическихъ пѣсенъ и т. п., было дѣло очень обыкновенное, и никто не обращалъ на то вниманія. Однажды Булгаринъ (тогда еще холостой) давалъ намъ ужинъ. Собралось человѣкъ пятнадцать. Послѣ шампанскаго, давай читать стихи, а тамъ и пѣть Рылѣевскія пѣсни. Не всѣ были либералы, а всѣ слушали съ удовольствіемъ и искренно смѣялись. Помню анти-либерала Василья Николаевича Берха, какъ онъ заливался смѣхомъ. Только Булгаринъ выбѣгалъ

433

иногда въ другую комнату. На слѣдующій день прихожу къ
Булгарину и вижу его разстроеннымъ, больнымъ, въ большомъ
смущеніи. Онъ струсилъ этой оргіи и выбѣгалъ, чтобы по-
смотрѣть, не взобрался ли на балконъ (это было въ первомъ
этажѣ дома) квартальный, чтобы подслушать, что читають и
поютъ. У него всегда чесалось за ухомъ при такихъ слу-
чаяхъ: онъ не столько либеральничалъ, какъ принималъ сто-
рону поляковъ. Сверхъ того, предостерегалъ его Сенковскій.

Фонъ-деръ-Бригенъ дожилъ до прощенія и прошедшею
зимою (1858—1859 г.) приѣхалъ въ Петербургъ. Я увидѣлъ
его у Θ. Н. Глинки и душевно ему обрадовался. Онъ, разу-
мѣется, устарѣлъ, но сохранилъ прежнюю миловидность, кро-
тость и любезность. Фонъ-деръ-Бригенъ умеръ скоропостижно
отъ холеры 27-го іюня 1859 г. Онъ жилъ у дочери своей,
Любови Александровны Гербель. Послѣдніе дни жизни были
услаждены свиданіемъ съ другомъ его, Николаемъ Иванови-
чемъ Тургеневымъ.

30) Краснокутскій, оберъ-прокуроръ Сената, человѣкъ
добрый и благородный, былъ знакомъ съ нѣкоторыми изъ
заговорщиковъ и, вѣроятно, слышалъ вздорныя ихъ рѣчи.
13-го декабря искалъ онъ партіи въ вистъ; приѣхалъ къ князю
Трубецкому и, узнавъ, что онъ у Рылѣева, отправился туда,
нашелъ большую компанію въ изступленіи, догадался, что
они замышляютъ недоброе, хотѣлъ было донести прави-
тельству, но одумался, счелъ предпріятія ихъ несбыточными,
уѣхалъ домой и легъ спать. Онъ попался въ восьмой разрядъ,
лишенъ былъ дворянства съ ссылкою на поселеніе и умеръ,
 сколько я слышалъ, въ Якутскѣ. Въ послѣдніе годы жизни,
онъ лишился употребленія ногъ.

31) Оржицкій, отставной штабсъ - ротмистръ, побочный
сынъ Петра Кирилловича Разумовскаго, весельчакъ и большой
хлѣбосолъ, кормилъ и поилъ пріятелей своихъ, не обращая
вниманія на ихъ пустыя рѣчи, и поплатился за то разжа-
лованіемъ въ солдаты, съ лишеніемъ дворянскаго достоин-
ства. Онъ давно возвращенъ въ Петербургъ.

H. I. ГРГЧЬ.

28

434

Повторяю, что въ этомъ спискѣ, въ этомъ очеркѣ лицъ, участвовавшихъ въ происшествіяхъ 14-го декабря 1825 года, ограничился я только тѣми, которыхъ зналъ лично или по достовѣрнымъ свѣдѣніямъ. Прочіе изъ преданныхъ суду были офицеры гвардіи и арміи, моряки и немногіе гражданскіе чиновники, всего сто двадцать пять человѣкъ. Пострадали еще нѣкоторые другіе, невиновные, но прикосновенные къ дѣлу, въ томъ числѣ Михаилъ Өедоровичъ Орловъ, Өедоръ Николаевичъ Глинка, Демьянъ Александровичъ Искрицкій: эти были или выписаны изъ гвардіи въ армію, или отставлены отъ службы, или же удалены изъ столицы, нѣкоторые на службу въ губерніяхъ. Сколько именно въ числѣ подсудимыхъ и пострадавшихъ было дѣйствительно виновныхъ, извѣстно одному Богу; мы же, свидѣтели этихъ происшествій, пріятели и знакомые многихъ изъ сихъ лицъ, знаемъ, что въ числѣ ихъ много было людей совершенно невинныхъ, погибшихъ отъ злобныхъ навѣтовъ, отъ гордости и упрямства, съ какимъ они отвѣчали на несправедливыя обвиненія, отъ неосторожности, отъ случайности. Удивительно еще, какъ не погибло большее число жертвъ, какъ уцѣлѣлъ пишущій эти строки: спасеніемъ своимъ обязаны они не безпристрастію и справедливости слѣдователей, а праводушію и благородству нѣкоторыхъ подсудимыхъ, которые отстояли ихъ. Эта смѣсь противоборствующихъ стихій, добра и зла, ума и глупости, дерзости и трусости, утонченнаго образованія съ грубымъ невѣжествомъ, истины съ ложью, правды съ обманомъ, сопровождаемая фанфаронствомъ и худо понимаемымъ благородствомъ, увлекла въ бездну гибели значительное число прекрасныхъ, добрыхъ юношей, подававшихъ самыя свѣтлыя надежды. Ослѣпленіе и самонадѣянная спѣсь коноводовъ этого безтолково-преступнаго дѣла были таковы, что они думали сдѣлать большую честь, оказать истинное участіе, даже благодѣяніе людямъ, которыхъ допускали въ свой кругъ, въ преддверіе Сибири, если не на ступени эшафота. Еще замѣчательно, что большая часть ревнителей свободы и ра-

435

венства, правъ угнетеннаго народа, сами были гордые ари-
стократы, надутые чувствомъ своей породы, знатности и бо-
гатства, смотрѣли съ оскорбительнымъ презрѣніемъ на людей
незнатныхъ и небогатыхъ, которыхъ не видѣли у себя въ
передней (съ фразой: qu'est ce que c'est que cet homme? On
ne le voit nulle part ¹), и въ то же время удостоивали своимъ
вниманіемъ, благосклонностью и покровительствомъ отребіе
человѣчества. Впрочемъ, мы видимъ это сплошь и рядомъ. Вся-
кій сановникъ, особливо происходящій отъ побочной линіи
знатнаго дома, смотритъ свысока на скромныхъ и достой-
ныхъ тружениковъ, едва удостоиваетъ ихъ словомъ и обра-
щаетъ свое нѣжное и сочувственное вниманіе на гаеровъ и
шутовъ. Въ числѣ заговорщиковъ и ихъ сообщниковъ не
было ни одного не дворянина, ни одного купца, артиста, ре-
месленника или выслужившагося офицера и чиновника. Все
потомки Рюрика, Гедимина, Чингисъ-Хана, по крайней мѣрѣ,
бояръ и сановниковъ, древнихъ и новыхъ. Это обстоятель-
ство очень важно: оно свидѣтельствуетъ, что въ то время
возставали противъ злоупотребленій и притѣсненій именно
тѣ, которые менѣе всѣхъ отъ нихъ терпѣли; что въ этомъ
мятежѣ не было на грошъ народности; что внушенія къ
этимъ глупо-кровавымъ затѣямъ произошли отъ книгъ нѣ-
мецкихъ и французскихъ, отчасти плохо и безтолково не-
реводимыхъ; что эти замыслы были чужды русскому уму и
сердцу и, въ случаѣ успѣха, не только не составили бы сча-
стія народа, но подвергли бы его игу, несравненно тягчай-
шему прежняго, и предали бы всю Россію бѣдствіямъ, о ка-
кихъ нельзя составить себѣ понятіе.

Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ.

¹) Что это за человекъ? Его не видать нигдѣ.

*

## ГЛАВА ДВЁНАДЦАТАЯ.

„Шальной“ Булгаринъ.—Менджинскіе.—Искрицкіе.—Амуръ въ трико. — Преслѣдованіе со стороны цесаревнча.—„Великодушіе русскаго офицера“ — Переходъ Булгарина во франкузскую службу.—Переходъ Наполеона чрезъ Березину.— Плѣненіе Булгарина Коломбомъ.—Встрѣча съ Кошкулемъ.—Возвращеніе въ Россию. — Амнистія поляковъ. — Процессы Тышкевича и Парчевскаго.—Знакомство Θ. В. Булгарина съ Н. И. Гречемъ.—Либеральныя вѣянія.—Булгаринъ двадцатыхъ годовъ.—Вліяніе на него сутяжничества.—Характеристика Булгарина. — Занятіе его литературою.—„Оды Горація“.—„Сѣверный Архивъ“. — „Волшебный фонарь“. — „Сѣверная Пчела“. — Романы Θ. В. Булгарина. — Отношенія его къ своимъ сотрудникамъ. — Ссора его съ Полевымъ. — Раздоръ съ Пушкинымъ.— Авторъ подметныхъ писемъ. — Исторія ареста трехъ литераторовъ, вслѣдствіе ихъ взаимной полемики.—Взятки и шпіонство Булгарина. — Ордынскій и Булгаринъ.—Столковеніе Булгарина съ Искрицкими.—Отношенія Греча и Булгарина по „Сѣверной Пчелѣ“. — А. Θ. Воейковъ.—Отношеніе его къ Протасовымъ.—Покровительство Воейкову со стороны Жуковскаго и его партіи.— Воейковъ сотрудникъ Греча.—Блудовъ п Воейковъ.—Александра Андреевна Воейкова.—Ея поклонники и сторонники. — Продѣлки и доносы Воейкова. — Исторія юбилея И. А. Крылова.—Отстраненіе отъ него Н. И. Греча.—Отношенія Греча къ графу Уварову.

Замѣчено и какъ бы принято въ литературѣ, что бранятъ писателя, когда онъ находится въ живыхъ, пока онъ дѣйствуетъ на своихъ современниковъ, на соперниковъ, на враговъ. По смерти же выставляютъ обыкновенно хорошія его стороны, забываютъ слабости, прощаютъ его ошибки, промахи, даже дѣла непохвальныя. Замѣчательно, что Θ. В. Булгарину выпала противоположная участь: при жизни, одни его хва-

437

лили, другие терпѣли, третьи ненавидѣли; многіе спорили,
бранились съ нимъ, но безусловно его не поносили, развѣ въ
ненапечатанныхъ эпиграммахъ. Видно, боялись его колкаго,
неумолимаго пера. Но по смерти сдѣлался онъ предметомъ
общей злобы и осмѣянія. Люди, которые не годились бы къ
нему въ дворники, ругаютъ и поносятъ его самымъ безпо-
щаднымъ, безсовѣстнымъ образомъ. Въ некрологѣ Календаря
на 1860 годъ напечатанъ былъ о Булгаринѣ отнюдь не хва-
лебный, но довольно безпристрастный отзывъ: эта статья
подверглась насмѣшкамъ и брани. Что могло бы быть виною
этого явленія? Повторяю: мертваго льва уже не боялись со-
баченки. Исполню долгъ чести и правды, составивъ описа-
ніе его жизни, дѣлъ и характера.

Волею и неволею былъ я въ продолженіе долгаго вре-
мени въ тѣсныхъ съ нимъ сношеніяхъ: буду говорить о немъ
сущую правду, не скрою темныхъ сторонъ его жизни и ха-
рактера, его слабостей и недостатковъ, но въ то же время
отдамъ справедливость тому, что было въ немъ хорошаго, и
опровергну клеветы, взведенные на него завистью, злобою и
мстительностью. Буду принужденъ коснуться и нѣкоторыхъ
другихъ лицъ и постараюсь исполнить возложенную на меня
обязанность со всевозможнымъ безпристрастіемъ и пощадою.
Буду говорить и о себѣ сколь можно равнодушнѣе и прав-
дивѣе. Впрочемъ, обстоятельства, въ которыя я долженъ вхо-
дить, извѣстны всѣмъ, и, говоря о нихъ явно, я не нару-
шаю никакой тайны.

Өаддей Венедиктовичъ Булгаринъ (Thaddeus Bulharyn) ро-
дился 24-го юня 1789 г., въ Виленской или Минской губер-
ніи. Отецъ его, рьяный республиканецъ, извѣстный въ округѣ
своемъ подъ именемъ шальнаго (szalony) Булгарина, въ пылу
польской революціи (1794 г.), убилъ (не въ сраженіи) русскаго
генерала Воронова и былъ сосланъ на жительство въ Си-
бирь. Жена его, сколько могу судить по преданіямъ, жен-
щина добрая и почтенная, отправилась съ сыномъ своимъ,
Өаддеемъ, въ Петербургъ и успѣла помѣстить его въ Сухо-

438

путный (что нынѣ первый) Кадетскій Корпусъ, который былъ уже не тѣмъ, что подъ начальствомъ графа Ангальта, но сохранялъ еще остатки и преданія прежняго своего достоинства. Мужъ ел, Венедиктъ, возвращенъ былъ на родину императоромъ Павломъ и вскорѣ умеръ. Вдова его вышла замужъ за какого-то Менджинскаго и имѣла съ нимъ сына и дочь. Сынъ служилъ въ русской арміи, честно и храбро, былъ израненъ, жилъ потомъ въ отставкѣ и умеръ въ тридцатыхъ годахъ. Дочь, Антонина Степановна, была въ молодости красавицею. Мать, имѣя процессъ въ Сенатѣ, привезла ее съ собою въ Петербургъ. Здѣсь влюбился въ нее сенатскій секретарь Александръ Михайловичъ Искрицкій и женился на ней. Онъ имѣлъ сыновей Демьяна, Александра и Михаила, о которыхъ пойдетъ рѣчь впослѣдствіи.

Оддей, нареченный симъ именемъ при крещеніи въ честь Костюшки, учился въ корпусѣ очень хорошо и смолоду оказывалъ большія способности. По экзамену слѣдовало бы ему выйти въ артиллерію или въ генеральный штабъ, но цесаревичъ Константинъ Павловичъ, по особому благоволенію къ полякамъ, которые потомъ заплатили ему за это благоволеніе попольски, взялъ его въ свой уланскій полкъ, который, вскорѣ послѣ того, сдѣланъ былъ гвардейскимъ.

Булгаринъ былъ принятъ во многихъ хорошихъ домахъ Петербурга, особенно въ польскихъ, и, какъ и вся тогдашняя молодежь, велъ жизнь разгульную и буйную. Съ полкомъ своимъ онъ былъ въ походахъ 1805, 1806 и 1807 годовъ и, хотя впослѣдствіи разсказывалъ мнѣ о своихъ геройскихъ подвигахъ, но, по словамъ тогдашнихъ его сослуживцевъ, между прочимъ генерала Юселіана, храбрость не была въ числѣ его добродѣтелей: частенько, когда наклевывалось сраженіе, онъ старался быть дежурнымъ по конюшнѣ. Однако, онъ былъ сильно раненъ въ животъ при Фридландѣ и лежалъ нѣсколько недѣль въ кенигсбергскомъ лазаретѣ. Тамъ свидѣлся онъ со многими поляками, служившими въ арміи Наполеона: они приглашали его перейти къ французамъ.

439

Булгаринъ отвѣчалъ имъ: „Теперь было бы безчестно сдѣлать это. Дайте срокъ: заключатъ миръ, 1-го сентября подамъ въ отставку и прикачу къ коханымъ“.

По возвращеніи гвардіи въ Петербургъ, наскучила ему однообразная гарнизонная служба. Онъ отправлялъ ее нерадиво и своевольно. Однажды, въ дежурство по эскадрону въ Стрѣльнѣ, онъ махнулъ, безъ спросу, въ Петербургъ, чтобы потѣшиться въ публичномъ маскарадѣ, заѣхалъ къ одному товарищу, адъютанту цесаревича, жившему въ Марморномъ дворцѣ, нарядился амуромъ въ трико, накинулъ на себя форменную шинель, надѣлъ уланскую шапку и спускался по задней лѣстницѣ. Вдругъ увидѣлъ предъ собою цесаревича.

— Булгаринъ?

— Точно такъ, ваше высочество.

— Ты, помнится, сегодня дежуришь; да что ты закрываешься? вскричалъ великій князь, сбросилъ съ него шинель и увидѣлъ амура съ крылышками и колчаномъ. — Хорошъ! милъ! Ступай за мною.

Сошли съ крыльца. Цесаревичъ посадилъ его къ себѣ въ карету и привезъ на балъ къ княгинѣ Четвертинской, взялъ за руку и ввелъ въ залу, наполненную бо-мондомъ.

— Полюбуйтесь! сказалъ онъ хозяйкѣ и гостямъ: — вотъ дежурный по карауламъ въ Стрѣльнѣ. Вонъ, мерзавецъ! Сю минуту отправляйся къ полковому командиру подъ арестъ!

Амуръ, пристыженный, одураченный, удалился при общемъ хохотѣ. Дѣло кончилось арестомъ, но послѣдствія его не прекращались. Цесаревичъ при всякомъ случаѣ напоминалъ шалуну его дерзость и взыскивалъ съ него болѣе, чѣмъ съ другихъ. Измученный и службою, и этимъ преслѣдованіемъ, Булгаринъ написалъ на своего начальника сатиру, начинавшуюся стихами:

Трепещетъ Стрѣльна вся, повсюду ужасъ, страхъ.

Неужели землетрясененье?

Нѣтъ! нѣтъ! великій князь ведетъ насъ на учене.

440

Къ поэзіи присоединилось еще нѣсколько прозаическихъ немарсовскихъ подвиговъ, и корнета Булгарина перевели въ какой-то армейскій драгунскій полкъ (находившійся въ войскахъ, дѣйствовавшихъ въ Финляндіи), выдержавъ его, помнится, три мѣсяца въ кронштадтской крѣпости. Просидѣвъ нѣсколько времени въ казематѣ, онъ былъ выпущенъ добрымъ комендантомъ Клугеномъ и прожилъ время, остававшееся до освобожденія, на квартирѣ у какого-то пьянаго мѣщанина Голяшкина, ухаживалъ за дочками его и выучился у батюшки разнымъ неблагопристойнымъ, разбойничьимъ пѣснямъ, которые впослѣдствіи распѣвалъ кстати и некстати.

Въ Финляндіи служилъ онъ до окончанія войны и потомъ стоялъ съ своимъ полкомъ въ Ревелѣ. Во время этой войны удалось ему сдѣлать доброе дѣло. Извѣстно, что самыми рьяными и злыми врагами русскихъ были въ то время финскіе пасторы: они истребляли наши отряды, перехватывали переписку, отбивали обозы и оружіе, словомъ, дѣйствовали, какъ партизаны. Особенно одинъ сельскій пасторъ отличился проворствомъ и удалствомъ: схватилъ нѣсколько русскихъ офицеровъ и выдалъ шведамъ, укрывавшимся въ его домѣ. Начальникъ дѣйствовавшаго русскаго отряда послалъ въ домъ пастора драгунъ, подъ командою офицера. Этотъ офицеръ былъ Булгаринъ. Онъ сдѣлалъ быстрый набѣгъ на село и окружилъ церковный домъ. Жена пастора укрыла мужа. Булгаринъ, замѣтивъ, гдѣ спрятался несчастный, объявилъ, что возьметъ его силою. Жена и дѣти бросились къ ногамъ его и умоляли о пощадѣ. Булгаринъ сжалился, представившись, будто не видить искомаго, оставилъ домъ и село, и явился къ начальнику съ донесеніемъ: не нашелъ! КОмандиръ побранилъ его за оплошность, но, можетъ быть, самъ былъ радъ, что освободился отъ необходимости казнить человѣка, который полагалъ, что дѣйствуетъ по закону и по долгу. Это происшествіе сдѣлалось извѣстнымъ въ Финляндіи и въ Швеціи. По заключеніи мира, явилась въ Стокгольмѣ гравюра съ изображеніемъ этого случая и съ надписью: „Ве-

441

ликодушіе русскаго офицера". Въ бытность Булгарина въ Швеціі (въ 1838 г.), пригласилъ его къ обѣду одинъ поч- тенный и богатый человѣкъ. Гостей было множество. Бул- гаринъ, сѣвши за столъ, увидѣлъ предъ собою гравированную картину. Всѣ пили съ восторгомъ за его здоровье. Этотъ анекдотъ слышалъ я отъ Булгарина и отъ нѣкоторыхъ фин- ляндцевъ.

Въ Ревелѣ Булгаринъ привелъ въ исполненіе свой дав- нишній замыселъ. Вышедши въ отставку (а можетъ быть, со- стоя еще на службѣ) ¹) онъ выѣхалъ оттуда съ однимъ фран- цузомъ, графомъ де-Кенсонна (Quinsonnat), посѣтилъ свою мать на пути, прибылъ въ Варшаву и вступилъ въ одинъ сфор- мированный французами уланскій полкъ рядовымъ, какъ мнѣ сказывалъ, съ негодованіемъ, двоюродный братъ его, графъ Тиманъ, служившій Россіі честно и усердно въ гусарахъ до генеральскаго чина и ненавидѣвшій польскую ойчизну. Впро- чемъ, нельзя сказать, чтобы Булгаринъ бѣжалъ или пере- дался непріятелю. Россія была тогда съ Франціею въ дружбѣ и въ союзѣ. Булгаринъ былъ полякъ (un mauvais sujet mixte), слѣдственно, переходъ его не былъ ни бѣгствомъ, ни измѣ- ною. Объ этомъ скажу нѣсколько словъ ниже. Но благород- ные товарищи Булгарина, подобные графу Тиману, не могли простить ему этой эскапады и отзывались о его поступкѣ откровенно. Изъ Варшавы былъ онъ отправленъ къ полку въ Испанію, но о жизни и о службѣ его тамъ я ничего не знаю. Въ 1812 году, находился онъ въ корпусѣ маршала Удино, дѣйствовавшаго въ Литвѣ и въ Бѣлоруссіи противъ графа Витгенштейна. Онъ разсказывалъ, что однажды на- просился участвовать въ размѣнѣ плѣнныхъ, былъ въ рус- скомъ авантгардѣ, видѣлъ нѣкоторыхъ старыхъ товарищей,

¹) Въ „Исторіи 14-го уланскаго ямбургскаго полка“ (бывшаго дра- гунскаго, а нынѣ вновь изъ уланскаго переименованнаго въ драгунскій), на стр. 697-й, сказано: „Өаддей Венедиктовичъ (Булгаринъ), будучи под- поручикомъ, 20-го мая 1811 года, отставленъ отъ службы, по худой атте- стаціі въ кондуитныхъ спискахъ“.

Прим. редак.

442

но не былъ ими узнанъ и не старался о томъ; только по-
слалъ поклоны нѣсколькимъ знакомцамъ съ русскимъ вах-
мистромъ, провожавшимъ французскихъ парламентеровъ. Но
дѣйствительно ли это было такъ, не могу сказать. Булгаринъ,
какъ и всѣмъ извѣстно, былъ большой сочинитель. Корот-
кимъ друзьямъ своимъ, изъ либераловъ, повѣрялъ за тайну,
что, на переправѣ Наполеона чрезъ Березину при Студянкѣ
(деревнѣ, будто бы принадлежавшей его матери), онъ былъ
однимъ изъ тѣхъ польскихъ уланъ, которые по рыхлому льду
провели лошадь, несшую полузамерзшаго императора фран-
цузовъ.

Въ 1813 году онъ участвовалъ въ сраженіи при Бауценѣ.
Это достовѣрно. На одномъ вечерѣ, не помню, у кого именно,
Булгаринъ бесѣдовалъ объ этой битвѣ съ Алексѣемъ Але-
ксѣевичемъ Перовскимъ, который въ ней былъ дѣйствующимъ
лицомъ съ русской стороны, адъютантомъ князя Репнина. Бул-
гаринъ описалъ это сраженіе въ статьѣ своей: „Знакомство
съ Наполеономъ“, напечатанной въ собраніи его сочиненій.
Впослѣдствіи былъ онъ, въ сраженіи при Кульмѣ, въ эска-
дронѣ польскихъ уланъ, который пробился сквозь корпусъ прус-
скаго генерала Клейста. Въ кампанію 1814 года, во Франціи,
былъ онъ взятъ въ плѣнѣ прусскимъ партизаномъ Коломбомъ
и отправленъ въ Пруссію. Тогда случилось съ нимъ проис-
шествіе, о которомъ онъ не любилъ говорить. Служившій
тогда въ одномъ изъ кирасирскихъ полковъ гвардіи, товарищъ
Булгарина по Кадетскому Корпусу, полковникъ Петръ Ивано-
вичъ Кошкуль, ѣдучи впереди своего эскадрона (на пути во
Францію, близь береговъ Рейна), встрѣтивъ нѣсколькихъ фран-
цузскихъ плѣнныхъ, которыхъ везли въ Пруссію на телѣж-
кахъ, не обратилъ вниманія на это зрѣлище, повторявшееся
довольно часто. Когда фура проѣхала шаговъ на сто, одинъ
вахмистръ подскакалъ къ Кошкулю и сказалъ ему:

— Ваше высокоблагородіе! одинъ плѣнный французъ при-
казалъ вамъ поклониться.

— Какой французъ? гдѣ?

443

— Вонъ, тамъ на воззу, ваше высокоблагородіе.

— Да какъ ты его понялъ?

— Онъ говоритъ порусски, какъ вы и я.

Кошкуль пришпорилъ коня и подскакалъ къ указанному воззу.

— Кто говоритъ здѣсь порусски?

Одинъ уланскій офицеръ соскочилъ съ воззу и, закрывъ лицо руками, сказалъ:

— Мнѣ совѣстно смотрѣть на тебя, Кошкуль! Я Булгаринъ.

— Булгаринъ! воскликнулъ честный Кошкуль въ изумленіи: — это ты? Какъ тебя не стыдно говорить со мною, подлецъ!

— Теперь не до морали! возразилъ Булгаринъ: — я въ крайности; ѣсть нечего. Дай мнѣ взаймы. Заплачу, какъ честный человекъ къ.

Кошкуль бросилъ ему нѣсколько червонцевъ и ускакалъ. Жестоко, но справедливо. Самъ Булгаринъ сначала разсказывалъ объ этомъ случаѣ, но потомъ утверждалъ, что это неправда, что Кошкуль, на старости лѣтъ, не помнилъ, какъ были дѣла и выдумывалъ небылицы. Нѣтъ, Кошкуль былъ человекъ къ благородный и правдивый и очень хорошо помнилъ, что говорить. — Заслужилъ ли Булгаринъ такую встрѣчу со стороны своего школьнаго товарища и бывшаго сослуживца? Заслужилъ и не заслужилъ, съ которой стороны взглянешь на дѣло. Заслужилъ по суду совѣсти и по общему закону чести: онъ былъ русскимъ подданнымъ и дворяниномъ, воспитанъ въ казенномъ заведеніи на счетъ правительства, носилъ гвардейскій мундиръ и перешелъ подъ знамена непріятельскія. Съ другой стороны, онъ былъ полякъ, и въ этомъ заключается все его оправданіе. У поляковъ своя логика, своя математика, составленная изъ сліянія правилъ іезуитскихъ съ понятіями жидовскими. Наносить всевозможный вредъ своему врагу, нападать на него всѣми средствами, пользоваться всѣми возможными случайностями, чтобы надоѣсть ему, оскорблять его правдою и неправдою и утѣшаться мыслію, что цѣль оправдываетъ средства. Ложь, обманъ, лесть, коварство, измѣна—