Глава І.

Въ ворота гостинницы губернскаго города NN въѣхала доз-
вольно красивая рессорная небольшая бричка, въ какой Ёздятъ
холостяки: отставные подполковники, штабсъ-капитаны, помѣ-
щики, имѣющіе около сотни душъ крестьянъ, — словомъ, всѣ тѣ,
которыхъ называютъ господами средней руки. Въ бричкѣ сидѣлъ
господинъ, не красавецъ, но и не дурной наружности, не слишкомъ
толстъ, не слишкомъ тонокъ; нельзя сказать, чтобы старъ,
однакожъ и не такъ, чтобы слишкомъ молодъ. Вѣздъ его не
произвелъ въ городѣ совершенно никакого шума и не былъ сопро-
вожденъ ничѣмъ особеннымъ; только два русскіе мужика, стояв-
шіе у дверей кабака противъ гостиницы, сдѣлали кое-какія за-
мѣчанія, относившіяся впрочемъ болѣе къ экипажу, чѣмъ къ си-
дѣвшему въ немъ. „Вишь ты“, сказалъ одинъ другому, — „вонъ
какое колесо! чтo ты думаешь: доѣдетъ то колесо, еслибъ слу-
чилось, въ Москву, или не доѣдетъ”? — „Доѣдетъ“, отвѣчалъ
другой. — „А въ Казань-то, я думаю, не доѣдетъ”? — „Въ Ка-
зань не доѣдетъ“, отвѣчалъ другой. Этимъ разговоръ и кончился.
Да еще, когда бричка подъѣхала къ гостиницѣ, встрѣтился мо-
лодой человѣкъ въ бѣлыхъ канифасовыхъ панталонахъ, весьма
узкихъ и короткихъ, во фракѣ съ покушеньями на моду, изъ-подъ
котораго видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою
съ бронзовымъ нистолетомъ. Молодой человѣкъ оборотился на-
задъ, посмотрѣлъ экипажъ, придержалъ рукою картузъ, чуть
не слетѣвшій отъ вѣтра, и пошелъ своей дорогой.

Когда экипажъ въѣхалъ на дворъ, господинъ былъ встрѣченъ
трактирнымъ слугою, или половымъ, какъ ихъ называютъ въ рус-

1*

4

скихъ трактирахъ, живымъ и вертлявымъ до такой степени, что даже нельзя было разсмотрѣть, какое у него было лицо. Онъ вы- обѣжалъ проворно съ салфеткой въ рукѣ, весь длинный и въ длин- номъ демикотоновомъ сюртукѣ, со спинкою чуть не на самомъ за- тылкѣ, встряхнулъ волосами и повелѣ проворно господина вверхъ ио всей деревянной галварь показывать ниспосланный ему Бо- гомъ покой. Покой былъ извѣстнаго рода, ибо гостинница была тоже извѣстнаго рода, то-есть именно такая, какъ бываютъ гостиницы въ губернскихъ городахъ, гдѣ за два рубля въ сутки про-ѣзжающіе получаютъ покойную комнату съ тараканами, вы- глядывающими, какъ черносливъ, изъ всѣхъ угловъ, и дверью въ сосѣднее помѣщеніе, всегда заставленною коммодомъ, гдѣ устроивается сосѣдъ, молчаливый и спокойный человѣкъ, но чрез- вычайно любопытный, интересующійся знать о всѣхъ подробно- стяхъ про-ѣзжающаго. Наружный фасадъ гостиницы отвѣчалъ ея внутренности: она была очень длинна, въ два этажа; нижній не былъ выштукатуренъ и оставался въ темно-красныхъ кирпи- чикахъ, еще болѣе потемнѣвшихъ отъ лихихъ погодныхъ пере- мѣнъ и грязноватыхъ уже самихъ по себѣ; верхній былъ выкра- шенъ вѣчною желтою краскою; внизу были лавочки съ хомутами, веревками и баранками. Въ угольной изъ этихъ лавочекъ или, лучше, въ окнѣ помѣщался соптенщикъ, съ самоваромъ изъ крас- ной мѣди и лицомъ такъ же краснымъ, какъ самоваръ, такъ что издали можно бы подумать, что на окнѣ стояло два самовара, если объ одинъ самоваръ не былъ съ черною какъ смоль бородою.

Пока про-ѣзжій господинъ осматривалъ свою комнату. внесены были его пожитки: прежде всего чемоданъ изъ общей кожи, нѣ- сколько поистасканный, показывавшій, что былъ не въ первый разъ въ дорогѣ. Чемоданъ внесли кучеръ Селифанъ, низенькій человѣкъ въ тулупчикѣ, и лакей Петрушка, малый лѣтъ трид- цати, въ просторномъ подержанномъ сюртукѣ, какъ видно съ барскаго плеча, малый немного суровый на взглядъ, съ очень крупными губами и носомъ. Всѣдѣ за чемоданомъ внесенъ былъ небольшой ларчикъ краснаго дерева, съ штучными выкладками изъ корельской березы, сапожныя колодки и завернутая въ си- нюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, ку-

5

черъ Селифанъ отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка сталъ устроиться въ маленькой передней, очень темной конуркѣ, куда уже успѣлъ притащить свою шинель и вмѣстѣ съ нею какой-то свой собственный запахъ, который былъ сообщенъ и принесенному вслѣдъ за тѣмъ мѣшку съ разнымъ лакейскимъ туалетомъ. Въ этой конуркѣ онъ приладилъ къ стѣнѣ узенькую кровать, накрывъ ее небольшимъ подобіемъ тюфяка, убитымъ и плоскимъ какъ блинѣ и, можетъ-быть, также замаслившимся какъ блинѣ, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.

Покамѣстъ слуги управлялись и возились, господинъ отправился въ общую залу. Какія бываютъ эти общія залы — всякій проѣзжающій знаетъ очень хорошо: тѣ же стѣны, выкрашенныя масляной краской, потемнѣвшия вверху отъ трубочнаго дыма и залосненныея снизу спинами разныхъ проѣзжающихъ, а еще болѣе туземными купеческими, ибо купцы по торговымъ днямъ приходили сюда самъ-шествъ и самъ-семъ испивать свою извѣстную пару чаю; тотъ же закопченный потолокъ; та же копченая люстра со множествомъ висящихъ стеклышекъ, которые прыгали и звенѣли всякій разъ, когда половой бѣгалъ по истертымъ клеенкамъ, помахивая бойко подносомъ, на которомъ сидѣла такая же бездна чайныхъ чашекъ, какъ птицъ на морскомъ берегу; тѣ же картины во всю стѣну, писанныя масляными красками; словомъ, все то же, что и вездѣ; только и разницы, что на одной картинѣ изображена была нимфа съ такими огромными грудями, какихъ читатель, вѣрно, никогда не видывалъ. Подобная игра природы, впрочемъ, случается на разныхъ историческихъ картинахъ, неизвѣстно въ какое время, откуда и кѣмъ привезенныхъ къ намъ въ Россію, иной разъ даже нашими вельможами, любителями искусствъ, накупившими ихъ въ Италіи, по совѣту везшихъ ихъ курьеровъ. Господинъ скинулъ съ себя картузъ и размоталъ съ шеи шеретную, радужныхъ цвѣтовъ косынку, какую женатымъ приготовляетъ своими руками супруга, снабжая приличными наставлениами, какъ закутываться, а холостымъ — навѣрное не могу сказать, кто дѣлаетъ, Богъ ихъ знаетъ: я никогда не носилъ такихъ косынокъ. Размотавши косынку, господинъ велѣлъ подать объдъ.

6

Покамѣстъ ему подавались разныя обычныя въ трактирахъ б.юда,
какъ-то: щи съ слоенымъ пирожкомъ, нарочно сберегаемымъ въ
теченіи нѣсколькихъ недѣль, мозги съ горошкомъ, сосиски съ ка-
пустой, пулярка жареная, огурецъ соленый и вѣчный слоеный
сладкій пирожокъ, всегда готовый къ услугамъ; покамѣстъ ему
все это подавалось, и разогрѣтое, и просто холодное, онъ заста-
вилъ слугу или полового разсказывать всякій вздоръ о томъ, кто
содержалъ прежде трактиръ и кто теперь, и много ли даетъ до-
хода, и большой ли подлецъ ихъ хозяинъ, на чтò половой, по
обыкновенію, отвѣчать: „О, большой, сударь, мошенникъ!“ Такъ
и въ просвѣщенной Россіи есть теперь весьма много почтенныхъ
людей, которые безъ того не могутъ покушать въ трактирѣ,
чтобы не поговорить съ слугою, а иногда даже забавно пошутить
надъ нимъ. Впрочемъ пріѣзжій дѣлалъ не все пустые вопросы:
онъ съ чрезвычайною точностію разспросилъ, кто въ городѣ гу-
бернаторъ, кто предсѣдатель палаты, кто прокуроръ, — словомъ.
не пропустилъ ни одного значительного чиновника; но еще съ
большею точностію, если даже не съ участіемъ, разспросилъ обо
всѣхъ значительныхъ помѣщикахъ: сколько кто имѣетъ душъ
крестьянъ, какъ далеко живетъ отъ города, какого даже харак-
тера и какъ часто пріѣзжаетъ въ городъ; разспросилъ внима-
тельно о состояніи края: не было ли какихъ болѣзней въ ихъ
губерніи — повальныхъ горячекъ, убійственныхъ какихъ-либо
лихорадокъ, оспы и тому подобнаго, и все такъ и съ такою точ-
ностію, кесторая показывала болѣе, чѣмъ одно простое любопыт-
ство. Въ пріемахъ своихъ господинъ имѣлъ что-то солидное, вы-
смаркивался чрезвычайно громко. Незвѣстно, какъ онъ это дѣ-
лалъ, но только носъ его звучалъ какъ труба. Это повидимому
совершенно невинное достоинство пріобрѣло, однакоже, ему много
уваженія со стороны трактирнаго слуги, такъ что онъ всякій разъ,
когда слышалъ этотъ звукъ, встряхивалъ волосами, выпрямли-
вался почтительнѣе и, нагнувши съ вышины свою голову, спра-
шивалъ: не нужно ли чего? Послѣ обѣда господинъ выкушалъ
чашку кофею и сѣлъ на диванъ, подложивши себѣ за спину по-
душку, которую въ русскихъ трактирахъ вмѣсто эластической
шерсти набиваютъ чѣмъ-то чрезвычайно похожимъ на кирпичъ

7

и булыжникъ. Тутъ началъ онъ звѣвать и приказалъ отвести себя
въ свой нумеръ, гдѣ, прилегши, заснулъ два часа. Отдохнувши,
онъ написалъ на лоскуткѣ бумажки, по просьбѣ трактирнаго слу-
ги, чинъ, имя и фамилію, для сообщенія куда слѣдуетъ, въ по-
лицію. На бумажкѣ половой, спускаясь съ лѣстницы, прочиталъ
по складамъ слѣдующее: „Коллежскій совѣтникъ Павелъ Ива-
новичъ Чичиковъ, помѣщикъ, по своимъ надобностямъ.“ Когда
половой все еще разбиралъ по складамъ записку, самъ Павелъ
Ивановичъ Чичиковъ отправился посмотрѣть городъ, которымъ
былъ, какъ казалось, удовлетворенъ, ибо нашелъ, что городъ
никакъ не уступалъ другимъ губернскимъ городамъ: сильно била
въ глаза желтая краска на каменныхъ домахъ и скромно темнѣла
сѣрая на деревянныхъ. Домы были въ одинъ, два и полтора
этажа, съ вѣчнымъ мезониномъ, очень красивымъ по мнѣнію гу-
бернскихъ архитекторовъ. Мѣстами эти дома казались затерян-
ными среди широкой какъ поле улицы и нескончаемыхъ деревян-
ныхъ заборовъ; мѣстами сбивались въ кучу, и здѣсь было замѣтно
болѣе движенія народа и живости. Попадались почти смытыя
дождемъ вывѣски съ кренделями и сапогами, кое-гдѣ съ нарисо-
ванными синими брюками и подписью какого-то Аршавскаго
портного; гдѣ магазинъ съ картузами, фуражками и надписью:
„Нностранецъ Василій Өедоровъ; гдѣ нарисованъ былъ бил-
ліярдъ съ двумя игроками во фракахъ, въ какіе одѣваются
у насъ на театрахъ гости, входящіе въ послѣднемъ актѣ на сцену.
Игроки были изображены съ прицѣлившимися кіями, нѣсколько
вывороченными назадъ руками и косыми ногами, только-что сдѣ-
лавшими на воздухѣ антраша. Подъ всѣмъ этимъ было написано:
„Н вотъ заведеніе. Кое-гдѣ просто на улицѣ стояли столы съ орѣ-
хами, мыломъ и приниками, похожими на мыло; гдѣ харчевня
съ нарисованною толстою рыбою и воткнутою въ нее вилкою.
Чаще же всего замѣтно было потемнѣвшихъ двуглавыхъ госу-
дарственныхъ орловъ, которые теперь уже замѣнены лакониче-
скою надписью: „Питейный домъ. Мостовая вездѣ была плохо-
вата. Онъ заглянулъ и въ городской садъ, который состоялъ изъ
тоненькихъ деревьевъ, дурно принявшихся, съ подпорками внизу,
въ видѣ треугольниковъ, очень красиво выкрашенныхъ зеленою

8

масляною краскою. Впрочемъ, хотя эти деревца были не выше тростника, о нихъ было сказано въ газетахъ при описании иллюминации, что „городъ нашъ украсился, благодаря попеченію гражданскаго правителя, садомъ, состоящимъ изъ тѣнистыхъ, широко-вѣтвистыхъ деревьевъ, дающихъ прохладу въ знойный день“, и что при этомъ „было очень умилительно глядѣть, какъ сердца гражданъ трепетали въ избыткѣ благодарности и струили потоки слезъ, въ знакъ признательности къ господину градоначальнику.“ Разспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, къ собору, къ присутственнымъ мѣстамъ, къ губернатору, онъ отправился взглянуть на рѣку, протекавшую по срединѣ города; дорогою оторвалъ прибитую къ столбу афишу, съ тѣмъ, чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрѣлъ пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой слѣдовалъ мальчикъ въ военной ливреѣ, съ узелкомъ въ рукѣ, и еще разъ окинувши все глазами, какъ-бы съ тѣмъ, чтобы хорошо припомнить положеніе мѣста, отправился домой прямо въ свой нумеръ, поддерживаемый слегка на лѣстницѣ трактирнымъ слугою. Накушавшись чаю, онъ усѣлся передъ столомъ, велѣлъ подать себѣ свѣчу, вынулъ изъ кармана афишу, поднесъ ее къ свѣчѣ и сталъ читать, прищуря немного правый глазъ. Впрочемъ замѣчательнаго немного было въ афишкѣ: давалась драма г. Коцебу, въ которой Роллу игралъ г. Поплевинъ, Кору — дѣвица Зяблова, прочія лица были и того менѣе замѣчательны; однако онъ прочелъ ихъ, добрался даже до цѣны партера, и узналъ. что афиша была напечатана въ типографіи губернскаго правленія; потомъ переворотилъ на другую сторону — узнать, нѣтъ ли и тамъ чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протеръ глаза, свернулъ опрятно и положилъ въ свой ларчикъ, куда имѣлъ обыкновеніе складывать все, чтò ни попадалось. День, кажется, былъ заключенъ порціей холодной телятины, бутылкою кислыхъ щей и крѣпкимъ сномъ во всю насосную завершку, какъ выражаются въ иныхъ мѣстахъ обширнаго русскаго государства.

Весь слѣдующій день посвященъ былъ визитамъ. Пріѣзжій отравился дѣлать визиты всѣмъ городскимъ сановникамъ. Былъ

9

съ почтеніемъ у губернатора, который, какъ оказалось, подобно Чичикову. былъ ни толстъ, ни тонокъ собой, имѣлъ на шеѣ Анну и поговаривали даже, что былъ представленъ къ звѣздѣ, впрочемъ былъ большой добрякъ и даже самъ вышивалъ иногда по тюлю; потомъ отправился къ вице-губернатору, потомъ былъ у прокурора, у предсѣдателя палаты, у полицеймейстера, у от- купщика. у начальника надъ казенными фабриками.... жаль, что нѣсколько трудно упомнить всѣхъ сильныхъ міра сего; но довольно сказать, что приѣзжій оказалъ необыкновенную дѣя- тельность насчетъ визитовъ: онъ явился даже засвидѣтельство- вать почтеніе инспектору врачебной управы и городскому архи- тектору, и потомъ еще долго сидѣлъ въ бричке, придумывая, кому бы еще отдать визитъ, да ужъ больше въ городѣ не на- шлось чиновчиковъ. Въ разговорахъ съ сими властителями, онъ очень искусно умѣлъ польстить каждому. Губернатору намекнулъ какъ-то вскользь, что въ его губернію вѣзжаешь какъ въ рай: дороги вездѣ бархатныя, и что тѣ правительства, которые на- значаютъ мудрыхъ сановниковъ, достойны большой похвалы; по- лицеймейстеру сказалъ что-то очень лестное насчетъ городскихъ будучиковъ; а въ разговорахъ съ вице-губернаторомъ и пред- сѣдателемъ палаты, которые были еще только статскіе совѣтники, сказалъ даже ошибкою два раза въ ваше превосходительство, что очень имъ понравилось. Слѣдствіемъ этого было то, что губер- наторъ сдѣлалъ ему притлашеніе пожаловать къ нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочіе чиновники тоже, съ своей стороны, кто на обѣдъ, кто на бостончикъ, кто на чашку чаю.

О себѣ приѣзжій, какъ казалось, избѣгалъ много говорить; если же говорилъ, то какими-то общими мѣстами, съ замѣтною скром- ностію, и разговоръ его въ такихъ случаяхъ принималъ нѣсколько книжные обороты: что онъ незначущій червь міра сего и неде- стоинъ того, чтобы много о немъ заботились, что испыталъ много на вѣку своемъ, претерпѣлъ на службѣ за правду, имѣлъ много непріятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищетъ избрать наконецъ мѣсто жительства, и что, прибывши въ этотъ городъ, почелъ за непремѣнный долгъ засвидѣтельствовать свое почтеніе первымъ его сановникамъ.

10

Вотъ все, чтò узнали въ городъ объ этомъ новомъ лицѣ, кото-
рое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской
вечеринкѣ. Приготовленіе къ этой вечеринкѣ заняло слишкомъ
два часа времени, и здѣсь въ пріѣзжемъ оказалась такая вни-
мательность къ туалету, какой даже не вездѣ видывано. Послѣ
небольшого послѣ-обѣденнаго сна, онъ приказалъ подать умыться
и чрезвычайно долго теръ мыломъ объ щеки, подперши ихъ из-
внутри языкомъ; потомъ, взявши съ плеча трактирнаго слуги
полотенце, вытеръ имъ со всѣхъ сторонъ полное свое лицо, на-
чавъ изъ-за ушей и фыркнувъ прежде раза два въ самое лицо
трактирнаго слуги: потомъ надѣлъ передъ зеркаломъ манишку,
выщипнулъ вылѣзвіе изъ носу два волоска и непосредственно
за тѣмъ очутился во фракѣ брусничнаго цвѣта съ искрой. Та-
кимъ образомъ одѣвшись, покатился онъ въ собственномъ экипажѣ
по безконечно широкимъ улицамъ, озареннымъ тощимъ освѣще-
ніемъ изъ кое-гдѣ мелькавшихъ оконъ. Впрочемъ, губернатор-
скій домъ былъ такъ освѣщенъ, хоть бы и для бала: коляски съ
фонарями, передъ подъѣздомъ два жандарма, форейторскіе крики
вдали,— словомъ все, какъ нужно. Вошедши въ залѣ, Чичиковъ
долженъ былъ на минуту зажмурить глаза, потому что блескъ
отъ свѣчей, лампъ и дамскихъ платьевъ былъ страшный. Все
было залито свѣтомъ. Черные фраки мелькали и носились врознь
и кучами тамъ и тамъ, какъ носятся мухи на обѣломъ сіяющемъ
рафинадѣ въ пору жаркаго юльскаго лѣта, когда старая ключ-
ница рубитъ и дѣлитъ его на сверкающіе обломки передъ откры-
тымъ окномъ: дѣти всѣ глядятъ собравшись вокругъ, слѣдя лю-
бопытно за движеніями жесткихъ рукъ ея, подымающихъ молотѣ.
а воздушные эскадроны мухъ, поднятые легкимъ воздухомъ, вле-
таютъ смѣло, какъ полные хозяева, и, пользуясь подслѣдовато-
стію старухи и солнцемъ, безпокоящимъ глаза ея, обсыпаютъ
лакомые куски, гдѣ въ-разбитную, гдѣ густыми кучами. Насы-
щенныя богатымъ лѣтомъ, и безъ того на всякомъ шагу разеста-
вляющимъ лакомыя блюда, онѣ влетѣли вовсе не съ тѣмъ, чтобы
ѣсть, но чтобы только показать себя, пройтись взадъ и впередъ
по сахарной кучѣ, потереть одна о другую заднія или переднія
ножки, или почесать ими у себя подъ крылышками, или протя-

11

нувши объ переднія лапки, потереть ими у себя надъ головою,
повернуться и опять прилетѣть съ новыми докучными эскадро-
нами. Не успѣлъ Чичиковъ осмотрѣться, какъ уже былъ схва-
ченъ подъ руку губернаторомъ, который представилъ его тутъ
же губернаторшѣ. Пріѣзжій гость и тутъ не уронилъ себя: онъ
сказалъ какой-то комплиментъ, весьма приличный для человѣка
среднихъ лѣтъ, имѣющего чинъ не слишкомъ большой и не слишкомъ
малый. Когда установившіяся пары танцующихъ притис-
нули всѣхъ къ стѣнѣ, онъ, заложивши руки назадъ, глядѣлъ
на нихъ минуты двѣ очень внимательно. Многія дамы были хо-
рошо одѣты и по модѣ, другія одѣлись во чтò Богъ послалъ въ
губернскій городъ. Мущины здѣсь, какъ и вездѣ, были двухъ
родовъ: одни тоненькіе, которые все увивались около дамъ; нѣ-
которые изъ нихъ были такого рода, что съ трудомъ можно было
отличить ихъ отъ петербургскихъ: имѣли также весьма обдуманно
и со вкусомъ зачесанныя бацкенбарды, или просто благовидные,
весьма гладко выбритые овалы лицъ, также небрежно подсѣдали
къ дамамъ, также говорили по-французски и смѣшили дамъ
также, какъ и въ Петербургѣ; другой родъ мущинъ составляли
толстые, или такіе же какъ Чичиковъ, то-есть не такъ, чтобы
слишкомъ толстые, однакоъ и не тонкіе. Эти, напротивъ то-
го, косились и пятились отъ дамъ и посматривали только по сто-
ронамъ, не разставлялъ ли глѣ губернаторскій слуга зеленаго
стола для виста. Лица у нихъ были полныя и круглыя, на иныхъ
даже были бородавки, кое-кто былъ и рябовать, волосъ они на
головѣ не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манеръ чортъ
меня побери, какъ говорятъ Французы; волосы у нихъ были или
низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше за-
кругленныя и крѣпкія. Это были почетные чиновники въ городѣ.
Увы! толстые умѣютъ лучше на этомъ свѣтѣ обдѣлывать дѣла
свои, нежели тоненькіе. Тоненькіе служатъ больше по особымъ
порученіямъ, или только числятся, и виляютъ туда и сюда; ихъ
существованіе какъ-то слишкомъ легко, воздушно и совсѣмъ не-
надежно. Толстые же никогда не занимаютъ косвенныхъ мѣстъ,
а все прямыя, и ужъ если сядутъ глѣ, то сядутъ надежно и
крѣпко, такъ что скорѣе мѣсто затрещитъ и угнется подъ ними,

12

а ужъ они не слетятъ. Наружнаго блеска они не любятъ; на нихъ фракъ не такъ ловко скроень, какъ у тоненькихъ, зато въ шкатулкахъ благодать Божія. У тоненькаго въ три года не остается ни одной души, незаложенной въ ломбардѣ; у толстаго спокойно глядь — и явился гдѣ-нибудь въ концѣ города домъ, купленный на имя жены, потомъ въ другомъ концѣ другой домъ, потомъ близъ города деревенька, потомъ и село со всѣми угодьями.

Наконецъ толстый, послуживши Богу и Государю, заслуживши всеобщее уваженіе, оставляетъ службу, перебирается и дѣлается помѣщикомъ, славнымъ русскимъ бариномъ, хлѣбосоломъ, и живетъ, и хорошо живетъ. А послѣ него опять тоненькіе наслѣдники спускаютъ, по русскому обычаю, на курьерскихъ эз отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышленія занимали Чичикова въ то время, когда онъ разсматривалъ общество, и слѣдствіемъ этого было то, что онъ наконецъ присоединился къ толстымъ, гдѣ встрѣтилъ почти все знакомыя лица: прокурора, съ весьма черными густыми бровями и нѣсколько подмигивавшимъ лѣвымъ глазомъ, такъ, какъ будто бы говорилъ: „пойдемъ, братъ, въ другую комнату, тамъ я тебя что-то скажу!“ — человѣка, впрочемъ, серьезнаго и молчаливаго; почтмейстера, низенькаго человѣка, но остряка и философа; предсѣдателя палаты, весьма разсудительнаго и любезнаго человѣка, — которые всѣ привѣтствовали его какъ стариннаго знакомаго, на чтò Чичиковъ раскланивался, нѣсколько на бокъ, впрочемъ не безъ пріятности. Тутъ же познакомился онъ съ весьма обходительнымъ и учтивымъ помѣщикомъ Маниловымъ и нѣсколько неуклюжимъ на взглядъ Собакевичемъ, который съ перваго раза ему наступилъ на ногу, сказавши: „Прошу прощенія.“ Тутъ же ему всунули карту на вистъ, которую онъ принялъ съ такимъ же вѣжливымъ поклономъ. Они сѣли за зеленый столъ и не вставали уже до ужина. Всѣ разговоры совершенно прекратились, какъ слушается всегда, когда наконецъ предаются занятію дѣльному. Хотя почтмейстеръ былъ очень рѣчистъ, но и тотъ, взявши въ руки карты, тотъ же часъ выразилъ на лицѣ своемъ мыслящую физиологомію, покрылъ нижнею губою верхнюю и сохранилъ такое положеніе во все время игры. Выходя съ фигуры, онъ ударялъ

13

по столу крѣпко рукою, приговаривая, если была дама: „Пошла.
старая попадья!“ если же король: „Пошелъ, тамбовскій мужикъ!“
А предсѣдатель приговаривалъ: „А я его по усамъ! а я ее по
усамъ!“ Иногда при ударѣ картъ по столу вырывались выра-
женія: „А! была не была, не съ чего, такъ съ бубенъ!“ или же
просто восклицанія: „черви! червоточина! пикенція!“ или „пи-
кендрасъ! пичурушухъ! пичура!“ и даже просто: „пичукъ!“—
названія, которыми перекрестили они масти въ своемъ обществѣ.
По окончаніи игры, спорили, какъ водится, довольно громко.
Пріѣзжій нашъ гость также спорилъ, но какъ-то чрезвычайно
искусно, такъ что всѣ видѣли, что онъ спорилъ, а между тѣмъ
пріятно спорилъ. Никогда онъ не говорилъ: „Вы пошли,“ но
„вы изволили пойти; я имѣлъ честь покрыть вашу двойку,“ и
тому подобное. Чтобы еще болѣе согласить въ чемъ-нибудь сво-
ихъ противниковъ, онъ всякій разъ подносилъ имъ всѣмъ свою
серебряную съ финифтью табакерку, на днѣ которой замѣтили
двѣ фіялки, положенныя туда для запаха. Вниманіе пріѣзжаго
особенно заняли помѣщики Маниловъ и Собакевичь, о которыхъ
было упомянуто выше. Онъ тотчасъ же освѣдомился о нихъ,
отозвавши тутъ же нѣсколько въ сторону предсѣдателя и почт-
мейстера. Нѣсколько вопросовъ, имъ сдѣланныхъ, показали въ
гостѣ не только любознательность, но и основательность, ибо
прежде всего разспросилъ онъ, сколько у каждогоъ изъ нихъ
крестьянъ и въ какомъ положеніи находятся ихъ имѣнія, а по-
томъ уже освѣдомился, какъ ихъ имя и отчество. Въ немного
времени онъ совершенно успѣлъ очаровать ихъ. Помѣщикъ
Маниловъ, еще вовсе человѣкъ не пожилой, имѣвшій глаза
сладкіе какъ сахаръ, и щурившій ихъ всякій разъ, когда
смѣялся, — былъ отъ него безъ памяти. Онъ очень долго жалъ
ему руку и просилъ убѣдительно сдѣлать ему честь своимъ прі-
ѣздомъ въ деревню, до которой, по его словамъ, было только
пятнадцать верстъ отъ городской заставы, на чтò Чичиковъ, съ
весьма вѣжливымъ наклоненіемъ головы и искреннимъ пожатіемъ
руки, отвѣчалъ, что онъ не только съ большою охотою готовъ
это исполнить, но даже почтетъ за священнѣйшій долгъ. Соба-
кевичь тоже сказалъ нѣсколько лаконически: „И ко мнѣ прошу,“

14

шаркнувши ногою, обутою въ сапогъ такого исполинскаго раз-
мѣра, которому врядъ-ли гдѣ можно найти отвѣчавшую ногу,
особливо въ нынѣшнее время, когда и на Руси начинаютъ вы-
водиться богатыри.

На другой день Чичиковъ отправился на обѣдъ и вечеръ къ полицеймистеру, гдѣ съ трехъ часовъ послѣ обѣда засѣли въ вистъ и играли до двухъ часовъ ночи. Тамъ, между прочимъ, онъ познакомился съ помѣщикомъ Ноздревымъ, человѣкомъ лѣтъ тридцати, разбитнымъ малымъ, который ему, послѣ трехъ-четырехъ словъ, началъ говорить ты. Съ полицейместеромъ и прокуроромъ Ноздревъ также былъ на ты и обращался подружески; но когда сѣли играть въ большую игру, полицеймейстеръ и прокуроръ чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и слѣдили почти за всякою картою, съ которой онъ ходилъ. На другой день Чичиковъ провелъ вечеръ у предсѣдателя палаты, который принималъ гостей своихъ въ халатѣ, нѣсколько замасленомъ, и въ томъ числѣ двухъ какихъ-то дамъ; потомъ былъ на вечерѣ у вицъ-губернатора, на большомъ обѣдѣ у откупщика, на небольшомъ обѣдѣ у прокурора, который впрочемъ стоилъ большаго; на закускѣ послѣ обѣдни, данной городскимъ головою, которая тоже стоила обѣда. Словомъ ни одного часа не приходилось ему оставаться дома, и въ гостинницу пріѣзжалъ онъ съ тѣмъ только, чтобы заснутъ. Пріѣзгій во всемъ какъ-то умѣлъ найтися и показалъ въ себѣ опытнаго свѣтскаго человѣка. О чемъ бы разговоръ ни былъ, онъ всегда умѣлъ поддержать его: шла ли рѣчь о лошадиномъ заводѣ — онъ говорилъ и о лошадиномъ заводѣ; говорили ли о хорошихъ собакахъ — и здѣсь онъ сообщалъ очень дѣльныя замѣчанія; трактовали ли касательно слѣдствія, произведеннаго казенною палатою — онъ показалъ, что ему не безъизвѣстны и судейскія продѣлки; было ли разсужденіе о билліардной игрѣ — и въ билліардной игрѣ не давалъ онъ промаха; говорили ли о добродѣтели — и о добродѣтели разсуждалъ онъ очень хорошо, даже со слезами на глазахъ; о выдѣлкѣ горячаго вина — и въ горячемъ винѣ зналъ онъ прокъ; о таможенныхъ надсмотрщикахъ и чиновникахъ — и о нихъ онъ судилъ такъ, какъ будто-бы самъ былъ и чиновникомъ, и над-

15

смотрщикомъ. Но замѣчательно, что онъ все это умѣлъ облекать
какою-то степенностью, умѣлъ хорошо держать себя. Говорилъ
ни громко, ни тихо, а совершенно такъ, какъ слѣдуетъ. Словомъ,
куда ни повороти, былъ очень порядочный человѣкъ. Всѣ чи-
новники были довольны пріѣздомъ новаго лица. Губернаторъ о
немъ изъяснился, что онъ благонамѣренный человѣкъ; проку-
роръ — что онъ дѣльный человѣкъ; жандармскій полковникъ
говорилъ, что онъ ученый человѣкъ; предсѣдатель палаты —
что онъ знающій и почтенный человѣкъ; полицеймейстеръ — что
онъ почтенный и любезный человѣкъ; жена полицеймейстера —
что онъ любезнѣйшій и обходительнѣйшій человѣкъ. Даже самъ
Собакевичъ, который рѣдко отзывался о комъ-нибудь съ хоро-
шей стороны, пріѣхавши довольно поздно изъ города и уже со-
вершенно раздѣвшись и легши на кровать возлѣ худощавой жены
своей, сказалъ ей: „Я, душенька, былъ у губернатора на вечерѣ,
и у полицеймейстера обѣдалъ, и познакомился съ коллежскимъ
совѣтникомъ Павломъ Ивановичемъ Чичиковымъ: пріятный че-
ловѣкъ!“ На чтоб супруга отвѣчала: „Гм!“ и толкнула его ногою.

Такое мнѣніе, весьма лестное для гостя, составилось о немъ
въ городѣ, и оно держалось до тѣхъ поръ, покамѣстъ одно стран-
ное свойство гостя и предпріятіе, или, какъ говорятъ въ про-
винціяхъ, пассажъ, о которомъ читатель скоро узнаетъ, не при-
вело въ совершенное недоумѣніе почти всего города.

## Глава II.

Уже болѣе недѣли пріѣзжій господинъ жилъ въ городѣ, разъ-
ѣзжая по вечеринкамъ и обѣдамъ и такимъ образомъ проводя,
какъ говорится, очень пріятно время. Наконецъ онъ рѣшился
перенести свои визиты за городъ и навѣстить помѣщиковъ, Ма-
нилова и Собакевича, которымъ далъ слово. Можетъ-быть къ
сему побудила его другая болѣе существенная причина, дѣло
болѣе серьезное, близшее къ сердцу... Но обо всемъ этомъ чита-
тель узнаетъ постепенно и въ свое время, если только будетъ
имѣть терпѣніе прочесть предлагаемую повѣсть, очень длинную,

16

имѣющую послѣ раздвинуться шире и просторнѣе, по мѣрѣ при-
ближенія къ концу, вѣнчающему дѣло. Кучеру Селифану отдано
было приказаніе рано по утру заложить лошадей въ извѣстную
бричку; Петрушкѣ приказано было остаться дома, смотрѣть за
комнатой и чемоданомъ. Для читателя будетъ не лишнимъ по-
знакомиться съ сими двумя крѣпостными людьми нашего героя.

Хотя конечно они лица не такъ замѣтныя и то, чтò называютъ,
второстепенные, или даже третьестепенные, хотя главные ходы
и пружины поэмы не на нихъ утверждены и развѣ кое-гдѣ ка-
сяются и легко зацѣпляютъ ихъ; но авторъ любитъ чрезвычайно
быть обстоятельнымъ во всемъ, и съ этой стороны, несмотря на
то, что самъ человѣкъ Русскій, хочетъ быть аккуратенъ, какъ
Нѣмецъ. Это займетъ, впрочемъ, немного времени и мѣста, по-
тому что немного нужно прибавить къ тому, чтò уже читатель
знаетъ, то-есть, что Петрушка ходилъ въ нѣсколько широкомъ
коричневомъ сюртукѣ съ барскаго п.леча и имѣлъ, по обычаю
людей своего званія, крупный носъ и губы. Характера онъ былъ
больше молчаливаго, чѣмъ разговорчиваго; имѣлъ даже благо-
родное побужденіе къ просвѣщенію, то-есть чтенію книгъ, содер-
жаніемъ которыхъ не затруднялся: ему было совершенно все
равно, похожденіе ли влюбленнаго героя, просто букварь, или
молитвенникъ, — онъ все читалъ съ равнымъ вниманіемъ: если
бы ему подвернули химію, онъ и отъ нея бы не отказался. Ему
нравилось не то, о чемъ читалъ онъ, но больше самое чтеніе или,
лучше сказать, процессъ самого чтенія, что вотъ-де изъ буквъ
вѣчно выходитъ какое-нибудь слово, которое, иной разъ, чортъ
знаетъ что и значить. Это чтеніе совершалось болѣе въ лежачемъ
положеніи, въ передней, на кровати и на тюфьякѣ, сдѣлавшемся
отъ такого обстоятельства убитымъ и тоненькимъ, какъ лепешка.

Кромѣ страсти къ чтенію, онъ имѣлъ еще два обыкновенія, со-
ставлявшія двѣ другія его характеристическія черты: спать не
раздѣваясь, такъ какъ есть, въ томъ же сюртукѣ, и носить всегда
съ собою какой-то свой освобленный воздухъ, своего собственнаго
запаха, отзывавшійся нѣсколько жилымъ покоемъ, такъ что до-
статочно было ему только пристроить гдѣ-нибудь свою кровать,
хоть даже въ необитаемой дотоłѣ комнатѣ, да перетащить туда

17

шинель и пожитки, и уже казалось, что въ этой комнатѣ лѣтъ десять жили люди. Чичиковъ, будучи человѣкъ весьма щекотливый и даже въ нѣкоторыхъ случаяхъ привередливый, потянувши къ себе воздухъ на свѣжій носъ поутру, только поморщивался, да встряхивалъ головою, приговаривая: „Ты, братъ, чортъ тебя знаетъ, потѣшь, что ли? Сходилъ бы ты хоть въ баню.“ На что Петрушка ничего не отвѣчалъ и старался тутъ же заняться касимъ-нибудь дѣломъ: или подходилъ съ щеткой къ висѣвшему барскому фраку, или просто прибиралъ что-нибудь. Что думалъ онъ въ то время, когда молчалъ,— можетъ-быть, онъ говорилъ про себя: „И ты однакожъ хорошъ; не надоѣло тебя сорокъ разъ повторять одно и то же....“ Богъ вѣдаетъ; трудно знать, что думаетъ дворовый крѣпостной человѣкъ въ то время, когда баринъ ему даетъ наставленіе. Итакъ, вотъ что на первый разъ можно сказать о Петрушкѣ. Кучеръ Селифанъ былъ совершенно другой человѣкъ. Но авторъ весьма совѣстится занимать такъ долго читателей людьми низкаго класса, зная по опыту, какъ не охотно они знакомятся съ низкими сословіями. Таковъ уже русскій человѣкъ: страсть сильная зазнаться съ тѣмъ, который бы хотя однимъ чиномъ былъ его повыше, и шапочное знакомство съ графомъ или княземъ для него лучше всякихъ тѣсныхъ дружескихъ отношеній. Авторъ даже онасается за своего героя, который только коллажскій совѣтникъ. Надворные совѣтники, можетъ-быть, и познакомятся съ нимъ, но тѣ, которые подобрались уже къ чинамъ генеральскимъ,— тѣ, Богъ вѣсть, можетъ-быть даже бросять одинъ изъ тѣхъ презрительныхъ взглядовъ, которые бросаются гордо человѣкомъ на все, что ни пресмыкается у ногъ его, или, чтò еще хуже, можетъ-быть, пройдутъ убійственнымъ для автора невниманіемъ. Но какъ ни прискорбно то и другое, а все однакожъ нужно возвратиться къ герою. Итакъ, отдавши нужныя приказанія еще съ вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись съ ногъ до головы мокрою губкой, чтò дѣлалось только по воскреснымъ днямъ,— а въ тотъ день случилось воскресенье,— выбрившись такимъ образомъ, что щеки сдѣлались настоящій атласъ, въ разсужденіи гладкости и лоска, надѣвши фракъ брусничнаго цвѣта съ искрой

Соч. Гоголя, Т. III.

2

18

и потомъ шинель на большихъ медвѣдяхъ. онъ сошелъ съ лѣст-
ницы, поддерживаемый подъ руку то съ одной, то съ другой сто-
роны трактирнымъ слугою, и сѣлъ въ бричку. Съ громомъ выѣхала
бричка изъ-подъ воротъ гостинницы на улицу. Проходившій попъ
снялъ шляпу, нѣсколько мальчишекъ въ замаранныхъ рубашкахъ
протянули руки. приговаривая: „Баринъ, подай сиротинкѣ!“
Кучеръ, замѣтивши, что одинъ изъ нихъ былъ большой охотникъ
становиться на защиты, хлыснулъ его кнутомъ, и бричка пошла
прыгать по камнямъ. Не безъ радости было вдали узрѣть поло-
сатый шлагбаумъ, дававшій знать, что мостовой, какъ и всякой
другой мукѣ, будетъ скоро конецъ, и еще нѣсколько разъ уда-
рившись довольно крѣпко головою въ кузовъ, Чичиковъ понесяся
наконецъ по мягкой землѣ. Едва только ушелъ назадъ городъ.
какъ уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по
обѣимъ сторонамъ дороги: кочки, ельникъ, низенькие жиденькие
кусты молодыхъ сосенъ, обгорѣлые стволы старыхъ, дикій верескъ
и тому подобный вздоръ. Попадались вытянутыя по снурку де-
ревни, постройкою похожія на старыя складенные дрова. покры-
тыя сѣрыми крышами, съ рѣзными деревянными подъ ними укра-
шеніями, въ видѣ висячихъ шитыхъ узорами утильниковъ.
Нѣсколько мужиковъ по обыкновенію зѣвали. сидя на лавкахъ
передъ воротами, въ своихъ овчинныхъ тулупахъ. Бабы. съ тол-
стыми лицами и перевязанными грудями, смотрѣли изъ верхнихъ
оконъ; изъ нижнихъ глядѣлъ теленокъ, или высовывала слѣпую
морду свою свинья. Словомъ, виды извѣстные. Проѣхавши пят-
надцатую версту, онъ вспомнилъ. что здѣсь, по словамъ Мани-
лова, должна быть его деревня, но и шестнадцатая верста про-
летѣла мимо, а деревни все не было видно, и если бы не два
мужика, попавшіеся на встрѣчу, то врядъ ли бы довелось имъ
потрафить наладъ. На вопросъ: далеко ли деревня Заманилов-
ка, — мужики сняли шляпы. и одинъ изъ нихъ, бывшій по-
умѣе и носившій бороду клиномъ, отвѣчалъ:

— Маниловка, можетъ быть, а не Заманиловка?

— Ну, да, Маниловка!

— Маниловка! а какъ проѣдешь еще одну версту, такъ вотъ
тебѣ, то-есть, такъ прямо направо.

3

— Направо? отозвался кучеръ.

— Направо, сказалъ мужикъ. — Это будетъ тебя дорога въ Маниловку; а Заманиловки никакой нѣтъ. Она зовется такъ, то-есть, ея прозваніе Маниловка, а Заманиловки тутъ вовсе нѣтъ. Тамъ прямо на горѣ увидишь домъ, каменный, въ два этажа, — господскій домъ, въ которомъ, то-есть, живетъ самъ господинъ. Вотъ это тебя и есть Маниловка, а Заманиловки со- всѣмъ нѣтъ никакой здѣсь, и не было.

Поѣхали отыскивать Маниловку. Проѣхавши двѣ версты, встрѣтили поворотъ на проселочную дорогу; но уже и двѣ, и три, и четыре версты, кажется, сдѣлали, а каменнаго дома въ два этажа все еще не было видно. Тутъ Чичиковъ вспомнилъ, что если пріятель приглашаетъ къ тебе въ деревню за пятнадцать верстъ, то значитъ, что къ ней есть вѣрныхъ тридцать. Деревня Маниловка немногихъ могла занимать своимъ мѣстоположеніемъ. Домъ господскій стоялъ одиночный на юру, то есть на возвышеніи, открытомъ всѣмъ вѣтрамъ, какимъ только вздумается подуть; покатость горы, на которой онъ стоялъ, была одѣта подстриженнымъ дерномъ. На ней были разбросаны по-англійски двѣ три кълумбы съ кустами сиреней и желтыхъ акацій: пять-шесть березъ небольшими купами кое-гдѣ возносили свои мелколистныя, жиденькія вершины. Подъ двумя изъ нихъ видна была бесѣдка съ плоскимъ зеленымъ куполомъ, деревянными голубыми колоннами и надписью: храмъ уединеннаго размышленія; пониже прудъ, покрытый зеленью, чтò впрочемъ не въ диковинку въ аглицкихъ садахъ русскихъ помѣщиковъ. У подошвы этого возвышенія, и частію по самому скату, темпіли вдоль и поперекъ сѣренкія, бревенчатыя избы, которые герой нашъ, неизвѣстно по какимъ причинамъ, въ ту-жъ минуту привался считать и насчиталъ болѣе двухъ сотъ. Нигдѣ между ними растущаго деревца, или какой-нибудь зелени: вездѣ глядѣло только одно бревно. Видъ оживляли двѣ бабы, которые, картинно подобравши платья и подтыкавшись со всѣхъ сторонъ, брели по колѣни въ прудѣ, влача за два деревянные кляча изорванный бредень, гдѣ видны были два запутавшіеся рака и блестѣла попавшаяся плотва: бабы, казалось, были между собою въ

5

20

ссоръ и за что-то перебранивались. Поотдаль, въ сторонѣ, тем-
нѣлъ какимъ-то скучно-синеватымъ цвѣтомъ сосновый лѣсъ. Даже
самая погода весьма кстати прислужилась: день былъ не то ясный,
не то мрачный, а какого-то свѣтлосѣраго цвѣта, — какой бы
ваетъ только на старыхъ мундирахъ гарнизонныхъ солдатъ. Для
пополненія картины не было недостатка въ пѣтухѣ, предвозвѣст-
никѣ переменчивой погоды, который, несмотря на то, что голова
его продолжена была до самаго мозгу носами другихъ пѣтуховъ
по извѣстнымъ дѣламъ волокитства, горланилъ очень громко и
даже похлопывалъ крыльями, обдерганными какъ старыя рогож-
ки. Подъѣзжая ко двору, Чичиковъ замѣтилъ на крыльѣ самого
хозяина, который стоялъ въ зеленомъ шалоновомъ сюртукѣ, при-
ставивъ руку ко лбу, въ видѣ зонтика надъ глазами, чтобы раз-
смотрѣть получше подъѣзжавшій экипажъ. По мѣрѣ того, какъ
бричка близилась къ крыльцу, глаза его дѣлались веселѣе, и
улыбка развивалась болѣе и болѣе.

— Павелъ Ивановичъ! вскричалъ онъ наконецъ, когда Чичи-
ковъ вылѣзалъ изъ брички. — Насилу вы-таки насъ вспомнили!

Оба пріятели очень крѣпко поцѣловались, и Маниловъ увели
своего гостя въ комнату. Хотя время, въ продолженіе котораго
они будутъ проходить сѣни, переднюю и столовую, нѣсколько
коротковато, но попробуемъ, не успѣемъ ли какъ-нибудь имъ
воспользоваться и сказать кое-что о хозяинѣ дома. Но тутъ
авторъ долженъ признаться, что подобное предпріятіе очень труд-
но. Гораздо легче изображать характеры большого размѣра: тамъ
просто бросай краски со всей руки на полотно: черные палящіе
глаза, нависшія брови, перерѣзанный морщиною лобъ, переки-
нутый черезъ плечо черный, или алый какъ огонь плащъ. — И
портретъ готовъ; но вотъ эти всѣ господа, которыхъ много на
свѣтѣ, которые съ вида очень похожи между собою, а между тѣмъ.
какъ приглядишься, увидишь много самыхъ неуловимыхъ особен-
ностей — эти господа страшно трудны для портретовъ. Тутъ
придется сильно напрягать вниманіе, пока заставишь передъ
собою выступить всѣ тонкія, почти невидимыя черты, и вообще
далеко придется углублять уже изощренный въ наукѣ выпытны-
ванія взглядъ.

21

Одинъ Богъ развѣ могъ сказать, какой былъ характеръ Манилова. Есть родъ людей, извѣстныхъ подъ именемъ люди себя, ни то, ни се, ни въ городъ Богданъ, ни въ сельѣ Селифанъ, по словамъ пословицы. Можетъ-быть, къ нимъ слѣдуетъ примкнуть и Манилова. На взглядъ онъ былъ человѣкъ видный; черты лица его были нелишены пріятности, но въ эту пріятность, казалось, черезъ-чуръ было передано сахару; въ пріемахъ и обороотахъ его было что-то заискивающее расположенія и знакомства. Онъ улыбался заманчиво, былъ обѣлокуръ; съ голубыми глазами. Въ первую минуту разговора съ нимъ, не можешь не сказать: „Какой пріятный и добрый человѣкъ!“ Въ слѣдующую за тѣмъ минуту ничего не скажешь, а въ третью скажешь: „Чоръ знаетъ, чтò такое!“ и отойдешь подальше; если-жъ не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную. Отъ него не дождешься никакого живого, или хотъ даже заносчиваго слова, какое можешь услышать почти отъ всякого, если коснешься задирающаго его предмета. У всякого есть свой задоръ: у одного задоръ образился на борзыхъ собакъ, другому кажется, что онъ сильный любитель музыки и удивительно чувствуетъ всѣ глубокія мѣста въ ней; третій мастеръ лихо пообѣдать; четвертый сыграть роль хоть однимъ вершкомъ повыше той, которая ему назначена; пятый съ желаніемъ болѣе ограниченнымъ, спитъ и грезитъ о томъ, какъ бы пройтись на гуляньи съ флигель-адъютантомъ, напоказъ своимъ пріятелямъ, знакомымъ и даже незнакомымъ; шестой уже одаренъ такою рукою, которая чувствуетъ желаніе сверхъестественное заломить уголъ какому-нибудь бубновому тузу или двойкой, тогда какъ рука седьмого такъ и лѣзетъ произвести гдѣ-нибудь порядокъ, подобраться поближе къ личности станціоннаго смотрителя или ямщиковъ, словомъ — у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было. Дома онъ говорилъ очень мало и большею частію размышлялъ и думалъ, но о чемъ онъ думалъ, тоже развѣ Богу было извѣстно. Хозяйствомъ, нельзя сказать, чтобы онъ занимался, онъ даже никогда не ъздилъ на поля; хозяйство шло какъ-то само собою. Когда прикащикъ говорилъ: „Хорошо бы, баринъ, то и то сдѣлать.“ — „Да, недурно,“ отвѣчалъ онъ обыкновенно, куря трубку, которую курить сдѣ-

22

лалъ привычку, когда еще служилъ въ армії, гдѣ считался
скромнѣйшимъ, деликатнѣйшимъ и образованнѣйшимъ офице-
ромъ. „Да, именно не дурно,“ повторялъ онъ. Когда приходилъ
къ нему мужикъ и, почесавши рукою затылокъ, говорилъ: „Ба-
ринъ, позволь отлучиться на работу, подать заработать.“ „Сту-
пай,“ говорилъ онъ, куря трубку, и ему даже въ голову не
приходило, что мужикъ шелъ пьянствовать. Иногда, глядя съ
крыльца на дворъ и на прудъ, говорилъ онъ о томъ, какъ бы
хорошо было, если бы вдругъ отъ дома провели подземный ходъ,
или чрезъ прудъ выстроить каменный мостъ, на которомъ бы
были по обѣимъ сторонамъ лавки, и чтобы въ нихъ сидѣли купцы
и продавали разные мелкіе товары, нужные для крестьянъ. При
этомъ глаза его дѣлались чрезвычайно сладкими и лицо прини-
мало самое довольное выраженіе. Впрочемъ, всѣ эти проекты такъ
и оканчивались только одними словами. Въ его кабинетѣ всегда
лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 1¼ страни-
цѣ, которую онъ постоянно читалъ уже два года. Въ домѣ его
чего-нибудь вѣчно недоставало: въ гостинной стояла прекрасная
мебель, обтянутая щегольскою шелковою матеріей, которая, вѣрно,
стоила весьма недешево; но на два кресла ея не достало, и кресла
стояли обтянутые просто рогожею; впрочемъ, хозяинъ въ про-
долженіи нѣskолькихъ лѣтъ всякій разъ предоставилъ своего
гостя словами: „Не садитесь на эти кресла, они еще не готовы.“
Въ иной комнатѣ и вовсе не было мебели, хотя и было говорено
въ первые дни послѣ женитьбы: „Душенька, нужно будетъ зав-
тра похлопотать, чтобы въ эту комнату хоть на время поставить
мебель.“ Къ вечеру подавался на столѣ очень щегольской под-
свѣчникъ изъ темной бронзы, съ тремя античными граціями, съ
перламутровымъ щегольскимъ щитомъ, и рядомъ съ нимъ ста-
вился какой-то просто мѣдный инвалидъ, хромой, свернувшійся
на сторону и весь въ салѣ, хотя этого не замѣчалъ ни хозяинъ,
ни хозяйка, ни слуги. Жена его... впрочемъ, они были совер-
шенно довольны другъ другомъ. Не смотря на то, что минуло
болѣе восьми лѣтъ ихъ супружеству, изъ нихъ все еще каждый
приносилъ другому или кусочекъ яблочка, или конфетку, или
орѣшекъ, и говорилъ трогательно-нѣжнымъ голосомъ, выражав-

23

шимъ совершенную любовь: „Разинь, душенька, свой ротикъ, я
тебѣ положу этотъ кусочекъ.“ Само-собою разумѣется, что ро-
тикъ раскрывался при этомъ случаѣ очень граціозно. Ко дню
рожденія приготовляемы были сюрпризы — какой-нибудь бисер-
ный чехольчикъ на зубочистку. И весьма часто, сидя на диванѣ,
вдругъ, совершенно неизвѣстно изъ какихъ причинъ, одинъ,
оставивши свою трубку, а другая работу, если только она дер-
жалась на ту пору въ рукахъ, они напечатывали другъ другу
такой томный и длинный поцѣлуй, что впродолженіи его можно
бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку. Словомъ, они
были то, что говорится, счастливы. Конечно можно бы замѣтить,
что въ домѣ есть много другихъ занятій, комь продолжитель-
ныхъ поцѣлувъ и сюрпризовъ, и много бы можно сдѣлать раз-
ныхъ запросовъ. Зачѣмъ напримѣръ глупо и безъ толку готов
ится на кухнѣ? зачѣмъ довольно цусто въ кладовой? зачѣмъ
воровка ключница? зачѣмъ нечистоплотны и пьяницы слуги? за-
чѣмъ вся дворня спитъ немилосерднымъ образомъ и повѣсничаетъ
все остальное время? Но все это предметы низкіе, а Манилова вос-
питана хорошо; а хорошее воспитаніе, какъ извѣстно, получается
въ пансіонахъ; а въ пансіонахъ, какъ извѣстно, три главные пред-
мета составляютъ основу человѣческихъ добродѣтелей: француз-
скій языкъ, необходимый для счастія семейственной жизни, фор-
тепьяно, для доставленія пріятныхъ минутъ супругу, и, наконецъ,
съобственно хозяйственная часть: вязаніе кошельковъ и сюрпри-
зовъ. Впрочемъ бываютъ разныя усовершенствованія и измѣненія
въ методахъ, особенно въ нынѣшнее время: все это болѣе зависить
отъ благоразумія и способностей самихъ содержательницъ пансіо-
на. Въ другихъ пансіонахъ бываетъ такимъ образомъ, что прежде
фортепьяно, потомъ французскій языкъ, а тамъ уже хозяйствен-
ная часть. А иногда бываетъ и такъ, что прежде хозяйственная
часть, т. е. вязаніе сюрпризовъ, потомъ французскій языкъ, а
тамъ уже фортепьяно. Разныя бываютъ методы. Не мѣшаетъ сдѣ-
лать еще замѣчаніе, что Манилова... но, признаюсь, о дамахъ я
очень боюсь говорить, да притомъ мнѣ пора возвратиться къ на-
шимъ героямъ, которые стояли уже нѣсколько минутъ передъ две-
рями гостинной, взаимно упрашивая другъ друга пройти впередъ.

24

— Сдъллайте милость, не безпокойтесь такъ для меня, я пройду послѣ, говорил Чичиковъ.

— Нѣтъ, Павелъ Ивановичъ, нѣтъ, вы — гость, говорилъ Маниловъ, показывая рукою на дверь.

— Не затрудняйтесь, пожалуста не затрудняйтесь; пожалуста проходите, говорилъ Чичиковъ.

— Нѣтъ, ужъ извините, не допушу пройти позади такому пріятному, образованному гостю.

— Почему-жъ образованному?.. Пожалуста проходите!

— Ну, да ужъ извольте проходить вы.

— Да отчего-жъ?

— Ну, да ужъ оттого! сказалъ съ пріятною улыбкою Маниловъ.

Наконецъ оба пріятеля вошли въ дверь бокомъ, и нѣсколько притиснули другъ друга.

— Позвольте ми въ вамъ представить жену мою, сказалъ Маниловъ. — Душенька! Павелъ Ивановичъ!

Чичиковъ точно увидѣлъ даму, которую онъ совершенно было не примѣтилъ, раскланиваясь въ дверяхъ съ Маниловымъ. Она была недурна, одѣта къ лицу. На ней хорошо сидѣлъ матерчатый шелковый капотъ блѣднаго цвѣта; тонкая небольшая кисть руки ея что-то бросила поспѣшно на столъ и сжала батистовый платокъ съ вышитыми уголками. Она поднялась съ дивана, на которомъ сидѣла. Чичиковъ не безъ удовольствія подошелъ къ ея ручкѣ. Манилова проговорила. нѣсколько даже картавъ. что онъ очень обрадовалъ ихъ своимъ пріѣздомъ, и что мужъ ея не проходило дня, чтобы не не вспоминалъ о немъ.

— Да, примолвилъ Маниловъ, ужъ она бывало все спрашиваетъ меня: „Да что же твой пріятель не йдетъ?“ „Цогоди. душенька, пріѣдетъ.“ А вотъ вы наконецъ и удостоили насъ своимъ посѣщеніемъ. Ужъ такое право доставили наслажденіе — майскій день, имянины сердца...

Чичиковъ, услышавши, что дѣло уже дошло до имянинъ сердца, нѣсколько даже смутился и отвѣчалъ скромно, что ни громкаго имени не имѣетъ, ни даже ранга замѣтнаго.

— Вы все имѣете, прервалъ Маниловъ съ такою же пріятною улыбкою, — все имѣете. даже еще болѣе.

25

— Какъ вамъ показался нашъ городъ? примолвила Манило-
ва. — Пріятно ли провели тамъ время?

— Очень хорошій городъ, прекрасный городъ, отвѣчалъ Чи-
чиковъ, — и время провелъ очень пріятно: общество самое обхо-
дительное.

— А какъ вы нашли нашего губернатора? сказала Манилова.

— Не правда ли, что препочтеннѣйшій и прелюбезнѣйшій
человѣкъ? прибавилъ Маниловъ.

— Совершенная правда, сказалъ Чичиковъ: — препочте-
нѣйшій человѣкъ. И какъ онъ вошелъ въ свою должность, какъ
понимаетъ ее! Нужно желать побольше такихъ людей.

— Какъ онъ можетъ этакъ, знаете, принять всякого, наблюдіи
деликатность въ своихъ поступкахъ, присовокупилъ Маниловъ
съ улібкою, и отъ удовольствія почти совсѣмъ зажмурилъ глаза,
какъ котъ, у котораго слегка пощекатали за ушами пальцемъ.

— Очень обходительный и пріятный человѣкъ, продолжалъ
Чичиковъ; — и какой искусникъ! Я даже никакъ не могъ пред-
полагать этого: какъ хорошо вышиваетъ разные домашніе узоры!
Онъ мнѣ показалъ своей работы кошелекъ: рѣдкая дама можетъ
такъ искусно вышить.

— А вице-губернаторъ, не правда ли, какой милый человѣкъ?
сказалъ Маниловъ, опять нѣсколько прищуривъ глаза.

— Очень, очень достойный человекъ, отвѣчалъ Чичиковъ.

— Ну, позвольте, а какъ вамъ показался полицеймейстеръ?
Не правда ли, что очень пріятный человекъ?

— Чрезвычайно пріятный, и какой умный, какой начитан-
ный человекъ! Мы у него проиграли въ вистъ, вмѣстѣ съ про-
куроромъ и предсѣдателемъ палаты, до самыхъ позднихъ пѣту-
ховъ. Очень, очень достойный человекъ!

— Ну, а какого вы мнѣнія о женѣ полицеймейстера? при-
бавила Манилова. — Не правда ли, прелюбезная женщина?

— О, это одна изъ достойнѣйшихъ женщинъ, какихъ толь-
ко я знаю, отвѣчалъ Чичиковъ.

За симъ не пропустили предсѣдателя палаты, почтмейстера,
и такимъ образомъ перебрали почти всѣхъ чиновниковъ города,
которые всѣ оказались самыми достойными людьми.

26

— Вы всегда въ деревнѣ проводите время? сдѣлалъ нако-
нецъ въ свою очередь вопросъ Чичиковъ.

— Больше въ деревнѣ, отвѣчалъ Маниловъ. — Иногда,
впрочемъ, пріѣзжаемъ въ городъ д.я того только, чтобъ увидѣть-
ся съ образованными людьми. Одичаешь, знаете, если будешь
все время жить въ заперти.

— Правда, правда, сказалъ Чичиковъ.

— Конечно, продолжалъ Маниловъ, — другое дѣло, если бы
сосѣдство было хорошее, если бы, напримѣръ, такой человѣкъ,
съ которымъ бы въ нѣкоторомъ родѣ можно было поговорить
о любезности, о хорошемъ обращеніи, слѣдить какую-нибудь эта-
кую науку, чтобъ этакъ разшевелио душу, дало бы, такъ-сказ-
зать, паренье этакое.... Здѣсь онъ еще что-то хотѣлъ выразить
и, замѣтивши, что нѣсколько зарапортовался, ковырнулъ только
рукою въ воздухѣ и продолжалъ: — тогда, конечно, деревня и
уединеніе имѣли бы очень много пріятностей. Но рѣшительно
нѣтъ никого... Вотъ только иногда почитаешь „Сынъ Отечества.“

Чичиковъ согласился съ этимъ совершенно, прибавивши, что
ничего не можетъ быть пріятнѣе, какъ жить въ уединеніи, на-
слаждаться зрѣлищемъ природы и почитать иногда какую-нибудь
книгу....

— Но знаете ли? прибавилъ Маниловъ. — все, если нѣтъ
друга, съ которымъ бы можно подѣлиться....

— О, это справедливо, это совершенно справедливо! прервалъ
Чичиковъ. — Что всѣ сокровища тогда въ мірѣ! Не имѣй денегъ,
имѣй хорошихъ людей для обращенія, сказалъ одинъ мудрецъ.

— И знаете, Павелъ Ивановичъ, сказалъ Маниловъ, явя въ
лиццъ своемъ выраженіе не только сладкое, но даже приторное,
подобное той микстурѣ, которую ловкій свѣтскій докторъ засла-
стилъ немилосердно, воображая ею обрадовать паціента, — тогда
чувствуешь какое-то, въ нѣкоторомъ родѣ, духовное наслажде-
ніе.... Вотъ какъ, напримѣръ, теперь, когда случай мнѣ доста-
вилъ счастіе, можно сказать образцовое, говорить съ вами и на-
слаждаться пріятнымъ вашимъ разговоромъ....

— Помилуйте, что-жъ за пріятный разговоръ?.... Ничтож-
ный человѣкъ, и больше ничего, отвѣчалъ Чичиковъ.

27

— О, Павелъ Иванович! Позвольте мнѣ быть откровеннымъ:
Я бы съ радостію отдалъ половину всего моего состоянія, чтобы
имѣть часть тѣхъ достоинствъ, которыя имѣете вы!...

— Напротивъ, я бы почерѣ съ своей стороны за величайшее...

Неизвѣстно, до чего бы дошлю взаимное изліяніе чувствъ
обоихъ пріятелей, если бы вошедшій слуга не доложилъ, что
кушанье готово.

— Прошу покорнѣйше! сказалъ Маниловъ.

— Вы извините, если у насъ нѣтъ такого обѣда, какой на
паркетахъ и въ столицахъ: у насъ просто, по русскому обычаю,—
щи, но отъ чистаго сердца. Покорнѣйше прошу.

Тутъ они еще нѣсколько времени поспорили о томъ, кому
первому войти, и наконецъ Чичиковъ вошелъ бокомъ въ столовую.

Въ столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, ко-
торые были въ тѣхъ лѣтахъ, когда сажаютъ уже дѣтей за столъ,
но еще на высокихъ стульяхъ. При нихъ стоялъ учитель, покло-
нившійся вѣжливо и съ улыбкою. Хозяйка сѣла за свою супо-
вую чашку; гость былъ посаженъ между хозяиномъ и хозяйкою,
слуга завязалъ дѣтямъ на шею салфетки.

— Какія миленькія дѣти! сказалъ Чичиковъ, посмотрѣвъ
на нихъ; — а который годъ?

— Старшему осьмой, а меньшому вчера только минуло шесть,
сказала Манилова.

— Оемистоклюсъ! сказалъ Маниловъ, обратившись къ стар-
шему, который старался освободить свой подбородокъ, завязан-
ный лакеемъ въ салфетку. Чичиковъ поднялъ нѣсколько бровь,
услышавъ такое отчасти греческое имя, которому, не извѣстно
почему, Маниловъ далъ окончаніе на юсъ; но постарался тотъ же
часъ привесть лицо въ обыкновенное положеніе.

— Оемистоклюсъ, скажи мнѣ, какой лучшій городъ во Франціи?

Здѣсь учитель обратилъ все вниманіе на Оемистоклюса и, ка-
залось, хотѣлъ ему вскочить въ глаза, но наконецъ совершенно
успокоился и кивнулъ головою, когда Оемистоклюсъ сказалъ:
„Парижъ.“

— А у насъ, какой лучшій городъ? спросилъ опять Маниловъ.

Учитель опять настроилъ вниманіе.

28

— Петербургъ, отвѣчалъ Өемистоклюсъ.

— А еще какой?

— Москва, отвѣчалъ Өемистоклюсъ.

— Умница, душенька! сказалъ на это Чичиковъ. — Скажите однакожъ... продолжалъ онъ, обратившись тутъ же съ нѣкоторымъ видомъ изумленія къ Маниловымъ. — Я долженъ вамъ сказать, что въ этомъ ребенкѣ будутъ большія способности.

— О, вы еще не знаете его! отвѣчалъ Маниловъ: — у него чрезвычайно много остроумія. Вотъ меньшой, Алкидъ, тотъ не такъ быстръ, а этотъ сейчасъ, если что-нибудь встрѣтитъ, букашку, козявку, такъ ужъ у него вдругъ глазенки и забѣгаютъ, побѣжить за ней слѣдомъ и тотчасъ обратитъ вниманіе. Я его прочу по дипломатической части. Өемистоклюсъ продолжалъ онъ снова, обратясь къ нему, — хочешь быть посланникомъ?

— Хочу, отвѣчалъ Өемистоклюсъ, жуя хлѣбъ и болтая головой направо и налѣво.

Въ это время стоявшій позади лакей утеръ посланнику носъ и очень хорошо сдѣлалъ, иначе бы канула въ супъ препорядочная посторонняя капля. Разговоръ начался за столомъ объ удовольствіи спокойной жизни, прерываемый замѣчаніями хозяйки о городскомъ театру и объ актерахъ. Учитель очень внимательно глядѣлъ на разговаривающихъ и, какъ только замѣчалъ, что они были готовы усмѣхнуться, въ ту же минуту открывалъ ротъ и смѣялся съ усердіемъ. Вѣроятно онъ былъ человѣкъ признательный и хотѣлъ заплатить этимъ хозяину за хорошее обращение. Одинъ разъ, впрочемъ, лицо его приняло суровый видъ, и онъ строго застучалъ по столу, устремивъ глаза на сидѣвшихъ насупротивъ его дѣтей. Это было у мѣста, потому что Өемистоклюсъ укусилъ за ухо Алкида, и Алкидъ, зажмуривъ глаза и открывъ ротъ, готовъ былъ зарыдать самымъ жалкимъ образомъ, но, почувствовавъ, что за это легко можно было лишиться блюда, привелъ ротъ въ прежнее положеніе и началъ со слезами грязть баранью кость, отъ которой у него обѣ щеки лоснились жиромъ.

Хозяйка очень часто обращалась къ Чичикову съ словами: „Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли.“ На что Чичи-

2.

ковъ отвѣчалъ всякій разъ: „Покорнѣйше благодарю, я сыть.
Пріятный разговоръ лучше всякого блюда.“

Уже встали изъ-за стола. Маниловъ былъ доволенъ чрезвы-
чайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился та-
кимъ образомъ препроводить его въ гостинную, какъ вдругъ гость
объявилъ, съ весьма значительнымъ видомъ, что онъ намѣренъ
съ нимъ поговорить объ одномъ очень нужномъ дѣлѣ.

— Въ такомъ случаѣ позвольте мнѣ васъ попросить въ мой
кабинетъ, сказалъ Маниловъ, и повелъ въ небольшую комнату,
обращенную окномъ на синѣвшій лѣсъ. — Вотъ мой уголокъ,
сказалъ Маниловъ.

— Пріятная комнатка, сказалъ Чичиковъ, окинуви ее гла-
зами. Комната была точно не безъ пріятности: стѣны были вы-
крашены какой-то голубенькою краской, въ родѣ сѣренькой; че-
тыре стула, одно кресло, столъ, на котором лежала книжка съ
заложенною закладкою, о которой мы уже имѣли случай упомя-
нуть; нѣсколько исписанныхъ бумагъ; но больше всего было та-
баку. Онъ былъ въ разныхъ видахъ: въ картузахъ и въ табач-
ницѣ, и наконецъ насыпанъ былъ просто кучею на столѣ. На
 обоихъ окнахъ тоже помѣщены были торки выбитой изъ трубки
золы, разставленныя не безъ старанья очень красивыми рядками.
Замѣтно было, что это иногда доставляло хозяину препровожде-
ніе времени.

— Позвольте васъ попросить расположиться въ этихъ крес-
лахъ, сказалъ Маниловъ. — Здѣсь вамъ будетъ покойнѣе.

— Позвольте, я сяду на стулѣ.

— Позвольте вамъ этого не позволить, сказалъ Маниловѣ съ
улыбкою. — Это кресло у меня ужъ ассигновано для гостя: рады,
или не рады, но должны сѣсть.

Чичиковъ сѣлѣ.

— Позвольте мнѣ васъ попотчивать трубочкою.

— Нѣтъ, не курю, отвѣчалъ Чичиковъ ласково и какъ бы
съ видомъ сожалѣнія.

— Отъ чего? сказалъ Маниловъ тоже ласково и съ видомъ
сожалѣнія.

— Не сдѣлалъ привычки, боюсь; говорятъ, трубка сушитъ.

30

— Позвольте мнѣ вамъ замѣтить, что это предубѣжденіе. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровѣе, нежели нюхать табакъ. Въ нашемъ полку былъ поручикъ, прекраснѣйшій и образованнѣйшій человѣкъ, который не выпускалъ изо рта трубки не только за столомъ, но даже, съ позволенія сказать. во всѣхъ прочихъ мѣстахъ. И вотъ ему теперь уже сорокъ слишкомъ лѣтъ, но, благодаря Бога, до сихъ поръ такъ здоровъ, какъ нельзя лучше.

Чичиковъ замѣтилъ, что это точно случается и что въ нату-
рѣ находится много вещей, неизъяснимыхъ даже для обширна-
го ума.

— Но позвольте прежде одну просьбу... проговорилъ онъ
голосомъ, въ которомъ отдалось какое-то странное. или почти
странное выраженіе, и вслѣдъ за тѣмъ, неизвѣстно отъ чего,
оглянулся назадъ. Маниловъ тоже, неизвѣстно отъ чего тоже
оглянулся назадъ. — Какъ давно вы изволили подавать ревиз-
скую сказку?

— Да, ужъ давно: а лучше сказать — не припомню.

— Какъ съ того времени много у васъ умерло крестьянъ?

— А не могу знать: объ этомъ, я полагаю, нужно спросить прикащика. Эй, человѣкъ! позвови прикащика; онъ долженъ быть сегодня здѣсь.

Прикащикъ явился. Это былъ человѣкъ лѣтъ подъ сорокъ,
брившій бороду, ходившій въ сюртукѣ и, по видимому, прово-
дившій очень покойную жизнь, потому что лицо его глядѣло ка-
кою-то пухлою полнотою, а желтоватый цвѣтъ кожи и малень-
кіе глаза показывали, что онъ зналъ слишкомъ хорошо, что та-
кое пуховики и перины. Можно было видѣть тотчасъ. что онъ
совершилъ свое поприще. какъ совершаютъ его всѣ господскіе
прикащики: былъ прежде просто грамотнымъ мальчишкой въ до-
мѣ, потомъ женился на какой нибудь Агашкѣ ключницѣ, бары-
ниной фавориткѣ, сдѣлался самъ ключникомъ, а тамъ и прика-
щикомъ. А сдѣлавшись прикащикомъ, поступалъ. разумѣется.
какъ всѣ прикащики: водился и кумился съ тѣми, которые на
деревнѣ были побогаче, подбавлялъ на тягла побѣднѣе; прос-
нувшись въ девятомъ часу утра, поджидалъ самовара и пилъ чай.